Наталья Павловна Павлищева

Великолепный век. Роксолана и султан

Воля – неволя…

Музыка… она сводила с ума, потому что была протяжной, тоскливой, усиливая и без того мрачное настроение.

Неволя… Что может быть горше? Особенно если попала в нее прямо перед свадьбой. Налетели, дома подожгли, людей рубили без жалости и часто без смысла. Крик женский и детский стоял такой, что и бушующее пламя заглушить не могло. Но не дома, не скарб стали главной добычей набежников, они гонялись за людьми, прежде всего за девушками и женщинами.

Насте пересидеть бы, спрятаться в кустах или вообще лесу, но увидела, как занялась церковь, в которой отец был священником, метнулась:

– Тато!

И попала на глаза страшному, черному… Подхватил прямо с земли в седло, захохотал, помчал… И кончились Настина волюшка и прежняя жизнь.

Не у нее одной, у этого торговца невольниками оказались пятеро рогатинских девушек, а сколько еще у других?

Из задумчивости Настю вывел окрик хозяина, ему тоже не понравилась мелодия. Завели другую, более живую, зазвучали бубны, зазвенели какие-то колокольчики, но веселья все равно не получалось: видно, на душе у музыкантов не радостней, чем у полонянок, а может, они и сами невольники? Хозяин снова закричал, музыка прекратилась вовсе.

И тогда Настя вдруг затянула песню, свою, домашнюю, ту, что пели на воле. Девушки подхватили. Теперь черный страшный степняк кричал уже на них. Кричал, но бить не бил, только вращал глазами страшно и плетью размахивал.

– А драться боится?

Одна из полонянок усмехнулась:

– Мустафа? Боится шкуры наши попортить.

– Какие шкуры?

– Кожу нежную, девичью. Чтоб следов не осталось.

– А если я сама себе попорчу?

Девушка, что объясняла, горестно вздохнула:

– Ты, видать, только попала в полон, не знаешь, каково это. Отберут красивых, остальных отправят на тяжелую работу по дому. А из красивых снова отберут умных.

– Зачем это?

Настя подсела ближе, чтобы тоже послушать, что станет говорить девушка. Та тяжело кашляла, задыхалась, видно, была больна, но продолжила:

– Пока говорить могу, скажу вам, чего бояться и как себя вести. Бежать отсюда некуда, вокруг – то ли степь, то ли море будет. А когда в Кафу привезут, так и вовсе чужой город. Потому, если жить хотите, привыкайте.

Невольницам два пути: некрасивым, как уже сказала, в рабыни на тяжелый труд, а тем, кто лицом да станом удался, путь в наложницы. Это рабыни для услады.

– Какой еще?

– Мужчин услаждать. Их мужчины, кроме четырех жен, еще могут сколько угодно вот таких рабынь держать, чтоб каждую ночь новая была. Гарем называется. Кто поспособней, тех обучать начнут.

– Чему же?

– А многому. Языку своему и многим чужим, какие выучишь. Письму, счету, пению, танцам, играть научат на разных инструментах, Коран обязательно…

– Это что?

– Вроде Библии нашей или Священного Писания.

– Читать?

– Нет, женщине его читать не положено, это для них Святая книга. Только пересказывать станут, а вы чтоб запоминали. А еще как мужчину ублажать…

Настя, не выдержав, звонко расхохоталась:

– А это как?

– Куклы у них есть деревянные, станут учить, как с нее халат снять, как разуть, как приласкать…

– Вот еще!

– А кто спрашивать будет?

– Ты сама говорила, что шкуру попортить боятся? Так я ее испорчу!

– И попадешь, порченая, в рабыни к какому-нибудь злому хозяину, станет тебя бить ежедневно, голодом морить и насиловать.

– Ой!

– А ты как думала? Но ты-то красивая – если не дура и учиться сможешь, в любой гарем попадешь.

– А если я не хочу?

– Ты свои желания дома оставила, здесь они никому не нужны. Здесь только одно: выжить и попасть в хорошие руки…

Девушка еще что-то рассказывала, но Насте уже вовсе не хотелось слушать. Ее слова не лучше тоскливой музыки.

Пока их и впрямь берегли, даже связывали мягкой веревкой, чтоб кожу рук не натереть, а дальше-то что?

Вдруг дверь распахнулась явно от удара снаружи, двое слуг втащили и безжалостно бросили посередине девушку. Она была сильно избита, лицо залито кровью, рука неестественно выгнута.

Настя, не выдержав, бросилась к бедняге. Ее примеру последовали еще двое.

– За что ее так?!

Слуга обернулся от двери, коверкая язык, коротко бросил:

– Бежат памагла. Шайтан!

Двери закрылись, сквозь небольшие щели проникало мало света, но глаза девушек уже привыкли к полумраку. Они принялись отирать кровь у бедолаги, смочили ее губы, дали немного попить. Рука видно, была сломана в суставе, потому что, стоило ее тронуть, девушка закричала. Но среди полонянок нашлась разумная, все же устроили подобие лубка, избитой стало легче.

– Кому ты бежать помогла?

– Марысе…

Голос еле слышный.

– Удалось?

– Поймают… куда здесь денешься, если вокруг одни они?

– А если поймают, то что сделают? Убьют?

– Красивых не убивают сразу. Мучить будут долго, – ответила та, что рассказывала про гарем. – Ты думаешь, у меня кашель от болезни? Не было той болезни, пока я хозяину не нагрубила. Вернее, хозяйский сынок лапать стал, я ударила. Так избили в ответ, что теперь едва дышать могу.

– А если всем сразу вдруг отказаться повиноваться? Сразу всех не побьют?

– Побьют и всех сразу, на всех дубинок хватит.

Всю ночь Настя размышляла о том, как можно сбежать. Их и впрямь не связывали, руки берегли, не били. Она понимала, что это пока. Представить себе, что будет ласкать хозяина или кого-то подобного, просто не могла. Нет уж, лучше бежать, хотя бы попытаться, если не удастся, то убьют. Только бы без мучений.

Она попыталась и попалась тут же. Куда бежать-то, если вокруг степь и псы голодные?

И вот теперь стояла перед хозяином, а двое здоровенных слуг держали за плечи и руки. Вырываться бесполезно, но Настя уже знала, что сделает, как только руки отпустят – метнется и вцепится ногтями в противную рожу Мустафы, да так вцепится, чтобы не сразу оторвали. А там будь что будет.

Чтобы крымчак не разглядел это намерение в ее глазах, опустила их долу, стояла, точно неживая.

Но наброситься на Мустафу не удалось, он кивнул, чтобы пока подержали так, и еще что-то приказал по-своему, непонятно что. Слуги вывели во двор трех огромных псов, рвавшихся с цепей, таких злых, что слюна капала с клыков. У Насти все обмерло внутри: зачем псы?!

– Всем смотреть! Не смейте закрывать глаза или отворачиваться!

Во двор втащили еле живую девушку. Кто-то, видно, узнал, ахнул:

– Марыся!

Ее оставили на коленях, подняться у бедняжки сил не было. И тогда…

– Глаза открыть! Смотреть!

Голос хозяина дошел почти до визга, потому что смотреть на то, как здоровенные псы рвали нежное девичье тело, не смог никто. Кто-то из девушек забился в истерике, а Настя просто повисла без сознания на руках у слуг.

Очнулась от выплеснутой в лицо воды. Хозяин протянул руку в сторону пировавших псов:

– Смотри! Смотри! Но это не твоя участь. Ты красивая и неглупая, я за тебя много денег получу. Запомни вот это, бежать надумаешь – я не тебя, сначала их по одной своим собакам скормлю или шкуру живьем спущу и на воротах повешу. Поняла? Будешь бегать – ловить не стану, но каждый день, пока не вернешься, по одной буду вот так! – его рука снова указала во двор.

Он брызгал слюной, глаза побелели от злости, руки в кулаки сжались от желания самому разорвать строптивую полонянку. Но денег жалко, потому стерпел, еще раз фыркнул, как дикий кот:

– Их жизни от тебя зависят!

Вечером он за какую-то провинность до полусмерти избил одну из своих служанок, та тихо выла, валяясь в луже крови во дворе.

Девушка, помогавшая Марысе бежать, сошла с ума: она вдруг встала на четвереньки и с рычанием поползла к собакам, пытаясь отнять «добычу»; псы разорвали и ее.

Ночью никто заснуть не мог, Настя просто чувствовала, что два десятка глаз наблюдают за ней, не отрываясь.

– Я не сбегу, не бойтесь… Не сбегу…

Кто-то разрыдался, не выдержав, за первой принялась плакать еще одна, потом еще. Немного погодя плакали уже все, одна из девушек заголосила:

– Ой, мамо моя!..

Тут же прибежали слуги, принялись раздавать пинки налево-направо, но даже при свете факелов умудрялись не задевать Настю – видно, было приказано беречь. Осознавшие это девушки стали за нее прятаться.

– Шайтан!

Их заперли, а на следующий день ни еды, ни даже воды не давали. Той, что оставалась в небольшом кумгане, хватило только на пару часов. Все сидели молча, напряженно ожидая, что же будет, и боясь подойти к двери.

Но кто-то из девушек все же не выдержал, в комнатке жарко, воды нет, окон нет, дверь заперта… Прильнувшая к тонкой щели полонянка сначала молчала, потом тревожно сообщила:

– Они собираются куда-то! Грузят все.

– А… мы? Неужели нас оставят?!

Это означало бы медленную, мучительную смерть от жары и обезвоживания. Их комната и не комната вовсе, а амбар бывший, вернее, его закуток – тесный, грязный, но двери крепкие и снаружи подперты.

Головы как одна повернулись к Насте, словно она могла выпустить всех из этого амбара. Девушка смотрела на подруг по несчастью и понимала, что от нее ждут помощи и избавления.

Стоило шагнуть к двери, как подглядывавшая тут же отступила в сторону, то ли боясь, то ли признавая старшинство. Хотелось крикнуть:

– Какое старшинство?! Я сама девчонка!

Но она заколотила в дверь и закричала, прижавшись губами к щели:

– Эй! Эй! Позовите хозяина!

Подошел слуга:

– Чего тебе?

– Скажи хозяину, что я буду послушной!

Снаружи только хмыкнули, мол, кому твоя послушность теперь нужна?

– Я сделаю все, что он потребует! Клянусь!

Как легко слетела клятва с губ! Не давши слова – крепись, а давши слово – держись. Или наоборот? Все равно, поклялась, теперь должна быть послушной рабой.

Но клятва нечестная, дана извергу жестокому, который собакам двух девушек скормил. Настя обернулась к остальным и увидела в их глазах благодарность. Вот эти глаза, полные слез и мольбы, были куда сильней любых клятв. Даже если завтра дверь окажется незапертой, а собаки далеко, она не побежит, потому что есть еще десять девушек, которых скормят голодным псам. Теперь их жизни зависят от нее, а ее собственная ей не принадлежит.

Пока думала, пришел хозяин. Спокойно оглядел всех, долго смотрел на саму Настю, чуть покачался с пятки на носок, засунув за пояс засаленного халата толстенькие пальцы, больше похожие на обрубки (Настя даже подумала, не отгрызли ли их те самые псы?), хмыкнул:

– Хорошо… сейчас дальше поедем.

Поехали, вернее, Настю и еще двух девушек посадили в повозку, остальные пошли следом. Она пыталась протестовать, но слуга замахнулся и перетянул плетью одну из с трудом ковылявших полонянок, потом обернулся к Насте и назидательно произнес:

– За тебя! Ты болтать будешь, их бить будут.

Вот это плен так плен! Что там кандалы да плеть. Куда трудней, когда за тебя других бьют.

Так и ехали до самого побережья – Настя молча в повозке, страшно боясь чем-то не угодить хозяину или его слугам, а девушки следом, спотыкаясь и сбивая ноги и бдительно следя за тем, что делает или говорит эта славянка.

Настя плакала, хозяин снова пригрозил, что побьет подруг, пришлось даже слезы сдерживать. Постепенно она словно одеревенела, застыла в ожидании чего-то страшного. Никто больше не сбежал, но по пути трое умерли – та самая девушка, что кашляла, и еще две, тоже слабые. Их тела бросили на дороге на съедение бродячим псам.

Полонянок везли в Кафу, но до Кафы нужно плыть, а у хозяина кораблей не было, да и не собирался он так далеко, потому переуступил другим. Теперь их разделили: Настя с тремя девушками попала к крымчанину, который собирал красивых рабынь со всего побережья, чтобы продать на невольничьем рынке в Кафе.

Но ее саму не продали, Настя впервые услышала слово «бакшиш» – «подарок». Она подарок?

– Он же хотел за меня деньги выручить?

В последние дни, когда полонянок рядом уже не осталось, только двое, те, что ехали с ней в повозке, Настя придумывала, как наказать мерзкого хозяина во время продажи. Слышала такое от кашлявшей девушки. Когда покупать красивую пленницу приходит стоящий покупатель, вести себя нужно соответственно. Это означает, что перед молодым следует скромно потупиться и робеть, а перед старым, напротив, призывно глядеть в глаза, словно обещая рай на земле.

– Я тебе покажу рай на земле!

Настя решила, что если теперь наказывать за нее некого, то она опозорит хозяина перед всем рынком, и пусть тогда ее скармливают собакам!

Но ничего этого не вышло, ее подарили! Причем не новому хозяину, а через него кому-то в Кафе. Перевозивший их грек покачал головой:

– Повезло тебе.

– Почему?

– Обучат, попадешь в хороший гарем.

Снова говорили об учебе и о хорошем гареме. Еще одна девушка обнадежила:

– Пока учиться будешь, может, родные узнают, где ты, выкуп привезут.

– А чему учиться?

– Ой, многому. Но это если возьмут.

Настя сидела, обхватив колени руками, и смотрела на воду, которая обвивала борта, закручивалась водоворотиками и оставалась где-то позади. Еще пока ехали степью, на земле была надежда вернуться, а теперь она пропала. Как найти следы в море?

Можно просто перевалить через борт и пойти ко дну, вряд ли выловят. Никого за ее побег из жизни наказывать не станут, деньги не платили – значит, никто не пострадает. Так все просто…

Настя словно разделилась надвое, одна ее половина подталкивала, шептала: прыгни за борт, всего одно движение, и не будет больше этой неизвестности, страха, тоски по дому… Вторая хотела жить, просыпаться поутру и видеть солнышко, слушать пение птиц, дышать, петь, танцевать… даже учиться! Она ведь так молода, столько могло быть хорошего: замужество, детки, радость от каждого прожитого дня.

И эта вторая подсказывала, что пока ничего дурного, кроме самого полона, не случилось. Кого-то другого наказывали, даже убили, но ее и пальцем никто не коснулся. Теперь вот везут в подарок, обещают чему-то учить… Может, все не так уж плохо, а прыгнуть в морскую воду она всегда успеет.

Девушка все больше соглашалась с той второй: вдруг и правда родные ее разыщут, или бежать удастся, или еще что-то произойдет?

Кафа поразила с первого взгляда своей громадой и, главное, многолюдством. Судов в гавани столько, что и места не найти, чтобы приткнуться, гвалт стоял на всех языках, изредка даже слышалась славянская речь. Броситься бы к такому, попросить выкупить и домой увезти, а там уж родные вернут сторицей потраченное.

Она едва так не сделала, услышала, как рослый русоволосый человек кому-то говорил, что завтра отплывает, дернулась, но хозяин вовремя заметил:

– Куда?! И думать забудь! Глупая, уж этот тебя домой не повезет.

– А куда?

– На другой рынок, в Константинополь.

– Царьград?

– Не знаю, как вы там у себя его зовете, только не лучше Кафы. И меня не наказывай, я деньги взял, чтобы тебя привезти в Кафу. Убежишь, что я отвечу?

Значит, все-таки заплатили… Но оказалось – за перевозку.

И снова их разделили, больше Настя девушек, с которыми ехала в повозке, не видела. Ее повели отдельно, но прежде переодели в местную одежду и голову накрыли тонким платком, чтоб лица не было видно.

Пока шли по улицам, Настя больше слышала, чем видела. Ревели верблюды, орали ослы, кричали погонщики, предлагали свой товар купцы, на разные лады расхваливая его достоинства, кто-то ругался, кто-то умолял, кто-то зазывал… многолюдство всегда многоголосо. Кое-какие слова Настя уже понимала, но все равно шум оставался невнятным, а потому пугающим. Плохо, когда не понимаешь, что говорят вокруг.

Ее привели в какой-то большой дом, но не через главный вход, а в узкую боковую калитку, передали старой женщине, одетой во все черное. Та выслушала перевозчика, кивнула, что-то сунула ему в руку. Калитка захлопнулась, и старуха за руку повела Настю в дом.

– Ты русская? Как зовут?

Голос у старухи скрипуч и неприятен. Настя промолчала: было страшно и отвечать не хотелось. Терзала мысль, что тут родные могут ее и не найти, никто не знает, где она.

– Будешь Роксоланой. – Старуха уже стянула с Насти наброшенный на голову платок и внимательно разглядывала ее лицо.

– Я Настя.

– Раньше надо было отвечать. Разденься.

– Что?

– Сними с себя все.

Раздеваться не заставляли нигде, Настя отрицательно покачала головой. Старуха что-то гортанно выкрикнула, в комнату вошли две рослые рабыни, ловко сорвали с девушки всю одежду и встали, держа за руки, как когда-то слуги у Мустафы.

– Чиста? С мужчиной была?

– Нет! – Настя невольно отшатнулась от цепких пальцев старой ведьмы, трогавших грудь.

– Если лжешь, будешь наказана.

Старуха сделала жест, и рабыни подтащили девушку к кровати, поставили раком. Карга обследовала у Насти что-то внутри, слазила пальцами в заднее отверстие. Девушка в ужасе крутилась, пытаясь избавиться от рук старухи, та фыркнула:

– Не вертись! Я должна убедиться, что ты девственна и здорова.

Видно, осмотр в чем-то ее убедил, потому что старуха отдала несколько распоряжений рабыням уже довольным тоном.

Настю повели мыться. Эх, в баньку бы, но после стольких дней невольной грязи она была рада и такому.

Сначала ее просто обливали теплой водой и натирали чем-то жестким, потом проделали это же с большим количеством мыльной пены. Смыли все и разложили на ложе, раскинув руки в стороны. Одна из сопровождавших уселась на ноги, вторая крепко держала руки.

Внутри все свело от ужаса: что они собираются делать?! Но дальше за дело принялись две другие рабыни, поизящней. Они смазали подмышки какой-то смолой и принялись эту смолу скатывать, тем самым безжалостно вырывая волоски. Было больно, очень больно, несмотря на то что кожу смазывали чем-то прохладным.

За подмышками последовали ноги; хорошо, что Настя волосатостью не отличалась, ножки были чистыми. Но затем… она поняла, что боли-то и не видела! Так же безжалостно были вырваны, выкатаны, удалены все остальные волоски и внизу живота тоже.

Потом ее еще раз вымыли, снова покрыли мыльной пеной и сделали массаж. Крепкие руки рабыни, разминавшей плечи, спину, ноги, действовали умело, испытанная боль отступала в потоке наслаждения. Очищенное от грязи тело словно пело.

Потом ее смазали какими-то маслами, одели в наряд, похожий на тот, в каком она пришла, и отвели в небольшую комнату, жестами объяснив, что жить будет здесь. В комнате уже была девушка, при появлении рабынь с новенькой она сначала в испуге отшатнулась, но потом осмелела и уже смотрела с улыбкой.

Когда они с Настей остались вдвоем, девушка поинтересовалась:

– Ты русская, Роксолана?

– Да, а ты?

– Я Гюль. Это будет твое место, – она указала на угол комнаты, где стоял свернутый матрас. – А это мое.

Ее место ничем не отличалось. Маленькое оконце на самом верху, что-то вроде большого сундука низенький топчан-настил, чтобы сидеть. Заметив тоскливый взгляд Насти, Гюль попыталась ее утешить:

– Здесь хорошо, очень хорошо.

Она говорила по-русски с сильным акцентом, немного коверкая слова, но понять можно.

– Я буду учить тебя турецкому языку. Остальному научат другие. Постарайся учиться скорей.

– А чему остальному?

– Нас готовят для гаремов. Мы должны уметь услаждать мужчин не только плотью, но и беседой.

Насте очень хотелось расспросить Гюль и о школе, и, главное, о том, можно ли отсюда выбраться, но она не успела: позвали обедать.

Все-таки до обеда они успели немного поговорить в крошечном садике, где разгуливали еще с десяток девушек.

– Как ты попала сюда?

– Степняки налетели на город, дома пожгли, людей побили, нас в полон захватили. Потом привезли до моря и сюда на корабле. А ты?

– Меня свои продали.

– Тебя продали родственники?! – обомлела Настя.

– Родители.

– Как родители могли продать в рабство собственную дочь?!

Это просто не укладывалось в голове.

– У тебя была мачеха? Или отец не родной?

Такое бывает, и в Рогатине тоже было, мачеха поедом съела Марютку, а у Сигачей, наоборот, отчим приставал к Василе до тех пор, пока девка не повесилась, поняв, что беременна. Марютка утопилась, не желая выходить замуж за старого рябого грека-ростовщика, масляно разглядывавшего ее всякий раз, как проходил мимо. Подругам она жаловалась, что грек подол задрать пытался и тискал почти на виду у мачехи, а та лишь посмеивалась.

– Нет, мать родная и отец тоже. Просто к нам пришел торговец невольниками, сказал, что для гарема красавиц ищет, большие деньги предложил, но чтоб договор подписали. У нас семья бедная, этих денег двум братьям на калым за невест хватило и долги отдать. К тому же меня не отдать нельзя, он с охраной приехал.

– Нет, все равно – продавать свою дочь…

– Тише ты! По мусульманскому праву, никто не должен продавать мусульманок в рабство.

– А как же все они? – Настя кивнула на прогуливающихся по дворику девушек.

– Они здесь по доброй воле.

– По своей?! Врешь!

Гюль не поняла произнесенного по-русски слова.

– Что?

– Я не верю, чтобы они были здесь по своей воле. Неужели никому не хочется домой? Вот тебе хочется?

– Нет.

– Как это?

– Дома меня ждет жидкая похлебка раз в день, рваные чувяки, старая одежда и работа от рассвета до ночи. Много детей и муж, который будет бить.

– А… здесь?

– А здесь сама увидишь.

Их позвали за столы. Весело щебеча, девушки направились каждая на свое место за низенькие столики, больше похожие на поставленные на треноги подносы. Столы были уставлены яствами, вокруг мягкие подушки на коврах, в одном углу журчал маленький фонтан, в другом играли какую-то мелодию рабыни. Настя уже знала, что здесь не бывает мужчин, только женщины-рабыни.

– Это Роксалана¸ она будет жить со мной! – объявила Гюль, пристраивая Настю за столиком.

– Я Лейла, а она Зульфия.

Настя поняла только имена, как и объяснение Гюль. Ее еще о чем-то спрашивали, но отвечала Гюль.

Еды было много, она вкусно пахла и оказалась такой же на пробу. Но есть не хотелось. Настя осторожно оглядывалась. Сидевшие за тремя столиками девушки ели, выбирая куски получше, но никаких споров не возникало, потому что за всем пристально наблюдала та самая старая карга, что заглядывала Насте куда не следует.

Девушка тихонько спросила у Гюль:

– А это кто?

– Уста-хатун, она за нами следит и нас многому учит. Она столько всего знает, что твой хафиз!

– Это кто?

– Я же тебе сказала: уста-хатун.

– Да нет, этот хафиз твой.

Гюль тихонько рассмеялась:

– Хафиз не мой. Это человек, который знает наизусть Коран и умеет столько всего рассказывать!..

– А Коран – это что?

Гюль сделала страшные глаза:

– Коран – Священная Книга мусульман.

Старуха подошла к девушкам, кивком показала Гюль на Настю:

– Ты с ней не на ее языке говори, а хотя бы на кааба тюркче, чтоб понимать скорей научилась. Не век же с ней возиться.

Настя почти не поняла, о чем речь, но схватила суть: старуха требовала говорить по-своему, чтобы новенькую поскорей обучить. Вроде и протестовать не с чего, но девушку задело то, что старая карга разговаривала с Гюль так, словно самой Насти не было рядом. Она вспомнила слово «быстро» по-турецки и фыркнула:

– Я быстро учусь!

Старуха присмотрелась к новенькой внимательней: кажется, кроме огромных глазищ и торчащих в разные стороны грудей, у нее есть и кое-что в голове. Это хорошо, глупая красавица не редкость, куда трудней найти такую, чтоб и говорить умела. Надо попросить тех, кто девушек обучает, обратить особое внимание на эту роксоланку. А то, что строптива, так это не беда, легкая строптивость женщины добавляет удовольствия мужчине, а серьезно противиться, если не глупа, не станет, как только поймет, что иного выхода, кроме как научиться доставлять радость хозяину, у нее нет.

Со следующего дня началась удивительная жизнь, которую Настя, с трудом привыкавшая откликаться на Роксолану, позже вспоминала не раз. О девушках заботились, кормили сытно, но в меру, заставляли следить за телом, выщипывая малейшие волоски на нем, постоянно водили в хамам, натирали разными маслами, ухаживали за волосами, ногтями, зубами… Это было приятно, хотя Насте страшно не нравился запах прокисшего молока, при помощи которого волосы старались сделать гладкими и блестящими. Хорошо хоть ее не заставляли мыть их молоком.

Настины волосы были предметом ее гордости: стоило распустить их, и золотистая волна покрывала всю спину. Ей не нужны гладкость и блеск, напротив, роскошь густых волос потерялась бы, стань они гладкими. Это, видно, понимали и ее хозяева, потому ничего не требовали.

Хорошо кормили, хорошо одевали, но главное – учили. Не всякая учеба нравилась, потому что учили ухаживать за будущим господином, надевать и снимать с него халат, ласкать мужское тело, ласкать свое перед ним. Правда, все без мужчин, халаты надевали на деревянных кукол, а ласкать приходилось друг дружку. Хуже с собственным телом. Наставницы внушали, что, не научившись доставлять удовольствие себе, невозможно дать его мужчине.

Это было для Насти самым тяжелым. Доставлять удовольствие ненавистному человеку, который купит тебя на невольничьем рынке? Как такое возможно?

Но ей твердили: возможно, даже необходимо, это залог хорошей жизни. Пусть не любимая жена (на рабынях не женятся), но любимая наложница у какого-нибудь богатого господина ест на золоте и ходит в шелках. Настя смеялась:

– Да разве это главное?

Даже Гюль ее не понимала.

А для Насти была куда дороже совсем иная учеба – им давали настоящее образование. Не всем, из десятка постоянно живущих под присмотром старой карги отобрали всего четверых, к этой четверке пришлось добавить Гюль, потому что Насте было трудно из-за незнания языка. Зато Гюль тяжело давались многие науки, которые девушка вынуждена изучать вместе со своей русской подругой – история, стихосложение, игра на музыкальных инструментах, пение, языки.

Настя училась с удовольствием. Им позволили на занятиях только прикрывать нижнюю часть лица и не прятать руки, и вопросы задавать тоже позволили. Столько интересного можно узнать у генуэзца Бартоломео (Гюль сказала, что такое имя нормальный язык произнести не в состоянии), обучавшего премудростям европейской истории и латыни, у Абдуллы, который рассказывал об истории Османов, у Нияза, из уст которого лилась волшебная музыка персидской поэзии, даже у старой Зейнаб, которую Настя все равно недолюбливала, так и не простив первого унизительного осмотра.

Зато как ей нравилось играть на струнных музыкальных инструментах! Гюль больше любила бубен. А еще нравилось петь простые песенки, которые мельком слышала, когда ходила в хамам. Запоминались уличные песенки легко, и Настя распевала их, приводя в ужас Зейнаб. Но девушку не наказывали, хотя ругали за своеволие часто.

Много ли в юности нужно, чтобы почувствовать себя лучше других? Держали в особых условиях, холили, лелеяли, восхищались умом и способностями, явно выделяли даже среди тех, с кем вместе училась… Настя зазналась, легко поверив, что она особенная. Она и была особенной, но только не там, где оказалась. Умная и красивая рабыня все равно рабыня, и никакое знание латыни или персидской поэзии от участи быть проданной не спасет. Этого девушка пока не поняла, а если и говорили, то считала, что ее либо выкупят, либо не продадут вообще никогда.

Но больше всего ждала, что выкупят и домой вернут. Должны же ее искать?

Особенно в это поверила, когда одну за другой выкупили двух учившихся с ними девушек. Одна из них, Александра, и вовсе жила неподалеку от Рогатина, правда, в неволе с Настей почему-то знаться не желала. Не хочет, и не нужно, Настя не навязывалась, хотя так тянуло поговорить о родных краях.

Но, услышав, что за Александрой приехали, метнулась к ней, чуть не в ноги упала:

– Передай в Рогатин Лисовскому, что его дочь в неволе в Кафе. Христом богом молю, передай! Он отблагодарит, щедро наградит. Передашь?

Та сначала шарахнулась в сторону, потом задумалась. Было видно, как она борется с собой.

– Да чего же ты боишься?! Ведь кто-то же сказал о тебе родным. Скажи обо мне, меня выкупят, а тебе заплатят.

– Кому сказать? Повтори.

– Лисовским. В Рогатине их всякий знает. Скажешь?

Александра словно нехотя кивнула.

– Скажешь?! – умоляюще впилась в нее глазами Настя.

И тут Александра зашептала ей горячо:

– Ты дурочка! Чем тебе здесь плохо? Кормят, поят, работать не заставляют.

– Дома же лучше. Ты не хочешь домой?

– Мой Олесь ни за что не простит неволи, не женится на рабыне, пусть и нетронутой. Дома позор.

– Глупости, с Руси степняки часто угоняли женщин в полон, но их радостно встречали, если удавалось вернуться.

– Кто тебе сказал? Ты хоть одну счастливую видела или о такой знаешь?

– Я и тех, кто вернулся, не видела.

– А я видела. У меня тетка вернулась, так что? Всю жизнь и прожила как проклятая, словно она виновата, что мужчины защитить не могли. Родственники, что выкупили, сторонились. Жила бобылкой, так все, кому не лень, стали ходить к ней, словно она гулящая. Знаешь, чем закончилось?

Настя махнула рукой:

– Догадалась. Только не везде так. Знаю, что мне простят, потому как прощать нечего.

– Простят знаешь кому? Тем, кто в море с корабля бросился, от неволи спасаясь. Или под плетьми степняцкими погиб. А нам с тобой, Настя, спасения уже нет. Кому докажешь, что чиста осталась? Не станешь же ходить по улицам и кричать?

Надеяться было на что, она в плену уже почти два года, учится второй год, но пока никто на ее тело не посягал и обращались, словно с драгоценностью. Но ничто не вечно…

Двух девушек из пяти обучавшихся куда-то увели и не вернули. Настя попыталась спросить у Зейнаб, та только фыркнула:

– Не твое дело! Их в гарем забрали.

Это означало, что могут забрать и саму Настю? Тогда можно не мечтать, что выкупят, из гарема никому еще не удавалось вернуться домой, это позор для владельца. Стало страшно, но девушку снова успокоила собственная уверенность – она особенная, значит, с ней будет иначе!

Но случилось другое…

Гюль показала какую-то плошку:

– Это для рук, чтобы кожа была нежная и гладкая. Давай мазать.

– А из чего?

Настя знала, что бывают мази из бараньих мозгов, а то еще из чего похуже, потому сначала интересовалась, что в составе.

Гюль наморщила и без того не слишком высокий лобик:

– Ммм… желток, льняное масло, мед и лимон. Никаких не рожденных барашков!

Они намазали руки на ночь и улеглись, выставив их поверх одеяла и стараясь не выпачкаться медом, чтобы не липнуть. Гюль вдруг шепотом сообщила:

– Тот парень сегодня меня снова встречал…

Она говорила о красивом парне, который прислуживал в доме. Конечно, вне своих помещений они передвигались, только закрыв нижнюю часть лица, но глаза тоже умеют говорить. Гюль явно нравилась парню, как и он ей.

– Его зовут Мюрад, я слышала…

– Он тебе нравится?

– Конечно…

– Гюль, у него нет денег, чтобы купить тебя.

– Я знаю.

Этому разговору бы тем и закончиться, но Гюль неожиданно простонала:

– Лучше в омут, чем в гарем к какому-нибудь старику!

– Разве у стариков бывают гаремы?

– У всех бывают. И не нужны будут эти блестящие газели персидской поэзии!

Настя хотела сказать, что они едва ли нужны и Мюраду, тот тоже вряд ли силен в поэзии, но покосилась на Гюль, которая тихо плакала в тишине, и промолчала. Что она могла сказать подруге? Утешить, но чем? Их в любой день могли забрать вот так же, как подруг, и кто знает, что ждет дальше? Действительно, пригодится ли когда-нибудь то, чему учат?

Желая чуть развеселить подругу, Настя принялась читать газели. Ее память всегда была великолепной, а запоминать то, что нравится, вообще могла, услышав впервые. Настя не раз поражала учителей способностью делать это. Например, услышав четверостишье Саади, вдруг заявляла Ниязу, что он уже читал его в позапрошлый раз!

– Как читал? Не читал.

– Ну да?

И Настя слово в слово повторяла услышанное, заставляя Нияза застывать с раскрытым ртом в недоумении. Позже он понял, что золотоволосая полонянка просто схватывает все с первого слова, и перестал поддаваться на Настины уловки.

Она знала множество самых разных стихов, конечно лирических.

– Я болен был, к себе врача позвал.

Но тот, едва взглянув, мою болезнь назвал:

«Ты не меня, глупец, а милую зови!

Твоя болезнь, поверь, всего лишь жар любви».

Но вместо успокоения Гюль разрыдалась окончательно, словно предчувствуя что-то недоброе.

– Я с ним сбегу!

– С ума сошла?! Поймают и убьют.

Настя забыла, что совсем недавно сама твердила, что лучше быть убитой, чем покорной рабой. Но время лечит, вылечило ее и от этой уверенности. Возможно, только потому, что до сих пор девушке ничего не грозило. Кто знает, что сказала бы и как повела себя Настя, случись ей быть проданной, как все, может, и попыталась бы сбежать, а пока девушка с удовольствием постигала премудрости образования.

Прошло еще несколько дней, и Гюль куда-то увели. Она вернулась сама не своя, бросилась на матрасик, рыдая.

– Что, Гюль, что?!

– Показывали какому-то старому, страшному… Он разглядывал меня голой, трогал тело, чмокал губами. Завтра к нему отведут.

Следом пришла Зейнаб, накричала на Гюль за слезы, велела поутру идти со служанками в хамам, чтобы быть готовой к отправке в гарем старика. И Гюль, которая столько твердила Насте, что гарем богача – это удача, теперь лила слезы от ужаса. Настя подозревала, что дело не только в том, что будущий хозяин стар, но и в существовании Мюрада.

Когда Зейнаб ушла, Гюль вдруг произнесла фразу, озадачившую Настю:

– Только не вздумай за меня заступаться, слышишь?

– Заступаться? Но Зейнаб не так уж сильно ругалась. Она всегда так.

Позже Настя поняла, что подруга совсем не ругань Зейнаб имела в виду.

Ночью Гюль тихо скользнула из комнаты, но это неудивительно: по нужде они ходили в специальное помещение. Настя повернулась на другой бок и заснула снова.

Разбудили ее крики, причем девушкам запретили выходить из своих комнаток, а к Насте и вовсе приставили служанку. Она поняла – что-то случилось с Гюль. Утром бросилась к Зейнаб:

– Где Гюль? Что с ней?! Она?..

Настя боялась произнести страшное: «повесилась».

Зейнаб зашипела, брызгая слюной:

– Твое счастье, что не знаешь, где она! Шайтан на ваши головы! Такие деньги потерять! Дрянь безмозглая!

Она еще долго ругала Гюль, но так и не объяснила, что произошло. Сжалилась старая служанка, рассказала, что Гюль не пыталась повеситься или утопиться, она не пожелала доставаться старому развратнику и сама отправилась туда, где спят слуги, чтобы предложить себя Мюраду. Они не сбежали, понимая, что все равно поймают, но Гюль действительно отдалась парню прямо в маленьком садике и была застигнута, потому что один из слуг поднял шум.

Конечно, обоих ждал незавидный финал, над несчастными издевались долго, но Гюль умерла с улыбкой на устах, она все же досталась только своему возлюбленному!

Учеба прекратилась, никого из комнат не выпускали, даже в хамам не водили, и есть приносили прямо в комнаты. Настиной комнаты сторонились, словно в ней мог витать дух казненной Гюль. Самой Насте временами казалось, что так и есть.

Ее собственный дух был смущен, спокойствия больше не осталось, учеба не казалась важной, а жизнь хорошей. Ведь так и ее завтра могут продать старику, разве что у нее нет Мюрада, вместе с которым захотелось бы погибнуть.

Кто знает, что было бы дальше, но в Кафе вдруг снова засуетились, и в их доме тоже.

– Зейнаб, что случилось?

– Султан Селим умер.

Настя вспомнила, что это султан Османской империи, которой почти подвластен Крым, но при чем здесь они?

Выяснилось быстро, девушек решили везти в Стамбул на невольничий рынок, чтобы продать в гаремы чиновников нового султана. Новый правитель всегда менял людей подле трона, щедро разбрасывались деньги, дарились подарки, на это и рассчитывали хозяева Насти. Вложенные на обучение средства пора отрабатывать.

Настя пришла в ужас: если ее не нашли в Кафе, которая недалеко от дома, то в Стамбуле, который все еще помнили как Царьград и Константинополь, и вовсе не отыщут. С огромного невольничьего рынка можно угодить куда угодно. К тому же при словах «чиновник», «визирь» Настя представляла себе толстого слюнявого старичка с черными зубами и костлявыми пальцами.

Зейнаб запретила плакать, чтобы не покраснели глаза. Вот она, неволя…

В Стамбул снова плыли морем, но на сей раз возможности прыгнуть в воду не было: их держали в крошечной каюте внизу, а еще ниже, в трюме, везли просто рабов, которые пели песни. Услышав украинские напевы, Настя словно проснулась, внутри всколыхнулось то, что, казалось, было забыто во время сытой жизни и учебы. Неволя, рабство, недостижимый теперь уже дом… родные голоса, своя речь, березки и отец в парадном облачении во время Крестного хода…

Как она могла забыть все это?! Нет, не забыла, просто постаралась спрятать как можно дальше, чтобы не травить душу. Надежду, что разыщут и выкупят, оставила, а остальное укрыла подальше в душу, чтобы не тронули, не испоганили хотя бы память.

Теперь всколыхнулось, тоска навалила такая, что не вздохнуть, слезы полились сами собой. Зейнаб, которая отправилась с ними, ругалась, потом сообразила, в чем дело, поговорила с кем надо, внизу раздались крики, удары, стоны…

– Ты будешь плакать – их будут бить.

Вот и все, снова за нее обещано наказывать других.

– Я не буду, пусть их не бьют.

Стамбул с Кафой не сравнить, Кафа против Стамбула что Рогатин против Кафы. Стамбул кричал, гомонил, зазывал, ругался и молил на тысяче языков, вот где многоголосье, здесь славянский и не услышишь.

Девушек вели с закрытыми лицами, едва было видно землю под ногами, одежда наброшена такая, что в ней и тоненькая Настя казалась здоровенной теткой. В доме разместили всех в одной комнате, показав на матрасы в углу:

– Это ваше.

Долго ждать не пришлось, большинство почти сразу увели, в комнатушке стало просторней, но что этот простор, если ты рабыня?

Среди ушедших сразу были две девушки, с которыми Настя училась премудростям. Их, видно, хорошо пристроили, Зейнаб вернулась довольная и заявила:

– Теперь тебя продам, и можно в Кафу.

– А их кому?

– Лейлу кадию, а Гульнару иностранцу, венецианцу, кажется.

– Венецианцу?! – ахнула Настя. Быть проданной европейцу могло означать свободу. Наверняка венецианец купил Гульнар, чтобы освободить. Зейнаб, видно, поняла ее мысли, усмехнулась:

– Зря завидуешь, он ее купил для утех своих гостей. Тебя лучшая участь ждет. Только не поступи глупо завтра. Покупателю нужно понравиться, поняла? – Зашептала на ухо, щекоча губами: – Близкий к самому султану человек. Счастлива будешь.

Близкий к султану… старый, значит. Хотя старики бывают добрыми, им от женщины уже ничего не нужно, кроме красоты и умных бесед. Только бы развратником не был. Бедная Гульнар! Если ее заставят ублажать многих мужчин, то лучше уж к старику в гарем, чтобы там о ней и забыли.

Настя подумала, что если бы о ней и впрямь забыли, было даже лучше. Давали бы немного еды, место для сна, одежду, возможность помыться и оставили в покое. Она устала от многолюдства, от постоянного шума и гама вокруг, от присмотра, невозможности самостоятельно сделать и шаг.

Полночи лежала без сна, уставившись в потолок, и… складывала мысленно стихи на фарси. Ей очень нравилась персидская поэзия, певучая, легкая, особенно любовная лирика. Казалось, что нового можно придумать о любви и желании поцеловать возлюбленную, но поэты век за веком складывали в газели одни и те же слова по-разному, волнуя сердца тех, кто читал или слушал. Настя попыталась складывать и сама, тоже понравилось; ей удавалось, конечно, не так хорошо, как Саади или тому же Ахмед-Паше, чьи строчки она читала Гюль, пытаясь утешить, но все же…

Незаметно для себя заснула.

Утром Зейнаб повела ее мыться, не в хамам, просто в небольшую комнату, куда служанки принесли вдоволь горячей воды. Насте вымыли волосы, хорошенько оттерли тело, намазали разными маслами, снова удалили все посмевшие показаться на теле волоски, завернули в сухие пештемалы, стараясь поскорей высушить пышные волосы. Зейнаб, критически оглядев их работу и саму девушку, покачала головой:

– Волосы хороши, грудь и бедра, пожалуй, тоже, талия тонкая, но вот стати нет. Пигалица была и есть!

Насте стало обидно, хотелось крикнуть: на себя посмотри! Но старуха права, Настя тоненькая, как тростинка, разве что грудь великовата для такого тела. Но ей хватит и того, что есть, а если какому-то приближенному султана не понравится, так пусть найдет себе другую, а ее… отпустит, например. От этой мысли почему-то стало весело, девушка даже хихикнула.

– Ты чему смеешься?

– А если я не понравлюсь этому вашему старому визирю, меня отпустят?

– Куда?

– На волю!

– Дуреха, – пожала плечами Зейнаб и сделала знак служанкам, чтобы одевали слишком шуструю красавицу.

Ее оставили одну на минутку, всего на минутку, которая, пожалуй, решила судьбу. Но если подумать, то судьба человека от него и зависит: не учи Настя старательно языки и дома, и в Кафе, едва ли поняла бы, что молодой мужчина под террасой говорит по-гречески и что именно говорит.

Настю вели вместе со всеми кому-то на показ, закутанную во множество тряпок, только глаза видны в прорези, но Зейнаб пришлось зайти в комнату еще к одной девушке, там что-то случилось, и полонянку оставили наедине с девочкой-служанкой. Совсем рядом перила, ограждающие узкую террасу, что опоясывала половину дома, образуя внутренний дворик. А во дворике, совсем рядом с этими перилами, двое мужчин говорили по-гречески. Настя замерла. Нет, не показалось, явно греческий. Потом второй мужчина отошел, видно, выполнять приказание, а молодой остался один. Одет, как турок, но в лице что-то иное… И лицо решительное, умное. Вдруг какой-нибудь греческий купец?

И тут Настя решилась.

– Эй, ты грек?

Он обернулся, карие глаза встретились с зелеными, горевшими лихорадочным огнем. Бровь мужчины чуть приподнялась: в Османской империи женщина не смела разговаривать с чужим мужчиной, за это можно было жестоко поплатиться. Эта зеленоглазая, видно, еще не научена, или рабыня решила использовать последний шанс. Но он вовсе не желал быть этим последним шансом, не затем в дом пришел.

Но тут появилась Зейнаб, и Настя поспешно отшатнулась от перил, понимая, что разговора с незнакомцем ей никто не простит. А жаль… Вдруг смог бы передать отцу в Рогатин, что его дочь Настю уже в Стамбул перевезли. Но она тут же вздохнула: хоть и передаст, поздно уже.

В комнате их было шестеро – шесть рабынь, голых под большими халатами, готовых показать свои беззащитные тела какому-то мужчине, а потом выполнять его требования, какие последуют. Лица закрыты, оставлены только глаза, но под большим парчовым халатом ничего. Настю еще никто из мужчин не видел нагой, она была в ужасе от предстоящего, и чтобы не броситься бежать, не забиться в истерике, старалась думать о том греке, что смотрел заинтересованно и насмешливо.

В комнату вошли мужчины, Зейнаб ткнула Настю в спину, чтобы опустила глаза. Мужчин было трое; первый, видно хозяин, тот самый, что предлагал девушек, потому что он шел, чуть согнувшись и показывая дорогу, руку держал, словно просил милостыню, двигался мелкими шажками, подчеркивая свою ничтожность по сравнению с покупателями.

Настя голову чуть опустила, но из-под ресниц следила за двумя другими, потому что это и были те, что разговаривали во дворе по-гречески! И главный явно тот самый молодой грек с насмешливыми карими глазами.

Она стояла ни жива ни мертва. Неужели он и есть приближенный султана?!

Хозяин показывал девушек, Настя стояла по очереди пятой. Она словно сквозь сон слышала, как нахваливает согнутый красоту и страстность рабынь, как усмехается грек. Девушки по знаку покупателя сбрасывали с себя халаты, оставаясь нагишом под пристальными мужскими взглядами. Он лишь задумчиво хмыкал и переходил к следующей.

Дошла очередь и до Насти; сама того не замечая, она вцепилась в полы халата, словно запахивая его глубже.

– Эту татары привезли, при набеге взяли.

Карие глаза снова встретились с зелеными, широко раскрытыми от ужаса. Настя понимала, что если ее заставят раздеться перед тремя мужчинами, она просто умрет. Ну, в крайнем случае, лишится сознания.

Продавец тараторил:

– Грамотна, несколько языков знает, поет, играет на музыкальных инструментах. Никому пока не показывали, чиста, как младенец.

Зейнаб, не дождавшись от покупателя знака, а от Насти послушания, сама взялась за хиджаб. Но от покупателя последовал совсем другой знак, по которому Настю раздевать не стали, но подтолкнули к другой двери.

Сам грек отступил в сторону, о чем-то разговаривая с продавцом; тот, видно, все нахваливал рабыню. Зейнаб за руку повела Настю во вторую маленькую комнату. Одна из обнаженных девушек тихонько фыркнула:

– Сейчас залезет, убедится, что была девственницей…

По тому, как вздрогнула Зейнаб, Настя поняла, что возможно и такое. Этот мужчина здесь повелитель – что захочет, то и сделает.

Грек вошел в комнату один, двери за ним прикрыли плотно. Они остались с Настей наедине.

Мужчина сидел, развалившись на подушках, она стояла, дрожа от страха.

– Роксолана? Откуда греческий знаешь?

– Я много знаю.

– Сними все.

А что снимать-то? Стянула хиджаб, волосы рассыпались по плечам, остановилась. Он знаком показал, чтобы и халат скинула. Настя подчинилась, но и тут схитрила – чуть наклонилась вперед, чтобы волосы упали на грудь. Покупатель усмехнулся, встал, подошел близко. Она стояла перед мужчиной голая, защищенная только волосами, золотой волной покрывавшими спину и грудь.

Мужчина протянул руку, убрал волосы на спину, и теперь она уже обнажена полностью. Внимательно оглядел, усмехнулся каким-то своим мыслям. Худенькое тело, тонкая, словно осиная талия, крупная для такого тела грудь с выпуклыми сосками… а еще нежный румянец на девичьих щеках, пушистые черные ресницы над зелеными глазами, небольшими, но яркими…

Он обвел грудь пальцем, зацепил сосок, снова усмехнулся, видно уже представляя, как будет мять эту грудь, ласкать, как станет обладать этим худеньким телом. Обошел сзади, снова перекинул волосы; она стояла напряженной, готовой вскрикнуть от любого прикосновения. Но сдержалась, не закричала, когда пальцы также легко коснулись ягодиц, обвели выпуклость, как и грудь, пробежались по позвоночнику. Покупатель явно получал удовольствие от созерцания и простого прикосновения. Настя пришла в ужас от понимания, что и она тоже. Девушке были приятны касания этих пальцев.

Должна бы зубами вцепиться в ненавистную руку, да так, чтобы оторвать не смогли, а она стояла и терпела. Неужели действительно стала рабыней? Нет, боязнь быть побитой здесь ни при чем, кнута Настя как раз не пугалась и покорности особой не испытывала, хотя чувствовала силу этого человека. Что-то было другое, он не гнул ее, как рабыню, не унижал, он подчинял себе, как мужчина подчиняет женщину. Пока лаской, но по прикосновениям чувствовалось, что если будет сопротивляться, то рука станет грубой.

И девушка склонилась именно перед этой мужской силой – страстной и нежной одновременно, но жестокой в случае непослушания.

Потом он подхватил халат и накинул Насте на плечи. Вышел, взамен вошла Зейнаб, принялась снова укутывать Настю, шептать, поздравляя, мол, понравилась большому человеку – правой руке самого султана!

Из-за двери доносился разговор.

– Я беру. Сколько она стоит?

И тут девушка второй раз услышала по своему поводу слово «бакшиш» – подарок. Ее снова дарили. Продавец еще что-то добавлял о своей преданности и готовности всегда услужить…

Настю увели прямо так, как была – голой под халатом и хиджабом. Теперь она принадлежала этому мужчине как собственность, и отдавать ее в обучение тот не собирался, самой предстояло показать, чему научилась.

Ибрагим

Ибрагим крутился на своем ложе без сна, размышляя.

Его повелитель стал Повелителем всей Великой Османской империи. Да нет, не стал, пока просто назван, еще нужно заставить всех признать его Повелителем. Султан Сулейман… Сулейман, сын Селима, после смерти отца вступил на трон в Стамбуле, теперь предстояло доказать, что его не так-то просто скинуть.

Вообще-то, у Сулеймана не было соперников, он первый и единственный из Османов, кто может претендовать на престол. Об этом позаботились его предки, каждый по-своему. Мехмед Фатих (Завоеватель) не просто расширил границы империи, но и захватил Константинополь, превратив его в Стамбул. Мехмед замечателен не только своими завоеваниями, но и любовью к наукам и литературе, стремлением собрать все достижения европейской науки у себя, он покровительствовал ученым и поэтам, богословам и музыкантам, много читал сам и заставлял подвластные города платить дань рукописями, которые тут же переводились на турецкий язык. Именно при нем сам язык стал не просто разговорным диалектом, а настоящим языком – с грамматикой и правописанием.

Мехмед любил грамотных и умных. Переведенная в Стамбул дворцовая школа для мальчиков готовила настоящую элиту общества – людей, которые будут управлять империей, станут правой рукой султана во всех делах, его единомышленниками и подручными. В школе обучались шесть сотен мальчиков с подвластных османам территорий, даже рабы. Главным критерием были ум, способность и желание учиться, происхождение в расчет не принималось.

До султана Мехмеда в подобной школе готовили будущих янычар, потому внимание уделялось телу, Мехмед во главу угла поставил развитие ума. Умная голова на тренированном теле, что может быть лучше?

Султан заботился об учениках, сам подбирал учителей, следил за занятиями, за тем, как живут и чем интересуются мальчики, даже посадил первые деревья и кусты в школьном садике. Мехмеду были нужны люди, способные разбираться в тонкостях философии и богословия, в искусстве управления народами, умеющие красиво говорить, чувствовать поэзию, любить музыку и красоту, но при этом крепкие и здоровые физически.

Султан Мехмед любил вести философские беседы и слагал неплохие стихи, первый диван (собрание сочинений), вышедший в Константинополе, принадлежал именно ему.

Как с этим сочеталась немыслимая жестокость султана, о которой ходили легенды, не мог сказать никто. Мехмед был сыном султанской наложницы Хюма-хатун – возможно, поэтому патологически боялся потерять власть. Став султаном, он немедленно уничтожил всех возможных претендентов на нее, включая своего девятимесячного брата. Беременная наложница, оставшаяся после отца, тоже была попросту утоплена.

Так султан поступал со всеми, словно чужая жизнь для него ничего не значила. Рассказывали, что, чтобы выяснить, кто из рабов своровал дыню в его саду, приказал вспороть животы четырнадцати слугам. Не обнаружив в их животах остатков дыни, он нимало не смутился. Султан любил, переодевшись, бродить по улицам города. Каждого, кто узнавал повелителя, ожидала смерть. Если, столкнувшись с ним, делали вид, что не узнали, тоже следовала смерть – за обман.

Столкнувшись с необходимостью охранять власть, Мехмед написал закон, по которому каждый его потомок, севший на трон, обязан поступить подобно ему самому – уничтожить всех, кто мог бы претендовать на престол, включая собственных братьев и племянников.

Страшный закон просвещенного любителя науки, искусств и казней предстояло выполнить его сыновьям. Старший из них, Баязид, сын наложницы Гюльбахар, должен был уничтожить своих братьев, и он действительно воевал с Джемом и Коркудом. Коркуд был убит, а Джем бежал в Европу, где его держали до самой его смерти то ли от яда, то ли от простой дизентерии.

Баязид во многом был противоположностью отца, он не любил походы и войну, предпочел удалиться во дворец Топкапы и проводить время в философских беседах и лености. Правда, перед этим не забыл казнить двух собственных сыновей за непослушание. Двое других умерли от болезней, еще один от пьянства, а оставшиеся трое – Ахмед, Коркуд и Селим – были готовы вцепиться в горло друг дружке сразу после смерти отца.

Они потихоньку стягивали войска к столице в ожидании будущих событий. Но всех опередил младший сын – Селим. Он оказался самым проворным и просто переманил к себе большую часть воинов из армий братьев и даже отца. Баязид оказался вынужден уступить трон предприимчивому младшему сыну до срока.

Селим позволил отцу удалиться в его родной город во Фракии, но доехать бывшему султану удалось только до Чорлу, где его и прихватила «неожиданная» болезнь. Бывший султан скончался. Мало кто сомневался в отравлении Баязида: даже больной и смирившийся, он опасен для Селима.

Сам Селим был полной противоположностью Баязида, он удался в деда, жил со страстным желанием завоеваний. Мехмеда прозвали Фатихом – Завоевателем, Баязида – Таинственным, то есть Непонятным, а Селима Явузом – Грозным. Он никому не верил и никого не любил. Уничтожив отца, принялся за братьев, а разгромив и уничтожив их, расправился и со всеми племянниками. К ужасу Османов, за племянниками последовали и собственные сыновья Селима, заподозренные в измене!

Десять дочерей не в счет, а из сыновей в живых остался только младший, Сулейман. Его матери Хафсе, дочери крымского хана Менгли-Гирея, Селим был многим обязан. Именно она убедила отца помочь Селиму в его борьбе за власть. Хафса к большой власти не рвалась и сына против отца не настраивала, потому Селим даже не отправил ее к Сулейману, бывшему наместником в Манисе.

Селим не верил никому, но казнить единственного оставшегося в живых сына Сулеймана не мог, тогда род просто пресекся бы, поскольку остальных мужчин он сам же и вырезал.

Восемь лет правил Селим, восемь лет расширял границы империи и все восемь лет даже обедал в одиночестве, довольствуясь обычно зажаренным куском мяса – туда слишком трудно подсыпать отраву. Султан не любил своих жен и откровенно предпочитал им общество мальчиков. Не желал над собой власти женских чар? Возможно, потому что именно Селим написал поэтические строчки:

«Львы от страха дрожали под моею жестокою дланью,

Сам же я был добычей доверчивой трепетной лани».

Уничтожить единственного сына Селим не мог, но бдительно следил, чтобы тот не набрал слишком большой авторитет.

Скрытный Селим не говорил о своих болезнях, потому мало кто знал о тяжелом заболевании почек и адских болях, которые терпел этот человек. Но умирать ему нельзя: планировался новый поход на Венгрию. Пока шла подготовка, султан решил отдохнуть в Эдирне, но доехал только до того самого Чорлу. Сын умер там же, где и отец, так же промучившись несколько недель.

Ибрагим помнил, как к Сулейману в Манису, где наследник был, как и полагалось, наместником, примчался Ферхед-паша, на коленях ползал, умоляя поверить и немедленно мчаться в Стамбул, чтобы принять власть. Сулейман не поверил: слишком хорошо знал отца и его способность отравить и лишить жизни просто из опасения. Решил, что весть о смерти султана Селима просто западня.

Но примчался и гонец из Стамбула от Пири-паши, главного визиря. Тот просил приехать и «принять меч Османов». Значит, правда умер султан Селим?

Сулейман обернулся к другу:

– Ибрагим, я султан?

– Почти, – улыбнулся тот, – нужно только успеть в Константинополь, пока не опередили.

– Кто?

– До власти всегда найдутся желающие.

– Тогда вперед!

Они мчались из Манисы в Константинополь, едва успевая менять лошадей, валившихся с ног, спали в седле, ели на скаку, но успели. Конечно, янычары отказались служить новому султану, который больше любил книги, чем войну (об этом ходили упорные слухи).

Сулейман словно не заметил выражения недовольства и сопротивления. Что могли сделать янычары? Никого другого посадить на трон нельзя, просто нет таких, Баязид с Селимом для Сулеймана расстарались; а просто бунтовать – бессмысленно. Султан чуть подождал и раскрыл сокровищницу, чтобы одарить всех, кто пожелал ему служить. Янычары смирились. За многие годы Сулейман первым вступил на престол без кровопролития и отравлений. В том не было его собственной заслуги, отец с дедом уничтожили конкурентов, но отсутствие резни Сулейману очень помогло, народ это запомнил. Чист был Сулейман пред Аллахом, никого не устранял, не было на нем крови братьев и отца.

Сулеймана уже назвали в молитве – значит, он стал настоящим султаном. Теперь предстояло налаживать новую жизнь.

Ибрагим, как и раньше, оставался правой рукой и надежным тылом Сулеймана.

Османские султаны не спрашивали о происхождении преданных людей, возможно, потому, что сами были сыновьями рабынь-наложниц. Главное, чтобы готов отдать за султана жизнь, чтобы был предан и в мыслях. А то, что раб, – неважно.

Их дружба началась давно, когда однажды услышал игру Ибрагима на скрипке шах-заде – наследник трона. Услышал и пожелал, чтобы игравший человек был рядом.

Ибрагим тоже был рабом, причем с детства.

Его схватили на берегу, где он ждал отца, чтобы сыграть новую мелодию, старательно разученную на скрипке. Рыбак очень хотел, чтобы единственный сын «вышел в люди», а потому, когда у мальчонки обнаружился слух и способности, отдал его учиться играть, лелеял мечту, что станет Георгис знаменитым скрипачом, вытащит семью из нищеты… Георгис был мальчонкой талантливым во всем и учился у своего наставника не только умению водить смычком, но и латыни, философии, истории и еще много чему. Наставник и учил-то за гроши, вернее, за выделяемую ежедневно рыбу, что помогало не помереть с голоду. К тому же нравилось передавать знания этому маленькому греческому мальчишке с блестящими глазенками.

Но все закончилось в одночасье: налетели черные люди, утащили на свою лодку вместе со скрипочкой и большими надеждами, которые вмиг стали ничем, потому что взяли его люди капудан-паши (командующего османским флотом) Джафер-бека, не зря прозванного Кровопийцей. Конечно, Кровопийца не собирался отпускать маленького грека ни сразу, ни потом. А, убедившись в его недюжинных способностях, выгодно продал.

Но вот тут мальчику повезло, потому что попал он в необычную школу, которую османские султаны завели в Константинополе. Учились в ней дети, отобранные по всем землям падишахства, причем они были вовсе не детьми богатых родителей, а часто, как Георгис, названный теперь Ибрагимом, даже рабами. Главное – ум, способности и готовность учиться и подчиняться строжайшей дисциплине.

Три десятка самых способных ежегодно отбирали из окончивших школу для службы падишаху, но в тот год султанам было не до талантливых учеников, они боролись за власть. И закончил Ибрагим школу с отличием, и выделяли его учителя как лучшего почти во всем, но кто знает, как повернулась бы судьба раба, не случись той единственной встречи, когда услышал Сулейман игру Ибрагима и купил себе талантливого раба.

Сулейман взял с собой Ибрагима в Манису, и там они стали настоящими друзьями. Ибрагим на год старше, но – сказывалось обучение в школе – образованней даже Сулеймана. Во всем казался опытней и разумней, стал старшим братом, а не просто другом, хотя у него всегда хватало ума держаться на полшага позади, а советы давать так, что Сулейману казалось – сам догадался.

Сулейман для друга не жалел ничего, щедро одаривал, всегда держал рядом, ели-пили с одного блюда, охотились вместе, читали философов, часами потом обсуждали, часто говорили по-гречески или на латыни. В одном были разными – у Сулеймана уже три жены и три сына, а Ибрагим не женат, но по подсказке друга-повелителя завел гарем, правда, детей не плодил.

Была в этом своя хитрость. Ибрагим рядом с шах-заде – наследником трона, но кто же не знает, сколь шатко положение всех у подножия трона? Сам Сулейман опасливо озирался, а что говорить об Ибрагиме? Ему было семнадцать, когда пришедший к власти Селим устроил резню среди родственников. Что стало с их близкими? Сколько таких пошло под нож, никто и не считал, близкие – мелочь, слуги и рабы тем более. Продали новым хозяевам, убили… кто об этом вспомнит? Людская жизнь – ничто, кровь – вода.

Потому и не желал Ибрагим детей. Пока Сулейман султаном не станет, пока не наберет силу, у его друга-раба семьи не будет. Любовью с наложницей заниматься – одно, а сыновей рожать – другое. Старый купец-венецианец научил, как избегать беременностей у наложниц:

– Опорожняй семя дважды в сутки, не меньше. Тогда то, что изливаешь, плода не принесет.

– Да ведь не всегда же женщина рядом.

– Если женщины нет, с мальчиком, сам с собой, но делай это. А если совсем нельзя, то пусть первая порция не женщине достанется.

Ибрагим помнил этот совет, наложниц у себя держал до утра, а потому считался великолепным, сильным любовником. И многие недоумевали, почему у него нет детей.

Тесная дружба сына с греком беспокоила его мать. Хафса боялась, как бы Сулейман не пошел по отцовской дорожке, не сменил жен и наложниц на мальчиков или вон Ибрагима. Она побаивалась этого раба, слишком умного для своего положения, слишком опытного для своих лет, слишком хитрого, чтобы быть понятым до конца. Но сознавала и другое – там, в Манисе, Сулейману нужен именно такой человек – всем обязанный шах-заде, преданный именно душой, а не только разумом, способный дать дельный совет и поддержать умную беседу.

Ибрагим таким и был. Он старше Сулеймана всего на год, но казалось – на полжизни. Изображал послушание, но в действительности был на полшага впереди, его мнение для Сулеймана самое важное. Но дурных советов не давал, влиял на шах-заде хорошо, потому у матери претензий к нему не было. Только внутри, в глубине души слегка теплился огонек недоверия. Себе на уме этот Ибрагим, кто знает, что у него в мыслях? Но тешила себя тем, что Сулейман сам разглядит, к тому же пока предательства ждать не стоило, Сулейман слишком нужен Ибрагиму.

А что касается их личных отношений, то и тут Хафса быстро успокоилась, к моменту появления Ибрагима рядом с Сулейманом у шах-заде уже были жена и гарем и бросать своих женщин ради друга Сулейман не собирался.

Впервые шах-заде женили мальчишкой в шестнадцать лет еще в Кафе. Его матери Хафсе хотелось породнить сына со своими крымчаками. Фюлане родила сына Махмуда, но была такой незаметной, что о ней скоро забыли.

Второй женой стала Гюльфем, одна из наложниц, она родила двух сыновей – Мехмеда и еще одного Махмуда – и была названа женой.

Третья жена, Гюльбахар, которую прозвали Махидевран, черкешенка. Привезли ее по намеку матери Сулеймана в качестве дара. Девушка так понравилась, что смогла почти затмить Гюльфем. К тому же Махидевран тоже родила сына – Мустафу, очаровательного малыша, которого и Сулейман, и Ибрагим обожали. Обожала внука и мать Сулеймана, ставшая теперь валиде – главной женщиной империи, поскольку главная не жена, а мать.

Мусульманин может иметь четырех жен и сколько угодно наложниц. Но Сулейману вполне хватало и трех, а наложницы для развлечения. Он любил младшего сына Мустафу и его мать Махидевран больше остальных. Влюбленный не замечал, как тоненькая, стройная Махидевран после родов, а скорее от безделья и сладостей, на глазах превращалась в толстую, ленивую свинью. Ибрагим не был влюблен, а потому замечал, но у турок ценились полные женщины, пышная Махидевран никого не смущала. А что умна только женским хитрым умом хищницы, так и это для гарема привычно. Когда столько женщин борется за внимание одного мужчины, стычки и ненависть неизбежны.

Сулейман тоже прекрасно знал цену уму Махидевран, говорить с ней, кроме здоровья маленького Мустафы, не о чем, к образованию ума третья жена Сулеймана не стремилась, ей доставало тела. А тело Махидевран Сулейман любил.

Для умных бесед у него был Ибрагим. И Ибрагима такое положение тоже устраивало, и ему ни к чему умная женщина рядом с Сулейманом, пусть довольствуется телом толстухи.

Махидевран устраивала и валиде Хафсу. Для интересных бесед у нее тоже была своя служанка, а глупая невестка куда безопасней, чем умная.

Четверо сыновей Сулеймана означали его мужскую силу и давали надежду, что род не прервется. Мысль о том, что происходит, когда между братьями начинается дележ власти, валиде от себя гнала. Как и о том, что только жестокость сначала Баязида, а потом Селима помогла Сулейману взойти на трон бескровно.

Сулейман привез Махидевран с маленьким сынишкой в Константинополь, как только устроился сам. Везли их, словно обычных женщину с ребенком, стараясь не привлекать ненужного внимания.

Султан Селим не любил своих жен, предпочитая, особенно в последние годы, мальчиков, а потому гарем толком обустроен не был. К чему заботиться об удобстве ненужных людей? Что могла поделать мать Сулеймана Хафса Султан? Ничего, против воли мужа и Повелителя не пойдешь. Вернее, пойти-то можно, только вот куда? Жили в тесных комнатушках, плохо отапливаемых, словно в караван-сарае.

Но теперь, когда к власти пришел любимый сын, к тому же заботливый и щедрый, валиде принялась спешно обустраивать гарем. Не всех девушек привезли из Манисы, многих выдали замуж там, особенно тех, кого Сулейман ни разу не брал себе на ложе. Таких замуж брали охотно, взять даже в жены, не заплатив выкуп, женщину, что была в гареме шах-заде, почетно. К тому же некрасивых в таких гаремах не бывало.

В Стамбуле валиде принялась спешно обустраивать новый гарем и пополнять его. Одно дело шах-заде – наследник, другое – султан. Хафса вспоминала рассказы о блестящих гаремах султанов Баязида и Мехмеда, особенно Мехмеда, с которого все и началось. Баязид любил негу, но львом в постели не был, хотя детей наплодил много, а его сын Селим и вовсе в гарем приходил точно неприятную обязанность исполнять.

Нет, она создаст Сулейману такой гарем, о каком можно только мечтать. Сулейман красив, блистателен и любит женщин. У него будет большой гарем.

На третий день собственной власти в Стамбуле Сулейман назначил друга смотрителем султанских покоев и великим сокольничим. Это означало, что он полностью вверяет свою жизнь в руки Ибрагима. Если главный визирь управлял империей, то смотритель покоев – жизнью султана. Кому еще мог доверить такую должность Сулейман?

Именно поэтому с Ибрагимом и завела разговор о гареме валиде. Не ей же ходить по невольничьему рынку и выбирать красавиц для пополнения гарема? Красивых девственниц стали присылать в подарок отовсюду, однако не все они нравились валиде. Хафса с ужасом думала о том, что ее внук может быть похож на совершенно плоскую лицом с крошечным носиком красавицу, присланную откуда-то в подарок. А если внучка? Или на огромную бабищу с руками-кувалдами и громовым басом. Где-то и такие ценятся…

Ибрагим с озабоченностью валиде согласился, обещал немедленно заняться розыском настоящих красавиц и на следующий день отправился к торговцам живым товаром. Он отобрал четверых для султана и двух для себя, в том числе ту тоненькую роксоланку, у которой крупная грудь, тонкая талия и бедра, которые обязательно станут пышными. Ибрагим знал толк в женщинах. А еще роскошные волосы цвета золота и яркие зеленые глаза. Глаза невелики и губки маленькие, но что-то в них такое, отчего хотелось в эти глаза смотреть, а в губы впиться губами. У Ибрагима руки чесались снова прикоснуться к упругой груди, стиснуть, провести языком по выпуклым соскам.

Он был почти готов приказать привести красавицу даже среди ночи, но остановил сам себя: не стоит так желать женщину, она не глупа, поймет его вожделение и сможет этим воспользоваться. И все-таки еще долго представлял, как станет ласкать округлую попку, целовать позвоночник от лопаток до копчика, чтобы она выгнулась дугой от желания… Ибрагим умел обращаться с женщинами и доставлять удовольствие не только себе, но и им.

Грамотная, образованная, много знает… Зачем знания наложнице? А может…

От неожиданной мысли Ибрагим даже хмыкнул. Если выбирать между Повелителем и женщиной, то он, конечно, выберет Повелителя. Женщин много, даже красивых и необычных, а Сулейман один, и от него зависела сама жизнь Ибрагима.

Ибрагим знал о каждом поступке Сулеймана до того, как тот бывал совершен, о каждом слове – до его произнесения, о каждой мысли – до ее возникновения. Они вместе уже восемь лет, и за эти восемь лет раб и господин, сами того не заметив, поменялись ролями. Нет, для всех внешне Сулейман оставался Повелителем, а Ибрагим – преданным слугой. Так было и в действительности: Сулейман повелевал, Ибрагим, как и все остальные, подчинялся.

Но сам Сулейман был полностью подчинен Ибрагиму. Отдавал ли он себе в этом отчет? Едва ли, просто привык советоваться с другом-рабом, привык слушать его дельные суждения, во всем полагаться на его разум. Ибрагим умен, он никогда не диктовал, не настаивал, а предлагал так, что Сулейману казалось, будто до всего додумался сам, все сам решил, а от Ибрагима выслушал лишь подтверждение своим мыслям. Ибрагим стал путеводителем для мыслей и желаний Сулеймана. Это была настоящая власть!

Стремился ли к ней Ибрагим? Если и стремился, то бессознательно, просто по праву умного и сильного. И ничего плохого в этом ни для Сулеймана, ни для Османской империи не было. Умный руководил умным… что же в этом дурного?

Конечно, такая близость и зависимость не всем нравились, многие ненавидели Ибрагима и даже не скрывали этого. Раб, выскочка, презренный нечестивец… как только не обзывали Ибрагима. Он делал вид, что не замечает, но не таков был этот грек, он все запоминал, всех вносил в свой черный список. Ничего, придет и его время расправляться с недругами – каждый, произнесший дурное слово против Ибрагима, жестоко за это поплатится. Каждый, никого не минует кара сия.

Но была область, в которой Сулейман не подчинялся другу и никогда не только не спрашивал у друга совета, но и ничего не рассказывал. Это отношения с женщинами. Женщины Сулеймана были настолько личным, его полной собственностью, что разговоры не велись даже с Ибрагимом. Да и опыта у Сулеймана хватало собственного. Три жены, четверо сыновей – Ибрагиму впору самому поучиться.

Пока это положение устраивало и Ибрагима тоже, ему вовсе не хотелось восхищаться Гульфем или Махидевран, которых грек считал полными дурами, не способными ни на что, кроме ритмичного движения бедрами. Он мог бы предложить Сулейману кого-то из своих наложниц, которых обучил искусству любви сам. Не тому, чему учат старухи-надсмотрщицы, давно забывшие, как доставлять удовольствие мужчине, а тому, что он преподнес за время страстных объятий в ночи.

Правда, у всех этих красавиц тоже не хватало умения европейских женщин вести беседу не только о сладостях или тряпках. С женщинами, способными разговаривать почти на равных, его познакомил венецианский купец, знавший толк и в женской красоте, и в женском уме. До этого Ибрагим вообще сомневался, что у женщин есть ум.

Запала ему в душу мысль найти умную красавицу, чтобы вперемежку с объятиями стихи читать и самому их слушать, чтобы могла поговорить, чтобы была… нет, не ровней, конечно, но не просто телом с красивыми выпуклостями. Но пока не до того, Ибрагима занимала иная мысль.

Он желал вторгнуться и в недоступную ранее область у Сулеймана. У молодого султана уже были три жены и четверо сыновей, теперь он спокойно мог развлекаться с наложницами. И Ибрагиму пришла в голову мысль подарить Сулейману наложницу, способную завоевать его внимание и надолго стать любимой. И, конечно, эта наложница не должна забывать, кому обязана возвышением, и должна быть полностью подотчетной своему благодетелю.

Если султан сам не желает рассказывать о своих отношениях с женщинами, значит, это сделает женщина!

Мысль понравилась Ибрагиму настолько, что он даже сел на ложе. Верно, и станет таковой эта самая роксоланка. Она умна, достаточно хороша собой, остается только определить ее в гарем Сулеймана и найти способ обратить его внимание. Вовремя, потому что Махидевран частенько больна и к себе не подпускает. Да, девушка будет контрастом самоуверенной толстухе, приятным для Сулеймана контрастом.

О том, что сама Роксолана откажется быть осведомительницей, Ибрагим даже не думал. Куда она денется, иначе вместо гарема можно попасть вообще на помойку. Сейчас он порадовался, что не дал воли своим желаниям, не тронул девушку. Получилось нечаянно, просто Ибрагим надолго засиделся у Сулеймана. На вопрос, чем занимался целый день, ответил, что купил несколько красавиц для своего и султанского гарема. Сулейман расхохотался:

– Вы с валиде так и норовите мне еще сотню красавиц подсунуть. Хорошо, что Махидевран не слышит.

– Султан должен иметь большой гарем.

– А кому красивей купил, мне или себе?

– Вам, Повелитель, конечно.

– А почему же не себе? И как определял?

Спина Ибрагима вдруг покрылась холодным потом, он чуть не попался в ловушку! Сулейман никогда не примет девушек, чьи тела видел кто-то из мужчин, а тех, кто видел обнаженными женщин его гарема, ждет смерть. Вряд ли можно надеяться, что даже для Ибрагима будет сделано исключение, слишком ревнив молодой султан.

– Да я ваших и не видел, Повелитель. Женщина, что предлагала, сказала, что они красивей и необычней. Нет, лгу, глаза видел. Велите отрубить голову.

Сулейман несколько мгновений внимательно изучал лицо друга, потом усмехнулся:

– За глаза? За глаза прощу, а вот если остальное… ты меня знаешь.

Ибрагим, чувствуя, что отступил от края бездны, развел руками:

– Только по словам старухи да по глазам выбирал. Не корите, если под халатами да хиджабами крокодилы окажутся.

Султан рассмеялся:

– А я тогда тебе подарю! Нет, даже заставлю жениться!

– Вы моей смерти желаете, Повелитель?

Сказано намеренно жалостливо, так, словно женитьба на уродине хуже любого наказания. Может, так и есть?

Потом вздохнул сокрушенно и добавил уже серьезно:

– Я действительно не видел ваших красавиц, Повелитель. Если не понравятся, можно подарить кому-то из пашей или слуг, они будут рады. А меня избавьте от женщин, даже красивых.

– Не жалеешь казны – покупать, а потом слугам раздавать.

– Я из своего кошеля деньги платил.

– Большие? Небось, подарили в надежде на благосклонность!

– Ничего от вас, Повелитель, не скроешь. Было и такое.

Ибрагим был рад, что разговор ушел от опасной темы.

– Так где красавицы?

– Завтра приведут в гарем. Мы с валиде договорились.

– Это она просила купить новых рабынь?

Ибрагим скрывать не стал:

– Валиде заботится о блеске вашего правления.

– Заботится…

На том разговор и закончился, не вечно же говорить о гареме и красавицах?

Ибрагим приехал домой так поздно, что не стал звать никого из женщин. Разделся, лег, но заснуть не мог. Вот тогда и пришло решение отдать роксоланку в гарем Сулейману, помочь ей стать любимой наложницей хоть на время и выудить все, что только можно.

А то, что видел ее голой? Так, если не дура, сама не скажет, а если дура, то к Сулейману не попадет.

Утром, чуть свет, велел самому верному своему рабу, немому Джангиру, тайно привести новенькую в кабинет, но закутанной, чтоб никто не увидел ни лица, ни, спаси Аллах, чего другого.

Насте, спавшей вполглаза в маленькой комнатке под охраной старой молчаливой служанки, приказали накинуть халат, платок, чтоб закрыть лицо совсем, и идти тихонько, чтобы никого не будить. К греку – поняла девушка. Вот и все, вот и закончилась ее девичья жизнь. Вечером служанка долго убеждала ее в том, как повезло, ведь попала в гарем к правой руке султана, его другу, а еще лучшему любовнику всего Стамбула. Настя рассмеялась:

– А откуда известно, что он лучший? Кто проверял всех любовников?

Старуха рассердилась:

– Ибрагим опытный и ласковый, так все наложницы говорят. Спроси кого хочешь, все твердят, что от него ни одна неудовлетворенной не уходила. Правда, покоя не дает не только всю ночь, но и утром. Силен! Несколько раз за ночь.

Когда за Настей пришли, старуха попыталась напоследок наставить:

– Не перечь, будь покорной, будет тебе хорошо. А боль стерпи, так надо. В первый раз всегда больно.

Слуга замахнулся на нее, замолчала, только подтолкнула Настю к той новой, неведомой жизни, в которой нужно перетерпеть первую боль и быть послушной, чтобы тебя использовали несколько раз за ночь и тебе было хорошо. Но выбора у нее все равно не было: вокруг охрана, неволя есть неволя, в ней оставалось только найти свое место. Чтобы было хорошо…

Девушка вошла одним сплошным ворохом одежды, не то что лица или очертания фигуры не разглядеть, но и вообще непонятно, человек ли там. Расстарались, усмехнулся Ибрагим. Он был одет, обут и уже умылся.

Слуга впустил Настю в комнату и плотно закрыл за ней дверь, оставшись снаружи гарантией, что никто не проникнет внутрь. Из-под плотного платка Настя не видела ничего, кроме ковра под ногами, стояла ни жива ни мертва.

Ибрагим поднял платок, чтобы удостовериться, что Джангир привел ту самую, зеленоглазую. Отошел к невысокому дивану, поманил пальцем к себе. В нем начало просыпаться желание; чувствуя, что может запросто отказаться от своего решения, стал говорить почти поспешно:

– Я отдам тебя в гарем к султану. Это высочайшая честь для рабыни, даже самой красивой. Ты не самая: слишком худа.

Чуть не сказал, что потребует взамен рассказывать о том, каково будет ей с султаном, но вовремя опомнился. Рано такие речи вести, мало ли что…

И вдруг почувствовал острейшее желание снова увидеть эту крупную грудь с выпуклыми сосками, коснуться их. Вспомнил свое ночное желание целовать все тело. Девушка явно дрожала от страха, и Ибрагиму стало нестерпимо жаль отдавать ее другому, даже Сулейману. А потом мелькнула другая, совсем шальная мысль, и он приказал:

– Сними все.

Настя замерла, не веря своим ушам. Она прекрасно помнила, что никто, кроме хозяина и его евнухов, видеть обнаженной женщину из гарема не может. Пока она не попала в гарем, другое дело. Рабыни на невольничьем рынке стоят обнаженными, но если этот человек собирается отдать ее в гарем султану, то как же?.. Неужели он евнух?!

Не дождавшись подчинения, Ибрагим сам сбросил с девушки халат и платок, оставив совершенно нагой. Убрал волосы за спину, обхватил, прижал к себе, стискивая одной рукой грудь, другой ягодицы, приник губами к другой груди. Ласкал языком вставшие торчком соски, а потом вдруг впился со всей силы. Еще чуть, и будет синяк. Вовремя остановился, о чем потом не раз пожалел, ведь, не остановись, пошел бы до конца, осталась бы девушка у него в гареме, не рискнул бы отдавать султану порченой.

Настя не знала, что и думать, но его ласки и даже боль, причиняемая ими, были приятны. Она подалась навстречу, готова была принять любую боль. Но Ибрагим не решился. Снова целовал грудь, всякий раз вовремя останавливаясь, потом положил ее на диванные подушки, целовал все тело, даже ягодицы и между ног, заставляя девушку выгибаться дугой, потом сидел, положив голову ей на грудь и с трудом переводя дыхание.

Говорят, запретный плод сладок. А запретное удовольствие во сто крат острее. От одной мысли, что он ласкал ту, что предназначена Сулейману, что первым пусть не распечатал ее бутон, но целовал ее грудь, становилось горячо. И вдруг понял: если эта девушка действительно станет наложницей Сулеймана не только по названию, но и в постели, он сделает все, чтобы иметь возможность повторять вот такие ласки. Делить с Сулейманом не только мысли, но и женщину – что может быть заманчивей, несмотря на смертельную опасность?

Счет времени был просто потерян, им бы продолжить, но Ибрагим опомнился, встал, помог подняться Насте, накинул халат, платок. Глухим голосом произнес:

– Не вздумай никому даже во сне или под пыткой рассказать, что здесь было и что я видел тебя нагой. Поняла?

Она поняла: он отдает ее другому, хотя страстно желает сам. Хотелось броситься на шею, попросить оставить, но Ибрагим неожиданно скользнул руками под халат, стиснул ягодицы, горячо зашептал на ухо:

– Я еще возьму тебя. После султана. Много-много раз. Только об этом молчи.

Потом ее увели, снова мыли, натирали маслами, причем служанка как-то подозрительно смотрела на вздувшиеся от поцелуев Ибрагима соски. Настя постаралась повернуться спиной. Ее грудь горела, а соски набухали при одном воспоминании об испытанной ласке, девушка была вполне готова продолжить. А еще согласна со словами старухи о лучшем любовнике Стамбула.

А что же султан, он так умеет? Настя была абсолютно уверена, что узнает этой же ночью, не зря же Ибрагим подарил ее султану.

Девушку увели, а Ибрагим долго сидел, уставившись в одну точку. Он рисковал, сильно рисковал, узнай Сулейман о происшедшем, даже друга не простит. Мог вернуть роксоланку, просто не отдать султану, оставив себе, тогда можно каждую ночь целовать до синяков, не боясь быть задушенным шелковым шнурком. Можно и большее, ее тело откликнулось, оно горячее, готово принять мужчину, значит, и родить сможет.

С этой девушкой он не стал бы беречься, все семя досталось бы ей, чтобы понесла и родила. Сына, его сына.

Уже готов был крикнуть, чтобы вернули, но вдруг обожгла мысль: его сына? Ибрагим честно боролся с этой грешной по любым меркам мыслью, но она все равно вылезала. Не оформлялась в слова, словно сам себя боялся, но внутри была, и он знал, что эта крамольная мысль есть, существует и никуда не денется, будет руководить его поступками, пусть даже очень рискованными, еще долго. Пока либо не исполнится, либо не приведет к гибели.

Пусть Роксолану возьмет Сулейман, потом это тайно сделает он, Ибрагим, и сбереженное для нее семя даст сына, его сына, который будет считаться султанским. А может, не одного. Он умен и осторожен, найдет способ обмануть Сулеймана, несмотря на всю любовь и привязанность. И как обмануть для зачатия, тоже знает, венецианец научил. Сулейман должен тратить свое семя дважды в день, а он беречь, причем для определенного дня у самой Роксоланы, чтоб наверняка.

А потом он расчистит путь к трону своему сыну.

Это была преступная мысль, Ибрагим старательно гнал ее от себя, убеждал, что так благодарить Сулеймана за его любовь и хорошее отношение нельзя. И… убеждал себя, что не станет губить Сулеймановых сыновей, нет, он просто даст жизнь своему от Роксоланы, но чтоб считался шах-заде.

Старательно гнал от себя и видение обнаженной Роксоланы, но ощущение ее груди в руках и соска под языком не исчезало. Пришлось, несмотря на день, позвать двух наложниц. Женщины были приятно удивлены напором и страстью своего господина, но потом признались друг дружке, что он явно представлял на их месте кого-то другого.

– Интересно, кого?

– Не знаю, но, думаю, будь она на нашем месте, едва доползла бы до своего матраса. Я теперь неделю сидеть не смогу и ходить буду враскорячку, – рассмеялась одна из наложниц.

– Ох, я тоже. Силен наш господин.

Впервые Ибрагим не интересовался чувствами женщин, не стремился удовлетворить их, просто брал и брал, словно наверстывая что-то упущенное.

– Ты что-то сегодня рассеянный?

– Голова болит с утра.

– Спал плохо? – глаза султана внимательно изучали лицо преданного раба-друга.

– С женщинами разве заснешь? – попытался свести все к шутке Ибрагим. – Сегодня приведут ваших новых наложниц, Повелитель.

– Потом посмотрю, – махнул рукой султан, – не до них.

И стал говорить о чем-то дельном. Но Ибрагиму никак не удавалось сосредоточиться, видение обнаженной Роксоланы не отпускало. Заметив это, Сулейман рассмеялся:

– Иди отдохни, ты совсем заболел. Весь полыхаешь.

Ибрагим и впрямь горел, но не из-за болезни, а от желания все повернуть вспять, броситься в гарем и забрать Роксолану, хотя прекрасно понимал, что это уже невозможно. Дело сделано, и изменить ничего нельзя. Проклинал свое решение, терзал себя картинами девушки на султанском ложе, тем, как Сулейман целует ее грудь, как ласкает ее упругую попку, как… О нет, дальше лучше вовсе не думать, потому что где-то внутри загоралось страшное желание… убить своего благодетеля.

Он пролежал в горячке два дня, никого, кроме верного Джангира, не допуская: боялся, что в бреду может назвать ее имя.

Гарем

Ата, мысли о которой заставили Ибрагима терзать своих наложниц к их удовольствию, а потом полыхать в горячке, уже предстала перед кизляр-агой – главным евнухом султанского гарема. Не одна Настя, девушек было пятеро.

Кизляр-ага поразил Настю своей странной семенящей походкой, даже мысль мелькнула: словно между ножек что-то удерживает, тонким, почти женским голосом и полным отсутствием растительности на подбородке. Она уже видела евнухов, но не таких же! Рослый, с темной, почти черной кожей, страшными выпуклыми глазами и какой-то бабьей внешностью в остальном.

Долго разглядывать не получилось, да и не очень-то хотелось, не один Ибрагим, Настя тоже снова и снова переживала утреннее происшествие, чувствовала его губы на своей груди, внутри все дрожало от возбуждения. Ее никогда не касались мужские руки, а уж в обнаженном виде и подавно, даже Олесь, за которого замуж собиралась, больше как за руку не брал, да и то с опаской. А здесь страсть, и какая! И она готова была подчиниться этой страсти, но он предпочел отдать другому, небось, старому и противному. Все султаны старые, как же иначе?

Что сказал этот странный человек? Я еще возьму тебя много раз. Настя чувствовала, что согласна, чтобы пришел и взял, даже если после того их ждет судьба Гюль и Мюрада. Только зачем тогда отдавать ее султану, мог бы оставить себе, ведь ему же подарили.

Она двигалась, словно сонная, подчинялась приказам, молча выполняла все, что требовали. Их снова придирчиво осмотрели, теперь уже старуха интересовалась, что у нее с сосками, Настя отговорилась предстоящими мокрыми днями.

Снова вымыли (второй раз за день), хотя на сей раз уже наспех, переодели в новую одежду, сказали, чтоб вышли в садик. Там девушек придирчиво оглядела какая-то пожилая женщина и кивнула Насте и еще одной светловолосой:

– Идите со мной. Я ваша наставница Фатима. Будете меня слушать и делать, как скажу.

Показала, где их место для сна, где вещи положить, если что-то будет; куда по нужде ходить, когда вставать, когда кушать, когда рукоделием заниматься.

– Что делать умеешь?

Настя пожала плечами:

– Жить.

– Руками что умеешь?

– Вышивать могу.

– А ты?

– И я.

– Хорошо, к смотрительнице белья определю.

– Мы работать должны? – удивилась вторая девушка. – Мы же не рабыни.

– Пока рабыни, а станете ли одалисками, посмотрим. Пойдемте, сейчас валиде-султан выйдет.

Во дворике они увидели забавную картину. Какая-то толстуха с разрисованными киноварью щеками и густо подведенными сурьмой бровями гонялась за рабыней, пытаясь ударить побольней. Убежать от нее не составляло труда, потому что рабыня легкая и стройная, но, видно, понимала, что если убежит, будет хуже, а потому лишь уворачивалась от ударов. Толстуха запыхалась, швырнула в служанку подушкой и плюхнулась на край небольшого фонтана в центре.

– Кто это?!

– Махидевран, она любимая жена Повелителя. Вот от кого лучше держаться подальше.

В это время толстуха со злостью швырнула еще одну подушечку в рабыню и с трудом удержалась на краю фонтана, едва не завалившись назад. Рабыня в очередной раз увернулась, снаряд попал прямо по чалме одного из евнухов. Чалма покатилась по земле, открыв всем бритую голову с торчащим, словно петушиный хвост, пучком волос на макушке. Вид был до того уморительный, что засмеялись все, но остальные тихонько, а Настя, звонко, словно сбрасывая этим все страхи последних дней.

Ее смех разнесся по всему дворику. Множество голов немедленно повернулись в их сторону, но потом тут же в другую. Фатима одернула:

– Замолчи, идет валиде-султан.

Все наложницы и рабыни как-то сразу подобрались, стихли голоса, головы повернулись к входу. Настя тоже с любопытством присмотрелась к вышедшей из покоев женщине. Та была красива, очень красива, правда, какой-то строгой, потемневшей, что ли, красотой. Словно эту красоту когда-то сильно обидели, она замкнулась в себе и сгорела изнутри. В глазах боль и грусть. И пепел то ли несбывшихся надежд, то ли ушедших жизненных сил, а может, и того и другого.

Хотелось поинтересоваться у Фатимы, не больна ли султанская мать, но вокруг стояла такая тишина, что даже шепот показался бы громом, и Настя промолчала. Потом спросит.

Валиде внимательно оглядела притихших наложниц и рабынь:

– Кто это сейчас так звонко смеялся?

Было понятно, что еще мгновение, и кто-то из девушек укажет на нарушительницу тишины, да и сама Настя вовсе не желала, чтоб кто-нибудь пострадал из-за нее, вскинула голову:

– Я.

Фатима тут же почти заслонила девушку собой:

– Она новенькая, госпожа. Только прибыла, еще не знает ни правил поведения…

Валиде жестом остановила поток слов, так же, жестом, поманила к себе Настю:

– Подойди.

Смотрела пытливо, с интересом. Настя опустила глаза, но не из-за страха или излишней скромности, а чтобы мать султана не заметила пляшущих в них чертиков. Девушку насмешили разрисованные руки валиде – красным и черным были искусно выведены узоры на тыльной стороне ладоней и даже пальцах, да и на самих ладонях тоже. Вот глупость-то! Другие моют руки до белизны, а эти разрисовывают. Мелькнула мысль, что если б отец такое увидел, то отругал.

– Откуда ты?

Девушка вскинула глаза:

– Из Рогатина.

Ответила так, словно все в мире должны знать Рогатин, а кто не знает, тот попросту невежда. Смотрела спокойно и с достоинством, но внутри зрачков все еще плясали маленькие чертики.

– Славянка… А наш язык откуда знаешь?

– Я много что знаю.

– Сколько звезд на небе?

Настя вспомнила, как дурачили они приставучих незнакомцев, задавая вопрос и сами же отвечая, чуть улыбнулась:

– Сколько и капель воды в море.

– Кто твои родители?

Насте вовсе не хотелось говорить, что отец священник, этого не стоило делать здесь, в сердце чужой веры, перед матерью хранителя этой веры.

– Люди.

– Грамотная?

– Да, знаю, кроме своего языка, греческий и латынь. Персидский и арабский немного…

– Откуда?

– Научили.

Она не опускала глаз, отвечала свободно и прямо, ей скрывать нечего. Даже если валиде спросит, хочет ли уйти, скажет: «Да!» Не спросила, наоборот, кивнула Фатиме:

– Научи ее, как себя вести, потом посмотрим, на что она годна.

Фатима закивала, принялась кланяться, нажимая и на Настину руку, чтоб тоже склонила голову:

– Будет, будет, госпожа, всему научим, что понадобится.

– Будешь Хуррем – Смеющаяся. Кто еще новенький? – валиде уже потеряла интерес и к Насте, и к Фатиме, вопрос задан кизляр-аге.

Тот с достоинством стал показывать новеньких, а Настя, отойдя в сторону с Фатимой, наблюдала. Девушка, которую Фатима поселила вместе с Настей, тоже, видно, понравилась валиде, кивнула:

– Ты будешь Гюль – Цветок.

Насте хотелось крикнуть: только не Гюль! Ведь у нее в подругах уже была одна с таким именем. Но что она могла? Даже если б ее саму так назвали или вовсе как-то неприлично, как могла рабыня противоречить? Да и не желала она противоречить, словно должна чего-то дождаться. Понимала чего – когда придет тот странный человек, придет и заберет ее.

Часть присланных все же отправили кого на кухню, кого на другие работы.

До ужина им велели погулять, хотя где гулять-то? В крошечном садике собралось так много девушек, что и походить вольно нельзя.

– Кто они все? – кивнула Настя Фатиме.

– Как и вы – наложницы.

– Зачем столько?

– Чтобы выбор был.

Почему-то подумалось: ну и хорошо, значит, очередь не скоро дойдет. Так было и в Кафе во время учебы, когда забирали очередную девушку, Настя радовалась, что ее очередь пока не дошла. Внутри теплилась та надежда, что родные разыщут. Теперь надежду можно оставить, из султанского гарема никакие родные не выкупят.

Но она все равно надеялась, только теперь на странного человека, которому была подарена и у которого пробыла всего одну ночь. А еще утро, но какое утро!

Настя чувствовала, что после необычных утренних ласк в ней что-то изменилось, словно стала другой, хотелось новых ласк, даже бесстыдней тех, что были. Этот человек пробудил в ней нечто такое, чего сама не ожидала. Их учили ласкать себя и друг дружку, хотя и осторожно, но это все не то, его руки куда более умелые и сильные… и жаркие, словно сжечь хотел прикосновениями. Полдня прошло, а она все чувствовала на коже эти руки.

Девушка сидела, привалившись к стене, и вспоминала каждый миг, проведенный в кабинете своего несостоявшегося хозяина. Ну почему она не ответила, он бы не смог сдержаться и вынужден был бы оставить ее себе!

Подсела Гюль.

– О чем ты задумалась? Нам повезло: в султанский гарем, да еще и к молодому султану попасть – великая удача.

– А еще лучше домой бы…

– Ты мечтаешь вернуться? А куда?

– Я из Рогатина.

– Я не о том. Что дома? Здесь лучше.

Настя живо вспомнила другую Гюль, которой тоже нравилось все, пока не появился Мюрад и угроза попасть в гарем к старику. Может, эта Гюль права, им выпала самая лучшая доля – султанский гарем?

Она вдруг рассказала о погибшей Гюль. Новая подруга нахмурилась:

– Она была глупой. Отдаваться мужчине, который тебя не добивается и не твой хозяин? Нет, это неправильно.

– А что правильно?

– Правильно, когда тебя берет хозяин, когда ты ему верна, когда…

– Гюль, а любовь существует?

– Что?

– Любовь.

– Не знаю, я не любила.

Насте очень хотелось спросить, можно ли полюбить человека, вот так раздразнившего и отдавшего другому. Но это означало бы рассказать об утренних запретных ласках и грозило гибелью. Нет, она будет молчать, молчать и ждать.

Чтобы скрыть это ожидание, свои мысли и чувства, чтобы ненароком не выдать, она будет смеяться, выглядеть веселой и беззаботной. О том человеке Зейнаб сказала, что он правая рука султана, значит, она сможет его увидеть, а увидев, напомнить о себе. Но неужели он сам сможет забыть?

Настя не знала, что Ибрагим не забыл и страшно жалел о свершенном, о том, что своими руками отдал девушку в гарем султана.

К ним подсела Фатима, принялась рассказывать, кто есть кто и как себя вести.

Валиде-султан – мать султана Сулеймана, она из Крыма, из Кафы.

Услышав о Кафе, Настя даже встрепенулась:

– Я жила в Кафе почти два года.

– У кого? – подозрительно прищурились глаза Фатимы.

– Не знаю. Держали нас взаперти, хозяев не видели, зато учили хорошо.

– Ты оттуда язык знаешь?

– Я много что знаю. Нас учили не только турецкому, но и латыни, греческому, фарси… Истории, стихосложению, музыке, читали Коран, учили вышивать красиво, петь, танцевать, учили за больными ухаживать, массаж делать… и еще…

Она не стала говорить, что учили доставлять наслаждение мужчине, подумала, что плохо научили, если с первым же мужчиной, который ее коснулся, ничего не применила, только трепетала от ужаса и возбуждения. Что, если бы и у султана так же? Настя даже головой мотнула, отгоняя эту мысль: ей вовсе не хотелось к старому султану на ложе!

– Мужчин услаждать? – и без слов догадалась Фатима.

– Да, только я плохо этому училась.

– А надо, потому что у вас может случиться всего одна ночь с Повелителем. Если во время нее не понравитесь, то до конца века вот так, как я, сидеть будете.

– А ты кем была?

– Я была одалиской у султана Селима еще до того, как он султаном стал. Ох и жестокий был человек! Однажды к нему на ложе попала, угодить не смогла, больше звать не стал. По чести сказать, он никого не звал, даже свою жену Хафсу, нынешнюю валиде-султан, – Фатима понизила голос до шепота.

Настя вдруг сообразила:

– А сколько лет валиде-султан?!

– Никогда не считай чужие годы, тем более у женщин!

– А султану Сулейману?

– Повелителю двадцать пять только что исполнилось, вы ему к дню рождения подарены. Но его нельзя называть по имени, надо говорить Повелитель. Запомнила?

– Сулейман молод?

– Тьфу ты! Вроде сообразительная, а бестолковая. Сказано же: Повелитель! Повелитель, понимаешь, а не… Сама с тобой назовешь, как нельзя.

Настя с удовольствием засмеялась, но тут же замолчала. Султан молод…

– А кто всегда рядом с сул… с Повелителем?

– Валиде-султан… Махидевран, она любимая кадина, правда, не она первая сына родила.

– Сколько же у Повелителя жен и детей? – это уже Гюль. Насте хотелось спросить совсем другое, но она промолчала, боясь, что неосторожным интересом выдаст себя.

– Четыре сына, три постарше от старших жен, а четвертый, маленький, от любимой Махидевран.

– От этой толстухи?!

– Тьфу ты! Да придержи язык! Тебя следовало не Хуррем назвать, а Болтливой. – Фатима снова понизила голос до шепота и добавила: – Она не всегда такой была. Как сына родила, так толстеть начала. Но Повелитель ее все равно любит. И шах-заде Мустафу тоже.

– Шах-заде это кто?

– Гюль, это принц, сын султанский.

– Да, старшему шах-заде Махмуду, рожденному Фюлане-хатун, уже восемь, второму – Мураду – семь, еще Махмуду – шесть, они рождены Гульфем Султан, и младшему Мустафе, сыну Махидевран, еще пять. Но он самый любимый у Повелителя.

– Все от жен, не от наложниц?

Фатима строго посмотрела на интересовавшуюся Гюль:

– Знать бы должна, что если наложница сына родит, то женой стать может. Гульфем была наложницей, стала кума-хатун, второй женой.

– А где первая, Фюлане?

– В Кафе осталась. А может, уже и померла, не знаю.

– Так теперь первая жена Гульфем?

– Нет, баш-катун, первая жена Махидевран, потому что любимая. Повелитель может не по старшинству любого из шах-заде наследником сделать, а его мать баш-катун станет.

Настя тихо пробурчала:

– Баш-катун, маш-катун… ну их всех к черту!

– Что ты там бормочешь?

– Домой хочу!

– А ты где?

– К себе домой, понимаешь?

– И-и… забудь, твой дом теперь здесь, отсюда никуда не уходят, разве что в мешке в Босфор.

– В каком мешке?

– Неугодных одалисок сажают в мешок, бросают туда дикую кошку или ядовитую змею, завязывают и кидают в море. Зато послушным здесь хорошо…

– Чем же?

– Одевают, украшения дарят, кормят хорошо, работать не заставляют…

– Учат?

– Чему?

– Ну, читать, поэзии, философии…

– Чему?!

– Философии. Это когда рассуждают о мире.

Фатима и Гюль смотрели на Настю так, словно она только что свалилась с луны, хотя той на небе еще не было. Девушка поняла, что они понятия не имеют о философии. А султан? Интересно, а зачем ее тогда учили?

– Нас в Кафе многому учили, чтобы мы могли с образованными людьми не только ложе делить, но и поговорить тоже. Хотите, стихи персидские или арабские почитаю? Или турецкого улема Ахмед-паши?

– Откуда ты про Ахмед-пашу знаешь?

– Говорю же: учили. Слушайте:

Кто зеркало тебе вручил такой пригожей?

Любуешься собой, меня забыв, похоже!

Терзаешь грудь мою сильней любого рока.

Аллах, кто сотворил тебя такой жестокой?!

Поймала всех вокруг походкой плавной в сети,

Пройдешь – не усидят и муфтии в мечети!

И столько жарких стрел метать в меня не надо,

Давно я был сражен одним лишь метким взглядом.

Я сердце растерзал давно своей любовью,

Чтоб руки ты могла омыть моею кровью.

Слушали не только Гюль и Фатима, но и наложницы вокруг. В садике установилась такая тишина, что, казалось, муха пролетит – услышат.

Кто-то попросил:

– А еще почитай?

Но она не успела, позвали ужинать. Девушки расходились с заметным неудовольствием, перешептываясь, что появилась необычная новенькая: стихи читает, как заправский чтец.

Настя не заметила, как внимательно приглядывалась к ней Фатима, а когда девушки ушли кушать, тихонько скользнула в сторону покоев валиде-султан. Старую рабыню туда пустили. Почему Хафса не забыла ту, что была наложницей ее мужа в давние времена? Возможно…

Кормили куда лучше, чем в Кафе. За низеньким столиком вместе с ними оказались еще четыре девушки. Одна из них, самая рослая и уверенная в себе, тут же поинтересовалась:

– Тебя как зовут?

Насте почему-то совсем не захотелось, чтобы под сводами этого дворца звучало ее настоящее имя, она назвалась тем, что дали в Кафе:

– Роксолана.

– Русская, значит… А я из Венеции, Мирана. А ты кто?

Гюль заметно смутилась:

– Я Гюль.

– Откуда?

– Черкешенка.

– А… здесь таких любят, но у тебя ничего не получится.

– Почему?

– Махидевран черкешенка, она соперницы не потерпит.

– Мирана, а ты здесь давно?

Та усмехнулась в ответ на вопрос Роксоланы, почти горько усмехнулась:

– Четвертый год…

– А… с султаном часто бывала?

Засмеялись все четыре девушки, тихонько, явно, чтобы смех не был слышен остальным.

– Сразу видно, что ты первый день в гареме. Многие из нас и не видели Повелителя.

– Как это? А зачем тогда стольких девушек здесь держать?

– А вдруг какая понравится?

Договорить им не удалось: старая рабыня, присматривающая за ужином, прикрикнула, чтобы не болтали много. Девушки подчинились, но стоило ей отойти, как разговор возобновился.

– Повелитель предпочитает свою Махидевран, считает самой красивой.

– Эту толстую?!

– Прикуси язык, не то и мы пострадаем!

Больше разговоров не было.

Роксолана (она даже мысленно стала называть себя так, чтобы не произнести родное имя вслух: все казалось, что этим его опорочит, словно оно осталось там, в Рогатине, незамутненным в прошлой жизни) обратила внимание, что девушки много и почти жадно едят, стараясь выбрать куски покрупней и получше. Неужели голодные?

А еще на столиках слишком много сладостей, но для питья вода только из фонтанов…

Сытное, сладкое, жирное… хотя фруктов тоже много… И это все на ночь? Кажется, она начала понимать, почему так много полных девушек. Они набирали к себе на блюда горсти орехов, снова сладости, виноград, инжир, какие-то еще фрукты, которых Роксолана и не знала.

Сама она почти не ела, взяла лишь кусочек мяса и немного пощипала виноград.

Стало тоскливо; ели, как и в Кафе, сидя на полу вполоборота, потому что иначе не усядешься, столики низенькие, все руками, ложки только для жидкого. Правда, еда вкусная, лучше, чем прежде. Но Роксолане немыслимо хотелось простой каши из чугунка и молочка из печи топленого… и взвару хотелось… и капусткой похрустеть… грибочков…

Она оглянулась, вокруг хрустели, только не капусткой. Руки рвали лепешки, зубы вгрызались в куски мяса, челюсти старательно перемалывали рыбу и овощи, пальцы отправляли в рот орехи… Гарем ужинал…

До ночи их ничем так и не заняли, это было не ново, но в тягость. Роксолана уже просто не могла бездельничать, а потому, завидев смотрительницу белья, вдруг направилась к ней:

– Может, я уже что-то начну вышивать?

– Ты не рабочая рабыня.

– Но мне тошно от безделья!

– Что?

– Не могу ничего не делать.

– Привыкнешь… Смотри, им нравится, – женщина кивнула на развалившихся в сытой неге наложниц.

Вокруг действительно лежали, сидели, подогнув ноги, прогуливались, дремали и вяло переругивались десятки красавиц.

Сколько их здесь? Много, очень много, не одна сотня. И все по доброй воле? Роксолана вспомнила Мирану, а потом то, как много и жадно ели ее нынешние подруги, и поняла, что да, Гюль права: что многих ждет дома? Таких яств не дадут и валяться целыми днями не позволят. Но ведь вот так каждый день, год за годом скучно, можно и с ума сойти. Хоть бы учить чему начали, все разнообразие.

Две девушки принялись играть на каком-то струнном музыкальном инструменте и на небольшом бубне, еще три одна за другой начали танцевать.

Тот человек, что получил ее в подарок, не пришел, за ней не прислал, и к султану не позвали. Хотя смешно ждать, что позовут, ведь вон сколько тех, кто никогда в его спальне не был. А султан любит свою жену Махидевран…

Она пыталась называть султана Повелителем даже мысленно, а себя Хуррем, но если первое получалось, то второе категорически нет. Хуррем… точно ругательство какое. У них вообще много имен на «х» начинаются, и второй звук тоже непонятный – не «у», не «о», а что-то среднее.

Однако теперь это был ее мир, к которому следовало привыкать, изучать особенности, откликаться на то имя, которое дали, кому надо кланяться, от кого следует – отворачиваться.

В Кафе к турецкому, к которому их приучали, добавлялись еще татарский, арабский, да и свой славянский, а с Бартоломео и вовсе говорили на латыни или греческом. А тут только кааба тюркча – простонародный турецкий. Неужели и султан на нем говорит? Ой, Повелитель. Многие девушки плохо говорили и на таком, но это никого не волновало, было бы тело здорово да сладострастно.

Как они слушали простые стихи Хосрова! Точно никогда раньше поэзии не слышали.

Роксолана вспомнила себя, когда только прибыла в Кафу и начала учиться. Тоже поэзии не знала, но она ее остро чувствовала, недаром не только чужие стихи учила, но и свои складывала. Может, и сейчас попробовать, вместо того чтобы тосковать? Нет, стихи получатся тоскливыми.

От свечей на стенах тени, которые извиваются, то увеличиваются, то уменьшаются. Роксолана вдруг вспомнила, как они играли с тенями дома. Подсела ближе к огню, сложила руки ладонями, оттопырила большие пальцы, потом начала двигать сложенными мизинцами – на стене раскрывала рот собака, то ли лаяла, то ли пыталась подпевать музыкантам. Кто-то из наложниц заметил, подсел, тоже стал изображать собаку.

Не сразу получалось, Роксолана снова и снова показывала, как это делать, смеялась, ее звонкий смех, казалось, разгонял тьму вокруг гарема, обнадеживал, обещал, что все будет хорошо.

Фатима, спешившая из покоев валиде-султан, остановилась, прислушалась, немного постояла, качая головой. Забавную красавицу подарил Ибрагим Повелителю. Не столь красива, сколь необычна. Редко бывают наложницы, способные читать стихи или вот так смеяться. Услышав, что Роксолана училась в Кафе, Фатима поняла, что девушка знает много, хотя не все те, кого там обучали, действительно что-то знали. Но эта, похоже, сама тянется к знаниям. Хорошо это или плохо? Валиде-султан решила сама посмотреть, чего новая наложница стоит.

Махидевран, сидевшая у валиде, когда туда пришла Фатима, махнула рукой:

– Тощая, и ротик у нее маленький. Такие Повелителю никогда не нравились.

Хафса подумала, что этим ротиком новенькая может произносить много умных слов, которые могут так понравиться Сулейману, что никакие большеротые не понадобятся. Подумала, но вслух говорить не стала. А для себя решила: скоро женский день в хамаме, там и посмотрит.

– Фатима, присмотри за ней, чтобы глупостей не натворила: похоже, она из тех, кто запреты не очень уважает. И надо расспросить Ибрагима, где взял. Завтра скажи, чтобы пришел ко мне.

На следующий день Ибрагима расспросить не удалось, тот лежал в лихорадке. А вот приглядывать за Роксоланой пришлось действительно.

С утра Фатима снова принялась за наставления. Она рассказывала об иерархии в гареме, о том, что главная женщина – валиде-султан, мать султана. Именно она правит гаремом. Роксолана тихонько фыркнула:

– Султанской матери больше делать нечего, как наложницами руководить!

– Гарем не только наложницы, а все женщины и дети дома.

– Это же такая толпа!

– Да, потому и нелегко валиде-султан. Ей помогает хезнедар-уста, в ведении которой все хозяйство. Она следит за распределением работы и всяких благ, а также командует рабынями. Евнухами распоряжается кизляр-ага. Вот с кем нужно быть осторожной: кизляр-ага человек хороший, но обидчивый. Постарайся быть с ним вежливой и не болтай, что придет в голову.

– Я буду молчалива, как рыба, – согласилась Роксолана. – А женщины?

Она уже мысленно ругала Зейнаб за то, что почти ничего не рассказала о гареме, прежде чем отправить ее в Стамбул. Могла бы просветить. Может, сама не знала, ведь отсюда, кажется, на волю не выходят?

– Пока вы просто рабыни, и если валиде-султан или хезнедар-уста завтра распорядятся, то станете прислуживать кому-нибудь из вышестоящих наложниц. Но пока на вас решили просто посмотреть, на что сгодитесь.

Если Повелитель на тебя обратит внимание или валиде-султан решит, что ты чего-то стоишь, станешь гезде, тогда получишь свою комнату и рабыню в услужение, а то и нескольких.

Та девушка, которая Повелителю понравилась, и он решил позвать к себе, а еще лучше не раз, становится икбал, фавориткой. Если Аллах даст дитя, то она уже кадина. Ну, а выше только жены Повелителя, таких может быть четыре, главная – баш-кадина.

В гареме лучше ни с кем не ссориться, всем улыбаться, но никому не верить и языком не болтать. Более опасного места в Стамбуле нет, здесь нельзя ни с кем дружить или враждовать. Исхитришься – выживешь, а нет, так можешь либо на всю жизнь остаться просто рабыней, можешь на девять лет гезде, а можешь и вообще быть отравленной.

– Почему девять?

Про отравление думать не хотелось: наблюдая за тем, как разговаривают друг с дружкой наложницы, Роксолана еще вчера поняла, что в центре клубка ядовитых змей было бы безопасней. За улыбками скрывалась зависть, и даже ненависть – неудивительно, столько женщин боролись за внимание одного-единственного мужчины, и те, кто этого внимания уже добился, вовсе не были готовы отдавать завоеванные позиции просто так. В ход шло все – оговоры, подброшенные вещи, яд…

Этих историй Роксолана уже наслушалась вчера вдоволь. Новенькую торопились «просветить» по поводу того, с кем можно дружить, а с кем не стоит, причем одна наговаривала на другую, якобы предупреждая, а оговоренная тут же поливала грязью первую. Для себя Роксолана решила, что забьется в уголок и будет сидеть тихо, как мышка, до тех пор, пока… А что пока, сама и не знала.

Нет, она не будет ни с кем воевать или кому-то пакостить, не станет вмешиваться ни в чьи разборки и вступать ни в какие союзы, будет всем улыбаться и всех сторониться. Она сама по себе, даже если придется кому-то прислуживать. А свой страх и тоску скрывать за смехом и песней. И стихи читать тоже не будет, мало ли что в них услышат. Роксолане хотелось жить, просто жить, даже среди этого змеиного логова.

К чему заводить и содержать такой змеевник? Что, султану четырех жен для услады мало? Ну, купил бы еще пяток рабынь, как вон были в Кафе, чтоб и для работы хватало, и для ночной услады. А тут такая толпа, ее же содержать, кормить, поить, одевать, охранять надо. Нелепо.

Про змеевник Роксолана даже Фатиме говорить не стала, уже усвоила ее же первые уроки, а вот о своей решимости стать незаметной и ни с кем не знаться, сказала. Такой разумный вывод Фатиме очень понравился:

– Правильно. Хочешь выжить – будь как можно тише и приветливей. Надо только постараться, чтобы не попала к Махидевран, она тебя поедом съест. Не попадайся ей на глаза.

Радости этот разговор, конечно, не принес. Фатима все поучала и поучала, пока Роксолана (а Настя теперь звала себя только так, вопреки данному ей имени Хуррем) вышивала, старая рабыня рассказывала об отравлениях, о том, как наказывают рабынь, как топят в Босфоре, как вынуждают делать выкидыши, портят лица…

– Выкидыши? Дети же от Повелителя?!

– Ну и что? Вот твои дети, например, совсем ни к чему Махидевран.

– И… и что?

– Подсыплют в еду что-нибудь, чтобы несколько дней промучилась и выкинула.

– Боже мой!

– Да в гареме все могут сделать. Подбросить под подушку кинжал и помочь его обнаружить. Попробуй тогда доказать, что не замышляла покушение на Повелителя. Или что-нибудь из мужской одежды в комнату подкинут, чтобы обвинить, что неверна.

Роксолане стало просто дурно от этих слов: конечно, она вспомнила те запретные ласки… Чтобы не выдать своих мыслей, живо поинтересовалась:

– Выходит, лучше всего, чтобы тебя не заметили не только жены Повелителя, но и сам Повелитель тоже? Тише живешь – дольше жизнь продлится?

– Не совсем. Сумей найти золотую середину, ты умная, у тебя получится.

Девушка вздохнула:

– Я умная, но не подлая. Выжить за счет чьей-то беды не смогу, по трупам не пойду, ради своего положения другую не утоплю.

Фатима усмехнулась:

– Захочешь жить – и сможешь, и утопишь, и по трупам пойдешь. Жизнь заставит и осторожной быть, и коварной, и даже подлой. Здесь все простительно. В стае волков нельзя быть ягненком. Долго нельзя. Подумай над этим, только не бросайся сразу в омут головой, может, удастся выжить.

Она хотела выжить, очень хотела. Долго думала над словами Фатимы, пальцы ловко орудовали иголкой, стежок ложился к стежку, а мысль к мысли. Фатима права – выбора у нее просто нет: либо погибнуть сразу, либо бороться за жизнь почти любыми способами, даже не слишком честными.

Но пока Роксолана решила только затихнуть, там видно будет. Оказалось это не так просто, в первый же день едва не нажила (а может, и нажила?) себе врага, действуя из лучших побуждений.

Кизляр-ага поскользнулся, Роксолана, оказавшаяся рядом, подставила ему руку, чтобы удержать, но евнух шарахнулся, словно от прокаженной, с трудом удержавшись на ногах. А вот чалма не удержалась, свалилась с головы. И от нее в сторону прямо под ноги Роксолане покатилась какая-то трубочка.

Девушка хорошо помнила наставления Фатимы о том, какую власть в гареме имеет кизляр-ага, и свое обещание быть приветливой со всеми, даже с этим противным евнухом. Потому она резво нагнулась, подхватила трубочку и с улыбкой протянула кизляр-аге:

– Вот… вы уронили…

Тот схватил трубочку так, словно Роксолана подала ему нечто постыдное, что нужно немедленно спрятать, живо сунул ее за ткань чалмы и поспешил прочь своей странной семенящей походкой. Взгляд, который главный евнух бросил на девушку, мог бы просто испепелить.

– Чего это он?

Фатима, шипя, потащила ее прочь:

– Ты чего удумала?! Зачем трубочку кизляр-аги взяла?!

– Он уронил, я подала.

Фатима, не сдержавшись, фыркнула и поспешно прикрыла рот рукой, отвернулась. Роксолана пристала к ней:

– Да что не так? Почему нельзя человеку помочь?

– Трубочку в следующий раз не трогай, даже если она тебе за пазуху упадет!

– Почему? Что это за трубочка?

Шепотом, все еще пытаясь сдержать рвущийся изнутри смех, Фатима рассказала:

– Кизляр-ага кастрированный человек, знаешь?

– Да.

– Ты мужчину голым видела?

– Да. Нет, только совсем издали, когда мужчины после бани в озеро кидались.

– А близко?

– Нет.

– А мальчиков-то видела?

– Да, братиков, но маленьких.

– Что у них впереди?

– Ну… петушок…

– Что мужчина этим петушком, а у взрослого целым петухом делает?

Роксолана покраснела до корней волос.

– Правильно покраснела. А еще писают они из этого. А у евнухов все отрезано. Если отрезать, то не только с женщиной нельзя справиться, но и писать тоже.

Девушка смотрела на наставницу, просто вытаращив глаза:

– Трубочка-то тут при чем?

– У них одна дырка впереди остается. Когда успевают, то вставляют эту самую трубочку, чтобы отлить.

– А если не успевают?

– Тогда льется само. Чтобы по ногам не текло, повязку носят.

– Потому и семенят, что между ног привязано? – ахнула Роксолана.

Фатима не удержалась и, подозрительно фыркая, полезла что-то перебирать в шкаф. Немного погодя она вынырнула оттуда, все еще пряча улыбку, и строго поинтересовалась:

– Ты-то не смеяться теперь сможешь? Кизляр-ага очень обидчив, особенно если смеяться по этому поводу. Будь осторожна.

– Спасибо, что предупредила, я могла бы сделать глупость.

– И нажить себе врага. Надо подумать, как задобрить кизляр-агу после того, что ты натворила.

– А как его можно задобрить?

– Подарком.

– У меня нечего дарить.

– На первый раз я найду, потом будешь пользоваться своим.

– А чем своим?

– Тебе, даже если останешься просто рабыней, будут давать мелочь на всякую всячину. Постарайся не тратить просто так, лучше копи для подношений.

– Это пожалуйста, мне ничего не нужно.

– Хорошо. И вышивай получше, чтобы тебе и от смотрительницы за бельем перепадало, она тоже может денег немного дать. А еще на Хуррем откликайся, это имя тебе валиде-султан дала, не имеешь права отказываться. Если жить хочешь.

– Хочу.

– Кизляр-ага…

Тот недовольно обернулся к Фатиме, словно только что заметил, показывая обиду, сильнее поджал и без того превратившиеся в узкую полоску губы, мол, недосмотрела за подопечной… Фатиму это не смутило, она прекрасно знала цену и самому кизляр-аге, и его обиде, за столько лет службы в гареме прекрасно все изучила.

– Сказать что-то хочу.

– Не стоило бы тебя слушать, Фатима, да такой уж я добрый человек…

– Знаю, помню. Меня передать тебе просили…

– Что? – как ни старался, а скрыть интерес не получилось, всего на мгновение мелькнул интерес к подарку, но Фатима уловила, мысленно усмехнулась.

– Вот этот перстень.

– Кто передал и за что?

– Новенькая Хуррем. За то, что ты ей пример благородства преподал.

– Чего?

Озадачила-таки! О каком благородстве могла идти речь, если опозорился у всех на глазах, а она словно нарочно своей помощью это подчеркнула?

– Ты на нее не сердись, не умеет она еще свое уважение как следует выказать. Не зря валиде-султан мне советовала к твоей помощи прибегнуть, чтобы Хуррем правильному поведению обучить.

– Валиде-султан говорила о Хуррем?

Есть, попался! Но Фатима не лгала, вернее, лгала, но не слишком. Хафса действительно разговаривала с ней о Роксолане, но только по инициативе самой Фатимы. Услышав, как девушка читает стихи на фарси, она поспешила рассказать об этом валиде-султан. Тогда и состоялся этот разговор. Но для кизляр-аги достаточно самого упоминания о валиде-султан.

– Говорила. Эту девушку для Повелителя привез Ибрагим. Не купил, ему подарили, она вообще не продавалась ни разу.

– Да ну?

– Да. Была взята в плен благородными татарами, привезена в Кафу, где училась многому, а потом сюда, нарочно для Повелителя.

Вообще-то, Фатима вдохновенно врала со слов самой Роксоланы, но была недалека от истины, кроме разве слов о Повелителе, который и слыхом не слыхивал о новенькой наложнице.

– А чему училась-то?

– Греческий знает, арабский, персидский, стихи многие, беседы может вести философские…

Кизляр-ага с сомнением покосился на Фатиму. Та подтвердила:

– Да-да, не хуже твоего Ибрагима.

– Какой он мой?!

– Хорошо, не твой, Повелителя.

И вдруг заговорщически наклонилась к уху кизляр-аги:

– Как думаешь, если вместо Ибрагима Повелитель с Хуррем беседовать станет, нам лучше будет или хуже?

– С женщиной? – в голове кизляр-аги слышалось не просто сомнение, оно было с пренебрежительным оттенком.

Фатима, отстранившись от евнуха, почувствовала некоторое облегчение. Ну и запах! Как ни следил за собой бедолага, как ни менял повязки и ни мылся, а въевшийся запах аммиака из-за невольного недержания мочи был неустраним. Недаром в гареме говорили, что приближение кизляр-аги выдает не его шаркающая походка, а опережающий евнуха на две комнаты запах. Но никуда не денешься – терпели.

– Женщины, кизляр-ага, тоже разные бывают. Эта вон сколько газелей знает, по памяти вчера допоздна читала.

И снова Фатима преувеличивала, потому что назвать долгим чтение всего одного стихотворения нельзя никак, но Роксолана сказала, что знает еще много, почему бы не преувеличить?

– Ох, зря Ибрагим Повелителю такую привез, как бы самому в стороне не остаться.

Знала Фатима, на что намекнуть. Кизляр-ага терпеть не мог Ибрагима, как и многие другие, считая его выскочкой. Раб-советник у султана! Ни к чему это. Можно, конечно, выслушивать умных рабов, но не держать же при себе день и ночь!

Против Ибрагима кизляр-ага готов был поддержать кого угодно, даже новенькую.

Фатима хорошо почувствовала эту готовность.

– Так ты поможешь мне обучить правильному поведению Хуррем, чтобы глупостей не натворила?

Кизляр-ага покрутил на пальце новый перстень, Фатима точно угадала размер, подарок пришелся впору.

– Помогу, если зазнаваться не будет.

– Не будет! – твердо пообещала рабыня.

Женщинам предстоял поход в хамам.

Роксолана смеялась:

– Меня тут только и делают, что моют.

– Ничего, чистота не грязь, от нее не помрешь.

– Фатима, а где ты родилась?

Та насмешливо сверкнула глазами:

– В Рязани.

– Где?!

– В Рязани, да только я не славянка, не думай. Просто так вышло. Я татарка, из благородных татар. Была взята в гарем Селима, но так и осталась гезде, не продвинувшись дальше. Правда, у султана Селима продвинуться было невозможно, он больше совсем иное любил, не женщин.

– А как же дети?

– Ради детей только и ходил в гарем, но сам же всех казнил, кроме нашего Повелителя. А я у Хафсы, то есть у валиде-султан, в услужении все эти годы была.

– А что ты в прошлый раз говорила о девяти годах?

– По закону, если гезде девять лет пробудешь, а ребенка так и не родишь, то можно на волю. Мужа найдут, приданое дадут.

– Девять лет? За это время я состарюсь и жить не захочется.

Фатима усмехнулась:

– Я когда молодой была, тоже так думала. Но вот видишь, и больше прошло, а жить все равно хочу. Живи, пока живется. А когда тебя забрать, Аллах сам знает.

Для похода в хамам поднялись до рассвета и вышли тоже. Фатима с помощью еще одной рабыни тащила целый воз всякой всячины.

– Это зачем?

– Мы там до вечера будем, ты голодать собралась? Да и все для мытья с собой.

Они брели в темноте толпой, бдительно охраняемые евнухами, но не потому что могли сбежать (куда и зачем?), а чтобы ничей взгляд не оскорбил собственность султана. Это были его и только его женщины, и никому, кроме евнухов и допущенных до гарема нескольких людей, непозволительно видеть этих женщин даже под горой тряпок. Это при том, что сам султан вообще не всех видел.

Роксолана уже знала, что бывали наложницы, которые никогда не попадались на глаза Повелителю, да и сами его видели только из окна. Все решало отношение валиде-султан и кизляр-аги. Допустят пред ясные очи Повелителя – получишь шанс ему понравиться, не допустят – так и просидишь в рабынях, и не девять лет, а всю жизнь. Закон законом, но не для всех он писан.

Роксолана уже поняла, что ее заметили, что у нее-то шанс есть, и еще поняла, что это из-за того самого человека, что не оставил себе, а привел в гарем султана. Прошло уже несколько дней, а она ни того человека, ни Повелителя не видела даже издалека. И не могла понять, рада ли своему шансу или нет. Скорее нет, оставили бы в покое на девять лет, пусть даже рабыней, но только не у Махидевран, она и на то согласна. Наслушавшись всяких страстей, хотела только покоя, но уже знала, что его не будет.

Хамам в Кафе и стамбульский были как небо и земля, вернее, земля и небо. Тут она поняла, что настоящей турецкой бани пока не видела, все прежнее было просто мытьем, а не парной.

И все равно дивилась. Тащиться в баню с коробом еды, словно и впрямь кушать сюда собрались, а не мыться, нелепо.

Приятные неожиданности начались прямо от входа. Все евнухи остались снаружи, и в хамаме наложницы были предоставлены сами себе. Роксолана невесело усмехнулась: свобода! Но обрадовалась рано, потому что и без евнухов хватало надсмотрщиц, рабыни-то никуда не делись. И валиде с султанскими женами и сестрами тоже здесь. И болтовня стояла привычная, даже более шумная и визгливая, чем во дворце.

Все объяснимо, во дворце запрещено громко говорить и веселиться, нужно вести себя достойно, то, что это «достойно» временами выливалось в обыкновенные драки, никого не смущало: подрались, исхитрились выдернуть друг дружке клочья волос побольше да на видном месте, и ладно. Дравшихся наказывали, даже били плетьми на заднем дворе или переводили в рабыни-прислужницы, но это наложниц не останавливало.

Что еще могло нарушить сонную до одурения жизнь в безделье? Только редкие визиты Повелителя, его выбор какой-то счастливицы да вот такие стычки тех, кому не слишком повезло. Ну, еще песни да танцы, которые устраивали, правда не забывая о наказании, если слишком расшумятся. И походы в хамам.

Но султан заходил редко; за те несколько дней, что Роксолана пробыла в гареме, ни разу никого нового не осчастливливали, на второй день две девушки подрались, серьезно исцарапав лица, но их легко раскидали в стороны евнухи, одну даже отхлестали плетью, потому что она не наложница, а просто рабыня-служанка, ее можно.

Теперь вот хамам, какое-никакое, а приключение в небогатом на события женском мире. О том, чтобы получить настоящее удовольствие, Роксолана не думала. Какое уж тут удовольствие, когда вокруг галдит сотня глоток, вырвавшихся хоть на день на относительную волю из четырех стен гарема!

Девушки и правда шумели все сильней, сначала они по привычке говорили полушепотом, но потом осмелели и уже даже повизгивали. Раздевались, словно наперегонки, куда-то торопясь. Потом Роксолана поняла почему – чтобы занять лучшие места в соуклуке – помещении парилки. Собственно, никакого пара там не было, но было тепло и приятно.

Как и в Кафе, здесь в раздевалке стояли скамьи со сплошь покрытыми резной вязью спинками, посередине журчал большой фонтан, в котором вода переливалась из большой чаши в маленькие, звук льющейся воды успокаивал, но его быстро заглушили женские голоса.

Закутавшись в пестрый пештемал – простыню, Роксолана отправилась в соуклук. Те, кто разделся поскорей, уже заняли самые удобные места, захватили побольше подушек, чтобы подложить под спину и бока, смотрели на опоздавших с вызовом, мол, попробуй отнять! Им и не нужно столько, но сознание, что успели заграбастать, видно, грело не меньше тепла соуклука. Роксолана не стала искать себе подушки, отправилась в одну из маленьких комнаток для омовений, каких много вдоль стен, сделала все, что надо, вернулась в зал.

Девушку знаками, а потом и криком позвала Мирана:

– Иди, я подвинусь и подушек дам.

Роксолана покачала головой и отправилась бродить по бане.

В третьем зале были ванны-купальни с большими бронзовыми кранами горячей и холодной воды – вдоль стен для всех и за резными невысокими деревянными загородками – для валиде-султан и султанских жен и сестер. Не хотят, чтоб их тела видели – могут укрыться, никто не вправе заглянуть. Остальные на виду.

Вдруг поднялся визг, наложницы сгрудились в кучу, показывали руками наверх, туда, где в куполах прорези для света. Просто кому-то из них показалось, что подглядывает мужчина.

Роксолана усмехнулась: руками тычут, ужас изображают, но ни одна не прикрылась, а ведь чего проще отойти к стене, где еще почти темно, и завернуться в пештемал? Нет, стояли на виду: если и был кто-то на крыше, чтоб лучше все увидел.

Евнухи полезли на крышу, никого не нашли. Выяснять, из-за кого начался переполох, не стали, ни к чему, теперь у наложниц на несколько дней будет тема для разговоров, языкам работа, лентяйкам развлечение.

Роксолана вместе со всеми не визжала и руками не показывала, осталась лежать на теплом мраморе, как лежала – ничком, спрятав лицо в сложенных руках вместо подушки. Подушек рабыни принесли уже много, но брать их расхотелось, стоило представить, что на какой-то только что возлежала чья-нибудь распаренная попа.

Она лежала, впитывая тепло от камня всем телом, прогрелась, расслабилась, не хотелось ни двигаться, ни молоть языком, ни о чем-то думать. Вот так бы и лежать все девять лет, а потом получить свободу и приданое, только мужа не нужно. Но покоя не дали, к Роксолане подсела Мирана:

– Как ты думаешь, нас видел этот сумасшедший?

– Меня нет, я в пештемал завернута.

– А лицо?

– Думаю, он смотрел не на меня, а на тебя.

– Да?

Миране было приятно, что, по мнению Роксоланы, из сотни обнаженных тел предполагаемый наглец выбрал именно ее, хотя выделить из толпы визжащих женщин одну невозможно. А сама Роксолана вдруг подумала, что и среди одетых тоже едва ли можно кого-то найти взглядом, слишком много наложниц, в гареме их куда больше, чем даже здесь, в хамам берут не всех, хотя закон запрещает не пускать женщин в хамам.

Но это значит, что, даже появившись в гареме, тот человек может ее не увидеть? Стало тоскливо, живо нахлынули воспоминания о том, как стояла, а потом и лежала перед ним обнаженной в ожидании чего-то неведомого, как горячи и бессовестны были его руки… Узнать бы хоть, кто он.

Зейнаб говорила, что правая рука султана. А он сам сказал, что еще возьмет ее после султана, значит, уверен, что Повелитель позовет к себе? Откуда такая уверенность?

– Мирана, кто у Повелителя правая рука?

– Ибрагим.

– Кто он?

– Грек и раб. А тебе зачем?

– Я думала, визирь или вон кизляр-ага.

Мирана рассмеялась:

– Нашла правую руку! Кизляр-ага, конечно, много привилегий имеет, он один может входить к Повелителю в любое время суток, но он никто, только над нами начальник да над евнухами. А Ибрагим Повелителю советчик во всем, еще в Манисе был таким.

– А ты в Манисе была в гареме?

– Да, я уже давно. Знаешь, Махидевран раньше тоненькая была, не как ты, конечно, но не такая, как сейчас.

– Лежишь, сидишь, ешь, спишь… как тут не растолстеть?

– Здесь многим нравятся толстые. Ты Повелителю не понравишься, ты худая. Если хочешь понравиться, надо есть много.

Мирана решила, что уже достаточно проявила великодушия, дав совет новенькой, а потому отправилась дальше сплетничать и злословить. Наложницы вовсю занимались любимым делом – обсуждали и осуждали друг дружку, врали что-то, хвастали. За несколько дней Роксолана успела привыкнуть к тому, что рассказам нельзя верить, все преувеличено, хотя что в тех рассказах было? Только зависть к кому-то, кому повезло больше, а если о себе, то сплошные выдумки, как Повелитель посмотрел страстно-страстно, почти пальцем за собой поманил, но какая-нибудь наглая опередила, прямо бросилась под его руку, чтоб самой попасть к Повелителю на ложе. Мирана тоже так говорила, а когда Роксолана поинтересовалась, почему же Повелитель на следующий день ее не нашел, вздохнула, обведя глазами толпу наложниц:

– Разве здесь найдешь?

Она права, не найдешь, если не знаешь, кого искать.

Но Роксолане уже смертельно надоела болтовня по поводу ценности подарков, взглядов Повелителя, которых в действительности не было, очереди к нему в спальню, того, чье тело лучше. Где ты, Бартоломео? Где вы, сладкоголосый Нияз, умеющий читать газели на нескольких языках, Зейнаб, знающая столько историй? С вами бы поговорить, а не с этими болтушками, которые скоро все слова, кроме завистливых, забудут.

Она пыталась читать стихи, сначала слушали, потом и от этого стали отворачиваться. Только и знают есть, пить, спать и танцевать. Но танцы все одинаковы – бедрами крутить. Неужели это и ее судьба? За девять лет совсем одуреть можно.

Мысли о доме Роксолана гнала от себя изо всех сил, понимая, что возврата нет, никто ее не выкупит, а душу травить ни к чему. Приходилось привыкать к тому миру, в котором оказалась. Когда-то Нияз, обучавший ее чтению персидских газелей, обронил, что если нельзя мир переделать, то к нему нужно приспособиться, а сделать это легче, если искать не недостатки, а достоинства. Она удивилась:

– Какие достоинства могут быть в неволе?

– И в неволе есть свои достоинства – о тебе заботятся, ни о чем думать не надо. Но ты не о неволе думай, а о том, что не к дикарям попала, а к тем, у кого такие стихи есть. Наша культура иная, чем у вас, европейцев, но она не ниже, а в чем-то и выше. Учись понимать, присматривайся, ищи хорошее. Так легче.

Тогда Настя не со всем согласилась, не все даже поняла. Но прошли дни, и вот теперь убедилась, что ничего другого, кроме как присоединить совет Нияза к советам Фатимы, у нее не осталось. Не все плохо, что непонятно, как не все и хорошо. Если искать плохое, то уж лучше сразу сунуть голову вон в фонтан и не вытаскивать, пока не захлебнешься. Но если жить хочется, то надо постараться найти хорошее и в этой жизни. Она не была согласна идти по трупам, но и умирать тоже. Оставалось жить.

Чтобы хоть чем-то заняться, Роксолана снова прошлась по хамаму, оказалась в третьем зале, где за низенькими столиками на широких деревянных диванах лежали валиде-султан, кадины и сестра Повелителя. Крутиться перед ними не хотелось, и девушка улеглась на высокое мраморное возвышение Гейбекташа, снова спрятав лицо в сложенных руках.

Но полежать не удалось, ею тут же занялась здоровенная черная рабыня. Сильные, ловкие руки принялись растирать, разминать, массировать, выворачивать и снова растирать… Временами было больно, но приятно. Потом рабыня облила Роксолану водой и терла уже грубой рукавицей из козьей шерсти, развела в большом тазу пахучую мыльную пену, взбила ее какой-то метелкой, наполнила этой пеной большой полотняный мешок и… принялась лупцевать мешком Роксолану! Облила чистой водой, потом повторила лупцевание. И так до тех пор, пока мыло в тазу не закончилось.

Девушку уже под пушистой пеной и не видно, Роксолана даже чихнула от попавшего в нос мыла.

Рабыня вымыла ей волосы, хорошенько сполоснула, облила разной водой – то горячей, то ледяной и закутала в сухой горячий пештемал, принявшись другим вытирать голову. Девушка блаженно щурилась, желание осталось только одно – поспать. Теперь понятно, почему в хамам ходят на целый день. Если с утра вот такое испытать, весь день сонной ходить будешь.

Рабыня замотала ей волосы сухим пештемалом, проводила до скамьи, помогла улечься, подложив подушки.

– Спасибо…

Кажется, служанка такого не ожидала.

– Вам что-то нужно, госпожа?

– Нет, больше ничего, я просто поблагодарила. Блаженство…

Рабыня счастливо засмеялась. Как немного человеку нужно! Одна рабыня поблагодарила другую, и все довольны.

Роксолана лежала, блаженно млея в тепле и неге. Не слишком мягко, но это ерунда. Пальчик опущенной руки обводил узоры на ее деревянных сандалиях на толстенной подошве. Сначала не хотела надевать. Но Фатима настояла:

– Ноги обожжешь, там пол горячий.

Пол действительно был довольно горячим, особенно там, где мылась.

И вдруг Роксолана увидела рядом со своими сандалиями другие – украшенные полудрагоценными камнями, щедро расписанные позолотой. Такие могли принадлежать только кому-то из близких Повелителю женщин. Она подняла голову – так и есть, рядом стояла сама валиде-султан! Баня всех уравнивает, но только не турецкая, здесь и ложа разные, и сандалии тоже.

Роксолана поднялась, придерживая на себе пештемал.

– Валиде-султан…

– Кушать хочешь? Пойдем со мной.

Роксолана шла за ней следом, гадая, чем вызвано такое поведение матери Повелителя. Они были чем-то похожи: обе невысокие, хрупкие, легкие в движениях. Глядя на прямую спину щуплой валиде, Роксолана вдруг подумала, что Повелитель наверняка похож на своего отца, потому что все твердят, что он высок ростом. Хотя кто знает, может, это просто лесть маленькому человечку? Наверняка так и есть! И Роксолана решила, что султан невысок и щупл, а льстецы превозносят его стать, чтобы угодить.

Валиде-султан устроилась на своем диване, жестом пригласив Роксолану садиться на свободное место. Сестра султана Хатидже с любопытством разглядывала ту, которую мать привела с собой. Рядом сидели еще несколько наложниц, и развалилась на подушках Махидевран. Она чувствовала себя хозяйкой, отчего бы не чувствовать? Любимая жена, Повелитель сказал, что именно ее сын Мустафа в обход троих старших двух Махмудов и Мехмеда будет назван наследником, все вокруг ее, все для нее…

Было одно препятствие – Гульфем, у которой двое сыновей и фигура получше, но Гульфем Повелитель зовет на ложе изредка, а ее часто. Но главная ее сила – Мустафа, красивый, способный мальчик, любимец Повелителя. Вот чего никто не может оспорить!

Потому и смотрела Махидевран на всех свысока, на всех, даже на валиде-султан, потому что хоть и хозяйка та в гареме, но не над ней, не над баш-кадиной. Они словно равные, валиде-султан старалась не задевать Махидевран, а та пока не слишком демонстрировала свою силу.

Хатидже поинтересовалась:

– Ты Хуррем?

– Да.

– Говорят, ты знаешь стихи Ахмед-паши?

– Знаю.

– Прочти.

Роксолана повернулась к валиде-султан, словно спрашивая разрешения. Та кивнула:

– Почитай, если знаешь.

– Клятву верности дала ты или нет?

Я гадаю: солгала мне или нет?

Пред тобой пою я, точно соловей,

Обнадежь меня, красавица, скорей.

Ты измученному сердцу дай ответ:

Для меня расцвел цветок твой или нет?

Хатидже захлопала в ладоши:

– Есть такой стих, я его тоже помню! А еще почитай?

Роксолана прочла еще несколько стихов, только уже не Ахмед-паши; она невольно загрустила, вспомнив судьбу Гюль.

– Почему ты грустишь, я зря назвала тебя Смеющейся?

– Нет, валиде-султан, просто я вспомнила свою погибшую подругу.

– Вах! А как она погибла?

– Убили.

– Кто?!

Роксолане вовсе не хотелось рассказывать любопытной Хатидже, что Гюль казнили за прелюбодеяние, пожала плечами:

– Разбойники.

– Я слышала, ты философии училась?

– Да, Хатидже-султан.

– Повелителю будет интересно с тобой поговорить.

– Вот еще! – рассмеялась Махидевран. – Он в спальне не говорить любит, а совсем другим заниматься. А здесь и посмотреть не на что, не только потрогать.

Валиде молча наблюдала. Роксолана спокойно ответила баш-кадине:

– У Повелителя и без меня есть кого в спальню звать.

– Уж конечно!

К их столу подошла Гульфем, уселась, поелозив задом, мрачно молчала.

– Гульфем, что случилось?

Валиде обязана заботиться обо всех, приятны они или ненавистны.

– Махмуд опять болен.

– У тебя слабые сыновья, Гульфем! Не то что мой Мустафа, – не утерпела Махидевран.

– Махидевран, не хвались, Махмуд тоже был крепок, а потом точно что подкосило.

– Сглазил кто-то! – объявила Хафиза, сестра Сулеймана по отцу. – Или потравил. Неугодных всегда травят.

Роксолана, поднесшая ко рту кусочек брынзы, едва не подавилась. Хафиза, с которой она рядом пристроилась на краю, заметила, усмехнулась:

– Это не про тебя, ты никто, тебя и травить не станут, просто зашьют в мешок и бросят в Босфор. Травят только тех, кто чего-то стоит.

Успокоила, называется! Но женщину уже не остановить.

– А еще могут по приказу Повелителя просто казнить, потому что не угодил!

Роксолана уже знала, в чем дело, султан недавно казнил мужа Хафизы Ферхад-пашу, того самого, что первым примчался к новому султану с сообщением о смерти его отца. Конечно, злоупотреблял властью, не без того, но кто не делает такого? Сулейман не посмотрел, что Ферхад-паша зять, не вспомнил прежней его поддержки, не пожалел единокровной сестры, приказал казнить провинившегося.

Хафиза не простила единокровному брату такой расправы, она предстала пред Повелителем в траурном одеянии, хотя носить траур по казненному нельзя. Мало того, объявила:

– Надеюсь, что скоро смогу надеть траур и по своему брату!

Это был прямой вызов, за который следовало казнить и саму Хафизу, но Сулейман встретился глазами с сестрой и… промолчал. Понял, что для нее разбойник и взяточник Ферхад-паша был, прежде всего, мужем, с которым женщина делила ложе. А теперь вот осталась никому не нужной вдовой. Кто возьмет вдову, да еще и не очень молодую и не очень красивую? Разве из-за богатства, но что за сладость жить с мужчиной, взявшим тебя в жены ради твоих денег?

Но главное – Хафиза просто любила своего негодника Ферхада. Любила зятя и Хафса, хотя если выбирать между ним и сыном, и на мгновение не задумалась бы.

Но валиде-султан очень не любила ссоры, тем более такие, что состоялась между братом и сестрой. Она, как могла, помогала Ферхад-паше, пока тот был в опале, но не стала удерживать султана, приказавшего казнить провинившегося. Этого Хафиза валиде-султан простить не могла.

Роксолана слушала перепалку и слова обиженной Хафизы и испытывала острое желание уйти. Уж лучше слушать пустую болтовню Мираны, обсуждающей, у кого больше шансов попасть на ложе Повелителя или у кого красивей браслет, чем это вот шипение близких к Повелителю женщин, где речь идет уже не о камешках на браслетах, а о жизни и смерти.

Девушка не заметила, как пристально разглядывает ее валиде-султан, а зря, потому что этот взгляд многое изменил в судьбе самой Роксоланы и в судьбе всей империи, хотя вовсе не так, как валиде-султан хотелось бы.

Сулейман

Желал ли Сулейман власти? Как не желать, конечно, желал! Был ли готов? И готов тоже был, потому что единственный наследник, потому что знал, что это его судьба.

Но вот навалилось, накатило, оказалось не все так, как ожидал. И все же он справился, усмирил янычар, даже не усмирил, а просто подождал, когда сами угомонятся. Чувствовал, что если пойдет у них на поводу – совсем сядут на шею, наденут узду и будут погонять. Нет, Сулейман желал, чтобы они получили из его рук подарки как милость, а не как вытребованную плату. Пусть зависят янычары от султана, а не от своих воинов. Понимал, что совсем освободиться от этой зависимости не сможет, на чьи еще сабли рассчитывать в Стамбуле, но сумел поставить воинственных стражей на место, показать, кто в Стамбуле хозяин.

А чтоб не бузили, щедро одарил, почти опустошив казну.

Подействовало; янычары, почувствовав, что подчинить себе нового султана не удастся, предпочли лучше получать от него подарки. А когда Сулейман безжалостно казнил тех, кого посчитал виновными, даже если это родственники, как Ферхад-паша, Стамбул окончательно поверил, что на троне не тихий любитель поэзии, а потомок, чьи предки наводили ужас на подданных.

Сулейман вовсе не желал наводить ужас, но расправляться пришлось. Как и воевать.

Его отец султан Селим умер, когда шла подготовка к походу. Селим однажды сказал сыну:

– Если турок слезает с седла, чтобы сидеть на ковре, он гибнет. Не соверши этой ошибки.

Нечто похожее твердил Ибрагим:

– Судьба любого правителя – борьба. Тебе придется бороться и с внешними, и с внутренними врагами. Придется завоевывать, потому что, если не завоюешь ты, завоюют тебя. Если не хотел такой судьбы, нужно было идти в поэты.

Сулейман смеялся, он и правда любил поэзию и сам писал хорошие газели, но представить себя только пишущим стихи или просто сидящим во дворце за философскими беседами, как дед Баязид, не мог. Еще и потому, что прекрасно помнил судьбу деда, ведь был достаточно взрослым, чтобы понять, что с тем сделал отец.

– Мне не страшно, сыновья пока маленькие, не свергнут, могу и посидеть.

– Можешь, – соглашался Ибрагим, – но если долго сидеть, то колени не смогут разогнуться, когда захочешь встать.

– Ты прав. Но сидеть я не собираюсь и воевать буду, иначе янычары меня самого завоюют. Но и Стамбул развивать тоже буду.

– Как султан Мехмед? Ты на него хочешь быть похожим?

– В одном не хочу. Не хочу быть столь жестоким. Человеческая жизнь не пыль на дороге, с ней считаться надо. И давать возможность исправиться, если ошибся. Все должны знать, что в первый раз прощаю, а вот во второй шелковый шнурок на шее затяну.

Ибрагим задавал вопрос:

– Как ты надеешься быть таким справедливым?

Сулейман отвечал:

– Жить только по закону. Перед законом все равны: и янычар, и торговец, и крестьянин, и падишах.

– Да, только султан эти законы менять волен, – смеялся друг.

– Есть те, которые менять нельзя, законы веры. И если остальные под них равнять, то все получится.

– Мехмед Завоеватель просто дополнял те законы, которые обойти нельзя. И дополнения всё меняли.

Сулейман понимал, о чем вел речь Ибрагим – о законе, оправдывающем пришедшего к власти султана, пожелавшего уничтожить всех других претендентов на трон.

– Не так надо. Надо просто заранее подготовить преемника и всех приучить к мысли, что именно этот сын будет султаном. Чтобы остальные с детства знали: это наследник, ему нужно помогать и поддерживать.

– У тебя по закону наследник Махмуд, а ты больше любишь Мустафу. Как выберешь, по закону или по душе?

Трудные вопросы, но пока не до них. Он действительно больше других любил самого младшего сына Мустафу, которого родила его обожаемая Махидевран. Но перед Мустафой еще два Махмуда и Мехмед. У старшего Махмуда мать в Кафе тихо живет и за место валиде-султан бороться не будет, ей жизнь дороже. А вот Гульфем с Махидевран друг в дружку так вцепятся, что кипятком не разольешь.

О, эти женщины! С мужчинами все ясно, их следовало либо приближать, если доверял, либо уничтожать, если враги. А женщину как разгадать, друг она или враг, если она и сама иногда не знает, а настроение меняется, как погода при сильном ветре?

Это была недоступная для Сулеймана область – женское царство гарем. В гареме правила его мать Хафса – валиде-султан. Так бывало всегда, еще до того, как появились гаремы, – самая мудрая женщина заправляла домом, пока мужчины воевали. Она должна держать твердой рукой, а чаще просто в узде всех остальных женщин рода.

Но это раньше, когда жен было три-четыре, мусульманину больше не положено. Но потом мужчины нашли выход и стали брать наложниц на завоеванных землях, научившись у египтян держать гаремы. Гарем, «харрам», запретное для чужих место, где женщины и дети – мальчики до семи лет, девочки до замужества. Все женщины семьи – старые и малые, сестры, жены, наложницы, дети, а над ними всеми мать правителя – валиде-султан. Мать самое святое, потому что жен может быть четыре, а если развестись и взять другую, и того больше, а мать у человека одна.

Умная валиде держала гарем твердой рукой, безжалостно пресекая любые склоки или ссоры. Конечно, без них не обходилось, и волосы рвали, и лица царапали, и дрались, и травили друг дружку. Но на то и валиде, чтобы султан этим не занимался, даже не знал о непорядках в гареме. Только если уж серьезное нарушение, тогда жаловались правителю, но обычно хватало власти валиде.

Это устраивало всех, в том числе Сулеймана. Хафса была заботливой валиде-султан, она знала нужды всех жен и наложниц, помнила, какой нрав у каждой, с умом пресекала ссоры в самом зачатке.

Правда, были две женщины, справиться с которыми не могла и она. Махидевран, окончательно почувствовав свою силу и свое положение баш-кадины, стала вести себя так, словно она в гареме главная. Но Гульфем, у которой два сына, к тому же старше Мустафы, без боя свое положение сдавать не собиралась, вот и шли беспрестанные сражения между двумя женами Сулеймана.

Нет, кадины не дрались, царапая друг дружке лица, Сулейман однажды предупредил, что в случае такого просто вышвырнет вон обеих, но гадости делали беспрестанно. К тому же каждая старалась переманить на свою сторону как можно больше наложниц, что уже совсем не нравилось валиде. Мать не жаловалась сыну, это ее заботы, но с тревогой наблюдала разгоравшуюся нешуточную войну жен, которая могла стать бедой для гарема.

Страдали от этой тайной войны, прежде всего, наложницы и рабыни, которые невольно становились разменной монетой для двух жен. Отравить, оболгать, опорочить кого-то из тех, кто на стороне соперницы или служит ей поневоле, значило кинуть камень в ее огород, мол, какова сама, таковы и служанки…

А еще можно завербовать служанку и подсунуть ее сопернице, чтобы вовремя в еду слабительного подсыпала, как раз в тот день, когда подойдет очередь в спальне Повелителя быть. Или стеклышек битых в постель украдкой, тоже помогает. Или к сурьме, которой глаза подводят, порошок незаметно подмешать, который слезы вызывает…. Да мало ли пакостей может придумать одна женщина против другой?

Вот тогда валиде и пришла мысль отвлечь невесток друг от друга, а для этого найти Сулейману необычную наложницу. Она вполне понимала сына, которому приелся вид глуповатых красавиц, только и способных объедаться и болтать, а перед ним вращать бедрами. Нет, в гареме немало умных наложниц, но уж очень быстро их ум приходил в негодность, сменяясь хитростью. Однако требовалась такая, чтобы могла поразить Сулеймана с первого взгляда.

Когда Хафса увидела новую наложницу и услышала, что та знает персидскую и арабскую поэзию, которую очень любил Сулейман, а также обучена вести философские беседы, она не стала определять Роксолану ни к кому в услужение, с чего обычно начинали рабыни. Валиде уже почувствовала, что Ибрагим привез необычную девушку, и решила посмотреть ее в хамаме.

Дни до похода в баню мать султана использовала, чтобы исподтишка понаблюдать за новенькой. Хезнедар-уста, давно уже служившая у валиде, доносила:

– Держится вежливо, даже приветливо, но все в стороне. Даже когда сидит со всеми, все равно кажется, будто одна, думает о своем. Ни с кем особенно не дружит, разговаривает больше с Фатимой. Часто смеется, но смех не всегда от души, словно заставляет себя быть веселой. Умна, схватывает сказанное на лету, сопротивления не оказывает, если задевают, старается уходить в сторону. Многие ее любят, потому что не вырывает все себе и умеет развлечь интересными рассказами и стихами. При ней все время Фатима, уже помирила с кизляр-агой.

– А что случилось?

Хезнедар-уста чуть смущенно крякнула:

– Да он трубочку свою уронил, Хуррем подняла и подала у всех на виду. Думаю, знать не знала, для чего эта трубочка. Но кизляр-аге каково? Фатима все сгладила.

Валиде-султан тоже прятала улыбку, мысленно ужасаясь тому, как теперь сдержать ее при виде кизляр-аги.

– Ай, зачем рассказала?! Как я на него смотреть стану?

Они немного посмеялись над незадачливым кизляр-агой.

И вот теперь валиде-султан посмотрела на Роксалану-Хуррем в бане. В отличие от Махидевран, которая заметила лишь худобу девушки, Хафса увидела другое – крупную для такой тоненькой девушки грудь, выпуклые соски, осиную – в кольце поместится – талию и аккуратную попку, которая обязательно станет со временем больше.

Хм, то, что нужно! Не дура, образованна, доброжелательна, пока послушна. Не самая красивая на лицо, зато если пробудить в ней женские дремлющие силы, то устали не будет. Такая любовница и была сейчас нужна. У Сулеймана уже есть сыновья, так что не забота Хуррем рожать, а вот услаждать слух Повелителя и его тело, пожалуй, сможет. Валиде выбрала для сына новую игрушку. Надолго? Едва ли, главное, чтобы, опасаясь этой малышки, Махидевран и Гульфем отвлеклись друг от дружки.

Что потом будет с самой Хуррем? А ничего, останется жить в гареме, как остаются все, кто получил отставку у Повелителя. Она нужна на время, как и любая другая наложница. Их век недолог и незавиден, но такова уж их судьба. Конечно, никто потом Хуррем на улицу не выкинет, захочет, так и замуж выдадут. Чувствами самой Роксоланы не интересовались, рабыня есть рабыня, даже красивая и разумная.

В это время Сулейман и не подозревал, что ему готовят новую наложницу для развлечения.

Чтобы попасть в свои покои в гареме, султану даже во дворце нужно пройти по коридору, обязательно перед тем предупредив кизляр-агу. Стоило евнуху услышать, что Повелитель намерен этот коридор пересечь, в гареме начинался переполох. Может, потому Сулейман предпочитал двух своих жен, а чаще вообще одну – Махидевран? Иначе в ожидании Повелителя срочно мыться пришлось бы всему гарему.

На сей раз он не торопился к своей баш-кадине, хотя предупредил, чтобы была готова явиться к нему в спальню. Просто захотелось подышать воздухом. Зима в Стамбуле не лучшее время для прогулок, но вечер выдался теплый и сухой, потому Сулейман решил перед удалением в свои покои постоять под звездным небом.

Кизляр-ага уже предупредил Махидевран, чтобы была готова прийти по первому зову, а остальных одалисок – чтобы носа не высовывали из своих комнат.

Сулейман немного постоял, любуясь крупными, яркими звездами, и уже собрался уходить, как вдруг услышал, как девичий голос… читает стих:

– В груди моей сердце как молот огромный стучит.

То плачет оно, то замрет, как в силках, и молчит.

Беда с ним, любовью горячее сердце больно,

Тебя лишь желает, любимый мой, видеть оно.

Ужели же всем суждены эти муки, Творец?

Не лучше ль тогда обойтись нам совсем без сердец?

Второй голос попросил:

– А еще?

– Нет, лучше я спою.

– Кизляр-ага не разрешает петь. Тебя накажут.

– Его нет, он у Повелителя, я видела, как он туда пошел.

Девушка затянула песню, нежную, грустную, которая так и рвала сердце. Она пела о любви, которой не суждено сбыться. Даже если бы не разобрал ни слова, Сулейман все равно понял смысл.

Кизляр-ага, крутившийся рядом с султаном, давно описался от ужаса. Сказано же дряням, чтобы сидели в своих комнатах тихо, как мыши! После первых же слов девушки он сделал движение, чтобы броситься и своими руками задушить негодницу, чтобы больше не смела произнести ни звука, но Сулейман жестом остановил его. Мало того, султан приложил палец к губам, приказывая стоять тихо и молчать.

Кизляр-ага повиновался, обливаясь, кроме пота, еще кое-чем. Если бы из-за кастрации у него и не было недержания мочи, то от ужаса непременно заработал бы. Мало ли что еще сболтнет эта Хуррем! Кизляр-ага уже узнал голос любительницы поэзии и теперь клял Роксолану на чем свет стоит. А та пела.

К явному облегчению кизляр-аги, султан не стал слушать песню до конца, жестом показал, чтобы евнух удалился следом за ним на цыпочках. Когда ушли из дворика, распорядился:

– Не смей наказывать. Я слушал с удовольствием. И певунье этой ничего не говори. Кто она?

– Новенькая. Ибрагим подарил.

Сулейман поднял руку, останавливая словоохотливого кизляр-агу, его почему-то задел собственный интерес к услышанному. С Махидевран в ту ночь был несколько рассеян, почти не ласкал. Баш-кадина обиделась, но сказать ничего не рискнула.

Три дня Повелитель молчал, кизляр-ага смог вздохнуть свободно, надеясь, что пение в неурочный час не приведет ни к каким наказаниям и даже выговорам. Он все же высказал свое недовольство Роксолане, но не сказал, что ее слышал султан.

А Сулеймана этот голос преследовал повсюду, куда бы ни пошел, чем бы ни занялся, в ушах стояло:

«Тебя лишь желает, любимый мой, видеть оно…»

К кому обращалась девушка, читая эти стихи? Конечно, в гареме никого не было, отвечал ей тоже девичий голос, но все равно султан почувствовал укол ревности, ведь его женщинам даже думать нельзя ни о ком другом.

Он почувствовал, что должен выяснить, что это за девушка, увидеть ее и познать, если она того стоит!

Но Сулейман не желал, чтобы тот же кизляр-ага догадался о его интересе. Почему, ведь он был хозяином не просто дворца или гарема, а жизней всех его обитателей? Не знал и сам.

– Повелитель в гареме! Ну-ка, быстро все по своим комнатам!

Роксолана не услышала этого почти истошного распоряжения кизляр-аги просто потому, что была у смотрительницы белья. Но и та вдруг схватила девушку за руку:

– Стой, где стоишь! Не выходи.

Роксолана некоторое время стояла, но потом осторожно выглянула во двор через приоткрытую дверь. Совсем рядом остановился высокий красивый мужчина в огромной чалме. Чужой! Вот почему им запретили показываться во дворе.

Девичьи глаза пристально изучали стоящего мужчину. Хорош, как же он был хорош! Рослый, сильный, благородные черты лица, орлиный профиль… Роксолана поняла, что уже никогда не сможет забыть увиденного. Это было совсем иное чувство, чем то, что разбудил неосторожными ласками какой-то приближенный султана. Там трепетало тело, а здесь душа. Теперь она могла бы сказать вот этому мужчине: «тебя лишь желает, любимый мой, видеть оно»…

Роксолана пропала, сразу и бесповоротно, ее сердце больше ей не принадлежало, оно было, как по мановению волшебной палочки, отдано этому красавцу. И почему-то стало сладко и страшно одновременно. Позвал бы, только глазом повел, пошла за ним, даже если потом смерть, как Гюль пошла бы…

– Кто это?

Спросила шепотом, смотрительница подошла, тоже заглянула в щелочку двери, дернула Роксолану назад:

– С ума сошла?! Это Повелитель!

Девушка снова приникла к щели. Помимо воли вырвалось:

– Повелитель…

Сулейман дернулся, услышав этот голос, оглянулся, но никого не увидел. Роксолана успела отпрянуть, вернее, ее оттащила-таки смотрительница.

– Верно о тебе говорят, что любого до беды довести можешь! Сказала же, чтобы не подглядывала! Что стоишь как столб и краснеешь?! А если бы Повелитель услышал или увидел тебя?

Роксолану вдруг задели эти слова:

– А почему это меня нельзя слышать или видеть?! Я что, хуже всех?!

– Молчи! Молчи, глупая! – замахала на нее руками смотрительница, боясь, что их услышат из-за двери.

Сулейман замер: неужели показалось? Нет, это снова тот же голос, но на сей раз обращенный к нему самому. Хватит метаться! Он действительно Повелитель, а потому пусть сегодня же кизляр-ага скажет, что это за певунья!

Уже открыл рот, чтобы потребовать ответ, но сказал совсем иное:

– Я еще не видел новеньких наложниц, которых прислал Ибрагим. Надо посмотреть, а то обидится.

Ибрагим действительно интересовался, понравились ли купленные девушки, но Сулейман рассмеялся:

– Не до них. Прости уж.

Ему показалось, что Ибрагим вздохнул с облегчением? Неужели так переживает, что могут не понравиться? Хотя бы и так, ничего страшного, разве мало наложниц, которых султан никогда к себе не звал? Рабыни нужны не только для услады по ночам – на кухне работать, стирать, выполнять много других дел тоже кто-то должен.

Сулейман не вмешивался в дела гарема. Но знал от матери и кизляр-аги, что все женщины и девушки при деле и жизнью довольны. Он не задумывался о том, куда девают недовольных, это султана не касалось. Дело наложниц – доставлять удовольствие и быть от этого счастливыми.

Кизляр-ага стоял в своей привычной покорной позе, ожидая распоряжений.

– Сегодня хочу посмотреть. И валиде-султан скажи. Но не собирай весь гарем, только новеньких. Отберем – и все.

Хафса, услышав пожелание сына, обрадовалась. Это возможность показать ему Хуррем. Хорошо, что сам не желает собирать толпу – видно, Ибрагим попросил оценить выбор, Сулейман в угоду другу и решил устроить малый просмотр. Это хорошо.

Новеньких оказалось двенадцать, их собрали, снова вымыли, приодели и строго-настрого наказали вести себя подобающе. Особенно суетился кизляр-ага вокруг Роксоланы:

– Не вздумай чего еще сделать не так! Еще раз меня за тебя не простят. Опозоришь – отправлю не то что на кухню, а горшки мыть!

Но та была сама не своя, даже Фатима испугалась:

– Что с тобой, Хуррем?

– Не знаю.

– Ты словно горишь вся. Не больна? Если больна, то к Повелителю на глаза сегодня не пойдешь.

Роксолана подумала, что следующего раза может не быть, и просто взмолилась:

– Нет-нет! Со мной все хорошо, я не больна, я…

Фатима заглянула ей в лицо:

– Э, да ты не влюбилась ли?

По тому, как зарделась девушка, старая рабыня поняла, что угадала.

– В кого, Хуррем?!

В кого она тут могла влюбиться, если, кроме евнухов, никого не видит? Не в кизляр-агу же. Фатима даже мысленно успела пожалеть бедную девочку, если ее душа легла к кому-то из этих полумужчин.

– В Повелителя…

– В кого?! – рот Фатимы так и остался раскрытым от изумления. Такого она в своей долгой жизни еще ни от кого не слышала. Не потому что в Повелителя влюбиться нельзя, а потому что никто другой не признался бы.

Роксолана подняла полные слез глаза:

– Он красивый…

– Повелитель красивый, только где это ты его увидела?

– Я в щелочку дверную подглядела, а он рядом стоял.

Фатима всплеснула руками:

– Вот те на!

Она бросилась прихорашивать Роксолану, но потом махнула рукой:

– И сама по себе хороша. Иди уж…

Их собрали в большой комнате, в углу посадили музыкантов, на диване среди подушек устроился сам Сулейман, почему-то мрачный и молчаливый, на соседнем валиде-султан, кизляр-ага суетился, как курица-наседка, стараясь, чтобы все было правильно. Только как правильно, не знал никто: султан никогда не просматривал новеньких вот так. Ему все равно, новая ли наложница, ведь взяв однажды, он редко запоминал их. Как можно запомнить женщину, если их перед тобой сотни?

– Повелитель позволит показать девушек?

– Какая из них пела?

Хафса с изумлением смотрела на сына, а кизляр-ага снова засуетился, выводя вперед Роксалану:

– Вот она. Хуррем.

– Когда Повелитель успел услышать ее пение? – валиде поинтересовалась шепотом, Сулейман усмехнулся:

– Ночью пела, когда даже соловьи спят. А еще стихи читала. – Он встал и подошел к девушке ближе: – Мне прочтешь?

Роксолана чувствовала, что готова свалиться без чувств прямо здесь. Ей стоило большого труда взять себя в руки, просто поняла, что это единственный шанс побыть рядом с Повелителем хоть миг, хотя бы те минуты, пока читает стихи. Вскинула голову, подняла на него зеленые, полные слез глаза и прочитала:

– Не лови ту газель, которую гонит лишь страх.

Ни к чему тебе птица, застрявшая в тонких силках.

Излови соловья, выводящего трели на ветке,

Но такого, какой не познал еще плена и клетки.

Сулейман усмехнулся:

– А что там было про сердечко?

Губы Роксоланы чуть дрогнули. Повелитель запомнил стих?

Повторила. Снова потупилась, силясь не залиться слезами. Он поднял ее лицо за подбородок:

– А плачешь чего?

Хотела сказать: от любви, но не решилась, только посмотрела и одним взглядом все сказала.

Валиде не поверила своим глазам: Сулейман… покраснел! Повелитель, перед которым трепетала половина мира, покраснел, едва глянув в залитые слезами зеленые глаза своей наложницы! О, Аллах! Они переглянулись с кизляр-агой, словно спрашивая: не снится ли?

А Сулейман, смутившись, вдруг попросил:

– А… танцевать можешь?

Сказал, только чтобы что-то сказать, чтобы не стоять столбом перед этой девчонкой, которая ему по плечо, не краснеть от слез в ее пронзительно-зеленых глазах.

– Да.

Прошептала, не в силах произнести громче. Уже внутри поняла, что если отвергнет, то завтра в петлю. А где-то в глубине души знала другое: не отвергнет!

– Ну, так танцуй! – выручила смутившегося сына мать.

Султан остался стоять, глядя на нее, такую маленькую, сверху вниз.

Роксолана кивнула, музыканты затянули мелодию. Ей бы скинуть халат, остаться в одних шароварах и полупрозрачной полоске, скрывавшей грудь, заходить бедрами, как учили еще в Кафе, чтоб пожелал Повелитель заключить эти бедра в объятия своих ног (так твердила им Зейнаб!). А она вдруг… повела плечиком и поплыла лебедушкой! Ногами перебирала мелко-мелко, отчего казалось, не идет, а плывет над землей. Глаза опустила долу, бровями чуть дрогнула, ручку отставила – лебедь она и есть! И золотистые волосы, скрывшие всю спину…

Если и мог выбраться из любовного омута Сулейман, то после этого совсем нырнул в него, не оказывая сопротивления.

– Приведешь ко мне, – бросил кизляр-аге почти на ходу; самому сказать Роксалане, чтобы была готова, не хватило духа, боялся еще раз глянуть в эти зеленые глаза и пасть перед ней на колени прямо там, на виду у всех.

Роксолана растерянно смотрела вслед. Даже имени не спросил! Вот тебе и стихи, вот тебе и танец.

К девушке подскочил кизляр-ага, запричитал:

– Слышала, что сказал Повелитель, слышала? Иди подготовься. Сейчас же иди!

– К чему?

Кизляр-ага только ручками всплеснул, валиде-султан рассмеялась, поднимаясь со своего места:

– Повелитель тебя к себе позвал. Понравилась.

Хафса была довольна. Все удалось без особых трудов. В том, что эта девочка долго в объятиях Сулеймана не задержится, не сомневалась, но на время мысли султана займет, а главное, мысли Махидевран и Гульфем. Теперь у них будет соперница. Странная соперница, перед которой покраснел сам Повелитель. Валиде-султан знала, что если промолчит кизляр-ага, то уж видевшие всю сцену наложницы непременно разнесут подробности по гарему. Запретить бы, но она даже кизляр-аге, который попытался сказать рабыням, чтоб не болтали, сделала знак:

– Пусть болтают. У Повелителя новая икбал – Хуррем.

Кизляр-ага не выдержал, снова всплеснул руками:

– Из рабынь в икбал, минуя гезде!

Это и впрямь удивительно – новенькая так понравилась Повелителю, что он выделил ее столь необычным способом.

Махидевран не поверила своим ушам.

– Повелитель приказал взять себе эту девку?! Не бывать тому!

Немного подумала, кусая от досады губы, вдруг метнулась к Гульфем. Это было забавное зрелище – почти бегущая толстуха, у которой от пыхтения даже пот выступил на верхней губе. Все попадавшиеся по дороге рабыни спешили отступить в стороны, прижаться к стенам или вовсе исчезнуть.

Вторая жена султана Гульфем сидела за низким столиком, щедро уставленным всякой всячиной: печенкой, самой разной рыбой, копченой и жареной, бараниной, тушеными овощами, кусочками брынзы, зеленью, фруктами, разными видами лепешек и, конечно, горой сладостей. Только она собралась приступить к сытной трапезе, как раздались тяжелые шаги, и в комнату почти ворвалась Махидевран.

Гульфем так и подскочила на месте. От этой сумасшедшей чего угодно ждать можно, не посмотрит, что перед ней тоже жена султана, вцепится в волосы своими ручищами – не оторвешь.

– Что?!

– Куда ты смотришь?!

– Я?

– Сегодня твоя ночь у Повелителя?!

Гульфем смутилась:

– Он меня не звал.

– Он позвал эту девку, эту рабыню! Певунью, чтоб ей онеметь!

Гульфем подумала, что Хуррем повезло, что не оказалась сейчас рядом с разъяренной баш-кадиной. Хотя та, конечно, права: если Повелитель хочет наложницу, то должен брать ее в любой другой день, кроме тех, что положены его женам. Вернее, ночь. Эта ночь и впрямь полагалась Гульфем, но она уже не рассчитывала, что султан позовет, потому и собралась наесться всласть.

– А что я могу?

Мгновение Махидевран смотрела на вторую жену султана, забыв, что сама-то она третья, потом вдруг заявила:

– Сама не можешь – мне очередь уступи. Я не пущу эту девку к Повелителю!

С трудом стащила с пальца огромный перстень, так нравившийся Гульфем, швырнула на столик, перстень попал в подливу, Гульфем метнулась вытащить.

– Возьми, я покупаю у тебя очередь!

Такое бывало: если та жена, чья очередь провести ночь с султаном, не могла по какой-то причине, она уступала или даже продавала свое право на эту ночь другой.

Махидевран метнулась обратно с такой же скоростью, как примчалась.

Не успела за ней закрыться дверь, как Гульфем плюхнулась на диван, на котором сидела, и принялась оттирать драгоценность от соуса. Сумасшедшая! Бросить перстень в еду! Тьфу, велика беда – Повелитель позвал на ночь какую-то щепку… Сегодня позвал, завтра забудет. Мало ли их было таких? Сыновья-то все равно рождены ими – Гульфем и Махидевран. Была еще где-то там Фюлане, но кто о ней вспомнит?

Правда, Махидевран удалось отодвинуть от Повелителя саму Гульфем, но не биться же из-за этого головой об стену. Гульфем понимала, что не в силах бороться с Махидевран, которую султан любил по-настоящему.

Следом за баш-кадиной к Гульфем примчалась ее ближайшая помощница Гюнеш. Едва прикрыв двери, затараторила:

– Что делается! Повелитель покраснел перед рабыней! И позвал ее к себе на сегодня!

Женщину правильно назвали Гюнеш, то есть Круглолицей: лицом была, как луна, – плоская и широкая. Маленькие глазки, обычно бегавшие по сторонам, теперь широко распахнуты от удивления и возмущения.

– Сядь и расскажи спокойно. Кто покраснел?

– Повелитель!

– Перед какой рабыней?

– Перед этой маленькой, которая песни поет и стихи читает. И смеется все время. Хуррем.

– Где это могло случиться?

– Он смотрел новеньких рабынь, а ее попросил стихи почитать, какие, мол, ночью читала, а еще станцевать, так она…

Гюнеш тарахтела так, что Гульфем снова уронила перстень, только теперь он упал в шербет.

– Тьфу ты, тараторка! Говори медленно.

– Повелитель. Смотрел новеньких рабынь. И Хуррем тоже. Попросил ее прочитать стих, какой ночью читала.

– Кому?!

Гюнеш уже и сама сообразила, что говорит что-то не то. Кому могла Хуррем ночью стихи о любви читать? Да так, чтоб Повелитель услышал и захотел повторения? Все знали, что Хуррем пока у султана не бывала.

Гюнеш развела руками:

– Не знаю. Так рабыни сказали, которые там были.

В гареме творилось что-то из ряда вон выходящее, требовалось срочно разобраться. Гульфем, оставив перстень в шербете, вытерла руки и отправилась прояснять ситуацию, махнув служанке:

– Перстень достань.

Кто мог толково рассказать, что произошло? Только двое – кизляр-ага и валиде. Конечно, мог бы сам султан и глупые рабыни. Но спрашивать рабынь – значит, унижаться. Оставался кизляр-ага.

Но, увидев, как на бедного евнуха наседают галдящие от возбуждения одалиски, Гульфем отбросила эту мысль. К кизляр-аге пару дней будет невозможно подступиться. Пришлось идти к валиде-султан.

Хафса с трудом сумела скрыть улыбку. Вот и вторая жена, которая могла бы быть первой, не окажись такой бестолковой. Не удержала Сулеймана в своих сетях, допустила в его постель Махидевран, вот и стала кума-кадиной – второй женой.

Махидевран, несмотря на то, что толстуха, и сейчас Гульфем опередила, она уже побывала у свекрови, услышала все, что хотела, о Хуррем, вылетела, как ошпаренная. Теперь эта пришла. Ей-то что?

Валиде не стала ждать, пока Гульфем придумает причину нежданного визита и наводящие вопросы, сама сказала:

– Повелитель сегодня позвал к себе новую наложницу. Ему так захотелось. А сплетни, что побежали по гарему?.. Мой сын тоже человек.

Честно говоря, ей даже понравилось, что Сулейман покраснел, – это значило, что у султана живое и горячее сердце. А что отдал его в этот день певучей девчонке, так это ненадолго. Но говорить этого невесткам не стоило, пусть помучаются.

– А тебе кто сказал?

– Махидевран. Эта ночь моя, она перекупить приходила.

Ого, как быстро они объединились!

– Ты продала?

Задумавшись, Гульфем не уловила подвоха в вопросе свекрови.

– Да.

– За что?

– Перстень большой. Ай, какая разница!

– Вот в этом твоя беда – дешево ценишь и султана, и себя. Махидевран ничего не жаль, чтобы мужа не упустить, а ты лучше перстень возьмешь.

– Но ведь он меня не звал сегодня.

– А Махидевран звал?

Гульфем чуть успокоилась, словно примирившись с неизбежным, села, вздохнула:

– Я не удержу, уже не та.

Вдруг, словно вспомнив, поинтересовалась:

– Где Повелитель мог ночью услышать стихи, которые Хуррем читала?

– Не знаю. Никто не знает. Разве только кизляр-агу спросить?

– Ой, на нем весь гарем повис с вопросами.

– Гарем подождет.

Валиде распорядилась срочно позвать евнуха; тот прибежал, привычно семеня ножками и отирая пот со лба:

– Замучили!

– Кизляр-ага, что Повелитель там говорил о стихах? Только не ври, вижу же, что знаешь.

Евнух шепотом рассказал о ночном происшествии.

Хафсу задело, что сын не поинтересовался по поводу рабыни у матери, попытался все решить сам. Не хотел спрашивать кизляр-агу – так почему не задать вопрос ей?

Да, получалось слишком много шума, на такой она не рассчитывала.

А Роксолану готовили для султана. Она сама была словно во сне, подчинялась, поворачивалась, поднимала руки, терпела, пока втирали в щеки румяна, пока сурьмили брови, рисовали на кистях рук узоры. Все вытерпела, а когда поднесли большое зеркало, чтобы полюбовалась, – заплакала, потому что отражение показывало совсем не ее, не Настю, не Роксолану, даже не жизнерадостную Хуррем, там стояла разрисованная кукла, которая, она это остро почувствовала, ни за что не понравится Повелителю. Значит, первая ночь станет последней, если вообще состоится.

– Ты чего плачешь? – всполошилась Фатима.

– Смотри, что со мной сделали. Я разрисована хуже Махидевран.

Рабыня крякнула:

– Да уж… расстарались. Ну-ка, давай чуть сотрем.

Но стереть мало что удалось. Роксолана ужаснулась: как она могла преподнести себя такой любимому? Хотелось умереть от горя на месте, но только вот взглянуть на него в последний раз и умереть.

Ни взглянуть, ни умереть не удалось.

Когда за ней пришел кизляр-ага и уже вел раскрашенную куклу к Сулейману, неодобрительно кося взглядом на красные щеки и густо насурьмленные брови, им дорогу вдруг преградила Махидевран:

– Куда это ты ее ведешь?

Евнух удивился:

– А то ты не знаешь? К Повелителю.

– Сегодня очередь жены, а не наложницы. Хай Аллах! Какая жалость, не получилось у рабыни, по закону не ее очередь. Так что забирай свою красотку обратно. Можешь сам с ней переспать, если получится.

Это было открытое оскорбление кизляр-аги, но его Махидевран не боялась совсем.

Роксолана вдруг почувствовала такое облегчение, словно с шеи камень сняли перед тем, как в воду бросить. Потому что хуже, чем показаться Повелителю в столь нелепом виде, ничего не могло быть.

Пусть лучше совсем не позовет, хотя бы помнить нормальной будет, а не вот такой! Роксолана наконец опомнилась и была готова просто удрать, а тут такой подарок – Махидевран с упертыми в бока руками. Девушка потянула евнуха за рукав:

– Кизляр-ага, сегодня правда право Гульфем, а не наложницы.

Евнуху страшно не хотелось навлекать на себя гнев ни Повелителя, ни Махидевран, он задумчиво наморщил лоб, словно пытаясь припомнить, чья же и впрямь очередь.

– Чего задумался? Не делай вид, что не помнишь! Сегодня очередь Гульфем.

– А она там? – кивнул евнух в сторону спальни султана.

– Я за нее. Мы поменялись, понял? Веди свою девку к ней в конуру.

И грозная баш-кадина отправилась в султанские покои. Кизляр-ага вздохнул:

– Пойдем, она своего не упустит. Чего это они поменялись?

Махидевран, сама того не ведая, сделала Роксолане большущий подарок, не допустив размалеванную девушку на глаза Сулейману.

Сулейман ждал золотоволосую малышку, с трудом сдерживая нетерпение. Минуты тянулись вечно. Ну, где же этот кизляр-ага с его семенящей походкой? Не дождешься!

Султан встал из-за стола, прошелся по спальне. Так же нетерпеливо он когда-то ждал Махидевран, та тоже была тоненькой, как кипарис. Но с Махидевран разговоров не вел, что ей стихи, ей ласки подавай, подольше, погорячей. Страстная женщина, рядом с ней никаких наложниц не нужно.

Но сейчас султан жаждал встречи именно с наложницей, и не потому что хотел обладать, а потому что хотел снова посмотреть в ее зеленые глаза, услышать нежный, чистый голос. Сколько ей лет? Пятнадцать? Шестнадцать? Самое время для любви, замужества. Сулейман не задумывался, что будет дальше – какая разница: если она его наложница (надо не забыть отблагодарить Ибрагима за такой подарок), значит, будет на его ложе столько раз, сколько он захочет.

Но Сулейману не хотелось думать даже о ложе – просто поговорить, взять за руку, почитать стихи самому. Он знал много газелей, да каких! И сам писал. А еще хотелось, чтобы она, как утром, проплыла в необычном танце вокруг него… обнаженной… Тоненькая, наверняка, как тростиночка.

По коридору раздались шаги, Сулейман весь напрягся. Дверь открылась, он обернулся с улыбкой на устах, чтобы не испугалась, чтобы сразу поняла, что ждет.

Улыбка медленно сползла с лица султана.

– Что ты здесь делаешь?

– Ты мне не рад?

– Почему ты здесь, я не звал?

Махидевран сделала вид, что не заметила обидных слов, подплыла ближе, воркуя:

– Сегодня день Гульфем, а я так соскучилась…

Знала, чем взять, султан – хранитель законов и обычаев, ему обычай велит отдавать один день недели каждой из жен обязательно, а в остальные брать столько наложниц, сколько пожелает или сможет.

– Гульфем, но не твой.

– Я купила у нее очередь…

Махидевран помнила, как злится Сулейман при одном намеке, что очередь на ночь с ним могут переуступить и даже продать. Рассчитывала таким заявлением сразу поразить две цели: показать, что Гульфем способна обменять ласки Повелителя на перстень, и то, что ей самой ничего не жалко, чтобы быть с ним рядом лишнюю ночь.

Ожидала укора в ненасытности (раньше бывало и такое), но султан дернул плечом, сбрасывая ее вольную руку со своего рукава.

– Не хочу никого сегодня.

Махидевран едва не укорила, что ждал Хуррем, но сдержалась, промолчала. Ладно, она еще этой Смеющейся покажет! Пока же нужно ублажить мужа, нельзя из-за злости на какую-то рабыню потерять его расположение.

– Если гонишь, я уйду, но мне так хотелось тебя видеть. Ты редко приходишь в гарем, редко стал к себе звать. Мустафа спрашивал, а что я могу сказать? Папа занят…

Это была неправда, Сулейман бывал в гареме часто и ее к себе звал тоже, и ласки горячие не забыл, а уж о Мустафе и говорить нечего.

Ночи любви не получилось, не звал с собой на ложе Сулейман, но разговаривали долго. О Мустафе, о том, как жили в Манисе, вспоминали смешные случаи… Казалось, прошлое вернулось. Но Махидевран сама все испортила. Заметив, что Сулейман все еще прислушивается к шагам в коридоре, почти победно усмехнулась:

– Наложнице я велела вернуться в свою конуру. Сегодня не ее ночь.

Лицо султана мгновенно стало непроницаемым.

– Я сам распоряжаюсь, кому прийти. Иди к себе – придешь, если позову. Инш Аллах!

Махидевран тоже окаменела, поднялась, поклонилась, на ватных ногах проследовала к двери, все надеясь, что передумает, вернет.

Не передумал и не вернул, напротив, отвернулся к окну, словно в нем можно что-то увидеть ночью. Махидевран шла к себе, уничтоженная, растоптанная, даже злости на наложницу не было, все сосредоточилось на собственной боли. Сердце не просто кровоточило, оно обливалось кровью, захлебывалось ею.

Впервые она уходила из спальни Повелителя ни с чем, такого не бывало. Конечно, ее позора никто не видел и не знал, потому что пробыла с Повелителем долго, все могло за это время произойти. Выходя из спальни, Махидевран быстро растрепала волосы и сбила одежду, якобы одевалась сама, без помощи служанок, плотно закрыла за собой дверь, словно давая знак, чтобы султана не беспокоили.

Но гарем на то и гарем, чтобы заметить не увиденное, расслышать неслышимое, догадаться о том, что никому не известно. И слухи в нем распространяются тоже по воздуху, словно без людского участия. Не успела Махидевран дойти до своих комнат, а в гареме уже знали: султан не принял ее. В гареме не стены – сплошные глаза и уши, не светильники, а болтливые языки, все заметят, все поймут, все додумают.

Махидевран сдержалась и не расплакалась даже в своих покоях, потому что знала – и там подсмотрят, подслушают, разболтают. Лежала без сна почти до утра, но не кляла соперницу, знала, что это бесполезно, а пыталась придумать, как заполучить Повелителя к себе. Придумала и к утру сказалась больной.

Лекарь весьма догадлив; кроме того, он, как и все обитатели гарема, уже был осведомлен о причине недуга баш-кадины, а потому, когда ему, стоявшему за шелковой занавеской, Махидевран протянула руку, чтобы посмотрел и поставил диагноз, а в той руке оказался (видно, по рассеянности больной) увесистый кошелек, быстро пришел султанше на помощь.

– Баш-кадина страдает от тоски, сердечному горю едва ли можно помочь. Его лечит лишь время… – В этот момент больная так многозначительно кашлянула, что лекарь поспешил добавить: – И любовь. Я передам валиде-султан, чтобы она поведала о том Повелителю. Мать наследника очень слаба.

Раздался горестный вздох, словно Махидевран и впрямь была при смерти.

Валиде пришла проведать несчастную тотчас.

– Что случилось, Махидевран?

– А что может случиться с отвергнутой женщиной? – Голос слаб, едва слышен, на лбу ткань, смоченная в уксусе, вокруг ароматные свечи, точно баш-кадина и впрямь серьезно больна.

Ее ближайшая служанка Эльмас поддакнула:

– Баш-кадина с утра ничего в рот не брала, умрет ведь с голода.

Валиде-султан промолчала, но от ее глаз не укрылся поднос, который спешно затолкали под ложе, и виноградинка, скатившаяся к ножке столика.

– Я передам Повелителю, что ты больна. И почему, тоже скажу.

Махидевран всхлипнула, и в этом вздохе не было наигранности.

После ухода свекрови Махидевран немного подождала и скомандовала:

– Достаньте поднос, быстрей, а то еще кто-нибудь придет проведать. И не оставляйте его на виду, нужно унести отсюда.

– Может, лучше не прятать, а просто накрыть и сказать, что вы смотреть не можете на еду?

– Да, так лучше.

Она со вкусом подкрепилась, но не успела доесть рахат-лукум, который нынче особенно удался повару, готовившему конфеты, как раздались шаги. Эльмас только успела накинуть на поднос ткань, чтобы не было видно, что еда ополовинена.

Сулейман тоже решил навестить жену. Он понимал, что обидел Махидевран, хотя не желал этого. Сулейман все же любил эту страстную толстуху, к тому же толстухой она стала недавно, а страсти своей не растеряла. И она мать Мустафы, это тоже много значило.

– Как здесь душно!

– Повелитель… – слабым голосом простонала «больная», – я сейчас встану, чтобы вас поприветствовать.

Возможно, Сулейман бы и принял эту игру, поверил в ее недомогание и голодовку (валиде сказала, что обожающая поесть Махидевран не может проглотить и кусочка), но вдруг увидел белую полоску сахарной пудры от рахат-лукума, оставшуюся на верхней губе баш-кадины.

С трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, он жестом показал, чтобы лежала.

– Лежи, лежи, я вижу, что ты слишком слаба. Разве можно не есть, так и умереть недолго.

– Я и смотреть на еду не могу…

Султан присел на диван, где лежала жена, и вдруг провел пальцем по ее верхней губе:

– Ты лечишься рахат-лукумом? Какое странное лекарство придумал этот лекарь – неудивительно, что тебя мутит. Нужно заменить лекаря, я сейчас же пришлю другого и распоряжусь, чтобы убрали еду, если ты на нее смотреть не можешь. Эй, уберите немедленно все!

Служанки метнулись выполнять волю Повелителя. Даже Махидевран не могла бы возразить.

– Иногда поголодать для лечения полезно, особенно после рахат-лукума. Только полежи несколько дней, не вставай, чтобы от слабости не упасть. Я сейчас пришлю другого лекаря.

Он говорил совершенно серьезно, только в глубине глаз плясали чертики. И совсем не хотелось извиняться за вчерашний отказ приласкать ее.

Выйдя из покоев баш-кадины, подозвал к себе кизляр-агу:

– Баш-кадина больна, на еду и смотреть не может. Проследи, чтобы два дня ничего не приносили из кухни.

Он хотел сказать, чтобы еще привели лекаря, но решил, что это будет уже слишком. Пусть Махидевран просто отлежится, поголодав. Хотя какое голодание, у нее наверняка припрятаны сласти, к тому же кто мешает служанкам сделать вид, что у них приступ обжорства, и натащить еды якобы для себя?

Султан снова подозвал кизляр-агу.

– А куда ты дел маленькую певунью вчера?

– Отвел обратно; баш-кадина…

– Я знаю. Пусть так. Но сегодня не день жен, приведешь ко мне. И никого не слушай, даже если кто-то ляжет поперек моей двери, понял?

– Да, Повелитель.

– Все, достаточно объяснений. Ее не предупреждай, просто придешь вечером и приведешь, пусть придет, какая есть.

Ему почему-то очень понравилась мысль застать Хуррем едва ли не встрепанной. Так интересней, чем подготовленные, щедро намазанные маслом, надушенные женские тела.

– Ты все понял? Чтоб никто не знал и не готовил.

– Я понял, Повелитель.

Роксолана с трудом отмыла все намазанное на нее в предыдущий день, пришлось долго тереть щеки, да и тело тоже, полоскать волосы. В них остался легкий мускусный запах, но это приятно, ненавязчиво.

Так-то лучше. Какое все же везение, что вчера Махидевран не позволила ей войти к султану размалеванной и до удушья облитой всякой всячиной.

Фатима посмеялась:

– Ты отмываешься так, словно желаешь забыть вчерашний день.

Роксолана подумала, что утро нет, а вот вечер хочется.

– Дай я тебя подушу другим.

– Что это? – почти шарахнулась Роксолана.

– Не бойся, этот запах ненавязчив, но привлекает мужчин.

– Каких мужчин, Повелитель больше меня не звал. И не позовет, потому что я для него никто, так, певунья на один день.

В голосе горечь, потому что в небе уже первые звездочки, а за ней не пришли, – значит, сегодня уже не позовут, а завтра султан о ней напрочь забудет.

Ну и пусть, ну и хорошо, ей же так спокойней. Это лучше, чем враждовать с Махидевран. И воспоминания о вчерашнем утре остались хорошие. Нет худа без добра, а еще говорят, мол, не было бы счастья, да несчастье помогло.

– Ты чего бормочешь?

– Радуюсь, что больше не зовут и не раскрашивают, как куклу.

– Что не раскрашивают – хорошо, а про не зовут – не думаю. Не за мной же кизляр-ага пришел.

Роксолана резко повернулась и действительно увидела входившего в комнатку кизляр-агу. Сердце прыгнуло, норовя вырваться из груди.

– Пойдем со мной.

Фатима засуетилась:

– Сейчас, мы ее быстро переоденем и причешем.

– Нет, сказано привести как есть. Пойдем.

Роксолана послушно отправилась за евнухом, а Фатима сзади зашептала:

– Вот и хорошо, так даже лучше, собственную красоту покажешь, а не намалеванную.

Конечно, гарем заметил, что повели Хуррем к Повелителю безо всяких украшений и в простой одежде, даже волосы слегка заколоты…

А у Роксоланы так стучало в висках, что мало понимала, куда идет, не замечала, как ноги ступают.

Раскрылась дверь в покои султана, ее подтолкнули, и дверь плотно закрыли.

Роксолана забыла все, чему учили: что нужно немедленно пасть ниц, если позволят встать и скинуть с себя одежду. Но даже если бы не забыла, то как это сделать, если должна быть обнаженной под большим халатом, а она в шальварах и кофточке?

Сулейман снова стоял, отвернувшись к окну, уже по легким шагам понял, что пришла та, которую ждал, но обернулся на всякий случай с серьезным, почти строгим лицом. И увидел испуганную девочку, просто не знающую, как себя вести.

– Подойди сюда.

Она сделала два шага и остановилась, не решаясь ни шагнуть ближе, ни пасть на колени, потому что он смотрел в лицо.

– Вчера тебя не пустили? – в голосе смех.

– Нет.

– А сегодня ты не причесана… – его пальцы уже касались волос, вызывая у нее дрожь, – не одета…

– Я не успела, Повелитель… Кизляр-ага торопил…

– Я приказал. Пойдем. – Сильная рука взяла ее за руку и потянула во вторую комнату. Халат остался валяться на полу в первой.

Это была спальня и, видно, личная библиотека, потому что стояла кровать под большим балдахином, диваны, а на столике лежали книги.

Заметив взгляд Роксоланы, прикованный к фолиантам, Сулейман улыбнулся:

– Читать умеешь?

– Да.

– Любишь?

– Да.

– Садись.

Роксолана присела на краешек большого дивана.

– Где научилась?

– В Кафе.

– В Кафе? Откуда ты родом?

– Из Рогатина. Славянка.

– Это я вижу. А в Кафу как попала?

Она не знала, можно ли говорить, но решилась:

– На наш город татары налетели, в плен захватили, увезли в Кафу. А там уже в школе учили.

– Чему?

– Многому: поэзии, арабскому, персидскому, турецкому, греческому, философии…

– Чему?!

Неужели султан не знает, что такое философия? Ой, зря сказала!

– Мас Аллах! Впервые вижу женщину, которая знает, что такое философия.

– У вас никогда не было наложниц из Кафы?

Он смутился. Роксолана снова обругала себя за несдержанный язык.

Сулейман встал, поднялась и Роксолана: когда Повелитель стоит, сидеть нельзя. Она почему-то не чувствовала себя рядом с ним рабыней, скорее женщиной при старшем мужчине.

Его руки отвели волосы на спину, запутавшись в роскоши золота.

– Какие у тебя волосы… Так чему еще учили в Кафе?

Руки уже освобождали от одежды, хотя и неумело. Открылась грудь. Сулейман замер, любуясь совершенными округлостями с торчащими в стороны сосками. Осторожно, словно боясь спугнуть дивное ведение, коснулся одного, потом второго, слегка сжал обе руками. Потом положил ее на ложе, пробежал руками по груди, по телу, стал стягивать шальвары, смеясь:

– Впервые в жизни раздеваю женщину.

Сбросил свой халат. Она старалась не смотреть на сильное тело, но невольно подглядывала сквозь неплотно сомкнутые ресницы. То, что увидела, бросило в дрожь… Роксолана тряслась, как лист на ветру.

– Ты боишься? Почему, я страшный?

– Нет.

– Ты умеешь ласкать мужчину?

– Я была плохой ученицей…

– Почему?

Она вдруг вспомнила, за что ругали в Кафе.

– Не могла этому учиться, смотрела с закрытыми глазами.

Ожидала, что начнет ругаться или вообще выгонит негодную, ничего не умеющую рабыню. А он вдруг… рассмеялся тихим, ласковым смехом.

– Ничего, я научу. Всему научу, если будешь учиться.

Хотелось крикнуть, что будет, но даже дыхание сбилось, потому что сильные руки скользнули под ягодицы, а губы нашли сосок груди. Ее захлестнуло, понесло волнами ощущений.

Потом, не удержавшись, чуть вскрикнула:

– А! А…

– Тихо, тихо, больше больно не будет, это только раз.

Она была готова терпеть любую боль от этих рук, от этого тела. Но он дарил только ласку, которая уносила в какие-то такие дали, что Роксолана забылась, ответила со всем жаром молодого, хотя и неопытного тела. Дышала толчками, как и он, прижималась, отдалялась, совершенно не думая о полученных в Кафе уроках, просто потому, что требовало собственное тело, обнимала его в ответ на объятия, отвечала на поцелуи…

Когда все закончилось, он просто прижал ее к себе спиной, обхватив сильными руками, а она с восторгом чувствовала его горячую близость. Сулейман лежал, вдыхая запах ее волос и думая о том, чтобы воспоминание о боли не захлестнуло воспоминания о ласках.

Немного погодя пальцы снова нашли ее грудь, тронули упругие соски, зашевелили их. Сулейман с удовольствием почувствовал, как откликается на ласку ее тело, как она напряглась, перевернул на спину, заглянул в глаза:

– Уже не больно?

– Нет.

– Больше не боишься?

Роксолана смутилась:

– Нет.

Вопреки обычаю, он не отпустил ее до самого утра. Роксолана заснула, а Сулейман еще долго разглядывал ее спящую, легонько, чтобы не разбудить, гладил тело, волосы, почему-то улыбался счастливо-счастливо. Может, потому, что от его прикосновений улыбалась она, спящая? Или потому, что прижалась, как ребенок, к его груди, уткнулась носом, и он лежал, не шевелясь, однако руку с ее ягодиц не убирал. Это было его, он хозяин и по праву мог держать!

Под дверью до утра топтался взволнованный кизляр-ага. Вечно эта Хуррем! Не может без нарушений. Разве не знает, глупая, что от Повелителя нужно немедленно уходить? Никто не должен видеть султана спящим!

Фатима хитро усмехнулась:

– Видно, не отпускает нашу красавицу Повелитель, понравилась.

– Красавицу! – фыркнул евнух. – Фесуфан Аллах! Нашла красавицу! Ни тела, ни лица.

– Это тебе не нравится, а Повелитель вон как очарован.

Кизляр-ага опомнился; как бы ни был он зол на Хуррем, отмахнуться от того, что вчера султан, глянув в глаза наложницы, покраснел, а сегодня вон что творится, нельзя. И что он там увидел? Нужно присмотреться, решил евнух, приваливаясь к стене, чтобы посидеть.

Ох, тяжелая у него служба… Повелитель женщин ласкает, а он под дверью ждет, а потом обратно в покои ведет, а утром раньше всех встать надо, чтобы чего не пропустить, и днем из-за этих женщин никакого покоя.

Они с Фатимой так и прикорнули до утра – на корточках у стены.

Перед рассветом Роксолана проснулась и мысленно ужаснулась. Кизляр-ага не прав: она помнила, что должна немедленно уйти, но как уйти, если даже сейчас лежит, уткнувшись носом в грудь султана, его нога закинута на ее бедра, ее голова лежит на руке Сулеймана, а ладонь Повелителя по-хозяйски держит за попку? Змеей и то не выскользнула бы из таких объятий. И верно ведь, хозяин – что скажет, то и будешь делать. Но Роксолана почувствовала, что готова быть рабыней вот у этого господина; напротив, если султан откажется от нее, тогда будет горе.

Она невольно шевельнулась и почти сразу почувствовала, как зреет его желание, еще не проснувшись, он уже снова хотел ее. Так и есть, сонный, поцеловал, перевернул на спину, и снова их обоих понесла волна страсти.

Когда закончилось, Сулейман, счастливый, устроился у нее на груди, все еще не выпуская из объятий. И Роксолана тихонько гладила его плечи, боясь прикасаться к голове.

– Ты родишь мне сына. Обязательно родишь.

И засмеялся тихо и счастливо.

На рассвете сомлевших, несчастных евнуха и служанку разбудил вышедший из своих покоев султан. Кизляр-ага вскочил, ошалело глядя вокруг. Повелитель вышел, а где же эта?!

Сулейман приложил палец к губам:

– Пусть поспит, не будите. Позови слуг одеться.

Повелитель оставил спать в своей постели наложницу?! Такого в гареме не бывало!

Сулейман быстро оделся, снова прошел в спальню, некоторое время молча смотрел на спящую – теперь уже женщину, тихонько поцеловал ее в лоб и вышел. Ему пора отправляться на утренний намаз.

Роксолана слышала, как он целует, хотелось потянуться и обнять, но не решилась. Одно дело – жарко обниматься ночью, но совсем другое – сейчас, когда в окне брезжит рассвет. Было стыдно, хотя ничего непозволительного не сделала. То, что не ушла, так это не ее вина.

И Сулейман, кажется, доволен, хотя она неопытная. При воспоминании о ночных ласках лицо полыхнуло, а внизу живота стало горячо.

Кизляр-ага и Фатима нерешительно топтались перед дверьми. Кому из них войти в спальню, чтобы разбудить Роксолану? Не в полдень же ее вести обратно?

Но кизляр-аге видеть нагую икбал нежелательно, даже при том, что он евнух, а Фатиме не следует входить в спальню султана. Наконец, Фатима решилась – махнув рукой, она толкнула дверь в покои Повелителя.

Евнух остался у дверей сторожить. Кто бы мог подумать, что эта пигалица придется по душе Повелителю? Хм, сам кизляр-ага ни за что бы такую тощую не выбрал, у нее же талия в кольце с его пальца поместится, правда, грудь большая, зато лицо!.. Ротик маленький, носик вздернутый, лоб большущий, как у мужчины, это все из-за глупой учености! Разве может женщина учиться, как мужчина? Глупости, дело женщины – быть умелой в постели, а кизляр-ага почему-то был уверен, что эта ничего не умеет.

Чем тогда султана очаровала? Евнух вздохнул: кто их поймет, тех, у кого все есть, даже роскошные женщины и способность заниматься с ними любовью.

Долго размышлять о странностях выбора пресыщенного султана не пришлось. Из покоев выскользнула Фатима, ведущая закутанную в большой халат сонную Роксолану.

Когда служанка вошла, Роксолана уже ломала голову, как ей теперь выйти, потому Фатиме обрадовалась:

– Мне уйти нужно! Я не могла раньше, Повелитель не отпускал.

– Пойдем, помогу. Я халат принесла.

– Хорошо… Помыться бы.

– Пойдем, пойдем.

Фатима заметила расплывшееся по постели пятно, оглянулась в поисках одежды Роксоланы, но не нашла, завернула ее, голенькую, в халат и повела вон. Шальвары остались валяться там, куда их отбросил Сулейман, – с другой стороны кровати.

Конечно, с рассветом гарем уже знал, что Хуррем провела ночь в спальне султана! Да-да, он не выпустил наложницу до самого утра. Какой скандал! Что же скажет Махидевран султан?! А валиде? А Гульфем? Гарем снова гудел, как растревоженный улей.

Роксолана старалась не выходить из комнатки, где жили они с Гюль, но то и дело находились любопытные, которым срочно понадобилось что-то узнать, посмотреть вышивку или просто посоветоваться по поводу стежков.

Удивительно, но Гюль, с которой до сих пор были дружны, смотрела завистливо и губы поджимала так, словно Роксолана ее чем-то обидела. Раньше им нечего было делить, но теперь у Роксоланы было свое, недоступное Гюль – внимание Повелителя.

– Чем ты его околдовала?

– Околдовала? Ничем. Ты же знаешь, я все время у тебя на виду. Гюль, я не знаю, почему Повелитель выбрал именно меня.

Роксолане вовсе не хотелось терять единственную наложницу, которая относилась без зависти, но она уже понимала, что теперь и Гюль завидует. Но если ради того, что было этой ночью, нужно вынести зависть и даже ненависть всего гарема, она согласна!

Роксолана еще не знала, что такое в действительности зависть и ненависть гарема и что ей предстоит испытать все сполна. Что за счастье быть с Сулейманом она хлебнет полной чашей, но если бы кто-то предупредил об этом, согласилась бы.

Девушка понимала, что Сулейман позовет еще раз, и если бы пришлось идти по битому стеклу, пошла бы. И между рычащих львов пошла, и под ударами плетьми тоже.

Немного погодя явился кизляр-ага.

– Ты теперь икбал, потому должна переселиться в другие покои. А еще выбрать себе служанок, или я подберу.

– А Фатиму и Гюль можно?

– Можно. К вечеру освободят чьи-то покои, какие – укажет валиде, перейдешь.

Валиде плохо себя чувствовала, потому ей с утра было не до Хуррем. Конечно, хезнедар-уста доложила о ночном происшествии и о том, что Хуррем вышла из спальни Повелителя только с рассветом, но Хафса отмахнулась:

– Ничего страшного. Повелитель волен держать у себя наложницу сколько хочет. Я не завидую этой девчушке, сейчас против нее ополчится весь гарем.

Но на этом сочувствие валиде-султан и закончилось. Одной Хуррем больше, одной меньше… Если не дура, сумеет удержаться в икбал и даже стать кадиной, это не страшно, потому что и Махидевран, и Гульфем уже надоели даже валиде. Пусть Сулейман развлечется.

Надо сказать кизляр-аге, чтобы переселил малышку в новые, более подобающие покои. Следовало только подумать, кого из наложниц, давно не бывавших в спальне Повелителя, убрать назад, в общие комнаты. Но у валиде раскалывалась голова, а потому она решила заняться переселением завтра. Это полезно и для самой Хуррем, чтобы не подумала, что одноразовые объятия Повелителя могут вознести на самую вершину. Вершина уже занята Махидевран, а подступы к ней – Гульфем; наложницам, даже если они икбал, можно только взирать снизу вверх.

Если честно, то валиде не спешила еще по одной причине. Она лучше многих понимала, что стремительное возвышение Хуррем поссорит ту со всем гаремом, особенно с Махидевран и Гульфем. Чтобы не пострадать, малышке нужно либо сразу стать самой любимой у Повелителя, либо на некоторое время притихнуть. Именно в помощь малышке валиде и придержала распоряжение о переселении. Если этой ночью Сулейман снова вспомнит о своей наложнице, переселять стоит, а если нет, то ни к чему подставлять Хуррем под насмешки той же баш-кадины.

Валиде вовсе не была жестокой и хорошо помнила собственные унижения в гареме, даже при том, что была кадиной. Она не была матерью наследника, ведь не Сулейман должен был стать султаном после Селима, но ее все равно старшие жены норовили унизить при каждой возможности. Им всем почти не доставалось внимания Селима, зато между собой ненависти хватало сполна.

Хафсу спасло то, что она была в Кафе и ее отец помог Селиму войском, именно потому старшие жены не посмели тронуть младшую. Даже отравить не посмели, но на полагающееся ей место указывали при любой возможности. Она все стерпела и стала валиде.

Нет, Хафса не думала, что Хуррем станет кем-то выше икбал или просто кадины, родив Сулейману ребенка. Но кадина, хотя и зовется женой, никаких прав, кроме положения повыше икбал, не имеет. Права только у законных жен, а любимая жена сегодня одна, завтра другая. Стать законной женой, даже четвертой, Хуррем не грозит, она рабыня, султаны на таких не женятся.

Валиде лукавила сама с собой: женились султаны и на наложницах, объявляли их баш-кадинами, но вот стать валиде-султан таковым пока не удавалось. Гульфем тоже бывшая наложница, правда благородного происхождения, не куплена на невольничьем рынке, это много значит.

Хафса задумалась о том, кто же в действительности Хуррем. На расспросы девушка отвечала уклончиво.

– Кто твои родители?

– Люди.

– Чем они занимаются?

– Живут.

Но для простолюдинки она слишком много знает, нельзя за два года даже в Кафе столь многому научить. Валиде знала о школе невольниц в Кафе, слышала, что там дают прекрасное образование, потому и поддержала Ибрагима, когда грек решил привести султану девушку из Кафы. Но сейчас валиде решила не торопиться и немного выждать. Чего?

Прежде всего, как поведет себя Сулейман. Если девушка понравилась и в постели тоже (не зря же держал до утра!), то будет приглашена еще раз. К тому же Хуррем могла забеременеть, хотя это не гарантия, что выносит ребенка, в гареме легче зачать, чем родить. А еще… надоест же Махидевран страдать голодной, и тогда толстушка непременно постарается вышвырнуть соперницу из спальни Повелителя.

Хафса не подозревала, насколько быстро состоится стычка Махидевран и Хуррем.

Роксолану даже переселить не успели. Узнав, что Сулейман распорядился и в эту ночь привести к себе новенькую, Махидевран взорвалась! Она забыла о том, что больна, что голодна, сама метнулась к Хуррем.

Удивительно, как быстро распространяются все новости в гареме: те, от кого что-то зависело, едва успевали подумать, а гарем уже знал, чего следует ожидать. Роксолана всего раз побывала на ложе Повелителя, а ее уже возненавидели. За что, в чем ее вина? За удачливость, за то, что ее выбрал Сулейман, а больше всего за то, что перед ней покраснел, что готов пасть перед этой коротышкой на колени. Подумать только, маленькая, далеко не самая красивая, разве что стихи читать умеет и рассуждать, как мужчина, а вон как вдруг возвысилась!

Если бы Повелитель позвал новую икбал действительно почитать стихи, а потом выставил прочь, как сделал с Махидевран, гарем посмеялся бы над незадачливой одалиской, но простил, даже пожалел бедолагу. Но теперь все обитательницы женского царства, как одна, встали на сторону обиженных султанских жен. Ненавидели и боялись Махидевран, насмехались над Гульфем, но только до возвышения Хуррем. Теперь все одалиски были на стороне жен и против Роксоланы.

Почему, ведь это не ее выбор, она ничего не сделала, чтобы оказаться в спальне Повелителя, никого не отталкивала, никому не делала зла, ни с кем не боролась? Вот потому и завидовали особенно сильно. Если бы она кого-то отравила или оттолкнула, если бы без конца крутилась подле валиде или Хатидже, втиралась в доверие к кизляр-аге, тогда понятно, тогда возвышение было бы заслуженным, заработанным трудом и кровью, унижениями, лизанием подошв, следовательно, понятным, а так…

Ну кто же поверит, что султан может сойти с ума от маленькой тощей девчонки с курносым носиком и небольшими, пусть даже красивыми глазами? По гарему понеслось: околдовала! Это чары, не иначе!

Гарем возненавидел ни в чем неповинную Роксолану в одночасье, возненавидел от зависти, от безнадежности, от понимания, что самим такого не добиться, даже если лечь поперек пути следования Повелителя.

Но если гарем страдал от зависти, то Махидевран взъярилась от унижения. Она, женщина, подарившая Повелителю любимого сына Мустафу, сумевшая одолеть опытную и сильную Гульфем, отвергнута из-за появления какой-то тощей зеленоглазой рабыни?! Как может купленная на невольничьем рынке девчонка претендовать на место не просто в постели, а в душе и уме Повелителя, место, давно принадлежащее ей самой?! Не бывать этому! Рабыне надлежит быть среди рабов, а законной женой может стать только свободная женщина! Гульфем хотя и была наложницей, но рабыней не была! При этом Махидевран, как и остальных обитательниц гарема, вовсе не интересовало, что Роксолана не сама набивалась в постель к Повелителю, что ее выбрал Сулейман.

Услышав, что кизляр-аге велено снова привести Хуррем к Повелителю, Махидевран метнулась к девушке словно взъяренная тигрица. Ну, сейчас она покажет этой наглой рабыне ее место!

Поистине, гарем узнает о событии раньше, чем оно произойдет. Все до единой одалиски и даже рабыни исчезли, как по мановению волшебной палочки, словно их унес джинн, даже евнухи вдруг стали незаметными, слившись со стенами. Кизляр-ага, увидев разъяренную толстуху, забывшую о своих недомоганиях и голодовке и несущуюся точно ураган по коридорам гарема, почесал за ухом и сбавил шаг почти до ползущего. Евнух хорошо знал, как опасно попадать под горячую руку баш-кадины, а то, что нынче рука горяча, сомнений не вызывало.

– Ой, не поздоровится сейчас Хуррем… Сама напросилась! – сделал вывод кизляр-ага и решил, что проучить славянку немного стоило бы: неприятностей и волнений из-за нее случилось немало.

Но он все же поспешил, потому что оставлять Хуррем наедине со взбесившейся баш-кадиной тоже не стоило, у Махидевран сила в руках еще та…

Дверь в комнату Роксоланы распахнулась от удара, на пороге появилась разъяренная толстуха и с порога безо всяких объяснений набросилась на девушку. Острые ногти полоснули по лицу, потом вцепились в волосы, с силой вырывая клочьями. Прежде чем Роксолана успела опомниться, Махидевран умудрилась расцарапать ей щеки и вырвать целые пучки из кос. Будь волосы распущены, результат оказался бы плачевней.

– Ты, ничтожный кусок мяса, купленный на базаре, посмела тягаться со мной, баш-кадиной?! Я разорву тебя на части! – визжала Махидевран неожиданно тонким голосом. – Я выцарапаю твои мерзкие глаза!

Служанки забились по углам, и Гюль в том числе, ни одна не пришла Роксолане на помощь, напротив, смотрели в ожидании унижения, слез боли и отчаяния этой зеленоглазой колдуньи.

Когда баш-кадина вцепилась в нее, Роксолана, опешившая от неожиданности, даже не подумала сопротивляться, но уже в следующее мгновение, осознав, что защитить ее некому, вырвалась из цепких когтей взбесившейся султанши, а когда та с визгом и проклятиями снова набросилась на свою жертву, жертва… дала отпор. Роксолана не думала, что делает, просто ей вовсе не хотелось быть растерзанной бешеной черкешенкой, и девушка изо всей силы ударила ту ногой в живот, но толстуха уклонилась, и удар пришелся по коленке.

Визг Махидевран на мгновение захлебнулся, но потом перешел в рычание. Совершенно озверевшая баш-кадина бросилась на Роксолану уже с явным намерением не выпустить ту живьем из своих цепких рук. Но теперь девушка решила защищаться, даже если после того ее ждет смерть, терять больше нечего.

Неизвестно, чем бы все закончилось, однако кизляр-ага сообразил, что отвечать за свершившееся все же придется, а потому сделал знак бывшим до того мгновения буквально невидимыми евнухам, и те не позволили баш-кадине сделать больше ни одного движения.

– Ты?!.. Мерзкий червяк?! Кастрированный слизняк, смеешь мешать мне расправляться с рабыней?!

Зря баш-кадина наживала себе врага в гареме таким способом: кизляр-ага мог улыбаться, но никогда не забывал нанесенной обиды. Он позволил Махидевран потаскать за волосы Хуррем только потому, что не желал связываться со взбешенной черкешенкой и хотел немного проучить саму роксоланку, но это вовсе не означало, что он готов терпеть унижение от баш-кадины.

Не в роксоланке дело: то, что ее потрепали за волосы, даже хорошо, пусть помнит свое место, но дальнейшее опасно, потому что за испорченную внешность наложницы спросят, прежде всего, с него, кизляр-аги. Если потрепали не слишком сильно, можно отговориться, что не успел: пока, мол, шел выполнять приказ Повелителя привести Хуррем, та успела подраться с Махидевран.

Кизляр-ага не сомневался, кого обвинят в драке; едва ли вина ляжет на баш-кадину, та не раз била и даже уродовала неугодных наложниц, ей всегда сходило с рук. Значит, пострадает строптивая роксоланка. Что ж, если выбирать между ней и баш-кадиной, то кизляр-ага, конечно, выбирал Махидевран. Баш-кадине потом можно объяснить, что скрутили, просто чтобы драка не зашла слишком далеко, ведь султан предупреждал, что его гнев падет на любую женщину, затеявшую драку. Кизляр-ага знал, что Махидевран накричит, что она не любая, а мать наследника, но знал, как ответить.

Думать сейчас о том некогда, надо выполнять приказ Повелителя и доставить в его спальню Хуррем в том виде, в каком ее застанут.

Оглядев растрепанную и исцарапанную Роксолану, кизляр-ага сложил губы трубочкой, чтобы они не расплылись в усмешке. Он выполнит приказ Повелителя, пусть тот увидит роксоланку именно такой. Вот и будет оправдание перед баш-кадиной, мол, для нее же старался. Вряд ли султану понравится такая встрепанная наложница.

– Повелитель прислал меня привести тебя к нему такой, как есть…

На устах кизляр-аги мед, а в глазах насмешка. Как это смогли увидеть рабыни, непонятно, вроде стояли за его спиной, но они вдруг исчезли все, как одна, понимая, что кизляр-аге нежелательно, чтобы Хуррем приводили в порядок. Гарем не только видит и знает все, что происходит даже за закрытыми дверьми, он еще и понимает недосказанное, домысливает недодуманное, предвосхищает несвершившееся. Рабыни поняли намерения кизляр-аги даже лучше, чем он сам.

Роксолана приложила ладонь к расцарапанной щеке – на пальцах осталась кровь.

– Не пойду!

– Что? – Кизляр-ага даже не сразу понял, что она ответила. Служанки из своих углов таращили глаза, с трудом сдерживая возгласы ужаса. – Что ты сказала? Не пойдешь?!

Роксолане было уже все равно: появиться в таком виде перед Сулейманом она не могла, это сродни позавчерашней раскраске. Она больше похожа на чучело, чем на женщину.

– Не пойду! Передай Повелителю, что кусок мяса, купленный на базаре, слишком изуродован, чтобы показаться ему на глаза! И скажи, что у меня вырвано слишком много волос, чтобы теперь они могли понравиться Повелителю.

Кизляр-ага на мгновение замер. Сначала он даже не знал, как относиться к такому заявлению, но потом подумал, что, может, это и к лучшему. Никто не посмел бы отказаться выполнять приказ Повелителя, а ослушавшуюся наложницу, несомненно, ждала страшная казнь. В лучшем случае, пожалев, ее просто задушат шелковым шнурком, но Махидевран не упустит возможности насладиться видом мучений уничтоженной соперницы. Так что Хуррем вряд ли будет смеяться и дальше, ее ждет нечто страшное, и выручать строптивую наложницу, пусть даже икбал, кизляр-ага не собирался. Как и все остальные.

Евнух только пожал плечами и отправился к султану. Если человек желает сунуть голову в петлю – это его дело, зачем мешать? К тому же от этой Хуррем столько проблем. Кизляр-ага вспомнил прошлую бессонную ночь на корточках под дверью спальни Повелителя и мысленно решил, что лучше пусть туда ходит Махидевран, это спокойней.

Когда он вышел за дверь, Роксолана оглянулась. Из комнаты вслед за кизляр-агой непонятно как исчезли и все рабыни, включая Гюль и Фатиму. Девушка с горечью подумала, что ни та ни другая не заступились, а вот теперь постарались отгородиться, чтобы не быть обвиненными в соучастии в неповиновении.

Одна, она совсем одна против гарема.

Роксолана разозлилась. Ну и пусть! Что же, нужно было упасть на колени и лизать грязные пятки взбесившейся черкешенке? Ни за что! Убьют? Лучше пусть убьют, чем каждый день терпеть вот такое. С таким лицом пред Повелителем появиться невозможно, но и не появиться тоже. В любом случае это конец.

Неожиданно пришло успокоение. Она не кусок мяса, она человек, к тому же куда более умный и образованный, чем эта толстуха!

Роксолана слегка отерла кровь рукавом, при этом лишь размазав ее по лицу, попыталась собрать волосы. На ковре валялись вырванные пряди. Действительно хорошо, что волосы не были распущены, иначе Махидевран непременно вырвала бы клочья, которые потом не отрастут.

Стало вдруг смешно: когда потом? К чему теперь роскошные волосы? Уже сегодня за неповиновение и драку ждет казнь, так что о волосах можно не заботиться. Конечно, зачинщицей назовут ее, баш-кадину ни за что не накажут. А, семь бед – один ответ! Будь что будет.

Роксолана едва успела расплести косу и начать снова заплетать ее, как вернулся потрясенный кизляр-ага. Он действительно плохо соображал, что происходит, потому что услышанное от Повелителя могло кого угодно в гареме повергнуть в шок.

Дело в том, что Сулейман, молча выслушав сообщение евнуха о драке в гареме, спокойно приказал:

– Пойди и попроси, чтобы пришла.

От неожиданности кизляр-ага даже икнул и переспросил:

– Кому сказать?

– Хуррем. Я разве звал кого-то другого?

– Хур… Хуррем?..

– Пойди к Хуррем и скажи ей, что я просил прийти в таком виде, как она есть.

Не брякнуться оземь евнуху помогла только многолетняя выдержка и привычка к любым неожиданностям, но от султана он вышел на подгибающихся в коленях ногах и с полным сумбуром в голове. Почти бежал, плохо соображая, что делает, едва не пал на колени перед строптивой наложницей. Повелитель просил, не приказывал, а просил ее прийти! О, Аллах, такого в гареме не бывало никогда, ни при Сулеймане, ни при прежних султанах. Такого не бывало ни в одном гареме мира!

Гарем притих, творилось что-то, что осознать невозможно. Повелитель попросил рабыню прийти! Не приказал, не отправил ее в Босфор, не распорядился дать полсотни плетей за ослушание, а попросил прийти к себе в спальню!

К валиде метнулись докладывать о невиданном; та поднялась, невзирая на недомогание, но идти к сыну не рискнула, тоже не понимая, что происходит. Конечно, Махидевран поступила глупо, устроив расправу над наложницей вот так, могла бы выждать до завтра. Но Махидевран никогда не отличалась сдержанностью, за что ее и полюбил Сулейман – была неистовой и в жизни, и в постели.

Роксолана обомлела: ее не схватили, не бросили на съедение диким зверям, не посадили в кожаный мешок – напротив, султан попросил прийти, даже избитую!

Наверное, Махидевран нажаловалась, что стукнула ее по коленке. Ну и пусть, жаль, что не стукнула сильней! Эта баш-кадина вон как лицо расцарапала. Подбитый глаз быстро заплывал, мешая смотреть, саднили красные полосы на лице. Хороша красавица… Ну и пусть! Пусть! Пусть!

Роксолана гордо выпрямилась и шагнула вперед. Даже если Повелитель прикажет бросить ее в залив, ужаснувшись растрепанному виду, она хотя бы увидит его еще раз. При мысли о том, что эта встреча с Сулейманом будет последней, слезы невольно хлынули из глаз. Вот пока Махидевран таскала за волосы и царапала лицо, Роксолана не плакала, хотя было больно и унизительно, а сейчас стало невыносимо горько от понимания, что счастье такое короткое. Недаром ей все время твердили, что ночь у султана, даже если попадешь к нему на ложе, для большинства становится последней. Во всяком случае, для рабынь так. А она рабыня и права на счастье не имеет.

Будь проклято рабство!

От слез защипало раны, но Роксолана не позволила себе вытереть их даже рукавом, прекрасно понимая, что из-за каждого угла, из каждой двери за ней следят десятки любопытных, совсем не доброжелательных глаз. Все ждут ее падения, ведь никто не пришел на помощь, когда Махидевран набросилась, никто не заступился, не защитил, кизляр-ага и тот больше боялся за баш-кадину, когда Роксолана попыталась дать отпор, чем за избитую рабыню.

Ну и пусть! Она погибнет с высоко поднятой головой всему гарему назло! Даже в кожаном мешке будет петь песни, замолчит разве что захлебнувшись. Пусть ее стегают плетьми, под плетью она будет читать стихи, глядя в глаза диким зверям, тоже, а в мешке петь!

Роксолана так и вошла в покои султана – с высоко поднятой головой. Она не мясо для торговли на базаре, она человек, и не ее вина, что татары налетели внезапно и полонили. И сто´ит она много больше, чем эта самая толстуха Махидевран, которая только и знает, что есть и спать.

Сулейман обернулся, услышав, что девушку впустили в комнату, и обомлел. Волосы спешно собраны в косу, но без гребня заплетены неровно. Но не коса ниже пояса поразила султана, а лицо. Глаз подбит, кровоподтеки, царапины, даже кровоточащие раны, кровь размазана по лбу и щекам…

– Кто тебя так?!

Он подошел, взял ее изуродованное лицо в ладони, смотрел, ужасаясь. У девушки слезы хлынули уже ручьем. Но Роксолана сдаваться не собиралась, ее разбитая губа (и когда Махидевран успела стукнуть по губам?) дрогнула:

– Я не мясо, купленное на рынке…

– Конечно, нет! Кто так сказал?

– Баш-кадина…

– Это она тебя так побила?

Роксолане вовсе не хотелось говорить кто, но Сулейман повернулся к застывшему кизляр-аге:

– А ты где был?

– Я не успел, Повелитель. Спешил сказать Хуррем, чтобы шла сюда, а когда вошел, то едва смог оттащить рассерженную баш-кадину.

Евнух уже понял, на чьей стороне султан, но все еще боялся выступать против Махидевран открыто. Всякое бывало, это не первое нападение неистовой черкешенки на наложниц или рабынь, но ей всегда сходило с рук. Сейчас кизляр-ага был озабочен тем, как бы выдержать золотую середину между гневом Повелителя и его старшей жены. Ох, и трудная у него работа!..

– Приведи.

Коротко и жестко, никакой просьбы, никакого повеления, просто приказ.

Евнуха точно джинн унес из султанских покоев.

Сам Сулейман отпустил плачущую Роксолану и отошел к окну.

Махидевран почти вбежала в комнату, все такая же разъяренная, как была. Увидев Роксолану, гортанно рассмеялась той в побитое лицо. Она любовалась нанесенными проклятой сопернице ранами. Подбит глаз? Прекрасно. И волосы вырваны, и глубокие царапины от ногтей тоже заживут не скоро… Надо было ей еще глаза выцарапать, да противный евнух помешал! Ничего, завтра же она с этим мерзким кастратом разберется.

– Это ты избила Хуррем?

– Избила? Да ее убить мало! Посмела встать между…

Она не успела договорить, Сулейман вдруг навис над женой во весь рост. Махидевран была немалого роста и толще Роксоланы раза в полтора, а то и два, но против султана и она терялась.

– Уйди прочь! И больше не появляйся мне на глаза! Жить будешь в старом летнем дворце!

Обомлели все – и Роксолана, и кизляр-ага, и, конечно, сама черкешенка.

– Что?

– Ты стала плохо слышать от бешенства? Я сказал: уйди прочь, мерзкая женщина!

– Я мать твоего сына…

Один жест султана, и выскочившие невесть откуда евнухи подхватили сопротивлявшуюся баш-кадину, поволокли из комнаты. Повинуясь следующему жесту, кизляр-ага закрыл двери в покои, оставив Сулеймана с Роксоланой наедине.

Сулейман снова подошел к Роксолане, взял ее избитое лицо в ладони, та вдруг совсем по-детски хлюпнула носом.

– Прости, это больше не повторится… Я не могу приказать убить ее, она мать наследника…

– Убить?! Нет-нет! Она защищала свое положение.

Сулейман заметно помрачнел, опустил девушку, со вздохом присел на край дивана.

– Гарем… вечная вражда, склоки, ненависть… В гареме жить тяжело, сам знаю, но что делать? Ты будешь объявлена любимой икбал, а жить с завтрашнего дня будешь в покоях Махидевран, и ее служанок получишь себе в услужение.

Роксолана упала на колени перед султаном:

– Повелитель, умоляю, не надо!

– Почему?

– Умоляю, можно я останусь в своих комнатах? Не нужно мне слуг баш-кадины. Достаточно прежних двух, прошу вас!

Он с удивлением смотрел на эту непостижимую девушку: другая бы радовалась падению соперницы и служанок заставила себе ноги лизать, а эта просит оставить в маленькой комнатке, где спит с двумя рабынями. Но в чем-то она права, жить под присмотром служанок Махидевран смертельно опасно.

Снова вздохнул:

– Хорошо, но в своей комнатке ты оставаться тоже не можешь. Я прикажу валиде выделить тебе достойные покои и добавить слуг. А еще придет лекарь, чтобы привести в порядок раны.

Он вдруг заметил волосы, приставшие к ее рукаву:

– Она тебе волосы вырвала?

– Да.

– Утоплю.

– Нет! Не надо, прошу вас! Мне не нужны враги в гареме.

– У тебя их и так много.

– Не нужно больше.

– Хорошо, иди к себе. Пусть приложат примочку к глазу. Постой.

Роксолана остановилась, стараясь пониже опустить лицо, чтобы не так был заметен подбитый глаз. Но Сулейман поднял ее лицо, внимательно вгляделся, потом осторожно прикоснулся губами к одной ране за другой, закончив глазом.

– Пусть мои поцелуи помогут твоим ранам зажить скорей. Иди.

Возникший невесть откуда кизляр-ага открыл перед ней дверь, почтительно склонившись, уступил дорогу.

– Ты все понял?

Евнух кивнул:

– Да, Повелитель.

Роксолана ушла, а Сулейман сидел, уставившись в одну точку, и думал о том, как нелегко будет этой девочке в гареме. Она не Махидевран, которую привезли в подарок собственные братья и торжественно вручили султану, она рабыня, а значит, действительно не равна Махидевран.

И Сулейман был согласен с этим неравенством, но только в другом. Махидевран хватило нескольких лет, чтобы превратиться из стройной лани в толстую корову, из веселой смешливой девушки в ленивую, чванливую особу. Неужели и с Хуррем может случиться такое?! Как бы не хотелось, чтобы знание тайн гарема и умение в нем выжить заслонили собой знания поэзии и умение быть самой собой! Останется ли Хуррем живой, не превратится ли немного погодя в подобие нынешней Махидевран?

Гарем – страшное место, это султан понимал прекрасно, и защитить эту девочку он не сможет. Можно вызывать ее к себе каждый вечер и держать до утра тоже, но утром она пойдет к себе, где каждая служанка, каждая соседка по коридору, каждая наложница или рабыня может оказаться затаенным врагом. Хуррем не простят возвышения, не простят везения, у нее уже немало врагов, а будет еще больше. Даже жены султана враждуют между собой, так было всегда, и так всегда будет.

Сулейман прошелся по комнате, постоял, задумчиво глядя в пустоту, вздохнул. Попросить валиде присмотреть за девочкой? Наверное, это стоит сделать завтра же.

Но сделать не удалось, потому что валиде сама решила заступиться за опальную Махидевран: с самого утра, пока баш-кадину не увезли в старый летний дворец на острове, пришла к сыну.

– Сын мой, я понимаю, Махидевран виновата, она не сдержалась, но это просто из ревности. Вы должны быть рады ревности матери наследника, она оберегает ваше внимание.

– Валиде, вы видели, как она избила Хуррем?

– Как бы ни пострадала Хуррем, она рабыня. Неужели вы предпочтете рабыню баш-кадине? Эта рабыня…

– Эта рабыня стоит многих других. И вы об этом прекрасно знаете.

– Неужели потому, что она умеет красиво говорить и читать стихи?

– Потому, что она разумна и смеет быть самой собой. Надеюсь, так и останется, потому что лживые и злобные красавицы мне уже надоели.

– Сын мой, все женщины одинаковы. Хуррем прожила в гареме совсем немного, потому еще не изменилась, никто не знает, какой она будет через полгода.

Сулейман нахмурился, мать точно угадала его опасения, но он все равно верил, что эти зеленые глаза останутся такими же лучистыми, а сердце добрым. Но тут же подумал, что с добрым сердцем Хуррем в гареме не выжить. И все же ему совсем не хотелось, чтобы она стала опытной и жестокой, чтобы ссорилась с остальными обитательницами гарема, завидовала, делала гадости или сплетничала. Если начнет это делать, то станет так же не интересна.

Гарем для Сулеймана был проблемой. Он любил красивых женщин, с удовольствием брал их себе на ложе, наслаждался близостью, но как только выяснялось, что они больше ничего, кроме любовной страсти, не знают, что двух слов, если это не сплетни и не злословие, связать не умеют, становилось неинтересно. Султан сам не сознавался, что для ночных ласк вполне хватило бы рабынь попроще, но женщин дарили, особенно много их стало после переезда в Стамбул, валиде все внушала, что у блестящего султана должен быть блестящий гарем. Вопрос «зачем?» задавать не следовало.

Сколько женщин, даже очень красивых, нужно мужчине? Сулейман несколько лет был влюблен в свою Махидевран, не замечая, что та расплылась и поглупела, в остальные дни для ласк ему вполне хватило бы нескольких рабынь. Даже если брать каждую ночь другую женщину, то при двух женах требуется еще пятеро. А если звать на ложе какую-то из жен или наложниц чаще, то и того меньше.

И вдруг Сулейман понял: если бы было так, он вполне мог привязаться и даже полюбить какую-то из наложниц. Именно этого боялись жены, а на страже их интересов стояла валиде. Потому у султана такое множество красивых женщин, много – значит ни одной. Большинство наложниц он не только не позвал повторно, но и не вспоминал об их существовании. Кроме вот этой зеленоглазой малышки.

Махидевран правильно испугалась: Сулейман уже понимал, что Хуррем станет его любимицей надолго, если, конечно, не превратится в клушу, как все остальные до нее. Сердце-вещун подсказывало, что не превратится, что эта необычная малышка не такая, как многие красотки, побывавшие на султанском ложе и не оставившие следа в его душе.

Нужно поблагодарить Ибрагима за такой подарок и поинтересоваться, где он купил Хуррем и откуда у нее такие познания, – решил для себя Сулейман.

Мысль о том, что девушка продавалась на невольничьем рынке обнаженной, он старательно от себя гнал. Ревниво выискивал доводы о невозможности такого. Ибрагим хорошо знает, что султан никогда не возьмет себе женщину, которую кто-то из мужчин уже видел обнаженной. Подумал и вдруг понял, что если бы кто-то и видел эту малышку, все равно взял бы. Теперь взял.

Нет-нет! Ибрагим не так глуп, он знает ревнивый характер своего Повелителя. Конечно, Хуррем никто из мужчин обнаженной не видел!

Хотел спросить у Ибрагима, но не спросил, не до того.

Ненадежное счастье

Пока не подралась с баш-кадиной, у Роксоланы были хотя бы Фатима и Гюль, но после того как и они попрятались по щелям, не рискнув заступиться за девушку, когда налетела взбешенная Махидевран, Роксолана поняла, что доверять прежним подругам нельзя. Но и ссориться с ними тоже. Гарем – место темное, сколько бы в его коридорах и комнатах ни горело светильников. Роксолана уже знала, что в лабиринтах гарема можно исчезнуть мгновенно и навсегда. Пока ее спасал только интерес султана, но стоило бы Повелителю предпочесть другую или просто не позвать Роксолану, гарем показал свою силу незамедлительно. Рабыня всегда зависит от милости или немилости хозяина, которого ей, однако, полагалось любить.

Когда вернулась от Повелителя после разборок с Махидевран, Фатима и Гюль осторожно приглядывались, пытаясь понять, чем закончился разговор. Роксолана ничего говорить не стала, взяла кумган и отправилась во двор смывать кровь с лица и рук. Вместе с кровью нужно смыть и слезы. Она была даже рада, что обе рабыни не поспешили следом, потому что показывать эти слезы вовсе не хотелось.

Но в гареме слухи распространяются быстрее ветра, за ней во двор тут же вылетели и Фатима, и Гюль:

– Госпожа, давайте мы вам поможем. Или вообще лучше помыться в хамаме, там тепло со вчерашнего дня.

Роксолана вздохнула, вот это обращение «госпожа» лучше всего остального показало границу, огромный ров, который пролег между ней и вчерашними подругами. Устало протянула кумган Фатиме:

– Полей мне на руки, умоюсь.

– Конечно, госпожа. Гюль, принеси чем вытереться!

Не успела вернуться в свою комнату, как пришла, шаркая подошвами, лекарка, принесла мази. Внимательно осмотрела раны, нанесенные Махидевран, покачала головой с седыми, выбившимися из-под платка волосами:

– Как тебя сильно поцарапали. Но это все быстро заживет. Сейчас пощиплет немного и станет легче.

Раны действительно пощипало, и не немного – они горели огнем под наложенными повязками. Ей бы испугаться, но лекарка не ушла. Осталась сидеть в углу комнаты, кизляр-аге объяснила просто:

– Мне до полуночи нужно поменять повязки, не то присохнут – не оторвешь.

Это успокаивало; значит, она не боится ответственности за сделанное, ведь не может же не знать, что сам Повелитель желает скорейшего заживления ран.

К полуночи жжение уже прекратилось, но заснуть Роксолана не могла, лежала, бездумно глядя в пустоту. Она и без знахарки понимала, что быстро раны, нанесенные Махидевран, не заживут, значит, она не скоро увидит султана. За это время он может взять на ложе другую наложницу, а та понравится больше, например умением танцевать. Или та же Гульфем по праву жены пойдет в спальню мужа…

Когда старуха сменила повязки, жжение возобновилось, утром лицо было красным, словно мясо только что забитого барана. Роксолана ужаснулась, а знахарка довольно кивала:

– Так и должно быть. К завтрашнему дню будешь как новенькая, лицо еще глаже станет, чем было. Царапины не сразу пройдут, а уж синяк и вовсе долго держаться будет, это я удалить не могу, но кожа только лучше будет. Потерпи чуть.

К вечеру краснота спала совсем, лицо было просто розовым, как у младенца. Побаливал подбитый глаз и рассеченная губа.

– Старайся пока не улыбаться. Я знаю, что ты смешливая, но пока потерпи, не то губа будет долго заживать.

Какой уж тут смех! Но Роксолана кивнула. Она и без напоминаний старухи старалась молчать, не потому что говорить больно, просто не с кем. На Фатиму и Гюль не хотелось даже смотреть. Роксолану двухдневное присутствие знахарки даже спасло, ей не приходилось общаться с бывшей подругой, просто лежала, глядя в потолок, или делала вид, что спит.

Лежала и думала. Если раны останутся и кожа не вернется в хорошее состояние, то ей султана не видеть, ему уродины не нужны. Но и если просто долго будут заживать, Повелитель может увлечься другой или вернуть жену. Вот тогда Роксолане один путь – самой в Босфор, потому что Махидевран своего унижения не простит. Но если и этого не произойдет, никакой надежды на возможность повторения ночи, подобной той, первой, у нее не было. Снова и снова Роксолана мысленно убеждалась в правоте заверений, что первая ночь часто оказывается и последней.

Через два дня утром лицо уже было просто приятно розовым, хотя на нем еще виднелись следы царапин, явно обещавшие со временем исчезнуть, красовался синяк и болела разбитая губа. Старуха довольно оглядела результат своих стараний:

– Ну вот, почти как новая. Несколько дней губу побереги и лицо будешь протирать вот этим, и все пройдет. Не сразу, даже не скоро, но пройдет. Быстрее никак.

Роксолана сняла серебряный браслет, протянула старухе:

– Возьми. Спасибо тебе.

Та замахала руками:

– Нет, мне заплатят без тебя, а тебе этот браслет будет нужней.

– Почему?

– Перед тем как пить воду, положи его туда, вода чище станет.

– От браслета?

– Он серебряный, значит, очищает. Запомни это. А еще, если будет нужна помощь, скажи, чтобы позвали старую Зейнаб. Я приду.

– Как?

– Зейнаб. Это мое имя. Что удивительного?

– У меня была наставница Зейнаб в Кафе.

– Ты из Кафы?

– Учили там.

– Роксоланка?

– Да. Возьми хоть что-то.

– Я тебе одно скажу: когда станешь самой могущественной женщиной в Османской империи, вспомни обо мне и тоже позови. Помогу.

– Я стану самой могущественной женщиной? – рассмеялась Роксолана. Но тут же прижала пальчик к губе, на которой выступила кровь.

Старуха покачала головой:

– Сказала же: хоть ты и Хуррем, придержи смех несколько дней, дай своей губе зажить. Станешь. Я не ошибаюсь никогда. А вот валиде не будешь.

– Как же так?

Роксолана прекрасно знала, что самая могущественная женщина – это мать султана.

Старуха, видно, поняла ее недоумение:

– Ты все переиначишь. Только пока забудь об этом, живи как живется, люби Повелителя, как любишь. Он тебя тоже полюбил. Крепко, навсегда.

И снова Роксолана едва сдержалась, чтобы не рассмеяться на весь гарем. Повелитель полюбил… Скажет же такое! Но вспомнила о себе и подумала, что, по крайней мере, в одном старуха не ошибается.

В тот же вечер Сулейман прислал за пострадавшей наложницей, велев прийти как есть.

У нее еще не зажили самые глубокие царапины (Махидевран постаралась!), багровый синяк полностью закрывал глаз, и Хуррем ужаснулась: как она может в таком виде показаться Повелителю?! Даже в первый день сразу после драки наплыв на глаз был меньше, просто синяк, а не бордовое месиво. Зейнаб сказала, что это пройдет, только вот когда?

– Кизляр-ага, скажи Повелителю, что я еще в царапинах и синяках…

– Повелитель знает, приказал прийти как есть.

Роксолана (сама себя мысленно она упорно называла именно так) пошла, но, войдя в комнату, прикрыла лицо рукавом. Сулейман сделал евнуху знак удалиться, осторожно отвел ее руку от лица, присмотрелся:

– Пройдет. Я не трону твое лицо. Спросить хотел…

Он осторожно выяснял, чему ее учили, как хорошо знает языки, каких поэтов помнит, какие языки учила… Удивительно, но она прекрасно помнила множество стихотворений, однако не очень хорошо читала. Оказалось, что учила почти все на слух. А писала и того хуже, прекрасный слог в устах превращался в сущие мучения, когда это требовалось изложить на бумаге.

– Учись…

– Можно?!

Он смеялся:

– Нужно. У меня еще не было столь грамотных наложниц. Я скажу валиде, чтобы приставила к тебе для учебы грамотных рабынь. Учись читать и писать, произнесенное слово забывается быстро, а вот написанное хранится в веках. Ты на музыкальных инструментах играть умеешь?

Роксолана оживилась:

– Да, нас учили.

– Сыграй.

Это другое дело, музыкальный слух у Роксоланы хороший с детства, как и голос, мелодии схватывала легко. Может, потому и языки учила так же легко.

– А на кемане умеешь? На кеменче?

– Что это?

– Это скрипка, кемечне – маленькая скрипка.

– Нет, этому не учили.

– Я велю Ибрагиму научить тебя играть на кеменче, это очень красиво.

У Роксоланы ухнуло вниз сердце, она уже знала, что Ибрагим – тот самый визирь, что привел ее в гарем. Тот самый… Нет, об этом лучше не думать, чтобы ненароком хоть полусловом, хоть взглядом, хоть обрывком мысли не выдать прошлого. Не ее вина в случившемся, но что-то подсказывало Роксолане, что, узнай об этом прошлом Сулейман, их отношения неуловимо изменятся.

И она молчала, выбрасывала воспоминания из головы, даже мысли об Ибрагим-паше выбрасывала. Нет уж, она скорее совсем учиться играть не будет, чем учиться у Ибрагим-паши! Но как это объяснить Повелителю?

Все решилось без нее. Сулейману некогда оказалось заниматься музыкальным образованием наложницы. Хотя он не забыл создать Роксолане все условия для продолжения образования.

Ночь за ночью проводила в султанской спальне наложница с расцарапанным лицом и подбитым глазом. Вечер за вечером все начиналось с долгих разговоров о поэзии, философских размышлениях о бренности жизни, игре на уде или вообще сазе, более сложный инструмент канун был еще для Роксоланы недоступен. Да и на уде она сначала просто перебирала струны, вслушиваясь в их звучание, только потом начинала проявляться мелодия. У уда 12 струн, у кануна целых 72 струны. Ничего, освою и канун! – решила для себя Роксолана.

Султану нравилось просто сидеть, читая или размышляя, пока она тихонько напевала, перебирая струны пальчиками. Каждый вечер за таким занятием проходило не меньше часа. Роксолане даже принесли еще один уд в ее комнату, чтобы могла освоить получше.

Потом они ужинали, причем Сулейман следил, чтобы Роксолана ела, что тоже необычно для поведения Повелителя относительно наложницы. Дело одалиски – быть приятной, ублажать Повелителя в постели, но если ему нравится сначала слушать ее бренчание на уде или наблюдать, как она отправляет в рот виноградины, никто запретить не может. И все же это странно.

А потом он вставал, поднималась и Роксолана, понимая, что пришло время удаляться в саму спальню.

Сулейман медленно обнажал это худенькое тело, осторожно касаясь пальцами. Гладил ладонями упругую грудь, проводил по бедрам, смеялся:

– Я не зря заставляю тебя есть – ты стала толще.

Но при этом в его голосе слышалось какое-то затаенное опасение. Роксолана уже поняла: он боится, как бы она не растолстела, как Махидевран, но пока до черкешенки было далеко. К тому же Роксолана не любила сладости и лежать тоже не любила. Это казалось глупым – целыми днями разлеживаться, а ночь на что?

Хотя ночью полежать ей почти не удавалось, Сулейман не зря слыл горячим мужчиной, времени для сна оставалось очень мало, стоило смежить веки, как султан уже поднимался для предрассветной молитвы. Вставала и Роксолана, тихонько выскальзывала из султанских покоев, спешила к себе и там еще досыпала пару часов до полного рассвета.

Сулейман умел не просто получать удовольствие сам, он доставлял его Хуррем, ни разу за все эти ночи она не осталась неудовлетворенной. Однажды вспомнились слова о том, что Ибрагим лучший любовник. Роксолана с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться от такого воспоминания. Так могла сказать только та, что не ведала ласк Сулеймана.

Она уже могла смеяться, губа поджила, поводов в спальне султана находилось много и до постели, и там тоже.

Легкие, осторожные прикосновения постепенно становились страстными, в их сердцах вспыхивало пламя, передававшееся телам, любовники сливались воедино, забывая, кто из них хозяин, а кто рабыня. Роксолана напрочь забыла все приобретенные в Кафе теоретические знания, просто в объятиях Сулеймана не получалось ни о чем думать или вспоминать, тело само откликалось, отдавалось его рукам, потоку страсти, само распоряжалось собой, душа лишь следовала за ним с восторгом.

Была ли это любовь? Она не сомневалась, что да, хотя ужасалась своему чувству, влечению к хозяину, который мог в любую минуту бросить, увлечься другой, прогнать от себя и забыть.

Стоило Сулейману обнять ее, зарыться лицом в волосы, не говоря уже о потоке сладострастия, который захватывал, когда его тело прижималось и овладевало ее телом, Роксолана забывала обо всех страхах и опасностях, о том, что ночь заканчивается рассветом и за день может многое случиться. Она жила этими ночами, а в остальное время просто ожидала вечера и кизляр-агу, пришедшего за ней…

Роксолана была счастлива, и ей очень хотелось вернуть это счастье своему Повелителю сторицей.

А однажды едва не случилась беда.

Повелителя нельзя видеть спящим – это запрещено даже женам и наложницам. Стоит свершиться назначенному, женщинам положено немедленно уйти или удалялся сам султан. Но с Роксоланой это нарушалось каждую ночь, она оставалась до рассвета в объятиях Сулеймана, а потому имела возможность видеть его и спящим тоже. Имела, но не видела, только вдыхала восхитительный запах его тела, уткнувшись носом ему в грудь.

Но на сей раз она проснулась под утро и решила, что проспала – Сулейман не обхватывал ее сильными руками, не прижимал к себе, не закинул ногу на ее бедро. Мелькнула мысль, что Повелитель уже встал, но, повернув голову, Роксолана увидела, что он спокойно спит на спине.

Слабый огонек светильника не позволял хорошенько разглядеть красивое лицо, но орлиный профиль вырисовывался четко. Роксолана склонилась над лицом мужчины, которому принадлежала ее жизнь. Несколько мгновений разглядывала в полумраке, а потом тихонько, почти беззвучно зашептала:

– Сулейман… ты красивый… сильный… любимый…

То ли прядка золотистых волос, упав на его плечо, разбудила, то ли чутьем воина он все же уловил что-то сквозь сон, но султан вдруг схватил Роксолану за плечи. Та вскрикнула от испуга.

– Что?! Что ты шептала надо мной?! Колдовала? Отвечай!

– Я… я сказала, что ты красивый… и я люблю тебя…

Мгновение он смотрел еще недоверчиво, потом потребовал:

– Повтори. Повтори те самые слова, которые ты произнесла.

– Сулейман, ты красивый. Сильный, любимый… Это на моем языке. По-турецки так, – она повторила все на турецком.

– Больше никогда так не делай.

Он перевернул ее на спину, заглянул в глаза:

– Называть меня красивым и любимым можно, но по-турецки.

Ей вдруг стало смешно: он решил, что это колдовство?

– А по-гречески можно? Ты же понимаешь по-гречески.

Сулейман не смог сдержать смех:

– Лучше все равно по-турецки.

Он откинулся на спину, а Роксолана, осмелев, снова склонилась над ним:

– Ты испугался, что я колдую? Это колдовство, я хочу, чтобы ты любил меня, чтобы был со мной счастлив, хочу дарить тебе радость. Разве это плохо?

– Никому не говори о колдовстве, в гареме нельзя произносить таких слов, тебя могут просто уничтожить из страха.

– Я знаю, меня не любят и боятся, потому что каждый вечер ты зовешь к себе наложницу с подбитым глазом, которую учишь писать и которая читает стихи. Гарем боится, но ты-то нет?

– Боюсь. Но не за себя, а за тебя. Будь осторожна в гареме.

Они были правы: гарем боялся, а когда гарем чего-то боится, недолго и до настоящей беды.

Гарем решил, что золотоволосая применила какие-то чары, не иначе. Роксолану откровенно сторонились, не зная, чего ожидать дальше.

Но это рабыням и одалискам можно сторониться, валиде себе такого позволить не могла. Не потому, что отвечала за порядок в гареме, Роксолана его не нарушала, разве что сплетен прибавилось, вернее, они роились, не переставая (но это и к лучшему, по крайней мере, было чем занять языки и головы толпе бездельниц). Нет, валиде волновало иное. Она неплохо знала своего сына и поняла, что зря вовремя не убрала девчонку с глаз султана. Хуррем и впрямь словно околдовала султана, и чем закончится это колдовство – неясно.

Хафсе с трудом верилось, что не самая красивая, не самая фигуристая девушка вдруг стала для Сулеймана столь дорога, что тот уже которую ночь проводит с этой побитой красоткой, чье лицо украшено здоровенным синяком. Сулейман нарушил обычай, хотя вполне мог это сделать, – он не отправлял наложницу из своей спальни после удовлетворения желания, а оставлял до утра. Хуррем исчезала только на рассвете, но весь гарем об этом был осведомлен. Как и о том, что в султанских покоях… читают стихи и толстенные книги.

Колдовство, это, несомненно, было колдовство! А с колдовством нужно бороться. Валиде прекрасно понимала, что не время просить за наказанную Махидевран, на просьбы невестки отвечала:

– Подожди немного, пусть султан забудет твой проступок.

Это полезно, Махидевран должна немного прочувствовать свое положение и умерить пыл, а то стала свысока поглядывать на саму валиде. Но сейчас не опальная баш-кадина заботила Хафсу, а маленькая роксоланка, посмевшая захватить внимание Повелителя.

Валиде велела позвать к себе Хуррем.

Роксолана почти всю ночь не спала, сначала они долго беседовали о поэзии и Сулейман даже читал стихи поэта Мухибби. Сколько ни старалась Роксолана, не смогла такого припомнить.

– Нет, такого мне не читали, я бы запомнила!

– А тебе понравились газели Мухибби?

– Да! А кто переводил на турецкий?

– Какая разница? – почему-то чуть приподнял бровь султан.

– Я бы конец перевела чуть иначе.

– Как?

Она повторила по-своему последние строчки газели:

– Но если и в раю тебя не будет, не нужен рай и мне.

Он хмыкнул:

– Да, так лучше. Я запомню.

Для себя Роксолана решила спросить о поэте Мухибби валиде, та может знать. Больше некого, Повелитель не ответил…

Хафса знаком показала, чтобы девушка села рядом к столику, уставленному разными яствами:

– Ты ела ли сегодня?

– Нет, – честно созналась девушка.

– Почему?

– Не хотелось.

Она не могла признаться, что просто боится быть отравленной, а потому берет лишь хлеб и фрукты. Это не пустой страх: в гареме случаи отравления не столь редки.

Валиде догадалась сама, кивнула на стол:

– Ешь. И я скажу хезнедар-уста, чтобы она сама тебе носила еду с моего стола, если ты боишься отравления.

– Я не боюсь, просто есть не хочется.

– У Повелителя в покоях ужинала?

Роксолана не знала, стоит ли об этом говорить, неопределенно пожала плечами, валиде рассмеялась:

– Можешь не отвечать. Повелитель не любит сладкое, а тут вдруг стал требовать себе по вечерам всякие сладости. Для тебя?

– Я тоже не люблю.

– А ему сказала?

– Нет.

– Почему же?

– Зачем?

– Но ведь заставляет же есть сладкое?

– Заставляет, – чуть улыбнулась девушка.

– О чем вы с ним подолгу беседуете?

Роксолане на миг показалось, что валиде и впрямь рада их с султаном сближению, тому, что сын нашел в наложнице не просто женщину для ночных услад, но и собеседника, она улыбнулась, насколько позволяла незажившая губа:

– Он меня писать учит. Я многое знаю и помню, читать могу, а сама пишу плохо.

– Зачем?!

С Хафсы слетело все ее благодушие. Что будет, если узнают, что Повелитель вместо постели учит свою наложницу выводить закорючки?!

– Чтобы писать ему письма, когда уйдет в поход.

Девушка смотрела почти с вызовом. Валиде бы приглядеться, но ее заботило другое:

– Ты не вздумай никому рассказывать, даже своей Фатиме.

– Нет, я никому не говорю. Только вам.

Роксолана жила каждый день, каждый час, как последний. Иного и быть не могло. Сулейман звал ее к себе в покои, невзирая на царапины, подбитый глаз и рассеченную губу. Они подолгу беседовали, султан все сетовал, что она плохо читает и еще хуже пишет.

– Негоже полагаться только на свою память, она не может хранить все.

И молодая женщина, возвращаясь к себе в комнату, брала килим в руки, старательно выводя букву за буквой. Писала, как слышала, это смешило Сулеймана, потом читавшего ее записи.

– Хуррем, у каждого языка есть свои правила, как у людей правила поведения. Буквы тоже ложатся на бумагу не как попало, ты же видишь это в книгах.

Она видела, но одно дело читать и совсем другое – писать. А так хотелось записать стихи, которые приходили на ум! Пока сочиняла, помнила, а немного погодя действительно забывалось. Роксолана смеялась:

– Верно, память не способна удержать все стихотворные строчки, что рождаются в голове.

Сулейман изумлялся:

– В твоей голове рождаются стихи?

Она обещала непременно запомнить, когда в голове сложится следующее, чтобы прочитать его Повелителю.

Заканчивался второй месяц с тех пор, как Роксолана впервые провела ночь в султанской спальне. У нее уже дважды не приходили грязные дни, но молодая женщина даже думать боялась о причине такого сбоя. Просто никаких других изменений не было: ее не тошнило, не хотелось чего-то необычного, на что жаловались беременные женщины. И все же Роксолана чувствовала, что внутри нее зародилась новая жизнь.

Почувствовала и испугалась.

Душа раздваивалась. Должна бы ненавидеть султана за свою неволю, за рабство, за то, что может в любую минуту не просто сослать ее, как Махидевран, в дальний дворец, а вообще приказать зашить в мешок. Должна бы… но не могла.

Каждый раз сердце замирало, когда вечером ждала кизляр-агу. Позовет Повелитель или нет? Он приказал не прихорашиваться, но Роксолана невольно хотя бы по утрам старалась вымыться получше, волосы удалить почище, ведь женщинам не положено иметь волосы нигде, кроме головы, позволяла тело маслами растирать, чтобы кожа шелковистой была, на лицо и руки мази наносить для того же…

Рисковала? Конечно, ведь в любой мази могла быть какая-то гадость, от которой не просто шелушиться кожа начнет, но и вовсе красными волдырями пойдет, она видела такое, когда одна одалиска другой подмешала в растирания что-то. И надежды попасть к Повелителю у обеих почти не было, но приревновала одна к другой и испортила вчерашней подруге внешность.

Виновную жестоко наказали, потому что портить султанское имущество (а что же такое наложницы, как не имущество?) никому не позволительно. Девушку больше не видели, шепотом говорили, что зашили ту в кожаный мешок…

Султан звал каждый вечер.

Перед его покоями сердце замирало вдвойне. Сулейман не требовал от нее обнажаться при входе, как делали остальные наложницы. Ему интересней сначала побеседовать. О чем мог часами беседовать Повелитель с маленькой наложницей?! Разве мог гарем поверить в нормальность, обычность такого поведения Сулеймана? Конечно, нет!

Ну, ладно бы танцевала, такое бывало и у прежних султанов, и у самого Сулеймана в гареме еще в Манисе и даже в Кафе. Именно танцем завоевала его сердце гибкая, как тростинка (тогда еще гибкая), Гульфем. Славилась тем, что умела, перебирая в воздухе руками, откидываться назад так, чтобы не только длинные черные косы, но и сама голова касалась пола, складывалась пополам, а потом медленно поднималась, точно не было в ее позвоночнике костей. И бедрами поводила так, что даже у евнухов внутри что-то вздрагивало. Заметив однажды горящий взгляд евнуха, брошенный на танцующую Гульфем, Сулейман приказал переполовинить евнухов, вернее, кастрировать их полностью, чтобы вовсе не бывало в их телах и даже душах грешного желания. Ибрагим тогда уговаривал не делать этого:

– Сулейман, половина не выживет.

– Ничего, зато вторая будет безопасна.

Так и случилось, потому в нынешнем гареме только полные кастраты, зато и вонь от них временами невыносимая. Трубочки не спасают от недержания мочи. Сулейман приказал в их повязки добавлять что-нибудь пахучее, а им самим мыться трижды в день. Полегчало.

Но Роксолана не умела или не хотела танцевать, как Гульфем, не было у нее бедер, которыми повести могла, хотя талия тоненькая, в кольце из больших и средних пальцев султана поместится. И грудь при этом крупная, упругая.

Однако не тонкая талия и крепкая грудь привлекали Повелителя, вернее, привлекали, но это потом. Сначала всегда бывали долгие беседы. Он словно все еще не мог поверить, что женщина способна столько знать и помнить. Читал стихи, она со смехом повторяла, даже если не знала их прежде. Говорил с ней по-гречески, на латыни, по-турецки… Иногда вперемежку.

А потом наступали часы услады для тела. Сулейман радовался, что быстро заживают раны на лице, что не болит разбитая губа, что почти сошел синяк под глазом… Синяк из багрового стал синим, а потом желто-зеленым, но Роксолана не позволяла замазывать белилами или румянами, знала, что Сулейман рассердится. Так и было, он любил ее такую, как есть, без румян и прикрас, даже без рисунка хной на руках.

И одежду предпочитал снимать сам. Похоже, это доставляло Повелителю особое удовольствие. Сулейман даже удивлялся, почему никогда не делал такого с наложницами. Но представлял себе женские тела, которые познал до Хуррем, и понимал, что не желал бы осторожно стаскивать шальвары ни с одной, даже с обожаемой когда-то Махидевран. Он обнажал это худенькое тело, ласкал, словно убеждаясь, что ничего не исчезло, никуда не делось, что все как он видел утром. Нет, стало даже лучше.

А ведь действительно стало. Ни Сулейман, ни сама Роксолана пока не догадывались почему, а все было просто – налилась и без того упругая грудь, готовясь дать молоко будущему младенцу, более упругим стало и тело. Тело откликалось на его прикосновения, даже если бы Роксолана не желала, все равно откликалось бы. Но она желала, с замиранием ждала его повеления прийти, на негнущихся ногах каждый вечер шла в покои Сулеймана и там расслаблялась, становилась почти самой собой, когда читала или слушала стихи, когда с каждым днем все лучше читала мудреные тексты из толстых книг, когда сплетала слова из разных языков в премудрые фразы…

И снова становилась испуганной ланью, когда его пальцы осторожно, словно боясь, что от грубого прикосновения, от резкого движения она рассыплется, исчезнет, как прекрасное видение, освобождали худенькое тело сначала от большого халата, потом от тонкого муслина, прикрывающего тело. Видение не исчезало, а сама Роксолана, сначала пугливая, как девочка, которую впервые коснулись мужские руки, постепенно загоралась, отвечала страстно, так, словно каждая ночь в их жизни была последней.

Если честно, то она так и боялась. Боялась, что завтра наскучит, что больше не позовет, больше не коснется горячими и страстными губами сосков ее груди, не проведет ласково по животу, не прижмет к себе сильными руками… Боялась и знала, что коснется, проведет, прижмет. Но сначала будет мудрость философов, поэтов, мудрость тех, кто уже прошел этот путь любви до них.

Это самый странный путь в человеческой жизни. Почти все, жившие до них, и одновременно с ними любили, все бывали хоть раз охвачены страстью, расспроси, каждый мог ответить и рассказать (если бы пожелал), но им, как и всем остальным, казалось, что они первооткрыватели, что их любовь единственная и неповторимая. Роксолана думала, что только пальцы Сулеймана способны дарить такое наслаждение одним прикосновением, что только его сильное тело может быть таким горячим, страстным, неугомонным…

А он думал о том, что только она может вот так разумно, почти по-мужски рассуждать, потом трепетать, как пойманная лань, от малейшего прикосновения, а потом растворяться в океане любви и страсти, даря ему неземное наслаждение именно этой своей трепетностью, переходящей в страстность. И невдомек было Сулейману, что это просто любовь, что не ради своего положения любимой наложницы, не ради какой-то выгоды, а по зову сердца, переходящего в зов плоти, откликается тело Роксоланы.

Сулейман любил тело Гульфем, подарившее ему двоих сыновей, любил Махидевран, родившую любимого сына Мустафу, вообще любил красивые тела красивых женщин. Но здесь иное, у Хуррем он любил, прежде всего, ее саму, не оболочку, а душу, пытливый ум, ее нетронутость, незамутненность.

Бывали ли такие наложницы у султана раньше? Конечно, и трепетные бывали, и не хищницы, и умницы тоже. Но чтобы все соединилось в одной, такого еще не было. Может, в том и заключалось колдовство гяурки? Не в умении двигать бедрами так, чтобы у евнухов поднималось их удаленное естество, не роскошная плоть, а ум, дух и любовь. Хотела того Роксолана или нет, но она влюбилась в Сулеймана по-настоящему, потому и трепетала каждый вечер, боясь, что не позовет, и каждую ночь от страсти, когда звал.

Им было хорошо вдвоем, так хорошо, что забывали, что он Повелитель, а она рабыня, что он волен сделать с ней все, что пожелает, даже приказать зашить в кожаный мешок, волен взять другую, приказать больше не показываться на глаза. Просто были двое, которые не могли дождаться вечера, чтобы услышать снова голоса, увидеть глаза, коснуться друг друга. Была Любовь, которой наплевать на гарем вокруг, на чью-то зависть и ненависть.

А опасность, зависть и ненависть были. Конечно, гарем не простил Хуррем такого неожиданного и, главное, по мнению гарема, незаслуженного возвышения. Если бы она обхаживала валиде, Хатидже-султан, кизляр-агу, наконец, если бы делала подарки, кого-то отталкивала, оговаривала, с кем-то враждовала, подличала, чтобы добиться своего места в спальне Повелителя, ее бы поняли. Гарем разделился бы надвое, в таком случае нашлись бы желающие получить и свою толику рядом с победительницей, как и противники.

Но Хуррем никого не отталкивала от кормушки, никого не оболгала, не оговорила, ни о ком вообще не сказала дурно. Это, пожалуй, больше всего злило гарем – Хуррем была среди них словно сама по себе, всегда одна, даже когда показывала игру теней от пальцев на стене или пела свои песни. К стихам гарем и вовсе относился настороженно.

Она была со всеми приветлива и ни с кем ни о ком не злословила. Наложница, ни о ком не сплетничающая, ни против кого не замышляющая, всегда подозрительна, а если она еще и грамотна, как мужчина, и с первой ночи завоевала сердце Повелителя настолько, что тот забыл остальных, а баш-кадину вообще прогнал с глаз долой, и вовсе становится объектом ненависти тех, у кого так не получится.

Гарем не интересовали чувства не только Роксоланы, но и самого султана; своим возвышением наложница нарушила устоявшийся порядок, а поведением – порядок в гареме, что не могло нравиться валиде. И кизляр-аге эта худышка тоже не нравилась, прежде всего потому, что попала в султанские покои не с его, евнуха, помощью, а вопреки таковой.

Теперь в гареме все были против Роксоланы, хотя спроси любую или любого почему, объяснить не смогли бы. По гарему покатилось: Хуррем околдовала Повелителя, иначе чем объяснить, что он забыл остальных ради этой маленькой худышки.

Возвращаясь от Повелителя, она почти падала на свою постель и закрывала глаза на пару часов. Дело не столько в усталости, сколько в нежелании видеть ничьи лица, выдать свои чувства, в желании сберечь от гарема свою Любовь, не расплескать, не позволить множеству языков заболтать и испоганить то светлое, что было между Повелителем и ею.

Гарем решал по-своему: Повелитель снова всю ночь не давал спать Хуррем, неужто она так хороша в постели? Но выведать ничего не удалось. Не только бывшим подругам или служанкам, но и Хафсе, как ни старалась валиде, ничего о постельных страстях Роксолана не рассказывала, ограничиваясь словами надежды, что Повелителю нравится.

– Возьми, – Хафса протянула ей браслет, который решила подарить в знак дружбы.

И вдруг… Нет, это не могло быть ошибкой! Потянувшись за браслетом, девчонка явно прикрыла второй рукой живот. Прикрыла машинально, сама того не заметив, но это жест всех беременных женщин! Невольно, инстинктивно они оберегают зародившуюся внутри жизнь, даже если живот совсем не виден. Просто знают, что она там есть, и берегут.

Роксолана заметила взгляд валиде, выпрямилась.

– Ты… беременна?

Краска залила щеки девушки.

– Пока не знаю, но, кажется, да.

– Не было грязных дней?

– Да.

– Сколько раз?

– Дважды.

– Тебе нужна повитуха. Я пришлю, вернее, скажу, чтобы тайно привели ко мне сегодня же, сейчас же. Никому о своем состоянии не говори. Или Повелитель уже знает?

– Нет, я и сама не уверена.

Роксолане пришлось сидеть в покоях валиде, пока не пришла повитуха. Ей не понадобилось много времени, чтобы подтвердить подозрения и определить срок.

Бровь валиде приподнялась:

– Ты понесла с первого дня?

– Кажется…

– Ну и ну! Иди к себе, пока молчи, но я подумаю, куда тебя переселить.

Роксолана встала, чтобы уйти, но вспомнила вопрос, который не задала:

– А что это за поэт Мухибби? Я о таком не слышала.

Хафса широко раскрыла глаза:

– Откуда тебе известно это имя?

– Повелитель читал замечательные стихи, сказал, что это Мухибби, но не сказал, кто он…

Валиде усмехнулась:

– Ну, если не сказал, значит, не хочет, чтобы ты знала.

– Почему?

– Иди к себе. Боюсь, что ты еще не раз услышишь стихи этого Мухибби.

Роксолана ушла, а Хафса задумалась. Ее вовсе не радовала беременность странной наложницы. Приходилось признать, что с Махидевран было проще. Сулейман читал наложнице свои стихи, ведь это он творил под именем Мухибби, правда, все написанное и переписанное лучшим каллиграфом оставалось лежать в сундуках. Может, в том и секрет его привязанности к Хуррем – Сулейман нашел благодарную слушательницу? Тогда не страшно, тогда можно не переживать!

А то, что она беременна… ну, и это не страшно, у Сулеймана есть четверо сыновей, и одна из наложниц скоро родит, говорят, будет дочка. Зато Махидевран, посидев в опале и померзнув в летнем дворце, немного умерит свой гонор и станет потише, а также поймет, что быть баш-кадиной еще не значит быть главной в гареме, главная все равно она – валиде, и не для того Хафса перенесла столько бед при султане Селиме, чтобы позволить глупой толстухе взять власть.

О том, что власть может взять вот эта худышка, которая хоть и умна, а про Мухибби не сообразила, валиде не думала. Поиграет султан в стихосложение, на том все и закончится. Хотя теперь валиде даже знала, как именно закончится. Что ж, в беременности этой малышки есть свои положительные стороны. Сулейман очень сильный мужчина, ему женщины будут нужны все время; если эту смешливую девчонку немного погодя разнесет, то ее просто заменят другой красавицей, пусть глупой, но без пуза. А там гарем на лето переедет в летний дворец, и Махидевран невольно снова окажется на своем месте. Может, опала научит толстуху быть ласковей с мужем? А если не научит, найдется другая.

Валиде улыбнулась своим мыслям. Все хорошо, пусть Хуррем рожает. Если это будет девчонка, еще лучше.

Роксолана вернулась в свою комнату после долгих посиделок у валиде сама не своя. Беременна… Хорошо или плохо? Сначала страшно, потому что она прекрасно помнила множество рассказов о том, как травили или просто заставляли делать выкидыши всех наложниц, которые беременели. Это очень трудно – сохранить и ребенка, и даже жизнь.

Даже за время ее недолгого пребывания в гареме была такая погибшая, наложницу обвинили в том, что та забеременела не от Повелителя, а раньше, чем оказалась на его ложе. Наверное, султан и не знал ни о ее беременности, ни о том, что наложницу утопили. А другую вынудили решиться на выкидыш, она предпочла выпить какую-то гадость, но не выжила, погибнув от кровотечения. И Повелителю тоже об этом не доложили. В гареме хозяйка валиде; если она скажет, что наложница виновна, вряд ли султан станет возражать: валиде лучше знать, а наложниц много…

Валиде велела никому ничего не говорить. Почему? Если ее отравят, никто действительно не узнает, даже Повелитель. Обвинить ее в измене невозможно, она была девственной, а после все ночи проводила в покоях султана, а днем едва успевала приходить в себя, да и лицо вон какое разукрашенное, до сих пор синяк не прошел. Она вдруг отчетливо поняла, что может действительно быть отравленной.

За что?! За то, что любит Повелителя, за то, что доставляет ему удовольствие? Разве ее вина, что попала в плен, что ее не заставили работать на кухне, а многому научили, что попала на глаза султану и понравилась? Да и почему она должна чувствовать себя виноватой? Чем она, Роксолана, хуже чванливой толстухи Махидевран?

Но главным было беспокойство уже не за себя: Роксолана, раньше прятавшаяся от понимания, что беременна, как прячутся дети от чего-то страшного и опасного, закрывая личико руками, теперь осознала, что внутри зародилась новая жизнь и она сама за эту жизнь ответственна. Она просто не имеет права погибать, потому что там внутри будущий человечек, сын или дочка, неважно. Крохотное живое существо, которое Господь уже вселил в нее, и она превратилась в драгоценный сосуд, пусть и очень хрупкий, но обязанный выдержать любые удары, чтобы эта жизнь не погибла до времени, чтобы родилось дитя, обязана выносить, родить и выкормить. О том, что будет дальше, не задумывалась.

Она вообще не задумывалась о возможности беременности. Казалось, это все не для нее, каждая встреча в покоях султана как последняя, что ничего они не принесут, кроме недолгого счастья быть так близко, быть в его объятиях, слышать его голос, видеть его глаза. Роксолана вдруг подумала, что у Повелителя странные глаза – усталые, словно у много пожившего и уже ничему не верившего человека. Ему двадцать шестой год, а взгляд старика. От этой мысли зашлось сердце, захотелось растопить этот взгляд, увидеть в нем счастливый блеск, радость без оттенка грустной недоверчивости, выпытать тайные мысли, успокоить, заставить расправиться складку между бровями…

Но возможно ли это, если она всего лишь рабыня, даже не имеющая права прийти к Повелителю без его зова? Роксолана вдруг подумала, что, родив сына или дочь, станет кадиной, пусть не законной, но все же женой.

Поход

Султан Селим, отец Сулеймана, перед своей смертью готовился к походу. Слухи ходили разные, вплоть до того, что пойдут на венгров. Отец Селима Баязид либо воевал со своими же правоверными, либо вовсе сидел взаперти во дворце, словно вскакивать на коня разучился. Султан Селим сиднем не сидел, но воевал тоже все больше со своими. Казалось, забыли потомки Мехмеда Фатиха, который взял Константинополь, превратив его в столицу Османов Стамбул.

Когда незадолго до смерти Селим начал готовить новый поход, мало у кого оставались сомнения, что на сей раз против неверных. Европа была врозь, каждое маленькое королевство или княжество само за себя, власть папы римского и та поколебалась, потому что появился Мартин Лютер со своими идеями, а в Англии король решил отделить свою церковь от римской католической. Там, где нет единства в вере, не будет его и в остальной жизни.

Раздираемую собственными противоречиями и совершенно разными устремлениями Европу можно было завоевать. Ну, пусть не всю, большую ее часть, нужно же оставить славу и сыновьям. Опасность, идущую от Османов, в Европе видели, и, когда умер султан Селим, папа римский Лев распорядился даже службы благодарственные отслужить во избавление от страшной напасти. Чумы так не боялись, как Османов.

Сулеймана таким грозным не считали, думали, будет сидеть, как дед сидел. Не слыл новый султан, пока был шах-заде (наследником престола), воинственным, послы и купцы доносили, что любит поэзию, музыку, философию… Хотя на коне сидит крепко и стреляет метко. Но это все на охоте.

И вот теперь этот любитель поэзии и охоты размышлял, куда направить свое войско: как отец и дед, против правоверных, или все же как прадед – на Запад, на неверных.

Он отправил Ибрагима посмотреть, насколько боеспособно это войско не только в столице, потому что в походе одни янычары ничего не сделают, нужны и пушки, и много умеющих не просто держать сабли в руках, но и этими саблями разить врагов.

Османы не ходили в походы осенью или зимой, чтобы не завязнуть в грязи, не морозить людей и не искать корм для животных. Но уже весна, разлившиеся реки вот-вот вернутся в свои берега, дороги или просто поля подсохнут, тогда и придет время для нового похода. Пора! Он знал куда, но никому, даже Ибрагиму, ничего не говорил, молчал даже сам с собой, словно ждал какого-то знака свыше.

Ибрагим ездил довольно долго, отправился, едва придя в себя после любовной горячки, и возвращался только теперь. Он мог со спокойной совестью доложить Повелителю, что войско к походу готово, нужен лишь повод. Или приказ султана, которому повод не нужен.

Но Сулейман вел себя немного странно, в тот день он в очередной раз долго стоял у могилы прадеда, размышляя о чем-то. Ибрагим даже поморщился: не может решиться? Неужели Сулейман такой же нерешительный, как его дед Баязид? Но Баязид пересел с коня на диван, будучи уже в возрасте, а Сулейман еще совсем молод. Чего он ждет?

И вдруг понял: знака. Правнук словно ждал от прадеда какого-то знака.

– Повелитель, войско готово, ждет приказа. Куда пошлешь, туда и пойдет завоевывать новые земли.

– Знаю.

Они сидели уже перед столиком, сплошь уставленным яствами, мысли Сулеймана неотступно возвращались от необходимости решиться на начало похода к Хуррем. Хотелось спросить о том самом: где взял девушку Ибрагим и видел ли ее кто нагой. Про поход он уже все решил для себя, даже обсуждать не стал. А вот про Хуррем…

Почему не спрашивал? Неужели боялся услышать что-то нехорошее?

– Ибрагим, хочу поблагодарить тебя за подаренную наложницу. Истинную жемчужину преподнес.

– За какую?

Он уже понял, он уже все понял и с трудом сдержал рвущийся изнутри крик отчаяния. Свершилось то, чего он боялся и желал. Чего больше – тайно жаждал или все же смертельно боялся?

Потом Ибрагим не раз благодарил Бога, что не пришлось отвечать, что подарил ему Аллах передышку, а вместе с ней и жизнь, потому что не смог бы тогда солгать, не смог не выдать себя. А прошло время – справился, свыкся с этой мыслью, с этим знанием, сумел обуздать свое сердце. Во всяком случае, Ибрагиму показалось, что сумел.

Едва успел Сулейман ответить: «Хуррем», а Ибрагим приподнять бровь, ведь не знал, как назвали зеленоглазую в гареме, как в дверь настойчиво постучали:

– Повелитель, гонец!

Самонадеянный венгерский король Лайош, поддавшись давлению своих советников, убил султанского посла Бехрама!

Это означало войну: послы неприкосновенны во всех странах и во все века, убийство того, кто представляет правителя, означает пощечину самому правителю.

Когда-то султан Селим сказал повзрослевшему сыну:

– Если турок покидает седло, чтобы сидеть на ковре, он гибнет.

Сулейман не погиб, он был готов пересесть с ковра в седло. Проблемы гарема и Хуррем отошли на второй план. Султан есть султан, и если он об этом забудет, то быстро лишится власти и самой жизни.

Ибрагим перевел дух, у него появились хотя бы несколько дней передышки, а может, и больше. А там кто знает, как судьба повернет…

После длинного разговора с валиде и обследования повитухой Роксолана пришла к Сулейману в смятенных чувствах, задумчивая, какая-то рассеянная.

А он не сразу заметил. Просто Сулейману тоже было что сказать своей Хуррем.

– Скоро поход. Совсем скоро. Хуррем, ты не слушаешь меня? О чем ты задумалась?

Она не могла знать о походе, пока разговор шел только с Ибрагимом, завтра будет объявлено, завтра загремят барабаны янычар, вызывая у кого-то восторг, у кого-то страх, у кого-то надежду. Одни просто хотят воевать, захватывать, грабить, не задумываясь о возможности быть раненным, покалеченным или даже погибнуть. Другие испугаются за свою шкуру, постараются откупиться, спрятаться в норы, сделаться невидимыми. Третьи станут потирать руки, надеясь их нагреть на военных нуждах.

Но это будет завтра, а сегодня он хотел кое-что объяснить Хуррем, сказать, что поручит ее заботам валиде, посоветовать, как себя вести, предостеречь, выслушать ее просьбы… А она рассеянна, мысли заняты чем-то другим. Что может быть важней предстоящего похода? Неужели и впрямь все женщины одинаковы?

– А?

– О чем ты задумалась? Я говорю, что мы очень скоро выступаем в поход. Долгий поход.

Она вскинула широко раскрытые глаза:

– Поход?..

Он уйдет из Стамбула надолго, она останется одна, в полной власти гарема. Вот тогда ей не дадут не только родить, но и вообще выносить ребенка. Ребенок…

– У меня будет ребенок…

– Что?!

– Я беременна.

Какая же она дура! Разве можно было говорить это Повелителю?! А как не говорить, если он завтра может уйти?

– Ты уверена?

– Да.

– Тебе нужен лекарь.

– Меня уже смотрела повитуха. Сказала, что в конце года рожу.

– Валиде знает?

– Да, она и позвала повитуху.

Роксолана никак не могла понять его отношения к сказанному. Рад или нет? А может, раздосадован? У Повелителя уже есть сыновья, дочерей, правда, нет, но он молод, еще будут. Почему-то стало горько от понимания, что будут и без нее.

А Сулейман осторожно приложил руку к ее животу:

– Еще не слышно?

Она тихонько рассмеялась, султан: а такой наивный!

– Нет, еще совсем маленький.

– Сын?

– Не знаю. Пока никто не знает.

– Хуррем! Мы должны быть осторожны, чтобы не навредить младенцу. – Он вдруг словно что-то вспомнил: – Ты меня обнаженным не видела случайно?

Роксолана полыхнула до кончиков волос:

– Нет.

– Нельзя, иначе ребенок может уродом родиться.

– Нет-нет!

Он бережно взял ее лицо в ладони, коснулся губами синяка:

– Надеюсь, у сына не будет при рождении такого украшения?

Поцеловал второй глаз, щеки, чуть тронул поджившую губу, поцеловал подбородок, зарылся лицом в волосы.

– Ты должна следить за собой, выносить и родить сына. Или дочь. Я согласен на девочку, у меня нет дочерей. Малышка будет такой же красивой, как ты сама. И обязательно такой же умной. Родишь?

Спрашивал так, словно она могла отказаться от такой чести, словно по собственному желанию могла выносить или не выносить, родить или нет.

– Я скажу валиде, чтобы заботилась о тебе, пока я не вернусь.

У Роксоланы вдруг мелькнула сумасшедшая мысль:

– Возьми меня с собой!

Она ни разу не обратилась к нему вот так, запросто, всегда помнила свое место, но сейчас вдруг показалось, что он готов поставить ее рядом с собой.

Сулейман покачал головой:

– Нет, ты останешься дома. Беременной женщине не место в походе. Да я и сам не знаю, как долго буду.

«Беременной женщине»… Это она беременная женщина, которой теперь надлежит беречь свое пузо, холить и лелеять его, пока не родится ребенок. Наш ребенок, вдруг подумалось Роксолане. Ребенок, который навсегда свяжет ее с Сулейманом!

– Хорошо.

В тот вечер они не беседовали о книгах и философии, султан читал стихи и снова того же Мухибби. А на вопрос о том, кто же этот поэт, рассмеялся:

– Это я.

– Вы?! Повелитель, это ваши стихи?

– Напоминаю, Хуррем, вчера они тебе нравились. Или уже передумала?

– Нет, сегодня они мне нравятся еще больше!

– Ах ты, лгунья! Готова была сказать, что стихи дурны, но услышала, что они мои, и сразу начала льстить?

Он старался напустить на себя серьезный и даже гневный вид, но глаза смеялись. Она тоже рассмеялась, впервые за последние два месяца:

– Нет-нет! Я не лгунья, мне действительно нравятся ваши стихи. Я буду читать их будущему ребенку, пока вы будете в походе.

– Как же ты будешь читать, если не знаешь?

– Буду те, которые знаю.

Он не выдержал, закрыл ей рот поцелуем, потом еще и еще… Губы снова пробежали по лицу и шее, а потом по всему телу. Под его руками и губами Роксолана выгнулась дугой, обнимала в ответ, сгорая от страсти и цепенея от мысли, что это может быть действительно в последний раз.

Они были единым целым, нет, уже не вдвоем, их было трое. И понимание, что Создатель благословил их любовь, наполняло души каким-то особым светом. Значит, все было не зря – страсть, объятья, близость. Они ласкали друг друга, все время помня об этом благословении. Что-то новое, необъяснимое появилось в отношениях, какая-то общая ответственность, а еще восторг.

У Сулеймана уже было четверо сыновей, рождавшиеся дочки не выживали, а вот мальчишки и рождались, и росли крепкими. Он любил всех четверых, каждого по-своему. Каждый раз, узнавая о беременности жены или наложницы, радовался, но не помнил, чтобы испытывал такое чувство, казалось, будто должен все месяцы до рождения ребенка носить эту девочку на руках.

Не ходить в поход? Это невозможно, все готово, нужен был только повод, и заносчивый король венгров его дал. Никто не поймет и не простит султана, пренебрегшего готовностью войск и простившего королю Лайошу убийство посла только ради того, чтобы не бросать женщину. Нет, как бы он ни любил наложницу, но есть вещи поважней.

И все же на следующее утро первым делом Сулейман отправился к матери.

– Валиде, я благодарен, что вы внимательны к Хуррем. Надеюсь, будете таковой и дальше. Через несколько дней мы выступаем, когда вернемся, не знаю, надеюсь, вы присмотрите за беременной Хуррем в мое отсутствие.

Хафса уже по первым словам поняла, что Хуррем рассказала султану о будущем ребенке. За ночь она еще все обдумала и решила, что беременность наложницы большой роли не сыграет. Тем более когда султан уходит в поход. Всякое бывает, увлечется там кем-нибудь, получит в подарок новую наложницу, не менее разумную и способную к чтению стихов. Кстати, надо бы попросить Ибрагима, чтобы посодействовал этому. Он шустрый. Легко найдет какую-нибудь красивую и образованную девушку, к тому же с королевскими корнями.

– О Хуррем я заботилась бы и в вашем присутствии, мой сын, как забочусь обо всех женщинах гарема. Но я понимаю, о чем вы. Вашей любимой наложнице будет уделено особое внимание. Куда вы идете, на север или на юг?

– Пока к Эдирне.

Этот короткий ответ задел Хафсу куда сильней просьбы приглядеть за Хуррем. Он означал, что султан не доверяет матери свои планы, потому что от Эдирны можно двигаться в разных направлениях. Чего он боится – что она побежит выдавать планы кому-то? Хафса привычно поджала губы.

Она столько лет поджимала их, чтобы не выдать истинные чувства, запечатывала, чтобы не произнести слова, о которых потом могла пожалеть, что губы превратились в две темные, почти черные нитки на ее лице. Она не была узкогубой от природы, но стала такой. Отец Сулеймана султан Селим не был легким мужем, а жизнь Хафсы не была легкой, хотя женщина и прожила в богатстве.

Но Сулейман не обратил внимания на недовольство матери, он никому не объяснял, куда именно поведет войско, даже Ибрагиму, хотя тот, конечно, все понимал. Но Ибрагим пойдет вместе с ним, а матери какая разница, куда отправится сын? Лишь бы вернулся живым и невредимым да с победой. Потому султан просто повторил слова о надежде на успешный поход и готовности к нему войска.

Перед тем как выйти из покоев валиде, Сулейман еще раз напомнил:

– Присмотрите за Хуррем. Она совсем юная и не отличается крепостью здоровья.

Хафсе хотелось поинтересоваться, откуда у султана сведения о крепости здоровья наложницы, но она сказала другое:

– Я не забываю своих обязанностей. Ваша наложница будет под присмотром. Или вы хотите, чтобы она жила до вашего возвращения в моих покоях?

Спросила просто так и сама ужаснулась: только такого не хватало! Сулейман понял, что мать обиделась, покачал головой:

– Нет, этого не нужно. Я доверяю вашему опыту и вашему сердцу. Я люблю эту женщину и хочу, чтобы она родила здорового ребенка.

Слова сына задели Хафсу. Он так открыто говорил о любви к какой-то наложнице, причем не о том, что она красива или знатна, а просто о том, что любит.

Глядя вслед султану, валиде пыталась разобраться в сложной смеси чувств. С одной стороны, ей, как и тогда, когда Сулейман покраснел, глянув в зеленые глаза Хуррем, Хафсе понравилось, что у сына горячее и ласковое сердце, что он не в отца, способен любить и даже краснеть, способен признаться в своей любви. А ведь Сулеймана все считают замкнутым и черствым человеком.

С другой – валиде чувствовала укол ревности, потому что сын предпочитал матери какую-то женщину, пусть даже самую лучшую. И выбрал он ее сам, пусть даже предложила среди других мать. А еще где-то внутри рождалось понимание, что именно эта женщина, столь необычная, способна забрать у нее сына.

До сих пор все бывавшие на ложе султана женщины были всего лишь красивыми телами для ублажения его плоти. Сулейман любил Махидевран и Гульфем, но любил их тела, красивые, роскошные, способные дарить наслаждение и рожать детей. Но Сулейман не интересовался ни их душой, ни их развитием тем более. Ни с Махидевран, ни с Гульфем ему в голову не пришло бы вести умные беседы или читать книги. Как и ни с какой другой наложницей. Ни с какой, кроме этой.

Валиде не зря старалась, чтобы на ложе сына одна женщина почаще сменяла другую: умная Хафса прекрасно понимала, что много – значит, ни одной. Красивые лица, красивые тела, умение доставить удовольствие… Но сегодня одна, завтра другая, послезавтра третья, и султан забывал о первой, тем более они мало чем отличались друг от дружки.

Хафса вовсе не желала, чтобы подле Сулеймана появилась еще одна Махидевран, чтобы захватила власть над ним, валиде не нужна еще одна властительница. В гареме и в сердце Повелителя одна главная женщина – валиде, его мать, а жены и наложницы только для постели, не для сердца и не для ума.

Глупая Махидевран попыталась оттеснить валиде, не догадываясь, что этого делать нельзя, можно пострадать. Не Хуррем, так была бы другая, Хафса не прощала попытки возвышения рядом с собой. С Махидевран было нетрудно справиться. А вот сказать это о Хуррем Хафса не могла. Она уже чувствовала, что появилась женщина, способная завоевать сердце (и уже завоевавшая!) султана вопреки всем законам разума. Не самая красивая, не самая стройная, невысокая, но чем-то поразившая Повелителя в самое сердце.

Валиде вздохнула; оставалось надеяться, что поход пойдет на пользу отношениям султана с этой наложницей. Польза для валиде значила простое забвение. Пусть Хуррем рожает ребенка, вдали от нее колдовские чары этой девчонки рассеются, и все встанет на свои места. Время лечит, и от глупой влюбленности тоже. Это хорошо, что поход, очень хорошо. И не стоило обижаться на недоверие, пусть будет так. Пока Сулейман не слишком верит в доброжелательность валиде по отношению к его обожаемой любительнице поэзии? Пусть, она покажет сыну свою заботу, Сулейман поймет, что мать не против него, ведь приняла же Ибрагима даже тогда, когда все были против такой странной дружбы шах-заде с рабом, пусть и разумным. Теперь валиде покажет, что способна заботиться и о странной наложнице, если этого требует султан. А уж что его сердце остынет за время похода… это не вина валиде, она будет стараться…

А ребенок Хуррем, если родится, никому не помешает, все равно наследников у Сулеймана уже достаточно. Дочек, правда, нет, но если Хуррем родит дочь, то и вовсе упадет в глазах султана.

Через несколько минут после ухода сына Хафса уже чувствовала себя прекрасно, решив, что события развиваются как нельзя лучше. Когда Сулейман вернется, Хуррем будет круглой, как подушка, султан возьмет себе другую. А за время похода успеет основательно отвыкнуть от роксоланки и ее стихов.

Сама Роксолана находилась в смятении чувств, но не только из-за беременности, еще из-за встречи с Ибрагимом.

Грек – правая рука Повелителя, и ему, словно близкому родственнику, позволительно заходить даже в гарем. Нет, не к Роксолане шел новый визирь, его позвала валиде. И это неудивительно, мать султана желала поговорить с тем, кто будет сопровождать ее сына в опасном походе.

Но вовсе не опасности предстоящего выступления беспокоили Хафсу, она прекрасно понимала, что, пока не перебьют всех янычар до единого, до султана не доберутся, его жизнь в гораздо большей опасности во время охоты. Валиде желала поговорить о том, как бы за время похода перебить интерес Повелителя к его новой наложнице.

Валиде все же расспросила Ибрагима о предстоящем походе, но тот даже не мог сказать, куда идут:

– Пока на Эдирну, больше Повелитель ничего не говорит.

– Даже тебе?

– Даже мне. Может, не решил еще?

– Вчера был гонец?

Вот это да! То, что в гареме валиде известно даже о количестве съеденных виноградин или вздохов наложниц, неудивительно, но она знает и все, что происходит у султана? Гонец из Венгрии прибыл ночью, а утром мать султана уже задавала о нем вопрос. Что она еще знает? Знает ли о сообщении, которое привез?

Хафса не стала томить пашу:

– Глупый король Лайош бросил Повелителю вызов?

– Об этом пока никто не знает.

– Конечно. Я не о том. Ты знаешь, как преуспела в завоевании сердца Повелителя наложница, которую ты подарил ему?

– Хуррем?

– Тебе даже известно ее имя?

– Повелитель сказал. Он благодарил за наложницу.

Ибрагим мог бы обмануть самого Сулеймана, он мог обмануть кого угодно, но только не Хафсу. Женщины в вопросах отношений куда проницательней мужчин вообще, а мать в отношении своего сына тем более.

– Где ты взял столь разумную и образованную наложницу?

Вопрос, который не задал, не успел задать Сулейман, произнесла его мать. Удалось остаться спокойным, развел руками:

– Предложили наложниц из Кафы, там хорошо обучают. Сказали, что красива, умна, необычна, я и согласился. Но потом решил, что мне умная не подойдет, что и без нее голова кругом, может, лучше Повелителю? Я рад, что она понравилась. Что за имя – Хуррем?

– Смешливая. Улыбчивая. Поет, стихи читает…

Валиде внимательно наблюдала за пашой. Он все сделал правильно, слова произносил спокойно, не волновался, но и не отмахивался, играл хорошо. Беда в том, что Хафса увидела эту игру. Она нутром почувствовала внутреннее напряжение грека, которое тот сумел не показать внешне.

– Я рад, что угодил. Трудно угодить, не видев девушку, могли обмануть. Она хоть и впрямь красива?

– Нет.

И Ибрагим выдал себя, вскинул-таки глаза, в которых читалось изумление, смешанное с возмущением. Казалось, хотел крикнуть: как же нет, когда красива! Пусть не обычной красотой, доступной не всем, но хороша же!

Встретился с внимательным взором валиде и быстро потупился, изображая смущение:

– Но я не мог этого увидеть.

– Не мог. Но увидел. Правда? Я не буду ничего спрашивать и Повелителю не скажу. Девчонка того не стоит. Она красива не больше других, умна сверх меры, очаровала Повелителя, поглотив все его думы. А теперь еще и беременна.

И снова Ибрагим не сдержался:

– Уже?

– Мой сын сильный мужчина, почему ты сомневаешься?

– Неужели я так долго отсутствовал? Мне показалось, что вернулся быстро…

– Показалось. Мне нужно отвлечь мысли Повелителя от этой женщины. Ты постараешься, чтобы это произошло в походе. Я не против Хуррем, но она должна помнить свое место, это место всего лишь удачливой наложницы. Ты знаешь, что Махидевран наказана за то, что избила Хуррем?

– Как наказана?

– Повелитель отправил ее в летний дворец с глаз долой. А у Хуррем до сих пор не прошел подбитый глаз. Вот какие дела творятся в гареме.

– Неудивительно, что Повелителю не до похода…

– Уже до. И за время отсутствия он должен освободиться от этих чар. Ты меня понял?

– Я постараюсь найти достойную замену Хуррем. В Европе немало красивых и образованных женщин.

– Постарайся.

– Я Аллах!

Паша произнес обычную формулу: «Я Аллах!» – «Помоги мне, Господи!», как говорили все, желая не оставаться один на один с проблемой. Но мысли Ибрагима были далеко от этой самой просьбы.

Ему оставалось удивляться, чем же так помешала валиде Роксолана. Тем, что захватила внимание султана?

Он шел по коридору гарема от валиде, как вдруг что-то заставило замереть. Навстречу в сопровождении кизляр-аги двигалась маленькая фигурка. Кизляр-ага первым приветствовал Ибрагима:

– Ибрагим-паша…

Сказал с полупоклоном и скользнул вперед. Девушка остановилась. Всего на мгновение, лишь вскинула на него зеленые глаза. Те самые, что не давали ему спать столько ночей. Вскинула и опустила, спеша за евнухом прочь от покоев султана. Повелитель днем звал наложницу?

Но не это взволновало Ибрагима, его словно громом поразило понимание, что ничего не смог забыть, при одном взгляде на хрупкую фигурку обожгло, словно пламенем. Говорят, время лечит – казалось, больше двух месяцев отсутствия, заботы, хлопоты, серьезные дела, другие женщины вытравили образ зеленоглазой колдуньи из памяти, из сердца. Но нет, стоило увидеть, и он снова болен. Смертельно болен, потому что существует еще один такой же больной, у которого силы и прав больше, – Повелитель. Султан тоже очарован зелеными глазами и нежным смехом и добровольно не отступит, это Ибрагим понимал хорошо.

Когда Роксолана была у него дома, между ней и Повелителем Ибрагим легко сделал выбор в пользу султана, потом пожалел, но никак не думал, что будет жалеть долго. В конце концов, это просто женщина, разве женщина может стоять между двумя сильными мужчинами, между ним и Повелителем, разве может заслонить собой его верность, проверенную годами, его преданность, их дружбу, такую необычную – дружбу всесильного падишаха и его раба? Всего мгновение назад казалось, что не может. Нет, не так, он был абсолютно уверен, что не может, боялся только одного: чтобы султан случайно не узнал о том, что верный раб видел его наложницу обнаженной, касался ее руками, губами, мог взять, но добровольно отказался. Только этого боялся Ибрагим, только этого.

Но встретился с зелеными глазами и понял, что бояться следовало другого. Один взгляд – и он не властен над собой, над своим сердцем, разумом, готов забыть об осторожности, готов на все.

Ибрагим поспешил подальше от гарема, проклиная встречу, но никак не мог заставить себя проклинать и эти зеленые глаза. А еще… это было самым ужасным: руки вспомнили ее тело, а губы – упругие соски ее груди. И видение не желало отпускать. Ибрагим даже заскрипел зубами, чувствуя, как его охватывает волна желания.

Роксолана тоже была потрясена этой встречей. Почему, зачем, за что?! Этот кареглазый человек заставил дрогнуть в ее душе что-то такое, чего она вовсе не желала. Роксолана полюбила султана, уже носила под сердцем его ребенка, была привязана к Повелителю душой, даже простила ему свое рабство. Зачем эта встреча с Ибрагимом? Ни к чему воспоминания о его горячих руках и губах!

Юная женщина старалась вспомнить, о чем беседовала с султаном.

Уже палили пушки в знак войны, ударили барабаны янычар, призывая очнуться от сонной одури и встать в строй, уже орали верблюды, ржали лошади, трубил черный боевой слон султана, визгливо орали торговцы и распорядители на улицах Стамбула, уже собралось трехсоттысячное войско, готовое выступить следом за янычарами… Все готово, завтра назначено само выступление. Повелитель пожелал попрощаться с Хуррем днем, потому что эта ночь не для любви, она для последних размышлений и поддержания боевого духа. К утренней молитве султан должен быть бодрым, выспавшимся и без мыслей о женщине в голове. Это понимала и сама Роксолана.

На сей раз все поменялось по времени, они сначала занимались любовью. Целуя ее лицо, грудь, лаская тело, Сулейман твердил, что желает запомнить каждую черточку, сохранить в своем сердце, умолял беречь себя и ребенка, хорошо кушать, быть осторожной и обязательно родить крепкого младенца.

– Вы не вернетесь до его рождения?! – ахнула Роксолана.

– Надеюсь вернуться, но поход есть поход…

После жарких объятий султан лежал, опершись на руку, согнутую в локте, и разглядывал возлюбленную. Та смутилась:

– У меня еще не прошел синяк… Не смотрите.

– Чего ты хочешь, попроси, я все сделаю.

– Нет, не сделаете.

– Почему? Чего ты желаешь такого, что я не мог бы сделать?

– Остаться. Я не прошу.

Сулейман вздохнул, поправляя ей волосы:

– Ты права, этого не могу, иначе завтра же перестану быть султаном. А что-нибудь попроще? Ты можешь попросить о чем-нибудь выполнимом?

– Могу.

– Говори.

– У меня не одно желание…

– Ты похожа на всех женщин. Говори, я исполню.

– Можно мне… можно мне, пока вас не будет, приходить сюда и брать книги?

– Что?!

– Я осторожно, я не буду забирать, только здесь почитаю.

– Так… еще что?

– Можно мне писать вам письма?

Сулейман хохотал от души:

– Нет, такого у меня не просила ни одна женщина! Не только у меня, сомневаюсь, чтобы вообще у кого-то! Пользоваться библиотекой, писать мне письма… Есть еще просьбы?

– Вы обещали приставить ко мне учительницу языков, чтобы учила читать и писать, а не только говорить.

– Хорошо, ты можешь брать книги, писать мне длинные письма, я распоряжусь об этом и попрошу Ибрагима срочно подыскать образованную наставницу. Но ты хочешь, чтобы я привез что-то из похода?

– Хочу.

– Наконец-то! Что? Рубины, изумруды, дорогие ткани, меха, рабов, что?

– Нет, если можно…

– Что? – Он уже понял, что сейчас услышит нечто необычное. Так и есть.

– В городах, которые вы счастливо завоюете, наверняка найдутся книги. Велите воинам не жечь их и не портить, пусть собирают.

– Хуррем! Хорошо, что тебя не слышит гарем, несдобровать бы.

– Но я же не гарему это говорю, а вам.

– Я привезу тебе все книги, какие смогут найти в завоеванных землях мои воины. Поистине, ты удивительная женщина. Скажи, а меня ты любишь не за то, что я учу тебя писать?

Она вдруг лукаво улыбнулась:

– Я люблю за учебу… только другую…

Сулейман схватил ее в охапку, прижал к себе:

– Вот так-то лучше, не то я скоро начну ревновать тебя к учебе! Иди сюда, у нас осталось мало времени…

Сейчас она жалела, что уходит в поход Сулейман, и радовалась, что за ним последует этот страшный человек – Ибрагим.

На следующий день 18 мая 1521 года утренний намаз был особенно долгим и торжественным, после чего султан заложил первый камень в основание будущей мечети имени своего отца Селима, поклонился праху великого прадеда – Мехмеда Завоевателя, легко вскочил в седло своего черного, как ночь, коня (только павлиньи перья на высоком тюрбане качнулись) и поднял руку в знак того, что пора выступать.

Следом за Повелителем в седло вскочил и верный Ибрагим. За ним последовали визири, беи, а там и все остальные. Огромное войско пришло в движение, улицы Стамбула снова огласили крики, рев верблюдов, конское ржание, сами улицы, казалось, дрогнули от тяжелой поступи боевых слонов… Ужасающая сила выступила против неверных. Только самые доверенные вроде Ибрагима, знавшие о гибели посла Бехрама, понимали, против кого направлена эта силища, но и те не могли быть до конца уверены.

Пока громада двигалась в направлении Эдирны, когда-то бывшей столицы Османов.

Сулейман держал себя так, словно страстно желал оставить за спиной в Стамбуле все свои сомнения и малейшую нерешительность. Может, так и было?

На первых привалах он не вспоминал о гареме, дворце, тем более о Хуррем. Молчал и Ибрагим. На какое-то время даже показалось, что жизнь вернулась в прежнее русло, когда не было этой зеленоглазой колдуньи, когда между ними не было никаких тайн и недомолвок. Ибрагим отдыхал душой, все равно с опаской ожидая малейшего упоминания о наложнице, боясь выдать себя хоть чем-то.

Сулейман от природы подозрителен, даже если не от природы, то всей прежней жизнью воспитан быть недоверчивым, слышать в каждом слове ложь, всех подозревать в обмане. Неудивительно, если вспомнить, что он младший сын младшего сына, что ему по всем законам не стоило даже мечтать не только о престоле, но и о самой жизни. Но вот случилось невообразимое – его отец Селим, одолев братьев и отца, стал султаном, а потом казнил собственных сыновей, оставив в живых только Сулеймана.

Что это было, простая случайность или султан Селим все рассчитал точно, оставив в живых только того, кто не пойдет против? Пошел бы? Возможно, и пошел, но Селим умер раньше, чем Сулейман успел набрать достаточно сил, чтобы выступить против отца. Или не выступил бы, терпеливо дожидаясь своей очереди?

Трудные вопросы, разве можно понять, как поступил бы человек, получи в руки большую силу, притом такой замкнутый и недоверчивый.

Во всей империи был всего один человек, которому Сулейман доверял безгранично, – Ибрагим. Даже матери так не верил, знал, что он для Хафсы все, потому что без него ей не бывать валиде – главной женщиной империи, что она сделала все возможное, чтобы привести к власти своего мужа Селима (это воины ее отца Менгли-Гирея помогли султану выступить против прежнего султана Баязида), знал, что нужен Хафсе даже больше, чем она ему, но до конца не верил.

А Ибрагиму верил. И не потому что тот был рабом, все, кроме знаний, получившим из рук благодетеля, а потому что они единомышленники. Для всех Ибрагим слуга, а Сулейман Повелитель, но наедине они даже не равные, Ибрагим впереди – пусть на шаг, но впереди. Он больше знал, больше умел, к тому же был более свободен, как бы странно это ни звучало. Ибрагим мог отправиться на смотр войск, уехать в Эдирну или даже в Египет, а Сулейман нет. Султан был привязан к Стамбулу и покидал столицу разве что для охоты, в остальное время он подчинен обычаям, правилам, закону в большей степени, чем вчерашний раб Ибрагим.

Ибрагим никогда не пользовался своим преимуществом и не намеревался этого делать. Ему не нужна видимая власть, куда заманчивей власть невидимая. Грек помнил, как однажды в их деревеньку занесло уличного актера с куклами. Все видели, что куклы на ниточках, что они движутся не сами по себе, но были в восторге от умения кукловода, от того, что эта подчиненность забывалась. Все, кроме мальчика, не расстающегося со скрипкой. Георгиса поразило другое – именно власть человека над безвольными куклами. Вот как надо: не приказывать, не угрожать оружием, не давить авторитетом, а тихонько дергать за ниточки, чтобы послушные твоей воле куклы выполняли твои желания. И при этом пусть остальные думают, что куклы движутся сами по себе, пусть аплодируют им, а не кукловоду.

Маленький Георгис схватил самую суть самой сильной власти, той, что не бросается в глаза, той, что не видна, а значит, наиболее сильна.

Кукловод увез свои послушные деревянные игрушки, потом случилось страшное, и Георгис стал рабом Ибрагимом, многому обучился и даже подружился с шах-заде, наследником престола Сулейманом. Тогда он не думал об этой власти, просто дружил, но постепенно почувствовал ее вкус. Шах-заде слушал, советовался, и, научившись давать советы так, чтобы казалось, что додумался сам, Ибрагим постепенно все больше чувствовал себя тем самым кукловодом.

А теперь Сулейман уже султан, Повелитель, давший ему самому немалую власть в руки. Но Ибрагима привлекала не она, а именно возможность быть властителем дум султана. Так и было, Махидевран могла занимать его мысли только как женщина в постели и мать его сына, Гульфем и того меньше, остальные просто были красивыми телами, а разум, душа Повелителя оставались во власти Ибрагима.

И вот теперь произошло страшное: у Сулеймана появилась женщина, способная отобрать эту власть у грека. Еще хуже, что Ибрагим был готов сам попасть под ее чары, подчиниться, причем с восторгом. Но у Роксоланы уже был мужчина в подчинении, ей второго не надо, как не нужен соперник и Сулейману.

Шли не спеша, словно давая Европе время ужаснуться силе, неисчислимости войска, мощи пушек, неотвратимости падения. Опустошали по пути все, взимая такой налог на содержание войска, что люди, не дожидаясь голодной смерти, сами бросали все и уходили подальше в горы, где можно было бы хоть как-то прожить с семьями. Но Сулейман смотрел на все равнодушно, он знал одно: предками завещано продолжение их дела, он выполнил завещанное.

А еще знал, что если сегодня не выполнит, то завтра сабли янычар обернутся против него самого. Выбора не было, да он и не желал выбирать. Еще султан Селим готовил поход, неважно куда, но готовил. Если тетива натянута, а стрела наложена, то опустить лук уже нельзя. Вытащил клинок из ножен – руби врага, а если не намерен этого делать, то лучше не берись за рукоять меча ли, кинжала – все равно.

Только через несколько дней Сулейман впервые заговорил с Ибрагимом о Хуррем.

– Знаешь, о чем она меня попросила? Чтобы привез ей все книги, которые мои воины смогут раздобыть по пути. Распорядись об этом, за каждую книгу будет награда. А сам отбери, чтобы дурные не попали.

Ибрагим только кивнул, вовсе не хотелось обсуждать с Повелителем просьбы Роксоланы.

Но в конце десятого дня их догнал гонец с письмом. Увидев свернутое трубочкой послание, Сулейман с трудом сдержал улыбку, читал так, чтобы никто не видел. Но стоило развернуть послание, как бровь султана удивленно приподнялась, с каждым мгновением его лицо мрачнело, а в конце и вовсе потемнело. Сулейман скрутил листок и бросил в огонь.

– Дурные известия, Повелитель? – тревожно поинтересовался Ибрагим.

Странно, он сам получил от своего человека сведения, что в гареме все хорошо. Что такое могла написать султану Роксолана, что он разозлился?

– Нет.

– От кого письмо?

– От Гульфем.

– От кого?

Вот уж не знал, что кума-кадина умеет писать. С чего бы это, неужели пример Роксоланы подействовал?

– Написано рукой хазнедар-уста, я ее руку знаю. Витиеватые глупости, клятвы в любви и готовности птицей прилететь, если бы только разрешил. Может, разрешить и посмотреть, каково ей здесь будет?

В голосе горечь, Ибрагим понял почему – султан ждал письмо, но не от Гульфем. Если Роксолана сама не смогла написать, то догадалась бы попросить. Вон даже Гульфем догадалась.

– Завтра отправь Гульфем подарок. Она жемчуга любит. Найдешь?

Ибрагим снова лишь кивнул. Он и радовался, что Роксолана не пишет, и сочувствовал своему другу-хозяину. Нет, правы моряки, что не берут на борт женщин, от них все беды на свете! Влюбленный мужчина становится беспомощным и глупым и перестает быть властелином своей судьбы.

Грек твердо решил сделать за время похода все, чтобы и султан, и он сам выбросили из головы эту роксоланку, лучше уж глуповатая Гульфем, чем безжалостная Роксолана, еще и способная поссорить султана с его другом или вообще погубить Ибрагима.

В Стамбул был отправлен отменный жемчуг в красивой резной шкатулке, которая и сама по себе подарок.

Всего лишь наложница…

Что-то неуловимо изменилось уже на следующий день после ухода султана в поход. Никто в гареме, кроме валиде, пока не знал о беременности Роксоланы, но отсутствие Повелителя она почувствовала быстро. Больше не было рядом защитника, который каждый вечер звал к себе в покои, которому могла пожаловаться, хотя никогда не стала бы этого делать. Теперь она была одинока, одна против целого гарема.

Началось с простых насмешек.

– Ах, как наша Хуррем переживает! Даже есть почти перестала.

– А похудела-то как! Одни глаза остались.

– А они у нее были? Разве можно назвать глазом такой синяк?

– Может, это не Махидевран ей подбила, а сам Повелитель?

– Да, надоела со своими стихами и заумными речами!

Они хихикали, старательно делая вид, будто ее саму не замечают. Хотелось крикнуть: «Что я вам плохого сделала?!» Плотину, сдерживавшую зависть, прорвало, и гадкое чувство затопило весь гарем. Бояться больше некого, Повелитель ушел не на один месяц, валиде Хуррем словно не замечает, кизляр-ага тоже вдруг сделался слепым. Пока вернется султан, много воды может утечь… А разве можно надеяться, что за время похода он не забудет наложницу?

Кизляр-ага позволял ей брать книги в султанских покоях, вернее, находиться там, – забирать драгоценные манускрипты в свою комнату Роксолана не рискнула бы и сама. Но при этом евнух стоял над душой и внимательно следил, что делает наложница. Весь его вид показывал, насколько страшно занятому евнуху надоели выходки глупой женщины!

– Что ты за мной следишь? Повелитель разрешил читать!

– Разрешил, но не сказал оставлять тебя тут одну.

– Я никуда не денусь и книгу не унесу.

– Читай, я подожду, – вздыхал кизляр-ага, складывая руки на животе и скорбно вздыхая, мол, что с тебя возьмешь, если у тебя никакой совести нет.

Однажды Роксолана вдруг вспомнила, как ругала Фатима ее саму за то, что складывает руки на груди или животе, мол, это примета дурная, сцепить руки – значит перекрыть своей судьбе путь, ухудшить ее.

– Кизляр-ага, почему ты пальцы сплетаешь?

– А что? – испугался евнух.

– Судьбу свою этим ухудшаешь. Ты разве не знал?

У бедного кизляр-аги глаза полезли на лоб.

– Нет, не знал.

– Тебе никто не сказал?

– Нет.

– Запомни, а то ненароком испортишь жизнь.

Евнух посмотрел недоверчиво, но на всякий случай пальцы больше не переплетал, а вечером поинтересовался у Фатимы, правда ли это. Та кивнула:

– Да, переплести пальцы, скрестить руки на груди или обхватить колени – дурной знак.

Но даже после этого отношение к Хуррем у кизляр-аги не изменилось. Он не верил, что султан долго может быть увлечен вот этой худышкой. Об этом они говорили с евнухами каждый день, вернее, говорили евнухи, а он только покряхтывал и слушал.

Кизляр-ага по-своему даже жалел девушку, поманила ее судьба лакомым кусочком и тут же бросила наземь. И неважно, сплетала Хуррем свои пальчики или нет. Да уж, лучше бы и не знать такого возвышения, какое было у этой любительницы поэзии в последние два месяца. Верно говорят: чем выше поднимешься, тем дольше падать придется.

– Тебе гулять побольше нужно. Сидишь за своими книгами. Так и помереть недолго. Умрешь, что я Повелителю скажу? Что ты скрючилась и ослепла из-за чтения?

Кизляр-ага ворчал беззлобно, просто ему надоело часами выстаивать рядом с читающей Хуррем.

– А ты не стой рядом! Займись своими делами. Я сама вернусь в комнату.

– Ишь чего захотела – чтобы я ее в султанских покоях оставил! Ты не баш-кадина и даже не кадина пока. Вот родишь, тогда чего-то требуй.

– А я ничего не требую, только то, что разрешил Повелитель. Правда, не стойте, кизляр-ага. Пусть за дверью подождет кто-то из евнухов; закончу – позову, он поставит книгу на место и меня уведет.

– Потерплю.

Роксолана прекрасно понимала, почему неотступно следует сам главный евнух, почему терпеливо (или не очень) переминается с ноги на ногу. Боится оставить ее у султана в покоях, чтобы не навела порчу или не колдовала.

– Кизляр-ага, если бы я захотела околдовать Повелителя, то уже сделала бы это.

– А ты разве не околдовала?

– Околдовала.

У евнуха уши приподняли чалму.

– Знаешь чем?

– Чем же?

Верил и не верил, разве можно признаться в колдовстве открыто? Значит, смеется.

– Вот именно этим – что читать умею, что книги люблю, стихи. А главное – я самого Повелителя люблю. Не за подарки или могущество, а его самого, понимаешь?

Что-то дрогнуло в зачерствевшей душе кизляр-аги. Если б его так любили! Но никогда он не услышит таких слов, никогда женщина не скажет ему о любви, презирают, насмехаются – конечно, в лицо смеяться никто не рискует, разве только взбешенная Махидевран кастратом назовет, остальные молчат. Но он-то не слепой, все замечает, все понимает, все помнит.

Его изуродовали еще мальчиком, но лекарь попался хороший, сумел все сделать так, чтобы он не просто выжил, но и не превратился в толстую бабу с визгливым голосом. Совсем избежать женственности не удалось: голос был тонок, ручки маленькие, ножки тоже, но не оплыл, не стал похож на бочку. Именно потому надолго удержался в гареме и рядом с Повелителем.

Он все помнил, кроме своего имени. Название должности – кизляр-ага – приросло настолько, что стало этим именем. Кизляр-ага как у других Рустем-ага, Яхья-ага, как Ахмед-паша, Пири-паша… До паши ему далеко, хотя власти куда больше.

Лекарь оказался опытным, а мальчик живучим (после операции погибали многие), а еще сообразительным и умеющим не колоть глаза своим уродством, в котором не виноват. Просто он каким-то чутьем понял, что если сделает вид, что все как и должно быть, то сумеет добиться большего.

В первые годы он и не знал, что у других может быть иначе, чем у него, искренне полагая, что естество отрезают всем, потому и называется «обрезание». Но однажды увидел обнаженного слугу, ахнул:

– Мас Аллах, ему не делали обрезание?! Висит, как у жеребца.

– Если он не правоверный, так и не делали.

А потом увидел все и у правоверного, сообразил, что с ним самим что-то не так. На свое счастье, не задал вопрос, чтобы не смеялись, а поразмыслил и понаблюдал. Как раз в это время отбирали евнухов в гарем шах-заде Сулеймана в Манисе.

Открывшаяся истина была страшна, юноша понял, что отличает его от других, что он не мужчина и не женщина, никогда не познает счастья семейной жизни, которое дается даже рабам, не познает счастья любви.

Черноглазый, сообразительный, ловкий, он мог бы нравиться девушкам, но те сторонились. Чувствовали, что что-то не так? Но когда однажды попытался взять за руку симпатичную рабыню, та фыркнула:

– Уйди, кастрат вонючий!

«Кастрат» он уже понимал, а почему вонючий?

И это понял. За проведенные в обществе себе подобных годы юноша настолько привык к запаху мочи, что не замечал его, но постепенно научился просто контролировать себя, подвязывал ткань, часто менял, часто мылся с великими предосторожностями.

А потом шах-заде решил переполовинить евнухов, тех, которые не были полностью кастрированы. Не выдержали многие, погибли, а те, что выжили, после перенесенного совсем обабились. Вот тогда и помянул добрым словом лекаря юноша, хотя как за такое можно добром поминать?

Умный, не такой вонючий, как многие другие, ловкий, способный ужом проскользнуть и быть незаметным, он быстро стал кизляр-агой – главным евнухом, начальником над девушками. Повелитель ценил своего евнуха за умение сглаживать углы, за то, что не бегал с жалобами на непослушных рабынь, что не враждовал с валиде, не задавал вопросов и не сплетничал.

В гареме и без кизляр-аги все всё знали, а он, если не желал говорить, складывал внизу живота маленькие ручки и картинно закатывал глаза. Даже рабыни по-своему любили главного евнуха, потому что не был злым и жестоким, а если и вредничал, так это издержки должности. Но все знали, что кизляр-агу в мелочах можно задобрить подарками, а в чем-то важном он будет как каменная стена стоять на страже интересов своего господина.

К хихиканью за спиной и перешептыванию он давно привык, научившись относиться к этому снисходительно. В остальном кизляр-агу уважали, насколько женщины могут уважать евнуха. Зарвавшихся он быстро ставил на место, хотя попадались и такие, как баш-кадина Махидевран. Родила Повелителю сына и решила, что ей все можно. Вот и поплатилась.

И эта Хуррем тоже… Нет, она не насмехалась над кизляр-агой открыто, но в каждом ее слове, особенно о книгах и учености, он слышал насмешку. Ничего, жизнь и ей покажет. Уж иногда заползает в скалах выше, чем залетает птица. Он потерпит и посмотрит, как будет падать с высоты зазнавшаяся ученая Хуррем. И не такие падали…

Повелитель в походе, валиде занята своими делами и болезнями, Махидевран в опале в летнем дворце, куда не мешало бы переехать и гарему, да, видно, в этом году всем не до переезда. Роксолана одна… Нет, вокруг все время кто-то есть, рядом Фатима, Гюль, еще три приданных ей служанки, то и дело вертится кизляр-ага, иногда зовут к валиде. Но все равно одиночество давит.

Фатима и Гюль заглядывают в глаза, улыбаются, Роксолана улыбается в ответ, пряча глаза. Эта улыбка больше похожа на оскал. Доверять тем, кто уже однажды предал, нельзя. Других нет.

Уходила в покои султана, читала, пыталась писать сама. Все ради того, чтобы снова ощутить его присутствие, вспомнить каждую ночь миг за мигом. Ругала себя за то, что спала по ночам, а не смотрела на Сулеймана пусть даже в темноте. Потом вспомнила, как он испугался такого разглядывания (султана нельзя видеть спящим!). Заново проживала каждый день, который была рядом с ним. До дрожи в коленках, до мурашек по коже вспоминала его руки, его губы, касавшиеся самых потаенных мест. Сама пыталась представить, как ласкает, как гладит, целует его красивое лицо, плечи, прижимает к щеке сильную ладонь…

Представляла ночами и чувствовала ответный жар. Недаром говорят, что влюбленные связаны и на расстоянии, – султан, несомненно, чувствовал, откликался. Это хорошо, это означало, что не забыл, что так же ждет и желает встречи, как она сама.

Но однажды…

Роксолана с трудом отогнала это ощущение. Показалось, что ее груди коснулись те, другие руки – руки Ибрагима! Что ее плечи сжали другие ладони, груди коснулись другие губы… Она дернулась, словно стараясь выбраться, освободиться. Удалось, но ненадолго. И самым страшным для Роксоланы было ее собственное желание подчиниться чужим рукам.

Когда в следующий раз кожей ощутила эти страстные прикосновения, мысленно отбивалась уже не так уверенно. Где-то внутри крепло желание подчиниться, отдаться хотя бы мысленно. Стало страшно, словно изменяла султану, но отказаться уже не могла.

Почему она уверена, что это Ибрагим? Может, это Повелитель так страстно желает ее? И отбиваться нельзя: если это Сулейман мысленно снова и снова ласкает свою Хуррем, то сопротивляться даже мысленно – преступление. И она подчинялась, горела под этими незримыми прикосновениями, чуть не дугой выгибалась, чувствуя на своей груди горячие губы, а на бедрах сильные руки.

Что за наваждение?! Он ласкал ее каждую ночь, горячо, требовательно… От этого по утрам под глазами ложились тени, словно после настоящих бурных ласк мужчины. Еще немного, и заметят. Конечно, можно отговориться бессонницей в тоске по султану, но выдадут блестящие глаза. Глаза приходилось прятать, чтобы никто не прочел в них преступных мыслей.

Роксолана старательно обманывала сама себя, твердила, что это Сулейман вспоминает их объятия, что это он так страстно желает свою Хуррем, потому желание летит через многие земли от него до нее. Убеждала, что не отвечать нельзя, можно обидеть султана, он забудет, откажется… И понимала, что все обман: если Сулейман и желал, то не так страстно, его объятья были другими. А в этих ночных видениях самым главным было сознание недозволенности, невозможности самих объятий. Не потому, что они больше похожи на колдовские, а потому, что запретны.

Чувствуя, словно чьи-то пальцы пробегают по ее позвоночнику, гладят спину и ягодицы, Роксолана уже понимала, что это мысленно делает Ибрагим, это его руки именно так касались ее, тогда еще будущую невольницу гарема. Сулейман ласкал иначе, он уже был хозяином и запретов не ведал, а Ибрагим словно сознательно играл с огнем.

Она гнала видения, старалась как можно меньше спать, больше думать о Сулеймане, вспоминала и вспоминала каждое его прикосновение и с каждым днем все сильнее чувствовала, что Повелитель думает о ней реже, чем Ибрагим, и хочет ее меньше.

А однажды вдруг приснились сначала все те же горячие ласки Ибрагима, а потом будто он тянет ее за руку за собой, но она точно знает, что тянет к краю бездны. Шагнуть туда страшно и сладостно, полететь в последнем полете, понимая, что внизу погибель, но не жалея ради этих мгновений полета и самой жизни.

И вдруг ужаснулась: а как же ребенок?! Он тоже погибнет вместе с ней?

Села на постели с криком: «Не-ет!» К ней кинулись Фатима и Гюль:

– Что, госпожа, что вам приснилось?

Роксолана сидела, пытаясь понять, что происходит, помотала головой:

– Нет, ничего… все хорошо…

Потом легла тихонько и до рассвета лежала без сна, пытаясь разобраться в самой себе.

Было ощущение, что отступила от края пропасти, уже занеся над ней ногу.

Это наверняка так и есть, потому что отвечать Ибрагиму даже так, мысленно, означало выдать себя при первой же встрече, а еще – потерять Сулеймана. Она вдруг поняла это совершенно отчетливо. Если только допустит в мысли Ибрагима, Сулейман будет потерян.

Как она могла забыть об этом, как могла ночь за ночью даже мысленно поддаваться горячим ласкам грека, как допустила даже мысль о возможности таких ласк?! Неужели в ее душе всего лишь страсть к рабу и черная неблагодарность к султану? И дело не в том, что один раб, другой господин. Сулейман любил, а Ибрагим всего лишь желал. Султан оценил ее разум и душу, а раб всего лишь грудь и бедра.

Как она могла даже мысленно, даже во сне променять одного на другого?

Сердце сжало так, что не вдохнуть, душу заполнила горечь. А что, если Сулейман почувствовал ее почти предательство? Если своим откликом на сумасшедшую страсть Ибрагима она оттолкнула Повелителя, ведь у него чуткая, хоть и закрытая душа. Больно, горько… Дождаться бы ответного письма, чтобы понять, что не забыл свою Хуррем, не забыл, как учил ее писать и любить.

Но письма не было.

Роксолана не просто просила разрешения писать Повелителю во время его похода, он обещала делать это часто. Не просила отвечать, понимая, что так даже лучше, его ответы будут означать любовь. А если нет? Если гонец с письмом давно уехал, а ответа нет?

На второе еще рано ждать, но первое давно полетело искать Повелителя на просторах Европы.

Ужасалась тому, что Сулейман мог почувствовать что-то неладное, корила себя за преступные мысли и желания, клялась забыть само имя Ибрагима и уговаривала, что письма нет потому, что султан занят, что он далеко, что гонцу трудно разыскать Повелителя…

Да, конечно, пока найдет, пока Сулейман ответит…

И вдруг…

Нужно быть среди людей, пусть это даже болтливые наложницы, решила Роксолана. Когда она не одна, когда вокруг болтовня, необходимо отвечать на чьи-то насмешки, тогда невозможен возврат к тому страшному состоянию, когда она поддавалась далекой страсти Ибрагима.

А еще говорят, что она колдунья, что околдовала султана. Вот это бы на себе испытали! Куда ей до Ибрагима, у того страсть горы и реки, леса и поля преодолевает, но главное – доводы разума. Вот кто колдун и кого надо бояться. А может, он и султана так – околдовал, подчинил своей воле, ведь недаром тихонько говорят, что Повелитель все делает по подсказке своего раба.

Стало страшно, словно рядом в темноте змея, ты ее не видишь и не слышишь, а она может напасть в любой миг. А султан, неужели он ни разу не почувствовал эту страшную силу, власть воли Ибрагима, давление его личности? Может, и чувствовал, но освободиться не в силах?

Роксолану вдруг пронзило понимание, что только она может спасти Повелителя, но для этого нужно самой справиться с Ибрагимом и остаться нужной султану.

И если в первое уже верилось, потому что получалось мысленно отбрасывать эти руки, как только они снова пытались коснуться груди, оттолкнуть грека, то второе непонятно, потому что письма не было.

Она действительно несколько раз мысленно дала отпор накатившему желанию, сумела справиться с собой. И сон не повторялся, чтобы отступила от края пропасти далеко. Только вот надолго ли? И почувствовала, что эта страшная сила тоже отступила, но не исчезла, что будет ждать своего часа, чтобы утащить за собой в пропасть, погубить душу…

– Хуррем…

Только Гульфем ей не хватало! Но на лице привычная улыбка с ямочками на щеках, и смех сегодня как всегда, как раньше – звонкий и беззаботный. О чем ей заботиться? Любимая икбал Повелителя, носящая под сердцем его ребенка. Но у кумы-кадины слишком довольный вид – значит, что-то случилось.

– Посмотри, что мне прислал Повелитель.

Прислал Повелитель? Значит, от него все же приходят письма? Конечно, как она могла в этом сомневаться? Тут же мелькнуло подозрение, что ей самой просто не отдают послания султана. Да, такое вполне могло быть, ведь гонцы прибывают не к ней лично, а к тому же кизляр-аге.

Красивая резная шкатулка, а внутри отборный жемчуг россыпью.

– Красиво…

– Да, это ответ на мое письмо. А тебе он что прислал?

Роксолане понадобилась выдержка, чтобы не вскрикнуть. Гульфем писала Повелителю, и он ответил? А ей почему не ответил?!

– Ты умеешь писать? Вот уж не знала…

– Не одна же ты умная. Смотри, какой жемчуг!

Роксолана протянула руку вроде за шкатулкой, и тут…

– Ай, что ты наделала?! Бессовестная!

Покачнувшись, Роксолана упала наземь, конечно задев шкатулку, от чего та выскользнула из рук счастливой Гульфем, и жемчуг оказался в траве.

– Ай! Ай! Ищите жемчуг!

Но рабыни бросились к лежавшей вроде без чувств Хуррем.

– Что с ней?! – ужаснулся кизляр-ага.

Валиде махнула рукой:

– Ничего страшного, с беременными так бывает…

Так гарем узнал, что Хуррем носит ребенка.

Гульфем обомлела:

– Она беременна?!

– А почему нет, ты же родила троих, теперь ее очередь.

Роксолана уже пришла в себя, если честно, то она вовсе не теряла сознания, это была уловка, чтобы выбить шкатулку из рук Гульфем. Удалось, в траве смогли разыскать далеко не все жемчужины, большинство так и пропало. Гульфем почти плакала:

– Такой красивый жемчуг…

– Не сердись на меня. Хочешь, отдам большой рубин, который у меня есть?

– Тот большой?

– Да, только не плачь. И Повелителю я сама повинюсь, что рассыпала твой жемчуг.

На замену Гульфем согласилась, она любила не только жемчуга, но и рубины тоже. По распоряжению Роксоланы Фатима принесла рубин, он перекочевал в ту самую шкатулку, но для вида довольная Гульфем все же немного пошмыгала носом.

Валиде внимательно наблюдала за Хуррем. Она заметила, как быстро пришла в себя юная женщина, так не бывает, если человек теряет сознание по-настоящему, значит, это хитрость? Хафса была вынуждена признать, что хитрость удалась. Видно, Хуррем хотела рассыпать жемчуг, она этого добилась.

Валиде постаралась, чтобы их с Хуррем беседу никто не слышал. Была рядом хезнедар-сута, но это второе «я» валиде, ей доверять можно. Со стороны казалось: заботливая свекровь расспрашивает невестку о самочувствии, это неудивительно после обморока молодой женщины.

– Ты отдала Гульфем подарок Повелителя? Не боишься, что он рассердится?

– Я объясню, что невольно обидела Гульфем, а потому была вынуждена пожертвовать его даром, и вымолю прощение.

– А тебе Повелитель пишет письма?

Роксолана усмехнулась:

– Я их не получаю.

Валиде вздрогнула: какой ответ! Хуррем в очередной раз доказала, что умна. И не признала, что не пишет, и подчеркнула, что письма могут просто скрывать. Хафса кивнула, словно с чем-то соглашаясь:

– Думаю, ему некогда. Поход, к тому же у Повелителя новая интересная наложница… Ибрагим пишет, что умная и красивая…

Роксолана сумела не упасть в обморок по-настоящему. Вяло покивала, не поддерживая разговор, и ушла к себе, пожаловавшись, что голова все еще кружится.

Глядя ей вслед, Хафса размышляла.

Ибрагим действительно сообщал, что у султана новая наложница – красивая, образованная, умелая в любви. Может, отвлечет от Хуррем? Валиде вдруг усмехнулась: да что теперь, всю жизнь султана от кого-то отвлекать? От Гульфем, когда та стала слишком много себе позволять, отвлекала Махидевран, от черкешенки Хуррем, от Хуррем еще кто-то, а вдруг та окажется слишком властной? Тогда снова придется искать отвлекающую?

Валиде в гареме главная женщина, это признают все, даже наложницы. Вот если бы они еще не позволяли себе в этом сомневаться… А то стоит попасть в спальню султана больше чем на одну ночь, начинают считать себя равными валиде. Глупые курицы! Женщин у Повелителя может быть сколько угодно, а мать одна, и с этим им придется считаться.

Хафса вздохнула, а вот письма девчонки султану придется отправлять, нужно сказать об этом кизляр-аге. Или пока нет? Пусть султан увлечется той образованной красавицей, что нашел ему Ибрагим. Решено – пока оставить все как есть.

Роксолана с трудом выдержала пребывание подле валиде, чувствовала, что та все поняла, потому торопилась к себе.

Внутри неотступно билась одна мысль: у Сулеймана новая женщина! Умна, образованна и красива. Вот где главная опасность, а не в суетливости глупой Гульфем!

А может, это все выдумки, чтобы довести ее до слез? Султан волен брать на ложе столько женщин, сколько захочет, в том числе и на подвластных территориях. Ничего, вот вернется…

А если привезет ту красавицу с собой?! Она образованна… Я Аллах! – невольно произнесла Роксолана, сама поразившись, что подумала «О, Господи!» по-турецки, а не по-русски.

Повелителю некогда, но почему он Гульфем прислал письмо, а ей нет? Неужели вот так быстро все и закончилось? Сердце затопила тоска, уж слишком недолговечным оказалось счастье. Мало того что в гареме ненавидят, жить приходится словно овце в волчьей стае, так и султан, похоже, забыл…

А может, просто не получал ее писем? Вполне возможно, потому что всем ведают кизляр-ага и валиде. Какая же она дура, что ждет ответ вместо того, чтобы отправить следующее послание. Нет, она не просто дура, а преступница, потому что еще и мысленно обнимается с проклятым Ибрагимом! Конечно, проклятым, потому что это он нашел Повелителю новую женщину.

Нет, она так просто не сдастся, не может Сулейман быстро забыть их посиделки по вечерам, горячие объятия, ночные ласки… Забыть о том, что у них будет ребенок.

Почему же не может? Разве мало у него и без Роксоланы было объятий, которые забылись за эти два месяца? И дети есть, и еще будут, вон Дамла ходит в животом, скоро родит… И о посиделках забыть просто, вдруг та другая сама умеет писать, вдруг она грамотней и знает больше стихов? Умеет играть на кемане? Да мало ли что умеет?

Ну уж нет!

Роксолана взялась за перо. На бумагу легли строчки:

Коль любимый не пишет – не нужна я ему?

Не обманет?

Я живу – не живу, и сама не пойму,

Как в тумане…

Даже солнце без вас для меня не встает

И не встанет.

Если песен своих соловей не поет —

Роза вянет…

– Кизляр-ага, если Повелитель не получит и это письмо, я пожалуюсь, когда он вернется.

Евнух подумал, что Повелитель может и не послушать жалобы надоевшей наложницы, но на всякий случай огрызнулся:

– С чего ты взяла, что он не получил твое письмо? Может, просто отвечать не хочет?

– Гульфем на ее глупости ответил, а мне нет?

– Но-но! Хезнедар-уста глупости не напишет.

– Ах, так это хезнедар-уста Повелителю в любви объяснялась?

Кизляр-ага фыркнул, точно рассерженный кот, он понял, что попался, и теперь был раздосадован на Хуррем вдвойне.

– Не болтай глупостей. Давай твое письмо.

– Я сама передам его гонцу.

– Чего удумала?! Кто его пустит в гарем? Давай сюда.

– Кизляр-ага, не рискуй, а вдруг Повелитель ждет это письмо? Мы договаривались, что я буду писать каждую неделю. Приедет, спросит, что я скажу?

Она вдруг вспомнила, как насмехалась Гульфем, мол, Повелитель Хуррем не пишет… Сама Роксолана рассмеялась в ответ:

– Мы договаривались, что буду писать я, но не о том, что будет отвечать он. Повелителю некогда, он воюет.

– Но мне-то написал?

– Сам? Или поручил писцу, чтобы от тебя отвязаться?

Тогда Роксолана не стала слушать ответ Гульфем, разыграла обморок, хотя, конечно, на сердце кошки скребли от обиды и досады.

Теперь вдруг вспомнила и повторила евнуху:

– Я обещала писать часто, Повелитель отвечать не обещал. Он прислал жемчуг назойливой Гульфем, чтобы отвязаться, а мне обещал подарить книги. Это не шкатулка с побрякушками, воз книг не отправишь через столько земель. Сам все привезет.

– Воз книг?! – невольно ахнул евнух.

– А ты как думал? Иди отправь письмо, да гонца подбери получше.

– Давай уж…

Вообще-то кизляр-ага отличался осторожностью и звериным чувством опасности и выгоды. А вдруг эта худышка права, и Повелитель ее не забудет? Как тогда отвечать за пропавшие письма? Одно могло затеряться, но больше?.. Вах, так можно навлечь на себя неприятности! Он отправит письмо с надежным гонцом, Инш Аллах!

– А где моя учительница? Повелитель велел тебе привести учительницу языков. Почему до сих пор ее нет?

– Да разве тебе до учебы? Не ешь, не спишь. Хочешь, чтобы Повелитель потом обвинил в твоей худобе нас с хезнедар-устой?

– Это не твое дело. Тебе было сказано привести жену венецианского купца? Почему не привел? Где она? Только не говори, что сама не захотела идти, не поверю.

Кизляр-ага замахал на Роксолану ручками:

– Чего взъярилась? Придет твоя учительница.

– Когда придет? И еще ты должен привести наставницу, чтобы игре на кануне учила.

– Что-то я такого распоряжения Повелителя не помню…

Роксолана хотела огрызнуться, мол, зато я помню, но вовремя сдержалась. Приподняла бровь:

– Ты не помнишь? У кизляр-аги память стала плоховата? Надо сказать об этом Повелителю.

Тот снова замахал руками:

– Помню, помню. Приведу.

Он вылетел из комнаты Роксоланы, утирая лоб платком. Вот бешеная! Ладно бы требовала себе украшения или наряды, а то ведь учителей требует. Ладно, пусть учится, может, скорее надоест со своими глупостями.

И снова евнух мучился, пытаясь найти ту самую золотую середину между валиде, Махидевран и этой ученой Хуррем. Он пытался понять, стоит ли говорить валиде об учительницах Хуррем. Не сказать нельзя и сказать – значило бы словно разрешение просить.

Нашел-таки выход, отправился к валиде со вздохами:

– Валиде-султан…

– Кизляр-ага, что случилось?

– Нет, ничего. Просто хотел сказать, что буду отсутствовать в гареме полдня, а то и больше. Если что-то нужно, скажите сейчас…

– А где ты будешь?

Хафсу не обмануло притворно сокрушенное выражение лица евнуха, она прекрасно знала кизляр-агу и понимала, что это спектакль. Просто ему нужно сообщить, куда уходит, и заручиться поддержкой.

Валиде игру приняла: с кизляр-агой ссориться вовсе ни к чему, они всегда заодно, хотя он и двуличный.

– Пойду за учительницей для Хуррем.

– За кем?!

Последовал новый вздох, евнух стрельнул глазками на госпожу и снова опустил их, привычно сложив руки на отсутствующем причинном месте. И вдруг вспомнил о словах Хуррем про дурную примету, испуганно дернул руки в стороны. Валиде с изумлением смотрела на эти пассы.

Он опомнился, фыркнул:

– Повелитель перед отъездом велел привести для Хуррем учительницу языков. Ибрагим-паша нашел жену венецианского купца, она грамотная, теперь сказано привести.

– Гяурку в гарем?

– Она правоверная. К тому же сестра друга нашего Ибрагим-паши.

– И к чему этой Хуррем учиться? И без того весь ум в книги ушел.

– Она еще одно письмо Повелителю написала…

– Еще? Чего же ей нужно, ведь Повелитель не отвечает.

– Валиде-султан, они договорились, что Хуррем будет писать каждую неделю, а он необязательно отвечать.

– Это она тебе сказала?

– Да.

– Лжет.

Кизляр-ага вздохнул:

– А если правда?

Хафса и сама об этом подумала. Что, если они и впрямь договорились, что Хуррем будет писать? Все могло быть, если вспомнить, что султан сам по вечерам учил наложницу выводить закорючки на бумаге, точно она не женщина, а ученый улем.

Хай Аллах! Знала бы, как повернет, разве допускала под очи Повелителя эту певунью?! И в гарем не взяла бы. Вот змею подбросил Ибрагим!

– Иди выполняй приказы новой госпожи.

И кизляр-ага тоже хорошо знал валиде, и его не обманула ее притворная послушность судьбе.

– Я выполняю приказы Повелителя, валиде-султан.

Хотел добавить, что Повелитель околдован змеей, но придержал язык: кто знает, как повернет?

И снова он привычно сложил ручки внизу живота, но опомнился. Шайтан! Пока не знал, вел себя, как хотел, а теперь вот вспоминай каждый раз, что пальцы переплетать нельзя и руки складывать тоже! Когда семенил от валиде по коридору, мелькнула мысль, что, может, своей дурной привычкой и испортил себе жизнь? Может, потому и лишился мужского достоинства, что к нему руки прикладывал?

Хотя нет, лишился раньше, позже стал его словно защищать, скрывать отсутствие за сложенными руками. Кизляр-ага снова мысленно выругался, словно Хуррем виновата, что он кастрат.

Валиде сказала Роксолане правду: Ибрагим действительно нашел для султана новую наложницу. Он очень постарался, Анна была похожа на саму Роксолану – зеленоглазая, стройная, образованная и умная, только ростом выше, под стать самому Сулейману. Она была опытная в любви, одинаково хорошо умела доставить мужчине удовольствие в постели, поддержать разговор или просто разыграть смущение.

Казалось, перед такой наложницей Сулейман не устоит. Он и не устоял, даже не находил нужным сопротивляться. Разве султан должен отказываться от красивой женщины только потому, что дома ждет беременная наложница? Никогда такого не бывало и никогда не будет.

Ибрагим раздобыл красавицу в Софии. И новая женщина у султана, казалось, заставила его забыть, зачем пришел в эту землю. Остановились, стояли уже не первый день, а Сулейман все не объявлял, куда пойдут дальше. Формально просто ждали, пока подтянется остальное войско, в действительности султан проводил дни и ночи с Анной и охотился. Охотился тоже с ней, бесстрашная красотка скакала рядом, пыталась стрелять из лука, восторженно кричала, лица при этом не прятала.

Может, это и подкупало Сулеймана? Необычная женщина с необычным поведением, такую в гарем нельзя, но Анна вызывала восторг своей смелостью, презрением опасностей, ловкостью и любовным пылом. Он довольно быстро выяснил, что ее знания не просто поверхностны, а обрывочны и никуда не годны, красавица нахваталась умных выражений, не всегда понимая их смысл, но умело щеголяла «образованностью».

Две недели султан расслаблялся в обществе гяурки, две недели его наставник Касим-паша сокрушенно качал головой: идти в поход, чтобы забавляться с женщиной? Об Анне бросил Повелителю невзначай:

– Вряд ли такая будет хорошей матерью…

Сулейман рассмеялся:

– Я не жду от нее детей.

– И в гарем ее нельзя, перессорит всех со всеми, – упрямо добавил Касим-паша.

– И в гарем не возьму. Эта красавица только для забавы на время. В гареме и без нее женщин достаточно.

Но о Хуррем упорно молчал, даже с Ибрагимом молчал. А тот молчал, боясь себя выдать.

Роксолана была права, чувствуя его страсть, обжигающую на расстоянии, такова была сила воли и характера грека, что если чувствовал что-то сильно, то и впрямь мог издалека убить или сжечь. Он желал оставленную в Стамбуле женщину. Не свою, Сулейманову, носящую от султана ребенка, но от этого ставшую почему-то еще более желанной. Ибрагим уже забыл свое давнее намерение выдать своего сына от Роксоланы за султанского и привести его к трону. Нет, сейчас он просто хотел эту женщину!

А то, что она почти кадина, распаляло страсть еще сильней. По ночам представлял, как обнимает, зовет с собой, она отвечала… Чувствовал, что отвечала, поддавалась его рукам, губам, его страсти, загораясь сама.

И вдруг перестала! Там, вдали, женщина словно очнулась, стряхнула с себя наваждение далекой страсти Ибрагима, оттолкнула его руки.

Ах так? Ты будешь моей, даже если это приведет и к твоей, и к моей гибели! – решил Ибрагим. Почему, зачем? Разве не было, кроме этой зеленоглазой худышки, других женщин? Умных, красивых, достойных его любви, возможно, больше, любовь к которым не угрожала жизни? Или именно опасность распаляла Ибрагима сильней самой страсти? Он и сам не смог бы ответить, знал одно: вернется – продолжит атаки на Хуррем, будет добиваться ее, пока не добьется.

А пока вокруг были походные шатры, и сладко стонала на ложе султана красавица Анна.

Сулейман дарил ей безумные подарки, осыпал золотом, драгоценными камнями, а еще ласками. И только он один знал, что все чаще по ночам руки вместо полных плеч Анны ищут худенькую Хуррем, ждут смущения и ответной страсти, а не расчетливых вздохов и умения опытной любовницы.

Он не оставлял ее на ложе до утра, выпроваживал, как только получал удовлетворение, но Анна, предупрежденная, что султана нельзя видеть спящим, не противилась, поднималась и уходила. И Сулейман оставался пусть удовлетворенным физически, но один. Тогда и искали руки Хуррем. Искали, но не находили, та была далеко в Стамбуле. И писем, как обещала, не писала.

– Повелитель, гонец. Письма из Стамбула.

Сулейман кивнул, отодвинув в сторону поднос с несколькими свитками, мол, потом почитаю. И вдруг один небольшой свиток привлек его внимание. Сулейман хорошо знал эту бумагу, она из его собственного кабинета. Хуррем? Неужели наконец собралась написать?

Рука невольно потянулась к письму.

Печать сломал не глядя, очень не хотелось разочароваться. Но одного взгляда на не слишком твердые буквы было достаточно, чтобы понять: она! А в письме…

«Даже солнце без вас для меня не встает…»

Девочка моя любимая! Она ждала письма, Сулейман пробежал глазами остальное и понял, что уже писала и ждала ответа, тоскуя и ужасаясь отсутствию. Хуррем ждала, а он обнимал Анну, насквозь фальшивую и алчную?

Да, он поинтересовался у красавицы, что ей привезти из похода, Анна лукаво перечислила множество украшений, которые хотела бы иметь, подарков, слуг…

– А книги?

– Книги? Зачем они мне, разве я уже не достаточно образованна?

Хуррем просила привезти книги…

В письме она уже ничего не просила, кроме одного – ответить. Только ответить, чтобы знала, что не забыл, что не выбросил из головы, выехав за ворота.

Анна подошла сзади, начала ластиться, Сулейман отодвинул рукой:

– Иди к себе.

– Уже вечер… Я так тебя хочу…

– А я нет. Иди к себе.

– Повелитель чем-то недоволен? Я что-то сделала не так? Простите слабую, любящую вас женщину…

Анна знала, когда можно тыкать, а когда лучше перейти на «вы» и выказать уважение. Султан не доволен, значит, она должна быть покорной. Не знала только одного: Сулейману не нужна наигранная покорность или расчетливая строптивость, он неплохо разбирался в людях, хотя и был замкнутым человеком, а потому давно разглядел фальшь в поведении любовницы. Она хороша в постели, но не в жизни.

– Ты все сделала так, как надо, и получишь у Ибрагима хорошие подарки. А сейчас иди к себе, мне нужно прочитать письма и написать ответы. Иди.

Голос звучал мягко и твердо одновременно. Ему не хотелось зря обижать женщину: в конце концов, она не виновата, что уродилась такой или такой стала. А что фальшивит, так это от желания побольше заработать на встрече с султаном, не каждый день выпадает такая удача.

Сулейман вдруг подумал, что и эту наложницу ему нашел Ибрагим.

Анна ушла, обиженно надув губки, а Сулейман снова взялся за письмо Хуррем.

Она чуть лукаво сообщала, что нечаянно рассыпала в траву его подарок Гульфем, взамен утраченного жемчуга пришлось отдать большой рубин. Просила прощения за то и другое. Сулейман все понял – и что рассыпала из ревности, и что за попытками выглядеть веселой скрывается страшная тоска.

Какой же он жестокий! Не было писем от нее, мог бы написать и сам. Гульфем жемчуг послал, обидевшись на отсутствие писем от Хуррем, словно мальчишка, а не подумал о том, что все письма посылаются через валиде и кизляр-агу. Небось, ей пришлось поскандалить, чтобы хоть это отправили…

Стало чуть смешно, султан подвинул к себе чернильницу, взял в руки калам.

Мне без тебя сиротой жить.

Мне без тебя и в жару стыть.

Рай без тебя, как зимой куст.

Мне без тебя целый мир пуст…

Валиде написал, чтобы напомнила кизляр-аге все порученное в отношении Хуррем, а что поручил, не упоминал. Вежливо благодарил за заботу о наложнице и будущем ребенке.

Он не позвал Анну ни этой ночью, ни потом. Потом было некогда: утром султан объявил, что ждать отставшие войска больше не будет, пора выступать. И куда выступать, тоже объявил – на Белград.

Сулейман выслал вперед к Белграду тысячу янычар. Но военачальников поразил приказ султана взять крепость Земун. Крепость невелика, расположена северней Белграда, для взятия самого города роли не играла. Зачем она Повелителю?

Все разъяснилось быстро, когда вспомнили, почему взять Белград не удалось Мехмеду Завоевателю. Город с двух сторон охватывали реки – Дунай и Сава, а с третьей – гора Авала, хорошо защищен. Османы закрыли подступы с юга, с суши, но остались переправы. Дунай широк, а вот через Саву венгры легко помогали осажденному городу, перевозя оружие и продовольствие.

Эта ошибка не должна повториться, потому и нужен был Сулейману Земун на другом берегу Савы.

Забыта Анна, забыты ее жаркие объятия, Сулеймана-любовника сменил Сулейман-воин. Нет, он не намеревался бежать впереди янычар, штурмуя стены крепостей, не желал подставлять свою голову под ядра или чужие мечи; дело султана – все предусмотреть и рассчитать, а потом приказать, да так, чтобы не посмели ослушаться. И если он правильно рассчитал и все предусмотрел, то любая крепость должна быть взята, не существует крепостей, которые бы не сдались.

Анна пыталась протестовать, умоляла взять с собой, почти висла на полах халата, султан брезгливо оттолкнул:

– Ты умная женщина, должна понять, что все кончено.

И тут она выдала себя и Ибрагима заодно:

– Это из-за письма той роксоланки? Чем я хуже, почему ты не желаешь вести умные беседы со мной, почему не читаешь мне стихи? Разве моя грудь мягче, разве моя талия не тоньше?

Он спокойно и почти безучастно смотрел, как унижалась женщина, потом поморщился:

– Когда Хуррем заподозрила, что я мог ее забыть, то написала о своей любви, а не стала выговаривать мне из-за любви к другой.

– Это ложь! А если это ложь? Написать можно все, что угодно. Посмотри, она там, далеко, а я здесь, рядом, живая и горячая…

Сулейман снова поморщился, вырвал полу халата из цепких пальцев женщины и презрительно бросил:

– Как можно любить женщину, которая так унижается?

Анна осталась рыдать на ковре шатра… Она не выполнила то, ради чего была приставлена к Сулейману. Нет, не Ибрагимом приставлена, а с его помощью венецианцами. Не вызнала заранее, куда направит свои стопы, бросит тысячи своих янычар Сулейман, не подсыпала ему яд, не пустила в ход кинжал. Она ничего не смогла и теперь будет отвечать перед теми, кто рассчитывал на ее ловкость, на ее влияние на султана. Яд и кинжал планировались на крайний случай, если султан повернет в сторону Италии, но это только предположительно, слишком далеко та же Венеция по суше от Стамбула. Ее задачей было стать постоянной спутницей, советчицей, глазами и ушами купцов рядом с султаном.

Теперь она должна вернуться в бордель, чтобы там вспоминать об упущенных возможностях.

Нет уж! – решила Анна. У нее столько султанских подарков, что хватит, чтобы исчезнуть и прожить остаток жизни спокойно и в достатке где-нибудь подальше и от Стамбула с его султаном, и от Венеции тоже.

Анна действительно исчезла, только не так, как рассчитывала. Золото и драгоценности любила не только она, а красивую женщину, даже если та царапается и кусается, как дикая кошка, всегда можно продать. Не в Стамбуле – и без него найдутся невольничьи рынки.

Схватка

Тянулись трудные дни ожидания. И вдруг…

– Хуррем… тебя валиде-султан зовет…

Голос у кизляр-аги словно патока, иногда кажется, что он даже липнет.

– Зачем, не знаешь?

– Гонец от Повелителя прибыл…

– И?

– Поторопись, звали же.

– Ты скажешь, что привез гонец?!

– Письма привез. Кажется, и тебе тоже…

Она мчалась так, что кизляр-ага с трудом поспевал следом. Рабыни тоже. В покои валиде-султан влетела запыхавшись, остановилась посередине комнаты:

– Где письмо?

– Какое? – Хафса с укором посмотрела на евнуха, тот за спиной развел руками, мол, от этой колдуньи ничего не утаишь.

– Мне от Повелителя! – Роксолана почти пританцовывала от нетерпения.

Валиде протянула ей свиток с султанской печатью, ее взломать не решились – потому, что в письме, не знали.

Роксолана, не задумываясь, сломала печать, развернула лист. Буквы прыгали перед глазами так, что с трудом разбирала их, складывая в слова. От волнения даже забыла, что читать надо справа налево, пару секунд с недоумением смотрела на текст.

Наконец, разобрала. Когда прочитала стихотворные строчки, дыхание перехватило, губы задрожали, руки затряслись.

Валиде внимательно наблюдала за наложницей. Что ее так взволновало?

– Что тебе написал Повелитель?

Роксолана вскинула счастливые, торжествующие глаза:

– Что любит, ждет встречи…

– Неужели?

– Да! Вот:

Прости, если сделал я что-то не так.

Тебя лишь, Хуррем моя, вижу в мечтах!

Ее голос звенел, в нем слышалось торжество чувствующей, что ее любят, женщины.

Хафса смущенно хмыкнула. Хорошо, что, кроме нее, в комнате только кизляр-ага, хезнедар-уста и пара молчаливых служанок, которые скорее проглотят собственные языки, чем распустят их, потому что прекрасно знают, что могут лишиться не только этих самых языков, но и голов, во ртах которых те помещаются.

– Думаю, не стоит по всему гарему кричать, что именно пишет Повелитель. Это для тебя строчки, а не для всех.

– Конечно. Он не получал моих писем до сих пор. Как вы это объясните, кизляр-ага?

Хуррем повернулась к евнуху так быстро, что тот даже отшатнулся, замямлил:

– Откуда мне знать? Гонец не справился или пропал. Такое бывает… Не только с твоими письмами, даже с письмами самого Повелителя.

– Мне писать, что вы не выполняете наказов Повелителя, или пока подождать, вдруг у вас появится время их выполнить?

– Появится, появится. Занят был, Хуррем, все сделаю, что Повелитель велел. Ведь вожу же вас в его библиотеку…

Валиде поморщилась, было противно слушать, как лебезит евнух; сделала знак, чтобы уходили.

Роксолане тоже было противно, да и вовсе не хотелось разговаривать с кизляр-агой, она поспешила к себе, чтобы снова и снова перечитывать письмо от султана. Не забыл, не разлюбил, жаждет встречи! Остальное неважно, пусть злится валиде, пусть мечется кизляр-ага, пусть завидуют и шипят вслед наложницы и рабыни, она знает, что нужна Сулейману, а это главное.

«Мне без тебя целый мир пуст…». Разве могут быть лучшие строки?!

Она села у светильника, борясь с желанием немедленно написать ответ. Нет, ее письмо должно быть столь же изящным и непременно со стихами, потому нужно сначала все продумать. Завтра напишет…

Со вздохом свернув письмо трубочкой и завязав ленточкой, она сунула драгоценное послание за пазуху и взялась за покрывало на постели. Сейчас лучше лечь спать. Роксолана уж помнила каждую букву письма, знала, что до утра будет лежать и, глядя в темноту, повторять и повторять мысленно волшебные строки.

Счастливо улыбаясь, отдернула покрывало и замерла…

Она и сама не могла бы объяснить, что именно остановило. Несколько мгновений, даже не понимая, просто смотрела на постель. Нет, там ничего не было… ничего, кроме… осторожно склонилась, потом осторожно откинула покрывало в ноги и шагнула к светильнику. В спальне никого не было, а светильник тяжелый, но женщина не позвала служанок, подтащила светильник сама.

Нет, чутье ее не подвело: на зеленой простыне постели щедрой рукой было рассыпано битое стекло! Тонкие, словно иголки, осколочки поблескивали на свету.

Роксолану прошиб холодный пот. Она заметила случайно, просто пламя чуть качнулось, и ей показалось, что на простыне что-то сверкнуло. А ведь могла бы просто лечь. Лечь на острое битое стекло, загнав себе осколки в спину, в ноги, в живот!

Стало страшно, по-настоящему страшно. Она однажды еще девчонкой в Рогатине загнала себе крошечный кусочек стекла в ногу. Та болела долго, пока не нарвала и тело само не вытолкнуло осколочек из себя. Но это один, а если много?

Как теперь жить? Бояться лечь спать, сесть, взять что-то в рот, бояться вообще что-то тронуть руками? Пока вернется Повелитель, ее могут уничтожить, причем заставив страдать и умирать в мучениях. Для отвода глаз казнят какую-нибудь рабыню, но ей от этого легче не станет.

Кто мог насыпать стекло? Только те, кому поручено ее оберегать, те, кому она должна доверять больше всего. Постель перестилает Гюль… Неужели?! Они с Гюль в гарем попали одновременно, но разве вина Роксоланы, что девушку не заметили, что так и осталась она просто рабыней? К себе прислуживать взяла, чтобы не попала к кому-то вроде Махидевран, работать не заставляла, для себя многого не требовала. Но они с Фатимой сначала молча смотрели, как баш-кадина избивает соперницу, а потом заглядывали в глаза, чтобы не прогнала.

Теперь Фатимы не было, она попросилась на покой, а вот Гюль осталась. За что же ты меня так, Гюль? Неужели зависть и ревность столь сильны, что способны заглушить все остальные человеческие чувства? Что же за место такое – гарем, что в нем проклято все хорошее?! Разве можно жить только ненавистью, сплетнями, всего опасаясь или клацая зубами, чтоб боялись тебя? Что это за жизнь?!

Господи!!!

Нет, никакая любовь султана не спасет в этом волчьем логове, невозможно остаться чистой в этой грязи, сохранить ту самую незамутненную душу. А если так, то стоит ли пытаться сохранить? Зачем? Чтобы погибнуть, будучи преданной теми, кому желаешь только добра?

Если бы ей снова расцарапала лицо Махидевран или вонзила нож в спину Гульфем, Роксолана поняла бы, не простила, но поняла. Но ждать беды от тех, с кем делишь кусок лепешки, значит, не жить, а превратиться в забитое, полусумасшедшее существо.

Нет, Босфор рядом, лучше уж туда – в его волны. То-то будут рады в гареме!

Роксолана не заметила, как долго простояла над раскрытой постелью, скорее всего – несколько мгновений, просто понимание ужаса ее положения потрясло настолько, что счет времени потеряла. Услышав шум от перетаскиваемого светильника, в спальню заглянула служанка. Роксолана стояла, все так же уставившись на постель.

– Госпожа…

Служанка не успела спросить, не нужно ли чего-то; еще мгновение, и Роксолана бросилась бы бежать на самый верх стены, чтобы оттуда прыгнуть в волны Босфора. Но внутри вдруг требовательно толкнулся ребенок. Впервые, хотя давно пора бы. Напомнил о себе, о том, что она не одна, что не имеет права распоряжаться и его, не рожденной пока жизнью.

Еще мгновение Роксолана стояла, прислушиваясь к толчкам внутри себя. Но ребенок поменял положение и затих.

– Маленький мой, как же я могла, как посмела думать только о себе?! Нет, я не могу, не имею права сдаться, я должна выносить и родить тебя, а потом вырастить, даже если придется всех остальных просто загрызть.

Она отшвырнула покрывало и вдруг решительно собрала в ком простыню, покрывавшую матрас. Делала это осторожно, стараясь не касаться середины и не трясти.

Служанка кинулась:

– Госпожа, давайте я сделаю.

Роксолана остановила ее жестом:

– Стой, где стоишь. Кто стелил постель?

– Гюль! Она сегодня меняла простыни…

Значит, все-таки Гюль?

– Не трогай больше ничего, пока я не вернусь, и сюда никого не пускай, Гюль тоже!

Это же она приказала стоящему в коридоре евнуху:

– Никого без меня в мою комнату не пускай! И никого не выпускай!

Тот ничего не понял, но на всякий случай кивнул. Странная эта Хуррем; то к себе прибежала, сверкая глазами, то теперь умчалась с простыней в руках. Может, кто-то спал на ее постели? Евнух тихонько хихикнул от такого предположения.

А сама Роксолана действительно мчалась к валиде-султан. У двери ее остановил евнух Хафсы:

– Валиде-султан уже собирается спать.

– Ничего, меня выслушает!

Евнух заступил вход; он огромный, рыхлый, Роксолана по плечо, хоть ползком между ног проползай. Но она ползать не намерена, зашипела так, что у евнуха остатки волос поднялись дыбом:

– Пошел прочь! К черту!

Последнее заорала уже по-русски, евнух отскочил, не зная, чего еще ждать от этой бешеной, хотя должен бы погибнуть, но не пустить ее к валиде без разрешения.

Хафса действительно намеревалась ложиться. После ухода Хуррем она отправила прочь и кизляр-агу, говорить ни о чем не хотелось. Никакие уловки не помогали, зеленоглазая колдунья продолжала властвовать над душой султана. Оставалось надеяться на одно – что не выживет при родах. Но до этого еще далеко, придется потерпеть…

Валиде сокрушенно вздохнула: не просто терпеть, а делать вид, что озабочена ее здоровьем, что ждет не дождется появления внука или внучки из ее пуза.

Вдруг у дверей покоев раздался какой-то шум. Хафса кивнула служанке:

– Посмотри, что там.

Но рабыня не успела – дверь рывком распахнулась, и на пороге возникла та, которой были заняты мысли валиде. Не нужно обладать большой наблюдательностью, чтобы понять, что Роксолана в бешенстве.

– Что случилось, Хуррем? Почему ты врываешься ко мне среди ночи?

– Мне нужны свои слуги.

– Тебе мало служанок? Но даже если трех недостаточно, разве это повод, чтобы вот так шуметь?

– Я куплю себе служанок сама, таких, которым буду доверять!

– Этим занимается кизляр-ага.

Валиде начала злиться: что себе позволяет эта нахалка? Разве получение письма от Повелителя, пусть и с объяснениями в любви, повод, чтобы так беситься?

Кизляр-ага, легок на помине, уже вкатывался в комнату собственной персоной. Его успели предупредить, что Хуррем с криком помчалась к валиде. Боясь еще какого-нибудь скандала, несчастный евнух поспешил за ней. Вовремя… Он двигался, как перекати-поле, бочком и бесшумно, возник на пороге покоев, как мираж, но был сразу замечен обеими женщинами.

– Вот он и отправится завтра со мной на рынок покупать рабынь.

– Что ты себе позволяешь?! Пока еще я распоряжаюсь в гареме.

Но Роксолана просто не желала прислушиваться, она чувствовала, что если сейчас отступит, то потеряет все.

– У меня будет свой евнух, даже два. Их я тоже выберу сама! Свои служанки и свой повар!

– А своего дворца тебе не нужно?

– Хорошо бы, но это потом.

Темные губы валиде стали совсем черными, сжались в узкую полоску, сквозь которую с трудом прорывались звуки:

– Почему я вообще должна выслушивать твои наглые требования? Ты будешь жить как все! Скажи спасибо за то, что тебе создали и такие условия.

– Почему? Потому что на моей постели можно найти вот это!

Она швырнула простыню на ковер, а когда кизляр-ага метнулся, чтобы поскорей забрать ткань, фыркнула:

– Осторожней, кизляр-ага, там битое стекло. Тонко битое, осколки как иглы.

Евнух шарахнулся в сторону.

У валиде в покоях света больше, чем у Роксоланы в спальне, сразу стало видно, как поблескивают осколки, запутавшиеся в волокнах ткани.

Хафса опомнилась не сразу, сдавленно поинтересовалась:

– Кто это сделал?

Роксолана дернула плечом:

– Мне все равно. Но с завтрашнего дня ни одна служанка из прежних не подойдет ко мне ближе пяти шагов! И в тех комнатах я тоже не останусь! А Повелителю напишу, что нашлись те, кто пожелал погубить его будущего сына, и те, кто не защищает…

Она повернулась на каблуках и вышла. Мгновение валиде-султан и кизляр-ага смотрели друг на дружку, потом Хафса сделала знак, и евнух метнулся следом за строптивой наложницей.

– Хуррем! Хуррем, да подожди ты! Ну кто тебе сказал, что тебя не защищают?

Роксолана остановилась как вкопанная, от чего евнух налетел на нее и снова потерял чалму, правда трубочка на сей раз не выпала.

– А кто защищает, ты, что ли? Ну, расскажи, что ты хоть раз сделал для моей защиты? Спас, когда избивала Махидевран?

– Да, – приосанился кизляр-ага, – если бы не я, она бы тебя убила.

– Но ты допустил, чтобы подбила глаз.

– Хорошо, забудем старое. Чего ты хочешь, новых рабынь? Выбери, их вон сколько в гареме.

– Кизляр-ага, ты же не глухой…

Голос Роксоланы стал почти медовым, но в нем слышались угрожающие нотки, от которых у евнуха по спине бежали мурашки.

– Ты прекрасно слышал все, что я сказала валиде-султан. Я не верю ни одной рабыне гарема, всех: и рабынь, и евнухов, и даже повара – куплю себе сама. Потому что хочу выполнить наказ Повелителя.

– Какой?

– Какой? Родить ему сына! И горе тому, кто помешает мне сделать это. Ты понял?

Кизляр-ага понял другое – в гареме начинается время Хуррем. Исчезла та нерешительная девчонка, куда-то девались ее смущение и робость, перед евнухом стояла тигрица, защищающая себя и детеныша в своем чреве.

Словно подтверждая это, внутри снова требовательно толкнулся ребенок. Роксолана приложила руки к животу:

– Да, мой маленький, твоя мать все слышит, не толкайся. Я больше не буду кричать. Если меня к этому не вынудят.

– Он, – евнух кивнул на живот, – уже шевелится?

– Да, – горделиво вскинула голову Роксолана, – и все понимает и запоминает, понял? И когда станет султаном, тебе припомнит.

Снова повернулась и направилась к себе.

Зря она это сказала, потому что кизляр-ага усмехнулся: станет султаном! Придумает же такое. Да перед ним целая толпа старших сыновей Повелителя.

И вдруг евнух даже икнул от неожиданной мысли. Ведь отец Повелителя тоже был младшим сыном, которому никогда не пророчили трон, и сам Сулейман тоже младший и последний в очереди. В жизни может повернуться по-всякому, а с этой лучше не связываться. Кто это ей насыпал в постель битого стекла?

Кизляр-ага поторопился обратно в комнаты валиде: нужно распорядиться, чтобы убрали стекло с ковра, не ровен час пострадает валиде-султан. И ведь эту бешеную не обвинишь: она стекло у себя обнаружила.

А Роксолана вернулась в свои комнаты. Пока бежала к валиде, ругалась там, потом беседовала в коридоре с кизляр-агой, не думала, что будет дальше. А теперь пришлось. Завтра она настоит на том, чтобы отправиться с кизляр-агой на невольничий рынок и выбрать себе тех, кто придется по душе. Но сегодня-то что? Что делать с Гюль?

Приказала евнуху у дверей:

– Позови Гюль.

– Она в комнате, госпожа.

– Я не разрешила никого пускать!

– Но она ваша служанка. Она не чужая.

– Никого – значит никого!

Может, если бы не было этого нарушения, не испытала бы нового прилива злости. Гюль действительно была в комнате, не в спальне, а в первой.

– Ты стелила простыни сегодня?

– Да, госпожа.

Все, больше не нужно ничего объяснять. По тому, как служанка смутилась, как отвела глаза, Роксолана поняла, что стекло подсыпала она. Накатила какая-то холодная ярость, такого никогда раньше не испытывала. Роксолана была совершенно спокойна, спокойна, как змея перед броском.

– Иди за мной.

Гюль подчинилась.

– Возьми покрывало, проведи по нему рукой.

– Госпожа…

– Проведи, я сказала.

– Пощадите.

– Ты меня пощадила? Сейчас ты испытаешь то, что приготовила для меня. Только часть мучений, хотя… Ну-ка, пойдем.

Гюль поспешила следом. И снова дивились евнухи, но тот, у дверей покоев валиде-султан, заступить вход не рискнул, тем более в комнате бестолково суетились, пытаясь метелками удалить рассыпавшееся стекло и опасаясь, что хоть один осколок не заметят.

– Что еще, Хуррем? – устало поинтересовалась Хафса, увидев Роксолану.

– Я привела к вам ту, которая это сделала.

– Хорошо, я разберусь с ней завтра.

– Нет, она сегодня уберет все стекло руками!

В ее сторону обернулись все. Убрать стекло руками – значит загнать себе осколки. Хуррем обрекала на мучения бывшую подругу?

Роксолана поняла их мысли, кивнула:

– Я хочу, чтобы Гюль испытала то, что приготовила для меня.

Гюль метнулась к двери, но теперь евнух уже преградил путь.

– Делай, что я сказала!

– Нет, лучше прикажите убить.

– Делай, – голос Роксоланы спокоен и даже устал, она действительно потратила слишком много сил, чтобы быть бодрой. – Иначе я просто прикажу вывалять тебя в этом стекле.

– Госпожа, – кинулась девушка к валиде, – пощадите!

Еще мгновение, и Хафса действительно приказала бы увести виновную, но встретилась с жестким взглядом Роксоланы и отрицательно помотала головой. Хуррем права: кара должна соответствовать преступлению.

Роксолана второй раз за вечер возвращалась к себе. Каким-то непостижимым способом гарем уже знал о произошедшем, о письме Повелителя, о стекле и расправе над Гюль. Роксолана кожей чувствовала взгляды из всех щелей, из-за занавесок, чуть приоткрытых дверей. Шла и зло бормотала под нос:

– Как вы со мной, так и я с вами… Как вы со мной, так и я…

Бормотала по-русски, а оттого еще страшнее для обитательниц гарема. Дойдя до своей двери, вдруг остановилась, обернулась к длинной цепи дверей и крикнула во все горло, теперь по-турецки:

– Как вы со мной, так и я с вами!!! Инш Аллах!

Занавеси дрогнули, приоткрытые двери поспешно захлопнулись.

Она прижала руки к животу, успокаивая ребенка:

– Не бойся, я не дам тебя в обиду. Скорее все эти сдохнут, чем справятся с нами! Не бойся.

Ей было плохо, очень плохо, муторно на душе, тяжело от понимания, что обрекла себя на ненависть окончательно, не помогали никакие разумные доводы, что завидуют ей давно, и не ее вина, что приходится защищаться вот так жестоко и безжалостно.

Остаток ночи сидела на диване без сна, подперев голову рукой, стонала от невыносимости жизни, которой жила, убеждала ребенка, что не даст в обиду, что растопчет любых врагов, как слон, разозлившись, топчет шавок, хватающих за ноги.

Всех рабынь выгнала, страдала в одиночестве, а утром с рассветом вдруг потребовала привести старую Зейнаб.

Кизляр-ага осторожно поинтересовался:

– Зачем?

– Ты забыл, что я беременна?

– Конечно, не забыл. Сейчас позову. Госпожа желает завтракать?

– Чтобы меня отравили? Нет! Лучше умереть с голоду, чем от яда! Пусть Зейнаб лепешку принесет.

Немного погодя за ней пришла хезнедар-уста:

– Валиде-султан приглашает тебя позавтракать с ней, чтобы ты не боялась быть отравленной.

– Скольких наложниц отравили в этом гареме?

Хезнедар-уста вздрогнула от вопроса, сокрушенно покачала головой:

– Наверное, немало, но ты зря так жестоко.

– Что, весь гарем жалеет бедняжку Гюль из-за ее мучений? Но никто не подумал, что, не обнаружь я стекло, могла пострадать еще сильней. Где справедливость? Чем я провинилась перед Гюль, когда она рассыпала стекло на моей постели? Но когда я ответила тем же, все взъелись на меня.

– Хуррем, понятно, что тебе завидуют. Это нужно перетерпеть, все пройдет.

– Перетерпеть?! Что я должна терпеть? Заплывший глаз и раны от Махидевран? Отравленный шербет? Стекло на простынях? Что? Терпеть, когда меня будут убивать, только чтобы не нарушить покой в гареме?

– Что за отравленный шербет?

Роксолана махнула рукой, она уже пожалела, что проговорилась, потому что не была уверена, что травили именно ее. Хотя, если подумать, то вполне возможно…

– Ну-ка, рассказывай!

– Принесли шербет, но я есть не стала, не хотела, съела Алтын. Знаете же, что с ней.

Алтын и впрямь умерла в больнице, несколько дней промучившись жестоким поносом.

– Почему не сказала?

– Не уверена, что шербет был для меня.

– А остальных спасать не стоит?

– Остальных? Кого, кто выглядывал из-за угла, радуясь моему поражению?

– Нельзя думать только о себе.

– А о ком я должна думать? И кто подумает обо мне? Нет уж, теперь я только так и буду думать, хватит развлекать всех в гареме песнями и шутками, они смеются, а когда приходится туго, показывают пальцами.

– Знаешь, что я тебе скажу? Ты еще ничего не видела. Гюль, конечно, виновата, но ты и отомстила сполна. А теперь забудь, постарайся подружиться со всеми, пусть не подружиться, но не показывай, что ты самая сильная, самая неуязвимая только потому, что тебя любит Повелитель. Повелителя вот нет, а Гюль со стеклом рядом. Не бросай гарему вызов, этого не может себе позволить даже валиде. Тебя любили, пока ты дружила со всеми, помнишь об этом?

– Да, любили. А когда Махидевран меня била, с любовью за этим наблюдали.

– Хуррем, я много лет в гареме и знаю его нравы лучше тебя. Чьего-то заступничества не жди, в гареме каждая за себя. Но и вызов не бросай, повторяю. Наживешь столько врагов, что не только спать или есть, дышать не сможешь.

– Почему они мне завидуют?

– У тебя есть счастье быть любимой Повелителем, разве этого мало?

– Но разве я виновата, что Повелитель выбрал меня, а не Гюль, не Бахор, не Озлем?..

– Для зависти вина не нужна. Не ссорься лишний раз в гареме, не наживай лишних врагов. Пойдем завтракать, голодная ведь.

Но в дверь уже входила Зейнаб, Роксолана вскинула голову:

– Не пойду! Мне Зейнаб лепешку принесла.

– Зейнаб веришь, а валиде нет?

– Никому не верю, даже себе, – мрачно вздохнула Роксолана.

– Э-эх! Хай Аллах!

Зейнаб повторила слова хезнедар-уста: наживать себе лишних врагов в гареме не стоит. И с валиде ссориться тоже: как бы валиде ни относилась к наложнице, против воли сына она не пойдет.

Зейнаб помогла подобрать новых рабынь, двух евнухов, которые теперь неотступно сопровождали Роксолану повсюду, свирепо косясь на каждого, кто оказывался ближе пяти шагов, а по ночам по очереди стояли у ее дверей. Повара брать не стали, но все знали, что первыми еду пробуют евнухи.

– Ну, теперь ты не боишься?

– Честно?

– Да.

– Рядом с тобой я и без евнухов не боюсь.

– Не хочешь проведать свою Гюль в больнице?

– Она плюнет мне в лицо.

– Есть за что, хотя и тебе есть за что тоже.

Гюль действительно была в больнице, у нее никак не заживали пораненные руки. Увидев Роксолану, девушка горько разрыдалась:

– Простите меня, госпожа, я не со зла. Шайтан попутал.

– Как этого шайтана зовут, Махидевран или Гульфем?

– Нет.

– Ну, говори, иначе не поверю в твою искренность.

– Обещайте, что она не пострадает.

– Как это?

– Прошу вас, я уже приняла всю боль за нее.

– Обещаю.

– Дамла.

– Дамла?!

Это была наложница, которую Сулейман брал до самой Роксоланы, она ходила с большим уже животом и должна скоро родить.

– Но почему?!

– У Дамлы будет девочка, Зейнаб сказала, а у вас мальчик. Ваш ребенок – помеха ее малышке.

– Мой будущий ребенок никому не помеха, никому! Как он может кому-то помешать, если это будет пятый сын, перед ним четверо?

Ответила Зейнаб:

– Отец Повелителя был восьмым сыном, да и сам Повелитель далеко не первым. Эвел Аллах, в жизни все возможно. Каждый рожденный от султана мальчик может стать следующим султаном.

– Но мальчик, как он может помешать ее девочке?

– Дамла не очень поверила, что у нее будет девочка.

Роксолана вдруг сообразила:

– Гюль, почему ты сказала, что приняла боль за нее?!

Девушка потупилась, пряча глаза:

– Сказала и сказала… что теперь слова вспоминать.

– Это она насыпала?! Она?

– Вы обещали не наказывать…

– Я никому не скажу, но почему ты смолчала и принялась собирать стекло? Она заслужила наказание уже за это.

– Ее накажет Господь. Ты обещала, – напомнила Зейнаб.

– Гюль, прости меня. Зейнаб, ты можешь что-то сделать для ее рук?

– Я об этом и хотела просить. Позвольте мне забрать Гюль, чтобы полечить у себя.

– А у нас в комнатах нельзя?

У Роксоланы уже были большие покои – целых три крошечных комнатки, в одной спала она под приглядом служанок, во второй стояли два небольших дивана с подушками для гостей, хотя никто не заходил даже из любопытства, а в третьей, самой маленькой, со своими многочисленными баночками и туесками расположилась Зейнаб.

– Я об этом и говорю.

– Можно!

– А Фатиму вернуть не хочешь?

– Она на покой попросилась, устала, говорит.

– А от чего устала, не спросила?

– От чего?

– От твоего нрава устала, от твоих подозрений, недоверчивости. Фатима тебя, словно младенца из лона матери, приняла в гареме, учила-наставляла, а ты ее за то, что не бросилась против Махидевран, сразу и доверия лишила. И Гюль вон тоже. А не спросила, где они в это время были?

– Где?

– Меня спрашиваешь, и через полгода? Их хезнедар-уста к себе позвала, чтобы сказать, куда тебя переселить.

– Ой, как стыдно! Я не знала. Фатима не простит и не вернется.

– Уже простила. Позовешь – вернется. Учись доверять, Хуррем, гарем, конечно, место страшное, но не все в нем волчицы.

– Как различить?

– Сама будь открыта сердцем, и тебе поверят. Вспомни, когда ты на стене тенями от рук картинки показывала, когда смеялась от души, пела, стихи читала, и тебя все любили. А потом… зазналась?

– Да нет же! Когда меня Повелитель к себе стал звать, а Махидевран побила, мне весь гарем завидовал! Косились, шипели вслед.

– Завидовал. И шипели. Пусть шипят, а ты бы посмеялась или спела, нет лучшего средства против чужой зависти и злобы, чем смех. Ты же Хуррем, где твой смех? Не боишься, что и Повелителю надоешь со своей подозрительностью? Валиде обидела, ото всех евнухами отгородилась. Кто к тебе в гости ходит? Никто, сидишь одна со своими книгами и злишься.

Роксолана чуть поджала губы:

– Что же мне, не читать, если остальные не умеют?

– Читай, и стихи учи, и на кануне играть учись тоже. Только не для одного Повелителя, его часто не будет в Стамбуле, такова участь султана. Старайся для всего гарема, рассказывай, что сама знаешь.

Роксолана нахмурилась:

– У тебя все легко, а в действительности вон Дамла, которой я ничего дурного не сделала, моей смерти хотела. Трудно в гареме и опасно, песнями и смехом беду не отведешь, от дурного глаза не спрячешься.

– А ты попробуй. Вот если и тогда тебя будут обижать, будешь иметь право мстить и наказывать. А пока не имеешь. За подбитый Махидевран глаз все виноваты остались, а за Дамлу Гюль пострадала. Будь добрей, не забывай, что ты Хуррем.

Фатима тоже вернулась к Роксолане, она разместилась в крохотной комнатенке вместе с Зейнаб, старухи вместе подолгу вспоминали прежние времена; послушать их – так казалось, что раньше все было лучше: и трава зеленей, и небо синей, и голуби ворковали нежней.

Иногда они спорили, расставляя баночки или флаконы на полках. Роксолана поняла, что спор идет о достоинствах того или иного средства и о том, куда его лучше поставить – повыше или пониже.

– Неужели это так важно?

– Вай! Госпожа, каждое снадобье должно стоять на своем месте, чтобы взять его можно было с закрытыми глазами.

– Это зачем?

– А вдруг светильник погаснет, как я тогда найду порошок от зубной боли?

Роксолана звонко смеялась:

– Зажжешь светильник или свечу и найдешь.

Две старухи сумели быстро залечить многочисленные порезы Гюль, и довольно скоро девушка снова принялась за работу.

Хасеки

Жизнь словно наладилась. В гареме снова зазвучал смех Хуррем. Под присмотром Зейнаб и Фатимы она чувствовала себя в безопасности, расцвела, похорошела.

Будущее материнство красит всех женщин, но у многих отнимает внешнюю красоту. Кто-то расплывается, выпадают волосы и даже зубы, покрывается пятнами лицо… Ничего этого не было у Роксоланы: ни единый лишний волос не покинул ее голову, ни один зуб не почернел, ни одно пятнышко не испортило молочную белизну лица и шеи. И живот тоже был аккуратным.

От Повелителя пришли хорошие вести: Белград взят! И следом распоряжение – писем не писать, потому что султан возвращается.

Хафса поразилась:

– Без войска?

Такого не бывало, всегда город отдавался на разграбление, по крайней мере трехдневное, потом победитель медленно и торжественно шествовал домой, если, конечно, не собирался дальше.

Что такое произошло, что Сулейман торопился в Стамбул, оставив янычар грабить Белград и окрестности без своего ока?

Валиде обиженно поджала губы: неужели так торопится к своей Хуррем? Не похоже, чтобы он помнил об остальных.

Роксолана радовалась возвращению Сулеймана и страшилась этого. Она не сможет подарить ему те ласки, какие были раньше, не разочаруется ли он, увидев кругленькую наложницу, ее место на ложе быстро может занять другая…

И вдруг, словно гром с ясного неба, страшное известие: в пределах земель Османской империи чума! Почти сразу к одной напасти добавилась вторая – черная оспа.

Такое бывало, и нередко: в страхе люди побежали из городов, тем самым разнося заразу дальше. Две смертельные косы принялись выкашивать население, едва ли ни половиня его. В холодных странах надежда всегда оставалась на зиму, мороз убивал то, что убивало людей. А что делать там, где тепло?

Смертельная болезнь отступала, лишь собрав свой страшный урожай.

Османы к такой страшной жатве относились спокойно, считая ее волей Аллаха и полагаясь на его волю. К чему бежать, если чума – стрела Аллаха? Она все равно настигнет, где бы ты ни спрятался.

В Стамбуле послышался женский вой и плач, беда добралась и до султанской семьи, причем взялась за детей. Сначала умер младший из сыновей Гульфем Мурад, потом старший, потом только что родившаяся девочка Дамлы. Даже у Роксоланы не повернулся язык сказать, что это и есть божья кара за то, что хотела убить ее.

Роксолану заботило одно: как передать Сулейману просьбу не приезжать в Стамбул, где свирепствует болезнь? Пусть бы прожил зиму в холодных краях, это безопасней. Хафса не поняла ее:

– Что ты чудишь, как можно советовать Повелителю не ехать домой? Или не рада?

Роксолана отмахнулась:

– При чем здесь я? За султана боюсь.

– Нечего бояться, надо положиться на волю Аллаха.

Он вернулся осенью. Без победного боя барабанов, в сопровождении только Ибрагима, Пири-паши и Касим-паши, словно остальных видеть уже не мог. Почти тайно въехал в Стамбул и сразу в гарем.

Сулейман действительно никого не хотел видеть, война не для него, бывал жесток, даже кровожаден, приказывал казнить и скармливать своему зверинцу виновных, сажать на кол, так, чтобы кончик кола показывался изо рта – медленно и страшно, мог наблюдать, как при этом извивается еще живой человек, спокойно смотрел, как забивают плетьми, хладнокровно наблюдал, как гибнут его же воины от ударов мечей противника, как кого-то убивает ударом пушечного ядра… На все ужасы войны и наказания смотрел спокойно, а вот видеть, как грабят взятые города, так и не научился.

Султан Сулейман проведет еще много походов и захватит много городов, его империя разрастется немыслимо, так, что от весны до осени и объехать свои владения не сможет, но он так и не привыкнет к войне, хотя даже смерть в старости застанет его в походе.

Султан уже знал о смерти сыновей и крошечной дочери, даже не получившей имени. Воспринял все спокойно и смиренно – такова была его дань за удачный поход. Задумался – неужели такой ценой придется платить и впредь? Касим-паша от таких мыслей Повелителя ужаснулся:

– Черная смерть приходит независимо от того, ходят Османы в походы или нет!

Его поддержал Ибрагим:

– Сейчас Повелитель еще нужней своему народу. Походы, как и смерть даже в султанских покоях, неизбежны. Еще никому не удавалось жить вечно. Инш Аллах!

Сулейман не сразу появился в самих гаремных покоях, даже от самого себя скрывал, что боится того, что и Роксолана, – разочароваться в ее виде.

А когда увидел, даже колени ослабли. Аккуратный маленький живот, то же лицо, только глаза стали строже, и смех не такой звонкий, но как можно смеяться, когда даже в гареме стоит плач.

Не было веселья в их встрече, но была любовь. Сулейман взял в ладони любимое лицо, осторожно, бережно, словно боясь спугнуть дивное видение, целовал глаза, нос, губы, потом так же целовал все тело. Только живот обходил – нельзя касаться вместилища будущего сына: тот может обидеться, еще не родившись.

Они любили друг друга по-прежнему жарко, но при том осторожно, стараясь не повредить плоду.

Страшная беда невольно помогла Роксолане: у султана остались в живых всего двое сыновей, потому будущее рождение этого, третьего, делала жизнь Роксоланы очень важной.

– Кто будет?

– Зейнаб сказала, сын.

– Ты родишь мне еще много сыновей.

– А дочерей?

– Согласен, и дочерей тоже.

Они молчали о страшном законе Мехмеда Фатиха, повелевающем пришедшего к власти султана уничтожать все мужское потомство отца, то есть убивать собственных братьев, чтобы не было свары за власть. Зачем рожать сыновей – чтобы их потом убил старший брат?

Но Роксолана не задавала таких вопросов Сулейману, глупо спрашивать.

Она спрашивала о другом.

Снова в поход, причем султан на удивление торопился. Куда, если войско едва успело вернуться от Белграда?

– На Родос.

Зачем султану вдруг этот остров, принадлежащий госпитальерам? Конечно, кто владел Родосом, тот владел этой частью моря, потому что в гаванях Родоса могли скрываться любые корабли, а нависающая над берегом крепость была угрозой любого, кто проплывал мимо. К тому же госпитальеры были богаты.

Родосскую крепость пытался взять еще Мехмед Завоеватель, но не удалось. Почему? В крепости достаточно съестных запасов и воды, достаточно оружия, она могла находиться в осаде долго, очень долго.

На что же тогда рассчитывал Сулейман? Роксолана попросила:

– Дай попробую понять.

– Угадать?

– Нет, понять, на что ты надеешься, кроме храбрости своих воинов и умения своих полководцев.

– Боюсь, их умение здесь мало пригодится. Там понадобятся только умение разрушать стены и башни пушками и умение остатки стен штурмовать.

На что же султан рассчитывал, намереваясь осаждать Родосскую крепость в преддверии зимы?

Роксолана несколько минут сосредоточенно соображала, потом осторожно поинтересовалась:

– Надеешься, что замерзнут?

– Ах ты, моя умница! Как догадалась?

– А чего еще могут бояться зимой люди, у которых есть все остальное? Если у них много еды и воды, много оружия и крепкие стены, не значит, что есть дрова для печей.

– Что попросишь в этот раз? Привезти книги ордена госпитальеров не обещаю, они наверняка религиозные. Проси другое.

– Попрошу.

– Слушаю.

– Сберегите себя, Повелитель. Вы и это дитя – единственное, что у меня есть в этом мире.

У Сулеймана перехватило горло – так могла сказать только любящая женщина. Любящая и любимая, знавшая за собой это право – просить сберечь жизнь любимого человека.

– Прятаться от каждой опасности не обещаю, но голову под чей-то меч подставлять не стану. Я хочу поднять на руках нашего сына. Береги себя ты, ты очень нужна нам с ним, – султан приложил руки к животу Роксоланы. Младенец, словно почувствовав отцовское прикосновение, требовательно толкнулся.

Сулейман осторожно приложил к животу ухо, как делал это уже не раз, слушая сердцебиение сына. Зейнаб, узнав, что султан трогает и даже слушает живот Роксоланы, ворчала:

– Не должен мужчина делать этого! Не должен! Навредит ребенку!

Но как могла Роксолана отказать Сулейману в этой его радости, как и в своей ласке? Не могла и не хотела, пусть трогает живот, он же с любовью, сын должен это почувствовать. Пусть и будущий малыш знает, что его ждут и уже заранее любят, это только поможет малышу крепко зацепиться за жизнь в этом тяжелом мире.

На сей раз ушли в поход без оглушительного барабанного боя, без шума и торжеств. Просто войско частями выдвинулось к юго-западу, чтобы собраться в назначенное время на берегу почти напротив острова.

Сулейман загодя отправил магистру ордена госпитальеров Иль-Адану предложение сдаться без боя. Тот даже не ответил, считая крепость неприступной. Имел основания.

Турки осадили крепость и штурмовали ее стены так же безуспешно, как делали это воины Мехмеда Завоевателя. Но Сулейман почему-то был спокоен. Он словно ждал чего-то. Чего?

В гареме потекла привычная жизнь, болезнь пошла на спад, потом, собрав свой страшный урожай, и вовсе затихла до новой вспышки. Среди наложниц умерших не было, пострадали только дети султана, а просто рабы… кто же их считал? Из похода привезено так много новых, что цены на сильных рабов из Европы сильно упали.

Роксолана снова стала просто наложницей, которая должна родить. Но никто не обманывался таким скромным ее статусом: все понимали, что это особая наложница, ведь за все время пребывания в Стамбуле султан едва-едва увиделся даже с валиде, никого из наложниц в свои покои не звал, одну только Хуррем. Только с ней, беременной, встречался каждый вечер, снова вел долгие беседы, снова оставлял до утра.

Чем же так околдовала маленькая славянка большого султана? Гарем так и не понял.

Валиде обращалась с Роксоланой осторожно, особенно когда поняла, что та не пожаловалась ни на что, не рассказала Повелителю о своих бедах. Сама Роксолана пожала плечами:

– Зачем? Что было, то прошло. К чему Повелителя беспокоить прошлыми неприятностями?

Хафса покачала головой:

– Мас Аллах! Ты разумная женщина.

Валиде по-прежнему не слишком любила эту гяурку, боялась ее колдовства над сыном, но уважала волю Повелителя. Сулейман выбрал Хуррем, это его право.

А у нее была одна забота – доносить и родить ребенка.

Зейнаб с Фатимой боялись высказывать свои опасения, понимая, что столько переживаний и завистливая ненависть вчерашних подруг не могут не сказаться на здоровье будущего малыша. Но была у них еще одна забота, не знали, как подступиться к Роксолане, чтобы поговорить о ней.

И все же однажды Зейнаб решилась.

– Госпожа, тебе рожать уж скоро.

– Я помню, – рассмеялась Роксолана.

– Я вокруг да около ходить не буду, скажу то, что все думают. Прогонишь меня потом – твое дело.

– Говори, – насторожилась Роксолана. – Что случилось?

– Не случилось ничего. О тебе поговорить хочу.

– Я же веду себя тихо, ни с кем не ссорюсь, стараюсь зависти и ненависти не вызывать. Вчера в нашу больницу велела новые одеяла купить, старые прохудились. Милостыню подаю щедро. Чего ты еще хочешь?

– Вот о милостыне. Знай, что ее не приняли.

– Почему?!

Это было не впервые, когда не принимали ее подаяний, ее подарков, даже если те были разумны и нужны. Роксолана сама не раз задумывалась, почему это происходит.

– Я что, зачумленная? Кто-то боится, что на моих руках осталась болезнь?

Она говорила возмущенно, на глазах слезы. Чувствовалось, что женщина переживает. Понятно, быть отвергнутой даже в благодеяниях – кому же понравится?

– Не в тебе дело.

– А в ком?

– В твоей вере.

– Не трогай мою веру!

– Хуррем, для всех ты до сих пор гяурка, об этом помнят. Гяурка, околдовавшая султана. Кто может родиться у гяурки?

Роксолана закусила губу. По гарему ползли слухи, что у нее непременно родится шайтан, потому родов у Хуррем боялись все вокруг.

– Кто пустил слух, что я рожу шайтана?

– Никто. Просто валиде неосторожно произнесла: «Шайтан! Кто может родиться у такой беспокойной?» А рабыни разнесли, что шайтан родится.

– Меня ругаешь за каждое неосторожное слово, а валиде можно что попало говорить?!

– И валиде не стоило, да что уж теперь, слово не птица, в клетку за зубы не вернешь. Надо думать, как сделать так, чтобы твоего будущего ребенка не боялись.

– Зейнаб, это так серьезно?

– Да.

– Фатима?

– Зейнаб верно говорит, госпожа. Можно сделать сколько угодно подарков в больницу, раскидать по Стамбулу золото, но, собрав это золото, люди все равно будут помнить, что гяурка не может родить никого путного.

– Лжете! Разве у султана Баязида любимая жена не была другой веры? Разве редко султанские жены бывали христианками? Султаны всегда женились на христианках.

– Женились, никто не спорит. Да только те принимали ислам. Если ты не желаешь, чтобы когда-нибудь разъяренная толпа забила камнями твоего сына, прими и ты.

– Что?! Ты советуешь мне сменить веру?

– Бог един, Хуррем, един для всех. И милостив.

– Если един, то к чему отрекаться от своей веры?

– Потому что люди не помнят об этом. Оставаясь гяуркой, ты обрекаешь на беды своих детей – этого и тех, что еще будут. Подумай об этом, время еще есть. В противном случае во всех бедах, которые будут с детьми, снова обвинят тебя.

Роксолана задумалась. Она вспомнила, что Сулейман не раз пытался завести с ней какой-то разговор, но не решался. Султан терпимо относился к любой вере, это завет предков еще с Мехмеда Фатиха – походами на неверных ходить, где бы те ни были, но в Стамбуле верить своим богам не запрещалось. Равенство вер – такого не было даже в просвещенной Европе.

Но это равенство касалось просто улиц Стамбула, в собственном гареме все должны быть правоверными. А уж жены и наложницы тем более.

Гяурка… как же она об этом не подумала?! Роксолана слишком быстро стала икбал, ей объясняли премудрости Корана, но никто не удосужился потребовать принять ислам. А она сама и не думала об этом, даже формулы привычные, поминая Аллаха, применяла, но просто потому, что таковые вокруг слышала, не поминать же Иисуса по-турецки!

Кого может родить гяурка? Только шайтана. Болтливые языки правы, для них все так. А Сулейман молчал, словно боялся коснуться запретной темы… Уважал ее веру? Когда шла к нему, крестик всегда снимала, но он ни на чем не настаивал. Сердце затопила волна благодарности.

А как остальные, как валиде? У его сына любимая наложница – гяурка. Как тут не возненавидеть?

Зейнаб, видя, что госпожа размышляет, поспешила подлить масла в огонь:

– А дети твои непременно правоверными будут.

Дети… ребенок, которого она носит… Он будет правоверным, такова непременная воля его отца, в этом ничего не изменишь.

Неужели и ей менять веру?

Если и могла Роксолана это сделать, то только ради двух человек на свете – того, что сейчас осаждал крепость Родоса, и того, что требовательно толкался ножками в животе, напоминая, что скоро появится на свет.

Гяурка может родить только шайтана… Нет, она не обрушит на новорожденного сына такую ношу – быть сыном гяурки. У нее отняли все – дом, родину, язык, имя, свободу, осталась только вера. И это последнее она отдаст сама ради будущих детей. Если нужно для детей, она отдаст душу, сменить веру это и означало.

– Я готова принять ислам.

– Ты хорошо подумала? – вдруг испугалась содеянного Зейнаб.

– Да.

– Аллах справедлив к тем, кто его почитает.

– Не стоит больше, мне преподавали основы веры, читали Коран.

Роксолана подняла указательный палец вверх и произнесла положенные слова. Так просто, сказать несколько слов, и ты мусульманка! Правоверная, а была православная…

Имам, проводивший незаметную церемонию, был очень доволен. Гяурка стала правоверной – разве можно этому не радоваться, если вспомнить, что в круглом животе этой женщины, возможно, будущий шах-заде, а она сама – любимая икбал Повелителя.

Хафса удивилась такому решению Хуррем, а еще больше тому, что женщина все сделала тихо, без привлечения внимания. Хорошо, что стала правоверной, меньше будет бед, но любви со стороны валиде это Роксолане не прибавило.

– Вот теперь я только Хуррем, даже Роксоланой зваться не могу. Роксолана была православной, гяуркой, а Хуррем правоверная мусульманка.

Она написала султану, осторожно сообщив о своем переходе в его веру.

Сулейман наблюдал, как день за днем бесконечно штурмуют неприступные стены крепости его воины. Все бесполезно, госпитальеры стояли крепко. Оставалась осада…

– Повелитель, прибыли письма из Стамбула.

Ибрагим знал, какое первым раскроет султан, а потому даже отошел в сторону. Душа грека еще болела, за то короткое время, что они пробыли в Стамбуле, Ибрагим сделал все, чтобы не встречаться с Роксоланой. Это удалось, под видом опасений за здоровье женщин, он вовсе не показался в гареме дальше входной двери, Роксолана не ходила по коридорам просто так. Они не увиделись, но каждый чувствовал незримое и опасное присутствие другого.

Ибрагим избегал встречи с беременной возлюбленной султана, не пришло еще время. Пусть родит, все еще впереди, грек остро чувствовал, что все впереди – захватывающая битва за эту женщину, нет, не с султаном, а с ней самой. Ибрагиму, как и Сулейману, не нужны покорные, такие способны только дарить ночные ласки, часто притворные, а потому быстро надоедающие. Нет, Ибрагиму нужна женщина, ради которой нужно рисковать самой жизнью, которая не сдастся просто так, которая запретна, а потому особенно желанна.

Он уже и сам не понимал, что больше движет его душой – вспыхнувшая той ночью страсть к этой зеленоглазой малышке или теперь уже желание обладать недоступным и смертельно опасным плодом? Разум твердил: остановись, стоит ли ради женщины, даже самой необычной, рисковать жизнью? Султан не простит, даже чуть заподозрив. И этот же разум весело отвечал: к чему жизнь, если в ней нет риска?

О том, что вместе с собой может погубить ни в чем не повинную женщину, не думалось. При чем здесь женщина? Ах да, именно ею он желал обладать, сломав ее же волю! Но она просто вещь, а сопротивление, как и опасность, всего лишь добавляет вещи цену.

Вот в этом была между ними разница – Повелитель, тот, кому, как вещь, принадлежала Роксолана, считал ее человеком, уважал и не брал по праву сильного, а завоевывал любовью. А его раб желал взять именно так – одолев и даже сломав, если понадобится.

Их столкновение впереди, но пока об этом не знали ни он, ни она. Ибрагим с султаном осаждали Родосскую крепость, а Роксолана готовилась родить сына.

Сулейман оценил жертву, которую принесла ему и будущим детям Роксолана, ответил трогательным письмом, объясняясь в любви и твердя о верности навеки.

Верность у султана, имеющего полный гарем красавиц и возможность взять почти любую женщину половины мира? Но Роксолане почему-то верилось в эту верность. Душа верила. Она даже усмехнулась про себя: она сменила веру в Иисуса не на веру в пророка Мухаммеда, а на веру в султана Сулеймана. Он ее единственная защита и опора в этом страшном и жестоком мире.

Но тотчас она поняла и другое – для будущих детей такой защитой будет прежде всего она сама. Это означало, что она должна стать сильной, настолько сильной, чтобы никто не посмел даже подумать о нанесении вреда ее детям.

Удивительно, одна из наложниц, еще не родившая, была столь уверена, что у нее будет много детей от султана, которых придется защищать и оберегать. А ради чего еще жить? Любовь мужчины преходяща, а вот дети – это навсегда. И не ради трона, который может и не достаться, а просто потому что есть, потому что дарованы Господом, потому что твои.

– Ай! – Хуррем невольно присела. К ней кинулись служанки:

– Что, госпожа?!

– Кажется, началось…

– Зейнаб! Зейнаб! Скорее! – вокруг засуетились, забегали, подхватили под руки, повели к ложу.

Госпожа рожает! Вах!

– Я Аллах! Помоги ей, Господи!

В отличие от суетливых слуг и повитух двое были совершенно спокойны – Зейнаб и сама Роксолана.

– Зейнаб, неужели я рожаю?

– А ты ничего не чувствуешь?

– Только желание сильно натужиться.

– Ну и тужься, тужься как можно сильней. Рожай, Хуррем, рожай!

Такое бывает, очень малая часть женщин рожает просто и легко, не чувствуя особых страданий. Молодое, крепкое, пусть и маленькое тело Хуррем так и выпускало на свет первенца. Она не металась по комнате, схватившись за поясницу, не кричала истошно, пугая обитательниц гарема, она просто поднатужилась и родила.

– Госпожа, сын! У вас сын!

– Бисмиллах!

По гарему быстрее ветра разнеслось: Хуррем родила мальчика. Маленького, слабенького, но живого и крикливого.

К Сулейману полетела радостная весть: с сыном вас, Повелитель.

Роксолана лежала, глядя на жадно сосущего грудь младенца, и думала о том, что он самый красивый на свете. Пусть у малыша пока сморщенное личико, пусть заплывшие, как всех новорожденных детей, щечки, курносый нос, он все равно самый красивый. Нос потом станет папиным – орлиным, щеки опадут, но главное – это их с Сулейманом сын! Бог благословил их любовь, их союз, подарив ребенка.

Она не думала о том, что стала кадиной, что изменится ее статус, не замечала подобострастных выражений радости со стороны обитательниц гарема, лишь спокойно кивнула в ответ на поздравления валиде-султан… Вся эта мишура не существовала сейчас для Насти-Роксоланы-Хуррем. Она кормила маленького сына, свое счастье, такое трудное и такое заслуженное. И неважно, что будет впереди, как сложится жизнь. У нее есть сын, кровь от крови и плоть и плоти ее и Сулеймана. Любимого.

От Повелителя прислали огромный свиток самаркандской бумаги, на которой золотыми чернилами было написано, что родившийся любимый сын от любимой жены нарекается именем великого предка – Мехмедом. А саму Хуррем отныне следует именовать султаншей Хасеки – самой любимой и дорогой сердцу султана.

Прислали и немыслимые подарки, причем не только от султана, но и от всех, кто желал засвидетельствовать свое почтение новорожденному, а еще больше его матери – отныне всесильной Хасеки Хуррем. Три дня сплошным потоком несли и везли дары крошечному Мехмеду, осыпая золотом, драгоценностями, невиданными мехами, тканями, кожами, коврами… всем, что способна дать земля и вырастить или сотворить человеческие руки.

Несли и везли не только стамбульские купцы, надеявшиеся, что запомнит султанша именно их подарки, скажет об этом Повелителю, но и послы самых разных стран. Кланялись ей, закутанной в покрывало, складывали к ногам невиданные богатства, твердили слова приветствий и пожеланий, смотрели с любопытством. Ни для кого не секрет любовь султана к этой женщине, всех интересовало, какова же она. И хотя саму Хуррем под покрывалами, тканями, за занавеской видно не было, казалось, что уже присутствие с ней в одной комнате что-то дает. Выходя, послы клялись, что чувствуется невиданная сила, исходящая не от младенца, а от матери.

А для нее все это было неважно – дары, золото, текущее рекой, поклонение, поздравления… Сулейман прислал письмо лично ей, коротенькое, потому что торопился, всего несколько строк и без стихов:

«Благодарю, любимая. Это лучший подарок, который ты можешь мне подарить – свою любовь и детей. В ответ дарю тебе свое сердце сейчас и навсегда».

Она плакала счастливыми слезами, читая эти строки.

Султан взял крепость и стал хозяином Родоса. Госпитальеры подняли белый флаг и навсегда ушли с Родоса. Роксолана не ошиблась, говоря, что их выгонит из крепости зима. Когда достаточно воды и еды, может недоставать просто дров, чтобы согреться в холода и сварить эту еду.

Но и это было далеко-далеко от мыслей Хасеки Хуррем. Прижимая маленького Мехмеда к груди, она думала только о том, когда вернется любимый, чтобы подарить ей еще и еще ночи любви и… новых сыновей. И дочерей. Ну, хотя бы одну…

Content

Наталья Павловна Павлищева
Великолепный век. Роксолана и султан

Воля – неволя…

Ибрагим

Гарем

Сулейман

Ненадежное счастье

Поход

Всего лишь наложница…

Схватка

Хасеки