Джон Катценбах

Особый склад ума

Пролог

Редактор раздела головоломок

В соседней комнате забылась неспокойным сном умирающая мать. Была почти полночь, а лопасти вентилятора под потолком лишь гоняли с места на место воздух, до сих пор не остывший после дневной жары.

Окно со старомодными жалюзи было приоткрыто, а за ним виднелась густая, лакричная темнота. В оконную сетку билась ночная бабочка — билась упорно, будто решила покончить с собой. Сьюзен, задержавшая на ней взгляд, подумала, в самом ли деле свет бабочку так влечет, как с незапамятных пор считают романтики и поэты, или же он причиняет ей мучения и она бросается в ярости на их источник, заведомо понимая, что погибнет.

По груди потекла тонкая струйка пота, и Сьюзен промокнула ее футболкой, не отрывая взгляда от листка бумаги, лежавшего перед ней на письменном столе.

Бумага была дешевая, белая. На ней простым шрифтом большими буквами были напечатаны две строчки:

ПЕРВОЕ ЛИЦО ВЛАДЕЕТ ТЕМ,

ЧТО СПРЯТАЛО ВТОРОЕ ЛИЦО.

Сьюзен откинулась на спинку рабочего кресла, постукивая по столу шариковой ручкой, словно барабанщик, который пытается отыскать нужный ритм. В письме не было ничего необычного. Она привыкла к тому, что ей шлют зашифрованные всеми возможными шифрами записки, стишки и криптограммы. Обычно это были признания в любви или страсти или просто приглашение на свидание. Иногда они были непристойны. Очень редко они бросали вызов ее искусству, составленные до такой степени замысловато и непонятно, что она становилась в тупик. Но в конце концов, тем она и зарабатывала себе на жизнь, а потому не считала таким уж и нечестным, когда кто-нибудь из ее читателей повергал ее на лопатки.

Но это послание отличалось от других, и ее беспокоило, что оно пришло не на почтовый ящик журнала. И даже не на ее редакционный компьютер. Нет, его сунули в щель старого ржавого почтового ящика, который стоял в начале их подъездной дорожки, где она и нашла его вечером, вернувшись с работы. И в отличие от почти всех прочих посланий, которые она привыкла разгадывать, это пришло без подписи и обратного адреса. На конверте не было марки и штемпеля.

Мысль о том, что кому-то известно, где она живет, ей не понравилась.

Большинство ее читателей, для кого она придумывала свои загадки, были людьми совершенно безвредными. Программисты. Преподаватели. Бухгалтеры. Иногда полицейские, адвокаты или врачи. Она научилась распознавать их по способу, которым они решали ее головоломки и который отличал стиль их мышления, порой неповторимый, как отпечатки пальцев. Она даже дошла до того, что могла заранее угадать, кто из любителей ее раздела сумеет разгадать ту или иную задачу. Одни шутя справлялись с криптограммами и анаграммами.[1] Другие стали экспертами по литературным загадкам, научившись определять скрытые цитаты или соотносить малоизвестных писателей с историческими событиями. Третьи щелкали как орехи воскресные кроссворды, заполняя клеточки сразу ручкой и ни разу не ошибаясь.

Были, конечно, среди них и другие.

Она всегда боялась столкнуться с каким-нибудь параноиком, который везде ищет скрытый подтекст. Или в каждой ее головоломке видит для себя личное оскорбление.

Безобидных не бывает, говорила она себе. В наше время можно ожидать всего, чего угодно.

И по выходным она брала свой револьвер и уходила на мангровое болото, неподалеку от обветшалого домика из шлакобетона, одноэтажного, на две спальни, в котором прожила почти всю свою жизнь вдвоем с матерью и научилась довольно метко стрелять.

Она еще раз посмотрела на подброшенную записку и почувствовала, как засосало под ложечкой. Открыв верхний ящик стола, она достала свой короткоствольный «магнум .357», вынула из кобуры и положила рядом с монитором. Револьвер этот принадлежал к ее домашней коллекции оружия, насчитывающей с полдюжины экспонатов, в число которых, помимо прочего, входил настоящий автомат: он висел, заряженный, на крючке в стенном шкафу для одежды.

— Не нравится мне, что ты знаешь, кто я и где живу. Мы так не договаривались, я так не играю, — произнесла она вслух.

Сьюзен скривилась при мысли, что сама была недостаточно осторожна, и пообещала себе найти утечку — выяснить, кто из секретарей или помощников редактора дал ее домашний адрес, — а потом предпринять все необходимые шаги, чтобы пресечь это в будущем. Она всегда тщательно оберегала свое инкогнито, считая его необходимой частью не только своей работы, но и жизни.

Она снова посмотрела на записку. Несмотря на то что Сьюзен была почти уверена, что здесь нет цифрового кода, она на всякий случай быстро это проверила, заменив буквы их порядковыми номерами в алфавите, потом сложила, вычла, попробовала другие варианты. Но ни один из них не подошел. Что она ни пробовала, получалась какая-то тарабарщина.

Сьюзен включила компьютер и вставила дискету с известными цитатами, но не нашла ничего, что было бы даже отдаленно похоже на присланную головоломку.

Она решила попить воды, поднялась и отправилась в кухоньку. Рядом с мойкой на сушилке стоял чистый стакан. Сьюзен положила в него лед и налила из-под крана воды, слегка солоноватой на вкус. Она сморщила нос и подумала, что, если бы все сводилось к качеству воды, это была бы невысокая цена за удовольствие жить на Аппер-Киз.[2] Совсем другое дело — одиночество и оторванность от всех и вся.

Сьюзен постояла у двери, глядя оттуда на листок, лежавший у нее на столе, подивилась тому, что он не дает ей уснуть. Она услышала, как застонала и заворочалась в постели мать, и поняла, что та проснулась, раньше, чем услышала, как она ее зовет:

— Сьюзен, это ты там?

— Я, мама, — медленно проговорила Сьюзен и поспешила к матери.

Когда-то здесь были яркие краски. Мать любила писать маслом, и ее холсты на подрамниках много лет стояли у стен в несколько рядов. Холсты и яркие экзотичные льющиеся платья и шарфы, разбросанные в беспорядке, свисающие с мольберта. Но теперь они убраны по шкафам, и вместо них здесь подносы с лекарствами, и аппарат для вентиляции легких, и прочие признаки болезни. Сьюзен подумалось, что в комнате не осталось даже запаха матери и теперь пахнет антисептиками. Чистое, белое, как следует продезинфицированное место, чтобы в нем умереть.

— Болит? — спросила Сьюзен у матери.

Она всегда задавала ей этот вопрос, заранее зная ответ и понимая, что мать правды все равно не скажет.

Мать попыталась сесть:

— Так, немножко. Ничего страшного.

— Дать таблетку?

— Нет, все в порядке. Просто никак не могу перестать думать о твоем брате.

— Хочешь, я позвоню, чтобы он приехал?

— Нет. Зачем зря беспокоить. Он наверняка слишком занят, ему нужно отдыхать.

— Не думаю. Наверное, ему нужно с тобой поговорить.

— Хорошо, может быть, завтра. Он мне только что снился. И ты тоже, дорогая. Мне снились мои дети. Так что давай сегодня дадим ему выспаться. Ему это нужно. Да и тебе тоже. Почему ты не спишь?

— Работала.

— Придумывала какой-нибудь конкурс? Что на сей раз? Цитаты? Анаграммы? Какие подсказки ты им дашь?

— На этот раз автор загадки не я. Я пыталась разгадать загадку, которую мне прислали.

— У тебя много поклонников.

— Они не меня любят, мама. Они любят головоломки.

— Вовсе не обязательно. Нельзя себя так недооценивать. И не надо прятаться.

— Для псевдонима много причин. Мама, ты хорошо это знаешь.

Мать откинулась на подушки. Она была еще не стара, но ее изнурила болезнь. Кожа на шее обвисла, поредевшие спутавшиеся волосы в беспорядке разметались по белой подушке. Они по-прежнему были золотисто-каштановые: дочь раз в неделю помогала ей их подкрашивать, и этого часа они ждали обе. Не то чтобы у стареющей матери еще оставалось желание прихорашиваться — рак заставил ее об этом забыть. Но волосы она все равно продолжала подкрашивать, и дочь это одобряла.

— Мне нравится имя, которое ты себе выбрала. Сексуальное.

Дочь засмеялась в ответ:

— Куда сексуальней, чем я сама.

— Мата Хари. Шпионка.

— Да, но не самая лучшая, сама знаешь. Ее поймали и расстреляли.

Мать фыркнула, а дочь улыбнулась, думая при этом, что, сумей она чаще смешить мать, болезнь развивалась бы не так быстро.

Мать подняла взгляд к потолку, словно там что-то было написано, а затем с живостью произнесла:

— Знаешь, была такая история… я ее вычитала в книжке, еще когда была похожа на себя… так вот, перед тем как французский офицер, командовавший расстрелом, выкрикнул: «Огонь!» — Мата Хари рванула на себе блузку, обнажив грудь, словно бросая вызов солдатам и спрашивая их, хватит ли у них смелости изрешетить пулями такое совершенство…

Мать ненадолго закрыла глаза, словно для того, чтобы вспоминать рассказ, требовалось усилие, и дочь присела на край кровати и взяла ее за руку.

— Но ее все равно расстреляли. Печально. Что ж, мужчины — они мужчины и есть.

И они обе улыбнулись.

— Это просто псевдоним, мама. В самый раз для моей рубрики.

Мать кивнула.

— Пожалуй, приму таблетку, — сказала она. — А завтра мы позвоним твоему брату. Пускай побольше расскажет нам о тех, кто убивает. Может, он в курсе того, почему те солдаты выполнили команду. Уверена, у него на сей счет имеется какая-нибудь теория. Это будет забавно. — При этих словах мать слегка закашлялась.

— Это было бы прекрасно.

Дочь протянула руку к подносу и открыла флакон с таблетками.

— Может, сразу две? — попросила мать.

Сьюзен поколебалась, но потом высыпала себе на ладонь две таблетки. Мать открыла рот, и дочь осторожно положила таблетки ей на язык. Затем помогла ей приподняться на подушках и поднесла к губам чашку с водой.

— Вкус ужасный, — пожаловалась мать. — А ты знаешь, что, когда я была маленькой, в Адирондаке[3] можно было пить прямо из горных речек? Просто наклонись, зачерпни и пей самую чистую, самую холодную воду. Вода была такая плотная, тяжелая… мы глотали ее, как пищу. Она была холодная. Чудесная, чистая и очень холодная.

— Да, ты мне рассказывала… — ласково улыбнулась ей дочь. — Много раз. Но теперь все не так. Все изменилось. И тебе нужно отдохнуть.

— А здесь жарко. Всегда жарко. Знаешь, иногда я не понимаю, что горячей — тело или воздух. — Немного помолчав, мать добавила: — Хотелось бы мне снова попробовать ту воду, хотя бы раз.

Сьюзен опустила голову матери на подушку и подождала, пока веки не затрепетали и не закрылись. Выключила лампу возле кровати и вернулась к себе. Коротко оглядела комнату, ища глазами какую-нибудь вещь, которая была бы не просто обычной и функциональной или хотя бы не такой бездушной, как револьвер на столе рядом с компьютером, а которая говорила бы о том, кто она, Сьюзен, или кем хочет стать.

Но она ничего не нашла. Кроме смотревшей на нее со стола записки:

ПЕРВОЕ ЛИЦО ВЛАДЕЕТ ТЕМ,

ЧТО СПРЯТАЛО ВТОРОЕ ЛИЦО.

«Ты просто устала, — мысленно сказала она самой себе. — Много работала, а сейчас сезон гроз и чересчур жарко». Жарко не то слово. Где-то над Атлантикой еще бушуют штормы, возникшие у африканского побережья, набравшие силу над океаном, и, приглядывая, куда бы обрушиться, они движутся на Карибы или, того хуже, во Флориду. Она подумала, что он вполне может двигаться к ним. Поздний шторм. Ураган. Старожилы Аппер-Киз говорят, поздние штормы в конце сезона хуже всего, хотя на самом деле какая разница. Ураган всегда ураган. Сьюзен постаралась взять себя в руки. Глупо пугаться какой-то анонимной записки, пусть даже она не смогла ее разгадать.

Несколько секунд она старательно пыталась поверить в эту ложь, а затем снова села за стол и схватила блокнот с отрывными страницами из желтой линованной бумаги.

Первый человек…

Может быть, Адам? Возможно, это связано с Библией.

Дальше пошло не так гладко.

Первая семья… Предположим, речь о президенте, но непонятно, что это дает. Затем ей пришли на память слова из знаменитой надгробной речи на смерть Джорджа Вашингтона: «Первый в дни войны, первый в дни мира…»[4] — и она повозилась с этой гипотезой, но быстро бросила. Она не вспомнила среди знакомых никого по имени Джордж. И тем более Вашингтон.

Сьюзен тяжело вздохнула, еще раз пожалев, что не работает кондиционер. Затем напомнила себе, что метод строится на терпении, и если не бросаться из стороны в сторону, то она справится. Она обмакнула пальцы в холодную воду, провела ими по лбу, потом по горлу, после чего сказала себе, что никто не стал бы подбрасывать ей зашифрованное сообщение, которого она не в состоянии разгадать. Иначе оно теряет всякий смысл.

Довольно часто кто-нибудь из ее постоянных читателей присылал ей записки, но всегда на адрес редакции и на имя Маты Хари. И на всех непременно был обратный адрес — часто тоже зашифрованный, — потому что все, скорее, стремились получить от нее признание своего ума и таланта, а не согласие на свидание. Правда, несколько раз ее все же поставили в тупик, но за провалом неизменно следовали новые успехи.

Сьюзен вновь опустила взгляд на записку.

Ей вспомнилась фраза, на которую она где-то наткнулась, — то ли пословица, то ли чье-то семейное изречение. «Если ты бежишь и слышишь топот копыт, то разумнее предположить, что за тобой скачет лошадь, а не зебра».

Это не зебра.

«Будь проще, — посоветовала она себе. — Ищи простой ответ».

Ну хорошо. Первое лицо. Единственное число.

Это — «я».

«Первое лицо владеет…»

Первое лицо, категория обладания?

Я владею… У меня есть…

Она склонилась над блокнотом и кивнула.

— Кажется, дело пошло, — тихо сказала она.

«…спрятало второе лицо».

Второе лицо. Это — «ты».

Она написала: «Я… ты».

Она перешла к «спрятало».

На мгновение ей показалось, что от жары поплыло перед глазами. Она сделала глубокий медленный вдох и потянулась за стаканом с водой.

Антоним к «спрятать» — «находить».

Она посмотрела на записку и вслух сказала:

— Я нашел тебя…

Ночная бабочка за москитной сеткой наконец оставила свои суицидальные упражнения и, свалившись на оконный карниз, сидела там одна посреди пышущей жаром безмолвной ночи, вздрагивая перед смертью, задыхаясь от незнакомого, навалившегося вдруг страха.

Глава 1

Профессор Смерть

Занятия заканчивались, и он сомневался, что его кто-то еще слушает. Он посмотрел на то место, где когда-то находилось окно, которое было заложено, и где теперь была ровная стена. На какую-то секунду он задался вопросом, ясное ли сейчас небо, потом решил, что нет. Он представил себе за выкрашенными в зеленый цвет стенами лекционной аудитории бескрайний, затянутый серыми тучами окоем. Затем снова повернулся лицом к студентам.

— Задавались ли вы когда-нибудь вопросом, какова на вкус человеческая плоть? — неожиданно спросил он.

Джеффри Клейтон, молодой человек, с делано равнодушным выражением лица, которое придавало ему вид непривлекательный и неприметный, читал лекцию о любопытной склонности серийных убийц определенного типа к каннибализму, когда вдруг боковым зрением заметил, что на нижней стороне преподавательского стола бесшумно мигает красная лампочка. От внезапного чувства тревоги перехватило горло, но он, прервавшись лишь на секунду, взял себя в руки и перешел из центра небольшого возвышения к столу. Медленно опустился на стул.

— Итак… — произнес он, притворяясь, что перекладывает перед собой какие-то бумаги, — мы с легкостью можем заметить, что явление каннибализма имеет множество прецедентов в различных первобытных культурах, когда считалось, что, например, поедая сердце своего врага, можно приобрести его силу или храбрость, а поедая его мозг, можно обрести его ум. Поразительно похожие вещи происходят и с убийцей, который одержим теми или иными качествами выбранной жертвы. Он стремится стать одним целым с предметом своих вожделений…

Продолжая говорить, он осторожно положил руку под стол и начал внимательно наблюдать за примерно сотней студентов, сидевших перед ним в тускло освещенной аудитории, переводя взгляд с одного студента на другого, словно моряк, вглядывающийся в темный океанский простор в поисках знакомого ему навигационного знака.

Но в аудитории все было по-прежнему: скучающие взгляды, посторонние разговоры, редкие всплески любопытства. Он искал ненавидящий взгляд. Взгляд, полный гнева.

«Где же ты? — думал он. — Кто из вас хочет меня убить?»

Он не спросил себя: почему? Причина смерти так часто оказывается пустой, неважной, почти напрочь стираясь за своей повторяемостью и обыденностью.

Красная лампочка под столом продолжала мигать. Указательным пальцем он раз шесть нажал кнопку вызова охраны. Предполагалось, что тревожная сигнализация должна сработать в полицейском участке университетского кампуса, оттуда должны сразу прислать наряд, специально обученный и снаряженный. Так называемый СВАТ.[5] Но все это предполагалось в том случае, что кнопка работает, в чем он уже сомневался. С утра во всех мужских туалетах не было электричества, так что вряд ли этот университет способен поддерживать в рабочем состоянии электронику, если у них нет резервного электропитания.

«Ты с этим справишься, — сказал он самому себе. — Справлялся раньше, справишься и теперь».

Его взгляд продолжал изучать аудиторию. Он знал, что встроенный металлоискатель в дверях в конце зала имел дурную привычку то и дело отказывать, но знал также и то, что в начале семестра их преподаватель проигнорировал подобное предупреждение и в результате получил две пули в грудь. Бедняга так и умер от потери крови в коридоре университета, бормоча что-то о намеченной на другой день контрольной, в то время как его спятивший аспирант выкрикивал оскорбления над телом умирающего. Причиной нервного срыва якобы послужила неудовлетворительная оценка, полученная на промежуточной аттестации, — объяснение столь же вероятное, как и любое другое.

С той поры Клейтон больше никому не ставил оценок ниже «си»,[6] чтобы избежать подобного рода конфликтов. Завалить нахального студента, конечно, иногда хочется, но не умирать же за это. Студентам, которых он считал на грани психоза, Клейтон автоматически ставил за работы «си» с плюсом или «би» с минусом, независимо от того, что они написали. Секретарь кафедры психологии знал, что студент, получивший такую оценку от профессора Клейтона, представляет собой угрозу, и сообщал в университетскую службу безопасности.

В прошлом семестре таких оценок было три, и все за введение к курсу «Анормальное поведение». Студенты прозвали его «Рабочие тетради убийства шутки ради», и Клейтон считал это если и не вполне точным определением, то, по крайней мере, креативным с точки зрения ритмики.

— …стать одним целым со своей жертвой после того, как все уже сказано и сделано, является целью действий такого убийцы. В этом принимает участие особая смесь ненависти и вожделения. При этом преступник зачастую хочет того, что ненавидит, и ненавидит то, чего хочет. Притягательность запретного и любопытство также играют свою роль. Их сочетание дает настоящий вулкан, где бурлят самые разные чувства. Это, в свою очередь, порождает перверсию, служанкой которой и становится убийство…

«Не это ли происходит и с тобой?» — спросил он мысленно своего невидимого врага.

Его рука, пошарив под столом, нашла рукоятку револьвера, который висел там в кобуре. Одновременно он снял его с предохранителя и положил палец на спусковой крючок. Медленно достал револьвер из кобуры. При этом сидел он, низко склонившись над столом, словно монах над манускриптом, стараясь стать поменьше, чтобы не быть хорошей мишенью. Он почувствовал приступ гнева: законопроект о выделении средств на приобретение пуленепробиваемых жилетов для преподавательского состава завис в законодательном комитете штата, а губернатор, указав на необходимость сокращения бюджета, недавно наложил вето на приобретение новой системы видеонаблюдения в аудиториях и лекционных залах. Зато они собирались уже этой осенью переодеть в новую форму футбольную команду, а ее тренер успел получить очередную прибавку к жалованью. О преподавателях, как всегда, снова никто не захотел подумать.

Стол был сделан из армированной стали. В хозяйственном управлении кампуса Клейтона уверили, что эту сталь может пробить заряд большой мощности с тефлоновым покрытием. Однако и он сам, и его коллеги знали, что такие патроны продавались практически кому угодно в нескольких магазинах спортивных товаров недалеко от университета. По причине близости кампуса цены там были заоблачные, но для тех, кто готов был раскошелиться, в ассортименте имелись даже разрывные пули и пули дум-дум.

Джеффри Клейтон был еще молодой человек, только-только входивший в средний возраст. Он не успел нажить ни округлившегося брюшка, ни слезящихся после розовых очков глаз, ни испуганных, нервных интонаций в голосе, отличавших многих из его старших коллег. Его юношеские ожидания, отнюдь не грандиозные, только лишь начинали тускнеть, вянуть, как растения, пересаженные с освещенного места в темный угол двора. Его до сих пор отличали кроличья быстрота движений мускулистых рук и ног и постоянная настороженность взгляда, которую отчасти скрывали нечастое нервное подергивание уголка правого века и старомодные очки в тонкой оправе. У него была походка и осанка легкоатлета — он и в самом деле еще со школьных времен занимался спортом. Коллеги в нем отмечали чувство юмора, скорее, впрочем, сардонического свойства, которое сам Клейтон называл антидотом, необходимым, когда постоянно имеешь дело с насилием.

Он подумал: «Если я нырну влево, то можно занять хорошую позицию, и в то же время я буду под защитой стола. Угол стрельбы будет неважный, но как-нибудь справлюсь».

Он заставил свой голос звучать ровно, монотонно:

— …В социальной антропологии есть теории, согласно которым отдельные примитивные культуры не только систематически порождали личностей определенного типа сродни нашим серийным убийцам, но даже почитали таких людей, и они занимали в обществе видное положение.

Он продолжал изучать лица студентов. В четвертом ряду справа сидела молодая женщина, нервно ерзавшая на стуле. Руки, лежавшие на коленях, ежесекундно подергивались. Амфетаминовая абстиненция? Кокаиновый психоз? Его взгляд продолжал сканировать зал, пока не остановился на высоком парне, который сидел в мертвой точке аудитории в темных очках, несмотря на плохой, тусклый свет желтоватых флюоресцентных ламп. Парень сидел неподвижно, в застывшей позе, напряженный, словно привязанный к стулу, что вполне могло объясняться параноидальным расстройством. Руки лежали на столе, пальцы сцеплены. Но в них ничего не было, это Джеффри Клейтон отметил сразу. В руках было пусто. «Ищи руки, которые прячут оружие».

Он слушал свой голос, продолжавший читать лекцию, словно голос принадлежал не ему и существовал отдельно от его тела:

— Как можно предположить на основании всего вышесказанного, древний ацтекский жрец, извлекающий еще живое сердце из груди человека, которого принесли в жертву, по всей видимости, получал удовольствие. Таким образом, данный случай можно рассматривать как пример социально приемлемого и даже одобряемого серийного убийства. Скорее всего, жрец каждым утром отправлялся на свою работу с легким сердцем и хорошим настроением, поцеловав в щеку жену и погладив по головке своих малюток, с портфелем в руке, со свежим номером «Уолл-стрит джорнал» под мышкой, надеясь прочесть его в транспорте по дороге на службу, а также ожидая, что и этот день у жертвенного алтаря пройдет хорошо…

В аудитории послышалось негромкое хихиканье. Он воспользовался смехом, для того чтобы дослать в ствол патрон.

Вдалеке раздалась трель звонка, возвестившего конец лекции. Сто с лишним студентов засуетились на стульях, снимая со спинок рюкзаки, пиджаки и занимаясь всем тем, чем всегда занимаются студенты в последние секунды лекции.

«Это самый опасный момент», — подумал он, а вслух произнес:

— Пожалуйста, помните: на следующей неделе письменная работа. Так что вы все должны успеть прочесть стенограмму тюремного интервью Чарльза Мэнсона.[7] Ее можно взять в справочном отделе университетской библиотеки. Там есть весь материал для письменной работы.

Студенты начали вставать с мест, и он еще крепче сжал рукоять револьвера, который держал на коленях. Несколько студентов направились к нему, но он свободной рукой велел уходить.

— Приемные часы вывешены в коридоре. Так что сегодня никаких консультаций.

Он увидел, как одна девушка заколебалась. Рядом с ней стоял здоровенный парень, наполовину мальчишка, наполовину мужчина. Мышцы — как у тяжелоатлета, и весь в прыщах, возможно из-за стероидов. Оба были одеты в джинсы и трикотажные рубашки с отпоротыми рукавами. У парня волосы были коротко подстрижены, словно у осужденного. На губах его играла ухмылка. «Не те ли ножницы, что отпороли рукава, его обкорнали?» — подумал Клейтон. При других обстоятельствах он, возможно, спросил бы его об этом. Эта парочка сделала шаг вперед.

— Выход через заднюю дверь, — сказал он громко и показал на дверь рукой.

Парочка остановилась.

— Я хотела спросить про экзамен в конце курса, — проговорила девушка с недовольной гримаской.

— Договоритесь о консультации с секретарем кафедры. Я вас приму.

— Это же всего минутка, — заныла она.

— Нет! — отрезал он. — Прошу прощения.

Он смотрел то на студентов, то на нее, то на парня, боясь, что за ними протискивается тот, кто принес оружие.

— Да ладно, профессор, уделите ей минутку, — вступился ее бойфренд. Угроза в его голосе казалась такой же естественной, как и ухмылка, кривая из-за металлического пирсинга на верхней губе. — Ей нужно поговорить сейчас.

— Я занят, — ответил Клейтон.

Парень сделал еще шаг вперед:

— Вряд ли вы так уж, блин, заняты…

Но девица протянула руку, коснулась его плеча, и этого оказалось достаточно, чтобы его утихомирить.

— Можно и в другой раз, — согласилась она, кокетливо улыбнувшись Клейтону и обнажив при этом потемневшие зубы. — Все нормально. Мне нужна хорошая оценка. Зайду к вам в кабинет попозже. — Она спокойно провела рукой по волосам, подстриженным с одного боку почти «под ноль», а с другого — ниспадавшим роскошными волнами. — С глазу на глаз, — добавила она.

Парень повернулся к ней, встав спиной к преподавателю:

— Какого хрена ты хочешь этим сказать?

— Никакого, — ответила она, все еще улыбаясь. — Просто договариваюсь о встрече.

Она постаралась произнести это последнее слово так, чтобы оно прозвучало как можно более многообещающе, и одарила Клейтона легкой ободряющей улыбкой, сопроводив ее изящным изгибом бровей, затем схватила рюкзак и повернулась к выходу. Тяжелоатлет что-то рявкнул в направлении Клейтона и поспешил за подружкой. Пока они поднимались к заднему выходу, Клейтон слышал поток брани вроде: «Какого хрена ты тут вытворяешь…» — но наконец они исчезли в затененном конце зала.

«Света здесь мало», — подумал он. Над последними рядами лампы почему-то всегда перегорают в первую очередь, и никто не торопится их менять. А ведь свет должен быть во всем зале. Яркий свет. Он вгляделся в темный угол возле дальнего выхода, чтобы понять, не прячется ли там кто-нибудь. Еще раз пробежался взглядом по опустевшим рядам, отыскивая человека, который там притаился в засаде.

Лампочка тревожной сигнализации продолжала беззвучно мигать. Он подумал, куда же запропастился СВАТ, и вдруг понял, что они не придут.

«Я один», — сказал он себе.

И тут же, в ту же секунду, понял, что не один.

На предпоследнем стуле, на самой границе света и тени, сгорбилась в ожидании темная фигура. Лица было не разглядеть, но даже по согнувшейся фигуре было видно, что человек там сидел крупный.

Клейтон поднял револьвер и навел на незнакомца.

— Я буду стрелять, — сказал он безжизненным хриплым голосом.

В ответ из тени донесся смех.

— И застрелю вас без колебаний.

Смех утих, и человек сказал:

— Вы меня удивляете, профессор Клейтон. Вы всех ваших студентов приветствуете с револьвером в руке?

— Когда приходится, — ответил Клейтон.

Человек поднялся, и Клейтон увидел, что это крупный немолодой мужчина в плохо сидящем костюме-тройке. В одной руке он держал небольшой портфель, который Клейтон заметил, когда тот раскинул руки в приветственном жесте:

— Я не студент.

— Это понятно.

— Но мне понравилось, как вы рассказывали о том, что преступник стремится стать одним целым с жертвой. Вы не шутили, профессор? Вы можете чем-то подтвердить ваши слова? Мне хотелось бы взглянуть на ваши научные изыскания, предпринятые ради доказательства этого тезиса. Или вы сделали это предположение, основываясь исключительно на своей интуиции?

— На интуиции, а также на опыте. Успешных клинических исследований нет. Их никто не проводил. И сомневаюсь, что будут проводить.

Человек улыбнулся:

— Надеюсь, вы читали Росса? Я имею в виду его новаторскую работу о деформированных хромосомах. А как насчет Финча и Александера и мичиганских исследований генотипов убийц-маньяков?

— Знаком, — ответил Клейтон.

— Еще бы! Ведь вы были у Росса ассистентом, первым, кого он пригласил, едва получив федеральный грант. И мне говорили, что вторую работу на самом деле написали вы, так? Это произошло еще до того, как вы получили докторскую степень.

— Вы хорошо информированы.

Гость начал медленно спускаться по лестнице. Клейтон, приняв стойку, целился в него, держа револьвер обеими руками. Он отметил, что странный гость много старше его, скорее всего под шестьдесят, седой, коротко, по-военному, стриженный. Он выглядел грузным, но двигался быстро и проворно. Клейтон подумал, что этот человек хорошо бегает. На длинные дистанции вряд ли, но на коротких мог бы оказаться опасным соперником, способным на быстрый, мощный рывок.

— Двигайтесь медленней, — предупредил Клейтон. — И держите руки так, чтобы я их видел.

— Уверяю, профессор, я не опасен.

— Сомневаюсь, — резко ответил Клейтон. — Когда вы вошли, детектор на вас среагировал.

— В самом деле, профессор, нет проблем.

— Сомневаюсь, — повторил Клейтон. — Сдается мне, что вы и опасны, и с проблемами. Расстегните пиджак. Пожалуйста, без резких движений.

Человек остановился примерно в пяти метрах от Клейтона.

— Преподаватели сильно изменились, не то что в мое время, — отметил он.

— Разумеется. Покажите мне ваше оружие.

Человек показал наплечную кобуру, в которой находился револьвер, похожий на револьвер Клейтона.

— Можно, я заодно покажу документы? — спросил он.

— Одну минуту. Что у вас в запасе, ведь есть что-то? На лодыжке? Или на ремне за спиной? Где?

Человек снова улыбнулся:

— За спиной. — Он приподнял сзади пиджак и, повернувшись спиной, продемонстрировал кобуру со вторым, маленьким, автоматическим пистолетом. — Удовлетворены? — спросил он. — Послушайте, профессор, я здесь по официальному делу…

— Официальное дело — прекрасный эвфемизм для обозначения множества опасных занятий. Теперь приподнимите штанины. Медленно.

Человек вздохнул:

— Да ладно, профессор. Разрешите мне показать мое удостоверение.

Клейтон в ответ лишь качнул стволом револьвера. Человек пожал плечами и поднял сперва штанину на левой ноге, потом на правой. На правой, на лодыжке, были пристегнуты ножны, в которых торчал нож.

Человек еще раз улыбнулся:

— При моем роде деятельности слишком много средств защиты не бывает.

— И какой же у вас род деятельности? — спросил Клейтон.

— Такой же, как у вас, профессор. Такой же, как у вас…

Он помедлил, и усмешка еще раз скользнула по его лицу, словно облачко, ненадолго затмившее диск луны.

— Смерть.

Джеффри Клейтон стволом указал на стул в переднем ряду, приглашая незнакомца сесть.

— Теперь удостоверение, — сказал он.

Гость осторожно просунул руку в карман и вынул бумажник из искусственной кожи, потом протянул профессору.

— Просто бросьте на пол и садитесь. Руки заложите за голову.

В первый раз во взгляде гостя промелькнуло раздражение, но он тотчас спрятал его за насмешливой, беззаботной улыбкой.

— По-моему, вы слишком уж осторожничаете, профессор Клейтон. Но если вам так спокойнее…

Человек сел в переднем ряду, а Клейтон нагнулся и поднял с полу бумажник с удостоверением. Ствол продолжал смотреть в грудь незнакомца.

— Осторожничаю? — отозвался Клейтон. — Надо же! Человек, не являющийся студентом и вооруженный по меньшей мере тремя видами оружия, приходит ко мне в аудиторию через заднюю дверь, не договорившись заранее о встрече, даже не представившись, показывает, что знает как минимум, кто я такой, заявляет, что он не опасен, советует не проявлять излишней осторожности? А вы знаете, сколько наших преподавателей подверглось нападению в этом семестре? Сколько раз здесь студенты поднимали стрельбу? Знаете, что у нас сейчас временно запретили предварительное психологическое тестирование абитуриентов благодаря Союзу защиты гражданских свобод?[8] Вторжение в личную жизнь и все такое. Великолепно. Теперь мы не имеем права отсеивать заведомых психов до того, как они заявятся к нам со своими автоматами.

Тут Клейтон в первый раз улыбнулся.

— Осторожность, — проговорил он, — есть неотъемлемая часть нашей жизни.

Человек в костюме кивнул:

— Там, где я работаю, это не проблема.

Клейтон продолжал улыбаться:

— Полагаю, это ложное утверждение. Иначе вы тут не появились бы.

Открыв удостоверение, Клейтон увидел тисненного золотом орла и надпись: «СПЕЦИАЛЬНАЯ СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ ШТАТА». И орел, и надпись были вытиснены на фоне прямоугольных очертаний нового штата — Западной территории. Ниже была пропечатанная красным цифра «51». На другой стороне разворота значилось имя владельца «Роберт Мартин», его личная подпись и должность: «специальный агент».

Джеффри Клейтон еще не видел документов, которые выдавал Пятьдесят первый штат. Какое-то время он смотрел на них, пока наконец медленно не произнес:

— Так, значит, мистер Мартин, если только это ваше настоящее имя или если вы не желаете, чтобы я называл вас «агент Мартин», вы состоите в СС?

Тот нахмурился:

— Мы предпочитаем называть нашу контору просто спецслужбой, и думаю, профессор, вы это знаете. Ваша аббревиатура вызывает слишком неприятные исторические ассоциации, хотя согласен, проблема, на которую вы намекаете, действительно существует. Но мало кто, смею отметить, чувствителен к подобным вещам. А имя, равно как и удостоверение, настоящее. Если желаете, можно найти телефон, и я скажу, куда и по какому номеру вам позвонить, чтобы проверить. Если вам так спокойнее.

— Мне не может быть спокойнее, когда речь идет о Пятьдесят первом штате. Если бы я мог, я голосовал бы против предоставления ему полного статуса.

— К счастью, вы в явном меньшинстве. А вы когда-нибудь были у нас, профессор? Вам знакомо то чувство надежности и безопасности, какое испытывают у нас? Многие считают, что мы и есть Америка — Америка, которую мы потеряли в силках современного мира.

— Однако не меньше и тех, кто считает вас криптофашистами.[9]

Агент еще раз усмехнулся той самодовольной ухмылкой, которая снова стерла с его лица тень негодования, промелькнувшую на секунду.

— К чему нам избитые клише, если можно обойтись и без них? — спросил агент Мартин.

Клейтон ответил не сразу. Он бросил бумажник обратно владельцу. Заметил, что на руке у агента шрам от ожога, что пальцы у него крепкие, как черенок клюшки, и сильные. Подумал, что кулак его сам по себе может быть оружием и что шрам у него может быть не один. В тусклом свете ламп он разглядел красноватую полоску на шее, и ему стало любопытно, откуда она, и в то же время знал, что, как бы агент Мартин ее ни получил, за ней стоит тот гнев, который мелькал в его взгляде. Типичный пример анормального поведения. Все-таки Клейтон когда-то посвятил немало времени проблемам насилия и причинам насилия, в частности физическим изъянам, и взял агента Мартина на заметку.

Медленно Клейтон опустил револьвер, но оставил его лежать перед собой на столе, барабаня пальцами по металлической рукоятке.

— О чем бы вы меня ни попросили, я не стану вам помогать, — произнес он после недолгого колебания. — Мне нечего вам дать. И мне безразлично, что вы мне принесли.

Агент Мартин потянулся и поднял кожаный портфель, затем бросил его на возвышение, где стоял преподавательский стол, и портфель упал, отозвавшись гулким эхом по всей аудитории. Упал он возле стола.

— Просто посмотрите, что там, профессор.

Клейтон потянулся было за портфелем, но остановился:

— А если я не стану этого делать?

Мартин пожал плечами, но в уголках рта мелькнула та же улыбка Чеширского Кота.

— Нет, профессор, станете. Еще как станете! Чтобы вот так запросто швырнуть мне этот портфель, не увидев, что там, нужна сила воли, какая вам и не снилась. Нет… не думаю, нет. Ваше любопытство уже задето. Пусть интерес у вас чисто академический. Вы ведь сидите и ломаете голову, что могло меня привести из того спокойного мира, в котором я живу, туда, где может случиться все что угодно. Ведь так, да?

— Мне все равно, почему вы здесь. И я не стану вам помогать.

Агент замолчал, но не потому, что был опечален отказом, а потому, что раздумывал, с какого боку бы подойти.

— Когда-то, студентом, вы ведь прослушали курс литературы, правда, профессор? Если мне только не изменяет память, вы записались на него незадолго до выпуска.

— Похоже, вы хорошо информированы. Да, именно так и было.

— Легкая атлетика и заумные книги. Очень романтично. Но не спасает от одиночества, разве не так?

Клейтон молча уставился на агента.

— Наполовину профессор, наполовину отшельник, верно? Знаете, сам я предпочитал контактные виды спорта. Например, хоккей. Люблю, когда насилие подконтрольно, организованно и соответствующим образом санкционировано. Кстати, помните сцену в начале романа у месье Камю «Чума»? Великий роман. Помните? Прожаренный на солнце североафриканский город и роскошный момент, когда врач, который только и знает, что делает людям добро, видит, как из тени выходит, пошатываясь, крыса и умирает посреди жаркого солнечного дня? И тут он понимает — не так ли, профессор? — понимает, что должно произойти что-то ужасное. Потому что никогда — никогда! — крыса не пойдет умирать из своих темных канав и закоулков. Помните эту сцену, профессор?

— Помню, — ответил Клейтон.

На последнем курсе он действительно взял для зачетной работы по апокалиптической литературе середины двадцатого века именно этот яркий образ. В ту же секунду он понял, что сидевший перед ним агент читал его работу, и почувствовал приступ страха, как и тогда, когда увидел под крышкой стола беззвучно мигавшую красную лампочку.

— Вот и сейчас так же, разве не так? Вы уже знаете, что должно произойти что-то ужасное, потому что иначе с какой стати я стал бы рисковать своей безопасностью и шел бы к вам, в эту аудиторию, где даже этот ваш револьвер в один прекрасный день может оказаться недостаточно надежной защитой?

— Что-то ваши слова не похожи на речь полицейского, агент Мартин.

— И тем не менее, профессор, я полицейский. Такой полицейский, какой нужен в наше время и в наших условиях. — Он сделал широкий жест, обведя рукой всю аудиторию, и указал на систему сигнализации. Она состояла из старомодных видеокамер, установленных в углах под потолком. — Не работают, так ведь? На вид им лет по десять. Если не больше.

— И то и другое верно.

— Но они там висят, ведь так? Потому что могут внести в чью-то голову элемент сомнения, верно?

— Возможно, вы правы.

— По-моему, это интересно, — развил свою мысль Мартин. — Сомнение может породить нерешительность, а это даст вам время, чтобы… А собственно, для чего? Чтобы убежать? Вытащить свой револьвер и защищаться?

Клейтон перебрал в уме несколько возможных вариантов ответа и все отверг. Молча он посмотрел на портфель:

— Мне довелось несколько раз помогать правительственным органам. И наши с ними отношения никогда не оказывались выгодными для меня.

Агент усмехнулся:

— Для вас, может, и нет. Зато другая сторона осталась очень довольна. Вас прекрасно рекомендуют. Скажите, профессор, ваша раненая нога зажила?

Клейтон кивнул:

— Вы, конечно, должны это знать.

— А что случилось с тем, кто в вас стрелял?

— Подозреваю, вы и это знаете.

— Разумеется. Ожидает в Техасе приведения в исполнение смертного приговора. Так?

— Да.

— Право на апелляцию ему не помогло, так?

— Думаю, так.

— И что теперь ему в любой день может быть сделана смертельная инъекция?

— Вот именно.

— А вас пригласят поприсутствовать при этом, профессор? Полагаю, на этом специфическом суаре вы могли бы стать почетным гостем. Ведь если бы не ваша помощь, его ни за что не поймали бы. Или я ошибаюсь? Кстати, скольких он убил? Кажется, человек шестнадцать?

— Нет, семнадцать. Проститутки из Галвестона плюс полицейский детектив.

— Ах, ну да, семнадцать. И вы могли бы оказаться восемнадцатым, если бы не умели бегать так быстро. Он был с ножом, верно?

— Да, он пользовался ножом, вернее, ножами. У него было множество разных ножей. Во-первых, итальянский нож с выбрасывающимся пятнадцатисантиметровым клинком. Потом он перешел на охотничий нож с серрейторным лезвием,[10] потом на хирургический скальпель, а потом на старомодную опасную бритву. В одном или двух случаях он воспользовался остро заточенным ножом для масла, чем вызвал у полицейских серьезное недоумение. Но не думаю, что хочу присутствовать на казни. Нет.

Агент кивнул, словно Клейтон ответил ему сейчас на незаданный вопрос.

— Я знаю все случаи, какими вы занимались, профессор, — произнес он загадочным тоном. — Вы ведь вели не так много дел, верно? И всегда неохотно. Это тоже есть в ФБР в вашем досье. Так и написано: «Профессор Клейтон всегда с большой неохотой соглашается предоставить экспертную помощь, какова бы ни была суть проблемы». Очень интересно, профессор, что именно заставляет вас покинуть свою такую элегантную и так бережно выстроенную башню из слоновой кости и принести посильную пользу обществу? Что способно вас убедить? Деньги? Нет. Вы, похоже, не слишком цените материальные блага. Слава? Разумеется, нет. Вы откровенно чураетесь любой известности, в отличие от прочих ваших ученых собратьев. Желание испытать себя? Возможно. Это больше похоже на правду… да, когда вы появляетесь на сцене, вам определенно удается достигать исключительных успехов.

— Мне повезло раз или два. Это все. Я всего-навсего высказывал разумные догадки. Вы это знаете.

Агент глубоко вздохнул и тихим голосом произнес:

— Вы сами себя обманываете, профессор. Я о ваших успехах все знаю. И сказал бы, что, несмотря на все ваши возражения, вы, пожалуй, один стоите больше, чем полдюжины других ученых-экспертов и специалистов, которых иногда приглашают федералы. Я знаю о том парне из Техаса, и о том, как вы его обложили и поймали в капкан, и о той женщине в Джорджии, работавшей в доме престарелых. Мне известно все о двух тинейджерах в Миннесоте, организовавших свой небольшой клуб убийц, и о том бродяге, которого вы нашли в Спрингфилде, совсем недалеко отсюда. Городишко поганенький, но даже там люди не заслуживали того, что этот человек вытворял. Кажется, пятьдесят трупов, да? По крайней мере, вы заставили его признать пятьдесят. Но ведь их было больше, не так ли, профессор?

— Да. Их было больше. После пятидесяти мы просто перестали считать.

— Маленькие мальчики, да? Пятьдесят маленьких мальчиков, беспризорников, ошивавшихся возле молодежного центра, живших на улице, там же и умерших. На них всем было наплевать, верно?

— Вы правы, — ровным голосом ответил Клейтон. — Всем на них было действительно наплевать. И пока они были живы, и после.

— Я читал о нем. Бывший социальный работник, так?

— Вы сказали, что все прочли, мне больше нечего добавить.

— Никому не интересно, почему человек совершает преступление, так ведь, профессор? Все хотят только знать, кто и как, верно?

— С тех пор как была принята поправка к Конституции о запрете принимать во внимание смягчающие обстоятельства, дела обстоят именно так. Но вы же полицейский и сами должны это знать.

— А вы — профессор, который из допотопного любопытства проявляет интерес к эмоциональному прошлому преступников. К такой немодной, но иногда, к сожалению, полезной вещи, как психология преступления. — Мартин тяжело вздохнул. — Я бы назвал вас преступниковедом. Вы согласны?

— Я не буду вам помогать, — еще раз сказал Клейтон.

— Специалист по причинам, так, профессор?

— На этот раз нет.

Агент снова ответил улыбкой:

— Мне известна каждая царапина, которую вы получили в ходе расследований.

— Сомневаюсь.

— И тем не менее.

Клейтон кивнул в сторону портфеля:

— А там что?

— А там, профессор, дело особое.

Джеффри Клейтон коротко хохотнул, и его саркастический смешок отозвался эхом в пустом лекционном зале.

— Особое! Каждый раз, когда ко мне приходят… всегда, знаете ли, кто-нибудь вроде вас… человек в скромном синем или коричневом костюме, с кожаным портфелем… приносят преступление, раскрыть которое может только уникальный специалист. И каждый раз вы все говорите одно и то же. Но откуда бы этот костюм ни пришел, из ФБР, из Секретной службы или из полицейского участка, хоть из большого города, хоть забытого богом угла, дело у него всегда особое. А знаете, что я вам скажу, господин Мартин, агент СС? Никакие они не особые. Ни в малейшей степени. Просто жуткие. Вот и все. Они мерзкие, неприятные, гнусные. Всегда убийства, самые отвратительные и гадкие. Когда жертву режут на куски, на ломтики или кубики, крошат, потрошат… короче, каким-нибудь мерзким, гнусным способом. И все эти способы можно назвать как угодно, но только не особыми. Нет, сэр. Это самые обыкновенные преступления. Всегда одно и то же, но немного в другой упаковке. Особые? Нет. Отнюдь нет. Для них есть одно слово: банальность. Серийные убийства в нашем обществе такая же обыкновенная вещь, как насморк. Это привычное явление, как восход и закат. Развлечение, забава. Черт побери, сообщения о них надо бы печатать в спортивных разделах, внизу под турнирными таблицами. Так что на этот раз, боюсь, мне придется вас огорчить, но я все-таки откажусь.

Агент поерзал на стуле.

— Нет, — проговорил он тихо. — Нет, я так не думаю.

Клейтон наблюдал за тем, как агент Мартин медленно поднимается со своего места. В первый раз он увидел в его глазах волнение. Зрачки сузились, и взгляд стал пристальный, как у снайпера, который смотрит на свою мишень за тысячную долю секунды до того, как нажать на спусковой крючок. Голос агента стал жестким, в нем зазвенел металл, и каждое слово вонзалось в Клейтона, как удар клинка.

— Возьмите портфель. Прочтите дело. Там есть номер телефона местной гостиницы, где вы меня сможете найти. Вечером жду вашего звонка.

— А что, если я скажу «нет»? — спросил Клейтон. — Или если я не позвоню?

Агент продолжал смотреть на него, не отрывая глаз. С тяжелым вздохом он сказал:

— Джеффри Клейтон, профессор психопатологии Университета штата Массачусетс. Получил место в начале века. Получил кафедру через три года, избран подавляющим большинством голосов. Не женат. Детей нет. Есть две непостоянные подруги, которые мечтают, что вы остепенитесь и обзаведетесь семьей, но которым, скорее всего, рассчитывать не на что, не так ли? Не потому, что вы тайный гомосексуалист, а по какой-то другой причине, верно? Может, мы поговорим об этом в свое время. Что еще? Ах да. Вы любите разъезжать на велосипеде по окрестным холмам и временами поиграть в спортзале в баскетбол — просто так, ради чистого интереса. Это вдобавок к тому, что каждый день вы пробегаете по семь или восемь миль. Печатных трудов не много. Вы автор нескольких любопытных исследований по проблеме социально опасного поведения, появление которых не привлекло к себе большого интереса в академических кругах, зато заставило говорить о вас всех полицейских в этой стране, и теперь они полагаются на ваш опыт и знания, отдавая вам предпочтение перед всеми вашими учеными коллегами. Время от времени вы читали лекции в отделе поведенческих исследований ФБР в Квантико, пока тот не закрыли. Черт бы побрал эти бюджетные сокращения! Приглашенный лектор в Колледже криминального права имени Джона Джея в Нью-Йорке…

Агент сделал паузу, переводя дыхание.

— Стало быть, у вас есть мое резюме, — перебил его Клейтон.

— Выучил наизусть! — резко ответил агент.

— Вероятно, вы его получили в университетском отделе по связям с общественностью.

Агент Мартин кивнул:

— Незамужняя сестра живет в Тавернье,[11] во Флориде. Одинока, как и вы. Ну не любопытное ли совпадение? Заботится о вашей престарелой матери. Мать больна. Работает ваша сестра в местном журнале. Составляет головоломки. Раз в неделю. Интересная работа. У нее что, есть проблемы с выпивкой, как у вас? Или токсикомания?

Клейтон застыл, выпрямившись в своем рабочем кресле:

— У меня нет проблем с выпивкой, как и у моей сестры.

— Нет? Хорошо. Рад это слышать. Интересно, откуда тогда всплыла эта мелкая деталь?..

— Понятия не имею.

— Конечно. — Полицейский опять рассмеялся. — Я о вас знаю все, — сказал он. — И о вашей семье. Достоинств у вас не много. В основном по части убийств и убийц.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что во всех случаях, когда вас приглашали помочь в расследовании преступлений, с заданиями вы справлялись блестяще, но при этом не выказывали никакого желания продолжить сотрудничество. Вы работали с ведущими светилами в своей области, но, похоже, предпочитаете оставаться в безвестности.

— Это мое дело, — быстро ответил Клейтон.

— Возможно. А возможно, и нет. Известно ли вам, что студенты называют вас за глаза Профессор Смерть?

— Да, слышал.

— Итак, Профессор Смерть, почему вы предпочитаете преподавать в этом большом, плохо финансируемом обветшалом университете штата и почти в безвестности?

— Это тоже мое дело. Мне тут нравится.

— Но теперь это стало и моим делом тоже, профессор.

Клейтон ничего не ответил. Пальцы его погладили револьвер, лежавший перед ним на столе.

Агент говорил резким, хриплым голосом:

— Вы возьмете этот портфель, профессор. И прочтете дело. Потом позвоните и поможете решить мою проблему.

— Вы так в этом уверены? — проговорил Клейтон с куда большим пренебрежением, чем на самом деле испытывал.

— Да, — ответил агент Мартин. — Разумеется, я уверен. Потому что, профессор, я не только выучил наизусть всю вашу биографию — и ту, которая лежит на кафедре, и ту, которая в файле отдела по связям с общественностью, — не только проштудировал досье в ФБР, но и знаю кое-что еще, пожалуй, более важное, — то, чего не знают ни правительственные агентства, ни университеты, ни газеты, ни ваши студенты, ни кто-либо еще. Я сам стал студентом, профессор. Учеником. Учеником убийцы. А затем, по чистой случайности, и вашим учеником. И это привело меня к весьма интересным открытиям.

— И что это за открытия? — осведомился Клейтон, с трудом скрывая дрожь в голосе.

Агент Мартин улыбнулся:

— Видите ли, профессор, я знаю, кто вы на самом деле.

Клейтон ничего не ответил, но его словно обдало холодом.

Агент ответил шепотом:

— Хоупвелл, штат Нью-Джерси. Там вы провели первые девять лет своей жизни… до одного октябрьского вечера, с которого прошло уже двадцать пять лет, и после него вы уехали и больше не возвращались. Именно тогда все и началось. Верно, профессор?

— Что началось? — отозвался Клейтон.

Агент заговорщицки кивнул, как иногда кивают мальчишки, намекая на общий секрет:

— Вы знаете, о чем я говорю.

Агент Мартин помолчал, оценивая, какое впечатление произвели его слова, и как будто не ожидая ответа. Между ними легла тишина, окутав профессора, как утренняя дымка в прохладный осенний день.

Затем агент кивнул:

— С нетерпением жду вечером вашего звонка, профессор. Работы впереди у нас много, а времени в запасе, боюсь, остается мало. Чем быстрее мы начнем, тем лучше.

— Вы мне угрожаете, агент Мартин? Если так, то лучше выражайтесь яснее, иначе мне непонятно, о чем вы.

Клейтон сказал это быстро — слишком быстро, чтобы его слова прозвучали убедительно, и он это сам почувствовал, едва они сорвались с языка.

Агент слегка встряхнулся, словно пес, проснувшийся после короткого дневного сна.

— Да, — сказал он бесстрастно, — думаю, да, вы меня поняли. — Секунду он колебался, но затем сказал: — Вы думали, что сумеете отсидеться?

Клейтон не ответил.

— Думали, что сумеете вечно отсиживаться?

Агент в последний раз указал на портфель, лежавший на полу рядом с преподавательским столом, затем повернулся и, не оглядываясь, легкой сильной походкой взбежал по ступеням к выходу. Он словно растаял в темноте задних рядов. Затем вспыхнуло пятно света — это открылась и закрылась дверь в хорошо освещенный коридор, — и на какой-то миг в проеме возник его силуэт. Дверь захлопнулась, и профессор наконец остался в аудитории один.

Джеффри Клейтон сидел неподвижно, словно окаменев.

Пару секунд он дико озирался по сторонам, хватая ртом воздух, словно в зале было нечем дышать. Краем глаза он заметил, что красная лампочка сигнализации так и продолжает мигать.

Он приложил ко лбу руку и понял, что жизнь кончилась.

Глава 2

Проблема, от которой непросто избавиться

Он медленно шел по кампусу, не обращая внимания на заполонивших дорожки студентов, погруженный в мрачные мысли и снедаемый холодным страхом, выплывшим из незнакомого уголка сознания.

Осенью день заканчивается рано, и вечерняя темнота уже выплывала из-за обнаженных, немногих из еще остававшихся на территории университета дубов. Сильный порыв холодного ветра пробрался под шерстяное пальто Клейтона, и тот поежился. На миг подняв голову, он бросил взгляд на запад, где на горизонте, поверх далеких холмов, протянулась кровавой раной пурпурно-красная полоса. Казалось, небо на глазах меркнет, принимая с десяток разных оттенков серого цвета, каждый из которых говорил о приближающейся зиме. Он считал это время года — когда от живой красоты разноцветных красок уже ничего не осталось, а снег еще не выпал — самым худшим из всех в Новой Англии. Весь мир, словно силясь выполнить последний долг перед жизнью, еле ковылял вперед, как уставший от маеты старик, который едва таскает свои старые хрупкие кости, отзывающиеся болью на каждый шаг, и хорошо знает, что ледяное дыхание смерти совсем близко.

Где-то примерно в пятидесяти ярдах от Кеннеди-Холла, одного из многих невыразительных зданий из железобетона, пришедших на смену кирпичным постройкам и старому плющу, кто-то ссорился, и холодный ветер доносил оттуда сердитые голоса. Джеффри пригнулся и спрятался за деревом. «Глупо подставляться под шальную пулю», — сказал он себе. Он прислушался к голосам, но так и не смог определить, из-за чего шел спор. Все, что он мог расслышать, был поток брани, летавшей, словно в осеннем вихре.

Затем он увидел пару дежурных полицейских, спешивших к месту потасовки. На них были тяжелые ботинки с металлическим носком и полная защитная амуниция. Башмаки топали по асфальтовой мостовой, как копыта. Глаз их не было видно сквозь матовые забрала шлемов. С другой стороны быстро приближалась еще одна пара полицейских. Они пробежали мимо Клейтона, и желтоватый отсвет уличного фонаря блеснул на их оружии, которое эти парни держали наготове. Теперь полицейские патрулировали территорию кампуса только парами, и это было понятно, особенно после случая прошлой зимой, когда в одном общежитии студенты схватили полицейского, который работал под прикрытием в составе оперативной группы по раскрытию наркоторговцев, и сожгли его заживо в подвале, перед тем раздев беднягу догола и надругавшись над бесчувственным телом. Много выпивки, много наркотиков, немного керосина — и полное отсутствие мозгов.

Полицейский погиб, общежитие сгорело дотла. Трое виновных студентов так и не предстали перед судом, и обвинение в уголовном преступлении так и не было им предъявлено, потому что почти все улики оказались уничтожены пламенем. Но при этом весь кампус хорошо знал, чьих рук это дело. Теперь из той троицы оставался в живых лишь один. Первый погиб незадолго до выпуска при невыясненных обстоятельствах в многоэтажном студенческом общежитии. То ли он упал сам, то ли его намеренно столкнули с высоты двадцать второго этажа в пустую шахту лифта. Другой погиб в автомобильной аварии, происшедшей одной августовской ночью на Кейп-Коде,[12] когда он в своей спортивной машине влетел на поросшее клюквой болото и утонул в трясине.

Джеффри слышал, что в этой истории фигурировал и второй автомобиль, что дело происходило поздним вечером и за парнем кто-то гнался на полной скорости. Однако местная полиция, расследовавшая этот инцидент, заявила, что никакого второго автомобиля не было. Конечно, служба безопасности кампуса находилась в ведении полиции штата. Третий студент, по рассказам, вернулся после летних каникул, но не выходит из своей комнаты, забаррикадировал дверь и, по слухам, не то сходит с ума, не то умирает от голода.

Теперь Клейтон смотрел, как четверо полицейских смешались с дерущимися. Один из них широко размахнулся дубинкой. Раздался звон разбитого стекла, потом пронзительный вопль: кто-то кричал от боли. Выйдя из-за ствола дерева, Клейтон увидел, что теперь толпа не такая плотная и понемногу рассеивается, а несколько студентов уже стремительно идут прочь. Четверка стражей порядка стояла над парой молодых людей в наручниках на холодной земле. Один из юнцов изогнулся и плюнул в лицо полицейскому, за что тут же получил пинок под ребра. Парень вскрикнул, и его голос эхом разнесся по всему кампусу.

Тут профессор заметил нескольких молодых женщин, следивших за происходящим из окна второго этажа Школы межрасового менеджмента. Они, похоже, считали данную стычку любопытным зрелищем, показывали на ее участников пальцами и хохотали, находясь в полной безопасности за пуленепробиваемыми стеклами. Взгляд Клейтона переместился на окна первого этажа. Те оставались темными. Такова была общепринятая практика на всех факультетах. Пользоваться аудиториями и офисами, расположенными слишком низко, практически вровень с землей, считалось небезопасным, а усиленные меры безопасности обошлись бы чересчур дорого. Слишком часто предпринимались попытки проникновения с помощью взлома, слишком часто имели место случаи вандализма. Так что первые этажи представляли собой граффити да битые стекла. Служба охраны оборудовала постоянные посты на лестницах, ведущих на верхние этажи, и эта мера помогала перехватывать большую часть оружия на подступах к учебным помещениям. Однако недавно возникла непредвиденная проблема, заключавшаяся в том, что некоторые студенты повадились разжигать костры под аудиториями, где у них должен был проходить экзамен или зачет. Так что теперь служба безопасности пошла на эксперимент, и во время сессий пустующие этажи охраняли сторожевые собаки. Собаки любили повыть, отчего сконцентрироваться во время экзамена было непросто, но в остальном эксперимент был удачный.

Полицейские подняли двоих арестованных с земли и повели в сторону Клейтона. Он видел, что они настороже и внимательно следят за крышами.

Боятся снайперов, подумал Клейтон и прислушался в ожидании шума вертолета, который обычно обеспечивал прикрытие с воздуха.

Он ждал, что начнется стрельба, но пока было тихо. Это его удивило: считалось, что из двадцати пяти тысяч студентов примерно половина почти всегда носит при себе оружие, и стрельба по полицейским стала среди них такой же распространенной традицией, какой в прошлом веке был сбор болельщиков перед матчем. Каждый вечер в субботу студенческая поликлиника привычно регистрировала с полдюжины огнестрельных ранений в дополнение к обычному нескончаемому потоку ножевых ран, избиений и изнасилований. Но Клейтону было также известно, что эти цифры — вполне обычное дело. Им еще повезло, что университет находится в небольшом городке, практически сельской местности. В университетах, расположенных в больших городах, статистика намного хуже. Вот там жизнь и в самом деле была опасной.

Он вышел из тени на дорожку, и один из полицейских обратился к нему:

— Эй, профессор, как вы?

— У меня все в порядке. А у вас проблемы?

— Эти двое-то? Ерунда. Студенты из бизнес-школы. Думают, у них уже весь мир в кармане. Ночку посидят взаперти. Пускай остынут. Может, чему научатся.

Полицейский резко дернул вверх заломленную руку студента, и тот выругался от боли. Большинство полицейских, служивших в охране кампуса, не окончили даже колледжа. Как правило, эти ребята являлись продуктом новой образовательной системы, известной как профессиональные средние школы, и, как правило, презирали студентов, среди которых им приходилось жить.

— Это хорошо. Никто не ранен?

— На этот раз никто. Эй, профессор, вы что, один?

Джеффри кивнул.

Полицейский выглядел озадаченным и явно не знал, как поступить. У него с напарником уже имелся один подопечный, которого они, держа под руки, полувели-полуволокли по дорожке. Страж порядка покачал головой:

— Негоже тут ходить одному, особенно в темноте, профессор. Вы ж знаете. Надо вызывать службу сопровождения. Пришлют охранника, и тот проводит вас до автостоянки. У вас есть оружие?

Джеффри похлопал по кобуре на поясе.

— О’кей, — не спеша протянул полицейский. — Слушайте, профессор, у вас же пальто застегнуто на все пуговицы. А оружие нужно доставать быстро. Это не дело, когда надо сначала раздеваться, чтобы стрелять. Черт, да пока вы достанете свою пушку, какой-нибудь сопляк-первокурсник с автоматическим карабином, расшатанными нервами и ненавистью ко всем старшим успеет превратить вас в кусок швейцарского сыра…

Оба копа рассмеялись, и Джеффри с улыбкой кивнул им в ответ:

— Да, было бы круто. Получился бы этакий сэндвич. Немного ветчины. Немного горчицы и швейцарского сыра. Звучит неплохо.

Полицейские продолжали смеяться.

— Ладно, профессор. Но будьте осторожны. Не хотелось бы упаковывать вас в черный мешок. И кстати, не забывайте всякий раз менять маршрут.

— Парни, — ответил Джеффри, широко разводя руками, — я не идиот. Конечно!

Полицейские закивали, хотя Клейтон подозревал, что они считают идиотами всех, кто работает в университете. Еще раз дернув арестованных за руку, копы пошли по дорожке. Один из студентов орал что-то про отца, который засудит их за жестокое обращение, но порывы ночного ветра быстро унесли его недовольные крики.

Какое-то время Джеффри смотрел, как они шли через университетский двор. Дорожки во дворе освещали фонари, очертившие вокруг себя круги желтоватого света в быстро опускавшейся темноте. Затем он торопливо пошел своей дорогой. На неохраняемой парковке полыхала машина, подожженная зажигательной бомбой, но он не обратил на нее никакого внимания. Из тени вышла студентка и предложила секс в обмен на баллы к зачету, но он увернулся и продолжил свой путь, думая о портфеле, который нес в руке, и о человеке, который, похоже, и в самом деле знал, кто он такой.

Его кондоминиум находился в нескольких кварталах от кампуса, на сравнительно тихой улочке, где стояли дома, которые некогда назывались университетскими квартирами. Это были не новые оштукатуренные деревянные каркасные домики с легким намеком на викторианский стиль — с крылечками, с резными стеклами на окнах. Лет десять назад они были в моде, отчасти потому, что задевали ностальгические струнки. Однако теперь соображения практичности вытеснили все, отчего их стоимость сильно уменьшилась, как, впрочем, и всех остальных домов в округе. Они были слишком плохо защищены от взлома, изолированы друг от друга, отодвинуты вглубь от дороги и скрыты кустами и деревьями. И, кроме того, устаревшая электропроводка не позволяла поставить современную сигнализацию на датчиках теплового излучения. Так что в его квартире безопасность до сих пор зависела от допотопного видеонаблюдения.

Именно сделанную им запись Клейтон сразу же и проверил. У него вошло в привычку, возвращаясь домой, в первую очередь заниматься этим делом. Быстрый просмотр показал, что единственными, кто подходил к его двери, были местный полицейский — как всегда, в компании служебной собаки, — а затем, вскоре после него, почтальон; потом показались две девицы в лыжных шапках-масках, в которых их было не узнать. Они подергали за дверную ручку — в расчете, как он сразу понял, на легкую поживу, — но их отогнал автоматический электрошокер, который он установил сам. Разряд был слабым, чтобы кого-то убить, но достаточно сильным, чтобы тот, кто возьмется за ручку, почувствовал, будто ему по руке со всего размаху ударили кирпичом. Он увидел, как одна из девиц рухнула на землю, взвыв от боли и злости, но не испытал при этом никакой жалости — скорее, получил удовлетворение. Это устройство он придумал сам, основываясь на хорошем знании человеческой натуры. Каждый, кто хочет проникнуть в дом, сперва подойдет к входу и подергает за ручку — просто чтобы проверить, действительно ли дверь заперта. Его дверь, разумеется, всегда оставалась открытой. Но зато ее охранял электрический заряд. Довольный, он установил видеомагнитофон в исходное положение.

Возвращаясь после работы, он всегда был голоден, но не на этот раз. Тяжело вздохнув, как человек, измученный от усталости, он прошел в маленькую кухоньку и отыскал в морозилке бутылку финской водки. Он налил рюмку и отхлебнул крохотный глоток в надежде, что ледяная горькая жидкость, разбежавшись по жилам, немного поднимет настроение. Потом прошел в гостиную и плюхнулся в кожаное кресло. Он увидел сообщение на автоответчике телефона и не стал его читать. Протянул было к нему руку, но остановился. Сделал еще один глоток водки и откинулся к спинке.

Хоупвелл.

Мне было всего девять лет.

Или больше?

Мне было всего девять лет и было очень страшно.

«Что понимает девятилетний ребенок, — вдруг подумал он. Он опять тяжело вздохнул и понял, что знает ответ. — Понимаешь все и не понимаешь ничего».

Голова болела так, словно кто-то вгонял ему в лоб иглу. Даже водка не помогала унять пульсирующую боль.

Вот и тогда стояла такая же ночь, только, наверное, не такая холодная, и тогда шел дождь. Он подумал: «Я запомнил дождь, потому что, когда мы уезжали, капли летели в лицо, как плевки, будто я сделал что-то плохое. Дождь, похоже, заслонил все злые слова, и он стоял в дверях, наконец успокоившись после всей той стрельбы, и смотрел, как мы уходим».

Что он говорил?

Джеффри запомнил его слова:

— Вы мне нужны. И ты, и дети…

А она отвечала:

— Нет, это не так. Тебе нужен только ты сам.

А он в ответ:

— Вы часть меня…

Затем он почувствовал, как мать втолкнула его в машину. Вспомнил, что на руках мать держала его маленькую сестренку. Та плакала. А все, что они успели собрать из вещей, умещалось в небольшом рюкзаке. Он вспомнил, как мать, запихнув его с сестрой в машину, велела:

— Не оглядывайтесь. Не смотрите на него.

После этого машина тронулась.

Лицо матери стояло у него перед глазами. В ту ночь оно постарело, и воспоминание об этом ужаснуло его. И он сказал себе, что это его не касается.

«Мы просто уехали из дома, вот и все. Они поссорились. В очередной раз. Но в последний, и потому яростнее, чем раньше. Я спрятался у себя в комнате, стараясь не вслушиваться в слова. Из-за чего они ссорились? Я не знаю. Я не спрашивал. И так и не узнал. Но это был конец, и я это понял. Мы сели в машину, уехали и никогда больше его не видели. Ни разу. Никогда».

Он сделал еще один глоток.

«Да уж. История грустная, но не такая уж необычная. Садомазохистские отношения. Жена забрала детей и ушла, прежде чем дело закончилось трагедией. Хорошо, что у нее на это хватило духу. Правильное решение. Оставить его в прошлом. В другом мире. Растить нас в таком месте, куда бы он никогда не добрался. Вполне типичное поведение. Конечно, какая-то психологическая травма потом остается, и я сам знаю об этом по своим же исследованиям. Но время все лечит, все лечит.

Я не калека».

Он огляделся по сторонам. В углу комнаты стоял письменный стол, заваленный бумагами. Компьютер. Множество книг, расставленных в беспорядке по полкам. Мебель самая обычная — ничего такого, чего нельзя было бы тут же забыть и с легкостью заменить в случае ограбления. На стенах висела часть его наград и дипломов. И пара копий, не представлявших никакой ценности, — «Банка супа» Энди Уорхола и «Цветы» Дэвида Хокни, правда в хороших рамах, придававших жилью индивидуальность. Кроме картин, было несколько киношных плакатов, потому что Клейтону, которому своя жизнь временами казалась слишком спокойной и даже скучной, нравилось исходившее от них ощущение энергии.

«Итак, — спросил он себя, — отчего это моему незваному гостю пришло в голову завести разговор про ту ночь, когда я навсегда покинул дом своего детства, и почему, когда он это сделал, меня охватила паника?»

И опять в голове возникли слова: «Я не сделал ничего плохого». Теперь он все хорошо помнил. «Мать сказала: „Мы уезжаем…“ — вот мы и уехали. А потом началась новая жизнь, в которой Хоупвеллу больше не оставалось места».

Он улыбнулся. «Мы переехали в Южную Флориду. Как беженцы с Кубы или Гаити. Мы и в самом деле бежали от сходной диктатуры. Флорида хороша тем, что там легко затеряться. Мы там никого не знали. Ни родственников. Ни друзей. Ни связей. Ни работы. Ни одноклассников. И у нас не было тех причин, по которым обычно переезжают. Никто нас не знал, и мы никого не знали».

Он опять вспомнил слова матери. Та однажды сказала — может быть, через месяц? — что в этом месте он ни за что не станет их искать. Уроженка севера, она терпеть не могла жару. Терпеть не могла лето, а в особенности высокую влажность среднеатлантических штатов. Из-за нее у матери была крапивница и астма, отчего она задыхалась при малейшем усилии. Вот она и говорила ему и сестре: «Он никогда не подумает, что я перебралась на юг. Решит, что я уехала в Канаду. Я всегда говорила про Канаду…» Вот и все объяснения.

Он принялся вспоминать о Хоупвелле. Небольшой городок посреди фермерских земель — вот все, что он знал, и все, что вспомнил. Недалеко от Принстона, некогда известного своим университетом, но тот прекратил свое существование после расовых беспорядков в Ньюарке в начале двадцать первого века, когда ситуация вспыхнула, словно струя бензина, к которой поднесли спичку. Пятьдесят миль по шоссе оказались не преградой, и университет был сожжен и разграблен. Кроме того, Хоупвелл стал известен за несколько лет до рождения Джеффри знаменитой историей с киднепингом.

«Но мы ведь уехали, — напомнил он самому себе. — И не вернулись».

Одним глотком он допил водку, опрокинув ее в горло. Внезапно его охватил гнев. «Мы не вернулись, — повторил он самому себе три или четыре раза. — Так что пошел ты подальше, агент Мартин».

Ему захотелось выпить еще, но он подумал, что это было бы неправильно, а затем решил: почему бы и нет? Однако на сей раз налил себе только полрюмки и заставил себя не выпивать водку всю сразу. Пошарив рукой, нащупал на полу телефон и быстро набрал флоридский номер сестры.

Раздался гудок, и он повесил трубку. Он не любил им звонить просто так, разве только когда было что рассказать, но сейчас у него одни лишь вопросы.

Откинувшись назад, он закрыл глаза и представил себе маленький дом, где они когда-то жили втроем. «Сейчас отлив, я точно знаю», — подумал он. Вода теперь стоит низко, и можно отойти от берега на сотню, хотя нет, даже две сотни ярдов и слушать, как бьется в одной из проток леопардовый скат. Он выпрыгивает из воды, и тут же раздается громкий отчетливый шлепок — это скат плюхается в лазурную воду. Вернуться на Аппер-Киз, походить по тамошним отмелям. Может быть, выскочит из воды хвост альбулы[13] и в нем блеснет свет угасающего южного дня. Или мелькнет острый плавник акулы, бороздящей водную гладь в поисках легкой добычи.

Сьюзен всегда знает, куда пойти и где клев.

В юности они часто часами сидели над удочками. А теперь, вдруг подумал он, она ловит рыбу одна.

Он позволил себе вспомнить, как океанские волны нежно касались ног, но, открыв глаза, увидел перед собой брошенный на пол портфель агента.

Он поднял его и собрался было швырнуть в угол, как что-то его остановило.

«Там всего лишь еще один кошмар, — подумал он. — А я и так позволил кошмарам заполнить всю мою жизнь, так что одним кошмаром больше, одним меньше — какая разница».

Джеффри Клейтон откинулся на спинку кресла, еще раз вздохнул и открыл дешевую металлическую застежку.

В портфеле находились три желтоватые папки из манильской бумаги. Он быстро заглянул в них и обнаружил, что в каждой лежит примерно одинаковый набор документов — таких, какие он предполагал увидеть: фотографии, сделанные на месте преступления, выдержки из полицейских отчетов и протоколы вскрытия по каждой из трех жертв. «Вот так это всегда и начинается, — подумал он. — Появляется полицейский с фотографиями, который рассчитывает, что я сотворю чудо: посмотрю на них и тут же скажу, кто убийца». Он громко вздохнул, открыл папки и разложил перед собой на полу содержимое.

Когда он увидел фотографии, то сразу понял, почему агент Мартин с таким упорством добивался его помощи. Все три жертвы, как он и думал, — девочки-подростки, у всех одинаковые резаные раны, все обнаженные и уже после смерти уложенные в одинаковых позах. «Опасная бритва?» — пришло в голову. Потом он подумал про охотничий нож. Все три лежали на земле лицом вверх, с крестообразно раскинутыми руками. В такой позе дети любят падать спиной в свежевыпавший снег, изображая «снежного ангела». Он помнил, как сам так играл множество раз, пока не переехал на юг. Он покачал головой. Похоже на религиозную символику, решил он. Такое впечатление, словно их распяли на кресте. «А почему нет? — спросил он себя. — В каком-то смысле ведь так и произошло». Он снова бросил быстрый взгляд на фотографии и увидел, что у каждой из жертв отсутствует указательный палец на правой руке. Ему подумалось, что у них может отсутствовать еще какая-то часть тела или, может быть, преступник отрезал у них по локону.

— Тебе, несомненно, захотелось прихватить с собой сувенир, — проговорил он вслух, обращаясь к убийце, который в его воображении неуклонно начинал обретать некие реальные очертания, словно медленно материализуясь из воздуха и принимая форму человека, сидевшего напротив него.

Теперь он мельком посмотрел на фотографии, определяя местность, где они были сняты. На одной был лес, а девочка лежала на плоском камне. На второй местность была какая-то заболоченная, со следами густой мокрой грязи, виднелись вьющиеся растения со множеством побегов. «Это берег реки», — пришло ему на ум. Относительно того, что представляло собой место третьего преступления, он даже затруднялся строить какие-либо предположения. Убийство явно произошло где-то за городом, скорее всего ранней зимой. Вокруг тела, которое разложилось совсем незначительно, виднелись пятна чистого белого снега. Он присмотрелся немного получше, высматривая следы крови, но их не было.

«Так, значит, ты положил девочек в машину и привез туда, где их нашли, уже после того, как убил?» — покачал головой Клейтон. Он понимал, что придется поломать голову. Производить оценку места преступления всегда легче, если знаешь, где оно находится. Кроме того, тела, привезенные неизвестно откуда, создавали дополнительные трудности для властей. Да, это была проблема.

Глубоко задумавшись, он встал с кресла, прошел обратно в кухню и налил себе еще одну рюмку водки. Снова сделал большой жадный глоток и кивнул самому себе, довольный тем постепенно нараставшим чувством легкости в голове. Внезапно он понял, что головная боль прошла, и вернулся к документам, разложенным на полу в его маленькой гостиной. Он продолжал разговаривать с самим собой вслух, словно ребенок, оставшийся дома один и занявшийся любимой игрой.

— Вскрытие, вскрытие, вскрытие. Ставлю двадцать баксов на то, что ты убил девчонок, изнасиловал, но эякуляции не произошло, так ведь, приятель?

Он нашел три отчета и, быстро водя пальцем по строкам, отыскал то, что искал, — соответствующие записи, сделанные патологоанатомом.

— Выиграл, — сказал он, тоже вслух. — Двадцать баксов. Это же две десятки. Уйма денег. Ну ты, парень, и бестолочь. Впрочем, ничего странного.

Он сделал еще глоток.

— Если ты и кончил, так в тот момент, когда их убивал, признайся, чудак. Потому что именно этот миг был для тебя кульминацией. Вот когда ты почувствовал свою силу. Видел вспышку света перед глазами? Ослепительный взрыв, проникающий в мозг? Удивительный и мистический, так что он поверг тебя в благоговейный трепет?

Клейтон кивнул, глядя в сторону противоположной стены, где стояло пустое кресло, к которому, горячо жестикулируя, он обращался, будто убийца только что вошел в комнату.

— Что же ты не садишься? В ногах правды нет, — пригласил воображаемого гостя Джеффри.

Он начал мысленно рисовать себе его портрет. Не слишком молодой, подумалось ему. Довольно невзрачный. Белый. С виду дружелюбный. Пожалуй, немного рохля. Заурядная, бесцветная личность. Нелюдим. Он засмеялся, потому что убийца начинал походить на него, потому что он описывал не только типичного серийного убийцу — он описывал себя. Тем не менее он продолжал беседовать со своим призрачным визитером саркастичным и немного усталым голосом:

— Знаешь, приятель, а я тебя знаю. И знаю очень хорошо. Мне доводилось тебя видеть десятки, сотни раз. Я наблюдал за тобой на процессах. Беседовал с тобой в твоей тюремной камере. Пропустил тебя через сотни тестов, измерил рост, вес и аппетит. Проверил на тебе тест Роршаха[14] и Миннесотский опросник,[15] а также коэффициент интеллекта и кровяное давление. Я взял у тебя кровь из вены и исследовал твою ДНК. Черт, я даже присутствовал на твоем вскрытии после того, как тебя казнили, и изучал под микроскопом образцы клеток твоего мозга. Я знаю тебя вдоль и поперек. Ты думаешь, что уникален и всемогущ, но, извини, друг, это не так. Ты представляешь собой такой же образчик извращений и противоестественных склонностей, как и тысячи других собратьев, подобных тебе. Случаями, похожими на твой, пестрят журналы для записи пациентов и учебники уголовного права. Равно как детективы и психологические триллеры, черт побери. Вот уже много веков ты возникаешь то в том, то в ином обличье. И даже если сам ты чертовски уверен в собственной неповторимости и демонической привлекательности, то в этом ты столь же чертовски ошибаешься. Ты не более чем клише. Ты столь же банален, как зимой холод. Или насморк от холода. Но наверное, тебе не нравится это слушать, верно? От этих моих слов сидящий в тебе злобный внутренний голос, верно, начинает плеваться и, брызгая слюной, выдвигать свои требования. Угадал? Тебе хочется выйти на улицу и завыть на полную луну — или, возможно, напасть на еще одну маленькую девчонку, просто чтобы доказать, как я не прав, да? Но, знаешь ли, дружище, на самом деле единственное, чем ты отличаешься от подобных тебе, так это тем, что тебя еще не арестовали. И в этом тебе действительно дьявольски повезло. Однако причина этого кроется не в том, что ты, как тебе, наверное, кажется, чертовски умный. Тебе всего лишь повезло. Просто ни у кого еще не нашлось для этого достаточно времени либо достаточно желания, а все потому, что у людей существуют более приятные вещи, чем гоняться за всякими психами. Хотя что это за хорошие вещи, я и понятия не имею. Как бы то ни было, чаще всего происходит вот что. Тебя оставляют в покое одного, потому что всем на тебя наплевать, и то, о чем я сейчас рассказал, мало кого беспокоит. Ты просто не столь чертовски важная персона, какой ты себя возомнил, чтобы на тебя обращали внимание…

Он вздохнул и стал рыться в папке, отыскивая телефонный номер, который, как сказал агент Мартин, там лежал. Номер был написан на клочке бумаги. Клейтон еще раз бросил быстрый взгляд на фотографии и прочие документы, чтобы хорошенько убедиться, что он не пропустил ничего действительно важного, и еще раз сделал глоток. Теперь он осуждал себя за то чувство смятения и страха, которое охватило его, когда этот явившийся к нему полицейский начал сыпать своими туманными угрозами.

«А кто я на самом деле? — спросил он самого себя и вздохнул, сам же на него отвечая: — Я тот, кто я есть».

Эксперт по страшным смертям.

Той же рукой, в которой была рюмка, он указал на лежавшие перед ним на полу три папки и произнес:

— Предсказуемо. Совершенно предсказуемо. И в то же самое время невероятно. Еще один больной человек, безымянный убийца. Не хотите ли об этом услышать, вы, мистер полицейский?

Он улыбнулся и потянулся к телефону.

Агент Мартин снял трубку на второй звонок:

— Клейтон?

— Да.

— Хорошо. Вы не теряете времени даром. У вашего телефона есть видеокамера?

— Да.

— Тогда включайте эту чертову штуковину, чтобы я мог видеть ваше лицо.

Джеффри Клейтон сделал, как ему было велено, включив монитор и подсоединив камеру, после чего снова вернулся в кресло:

— Так лучше?

На экране появилось четкое изображение агента Мартина. Тот сидел на уголке кровати в своем номере в центре города. Он был все еще в галстуке, но пиджак уже висел на спинке стоявшего рядом стула. Кобуру он тоже еще не снял.

— Итак, что вы мне можете рассказать?

— Немного. То, что вы, возможно, знаете и без меня. Я пока только мельком взглянул на фотографии и прочие документы.

— Кто, по-вашему, убийца, профессор?

— Разумеется, один человек. Положение тел наводит на мысль о религиозной символике. Как там у вас насчет бывших священников? Впрочем, может, просто алтарный служка. Что-то в этом роде.

— Я думал об этом.

У Джеффри мелькнула еще одна мысль.

— Может быть, человек, занимающийся историей искусства, либо кто-то, так или иначе связанный с религиозным искусством. Художники Возрождения часто изображали Христа в точно такой же позе. Художник, которому стали являться видения или слышаться голоса. Тоже не лишено вероятности.

— Любопытно.

— Видите ли, детектив, когда вы касаетесь религии, вам волей-неволей приходится двигаться в определенном направлении. Но зачастую при этом требуются весьма расплывчатые толкования. Или их комбинация. Например, бывший мальчик-алтарник, который вырос и стал историком искусства. Понимаете, к чему я клоню?

— Да. Звучит разумно.

Внезапно Джеффри осенила еще одна идея.

— Учитель! Это может быть учитель.

— Почему?

— Священники чаще любят мальчиков, а эти — девочек. И они чаще имеют с ними дело. Просто вдруг пришло в голову.

— Любопытно, — снова произнес детектив после недолгой паузы, похоже переваривая услышанное. — Так, говорите, учитель?

— Именно. Однако это не более чем гипотеза. Чтобы сказать что-то более определенное, нужна еще информация.

— Продолжайте.

— Это практически все. Поскольку нет явных признаков сексуального насилия, хотя некая сексуальность все-таки присутствует, я думаю, что, скорее, следует искать религиозную подоплеку. Религиозность зачастую связана с чувством вины. Может, именно этим и объясняется неспособность преступника к эякуляции. Если только этот ваш убийца не кончил еще раньше, что я также могу предположить.

— Наш убийца.

— Не думаю.

Агент покачал головой:

— И еще что вам видится?

— Он любитель сувениров. У него где-то припрятана банка с отрезанными пальцами, причем не слишком далеко, чтобы он мог время от времени ее вынимать и наслаждаться зрелищем собственного триумфа.

— Да, об этом я тоже подумал.

— А что еще он забирал?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, что еще он уносил с собой, агент Мартин? Указательный палец, а что еще?

— А вы умны. Я ожидал этого. Но об этом после.

Джеффри вздохнул:

— Не говорите. Не хочу знать. — Он поколебался и все-таки добавил: — Волосы, да? Локон с головы и немного волос с лобковой области, верно?

Агент Мартин нахмурился:

— Верно. И то и другое.

— Но ведь он их не калечил, правда? Никаких ран в области гениталий, да? И вообще на теле, угадал?

— Да, это правда.

— Это уже необычно. Не то чтобы такого никогда не встречалось, но тем не менее. Необычный способ выместить свой гнев.

— Это вас интересует? — спросил агент.

— Нет, — равнодушно бросил в ответ Джеффри. — Это меня не интересует. Однако ваша главная проблема заключается в том, что каждая из ваших жертв была убита неизвестно где и перевезена туда, где вы их нашли. Таким образом, вам предстоит найти транспортное средство, которым воспользовался преступник. Я не нашел в полицейских отчетах никаких сведений об уликах, которые помогли бы вам узнать, как их перевозили. Ни единой ниточки, ничего. Может, этот парень заворачивал их в клеенку. Или застлал багажник полиэтиленовой пленкой. Помню случай, когда один парень проделал нечто подобное. Это было не здесь, а в Калифорнии. Копы чуть не свихнулись.

— Я помню то дело. Наверное, вы правы. Что еще?

— На первый взгляд этот парень кажется очень похожим на всех прочих убийц.

— Вот именно, на первый взгляд.

— У вас, возможно, имеется уйма другой информации, которой вы не желаете поделиться. Мое внимание привлекло то, что протоколы о вскрытии и полицейские протоколы очень отрывочны. Например, отсутствие явных повреждений, полученных при самообороне, говорит о том, что жертвы в момент нападения и убийства находились в бессознательном состоянии. Эта деталь чрезвычайно важна. Каким образом он их в это состояние привел? Признаков, которые говорили бы, что имела место травма головы, не обнаружено. И каких-то иных свидетельств чего-либо подобного тоже. Равным образом в ваших досье отсутствуют сведения, касающиеся результатов опознания ваших юных жертв. Не указано время совершения преступлений и их место. Ничего не говорится о последовавшем расследовании. Нет даже списка допрошенных подозреваемых.

— Да, вы правы. Их я вам не показал.

— Вот именно. А потому извините, что не сумел оказаться вам более полезен. Вы приехали сюда, проделав такой долгий путь, и лишь для того, чтобы услышать от меня вещи, которые уже и так знаете.

— Вы просто не хотите задавать нужные вопросы, профессор.

— У меня нет вопросов, агент Мартин. У вас, насколько я понимаю, возникла проблема, которую не так-то просто решить. Вот и все. Еще раз приношу извинения.

— Вы ничего, похоже, не понимаете, профессор.

— Не понимаю чего?

— Позвольте вам сообщить кое-что из того, чего нет в ваших полицейских отчетах. Видите на третьей папке условный значок в виде красного флажка?

— На той, где тело найдено на камне? Да, вижу.

— Ну, так эта девочка найдена примерно четыре недели назад в месте, на которое распространяется юрисдикция Западной территории. Понимаете, что это означает?

— Западной территории? Так она проживала в этом, в нашем будущем Пятьдесят первом штате?

— Вот именно, — ответил агент; при этом голос его стал твердым и в нем звякнули гневные нотки.

Джеффри откинулся на спинку кресла, раздумывая над тем, что услышал:

— Я думал, у вас такого не случается. Полагал, Западная территория покончила с преступностью навсегда.

— Да, черт возьми! — зло огрызнулся агент. — Так оно и есть.

— Тогда ничего подобного там просто не может быть, — возразил Джеффри. — Я имею в виду господствующую у вас точку зрения, что подобное не может произойти на землях Западной территории. Я прав, детектив? Ведь там у вас мир, в котором не бывает преступлений. А в особенности таких, как эти.

Агент Мартин, похоже, с трудом себя сдерживал.

— Вы правы, — процедил он. — И это единственное обоснование существования Западной территории. Именно по этой причине ее считают достойной статуса штата. Вдумайтесь только, профессор. Пятьдесят первый штат. Место, где можно дышать свободно и жить нормальной жизнью, ничего не боясь. Где жизнь течет именно так, как и должна. Как это было в далекие годы.

— И где, чтобы жить спокойно, вы готовы распрощаться со свободой?

— Я не стал бы формулировать это именно таким образом, — холодно возразил агент Мартин. — Однако в чем-то вы правы.

Джеффри кивнул, начиная наконец понимать истинные масштабы той гигантской проблемы, с которой столкнулся этот полицейский.

— Таким образом, перед вами дилемма, которая носит не только криминальный, но и политический характер?

— Вот теперь, профессор, вы начинаете улавливать.

Джеффри почувствовал нечто вроде симпатии к этому неуклюжему служаке, хотя чувство это, как он понимал, скорее всего, следовало приписать водке.

— Что ж, ваше нетерпение можно понять. Кажется, голосование в конгрессе должно пройти совсем скоро, накануне выборов? Осталось не больше трех недель. Но все дело в том, что преступления данного типа не так-то просто раскрыть и охота за преступником может занять слишком много времени, если только вам вдруг не повезет. Например, если появится свидетель, который запомнил приметы маньяка, или что-нибудь в этом роде. Но если и удается поймать такого убийцу — что, как я уже сказал, бывает далеко не всегда, — то тут, как правило, присутствует элемент случайности, следствие обычно длится многие месяцы. Так что… — Он снова замолчал и отхлебнул водки.

— Что «так что»? — едко спросил Мартин.

— Так что не хотелось бы мне оказаться с вами в одной лодке.

Глаза детектива сощурились и холодно смотрели с экрана на Клейтона. Голос его оставался ровным, спокойным, без малейших признаков нервозности.

— Мы уже в одной лодке, профессор, — заверил его Мартин, указывая с экрана рукой на своего собеседника. — А почему — я расскажу вам при личной встрече.

— Послушайте, я просмотрел содержимое ваших папок, — прервал его Джеффри. — Я у себя дома. На сегодня я сделал достаточно.

— Это не просьба. Прикиньте-ка, профессор, как я могу осложнить вашу жизнь. Может, с помощью Налоговой службы. Может, полиции. Или вашего же чертова университета. Включите на пару минут воображение. Дошло? Вот и ладно. Так что быстренько сообразите, в каком тихом и удобном местечке мы сейчас встретимся. Разговор предстоит не телефонный. Я не знаю, может сейчас кто-нибудь нас прослушивать или нет. А вдруг какой-нибудь из ваших продвинутых студентов таким образом развлекается в надежде получить закрытые сведения об экзаменах или личную информацию, которой будет вас потом шантажировать. Короче говоря, я хочу встретиться, и немедленно. Сейчас. Захватите с собой те папки. Еще раз напоминаю, у нас мало времени.

Джеффри, переодевшийся во все темное, передвигался осторожными перебежками от тени к тени, стараясь как можно быстрее миновать светлые пятна неоновых фонарей в центральной части маленького университетского городка. Возле дверей пиццерии «Антонио», как обычно, стояла толпа желающих попасть внутрь. Порядок в очереди голодных студентов поддерживала вооруженная охрана. Другая очередь стояла в кассу кинотеатра, где шел новый «випорн» — название, которое студенты придумали для порновидео.

Он вжался в кирпичную стену магазина видеотоваров, когда мимо проходила буйная группка детишек десяти-двенадцати лет. Они маршировали на военный лад, время от времени слаженно выкрикивая речовки. Их было, наверное, около дюжины, и они шли строем за долговязым прыщавым вожаком, чьи злые глаза высматривали кого-нибудь, кто имел бы наглость встать у них на пути. На них были одинаковые куртки с эмблемой профессионального баскетбольного клуба, армейские вязаные шапки и навороченные кроссовки. Младшему, который замыкал шествие, было, наверное, лет девять-десять. Он едва поспевал маршировать в ногу за вышагивавшим отрядом и мог бы показаться комичным, если бы профессор не знал, насколько опасна бывает подобная орава. Время от времени вожак оборачивался к строю лицом и, семеня задом наперед, спрашивал:

— Кто мы?

Хор высоких голосов тут же выкрикивал ответ:

— Мы псы Мейн-стрит!

— Мы хозяева…

— Мы хозяева нашей улицы!

Вслед за этими словами они дружно били три раза в ладоши, производя хлопки, которые, подобно эху винтовочных выстрелов, разлетались во все стороны, рикошетя от стен офисов на главной улице делового центра.

Даже студенты, стоявшие возле пиццерии, расступились в стороны, давая им проход, через который детки продефилировали, как между берегами реки. Охранник пиццерии направил револьвер на вожака, который в ответ лишь рассмеялся и сделал непристойный жест. Джеффри заметил, что следом за этой уличной бандой на безопасном расстоянии следует патрульный автомобиль городской полиции. Все побаиваются этих детишек, подумал он. Причем больше, чем кого-то еще. Можно принять меры предосторожности, чтобы уберечься от серийных убийц, насильников, грабителей, бешеных животных. Можно сделать себе прививку от оспы, гриппа и тифа, но почти невозможно спрятаться от ватаги беспризорников, у которых ничего нет, кроме ненависти к этому миру, где их угораздило родиться. «Интересно, — подумалось ему, — а замечают ли политики, которые приняли законы, запрещающие женщинам аборт, что такие вот детские банды наводнили улицы наших городов, и задаются ли вопросом, откуда эти банды взялись?» Джеффри дождался полицейской машины и под ее прикрытием быстро перешел улицу. Он видел, как один из копов, заметив движение, резко обернулся, а потом немного прибавил газу, и машина поехала быстрее. Клейтон, петляя, чтобы не оказаться в лучах уличных фонарей, двинулся дальше, в сторону городской библиотеки.

Он думал: «А что я знаю про Пятьдесят первый штат?» И, пошарив в памяти, понял, что знает не много, а от того, что знал, ему стало не по себе, хотя вряд ли смог бы сказать почему.

Лет десять назад примерно двадцать пять самых крупных американских корпораций начали скупать федеральные земли в шести западных штатах. Покупали они также и земли штатов, — по сути дела, штаты передавали им свои права на земли. Идея была проста и состояла в экстраполяции той концепции, которую впервые стала реализовывать в Центральной Флориде в 1990-х корпорация «Дисней», начав строить сначала города и поселки, дома и школы, целые жилые районы — всё сызнова, всё с нуля, в то же самое время воскрешая к новой жизни образы давнего прошлого Америки. Изначально этот корпоративный мир предназначался для сотрудников корпорации, для обеспечения их жильем и защитой. Но идея оказалась слишком привлекательной. Клейтон не раз видел по телевизору рекламу Пятьдесят первого штата. О нем говорили как о месте, где царят тепло, безопасность, старые ценности.

Шесть лет назад эти выкупленные земли получили права́ территории, которую так и стали называть: Западная территория. И подобно тому как это некогда происходило с Аляской и Гавайями, начался процесс придания Территории статуса нового штата. Нового и совершенно непохожего на остальные.

В свое время Клейтона удивило, что соседние штаты так легко делились своей территорией. Однако, в конце концов, деньги и блестящие перспективы всегда служили и служат мощным стимулом для перемен, а границы на то и границы, чтобы их менять.

Таким образом, карта Соединенных Штатов изменилась.

Вдоль хайвеев появились рекламные щиты, где жизнь в новом штате расписывалась в самых радужных тонах. Не отставали и интернетные сайты, предлагая виртуальные экскурсии по без пяти минут штату и трехмерные картинки тамошних городских поселений и дикой природы.

Конечно, не задаром.

Многие бедные семьи выселили, согнав с насиженных мест, хотя кое-какая компенсация за отчужденную собственность им перепала. Было, конечно, и небольшое количество тех, кто не соглашался уезжать и даже пробовал организовать местное ополчение и занимал землю в самых глухих лесах, но с ними быстро разобрались с помощью местных законов[16] и, конечно, взяток. Большинство недовольных перебрались на север Айдахо и Монтаны, где нашли себе место для жизни и получили политические права.

А Пятьдесят первый штат ждал людей иного рода.

Там нужно было платить высокие налоги. Жилье стало стоить непомерно дорого.

Но что важнее всего, Западная территория отличалась своими законами, которые, по существу, не оставляли камня на камне от права на частную жизнь и отменяли основные гражданские права. Контроль за въездом и выездом тоже осуществлялся чудовищный. Первая поправка к Конституции США[17] не то чтобы отменялась вообще, но ее смысл невероятно сузили и ограничили самым волюнтаристским образом. Четвертая[18] и Шестая[19] поправки обрели новый смысл.

«Это место не для меня», — в свое время решил Джеффри. Но тогда точно не знал почему.

Он поднял воротник куртки и, ускорив шаг, пошел дальше по улице.

«Не слишком-то много ты знаешь о Новом Свете», — думал Клейтон. И тут понял, что как раз сейчас ему выпал случай узнать побольше.

Минуту он размышлял над тем, каким должен быть человек, способный согласиться на подобную сделку: свобода в обмен на защиту.

Однако то, что им и в самом деле давалось взамен, звучало заманчиво: безопасность.

Гарантированная безопасность. Абсолютная безопасность.

Америка Нормана Роквелла.[20]

Америка Эйзенхауэра 1950-х.

Забытая Америка.

И в этом, подумал он, и состояла проблема агента Мартина.

Он крепче прижал к себе папку, которую нес под мышкой, и подумал: проблема эта стара. Стара как мир. Что бывает, когда лис повадится ходить в курятник? Он улыбнулся себе под нос. Тогда добра не жди.

В вестибюле библиотеки жили несколько бездомных. Войдя, он поздоровался, и те его узнали.

— Ну что, профессор, пришли нас навестить? — спросила одна женщина, у которой не было передних зубов. Спросила и громко расхохоталась.

— Нет. Зашел почитать книжки.

— Скоро они вам больше не понадобятся. Помрете, как и все те, про кого читаете. Тогда сможете узнавать про смерть прямо из первых рук. Верно, профессор?

Она снова расхохоталась и подтолкнула локтем сидевшего рядом с ней пожилого мужчину, который встряхнулся от толчка, отчего его рваные, покрытые грязью лохмотья зашуршали.

— Профессор не изучает мертвецов, ты, старая карга! — одернул он ее. — Он изучает убийц, верно?

— Верно, — отозвался Джеффри.

— О-о-о, — произнесла женщина, широко улыбаясь. — Тогда, значит, ему не обязательно умирать самому, чтоб все проверить. Нужно просто убить кого разок-другой, и все. Так вот что вам интересно? Как убивают.

Джеффри подумал, что логика у старой карги так же хромает, как и, должно быть, она сама. Вместо ответа, он вынул из бумажника двадцатидолларовую купюру:

— На́ вот. Там у «Антонио» сегодня не такая уж и большая очередь. Купи себе пиццы. — Он бросил банкноту ей на ладонь.

Старуха быстро зажала ее пятерней, похожей на клешню.

— Этого хватит лишь на самую маленькую, — сказала она, внезапно обозлившись, — и только с одним видом начинки. Мне нравится с колбасой, а он, — тут она снова ткнула своего приятеля локтем под ребра, — любит с грибами.

— Прошу прощения, — ответил Джеффри, — больше не могу.

В ответ старая нищенка не то хихикнула, не то хмыкнула, переходя, однако, на явно более дружелюбный тон.

— Обойдемся без грибов, — буркнула она.

— А я люблю с грибочками, — жалобно прогундосил мужчина. Глаза его вдруг наполнились слезами.

Джеффри отвернулся и прошел через двойные стальные двери к библиотечному пункту проверки документов, защищенному от возможного нападения перегородкой из пуленепробиваемого стекла. Сотрудница библиотеки улыбнулась ему и помахала рукой, после чего он сдал ей оружие. Она указала на боковую комнату:

— Ваш друг ждет вас там. — Ее металлический голос, доносившийся через переговорное устройство, казался далеким и незнакомым. — Этот ваш приятель, — добавила она, улыбаясь, — никак не хотел расставаться со своим арсеналом.

— Он полицейский, — пояснил Джеффри.

— Ну так, значит, теперь его можно считать разоруженным полицейским. У нас в библиотеке не может быть оружия. Только книги. — Она была постарше Клейтона, и он подозревал, что свободное время она проводит, удобно устроившись за стеллажами и почитывая какой-нибудь роман о далеком прошлом Америки. — Когда-то, давным-давно, книг было больше, чем пистолетов, — проворчала она себе под нос, а потом, подняв голову, чтобы видеть лицо собеседника, спросила: — Разве не так, профессор?

— Когда-то, давным-давно, — ответил он.

Женщина покачала головой:

— Идеи бывают опаснее пуль. Просто они убивают не сразу.

Он с улыбкой кивнул. Женщина отвернулась к экранам, в режиме реального времени охранявшим ее безопасность, и одним глазом наблюдала за Клейтоном, а другим смотрела в компьютер с электронной книгой. Джеффри прошел через кольцо металлоискателя и вошел в зал периодики.

Агент был там один. Он сгорбился в чересчур мягком кресле, и было видно, что сидеть ему неудобно. Однако, заметив Клейтона, он в один миг оттолкнулся от кресла, энергично поднялся и подошел к нему.

— Не люблю сдавать оружие, даже в библиотеке, — признался он, и по лицу его скользнула кривая улыбка.

— Да, леди на пропускном пункте уже на вас пожаловалась.

— С «у́зи»[21] наперевес, она вольна молоть, что ей вздумается.

— В этом есть доля истины, — согласился Джеффри. Затем он сунул кожаный портфель с лежащими внутри тремя папками агенту Мартину. — Вот ваши досье. Как уже было сказано, без дополнительной информации по этим убийствам я ничем не могу вам помочь. Так что передать ее мне в ваших же интересах.

На эти слова полицейский предпочел ничего не ответить. Вместо этого он сообщил:

— Я уже переговорил с деканом факультета психологии. Он дал добро на ваш немедленный отъезд. Вы получаете отпуск. Вот тут я написал имена профессоров, которые дочитают ваш курс. Возможно, вы захотите обсудить с ними какие-то детали до того, как мы отправимся в путь.

Джеффри открыл рот от удивления и, заикаясь, выдавил из себя:

— Какого черта? Я никуда не собираюсь ехать. Вам никто не давал права кому-либо звонить и о чем-то договариваться. Я уже сказал вам, что не собираюсь помогать и не намерен менять своего решения.

Проигнорировав возражения Клейтона, агент Мартин продолжил:

— Однако я не знал, что́ мне следует сказать вашим подружкам. Решил, что, может, вам сперва самому захочется им что-то сказать. Придумать какое-нибудь логичное объяснение. Ну, в общем, что-то соврать. Потому что мне чертовски не хочется, чтобы вы сказали им или кому-то еще правду о том, над чем вам придется работать и где именно. Ваш заведующий кафедрой, например, убежден, что вас вызвали в Вашингтон. Пускай он так и останется в этом своем заблуждении, лады?

— Да пошел ты! — зло прервал его Джеффри. — Я умываю руки.

Агент Мартин грустно улыбнулся.

— Не думаю, что мы подружимся, — заметил он. — Надеюсь, однако, со временем вас восхитят некоторые из моих наиболее исключительных качеств… ну хотя бы оценить их вам все-таки придется… Да нет, вряд ли. Пожалуй, друзьями мы с вами все-таки не станем. Но это, в конце концов, не так уж и важно. Так ведь, профессор? Главное ведь сейчас вовсе не это, а нечто совсем другое.

Джеффри покачал головой:

— Забирайте свои чертовы папки. Желаю вам удачи.

Он уже стал поворачиваться, чтобы уйти, как вдруг почувствовал, что агент крепко ухватил его за руку. Мартину было не занимать силы, и он стиснул руку Клейтона с такой мощью, словно хотел сказать, что с ним шутки плохи, хотя в данный момент причиняемая им боль вполне адекватна создавшейся ситуации. Джеффри попытался вырваться, но это ему не удалось. Агент Мартин притянул его поближе к себе и с горячностью зашептал прямо ему в лицо:

— Хватит спорить, профессор. Дебаты закончены. Вы станете просто делать то, что я скажу, потому что, как мне сдается, вы единственный человек в этой поганой стране, который может сделать то, что мне нужно. Так что я больше не задаю вопросов. Теперь я приказываю. Я говорю, а вы просто слушаете. Понятно, профессор?

Угроза в его голосе показалась Клейтону едва ли не осязаемым. Он чувствовал ее кожей, как жар солнца в безоблачный летний день. Собрав силы, он постарался обуздать страх и сохранить самообладание.

— Хорошо, — медленно выдавил он из себя. — Говорите то, что, по вашему мнению, мне нужно знать.

Агент отступил назад и знаком указал на стол и стоявшее рядом с ним кожаное кресло. Джеффри шагнул вперед и, пододвинув кресло, уселся в него, после чего сухо произнес:

— Начинайте.

Мартин опустился на стоявший неподалеку деревянный стул с высокой прямой спинкой и, открыв портфель, извлек из него все три папки. Он сердито посмотрел на Джеффри и бросил на стол перед ним одну из них.

— Над этим делом я в настоящее время работаю, — резко сказал он. — В позднее время девушка возвращалась домой от соседей, где присматривала за маленьким ребенком. Тело нашли спустя две недели.

— Продолжайте.

— Нет, погодите-ка. Теперь посмотрите на эту девчонку. — И он пододвинул к Джеффри вторую папку. — Не кажется ли вам что-то в ее внешности очень знакомым, а, профессор?

Джеффри вгляделся в лицо девушки. «С какой стати, — подумалось ему, — она может быть мне знакома?»

— Нет, — ответил он.

— Может, вам что-нибудь подскажет ее имя?

Агент тяжело дышал, будто пытаясь справиться с обуревавшим его сильным гневом. Он взял карандаш и написал на папке: «Марта Томас».

— Это вам о чем-нибудь говорит, профессор? Наводит на какую-то мысль? Семь лет назад. Тогда вы первый год работали в этом вашем достославном учреждении высшего образования. Теперь вспомнили?

Джеффри кивнул, ощутив где-то внутри себя холод одиночества:

— Да, теперь, когда вы назвали имя, я вспомнил. Она училась на первом курсе и посещала мой вводный курс. Одна из двухсот пятидесяти записавшихся. Осенне-зимний семестр. Посещала семинары две недели, а потом исчезла. А лекцию прослушала только одну. Не припомню, чтобы с тех пор когда-либо ее встречал. Разумеется, мы с ней никогда не разговаривали. Вот и все. Ее нашли тремя неделями позже в лесу неподалеку отсюда. Насколько я помню, она обожала кататься на велосипеде. Полиция сочла, что ее похитили во время очередной поездки. Арестов не производилось. Не помню даже, чтобы меня допрашивали.

— И вы не предложили свою помощь в расследовании, когда оказалась убитой ваша студентка?

— Предложил. Местная полиция от моего предложения вежливо отказалась. У меня тогда еще не было такой репутации, какая у меня есть сейчас. Материалов с места преступления мне никто не показывал. Я и не подозревал, что она стала жертвой серийного убийцы.

— И местные кретины об этом тоже не подумали, — с горькой иронией подхватил Мартин. — Девушку выпотрошили и положили на землю, словно некий связанный с религией символ, у нее отсутствовал палец, и… и все-таки до этих идиотов так и не дошло, с каким явлением они имеют дело.

— В наши дни убивают слишком много людей. Инспекторам убойного отдела самим приходится решать, какие дела есть смысл расследовать, а какие так навсегда и останутся «глухарями». Их как бы сортируют на перспективные и бесперспективные.

— Я это знаю, профессор. Однако это еще не значит, что они не идиоты.

Джеффри откинулся на спинку кресла:

— Итак, девушка, которая когда-то недели две числилась моей студенткой, убита в точности так же, как и девочка, смертью которой вы сейчас занимаетесь. Однако я все еще не понимаю, почему это требует моего участия в расследовании.

Агент Мартин бросил через стол третью папку, и та ударилась о правую руку Клейтона.

— Это дело старое, — медленно проговорил Мартин. — Настолько старое, что убийцы давно и след простыл. Очень давняя история, черт побери.

— Что вы хотите этим сказать?

— ФБР держит такие убийства на контроле и ведет их реестр, — продолжил Мартин. — В рамках так называемой «Программы изучения и анализа тяжких преступлений». Она позволяет сравнивать нераскрытые убийства по множеству разных параметров. Например, по положению тела. А также по отсутствию указательного пальца. Компьютер, в котором хранится информация по таким убийствам, вычленяет подобные вещи и группирует преступления в соответствии с заданными параметрами. Как вам такое? Разумеется, это, как правило, не слишком помогает фэбээровцам или кому-то еще, однако иногда получаются весьма интересные комбинации. Да вы и сами со всем этим прекрасно знакомы, не так ли, профессор?

— Конечно же я знаком с процессом идентификации серийных преступлений. Вы ведь знаете, что им пользуются уже два десятка лет.

Агент Мартин встал со стула и принялся мерить шагами комнату, после чего наконец снова сел, на сей раз в большое кожаное кресло, и оказался напротив Джеффри Клейтона, на другой стороне стола.

— Вот так я и докопался до них. А потом сопоставил. Это последнее, знаете, когда оно произошло? Больше двадцати пяти лет назад, черт возьми. Это ж чуть ли не в каменном веке, верно, профессор?

— Три убийства за четверть века, — это очень необычно для маньяка.

Агент откинулся на спинку кресла и пару секунд рассматривал потолок, после чего опустил взгляд и посмотрел на Клейтона.

— Знаете, профессор, — сказал он, — без всяких дураков, это третье преступление действительно очень интересно.

— Чем это?

— Тем, где и когда оно было совершено, а также тем, кого в связи с ним допрашивала полиция штата. Правда, этого типа тогда не арестовали. И все же он проходил в качестве одного из шести подозреваемых. Но и его имя, и данные, касающиеся его допроса, содержатся в документах, относящихся к другому преступлению, очень давнему. Конечно, раскопать их было чертовски трудно, и все-таки я их нашел.

— И что же в них такого интересного? — спросил Джеффри.

Агент Мартин начал было вставать, но в последний момент передумал. Вместо этого он уселся обратно в кресло и подался всем телом вперед, облокотившись на колени. Он стал похож на человека, который раскрыл тайный заговор. От гнева голос у него сел и стал тихим.

— Интересного? — переспросил он. — Ну так я вам скажу, чем это интересно, профессор. Тем, что тело той юной девушки было найдено в округе Мерсер, штат Нью-Джерси, совсем рядом с одним маленьким городком под названием Хоупвелл, примерно через трое суток после того, как вы, ваша мать и ваша маленькая сестра навсегда оттуда уехали… а также тем, что человек, которого полиция столь безрезультатно допрашивала через несколько дней после исчезновения жертвы, то есть через несколько дней после того, как вы с вашей семьей оттуда удрали, был ваш чертов отец.

Джеффри не знал, что ответить. Его бросило в жар, словно вокруг него в комнате вспыхнуло пламя. Во рту разом пересохло, голова закружилась. Он ухватился за стол, чтобы не упасть, и подумал: «Но ты ведь знал об этом, разве нет? Ты все это давно знал, все эти годы. Знал: однажды кто-то придет к тебе и скажет то, что ты только что услышал».

Ему вдруг показалось, что он не может дышать, словно эти слова душили его.

Агент Мартин видел все это и, прищурившись, не сводил глаз с человека, которого студенты прозвали Профессор Смерть.

— Итак, — проговорил он спокойно, — теперь мы готовы к тому, чтобы начать. Я же вам говорил, что у нас мало времени.

— Почему? — выдавил из себя Джеффри.

— Потому что менее двух суток назад на Западной территории пропала еще одна девушка. И вот в месте, в котором, как все полагают, жизнь просто не может быть иной, кроме как удобной и безопасной, сидят ее отец, мать, маленький братик и старшая сестра и тщетно пытаются понять то, что по всем правилам не поддается пониманию. Они хотят получить объяснение необъяснимого. Потому что случилось как раз то, что, как им говорили, никогда не может с ними случиться. — Агент Мартин нахмурился, словно от одной этой мысли ему стало тошно. — Вы, профессор, — проговорил он, — именно вы должны помочь мне найти вашего отца.

Глава 3

Неразумные вопросы

Джеффри Клейтон вздрогнул и вспыхнул, как от пощечины.

— Смешно, — ответил он быстро. — Вы спятили.

— Это я-то? — возразил агент Мартин. — По-вашему, я похож на сумасшедшего?

Джеффри медленно, глубоко вдохнул, задержал воздух и выдохнул с легким свистом.

— Мой отец… — начал он с расстановкой, пытаясь привести в порядок мысли, — мой отец умер больше двадцати лет назад. Он покончил с собой.

— М-да. Вы уверены?

— Конечно.

— Видели тело?

— Нет.

— Ездили на похороны?

— Нет.

— Читали полицейский отчет или заключение коронера?

— Нет.

— Так с какой стати вы уверены?

Джеффри покачал головой:

— Я говорю то, что мне сказали и что знаю. Что он умер. Рядом с нашим домом в Нью-Джерси. Но как и где — я в точности не помню. Да я никогда и не хотел знать никаких подробностей.

— Разумно, — спокойно сказал Мартин, насмешливо закатив глаза.

Он улыбнулся, но в улыбке его не было ни тени юмора. Джеффри открыл было рот, чтобы добавить что-то еще, но передумал.

Через несколько секунд Мартин, приподняв брови, сказал:

— Понятно. Вы не можете сказать ни где умер ваш отец, ни когда. Ни даже как он умер. Покончить с собой можно как угодно. Он застрелился? Повесился? Бросился под поезд? Прыгнул с моста? Оставил ли он предсмертную записку? Или видеозапись? А где завещание? Вы не в курсе? Но тем не менее вы уверены, что он умер, причем где-то, в каком-то неизвестном месте, не там, где жил. Откуда уверенность, господин профессор? — добавил он саркастически.

Вопрос повис в воздухе. Клейтон ответил не сразу:

— Все, что мне известно, я знаю от матери. Она сказала, что ей сообщили о самоубийстве и что причина ей неизвестна. Не припомню, чтобы я спрашивал, каким именно образом она об этом узнала. Как бы то ни было, у нее не было никакой причины обманывать меня или вводить в заблуждение. Об отце мы говорили редко, случаев о чем-то еще спросить у меня практически не было. Я просто жил дальше. Учился. Работал. Получал ученые степени. Отец не играл в моей жизни никакой роли. С тех самых пор, как я перестал быть маленьким ребенком. Я его не знал. И о нем знал немного. Отцом он мне был исключительно в силу биологического факта его отцовства. Нас ничто не связывало. Когда его не стало, в моей жизни ничего не изменилось. Его смерть меня не затронула. Словно бы я узнал об очень далеком от меня событии. Как на другом краю света. Он был для меня никто. Пустое место. Смутное воспоминание времен ушедшего детства. У меня даже фамилия другая.

Агент Мартин, несмотря на свои габариты, словно утонул в глубоком кожаном кресле. В этот момент он поерзал, устраиваясь поудобнее.

— Черт побери! — пробормотал он. — Тут прямо-таки можно жить. Еще и для кухни место останется. — Он бросил взгляд на Джеффри. — Все, что вы говорите, не имеет никакого отношения к истине, ведь так, профессор? — спросил он как бы невзначай.

Джеффри уставился на сидевшего напротив него полицейского, как геодезист, который, не веря своим инструментам и приборам, решил проверить все на глазок. Он вдруг понял, что воспринимает Мартина только как здоровенного полицейского и что пора бы взглянуть на него внимательнее. Он заметил, что шрамы Мартина на руках и на шее начинали багроветь, когда тот пытался сдерживать гнев, как сигнальные красные лампочки.

— Ладно, — тихо проговорил Мартин, продолжая разговор, — сойдемся на одном. Я верю, что ваша мать сказала, что он умер. Может даже, что покончил с собой. Возможно, это правда, что она так сказала. — Он кашлянул, словно из вежливости, но и в кашле у него было больше насмешки. — Но это и все, не так ли?

Джеффри покачал головой, отчего Мартин еще раз ухмыльнулся. Видимо, чем больше он злится, тем чаще улыбается.

— А ведь так всегда и бывает, не так ли, мистер эксперт по убийствам? Серийные убийцы так терзаются муками совести из-за гнусности своих убийств, что не в силах терпеть свое жалкое, гнусное существование и кончают с собой, заодно освобождая общество от неприятной, да и затратной необходимости их ловить и отдавать под суд. Верно, профессор? Такое бывает сплошь и рядом, или я ошибаюсь?

— Такое бывает, — резко ответил Джеффри, — но очень редко. Большинство серийных убийц, о которых нам известно, не знают, что такое муки совести. Напрочь. Не все, но большинство.

— Значит, у них должны быть другие причины для самоубийства, которые пусть очень редко, но бывают?

— Они привыкли к смерти. Им все равно, своя смерть или чужая, — они с ней свыклись.

Агент довольно кивнул, словно одобряя такой ответ на свой насмешливый вопрос.

— Но почему, — медленно проговорил Джеффри, — вы приехали сюда? Почему вам пришло в голову связать меня с этим человеком, который то ли совершил, то ли не совершил одно или несколько преступлений двадцать с лишним лет назад? Почему вы решили, что мой отец не только не умер, хотя он умер, вдруг ожил, да еще оказался убийцей?

Агент Мартин откинул голову на спинку кресла.

— Вопросы не такие уж неразумные, — сказал он.

— Я и сам не из числа неразумных людей.

— Думаю, вы все-таки из них, профессор. Вы удивительно неразумны. На редкость неразумны. Потрясающе и фантастически неразумны. Почти как я. Для вас это единственный способ выживать. Верно? Каждый ваш вздох в этом миленьком маленьком академическом мирке — это вздох неразумного человека, профессор. Потому что если бы вы были разумны, то не стали бы тем, кто вы есть. А стали бы тем человеком, который, как вы сами того боитесь, живет в вас. Как и я, не побоюсь еще раз это признать. Тем не менее я попытаюсь ответить на некоторые ваши вопросы.

Джеффри снова подумал, что нужно что-то сказать, нужно гневно отвергнуть все эти идиотские предположения, встать, уйти и закрыть за собой дверь. Но ничего этого он не сделал.

— Будьте любезны, — сказал он холодно.

Мартин наклонился, взял свою кожаную папку, порылся в бумагах и достал скрепленный скрепкой отчет. Полистал, нашел, что искал, достал из кармана пиджака очки в роговой оправе. Водрузив их на нос, он сперва поднял взгляд на профессора:

— Старят меня, верно? И слегка так облагораживают, а? — Он усмехнулся себе под нос, словно признавая их неуместность. — Вот расшифровка стенограммы допроса мистера Дж. П. Митчелла в полицейском участке штата Нью-Джерси. Вам знакомо это имя?

— Конечно. Так звали моего покойного отца.

Агент Мартин улыбнулся:

— Разумеется. Ну да ладно. Так, значит, сначала вся эта формальная мура: детектив объясняет, почему у Митчелла берут показания, называет день, время и место преступления… все очень мило, официально. Разъясняет права, записывает номер телефона, номер социального страхования, адрес и все такое, и ваш старик, похоже, ничего не скрывает…

— Может быть, ему нечего было скрывать?

Агент снова хмыкнул:

— Ну да, конечно… Ладно, дальше. Полицейский спрашивает насчет разных деталей, ваш старик все отрицает.

— Разумеется. Конец истории.

— Не совсем.

Мартин опять полистал отчет и наконец выудил из середины три страницы, которые протянул Джеффри. Клейтон сразу отметил, что номера страниц за девяносто. Он прикинул: две страницы в минуту, значит, отца к тому времени допрашивали уже около часа. Он пробежал глазами по строчкам. Расшифровка стенограммы явно была сделана с аудиозаписи без какой бы то ни было обработки — только вопросы и ответы, никаких описаний, никаких замечаний о поведении подозреваемого. Ему стало интересно, вставал ли полицейский? Ходил ли по кабинету, нависая над отцом, как хищная птица? Облизывал ли отец губы, вытирал ли пот со лба? Стучал ли полицейский по столу? Угрожал ли? Или был сдержан, холоден и задавал вопросы, попадая в десятку, словно всаживал иглы? И сидел ли отец, спокойно откинувшись на спинку стула, может, тихонько посмеивался и парировал каждый выпад, будто заправский фехтовальщик, наслаждаясь всей ситуацией тем больше, чем опаснее она становилась?

Джеффри представил себе тесный кабинет, может быть с одним плафоном под потолком. Маленький, почти пустой, с голыми стенами, с современной звукоизоляцией и струйкой сигаретного дыма над обыкновенным письменным столом. Два простых стула. Никаких наручников, потому что отец не арестован. На столе пишущая машинка. Детектив ровно барабанит по клавишам, лента медленно перематывается с барабана на барабан, словно терпеливо ждет признания, которого так и не будет.

Что еще? Зеркало на стене, которое на самом деле не зеркало, а смотровое окно, но отец не обращает на него внимания, хотя догадывается о его назначении.

Тут Джеффри вдруг остановился. «Откуда тебе знать, — сказал он себе, — как выглядел кабинет, как выглядел в тот далекий вечер отец, как он вел себя и как звучал его голос?»

Когда он принялся читать страницы допроса, то заметил, что у него дрожат руки. Первое, на что он обратил внимание в стенограмме, — это что нигде нет имени полицейского.

Вопрос: Мистер Митчелл, вы утверждаете, что в тот вечер, когда исчезла Эмили Эндрюс, вы находились дома вместе со своей семьей. Верно?

Ответ: Верно.

В: Могут ли ваши домашние это подтвердить?

О: Да, если вам удастся их найти.

В: Они больше с вами не живут?

О: Да. Жена от меня ушла.

В: Почему? И куда она с детьми уехала?

О: Куда они уехали, я не знаю. Что же касается причин ухода жены, то, полагаю, вам лучше спросить у моей жены. Это, конечно, непросто. Думаю, они уехали на север. Возможно, в Новую Англию. Она всегда любила холодный климат. Странно, вам не кажется?

В: Значит, никто из тех, с кем можно связаться, подтвердить ваше алиби не в состоянии?

О: Слово «алиби» в данном контексте приобретает особое значение, не так ли, детектив? Так сказать, скрытый смысл? Но я не понимаю, зачем мне нужно алиби. В нем нуждаются подозреваемые. А разве я подозреваемый, сэр? Поправьте меня, если я заблуждаюсь, но единственное, что, по-вашему, связывает меня и эту несчастную девушку, — это факт, что она училась в классе, в котором я преподаю историю. Что же касается вечера, о котором идет речь, то я провел его дома.

В: Свидетели видели, как она садилась в вашу машину.

О: Насколько я помню, тот вечер был дождливый и темный. Вы уверены, что это была моя машина? Лично я так не считаю. Но если бы и так, что плохого в том, чтобы подвезти свою ученицу в холодный ненастный вечер?

В: Так, значит, вы говорите, она все-таки села в вашу машину в тот вечер, когда ее последний раз видели живой?

О: Нет, я этого не говорю. Я говорю лишь, что не было бы ничего странного, если бы учитель подвез свою ученицу. Как в тот вечер, так и в любой другой.

В: Уход жены был для вас неожиданным?

О: Меняем тему, не так ли? Подобные вещи не случаются неожиданно, детектив. Мы давно отдалились друг от друга. Мы поссорились. Она уехала. Увы, такое случается. Может быть, мы с ней не подходим друг другу. Кто знает?

В: А дети?

О: У нас двое детей. Девочка, Сьюзен, семи лет, и мальчик. Его зовут, как и меня, Джеффри. Ему девять. Моя жена вернется, детектив. Она всегда возвращается. А если нет, я найду ее. До сих пор всегда находил. И мы опять будем вместе. Знаете, детектив, иногда возникает такое чувство… такое, знаете ли, ощущение неизбежности, когда понимаешь: какой бы трудной или печальной ни была ваша жизнь, вам предопределено свыше оставаться вместе. Навсегда. До конца.

В: Жена уходила от вас и раньше?

О: У нас бывали размолвки. Мы расходились раза два. Ненадолго. Я найду ее. Очень любезно с вашей стороны проявлять такое участие в наших семейных делах.

В: Каким образом вы намереваетесь искать ее, мистер Митчелл?

О: У нее есть семья. Друзья. Как люди ищут друг друга, детектив? На самом деле никто никогда не желает исчезнуть бесследно. Во всяком случае, если это не преступник. Обычно человек просто хочет уехать куда-нибудь в новое место и жить там по-новому. И потому рано или поздно он восстанавливает какую-нибудь ниточку, которая связывает с прежней жизнью. Пишет письмо. Звонит. Что угодно. Так что нужно лишь держать эту ниточку за другой конец, и почувствуешь, когда за нее потянут. Но вы и без меня об этом знаете, верно, детектив?

В: Назовите девичью фамилию жены?

О: Уилкс. Родом из города Мистик, штат Коннектикут. Там живет ее семья. Давайте я запишу для вас номер ее карточки социального страхования. Может, вы захотите мне помочь и сделаете за меня часть работы?

В: Объясните, откуда у вас в машине наручники?

О: Понимаю. Теперь забегаем вперед. Вы нашли их в результате незаконного осмотра моего автомобиля, не имея ордера на обыск. Для обыска нужен ордер.

В: Для чего они вам понадобились?

О: Я большой любитель детективной литературы. Коллекционирую полицейские игрушки. Мое хобби.

В: Как много учителей истории коллекционирует наручники?

О: Не знаю. Много? Мало? Или очень мало? А что, иметь собственные наручники противозаконно?

В: На руках Эмили Эндрюс остались отметины, похожие на следы от наручников.

О: Слово «похожие» звучит неубедительно, не так ли, детектив? Хлипкое, шаткое, неубедительное словечко, за которым на самом деле ничего не стоит. Отпечатки у нее на руках, может быть, и есть, но не от моих наручников.

В: Не верю. Думаю, вы лжете.

О: Пожалуйста, докажите. Не можете, детектив, не так ли? Потому что если бы вы могли, то мы не теряли бы здесь времени. Не так ли?

На этом запись, которую держал в руках Джеффри, заканчивалась. Он сидел, не поднимая глаз, чувствуя на себе пристальный взгляд Мартина. Он перечел кое-что из ответов отца и почувствовал, что едва ли не наяву слышит его голос, доносившийся из далекого прошлого, и вдруг так ясно увидел отца напротив за обеденным столом в их старом доме, словно перед ним прокрутили старую поцарапанную любительскую кинопленку. Это его испугало, и он резко оторвался от расшифровки и швырнул листки Мартину.

Он пожал плечами, смущенный, словно плохой актер, который случайно попал в луч прожектора, искавшего другого.

— Из этого вряд ли можно что-то понять, — солгал он.

— А я думаю, можно.

— На этом заканчивается?

— Нет, там еще много, но одно и то же. Говорит аргументированно, уклончиво, иногда возмущается. Ваш отец умный человек.

— Был.

Агент покачал головой:

— Он был главным подозреваемым. Свидетели ведь видели, как жертва садилась, по всей видимости, в его машину… или в машину, похожую на его, а под пассажирским сиденьем нашли кровь. Да к тому же эти наручники…

— И что же?

— Это все. Детектив собирался его арестовать… просто мечтал его арестовать, но потом пришел ответ из лаборатории, и все. Кровь принадлежала не жертве. Наручники были чистые. Думаю, он обработал их паром. Обыск вашего дома дал интересные результаты, но улик не нашли. Оставалось надеяться на его признание. В те времена это была стандартная процедура. Детектив старался как мог. Допрашивал его почти сутки. Но под конец ваш отец казался свежее и внимательнее, чем коп…

— А что вы имели в виду под интересными результатами?

— Порнографию. Жесткую, жестокую порнографию. Сексуальные игрушки, похожие на пыточные. Обширную библиотеку на тему убийств, сексуальных извращений. Логово сексуального хищника.

У Клейтона пересохло в горле, и он судорожно сглотнул:

— Это не доказывает, что он убийца.

Агент Мартин кивнул:

— Вы правы, профессор. Это действительно не доказывает, что убийство совершил он. Это доказывает лишь, что он мог бы его совершить. Взять хотя бы наручники. Удивительно! Я отчасти им почти восхищаюсь. Очевидно, что он надевал их девушке, и также очевидно, что ему хватило здравого смысла, вернувшись домой, окунуть их в кипяток. Не многие убийцы уделили бы внимание такой детали. Собственно говоря, именно отсутствие каких бы то ни было следов живой ткани и помогло ему продержаться на том допросе в Нью-Джерси. Отсутствие прямых улик придало ему самоуверенности.

— А мотивы? Что его связывало с убитой?

Агент Мартин пожал плечами:

— Мотивов не нашли. Просто его ученица, как он и сказал. Семнадцати лет. Это ничего не значит. Все доказательства были вроде «если ходит, как утка, и крякает, как утка, то, скорее всего, это утка и есть». Вот так-то, профессор.

Злой, Мартин барабанил пальцами по кожаному подлокотнику.

— Чертов коп проигрывал ему с самого начала. Он начал вести допрос чуть ли не по учебнику. Как его учили на всяких курсах и семинарах. «Как получить признание. Введение». — Агент вздохнул. — В те времена это была настоящая проблема. Правило Миранды.[22] Права подозреваемого. А уж полиция-то, боже мой! В штате Нью-Джерси полицейские изображали из себя этаких образцовых идиотов: начищены-надраены, застегнуты на все пуговки, в башмаки смотреться можно было. Даже те, кому полагалось ходить в штатском, даже те, кто работал под прикрытием, выглядели как будто все равно в форме. Дайте им дурака-убийцу, и они… какого-нибудь парня, который пришил жену, когда та наставила ему рога, или панка, который кого-то случайно застрелил при заурядном ограблении ночного магазина… вот такого они сразу расколют. С этими они знали, что делать, с этими было все о’кей. Да, сэр. Нет, сэр. Как скажете, сэр. Легко. Но тут был не тот случай. Сопляк-полицейский не имел, бедняга, никаких шансов переиграть вашего старика. Тот был умнее. Никаких шансов. Когда он шел допрашивать его, он думал, что ваш старик сейчас вот возьмет и расскажет ему и как убил, и почему убил, и где убил, как будто это был обыкновенный заурядный дурак, каких он видел до того. Так-то. А тут они всё кружили вокруг да около. Раз-два-три. Детский вальс.

— Видимо, так и было, — кивнул Джеффри.

— И это нам уже кое о чем говорит, правда?

— Вы продолжаете говорить загадками, агент Мартин, вы приписываете мне такие способности, знания, интуицию, каких у меня никогда не было. Я обычный преподаватель, который читает университетский курс о серийных преступлениях. Вот и все. Ни больше ни меньше.

— Во всяком случае, это говорит нам о его твердости, разве не так, профессор? Он сумел продержаться дольше, чем детектив, которому очень сильно хотелось раскрыть это дело. И это говорит о том, что он был умнее, что он не струсил, а это уже само по себе интересно, потому что преступник, который не боится властей, всегда интересен, правда? Но главное, это говорит еще кое о чем, что меня беспокоит по-настоящему.

— И что же это?

— Вы ведь видели спутниковые фотографии, какие любят показывать в прогнозах погоды? Где видно воронку начинающегося шторма — которая растет, формируется, набирается силы, тянет в себя воду и воздух, а потом становится чудовищным ураганом?

— Да, — ответил Джеффри, удивляясь его силе воображения.

— Бывают и люди, похожие на такие воронки. Не часто, но бывают. И по-моему, ваш отец из их числа. Его подпитывало возбуждение. Каждый вопрос, каждая проведенная в комнате для допросов минута делала его сильнее и опаснее. Тот коп пытался выдавить из него признание… — Мартин перевел дыхание, — а он сидел и учился.

Джеффри машинально кивнул. «Я должен был бы впасть в панику», — подумал он. Но он ощущал не страх, а только холод. Еще раз он глубоко вздохнул:

— Вы, кажется, много знаете о том допросе.

Агент Мартин кивнул:

— О, разумеется. Потому что я и был тем самым сопляком, идиотом, который пытался разговорить вашего старика.

Джеффри выпрямился, словно отброшенный пружиной.

Мартин за ним наблюдал, явно обдумывая то, что сейчас сказал. Потом он подался вперед, так близко к лицу Клейтона, что слова его прозвучали для Джеффри, как будто Мартин их проорал.

— Человек формируется в детстве. Это все знают, профессор. Потому я стал тем, кто я есть, и вы стали тем, кто вы есть. До сего часа вы могли пытаться об этом забыть, но теперь все. Уж я об этом позабочусь.

Джеффри качнулся назад.

— Как вы меня нашли? — снова спросил он.

Агент Мартин расслабился:

— Обыкновенное допотопное следствие. Я долго не мог забыть то, что́ ваш отец молол про имена. Люди, знаете ли, очень не любят менять имена. Имя всегда что-то значит. Родственники. Связь с прошлым, что ли. Имена дают людям ощущение себя в этом мире. И отец ваш дал мне ключ, когда вскользь упомянул девичью фамилию вашей матери. Я понимал, что она достаточно умна, чтобы не взять ее, — ваш отец нашел бы вас тогда слишком легко. Но имена… как я уже сказал, люди не любят так запросто менять имена. Вы знаете, откуда взялась фамилия Клейтон?

— Да, — ответил профессор.

— И я тоже. Когда ваш отец назвал девичью фамилию вашей матери, я подумал тогда, что это было бы чересчур очевидно и найти ее по ней не составило бы труда. Но люди терпеть не могут рвать семейные связи, даже если хотят спрятаться от человека, которого считают чудовищем. И вот я покопался в вашей генеалогии и обнаружил, что девичья фамилия вашей бабушки как раз и была Клейтон. А вот это уже не так очевидно, верно? Так что одним легким движением руки я соединил все вместе: «…мальчика зовут, как и меня, Джеффри». Мать вряд ли сменит имя ребенку, даже из благоразумия. Так что вот. У меня вышло Джеффри Клейтон. И нельзя сказать, чтобы имя это ни о чем мне не говорило. Не то чтобы его знали все, но вполне известное среди профессионалов — Профессор Смерть. И можете не сомневаться: когда я узнал, что очередная жертва, распластанная, распятая, с отрезанным пальцем, оказалась вашей студенткой, меня это особенно заинтересовало. Девичья фамилия матери вашей матери. Хорошая идея. Как думаете, отец ваш тоже догадался?

— Нет. Во всяком случае, мы его больше не видели. Я вам говорил. С тех пор как мы уехали из Нью-Джерси, он жил своей жизнью.

— Вы уверены?

— Да.

— На вашем месте я усомнился бы. По-моему, когда дело касается вашего старика, нельзя быть уверенным ни в чем. Потому что если уж я смог раскрыть вашу маленькую тайну, то он, пожалуй, и подавно.

Детектив потянулся, взял фотографию убитой студентки и бросил ее Клейтону через стол. Карточка порхнула в воздухе и легла прямо перед Джеффри.

— Я думал, вы расскажете мне что-нибудь о нем.

Джеффри покачал головой:

— Мой отец умер.

Агент Мартин посмотрел на него:

— Мне нравится эта ваша уверенность, профессор. Как, наверное, приятно всегда и во всем быть абсолютно уверенным. — Вздохнув, полицейский продолжил: — Ладно. Если вы сумеете убедить в этом и меня, получите мои извинения и чек на хорошенькую сумму от канцелярии губернатора Западной территории в качестве компенсации за потраченное время. Кроме того, вас довезут до самого дома на лимузине, с комфортом и со всевозможными мерами безопасности.

«Бред какой-то, — подумал Джеффри. Но потом спросил сам себя: — А если нет?»

Он вдруг обнаружил, что смотрит куда-то мимо агента, в двери главного читального зала. Там сидели несколько человек, в основном немолодых, и спокойно читали, погрузившись в книги, лежавшие на столах перед ними. Сцена была как на старинной картине. Глядя на них, он чуть было не подумал, что мир за этими стенами снова безопасен. Он пробежал взглядом по стеллажам, где рядами стояли книги, терпеливо ожидая того момента, когда их возьмут с полки и откроют и они поделятся информацией, которую хранят в себе. «Интересно, а что, если их никто так и не откроет, потеряют ли смысл слова? Потеряют смысл, устареют потому лишь, что знание, которое они хранят, не перенесли на компакт-диск и его нельзя вызвать на мониторе компьютера в ту же секунду, как только нажмешь на клавиши клавиатуры. Оно стало несовременным, как и хранящие его слова».

Перед его мысленным взором опять появился образ отца, каким тот был в его детстве.

Потом он подумал: нет, не новые идеи представляют собой истинную опасность, а старые. Они живут себе веками и выживают при любых обстоятельствах. Идеи-вампиры.

Идея убийства как вирус и не поддается никаким антибиотикам.

Он тряхнул головой и заметил, что агент Мартин опять улыбается, наблюдая борьбу на его лице. Но тут Мартин выпрямился, взялся за подлокотники и вскочил на ноги:

— Идите собирайтесь. Уже поздно.

Мартин собрал со стола страницы отчета и фотографии, положил в папку и быстро зашагал к выходу. Клейтон направился следом. Возле металлоискателя они одновременно кивнули библиотекарше, которая вернула детективу оружие, но, пока он рассовывал свой арсенал по карманам, рука у нее на всякий случай зависла над тревожной кнопкой.

— Идемте, Клейтон, — мрачно буркнул Мартин, выходя за дверь в ночную тьму, окутавшую маленький предзимний городок в Новой Англии. — Уже поздно. Я устал. Завтра нас ждет неблизкий путь и человек, которого я должен убить.

Глава 4

Мата Хари

Сьюзен Клейтон смотрела, как вдалеке, на фоне заходящего солнца, поднимается тонкий клубящийся столб дыма, похожий на жирную неровную линию, начерченную черным карандашом на гаснущем синем небе. Мысль о том, что где-то вдали, должно быть, случился пожар, ее не беспокоила, ей, скорее, не нравилось, что этот дым оскорблял совершенную линию горизонта. Сидя в редакции журнала, она прислушалась, но не услышала воя сирен. Это вовсе не показалось ей необычным: в некоторых районах города с точки зрения экономической целесообразности разумнее было дать зданию сгореть и не рисковать жизнью пожарных и полицейских.

Она развернулась в кресле от окна к залу, поделенному на офисы, где стояла обычная для конца рабочего дня суета. Охранник с автоматом на плече готовился эскортировать сотрудников до автостоянки, собирая служащих в небольшую компактную группу. На какой-то миг Сьюзен представила себе стайку мальков, собиравшихся вместе, чтобы защититься от хищника. Она знала: съедают ту рыбешку, которая отбивается от стаи — не поспевает за другими или просто любит плавать в одиночестве. Эта мысль заставила ее про себя улыбнуться и подумать: лучше плавать быстро.

Один из ее коллег, редактор раздела светской хроники, просунул голову в стеклянный закуток, где сидела Сьюзен:

— Давай, Сьюзи, собирайся. Пора идти.

Сьюзен покачала головой:

— Мне нужно еще кое-что закончить. То, что нужно закончить сегодня, всегда может быть тем, с чего надо начать завтра. Почти девиз. — Она усмехнулась и махнула приятелю рукой, чтобы тот ее не ждал. — Побуду здесь еще какое-то время.

— Но ты же останешься одна, — возразил он. — Зря. Но не забудь сказать охране, что ты здесь. Запри дверь и включи сигнализацию.

— Знаю-знаю, — ответила она.

Редактор заколебался, не зная, как поступить. Он был уже немолод, с серебряными прядями у висков и седеющей бородой. Ей было известно, что этот человек настоящий профессионал и когда-то занимал высокий пост в знаменитой «Майами геральд», но из-за пристрастия к наркотикам оказался в низшей лиге, и теперь ему приходилось писать всякую дребедень, собирая обрывки городских сплетен и высасывая из пальца всякую чепуху о жизни представителей высших классов, чтобы потом напечатать в журнале, в котором они вместе работали. Свои обязанности он выполнял методично и добросовестно, хоть и без увлечения, приправляя при этом, однако, свои статьи едкими шуточками, что поощрялось начальством, и полученную за эти труды плату, покоряясь необходимости, тут же делил на три равные части: столько-то бывшей жене, столько-то детям и столько-то на кокаин. Она знала, что теперь он, по общему мнению, не давал воли своему пороку, но иногда замечала следы белого порошка на его усах, когда он выходил из мужского туалета. Она не обращала на это внимания, как, впрочем, не стала бы обращать, окажись на его месте кто-то другой, потому что это было бы вторжением в чужую жизнь, пусть самое минимальное, а она этого не любила.

— Почему тебя не пугает опасность? — спросил он.

Сьюзен улыбнулась, будто желая сказать, что не придает этому значения, хотя оба они знали, что это не так.

— Чему быть, того не миновать, — заключила она. — Иногда мне кажется, что мы тратим так много времени на безопасность, что его не остается на жизнь.

Редактор покачал головой, но усмехнулся:

— Ага, ты у нас не только спец по головоломкам, а еще и философ. Но, по-моему, ты не права. Времена, когда без особого риска можно было положиться на судьбу, ушли безвозвратно. Давно. И уже не вернутся.

— И все-таки я рискну, — ответила Сьюзен. — Я могу за себя постоять.

Редактор пожал плечами.

— Чем же таким особенным ты собираешься заняться? — спросил он, начиная сердиться. — Что может заставить тебя хотеть здесь остаться, когда все уйдут? Чем это место может казаться тебе столь привлекательным, черт побери? Ведь явно же тобой движет не стремление приумножить ценой своей жизни славу журнала «Майами»?

— Ну, если посмотреть на дело с этой стороны, ты, конечно, прав… — согласилась она. — Нет, я хочу придумать кое-что особенное для моей последней головоломки и еще не закончила.

Редактор кивнул:

— Особенное? Послание для нового поклонника?

— Что-то в этом роде.

— И для кого оно?

— Я получила головоломку на домашний адрес, — ответила она, — и решила сыграть в ту же игру.

— Звучит интригующе. Но это слишком опасно. Будь осторожней.

— Я всегда осторожна.

Редактор посмотрел мимо нее, на окно, на дым, который казался где-то далеко-далеко, словно это был натюрморт на фоне заброшенного городского пейзажа.

— Иногда кажется, что нельзя дышать, — признался он.

— Прошу прощения?

— Иногда кажется, что опасно вдыхать этот воздух. Что он слишком горячий. Или грязный. Настолько грязный, что от него задохнешься. Или что в нем вирус какой-нибудь страшной болезни, и если его вдохнуть, то начнешь кашлять кровью.

Сьюзен ему не ответила, но подумала: «Я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду».

Редактор продолжал смотреть мимо нее.

— Я спрашиваю себя, сколько людей там сегодня умрет, — сказал он давно забытым спокойным тоном, не ожидая никакого ответа. Потом потряс головой, как зверь, который пытается стряхнуть с себя назойливое насекомое. — Не позволяй статистике убийств расти за твой счет, — ласково попросил он, внезапно переходя на отеческий тон. — Соблюдай правила. Вызывай охрану. Будь начеку, Сьюзен. Береги себя.

— Постараюсь, — ответила она, не уверенная в том, что последует его совету.

— Где мы еще найдем другую такую королеву головоломок? Чем порадуешь нас на этой неделе? Математическая шарада? Или литературная?

— Литературная. Я упрятала в диалог влюбленных с полдюжины ключевых слов из известных цитат Шекспира. Смысл в том, чтобы догадаться, какие выражения из их разговора принадлежат прославленному драматургу, и по ним опознать соответствующие реплики или монологи, из которых те взяты, а потом составить из них некий текст.

— Это типа того, что кто-то как бы невзначай скажет: «Мне просто всегда хочется быть правым», однако ключевым словом, которое нужно найти в этом предложении, является глагол «быть» из фразы «Быть или не быть»?

— Вот именно, — подтвердила она. — Разве что в моем случае разгадка не будет лежать на поверхности, как в вашем.

Редактор улыбнулся:

— «Что благородней духом — покоряться пращам и стрелам яростной судьбы иль…»[23] — что там идет дальше? Никогда не мог этого запомнить.

— Никогда?

— Именно так. — Он продолжал улыбаться. — Слишком глуп. Слишком необразован. Слишком нетерпелив. И еще недостаточный объем внимания. Возможно, с этим следовало бы что-то сделать. Просто не могу заставить себя вот так сидеть и напрягать мозги, как ты. У меня для этого нервы ни к черту.

Она не нашлась что сказать.

— Ну ладно, — пожал он плечами. — Не задерживайся слишком уж допоздна. Вообще-то, в этом году из наших сотрудников еще никого не убили и не изнасиловали, во всяком случае, ни о чем подобном пока не стало известно, и начальству хотелось бы, чтобы дела и дальше шли в том же духе. А когда ты закончишь, не забудь послать наборщикам вместе со своей работой сообщение на их пейджер, чтобы они снова не напортачили. На прошлой неделе они позабыли внести три исправления в присланные им ранее материалы.

— Я так и сделаю, но, знаешь, эти ребята меня любят. Мы с ними никогда не встречались, но все равно, похоже, они меня любят. Все время получаю от них по электронной почте какие-то путаные, бессвязные сообщения.

— Все дело в имени, которым ты пользуешься как псевдонимом. Оно такое загадочное. В нем чувствуется какая-то восточная экзотика. Загадочная и ускользающая. Напоминающая о чем-то неуловимом, тайном, оставшемся в далеком прошлом. Мата Хари. Звучит очень сексуально.

Сьюзен взяла с письменного стола очки для чтения, которыми пользовалась нечасто, но в которых время от времени нуждалась, и надела их, водрузив на самый кончик носа.

— Ну вот, — проворчала она, — теперь я больше похожа на училку, чем на разведчицу.

Редактор засмеялся и, уходя, на прощание махнул ей рукой.

Пару секунд спустя в ее закуток просунул голову охранник.

— Вы собираетесь задержаться? — спросил он с ноткой скептицизма в голосе.

— Да. Ненадолго. Я позвоню, когда мне понадобится сопровождение.

— Мы уйдем в семь, — возразил он. — Потом останется только ночной дежурный. И в его обязанности не входит сопровождение сотрудников до парковки. Он, скорее всего, просто застрелит вас, когда вы спуститесь на лифте, потому что сам насмерть перепугается, обнаружив, что в здании, кроме него, есть кто-то еще.

— Я не стану сильно задерживаться. И дам ему знать, когда соберусь ехать домой.

Охранник пожал плечами.

— Дело ваше, — процедил он и ушел.

«Теперь оставаться одной стало небезопасно», — подумала она.

Больше того, желание уединиться стало казаться подозрительным.

Она снова посмотрела за окно. На улицах уже начинали собираться обычные вечерние пробки — они, как огромные змеи, медленно ползли прочь из центра города. Вечерние толпы напомнили ей сцены из старых вестернов, где показывали стада коров, которые брели по пыльным дорогам в северные штаты, не подозревая о тамошних бойнях. Порой коров вдруг что-то пугало, и тогда это медленное мычащее стадо охватывала паника, коровы неслись куда глаза глядят, а героические ковбои этих идеальных историй их возвращали обратно. Сьюзен смотрела, как полицейские вертолеты кружат над стоявшими бампер к бамперу автомобилями, словно грифы в поисках падали. Позади нее что-то тенькнуло, и она узнала сигнал закрывавшихся дверей лифта. Ей показалось, что тишина вдруг заполнила офис, словно ветер от океана. Сьюзен взяла блокнот и написала на первой странице: Я нашел тебя.

И опять от этих слов стало страшно. Она закусила нижнюю губу и принялась сочинять ответ, придумывая для начала систему шифровки и одновременно рисуя себе своего адресата, потому что если она поймет, кому адресует свое послание, то поймет и кто он такой.

Сьюзен Клейтон, как и ее старший брат, была в хорошей спортивной форме. Она предпочитала прыжки в воду — ощущение отрыва, опасности, — когда стоишь на краю трехметровой вышки, концентрируясь, перед тем как прыгнуть. Она понимала, что многое из того, что она делает — включая решение остаться одной в офисе, — было того же рода. Она не знала, почему ее влечет риск, зато понимала, что эти моменты высокого напряжения всего ее существа помогают прожить день. За рулем она всегда на автострадах перестраивалась в ряд с неограниченной скоростью и выжимала больше ста миль в час. Если она шла на пляж, то заплывала далеко от берега, несмотря на морские течения, снова и снова испытывая себя. У нее не было постоянного друга, и она отвечала отказом почти на все предложения пойти на свидание, потому что чувствовала странную неполноценность своей жизни и боялась, что чужой человек, даже имея самые благие намерения, может привнести в нее осложнения, которых ей совсем не хотелось. Сьюзен понимала, что ее поведение вело не к тому, чтобы в кого-то влюбиться, а скорее умереть преждевременной смертью, но, как ни странно, готова была пойти на сделку с судьбой на таких условиях.

Иногда, глядя в зеркало, она задавалась вопросом: а не является ли та беспокойная тревожность, которая читается в ее страстном, нервном взгляде и в линии рта, следствием свойственного ей подхода к жизни? Она словно парашютистка, вот уже много лет совершающая затяжной прыжок. Единственное, что ее в самом деле пугало, — это смерть матери, подкрадывающаяся, как она понимала, все ближе, причем куда быстрее, чем она успевала к ней подготовиться. Ей иногда казалось, что уход за матерью, который, на взгляд посторонних, ее только изматывал и тяготил, и есть то единственное, что не позволяет ей бросить работу и придает ее существованию хотя бы некоторое подобие нормальной жизни.

Сьюзен ненавидела болезнь. Ей хотелось бы победить ее, сойдясь в честном бою, один на один, с открытым забралом, то есть на равных. Она презирала ее, считая врагом крайне трусливым, нечестным, и радовалась в те моменты, когда видела, что мать сражается со своим недугом.

Сьюзен невероятно скучала по брату.

Джеффри вызывал у нее целый клубок противоречивых чувств. Они росли вместе, и она привыкла во всем полагаться на его поддержку, какой было уже само его присутствие, и потому она так страдала, невольно обижаясь и негодуя на брата, когда он уехал. Она и завидовала ему, и гордилась им. В то же самое время ей оставалось непонятным, почему она сама так никогда и не смогла замахнуться в жизни на нечто стоящее. Одержимость брата всем, связанным с убийствами, которая проявилась, когда он стал взрослым, тревожила ее. Она понимала, как это непросто — одновременно страшиться чего-то и в то же самое время испытывать к нему неодолимую тягу, и ее пугала мысль, хотя и непонятно почему, что на самом деле она такая же, как он.

В последние годы Сьюзен стала замечать, что при разговоре с братом она не раскрывает своих чувств, словно не хочет, чтобы он по-настоящему ее понял. Она обнаружила, что ей нелегко отвечать на его вопросы о ее работе, о надеждах на будущее, вообще о ее жизни. Она увиливала, напускала тумана, пряталась за дымовой завесой полуправды и всегда избегала подробностей. Хотя она считала себя человеком ярким, острым и решительным, она сознательно рисовала для брата образ пресной, плоской банальности.

И, как ни странно, ей удалось убедить мать скрыть от Джеффри всю серьезность болезни. Ее доводом было стремление не нарушать спокойствия его жизни, желание защитить близкого человека от сознания причастности к медленному, но неотвратимому умиранию. Он станет слишком сильно беспокоиться, говорила она. Захочет вернуться во Флориду, быть с ними, а для него даже нет комнаты. Захочет перепроверить все назначения — лекарства и процедуры. Ее мать выслушивала все это и в ответ лишь вздыхала, соглашаясь скрепя сердце. Такая покорность была для матери совсем не характерна. Для себя Сьюзен решила, что смерть матери будет только ее заботой. Словно смерть была заразной, опасной. Сьюзен лгала самой себе, стараясь убедить себя в том, что потом брат будет ей благодарен, потому что ему не пришлось пережить весь этот ужас.

Временами она думала, что поступает неправильно. Может быть, даже глупо. Это чувство появлялось в часы, когда безысходность одиночества представала перед ней чересчур явно, хотя сама она не понимала, откуда оно берется и как можно его побороть. Иногда ей казалось, что ее угораздило перепутать уединение с одиночеством, приняв одно за другое, и это как раз и стало тем капканом, в который она угодила.

Сьюзен также спрашивала себя, не угодил ли в него и Джеффри. В эти минуты ей становилось ясно, что скоро придет время спросить об этом у него самого.

Она сидела за столом, машинально чертя ручкой концентрические круги, расположенные один в другом, снова и снова, пока вся площадь большего круга не заполнялась чернилами и не превращалась в одно большое темное пятно. Постепенно таких пятен у нее накопилось много. Между тем город за окном уже совершенно накрыла ночь. Только в бедном районе в центральной части города, где часто случались пожары, время от времени то тут, то там вспыхивали оранжевые всполохи пламени, да темное небо порой пронзали лучи прожекторов — это полицейские с патрульных вертолетов высвечивали места преступлений, которые случались одно за другим. Эти светящиеся полосы казались ей столбами божественного света, устремлявшимися к земле с небес, объятых темнотой. Где-то на краю панорамы, открывавшейся из ее окна, видны были яркие неоновые светящиеся купола, обозначающие безопасные районы, а также лившийся через весь город непрерывный поток автомобильных фар, словно река в ночном каньоне.

Она отвернулась от окна и снова взглянула на лежавший перед ней блокнот.

«Так что же ты хочешь узнать? — спросила она себя. И тут же, почти сразу, сама ответила: — Вопрос у меня один».

Она сосредоточилась на этом единственном вопросе, выбрав сначала математический способ, но потом отбросила эту мысль и выбрала слова. «Вся загвоздка в том, — подумала она, — чтобы сформулировать вопрос и просто, и в то же время путано».

Она улыбнулась себе, задача начинала ей нравиться.

За окном в городе, не затихая, продолжалась ночная война, но теперь Сьюзен не обращала внимания на звуки и сцены ночного насилия, отгородившись от него справочниками, энциклопедиями, альманахами и словарями в своем полутемном офисе. Она понимала, что это ее забавляет, пока искала способ выразить свой вопрос то одним, то другим способом, подбирая и отвергая цитаты, которые выстраивались еще не так, как ей хотелось.

Она принялась напевать себе под нос мелодии популярных песенок, отыскивая цитату в их словах. Она думала: сердцевина всегда известна — это и есть ответ. Игра состоит в том, чтобы построить вокруг него лабиринт.

Внезапно ее осенила новая неожиданная мысль, и Сьюзен чуть не сшибла со стола стоявшую на нем лампу, когда быстро потянулась за одной из книг.

Быстро перелистав страницы, она нашла то, что искала, затем поудобнее устроилась в кресле и замурлыкала что-то с довольным видом человека, который только что хорошо пообедал и закусил особенно вкусным десертом.

«Я собиратель и хранитель обыденного, — сказала она самой себе. — Историк загадочного и сокровенного. Кудесница темного и непостижимого. И я — лучшая из всех».

Сьюзен записала находку в блокнот, а потом принялась размышлять над тем, как лучше скрыть и подальше запрятать то, что у нее теперь было. Это ее занятие неожиданно прервал посторонний звук. Прошло несколько секунд, прежде чем до нее дошло, что это за звук. Это был скрип: то ли открылась какая-то дверь, то ли чья-то нога опустилась на пол не слишком осторожно.

Сьюзен выпрямилась в кресле.

Затем она медленно подалась вперед, словно животное, которое пытается уловить звук посреди окружавшей его тишины.

«Ничего страшного», — успокаивала она себя.

Однако рука ее медленно опустилась и вынула из сумочки револьвер. Сжав его в правой руке, она повернулась на своем вращающемся кресле и оказалась лицом к входу в свой закуток.

Затаив дыхание, прислушалась. Но единственный звук, который она могла теперь различить, — это стук собственного сердца, отдававшийся в висках. И больше ничего.

Вглядываясь в темноту, в которую был погружен общий зал, она осторожно протянула свободную руку к телефонному аппарату. Не глядя на клавиатуру, набрала номер охраны.

Уже после первого звонка ей ответил дежурный:

— Охрана. Джонсон.

Она прошептала:

— Это Сьюзен Клейтон. Тринадцатый этаж. Офис журнала «Майами». Предполагается, что я должна быть здесь одна.

— Мне оставили записку, что вы еще там, — бойко доложил охранник. — Есть проблемы?

— Я слышала шум.

— Шум? Там никого, кроме вас, быть не должно.

— А уборщики?

— Их не будет до полуночи.

— В других офисах кто-нибудь есть?

— Все уже смотались и давно дома. Вы там одна, леди.

— Можете проверить ваши тепловые датчики и видеокамеры?

Дежурный что-то проворчал, словно то, что его просили сделать, не состояло всего лишь в том, чтобы нажать несколько клавиш на клавиатуре его компьютера.

— Ага, тринадцатый этаж, теперь я вас вижу. Это у вас револьвер?

— Продолжайте осмотр.

— Да уж смотрю я, смотрю. Черт, ну и дерьма же у вас всех там наставлено! Парень мог залезть под любой стол, и я там его черта с два разгляжу.

— Проверьте лучше тепловые датчики.

— Чем я сейчас и занимаюсь. Дайте-ка глянуть… А, вот! Хотя нет, сомневаюсь…

— В чем дело?

— Ну, я хорошо вижу и вас, и вашу лампу. А еще у вас некоторые сотрудники забывают выключать компьютеры, и они сильно искажают истинную картину. Так что, мэм, в настоящее время там, пожалуй, достаточно тепла, чтобы оно могло исходить от спрятавшегося человека, но никакого движения мне пока не видно. Возможно, это просто невыключенный компьютер. Хорошо бы напомнить вашим ребятам, чтобы не забывали выключать свои компы. От них наши датчики просто жуть как шалеют.

Сьюзен посмотрела на пистолет и заметила, что костяшки пальцев, сжимавших рукоятку, побелели.

— Продолжайте осмотр.

— Да нечего больше осматривать, — буркнул дежурный. — Вы там одна, леди. Если только тот, кто к вам забрался, не прячется за терминальным сервером и едва дышит, потому что знает, как работает наше оборудование, и вообще слышит наш разговор. Будь я на его месте, только так бы и действовал. Потихоньку передвигался от одного источника тепла к другому, и потом раз — дело сделано. Так что дошлите патрон, мэм.

— Можете подняться сюда?

— Это не входит в мои обязанности. Подобным занимается служба эскорта. Я провожу вас до дверей и выпущу, но спускаться вам придется одной. Наверх я не пойду, пока не придут уборщики. Эти ребята хотя бы по-настоящему вооружены. У них, знаете, очень серьезные пушки.

— Черт побери! — прошептала Сьюзен.

— Что там еще? — спросил охранник.

— Вы ничего не заметили?

— На видео ничего, но камеры порой барахлят. И на тепловизоре ничего, кроме ложных объектов. Во всяком случае, они кажутся ложными. Почему бы вам ладненько и тихонечко не прогуляться до лифта? Ну а я стану приглядывать за вами с помощью камеры.

— Мне нужно закончить одно дело.

— Ну, как знаете.

— Продолжайте приглядывать за мной, ладно? Мне осталось работы всего минуты на две.

— Есть лишняя сотня?

— Что?

— Покараулю, пока не освободитесь. Обойдется в сотню.

— Хорошо. По рукам.

Охранник рассмеялся:

— Легкие деньги!

Она уловила еще один звук:

— Что это было?

— Это я развернул одну из ваших камер, — пояснил охранник.

Сьюзен, неохотно разжав пальцы, положила револьвер на стол рядом с клавиатурой компьютера. Еще труднее оказалось развернуть кресло и сесть спиной к входу, а также к неведомому гостю, кем бы он ни был. «Может, крыса, — успокоила она себя. — Или даже простая мышь. Или вообще почудилось». Она сделала медленный вдох, пытаясь справиться с участившимся сердцебиением и чувствуя, как легкая блузка стала липкой от пота. «Ты одна, — сказала она самой себе. — Одна». Она включила монитор, и ее пальцы быстро забегали по клавишам, печатая электронное письмо, которое следовало переслать в отдел компьютерной верстки. Вверху страницы она написала: «Мата Хари», потом быстро напечатала инструкции для наборщиков.

Потом она написала:

Специально для моего нового корреспондента:

Рок Том Семьдесят восемь Два Приехали Четыре.

Она помедлила, глядя на эти слова еще пару секунд, довольная тем, что у нее получилось, и отослала письмо. Получив сообщение, подтверждавшее завершение операции, она взяла револьвер и крутанулась в кресле.

Офис казался пустынным, и она снова сказала себе, что, кроме нее, здесь никого нет. Но до конца убедить себя в этом ей не удалось, и ее не оставляла мысль о том, что тишина, подобно зеркалу, через которое за вами тайно наблюдают с другой стороны, бывает обманчива. Глядя прямо в наведенную на нее камеру видеонаблюдения, Сьюзен слегка помахала охраннику, который, как она надеялась, продолжал за ней следить, и свободной рукой начала собирать свои вещи, бросая их в сумку, которую затем повесила на плечо. Встав с кресла, она подняла револьвер, который теперь держала двумя руками, и встала в стрелковую стойку. Чтобы успокоиться, глубоко вдохнула, как это делает снайпер за долю секунды перед тем, как выстрелить. Затем очень медленно, все время держась спиной к стене, вдоль которой шла, она осторожно начала продвигаться к выходу. Пора было возвращаться домой.

Глава 5

«Всегда»

Свой катер Сьюзен держала примерно в миле от их с матерью дома, на берегу в старом обветшалом сарае. При каждом шторме сарай кренился и грозил рухнуть, как старая кляча по пути на живодерню. Однако, как ей было известно, сарай выдержал немало штормов, что, как она считала, служило самой лучшей рекомендацией в нашем непостоянном мире. Ей казалось, сарай был похож на их архипелаг, жизнестойкий, хотя на первый взгляд еле живой, и хотя, конечно, и у сарая, и у островов есть свой предел, но они были куда крепче, чем это казалось. Ей очень хотелось верить, что и она сама того же сорта.

Катер тоже был старый, но в идеальном порядке — восемнадцатифутовый[24] скиф с низкой посадкой, сверкавший глянцевой белой краской. Она купила его у вдовы пенсионера — инструктора по рыбалке, который умер вдалеке от моря, где провел не один десяток лет, в Майами, в больнице для неизлечимых больных, в какую попала бы ее мать, согласись на это Сьюзен.

Под ногами шуршал песок и похрустывали обломки выбеленных солнцем ракушек. Звуки эти были знакомыми, любимыми, они успокаивали. До восхода оставалось несколько минут. Желтоватый свет казался робким, словно не знал, пора ли вырваться из темноты, а ночь, казалось, распростерлась по волнам, окрасив их черно-серыми бликами. Сьюзен знала, что через час солнце поднимется высоко и заполнит светом весь океан, утопив неглубокие протоки и отмели островов переливчатой струящейся голубизной.

Сьюзен подняла плечи, ежась от утренней свежести, обманчивой, как сказала она себе, и недолгой, даже не обещавшей никакого облегчения, никакого ослабления того мучительного зноя, который скоро снова придет на весь день. В Южной Флориде в это время года всегда стоит душная влажная жара, которая несет в себе штормы и заставляет людей не покидать пределов своих коконов с искусственным охлаждением воздуха. Ей припомнилось, что в ее юности она еще замечала смену времен года, хотя в их краях это чувствовалось, конечно, не так, как на северо-западе, где она родилась, и не так, как еще дальше на север, в горах, о которых с тоской говорила мать, стоявшая на пороге смерти. Здесь это происходило совсем на другой, на южный манер, выражаясь разве что в незначительном усилении яркости солнца, в легком шелесте ветра, принимавшегося нашептывать ей, что весь мир преобразился. Но в последние годы даже эти приметы, казалось, стерлись, исчезли, растворившись в волнах глобального потепления, вызывавшего бесконечные разговоры.

Узкая протока, врезавшаяся, как и множество других, в плоский берег, была пуста. Наступил отлив, когда вода спокойно отступила в темное гладкое, как мяч, море. Ее скиф стоял у самого края причала — носовой и кормовой концы свободными кольцами лежали на блестевшей от росы палубе. Большой мотор, мощностью двести лошадиных сил, поблескивал, наверное отражая первые лучи солнца. Она посмотрела на мотор и подумала, что он похож на кулак победителя на ринге, неподвижный, крепкий, замерший в ожидании команды, когда можно будет снова рвануться вперед.

Она подошла к скифу, как будто это был ее друг.

— Полетаем, — проговорила она тихо, обращаясь к нему. — Сегодня мне нужна скорость.

Она быстро вставила в держатели под планширом с правого борта две удочки. Короткий спиннинг, который она любила за его удобство и простоту, и еще одну — изящную, длинную, свидетельствовавшую о склонности иногда потакать своим капризам. Она дважды проверила графитовый длинный шест, закрепленный на палубе откидными скобами, длиной почти во всю палубу. Затем бегло осмотрела весь спасательный инвентарь — как пилот перед стартом.

Убедившись, что все в порядке, она отвязала носовой и кормовой концы, оттолкнула катер, опустила реверс и нажала кнопку движка, и тот тоненько взвыл. Усевшись на место, она автоматически потрогала рычаг переключения скоростей, чтобы убедиться, что он на нейтралке, и включила зажигание. Мотор загрохотал, как банка с камнями, если ее хорошенько потрясти, но затем заработал ровно. Медленно она направила катер к выходу из протоки, и тот заскользил по воде, разрезая ее голубой шелк, как ножницы. Она сунула руку в бардачок, достала оттуда наушники и надела их.

Когда скиф вышел из протоки, миновав последний, примостившийся на берегу дом, она нажала на акселератор, мотор взвыл, будто от удовольствия, и на мгновение катер задрал нос. Затем почти так же быстро нос опустился, и скиф рванулся вперед, словно полетел над темно-синей водой, а Сьюзен вся, без остатка, отдалась стремительному движению. Наклонясь вперед, она подставляла лицо ветру, и тот раздувал ей щеки, когда она жадно глотала свежесть раннего утра. Наушники заглушали шум двигателя за спиной, превращая его в тихий монотонный рокот далеких литавр.

Ей подумалось, что когда-нибудь она, может быть, обгонит утренние лучи.

Справа, на отмелях вокруг островка, заросшего мангровыми деревьями, она увидела пару ярко-белых цапель, лениво выслеживавших добычу — местных карасей; их тонкие ноги двигались преувеличенно медленно, словно у танцоров, которые никак не поймают такт. Впереди плеснула вспугнутая рыба, и Сьюзен успела увидеть серебристую спину, показавшуюся на миг из воды. Она слегка коснулась руля, и скиф рванулся в море, прочь от береговой линии, по протокам между дикими зелеными островами, к океану.

Только через полчаса бешеной гонки Сьюзен наконец решила, что все, кто мог бы в этот час выйти из дому, остались далеко позади. Теперь она была невдалеке от того места, где Флоридский залив вдается в сушу и через широкую протоку соединяется с болотами Эверглейдс.[25] В этом месте все было ненадежно, неясно — ни вода, ни земля. Постороннему в этом месте легко заблудиться.

Сьюзен обожала это безлюдное место, где небо, мангры и вода сливались в древнем, первозданном единстве. Здесь ее окружал мир, где не было ничего современного и царила та жизнь, какая была здесь тысячелетия назад.

Она сбросила скорость, и скиф нерешительно замедлил ход, будто лошадь, неожиданно почувствовавшая поводья. Сьюзен, выключив зажигание, тихо заскользила вперед, по менявшей свой цвет воде, через отмели, протянувшиеся на милю вдоль зеленой оконечности мангрового острова. Из береговых зарослей взлетела стая бакланов, — пожалуй, птиц двадцать поднялись в воздух, и темные их силуэты казались совсем черными в лучах раннего утреннего солнца, когда они сделали круг и скрылись из виду. Сьюзен встала, сняла наушники, окинула взглядом поверхность воды и мельком взглянула на небо. Солнце уже поднялось, и, когда его лучи коснулись воды, заиграв огненными бликами, заплясавшими вокруг катера, от его яркого радужного сияния стало больно глазам. Она затылком ощущала его тепло, похожее на легкое объятие мужской руки.

Из отсека под коробкой передач Сьюзен достала пластиковую бутылочку с солнцезащитным кремом и щедро намазала шею. На ней был надет хлопчатобумажный комбинезон защитного цвета, типичный наряд механика. Она расстегнула пуговицы и сбросила комбинезон на палубу, оставшись совершенно обнаженной. Сделав шаг, она переступила через лежавшую горкой одежду и подставила тело солнцу, которое обнимало ее, как нетерпеливый любовник, лаская огненным взглядом ноги, спину и грудь. Она выдавила на ладонь еще крема и размазывала по телу, пока оно не заблестело так же ярко, как и вода на отмели.

Сьюзен была одна. До нее не доносилось ни единого звука, разве только легкие шлепки мелких волн о борт катера.

Она громко рассмеялась.

Если бы была возможность заниматься любовью с утренним светом, она бы это сделала, но, поскольку возможности не было, она, внутренне разгораясь от наслаждения, подставляла солнцу то один бок, то другой.

Так она простояла несколько минут, беззвучно разговаривая с солнцем и его жаром, говоря: «Вы были бы похлеще любого мужчины; после ваших объятий вы забрали бы куда больше того, что вам причитается, опалив кожу и состарив меня раньше положенного срока». Сьюзен неохотно сунула руку в отсек и вынула тонкий черный полипропиленовый клобук вроде тех, которые полярники носят под всей прочей одеждой. Она натянула его на голову так, что лишь одни глаза остались видны, и это придало ей сходство с грабителем. Пошарив еще, она нащупала старую зеленую бейсболку с надписью «Университет Майами», которую также натянула поверх маски, после чего надела темные поляризованные очки. Она принялась было натягивать комбинезон, но вдруг заколебалась.

— Только одну, — проговорила она самой себе, — одну рыбку я поймаю без одежды.

При мысли о том, насколько нелепо она выглядит в глухой маске и с голым задом, она коротко хохотнула, достала из держателей удочку и спиннинг, положила их так, чтобы легко можно было дотянуться, достала из-под скоб шест и устроилась на корме, на небольшом возвышении, предназначенном для того, чтобы оттуда отталкиваться шестом. Она принялась медленно орудовать шестом, ведя катер по мелководью.

Сьюзен надеялась увидеть всплеск хвоста рыбы альбулы, когда та зарывается в песчаное дно, заметив креветку или маленького краба. Это было бы здорово, подумала она, это достойная рыба, способная удирать с фантастической скоростью. Можно еще было поймать барракуду — барракуды висели почти неподвижно в опаловой воде отмели, лишь иногда подрагивая плавником, словно давая понять, что они еще не слились с ней. Сьюзен подумала, что они похожи на гангстеров, выставив свои страшные, похожие на собачьи зубы и яростно отбиваясь, попав на крючок. Она знала, что скоро увидит и небольших акул, которые патрулируют окраины отмели, как уличные хулиганы, в поисках легкой поживы.

Она не спеша отталкивалась шестом и плавно скользила вперед.

— Иди сюда, рыбка, — громко произнесла она. — Ну-ка, кто тут есть этим утром?

От того, что́ она увидела, она затаила дыхание, а потом посмотрела снова, проверяя, не обманывают ли ее глаза.

В пятидесяти ярдах от нее, на глубине в два с небольшим фута, осторожными зигзагами двигалась серая торпеда, в которой однозначно угадывался крупный тарпон. Футов шесть, а весом, должно быть, фунтов сто двадцать.[26] Слишком крупный для мелководья, да и сезон тарпонов прошел — они мигрируют весной, когда огромными косяками перемещаются на север. Весной она их половила, хотя не здесь, а в протоках, где все же поглубже.

Это была крупная рыбина, заплывшая не в свое место и не в свое время, и она двигалась прямо на Сьюзен.

Сьюзен быстро воткнула острый конец шеста в песчаный грунт и накинула на него веревку, так что он стал вроде якоря. Осторожно соскользнула на палубу, схватила удочку и одним движением переметнулась с кормы на нос. Ей по-прежнему было хорошо видно массивное тело рыбины, разрезавшее воду, и мощный серпообразный хвост. Время от времени на рыбьем боку вспыхивал солнечный луч, словно крошечный подводный взрыв.

Сьюзен отмотала леску. Ее удочка рассчитана была на рыбину раз в десять меньше той, которая к ней приближалась. Сьюзен наживила приманку в виде маленького краба, не очень, впрочем, веря, что тарпон на нее позарится. Больше у нее ничего не было, и пусть это не сработает, но Сьюзен решила попробовать.

Тарпон теперь был от нее в ста футах, и на какое-то мгновение Сьюзен подивилась его неуместности здесь. Сердце в груди забилось как барабан.

Когда до тарпона оставалось восемьдесят футов, она сказала себе: «Еще далеко».

Когда осталось шестьдесят, подумала: «Теперь я тебя достану». Она занесла над головой легкое, точно прутик, удилище, так что оно рассекло воздух с тихим свистящим звуком и сверкнуло у нее над головой длинной дугой. Однако же Сьюзен заставила себя не спешить и ждала еще несколько секунд.

До тарпона оставалось пятнадцать футов, когда Сьюзен с негромким возгласом отпустила леску и стала смотреть, как та стремительно летит над водой, а потом касается ее и крабик с тихим всплеском плюхается на водную гладь примерно футах в трех перед носом тарпона.

Он мгновенно рванулся вперед.

Этот внезапный рывок изумил ее, и она негромко вскрикнула от удивления. Рыба почувствовала крючок не сразу, и Сьюзен, затаив дыхание, стала ждать, когда леска в ее руке потуже натянется. Затем, громко вскрикнув, она дернула леску, отводя удилище влево, в сторону от рыбины, и почувствовала, что крючок засел накрепко.

Вода вздыбилась серебристо-белым фонтаном брызг.

Тарпон забился, как только почувствовал крючок. Сьюзен даже было видно его глотку. Затем рыбина развернулась и ринулась в сторону, пытаясь уйти на глубину. Сьюзен держала удилище над головой, как священник потир,[27] а катушка заскрипела, стремительно раскручиваясь.

Не меняя положения, Сьюзен перебралась на корму и одной рукой сняла с шеста веревку, так что катер теперь ничто не удерживало на месте.

Она понимала, что еще минута-другая — и рыбина выберет всю леску, после чего их борьба продлится недолго. Следующим рывком тарпон либо освободится от крючка с наживкой, либо просто утянет с собой в глубину все двести пятьдесят ярдов лески. А потом он уплывет прочь с легкой царапиной в уголке пасти, если она не придумает, как его остановить. Она понятия не имела как, вот разве что освободиться от якоря и плыть за тарпоном до тех пор, пока он не остановится, чтобы принять бой.

Сьюзен ощущала, как по леске ей передается пульсирующая энергия тарпона, и, хотя никаких шансов на успех у нее не было, ей, однако, подумалось, что даже в случае такой безнадежной ситуации все равно следует применить все, что знаешь и на что способна, чтобы, когда придет неминуемое поражение, найти удовлетворение в осознании того, что боролась ты изо всех сил.

Нос лодки развернулся вслед за тарпоном.

Как и была, нагая, чувствуя, как по рукам течет пот, она стояла на носу, отклонившись назад. Она смотрела на катушку, в которой уже заканчивалась леска, и подумала: «Ну вот тут-то все и закончится».

И в этот момент, к ее удивлению, тарпон повернул голову.

Она увидела на некотором расстоянии от катера новый поднявшийся фонтан брызг, когда тарпон устремился к небу, завис в воздухе, изогнулся, сверкнув чешуей на солнце, и плюхнулся в воду.

До нее снова донесся ее же собственный крик, но не удивления, а восторга.

Тарпон продолжал скакать и прыгать, извиваясь и переворачиваясь на лету, мотая головой, пытаясь избавиться от крючка.

На какой-то миг Сьюзен позволила себе опьяняться надеждой, словно наркотиком, но потом столь же быстро распрощалась с этой мечтой. «Нет, это сильная рыбина, — сказала она себе, — и у меня просто нет права держать ее на крючке так долго». Отклонившись назад, Сьюзен потянула удочку на себя и принялась выбирать леску, молясь, чтобы тарпон опять не рванулся вперед и снова не постарался уйти на глубину, потому что это означало бы конец их схватки.

Она не знала, сколько времени они боролись — обнаженная женщина на палубе катера, стонавшая от напряжения, и серебристая рыбина, снова и снова взлетавшая вверх, вздымая фонтаны брызг. Они сражались так, словно на целом свете остались только лишь они одни. Борьба начиналась сызнова с каждым новым броском рыбины — до боли в ладонях, до судорог в мышцах, когда руки вопили от боли. Пот жег глаза. То Сьюзен казалось, что прошло пятнадцать минут, то — что прошел час или, может быть, два. Силы были на исходе, но она решила, что это, пожалуй, вряд ли, — так много времени пройти не могло.

Она застонала и продолжила схватку.

Вдруг Сьюзен почувствовала, как по леске и по удилищу прошла дрожь, и снова увидела вспенившуюся воду и серебристую вспышку плеснувшей рыбины. Затем, к своему удивлению, она почувствовала, как леска ослабла, и удилище, только что походившее на трепещущую букву «С», внезапно выпрямилось. Сьюзен с трудом перевела дух.

— Черт возьми! — выругалась она. — Сорвалась!

И тут же, почти в ту же самую секунду, поняла: нет, не сорвалась.

И почувствовала тревогу. Тарпон пошел на нее.

Левой рукой она сжимала катушку — до того крепко, что вся кисть занемела. Казалось, ее свело судорогой. Она трижды ударила ею о бедро, пытаясь вернуть пальцам способность вновь ей повиноваться, а затем стала с бешеной скоростью крутить ручку, сматывая леску. Вот она смотала пятьдесят ярдов, теперь сто… Она подняла голову и, увидев мчавшегося прямо на нее тарпона, с новой силой принялась лихорадочно вращать ручку катушки.

Рыбина уже находилась на расстоянии примерно семидесяти пяти ярдов от катера, когда Сьюзен удалось наконец разглядеть под водой еще одну тень, следовавшую за тарпоном, и сразу же поняла, почему тот ринулся в ее сторону. Внутри стало тихо и холодно, когда Сьюзен измерила на глаз большое темное пятно, которое было раза в два больше ее тарпона. Такое темное, словно кто-то взял пузырек с черными чернилами и запустил им в прекрасную картину старого мастера.

Тарпон в панике выпрыгнул из воды футов, наверное, на шесть, зависнув на фоне синего неба и над идеальной синевой воды. Сьюзен перестала сматывать леску и, застыв, наблюдала за происходящим.

Тень приближалась неумолимо, и через секунду серебристое пятно тарпона исчезло под черной спиной рыбы-молота. Еще один всплеск, еще один фонтан брызг — и на воде показалась белая пена, окрашенная кровью.

Сьюзен опустила удочку с обвисшей леской.

Вода продолжала кипеть, как в кастрюле, под которой забыли убавить огонь. Затем так же внезапно все прекратилось, и на воде поплыла маслянистая пленка. Сьюзен приложила руку козырьком ко лбу, силясь что-то разглядеть, но единственное, что она мельком увидела, — это темную тень, метнувшуюся прочь, чтобы снова уйти в глубину, и в мгновение ока скрывшуюся из глаз. Тень исчезла молниеносно, как дурная мысль в разгар шумного празднества. Сьюзен, тяжело дыша, стояла на носу катера. У нее было такое чувство, словно она стала свидетелем убийства.

Затем медленно она принялась сматывать леску. Леска шла тяжело, на ней явно что-то висело, и Сьюзен догадывалась, что́ увидит. Рыба-молот вонзила зубы в тарпона примерно в футе от его головы, и та осталась на крючке. Сьюзен достался только этот мрачный приз. Она перегнулась через борт, чтобы достать крючок из мертвой пасти. Но ей не хотелось к ней прикасаться. Она отступила назад, к панели управления, и нашла разделочный нож с тонким лезвием, которым нареза́ла наживку. Секунду-другую она смотрела на голову тарпона с ошметками тела, опускавшимися на дно, после чего та скрылась из виду.

— Прости меня, рыба, — громко сказала Сьюзен. — Если бы не я, ты еще жила бы. Какое право я имела ловить тебя на крючок и так мучить? Почему ты не догадалась выплюнуть этот чертов крючок или оторвать его? Ведь у тебя хватило бы на это силы. Почему ты не сделала того, что нужно было сделать, — а ты сама хорошо это знала — и стала жертвой? Правда, я и сама в том виновата и прошу за это прощения. Мне искренне жаль, рыба, что из-за меня тебя съели. Ты не заслужила подобной участи.

«Не повезло, — подумала Сьюзен, — мне вообще никогда не везет».

Внезапно ее охватил страх, и ее воображению предстал образ матери, расплывчатый и смутный. Сьюзен сильно встряхнула головой, затем сделала глубокий вдох. Вдруг устыдившись своей наготы, она поднялась на ноги, чтобы окинуть взглядом пустынный горизонт. Ей показалось, что где-то там, вдали, может находиться кто-то, кто наблюдает за ней в мощный бинокль. «Идиотка, — сказала она себе, — это все солнце, усталость и нервы». Но все же она потянулась к лежавшему на палубе комбинезону, который еще несколько минут назад отбросила ногой, а теперь схватила и прижала к груди, продолжая обшаривать взглядом бескрайний морской простор. «В море всегда найдутся акулы, — сказала она самой себе. — Плавают себе где-то, никто их не видит, но они слышат все, что происходит вокруг. Они знают, когда рыба ранена или устала сражаться, когда ей уже не хватит сил ускользнуть или дать отпор. Тут-то они и появляются из темных глубин, чтобы наброситься на жертву, уверенные в успехе».

От жары перед глазами плыло. Обожженная на плечах кожа горела, и Сьюзен быстро натянула комбинезон, застегнув его на все пуговицы. Быстро убрав удочки, она направилась к дому, вздохнув с облегчением, когда ожил движок.

С тех пор как она опубликовала послание в очередном номере журнала в самом низу своей колонки, прошла почти неделя. Она не ждала ответа быстро. Она думала, аноним ответит недели через две. Или через месяц. А может быть, никогда.

Но она ошиблась.

Она не сразу заметила конверт.

Когда она ступила на дорожку, которая вела к дому, ее охватило ощущение покоя, такое острое, что она даже замедлила шаг. Наверное, это из-за вечернего света, который заливал двор, подумала она. А потом ей показалось, будто что-то не так. Она встряхнула головой и подумала, что еще не пришла в себя после неудачной схватки.

Она обежала взглядом дорожку и двор, чтобы убедиться, что все в порядке. Таких одноэтажных построек из шлакоблоков, скромных и непривлекательных, на их островах было много. Их дом ничем не выделялся среди других — разве что своими обитателями. В нем не было ни стиля, ни обаяния; его построили исключительно в прагматических целях — невыразительное, типовое жилье, призванное служить убежищем не слишком честолюбивым людям со скудными средствами. По одну сторону выжженного солнцем двора, где торчали пучки ползучего сорняка и где ей никогда не хотелось играть, даже в детстве, росло несколько невзрачных пальмочек. Машина стояла там, где Сьюзен ее и оставила, — в крохотном кругу тени, отбрасываемой пальмами. Дом, когда-то выкрашенный в оптимистичный розовый цвет, теперь выцвел на солнце и стал блеклым светло-коралловым. Она услышала, как в доме, пытаясь справиться с жарой, натужно заработал кондиционер, и поняла, что ремонтная служба наконец-то почтила их своим визитом. «По крайней мере, теперь мать умрет не от этой чертовой жары», — подумалось ей.

Продолжая твердить себе, что ничего не случилось и что день этот не отличается от тысячи других таких дней, что все идет так, как ему и следует идти, и ничего необычного не произошло, она двинулась вперед, сама не веря в свои уговоры и заверения. И в тот момент, когда она готова была облегченно вздохнуть, Сьюзен как раз и увидела конверт, приставленный к входной двери.

Сьюзен замерла, словно увидела змею, и почувствовала, как по спине от страха побежали мурашки.

Она затаила дыхание.

— Черт возьми! — прошептала она.

Она приблизилась к нему осторожно, как будто письмо было заразно или могло взорваться. Робко протянула руку и подняла. Разорвав конверт, быстро достала единственный вложенный в него листок и прочла:

Ты очень умна, Мата Хари. Но не умнее меня. «Рок» и «Том» заставили меня поломать голову. Перебрал множество вариантов, как ты и сама можешь догадаться. А потом… да кто знает, откуда берется вдохновение. Потом я сообразил, что ты, наверное, имеешь в виду старую британскую рок-группу, у которой в хитах числится рок-опера «Томми».[28] Тогда, значит, ты пишешь про группу под названием «Кто», и что же у нас получается дальше? «Семьдесят восемь» — это, скорее всего, год, когда вышел интересующий нас альбом. «Два Приехали Четыре»? Догадаться было несложно: я нашел список песен и посмотрел, какая песня записана под номером четыре на второй стороне альбома, вышедшего в семьдесят восьмом году. И пожалуйста! Что я вижу? «Кто ты?»[29]

Не думаю, что сейчас готов ответить на этот вопрос, хотя в свое время отвечу. А пока мне остается прибавить только одно:

Предыдущее 524135217 кофе изумруд тан

Разгадать эту загадку такой умной девушке, как ты, будет совсем не трудно. А вообще-то, королеве головоломок, в особенности если она Красная,[30] более подошло бы имя Алиса.

Подписи, как и в предыдущем письме, не было.

Сьюзен, которой не сразу удалось открыть замок, распахнула дверь и крикнула:

— Мама!

Диана Клейтон в это время стояла у плиты, помешивая в небольшой кастрюльке куриный бульон. Она услышала голос дочери, но не заметила беспокойства, а потому отозвалась самым будничным образом:

— Я здесь, дорогая!

— Мама! — второй раз позвала все еще от входной двери дочь.

— Да здесь же я! — отозвалась мать, уже немного раздраженно.

Ей не было больно повышать голос, но для этого ей требовалось дополнительное усилие. Она расходовала свои силы экономно и негодовала по поводу любой, даже самой маленькой, траты жизненной энергии, казавшейся ей неразумной, потому что знала: весь ее запас может вскоре понадобиться для борьбы с очередным приступом боли. Она сумела найти своего рода компромисс и заключить со своей болезнью что-то вроде соглашения, но тем не менее ей казалось, что рак, словно беспардонный темный делец, ведет нечестную игру. Он вечно старался ее обмануть и забрать у нее больше, чем она готова была уступить. Она отхлебнула бульона, пробуя его, и в эту минуту ее дочь, тяжело ступая, прошла по узкому коридорчику в кухню. Мать прислушалась к шагам дочери и подумала, что за долгие годы научилась по их звуку с полной уверенностью судить, в каком состоянии духа та находится. Поэтому, когда дочь предстала перед ней, у нее уже был наготове вопрос:

— Сьюзен, дорогая, в чем дело? У тебя расстроенный голос. Что, рыбалка была неудачная?

— Нет, — ответила дочь. — Да, неудачная, но дело не в этом. Послушай, мама, ты сегодня не слышала или не видела чего-нибудь необычного? Никто не подходил к дому?

— Нет, никто. Только наконец пришел мастер и починил кондиционер, слава богу. Я выписала ему чек. Надеюсь, у нас там есть деньги.

— И все? Ты ничего не слышала?

— Нет, хотя я вздремнула после двенадцати. А в чем дело, дорогая?

Сьюзен стояла, не зная, стоит ли что-нибудь говорить. Заметив это, мать резко сказала:

— Тебя что-то беспокоит. Не нужно со мной обращаться как с ребенком. Может, я и больна, но с головой у меня все в порядке. В чем дело?

Сьюзен поколебалась еще секунду-другую, а потом ответила:

— Сегодня пришло второе письмо. Такое же, как на прошлой неделе. Ни подписи, ни обратного адреса. Было на пороге у входной двери. Это меня и тревожит.

— Второе?

— Да. На первое я ответила в своей колонке в журнале, но не думала, что ответ придет так быстро.

— Ты в своем письме о чем-то спросила?

— Спросила, кто он.

— И что он ответил?

— Вот, прочти сама.

Диана взяла письмо, которое ей передала дочь. Стоя у плиты, она пробегала взглядом слово за словом. Затем она медленно опустила листок и выключила газ под кастрюлькой. От закипевшего супа поднимался пар. Она тяжело вздохнула.

— И что этому человеку нужно на этот раз? — холодно спросила она.

— Пока не знаю. Я еще не разгадала послание.

— Я думаю, — проговорила Диана тихим от страха голосом, — нам следует поскорее разгадать шифр. И узнать, что он захотел сказать с его помощью на этот раз. Только тогда нам станет ясен тон письма.

— Хорошо. Для начала я попробую справиться с последовательностью цифр. Обычно это бывает не так сложно.

— Почему бы тебе не заняться этим, пока я готовлю обед.

Диана повернулась спиной к плите, начав расставлять тарелки и раскладывать вилки с ложками. Демонстративно принявшись хлопотать по хозяйству, она в то же время прикусила язык и велела самой себе пока воздержаться от советов.

Кивнув, дочь уселась за маленький столик в углу кухни. С минуту она понаблюдала за работой матери, и это ее ободрило. Всякий раз, когда жизнь, казалось, шла обычным своим чередом, Сьюзен казалось, что болезнь отступила и ее неуклонное развитие каким-то образом приостановилось. Она вздохнула, вынула из ящика стола карандаш и блокнот и принялась за вычисления. В самом верху страницы она написала: 524135217. Затем написала алфавит и присвоила каждой букве порядковый номер, так что первой его букве соответствовало число 1, а последней число 26.

Это, конечно, была бы наипростейшая интерпретация той последовательности цифр, с которой она имела дело, и она сомневалась, что такой подход принесет какие-нибудь плоды. Однако, с другой стороны, у нее возникло некое странное впечатление, будто ее корреспондент вовсе не хочет, чтобы она слишком уж долго билась над разгадкой его послания. Элемент игры требовался ему лишь для того, чтобы продемонстрировать, какой он умный, а также дать повод к тому, чтобы приступить к исполнению какого-то пока непонятного ей замысла. Некоторые из писавших ей читателей журнала использовали такие замысловатые и затейливые коды, что те поставили бы в тупик даже армейскую шифровальную машину. Своим возникновением они обычно бывали обязаны паранойе, которую любители головоломок нежно в себе лелеяли. Но у автора теперешнего шифра на уме явно было нечто другое. И сильнее всего Сьюзен мучило то, что она не знала, что именно.

Однако, как ей начинало казаться, ему очень хотелось, чтобы она отыскала разгадку этого шифра.

Первая ее попытка ничего не дала. Получилась полная абракадабра. По-прежнему не оставляя надежды выжать что-либо из первых пяти цифр, она попробовала представить их как «5-24-13»… Это ничего не давало, поэтому она продолжила попытки.

Мать принесла ей бокал пива, затем опять занялась стряпней и принялась что-то готовить на плите. Сьюзен медленно отхлебнула покрытого пеной коричневатого напитка, подождала, пока холод не разойдется по всему ее телу, и продолжила прежнее занятие.

Она снова записала весь алфавит, но теперь уже в обратном порядке, так чтобы под номером 1 шла его последняя буква, а под номером 26 — первая.

Сьюзен надула щеки и стала похожа на рыбу-шар. Она поиграла карандашом и в задумчивости принялась рисовать рыбу в углу листка, который лежал перед ней. Затем пририсовала плавник акулы, разрезающий океанскую гладь. Она снова подумала о том, почему не сразу заметила рыбу-молот, и поняла, что хищник всегда показывается лишь в тот момент, когда нападает на жертву, но никак не раньше.

Эта мысль заставила ее вернуться к цифрам.

Конечно, ключ лежит не на поверхности, но не так уж и глубоко.

Алфавит по порядку, алфавит задом наперед… что там у нас дальше?

Можно что-нибудь отнять или добавить…

Тут ей в голову пришла неожиданная догадка, и она схватила лежавшее рядом письмо.

«Мне остается добавить только одно…»

Она решила переписать всю цепочку цифр, прибавляя к каждой из них по единице. Получилось «635246328». Опять ничего не вышло. Она попробовала проделать то же самое, но в обратном порядке и снова получила какую-то галиматью.

Она отстранила листок, посмотрела на него с расстояния, потом опять положила на стол и низко склонилась над ним, вглядываясь в написанное. «Всмотрись в цифры, — посоветовала она себе. — Попробуй различные их комбинации. А что получится, если переписать последовательность заново, группируя цифры так, чтобы они образовывали другие числа?..» Так она пришла к варианту «5-24-13-5-21-7». И тут же заметила, что последние три цифры можно объединить иначе, как «2-17». Затем, опять прибавив по единице, она получила «6-25-14-6-22-8» и пожалела, что у нее нет компьютера для перебора возможных вариантов.

Продолжая следовать избранной ею методе, она опять написала числа, соответствующие буквам алфавита, но в обратном порядке и получила такую же чепуху. Потом она попробовала снова их изменить. «Разгадка где-то здесь, она близко, — говорила она себе. — Просто надо найти ключ».

Она снова отхлебнула пива. Ей с трудом удалось побороть навязчивое желание начать хаотически подставлять цифры — она прекрасно понимала, что это затянет ее в мутный буквенно-цифровой омут отчаяния, когда она забудет, с чего начинала, и будет вынуждена повторять собственные шаги. Не хуже, чем любому другому эксперту по части головоломок, ей было хорошо известно: спасение лежит в области логики.

Она еще раз взглянула на письмо. Все им написанное имеет свое значение, подумалось ей. Сьюзен была уверена: он подсказывает прибавить единицу. Но каким образом это сделать? Вот в чем заключался главный вопрос. Она постаралась отогнать чувство разочарования, возникшее из-за невозможности каким-либо образом повлиять на создавшуюся ситуацию.

Затаив дыхание, она вновь приступила к решению головоломки. Мать подошла к ней с тарелкой супа, но Сьюзен лишь отмахнулась и вновь склонилась над блокнотом. Она размышляла так: «Он хочет, чтобы я прибавила единицу. Значит, для этого ему пришлось ее предварительно вычесть из каждого числа. Это уже само по себе очень просто. Но приводит меня к тому, что я без конца получаю одни только ничего не значащие наборы букв, значит, этот путь никуда не ведет». Она снова перечитала письмо. «Алиса» и «Красная Королева». «Алиса в Зазеркалье» — так называется книга Кэрролла. Маленькая литературная подсказка. «Нужно было обратить на это внимание раньше», — упрекнула она себя. Стоит посмотреть в зеркало, и все то, что представлено в перевернутом виде, станет понятным.

Она переписала цифры, переставив их в обратном порядке, и добавила к каждой по единице.

Вышло «822641526».

«Интересно, как будет правильно: 8-22-6… или 8-2-26…?»

Сьюзен торопливо расставила цифры, получив 8-2-26-4-15-26. При замене цифр буквами это дало «SYAWLA».

Мать стояла у нее за спиной.

— Вот оно, — холодно произнесла Диана и вздохнула.

Тут и дочь увидела то же, что и мать.

«ALWAYS» — «ВСЕГДА».

Сьюзен сидела, уставившись на страничку блокнота. Какое страшное слово, думала она. За спиной раздался вздох матери, и Сьюзен решила, что сейчас требуется продемонстрировать силу духа, хотя бы только для виду. Она отдавала себе отчет, что мать поймет и это, но нужно было хотя бы попытаться ее успокоить.

— Это напугало тебя, мама?

— Да, — последовал ответ.

— Почему? — спросила дочь. — Не знаю, в чем тут дело, но и меня это слово тоже пугает. Хотя в нем нет угрозы. В нем даже нет никакого намека на то, что за всем этим не стоит обычный любитель интеллектуальной игры. Такое случалось и раньше.

— Что было написано в первом письме?

— «Я нашел тебя».

Диане вдруг показалось, будто она падает в разверзшуюся темную бездну, готовую поглотить ее, словно огромный водоворот. Попытавшись отогнать это чувство, она сказала себе, что письма еще ничего не доказывают. Двадцать пять лет они живут спокойно, их никто не нашел. А тот, от кого она пряталась сама и спрятала детей, давно умер. И значит, быстро и, возможно, неверно оценив ситуацию, решила Диана, эти письма как раз и являются именно тем, чем кажутся на первый взгляд: дурацкой выходкой одного из читателей журнала, где работает ее дочь. В общем и целом ничего хорошего во всем этом все равно не было. Потому она предпочла отогнать все прочие мысли, посчитав, что им с дочерью хватит и тех страхов, какие есть, а тот ее давний потаенный страх нужно оставить в прошлом. Тот человек умер. Да, он умер. Покончил с собой. И дал всем им свободно жить.

— Нужно позвонить твоему брату, — сказала она.

— Зачем?

— Затем, что у него множество связей в правоохранительных органах. Может, кто-нибудь из его знакомых поможет нам разобраться с этими письмами. Ну… снимет отпечатки пальцев и все такое прочее. Одним словом, сможет что-нибудь выяснить.

— Думаю, тот, кто нам их прислал, предвидел такую возможность. А кроме того, он не нарушил никаких законов. По крайней мере, пока. Думаю, нужно сначала разгадать его послание до конца, нужно знать все обстоятельства.

— Ну, — тихо заметила Диана, — одно обстоятельство нам известно.

— Что ты имеешь в виду? — спросила дочь.

Мать пристально посмотрела на нее, словно речь шла о чем-то очевидном, а Сьюзен этого не видела.

— Первое письмо он оставил в почтовом ящике. А второе где?

— У входной двери.

— Значит, он дает нам понять, что подбирается ближе и ближе, не так ли?

Глава 6

Новый Вашингтон

На западе небо сверкает металлическим блеском, как хорошо отполированная сталь, — огромный неприступный холодный простор. Роберт Мартин сразу же отвернулся от закатного сияния, прикрыв глаза рукой.

— Ничего, привыкнете, — произнес он как бы между прочим. — Иногда светит, будто нарочно, в глаза. Туда можно смотреть, только если прищуришься.

Джеффри Клейтон, вместо ответа, еще раз окинул взглядом шеренгу современных офисных зданий, выстроившихся вдоль широкой улицы, по которой они ехали. Здания стояли одно за другим в некотором отдалении от проезжей части. Они все были разные, однако же вместе с тем в чем-то и одинаковые: вокруг каждого из них простирались широкие лужайки, где росли деревья, подобранные хорошими ландшафтными дизайнерами. Деревья картинно отражались в чистой голубой воде декоративных водоемов, которые подступали почти вплотную к стенам солидных домов из серого бетона, впечатлявших скорее затратами на их постройку, чем изяществом архитектурных форм; это был брак по расчету между искусством и функциональностью, и не приходилось гадать, кто здесь главный. Профессор разглядывал дома и вдруг сообразил, что они все новые. Все новые, везде порядок, простор, красивые статуи. Конечно же, чистота. На зданиях логотипы крупных корпораций. Коммуникации, развлечения, крупная промышленность. Наглядное пособие к журналу «Форчун». Он подумал, что если кто у них в стране делает деньги, то наверняка их все можно найти здесь.

— Как называется эта улица? — спросил он.

— Бульвар Свободы, — ответил агент Мартин.

Джеффри ответил мимолетной улыбкой, уверенный в том, что в названии есть доля иронии. Машин было немного, и ехали они не спеша, соблюдая все правила. Он продолжил рассматривать город, чувствуя в его новизне какую-то фальшь.

— Разве не здесь была пустыня? — подумал он вслух.

— Здесь, — подтвердил Мартин. — В основном чахлая трава, овраги, сухие русла высохших рек да клубки перекати-поля. Еще десять лет назад единственное, чем славились эти места, так это пылью, песком и сильными ветрами. Перегородите реки, поверните их вспять, обойдите несколько законов об охране окружающей среды, и бесплодная земля расцветет. Разумеется, новые технологии влетают в копеечку, но, как вы, наверное, и сами догадались, на деньги здесь обращают внимание меньше, чем в других штатах.

Джеффри показалась интересной идея изменить природную среду. Создать идеальное корпоративное понимание, как должен выглядеть мир, и навязать его той неухоженной, грязноватой и не вполне отвечающей предъявляемым требованиям планете, которая имеется в наличии. В определенных пределах, конечно. Так сказать, страна в стране. Не нереально, хотя и не совсем естественно. Клейтону стало немного неуютно, немного не по себе.

— Стоит отключить воду, и, думаю, лет через десять это место превратится в город-призрак, — изрек Мартин. — Но кто же ее отключит?

— Кто тут жил? Ну, я имею в виду, до того как…

— Здесь, в Новом Вашингтоне? Ничего тут не было. Почти ничего. Две сотни квадратных миль, и все. Гремучие змеи, ядозубы и грифы. Когда-то здесь были федеральные земли, бывшая индейская резервация, а часть земель национализировали по «суверенному праву»[31] которые затем упразднили, и часть их… э-э-э… в общем, их захватили, пользуясь… погодите, как там говорилось-то… да, частной собственности. Кое-кто из богатых ранчеро остались обижены. То же самое можно сказать и обо всем штате в целом. Людям, которые жили на территориях, вошедших в зону развития, выдали компенсацию и выставили отсюда, а сюда пригнали бульдозеры. Такое случалось в истории — нация растет, кто-то богатеет, кого-то сгоняют с насиженных мест, а кто-то остался нищим, как был. Так что ситуация не слишком-то отличалась, скажем, от семидесятых годов девятнадцатого века. Единственным новшеством стало, пожалуй, лишь то, что теперь экспансия шла уже не вширь, а как бы вглубь. Осваивалось не постоянно отодвигаемое на запад пограничье, а свои территории, которые раньше никому не были нужны. Ну, теперь-то нужны, теперь все видят, что́ тут у нас происходит. И все понимают, что это только начало. Места тут много, особенно к северу, где Биттеррут.[32] Там еще можно развернуться.

— А что, есть надобность? — спросил Джеффри.

Детектив пожал плечами:

— Любая территория стремится к росту. Особенно та, где гарантирована безопасность. Расти нужно всегда. И всегда растет число людей, которые стремятся получить свой кусок американской мечты.

Клейтон не нашел что ответить, и Мартин замолчал.

Они не обсуждали причину приезда Клейтона в Пятьдесят первый штат — ни во время долгого перелета на запад почти через всю страну, за хребты Континентального водораздела,[33] ни когда наконец приземлились на севере штата Невада, где некогда были пустынные земли.

Они ехали молча, и у Джеффри вдруг мелькнуло одно неприятное воспоминание.

Чинно выстроившиеся перед ним ряды зданий вдруг словно растаяли, а на их месте в его воображении возник совсем другой город, суровый, темный, бетонный, который поклонялся успеху и роскоши, но в последнее десятилетие пришел в упадок и обветшал, как многие другие. Техасский Галвестон лет пять-шесть назад. Он вспомнил товарный склад. Дверь не заперта и хлопает на холодном пронизывающем ветру, который дул от Мексиканского залива, где гуляли грязно-бурые волны. Окна первого этажа блестели зазубринами и острыми осколками выбитого стекла. С утра прошел дождь, и в воздухе чувствовалась сырость. Тусклый свет уличных фонарей проникает в здание, рисуя на стенах причудливые тени.

«Почему ты не стал ждать?» — вдруг спросил он себя. Это был все тот же вопрос, который он задавал себе всякий раз, если это воспоминание неожиданно возникало в мозгу, независимо от того, бодрствовал он в тот момент или спал.

Торопиться не было никакой необходимости. «Если бы ты подождал, — говорил он себе, — рано или поздно пришла бы подмога. Прибыл бы СВАТ с их приборами ночного видения, с их оружием, в касках, бронежилетах, с их дисциплиной. Они встали бы по периметру склада. У них слезоточивый газ и мегафоны. Вертолет с прожектором. Ни тебе, ни тем двоим полицейским, которые пошли с тобой, не было никакой надобности входить внутрь без подкрепления».

«Но им было не утерпеть», — ответил он на свой вопрос. Им не терпелось. Охота была долгой и трудной, а чутье подсказывало, что дело к концу, и они, в отличие от него, не понимали, насколько опасен тот, за кем они шли, загнанный в угол, обложенный в своей собственной берлоге.

Есть такая детская история — сказка Киплинга о храбром мангусте, который погнался за коброй в ее нору. Там, в этой истории, предупреждение: сражайся на своей территории, а не на вражеской. Если можешь. «В том-то и дело, — подумал Джеффри, — что я не мог».

Это правило он знал давно, но в тот вечер ничего не сказал, хотя помощь была уже недалеко. Он спрашивал себя — почему, хотя сам знал истинную причину. В ходе изучения убийц и убийств ему ни разу не случалось увидеть маньяка в тот момент, когда он упивается своей властью над человеком и ведет его к смерти. Именно это ему так хотелось увидеть, чтобы из первых рук получить впечатление — тот величественный миг, когда разум и безумие преступника сливаются воедино в исключительном по жестокости и греховности акте.

Джеффри просмотрел множество снимков. Перепечатал сотни страниц показаний очевидцев. Десятки раз посещал места преступления. У него не было информации об одной фазе. Он не был там в тот момент, когда происходило главное, — не видел, как сходятся воедино магия и безумие. И вот это — он не мог назвать это любопытством, потому что чувства, возникавшие у него тогда, были намного сильнее и глубже, — и заставило его промолчать, когда двое городских полицейских достали пушки и вошли в здание склада, опередив его лишь на пару шагов. Сперва они двигались осторожно, но потом ускорили шаг, забыв о прикрытии, когда из глубин темного, мрачного склада раздался первый пронзительный вопль.

Все это было ошибка. Глупость. Помрачение рассудка.

«Мы должны были выжидать, — думал он, — что бы там, внутри, ни происходило». И уж конечно, нельзя было поднимать такой шум, вторгаясь в его логово, которое он считал своим домом, где знал каждый угол, каждую тень, каждую скрипучую половицу.

«Нет уж, хватит», — в очередной раз сказал себе Джеффри.

Он тяжело вздохнул. Мысли о той ночи вспыхивали в мозгу, пульсируя, как вспышки мигалки: один детектив мертв, второй ослеп, семнадцатилетняя тогда проститутка жива, если только это можно назвать жизнью, и ничего хорошего в будущем ее не ждет. Сам он получил тяжелое ранение, но, хотя и не стал калекой, своей беспечности, если не сказать нахальства он лишился.

А убийца, уже арестованный, плевался и хохотал, даже не рассердился на то, что ему не дали довести до конца его страшную игру. Словно его всего лишь слегка побеспокоили, испортили неповторимое наслаждение. Он был маленький, альбинос с белыми волосами, розоватыми глазками и остреньким, как у хорька, лицом. Он был молод, почти того же возраста, что и Клейтон, с молодыми крепкими мускулами и большим красно-зеленым вытатуированным орлом на молочно-белой груди. И оттого, что он успел-таки кого-то убить или изувечить, он испытал огромное удовольствие.

Джеффри усилием воли прогнал эти мысли, запретив себе вспоминать его монотонный невыразительный голос, которым, когда его вели под руки в сиянии полицейских мигалок, он обратился к Клейтону. «Я запомню тебя», — сказал он, когда Клейтона везли на каталке к машине «скорой помощи».

«Его уже нет, — подумал Клейтон. — Он в Техасе в камере смертников. Он никогда оттуда не выйдет. Никогда не найдет новый склад. Никогда».

Профессор украдкой взглянул на агента Мартина.

«Знает ли он, — подумал Джеффри, — почему я решил не светиться? Почему я больше не занимаюсь тем, ради чего он меня сюда привез?»

— Ну, мы приехали, — сказал Мартин грубовато. — Родной, можно сказать, дом. Или, по крайней мере, место работы.

Джеффри увидел большое здание, в котором безошибочно угадывалось правительственное учреждение. С виду немного более функциональное, немного менее нарядное, чем все те офисы, мимо которых они проехали. Не такое помпезное, как они, хотя не обшарпанное, конечно, а просто более солидное — старший брат, заглянувший на игровую площадку, где резвится малышня. Строгий серый бетонный куб с острыми гранями, унылый, наводивший на мысль, будто в нем работают люди столь же упертые и хмурые, как их обиталище.

Мартин въехал на парковку сбоку от здания, притормозил машину и быстро сказал:

— Смотрите, Клейтон, видите вон того человека?

Джеффри заметил мужчину в скромном синем костюме, с кожаным портфелем в руке, который шел между рядами новеньких, последней модели, автомобилей.

— Понаблюдайте за ним пару минут, и кое-что поймете, — добавил агент.

Джеффри видел, как человек на парковке остановился возле небольшого «универсала». Пронаблюдал, как тот снял пиджак и забросил его вместе с портфелем на заднее сиденье. Потом быстро закатал рукава своей белой, застегнутой на все пуговицы рубашки, ослабил узел галстука и сел за руль. «Универсал» дал задний ход и уехал. Мартин припарковался на его месте.

— Ну и что скажете? — спросил детектив.

— Человек поехал на какую-то встречу. Или у него грипп и он поехал домой. Вот и все.

Мартин улыбнулся:

— Вам надо бы научиться быть повнимательнее, профессор. Мне казалось, вы более наблюдательны. Как он попал в машину?

— Подошел, открыл дверцу и сел на сиденье. Ничего особенного.

— Вы заметили, как он достал ключ и открыл замок?

Джеффри отрицательно покачал головой:

— Нет. Наверное, у него электронный замок с дистанционным управлением. Такие теперь у многих…

— Вы ведь не видели, как он направляет инфракрасный луч на автомобиль, так?

— Нет, не видел.

— А ведь такое трудно не заметить. Ну, так и не догадались, в чем дело?

— Нет.

— А в том, что машина была не заперта. Вот в чем вся штука, профессор. Он не запер свою машину, потому что в этом нет необходимости. Потому что все вещи, которые в ней лежат, здесь и так в безопасности. Потому что на этой стоянке никто не подойдет к его автомобилю и не попытается их украсть. Ни один несовершеннолетний грабитель с револьвером не выскочит из-за соседнего автомобиля, чтобы потребовать ваш бумажник. И знаете почему? Дело не в камерах видеонаблюдения. Здесь нет камер. Как нет и охранников. Доберманов с электронными детекторами движения и датчиками теплового излучения тоже нет. Здесь безопасно, потому что у нас безопасно. Никому в голову не придет взять чужое. Безопасно уже только потому, что мы здесь. — Детектив выключил двигатель. — И я эту безопасность намерен защищать.

В вестибюле здания висел огромный плакат:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВЫЙ ВАШИНГТОН!

МЕСТНЫЕ ЗАКОНЫ ДЕЙСТВУЮТ КРУГЛОСУТОЧНО.

НАРУШЕНИЯ ПАСПОРТНОГО РЕЖИМА НАКАЗЫВАЮТСЯ ТЮРЕМНЫМ ЗАКЛЮЧЕНИЕМ.

НЕ КУРИТЬ.

ДОБРОГО ВАМ ДНЯ!

Джеффри взглянул на агента Мартина:

— Местные законы?

— Их довольно много. Целый список. Я его вам распечатаю.

— А что подразумевается под нарушением паспортного режима? Кто его нарушает и когда?

Мартин улыбнулся:

— Ну, например, вы сейчас. Это часть местного законодательства. Въезд в наш штат жестко контролируется, как, например, при въезде в некоторые страны или в частные владения. Чтобы находиться здесь, нужно разрешение. Чтобы его получить, следует обратиться в паспортный контроль. Но вам не о чем беспокоиться. Вы мой гость. И как только получите соответствующее разрешение, сможете свободно разъезжать по всей территории штата.

Джеффри заметил стрелку с надписью «ИММИГРАЦИОННАЯ СЛУЖБА» и увидел в конце коридора большое помещение, где стояли столы с мониторами, за которыми сидели сотрудники службы и усердно работали. Он постоял немного, наблюдая за ними, а потом заспешил, чтобы не отстать от Мартина, который быстрыми шагами направлялся к другому коридору, куда вели указатели «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ». Третий указатель направлял посетителей в «МЕДПУНКТ». Их с Мартином шаги отдавались от мозаичного пола гулким эхом.

Через минуту они вошли в другое большое помещение, не такое большое, как иммиграционная служба, но довольно просторное. По всему его пространству было разлито ровное белое сияние висевших под потолком флюоресцентных ламп и зеленоватое свечение бессчетных экранов компьютеров. Окон в зале не было, и гудение кондиционеров смешивалось с голосами, приглушенными прозрачными перегородками, разделявшими столы сотрудников, и системой шумопоглощения. Джеффри подумал, что в этом штате даже полицейский участок похож на офис какой-нибудь корпорации, притом самый что ни на есть современный. Здесь не было ничего, что загрязняло бы атмосферу. Ни скрытого гнева, ни злобы, ни пожирающего нутро безумия, ни бешенства, ни подавленности. Ни сломанных стульев, ни колченогих столов, исцарапанных наручниками задержанных. Ни громких криков, ни оскорблений или непристойной брани. Только тихий ровный гул слаженной хорошей работы.

Мартин задержался возле одного из столов, за которым сидела молодая женщина в аккуратной белой блузке и темных слаксах, поздоровавшаяся с ним. На углу стола стояла вазочка с одним-единственным желтым цветком.

— Значит, вернулись, детектив. Нам тут вас не хватало.

Агент Мартин рассмеялся и ответил:

— Еще бы! Не позвонишь ли боссу сказать, что я здесь?

— А это тот самый знаменитый профессор. — Секретарша посмотрела на Джеффри. — Нам с вами, профессор, придется заняться бумагами. Во-первых, вам понадобятся временный паспорт и удостоверение личности. А во-вторых, вам нужно прочесть и подписать кое-какие документы. — Она протянула ему папку. — Добро пожаловать в Новый Вашингтон. Мы все надеемся, что вы сумеете нам помочь… — с этими словами она повернулась к агенту Мартину и добавила с жеманной улыбкой: — …решить проблемы, которые Мартин один решить, похоже, не в силах, но никому не признается.

Джеффри бросил взгляд на папку с документами и произнес:

— Ну, агент Мартин смотрит на это куда оптимистичнее, чем я, но лишь потому, что я знаю…

Детектив Мартин прервал его, не дав договорить:

— Нас ждут. Пошли.

Он ухватил Джеффри под руку и потащил в сторону от секретарского стола, к двери соседнего кабинета. По дороге он притянул Клейтона поближе к себе и шепотом прошипел:

— Никому ни слова, заруби это себе на носу! Никто ничего не должен знать! Держи язык за зубами!

В кабинете за полированным столом красного дерева сидели двое. Перед столом стояли два красных кожаных кресла. В отличие от сверкающего металлом минимализма главного помещения, в котором они только что побывали, этот кабинет производил не столь современное впечатление, и обстановка явно претендовала на роскошь. Стены украшали дубовые стеллажи, где стояли сборники законов, на полу лежал восточный ковер. Возле одной из стен стоял, между флагом Соединенных Штатов и флагом Пятьдесят первого штата, мягкий кожаный зеленый диван. На одной стене висели фотографии в рамках, и, хотя у Клейтона не было времени их рассмотреть, портрет президента США он узнал и подумал, что в официальном учреждении это нормально.

За столом сидел высокий и худой как щепка человек с лысиной во всю голову. Сбоку от него сидел другой, пониже ростом, плотнее, старше, с массивной челюстью и несколько перекошенным, как у бывшего боксера, лицом. Лысый жестом пригласил Джеффри и Мартина в кресла. Справа от профессора открылась еще одна дверь, и оттуда в кабинет вошел третий. Лет ему, казалось, было меньше, чем Джеффри, и одет он был в синий в тонкую полоску костюм. Он устроился на диване и просто сказал:

— Давайте начнем.

Лысый наклонился вперед плавным, хищным движением, как скопа на голой ветке, высматривающая в траве грызунов.

— Профессор, я глава отдела Службы безопасности, к которому приписан агент Мартин. Вот этот человек справа от меня также возглавляет один из отделов. А джентльмен на диване — представитель нашего губернатора.

Вся троица кивнула, но никто не протянул руку в знак приветствия.

Плотный человек справа от стола заявил резко:

— Лично я еще раз повторяю, чтобы меня слышали все, что я против того, чтобы приглашать профессора. Я против его участия в этом деле.

— Это мы уже обсудили, — сказал лысый. — Возражения приняты к сведению. Ваше мнение будет отражено в протоколе и в отчетах.

Плотный фыркнул, видимо выражая одобрение.

— Я был бы рад уехать, — ответил Джеффри. — Если хотите, немедленно. Мне не нравится это дело.

Его слова лысый проигнорировал:

— Надеюсь, агент Мартин ввел вас в курс дела…

— У вас есть имена? — спросил Джеффри. — С кем я разговариваю?

— Имена вам знать не обязательно, — произнес представитель губернатора, поерзав на диване, отчего кожаная обивка скрипнула. — Все подробности нашей встречи строго конфиденциальны. Собственно говоря, и ваше присутствие здесь строго секретно.

— А я думаю, имена обязательны, — упрямо ответил Джеффри.

Он бросил быстрый взгляд в сторону агента Мартина, но тот сидел, утонув в кресле, с непроницаемым видом.

Лысый улыбнулся:

— Хорошо, профессор. Если вы настаиваете, мы представимся. Меня зовут Тинкер, это — Эверс, а на диване — Чанс.[34]

— Очень забавно, — заметил Джеффри. — А я Бейби Рут. Или Бобби Коп.[35]

— А вы предпочли бы Смита, Джонса и… ну, скажем, Брауна?

Джеффри не ответил.

— Возможно, — продолжил лысый, — мы могли бы называться такими именами, как Мэнсон, Старквезер и Банди?[36] Пожалуй, звучит как название адвокатской конторы, не так ли? И больше соответствует направлению вашей деятельности. Тогда на этом и остановимся?

Джеффри пожал плечами:

— Хорошо, мистер Мэнсон. Как скажете.

Лысый кивнул и ухмыльнулся:

— Прекрасно. Пусть будет Мэнсон. Теперь позвольте мне сгладить неловкость, профессор. По крайней мере, смягчить. Речь о вознаграждении за ваш визит, которое, как мы надеемся, вас заинтересует.

— Продолжайте.

— Так вот, если вам в ходе расследования удастся найти информацию, которую наши сотрудники смогут использовать как улики для ареста преступника, мы заплатим вам четверть миллиона долларов. Если вы поможете нам найти, кто он и где скрывается, и окажете содействие его задержанию, ваши усилия будут оценены в один миллион долларов. И первая сумма, и вторая, а также любая промежуточная, которую мы сочтем справедливой платой за ваш вклад в наше общее дело, будут выданы вам наличными без обложения налогами. Вы же, с вашей стороны, должны пообещать, что никакая информация, которая вам станет известна, никакое мнение, которое у вас сформируется по ходу дела, никакие, хотя бы самые отрывочные, воспоминания о вашем приезде сюда никогда не окажутся записанными на какие-либо носители, будь то бумажные или электронные, и никогда не будут опубликованы, изложены или озвучены. Никаких интервью журналистам. Об использовании этого материала в книге тоже забудьте. Никаких научных статей — даже в сборниках для правоохранительных органов и для служебного пользования. Короче, вы понимаете, к чему я веду: событий, которые привели вас сюда, а также событий, которые последуют дальше, официально никогда не было. И вот за эту полную секретность вам хорошо заплатят.

Джеффри медленно втянул воздух сквозь зубы.

— Должно быть, у вас и впрямь большие проблемы, — произнес он с расстановкой.

— Значит, мы договорились, профессор Клейтон?

— Какое содействие мне будет оказано? Как насчет помощника?

— Вы будете работать вместе с агентом Мартином. Он обеспечит вам доступ к любым нужным вам документам, например к полицейским отчетам, поможет прослушать или прочесть свидетельские показания, доставит в любое место, куда попросите. Он же будет оплачивать ваши расходы, позаботится о жилье и транспорте. У всех нас теперь одна-единственная цель, все остальное второстепенно, в особенности финансы.

— Когда вы говорите «мы вам заплатим», кого именно вы имеете в виду под этим «мы»?

— Вам заплатят наличными из личного фонда губернатора.

— Тут должен быть какой-то подвох. В чем подвох, мистер Мэнсон?

— Нет никакого подвоха, профессор, — возразил лысый. — Обстоятельства заставляют нас торопиться с расследованием. Вам не хватает смекалки. Два офицера безопасности и один политик вынуждены вам растолковывать, что поставлено на карту. Отсюда такая щедрость. И требовательность. Время, профессор. Время здесь самое главное.

— Результат нам нужен как можно скорее, — вставил моложавый представитель губернатора.

Джеффри покачал головой:

— Вас, насколько я помню, зовут Старквезер… Старквезер, да? Надеюсь, у вас есть девушка, потому что вам самое время подыскать себе Кэрил Энн.[37] Вообще-то, я уже говорил вашему детективу, мистер Старквезер, но готов повторить специально для вас: подобные дела не поддаются простым объяснениям и раскрыть их быстро невозможно.

— Да, но ваше расследование в Техасе было исключительно успешным. Как же это вам удалось? Да еще с такими впечатляющими результатами.

Джеффри на миг показалось, что в заданном ему вопросе прозвучали нотки сарказма. Но он решил это проигнорировать.

— Мы знали, в каких местах работают проститутки, на которых охотился наш маньяк. Так что мы просто потихоньку, без лишней шумихи, принялись их арестовывать. Ничего такого, что смогло бы взбудоражить прессу, просто регулярные субботние облавы по вечерам отдела нравов. Но вместо того чтобы регистрировать этих пташек, заводя, как обычно, досье, мы заручались их поддержкой. Почти всем выдавали портативные электронные маячки. Очень маленькие, с ограниченным радиусом действия, включались простым нажатием кнопки. Мы настаивали, чтобы эти женщины вшивали его в одежду. План заключался в том, что, если наш подопечный похитит одну из них, та сразу же включит маячок. Мы сидели у монитора и ночью и днем, ожидая, когда поступит сигнал.

— И сработало? — поинтересовался плотный.

— Типа того, мистер Банди. Как мы и ожидали, было несколько ложных вызовов. И три женщины были убиты, не успев включить маячки. Однако четвертой все-таки удалось это сделать. Она была моложе своих подруг, и наш маньяк, по-видимому, меньше опасался подвоха с ее стороны, потому что не вырубил ее сразу, и она смогла подать нам сигнал. А поскольку парень не заметил, как она нажала кнопку, ему и в голову не пришло сматываться, так что мы приехали как раз вовремя, чтобы спасти ей жизнь, хотя не очень удачно. Результат, я бы сказал, вышел не совсем чистый…

— Главное, вы его достигли, — перебил Клейтона мистер Банди. — Вы действовали на опережение. Это мне нравится. Принимали меры. Креативно. Так бы и нам следовало. Что-нибудь вроде этого. Ловушка. Мне это нравится. Настоящая западня.

— Согласен, — тут же подхватил представитель губернатора. — Но любые подобные шаги прежде обсуждать с нами. Понятно, агент Мартин?

— Да.

— Не хочу, чтобы у вас оставалось какое-либо недопонимание на сей счет. Любые вопросы по этому делу, все вместе и каждый в отдельности, имеют свою политическую сторону. Мы всегда должны отдавать предпочтение тому варианту действий, который не только позволит устранить проблему, но и обещает нам наибольшую степень секретности, а также максимальную возможность держать расследование под нашим полным контролем.

Джеффри опять улыбнулся:

— Мистер Старквезер, мистер Банди, прошу вас не забывать, что вероятность даже идентификации этого человека, который создал вам политическую проблему, ничтожно мала. Создать же обстоятельства, чтобы расставить ему ловушки, — это еще менее вероятно. Разве что вы хотите объявить общую тревогу и разрешите мне связаться с каждой молодой женщиной в границах вашего штата.

— Нет, нет, — быстро замотал головой Банди.

Мэнсон подался вперед и произнес тихим, заговорщицким тоном:

— Нет, профессор, мы, разумеется, не хотим ничего, что способствовало бы возникновению массовой паники, неизбежной в случае тех мер, какие вы тут описали. — Он сделал жест, словно отметая такую возможность, после чего продолжил: — Однако, профессор, агент Мартин дал нам понять, что вас, видимо, кое-что связывает с нашим неуловимым злоумышленником и это обстоятельство может способствовать его поимке. Это верно?

— Возможно, — ответил Джеффри, пожалуй чересчур поспешно для того уклончивого слова, которое он предпочел употребить.

Лысый кивнул и медленно откинулся на спинку кресла.

— Возможно… — повторил он, приподняв бровь, потом потер руки, словно мыл их. — Возможно… — снова протянул он. — Ну, так или иначе, другого выхода у нас нет. Профессор, деньги можете получить прямо сейчас. Значит, мы пришли к соглашению?

— А у меня есть выбор, мистер Мэнсон?

Офисное кресло под лысым заскрипело, когда он заерзал.

— Это хороший вопрос, профессор Клейтон. И не такой уж простой. Я сказал бы, с философским подтекстом. И с психологическим тоже. Есть ли у вас выбор? Давайте рассмотрим его вместе. С финансовой точки зрения, конечно, выбора нет. Наше предложение слишком щедрое. Мы не сделаем вас фантастически богатым человеком, но сумма, которую вам предложили, намного превосходит ваши заработки своими лекциями для скучающих будущих магистров наук. Что касается эмоционального аспекта… Учитывая то, что́ вам известно, а также то, о чем вы догадываетесь и что может произойти… я, право, не знаю. Сможете ли вы от всего этого отмахнуться, не получив ответов? И вы не будете проклинать себя всю оставшуюся жизнь, вас не будет терзать любопытство? И, кроме того, остается еще и техническая сторона дела. Неужели вы думаете, что, если мы вас сюда привезли, мы позволим вам просто взять и уехать, ничего для нас не сделав, и это после того, как агент Мартин заверил нас, что вы единственный человек в стране, который способен помочь нам в решении нашей проблемы? Мы что, по-вашему, просто должны пожать плечами и позволить вам спокойно откланяться?

Последний вопрос повис в воздухе.

— Мы живем в свободной стране, — брякнул Джеффри.

— Разве? — отозвался Мэнсон.

Он снова подался вперед движением хищной птицы, которое Клейтон подметил раньше. Он подумал, что если бы Мэнсон надел темную рясу с капюшоном, то повадкой и внешностью вполне подошел бы на роль испанского инквизитора.

— Неужели кто-то может похвастаться тем, что по-настоящему свободен? Разве кто-то из нас, присутствующих в этой комнате, может утверждать, что свободен, пока в нашем сообществе есть источник зла? Разве одного знания об этом недостаточно, чтобы стать заложниками этого зла?

Джеффри предпочел не отвечать.

— Вы задаете интересные вопросы, профессор. Конечно, мы должны были ждать подобной реакции от человека с репутацией такого выдающегося ученого, как вы. Однако, увы, сейчас не время вести дискуссии на академические темы. Возможно, при другом, более приятном стечении обстоятельств мы смогли бы обменяться мнениями. Но сейчас ситуация критическая. Потому я спрашиваю еще раз: мы договорились?

Джеффри со вздохом кивнул.

— Профессор, прошу вас! — резко проговорил Мэнсон. — Скажите это. Для протокола.

— Да.

— Я так и думал, — промолвил лысый инквизитор и жестом указал на дверь, давая понять, что аудиенция закончена.

Глава 7

«Кофе Изумруд Тан»

Теперь Диана Клейтон старалась уезжать из дому как можно реже.

Один раз в неделю, однако, ей приходилось посещать местную аптеку, чтобы пополнить запас анальгетиков, витаминов и прикупить какой-нибудь очередной экспериментальный препарат, хотя они, похоже, не помогали, и болезнь медленно и неуклонно брала свое. В аптеке, пока молодой фармацевт, кубинский иммигрант, подбирал ей лекарства, Диана с притворной веселостью принималась болтать с ним. У него был ужасный акцент, но он нравился ей своим неизменным оптимизмом и попытками подобрать лекарство, которое ей непременно поможет. Затем она осторожно переходила четыре полосы шоссе номер один,[38] ловко уворачиваясь от проходящих машин, и шла по боковой улочке еще квартал до небольшого, хорошо затененного здания из шлакоблоков местной библиотеки, находившейся в стороне от кричаще-ярких магазинов, вытянувшихся вдоль хайвея.

Библиотекарь, пожилой человек, лет на десять старше ее, любил с ней пофлиртовать. Он поджидал ее прихода, взгромоздившись на высокий табурет за одним из окон, забранных решетками, высматривая, не идет ли она, и тут же без всякой опаски пропускал через двойные бронированные двери, запирая замок на два оборота. Притом что он был женат, его жизнь мало отличалась от жизни холостяка, так как его супругу интересовали только пара своих питбулей и судьбы телезвезд из мыльных опер. Он, словно комический Лотарио,[39] преданно следовал за Дианой от полки к полке, шепотом приглашая ее на коктейль, на обед, в кино — куда угодно, где, как ему свято верилось, он смог бы наконец признаться ей, что она — единственная истинная любовь всей его жизни. Ее эти знаки внимания и забавляли, и раздражали, и потому она осаживала его, но не слишком резко и говорила себе, что раньше умрет, чем наберется духу велеть бедняге оставить ее в покое раз и навсегда.

Читала она только классиков. По меньшей мере две книги в неделю. Диккенс, Готорн, Мелвилл, Стендаль, Пруст, Толстой, Достоевский. Она обожала Шекспира и греческие трагедии. Из более современных она лишь изредка удостаивала вниманием Фолкнера и Хемингуэя, причем Хемингуэя, скорее, из лояльности,[40] а еще потому, что ей нравилось, как подробно он описывал смерть. Смерть в его книгах всегда была романтической, героической, бескорыстно жертвенной, и Диану это как-то ободряло, хотя она понимала, что это всего лишь книжки.

Получив очередную стопку, она ускользала от своего библиотекаря, для чего с ее стороны требовалась известная изобретательность, чтобы увернуться от очередного предложения. Затем она шла по другой залитой солнцем боковой улице еще один квартал, чтобы выйти к старой, обшарпанной баптистской церкви. Рядом с ней росла пальма, одна-единственная на весь церковный двор, слишком высокая, чтобы давать много тени. Но зато у ее основания стояла деревянная скамья с треснувшим сиденьем, где Диана любила посидеть и послушать, как репетирует хор. Диана знала, когда начинается спевка. Голоса плавно, словно подхваченные ветерком, лились из церковного полумрака.

Рядом со скамьей стоял щит, на котором было написано:

БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ НОВОЙ ГОЛГОФЫ

СЛУЖБЫ: ВОСКРЕСЕНЬЕ — 10:00, 12:00

ВОСКРЕСНАЯ ШКОЛА — 9:00

ПРОПОВЕДЬ НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ ЧИТАЕТСЯ НА ТЕМУ: КАК СДЕЛАТЬ ИИСУСА ТВОИМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ

ПРОПОВЕДНИК: ПРЕПОДОБНЫЙ ДЭНИЭЛ ДЖЕФФЕРСОН

За прошедшие месяцы пастор несколько раз выходил и пытался уверить Диану, что внутри гораздо удобнее, значительно прохладнее и что никто не станет возражать против того, чтобы она послушала репетицию, а внутри гораздо безопаснее, однако она неизменно отвергала подобные предложения. Что ей нравилось, так это ощущение того, как голоса поднимаются высоко над ней, устремляясь к теплу и к солнцу. Ей нравилось, что она почти не различает слов. Ей не хотелось, чтобы с ней вели беседы о Боге, а проповедник, с виду казавшийся славным малым, непременно захотел бы этим заняться. И самое главное, Диана не хотела обижать добряка отказом слушать его речи, сколь искренними они бы ни показались. Единственное, чего ей хотелось, — это просто послушать музыку, ибо, как оказалось, слушая счастливые голоса хористов, она забывает о боли, которая терзает тело.

Это, как она думала, уже само по себе маленькое чудо.

В три часа дня спевка заканчивалась. Диана вставала со скамейки и медленно шла домой. Регулярность ее вылазок, привычность маршрута, ее нынешний мелкий, семенящий шаг — все это превращало ее, и она хорошо это понимала, в легкую добычу. То, что ей до сих пор не попался ни какой-нибудь мелкий грабитель, который мог бы позариться на ее тощий кошелек, ни наркоман, которому могли бы пригодиться ее анальгетики, было удивительно и, как она думала с некоторым изумлением, возможно, было еще одним чудом, сопряженным с этими ее еженедельными прогулками.

Иногда она позволяла себе роскошь порассуждать о том, что оказаться убитой каким-нибудь мутноглазым бродягой или перетрусившим тинейджером совсем не так страшно, как продолжать жить, когда болезнь подтачивает твои силы с упорством, равносильным жестокости. Она думала, что лучше пережить несколько секунд страха, чем неизвестно как долго терпеть все ужасы болезни. Эта мысль наполняла ее веселым чувством свободы, и она не сдавалась, принимала лекарства, продолжала внутренне сражаться с болезнью каждый миг своего существования. Она полагала, что этот бойцовский дух проистекает из присущего ей чувства долга, ее упрямства, из нежелания оставить своих двух детей, хотя уже и взрослых, на произвол судьбы в этом ужасном мире, в котором больше никому и ничему нельзя доверять.

Ей хотелось, чтобы у нее появились внуки.

Внуки, считала она, принесли бы ей только радость.

Она понимала, что карты легли иначе, но это не мешало ей фантазировать, пытаясь представить себе, как мог бы выглядеть ее будущий внук или внучка. Она придумывала им имена, черты лица, сочиняла воспоминания вместо тех настоящих, которых ей так не хватало. Рисовала в воображении каникулы и праздники, Рождество и школьные игры. Она физически ощущала, как берет на руки ребенка и вытирает слезы из-за ссадины или царапины, слышала ровное, мерное детское дыхание, когда читала им на ночь. Она понимала, что это глупая прихоть, но не видела в ней ничего дурного.

И вымышленные внуки, которых у нее не было, помогали унять ее страхи за детей, которые у нее были.

Диане иногда казалось, что их странная отчужденность и то одиночество, на которое они себя обрекли, доставляют ей не меньшую боль, чем болезнь. Но разве есть такая пилюля, которая смогла бы помочь им сблизиться, сократив расстояние?

Вот и в то утро, когда она, держа в руках только что взятые в библиотеке книги — «По ком звонит колокол» и «Большие ожидания», уже подходила к дорожке, что вела к дому, ее стали одолевать думы о детях, хотя в ушах продолжали звенеть голоса, поющие гимн «Вперед, воинство Христово». Случайно подняв голову, она заметила черное огромное пятно на западе. Грозные, иссиня-черные тучи словно собрались в огромный шар, от которого исходила злобная сила, и он поднимался далеко в небе как знак беды. Она не знала, идет ли гроза в сторону или на них, с молниями и слепящими шквалами ливня, и подумала, что хорошо бы Сьюзен успела добраться домой до грозы.

В тот вечер Сьюзен Клейтон покинула офис вместе с остальными сослуживцами под бдительными взорами вооруженной автоматами охраны. Сотрудники службы безопасности проводили их до машин, и по пути ничего не случилось. Обычно путешествие от центра Майами до Аппер-Киз занимало у Сьюзен больше часа, даже если она гнала по скоростной полосе. Конечно, дело было в том, что все хотели прокатиться с ветерком по полосе с неограниченной скоростью движения, и такая езда на дистанции в один корпус и на скорости сто миль в час требовала большого хладнокровия. Час пик больше казался ей похожим на гонки серийных автомобилей, чем на будничную поездку с работы домой. Единственное, чего, по ее мнению, не хватало для полной картины, так это трибун с толпами зрителей, которые с замиранием сердца ждут очередной аварии. На загородных фривеях Майами они не уходили бы разочарованные.

Сьюзен любила быструю езду за всплеск адреналина, за восхитительное напряжение погони, но еще больше за тот очищающий эффект, который та оказывала на ее воображение: у нее просто не оставалось времени, чтобы сосредоточиться на чем-либо, кроме передней машины, задней машины и самой дороги. Скорость освобождала голову от дневных забот, от офисных дрязг и от страха за мать. Если не удавалось полностью сосредоточиться на дороге, Сьюзен давно взяла за правило перестраиваться из скоростного ряда в соседний, где риск был меньше и где можно было думать о чем угодно.

Вот и сегодня выдался один из таких дней.

Она с завистью поглядывала влево, на бешено проносившиеся мимо нее автомобили, сверкавшие при свете огней делового центра Майами. Но почти тут же поняла, что в голове вертится последняя часть неразгаданной головоломки: «Предыдущее всегда кофе изумруд тан».

Она была убеждена, что головоломка составлена в том же духе, что и предыдущая, и более или менее в том же, в каком она придумала свой ответ на нее. Простая игра в слова, где каждое слово логически связано с каким-то другим, которое и надо найти. Оно станет частью решения предложенной ей головоломки, раскрыв которую она узнает, что ей написал таинственный незнакомец.

Задача как раз и состояла в том, чтобы найти нужное значение каждого из них. Связанная это фраза или нет, есть ли там скрытая цитата или еще какой-нибудь фокус, затемняющий смысл? В этом она сомневалась. Человек, написавший письмо, явно хотел, чтобы оно было прочитано и понято. Он хотел лишь, чтобы головоломка казалась умной, в меру трудной и зашифрованной ровно настолько, чтобы дать ей шанс написать ответ.

«Кто-то мной манипулирует», — подумала она.

Этот незнакомец явно хочет ее контролировать.

Что еще? Он что-то задумал?

Однозначно.

Так что он задумал?

Она не была уверена до конца, но вариантов всего два: либо сексуальная подоплека, либо эмоциональная.

Машина, шедшая впереди, неожиданно затормозила, и Сьюзен резко нажала на тормоз, ощутив прилив паники, когда застучали тормозные колодки, и ее обдало жаром, хотя она даже еще не успела подумать слово «авария». Она слышала, как вокруг нее визжат, словно от боли, тормоза других автомашин, и уже приготовилась услышать скрежет сминаемого металла. Но до этого, к счастью, не дошло. На какой-то короткий миг наступила тишина, после чего поток машин снова пришел в движение, набирая скорость. Над головой раздалось громкое тарахтение зависшего над ними полицейского вертолета. Она даже увидела стрелка — он по пояс высунулся из кабины и внимательно вглядывался в поток машин на дороге внизу. В темноте, да еще за дымчатым плексигласовым забралом шлема, лица его было не разглядеть, но ей подумалось, что на нем застыло скучающее выражение.

«Итак, что я знаю?» — спросила она у самой себя.

«По-прежнему очень мало», — последовал ответ.

«Нет, игра заключается не в этом, — решила Сьюзен, — она в том, чтобы я в конечном счете выяснила, в чем дело. И это не будет слишком трудная головоломка, если мой незнакомец сам хочет, чтобы я докопалась, кто он такой. Он только хочет задать темп».

«Это опасная игра», — призналась она себе.

Примерно на полпути между Майами и Исламорадой,[41] почти в конце длинного торгового мола, обслуживающего пригородный коттеджный поселок, обнесенный высокой стеной, находился бар под названием «Конечная остановка». Этот бар был как раз из числа тех, куда она любила заглядывать, не каждый день, но довольно часто, так что успела завести шапочное знакомство с барменами, отчего при встрече они кивали друг другу, да еще с несколькими здешними завсегдатаями, которых при случае даже иногда могла вспомнить. С ними она, конечно, не была знакома, даже никогда не болтала. Но ей нравились привычные лица без имен, привычные голоса без лиц и знакомства без прошлого и будущего. Она съехала с шоссе и остановила машину неподалеку от двери, которая вела в бар.

Парковка была заполнена примерно на три четверти. Вечерний свет и полосы огней причудливо расчертили блестящий черный асфальт — первые отблески заката смешивались с мельканием фар проносившихся мимо машин. Вдоль торгового мола тянулась крытая галерея с деревянными тротуарами и тщательно подобранными растениями, в основном пальмами и папоротниками, которые создавали ощущение джунглей, чтобы поход по магазинам стал похож на прогулку по дебрям некоего доброго, рожденного изысканной фантазией дизайнера леса, где покупателя ждут не страшные звери, а дорогие бутики. Охрана там носила пробковые шлемы и хаки, как охотники на сафари, хотя оружие у них было вполне городское. Бар «Конечная остановка» отчасти позаимствовал претенциозность у соседей, но на цены она не распространялась. Здесь растения лишь создавали по периметру парковки тень и укромные уголки. Сьюзен быстро прошла мимо низенькой толстой пальмы, стоявшей у входа в бар, как часовой.

Главный зал был освещен тускло, и там царил полумрак. Между столиками сновали две официантки, которые обслуживали группки бизнесменов, сидевших, ослабив галстуки, за своими мартини. Незнакомый бармен за стойкой темного дерева едва успевал поворачиваться. Это был молодой парень с густой шевелюрой и бакенбардами, какие в шестидесятых годах носили звезды рока и немного ему не шедшие. Он выглядел не на месте, будто искал или только что потерял другую работу и вынужден смешивать напитки, чтобы заработать на жизнь. У стойки бара на высоких табуретах сидело человек двадцать — достаточно, чтобы здесь стало людно, но не слишком. Это заведение не считалось «баром для встреч», сюда приходили, скорее, выпить по рюмочке, но, пожалуй, около трети посетителей здесь были женщины, и флиртовать было не запрещено. Впрочем, флирт здесь был тихий, не такой, как действительно в барах для встреч; разговоры велись приличные, музыка играла ненавязчивая. Это было место, куда можно было спокойно зайти и выпить.

Сьюзен села на табурет в дальнем конце стойки, так что между ней и другим ближайшим посетителем оставалось три пустых места. Бармен подошел и протер перед ней полотенцем стойку и кивнул, когда она заказала виски со льдом. Он подал его почти тотчас, поставив стакан перед ней, взял деньги и вернулся на место в центре стойки. А Сьюзен вынула блокнот и авторучку, положила блокнот рядом со стаканом и склонилась над ним, углубившись в работу.

«Итак, предыдущее, — сказала она самой себе. — Что бы это могло значить? Не иначе как отсылка к чему-то, уже имевшему место».

Она кивнула, словно соглашаясь сама с собой. Слово явно было связано с чем-то из первого послания, в котором говорилось: «Я нашел тебя».

Она записала эту фразу в верхней части страницы, а внизу, под ней, написала: «кофе изумруд тан».

«Тут опять, — подумалось ей, — должна быть какая-то игра слов, что-то очень простое. Желает ли он показать мне, насколько умен? В таком случае смысл должен быть запрятан поглубже. А если составителя головоломки начинает мучить нетерпение, то решение должно лежать куда ближе к поверхности, чтобы я зря не теряла времени на разгадывание и, следовательно, не тянула с ответом.

Интересно, известно ли ему, когда я должна сдавать материалы для верстки моей колонки? Знает ли он, когда наступает последний срок? Если да, то он должен понимать, что с его задачей я должна справиться уже к завтрашнему дню. А кроме того, мне еще понадобится время, чтобы сочинить достойный ответ, который можно будет напечатать в журнале».

Сьюзен отхлебнула виски, проглотила и подобрала языком каплю с края стакана. Обжигающая жидкость, скользнувшая по горлу, показалась ей обещанием сирены. Она приказала себе пить медленно. Когда она в последний раз виделась с братом, то заметила, что он опрокинул в себя рюмку водки так, словно это была вода, хватив залпом, без удовольствия, лишь стремясь снять напряжение. А ведь он спортсмен, подумала она. Самозабвенно занимается бегом и вообще легкой атлетикой, а затем пропивает все только что накопленное здоровье. Она снова отхлебнула виски. «Да, — подумалось ей, — слово „предыдущее“ непременно значит нечто связанное с первым посланием. И мне уже известно слово „всегда“». Она посмотрела на слова, попробовала состыковать их друг с другом и вдруг произнесла вслух:

— Я — всегда…

— И я тоже, — проговорил голос у нее за спиной.

Эти слова заставили ее вздрогнуть, она резко повернулась на табурете.

Там стоял, нависая над ней, мужчина со стаканом в руке. Он широко осклабился, и в его улыбке сквозило отвратительное нетерпение. Он был высокий, крепкий, лет на пятнадцать старше ее, с залысинами и обручальным кольцом на пальце. Таких, как он, Сьюзен видела насквозь — мелкий служащий, не добившийся повышения, много раз обойденный более удачливыми коллегами, который стремится компенсировать провал в карьере успехами на любовном фронте и не упустит возможности завязать интрижку. Секс без романтики, без имен, потом — домой, к разогретому в микроволновке обеду, к жене и угрюмым детишкам-тинейджерам, которым плевать на то, во сколько он вернулся домой. Может быть, даже собака не поднимется повилять хвостом, когда он откроет дверь. Ее передернуло от отвращения. Мужчина отхлебнул из стакана и добавил:

— Я всегда хотел того же самого.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Все, что вам угодно, из того, чего вы всегда желаете, чем бы это ни оказалось, и хочу этого так же, как вы. Так что я — всегда! — протараторил он. — Заказать вам чего-нибудь выпить?

— У меня уже есть.

— Может, еще?

— Нет, спасибо.

— Над чем это вы так усердно трудитесь?

— Это мое дело.

— А что, если бы я попробовал сделать его и моим тоже?

— Не думаю, что у вас получится.

Мужчина сделал еще один шаг в ее сторону, подошел вплотную и наклонился над ней. Она не запротестовала и лишь повернулась к нему спиной.

— Не очень-то дружелюбно, — заметил мужчина.

— Это вопрос? — ответила Сьюзен.

— Нет, просто результат моих наблюдений. Не хотите со мной поболтать?

— Нет, — отрезала она, напомнив себе, что нужно оставаться в рамках вежливости, но не в ущерб решительности. — Мне бы хотелось, — добавила Сьюзен, — чтобы меня оставили в покое! Тогда я смогу допить виски, а потом убраться отсюда вон.

— Да ладно тебе, не будь злюкой. Давай куплю для тебя еще что-нибудь. Посидим поговорим. А там как пойдет. Не будем ничего решать заранее. Готов спорить, у нас много общего.

— Нет уж, благодарю, — отказалась она. — И я не думаю, черт побери, что у нас есть что-либо общее. А теперь прошу меня извинить, но я занята. Мне надо закончить кое-какое дело.

Человек улыбнулся, снова пригубил из стакана и кивнул. Потом пригнулся к ней еще ниже, но не как это делают пьяные, потому что пьяным не был, и вовсе не угрожающе, потому что до сего момента выглядел самоуверенным и настроенным весьма оптимистично — возможно, даже слегка чересчур, — но с таким неожиданным натиском, что Сьюзен отпрянула.

— Сука! — прошипел он. — Гребаная сука!

Сьюзен раскрыла рот от удивления.

Мужчина прильнул к ней еще ближе, так что она ощутила тяжелые запахи его лосьона и выдыхаемых алкогольных паров.

— Знаешь, что мне хотелось бы сделать? — спросил он шепотом, однако его вопрос был не из тех, на которые требуется давать ответ. — Так вот, я хотел бы вырезать твое чертово сердце и растоптать его прямо у тебя на глазах.

Прежде чем она успела отреагировать, незнакомец резко повернулся и отошел, чтобы раствориться в полумраке бара. Он уходил неторопливой походкой, и скоро его широкая спина скрылась в толпе других людей в деловых костюмах. Ей подумалось, что та напоминает зыбучую морскую стихию.

Ей понадобилась пара секунд, чтобы прийти в себя. Поток оскорблений подействовал на нее так, словно ее отхлестали по щекам. Тяжело дыша, она сказала себе: «Опасны все, и никто не может чувствовать себя вполне защищенным».

Внутри у нее все как будто скрутилось в тугой узел, желудок свело спазмом, нервы сжались в кулак. «Не забывайся, — напомнила она себе. — Всегда будь начеку. Не расслабляйся ни на миг».

Она приложила стакан ко лбу и не почувствовала прохлады, затем поднесла к губам и сделала большой глоток. Горьковатая жидкость заплескалась в стакане; она сделала еще один жадный глоток и посмотрела на бармена, стоявшего к ней спиной. Он засыпа́л кофе в кофемашину. Сьюзен подумала, что он вряд ли заметил подходившего к ней мужчину. Повернувшись на табурете, она осмотрела зал. Скорее всего, никто здесь не обращал внимания ни на кого. Затененный бар и гул голосов теперь показались ей враждебными. Откинувшись назад, она искоса бросила взгляд вдоль барной стойки, всматриваясь в посетителей и пытаясь понять, там ли еще этот тип, но не смогла. Она попробовала вспомнить его лицо, но оказалось, что она не запомнила ничего, кроме кольца и гневного шепота. Вернувшись к блокноту на стойке, она снова прочла написанные на листке слова, затем опять оглянулась на бармена, который, вставив фильтр в эспрессо-машину, стоял и смотрел, как из нее медленно вытекает черная ароматная жидкость.

«Кофе», — тотчас подумала она. Кофе делают из кофейных зерен. Бобов. По-английски «бин». Но так же звучит и причастие прошедшего времени от глагола «быть».

Я всегда был.

Сьюзен записала эти слова и подняла голову.

У нее возникло такое ощущение, словно на нее кто-то смотрит. Она снова обернулась, ища глазами направленный на нее взгляд. И опять ничего не увидела.

Она попыталась стряхнуть наваждение, но у нее не получилось. Тогда она убрала блокнот и карандаш в сумочку, где на дне лежал небольшой револьвер 0,25 калибра. Она потрогала его, ощутила прохладное прикосновение металла, осмелела и даже попыталась пошутить.

«По крайней мере, — сказала она себе мысленно, — я здесь не одна».

Сьюзен оценила ситуацию. Полное людей помещение, десятки ненадежных свидетелей. Пожалуй, никто из посетителей ее не вспомнит. Она мысленно прошла путь до парковки, считая шаги до машины, вспоминая каждый темный уголок, где мог бы затаиться человек, сказавший, что хочет вырезать ее сердце. Она было хотела попросить бармена ее проводить, но засомневалась, что он согласится. За стойкой он был один и, если оставит свой пост, мог бы и потерять работу.

Она отпила еще один глоток виски.

«Ты просто сходишь с ума, — посетовала она. — Держись освещенных мест, не заходи в тень, и все будет хорошо».

Она отодвинула стакан с остатками виски и взялась за сумочку. Затем она повесила ее длинный кожаный ремешок на правое плечо, чтобы иметь возможность незаметно засунуть в нее руку, схватить револьвер и одним движением пальца снять его с предохранителя.

В толпе у стойки раздался взрыв хохота, последовавший после какой-то удачной шутки, произнесенной во всеуслышание. Сьюзен поднялась с места, с силой оттолкнувшись от табурета, и, наклонив голову, твердым шагом быстро прошла через группку людей. У дальнего конца барной стойки, слева от нее, находилась дверь, значок рядом с которой гласил, что она ведет в дамскую комнату. Над ней виднелась сделанная красными буквами надпись «ВЫХОД». При виде нее у Сьюзен тотчас же созрел план: задержаться подольше в туалете, давая тем самым незнакомцу время занять позицию в каком-нибудь укромном уголке на парковке невдалеке от главного входа в бар, где он станет поджидать, когда она выйдет, а самой воспользоваться другим выходом, запасным или служебным, и, неожиданно для него изменив свой маршрут, подойти к машине с другой стороны.

Если он ее действительно подкарауливает, у нее будет преимущество. Может, его даже удастся обвести вокруг пальца. Она тут же приняла решение, направилась к двери и, войдя в нее, очутилась в узком коридорчике. В нем горела тусклая лампочка, освещающая давно не мытые стены, выкрашенные в желтый цвет. Вдоль них стояли штабеля ящиков со спиртным. На стене висела еще одна табличка, несколько меньших размеров, явно сделанная вручную, с нарисованной черной краской толстой кривоватой стрелкой, указывающей в сторону туалета. Она догадалась, что выход расположен сразу за ним. В коридоре оказалось гораздо тише, чем в главном помещении бара, шлейф раздающихся там голосов словно обрезало, когда дверь за ней закрылась. Должно быть, та была снабжена звукоизоляцией. Сьюзен быстро прошла по коридору и повернула налево. Узкий проход продолжался еще на протяжении футов двадцати, в конце его находились две двери. На одной из них была схематично изображена фигурка мужчины, а на другой — женщины. Выход располагался как раз между ними. К своему немалому удивлению, она увидела еще две вещи. Во-первых, красная надпись на двери гласила:

ПОЛЬЗОВАТЬСЯ В ЭКСТРЕННЫХ СЛУЧАЯХ.

ОТКРЫВАНИЕ ВКЛЮЧАЕТ АВАРИЙНУЮ СИГНАЛИЗАЦИЮ.

А кроме того, дверь была закрыта на большой висячий замок, соединяющий ручку двери, в которую он был продет, с последним звеном натянутой цепи, другой конец которой был намертво прикреплен к стене.

— Ну, в экстренных так в экстренных, — тихо прошептала она.

После секундного колебания Сьюзен сделала шаг назад, осмотрелась по сторонам и убедилась, что поблизости никого нет, после чего направилась в дамскую комнату.

Она оказалась совсем крошечной, в ней едва хватило места для пары кабинок у одной стены и пары умывальников на противоположной. Единственное зеркало висело на стене между раковинами несколько выше их, на уровне человеческого лица. Туалет был не только скудно оборудован, но и не слишком-то чист. А в мертвенном свете люминесцентной лампы любая посетительница могла решить, что цвет лица у нее нездоровый — вне зависимости от того, сколько грима наложила на лицо. В углу висел красный металлический автомат для продажи презервативов и тампаксов. В нос ударял острый запах дезинфекционного средства. Вздохнув, она вошла в одну из кабинок и с чувством покорности села на унитаз. Закончив, она потянулась к кнопке смыва, когда услышала, что дверь в туалет открылась. Сьюзен замерла, прислушиваясь и ожидая услышать стук высоких каблуков по застланному линолеумом полу. Но вместо этого услышала шарканье подошв, после чего дверь со стуком захлопнулась — явно от сильного толчка.

Затем она услышала мужской голос.

— Сука, — произнес он, — выходи.

Сьюзен вжалась в заднюю стену кабинки. На дверце имелась задвижка, но не подлежало сомнению, что та не выдержала бы даже не слишком сильного пинка. Вместо ответа, она достала револьвер, сняла с предохранителя и стала ждать.

— Выходи, — повторил мужчина, — не то я сам до тебя доберусь.

Сперва она собиралась ответить на угрозу угрозой и сказать что-то вроде: «Убирайся, или стреляю», но потом передумала. Усилием воли заставив успокоиться бешено бьющееся сердце, она хладнокровно сказала себе: «Он не знает, что я вооружена. Будь он умней, то уже догадался бы. Но на это его не хватило. Скорее всего, он не маньяк. Просто выпил — и дурит. Возможно, он не так уж и заслуживает смерти. Хотя как знать, к какому выводу придешь, если как следует пораскинешь мозгами».

— Оставьте меня в покое, — произнесла она голосом, в котором почти не чувствовалось дрожи.

— Давай выходи, сука! Я загнал тебя в угол. И у меня есть для тебя сюрприз.

Тут она услышала звук расстегиваемой на ширинке молнии.

— Большой-пребольшой, — проговорил он, давясь смехом.

Теперь ее мнение о нем изменилось. Она крепче сжала пальцы на рукоятке револьвера. «Пожалуй, я его все-таки убью», — подумала она, а вслух сказала:

— И с места не двинусь. А если не выйдешь, то закричу.

При этом она продолжала держать револьвер направленным на дверцу кабинки, целясь прямо перед собой. «Интересно, — подумалось ей, — хватит ли пуле убойной силы, после того как та пройдет через железную дверцу кабинки, чтобы нанесенная рана оказалась достаточно серьезной. Возможно, да, а возможно, и нет. Когда он станет вышибать дверь, — настраивала она себя, — смотри не позволь смятению овладеть тобой и заставить руки дрогнуть. Держи револьвер крепче обеими руками и целься ниже. Стреляй три раза. Оставь патроны на тот случай, если промахнешься. Но постарайся этого не допустить».

— Выходи, — продолжал мужчина. — Давай позабавимся.

— Оставьте меня в покое, — снова сказала Сьюзен.

— Сука! — сказал мужчина, опять переходя на свистящий шепот, и с силой ударил ногой в дверь. Та выгнулась, но устояла. — Думаешь, ты в безопасности? — спросил он и постучал по металлу костяшками пальцев, как почтальон, принесший телеграмму, или бродячий торговец. — Эта дверь меня не удержит.

Сьюзен не отозвалась, и он постучался снова.

— Сейчас же открывай! — со смехом сказал он. — А не то я дуну, и твой домик разлетится, слышь, ты, маленький поросенок!

Он с грохотом снова пнул дверь.

Не отрывая глаз от барабана револьвера, она расправила плечи и приготовилась выстрелить. Но третьего удара не последовало. Вместо этого открылась и хлопнула дверь туалета, а через секунду ее преследователь произнес:

— Какого черта?

Ответа она не услышала. Вместо ответа раздался протяжный стон, потом негромкое хлюпанье и громкое хриплое дыхание. Затем последовал глухой удар, словно на пол упало что-то тяжелое, и кто-то быстро заколотил об пол ногами, будто выбивая чечетку, а через несколько секунд все затихло. Наступила тишина, и в ней стало слышно тихое шипение, словно кто-то выпускал воздух из туго накачанной шины. Видно ей ничего не было, а выходить посмотреть, что происходит, Сьюзен не торопилась. Конечно, можно было бы лечь на пол и заглянуть под дверь, но Сьюзен боялась выйти из стрелковой стойки. Кто-то несколько раз вздохнул, тяжело и с трудом, потом открыл кран. Еще немного спустя кран тихо пискнул, вода течь перестала. Послышалось несколько шагов. Тихо открылась и вновь захлопнулась дверь туалета.

Сьюзен продолжала ждать, держа револьвер перед собой, не понимая, что произошло в двух шагах от нее.

Когда держать револьвер на вытянутых руках стало невмоготу, Сьюзен сделала выдох и почувствовала, как струится по лбу пот, ощутила тянущее чувство страха под ложечкой. «Придется выйти, — сказала она самой себе. — Нельзя же вечно оставаться в кабинке».

Она не знала, сколько прошло времени с тех пор, как ушел таинственный «третий», секунды или минуты. Наверняка она знала лишь то, что с его уходом в туалете воцарилась мертвая тишина. В висках бешено стучала кровь. Сьюзен опустила оружие и потянулась к задвижке.

Она открывала дверь медленно. Сначала Сьюзен увидела колени. Словно бедняга просто присел на корточки. Коричневые полуботинки на нем были дорогие, и она удивилась, что не заметила этого раньше.

Выйдя из кабинки, Сьюзен увидела его целиком. Чтобы удержаться от крика, готового вырваться из груди, ей пришлось крепко прикусить губу.

Очевидно, бездыханного мужчину прислонили к стене, он так и остался сидеть между умывальниками, которые не давали ему упасть. Глаза остались открыты и смотрели на нее с каким-то удивленным недоумением. Рот был приоткрыт.

Через всю шею справа налево шла красно-черная полукруглая полоса, похожая на насмешливую ухмылку.

Кровь пропитала на груди его белую рубашку и стекала в лужу. Ширинка на брюках была расстегнута, гениталии вывалились наружу.

Сьюзен отвернулась.

Ужас и паника ударили как электрическим током. Сьюзен не знала, что делать и как все это понимать.

Несколько секунд она продолжала смотреть на револьвер, который по-прежнему сжимала в руке. Она даже подумала, будто это она убила сидевшего перед ней человека, который тупо и беспомощно уставился теперь на нее в немом удивлении. Она сунула револьвер в сумочку, и ее замутило. Сьюзен набрала в грудь побольше воздуху, чтобы подавить рвоту.

Бессознательно Сьюзен сделала шаг назад. Она пятилась до тех пор, пока не почувствовала, как ее спина коснулась стены. Она приказала себе посмотреть на труп и только тогда, к собственному изумлению, вдруг поняла, что уже на него смотрит, не в силах отвести от него взгляд. Пытаясь собраться с мыслями, она напомнила себе, что следует постараться хорошенько запомнить все самые мелкие детали. При этом ей пришло в голову, что ее брат сразу бы понял, что ему делать. Он сразу бы догадался, в чем дело и как именно произошло это убийство, в чем его причина и так далее. Он даже привел бы статистические данные, с помощью которых это преступление можно было бы отнести к той или иной категории. Однако от этих мыслей у нее лишь еще сильнее закружилась голова, так что Сьюзен пришлось опять прислониться к стене, будто ища в ней твердую опору. А еще ей вдруг захотелось, чтобы та расступилась и позволила пройти сквозь нее, — тогда, выходя из туалета, ей не пришлось бы переступать через мертвое тело.

Она неотрывно смотрела на труп. Расстегнутый бумажник лежал рядом. Она подумала, что в нем, похоже, порылись. Ограбление? Она машинально потянулась к нему, словно хотела до него дотронуться, но тут же отдернула руку, как от ядовитой змеи. «Нет, — сказала она себе, — ни к чему прикасаться нельзя».

— Тебя здесь нет, — прошептала она себе под нос. Потом она поглубже вздохнула и прибавила: — Тебя здесь никогда не было.

Она снова попробовала привести в порядок свои мысли, но те разбегались во все стороны, словно и их охватила паника. Она попыталась взять себя в руки и через несколько секунд почувствовала, как у нее в голове устанавливается некоторое подобие порядка. «Ты не ребенок, — напомнила она самой себе. — Тебе уже доводилось видеть смерть». Но что-то подсказывало ей, что эта смерть подошла к ней куда ближе, чем любая другая, свидетельницей которой ей случалось быть.

— Кнопка! — внезапно произнесла она вслух.

Она ведь ее не нажала, так и не смыв за собой. ДНК. Отпечатки пальцев. Зайдя снова в кабинку, Сьюзен отмотала туалетной бумаги и протерла задвижку. Потом нажала кнопку слива. Полилась вода. Когда унитаз заурчал, она отступила на пару шагов и с дрожью снова посмотрела на тело возле ее ног.

— Так тебе и надо, — сказала она. Не то чтобы ей в это до конца верилось, но эта эпитафия, на ее взгляд, подходила не хуже любой другой.

Сьюзен заставила себя нагнуться, чтобы рассмотреть рану на его шее.

Чем ее могли нанести? Опасная бритва, решила она, или охотничий нож, одним ударом рассекший яремную вену. Значит, бедняга успел испугаться, понять, что он уже труп, а затем рухнул на пол словно подкошенный.

Но кто его убил? И почему?

От этих вопросов сердце учащенно забилось. Двигаясь осторожно, словно чтобы не разбудить уснувшее животное, она открыла дверь туалета и вышла в коридор. Там на полу она увидела частично отпечатавшийся след ботинка. Он был яркий, красно-коричневый. Сьюзен сразу же поняла, что это за цвет. Закрыв за собой дверь, она перешагнула через пятно крови и оглянулась, проверяя, не оставляет ли и она за собой такие следы. Но нет, ее туфли остались чистыми. Сьюзен прошла по коридору и, повернув направо, направилась к двери, которая вела в зал бара. Заметив, что невольно ускоряет шаг, она приказала себе идти медленно. Пару секунд у нее в голове вертелась мысль подойти к бармену и попросить вызвать полицию, но Сьюзен тут же ее отбросила. Она понимала, что произошло нечто важное, но каким образом это произошло и какую роль она сыграла в этом событии, она не понимала. Так что Сьюзен постаралась совладать со своими эмоциями, переступила порог и оказалась в зале, неподалеку от барной стойки.

Там было шумно. Казалось, шум обволакивает ее со всех сторон. За несколько минут, пока ее не было, толпа посетителей значительно увеличилась. Сьюзен пристальнее вгляделась в лица немногих присутствующих женщин — скоро одной из них может приспичить выйти «попудрить носик» туда, откуда сама она только что вернулась. Взгляд ее перескочил на мужчин.

«Кто же из вас убийца? — думала она, переводя глаза с одного на другого. — И почему?»

Ей не хотелось даже пытаться доискиваться до ответов на эти вопросы. Хотелось поскорее скрыться.

Двигаясь медленно, потихоньку, почти на цыпочках, она прошла к главному выходу. Небольшая группка отгулявших свое бизнесменов как раз направлялась к выходу, и она последовала за ними, притворяясь, будто принадлежит к их компании, но, едва ее окружила ночная темнота вне бара, Сьюзен сразу же отошла от них в сторону.

Она жадно хватала ртом ночной воздух, торопливо глотая его, как холодную воду в жаркий день. Затем подняла голову и окинула взглядом здание. Внимательно осмотрела фонарные столбы вокруг парковки, освещенной их тусклым желтоватым светом. Она искала видеокамеры. Заведения достаточно высокого класса обязательно ставили их у входа и на парковке, чтобы с их помощью наблюдать за происходящим на улице, но здесь она их не обнаружила и мысленно поблагодарила владельцев «Конечной остановки» за прижимистость. Затем ее посетила тревожная мысль, что камера внутреннего видеонаблюдения могла зафиксировать их разговор с убитым. Однако Сьюзен ее тут же отбросила. Как бы то ни было, даже если видеозапись действительно есть и полиция найдет Сьюзен, она может рассказать то немногое, что ей известно, либо не рассказывать вообще ничего.

Незаметно для себя она опять ускорила шаг и быстро прошла между припаркованными автомобилями к своему собственному. Открыв дверцу, она плюхнулась на водительское сиденье и вставила ключ в замок зажигания. Ей захотелось немедленно включить самую высокую передачу и как можно скорее умчаться отсюда куда угодно, лишь бы подальше, но и теперь ей удалось обуздать свои эмоции, подчинив их здравому смыслу и заботе о собственной безопасности. Она спокойно завела машину и медленно дала задний ход. Настороженно вглядываясь в зеркала заднего вида, вывела ее на свободное место, где можно было развернуться. Затем, по-прежнему подавляя лишние мысли и эмоции, словно те могли в любой момент ее выдать, поехала прочь спокойно и вроде бы не спеша. В тот миг ей не пришло в голову, что даже профессиональный убийца восхитился бы тем, как твердо она держит руль, правя машиной, и тем, как хладнокровно она покинула место преступления, — хотя позже, много часов спустя, подобная мысль ее действительно посетила.

Так Сьюзен ехала минут пятнадцать, пока не решила, что теперь достаточно далеко от человека, который остался сидеть в туалете с перерезанным горлом. Она почувствовала, как наваливается слабость, от которой тянет под ложечкой. Руки начали трястись и с трудом держали руль. Сьюзен въехала на первую попавшуюся парковку, пустую и хорошо освещенную, перед большим квадратным зданием сетевого магазина, торгующего электроникой. Над ним возвышалась большая неоновая надпись с названием известной торговой фирмы, красное световое пятно на фоне темного неба.

Ей хотелось немного подумать и понять, что именно произошло в баре, но суть случившегося по-прежнему от нее ускользала.

«Итак, — сказала она себе, — запертая в туалетной кабинке, я попалась в ловушку. Какой-то человек хотел меня изнасиловать. Хотя, может, бедняга был просто эксгибиционистом. Но как бы то ни было, он загнал меня в угол. А потом появился другой человек и, не говоря ни слова, убил того человека, забрал его деньги и ушел. Знал ли он, что я нахожусь в кабинке? Конечно. Так почему же он ничего мне не сказал? Особенно учитывая, что он меня спас?»

Эта мысль плохо укладывалась у нее в голове, но Сьюзен все же не могла от нее отмахнуться. «Убийца меня спас…»

Она поймала себя на том, что не отрываясь глядит на светящееся название магазина. Оно пыталось ей что-то сказать, но смысл ускользал, как очень слабый звук, возникавший снова и снова, словно кто-то очень далеко играл один и тот же аккорд. Сьюзен всматривалась в надпись, хотя та будто бы отвлекала ее от мыслей о том, что произошло в баре, и в конце концов произнесла название магазинной сети вслух:

— Волшебник.

Немного подумав, она спросила саму себя: «Ну и что?»

И тут же почувствовала внезапную сухость в горле.

Изумрудного города. Изумрудный…

Именно в этот город пришла случайно попавшая в Волшебную страну девочка со своими спутниками… «Кто же там еще был в этом городе? Страж ворот, солдат… Странно, что все на „С“. Хорошо, а друзья? Во-первых, Страшила… Неужели он имеет в виду предлог „с“? Не может быть. А на какие буквы начинаются имена других персонажей?»

Она снова достала из сумочки блокнот, вытащив его из-под револьвера. Предыдущее всегда кофе изумруд тан.

Сьюзен вдруг ощутила целую гамму различных чувств: страх, любопытство и, как ни странно, удовлетворение.

Последнее слово, подумалось ей, следовало разгадать первым. Потому что ответ лежал прямо-таки на поверхности. Как она могла его проглядеть? В середине шестидесятых, как раз в ту пору, когда она придумала первую головоломку, Генеральным секретарем ООН был бирманец по имени У Тан. Причем первая часть его имени по-английски означает «ты». Все как в предыдущем письме.

И она громко произнесла:

— Предыдущее… число… кофе… изумруд… тан.

А затем записала в блокноте: «Я всегда был с тобой».

Ее руки вдруг задрожали, да так, что она уронила карандаш на пол машины и ухватилась за руль, чтобы унять дрожь. Она судорожно вздохнула и в данный момент сама не смогла бы сказать с уверенностью, в чем дело, — то ли это был страх, оставшийся после того, что случилось в баре, то ли страх новый, порожденный словами, которые она только что написала на странице лежавшего перед ней блокнота, или, что хуже всего, и то и другое.

Глава 8

Напарники

Небольшой кабинет агента Мартина находился не в Главном управлении Службы безопасности, а двумя этажами выше, над детским садом для детей сотрудников общественных учреждений. В этом кабинете агенту Мартину и Клейтону и предстояло заниматься расследованием. Там были два компьютера, стеллажи с папками, безопасная телефонная линия и электронный дверной замок, настроенный на их отпечатки руки, чтобы никто не мог туда войти без их ведома. На одной из стен висела топографическая карта Пятьдесят первого штата, а рядом — доска наподобие школьной, на которой можно было писать мелом. Для них были приготовлены одинаковые рабочие столы из металла, выкрашенные в оранжевый цвет, небольшой деревянный общий стол для совещаний, холодильник и кофеварка; еще имелась смежная комната с двумя складными кроватями, душем и туалетом. Все было функционально, ничего лишнего, и Клейтону это понравилось. А когда утром он сел за компьютер, то обнаружил, что в кабинет долетают голоса играющих детей, проникая даже сквозь звукоизоляцию перекрытий. От них потеплело на душе.

К поставленной перед ним задаче он подошел с двух сторон.

Во-первых, нужно было проверить, в самом ли деле человек, который за последние двадцать пять лет оставил в безлюдных местах распростертые тела трех жертв, — это его отец. При мысли об этом Клейтон почувствовал, как поплыло перед глазами. «Что ты знаешь об этих преступлениях? — спрашивал педантичный ученый, сидевший внутри. — Только то, — отвечал он самому себе, — что все три тела лежали в одной и той же характерной позе, так что с точки зрения теории вероятности не приходится сомневаться в том, что все три жертвы погибли от рук одного маньяка». Не сомневался Клейтон и в том, что его напарник по расследованию одержим первым из этих убийств, так как, по всей видимости, нечто с ним связанное нанесло ему двадцать пять лет назад — по каким-то, пока не выясненным причинам — тяжелую психическую травму.

Джеффри тяжело вздохнул.

Вопросов у него было столько, что, начни он их сейчас задавать, он пропал бы под этой лавиной. Джеффри мало знал о первом убийстве, еще меньше о том, каким образом агент Мартин оказался с ним связан, и еще меньше — каким образом с ним был связан отец. Джеффри не хотел этих вопросов и боялся ответов, которые могли оказаться более чем неприятными. Джеффри заметил, что он спорит сам с собой. Сознание раздваивалось, но обе его половинки будили в душе самые мрачные кошмары.

Ему вспомнилась встреча с тремя важными шишками — с Мэнсоном, Старквезером и Банди. «По крайней мере, мне хорошо заплатят за то, что я узнаю правду о своем прошлом», — подумал он.

Вся парадоксальность ситуации состояла в том, что она была одновременно и почти нелепой, и почти невыносимой.

«Найти убийцу. Найти отца… Найти убийцу — оправдать отца?»

Ему стало нехорошо.

«Да уж, ну и наследство старик мне оставил», — подумал он. И произнес вслух:

— «А теперь приступим к чтению завещания. Моему сыну, о котором я давно не имею никаких известий, оставляю все свое…»

Он остановился на полуслове. Что оставляю? В чем именно заключалась последняя воля отца?

Джеффри молча смотрел на документы, лежавшие перед ним на столе. Три преступления — три папки. Он только теперь начинал понимать, в какую ловушку он угодил. Кстати, второй аспект расследования, с которым ему предстояло иметь дело, также ставил перед ним непростую задачу. Кто бы ни совершил эти преступления, убийцу нужно было найти. Но каким образом? Ученый, сидевший внутри его, настоятельно требовал плана работы со списком задач в порядке их приоритетности.

«Ну, с этим-то я должен справиться, — подумал Джеффри. — Должен же быть какой-то порядок действий. Но как заранее понять, что тут сработает, а что нет? Вот в чем проблема».

Потом он сообразил, что нужно составить два плана. Потому что поиск отца — покойного, как полагала часть его «я», уверенная, что отец ушел из жизни их семьи четверть века назад и вскоре после того умер безвестной и одинокой смертью, — представлял собой совсем другое, отдельное расследование, которое должно было идти параллельно поискам неизвестного им убийцы, имя которого еще предстояло определить.

«Вот вам и еще одна парадоксальная ситуация, — подумал он. — Для агента Мартина и безопасности штата положение значительно упростится, если все три преступления совершил действительно мой отец». И он в уме сделал пометку, что власти при каждой представившейся возможности станут подталкивать следствие именно в этом направлении. Собственно, предполагаемое родство с убийцей и послужило формальным поводом для его приглашения. И вероятность того, что маньяком может оказаться совсем другой человек, ни имени, ни внешности которого никто не знает, стала бы для властей штата худшим из возможных кошмаров, потому что никому не известного человека было бы куда сложнее выследить и поймать.

Конечно же, он понимал, что, так или иначе, для поимки преступника ему понадобится хорошо изучить его, узнать всю подноготную, все подробности совершенных им преступлений и это должно привести к глубокому пониманию личности этого человека. Если он поймет все его движущие мотивы, то сможет соединить свое знание с полученными свидетельскими показаниями и уликами, чтобы лучше понять, в каком направлении вести поиски.

Он сам и желал принять участие в расследовании, и боялся его. Ему приходило в голову, что он в чем-то сродни тем фанатикам от науки, которые готовы впрыснуть себе бациллу какой-нибудь опасной тропической инфекции, чтобы как следует изучить, какое воздействие она оказывает на человеческий организм, и до конца понять непростую природу вызываемого ею заболевания.

«Почувствуй сам жажду убийства, и тогда поймешь, что движет маньяком».

С энтузиазмом старательного студента, который честно прослушал все лекции и теперь готовится к выпускному экзамену, Джеффри принялся перечитывать содержимое папок по всем трем убийствам, отложив стенограммы допроса на потом.

Наконец он взялся за стенограммы и почувствовал внутри зловещую пустоту. Он словно слышал голос отца — беззаботный, саркастический, дерзкий, иногда сердитый, — легко и непринужденно проникавший сквозь толщу лет. На пару секунд Джеффри отвлекся от чтения и подумал: «А собственно, чем мне запомнился его голос?» А запомнился он тем, что в нем всегда слышался скрытый гнев. Кричал ли он когда-нибудь? Нет, никогда. Но лучше бы он орал. Отец замолкал, и это было хуже всего.

Его голос звучал в ушах:

«Почему вы решили, что я должен вам помогать, детектив? Почему вы думаете, что я захочу играть в вашу игру?»

«Разве убийство не средство найти истину? Узнать правду о себе, правду об обществе, правду о жизни?»

«Да вы, детектив, еще и философ? По правде сказать, я давно подозревал, что все полицейские исповедуют философию под названием зло. Они вынуждены. Им приходится это делать. Сами понимаете: неотъемлемая часть их территории».

И наконец:

«Я удивлен, детектив. Удивлен тому, что вы не знаете двух простых вещей, касающихся истории. Видите ли, история — это мое поле деятельности. А если точнее — современная история Европы. Она есть наследие великих людей, великих умов. Гениев, обладающих даром предвидения. И чему же история этих людей нас учит, детектив? Она учит нас тому, что стремление к разрушению столь же созидательно, как и желание строить. И любой компетентный историк вам скажет, что в конечном счете куда больше ценностей было создано на пепелищах и руинах, чем на основе мира и изобилия».

В ответах агент Мартин, равно как и в своих вопросах, всегда был краток, уклончив и не вдавался в детали. Вопросами он лишь подстегивал, подгонял собеседника, но не вступал с ним в дискуссию. «Хорошая метода, — подумалось Клейтону, — прямо по учебнику, как о том раньше сказал сам Мартин. Этот подход должен был сработать железно. Вернее, сработал бы, наверное, в девяноста случаях из ста».

Но как раз в данном случае он и подвел.

Чем больше вопросов полицейский задавал его отцу, тем более уклончиво тот отвечал, тем более скрытным становился. С каждым новым вопросом он все более отдалялся от допрашивающего, выскальзывал из его рук. Он не польстился ни на одну из приманок, подброшенных ему по ходу допроса. И не открыл ничего такого, что можно было бы ему инкриминировать.

«Если только, — подумал Джеффри, — не посмотреть вообще на все им сказанное как на нечто обличающее и доказывающее вину».

При этой мысли он нервно заерзал на стуле. На руках появились капельки пота. Он взял со стола шариковую ручку. Бросив ее на пол, раздавил, наступив каблуком. Внутри бушевал гнев. «Да вот же, — говорил он себе, — разгадка тут, прямо передо мной, ведь все, что он говорил, буквально кричит: „Ну конечно же, я именно тот, кем вы меня считаете, но вам этого ни за что не доказать!“ Это же яснее ясного».

Джеффри бросил кипу листков со стенограммой допроса на стол. Нет, он больше не может это читать.

«Что ж, мне все понятно, — сказал он себе. Но тут же, передумав, сам себе возразил: — Разве?»

Тут позади него раздался тихий скрип. Это открылась дверь кабинета. Он обернулся и увидел агента Мартина, который вошел быстрым шагом и закрыл за собой дверь. Электронный замок глухо щелкнул.

— Ну что, дела идут, профессор? — спросил он. — Отрабатываете гонорар? И насколько вы подобрались к своему первому миллиону?

Клейтон пожал плечами, пытаясь скрыть за внешним безразличием тот всплеск чувств, который только что пережил:

— Куда вы ходили?

Детектив плюхнулся в кресло, и его тон изменился.

— Наводил справки насчет очередной жертвы. Той, о которой я говорил вам тогда, в Массачусетсе. Семнадцать лет, хорошенькая, просто фотомодель. Синеглазая блондинка. Кожа как у младенца — нежная, свежая. Пропала в четверг, две недели назад. Агенты, занимающиеся этим делом, не нашли ничего, что хоть отдаленно напоминало бы улики. Никаких свидетелей. Признаки борьбы отсутствуют. Ни следов шин, которые могли бы помочь опознать машину преступника; ни запачканной кровью куртки, никаких отпечатков пальцев. Никакой брошенной на обочине дороги сумки. Никакой записки от похитителя с требованием выкупа. Вот еще минуту назад шла из школы домой, и уже ее нет. Семья продолжает надеяться, что раздастся телефонный звонок и прозвучит заплаканный голос своенравной беглянки, но мы-то с вами хорошо понимаем, что этого не случится. Готов спорить. Бойскауты и волонтеры два дня прочесывали прилегающие леса, но ничего не нашли. И знаете, что меня больше всего впечатлило? Когда поиски на земле были прекращены, родители обратились в частную авиакомпанию, и там им предоставили вертолет с инфракрасным локатором, чтобы с воздуха произвести поиск по перекрывающимся полосам, как говорят криминалисты, в той местности, где она пропала. Предполагалось, что датчик способен реагировать на любой источник тепла. Военная технология в действии. Находит все. Диких животных, разлагающиеся трупы… Так вот, им удалось отыскать нескольких чернохвостых оленей, койотов да еще пару бродячих собак, и это притом, что один полетный день у них стоит пять тысяч баксов. Нехило. Хорошая работенка. Мне бы такую.

Джеффри сделал несколько пометок, а затем спросил:

— Может, мне понадобится поговорить с семьей. Как девочка исчезла?

— Шла домой из школы. Ее семья живет в наименее населенной части нашего штата. В одном из тех осваиваемых районов, про которые я говорил. Вполне себе сельская местность. Очень миленькая. Через пару лет она превратится в типичное фешенебельное предместье с бейсбольной площадкой для игр Малой лиги, местным культурно-развлекательным центром и парочкой ресторанов с итальянской кухней. Но это пока еще только в проекте. Множество дизайнерских проработок и архитектурных набросков на разных стадиях завершения. Пока все это еще в достаточно сыром состоянии. Движение на окрестных дорогах там почти замирает после того, как строительные рабочие, занятые на тамошних стройках, возвращаются в свои бытовки. Она задержалась в школе, потому что оставалась украшать школьный зал, в котором собирались устроить танцы. Потом друзья предложили ее подвезти, но она отказалась. Сказала, что ей хочется подышать свежим воздухом и пройтись для поддержания спортивной формы. Дело в том, что из-за этого зала ей пришлось пропустить тренировку по волейболу. Свежий воздух… Он-то ее и погубил. — Мартин произнес последние слова с таким выражением, словно ему хотелось плюнуть. В бессильной ярости он крутанул свой вращающийся стул. — Конечно, никто ничего пока не знает наверное. Тот факт, что поиск с этого чертова вертолета ничего не дал, всех обрадовал. Ведь трупа-то не нашли. Вот все и надеются, что она жива и ее просто куда-то увезли. Все члены ее семьи сидят на кухне и пытаются вычислить, что за тайную жизнь могла вести эта малютка. Прикидывают, в какого парня она могла влюбиться настолько, чтобы сбежать с ним в Лас-Вегас или Лос-Анджелес. Думают, самое страшное, что может произойти, — это что она сделает себе на бедре красную татуировку с изображением дракона или, может быть, розочки. Они перерыли всю ее комнату в поисках спрятанного дневника, в котором она изливала бы свою вечную любовь к кому-то, о ком они прежде никогда не слышали. Они хотят верить, что она от них просто сбежала. Молятся, чтобы так это и оказалось. Они на этом настаивают. Убежала, и все. Вот так-то.

— Она убегала прежде?

— Нет.

— Но это ведь вероятно. Разве не так?

Детектив пожал плечами:

— Вероятно? Свиней, возможно, тоже когда-нибудь научат летать. Но лично мне в это не верится. Боюсь, и вам тоже.

— В общем-то, конечно, так и есть, — согласился Клейтон. — Однако откуда нам известно, что она похищена именно нашим… — тут он помолчал, подыскивая подходящее слово, — подозреваемым? Ведь вы только что сказали, что в том районе работают бригады строителей. С ними кто-нибудь разговаривал?

— Мы же не идиоты, — отозвался агент Мартин. — Конечно разговаривали. Проверили всю подноготную каждого рабочего. И на всякий случай распорядились взять их всех под стражу. Это в качестве лишней меры безопасности, которая никогда не повредит. А вообще-то, все они и так находятся под постоянным наблюдением. Знаете ли, когда люди приезжают в наш штат на временную работу, они должны носить на руке маленькие электронные браслетики, чтобы мы все время знали, кто где находится. Конечно, мы платим строителям двойную плату против того, что те получали бы в остальных пятидесяти штатах, так что и они не остаются внакладе. Но все равно даже при наличии всех этих предосторожностей мы в первую очередь стали вести наши поиски именно в данном направлении. Но ничего не нашли. Совсем ничего.

Агент Мартин помолчал, а потом продолжил в своей обычной сардонической манере завзятого рэпера:

— Итак, что у нас есть? Есть семнадцатилетняя девушка, которая в один прекрасный день исчезла без следа. И никаких объяснений. Маэстро, туш! Прошу вас, леди и джентльмены, перед вами потрясающее волшебное исчезновение!.. Давайте не будем дурачить себя, профессор. Девушка погибла. Умерла мучительной смертью, натерпевшись такого ужаса, какого хватило бы на десятерых. И сейчас она лежит где-нибудь далеко, раскинув руки, как Христос на распятии, с отрубленным, черт бы его подрал, пальцем и с отрезанной прядью волос. Так что у меня есть надежда лишь на то, что ваш отец… простите, ваш умерший отец… то есть которого вы, похоже, в самом деле до сих пор считаете мертвым… и есть тот, кого мы ищем. Прошу прощения, но других идей у меня нет.

— А доказательства есть? — взорвался Джеффри. Он хорошо понимал, что уже спрашивал об этом прежде, но вопрос этот опять невольно сорвался с его губ, выражая прежние сомнения. Пожалуй, в этих словах прозвучал тот же сарказм, с которым, верно, задавал подобный вопрос и его отец, когда его обвиняли в смерти пропавшей девочки. — Я так и не услышал никаких аргументов вашей замечательной идеи.

— Да будет вам, профессор. Единственное, что известно наверняка, и вы это хорошо знаете, — это что девушка была похищена и что похищена она без каких-либо видимых причин. Как в историях о похищении женщин пришельцами с летающей тарелки, которыми еще не так давно кишмя кишели все бульварные газетенки. Вжик! Свет, огни, пыль столбом, грохот, шум — научная фантастика, и девушки нет! Загвоздка в том, что в нашем случае явно обошлось без пришельцев. Во всяком случае, без пришельцев того рода, что обычно имеется в виду авторами этих статеек. — Джеффри кивнул, и детектив продолжил: — Похоже, вы все-таки так до конца и не понимаете, где находитесь, профессор. Когда около десяти лет назад в головах у всех этих важных персон в больших корпорациях возникла мысль об этаком неприкосновенном заказнике, где все шло бы гладко и не было бы преступлений, то эта мысль, если формулировать ее коротко и ясно, сводилась к одному слову: безопасность. А потому в нашем штате нет места чрезвычайному. Здесь идет обычная жизнь. Все необычное должно немедленно получить объяснение. Обычное здесь возведено в норму, а норма — в норму закона, который и правит в этом краю. Обычными должны быть каждый вдох и каждый выдох. Именно обычная жизнь и делает новый штат таким привлекательным. Так что в какой-то степени у нас было бы гораздо правдоподобнее, если бы я объявил родителям девочки, что ее и в самом деле похитили пришельцы. Дескать, знаете ли, ваша маленькая миленькая дочурка просто прогуливалась, и тут ее вдруг засосало в большую чертову летающую тарелку. И уверяю вас, подобное объяснение выглядело бы в их глазах более убедительно, чем то, которое мы пока можем им предложить, потому что все наше существование здесь зиждется на идее, что наша жизнь безопасна. Родители просто не смогут переварить, что… — Агент Мартин помолчал, потом перевел дыхание и продолжил: — Готов спорить, что там, у себя дома, в вашем маленьком университетском городке, когда ваша студентка исчезла из вашей аудитории, то, как бы скверно это ни выглядело, вы не потеряли сон и хорошо выспались ночью. Признайтесь, профессор! А все потому, что в этом не было ничего необычного. Такое случается сплошь и рядом. Может быть, не совсем каждый день, но все-таки часто, не так ли? Ей просто не повезло, как принято говорить в таких ситуациях. Несчастный случай. Или Божья кара, как называют это другие. Иначе говоря, рядовое происшествие, американский вариант античной трагедии. Так или этак, один черт. Дескать, ничего не поделаешь, такая уж у нее судьба. Во всяком случае, жизнь не останавливается. Не тянет даже на заголовок для первой полосы, так?

— Да, так.

— Но здесь, профессор, мы обещаем всем, что они в безопасности. Мы гарантируем, что человек может спокойно гулять в темноте. Обещаем, что с ним ничего не случится, если он оставит двери и окна дома открытыми. Так что если выяснится, что наш штат не в состоянии выполнять обещание, это сразу попадет в передовицы газет и журналов, ясно? Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что это сразу же привлечет внимание любого репортера из любой местной газеты?

— Я понимаю, к чему вы клоните.

— Ах понимаете! Хорошо, а если даже и не понимаете, скоро поймете. Ознакомьтесь с муниципальными законами. Прочитайте правила для гостей штата. Вы получите полную картину. Люди не могут исчезать просто так. Во всяком случае, здесь. А если вдруг такое случится, тому должно быть дано разумное объяснение. На нас смотрит весь мир.

— Ладно, — проговорил Джеффри, — эта девочка пропала, и это уже само по себе важная информация, не так ли?

— Какая же это информация, профессор?

— Кто-то играет не по правилам, — произнес Клейтон тихим, сразу севшим голосом.

Агент Мартин нахмурил брови.

— Конечно, — глубоко вздохнул Джеффри, — если со временем все-таки выяснится, что эта девчонка и в самом деле сбежала с бойфрендом в кожаной куртке, который умеет водить вертолет, вы проиграете пари, хотя сейчас готовы доказывать, что она мертва… — Джеффри помолчал, потом продолжил: — Давайте вернемся к предпоследнему случаю. Сколько времени прошло между исчезновением девушки и обнаружением тела?

— Месяц.

— А сколько искали труп во втором случае?

— Неделю.

— А двадцать пять лет назад?

— Три дня.

Джеффри кивнул:

— Допустим, детектив, что все это дело рук одного и того же человека. Кстати, обратите внимание, что это предположение мы делаем, основываясь на самых что ни на есть скудных фактах. Тем не менее на минуту предположим, что это звенья одной цепочки. В таком случае нам придется признать, что за это время наш подозреваемый чему-то научился. Согласны?

Агент Мартин кивнул.

— Похоже, что так, — сказал он и, прокашлявшись, добавил: — Он научился терпению.

Джеффри провел рукой по лбу и почувствовал, что тот у него холодный и липкий.

— Интересно, как ему это удалось? — спросил он.

Детектив ничего не ответил.

Клейтон встал с кресла и, ничего не говоря, прошел в смежную комнатку. Закрыв за собой дверь, он запер ее и склонился над умывальником. Он думал, что его вырвет, но рвоты не было. Он постоял так, склонившись, потому что дурнота не отпускала, и в конце концов его стошнило горькой зеленой слизью. Он поплескал себе в лицо холодной водой и сказал отражению в зеркале:

— Я влип.

Джеффри потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Он пристально посмотрел в зеркало на свое отражение, словно проверяя, что в его взгляде нет страха, и вернулся в кабинет, где агент Мартин, который ездил по кабинету в кресле, встретил его широкой ухмылкой.

— Да уж, — проговорил этот весельчак при виде своего напарника. — Видно, вознаграждение, которое вас ждет по выполнении этой работы, достанется вам не за просто так. Думаю, никто не скажет, что это легкие деньги. Все не так просто, профессор, все не так просто…

Джеффри уселся в кресло и на какое-то время погрузился в раздумье.

— Не знаю, сумеем ли мы раскрыть это дело, — прервал наконец он свое молчание, — но мне сейчас пришла в голову одна вещь. Эта последняя девчушка шла из школы, но ведь и первая жертва, погибшая четверть века назад, тоже училась в частной школе. Моя студентка, она тоже была из числа учащихся. Так что, детектив Мартин, может, вместо того, чтобы рассиживать тут в кресле и любоваться тем, как меня корежит от этого дела, в которое я оказался втянут по вашей милости, вы все-таки вспомните, что вам поручено вести следствие, и начнете действовать?

Мартин перестал ездить в кресле.

Джеффри ткнул пальцем в его компьютер:

— Вот компьютер. Давайте-ка расскажите, на какие чудеса он способен.

— Компьютер Службы безопасности штата может войти в любой имеющийся у нас банк данных.

— Тогда давайте просмотрим список всех, кто состоял в штате школы, где училась эта девочка, включая временно занятых преподавателей. Надеюсь, вы сможете вывести на экран их фотографии, а также биографии? Можете отсортировать их по возрастам? Надеюсь, вы помните, что мы ищем человека, которому за шестьдесят. Или, может быть, под шестьдесят. Белый. Мужчина.

Мартин развернул монитор так, чтобы тот был виден им обоим, и принялся бойко стучать по клавиатуре.

— Я могу также дать перекрестные ссылки, используя базы данных иммиграционной и паспортной служб, — пояснил он.

Детектив снова забарабанил по клавиатуре, а Джеффри спросил:

— И какой же именно информацией обладает иммиграционная служба?

— Фотографии, отпечатки пальцев, диаграммы ДНК… хотя они только начали этим заниматься в последние годы… отчеты налоговой службы за последние пять лет, личные дела, характеристики, заверенные справки о генеалогическом древе, документы о покупках автомобилей, домов, медицинские анамнезы… Если вы хотите здесь жить, вы должны разрешить государству неограниченно вторгаться в вашу частную жизнь. Именно это отпугивает некоторых богатых людей и удерживает их от переселения сюда. Кое-кто предпочитает жить, скажем, в Сан-Франциско за высокими стенами с вьющейся поверху колючей проволокой и с личной охраной, только чтобы никто не лез в их личную жизнь, а главное, не допытывался, как они заработали свои деньги.

Агент Мартин оторвался от компьютера и посмотрел на Джеффри:

— Заданным критериям поиска удовлетворяют двадцать два сотрудника учебных заведений. Белые. Мужчины.

— Ладно, теперь выведите на экран их фотографии.

— Вы думаете…

— Нет, не думаю. Но понимаю, как глупо мы будем выглядеть, если проигнорируем самое простое и очевидное. Так что в ответ на ваш не высказанный до конца вопрос я вам скажу так: нет, конечно, мы его вот так сразу не найдем. Не думаю, что смогу опознать отца спустя двадцать пять лет. Но кто знает. А вдруг? Даже если у нас есть один шанс на миллион, это еще, на мой взгляд, не повод, чтобы от него отказываться.

Детектив пробурчал что-то и нажал нужные клавиши. На экране одна за другой начали появляться фотографии с сопроводительной информацией.

Джеффри в изумлении смотрел на экран.

«Вот это вуайеризм!» — подумал он, читая полученные данные.

Все сведения о личной жизни, включая мельчайшие подробности. Заместитель директора десять с лишним лет назад подозревался в аморальном поведении и развелся с женой. Та заявила, что он ее бьет, и подала на него в суд, хотя и не смогла привести достаточно убедительных доказательств. Так что ее экс-муж отделался легким испугом. Тренер школьной футбольной команды был пойман на том, что не задекларировал доход, полученный от сделки с акциями, и имел неприятности с налоговой службой. Преподаватель общественных наук злоупотреблял спиртными напитками. Десять лет назад дважды был осужден за управление автомобилем в нетрезвом состоянии, после чего прошел полную двухступенчатую программу лечения от алкоголизма. На мониторе появлялись все новые и новые биографии. У преподавателя английского языка сестру положили в больницу с диагнозом «шизофрения», у завхоза брат умер от СПИДа. И так далее.

Каждая характеристика сопровождалась фотографиями — две в профиль, справа и слева, и один снимок анфас, — а также исчерпывающим анамнезом. Состояние сердца, легких, почек, проблемы с печенью — все это было описано на специфическом медицинском жаргоне, кратко и очень подробно. Но Клейтона в первую очередь интересовали фотографии. Он просматривал их очень внимательно, словно оценивал длину носа, форму подбородка, строение лица, сравнивая их со своими детскими воспоминаниями, глубоко запрятанными в тайниках памяти.

Он даже невольно стал медленнее дышать. При этом ему стало как-то спокойнее. Дыхание стало менее глубоким, и он, к своему удивлению, обнаружил, что испытывает нечто вроде облегчения.

— Нет, — произнес он. — Здесь его нет. Во всяком случае, я его не узнал. — Он потер глаза рукой. — Никого, кто был бы хоть отдаленно на него похож.

Детектив кинул:

— Да, это было бы уж чересчур большое везение.

— Вообще-то, я не уверен, что узнал бы его, как я уже говорил.

— Уверен, что узнали бы, профессор.

— Вы так думаете? А зря. Двадцать пять лет — слишком долгий срок. Люди меняются. И не только в силу возраста.

Мартин не ответил. Он задумчиво смотрел на последнюю фотографию. Это был седовласый помощник директора школы, родители которого некогда подвергались аресту за участие в антивоенных демонстрациях.

— Нет, вы бы вспомнили, — возразил он. — Может, вам самому бы это не понравилось, но вы бы его узнали. И я тоже его узнал бы. Готов спорить, что ему и в голову такое не может прийти. Но факт есть факт: теперь в этом штате есть два человека, которые знают его в лицо и которые его ищут. Нам только нужно каким-то образом найти способ вывести на поверхность тот образ, который засел у нас в памяти, и дело будет в шляпе. — Детектив оторвался от экрана и, обернувшись, обратился к Джеффри: — Что дальше, профессор? Не хотите ли посмотреть фотографии всех жителей нашей территории старше пятидесяти пяти лет? Их не больше двух миллионов. Это можно устроить.

Джеффри отрицательно покачал головой.

— Так и знал, что вы откажетесь, — заметил Мартин. — В таком случае чем займемся?

Немного поколебавшись, Джеффри повернулся к своему напарнику.

— Позвольте задать один глупый вопрос, детектив, — произнес он тихим голосом, в котором, однако, чувствовалась сталь. — Если вы так, черт вас возьми, уверены, что человек, совершивший эти убийства, мой отец, то какие меры вы приняли, чтобы его найти? Ведь должна же была его зарегистрировать ваша иммиграционная служба? Вы проявили так много находчивости, чтобы отыскать меня, так как же насчет его?

Детектив недовольно насупился:

— Я не стал бы вас разыскивать, профессор, если бы не исчерпал все возможности. Поверьте, я не идиот.

— Тогда, если вы не идиот, — подхватил Клейтон, — вы должны были завести соответствующее дело, с которым до сих пор так и не удосужились меня ознакомить. В нем должны содержаться сведения обо всех принятых вами мерах по его розыску и результаты.

Детектив кивнул.

— Так вот, я хочу его получить, — продолжил Джеффри. — И как можно скорее.

Агент Мартин заколебался:

— Я знаю, что это он. Давно. С тех самых пор, как увидел тело первой жертвы.

Детектив потянулся и медленно отпер нижний ящик письменного стола. Затем вынул из него запечатанный конверт из желтой манильской бумаги и бросил Клейтону.

— История моих мучений, — сказал он с легкой усмешкой. — Моих неудач и рухнувших надежд. Почитайте на досуге. Узнаете, как ваш старик переиграл меня на моем же поле. Во всяком случае, переигрывал до сих пор.

— И в чем же он вас превзошел? — спросил Джеффри.

— В умении исчезать, — ответил полицейский. — Сами увидите… Но как бы то ни было, давайте вернемся к нашим баранам. Что нужно в первую очередь, профессор? Я в вашем распоряжении.

— Мне нужно, — произнес Джеффри, немного подумав и поковыряв ногтем клейкую ленту, которой был заклеен переданный ему конверт, — увидеть место, где было найдено тело последней жертвы. То, которое проходит у нас под номером три. Затем нам потребуется составить план дальнейших действий. Как я уже говорил, нужно побеседовать с членами семьи последней пропавшей девушки.

— Что вы хотите у них узнать?

— У всех жертв есть что-то общее, детектив. Ведь что-то же должно их объединять. Возраст? Внешность? Место жительства? Или эта связь куда более тонкая? Например, все они белокурые левши. Так это или нет, но, скажем, эта общая для них черта, о которой пока нам неизвестно, и превратила их в жертв. Наша задача состоит в том, чтобы выяснить, какая именно. Когда мы это узнаем, то, может быть, поймем, по каким правилам играет убийца. И тогда у нас появится шанс сыграть с ним в его игру.

Детектив кивнул:

— О’кей. Неплохо для начала. Заодно немного познакомитесь с нашим штатом. Ладно, поехали.

Джеффри взялся за папку расследования убийства третьей жертвы. На обложке он прочел ее имя: Джанет Кросс. Оно было написано черным фломастером. В папке лежали подробное описание места преступления, результаты вскрытия, а также первый полицейский отчет. Джеффри сказал себе: «Я не желаю знать твоего имени. Не хочу знать, какой ты была. Не хочу знать, какие у тебя были мечты и надежды. Не хочу знать, что ты была чьей-то любимой дочерью или что кто-то, возможно, намеревался связать с тобой свое будущее. Не хочу, чтобы у тебя было лицо. Пусть ты останешься для меня всего лишь Жертвой Номер Три». Он положил папку с делом обратно в конверт, который снова запечатал липкой лентой, и убрал в портфель.

Клейтон встал с места и прошел к висевшей на стене зеленой доске. Взяв бледно-желтый кусок мела, он прочертил через ее центр вертикальную черту, разделившую доску на две половины. Ему пришло в голову, что в том, чем он сейчас занимался, было нечто в высшей степени занятное. В мире, который до такой степени зависел от потрясающих быстродействующих компьютеров, старомодные мел и доска до сих пор, возможно, остались лучшим средством для поиска новых, необычных теорий, позволяя отойти назад и еще раз окинуть взглядом записанную идею и быстро стереть, если она окажется неудачной. Ему нравилось писать мелом на досках. Он делал это при расследовании Галвестонского дела. И при расследовании Спрингфилдского дела. Если бы здесь не оказалось доски и мела, он попросил бы их принести. В них было нечто неизменное. Как и в убийстве.

Пару секунд он вертел в руках мелок, прекрасно понимая, что детектив на него внимательно смотрит, и наконец написал справа вверху: ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ А: преступник известен. Затем на противоположной стороне доски он написал: ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ Б: преступник неизвестен.

Потом он подчеркнул последнее слово.

Прочтя написанное, агент Мартин кивнул.

— Согласен, — сказал он, подойдя к доске. — В этом есть смысл. Рано или поздно мы в нашем расследовании подойдем к точке, после которой можно будет стереть план действий, написанный справа или слева. Первая наша задача — найти что-то, позволяющее это сделать. — Он постучал по левой стороне, по подчеркнутому на ней слову. — Готов спорить, что стирать придется вот это.

Глава 9

Девушка найдена

Клейтон и Мартин ехали на север Пятьдесят первого штата, направляясь в сторону скалистых предгорий, где несколькими месяцами ранее было обнаружено тело девушки, числившейся у них под номером три. Джеффри лениво прислушивался к тихому ритмичному постукиванию, раздающемуся всякий раз, когда колеса автомобиля наезжали на утопленные в асфальт фривея чувствительные элементы электронных датчиков. Мчались они с большой скоростью, хотя на далеком пункте слежения их скорость, равно, впрочем, как и направление, и весь их маршрут, могла быть отслежена на предназначенной для контроля за автомобильным движением электронной карте, отображающей дорожную систему Западной территории. Но им это должно было сойти с рук. Дело в том, что, когда они выезжали в путь, агент Мартин позвонил по специальному телефону в штаб-квартиру дорожной полиции, так что им не было нужды опасаться, что прилетит патрульный вертолет и потребует ехать с положенной скоростью.

Время от времени они проносились мимо указателей съезда с фривея. У местных городков были нарочито оптимистичные названия типа Виктория, Счастливый Источник или Долина Успеха — ну и так далее. Или романтичные, явно рассчитанные на то, чтобы пробуждать мечты о безмятежной жизни на лоне природы, — Солнечная Река или Глубокий Каньон. О съездах к этим заповедным кущам возвещали дорожные указатели, выкрашенные в разные цвета. В конце концов Клейтон не удержался и спросил: почему?

— Все очень просто, — ответил агент Мартин. — Разные цвета означают разный статус. Всего у нас в штате имеется три цвета. Желтый — для таунхаусов и кондоминиумов. Коричневый — для коттеджей на две-три спальни. Зеленый — для больших коттеджей, где спален четыре или даже пять. Есть еще синий. Он — для вилл и поместий. Идея пошла от Орландо компании «Дисней».[42] Только тут у нас ее немного развили.

Клейтон указал пальцем на красный стикер, приклеенный к ветровому стеклу:

— А что означает красный цвет?

— Пропуск, позволяющий проехать куда угодно.

Они только что миновали зеленый дорожный указатель съезда на Лисий Дол. Клейтон ткнул в него пальцем и произнес:

— Хочу посмотреть.

Недовольно пробурчав что-то, детектив притормозил и свернул на боковую дорогу.

— Хороший выбор, — произнес он уже более отчетливо, но с некоторой тенью загадочности.

Почти сразу они очутились в благоустроенном городке в окружении широких лужаек и сосновых рощиц. Солнце проникало через ветви деревьев, отражаясь от блестящих капотов новеньких автомобилей, стоявших возле домов. Когда же его лучи озаряли мелкие фонтанчики, вылетавшие из дождевальных систем на зеленых газонах, то в них играли небольшие радуги. Дома казались просторными, и стояли они на порядочном удалении от неширокой дороги. Возле многих домов виднелись крытые бассейны.

Клейтон отметил, что дома построены в добротном колониальном, средиземноморском или строгом западном стиле.

Они были выкрашены в белый, серый или бежевый цвет либо покрыты бесцветной пропиткой, подчеркивавшей текстуру деревянной обшивки. Правда, в рамках одного типового проекта могли существовать и мелкие различия. Например, там могли быть атриум, терраса, полукруглые окна. Таким образом, соседние строения хоть и напоминали одно другое, но не совсем. Они были похожи, но только частично. Или, подумалось Клейтону, они были неповторимы, однако лишь до известной степени. Он понимал, что эти термины противоречат друг другу, а вместе с тем как раз они казались ему в данном случае наиболее уместными. В целом архитектура поселка выглядела изысканной. Можно было утверждать, что каждый дом обладает индивидуальностью, но при этом вся их совокупность отличалась единообразием. Ему пришло в голову, что, наверное, то же самое можно сказать и про самих обитателей поселка.

Была середина дня. Погода выдалась чудесная. Солнце поднялось высоко, и начало припекать. В поселке стояла тишина. Никого не было видно, за исключением женщин, присматривавших за детьми, которые играли во дворах, или качались на качелях, или карабкались на турники. Клейтон оглядывался по сторонам, высматривая какие-либо признаки упадка — например покосившиеся заборы или облупившуюся краску, — но ничего не заметил. Все выглядело совершенно новым. Через несколько кварталов он увидел двух женщин в ярких спортивных костюмах — они неторопливо бежали, толкая впереди себя легкие детские коляски, сверкавшие конструкцией из стальных трубок. Обе женщины были молоды. Возможно, такого же возраста, как и он. Когда они пробегали мимо, одна из них помахала ему рукой.

И еще он отметил полное отсутствие заборов.

— Неплохо, правда? — спросил детектив.

— Неплохо, — согласился Клейтон. — Выглядит мило. А скажите, есть ли у вас правила, которые ограничивают типы зданий?

— Разумеется. Есть правила относительно цвета. Относительно стиля. Правила относительно того, что́ вы имеете право иметь в доме, а что нет. Есть самые разные правила, только правилами они у нас не называются. Мы их называем пунктами договора. И все подписывают соответствующий договор, прежде чем въехать в новый дом.

— И никто не возражает?

Детектив отрицательно покачал головой:

— Никто.

— А предположим, что кто-то имел бы коллекцию ценных картин и захотел установить соответствующую систему сигнализации, ну там с датчиками давления и так далее, это ему позволят сделать?

— Да. Возможно. Однако такую систему пришлось бы должным образом зарегистрировать. Ее должен осмотреть и одобрить инспектор Службы безопасности штата. А установлена она должна быть архитектором, у которого есть лицензия штата на подобную деятельность. Это тоже часть договора.

Мартин остановился перед большим домом очень современного вида. В доме, однако, явно никто не жил, и близ подъездной дорожки висела табличка «ПРОДАЕТСЯ». Трава на лужайке поднималась выше, чем на соседних, и кусты живой изгороди качали нестрижеными ветками. Профессор подумал, что этот дом похож на неуклюжего подростка, в общем и целом достаточно презентабельного, но с запущенной шевелюрой и небритой щетиной, который накануне явно выпил чересчур много запретного для него пива.

— Именно здесь жила Джанет Кросс, — спокойно проговорил детектив и указал на портфель с папками, лежащий на коленях у Клейтона. — Единственная дочь. Родители съехали отсюда две или три недели назад.

— Куда они подались?

— Я слышал, что в Миннеаполис. Они оттуда родом. Там у них родственники.

— А соседи? Что соседи об этом думают?

Агент Мартин нажал на педаль, включил нужную передачу и отъехал от дома.

— Кто ж знает, — ответил он после секундного молчания.

Клейтон уже было собирался задать следующий вопрос, но промолчал, вовремя спохватившись. Он взглянул на детектива, который смотрел на дорогу, и понял, что агент Мартин, пожалуй, только что дал ему поистине удивительный ответ. Уж кого-кого, а соседей следовало допросить в первую очередь, и более чем скрупулезно. Не видели ли они чего-нибудь? Не слышали ли? Не замечали ли какого-нибудь странного человека, кто ошивался поблизости незадолго до исчезновения девушки? Или после? Заявляли ли они о пропаже девушки властям? Может быть, они создали комитет самообороны? Собирались ли, чтобы обсудить положение дел и организовать патрулирование улиц? Настаивали ли они на усилении принимаемых мер безопасности? Уж установки-то дополнительных камер видеонаблюдения на улицах они просто не могли не потребовать! За какие-то пару секунд профессор придумал еще около полудюжины разных способов, которыми население смогло бы отреагировать на происшедшее варварское убийство и которые были бы типичны для принадлежащих к среднему классу обывателей в любом другом штате. Конечно, все их действия на поверку, скорее всего, оказались бы бесполезными, но это все-таки были бы действия.

Он медленно выдохнул и задал совсем не тот вопрос, который собирался задать:

— Как она пропала?

— Шла домой из дома, который находится неподалеку отсюда, куда ходила посидеть вечер с ребенком. Ей и нужно-то было пройти около трех кварталов. Достаточно близко, чтобы пройти их пешком. К тому же час был не поздний. Супруги, за чьими детьми она приглядывала, в тот вечер пообедали в здешнем ресторане, а потом сходили в кино на восьмичасовой сеанс. После чего вернулись, заплатили девушке несколько баксов, та вышла за дверь, и больше никто никогда ее не видел. Было одиннадцать вечера.

— Поехали к тому дому, где она работала в тот вечер, — велел Джеффри Мартину, который в ответ проворчал нечто одобрительное.

Клейтон откинулся на спинку сиденья и дал волю воображению. Он принялся всматриваться в улицу, по которой они ехали, и вскоре обнаружил, что может легко представить ее себе под покровом густой темноты. Интересно, светила ли в ту ночь луна? «Об этом неплохо бы разузнать», — сказал он себе. Если да, то ветки сосен давали бы тень, не позволяя свету луны проникать под их полог. Конечно, здесь есть несколько уличных фонарей, но светят они, скорее всего, не слишком-то ярко. Наверняка в них используются натриевые лампы, которые в Америке обычно применяются для того, чтобы освещать лишь самые темные закоулки. В хорошем освещении здесь просто нет никакой необходимости, да и жители стали бы жаловаться, что яркий свет проникает к ним в окна и мешает спать.

Тут Клейтону пришла в голову оригинальная мысль: если вы купились на миф о полной безопасности, то вам ни за что не захочется видеть под окнами яркие фонари, которые каждую ночь станут напоминать о том, что вас, пожалуй, надули.

Он продолжил рисовать в своем воображении картину преступления. Итак, девушка шла одна. Ночь уже наступила. Девушка немножко торопилась, потому что даже здесь ночью человеку становится не по себе. Так что, если девушка и знала, что бояться ей нечего, она шла одна и торопилась. Вокруг стояла тишина, и девушка должна была слышать только звук собственных шагов. Приглушенный, потому что на ней были кроссовки. Она прижимала к груди учебники — ни дать ни взять картина кисти Нормана Роквелла. Ладно, а что потом? Проехала ли мимо нее машина с потушенными фарами? Прозвучал ли из темноты голос, который ее окликнул? Или маньяк подкрался к ней, как ночной хищник?

На этот последний вопрос Клейтон не знал ответа. Да, все именно так и произошло.

Нападение, отметил Клейтон сам для себя, произошло быстро. Бесшумно и внезапно. Преступник наверняка застал жертву врасплох, потому что один-единственный ее крик нарушил бы все его планы. Итак, как он все подготовил?

Нарочно ли он выбрал именно эту ночь? Или Жертве Номер Три просто не повезло и она оказалась в неподходящем месте в неподходящее время? Что, если ее смерть явилась игрой случая, результатом несчастливого для нее стечения обстоятельств? Или маньяк выслеживал ее как желанную добычу и той ночью для него просто представилась долгожданная возможность совершить наконец давно задуманное?

Клейтон кивнул. Да, тут есть разница. Ведь охотники делятся на две основные категории. Одни осторожно крадутся по лесу, высматривая добычу. Другие предпочитают сидеть в засаде, поджидая, когда жертва сама к ним приблизится. Остается лишь найти правильный ответ. В случае насильственной смерти очень многое бывает связано воедино. Планы, намерения. Целый клубок правил, с одной стороны, и реакций на них — с другой, которые громоздятся друг на друга, суммируются, словно в некоем чудовищном уравнении, пока не приводят к убийству.

Так в чем же было дело на сей раз?

Голова Клейтона пухла от вопросов, и не на все из них у него был ответ.

Они доехали до конца квартала и свернули на другую улицу, застроенную все такими же домами и примерно через полмили заканчивавшуюся тупиком.

Когда детектив свернул на маленькую, полную зелени площадь, он указал пальцем на дом, стоявший немного в глубине. Дом стоял под углом к улице, и подъездная дорога шла сквозь густую и высокую живую изгородь. Соседний дом тоже стоял так, что все его окна выходили не на круглую площадь, а на изгородь с одной стороны и на невысокий склон, поросший соснами, — с другой.

— Остановите машину, — неожиданно попросил Клейтон.

Мартин посмотрел с удивлением, но затормозил.

Выйдя из автомобиля, Клейтон отошел от него на несколько шагов и принялся разглядывать ближние дома, что-то высматривая и прикидывая.

Детектив опустил боковое стекло:

— Ну, что там?

— Здесь, — ответил Клейтон и почувствовал, как по телу пробежали мурашки.

— Здесь?

— Он ждал ее здесь.

— Откуда вы знаете? — спросил Мартин.

Клейтон быстрым движением руки указал на близлежащие дома:

— Здесь его никто не мог видеть. Нечто вроде мертвой зоны. Фонаря нет. Темный автомобиль, темная ночь. Просто припаркуйся и жди.

Детектив тоже вышел из машины и огляделся по сторонам. Потом быстро отошел в сторону, повернулся, посмотрел туда, где стоял Клейтон, и вернулся обратно. Нахмурившись, он посмотрел на угловые дома и прикинул в уме углы обзора. Затем, присвистнув, кивнул:

— Пожалуй, вы правы, профессор. Неплохо. Очень неплохо. Эти дома действительно как бы спрятаны в глубине жилого массива. После того как она прошла бы от этого места еще ярдов тридцать, что ж, ее хорошо стало бы видно, причем с обеих сторон. И кстати, она очутилась бы ближе к домам, а потому ее крик смогли бы в них услышать. Если бы она закричала. Вернее, если бы она успела закричать… — Детектив замолчал, продолжая осматривать местность. — Конечно, вы правы, профессор. Не знаю, как я сам этого не заметил. Снимаю перед вами шляпу.

— Кто-нибудь осматривал это место после исчезновения девушки? — спросил Клейтон.

— Конечно. Только вы должны понимать, что произошло это лишь после того, как я собственными глазами увидел ее тело. Только тогда мы поняли, что произошло. А к тому времени… — Голос его оборвался.

Клейтон кивнул и пошел обратно к машине. Одолеваемый все новыми и новыми вопросами, он еще раз осмотрелся по сторонам. Отсутствовавшие родители после кино вернулись на автомобиле. Как удалось маньяку не оказаться увиденным в свете их фар? Очень просто. Он приехал на это место после них. Откуда маньяку стало известно, что девушку не подвезут до ее дома на машине и она пойдет пешком? Потому что убийца уже давно следил за ней. Откуда он знал, что соседи в это время не станут входить в свой дом или выходить из него? Потому что загодя успел ознакомиться с их распорядком дня.

Клейтон потихоньку вздохнул и сказал самому себе, что нет ничего странного в том, что он, невзначай заехав в тихий поселок, тут же обнаружил самое лучшее место, где мог бы прятаться маньяк, поджидая жертву. Он сказал себе, что просто посмотрел глазами убийцы на место, где произошло похищение, потому что лишь этот метод может помочь им поймать маньяка, и, значит, он должен радоваться своим способностям, а не бояться их. Он понимал, что лжет самому себе. Но его устраивал такой ответ.

Покинув поселок, они поехали дальше, и через несколько минут Клейтон увидел небольшой лесопарк. По его периметру вилась черная гаревая дорожка для бега. Еще он разглядел несколько теннисных кортов, баскетбольную площадку и детский городок, где играли несколько ребятишек. Их мамаши сидели вокруг на скамейках и мирно беседовали друг с другом, лишь изредка поглядывая вперед, чтобы пронаблюдать, как резвятся их чада. Это говорило о том, что они чувствуют себя в полнейшей безопасности. За парком появился другой поселок, но в нем дома стали поменьше, да и стояли кучнее, к тому же куда ближе к тротуарам, чем там, где они были. Цвет дорожных знаков здесь был коричневый.

— А это местечко зовется Эхо-Вудз, — проговорил Мартин. — Цвет коричневый. Средний класс, но другой конец спектра. Здесь уже почти город.

Проехав еще немного, они попали на широкий бульвар с торговыми комплексами, протянувшимися по обеим сторонам дороги. Магазины были как все на юго-западе: с красными черепичными крышами и оштукатуренными светло-бежевыми стенами, в том числе и большой бакалейно-гастрономический магазин, занимавший чуть ли не целый квартал. Клейтон принялся читать названия и отметил, что и они расположены по ранжиру: бутики и магазины дорогой электроники находились в одном конце комплекса, а дисконтные лавки-развалы — в другом. Рестораны, пиццерии, заведения фастфуда были также распределены на всем его протяжении в соответствии с «профилем» данного участка.

— Можно заняться шопингом, — проговорил детектив. — Добро пожаловать в Эвергрин, пригород Нового Вашингтона.

В центре этого маленького городка у Клейтона возникло чувство, будто он вернулся в Новую Англию. В центре городка находилась, как и положено, знаменитая лужайка[43] с густой свежей травой. За ней, на фоне безоблачного синего неба, Клейтон увидел белый шпиль епископальной церкви. Справа от нее возвышался другой увенчанный крестом шпиль, явно методистской церкви. По другую сторону лужайки, напротив церквей, словно бросая им вызов, стояла еврейская синагога со звездой Давида наверху. Все эти здания были построены на современный манер, без оглядки на каноны. Невдалеке Джеффри заметил также три больших белых дома. На одном было написано «МУНИЦИПАЛИТЕТ», на другом — «ГОРОДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ ШТАТА», на третьем — «КОМПЬЮТЕРНЫЙ ЦЕНТР». Тут же имелся небольшой указатель-стрелка, направленный на ближайший переулок, и на нем было начертано: «РЕГИОНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ШКОЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ И ЗДРАВООХРАНЕНИЯ ГОРОДА ЭВЕРГРИН».

Подъехав поближе, агент Мартин припарковался у самого края лужайки. Теперь Клейтон увидел, что на ней даже установлен памятник — статуя солдата времен Второй мировой в героической позе. Поблизости от него стояли две старые пушки, покрытые черной краской. Интересно, подумалось Джеффри, завезли они в этот городок прах какого-нибудь настоящего героя, чтобы ему поклоняться, или эта могила «неизвестного солдата» является чистой фикцией?

— Смотрите, профессор, — сказал агент Мартин. — Тут есть все, что нужно. В полном порядке и прямо под рукой. Такая вот картинка. Поняли?

— Кажется, да, — ответил профессор.

— В каждом городке положено иметь как минимум три места, где можно молиться. Набор их, конечно, может быть разным. Например, можно построить молельный храм для мормонов. Или мечеть. Пожалуйста, бога ради. Но всегда три. Одна церковь предполагает чью-то исключительность. Две — это всегда будет соревнование. А три — это уже многообразие. Трех как раз достаточно для того, чтобы обеспечивать силу при достаточной степени разделенности, если вы понимаете, о чем я говорю. Этническая разнородность ведь тоже способна придавать обществу необходимую для него устойчивость. То же самое и с поселками. В них представлен весь спектр доходов населения, каждый поселок соответствует группе людей с определенным уровнем благосостояния, но, заметьте, они все живут рядом, испытывая чувство локтя, по-соседски, так сказать, рука об руку, постоянно встречаясь друг с другом вот в этом городке или на торговом моле. Можем еще съездить посмотреть на виллы и поместья, если вам захочется. Да еще прибавьте ко всему этому образовательный центр, который дети посещают начиная с детского сада и до средней школы включительно, да некую комбинацию оздоровительного центра с маленькой больницей, и вы поймете, что тут действительно имеется все, что нужно.

— Ну а зачем понадобился компьютерный центр? — спросил Джеффри.

— Все дома соединены оптоволоконными кабелями. Так что если вы захотите, то сможете, не выходя из дому, делать покупки, принимать участие в местных выборах, платить налоги, сплетничать, обмениваться кулинарными рецептами или торговать акциями. Все что угодно. Электронная почта, уроки музыки. Возможности безграничны. Читайте объявления на городском сайте. Черт побери, даже учителя и те могут рассылать со своих компьютеров домашние задания, а школьники станут присылать им выполненные учебные работы. В наши дни компьютерные сети должны связывать все на свете: библиотеки, продовольственные магазины, баскетбольные команды, кружки классического балета. Всего и не перечислишь.

— А Служба безопасности штата может контролировать все эти телекоммуникационные потоки?

Мартин поколебался, но потом решил все же ответить.

— Разумеется, — согласился он с высказанной Клейтоном догадкой. — Но мы этого не афишируем. Люди отдают себе в этом отчет, но через год или два про это как-то забывается. Вернее сказать, это никого не трогает. И впрямь, какое дело мистеру и миссис Джонс, что Служба безопасности может прочесть все рассылаемые ими приглашения к званому обеду или отследить все покупки, сделанные ими в интернет-магазинах? Им наплевать, что мы можем с точностью до минуты определить, когда ими оплачен счет за бутылку вина или за цветочную композицию. А мы это знаем. И не только это, но заодно и то, достаточно ли у них денег на счете, чтобы делать такие траты.

— Да уж… — протянул Клейтон.

Он был просто ошеломлен. Привычный для него мир уплывал вдаль, потихоньку превращаясь в мираж, как это бывает со снами за секунду до пробуждения. Он вдруг поймал себя на том, что с трудом может вспомнить, как выглядит его университет или как пахнет его квартира. Все, что он мог вспомнить, — это хорошо знакомое чувство страха. Холодное и липкое. Но даже оно показалось ему далеким. Машина вошла в поворот, и Клейтона ослепила внезапная вспышка солнца. Он поднес руку к глазам, чтобы защитить их от невыносимо яркого света, и прищурился. Примерно через пару секунд способность видеть опять вернулась к нему.

— Хотите, мы проедем мимо одного из поместий? Они расположены за окраиной городка и достаточно уединенно. Обычно занимают площадь в десять и более акров. Главное и, наверное, единственное их преимущество состоит в том, что у вас практически нет соседей. Вот уж где можно всласть насладиться одиночеством! Но знаете, мы, черт возьми, обнаружили, что многие самые богатые люди предпочитают озелененные массивы, которые у нас преимущественно отводятся для расселения представителей наиболее зажиточной части среднего класса. Они обожают торчать на поле для гольфа или в рекреационном центре, расположенном поблизости от города. На мой взгляд, это занятно. Ну как, поедем смотреть, как живут богачи? Правда, самих их из машины увидишь черта с два, но вы хоть получите общее представление.

— А при строительстве жилья они тоже должны придерживаться типовых норм и проектов, как и все остальные?

— Нет, поместья и виллы сооружаются по индивидуальным проектам. Но поскольку количество архитекторов и подрядчиков невелико все из-за тех же проблем, связанных с необходимостью аккредитации и получения лицензии на работу в нашем штате, во внешнем виде построек наблюдаются некоторые черты сходства.

Внезапно в голову Джеффри пришла некая идея, но он пока предпочел не высказывать ее вслух. Вместо этого он указал на дорогу, ведущую прямо к фривею:

— Я хочу посмотреть на место, где в прошлый раз нашли тело.

Мартин одобрительно пробурчал что-то и направил машину к выезду на шоссе.

— Ну а как насчет вас, детектив? — спросил Клейтон через какое-то время. — Какой цвет ваш? Коричневый? Желтый? Может, синий или голубой? Какое место занимает коп в существующей здесь иерархии?

— Желтый, — медленно выдавил из себя агент Мартин. — Таунхаус сразу за окраиной деловой части Нового Вашингтона. Так, чтобы на работу приходилось ехать совсем недолго. Жены больше нет. Мы с ней расстались лет десять назад. Разошлись вполне полюбовно, то есть, насколько я теперь понимаю, с наименьшими психологическими издержками, которые только возможны в таких случаях. Еще до того, как я приехал сюда работать. Сейчас она проживает в Сиэтле. Один отпрыск в колледже, другой работает. Оба уже вполне взрослые. Старик-отец им теперь без надобности. Видимся нечасто. Так что живу один. — (Клейтон кивнул, потому что ему показалось, что этого требуют неписаные правила вежливости.) — Хотя здесь такое в диковинку.

— Что вы имеете в виду?

— У нас такое не поощряется. По здешним понятиям, взрослый мужчина не должен жить один. Правительство штата приветствует создание здоровых семей. Холостяки портят им всю картину. Они не вписываются и только заставляют всех нервничать. Конечно, с их небольшим присутствием приходится мириться. Как, например, в моем случае. А вообще-то, несмотря на самое тщательное анкетирование семей, которые хотят сюда переселиться, все равно в некоторых из них случаются разводы, хотя их тут совсем немного, не более десятой части от среднего по стране уровня. В основном семьи здесь все-таки не распадаются. В общем, как вы уже поняли, чтобы приехать сюда и осесть, нужно быть человеком семейным. Так что баров для холостяков тут очень мало. Практически их число приближается к нулю.

Джеффри снова кивнул, но на сей раз потому, что ему опять кое-что неожиданно пришло в голову. Он уже открыл было рот, чтобы заговорить, но тут же закрыл его и прикусил язык. «Держи рот на замке, — сказал он себе, — ведь ты здесь новичок и еще многого не знаешь». И он тут же пообещал себе попробовать разобраться в хитросплетениях здешней жизни как можно скорее.

Детектив прибавил скорости, и Клейтон откинулся на спинку сиденья. Предгорья выглядели куда более близкими, чем это было на самом деле. Отроги далеких хребтов поднимались над плоской зеленовато-коричневой равниной, выделяясь на ее фоне более темными оттенками тех же красок. Сперва ему показалось, будто это совсем близко, буквально рукой подать, но затем он понял, что до них еще несколько часов езды. На западе, напомнил он себе, расстояния обманчивы. Все, что ты видишь, находится куда дальше, чем кажется. То же самое, подумалось ему, справедливо и при расследовании дел, связанных с убийствами.

Где-то к середине дня они были уже недалеко от того места, где нашли тело третьей девушки. Прошло около часа после того, как они проехали последний населенный пункт, и дорожные знаки гласили, что теперь они находятся менее чем в ста милях от недавно проведенной границы между Западной территорией и Орегоном. Шоссе шло в горной местности, поросшей густым лесом, где царила гнетущая тишина. За последнее время им встретилось всего несколько автомобилей. Клейтону пришло в голову, что они попали в одно из самых пустынных мест в Америке. Настоящий медвежий угол. Человеческое жилье здесь встречалось редко, по всей видимости, потому, что никто не захотел жить в такой глухомани. Горные хребты, словно высеченные из серого гранита, казались все ближе и неприступнее. Островерхие зазубренные вершины были увенчаны снежными шапками. Суровая земля.

— Безлюдье, — проговорил Клейтон.

— Да, место дикое, — согласился Мартин. — Не навсегда, разумеется, но пока так и есть. — Немного поколебавшись, он прибавил: — Существуют психологические исследования, которые говорят, будто люди любят необжитые места и чувствуют себя там комфортно, если площадь их невелика по размерам. Поэтому мы специально сохраняем в тех местах штата, где запланировано развернуть капитальное строительство, небольшие лесные массивы, оборудуем там места для стоянок и ночевок, а все прочее остается в первозданном состоянии. Это делает чудаков, свихнувшихся на экологии, неимоверно счастливыми. Со временем вокруг этих островков нетронутой природы вырастают населенные пункты. Погодите, со временем жилье появится и здесь. Пройдет всего лет пять. Хотя, может, и десять. — Всмотревшись, он указал правой рукой куда-то в сторону. — А вон там старая дорога для лесовозов. Конечно, лесоразработки давно не ведутся. Зеленые эту битву выиграли. Но штат поддерживает эти дороги, чтобы ими могли пользоваться туристы. Рыбалка и охота здесь, кстати, что надо. И добираться удобно. Всего три часа езды от Нового Вашингтона. А от Нью-Бостона или Нью-Денвера и того меньше. Сейчас власти хотят попробовать наладить целую индустрию экотуризма. Поговаривают о том, чтобы построить лесные сторожки и заимки, а потом использовать их как турбазы, а также создать целую сеть специализированных магазинов, где продавалось бы все необходимое для любительской рыбалки и охоты. Из этой дикой природы при большом желании и хорошей организации можно выкачать целую уймищу денег.

— Наверное, благодаря этому ее и нашли, верно? Должно быть, на тело наткнулась пара рыболовов?

Детектив кивнул:

— Двое страховых агентов, которые решили провести денек на природе и половить радужную форель. Увы, добыча превзошла их ожидания.

Детектив свернул с автомагистрали, и машина принялась подпрыгивать на ухабах. Ее швыряло из стороны в сторону, словно небольшую лодчонку на море в бурную погоду. Позади них поднимались клубы пыли, а мелкие камешки, вылетавшие из-под колес, ударялись о днище автомобиля со звуком, напоминающим револьверные выстрелы. Эта тряска заставила седоков прекратить разговор. Так они проехали еще с четверть часа. Клейтон уже готовился спросить, сколько им еще осталось ехать, когда детектив затормозил у небольшого поворота.

— Некоторым такая езда нравится, — заговорил наконец Мартин. — Лично у меня от нее начинает болеть задница, но разные чудаки бывают от нее просто без ума. На мой взгляд, такую дорогу давно пора бы заасфальтировать, но мне сказали, что психологи утверждают, будто подобная тряска помогает людям утолить жажду приключений, не говоря уже о чувстве удовлетворения, возникающем, когда они наконец понимают, что те тридцать косарей, которые они выложили за свой полноприводный внедорожник, потрачены не зря.

Клейтон вышел из машины и тут же увидел лесную тропу, петляющую среди кустов и деревьев. У входа на нее виднелся коричневый деревянный стенд с прикрепленной к нему картой, запечатанной в прозрачный пластик.

— Мы уже на подходе, — произнес детектив.

— Ее тело нашли здесь?

— Нет, немного дальше отсюда. Примерно через милю. Может, немного ближе.

Путь между деревьями был расчищен, так что идти по тропе оказалось легко. Тропа была довольно широкая, по ней вполне могли идти двое. Под ногами лежала опавшая хвоя. Иногда то справа, то слева раздавались внезапные шуршащие звуки, если им случалось потревожить белку или бурундука. Пара черных дроздов при их приближении поднялась в воздух и с криками улетела прочь.

Детектив остановился. Под пологом леса было прохладно, и все-таки он вспотел от долгой ходьбы, как обычно случается с грузными мужчинами.

— Прислушайтесь, — сказал он.

Клейтон остановился и, прислушавшись, различил плеск воды.

— Речка течет примерно ярдах в пятидесяти отсюда, — пояснил Мартин. — Как нам показалось, те двое парней очень обрадовались, услышав это журчание. Не то чтобы ребята сильно устали, но шли они в болотных сапогах и к тому же тащили на себе рюкзаки, а в руках удочки. В общем, все барахло. Кроме того, тот день выдался довольно жарким. Больше семидесяти градусов.[44] Постарайтесь представить себе эту картинку. Так вот, заслышав, что впереди вода, они ломанулись вперед, не слишком обращая внимание на то, что вокруг. — Детектив указал направление и пропустил Клейтона вперед себя. Тот пошел через лес. — Джанет Кросс, — тихо произнес Мартин, двинувшийся за профессором на шаг позади него. — Так ее звали.

Шум воды становился с каждым шагом слышнее. Клейтон миновал последние деревья и внезапно оказался на каменном уступе, возвышавшемся футов на шесть над стремниной, где река бешено неслась по огромным валунам. Река показалась ему живой. Она бурлила, извивалась, зажатая между скалистыми берегами, — мускулистая и быстрая. Солнечные блики играли на ее поверхности, и она сверкала, как россыпь сияющих, переливающихся всеми цветами радуги бриллиантов в обрамлении белой пены.

Мартин встал рядом с ним:

— Рыбаки называют ее Голубой Лентой. Форели тут видимо-невидимо. Хотя ловить ее, говорят, непросто, слишком уж быстрое течение. А если поскользнешься на камне и свалишься в воду, то выбраться на берег не так-то легко. Но все равно это потрясающее место.

— Где было тело?

— Ах да. Тело. Очень симпатичная была девушка. Они ведь все симпатичные, не так ли, профессор? Ученица выпускного класса. Собиралась поступать в университет. Кстати, гимнастка, насколько мне известно. Хотела изучать педагогику младшей школы. — Детектив поднял руку и указал на большой плоский камень, нависавший над водой у самого берега. — Вон там.

Каменная плита была не менее десяти футов в ширину и плоская, как стол, немного наклоненный в сторону реки. Клейтону подумалось, что лежащее на ней тело должно было выглядеть военным трофеем — на возвышении, в сиянии воды.

— Черт побери, те двое рыбаков сперва подумали, что девушка просто решила позагорать без купальника. Такое, понимаете ли, у них было первое впечатление, потому что она лежала, раскинув руки, словно Христос на распятии. Они ее окликнули, но та не шевельнулась, тогда один из них пошел к этому камню вброд и запрыгнул на него… ну, остальное понятно… — Мартин покачал головой. — Глаза ее, должно быть, оставались открыты. И птицы их выклевали. Но во всем остальном тело так и осталось невредимым. И процесс разложения едва начался. Она пролежала так от двадцати четырех до сорока восьми часов, прежде чем эти ребята ее обнаружили. Не думаю, что им захочется еще раз порыбачить на этой реке.

Джеффри посмотрел вниз и обратил внимание, что камень, на котором нашли девушку, находится совсем рядом с берегом и покоится на усеянном мелкой речной галькой дне, покрытом водой всего лишь на какой-то фут. За ним виднелась совсем маленькая заводь. Пара больших камней, отгораживающих ее, как бы принимала на себя весь гнев бурной стихии, направляя основной поток к противоположному берегу. Профессор мало что понимал в рыбалке, но подозревал, что эта каменная плита подходит для нее больше всего. Лучшее место. Забрасывать спиннинг с дальнего ее края в заводь, должно быть, очень удобно. Человек, оставивший тело жертвы в этом месте, подумалось ему, не мог не принимать этого в расчет.

— Когда вы осматривали прилегающую местность… — начал Джеффри, но детектив перебил его:

— Одни только камни. Камни и вода. К тому же накануне того дня вечером прошел дождь. Никаких отпечатков пальцев. И никаких обрывков одежды, зацепившихся за сучок или колючку, тоже. Мы прочесали весь лес между рекой и дорогой, едва только не просеяли его через сито, и все зря. Никаких отпечатков шин. Единственное, что у нас было, так это само тело, лежащее здесь, словно свалившееся прямо с небес. — Мартин замолчал, а потом добавил, не отрывая глаз от места, где нашли девушку: — Я был в составе первой прибывшей сюда полицейской группы и потому знаю, что никаких следов преступника здесь действительно не имелось… — Агент покачал головой. Голос его казался ровным и невыразительным. — Вы когда-нибудь видели наяву нечто напоминающее ночной кошмар? Не сон, который когда-то вам снился, и не плод черной фантазии. И даже не одну из тех непонятно откуда знакомых вам картин или ситуаций, про которые принято говорить, что это дежавю. Нет, я стоял вот на этом самом месте, а она лежала вон там, и у меня было такое чувство, словно я попал в некогда виденный мною кошмар, который, как мне казалось, остался в далеком прошлом. Я видел ее раскинутые руки, ее соединенные вместе ноги, полное отсутствие крови или очевидных признаков борьбы. И я с первого взгляда понял, что мы ни черта здесь не найдем. Во всяком случае, ничего такого, что помогло бы нам раскрыть это преступление. А еще я знал, что когда подойду ближе, то увижу, что у нее отрезан указательный палец… И еще я понял, профессор, понял в тот самый миг, какой человек это сделал, и уже одного этого мне хватило с лихвой…

Голос детектива стал тише и смешался с шумом реки.

Джеффри не вполне был уверен в том, что голос его не дрогнет, но хорошо понимал, что напарник меньше всего ждет от него самоуверенного ответа. Он видел, как Мартин смотрит вниз, на плоский камень, и знал, что детектив в этот миг видит распростертое на нем тело девушки — так же ясно, как и в тот день, когда ее нашли.

— Он хотел, чтобы ее обнаружили, — проговорил Клейтон.

— Вот и мне пришло в голову то же самое, — отозвался Мартин. — Но почему именно здесь?

— Хороший вопрос. И непростой. Возможно, у него на то имелась особая причина.

— Место уединенное, но все-таки посещаемое. Поблизости он мог найти множество мест, где на нее не наткнулись бы никогда. А если в конце концов ее бы и обнаружили, то от тела остались бы одни скелетированные останки. Да он, черт возьми, мог просто утопить ее в реке. С точки зрения сокрытия преступления это было бы куда более логично — тогда бы мы уж точно никогда не смогли связать его с этим совершенным им преступлением. Но вместо этого маньяк принес ее сюда, что, даже принимая во внимание то, какого хрупкого телосложения она была и как силен он, наверняка стоило ему большого труда, и расположил ее тело так, словно специально хотел его преподнести нам чуть ли не на блюдечке.

— Думаю, он гораздо сильнее, чем, по всей видимости, выглядит, — проговорил Джеффри. — Сколько она весила? Наверное, фунтов сто пятнадцать?[45]

— Она была как тростинка. Тонкая и гибкая. Сто пятнадцать фунтов для нее даже многовато.

Джеффри отпустил внутренний тормоз и позволил себе говорить то, что думает, после чего слова его потекли, словно поток сознания:

— Убийца примерно с милю нес ее по тропе, а затем положил здесь, потому что хотел, чтобы девушку нашли именно таким образом, как это случилось. Это совсем не то, чтобы утопить кого-то и бросить в лесу. Это послание.

Мартин кивнул:

— Вот и я подумал о том же самом. Но счел не слишком уместным высказывать подобное мнение вслух. С политической точки зрения, вы ж понимаете. — Он скрестил на груди руки, продолжая смотреть на плоский камень и на быстро текущую воду, обрамляющую его края.

Джеффри был согласен с тем, что сказал детектив. Он вспомнил известную цитату, принадлежащую одному политику из Массачусетса,[46] однажды изрекшему, что вся политика совершается на местном уровне, и на этот раз подумал, что эти слова можно в полной мере отнести и к убийствам. Он принялся в уме оценивать прилегающую местность с точки зрения того, что та могла рассказать о человеке, которому пришла в голову странная мысль нести тело убитой им жертвы по безлюдному лесу целую милю лишь для того, чтобы оставить его лежащим на каменной плите, словно на пьедестале, с тем чтобы его нашли через день или два.

«Убийца человек осторожный, — пришел Джеффри к заключению, которое пока решил держать при себе, — и привык все тщательно планировать, а затем с максимальной точностью уверенно осуществлять намеченное. И этот человек прекрасно отдает себе отчет в том, каков окажется результат предпринятых им действий. При этом он хорошо знает методику раскрытия преступлений и прекрасно знаком с деятельностью коронеров и медицинских экспертов, а потому не оставляет им ни единой зацепки. То, что после него остается, — это лишь сам факт преступления, но ни в коем случае не улики».

Подумав, он прибавил, опять про себя: «Страшный человек».

— Те двое парней, которые нашли девушку, ну, рыбаки, какое они нашли объяснение для ее смерти?

— Мы сказали им, что она совершила самоубийство. Это их потрясло.

В этот момент на поясе у детектива ожил пейджер. Зуммер странно прозвучал посреди шороха ветра в кронах деревьев и плеска воды. Мартин пару секунд стоял, глядя на него странным взглядом, словно не в силах стряхнуть тягостное воспоминание. Затем отключил пейджер и достал из кармана пиджака сотовый телефон.

— Хорошо… Выезжаем… Наверное, часа через полтора… — проговорил он, выслушав сообщение, и отключил телефон. — Нужно ехать, — обратился он к Джеффри. — Нашли нашу беглянку.

Клейтон заметил, как побагровели шрамы от ожогов на шее Мартина.

— Где?

— Увидите.

— Ну и?..

Мартин с горьким выражением лица пожал плечами:

— Я же сказал, что ее нашли. Заметьте, я не говорил, будто она сама вошла через парадную дверь своего дома и упала в объятия заждавшихся родителей, немного сердитых, но все равно счастливых.

Он повернулся и быстро пошел по тропе назад к дороге, туда, где они оставили машину. Клейтон поспешил за ним, и постепенно звук низвергающих каскадов воды замер у него за спиной.

Профессор увидел огни за милю до того, как они подъехали к месту, где нашли труп очередной жертвы. Они неслись по ночному шоссе, свет фар разрезал темноту впереди них. Он опустил боковое стекло и услышал, как издалека доносится ровный и бесстрастный звук работавшего дизель-генератора. Они неслись на запад по плоской равнине, протянувшейся до самой границы с Калифорнией. Агент Мартин почти все время молчал и лишь сказал, что они снова едут в самую неблагоустроенную часть штата. Местность за окнами автомобиля изменилась. Здесь не было леса и скал, кругом перед ними расстилалась пустыня, поросшая кустарниками. Этот край в свое время весьма красочно изобразили писатели Запада, однако, подумалось Клейтону, на его примитивный взгляд жителя Восточного побережья, об этом крае можно было сказать одно: Бога, видимо, чем-то сильно отвлекли, когда Он был занят его созданием.

В нескольких сотнях ярдов от дизель-генератора, машин с зажженными фарами, фонарей и прожекторов был выставлен дорожный блокпост. Полицейский из Службы безопасности штата в полной боевой амуниции стоял рядом с ограждением из оранжевых конусов. Он сперва сделал им знак остановиться, но потом, заметив на ветровом стекле машины красный пропуск, помахал рукой, разрешая проезд. Подъехав к нему, агент Мартин все же затормозил:

— Какая официальная версия?

Полицейский кивнул ему, отдал честь и ответил:

— Разрыв водопроводной трубы, впереди размыта дорога. Мы направляем автомобили в объезд по шоссе номер шестьдесят. К счастью, машин пока было не больше десятка.

— Кто ее обнаружил?

— Двое геодезистов. Они все еще там.

— Наши или приехали сюда на заработки?

— Приезжие.

Мартин кивнул и направил машину дальше.

— Держите рот на замке, — сказал он Клейтону. — То есть, конечно, вы можете задавать вопросы, если потребуется, и вообще делайте свою работу, но постарайтесь не привлекать к себе излишнего внимания. Не хочу, чтобы кто-то принялся расспрашивать меня, кто вы такой. А если кто-нибудь все-таки спросит, я отвечу, что вы специалист. С одной стороны, такой ответ обычно способен удовлетворить кого угодно, а с другой — он, черт возьми, более чем общий и, если задуматься, может означать вообще все на свете.

Джеффри ничего не ответил. Машина рванулась вперед, и через пару минут детектив уже припарковал ее позади двух сверкавших белой краской автофургонов, на боках каждого из которых красовалась эмблема Службы безопасности штата, но не было надписей. Джеффри посмотрел на фургоны и вдруг сообразил, что это передвижные криминалистические лаборатории. В штате, где, как предполагалось, не может быть преступлений, их наличие старались не афишировать. Он улыбнулся своим мыслям. Конечно, они лицемерят. Однако все-таки одной вещи невозможно не оценить: скрытности им не занимать. Верно, у них в Пятьдесят первом штате есть еще много такого, о чем никто даже и не догадывается. Он вышел из машины. Ночь здесь выдалась холодная, и он поднял воротник куртки.

Их встретил еще один полицейский при полной выкладке.

— Это в четверти мили отсюда, — сказал он, указывая рукой в направлении светившихся в темноте огней.

Мартин пошел вперед — так быстро, что Клейтону пришлось перейти на бег трусцой, чтобы за ним поспевать.

Группа прожекторов, напоминающих мощные софиты, выхватывала из темноты полосу скошенной травы. Джеффри сразу же увидел, что на освещенной площадке работает несколько бригад криминалистов. Так, целых три группы занимались тщательным осмотром почвы — песчаной, с большим количеством камней. Они пытались найти волокна материи, отпечатки ног или автомобильных шин, а также любых других свидетельств разыгравшейся здесь трагедии. Он понаблюдал за ними несколько секунд, словно тренер, который смотрит на тренировку своих подопечных. «Движения слишком быстрые, — подумал он. — Им не хватает терпения. Если тут есть какие-то следы, на которые можно не обратить внимания, они на них, конечно, внимания не обратят». Он повернулся и увидел криминалистов из другой группы, работавших возле тела. Среди них он заметил человека, который, несмотря на ночную прохладу, работал в одной рубашке. Он был в белых резиновых перчатках, которые время от времени высвечивали лучи прожекторов. Джеффри решил, что это судмедэксперт.

Он шел следом за агентом Мартином, посматривая по сторонам. «Этого следовало ожидать», — промелькнула у него в мозгу быстрая мысль. Пожалуй, именно предчувствие чего-то подобного его в последнее время и посещало.

На ходу он покачал головой. «Ничего они здесь не найдут», — сказал он себе. Полицейские расступились, чтобы дать им пройти, и Клейтон увидел тело девушки. Его напарник крепко выругался себе под нос.

Девушка была нагой и лежала в центре широкой ровной площадки, покрытой мелкой галькой. Лежала она, подогнув колени, лицом вниз и вытянув руки вперед, как мусульманин во время намаза, обратившись в сторону Мекки. Джеффри отметил, что и она уложена головой на восток.

Приглядевшись внимательнее, он заметил, что на спине у нее есть какой-то знак. По всей видимости, его вырезали после смерти, поскольку крови видно не было. Собственно, крови вообще почти не было, разве что из-под тела расползлось небольшое пятно, судя по всему натекшее уже после смерти. Девушку явно убили в другом месте, а потом привезли сюда.

Посмотрев на руки, он увидел, что на левой не хватает указательного пальца. Не на правой, как у предыдущих жертв, а именно на левой. Он невольно приподнял бровь. С первого взгляда было невозможно определить, какие у нее еще повреждения. Лица ее тоже не было видно. Она лежала, уткнувшись головой между вытянутыми вперед руками.

Словно в молитве, подумалось ему.

Мартин между тем указал на тело и громким голосом спросил у судмедэксперта в белых перчатках:

— От чего наступила смерть? Как ее убили?

Судмедэксперт наклонился и ткнул пальцем, показывая на трупе маленькое красноватое пятнышко у самого основания черепа, где в длинных белокурых, со слегка рыжеватым оттенком волосах запеклось немного крови.

— Это входное отверстие, — пояснил он. — Выходное должно быть с другой стороны. Узнаем, когда перевернем. На вид довольно большое. Возможно, девятимиллиметровый калибр. Впрочем, возможно, пуля осталась в теле.

Джеффри снова вгляделся в знак, который маньяк вырезал на спине, и наконец понял, что это такое. Он попятился. Ему показалось, что от ярких софитов дохнуло жаром. Кровь бросилась в лицо. Ему захотелось перейти в более темное место, где было бы прохладнее. Он отошел в сторону и, повернувшись, стал смотреть на людей, обступивших труп. Нагнувшись, он прикоснулся к песчаной почве и попробовал ее на ощупь, потерев песчинки между пальцами. Выпрямившись, он увидел, что к нему идет агент Мартин.

— Это, черт побери, вовсе не наш подопечный, — сказал Мартин, приблизившись. — Просто дьявольщина какая-то! Это мог быть или ее бойфренд, или сосед, с детьми которого она нянчилась, или каким-то образом проскользнувший через сито иммиграционных проверок какой-нибудь извращенец из ее школы, который преподает у них гимнастику… или работает дворником… черт возьми, да кто угодно, только не тот, кого мы ищем. Вот дерьмо! Не думал, что такое бывает. Где угодно, только не здесь! Вот уж кто-то насвинячил так насвинячил.

Джеффри прислонился к большому камню.

— Почему вы думаете, что это не наш? — спросил он.

— Какого черта, профессор, да вы же сами все видите не хуже меня. Другое положение тела. Причина смерти тоже другая: пистолетный выстрел. Знак на спине, его тоже раньше не было. И наконец, этот чертов указательный палец. Он отрезан совсем не на той руке. Ведь у всех трех предыдущих жертв он отсутствовал на правой. А теперь его нет на левой.

— Но ведь и эта девушка убита где-то в другом месте, а потом привезена сюда. Кстати, чем занимались геодезисты, когда ее нашли?

Мартин на какой-то миг насупил брови, но потом все-таки ответил:

— Проводили съемку на территории, предназначенной для строительства нового города. Предварительные работы. Это был их первый день на новом месте. Трудились с самого утра и уже собирались сворачиваться, но все-таки захотели пройтись еще по одному участку. Тут ее и нашли. Один из этих парней увидел ее прямо у себя в видоискателе… А почему, собственно, вы об этом спросили?

— Да потому, что где-то, наверное, лежит план соответствующих работ, верно? Или какое-то распоряжение, согласно которому было ясно, что геодезисты в скором времени, рано или поздно, должны добраться до этого места. Понимаете?

— Конечно, это должно быть отражено в каких-то документах. Так делают всегда, когда планируется строить новый город или поселок. Кстати, об этом можно прочесть и на электронных сайтах.

— А вы знаете, что вырезано у нее на спине? — спросил Клейтон.

— Даже не догадываюсь. Какой-то геометрический узор?

— Пентаграмма.

— Ну ладно, пускай пентаграмма. Что из этого?

— Эту фигуру обычно ассоциируют с дьяволом и с поклонением дьяволу.

— Вот дерьмо! А ведь вы правы. Но как вы себе их представляете, этих колдунов или ведьм? Сколько их тут, по-вашему, шастает по нашим краям? Они что, бегают нагишом, лают на луну, трахаются, делятся опытом, как перерезать горло петуху или кошке? Это что, вроде тех психов, как в Южной Калифорнии?[47] Это все, что мне надо знать.

— Нет, тут другое, хотя убийца, скорее всего, хотел, чтобы вы восприняли совершенное им убийство именно как ритуальный акт сатанистской церкви. Если бы вы пошли по ложному следу, то затратили бы много усилий и потеряли много времени. Причем очень много времени и очень много усилий.

— Вы так думаете, профессор?

Джеффри молчал, устремив взгляд в небо, колеблясь с ответом. Весь черно-белый небесный купол был усеян звездами. «Как-нибудь на досуге, — подумалось ему, — стоило бы заняться астрономией. Хорошо бы знать, где Орион, где Кассиопея и как называются другие созвездия. Тогда я мог бы ночью поднять голову и увидеть, что все вокруг понятно и на небесах царит полный порядок».

Он опустил глаза и посмотрел на детектива.

— Это наш подопечный, — сказал он. — Просто он поумнел.

— С чего вы это взяли?

— Те, другие, были ангелами, с глазами, открытыми навстречу Богу, с широко раскинутыми в приветственном жесте руками, словно готовыми Его обнять. А у этой жертвы на спине оставлен знак Сатаны, и она молится не небесам, а земле. И палец отсутствует на левой руке. Ведь известно, что, согласно некоторым верованиям, именно левая рука принадлежит дьяволу. Правая — Богу, а левая — Сатане. Он все перевернул. Та же самая картина, только вывернутая наоборот. Небеса и ад. Разве это не та самая дихотомия, с которой мы постоянно имеем дело? Разве это не то же самое, чего вы пытаетесь избежать?

Мартин сердито фыркнул:

— То, что вы говорите, похоже на какую-то церковную абракадабру. Этакое социологическо-религиоведческое дерьмо. Нет, вы скажите мне по-простому: почему пистолет, почему не нож, как раньше?

— Потому, — холодно ответил Джеффри, — что способ убийства для него не так и важен. Думаю, ему совершенно наплевать на то, чем и как предать смерти этих юных девушек. Его интересует акт, предшествующий убийству, во всем многообразии деталей, во всей его полноте, цельности и нераздельности. Он похищает, по сути, ребенка и обладает им физически, психически, эмоционально, а затем оставляет, где его могут найти. Какой смысл писать картину, а потом никому не показывать? И какой смысл писать книгу, которую никто не прочтет? Нет, именно мысль о том, как будет воспринято его произведение, наполняет душу художника трепетом и волнением. Именно в предвкушении этого момента его охватывает трепет.

Профессор замолчал и подумал: как оставить свой след в истории, когда за многие века та уже и без того испещрена следами бессчетного множества других людей?

— Откуда вы все это знаете? — подумав, спросил Мартин. — И почему так уверены?

«Я знаю это потому, что знаю», — молча сказал про себя Джеффри.

Повторять это вслух он не стал.

Было уже далеко за полночь, когда Мартин высадил Клейтона из машины перед главным корпусом здания общественных учреждений штата. Обменявшись обычными для такого позднего часа сентенциями, мол, утро вечера мудренее, детектив тронул машину и оставил профессора в одиночестве возле громадной бетонной глыбы здания, где Клейтону предстояло провести ночь. Соседние здания корпораций были заперты на ночь, и окна в них были темные. Лишь кое-где светились логотипы и таблички с названием фирм. Парковочные стоянки были пусты. Вдалеке виднелось сияние огней в центральной части Нового Вашингтона, но город был далеко, а здесь стояла полная тишина. Профессор передернул плечами, будто бы от ночной свежести, но на самом деле ему хотелось стряхнуть навалившееся одиночество.

Он повернулся спиной к темноте и быстрым шагом прошел внутрь здания. В центре вестибюля находилась длинная стойка, за которой сидел одинокий работник в униформе, совмещающий функции охранника и дежурного администратора. Лицо у него было освещено голубыми отсветами, исходящими от небольшого телеэкрана. Он помахал Клейтону рукой.

— Сильно припозднились, да? — сказал он, не слишком рассчитывая на ответ. — Позвольте, я отмечу ваш приход.

— Кто там выигрывает? — спросил Клейтон из вежливости.

Журнал, где он должен был расписаться, оказался пустым: желающих войти в здание в неурочный час, кроме него, не было. Имя Клейтона было единственным.

— Счет пока равный, — ответил дежурный, не удосужившись объяснить, кто играет, забрал обратно журнал и снова увлекся игрой, транслирующейся по телевидению.

Джеффри подумал было, не поболтать ли с ним, но он устал и решил, что выспаться для него сейчас гораздо важней, чем выслушивать мнение вахтера о жизни, спорте и сегодняшнем дежурстве, сколь интересными те, возможно, ни оказались бы. Он направился к лифту, поднялся на свой этаж и медленно пошел по длинному коридору, заполнив звуком шагов все его пространство.

Он приложил ладонь к считывающему устройству, и дверь с легким щелчком открылась. Толкнув ее, Клейтон вошел внутрь и сразу направился в душ. Он сказал себе, что ему стоило бы многое записать — во-первых, чтобы не держать лишнее в памяти, а во-вторых, ему представлялось важным вести записи своих наблюдений, а также записывать все приходившие в голову мысли в своего рода дневник, чтобы, когда придет время передать дело в суд, он смог бы с его помощью связно изложить все, чему стал свидетелем. В итоге он сообразил, какие коррективы нужно внести в написанное мелом на доске. Он подумал об этом уже у двери спальни, но чувство неисполненного долга заставило его бросить взгляд на два столбика, составленные им этим утром.

То, что он увидел, буквально пригвоздило его к полу.

Джеффри даже прислонился спиной к стене, дыхание его участилось, и он быстро оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, все ли на месте. Затем его взгляд вернулся к доске. «Нет, — подумалось ему, — такого просто не может быть. Это ошибка. Возможно, глупая шутка уборщиков. Должно же быть какое-то простое разумное объяснение».

Но на ум ничего не приходило, кроме очевидного.

Джеффри даже присвистнул, сказав самому себе: «Вот тебе и вся секретность».

Он так и остался стоять, глядя во все глаза на доску, блуждая глазами по ее пустой половине. Слова «ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ Б: преступник неизвестен» были стерты.

Медленно и осторожно, как человек, который идет в темной комнате и боится оступиться, он подошел к доске. Взял в руки кусок мела, повертел нерешительно, будто опасаясь, что за ним кто-то подсматривает, а затем, силой воли подавив панику, аккуратно написал все заново. В голове была одна мысль: «Пусть о том, что ты здесь побывал, будем знать только мы двое».

Глава 10

Тревожные мысли Дианы Клейтон

Диана Клейтон смотрела на дочь и размышляла о своих страхах, а также о том, что, хотя поводов для беспокойства у нее имелось более чем достаточно, хорошо было бы не допустить открытого их проявления, сколь бы сильными они на самом деле ни были. Она с деланой невозмутимостью сидела на потертом белом диване в своей маленькой комнате и медленно потягивала холодное пиво прямо из бутылки. Сделав небольшой глоток, она ставила ее на колени и принималась водить пальцами по горлышку вверх и вниз — таким движением, которое в исполнении женщины более молодой выглядело бы чрезвычайно сексуальным, но у нее лишь выдавало глубоко запрятанную нервозность.

— На самом деле ничто не указывает на то, что между убийцей и автором посланий имеется какая-то связь, — говорила она резким голосом. — Это мог быть кто угодно.

Сьюзен слушала ее, расхаживая по комнате. Незадолго до этого она на пару секунд уселась в кресло, потом встала и перешла в другой угол, где плюхнулась было в кресло-качалку с жесткой спинкой, но потом, решив, что сидеть в нем слишком неудобно, поднялась и снова принялась шагать из угла в угол в состоянии, немногим отличающемся от того, которое испытывает большая рыбина, когда, заглотив крючок и туго натянув леску, начинает метаться то вправо, то влево.

— Это верно, — произнесла Сьюзен саркастическим тоном, который, как она знала, должен был расстроить мать, а возможно, даже обидеть. — Тот человек действительно мог оказаться кем угодно. Например, простым парнем, который по случайному стечению обстоятельств последовал за мной и тем засранцем в дамскую комнату, случайно имея при себе охотничий нож, который сумел быстро сориентироваться в ситуации и, недолго думая, решил пустить свой нож в ход, чтобы прирезать того ублюдка, — взял и не моргнув глазом тут же исполнил задуманное, причем умело и с удовольствием. А затем, поняв, что я теперь спасена от кое-чего пострашнее смерти, потихоньку ретировался, будучи не слишком большим охотником до светской болтовни и хорошо понимая, что женский туалет вовсе не самое удобное место для знакомства с дамой! — При этих словах Сьюзен метнула через всю комнату гневный взгляд, адресованный ее собеседнице. — Не глупи, мама! Кому еще быть, как не ему! — Она перевела дыхание и добавила: — Кем бы он, черт возьми, ни был! — Потом она достала блокнот, вырвала из него листок с расшифровкой загадочного послания и показала матери. — Я всегда был с тобой, — произнесла она мрачно. — И мне еще повезло, что он оказался поблизости этим вечером.

Диане эти слова ее дочери показались ударом грома, внезапно раздавшегося в ее маленькой комнатке.

— Но ты ведь была вооружена, — возразила она. — Что могло с тобой случиться?

— Тот пьяный мерзавец собирался высадить дверь в кабинке, и я приготовилась выстрелить ему прямо между глаз или между ног, уж куда получилось бы.

Сьюзен еще пробормотала себе под нос пару ругательств, после чего подошла к окну и принялась всматриваться в ночную темноту. За окном было мало что видно, так что она, приложив козырьком ладони, приблизила лицо к стеклу. От нагретой за день и еще не просохшей земли поднимался пар. Больше ничего не напоминало о вечерней грозе, разве лишь несколько упавших пальмовых листьев, да лужицы в выбоинах на дороге, да еще та жаркая духота, которая после дождя становится только сильнее. Сьюзен ждала, пока глаза привыкнут к темноте, сама не зная, хочет ли она убедиться, что здесь никого нет, или же разглядеть в ночной темноте силуэт человека, притаившегося среди теней, чтобы исподтишка наблюдать за ней откуда-нибудь из угла.

Она никого не увидела, но уверенности это ей не прибавило. После недолгого раздумья она протянула руку и с шумом опустила жалюзи.

— Что меня действительно тревожит, — произнесла она медленно, повернувшись к матери лицом, — так это не то, что случилось, а то, как это случилось.

Диана кивнула, поощряя дочь продолжать говорить, и подумала, что именно это как раз больше всего беспокоит и ее саму.

— Ну и?..

— Видишь ли, он ни минуты не колебался, — продолжила Сьюзен. — Во всяком случае, ничего подобного я не заметила. Вот этот пьяный мерзавец, у которого на уме бог весть что, по меньшей мере изнасилование, бьет ногой в дверь моей кабинки. В следующую же секунду я слышу, как открывается дверь туалета, после чего у моего преследователя хватило времени только на то, чтобы вымолвить: «Какого черта?» — и его песенка была спета. Раз — и готово! Лезвие ножа, бритвы или чего там еще должно было заранее оказаться у моего незваного спасителя в руке, готовой пустить его в дело. Он пришел в туалет, уже зная, что сделает, и ему не потребовалось ни секунды, чтобы оценить ситуацию. Не понадобилось ни секунды на проявление беспокойства, удивления, раздумья или хотя бы на замах… Он даже не попробовал сперва применить угрозу. Он просто сделал шаг вперед и полоснул парня по горлу. Вжик — и все!

Сьюзен шагнула и сделала выпад рукой, выбросив ее вперед быстрым, разрезающим воздух движением.

— Нет, никакой не «вжик», — сказала она спокойно, — это было гораздо быстрее.

Диана прикусила губу, но потом все-таки заговорила:

— Подумай, а не заметила ли ты чего-то… Может быть, это убийство на самом деле совсем не то, чем оно тебе показалось на первый взгляд? Может, это и вправду нечто совсем другое? Не обратила ли ты внимание на что-то такое…

— Нет! — отрезала Сьюзен. Потом она помолчала, еще раз воскрешая в памяти сцену в дамской комнате бара. Она вспомнила темно-красную кровь, натекшую под мертвеца, и то, как резко та контрастировала со светлым линолеумом, покрывающим пол в туалете. — Его ограбили, — медленно добавила она. — Во всяком случае, бумажник был раскрыт и лежал на полу рядом с ним. Может, это тянет на твое «что-то»… А еще у него на брюках была расстегнута ширинка.

— Что-то еще?

— Больше ничего не могу вспомнить. Я постаралась там не задерживаться.

Диана крепко задумалась об открытом бумажнике.

— Думаю, нам надо позвонить Джеффри, — решила она. — Он смог бы нам все объяснить.

— Почему? Это моя проблема. Единственное, чего мы добьемся, так это того, что напугаем его. А этого вовсе не нужно делать.

Диана принялась возражать, потом подумала, что это и вправду была не совсем удачная идея. Она посмотрела на дочь, пытаясь угадать, что кроется за этим ее гневным взглядом и непреклонным видом, а затем ощутила подавленность, темную, мрачную тоску, потому что наконец осознала простой факт: все эти долгие годы она была настолько одержима стремлением защитить своих детей физически, что проглядела необходимость защищать их в каком-либо ином смысле. «Сопутствующий ущерб, — сказала она самой себе. — Гроза. Сильный ветер валит дерево, при этом оно падает на высоковольтную линию, провода рвутся и повисают, касаясь мокрого асфальта, покрытого лужами и потому прекрасно проводящего электричество, в результате от удара тока гибнет ничего не подозревающий мужчина, выгуливающий собаку, в то время как небо расчищается от облаков и на нем загораются звезды. То же самое произошло и с моими детьми, — подумала она горько. — Я спасла их от грозы. Но и только».

Сомнение сделало ее голос еще тверже.

— Джеффри — специалист по убийствам, — произнесла она жестко. — По всем их разновидностям. И если нам действительно что-то угрожает — в чем мы на самом деле не до конца уверены, но что может оказаться вполне вероятным, — он имеет полное право об этом знать, потому что его опыт вполне может нам пригодиться.

Сьюзен фыркнула:

— У него есть его собственная жизнь с ее собственными проблемами. Нам следует сперва убедиться, что нам нужна его помощь, и лишь потом ее просить.

Она произнесла это так, будто ставила точку, последнюю и окончательную, подводящую итог всяким спорам, словно ее слова что-то доказывали. Но мать ее по-прежнему считала иначе.

Диане хотелось спорить, но она внезапно почувствовала, как острая боль разрывает внутренности, и она судорожно задышала, чтобы ее утихомирить. Боль была как удар током, от которого напрягались все нервы. Диана дышала и ждала, пока пройдет приступ, и через пару секунд он и в самом деле прошел. Она тут же напомнила себе, что рак, прижившийся у нее внутри, не интересуют ее чувства и что ему уж точно нет дела до ее проблем. В этом смысле ее убийца был антиподом тому, кто напугал ее дочь. Он действовал очень медленно и был омерзительно терпелив. Он мог причинить не меньшую боль, чем человек с острым ножом, но только сам выбирал время. Он предпочитал орудовать не спеша, но обещал смерть столь же верную, как от ножа или выстрела.

У нее закружилась голова, но Диана постаралась взять себя в руки и снова несколько раз глубоко вдохнула, как ныряльщики перед погружением.

— Ну хорошо, — осторожно сказала Диана. — О чем тебе говорит пустой бумажник?

Сьюзен пожала плечами, но, прежде чем она успела что-либо произнести в ответ, ее мать продолжила:

— Вот и твой брат сказал бы тебе, что мы живем в мире, полном насилия, в котором ни у кого нет ни времени, ни желания по-настоящему раскрывать преступления. Полиция существует лишь затем, чтобы хоть как-то поддерживать порядок, что они и делают, хотя, на мой взгляд, с излишней жестокостью. И когда совершается преступление, которое можно раскрыть по горячим следам и тут же наказать преступника, они это делают, помогая телеге правосудия хоть как-то двигаться по ухабам жизни. Но чаще всего, за исключением разве что случаев, когда жертвой оказывается важная персона, преступление предпочитают либо проигнорировать, либо списать на царящее в стране беззаконие. А убийство в женском туалете какого-то полупьяного, сексуально озабоченного младшего клерка едва ли тянет до уровня политического. Теперь представим себе на минутку, что им почему-то заинтересовался какой-нибудь полицейский. Что он увидит в первую очередь? Валяющийся на полу пустой бумажник и расстегнутую ширинку. Ага, подумает он, все понятно! Банальное ограбление. И он тут же представит себе, что в этот не слишком дорогой и не слишком приличный бар зашла подзаработать парочка шлюшек, которые взялись парня обслужить, а на самом деле обчистили и прирезали. А может, это сделал их сутенер. И к тому времени, как этот, и без того заваленный работой, детектив наконец поймет, что случай, казавшийся столь очевидным, совсем таковым не является, дело превратится в очередной «глухарь», расследовать который у него не будет никакого желания. Поэтому он положит его в папку и засунет подальше, куда-нибудь в самый низ стопки из сотни других дел. А когда он обнаружит, что в баре не было камеры наблюдения, которая могла бы дать ему видеозапись всех, кто заходил в туалет и выходил из него, то и вовсе поставит на деле крест. Твой брат обязательно рассказал бы тебе о том, что убийца вышел сухим из воды, всего-навсего забрав у того парня наличные и оставив бумажник лежать на полу. Это же проще простого.

Сьюзен выслушала эти рассуждения, затем поколебалась и наконец сказала:

— Я могла бы пойти в полицию.

Диана замахала на нее руками:

— И чем, ты думаешь, это сможет нам помочь, если ты сама прекрасно подходишь на роль подозреваемой в убийстве? Сама подумай. Ну разве можно поверить в твою историю о том, что за тобой кто-то тайно следит? Кто-то, у кого нет ни имени, ни внешности, о котором нам известно лишь по двум таинственным запискам, оставленным неподалеку от нашего дома. И вдруг оказывается, что этот «мистер икс» достаточно проворен для того, чтобы отправить на тот свет любого, кто подойдет к тебе с угрозами. Ну прямо-таки посланец сил зла, приставленный к тебе ангелом-хранителем…

Диана остановилась на полуслове.

Голова опять закружилась, и боль еще раз пронзила тело.

Она медленно, осторожно протянула руку за пузырьком с таблетками, стоящим прямо перед ней на кофейном столике, встряхнула их и высыпала на ладонь две штуки. Она запила оставшимся на дне бутылки глотком горького теплого пива.

Но самую острую боль доставила ей не болезнь, опять заявившая о себе, а последние сказанные ею слова. Посланец сил зла, приставленный к тебе ангелом-хранителем. Она знала лишь одного человека, который соответствовал бы этому определению.

«Но ведь он умер, черт бы его побрал! — едва не выкрикнула она. — Он мертв уже много лет! И мы от него свободны!»

Конечно, эти слова она не произнесла вслух. Однако вызванный ими внезапный страх осел где-то внутри, недалеко от того места, где начинались приступы боли, изнурявшей ее тело.

Тем вечером они ужинали мирно и спокойно, без препирательств о таинственных посланиях или убийстве в баре. И уж конечно, они не вели разговоры о том, какие действия им предпринять. После еды они разошлись по своим комнатам. Сьюзен стояла у изножья постели, понимая, что, несмотря на усталость, не сможет уснуть. Наконец она, дернув плечом, отошла от кровати и села в рабочее кресло перед письменным столом. Потрогала клавиатуру и поняла, что должна немедленно составить новое послание человеку, который, как она думала, ее спас.

Она сидела перед компьютером и покачивалась в кресле вперед и назад.

«Меня спас тот, кто мне угрожает», — произнесла она про себя.

С кривой усмешкой она подумала, что куда лучше оценила бы всю иронию данной ситуации, если бы эта история приключилась с кем-то другим. Затем она выпрямилась в кресле и включила компьютер.

Играя словами и фразами, она все никак не могла найти того, что ее удовлетворило бы. Дело в том, что она сама не знала, о чем хочет написать. Испытывая чувство разочарования и неудовлетворенности, она с силой оттолкнулась от стола и, поднявшись с кресла, пошла в чулан, в котором хранилось оружие. На задней стенке висел ее автомат, на полке лежали несколько пистолетов, стояли коробки с патронами. На соседней полке — катушки для спиннинга, леска, нож для разделки рыбы в ножнах, три прозрачные коробочки, выпускаемые специально для рыболовов фирмой «Майран», набитые ярко окрашенными мормышками, мелкими блеснами и приманками. Там имелись также используемые в качестве наживки муляжи тараканов для ловли тарпона, несколько отличных имитаций креветок и замысловатые наживки, известные в Америке под названием «Сумасшедший Чарли», не говоря уже о мелких крабиках, которых она ловила для наживки. Сьюзен взяла в руки одну из этих коробок и потрясла.

Интересно, подумалось ей, почему приманки, самые популярные у рыб, чаще всего не имеют особого сходства с существами, послужившими для них прототипами? Зачастую приманка, на которую ловится самая большая рыба, лишь отдаленно напоминает формой или цветом соответствующее лакомство. Это сплошное надувательство, скрывающее в себе смертоносный крючок.

Сьюзен вернула коробку обратно на полку и потянулась за длинным рыбным ножом. Достав его из черных ножен из кожзаменителя, она провела пальцем по тупой стороне лезвия. Оно было узкое, немного изогнутое, словно ухмылка палача, а режущий край был острый как бритва. Сьюзен переложила нож из одной руки в другую и осторожно, чтобы не порезаться, поднесла к острию кончик пальца. Она постояла неподвижно. Затем быстро вскинула нож вверх, к глазам, и остановила в нескольких дюймах от лица.

— Примерно так, — пробормотала она себе под нос и сделала быстрый выпад вперед, как незадолго до того в комнате матери, только теперь рассекла воздух не голой рукой, а ножом, прислушиваясь, не свистнет ли он в воздухе.

«Без звука, — подумала она, — без предупреждения. Так и не узнаешь, что приближается смерть».

Она передернула плечами, словно содрогнувшись, вернула нож в чехол и положила обратно на полку. Затем она вернулась к компьютеру и быстро напечатала:

Почему ты преследуешь меня?

Чего ты хочешь?

А затем прибавила, почти жалобно:

Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Сьюзен посмотрела на слова, которые только что написала, глубоко вздохнула и принялась их зашифровывать, превращая в головоломку, которую смогла бы разместить в журнале в своей колонке.

«Послушай, Мата Хари, — прошептала она, обращаясь к своему второму „я“, — постарайся придумать что-нибудь по-настоящему трудное и головоломное. Пусть ему понадобится побольше времени, чтобы разгадать новую загадку. Дело в том, что мне хотелось бы иметь в запасе несколько дней, за которые я смогла бы придумать, как поступить дальше».

Диана сидела на краю кровати и думала о метастазах, медленно съедающих ее изнутри. Как ни странно, ей был интересен ее враг, хотя и с какой-то извращенной точки зрения. С какой стати болезнь прицепилась к ее поджелудочной железе? Это казалось Диане капризом вероломной судьбы. За свою жизнь она часто беспокоилась о различных вещах, но ей никогда и в голову не приходило, что подведет ее именно этот столь глубоко запрятанный орган.

«Хотелось бы знать, — подумала пожилая женщина, пожав плечами, как иногда ей приходилось делать, — на что она похожа, эта поджелудочная железа, и какого она цвета? Может, красная? Или зеленая либо лиловая? И как выглядят на ней пятнышки злокачественной опухоли? Наверное, черные? И чем она занималась раньше, эта железа, до того как принялась медленно убивать свою хозяйку? Зачем она нужна человеку? И для чего вообще нужны все эти внутренние органы, эти печень, желудок, почки, прямая кишка и остальной кишечник? И почему болезнь не затронула их?» Диана относилась к своим тканям и органам как к деталям какого-то двигателя внутреннего сгорания, который может плохо работать из-за низкого качества бензина. Ей вдруг захотелось засунуть руку поглубже в свой организм, одним махом вырвать вышедший из строя орган, а потом бросить его на пол и, как следует отчитав, запретить ему себя убивать. Ее переполняли гнев и чувство неистовой ярости оттого, что какой-то невесть куда запрятанный незначительный орган, сущее ничтожество, какая-то малявка, собрался лишить ее жизни. «Нужно срочно что-то с этим делать, — сказала она себе. — Надо как-то брать ситуацию под контроль».

Тут она вспомнила, как много лет назад взяла в свои руки собственную жизнь, и решила: нужно то же самое сделать и со своей смертью.

Встав, она пересекла комнату. Дожди на островах Киз яростные, подумала Диана. Небесные хляби вдруг разверзаются, и начинается сущий потоп — типа того, который приключился этим вечером. Казалось, небеса взбесились и обрушили на архипелаг черную стену воды, падение которой сотрясло и ослепило весь окружающий мир.

А тот, другой, дождь, который она помнит до сих пор, был холодный и неприятный на ощупь. Он словно плевался на нее и шипел от злости. Он был какой-то тревожный, готовый поддержать все страхи, которые рождались в ней, как лава в вулкане, а потом извергались, выползая наружу. У того дождя не было решительности, грозовых ливней на островах Киз, к которым она так успела привыкнуть. И в ту ночь, когда она оставила дом, расставшись с прошлым и со всем, что у нее было в первые тридцать лет жизни, на беглянку пролился целый дождь сомнений.

В дальнем углу стенного шкафа у себя в спальне она хранила маленькую шкатулку, которую теперь нашла позади кое-каких старых полотен, засохших тюбиков с краской и кистей. Около секунды она бранила себя за то, что забросила живопись. «Для этого не было никакой причины, — сказала она. — Даже если ты умираешь».

Она не подозревала, что ее действия невольно воспроизводят действия дочери и она бессознательно подражает ей. Только если Сьюзен взяла в чулане нож, то Диана отыскала в своем стенном шкафу маленькую шкатулку с запрятанными в нее разными памятными вещицами.

Шкатулка была сделана из темного дешевого металла. Когда-то на ней имелся замочек, но ключ от него потерялся, и шкатулку пришлось вскрывать, в результате чего замок вышел из строя, и теперь шкатулка закрывалась на простую защелку. Диана считала, что это касается и большинства воспоминаний: не важно, насколько далеко они на первый взгляд запрятаны, — на самом деле они заперты не так уж надежно, так что извлечь их бывает проще простого.

Стоя рядом с кроватью, она медленно открыла шкатулку и выложила ее содержимое на покрывало. Прошло много лет с тех пор, как она что-то в нее клала, и не меньше времени утекло с тех пор, как она что-то из нее вынимала. Наверху лежали разные документы: копия завещания, согласно которому то немногое, чем она владела, делилось поровну между ее детьми, страховой полис на небольшую сумму денег, а также копия купчей на дом. Под этими документами лежало несколько разрозненных фотографий, короткий список имен и адресов, отпечатанный на машинке, письмо от ее поверенного и глянцевый листок, вырванный из журнала.

Диана в первую очередь взяла вырванную страницу и тяжело уселась на кровать. На нижнем поле был напечатан порядковый номер: «52». Рядом с ним мелким шрифтом было набрано: «Бюллетень школы Св. Томаса Мора. Весна 1983 г.».

На этом листке было три столбца. Первые два были озаглавлены «Свадьбы и дни рождения». Над третьим шел заголовок «Объявления о смерти».

В третьей колонке было всего лишь одно объявление:

С большим прискорбием в нашей школе узнали о недавнем уходе из жизни Джеффри Митчелла, преподавателя истории. Мистер Митчелл, помимо всего прочего, являлся превосходным скрипачом. Ученики и преподаватели отдавали должное его энергии, преданности делу и остроумию, которые ярко проявились за долгие годы его работы в школе. Его будет недоставать всем, кто любит историю и классическую музыку.

Диане захотелось сплюнуть. Ее язык явственно ощутил привкус желчи.

— Его и вправду будет недоставать — всем, кого он не успел отправить на тот свет!.. — гневно прошептала она себе под нос.

Она держала страничку из журнала в руке и пыталась вспомнить чувства, которые испытала в день, когда ее впервые увидела. Изумление. Облегчение. А затем, как ни странно, она поняла, что не ощущает свободы, радостного и бодрящего чувства спасения, потому что эти строчки говорили ей, что теперь она избавилась от самого страшного своего страха — страха быть найденной им. Но этого освобождения от тревоги и беспокойства не произошло. Вместо этого единственным, что она ощутила в душе, оказалось не перестающее ее мучить сомнение. Слова в журнале говорили одно, а она… Словом, она никак не могла до конца поверить в написанное.

Диана отложила журнальную страницу в сторону и взялась за письмо.

В верхней части листка находился угловой штамп поверенного, работающего в маленькой адвокатской фирме в Трентоне, штат Нью-Джерси.

Письмо было адресовано некой госпоже Джейн Джонс и прислано на почтовый ящик, абонированный в почтовом отделении в Норт-Майами, пригороде большого Майами. Когда-то она тащилась до него с островов Киз целых два часа по жуткой жаре с одной-единственной целью — абонировать почтовый ящик в самом большом и оживленном почтовом отделении в этих краях — и все для того, чтобы получить это письмо. В нем говорилось:

Дорогая госпожа Джонс!

Я понимаю, что на самом деле вас зовут иначе, и при других обстоятельствах поостерегся бы писать письмо лицу с вымышленным именем, но, принимая во внимание вашу ситуацию, постараюсь помочь вам чем смогу.

Мистер Митчелл, ваш муж, с которым вы проживаете раздельно, связался со мной примерно за две недели до своей смерти. Как это ни удивительно, он сказал мне, что почувствовал приближение смерти, а потому пожелал привести свои земные дела в порядок. Я написал для него завещание. Он оставил немалое количество книг для местной библиотеки, а средства, вырученные от продажи всего остального, чем он владел, по его последней воле передавались местной церковной общине и Обществу камерной музыки. У него имелось немного ценных бумаг, и сбережения его были также весьма невелики.

Он сообщил мне, что может наступить время, когда вы захотите получить сведения о его кончине, и попросил меня сообщить вам то, что мне известно о его смерти, а также передать от него дополнительно еще одно заявление.

Вот что я знаю о его смерти: она была скоропостижной. Он погиб при автомобильной аварии. Обе машины ехали с высокой скоростью, и столкновение оказалось лобовым. Для того чтобы опознать тело вашего мужа, пришлось воспользоваться медкартой, взятой у его дантиста. Полицейские из того небольшого городка в Мэриленде, где произошло это транспортное происшествие, утверждают, что на основании сведений, сообщенных: очевидцами, ваш муж сам направил свой автомобиль прямо на приближающуюся автофуру, а потому его смерть не может быть расценена иначе как самоубийство, совершенное с помощью автомобиля.

Тело мистера Митчелла впоследствии было кремировано, а урна с прахом была предана земле на кладбище Вудлауна.[48] Он не оставил никаких указаний относительно могильного камня, только распорядился, чтобы похороны были максимально скромными. Насколько я могу судить, на них никто не приехал. Он сказал, что у него нет ни оставшихся в живых родственников, ни близких друзей.

Мы несколько раз с ним беседовали, и в наших с ним разговорах он не упоминал о каких-либо имеющихся у него детях, а также не говорил, что из его имущества им что-либо причитается.

Заявление же, которое я подготовил для вас по его просьбе, составлено на тот случай, если вы когда-нибудь обратитесь в нашу контору, и оно, по его словам, является посмертным даром, который он вам приносит. В этом заявлении говорится: «В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас».

Приношу свои извинения за то, что больше не могу предоставить вам никаких сведений.

Дальше стояла размашистая подпись адвоката: Г. Кеннет Смит. Ей хотелось ему позвонить. Ей показалось, что за скупыми строками письма скрыто куда больше, однако она удержалась от искушения. Вместо этого она отказалась от абонированного почтового ящика, не указав нового адреса.

Теперь же она положила это письмо на кровать рядом со страницей из Бюллетеня школы Св. Томаса Мора и смотрела на них пристальным взглядом.

Она вспоминала. Когда они приехали в Южную Флориду, дети были еще совсем маленькие. Она так надеялась, что ей удастся стереть из их памяти воспоминания о старом доме в Нью-Джерси! Ей так этого хотелось! Она так старалась, чтобы на новом месте им ничто не напоминало о прошлом! Здесь все было другое — одежда, которую они носили, еда, которой она их кормила. Она убрала из жизни любую ткань, любой вкус или запах, которые могли бы напомнить им о месте, откуда они сбежали. Она изменила даже выговор. И немало потрудилась, чтобы привить им южную манеру речи. «Южнопацанский» — так называют этот диалект в здешних краях. Он вобрал в себя разные словечки и обороты южноамериканского и афроамериканского диалектов. Словом, она приняла все меры, чтобы дети начали считать эти места родными.

Диана порылась в шкатулке и достала отпечатанный на машинке лист с именами и небольшой пакет с фотографиями. Когда она положила его на колени, ее руки дрожали. Она не доставала их много лет. Один за другим она вынимала снимки.

На первых нескольких фотографиях запечатлены ее родители, а также ее брат и сестра, когда все они были еще молоды. Снимки сделаны на пляже в Новой Англии, так что купальники, раскладные кресла и пляжные зонтики старомодные и невольно вызвали у нее улыбку. На одной фотографии отец — с длинной удочкой, в болотных сапогах и в сдвинутой на затылок матерчатой кепке. Он широко улыбался и указывал пальцем на большого полосатого морского окуня, которого нес на кукане. Теперь отца нет, подумала она. Наверное. Слишком много лет прошло с тех пор. Она не знала наверняка, но думала, что, скорее всего, он умер. Он бы гордился тем, что его внучка знает толк в рыбной ловле не хуже, чем он. Ему бы понравилось, возьми она его покататься на своем скифе.

Диана отложила фотографию в сторону и взялась за другую. На ней ее мать стояла рядом с братом и сестрой. Они сплели руки, и было понятно, что Диане удалось нажать кнопку затвора как раз в тот момент, когда мать сказала какую-то очень смешную шутку, потому что все головы на фото запрокинуты в приступе хохота. Это ей нравилось в матери больше всего — то, что мать всегда могла рассмеяться или пошутить по любому поводу, как бы тяжело ей иногда ни приходилось. «Вот женщина, которая умела не обращать внимания на любые неприятности, — подумала Диана. — Должно быть, я унаследовала упрямство именно от нее. Наверное, и она уже умерла. А если нет, то слишком стара и все забыла». Диана бросила на фотографию еще один взгляд, и на нее нахлынуло такое одиночество, что на какое-то мгновение ей захотелось непременно вспомнить ту шутку, над которой они тогда так смеялись. Это помогло бы вернуться в то время. Ничего другого ей так не хотелось, как просто еще раз услышать ту шутку.

Диана глубоко вздохнула. Затем посмотрела на брата и сестру и прошептала им: «Простите». Должно быть, им всем пришлось нелегко, когда она исчезла. Дни рождения, годовщины семейных событий, Рождество… А еще, должно быть, свадьбы, крестины, похороны — все, что обычно происходит в семье, в большой семье, — все это она вычеркнула из своей жизни одним махом. Она ни единым словом не объяснила причину своего бегства, не прислала им ни одной весточки. В том, что это должно быть сделано именно так, она прекрасно отдавала себе отчет в ту ночь, когда сбежала от Джеффри Митчелла и покинула дом, в котором жила с ним.

Все, что она получила взамен, — это жизнь, свою и своих детей. Эта жизнь должна была стать безопасной. И единственный способ, который мог помочь ей обеспечить эту безопасность, заключался в том, чтобы никогда не обнаруживать себя. Ибо иначе он их нашел бы. Это она знала точно.

«В ту ночь я умерла, — подумалось ей, — но зато возродилась для новой жизни».

Диана отложила фотографии и взглянула на лист с напечатанными на нем именами. Там были имена и последние известные ей адреса всех ее родственников. Они, как она надеялась, могли когда-нибудь пригодиться ее детям. Она верила, что рано или поздно настанет день, когда их семья сможет наконец воссоединиться.

Она думала, что это произойдет, когда получила письмо от поверенного. Свидетельство о смерти. Оно пролежало в шкатулке два десятка лет. Она так его ждала! Так почему же, прочтя его, она так и не решилась себя обнаружить?

Диана покачала головой.

Потому, что так и не смогла до конца поверить в написанное. Сколь бы убедительно ни казалось на первый взгляд то, о чем сообщал адвокат, его письмо все-таки вызвало у нее слишком много сомнений, чтобы она могла рискнуть жизнью и поставить под угрозу судьбы своих детей. На самом дне шкатулки оставался еще один небольшой конверт из желтоватой манильской бумаги. Диана прикоснулась к нему с большой осторожностью, словно тот мог упасть и разбиться. Она медленно открыла его, впервые за много лет. В нем тоже хранилась фотография, на которой была изображена она сама, сидящая в кресле. На этом снимке она выглядела намного моложе, чем теперь. Увидев свое лицо, она нахмурилась. Лицо показалось ей каким-то мышиным. Не лицо, а мордочка за большими стеклами очков. Робкая и нерешительная. Пятилетняя Сьюзен сидела у нее на коленях, вцепившись в нее; она всегда была как сгусток энергии. Семилетний Джеффри стоял рядом, прислонившись к ней. Вид у него был серьезный и сосредоточенный, и он выглядел старше своих лет. Она крепко держала его за руку.

За ними, за спинкой кресла, в котором она сидела, стоял Джеффри-старший. Объективы у фотокамер тогда были с маленьким фокусным расстоянием, и потому, хотя муж и стоял всего в нескольких дюймах позади них, его черты получились размытыми и расплывчатыми.

Он всегда старался так или иначе не попадать в фокус. Диана всмотрелась в его лицо. «Какой мерзавец», — подумала она.

Ее Джеффри знал бы, что делать с этой фотографией. Он знал бы, как ее отсканировать, а затем так над ней поработать в фотошопе, чтобы изображение стало четким. А затем применил бы специальную программу, которая состарила бы лицо, чтобы знать, как он выглядит сегодня.

Диана перебила себя на полуслове.

— Но ты же умер, — произнесла она вслух.

Лицо на фотографии ничего не ответило.

Она сделала все, что сумела, подумала Диана. Она следила за ним как могла, прилежно читала бюллетени школы Св. Томаса Мора, тайком подписывалась на «Принстон пэкет», еженедельник, который освещал также и события в Хоупвелле. Она даже подумывала о том, чтобы нанять частного детектива, однако, увы, хорошо отдавала себе отчет в одном очень печальном обстоятельстве: все сведения могут передаваться в двух направлениях, и все усилия, предпринятые с целью побольше разузнать о нем, какими бы изощренными те ни казались, могли выйти ей боком. Так что за прошедшие годы она употребила лишь те средства, в безопасности которых была полностью уверена. Вся полученная ею информация бралась из открытых источников, таких как газеты и журналы. Она исследовала бюллетени Общества выпускников всех школ, где он преподавал, и всех, где он когда-то учился. Она читала в газетах некрологи и объявления о смерти и уделяла пристальное внимание сделкам с недвижимостью. Увы, все ее подобные поиски оставались безрезультатными. Однако же и теперь, спустя много лет после получения письма от поверенного, она продолжала свои усилия и очень этим гордилась. Многие на ее месте решили бы, что теперь находятся в полной безопасности, но она не принадлежала к их числу.

Диана подняла голову и обратилась к мужу, словно тот стоял в комнате прямо перед ней. Призрак или человек из плоти и крови, ей это было безразлично.

— Ты думал, что можешь обмануть меня. Ты все время желал, чтобы я поступала, как тебе хочется, чтобы делала то, чего ты от меня ждешь. Но я не пошла у тебя на поводу. Ты этого не ожидал, правда? — Диана улыбнулась. — Это должно было стать для тебя незаживающей раной, если только ты еще жив. А если ты и взаправду умер, то это должно мучить тебя и в аду, куда ты, конечно, попал.

Диана Клейтон снова тяжело вздохнула. Она стояла у постели и собирала с нее то, что на ней лежало, складывая кусочки своего прошлого обратно в шкатулку. Она думала о том, что приключилось с ее дочерью, и о посланиях, которые та получила.

«Все это игра, — думала она с горечью. — И всегда было игрой».

И в этот момент она решила, что, как бы ни сердилась на это дочь, она все-таки позвонит сыну. Если письма шлет ее муж, подумала она, если после всех этих лет он их все-таки нашел, то Джеффри вправе об этом знать, потому что находится в такой же опасности, как и они с дочерью. Ведь он тоже участник этой игры.

Диана прошла к маленькому прикроватному столику и сняла трубку со стоящего на нем телефона. Поколебавшись пару секунд, она быстро набрала массачусетский номер сына.

Телефон звонил. Она насчитала десять гудков, потом набрала номер еще раз и снова подождала десять гудков. Потом она повесила трубку. И тяжело опустилась на кровать.

Диана знала, что не уснет этой ночью. Она потянулась за болеутоляющими таблетками и проглотила сразу две, не запивая водой, хотя знала, что, когда придет настоящая боль, черная, как безлунная ночь, они не помогут.

Глава 11

Что-то не сходится

Джеффри Клейтон поерзал на гладкой церковной скамье. Неудобная, жесткая скамья казалась отполированной многими поколениями прихожан. Вот и сейчас все в церкви склонили голову в немом обращении к Богу. Клейтон поежился. Он давно не был в церкви, и среди ревностных прихожан ему было не по себе. Он сидел в последнем ряду в унитарианской церкви в том самом городке, где еще недавно жила девушка, которую он мысленно окрестил Жертвой Номер Четыре.

Городок под называнием Либерти был еще недостроен. Остановленные бульдозеры неподвижно замерли возле светло-коричневой земляной полосы, которой в скором времени предстояло стать городской лужайкой. Рядом виднелись штабеля металлических балок и поддоны со стоящими на них бетонными блоками.

Днем раньше здесь царили строительный шум и суета: басовито гудели грейдеры и бульдозеры, визгливо завывали лебедки, раздавалось урчание грузовиков и слышался стук отбойных молотков. Но сегодня было воскресенье, и они молчали. Место, где сидел Клейтон, меньше всего располагало к мыслям о пилах, гвоздях и стройматериалах. Здание было новехонькое, с иголочки, и этим солнечным утром все в нем сверкало. А через большое витражное окно в церковь проникали яркие разноцветные лучики света. На витраже было изображено распятие. На нем художник показал Спасителя не столько страдающим, сколько радующимся своему скорому воскресению и вознесению на небеса. Сияющие лучи, высвечивающие терновый венок, венчающий голову Христа, бросали на беленые стены многоцветные блики, расцвеченные всеми оттенками радуги.

Джеффри принялся осматривать прихожан. Их собралось много. Кроме него, похоже, все пришли семьями. Большинство были белые, но он заметил также негритянские, креольские и азиатские лица. Взрослые почти все немного старше его, а дети, наверное, сейчас в средних классах. Несколько матерей держали на руках мирно спавших младенцев, но была здесь и молодежь лет по восемнадцать или девятнадцать, которая, судя по всему, больше интересовалась друг другом, чем церковной службой. Все были в чистой, отутюженной одежде и тщательно причесаны. Клейтон пробежал глазами по лицам детей, стараясь найти среди них такого, которому не нравился бы весь этот воскресный парад, но хотя ему и попалось на глаза несколько не совсем примерных мальчишек — у одного съехал на сторону галстук, у другого рубашка выбилась из брюк, а третий то и дело вертелся, несмотря на то что на его плече лежала суровая отцовская рука, — бунта в их глазах он не обнаружил. Ни одного Гека Финна, подумал он.

Джеффри провел рукой по гладкой полированной церковной скамье красного дерева. Он также отметил, что черный переплет лежащей перед ним Псалтыри практически новенький. Похоже, им стали пользоваться совсем недавно. Он оглянулся, посмотрел назад, на витраж, и подумал: здесь, видимо, существует некий список приоритетов, а также общий план выполнения работ, потому что создание такого, например, витража, несомненно, потребовало у того, кто его делал, значительных затрат времени и больших усилий. Таким образом, мастер получил заказ на эту работу, в котором указывались все размеры окна, за несколько месяцев до того, как сюда приехал первый бульдозер, и много раньше, чем было построено здание городского совета, или супермаркет, или местный торговый центр.

Хор встал. На певчих были надеты робы темно-красного цвета с золотой отделкой. Их голоса, воспарив, заполнили все пространство церкви, но Клейтон обратил на это мало внимания. Он ждал начала проповеди и поглядывал на священника, сидящего справа от подиума и просматривающего сделанные им ранее конспекты проповеди. Пастор встал за секунду до того, как в воздухе растаяли последние звуки гимна.

Очки пастора висели на цепочке, надетой на шею, и время от времени он водружал их на переносицу. Клейтону показалось странным, что пастор жестикулирует одной лишь правой рукой, тогда как левая у него словно приклеена к туловищу. Это был низенького роста человечек, с редеющими, довольно длинными волосами, взлохмаченными настолько, что они казались взъерошенными сильным ветром, хотя воздух в церкви был неподвижен, да и само утро выдалось тихое. Голос проповедника, однако, был достаточно сильным для такого тщедушного существа, каким он являлся, и над головой прихожан разносились его громовые раскаты:

— Что хочет сказать Бог, позволяя свершиться внезапной смерти, которая забирает у нас тех, кого мы любим?

«Да, пастор, скажи-ка мне это», — довольно цинично подумал Джеффри. При этом он слушал, однако, очень внимательно. В эту церковь он пришел не просто так. У него имелась на то веская причина.

Это не была собственно заупокойная служба, посвященная Жертве Номер Четыре. Небольшая траурная месса, на которой присутствовали только члены семьи, состоялась в будний день в местной католической церкви несколько дней назад, по другую сторону пыльного, грязного пространства, которое еще предстояло полить, чтобы положенный на него после этого дерн весной прижился, зазеленел и вся лужайка покрылась сочной зеленой травой. Джеффри настоял, чтобы агент Мартин устроил так, чтобы все посетившие эту мессу попали на соответствующую видеозапись, а также чтобы имена владельцев всех автомобилей, останавливавшихся во время службы у церкви или хотя бы проезжавших мимо нее, были установлены и предоставлены ему. Он хотел знать, как зовут всех, связанных с погребением погибшей девушки, а также получить доступ к их личным делам. В этот список входили все, кто так или иначе проявлял интерес к ее смерти.

Составление этих списков тут же началось, и Клейтон собирался сравнить их с именами учителей, строителей и работников службы озеленения, с которыми жертва могла вступить в контакт, а потом сопоставить с каждым именем, которое всплыло бы в ходе расследования убийства Жертвы Номер Три. Он хорошо знал, что такова обычная практика, применяемая при расследовании серийных преступлений. Работа была кропотливой, трудоемкой и нудной, но иногда — во всяком случае, так утверждалось в литературе, посвященной серийным убийствам, — полицейским везло: в каждом из списков оказывалось одно и то же имя.

Однако Джеффри на такое везение не слишком надеялся.

«Ведь тебе об этом тоже известно? — внезапно обратился он мысленно к возникшему у него в мозгу образу преступника. — Ведь ты же знаешь все стандартные методы и подходы? Тебе ведь знакомы все традиционные пути, которыми может пойти следствие?»

Голос священника продолжал грохотать среди благоговейной тишины:

— Разве не с помощью внезапных смертей Бог выделяет своих избранников? Разве не с их помощью утверждает Он свою волю в сем мире и свою власть над нашими жизнями?

Джеффри стиснул кулаки.

«Я должен отыскать эту связь, найти звено, соединяющее убийцу с его жертвами, — думал он, мысленно продолжая беседу с призраком, представшим его воображению. — Что объединяет тебя с ними? Что ты им говоришь?»

Ответ на этот вопрос ускользал от него.

Джеффри поднял голову и начал обращать больше внимания на течение церковной службы. Он пришел сюда не за тем, чтобы получить помощь свыше. Его интересовало нечто совсем иное. Днем раньше ему в глаза бросилось объявление у входа в церковь, приглашавшее прийти послушать проповедь на тему «Ниспосылаемая Богом внезапная смерть». Его насторожил странный выбор.

Не беда или несчастье, не просто смерть как таковая, а именно внезапная смерть.

Как свяжет ее пастор с тем греховным деянием, результат которого все жители городка видели несколькими днями раньше?

Вот что ему очень хотелось бы узнать.

Что это за внезапная смерть?

Он задавал этот вопрос себе, не посвящая в эту свою проблему агента Мартина, который в данный момент нетерпеливо ждал его неподалеку от входа в церковь.

Джеффри продолжал слушать. Пастор снова возвысил голос, и профессор затаил дыхание, ожидая услышать одно только слово: убийство.

— Итак, мы спрашиваем себя: каков Промысел Божий, когда Он призывает к себе столь молодую душу, когда Он забирает к себе юное создание, на которое мы возлагали так много надежд? И есть ли у Него на сей счет соответствующий план, благодаря которому мы могли бы не беспокоиться…

Джеффри потер нос.

«Еще и свой чертов план приплел», — подумалось ему.

— …так, через это мы узнаём, что, забирая самых лучших в свое лоно, Господь призывает нас, оставшихся в земной юдоли, укрепить нашу веру и удвоить преданность Божьим заповедям, чтобы заново еще раз принять решение посвятить все свое существо добродетельной жизни, молитве и приумножению любви… — Пастор сделал паузу, ожидая, пока сказанное им дойдет до сидящих перед ним прихожан. — И если мы пойдем по стезе, столь четко указанной нам, несмотря на все наше горе и все наши страдания, мы, оставшиеся на земле, станем ближе к Нему. Вот чего Он требует от нас. И мы обязаны возвыситься до решения этой задачи!

Левая рука пастора, до сих пор прижатая к левому его боку, теперь взмыла вверх, и сухонький перст указал прямо в небо, словно сигнализируя тому, кто мог там находиться и слышать его слова, что проповедь завершена. Пастор опять помедлил, сообщая тем самым своим словам особое значение и как бы придавая им добавочную весомость, а потом произнес:

— Помолимся.

Джеффри склонил голову, но не в молитве.

«Из того, что я услышал, я кое-что понял», — сказал он себе. Что-то заставило все внутри его сжаться от волнения, не имеющего ничего общего с убийствами, которые он расследовал, но имело самое непосредственное отношение к месту, в котором он эти убийства расследовал.

Агент Мартин сидел за своим столом, играя маленьким детским резиновым мячиком, который, играя, бросал о стену, а потом снова ловил. При этом мячик издавал глухие шлепающие звуки. Иногда детективу не удавалось его поймать, тогда он ругался и начинал игру сначала.

— Один… два… три… — считал он.

Джеффри, писавший на доске мелом, покосился в сторону напарника:

— Тогда уж следует говорить «опаньки-шлепаньки». Надо быть последовательным и пользоваться соответствующей детской терминологией.

Мартин улыбнулся:

— Вы играйте в свою игру, а я буду играть в свою. — Он убрал мяч в ящик стола и стал читать написанное Клейтоном на доске.

Доска по-прежнему оставалась разделенной на две половины, и в верхней части каждой из них имелось по заголовку. Джеффри вписал дополнительную информацию, однако расположил ее в общем столбце под единым названием «Сходство». Там указывались подробности, касающиеся положения тела каждой найденной жертвы, места, где ее нашли, и отсутствия указательных пальцев. В случае четвертой жертвы с этими подробностями был связан ряд проблем. Клейтон столкнулся с изрядным скептицизмом со стороны Мартина: в отличие от профессора, тот не желал признать, что различия в положении тел убитых девушек есть проявление некоего глубинного сходства, ведь каждое из них было тщательно продумано убийцей. И отсутствие указательного пальца на левой, а не на правой руке, как у других жертв, по мнению профессора, лишь подтверждало тот факт, что все эти преступления совершены одним и тем же человеком. Когда Клейтон все это высказал, детектив с присущим ему упрямством покачал головой, выражая сомнение, и заявил:

— Похожее — это похожее. Разное — это разное. А вы хотите мне доказать, что разное одинаково. Тут у вас что-то не сходится.

На той стороне доски, где было написано «преступник неизвестен», достойных внимания наблюдений имелось значительно меньше. Клейтон до сих пор так и не признался детективу, что на этой стороне доски все было стерто и ему пришлось восстанавливать записи. Ему не хотелось бросать тень на репутацию здешней Службы безопасности.

Клейтон не принял никаких мер, чтобы понадежнее спрятать информацию об убийствах — доклады об осмотре места преступления, результаты вскрытия, протоколы опроса свидетелей и тому подобное, — которая начала скапливаться у них в шкафах. Многое хранилось и в электронной форме в компьютерах, но Джеффри полагал, что тот, кто способен справиться с самым что ни на есть хитроумным электронным замком, сумеет запросто прочитать все, что собрано в их компьютерах.

Поэтому Клейтон зашел в канцелярский магазин и купил там небольшой блокнот в кожаном переплете. В эпоху компьютеров и высокоскоростной передачи данных блокнот может показаться анахронизмом. Но у блокнота есть одно неоценимое преимущество: его можно сунуть в карман куртки или пиджака и унести с собой. Скромный размер гарантировал, что блокнот всегда будет при нем и, таким образом, сделанные в нем записи останутся известными ему одному. Тайну своей записной книжки Клейтон не желал доверять ни электронным устройствам, ни компьютерным паролям. Ее страницы стали быстро заполняться соображениями и наблюдениями, которые были связаны с мучащими профессора туманными сомнениями. Он пока не мог облечь их в ясную и четкую форму, но тем не менее они терзали Джеффри все сильнее и сильнее.

На одной из первых страниц он вывел: «Кто стер написанное на доске?» — а затем, уже под этим вопросом, привел четыре возможности:

1. Кто-то из обслуживающего персонала — возможно, по ошибке.

2. Кто-то из начальства. Например, Мэнсон, Старквезер или Банди.

3. Мой отец, он же убийца.

4. Убийца — не мой отец, который хочет, чтобы я считал его своим отцом.

Первую версию он отверг, ознакомившись с графиками работы уборщиков и вообще с организацией их труда. Он даже переговорил с некоторыми из них. При этом выяснилось два любопытных обстоятельства: во-первых, агент Мартин велел убираться в их кабинете только в его присутствии, а во-вторых, в Пятьдесят первом штате сотрудники Службы безопасности территории имели возможность пройти в любое помещение с любой, даже самой сложной, электронной системой защиты от несанкционированного доступа.

Вычеркнул он и здешних «шишек». Чисто теоретически было действительно крайне трудно поверить в их какую-либо причастность. Хотя нестертое утверждение, как ему было хорошо известно, соответствовало их взглядам на расследование, он счел пока преждевременным ожидать с их стороны такую форму давления на проводимое им следствие. Конечно, он понимал, что давление на него в свое время оказано будет, и довольно скоро. В подобных случаях таких людей, как здешние заправилы, волнует лишь одно: чтобы он раскрыл убийство в кратчайшие сроки. Однако профессор сомневался, чтобы давление со стороны его нанимателей могло проявиться в столь утонченно-изощренной форме, как уничтожение сделанных на доске записей.

Таким образом, оставалось всего два возможных варианта — два остающихся без ответа вопроса, которые с самого начала его мучили.

Его, как обычно в подобных случаях, одолевало и множество других вопросов, в том числе связанных с последними двумя. Многие из них он записывал по вечерам перед сном в заветный блокнот. Если те несколько слов на доске стер убийца, кем бы он ни был, то с какой целью? В своем блокноте Джеффри ответил на этот вопрос кратко: «С какой угодно!» — и подчеркнул написанное тремя чертами.

— Ну, что станем делать дальше, профессор? — обратился к нему агент Мартин. — Снова опросим возможных свидетелей? Поговорим с судмедэкспертом, чтобы из первых рук получить сведения о том, как умерла наша последняя жертва? Ну, говорите-ка, что у вас на уме?

Мартин ухмылялся, но Клейтон уже научился понимать, что за подобной усмешкой у его напарника обычно скрывается гнев.

— Хорошая идея, — кивнул Джеффри. — Отправляйтесь к судмедэксперту и скажите, что нам нужно официальное заключение о смерти к середине этого дня. Используйте ваше умение убеждать. Этот человек, верно, крепкий орешек и не спешит выполнять свои обязанности.

— Он просто к ним не привык, — возразил агент Мартин. — Здешний судмедэксперт чаще имеет дело с осложнениями после прививок или случаями инфекционных болезней, с которыми здешняя иммиграционная служба никого сюда не пускает, хоть из остальных пятидесяти штатов, хоть из-за границы. А судмедэксперт разбирайся. Ну а вскрытие жертв убийства… это не из местного репертуара.

— Тогда подогрейте в нем энтузиазм.

— А чем, профессор, займетесь вы, пока я стану действовать всем на нервы?

— Сяду за стол и запишу все относящиеся к судебной медицине особенности каждого преступления, чтобы мы могли сконцентрироваться на элементах их сходства.

— Звучит обнадеживающе, — процедил детектив, поднимаясь с кресла. — Работа, которая вам предстоит, и впрямь очень важна.

— Главное, пошире закинуть сети, — ответил Джеффри. — Никогда не знаешь, что они принесут. Улова в расследованиях такого рода можно ждать в любой момент.

Мартин покачал головой.

— Нет, — отрезал он. — Не думаю. Конечно, это справедливо для большинства случаев, связанных с убийствами. Я и сам это знаю, потому что именно этому учат во всех полицейских академиях. Но здесь иное, профессор. Тут нам потребуется нечто похитрее.

Детектив направился к двери, но на полпути обернулся и обратился к профессору:

— Именно поэтому вы здесь. Вы тут затем, чтобы выяснить, что это «нечто похитрее» собой представляет. Постарайтесь об этом не забывать. И работайте, профессор, над этим, работайте.

Джеффри кивнул, но его напарник вышел раньше, чем успел увидеть этот ответ. Подождав несколько минут, профессор быстро встал, схватил блокнот, набросил пиджак и тоже вышел, не имея ни малейшего намерения заниматься всеми теми делами, о которых только что говорил детективу, однако имея в голове четкий план предстоящих действий: он знал, что ему нужно выяснить.

Редакция газеты «Нью-Вашингтон пост» располагалась вблизи центра города. Впрочем, Джеффри не был вполне уверен, что именно слово «город» подходит для обозначения центральной части этого мегаполиса. Она совершенно не походила на район с урбанизированной застройкой. Повсюду под вывеской организации городского пространства чувствовался жесткий порядок. Сетка пересекающих друг друга под прямыми углами улиц соблюдалась неукоснительно, они поражали единообразием, так же как и ухоженные деревья, которыми они были обсажены. Боковые дорожки, широкие и просторные, напоминали скорее променады, чем обычные городские тротуары. Здесь почти не ощущалось столь типичного для других городов смешения стилей. Никакого оголтелого соперничества между старым и новым, когда одно налезает на другое, создавая впечатление полнейшего хаоса.

Новый Вашингтон был местом, где все было самым тщательным образом продумано, спланировано, измерено и спроектировано задолго до того, как первый землекоп вонзил в грунт лопату. Правда, не все выглядело абсолютно одинаковым. Во всяком случае, с первого взгляда. Каждый квартал отличали иные формы и иные проектные решения. Но самое сильное впечатление производила совершенная новизна того, что Клейтон вокруг себя видел. Притом что проекты зданий, скорее всего, выполнялись разными архитекторами, было ясно, что на каком-то этапе каждый из них представлялся на рассмотрение одного и того же комитета, который и надзирал за строительством, подчиняя его некой единой концепции. На Джеффри это производило гнетущее впечатление.

К своему удивлению, он обнаружил, что чувство неприязни быстро улетучилось. Когда он шел по Мейн-стрит, главной магистрали Нового Вашингтона, то обратил внимание, что тротуар чисто выметен и на нем нет следа вчерашнего мусора. В скором времени ему вообще пришла в голову мысль, что он смог бы привыкнуть к тому новому для него миру, который был сотворен в Новом Вашингтоне, — хотя бы потому, что мир этот опрятен, упорядочен и в нем царит полное спокойствие.

«А еще он безопасен, — с иронией напомнил себе Джеффри. — Всегда и безоговорочно».

У входа в редакцию газеты его встретила приветливая сотрудница, которая улыбнулась ему, когда он вошел через сверкнувшую стеклами вращающуюся дверь. На одной из стен вестибюля висели самые важные выпуски газеты, увеличенные до гигантских размеров. Метровые заголовки буквально выкрикивали новости во всеуслышание. В таком оформлении, подумалось ему, не было бы ничего не слишком типичного для популярной газеты, когда бы не отбор и тематика заголовков. В любой другой газете он, скорее всего, увидел бы знаменитые выпуски минувших лет, повествующие о чьих-то успехах, каких-то предпринятых правительством важных шагах, но и о катастрофах тоже, — словом, это была бы пестрая смесь событий, повествующая обо всем, что важно знать жителям Соединенных Штатов. Тут были бы и Пёрл-Харбор, и День Победы над нацистской Германией, и убийство Кеннеди, и Черный четверг,[49] и отставка президента Никсона после Уотергейтского скандала, и первый шаг американского астронавта по Луне. Но эти темы были более приземленные и касались только своего штата: «ЗАКЛАДКА НОВОГО ВАШИНГТОНА», «ПОЛУЧЕНИЕ ПРАВ ШТАТА НЕ ЗА ГОРАМИ», «ОСВОЕНИЕ НОВЫХ ТЕРРИТОРИЙ НА СЕВЕРЕ», «УРЕГУЛИРОВАНИЕ РАЗНОГЛАСИЙ С ОРЕГОНОМ И КАЛИФОРНИЕЙ».

Новости здесь печатают только хорошие, подумалось Клейтону.

Он отвернулся от стены с заголовками и улыбнулся сотруднице:

— А что, у вашей газеты есть «покойницкая»?

— Как вы сказали? — ошарашенно спросила та, широко раскрывая глаза.

— Ну, так обычно называют библиотеку, где хранятся старые выпуски.

Сотрудница была молодая, с модной прической и одета лучше, чем можно было ожидать, учитывая юный возраст и скромную должность.

— Ах да, конечно, — торопливо ответила она. — Я просто никогда не слышала, чтобы кто-нибудь так называл архив…

— В прежние дни так называли и место, где лежали отжившие свое газеты, — ответил профессор.

Она улыбнулась:

— Как хорошо каждый день узнавать что-то новое! Библиотека на четвертом этаже. Держитесь правой стороны. Доброго вам дня.

Библиотеку он отыскал без всякого труда. Та находилась за отделом новостей, прямо по коридору. Проходя мимо трудящихся за экранами компьютеров сотрудников редакции, он помедлил пару секунд, чтобы понаблюдать за ними. Там стояли ряды мониторов, настроенных практически на все новостные каналы страны. В помещении царила тишина, которую нарушали только беспорядочное постукивание пластиковых клавиш да изредка вырывающийся у кого-нибудь смешок. Зуммеры телефонов звонили почти беззвучно. Вся эта картина показалась ему апофеозом эффективности и профессионализма, начисто лишенным того романтического флера, которым в его представлении всегда была окутана работа журналиста. Здешняя редакция меньше всего представлялась ему местом, где можно проявить энергию или отправиться в крестовый поход, чтобы выразить возмущение или негодование. Здесь он не увидел никого, кто напоминал бы ему Хилди Джонсона или мистера Бернса.[50] Во-первых, здесь не было видно спешки. Во-вторых, редакция эта, на его достаточно циничный взгляд, напоминала офис большой страховой компании, где трудилось множество конторских трутней, пережевывающих поступающую информацию для ее гомогенизации и последующего распространения.

Библиотекарь оказался мужчиной средних лет, всего несколькими годами старше Джеффри, уже слегка начинающим набирать лишний вес. Голос его отличала хрипотца, словно его мучили астма или застарелый ларингит.

— В данный момент библиотека закрыта для публики, — сообщил он. — Вы можете ею воспользоваться, только если у вас есть специальное разрешение. Часы работы указаны на табличке справа от вас. — И мужчина указал на нее рукой небрежным жестом, словно выпроваживая назойливого посетителя.

Джеффри достал свой временный паспорт.

— Я здесь по официальному делу, — проговорил он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более убедительно.

— Официальному? — переспросил библиотекарь, уставившись на паспорт. — Что вы подразумеваете под этим словом?

— Безопасность.

Библиотекарь с любопытством на него посмотрел:

— Я вас помню.

— Не думаю, — возразил Джеффри.

— А я в этом просто уверен, — настаивал мужчина. — Да, уверен. Вы к нам раньше никогда не заходили?

Джеффри пожал плечами:

— Нет, никогда. Но мне нужна помощь в поиске кое-какой информации.

Мужчина снова придирчиво поглядел на паспорт, потом на гостя и наконец кивнул. Затем он указал профессору на пустой стул перед компьютерным экраном, а потом даже пододвинул этот стул гостю. Джеффри заметил, что библиотекарь потеет, хотя в помещении было прохладно. Кроме того, библиотекарь старался говорить как можно тише, хотя никого вокруг них не было. Клейтону подумалось, что это профессиональная черта всех библиотекарей.

— Ну хорошо, — произнес мужчина. — Чем вы интересуетесь?

— Происшествиями, — ответил Джеффри. — Происшествиями, связанными с девушками или молодыми женщинами. Скажем, за последние пять лет.

— Какими происшествиями? Чем-то вроде автомобильных аварий?

— Любыми. Автомобильные аварии подойдут. Сойдут также пострадавшие от укусов акул и от падения метеоров. Давайте все. Просто происшествия, случившиеся с молодыми женщинами. В особенности те, когда юные леди исчезали до того, как быть найденными.

— Исчезали? Сбегали, что ли, из дому?

— Вот именно.

Библиотекарь поводил глазами из стороны в сторону.

— Очень необычная просьба, — прохрипел он. — А какие будут ключевые слова? В таких случаях без них не обойтись. В базе данных все разбито по категориям, которые отыскать можно только по ключевым словам. Например, «Городской совет» или «Суперкубок». Ну ладно. Попробую слова «девушка» и «происшествие». Подбросьте-ка мне еще этих ключевых слов.

— Попробуйте словосочетание «сбежавшая из дому». А также добавьте «пропавшая» и «поиск». Какие там еще слова используются в газетах для того, чтобы описывать происшествия?

Библиотекарь кивнул:

— Обычно пишут просто «несчастный случай». Кроме того, большинство происшествий такого рода проходит с прилагательными типа «трагический». Результаты подбираются автоматически. Введу и эти слова тоже. За пять лет, вы сказали? Собственно, наша газета и существует-то всего десять лет. Так что есть смысл указать именно этот срок.

Библиотекарь забарабанил по клавишам. Через несколько секунд компьютер обработал запрос и выдал ответы для каждого из ключевых слов, перечисляя ряд статей, в которых были употреблены эти слова. Оставалось лишь ввести указание файла, и компьютер тут же выдал бы Клейтону заголовок и дату нужной статьи, а также номер страницы в газете, на которой та была напечатана. Библиотекарь показал, как статьи выводятся на экран и как их можно расположить в разных окнах, чтобы потом сравнить их содержание.

— Ну, в общем, примерно вот так, — завершил свои объяснения библиотекарь. — Пользуйтесь. Я буду находиться поблизости, если что. Это на тот случай, если у вас возникнут вопросы или понадобится помощь. Так, говорите, происшествия, да? — И он опять пристально посмотрел на Джеффри. — И все-таки я уверен, что уже видел ваше лицо, — произнес он, прежде чем уйти.

Джеффри проигнорировал его замечание, повернулся к компьютерному экрану и принялся методично просматривать одну статью за другой, но то, что он в них находил, не слишком его удовлетворяло. Тогда ему пришло на ум самое очевидное, и он ввел слова «смерть» и «фатальный».

Эта пара ключевых слов принесла ему более подходящий улов, с которым уже можно было работать. Полученный им список состоял из семидесяти семи статей. Он просмотрел их и понял, что они относятся к двадцати девяти различным происшествиям, более или менее равномерно распределенным по всему десятилетнему периоду существования газеты. Набравшись терпения, он стал знакомиться с этими случаями подробнее, изучая происшествия одно за другим.

У него не заняло слишком много времени, чтобы осознать, какова цель его поисков. За десятилетний период двадцать женщин, самая старшая из которых являлась двадцатитрехлетней выпускницей колледжа, приехавшей навестить родителей, а самая младшая была девочкой-подростком двенадцати лет, погибли в Пятьдесят первом штате в результате несчастных случаев со смертельным исходом. Ни один из этих «несчастных случаев» не был итогом безжалостного Божьего промысла, решившего подставить девушку-подростка, ехавшую на велосипеде на пути у мчавшегося на полной скорости автомобиля. Джеффри прочел о молодых женщинах и девушках, которые таинственным образом исчезали во время туристских походов, или вдруг ни с того ни с сего решали сбежать из дому, или отправлялись куда-то, но так и не доехали до места назначения. В газете после таких происшествий появлялись странные статьи, во всем обвиняющие одичавших собак или волков, завезенных обратно в лесные массивы сбрендившими экологами, мечтающими о приведении природы в ее первозданное состояние. Случались и другие происшествия. Девушки, например, падали со скал, тонули в реках, замерзали в стужу. Некоторых юных леди объявляли впавшими в состояние отчаяния, отчего те, по всей видимости, сбегали из дому, чтобы начать жить собственной жизнью, и это почему-то воспринималось как нечто вполне естественное. Получалось, что это куда лучше, чем систематически подрывать свое здоровье вследствие анорексии или булимии.

С такими случаями газета расправлялась удручающе однообразно. Способ первый: «НЕОЖИДАННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ДЕВУШКИ» (страница три, нижняя половина). Способ второй: «ВЛАСТИ НАЧАЛИ ПОИСКИ» (страница пять, отдельная колонка слева, фотографии не имеется). Способ третий: «ОСТАНКИ ДЕВУШКИ НАЙДЕНЫ В СЕЛЬСКОЙ, ЕЩЕ НЕ ОСВОЕННОЙ МЕСТНОСТИ. СЕМЬЯ СКОРБИТ О ЖЕРТВЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ».

Такой подход практически не требовал воображения, и отступлений от него было крайне мало. Да и те являлись неуклюжими вариациями на тему «ОБНАРУЖЕНО ТЕЛО ДЕВУШКИ», на смену которым неизбежно приходили заголовки типа «ВЛАСТИ РЕШИЛИ ПРЕКРАТИТЬ БЕСПЛОДНЫЕ ПОИСКИ». Ни одна из этих статей не была вынесена на первую полосу, их помещали где-то среди сообщений о том, что в Пятьдесят первый штат перенесла свой главный офис очередная крупная фирма. Ни по одному из подобных случаев не проводилось должного расследования, и всякий раз дело кончалось заявлением, сделанным кем-то из официальных представителей Службы безопасности штата. И ни разу не случалось такого, чтобы какой-то бойкий репортер подметил сходство между подобными происшествиями. И ни один журналист не подумал о том, чтобы составить список, над которым теперь трудился Клейтон.

Это его удивило. Если целую серию похожих одно на другое происшествий смог заметить он сам, то это же мог сделать и любой журналист. Ведь соответствующая информация давно ждала своего часа в редакционной библиотеке, в памяти стоящего там компьютера.

Правда, мог существовать и еще один вариант: найденную им сейчас закономерность давно заметили, но просто не давали ей хода.

Джеффри откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с экрана компьютера, а потом принялся покачиваться назад и вперед. На какой-то момент ему захотелось, чтобы в отделе новостей, мимо которого он только что прошел, и вправду сидели сотрудники страховой компании, потому что те хотя бы имели в своем распоряжении соответствующие реальной действительности данные, отражающие в процентах вероятность смерти девушек от этих так называемых несчастных случаев.

«Увы, таковы здесь порядки, — подумалось ему. — Здесь и слышать не хотят о похищениях», — усмехнулся он и вспомнил, как об этом ему рассказывал агент Мартин.

— Это, черт возьми, просто не может здесь произойти! — прошептал Джеффри, вспомнив слова напарника.

Джеффри попытался предположить, сколько смертей от несчастного случая имело место в действительности. Две-то уж точно. Кто-то из девушек, возможно, и впрямь сбежал из дому и живет своей жизнью. Можно допустить и несчастный случай во время туристского похода, даже два случая. Джеффри быстро прикинул в уме. Если десять процентов, то, значит, три погибли. Если двадцать, то шесть. Примерно двадцать смертей за десять лет. По меньшей мере по две за год.

Он продолжил покачиваться в кресле.

История криминалистики гласит, что для «методичных» серийных маньяков характерна именно такая регулярность, которая позволяет их страсти к убийству найти выход. Убийцы, действующие в состоянии психоза, охваченные вакханалией смерти, глядя с высоты своих дьявольских достижений, могли бы, вероятно, посчитать такое количество жертв чересчур скромным. Опьяненные смертью, они стремятся убивать как можно больше. Поэтому и поймать их легче.

Но уравновешенные, спокойные и преданные любимому делу убийцы не из их числа. Любой из них одобрительно кивнул бы человеку, который настолько хорошо контролирует свои эмоции, что способен к самоограничению. Убийцы подобного сорта напоминают волков, которые время от времени могут задрать больного или раненого оленя-карибу, но никогда не станут убивать так много, чтобы поставить под угрозу существование всего стада, жизненно важного для утоления их собственного голода.

Джеффри передернул плечами и нажал кнопку распечатки статей о тех происшествиях, которые, как ему думалось, могли оказаться частью расследуемого им дела. Пока он смотрел, как листки бумаги вылезают из принтера, до него наконец дошло, почему его пригласили для этой работы. У властей попросту истощился запас правдоподобных объяснений.

Дикие собаки и волки. Укусы змей и самоубийства. В конце концов кто-то просто перестал бы во все это верить. И это уже создавало проблему. Он улыбнулся себе под нос, будто какая-то часть его самого находила такую ситуацию забавной.

«Да у них тут не две жертвы, — подумалось ему, — а целых двадцать».

Но улыбка тут же слетела у него с губ, когда ему на ум пришел естественный вопрос: «А почему мне не сообщили об этом с самого начала?»

Принтер, стоящий сбоку от него, листок за листком выплевывал заказанные статьи. Тут Джеффри заметил подходящего к нему библиотекаря. В руках тот нес газету.

— Я же вам говорил, что видел вас прежде, — преодолевая одышку, просипел он. — Только на прошлой неделе ваша фотография была напечатана в нашей газете под рубрикой «В НАШЕМ ШТАТЕ». Вы знаменитость.

— Кто?

Библиотекарь передал ему газету, и профессор увидел свою фотографию, причем довольно большую, хоть и не во весь разворот. Над ней и над сопровождающей фотографию статьей шел заголовок, гласящий: «ПОЛИЦИЯ ШТАТА НАНИМАЕТ КОНСУЛЬТАНТА, КОТОРЫЙ ПОМОЖЕТ ЕЩЕ НАДЕЖНЕЕ УКРЕПИТЬ БЕЗОПАСНОСТЬ». Клейтон взглянул на дату и увидел, что та соответствует дню, когда он прибыл в Пятьдесят первый штат.

Далее он прочитал:

…В своем непреклонном стремлении повысить личную безопасность граждан в границах нашего штата, полиция пригласила известного профессора Джеффри Клейтона, представляющего университет Массачусетса, для того чтобы ученый провел широкомасштабную проверку действующих систем и планов.

Дж. Клейтон, который, по сведениям пресс-службы, возможно, вскоре станет жителем нашего штата, является экспертом по психологии преступников и типологии преступлений. Пресс-секретарь полиции сказал, что «это является частью предпринимаемых усилий по недопущению преступности в наш штат. Профессор поможет нам перехитрить злоумышленников еще до того, как им удастся к нам проникнуть. Если они поймут, что здесь у них нет ни единого шанса играть в свои грязные игры, они, скорее всего, предпочтут не соваться к нам вовсе…».

Ну и так далее в том же духе, включая цитату из его собственного заявления для прессы, которого он никогда не делал, — что-то о том, как он рад здесь побывать и как ему хотелось бы когда-нибудь снова сюда приехать.

Он отложил газету с чувством недоумения.

— Я же вам говорил, — снова повторил библиотекарь и взглянул на листки, которые продолжал выплевывать принтер. — Вы к нам пришли за материалом для работы?

Джеффри кивнул.

— Эта статья… — произнес он, — каким тиражом она разошлась?

— Ее перепечатали все наши газеты. Ну и в Интернете с ней тоже многие познакомились. Им теперь пользуются во многих семьях, так что читать новости в газетах, напечатанных на бумаге, в наши дни вовсе не обязательно.

Клейтон кивнул и продолжил смотреть на свой фотопортрет в газете. Прощай, секретность, подумал он. Выходит, у властей с самого начала не было намерения держать втайне его присутствие на Западной территории. Единственное, о чем они не собираются трезвонить на каждом углу, так это о настоящей причине его приглашения в Пятьдесят первый штат.

Внутри его что-то оборвалось. Но теперь Джеффри хотя бы знал, почему он здесь. Не то чтобы слово «наживка» сразу всплыло у него в голове, но все-таки он испытал неприятное чувство, которое, наверное, испытывает болтающийся на крючке червяк, погружаемый в холодную воду, где его подстерегают прожорливые хищники.

Когда Клейтон вышел из офиса газеты «Нью-Вашингтон пост», дверь позади него закрылась с характерным чмоканьем, похожим на звук всасываемого воздуха. На какой-то миг он оказался ослеплен лучами полуденного солнца, отразившимися от застекленного фасада офисного здания. Он отвернулся от источника этого яркого света и бессознательно поднял руку, заслоняя глаза, словно боялся, как бы тот не повредил им, а затем сделал несколько быстрых шагов по тротуару, набирая скорость. Утром он доехал до редакции от здания общественных учреждений штата на автобусе. Расстояние он тогда проехал не слишком большое, около двух миль. Теперь же он решил прогуляться. Шагая все быстрее и быстрее, он чувствовал, как мысли захлестывают его. В конце концов он перешел на бег трусцой.

Уворачиваясь от прохожих, которых во время обеденного перерыва стало особенно много, он игнорировал осуждающие взгляды и бросаемые изредка ему вслед крепкие словечки случайно оказавшихся на его пути офисных клерков. Пиджак развевался позади него, галстук трепетал на ветру. Запрокинув голову, он вдохнул побольше воздуху и рванул что есть мочи, как бегун на старте, чтобы сразу как можно дальше оторваться от соперников по забегу. При этом он старался не думать о новых ботинках, хотя и понимал, что потом на пятках у него неизбежно появятся кровавые волдыри. Он энергично работал руками, помогая себе, прибавляя в скорости. Перебежав улицу на красный свет, он услышал за спиной скрип тормозов и яростный звук клаксона.

Теперь он уже не обращал внимания на то, мимо чего пробегает. Не сбавляя темпа, он повернул в сторону от городского центра и направился вдоль по широкому бульвару к зданию общественных учреждений штата. Он чувствовал, как от пота намокла спина. Он бежал, прислушиваясь только к своему дыханию, жадно вдыхая чистый воздух запада. Теперь он чувствовал себя в одиночестве, хотя со всех сторон его и окружали здания, в которых находились штаб-квартиры различных корпораций. Когда перед ним наконец замаячило здание общественных учреждений, он резко замедлил бег и, жадно ловя ртом воздух, побежал по тротуару трусцой.

В голове вертелось одно: «Уехать. Уехать немедленно. Улететь первым же самолетом. Черт с ними, с деньгами!»

Затем он улыбнулся и покачал головой. «Нет, — сказал он про себя, — ты этого не сделаешь. Для этого ты слишком упрям и слишком любопытен». Остановившись, он уперся руками в бока и несколько раз повернул корпус вправо и влево, разминая мышцы и поясницу, восстанавливая дыхание.

Потом он прошел несколько ярдов неспешным шагом, чтобы остыть. Подойдя к входу в здание, он запрокинул голову и посмотрел на высящуюся перед ним громаду. «Тайны, — сказал он сам себе. — В этом деле куда больше тайн, чем можно предположить».

На какой-то миг он уподобил себя стоящему перед ним зданию. Солидный, не слишком привлекательный внешний вид, маскирующий ложь и полуправду. Продолжая смотреть на фасад, он сказал себе то, о чем можно было бы догадаться с самого начала: «Доверять нельзя никому».

Как ни странно, созерцание современных архитектурных форм приободрило его. Он подождал, пока пульс не станет нормальным, и вошел в вестибюль. Охранник оторвался от камер видеонаблюдения и посмотрел на него:

— Привет. Мартин вас ищет, профессор.

— А что меня искать, вот он я, — ответил Джеффри.

— Он сегодня какой-то озабоченный, — продолжил охранник. — Правда, он всегда так выглядит, вы не находите?

Джеффри покивал, выражая согласие, и прошел мимо. Затем, проведя рукавом пиджака по лбу, стер с него пот.

Войдя в кабинет, он ожидал застать там Мартина, шагающего из угла в угол, однако в кабинете никого не оказалось. Оглядевшись, он увидел на экране компьютера уведомление о вновь поступившем сообщении. Открыв соответствующий файл, он прочел:

Клейтон, какого черта, куда вы запропастились? Я должен знать, где вы находитесь, все двадцать четыре часа в сутки. Каждую минуту, профессор. И никаких исключений. Даже если вам понадобится отлучиться в сортир. Я отправляюсь вас искать. Если вернетесь раньше меня, ознакомьтесь пока с предварительными результатами вскрытия — файл «Новая жертва 4». Прочтите. Я скоро вернусь.

Клейтон уже собирался открыть этот файл, когда заметил, что ему пришло новое сообщение. «Ну-ка посмотрим, чем еще недоволен агент Мартин».

Но едва он стал читать, как у него словно рукой сняло раздражение, вызванное нахрапистостью напарника. Сообщение было без подписи и без приветствия в начале письма, просто несколько строк, зеленые буквы которых мерцали в центре черного экрана. Он прочитал их дважды, а затем отодвинулся от компьютера на несколько дюймов, словно тот источал опасность и мог, чего доброго, укусить.

Там было написано:

«КОГДА ТЫ БЫЛ МАЛЕНЬКИМ, ТЫ БОЛЬШЕ ВСЕГО ЛЮБИЛ ИГРАТЬ В ПРЯТКИ. КОГДА ТЫ НЕМНОГО ПОДРОС, ТЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ ИГРАЛ В ПРЯТКИ. А СЕЙЧАС, ДЖЕФФРИ, ТЫ ЕЩЕ МОЖЕШЬ СЫГРАТЬ В ЭТУ ИГРУ?»

Внезапно все сошлось. Джеффри почувствовал, что теперь он может справиться с эмоциями, которые годами одолевали его, пробивая стену одиночества и уединения, которыми он отгородил себя от всего мира. Он ощутил, как кровь быстрее потекла по его жилам. Отчасти это чувство было сродни страху, отчасти тяге к неизведанному, отчасти панике, а отчасти радостному возбуждению. Все это бродило внутри его, грозило выплеснуться наружу, и он силился удержать эту сумятицу под контролем. Единственное, о чем он позволял себе размышлять хладнокровно и с полной ясностью, так это о том, что теперь он готов дать четкий ответ, предназначенный только для одного человека, а отнюдь не для его нанимателей, — хотя внезапно профессор понял, что человек, которого ему предстояло поймать, и без того прекрасно знал ответ Джеффри.

«Да, — сказал он про себя. — Мне и теперь не слабо сыграть в эту игру».

Глава 12

Новая головоломка

Давным-давно, когда им обеим казалось, будто никому в мире нет до них никакого дела, у них развилось своеобразное чувство, помогающее ощущать себя в безопасности. Оно возникало, стоило лишь вспомнить, что они могут положиться друг на друга во всем — и это даст им поддержку, дружеское общение и защиту. Теперь, когда они уже не были столь уверены в собственной изоляции от окружающего мира, круговая порука их родственной связи оказалась разорванной: мать и дочь внезапно ощутили нервозность, переходящую почти в недоверие друг к другу, а кроме того, они откровенно боялись всего происходящего за стенами их маленького дома.

В мире, который так часто казался им царством насилия, они научились воздвигать вокруг себя прочные заградительные барьеры, как эмоциональные, так и физические. Теперь и Диана, и Сьюзен чувствовали, как эти барьеры размываются незримым присутствием человека, присылающего записки. Так точит вода прочную, казалось бы монолитную, дамбу — по кусочку, по трещинке. Волны постоянно плещут в нее. Они медленно разрушают бетон, и тот шелушится, отслаивается, а потом начинает осыпаться и в конце концов исчезает в серо-зеленой морской пучине. Ни мать, ни дочь не могли до конца осознать природу одолевающего их обеих страха. То, что какой-то человек следит за ними, не вызывало сомнений, но непонятная причина его к ним интереса смущала их и сбивала с толку.

Диана не решалась поделиться с дочерью худшим из своих страхов. Ей для этого требовались более веские доказательства, во всяком случае, она так говорила сама себе, что было, однако, лишь полуправдой. Скорее, она просто отказывалась прислушаться к тому настойчивому зову, с которым влекла ее к себе запрятанная в стенной шкаф шкатулка и который побуждал цепляться за те, не слишком убедительные, доказательства смерти ее бывшего мужа, которые у нее имелись. Она говорила себе, что содержимое шкатулки представляет собой реальные факты, но этот аргумент рождал в ней противоречивые чувства. Так всегда бывает, когда человек, который одновременно и хочет во что-то поверить, и страшится этого.

В дни, последовавшие за инцидентом в баре, мать стала чрезвычайно молчаливой, хотя в душе у нее царила настоящая какофония резких звуков. Ее одолевали сомнения, да и болезнь тоже не давала ей покоя.

Невозможность связаться с сыном лишь усиливала этот ее внутренний разлад. Она оставила для него несколько телефонограмм в университете на кафедре, переговорила с полудюжиной бестолковых секретарш, ни одна из которых, по всей видимости, не имела понятия, где он находится, но которые тем не менее почему-то пребывали в уверенности, что профессор Клейтон в скором времени получит ее сообщения и ответит на них. Одна даже вызвалась приклеить скотчем ее телефонограмму на дверь его кабинета, словно это могло чем-то помочь.

Диана не была уверена, стоит ли проявлять большую настойчивость в стремлении связаться с сыном, потому что боялась придать ее желанию переговорить с ним оттенок срочности и крайней необходимости, которые могли бы навести на мысль, что она находится в состоянии, близком к панике, тогда как ей этого хотелось меньше всего. Она, пожалуй, была готова признать, что встревожена. Обеспокоена. Но паниковать она не стала бы ни при каких обстоятельствах. Это было бы уж чересчур.

«Ведь пока не произошло ничего такого, с чем мы не могли бы справиться сами», — говорила она самой себе.

Но, несмотря на всю притворную бодрость, с которой звучало это заявление, она хорошо понимала, что та в очень значительной степени связана с действием успокаивающих препаратов, принимаемых ею. Теперь она испытывала в них куда большую потребность, чем раньше, — они помогали ей уснуть и подавляли чувство тревоги. И она в последнее время стала совмещать прием наркотиков с употреблением алкоголя, хотя врачи предостерегали ее против этого. Таблетка от боли… Потом таблетка для увеличения количества красных кровяных телец, которые тщетно пытались противостоять все возрастающему количеству микроскопически малых белых кровяных телец, проигрывая им битву где-то в глубинах ее организма… Надежды на то, что химиотерапия ей поможет, у нее не осталось. А еще она принимала витамины, которые должны были придать ей больше сил. А также антибиотики, чтобы избежать инфекции. Обычно она выстраивала таблетки в шеренгу по ранжиру и думала: атака Пикетта.[51] Доблестное и полное романтизма наступление на хорошо окопавшуюся и непреклонную армию. Эти храбрые воины были обречены еще до того, как горнист протрубил сигнал идти в бой. Свои таблетки Диана запивала водкой, разведенной апельсиновым соком. По крайней мере, апельсиновый сок, говорила она себе, является местным продуктом и, может быть, принесет пользу.

Примерно в это самое время Сьюзен Клейтон стала замечать, что принимает меры предосторожности, которыми прежде пренебрегала. В течение вот уже нескольких дней, прошедших после случая в баре, она, прежде чем ступить на ленту эскалатора, пропускала вперед несколько человек. Кроме того, она больше не засиживалась допоздна на работе. Если куда-то шла, то просила дать ей эскорт. У нее появилось желание менять распорядок дня так часто, как это только возможно, — так она пыталась найти безопасность в спонтанности и разнообразии своего поведения.

Для нее это было непросто. Она считала себя упрямой, но при этом отнюдь не подверженной стремлению совершать стихийные поступки. Ее друзья, некоторое количество которых она таки завела в окружающем мире, возможно, сказали бы ей, что в глубине души она склонна к самокопанию.

Теперь, когда она ехала из дома в редакцию или, наоборот, из редакции домой, Сьюзен приобрела привычку маневрировать между полосами медленного и быстрого движения: она то неслась несколько минут со скоростью сто миль в час, то вдруг резко тормозила и начинала тащиться еле-еле, резко переходя от одного стиля вождения к другому. Ей казалось, что такая манера езды неминуемо выведет из себя даже самого упорного преследователя — уже только потому, что она выводила из себя ее саму.

Свой пистолет она постоянно носила при себе — даже когда, вернувшись из редакции, выходила из дому на пару минут, — спрятанным под штаниной джинсов, в кобуре, пристегнутой к голени. Это, конечно, не могло обмануть мать, которая знала о пистолете, всецело одобряла такое поведение Сьюзен, однако предпочитала обходить подобную тему молчанием.

Обе женщины ловили друг друга на том, что начали то и дело поглядывать в окно, надеясь увидеть за ним человека, который, как они теперь знали, прятался где-то среди окружающей дом растительности. Но никого видно не было.

Между тем и без того расстроенные нервы Сьюзен еще более терзало то обстоятельство, что ей никак не удавалось придумать подходящую головоломку, в которую она смогла бы заключить свое последнее послание. Игра слов, литературные пазлы, кроссворды — все это не годилось. В первый раз в жизни Мата Хари встала в тупик.

От этого она злилась, притом все сильнее и сильнее.

Несколько вечеров подряд она тщетно напрягала мозги, сидя над чистым блокнотом. Срок, до которого требовалось сдать материал для ближайшего номера журнала, неумолимо приближался. Наконец она швырнула блокнот и карандаш на пол, оттолкнула монитор компьютера, несколькими ударами ноги отправила в угол три ни в чем не повинных справочника и решила пойти покататься на скифе.

Был конец дня, и немилосердное флоридское солнце уже потихоньку начинало припекать не так сильно. Мать достала большой альбом рисовальной бумаги и, сидя в своей комнате, что-то набрасывала в нем цветными мелками.

— Знаешь, мама, мне, черт возьми, не хватает свежего воздуха. Пойду поймаю к ужину пару луфарей. Я ненадолго.

Диана подняла голову и посмотрела на дочь.

— Скоро начнет темнеть, — сказала она таким тоном, словно других причин оставаться дома не было.

— Да я не стану далеко уплывать, всего-то на какие-нибудь полмили. Есть тут одно местечко. Я туда и обратно. Это не займет много времени, а мне нужно чем-то заняться: не могу я весь день сидеть и пытаться придумать ответ этому ублюдку. Хорошо бы найти такие слова, чтобы ему самому захотелось бы оставить нас в покое.

Диана считала, что ее дочь вряд ли способна сочинить такое послание. Но ей понравилось, что Сьюзен полна решимости. Это обнадеживало. Она помахала на прощание рукой:

— Свежий луфарь не помешал бы. Только не задерживайся. Возвращайся до темноты.

Сьюзен ухмыльнулась:

— Звучит как напутствие дочери, направляющейся в бакалейный магазин. Не бойся, вернусь через час.

Хотя стояла осень, дневной жар и в конце дня не думал спадать до конца. Во Флориде жара может стоять ужасная. Обычно это относится к летним месяцам, но иногда и в другие времена года с юга приходит волна горячего воздуха. Тогда страшная духота лишает сил и затуманивает рассудок. Приближающаяся ночь обещала стать именно такой: тихой, безветренной, влажной. Сьюзен была опытная удильщица, знавшая каждую пядь вод, среди которых выросла. Любой может запрокинуть голову, посмотреть в небо, увидеть там грозовой фронт или водяные смерчи и понять, какую они несут с собой опасность, какой страшный ураганный ветер могут возвещать. Но иногда опасности, которые несут с собой вода и ночь, бывают не столь явными, а ведь признаки их можно различить даже среди безмятежного неба.

Едва отойдя от дома, Сьюзен инстинктивно поежилась от ощущения опасности и риска. Это чувство не имело ничего общего с тем, что она собиралась предпринять этим вечером. Ничем не примечательная поездка на лодке здесь точно была ни при чем. Нет, оно было целиком связано с присылаемыми шифрованными записками, вернее, с их автором. На самой медленной скорости она провела свой скиф по узкой протоке к более просторному заливчику, а затем дала полный ход. Уши наполнились шумом мотора, в лицо ударило ветром.

Сьюзен пригнулась, радуясь скорости, наслаждаясь чувством преодоления стихии, думая о том, что наконец-то находится в мире, хорошо ей знакомом, а потому способном помочь избавиться от всех мучащих ее страхов и тревог.

Она тут же решила промчаться мимо того близкого местечка, про которое говорила матери, и резко развернула скиф, ощутив, как его длинный узкий корпус вонзился в голубую морскую зыбь, когда она его направила к более удаленному и более рыбному месту. Сьюзен почувствовала, как земные беды остались на берегу, далеко позади, и была почти разочарована, когда наконец достигла того места, которое выбрала для сегодняшней ловли.

Выключив мотор, она немного подождала, с удовольствием ощущая, как лодка покачивается на невысоких волнах. Затем она со вздохом принялась за то дело, ради которого, как считалось, сюда приехала: за добывание ужина. Сьюзен бросила якорь, насадила наживку на крючок и забросила удочку. Уже через несколько секунд она почувствовала, что клюнула большая рыба. Ошибки быть не могло.

Всего за полчаса она успела наполнить имеющийся на катере маленький кулер морскими окунями и луфарями. Этого было намного больше, чем требовалось для ужина, который она обещала приготовить матери. Рыбалка сделала для нее то, на что Сьюзен и рассчитывала, — освободила ее ум от страхов, а также вселила в нее мужество и уверенность в себе. С чувством сожаления она смотала наконец леску на удочках. Убрав рыболовный инвентарь, Сьюзен выпрямилась в полный рост, осмотрелась и поняла, что, пожалуй, задержится здесь еще ненадолго. Пока она вот так стояла и смотрела вдаль, на горизонте угасла последняя серая полоска. Все вокруг померкло, и очертания окружающего мира потеряли четкость. И прежде чем Сьюзен успела развернуть скиф, чтобы направиться в обратный путь, к дому, ее обволокла ночь.

Это ее встревожило. Она знала дорогу назад, но понимала и то, что домой теперь попасть будет сложнее. Когда стало совсем темно, ее окружил прозрачный, тихий, густой, ненадежный мир, в котором обычные границы между сушей, океаном и воздушной стихией превратились в сплошную подвижную черную массу. Сьюзен занервничала, понимая, что пересекла ту грань, что отделяет осмотрительность от неосторожности, когда внезапно попала из мира, который так хорошо знала и любила, в другой — тревожный, а возможно, даже опасный.

Ее первым желанием было сразу направить скиф к берегу в надежде увидеть там среди встающих по курсу лодки переменчивых ночных теней какие-то знакомые приметы. Для того чтобы заставить себя не делать этого, ей понадобилось приложить некоторое усилие.

Пристально вглядываясь в темноту, она в конце концов разглядела впереди очертания двух всхолмленных горбатых островков. Сьюзен знала, что между ними находится узкая протока, которая выведет ее на открытую воду. Когда она доберется туда, то увидит береговые огни — в окнах домов или фары автомобилей, мчавшихся по шоссе, — и сможет по ним сориентироваться.

Приняв решение, Сьюзен медленно двинулась вперед, пытаясь найти проход между этими островками. Подплыв поближе к ним, она обнаружила, что едва различает густые мангровые заросли, а потому испугалась, что сядет на мель раньше, чем найдет достаточно глубокое место. Она постаралась успокоиться, твердя себе под нос, что ночь, проведенная в лодке в обществе москитов, — это самое худшее, что с ней может случиться. Сьюзен медленно и осторожно пробиралась вперед, мотор приглушенно тарахтел у нее за спиной, и ее чувство уверенности в своих силах все возрастало по мере того, как скиф все дальше и дальше уходил в проливчик, разделяющий островки. Она уже мысленно поздравила себя с тем, что благополучно нашла нужную ей протоку, как днище ее лодки заскрежетало по плоской песчаной отмели, покрытой слоем ила.

— Черт побери! — вырвалось у нее.

Она понимала, что сбилась с пути и слишком сильно взяла не то вправо, не то влево. Она дала задний ход, но гребной винт уже скреб по песку, и у нее хватило ума выключить двигатель, прежде чем тот выйдет из строя.

Она зло проклинала ночь, чертыхаясь и нелестно отзываясь о самом Иисусе Христе, позволяя бранным словечкам свободно срываться с ее губ: звук собственного голоса действовал на нее ободряюще. После того как она прокляла и Бога, и прилив, и море, и коварную отмель, а также темноту, которая сделала все только что перечисленное совершенно невыносимым, Сьюзен остановилась и прислушалась к плеску мелких волн, стучавших о борт лодки. Затем, все еще разговаривая вслух со скифом, она подняла лодочный мотор, который при этом надсадно взвыл. Она думала, это поможет сняться с мели, но не тут-то было.

Все еще сыпля проклятиями и жалуясь на судьбу, Сьюзен схватила шест и попыталась столкнуть лодку с мели. Лодка слегка подалась назад, но совсем ненамного. Засела достаточно прочно, подумала Сьюзен. Вернув шест на место в специально предусмотренный для него держатель, она перешла на другой борт и принялась вглядываться в окружающую ее темную воду. Глубина дюймов шесть, прикинула она. Осадка скифа всего восемь дюймов. Так что вода не достанет и до колен. Надо вылезти, ухватиться обеими руками за нос лодки и изо всех сил толкать ее, не забывая покачивать из стороны в сторону, чтобы вырвать из крепких объятий отмели. Ну а уж если и это не поможет, сказала она себе, то ей останется лишь просидеть здесь до самой зари. Тогда наступит прилив, морская вода хлынет на отмель и освободит скиф от засосавшего его ила. Но такая перспектива ее не устраивала. Правда, когда она уже стояла у самого планшира, готовясь прыгнуть в воду, ее на пару мгновений посетило сомнение и она спросила себя, стоит ли это делать. Может, лучше все-таки подождать, подумалось ей, и позволить самой природе выполнить за нее тяжелую работу? Однако она тут же велела себе не быть жеманной фифой и немедленно лезть в воду. Что и было тотчас исполнено. Она решительно спрыгнула со скифа и очутилась в воде.

Теплая, как в ванне, вода сомкнулась вокруг ее голеней. Дно, на котором она стояла, не снимая туфель, было покрыто липкой, вязкой грязью, в которую она тут же стала проваливаться. Сьюзен вновь принялась сквернословить, непрерывно выпуская одну обойму ругательств за другой. Налегая плечом на носовую часть скифа, она, тяжело дыша, пыталась столкнуть лодку с места. Бедняжка даже застонала от напряжения.

Однако скиф не двигался с места.

— Ну давай же, давай, — упрашивала Сьюзен.

Отдышавшись, она снова подперла плечом нос лодки, на этот раз толкая вверх и пытаясь раскачать скиф. У нее на лбу появились капельки пота. Она застонала, почувствовав, как у нее на спине напряглись все мускулы. Между тем скиф подался назад, хоть и всего на несколько дюймов.

— Уже лучше, — проговорила она.

Глубоко вздохнув, Сьюзен поднажала еще раз. Теперь лодка сдвинулась еще на полфута.

— Прогресс, черт побери! — прохрипела она. — Еще одно усилие, и катер окажется на плаву.

Ей было трудно судить, сколько сил еще у нее осталось, но она была полна решимости все их потратить на эту новую попытку. Ее ноги глубоко ушли в постепенно засасывающую их отмель, одежда на том плече, которым она упиралась в нос лодки, помялась. Она опять поднажала и тут же вскрикнула от радости, потому что скиф подался назад и снялся с мели. Во время толчка Сьюзен споткнулась, потеряла равновесие и, ахнув, упала вперед, а борт лодки выскользнул у нее из рук. Соленая волна плеснула ей в лицо, и она упала на колени. Скиф же поплыл от нее, пятясь, будто непослушный щенок, испугавшийся возможного наказания. Теперь он качался на волнах примерно в дюжине футов от нее.

— Черт, черт подери! — вырвалось у нее.

Однако на самом деле она была все-таки рада, что сумела снять лодку с мели. Она поднялась, стряхнула с рук воду, отерла лицо и, выдергивая ноги из илистой отмели, шагнула вслед за скифом.

Но там, где она ожидала нащупать ногой скользкое, но все-таки достаточно твердое дно, не оказалось практически ничего.

Сьюзен опять потеряла равновесие и упала в темную воду. Она сразу поняла, что попала в протоку, и, вынырнув на поверхность из окружившей было ее со всех сторон темноты, глотнула побольше воздуху. Потом она попробовала дотянуться носками ног хоть до какой-нибудь опоры на дне, но у нее ничего не получилось. Темная вода словно приглашала ее в свою пучину. Она вдохнула поглубже, силясь побороть нарастающую волну паники.

Скиф покачивался на поверхности моря не более чем в десяти футах от нее.

Ей было боязно даже представить себе ситуацию в том виде, который отражал бы истинное положение вещей, а оно было таково: пока она барахталась в воде у берега проливчика, несильное течение медленно и верно уносило ее лодку вдаль, в темноту, а с ней и надежду на благополучный исход нынешнего приключения. Сьюзен опять вдохнула побольше свежего ночного воздуха и поплыла в сторону лодки, делая мощные гребки и что есть силы отталкиваясь от воды ногами, так что за ней оставался беловатый фосфоресцирующий след. Скиф искушающе близко покачивался перед ней — она подплыла к его борту и ухватилась за планшир обеими руками. Сначала она так и висела, вцепившись в борт скифа, прижавшись щекой к гладкому стекловолокну, из которого тот был сделан, — почти так же, как мать прижимается к щеке потерявшегося, но потом все-таки найденного ребенка. Ноги задеревенели настолько, что Сьюзен их практически не ощущала. Только спустя какое-то время она поняла, как сильно устала. Подождав, чтобы чуточку отдохнуть, она собрала остаток сил и забросила ногу через планшир, пытаясь перекинуть в лодку все тело. Пару секунд она провисела в таком неустойчивом положении, рискуя снова свалиться в воду, но потом ухватилась за борт покрепче, оттолкнулась свободной водой от воды и наконец перевалилась через него в скиф.

Сьюзен лежала на дне катера и, тяжело дыша, смотрела на звездное небо.

Она чувствовала, как у нее стучит в висках. Сердце колотилось так, что едва не выпрыгивало из груди. «Нынче у меня в крови, — подумалось ей, — сильно прибавилось адреналина…» Силы ее были на исходе. Не то чтобы они все до конца ушли на сталкивание лодки с мели, — скорее, тому виной стали страх и нервное истощение. Физические усилия были здесь ни при чем.

В мерцании звезд ей чудилось некое благоволение. Она еще раз взглянула на них и, адресуясь к ним, проговорила:

— Никогда, никогда, никогда не покидай лодки ночью. Никогда не выпускай ее из рук. Держись за нее крепче. Никогда, никогда не позволяй ничему подобному случиться еще раз.

Она рывком села, прислонившись спиной к борту, затем собралась с духом и через пару секунд поднялась на подгибающихся ногах.

— Ничего страшного, — произнесла она вслух. — Давай еще раз. Найди эту чертову протоку и постарайся снова не сесть на мель. Вперед и не торопись.

Она хотела было рассмеяться, но вспомнила, что еще не прошла разделяющий острова пролив.

Как говорится, не спеши радоваться, пока не выбрался из леса.

Едва она уселась в кресло перед панелью управления и собралась включить зажигание, как рядом с ней взметнулся фонтан серо-черной воды, обрызгав ей лицо и руки и заставив вскрикнуть от неожиданности. Всего в нескольких дюймах от ее руки забурлила пена, давая выход энергии какого-то неведомого существа, нанесшего своим плавником или хвостом глухой мощный удар по борту скифа. Этим ударом Сьюзен вышибло с сиденья и бросило на палубу.

— Боже! — воскликнула она.

Возникший у борта лодки водоворот постепенно исчез.

Сердце у нее екнуло.

— Это еще что за черт? — вопрошающе произнесла она, с усилием вставая на колени.

В ответ тишина да темная ночь. Сьюзен изо всех сил вглядывалась в темноту, пытаясь высмотреть в темной воде хоть что-либо связанное с рыбиной, которая только что находилась рядом с ее скифом, но ничего не могла разглядеть. И опять она принялась себя успокаивать, разговаривая сама с собой. «Бог весть что это могло быть, — рассуждала Сьюзен. — Например, тупорылая акула. Вполне вероятно. Или большая тигровая? А то и рыба-молот? Господи, да эта тварь наверняка подкарауливала добычу возле отмели, и я была совсем рядом с ней, когда барахталась в воде. Боже милостивый!» Сьюзен внезапно представила себе, что хищница находилась совсем близко от нее все это время. Акула высматривала ее, ждала, и только в самый последний момент добыча ушла из-под носа. Сьюзен тяжело вздохнула.

Передернув плечами, она попыталась прогнать остатки страха. Она понимала, что ей остается одно — медленно опустить в воду мотор, включить зажигание, а потом дать передний ход. И на очень малом ходу она повела катер туда, где, как она полагала, проходила дорога к ее причалу.

«Только бы поскорее добраться домой, — говорила она себе. — А на рыбалку меня еще долго не потянет». Продвигаясь со скоростью едва ли большей, чем та, с которой младенец ползет по незнакомому ему полу, она размышляла о том, что ее матери жить осталось совсем недолго и что ей, Сьюзен, пора подготовиться к новой суровой реальности. Вместе с тем она терялась в догадках, как это сделать, и не знала, в чем должны состоять эти приготовления.

Диана Клейтон так увлеклась рисованием, что работала до тех пор, пока не настали сумерки. Когда же ей стало трудно рассмотреть на своем рисунке некоторые штрихи и тени, она оторвалась от него, поискала рукой выключатель лампы и только тут поняла, что ее дочь припозднилась. Ее первым инстинктивным порывом было подойти к окну и посмотреть в него, однако в последние дни она подавляла в себе подобное желание, поскольку считала, что слишком часто это делает. Получалось, будто она не доверяет окружающему ее миру, который до сих пор так хорошо знала. Нет, решила она. На сей раз от нее никто не дождется, чтобы она вела себя словно дряхлая старуха на пороге смерти, хотя иногда она именно так себя и воспринимала. Нет, она не станет зря волноваться и будет твердо верить, что ее дочь благополучно вернется. Поэтому, вместо того чтобы выглядывать из окна, Диана обошла свой небольшой дом, включая везде свет. Правда, на этот раз число горящих лампочек превысило их количество, зажигаемое в обычное время. Собственно, в комнатах вообще не осталось никаких не включенных осветительных приборов. Оказались включенными даже лампочки в стенных шкафчиках и кладовках.

Потом она вернулась туда, где оставила альбом, взглянула на сделанный рисовальным углем набросок и громко спросила:

— Чего ты от меня хочешь?

С белого листа на нее смотрело лицо с застывшей на нем улыбкой; рот сомкнут, губы напряжены, и в глазах такое выражение, будто изображенному на рисунке мужчине известно нечто такое, чего не знают остальные. В этом имелся некий оттенок циничного самолюбования, и не вызывало сомнений, что художник считает свою модель исчадием зла.

— Ну почему ты прицепился именно ко мне?

В альбоме ее муж был нарисован молодым человеком, хотя, разговаривая с ним, она воспринимала себя именно как старую женщину, измученную недугом. Тут ей внезапно пришло в голову, что и муж мог состариться, но почему-то ей в это не слишком верилось. «На него любая болезнь, наверное, подействовала бы как волшебный эликсир Понсе де Леона[52]», — зло подумала она. Возможно, с годами лицо у него отяжелело и линия волос надо лбом поднялась. Возможно, морщины на лбу стали глубже и появились складки у глаз и у рта. Но и только. Больше, наверное, никаких изменений не произошло. Скорее всего, он остался таким же сильным, таким же уверенным в себе.

Она не нарисовала его рук. При воспоминании о его руках ее бросало в дрожь. Правда, пальцы у него были длинные, изящные. Никто бы и не подумал, какие сильные они на самом деле. На скрипке он играл очень хорошо и был способен извлекать из этого инструмента звуки, вызывающие в памяти самые изысканные воспоминания.

Играть он любил в одиночестве. Всегда в цокольном этаже, в комнате, куда не разрешалось заходить ни ей, ни детям. Звук скрипки проникал оттуда, словно дым, распространяясь по всему дому, будто запах, будто дыхание стужи.

Она закрыла глаза и, стиснув зубы, вспомнила, что эти руки, которые она не решилась нарисовать, некогда прикасались к ее телу. Как ни странно, знаками внимания муж одаривал ее далеко не часто, но порой он бывал очень настойчив. Нельзя сказать, чтобы секс их объединял. Муж просто пользовался ею для удовлетворения страсти, когда ему этого хотелось.

Диана почувствовала, как ее горло сжалось.

Она затрясла головой, отказываясь согласиться сама с собой.

— Ты умер, — заявила она вслух, обращаясь к рисунку. — Ты погиб в автомобильной катастрофе, и надеюсь, что тебе было больно.

Она взяла в руки рисовальный альбом и, пристально посмотрев на рисунок и сочтя его карикатурой, отложила в сторону. Ей пришла в голову мысль, что складки рта унаследовала Сьюзен, тогда как лоб достался сыну. Подбородок был практически одинаков у всех троих. Глаза же — господи, чего они только не видели, эти его глаза! — не перешли ни к кому. Во всяком случае, она так считала.

«Я была слишком молода и слишком одинока, — принялась оправдывать себя Диана. — Тихая девушка, которая живет в мире книг. У меня не было друзей. Меня трудно было назвать красоткой, и кавалеры за мной не ухлестывали. Никто не назначал мне свиданий, никто не писал любовных записок. Я носила очки, гладко зачесывала назад волосы, никогда не пользовалась косметикой. И никогда не отличалась чувством юмора или склонностью к спорту. Во мне совсем не имелось ничего такого, чем я смогла бы привлечь внимание парней. Я была неуклюжей и могла говорить лишь о том, что составляло сферу моих интересов. За ее пределами я практически не умела поддерживать разговор. И до того как на моем горизонте появился он, я думала, что такой станет вся моя оставшаяся жизнь, а еще мне частенько казалось, что, возможно, моя жизнь закончится раньше, чем в ней произойдет нечто по-настоящему значительное. Мне и вправду хотелось поскорее покончить со всем этим. Вот я какой была — сплошной клубок суицидальной депрессии».

Внезапно ей захотелось спросить: а почему так было? И тут же пришел ответ: «Потому что моя мать тоже была тихой, похожей на мышку женщиной, слабой духом, страдающей болезненным пристрастием к таблеткам для похудения, а отец был преданным одной только своей науке ученым, отчасти холодноватым, отчасти тяготящимся семейной жизнью, который любил жену, но изменял ей с другими и каждый раз, когда так поступал, стыдился этого, а в результате еще более отдалялся от своей семьи. Я росла в доме, полном секретов и недомолвок, но не жаждала докопаться до правды, а когда выросла, мне страстно захотелось покинуть его, и когда это наконец совершилось, вдруг выяснилось, что ничего хорошего за его пределами меня не ждало».

Диана снова взглянула на рисовальный альбом.

«Зато меня там ждал ты».

Она порывистым движением потянулась за альбомом и, взяв его в руки, снова открыла на прежней странице.

— Я спасла их! — выкрикнула она. — Я, черт побери, спасла детей и спасла саму себя от тебя!

Диана привстала и зашвырнула альбом на другой конец комнаты, где тот ударился о стену и, зашелестев листами, упал на пол. Она же опять погрузилась в кресло, запрокинула голову и закрыла глаза. «И вот я теперь умираю, — подумала она. — И как раз теперь, когда мне так нужен покой, именно его-то у меня и нет». Она открыла глаза и увидела, что альбом, падая, раскрылся и лицо на ее рисунке по-прежнему смотрит на нее. «Из-за тебя».

Она встала, пересекла комнату и подняла альбом с полу. Смахнув с него пыль, аккуратно закрыла, потом собрала угольные карандаши и лоскут, при помощи которого производила растушевку, чтобы передавать светотени, отнесла все свои рисовальные принадлежности в стенной шкаф, находящийся у нее в комнате, и засунула там в дальний угол, где, как ей казалось, они еще долго не станут попадаться ей на глаза.

Отступив на шаг назад, она захлопнула дверцу стенного шкафа. «Хватит, больше я об этом вспоминать не стану, — пообещала она самой себе. — В ту ночь все закончилось. Нет ничего хорошего в том, чтобы без конца ворошить в памяти подобные вещи».

Не слишком-то веря в то, что она только что сказала, и подозревая, что солгала себе и на этот раз, Диана принялась ждать возвращения Сьюзен с рыбалки. Она делала это в полной тишине, окруженная сиянием всех ламп в доме, пока не услышала знакомые шаги дочери, которая шла по дорожке к дому.

Ломтики свежей рыбы, припущенные в небольшом количестве сливочного масла, белого вина и лимонного сока, были восхитительно нежны и способствовали улучшению настроения. Мать и дочь выпили за ужином по бокалу вина и обменялись парой не слишком острых шуток, которые тем не менее заставили обеих рассмеяться, чего с ними давненько уже не бывало. Диана ничего не сказала о том рисунке, который сделала. А Сьюзен ничего не поведала о том, почему припозднилась. Где-то в течение часа им с успехом удавалось делать вид, что все обстоит как всегда, и эта иллюзия устраивала их обеих.

После того как посуда была вымыта и убрана в буфет, Диана ушла в свою комнату, а Сьюзен удалилась в свою, где включила компьютер и опять занялась приводящим ее в отчаяние составлением головоломки для человека, который, как она считала, за нею следил. Последнее обстоятельство заставило ее улыбнуться, хотя улыбка вышла очень грустной и причиной оной стало отнюдь не чувство юмора. Сьюзен подумалось, что этот незнакомец вполне мог сейчас стоять за дверью или под окном или прятаться в темноте у одной из пальм во дворе их дома. Однако, даже если он мог находиться так близко, чтобы протянуть руку и прикоснуться к ней, единственным способом связаться с ним для нее оставались заумные игры в слова.

Внезапно ее посетила мысль, показавшаяся ей удачной, и она поспешила нарисовать на экране компьютера рамку, в которой написала:

Это ты меня спас?

Чего ты хочешь?

Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Она пару минут смотрела на это свое новое письмо. Ей пришло в голову, что оно представляет собой два вопроса и одно утверждение. После того как она разделила эти два разнородных элемента, у нее получилось следующее:

Это ты меня спас?

Чего ты хочешь?

И отдельно:

Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Первая пара предложений, на ее взгляд, должна была стать до крайности запутанной — настолько, чтобы до скрытого в ней смысла было как можно сложнее докопаться. Она принялась переставлять буквы, пока у нее не получилось то, что ей понравилось. И тут ей в голову пришла новая мысль. Она улыбнулась тому, какая она все-таки умная, и, прошептав: «Нет, ты еще не утратила прежнюю сноровку, Мата Хари», написала:

На древнем острове быка ты делаешь ошибку, которая заставляет тебя замолчать и напоминает тебе о самом известном, что она когда-либо говорила.

Сьюзен осталась довольна тем, что придумала. Потом переслала эту страницу по электронной почте в свою редакцию — всего за час до последнего срока, после которого никакие дополнения в следующий номер уже не принимались, и, возможно, за несколько минут до того, как один из редакторов позвонит ей в состоянии, близком к панике. Затем она выключила компьютер и легла в кровать с чувством исполненного долга. Сон пришел сразу и впервые за несколько дней не сопровождался видениями и кошмарами.

Сьюзен проснулась за несколько секунд до звонка будильника. Она успела отключить его прежде, чем он прозвучал, встала с постели и быстро приняла душ. Вытершись полотенцем, она поспешила одеться и приготовилась ехать на работу. Ей не терпелось увидеть макет полосы с ее еженедельной колонкой, а после дождаться того результата, который принесет размещенное в ней послание. Она прошла на цыпочках по коридору к комнате матери, тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Диана спала спокойным сном, и ее дочь приняла это за добрый знак, решив, что хороший отдых необходим матери, чтобы поддерживать в ней бодрость. Дело в том, что одним из основных подтачивающих здоровье факторов при болезни, которой та страдала, являлось как раз то, что боль не давала ей как следует восстановить силы, лишая сна и полноценного отдыха. Поэтому изнеможение постоянно добавляло дополнительный груз страданий к тому болезненному бремени, которым та и без того была отягощена.

На прикроватном столике стояли пузырьки с таблетками. Теперь они стали постоянными спутниками жизни матери, подумала Сьюзен. Вернее, того, что от этой жизни осталось. Двигаясь очень осторожно, она подошла к столику и забрала их с собой.

Унеся таблетки на кухню, она внимательно изучила этикетки, затем достала утреннюю дозу из каждого пузырька и выложила таблетки в ряд, словно взвод, выстроенный для развода караула, на маленьком фарфоровом блюдце. В утренний прием больной предстояло принять полдюжины таблеток. Одну красную. Одну желто-коричневого цвета. Две белые. Две разные двухцветные капсулы. Некоторые были совсем маленькие, другие большие. Все они стояли по стойке смирно, ожидая команды.

Сьюзен подошла к холодильнику, достала апельсин, выжала сок и налила в стакан. «Хорошо бы, — подумалось ей, — мама не разбавила его водкой, после того как отопьет половину». Она поставила стакан с соком рядом с утренними лекарствами. Затем взяла нож, нашла в холодильнике парочку дынь двух сортов, мускусную и мускатную, порезала на ломтики-полумесяцы, разложила их на тарелке, потом написала матери записку:

Рада, что ты поспала. Сегодня я ушла на работу пораньше.

Здесь для тебя приготовлены завтрак и утренние лекарства.

Увидимся вечером. На ужин доедим рыбу.

Целую,

Сьюзен

Она оглядела кухню, чтобы убедиться, все ли на месте, пришла к выводу, что на ней царит полный порядок, и вышла из дома через заднюю дверь. Заперев ее, она посмотрела на небо. Оно было голубое, предвещая еще один жаркий день. По нему в вышине плыли легкие белые облачка. Чудесный день, подумалось ей.

Примерно через час после ухода дочери Диана, вздрогнув, проснулась.

Сон еще затуманивал ее взгляд, и она слегка вскрикнула сдавленным голосом, ударив по воздуху одновременно обоими кулаками, убежденная, в силу какого-то жуткого обмана чувств, что кто-то стоит рядом с ее кроватью. Однако кулаки пронзили одну лишь пустоту.

Диана тяжело закашлялась и только тут поняла, что сидит в кровати. Она испуганно осмотрелась кругом, ожидая увидеть, что кто-то прячется в углу комнаты. Затем она тщательно прислушалась, словно могла расслышать звук дыхания скрывающегося в доме незваного гостя и отличить его от собственного. Она хотела наклониться и посмотреть под кроватью, но не смогла заставить себя это сделать. Ее глаза остановились на дверце стенного шкафа — ей пришла в голову мысль, что незваный гость, возможно, прячется там, — но затем она решила, что за его дверью и без того скрывается достаточное количество страхов и ужасов, запрятанных в ее шкатулку и нарисованных в ее альбоме. После того как эта мысль посетила ее, она позволила себе откинуться на подушку, все еще задыхаясь и ловя ртом воздух.

«Это был только сон,» — сказала она себе. В своем последнем кошмаре, который привиделся ей этой ночью, она была вместе с дочерью. Посмотрев как бы сверху вниз, она внезапно увидела себя и Сьюзен — у них обеих было перерезано горло, как у того мужчины в баре. Это жуткое зрелище и заставило ее так внезапно перейти из объятий Морфея в состояние бодрствования. Она потрогала рукой шею и почувствовала, что та мокрая — правда, от пота, а не от крови.

Она подождала, пока ее дыхание не выровняется и сердце не перестанет выбивать в груди барабанную дробь, а затем спустила ноги с кровати на пол. Она пожалела, что у нее нет такой таблетки, которая могла бы снимать страх, и, повернувшись, увидела, что пузырьков на прикроватном столике нет. На какой-то момент это поставило ее в тупик, и она не знала, что и подумать. Накинув на плечи старый белый хлопчатобумажный халат, она встала и прошла на кухню. Там она увидела свои выстроившиеся в шеренгу лекарства даже раньше, чем успела по-настоящему встревожиться.

Кроме них, она также заметила на столе ломтики дыни, машинально сунула один в рот, после чего увидела сок и записку. Прочтя ее, она улыбнулась. Ей подумалось, что с ее стороны было эгоизмом так приблизить к себе дочь. «Сьюзен всегда была особенным ребенком, не таким, как все», — сказала Диана мысленно. Впрочем, они оба были особенные, каждый по-своему. С самого начала. Да и теперь, став взрослыми, они все равно остаются для нее особенными.

На тарелке перед ней лежали аккуратно разложенные двенадцать таблеток. Она протянула руку, для того чтобы взять их. У нее вошло в привычку принимать их следующим образом: сгрести в ладонь, всыпать все разом в рот, как горсть орешков, и запить соком.

Диана сама не могла объяснить, что заставило ее остановиться и помедлить с выполнением этого ритуала. Возможно, какой-то дребезжащий звук, источник которого она не сразу смогла определить? «Что-то разбилось, — подумала она. — Но что могло разбиться?»

Она выглянула из окна и посмотрела на яркое синее небо. Одна из пальм, которая была хорошо видна, потому что росла под самым окном, раскачивалась под порывами утреннего бриза. Диана снова услышала тот же звук, только на этот раз он показался ей более близким. Она сделала пару шагов по кухне и увидела, что задняя дверь не заперта. Источником звука была именно она. Порывы ветра то открывали ее, то внезапно захлопывали, заставляя дребезжать вставленные стекла.

«С чего бы это задней двери оставаться открытой? — подумала она, приподнимая брови. — Сьюзен всегда тщательно запирает ее на замок, если уходит пораньше». Она прошла через кухню и остановилась как вкопанная. Засов замка был выдвинут, но дверь закрыта не была. Она пригляделась и увидела, что кто-то при помощи отвертки или стамески измочалил весь косяк вокруг замка. Немудрено: любое дерево на их островах от жары, влаги, дождя и ветра становится трухлявым, мягким и податливым. Настоящий рай для грабителей.

Диана быстро отступила, словно попытка взлома была сродни инфекции.

«Одна ли я тут?» — промелькнуло у нее в голове.

Она постаралась собраться с мыслями. «Надо заглянуть в комнату Сьюзен», — сказала она себе. Быстро, едва не переходя на бег, она торопливо прошла туда, ожидая, что оттуда может кто-нибудь выскочить и на нее наброситься. Пробежав через комнату, она распахнула дверь чулана и схватила с полки револьвер дочери. Она повернулась кругом, сохраняя позу стрелка, которую ей показала дочь, и в то же время снимая пистолет с предохранителя.

Но в доме никого не было.

Диана хорошенько прислушалась, но ничего не услышала. Во всяком случае, ничего такого, что заставило бы ее думать, будто незваный гость еще в доме. Тем не менее, ступая с особенной осторожностью, она снова обошла все комнаты, осматривая все шкафы и чуланы, все уголки и закоулки, где мог бы спрятаться человек. Она даже заглянула под кровати. Нигде никого не было. Все находилось на своих местах. Не наблюдалось никаких признаков того, что кто-то посторонний побывал у них в доме, и это помогло ей начать потихонечку расслабляться.

Она вернулась в кухню и снова подошла к двери, чтобы осмотреть ее более тщательно. «Придется сегодня же вызвать мастера, — подумала она. — Нельзя так оставлять». Она покачала головой и на мгновение приложила холодную рукоять ко лбу. Страх сменился досадливой мыслью, где взять мастера. Диана снова осмотрела раскрошенный косяк. «Черт бы его побрал! — пробормотала она вслух. — Может, это сделал какой-нибудь бродяга. А может, подростки хулиганят». Она слышала рассказы о парочке предприимчивых местных юнцов лет семнадцати от роду, промышлявших тем, что сбывали ворованные телевизоры и стереосистемы, которые крали днем, когда их владельцы были на работе. По характеру повреждений Диана поняла, что это работа скорее любителя, нежели профессионала. Кого-то, кто действовал наугад, изо всех сил втыкая металлический инструмент в податливое дерево. Кого-то, кто действовал явно в спешке, кое-как и не слишком тщательно. Кого-то, кто, по всей видимости, считал, будто в доме никого нет и небольшой шум никого не встревожит.

Этот кто-то, верно, пришел после того, как Сьюзен отправилась на работу, догадалась она. Наверное, он как раз собирался войти в дом, когда услышал, что она проснулась. Скорее всего, именно это его и спугнуло.

Она улыбнулась своим мыслям и подняла револьвер.

Если бы только грабитель знал… Или грабители… Она не считала себя грозной воительницей и, разумеется, не справилась бы с двумя семнадцатилетними парнями. Она взглянула на револьвер. Может, он и сравнял бы шансы, подумала Диана. Однако это произошло бы лишь в том случае, если бы она успела вовремя его схватить. Она попыталась представить себе, как бежит через весь дом, стараясь опередить двух ворвавшихся внутрь парней. Нет, эти гонки ей нипочем бы не выиграть.

Диана покачала головой.

Затем она вздохнула и велела себе не думать о том, как близка она оказалась в тот миг к насильственной смерти. К счастью, все обошлось. Так, небольшая неприятность, которую можно исправить. Из числа тех, которые не так уж редко случаются, причем не только в их местности или в больших городах, а вообще везде и повсюду. В общем-то, сущая ерунда. Нечего даже и говорить об этом. Правда, эта ерунда могла закончиться смертью… Они услышали шум, когда она проснулась и встала с кровати, это их напугало, так что ей повезло, потому что если бы они вошли в дом, то, возможно, решили бы убить ее, а не только ограбить.

Ее мысленному взору предстали те двое парней. Длинные сальные волосы. Серьги в ушах и татуировки. Исходящий от них запах табака. «Одно слово, панки, — подумала она. — Интересно, в ходу ли еще это словечко?»

Диана отошла от двери и вернулась к кухонному столу. Положив на него револьвер, она взяла еще один ломтик дыни и положила его в рот. Его сладкая сочная мякоть, казалось, вселяла энергию и придавала сил. Она взяла стакан апельсинового сока и протянула было руку, чтобы взять лекарства, которые для нее приготовила дочь.

Но тут же остановилась.

Рука повисла в воздухе в дюйме от таблеток.

— Что здесь не так? — спросила она у себя.

По спине пробежал холодок.

Она пересчитала таблетки. Их было ровно двенадцать.

«Этого слишком много, — подумала она. — Кому и знать, как не мне. Обычно я их принимаю по шесть штук».

Она взяла пузырьки, прочла этикетки на каждом из них, снова произвела нехитрый подсчет и произнесла:

— Шесть. Должно быть шесть.

Но на блюдце их лежало двенадцать.

— Сьюзен, неужели ты ошиблась?

Едва ли такое было возможно. Сьюзен человек скрупулезный. Организованный. Разумный. И ей уже много раз доводилось раскладывать для нее лекарства.

Диана прошла в угол кухни, где имелся небольшой компьютер, подключенный к телефонной линии. Она быстро набрала номер местной аптеки. Уже через несколько секунд экран компьютера мигнул и на нем появилось лицо фармацевта.

— Э, доброе утро, миссис Клейтон! Сегодня прекрасный день. Как вы себя чувствуете? — поприветствовал он ее, выговаривая слова с сильным латиноамериканским акцентом.

Диана кивнула ему в ответ:

— Просто замечательно, Карлос. Но у меня к вам есть маленький вопрос насчет моих лекарств…

— У меня тут про них все записано. А что такое?

Диана посмотрела на таблетки:

— Правильное ли я взяла количество таблеток? Вот послушайте: две таблетки мегавитаминов, две обезболивающих, четыре клопамина и четыре рензака…

— Нет, нет, нет, миссис Клейтон! — прервал ее Карлос. — Витамины — это еще ладно, двойная доза болеутоляющего, это, пожалуй, тоже сойдет, но не в каждый прием. Пожалуй, вы от этого просто заснете. Но клопамин и рензак очень сильные препараты. С мощным действием! То, что вы сказали, очень много. Только одну таблетку! Каждого! Не больше, миссис Клейтон. Это очень важно!

Внутри у Дианы что-то оборвалось.

— Значит, если принять четыре таблетки того и другого…

— И не думайте! Четыре того и другого сделает вас очень больной…

— Насколько больной? — прервала она фармацевта.

Тот помедлил, прикидывая что-то в уме:

— Возможно, это вас убьет, миссис Клейтон. Четыре зараз — это очень опасно…

Карлос сделал паузу, но Диана ничего не ответила.

— …особенно вместе с вашими болеутоляющими, миссис Клейтон. Вас просто свалит с ног, и вы даже не будете знать, какие у вас проблемы с этими клопамином и рензаком, какая передозировка. Хорошо, что вы мне позвонили, миссис Клейтон. Если вдруг вы позвоните мне, а я не отвечу на звонок, то лучше ничего не принимайте. Болеутоляющее еще можно, а те другие нельзя. Эти лекарства от рака, они муй фуэрте, очень сильные.

Рука у Дианы слегка затряслась.

— Спасибо вам большое, Карлос, — пробормотала она. — Вы очень мне помогли. — И нажатием клавиши она отсоединилась от линии.

Очень осторожно Диана вернула лишние лекарства в соответствующие пузырьки, пытаясь отогнать воспоминание о когда-то таком знакомом лице человека, который вломился в ее дом, увидел записку, оставленную их дочерью, тут же понял, какую возможность она ему предоставляет, и не замедлил ею воспользоваться. Должно быть, это показалось ему великолепной шуткой. Скорее всего, он ушел ухмыляясь, а возможно, и громко смеясь — после того-то, как намеренно положил ей на блюдце смертельную дозу лекарств, которые должны были поддерживать в ней жизнь.

Глава 13

Игра в прятки

Джеффри Клейтон так и застыл на месте. Сперва он совершенно не мог придумать, что ему делать и как поступить. Он продолжал тупо смотреть на экран компьютера, когда в кабинет ворвался красный от злости агент Мартин.

— Ку-ку, — пробормотал себе под нос Клейтон, когда детектив захлопнул за собой дверь и с ходу принялся его распекать:

— Клейтон, сукин вы сын, сколько раз можно растолковывать вам прописные истины! Никаких пеших прогулок без моего сопровождения! Ну где вы шлялись, черт бы вас побрал? Я с ног сбился, вас разыскивая.

Профессор не стал отвечать ему и сделал вид, что не обращает внимания ни на расспросы, ни на крепкие выражения своего напарника. Он повернулся в кресле и пристально поглядел на детектива. Он хорошо понимал причину его гнева: какой толк в приманке, когда она не находится постоянно у тебя на глазах, — ведь если тот, на кого ты охотишься, выберется из своего потайного логова и обнаружит себя, ты в любой момент должен быть готов воспользоваться этим. Клейтона и самого начал охватывать гнев — из-за того что его используют подобным образом, — но ему удалось с ним совладать. Он инстинктивно почувствовал, что для него лучше ни с кем не делиться своими догадками. Пускай детектив по-прежнему думает, что Джеффри пребывает в неведении относительно того, зачем его привезли в Пятьдесят первый штат. В конце концов, план Мартина не так уж бессмыслен: доказательство в данный момент высвечивалось на стоящем перед ним мониторе компьютера. На какую-то долю секунды ему в голову пришла мысль скрыть это полученное им послание, но, так и не приняв окончательного решения, он вдруг обнаружил, что его рука сама вялым жестом показывает детективу на слова, написанные на экране.

— Вот он и объявился, — проговорил он тихо.

— Кто? Где объявился? — не понял полицейский.

Джеффри указал пальцем. Затем встал, прошел к доске на стене и, в то время как детектив уселся на его место за столом, чтобы прочитать сообщение, стер все, что шло под заголовком «Преступник неизвестен».

— Это нам уже не понадобится, — сказал он, больше самому себе, чем агенту Мартину.

В конце концов до него дошло, что он стирает то, что уже было один раз стерто. Только он просто отказывался поверить в очевидное. Когда он обернулся назад, то увидел, как шрамы от ожогов на шее и руках детектива быстро багровеют.

— Будь я проклят! — пробормотал Мартин.

— Вы можете это отследить? — внезапно спросил Джеффри. — Послание пришло по телефонной линии. Нужно попробовать просмотреть трафик и определить исходящий телефонный номер.

— Точно! — с готовностью откликнулся Мартин. — Да, черт побери, наверное, это можно. То есть, я хочу сказать, это должно быть возможно. — Он склонился над клавиатурой и застучал по клавишам. — Это непросто, но если мы знаем адресата, то теоретически должны найти также и отправителя. Как вы думаете, ему об этом известно?

Джеффри полагал, что, скорее всего, да, но не был уверен.

— Не знаю, — сказал он. — Возможно, какой-нибудь четырнадцатилетний компьютерный гений из здешней средней школы может не только знать об этом теоретически, но и за десять секунд определить нужный ему номер на практике. Но насколько технически подкован тот, кто затеял с нами эту игру, я не могу вам сказать. Давайте просто попробуем, а там будь что будет.

Мартин продолжил колдовать над клавиатурой, затем на мгновение остановился:

— Чтоб я сдох! Вот он. Я его вычислил. Попался, ублюдок! — Внезапно он расхохотался, но совсем не весело, а, скорее, зловеще. — Это оказалось проще, чем я думал. — Детектив снял пальцы с клавиатуры и сделал ими в воздухе несколько пассов. — Фокус-покус, — объявил он. — Обыкновенное волшебство.

Джеффри наклонился и поверх его плеча увидел на экране компьютера один-единственный телефонный номер под заголовком «Источник сообщения». Агент подвел курсор к этому телефонному номеру и ввел еще один запрос. В ответ компьютер потребовал ввести код доступа, что Мартин тут же исполнил.

— Это позволит нам пройти систему защиты информации, — пробормотал он.

Едва он это произнес, компьютер выдал ответ, и Клейтон увидел, что под телефонным номером появились имя и адрес.

— Попался, мерзавец! — победно воскликнул Мартин. — Я знал, что так будет! Вот он, ваш чертов папаша! — проговорил он со злостью.

Клейтон прочел то, что было написано на мониторе:

Владелец телефона: Гилберт Д. Рей; совладелец/супруга: Джоан Д. Аркер; дети владельца: Чарльз, 15 лет, Генри, 12 лет.

Адрес: Лейксайд, Коттонвуд-террас, дом 13.

Профессор уставился на адрес. Он показался ему до странного знакомым.

Далее шла дополнительная информация. Согласно ей указанный человек являлся консультантом по ведению бизнеса, а его жена была домохозяйкой. Приводилась дата их прибытия в Пятьдесят первый штат. Получалось, что они приехали сюда шесть месяцев назад из Нового Орлеана и по приезде проживали какое-то время в одной из гостиниц Нового Вашингтона. Джеффри указал на это детективу. Мартин, уже протянувший руку, чтобы снять телефонную трубку, ответил, набирая номер:

— Это ж обычное дело. Люди продают свои дома и приезжают сюда, живут какое-то время в отеле, ожидая урегулирования всех иммиграционных формальностей, а потом подбирают себе новый дом… Ну же, кто-нибудь снимет трубку или нет? Уснули они там все, что ли?!

Видимо, трубку наконец все-таки сняли, потому что детектив произнес:

— Это Мартин. Никаких расспросов. Мне нужна команда особого назначения. Пускай срочно мчатся в Лейксайд. Встретимся там, я уже выезжаю. Приоритетность задания высшая.

Стоящий рядом с компьютером принтер ожил, и из него вылезли один за другим четыре листка бумаги. Детектив забрал их, пару секунд разглядывал и протянул Клейтону. На первом была паспортная фотография человека с толстой шеей и стрижкой ежиком, как у отставного военного. На носу очки в черной оправе; на вид слегка за шестьдесят. Затем последовала еще одна фотография, на сей раз женщины — примерно того же возраста, что и мужчина, с длинным и узким лицом и слегка скошенным на сторону, как у боксера, носом. Фотографии обоих детей также прилагались. Старший глядел исподлобья, словно с трудом сдерживал злость. Под каждой из фотографий указывались рост, вес, особые приметы. Все это сопровождалось выписками из медицинской карты, номерами социального страхования и фотокопией водительских прав. Приводились также номера банковских счетов и кредитная история. Даже данные об успеваемости детей. Джеффри стало ясно, что здесь более чем достаточно сведений для того, чтобы любой полицейский сразу понял, с кем имеет дело, а если потребуется, без труда отыскал человека.

— Поздоровайтесь с папочкой! — резко сказал Мартин. — Поздоровайтесь и тут же попрощайтесь.

Пока Клейтон с невозмутимым видом смотрел на фотографии людей, которых, без сомнения, ему никогда в жизни не случалось видеть, детектив поднялся с кресла и прошел через весь кабинет к стоящему в углу запертому шкафчику для хранения секретных досье. Поколдовав пару минут над комбинациями шифров, он его отпер, сунул внутрь руку и вынул блестящий черный малогабаритный пистолет-пулемет «инграм».

— Американская работа, — одобрительно произнес он. — Лично меня вполне устраивает, хотя многие агенты отдают предпочтение иностранным моделям. Не знаю уж почему. Но я не таков. Люблю, знаете ли, чтобы мое оружие родилось в той же стране, что и я, в добрых старых Соединенных Штатах Америки. — Детектив улыбнулся и щелкнул магазином, где лежали патроны сорок пятого калибра, после чего сунул револьвер в кобуру.

Внешний вид отделения Службы безопасности в Лейксайде был вполне в духе Новой Англии. Но внутри это здание из красного кирпича, с белыми ставнями было вполне современным. Там стояли новейшие компьютеры, серые металлические шкафы и настольные мониторы. Все это размещалось под утопленными в своды светильниками, а прочное коричневое ковровое покрытие приглушало звуки шагов. Окна здесь были не более чем декоративными аксессуарами — из них никто и никогда не выглядывал наружу. Здешние полицейские узнавали о том, что происходит за стенами отделения, посредством соединенных с мониторами видеокамер слежения и всевозможных датчиков, сигнал от которых обрабатывался компьютерами. Мартин оставил свою автомашину на скрытой от посторонних глаз служебной парковке на задворках здания и быстро вошел, после того как створки дверей, звякнув, раскрылись перед ним с характерным жужжанием, открывая путь в небольшой вестибюль, где его уже поджидала группа особого назначения в полном сборе.

Их было шестеро — четверо мужчин и две женщины. Одеты они были в обычную одежду. На женщинах были стильные яркие спортивные костюмы. Один из мужчин был в строгом синем костюме с полосатым галстуком. На другом был вязаный серый свитер, который его владелец смочил в нужных местах, чтобы казалось, будто он в нем только что усердно занимался физическими упражнениями. Двое других были одеты в спецовки телефонистов из ремонтной службы. Когда Джеффри увидел их, все занимались подготовкой оружия, передергивали затворы на своих «узи», проверяли, полностью ли заполнены патронами их магазины.

Он также обратил внимание на то, что оружие у них подобрано такое, которое можно легко спрятать. «Бизнесмен» положил свой «узи» в атташе-кейс, обе женщины засунули свои автоматы в одинаковые на вид складные детские коляски, «ремонтники» спрятали свои в ящики для инструментов.

Мартин вручил коллегам фотографии, потом подошел к компьютеру и за какие-то несколько секунд ввел соответствующий адрес, после чего тут же получил на экране трехмерное изображение топографической карты участка номер 13 по Коттонвуд-террас. Еще несколько секунд — и перед ним появился подробный план стоящего на нем дома. А еще через пару секунд появился сделанный со спутника снимок и того и другого. Члены команды сгрудились вокруг монитора и мигом договорились, кто где должен будет находиться во время проведения операции.

— Воспользуемся стандартной схемой с высокой степенью осторожности при захвате, — распорядился Мартин.

— Какой будет ее разновидность?

— Третья, — кратко ответил детектив.

Все закивали. Мартин повернулся к Клейтону и пояснил:

— Это обычная модель данной схемы, применяемая при захвате преступников. Несколько объектов атаки, находящихся в одном доме с несколькими выходами. Вероятность необходимости применить оружие умеренная. Степень риска, которому подвергаются участники операции, средняя. На всякий случай мы постоянно отрабатываем подобные схемы на учениях и тренировках.

Командир группы захвата — он и был одет в синий костюм — покашлял, глядя на на экран компьютера, и поправил галстук так, словно собирался идти на деловую презентацию. Он задал только один вопрос:

— Арест или устранение?

Мартин искоса глянул на Клейтона.

— Арест, разумеется, — ответил он.

— Сделаем, — отозвался один из «ремонтников», поигрывая спусковым крючком пистолета, отчего тот издавал раздражающий пощелкивающий звук. — А какой уровень силового воздействия разрешено применять при задержании?

— Максимальный, — словно отрезал Мартин.

— Ясно, — кивнул «телефонист». — Я так и думал. А в чем наш объект атаки обвиняется?

— В преступлениях высшего уровня. Красного.

От такого ответа брови у некоторых оперативников поползли вверх.

— В преступлениях красного уровня? — переспросила одна из женщин. — Не припомню, чтобы мы когда-либо участвовали в задержании такого опасного преступника. Ничего себе — красный уровень! А его семья? Они что, тоже опасны? Как обращаться с ними?

Мартин помедлил с ответом, а потом наконец изрек:

— На данный момент убедительных свидетельств в пользу их вовлеченности в какую-либо преступную деятельность не имеется. Но следует исходить из того, что они, возможно, что-то знали и могли оказывать содействие преступнику. А кроме того, они члены семьи настоящего выродка. — Он посмотрел в сторону Клейтона, который упорно хранил молчание. — Это делает их соучастниками, которые тоже проходят по красному уровню. Их следует тоже доставить в участок. У нас к ним имеется множество вопросов. Так что давайте просто возьмем всех, кто там окажется, идет?

Командир группы кивнул и начал раздавать бронежилеты. Одна из женщин вспомнила, что учебный день еще не закончился и, возможно, мальчики еще находятся в школе, а раз так, то задерживать их придется там. Однако при проведенной посредством все того же компьютера проверки выяснилось, что ни одного из них в местной школе в данный момент нет. Агент Мартин также проверил списки зарегистрированного оружия и установил, что ни за мистером Реем, ни за миссис Аркер, его женой, ничего не числится. Последовал еще ряд запросов для выяснения марки машины подлежащего аресту преступника и расписания работы его офиса. Выяснилось, что мистер Рей обычно работает дома. Мартин отметил этот факт, указав, что в таком случае и брать его придется на дому. Он быстро навел справки, не собирался ли мистер Рей отправиться в какую-либо поездку, но и на этот запрос от авиакомпаний и от управления железных дорог пришел отрицательный ответ. Иммиграционные власти также не зарегистрировали случаев, когда указанное лицо пересекало бы границы штата в ту или другую сторону. Когда выяснилось, что компьютер выдает одни только отрицательные ответы, агент Мартин пожал плечами:

— Черт знает что! Похоже, этот парень настоящий домосед. Ну да ничего. Сейчас возьмем его за жабры, а там выясним, что к чему.

И, встав со стула, стоящего перед компьютером, Мартин протянул Джеффри заряженный пистолет девятимиллиметрового калибра, не преминув, однако, ехидно заметить:

— А кстати, профессор, вы уверены, что действительно хотите участвовать в нашей небольшой прогулке? Ведь вы, считай, и так заслужили свои денежки, во всяком случае некоторую их часть. Стоит ли вам оставаться с нами до конца?

Джеффри только покачал головой, принял из рук детектива пистолет и поднял его на вытянутой руке, словно прикидывая, сколько тот может весить. Он был признателен Мартину, что тот не всучил ему автомат. Пули, выпущенные из «узи», которыми были вооружены остальные бойцы их отряда, способны сокрушить все на своем пути, а ему этого совсем не хотелось. Лично он предпочел бы, чтобы и люди, и все остальное имеющееся по адресу: Коттонвуд-террас, дом тринадцать, пострадали как можно меньше.

— Мне бы хотелось на него посмотреть, — сказал Клейтон.

Мартин улыбнулся:

— Еще бы! Ведь вы давненько не виделись.

— Ну что вы, детектив, — произнес Джеффри профессорским тоном, — для меня это может иметь и чисто научный интерес. Так что постарайтесь иметь это в виду, — добавил он, указывая на «инграм», висящий на плече у Мартина.

Тот пожал плечами:

— Конечно. Как скажете. Но двигать науку вперед — это все равно не по моей части. У меня совсем другие заботы, — сказал он все с той же улыбкой. — Но я понимаю вашу обеспокоенность. Конечно, это не та встреча сына с отцом, о которой можно только мечтать, но родителей ведь не выбирают, верно?

Мартин повернулся кругом, сделал знак полицейским следовать за ним и быстрым шагом вышел из полицейского участка, ничем не нарушив его тишины и покоя. Солнце уже начинало клониться к западному краю небосвода, когда Джеффри вышел на улицу, так что прощальные вечерние лучи ослепили его и ему пришлось поднять руку, заслоняя глаза. Скоро начнет темнеть, подумал он, примерно через полчаса по самому большому счету. А то и раньше. И вскоре на смену сумеркам придет ночь. Им надо поторопиться, чтобы прибыть на место засветло.

Команда расселась по двум автомобилям. Не говоря ни слова, Джеффри сел рядом с Мартином, который беспечно мурлыкал себе под нос старую песенку, которую Клейтон хорошо знал. «Поющие под дождем». Дождя нет, подумал он, и вообще радоваться пока нечему. Детектив нажал на педаль газа, протекторы взвизгнули, и машина стрелой вылетела с парковки полицейского участка. Клейтону пришло в голову, что у его напарника само задержание стоит на втором месте. Он вспомнил о том разговоре, который только что состоялся между ним и агентом Мартином, и об уровнях, присвоенных преступлениям.

— Что это за красный уровень? — спросил он.

Мартин промурлыкал еще пару тактов, прежде чем соизволил ответить:

— Подобно тому как населенные пункты разных категорий имеют у нас разный цвет, в нашем штате разные цвета присваиваются и разным категориям антиобщественной деятельности. Цвет означает и меры противодействия, принимаемые властями штата. Красный уровень, естественно, самый высокий. Означает самые опасные противоправные действия. В наших краях встречается весьма редко, вот почему члены команды были так удивлены.

— И какие преступления относятся к красному уровню?

— Обычно экономические. Типа казнокрадства или присвоения чужих денег обманным путем. Или социальные, типа случающегося у тинейджеров употребления наркотиков где-нибудь в муниципальном общественном центре во время проведения культурных или спортивных мероприятий. Здесь это считается преступлением настолько серьезным, что от задерживаемого вполне можно ожидать достаточно яростного сопротивления. Отсюда и необходимость в специально обученной команде. Но убийств за всю историю штата у нас можно насчитать не больше дюжины, и все эти случаи связаны с убийством одного супруга другим. У нас еще есть проблемы с наездами водителей на пешеходов, когда виновные скрываются с места происшествия. В традиционной системе юстиции такие случаи тоже считаются убийствами. Эти тоже относятся к красному уровню, но к несколько более низкой его категории. Второй или третьей.

Джеффри кивнул, отметив про себя, что Мартин ему соврал, но вслух не сказал ничего.

— Дело в том, — продолжил детектив, — что иммиграционная служба по идее должна выявлять подобную склонность к насилию и алкоголю, заранее проводя психологическое тестирование подавших заявки на въезд на территорию нашего штата. Ну, случаются еще спонтанные вспышки насилия в виде драк подростков — например, из-за девчонок или во время школьных состязаний по баскетболу. Сами знаете, какие страсти там кипят. Это тоже может привести к преступлениям красного уровня.

— Но мой отец…

— Для него следовало бы завести особый цвет. Возможно, алый или багровый, так чтобы с литературными ассоциациями.

— А как происходит арест преступников? И что вы понимаете под их устранением? Похоже, некий вопрос тут напрашивается сам собой…

Мартин помолчал, не торопясь с ответом. Он было принялся снова мурлыкать прежнюю песенку, дошел до ее середины, но потом все-таки прекратил напевать и произнес:

— Клейтон, вы же не мальчик. Так что не надо изображать наивность. Главное, что ваш отец от нас не уйдет. Если придется стрелять на поражение, то так тому и быть. Вам ведь приходилось с этим и раньше сталкиваться при расследовании других преступлений. Правила вам знакомы. В данной ситуации они совсем, черт возьми, не отличаются от тех, которые применимы, скажем, в Далласе, или в Нью-Йорке, или в Портленде, или в любом другом месте, где плохие парни хотят отнять у кого-то жизнь. Вы не можете этого не понимать, верно? Так что вам стоит лишь сказать слово, и я высажу вас на обочине дороги — можете подождать нас где-нибудь на зеленой полянке, под раскидистым деревом, пока я съезжу на задержание вашего папаши. Нет, правда, если захотите выйти из игры, то лишь подайте мне знак. А если решите все-таки ехать с нами, то уж не взыщите. Может случиться всякое.

Джеффри решил помалкивать и больше вопросов не задавать. Он принялся рассматривать длинные тени от высоких сосен, которые росли среди ухоженных лужаек в этом райском загородном мирке, тихом и добропорядочном.

Детектив Мартин остановил машину почти в квартале от интересующего их дома. Он поправил наушники, бегло глянул, все ли в порядке у остальных членов команды особого назначения, и приказал им выдвинуться на свои позиции. Двое «ремонтников» занялись телефонным коммутационным ящиком, висящим на северной стене дома, «бизнесмен» и человек в свитере прошли к южной его стороне. Две женщины с колясками, прикрывая им тыл, принялись неспешно прогуливаться туда и сюда, якобы занятые обычным перемыванием косточек всем своим знакомым. Мартин с Клейтоном должны были, согласно составленному плану, подъехать к передней двери и постучать в нее. Когда они это сделают, остальным членам группы следовало подтянуться к дому. Все было очень просто, действия оперативников ожидались быстрые и стандартные. Если бы все прошло по плану и не пришлось задействовать силы поддержки, то даже соседи не заметили бы, что совсем рядом с ними произведен арест. Однако четыре дополнительных автомобиля Службы безопасности и несколько полицейских, уже введенных в курс дела, стояли в полутора кварталах, ожидая приказа.

— Все на местах? — спросил Мартин и двинулся вперед, не дожидаясь ответа.

Джеффри с удивлением заметил, что дышит учащенно.

Значит, где-то глубоко внутри его обуревали эмоции. Не вызывало также сомнений, что азарт, возбуждение сейчас заглушали все имеющиеся у него вопросы, затуманивали мозг. Джеффри ощутил в себе странный холод, почти такой же, какой испытал в детстве, когда узнал, что никакого Санты не существует и что это всего-навсего выдумка взрослых. Он искал внутри себя хоть какую-то разумную и конкретную эмоцию, за которую можно было бы уцепиться, но не находил.

У него возникло такое чувство, будто он обескровлен, окоченел, превратился в ледышку.

Детектив вырулил на полукруглую подъездную дорожку, которая вела к современному двухэтажному дому на четыре спальни, стилизованного, как и тот городок, откуда они недавно выехали, под колониальный стиль Новой Англии. День стремительно угасал, краски меркли, превращаясь в палитру невнятных серых тонов, но в наступивших сумерках дом, освещенный фарами полицейского джипа, был хорошо виден.

Дом стоял темный, без всяких признаков жизни.

Мартин резко нажал на тормоза.

— Приехали, — проговорил он, выходя из машины.

Сунув пистолет-пулемет за спину, чтобы его не было видно, детектив быстро прошел к передней двери.

— Нахожусь у двери! — шепнул он в укрепленный на его наушниках маленький микрофон. — Подтягивайтесь к дому.

Дав Клейтону знак отойти в сторону и держаться подальше, он с силой постучал в дверь.

Уголком глаза Джеффри увидел, как другие члены команды со всех сторон ринулись к дверям. Мартин постучал снова, еще громче прежнего. На этот раз он вдобавок еще и крикнул:

— Служба безопасности штата! Откройте!

Внутри по-прежнему не раздавалось ни звука.

— Вот дерьмо! — выругался Мартин и принялся всматриваться в ближнее к двери окно. — Всем внутрь! — скомандовал он.

Детектив отошел на один шаг от двери и ударил по ней ногой, отчего раздался грохот, похожий на пушечный выстрел. Дверь сотряслась и затрепетала, однако не поддалась.

— Черт побери! — с чувством произнес Мартин и повернулся к Клейтону. — Пойдите принесите из машины кувалду, да поживее! Будем ломать дверь!

Пока Джеффри шел за кувалдой, он слышал, как в отдалении перекрикиваются члены команды, и в то же самое время до него доносились их голоса, раздающиеся в наушниках у агента Мартина, так что возникало нечто вроде стереоэффекта. В конце концов Мартин сорвал с головы наушники и принялся ожесточенно махать ему руками:

— Давайте пошевеливайтесь, черт побери!

Клейтон взял с заднего сиденья кувалду и понес детективу.

— Давайте сюда эту хрень! — крикнул Мартин, выхватывая кувалду из рук Клейтона.

Отступив от двери фута на два, он со злостью размахнулся кувалдой и ударил по двери. На этот раз от нее полетели щепки. Мартин зарычал от напряжения и с усилием ударил еще раз, нанеся последний, сокрушительный удар. Дверь с треском распахнулась. Детектив отшвырнул кувалду, и она с глухим стуком упала на крыльцо. Мартин же ухватился за свой автоматический пистолет и, выставив его вперед, не мешкая ни секунды, прыгнул вперед, в дверной проем, закричав:

— Я в доме, я в доме!

Джеффри последовал за ним.

Мартин наткнулся на стену и, сделав пируэт, одновременно извернулся так, чтобы держать под прицелом весь темный вестибюль, и при этом еще передернул затвор. Раздался громкий металлический щелчок, отозвавшийся эхом в пустом помещении.

Этот отраженный стенами и потолком звук стал для Джеффри самым сильным впечатлением о штурме дома, отложившимся у него в памяти. Он заставил его на миг внутренне содрогнуться, хотя профессор лишь спустя какое-то время понял, что именно тот означал. Клейтон подошел вплотную к детективу и прошептал:

— Расслабьтесь. И скажите остальным, чтобы подошли сюда через переднюю дверь.

Мартин продолжал водить перед собой дулом то вправо, то влево, описывая им в воздухе широкую дугу.

— Что? — спросил он.

— Велите другим членам команды идти к нам. И пусть опустят оружие. Тут нет никого, кроме нас.

Джеффри выпрямился и принялся искать в полумраке настенный выключатель. Через пару секунд он его нашел и включил свет. Теперь стало очевидным то, о чем говорил Клейтон: дом был пуст. Причем совсем. Ни людей, ни мебели, ни ковров, ни портьер. Никаких признаков того, что здесь кто-нибудь обитает.

Мартин сделал вперед несколько неуверенных шагов — гулкое эхо разнеслось по всему пустому помещению, точно так же как щелчок его затвора несколькими секундами раньше.

— Ничего не понимаю, — произнес он.

Джеффри промолчал, однако мысленно обратился к детективу со следующими желчными вопросами: «Ну что, детектив, ты думал, это проще простого? Поколдовал на компьютере — и все, готово?»

Они вошли в пустую гостиную. За их спинами слышались голоса членов команды специального назначения, собравшихся у входа, в прихожей. Командир группы — тот самый, в синем костюме, — вошел следом за ними в гостиную.

— Ну что, никого? — спросил он.

— Похоже, что так, — ответил Мартин. — Но я хочу, чтобы тут все обыскали на предмет любых оставленных здесь улик.

— Еще бы! — согласился человек в костюме. — Ведь все-таки красный уровень.

Мартин метнул в его сторону красноречивый взгляд, но тот его проигнорировал и просто сказал:

— Пойду оповещу наших девушек. Пускай тоже расслабятся.

— Ага, — произнес Мартин. — Чертовщина какая-то!

Джеффри медленно шел по пустым комнатам. «Тут все не так просто, — подумал он. — Эта пустота очень многозначительна. Она о многом говорит. Надо лишь понять, о чем именно». Его размышления прервал звук голосов, донесшийся из вестибюля. Он обернулся и увидел Мартина, стоящего в центре гостиной. Его пистолет-пулемет висел у него на боку, лицо было красным от злости. Детектив, похоже, собирался ему что-то сказать, но тут в комнату вернулся командир группы:

— Эй, хотите поговорить кое с кем из соседей? Тут один из них как раз подошел узнать, из-за чего вся эта катавасия.

Джеффри быстро ответил:

— Да, я хочу! — И он быстрым шагом прошел мимо Мартина, который, фыркнув, последовал за ним к выходу.

Человек средних лет, в брюках цвета хаки и в лиловом кашемировом свитере, держащий на поводке терьерчика, который то и дело потявкивал и вертелся у ног, разговаривал с двумя членами их команды. Одна из женщин, снимая бронежилет, надетый под куртку спортивного костюма, произнесла:

— Эй, Мартин, послушай-ка, что он говорит. Возможно, тебе это будет интересно.

Детектив подошел ближе.

— Что вы знаете о владельцах этого дома? — спросил он.

Мужчина повернулся к нему, пошикал на свою собачку, впрочем без особого успеха, и ответил:

— Он никому не принадлежит. Его пытаются продать вот уже два года.

— Два года? Это ведь очень большой срок.

Его собеседник кивнул:

— Обычно у нас в поселке нового покупателя такой недвижимости подыскивают месяцев за шесть. Максимум за восемь. У нас тут очень хорошо, и все к нам стремятся. О нас даже однажды писали в главной газете штата, вскоре после того, как закончилось строительство. Прекрасная планировка, совсем недалеко от ближайшего городка, где есть все необходимое, очень хорошие школы…

Джеффри вышел вперед:

— Но этот дом отличается от других. Чем?

Мужчина пожал плечами:

— Думаю, люди считают, будто он несчастливый. Сами знаете, насколько крепко могут засесть в головах людей подобные предрассудки. Как только услышат, что он числится под номером тринадцать, так тут же дают задний ход. Я уж советовал хотя бы сменить номер.

— А чем это он несчастливый?

Человек с собачкой кивнул, показывая, что понимает, о чем идет речь:

— Не знаю, назовете ли вы этот дом несчастливым или как-то иначе. Не то чтобы тут водились привидения или какая-нибудь еще чепуха в этом духе, просто с ним связаны дурные воспоминания, вот и все. И я не понимаю, почему все мы должны страдать из-за той давней истории.

— Какой истории? — спросил Джеффри.

— А между прочим, что вы, ребята, все тут делаете? — настороженно спросил мужчина.

— Так что это за история? — продолжал настаивать Джеффри.

— Пропала девочка. Так писали в газете.

— А ну-ка расскажите.

Человек вздохнул, дернул за поводок, когда пес принялся обнюхивать ногу одного из членов команды, и пожал плечами:

— Семья, которая здесь жила, она, знаете ли, переехала отсюда именно после той трагедии. Люди прознали, вот это их и отпугивает. Кругом сколько угодно других домов. И в этом квартале, и вообще у нас в Эвергрине. Кто станет покупать дом, с которым связана неприятная история?

— Что за неприятная история? — спросил Джеффри. Его терпение уже подходило к концу.

— Их фамилия была Робинсон. Очень хорошая семья.

— Не сомневаюсь. Но что же дальше?

— Однажды их девчушка бродила поздно вечером по здешним окрестностям, совсем незадолго до ужина. Мы ведь здесь живем как раз на краю большого заказника. Это что-то вроде заповедной зоны. Ну там леса и всякое зверье. А ведь ей уже было четырнадцать лет, могло бы хватить ума держаться поближе к дому. Да еще в такое время суток. Это у меня до сих пор в голове не укладывается. Как бы то ни было, она забредает бог весть куда, и, когда не приходит вовремя домой, родители отправляются на розыски. Уж они ее звали, звали. Все соседи вышли с фонариками помогать искать потеряшку. Даже полицейские прислали свой вертолет. А той и след простыл. Так бедняжку больше никто и не видел. Как в воду канула. Но большинство людей смекнули, что виноваты во всей этой беде, скорее всего, волки. А может, ее загрызли и разорвали на куски дикие собаки. Некоторые, правда, поговаривали, что ее унес с собой снежный человек. Ну или кто-то вроде него. Я-то, конечно, в такие басни не верю. Это уж совершенная ерунда. Я думаю, она просто убежала из дому после какой-нибудь ссоры с родителями. Вы ж знаете, какие они, эти подростки. Просто порох какой-то. Вот она и вспылила, ушла в лес, заблудилась, и вот вам пожалуйста. Неподалеку от нас, у подножия холмов, есть пещеры, так тут и долго думать не надо, чтобы догадаться. Конечно, ее тело надо было искать там. Но ведь на это ж потребовалась бы целая армия, чтобы там все обыскать хорошенько и обшарить. Во всяком случае, так заявили власти. После этого отсюда переехало много семей. Думаю, я здесь один остался такой, кто знает эту историю во всех подробностях. А мне-то что, мне до лампочки. Мои ребята уже давно взрослые.

Джеффри отступил на шаг назад и прислонился к белой стене опустевшего дома. Теперь он вспомнил, где ему прежде встречался этот адрес. Он был в одной из статей, отобранных им в редакции «Нью-Вашингтон пост». Где-то в глубинах его сознания теплилось смутное, ускользающее воспоминание об улыбающейся девчушке со скобками на зубах. Та фотография тоже была опубликована в газете.

Мужчина пожал плечами:

— Вы, верно, подумали, что риелторам следовало бы помалкивать о подобных вещах, когда они показывают этот дом возможным покупателям. Так я полностью с вами согласен. Это хорошее место. И здесь обязательно должны жить люди. Какая-нибудь другая семья. Уверен, что в конечном счете так и случится. — Тут мужчина еще раз дернул за поводок, хотя на этот раз в этом не было никакой нужды: терьер сидел на крыльце совершенно спокойно. — А еще я вам скажу, — прибавил он, — что пустующий дом по соседству сбивает цену со всех домов поблизости.

— Послушайте, — внезапно вступил в разговор Мартин, — а вы не видели, чтобы тут недавно кто-нибудь околачивался?

Мужчина покачал головой:

— А кто, по-вашему, здесь мог быть?

— Ну, например, какие-нибудь рабочие, или риелторы, или геодезисты? — спросил Клейтон.

— Ну, не знаю, — ответил мужчина. — Никого вроде бы я тут не замечал.

Детектив Мартин вынул отпечатанные на принтере фотографии Гилберта Рея, его жены и детей и протянул человеку с собачкой:

— Эти люди вам знакомы? Когда-нибудь их видели?

Тот их долго рассматривал, потом отрицательно покрутил головой:

— Нет. Никогда с ними не встречался… А послушайте, в чем все-таки дело?

— Это вас не касается! — отрезал Мартин, забирая обратно фотографии из руки мужчины.

Терьер тявкнул и агрессивно подпрыгнул, явно пытаясь цапнуть детектива, уставившегося сверху вниз на вредную собачонку.

Джеффри думал, что Мартин собирается задать новый вопрос или, возможно, побольнее пнуть надоедливое создание, но тут один из членов команды, находящийся в доме, крикнул детективу:

— Агент Мартин, пожалуй, у нас тут для вас кое-что есть!

Детектив дал знак одной из женщин их группы, стоящей неподалеку, подойти ближе.

— Снимите показания с этого парня, — велел он ей, а потом добавил с оттенком горечи: — И поблагодарите за оказанную помощь.

— Да ладно, чего там, — проговорил мужчина холодно. — Но я все-таки хотел бы знать, что происходит. Я понимаю, что вы из полиции, но и у меня тоже есть права.

— Конечно есть, — фыркнул Мартин и поспешил на голос позвавшего его полицейского. Звали из кухни.

Клейтон торопливым шагом последовал за детективом.

Выяснилось, что находку сделал оперативник в форме телефониста.

— Это я его нашел, — произнес он и указал на полированную столешницу серого камня напротив кухонной мойки.

На ней стоял подключенный к телефонному гнезду маленький дешевый лэптоп, штепсель электрического шнура у которого был воткнут в настенную розетку. Рядом с ним стоял простой таймер, какой можно купить в любом магазине электроники. На светящемся экране компьютера один за другим появлялись геометрические узоры, кружившиеся в хаотическом танце, менявшие цвет — от желтого к голубому, от голубого к зеленому, от зеленого к красному и так каждые несколько секунд.

— Вот откуда он прислал мне сообщение, — тихо произнес Джеффри.

Агент Мартин кивнул.

Джеффри осторожно подошел к компьютеру.

— Как вы думаете, — проговорил «телефонист», — этот таймер подсоединен к взрывному устройству? Может, следует вызвать саперов?

Клейтон покачал головой:

— Нет. Таймер нужен только для того, чтобы можно было оставить здесь этот ноутбук, запрограммировать на определенное время отправку сообщения, а самому убраться подальше. Но мы все равно должны вызвать спецгруппу, чтобы ребята изучили лэптоп на предмет наличия на нем отпечатков пальцев, да и вообще проверили все, что здесь есть. Конечно, они тут ничего не найдут, но попробовать все-таки нужно.

— Но почему он оставил ноутбук там, где мы бы его все равно нашли? Я хочу сказать, он мог бы отправить сообщение с любого компьютера в любом общественном месте…

Джеффри бросил взгляд на таймер.

— Думаю, это вторая часть все того же послания, — ответил он без какого-либо, однако, намека на что-то конкретное, хотя сам прекрасно понимал, что данное место было выбрано совершенно намеренно, и ему не приходилось гадать, о чем эта вторая часть послания говорит.

Его отец бывал здесь и прежде — может, не в самом доме, но рядом с ним, это уж точно. «Наверное, вместе с теми дикими зверями, которых потом во всем обвинили», — язвительно добавил про себя профессор. Должно быть, устроивший все это считал подобную затею чрезвычайно веселой шуткой. Джеффри понимал, что большинство маньяков, с которыми ему довелось иметь дело за многие годы, очень позабавились бы при мысли о том, что власти Пятьдесят первого штата куда больше, чем любой убийца, заинтересованы в том, чтобы скрывать совершенные у них преступления. Он потихоньку вздохнул. Все те убийцы, о которых он знал и которых изучал всю свою взрослую жизнь, нашли бы такое положение вещей поистине иронией судьбы. Все — и хладнокровные, и маньяки, и расчетливые, и импульсивные. Они хохотали бы до упаду, схватившись за животы, согнувшись в три погибели, а слезы текли бы у них по щекам. До того им было бы смешно.

Клейтон смотрел на небольшой экран ноутбука и разглядывал все время меняющиеся узоры. «Да, таковы и некоторые маньяки, — подумал он с чувством обреченности. — Едва тебе покажется, что убийца, которого ты ищешь, имеет ту или иную форму и цвет, как он тут же их меняет, и ты попадаешь впросак». С внезапно нахлынувшим на него чувством крушения всех надежд он быстро протянул руку к клавиатуре и нажал клавишу «Ввод», чтобы избавиться от вращающихся узоров, которые начинали действовать ему на нервы. Внезапно они все пропали, а вместо них на черном экране зажглись желтые буквы неподписанного сообщения:

Ку-ку, я спрятался!

Вы думали, я совсем глупый?

Глава 14

Интересный исторический персонаж

Агент Мартин еще раз провел Клейтона через пахнувший антисептиком офисный лабиринт Главного управления Службы безопасности штата. Их появление вызвало легкий переполох. Люди, названивающие по телефонам, уткнувшиеся в экраны компьютеров или в бумаги на письменном столе, внезапно переставали делать то, чем занимались еще секунду назад, и наблюдали, как эти двое проходят мимо их комнаты, так что продвижение детектива с профессором к цели сопровождалось волной внезапно наступающей тишины. Джеффри полагал, что виной тому стали уже распространившиеся слухи об их неудачной попытке взять штурмом заброшенный дом. А может, люди наконец поняли, почему он появился в их штате, и он стал если не знаменитостью, то по крайней мере любопытной для многих фигурой. Он чувствовал, как его провожают глазами.

Секретарь, охранявший вход в директорские покои, ничего не сказал, только подал им рукой знак, чтобы они проходили.

Как и раньше, директор сидел за столом, слегка покачиваясь в кресле. Руки его лежали на деревянных, до блеска отполированных подлокотниках. Когда он наклонился вперед, сходство с хищной птицей еще более возросло. Справа от Джеффри, на диване, сидели те же двое, которые присутствовали и во время его первого визита: коротышка — тот, что постарше, его еще представили ему как Банди — узел на галстуке у него теперь был ослаблен и костюм немного помят, словно он в нем спал, — и молодой, франтовато одетый человек — представитель губернатора, так называемый Старквезер. Этот постоянно отводил глаза, глядя куда-то в сторону.

— Доброе утро, профессор, — проговорил директор.

— Доброе утро, мистер Мэнсон, — ответил Джеффри.

— Хотите кофе? Может, хотите что-нибудь съесть?

— Нет, благодарю, — отказался Джеффри.

— Хорошо. Тогда перейдем к делу. — И он указал жестом на два стула, стоящие перед широким столом красного дерева, предлагая сесть.

Джеффри разложил на коленях газетные статьи и кое-какие сделанные им записи, а затем поднял взгляд на директора.

— Я рад, что вы нашли время прийти сюда и рассказать, как продвигается ваше расследование… — начал было Мэнсон, однако его тут же прервал Старквезер, который проворчал:

— Или, вернее, как оно топчется на месте.

Директор метнул в его сторону пламенный взгляд. Агент Мартин продолжал сидеть с флегматично-бесстрастным выражением лица, ожидая, когда ему зададут вопрос, после которого он сможет начать говорить, и всем своим видом давая понять, что и ему не чужды присущие всякому государственному служащему чувства чинопочитания и самосохранения.

— Ну, я не считаю такой взгляд на создавшееся положение вещей вполне справедливым, мистер Старквезер, — возразил директор. — Думаю, сейчас наш уважаемый профессор знает куда больше, чем в самом начале его работы… — (Джеффри кивнул.) — Вопрос, таким образом, заключается все в одном и том же: как лучше использовать эти знания нашего профессора? Как это сможет нам помочь? Какие даст преимущества? Я ведь прав, профессор?

— Именно так, — подтвердил Клейтон.

— Я ведь, наверное, не ошибусь, если выскажу предположение, что мы теперь приняли по крайней мере одно весьма важное решение, ведь так, профессор?

Джеффри поколебался, прокашлялся и опять кивнул.

— Да, — произнес он медленно. — Похоже, что человек, которого мы ищем, действительно приходится мне родственником. — Он так и не смог заставить себя выговорить слово «отец», но мистер Банди сделал это вместо него:

— Так, значит, маньяк, заваривший всю эту кашу, ваш отец!

Джеффри повернулся на стуле лицом к собеседнику:

— Похоже на то. Думаю, однако, что нельзя исключить также необыкновенно умелый обман, предпринятый, чтобы ввести нас в заблуждение. То есть это может оказаться человек, близко знакомый с моим отцом и узнавший от него такие подробности, которые мог знать только мой отец. Но вероятность подобного обмана чрезвычайно мала.

— Да и какой в этом смысл? — согласился Мэнсон. У него был мягкий, спокойный голос, похожий чем-то на синтетический смазочный материал, и он резко контрастировал с бесноватыми, яростными голосами других двоих членов начальственной троицы. Джеффри подумал, что Мэнсон, пожалуй, выглядит самым грозным из них именно из-за этой своей сдержанности. — Действительно, зачем создавать иллюзию, о которой вы говорите? Какая конкретная цель может в таком случае иметься у преступника? Нет, я думаю, мы должны признать, что профессор вполне справился с первой задачей, которую мы перед ним поставили: он с высокой степенью точности установил, кто именно является источником всех наших неприятностей… — Мэнсон помолчал, а потом добавил: — Примите мои поздравления, профессор.

Джеффри снова кивнул, но подумал: было бы куда правильнее сказать, что источник их неприятностей с высокой степенью точности сам на него вышел, — собственно, такого развития событий и следовало ожидать после того, как его, Джеффри, имя и фотография были столь демонстративно опубликованы во всех местных газетах. Однако говорить этого вслух он не стал.

Коротышка Банди тут же поспешил высказать свою точку зрения:

— Понимание того, с кем мы имеем дело, и проведение успешных мероприятий по его поимке не одно и то же. Я бы хотел знать, насколько мы продвинулись на пути к тому, чтобы не просто узнать, кто преступник, но и найти его самого, чтобы можно было арестовать этого человека и потом навсегда закрыть эту тему. Стоит ли напоминать, что чем дольше мы все это затягиваем, тем более возрастает угроза нашему будущему.

— Вы, верно, имеете в виду политическое будущее? — спросил Джеффри с тенью сарказма. — Или, возможно, финансовое будущее? Хотя, пожалуй, для вас тут это одно и то же…

Банди заерзал на диване, раздраженно подался вперед и уже раскрыл рот, чтобы заговорить, когда Мэнсон поднял руку.

— Джентльмены, мы с вами уже обсуждали все это множество раз, прикидывали и так и этак, — произнес он, поворачиваясь в сторону Клейтона и беря со стола старомодный нож для разрезания бумаги. У того были резная деревянная рукоятка и блестящее лезвие, в котором отражались солнечные лучи. Мэнсон приложил его режущую кромку к своей ладони, словно проверяя, можно ли ею пораниться. — Мы никогда не рассчитывали, что арестовать этого человека будет легко, даже с помощью нашего уважаемого профессора. И задача не станет легче, несмотря на все, что мы уже знаем и еще узнаем. Даже здесь, в нашем штате, где закон благоприятствует нам более, чем в каком-либо другом месте. Но тем не менее мы сумели за достаточно короткое время очень многое успеть сделать. Верно, профессор?

— Думаю, вы сумели выразиться с достаточной точностью.

Клейтону вдруг пришло в голову, что слово «точность» стало что-то уж слишком часто мелькать в их разговоре, но вслух он опять этого не сказал.

Мэнсон улыбнулся и, явно обращаясь к своим коллегам на диване, пожал плечами:

— Это расследование, профессор… А кстати, вы можете припомнить нечто похожее в анналах истории? Или в литературе, посвященной убийствам? Или, может быть, что-то в этом роде вам известно из опыта вашего сотрудничества с ФБР? Вы ведь наверняка почерпнули немало сведений из их материалов…

Джеффри кашлянул и задумался. Он не ожидал такого вопроса и внезапно почувствовал себя в шкуре одного из своих студентов, припертого к стене на устном экзамене.

— Ну, здесь можно усмотреть некоторые параллели с другими делами, достаточно известными. Кроме того, есть некоторые свидетельства в пользу того, что сам Джек Потрошитель[53] в свое время также вступал в контакт с полицией и прессой. Дэвид Берковиц[54] посылал письма журналистам, подписывая их «Сын Сэма». Тед Банди[55] — никаких обид, мистер Банди, — также обладал незаурядной способностью смешиваться с окружающими людьми, принимая облик обычного горожанина, так что этого маньяка удалось арестовать, только когда он совсем распоясался и потерял всякую осторожность. Уверен, можно припомнить и многих других…

— Но это будут лишь отдельные черты сходства, разве не так? — спросил Мэнсон. — Можете вы вспомнить хотя бы один случай того, чтобы убийца позволил узнать о своих преступлениях собственному сыну?

— Нет, я не могу припомнить случая, когда сыном убийцы воспользовались, чтобы устроить охоту на его отца. Однако история знает примеры некоторых… ну почти родственных, что ли, отношений между убийцей и преследующими его полицейскими или прессой, которая обеспечивала ему известность… хоть и печальную, но все-таки…

— Но в данном-то случае мы со всем этим не сталкиваемся, ведь так?

— Нет. Конечно нет.

— И о чем это вам говорит, профессор?

— О многих вещах. О чувстве величия. О самолюбовании. Но прежде всего это говорит мне о том, что человеку, которого мы ищем, удалось создать несколько слоев — целое одеяло — дезинформации, и это, по его мнению, исключает любую возможность соотнести того человека, которым он когда-то был, с тем, которым он стал. И когда я говорю о нем нынешнем, я имею в виду не только его теперешнюю оболочку, но и все, что с ней связано. Его работу, его дом, его жизнь. Но его характер и сама его личность, само его, так сказать, нутро не изменились. А если изменились, то в худшую сторону. Однако внешне он будет выглядеть иначе. И в социальном плане тоже — я хочу сказать, что теперь он едва ли работает учителем истории, каким он был, когда мне исполнилось девять, и каким я его запомнил. И с виду он тоже стал совсем другим. Полагаю, в его внешности произошли такие изменения, которые позволяют ему верить, что он находится в полной, совершенной и абсолютной безопасности. Иначе он бы не стал поступать так, как поступает. — Клейтон помолчал, а потом добавил: — Заносчивость, вот то слово, которое так и напрашивается в данной ситуации.

— Ну так что же, черт возьми, нам теперь делать?! — воскликнул, разве только не прокричал Банди. — Этот маньяк продолжает убивать, а мы ничего не в состоянии ему противопоставить! Если так пойдет и дальше, пиши пропало! Люди начнут валом валить из нашего штата. Будет как во времена калифорнийской золотой лихорадки, только наоборот!

Все замолчали.

«Это они о деньгах так пекутся, — подумал Джеффри. — Безопасность — это деньги. Чувство защищенности — это деньги. Сколько приходится платить за роскошь выходить утром из дому, не включая охранную сигнализацию или вовсе не запирая дверь?» Еще пару секунд в комнате висела тишина, пока Джеффри наконец не сказал:

— Я не уверен, что люди будут без конца верить в истории о том, что их детей утащили серые волки.

Старквезер фыркнул:

— Они поверят во все, что мы им расскажем.

— А дикие собаки? А несчастные случаи во время туристских походов? У вас что, истощился запас правдоподобных объяснений? Хотя бы наполовину правдоподобных?

Старквезер не стал отвечать напрямую. Вместо этого он сказал:

— Мне никогда не нравились эти истории с собаками.

— Сколько всего убийств у вас произошло? — Джеффри произнес эти слова тихим голосом, но стало ясно, что он требует ответа. — Я могу предположить, что больше двадцати. Так сколько?

— Когда вы успели пронюхать?! — взорвался Мартин.

В ответ Клейтон лишь пожал плечами.

В кабинете опять повисла тишина.

Наконец Мэнсон повернулся на кресле, которое при этом издало под ним тихий скрип, и уставился в окно, так и оставив заданные вопросы в подвешенном состоянии. Джеффри слышал, как Мартин тихим шепотом бормочет проклятия, и подозревал, что адресованы они именно ему.

— Мы в точности не знаем, сколько их было, — сказал наконец Мэнсон, все еще глядя в окно. — Может, три или четыре. А может, двадцать или тридцать. Разве в их количестве дело? Эти преступления роднит не то, как убитые выглядят после смерти, их объединяет тип жертв и то, каким образом их похищают — практически всегда одним и тем же. Вы не можете не видеть, профессор, насколько уникальна ситуация, в которой мы оказались. Серийных убийц можно изобличить либо по тому, к кому именно они питают свой нездоровый интерес, либо по результатам их деятельности. Именно это второе обстоятельство заставило нас обратиться к вам. К этому нас подтолкнуло наличие трех тел, положенных убийцей в позе, напоминающей орла с распростертыми крыльями. Последнее было совсем уж одинаково и провоцировало соответствующие умозаключения. И к тому же все эти другие исчезновения… Они были такие одинаковые по своей природе. Но все эти тела жертв, когда их находят, они в… Ну как это сказать? Они в разных позах. Убийца как бы меняет свой стиль. Взять эту последнюю девушку, про которую вы думаете, что это работа того же самого человека, хотя остальные… — не двигая своего кресла, говорящий развернулся вполоборота и через плечо посмотрел на агента Мартина, — не согласны. Эта юная девушка исчезла точно таким же образом, как и остальные, а потом ее нашли в молитвенной позе. В отличие от остальных. Так что вопросов целое море.

Мэнсон снова посмотрел в сторону Джеффри:

— В этом всем есть что-то общее, профессор… Но вы должны выяснить, что именно. Пока что у нас имеется в наличии лишь цепочка смертей и исчезновений, и мы горячо верим, что всему этому виной один и тот же человек. Но какова модель поведения маньяка? Каков принцип его действий? Если бы мы это знали, то смогли бы предпринять какие-то меры. Найдите для нас, профессор, ответы на эти вопросы.

Опять повисло молчание, которое через пару секунд прервал Банди. Он подавленно вздохнул и произнес:

— Таким образом, как я понимаю, последняя его личина оказалась полной липой? Фикцией? Получается, никакого Гилберта Рея и его жены Джоан Аркер с детьми на самом деле не существует? И то, что мы напали на их след, нам ничем не поможет? Выходит, расследование все-таки топчется на месте, так?

На этот вопрос ответил агент Мартин.

— После той нашей неудавшейся операции по захвату дома, якобы принадлежащего преступнику, — заговорил он ровным, «полицейским» голосом, — мы совместно с иммиграционной службой провели тщательную проверку всех сопутствующих обстоятельств и обнаружили, что многие записи, связанные с натурализацией этой семьи в нашем штате, равно как и необходимые для этого документы, либо отсутствуют, либо вообще никогда не существовали. Предварительные результаты дальнейшего расследования этих обстоятельств позволяют предположить, что разыскиваемое нами лицо ввело данные о семье Рей в виде файлов с остающегося неизвестным для нас терминала, находящегося в нашем штате, ожидая, что мы начнем розыск именно в этом направлении. Существует вероятность того, что преступник сам придумал их и ввел соответствующие сведения в наши компьютерные системы, предприняв таким образом некий отвлекающий маневр. Он мог сделать это за несколько дней или даже за несколько часов до нашего прибытия в тот дом. Из этого обстоятельства, равно как и из других данных, которыми мы располагаем, следует… — тут детектив запнулся и бросил быстрый взгляд в сторону Джеффри, — что он в значительной степени обладает доступом к компьютерным системам Службы безопасности штата и прекрасно информирован относительно существующих у нас в данный момент паролей.

Джеффри вспомнил, как удивлен он был, когда обнаружил, что написанное на доске у них в кабинете кто-то стер, и решил вставить свое слово.

— Думаю, можно утверждать, что наш подозреваемый также прекрасно информирован о том, как обойти практически любую систему безопасности, существующую в данном штате, — сообщил он, однако конкретный пример приводить не стал. Затем он указал на стопку бумаг на столе у Мэнсона. — В частности, я не взялся бы утверждать, что содержание вон тех бумаг осталось для него неизвестным. Никто не поручится, что он не обшарил все ящики вашего стола.

Мэнсон мрачно кивнул.

— Черт побери! — не сдержался Старквезер. — Я это знал. Я давно это знал.

— Знали что? — спросил Джеффри у молодого помощника губернатора.

Старквезер злобно пожал плечами и наклонился вперед:

— Что этот негодяй один из нас.

Эти слова заставили всех на несколько секунд замолчать.

У Джеффри на языке так и вертелась парочка вопросов, но он не стал их задавать. Однако же он мысленно принял к сведению сказанное Старквезером.

Мэнсон качнулся в кресле и присвистнул сквозь зубы:

— Как вы думаете, профессор, откуда этот человек взял имя Гилберт Д. Рей. Вам оно ни о чем не говорит?

— А вы попробуйте произнести еще раз, — отозвался Джеффри.

Мэнсон ему ничего не ответил, только снова наклонился вперед.

— Что произнести? — не утерпел Банди. Он словно озвучил вопрос, который не произнес Мэнсон.

— Да имя же, черт побери! Произнесите его еще раз, и быстро.

Банди поерзал на диване:

— Рей. По-английски это луч, как луч солнца. Кажется, когда-то в старые времена так звали какую-то актрису. Пожалуй, лет сто назад. Вроде Кей Рей? Нет, Фей Рей.[56] Да, именно так. Она играла в первом «Кинг-Конге». Блондинка — прославилась тем, как визжала. Теперь я вспомнил. А что, есть какой-то другой вариант произношения?

Джеффри откинулся на спинку стула и покачал головой.

— Прошу меня простить, — сказал он тихо, адресуя свои слова Мэнсону. — Я должен был догадаться, когда в первый раз прочел это имя. Но я не произнес его вслух и не узнал его. Как глупо с моей стороны!

— А могли узнать? — спросил Мэнсон. — Даже так?

Джеффри улыбнулся, но его продолжало снедать какое-то болезненное ощущение.

— Гилберт Д. Рей. Попробуйте выговорить это на французский манер. Как насчет французского имени Жиль де Рэй?[57]

— Кто это? — спросил Банди.

— Один интересный исторический персонаж, — ответил Джеффри.

— Вот как? — отозвался Мэнсон.

— И к тому же его жена Джоан Д. Аркер. Дети Генри и Чарльз. И все они родом из Нового Орлеана. Все совершенно очевидно. Мне следовало бы заметить это сразу. Ну и дурак же я!

— Заметить что?

— Жиль де Рэй был важной фигурой во Франции тринадцатого века.[58] Он стал видным полководцем и сражался против английских захватчиков. Он являлся, как говорит нам история, главным сподвижником и одним из наиболее пламенных сторонников Жанны д’Арк. Святой Джоанны. Или, как еще ее называли, Орлеанской девы. А каковы были вожди враждующих сторон? Эти вели себя как драчливые мальчишки, и звали их Генрих, король Англии, в просторечии Генри, и Карл, дофин Франции, по-английски Чарльз.

И снова на секунду стало тихо.

— Но что сделал этот… — начал было говорить Старквезер, но Джеффри перебил его:

— Жиль де Рэй, помимо того что являлся чрезвычайно талантливым военачальником, богатым и знатным человеком, был также одним из самых жутких детоубийц, какие только встречались в истории человечества. Считается, что он убил более четырехсот детей во время исполнения садистских сексуальных ритуалов, которые имели место в стенах его поместья, пока его не привлекли к суду и не обезглавили.[59] Любопытная личность. Этакий принц зла, который храбро и преданно сражался одесную католической святой.

— Господи! — пробормотал Банди. — Вот это да! Черт бы меня побрал!

— Жиля де Рэя он уж забрал точно, — мягко проговорил Джеффри, — хотя тот, пожалуй, оставил потомкам один интересный вопрос, который только еще предстояло решить более компетентным властям в отдаленном будущем. А именно — что делать с такими, как он. Может, один день в сто лет предоставлять увольнительную из ада, где он пребывает в вечных мучениях? Станет ли это достаточным вознаграждением человеку, который много раз спасал жизнь святой девственнице?

На этот вопрос никто не ответил.

— Ну и что следует из того, что разыскиваемый нами человек использовал это имя? — сердито спросил Старквезер.

Джеффри помедлил с ответом. Ему вдруг пришло в голову, что видеть проявления душевного дискомфорта, испытываемого молодым помощником губернатора, доставляет ему удовольствие.

— Я бы сказал, что разыскиваемый, который, между прочим, является моим отцом, он… э-э-э… интересуется моральными и философскими аспектами таких понятий, как абсолютное добро и абсолютное зло.

Старквезер уставился на Джеффри недовольным взглядом, в котором читалась скрытая злость, вернее, досада, вызванная разочарованием. Однако же он не сказал ничего. Джеффри же использовал возникшую небольшую паузу для того, чтобы вставить:

— Как, впрочем, и я.

В течение нескольких секунд Клейтону казалось, что брошенная им мимолетная фраза станет его последним словом и что их совещание на этом закончится. Мэнсон опустил голову, так что его подбородок коснулся груди, и, казалось, погрузился в глубокое раздумье, хотя при этом продолжал водить ладонью по лезвию ножа для бумаги. Внезапно он положил это свое оружие на стол с громким стуком, похожим на выстрел мелкокалиберного револьвера:

— Простите, но мне бы хотелось поговорить с профессором наедине. Оставьте нас на пару минут вдвоем.

Банди начал было протестовать, но тут же сдался.

— Делайте как хотите, — согласился Старквезер. — Надеюсь, вы сообщите нам что-нибудь новенькое, когда мы встретимся опять через несколько дней, самое большее через неделю. Хорошо, профессор? — Последний вопрос прозвучал у него как приказ.

— Как скажете, — ответил Джеффри.

Мэнсон поднялся с кресла, помог встать Банди, которого никак не хотели отпускать уютные объятия дивана, и проводил его, а также представляющего губернатора молодого человека до боковой двери.

Агент Мартин тоже расстался со своим стулом.

— Вы хотите, чтобы я остался, или мне тоже выйти? — спросил он.

Мэнсон молча указал ему на дверь.

— Это займет совсем немного времени, — сказал он.

Мартин кивнул:

— Тогда я подожду снаружи.

— Будьте добры.

Директор подождал, пока агент не выйдет, и продолжил тихим, будничным голосом:

— Меня беспокоит, профессор, то, что́ вы сказали, но еще больше я встревожен тем, на что вы намекнули.

Джеффри пожал плечами:

— Как вас понимать, мистер Мэнсон?

Директор снова поднялся с кресла, на которое только что опять сел, вышел из-за стола и приблизился к окну.

— Мне, знаете ли, не хватает чего-то более значительного в поле зрения, — пожаловался он. — Это плохо, и это меня всегда смущало.

— Простите? — не понял Джеффри.

— Мне не хватает более величественной панорамы, — пояснил его собеседник, указывая рукой в окно. — Если смотреть на запад, я могу отсюда видеть всю местность, вплоть до самых гор. Это очень живописно, однако, пожалуй, я предпочел бы вид на какие-нибудь сооружения. На что-нибудь построенное человеческими руками. Подойдите сюда, профессор.

Джеффри встал со стула, обошел письменный стол и встал рядом с Мэнсоном. Вблизи директор оказался не таким высоким, каким выглядел с большего расстояния.

— Посмотрите, какая замечательная картина, ведь правда? Панорамный вид. Как на открытке.

— Согласен.

— Это прошлое. Очень давнее. Прямо-таки доисторические времена. Но не хватает чего-то более значительного в поле зрения. Я вижу деревья, которые тут росли и много веков назад, и равнину, которая возникла тут в какой-то незапамятной геологической эре. В этих лесах есть места, где еще никогда не ступала нога человека. С того места, где я сижу, мне хорошо виден весь окружающий ландшафт, практически не изменившийся с тех пор, как Америка еще только начинала заселяться первыми людьми.

— Да, вид впечатляющий.

Директор побарабанил пальцами по раме окна:

— Все то, что вы видите, — это прошлое. Но также и будущее.

Он отвернулся от окна, указал Джеффри на его стул, приглашая садиться, и сам тоже уселся в свое кресло.

— Не кажется ли вам иногда, профессор, что Америка сбилась с пути? Что те идеалы, которые наши предки вырезали на скрижалях нашей нации, подверглись эрозии? Что они рассеяны и забыты?

Джеффри кивнул:

— Эта точка зрения находит все больше приверженцев.

— Где бы вы ни жили в нашей разлагающейся Америке, вы повсюду встречаетесь с насилием. Никто никого не уважает. Семейные связи рушатся. Никто не думает о величии нашей страны, которым она некогда обладала, или о величии, которого она могла бы достичь. Разве не так?

— Про это говорят все. Увы, таковы законы исторического развития.

— Да, но говорить и испытывать это на самом себе — две разные вещи. Вы согласны?

— Разумеется.

— Профессор, как вы думаете, каково предназначение нашего Пятьдесят первого штата?

Джеффри ничего не ответил, и его собеседник продолжил:

— Когда-то Америка слыла страной отважных и рискованных приключений. Уверенность в своих силах и надежда били здесь ключом. Америка была местом, куда стремились мечтатели и пророки. Но теперь все изменилось.

— Многие согласятся и с этим.

— Таким образом, некоторые из тех, кто хочет верить, что третье и четвертое столетия существования нашей страны станут временем таких же великих свершений, как первые два, задают себе вопрос, как восстановить утраченное чувство национальной гордости.

— Следует утвердить в умах граждан Америки понимание ее высокого предназначения?

— Вот именно. Я не слышал этих слов с той поры, как окончил школу, но это и впрямь именно то, чего нам недостает. Именно это нам необходимо вернуть. Однако подобную вещь невозможно завезти извне. Правда, один раз нам это удалось, когда мы взяли все лучшее, что имелось в мире, и сплавили воедино, будто в плавильном тигле, но больше ничего подобного не получится. Вы не можете развить чувство величия родины, давая людям больше свобод. Это мы пробовали делать не раз, и единственное, к чему приводили такие попытки, — это к еще большим разобщенности и распаду. Когда-то нам удалось пробудить в наших гражданах чувства национальной значимости и национального единства участием в мировых войнах, но этот путь также более недоступен, потому что сегодняшнее оружие стало слишком мощным и превратилось в нечто обезличенное, не зависящее от воли каждого отдельно взятого человека. Вторая мировая война была выиграна именно самодостаточными личностями, готовыми жертвовать своими жизнями во имя идеалов. Это теперь невозможно, потому что современная техника достигла такого уровня, что позволяет вести войну силами роботов, управляемых компьютерами, которыми в свою очередь руководят специалисты, находящиеся на значительном удалении от района боевых действий и направляющие полет смертоносных снарядов. Увы, война стала практически стерильной. Так что же нам остается?

— Не знаю, — развел руками Клейтон.

— Нам остается одна-единственная надежда, которую мы здесь все в Пятьдесят первом штате питаем, — надежда, что народ вновь обретет утраченные ценности, а также волю к самопожертвованию и самосовершенствованию, если только ему дать землю, такую же чистую и многообещающую, какой некогда была наша Америка. — Мэнсон наклонился вперед в кресле, широко расставив руки. — Люди не должны знать страха, профессор. Страх способен все погубить. Когда двести лет назад первопроходцы и пионеры стояли там, где стоим сейчас мы, и наслаждались видом того же пейзажа, они готовы были бросить вызов очень многому. Им были ве́домы трудности. Но они не знали страха перед неизвестным. Он был им чужд, они преодолели его.

— Достаточно справедливо, — признал Джеффри.

— Вызов сегодняшнего дня состоит в том, чтобы преодолеть страх перед тем, что нам известно! — Сказав это, Мэнсон перестал говорить и откинулся назад. Немного помолчав, он продолжил: — Таким образом, главная идея нашего штата состоит в том, что мы создаем новый мир внутри старого. Страну внутри страны. Мы создаем новые возможности, мы гарантируем безопасность. Мы берем то, что когда-то существовало в рамках нашей нации, и предлагаем это заново. А вы знаете, что случится потом?

Джеффри отрицательно покачал головой.

— Штат разрастется. Вширь. Неуклонно и неумолимо.

— Вы думаете?

— Я уверен. И то, что у нас тут имеется в зародыше, постепенно заполнит всю остальную страну. Медленно, но верно. Возможно, это случится через несколько поколений, подобно тому как это было прежде, но в конце концов наш образ жизни победит страх и моральное разложение, которое вы наблюдаете по всей стране за пределами Западной территории. Мы уже видим, как в отдельных местах за пределами наших границ начинают принимать некоторые из наших законов и признавать некоторые из наших принципов.

— А каковы эти законы и принципы? — задал вопрос Клейтон.

Мэнсон пожал плечами:

— Мы ограничиваем действие прав, гарантируемых Первой поправкой. Свобода вероисповедания остается. Свобода слова — в гораздо меньшей степени. Что же до прессы, то она принадлежит нам. Мы ограничиваем права, гарантируемые Четвертой поправкой.[60] Право производить обыски и аресты всецело принадлежит нам. Мы ограничиваем права, записанные в Шестой поправке.[61] Вы больше не можете совершать преступления, а затем покупать себе свободу, нанимая ушлого и пронырливого адвоката. И знаете что, профессор?

— Что?

— Люди отказываются от этих прав, даже не пикнув. Они с готовностью обменивают свои гражданские права на право жить в мире, где не надо запирать дверь своего дома, перед тем как лечь спать. И те, кто живет здесь, готовы поспорить, что за границами нашего штата есть много таких же, как мы. И понемногу то, что у нас есть, охватит всю остальную Америку.

— Как эпидемия?

— Нет, это, скорее, будет похоже на пробуждение. Наша нация воспрянет от долгого сна. Мы просто проснулись немного раньше, чем остальные.

— В ваших устах это звучит привлекательно.

— Так и есть, профессор. Позвольте мне вас спросить: вы когда-нибудь на практике пользовались предоставленными вам конституцией гарантиями? Случалось ли такое, чтобы вы когда-либо говорили: ну вот, настала пора воспользоваться гарантированными мне Первой поправкой правами?

— Нет, подобного случая, увы, я припомнить не могу. Но я не уверен, что они не понадобились бы мне, случись в них нужда. Я не уверен, что мне хочется расстаться с основополагающими гражданскими правами…

— Но что, если эти самые права порабощают вас? В таком случае разве не лучше ли было вам обойтись без них?

— Это трудный вопрос.

— Но люди уже позволяют сажать себя практически в тюрьму. Они живут в домах за высокими заборами и ворота сторожат днем и ночью. Они нанимают профессиональных охранников. Они организуют частные службы безопасности. Они весь день носят при себе оружие. Общество превратилось в целую вереницу концлагерей, разгороженных высокими оградами. Для того чтобы зло осталось снаружи, требуется запереть себя в каталажку. И это вы называете свободой, профессор? Нет, здесь порядки совсем другие. Не знаю, известно ли вам, что мы стали единственным в стране штатом, в котором приняты и успешно действуют законы, контролирующие наличие у граждан огнестрельного оружия? И вы не найдете здесь ни одного так называемого охотника, которому позволили бы иметь автоматическое оружие. Знаете ли вы, что нас ненавидят ребята из НСА[62] и ее вашингтонские лоббисты?

— Нет.

— Вы, верно, думаете, что раз я ратую за отмену конституционных прав и гарантий, то меня следует причислить к оголтелым правым консерваторам? Наоборот. Я вообще против навешивания подобных ярлыков, потому что могу преследовать цели, которые представляются мне необходимыми, находясь на любом из концов политического спектра. Здесь, в нашем штате, Вторая поправка значит именно то, что в ней говорится,[63] а вовсе не то, что в ней якобы сказано по словам бессовестных политиканов и богачей, наживающихся на торговле оружием. Их лживость настолько очевидна, что даже не нуждается в доказательствах. А ведь можно пойти еще дальше, профессор. Например, в нашем штате нет законов, ограничивающих репродуктивные права женщин. Однако на эту тему сейчас уже ведется оживленная дискуссия. И как следствие, власти штата ограничивают доступность абортов. Мы задаем общий курс, направление, предоставляем рекомендации. Разумные рекомендации. Таким образом, получается, что мы не только ограничиваем дебатирование данной проблемы, но и заботимся о врачах, которые производят данную операцию, ограждая их от общественного недовольства.

— Вы, похоже, философ, мистер Мэнсон.

— Нет. Я прагматик, профессор. И верю в то, что будущее зависит от нас.

— Может быть, вы и правы.

Мэнсон улыбнулся:

— Теперь вы видите, какую угрозу представляет ваш отец, серийный убийца?

— Начинаю это понимать.

— То, что он делает, очень просто: он использует сами основы, на которых зиждется устройство нашего штата, для того чтобы творить свои мерзости. Он насмехается над теми принципами, на которых мы строим новое общество. Выставляет нас бессильными лицемерами. Он метит не только в детей, но и в наши идеалы. Он использует нас против нас же самих. Это все равно как одним прекрасным утром, проснувшись, вдруг обнаружить раковую опухоль в легких нашего штата.

— Вы думаете, один человек может представлять такую серьезную угрозу?

— Да, профессор, и я не только так думаю. Я это знаю. Этому нас учит история. И это хорошо знает ваш отец, который когда-то ее преподавал. Один-единственный человек, даже действующий в одиночку, но обладающий ясной целью, сколь бы извращенной та ни была, одержимый стремлением ее достичь, способен разрушить великие империи. В истории существовал целый ряд убийц-одиночек, которым удавалось повернуть ее ход. История Америки буквально пестрит такими, как Бут,[64] Освальд[65] и Сирхан Сирхан,[66] чьи пули били не столько по реальным людям, сколько по тем идеям, носителями которых те являлись. Мы должны помешать вашему отцу стать убийцей такого рода. Если мы его не остановим, он предаст смерти сами наши принципы. Он расправится с ними шутя. До сих пор нам везло. Нам удавалось скрывать правду о его делах…

— А я считал, что правда важнее всего и неотделима от свободы.

Мэнсон улыбнулся и покачал головой:

— Это старомодная и устаревшая концепция. На самом деле правда лишь увеличивает скорбь и страдания.

— Так поэтому здесь она тоже тщательно контролируется?

— Конечно. Но не так, как это было описано Оруэллом,[67] когда министерство так называемой правды пичкало массы дезинформацией, а то и откровенной ложью. То, что мы делаем, это… ну, мы вроде как производим селекцию. Отбираем, что следует предавать огласке, а что нет. Ну и конечно, люди по-прежнему вольны говорить все, что захотят. А ведь слух может оказаться куда страшнее правды. Поэтому мы скрывали то, что делал ваш отец. Но такое не может длиться бесконечно, даже здесь, где власти умеют держать под замком все свои секреты лучше, чем где бы то ни было. Однако, как уже было мной сказано, я прагматик. Ни один секрет не может быть по-настоящему в безопасности, пока он не мертв и не похоронен. Так сделайте же и это частью истории.

— Безопасность — хрупкая вещь.

Мэнсон глубоко вздохнул:

— Встреча с вами доставила мне удовольствие, профессор. Но у меня есть и другие дела. Они требуют, чтобы я занялся ими также. Хотя ни одно из них не является настолько важным, как то, о котором мы теперь говорим. Найдите вашего отца, профессор. От этого зависит очень многое.

Джеффри кивнул и пообещал:

— Сделаю все, что смогу.

— Нет, профессор. Вы просто обязаны добиться успеха. Любой ценой.

— Я попытаюсь, — сказал Джеффри.

— Нет. У вас получится. Я это знаю, профессор.

— Почему вы в этом так уверены?

— Потому что мы можем говорить о многих вещах, об интригах и о правде, наслаивающихся друг на друга, но в одном я совершенно не сомневаюсь.

— И в чем же именно?

— В том, что сыновья и отцы всегда ведут борьбу, стремясь вырвать друг у друга победу, профессор. Это ваша схватка, не чья-либо. И она всегда останется вашей. Конечно, она будет и моей тоже, но моей совсем в другом роде. А вы… Это дело связано с самой сущностью вашего бытия. Ведь правда?

Джеффри вдруг заметил, что ему стало трудно дышать.

— Ваше время настало, причем именно сейчас. Или вы думали, что так и проживете всю жизнь, не вступая в единоборство с отцом?

— Мне казалось, — начал Джеффри и вдруг почувствовал, как голос его становится все более хриплым, — что наше противостояние будет чисто психологическим. Что оно окажется битвой с призраками прошлого. Мне думалось, что он мертв.

— Но оказалось, что это не так, не правда ли, профессор?

— Да, — промямлил Джеффри, ощущая, как язык отказывается ему повиноваться.

— Таким образом, получается, что ваша борьба перемещается в новое, дополнительное измерение. Ведь так?

— Похоже, что так, мистер Мэнсон.

— Отцы и дети, — подытожил директор. Голос его был мягким и мелодичным, и изъяснялся Мэнсон с такой интонацией, будто находил все, что говорил, забавным и удивительным. — Они всегда части одного пазла, подобные двум сходным его кусочкам, сцепленным друг с другом и попавшим немного не в то место. Скроенные на один манер, они вечно друг другу противодействуют. Сын стремится дистанцироваться от отца. Отец стремится ограничить сына жесткими рамками.

— Мне может понадобиться кое-какая помощь, — попросил Джеффри.

— Помощь? Но кто может помочь в этом исконнейшем из единоборств?

— Есть еще двое участников, мистер Мэнсон, а именно моя мать и моя сестра.

Директор улыбнулся:

— Справедливое замечание. Хотя я подозреваю, что им придется вести свои собственные сражения. Однако, профессор, поступайте, как считаете нужным. Если вам потребуется вызвать подкрепление, действуйте. В этой битве вы можете пользоваться полной и неограниченной свободой.

Разумеется, Джеффри тут же догадался, что последнее заявление Мэнсона — сплошное лукавство.

Агент Мартин не стал расспрашивать Джеффри, о чем тот беседовал с его боссом. Оба они невесело брели бок о бок через все здание к своему кабинету, словно обдумывая стоящую перед ними задачу. Когда они почти дошли до двери, из лифта вышла секретарша с конвертом из манильской бумаги в руках. Осторожными шагами она миновала группу детского сада, направляющуюся на прогулку, — малыши выстроились длинной гусеницей, держась, чтобы не потеряться, за флюоресцентную оранжевую веревку. Юная секретарша улыбнулась им, помахала на прощание рукой, а затем поспешно подошла к Мартину с Клейтоном.

— Это для вас, агент, — проговорила она быстро. — Поступило курьерской почтой. Доставка срочная, аллюр три креста и все такое. Парочка интересных деталей. Не знаю, поможет ли это вам в том, чем вы занимаетесь, но все-таки отмечу, что в лаборатории эту депешу явно запечатывали на скорую руку и довольно небрежно. — И она вручила конверт. — Вот, пожалуйста, — произнесла она, после того как детектив, приняв его, забыл ее поблагодарить.

Бросив быстрый оценивающий взгляд на Джеффри, она повернулась и пошла обратно к дверям лифта.

— Что это? — спросил профессор, наблюдая, как двери лифта за ней закрываются.

— Предварительный отчет лабораторного обследования компьютера, который мы нашли в том доме. — Детектив вскрыл конверт. — Черт подери! — вырвалось у него.

— Что там?

— Никаких отпечатков. Никаких волокон ткани. Если бы он касался его ладонями, то остались бы частицы его пота, и мы смогли бы выделить из них его ДНК. Но ничего подобного! Просто дьявольское невезение. Эта чертова штуковина оказалась абсолютно чистой.

— Он не глуп.

— Да, я в курсе. Он ведь и сам нам об этом напомнил, верно?

Джеффри не ответил, но поинтересовался:

— Есть там что-либо еще?

Мартин принялся просматривать отчет дальше.

— Да, — сказал он через пару секунд. — Тут имеется и кое-что еще. Возможно, ваш старик не такой уж и ушлый убийца, каким кажется.

— То есть?

— Он не догадался уничтожить серийный номер компьютера. Так что ребята из лаборатории сумели кое-что проследить.

— И?..

— Номер говорит, что это компьютер из партии, которая поставлялась в различные магазины на юго-востоке. Это уже кое-что. Кроме того, ваш отец, видимо, совсем не заботился о гарантийном обслуживании, потому что так и не произвел регистрацию страховки компьютера у фирмы-провайдера.

— Он знал, что этот компьютер нужен ему ненадолго, — заметил Клейтон.

Агент Мартин покачал головой:

— И скорей всего, заплатил наличными, а не кредитной картой.

— Скорей всего, вы правы.

Мартин скатал отчет в трубочку и постучал ею себя по ноге:

— Ах, как бы мне хотелось обнаружить что-нибудь такое, чего ваш отец заранее не предусмотрел. Мне бы хоть одну-единственную зацепку.

Они стояли возле кабинета. Мартин расправил отчет и, открывая дверь, снова углубился в его данные. Затем он быстро взглянул на Джеффри:

— Как вы думаете, почему этот ублюдок ездил покупать компьютер именно в Южную Флориду? Ведь это же не ближний свет. Я хочу сказать, есть места и поближе, где проследить сделанную покупку было бы столь же трудно. Как вы думаете, он ездил туда в отпуск? Или в деловую поездку? А может быть, в командировку? Что это может нам дать, как вы думаете?

— Где, вы говорите, он его купил? — вдруг переспросил Джеффри.

— В Южной Флориде. Именно туда прислали партию с такими серийными номерами. Во всяком случае, это следует из документов, предоставленных фирмой-производителем. В том регионе сотни магазинов, куда мог попасть этот ноутбук. В основном они расположены в окрестностях Майами. Например, в Хоумстеде или на островах Аппер-Киз. А что? Это вам о чем-нибудь говорит?

Еще бы нет! Говорило, еще как. Была только одна причина, по которой его отец мог приобрести компьютер именно в тех краях, а затем намеренно не уничтожить кое-что настолько заметное, как серийный номер, выбитый на тыльной стороне ноутбука — практически у всех на виду. Он тем самым хотел дать знать сыну, что ему наконец-то, спустя много лет, удалось отыскать двух беглянок. Отец, от которого они в свое время скрылись, которого считали давно умершим, заставил сына приехать туда, где он живет, и, кроме того, обнаружил, где скрываются его бывшая жена и дочь.

Джеффри, которого внезапно охватило чувство глубокого отчаяния, спрашивал себя, остались ли у них какие-нибудь секреты, неизвестные этому человеку.

Локтем отодвинув Мартина, который пытался задать ему какие-то вопросы, Клейтон направился к телефону, чтобы позвонить матери и предупредить ее об опасности. Он, разумеется, не мог знать, что она в это время сидит на кухне своего маленького домика, в котором не раз молилась о том, чтобы ее дочь и сын могли обрести счастливое детство и начать жизнь с чистого листа, и в котором они все эти годы считали, что находятся в безопасности. Не мог он также знать и того, что она сейчас смотрит, как местный мастер по установке замков прилежно пилит кусок доски, чтобы отремонтировать поврежденный деревянный косяк, и ставит новый замок. И уж конечно, он не подозревал, что его мать в душе страстно желает найти сына, чтобы предупредить его о том же самом, о чем он собирается ей сообщить.

Глава 15

То, что украдено

Сидя в своем закутке в редакции журнала, Сьюзен Клейтон раздумывала о том, сколько времени может занять разгадывание ее последней головоломки. Она так надеялась, что после публикации этого зашифрованного послания она получит хоть немного времени, чтобы малость передохнуть и решить, что ей делать с матерью дальше. Но она поняла, что ошиблась: ожидание ответа заставляло ее нервничать еще больше. Кроме того, это подвигло ее на никому не нужные математические подсчеты.

Если, говорила она себе, послание отправлено ею по электронной почте в редакцию прошлым вечером, а журнал появится в киосках уже в конце недели и примерно в то же время станет доступен в Интернете, где его получают те, кто оформил на него электронную подписку, то вопросы, которые она зашифровала, будут разгаданы ее адресатом через день-два. По ее мнению, именно столько времени должно было уйти, чтобы с ними справиться. И лишь затем незнакомец начнет составлять ответ.

Но каким образом его послание дойдет до нее, оставалось загадкой почище любой головоломки.

Сьюзен вжалась в угол своей узкой рабочей келейки, чутко прислушиваясь, не идет ли кто к ее убежищу. Она попросила охранников и редакционных вахтерш фотографировать через видеомониторы любого, кто станет о ней спрашивать, а также оставлять на вахте удостоверения личности — не важно, фальшивые или нет — у всех, кто захочет с ней встретиться. Когда ее спросили, чего она так боится, Сьюзен ответила, что у нее проблемы с бывшим бойфрендом. Это показалось ей ложью достаточно правдоподобной, чтобы всем все объяснить.

Сьюзен пыталась убедить себя, что чувство страха подобно тюремному заключению и что чем больше она боится того человека, тем большими преимуществами он обладает.

Главный вопрос заключался в следующем: чего он хочет?

Не то чтобы в целом, но в частности именно в этом.

Если бы она знала ответ, можно было бы придумать, что делать. Или хотя бы предпринять какие-нибудь разумные шаги. Но в отсутствие четкого представления о правилах игры она пребывала в растерянности и никак не могла решить, что делать, не зная ни как сделать удачный ход, ни как выбрать стратегию, которая привела бы ее к победе. И, облизывая пересохшие от страха губы, она думала о том, что ей неизвестно даже то, какие ставки сделаны в этой игре.

Она вспомнила о своей названой сестре Мате Хари. Вот кто знал цену риску. Уж она-то хорошо понимала, что именно поставлено на кон, когда согласилась стать разведчицей.

Проигрыш в той игре, в которую она решила сыграть, означал одно: верную смерть.

Она отважилась, сделала ставку и проиграла. Сьюзен глубоко, полной грудью вдохнула и на какой-то момент пожалела, что выбрала именно такой псевдоним. Почему бы не Пенелопа, подумалось ей. Та держала своих поклонников на безопасном расстоянии под тем предлогом, что ей нужно ткать, а ночью распускала то, что было сделано днем. И так до того дня, пока в доме наконец не объявился Одиссей. «Вот какому примеру надо бы следовать», — мысленно сказала себе Сьюзен.

Время близилось к обеденному перерыву. Она выглянула в окно и увидела, как улицы в центральной части Майами наполняются офисными служащими и клерками. Ей вспомнился один виденный ею документальный фильм, повествовавший о некой африканской реке во время засухи. Уровень воды в ней упал так низко, что пришедшие на водопой животные оказались в опасной близости к спрятавшимся в мутной жиже крокодилам. Основной мыслью фильма являлось исследование баланса между необходимостью (в данном случае необходимостью напиться) и смертью (в данном случае смертельной опасностью, исходящей от крокодилов) и вообще изучение проблем существования всего живого на грани риска. Помнится, тогда ее весьма впечатлила связь, существующая между теми, кто убивает, и теми, кто является их жертвами.

Теперь, когда она смотрела из окна, ей пришло на ум, что мир в последнее время стал куда ближе к этому природному кошмару, чем раньше. Люди группами выходили из офисных зданий и направлялись к местным ресторанам, тем самым подвергая себя всевозможным разновидностям риска, который таили в себе полуденные городские улицы. Правда, по большей части шагающие по ним пешеходы находились в относительной безопасности. Выйдя на солнышко, они радовались ветру и совершенно игнорировали бездомных бродяг, сидящих прислоняясь к прохладным бетонным стенам зданий, словно вороны, усевшиеся на проводах. И зачем забивать себе голову тем, говорила она себе, что среди них вполне может оказаться кто-то, обуреваемый маниакальной жаждой убийства? Зачем думать, что, может быть, какая-то хищная уличная банда, возможно, движется по направлению к вам по соседней боковой улице? В полдень в мире царят солнечный свет, а также охраняемое властями спокойствие, и этот мир принадлежит людям. Выйти на улицу пообедать? Пожалуйста, проще простого.

Конечно, бывает, что кто-то уходит перекусить и не возвращается. Как те животные в Африке, которых обстоятельства вынуждают утолять жажду в нескольких футах от страшных крокодильих зубов. Иногда они тоже пьют в последний раз в жизни.

«Естественный отбор, ничего не попишешь, — подумала Сьюзен. — Природа заботится о том, чтобы мы все, как животные, так и люди, становились сильнее, выбраковывая слабых и глупых».

В центре ее редакционного офиса тоже формировалась группа желающих поесть. Они что-то обсуждали. Сьюзен услышала громкие голоса. Предлагался выбор между китайским рестораном и салатным баром. Интересно, подумалось ей, ради которого из них она сама осмелилась бы рискнуть жизнью? Пару секунд она колебалась, решая, не присоединиться ли к ним, но в итоге пришла к выводу, что все-таки не стоит.

Она опустила руку в сумочку и проверила, на месте ли пистолет. Патрон дослан в патронник, курок спущен. Пистолет, конечно, с предохранителя снят не был, однако для того, чтобы привести его в боевое состояние, теперь хватило бы одного легкого движения пальцем. Потом положить палец на спусковой крючок и слегка на него нажать. Раздастся выстрел. День назад она вооружилась отверткой и маленькими плоскогубцами, какими пользуются ювелиры, и отрегулировала все курки на своих пистолетах, чтобы они не были слишком тугими. Таким образом, теперь, для того чтобы привести их в действие, требовалось лишь самое легкое прикосновение. Это касалось и автомата, висевшего на крючке на задней стенке ее чулана. Ей пришла в голову странная мысль: на свете не осталось времени раздумывать, правильно ты поступаешь или нет. Есть время только прицеливаться и стрелять.

Голоса группы сотрудников, отправившихся пообедать, раздавались уже в лифте. Сьюзен подождала еще пару секунд, а затем встала с кресла, повесив на плечо сумочку так, чтобы иметь возможность сунуть в нее правую руку и ухватиться за рукоятку пистолета, которую она специально для этого приподняла кверху. Она отдавала себе отчет в том, что делает себя уязвимой, но понимала и то, что в мире постоянного насилия, которое можно ждать откуда угодно, у нее, как ни странно, развилась такая невосприимчивость к его постоянным угрозам, что из них всех теперь выделялась лишь одна, которая для нее кое-что значила.

Когда она вышла на улицу, волна жаркого и душного городского воздуха ударила ей в лицо, словно дыхание пьяного человека. На какой-то момент она остановилась, наблюдая за тем, как над тротуаром, нагретым солнцем, струится волнами горячий воздух. Затем она сделала шаг вперед и смешалась с толпой людей, только что, как и она, покинувших свои офисы. При этом рука ее, засунутая в сумочку, крепко сжимала рукоятку пистолета. Она видела, что на всех углах стоят полицейские в черных защитных шлемах и в светоотражающих солнечных очках, держащие на всякий случай пальцы на спусковых крючках своих автоматов. Вот оно, право на спокойную жизнь в действии, подумалось ей. Полиция охраняет мирных тружеников, занимающихся своими делами. Проходя мимо двоих постовых, она даже услышала, как у одного в рации раздался практически нематериальный тоненький голосок и доложил о ситуации в других частях города. Сьюзен поняла, что это говорила полицейский диспетчер.

Она помедлила, глядя на высокое здание, от стеклянного фасада которого, как от огромного зеркала, отражались ослепительные лучи солнца. Они показались ей похожими на вспышку от некоего беззвучного взрыва. «Мы живем в зоне военных действий, — пришла ей в голову мысль. — Или находимся на оккупированной территории».

Поток ее мыслей прервал раздавшийся в отдалении вой полицейской сирены. Впрочем, этот звук вскоре затих вдали.

В шести кварталах от редакции находилось небольшое кафе, где продавались сэндвичи и другие закуски. Сьюзен пошла в том направлении, хотя и не была вполне уверена, что собирается поесть. А возможно, ей просто хотелось побыть одной посреди толпы спешащих куда-то людей. Пожалуй, она все-таки склонялась к последнему. Просто Сьюзен Клейтон принадлежала к числу тех людей, которым нужна какая-то внешняя цель, объясняющая — и в первую очередь им самим, — почему они действуют так, а не иначе, хотя бы для прикрытия истинного их желания. Ей и раньше доводилось говорить себе, что она голодна и хочет чего-нибудь съесть, хотя на самом деле единственное, чего она на самом деле жаждала, — это выйти из своего тесного закутка в редакции на улицу, невзирая ни на какой риск. Она знала об этой своей черте характера, однако не имела охоты как-либо с ней бороться. Идя по тротуару, она обратила внимание на невнятное бормотание нищих, выстроившихся вдоль стен офисных зданий, прячась в их убогой тени, чтобы не так страдать от лучей полуденного солнца. Они всегда просят об одном и том же. Но как? Подкиньте немного деньжат? Одолжите четвертак? Помогите, чем сможете?

Она игнорировала их, как, впрочем, и все остальные прохожие.

Когда-то для неимущих существовали приюты, существовали программы помощи бедным. Власти хоть что-то делали, чтобы помочь обездоленным. Однако со временем все это забылось. Да и полиция тоже перестала очищать от них улицы. Очень уж много хлопот и слишком мало отдачи. Да и помещать их после ареста было некуда. К тому же такие операции таили в себе известную опасность: чересчур много всевозможных инфекционных болезней имелось у этих оборванцев. Заболевания, возникающие от жизни в вечной грязи. Заболевания крови. Заболевания, вызываемые отчаянием. И как следствие, каждый американский мегаполис имел в своих пределах еще один город, так сказать город-призрак, покрывавший обычные кварталы своего города-сателлита своего рода коростой, — именно там обитали бездомные, именно в нем они строили свои жилища. В Нью-Йорке, равно как и в Бостоне, они населяли в основном заброшенные туннели метрополитена. Лос-Анджелес и Майами имели для них то преимущество, что климат там был более теплый. В последнем, например, особый мир, заполненный чахлыми хижинами и прочими импровизированными жилищами из картона и ржавого листового железа, существовал под эстакадами скоростных дорог. А в Лос-Анджелесе его знаменитые акведуки скорее напоминали лагеря скваттеров,[68] нежели что-либо иное. Некоторым из этих городов-призраков исполнилось уже по нескольку десятков лет, так что их вполне можно было считать городскими кварталами и указывать на картах, точно так же как престижные пригородные поселки, обнесенные высокими заборами, с выставленной у ворот охраной.

Пока она быстрым шагом шла по тротуару, какой-то босяк в нелепом и совершенно не соответствующем погоде коричневом зимнем пальто шагнул по направлению к ней с явным намерением потребовать денег. Сьюзен отпрянула и повернулась к нему лицом. Он протянул руку и подставил ладонь.

— Прошу вас, — произнес он, — подайте что-нибудь, а?

Сьюзен окинула его взглядом с головы до ног. Под слоем грязи, покрывающей его босые ступни, она заметила гноящиеся раны.

— Еще один шаг, — предупредила она, — и я вышибу из вас все ваше дерьмо.

— Я не причиню вам никакого вреда, — заявил он. — Я просто хочу… — на какой-то миг он заколебался, — поесть.

— Скорее, выпить, — возразила она. — Или уколоться. Пошел к черту!

Она не стала поворачиваться спиной к этому человеку, который, казалось, завис над краем отбрасываемой зданием тени, словно переступить эту черту и выйти на солнечный свет было для него все равно что сделать шаг с крутого обрыва.

— Мне нужна помощь, — проговорил нищий.

— Как и всем нам, — ответила Сьюзен. Левой рукой она указала попрошайке на стену. — Сядь! — скомандовала она, продолжая держать правую руку на рукоятке револьвера. Она была уверена, что поток прохожих отклоняется в том месте, где она стоит, и обтекает ее, словно большой камень в бурной реке.

Бездомный поднял руку и почесал нос, черный от грязи, из-под которой проступали красные пятна. Рак кожи, подумала она. Рука у этого оборванца тряслась, как у паралитика, и его лоб от проступившего пота поблескивал под копной влажных спутанных волос, прилипших к голове.

— Я ведь не хочу ничего плохого, — продолжал клянчить он. — Мы же все Божьи дети, все живем под Его кровом. Если ты поможешь мне сейчас, то разве Господь в свою очередь не поможет тебе в случае нужды? — И он указал пальцем в небо.

Сьюзен смотрела на него, не отводя глаз.

— Может быть, да, — проговорила она, — а может быть, нет.

Нищий проигнорировал ее сарказм и продолжал выпрашивать деньги методично и ритмическим голосом, наводящим на предположение, будто этот сумасшедший считает излагаемые им мысли благостными.

— Разве не сам Иисус, — говорил он, — ожидает нас всех вон за тем облачком? Разве мы все не выпьем из Его чаши прохладное небесное питье и не познаем истинную радость, так что все наши земные заботы в одночасье исчезнут?

Сьюзен оставалась невозмутима.

— Разве не увидим мы все великие чудеса Его? Разве в один прекрасный день Он не возвратится на землю, чтобы взять нас, Его детей, на свои огромные руки и доставить всех и каждого прямо к вратам рая?

Нищий улыбнулся Сьюзен, показав гнилые зубы. Затем сложил перед собой руки, словно баюкая ребенка:

— Это время придет. Для тебя, для меня. Для всех детей на земле. Я знаю, что так будет.

Сьюзен видела, как взгляд нищего устремился ввысь, к синему небу, как будто свои слова он адресовал кому-то там, наверху. Голос его утратил хрипоту, ассоциирующуюся с болезнью и угнетенным состоянием духа, и его наполнила радостная волна веры и надежды. «Что ж, — подумала она, — если тебе хочется обманывать саму себя, то заблуждение, в котором пребывает этот человек, ничем не хуже других. А может, и лучше».. Очень осторожно она сунула левую руку в сумочку и принялась там рыться, пока не отыскала на самом дне пару завалявшихся монет. Она извлекла их и бросила нищему. Монеты, звякнув, коснулись тротуара и покатились по нему. Попрошайка немедленно перестал глядеть в небо и тут же опустил взгляд на тротуар, высматривая, куда упало подаяние.

— Спасибо, спасибо, — принялся благодарить он. — Господь вас благословит.

Сьюзен сделала шаг назад и заспешила вдоль по улице, предоставив нищему что-то невнятно бормотать у нее за спиной своим певучим голосом. Она прошла, наверное, уже футов пятнадцать, когда вдруг услышала, как тот за ее спиной произнес:

— Сьюзен, ты тоже станешь жить в покое и мире.

Услышав свое имя, она тут же обернулась.

— Что?! — крикнула она. — Как ты узнал…

Но нищий уже вернулся на свое место у стены, где уселся на корточки и принялся покачиваться взад и вперед, пребывая в каких-то своих странных сумасшедших мечтах, разобраться в которых мог лишь он сам.

Она сделала шаг по направлению к нему.

— Откуда ты узнал мое имя? — потребовала она ответа.

Но нищий, уйдя в свои мысли и бормоча что-то себе под нос, продолжал тупо смотреть в пространство перед собой, ничего не замечая вокруг. Сьюзен напрягла слух, силясь расслышать его слова, и разобрала следующее:

— Вскоре мы все пойдем к райским вратам.

После недолгого колебания она отвернулась от нищего.

Что же он все-таки пробормотал в первый раз — «Сьюзен» или «вскоре»?

Она не была уверена. Могло оказаться и то и другое.

Сьюзен побрела прочь, мучимая сомнениями, потом обернулась, как бы напоследок, и увидела, что нищий исчез. Она пошла обратно и сделала несколько шагов по направлению к тому месту, где этот бездомный только что сидел на корточках. При этом на ходу она окидывала глазами всю улицу, ища его взглядом, но ничего не могла высмотреть, кроме толпы конторских служащих, отправлявшихся на обеденный перерыв. Как будто бездомный был галлюцинацией.

Пару секунд она стояла как вкопанная, наполненная каким-то безотчетным страхом. Затем усилием воли сбросила с себя это чувство, подобно тому как мокрая собака стряхивает со своей шерсти капли воды, и продолжила путь к закусочной, чтобы купить там какой-нибудь снеди, которую ей совсем не хотелось есть.

Когда продавец за стойкой спросил, что она хочет заказать, она сперва попросила йогурт и фрукты, но потом передумала и попросила сэндвич с ветчиной и швейцарским сыром, и чтобы было побольше майонеза и хлеб был не слишком мягкий. Когда продавец в замешательстве молча уставился на нее, она сказала:

— Послушайте, второй раз я повторить такое не решусь.

Продавец улыбнулся и быстро сделал ей сэндвич, который положил в бумажный пакет вместе с бутылочкой родниковой воды.

Сьюзен прошла шесть кварталов, с сэндвичем в руке, и попала в небольшой сад, прилепившийся у края торгового центра, совсем рядом с берегом залива Бискейн. У садовых ворот двое конных полицейских наблюдали за входящими и выходящими людьми. Один повесил автомат на седло и наклонился вперед, представляя собой потешную карикатуру на персонажа из какого-нибудь допотопного вестерна. Она почти ожидала, что он поздоровается с ней, скажет что-нибудь в ковбойском духе. Но вместо этого полицейский проводил ее испытующим взглядом из-под темных очков, то есть уделил ей ровно столько внимания, сколько и всем остальным прохожим.

Она подумала: зайти в сад и съесть сэндвич всего в нескольких футах от кромки прибоя означает быть поистине привилегированным членом общества. Ведь никакие нищие или бездомные сюда в это время суток не допускаются. Ночью, конечно, дело обстоит иначе. После захода солнца разве только самоубийца зайдет в этот сад, да еще усядется в ста ярдах от берега. Тенистые аллеи и стоящие на них скамейки, имеющие теперь, при свете дня, такой привлекательный вид, в темноте будут окутаны совершенно иной аурой и станут, скорее, местами, где может таиться опасность. Вот с чем в жизни трудней всего смириться, подумалось ей, — с этим поистине странным дуализмом всего на свете. То, что безопасно в полдень, становится опасным или таящим в себе угрозу всего восемь часов спустя. Это походило на те приливы и отливы, с которыми она так хорошо была знакома на своих островах. Вот они заливают водой всю округу, обеспечивая безопасный проход для лодок и катеров, но уже в следующую минуту вода схлынет — и все, никакой безопасности больше нет и в помине. С людьми, подумалось ей, происходит то же самое.

Она отыскала скамейку, на которой можно было спокойно посидеть и перекусить, да при этом еще любоваться широкой гладью залива, бросая вызов калориям и холестерину. Дул легкий бриз — правда, все-таки достаточно сильный, чтобы поднять небольшие волны. Они катились по переливающейся на солнце поверхности залива, и та казалась живой. Вдалеке виднелась пара танкеров, покидающих порт Майами. Эти два плоскодонных и с виду неуклюжих судна медленно плыли по оживленному фарватеру. Они напоминали пару тупых приятелей-второгодников, уныло бредущих по школьному двору.

Сьюзен сделала большой глоток родниковой воды, которая на жаре уже начала нагреваться. На какой-то миг ей подумалось, что она могла бы просто вот так сидеть здесь и не обращать внимания ни на что на свете. Ни на себя, ни на то, что с ней происходит. Ее мечты, однако, были прерваны звуком приближающейся сирены и назойливым стрекотом вертолета. Она повернула голову и увидела полицейский вертолет, низко летящий над поверхностью залива. Это его сирена завывала так заливисто. Присмотревшись, она заметила двух подростков, бегущих вдоль берега. Они со всех ног неслись по городской набережной, направляясь в сторону сада, где она сидела. Двое конных полицейских бросили свой пост и поскакали им наперерез.

Вскоре парни были арестованы: вертолет завис над беглецами, а верховые полицейские погнали ребят к нему, точно коров к загону, будто на каком-нибудь родео. Даже если эти двое и были вооружены, они предпочли не доставать оружия — пойманные повернулись лицом к полицейским и послушно подошли к ним, подняв руки. Ей было видно, как парни ухмыляются, словно не придают особого значения задержанию их полицейскими. Похоже, убегать от полиции и подвергаться аресту было для них делом таким же обычным, как закат и восход солнца. С того места, где сидела Сьюзен, ей было видно, что рубашка и брюки одного из парней запачканы кровью. Еще влажные красно-коричневые пятна были хорошо заметны. Где-то, подумалось ей, лежит в предсмертных судорогах тот, кому эта кровь принадлежит. Или, по меньшей мере, он тяжело ранен.

Она отвернулась, скомкала пакет с остатками сэндвича, выбросила его в урну для мусора и стряхнула крошки с одежды. Взгляд ее скользнул по дорожкам сада. Сейчас в нем находилось, наверное, человек десять-двенадцать. Некоторые из них чем-нибудь подкреплялись, другие просто прогуливались. Почти все терпеливо и спокойно наблюдали за действиями полицейских у самых ворот сада — так, словно это было какое-то шоу или развлечение. Она встала со скамейки и тоже посмотрела в сторону арестованных. Теперь ими занимались другие полицейские, прибывшие на нескольких патрульных машинах с включенными мигалками. Приехал также кинолог со служебной собакой, немецкой овчаркой. Та тянула за поводок, лаяла и рычала, обнажая клыки. Пока Сьюзен смотрела, вертолет взлетел и, сделав грациозный, почти балетный пируэт, скрылся в лучах солнца. Стрекот двигателей растаял вдали. Лай полицейской собаки тоже смолк, и теперь единственным звуком, который она слышала, был стук ее подошв по горячему асфальту.

Сьюзен направилась обратно, в редакцию журнала, но пошла туда не самым коротким путем, а кружным, более длинным: бо́льшую часть дороги ей хотелось пройти вдоль залива, чтобы потом лишь в самый последний момент свернуть от него в сторону. Когда она это наконец сделала, то оказалась на боковой улочке, на которой еще сохранились жилые дома. По какой-то причудливой случайности они не были снесены при застройке городского центра Майами всевозможными небоскребами и гостиничными комплексами, которые заполонили всю прилегающую местность бетонными громадами, стены которых поднимались над примыкающими улицами на головокружительную высоту. В итоге немногие улочки, что выпали из поля зрения подрядчиков и градостроителей, оказались на дне рукотворных железобетонных ущелий. Дул легкий ветерок, доносивший кисловатый запах жидкости для мытья стекол, которой регулярно обрабатывались снаружи окна офисных и гостиничных зданий, — он смешивался с соленым запахом моря, долетавшим со стороны залива. Сьюзен обратила внимание на то, что некоторые стены покрыты граффити. Группа рабочих, в роли которых выступали заключенные местной тюрьмы, осужденные на исправительные работы, счищала их при помощи растворителя, подаваемого под высоким давлением из шланга. Это был поистине сизифов труд. После очистки стены неизбежно становились полем деятельности тех же самых вандалов, которым так нравилось пачкать их под самым носом у ночных патрулей. Просто поразительно, как много успевали они нарисовать.

Она прошла дальше по улице, но задержалась в середине квартала перед совсем небольшим старым зданием, которое, пожалуй, даже правильнее было бы назвать просто домом. Оно притулилось между задней стеной гостиничного комплекса и большим офисным зданием — пришелец из давних времен, свидетель эпохи старого Майами, города изысканного и элегантного. Казалось, дом напоминает о том периоде в истории нынешнего огромного мегаполиса, когда тот еще был скромным городком, зажатым среди болот, тогда еще не осушенных, с небольшим, но быстро растущим населением и невероятным количеством москитов, — городком, которому ничто не предвещало в недалеком будущем судьбу крупного делового центра, столицы хип-хопа, средоточия неоновых вывесок и нескончаемого моря электрических огней. Перед домом была небольшая, но хорошо ухоженная лужайка. К входу в особняк вела подъездная дорожка, обсаженная по бокам цветами. Во всю длину его шла большая открытая галерея, типичная для старинных домов американского Юга. Импозантные двойные двери украшены резьбой, которую Сьюзен сочла несомненно ручной. Да и резные филенки, на ее взгляд, были явно из сухой южной сосны. Именно из нее сто лет назад делали такие вещи. Сухая южная болотная сосна становилась твердой, словно гранит, и тогда с ней не справиться даже самым зубастым термитам и древоточцам. Широкие окна, закрытые от палящего солнца решетчатыми жалюзи, закрывались еще и ставнями, спасавшими стекла во время частых в этих местах ураганов. Ставни защищали и от слишком яркого полуденного света. Особняк был двухэтажной постройкой с крышей из красной обожженной черепицы, которая, нагревшись за день, так и дышала жаром.

Сьюзен смотрела на особняк широко раскрытыми глазами и думала о том, что посреди бетонно-стального центра Майами это здание выглядит настоящим антиквариатом. Этот особняк, несомненно принадлежавший другому миру, был красив странной красотой, неподвластной времени, что казалось особенно ценным в мире, где правила бал сиюминутность. Сьюзен редко доводилось видеть старые дома, словно в Америке существовал против них тайный заговор.

Она шагнула вперед к особняку. Ей очень захотелось узнать, кто может жить в таком доме. Подойдя к дверям, она увидела рядом с ними, на одном из поддерживающих галерею столбов, небольшую медную табличку. Приблизившись к ней, она прочла: «ПОСЛЕДНЕЕ ПРИСТАНИЩЕ. РЕГИСТРАТУРА ВНУТРИ».

Сьюзен поколебалась, но затем все-таки медленно открыла одну из двойных дверей. Внутри было прохладно и царил полумрак. Два лениво вращающихся вентилятора с деревянными лопастями свисали с высокого потолка. Белые стены украшала отделка из темного дерева, смотревшаяся очень нарядно. Гладко натертый деревянный пол напоминал цветом осенние кленовые листья — такие, какими те бывают в ноябре. Справа от нее виднелась широкая лестница, тогда как слева находился стол красного дерева со старинной лампой, подобной тем, что когда-то имелись во всех солидных банках. На другом конце стола примостился одинокий компьютерный монитор. Когда Сьюзен вошла, на нее подняла взгляд женщина средних лет с пышной шевелюрой, в которой поблескивали серебряные пряди. Казалось, волосы у этой дамы стоят на голове дыбом от странных и неожиданных мыслей, которые рвутся из нее наружу.

— Здравствуйте, дорогая, — приветствовала ее дама.

Голос ее прозвучал гулко, отдаваясь эхом в пустом вестибюле. Сьюзен подумала, что примерно так звучал бы звук человеческого голоса, если бы кто-то отважился заговорить в тиши научной библиотеки. Вместо того чтобы ответить, она осмотрелась вокруг, удивляясь тому, что нигде не видит охранников. Все, что она видела, — это видеокамеры, расположенные в углах помещения. Ни систем электронного наблюдения и тревожной сигнализации, ни чего-нибудь еще в этом духе. И никакого оружия. Вместо этого здесь царила довольно унылая тишина, хотя и не такая уж полная, потому что с верхнего этажа доносились отдаленные звуки симфонической музыки, которая раздавалась где-то в глубине здания.

— Здравствуйте, — ответила наконец Сьюзен.

Женщина подала ей знак подойти ближе, и Сьюзен направилась к стойке, тихо ступая по красно-синему восточному ковру.

— Скажите, это вам нужны наши услуги или вы имеете в виду кого-то другого?

— Простите…

— Именно вы стоите на пороге смерти или это кто-то из ваших близких?

Сьюзен остановилась в задумчивости.

— Нет, — пробормотала она, — это не я.

Женщина улыбнулась.

— О, я рада, — сказала она. — Вы так молодо выглядите, и, когда вы вошли в эту дверь, я тотчас подумала, что было бы слишком несправедливо кому-либо в столь цветущем возрасте иметь необходимость попасть сюда, потому что вам еще жить да жить. Не то чтобы мы не открывали наши двери тем, кто еще не стар. Конечно же, мы принимаем всех, но, как бы мы ни старались облегчить их участь, всегда тяжело сознавать, что судьба так жестоко обманула их ожидания. Думаю, всему нашему персоналу легче, когда к нам поступают те, кто уже вступил в свои зрелые годы. Как там сказано в Псалтыри? В долготу дней. Недаром в Библии говорится, что семьдесят лет — нормальная продолжительность человеческой жизни.

— Так это у вас хоспис?

Женщина пожала плечами:

— А как вы думали, куда вы пришли, дорогая?

Сьюзен тоже пожала плечами:

— Откуда мне знать? Снаружи этот дом выглядел так необычно. Он, похоже, очень старый, будто принадлежит прошлому, а не будущему.

— Смерть — это тоже своего рода переход в прошлое, — ответила женщина. — Ей сопутствуют воспоминания о местах, где человек побывал прежде. И стремление оценить случившееся за всю жизнь. — Она вздохнула. — Это становится с каждым годом трудней и трудней.

— Что именно? — не поняла Сьюзен.

— Умереть в согласии с самим собой. Умереть, испытывая удовлетворение от прожитой жизни. Умереть достойно, сохранив любовь и уважение. В наши дни люди все больше умирают как-то неправильно. — Женщина покачала головой и снова вздохнула. — Смерть теперь выглядит какой-то поспешной и трудной, — добавила она. — Какой-то неблагородной. Если, конечно, умирающий не попадает к нам. Мы делаем ее… Ну, вроде как более тихой и спокойной, что ли.

Сьюзен, к своему удивлению, обнаружила, что готова с этим согласиться.

— Похоже, вы правы, — произнесла она.

Женщина опять улыбнулась:

— Может, вы хотели бы пройти и осмотреть весь дом? У нас сейчас всего двое пациентов. Так что свободные места имеются. А к вечеру освободится еще одно. — Женщина кивнула в сторону доносящихся издалека звуков музыки. — Пасторальная симфония.[69] Но Бранденбургские концерты[70] в таких случаях ничем не хуже. А на прошлой неделе у нас была одна женщина, которая постоянно слушала Кросби, Стиллса и Нэша.[71] Вы их помните? Они пели задолго до того, как вы стали слушать музыку. Рокеры прежних времен, шестидесятых и семидесятых годов. Сюита «Голубоглазая Джуди», «Южный крест» — это у них было самое популярное. Когда она их слушала, всегда улыбалась.

— Не хотелось бы никого беспокоить, — сказала Сьюзен.

— Тогда не хотели бы вы провести у нас еще какое-то время? Например, посмотреть какие-нибудь фильмы? У нас сегодня будут показывать комедии с участием братьев Маркс.

Сьюзен отрицательно покачала головой.

Похоже, сидящая за стойкой женщина никуда не спешила.

— Как пожелаете, — сказала она. — Кстати, у вас действительно никто не…

— Моя мать умирает! — выпалила Сьюзен.

Женщина за стойкой медленно кивнула. На какое-то время они замолчали.

— У нее рак, — добавила Сьюзен.

Снова молчание.

— Неоперабельный. Химиотерапия не слишком-то помогает. У нее была недолгая ремиссия, но теперь болезнь вернулась и медленно ее убивает.

Женщина ничего не сказала.

Сьюзен почувствовала, как слезы начинают наворачиваться на глаза. У нее засосало под ложечкой: возникло такое чувство, будто внутренности сжимает некая огромная клешня.

— Я не хочу, чтобы она умирала, — выдавила из себя Сьюзен. — Мы с ней никогда не разлучались, и, кроме нее, у меня никого нет. Разве только один брат, но он живет далеко отсюда. Я останусь одна…

— Ну, так что же?

— Я этого боюсь. Мы всегда были рядом друг с другом, а теперь мы больше не… — Сьюзен в растерянности стояла перед конторкой, испытывая жуткую неловкость.

Женщина указала рукой на стул, и Сьюзен, немного поколебавшись, уселась на него, после чего, вздохнув, окончательно расплакалась. Несколько минут она безутешно рыдала, в то время как женщина с прической, напоминающей о последствиях удара электротоком, ждала, когда она успокоится, держа в руке пачку с бумажными носовыми платками.

— Не торопитесь, — посоветовала женщина.

— Прошу прощения, — всхлипнула Сьюзен.

— Вам не за что извиняться.

— Вообще-то, я никогда прежде так не распускалась. В смысле, не плакала. Ни разу. Простите.

— Такая крутая? И вы думаете, это важно?

— Нет, я просто… не знаю…

— Теперь все стыдятся показывать свои чувства на людях. Вам когда-либо приходилось ехать домой поздно вечером и думать, что мы все становимся приученными к душевным страданиям и боли? Что наше общество признает не чьи-то внутренние качества, а лишь чьи-то достижения? Только успех и способность быть крутым?

Сьюзен кивнула. Женщина снова улыбнулась. Сьюзен заметила, как уголки ее губ странно изогнулись, но не могла понять, что это означает. Возможно, она умела замечать грусть в каждом проявлении юмора и слезу в каждой смешинке.

— Способность казаться крутой слишком переоценивают. Быть ледышкой и быть сильной — вовсе не одно и то же, — рассудила женщина.

— Когда люди приезжают сюда? — И Сьюзен указала рукой на лестницу.

— Незадолго до самого конца. Иногда за три или даже четыре месяца до ухода из жизни. Но обычно за две-четыре недели. Этого времени как раз достаточно, чтобы обрести покой для своего здешнего, земного «я». Тогда и другое «я», вечное, станет чувствовать себя лучше. Мы рекомендуем нашим подопечным успеть за этот срок уладить все свои земные дела.

— Земные дела?

— Адвокаты и завещания. Недвижимость и прочее наследство. Находясь у нас, люди больше интересуются тем, что смогут оставить в этом мире после того, как их душа переселится в иной мир. Ведь туда с собой не возьмешь никакого добра. Ни акций, ни наличности. Звучит как проповедь, даже против моей воли. Но на самом деле именно так все и обстоит. Ваша мать… Сколько еще осталось?

— Месяцев шесть… Нет, пожалуй, поболее. Около года. Может, немного дольше. Она не любит, когда я беседую об этом с врачами. Говорит, это ее расстраивает. А когда я все-таки вызываю их на разговор, из них трудно выудить прямой и откровенный ответ.

— Возможно, это оттого, что они не доверяют самим себе?

— Думаю, так и есть.

— Наверное, мы хотим точно знать срок своей смерти потому, что считаем ее некой конечной точкой. Но это не так. — Женщина улыбнулась. — Смерть может быть обманчивой и капризной. И жестокой тоже. Но не она управляет нашей жизнью. От нее зависит лишь срок, в который мы из нее уйдем. Поэтому и нужен такой дом, как наш.

— Мать никогда не говорит о том, что должно с ней произойти, — сказала Сьюзен. — И о боли, которую испытывает, тоже. Мне кажется, ей хочется побыть одной. Она желала бы исключить меня из своей жизни, считая, что это должно меня защитить.

— Ох, милочка, не думаю, что это правильно. Смерть лучше всего встречать в кругу тех, кто нам дорог: семьи и друзей. Это большое утешение. Я бы посоветовала вам более настойчиво проявлять свое участие и дать понять вашей матери, что ее уход из жизни вам лучше всего пережить вместе. Что это нужно вам обеим. И, судя по тому, что вы сказали, у вас еще есть время, чтобы это сделать.

— Сделать? Но что именно?

— Наладить отношения с матерью. И помочь ей справиться со всем тем, что сопутствует приближению кончины. Затем, когда срок будет уже совсем близок, поместите ее сюда, и после этого вы вдвоем должны будете пережить все эмоции, которые связаны со смертью. Сказать все, что должно быть сказано. Вспомнить все, о чем следует помнить.

Сьюзен кивнула. Женщина выдвинула ящик, из которого вынула регистрационную карту и тонкую брошюру, напоминающую глянцевый иллюстрированный журнал.

— Здесь вы найдете ответы на многие ваши вопросы, — пояснила она. — Может, есть какие-то особые и важные вещи, которые вашей матери хотелось бы сделать? Или, возможно, имеются какие-то края, куда ей хотелось бы съездить, какие-то места, которые хотелось бы посмотреть? Я бы порекомендовала сделать это теперь же и не откладывая, то есть до того, как она окончательно ослабеет и почувствует себя совсем плохо. Путешествие, знаете ли, перемена мест, новые впечатления — все это способно в значительной степени облегчить уход из жизни.

— Я это запомню, — проговорила Сьюзен и глубоко вздохнула. — Путешествие, перемена мест, новые впечатления. Пока у нее еще есть силы.

— Звучит наподобие восточной мантры, правда? — Женщина слегка усмехнулась.

— Но в этом и вправду есть смысл, — согласилась Сьюзен. — Кое-что…

— …на чем можно сосредоточиться вместо боли и страха перед неизвестностью, — подхватила ее собеседница.

— Путешествие, перемена мест, новые впечатления… — Сьюзен провела указательным пальцем по подбородку. — Обязательно ей скажу.

— Вот и хорошо. А затем мы с вами еще раз встретимся и поговорим. Буду вас ждать. Когда подойдет срок… Вы сами поймете, когда именно, — добавила женщина. — Чувствительные, эмоциональные люди, к которым вы, на мой взгляд, принадлежите, всегда это ощущают.

— Благодарю вас, — попрощалась Сьюзен, вставая с места. — Рада, что зашла. — Затем она снова поколебалась, но все-таки произнесла: — Я заметила, что у вас на дверях даже нет замка…

Женщина кивнула и жизнерадостно сказала:

— Мы тут не боимся смерти.

Когда Сьюзен вышла из тени галереи, которая шла вдоль фасада, на какой-то миг ее ослепило отразившееся от окон соседнего небоскреба солнце. Она приложила козырьком ладонь ко лбу, словно моряк, осматривающий горизонт, и увидела того самого бездомного, с которым уже разговаривала в тот день. Он сидел на корточках на тротуаре и нервно покачивался взад и вперед, будто поджидая ее. Когда нищий ее увидел, то раскинул руки в стороны, словно Христос на кресте, и широко улыбнулся.

— Приветствую! Приветствую! Вот вы где! Здравствуйте! — выкрикивал он, раскинув руки, будто странная карикатура на Спасителя, безумно радующегося тому, что Его распинают.

Сьюзен не сразу нашлась что ответить и на всякий случай нащупала револьвер в сумочке.

— Однажды мы все поднимемся по лестнице, ведущей на небеса! — вопил босоногий бродяга.

— «Лед Зеппелин», «Безымянный альбом», тысяча девятьсот семьдесят первый год,[72] — пробормотала Сьюзен себе под нос, продолжая медленно спускаться по ступеням хосписа к человеку на тротуаре. Потом, уже громким голосом, она ответила: — Не кажется ли вам, что было бы неплохо, если бы ваши пророчества были хоть чуточку оригинальней?! Нельзя же быть настолько банальным!

Голова бродяги была запрокинута, коричневое пальто, которое почти доставало до земли, распахнулось, и она увидела, что ветхие брюки, которые были на нем, подпоясаны грязным, изношенным длинным лоскутом ткани всех цветов радуги.

— Иисус всех нас спасет…

— Если у него на то будет время. Или желание. В чем я иногда сомневаюсь.

— Он протянет руку всем и каждому из нас…

— Если не побоится ее замарать.

— …И он донесет слово свое прямо до наших, готовых услышать его, ушей.

— Это если предположить, что мы захотим его услышать. Но я бы на это не слишком рассчитывала.

Внезапно руки нищего упали вниз. Голова его поникла, и Сьюзен увидела в опущенных глазах яркий блеск, который приняла за признак обыкновенного сумасшествия, хотя и в достаточно легкой форме.

— Его слова истинны. Он сам так мне сказал.

— Я рада за вас, — обронила Сьюзен, пытаясь обойти нищего, чтобы попасть на тротуар.

— Но ведь он здесь! — выкрикнул тот.

— Конечно, — бросила ему на ходу через плечо Сьюзен. — Разумеется, здесь. Иисус решил, что лучшего места, чем Майами, для второго пришествия ему просто не найти. Ни чуточки не сомневаюсь, — добавила она саркастически.

— Но ведь он и вправду здесь, и он передал мне для вас послание, которое настоятельно просил передать именно вам!

Сьюзен уже прошла несколько футов по тротуару, оставив за спиной странного нищего, но теперь она остановилась и обернулась назад:

— Как это мне?

— Да, да, да! Вот что я и пытаюсь вам сказать. — Оборванец снова улыбался, показывая почерневшие, пришедшие в негодность зубы. — Иисус мне велел сказать вам, что вы никогда не останетесь одна, что он всегда окажется рядом, чтобы спасти вас! Он объяснил, что вы многие годы прожили в темноте, не зная его, но теперь все изменится! Аллилуйя!

Сьюзен почувствовала, как неожиданно внутри ее стала разрастаться ледяная темнота.

Это ты меня спас?

Эпос сыт темная?

Чего ты хочешь?

Чох его тычешь?

На эти два зашифрованных вопроса она только что получила ответ. Этот бродяга, по всей видимости, прицепился к ней неспроста. Она покачала головой:

— Это тебе сказал Иисус? Когда?

— Несколько минут назад. Он появился как яркая вспышка белого света. И я почти ослеп, да, ослеп, о Господи, от величия твоего, и был напуган, и отвел взгляд свой, но он протянул свою руку ко мне, и я познал мир и покой прямо в ту же секунду — великий, полный покой, и он дал мне поручение, сообщив при этом: то, что мне предстоит передать, очень важно и ускорит его пришествие в этот мир. Поможет вымостить путь — так он мне говорил. Расчистить его. Он привел меня на это место и затем повелел стать его глашатаем. А потом он дал мне денег. Целых двадцать баксов!

— Что еще он сказал? — спросила Сьюзен и почувствовала, как дрожит ее голос.

— Велел найти свое особо любимое чадо и ответить на два заданных вопроса.

Сьюзен хотелось выкрикнуть свой третий вопрос, но вместо этого произнесенные слова оказались почти беззвучными:

— А он сказал что-нибудь еще? Вообще хоть что-то? — Она почувствовала, что сказанное тут же испаряется, словно иссушенное дневным жаром.

— Да, сказал! — И нищий обхватил себя руками в радостном экстазе. — Он сделал меня своим вестником здесь, на земле! О, какая это радость! — И бездомный зашаркал ногами, едва только не пускаясь в веселый танец.

Сьюзен силилась сохранить хотя бы видимость спокойствия:

— И каково же было его послание, которое требовалось мне передать?

— Ах, Сьюзен, — проговорил нищий, теперь уже, вне всяких сомнений, употребив именно ее имя, — иногда его послания такие загадочные и странные!

— Так что же все-таки он сказал?

Нищий слегка успокоился и наклонил голову вперед, словно в глубоком раздумье. Было видно, что он пытается сосредоточиться.

— Я не понял его, но он заставил меня повторять снова и снова, пока у меня не получилось запомнить.

— Запомнить что? — выговорила она, уже не стараясь скрыть нотки паники в голосе.

Он велел сказать тебе: «Я хочу вернуть то, что было украдено у меня».

Нищий умолк, но его губы продолжали беззвучно шевелиться.

— Да, — произнес он и опять улыбнулся. — Получилось. Запомнил правильно. Я уверен. Не хотелось бы ошибиться в таком деле. Это значило бы, что в другой раз он выберет кого-то другого.

— Что-нибудь еще? — спросила она трепещущим голосом.

— А разве этого недостаточно? — ответил нищий с резким неприятным смехом, в котором, однако, звучали радость и удовлетворение.

Он отвернулся от нее и пошел вдоль по улице не то хромающей, не то подпрыгивающей походкой, какой ходят иногда резвящиеся дети, по направлению к изумрудно-голубым водам залива. Звонким голосом он слагал гимн своему новому призванию, восхваляя второе пришествие того, кого он считал Иисусом, нисшедшим с небес, но который, как подозревала Сьюзен, скорее был Антихристом и явился совсем из другого места. Ей хотелось присесть, чтобы получше обдумать свалившиеся на нее новости, оценить то, что ей довелось услышать, но вместо этого она быстро пошла прочь — почти бессознательно. После того как она успела набрать достаточно большую скорость, Сьюзен внезапно оглянулась назад, надеясь разглядеть какого-нибудь неотвязно следующего за ней человека, но единственное, что она могла увидеть, — это внезапно опустевшую улицу. Где-то далеко впереди уличная толпа, и полицейские, и проезжающие по улицам автомашины. Она сделала глубокий вдох, втягивая в себя перегретый воздух, и побежала со всех ног туда, где многолюдная толпа смогла бы гарантировать ей ложное чувство безопасности, которое было теперь ей столь необходимо.

Глава 16

Человек, скрывающий ложь

Когда Диана Клейтон услышала голос сына в телефонной трубке, на нее нахлынули одновременно и радость, и страх. Первое из этих двух чувств объяснялось обыкновенной материнской привязанностью к сыну, к тому же так далеко от нее проживающему. Второе чувство объяснить было гораздо труднее. Оно было более сложного свойства, и немалую роль в нем играло смутное ощущение тревоги, которое давно подспудно копилось в ней и вот теперь проросло, словно семена, давшие всходы. В основе этого страха лежало пришедшее к ней понимание того, что все в их жизни устроено не так, как надо, и все необходимо менять.

— Мама? — спросил Джеффри.

— Джеффри, — отозвалась она, — ну слава богу, наконец-то. Уж я тебе звонила-звонила и все никак не могла дозвониться.

— Ты мне звонила?

— Да. Я оставляла у тебя в офисе одну телефонограмму за другой и у тебя на автоответчике тоже. Разве ты их не получил?

— Нет. Ни одной.

Джеффри мысленно отметил этот курьезный, как он посчитал, факт, но затем подумал, что это лишь является еще одним свидетельством того, насколько эффективно работает Служба безопасности в Пятьдесят первом штате. Он быстро подключил телефон к гнезду компьютера, и уже через пару секунд на его экране появилось лицо матери. Ему показалось, что она выглядит обеспокоенной и озабоченной. Видимо, и мать заметила по его лицу, что он этим встревожен, ибо тотчас сочла нужным пояснить:

— Я похудела. Но этого и следовало ожидать. А так я чувствую себя неплохо.

Он покачал головой:

— Прости, ты выглядишь превосходно.

Оба понимали, что это не так, но предпочли не заострять на этом внимания.

— Сильные боли? Что говорят врачи? — спросил сын.

— Да ну их, этих врачей. Что они понимают? — ответила Диана. — А боли… так, побаливает немножко. Не больше, чем когда я сломала ногу летом, когда тебе исполнилось четырнадцать. Помнишь, я тогда свалилась с этой чертовой крыши?

Еще бы он не помнил. В то лето крыша начала протекать, и мать забралась на нее с ведерком смолы, чтобы попытаться заделать дыру, но поскользнулась и упала. Дом был одноэтажный, но все-таки достаточно высокий, чтобы можно было что-нибудь сломать или набить синяков, что она, конечно, и сделала. Он сам отвез ее в больницу, в отделение скорой помощи, несмотря на то что до получения водительских прав ему оставалось еще два года.

— Конечно помню, — подтвердил он. — А ты не забыла врача, который, когда наложил гипс, спросил тебя, как мы теперь доберемся до дому, и это притом, что ключи от машины я держал в руке?

Мать с сыном рассмеялись, довольные, что их объединяют общие воспоминания.

— Думаю, — продолжил Джеффри, — он тогда решил, что мне лучше не садиться за руль, иначе нас обоих привезут снова к нему же.

Диана Клейтон улыбнулась и кивнула:

— Ты у меня всегда прекрасно водил машину.

Джеффри ответил таким же кивком:

— Потихоньку и помаленьку. Без блеска, зато без происшествий. Но до Сьюзен мне далеко. Вот кто настоящий укротитель скорости.

— Она ездит чересчур быстро.

— Это ее стиль.

Диана снова кивнула:

— Ты прав. Ей всегда не хватало терпения. Ей изо дня в день приходится быть терпеливой, внимательной и осторожной. Должно быть, иногда ей невыносимо скучно. Вот почему она так ценит скорость — для нее это разрядка. Глоток свободы.

Джеффри не ответил. Он просто глядел на лицо смотревшей на него с экрана матери и думал, как был не прав, уделяя ей так мало внимания. На какой-то миг они умолкли, и повисла тишина. Потом он сказал:

— Похоже, у меня есть проблема. Вернее, проблема есть у нас.

Диана подняла брови, глубоко вздохнула и наконец выговорила то, что, как ей хотелось надеяться, ей никогда не придется сказать:

— Он не умер. И он нас нашел.

Джеффри кивнул.

— Был ли… — начал он свой вопрос, но мать прервала его:

— Он здесь был. Заходил в дом, когда я спала. Он исподтишка следит за Сьюзен и шлет ей всякие зашифрованные послания-головоломки. Она отвечает на них тем же способом. Не знаю точно, чего ему надо, но, похоже, он играет с нами в кошки-мышки… — Поколебавшись, она добавила: — Мне страшно. Твоя сестра будет покрепче меня, но, думаю, и она побаивается. Она еще не все знает. Я хочу сказать, сперва я надеялась, что это не он. Просто не могла в это поверить после стольких-то лет. Но теперь я даже не сомневаюсь, что…

Она умолкла и стала пристально всматриваться в лицо сына, как бы пытаясь на нем что-то прочесть.

— А откуда об этом знаешь ты? — вдруг спросила она усталым голосом. — Я думала, это коснулось только меня. Мне казалось… То есть, я хочу спросить, каким образом… Он что, попробовал вступить в контакт и с тобой тоже?

Джеффри медленно кивнул:

— Да.

— Но как?

— Он совершил кое-какие преступления, и со мной связались, чтобы я помог их раскрыть. Сперва мне тоже не верилось, что это и вправду он. Так же, наверное, как и тебе. Получилось, что я все эти годы считал правдой то, что на самом деле оказалось ложью.

— Какие это преступления?

— Такие, о которых тебе ни за что на свете не захотелось бы говорить.

Диана прикрыла на какое-то мгновение глаза, будто пытаясь отогнать видение, которое было связано с тем, что они только что обсуждали.

— И теперь я должен его найти, чтобы передать в руки полиции. Но вместо этого получилось так, что не я его, а он меня отыскал.

— Он тебя нашел. Ох, боже мой! Ты в безопасности? Ты дома?

— Нет. Я не дома, теперь я на Западе.

— Где?

— В Пятьдесят первом штате. В Новом Вашингтоне. Именно здесь он совершает свои преступления.

— Но я думала…

— Да, я знаю. Здесь такое совершаться не должно. Поэтому-то меня и наняли местные власти. По крайней мере, я так думал, когда меня сюда привезли. Но теперь я уже в этом не так уверен.

— Джеффри, что ты говоришь?! — воскликнула Диана Клейтон.

— Мне кажется, — произнес ее сын медленно, взвешивая каждое слово, потому что слова шли не из головы, а прямиком из сердца, — что это именно он сделал так, чтобы я приехал сюда. Все им содеянное было направлено на то, чтобы привести меня сюда, прямо на его порог. Сдается мне, он знал, что совершенные им убийства подтолкнут здешние власти к тому, чтобы найти меня и доставить сюда. У меня такое чувство, что я стал частью игры, правила которой только-только начинаю понимать.

Диана задержала на секунду дыхание, а потом медленно выдохнула, с легким присвистом пропуская воздух сквозь полусжатые губы.

— Эта его игра называется смертью, — проговорила она кратко.

Позади нее раздался звук поворачиваемого в парадной двери ключа, после чего раздались шаги и громкий возглас:

— Мама!

— Твоя сестра вернулась. Что-то сегодня рано.

Сьюзен вошла в кухню и тут же увидела на экране компьютера лицо брата. Как всегда в таких случаях, она испытала при этом самые противоречивые чувства.

— Привет, Джеффри, — поздоровалась она.

— Привет, Сьюзен, — ответил он. — Как у тебя, все в порядке?

— Не думаю, — откликнулась она.

— Что на сей раз? — спросила Диана.

— Он здесь. Опять. И снова связался со мной. Тот мужчина, что шлет мне сообщения…

— Он не просто какой-то мужчина, — резко прервала ее Диана, отчего дочь с удивлением бросила на нее смятенный взгляд. — И я знаю, кто он такой.

— Тогда…

— Это не просто какой-то мужчина, — еще раз повторила ее мать. — И настоящим мужчиной он никогда не был. Это твой отец.

Все на какое-то время замолчали. Сьюзен сидела за кухонным столом и кивала, стараясь дышать как можно менее глубоко, как это делают пожарные, пробираясь через задымленное помещение.

— Ты знала и ничего не сказала? — спросила она, задыхаясь от бессильной ярости. — Подозревала, что это он, и не считала нужным со мной поделиться?

В уголках глаз Дианы показались слезы.

— Я не была уверена. Не знала наверняка. Не хотела оказаться в положении мальчика, который чуть что — кричит: «Волки, волки!» Я ведь сама была убеждена, что он мертв. И думала, что мы в безопасности.

— Но он жив, и нам грозит беда, — с горечью произнесла Сьюзен. — Думаю, беда всегда висела над нами, словно дамоклов меч.

— Проблема заключается в том, — прервал ее Джеффри, — что мы не знаем ответа на главный вопрос: что ему нужно. Почему он нас отыскал? Что, по его мнению, мы должны ему дать? Почему он не хочет продолжать жить своей собственной жизнью?

— Я знаю, чего ему надо, — быстро ответила Сьюзен. — Сегодня он дал мне на это ответ. Не сам лично, однако все-таки дал. И не слишком многословный. Хотя…

— И какой же?

— Он хочет то, что было украдено.

— Что хочет?

— То, что было украдено. Об этом он сказал в последнем своем сообщении.

Они снова замолчали, обдумывая сказанное. Первым заговорил Джеффри:

— Какого черта? Я хочу сказать, что́ такое у него, интересно, украли?

Диана, бледная как полотно, проговорила, стараясь скрыть дрожь в голосе:

— Все очень просто. Что было украдено? Ты и твоя сестра. Кто вор? Конечно я. Что я у него украла? Жизнь. По крайней мере такую, какую он себе придумал. И поэтому, насколько я понимаю, ему пришлось поискать другую.

— Но что, как ты думаешь, это означает? — спросила Сьюзен.

— Желание отомстить, — кратко ответила Диана и добавила мягким голосом: — Так сказать, взять реванш.

— Какая глупость! — возмутилась Сьюзен. — Кому отомстить? Джеффри и мне? Что мы такого сделали…

— Ты права, ничего умного в этом нет, — прервал ее брат. — Но он может захотеть отомстить нашей маме. Возможно, она в большой опасности. Вообще-то, на мой взгляд, мы подвергаемся ей все, хотя и по разным причинам, и в разной степени.

— Я хочу вернуть то, что было украдено у меня, — задумчиво проговорила Сьюзен. — Джеффри, ты, наверное, прав. Наша с ним степень родства, если только в данной ситуации можно употребить данное слово, различна в каждом отдельном случае. Мама — это одно. Ты — это другое. А я — это третье. И для каждого из нас у него заготовлен отдельный план.

Она замолчала, подняла до того опущенные глаза и увидела брата, кивающего ей в знак согласия.

— Есть лишь один способ понять, что происходит, — продолжила Сьюзен. — Он заключается в том, чтобы представить, будто все мы являемся кусочками одного пазла. Этакого психологического пазла. И когда мы соединимся, тогда возникнет единая вразумительная картина, достаточно ясная и отчетливая. Проблема для нас в первую очередь заключена в том, чтобы увидеть эту картину. Ну и конечно, в том, чтобы ее составить… — тут она сделала глубокий вдох, — прежде чем ему удастся сделать это самому.

Джеффри потер ладонью лоб, и на его лице появилась улыбка.

— Сьюзен, при случае не забудь мне напомнить, чтобы я никогда не садился играть с тобой в карты. Или в шахматы. И даже в шашки. Думаю, ты абсолютно права.

Диана стерла слезы с лица и тихим голосом еще раз повторила:

— Он играет в смерть. Такая у него игра. И мы все кусочки его пазла.

Справедливость этого замечания была очевидна и возражений не вызвала.

Тогда заговорил Джеффри — громким голосом, каким он обычно читал лекции или задавал вопросы студентам на семинарах.

— Думаю, нет никакого смысла пробовать опять скрыться, — медленно произнес он. — Возможно, мы сможем победить в этой игре, если разделимся и станем действовать в трех различных направлениях…

— Что-то не очень верится, черт возьми! — резко парировала Сьюзен.

— Сьюзен права, — подхватила мать, обращаясь к экрану. — Я с ней согласна. Не думаю, что у нас получилось бы победить, играя в его игру таким образом, даже существуй подобная возможность на самом деле. На сей раз мы должны придумать нечто совсем новое. Возможно, то самое, что мне следовало бы сделать еще двадцать пять лет назад.

— Что именно? — спросила Сьюзен.

— Мы должны попробовать его переиграть, — ответила Диана. — Теперь, объединив наши усилия, мы смогли бы попытаться это сделать.

На лице у Сьюзен появилась ледяная улыбка, которая не имела ничего общего с веселостью или удовольствием. Нет, так могла выглядеть только твердая, жестокая решимость.

— Есть смысл попробовать, — произнесла она. — Ладно. Если мы не собираемся прятаться, то где же мы с ним устроим наше сражение? Здесь? Или вернемся в Нью-Джерси?

И снова все трое замолчали.

— Джеффри, ты ведь специалист по такого рода вещам, — напомнила ему сестра.

Джеффри колебался с ответом.

— Сражаться с отцом, — наконец выдавил он из себя, — это не то, что сражаться с обыкновенным преступником. Даже если это одно и то же лицо. Мы должны решить, что мы намереваемся сделать. Сражаться с нашим отцом или сражаться с убийцей?

Диана и Сьюзен держали паузу, не зная, что ответить. Джеффри подождал немного, а потом заключил резко и с внезапно появившейся уверенностью в голосе:

— Будем сражаться в логове Гренделя.[73]

Диана посмотрела смущенным взглядом:

— Я что-то не вполне понимаю…

Но губы Сьюзен уже изогнулись в кривоватой улыбке, и она тихонько захлопала в ладоши, отчасти в шутку, отчасти всерьез:

— Он хочет сказать, мамочка, что если собираешься уничтожить чудовище, нужно дождаться, когда оно за тобой придет, и тогда схватить его и не отпускать, ни на миг не ослабляя объятий, что бы ни случилось, даже если оно захочет затащить в свой мир, потому что именно там начнется главная часть схватки, которая там же и закончится.

Они помолчали несколько секунд, затем Сьюзен робко приподняла руку, как это делают ученицы в школе, не вполне уверенные, что знают ответ на заданный вопрос, но не желающие упустить возможность быть спрошенными.

— У меня все-таки есть еще один вопрос, — произнесла она не совсем твердым голосом. — Итак, мы трое выследим его, обнаружим раньше, чем это сделает он, и таким образом опередим его… ну, убийцу… то есть отца… Какова окажется наша конечная цель? Я имею в виду — что мы с ним сделаем, когда это случится?

Ни у одного из них, однако, не нашлось ответа на этот вопрос.

Сьюзен и Диана согласились лететь первым же самолетом, который вылетит из Майами на Запад следующим утром. Джеффри попросил мать переслать ему электронную копию письма от поверенного, а также копии объявления о смерти ее мужа, напечатанного в «Бюллетене школы Св. Томаса Мора». Он также пообещал, что их встретят в аэропорту Нового Вашингтона и что он позаботится о жилье. Именно с этими просьбами он и обратился к агенту Мартину.

— Хорошо, — согласился детектив. — Но после того как вы перестанете использовать меня в качестве вашего секретаря, что вы намереваетесь делать?

— Исчезнуть на день или два. А вы позаботьтесь, чтобы моя мать и сестра находились в полной безопасности. И ни в коем случае не афишируйте их приезд в ваш штат. Они должны прибыть под фальшивыми именами, и вы должны протащить этих вымышленных персон через ваши всевидящие посты иммиграционной службы так, чтобы они не оказались заснятыми ни одной видеокамерой и не засветились на экране ни одного компьютера. То же самое касается выдачи им временных паспортов. Никаких внесенных в компьютер данных об этом не должно существовать. Ни одного знака. Вся ваша чертова компьютерная система скомпрометировала себя, и я не хочу, чтобы тот, кого мы разыскиваем, заметил прибытие моей матери и сестры. Он может узнать о них по их возрасту, по месту, откуда они прилетели, и по множеству других деталей. Тогда он начнет действовать на опережение и у нас не останется ни малейшего шанса. Нет уж, этого нельзя допускать. Сперва нам следует хотя бы составить план дальнейшей борьбы.

Детектив что-то проворчал в знак одобрения. Недовольно, однако, бесспорно, соглашаясь. Джеффри подумал, что Роберт Мартин, возможно, оказался таким покладистым, решив, что три живца лучше, чем один. И обещание составить план действий ему также, скорее всего, понравилось.

— Моя сестра будет вооружена. Хорошо вооружена. Тут тоже не должно возникнуть никаких осложнений.

— В таком случае она явно в моем вкусе.

— Не думаю.

— А вы, профессор, сами-то куда?

— В сентиментальное путешествие.

— Лунный свет и приглушенная музыка? И где-то вдали гитарные переливы? Куда же оно вас заведет?

— Я должен съездить домой, — объяснил Джеффри. — Ненадолго. Но мне обязательно надо там побывать.

— Нет, вы не поедете в эту помойку, которую вы называете университетом! — резко ответил Мартин. — Мы так не договаривались. Вы будете находиться здесь, профессор, пока все не закончится.

— Университет вовсе не мой дом, — ответил Джеффри тихо, но с кислой миной. — Это место, где я работаю. А мне нужно домой.

— Ну, как бы то ни было, — проговорил Мартин, пожимая плечами, словно ему это было неинтересно, и шаря рукой за пазухой, — не забудьте взять с собой вот этого дружка! — И с легким смешком детектив бросил Джеффри пистолет девятимиллиметрового калибра, только что извлеченный из наплечной кобуры.

В полете Джеффри удалось немного вздремнуть. Спал он, правда, урывками, то и дело просыпаясь, и порой спутанные сновидения грозили превратиться в кошмар. Однако этого все же так и не произошло, и он окончательно проснулся, когда самолет начал снижаться над Международным аэропортом Ньюарка. Рассвет еще только брезжил, и он подумал, что ему предстоит снова познать унылую безрадостность северной зимы, по крайней мере в течение того срока, на который он здесь задержится. Над городом висела серая темная дымка смога, которая, казалось, препятствовала лучам утреннего солнца освещать землю в полную силу. Сидя у иллюминатора, Джеффри думал о том, что простирающийся под ним мир представляет собой царство спрессованных друг с другом бетона и асфальта, обнесенное кирпичными и стальными оградами, окруженное ржавыми цепями и колючей проволокой.

Пока самолет заходил на посадку, медленно кружа над городом, Клейтон всматривался в городские улицы и находил на них шрамы, оставленные во время недавних уличных беспорядков. Он видел огромные пространства заброшенных кварталов, превращенных огнем в руины. С высоты он мог определить рубежи, на которых держали оборону от сил мятежников осажденные полицейские и национальные гвардейцы, в конце концов, по всей видимости, сумевшие остановить напор поджигателей и мародеров. Он видел границы спасенных районов так же четко, как и те пространства, в которых новоявленным вандалам была предоставлена полная свобода хозяйничать, как они хотят. Когда пилот включил реверс и выпустил шасси, Клейтон вдруг обнаружил, что ему, как ни странно, очень не хватает открытых пространств и четких линий, свойственных архитектуре Пятьдесят первого штата. Он потряс головой, как бы сбрасывая с себя это наваждение, протер глаза, прогоняя дрему, в которую был погружен во время полета, и пошевелил плечами в предчувствии холодной погоды.

Покинув аэропорт в арендованной машине, он еле-еле тащился по запруженным бесконечными пробками улицам. Движение оставалось плотным на всем пути до выезда на основную автомагистраль, а потом пробка то рассасывалась, то опять возникала на протяжении еще двадцати миль. Так что к тому времени, когда Джеффри доехал до Трентона, столицы штата Нью-Джерси, он поспел туда как раз к утреннему часу пик.

Джеффри съехал с шоссе на Перри-стрит, воспользовавшись развязкой у здания редакции «Таймс», главной трентонской газеты. На боковой стене и на фасаде этого старого и не слишком выразительного здания виднелись большие черные полосы сажи, увеличивающиеся по мере приближения к воротам, через которые вывозят отпечатанный тираж и у которых сейчас выстроились потрепанные, видавшие виды сине-желтые доставочные грузовики, ожидающие утренней доставки. Рядом с ними стояли человек шесть шоферов, сгрудившиеся вокруг разведенного в старой железной бочке костра. Они ожидали сигнала начинать погрузку.

Клейтон развернулся и проехал несколько кварталов по направлению к капитолию штата,[74] приблизившись к нему настолько, что можно было увидеть его вызолоченный купол, блестевший на солнце. По дороге он миновал полицейский блокпост — импровизированную баррикаду, ощетинившуюся колючей проволокой, с огневыми позициями, обложенными мешками с песком, откуда стрелкам удобно было вести огонь. Этот рубеж отделял депрессивный район с пустыми и выгоревшими зданиями, окна и двери на которых были забиты досками, от обновленного, где чувствовались благотворные результаты местной программы реконструкции и развития. Стражи порядка махнули ему рукой, чтобы он проезжал. Присутствие полицейских было не слишком навязчивым, но достаточно ощутимым. Никто не желал беспорядков на улицах, где люди тратят крупные деньги, а тем более в непосредственной близости от Капитолия. Клейтон нашел место для парковки и пошел дальше пешком.

Адвокатская контора поверенного находилась всего в квартале от Законодательного собрания штата, в старомодном каменном здании, внешне сохранившем свою прежнюю элегантность. Вход слегка напоминал крепостные ворота, устроенные так, что гость сперва входил через одни двери, потом оказывался в узком проходе и лишь потом, после дополнительной проверки, его пропускали внутрь через вторые двери. Проверку осуществлял хмурого вида охранник, сохранявший при этом невероятно серьезное выражение лица.

— У вас назначена встреча? — спросил он, сверяясь с расписанием работы своего босса.

— Я здесь для того, чтобы встретиться с мистером Смитом, — ответил Джеффри.

— У вас назначена встреча? — повторил охранник.

— Да, — солгал Джеффри. — Я Джеффри Клейтон, мне назначено на девять утра.

Страж ворот оторвал глаза от списка и пристально взглянул на гостя.

— Может быть, но не здесь, — отрезал он и немедленно вытащил из кобуры пистолет большого калибра, который тут же направил на профессора, но Джеффри его проигнорировал.

— Наверное, произошла ошибка, — продолжал настаивать он.

— У нас не бывает ошибок, — заявил охранник. — Вам следовало бы это знать.

— Как насчет того, чтобы пригласить секретаршу мистера Смита? Сделайте это, пожалуйста.

— С чего бы? Вас нет в моем списке.

Джеффри улыбнулся, медленно залез в карман пиджака и вынул временное удостоверение Службы безопасности, выданное ему властями Пятьдесят первого штата. Он надеялся, что охранник не обратит внимания на ограничительные даты действия данного документа и в первую очередь посмотрит на значок с золотым орлом, символом нового штата.

— Причина, по которой вы должны сделать, как я прошу, состоит в том, что, если вы поступите иначе, мне придется прийти еще раз, но уже с ордером и судебным постановлением, а также с командой СВАТ. И мы перевернем контору вашего босса вверх дном. А когда он в конечном счете поймет, кто явился главным виновником всех этих его злоключений, то вам мало не покажется. Ну как, не кажется ли вам это достаточно убедительной причиной для того, чтобы меня пропустить?

Охранник снял телефонную трубку и произнес:

— Тут у нас один тип из полиции. Ему на сегодня не назначено, а он все равно желает встретиться с мистером Смитом… Да, без предварительной договоренности… Так вы, может, выйдете и сами с ним переговорите? — Он повесил телефонную трубку и сообщил: — Секретарша сейчас явится. — Однако ствол пистолета оставался направленным Клейтону прямо в грудь. — Эй, коп, вы вооружены?

Когда Джеффри покачал головой, потому что оставил свое оружие в бардачке автомобиля, охранник подал ему знак подойти к металлоискателю.

— Это мы сейчас проверим, — пробормотал он. Когда выяснилось, что Джеффри сказал правду, его лицо вытянулось. Он явно выглядел обескураженным. — А может, вы из тех, кто перешел на новые, пластиковые модели? — спросил он, однако прежде, чем Джеффри успел ответить, из двери, ведущей куда-то во внутренние помещения, показалась миловидная женщина.

Она была молода, подтянута и изо всех сил старалась напустить на себя важный вид. Белая блузка с глухим воротом, похожая на мужскую сорочку, была застегнута на все пуговицы, и Джеффри в приступе внезапно нахлынувшей на него неуважительной иронии подумал, не признак ли это того, что она спит со своим шефом, который и на работе умудряется обманывать жену, пока та расслабляется где-нибудь в загородном клубе. Этот консервативный и несексуальный стиль одеяния секретарши, возможно, призван был замаскировать их истинные отношения. Он улыбнулся этой мысли, но не торопился признаться самому себе, что ошибся.

— Мистер?..

— Клейтон. Джеффри Клейтон.

Охранник передал секретарше удостоверение, выданное властями Западной территории.

— И что вас привело сюда, в наши края, столь удаленные от вашего дивного нового мира? — спросила секретарша с неприкрытым сарказмом.

— Мистер Смит являлся поверенным человека, который разыскивается властями нашей территории в связи с выдвинутыми в его адрес очень серьезными обвинениями.

— Все отношения, которые могут существовать между мистером Смитом и его клиентами, строго конфиденциальны.

Джеффри улыбнулся:

— Кто бы сомневался.

— Так что, я думаю, он вам ничем не сможет помочь, — произнесла секретарша, возвращая ему удостоверение.

— Ну, как хотите, — проговорил Джеффри. — Однако, с другой стороны, мне почему-то кажется, что ваш патрон захотел бы принять такое решение лично. Конечно, если вы полагаете, что ему больше понравится совершенно неожиданно увидеть свое имя в постановлении суда о предъявлении обвинения в обмане или в заголовке на первой полосе в местной газете, тогда, конечно, вперед, поступайте, как считаете нужным.

Как ни странно это могло показаться, Джеффри остался доволен собой. Действовать нахрапом и брать на понт было вовсе не в его стиле, и к подобной манере поведения ему приходилось прибегать не слишком-то часто.

Секретарша уставилась на него широко раскрытыми глазами, словно пытаясь по какому-то особенному изгибу кривящихся в ядовитой улыбке губ или по морщинке на его подбородке понять, нет ли в его словах какого подвоха.

— Следуйте за мной, — наконец велела она. — Я узнаю, не сможет ли шеф уделить вам две минуты. — И, повернувшись на месте, добавила: — То есть сто двадцать секунд и ни секундой больше.

Она провела его в приемную, уставленную дорогой викторианской мебелью. Большой ковер на полу был восточный, ручной работы. В углу стояли старинные напольные часы дедовских времен. Они не совсем верно показывали время, зато тикали громко и очень солидно. Секретарша жестом пригласила Джеффри присесть на диван с жесткой спинкой и отступила за свой письменный стол, как бы дистанцируясь от незваного гостя. Подняв телефонную трубку, она быстро в нее что-то проговорила, но так тихо, что он ничего не мог расслышать, а потом повесила ее, больше не сказав ничего.

Секунду спустя открылась большая дубовая дверь, из-за которой показался и сам адвокат. Он был тощ как скелет, с длинными седыми волосами, перехваченными сзади ремешком, так что пучок их свисал ниже ворота его строгой голубой рубашки. На нем были кожаные подтяжки и серые брюки в тонкую светлую полоску, явно от хорошего портного. Итальянские туфли были начищены до зеркального блеска. Рука, которую он протянул Клейтону, была большой, костлявой и, как оказалось, довольно сильной.

— Так в чем заключается ваше дело, с которым вы ко мне пришли, мистер Клейтон? И в какой степени оно мне угрожает? — произнес адвокат сквозь зубы.

— Степень угрозы, конечно, будет зависеть от разных факторов, — ответил Джеффри уклончиво.

— А от чего именно?

— От того, что вы сделали или не сделали.

Адвокат улыбнулся:

— Тогда мне не из-за чего беспокоиться. Задавайте ваши вопросы, мистер Клейтон.

Джеффри вручил адвокату письмо, присланное матери:

— Ну как, что-нибудь вспоминаете?

Поверенный медленно прочитал письмо.

— Смутно, — ответил он. — Дело очень старое, и я не помню его в подробностях… Страшная автомобильная авария… Впрочем, я тогда об этом как раз и написал. Тела обожжены так, что их невозможно было опознать. Трагический уход из жизни.

— В том-то и дело, что интересующий меня человек не умер.

Поверенный поколебался и наконец пробурчал:

— Но здесь говорится совсем другое…

— Он не умер. И в описанной вами аварии совершенно не пострадал. А тем более в автомобильной аварии, носящей характер самоубийства.

Адвокат пожал плечами:

— Жаль, но ничего не могу вспомнить. Все это очень странно. Даже забавно. Вы думаете, этот человек не умер, даже несмотря на то, что я присутствовал на его похоронах? Думаю, я на них побывал, раз написал об этом. Вы что, полагаете, будто у меня есть привычка посещать ложные похороны?

— Этот покойник, если верить тому, что вы написали, был моим отцом.

Адвокат приподнял тонкую седую бровь:

— Вот как? Но все равно, как мне кажется, умирать молодым, оставляя детей без отцовского присмотра, — это еще не преступление.

— Вы правы. Да только дела, которыми он с тех пор занимается, подпадают как раз под эту категорию.

— Ну а если точнее?

— Убийства.

Адвокат снова выдержал паузу.

— Мертвец, которого обвиняют в смерти других, — изрек наконец он. — Как интересно… — Адвокат покачал головой, а потом продолжил: — Не думаю, что могу предоставить вам какую-либо дополнительную информацию, мистер Клейтон. Все разговоры, которые я вел с вашим покойным отцом, равно как и переписка с ним, являются профессиональной адвокатской тайной. Конечно, эта тайна могла бы быть раскрыта после его смерти. Это было бы допустимо. Но раз, как вы достаточно неожиданно для меня заявили, он все еще жив, эта тайна продолжает действовать в полной мере, даже несмотря на то, что прошло столько лет. Однако опять-таки это дела давно прошедших дней. Давно забытые. Сомневаюсь, хранится ли еще у меня это дело вообще. Сегодня моя практика стала куда более обширной и дела сильно отличаются от тех, которыми я занимался в те дни, когда написал письмо вашей матери. Так что, боюсь, вы были введены в заблуждение, и, как бы то ни было, ничем не могу вам помочь. Всего вам доброго, мистер Клейтон, желаю удачи. Джойс, проводите джентльмена до двери.

Последнее данное ей поручение миловидная секретарша выполнила с явным удовольствием.

Территория школы Св. Томаса Мора была огорожена кованой оградой, которая показалась бы декоративной, если бы не знаки, предупреждающие, что та находится под высоким напряжением. У ворот профессора встретил охранник, вызвавшийся проводить его до главного здания. На охраннике был синий блейзер, под которым Джеффри заприметил очертания небольшого автомата. Этот человек также носил красный галстук школы.[75] Он был угрюм и неразговорчив. Они пошли вдоль по обсаженной деревьями аллее, справа и слева от которой виднелись маловыразительные постройки из красного кирпича. Весной, подумалось Джеффри, на стенах спальных и учебных корпусов зазеленеют листья плюща, но теперь, с приближением зимы, коричневые стебли, вьющиеся по красноватой кладке, стали выглядеть какими-то призрачными щупальцами, тянущимися из-под земли. Со ступеней административного здания виднелась ширь футбольных полей с еще зеленой, но уже пожухлой травой, с бурыми проплешинами в тех местах, где игра обычно бывает особенно напряженной. Зазвонил церковный колокол, возвещая конец очередного урока. Позади них из дверей учебных корпусов начали выбегать и выходить ученики, и пустынные дорожки быстро заполнились их шумной толпой. Однако охранник и Джеффри уже проходили через застекленные входные двери главного корпуса.

Заместительница директора школы была пожилой женщиной с высокой прической с начесом и в очках с роговой оправой, водруженных на самый кончик носа. Манера обращения у нее была дружелюбная, но при этом профессиональная, и это заставило Клейтона подумать, что в мире, испорченном переменами к худшему, добрая старая система школьного образования меняется медленнее всего. Хотя он даже не мог сказать, хорошо это или плохо.

— Джеффри Митчелл, наш прежний учитель! — воскликнула она. — Боже мой, кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз слышала это имя! Прошло уже несколько десятков лет. Вы говорите, он ваш отец? Ох, я даже не знала, что он был женат…

— Поверьте, что был. И я пытаюсь найти кого-нибудь, кто мог бы вспомнить его смерть. Боюсь, я практически не был с ним знаком. Родители развелись, когда я был совсем маленьким.

— Ах, — произнесла заместительница директора, — это слишком часто случается. И теперь вы…

— Просто пытаюсь восполнить некоторые лакуны, в свое время образовавшиеся в моей жизни, — пояснил Джеффри. — И прошу вас простить меня за то, что я нагрянул к вам, не предупредив заранее…

Его собеседница посмотрела на него примерно так же, как могла посмотреть на какого-нибудь школьника, который не написал важную контрольную по причине простуды, — понимающе, но не вполне сочувственно.

— Моя память меня в последнее время часто подводит, и я помню не слишком многое, — сказала она. — Вспоминается разве что некий многообещающий молодой человек. Блестящий интеллект. Кажется, он преподавал историю?

— Да, насколько мне известно.

— Увы, теперь здесь вы найдете очень немногих, кто смог бы что-то о нем вспомнить. К тому же ваш отец проработал у нас всего несколько лет, если я не ошибаюсь. Я с ним общалась совсем недолго, потом он уволился, а после этого мы с ним не встречались. Его отъезд практически совпал с моим приходом в школу. К тому же я работала здесь в администрации, а он преподавал. И помимо всего прочего, двадцать пять лет являются слишком большим сроком, даже в такой старой школе, как наша… — Она замолчала. — Однако… — продолжила заместительница директора после долгой паузы, и Джеффри уловил в ее голосе некоторую неуверенность, — возможно, вам следует встретиться с мистером Мейнардом, самым старым нашим учителем. Он уже почти не преподает, но один из разделов истории Америки по-прежнему остается за ним. Моя память подсказывает мне, что в то время, когда здесь работал ваш отец, он, кажется, руководил в школе работой всех учителей истории. Вообще-то, он занимался этим лет тридцать. Вот он действительно может что-нибудь помнить.

Старый учитель истории сидел за письменным столом и внимательно смотрел в окно, выходящее на футбольное поле. Класс находился на втором этаже, и сверху было хорошо видно, как мальчишки бегают по полю туда и сюда. Джеффри постучался в приоткрытую дверь и вошел.

Мейнард был седовласый старик с короткой стрижкой, бородкой с проседью и кривоватым ломаным-переломаным боксерским носом, приплюснутым и бесформенным. У него был вид гнома, и, когда Джеффри вошел, он крутился на своем вращающемся кресле из стороны в сторону — совсем так, как это делают мальчишки. Когда он увидел посетителя и понял, что к нему зашел не какой-нибудь школьник, а солидный человек, он встретил Клейтона смущенной улыбкой и, кажется, даже покраснел. Его застенчивые манеры явно контрастировали с его внешностью бойцового бульдога.

— Вы знаете, иногда, глядя на это поле, я могу вспомнить ту или иную игру, — признался он. — Могу видеть игроков такими, какими они тогда были. Могу слышать их голоса, звуки от ударов по мячу, свистки судьи и крики зрителей. Стареть — это ужасно. Воспоминания начинают брать верх над реальностью. Но это не лучшая из возможных замен. Итак… ваше лицо мне кажется знакомым, однако не очень. Обычно я запоминаю моих бывших учеников, но вас я не узнаю.

— Я не из их числа.

— Да? Тогда чем я могу быть вам полезен? — спросил он.

— Меня зовут Джеффри Клейтон. Мне нужна кое-какая информация.

— Ага, — проговорил учитель, кивая. — Это хорошо. Теперь очень мало таких осталось…

— Простите?

— Тех, кому еще нужна информация. Нынче люди просто довольствуются тем, что им говорят. Особенно это касается учеников. И вообще молодежи. Словно знание ради одного только знания теперь превратилось в нечто устаревшее и бесполезное. Они согласны учить лишь то, что поможет им написать стандартную контрольную, которая поможет им попасть в престижный колледж, чтобы потом получить хорошую работу. Надеются, на ней не придется чересчур много вкалывать. Она должна принести им деньги, успех, большой дом в безопасном районе, большую машину и вообще роскошную жизнь. Никто не желает учиться, потому что учеба пьянит и возбуждает. Однако вы, молодой человек, возможно, сделаны из другого теста?

Джеффри улыбнулся и пожал плечами:

— Лично я никогда не пробовал соотнести знания и успех.

— И все же вы пришли ко мне за какой-то информацией. Должно быть, уникальной. Какой же именно?

— За информацией о человеке, которого вы когда-то знали.

— И кто же он?

— Джеффри Митчелл. Когда-то он работал здесь учителем истории.

Мейнард качнулся в кресле, не отрывая при этом взгляда от гостя.

— Это даже забавно, — проговорил он. — Однако не так уж и неожиданно. Даже притом, что прошло так много лет.

— Вы его помните?

— Еще бы не помнить, — отозвался его собеседник, не сводя с него глаз. — Вы, как я понимаю, приходитесь родственником мистеру Митчеллу?

— Да. Он мой отец.

— Ну конечно. Я мог бы и сам догадаться. Глядя на ваше лицо, трудно не заметить несомненного сходства. Да и фигурой вы тоже в него. Он был высокий и стройный, как вы. Спортивный и элегантный. Всегда в прекрасной форме. И в физическом, и в умственном отношении. Вы, часом, не играете на скрипке, как он? Нет? Очень жаль. У него был талант. Итак, вы сын человека, которого я когда-то знал, хотя и не слишком хорошо… Какого же рода информацию вы хотите от меня получить?

— Он умер…

— Да, мне об этом говорили. К тому же я сам про это читал.

— Но на самом деле он не умер.

— Ага, уже интересно. И что, он жив до сих пор?

— Да.

— И вам…

— Я не видел его с детства. С девяти лет. С тех пор прошла четверть века.

— И вот, словно некий сирота, или, лучше сказать, как некий ребенок, которого отдали на усыновление, оторвав, несмотря на его слезы, от родителей, вы отправились искать правду по следам человека, который вас бросил?

— Слово «бросил» в моем случае не очень подходит, но в общих чертах вы угадали.

Старый учитель поразглядывал потолок, потом крутанулся на кресле, снова бросил долгий взгляд в окно, на игровое поле, а потом вновь повернулся к Джеффри:

— Молодой человек, я не советовал бы вам слишком упорствовать и, несмотря ни на что, продолжать ваше путешествие.

Джеффри стоял перед классной доской и колебался, не зная, как отреагировать на эти слова.

— А почему нет? — все-таки спросил наконец он.

— Что вы собираетесь приобрести для себя благодаря этой информации? Хотите заполнить ею какую-то брешь в своей жизни?

Джеффри не считал, что стремится именно к этому, но ему пришло в голову, что старый учитель отчасти прав. Он колебался и уже начал было подумывать о том, чтобы выложить на стол все карты и честно признаться, что именно и зачем он хочет узнать, но потом передумал и вместо этого произнес:

— Вы его помните?

— Конечно. В свое время он произвел на меня исключительно сильное впечатление.

— А если поточней?

— Он был страшный человек.

От этого ответа Джеффри едва не лишился дара речи.

— Почему? — спросил он.

— Это был самый необычный из всех историков, каких я только знал.

— Что заставило вас так думать?

— Потому что нашего брата преимущественно интересуют лишь капризы истории. Ее превратности и причуды. Почему произошло это? Почему случилось то? Выходит своего рода игра, похожая на попытку нарисовать очертания некой географической карты через бумагу, которая недостаточно тонка, чтобы через нее были отчетливо видны контуры того изображения, что находится под ней.

— А он был другой?

— Да. Во всяком случае, такое у меня сложилось о нем впечатление…

— И что же дальше?

Его собеседник заколебался, но потом, пожав плечами, продолжил:

— Он любил историю потому… заметьте, это не факт, а всего лишь сложившееся у меня впечатление… потому, что намеревался ее использовать. В своих личных целях.

— Простите, не понимаю.

— История в чем-то похожа на свод ошибок, допущенных человечеством. Самыми разными людьми. У меня было такое чувство, будто ему страстно хочется изучить историю, чтобы не допускать впредь подобных ошибок.

— Я понимаю… — начал было Джеффри, но собеседник не дал ему закончить:

— Нет, не понимаете. Ваш отец преподавал историю Европы, но на самом деле его интересовал совсем другой ее раздел.

— Который?

Старый учитель опять улыбнулся:

— Это опять же только мое мнение. Так сказать, некоторое ощущение, а вовсе не реальный факт… — Он остановился, потом вздохнул и снова продолжил: — Я становлюсь все старее и старее. Теперь у меня бывает не больше одного урока в день. В старших классах. Ученикам, в общем, плевать на мой стиль преподавания. Грубый. Бесцеремонный. Агрессивный. С провокационными вопросами и с обсуждением спорных теорий. Быть историком не так просто. Мы не слишком-то любим современный мир. Нам больше всего по нраву времена давно минувшие.

— Так вы начали говорить про раздел истории, который его интересовал на самом деле. Что он собой представлял?

— Что вы знаете о вашем отце, мистер Клейтон?

— То, что я знаю, мне совсем не нравится.

— Умно подмечено. А вот вам моя точка зрения. Такое признание обычно нелегко дается, однако я вам честно скажу: меня переполнило чувство радости, когда ваш отец объявил мне, что увольняется. И не оттого, что он был плохим учителем, ибо это было не так. Нет, он был одним из лучших учителей, которых я только знал. Возможно, лучшим. И популярным среди учеников. Но мы потеряли одну ученицу. Она была похищена с территории школы и убита самым жестоким образом. И мне совсем не хотелось, чтобы подобное повторилось.

— И вы подозреваете, что он как-то был с этим связан?

— Что вам известно, мистер Клейтон?

— Что его допрашивала полиция.

Учитель покачал головой.

— Полиция! — фыркнул он. — Они же ни в чем не разбираются. Эти ребята и представления не имели, что им следовало искать. Историк в подобных вещах знает толк побольше, чем они. Историк понимает, что все события представляют собой комбинацию многих факторов. Тут задействованы и ум и сердце, и политика и экономика, и совпадения и случайности. Мир есть поле взаимодействия самых причудливых сил. Вы знали об этом, мистер Клейтон?

— В той области, в которой я специализируюсь, это, конечно же, более чем справедливо.

— А чем вы занимаетесь, осмелюсь спросить?

— Я профессор психологии Массачусетского университета, и меня интересуют проблемы криминального поведения.

— Ага, как интересно. Так, стало быть, вы занимаетесь…

— Убийствами.

Старый учитель улыбнулся:

— Этим же занимался и ваш отец.

Джеффри весь подался вперед, и это движение как нельзя лучше передало тот оставшийся невысказанным вопрос, который он хотел бы задать.

Историк снова качнулся в кресле:

— Я и в самом деле никак не мог взять в толк, почему за все эти годы никто так и не пришел ко мне, чтобы начать задавать вопросы о Джеффри Митчелле. И по прошествии многих лет я уже начал и сам отчасти верить, что пресловутая автомобильная авария в самом деле имела место и миру все-таки удалось увернуться от этой летящей в него смертоносной пули, которой являлся ваш отец. Вот такая метафора. Конечно, не стоило бы позволять себе говорить метафорами, особенно сейчас, когда я стал стар и мне уже вроде бы не пристало делать свою речь слишком цветистой. А вообще-то, хороший историк должен всегда во всем сомневаться. Сомневаться, если сам собой напрашивающийся ответ чересчур прост. Сомневаться в том, что случай или слепая удача дала кому-то возможность заработать крупное состояние, потому что это слишком редко случается и верить в подобное везение неразумно. Вообще, сомневаться следует во всем, потому что лишь через такое сомнение, кстати еще и приправленное скептицизмом для верности, можно докопаться до исторической правды.

— Мой отец…

— Если бы вы захотели узнать все о смерти, если бы вас интересовали убийства, пытки, а также все те случаи, когда прорывается наружу самое темное, что есть в человеке, то вам следовало бы обращаться к нему. Вот в какой области он был непревзойденный знаток. Прямо-таки ходячая энциклопедия зла. Он знал про все: и про аутодафе, и про инквизицию, и про Влада Колосажателя,[76] и про истязания и казни первых христиан, и про жестокости Тамерлана, и про сжигание еретиков во время Столетней войны.[77] Он прекрасно знал все эти вещи. Хотите узнать, какую часть женской почки подкинул Джек Потрошитель властям, бросая им вызов? И об этом тоже следовало спрашивать у вашего отца. Он знал. Вас интересует, какое оружие предпочитал Билли Кид?[78] Это опять к нему. Он в курсе: револьвер «кольт» сорок пятого калибра, почти такой же, как изготовленный фирмой «Чартер армз» револьвер «бульдог» сорок четвертого, которым пользовался Дэвид Берковиц (псевдоним — Сын Сэма). Точная формула «Циклона Б»?[79] И это ваш отец мог тут же с ходу назвать. Как и температуру печей в крематориях Освенцима.[80] Сколько человек погибло в битве на Сомме[81] в первые мгновения после того, как был дан сигнал к атаке и солдаты покинули окопы? Он знал. Этнические чистки на территории бывшей Югославии? Немецкие лагеря смерти в Сербии?[82] Тутси и хуту[83] в Руанде? Мельчайшие подробности всех этих убийств так и слетали у него с языка. Он знал, сколько ударов кнутом требуется, чтобы отправить на тот свет человека, приговоренного к этому наказанию на царской каторге в дореволюционной России. И он знал, сколько времени падает нож гильотины. А говоря о ней, он мог еще с улыбочкой добавить, что месье Гильотен,[84] изобретатель этого устройства,[85] представив свое творение на суд французских властей, заверял их, что беспомощные жертвы его адской машины ничего не чувствуют, кроме, может быть, легкой щекотки в районе затылка. Он мог рассказать вам все это и еще гораздо больше того. — Старый учитель покашлял. — Если хотите узнать побольше о своем отце, вам надо побольше узнать о смерти.

Джеффри сделал легкий жест рукой, словно пытаясь разогнать некий душок, свойственный историческим фактам такого рода, витающий у него над головой:

— Он вызывал у вас чувство страха?

— Конечно. Как-то раз он хвастливо заявил мне, что история лучше, нежели что-либо другое, показывает, с какой легкостью можно убивать людей.

— Вы рассказали об этом полиции?

Учитель покачал головой:

— Что я мог им рассказать? Что их подозреваемый, по всей видимости, прекрасно знаком со всеми деталями жизни и смерти любого более или менее известного убийцы в человеческой истории? И что это смогло бы доказать?

— Возможно, они сумели бы воспользоваться этой информацией.

— Была убита девочка. Здесь допросили много людей, в том числе и вашего отца. Однако не его же одного. Пара других учителей, дворник, работник столовой и тренер школьной юниорской команды по лакроссу[86] тоже были допрошены. Подобно всем остальным, вашего отца отпустили без выдвижения против него каких-либо обвинений, потому что не обнаружили никаких свидетельствующих против него улик или доказательств. У них имелись одни только подозрения. Вскоре после этого он вдруг уволился. Через несколько недель пришла поразившая всех весть о его смерти. О его не внушающей доверия смерти — так бы я выразился. Но тем не менее о ней было объявлено. Конечно, я испытал небольшой шок, мимолетное удивление и, пожалуй, некоторое любопытство, вызванное тем, что уж очень его кончина согласовывалась во времени с его увольнением. Но вопросов в связи с этим возникло немного. Правда, ответов на них было еще меньше. Однако все продолжало идти своим чередом. Впрочем, в таких школах, как эта, так обычно и случается. Вне зависимости от того, что происходит в большом мире, жизнь в маленьком школьном мирке продолжает катиться по наезженной колее, словно ничего не случилось.

Джеффри подумал, что наблюдается явная параллель между данным учебным заведением и тем штатом, на который он в данное время работает. В обоих цитатах считалось, что им вполне удалось отгородиться от окружающего их мира. И у обоих были проблемы с тем, как сохранить эту иллюзию.

— Вы, случайно, не могли бы вспомнить, что он сказал, когда увольнялся?

Мистер Мейнард кивнул и немного наклонился вперед:

— У меня было с ним две встречи. И я прекрасно их помню, даже несмотря на прошедшие с тех пор десятилетия. Историку, видите ли, необходимо иметь острый глаз, подмечающий и запоминающий все подробности, не меньше, чем журналисту, и хорошую память.

— Ну и?..

— Итак, я с ним встречался дважды. В первый раз вскоре после того, как его отпустили с допроса в полицейском участке. Мы с ним столкнулись нос к носу в местном ночном магазинчике, торгующем самыми необходимыми товарами, в котором оба делали какие-то покупки. Он и теперь работает. Расположен совсем недалеко от школы. Как выйдете за ворота, прямо по дороге, его трудно не заметить. Ну там, сами понимаете, сигареты, пресса, лимонад, молоко да еще кое-что из пищевых продуктов, преимущественно самое малосъедобное…

— Понятно.

— Вы знаете, он шутил. Сперва по поводу государственной лотереи, потом насчет полиции. Похоже, он ее ни во что не ставил. Не уверен, знаете ли вы об этом, но ваш отец, мистер Клейтон, отличался беззаботным нравом, беспечной и бесшабашной манерой общения с людьми, за которой, как мне думается, ему очень многое удавалось скрывать. И в первую очередь он прятал за ней свою любовь к аккуратности, точности и пунктуальности абсолютно во всем. В этом он чем-то был похож на ученого-естествоиспытателя. Он мог казаться забавным или застенчивым, однако в душе всегда оставался расчетливым и холодным. Ну, как вам такое, мистер Клейтон?

Джеффри ничего не ответил.

— Он был поистине страшный человек. В нем чувствовались отсутствие моральных устоев, какая-то тяга к распущенности. Нечто похотливое. И еще что-то от акулы. Хищное. Помнится, у меня еще долго мороз гулял по коже после того нашего ночного разговора. Это было все равно как поговорить с голодной лисой у самых дверей курятника и услышать от нее, что ничего страшного не произойдет и беспокоиться совершенно не стоит. Потом, неделю спустя, он внезапно нагрянул ко мне в кабинет. Совсем неожиданно. Едва поздоровавшись, он объявил, что со следующей недели увольняется. Без убедительного объяснения. Так, брякнул, что на него свалилось кое-какое наследство. Я спросил у него про полицию, но он лишь засмеялся и сказал, что не ожидает с ее стороны никаких возражений. Я спросил у него, чем он намеревается заняться, и он ответил — это я запомнил совершенно отчетливо, — что ему нужно отыскать кое-каких людей. Таковы были его слова. Они до сих пор звучат у меня в ушах, точно я услышал их только вчера. Нужно отыскать кое-каких людей. И у него при этом горели глаза, словно у настоящего охотника. Я принялся было расспрашивать его, но он резко повернулся и покинул мой кабинет. Когда я пошел его искать, выяснилось, что он уже ушел. Забрал все свои вещи из шкафов и книги с полок. Я позвонил ему, но телефон уже был отключен. На следующий день я заехал к нему сам, но дом уже был пуст, и на нем висело объявление «ПРОДАЕТСЯ». Одним словом, он исчез. И едва я успел как следует осознать его отсутствие, пришла весть о его смерти.

— Когда это случилось?

— Ну, думаю, нам повезло, потому что до рождественских каникул оставалась всего неделя, так что мы успели его заменить. Мы как раз устраивали собеседования с кандидатами на освободившееся место, когда услышали об аварии. Канун Нового года. Выпивка, превышение скорости… Все это, увы, не такая уж редкость. В ту ночь шел препротивный холодный дождь по всему Восточному побережью, и это вызвало целую серию подобных аварий. Так что та, в которую попал ваш отец, была одной из нескольких. По крайней мере, все подводило нас к тому, чтобы думать именно в этом направлении.

— Вы не можете вспомнить, как и кто сказал вам об этом происшествии?

— Прекрасный вопрос. Кажется, адвокат. Увы, в данном случае моя память не так точна, как хотелось бы.

Джеффри кивнул. Это ему кое о чем говорило. Он знал, о каком адвокате идет речь. Кроме него, позвонить в школу не мог никто.

— А как насчет его похорон?

— Странные они были. Никому из тех, кого я знал, совершенно ничего не сообщили ни об их времени, ни о месте. Поэтому никто на них и не пришел. Можете сходить в нашу трентонскую газету «Таймс». Посетите тамошнюю библиотеку микрофильмов, и сами в этом убедитесь.

— Я так и сделаю. А не вспомните ли еще какие-то вещи, которые смогли бы мне помочь?

Старый историк улыбнулся кривоватой усмешкой:

— Однако, мой милый мистер Клейтон, я сомневаюсь, что мне вообще удалось вам рассказать что-либо, способное вам помочь. Скорей всего, моя болтовня могла разве что вас встревожить. Ну или вызвать впоследствии ночные кошмары. Не сомневаюсь только в одном: она станет вас беспокоить и сегодня, и завтра, и еще долгое время. Но вот насчет помощи? Сомневаюсь. Не думаю, чтобы информация подобного рода могла сослужить вам какую-либо службу. Вы же не ребенок. Если бы вы никогда не задали мне сегодняшних вопросов, то, подозреваю, чувствовали бы себя гораздо лучше и были бы по-своему гораздо мудрей. Иногда неведение может оказаться куда предпочтительней правды. Такое случается редко, но порой дело обстоит именно так.

— Может, вы и правы, — холодно ответил Джеффри, — но я на сей счет придерживаюсь иного мнения.

Джеффри ощущал в воздухе тяжелый запах гари, но не мог точно сказать, откуда он доносится. Ясное полуденное небо вдруг заволокла грязноватая серовато-коричневая дымка, еще более усиливающая тусклость окружающего мира.

Клейтон остановил машину в нескольких кварталах от дома, в котором провел первые девять лет жизни, стоящего на главной улице городка, в котором много лет назад произошло наделавшее тогда столько шума убийство.[87] Еще студентом-старшекурсником он провел немало времени в университетской библиотеке, перелистывая страницы книг, в которых говорилось о том преступлении, выискивая на них фотографии столь хорошо знакомых ему мест. Несколько десятилетий тому назад это было очень тихое место — сельская местность с уединенными фермами, своего рода микрокосм плодородных долин, традиционный мир сельской Америки. Возможно, в свое время прежде всего именно это и привлекло в Хоупвелл всемирно известного авиатора. Это место давало ему иллюзию надежного убежища, в то же самое время не отгораживая его от политической жизни,[88] в которую он был вовлечен. Этот летчик был удивительным человеком, которого, похоже, одновременно и раздражал, и притягивал тот фимиам, который ему принялись кадить сразу после его подвига. Конечно, шлейф дурной славы, который потянулся за этим краем после похищения его сына, все изменил. Причем случилось это в одночасье. Ведь вся местность в связи с громкой трагедией оказалась наводнена репортерами, освещающими это печальное происшествие. Состоявшееся поблизости, во Флемингтоне, судилище над подозреваемым,[89] во время которого были нарушены все судебные нормы, еще более подогрело страсти. За последующие годы мнение о городке под названием Хоупвелл как о средоточии зла еще более укрепилось, хотя и основывалось на одном-единственном факте, ставшем достоянием гласности. Эта репутация напоминала надпись, сделанную масляной краской, которую невозможно отмыть водой, сколько ни три. Вот и город никак не мог от нее избавиться, сколь бы идиллическим ни казалось это место. Так что с течением лет и сам внешний вид городка претерпел изменения. Фермеры продали свои поля застройщикам, которые поделили их на небольшие участки и застроили дорогими домами, предназначенными для бизнесменов из Филадельфии и Нью-Йорка. Те, верно, думали, что, купив их, смогут убежать от городской жизни, хоть и не очень далеко. На самом деле Хоупвелл страдал от близости к обоим этим мегаполисам. Нет ничего хуже для уютного городка, подумал Джеффри, чем по какой-либо причине оказаться удобным для проживания.

Дом его детства был куда старше своих соседей — он стоял тут еще с тех времен, когда здесь произошло похищение. Правда, впоследствии его и перестроили, но все-таки не снесли, хотя он и находился на боковой улочке практически рядом с центром города. Кстати сказать, поместье, откуда выкрали мальчика, находилось в нескольких милях отсюда, уже за городской окраиной. Дом запомнился Клейтону как большой, просторный, полный темных закоулков и светлых мест, где можно было увидеть пробивающиеся сквозь стекла окон солнечные лучики. Некогда Джеффри занимал в нем выходящую на улицу комнату на втором этаже, имеющую одну полукруглую стену — совершенно в викторианском духе. Он попытался вспомнить эту свою спальню подробнее. Первое, что приходило на ум, так это кровать, книжный шкаф и окаменевшие останки какого-то доисторического ракообразного, которого он сам нашел на дне протекающей поблизости речушки и которого он, в спешке покидая дом, позабыл упаковать, о чем потом сожалел еще долгие годы. Его восхищало то, каким неизменно холодным всегда оказывался на ощупь этот, по сути, кусок камня. Он любил проводить по нему рукой, чуть ли не ожидая, что древний рак оживет под его ладонью.

Отогнав воспоминания о прошлом, Клейтон завел мотор автомобиля, говоря себе, что приехал не за чем иным, как исключительно за необходимой ему информацией. И посещение дома, который они когда-то так торопливо покинули, есть не что иное, как поиск наугад, попытка нащупать что-нибудь в темноте.

Он поехал по улице, борясь с то и дело грозящими нахлынуть на него картинами прошлого.

Когда Клейтон остановился, то, прежде чем поднять глаза и посмотреть на дом, он напомнил себе: «Ты ничего плохого не сделал». По правде сказать, это мысленное замечание ему самому показалось странным. Повернув голову, он посмотрел на дом.

Прошедшие двадцать пять лет изменили его восприятие. Разница между девятилетним мальчиком и тридцатичетырехлетним мужчиной давала о себе знать. Дом показался ему гораздо ниже, чем прежде, и, несмотря на то что небо было обложено серыми тучами, гораздо светлее. Такого он даже не ожидал. Похоже, дом был выкрашен более светлой, чем прежде, краской. Там, где Джеффри помнил серые доски, которыми дом был обшит, цветом напоминающие сланцевые плитки, которыми кроют крыши, да черные ставни на окнах, теперь красовались белый сайдинг и темно-зеленые наличники. А еще он вспомнил, что прежде бо́льшая часть дома постоянно оставалась в тени, потому что когда-то во дворе рос большой дуб, которого теперь уже не было.

Выйдя из машины, он увидел человека, который, согнувшись, подрезал кусты рядом с крыльцом. В руках тот держал садовые ножницы. На доме висела табличка «ПРОДАЕТСЯ». Мужчина повернул голову, едва услышав, как хлопнула дверца машины, закрытая Клейтоном, и сделал быстрое движение рукой, словно потянулся за оружием, но не достал его, а стал ждать. На всякий случай Джеффри подошел к нему очень медленно, чтобы не возбуждать лишних подозрений.

На вид хозяину дома исполнилось лет сорок или более, он был плотного телосложения, с заметным брюшком. На нем были запачканные, измятые джинсы и старомодная куртка с меховым воротником, из тех, какие когда-то носили летчики.

— Чем могу быть полезен? — спросил он, когда Клейтон к нему приблизился.

— Пожалуй, ничем, — ответил Джеффри. — Просто я некоторое время здесь жил, когда был мальчишкой. Вот случилось проезжать мимо и вдруг подумалось, не взглянуть ли на прежнее жилье.

Мужчина кивнул, как бы подтверждая, что не считает появление незнакомца чем-то для себя угрожающим.

— Желаете его купить? Могу продать не слишком дорого…

Джеффри отрицательно покачал головой, и мужчина продолжил:

— Так вы здесь жили? Когда?

— Лет, наверное, двадцать назад. Ну а вы тут живете давно?

— Я не сказал бы. Всего три года. И мы с женой купили его у семьи, которая прожила здесь примерно столько же. А те приобрели его у жильцов, которые в нем тоже надолго не задержались. Этот дом побывал в руках многих владельцев.

— Да уж. А почему, как вы думаете?

Мужчина пожал плечами:

— Не знаю. Говорят, он вроде как несчастливый.

Джеффри посмотрел на него вопросительным взглядом.

Мужчина пожал плечами еще раз:

— Дело в том, что всем его обитателям, о ком я знаю, не слишком-то везло. Что касается меня, то я только что получил перевод по службе в треклятую Омаху. Господи! Придется тащиться туда с детьми, женой, котом и чертовой собакой. А они только начали привыкать к этому месту.

— Сочувствую.

— Парень, что жил здесь до меня, заболел раком. В семье, которая была до них, дочь попала под машину. Слышал, поговаривали, что в этом доме будто бы еще раньше кто-то кого-то убил. Да только кто и из-за чего — никто не знает. Я даже просматривал старые газеты, но так ничего и не нашел. Получается, просто несчастливый дом, вот и все. Хорошо, что у меня еще дела более или менее в порядке: ни пожара, ни чего-нибудь такого. А то действительно была бы настоящая беда.

Джеффри посмотрел на мужчину повнимательнее:

— Убийство, вы говорите?

— Ну или что-то в этом роде. Кто знает? Как я уже говорил, все словно воды в рот набрали. Хотите зайти посмотреть дом?

— Может быть, на минутку.

— С тех пор как вы здесь жили, его перестраивали три или четыре раза.

— Наверное, так и есть.

Мужчина провел Джеффри через парадный вход в маленькую прихожую, а затем, не задерживаясь, в комнаты первого этажа: на кухню, к которой пристроили еще одну гостиную, затем в старую гостиную, что побольше, и в маленькую комнатку, в которой, как помнилось Клейтону, прежде находился отцовский кабинет. Теперь она была заставлена стереоаппаратурой. Кроме того, здесь имелся телевизор с экраном чуть ли не во всю стену. Внезапно он почувствовал, что его мозг начинает работать необыкновенно быстро, как у математика, решающего глубоко засевшее в нем уравнение. Все в этой комнате выглядело светлей, чем раньше. И чище.

— У моей жены, — проговорил мужчина, — тонкий вкус. Ей нравится развешивать на стенах картины современных художников. И написанные маслом, и всякие там пастели. Которая комната была вашей?

— Та, что наверху. С полукруглой стеной.

— Понятно. Там теперь мой рабочий кабинет. Поставил туда встроенную мебель, в основном книжные полки, ну и компьютерный столик. Хотите посмотреть?

Джеффри вдруг вспомнилось, как он прятался в своей комнате, зарывшись головой в подушку. Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Это не обязательно.

— Ну, как хотите, — ответил хозяин. — Черт возьми, я тут в последнее время то и дело показываю свой дом агентам по недвижимости и их клиентам, привык тут всем расхваливать свое жилье. — Мужчина улыбнулся и повел Джеффри к выходу. — Дьявольщина! Столько лет прошло, и вам, наверное, в диковинку видеть все тут совсем другим.

— Немного странновато. Все кажется меньше, чем я запомнил.

— Это понятно. Ведь и вы сами тогда были меньше…

Джеффри кивнул, и хозяин продолжил:

— А знаете, есть, я думаю, одна-единственная комната, которая едва ли изменилась. Та, что в цокольном этаже.

— Простите?

— Та забавная маленькая комнатка, что прямо за бойлерной. Черт побери, я не удивлюсь, если половина владельцев дома даже не знала о ее существовании. Мы и сами о ней узнали только оттого, что у нас завелись термиты и пришлось вызвать дезинсекторов. Они простукали стены и поняли, что там пустота. Едва нашли дверь. Собственно, двери в полном смысле этого слова и не существовало. Она была зашпаклевана и покрыта штукатуркой. Парень-дезинсектор уверял, что там что-то есть. Мне тоже стало интересно, вот мы ее и вскрыли.

Джеффри остановился и спросил:

— Как, потайная комната?

Хозяин развел руками:

— Вот уж не знаю. Может, в свое время и была потайной. Типа секретного места. Когда-то, давным-давно. Хотите взглянуть? — (Джеффри кивнул.) — Ну ладно. Не очень-то чисто там, внизу, так что не взыщите.

— Ничего, показывайте.

За лестницей находилась маленькая дверь, которая, как помнил Джеффри, вела в цокольный этаж. Он не помнил, чтобы часто спускался туда. Там было пыльно, темно — не место для пребывания девятилетнего мальчика. Джеффри задержался на верхней ступеньке, в то время как хозяин, гулко ступая по лестнице, спускался все ниже. «Нет, — подумалось ему. — Должно быть, была и еще одна причина. Ах да: замок на двери, который всегда оставался заперт». Случайное воспоминание подсказало ему: тихие звуки скрипки. Да, оттуда порой доносилась медленная приглушенная музыка. Потаенная, как и сама комната.

— Это единственный способ попасть туда? — спросил Джеффри.

— Нет, есть еще вход прямо с улицы. Дверь и короб типа шахты лифта, через такие в старые времена ссыпали уголь в подвал.

Хозяин щелкнул выключателем, зажегся свет, и Джеффри увидел наваленные один на другой ящики и старую детскую лошадку-качалку — из тех, на которых так любят сидеть маленькие дети, воображая себя скачущими ковбоями.

— Единственное, для чего эта комната мне пригодилась, — проговорил хозяин, — это для хранения всякого старья. Не смог найти ей другого применения.

— А где вторая дверь? — спросил Джеффри.

— Вон там. За старой мазутной горелкой.

Изогнувшись всем телом, Клейтон протиснулся за горелку, которая при этом глухо заскрипела. Дверь, о которой говорил хозяин, представляла собой кусок древесно-стружечной плиты, закрывающий небольшое квадратное отверстие в стене, начинающееся от пола и заканчивающееся примерно на уровне глаз.

— Я прикрыл эту дверь ненужным обрезком, — пояснил хозяин. — Здесь все тоже было зашпаклевано и оштукатурено. Так с первого взгляда никто бы и не догадался. Простояло в таком виде уйму лет. Возможно, когда-то здесь было хранилище для угля, от которого потом таким способом избавились. Такие ходы есть во многих старых домах. А теперь они закрыты: разделили судьбу угольных шахт.

Джеффри отодвинул обрезок в сторону и согнулся, стараясь увидеть, что находится за проемом. Хозяин последовал за ним и подал Клейтону электрический фонарик, лежавший рядом на шкафчике с предохранительными электрическими пробками. Проход был затянут паутиной. Клейтон смахнул ее в сторону, наклонился и вошел в открывшееся перед ним помещение.

Оно оказалось совсем небольшим, приблизительно шесть на девять футов, с потолком на высоте примерно футов восьми, обшитым куском какого-то особо толстого звукоизоляционного материала. В центре потолка находился патрон для отсутствующей в нем в данный момент лампочки. И никаких окон. Пахло плесенью и каким-то могильным тленом. Воздух был затхлым, словно в каком-нибудь склепе. Стены покрывал толстый слой глянцевой белой краски. Пол из серого цемента.

В комнате было пусто.

— Теперь понимаете, что я имел в виду? — спросил хозяин. — Сами посудите, ну за каким чертом такое помещение может понадобиться? Даже для того, чтобы тут что-нибудь хранить, оно совсем не годится. Слишком трудно в него попадать, а потом из него выбираться. Может, когда-то здесь находился винный погреб? А что, вполне может статься. Здесь для этого достаточно прохладно. И все-таки я в этом не уверен. Ясно лишь одно: некогда кто-то его для чего-то использовал. Вы сами-то ничего не припоминаете? Дьявольщина! Эта келья наводит меня на мысль о камере в Алькатрасе,[90] за исключением, пожалуй, той разницы, что, готов спорить, у тамошних заключенных все-таки имелись окна, чтобы через них выглядывать наружу.

Джеффри медленно провел лучом фонарика по стенам. Три из них были пусты. На четвертой имелась пара небольших, всего по три дюйма в диаметре, колец, прикрепленных у правого и левого угла.

Клейтон посветил на кольца и присмотрелся.

— Как вы думаете, для чего могли понадобиться эти кольца? — спросил он. — Вы не знаете, кто их сюда повесил?

— Я тоже обратил на них внимание, когда в первый раз попал сюда тогда, вместе с парнем-дезинсектором. Но к чему и зачем они могли здесь понадобиться, не имею ни малейшего представления, приятель. А у вас тоже нет никаких предположений?

Предположения у Клейтона имелись, но он не стал высказывать их вслух. По правде сказать, он сразу понял, каково могло быть их предназначение. Если кого-нибудь привязать к ним за руки, подвешенный висел бы на них в позе снежного ангела. Джеффри подошел ближе и провел пальцем по гладкой белой окрашенной поверхности рядом с кольцами. Ему подумалось, что здесь на стене могли бы оказаться какие-то следы, впоследствии зашпаклеванные и покрытые новым слоем краски. Например, царапины, которые оставляют ногти доведенного до отчаяния, обезумевшего от страха человека. Пожалуй, красочный слой о многом поведал бы судмедэксперту: в нем, несомненно, должны были отыскаться микроскопические частицы кожи или крови жертвы. Но двадцать пять лет назад агент Мартин не имел никаких существенных улик, и потому даже самый лояльный полиции судья ни за что не выдал бы ему ордер на обыск. Лишь спустя несколько десятилетий дезинсектор случайно нашел эту комнату, когда искал гнезда термитов, совершенно не отдавая себе отчета в том, что обнаружил нечто совершенно иное — практически вход в другое измерение. Джеффри подумал, что полиция штата Нью-Джерси не сумела сделать даже этого. Детективы вообще не соображали, что и где им следует искать.

Джеффри наклонился, провел пальцем по холодному цементному полу и посветил на него. Никаких пятен видно не было. Никаких красноречивых потеков поблекшего карминного цвета. Как ему это удалось? В этом месте неизбежно должны были остаться кровь и тому подобные вещи, связанные со смертью. Ответ напрашивался сам собой: полиэтиленовая подстилка. Ее можно было купить в любом хозяйственном магазине. А избавиться от нее тоже проще простого. Выбросил на любой мусорной свалке, и все дела. Он глубоко вдохнул, набирая в легкие побольше воздуха, пытаясь ощутить в нем запах чистящих средств, но за прошедшие десятилетия он, конечно же, не мог не выветриться.

Джеффри медленно повернулся кругом, стараясь получше запечатлеть в памяти то, что видит в крошечной комнатке. Ему подумалось, что найти здесь удалось не слишком-то многое. Но потом он понял, что этого и следовало ожидать.

Опустившись на колено, чтобы получше разглядеть пол, он вдруг вспомнил, как однажды вечером отец строгим голосом поучал его после очередного ужина, прошедшего в тягостной, напряженной обстановке, требуя, чтобы после еды он мыл свою тарелку и столовые приборы. «Всегда убирай за собой», — сказал тогда отец. Это могло бы показаться обычным увещеванием, с которыми родители часто обращаются к своим детям, однако для его отца эти слова значили нечто гораздо большее.

Это был стиль его жизни.

Клейтон поднялся на ноги. Из того, чему он только что стал свидетелем, он не мог вывести однозначное заключение, сколько трагедий произошло в этом помещении, — одна, две или целая сотня.

Внезапно его осенила мысль, что он, пожалуй, знает имя человека, который сумеет ответить ему на этот вопрос — помимо отца, разумеется.

Когда Джеффри уже собирался покинуть эту комнату смерти, он внезапно почувствовал, как его пронизал холод, — у него возникло такое чувство, словно его вот-вот затрясет озноб. Желудок свело спазмом, того и гляди вытошнит. И он внезапно понял, сколь многое ему довелось узнать в этом столь маленьком помещении, при этом возненавидев себя лютой ненавистью в тот самый миг, когда это случилось, за то, что сумел понять здесь все, до самой последней капли.

Библиотека трентонской газеты «Таймс» совсем не напоминала тот современный компьютеризированный офис в редакции «Нью-Вашингтон пост», где ему недавно довелось побывать. Она располагалась в одном из тесных и захламленных помещений, расположенных где-то на задворках здания — должно быть, неподалеку от похожего на пещеру пространства с низкими, нависающими над головой потолками, сплошь уставленными старыми железными столами и шаткими стульями, на которых сидели журналисты, репортеры и прочая пишущая и печатающая братия, отвечающая за появление на страницах газеты всяческих новостей. Окна в конце читального зала были покрыты толстым слоем сажи и грязи, а потому там постоянно царил полумрак. В библиотеке стояли ряды металлических шкафов с папками, а также находилась пара компьютеров, отнюдь не последнего поколения, и аппарат для просмотра микрофильмов. Молодой служащий с оспинами от юношеских угрей на щеках без лишних слов извлек откуда-то из недр своего хранилища древний микрофильм и протянул его Джеффри.

Прочтя газетную заметку об убийстве девушки из школы Св. Томаса Мора, Клейтон убедился, что она вполне соответствует его ожиданиям: полно мрачных подробностей о том, как ее тело было обнаружено в лесу, но почти никаких данных судмедэкспертизы о причинах, приведших к смерти. Приводились обычные в таких случаях цитаты из высказываний представителей полиции, в том числе из интервью, взятого у детектива Мартина: следователь рассказывал о допросах множества подозреваемых и о наличии множества зацепок, которые могут помочь следствию. Однако имя его отца ни разу не упоминалось. Приводилась также крайне поверхностная характеристика жертвы, основывающаяся преимущественно на данных из школьного ежегодника[91] и крайне предсказуемых отзывах ее одноклассниц. По ним выходило, что она была тихой, неконфликтной девочкой, у которой в помине не было никаких врагов. Можно подумать, что человек, погубившей ее, должен был питать к ней какую-то поистине дьявольскую ненависть, — что, конечно же, не соответствовало истине.

Затем Клейтон попытался найти сведения о дорожном инциденте, в результате которого погиб его отец. Джеффри подумал, что его непременно должны были напечатать, ведь трентонская «Таймс» была газетой сразу и центральной, и местной. С одной стороны, достаточно большой, чтобы печатать серьезные материалы о главных новостях штата, страны и всего мира в целом, — как-никак ее офис находился всего в квартале от капитолия штата, — а с другой стороны, не чураться событий местной жизни, таких как автомобильная авария, в особенности если та сопряжена с таким зрелищным элементом, как возникший в результате нее пожар.

Джеффри тщательно просматривал изображения газетных страниц, стараясь отыскать хоть что-нибудь связанное с подобным происшествием. Наконец в выпуске, вышедшем через три дня после Нового года, он прочел следующую заметку:

Джеффри Митчелл, 37 лет, бывший учитель истории школы Св. Томаса Мора в Лоренсвилле, погиб 1 января в результате автомобильной катастрофы. Мистер Митчелл находился за рулем автомобиля, разбившегося в Гавр-де-Грасе, штат Мэриленд. Согласно сведениям, предоставленным полицией, он скончался на месте. Похороны будут организованы похоронной конторой братьев О’Мейли в Абердине, штат Мэриленд.

Клейтон перечел это извещение о смерти несколько раз. Он понятия не имел, что мог делать его отец в новогоднюю ночь в расположенном посреди сельской местности маленьком городке с французским названием Гавр-де-Грас, что в переводе на английский означало бы «гавань свободы». Эта заметка заставила Джеффри задуматься и посмотреть на нее глазами обремененного множеством забот редактора, у которого половина работников желает провести праздники дома, с семьей. В обычных условиях можно было бы ожидать, что редактор, увидев такой некролог, подумает, нельзя ли раскрутить подобный сюжет, который, возможно, потянет на «историю», как говорят журналисты. На его основе поднаторевший на таких вещах репортер мог бы написать полновесную статью. Но в данном случае захотел ли бы он гонять кого-то за сотню миль только для того, чтобы накопать побольше деталей и фактов? Скорее всего, нет. А вдруг все впустую?

Джеффри просмотрел еще несколько последующих выпусков газеты, чтобы узнать, не нашла ли в них данная тема какого-либо развития, но ничего не обнаружил. Не выключая аппарата для просмотра микрофильмов, он откинулся на спинку кресла. Он чувствовал себя обескураженным, не зная, как поступить дальше. Возможно, ему стоит поехать в Мэриленд и встретиться с кем-то из представителей похоронного бюро братьев О’Мейли. С другой стороны, может быть, такого уже давно не существует. Тогда не поискать ли составленный полицией отчет о несчастном случае? Хотя время, скорее всего, не пощадило и его. Гавань свободы. Он сомневался, что этот городишко может иметь свою собственную газету. Так что искать дополнительную информацию в этом направлении более не имело смысла. Абердин был городком немного побольше, и газета в нем, скорее всего, издавалась, но едва ли она чем-то могла ему помочь. Во всяком случае, он в этом сильно сомневался. Он облизнул пересохшие губы и подумал, что разумнее всего обратиться поближе, к тому человеку, который находился от него всего в нескольких кварталах, в своей хорошо обставленной адвокатской конторе. Именно он мог ответить на имеющиеся у него вопросы.

Клейтон уже собирался выключить стоящий перед ним аппарат, когда, бросив последний, прощальный взгляд на его экран, увидел в нижнем правом углу полосы, посвященной новостям штата, заголовок: «ВМЕСТО СОРВАВШЕГО ДЖЕКПОТ ЛИЦА, ВЫИГРАВШЕГО В ЛОТЕРЕЮ, ДЕНЬГИ ПОЛУЧИЛ АДВОКАТ».

Он подкрутил ручку, делая изображение более резким, и прочитал:

Анонимная получательница третьего по величине выигрыша за всю историю существования лотереи штата взяла деньги через своего поверенного, трентонского адвоката Г. Кеннета Смита, который явился в Главное управление лотерей за причитающимися ей 32 млн 400 тыс. долларов.

Смит представил управлению подписанный и нотариально заверенный выигрышный билет, обладательнице которого причиталась сумма, складывающаяся из невыплаченных призов, потому что шесть недель подряд никому не удавалось получить максимальный выигрыш, и в результате величина его, накапливаясь, значительно возросла. Поверенный объявил репортерам, что счастливица пожелала остаться неизвестной. Согласно закону руководители лотереи не имеют права разглашать информацию о лицах, получивших джекпот без их личного на то разрешения.

Счастливая обладательница выигрыша будет ежегодно в течение двадцати лет получать чек на 1,3 млн долларов после уплаты всех налогов, федеральных и местных. Поверенный Смит отказался дать какие-либо комментарии и лишь заявил, что представляет интересы молодой особы, которая избегает публичности, высоко ценя свое право на тайну частной жизни, так как боится, что ее теперь станут осаждать неразборчивые в средствах поклонники, ищущие ее руки, и прочие мошенники.

После выплаты джекпота руководство лотереи установило выигрыш для следующей недели равным двум с небольшим миллионам долларов.

Джеффри весь подался вперед, к экрану, и подумал: «Вот оно!» И улыбнулся простенькой уловке адвоката, солгавшего, будто деньги выиграла женщина. Этот небольшой безобидный обман придал всей истории убедительность. В чем еще этот пройдоха погрешил против истины? Придумал фальшивую аварию на загородной трассе? Указанная им похоронная контора, скорее всего, тоже никогда не существовала. Клейтон не сомневался, что какая-нибудь толика правды вполне могла затесаться в эти дебри лжи, но конечная цель устроенной махинации была проста: подготовить уход из жизни Джеффри Митчелла таким образом, чтобы сразу вслед за ним жить продолжил другой человек — ну, не совсем другой, но, во всяком случае, имеющий новое имя, а вдобавок к нему еще и средства, вполне достаточные, чтобы позволить ему всячески удовлетворять свои прежние дьявольские наклонности любым способом, каким он только мог пожелать. Джеффри вспомнил, что сказал ему старый учитель истории: «Он брякнул, что на него свалилось кое-какое наследство…» Да, он и вправду кое-что унаследовал, вот только наследство было совершенно другого рода.

Джеффри не знал, сколько человек умерло от рук его отца, но его поразила странная ирония сложившейся ситуации: убийства совершались на деньги, выплаченные штатом Нью-Джерси.

Он даже рассмеялся при этой мысли, да так громко, что молодой библиотекарь на него покосился.

— Эй! — крикнул он Клейтону, когда тот встал и быстрым шагом вышел из библиотеки, не выключив за собой аппарат для просмотра микрофильмов.

Но было уже поздно. Джеффри и след простыл. Теперь им всецело владела мысль о том, как бы снова потолковать с этим поверенным. Однако на сей раз, как ему думалось, придется действовать более жестко.

Неподалеку от места, где находилась контора интересовавшего его адвоката, стояло несколько больших вязов, за которыми можно было укрыться, да и начавшая сгущаться тьма тоже способствовала его намерениям. Натриевый уличный фонарь, погудев, зажегся, очертив на мостовой большой круг своим рассеянным желтым светом. Ряд сложенных из коричневатого камня домов, превращенных в офисы и конторы, начал темнеть. Примерно к этому же времени исчезли в сумерках и последние группки уходящих с работы служащих, сопровождаемых охранниками из служб безопасности. Провожая своих подопечных, те, с автоматами наперевес, осторожно шагали вдоль по улице. Они чем-то напомнили Джеффри клыкастых овчарок, сопровождающих мирных овец.

Он уселся в машину и снял с предохранителя пистолет. Что-то подсказывало ему, что ждать появления адвоката ему придется не слишком долго. Он также надеялся, что этот самонадеянный болван выйдет один, хотя полностью полагаться на такую возможность, конечно, не приходилось. Г. Кеннет Смит, эсквайр, не сумел бы достигнуть такой степени преуспеяния, если бы не был достаточно осторожен.

Джеффри охватил страх при мысли о том, что затеянный им шаг приблизит его к отцу.

Он принялся вычислять, какие действия обычно выполняет адвокат по вечерам, и это заняло у Джеффри достаточно много времени. Еще час назад он совершил прогулку по окрестностям, обойдя весь квартал между капитолием и конторой адвоката, и обнаружил, что поблизости имеется всего одна автостоянка, сплошь заставленная дорогими машинами последних моделей. На воротах висело объявление: «МЕСТА СДАЮТСЯ ТОЛЬКО С ПОМЕСЯЧНОЙ ОПЛАТОЙ». Охранников он не увидел, но автостоянка была ограждена забором из металлической сетки высотой аж в двенадцать футов, по верху которой вилась колючая проволока. Въехать и выехать можно было только через узкие поднимающиеся ворота, отпираемые дистанционным электронным устройством. Кроме того, в заборе имелась еще и узкая дверь, открывающаяся инфракрасным ключом. Наводишь на нее брелок, нажимаешь на нем кнопку, в ней что-то щелкает, жужжит — и она открывается.

Джеффри практически не сомневался, что адвокат держит свою машину именно на этой стоянке. Задача состояла в том, чтобы перехватить его там, где он окажется уязвим. Но найти подобное место оказалось не так-то легко. В обязанности здоровяка-охранника, скорее всего, входило провожать шефа до самого автомобиля. Джеффри подумалось, что, скорее всего, тот без колебаний пристрелит всякого человека, со стороны которого, по его мнению, будет исходить хоть какая-то угроза. И в особенности по пути от офиса до парковки. Когда же они войдут на ее территорию, то окажутся защищены забором. Там до них будет не так-то легко добраться. Джеффри снял пистолет с предохранителя, дослал патрон в патронник и решил, что действовать придется на улице, непосредственно перед стоянкой. Здесь их внимание будет сконцентрировано на том, что перед ними, а не на том, что находится по сторонам. Скорее всего, они не успеют вовремя заметить того, кто быстро подойдет к ним сбоку или, еще лучше, сзади. Джеффри понимал, что его план не бог весть какой замечательный, однако это было единственное, до чего он сумел додуматься в данный момент.

Если же понадобится, ему придется поступить с охранником так, как обошелся бы с ним агент Мартин: ведь этот мордоворот представлял собой препятствие к получению необходимой информации, а потому подлежал устранению. Джеффри не был вполне уверен, способен ли он на самом деле застрелить этого человека, но ему требовалось добиться сотрудничества поверенного со следствием, и он понимал, что согласие на это обойдется недешево, ибо все имеет свою цену.

Помимо того что он набрался решимости применить оружие — а это, как он понимал, было совсем не то, что готовность просто нажать на спусковой крючок, — у него не имелось никакого сто́ящего плана действий, кроме расчета на внезапность. Это его беспокоило, добавляя элемент нервозности в неспокойное месиво страха и возбуждения у него в душе.

Он тряхнул головой и стал нервно, перевирая мотив, напевать себе под нос, в то же время пристально наблюдая за входной дверью адвокатской конторы.

Тьма вокруг машины, в которой он сидел, сгущалась все сильнее, и вдалеке, примерно в квартале от места, где он устроил засаду, уже завыли первые сирены полицейских автомобилей. Наконец он увидел, как дверь открылась, охранник перешагнул через порог и опасливым взглядом окинул улицу в оба конца. Как только он отвернулся, Джеффри покинул машину и скрылся в тени у дальнего края тротуара. Отсюда он мог свободно наблюдать за происходящим, укрывшись за припаркованными автомобилями и стоящим поблизости деревом. Руку с зажатым в ней пистолетом он держал у бедра. Но вот адвокат, его охранник и секретарша покинули контору. Ночь выдалась холодная, и эти трое быстро шагали навстречу студеному ветру, порывы которого то и дело поднимали в воздух валяющиеся на тротуаре обрывки бумаг, чтобы закружить их в небольших вихрях, то и дело возникающих над мостовой. Джеффри мысленно поблагодарил холод: ведь именно он заставил эту троицу поднять воротники своих теплых пальто и идти, наклонив голову и не обращая внимания на то, что творится по сторонам.

Относительно парковки он оказался прав. Его подопечные быстро продвигались к ней, не замечая, что он следует параллельным курсом по противоположной стороне улицы. Джеффри постарался набраться терпения, не забегать вперед и держаться поодаль, чтобы, обернись они назад, им трудно было бы его заметить. Затем он слегка ускорил шаг, подумав, что слишком уж увеличил расстояние между собой и людьми, за которыми идет. В голове у него промелькнула мысль, что на его месте агент Мартин знал бы точно, насколько близко следует к ним держаться, чтобы, с одной стороны, не попасться им на глаза, а с другой — чтобы иметь возможность в нужный момент оказаться рядом и осуществить свой замысел.

Потом он подумал, что и его отец, пожалуй, это знал бы.

Когда адвокат в сопровождении своей небольшой свиты дошел наконец до парковки, Джеффри понял, к какому месту на ней они направляются. Им принадлежали три автомобиля, занимающие последние три места в ряду. Впереди прочих стоял большой полноприводный джип с толстыми шинами и блестящим хромированным «кенгурятником», ярко сияющим в свете фонарей, освещающих стоянку. Рядом стояли более скромный седан, а за ним — большой черный автомобиль какой-то дорогой европейской марки.

Джеффри пересек улицу позади преследуемых, стараясь не попадать в круг света от уличного фонаря. Он еще крепче сжал рукоятку пистолета и приготовился стрелять. Прислушиваясь к звуку своего прерывистого дыхания, он смотрел, как у него изо рта вырываются облачка пара. Он весь напрягся, испытывая одновременно возбуждение и страх. Эти непривычные ощущения завладели всем существом Джеффри, наполняя его сладкой истомой — такой сильной, что внимание, сконцентрированное на трех идущих впереди него людях, немного ослабло. Ему пришлось опять ускорить шаг, чтобы сократить расстояние.

Внезапно совсем рядом с ним прозвучал голос:

— Эй, приятель, куда так спешим?

Джеффри повернулся на его звук, одновременно поднимая пистолет и принимая стойку, необходимую для стрельбы.

— Ты кто? — выпалил он, обращаясь к неясно вырисовывающейся рядом с ним тени.

Человек заколебался, подыскивая ответ.

— Так, никто, — промямлил наконец он. — Совсем никто, приятель.

— Чего надо?

— Ничего, приятель.

— Выйди на свет, чтобы я мог тебя разглядеть.

Негр, одетый в черные брюки и черную кожаную куртку, которая сидела на нем как влитая, вышел из тени и развел руки в стороны:

— Не хотел ничего плохого, командир.

— Как же! — отозвался Джеффри, направляя дуло револьвера ему на грудь. — Где твой пистолет, или нож, или что ты там собирался пустить в ход?

Человек попятился.

— Не понимаю, о чем речь, приятель, — сказал он с улыбочкой, словно его смешила его же собственная ложь.

Джеффри впился взглядом в его глаза. Человек продолжал держать руки, но при этом потихоньку отступал назад.

— Ваша взяла, хозяин, — ухмыльнулся он, словно продолжая шутить. — Нынче вы меня опередили. Посмотрим, будете ли вы так шустры завтра и послезавтра. Тогда берегитесь. Но сегодня вам повезло. — Негр рассмеялся, медленно засунул руку в карман и вынул большой нож с выкидным лезвием, блеснувшим на свету, когда его обладатель нажал кнопку и пружинный механизм сработал.

Улыбнувшись еще раз, он молниеносным движением рассек перед собой ночной воздух, словно пытался отхватить таким образом кусок темноты, а потом быстро повернулся и пошел прочь с видом человека, который понимает, что хоть он и не воспользовался теперь предоставлявшейся ему благоприятной возможностью, это вовсе не значит, что за соседним углом нельзя наверстать упущенное.

Джеффри продолжал целиться ему в спину, когда почувствовал, что рука его вдруг задрожала. Он вспомнил, как заколебался, стрелять или нет, и подумал, что ему очень повезло, так как в данном случае нерешительность могла для него плохо закончиться. Он осторожно выдохнул и, убедившись, что негра окончательно поглотила ночная мгла, вспомнил об адвокате, его секретарше и охраннике.

Теперь их нигде не было видно. Пришлось побежать следом, проклиная упущенные секунды. Находясь, должно быть, ярдах в тридцати от стоянки, он заметил, как на всех трех машинах зажглись фары — почти одновременно.

Джеффри перешел на шаг, двигаясь медленнее и стараясь держаться в тени. Опустив пистолет, он медленно выдохнул, стараясь успокоить сердцебиение. Потом согнулся, ссутулил плечи и прижал подбородок к груди: ему не хотелось быть узнанным, но и, пытаясь спрятаться, он тоже мог привлечь к себе этим внимание. Он решил пройти мимо стоянки. Конечно, упущенной возможности было жаль, но он подбадривал себя тем, что может попытать счастья снова — на сей раз утром. Подумав так, Джеффри поймал себя на мысли, что точно так же, должно быть, рассудил и давешний грабитель, с которым он только что столкнулся.

Пока он наблюдал за происходящим на стоянке, джип охранника заурчал и тронулся с места. Перед воротами он остановился, помедлил, ожидая, когда сработает электронное устройство, потом выехал за ворота, на миг замер у края тротуара, а затем, взвизгнув шинами, мгновенно набрал скорость и понесся по улице. Джеффри ожидал, что два других автомобиля вскоре тоже уедут, но ошибся.

Внезапно фары на автомобиле секретарши погасли, и через секунду она уже вышла из машины. Осмотрев из конца в конец прилегающую улицу, она быстро обошла капот и вскоре оказалась у дверцы автомобиля своего босса — со стороны пассажирского сиденья. Дверь приоткрылась, и девушка нырнула в салон.

В тот же самый миг Джеффри, подстегиваемый необычным чувством, которого раньше никогда не испытывал, ринулся к закрывающейся створке ворот и в самый последний момент прошмыгнул через остававшуюся щель. Он вжался в кирпичную стену и медленно выдохнул.

С того места, где он находился, ему были видны лишь неясные очертания двух фигур на передних сиденьях принадлежащей адвокату машины, слившиеся в долгом объятии.

Не желая упустить удачную возможность, Джеффри со скоростью легкоатлета-спринтера ринулся к темной машине, радуясь тому, как хорошо его слушаются натренированные мускулы. Работая руками, он за несколько секунд преодолел ярды, отделяющие его от автомобиля, и оказался рядом с ним прежде, чем адвокат и секретарша успели отлепиться друг от друга. Им потребовалась какая-то доля секунды, чтобы все-таки заметить его и в последний момент отпрянуть, но было уже поздно: рукояткой револьвера Джеффри вышиб ветровое стекло, осколки которого дождем посыпались на незадачливых любовников.

Секретарша взвизгнула, а поверенный выкрикнул что-то нечленораздельное, в то же самое время пытаясь нащупать рычаг переключения передач.

— Не трогать! — приказал Джеффри.

Рука адвоката зависла над рычагом и остановилась в таком положении. Потом он заговорил высоким срывающимся, удивленным голосом:

— Что вам нужно?

Секретарша рядом с ним пыталась вжаться в пассажирское кресло, изо всех сил отодвигаясь подальше от дула его револьвера, словно каждый лишний дюйм, их разделяющий, мог оказаться особенно важным для ее спасения.

— Что вам нужно? — повторил адвокат, и это прозвучало как просьба о милости, а не как требование дать ответ.

— Что мне нужно? — медленно произнес Джеффри, а потом повторил еще раз: — Что мне нужно? — Он ощущал, как в его ушах стучит кровь, насыщенная адреналином. Страх, читающийся на еще недавно таком надменном лице адвоката, и близкое к панике состояние миловидной секретарши опьяняли его. В этот миг он почувствовал, что сейчас в куда большей степени является хозяином своей жизни, чем когда-либо прежде. — Мне надо то, что вы могли мне предоставить еще утром, причем вежливо и с куда меньшими для вас неприятностями, — проговорил он холодно.

Клейтон почти не сомневался, что в адвокатской конторе где-нибудь неподалеку от входа имеется потайная кнопка тревожной сигнализации, через которую сигнал поступает либо в полицию Трентона, либо — если та недостаточно эффективна — в какую-то частную охранную фирму. Этот скрытый где-то под слоем краски датчик давления он ощущал каким-то шестым чувством. Джеффри повернулся к адвокату и его секретарше, после чего произнес:

— Отключите кнопку.

— Я не знаю, как это делается, — пискнула секретарша.

Джеффри покачал головой, затем повернулся и рассеянно посмотрел на пистолет в своей руке, словно проверяя, не мираж ли это.

— Вы что, спятили? — спросил он. — Неужели вы думаете, что я этим не воспользуюсь?

— Конечно не воспользуетесь, — ответил адвокат. — Ведь вы производите впечатление разумного человека, мистер Клейтон. И вы на государственной службе. Пожалуй, ваши работодатели не очень обрадуются, узнав, что вы тут размахивали пистолетом у меня под носом, вместо того чтобы получить ордер на обыск.

Адвокат и секретарша стояли с руками, заложенными за голову. Профессор увидел, как они быстро переглянулись. Похоже, они начинали приходить в себя после нервного шока, вызванного его неожиданным появлением. Им начинало казаться, что они способны контролировать ситуацию. Вместе с этим к ним возвращались хладнокровие и самообладание.

— Пожалуйста, снимите одежду, — велел Клейтон.

— Что?

— Делайте, как сказано. Раздевайтесь. Живо!

Для большей убедительности он направил револьвер на секретаршу.

— Да я… — начал было адвокат.

Подняв руку, Джеффри зна́ком заставил его замолчать:

— Черт побери, мистер Смит, вы ведь как раз это и собирались делать, когда я так некстати появился и прервал ваши игры. Так что мы лишь слегка изменим само место действия и некоторые сопутствующие обстоятельства. Ну а еще, может, я отчасти лишу вас испытываемого удовольствия.

— Не буду я раздеваться, — настаивал поверенный.

— Нет, будете, и ваша секретарша тоже будет, а то для начала я прострелю у нее в ноге дырку. Прямо в ступне. Будет ужасно больно, и она останется хромой. Но не умрет.

— Вы этого не сделаете.

— Ага, да вы, я вижу, не верите. — Джеффри сделал шаг вперед. — Терпеть не могу, когда сомневаются в искренности моих намерений. — Он навел пистолет на лодыжку секретарши, но затем, словно передумав, посмотрел прямо в ее перепуганные глаза. — А может, вы предпочитаете, чтобы я сделал это с его ступней? Мне, собственно, знаете ли, все равно…

— Лучше с его, — быстро проговорила она.

— Могу и с его, и с вашей. Не хотите?

— Нет, с его.

— Подождите секунду! — И адвокат метнул дикий взгляд в сторону револьвера. — Хорошо, — согласился он и принялся развязывать галстук.

После секундного колебания секретарша начала расстегивать блузку. И он, и она остановились, когда дело дошло до нижнего белья.

— Все, хватит, — сказал адвокат. — Если вам и вправду не нужно ничего, кроме информации, то нет никакой нужды лишать нас чувства собственного достоинства.

— Чувство собственного достоинства? Вас что, и вправду беспокоит чувство собственного достоинства? Вы, должно быть, шутите. Нет уж. Догола так догола, — ответил Джеффри. — У голого человека возникает очень примечательное чувство, так называемое ощущение незащищенности. Вам об этом известно? От человека можно гораздо реже ожидать всяческих глупостей, если на нем нет одежды. Он не станет выкидывать фортели. Это рудиментарная психология, мистер Смит. А поскольку мне уже довелось рассказать вам, чей я сын, то резонно предположить, что если мне известна хотя бы половина того, что знает о психологии доминирования мой отец, это все равно очень даже немало.

Джеффри подождал, пока поверенный и секретарша не сбросят с себя остатки одежды.

— Вот и хорошо, — одобрительно сказал он. — А теперь покажите, как отключить сигнализацию.

Секретарша инстинктивно опустила руку, прикрывая лобок, в то время как другая ее рука осталась заложенной за голову.

— Кнопка на стене за картиной, — буркнула она мрачно, бросая испепеляющий взгляд сперва на Джеффри, а потом на своего любовника.

— Вот, уже прогресс, — усмехнулся Джеффри.

Секретарше потребовалось всего несколько минут, чтобы найти нужную папку в резном дубовом шкафу, в самом углу в кабинете ее босса. Она прошла с ней через всю комнату, тихо ступая босыми ногами по мягкому ковру, бросила папку на письменный стол перед шефом, после чего отступила к стоящему у стены стулу и уселась на него, согнувшись в три погибели, стараясь скрыть наготу. Адвокат сел в кресло и протянул руку за папкой. Он смущался заметно меньше, чем его подчиненная, словно успел за свою долгую жизнь стать заядлым нудистом. Он открыл папку, и Джеффри, к своему разочарованию, увидел, что документов в ней очень мало.

— Я не слишком хорошо его знал, — проговорил Смит. — Мы встречались всего раз или два. После этого за многие годы от него последовало не более одного-двух телефонных звонков. А за последние пять лет не было вообще ничего. Но это и понятно…

— Почему?

— Потому что пять лет назад штат перестал выплачивать лотерейный выигрыш. Поток денег иссяк. Ну не то чтобы он остался вообще без гроша, хотя я понятия не имею, как именно он вложил свои деньги. Не сомневаюсь, что он сделал это с умом. Ваш отец произвел на меня впечатление очень осторожного, очень осмотрительного человека. У него, несомненно, имелся план, и он выполнял его с величайшей скрупулезностью.

— План?

— Моя задача состояла в том, чтобы забирать деньги от лотерейного выигрыша. Затем все полученные средства, за вычетом, разумеется, моего гонорара, я помещал на открытый мною для моего клиента счет, который, напоминаю, был и остается защищен от посторонних глаз все той же гарантированной законом адвокатской тайной, а с него переводил на счета в нескольких карибских офшорных банках. Что с ними происходило дальше, не знаю. Возможно, как и в большинстве схем отмыва денежных средств, после очень умеренной платы за трансакцию их переводили на другой счет, принадлежащий некой фиктивной организации или какому-либо вымышленному лицу. В конечном счете они снова попадали в США, но к этому времени их первоначальное происхождение практически невозможно было проследить. Все это напоминает катящийся снежный ком. Единственное, что я должен был сделать, — это подтолкнуть его в самом начале. Где он останавливался, не могу вам сказать.

— Вам хорошо за это платили?

— Когда ты молод и у тебя не слишком-то много денег, а к тебе приходит человек и говорит, что согласен платить по сто тысяч долларов каждый год лишь за работу с его банковским счетом, которая требует не более часа… — Адвокат пожал голыми плечами. — Что ж, это была хорошая сделка.

— Но было и еще кое-что. Например, его смерть.

— Эта смерть имела место лишь на бумаге.

— Что вы хотите этим сказать?

— Никакой аварии на самом деле не произошло. Однако протокол о данном происшествии был составлен по всей форме. Так что страховым компаниям пришлось раскошелиться. Была также заказана кремация. Послали уведомления в газеты и в школу, где он раньше работал. Следовало создать как можно больше подтверждений реальности того несчастного случая, который на самом деле не имел места. Копии всех свидетельств и доказательств его гибели лежат здесь, в этой папке, хотя на самом деле смерть была вымышленной.

— И вы это все для него устроили?

Адвокат снова пожал плечами:

— Он сказал, что хочет начать жизнь с чистого листа.

— Поясните.

— Он никогда не говорил мне, что хочет выдать себя за кого-то другого. А я у него никогда об этом не спрашивал, хотя и простофиле стало бы ясно, что у него на уме. Видите ли, я сам, по собственной инициативе, навел кое-какие справки и выяснил, что у местной полиции к нему никогда не было никаких претензий. В федеральном розыске он тоже не значился. Он был чист. И скажите мне, мистер Клейтон, что мне оставалось делать, как поступить? Отказаться от предложенных денег? Только из-за того, что человек, уважаемый уже в силу собственной профессии, без криминального прошлого, желает уйти из своей прежней жизни и начать новую в каком-то новом месте, не имея на это никакой видимой причины социального свойства, а исключительно по личным обстоятельствам, да еще предлагает очень щедро заплатить за такую возможность? Кто я такой, чтобы стоять у него на пути?

— Так вы не задавали ему вопросов?

— Во время моей краткой встречи с вашим отцом у меня создалось отчетливое впечатление, что мне совершенно не следует ничего у него спрашивать относительно мотивов, которыми он руководствуется. Когда он упомянул о своей бывшей жене и оставил для нее письмо, я было попытался получить разъяснения, однако тут мой клиент разозлился и посоветовал не совать нос не в свое дело, а заниматься тем, за что мне платят… — При этих словах адвокат обвел рукой свой кабинет. — Его деньги как раз и помогли мне обзавестись всем этим. Именно с их помощью я положил начало моему нынешнему благосостоянию. Я у него в долгу.

— Могу ли я каким-то путем узнать, кем он стал?

— Это невозможно. — И поверенный отрицательно покачал головой.

— Почему?

— Потому что доллары, которые он мне платил, не были грязными! Он создал систему для отмывания чистых денег! Потому что он пытался защитить не свои деньги, а самого себя! Понимаете разницу?

— Но едва ли внутренняя налоговая служба…

— Но я платил налоги. И местные, и федеральные. С этой точки зрения меня не за что упрекнуть. В этом я чист. А уж что происходило на другом конце цепочки, как эти деньги использовались, в каких целях, где, в каких далеких отсюда краях вкладывались, об этом я ничего не могу сказать. Собственно, с тех пор, как ваш отец в последний раз попросил меня сделать для него кое-что существенное, прошло целых двадцать лет. Замечу: помимо того, о чем мы сейчас говорили, это была его единственная просьба ему помочь.

— И в чем же она состояла?

— Он попросил поехать в Западную Вирджинию, в тамошнюю тюрьму. От меня требовалось представлять интересы одной женщины на слушаниях по условно-досрочному освобождению. Что я и сделал, причем вполне успешно.

— Что за женщина? Как ее звали?

— Элизабет Уилсон. Однако она уже ничем не сможет вам помочь.

— Почему?

— Потому что она умерла.

— Каким образом?

— Через шесть месяцев после освобождения в маленьком захолустном городишке, где она проживала, ее угораздило напиться в некоем баре и затем укатить в компании каких-то выродков. Потом в лесу нашли что-то из ее одежды со следами крови. Трусики, если не ошибаюсь. Не знаю, почему ваш отец захотел ей помочь, но, какова бы ни была причина, ничего путного из этого все равно не вышло.

Адвокат, похоже, совсем забыл о своей наготе. Он встал с кресла, обошел стол и для пущей выразительности поводил пальцем из стороны в сторону.

— Иногда я ему завидовал, — признался Смит. — Он был единственный по-настоящему свободный человек, которого я знал. Он мог делать все, что захочет. Затеять все, что угодно. Мог позволить себе стать любым человеком. Ему принадлежал весь мир.

— А вы когда-либо задавались вопросом, из чего состоял тот мир, в котором он жил?

Адвокат остановился посреди кабинета.

— Нет, — отозвался он.

— Из кошмаров, — пояснил Джеффри.

Поверенный поколебался, посмотрел на пистолет в руке Джеффри, но все-таки отважился спросить:

— И что же, каков отец — таков сын?

Глава 17

Незапертая дверца автомобиля

Диана и Сьюзен Клейтон спустились по самолетному трапу с ручным багажом, значительную часть которого составляли немалый запас медикаментов и оружия, которое, к их удивлению, им позволили беспрепятственно пронести на борт самолета. Они испытывали смутное беспокойство. Диана всматривалась в спешащую толпу хорошо одетых путешествующих бизнесменов и чувствовала себя среди них не в своей тарелке. Ее также смущали сверкающие огни аэропорта, его богатое, дорогое убранство. Это было ее первое путешествие за пределы штата Флорида и вообще первая дальняя поездка за более чем четверть века. Она никогда не отправлялась навестить своего сына в штат Массачусетс, — собственно, он ее туда никогда и не приглашал. А поскольку она в свое время совершенно прервала все отношения с остальными родственниками, больше навещать ей было некого.

Сьюзен прежде тоже не доводилось путешествовать. Она объясняла это тем, что не хотела оставлять мать одну. Но правда заключалась в том, что ее путешествия были совсем иного рода — либо умозрительные, когда она странствовала по просторам интеллекта, создавая свои головоломки, либо водные, когда она в полном одиночестве носилась на своем скифе по пространствам голубых отмелей и зеленых мангровых зарослей. Каждую свою рыбалку она воспринимала как совершенно неповторимое приключение. Даже когда она заплывала в хорошо знакомые воды, в них всегда находилось нечто особенное и необычное, чего там никогда не было прежде. Точно так же она относилась и ко всему, что придумывала ее вторая ипостась, Мата Хари.

Они сели на борт самолета в аэропорту Майами, находясь под впечатлением, что история, частью которой они неведомо для самих себя стали уже давно и которая каким-то непонятным образом довлела над их судьбами, близится к своему завершению. Сьюзен Клейтон, в частности, как только узнала, что выслеживающий ее человек приходится ей отцом, оказалась охваченной каким-то странным возбуждением, видимо свойственным всем сиротам, внезапно отыскавшим родителей. Оно сумело в значительной степени потеснить ее прежние страхи. «Теперь я наконец узнаю, почему я такая, какая есть», — то и дело твердила она самой себе.

Но по мере того как самолет уносил их все дальше и дальше, к незнакомому для них миру Пятьдесят первого штата, уверенность в своем будущем, порожденная возбуждением, вызванным столь необычным для них путешествием, постепенно ослабевала, и к тому времени, когда самолет заложил вираж и стал заходить на посадку, чтобы приземлиться в аэропорту Нового Вашингтона, они обе, терзаемые сомнениями, погрузились в тягостное молчание.

«Познание — страшная вещь, — говорила себе Сьюзен, — а познание самой себя может оказаться не только полезным, но болезненным, а то и просто опасным».

Хотя мать и дочь не высказывали друг другу своих страхов и опасений, они обе хорошо сознавали, что внутренне находятся в напряженном состоянии. В особенности это касалось Дианы, с ее материнским чутьем, которое заставляло уже немолодую женщину ощущать тревогу всякий раз, когда она сталкивалась с чем-то недоступным пониманию. Она чувствовала, что их жизнь теперь становится зыбкой, подобной лодке на гребне волны с заглохшим мотором в момент, когда вот-вот разразится шторм. Они отчаянно поворачивают ключ зажигания и прислушиваются к тарахтению стартера, в то время как ветер смеется над ними и несет клочья пены.

Едва самолет выпустил посадочные шасси, Диана закрыла глаза и постаралась представить себе то время, когда Джеффри и Сьюзен были еще детьми и они втроем жили в бедности, но зато в безопасности, укрывшись в их домике на маленьком островке, счастливые тем, что вырвались наконец из объятий недавнего кошмара. Ей хотелось воскресить в памяти обычный, рядовой день, прошедший без каких-либо происшествий, — день, в котором не было бы ничего, кроме часов, пролетевших незаметно и ничем не примечательных. Но подобные воспоминания были смутными и почему-то совершенно ускользали от нее.

Поскольку они обе замешкались у «бегущей дорожки», агент Мартин отлепился от противоположной стены коридора, которую только что подпирал рядом с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЛУЧШЕЕ МЕСТО НА ЗЕМЛЕ». Под ней находились стрелки с надписями: «ИММИГРАЦИОННАЯ СЛУЖБА», «ПАСПОРТНЫЙ КОНТРОЛЬ» и «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ». Тремя огромными шагами он преодолел разделяющее их пространство и скрыл свое чувство негодования, вызванное тем, что ему пришлось выполнять работу, которая пристала разве только шоферу такси, за широкой и, возможно, не вполне искренней улыбкой, после чего решил поздороваться:

— Здравствуйте. Профессор прислал меня вас подвезти.

Сьюзен посмотрела на него настороженным взглядом и, когда Мартин предъявил свое удостоверение, принялась внимательно его разглядывать. По мнению детектива, чуть дольше, чем требовалось.

— А где Джеффри? — спросила Диана.

Агент Мартин улыбнулся, причем улыбкой настолько фальшивой, что на сей раз Сьюзен просто не смогла этого не заметить.

— Знаете, я, собственно, как раз хотел спросить об этом у вас, — ответил полицейский. — Мне он сказал только то, что поедет домой.

— Значит, он поехал в Нью-Джерси, — заключила Диана. — Интересно, что он там собрался искать?

— Вы уверены, что не знаете этого? — спросил Мартин.

— Мы с ним там родились, — вступила в разговор Сьюзен. — Там все и началось. Там было положено начало многим вещам. Думаю, он поехал туда, чтобы еще раз пройтись по старой тропе и посмотреть, не осталось ли на ней каких-нибудь знаков или зарубок, показывающих, где с нее надо сворачивать, чтобы доискаться, куда кто пришел в конце пути. Думаю, это вполне понятно, и как раз полицейский должен был догадаться об этом в первую очередь.

Агент Мартин нахмурился:

— Вы та самая дама, которая придумывает интеллектуальные игры?

— Похоже, вы справились со своим домашним заданием. Да, это я.

— Так вот, это вам не игра.

Сьюзен ухмыльнулась, однако было видно, что ей не смешно.

— Конечно же игра, — возразила она и сардонически добавила: — Просто не слишком веселая.

На какой-то миг повисла тишина, поскольку детектив счел за лучшее ничего не отвечать, но Сьюзен прервала молчание, спросив:

— А теперь вы собираетесь нас куда-то отвезти?

— Да, — ответил он и указал в сторону пассажиров, послушно выстроившихся в длинную очередь перед пропускными пунктами иммиграционной службы. — Но туда нам не нужно. Я тут кое-что уладил по своим каналам, и мы можем обойтись без обычных в таких случаях формальностей. Я должен отвезти вас в безопасное место.

Сьюзен цинично расхохоталась:

— Превосходно! Всегда мечтала там побывать. Вот только не уверена, что такое существует.

Детектив пожал плечами и поднял сумку, которую Диана незадолго до того поставила на пол. Затем он потянулся также за сумкой Сьюзен, однако та отказалась от его помощи:

— Я сама ношу свои вещи, причем всегда.

Агент Мартин вздохнул, улыбнулся и проговорил с еще более фальшивой веселостью, чем прежде:

— Ну, как хотите.

При этом он решил, что Сьюзен Клейтон ему не понравилась с первого взгляда. То, что ему не нравится ее брат, он понял еще раньше. Насчет же Дианы он решил, что едва ли вообще составит о ней какое-либо мнение, плохое или хорошее. Пожалуй, можно было бы подумать, что ему на нее наплевать, когда бы не мучившее его любопытство. По правде сказать, его сильно интересовало, какого рода женщины выходят замуж за серийных убийц. Жена маньяка. И дети маньяка. С одной стороны, ему не хотелось с ними возиться, но с другой — он понимал, насколько они важны для выполнения той задачи, которая была перед ним поставлена. Он протянул руку, указывая на выход, и мысленно напомнил себе, что когда он использует их всех до конца, то его ни капли не тронет, если при решении той проблемы, которая поставила на карту существование самого Пятьдесят первого штата, вся эта семейка сгинет и провалится в тартарары.

Агент Мартин провел для Клейтонов экспресс-экскурсию по Новому Вашингтону. Он показал им здание общественных учреждений штата, но не повел их внутрь. Тем более он не стал показывать им помещения, которые в настоящее время делил с Джеффри. Проезжая по улицам и бульварам города, он оживленно рассказывал о его достопримечательностях. Он также отвез их в близлежащие поселки на окраине столицы штата, показал примыкающие к ним лесопарковые зоны и закончил поездку у довольно изолированной группы таунхаусов на границе дорогого пригорода. До делового центра отсюда было далеко.

Подобные дома вполне можно было увидеть на улицах Сан-Франциско. Их отличали всякие барочные изыски типа лепных цветочных гирлянд и прочие украшения. Таунхаус, в который привез Мартин Клейтонов, находился в глухом тупичке у подножия довольно крутого холма, в нескольких милях от гор, возвышающихся на западе. Поблизости, на другой стороне улицы, находились шесть теннисных кортов и общественный бассейн. Там же виднелась детская игровая площадка. Позади таунхаусов имелись небольшие частные озелененные участки, на которые проживающие в домах могли выйти прямо через большие задние двери своих жилищ. На каждом как раз хватало места для стола, нескольких стульев, гамака и пятачка для приготовления барбекю. Заднюю границу участков образовывала массивная деревянная изгородь высотой девять футов. Она была нужна не столько для безопасности, сколько для того, чтобы не дать маленьким ребятишкам свалиться в глубокий овраг, начинавшийся неподалеку за домами. Позади оврага тянулась полоса неокультуренной земли, где среди кустов росли высокие сорняки.

Стоящий с краю дом принадлежал штату.

Агент Мартин заехал на небольшую парковку и остановил автомобиль.

— Вот мы и на месте, — проговорил он. — Вам здесь будет удобно.

Он обошел вокруг машины, достал из багажника вещи, принадлежащие Диане, и оставил его открытым, чтобы Сьюзен могла забрать свою сумку. Он уже был на пути к дому, когда Сьюзен окликнула его:

— Эй, а вы не хотите запереть автомобиль?

Детектив обернулся и отрицательно покачал головой:

— Вот и вашему брату в первый день, когда он здесь очутился, мне довелось объяснять то же самое: нам тут нет никакой надобности запирать автомашины. И нет нужды запирать входную дверь. И незачем надевать на детей электронные устройства, чтобы знать, где те находятся. У нас тут все совершенно иначе. Вот в чем штука. Вот в чем главная притягательность этого места. Вам не нужно ничего запирать.

Сьюзен помедлила, взглянула в конец тупичка, осмотрелась по сторонам.

— Нет, нужно, — сказала она.

Ее слова, прозвучавшие на фоне безмятежного стука теннисных ракеток, ударяющих по мячикам, и радостных криков детей, казались совершенно неуместными.

Детективу понадобилось всего несколько минут, чтобы показать своим подопечным их новое жилище. Там была кухня, совмещенная со столовой, которая плавно перетекала в небольшую гостиную, рядом с ней находилась телевизионная комната, где имелись также компьютер и стереосистема. К слову сказать, еще один компьютер находился в гостиной, а третий стоял в одной из трех спален на втором этаже. Вся квартира была меблирована в трудноопределимом стиле: немного получше, чем в хорошем отеле, но похуже, чем это сделала бы семья, надолго поселившаяся в таком доме. Агент Мартин объяснил, что в данном таунхаусе власти штата селят заезжих бизнесменов, которые по тем или иным причинам не хотят останавливаться в отелях.

— Все, что вам надо, вы можете заказать по Интернету, — сказал детектив, обращаясь к Сьюзен. — Продукты. Кинофильмы. Пиццу. Все что угодно. Насчет денег не беспокойтесь, ваши расходы будут оплачены с одного из счетов Службы безопасности штата.

Агент Мартин включил один из компьютеров.

— Вот ваш пароль, — проговорил он и напечатал: «2ПРИМА». — Теперь вы сможете заполучить уйму всякой всячины, которую доставят прямо к вашей двери.

В голосе полицейского прозвучала деланая веселость.

Он отошел на шаг назад, желая увидеть реакцию Сьюзен, однако ее лицо оставалось бесстрастным.

— Хорошо, — сказал он после секундного ожидания. — Теперь я вас оставлю. Обживайтесь, устраивайтесь. Вы можете напрямую связаться со мной по компьютеру. И с вашим братом тоже, когда он вернется, но я подозреваю, что он свяжется с вами еще до своего возвращения. Тогда мы и решим, что делать дальше.

Агент Мартин отступил назад еще на один шаг. Диана подошла к компьютеру и открыла меню бакалейного магазина. На экране появилась надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ». Рядом с ней засияло название известного американского супермаркета. И электронная тележка для покупок начала свое виртуальное путешествие по его лабиринтам, заставленным виртуальной продукцией, которой в скором времени суждено было стать настоящей. «Ряд 1 / фрукты и свежие овощи».

Сьюзен продолжала настороженно следить за детективом. Тот, заметив это, подумал, что впредь с ней надо держать ухо востро.

— С нами все будет хорошо, — проговорила Сьюзен.

Когда Мартин вышел, он услышал за спиной ставший для него с некоторых пор таким непривычным звук закрываемого замка.

Сьюзен обошла все их новое жилище, в то время как ее мать воспользовалась компьютером, чтобы выбрать и заказать кое-какую провизию. Привезти ее должна была местная служба доставки. Дочь с удовольствием отметила, что Диана заказала кое-что из деликатесов, которые в их семье считались лакомствами, позволительными лишь по большим праздникам. Немного бри, импортное пиво, бутылка дорогого шардоне, дорогой стейк. Сама же Сьюзен обследовала их маленькую квартирку так, как полководец обследует поле предстоящей битвы. Для нее было важным хорошенько узнать место, где ей придется сражаться, если до этого дойдет дело. Провести рекогносцировку господствующих высот. Определить, где можно устроить засаду.

Диана между тем, заметив, чем занята Сьюзен, решила также принять меры предосторожности. Заказав продукты с помощью компьютера, она запросила в службе доставки приметы курьера, а также описание автофургона, который должен их привезти. Однако, покончив с этим, она почувствовала страшную усталость — сказывалось нервное напряжение, связанное с причиной их переезда сюда, да и сам перелет был долгим и утомительным. Она тяжело опустилась в одно из кресел и лишь наблюдала, как ее дочь медленно ходит по дому.

Сьюзен между тем обратила внимание на то, что запоры на окнах первого этажа, пожалуй, не слишком надежны. На входной двери имелся только один засов, без цепочки. Система сигнализации отсутствовала. Задняя дверь, выходящая в садик, была скользящей и закрывалась на простую задвижку, отнюдь не рассчитанную на то, чтобы служить надежной преградой на пути человека, задумавшего проникнуть внутрь дома. Сьюзен отыскала в чулане метлу, прислонила к стене и, наступив ногой, переломила ее палку в нижней части. Засунув палку между дверной рамой и косяком, она довольно надежно зафиксировала дверь. Не слишком изящно, зато эффективно. Теперь войти через нее можно было, только разбив стекло. Второй этаж, как ей показалось, был в большей степени застрахован от непрошеного вторжения. Как она убедилась, проникнуть туда снаружи можно было только при помощи приставной лестницы. Правда, у задней стены дома имелась хрупкая решетка-подпорка для вьющихся роз, которые поднимались по ней до самого балкона главной спальни, но Сьюзен сомневалась, чтобы та выдержала вес взрослого человека, а кроме того, шипы на плетях роз показались ей достаточно острыми, чтобы отпугнуть незваных гостей. Примыкающие дома, правда, вызвали у нее определенные опасения. Она боялась, как бы кто не перебрался к ним по соседним крышам, однако, поразмыслив, поняла, что с этим ничего поделать не сможет. К счастью, крыша была крутой, и Сьюзен подозревала, что желающий попасть внутрь сперва испробует более простые способы.

Она расстегнула небольшую сумку из плотной ткани и вынула из нее свое оружие: короткоствольный револьвер «кольт» для стрельбы патронами «магнум» калибра 0,357 дюйма, заряженный специальными пулями для стрельбы с небольшого расстояния, и облегченный компактный пистолет «рюгер» под патроны калибра 0,380 дюйма: девять штук в обойме плюс еще один в патроннике. У нее также был автомат «узи», который она в обход существующих правил получила от одного удалившегося на покой наркоторговца; тот любил похвастаться перед ней своими рыбацкими достижениями и не обижался, когда она из раза в раз отклоняла его приглашения пойти с ним на свидание. Незадачливый ухажер подарил ей «узи» просто так, без лишних церемоний, как другие дарят женщинам цветы или коробки шоколадных конфет. Сьюзен повесила его за ремень на платяной вешалке в шкаф в одной из спален второго этажа, прикрыв от посторонних глаз легкой трикотажной рубашкой.

В коридорчике на втором этаже имелся стенной шкаф для хранения постельного белья. Там, между полотенцами, она спрятала «рюгер». Кольт она оставила в кухне, на полке за поваренными книгами. Затем она показала матери, где находится их оружие.

— А ты обратила внимание, — проговорила Диана приглушенным голосом, — что нигде не видно вооруженной охраны? У нас дома, куда ни пойдешь, всюду полно охранников. А здесь никого.

Ее вопрос остался без ответа.

Мать с дочерью прошли в гостиную и уселись друг против друга. Усталость от путешествия и нервное напряжение теперь передались и Сьюзен. Кроме того, Диану Клейтон мучила боль. Она было приутихла во время путешествия, как бы желая сперва узнать, к чему приведут все эти новые для нее обстоятельства, но теперь снова напомнила о своем существовании, словно убедившись, что и на новом месте ей может быть столь же привольно, как и на старом. Внезапный спазм сжал ее желудок, и она тяжело вздохнула.

Дочь взглянула на нее:

— Ну как ты?

— Ничего, все в порядке, — солгала Диана.

— Тебе надо отдохнуть. Прими лекарство. Ты уверена, что прилично себя чувствуешь?

— Все прекрасно. Проглочу пару таблеток, и все.

Сьюзен сползла на пол с кресла и примостилась у ног матери, поглаживая ее по руке:

— Но ведь болит же, правда? Чем мне помочь?

— Мы и так делаем все, что можем.

— Думаешь, не стоило сюда приезжать?

Диана рассмеялась:

— А куда еще нам деваться? Теперь, когда он нас нашел? Сидеть дома и ждать, когда он к нам заявится? Нет, нам лучше находиться здесь. Что бы ни случилось. Есть боль или нет, не имеет значения. А кроме того, Джеффри сказал, что мы ему нужны. Мы все нужны друг другу. И надо довести это дело до конца, каким бы он ни оказался. — Диана покачала головой и продолжила: — Знаешь, дорогая, в известном смысле я двадцать пять лет ждала, что произойдет нечто подобное. Теперь мне уже незачем обманывать саму себя.

Сьюзен почувствовала какую-то нерешительность.

— Ты никогда не говорила о нашем отце, — сказала она. — Не припомню, чтобы ты хоть раз о нем вспоминала.

— Это случалось очень часто, — ответила мать. — Это происходило всякий раз, когда мы разговаривали о нас троих. Всякий раз, когда у тебя появлялась какая-нибудь проблема, или тебя что-то беспокоило, или у тебя просто возникал какой-то вопрос, речь шла именно о твоем отце. Ты просто не осознавала этого.

Сьюзен поколебалась, но потом все-таки решилась спросить:

— А в чем, собственно, было дело? Я хочу сказать, что именно заставило тебя тогда бросить его?

Мать пожала плечами:

— По существу, мне совсем нечего сказать. Если бы случилось что-то конкретное, мне было бы проще тебе объяснить. Но дело было в том, как он говорил, в том, как звучал его голос. В том, как он смотрел на меня по утрам. В том, как он вдруг исчезал, а через какое-то время я видела, как он стоит над умывальником и не просто моет руки, а одержимо растирает их щеткой с мылом. Или вдруг я заставала его у плиты, когда он кипятил в кастрюльке охотничий нож. А может, это было какое-то опьянение, которое я замечала в его глазах, или непонятная жестокость в его словах? А однажды я нашла у него ужасную порнографическую фотографию с запечатленной на ней сценой насилия. Помню, тогда он накричал на меня и велел никогда, никогда не прикасаться к его вещам. Или это был его запах? Может ли зло иметь запах? Ты слышала, что человек, опознавший нацистского палача Эйхмана,[92] был слеп, но запомнил одеколон этого убийцы? В какой-то степени со мной произошло то же самое. Казалось бы, ничего — и в то же время все. Убежать от него было и самым трудным, и самым простым делом в моей жизни.

— Почему он тебя не остановил?

— Не верил, что у меня получится от него скрыться. Не мог себе представить, что я на самом деле заберу у него тебя и твоего брата. Наверное, думал, что я вернусь, не доехав и до конца нашего квартала. Или до окраины нашего городка. И уж точно раньше, чем я доберусь до банка и возьму деньги. Он и представить себе не мог, что я сяду за руль и поеду, даже ни разу не оглянувшись назад. Он был слишком высокого о себе мнения, чтобы допустить такую мысль.

— Но ты это сделала.

— Да. Ставки были слишком высоки.

— Ставки? Какие?

— Жизни — твоя и твоего брата.

Диана кривовато усмехнулась, словно то, что она сказала, было самой очевидной вещью на свете, потом сунула руку в карман и вынула пузырек с таблетками. Вытряхнула две на ладонь, подбросила в воздух, поймала ртом и проглотила, не запивая водой.

— Думаю, мне лучше ненадолго прилечь, — сказала она.

Сознательно решив идти бодрой походкой, не шаркая и не оступаясь, словно у нее не было никакой болезни, она пересекла комнату и направилась к лестнице, ведущей наверх.

Сьюзен осталась сидеть в кресле, прислушиваясь. Отметив про себя звук хлопнувшей двери в ванную, а затем скрип двери в спальню, она откинула назад голову, прикрыла глаза и попробовала мысленно представить себе, как выглядит человек, который подбирается к ним все ближе и ближе.

Седые волосы, некогда каштановые? Она вспомнила его улыбку, вернее, широкую, насмешливую ухмылку, которая всегда так сильно пугала ее. «Что он сделает с нами, как с нами поступит?» Конечно, он что-то задумал. Но что? Она готова была проклинать нечеткость своей памяти, потому что хорошо понимала: тогда произошло нечто важное, затерявшееся в тумане лет, наполненных желанием отрицать случившееся. Она снова видела себя маленькой девочкой, этаким сорванцом с косичками, с вечной грязью под ногтями, всегда одетой в джинсы, шумно носящейся по большому дому. Там был кабинет отца, напомнила она себе. Вот где он чаще всего находился. Ее память рисовала ей малышку, хотя и постарше тех крох, которые еще только начинают ходить, стоящую перед закрытой дверью кабинета. Пребывая в состоянии глубокой задумчивости, Сьюзен изо всех сил постаралась представить себе, как та маленькая девочка открывает эту дверь и смотрит на человека, который за ней находится, но не могла заставить себя это сделать. Внезапно она открыла глаза, словно сидела под водой и ей не хватало воздуха. Она судорожно вздохнула и, почувствовав, что ее сердце бешено колотится, сидела не шевелясь, дожидаясь, когда пульс придет в норму.

Сьюзен продолжала сидеть неподвижно в течение нескольких минут, пока не зазвонил телефон. Она быстро встала с кресла, молниеносно перебежала на другую сторону комнаты и схватила телефонную трубку.

— Сьюзен? — раздался в ней голос брата.

— Джеффри! Где ты?

— Был в Нью-Джерси. Скоро приеду к вам. Но прежде мне нужно повидать одного человека, а тот сейчас в Техасе. Однако не уверен, что он захочет со мной встретиться. Как вы там с мамой? Полет прошел нормально?

Сьюзен подключила компьютер, и на его экране появилось лицо Джеффри. Оно источало энтузиазм, и это показалось ей удивительным.

— Полет прошел хорошо, — проговорила она. — Но меня больше интересует, что тебе удалось выяснить.

— А выяснить мне удалось то, что нашего отца никакими обычными способами найти невозможно. Объясню подробней при встрече. Однако ведь остаются способы нетрадиционные. Которые, как мне думается, как раз и имели в виду власти штата, когда меня приглашали. Они понятия не имеют, что́ я могу придумать, но именно на это весь расчет. — Он помолчал, а потом спросил: — Итак, какие у тебя планы на будущее?

Сьюзен пожала плечами:

— Нужно осмотреться и немного привыкнуть к здешней жизни. Тут все такое чистое, что, верно, заскрипит, если провести пальцем. И правильное. Поневоле начинаешь задумываться, что произойдет, если ты громко рыгнешь в общественном месте. Может, выпишут штраф. А то и арестуют. Прямо мурашки по телу. И что, людям тут нравится?

— О да. Ты, верно, удивишься, если я тебе расскажу, сколь многим они готовы пожертвовать ради этой иллюзии безопасности. И ты также удивишься тому, как быстро сама к ней привыкнешь. Что, Мартин вам оказался полезен?

— Этот невероятный Халк?[93] Где ты его раскопал?

— Собственно, это он меня отыскал.

— Ну, он показал нам город, затем привез в этот дом — ждать, когда ты приедешь. Как он получил эти шрамы на шее?

— Не знаю.

— Должно быть, с этим связана какая-то история.

— Не уверен, что мне хочется попросить ее рассказать.

Сьюзен рассмеялась, и Джеффри подумал, что впервые за много лет слышит смех сестры.

— Он не показался мне таким уж крутым парнем.

— Он очень опасен, Сьюзи. Не доверяй ему. Кроме нашего отца, это самый опасный человек, с которым нам придется иметь дело. Хотя нет, поправлю себя. После еще одной личности, которую я собираюсь навестить.

— О ком ты?

— О человеке, который, возможно, захочет мне помочь. А возможно, и нет. Не знаю.

— Джеффри… — начала Сьюзен неуверенным голосом, — мне нужно кое о чем тебя спросить. Что ты узнал о нашем… — она остановилась, но потом все же закончила: — о нашем отце? Нет, звучит как-то не так. О нашем папе… Папулечке… Господи, Джеффри, что ты о нем думаешь?

— Не думай о нем как о человеке, чья кровь течет в твоих жилах. Просто думай о нем как о ком-то, с кем мы в силу неких исключительных обстоятельств должны иметь дело.

Сьюзен поперхнулась:

— То-то и оно. Но что тебе все-таки удалось выяснить?

— Я выяснил, что он хорошо образован, очень богат, знает все ходы и выходы и умеет за себя постоять. А кроме того, он совершенно бессердечен. Большинство маньяков, как правило, лишены всех этих свойств, кроме последнего. Некоторые обладают двумя из перечисленных мною качеств, и тогда их становится чрезвычайно трудно поймать. И я никогда не слышал ни об одном преступнике, у которого был бы набор из трех качеств, а уж о четырех нечего и говорить.

Это заявление заставило Сьюзен похолодеть. Она почувствовала, как у нее вдруг пересохло в горле, и подумала, что ей следовало бы спросить что-нибудь умное или сказать что-то глубокомысленное, но ничего подобного не приходило на ум. Поэтому она почувствовала облегчение, когда Джеффри спросил:

— Как мама?

Его сестра оглянулась через плечо и посмотрела на лестницу, ведущую наверх, в спальню, где отдыхала мать.

— Держится молодцом, — ответила Сьюзен. — У нее боли, но она вроде стала меньше хромать, что кажется мне довольно странным. Думаю, все это неким удивительным образом придает ей силы. Джеффри, ты знаешь, до какой степени она больна?

Теперь настал черед помолчать ее брату. Он мысленно опробовал несколько возможных ответов, пока наконец не остановился на следующем:

— Очень опасно.

— Вот именно. Очень опасно. У нее последняя стадия.

Теперь они замолчали оба, словно силясь до конца постигнуть смысл этих слов.

Джеффри пришло на ум, что прошлое отца чем-то напоминает поверхность сырого цемента, сперва тщательно выровненную, а потом застывшую. А прошлое матери он счел похожим на полотно, расписанное яркими красками. И в этом, по его мнению, заключалась большая разница между ними.

Наконец Сьюзен кивнула и сказала:

— Но маме самой хочется быть здесь. Собственно, как я уже говорила, она, похоже, чувствует прилив энергии. Она была очень деятельной и активной весь день, который мы провели в пути.

Джеффри помолчал, но потом его озарила новая идея:

— Как ты думаешь, не могла бы мама какое-то время провести одна, предоставленная самой себе? Недолго. От силы день.

Сьюзен не стала отвечать напрямую.

— Что ты задумал? — спросила она.

— Может быть, я взял бы тебя с собой на одну встречу. Мне надо кое с кем поговорить. Это дало бы тебе некоторое представление о том, чему нам приходится противостоять. А еще позволило бы тебе лучше понять, чем я зарабатываю на жизнь.

Сьюзен, заинтригованная, приподняла брови.

— Звучит заманчиво, — произнесла она. — Но вот оставлять маму одну как-то не слишком хочется… — Вдруг у себя за спиной Сьюзен услышала звук шагов и, обернувшись, увидела мать, которая стояла на нижней ступеньке лестницы, глядя на дочь и на изображение Джеффри на экране.

Диана заговорила, с улыбкой отвечая на заданный вопрос и от своего лица, и от лица дочери:

— Привет, Джеффри. Я услыхала твой голос и сперва подумала, что это сон, однако потом поняла, что это вы разговариваете по громкой связи, и решила спуститься. Жду не дождусь, когда мы все трое опять окажемся вместе.

Диана повернулась к Сьюзен и порадовалась тому, что после стольких лет непростых отношений ее дети, кажется, полностью восстановили родственные связи друг с другом. Ей даже показалось почти забавным, что этим они, возможно, обязаны человеку, от которого столько лет назад убежали.

— Поезжай, — сказала она. — Я прекрасно могу денек обойтись без тебя. Не бойся, ничего со мной не случится. Развейся немного. Походи пешком. Может, я попрошу кого-нибудь показать мне этот штат побольше. И вообще, мне тут, пожалуй, нравится. Здесь очень чисто. И спокойно. Примерно так же, как было во времена моего детства.

Эти слова удивили Сьюзен.

— Вот как? — спросила она, однако тут же кивнула. — Ну ладно. Если ты уверена…

Мать махнула рукой, словно отпуская ее.

— Ну, так что я должна сделать? — спросила Сьюзен, теперь уже у брата.

— Утром поезжай обратно в аэропорт и садись на первый самолет, вылетающий в Техас, в аэропорт Далласа. Затем пересядешь на самолет какой-нибудь местной авиалинии, следующий в Хантсвилль. Такие полеты совершаются каждый час. Там я тебя встречу. Компьютерный пароль, который дал тебе агент Мартин, позволит тебе оплатить билеты и все остальное. Не бери с собой много вещей. И никакого оружия.

— Ладно. А что там в Техасе, в этом Хантсвилле?

— Человек, которого я однажды помог арестовать.

— Он в тюрьме?

— В камере смертников.

— Что ж, — сказала она, немного помолчав, — я думаю, его-то участь ясна.

В своем офисе в Главном управлении Службы безопасности агент Мартин прослушивал запись телефонной беседы, только что состоявшейся между братом и сестрой. Он пристально всматривался в лицо Джеффри на экране своего компьютера, пытаясь определить по его выражению лица, удалось ли профессору получить какую-нибудь информацию, которая помогла бы им найти того, кого они ищут. Прослушав разговор между ними, детектив пришел к выводу, что Джеффри удалось-таки кое-что разузнать. Но Мартину не хотелось сразу принуждать своего напарника выкладывать все карты на стол. Нет, он не станет действовать слишком нахраписто. То, что ему требуется узнать, само придет к нему в руки. Нужно только глядеть во все глаза и слушать во все уши.

Он остановил запись разговора и ввел в компьютер команду записывать все, что происходит на компьютерах в доме, куда вселились Диана и Сьюзен Клейтон. Через несколько минут, как он и ожидал, пришло известие о заказе билета на самолет. Спустя несколько секунд последовало сообщение о заказанном на раннее утро такси. Встроенные микрофоны зафиксировали ведущийся разговор между матерью и дочерью, но Мартин решил, что тот едва ли для него интересен.

Детектив откинулся на спинку кресла.

«Невероятный Халк, ничего себе…» — подумал он с раздражением и вдруг заметил, что машинально ощупывает шрамы на шее. Они все еще болели. Болели всегда. Один психолог когда-то рассказал ему про фантомные боли. Так, человек с ампутированной конечностью может ощущать боль в отсутствующей ноге. Психолог предположил, что чувство жжения у Мартина может иметь ту же природу. Теперь уже не физическую, а психическую. Он это понимал, но все равно было больно. Детектив думал, что боль от ожога пройдет, когда его брат — а это он в пылу яростного спора швырнул в будущего полицейского через весь стол сковороду с кипящим в ней свиным жиром, — умер, однако этого, увы, не произошло. Уже десять лет минуло с того дня, как его брата пырнули ножом в тюремном дворе, а шрамы всё ныли. С течением времени он успел привыкнуть к этому ощущению, равно как и к мысли о том, что память о той ссоре с братом навсегда осталась запечатлена на его коже, к мысли, наполнявшей его в равной степени ненавистью и душевной болью. Он взглянул на экран компьютера, и в его воображении опять всплыло лицо Джеффри Клейтона.

«Ты почти прав, профессор, — мысленно обратился к нему детектив, — я действительно самый опасный человек, с которым тебе доводилось встречаться. И отнюдь не после твоего отца или кого-то еще. Меня тебе следовало бы поставить во главе своего списка. И день, когда ты и твой папаша это поймете, приближается очень быстро».

Роберт Мартин улыбнулся. Единственное различие между ним и его покойным братом заключалось в том, что у него имелся значок полицейского, а у брата нет. И это переводило его склонность к насилию в совершенно иную плоскость.

Мартин отодвинулся от компьютера. Он записал время, когда такси должно быть подано к дому, в котором поселились дамы семейства Клейтон, и подумал, что ему следовало бы лично пронаблюдать за отъездом Сьюзен.

Посмотрев на пустой экран компьютера, он подумал о том, что совсем недавно послал по электронной почте поручение властям штата оплачивать все счета, поступающие от 2ПРИМА. При этом он особо указал, что этим паролем пользуются Диана и Сьюзен Клейтон из Тавернье, штат Флорида. Об этом говорилось в посланной детективом служебной записке. Копии этой записки он отправил по электронной почте своим боссам в Службе безопасности, равно как и в иммиграционную и паспортную службы. Это должно было обеспечить указанным в ней женщинам свободу передвижения по территории Пятьдесят первого штата, а также свободу пересечения его границ в ту и другую сторону.

Он улыбался. Эта служебная записка, конечно, являлась как раз тем, что Клейтон велел ему не делать.

Агент Мартин не знал, как много времени понадобится человеку, на которого он охотился, чтобы обнаружить, что его жена и дочь живут в таунхаусе, являющемся собственностью штата. Возможно, он об этом уже знает, однако Мартину все-таки не верилось, чтобы даже такой ушлый убийца, как отец Джеффри, мог оказаться настолько проворным. Это произойдет где-то через сутки или двое, предположил он. После того как старый пройдоха об этом пронюхает, решил Мартин, он сунет нос в их компьютерный трафик и будет осторожен, очень осторожен и более чем осторожен. Однако любопытство потихоньку станет брать верх. Медленно, но верно. Ведь одного чтения их переписки ему со временем станет мало, разве не так? Нет, ему захочется на них взглянуть. Поэтому он пойдет к их таунхаусу и станет шпионить. Но все-таки и этого ему станет мало. Нет, ему захочется с ними поговорить. Лицом к лицу. А затем, пожалуй, ему может потребоваться прикоснуться к ним.

«А вот когда он это сделает, я буду его поджидать. Главное — набраться терпения».

Агент Мартин поднялся на ноги. 2ПРИМА. Две приманки.

Не самая остроумная словесная игра. Но уж какая есть.

Интересно, подумалось ему, а козочка, привязанная к колышку посреди леса, начинает блеять от страха, чуя приближение тигра, или от разочарования, что ее коротенькая жизнь принесена в жертву просто ради того, чтобы охотник, спрятавшийся поблизости среди растущих в джунглях деревьев, сумел сделать удачный выстрел?

И агент Мартин вышел из кабинета, ощущая, пожалуй впервые за много недель, что ему удалось получить преимущество в этой игре.

Когда детектив вышел из своего дома и направился к таунхаусу, в котором спали мать с дочерью, еще стояла темная ночь и не было видно ни зги. В эти предрассветные часы автомобилей на улицах почти не было: жизнь в Пятьдесят первом штате преимущественно шла размеренным шагом и время работы банков и прочих офисов подбиралось так, чтобы создать максимальные удобства для жителей. Поэтому Мартин быстро мчался мимо затихших жилых кварталов. Это ему нравилось. Он едва удостаивал взглядом машины, случайно попадавшиеся ему на пути, равно как и те, фары которых отражались в его зеркале заднего вида. Пожалуй, оставалось еще часа полтора до рассвета, а он уже неторопливо свернул в тупичок, в котором поселил Клейтонов.

Этот таунхаус он выбрал неспроста. Штату принадлежало довольно много домов в разных частях города, но не все они были настолько хорошо снабжены подслушивающими устройствами, как этот. И особенности прилегающей местности ему здесь очень уж нравились. Глубокий овраг за домами, высокая ограда невдалеке от его края — все мешало подойти с той стороны. И он сильно сомневался, чтобы человек, которого он разыскивал, предпочел данный маршрут. Тут нужна хорошая физическая подготовка, а этого ожидать от пожилого человека не приходилось. Кроме того, стиль убийцы казался ему совершенно другим. Отец Джеффри явно был не из тех, кто применяет к своим жертвам грубую физическую силу. Он, скорее, стремился их перехитрить, победить силой мысли, завлечь — так, чтобы, когда они наконец поняли бы, что человек, в глаза которого они только что так жадно вглядывались, собирается причинить им самое большое зло, какое только возможно, сопротивляться было бы уже слишком поздно.

Мартин уже с минуту ехал по тупичку. Дорога шла в гору. Он едва не пропустил уходящую в сторону грунтовую дорогу, которую искал, и, чтобы на нее попасть, ему пришлось ударить по тормозам и резко повернуть руль. Под колесами захрустел гравий, и за темной машиной потянулся длинный шлейф бурой пыли, медленно исчезающий в ночи.

Дорога оказалась усеянной рытвинами и небольшими канавками, пробитыми в ней потоками дождевой воды, так что все время приходилось замедлять ход и чертыхаться, когда машину начинало трясти особенно сильно. Вот перед ним метнулся заяц и скрылся в придорожных кустах. Двое оленей на какой-то миг застыли в лучах фар его автомобиля, глаза сверкнули красным светом, после чего олени поспешили укрыться в зарослях.

Он сомневался, чтобы об этой дороге многие знали, и полагал, что за последние годы пользовались ею считаные единицы. Может, разве туристы да чудаки, которые развлекаются тем, что наблюдают за повадками птиц. Ну, пожалуй, еще любители покататься по грязи и ухабам на мотоциклах и квадроциклах. Эти могли появляться здесь по выходным. Других причин бывать здесь он, собственно, не находил. В свое время эта дорога была проложена геодезистами, производившими съемку окрестных земель на предмет возможного строительства. Но оказалось, что все участки для этого малопригодны. Сюда непросто было провести воду, да и доставка стройматериалов по близлежащим холмам представляла слишком большие трудности. И пейзажи не такие уж и живописные, чтобы вознаградить за подобные усилия. Детектив резко остановился, и каменистый песок хрустнул под колесами. Он выключил двигатель и секунды две сидел неподвижно, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. На пассажирском сиденье рядом с ним лежали два бинокля: обычный, которым можно было пользоваться в светлое время суток, и еще один, ночного видения, — большой, даже громоздкий, военного образца, покрашенный в оливковый цвет. Мартин повесил оба себе на шею, затем взял маленький фонарик, сумку, в которой лежали сдобные булочки с фруктовым джемом, а также термос с черным кофе, и отправился в путь.

Шагая, он светил фонариком себе под ноги, опасаясь ненароком наступить на спящую гремучую змею. Место, к которому он направлялся, находилось всего в сотне ярдов от оставшейся на дороге машины, но местность была пересеченная, повсюду лежали большие камни, между которыми встречались участки едва припорошенной песком сланцевой глины, скользкой, словно лед на замерзшем озере. Он несколько раз оступился, едва не теряя при этом равновесие, но всякий раз упорно продолжал идти дальше. Путь занял у Мартина минут пятнадцать, но, дойдя до конца узкой тропы, он сразу понял, что прошел его не зря. Он стоял на краю крутого высокого обрыва. Отсюда весь квартал таунхаусов был виден как на ладони, равно как и прилегающие к нему общественные бассейн и теннисные корты. Но лучше всего был виден тот дом, который в данный момент особенно его интересовал. С высоты ему даже открывалась часть садика на задворках таунхауса.

Мартин облокотился на край большого плоского камня и поднес к глазам бинокль ночного видения. Он быстро оглядел все кругом, высматривая, не идет и не едет ли кто по улице, но ничего не заметил. Он опустил бинокль, открыл термос и налил себе чашку кофе — черного, как окружающая ночь. Ему подумалось, что если бы не божественное ощущение, которое эта обжигающая жидкость оставляла на гортани, можно было бы подумать, что он пьет сам ночной воздух. Однако воздух был прохладен, и он прижал руки к термосу, чтобы их согреть.

Он отпивал глоток за глотком и при этом время от времени довольно мычал — сперва мурлыча мелодии из популярных бродвейских мюзиклов, затем через несколько минут перешел на что-то никому не известное. Эти трудноопределимые музыкальные ритмы, уносящиеся в ночную черноту, отчасти помогали ему сносить одиночество долгого ожидания.

Холод и неурочное время словно вступили в сговор, пытаясь притупить его бдительность, но он мужественно с этим боролся. Ночь между тем не была вовсе беззвучна: шелестели травы и листья кустарников, а то вдруг нет-нет да и начнет осыпаться край оврага, и тогда вниз срывается какой-нибудь камень. Иногда Мартин разворачивался и начинал рассматривать в бинокль местность позади себя. Так, он обнаружил енота, потом опоссума — ночных животных, суетливо пользующихся остатками ночного времени.

Медленно выдохнув, Мартин сунул правую руку под куртку и почувствовал ободряющее присутствие пистолета в наплечной кобуре. Раз или два он выругался, и эти его крепкие словечки были подобны огонькам спичек, вспыхивающих на ветру в ночной темноте. Таким способом детектив выражал свое отношение к времени суток, одиночеству и неприятному ощущению того, что он сидит на этом утесе подобно хищной птице, выжидающей, когда появится какая-нибудь добыча. Он чувствовал себя неуютно, и его нервы были на взводе. Незаселенные просторы Западной территории ему не нравились. В пределах городской черты отсутствовала темнота, которая, по правде сказать, вселяла в него страх. Однако он заставил себя пересечь эту границу света и тьмы и даже удалиться от нее на несколько сот ярдов, хотя теперь и вздрагивал при каждом шорохе.

Агент Мартин посмотрел на восток.

— Давай приходи, чертово утро, уже пора, — пробормотал он.

Детектив был не до такой степени оптимистом, чтобы ожидать, что тот, на кого он охотился, покажется в первую же ночь. Это была бы слишком большая удача, твердил он самому себе. Однако он надеялся, что чересчур долго ждать ему не придется. Мартин изучал дела, связанные с убийствами, совершенными отцом Джеффри, пытаясь выяснить, в какое время суток тот более всего активен, однако это ему ничего не дало. Похищения девушек имели место и днем и ночью, и в раннее время и в позднее. Погода тоже могла быть самой разной — от жаркой и сухой до холодной и дождливой. Хотя ему было известно, что каждый преступник имеет свой почерк, этот почерк в данном случае относился к самой смерти, а не к обстоятельствам захвата жертвы, так что никакой ниточки, за которую можно было бы потянуть, он, увы, не нашел. «Ну что ж, пускай приходит, когда захочет». Подумав так, Мартин решил вернуться на это же место следующей ночью, на сей раз чтобы продежурить на нем с полуночи до рассвета.

И конечно же, детектив не собирался сообщать Джеффри, где именно он проведет это время.

Детектив пошевелил плечами, разминая их, поежился и подумал, что в следующий раз надо будет прихватить с собой куртку потеплее и спальный мешок. И побольше еды. Только не булочки с джемом: от джема пальцы становятся сладкими и неприятно липкими. Сейчас ему пришлось облизывать их, словно он какое-нибудь животное. Обслюнявленные пальцы он вытер бумажным носовым платком, скомкал его и бросил в сторону. Потом поерзал, устраиваясь поудобнее: камень, к которому он прислонился, оказался острым и врезался в спину.

Детектив посмотрел на часы: почти половина шестого. Такси было заказано на без десяти минут шесть. Самолет, на котором предстояло вылететь Сьюзен Клейтон, отправлялся в семь тридцать. Как он и ожидал, вскоре в таунхаусе — объекте его пристального наблюдения — зажегся свет в одном из окон.

Почти в ту же минуту он обратил внимание, что над вершиной холма едва заметно забрезжил рассвет. Он поднял руку и убедился, что теперь способен различить шрамы на ее тыльной стороне. Тогда Мартин отложил в сторону бинокль ночного видения, взял в руки обычный и принялся всматриваться в серый, неотчетливо видный мир вокруг, кляня почем зря это время суток — то самое время перехода ночи в день, когда и ночная, и дневная оптика одинаково малопригодны для наблюдения.

Впрочем, нынешний момент не казался Мартину решающим, так что он с этим смирился.

Приезд такси обещал совпасть с началом утра, а пока он изо всех сил напрягал зрение, пытаясь различить хотя бы что-нибудь.

Однако он все-таки рассмотрел, как Сьюзен Клейтон вышла из дома, когда такси еще только подъезжало к нему. Она несла небольшую дорожную сумку, то и дело проводя руками по волосам, наверное еще не до конца высохшим. Он посмотрел на часы и обратил внимание на то, что такси приехало на пять минут раньше, чем было оговорено при заказе. Сьюзен ждала на тротуаре и смотрела, как оно медленно приближается.

Роберт Мартин вздрогнул. Его словно что-то толкнуло.

Он резко выдохнул и весь напрягся.

«На пять минут раньше».

Он снова приник к окулярам бинокля.

— Нет! — выкрикнул он сдавленным голосом, а потом прошептал с внезапно испугавшей его самого уверенностью: — Это он.

Мартин находился слишком далеко, чтобы криком предупредить Сьюзен, но даже если бы он мог это сделать, не факт, что стал бы. Он пытался собраться с мыслями и придать своим действиям железную рассудочность. Да, он не ожидал, что события произойдут настолько быстро. Скорость, с которой они разворачивались, превзошла все его ожидания — и теперь по зрелом размышлении это представилось ему закономерным. Такси было заказано с помощью компьютера. Так что все сходилось. Сьюзен готова была сесть в любое такси, которое подъехало бы к ее дому, не обратив внимания на подмену, совершенно не придав этому значения, не задумываясь.

И уж конечно, она не обратила бы внимания на шофера.

Пока он смотрел, такси замедлило ход и остановилось. Сьюзен Клейтон подошла к нему, шофер открыл дверцу и, чуть привстав, высунулся наружу. Мартин навел на него бинокль. На таксисте была бейсбольная кепка, надвинутая на самые глаза, так низко, что лица было практически не видно. Мартин снова выругался, проклиная тусклое утро, в сером свете которого картинка в бинокле казалась неясной, смазанной и расплывчатой. Детектив отнял окуляры от глаз, потер веки, а затем возобновил наблюдение. Мужчина показался ему плечистым и сильным, но самое важное — сзади из-под бейсболки выбивались седые волосы. Водитель постоял рядом с машиной, как бы пытаясь определить, нуждается ли его пассажирка в том, чтобы помочь ей донести сумку, или от него потребуется лишь подойти к машине с другой стороны и открыть пассажирскую дверцу. Однако ни то ни другое не понадобилось: Сьюзен вполне справилась сама. Тогда таксист снова уселся на свое место, после чего окончательно скрылся из виду. По существу, Мартин видел его только мельком. Однако ему подумалось, что и этого в какой-то мере ему достаточно. Все сходилось: и возраст, и телосложение, и время.

Значит, и человек тот, который ему нужен.

Мартин бросил в сторону такси еще один, последний, взгляд, запоминая цвет и марку машины. Когда такси разворачивалось, он успел разглядеть и номер.

Затем, когда оно медленно поехало вдоль по тупичку, детектив ринулся к своему автомобилю.

Мартин несся напролом через кустарники, словно полузащитник к форварду противников. Он перепрыгнул через встретившийся ему на пути большой камень, перемахнул через скользкий глинистый участок, готовый сразиться со всеми, кто встретится ему на пути. Его не беспокоило то, какой шум он при этом поднимал, и не замечал того, как улепетывали от него во все стороны вспугнутые им мелкие животные.

Ярдов за двадцать до машины тропа стала более ровной, так что Мартин наддал и побежал еще быстрее — теперь уже из последних сил, с лицом раскрасневшимся от натуги. Он мысленно представил себе возможный маршрут увезшего Сьюзен такси, пытаясь предугадать, в какой момент шофер свернет в сторону, после чего поедет уже не в аэропорт, а в какое-то совсем другое, одному ему ве́домое место. «Он скажет ей, что хочет срезать дорогу, и она ничего не заподозрит». И Мартин, едва переведя дух после своего спринтерского забега, стал думать о том, что должен перехватить их прежде, чем убийца успеет привести в действие свой план. Нужно было сесть ему на хвост и следовать за ним по пятам, чтобы оказаться на месте в тот самый момент, когда отец Джеффри приступит к своему черному делу.

Мартин задыхался и жадно хватал ртом прохладный утренний воздух. Сердце яростно колотилось, грудь поднималась и опускалась. Силуэт его машины уже неясно вырисовывался в конце тропы. Он ринулся было к ней, но внезапно споткнулся о камень и растянулся на пыльной земле, оглашая тихий воздух потоками брани.

Собравшись с силами, детектив рывком поднялся на ноги и тут же почувствовал, что рот полон песка. Сильная боль пронзила лодыжку. Падая, Мартин, похоже, ее вывихнул. Брюки были разорваны, из большой длинной царапины на колене начинала струиться кровь, и он также чувствовал в районе колена сильное жжение. Не обращая внимания на боль и не став даже отряхиваться, он продолжил свой путь, стараясь не потерять более ни секунды. Он ухватился за ручку дверцы, рывком распахнул ее, плюхнулся на водительское сиденье, бросив бинокли на пассажирское, и принялся лихорадочно нащупывать в кармане ключи.

— Дьявольщина! — проворчал он, засовывая ключ в замок зажигания.

— Что за спешка, детектив? — раздался позади него тихий шепот.

Роберт Мартин вскрикнул, даже, правильнее было бы сказать, заорал от неожиданности. С перепугу он дернулся всем телом, как дергается ослабевший было канат, которым пришвартован корабль, когда ветер и волны начинают толкать судно в сторону от причала. Мартин пока не видел человека, сидящего позади него, но по тому приступу паники, который обрушился на него в этот миг, он понял, кто с ним заговорил. Отпустив ключ зажигания, детектив потянулся за пистолетом. Но не успела его рука преодолеть и половины расстояния между ключом и наплечной кобурой, как тот же голос произнес:

— Если дотронешься до оружия, умрешь в тот же момент.

Это было сказано таким холодным, будничным тоном, что рука полицейского застыла в воздухе. Он ощутил, что к его горлу поднесено острое лезвие.

Человек на заднем сиденье заговорил снова, будто отвечая на невысказанный вопрос:

— Это старомодная опасная бритва с прямым лезвием и рукояткой из резной слоновой кости. Я заплатил за нее довольно приличную сумму в одном антикварном магазине, причем сомневаюсь, чтобы продавец подозревал, как именно я собираюсь ее использовать. Превосходное, между прочим, оружие. Маленькое, удобно держать в руке. И острое, знаете ли. До чрезвычайности острое. Одно мое легкое движение кистью — и ваша яремная вена вскрыта. Самое уязвимое место. Говорят, умирать таким образом крайне неприятно. Такого рода оружие открывает очень интересные возможности. Оно совершенствовалось в течение нескольких столетий. С ним, пожалуй, не связано ничего особенного, за исключением того разреза, который с его помощью я сделаю на вашем горле. Так что стоит спросить себя: а так ли сильно мне хочется умереть прямо сейчас, вот в этот самый момент, не получив ответа на те вопросы, которые не дают мне покоя? — Человек сделал паузу. — Ну так что, детектив, торопитесь умереть?

Роберт Мартин почувствовал, как свободная рука человека на заднем сиденье змеей обвилась вокруг него и поползла к находящемуся в кобуре пистолету. При этом лезвие ни на миллиметр не отклонилось от своего прежнего положения и все так же холодило ему шею. После секундной борьбы с застежкой кобуры человек извлек пистолет наружу. Детектив посмотрел в зеркало заднего вида, но оно было повернуто в сторону. Он попытался периферийным зрением оценить хотя бы размер фигуры сидящего позади человека, но не сумел ничего разглядеть. Был только голос — мягкий, спокойный, ненапряженный, словно пронизывающий мглу раннего утра.

— Кто вы? — спросил Мартин.

Человек ответил коротким смешком:

— Знаете, это начинает походить на детскую игру в двадцать вопросов. Кто ты — животное, овощ или минерал? Ты больше хлебницы? Меньше автомобиля? Детектив, почему бы не постараться задавать вопросы, ответы на которые вам неизвестны? Однако, если уж вам так хочется, отвечу: я тот самый человек, на которого вы охотились все это время. Теперь вы меня нашли. Однако, я думаю, не совсем таким образом, как ожидали.

Мартин попытался расслабиться. Ему отчаянно хотелось увидеть лицо человека позади себя, однако даже малейшая попытка пошевелиться приводила к тому, что бритва все сильнее прижималась к шее. Он положил руки на колени, но расстояние между его пальцами и запасным револьвером в кобуре на голени казалось марафонской дистанцией, которую никак невозможно преодолеть.

— Как вы узнали, что я здесь? — прохрипел Мартин.

— Вы, может, думаете, что я глуп? — ответил голос вопросом на вопрос.

— Нет, — отозвался Мартин.

— Хорошо, отвечу. Как я догадался, что вы здесь? На этот вопрос есть два ответа. Первый прост: потому что я тоже был в аэропорту, когда вы встречали там мою дочь и мою жену, и следовал за вами во время вашей увеселительной прогулки по нашему прекрасному городу, и я знал, что вы не оставите их, позволив одним ожидать моего появления. И, зная все это, разве не легче мне было предположить ваши последующие шаги, чем их действия? Конечно, я не рассчитывал, что мне повезет так, как повезло сейчас. Разумеется, я не ожидал, что вы сами захотите приехать в такое место, как это. Если бы я мог выбирать, мне бы ничего лучше не придумать. Прекрасное место. Уединенное, тихое, всеми забытое. Вот уж удача так удача! Но в конце концов, разве удача не следствие хорошего планирования? Я полагаю, что дело обстоит именно так. Как бы то ни было, детектив, это первый ответ на ваш вопрос. Правда, можно дать и более обстоятельный ответ, если углубиться в суть дела. И ответ этот будет таков: я провел всю мою взрослую жизнь, занимаясь тем, что расставлял для людей ловушки, в которые те неожиданно для себя попадали. Неужто вы думали, что я не замечу ловушки, поставленной на меня самого?

Лезвие дернулось и сильнее вжалось в кожу на горле у детектива.

— Да, думал.

— Но вы попали впросак, детектив.

Мартин проворчал что-то нечленораздельное и опять заерзал на сиденье.

— Вы хотели бы увидеть мое лицо, разве не так?

Плечи Мартина напряглись.

— Вам, наверное, много раз снилась та наша первая и единственная встреча, состоявшаяся много лет назад? Пытались ли вы представить себе, как я изменился со времени той нашей маленькой беседы?

— Да.

— Не оборачивайтесь, детектив. Подумайте о себе. Вы сами были тогда стройней, моложе и спортивней. Разве и у меня не должны стать заметны те же самые признаки возраста? Может, у меня стало меньше волос. Округлились щеки. Образовался животик. Этих изменений следовало ожидать, верно?

— Да.

— И вы, конечно, искали какие-нибудь мои старые фотографии, например сделанные для водительских прав, которые вы могли бы прогнать через компьютерную программу, способную вносить в изображения людей возрастные изменения? Вы, верно, полагали, что это поможет вам узнать, как я выгляжу?

— Фотографий не осталось. Во всяком случае, я ни одной не нашел.

— Да, не повезло. Но все-таки вы не исключали вероятности того, что я мог воспользоваться услугами хирурга и изменить внешность при помощи пластической операции? Правильно?

— Да.

— Должен сказать, вы и тут не ошиблись. Но, конечно, я еще смогу быть опознан. Ведь есть трое людей, которые должны непременно меня распознать. Они должны узнать меня, как только увидят, в тот же самый момент. В тот самый миг, когда почувствуют мой запах. Но вот узнают ли? Смогут ли бросить свой взгляд сквозь годы и при этом не обратить внимания на результаты совершеннейшей операции, изменившей мое лицо? Смогут ли уловить изменения, которые претерпели мой подбородок, скулы, нос и все остальное, дабы потом сказать, что́ осталось тем же самым, а что изменилось? Смогут ли они заметить то, что так и осталось неизменным, несмотря на все то, что претерпело изменения? Вот это действительно интересный вопрос. И в эту игру нам еще предстоит сыграть.

Мартину стало трудно дышать. Горло пересохло, мускулы были напряжены, руки подергивались. Ощущение лезвия, приставленного к горлу, мучило его, создавая впечатление, что он связан некими невидимыми узами, которые невозможно порвать. Голос убийцы звучал ритмично и мягко. Чувствовалось, что он принадлежит человеку образованному, но, что гораздо хуже, в нем веяло дыхание смерти, когда произносимые им слова захлестывали слушающего, накрывая своей неумолимой волной, словно удушливая жара в летний знойный день. Мартин понимал, что мягкость и текучесть своих слов убийца не раз использовал прежде, чтобы обнадеживать своих жертв, почти обезумевших от ужаса. Вкрадчивость его голоса сбивала с толку. Она совершенно не сочеталась с насилием, которое вот-вот должно было последовать, а вселяла надежду на нечто иное, куда менее страшное, чем то, чему предстояло свершиться. Подобно слезам крокодила, спокойствие этого убийцы служило маской, за которой скрывались жестокие намерения. Внутренне Мартин изо всех сил сопротивлялся нахлынувшему на него страху. Он привык считать себя человеком действия, склонным к насилию. Детектив упрямо желал думать, что он в каком-то отношении ровня тому человеку, который приставил сейчас лезвие бритвы к его горлу. Он всегда знал это, и такая мысль неизменно доставляла ему удовольствие. Он напомнил себе, каким опасным человеком он на самом деле является. «Ты такой же убийца, как он», — сказал он самому себе и решил, что не сдастся без борьбы.

«Он даст тебе шанс, не упусти его», — говорил внутренний голос.

Мартин, собрав свою волю в кулак, ждал, что произойдет дальше.

Но что ему удастся сделать и в какой момент, он пока совершенно не в силах был себе представить.

— Боитесь умереть, детектив? — спросил его собеседник.

— Нет, — ответил Мартин.

— Вот как? И я тоже. Весьма любопытно. И даже необычно, вы не находите? Однако даже у человека, который до такой степени накоротке со смертью, все равно могут оставаться вопросы. Это не кажется вам странным? Например, как относиться к процессу старения. Вообще-то, детектив, каждый борется с ним как может. Некоторые обращаются к хирургам. Я таких видел, когда сам делал пластическую операцию. Хотя, конечно, моя цель была иной. Другие тратят немалые деньги на дорогие курорты, где лечатся грязями, массажем, который бывает весьма болезненным. Третьи занимаются спортом, или садятся на разнообразные диеты, или вообще ничего не едят, кроме кофе и каких-нибудь актиний, или придумывают еще какие-нибудь подобные глупости. Некоторые мужчины отращивают волосы, перехватывают их сзади резинкой и покупают мотоцикл. Мы ненавидим то, что с нами происходит, ненавидим неизбежность всего этого, разве не так?

— Да, — ответил Мартин.

— А вы знаете, детектив, как мне удается оставаться молодым?

— Нет.

— Я убиваю.

Голос был холодный, но живой. Твердый, но завораживающий.

Его обладатель помедлил, словно обдумывая только что сказанное, а затем добавил:

— Сама потребность, пожалуй, с годами снизилась, но возросло умение. Ну, вы меня понимаете: желание делать это уже не то, зато упростилась задача… — После недолгого колебания голос продолжил: — Мир, в котором мы живем, — странное место, детектив. Без преувеличения, сплошные странности и противоречия.

Мартин снял руку с колена и придвинул ее к бедру, на несколько дюймов ближе к пистолету, пристегнутому к правой ноге повыше ступни. Он хорошо помнил очертания кобуры, в которой тот находился. Пистолет удерживался в ней одним-единственным ремешком. Ремешок пристегивался с помощью застежки, которая иногда заедала, когда детектив забывал ее смазывать. Ее требовалось расстегнуть, прежде чем выхватить пистолет. Мартин постарался вспомнить, снят ли пистолет с предохранителя, но не сумел. Он на мгновение прикрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться, но и это не помогло. В данный момент эта крайне важная для него деталь находилась за пределами его сознания, и внутренне он себя проклинал. Бритва продолжала врезаться в шею, и он понимал, что если ее положение не переменится, то, когда он дернется вперед, чтобы рывком выхватить запасной револьвер, он сам разрежет себе горло.

— Вы хотели бы убить меня, детектив, разве не так?

Прежде чем дать ответ, Мартин замешкался и слегка пожал плечами.

— Абсолютно верно, — признал наконец он.

Убийца рассмеялся:

— Ваш план в этом и состоял, согласны, детектив? Джеффри мог бы меня найти, но его стали бы одолевать противоречивые чувства. Он бы заколебался. У него появились бы сомнения, потому что я все-таки как-никак прихожусь ему отцом. Так что он не станет действовать. Во всяком случае, напрямую. И уж конечно, умоет руки в самый важный момент. Но вы будете тут как тут, и вы не оплошаете. Вы разделаетесь со мной без тени сомнения, уж у вас-то рука не дрогнет. Вы станете действовать без каких-либо угрызений совести, без малейшего сожаления… — Тут он запнулся и добавил: — Ни о каком аресте ведь не может идти и речи, не так ли? Никаких обвинений, никаких адвокатов, никакого суда, верно? И никакой огласки. Все будет шито-крыто. Вы просто устраните стоящую перед штатом важнейшую проблему, быстро и эффективно. Я не ошибаюсь?

Роберту Мартину не хотелось отвечать. Он облизнул губы, но было похоже на то, что холод этих слов заморозил всю остававшуюся в нем влагу.

Бритва еще сильнее придвинулась к его горлу, так что детектив почувствовал небольшую колющую боль.

— Верно? — спросил убийца.

— Да, — прохрипел в ответ Мартин.

Снова последовала тишина, после чего убийца продолжил:

— Этот ответ предсказуем. Но расскажите мне о сыне. Ведь вы много с ним разговаривали. Наверное, отчасти поняли, что он за человек. Как вы думаете, Джеффри мог бы тоже захотеть меня убить?

— Не знаю. Никогда не собирался давать ему возможность принимать такое решение.

Человек с бритвой, похоже, оценил эти слова:

— Это был честный ответ, детектив. Одобряю. Вас ведь используют здесь в качестве наемного убийцы, верно? Так что Джеффри предстояло сыграть не такую уж значительную роль. Уникальную, но не ключевую. Я ведь не ошибаюсь?

Мартин подумал, что ложь стала бы в такой ситуации ошибкой.

— Ничуть, — согласился он.

— А ведь вы на самом деле не полицейский, правда же, детектив? То есть когда-то вы, наверное, были полицейским, но это в прошлом. Теперь вы не более чем убийца на службе у властей. Своего рода чистильщик. Санитар леса. Согласны со мной? Нечто вроде специализированной службы по уборке территории.

Агент Мартин не стал отвечать.

— Я ведь читал ваше личное дело, детектив.

— Тогда незачем задавать мне этот вопрос.

В ответ раздался сухой смешок.

— Очко в вашу пользу, — произнес голос за спиной Мартина. После небольшой паузы убийца продолжил: — Но вот моя жена и дочь, они-то тут при чем? Их отъезд из Флориды стал для меня полнейшим сюрпризом. Ведь именно там я намеревался возобновить с ними знакомство.

— Это была идея вашего сына. Не могу вам сказать точно, какую роль им предстоит сыграть.

— Вы знаете, как сильно мне их не хватало в последние годы? Как сильно мне хотелось, чтобы мы с ними опять оказались вместе? В моем возрасте даже такой злодей, как я, нуждается в семейном уюте.

Мартин слегка покачал головой — насколько позволяла приставленная к горлу бритва:

— Вот только не надо мне этой сентиментальной блевотины. Все равно не поверю.

Убийца опять усмехнулся:

— Что ж, детектив, по крайней мере, вы не глупы. То есть, я хочу сказать, вы, конечно, глуповаты, раз по дороге сюда не обратили внимания на то, что за вашей машиной следует еще одна. И уж конечно, с вашей стороны было глупо не запереть дверцу вашей машины. А кстати, почему вы этого не сделали, детектив?

— Я никогда этого не делаю. По крайней мере здесь, в этом штате. Этот мир безопасен.

— И вы в это до сих пор верите?

Мартин не ответил, и неожиданно бритва прижалась к его шее еще сильнее. Он почувствовал, как тоненькая струйка крови потекла вниз, на воротничок рубашки.

— Кажется, до вас еще не дошло, детектив. Похоже, до вас все-таки многое доходит с трудом.

— Что доходит?

— А то, что убить человека легче легкого. Этим занимаются очень многие. Сегодня убийства стали прозой жизни. Они совершаются часто, с невероятной свободой и с полной безнаказанностью. Уйти от ответственности за убийство совсем не трудно. И это хорошо всем известно, ведь правда?

— Согласен. Однажды ваш сын уже говорил мне что-то подобное.

— Вот как? Умный мальчик. Но знаете что, детектив, попробуйте поставить себя на мое место. Поверьте, это нетрудно. А потом, это должен уметь делать каждый хороший полицейский. Вспомните-ка, чему вас учили. Правило первое: попробуйте думать, как думает убийца. Воспроизведите его мысли. Постарайтесь угадать, когда он испытывает эмоциональный взлет. Почувствуйте себя в его шкуре. Постарайтесь понять, что заставляет преступника убивать, и тогда вы сможете его найти. Правильно? Разве не этому вас всех учат практически в каждой полицейской академии? И разве не эту мудрость передает каждый уходящий на пенсию ветеран всякому желторотому новичку, который приходит на его место?

— Эту.

— А вам никогда не приходило в голову, что может иметь место и нечто обратное? Опытный убийца, знаток и специалист своего дела, должен, в свою очередь, научиться мыслить, как полицейский. Вам никогда не приходилось об этом задумываться, детектив?

— Нет.

— Ничего удивительного. Вы в этом не одиноки. Но мне в один прекрасный день это пришло в голову. С тех пор минуло много лет. — Человек с бритвой помолчал. — И знаете, вы были правы. Ну, тогда, во времена первой нашей встречи. Я действительно прокипятил свою первую пару наручников после того, как пристегивал ими ту девушку.

Руки Роберта Мартина напряглись. Салон автомобиля начинал наполнять утренний свет, но лица своего незваного гостя детектив все равно не мог видеть. Правда, он чувствовал затылком его дыхание, но это ничем не могло помочь.

— Вы, верно, жалеете, что не проявили большего усердия в расследовании того убийства двадцать пять лет назад?

— Жалею. Я ведь знал, что это ваших рук дело. Но у меня не было доказательств.

— А я знал, что вы знали. Однако разница между мной и другими вроде меня заключается в том, что я никогда ничего не боялся. У меня всегда имелось множество причин, по которым я никак не подходил на роль убийцы. Так что вам просто никто не поверил бы. Во-первых, я белый. А кроме того, хорошо образован. Я весь как на ладони. Умен. Имею уважаемую профессию. Женат и прекрасный семьянин. Имею детей. Семья в этом деле играла особенно важную роль. Это была вершина моего камуфляжа. Она обеспечивала мне внешний лоск, полную видимость нормальной жизни. О холостяке могут подумать все что угодно. Примут на веру любую выдумку, даже правду. Но главе дружной и крепкой семьи?! О, такой просто не может иметь отношения к убийству. Да что там, ему сойдет с рук целая дюжина убийств… — Говорящий покашлял. — Как, собственно, и произошло.

Убийца опять замолчал. Мартин догадался, что его собеседник получает от этого разговора удовольствие. Ирония ситуации едва не заставила его улыбнуться. Как и любой интеллектуал, отец Джеффри обожал разглагольствовать на темы, относящиеся к интересующей его области знаний. Он явно оседлал любимого конька. Проблема, однако, заключалась в том, что его любимым коньком была смерть.

— Черт бы побрал ее длинный нос, который она во все совала, и все подмечающие глаза, — ворчливо сказал он. — Черт бы побрал ее саму! Когда она украла у меня детей, то тем самым украла и мое прикрытие! Украла то, что я так тщательно создавал! Понимаете, это был единственный раз, когда мне стало страшно. И мне еще пришлось объясняться с вами насчет ее отъезда. Был момент, когда мне казалось, что вы поймете, чем он вызван, и начнете копать глубже. Но вы не стали. Вам не хватило ума.

Внезапно детектив почувствовал внутренний холод и, перед тем как ответить, невольно задрожал.

— Мне следовало это сделать, — пробормотал он. — Я же все понимал. У меня просто опустились руки.

— Испытывали чувство бессилия перед системой, правда, детектив? Законы. Правила. Условности, которыми общество связывает полицейского по рукам и ногам. Верно?

— Да.

— Но здесь, в этом штате, тут ведь совсем другое дело. Согласны?

— Да.

— В этом главное достоинство сего нового мира, не так ли?

— Да.

— И для меня тоже.

— Простите, не понял.

— Позвольте вам объяснить, детектив. На самом деле это совсем просто. Вот послушайте. Итак, мир полон убийц. Убийц всех мастей, самого разного пошиба. Есть предумышленные убийства, убийства на сексуальной почве, заказные убийства — да вы и сами прекрасно об этом знаете. Убийства совершаются ежедневно, а вернее, ежечасно или даже ежеминутно. Практически каждую секунду. Насильственная смерть стала обычным делом. Нас уже ничто не удивляет, ничто не шокирует. Разврат? Да пожалуйста, на здоровье. Садизм? Тоже не новость. На самом деле насилие и смерть нас даже развлекают. Они придают остроту нашим ощущениям. Взгляните на наш кинематограф, нашу литературу, наше изобразительное искусство, вспомните нашу историю и загляните в наши души. Вот… — он перевел дыхание, — вот наш истинный вклад в мировую культуру.

Мартин слегка заерзал на сиденье. Ему пришло в голову, что, может быть, взятый бывшим учителем лекторский тон даст ему возможность дотянуться до запасного пистолета. Однако, как бы в ответ на эту его мысль, лезвие бритвы снова впилось в горло, и убийца наклонился вперед, так что его дыхание на затылке детектива стало жарким.

— Видите ли, агент Мартин, когда я попаду в ад, мне хочется, чтобы меня там встречали аплодисментами и приветственными криками. Хочу, чтобы у его врат в мою честь выстроился почетный караул и чтобы в нем стояли самые известные насильники, кровавые палачи и маньяки. Хочу занять почетное место в истории, где-то рядом с ними… Я не хочу, — тут убийца перешел на шепот, и от его слов повеяло холодом, — чтобы обо мне забыли!

— И как вы собираетесь этого достичь? — спросил Мартин.

Убийца фыркнул.

— Мне в этом поможет пресловутая Западная территория, — ответил он, медленно выговаривая слова, — так сильно желающая стать Пятьдесят первым штатом величайшего в истории государства. Что она собой представляет? С одной стороны, это географический объект, но с другой — ее настоящие границы носят, скорее, философский характер. Вы со мною согласны?

— Да.

— Доказательства этого утверждения находятся прямо здесь, в этой машине. Это мы. Вы и я. А кроме того, незапертая, к вашему величайшему несчастью, дверца, через которую мне удалось проникнуть в салон, чтобы уже в нем дожидаться вашего прихода. Вы готовы с этим согласиться?

— Да.

— Так что скажите мне, детектив, кто оставит в истории более заметный след — горстка разглагольствующих политиканов и бизнесменов, которая задумала этот якобы новый мир, чтобы дать всем нам светлую перспективу путем воскрешения славных традиций прошлого, или… — (тут Мартину какое-то шестое чувство подсказало, что его собеседник улыбается), — человек, который все это уничтожит?

Мартин покашлял в знак протеста.

— Вам это не удастся, — заявил он и подумал, что эти его слова могли прозвучать слишком уж патетично.

— О нет, детектив, мне удастся. Потому что концепция личной безопасности слишком хрупкая вещь. Собственно, я мог преуспеть в этом уже давно, если бы не ваши неслыханные усилия по сокрытию результатов моей деятельности. Они же смешны. Ну в самом деле. Сколько можно все сваливать на диких собак? Однако в результате мне пришлось придумать для нашей игры другую стратегию. Для нее мне понадобилось присутствие здесь моего сына. Моего почти знаменитого сына. Всем известного и уважаемого сына. Неужели вы думаете, что наше с ним личное противостояние, практически битва, от которой зависит судьба целого штата, не станет приманкой, на которую клюнут средства массовой информации всех остальных пятидесяти штатов? Да они раздуют из этого такую историю! Разве эта баталия не разбудит в людях некие первобытные, древние инстинкты, которые соединят их в едином порыве — узнать, чем она закончится? Отец против сына. Вот почему я сделал так, чтобы вы его сюда пригласили, детектив. — Отец знаменитого профессора глубоко вздохнул. — От вас требовалось найти его и доставить сюда, детектив. И я выражаю вам благодарность за то, что вы поступили именно так, как мне хотелось.

Мартин почувствовал, что ему стало трудно дышать. Он смотрел через ветровое стекло и видел, что утро уже полностью вступило в свои права. Каждый камень, каждый куст, каждая маленькая канавка или ложбинка, которые казались такими опасными и обманчивыми в ночной темноте, когда он сюда приехал, теперь, залитые солнечным светом, казались уютными и родными.

— Чего вам от меня нужно? — спросил Мартин и придвинул руку настолько близко к запасному револьверу, как только было возможно.

Детектив даже слегка приподнял колено, чтобы ближе было тянуться, и подумал, что, когда станет выхватывать оружие, нужно одновременно левой рукой перехватить бритву. Он ожидал, что получит порез, но, если движение окажется достаточно быстрым и достаточно неожиданным, ему удастся избежать смертельного ранения. Он пошевелил пальцами и напряг мышцы, готовя себя к молниеносной атаке.

— Чего я от вас хочу, детектив? Я хочу, чтобы вы доставили мое послание.

Мартин опешил:

— Что?!

— Хочу, чтобы вы передали послание моему сыну. И моей дочери. И моей бывшей жене. Справитесь с этим, детектив?

Мартин едва поверил своим ушам. Сердце екнуло. «Он собирается оставить меня в живых!»

— Вы хотите, чтобы я взял послание…

— Вы единственный человек, которому я могу это доверить, детектив. Согласны сделать это для меня?

— Передать послание? Разумеется!

— Хорошо. Прекрасно. Поднимите левую руку, детектив.

Мартин сделал, как было велено, и увидел, что человек на заднем сиденье сует ему большой белый почтовый конверт.

— Возьмите, — снова раздался голос. — Вот так. Теперь держите покрепче.

Мартин послушно выполнил все команды. Он схватил конверт и стал ожидать дальнейших распоряжений. Прошло секунды две или три, после чего он услышал сзади знакомый щелчок своего пистолета и догадался, что это был звук досылаемого в патронник патрона.

— Это и есть послание, которое вы хотите, чтобы я доставил?

— Первая часть, — ответил убийца. — Но есть и вторая.

Глава 18

Утренняя прогулка

Хотя Сьюзен, отправляясь в аэропорт, и старалась не шуметь, она все-таки не смогла покинуть дом совершенно беззвучно, ведь ей требовалось принять душ и позавтракать. Легкий стук, раздавшийся в предрассветной тишине, разбудил Диану. Несколько секунд она раздумывала, не встать ли с постели, чтобы проводить дочь, но вернуться в объятия сна было слишком уж соблазнительно. Так что, вздохнув, она перевернулась на другой бок и не просыпалась еще несколько часов. При этом она спала сном не менее безмятежным, чем в те времена, когда была малым ребенком.

Проснувшись, она спустила ноги с кровати, сладко потянулась, а затем завернулась в одеяло, прошла босиком на балкончик, имевшийся в спальне, и постояла на нем пару секунд, вдыхая свежий утренний воздух. В нем чувствовалось нечто стальное, холодящее, напомнившее ей острое лезвие клинка. Воздух был неподвижен, однако его холод проникал сквозь тонкую ткань ночной рубашки, отчего кожа покрылась пупырышками. Как-никак наступала зима. Ранние солнечные лучи придавали окружающему ее миру чеканную внятность. Малейшие детали были видны отчетливо и ясно. Ах, как недоставало ей всего этого в наполненном влажными испарениями и вечно затянутом дымкой мире Южной Флориды! Вдали высились горы, и ей казалось, что она даже на расстоянии способна почувствовать их запах. По высокому голубому небу плыли большие белые кучевые облака, уносимые куда-то на восток мощным воздушным потоком. Они словно подыскивали себе какую-нибудь покрытую снегом вершину, на которой могли бы задержаться и немного отдохнуть.

Диана поежилась, и у нее промелькнула мысль: «А ведь мне хотелось бы здесь жить». Она жадно хватала ртом воздух, который представлялся ей панацеей от всех болезней. Глаза ее скользили по окружающему ландшафту. Дом, в котором они остановились, находился недостаточно высоко, чтобы из его окон был виден город. Вместо него ее взору предстало обширное, поросшее кустарниками пространство позади ограды и проходящего сразу за ней оврага. Прислушавшись, Диана различила голоса и ритмичные удары ракеток по теннисным мячикам, — казалось, по ним били скорее деликатно, нежели со страстью. Она поняла, что это живущие поблизости домохозяйки вышли на корты размяться — сделать что-то вроде обычной физзарядки.

Вдыхая чистый воздух и слушая тишину, она подивилась, что вокруг так мало шума. Даже на островах Аппер-Киз было более шумно. Там по шоссе то и дело проносились грузовики, шелестели на ветру листья пальм. Она привыкла считать, что и весь остальной мир также всегда наполнен шумами. В особенности это касалось Майами и других больших городов, которые всегда были полны тех или иных звуков. Гул уличного транспорта, сирены, выстрелы, злые выкрики, полные бешенства и ярости. В современном мире, полагала она, шум чем-то сродни насилию.

Но этим утром она не слышала ничего, что не укладывалось бы в ее представления о нормальной жизни. Она не могла не признать, что это самая впечатляющая особенность нового штата, какую только можно себе представить. Ей казалось, что здешняя хваленая нормальность будет действовать ей на нервы, но нет. Наоборот, это было приятно. Хотя если бы Диана несколькими днями ранее побывала вместе с дочерью в хосписе, она согласилась бы, что особенная тишина, которая царила в этом заведении, была во многом сродни той, в которую она вслушивалась этим утром.

Она вернулась в спальню, однако закрывать за собой балконную дверь ей не хотелось. Пусть свежий воздух проникает внутрь, решила она. В собственном доме она на такое не решилась бы. Затем она быстро оделась и спустилась в кухню.

Сьюзен оставила ей в кофеварке кофе ровно на чашку, и она налила себе кофе, добавив молока и сахара. Голода она не ощущала и, хотя понимала, что следует что-нибудь съесть, решила отложить это на потом.

Взяв чашку кофе с собой в гостиную, Диана увидела конверт, наполовину просунутый в прорезь для почты, сделанную во входной двери, и торчащий из нее. Ей показалось это странным — она подошла и взяла письмо.

Имя адресата на конверте отсутствовало. Конверт вообще не был надписан. Диана остановилась в нерешительности. Впервые за это утро она вспомнила, почему приехала в этот штат. И также впервые она напомнила себе, что, скорее всего, останется одна до самого вечера.

Но затем, решив, что осторожность в данном случае сродни слабости, она вскрыла конверт.

В него был вложен лист бумаги. Она развернула его и прочла:

Доброе утро, миссис Клейтон!

Прошу меня извинить за то, что я сегодня не могу еще раз провезти вас по Новому Вашингтону. Дело в том, что дела, которые касаются и вас, и меня, требуют моего присутствия в другом месте. Вам, конечно, виднее, чем занять ваш день, однако я настоятельно рекомендую совершить небольшую прогулку на свежем воздухе. Наилучший для нее маршрут таков.

Как выйдете из дома, поверните налево, так чтобы бассейн и теннисные корты остались справа. Дойдите до конца улицы. Сверните направо на бульвар Доннера. Ну не удивительно ли, как много мест у нас на Западе названо в честь этого злосчастного каравана?[94] Пройдите в этом направлении полмили. Вы увидите, что заасфальтированная дорога, по которой вы будете идти, заканчивается в четверти мили впереди вас. Но, не доходя пятидесяти ярдов до конца асфальта, вы увидите грунтовую дорогу, отходящую вправо. Ступайте по ней.

Когда пройдете еще полмили, дорога пойдет в гору, но зато вы будете вознаграждены за ваше упорство. С возвышения, до которого останется всего пара сотен ярдов, откроется потрясающий вид. Кстати, ваш сын Джеффри также найдет его исключительно захватывающим.

Искренне ваш,

Роберт Мартин,

специальный агент Службы безопасности штата.

Письмо было напечатано, подпись под ним тоже.

Диана изучила эти указания и подумала, что утренняя прогулка ей не помешала бы. Отчего бы не воспользоваться возможностью пройтись? Однако ее удивило, что написанное в письме скорее похоже на инструкцию или даже на приказ, нежели на совет.

С чем был связан такой приказной тон, она никак не могла взять в толк. К тому же ее смущало последнее предложение, в котором говорилось о ее сыне. Она попыталась представить себе, какой вид мог открыться ей с близлежащей возвышенности, которым бы мог заинтересоваться Джеффри. Однако это был вопрос, ответ на который она так и не смогла найти.

Она внимательно перечитала письмо еще раз, потом взглянула на телефон и подумала, не связаться ли ей с агентом Мартином и не спросить ли у него напрямую, что он имел в виду. Она снова напомнила себе, почему приехала в Пятьдесят первый штат и кто здесь находится еще.

Диана вернулась на кухню и поставила кофейную чашку в мойку. Потом, не испытывая никаких колебаний, она подошла к кухонному шкафчику, в котором Сьюзен спрятала свой револьвер. Диана вынула его оттуда и, убедившись, что он заряжен, пошла искать свои уличные туфли, в которых обычно ходила на прогулки.

Прошло около двух лет с тех пор, когда Сьюзен могла прикоснуться к брату, поцеловать его или пожать ему руку. Разумеется, она говорила с ним и даже виделась — когда они разговаривали по видеосвязи, и потому вроде бы не чувствовала разлуки, но лишь до того момента, когда небольшой самолет местной авиалинии не пошел на снижение, выпуская шасси и закрылки, и Сьюзен вдруг поняла, что сейчас он встретит их в аэропорту и, наверное, уже ждет их там.

Сьюзен прикрыла глаза.

Она пыталась вспомнить, какие обстоятельства стали причиной того, что они с братом так отдалились друг от друга, но ей это никак не удавалось. Между ними никогда не было ссор или споров, они даже ни разу не повышали друг на друга голоса. Не доводили друг друга до слез. Не было вообще ничего, что могло бы развести их в разные стороны. Но был длительный коварный процесс, в ходе которого между ними, кирпичик за кирпичиком, выросла стена, и кирпичами в ней стали сомнения, а скрепляющим их раствором — одиночество. Когда она попыталась проанализировать свои чувства, ей не удалось прийти ни к чему определенному, кроме спорного предположения, будто отчуждение вызвано тем, что он бросил ее одну на произвол судьбы, да еще на руках с больной матерью.

Когда самолетик, на котором она летела, коснулся колесами взлетно-посадочной полосы, Сьюзен пришла к выводу: то, что произойдет в следующие несколько дней, никак не коснется ее отношений с братом, а потому она решила как бы положить свои чувства к нему на дальнюю полку, полагая, что там с ними ничего не случится и она сможет вернуться к ним потом, когда все закончится. Для женщины, способной распознавать тончайшие каверзы самых изощренных головоломок, это было поразительно недальновидное умозаключение.

Джеффри поджидал ее у трапа. Его сопровождал долговязый парень из числа техасских рейнджеров,[95] имеющий несколько карикатурный вид. На нем были зеркальные солнцезащитные очки, широкополая ковбойская шляпа и затейливо украшенные остроносые ботинки. На плече у него висел автомат, а в углу рта торчала незажженная сигарета.

Джеффри и Сьюзен обнялись. Затем, все еще держась за руки, окинули друг друга оценивающими взглядами.

— Ты изменился, — заметила Сьюзен. — Седые волосы появились?

— Ни одного, — ответил Джеффри и улыбнулся. — Ну а ты? Сбросила вес?

Теперь пришел черед улыбнуться его сестре.

— Ни единого фунта, увы и ах.

— Значит, набрала?

— Слава богу, ни фунта, — ответила Сьюзен.

Он выпустил ее ладони из своих и сказал:

— Нужно идти. У нас совсем мало времени, если мы хотим вернуться сегодня же.

Рейнджер жестом показал в сторону выхода.

Как бы отвечая на ее не высказанный вслух вопрос, Джеффри произнес:

— В свое время мне довелось оказать кое-какие услуги властям этого штата. Так что теперь они заботятся о моей безопасности и помогают передвигаться с максимально возможной скоростью.

Сьюзен взглянула на автомат их сопровождающего:

— Это ведь, если я не ошибаюсь, «инграм»? Рожок на двадцать два патрона сорок пятого калибра. При стрельбе очередями магазин опорожняется менее чем за две секунды. Правильно?

— Да, мэм, — подтвердил ошарашенный рейнджер.

— Лично я предпочитаю «узи», — продолжила она.

— «Узи» порой дает осечку, мэм.

— Только не у меня, — ответила она и тут же задала вопрос: — А почему сигарета у вас не зажжена?

— Разве мэм не знает, что курение вредит здоровью?

Сьюзен рассмеялась и хлопнула Джеффри по плечу.

— А у этого рейнджера есть чувство юмора! — воскликнула она и прибавила: — Ну ладно, поехали.

Они уселись в полицейскую автомашину и уже через несколько минут мчались по ровным пыльным пространствам Южного Техаса со скоростью более ста миль в час.

Сперва Сьюзен смотрела в окно, наблюдая, как мир стремительно проносится мимо них, а потом обернулась к брату:

— Кто этот человек, которого мы собираемся навестить?

— Его зовут Харт. На совести этого парня восемнадцать загубленных человеческих жизней. И это лишь те убийства, которые, как мне удалось доказать, вне всяких сомнений, являются делом его рук. Возможно, он совершил и другие подобные преступления, о которых я ничего не знаю и о которых этот маньяк не потрудился никому сообщить. А может, он о них просто забыл. Я помогал его арестовать. Когда мы к нему нагрянули, он как раз был занят тем, что потрошил очередную жертву, и к нашему вторжению отнесся не слишком-то благосклонно. Ему удалось сильно распороть мою ногу здоровенным охотничьим ножом, перед тем как он сам потерял сознание от потери крови. Один из детективов перед смертью все-таки успел вогнать в него пару пуль в тефлоновой оболочке. У него были скоростные патроны девятимиллиметрового калибра. Мне всегда казалось, что они способны остановить даже бегущего на тебя носорога, но выяснилось, что это не совсем так. Как бы то ни было, парнем своевременно занялась бригада реаниматологов, он выжил и его благополучно поместили в камеру смертников.

— Ему недолго осталось, профессор, — вмешался в их разговор рейнджер. — Уже послезавтра наш губернатор собирается подписать несколько смертных приговоров, и из Остина[96] дошел слух, будто старина Харт идет в этом хитпараде под первым номером. Ему не помогли его сраные крючкотворы… прошу прощения, мэм. Хотя у него еще останется последняя попытка.

— Однако Техас, как и многие другие штаты, старается рассматривать апелляции на смертные приговоры в ускоренном порядке, — пояснил Джеффри сестре.

— О, теперь дела пошли гораздо быстрее, — подтвердил рейнджер, хотя в его голосе и прозвучали нотки сарказма. — Не то что в прежние времена, когда дело могло тянуться чуть ли не десятилетиями. Даже когда убивали копа.

— Однако быстро не всегда значит хорошо, — заметила Сьюзен. — Особенно если задержан не тот человек.

— Нет, мисс, такого теперь почти не бывает.

— Так-таки никогда?

Рейнджер пожал плечами и усмехнулся:

— Кто без греха?

Сьюзен посмотрела на брата, явно наслаждавшегося тем оборотом, который начинал приобретать разговор.

— Почему ты думаешь, что парень, к которому мы едем, способен нам чем-то помочь?

— Я вовсе не уверен, что он нам поможет. Примерно год назад он дал интервью газете «Даллас морнинг ньюс», в котором заявил, что мечтает меня убить. Репортер прислал мне копию видеозаписи беседы с ним. Как ты понимаешь, узнав об этом, я не мог не испытать чувство глубокого удовлетворения. Это был настоящий праздник на моей улице.

— И вот из-за того, что он желает тебя убить, он может захотеть тебе помочь?

— Да.

— Странная логика.

— Для него в ней есть определенный смысл.

— Посмотрим. А какую информацию ты собираешься из него выудить?

— Мистера Харта отличает нечто, свойственное и интересующему нас человеку.

— Что именно?

— Ему в свое время довелось оборудовать некое особое место, где он совершал убийства. Думаю, тот, кого мы ищем, создал где-то нечто подобное. Это феномен достаточно редкий, хотя иногда встречается. В судебно-медицинской литературе это явление описано очень мало. Меня просто интересует, что именно мне следует искать и каким образом. Вот зачем мне понадобится его консультация. Если только он захочет мне ее дать.

— Одним словом, если.

— Вот именно. Если.

Диана, выходя, надела легкую ветровку, чтобы защититься от утренней свежести, но вскоре обнаружила, что высоко поднявшееся солнце быстро уничтожило последние остатки того, что еще оставалось от холодной ночи. Она едва успела пройти половину квартала, как ей уже захотелось ее снять и повязать на поясе, чтобы не нести в руках. На спину она повесила маленький рюкзачок, в который положила удостоверение личности, пузырек с обезболивающим лекарством, бутылку с питьевой водой и «магнум» калибра 0,357 дюйма. В руке она несла письмо с указаниями относительно того, каким маршрутом ей надлежит следовать.

Проходя мимо детской площадки, она обратила внимание на играющих ребятишек и задержалась, любуясь тем, как те веселятся. Постояв, она пошла дальше. Слева от нее из дверей дома вышла молодая женщина с теннисной ракеткой. Диане пришло в голову, что та, пожалуй, такого же возраста, как ее дочь. Женщина, увидев ее, приветственно помахала рукой, будто старой приятельнице, — так, в знак дружеского внимания одного незнакомого человека к другому. Диана ответила ей тем же и продолжила свой путь.

В конце улицы она, как того требовала инструкция, повернула направо и увидела перед собой коричневый дорожный знак с надписью «Бульвар Доннер». Уже через несколько ярдов она поняла, что ряд таунхаусов, мимо которых она прошла, находится на самой окраине города и что бульвар практически ведет в никуда. И он был куда менее ухожен, чем остальные улицы. На проезжей части виднелись рытвины, и асфальт на тротуарах был весь в трещинах, через которые пробивалась трава.

Диана продолжила свою утреннюю прогулку и вскоре дошла до грунтовой дороги, уходящей вправо. Как и было сказано в письме, с этого места она могла увидеть конец бульвара Доннера. Улица заканчивалась земляной кучей, перекрывающей дорогу перед самым подъемом. Проезжую часть также перегораживал барьер с мигающими желтыми огнями и рядом стоял дорожный знак с надписью «ТУПИК». По мнению Дианы, он выглядел уже явным излишеством. Она постояла на месте, открыла бутылку с питьевой водой, немного отпила из нее перед тем, как пойти дальше, теперь уже по проселку. Еще она попробовала объективно оценить свое состояние. Во-первых, у нее появилась одышка, однако не слишком сильная. Во-вторых, она практически не устала, наоборот, она была полна сил. По лбу стекали тонкие струйки пота, но она не ощущала ничего, что говорило бы о внезапном упадке сил. Боль в желудке утихла, словно милостиво позволяя и дальше получать удовольствие от утренней прогулки. Улыбнувшись, Диана подумала: боль словно выжидает, когда придет ее время.

Она еще постояла пару секунд, наслаждаясь уединением и тишиной, а затем ступила на пыльную песчаную почву и начала медленно подниматься в гору, идя по заброшенному проселку.

Харт сидел в отделении смертников, единственном в штате Техас. Однако на самом деле это было не просто отделение, а целая тюрьма, специально построенная властями с единственной целью: чтобы в ней предавать смерти самых злостных нарушителей закона. Старый термин, таким образом, наполнился новым содержанием. Тюрьма была построена в сельской местности, на ровном участке, вдали от городов и поселков, и единственным, что разнообразило прилегающую к ней местность, была ведущая к ней черная лента двухполосного асфальтового шоссе. Сама тюрьма располагалась в ультрасовременном здании, окруженном тремя рядами изгородей из металлической сетки и колючей проволоки. В каком-то отношении тюрьма напоминала бы большое студенческое общежитие или мини-отель, если бы не слишком маленькие окна: шириной не более шести дюймов, они, скорее, напоминали щели, прорезанные в бетонных стенах здания. В тюрьме имелась спортивная площадка и библиотека, несколько помещений для свиданий, оснащенных всеми мыслимыми средствами безопасности, и десяток блоков, по двадцать камер в каждом. Все были заняты. Посреди каждого блока находилось помещение, которое с первого взгляда можно было принять за больничную палату. Однако там никто никого не лечил. Там стояли медицинские каталки с кандалами. Узника, подлежащего казни, приковывали к каталке и вставляли в его вену иглу для внутривенных вливаний, соединенную длинной и гибкой трубкой с ящичком, укрепленным на стене. Внутри находилось три сосуда, каждый из которых был подсоединен к трубке. В одном из них был смертельный яд. Трое специальных служителей по сигналу тюремного надзирателя нажимали кнопки, в результате чего содержимое сосудов начинало поступать в трубку. В теории дело обстояло так же, как в случае расстрельного взвода, в котором никто из исполняющих приговор не должен был знать, у кого карабин заряжен холостыми, а у кого боевыми патронами. Так и тут никто не мог знать наверняка, кто именно нажал единственную смертоносную кнопку.

Яд тоже представлял собой верх совершенства. Приговоренному предлагалось начать обратный отсчет, начиная со ста. Смерть наступала уже при счете девяносто два.

Интерьер тюрьмы был очень современным. Каждый ее уголок просматривался с помощью камер видеонаблюдения. Даже воздух был не просто чистым, а обеззараженным. Оказаться здесь означало попасть в мир, который чем-то напоминал витки колючей проволоки на здешних оградах: он был такой же рациональный, вычищенный до стального блеска, сияющий и смертоносный.

Тюремный надзиратель провел Джеффри и Сьюзен в комнату для свиданий. Там стояли металлический стол и два стула — один напротив другого. И больше ничего. Вся мебель была привинчена к полу. Рядом с одним из стульев имелось стальное кольцо, намертво приваренное к столу.

Пока они ждали, Джеффри шепнул Сьюзен:

— Он умен. Очень умен. Ближе к уникуму, чем к нормальному человеку. Он бросил школу в тринадцать лет, потому что другие ребята смеялись над ним из-за его деформированных гениталий. Потом десять лет он занимался только лишь тем, что читал книги. Потом, в следующие десять лет, он занимался только тем, что убивал. Так что не вздумай его недооценивать.

Наконец сработала электроника, хитроумный замок на двери, находящейся сбоку от стола, открылся от поданного к нему сигнала, дверь распахнулась, и вошли еще один надзиратель и гибкий, как хорек, человек: руки покрыты татуировками, над красноватыми глазами альбиноса шапка очень светлых волос. Надзиратель без лишних слов прикрепил цепь от наручников узника к кольцу на столе, затем выпрямился и произнес:

— Теперь он в вашем полном распоряжении, профессор, — после чего кивнул Сьюзен Клейтон и вышел.

Заключенный был одет в белый комбинезон в обтяжку, по своему покрою напоминающий костюм парашютиста. Он был худ, с впалой грудью и непропорционально большими руками, похожими на клешни. Когда он закуривал сигарету, стало видно, что руки немного дрожат. Сьюзен обратила внимание, что один глаз у него прикрыт опущенным веком, но другой все время начеку. Смерив ее взглядом, вошедший приподнял бровь.

Он изучал ее несколько секунд, а затем повернулся к Джеффри:

— Привет, профессор. Вот уж не ожидал увидеть вас снова. Как нога?

Голос у его был неестественно тонкий, почти как у ребенка, и Сьюзен подумала, что с таким тембром легко скрывать злобу.

— Рана зажила быстро, — ответил Джеффри. — Вы не задели артерию. И связки тоже.

— Да, мне рассказывали. Жаль. Я слишком торопился, вот и промазал. Не нужно было спешить.

Человек ехидно улыбнулся, приподняв при этом уголок рта — так, словно рот свело судорогой, и снова повернулся в сторону Сьюзен:

— А вы кто?

— Моя ассистентка, — поспешно ответил Джеффри.

Убийца не спеша посмотрел на него, почуяв обман, — ответ показался ему чересчур быстрым.

— Не думаю, Джеффри, — возразил он. — У вас с ней одинаковые глаза. Холодные. Почти как у меня. От такого взгляда бросает в озноб. Хочется спрятаться, забиться в щель. Порой я сам боюсь смотреть на себя в зеркало. Подбородок у нее тоже ваш, однако один подбородок говорит только о настойчивости, стойкости и упорстве, в отличие от глаз, по которым я могу прочесть все, что есть у человека в душе. Да, вы конечно, похожи. Это заметит любой мало-мальски наблюдательный человек. А у меня с наблюдательностью дело обстоит очень неплохо, как вы, профессор, конечно, и сами знаете.

— Это моя сестра Сьюзен.

Убийца улыбнулся:

— Привет, Сьюзен. Я Дэвид Харт. Я не могу протянуть вам руку, это было бы нарушением правил, но вы все равно зовите меня Дэвид. А ваш брат, эта мерзкая лживая свинья, пусть зовет меня мистер Харт.

— Привет, Дэвид, — спокойно ответила Сьюзен.

— Рад познакомиться, Сьюзен, — откликнулся убийца, произнеся ее имя ритмично и нараспев, а потом превратив его в песенку, звуки которой наполнили все помещение: — Сьюзен, Сьюзи-алкотня. Какое чудесное имя! Скажи, Сьюзен, ты шлюха?

— Прошу прощения?

— Ну, сама понимаешь, — продолжил он, и его голос с каждым словом взлетал все выше и выше. — Проститутка. Шалава, жрица любви. Ночная бабочка, девица легкого поведения, путана. Ты же понимаешь, что я имею в виду: женщина, которой платят, чтобы та лишала мужчин их чистоты. Которая их обирает. Разносчица нехороших болезней, грязный кусок дерьма, отвратительный отброс общества. Паразит. Таракан. Скажи, Сьюзен, ты из таких?

— Нет.

— Так чем же ты занимаешься?

— Придумываю головоломки. Это такие игры.

— Что за игры?

— Игры в слова. Криптограммы. Анаграммы. Кроссворды. Ну и так далее.

Убийца на секунду задумался.

— Это, должно быть, интересно, — проговорил он. — Так ты не шлюха?

— Нет.

— Знаешь, мне нравится убивать шлюх. Разрезать на кусочки… — Помолчав, он улыбнулся. — Но ваш брат вам, наверное, об этом уже говорил.

— Да.

Дэвид Харт снова приподнял бровь, и все его лицо искривила злая ухмылка.

— Он сам как шлюха. Я с удовольствием покромсал бы его на ломтики тоже. И получил бы от этого большое удовлетворение. — Убийца сделал паузу, прочистил горло и добавил: — Черт возьми, Сьюзи. Знаешь, я, пожалуй, все-таки разрезал бы и тебя. От лобка до подбородка. Не стану притворяться. Мне доставило бы большое удовольствие вспороть тебе живот. Я был бы счастлив. Твой брат — другое дело. Прикончить его — мой долг. Обязанность. Это как уплатить по счетам, больше похоже на бизнес. — Он повернулся к Джеффри. — Итак, профессор, зачем пожаловали?

— Мне хотелось бы, чтобы вы помогли, причем нам обоим.

Убийца покачал головой:

— К черту, профессор. Все, разговор окончен. Хватит болтать.

Харт полупривстал на стуле, одновременно делая рукой соответствующий жест по направлению к висящему на стене зеркалу, явно двустороннему, через которое за их разговором наблюдали тюремные надзиратели.

Джеффри не двинулся с места:

— Вы не так давно сказали одному репортеру, что хотите меня убить потому, что я один из тех, кто вас нашел. Еще вы ему заявили, что если бы не я, то в городе не осталось бы ни одной проститутки. А из-за меня их остается великое множество, все они отправляют свое ремесло со всяческим непотребством, и ваша работа, увы, остается незавершенной… Вы утверждали, будто из-за того, что я посмел встать между вами и ними, я заслуживаю смерти. — Джеффри остановился, наблюдая за тем, какой эффект произведут его слова. — Так вот, мистер Харт, у вас остается один-единственный шанс.

Убийца присел пониже, но на сиденье стула, однако, так и не опустился.

— Мой шанс вас убить? — Он вытянул руки вперед и побрякал цепью наручников. — Чудесная мысль! Но молю вас, профессор, скажите, отчего вы решили, что я сумею это сделать?

— Потому что я дам вам такую возможность.

Убийца подумал, улыбнулся и сел на стул.

— Говорите, — произнес он. — Послушаю, что вы скажете. У вас есть несколько секунд. Обратите внимание, я иду на это из уважения к вашей очаровательной сестре. Так вы точно не шлюха, Сьюзен?

Та не ответила. Харт улыбнулся и пожал плечами:

— Хорошо, профессор. Расскажите, как я смогу вас убить, если соглашусь помочь.

— Это просто, мистер Харт. Если я с вашей помощью смогу найти человека, которого сейчас ищу, он пожелает сделать со мной именно то, чего вам сейчас так сильно хочется. Он так же умен, как вы, и даже еще опаснее. Конечно, есть риск того, что я уложу его раньше, чем он уложит меня, но может произойти и обратное. Вот он, ваш шанс, мистер Харт. И лучше его за то небольшое время, которое вам еще осталось, едва ли что подвернется. Как говорится, вам решать. Хотите воспользуйтесь им, хотите нет.

Убийца покачался вперед и назад на железном стуле, обдумывая эти слова.

— Очень необычное предложение, профессор. И весьма привлекательное. — Убийца поразглядывал конец своей сигареты и прибавил: — Очень умно. Я помогу вам и тем самым поставлю вас под удар. То есть подведу вас немного поближе к адскому пламени, так? Стало быть, моя задача состоит в том, чтобы предоставить вам информацию, достаточную для того, чтобы вы оба одновременно и оказались на коне, и потерпели фиаско. — Харт глубоко вздохнул, потом снова улыбнулся. — Хорошо. Разговор продолжается. Пока. Что мне такое известно, о чем вам так сильно хочется узнать?

— Все ваши преступления вы совершали в одном и том же месте. Я предполагаю, что человек, которого я разыскиваю, поступает точно так же. Мне хочется узнать о таких местах побольше. Например, как следует искать место для убийств? Каковы его наиболее приметные особенности? На что при этом в первую очередь обращать внимание? Каковы наиболее важные критерии подобного выбора? И почему для вас так важно делать это в одном и том же месте? Вот что мне нужно знать.

— Вы считаете, — проговорил убийца, — что, если я вам расскажу, почему выбрал и оборудовал специальное место для таких целей, вы сможете экстраполировать полученную информацию и создать на ее основе некую схему, которая поможет вам найти ту дыру в стене, за которой прячется ваш приятель?

— Именно так.

Харт кивнул:

— Ага, значит, человек, которого вы ищете, пришелся бы мне по сердцу… Сьюзи, — произнес он, хихикнув. — Создательница словесных игр, заметила ли ты в моих словах каламбур?[97]

Диана Клейтон с трудом прошла пятьдесят ярдов. Один раз она оступилась и еле-еле удержала равновесие, едва не упав прямо в дорожную пыль, на острые мелкие камни. Она остановилась. Переведя дыхание, она в сердцах топнула ногой, отчего в том месте, которого коснулась ее белая туфля, поднялось облачко пыли, осевшее на светлой коже серовато-коричневым слоем. Она пару раз глубоко вздохнула, потом запрокинула голову и стала вглядываться в высокое синее небо, словно ища в нем ответ на свой оставшийся невысказанным вопрос. Ярко сияющее солнце слепило глаза, и она почувствовала, что пота у нее на лбу стало больше. Диана вытерла его тыльной стороной руки и увидела, как повлажневшая рука заблестела на солнце.

Пришлось напомнить себе самой, что она уже немолода и к тому же нездорова.

Тогда сам собой стал напрашиваться вопрос: а почему, собственно, она так упорно не желает повернуть назад? Если ее целью было пойти прогуляться, то эта цель выполнена. Одна ее половина настойчиво требовала поступить разумно и поскорее отправиться домой, отказавшись от перспективы полюбоваться исключительно величественной панорамой, про которую писал агент Мартин, однако другая половина решительно сопротивлялась такому решению.

Диана сунула руку в карман, где лежало сложенное письмо, но помедлила его доставать, словно поняв, что усталость не пройдет, если перечитать написанные в нем инструкции еще раз. Потом ей пришла в голову мысль, что револьвер в рюкзачке оказался тяжелее, чем она думала, и она спросила себя, зачем ей вообще понадобилось брать его с собой. Она уже готова была оставить его на каком-нибудь камне, чтобы забрать на обратном пути, и с трудом отказалась от подобной мысли.

Диана никак не могла взять в толк, что именно заставляет ее так настойчиво стремиться выполнить рекомендации агента Мартина и во что бы то ни стало дойти до указанного им места. Она также не понимала, почему ей представляется таким важным насладиться видом, о котором говорилось в письме. Ей пришлось признать, что этим она, скорее всего, обязана свойственным ей упрямству и настойчивости, а раз так, решила она, то в этом нет ничего дурного. Поэтому она зашагала дальше, не забыв, перед тем как тронуться в путь, еще раз приложиться к уже начавшей нагреваться бутылке с водой.

Она сказала себе, что жизнь в Пятьдесят первом штате следует начинать с чистого листа и негоже в первый день поддаваться утомлению и слабости, вызванным ее болезнью.

Из-за того что ей было трудно идти по сыпучему песку, она позволила себе несколько раз громко и смачно выругаться, наполняя чистый воздух вокруг себя непристойностями, которые тем не менее помогали ей идти довольно быстро. «Гребаная пыль! — причитала она. — Чертовы камни! Долбаная дорога!»

Однако, идя вперед по дороге, которая по-прежнему шла в гору, Диана улыбалась. Она редко употребляла бранные слова, так что теперь, когда они так легко слетали с ее языка, у нее возникало какое-то необыкновенное чувство — чувство преодоления чего-то запретного. Она опять оступилась, хотя и не так сильно, как только что. «Вот хрень!» — ругнулась она и хихикнула. Она принялась сыпать бранью ритмично, смакуя слова, стараясь каждый раз попадать ногой в такт, так что непристойности звучали у нее наподобие строевой песни.

Теперь дорога заворачивала влево, убегая в сторону, словно своенравный маленький шалунишка, и то, что находилось за поворотом, оставалось скрытым от глаз Дианы.

«Отчего же так далеко, черт подери! — ворчала она. — Он же написал, что пройти придется всего полмили».

И она упорно шла вперед по дороге, ощущая, что уже поднялась достаточно высоко над уровнем той тихой улочки на окраине города, с которой начался ее путь. На какой-то миг ей вспомнился ее дом на островах Аппер-Киз, и она подумала, что на них все не так уж сильно отличается от здешних краев, хотя там дома выкрашены в яркий розовый цвет, все строения тянутся вдоль хорошей дороги, обрамленной стрип-молами и магазинами, в которых продаются всякие трикотажные шмотки, а рядом находится океан, присутствие которого невозможно скрыть и который постоянно готов напомнить, что дикая природа совсем близко, до нее буквально рукой подать — несмотря на все попытки людей это закамуфлировать, — то есть всего несколько секунд ходу. Здесь и вправду ощущалось нечто сходное с Южной Флоридой. Например, несомненно ощущаемое ею блаженное чувство одиночества. Оно ободряло и успокаивало. Ей нравилось оставаться одной, и она чувствовала, что эта черта ее характера передалась и ее дочери.

Она вдохнула поглубже и затянула старинную солдатскую песню: «Мы идем в Преторию, Преторию, Преторию…»[98]

Звук ее голоса, хоть и уставшего, и измученного, тем не менее отражался от скал и камней, создавая небольшое эхо.

«Когда Джонни вернется домой, ура, ура![99] — запела она еще одну песню. — Когда Джонни вернется домой, ура, ура! Когда Джонни вернется домой, его я крепко обниму и мы оба крикнем: „Ура, ура!“»

Она ускорила шаг и принялась размахивать руками в такт пению: «Мы ввысь летим в голубое небо, все ближе и ближе к солнцу…»[100]

Она подняла голову и распрямила плечи.

— Ша-а-агом марш! — скомандовала она. — Раз-два. Раз-два… — Она миновала изгиб дороги и остановилась. — Раз-два… — повторила она, теперь уже шепотом.

У самой обочины, примерно в пятидесяти ярдах впереди нее, стоял автомобиль.

Это был белый четырехдверный седан, на каких ездят правительственные чиновники, точно такой же, на каком накануне агент Мартин привез ее и Сьюзен из аэропорта. На ветровом стекле она увидела красный пропуск, позволяющий проезжать куда угодно. «Он что, приехал сюда, чтобы меня встретить?» Она остановилась как вкопанная. Вопросы так и роились у нее в голове. Ей стало страшно. Затем, осознав, что ответов на них не получит, если останется на месте, она решила, что надо что-нибудь сделать.

Очень медленно она засунула руку в рюкзачок, достала оттуда револьвер, взяла его в руку и одним движением большого пальца сняла с предохранителя.

Затем, как следует осмотревшись, Диана навострила уши, чтобы удостовериться, нет ли здесь кого-нибудь постороннего. Однако, не услышав ничего, кроме звука собственного дыхания, она очень медленно и осторожно сделала шаг вперед, словно шагала по очень узкому и скользкому краю пропасти.

— Ну хорошо, — произнес Харт, — сперва расскажите мне о человеке, которого ищете. Что вам о нем известно?

— Он старше вас, — ответил Джеффри, — ему за шестьдесят, и он убивает людей уже много лет.

Харт кивнул:

— Это уже интересно.

Сьюзен подняла на него глаза, оторвав взгляд от блокнота, в котором делала пометки. При этом она стремилась не просто записать то, что говорит убийца, но и уловить его интонации, запомнить, какие слова он особенно выделяет, считая, что такие вещи способны поведать им гораздо больше того, что сказано. На одной из стен помещения имелась видеокамера, через которую велась запись их разговора, но Сьюзен не слишком доверяла технике, считая, что та может не уловить того, что сможет заметить она сама, сидя всего в нескольких футах от говорящего.

— Чем интересно? — осведомилась она.

— Ваш брат знает, — ответил преступник со своей кривоватой улыбкой. — Ему хорошо известно, что существует основной тип серийного убийцы, над изучением особенностей которого многие ученые трудились десятки лет, и пожилые люди совсем не укладываются в его рамки. Ему, скорее, соответствуют люди молодые, такие как я. Мы сильнее. Нас отличает преданность идее. Мы люди действия. Старики же более пассивны, им больше нравится фантазировать, нежели реализовывать свои грезы, и они чаще бывают погружены в безвольное созерцание. Они, Сьюзен, чаще мечтают об убийствах, чем осуществляют свои планы на практике. У них слишком мало энергии. Таким образом, уже с самого начала ясно, что вашим знакомым движут очень мощные силы. Неуемные желания. В противном случае он уже давно, лет десять, а то и пятнадцать назад, отошел бы от своих излюбленных занятий. Или его давно поймали бы и отправили на тот свет куда более кровожадные серийные убийцы… — при этих словах Харт бросил быстрый взгляд в сторону зеркала, — или он сам покончил бы жизнь самоубийством, или просто сдался бы и удалился на покой. О, для того чтобы оставаться в деле, в то время, когда прочих заботит одна только пенсия, нужно обладать крепким внутренним стержнем и быть сделанным из крутого теста. — Убийца потянулся закованной в наручник рукой к лежащей на столе пачке с сигаретами, достал из нее одну и взял ее двумя пальцами. — Но вы и сами это знаете, профессор… — Харт наклонился вперед, вставил сигарету в рот и чиркнул спичкой. — Вредная привычка, — проговорил он. — Люблю дурные привычки.

У Джеффри возникло странное чувство, будто он находится в зоопарке и смотрит через стекло террариума в глаза мамбе.[101] Обычно, когда он оказывался совсем близко к таким опасным людям, это рождало в нем странное чувство покоя.

— Его жертвы всегда молоды, — отозвался Клейтон холодным голосом, очень четко выговаривая слова.

— Свежатина, — произнес убийца.

— Он похищает их, и свидетелей этому никогда не бывает…

— Этот человек очень осторожен и прекрасно контролирует свои действия.

— Потом их находят в отдаленных местах, но не спрятанными, а положенными в определенных позах.

— Ага, он любит оставлять послания. Хочет, чтобы его работу заметили.

— Так что найти место преступления никогда не удается.

Убийца фыркнул:

— Конечно, вы его никогда не найдете. Ведь это игра. Правда, Сьюзен? Смерть — это всегда игра. Если мы больны, то разве мы не принимаем лекарства, чтобы обмануть эту старуху с косой? И разве мы не пользуемся в автомобилях подушками безопасности и не пристегиваемся ремнями, чтобы, так сказать, подстелить соломки и не дать этой особе застать нас врасплох? — Сьюзен кивнула, и Харт продолжил: — Я и есть эта смерть. Вы тоже интересуетесь смертью. Давайте сыграем в эту игру. Не для этого ли ваш брат привез вас сюда? Думаю, что для этого. Вы должны понять эту игру и сыграть в нее. — Киллер повернулся к Джеффри. — Вы повели себя очень умно, чтобы меня сцапать. Снимаю перед вами шляпу, профессор. Я ожидал от вас совершенно другого. Приманок, ловушек. Всяческих полицейских штучек. Никогда не подумал бы, что вы способны на то, чтобы просто повесить на этих женщин электронные маячки и использовать их в качестве приманок. Это был проблеск гениальности, профессор. И проявление жестокости. Да, в жестокости вы почти не уступите мне самому. Ведь вы едва ли могли ожидать, что первая же моя жертва успеет нажать нужную кнопку. Может, это удалось бы лишь третьей. Или даже пятой. Это поставило меня в тупик. Сколькими женщинами вы готовы были пожертвовать, чтобы устроить мне западню?

Джеффри поколебался, но потом все-таки ответил:

— Сколькими понадобилось бы.

Убийца осклабился:

— Сотней?

— Если потребовалось бы.

— Я не оставил вам иного выбора, не так ли?

— Никакого другого способа добраться до вас я не нашел.

Дэвид Харт хихикнул:

— Вам нравилось отправлять их на смерть не меньше, чем мне убивать их, ведь верно, профессор?

— Нет.

Харт покачал головой:

— Ну ладно, профессор. Конечно не нравилось.

В воздухе повисла небольшая пауза. Сьюзен хотела повернуться к брату и посмотреть на него, чтобы суметь точно определить, что творится у него в душе и о чем он думает, но она боялась оторвать взгляд от сидящего прямо перед ней убийцы, опасаясь, что поток его слов может иссякнуть или почему-нибудь прерваться. «Ведь он собирается рассказать как раз то, что нам так нужно узнать», — твердила она себе.

Убийца поднял голову:

— Первое, что вам нужно понять, — это что должно быть средство доставки.

— Что вы имеете в виду? — спросила Сьюзен.

— Транспортное средство. Достаточно большое, чтобы в него влезло тело жертвы. И достаточно обычное, чтобы не привлекать лишнего внимания. Машина должна быть надежная. Если жертв находят в удаленных местах, потребуется полный привод. На все четыре колеса. Как насчет этого?

— Да, скорее всего, — согласился Джеффри.

— Транспорт особого назначения, с тонированными стеклами.

Джеффри кивнул. Это не фура, догадался он, потому что та сразу бы привлекла внимание жителей пригородных поселков и маленьких городков, стоящих вдалеке от шоссе. И не полноприводной грузовичок для перевозки небольших партий грузов, типа пикапа, потому что в таком случае преступнику пришлось бы затаскивать тело жертвы на заднее сиденье или поднимать на значительную высоту, чтобы засунуть в кузов. Что бы ему подошло? Джеффри знал ответ на этот вопрос. Полноприводные мини-вэны. Это идеальные средства передвижения для сельской местности, к тому же они не редкость в пригородных поселках, где родители часто вывозят детские спортивные команды для участия в различных соревнованиях.

— Продолжайте, — сказал Джеффри.

— Удавалось ли полиции находить следы протекторов?

— Отдельные следы находили, однако всегда разные.

— Ага, это мне тоже кое о чем говорит.

— О чем?

— Вам не приходило в голову, профессор, что, скорее всего, этот человек меняет шины на своем автомобиле перед каждой такой поездкой, потому что знает: полиция станет искать отпечатки шин в первую очередь.

— Приходило.

Убийца усмехнулся:

— Итак, транспортное средство является первой проблемой, с которой следует разобраться. Второй является уединенность места, где происходят убийства. Как у вашего приятеля с деньгами? Они у него есть?

— Да.

— Этот фактор очень важен. Наличие денег многое облегчает. — Здесь Харт опять повернулся к Сьюзен. — Я не все мог себе позволить именно из-за нехватки денег. Поэтому пришлось долго искать заброшенное помещение, откуда съехали бы прежние обитатели.

— Расскажите о том, чем был обусловлен ваш выбор места, где вы совершали свои убийства, — попросил Джеффри.

— Во-первых, оно должно позволить максимально соблюдать осторожность. Вы должны быть уверены, что вас никто не увидит. И не услышит. И вообще никаким образом не заметит вашего там присутствия. Ваше появление там, равно как и ваш уход оттуда, не должно привлекать внимания. В общем, критериев много. Мне пришлось вести поиски не одну неделю, прежде чем удалось подыскать нечто подходящее. Это оказался заброшенный склад.

— А затем?

— Человеку осторожному надо хорошо знать свой дом. Поэтому я все в нем как следует измерил и запомнил результаты. Изучил в нем каждый сантиметр, прежде чем окончательно туда перебрался с моими… с моими гостьями.

— Как насчет безопасности?

— Место должно быть безопасным уже по самой своей природе. Но на подходе к своей берлоге я устроил небольшие рытвины и, как я их называл, «шумелки»: незаметно натянул там и сям веревочки или куски проволоки, чтобы проходящий о них спотыкался, и разбросал жестяные банки с гвоздями и тому подобные вещицы. Так что неуклюжий профессор и двое кривоногих детективов, подкатываясь к моему убежищу, грохотали вовсю. И этот шум дорого им обошелся, Сьюзен.

— Я уже усекла.

Харт опять рассмеялся:

— Ты мне нравишься, Сьюзен. Знаешь, хотя мне и хотелось бы тебя покромсать, это не значит, что мне пришлось бы по вкусу, если бы этим занялся кто-то другой. Это было бы слишком редкостное и слишком сладкое удовольствие. Так что выслушай меня внимательно, потому что я хочу тебя предупредить, дабы уберечь от поклонников, подобных мне. Когда познакомишься с мужчиной, не торопись и еще раз не торопись. Будь очень осторожна. И всегда допускай, моя дорогая Сьюзи-выпивоха, что совсем рядом, в ближней тени, тебя кто-то поджидает. — Убийца проговорил это чуть тише, и оттого его визгливый детский голосок внезапно изменился и приобрел холодность, которая удивила Сьюзен. — А то, что я тебе скажу дальше, твой брат может подтвердить, опираясь на собственный плачевный опыт. Никогда не медли. Ни единой секунды. Если есть возможность спастись, тут же хватайся за нее, Сьюзен, потому что все мы действуем очень быстро, когда приходит время кого-то убить. Ты ведь запомнишь мои слова? Правда?

— Запомню, — ответила она, и голос ее при этом дрогнул.

Харт кивнул:

— Хорошо. Теперь я дал тебе маленький шанс уцелеть. — И он повернулся к Джеффри. — Но вы, профессор, хотя и знаете о подобных вещах, все равно проявите нерешительность, и это будет стоить вам жизни. Я в этом ни капли не сомневаюсь. Вы непременно захотите посмотреть: что, где и как. Разве не это любопытство ведет вас по жизни? Вы обожаете за всем следить. Вам нравится глядеть, как все происходит, во всей целостности и уникальности процесса. Вы не человек действия — вы наблюдатель. И когда настанет нужный момент, вы попадете в западню собственной медлительности, и это будет означать вашу неминуемую гибель. А уж я придержу для вас местечко в аду, профессор.

— Но я же вас поймал.

— О нет, профессор. Вы меня нашли. И если бы не те две пули уже испускающего дух детектива, вызвавшие у меня так некстати большую потерю крови, я попал бы вам ножом не в бедро, а совсем в другое место. — И убийца показал на грудную клетку, медленно описав при этом в воздухе широкую кривую согнутым, наподобие когтя хищного животного, указательным пальцем.

Джеффри вдруг почувствовал, как его рука инстинктивно дернулась к тому месту, где в него вошел нож Харта.

В его памяти вдруг воскресло видение того, как он стоял, будто приросший к полу, в то время как убийца падал к его ногам, успев один раз взмахнуть своим охотничьим ножом и нанести им удар в его бедро.

В этот момент ему захотелось встать и уйти. Он даже стал придумывать оправдание, с помощью которого смог бы объяснить сестре свой уход. Однако в тот же самый миг он вспомнил, что еще не успел выведать то, что ему требовалось узнать. Джеффри подумал, что ждать осталось недолго, и, неловко поерзав на стуле, остался сидеть, хотя для этого ему потребовалось сделать над собой огромное усилие.

Убийца, по всей видимости, не заметил того, что дыхание Клейтона стало быстрым и прерывистым, однако на это обратила внимание его сестра, хотя скрыла это и не повернулась к брату, хорошо понимая, что, сделай она это, Харт вслед за ней тоже переключил бы свое внимание на Джеффри. Вместо этого она громко сказала:

— Итак, вам потребовались средства безопасности и уединение. А что еще вам понадобилось?

Харт впился в нее глазами:

— Полное невмешательство кого бы то ни было в мои действия, вот что мне требовалось еще, Сьюзен. — При этих словах он улыбнулся. — Мне требовалось полностью сконцентрироваться на том, чем я занимаюсь, и чтобы при этом не существовало ни малейшей опасности того, что меня смогут чем-то отвлечь. Вы понимаете, о чем я веду речь, профессор?

— Да.

— Видите ли, Сьюзен, в момент убийства все ваше внимание, все ваши силы, все ваше существо направлены на одно, стремятся к единой цели. Этот миг, он особенный. Он неповторим. Вы испытываете ощущение невероятного могущества, и это чувство охватывает вас целиком. Оно сплавляет все, что в вас есть, в один великий порыв. Есть только ты и она, и больше никого в целом свете. Но в то же самое время вы отдаете себе отчет, что, как и любое другое великое деяние в истории человечества, то, чем вы занимаетесь, сопряжено с большой опасностью: выделения, отпечатки пальцев, волокна тканей — все это может вас выдать. Полицейские просто обожают выискивать подобные вещи. Так что в том месте, где вы отводите душу, вы должны позаботиться о том, чтобы ничего подобного после себя не оставлять. Но в то же самое время вы не должны слишком увлекаться… э-э-э… антисептикой. Это испортит все удовольствие от процесса. Исчезнет связанное с ним волнение. — Харт снова помолчал, приподняв одну бровь. — Вы понимаете это, Сьюзен? — спросил он. — Вы понимаете, о чем я говорю?

— Начинаю понимать.

— Мелодия, которую ты поешь, становится общей, — проговорил убийца.

Сьюзен кивнула, но Джеффри, вздрогнув, внезапно выпрямился:

— Ну-ка еще раз.

Харт взглянул на него:

— Что?

Но на сей раз Джеффри помахал ему рукой:

— Нет-нет, все в порядке. — Он встал и сделал знак человеку за зеркалом. — На этом закончим. Благодарю вас, мистер Харт.

— Я не договорил, — произнес Харт, растягивая слова. — Мы закончим, когда скажу я.

— Нет, — возразил Клейтон. — Мне лучше знать, что я хотел от вас услышать. Так что разговор окончен.

На какой-то миг розоватые глаза убийцы широко раскрылись, и Сьюзен едва не отпрянула — с такой силой внезапно блеснула в них неприкрытая ненависть. Цепь наручников, натянувшись, звякнула. Двое широкоплечих тюремных надзирателей вошли в комнату. Они взглянули на скрючившегося над столом заключенного, в котором, по всей видимости, клокотала ярость. Один из них подошел к расположенному на стене комнаты для свиданий небольшому аппарату системы двусторонней связи и будничным голосом вызвал особую команду сопровождения. Затем он обернулся к Джеффри и Сьюзен и сказал:

— Похоже, он сильно возбудился. Пожалуй, вам лучше уйти первыми.

Сьюзен увидела, как вздулись вены на лбу преступника. Он сел на стул и, казалось, расслабился, но его шейные мускулы были напряжены.

— Что я сказал, профессор? — спросил Харт. — Мне казалось, что я веду себя хорошо.

— Вы подали мне отличную идею.

— Идею? Ну что же, профессор, — произнес Харт, слегка приподняв голову, — тогда увидимся в аду.

Джеффри положил руку на спину сестре, слегка подталкивая ее к двери. Подойдя к ней, они увидели шестерых тюремных охранников, спешащих навстречу им по коридору. Охранники были вооружены дубинками, одеты в бронежилеты, с полицейскими касками на головах. Ботинки с окованными железом носами гулко стучали по покрытому линолеумом полу.

— Возможно, мы там и встретимся, — произнес Джеффри у самого выхода, — но ты попадешь туда раньше.

Харт снова хихикнул, однако на сей раз с видимым удовольствием. Сьюзен подумалось, что это, по всей видимости, был последний звук, который слышали в своей земной жизни многие молодые женщины.

— Я бы на это не рассчитывал, — бросил убийца вдогонку. — Мне кажется, вы поспешите туда попасть как можно скорее. Доброго вам пути, профессор. Поторопитесь.

Охранники прошли мимо них в комнату для свиданий.

— Давай выбираться отсюда, — посоветовал Джеффри, беря Сьюзен под локоть и ведя ее дальше по коридору.

Позади себя они услышали яростные вопли и шум борьбы. Потом раздалась непристойная брань. Затем раздался топот грузно ступающих ног: охранники, похоже, не то выносили, не то выволакивали что-то тяжелое. До них донесся еще один крик, не то боли, не то возмущения и гнева.

— Ему прыснули в лицо слезоточивым газом, — пояснил Джеффри.

Крики тут же стихли, едва они вышли за бронированную дверь, оснащенную электронным устройством, которое в мгновение ока открывало ее и вновь запирало за прошедшими через нее людьми. За дверью их уже поджидал долговязый техасский рейнджер, который сюда их привез.

Он покачал головой:

— Этот щенок совсем сбрендил. Я все видел через окошко для наблюдения. Мисс, вы сохраняли восхитительное хладнокровие, хотя у вас была парочка действительно непростых моментов. Если захотите бросить то, чем сейчас занимаетесь, и пойти в техасские рейнджеры, то дайте знать, я смогу замолвить за вас словечко.

— Спасибо, — отозвалась Сьюзен, после чего сделала глубокий вдох, но вдруг резко выдохнула и, повернувшись к брату, посмотрела ему в лицо. — Ты знал это, ведь правда?

— Знал что?

— Ты знал, что он не захочет с тобой разговаривать и откроет рот разве лишь для того, чтобы плюнуть тебе в лицо. Но ты предвидел, что он не сможет устоять против искушения порисоваться передо мной. Похвастаться. Вот для чего ты меня сюда привез, правда? Мое присутствие должно было развязать ему язык… — Ее голос слегка задрожал.

Джеффри кивнул:

— Пришлось сыграть с ним в эту игру.

Сьюзен сделала еще один долгий, глубокий вдох, затем шепнула брату:

— Ну ладно. А что он такого сказал, черт его побери?

— Мелодия, которую ты поешь, становится общей.

Сьюзен кивнула:

— Ну да, я это слышала. Но что ты такого нашел в этих словах?

Они шли по территории тюрьмы быстрыми шагами, как будто каждая секунда была им дорога или пребывание здесь представляло большую опасность.

— Ты помнишь, когда мы были маленькими, существовало правило: никогда не тревожить отца, когда он играл на скрипке… ну, репетировал там, в цокольном этаже?

— Да. Но почему там, а не в кабинете? Или в гостиной? Зачем он уносил свой инструмент в цокольный этаж и играл там? Так он… — В голосе Сьюзен зазвучали нотки понимания. — Таким образом, нам следует найти…

— Его комнату для занятий музыкой. — Профессор Смерть стиснул зубы, но потом разжал их и произнес: — Вот только занимается он там далеко не этим.

Диана Клейтон уже прошла половину расстояния, отделявшего ее от автомашины, когда увидела в ней человека, всем корпусом навалившегося на руль. Она снова остановилась, внимательно прислушиваясь, готовая уловить малейший подозрительный звук, а затем осторожно двинулась дальше. Ей начинало казаться, что жар солнца внезапно усилился, и она поднесла руку к глазам, чтобы защитить их от нестерпимого блеска, исходящего от металлических частей автомобиля.

Она почувствовала, как пульсирует кровь в ее жилах, и ощутила приток адреналина. Сердце бешено билось в груди. Она отерла пот, заливавший глаза, и почувствовала, что ей необходимо перевести дыхание. Она говорила себе, что должна оставаться начеку и зорко смотреть, не появится ли кто поблизости от нее, но глаза не слушались и оставались прикованными к фигуре за рулем. Она попыталась припомнить, случалось ли ей когда-нибудь прежде видеть мертвецов, но поняла, что во всех случаях, когда это происходило, например, когда кого-то убивали на улице или сбивали машиной, они всегда представали перед ней в виде бесформенных тел, покрытых белой простыней или помещенных в закрывающиеся на молнию пластиковые мешки для перевозки трупов. До сего дня ей никогда не приходилось подходить к мертвым достаточно близко, да еще оставаться с ними наедине, и уж тем более оказываться первой, кому стало известно о факте насильственной смерти, — за исключением, может быть, только одного случая.

Она постаралась представить, как повел бы себя в такой ситуации ее сын.

«Он был бы очень осторожен, — подумала она. — А еще он сохранил бы место преступления в полной неприкосновенности до приезда бригады криминалистов, потому что здесь, возможно, находятся важные улики, которые, вероятно, помогут понять, что тут произошло. Он обратил бы внимание на любые мельчайшие детали, связанные с этой смертью, потому что все эти вещи сумели бы ему что-нибудь рассказать. Он стал бы по ним читать историю преступления, подобно тому как монах читает древний манускрипт».

Она медленно шагнула вперед, чувствуя, что совершенно не подходит для выполнения задачи, с которой столкнулась.

Она находилась примерно футах в десяти от машины, когда увидела, что боковое стекло рядом с местом водителя разбито вдребезги ударом изнутри и его осколки разбросаны на земле рядом с машиной. Те немногие осколки, которые оставались на месте, были испещрены пятнами алой крови, а также серыми частицами кости и мозга.

Лица человека она разглядеть не могла. Голова была слишком низко опущена и упиралась в рулевую колонку. Она попыталась определить, кто это такой, по ширине плеч и по покрою или цвету одежды, но не смогла этого сделать и поняла, что для этого ей придется подойти еще ближе.

Покрепче сжав рукоятку револьвера, она несколько раз повернулась из стороны в сторону, осматривая близлежащую местность.

Двигаясь осторожно, как мать, входящая в комнату, в которой сладко спит ее дитя, Диана подошла к борту машины. Быстрый взгляд на заднее сиденье показал, что оно пусто. Тогда она сосредоточила взгляд на теле сидящего человека. В правой его руке был крупнокалиберный пистолет. В левой он сжимал запачканный кровью конверт.

Она подошла еще немного ближе. Глаза мертвеца были открыты, и это заставило ее вскрикнуть.

Диана сделала быстрый шаг назад, потому что наконец узнала его.

Она неуверенными шажками попятилась от автомобиля и даже споткнулась о камень, потому что все не могла оторвать взгляд от мертвого человека на переднем сиденье. Ей не требовалось вынимать из кармана письмо, чтобы вспомнить, что в нем было написано. И теперь она уже не верила, что это представший перед ней мертвец написал его и посоветовал совершить утреннюю прогулку. Она догадалась наконец, кто это сделал, точно так же как поняла, кто стал виновником того, что перед ней теперь открывался «потрясающий вид». При этой мысли она почувствовала во рту ядовито-горький привкус и потянулась к бутылке с водой. Та стала совсем теплой, но Диана пила ее взахлеб, крупными глотками. Он обещал, что вид, который она увидит, будет исключительным, вспомнилось ей. И она согласилась с тем, что человеческая смерть действительно единственная вещь, которая является одновременно и повседневным, и неповторимым явлением.

Глава 19

Архитектурная загадка

В жарком воздухе ощущалась та чрезвычайная сухость, что предвещала сильное падение температуры в ночные часы, которые были уже не за горами. Это пришло в голову Джеффри, когда его и Сьюзен везли к месту, где их мать утром того дня нашла тело агента Мартина. О его гибели им сообщил агент Службы безопасности штата, встретивший их в аэропорту. Однако он не привел каких-либо подробностей, касающихся этой смерти, — только проинформировал, что имело место «неприятное происшествие», как он выразился.

Сьюзен по дороге заметила поворот к таунхаусу, где остановились они с матерью, и шепотом поделилась этой информацией с братом. В конце бульвара Доннера, там, где их мать свернула на проселок, стояла пара патрульных полицейских машин, припаркованных у обочины. Двое полицейских в форме караулили проход, но работы у них практически не было. Никаких осаждающих оцепление толп зевак не наблюдалось. Полицейские быстро подали знак агенту, привезшему Джеффри и Сьюзен, чтобы он проезжал мимо них. Тот при этом остался таким же мрачным и безмолвным, каким был на протяжении всего пути от аэропорта. Теперь его машина запрыгала на рытвинах и через несколько сот ярдов остановилась. Там стояло шесть других автомобилей, беспорядочно расставленных на старой дороге. Джеффри обратил внимание на белые фургоны, принадлежащие группе обследования места преступления: он видел точно такие же, когда было найдено тело последней жертвы. Среди тех, кто на них приехал, он заметил немало знакомых лиц. Криминалисты беспорядочно и суетливо ходили то туда, то сюда, и у него сложилось впечатление, что они не слишком хорошо понимают, как им лучше взяться за это дело. Ему подумалось, что такое на месте преступления можно увидеть только в Пятьдесят первом штате.

— Я остановлюсь здесь, — проговорил агент. — А вы пройдите вон туда. Там вас ждут. — И он указал вперед, где суетились приехавшие на «происшествие» полицейские.

— Где моя мать? — спросила Сьюзен обеспокоенным голосом.

— Она там, — ответил агент. — Предполагается, что дает показания, но я слышал, будто она заявила, что откроет рот, лишь когда вы приедете… Дьявольщина! — вдруг выругался он. — Боб Мартин был моим другом. Как же до него добрался этот сукин сын?

Джеффри и Сьюзен вышли из машины. Джеффри помедлил, опустился на одно колено и потрогал песчаную почву. Потом набрал горсть песка и стал смотреть, как тот сыплется сквозь его пальцы, как это сделал бы, наверное, какой-нибудь фермер в районе Пыльного котла[102] во времена Великой депрессии, осознавая собственное разорение.

— Это плохое место, — сделал он вывод. — Сухое, ветреное. Едва ли тут сохранились какие-либо отпечатки. А тем более улики.

— А какое место вы бы предпочли?

— Какое-нибудь более увлажненное. Такое, где земля долго сохраняет следы всего, что на ней происходит. Эти отметины способны потом рассказать целую историю о том, что на этом месте случилось. Они как раскрытая книга, надо лишь знать, как ее прочесть. Этому можно научиться. Но здесь нечто совсем другое. Тут все написанное на поверхности земли стирается почти сразу после написания. Это плохо. Пойдем поищем маму.

В тот момент, когда он приметил Диану, которая стояла, прислонившись спиной к борту фургона, и пила теплый кофе из термоса, она повернулась и, увидев приближающихся к ней Джеффри и Сьюзен, помахала рукой. В этом ее жесте сквозило волнение — и радость от их приезда, и тревога, вызванная печальными обстоятельствами их встречи. Джеффри был поражен ее видом. Она была необычайно бледна, и Джеффри подумалось, что она, верно, теперь всегда так бледна. Когда он видел ее на экране, то не мог сполна оценить плачевные последствия того разрушительного действия, которое оказывала на нее болезнь. Она казалась очень худой, изможденной, словно ее немощные мускулы и тонкие сухожилия было единственным, что в ней еще оставалось. Он постарался скрыть это свое впечатление, но Диана тут же поняла, о чем думает ее сын.

— Ну, Джеффри, — произнесла она тоном шутливого осуждения, — я не настолько уж плохо выгляжу, приглядись-ка получше!

Он улыбнулся и, покачав головой, шагнул в ее объятия.

— Конечно, ты, как всегда, права, — отозвался он. — Ты просто красавица.

Они обнялись, и Диана шепнула ему на ухо страшную правду:

— У меня такое впечатление, будто смерть свила внутри меня свое гнездо.

Все еще не отпуская его из своих объятий и придерживая его за локти, она слегка отклонилась назад, чтобы получше его рассмотреть, затем отняла одну руку и провела ею по его щеке.

— Мой сын, мой красавец, — нежно сказала она. — Ты всегда был моим любимым, моим дорогим мальчиком. Нам с тобой не следует забывать об этом в те дни, которые нам еще остались.

Затем Диана повернулась к Сьюзен и помахала ей рукой. Та держалась поодаль, но мать знаком подозвала ее и открыла ей свои объятия.

— А вот и моя замечательная девочка, — выдохнула она, и в уголках глаз у нее заблестели слезы.

— Ой, ну что ты, мама! — ойкнула Сьюзен почти девчоночьим голосом, словно выражение материнской привязанности смутило ее, хотя в глубине души она была ему очень рада.

Диана отступила на шаг назад, изо всех сил стараясь, чтобы улыбка на губах не выдала других ее чувств.

— Мне больно думать о том, что послужило поводом для того, чтобы нам здесь собраться, — пожаловалась она, — но то, что мы все трое теперь вместе, мне очень по душе.

На какой-то миг они предались родственным чувствам, но затем Джеффри прервал молчание:

— Однако надо заняться делом. Как получилось…

Диана вложила в его руку полученное ею письмо, в котором содержались указания, куда ей идти на прогулку. Сьюзен тоже стала его читать, глядя через плечо брата.

— Я следовала содержащимся в нем инструкциям, — начала Диана. — Сперва все выглядело достаточно безобидно. До тех пор, пока я не полезла в гору и не обнаружила тело бедного агента Мартина вон там, в его машине. Он застрелился. Во всяком случае, так все выглядело. Я не стала подходить слишком близко…

— Ты никого больше не видела?

— Если ты имеешь в виду его, то нет… — Поколебавшись, Диана прибавила: — Однако я чувствовала, что он где-то поблизости. Ощущала его присутствие. Может, до меня доносился его запах. Все время, пока я тут находилась, мне приходило в голову, что он наблюдает за мной. Хотя никого не было видно. Так или иначе, я ничего не могла поделать. Поэтому я позвонила властям и стала ждать, когда вы вернетесь. Должна отметить, все обращались со мной очень вежливо. В особенности тот джентльмен, который у них главный…

Джеффри повернулся, все еще не выпуская из рук письма, и увидел того, кого он знал как Мэнсона: он стоял у машины агента Мартина и не сводил глаз с мертвого тела. Сьюзен продолжала читать.

— Агент Мартин этого не писал, — наконец сказала она тихо. — Это не его стиль. И таких слов он тоже не стал бы употреблять. Слишком загадочно, витиевато и многословно. — Она помедлила. — Мы все знаем, кто автор.

Джеффри кивнул.

— Не могу понять, — призналась Диана, — зачем ему понадобилось, чтобы я сюда пришла?

— Может, для того, чтобы показать тебе, на что он способен, — предположила Сьюзен.

Джеффри снова кивнул.

— Мама, Сьюзи, не уходите далеко, — попросил он, — мне может понадобиться ваша помощь. — И он зашагал по направлению к автомобилю агента Мартина.

Когда Клейтон приблизился, Мэнсон, по-прежнему не отрываясь, смотрел на заляпанные кровью осколки стекла на месте бокового окна рядом с водительским сиденьем. Он обернулся, и тусклая дежурная улыбка политика опять появилась на его лице. Он сунул руку в карман своей спортивной куртки, вынул пару резиновых перчаток и протянул их Джеффри:

— Вот, возьмите. Посмотрим, как знаменитый Профессор Смерть справится с настоящей работой.

Джеффри, не говоря ни слова, натянул перчатки.

— Конечно, официальная версия будет очень простой, — продолжил Мэнсон. — Пребывая в подавленном состоянии вследствие имевшихся у него в последнее время неурядиц по службе, не имея поддержки со стороны семьи, облеченный заслуженным доверием властей штата и преданный своему делу госслужащий, ко всеобщему сожалению, решил свести счеты с жизнью. Даже здесь, в нашем штате, где столь многое совершенно, нельзя ничего, увы, поделать с внезапными приступами депрессии. Это лишний раз убеждает всех нас, какая нам выпала удача…

— Но это же не самоубийство. И вы это знаете.

Мэнсон покачал головой:

— Иногда, профессор, в нашем мире требуется давать две диаметрально противоположные интерпретации имевших место событий. Одна исходит из очевидного, и я ее вам только что озвучил. А есть и еще одна, более спорная. Эта интерпретация не для публики. Она останется между нами. — Он посмотрел на криминалистов, изучающих место происшествия. — Их работа здесь заключается в том, чтобы исследовать все, что вы им скажете, то есть все то, что, по вашему мнению, сможет помочь вам в вашем расследовании. Во все остальном это самоубийство, и оно будет рассматриваться как таковое Службой безопасности штата. То есть как трагическое происшествие, а не как преступление.

Мэнсон отошел от автомобиля. Слегка наклонив голову, он подал Клейтону знак следовать за ним:

— Расскажите, профессор, что произошло. Расскажите мне начистоту, как вам это видится. Расскажите только мне.

Джеффри прошел к пассажирской дверце и открыл ее, после чего беглым, но зорким взглядом осмотрел салон. Он обратил внимание на пару биноклей, оставленных на сиденье. Затем он перенес свое внимание на тело агента Мартина. Внутри себя он при этом ощутил какую-то холодную, бесчувственную пустоту, словно при знакомстве с картиной какого-то второсортного живописца в художественной галерее. В такое полотно чем дольше вглядываешься, тем больше огрехов на нем замечаешь. Тело агента было слегка наклонено влево из-за воздействия силы выстрела. Глаза и рот у него были открыты, лицо застыло в страшной гримасе, словно недоумевало по поводу неожиданной смерти. Сама рана выглядела очень большой, значительная часть черепа была снесена, и от этого выражение запачканного кровью лица казалось еще более жутким, похожим на морду средневековой каменной горгульи.

Наклонившись, Клейтон увидел, что левая рука мертвеца сжимает конверт, также забрызганный кровью и вязкими студенистыми частицами мозга. Правая рука, в которой был не очень крепко зажат большой пистолет девятимиллиметрового калибра, лежала на сиденье. Он продолжил осмотр тела и заметил, что брюки на покойнике разорваны, а нога расцарапана, причем явно до наступления смерти, потому что на ней был виден кровоподтек. Джеффри нагнулся еще ниже и приподнял штанину на ноге мертвеца, обнажив нижнюю часть голени. Плоский метательный нож, который находился там у детектива в день их первой встречи, когда Мартин явился к нему в университетскую аудиторию, отсутствовал. Его место занял короткоствольный пистолет калибра 0,38 дюйма в пристегнутой ремешком кожаной кобуре.

Джеффри опустил штанину.

«Не многие отправляются сводить счеты с жизнью, так хорошо вооружившись», — подумал он.

Клейтон снова поглядел в мертвые глаза Мартина.

«Должно быть, это стало твоей последней мыслью, — подумал он. — Как половчее достать второй пистолет. Как им воспользоваться. — Он покачал головой. — Бедняга, у тебя не было ни единого шанса».

Сквозь окно Джеффри взглянул на Мэнсона, который отошел от места преступления. Он не стал ему ничего говорить, но подумал: «Итак, тот убийца, который должен был решить вашу проблему после того, как я вывел бы его на своего отца, сам был застигнут врасплох и поплатился жизнью. Не выгорело. Не сработало. Не получилось».

Он увидел недовольное выражение на лице Мэнсона, и ему показалось, что та же самая мысль пришла в голову и боссу агента Мартина.

«А теперь тебе приходится возложить все надежды на разрешение этой проклятой проблемы на человека, которого ты не можешь контролировать, который не находится всецело в твоей власти. Наверное, тебе это совсем не нравится, ведь правда? Хотя ты прекрасно отдаешь себе отчет в том, что если я не найду отца, то будет еще хуже. Но и сейчас хорошего для тебя маловато».

По его лицу скользнула мимолетная улыбка: ему было понятно, о чем думает Мэнсон.

Покончив с осмотром тела, Джеффри занялся задним сиденьем, но не нашел на нем ничего интересного, хотя точно знал, что именно там сидел его отец. Он позволил себе слабую надежду, что здесь могут иметься микроскопические волокна ткани или какой-нибудь случайно попавший на него волос. Может, даже отпечаток пальца. Но он понимал, что надежда эта призрачна. Он также сомневался, несмотря на обещание Мэнсона, что ему позволят заказать полное обследование автомобиля.

Джеффри вылез из салона и достал из кармана маленькую кожаную коробочку, в которой лежали кое-какие металлические инструменты. Он вынул стальной пинцет и опять нырнул в салон. Нагнувшись, он осторожным и в то же время уверенным движением вытащил конверт из руки Мартина, стараясь не прикасаться к телу. На конверте он увидел выведенные сверху печатными буквами инициалы «Дж. К.» Надпись была сделана черным жирным карандашом.

Джеффри начал было открывать конверт, но затем остановился.

Он обернулся и сделал рукой знак, приглашая Сьюзен подойти ближе. Та кивнула и отошла от Дианы, все еще прихлебывающей кофе.

— Что это? — приблизившись, спросила Сьюзен.

Джеффри увидел, что его сестра старательно отводит взгляд от автомобиля. Однако потом, сделав над собой усилие, она все-таки наклонилась и заглянула внутрь. Спустя пару секунд Сьюзен выпрямилась:

— Ужасное зрелище!

— Он был ужасный человек.

— И его ждал ужасный конец. Однако…

— Этот конверт был у него в руке. Ты ведь специалист по словесным играм. Мне думается, тебе следует прочитать это вместе со мной.

Сьюзен внимательно осмотрела конверт и стоящие на нем инициалы «Дж. К.».

— Что ж, — сказала она, — не думаю, что могут быть какие-либо сомнения относительно того, кому это письмо адресовано. Открывай.

Осторожно орудуя пинцетом, как это, пожалуй, сделал бы прикомандированный к хирургическому отделению врач-ординатор, не вполне уверенный в ловкости своих рук, Джеффри вскрыл конверт. Он был запечатан с помощью клейкой ленты, а не с помощью заранее нанесенного клея, по которому надо проводить языком, увлажняя его слюной, и Клейтон отметил эту деталь с сожалением. Внутри конверта лежал сложенный лист обыкновенной писчей бумаги. Ухватив его за край, Джеффри развернул его на капоте автомобиля.

Какое-то мгновение брат и сестра молча смотрели на то, что предстало их глазам.

— Черт побери! — прервала наконец молчание Сьюзен.

Лист бумаги оказался совершенно чист.

Джеффри удивленно поднял брови и прошептал едва слышно:

— Ничего не понимаю.

Он повернул лист другой стороной и увидел, что на ней тоже ничего не написано. Тогда он приподнял его повыше, подставляя лучам заходящего солнца и высматривая следы, оставленные пером, поскольку предположил, что послание могло быть написано лимонным соком или какой-нибудь другой жидкостью, которая становится видимой при каких-то особых условиях освещения.

— Придется отослать это в какую-нибудь лабораторию, — пробормотал он. — Существуют разные способы выявлять скрытый текст. Лампы черного света, лазерные технологии и так далее и так далее. Интересно, зачем ему понадобилось утаивать написанное?

Сьюзен покачала головой:

— Как, неужели ты так ничего и не понял?

— Чего не понял?

— Страница действительно пуста. Это и есть послание, адресованное тебе.

Джеффри быстро вдохнул уже начинающий холодеть воздух.

— Поясни, — попросил он.

— Чистый лист может быть не менее красноречивым, чем исписанный словами. Он, пожалуй, может сказать даже еще больше, чем письменный текст. Например, заверить тебя, что ты ничего не знаешь. Или заявить, что личность отца тебе неизвестна, что она для тебя непрочитанная повесть. Кстати, этим он мог попросить верить только тому, что видишь сам, а не тому, что тебе говорят другие. Что такое маленький ребенок для отца? Начинаешь с пустой страницы, а потом в процессе воспитания формируешь его личность. С этим вообще может быть связано множество образов. Взять, например, белый холст, на котором художнику еще предстоит сделать первый мазок. Или чистую страницу, на которой писатель вот-вот начнет писать свой роман. Все это очень символично. Сила того, о чем автор не говорит, куда значительнее всего, что он мог бы сказать. Это мир символов и еще раз символов.

Ее брат медленно кивнул, начиная наконец понимать, о чем идет речь:

— Полицейские имеют дело с конкретикой.

— А убийца имеет дело с о́бразами.

Джеффри снова глотнул прохладного воздуха:

— И профессор, учитель…

— Должен оказаться способен соединить то и другое, — подхватила Сьюзен.

Джеффри отвернулся от автомобиля и сделал несколько шагов по идущей в сторону от дороги тропе. Сьюзен какое-то время наблюдала за тем, как он уходит все дальше, а потом быстро его догнала. Они пошли рядом, каждый погруженный в свои мысли. Наблюдая, как брат борется со своими неясными опасениями, Сьюзен и сама почувствовала, как в душу закрадывается страх.

— Нужно сматываться отсюда, к чертовой матери! — проговорил он, внезапно остановившись.

— Нет, — ответила она. — Отец нас нашел. И больше прятаться мы не станем.

— И что нам тогда остается делать? Арестовать его? Убить? Попросить оставить нас в покое?

— Не знаю.

— Он порождение зла.

— Я это знаю.

— И он часть нас. А может быть, и наоборот: мы часть его.

— И что же?

— Не знаю, Сьюзи.

И они опять замолчали.

Джеффри, отвернувшись от сестры, смотрел на тропу.

— Какого дьявола, что он здесь делал? — внезапно спросил он.

Вдруг он заметил какой-то маленький черный предмет в дорожной пыли. Тот совсем не походил на камень, будучи совершенно круглым и плоским. Природа не могла создать ничего подобного. Он поднял эту вещицу и отер с нее пыль. Это оказалась крышка от объектива одного из биноклей, которые он только что видел на пассажирском сиденье. Он оглянулся, посмотрел на автомобиль и пошел дальше. Сестра ни на пядь от него не отставала. Шаг за шагом они миновали небольшой поворот, потом тропа пошла вниз.

— Что он здесь высматривал? — спросил Джеффри.

Сьюзен остановилась и показала рукой вперед. Джеффри пригляделся и увидел ниже их улицу, застроенную таунхаусами.

— Он высматривал нас, — проговорила Сьюзен. — Твой милый агент шпионил за нами. Но почему?

Джеффри думал недолго:

— Потому что ожидал появления человека, на которого устроил охоту. Вот отчего наш детектив оказался здесь. — Он огляделся по сторонам и рядом с большим камнем увидел скомканный целлофановый пакетик из-под сдобных булочек, которыми закусил агент Мартин. — Незадолго до смерти он ждал здесь и смотрел в бинокль. Затем по какой-то причине он оставил свой наблюдательный пункт и ринулся назад. Я бы сказал, он побежал со всех ног, потому что на его колене я видел ссадину, — скорее всего, он оступился и упал. Наверное, это произошло там, где я обнаружил крышку от объектива бинокля.

— Человек, спешащий навстречу самоубийству?

— Нет, человек, который подумал, что увидел нечто чрезвычайно важное, а на поверку это нечто оказалось совсем не тем.

— Он попал в ловушку?

— Человека, который ставит на кого-то ловушку, обычно переполняет чувство ложной и ни на чем не основанной уверенности в своих силах. Оно-то чаще всего и не дает ему увидеть тот капкан, в который может попасть он сам. Скорее всего, так и случилось. Детектив явился сюда для того, чтобы шпионить, но не подозревал о том, что он здесь не один. На мой взгляд, можно предположить два различных сценария развернувшихся здесь событий. Например, наш храбрец попытался убежать. Это вполне вероятно. Однако, уже добравшись до машины, он не успевает уехать, потому что к его голове приставлен пистолет. Но могло быть и по-другому. Убийца вполне мог ждать детектива в машине. Почему бы и нет? Во всяком случае, все кончилось для Мартина очень плохо. Он был убит. Бац! Один выстрел — и убийца вкладывает в руку детектива его же собственный пистолет. Все достаточно просто. Власти штата с удовольствием уцепятся за возможность объявить своего агента самоубийцей…

Джеффри поймал себя на том, что думает о молодых девушках — о тех, которые стали якобы жертвами нападений диких собак, — но вслух ничего не сказал. Затем ему пришло в голову, что убивать в таком месте, где яростно стремятся скрывать любую правду, должно быть истинным наслаждением для любого убийцы. Подняв голову, он устремил взгляд вдаль, на освещенные последними лучами солнца гребни гор, словно нарисованные зеленой и багровой красками самых чистых тонов. Вот он, бескрайний простор древнего мира, подумалось ему, ожидающий, чтобы на нем написали его новую историю. Самое безопасное место в Америке, причем и для серийных убийц в том числе.

Он сомневался, чтобы Мэнсон по достоинству оценил его иронию.

— Нам вовсе не обязательно знать точно, что он хотел нам сказать… — медленно проговорила Сьюзен, обращаясь к Джеффри, который повернулся в ее сторону и стал внимательно слушать. — Иногда такое послание может основываться на противопоставлении событий… либо идей… Пожалуй, отцу хочется, чтобы мы поняли в мельчайших подробностях, как ему удается сделать так, чтобы чья-то жизнь и смерть оказывались под его полным контролем.

Джеффри кивнул:

— Он мастер ставить хитроумные ловушки. Он делает так, что вы предполагаете одно, а в этот момент неожиданно для вас происходит нечто совершенно другое.

— Именно так, — отозвалась Сьюзен. — Самые лучшие головоломки всегда основываются на обмане. В них, как правило, есть ключи и подсказки, уводящие нас в ложном направлении. — Она замолчала, на ее лице появилась гримаска, а в глазах показалась твердость, которой Джеффри прежде никогда не замечал. — А кроме того, — продолжила она, — мне на ум пришла еще одна вещь.

— Какая?

— Разве ты не видишь, каким образом он пытается вступить с нами в контакт?

Джеффри покачал головой:

— Прости, я что-то не улавливаю.

Сьюзен ответила ему очень тихим голосом — ветер, казалось, старался унести вдаль каждое произносимое ею слово.

— На мой взгляд, он придумывает разные игры. Так, он затеял игру в словесные головоломки. То есть пытался говорить со мной на языке, который мне хорошо известен. Ведь я Мата Хари. Королева головоломок. А для твоего случая он приберег кое-что другое. Его послания тебе тоже написаны на понятном тебе языке. На языке жестоких убийств. Ведь ты Профессор Смерть. Это в своем роде тоже головоломки. Совсем другие, чем те, которые он слал мне, но все-таки головоломки. Не так ли ведет себя всякий родитель? Разве он не пытается достучаться до своих детей, разговаривая с ними на их языке, учитывая при этом уникальные способности каждого своего ребенка?

Джеффри внезапно почувствовал, как его начало подташнивать.

— Дьявольщина! — пробормотал он.

— В чем дело?

— Семь лет назад, вскоре после того, как я получил работу в университете, пропала одна из моих студенток. Собственно, я с ней и знаком-то как следует не был. Так, видел несколько раз ее лицо в аудитории. Ее обнаружили в позе, похожей на ту, в которой нашли убитую девушку примерно в то время, когда мы еще детьми покинули Нью-Джерси. В той же позе лежала и первая его жертва здесь, на Западной территории. Именно эта цепочка убийств и стала поводом для приглашения меня сюда агентом Мартином…

— Но на самом деле тебя сюда вызвал не агент Мартин, — медленно проговорила Сьюзен. — Это был он.

— А знал ли он, что я привезу сюда тебя и нашу мать?

Сьюзен задумалась.

— Думаю, нам лучше предположить, что знал, — сказала наконец она. — Возможно, все его послания мне должны были привести именно к этому.

Пару секунд они хранили молчание.

— Однако, — первой нарушила его Сьюзен, — в таком случае все равно остается вопрос: зачем ему это понадобилось?

— Ответа у меня нет, — ответил Джеффри. — Во всяком случае, пока. Но кое-что другое я знаю очень хорошо.

— Что именно?

— Нам, черт возьми, лучше поторопиться и поскорее найти его, пока он сам не дал нам ответ.

Диана вернулась в маленькую комнату с кроватью, чтобы отдохнуть, хотя понимала, что это окажется непросто. Боль снова напомнила о себе, а к тому же тревожные обстоятельства смерти агента Мартина неминуемо должны были вывести ее из равновесия. К этому добавлялись страхи относительно их будущего — детей и ее самой. Что-то принесут им ближайшие часы и дни? Она знала, что в соседнем кабинете ее сын и дочь стараются придумать, как отвести нависшую над ними троими угрозу, и она очень жалела, что не в силах принять участие в этой попытке найти какое-нибудь решение их проблемы.

Джеффри и Сьюзен сидели за компьютером в главном офисе Службы безопасности и пытались выяснить, что им следует искать в первую очередь.

— На планах домов это помещение должно быть помечено как музыкальная комната или музыкальный салон.

— Или как маленькая уединенная телевизионная комната из тех, в которой оборудуют домашний кинотеатр?

— Нет, именно как музыкальная комната, потому что ему понадобится усиленная звукоизоляция.

— Но и во втором случае звукоизоляция понадобилась бы достаточно мощная.

— Верно. Ты права. Поищем и телевизионную комнату тоже.

— Ключевой вопрос — месторасположение, — добавила Сьюзен. — Если кто-то, к примеру, играет на пианино или даже на виолончели, такой человек, скорее всего, предпочел бы заниматься этим в центральной части дома, поблизости от основных жилых помещений. Так что музыкальная комната в подобном случае будет располагаться на первом этаже и примыкать к гостиной или столовой. Примерно так. Потому что, знаешь ли, музыканту не придет в голову скрывать свои занятия от кого бы то ни было. Ему достаточно иметь возможность уединиться, и все. А нам надо найти нечто находящееся совсем на отшибе.

Джеффри кивнул:

— Нечто совершенно изолированное. Где-нибудь в закутке, куда обычно никто не заходит. Не то чтобы тщательно замаскированное — нет, туда должно быть достаточно легко попасть, — но где-то близко к тому. И возможно, эта комната имеет отдельный выход. Вероятно, потайной.

— Как ты думаешь, не захочет ли он использовать для занятий музыкой гостевой домик? — спросила Сьюзен.

— Нет, вовсе не обязательно. Отдельно стоящий домик слишком уязвим. Помнишь, что говорил нам твой друг мистер Харт? Он желал полностью контролировать все подходы к своей берлоге. Вот и в Хоупвелле отец занимался своими делами в цокольном этаже, в помещении удаленном, но не полностью изолированном от остального дома. Есть и еще один довод в пользу моего предположения…

— Какой?

— Психологический портрет маньяка. Убийства, которые он совершает, являются важной частью его самого. Они неотъемлемая часть его бытия. Самое сокровенное, что в нем есть. Ему хочется, чтобы они постоянно были где-то рядом с ним.

— Но тела… их же находили по всему штату…

— Тела — это отходы его производства. Побочный продукт. Трупы не имеют ничего общего с тем, кто он и чем занимается. А вот то, что происходит в той комнате…

— Именно это и делает его тем, кто он есть, то есть самим собой, — проговорила Сьюзен, довершая за него начатую им мысль. — Я это хорошо понимаю. Примерно об этом и пытался рассказать твой друг мистер Харт. — Она вздохнула, глядя на брата. — Это, наверное, тебя сильно тревожит…

— Что именно?

— То, что ты так хорошо понимаешь подобные вещи.

Сперва Джеффри не хотелось ничего отвечать, хотя он понимал, что уже одно его молчание сестра может счесть достаточно красноречивым. Наконец он кивнул:

— Да, мне страшно, Сьюзи. Просто жуть берет.

— Ты так боишься его?

— Не его. Того, что могу оказаться таким же, как он.

Она уже собиралась произнести слова утешения и заверить его, что это, конечно, не так, но слова замерли у нее на языке, а из горла вылетел только бессвязный звук.

Джеффри открыл шкаф и достал оттуда большой пистолет. Он щелчком отсоединил магазин с патронами и, вынув его, бросил на пол, затем оттянул затвор и вынул патрон из патронника. Тот упал сперва на письменный стол, потом покатился по нему, свалился и бесшумно приземлился на мягкий ковер.

— У меня несколько пистолетов, — сказал он.

— Как и у всех, — возразила ему сестра.

— Нет, мой случай особый. Я не позволяю себе стрелять, — признался Джеффри. — Я ни разу в жизни не нажал на спусковой крючок.

— Но ты принимал участие в задержании стольких опасных преступников… — отозвалась Сьюзен.

— И ни разу не стрелял. Конечно, я держал их на мушке. Угрожал. Но спустить курок… Такого не было никогда. Даже в тренировочных целях.

— Почему?

— Я боюсь, что мне это может понравиться. — Он молча положил оружие перед собой на край стола, а затем прибавил: — И я никогда не баловался ножичками. Слишком явное искушение… А тебя нечто подобное никогда не беспокоило?

— Нет, никогда.

— И тебя никогда не мучили смутные подозрения?

— Нет… — снова ответила она, теперь уже несколько менее уверенно. — Однако мне никогда не приходило на ум рассматривать свои увлечения в такой плоскости.

Джеффри кивнул:

— Заставляет задуматься, правда?

— Пожалуй.

— Сьюзи, если дело дойдет до применения оружия, стреляй не раздумывая. Не жди, когда это сделаю я. Мне вообще свойственна нерешительность. Ты же совсем другое дело. Ты всегда была стремительной и порывистой…

— Еще бы! — ответила она с циничной улыбкой. — Осталась дома с матерью на руках, в то время как ты укатил невесть куда делать научную карьеру…

— Не надо, я помню, что ты всегда была такой. Тебе вечно нравилось рисковать. А я был книжным червем. Не знал и ничего не хотел знать в жизни, кроме чтения и работы. Не стоит на меня рассчитывать, когда понадобится действовать. Надейся на себя. Ты понимаешь, о чем я веду речь?

Сьюзен кивнула.

— Конечно, — ответила она, но в душе у нее остались невысказанные сомнения.

Они хранили молчание до тех пор, пока Джеффри не развернулся в кресле и не сел лицом к экрану компьютера.

— Ну ладно, — произнес он, и в его голосе прозвучала холодная решимость. — Посмотрим, действительно ли все их регламенты и предписания, которые они тут завели в своем новом, с иголочки, мире завтрашнего дня, смогут помочь нам его найти.

Он забарабанил по клавишам, и спустя несколько мгновений на экране появились слова: «УТВЕРЖДЕННЫЕ ПЛАНЫ ДОМОВ И ЗДАНИЙ. ЗАПАДНАЯ ТЕРРИТОРИЯ».

Просмотр планов домов был тяжелой, нудной и монотонной работой. И это притом, что они ограничились лишь изучением строительных чертежей домов, построенных в синем секторе, потому что не считали, что дома, принадлежащие к более низким ценовым категориям, в должной степени соответствуют требованиям уединенности. Правда, убийца, судя по всему, мог испытывать определенное удовлетворение оттого, что место, где он творил свои черные дела, находится в опасной близости от домов соседей. В литературе, посвященной убийствам, как Джеффри рассказал своей сестре, приводилось множество случаев, когда недалекие обыватели не раз слышали душераздирающие крики, доносящиеся из ближнего дома, но либо игнорировали их, либо придумывали им какое-нибудь благовидное объяснение. Дескать, это мяукают кошки или скулят собаки. Уединение, считал он, следует понимать скорее в психологическом, нежели в физическом плане. Однако после поездки Джеффри в Нью-Джерси выяснилось, что у их отца куча денег, поэтому они занялись дорогими домами, построенными по индивидуальным проектам.

В компьютерных базах данных штата имелись сведения, касающиеся строительства всех индивидуальных домов, кондоминиумов, таунхаусов, торговых центров, церквей, школ, спортзалов и полицейских участков, построенных в штате. Имелись там и планы домов, построенных еще до образования Западной территории; со временем все старые дома были перестроены в соответствии с действующими здесь предписаниями и спецификациями. Джеффри не стал уделять много внимания последней категории. Он подозревал, что отец прибыл в Пятьдесят первый штат, имея готовый план действий и горя желанием поскорее претворить его в жизнь, для чего требовалось начать жизнь с чистого листа, а потому отец, скорее всего, остановил свой выбор на совсем новом доме. Этот дом, по мнению Клейтона, должен был относиться к первому или второму году существования Западной территории, к самому начальному ее периоду, когда та еще формировалась, только недавно вызванная к жизни силой денег и жаждой безопасности.

Проблема состояла в том, что всего таких исключительных в своем роде домов в штате насчитывалось около четырех тысяч. Отбросив те из них, которые были сооружены после первого подтвержденного похищения в этих краях молодой девушки, они смогли уменьшить это количество до семи сотен.

Отец всегда любил все планировать, подумал Джеффри. Умеет приспосабливаться, но в глубине души неподатлив.

Он не стал бы совершать здесь убийства, полностью к нему не подготовившись. Не стал бы ничего затевать, прежде чем все, что способно гарантировать ему безопасность, не было бы оборудовано как следует. Ему потребовалось бы сперва досконально изучить, как все устроено и организовано в этом штате, как оно функционирует. Приготовления к убийству должны были стать для него почти такими же захватывающими, как само убийство. И когда оно наконец состоялось и все прошло гладко, как по маслу, это не могло не оказаться для него чрезвычайно волнительно.

Он вспомнил о том, как отец играл на скрипке. Сперва он в обязательном порядке отрабатывал гаммы и арпеджио, потом репетировал отдельные переходы, запоминал положение пальцев, доводил до совершенства каждую ноту, после чего шлифовал отдельные пассажи и только тогда играл всю вещь целиком — от начала и до конца.

Джеффри вывел на экран еще одну группу чертежей разных домов. Работая с ними, он старался припомнить хоть одного отпрыска великого музыканта-гения, слава которого пережила века, сумевшего бы сравниться со своим отцом. И не смог вспомнить. Он вызывал в своей памяти артистов, писателей, поэтов, кинорежиссеров — и все равно не смог припомнить ни единого случая, чтобы кто-то из их детей превзошел родителей.

«Разве и со мной не то же самое?» — задавал он себе вопрос.

Он смотрел на планы домов, проплывающие перед ним на экране. «Это должен быть красивый дом, — думал он. — Воздушный, изящный, благородных пропорций. Жилище, которое позволяло бы с оптимизмом смотреть в будущее. И никакой ностальгии по прошлому, как они тут любят».

Одним нажатием клавиши он убрал все эти дома с экрана. Нет, все не то. Он бросил взгляд на сестру. Она отрицательно покачала головой.

Так они провели за работой несколько часов.

Если им встречался план дома, который мог подойти под их жесткие критерии, то они отмечали его и после изучали более тщательно. Рассматривали план участка, на котором он стоит, чтобы узнать, как далеко от него находятся другие постройки, затем выводили на экран трехмерное изображение дома. Если имеющаяся в нем музыкальная комната подходила им с точки зрения ее изолированного положения и особенностей доступа в нее, они поднимали строительные спецификации и выясняли, какие материалы применялись для звукоизоляции этого помещения.

В ходе такого пристального рассмотрения они отсеяли большинство домов. Однако некоторые, в которых имелись комнаты, пригодные для совершения в них убийств, были ими все-таки отобраны.

Полночь уже давно миновала, когда они сузили список интересующих их объектов до сорока шести.

— Ну что ж, — проговорила Сьюзен, потягиваясь. — Теперь дело за малым. Нужно придумать, как определить, который из них принадлежит ему. Если только мы не хотим ходить по домам и стучаться в каждую дверь. Как ты думаешь, каким станет следующий критерий отбраковки?

Но прежде чем Джеффри смог ответить на этот вопрос сестры, он услышал позади себя какой-то шум. Повернувшись на кресле, он увидел, что в дверях стоит мать.

— Зачем ты поднялась? — спросил он ее. — Тебе нужно отдохнуть.

— Знаешь, — ответила она, — мне кое-что пришло в голову. Собственно, сразу две мысли.

Диана молча пересекла комнату и взглянула на последний из отобранных ими планов, который все еще был виден на экране компьютера Сьюзен.

— Что за мысли? — спросила Сьюзен.

— Прежде всего мы оказались здесь потому, что он хочет, чтобы мы его отыскали. Потому что у него имеются кое-какие намерения относительно каждого из нас. Причем разные. И он это уже доказал.

— Продолжай, — медленно проговорил Джеффри. — Что именно ты имеешь в виду?

— Что касается меня, то он один раз уже хотел со мной покончить. Его отношение ко мне характеризуется обыкновенной злостью или, лучше сказать, холодной яростью. Ведь я вас у него украла. А теперь, по сути, вы двое привезли меня прямо к нему. Думаю, он меня убьет и порадуется моей смерти.

Диана замолчала, поскольку ей в голову пришел удачный образ. «Для него моя смерть, — подумалось ей, — как для жаждущего — стакан холодной воды в жаркий день».

— В таком случае тебе непременно нужно уехать, — отозвалась Сьюзен. — Как было с нашей стороны глупо тебя сюда привезти!..

Диана покачала головой:

— Я там, где мне и следует быть. Но и то, что он задумал насчет вас двоих, тоже разнится. Мне кажется, что для тебя, Сьюзен, он представляет наименьшую угрозу.

— Для меня? Но почему?

— Потому что именно он спас тебя там, в баре. А возможно, были и другие подобные случаи, о которых мы ничего не знаем. В отношении отца к дочери всегда есть нечто особенное, каким бы ужасным человеком тот ни был. Отцы неизменно хотят защитить своих дочерей. Они их по-своему любят. Думаю, каким бы испорченным ни был твой отец, он хотел бы, чтобы и ты его полюбила. Так что, я думаю, он не собирается тебя убивать. Скорее, он захочет обратить тебя в свою веру. Перевербовать. Вот в чем, на мой взгляд, состоял смысл словесных игр, в которые он начал с тобой играть.

Сьюзен фыркнула в знак отрицания, но ничего не сказала, видимо поняв, что протестовать не имеет смысла.

— Остался я, — вступил в разговор Джеффри. — Как ты думаешь, каковы его планы относительно меня?

— Трудно сказать с уверенностью, но, вообще-то, отцам и сыновьям свойственно бороться друг с другом. Многие отцы заявляют, что им хотелось бы, чтобы сыновья их превзошли. Но я думаю, большинство мужчин в этом случае лгут. Не все, но многие. На самом же деле им хотелось бы доказать, что они лучшие. А их сыновья, в свою очередь, пытаются одержать над ними верх.

— Какие-то фрейдистские дебри, — вставила Сьюзен.

— Но может быть, в этом есть рациональное зерно? — ответила Диана.

И вновь Сьюзен пришлось промолчать.

Диана вздохнула:

— Думаю, ты находишься здесь для того, чтобы принять участие в одном из самых древних споров, а именно в споре за превосходство между отцом и сыном. Цель его состоит в том, чтобы доказать, кто в данном случае окажется сильнее — убийца или следователь. Вот игра, в которую мы оказались втянуты, причем уже давно. Мы просто ничего не знали об этом. — Она протянула руку и погладила Джеффри по плечу. — Я только не знаю, каким образом выйти из этой схватки победителем.

С каждым ее словом Джеффри все больше и больше ощущал себя маленьким ребенком. Он словно становился малозначительней и слабее. Когда он собрался заговорить, то подумал, что голос его может задрожать, и очень обрадовался, когда этого не случилось. Но в тот же миг он понял, как клокочет в нем ярость, неистребимая злость, которую он всячески отталкивал от себя, запрятывал поглубже и игнорировал всю жизнь. Гнев закипал в нем, и он чувствовал, как у него напрягаются мышцы рук и брюшного пресса.

«Мать права, — думал он. — Эта битва главная и единственная в моей жизни, и я просто обязан в ней победить».

— А что еще, мама? — произнес наконец Джеффри. — Ты сказала, что тебя посетили две мысли. Какая же вторая?

Диана нахмурилась. Она повернулась к плану дома на экране и указала на него костлявым пальцем:

— Большой, правда?

— Большой, — согласилась Сьюзен.

— А ведь здесь у них, кажется, имеются ограничения. Я не права?

— Имеются, — подтвердил Джеффри.

— Такой дом слишком велик для одинокого человека, и в этот штат не приглашают на жительство холостяков. Разве только в особых случаях. А кроме того, чем были мы сами двадцать пять лет назад? Камуфляжем. Прикрытием, создававшим иллюзию нормальной семейной жизни. Счастливый семейный дом в пригороде. Разве не понятно, что у него имеется здесь?

Сьюзен и Джеффри слушали молча.

— У него здесь есть семья, — продолжила Диана. — Как раньше, когда у него были мы. — Диана проговорила это тихим, почти заговорщицким голосом. — Но кое в чем новая семья коренным образом отличается от нашей. — Диана повернулась к Джеффри и остановила на нем свой тяжелый, мрачный взгляд. — На сей раз у него семья, которая ему помогает, — прошептала она.

Диана замолчала, и у нее на лице появилось удивленное выражение, словно она сама не вполне могла поверить в то, что сказала.

— Джеффри, разве такое возможно? — спросила она.

Профессор Смерть быстро прокрутил в уме все, что знал о пособницах серийных убийц. Имена всплывали одно за другим: Йэн Брейди и Майра Хиндли, «авторы» нашумевших в Англии «убийств на болотах»,[103] Дуглас Кларк[104] и его любовница Кэрол Банди в Калифорнии, Раймонд Фернандес и сексуальная садистка Марта Бек[105] в штате Гавайи. Описания этих и прочих подобных им случаев вихрем пронеслись у него в голове.

— Да, — проговорил он медленно. — Это не просто возможно, а очень даже вероятно.

Глава 20

Девятнадцатое имя

Утром Джеффри вызвали к Мэнсону. Остаток ночи он провел в кабинете вместе с матерью и сестрой. Клейтоны пробовали вздремнуть, но это получалось у них только урывками, потому что они не столько спали, сколько размышляли о том, как сузить круг адресов, по которым мог проживать отец. Предположение, что тот мог завести вторую семью, высказанное матерью, повергло Джеффри и Сьюзен в смятение. Джеффри, в частности, прекрасно понимал, какие опасности таит в себе наличие у отца сообщников, но, с другой стороны, это облегчало поиск. Он мысленно перебирал все известные ему факты, касающиеся серийных убийц. Ему как-то не верилось, что помощники и последователи способны были сравниться в уме и расчетливости с его отцом. Он очень сомневался в том, что отец способен допустить промах. Но вот в том, что таковой не может допустить его новая жена или новые дети, он был не так уж уверен.

Его шаги по гладко натертому полу коридора, ведущего к кабинету директора Службы безопасности, звучали гулко. Он понимал, что эта служба является становым хребтом всего заведенного в Пятьдесят первом штате порядка, главный принцип которого и состоял в гарантии безопасности на его территории. А в ответ население готово платить покорным исполнением всех правил. Именно Служба безопасности обеспечивает иллюзию нормальной жизни, подобную той, которая когда-то существовала и в его семье. Что же еще? Он не сомневался, что с самого начала жизни в этом штате отец стремился создать для себя такие условия, в которых никто и никогда не смог бы его больше предать, как в свое время это сделала мать Джеффри. Отсюда следовало, что отец должен был сделать свою новую подругу соучастницей своих преступлений.

Эта женщина должна была оказаться готовой на все, даже если это подразумевает психические отклонения.

То есть быть садисткой, как он. Убийцей, как он.

Однако при этом она не должна быть способной на самостоятельные поступки. Не должна обладать независимым нравом. Короче, она никогда не должна выходить из полного ему подчинения.

Одним словом, ему требовалась женщина лояльная, всецело преданная.

Вот какую особу отец отыскал где-то и привез в Пятьдесят первый штат, чтобы вместе с ней начать новую жизнь. Как отцы-пилигримы, которые четыреста лет назад прибыли к берегам штата, в котором теперь жил Джеффри. Только на сей раз пилигримы отличались поистине адскими наклонностями и намерениями.

Но где он ее нашел?

Этот вопрос очень интересовал Джеффри. Он знал, что его отец, подобно многим другим серийным убийцам, обладает неким особым чутьем, с помощью которого может выбирать в толпе своих потенциальных жертв, слабых и нерешительных, а потому уязвимых. Но выбрать себе партнера он едва ли смог бы с той же легкостью. Здесь требовалась проверка правильности решения.

Джеффри помедлил, как бы спрашивая себя: «Ну и что же у них получилось?»

Так и не ответив на него, он открыл дверь и оказался в большом, разделенном перегородками и напоминающем пчелиный улей зале, в многочисленных закоулках которого, как в сотах, трудились рядовые работники Службы безопасности. Вдруг его осенила удачная идея. Он улыбнулся и пошел дальше.

Он быстро миновал зал, приветливо поздоровавшись с теми секретаршами и операторами, которые обратили внимание на его присутствие и оторвали взгляд от компьютеров, чтобы на него взглянуть.

Перед дверью директорского кабинета он снова помедлил, но секретарша подала ему знак проходить, сказав:

— Он уже целый час вас дожидается. Так что проходите скорее.

Джеффри кивнул, сделал шаг по направлению к двери, но потом, словно вспомнив о чем-то, повернулся в сторону секретарши и произнес будничным тоном:

— Простите, не могли бы вы оказать мне одну любезность? Для встречи с директором мне потребуется кое-какой документ. Не могли бы вы распечатать его прямо сейчас?

Секретарша улыбнулась:

— Разумеется, профессор Клейтон. Что именно вам нужно?

— Хотелось бы получить список всех, кто работает на Службу безопасности, с их домашними адресами.

Секретарша явно была озадачена:

— Мистер Клейтон, это же почти десять тысяч человек, живущих по всему штату. Вы имеете в виду всех сотрудников полицейских участков и всех наших центральных офисов? А как насчет тех наших агентов, задача которых состоит в том, чтобы оказывать содействие иммиграционной службе? Если вам потребуются данные и на них, то число увеличится до…

— О нет, — улыбнулся Джеффри. — Мне нужны одни женщины, да и то лишь те, которые имеют доступ к секретным паролям. Это должно существенно сократить список.

— Должна вам заметить, — проговорила секретарша, — что женщины составляют у нас сорок один процент. И почти каждая знает по меньшей мере несколько паролей и кодов доступа.

— И все-таки этот список мне нужен.

— Даже притом, что у меня стоит самый высокоскоростной принтер, на это потребуется время…

Джеффри задумался:

— А сколько уровней имеют здешние коды доступа? Я имею в виду иерархию защиты данных. Сколько в ней ступеней?

— Всего их двенадцать, начиная с входных кодов, которые позволяют получить доступ к обычной информации в нашей сети, и до самого секретного шифра, который позволяет проникнуть в любой компьютер, в том числе и в компьютер моего босса. Но на двух высших уровнях имеются индивидуальные средства шифрования, чтобы особо важные документы при любых условиях всегда оставались строго конфиденциальными.

— Ну хорошо. Тогда распечатайте мне имена женщин, имеющих три самые высокие категории допуска. Хотя нет. Пускай таких категорий будет четыре. Как я полагаю, все эти женщины имеют большой опыт работы с вашими информационными системами?

— Да, конечно.

— Прекрасно. Вот они-то мне и нужны.

— Это займет некоторое время. И я хочу вас предупредить, что это, скорее всего, обратит на себя внимание хозяев соответствующих компьютеров. Те, кто окажется в списке, будут знать, что относительно их сделан запрос, причем именно с моего компьютера. Это не тайна? Это как-то связано с тем, ради чего вы сюда приехали?

— Возможно, да, а возможно, и нет. Однако постарайтесь сделать мой запрос как можно более рутинным, сможете?

Секретарша кивнула и широко раскрыла глаза, поскольку до нее наконец дошло, какая подоплека могла иметься у подобной просьбы.

— Вы думаете, что кто-то у нас… — начала было она, однако Джеффри тут же прервал ее:

— Я еще ничего не знаю. Просто обстоятельства обострили мою подозрительность. И это одно из ее проявлений.

— Мне потребуется поставить в известность моего босса.

— Подождите, пока не закончится моя с ним встреча. И не вздумайте его обнадеживать.

— А что, если я запрошу и мужские имена, и женские? — спросила секретарша. — Может, это вызовет меньше подозрений? И к запросу я могу добавить уведомление, в котором будет говориться о том, что дирекция Службы безопасности готовит повышения уровня допуска. Такое действительно время от времени случается…

— Это было бы очень желательно. Как я сказал, чем ближе к обычной рутине, тем лучше. Ибо в противном случае… Нет, мне даже не хочется думать ни о чем подобном. Короче, я очень надеюсь, что вы все сделаете как надо. И разумеется, наш разговор не должен выйти за эти стены.

Секретарша посмотрела на него таким красноречивым взглядом, словно усомнилась в его здравом рассудке — предположить, будто она способна разболтать о своей работе или о делах своего босса хоть мужу, хоть любовнику, хоть обожаемой собачке! Она покачала головой и указала на дверь своего шефа.

— Вас ждут, — быстро произнесла она.

Мэнсон опять сидел лицом к окну. Услышав, что дверь открылась, он, не оборачиваясь, сказал:

— Вы, конечно, знаете, профессор Клейтон, что по какой-то необъяснимой причине поэты обожают рассвет и вечерние сумерки. А художники любят послеполуденное время, предвечернюю пору. Влюбленным по душе ночь. Во всем этом бездна романтики. Ну а я предпочитаю полдень. Яркий солнечный свет. Время, когда все трудятся. Когда можно видеть процесс созидания. Наблюдать, как кладут один кирпич на другой… — При этих словах он отвернулся от окна. — Или рождают идею за идеей.

Он протянул руку, взял с подноса стакан и наполнил его водой из блестящего металлического кувшина, не спросив, однако, у Джеффри, хочет ли тот пить.

— А как насчет вас, профессор, какое время дня нравится больше всего вам?

Джеффри на секунду задумался:

— Мне нравится глубокая ночь. Ее предрассветные часы.

Директор улыбнулся:

— Необычный выбор. Чем он обоснован?

— Это время самое тихое. В какой-то степени потайное. Время, служащее преддверием всему, что случится позже, в прозрачной ясности утра.

— Ага, — кивнул директор. — Мне следовало бы догадаться. Хороший ответ. По нему сразу виден человек, посвятивший себя поискам истины.

Мэнсон бросил быстрый взгляд на лежащий перед ним лист бумаги, и глаза его пару секунд оставались к нему прикованными. Директор даже уткнул в него палец, но содержанием данного документа он так и не поделился.

— А не расскажете ли вы мне, мистер искатель истины, всю правду о смерти агента Мартина?

— Правду? Правда заключается в том, что его либо загнали, либо заманили в ловушку, которая оказалась похитрее той ловушки, которую придумал он сам и которая, по его мнению, должна была решить стоящую перед вашим штатом проблему. Он находился на высоком обрыве, наблюдая за таунхаусом, в котором поселил мою мать и мою сестру, подобно тому как рыбак наблюдает за поплавком заброшенной им удочки. Я полагаю, он проигнорировал мое распоряжение держать их место жительства и даже факт пребывания здесь в строжайшем секрете…

— Правильное предположение. Он послал сообщения об их прибытии в иммиграционную службу и в Службу безопасности штата.

— По электронной почте?

— А как же еще?

— И, как я полагаю, с вашего на то согласия…

Директор помолчал в нерешительности, которая показалась Джеффри достаточно красноречивой, а потом произнес:

— Мне ничего не стоило бы вам солгать — сказать, что агент Мартин действовал по своему собственному почину, и это по большей части соответствовало бы истине. Я мог бы добавить, что действовал он на собственный страх и риск. И это также было бы правдой.

— Не думаете же вы, что я бы вам поверил?

— Я умею быть убедительным. Во всяком случае, я посеял бы у вас достаточные сомнения в том, что ваша догадка верна.

— Агент Мартин и не собирался помогать мне вести расследование. Его способности как детектива весьма ограниченны. Признайтесь, от него ведь только и требовалось, что вовремя нажать на спусковой крючок, когда наступит подходящий момент. Я уже давно догадался об этом.

— Вот и я боялся, что его намерения могут оказаться слишком очевидными. Но его заслуги в качестве, скажем так, ликвидатора имеющихся у штата проблем были прямо-таки исключительными. Он был лучшим из всех, с кем нам доводилось иметь дело, хотя слово «лучший» вы теперь имеете полное право оспорить.

— Теперь, когда этот ваш киллер сам убит.

— Верно, — опять нерешительно улыбнулся директор. — И теперь, я полагаю, вам придется начать по-настоящему отрабатывать ваши деньги, потому что у меня нет неистощимого запаса людей, наподобие агента Мартина.

— Ни одного киллера не осталось?

— Ну, не то чтобы…

Джеффри пристально посмотрел на директора:

— Понятно. Вы хотите сказать, что человек, который заменит Мартина, не должен привлекать к себе внимание. Пока я стану охотиться за преступником в одиночку, кто-то, кого я не знаю, станет негласно за мной присматривать.

— Это было бы разумное предположение. Но дело в том, — произнес Мэнсон ледяным голосом, — что я уверен: вы сумеете и сами справиться с моей проблемой, потому что она является и вашей тоже.

Директор снова отхлебнул из стакана с водой, не сводя при этом глаз с Клейтона.

— В Средние века существовала одна прелестная формулировка, — проговорил он. — Либо принеси мне голову врага, либо укажи место, где я сам смогу ее отрезать. Вы меня поняли? Это то правосудие, которое действует надежнее и быстрее, чем обычное. Вот так-то, профессор. Найдите его и убейте. А если не в силах убить, то просто найдите, и остальное мы за вас сделаем.

И снова взгляд директора на какой-то миг коснулся лежащего перед ним документа. Он вздохнул, а потом посмотрел на Джеффри холодными прищуренными глазами.

— Время не ждет, — заявил он.

— У меня есть кое-какие мысли, — сказал Клейтон. — Из этих идей, возможно, кое-что может получиться.

— Но время не ждет, — повторил директор.

— Я думаю…

Мэнсон хлопнул по столу ладонью, и Клейтон вздрогнул, как от выстрела.

— У вас нет времени! Найдите его сейчас же! И убейте немедленно!

Джеффри помолчал и потом жестким тоном напомнил:

— Я ведь предупреждал вас. Такого рода расследования бывают очень долгими…

Верхняя губа Мэнсона скривилась, обнажив зубы, — полное сходство с оскалившимся зверем. Однако, несмотря на весь свой гнев, заговорил он медленно и неторопливо:

— Приблизительно через две недели конгресс США начнет процедуру голосования по предоставлению нам прав штата. Мы ожидаем, что он проголосует «за». Нас поддерживают крупные корпорации. Нужным людям заплачены крупные суммы денег. Однако эта поддержка, несмотря на лоббирование наших интересов, полученные взятки и то влияние, которое мы способны оказывать, по-прежнему остается не слишком надежной. Ведь как-никак господа конгрессмены собираются голосовать за предоставление полноправного членства в федерации штату, который де-факто ограничил на своей территории очень важные права, гарантированные конституцией. Неотъемлемые права, как сказали бы наши славные предки, первые колонисты-пуритане. Мы отрицаем эти права, потому что они ведут к анархии и росту преступности, захлестнувшей всю нашу страну. Это создает благоприятную почву для всевозможных инсинуаций со стороны окопавшихся в конгрессе недоумков разных мастей. Вы хорошо понимаете, о чем я говорю, профессор?

— Да, ситуация действительно непростая.

— Здесь ведь не новая территория, профессор. Здесь новая идея, осуществленная на части старой территории США.

— Ну да.

— И когда мы на самом деле станем новым штатом — полноправным и официально принятым в семью прочих штатов, — это будет означать, что вся наша нация сделала шаг вперед. Верный и необратимый шаг в правильном направлении. Это станет началом пути, и по нему остальные пойдут в том же направлении, по которому движемся мы. Именно мы станем для них ориентиром, а не наоборот. У меня даже не хватает слов, чтобы описать вам, насколько это важно, профессор!

— Что ж, я понимаю…

— А теперь представьте себе, какое воздействие на предстоящее голосование может оказать вся эта история!

При этих словах Мэнсон с силой толкнул лежавший перед ним лист бумаги в сторону Клейтона. Тот вспорхнул и едва не улетел прочь, но Джеффри успел вовремя его поймать.

На нем оказалось письмо, адресованное директору.

Уважаемый директор?[106]

В октябре 1888 года Джек Потрошитель послал Джорджу Ласку, главе Комитета бдительности района Уайтчапел, небольшой подарок, а именно кусок человеческой почки. Думаю, это было очень красноречиво — вне зависимости от того, что он хотел этим сказать. Продолжая свои забавы, Джек Потрошитель также направил открытку в Центральное агентство новостей на Флит-стрит, пообещав доставить в скором времени ухо своей следующей жертвы. И хотя этого обещания он не сдержал, никто не сомневается, что он это смог бы сделать, если бы захотел.

Его послание журналистам и сувенир, присланный мистеру Ласку, произвели неслыханный, хотя вполне ожидаемый фурор. Они стали сенсацией. Весь Лондон оказался охвачен страхом и паникой. Все словно обезумели. Имя Джека Потрошителя было у всех на устах. Люди только и делали, что гадали, чем закончится вся эта история.

Любопытно, вы согласны?

Так попробуйте же себе представить, какой эффект произведут прилагаемые имена и даты, когда я их пошлю в газету «Вашингтон пост», причем настоящую, а не здешнюю, липовую, или в «Нью-Йорк таймс». А может быть, еще и на парочку телеканалов.

А между тем именно это я собираюсь сделать в самое ближайшее время.

Самое же любопытное заключается в том, что это письмо не угроза и не попытка вымогательства. У вас нет ничего такого, что мне захотелось бы от вас получить. И уж во всяком случае, ничего такого, чем меня можно было бы подкупить. Я вас просто информирую. Это всего-навсего мой способ показать вам, насколько вы передо мной бессильны.

Напоминаю вам также, что Джек Потрошитель так и не был пойман. Однако все помнят, кто он такой.

Ниже шел список из девятнадцати имен молодых девушек; рядом с каждым именем были указаны месяц, год и место. Их беглый просмотр тут же сказал Джеффри, что все эти данные соответствуют времени, когда девушки исчезли, а также месту, где их в последний раз видели живыми. Но прежде чем он успел просмотреть каждую фамилию в списке, его взгляд остановился на последней строчке. В самом конце, под номером двадцать, стояло, напечатанное крупными буквами: «ДЖЕФФРИ КЛЕЙТОН, ПРОФЕССОР МАССАЧУСЕТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА». Оно было помечено звездочкой, и в примечании говорилось: «ДАТА И МЕСТО ПОДЛЕЖАТ УТОЧНЕНИЮ».

Джеффри посмотрел на Мэнсона и увидел, что тот пристально наблюдает за выражением его лица.

— Я полагаю, последняя строчка может стать для вас еще одним побудительным стимулом, — проговорил директор.

Джеффри ему не ответил.

— Мне сдается, что мы оба столкнулись с большой угрозой, — продолжил Мэнсон. — Хотя ваша носит личный характер, а потому должна провоцировать вас на более активные действия.

Джеффри открыл было рот, чтобы ответить, но директор Службы безопасности не дал ему произнести ни звука.

— Да, я знаю, что́ вы собираетесь сказать, — выпалил он. — Снова станете угрожать мне, что смотаете удочки. Скажете, что дело того не сто́ит и вы хотите сбежать. Взять с собой мать и сестру и опять попытаться спрятаться. Однако замечу, что ваш отец, на мой взгляд, не может не вызывать восхищение, так же, впрочем, как и ненависть. Прямо как Джек Потрошитель. Потому что, добавив вас в этот список — что бы он там ни имел при этом в виду, — он не мог не поставить вас в безвыходную ситуацию, что делает всю эту историю поистине захватывающей. И вам от этого никуда не уйти, верно? Я хочу сказать, что, куда бы вы теперь ни спрятались, вам придется всегда быть начеку каждый раз, когда кто-то присылает вам письмо, или когда звонит телефон, или когда раздается стук в дверь. Вы со мной согласны? — Директор покачал головой и продолжил: — Это жестоко, но эффективно. Если вам так и не удастся его выследить, а он выполнит свое обещание и пошлет письмо в прессу, то вся ваша профессиональная карьера на этом закончится, разве не так?

— Да, — вынужден был ответить Джеффри. — Надо полагать, что так.

— И еще одно важное наблюдение, — добавил директор. — Кажется, ваш отец любит играть на чувствах людей, вы не находите? Я хочу сказать, что, когда он обнародует список жертв, в котором фигурирует ваше имя, он тем самым предопределит всю вашу последующую судьбу — до конца жизни. Куда бы вы ни поехали, чем бы ни занимались, вас уже никто не станет воспринимать в качестве профессора Клейтона, ученого и эксперта. Для всех вы навсегда останетесь сыном убийцы. И всех в связи с вами будет интересовать лишь одно: какое влияние оказали его гены на вашу личность? В данный момент это интересует, кстати сказать, и меня тоже. — Мэнсон качнулся в кресле, следя за тем, как противоречивые чувства, бушующие в душе у Клейтона, буквально раздирают его на части. — Знаете, профессор, — проговорил он медленно, — если бы ставки в этой игре не были для нас настолько высоки — а это миллиарды долларов плюс наш образ жизни и вся наша философия будущего, — я нашел бы вашу игру захватывающе интересной. Ведь вам предстоит ответить на важный вопрос: сможет ли сын, убив отца, тем самым стереть половину собственного «я»? — При этих словах директор пожал плечами. — Такой вопрос вполне мог бы составить основу сюжета какой-нибудь кровавой древнегреческой трагедии либо библейской притчи. — Директор Службы безопасности улыбнулся, однако глаза его не смеялись. — Вообще-то, я не слишком большой знаток по части древнегреческих трагедий, — произнес он теперь уже совсем ледяным тоном. — И для того чтобы освежить мои познания в области библейских притч, мне в последнее время катастрофически не хватало времени… Ну, так как же насчет нашего общего дела, профессор?

— Я сделаю все, что смогу, — ответил Джеффри.

— А я в этом и не сомневался, — откликнулся Мэнсон. — И думаю, вы поторо́питесь. Ну разве не любопытно его признание, что он еще не отослал данного письма? Лично я могу придумать для этого лишь одну причину.

— Какую?

— Он желает дать вам шанс. Если мы им воспользуемся, это может привести нас обоих либо к победе, либо к сокрушительному поражению.

— Вы так думаете?

— Конечно, профессор. Если вы найдете его и нам удастся от него избавиться, тогда нам удастся сохранить все то, ради чего столько разных людей трудилось так много времени. Если же нет, то дата и место вашей смерти появятся в конце списка, который лежит сейчас перед вами. Тогда весть об этом разнесут по свету все газеты мира. А в США ее напечатают на первых полосах. И в результате ваш отец займет почетное место на страницах истории рядом с Джеком Потрошителем. Вы не согласны?

Джеффри задумался. Его мозг превратился в подобие калькулятора, силящегося решить трудную задачу и потому блуждающего в лабиринтах формул, чтобы найти правильное решение.

— Согласен, — сказал наконец он. — В этом и состоит его игра. Если он раздавит меня и вас, то выйдет из нее победителем. И завоюет место в истории.

Мэнсон кивнул:

— Это борьба честолюбий. Хватит ли у вас ваших собственных амбиций, чтобы одержать в ней верх?

Джеффри сложил письмо и засунул себе в карман рубашки.

— Скоро мы это узнаем, — ответил он.

Секретарша директора уже ждала его с распечатками списков, которые она протянула Джеффри, когда тот вышел из директорского кабинета. Он взял у нее эту довольно толстую стопку листов:

— Ого, да тут, верно, будет не меньше тысячи имен!

— Здесь их тысяча сто двадцать два. Все четыре высшие степени допуска. — С этими словами она вручила ему еще одну стопку листов, почти такую же толстую. — А здесь все мужчины. Их тысяча триста сорок семь.

— Позвольте задать один небольшой вопрос, — проговорил Джеффри. — Он касается электронной почты директора. Сколько человек знает адрес его почтового ящика?

— Ящиков у него два. Один для обычной переписки. Но существует и другой, для особых случаев.

— И по которому пришло…

— То самое письмо от человека, которого вы ищете? — перебила его секретарша. — Это я его получила и тут же положила распечатку на стол шефу. Больше о нем никто не знает.

— Так по которому адресу оно поступило?

Секретарша улыбнулась:

— Вам бы, конечно, хотелось, чтобы оно пришло на личный, а не на служебный адрес моего шефа. Ведь он известен только тем, кто имеет две самые высшие степени допуска. Это немного упростило бы вашу работу. Но, увы, оно пришло по обычному адресу. Это случилось сегодня утром. В шесть пятьдесят девять. Уже одно это может навести на определенные размышления…

— Почему?

— Видите ли, я всегда приступаю к работе ровно в семь утра. И начинаю с того, что сажусь за стол и проверяю почту. Обычно это занимает у меня всего несколько минут. Чаще всего я пересылаю поступившие предложения и меморандумы соответствующему заместителю директора или нашему омбудсмену[107] по вопросам безопасности. Для того чтобы сделать это, мне достаточно нажать пару клавиш. А это письмо, как только что поступившее, стояло первым в списке, впереди всех этих вечных «нам требуется прибавка» и «почему бы Службе безопасности не внести изменения в цветовую схему для того или иного полицейского участка…».

— Таким образом, — медленно произнес Джеффри, — тот, кто его прислал, знал, с чего начинается ваш рабочий день и когда вы его начинаете.

— Я ранняя пташка, — сказала секретарша.

— И он тоже, — ответил Джеффри.

Когда Джеффри вернулся после встречи с директором Службы безопасности, Сьюзен сосредоточенно изучала файлы с информацией, касающейся похищенных, а затем убитых девушек. Она разложила фотографии мест, где их находили, и отчеты криминалистов на полу вокруг своего стола, словно очертив круг смерти. Диана стояла за границей круга, скрестив перед собой руки, словно пытаясь удержать что-то рвущееся наружу. Когда Джеффри вошел, мать и дочь сразу же подняли голову и посмотрели на него.

— Есть какой-то прогресс? — спросила Сьюзен.

— Возможно, — ответил ей брат. — Однако появилась также и новая проблема.

Он бросил быстрый взгляд на Диану, и та, моментально прочтя намерение сына по выражению глаз, по тембру голоса и по его позе, произнесла:

— Только не думай ничего от меня скрывать! Я же вижу: тебя что-то тревожит, Джеффри, и твоя первая мысль — избавить меня от лишнего беспокойства. Еще раз тебе говорю: не вздумай этого делать.

— Мне, знаете ли, нелегко… — начал Джеффри.

— Как и всем нам, — обрезала его сестра.

— Возможно, и так, — согласился с ней Джеффри и добавил: — Но посмотрите на это… — И он вручил матери и сестре распечатку пришедшего по электронной почте письма, которую он получил этим утром от директора Службы безопасности. — Прошу заметить, что внизу стоит мое имя, а не твое, мама. Тебя вообще нет в этом списке.

Сьюзен смотрела на письмо, не отрывая от него глаз.

— Знаешь, тут что-то не так, — проговорила она. — Дай-ка мне. Тут нужно подумать. Можно мне его взять?

Джеффри кивнул.

— Но есть и хорошая новость, — сообщил он. — Меня посетила одна идея. Думаю, она открывает кое-какие возможности…

— Какие? — спросила Сьюзен, поднимая на него глаза.

— Я все думал о том, что мне сказала мама. О новой жене нашего дорогого папочки. И задавался вопросом: а что он должен был в первую очередь искать в этой женщине?

— Боже! — воскликнула Сьюзен. — Он, верно, искал кого-то вроде себя!

Диана хранила молчание.

Джеффри кивнул:

— В литературе, посвященной серийным убийствам, описаны случаи, когда серийные убийцы работают в паре. Процент подобных случаев не так уж и мал. Обычно это пара мужчин-психопатов, которым удалось найти друг друга по каким-то трудноопределимым признакам. Слияние их личностей усиливает и стимулирует их порочные наклонности, в результате чего они начинают убивать сообща…

— Перестань разглагольствовать, как записной лектор, — прервала его Сьюзен. — Давай ближе к теме.

— Но было действительно много случаев, когда мужчина и женщина…

— Ты это уже говорил. Прошлой ночью. В чем суть?

— А суть в том, что в каждом таком случае ведущая роль принадлежит мужчине. Женщина всегда выступает в роли помощницы. Но по мере того как их содружество укрепляется, она все больше входит во вкус и начинает получать не меньшее удовольствие от пыток и убийств, чем ее друг. Так эти двое становятся парой в самом настоящем, глубинном смысле.

— И что же? — спросила Сьюзен.

Но тут вмешалась Диана:

— Я поняла, к чему он ведет. Эта женщина ему помогает…

— Верно. А какая помощь ему нужна? — Джеффри сделал рукой широкий жест, обведя всю комнату. — Ему нужна помощь вот здесь. Для него важно иметь возможность проникать в дома, как физически, так и с помощью электронных средств слежения. С ее помощью он наблюдал за мной с самого начала. Я думаю, его жена работает в Службе безопасности штата. — Он бросил распечатанное письмо на стол, и оно приземлилось на него с тихим шелестом. — Это предположение не хуже любого другого, вот только времени у нас в запасе совсем не остается.

Сьюзен кивнула и прошептала:

— Триангуляция.

— Что это? — не понял ее брат.

— Это способ, которым когда-то определяли положение в море, применяя радиомаяки. Он предусматривает наличие построения, представляющего собой треугольники, у которых измеряются все углы и известны длины базовых сторон. Если у вас есть пеленг разных радиомаяков, то можно выяснить, где вы находитесь. Главное, получить соответствующие радиосигналы. Собственно, именно этим мы сейчас и занимаемся.

Диана почувствовала, что пришло время и ей вставить словечко:

— Мы знаем, какой тип дома нам нужно искать и какая в нем должна иметься комната, в которой он творит свои черные дела…

— А еще имя хозяйки дома должно быть в списке сотрудников Службы безопасности… — добавил Джеффри.

Сьюзен немного поколебалась, а потом выпалила:

— А помните, что сказал Харт в тюрьме? У него должен иметься экипаж! Средство для перевозки похищенных жертв. Мини-вэн. С тонированными стеклами. С полным приводом. Интересно, нельзя ли получить еще и список владельцев таких машин?

Джеффри склонился над компьютером и, поколдовав над ним, произнес:

— Этот список оказалось не так уж и трудно получить.

Сьюзен потянулась за распечаткой имен женщин, работающих в Службе безопасности.

Она стала читать с самого начала, но вдруг остановилась. Отложив списки, она взяла в руки письмо, которое пришло этим утром, и пробежала взглядом по фотографиям убитых девушек.

— Тут что-то не так, — проговорила она. — Я это нутром чую. — Сьюзен растерянно посмотрела на мать, а затем на брата. — Я в таких случаях никогда не ошибаюсь, — сказала она. — Это нечто сходное с теми детскими играми типа «что не так на картинке», которые можно встретить в детских журналах. Ну, скажем, когда у клоуна обе ноги левые или футболист держит в руке бейсбольный мячик.

Она снова пробежала глазами по фотографиям.

— Я нутром чую — где-то тут подвох, — повторила она.

Джеффри нажал несколько клавиш на клавиатуре компьютера, и принтер начал распечатывать другой список, на сей раз автомобилей и их владельцев. Затем он повернулся к сестре:

— Что ты там увидела?

— Это же ведь головоломка… Тебе не кажется? — отозвалась сестра.

— Каждое преступление, несомненно, загадка, — согласился Джеффри. — А серийные убийства и подавно.

— Положение тел убитых, — пробормотала Сьюзен. — Почему им придается такое большое значение?

— Не знаю. Снежные ангелы… Когда убийца так много думает о том, как воспримут его преступления и как их станут интерпретировать, в этом почти всегда замешана психология. Другими словами, этому почти всегда придается какое-нибудь значение…

— Снежные ангелы… Именно эти позы привели тебя в эти края. Верно?

— Да.

— И эти позы заставили тебя строить всевозможные догадки и предположения? Разве у тебя на это не ушло уйма времени? Ты, верно, не один день потратил на попытки расшифровать их значение?

— Да. Первые недели, которые я здесь провел, ушли именно на это. Я просто отказывался поверить…

— А затем еще одно тело…

— Там все оказалось по-другому. Это было похоже на небольшую проверку.

Сьюзен откинулась на спинку кресла, по-прежнему не сводя взгляд с фотографий.

— Это не значит ничего, и это значит все. — Она резко повернулась к матери. — Ты знала его, — проговорила она с горечью в голосе. — Возможно, лучше, чем кто-либо другой. Говорят ли тебе что-нибудь эти снежные ангелы, эти молодые девушки с руками раскинутыми, словно на распятии? Ты когда-нибудь… — Она не смогла заставить себя закончить этот вопрос.

Но Диана поняла, о чем Сьюзен ее спрашивает.

— Нет, — ответила она. — Ничего подобного мне на ум не приходит. Когда мы бывали вместе, все происходило очень быстро. Холодно и бесстрастно. Словно по обязанности. Как будто он выполнял нудную работу. Ни о каком удовольствии не могло быть и речи.

Джеффри открыл рот, словно собирался что-то сказать, но потом передумал. Он снова посмотрел на фотографии, встав рядом с сестрой:

— Возможно, ты и права. Вполне вероятно, что это обыкновенный обман. Ему просто захотелось ввести меня в заблуждение. — Он глубоко вздохнул и покачал головой, словно хотел отмахнуться от какой-то мысли, но никак не мог. — Это было бы чрезвычайно умно, — медленно сказал он. — Во всем мире не сыщется детектива или эксперта-психолога, который не стал бы днем и ночью думать только о том, отчего тела жертв лежали именно в тех позах, в каких они были найдены. Такие вещи нас учат анализировать в первую очередь. Каждый из нас стал бы одержим желанием найти причину такого странного положения трупов, потому что это очевидная головоломка, и, значит, нужно ее разгадать…

Сьюзен кивнула:

— Но почему бы не предположить, что единственно правильная догадка состоит в том, что это, по всей видимости самое важное, не имеет никакого значения?

Джеффри судорожно вдохнул воздух.

— Как же я все это ненавижу! — медленно прошептал он и прикрыл глаза. — Их указательные пальцы — вот единственное, что ему действительно было нужно. Они требовались ему для того, чтобы впоследствии будить сладкие воспоминания. Он смаковал сам процесс, а не его результат. А все последующее являлось лишь частью прикрытия, камуфляжа и представляло собой сплошной обман.

Джеффри еще раз вздохнул и положил ладонь на руку Сьюзен.

— Однако у нас получается, правда? — негромко сказал он.

— Что получается? — спросила сестра.

Ее голос дрожал, потому что та же самая мысль, которую собирался высказать брат, пришла ей в голову практически в тот же самый момент, когда он открыл рот.

— Получается думать так же, как он.

Диана почувствовала, что ей не хватает воздуху.

— Нет, вы мои дети, а не его, — произнесла она, помотав головой. — Запомните это.

Джеффри и Сьюзен повернулись к матери. Они улыбались и были готовы утешить ее. Но их глаза наполнял страх, вызванный тем, что им еще предстоит про себя узнать.

Диана увидела это, и ее охватило чувство, близкое к панике.

— Сьюзен! — резко сказала она. — Немедленно убери эти фотографии! И хватит разговоров о… — Она вдруг запнулась. До нее внезапно дошло, что единственное, о чем в данный момент ее дети могут думать и говорить, — это как раз то, что пугает ее больше всего.

Сьюзен потянулась за фотографиями и принялась собирать их, а потом рассовывать по большим конвертам из желтой манильской бумаги, в которых лежали все остальные документы. Она выглядела спокойной, хотя чем-то немного озабоченной, однако чем именно, ей самой было трудно сказать.

Она взяла последний фотоснимок и положила его в нужную папку.

— Ну вот, мамочка, считай, что их больше нет, — проговорила она и поскорее отвернулась к брату, потому что в ее глазах по-прежнему стоял страх.

Когда он взглянул на нее, то, непонятно почему, на него нахлынуло такое же беспокойство.

На несколько мгновений Сьюзен замерла, и Джеффри понял, что ее мозг напряженно работает. Затем Сьюзен отвернулась от него и начала бормотать:

— Что-то не так, что-то не так, о Джеффри, господи…

— В чем дело?

— Двадцать два конверта. Двадцать две девушки погибли или пропали.

— Правильно. Ну и что?

— И только девятнадцать имен в письме.

— Ну да. Я с самого начала считал, что от десяти до двенадцати процентов пропавших должны были исчезнуть в силу каких-то других причин. Это укладывается в рамки обычной для таких случаев статистики…

— Джеффри!

— Прошу прощения. Исправлюсь. Я понял, что ты хотела сказать. Опять сбился на тон записного лектора. Так что же ты думаешь по данному поводу?

Сьюзен схватила письмо со стола и издала тихий стон.

— Номер девятнадцать, — прошептала она, наклоняясь вперед, словно от удара в живот. — Взгляни на имя, прямо над твоим.

Джеффри посмотрел на это имя и на стоящие перед ним цифры.

— О нет, — пробормотал он, а потом быстро подошел к столу и принялся рыться в конвертах с документами, касающимися убийств девушек.

— В чем дело? — спросила Диана, и в ее голосе тоже прозвучал страх.

Джеффри повернулся к матери и заговорил резким, холодным голосом, в котором сквозила горечь:

— Девятнадцатого имени в конвертах нет. И дата — тринадцать точка одиннадцать. Год не указан. Это сегодня. И в строке «место похищения» указана улица Эдоуби-стрит. На эту запись я обратил внимание только сейчас, потому что мои глаза были прикованы к номеру с моим именем, который идет следом.

Глава 21

Похищение

Джеффри и Сьюзен стояли на углу Эдоуби-стрит, которая находилась в скромном городке под названием Сьерра, примерно в полутора часах езды от Нового Вашингтона.

Их доставил сюда водитель, работающий в Службе безопасности, который теперь стоял, облокотившись на автомобиль, примерно в половине квартала от них и смотрел, как они медленно и тщательно осматривают улицу. На какой-то короткий миг Джеффри пришло в голову, что это новый специальный агент, приставленный к нему, чтобы повсюду следовать за ним по пятам и поджидать, когда они найдут отца, а потом отправить этого проблемного человека на тот свет, но вскоре он отбросил такую мысль. Она показалась ему сомнительной. Новый киллер, скорее всего, стал бы прятаться, тайно выжидая своего часа. Клейтон также подумал, что людей, подходящих на роль киллера, найти среди населения Западной территории трудновато, зато в остальных пятидесяти штатах кандидатур на подобную должность, наверное, хоть отбавляй. Ему пришло на ум, что полицейские, работающие в Пятьдесят первом штате, в основном только перекладывают бумаги и являются скорее чиновниками, чем настоящими блюстителями закона, а потому стоят ближе к бухгалтерам и клеркам. Как раз в этом, по его мнению, и крылась причина того, что потеря агента Мартина создала для здешних властей столько проблем.

Он резко обернулся, словно ожидая увидеть маячащую где-то на заднем плане, в каком-нибудь потайном укрытии, неясную тень преемника агента Мартина, однако никого не увидел и, поразмыслив, не смог не признать, что именно этого и ожидал. Мэнсон был человек не того сорта, чтобы допускать одну и ту же ошибку дважды.

В нескольких футах от Джеффри и Сьюзен молча стояли мужчина и женщина средних лет, которые время от времени нервно поглядывали на них, переминаясь с ноги на ногу. Это были директор средней школы города Сьерра и его заместительница по работе с учениками. Мужчина и выглядел как типичный директор: маленький, с покатыми плечами, лысеющий человечек, с привычкой нервно потирать руки, словно те у него зябли. Он все время прокашливался, стараясь привлечь к себе внимание, но ничего не говорил, хотя иногда бросал красноречивые взгляды на сотрудника Службы безопасности, словно говоря этим, что кому, как не полицейскому, следовало бы объяснить им, почему их оторвали от повседневных дел, связанных с учебой, и увезли на эту маленькую боковую улочку в четверти мили от школы.

Вся Эдоуби-стрит представляла собой не более чем припорошенную пылью полоску черного асфальта длиной всего лишь в два квартала. Странно, что у нее вообще имелось название. Примерно посреди второго квартала стоял полосатый гараж из рифленого железа, покрашенный глянцевыми белилами и темно-зеленой краской. Сьюзен решила, что это, скорее всего, цвета здешней средней школы. На части крыши было нарисовано забавное дерево с руками, ногами и расплывшимся в улыбке лицом. Под ним шла надпись: «БОЕВЫЕ ПИХТЫ ИЗ СЬЕРРЫ».

Джеффри и Сьюзен медленно пошли вдоль по улице, обшаривая ее взглядами, словно пытаясь зацепиться за что-то, способное рассказать им, что здесь произошло этим утром. Улица заканчивалась тупиком. Она упиралась в желтые железные ворота, за которыми шла незаасфальтированная дорожка. Там не было ни забора, ни живой изгороди — только ворота и несколько куч гравия. К одному из столбов ворот было прикреплено что-то красное. Джеффри подошел ближе и увидел, что это пластиковая папка, в которой лежат какие-то листки бумаги. Взяв папку в руки, он обнаружил в ней штук шесть печатных страниц. Не говоря ни слова, он передал папку сестре.

Затем они вернулись и осмотрели гараж. Он занимал не меньше места, чем целая баскетбольная площадка, и был немногим ниже двухэтажного дома. В нем не имелось окон, и большие, открывающиеся наружу двойные двери были заперты на висячий замок.

Джеффри и Сьюзен обошли его кругом. Джеффри посмотрел себе под ноги в надежде увидеть следы шин, однако асфальт был покрыт пылью, которой свободно играл ветер, и ничего разглядеть ему не удалось.

Когда они вышли из-за гаража, к ним подошел директор школы:

— В этом гараже у нас стоит пара наших тракторов и хранятся газонокосилки, снегоуборочная техника, которой нам еще не доводилось пользоваться, шланги и спринклерные поливочные системы. Всякая всячина для ухода за обоими нашими футбольными полями, для американского футбола и для европейского. Ну и разметочные машины тоже. Еще здесь некоторые тренеры хранят всякую всячину вроде футбольных ворот и бейсбольных сеток, которые не дают мячам улетать слишком далеко.

— Замок надежный?

— Комбинацию цифр на нем знает уйма народу, практически каждый, кто у нас работает. Собственно, он требуется только на случай, если какой-нибудь шалопай вздумает покататься на тракторе после субботней вечеринки.

Джеффри отвернулся от гаража и стал смотреть в другую сторону.

— А что там? — спросил он, указывая на дорожку позади ворот, которая уходила в густую рощицу.

— Эта дорога ведет к игровым полям за нашей школой, — объяснил директор, энергично потирая руки. — А ворота мы здесь поставили для того, чтобы старшеклассники не заезжали на своих автомобилях. Вот и все. Собственно, особых проблем и до того, как мы их тут поставили, никогда не возникало, но вы же знаете этих школьников, с ними всегда нужно держать ухо востро. К тому же любые нарушения всегда лучше предупреждать, чтобы потом за них не приходилось кого-то наказывать.

— Это верно, — отозвался Джеффри.

— Предполагается, что ученики вообще не должны ходить в школу этим путем, — вмешалась в разговор заместительница директора. На ней были слаксы защитного цвета и синий блейзер, а на шее висели очки на золотой цепочке. Она, пожалуй, на целый фут была выше директора, и в ее голосе чувствовалась особая твердость, говорящая о любви к дисциплине и порядку. — Не то чтобы это было запрещено какими-то правилами, — продолжила она, — но…

— Это более короткий путь, верно?

— Некоторые ребята, которые живут неподалеку отсюда, в районе коричневой застройки, предпочитают срезать дорогу, вместо того чтобы обойти кругом, как положено. В особенности когда опаздывают на урок. И это вместо того, чтобы пораньше выйти из дому…

Сьюзен взглянула в блокнот:

— Кимберли Льюис. В какое время ей нужно было сегодня прийти в школу?

Заместительница директора из недорогого кожаного портфеля вынула желтую папку. Она открыла ее, полистала страницы, что-то быстро прочла и сказала:

— Первого урока у нее, по сути, не было. Время от семи двадцати до восьми пятнадцати в ее классе отводится для самоподготовки. А в восемь двадцать она должна была присутствовать на уроке американской истории, но на него не пришла.

Сьюзен кивнула:

— Насколько я понимаю, сегодня она должна была делать доклад, верно? — Прежде чем продолжить, Сьюзен заглянула в папку, которую нашел Джеффри. — Доклад был на тему «Компромисс тысяча восемьсот пятидесятого года».[108] Теперь о комнате самоподготовки. Девушка, насколько я понимаю, старшеклассница, и быть ей там не строго обязательно, так? Или ей все-таки требовалось там находиться?

— Нет. Она в списке отличников, а для таких учеников пребывание в комнате самоподготовки необязательно…

— Значит, ей можно было прийти в школу позже, чем остальным ее одноклассникам?

— Сегодня да. Она шла, когда прочие уже сидели в классе.

— А как насчет кого-либо из школьного персонала? Кто-то мог находиться в это время поблизости от этого места?

— Собственно, сегодня мы всех мобилизовали для проведения малярных работ в спортивной раздевалке у мальчиков. Об этом сообщили заранее. Объявление, в котором говорилось, что в этот день раздевалку планируется закрыть, висело уже давно. А кроме того, краска еще должна высохнуть. Так что здесь никого не было. Краска и кисти хранятся совсем в другом месте. У нас в школе для таких целей имеется кладовка.

Сьюзен посмотрела на брата и увидела, что каждая такая подробность вонзается в его сердце, словно тонкий острый кинжал, причиняя все новую и новую боль. Сочетание всех этих небольших разрозненных деталей неумолимо вело к тому, что убийца получал уникальную возможность воспользоваться благоприятным для него стечением обстоятельств. Сама же Сьюзен ощущала внутри себя совершеннейший холод, словно каждая новая капля понимания происходящего питала нарастающее в ней чувство гнева. И это чувство было сродни тому, которое она испытывала, рассматривая фотографии убитых девушек.

— Итак, — проговорил Джеффри, снова вступая в разговор, — что произошло после того, как она не пришла на урок?

— Ну, прошло пол-утра, прежде чем я получила рапортички со списками отсутствующих учеников, — ответила заместительница директора. — Для таких случаев у нас имеется стандартная процедура. Мы звоним домой, не оставляя без внимания ни одного пропуска занятий. Так что я позвонила Льюисам еще до полудня…

— И никто не ответил?

— Знаете ли, ее родители оба работают, и я не хотела отрывать их от дела. Решила, что попозже дозвонюсь до Кимберли по телефону. Подумала, что девочка, наверное, заболела. У нас тут совсем недавно началась эпидемия гриппа, так что болезнь косит детей в одночасье. Ужасная сонливость является одним из ее проявлений.

— И вы, конечно, так до нее и не дозвонились? — снова спросил Джеффри, теперь уже более жестким тоном.

Заместительница директора поглядела на него сердитым взглядом:

— Именно так.

— А что вы сделали после этого?

— Решила, что перезвоню попозже. Когда она проснется.

— А вы не подумали позвонить в Службу безопасности и сообщить, что у вас по неизвестной причине отсутствует ученица, которую вы не можете найти?

— Послушайте, мистер Клейтон, зачем бы я стала это делать? Служба безопасности не занимается прогулами уроков. Это не выходит за рамки проблем школьной дисциплины. Такие вещи мы решаем без посторонней помощи.

Джеффри смутился, но его сестра быстро нашлась что сказать:

— Все зависит от того, какова причина прогула.

— Ерунда! — фыркнула заместительница директора. — Кимберли Льюис не из тех, кто может попасть в какую-нибудь историю. Она отличница, и ее все уважают…

— У нее есть подруги? Может, и бойфренд имеется? — спросила Сьюзен.

Заместительница директора немного задумалась.

— Нет, — ответила она. — В этом году бойфренда у нее нет. Она со всех точек зрения образцовая девочка. Наверное, поступит в какой-нибудь самый лучший колледж.

— Теперь уже нет, — произнесла Сьюзен таким тихим голосом, что расслышать ее сумел только брат.

— Так у нее был бойфренд в прошлом году? — внезапно проявил любопытство Джеффри.

Заместительница директора потупилась:

— Да, именно в прошлом. Между ними завязались тесные отношения, которых мы не могли одобрять. К счастью, ее молодой человек был на год старше ее. В прошлом году он уехал учиться в колледже, так что, естественно, их отношения прервались.

— Так ее бывший парень вам не нравится? — осведомился Джеффри.

Сьюзен повернулась к брату и посмотрела на него удивленным взглядом:

— Какая разница? Мы и без того знаем, что здесь произошло, разве не так?

Джеффри движением руки дал знак заместительнице директора немного повременить с ответом, взял сестру под локоть и отвел в сторону.

— Да, — сказал он ей мягким голосом, — мы знаем, что тут произошло. Но когда он увез эту девушку? Через кого узнал необходимые для похищения подробности? Может, ее бывший бойфренд что-то да знает. Может, их отношения, которые заместительница директора считает прерванными, с некоторых пор возобновились? Как бы то ни было, я уверен, что нам стоит копнуть и в этом направлении.

Сьюзен кивнула:

— Я просто очень нетерпелива.

— Нет, — возразил Джеффри, — ты просто слишком сосредоточилась на том, что считаешь самым главным.

И они вернулись к представителям школьной администрации.

— Так вам не нравился ее бывший парень? — повторил свой вопрос Джеффри.

— Молодой человек отличался одновременно и трудным характером, и большой одаренностью. Потом он уехал на Восток и поступил там в колледж.

— Насколько трудным?

— Он был крайне жесток. Любил манипулировать другими людьми. Когда я с ним разговаривала, мне постоянно казалось, что он надо мной насмехается. Вот уж о ком нам не приходилось грустить, когда он покинул школу. Он учился на отлично и в то же время оказался главным подозреваемым в истории с очень подозрительным пожаром в одной из наших лабораторий. Это случилось прошлой весной. Ничего, разумеется, доказать не удалось. Это было ужасно. Больше десятка подопытных животных, всяких там белых крыс и морских свинок, сгорели заживо. Слава богу, хотя бы теперь он не мозолит нам глаза. Скорее всего, в любом из остальных пятидесяти штатов ему удастся сделать головокружительную карьеру. Но этот штат явно не для таких, как он.

— Надеюсь, личное дело этого ученика до сих пор хранится у вас в канцелярии?

Заместительница директора утвердительно кивнула.

— Мне нужно на него взглянуть. Возможно, мне придется с ним потолковать.

Директор опять счел нужным вмешаться.

— Для того чтобы показать его, мне нужно разрешение Службы безопасности штата, — высокомерно заявил он.

Клейтон ответил ему ядовитой улыбкой:

— Мне что, нужно прислать наряд полицейских, чтобы забрать у вас его дело? И чтобы они строем промаршировали в ваш кабинет? Не сомневаюсь, что их появление даст ученикам вашей школы повод для разговоров на год вперед.

Директор уставился на Клейтона, затем бросил быстрый взгляд на шофера в форме Службы безопасности. Тот кивнул.

— Хорошо, — согласился директор. — Я перешлю вам его дело по электронной почте.

— И смотрите, полностью, — съязвил Джеффри.

Директор кивнул. Губы его при этом были плотно сжаты, словно он прятал за ними пару оскорбительных замечаний.

— Ну хорошо, — процедил наконец он. — Мы ответили на все ваши вопросы. Теперь пришло время и вам рассказать нам, что здесь происходит.

Сьюзен сделала шаг вперед.

— Все просто, — сказала она с жесткостью и суровостью, которые были для нее непривычны, но которые, по ее мнению, могли ей понадобиться в самом недалеком будущем. — Что вы видите? Осмотритесь как следует по сторонам. — И она сделала рукой широкий круг.

— Ну и?.. — спросил директор сердитым тоном, хорошо отработанным на многих поколениях своенравных учеников, но не произведшим на Сьюзен ни малейшего впечатления. — Что именно я должен здесь увидеть?

— Худший из ваших кошмаров! — резко ответила она.

В первые минуты после того, как они уселись на заднем сиденье полицейской машины и шофер погнал по шоссе, ведущему в Новый Вашингтон, брат с сестрой хранили молчание. Сьюзен расстегнула папку с докладом и прочла несколько абзацев, стараясь вчитаться в текст и почувствовать, что представляет собой эта девушка. Но ничего полезного ей не удалось извлечь из унылого повествования о рабовладельческих штатах Юга и свободных от рабства штатах Севера, а также о компромиссе, к которому они пришли. Ей подумалось, нет ли в этом иронии?

— Ну ладно, Джеффри, — проговорила наконец Сьюзен, — ты у нас эксперт. Скажи, Кимберли Льюис еще жива?

— Возможно, что нет, — мрачно ответил ей брат.

— Почему-то мне трудно представить ее мертвой, — тихо отозвалась Сьюзен. — Но что мы теперь станем делать? Ждать, когда где-нибудь отыщется ее тело?

— Да, как ни чудовищно это может прозвучать. Мы просто вернемся к тому, чем занимались, пока не произошла эта трагедия. Хотя, мне кажется, у этой девушки существует некоторый шанс уцелеть.

— Что заставляет тебя так думать?

— Пожалуй, есть небольшая вероятность того, что она является частью игры. Возможно, она служит своего рода призом… — Он медленно выдохнул. — Как говорится, победитель забирает все… Больно сознавать, — произнес Джеффри тихим голосом человека, потерпевшего фиаско, — что ей исполнилось всего семнадцать лет и она, возможно, уже мертва, и лишь оттого, что отец захотел посмеяться надо мной и еще раз доказать, что, даже имея на хвосте такую знаменитую личность, как сам Профессор Смерть, может похитить кого угодно под самым нашим носом, и это после того, как он практически напрямую рассказал, что собирается сделать. А все потому, что я слишком глуп и слишком много думаю о себе. — Он покачал головой и продолжил: — И кто знает, вдруг эта девочка еще жива, сидит где-нибудь, закованная в цепи, готовится к смерти и мечтает о том, чтобы кто-то ее спас. Между тем единственные, кто мог бы прийти к ней на помощь, — это мы, а я тут сижу и говорю: «Нам нужно действовать осторожно, так что остается только ждать», — Джеффри досадливо поморщился. — Не слишком-то ответственно с моей стороны, — добавил он с циничной усмешкой.

— Господи, — проговорила медленно Сьюзен, — что же нам делать?

— Только то, чем мы уже занялись. Требуется взять список домов, сопоставить его с именами из списка сотрудниц Службы безопасности, а потом еще раз сопоставить результаты со списком владельцев транспортных средств, пригодных для перевозки жертв. Посмотрим, что нам это даст.

— Но что, если юная мисс Кимберли погибнет, пока мы всем этим занимаемся?

— Она мертва, — коротко заявил Джеффри. — Она уже была мертва, когда утром закрыла за собой дверь дома и отправилась в школу одна ко второму уроку, причем настолько позже, чем нужно, что не успела бы прийти вовремя, если бы не пошла коротким путем. Она этого еще не знала, но на самом деле ее уже не было в живых.

Сперва Сьюзен ничего не ответила, хотя позволила себе сохранить небольшую надежду, что ее брат мог ошибаться. Но потом она все-таки сказала:

— Нет, нам нужно действовать энергичнее. И как можно быстрее. Действовать, как только определим, где находится дом, в котором может проживать отец. Действовать сразу. Потому что если мы замешкаемся хоть на одну минуту, то мы сможем на эту самую минуту опоздать и никогда себе этого не простим. Вот так-то.

Джеффри пожал плечами:

— Конечно, ты права. Надо действовать быстрее. Возможно, этого он и добивается. Вероятно, именно поэтому бедная Кимберли Льюис и попала сегодня в такой переплет. На сей раз поводом к похищению явно стала не его жажда крови, а стремление заставить меня действовать безрассудно и необдуманно, — произнес Джеффри покорным тоном. — И должен признаться, ему это удалось.

Внезапно Сьюзен посетила неожиданная идея, такая смелая, что у нее перехватило дыхание.

— Джеффри, — прошептала она, — если он похитил ее для того, чтобы заставить тебя действовать — что кажется здравой мыслью, хотя мы, конечно, не можем знать этого наверняка, потому что наверняка мы пока еще ничего не знаем, — то в ее похищении должна иметься какая-то подсказка, которая укажет тебе, в каком направлении ее следует искать…

Джеффри приготовился было ответить, но так и остался сидеть с открытым ртом. На его лице появилась улыбка.

— Сьюзи, Сьюзи, — произнес он, — ты настоящая королева головоломок. Истинная Мата Хари. Если я после всего этого останусь в живых, ты должна будешь обязательно приехать в мой университет и провести мастер-класс в одной из моих лучших групп, проходящих углубленный курс. Тот рейнджер в Техасе был прав. Из тебя вышел бы первоклассный детектив. Я думаю, что ты совершенно права. — И он ласково похлопал сестру по колену. — Однако беда в том, что чем мы ближе к цели, тем хуже для нас. — Он снова улыбнулся, но на этот раз его улыбка выглядела очень грустной.

Они продолжали хранить молчание до тех пор, пока не добрались до отведенного им кабинета в здании Службы безопасности штата. Потом Сьюзен захотела съездить в таунхаус и забрать оттуда все спрятанное оружие, поскольку решила, что в оставшееся время своего пребывания в Пятьдесят первом штате она будет вооружена достаточно хорошо, чтобы при случае иметь возможность раз и навсегда решить все моральные и психологические проблемы, которые в последнее время преследовали ее семью.

Диана Клейтон смотрела, как ее сын скрупулезно, имя за именем, просматривает распечатку со списками работниц Службы безопасности, и не могла не заметить, как его все больше охватывает чувство разочарования.

Женщины, имеющие секретный допуск, по большей части работали секретаршами и делопроизводителями, то есть занимали самые низшие должности в иерархии своего ведомства. Кроме них, в список также затесалось несколько экспедиторов и агентов.

Частично проблема, с которой столкнулся Джеффри, состояла в том, что границы допусков к секретной информации были очень размыты. Ему постепенно стало ясно, что некто, имеющий, например, должность, соответствующую восьмой категории допуска, может быть допущен к сведениям, соответствующим девятой категории. Впрочем, он понимал, что подобное свойственно всем бюрократическим системам. И Джеффри подумалось, что если новая жена его отца действительно умна, то она захотела бы оставаться на самой нижней должности, а в то же самое время придумала бы что-нибудь, чтобы получить доступ к максимально секретным сведениям. Благодаря этому она привлекала бы к себе меньше внимания.

Диана смотрела, как сын работает, и ничего не говорила. Она настояла на том, чтобы Джеффри и Сьюзен ввели ее в курс дела относительно того, что произошло рядом со школой, и они ей вкратце все рассказали. Она старалась не слишком на них давить, понимая, что они стремятся оберегать ее, считая, видимо, самым слабым звеном в их команде. Она также понимала, что ее присутствие в Пятьдесят первом штате, равно как и ее убежденность в том, что именно она является главной мишенью человека, женой которого ей некогда довелось быть, делает их всех более уязвимыми. Однако в глубине души она считала, что может вскоре понадобиться. Она вспоминала о том, как двадцать пять лет назад, когда детям потребовалось, чтобы она приняла какие-то меры, она смогла мобилизоваться и начать действовать. И ей казалось, что время, когда им придется снова обратиться к ней за помощью, быстро приближается.

Поэтому она держала свои мысли при себе, вела себя тихо и старалась не вмешиваться в дела детей, что давалось ей совсем не легко. Она даже не стала протестовать, когда Сьюзен объявила, что берет машину с шофером и направляется в таунхаус для того, чтобы забрать одежду и лекарства, а также еще кое-что. Диана прекрасно поняла, что именно имеется в виду.

Джеффри уже просмотрел примерно пятую часть списков и продвинулся до шестой буквы алфавита. Желтым маркером он выделял имена всех, кто жил в домах зеленого сектора. Потом сверял выделенные имена со списком владельцев тех сорока шести домов, которые они ранее отобрали как предполагаемые места проживания отца. Таким способом он выявил пока тринадцать человек, подлежавших дальнейшей проверке после того, как он покончит наконец с изучением списка допущенных к секретным документам. Работа была нудной, но он выполнял ее очень тщательно, тем более что у него были свои сомнения относительно списка из сорока шести домов. Он возвращался к имеющимся в его компьютере планам тысяч домов, построенных по индивидуальным проектам, и находил чертежи для каждого конкретного дома, который его интересовал, — просто ради того, чтобы потом быть уверенным, что он чего-то не проглядел. Это значительно замедляло процесс сверки, однако он не позволял себе думать о том, что это время украдено у напуганной семнадцатилетней девочки.

Его работу прервал звуковой сигнал компьютера.

— Это, должно быть, пришла электронная почта, — сказал Джеффри матери, не поднимая головы. — Посмотри, что там, ладно?

Диана подошла к компьютеру и ввела пароль. На какое-то время она погрузилась в чтение, затем повернулась к сыну:

— Ты запрашивал личное дело из школы Сьерры?

— Да. Бойфренда пропавшей девушки. Это оно?

— Да. И с ним пришло сопроводительное письмо от мистера Уильямса. Это, верно, директор школы. Кстати сказать, он, похоже, настроен не очень-то дружественно…

— Что пишет?

— Он напоминает, что если ты разгласишь личную информацию, содержащуюся в досье на этого бывшего ученика его школы, то совершишь преступление желтого уровня, которое карается большим штрафом и принудительными общественными работами.

— Вот крючкотвор! — улыбнулся Джеффри. — Там есть что-нибудь стоящее внимания?

— Нет.

— Тогда распечатай, пожалуйста, это личное дело, я взгляну на него немного позже.

Диана исполнила его просьбу, а потом начала читать присланные документы.

— Этот юный мистер Куртен кажется мне очень необычным ребенком…

— Почему? — спросил Джеффри, не отрываясь от своих списков.

— Похоже, трудный был подросток. Притом что учился он на отлично, у него вечно были проблемы с дисциплиной. Мешал вести уроки. Устраивал учителям злые розыгрыши. Его обвиняли в том, что он писал на стенах расистские лозунги, хотя это и осталось недоказанным. Его также подозревали в том, что он организовал травлю одного из учеников, которого все считали геем, но и это доказать не смогли. Потом он оказался главным подозреваемым в поджоге лаборатории. И опять все кончилось ничем. Затем он был временно отстранен от занятий за то, что принес в школу нож… Знаешь, я думала, что такого в этом штате вообще не бывает. По секрету сказал однокласснику, что у него в личном шкафчике спрятан пистолет, но последующий обыск опять ничего не дал. Список провинностей кажется нескончаемым…

— Ну-ка скажи еще раз, как его зовут?

— Куртен.

— Это фамилия. А как его имя?

— Дже…

— Джеффри Куртен, — медленно повторил Клейтон. — Надо же…

— Здесь имеется докладная записка школьного психолога, в которой тот сообщает, что ему довелось потратить немало времени на этого ученика. Он рекомендовал Куртену пройти психологическое тестирование… А вот примечание, в котором указывается, что его родители запретили применять к мальчику какие-либо тесты…

Джеффри, не вставая, повернулся на своем кресле и подался всем телом вперед, по направлению к матери:

— Как, ты говоришь, пишется его фамилия?

— Кур-тен.

— А имена родителей указаны?

Диана кивнула:

— Да. Его отца зовут… Где же это… Ах вот: Питер. А мать Кэрил Энн. Первое имя очень необычное.

Джеффри встал, подошел к матери и уставился на экран, на котором еще было видно личное дело, также лежавшее теперь распечатанным рядом с компьютером. Кивнув, он проговорил:

— Все сходится. Насколько я могу вспомнить, такое имя я встречал только один раз.

— И в связи с чем?

— Кэрил Энн Фьюгейт была подружкой Чарльза Старквезера. В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году она сопровождала Старквезера в путешествии по штату Небраска, во время которого он отправил на тот свет одиннадцать человек.

Диана, поглядела на сына полными тревоги глазами.

— А Куртен, — произнес Джеффри тихим и вкрадчивым голосом, каким, верно, это сделал бы зверь, принюхивающийся к особо опасному запаху, доносимому до него слабыми дуновениями ветерка, — это американизированная форма немецкой фамилии Кюртен.

— Она тебе о чем-нибудь говорит?

Джеффри снова кивнул:

— Он жил в Германии, в городе Дюссельдорфе. На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Его звали Петер Кюртен.[109] Извращенец. Насильник. Безжалостный убийца детей. Знаменитый фильм «М»[110] снят именно о нем. — Джеффри медленно выдохнул. — Здравствуй, отец, — проговорил он. — Здравствуй, мачеха, здравствуй, мой единокровный брат.

Глава 22

Безрассудство

Теперь работа у Джеффри пошла быстрее. Информации о доме, который он так долго искал, и о проживающей в нем семье становилось все больше и больше.

Семья Куртен владела домом № 135 на улице Буэна-Виста, находящейся в синей пригородной зоне близ окраины городка Сьерра. Несмотря на свое название, улица Буэна-Виста, судя по картам, не могла похвастаться каким-либо особенно красивым видом. Она находилась практически в лесной чаще, представляя собой этакий выступ заселенной территории, своего рода полуостров, с трех сторон окруженный дикой природой. Этот дом значился под номером тридцать девять в списке, составленном Джеффри и Сьюзен. Вскоре Джеффри выяснил, что Кэрил Энн Куртен состоит референтом заместителя директора паспортной службы, являющейся подразделением Службы безопасности штата. За время пребывания на Западной территории это было ее третье место, на котором она работала, причем каждый раз ее перевод на новую должность происходил с повышением и сопровождался хвалебными отзывами, в которых высоко оценивалась ее неукоснительная приверженность нормам деловой этики и отмечалось добросовестное выполнение ею служебных обязанностей. У нее имелась одиннадцатая степень допуска к секретным сведениям. В документе, устанавливающем форму ее допуска, говорилось, что ее муж является отошедшим от дел бизнесменом, некогда специализировавшимся на сделках с недвижимостью. Там также указывалось, что он в свое время сделал солидный взнос в Фонд Пятьдесят первого штата — организации, занимающейся сбором средств для лоббирования интересов Западной территории.

В телефонном справочнике административных учреждений штата Клейтон отыскал номер телефона Кэрил Энн Куртен и тут же набрал его. Раздалось три телефонных гудка, после чего трубку сняли.

— Будьте любезны, позовите к телефону миссис Куртен, — попросил он.

— Говорит ее секретарша. К сожалению, ее сегодня не будет. Что ей передать?

— Ничего передавать не нужно, спасибо. Я перезвоню.

Джеффри ухмыльнулся и повесил трубку. Наверное, подумал он, сегодня она слишком занята, чтобы идти на работу. Должно быть, взяла день за свой счет.

И он запросил ее личное дело в базе данных Службы безопасности штата.

Потом он вошел в базу данных бюро регистрации транспортных средств и выяснил, что семья Куртен владеет тремя автомобилями: двумя дорогими седанами новейших моделей, произведенными в Европе, и, как и ожидал Джеффри, достаточно подержанным полноприводным мини-вэном. Это заставило его задуматься. Он ожидал, что у них будет четыре машины, по одной для каждого из членов семьи — отца, матери и уже достаточно взрослого сына, как водится у всех зажиточных семей, живущих за городом, плюс еще одна для особых целей. Но у них оказалось на одну машину меньше, и он взял это себе на заметку.

В другом подразделении Службы безопасности Клейтон запросил список имеющегося у семьи Куртен оружия. В соответствии с законами штата об ограничении владения оружием ее члены были зарегистрированы как коллекционеры, а также как лица, занимающиеся спортивной охотой, — по горькой иронии последнее определение, на взгляд Джеффри, удивительно соответствовало истине. Имеющийся же в их распоряжении арсенал как старинного, так и современного вооружения был более чем многочисленным и производил сильное впечатление.

Наконец в паспортной службе он затребовал фотографии каждого из членов этой семьи. Последний запрос потребовал подтверждения полномочий, и ему было объявлено, что для этого понадобится время. Поэтому он набрался терпения и стал ждать.

Он не знал, какой из сделанных им запросов содержал в себе искусно замаскированную ловушку, но хорошо понимал, что без этого дело не обойдется, и сильно подозревал, что именно последний из них как раз и связан с каким-то подвохом. Написать соответствующую программу было нетрудно, особенно для такого допущенного в святая святых спецслужб штата работника, каковым, несомненно, являлась Кэрил Энн Куртен. Джеффри не сомневался, что та где-то внедрила команду, в соответствии с которой ей немедленно поступал сигнал, если кто-то начинал собирать информацию о ней или о членах ее семьи. Такую меру предосторожности непременно предпринял бы любой, кому есть что скрывать, и в особенности живущий в обществе, в котором, как считается, все должно оставаться на виду. Он понимал, что, возможно, невольно нажал скрытую «кнопку тревожной сигнализации», но не видел никакого иного выхода. Он попытался замести след и постарался скрыть, кто именно запрашивает информацию, но сомневался, что это сможет помочь.

Он все понимал, но у него было мало времени.

Он также отдавал себе отчет в том, что именно в этот день его отцом все было тщательнейшим образом спланировано и просчитано. Он не видел иного объяснения тому, отчего отцу захотелось похитить бывшую девушку своего сына. Выбор именно Кимберли Льюис не мог не оказаться преднамеренной провокацией, в результате которой все маски оказывались сорванными и от него требовалось начинать действовать. Чем дольше он думал об этом, тем больше его охватывало беспокойство, потому что сам похититель, на его взгляд, не мог не понимать, что это преступление не останется нераскрытым. А раз так, то с этим был связан какой-то тайный умысел. Оно больше не являлось анонимным, как прежние убийства. Все предыдущие преступления, совершенные отцом, напоминали неожиданные удары молний, случившиеся душным летним вечером. Они бывали внезапны и по-своему неповторимы. Но это преступление носило совершенно иной характер.

Джеффри качнулся на своем стоящем перед компьютером кресле и подумал, что никогда еще в истории криминалистики детектив не обладал большей информацией о преступнике, чем он о своем отце, серийном убийце. Даже знаменитое досье ФБР, заведенное в середине девяностых годов двадцатого века на Унабомбера,[111] в котором, казалось, была учтена каждая, даже самая мелкая, деталь личности этого человека, не содержало таких интимных подробностей, какие давали Клейтону собственные воспоминания, а также догадки, основанные на интуиции и чутье. Но все эти знания и понимание происходящего оставались бесполезны, потому что его отцу удалось скрыть от него самое важное — цель всего им задуманного.

Он дал повод полагать, что его убийства имеют политическую подоплеку и что он намеревается подорвать основу, на которой покоятся устои нового штата. С другой стороны, мотивы их могли носить вполне личный характер, могли оказаться посланиями, адресованными сыну — профессору психологии. Возможно также, они являлись частью некоего соревнования с ним или частью какого-то неизвестного плана. Ну и разумеется, они могли преследовать одновременно все эти цели или не иметь отношения ни к одной из них. Кое-что позволяло предположить, что они являются следствием маниакальной одержимости. Впрочем, они могли носить и ритуальный характер. Их могла породить жажда зла, хотя они в равной степени могли оказаться порождением страстей и сексуальных желаний. Он творил свои преступления в одиночку, но при этом нуждался в посторонней помощи. Таких преступлений еще не видел свет, но вместе с тем они были стары как мир.

А еще, подумалось Джеффри, они напоминают партитуру некой симфонии, написанной композитором-модернистом, которая своим звучанием отдает дань прошлому, но в то же время устремлена в будущее, одновременно и антична, и футуристична.

«Что он собирается сделать, как поступит? — недоумевал Джеффри. — Ну как ты можешь этого не знать, — распекал он самого себя, — ведь ты знаешь его лучше, чем кто-либо другой».

Он понимал, что отец готовит какую-то ловушку. Вероятно, собирается прикончить жертву, а затем скрыться. Вместе со своей новой семьей. Они просто исчезнут.

Эта последняя вероятность пугала Джеффри больше всего.

Джеффри не стал говорить ничего вслух, но в душе пришел к одному-единственному решению, которое у него еще оставалось. Каким бы ужасом это ни обернулось, борьбе старой и новой семей отца следовало положить конец. Он протянул руку и схватил со стола лежащий на нем пистолет. Затем очень медленно коснулся пальцем предохранителя и постарался представить себе ощущения, которые испытает при выстреле. Нужно покончить с этим раз и навсегда, решил он. Все. Финальная глава. Занавес. Последняя нота.

Однако, подумалось ему, проблема заключается в том, что и отец может захотеть того же самого.

Клейтон отложил пистолет и снова присел к клавиатуре компьютера. Уже через несколько секунд на экране возникло трехмерное изображение жилища Куртенов. Он принялся исследовать его с усердием студента, готовящегося к трудному экзамену.

Он обратил внимание на то, что «музыкальная» комната не имеет окон и расположена в благоустроенном цокольном этаже рядом с помещением, обозначенным как «большая общая комната». На плане первая имела единственную дверь, ведущую в смежное помещение. Это удивило Джеффри. Не может быть, подумал он. Ведь отсутствие непосредственного выхода на улицу означает, что убийце окажется не так-то просто использовать эту комнату для его целей. Ведь, прикончив кого-то, ему едва ли захочется тащить труп, даже тщательно завернутый во что-либо, через весь дом. А для серийных убийц возможность полностью контролировать подходы к своему логову очень важна. Он знал, что отцу непременно захотелось бы иметь в нем еще один выход.

На плане дома имелись название фирмы-подрядчика, фамилия ее хозяина и соответствующая контактная информация. Джеффри снял телефонную трубку и набрал номер. Ему потребовалось несколько минут для того, чтобы пробиться через заслон секретарш, но потом те все-таки соединили его с главой фирмы, который в данный момент находился на стройплощадке, где возводилось здание начальной школы.

— В чем дело? — рявкнул строитель тоном человека, который весь день улаживал различные то и дело возникающие проблемы и у которого нет ни времени, ни терпения вести пустые разговоры.

Джеффри представился специальным агентом Службы безопасности штата, однако это лишь отчасти умерило неприветливость собеседника.

— Меня интересует дом, который вы построили более шести лет назад на Буэна-Виста-драйв, неподалеку от Сьерры.

— Вы что, хотите, чтобы я помнил какой-то дом, который построил? Да еще по прошествии такого большого срока? Знаешь, приятель, у нас тут куча проектов, да не только дома, но и большие офисные здания, школы, а также…

Джеффри не дал ему договорить:

— Этот дом вы вспомните сразу. Вы строили его для семьи Куртен. Индивидуальный проект. Очень дорогой.

— Ничем не могу помочь. Понимаете, тут у нас такая запарка… Так что уж не взыщите. Ничего не могу припомнить.

— А вы постарайтесь как следует, — посоветовал Джеффри.

В этот момент дверь в кабинет, в котором он находился, отворилась и вошла сестра с большой сумкой в руках. Когда она ее поставила на пол, раздалось клацанье металла о металл.

Диана повернулась к дочери и тихим голосом заговорщицки проговорила:

— Мы его нашли.

Сьюзен ахнула и уже готова была что-то сказать, когда Джеффри многозначительно указал на гору распечатанных документов, лежащих рядом с принтером.

— Послушайте, какого дьявола вам вообще нужно? — резко спросил подрядчик.

— Мне требуется узнать, какие отступления от проекта были вами сделаны.

— Что?

— Короче говоря, меня интересует, чем отличается настоящий план дома от утвержденного и официально вами представленного.

— Слушай, дружище, я никак не возьму в толк, о чем идет речь. Подобное запрещено регламентом штата. Я потерял бы свою лицензию, если бы на такое пошел…

Джеффри ответил резким и холодным голосом:

— Ты ее потеряешь, если немедленно не станешь отвечать на мои вопросы! Итак, какие изменения относительно первоначального проекта не отражены на планах дома? И не говорите, что не помните, потому что это не так. Ведь я точно знаю, что хозяин дома захотел, чтобы кое-какие изменения остались скрытыми. И очень возможно, что он за это хорошо заплатил. И вы не стали вносить их в официальные документы. Так что у вас есть выбор. Если расскажете обо всем начистоту, я сочту это любезностью и ни одним словом не обмолвлюсь о происшедшем, так что никто больше об этом не узнает. А если упретесь и станете настаивать на своем, то уже к середине завтрашнего дня ваша лицензия, позволяющая возводить здания в этом штате по фантастически высоким тарифам, обогащая вас выше всех ваших ожиданий, испарится. — Помолчав, Джеффри добавил: — Ну же! И не сомневайтесь, что я смогу выполнить свою угрозу. Так что даю вам тридцать секунд на размышление, после чего вы должны, черт бы вас побрал, начать рассказывать мне о том, о чем я вас спрашиваю.

После секундного размышления подрядчик ответил:

— Мне вовсе не надо думать тридцать секунд. Ладно. Я расскажу вам, в чем расхождения, если вам это надо. Там есть скрытая дверь, через которую можно выйти из дома. Она находится в расположенной в цокольном этаже музыкальной комнате. Сделать ее оказалось не так-то просто. Дело в том, что заказчику непременно хотелось, чтобы она оказалась совершенно незаметна. А кроме того, в доме неофициально установлена система безопасности, замаскированная под систему кондиционирования воздуха. Все провода от нее идут под потолком, а ее видеомониторы стоят в кабинете, за бутафорским книжным шкафом. Вокруг дома установлены тепловые датчики инфракрасного излучения. Чтобы такие заказать, пришлось ездить аж в Лос-Анджелес. Здесь они вне закона. Да и нужды в них тут нет, и я об этом говорил тому парню. Но он уперся, и все тут. Наверное, думал, что вскоре это место превратится в этакий Додж-Сити.[112] Совсем сбрендил. На самом деле хватило бы обыкновенного замка на входную дверь, но этот чудак и слышать не хотел. Понимаете? Вот в чем вся штука. Но он желал заплатить. И заплатить хорошо. И к тому же затея с этим штатом была тогда еще совсем новой и никто не знал, чем на деле она может обернуться. Вот я и пошел у него на поводу. Клянусь, я был далеко не единственным, кто в самом начале существования Западной территории нарушал здешние правила. Что еще? Ах да, там есть еще не указанный на планах домик типа гостевого, размером с гараж, в двух сотнях ярдов от большого дома, стоящего на небольшом пригорке. Так вот, домик ниже по склону, как раз поблизости от бешеного количества квадратных миль заповедных земель, которые нельзя застраивать и которые вообще не подлежат хозяйственному освоению. Понятия не имею, зачем он понадобился. Мы залили бетоном пол, возвели стены, поставили крышу. Он попросил, чтобы стоимость отделочных материалов мы включили в общую смету, и я на это согласился. Он сказал, что сам доделает все так, как ему нужно.

— Что-то еще?

— Больше ничего. И это был единственный раз, когда я согласился на внесение в план неутвержденных изменений. Теперь такое вообще не пройдет. Власти штата высылают на стройку инспектора, и тот перед заселением дома обходит его весь с планом в руках. Но это было давно, когда все только еще начиналось и такого жесткого надзора еще не существовало. Все было куда как проще. Хотя, может, он и заплатил парочке инспекторов, откупаясь от них. Я не знаю. Считается, что такое невозможно, однако поговаривают всякое. Ну вот так-то, приятель. Теперь я выложил все, что знаю. Не забудь про свое обещание.

Джеффри повесил трубку и рассеянно подумал о том, не использует ли этот подрядчик при постройке школы некондиционный цемент. Но это его уже не касалось. Он узнал все, что ему было нужно.

Стоящая позади него мать тихо произнесла:

— Джеффри, Сьюзен, смотрите-ка, фотографии!

Они втроем стояли вокруг принтера и смотрели, как из него выползает фотография Джеффри Куртена, сделанная для удостоверения личности. На ней был запечатлен тинейджер, не слишком мелкий, но и не слишком крупный, с глубоко посаженными карими глазами и с вихрастой всклокоченной копной темных волос. На плоском лице выступали острые скулы и выдающийся вперед подбородок, отчасти прикрытый редкой козлиной бородкой, а на губах играла неестественная улыбка, явно показная, ради одного только снимка. Указывались также его домашний адрес и место временного проживания вне пределов Пятьдесят первого штата. В качестве последнего был назван Корнеллский университет в городе Итака, штат Нью-Йорк.

Сьюзен взяла в руки фотографию и принялась внимательно ее рассматривать. Но прежде чем она успела что-нибудь сказать, появилось второе фото. Это была Кэрил Энн Куртен.

Она была стройной, даже, можно сказать, тощей словно скелет, с узким лицом и высокими скулами, которые явно передались от нее сыну. Белокурые волосы были убраны с лица и завязаны на затылке в девчачий хвостик. На носу у нее сидели старомодные очки в тонкой металлической оправе. Ее нельзя было назвать хорошенькой, но и уродиной она тоже не выглядела. Выражение лица у нее было напряженное, в нем читалась какая-то тревога. Она не улыбалась и, в общем, смахивала на секретаршу.

— Кто же ты такая на самом деле? — проговорила Диана, разглядывая ее изображение.

Джеффри взял лист с фотографией у нее из рук и покачал головой:

— Я знаю, кто она. Когда я ездил в Трентон, тамошний адвокат рассказывал мне про нее, но я тогда не придал этому значения. Это та самая женщина, что якобы погибла в штате Восточная Вирджиния двадцать лет назад, вскоре после того, как ее освободили из тамошней тюрьмы. Как глупо с моей стороны было об этом забыть! Какой же я после этого дурак!

Джеффри собирался еще долго продолжать в том же духе, но принтер начал распечатывать третью фотографию, на этот раз Питера Куртена.

Первой на это отреагировала Диана:

— Привет, Джефф. Боже мой, как ты изменился!

Несколько секунд все трое смотрели на фотографию, изучая ее, узнавая какие-то черты и в то же время отмечая новые, совершенно непохожие на то, что подсказывала им память. У него были все те же глаза, смотревшие на них пронизывающим взглядом, тот же лоб, который теперь плавно переходил в обширную лысину, те же подбородок, щеки и уши, тот же овал лица и те же губы, слегка скривившиеся в насмешливой улыбке.

Он выглядел гораздо моложе и энергичнее своих шестидесяти с лишним лет, и это уязвило Диану в самое сердце, заставив ее вспомнить, какой старой развалиной она стала сама и как близка к смерти.

Джеффри опасливо взглянул на фотографию, боясь увидеть на ней самого себя.

Сьюзен глядела на лицо, смотрящее на нее с листа бумаги, и ощущала, как ее душа наполняется гневом и яростью, едва ли поддающимися описанию, потому что в них слились и ее возмущение тем, что натворил этот человек, и все одиночество, все отчаяние, которые она ощущала на протяжении всей жизни. И ей было трудно определить, какое из этих чувств оказалось сильнее. Джеффри повернулся к матери:

— Он сильно изменился?

— Да, — ответила она, кивнув. — Почти каждая его черта изменена. Ровно настолько, чтобы получившееся в результате впечатление от его внешности стало совсем другим. За исключением одних только глаз. Глаза остались прежними.

— Ты бы его узнала?

— Может, да, — ответила она и глубоко вздохнула. — А может, и нет. Скорее всего, ответ должен быть таким: я не уверена. Хочется думать, что узнала бы. Но существует вероятность, что и нет.

— Он не выглядит таким уж злодеем, — проговорила Сьюзен.

— Это обычное дело, — ответил Джеффри. — Было бы очень удобным, если бы на лицах самых плохих из людей отражалось все то зло, которым полна их душа. Но так, увы, не бывает. Они ничем не отличаются от окружающих их обычных граждан. Они заурядны, тихи и неприметны до той самой секунды, когда им придет в голову распорядиться по своему усмотрению вашей жизнью и смертью. Вот тогда-то они и становятся особыми, ни на что не похожими существами. Иногда, впрочем, их истинная натура прорывается наружу, как мы это видели на примере Дэвида Харта в Техасской тюрьме, но обычно ничего подобного не происходит. Они мимикрируют. И возможно, это самое ужасное. То, что эти чудовища кажутся такими похожими на обычных людей.

— Ну что же, брат мой, — произнесла Сьюзен с холодной улыбкой, — спасибо за разъяснительную беседу. А теперь давайте-ка отправимся к нему домой и там его накроем.

— В этом нет необходимости, — возразил Джеффри хриплым голосом. — Мне достаточно сделать один телефонный звонок директору Службы безопасности этого штата, после чего тот вызовет команду сватовцев и те разнесут логово убийцы ко всем чертям. И разорвут на клочки всех, кто в нем окажется. А мы сможем сидеть и наблюдать за происходящим с безопасного расстояния.

Диана взглянула на сына и покачала головой:

— Когда имеешь дело с ним, безопасного расстояния не бывает.

Сьюзен кивнула, соглашаясь с матерью.

— И с чего ты взял, что власти штата способны разрешить нашу проблему к нашему удовлетворению? — спросила она. — Разве каким-либо властям когда-нибудь удавалось сделать нечто подобное?

— Это наша проблема, — вмешалась Диана. — И решать ее предстоит нам. Власти штата здесь ни при чем. Меня даже удивляет, что тебе вообще могла прийти в голову подобная мысль.

Джеффри выглядел обескураженным. Он посмотрел на сестру смущенным взглядом и проговорил:

— Ты недооцениваешь опасность. Ты, черт возьми, не просто недооцениваешь ее, а попросту игнорируешь. Неужели ты не понимаешь, что он может убить нас без колебаний и угрызений совести?

— Думаю, он нас не убьет, — ответила Сьюзен. — Хотя полной уверенности в этом быть, конечно, не может. Но в конце концов, мы же его дети.

Все трое погрузились в молчание. Первой его прервала Сьюзен:

— С каждым из нас он сыграл в некую игру, головоломку, рассчитанную на то, чтобы привести игрока на порог его дома. Мы нашли все ключи и подсказки, требуемые для того, чтобы ее разгадать, поняли каждый ход, заглотили все подброшенные приманки, а теперь, составив вместе все кусочки мозаики, мы знаем, кто он такой, где живет, какая у него семья. И, зайдя так далеко, мы, по-твоему, должны отойти в сторону и предоставить действовать властям штата? Это же просто смешно! Игра была затеяна для всех нас. И мы должны доиграть ее до конца.

Диана кивнула:

— Как вы думаете, не предвидел ли он этот наш разговор?

— Весьма вероятно, — мрачно заметил Джеффри. — Я вас хорошо понимаю и не могу не восхищаться вашей решимостью. Однако что мы выиграем, если откажемся от посторонней помощи? Чего мы этим добьемся?

— Свободы, — ответила Диана.

Джеффри мысленно обвинил мать в неистребимом романтизме, а сестру в излишней импульсивности. Вообще-то, сами по себе эти качества ему импонировали. Но его родные воспринимали сложившуюся ситуацию в абстрактном, идеализированном виде, явно не отдавая себе полного отчета, какими незаурядными возможностями обладает прежний Джеффри Митчелл, он же нынешний Питер Куртен. Клейтон знал, что куда глубже, чем они, понимает своего отца и потому способен лучше представить себе, до какой степени этот человек страшен.

Мать и сестра видели его жертв только на фотографиях, и то их вид вызывал у них содрогание. А это совсем не то, что видеть воочию распростертое перед собой мертвое девичье тело и каждой клеточкой своего существа ощущать ту неукротимую злобу, что двигала убийцей, который совсем недавно над ним надругался. То, что отцу удалось найти сообщницу для своих преступлений, серьезно осложняло ситуацию. А то обстоятельство, что эти двое произвели на свет достойного их сына, дополнительно увеличивало потенциальную опасность. Мать и сестра готовы были очертя голову ввязаться в нешуточную схватку, и вероятность ее плачевного для них исхода представлялась Клейтону более чем вероятной. Но в то же самое время он и сам убеждался, что альтернативы этому нет.

На него вдруг навалилась страшная усталость, и он уронил голову на руки. «Именно к этому все и шло с самого начала», — подумал он.

— Не станем забывать и еще об одной причине, по которой мы должны действовать, и немедленно, — добавила Сьюзен. — Давайте вспомним о Кимберли Льюис. Отличнице. Единственной отраде для ее поверженных в горе родителей, которые сейчас никак не могут взять в толк, что, черт возьми, такое вокруг них происходит и где находится их любимая дочь.

— Она мертва. А если и нет, то лучше уже прямо сейчас смириться с ее смертью.

— Джеффри! — протестующим тоном воскликнула Диана.

— Прости, мама, но ты, верно, считаешь ее очень удачливой. Я хочу сказать, просто удивительно, невероятно, немысленно везучей. Это как если бы сама Фортуна, богиня удачи, благословила ее и пролила ей на голову целый дождь счастливых совпадений и фантастического везения, потому что лишь при таких обстоятельствах она может остаться в живых, пусть даже со шрамами и увечьями, которые до конца дней будут отравлять ей жизнь. Так что нам лучше всего сразу, то есть уже сейчас, смириться с ее смертью. Даже если ты услышишь, как она молит о помощи в соседней комнате, считай ее мертвой. Если своими ушами услышишь ее крики и рыдания, которые станут разрывать тебе сердце, считай ее мертвой. В противном случае он получит перед тобой преимущество, а этого нельзя допустить.

— Не уверена, смогу ли я оказаться настолько циничной, — ответила мать.

— Если не сможешь, это означает, что у нас нет ни единого шанса.

— Я это понимаю, — согласилась она. — Но…

Джеффри резким жестом прервал ее. Он посмотрел на мать твердым, выразительным взглядом, а потом перевел взгляд на сестру.

— Слушайте и запоминайте, — прошептал он. — Если вы хотите иметь дело с реальностью, а не с некими абстракциями, постарайтесь меня понять. Мы должны полностью отрешиться от всяких представлений о гуманизме. Забыть о них, забыть обо всем, что делает нас теми, кто мы есть. Все, что мы забираем с собой, — это наше оружие и ясное понимание исключительной важности нашей миссии. Мы твердо намерены убить этого человека. И следует четко себе уяснить, что его новая жена и его новый сын являются не чем иным, как продолжением его самого. Они его порождение, его подобие. Они столь же опасны. Ты сможешь сделать это, мама? Можешь забыть, кем ты являешься, и вытащить наружу самые потаенные, самые темные стороны своего «я»? Всю свою злость и всю свою ненависть? Только это нам сейчас нужно, и больше ничто. Сможешь ли ты сделать это без колебаний и без малейшего угрызения совести, сомнения или задней мысли? Потому что возможность у нас будет только одна. Никакой второй попытки не будет. Это нужно понять. Так что если мы вступаем в этот новый для нас мир, то мы должны быть готовы играть по его правилам и соответствовать его стандартам. Способны вы на это?

Сьюзен на его вопрос не ответила, но внутренне согласилась с тем, что Джеффри совершенно прав. «Он понимает, — сказала она себе, — что мы с мамой действуем безрассудно. Но иногда безрассудство оказывается единственной альтернативой, которую оставляет тебе жизнь».

— Ну-у, — протянула она, улыбнувшись вымученной улыбкой, и облизнула губы. Внезапно в горле у нее пересохло, и ей захотелось выпить глоток воды. Она пододвинулась ближе к экрану компьютера, надеясь, что брат и мать не заметят, как она разнервничалась, и с преувеличенным вниманием начала изучать план дома на Буэна-Виста-драйв. Наконец, ни на кого не глядя, голосом, звенящим от напускной храбрости, она сказала: — Увидим. Вот сегодня и увидим.

Глава 23

Вторая незапертая дверь

Уже давно стемнело, когда Джеффри вывел мать и сестру из огромного казенного здания. Им хотелось верить, что эта ночь станет последней, проведенной на территории Пятьдесят первого штата. На плече он нес средних размеров сумку из плотной материи. Диана держала в правой руке полотняный портфель. Когда они вышли на темное крыльцо, она тайком проглотила несколько болеутоляющих таблеток, надеясь, что ни один из ее детей этого не заметит, и сделала резкий вдох. Ночь стояла студеная, даже чуть ли не морозная, и ей понравилось, как пахнет прохладный воздух. Она бросила быстрый взгляд вдаль, на север — за холмы и за горы, которые поднимались едва ли не на краю горизонта. «Ну и пустынный здесь край!» — подумалось ей. Песок, переносимая ветром пыль, катящиеся по земле шары перекати-поля, чахлая трава. И дневная жара. Горячий, всепроникающий сухой воздух. Но сейчас все по-другому. Эта ночь особенная, совсем не такая, как можно было бы ожидать. Мороз вместо тепла.

Окрестные парковки были почти пустыми, на них оставались только машины охранников да тех, кто по каким-то причинам задержался на работе. В огромном офисном здании были освещены лишь немногие окна. Большинство служащих давно разъехались по домам. Ужин в кругу семьи, разговоры, потом просмотр кинофильма либо ситкома[113] или, возможно, помощь детям в выполнении заданных на дом уроков. Потом — в кровать. Сон, а наутро такой же день, каким был предыдущий. Вокруг правительственного здания царило умиротворяющее безмолвие. Тишина стояла такая, что когда они шли по тротуару, то слышали, как поскрипывает их обувь.

Джеффри потребовалось всего несколько секунд, чтобы определить, где стоит его машина. Приставленный к ним агент Службы безопасности уже сидел в ней. Это был тот же самый человек, который сопровождал их в поездке в городок, где пропала Кимберли Льюис. Мрачный крепыш со скучающим взглядом, он явно мечтал провести этот вечер в каком-нибудь другом месте и за каким-нибудь более приятным занятием. Джеффри догадался, что этому полицейскому предоставили самую минимальную информацию о том, кто такой этот профессор, которого ему поручено возить, и какова цель его пребывания в Пятьдесят первом штате. Однако, как и прежде, Клейтону представлялось, что где-то на некотором удалении за ними следует кто-то, занявший место погибшего агента Мартина и ожидающий момента, когда потребуются его услуги. На миг Джеффри поднял глаза, словно ожидая увидеть высоко в небе беззвучно парящий вертолет. Он остановился и какое-то время стоял, раздумывая о том, каким образом за ними могут следить.

Наверное, на их автомобиле установлен радиомаячок, подумалось ему. Кроме того, он знал о таком методе, как нанесение на одежду невидимого вещества, которое на приличном расстоянии становится заметным на экране инфракрасного локатора. Имелись и кое-какие засекреченные военные технологии, основанные на применении лазерной и прочей техники, но он сомневался, чтобы здешняя Служба безопасности успела получить к ним доступ. Впрочем, это станет возможным уже через пару недель, когда на флаге Соединенных Штатов появится новая звезда.[114] Но сейчас, до решающего голосования, эти устройства едва ли здесь есть.

Джеффри пристально посмотрел на шофера. Незначительный человек, своего рода «пустое место». Похоже, приказы, данные ему, были очень просты: сопровождать повсюду семью Клейтон и сообщать директору о каждом их шаге. Во всяком случае, все выглядело именно так. И Джеффри на это рассчитывал.

План действий у него, конечно, имелся, однако был составлен в самых общих чертах. Пытаться перехитрить паука, заманивающего вас в свою сеть, было, пожалуй, очень глупо. Но именно в этом и заключалось их основное намерение.

Водитель вышел из автомобиля и сделал шаг по направлению к ним.

— Мне сказали, — проговорил он, — что этим вечером вы никуда не поедете. Никто не давал согласия еще на одну поездку.

— Если дело обстоит именно так, то почему вы еще здесь? — быстро нашлась Сьюзен. — Так что будьте добры открыть багажник.

Шофер открыл багажник, но тут же заявил:

— Согласование каждой поездки необходимо. Такова принятая у нас процедура. Придется подождать, прежде чем я это улажу. Тогда и поедем. А собственно, куда мы направляемся?

— Обратно в Сьерру, — пояснил Джеффри, кладя свою сумку поверх той, которую уже успела положить в багажник его сестра.

— Мне придется об этом доложить, — известил его агент. — Таков приказ. Сообщать, куда я с вами уезжаю и на какой срок.

— Думаю, последнее выяснится позднее, — сказал Джеффри. — Сегодня мы попробуем импровизировать.

Сьюзен засмеялась, хотя и не слишком-то радостно. Она приложила руку к спине агента и подтолкнула того к машине:

— Залезайте-ка, мистер полицейский, и садитесь за руль. Мама, садись вперед. Нас ожидает трогательная встреча родственников после долгой разлуки.

Джеффри положил пистолет на сиденье между собой и сестрой, а портфель, который несла мать, пристроил себе на колени. Из внутреннего кармана пиджака он достал маленький, размером с пишущую ручку, электрический фонарик. Включив его, он вынул из портфеля две папки, в каждой было всего несколько листков.

Первая представляла собой составленное Службой безопасности конфиденциальное досье на Кэрил Энн Куртен. Он быстро просмотрел его, ища в нем что-нибудь, способное подсказать, как она себя поведет, когда поймет, что ее раскрыли. Однако найти ответ на этот вопрос оказалось не так-то просто. Со страниц досье вставал образ преданной своему долгу, хотя и немного скрытной, сотрудницы Службы безопасности. Она прекрасно проходила служебные тесты, что обеспечивало ей быстрое продвижение по службе, и ее послужной список выглядел впечатляюще. Отзывы о ее работе прекрасные, характеристики блестящие. Она отлично ладила с сослуживцами и умела заслужить похвалу начальства. О ее личной жизни и общественной деятельности не говорилось почти ничего, за исключением разве что короткого сообщения, очень встревожившего Джеффри, о том, что Кэрил Энн Куртен состоит членом женского стрелкового клуба, выступая за который получила несколько наград в состязаниях по стрельбе из спортивного пистолета. Досье также свидетельствовало, что она принимает активное участие в деятельности церковно-приходского совета и различных общественных организаций, посещает несколько оздоровительных клубов и в прошлом году принимала участие в проводившихся на улицах Нового Вашингтона ежегодных соревнованиях по бегу, пробежав марафонскую дистанцию меньше чем за четыре часа.

Что касается ее жизни до прибытия в Пятьдесят первый штат, то сведения, содержащиеся в досье, оказались еще более скудными. Говорилось, что она прослушала двухгодичный курс делового администрирования в одном из городских колледжей в Джорджии. Проработать по специальности за пределами Западной территории она успела совсем недолго, но этого срока ей вполне хватило, чтобы получить хорошие навыки секретарской работы. В папке лежали два рекомендательных письма от прежних работодателей, которые отзывались о ней как о ценном сотруднике. Одно из них пришло от небезызвестного адвоката из Трентона — факт, о котором этот скользкий тип умолчал во время вынужденной беседы с Клейтоном. Другое, как предположил Джеффри, было либо подделано, либо добыто за деньги. Однако в те времена, когда новый штат еще только начинал принимать свой нынешний вид, этот документ сошел за настоящий. Так что миссис Куртен явилась сюда с прекрасными рекомендациями и с богатым мужем, не скупившимся на траты. А проникнув в ряды местной бюрократии, она поплыла вверх по течению — с упорством лосося, стремящегося к своему нерестилищу.

Джеффри отложил эту папку в сторону и взялся за следующую.

Информация в ней оказалась еще лаконичнее. В первой строке досье, присланного из Национального информационного криминалистического центра, значилось: Элизабет Уилсон. Погибла при невыясненных обстоятельствах.

Джеффри покачал головой.

«Вовсе она не погибла, — подумал он, — а возродилась к новой жизни».

Далее излагалась история молодой женщины, выросшей в сельской глубинке штата Западная Вирджиния. В юные годы она была хорошо знакома с ювенальной юстицией, не раз каравшей ее за такие провинности, как кража со взломом, поджог, оскорбление действием и проституция. Среди бумаг имелся немногословный рапорт, поступивший в Департамент пробации[115] от властей округа Линкольн, согласно которому в детстве она, по неподтвержденным сведениям, неоднократно была изнасилована своим отчимом.

Элизабет Уилсон села в тюрьму за покушение на убийство в возрасте девятнадцати лет. Она порезала опасной бритвой пьяного клиента, который отказался расплатиться с ней за оказанные услуги интимного характера. Тот успел даже ударить ее несколько раз, прежде чем понял, что у него вспорот живот от пупка до самого паха. Она вышла на свободу по условно-досрочному освобождению, отсидев три года в федеральной тюрьме Моргантаун. Как говорилось в отчете, через шесть месяцев после этого она устроилась на работу в находящийся в сельской местности бар, обслуживавший преимущественно байкеров и расположенный примерно в семидесяти милях от ближайшего города. В первый же вечер, когда девушка обслуживала посетителей, она вышла с одним из них за дверь, и больше ее не видели. Ее разорванная и окровавленная одежда была обнаружена полицией в поросшей густым кустарником ложбине, но само тело так и не нашли. Дело было зимой, лежал глубокий снег, и местность стала почти непроходимой. Прибыли кинологи с собаками, но тоже ничем не смогли помочь. Впоследствии полиция допросила несколько человек, сидевших в тот день в баре, которых видели разговаривающими с ней, и арестовала одного из них: в кабине его пикапа нашли кровавые пятна. Группа крови оказалась такой же, какая была у нее, поэтому произвели генетическое исследование. Оказалось, что кровь действительно принадлежит ей. При более тщательном обыске автомобиля в нем нашли большой охотничий нож со следами крови, спрятанный под полом. Несмотря на заявление хозяина, что в тот вечер он был мертвецки пьян и не помнит вообще ничего, а не то что подробности какого-то убийства, его отдали под суд и приговорили к пожизненному заключению.

Джеффри подумал, что это все сильно позабавило его отца. Ведь не кто иной, как он вымазал сиденье пикапа ее кровью. Да и нож для полноты картины пришелся очень кстати. Очень умно придуманная деталь. Он живо представил себе, как отец, предварительно взяв у этой Элизабет Уилсон немного крови, наставляет ее в день мнимого убийства: сперва ей надлежит изобразить флирт, потом ссору, затем выйти с крепко выпившим посетителем, который должен едва держаться на ногах. С таким, который наутро ничего не сможет вспомнить.

Эту молодую женщину, смерть которой отец инсценировал, точно так же как ранее разыграл собственную гибель, он забрал с собой. В ту первую ночь она, верно, напоминала новорожденного младенца. Нагая, без одежды, которую пришлось разорвать и вымазать ее кровью, дрожащая от холода, испуганная.

«Она обязана ему всем», — подумал Джеффри и закрыл папку.

Он бросил быстрый взгляд на сестру, а затем на мать.

«Они не знают, как опасна может оказаться эта женщина, — промелькнуло у него в мозгу. — В ее жизни нет ничего, что не придумал бы для нее отец. Она, разумеется, предана ему, как самая верная собака. Злобная, сторожевая собака. А может, еще сильнее».

Во второй папке имелась одна старая фотография. С нее на него смотрело юное недоброе лицо с застывшей кривоватой усмешкой. Щербатый рот, в котором не хватало переднего зуба, был приоткрыт. Перебитый нос смотрел на сторону. Лицо обрамляли жидкие пряди неухоженных белесых волос.

Он мысленно сравнил этот образ с другой фотографией, сделанной для паспорта, необходимого для проживания на Западной территории. Трудно было поверить, что молодая девушка, держащая планку с цифрами на фотографии, сделанной в полицейском участке, имеет какое-то отношение к взрослой, уверенной в себе женщине, которая так превосходно зарекомендовала себя, работая в Службе безопасности. Зубы приведены в порядок. Подбородок округлился. Сломанный нос выпрямлен. «Над ней потрудился настоящий мастер своего дела, — подумалось Джеффри. — Она действительно стала новым человеком. Внешне и внутренне. Физически, эмоционально и психологически. Элиза Дулиттл и Генри Хиггинс. Только последний на сей раз оказался не специалистом по части фонетики, а специалистом по части убийств».

Джеффри положил папки обратно в полотняный портфель, где также лежала школьная характеристика на Джеффри Куртена и фотография Питера Куртена. На последнего в компьютерных базах данных вообще не оказалось никакой информации. Разве только он упоминался вскользь в личном деле его жены и в характеристике, выданной на его сына.

В автомобиле имелся служебный телефон. Джеффри снял трубку и стал набирать номер. Это удалось лишь с третьей попытки. Наконец он связался со службой безопасности Корнеллского университета. Клейтон представился и попросил соединить его с дежурным. Понадобилось всего несколько секунд. Когда дежурный подошел к телефону, голос его зазвучал так отчетливо, словно он был совсем рядом, а не за сотни миль от Нового Вашингтона.

— Капитан Службы безопасности у телефона, — произнес голос в трубке. — Чем могу быть полезен?

— Капитан, мне нужно узнать, где в данное время находится один из студентов, обучающихся в Корнеллском университете.

— Да, я могу предоставить вам такую информацию. Но для чего она вам нужна?

— У нас тут произошла автомобильная авария, — солгал Джеффри. — И мы пытаемся выяснить, кто находится в числе пострадавших. Прямо передо мной куча еще дымящихся обломков. Похоже, погибла целая семья. Сейчас мы пытаемся определить, кто был в машине. Если бы мы смогли исключить хотя бы одного человека…

— Как зовут вашего студента?

— Зовут Джеффри, фамилия Куртен.

— Секундочку, я сейчас гляну… А с кем я говорю?

— Клейтон. Спецагент Клейтон.

— Вы знаете, к нам в университет поступает все больше и больше студентов из Пятьдесят первого штата. Хорошие ребята. И учатся хорошо. Но знаете, когда они приезжают к нам в кампус, их ожидают нелегкие времена. Во всяком случае, в течение первых двух недель. Жизнь тут совсем не такая, как у вас… — Капитан помолчал, а потом добавил: — Эй, а вы уверены, что парня зовут именно так?

— Да, Джеффри Куртен. Он из Сьерры. Это у нас, в Пятьдесят первом штате.

— У меня тут никого нет с таким именем.

— Перепроверьте, пожалуйста.

— Уже перепроверил. У нас никого такого нет. Я даже просмотрел генеральную ведомость, в которую включены вообще все, кто имеет хоть какое-нибудь отношение к университету: студенты, профессорско-преподавательский состав, обслуживающий персонал кампуса. Его в нем нет. Попробуйте обратиться в Колледж Итаки. Иногда, знаете ли, нас с ними путают, это ведь рядом, через дорогу.

Капитан повесил трубку, и Джеффри взялся за школьную характеристику. К ней была приложена копия письма из Корнеллского университета, сообщающего о зачислении туда Джеффри Куртена; в верхнем углу стояла сделанная от руки пометка председателя приемной комиссии: «Вступительный взнос перечислен».

Только сейчас Джеффри заметил, что мать и сестра внимательно следят за всеми его действиями.

— Сына в Корнеллском университете нет, — сообщил он им. — Хотя предполагалось, что он должен находиться именно там. Это позволяет предположить, что он здесь…

Хмурый агент на водительском сиденье проворчал:

— Попробуйте связаться с паспортной службой. Они должны знать, тут он или нет.

Джеффри кивнул.

Агент продолжил едва слышным голосом:

— Господи, я готов вам помочь, но все равно нужно быть готовым ко всему…

Джеффри опять взялся за телефонную трубку. Номер телефона, установленного в их машине, имелся в базе данных спецслужб, поэтому ему ответили тотчас: Джеффри Куртен, восемнадцати лет, постоянно проживающий в Сьерре, в доме 135 по Буэна-Виста-драйв, выехал из штата четвертого сентября, указав, что следует в город Итака, штат Нью-Йорк, и до сих пор оттуда не возвращался.

— Ну и как это понимать? — спросила Сьюзен. — Что ты об этом думаешь? Здесь он или же нет?

— Думаю, его здесь нет, однако все равно следует соблюдать осторожность.

— Осторожность — моя вторая натура, — пошутила Сьюзен.

— Вовсе нет, — мрачно заметила Диана. — Соблюдать осторожность ты никогда не умела.

Главная улица в Сьерре была запружена громко сигналящими автомобилями, которые, мигая фарами, пытались проехать вперед сразу по двум полосам. Они были битком набиты подростками. Те перевешивались через борта пикапов, махали руками через открытые окна. В поселке стояли шум и гам. Посреди центральной лужайки горел костер, оранжево-красные языки пламени поднимались на высоту тридцати футов, а искры улетали еще выше, прямо в иссиня-черное небо. В пятидесяти ярдах от костра стояла пожарная машина, около которой, скрестив руки, топтались пожарные; у их ног лежал приготовленный на всякий случай пожарный рукав. Они, усмехаясь, смотрели, как тинейджеры, выстроившись змейкой, пляшут вокруг костра, а на лица и фигуры ложатся его багровые отблески. За кругом толпы стояли две полицейские патрульные машины с мигающими красными и синими огнями. Впрочем, здесь веселились не только тинейджеры: в толпе находились как дети помладше, которым давно уже следовало бы лежать в кроватках, так и взрослые, которые тоже участвовали — хотя, может быть, и не столь азартно — в общей пляске, и, по правде сказать, получалось у них немного комично. У полудюжины припаркованных поблизости автомобилей были открыты дверцы, и из включенных на полную мощность стереосистем вырывались ни на секунду не умолкающие громовые раскаты музыки. Правда, уже через несколько секунд их заглушили звуки показавшегося из-за угла духового оркестра. Медные инструменты в руках марширующих музыкантов ярко блестели в лучах автомобильных фар.

— Сейчас идут футбольные матчи среди школьных команд в серии плей-офф, — пояснил сидящий за рулем агент, осторожно ведя машину сквозь беснующуюся толпу. — Должно быть, команда Сьерры сегодня победила. Это позволит им побороться за Суперкубок штата. Неплохо. Очень даже неплохо.

Агент нажал на клаксон и посигналил автомобилю с откидным верхом, битком набитому молодежью и неожиданно остановившемуся прямо перед ними. Ребята повернулись в их сторону и стали со смехом жестикулировать — оживленно, однако не агрессивно. Девушка за рулем принялась неумело маневрировать, пытаясь уступить дорогу.

— Ничего, уже через минуту мы выберемся из этой толпы, — проговорил водитель. — Не иначе как сегодня весь город высыпал на улицу.

— И долго это может продолжаться? — спросила Сьюзен.

Агент пожал плечами:

— Похоже, костер зажгли совсем недавно. И я что-то пока не вижу саму команду, то есть главных виновников этого торжества. Должно быть, вот-вот прибудут. Придется их подождать. Ну и конечно, их тренера. А возможно, и мэра с членами городского совета. Кто знает, может, еще кто придет, чтобы подержать в руках мегафон и сказать несколько теплых слов. Мне кажется, что все здесь еще только начинается. — Агент опустил стекло рядом с собой и прокричал стайке девчушек: — Эй, юные леди, какой был окончательный счет?

Те разом обернулись и посмотрели на полицейского так, словно он только что прилетел с Марса. Одна из них крикнула в ответ:

— Двадцать четыре — двадцать два! Можете не сомневаться!

Все вокруг рассмеялись.

— А с кем следующая встреча?

— Вы хотите спросить, кто следующая жертва? Новый Вашингтон!

Агент поднял стекло.

— Видали? — спросил он. — Некоторые вещи никогда не меняются. Футбол есть футбол.

Джеффри не отрываясь смотрел на толпу и думал, что ему она, скорее, на руку. Если за ними следили, то при таком скопище народу продолжать это делать будет крайне затруднительно. Агент повернул руль, и автомобиль поехал по боковой улице, нырнув под растяжку с надписью:

«НА ГОРОДСКОЙ ЛУЖАЙКЕ 24 НОЯБРЯ СОСТОИТСЯ МИТИНГ В ПОДДЕРЖКУ ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ ЗАПАДНОЙ ТЕРРИТОРИИ ПРАВ ШТАТА».

Джеффри повернулся на сиденье, желая посмотреть назад и убедиться, что за ними нет хвоста. Огни и шум вскоре пропали. Проехав мимо нескольких групп людей, спешащих к центру городка, они оставили Сьерру позади и понеслись по узкой темной дороге. Деревья подступали к серой полосе асфальта, и свет фар высвечивал их черные стволы. Потребовались считаные минуты, чтобы окружающий мир сжался, съежился и стал напоминать моток спутанной пряжи.

Они миновали несколько подъездных дорожек, ведших к домам на краю лесного массива. Огоньки домов едва просматривались сквозь ветки деревьев. Наконец Джеффри скомандовал:

— Притормозите. Это здесь.

Агент сделал, как ему велели.

Под шинами захрустел гравий на обочине дороги.

Джеффри взял в руку пистолет.

— Выходим! — скомандовал он.

Агент помедлил, затем бросил взгляд на пистолет, после чего отстегнул ремень безопасности и вышел из автомобиля.

Джеффри сделал то же самое. Глубоко вздохнув, он посмотрел вперед, на дорогу, словно стараясь что-то на ней рассмотреть, и повернулся к шоферу:

— Ну вот мы и на месте. Спасибо за помощь. Извините, если что было не так. А теперь ответьте вот на какой вопрос: каким образом за нами велась слежка?

Агент пожал плечами:

— Мне велено звонить и сообщать, где вы находитесь, специальной команде. Днем и ночью, в любое время.

— Что это за команда?

— Чистильщики. Наподобие бедняги Мартина.

Джеффри кивнул:

— Ну а если вы вдруг не выйдете с ними на связь?

— Считается, что такого произойти не может.

— Понятно. В таком случае вам пора сделать очередной звонок.

— Прямо отсюда, из этой чертовой глуши? — осведомился агент. — Что-то я никак не возьму в толк.

— Нет, — отрицательно покачал головой Джеффри. — Не отсюда. Вы хорошо бегаете?

— Что?

— Я спрашиваю, в хорошей ли вы спортивной форме? Пробежаться сможете?

— Да, — ответил шофер. — Смогу.

— Прекрасно. Тут до городка, через который мы только что проехали, не больше четырех или пяти миль. Поскольку вы не в спортивной обуви, добежать до него вы сможете минут за тридцать. Максимум за сорок пять. Хотя, может быть, и за час, потому что бежать вам помешает вот это… — И он вручил агенту полотняный портфель.

Водитель продолжал смотреть на Джеффри во все глаза — скорее в замешательстве, чем от возмущения его словами.

— Я не должен отходить от вас ни на шаг. Мне так приказали, — пожаловался он. — У меня будут неприятности.

— Скажете, что я заставил вас силой. Собственно, так оно и есть. — Джеффри повел дулом пистолета. — А вообще-то, скоро им будет не до вас.

— Что мне с этим делать? — спросил агент, указывая на портфель.

— Перво-наперво не потерять, — улыбнулся Джеффри и продолжил: — А как только вы доберетесь до Сьерры, немедленно отправляйтесь в местный полицейский участок. Слышите, сразу, как бы вы ни устали и как бы ни болели натертые на ногах мозоли. Не обращайте внимания на праздник и костер. Немедленно в участок! Когда прибудете туда, позвоните в свой ударный отряд. Затем свяжитесь с директором. Не с вашим непосредственным начальником, не с его заместителем и не с вашей женой, а именно с самим директором Службы безопасности. Гарантирую, что, чем бы он ни был занят, он все равно захочет вас выслушать. Можете мне поверить. Поступив именно так, вы спасете свою карьеру. Потому что через несколько минут ему ни с кем другим так сильно не захочется поговорить, как с вами. Понятно? Итак, когда вы услышите его голос в телефонной трубке — заметьте, именно директора, а не его секретарши, помощника или кого-то еще, — расскажите ему в точности все, что произошло сегодня вечером. И скажите директору, что я дал вам портфель, в котором содержится информация об интересующем его человеке, равно как и о его семье: кто он такой, где живет и так далее. Директор, вероятно, спросит, куда мы направились. Сообщите ему, что адрес содержится в том же досье. И добавьте, что мы отправились туда раньше, чем он об этом узнал, потому что теперь наша проблема и его проблема начали отличаться одна от другой. Постарайтесь запомнить мои слова, чтобы передать их максимально точно. Надеюсь, у вас это получится?

Даже при том тусклом свете фар, который на них падал, поскольку они стояли не перед машиной, а рядом с ней, Джеффри заметил, как глаза водителя округлились.

— Начали отличаться. Я запомнил. Это ведь важно, да? Это, скорее всего, как-то связано с тем, почему вас позвали к нам в штат, не так ли?

— На оба ваших вопроса ответ будет «да», — сказал Джеффри, оглядываясь по сторонам. — Однако есть вероятность, что и мы сами тоже получим кое-какие ответы. — И он показал дулом пистолета на дорогу, ведущую в Сьерру.

Агент колебался, и Джеффри повторил этот жест еще раз, после чего тот побежал — медленно и прижимая к груди портфель.

Сьюзен между тем успела выйти из автомобиля и теперь стояла рядом с открытой дверцей.

— Да уж, — протянула она и добавила: — Ну и ну… — после чего снова нырнула в салон.

Поворот на Буэна-Виста-драйв находился впереди, примерно в полумиле от места, где они остановились. Карта показывала, что это тупик — всего три дома, построенные на большом расстоянии один от другого. Тот дом, который они искали, стоял дальше других. Жилье вокруг него вообще отсутствовало. В качестве подготовки к визиту туда Джеффри предпочел бы пролететь над этим участком на маленьком самолете или на вертолете, но это было невозможно. Вместо этого приходилось довольствоваться картой, добытой в Службе безопасности штата, хотя та и страдала тем недостатком, что отражала не истинное положение вещей, а то, каким его хотелось представить владельцам домов и вошедшим с ними в сговор строителям, — и в данном случае, по всей видимости, дело обстояло именно так. Его тревожило, что он может лишь догадываться о где-то спрятанных датчиках тревожной сигнализации, а также о местонахождении стоящего где-то на отшибе маленького домика, о котором ему стало известно из разговора с подрядчиком. Он изо всех сил напрягал свое воображение, пытаясь догадаться, зачем тот мог понадобиться, но ничего не мог придумать. Он понимал, что эта постройка почему-то крайне важна для его отца, но не в силах был догадаться почему.

И это крайне его беспокоило.

Джеффри припарковал автомобиль на обочине у поворота на единственную подъездную аллею, рядом с которым на маленькой деревянной дощечке значился номер «135». Только эта дощечка и указывала на то, что где-то неподалеку, в лесной чаще, находится дом. Ни ворот, ни ограды. Только уходящая за деревья одинокая неосвещенная аллея.

Пару секунд они трое молча сидели в темноте. Их план был прост. Пожалуй, даже слишком прост, так как оставлял без ответа слишком уж много вопросов.

Джеффри, вооруженному пистолетом, предстояло отправиться по аллее к дому и подойти к нему спереди как можно ближе — может быть, даже постучать во входную дверь. Он предполагал, что вскоре после того, как окажется невдалеке от дома, ему неизбежно доведется активировать систему тревожной сигнализации, — его сперва обнаружат, а потом он получит отпор. Это был главный пункт плана: привлечь к себе как можно больше внимания со стороны обитателей дома 135 на Буэна-Виста-драйв. Если его при этом сразу не обезоружат, то тем лучше. Когда он окажется внутри, к дому пойдут Сьюзен и Диана, причем как можно более скрытно.

Джеффри хотелось верить, что после его появления те, кто его ждет, не будут до такой степени настороже. Тогда вторая волна вторжения может оказаться незамеченной. Сьюзен и Диана должны были зайти сзади и неожиданно для противника напасть на него с тыла. Подрядчик говорил, что пост наблюдения за мониторами системы безопасности находится на втором этаже, поэтому Джеффри знал, что ему потребуется заставить Куртенов спуститься на первый этаж и на нем оставаться. Все очень просто.

Таким образом, план нападения базировался на очень шаткой основе: чисто психологическом расчете на то, что если он появится один, то отец решит, что он желает проявить самоотверженность и защитить мать и сестру, оставив их где-то на безопасном расстоянии. Что он, Джеффри, сознавая всю опасность, решил схлестнуться с отцом в одиночку.

Ему казалось, что на такой обман отец может купиться.

На самом же деле все обстояло с точностью до наоборот. Мать и сестра как раз и являлись той самой западней, в которую должен был попасться отец. Сам же Джеффри служил в этом капкане только пружиной.

Все трое очень тихо вышли из автомобиля и приблизились к багажнику. На всех была темная одежда: джинсы, свитеры и кроссовки. Джеффри открыл багажник и достал из первой сумки три кевларовых бронежилета, которые они тут же поспешили надеть. Сьюзен пришлось помочь матери, которая не знала, как надевать такого рода «одежду».

— А он действительно может защитить? — спросила Диана. — Чертовски неудобная штука.

— От обычного вооружения да, но…

— Увы, оно всегда остается, это «но», — проговорила Диана. — А как насчет того, что ваш отец питает прямо-таки отвращение ко всему обычному?

Этот вопрос заставил Джеффри нервно улыбнуться.

— И все равно я считаю, что было бы разумным их все-таки надеть, — сказал он. — Прошу рассматривать их в качестве прощального подарка нашего дорогого агента Мартина — подарка, который он нам оставил, отходя в иной мир. Я нашел их в шкафчике у него в кабинете.

Этот черный юмор заставил их всех усмехнуться. Джеффри достал вторую сумку, расстегнул на ней молнию и принялся вынимать оружие.

Он помог сестре засунуть пистолет в кобуру на плече, затем проверил свой собственный. Они двое взяли по автомату и надели на голову по темной вязаной шапочке. С самого дна сумки Джеффри достал два бинокля ночного видения, один из которых повесил на шею себе, а другой сестре. Затем он взял две монтировки, засунул одну себе за пояс, а вторую вручил сестре.

На какой-то миг Диане представилось, что ее дети опять стали маленькими и играют в полицейских и воров. Однако стоило этому отрадному воспоминанию промелькнуть у нее в голове, как сын вручил ей точно такую же шапочку и помог пристегнуть наплечную кобуру. Затем она получила револьвер, который Сьюзен привезла из Флориды. Джеффри приобнял мать и на короткий миг задержал руки у нее на плечах. Она показалась ему совсем маленькой, хрупкой и старой, изнуренной болезнью и грузом всех навалившихся на нее в последнее время несчастий. Свет был тусклый, но все равно он заметил глубокие морщины у нее на лбу.

Диану ее собственное состояние заботило меньше всего.

Она сделала резкий вдох, наполнивший легкие прохладным воздухом, и подумала о том, что ни за что на свете не захотела бы сейчас находиться в каком-нибудь другом месте. Впервые за несколько недель, а возможно и месяцев, она ощутила, что ей удалось собраться и усилием воли отогнать болезнь, захлопнуть перед ней дверь. Она прожила всю свою взрослую жизнь в страхе, что ее и детей найдет и уничтожит человек, которого она когда-то называла своим мужем, и ей грела душу сама мысль о том, что этой ночью они с ним поменялись местами и это она станет преследовать его в темноте, что это она вооружена и опасна, возможно, даже еще опаснее, чем он. Это заставило ее испытать ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения.

Между тем Сьюзен проверяла, как работает затвор ее автомата. Затем она повернулась к брату:

— А как насчет его жены и сына?

— Эта Кэрил Энн Куртен настоящая змея, — пояснил Джеффри. — Так что отбрось всякие колебания.

Диана покачала головой:

— Она такая же его жертва, как и все мы. Если не хуже. Так почему мы должны…

Джеффри перебил ее:

— Может быть, когда-то эта женщина и была жертвой. Она была бы жертвой, если бы сбежала от него, как это сделала некогда ты, забрав нас у него. И она была бы жертвой, если бы ушла, как только поняла, зачем ему понадобилась, для чего ему ее поддержка и почему он ее обучает. Тогда, быть может, она смогла бы спастись. Та женщина, чье имя она взяла, некая Кэрил Энн Фьюгейт, однажды в штате Небраска своим криком предупредила полицейского, случайно напоровшегося на ее дружка, Чарльза Старквезера, и тем самым спасла жизнь служителю закона. Вероятно, благодаря этому она сама не получила смертного приговора. Так что все может быть. Кто знает, вдруг ее тезка захочет спасти свою жизнь, когда мы начнем действовать… — Говоря это, Джеффри бросил на мать быстрый взгляд. — Но я бы не стал на это рассчитывать, — закончил он голосом холодным, как окружающая их ночь.

— А как насчет Джеффри, твоего единокровного брата? — спросила Диана. — Ему ведь нет и двадцати. Мы же ничего о нем не знаем.

— Ничего не знаем? Да, это так. Действительно, почти ничего определенного. Однако я надеюсь, что сегодня его в доме не будет. Соотношение трое против двоих устраивает меня больше, чем трое на трое. В последнем случае нам придется туговато. Однако все-таки хочется надеяться, что паспортная служба не ошиблась. Вообще-то, в этом штате она работает очень даже эффективно.

— Однако… — начала было Сьюзен, но замолчала, а потом через какое-то время добавила: — Представим все-таки, что он дома. Скажи, он опасен? На кого он больше похож, на него или на нас?

— Что ж, — проговорил Джеффри, — сегодня нам представится случай выяснить это, не так ли? — И, не дожидаясь ответа сестры, Джеффри продолжил: — Знаешь, взросление человека представляет собой сложный процесс. Личность его не формируется вдруг. Ей нужно успеть созреть. Это, пожалуй, напоминает некий научный эксперимент, который может длиться годами, прежде чем принесет результат. Вы в определенные моменты добавляете в пробирку нужные вам составляющие, то есть жестокость, изуверство, любовь к издевательствам, извращенные взгляды на отношения между людьми, бессердечие, и получаете существо злое и уродливое. Мама умыкнула нас у отца как раз в самом начале этого процесса. Их сын… Вот уж не знаю. Давайте лучше надеяться, что он где-то далеко: учится, грызет гранит науки.

— Да уж, учится. Но только не там, где должен, — едко заметила Сьюзен.

— Вокруг нас все не такое, каким должно бы быть. Это касается и меня, и тебя, и его, и самого этого штата. Думаю, у нас есть час или полтора до приезда ребят из Службы безопасности. Скорее всего, у них будут и вертолеты, и слезоточивый газ, и автоматы. А еще приказ избавиться от проблемы самым радикальным способом. Было бы мудрым успеть до всего этого смыться отсюда, чтобы не попасть им под горячую руку. Что бы мы ни собрались сделать, нам надо успеть осуществить это наше намерение в течение следующего часа. Понятно?

Мать и дочь кивнули.

— А как насчет Кимберли Льюис? — напомнила Диана. — Что, если эта девушка еще жива?

— Будем спасать, — откликнулся Джеффри. — Если удастся. Однако сперва нам следует уладить нашу собственную проблему.

Диану такой ответ расстроил. Но Сьюзен встретила его с большим пониманием и энергичным кивком одобрила решение брата.

— Сделаем что сможем, — проговорила она.

Джеффри печально улыбнулся и крепко обнял сестру. Потом быстро обнял мать, деловито и буднично, мимоходом, словно такое проявление сыновней привязанности было ничего не значащим пустяком, а предстоящее ему предприятие — самым заурядным и прозаическим делом.

— Ну, встретимся уже в доме, — попрощался он, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно и решительно. — Не слишком торопитесь, дайте мне время полностью завладеть его вниманием.

С этими словами он повернулся и побежал трусцой, с автоматом наперевес, вдоль по аллее. Ночная темнота тотчас поглотила его.

Прошло несколько секунд, прежде чем его глаза привыкли к темноте, но, когда это произошло, он сумел достаточно хорошо различать дорожку, которая вилась впереди него, чтобы не бояться наткнуться на одно из плотно обступивших ее деревьев, кроны которых так плотно смыкались у него над головой, что закрывали и луну, и звезды. Он вслушивался в тишину окружившей его ночи, временами различая на фоне своего хриплого дыхания еще и негромкий стук, — это раскачивающиеся при порывах ветра ветки деревьев задевали одна другую. В горле у него пересохло, как это бывает на зимнем холоде, а подмышки, напротив, взмокли, как при летней жаре. Ему подумалось, что это, конечно, вызвано его нервозным состоянием. Он перешел на шаг и продвигался вперед, ощущая себя человеком, которому предложили осмотреть предназначенный для него склеп.

Он подозревал, что уже активировал систему тревожной сигнализации и что в доме знают о его приближении. Скорее всего, на подходе к дому установлены тепловые датчики, учитывающие не только температуру, но и размер объекта, попадающего в их поле зрения. То есть они не сработали бы при появлении опоссума или енота, но среагировали бы, забреди сюда случайно чернохвостый олень. Он хорошо понимал, что сегодня сработавшую сигнализацию и не подумают отнести на счет какого-нибудь заблудившегося оленя. Где-то среди деревьев наверняка имелись еще и камеры ночного видения, зорко следящие за его продвижением. Однако Джеффри все равно шел осторожно и не спеша, причем делал это намеренно, потому что хотел создать впечатление, будто и понятия не имеет, что его каждый шаг виден на мониторах. Он придавал этому большое значение. «Нужно, чтобы у них создалась иллюзия превосходства в силе, — говорил он самому себе. — Пусть думают, будто я пришел один и по недомыслию угодил прямо в западню».

Аллея изгибалась, заворачивая направо под углом девяносто градусов, и Джеффри поймал себя на том, что медлит выйти из-за деревьев, которые могли бы укрыть его, потому что впереди деревьев уже не было, а виднелась расчищенная, подстриженная и ухоженная зеленая лужайка у подножия невысокого холма. Дом стоял примерно ярдах в пятидесяти от Джеффри, прямо в центре пологого склона. Вокруг не было видно ни единого кустика, за которым можно было бы укрыться. Этот отрезок пути предстояло пройти в открытую. Лунный свет придавал траве серебристый оттенок, отчего лужайка напоминала безмятежную поверхность ночного пруда.

Дом был двухэтажный, и его дизайн можно было определить как несколько осовремененный стиль американского Запада. Весь его облик, грациозный, изящный, говорил о богатстве владельца, не поскупившегося на отделку. Дом был погружен в темноту, свет не горел ни в одном окне.

Джеффри медленно выдохнул и остановился на краю лужайки, вглядываясь в ночную темноту перед ним.

Он попробовал представить себе этот дом враждебной крепостью, своего рода военным объектом, и попытался его получше рассмотреть, поднеся к глазам окуляры бинокля. Под всеми окнами первого этажа росли кусты. У него промелькнуло в голове, что это, верно, не какие-то обыкновенные кусты: скорее всего, ветки у них невероятно колючие, с острыми как бритва шипами — такие кусты совершенно непроходимы. И к тому же, подумалось ему, под ними наверняка лежит гравий, шаги по которому слышны особенно хорошо. Сбоку к дому с одной из сторон примыкала веранда с большими окнами, под которыми росли все те же кусты.

Джеффри покачал головой. Единственный путь в дом вел через переднюю дверь. Наверное, существовал еще один, через заднюю. Существовал и третий, через потайной ход в ту комнату, где Кимберли Льюис суждено было узнать, что мир вовсе не такое безопасное и приятное место, как ей говорили. Заднюю дверь он видеть не мог, но помнил ее расположение на плане — сразу за кухней. Но отнюдь не это было главной ее особенностью, а то, что вся прилегающая к ней территория прекрасно простреливалась.

Джеффри, не отнимая окуляров от глаз, немного приопустил бинокль и продолжил осматривать дом, пытаясь найти способ проникнуть в него, минуя двери, и в то же время прекрасно понимая, что не сумеет его найти. Пожав плечами, он подумал, что это не страшно. Когда собираешься на битву со злом, с чисто психологической точки зрения бывает лучше войти в главную дверь, вместо того чтобы крадучись проникать через черный ход. Конечно, он надеялся, что у его сестры хватит здравого смысла, чтобы все-таки зайти с тыла, как они договорились, однако он все-таки был не вполне спокоен на сей счет, потому что одним из качеств Сьюзен являлась непредсказуемость и она всегда могла выкинуть что-нибудь неожиданное. Как ни странно, его расчет во многом основывался именно на этом.

Он еще раз присмотрелся к темному дому. То, что в окнах не было света, еще ни о чем не говорило. Ему не верилось, что отец мог куда-то сбежать или уехать на ночь глядя. Он знал, что отец прекрасно ориентируется в темноте и никогда не проявляет нетерпения, поджидая, когда его жертва попадется к нему в сети.

Джеффри покрепче прижал к груди автомат. Эта бравада была показной. На самом деле он не собирался им воспользоваться. Однако для создания у отца иллюзии решительности своих намерений явиться к нему следовало во всеоружии.

Он снова медленно выдохнул. Он подумал, что слишком медлит на дальнем конце лужайки, да и вообще слишком долго он отсиживался на периферии жизни. Теперь настало время принять бой. Затаив дыхание и пригнувшись, он выскочил из-за деревьев и побежал к дому быстро и решительно. В его мозгу молнией промелькнула мысль, что всю свою взрослую жизнь он работал преподавателем и исследователем, а значит, жил в мире научных прогнозов и результатов, анализа и расчетов, и вот сейчас он очертя голову кидается в совершенно иной мир, главной чертой которого была полная неопределенность. Ему только один раз в жизни доводилось направляться в такое место, как сейчас: это было, когда он шел на заброшенный склад в Галвестоне, в котором устроил свое логово Дэвид Харт. Однако тогда его сопровождали двое видавших виды детективов, и тревога, которую он ощущал тогда, не шла ни в какое сравнение с тем колоссальным нервным напряжением, которое он испытывал теперь. На сей раз он шел абсолютно один — сестра с матерью, которые вот-вот должны были двинуться следом за ним, были не в счет. Ему вдруг вспомнились слова, сказанные им сестре и матери несколько дней назад про то, что им предстоит сражаться с чудовищем в его логове. «Будем сражаться в логове Гренделя» — так он сказал. Джеффри крепче сжал автомат и почувствовал холод металла. Под вспотевшими от волнения пальцами металл показался ему липким.

Отрывисто дыша, он мчался во весь опор.

Расстояние до темного дома казалось бесконечным. Ему чудилось, что ноги громко шлепают по скользкой и опасной, как тонкий лед, траве. Он принялся жадно хватать ртом ночной воздух, но вдруг расстояние, отделяющее его от дома, резко сократилось, и он увидел перед собой неясно вырисовывающуюся в темноте входную дверь. Он бросился к ней, прижался к ней спиной, пытаясь перевести дух.

На какой-то миг он замешкался.

Затем потянулся было к монтировке, чтобы открыть дверь с ее помощью, однако что-то опять заставило его остановиться. Он вспомнил, как дверь его собственного дома в Массачусетсе встречала незваных гостей ударами электрического тока. Каждый, кто хочет войти в дверь, подумалось ему, в первую очередь должен попробовать воспользоваться дверной ручкой. Поэтому, вместо того чтобы пытаться взломать замок, Джеффри повернул ручку.

Получилось.

Дверь не заперта.

Все еще держась за ручку, Джеффри прикусил губу, всем своим существом ощущая звук подавшейся назад защелки. Затем он медленно толкнул дверь от себя.

«Приглашение войти», — подумалось ему.

Его здесь ждали.

Эта мысль словно парализовала его, она завораживала и пугала. Он понимал, что за этой дверью находились ответы на множество так долго мучивших его вопросов о себе самом. Оставалось только ее открыть. Пригнувшись, он прошмыгнул в дверь. Около секунды он колебался, решая, не оставить ли дверь открытой, но потом решил, что это бессмысленно. Обеими руками он тихо прикрыл ее. Теперь, когда свет луны более не проникал через дверь, сомкнувшийся вокруг него мрак показался ему особенно густым.

Приподняв ствол автомата, Джеффри сделал несколько шагов вперед. Затем еще раз глубоко вздохнул и снова медленно двинулся вперед через вестибюль, то и дело нащупывая носком ноги пол впереди себя — то справа, то слева. При этом он изо всех сил попытался воскресить в памяти виденный им на экране компьютера план дома. От входной двери коридор ведет в гостиную, вспомнил он. Потом в столовую, затем на кухню. Справа лестница, ведущая наверх, к спальням, между которыми находится небольшой кабинет — тот самый, где стоят видеомониторы системы наружного наблюдения. За лестницей начинается коридорчик, ведущий в цокольный этаж.

В доме было совершенно темно, хоть глаз выколи. Ему вдруг стало страшно, что он может оступиться, или наткнуться на стол или стул, или уронить на пол лампу или вазу и тем самым обнаружить свое присутствие в доме.

Остановившись, он вытянул руку, пытаясь нащупать стену и в то же время надеясь, что глаза, немного привыкнув к полной темноте, смогут хоть что-нибудь разглядеть. Затем он сунул руку в карман и нащупал тот самый, размером с пишущую ручку, фонарик, которым недавно пользовался в машине. Ему страшно захотелось зажечь его, чтобы хоть на миг увидеть, где находишься, и как-то сориентироваться. Однако он понимал, что малейший намек на свет сразу его выдаст.

Где сейчас может быть отец? Наверху? Внизу?

Очень медленно Джеффри сделал еще один шаг вперед, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук, и вдруг услышал снизу тихий, то ли далекий, то ли чем-то приглушенный вскрик или стон. Джеффри наклонился вперед, прислушиваясь. Его первой мыслью было, что он услышал призыв девушки, запертой в музыкальной комнате. Он сделал еще один шаг, снова вытянув перед собой руку, пытаясь достать ею до противоположной стены.

Затем раздался голос, вернее, шепот, похожий на шипение:

— Шелохнешься — умрешь!

Он замер на месте.

Затем раздался скрип открываемой потайной дверцы в стене, к которой он прикоснулся секундой раньше, и небольшая, будто завернутая в черный плащ, тень отделилась от нее и словно просочилась в вестибюль. И она сама, и голос, и ощущение ствола пистолета, приставленного к его шее — все это казалось частью ночной темноты. Позади снова прозвучал голос:

— Руки за голову!

Он подчинился.

— Хорошо, — сказал голос и добавил, теперь уже громче: — Готово! Я держу его на мушке!

— Прекрасно, — донесся из соседней комнаты второй, низкий голос. — Можешь снимать очки.

Свет вспыхнул, как взрыв. Свет залил все, обжигая глаза, как жжет пламя в камине. Джеффри невольно зажмурился, и все замелькало перед глазами: мебель, картины, ковры. Белые стены ослепительно сверкали со всех сторон, отражая электрическое сияние. Джеффри замутило, словно от удара в лицо. Секунду он так и стоял, зажмурив глаза, словно свет причинял ему боль. Когда он их открыл, ему показалось, что он видит перед собой собственные глаза, как в зеркале. Он резко втянул носом воздух.

— Привет, Джеффри, — спокойно произнес отец. — Мы ждем тебя весь вечер.

Глава 24

Последний свободный человек

В доме неожиданно вспыхнул свет, как будто там вдруг вспыхнул пожар, Диана ахнула, а Сьюзен тихонько выругалась. Они обе отпрянули от края освещенной лужайки, испугавшись, что их обнаружат, и оказавшись примерно там, на окраине леса, где несколько минут назад стоял Джеффри. Сьюзен медленно сняла очки ночного видения и отбросила в сторону.

— Теперь они не понадобятся, — пробормотала она.

Диана подползла к очкам, подняла их и повесила себе на шею. Она и Сьюзен устроились на земле среди кустов — на земле, пахнувшей сыростью и перепревшей листвой. Дом в центре поляны светился ярким нездешним светом, словно насмехаясь над тьмой ночи.

— Что происходит? — спросила Диана шепотом.

Сьюзен покачала головой:

— Либо Джеффри случайно включил сигнализацию, которая зажигает свет, либо свет включили обитатели дома, а это означает, что Джеффри попался. Как бы то ни было, он внутри и мы пока что не слышали никаких выстрелов, так что, по-моему, наш план сработал…

— Так или иначе нам нужно обойти дом, чтобы подойти к черному ходу, — сказала Диана.

Сьюзен кивнула.

— Пора, — тихо проговорила она. — Постарайся пригибаться как можно ниже. И как можно меньше шуметь.

И она проворно двинулась вперед в зарослях кустов и деревьев, освещенных и отбрасывавших причудливые тени. На секунду Сьюзен стало не по себе: дом был такой яркий, что даже не было видно лунного света. Из-за этого Сьюзен стало казаться, что они в лесу не одни и их вот-вот обнаружат. Пригнувшись к земле, она быстро продвигалась вперед, перебегая от дерева к дереву, словно ночное животное, которое боится света и старается от него спрятаться. Мать шла позади, едва поспевая, раздвигая в стороны ветки и невольно иногда охая, когда одежда цеплялась за колючку или ветка хлестала вдруг по лицу. Сьюзен слегка замедлила шаг, но лишь на секунду: она не знала, сколько у них в запасе времени, а его могло быть совсем мало, и на кону была жизнь.

Она остановилась, прислонившись к дереву и тяжело дыша, но не от усталости. Поджидая Диану, она заметила перед собой луч инфракрасного датчика. Датчик был маленький, дюймов шесть в длину, и напоминал миниатюрный телескоп. Но Сьюзен знала, что это такое и зачем оно здесь. Им просто повезло, что она его заметила. Вполне возможно, она уже зацепила луч похожего датчика. Впрочем, ничего другого они и не ждали. Но брат затем и пошел вперед, чтобы отвлечь внимание обитателей.

Диана плюхнулась рядом с ней на землю, и Сьюзен указала на датчик.

— Как ты думаешь, они нас обнаружили? — спросила Диана.

— Нет. Они занимаются Джеффри.

Она не стала говорить матери о том, что, если план брата провалится, они все не доживут до утра.

Диана, кивнув, прошептала:

— Погоди, дай отдышаться.

— Ты как, мам? Идти сможешь?

Диана нащупала руку Сьюзен и пожала ее.

— Просто я немного старше тебя, — ответила она. — И меньше готова к прогулкам по ночному лесу. Все в порядке, продолжим путь.

В голове у Сьюзен возникло сразу несколько вариантов ответа, но все показались ей дурацкими, хотя и не более глупыми, чем, как она теперь понимала, безумная мысль заставить больную мать тащиться по лабиринту ночного леса с единственной целью — убить бывшего мужа. Она метнула в сторону Дианы быстрый взгляд, словно пытаясь определить, хватит ли у матери сил выдержать то, что им предстоит. Однако она знала за собой, что не умеет определять такие вещи на глазок. И еще — что ей свойственно присущее всем детям стремление считать своих родителей либо более сильными, либо более слабыми, чем они есть на самом деле. Дети, даже став совсем взрослыми, идеализируют их или, наоборот, преувеличивают их недостатки. Сьюзен оставалось надеяться, что у матери неистощимые внутренние резервы, о которых та даже не подозревает.

Сьюзен отвернулась от матери и посмотрела в сторону дома. Ее внезапно поразила мысль, что еще несколько недель назад, вспоминая о брате, она испытывала только смятение и замешательство, а теперь пробирается сквозь кусты по скользкому мху с оружием в руках, а брат рискует жизнью в надежде, что она сумеет склонить чашу весов в его пользу. Сьюзен закусила губу и двинулась вперед.

Диана последовала за дочерью, продираясь сквозь ветки. Ей вдруг подумалось, что Сьюзи никогда не была так хороша, как сейчас. Ветка больно хлестнула ее по лицу, она присела, шепотом выругалась и снова устремилась вперед.

Так они двигались в обход дома, укрываясь за деревьями и кустами, упорно и неуклонно, надеясь, что их маневр остался незамеченным.

Джеффри сидел на краешке роскошного дивана, обитого темной кожей, в гостиной отцовского дома, где по стенам висели дорогие картины модернистов с их буйством красок, рядом с полотнами в духе Фредерика Ремингтона[116] — портретами ковбоев, индейцев и первых поселенцев на фоне традиционных фургонов. Романтические, стилизованные персонажи. Гостиная была просторная, с высоким потолком, вообще было множество произведений искусства. Джеффри отметил индийские вазы и кубки, медные, украшенные искусной чеканкой лампы с абажурами, на полу старинные ковры, сотканные индейцами навахи. На стеклянном кофейном столике лежали большой альбом Джорджии О’Киф[117] и чучело свернувшейся гремучей змеи с открытой пастью и страшными зубами. Это было жилье богатого человека, и хотя в нем царило некоторое смешение стилей, все-таки чувствовалось, что здесь живут люди образованные, с тонким вкусом. Это не тот дом, подумалось Джеффри, где увидишь дешевую репродукцию.

Отец устроился в обитом кожей кресле напротив, сложив у ног пуленепробиваемый жилет Джеффри, его автомат и пистолет. Кэрил Энн Куртен стояла за спиной мужа, положив одну руку ему на плечо, а в другой все еще сжимая небольшой пистолет с глушителем, калибра не то 0,22, не то 0,25 дюйма. Оружие убийцы, способное отправить человека на тот свет почти беззвучно, с едва слышным хлопком. Отец и его жена были одеты в черное: отец — в джинсы и кашемировый свитер с высоким воротом, Кэрил Энн — в облегающие лосины со штрипками и шерстяной свитер ручной вязки. По виду и манере держаться отец казался намного моложе своих лет. Подтянутая спортивная внешность, в которой было что-то кошачье, говорила, что он по-прежнему находится в отличной форме. Гладкая кожа упруго обтекала рельефные мускулы. За кажущейся вялостью его движений, несомненно, скрывались большая физическая сила и способность к стремительным действиям. Он пошевелил ногой сложенный перед ним арсенал и посмотрел на него с отвращением:

— Уж не убить ли меня ты сюда явился, Джеффри? И это через столько-то лет?

Джеффри вслушивался в речь отца, вспоминая его манеру говорить и невольно пугаясь: так вспоминаешь эпизод на скользкой мокрой дороге, когда подвело колесо и ты только чудом остался жив.

— Не обязательно убить, — медленно произнес Джеффри. — Но я действительно готов это сделать.

Отец улыбнулся:

— Ты хочешь сказать, что мог бы дать мне шанс, даже если бы твое неуклюжее вторжение прошло бы для нас незамеченным?

— Я не решил, — произнес Джеффри, после чего сделал паузу и добавил: — Еще не решил.

Человек, которого теперь звали Питером Куртеном, а в прошлые времена именовали Джеффри Митчеллом, а может быть, и еще как-нибудь, покачал головой и бросил взгляд на жену, которая смотрела на своего ночного гостя с ненавистью.

— Вот как? — отозвался отец. — Ты и вправду думал, что мы оба можем пережить эту ночь? Трудно поверить.

Джеффри пожал плечами:

— Ты все равно будешь верить, во что захочешь.

— И это абсолютная правда, — заметил Питер Куртен и холодно посмотрел на сына. — Я всегда верил, во что хотел. И кстати, делал что хотел. Я, может быть, последний свободный человек. И уж точно последний свободный человек, которого ты видишь.

— Как знать, — возразил Джеффри. — Многое зависит от того, какое определение свободы считать верным.

— Ах вот как? Ну так скажи мне вот что, Джеффри. Ты хорошо знаешь, как живут у нас в Соединенных Штатах. Разве мы не теряем нашу свободу ежедневно и ежеминутно? А желая сохранить хотя бы то, что от нее остается, мы отгораживаемся от окружающего мира стенами и охранниками либо переезжаем сюда, в этот новый штат, который тоже воздвигает своего рода стены, только стены законов, правил и жесточайшей регламентации. Которые, замечу, писаны не для меня. Вся их свобода не более чем иллюзия, фикция. А моя — настоящая.

Все это было сказано таким тоном, что даже воздух, казалось, похолодел. Джеффри подумал, что нужно ответить, но он молчал. Он ждал, пока на губах отца не мелькнула сардоническая улыбка.

— Здесь не хватает твоей матери и сестры, — произнес Питер Куртен после секундной паузы, и Джеффри подумалось, что при этих словах голос отца приобрел странную певучесть и наполнился отчасти сарказмом, а отчасти насмешливыми самодовольством и самоуспокоенностью. — Честно говоря, я ожидал увидеть вас сегодня всех троих. Это позволило бы мне порадоваться тому, что все мои родственники собрались наконец вместе.

— Было бы странно полагать, что я позволю им явиться сюда вместе со мной, разве не так? — быстро ответил Джеффри.

— Вообще-то, я не был в этом уверен.

— Подставить их под удар? Позволить тебе убить нас всех троих? Разве не умнее с моей стороны было бы хоть немного затруднить тебе задачу?

Питер Куртен потянулся рукой к лежавшему на полу револьверу Джеффри девятимиллиметрового калибра и медленно вынул из кобуры. Он быстро осмотрел его, словно находя его странным или забавным, затем дослал патрон, щелкнул предохранителем и прицелился в грудь Джеффри.

— Ну, стреляй же! — прошипела Кэрил Энн Куртен и стиснула плечо мужа. Ее белые пальцы четко выделялись на фоне его черного свитера. — Убей мерзавца!

— Но ты не слишком старался затруднить мне задачу, чтобы убить тебя, я не ошибся? — спросил отец.

Джеффри не отрываясь смотрел на ствол револьвера. В висках яростно стучали две противоречивые мысли. «Он не сделает этого. Не сейчас. Он еще не получил от меня всего, что ему надо». Однако эту мысль сменяла другая: «Нет, сделает. Сейчас я умру».

Джеффри глубоко вздохнул и постарался говорить как можно более бесстрастным голосом — настолько, насколько это возможно, когда в горле ком, а губы не слушаются.

— Почему-то мне кажется, — выдавил он из себя, из последних сил стараясь, чтобы голос не дрожал, — что если бы я планировал мой нынешний визит столь же долго и тщательно, как кое-кто планирует свои убийства, то этот револьвер сейчас держал бы в руках я, а не кто-то другой. Разве не так?

Питер Куртен опустил оружие. Его жена тихо застонала, но не двинулась с места.

Питер Куртен улыбнулся, показав совершенно ровные белоснежные зубы, и пожал плечами:

— Ты задаешь вопросы, словно профессор, хотя, конечно, ты профессор и есть. Что ж, такой тон вполне уместен в университетской аудитории. Но не здесь. Впрочем, как я могу догадаться, даже студенты последнего курса ловят каждое твое слово. И когда ты входишь фланирующей походкой, у твоих студенток, несомненно, учащается пульс и становится мокро между ног. Готов спорить, что так и есть, — рассмеялся он и прикоснулся к руке жены, все еще лежавшей у него на плече, а затем, уже более холодно и явно взвешивая каждое слово, продолжил: — Ты строишь предположения относительно моих намерений, которые, конечно, могут твоим домыслам соответствовать, но могут ведь и не соответствовать. Может статься, я вовсе не желаю зла ни Диане, ни Сьюзен.

— Вот как? — спросил Джеффри, подняв бровь. — Сомневаюсь.

— Что ж, можем проверить, ведь правда? — предложил отец.

— На этот раз тебе их не найти. — Джеффри постарался произнести это как можно более убедительно.

Его отец медленно покачал головой:

— Чушь! До сих пор мне удавалось предугадать каждое принятое тобой решение, Джеффри, каждый сделанный тобой шаг. Единственное, в чем я не был уверен, так это в том, придешь ты сегодня один или вы явитесь ко мне сразу втроем, отметившись на каждом датчике и на каждой видеокамере моей системы безопасности. Суть проблемы в том, что я не мог знать, до какой степени ты труслив, Джеффри.

— Но ведь я пришел, разве не так?

— У тебя просто не оставалось другого выбора. Хотя нет, мне следовало бы выразиться более точно. Я не оставил тебе другого выбора…

— Я мог бы прислать сюда СВАТ.

— И упустить возможность встретиться со мной один на один? Нет, вряд ли. Я даже не рассматриваю вероятность такого поступка ни с твоей стороны, ни со стороны твоей матери и сестры.

— Во всяком случае, они в безопасности. Сьюзен позаботится о том, чтобы матери ничего не угрожало. Сестра тоже пошла в тебя. С ней никто не справится. Даже ты. И ты их никогда не найдешь. На этот раз везение тебе изменило. Я отправил их в безопасное место…

Питер Куртен ответил быстрым смешком, громким и резким:

— Таких мест не существует. Этот штат слывет безопаснейшим местом, а между тем ты сам знаешь, насколько это соответствует истине. И доказал это я.

— Нет, тебе их не отыскать. Теперь они вне досягаемости. Твоя наука пошла мне впрок.

— А мне казалось, что за последние несколько недель я сумел тебе доказать, что ничего невозможного для меня попросту нет.

Питер Куртен снова улыбнулся. Джеффри сделал глубокий вдох и решился нанести контрудар:

— Не стоит себя переоценивать… — На этих словах он запнулся, поскольку так и не смог заставить себя произнести «отец». Однако он тут же поторопился заполнить возникшую было паузу, добавив: — Впрочем, это не столь уж и редкое явление среди серийных убийц. Вы все занимаетесь самообманом и тешите себя верой в собственную исключительность. Упиваетесь тем, какие вы необыкновенные и удивительные. А правда состоит в том, что все с точностью до наоборот. Вы все похожи один на другого. Один тип и один шаблон.

Лицо Питера Куртена помрачнело. Глаза прищурились, словно он смотрел сквозь своего сына, силясь проникнуть в его мысли. Затем это выражение лица исчезло, почти так же быстро, как появилось. На нем снова заиграла улыбка, а в голосе опять зазвучали довольные нотки.

— Дразнишь. Хочешь меня рассердить раньше, чем я сам решу, что пора. Ну не ребячество ли? Ты ведешь себя как дитя. Дети ведь часто пытаются отыскать у родителей слабые места и воспользоваться своими открытиями. Но я совсем забыл про обязанности хозяина. Позволь представить тебе твою мачеху, Кэрил Энн. Ты только что на собственном опыте мог испытать ее способности и оценить их. Кэрил Энн, дорогая, это Джеффри, о котором я тебе столько рассказывал…

Женщина, стоявшая у него за спиной, не шелохнулась. И, как и раньше, зло смотрела на Джеффри Клейтона.

— А мой брат? — спросил Джеффри. — Где он?

— В свое время узнаешь.

— То есть?

— Его здесь нет. Он уехал… учиться.

Затем наступило молчание, во время которого сын и отец не сводили друг с друга напряженного взгляда. Джеффри почувствовал лихорадочный жар, кровь прилила к лицу. Человек, сидящий напротив него, казался сразу и чужим, и знакомым, тем, о котором ему известно все, и тем, о котором он не знает ничего. Как ученый, посвятивший свою жизнь изучению психологии убийц, как эксперт, принимавший участие в расследованиях, он знал о нем немало, но как сын он понимал, что имеет дело с неразгаданной тайной. Он ощущал странное головокружение от желания поскорее узнать, что у них общее, а что нет. И с каждой ноткой отцовского голоса, с каждым его жестом Джеффри испытывал новый приступ страха, опасаясь, что и он может так говорить или так выглядеть. Это напоминало аттракцион с кривыми зеркалами, когда не сразу поймешь, где искажение начинается и где заканчивается. Джеффри чувствовал себя так, как чувствует себя человек, который дышал тем же воздухом и пил из того же стакана, что и больной, страдающий каким-то опасным вирусным заболеванием. Оставалось лишь переждать инкубационный период и выяснить, произошло заражение или нет.

Он жадно ловил ртом воздух.

— Ты меня не убьешь! — выпалил он.

Отец опять усмехнулся, как человек, безгранично довольный собой.

— Могу убить, — ответил он, — а могу, опять же, и не убивать. Но на сей раз, сынок, ты не задал вопроса, какой должен был бы задать.

— И что же это за вопрос? — осведомился Джеффри.

Отец поднял бровь, словно его не то удивил тон, которым этот вопрос был произнесен, не то раздосадовало, что сын оказался таким недогадливым.

— Следовало спросить, — снизошел он наконец до объяснения, — должен ли я это сделать?

Джеффри вдруг почудилось, что в гостиной стало очень жарко. Губы пересохли.

— Да, — произнес он. — Думаю, что должен.

Он слышал свой голос и не узнал его. Словно это сказал кто-то другой, кто находился далеко.

И снова ему показалось, что отец доволен.

— Почему? — спросил тот.

— Потому что иначе ты никогда не сможешь быть спокойным. Никогда не сможешь быть уверенным, что я не подкарауливаю тебя где-нибудь поблизости. Потому что я опять сумею тебя найти. А ты не способен действовать, если не чувствуешь себя в безопасности. В полной и абсолютной безопасности. Она тебе просто необходима. Она часть тебя, без нее ты ничто. А зная, что я жив, ты никогда не будешь в безопасности.

Питер Куртен покачал головой.

— Ну нет, — возразил он. — Я могу это гарантировать.

— Каким образом? — резко спросил Джеффри.

Отец не ответил. Вместо этого он протянул руку к стоящему рядом с ним журнальному столику и взял с него электронный приборчик. Он поднял его так, чтобы Джеффри было его хорошо видно:

— Обычно такими вещицами пользуются молодые родители, которые хотят всегда быть в курсе того, что происходит с их детьми. Кажется, ваша мать тоже пользовалась таким устройством, когда родились вы с Сьюзен. Не могу точно вспомнить, прошло столько времени. Как бы то ни было, эти штуковины могут оказаться удивительно полезными.

Питер Куртен нажал кнопку и проговорил в электронное переговорное устройство:

— Кимберли, ты там? Слышишь меня? Кимберли, я хочу, чтобы ты знала: у тебя появился шанс на спасение.

Куртен нажал другую кнопку, и Джеффри услышал через радиопомехи еле слышный испуганный голосок:

— Пожалуйста, кто-нибудь, помогите, прошу вас…

Отец щелкнул переключателем, и голос умолк.

— Интересно, останется ли она в живых? — спросил Куртен с усмешкой. — Захочешь ли ты спасти ее, Джеффри? Захочешь ли спасти эту девочку, свою сестру, свою мать и себя самого? По плечу ли тебе такая задача? Выдержишь ли ты? — Он опять усмехнулся. — Честно говоря, мне что-то не слишком верится. Куда тебе кого-то спасти!

Джеффри ничего не ответил. Однако же отец продолжал пристально на него смотреть.

— Ну что, разве я недостаточно тебя воодушевил? — поинтересовался он.

— Пока что ничего по-настоящему воодушевляющего я не услышал.

Питер Куртен покачал головой.

— А по-моему, придумано достаточно недурно, — возразил отец и опять взял в руки переговорное устройство.

— Какое отношение имеет эта… — начал было Джеффри, но не успел закончить, потому что отец его перебил:

— Самое непосредственное.

Они замолчали.

Затем в полной тишине снова раздался шепот Кэрил Энн Куртен:

— Питер, позволь мне прикончить и ее, и его. Пожалуйста. Я тебя умоляю. У нас еще есть время.

Однако Питер Куртен одним движением руки отмел ее просьбу.

— Давай сыграем кое в какую игру, Джеффри. Игру очень опасную. И ключевым элементом в ней станет эта девчушка.

Джеффри продолжал хранить молчание.

— Ставки высоки, — продолжил его отец. — Твоя жизнь против моей. Жизни твоей матери и сестры против моей. Твое будущее и их будущее против моего прошлого.

— Какие правила?

— Правила? Никаких правил.

— Тогда что это за игра?

— Ну же, Джеффри, ты меня удивляешь. Это самая главная игра в этом мире. Имя ей — смерть.

— Все равно не понимаю.

Губы Питера Куртена в очередной раз скривились в усмешке.

— Ну конечно же понимаешь. Для этого даже не нужно быть профессором. В эту игру играют на море в спасательной шлюпке или в горах, перед появлением спасательного вертолета. В нее играют в наспех вырытом окопе и в объятом пламенем здании. Название ей «кто кого», а суть в том, кто над кем одержит верх — смерть над вами или вы над нею. Кто останется жив, а кто умрет. И дело сильно осложняется, когда от сделанного вами выбора зависит еще чья-то жизнь… — Отец помедлил, словно в ожидании ответа, но, не получив его, продолжил: — Итак, сегодня игра будет такой. Ты убиваешь девушку и выигрываешь. Она умирает, и наградой тебе становится твоя жизнь, жизни твоей сестры и матери, а также моя собственная, потому что она оказывается в твоих руках. Будешь распоряжаться ею по своему усмотрению. Например, сможешь передать меня властям. Или получить от меня обещание больше никого не убивать, которое я, клянусь, не нарушу. Таким способом, кстати, ты сохранишь мне жизнь и не разделишь участь Эдипа, запятнавшего себя отцовской кровью. Но выбор за тобой. Поступай как хочешь. Я остаюсь в полном твоем распоряжении. И все, что тебе нужно, чтобы одержать надо мной верх, — это убить ее…

Джеффри показалось, что воздух в гостиной стал вязким и густым, а в ушах зазвучали последние слова отца:

— …убей ее ради меня, Джеффри.

Куртен замолчал, наблюдая за реакцией сына. Он снова включил переговорное устройство, и в гостиной стали слышны рыдания девушки.

За домом лес подступал к дому ближе, чем спереди, но им все равно нужно было пересечь достаточно большое освещенное пространство. Сьюзен Клейтон посмотрела на лужайку с опаской. Расстояние было примерно на длину лески, когда она ловила нахлыстом. Она почти услышала свистящий звук лески, рассекающей воздух над головой, и увидела голубые воды Флориды. Сьюзен бросала леску мастерски. Но теперь она была не так уверена в себе.

Диана Клейтон в этот момент тоже пыталась оценить ситуацию.

Нельзя сказать, чтобы это ей удалось. Диана попробовала восстановить дыхание и привести мысли в порядок. Она, как и Сьюзен, лежала на земле, вглядываясь в полумрак, но мыслями была далеко. Она пыталась вернуться на четверть века назад и вызвать в памяти факты, относящиеся ко времени жизни с бывшим мужем, а главное — все черты характера человека, рядом с которым прожила столько ужасных лет.

— Я смогу перебежать на другую сторону лужайки, — прошептала Сьюзен. — Однако это будет иметь смысл только в том случае, если на нее в данный момент никто не смотрит. — Сказав это, она в сомнении покачала головой. — А если смотрит, то меня заметят раньше, чем доберусь до этого дома… — Она помолчала. — Впрочем, не думаю, что у нас есть выбор.

Диана нащупала руку дочери и сжала ее.

— Тут что-то не так, Сьюзи, — пробормотала она. — Погоди-ка немного. Дай подумать.

— Что не так?

— Во-первых, мы знаем, что дверей с этой стороны две. Обычный черный ход, который мы видим и который ведет на кухню. Он ничем не отличается от другой такой же двери на задворках любого дома. Во всяком случае, выглядит так же. А во-вторых, как мы знаем, есть еще потайная дверь, которая ведет в музыкальную комнату. Нужно ее отыскать. Она, скорее всего, находится вон там, рядом с гаражом.

— Хорошо, — согласилась Сьюзен. — Двинемся в том направлении.

— Но меня тревожит и кое-что еще. Помнишь дом на отшибе, о котором рассказывал подрядчик? Он еще говорил, что его вообще нет на плане участка. Думаю, его нужно найти.

— Зачем? Ведь Джеффри в главном доме. Разве он…

— А затем, — принялась объяснять Диана, — что здесь что-то не так. Зачем кому-то следить, не приближается ли кто-то по лесу или по аллее? Зачем вообще нужна система тревожной сигнализации? Какой смысл устанавливать здесь, в этом штате, наисовершеннейшее и абсолютно незаконное по здешним понятиям оборудование? Только для того, чтобы удовлетворить свое любопытство? Нет, в это трудно поверить. — Она покачала головой. — Лично я могу представить себе лишь одну причину: оно нужно для того, чтобы выиграть время. Оно предупреждает о приближении полиции, хотя и не в силах от нее защитить. Это просто система оповещения об угрозе, которая должна помочь вовремя скрыться. Понимаешь? Иначе зачем она вообще нужна?

Ответ был очевиден.

— Действительно, — ответила Сьюзен. — Причина может быть только одна. Потому что если к отцу неожиданно нагрянут незваные гости, которые знают, кто он такой и чем занимается, то ему нужен запас времени, чтобы скрыться. Попросту говоря, сбежать.

Диана кивнула:

— Вот и я так думаю.

— Путь отхода, — продолжила размышлять Сьюзен. — Дэвид Харт, на встречу с которым Джеффри меня возил, когда мы с ним были в Техасе, сказал, что у него должен быть продуман путь отхода. Осторожный убийца должен контролировать все подходы к месту, где он совершает убийства.

Диана обернулась назад, вглядываясь в темноту позади себя.

— Так что находится позади дома, по словам подрядчика? — спросила она.

Сьюзен улыбнулась:

— Практически ничего. Дикая природа и никаких поселений. Горы и буераки. Так называемый заказник. Лесной массив, земли штата, которые тянутся на многие мили.

Диана продолжала всматриваться в черноту ночи, которая, казалось, затаилась позади них, а до того, когда они шли по лесу, подкрадывалась, преследуя их по пятам.

— А может быть, — проговорила она тихо, — это путь, по которому можно покинуть и сам этот штат.

И они отошли назад, подальше от света, окружающего дом, в самую чащу кустов и веток. Кусты росли здесь гуще, и казалось, будто множество костлявых рук хватает их за одежду, царапает и хлещет по лицу. Несмотря на ночную прохладу, обеим было жарко. От напряжения и, наверное, от страха. Сьюзен чувствовала себя так, словно ее засасывала зловонная трясина. Она барахталась, сражаясь с лесом, как будто тот был врагом. Свет из окон светил им в спину, и перед ними качались причудливые тени, темнели провалы и рытвины. Сьюзен выругалась вполголоса, заметив, что свитер зацепился за колючую ветку терновника, потянула, чтобы освободить, и, потеряв равновесие, упала в куст с тихим вскриком. Мать, шедшая следом в нескольких шагах от нее, окликнула ее взволнованно:

— Сьюзен, с тобой все в порядке?

Та ответила не сразу. Она еще не пришла в себя и одновременно пыталась уместить у себя в голове сразу три вещи: сильный испуг, вызванный неожиданным падением, царапину на щеке, сделанную одним из шипов, и ощущение металла под правой рукой. Темнота мешала рассмотреть, что там такое, но Сьюзен, проигнорировав остальные ощущения, протянула руку и принялась ощупывать то, на что она наткнулась. Внезапно она почувствовала что-то острое, поранившее ей ладонь, и вскрикнула от неожиданной боли.

— Что там такое? — спросила Диана.

Сьюзен опять не ответила. Вместо этого она осторожно ощупала острие и нашла рядом второе, а потом и третье — все они были скрыты среди кустов и высокого бурьяна.

— Черт побери! — проговорила она. — Мама, посмотри-ка, что тут такое.

Диана опустилась на четвереньки рядом с дочерью. Сьюзен взяла руку матери в свою и помогла нащупать на земле ряд острых металлических зубьев.

— Как ты думаешь… — начала Диана.

— Мы на правильном пути, — заявила Сьюзен. — Представь себе, что ты убегала бы, а кто-нибудь за тобой гнался бы в автомобиле. Эти зубья проткнут любые шины. Поняла? Нужно быть еще осторожней, здесь возможны любые ловушки.

Еще через десять футов Сьюзен наткнулась на выкопанную канаву, непроходимую для автомобилей с низкой посадкой. Ее смог бы преодолеть разве что танк. Сьюзен оглянулась и посмотрела в сторону дома. Тот сиял всеми огнями ярдах, наверное, в ста от них. Можно было заметить, что деревья расступаются и к дому ведет что-то наподобие узкой просеки. Это тропа, подумалось ей, причем тропа, намеренно засаженная кустами, чтобы никто посторонний ее не заметил. Так что если точно не знать, где она проходит, то попадешь прямо в гущу терновника, как это случилось с ними. Но тот, кто хорошо с ней знаком, продвигался бы по ней с большой скоростью.

— Вот этот дом! — внезапно проговорила мать.

Сьюзен обернулась и, после того как ее глаза снова привыкли к ночной темноте, посмотрела в том направлении, куда указывала Диана. Примерно в двадцати футах от них находилось небольшое строение, которое было почти не видно из-за кустов и деревьев. Оно было приземистое и одноэтажное, высокие травы и папоротники были посажены так, чтобы скрывать не только его стены, но даже и часть крыши. Они медленно подошли к нему. Спереди находилась дверь гаражного типа. Сьюзен подошла к ней и остановилась.

— Здесь может оказаться ловушка, — сказала она. — Например, датчики сигнализации.

Сьюзен считала, что раз мысль о наличии сигнализации у нее появилась, то и отнестись к ней следует со всей серьезностью.

Диана между тем обогнула угол дома и стала пробираться вдоль стены.

— Здесь есть окно, — сообщила она дочери.

Сьюзен поспешила присоединиться к ней.

— Видишь что-нибудь? — спросила она.

— Да, — ответила мать. — Но немного.

Сьюзен прижалась носом к холодному стеклу и тоже принялась вглядываться в темноту.

— Ты была права, мама, — прошептала она, медленно выдыхая воздух. — Что-то подобное ты и подозревала.

Внутри вырисовывались прямоугольные очертания нового дорогого внедорожника, выкрашенного в камуфляжный цвет. Насколько они могли видеть, в багажном отделении лежали одна на другой дорожные сумки, словно его владельцы собрались вот-вот уехать.

Диана отступила на шаг от окна.

— Где-то рядом должна быть дорога, — размышляла она. — Не шоссе, но лесная дорога. Он приготовился бежать здесь…

— А как же самолеты и вертолеты? — спросила дочь. — С них автомобиль все-таки можно разглядеть.

— На этот случай есть горы, каньоны, лес… Кто его знает, на что он надеется? Он знал, что его станут преследовать, и он к этому готов. Знаешь, возможно, в нескольких милях отсюда есть и второй гараж с другим автомобилем. А еще на каком-то расстоянии от него, где-нибудь у границы с Орегоном, третий. А последний может быть на пути в Калифорнию. Ведь если подумать, они отправятся именно туда. Там проще всего затеряться. А оттуда прямиком в Мексику. Там вообще, как правило, не задают лишних вопросов. В особенности если у тебя есть деньги.

Сьюзен кивнула:

— Путь отхода не обязательно должен быть наиболее удобным из возможных. Достаточно, если он будет неожиданным для преследователей. Это все, что нужно. Просто щелка, в которую можно просочиться.

Сьюзен посмотрела в сторону дома и сделала глубокий вдох.

— Мне нужно проникнуть в дом, — сказала она. — Мы слишком здесь задержались, и Джеффри за это время вполне мог попасть в беду. — Она повернулась к матери. — А ты оставайся здесь, — велела она. — На тот случай, если произойдет что-нибудь непредвиденное.

Диана покачала головой:

— Я предпочла бы, чтобы мы пошли вместе.

— Нет, — возразила Сьюзен. — Мы же не хотим, чтобы он сбежал. Что бы ни случилось, он не должен уйти. А кроме того, я думаю, что одна доберусь до цели быстрее. Да и решения мне принимать будет легче, когда я буду знать, что ты здесь в безопасности.

Диана не могла не понимать, что предложение дочери не лишено логики, хотя оно ей не понравилось.

Сьюзен указала на едва видную тропу, ведущую через кусты к дому:

— Он может пойти этим путем. Поглядывай туда.

На какой-то миг ей захотелось обнять мать и прошептать что-нибудь теплое и сентиментальное, однако она отогнала от себя эту мысль.

— Скоро увидимся, — сказала она с напускным оптимизмом, затем повернулась и как можно быстрее побежала назад, туда, где, как ей представлялось, ее брат барахтался в сетях психологической паутины, расставленной для него отцом.

В горле у Джеффри пересохло, словно он бежал кросс в жаркий-прежаркий день. Он облизнул губы, но губы так и остались сухими.

— А если я откажусь? — спросил он хрипло.

Отец покачал головой:

— Не думаю. В особенности когда как следует взвесишь мое предложение.

— Ответ — нет.

Питер Куртен заерзал в кресле, словно не одобряя такой поспешности.

— Глупое, рефлекторное решение. Подумай хорошенько, Джеффри.

— Не о чем.

Отец нахмурился.

— Еще как есть о чем, — возразил он отчасти насмешливым, а отчасти раздраженным тоном, словно еще не решив, какой более уместен. — Альтернатива проста. Я воспользуюсь советом моей любимой женушки, которая повторяет его с такой настойчивостью. Как ты думаешь, Джеффри, неужели мне окажется трудным сказать ей: «Кэрил Энн, реши для меня эту проблему»? Ты сам видишь, что ей не терпится это сделать.

Джеффри бросил взгляд на мачеху, не сводившую с него пристального взгляда. Лицо у нее было напряжено, а палец лежал на спусковом крючке. Ей явно с трудом удавалось сдерживаться. Джеффри пришла в голову мысль, что она ждала этой встречи не меньше, чем отец. Интересно, подумалось ему, какими сказками о нем тот кормил ее, чтобы как следует подготовить к этому последнему акту задуманной им кровавой пьесы? Это, решил Джеффри, было все равно как дразнить цепную собаку, регулярно и планомерно, постепенно доводя ее до крайней злобы. Мачеха и правда напоминала свирепую собаку, которая только ждет команды, чтобы броситься на жертву и растерзать. «Вот женщина, — подумалось ему, — в которой не осталось ничего человеческого — только слепая злость и неуемная ярость. И сейчас они направлены на меня». От ее взгляда ему стало холодно, как на пронизывающем ветру.

— Все не можешь решиться? — спросил отец. — Колеблешься?

— Я не могу этого сделать, — ответил сын.

Питер Куртен укоризненно покачал головой, выражая свое родительское неудовольствие:

— Не можешь? Это же просто смешно! Убить может любой, если у него есть достаточный стимул. Черт возьми, Джеффри, солдаты убивают по первому же приказу офицера, которого они ненавидят. И та награда, которую они получают за убийство, есть сущее ничто по сравнению с тем, что нынче предлагаю тебе я. Да и вообще, Джеффри, ты же абсолютно ничего не знаешь об этой девчонке.

— Знаю, хоть и немного. Например, что она ученица выпускного класса. И, насколько мне известно, она была подружкой моего брата…

— Да, поэтому я ее и выбрал. Плюс подходящее для меня школьное расписание и ее привычка ходить короткой дорогой по восхитительно безлюдным закоулкам нашего городка. Вообще-то, мне она всегда нравилась. Она миловидна и хорошо сложена. Правда, плохо разбирается в жизни, но этим грешит большинство подростков. Она юная, свежая. Умненькая. Не гениальна, конечно, однако соображает неплохо. Несомненно, могла бы попасть в хороший колледж. Однако пока трудно сказать, какое будущее могло бы ее ожидать. Вообще-то, бывают девушки и посмышленей, и воспитанней… Но у Кимберли есть еще одно качество, которое встречается достаточно редко. В душе она немного авантюристка, бунтарка. Думаю, этим она привлекла внимание твоего брата. Это делает ее более интересной по сравнению с ее сверстницами, которые словно вышли из одинаковых формочек для печенья.

— Зачем ты рассказываешь мне об этом?

— Ты прав. Это совершенно не обязательно. Тебе абсолютно ни к чему знать, какая она. Это не станет частью нашей игры. Ее жизнь, мечты, надежды и устремления — на самом деле все это действительно не важно, не правда ли? Разве может быть в этой девушке нечто такое, что сделало бы ее жизнь более ценной, чем твоя собственная? Или жизни твоей сестры и матери? А также жизни тех многочисленных девушек, которых я пообещаю в будущем не убивать? Мне думается, сейчас тебе предстоит принять самое простое из всех возможных решений. Ведь ценой ее смерти ты избавишь от подобного конца многих людей. Ты сможешь положить конец моей карьере серийного убийцы и даже, как я уже сказал, самой моей жизни. Ее убийство имеет смысл и с финансовой, и с экономической, и с эстетической, и с эмоциональной точки зрения. Одна жизнь будет погублена, зато многие спасены. Справедливость восторжествует. И цена всему этому мне кажется поистине смехотворной. — Питер Куртен улыбнулся, глядя на сына. — Послушай, черт побери, это сделает тебя знаменитым. Тебя станут считать героем. Героем этого нового штата. Человеком пускай и небезупречным, зато решительным. На всем пространстве от атлантического побережья до тихоокеанского, то есть не только здесь, но и по всей нашей стране, тебя станет прославлять множество людей. За исключением разве что ближайших родственников юной Кимберли. Но и те едва ли станут протестовать слишком назойливо. Им, скорее всего, быстро заткнут рот, если учесть, как эффективно власти нашего штата умеют скрывать всякие неприятности. Так что лично я на твоем месте не колебался бы ни доли секунды.

Джеффри продолжал хранить молчание.

— Но, может статься, дело в том, — медленно проговорил отец, — что ты боишься самого себя, а вернее, того, что ты рискуешь обнаружить в своей душе? Это и вправду может оказаться проблемой. Нет ли где-то в тебе потаенной дверцы, которую тебе страшно открыть? Или даже небольшой щелки, в которую страшно заглянуть и через которую, как ты, видимо, опасаешься, неровен час полезет все что угодно? — Питер Куртен явно развлекался, говоря подобные вещи. — Да, последнее обстоятельство, видимо, способно поднять цену смерти этой в высшей степени малозначительной молодой особы и сделать ее несколько более высокой, чем мы сперва предполагали… Я угадал?

Джеффри не пожелал ответить на этот вопрос.

Он изучающе смотрел на отца и его жену. Отметил лихорадочный блеск в глазах у отца, стальной холод в глазах у его жены. Вместе с тем эти двое странным образом составляли единое целое. Мачеха была словно змея, свернувшаяся в кольцо, готовая в любой момент совершить смертоносный бросок, отец казался спокойным. Он щедро сыпал словами, словно позабыв о времени, наслаждаясь каждой минутой затеянного разговора. Значит, убийство для него было десертом, главным же блюдом было терзать жертву словами. По его насмешливому тону Джеффри мог судить, насколько мучительны были последние минуты для многих его жертв.

От сияния люстр, словно пышущих жаром, от непрерывного потока слов Джеффри стало казаться, будто что-то сдавило грудь, будто он под водой. Ему нестерпимо захотелось вынырнуть и глотнуть воздуху. И в ту же секунду он понял, что попал в западню, ибо человек, расставивший ее, знал, что его сын обязательно в нее угодит. Отец видел его насквозь, потому что они похожи. Единственное различие, пожалуй, состояло в том, что жизнь представляла для Джеффри ценность, а для отца нет.

Джеффри хотел жить.

А отцу, отнявшему в свое время так много жизней других людей, было глубоко наплевать, останется он в живых этим вечером или нет. Его занимало совсем другое.

Джеффри жадно дышал, с каждым глотком воздуха стремясь обрести так сильно ему недостающее спокойствие.

«Время, — вдруг вспомнил он. — Нужно выиграть время».

Его мозг лихорадочно заработал. Сестра, должно быть, уже близко. Ее появление может все изменить. Тогда он выберется из тех пут, которые набросил на него отец. А скоро прибудет и команда чистильщиков из Службы безопасности.

Но пока дело принимало плохой оборот и становилось хуже с каждой секундой.

Джеффри взглянул на отца. «Поиграем в поддавки, — решил он. — Пофехтуем».

— Откуда мне знать, не обманешь ли ты меня?

Питер Куртен улыбнулся:

— Как, не доверять честному слову родного отца?

— Честному слову убийцы? Я имею дело с убийцей. Если у меня раньше и были сомнения, то, когда я попал сюда, они развеялись. Вопросов почти не осталось.

— Что поделаешь, такова жизнь, — ответил Куртен, — а большего эксперта, чем я, в вопросах, касающихся жизни и смерти, найти трудно. Кто лучше меня знает правила игры в жизнь и смерть?

— Возможно, я, — ответил Джеффри. — И пожалуй, я знаю, что это вовсе не игра.

— Не игра? Джеффри, ты меня удивляешь. Это самая интересная и увлекательная из всех игр.

— Тогда как ты можешь обещать больше не играть? Если все, что я должен сделать, — это вогнать пулю между глаз совершенно незнакомой мне девушке, странно было бы ожидать от законченного убийцы, что он склонит передо мной голову и послушно примет мой приговор. Что-то плохо верится. Думаю, главная цель твоего спектакля все же именно моя смерть. Да и откуда мне знать, жива ли еще эта Кимберли Льюис. Ты вполне мог записать ее голос, например на диктофон. Что, если она, как и многие твои жертвы, лежит брошенная где-нибудь в лесу с раскинутыми руками? Кто знает, найдут ли ее там вообще…

Куртен быстро поднял руку, призывая сына замолчать. Кровь бросилась ему в лицо, и было видно, что он готов вот-вот взорваться.

— Нет, я их не бросал, мой план был совсем в другом! — воскликнул он.

— Твой план? Конечно! Твой план был в том, чтобы трахнуть их, а потом убить, как у любого психа…

Куртен сделал рукой внезапный рубящий жест. Джеффри ожидал услышать в голосе отца гнев, однако вместо этого тот заговорил голосом холодным и сдержанным:

— Я от тебя ожидал большего. Где твой ум и образование? — Он поднял перед собой руки, соединив кончики пальцев, а затем внимательно посмотрел поверх них на сына. — Что ты вообще знаешь обо мне? Кто я, по-твоему? — спросил он.

— Убийца…

— Ты не знаешь ничего, — прервал его отец. — Ничего! А главное, ты понятия не имеешь, что такое величие. Ты не выказываешь никакого почтения. Ты ничего не понимаешь. — Отец покачал головой. — Это не имело ничего общего с обычными убийствами. Нет ничего тривиальнее убийства, Джеффри. Убийство само по себе не более чем развлечение. Но если вложить в это занятие хоть капельку ума, оно превращается уже в кое-что более возвышенное. А возвысить смерть — вот это уже настоящий вызов судьбе. — Он замолчал, а потом прибавил: — Вот почему я не такой, как другие.

Пару секунд отец внимательно смотрел на сына, словно удивляясь, почему тот сам этого не понимал.

— Я пролил кровь множества людей, — снова заговорил он. — Однако другие пролили ее не меньше. Я был жесток и беспощаден, но и это не такая уж большая редкость. Знаешь ли ты, Джеффри, что несколько лет назад, в один прекрасный день, я стоял над мертвым телом юной девушки и понимал, что могу покинуть место, где ее убил, и ни единая душа даже в малейшей степени не сможет осознать ту глубину чувств, то высочайшее ощущение величия моих деяний, которые я испытывал в тот момент? В тот миг, Джеффри, я осознал, что все мои начинания еще не доведены до конца. Я рисковал, Джеффри. Ведь могло случиться так, что величайшее дело моей жизни мне бы наскучило. У меня даже промелькнула мысль о самоубийстве. Потом я принялся рассматривать возможность совершения каких-то безумных поступков, таких как теракты, геноцид, политические убийства, и в конечном счете отмел всю эту чепуху, потому что сознавал, что, даже соверши я их все, память обо мне рано или поздно испарится, и я буду забыт. И уж точно навсегда останусь непонятым. Но мои желания простирались гораздо дальше, Джеффри. Я хотел, чтобы меня помнили. — Он опять заулыбался. — И как раз тогда я узнал о затее с Пятьдесят первым штатом, об этой новой территории, где решили создать новый уклад со всем соответствием мечтам и чаяниям американцев. Кто мог бы лучше соответствовать этим взглядам на прошлое, нежели я?

Джеффри продолжал молча слушать.

— Кто те люди, которых у нас помнят, Джеффри? Кто наши герои? В особенности здесь, на Западе? Скажи, чью память мы чтим: Билли Кида, с его двадцатью одной жертвой, или его мерзавца-дружка Пэта Гарретта,[118] который застрелил своего бывшего сообщника? У нас слагают песни о Джесси Джеймсе,[119] одном из самых кровожадных убийц, каких видел свет, но нет ни одной о Роберте Форде,[120] подлом трусе, который убил Джесси выстрелом в спину. В Америке так было всегда. Такой человек, как Мелвин Пурвис,[121] мало кого интересовал. Он кажется всем чересчур скучным и расчетливым. Но слава о подвигах Джона Диллинджера[122] будет жить вечно. И не смущает ли нас, что великого Аль-Капоне[123] посадил такой олух, как Элиот Несс?[124] Скажи, Джеффри, не больше ли нас интересует факт недоказанности вины Бруно Рихарда Хауптманна,[125] чем печальная судьба сына Линдбергов? А тебе известно, что в Фолл-Ривере жители до сих пор восхищаются Лиззи Борден,[126] которая убивала людей топором? Я мог бы приводить новые и новые примеры. Мы нация, обожающая преступников, Джеффри, которая романтизирует их преступления, игнорирует, так сказать, сопутствующие ужасы, подменяя их песнями, легендами и празднествами в их честь, такими как День Д. Б. Купера[127] на Тихоокеанском Северо-Западе.

— Что ж, люди, вставшие вне закона, всегда обладали известной привлекательностью.

— В точности так. Именно им я и был. Человеком вне закона. Потому что я умыкнул у этого штата самое ценное, что здесь имелось: безопасность. И поэтому меня станут помнить всегда. — Питер Куртен вздохнул. — Впрочем, я этого уже достиг. Не важно, что произойдет со мной сегодня. Сам видишь, мне все равно, останусь я жить или нет. Мое место в истории гарантировано. Причем именно благодаря твоему здесь присутствию и тому вниманию, которое будет привлечено к этому месту раньше, чем пройдет эта ночь. — Отец Джеффри опять замолчал на пару секунд, а потом снова продолжил: — Теперь настало время сделать наконец выбор. Я знаю, что ты часть меня самого. Сейчас тебе предстоит принять совершенно очевидное решение, воспользовавшись тем, что в нас есть общего. Давай, Джеффри, решайся. Пришла пора познать истинную сущность убийства. — Он пристально посмотрел на сына. — Убийство, Джеффри, сделает тебя свободным.

Куртен, поднявшись на ноги, протянул руку к маленькому журнальному столику, выдвинул ящик и достал оттуда большой армейский нож в ножнах нежно-оливкового цвета. Он вынул его, и полированная сталь зазубренного лезвия блеснула в ярком свете люстры. Куртен откровенно залюбовался этим зрелищем. Он коснулся ножа, провел пальцем по режущей кромке и показал Джеффри руку, демонстрируя выступившую на пальце кровь.

Ему явно хотелось увидеть реакцию сына. Джеффри попытался сохранить на лице как можно более бесстрастное выражение, хотя на самом деле чувствовал себя человеком, вошедшим в воду близ спокойного летнего пляжа, но вдруг оказавшимся подхваченным стремительным водоворотом.

— Как! — проговорил Куртен, опять ухмыльнувшись. — Неужели ты думал, что я позволю тебе получить первый опыт убийства таким антисептическим оружием, как револьвер? Чтобы тебе и всего-то было нужно лишь закрыть глаза, произнести молитву и нажать на спусковой крючок? Отстраненно и чисто, как расстрельная команда? Нет, именно нож поможет тебе найти путь к истинному пониманию природы убийства.

Куртен вдруг метнул нож через всю комнату. Сверкнув в воздухе, он с глухим стуком упал на ковер у ног Джеффри, поблескивая словно живой.

— Пора, — сказал отец. — Мне не терпится посмотреть, как ты это сделаешь.

Глава 25

Музыкальная комната

Сьюзен опять стояла на краю залитой светом лужайки, рассматривая заднюю сторону дома. Взгляд скользил по его серой стене, от дальнего угла и задней двери к ближнему. Как и Джеффри незадолго до нее, она обратила внимание на гравий под окнами и плотно окружавшие дом кусты терновника. Его ветки так переплелись, что между ними почти не оставалось просветов, за исключением одного, фута в три, как раз напротив того места, где она стояла. Она сразу поняла, что через эту брешь можно попасть на тропинку, которая ведет в лес, к гаражу, где осталась мать.

Несколько секунд Сьюзен разглядывала проход. На первый взгляд он казался случайным, как будто один куст в изгороди засох и его убрали, но потом она поняла: там и была третья дверь.

Со своего места Сьюзен не видела, большая дверь или маленькая. Стена казалась сплошной. Если бы подрядчик не рассказал про эту дверь, Сьюзен ни за что не догадалась бы, что та здесь есть. Ей не было видно ни ручки, ни щелей, и Сьюзен подумала, что вряд ли эту дверь можно открыть снаружи. Хотя, скорее всего, подумала она, там скрытый замок. Задача состояла в том, чтобы его найти.

И понять, как его открыть.

«Ждать больше нельзя», — подумала она.

Сьюзен бросила еще один, последний, взгляд на окна в надежде увидеть брата или какое-нибудь движение, чтобы понять, что там происходит, но ничего не заметила. Она подобралась и сказала себе: «Давай-ка побыстрее, пожалуйста. Не раздумывай. Не останавливайся. Беги, что бы ни произошло». Она сделала глубокий вдох, крепко сжала рукоятку пистолета и вдруг, не раздумывая, поднялась и побежала, пригнувшись, через освещенную лужайку. В ту секунду она думала лишь о том, до чего же яркий здесь свет, который обволакивал тело и резал глаза. Холодный лесной воздух засвистел ей в лицо астматическим жарким дыханием. Ноги стали как свинцовые, будто к ним были привязаны гири, и каждый раз, когда нога касалась сырой травы, ей казалось, что это не тихий шорох, а набат. Ей чудились голоса, которые кричали ей что-то, предупреждая об опасности. Чудился пронзительный вой сирен. Раз десять слышались хлопки выстрелов, и столько же раз она ожидала, что пуля попадет в нее, пока она вот так бежит, на грани между реальностью и галлюцинацией. Она протянула вперед руку, как пловец, чтобы скорее коснуться бортика.

И наконец все вдруг закончилось — так же быстро, как началось.

Сьюзен укрылась в тощей тени под оконным карнизом, прижавшись к широким доскам обшивки, стараясь стать меньше и незаметнее, устав за несколько мгновений быть большой и шумной мишенью. Ее грудь судорожно вздымалась, лицо горело, и Сьюзен жадно глотала ночной воздух, чтобы прийти в себя.

Она подождала, пока в ушах не стихнет шум крови, вызванный всплеском адреналина, затем, немного успокоившись, повернулась к стене и, встав на колени, начала обшаривать ее руками, чтобы отыскать дверь, которая, как ей было известно, была где-то здесь.

Сьюзен шарила по шершавой поверхности досок, показавшихся ей холодными, нащупывая мельчайшие выпуклости. Вдруг она наткнулась на пару металлических петель, скрытых под доской. Обрадовавшись находке, она осмотрела каждую доску в надежде, что под ней откроется ручка. Она даже не задумывалась над тем, что станет делать, если дверь окажется запертой. Монтировка была при ней, за поясом.

Никакой ручки она не нашла.

— Черт, — прошептала она, — я же знаю, что дверь должна быть где-то здесь.

Она подергала каждую доску, но безрезультатно.

— Пожалуйста, — попросила она.

Потом нагнулась ниже и пробежала пальцами по краю бетонного фундамента. Там, под нижней кромкой доски, ей удалось нащупать какое-то металлическое устройство, похожее на взведенный курок. Она ощупала его и нажала, закрыв глаза, словно ждала, что сейчас все взорвется, но у нее не было выбора.

— Сезам, откройся, — шепотом сказала Сьюзен.

Механизм щелкнул, и она поняла, что дверь открылась.

Она опять помедлила — ровно столько, чтобы один раз вдохнуть поглубже, — и медленно, осторожно потянула дверь на себя. Та открылась, отвратительно скрипнув, как будто раскололась деревяшка. Приоткрыв дверь дюймов на восемь, Сьюзен заглянула в щель.

Она всмотрелась в темноту. Единственным источником света там был свет снаружи, падавший через щель. Сразу за дверью Сьюзен увидела маленькую площадку деревянной лестницы. Оттуда вниз вел один короткий пролет, и там, внизу, был виден блестящий, по-видимому покрытый пластиком, пол. Он казался гладким, не пористым. Легко моющимся. Стены были выкрашены белой глянцевой краской.

Сьюзен приоткрыла дверь пошире, ровно настолько, чтобы можно было войти, и свет выхватил дальние углы. Вдруг — на секунду раньше, чем разглядела скорчившуюся у стены фигуру, — Сьюзен услышала голос:

— Пожалуйста, не убивайте меня!

— Кимберли? — отозвалась Сьюзен. — Кимберли Льюис?

Девушка подняла голову, и в лице ее вспыхнула надежда.

— Да, да! Помогите! Пожалуйста, помогите!

Сьюзен увидела на запястьях и лодыжках у девушки наручники и стальную цепь, которая шла к кольцу, вмурованному в стену. Справа и слева, на высоте плеч, были еще два пустых кольца. Кимберли была обнажена. Она скорчилась на полу, как собака, которая боится, что ее ударят. Сквозь кожу проступали ребра, — видимо, она долго голодала.

Сьюзен сделала шаг и вошла, на мгновение заслонив собой свет, затем спустилась и подошла к девушке.

— Ты в порядке? — спросила Сьюзен и тут же подумала, что трудно придумать в такой ситуации более дурацкий вопрос. — Я имею в виду, ты не ранена?

Девушка потянулась к Сьюзен, пытаясь обнять ее колени, но натянувшаяся цепь не позволила ей этого сделать. Она была в засохшей крови и фекалиях. От нее несло диареей и страхом.

— Спасите меня, пожалуйста, спасите! — в панике твердила Кимберли.

Сьюзен осталась стоять, где стояла, чтобы девочка не могла до нее дотянуться. Она знала, что не всегда нужно протягивать руку утопающему. Бывает, что нужно держаться на расстоянии, чтобы не пойти ко дну вместе с ним.

— Ты ранена? — повторила она резко.

Девушка всхлипнула и отрицательно покачала головой.

— Я попытаюсь тебя спасти, — сказала Сьюзен, сама удивляясь тому, как холодно прозвучал ее голос. — Здесь есть освещение?

— Да, есть лампочка, но выключатель в соседней комнате, — ответила Кимберли, указывая на дверь в дальнем углу.

Сьюзен кивнула и обвела помещение взглядом. Возле одной из стен стоял прислоненный к ней большой рулон полиэтиленовой пленки. Потолок был обит звукоизоляционным материалом. В десяти футах от Кимберли Сьюзен увидела деревянный стул с высокой спинкой и пюпитр из блестящих металлических трубок, на котором стояли раскрытые ноты.

Сьюзен медленно пересекла комнату и осторожно взялась за ручку двери, которая вела внутрь дома. Та не поддалась. Дверь была заперта. Сьюзен увидела ригельный замок, но открывался он только с другой стороны.

«Ключ там, — подумала Сьюзен. — Отсюда в дом не войти. Это не то место, из которого кто-то может выйти прежде, чем в него войдет». Секунду она размышляла, почему отец не запер потайную дверь в стене. И похолодела, когда поняла, что он хотел, чтобы она пришла.

Она была близка к панике.

«Он знает, что я здесь. Он видел, как я бежала через двор. А теперь он загнал меня в угол, расставив ловушку».

Она повернулась, с тоской оглянувшись на лестницу, а внутренний голос подсказывал, что нужно бежать, воспользоваться моментом и попытаться бежать, пока есть возможность.

Она с трудом совладала с собой. Она потрясла головой и твердо сказала себе: «Нет. Все в порядке. Пока ты бежала, тебя никто не видел. Ты в безопасности».

Сьюзен взглянула на Кимберли и поняла, что не сможет бежать. На минуту ей показалось, что отец нарочно придумал для нее эту последнюю игру. Простая, смертельно опасная игра, когда нужно сделать простой, смертельно опасный выбор. Бежать и оставить девушку умирать либо остаться и встретить то, что ее ждет, лицом к лицу.

Сьюзен почувствовала, как задрожала нижняя губа.

Она снова взглянула на девушку. Кимберли смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Сьюзен стало ее жалко.

— Не бойся, — проговорила она, сама удивляясь тому, как уверенно звучит ее голос. — С нами будет все в порядке.

На этих словах Сьюзен заметила на полу в нескольких футах от девушки какой-то темный предмет.

— Что это? — спросила Сьюзен.

Кимберли повернулась к ней, что далось ей с трудом, потому что наручники ограничивали движения.

— Переговорное устройство, — ответила девушка шепотом. — Он любит меня слушать.

Глаза у Сьюзен расширились от страха.

— Молчи! — отчаянно прошептала она. — Он не должен знать, что я здесь!

Кимберли хотела ответить, но Сьюзен прыжком метнулась к ней и зажала ей рот. Ее едва не вывернуло от запаха.

— Мой единственный козырь — это неожиданность, — еле слышно прошептала она на ухо Кимберли.

«Хорошо бы у меня был козырь», — подумала она.

Она не отнимала руки ото рта Кимберли, пока та кивком не дала понять, что все поняла. Сьюзен ткнула пальцем вверх и снова наклонилась поближе.

— Сколько их там, наверху? — спросила она.

Кимберли показала два пальца.

Сьюзен подумала: «Двое плюс Джеффри».

Ей хотелось верить, что он еще жив. И хотелось надеяться, что отец не включал переговорник, когда она вошла. Хотелось верить, что он непременно захочет показать брату свой приз, потому что теперь ей оставалось лишь ждать.

Стоя рядом с девушкой, она еще раз отметила, где находится внутренняя дверь. Затем двинулась к лестнице и сосчитала количество ступенек. Ступенек было шесть. Она пошла к выходу, держась рукой за стену.

Для перепуганной школьницы это оказалось слишком.

— Не оставляйте меня! — взмолилась та.

Сьюзен резко повернулась, метнув гневный взгляд, и девушка замолчала. Затем Сьюзен потянулась и, глубоко вздохнув, закрыла наружную дверь, отчего комната погрузилась в полный и непроглядный мрак. Сьюзен осторожно развернулась на узкой площадке и снова взялась за стену. Она еще раз сосчитала ступени, потом сосчитала шаги по комнате. Вонь, исходившая от Кимберли, помогла определить, где та находится. Когда девушка поняла, что Сьюзен не ушла, она судорожно всхлипнула от страха и облегчения.

Сьюзен опустилась на пол рядом со своей подопечной.

Она села, прислонившись к стене и глядя в глубину комнаты. Рука сжимала автомат, но Сьюзен вдруг подумала, что этой ночью он не пригодится. Автомат хорош там, где нужно убивать всех, кто попадется. Здесь он был бесполезен, потому что она рисковала убить не только отца и женщину, которую он теперь называл женой, но и брата. На какую-то долю секунды риск ей показался оправданным, но она отбросила эту мысль, потому что, доведись брату оказаться на ее месте, он ни за что не стал бы в нее стрелять. Поэтому она положила автомат на пол, чтобы был под рукой на всякий случай и чтобы Кимберли могла до него дотянуться. Сунув руку под бронежилет, Сьюзен извлекла из наплечной кобуры револьвер девятимиллиметрового калибра. В комнате было жарко, поэтому она стянула с себя вязаную шапочку и, встряхнув головой, распустила волосы по плечам. Кимберли, съежившись, постаралась придвинуться к Сьюзен, насколько позволяла цепь. От страха девушка тяжело дышала, но потом успокоилась, видимо из-за присутствия Сьюзен. Та взяла Кимберли за руку, чтобы обеим было не так страшно. Затем она сняла револьвер с предохранителя, дослала патрон и прицелилась туда, где, по ее представлениям, была дверь. Держать револьвер на весу оказалось так тяжело, словно силы были совсем на исходе. Сьюзен устроила локти на коленях, снова прицелилась и стала ждать, как ждет в засаде охотник появления дичи, твердя себе, что нужно быть терпеливой, нужно быть спокойной. Ей хотелось верить, что она все сделала правильно. Ничего другого она не придумала.

Джеффри шел как на казнь.

Сзади шагала Кэрил Энн Куртен, прижимая пистолет с глушителем к маленькой впадине под его правым ухом, чтобы он не вздумал делать глупости. Последним, с видом священника, шел отец, но вместо Библии он нес охотничий нож. Когда нужно было повернуть, Кэрил Энн постукивала Джеффри пистолетом.

Джеффри не обращал никакого внимания на дом и его обстановку. Он боялся, что от страха потеряет самообладание, и изо всех сил пытался думать логически.

Все пошло не так, как он ожидал.

Отправляясь в дом отца, он думал, что вступит с ним в схватку один на один, но ошибся. Перед глазами плыло. Все было как в тумане. Ощущения, чувства, вид коридора — все потеряло отчетливость. Он казался себе маленьким мальчиком в тот первый ужасный день в школе, куда его привели из родительского дома, где он был в полной безопасности, принимая ее как должное. Джеффри прерывисто вздохнул, пытаясь выбросить из головы ребенка и снова быть взрослым.

Наконец они подошли к двери, которая вела в цокольный этаж.

— А теперь вниз, сынок, — проговорил отец.

«То есть в ад», — подумал Джеффри.

Кэрил Энн стукнула его по макушке.

— Есть одна известная история, Джеффри, — продолжил Куртен, когда они двинулись вниз. — Называется «Женщина или тигр».[128] Что там, за дверью? Смерть или блаженство? А знаешь ли ты продолжение? Называется «Тот, кто наказывает за нерешительность». Не забывай о моей милой женушке. У нас она — та, кто наказывает за нерешительность. Потому что в этом мире самое жестокое наказание полагается именно за нерешительность. Спасовал, упустил свой шанс — извини.

Они сошли вниз и оказались в большой, отделанной по последнему слову гостиной. На стене висел телевизор с огромным экраном, перед ним, в нескольких футах, удобно стоял кожаный диван. Отец задержал шаг, чтобы взять с кофейного столика пульт управления. Он направил его на телевизор, нажал кнопку, и на экране появилось изображение, перечеркнутое помехами.

— Домашнее видео, — пояснил отец.

Он нажал другую кнопку, и размытое изображение обрело четкость. Должно быть, Куртен не включил громкость, потому что запись шла без звука, отчего казалась еще более страшной. На экране Джеффри увидел обнаженную девушку, прикованную наручниками к двум кольцам в стене. Она о чем-то молила человека, который ее снимал, и на ее заплаканном лице застыл ужас. Камера сделала наезд на глаза, и стал виден взгляд, измученный, испуганный, отчаявшийся. Джеффри поперхнулся, узнав в ней последнюю жертву, которую он видел мертвой. Отец нажал еще одну кнопку, и картинка на огромном экране, почти во всю стену, остановилась.

— Все равно это кажется нереальным, не так ли? — спросил отец быстрее обычного, потому что получал огромное удовольствие. — Нереальным, невозможным. Но мы-то с тобой оба знаем, что все более чем реально.

Отец снова нажал кнопку, и экран погас.

Кэрил Энн ткнула пистолетом Джеффри в висок, чтобы он подошел к двери, за которой, как он понимал, находилась музыкальная комната.

Куртен улыбнулся:

— С этой минуты решения принимать будешь ты. И делать выбор будешь тоже ты. Ты все знаешь. Тебе все объяснили. Ты знаешь об убийствах все, кроме одного: что такое самому лишить человека жизни.

Куртен подошел к двери и щелкнул выключателем. Потом повернул в замке ключ. Потом, как ассистент хирурга, взял правую руку Джеффри и вложил в нее нож. Теперь он был вооружен, однако дуло пистолета, с силой упершееся ему в спину, красноречиво говорило, что сопротивляться все равно бесполезно. Куртен, ухмыляясь, посмотрел на Джеффри. Он явно получал огромное и ни с чем не сравнимое удовольствие, наблюдая, как мучится его сын. Лицо у него просто сияло, и Джеффри подумал, что после того, как много лет назад мать спасла его от отца, он жил словно глупый ребенок, который упрямо не хочет верить в то, что кажется правильным всем разумным людям, и совершенно не хотел понять, что благодаря матери он стал свободным и жил в безопасности. Именно в силу своего упрямства и нерешительности, он все время вспоминал о том моменте, когда, девятилетним мальчиком, оглянулся через плечо и посмотрел на человека, который теперь стоял рядом с ним. А не нужно было тогда оглядываться. Ни тогда, двадцать пять лет назад, ни потом, всю жизнь. И вот теперь он пожинал горькие плоды. То, на что ему всегда так хотелось еще раз посмотреть, вернулось за ним из прошлого, чтобы погубить будущее.

Он хотел бы сопротивляться, но не знал как.

— Кэрил Энн, — резко проговорил Куртен, — накажет любое проявление нерешительности.

Взгляды их снова встретились, но теперь их разделяла пропасть лет и отчаяния.

— Добро пожаловать домой, Джеффри, — сказал отец и распахнул дверь.

Звукоизоляция в музыкальной комнате была отличная. Ни Сьюзен, ни всхлипывавшая от страха Кимберли не услышали голоса за дверью, и потому, когда вспыхнула лампа, они обе ахнули от неожиданности. Сьюзен с трудом подавила готовый вырваться крик, сильно прикусив губу. Пот заливал и жег глаза, но она не решилась пошевелиться и лишь тщательнее прицелилась.

Когда дверь неожиданно распахнулась, ее палец на спусковом крючке напрягся и Сьюзен задержала дыхание. Она услышала голос отца, хранившийся в глубинах памяти все долгие годы, но увидела только брата, который запнулся о порог, когда его впихнули в комнату.

Он поднял глаза, и их взгляды встретились.

Она сразу поняла, что за ним кто-то стоит, и в ту же секунду крикнула:

— Джеффри, на пол! — и сразу начала стрелять.

Нерешительность можно измерить в долях секунды. Джеффри, услышав голос сестры, бросился на пол, чтобы не оказаться на линии огня, однако все-таки недостаточно проворно, потому что первая же пуля, выпущенная из револьвера Сьюзен, полетела в него и попала чуть выше бедра, отчего он согнулся пополам.

Он рухнул, ничего не видя от боли, но понял, что Кэрил Энн шагнула вперед и, встав на колено, начала стрелять, и ее глушитель тихо захлопал. Хлопкам этим вторил грохот девятимиллиметрового револьвера Сьюзен, стрелявшей без перерыва. От косяка летели щепки, от стен — сухие фонтанчики штукатурки.

Кто-то вскрикнул. Джеффри не понял кто. От грохота он почти оглох. Он повернулся к Кэрил Энн, стоявшей совсем рядом с ним, и, с трудом приподнявшись, ударил ее ножом. Та взвыла от неожиданной боли и повернула пистолет в его сторону. Он увидел перед собой черное дуло, когда снова раздался грохот, и этот выстрел, который слился с женским криком и его собственным воплем ужаса, оказался последним: пуля из револьвера Сьюзен попала Кэрил Энн прямо в лоб, и лицо разлетелось, как от взрыва, окропив Джеффри кровавыми брызгами.

В комнате царили страх и смерть.

Джеффри отшатнулся, выкрикнув что-то нечленораздельное, не в силах оторвать взгляд от изуродованного лица. Затем повернулся к сестре. Лицо у нее было белое как полотно, и она застыла в том же положении, в каком вела стрельбу, по-прежнему сжимая в руках револьвер. Патроны закончились, но она продолжала нажимать на спусковой крючок. Джеффри увидел кровь на стене, кровь на блузке.

— Сьюзен!

Она не ответила. Он пополз через комнату, протянул к ней руки. Он пытался понять, куда она ранена, боясь к ней прикоснуться, словно она вдруг стала очень хрупкой и ее можно было разбить. Одна пуля, похоже, срезала ей мочку уха и впечаталась в стену у нее за спиной. Другая, кажется, прошила ногу — джинсы на глазах окрашивались в красно-коричневый цвет, — а третья попала в плечо, но Сьюзен защитил бронежилет, позаимствованный в кабинете агента Мартина.

— Ты ранена, — сказал ей Джеффри. — Все будет хорошо. Я приведу помощь.

От боли бок у него горел и в глазах стояла красная пелена.

— Где он? — спросила Сьюзен испуганным голосом.

— А я тут как тут, — произнес голос позади них.

Громко закричала Кимберли. Джеффри обернулся и увидел, как отец нагнулся в дверях над телом Кэрил Энн. Он вынул из ее руки пистолет и навел на Сьюзен, Джеффри и Кимберли.

Диана услышала стрельбу, и ее охватил ужас. Но тишина, последовавшая за выстрелами, была еще страшней. Она вскочила и побежала что было мочи по темному лесу к ярко освещенному дому. Казалось, каждая ветка, каждая колючка, каждая плеть плюща, встречающиеся ей на пути, старались ее задержать. Диана споткнулась, едва не упала, но устояла на ногах и снова побежала, стараясь не думать о том, что могло произойти в доме. Не останавливаясь, она достала револьвер, который дала ей дочь, и сняла его с предохранителя.

Добежав до края освещенной лужайки, она остановилась.

Дальше — сплошная стена тишины. Она стояла, вдыхая холодный воздух, и не двигалась.

Питер Куртен посмотрел туда, где находились двое его детей и несчастная Кимберли, дрожавшая и захлебывавшаяся рыданиями. Его глаза встретились с глазами Сьюзен, и он кивнул ей.

— Что ж, я ошибся, — медленно произнес он. — Значит, киллером должна была стать твоя сестра, Джеффри.

Сьюзен, внезапно ослабев от боли и пережитого напряжения, снова подняла револьвер.

— Ты убьешь меня? — спросил отец.

Она бросила револьвер на пол, и тот упал на пластиковое покрытие с глухим стуком.

— В шахматах, — медленно сказала она, — именно королева является главной фигурой и предпринимает наиболее решительные действия.

Куртен кивнул.

— Туше́! — весело произнес он, а потом добавил: — Ты, пожалуй, справилась бы с тем парнем в туалете и без моей помощи. Я недооценил твои способности.

После этих слов он прицелился.

В это мгновение Джеффри вдруг понял, что пришел наконец его черед, пусть без пистолета или ножа. Он вдруг понял, как остановить этого человека.

Джеффри улыбнулся. Несмотря на боль. Вдруг. Неожиданно. И посмотрел на отца таким взглядом, что тот замер.

— Ты проиграл, — заявил Джеффри.

— Проиграл? — удивился отец. — С чего бы это?

— Ты умеешь считать? — резким тоном спросил Джеффри. — Умеешь?

— Считать?

— Скажи, отец, ты уверен, что в твоем пистолете осталось три патрона? Потому что если нет — ты умрешь. Ты умрешь в этой комнате, предназначенной тобой для смерти. Ты меня удивляешь. Когда ты ее оборудовал, не приходило ли тебе в голову, что она может оказаться не только для чужой смерти, но и для твоей? Ты ведь такой предусмотрительный!

Куртен продолжал колебаться.

Джеффри увидел, что находится на правильном пути, и продолжил, почти смеясь:

— Можешь ли ты сказать точно, сколько раз твоя жена и сообщница выстрелила из этого пистолета? И вообще, сколько патронов в его обойме? Семь? Девять? Мне думается, что семь. И потом, этот пистолет ведь принадлежал ей. Ты уверен, что достаточно хорошо с ним знаком? Ты не помнишь, была ли у нее привычка иметь в патроннике восьмой патрон? Осмотрись-ка по сторонам и посчитай дырки от пуль на стенах. Кстати, Сьюзен ранена, так что присмотрись к ней и посчитай, сколько раз. Так сколько же раз выстрелила твоя милая женушка, пока Сьюзен не попала ей в лоб?

Куртен пожал плечами:

— Какая разница?

— Очень даже большая, — ответил Джеффри. — Потому что правила игры, похоже, изменились. Ты не заметил?

Отец медлил с ответом, и Джеффри показал ему взглядом на «узи» с полным магазином, под боком у Сьюзен. Кимберли Льюис тоже посмотрела на автомат. Но они не успеют и пошевелиться, как отец откроет огонь.

— Думаю, ты хорошо знаком с оружием подобного рода, — продолжил Джеффри, заставляя свой голос звучать холодно и непринужденно, будто был совершенно уверен в своих словах. — Проще этого оружия не сыскать. Нажимаешь на спусковой крючок, и автомат сам разносит в пух и прах все, что перед ним. Такой же неразборчивый убийца, как и ты. Знай себе поливай, даже не нужно целиться. Просто берешь автомат в руки и водишь из стороны в сторону. Делает из людей решето. Бьет наповал. — Он посмотрел на Кимберли, надеясь, что та поняла инструкцию.

— Это мне известно, — отозвался Куртен, и в его голосе прозвучали нотки гнева. — Но я что-то все-таки не возьму в толк, каким образом…

— Собственно, выбирать тебе, — перебил его Джеффри. — Первый вопрос, на который тебе предстоит ответить, таков: успею ли я убить всех? Потому что, если мне не хватит пуль, меня тут же убьют. И подумай, кто это сделает, отец. Застрелишь меня, останется Сьюзен, которая, как ты только что мог заметить, умеет попадать в цель. Застрелишь нас двоих, это сделает малышка Кимберли, которая поднимет с полу автомат и отправит тебя на тот свет. Ну не бесславный ли будет конец для такого великого человека? Погибнуть от руки перепуганной малолетки! Ты попадешь в ад под дружный хохот всех, кто будет там тебя встречать. Впрочем, я уже слышу, как они над тобой потешаются, смеясь тебе прямо в лицо. Так что, отец, выбор за тобой. Кого убить первым? Хотя нет никакой гарантии, что тебе вообще удастся выстрелить. Остался ли у тебя там хоть один патрон? Впрочем, один-то, может, и есть. Не разумнее ли приберечь его для себя?

Джеффри, Сьюзен и Кимберли замерли в ожидании ответа.

— Блефуешь, — сказал отец.

— Есть лишь один способ проверить, так это или нет. Надеюсь, ты помнишь, у кого были две восьмерки и два туза?[129] Покопайся в памяти, ведь ты же историк.

Куртен улыбнулся:

— Ты имеешь в виду «карты мертвеца». Что ж, ситуация действительно получилась патовая. Надо же!

Куртен посмотрел на пистолет, который держал в руке, словно пытаясь определить, сколько в нем патронов. Он даже взвесил его на ладони, как овощ. Между тем рука Джеффри медленно поползла к «узи». Как и рука Сьюзен.

Куртен взглянул на сына.

— Убийца с Грин-Ривер,[130] — медленно проговорил он. — Помнишь такого? Ну и конечно, мой старый друг Джек Потрошитель. Дай-ка подумать… Ах да, еще Зодиак[131] из Сан-Франциско. А потом был хьюстонский серийный убийца.[132] В Лос-Анджелесе был Убийца из Саутсайда…[133] Понимаешь, к чему я клоню?

Джеффри сделал глубокий вдох. Он знал, о чем говорит отец. Речь шла о преступниках, которые исчезли, заставив полицию до сих пор гадать, кто они и куда подевались.

— Не надейся, — ответил он. — Я все равно тебя отыщу.

— Вряд ли, — ответил Куртен, после чего медленным и уверенным шагом, продолжая целиться из пистолета, пересек комнату, поднялся по лесенке к потайной двери, постоял на площадке пару секунд, улыбнулся и, не говоря больше ни слова, выскочил наружу в тот самый миг, когда его сын и дочь дотянулись до автомата. Они сделали это почти одновременно, Джеффри опередил сестру лишь на долю секунды. Но когда он вскинул оружие и повернулся туда, где только что стоял отец, тот уже успел скрыться из виду.

Сьюзен закашлялась. Она попыталась сказать: «Мама» — и потеряла сознание. У Джеффри от боли тоже все поплыло перед глазами. Разговор с отцом отнял слишком много сил. Зажав рукой рану, Джеффри подался вперед, силясь подняться на ноги. Сперва он думал только лишь о том, как помочь сестре, а потом вспомнил о матери, которая тоже была где-то поблизости. В полуобморочном состоянии он двинулся к лестнице, шатаясь, будто пьяный матрос на палубе корабля. Ему не верилось, что он сможет подняться по ступеням, но знал, что должен это сделать. В ушах звенело, комната завертелась. Краем сознания он подумал, что, может быть, им все же удастся пережить эту ночь, а потом осел на пол, так и не добравшись до двери, и все провалилось в темноту.

Диана увидела, как из потайной двери выскользнула мужская тень, и немедленно ее узнала — по одному тому, как легко, по-кошачьи, двигался этот человек. Узнав его после стольких лет, прожитых врозь, она сделала шаг назад и укрылась в густой тени большого дерева. Между тем ее бывший муж остановился посреди лужайки, на полпути между домом и лесом, и осмотрел пистолет, который держал в руке. Диана увидела, как он вынул обойму, взглянул на нее и, рассмеявшись, отбросил пистолет в сторону. Затем, словно хищник, учуявший запах, который донес до него ветер, поднял голову, принюхиваясь. Она слегка наклонилась вперед и спустя пару секунд услышала далекий, но быстро приближавшийся вой полицейских сирен. Она поняла, что их водитель честно выполнил порученную часть работы.

Она еще крепче прижалась к дереву, чтобы совсем слиться с темнотой. Она видела, как Питер Куртен повернулся и побежал прямо на нее — быстро, но без малейших признаков паники, словно футболист, который долго готовился и которого наконец выпустили на поле под самый конец последнего тайма.

Похоже, он хорошо знал, куда бежать.

Диана взяла револьвер двумя руками и приготовилась. Она уже могла слышать, как его ноги ступают по тропинке, как по джинсам хлещут ветки. Потом донеслось его хриплое дыхание. Без сомнения, он бежал к гаражу и спрятанному там полноприводному автомобилю.

Куртен находился всего в нескольких футах от Дианы и от дерева, за которым она пряталась, когда его прежняя жена решила, что пора действовать. Она вышла из тени и оказалась позади своего бывшего мужа. Она прицелилась, как ее учила Сьюзен, и сказала шепотом:

— Ты хочешь умереть сейчас, Джеф?

Голос ее был совсем тихим, однако скрытая в нем сила была такова, что эти слова подействовали как мощный толчок в спину и чуть не сбили с ног того, кому адресовались. Куртен споткнулся, затем, с трудом удержав равновесие, выпрямился и остановился. Оставаясь спиной к своей бывшей жене, он поднял руки вверх, затем медленно повернулся и встал лицом к ней.

— Привет, Диана, — проговорил он. — Давно меня никто не называл Джефом. Думаю, мне следовало догадаться, что ты станешь поджидать меня здесь. Но я почему-то решил, что наши дети захотели тебя оставить в каком-нибудь более безопасном месте.

— Я и сейчас в безопасности, — произнесла она, всем своим видом демонстрируя готовность воспользоваться револьвером, который держала в руках. — Я услышала выстрелы. Расскажи, что там произошло. И не лги мне, Джеф, потому что я пристрелю тебя, если ты попробуешь это сделать.

Куртен поколебался, словно прикидывая, бежать прочь или броситься на нее, однако, посмотрев на револьвер, понял, что и то и другое может для него плохо кончиться.

— Они живы, — сказал он. — Победа оказалась на их стороне.

Диана продолжала хранить молчание.

— С ними все будет в порядке, — добавил он, словно для большей убедительности. — Сьюзен убила мою вторую жену. Она чертовски хорошо стреляет. Я удивлен. Джеффри оказался тоже не промах, да и с головой у него все в порядке. Можешь ими гордиться. Мы можем ими гордиться. Правда, они оба ранены, но ничего, выкарабкаются. Скоро, как я полагаю, опять вернутся к прежней работе. Он вернется в университет, а она будет сочинять головоломки. Ах да, с моей маленькой гостьей, Кимберли, с ней тоже все будет хорошо, хотя пока трудно сказать, чем для нее обернется нынешний день. Сегодня ей здорово досталось.

Диана ничего не ответила, и он пристально поглядел на револьвер у нее в руке.

— Я сказал правду, — произнес он, пожимая плечами, и улыбнулся. — Конечно, я мог бы соврать. Но какая мне разница? Что так, что этак…

Диана подумала, что в его словах есть пусть извращенная, но логика.

Вой сирен теперь стал совсем близким.

— Так что ты собираешься делать, Диана? Отпустишь меня? Или пристрелишь на месте?

— Ни то ни другое, — спокойно сказала та. — Думаю, мы уедем вместе. — И она повела стволом револьвера в сторону гаража.

Диана сидела на заднем сиденье, приставив ствол револьвера к затылку своего бывшего мужа, пока тот вел внедорожник по узкой дороге через темный лес. Огни и сирены полицейских машин, летевших по Буэна-Виста-драйв, остались далеко позади. Двое же беглецов все дальше и дальше углублялись в темные дебри леса, еще более древнего, чем тот, который они только что покинули. Фары высвечивали стволы деревьев, и те казались столбами белого света, только причудливыми и изогнутыми. Куртен едва успевал крутить руль, объезжая камни на лесной дороге или проламываясь сквозь кусты. Они ехали по диким местам, где дорога порой лишь угадывалась в траве. Однако Диана не сомневалась, что человек, сидевший за рулем, знал этот маршрут.

Один раз он нервно попросил ее поставить револьвер на предохранитель, опасаясь, что на очередном ухабе ее палец может сорваться и нажать на спусковой крючок «магнума», но в ответ она сказала:

— Веди машину осторожнее. Наверное, жалко потерять жизнь из-за рытвины на дороге.

Куртен хотел что-то ответить, но промолчал и постарался сконцентрироваться на управлении машиной, пристально вглядываясь в неровности почвы, неясно вырисовывающиеся перед ним в свете фар.

Они продолжили путь, хотя мощный внедорожник швыряло из стороны в сторону, как утлую лодку в сильный шторм. Темнота словно будила прошлое. Диана прислушивалась к дыханию бывшего мужа, вспоминая звуки, которых не слышала столько лет с тех пор, как она лежала без сна ночами с ним рядом, томимая нерешительностью и страхом, и слушала его сонное дыхание. Она думала о том, что хорошо его знает и понимает даже теперь, когда его изменили пластическая операция и груз содеянного им зла.

— Куда поедем? — спросил он через несколько часов.

— На север, — ответила она.

— Там дикие места, — отозвался он. — Вот что там на севере. Дорога еще хуже.

— А куда собирался ехать ты?

— На юг, — ответил он, и она ему поверила:

— Там еще один гараж? И еще один припрятанный где-нибудь автомобиль?

Куртен ответил кивком и нервной усмешкой:

— Конечно. Ты у меня всегда отличалась догадливостью. Из нас могла бы выйти прекрасная пара.

— Нет, — не согласилась она. — Не могла.

— Да, ты права. В тебе всегда была слабость, которая все портила.

Диана фыркнула:

— Вот именно. Я испортила тебе все. И на это ушло двадцать пять лет.

Куртен снова кивнул.

— Нужно было тебя убить, когда была возможность, — посетовал он.

Диана лишь улыбнулась в ответ:

— Жалкая, трусливая душонка. Ну это ли не малодушие — оплакивать упущенные возможности? — И она ткнула револьвером ему в затылок. — Поехали! — велела она.

Временами она взглядывала в окно. Лес поредел, стало больше больших камней, поваленных деревьев и низкорослых кустарников. На востоке, за горной грядой, появились первые проблески наступающего дня. Они, похоже, заехали высоко в горы и ехали по крутому склону. Автомобиль наехал на сланцевую глыбу, забуксовал, и она едва не спустила курок.

— Думаю, мы отъехали достаточно далеко, — сказала Диана. — Останови машину.

Куртен выполнил приказание.

Они пошли пешком. Начинался серый рассвет. Они шагали друг за другом: впереди муж, жена с револьвером следом. Вскоре Диана увидела далеко в небе красновато-желтую полоску, и тропа, по которой они шли, осветилась первыми слабыми лучами утреннего света.

Они шли молча, карабкаясь вверх по каменистому склону небольшого каньона. Местность казалась дикой, безжизненной, далекой от современного мира. Древность его была будто разлита в воздухе, диссонируя со свежестью утра, которое все больше и больше вступало в свои права.

— Пожалуй, можно и остановиться, — сказала Диана. — Думаю, мы зашли достаточно далеко. Помнишь, что мы говорили, когда поженились? Когда-то ты напомнил мне эти слова в письме.

Человек, которого она некогда знала как Джеффри Митчелла и который теперь звался Питером Куртеном, остановился и повернулся к ней лицом. Он не стал отвечать на вопрос напрямую и произнес:

— Двадцать пять лет…

Он улыбнулся. Это была улыбка мертвеца. Он сделал шаг к ней, раскинув руки, как для объятия, но потом опустил.

— Прошло много времени. Мы прожили длинную жизнь. Нам есть что рассказать друг другу, не так ли?

— Нет, не так, — ответила она.

И выстрелила ему в грудь.

Эхо выстрела прокатилось по всему каньону, отражаясь от скал, и унеслось в загоравшееся красками нового дня небо. Человек, который когда-то был ее мужем, качнулся назад, распахнув изумленные глаза, и на черном свитере расплылось красное пятно. Рот раскрылся, словно он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он осел, как марионетка, у которой разом обрезали все веревочки, упал на скалу, заскользил. Секунду его тело летело в свободном падении, а потом исчезло из виду. Она услышала, как оно рухнуло на камни где-то далеко, на самом дне каньона.

Диана села на выступ скалы, уронив револьвер на землю. Силы вдруг покинули ее. «Я старая, усталая, — подумала она. — Старая, усталая, на пороге смерти». Она сунула руку в карман и вынула пузырек с таблетками. Посмотрев на них пару секунд, она подумала, что, как ни странно, вот уже несколько часов, с тех самых пор, когда началась эта долгая ночь, она не чувствовала никакой боли. Но знала, что болезнь лишь притаилась ненадолго, как и тот человек, которого она сейчас убила. И Диана одним решительным движением высыпала все таблетки на ладонь, секунду подержала в руке и, запрокинув голову, отправила в рот и проглотила.

Она думала о своих детях и знала, что муж, лгавший ей много лет, на этот раз сказал правду и дети живы и наконец свободны. Свободны от него и от ее болезни. Она и сама почувствовала себя наконец свободной.

От этой мысли на душе стало теплее. Диана прислонилась к скале, и та вдруг оказалась удобной, как мягкая перина с подушками. Она сделала глубокий, долгий вдох и подумала, что воздух здесь прохладный и освежает, словно глоток воды из тех чистых и холодных горных ручьев, из которых она пила в детстве. Затем Диана медленно повернула голову, подставляя лицо лучам восходящего солнца, и стала терпеливо ждать прихода смерти, своей давней знакомой.

Эпилог

Зимний зачет по специальности № 101 «Психология»

Прошло почти две недели с тех пор, как поисковый вертолет Службы безопасности штата, прочесывавший местность в глубине северного заказника, обнаружил тело Дианы Клейтон. Это случилось утром того дня, когда Джеффри и Сьюзен выписывались из больницы в Новом Вашингтоне, и через два дня после того, как конгресс США подавляющим числом голосов одобрил включение Пятьдесят первого штата в состав федерации.

Беспокоясь за судьбу матери, Джеффри все это время воевал с хирургами, требуя, чтобы ему разрешили участвовать в поисках, которые Служба безопасности вела непрестанно во все стороны от дома 135 по Буэна-Виста-драйв, чтобы поставить точку в событиях той памятной ночи, но его так и не отпустили. Сьюзен, напротив, спокойно выздоравливала, словно каким-то образом знала, что произошло после того, как отец покинул музыкальную комнату, а они с братом потеряли сознание от шока, перенапряжения и потери крови.

Кстати сказать, спасателям удалось поднять тело Дианы со склона ущелья, но узость его не позволила им забрать останки Питера Куртена. Спасатели разглядели их с воздуха, но, чтобы поднять, нужны были скалолазы. Однако эти расходы директор Службы безопасности Мэнсон оплатить отказался.

В день выписки Клейтонов он явился в больницу после голосования в конгрессе, сияющий от удовольствия, приехав с заседания, где власти штата решили по такому случаю устроить широкие празднества в ближайшие выходные, с фейерверками, с парадами пожарных машин, с духовыми оркестрами, с девушками из команды поддержки и с бойскаутами, которые пройдут по главным улицам практически во всех новеньких городках нового штата под зажигательные речи мэров. Старые добрые парады, бело-сине-красные флаги, хот-доги, лимонад, сарсапарель:[134] День независимости, Четвертое июля в местном варианте — в разгар зимы.

— Вас, конечно, мы поучаствовать во всем этом не приглашаем, — жизнерадостно пояснил он Сьюзен и Джеффри. — У вас, к сожалению, закончились визы.

Затем Мэнсон вручил им чеки. Сьюзен он сказал:

— Хотя с вами лично мы не заключали какого-либо соглашения, как с вашим братом, но я нахожу справедливым оплатить ваши труды.

— Плата за молчание, — съязвила Сьюзен. — Взятка.

— Ничего, — живо возразил Мэнсон. — Эти деньги тратить так же приятно, как любые другие. Может быть, даже еще приятнее.

— Надеюсь, юная мисс Льюис также получила компенсацию и за молчание, и за то, что ей пришлось вытерпеть?

— Мы оплатили ей четыре года обучения в колледже, как и лечение. И переселим их семью из коричневого района в зеленый за счет штата. Ее отец получил новую работу, разумеется с повышением. Мать тоже… Они, кстати, получили в подарок два хороших дорогих автомобиля, чтобы им приятнее было ездить на новую работу. Собственно говоря, это автомобили вашего покойного отца и его ужасной жены. Кроме того, семья получила и другие бонусы, и договориться с ними было нетрудно, как и с пострадавшей. Они с удовольствием пошли нам навстречу, потому что им нравится здесь жить, они не хотят уезжать. И разумеется, не хотят рассказывать или делать что-либо такое, что смогло бы нам навредить.

— На каждый роток не накинешь платок, — настаивала Сьюзен. — Люди все равно станут болтать…

— Разве? — удивился Мэнсон. — Не думаю. Вряд ли кто-нибудь захочет все это вспоминать. Люди не хотят думать про такие вещи. Во всяком случае, здесь. Так что, полагаю, все будет хорошо. Кое-кого, возможно, иногда будут мучить ночные кошмары, но в общем и целом все обойдется. Все будут молчать.

Мэнсон сунул руку в портфель, достал газету «Нью-Вашингтон пост» двухнедельной давности и бросил ее Сьюзен. Она увидела заголовок: «НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ НА ОХОТЕ. ПОГИБЛА ГОСУДАРСТВЕННАЯ СЛУЖАЩАЯ». Рядом со статьей была напечатана фотография Кэрил Энн Куртен. Сьюзен посмотрела на нее и повернулась к брату.

Джеффри покачал головой, разглядывая чек, который ему вручил Мэнсон.

— Цена за это была заплачена очень высокая, — сказал он.

— Примите мои соболезнования, — отозвался Мэнсон. — Однако, насколько я понимаю, дни вашей матери все равно были сочтены…

— Все правильно, — сухо прервал его Джеффри голосом, в котором прозвучали сердитые нотки. — Но какова цена шести месяцев жизни? А одного месяца? А недели? А одной только минуты? Для сына и дочери может оказаться бесценным каждый миг, отвоеванный у смерти.

Мэнсон улыбнулся:

— Профессор, мне кажется, что вы задаете вопросы, на которые ваша мать уже ответила, смело приняв вызов судьбы, и продолжать их задавать означает принижать ее решение.

Джеффри на мгновение прикрыл глаза, потом кивнул в знак согласия.

— Вы умный человек, мистер Мэнсон, — сказал он. — И в этом отношении напоминаете мне отца.

Мэнсон улыбнулся:

— Я предпочту принять это за комплимент. Скоро ли вы уедете? Думаю, лучше это сделать сегодня же.

— А ведь он так и не отправил то письмо в газеты, ведь правда? То, из-за которого вы так всполошились? И то, которое привело нас в его дом? Кажется, вам повезло. Властям вашего штата не пришлось расхлебывать кашу, которая могла бы завариться. Верно?

— Да. — Мэнсон кивнул. — Он его так и не отослал. Тут нам действительно повезло.

— Интересно, почему? — спросила Сьюзен.

— Тому имелась причина, — ответил Джеффри. — Причина есть всегда. Мы просто пока не знаем какая.

Он повернулся к директору. Тот сидел на неудобном больничном стуле, однако радость по поводу того, какой оборот приняли события, сделала его нечувствительным к любому дискомфорту.

— Ведь вы же знаете, что он одержал бы над вами верх, — продолжил Джеффри. — Он был на сто процентов прав, предсказывая, какой эффект произвело бы его письмо. Все следующие полгода вам пришлось бы лгать и изворачиваться, объясняясь с представителями практически всех средств массовой информации у нас в стране. А голосование в конгрессе? Думаю, его исход вполне мог бы оказаться неблагоприятным.

— О, — произнес Мэнсон, делая рукой такое движение, словно хотел отмахнуться от данной проблемы, — я прекрасно отдавал себе в этом отчет, даже больше, чем кто-либо другой. Общественное мнение переменчиво и непостоянно. Безопасность — хрупкая вещь. Нельзя скрывать что-то до бесконечности. Рано или поздно все равно просочится какой-нибудь слушок или, еще того хуже, пойдут гулять легенды и мифы. Собственно говоря, профессор, насколько я понимаю, это единственный из вопросов в этой истории, на который нам не удалось найти ответа. Почему, предприняв так много успешных усилий для того, чтобы вы, ваша сестра и ваша покойная матушка приехали в этот штат, а также сделав столь многое для того, чтобы торпедировать его принятие в состав федерации, он вдруг под конец проявил нерешительность? Притом что успех был ему гарантирован, погибни он или останься в живых… Согласитесь, это более чем непонятно. Вы не находите?

— Вот это меня и беспокоит, — согласился Джеффри.

Мэнсон улыбнулся и поднялся со стула.

— Что ж, — заключил он, — в конце концов, ваше беспокойство — это ваше личное дело.

Он кивнул Сьюзен и вышел, так и не подав никому из них на прощание руки.

Неподалеку от Лейк-Плэсида, в самом сердце Адирондакских гор, есть озеро под названием Беар-Понд, до которого можно добраться, если пересечь на каноэ Аппер-Сент-Регис-Лейк, где стоят у самой воды огромные старинные особняки из тесаных бревен, и в конце концов найти небольшую бухточку, окруженную стройными темно-зелеными елями и соснами. Оттуда каноэ нужно тащить волоком полмили еще до одного, совсем маленького озерца с болотистыми берегами, где в темной торфяной воде лежат серые, похожие на скелеты стволы упавших деревьев и плавают широкие листья кувшинок и где стоит полная тишина. У этого озерца нет названия. Его берега пустынны. Это мрачное, угрюмое место, и если кто-нибудь сюда забредал, то старался оттуда выбраться как можно скорее. Дальше каноэ снова нужно тащить волоком ярдов двести, туда, где виднеется сосновый лес, продуваемый холодными арктическими ветрами, которые несут с собой снег и зиму. За этим лесом и есть озеро Беар-Понд. По берегам его темнеют серые гранитные скалы, а в кристально чистой воде отражается густой зеленый лес и водится радужная форель. Это мир почти совершенный, мир холодной красоты, чей покой лишь иногда нарушит крик какой-нибудь птицы. Прохладный голубоватый воздух дрогнет, только когда пролетит скопа, пикируя на зазевавшуюся форель, которая поднялась слишком близко к поверхности воды.

Идея развеять прах Дианы именно здесь принадлежала Сьюзен.

Они так и поступили, найдя дорогу с помощью одного старика, инструктора по рыбной ловле, который вызвался проводить их. Утро выдалось ясное и морозное. Озёра еще не покрылись льдом, хотя до морозов осталось, наверное, лишь несколько дней. Изредка налетал совсем легкий ветерок, который напоминал, что, несмотря на яркое солнце, дело все же идет к зиме. Роскошные особняки, построенные больше ста лет назад Рокфеллерами и Рузвельтами, стояли в тишине, с заколоченными окнами и дверями. У воды, кроме сестры и брата, никого не было.

Старик сидел на руле, а Джеффри усердно работал легким веслом, пытаясь согреться. Сьюзен сидела между ними, закутанная в красное шерстяное одеяло, и сжимала в руках маленькую металлическую урну с прахом матери, слушая ритмичные плески весла.

Когда они выбрались на берег Беар-Понда, ветер почти стих. Дно лодки уткнулось в мелкую гальку, и Сьюзен увидела первый лед у кромки воды. Старик оставил их одних, а сам пошел разгребать снег посреди небольшой полянки, чтобы разложить костер.

— Надо бы что-нибудь сказать, — неуверенно предложила Сьюзен.

— Зачем? — спросил Джеффри.

Сестра кивнула и, размахнувшись изо всех сил, высыпала серый пепел в воду. Они стояли и смотрели, как тот разошелся по глади озера, похожий на клуб дыма, потом набряк влагой и наконец стал оседать на дно.

— Чем ты теперь собираешься заняться? — спросил Джеффри.

— Думаю, вернусь домой, где, черт возьми, всегда тепло, а там сяду в свой скиф и рвану на отмели, где никого, кроме меня, нет, и с удовольствием буду просто дышать соленым морским воздухом, пока не замечу какого-нибудь пермита, который будет искать обед и не обратит на меня внимания. Тогда я заброшу наживку прямо перед его глупым носом, и он очень удивится, когда поймет, что попался на крючок. Вот чем я собираюсь заняться.

Джеффри улыбнулся и поежился от холода.

— В этом есть смысл, — проговорил он.

— А ты? — спросила Сьюзен.

— Вернусь в свои соляные копи. Утрясать расписание на второй семестр. Снова буду увязать в долгих, невероятно скучных и, в сущности, бесполезных спорах с коллегами. Буду любоваться новой толпой неблагодарных, неграмотных и в основной своей массе безнадежно испорченных студентов. Причем на самом деле все гораздо хуже, чем я расписываю.

Сьюзен рассмеялась:

— В этом и заключается разница между мной и тобой. Во всяком случае, по-моему.

Она задрала голову и посмотрела в широкое голубое небо.

— Ни облачка, — произнесла она. — Но завтра, похоже, будет снег.

— Сегодня к вечеру, — согласился с ней Джеффри. — Самое позднее — завтра.

Они одновременно повернулись и пошли прочь от озера.

— Похоже, мы осиротели, — сказала Сьюзен.

На лекции профессора Клейтона «Введение в курс „Аберрантное поведение“» записалось сто семь студентов, изучающих специальность № 101 «Психология». Убийства скуки ради, один-ноль-один. Джеффри, как обычно, сперва рассказал о людях, получающих удовольствие от самого акта убийства, потом о маньяках, а также уделил некоторое дополнительное время серийным убийствам и убийствам в состоянии аффекта. Почти целую лекцию он посвятил Дюссельдорфскому Душителю, Петеру Кюртену, чье имя позаимствовал отец, переселившись в Пятьдесят первый штат. Он продолжал ломать голову над тем, почему отец выбрал именно его.

Кюртен, родившийся в результате насильственного инцеста, был беспощадным убийцей. Извращенец с безупречными манерами, он не испытывал к своим жертвам никакой жалости, за исключением, как ни странно, последней молодой девушки, которую отпустил, когда та принялась умолять его сохранить ей жизнь, поклявшись не рассказывать о том, что он с ней делал, ни единой живой душе. Почему он ее отпустил — хотя десятки других его жертв, несомненно, просили о том же, — осталось загадкой. Разумеется, девушка прямиком пошла в полицию, и Кюртена немедленно арестовали, как и членов его семьи. Он не предпринимал никаких попыток убежать и даже отказался от защиты на судебном процессе. Те, кто участвовал в казни Кюртена, рассказали, что убийца оживился при мысли о том, как разлетится во все стороны его кровь от ножа гильотины. Кюртен взошел на эшафот с улыбкой на губах.

Его отец, подумал Джеффри, поклонялся злу.

Зимний зачет по психологии был письменный, студенты за час должны были написать эссе. Они тихо входили в аудиторию, хмурые, словно внутренне протестуя против проверки. Когда они расселись, Джеффри посмотрел на часы и засек время. Затем роздал обычные голубые тетради, в которых им предстояло писать, и проследил, чтобы они не забыли их подписать.

— Начинаем! — скомандовал он. — Никаких разговоров. Если кому-то понадобится вторая тетрадка, поднимите руку, и я вам ее дам. Вопросы есть?

Девушка с прической, похожей на дикобраза, подняла руку:

— Если закончу раньше, можно будет уйти?

— Как хотите, — ответил Джеффри.

Он подумал, что у нее, наверное, свидание или она, быть может, плохо подготовилась и не хочет зря терять время, зная, что ничего путного не напишет. Он обвел взглядом аудиторию, но поднятых рук больше не было, и он подошел к доске и начал писать. Он терпеть не мог, когда ему приходилось писать на доске в большой аудитории. Кому приятно стоять спиной к более чем сотне студентов, которые, как известно, терпеть не могут экзаменов. В такие моменты он чувствовал себя уязвимым. Однако лампочка устройства тревожной сигнализации в тот день так и не зажглась.

В углу на железном складном стуле сидел офицер службы безопасности кампуса. Вернувшись, Джеффри потребовал, чтобы у него на зачетах присутствовала охрана. Офицер был одет в полный комплект обмундирования, и ему наверняка было жарко в набитой битком аудитории. Длинную графитово-черную дубинку он держал между ног, на плече висел автомат. Ему было явно скучно, и Джеффри, оторвавшись от доски, кивнул ему, призывая быть повнимательнее.

Тест состоял из двух частей. В первой студенты должны были назвать, кто есть кто из тех, чьи имена он написал на доске. Это были убийцы, о которых он говорил на лекциях. Во второй части нужно было ответить на один из двух вопросов по выбору:

(1) Хотя Чарльз Мэнсон не сопровождал убийц до места преступления, тем не менее он был обвинен в соучастии. Напишите почему и укажите, какое влияние он оказывал на лиц, непосредственно совершавших преступления. Объясните, чем Мэнсон отличается от других убийц, которых мы изучали.

(2) Сравните нападение Теда Банди на женское студенческое общежитие «Чи Омега» в Таллахаси, штат Флорида, с убийством восьми медсестер в Чикаго, совершенным Ричардом Спеком. Чем они различаются и что в них общего? Каково было их влияние на местное общественное мнение?

Клейтон закончил писать на доске и вернулся на свое место за преподавательским столом. Пока студенты писали эссе, он просматривал утреннюю газету. Внизу на первой полосе была статья, которая его встревожила. Профессор романской филологии в соседнем колледже был застрелен накануне вечером, когда шел по территории кампуса вскоре после того, как стемнело. Убийца профессора, скорее всего, подошел сзади, вынул пистолет небольшого калибра и, перед тем как скрыться, сделал один выстрел в основание черепа, и ему удалось уйти. Полиция допрашивает бывших и нынешних студентов профессора, а в особенности тех, кто прогуливал его лекции. Профессор был известен строгостью в оценках, и это в наше время, когда можно легко получить высшие баллы за самую что ни на есть посредственную работу.

Джеффри продолжил машинально листать газету и наконец добрался до спортивного раздела, где прочел заметку об очередной истории со взятками и скандале с договорными матчами в баскетбольной команде. Он читал, а студенты тем временем заканчивали работу. На возвышении, где стоял преподавательский стол, Джеффри поставил пластиковую корзинку. Студенты, закончившие писать, складывали туда работы. Иногда то один, то другой задерживался у двери, и тогда он слышал то смешок, то жалобный голос. Когда прозвенел звонок, возвещавший начало перемены, аудитория опустела.

Он собрал тетрадки, поблагодарил заскучавшего офицера и вернулся в свой кабинетик на факультете психологии. Джеффри всегда пересчитывал работы, перед тем как начать их проверять, чтобы удостовериться, что их сдали все.

На его удивление, работ оказалось сто восемь.

Он уставился на стопку тетрадей. Его курс слушали сто семь студентов, а контрольных работ сто восемь. Его первой мыслью было, что кто-то придумал новый способ жульничества. Студенты во время сессии всегда изобретают что-нибудь новенькое. Джеффри подумал, что если бы они уделяли учебе столько времени, сколько на изобретение всяческих уловок, то и придумывать не было бы смысла. Хотя он прекрасно понимал, что это в природе современного образования, которая побуждает обман предпочитать работе.

Он пересчитал тетради еще раз. Число не изменилось.

Клейтон принялся их перебирать, ломая голову над тем, как можно было его надуть, и тут заметил, что на одной обложке нет подписи. Он вздохнул, решив, что это он сам случайно сунул в стопку работ чистую тетрадку, и вынул ее.

Ничего не подозревая, он открыл ее, чтобы убедиться в своем предположении.

В тетради оказался вложенный листок, на котором было написано:

«Как видите, если кто-то решит убить профессора, который потрепал ему нервы, то это не так трудно сделать. Нетрудно и скрыть истинные мотивы убийства. Достаточно убить несколько преподавателей в остальных четырех университетах и колледжах. Сначала двоих наугад, потом того, кого нужно, и для прикрытия еще двоих. Вероятно, вы узнали эту схему, профессор. Она описана у Агаты Кристи в романе „Азбучные убийства“[135] в 1935 году, почти сто лет назад. Там, в книге, чтобы ее разгадать, понадобился один хитроумный француз. Не понимаю, почему этот роман до сих пор не запрещен. Не знаю, есть в местной полиции кто-нибудь с такими мозгами, как у Эркюля Пуаро? Впрочем, это всего лишь одна идея.

У меня есть и другие.

Мой отец многому научил меня. Он всегда говорил, что мне нужно учиться, чтобы одержать верх над человеком, которого называют Профессор Смерть. Стоит ли разрушать тот новый мир, где я вырос, я решу, может быть, завтра, может быть, через год, но в любом случае я вернусь в Пятьдесят первый штат. В последний вечер, который мы с отцом провели вместе, мы обменялись кое-какими идеями, как нагнать страху на всех самодовольных умников и полицейских.

А сейчас я просто хочу поставить вас в известность, что я еще за вами вернусь, когда пойму, что готов».

Подписи не было, но его это не удивило.

Джеффри Клейтон почувствовал, как внутри стало пусто, но не от страха, не от волнения перед лицом новой угрозы, даже не из уныния. Он вдруг понял, чем он и вся его жизнь, его знания отличаются от отца и подобных ему людей.

Он почувствовал, что улыбается, и догадался наконец, почему отец так и не отослал свое сенсационное письмо в газеты. Потому что знал: у него есть преемник. Он оставил наследника. И тот, кому он передал свою эстафетную палочку, имел все шансы превзойти его. Отцы и дети.

Джеффри отложил тетрадь в сторону. Он был строг и холоден, радуясь этой новой, не очень приятной мысли. Он в последний раз взглянул на листок и понял, что мертвый профессор из утренней газеты был такой же частью письма, как и каждое написанное здесь слово. Он подумал, что должен был бы испугаться, но не испугался, а почувствовал новый прилив сил.

Он покачал головой. «Придешь, если я не отыщу тебя первым», — мысленно сказал он призраку брата.

Примечания

1

Криптограмма — тайнопись, ребус. Анаграмма — перестановка букв, посредством которой из одного слова можно составить другое. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Аппер-Киз (Верхние острова) — цепь островов, часть более крупного архипелага Флорида-Киз, южнее полуострова Флорида; соединенные мостами друг с другом и с сушей, они находятся в часе езды от г. Майами.

3

Адирондак — горный массив в системе Аппалачей в штате Нью-Йорк.

4

Имеются в виду слова из официального некролога конгресса на смерть Дж. Вашингтона; его автор — генерал Генри Ли.

5

СВАТ (англ. SWAT — Special Weapons And Tactics) — элитные полувоенные боевые подразделения американских полицейских департаментов, предназначенные для выполнения опасных операций, аналог российского СОБРа.

6

В США принята буквенная шестибалльная система отметок (от лучшей А/«эй» до худшей F/«эф»), Таким образом, оценка «си» с плюсом или «би» с минусом примерно соответствует нашей четверке.

7

Чарльз Мэнсон — знаменитый американский преступник-маньяк, в конце 1960-х гг. — организатор и исполнитель жестоких убийств, в том числе резни в доме актрисы Шэрон Тейт. В 1979 г. на основе бесед с Мэнсоном, отбывавшим пожизненный срок, Н. Эммонс выпустил книгу «Чарльз Мэнсон. Подлинная история жизни, рассказанная им самим».

8

Американский союз защиты гражданских свобод — организация социалистов-пацифистов, создана в 1920 г.; впоследствии расширила сферу своей деятельности защитой конституционных и гражданских нрав.

9

Термин «криптофашизм» впервые был использован в 1963 г. немецким философом Т. Адорно и подразумевает сочувствие фашизму, его скрытую поддержку.

10

Серрейторное лезвие — тип заточки ножа с волнистой или пилообразной формой режущей кромки. В отличие от пилы, зубья серрейтора находятся в одной плоскости.

11

Тавернье — местность в округе Монро на островах Флорида-Киз.

12

Кейп-Код — полуостров на северо-востоке США, самая восточная точка штата Массачусетс.

13

Альбула (или белая лисица) — промысловая рыба, распространенная в тропических и субтропических морях у берегов Америки; длина тела в среднем около 77 см.

14

Тест Роршаха — психодиагностический тест для исследования личности, созданный в 1921 г. швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом; известен также под названием «Пятна Роршаха».

15

Миннесотский многоаспектный личностный опросник был разработан в конце 1930-х — начале 1940-х гг. в Университете Миннесоты и представляет собой одну из самых популярных психодиагностических методик; широко применяется в клинической практике.

16

Местные законы — в США являются частью муниципального кодекса и служат дополнением к законодательству штата и федеральному законодательству.

17

Первая поправка к Конституции США гарантирует, что конгресс США не будет поддерживать какую-либо религию, запрещать свободное вероисповедание, посягать на свободу слова и прессы, ограничивать свободу собраний и право народа обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб; с 1925 г. положения Первой поправки ограничивают свободу действий не только конгресса, но и властей штатов.

18

Четвертая поправка к Конституции США запрещает произвольные обыски и аресты, а также требует, чтобы ордеры на арест имели основание и были санкционированы судом.

19

Шестая поправка к Конституции США гарантирует права обвиняемого, в том числе право на суд присяжных.

20

Норман Роквелл (1894–1978) — американский художник и иллюстратор; сотрудничая с различными журналами, иллюстрировал материалы, посвященные гражданскому праву, борьбе с нищетой и исследованиям космоса.

21

«У́зи» — короткоствольный автомат; назван по имени конструктора Узиэля Галя.

22

Правило Миранды — юридическое требование в США, согласно которому подозреваемый должен быть уведомлен о своих правах; названо по фамилии преступника, сыгравшего важную роль в становлении этого правила; введено решением Верховного суда в 1966 г. с целью обеспечения права не свидетельствовать против себя, с тех пор любая информация, полученная от задержанного в ходе допроса до того, как ему были зачитаны его права, не может считаться доказательством.

23

«Что благородней духом — покоряться пращам и стрелам яростной судьбы…» — цитата из трагедии В. Шекспира «Гамлет» в переводе М. Лозинского.

24

Около 6,3 м.

25

Эверглейдс — болотистая низменность на юге Флориды; в 1934 г. получила статус Национального парка, который включает южную часть Флоридского залива и прилегающие океанские заливы.

26

— 1.8 метра, 55 кг

27

Потир — сосуд, используемый при освящении вина и принятии причастия.

28

«Томми» (1969) — четвертый альбом британской группы «The Who» («Кто»), считается первой рок-оперой; опера стала так популярна, что многие полагали, будто и сама группа тоже называется «Томми».

29

«Кто ты?» — песня с одноименного альбома группы «Кто» (1978).

30

Красная Королева — персонаж из сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».

31

Закон о суверенном праве государства на принудительное отчуждение или резервирование частной собственности для государственных или муниципальных нужд.

32

Биттеррут — горный хребет, проходит вдоль границы штатов Монтана и Айдахо, на северо-западе США; является частью Скалистых гор.

33

Континентальный водораздел — условная линия, к западу от которой в Америке находится бассейн Тихого океана, а к востоку — бассейны Атлантического и Северного Ледовитого океанов; в средней части водораздел проходит по Скалистым горам.

34

Фамилии игроков Чикагской бейсбольной команды, которых прославил журналист Франклин Пирс Адамс в своем шуточном стихотворении (1910).

35

Имена двух легендарных бейсболистов.

36

Фамилии знаменитых американских преступников — серийных убийц.

37

Американский серийный убийца Чарльз Старквезер, убивший за два месяца 11 человек в Небраске и Вайоминге; совершал преступления вместе со своей подругой Кэрил Энн Фьюгейт.

38

Шоссе номер один — скоростная автомагистраль, проходящая по Восточному побережью США, от Форт-Кента на границе с Канадой (штат Мэн) до города Ки-Уэст, Флорида.

39

Лотарио — в романе «Дон Кихот» М. Сервантеса является персонажем в одной из вставных новелл: друг поручает ему проверить верность своей жены, попытавшись ее соблазнить; в английском языке это имя стало нарицательным для обозначения смазливого волокиты.

40

В 1931 г. Хемингуэй купил в Ки-Уэсте дом, в котором были написаны «По ком звонит колокол», «Снега Килиманджаро», «Прощай, оружие!» и многое другое.

41

Исламорада — город с населением около 6 тыс. человек, расположенный на шести соседних островах между Флоридским проливом и Национальным парком Эверглейдс.

42

Орландо — четвертый по величине город штата Флорида, где находится парк «Диснейуорлд».

43

По традиции в небольших городках Новой Англии в центре должна находиться лужайка, чаще всего с небольшим водоемом, где когда-то пасли скот, а по праздникам устраивались массовые гулянья; наличие такой лужайки ассоциируется с добрыми старыми временами.

44

70° по Фаренгейту — 19° по Цельсию.

45

Около 52 кг.

46

Имеется в виду Томас Филлип О’Нейл-младший (1912–1994), конгрессмен и председатель палаты представителей конгресса США.

47

Имеется в виду дело Чарльза Мэнсона.

48

Вудлаун — город в штате Мэриленд.

49

Черный четверг — биржевой крах, начало Великой депрессии; 24 октября 1929 г.

50

Герои американского комедийного фильма 1974 г. «Первая полоса» о чикагских газетчиках 1920-х гг.

51

Атака Пикетта — эпизод Гражданской войны в США: неудачная атака пехоты Конфедерации (южан) против позиций федеральных войск на Кладбищенском холме в последний день решающей битвы при Геттисберге 3 июля 1863 г.

52

Понсе де Леон, Хуан (1460–1521) — испанский конкистадор, который основал первое европейское поселение на о. Пуэрто-Рико и во время поисков источника вечной молодости открыл в 1513 г. Флориду.

53

Джек Потрошитель — псевдоним, присвоенный серийному убийце, который действовал в Лондоне в 1888 г.

54

Дэвид Берковиц (настоящее имя Ричард Дэвид Фалко, р. 1953) — американский серийный убийца; об истории Дэвида Берковица сняты художественные фильмы «Кровавое лето Сэма» и «Из тьмы».

55

Тед Банди (1946–1989) — американский серийный убийца; точное число его жертв неизвестно, признался более чем в 30 убийствах; арестован в 1978 г. и десять лет спустя казнен на электрическом стуле.

56

Фей Рей (1907–2004) — американская актриса, известная прежде всего благодаря исполнению роли Энн Дэрроу в фильме «Кинг-Конг» (1933).

57

Жиль де Рэй (Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэй, граф де Бриен; 1404–1440) — сражался вместе с Жанной д’Арк под Орлеаном и в 25 лет стал маршалом Франции; был обвинен судом в пытках и убийстве 150 детей, а также в развратных действиях по отношению к девочкам и мальчикам, как живым, так и мертвым; казнен как еретик.

58

Ошибка автора; Жиль де Рэй жил в XV в.

59

Ошибка автора: на самом деле в результате переговоров между родными Жиля де Рэя и судьями обе стороны сошлись на том, что осужденный будет сожжен как еретик, но сожжение тела будет формальным, то есть палач возведет приговоренного на костер, задушит его там гарротой, разведет огонь, после чего вытащит из огня крюком тело, которое будет передано родственникам для захоронения.

60

Четвертая поправка к Конституции США запрещает произвольные обыски и аресты, а также требует, чтобы ордеры на арест имели основание и были санкционированы судом.

61

Шестая поправка к Конституции США устанавливает права обвиняемого, в том числе право на суд присяжных.

62

НСА (Национальная стрелковая ассоциация, создана в 1871 г.) — организация в США, главной своей целью провозглашает защиту входящей в состав Билля о правах Второй поправки к Конституции США, гарантирующей право народа на хранение и ношение оружия.

63

Многие юристы считают, что Вторая поправка подразумевает хранение и ношение оружия только в военных целях, однако Верховный суд США вынес определение, что поправка подразумевает также хранение и ношение оружия в личных целях.

64

Бут, Джон Уилкс (1838–1865) — американский актер; будучи сторонником рабовладельцев в США, в 1865 г. смертельно ранил президента А. Линкольна, руководителя борьбы за отмену рабства.

65

В 1963 г. Ли Харви Освальд (1939–1963) застрелил президента Дж. Кеннеди.

66

Сирхан Сирхан (р. 1944) — выходец из Палестины; в 1968 г. застрелил сенатора Роберта Кеннеди; в настоящее время отбывает пожизненное заключение.

67

Оруэлл, Джордж (1903–1950) — английский писатель и публицист, автор романа-антиутопии «1984» (издан в 1949 г.), в котором рассказывается о Министерстве правды, занимающемся фальсификацией истории, искажением фактов и откровенной ложью, выдающем белое за черное и наоборот.

68

Скваттеры — американские поселенцы, которые самовольно захватывали свободные земли на западе США.

69

Пасторальная симфония — симфония Л. ван Бетховена, известна также как Симфония № 6 фа мажор.

70

Бранденбургские концерты — название шести ансамблево-инструментальных концертов И. С. Баха, созданных в 1717–1721 гг.

71

«Кросби, Стиллс и Нэш» — американский музыкальный коллектив преимущественно в стиле фолк-рок; его вокальные партии знамениты сложными гармоническими изысками. В названии использованы фамилии основных участников группы.

72

Безымянный альбом — четвертый альбом рок-группы «Лед Зеппелин»; на нем имеется композиция «Лестница на небеса», ставшая одной из самых знаменитых композиций данной группы и рок-музыки вообще.

73

Грендель — кровожадный монстр-убийца, персонаж англосаксонской поэмы «Беовульф»; будучи смертельно ранен ее героем, уползает умирать в свое логово; мать Гренделя, еще более страшное чудовище, пытается отомстить за сына, но Беовульф побеждает и ее, проникнув в ее с Гренделем логово на дне моря.

74

Капитолий штата — в столицах штатов имеются административные здания; в них обычно находятся Законодательное собрание штата, офис губернатора и другие службы.

75

Галстук школы — во многих школах Англии и Америки в школах принято носить галстуки определенных цветов; выпускники престижных школ часто продолжают носить галстуки цветов своей школы.

76

Влад Колосажателъ (Влад III, также известный как Влад Дракула (Дракон) — господарь Валахии в 1448, 1456–1462 и 1476 гг.; прозвище Колосажатель получил за жестокость в расправе с врагами, которых сажал на кол.

77

Во время Столетней войны (1337–1453) в Англии возникла проблема еретиков-лоллардов, проповедовавших учение Джона Уиклифа, профессора Оксфордского университета: он отрицал власть папы, способность священников «спасать» души и утверждал равенство сословий; в начале 1401 г. парламент принял закон о казни таких еретиков на костре.

78

Билли Кид (Уильям Генри Маккарти; 1859–1881) — американский преступник; считается, что он совершил убийство 21 человека.

79

«Циклон Б» — торговое название производимого в Германии пестицида, использовавшегося для массового уничтожения людей в газовых камерах; разработан в 1922 г. под руководством еврейского ученого Ф. Габера, лауреата Нобелевской премии по химии; представляет собой адсорбент, насыщенный синильной кислотой (HCN).

80

Температура печей в Аушвице (Освенциме) до сих пор не выяснена, и разные исследователи предполагают разные величины.

81

Битва на Сомме — наступательная операция англо-французских армий в Первую мировую войну в 1916 г., во время которой атакующие несли огромные потери от пулеметного огня: в первый же день британцы потеряли 21 тыс. солдат убитыми.

82

Лагеря смерти в Сербии — сразу после оккупации немецкие фашисты создали в Сербии целую сеть концлагерей, в которых уничтожали цыган, евреев, партизан и их родственников; одним из самых известных является концлагерь в г. Ниш, где произошло восстание, о котором в 1987 г. был снят фильм «Лагерь Ниш» (режиссер Миомир Стаменкович).

83

Тутси и хуту — представители двух руандийских социальных групп, в результате столкновения которых в 1994 г. за сто дней было убито, по разным данным, от 500 тыс. до 1030 тыс. человек с обеих сторон, преимущественно тутси.

84

Гильотен (Жозеф Игнас Гильотен; 1738–1814) — профессор анатомии, французский политический деятель, член Учредительного собрания, друг Робеспьера и Марата.

85

Ошибка автора: гильотину изобрел хирург Антуан Луи (1723–1792).

86

Лакросс — изобретенная американскими индейцами игра, в которой две команды стремятся поразить ворота соперника резиновым мячом, пользуясь ногами и спортивным снарядом, представляющим собой нечто среднее между клюшкой и ракеткой.

87

В 1932 г. в Хоупвелле был похищен полуторагодовалый сын Чарльза Линдберга (1902–1974), американского летчика, совершившего первый перелет из Америки в Европу (1927); родителям поступило требование о выкупе, который был выплачен, однако ребенок домой не вернулся: около десяти недель спустя было найдено тело мальчика.

88

По просьбе правительства США Линдберг совершал полеты в страны Латинской Америки в качестве американского посла доброй воли; в Мексике он встретил Анну Морроу, дочь американского посла, поэтессу и писательницу, которая стала его женой.

89

Следствие по делу об убийстве с самого начала велось грязно: сперва полицейские довели до самоубийства служанку Линдбергов, несмотря на ее алиби, потом наличие алиби не помешало приговорить к смерти Бруно Хауптманна.

90

Алькатрас — остров в заливе Сан-Франциско, на котором в свое время находились военный форт, затем военная тюрьма, а позже сверхзащищенная тюрьма для особо опасных преступников; в настоящее время тюрьма расформирована, остров превращен в музей.

91

Ежегодник — в американских школах это книга, содержащая фотографии учеников и рассказывающая об их успехах в минувшем году.

92

Адольф Эйхман (1906–1962) — немецкий офицер, сотрудник гестапо, непосредственно ответственный за уничтожение евреев; помощь в его обнаружении оказал слепой немецкий еврей Лотар Герман, пострадавший от нацистов во время войны.

93

Подразумевается герои одноименного американского научно-фантастического боевика (2008), который после неудачного эксперимента с гамма-лучами стал превращаться при гневе в зеленого монстра.

94

Имеется в виду трагический эпизод переселения американских пионеров на Запад, в ходе которого часть группы переселенцев (44 человека) погибла от голода зимой 1846/47 г., после того как снежная метель блокировала их в горах Сьерра-Невада; считается, что отрезанные от внешнего мира люди практиковали каннибализм.

95

Техасские рейнджеры — полицейское подразделение в штате Техас; они действуют как детективы, занимаются охраной губернатора Техаса и разыскивают беглецов.

96

Остин — столица штата Техас.

97

По-английски имя Харт созвучно слову «сердце».

98

Популярная в Америке песня времен Англо-бурской войны (1899–1902).

99

Популярная песня времен Гражданской войны в США (1861–1865).

100

Начальные слова официального гимна ВВС США, написанного в 1939 г.

101

Мамба — ядовитая африканская змея.

102

Пыльный котел — серия пыльных бурь в прериях США в 1930–1936 гг., вызванных засухой и приведших к массовому разорению фермеров, а также регион, охваченный пыльными бурями: части штатов Канзас, Колорадо, Техас, Оклахома и Нью-Мексико.

103

Убийства на болотах — серия убийств, осуществленных И. Брэйди и М. Хиндли в 1963–1965 гг. в районе Манчестера; жертвами преступлений стали пятеро детей в возрасте от десяти до семнадцати лет.

104

Дуглас Кларк — так называемый охотник за «ночными бабочками»; убил в 1980 г. несколько голливудских проституток, имел особую склонность к отрубленным женским головам; его любовница Кэрол Банди разделяла это пристрастие и даже как-то раз наложила грим на голову одной из жертв Дугласа; Кларк хранил ее в домашнем холодильнике и время от времени вынимал, чтобы заниматься оральным сексом.

105

В конце 1940-х гг. Р. Фернандес и М. Бек стали известны как «Одинокие сердца»; в промежутке между 1947 и 1949 гг. они, как полагают, убили 20 женщин (признались в трех убийствах); в числе их жертв была двухлетняя малышка.

106

Обращение пародирует начало письма Джека Потрошителя (так называемое письмо начальнику), присланного главе лондонской полиции.

107

Омбудсмен — должностное лицо, на которое возлагаются функции контроля за соблюдением законных прав и интересов граждан в деятельности органов исполнительной власти и должностных лиц.

108

Имеется в виду пакет из пяти законов, принятых в 1850 г., которые положили конец конфронтации рабовладельческих штатов Юга и свободных от рабства штатов Севера по поводу статуса территорий, присоединенных после Американо-мексиканской войны (1846–1848).

109

Питер Кюртен (1883–1931) — немецкий серийный убийца по прозвищу Дюссельдорфский Душитель, на протяжении первых тридцати лет XX века совершивший только доказанных 9 жестоких убийств и признавшийся в совершении 68 убийств.

110

«М» («М: город ищет убийцу»; 1931) — художественный фильм режиссера Ф. Ланга, классический триллер о маньяке-убийце.

111

Унабомбер (Теодор Джон Качинский, р. 1942) — американский математик, социальный критик и террорист, известный своей кампанией по рассылке бомб по почте, целью которых были университеты и авиалинии; получил от ФБР прозвище Унаб (от начальных букв слов «университет», «авиалиния» и «бомба»), но пресса переделала эту кличку в Унабомбера; он был одной из самых дорогостоящих целей ФБР, но, несмотря на все усилия, так и не был пойман в результате проведенного расследования; его сдал полиции родной брат, и Унабомбер был приговорен к пожизненному заключению.

112

Додж-Сити — город в штате Канзас, где происходит действие одноименного вестерна, снятого в 1939 г.; в этом фильме он изображен местом, где процветают беззаконие, насилие и преступность, а всеми делами в нем заправляют бандиты.

113

Ситком — комедия ситуаций; разновидность комедийных телесериалов с постоянными основными персонажами и местом действия.

114

Число звезд на флаге США соответствует числу штатов.

115

Департамент пробации — учреждение, осуществляющее надзор за условно осужденными.

116

Фредерик Ремингтон (1861–1909) — американский художник, иллюстратор и скульптор, известный своими произведениями на тему Дикого Запада.

117

Джорджия О’Киф (1887–1986) — американская художница.

118

Пэт Гарретт — бывший сообщник Билли Кида, ставший шерифом и убивший бывшего приятеля; через год после смерти последнего он опубликовал сенсационную книгу под названием «Истинная жизнь Билли Кида»; с подачи Гарретта Билли Кид стал одним из символов Дикого Запада.

119

Джесси Джеймс (1847–1882) — знаменитый американский преступник; нередко в литературе Джесси Джеймс изображается как своего рода Робин Гуд Дикого Запада, грабивший богатых в пользу бедных, однако это не соответствует действительности.

120

Роберт Форд вступил в 1881 г. в ряды банды Джеймса; со временем Форд, который не отличался смелостью, ради славы и вознаграждения решился на сотрудничество с полицией: никто не мог предположить, что именно этот трусливый юнец отважится на убийство Джесси, но он это сделал.

121

Мелвин Пурвис (1903–1960) — агент Федерального бюро расследований США, застреливший знаменитого американского гангстера Джона Диллинджера, самого известного грабителя банков во время Великой депрессии.

122

Джон Диллинджер (1903–1934) — американский преступник середины 30-х гг., враг общества номер один по классификации ФБР; за время своей преступной деятельности убил несколько полицейских, ограбил около двух десятков банков и четыре полицейских отделения, дважды бежал из тюрьмы.

123

Аль-Капоне (Альфонс Габриэль «Аль» Капоне, 1899–1947) — знаменитый американский гангстер, действовавший в 1920–1930-х гг. на территории Чикаго; под прикрытием мебельного бизнеса занимался бутлегерством, игорным бизнесом и сутенерством; виновен во множестве убийств.

124

Элиот Несс (1903–1957) — специальный агент министерства финансов, которому удалось посадить гангстера Аль-Капоне в тюрьму на 11 лет.

125

Бруно Рихард Хауптманн (1899–1936) — немецкий эмигрант в США, которого суд признал виновным в похищении сына Чарльза Линдберга.

126

Лиззи Борден (1860–1927) — убийца своего отца и мачехи; несмотря на доказательства ее вины, была оправдана; в США до сих пор существует Общество друзей Лиззи Борден, которое занимается распространением мнения о ее невиновности.

127

Д. Б. Купер — знаменитый преступник, угнал в 1971 г. «Боинг-727», а после получения выкупа в 200 тыс. долларов США выпустил пассажиров, заставил пилотов взлететь и выпрыгнул с парашютом; дальнейшая его судьба неизвестна.

128

«Женщина или тигр» — рассказ Ф. Стоктона (1834–1902), американского писателя и юмориста, написанный в 1882 г.; его название стало в английском языке аллегорическим выражением, обозначающим неразрешимую задачу; продолжение этого рассказа, «Тот, кто наказывает за нерешительность», было написано позднее, и оно гораздо менее известно.

129

Две восьмерки и два туза — согласно легенде, именно эти карты были на руках у Джеймса Батлера Хикока (1837–1876) по прозвищу Дикий Билл, американского героя Дикого Запада, известного стрелка, разведчика и игрока в покер, когда его застрелили в салуне № 10 в Дедвудс, Южная Дакота. После смерти Дикого Билла эта комбинация карт получила название «карты мертвеца».

130

Так полиция называла Гэри Леона Риджуэя (р. 1949), американского серийного убийцу, совершившего множество убийств женщин в 1980–1990-х гг.; тела жертв убийца свозил к реке Грин-Ривер в окрестностях Сиэтла, штат Вашингтон.

131

Зодиак — серийный убийца, действовавший в Северной Калифорнии и Сан-Франциско (США) в конце 1960-х гг.; личность преступника до сих пор не установлена.

132

Имеется в виду Дин Корлл (1939–1973), электрик из Хьюстона (шт. Техас), вместе со своими сообщниками-подростками в начале 70-х гг. похищал, подвергал пыткам, насиловал и убивал мальчиков; на его счету по меньшей мере 27 замученных жертв.

133

Убийца из Саутсайда — убил в лос-анджелесском районе Саутсайд по меньшей мере 14 человек в период 1983–1987 гг.; остался непойманным.

134

Сарсапарель — тропическая многолетняя стелющаяся по земле лоза; индейцы заваривали из ее корней чай, носящий то же название.

135

«Азбучные убийства» (переводится также как «Убийства в алфавитном порядке» и «Убийства по алфавиту») — роман Агаты Кристи, где серийный убийца убивает ничем между собой не связанных людей в алфавитном порядке их имен. Пуаро по национальности бельгиец.

Content

Джон Катценбах
Особый склад ума

Пролог Редактор раздела головоломок

Глава 1 Профессор Смерть

Глава 2 Проблема, от которой непросто избавиться

Глава 3 Неразумные вопросы

Глава 4 Мата Хари

Глава 5 «Всегда»

Глава 6 Новый Вашингтон

Глава 7 «Кофе Изумруд Тан»

Глава 8 Напарники

Глава 9 Девушка найдена

Глава 10 Тревожные мысли Дианы Клейтон

Глава 11 Что-то не сходится

Глава 12 Новая головоломка

Глава 13 Игра в прятки

Глава 14 Интересный исторический персонаж

Глава 15 То, что украдено

Глава 16 Человек, скрывающий ложь

Глава 17 Незапертая дверца автомобиля

Глава 18 Утренняя прогулка

Глава 19 Архитектурная загадка

Глава 20 Девятнадцатое имя

Глава 21 Похищение

Глава 22 Безрассудство

Глава 23 Вторая незапертая дверь

Глава 24 Последний свободный человек

Глава 25 Музыкальная комната

Эпилог Зимний зачет по специальности № 101 «Психология»

Примечания