Филозов Андрей Альбертович

Под знаком льва

Андрей Филозов

Под знаком Льва

За прошедшие полвека в мире было продано более полумиллиарда книг этого автора. Можно предположить, что, по крайней мере, третья часть человечества держит у себя в доме хотя бы одну из этих книг. Еще не так давно с ними соперничали труды Маркса и Ленина, однако последние десятилетия расставили все по местам. Таким образом, по популярности произведения нашего героя могут сравниться, разве что, с главной книгой на Земле. Теперь, после выхода в свет первой части сокрушительно успешной голливудской экранизации “Хроник Нарнии”, очевидно, что его слава еще более возрастет.

Это может показаться довольно странным тем, кто по-настоящему любит Клайва Льюиса (речь, конечно, о нем) и давно вчитывается в его строки. Чем лучше вы знакомитесь с автором, его довольно своеобразным мировоззрением, специфическим языком и манерой излагать свои мысли, тем менее понятным делается то признание, которым Льюис пользуется повсеместно.

Даже совсем не владея его биографией, по одним только текстам можно без труда догадаться, что наш герой был исключительно сложным человеком. Его логика, несмотря на весь профессионализм (Льюис был высокообразованным человеком, даже рафинированным интеллектуалом, преподавал в Оксфорде и Кембридже), очень часто не выдерживает критики. Художественный дар этого властителя дум можно, во всяком случае, поставить под сомнение. Льюис подарил нам одно поистине гениальное по части содержания и формы сочинение, но очень маленькое; литературный строй “Хроник Нарнии” — известнейшей из его книг — чудовищно неровен; другие попытки в области изящной словесности еще менее удачны. Наконец, его образ жизни можно смело назвать замкнутым. До сих пор нам известно об этом человеке немногим более, чем пятьдесят лет назад, и то, что мы знаем, скорее, трогательно или непонятно, нежели сенсационно. Во всяком случае, не поражает воображение.

Возможно, здесь мы встречаемся с чудом. Делом всей сознательной жизни Клайва Льюиса была проповедь: если не всегда — христианства, то, по крайности, так называемых христианских ценностей. Льюис считал эти ценности общечеловеческими, что абсолютно нормально для христианина, не совсем обычно для ученого и совершенно дико для знаменитого писателя. Более того, как проповедник, Льюис придерживался очень умеренных и даже скучных взглядов. Его проповедь, скажем, не имеет коммерческой ценности. Как литератор, он, напротив, мог рассчитывать на резкое неприятие большинства читателей, которым религиозное нравоучение, проданное под видом бульварных романов, должно было бы показаться обидным и даже нечестным.

Однако, нашего героя читают, и еще как. По объему тиражей его приходится признать величайшим писателем XX в. Книги Льюиса переведены на все мировые языки; каждый год в печать выходит более миллиона томов его сочинений. Одни лишь “Хроники Нарнии” изданы в количестве более ста миллионов копий. Либо, несмотря на все свои замечательные особенности, в глубине души люди хотят верить “сказкам о Боге”, либо дело Льюиса этому Богу угодно и будет процветать впредь, вопреки всем известным социальным законам. В любом случае, такой человек, безусловно, достоин самого пристального внимания. Похоже, он и впрямь что-то знает, и может оказаться полезным.

Детство, отрочество и всякие университеты

Самый читаемый автор нашего времени родился осенью 1898 г., разумеется, в Ирландии. Это отечество поэтов и проповедников произвело на свет многих великих учителей, но Клайв Стейплз Льюис их всех переплюнул (кроме, пожалуй, святого Патрика). Отец героя, Элберт Джеймс, был адвокатом, выходцем из Уэльса, то есть, по крайней мере, профессиональным кельтом. Мать, Флора Аугуста Хэмилтон, умершая, когда мальчику было всего десять лет (важно!), происходила из семьи англиканского священника. Может быть, именно потому в жизни самого Льюиса очень большую роль играли женщины и умеренность взглядов. Этот ирландец, до конца дней безответно влюбленный в свою страну, которую вскоре покинул, был начисто лишен той знаменитой “кельтской скорби”, что через несколько лет превратила Ирландию в страну бунтовщиков, а большинство ее певцов — в народных героев и прославленных циников. В жизни у Льюиса было много прозвищ, но самое известное из них — “Джек” — он принял именно тогда, в детстве, по собственной воле, когда его любимый пес Джекси попал под машину. Несколько лет мальчик упорно отзывался только на эту собачью кличку, и лишь потом она приобрела более удобную форму. До самой смерти Клайва Льюиса друзья и родные звали его не иначе, как Джеком.

Сперва Льюис учился дома, но в год смерти матери был отдан в свою первую школу в Уотфорде, которая, впрочем, вскоре закрылась после того, как ее завуч угодил в психушку. Про эту школу мы мало что знаем. Здесь начинается тайна Льюиса, ибо, позднее, обстоятельства его пребывания там использовались разными авторами, чтобы доказать, что он и сам был не в своем уме. Поскольку это — неправда, мы упоминаем об Уотфорде только затем, чтобы вы могли представить себе, насколько внутренняя жизнь нашего героя, как говорится, покрыта мраком неизвестности. Впрочем, здесь учился и старший брат Льюиса, Уоррен Хэмилтон — впоследствии один из самых близких ему людей и сподвижников.

После пяти лет мытарств по разным учебным заведениям, Льюис все же получил начальное образование и поступил в Молверн Колледж в Вустершире, воспетый им в автобиографии “Застигнутый Радостью” под именем Уиверн. Это такая мелкая разновидность драконов со всеми, присущими этой породе, мерзкими свойствами. Примерно тогда наш герой окончательно отчаялся найти в жизни хоть какой-то смысл и, наплевав на детское благочестие, стал сознательным атеистом. Молверн Колледж был ориентирован на, как говорится, успешную социализацию подростков. По словам самого Льюиса, единственным светлым пятном в этом гадюшнике были гомосексуальные связи между некоторыми воспитанниками. Только эти болезненные отношения хоть сколько-нибудь походили на нормальную жизнь. Все остальное, расписанное по клеточкам, полностью соответствовало библейскому выражению “суета сует”. Меньше чем через год Льюис бежал из Молверн Колледжа и вновь, как в детстве, принялся учиться дома, под присмотром еще отцовского педагога, профессора Уильяма Киркпатрика.

Этот, по-видимому, удивительный человек, влюбленный в греческую философию и английскую словесность, стал позднее прообразом профессора Кирка, то бишь Дигори — героя повести “Племянник чародея” и всех последующих книг нарнийского цикла. Именно в его саду выросло божественное дерево, из которого потом сделали волшебный платяной шкаф, открывавший портал в другой мир. Профессор Киркпатрик не был религиозным человеком, но Льюис, говоря о причинах своего обращения к Богу, неизменно подчеркивает влияние своего учителя, подарившего мальчику первые проблески хоть какой-то надежды. Дружба с Киркпатриком дала ему вкус к учению и помогла поверить в культуру, то есть значение опыта, передаваемого из поколения в поколение. Потом эта вера привела нашего героя к осознанию сложных связей и даже некоего договора между Богом и людьми. В общем, профессор Киркпатрик стал в жизни студента “Большим Толчком” по аналогии с Большим Взрывом теоретической физики. Из этой точки раскручивается все мироздание Льюиса, чтобы со временем стать настоящей “вторичной реальностью” для миллиардов людей.

Джейн Мур

Как можно понять, Льюис очень любил зверюшек (и цветы, и деревья, и все, что можно назвать Природой). Это слово здесь начинается с большой буквы потому, что Льюис Природу обожествлял. От первоначального атеизма он очень скоро перешел в самое настоящее язычество, чему немало способствовали уроки профессора Киркпатрика, влюбленного в античную мифологию. Пристрастие к этой теме определило будущую профессию подростка: как и его друг Толкиен, он тоже стал исследовать мифы и языки. В 1916 г. Льюис поступил в Оксфорд, выиграв университетскую стипендию. Теперь его занимала уже не одна Греция, но и скандинавские саги и вообще европейский эпос. Позже мировоззрение нашего героя еще более расширилось, и к середине жизни Льюис совершенно свободно ориентировался даже на Востоке. К примеру, его понимание конфуцианства можно признать поразительно аутентичным “для белого парня”. Однако, учиться, поначалу, пришлось недолго. Через несколько месяцев Льюис отправился на фронт добровольцем, и сразу, девятнадцатилетним, попал на Сомму, в самую мясорубку.

Жизнь младших лейтенантов в окопах Великой войны была недолгой. Обыкновенно, их убивали в первые дни. Льюису повезло больше: он провел на передовой около полугода, после чего был тяжело ранен под Аррасом. В этой битве за месяц погибло более трехсот тысяч солдат и офицеров с обеих сторон. Тем не менее, это всего лишь одно из многих сражений того времени. Кроме ранения, Льюис страдал от “окопной болезни”, то есть посттравматического синдрома, как и миллионы его сверстников, и потому по выздоровлении был отправлен в тыл. Здесь начинается самое интересное.

В офицерской учебке, где молоденьких лейтенантов штамповали как оловянных солдатиков, наш герой познакомился с другим таким же щенком, Патриком Муром. Там они очень сблизились и, как часто случалось между бойцами, приняли своего рода обет: если кто-то из них погибнет, другой позаботится о его семье. Патрика и убили в бою в самом конце войны, а Льюис взял на себя ответственность за его мать, Джейн Кинг Мур, которой еще прежде был представлен. Тогда Льюису было восемнадцать лет, а Джейн — сорок пять, но они очень быстро стали друзьями. И вот теперь двадцатилетний лейтенант без образования и без денег принялся по-новому строить свою жизнь, поддерживая эту женщину, оставшуюся после гибели сына почти в полном одиночестве. Пока Льюис был ранен, она постоянно навещала его в госпитале, что было весьма кстати, поскольку отец нашего героя не мог заставить себя вырваться к сыну, будучи в каком-то шоке, вызванном, несомненно, войной. Он полностью замкнулся в себе и с головой ушел в адвокатскую практику, а Джейн Мур тем временем сидела у изголовья будущего автора “Нарнии”. Они непрерывно общались, и вышло так, что подопечная Льюиса оказалась очень сильной и умной, и, в каком-то смысле, стала для него главным партнером по диалогу на долгое время.

Отношения Льюиса и Джейн Мур, о которых мы, опять-таки, знаем только то, что знаем, породили множество спекуляций. Иные были заумными, иные — откровенно грязными, и все без исключения — очень глупыми. Сам Льюис неизменно представлял Джейн как своего ближайшего друга и даже учителя, кого-то вроде “духовной матери”. Она сумела победить в нем первоначальный юношеский мачизм; из довольно неприятного, замкнутого агрессора наш герой превратился в эмо-мальчика, свободно выражавшего свои чувства и не стеснявшегося говорить вслух на самые личные темы. Не будь Джейн в его жизни, Льюис вполне мог бы выродиться в сухаря или, того хуже, фанатичного изувера. Не случайно в кругу соратников, где каждый взял себе прозвище по имени одного из героев культовой книги Кеннета Грэхема “Ветер в ивах”, столь любимой основоположниками современного рока, Льюису достался Барсук — мрачный человеконенавистник, склонный всех “строить на подоконнике” и решать любую проблему силовым способом. Можно представить себе, насколько противнее был бы Льюис, не случись в его жизни Джейн Мур.

Мы тут не будем размазывать на тот счет, насколько вообще возможна чистая дружба между неоперившимся юнцом и опытной женщиной. Хорошим мальчикам стоит сказать, что это — уникальная, во многом неповторимая форма межличностных отношений. Остальные могут судить в меру своей испорченности. Для нас важно, что Льюис сдержал свою клятву. Он сумел окружить Джейн покоем и радостью, доступными, кажется, только в семейной жизни, до конца ее дней. В 1930 г. они, вместе с тем самым братом нашего героя, о котором мы уже говорили, купили дом в окрестностях Оксфорда. Его последней владелицей была младшая сестра погибшего Патрика, тогда молодая девушка, а потом — баронесса Морин Дэйзи Хелен Мур, покинувшая наш мир в феврале 1997 г. С ее уходом историю Клайва Льюиса и Джейн Мур можно считать рассказанной.

Просто христианство

Надо сказать, что Льюис, проживший в Англии всю сознательную жизнь, ее совсем не любил. Его мировоззрение было связано с Британией — древним отечеством множества народов, частицей Рима и своеобразной второй родиной саксонской и норманской культур. А специфическая английская общность с ее традициями и диалектом так навсегда и остались для нашего героя чужими.

Поэтому, когда в 1931 г. выпускник Оксфорда Эдвард Лин основал небольшое литературное общество, быстро ставшее пристанищем мистически настроенных молодых ученых, Льюис немедленно к нему примкнул. Самоназвание Inklings, принятое участниками кружка, можно примерно перевести как “Предвестники”. Это даже не предтечи, а скорее “тонкие намеки на толстые обстоятельства”. Кроме того, оно напоминает о викингах, но его корнем является слово ink (“чернила”, англ.), и все вместе получается очень здорово. В число Инклингов, кроме прославленных Льюиса и Толкиена, входили такие менее известные у нас, но оттого ничуть не худшие люди, как философ-христианин Оуэн Барфилд, богослов и поэт Чарлз Уильямс, англиканский каноник, декан оксфордского Модлин Колледжа Адам Фокс и многие другие. Были там и братья Толкиена и Льюиса. Деятельность Инклингов можно, в целом, свести к созданию основ для новой мифологии, призванной связать христианство с языческими корнями нашей культуры. Инклинги породили, в частности, такой жанр современной литературы, как fantasy.

Они собирались по четвергам как в помещении Модлин Колледжа, так и в местной пивной под названием “Орел и Дитя”, переименованной ими для простоты в “Детку с птицей”. Толкиен, сам богослов, один из комментаторов так называемого иерусалимского издания Библии, познакомил нашего героя с одной из главных книг Честертона — трактатом The Everlasting Man (“Вечный Человек”), и это событие стало последним шагом Льюиса в христианство. С этого момента началась его проповедь, которую трудно привязать к какой-то определенной конфессии или системе воззрений. В отличие от Толкиена, правильного католика, Льюис придерживался более элементарных взглядов, соответствующих основным догматам вероучения, выраженным еще в первые века в Символе Веры, абсолютно общем для всех христиан. Официально Льюис числился англиканином, то есть принадлежал к наиболее развитой на Британских островах церкви, напоминающей восточное православие, но исповедовал, скорее, некую систему взглядов, соответствующую раннему христианству. Возможно, именно это делает его столь привлекательным в наше время раздоров и пререканий.

Первым произведением Льюиса-христианина, сразу же прославившим его как проповедника, стали The Screwtape Letters (“Письма Баламута”) от имени некоего второразрядного беса, поучающего своего подопечного, как именно следует развращать и соблазнять человека. Благодаря этой книге, довольно мрачной и жуткой, но не лишенной остроумия и — что главное — со счастливым концом, Льюис, как говорится, проснулся знаменитым. За ней быстро последовали многочисленные статьи и целые трактаты. Некоторые из них, в частности Problem of Pain (“Страдание” в русском переводе Наталии Трауберг) — очень хороши. В середине сороковых годов Льюис потерпел сокрушительное поражение в философском споре с ученицей Витгенштейна, профессором Элизабет Анскомб, обнаружившей в его богословских сочинениях множество серьезных ошибок. Крах Льюиса-богослова, привыкшего поучать атеистов, был тем более унизителен, что Анскомб сама была христианкой, причем такой же настоящей католичкой, как и Толкиен, часто упрекавший своего друга в дилетантизме.

К чести Льюиса надо сказать, что он не только переписал наново сомнительные страницы своих текстов, но и совсем забросил чистое богословие, а в число наиболее ненавидимых им пороков навсегда вошел непрофессионализм. Правда, позднее он все же отважился выпустить программный трактат Mere Christianity (“Просто христианство”), и слава Богу, потому что книга вышла великолепной. Однако материалом для нее послужили записи радиобесед, проведенных Льюисом еще до поединка с Анскомб, и перед изданием он отправил свой труд на вычитку нескольким докторам богословия разных конфессий.

Мерзейшая мощь

Несомненно единственным по-настоящему совершенным произведением Льюиса можно счесть The Abolition of Man (“Человек отменяется”) — маленький текст в трех главах, посвященный кризису западной культуры и катастрофическим изменениям в массовом сознании, изданный в 1943 г. О войне здесь ни слова, но это не кажется ни нарочитым литературным приемом, ни ханжеским чистоплюйством, поскольку в трактате наш герой и впрямь говорит о вещах куда более важных и значимых, чем любые войны и революции. В этой книжке, сочетающей поистине римскую простоту с английской утонченностью, великолепный язык со стальной логикой, прослеживаются главные положения философии Льюиса и, в частности, его глубокая убежденность в единстве нравственных принципов для всех эпох и культур. Этот догмат, ставший вскоре испытанным оружием Льюиса, в наши дни и наиболее востребован, и наиболее ненавидим. Вопрос в том, миротворцы вы, или террористы.

В годы Второй мировой войны Льюис создал фантастическую трилогию, посвященную борьбе людей и ангелов на разных планетах Солнечной системы против мирового зла. Главный герой романов поразительно напоминает самого автора, а действие последней книги развертывается в стенах типичного университетского городка. Сюжет этого сочинения, еще ждущего своих кинопродюсеров, пересказывать не имеет смысла. Надо только сказать, что “космическая трилогия” остается порядком недооцененной с чисто научно-фантастической точки зрения. Помимо проповеди и великолепных картин внеземной жизни, тут хватает и очень точных догадок, предвосхищающих развитие техники на сто лет вперед, а некоторые философские модели Льюиса перекликаются с наиболее современными физическими теориями.

В трилогии и, затем, “Хрониках Нарнии” универсальной нравственности, этому естественному закону детей Бога, противостоит that hideous strength (“мерзейшая мощь”) Его врагов, объединяемых, в конечном счете, стремлением к власти. Это искушение в чистом виде предстает у Льюиса последним, крайним испытанием нашей воли, в полном соответствии с новозаветными искушениями Иисуса в пустыне. “Хроники”, поданные в форме сказки, иллюстрируют основные моменты проповеди Христа, изображенного в виде Великого Льва. Этот образ часто упрекают в излишнем антропоморфизме, а книгу в целом — во всех смертных грехах, как только могут упрекать христианство безбожники. В “Хрониках Нарнии” без труда находят расизм и сексизм; Льюиса обвиняют в язычестве и, тотчас же, в религиозном мракобесии. Наконец, некоторые критики сводят все содержание цикла к тому, что “смерть лучше жизни”, поскольку в финале герои Льюиса оказываются в Царстве Небес, и там прекрасно себя чувствуют. Книгу даже считают излишне жестокой для детских душ, и потому ее автора подозревают в садизме. Остается только обвинить Льюиса в педофилии, поскольку сказка — о детях, они же ее и читают. Похоже, наш герой “действительно любит детей”.

“Космическая трилогия” рисует нам очень печальные картины морального краха и распада современного общества. Многие ее страницы, воспринятые в благодатных сороковых годах как поэтическое преувеличение, становятся весьма понятны уже теперь, в начале третьего тысячелетия, так что текст можно смело считать пророческим. Правда, в отличие от горячо любимого ныне жанра антиутопии, опасность счастливо минует героев до поры до времени. Апокалипсис Льюиса больше похож на “конец света в отдельно взятой стране” из советского анекдота. Он не знает отчаяния, и для него победы и поражения — всего лишь очередные этапы священной истории. Поэтому, при всей откровенной жути, очень правдиво изображающей нашу жизнь, романы и повести Льюиса преисполнены света. Этого нельзя сказать о трактате “Человек отменяется”. Здесь прогнозы автора исключительно мрачны. Однако художественная сила текста такова, что буквально “побеждает смерть”. Гений Льюиса утверждает победу права и разума на развалинах цивилизации.

Застигнутый радостью

В 50-х гг. Льюис стал переписываться с поэтессой Хелен Дэвидман, жившей в Соединенных Штатах. Американская интеллектуалка, в прошлом радикальная коммунистка и атеистка, Хелен обратилась к Богу уже взрослой, как и сам Льюис, причем во многом — под влиянием его проповеди. Она была замужем за писателем “черной серии” Уильямом Грешамом; у них было двое детей — мальчики Дэвид и Дуглас. Муж Хелен, хронический алкоголик, также был левым, в 1937 г. воевал в Испании, а в последние годы увлекся спиритуализмом. Хелен вышла за Уильяма в крайне тяжелое время его жизни, и ей удалось тогда уберечь его от самоубийства. Много лет спустя Грешам все же покончил с собой, наглотавшись снотворного. Их брак был очень тяжелым и неудачным. Единственной радостью для Хелен стала переписка с Льюисом.

Эти отношения продолжались довольно долго до тех пор, пока врачи не обнаружили у Хелен рак. К этому моменту Льюис настолько с ней сблизился, что немедленно признался в любви, она разошлась с мужем и приехала в Англию — умирать, как сама считала. Поскольку было похоже, что времени у влюбленных не оставалось, они просто начали жить вместе, не размениваясь на формальности. По странному совпадению, полное имя избранницы нашего героя звучало как Хелен Джой (joy по-английски означает “радость”). За несколько месяцев до ее приезда Льюис как раз закончил свою биографию Surprised by Joy, которую мы уже упоминали. Она повествует об обращении автора, и никак не была связана с его любовью, однако стала прекрасным свадебным подарком для Хелен. Дело в том, что очень скоро ей стало гораздо лучше. Хелен и Клайв поженились уже по всем правилам, и три года были совершенно счастливы.

Потом болезнь Хелен вернулась, и летом 1960 г. она умерла. Так получилась последняя книга Льюиса, A Grief Observed (“Обзор горя”, или “Исследование…”, в общем, что-то в таком роде). Читать ее совершенно невозможно: она и очень страшная, и очень плохо написана. Ясно только, что вера Льюиса не покинула, не изменил и разум, и что все это нисколько не помогает, а просто существует как данность. То есть горе и высшие проявления личности никак не связаны, но от этого ничуть не легче. Сам Льюис умер еще через три года, в один день с Джоном Кеннеди и Олдосом Хаксли; потом один драматург сочинил пьесу о том, как они все втроем беседуют между мирами. Еще был снят фильм о любви нашего героя и Хелен Джой, Shadowlands, причем дважды. В последней версии его играет сэр Антони Хопкинс. В Белфасте Льюису поставили памятник: профессор Кирк приоткрывает дверцу волшебного шкафа. Остальное вы знаете.

Жизнь Клайва Льюиса, при всей его несомненной славе, остается малоизвестной. Немногие сведения, содержащиеся в этой статье, могут оказаться полезными для понимания этой славы, которая иначе была бы совершенно загадочной. Есть блестящие авторы, настоящие мастера, умудряющиеся в популярной упаковке донести до читателей глубокие научные и философские истины, некие нравственные послания. Однако Льюиса никак нельзя причислить к бульварным писателям. Его тексты слишком далеки от массовых запросов, чтобы иметь успех. С другой стороны, в высшей степени оригинальные сочинения одаренных интеллектуалов год за годом приносят своим создателям Нобелевские премии. Но Льюис, как литератор, лишен оригинальности начисто. Его книги не могут стать темой для бесед “в узком кругу ограниченных людей” и, безусловно, не стали событиями творческой жизни. В чем тайна его вселенского обаяния?

Во-первых, как и было сказано, люди хотят, чтобы им проповедовали. Человек говорит к толпе, как власть имеющий, и толпа его слушает, хотя и без этого прекрасно могла бы бить стекла. Толпа, подобно философу, знает лишь то, что она ничего не знает — в этом крайности сходятся. Поэтому ничто так не заводит, как появление человека, обладающего знанием. И, если он проповедует, то есть одновременно показывает свое превосходство и щедро делится им с другими, поднимая их до себя, его любят. Это совершенно нормально, особенно в трудный час; в этом — и почитание мудрости, и уважение к силе духа, и благодарность. Вовсе нечего тут стыдиться. Нам всем очень лестно, что доктор всевозможных наук, к тому же герой войны, обращается к нам, простым языком говоря красиво о сложных вещах так, словно мы его понимаем. В одной из книжек про Нарнию старичок-профессор серьезно спрашивает детей, читали ли дети Платона и, получив очевидный ответ, поражается, чему только учат в начальной школе. Это — идеальная педагогика.

Во-вторых, сама жизнь Льюиса подает нам надежду. Дело в том, что прославленный автор “Нарнии” и прочих книг был, в общем-то, очень плохим писателем. Не стоит недооценивать массовый литературный вкус. Из того, что так называемые простые люди с удовольствием читают всякое барахло, ничуть не следует, что они с еще большей радостью не читали бы книги получше, если бы им это предложили. Большинство из нас слишком хорошо знает, как наслаждаешься проглоченным под одеялом “Островом сокровищ” немедленно после того, как в школе, на переменке, с презрением облил грязью “эту муть для детишек”. Особенно хорошо знают мальчики; девочки, все же, ведут себя умнее. Почти каждый читатель прекрасно знает, чем отличается Льюис, скажем, от Стивенсона или Толстого. И успех Льюиса, это торжество человека над собственной бесталанностью, говорит о том, что презирающие нас с вами эстеты — просто козлы, и не боги горшки обжигают. В католической общине есть поговорка, что христианство — само по себе образование. Похоже, что это — еще и дар.

Поистине, Бог — великий целитель, у Которого слепые видят, а немые говорят, и даже пророчествуют. Вера раскрыла слабые крылья Льюиса, и этот божий бедняжка залетел куда выше, чем его гениальные современники. Книги нашего героя переворачивают душу там, где все усилия лауреатов не оставляют даже царапины. Примерно вот это ждет нас в Раю, где каждое дитя Бога пребудет во Славе, совсем непохожее на остальных.

И, наконец, дело в Самом Боге. “Надо верить”, как объясняют вампиры в бесчисленных фильмах ужасов. В этом — главный источник невиданной силы Льюиса, а не во всей атрибутике христианства, переполняющей его книги. Без этой веры она стала бы бесполезна. Вера, в отличие от мирских добродетелей, не достигается упражнением; ее невозможно выработать или развить в себе. Она выдается свыше, и потому мы ощущаем ее присутствие в наших ближних, как мощное и, отчасти, пугающее излучение, вроде магнитного поля. Вера Льюиса превращает все его книги в порталы вроде волшебного шкафа, невольно притягивающие к себе даже очень устойчивые натуры. Отсвет Радости, заставшей врасплох нашего героя почти век назад, ложится на наши лица. Может, и есть люди, способные перед Ней устоять, но, как сказал Конфуций, я таких не видел.

Content

Филозов Андрей Альбертович Под знаком льва

Андрей Филозов Под знаком Льва

Детство, отрочество и всякие университеты

Джейн Мур

Просто христианство

Мерзейшая мощь

Застигнутый радостью