Ли Венедикт

Гроза над Миром

Венедикт Ли

Гроза

над Миром

Чтобы познать то, чего вы не знаете,

Вам нужно идти по дороге невежества.

Чтобы достичь того, чего у вас нет,

Вам нужно идти по дороге отречения.

Чтобы стать не тем, кем вы были,

Вам нужно идти по пути, на котором вас нет.

Т. Эллиот

Часть I

Авантюристка

1. ЧУЖЕСТРАНКА

Новых граций привели поздно, когда флуоресцентное освещение зала стало постепенно ослабевать. Короткие туники белыми пятнами светились в полутьме.

Вага заворочался на подушках, перемещая свое тяжелое тело в новую позу. Два часа – и станет совсем темно, только и спать. Он затаенно вздохнул. Годы… Как-то молодой Арни, его второй адмирал, съехидничал, мол, твои наложницы, что солдаты в униформе. Он попытался ему объяснить, в чем тут суть, но Арни просто не понял.

Девушки, их было шестеро, выглядели, в общем, как обычно. Две, еще совсем девочки, с любопытством оглядывались. Остальные вели себя сдержанно. Внимание Ваги вдруг привлекла одна из них.

Среднего роста, с шапкой темных, почти черных волос, он никогда не видел таких у коренных жителей Острова. В отличие от остальных, руки ее были скручены за спиной, рот залеплен пластырем.

Удивленный Вага подал знак. Странную девушку подвели к нему. Она споткнулась, сделав слишком широкий шаг – ноги ее соединяла мелкозвенная цепь. Вага услышал тихий шепот помощника и удивленно поднял брови.

– Еле справились? Насмешил…

– Подойди ближе, девушка, – он поманил ее пальцем.

– Освободи ей рот, – сказал помощнику.

Девушка облизала губы. Темные глаза ее неотступно глядели на Вагу.

– Если кто из моих людей тебя обидел – я прошу за них прощения. Будь моей гостьей.

– Вы всегда приводите гостей силой? – он впервые услышал ее низкий, чуть хрипловатый голос. Вага засмеялся.

– Если не хочешь гостить у меня, я тебя отпущу!

Темноволосая недоверчиво покачала головой. Потом решилась:

– Отпустите.

Вага посерьезнел, нахмурился. Двое из охраны подхватили девушку под руки и оттащили на середину зала. Одна из плит пола медленно сдвинулась в сторону, открыв квадратное отверстие. Ноги девушки болтались над зияющей черной пустотой. Очень далекий, послышался внизу плеск волн. Кто-то из пленниц дико завизжал. Вага встал, не спеша подошел к темноволосой, вгляделся пристально в ее побелевшее лицо.

– Сейчас тебя отпустят. Даже если плаваешь так же хорошо, как дерешься, с этой высоты падать все равно, что на землю. Разобьешься в лепешку. А я успею сосчитать до семи, пока ты летишь.

– Я… рада… быть твоей гостьей… Вага, – выдавила темноволосая.

Он кивнул, улыбаясь не лицом, а в мыслях. Случай оказался легче, чем он ожидал.

– Хорошие девушки, – сказал помощнику, снова устраиваясь на подушках.

– Продайте их в Гану. А эту я оставлю себе.

– Вага… – предостерегающе начал помощник. Вага поморщился. Не безумная же она. И вряд ли способна сейчас на глупости.

Люк закрылся. Темноволосую освободили от оков, подвели к ложу Ваги. Он приветливо указал на подушки рядом.

– Садись. И выпей это, – он отхлебнул из чаши глоток и протянул ее девушке. Та уселась на подушки, скрестив ноги. Обеими руками приняла чашу, поднесла к губам.

– Ты должна научиться, девочка, видеть жизнь такой, какова она есть. Знай – не все зависит от тебя. Когда-нибудь поймешь это, и станет легче жить. Радуйся малому. Жива, невредима – это так хорошо!

Он помолчал. Девушка уже осушила чашу. «Быстро управилась. Даже не поморщилась». Руки ее перестали дрожать. Она подняла голову. Вага снова почувствовал ее изучающий взгляд.

– Да вы – философ. А зависит от меня хоть что-нибудь? И как я это проверю, не лишившись сперва головы?

– Я подскажу. Будь только терпеливой, мудрой, прощай людям их ошибки. А то трое моих порученцев до сих пор чувствуют себя плохо. «Дебилы косожопые».

– Я… постараюсь… – она выговаривала слова с каким-то странным акцентом, иногда неправильно ставила ударения или ошибалась в окончаниях.

– Ты не из наших мест, – начал Вага утвердительно, а закончил вопросом:

– Откуда ты и как тебя зовут?

– Наоми… Наоми Вартан. Я с другого края Мира.

Да, бытуют легенды о тех, кто пересек Мир. Это, почти невозможное предприятие, изредка удается. Кто-то рассказывал ему (как давно это было?), что самый безопасный путь не через дикие земли Эгваль, а выше – к Норденку. Лучше ощутить дыхание вечных холодов Севера, но не забираться вглубь материка. Но, чтобы женщина… Кто еще был с ней?

– Кто еще был с тобой? И как вы шли? Северный путь безопаснее, так мне говорили.

– Напрямик. Но я осталась одна.

Ваге показалось, что он ослышался. Впрочем… Он пригляделся к ней. Лет двадцати. Темная копна небрежно подрезанных волос увенчивает круглую голову. Высокие скулы. Лицо с широко поставленными карими глазами кажется треугольным, сужаясь к маленькому, твердо очерченному подбородку. Прямой нос, полные губы. Сложена хорошо. Судя по всему, здорова. Сильна, это он знает. И, вдобавок, изрядно пьяна, вот и несет чепуху.

На щеках Наоми появился румянец. Она провела рукой по густым волосам, встряхнула головой.

– Мы рыбаки. Все побережье – рыбацкие деревни.

Она очертила пальцем в воздухе полукруг и продолжала:

– Чтобы пересечь океан, при хорошем ветре, потребовалось сорок дней или около того. Только мы не собирались этого делать. Шторм. И ветер мешал повернуть обратно…

Она замолчала.

– Когда это случилось? – мягко спросил Вага.

– Два года…

Он представил себе лодку под парусом, низкое небо, проливной дождь, качающиеся вокруг холмы волн. И путь в неизвестность. И все хотели жить… Он решил больше не расспрашивать. Как бы там ни было, она выжила, и, стало быть, права. Двух лет ей хватило, чтобы натурализоваться. По крайней мере, изъясняется она вполне вразумительно.

– Скажи что-нибудь на своем языке, – вдруг попросил он.

Наоми повиновалась. Среди мягких звуков незнакомой речи Вага расслышал свое имя.

– Переведи. Впрочем, нет… Не надо.

– Вдруг я сказала, то, что вам не понравится, и вы боитесь рассердиться! – она улыбнулась. Вага против воли, улыбнулся в ответ. «Что-то я расклеился. Будто сам пьян в стельку, а не она. Дикарка…» В груди разливалось приятное тепло.

– Ты устала. Сейчас тебя проводят отдыхать. Женщины любят красивые вещицы. Что тебе подарить?

Наоми улыбнулась еще шире. «Какое приятное у нее лицо».

– Маленькое зеркало. Вот такое, – она показала жестом, что зеркало должно умещаться в ладони.

Он молча взглянул на помощника. Тот все слышал и понимающе кивнул. Минуло не больше пяти минут, как желание Наоми исполнилось. Наоми поднесла к лицу овальное зеркальце в золотой рамке, но, казалось, не вглядывалась в отражение, а просто любовалась подарком. Вдруг лицо ее застыло.

Вага так и не поймал момент, когда она подалась вперед, вытянув руки. От сильного толчка в грудь он опрокинулся навзничь. Звук, как от лопнувшей струны, свист, удар воздуха в лицо и еще один удар, глухой, мягкий. Все произошло сразу. Послышался чей-то хрип.

Вага перекатился на живот. Сердце оглушительно билось, в то же время мысли в голове вспыхивали четкие, ясные. Он почувствовал прилив сил. Подняв голову, увидел своего помощника. Разинутый рот, выкатившиеся глаза. В груди торчит хвост короткой стальной стрелы. Колени раненого подогнулись, и он повалился набок. Из спины выглядывал окровавленный наконечник.

В дальнем конце зала слышалась возня, вскрики. Вага приподнялся. Наоми лежала рядом, не поднимая головы.

– Живым! – заревел он. – Живым брать!!

Вокруг его ложа выстроилась охрана со щитами. «Ублюдки. Много мне проку от них…» Он тронул Наоми за плечо.

– Вставай.

– Уже кончилось? – она села, судорожно вздохнув.

– Кончилось. Сейчас приведут этого… – Вага грязно выругался.

– Ты увидела его в зеркале?

Наоми кивнула. Он не стал спрашивать, зачем ей было спасать его. Наверное, и сама не знает. Небось, жалеет уже, что не сообразила промедлить. Лучше принять все, как есть. Повезло.

Старшину телохранителей Вага выслушал молча, только все больше темнело его лицо. Резко повернулся и пошел к выходу. Часть охраны последовала за ним. Скорченное тело помощника осталось лежать на полу.

Наоми почувствовала, как ее поддерживают под руки. Она потом не могла точно вспомнить: кажется, Вага шел рядом и кто-то из охраны… Затем Вага удалился, его тяжелые шаги затихли в глубине коридора. Пожилая женщина ввела ее в комнату, показала, где лечь. Наоми заснула раньше, чем голова ее коснулась подушки.

Проснулась она поздно. Солнечный свет заливал большую комнату сквозь три высоких окна. Она огляделась, и ей захотелось озадаченно присвистнуть. Вот, значит, как… Назвать ее покои роскошными, значило бы ничего не сказать. «Мне это просто кажется. Я ведь раньше не видала ничего подобного».

Стены обиты голубым шелком с ритмично повторяющимся замысловатым узором. Паркетный, красного дерева пол в центре комнаты скрыт толстым, вишневого цвета ковром. На единого стиля мебели лежит печать добротности и основательности. В углу у окна стоит музыкальный инструмент – гибрид клавесина с органчиком, а большущее зеркало на стене (сколько же оно стоит?!) отражает всю обстановку, удваивая видимый объем помещения. Крепкий хозяин Вага.

Наоми встала, прошлепала босиком к окну. Подняла раму, поежилась от ворвавшейся в комнату струи утреннего, пахнущего морем воздуха. Внизу как на ладони раскинулся Вагнок. За двадцать лет правления Ваги город из пиратской базы превратился в крупнейший центр контрабандной торговли. Справа виднелся синий краешек бухты, покрытый белыми лепестками парусов.

Услышав шаги, Наоми обернулась. Светловолосая девушка, по одежде и прическе в ней угадывалась служанка, стояла у входа.

– Госпожа, ванна готова!

Пока три служанки, две молоденькие и одна пожилая (в ней Наоми узнала вчерашнюю провожатую) купали, причесывали и всячески наводили на нее глянец, новоявленная госпожа пребывала в глубокой задумчивости. Наконец, ухоженная, одетая, Наоми увидела себя в зеркале.

«Да. Впала в милость, можно сказать. И суток не прошло. Похоже, шею себе сверну тоже очень скоро… Что за вышивка на тунике? Вроде буквы «В». Она невесело улыбнулась и обернулась к терпеливо ожидавшей пожилой женщине.

И в этот раз та оказалась ее провожатой. В малой трапезной были только Вага и атлетически сложенный молодой мужчина. Чеканные черты немного нервного лица, русые волосы собраны сзади в короткий хвост… Наоми невольно залюбовалась скульптурной линией его плеч.

– Можешь идти, Дина, – сказал Вага и кивнув в сторону своего спутника, представил:

– Мой второй адмирал Арни.

Наоми промедлила, не зная, как дальше себя вести. Дина ушла. Но тут Вага избавил от затруднений:

– Садись. Ешь, пей. На нас не обращай внимания.

И повернулся к Арни:

– Твой ход.

Наоми не заставила себя упрашивать. Волчий голод, охвативший ее при виде накрытого низкого стола, напомнил, что почти сутки во рту не было ни крошки. Некоторое время она молча расправлялась с завтраком. Вага не поворачивал головы. Арни пару раз бросил на нее насмешливый взгляд и только.

Переведя, наконец, дух, не в силах больше проглотить ни кусочка, Наоми молча сидела, постепенно заинтересовываясь занятием двух мужчин. Ей была знакома эта игра. Правильной формы белые и черные камешки постепенно покрывали квадратную доску сложным узором.

Меж тем она прислушивалась к разговору. Говорил Арни, да так, словно Наоми вообще здесь не было.

– Вага, все твои в униформе, как солдаты… Постельной армии. Нагишом смотрелись бы лучше.

Вага беззлобно отозвался:

– Эта одежда не скрывает, а подчеркивает фигуру. Оставляя при этом простор для фантазии. А потом я свои догадки проверяю, на досуге.

– Будто не знаешь, что найдешь, – хохотнул Арни.

– В девушках нет зависти из-за нарядов, – продолжал Вага. – И, вообще, я прикажу просверлить в стене женской купальни дырочку для тебя. Посмотришь и увидишь, что как раз голые бабы – все одинаковы.

– Ладно тебе. Здесь у тебя все в порядке, а остальное из рук валится. Охрана твоя спит стоя. Убийца неизвестно как проникает в неприступную крепость. И, выстрелив, не спеша перерезает себе горло, чтобы ты не задал ему нескромных вопросов. И погибает Гант! Лучше мне было оставить его при себе, а не отдавать тебе помощником.

– Мальчик мой, я все забываю спросить, не твоих ли это рук дело, – усмехнулся Вага. Арни спокойно выдержал его взгляд, улыбнувшись в ответ:

– Я бы сработал лучше. Но мне – ни к чему. Лет через пять ты отойдешь от дел, а я как раз к тому времени наберусь ума, чтобы быть в состоянии их принять.

– Надеюсь.

Скоро Наоми убедилась, что Арни выигрывает. Его черные камни теснили белые камни Ваги. Несколько раз тот вовсе пропускал свой ход. Если Арни займет вот этот пункт… и этот… Хотя, что-то не так. Затем до нее дошло, что такие – с виду победные ходы, ничего хорошего Арни не сулят. Вот он взял очередной камень. Наоми чуть слышно вздохнула, увидев, как сделан роковой ход.

Арни, не поворачивая головы, сказал:

– Вага, твоя заморская шлюха мешает мне играть.

– А по стенке жук ползет – громко топает, тоже мешает, – лениво отозвался Вага, глаза его недобро сузились.

– Играть уметь надо, – он поставил камень.

– А ты все хапаешь, да крепости строишь. Территория моя меньше, а зона влияния больше. И я в момент выстрою в ней все, что надо, – он сгреб черные камни с доски.

– Считаем?

Арни со вздохом согласился.

– У меня сто одиннадцать, все ж больше, чем в прошлый раз.

– Сто четыре, – тихо сказала Наоми.

Лицо Арни гневно исказилось.

– Заткнись!

Он замахнулся на нее. Наоми быстро встала, отступила назад.

– Вага! Я не случайно просила тогда зеркало. Твой помощник так и пялился в угол зала, все ждал чего-то. Последнюю минуту он за твоей спиной стоял, как приклеенный. Стрелок брал прицел по его белому шарфу – хорошо видно в сумерках.

Арни вскочил, опрокинув доску. Камни, белые и черные, рассыпались по ковру.

– И подарил помощника мне ты – тихий голос Ваги прозвучал неожиданно страшно. Маленький игломет казался игрушкой в его ладони.

– Очень слабый спуск. Не дрыгайся – сдохнешь.

Арни прошипел:

– У меня – половина флота! Они восстанут, если убьешь меня!

Вага, похоже, решение принял заранее. И не замедлил с ответом.

– Ты прав, гаденыш. Сейчас охрана проводит тебя до порта. Отправляйся к своему флоту. Север – твой. Посиди там, поостынь. И не вздумай играть на моей половине. Пошел вон!

Арни постоял несколько секунд, как в столбняке, затем, ни на кого не глядя, быстро вышел.

– Сучий потрох, – пробурчал Вага, опустил игломет и со вздохом поднялся.

Теперь Наоми вспомнила точно. Да, это он провожал ее вчера после покушения. Точно также возвышалась над нею его седая голова. Грубое, с резкими складками у губ лицо. Нос с горбинкой начинается почти ото лба. «Он похож на пожилого деревенского кузнеца. Силы уже не те, но все еще помнят, какая тяжелая у него рука».

Внимательно поглядев на свою гостью-пленницу, Вага повернулся к большой морской раковине на стене. «Могла бы сразу понять, что это – не украшение…» Отдав несколько коротких приказаний, Вага вновь обернулся к ней.

– Сейчас придет Пини, она будет служить тебе постоянно. Для начала покажет, где можно ходить свободно. И…, впрочем, остальное тебе, женщине, не интересно.

Он замолчал и, после паузы, с неожиданной мягкостью добавил:

– Я вовсе не считаю тебя дурой…

– Столько лет прошло… Я теперь – больше, чем удачливый пират. Крупные набеги прекратились давно. И мне платят за то, что я не даю грабить другим. Не всем это нравится. Арни из таких. Они не понимают, как можно добывать деньги иначе, чем силой вытряхивая их из чужих карманов…

Наоми осторожно спросила:

– Вы давно ждали неприятностей?

Вага не успел ответить. В дверях появилась одна из двух молодых служанок, что были у Наоми утром. Эту она назвала про себя: «та, что побольше». На полголовы выше Наоми, овальное лицо, соломенного цвета волосы расчесаны на прямой пробор. Вполне заурядная внешность. Служанка улыбнулась Наоми, как старой знакомой и лицо ее сразу как бы осветилось. Тут было и почтение и, скрытое глубоко, почти обожание и, в то же время, некое покровительство, как со стороны старшей подруги.

– Звал меня, отец?

– Пини! Я отучу тебя переспрашивать, как только найду ремень, которым порол тебя в детстве. А пока, брысь отсюда. Обе. Я устал.

– Он все время разный, – пожаловалась Наоми. – Никак не могу приноровиться. Вчера я, прости меня, Пини, решила, что он – старый, жирный паук, которого скоро…

– Сожрут молодые, – подхватила Пини. – Элегантно выражаешься!

– Я же попросила прощенья!

– Положим, отец вовсе не жирный, – продолжала Пини, – и я не обижаюсь на твои слова. Сегодня ты увидала его с другой стороны и это сбило тебя с толку. Это ж со смеху помереть, какая стала у тебя физиономия, когда ты поняла, что тебе служит его дочь!.. Отец говорит, не умеешь служить – не сможешь приказывать.

Они шли по главному коридору. Часовые в боковых проходах молча приветствовали, то ли одну Пини, то ли их обеих – Наоми не вдавалась в детали.

– А потом он извинился за оговорку… И даже поговорил по человечески, не как вчера.

– Но не обманывайся, Наоми. Иначе тяжко тебе придется…

Комната на третьем этаже выходила узкими окнами на юго-запад. Наоми удивилась метровой толщине стен, обращенных к морю. Настоящая крепость. Свинцовые рамы с мутно-зелеными стеклами сейчас были открыты, и Наоми увидела с высоты в сто человеческих ростов поразительную картину.

Слева от почти абсолютно правильного круга Большой бухты лежал порт. Корабли у причалов, торчащие мачты, муравьиные фигурки людей, еле слышные на таком расстоянии звуки – кипение незнакомой, малопонятной ей жизни… Затем берег круто поднимался и, в высшей точке над огромным синим кругом моря, в парящем на неприступной высоте дворце-крепости сейчас была заперта она, Наоми. Оба берега, где покрытые растительностью, где чернеющие голым камнем, сперва широко расступающиеся, крабьими клешнями сходились вдали на горизонте, и только узкий промежуток между ними открывал выход в море. «Какая дикая красота… И вижу я отсюда километров на шестьдесят…»

Пини тихо стояла рядом.

– Смотри! – вдруг встрепенулась она. Трехмачтовик с удлиненным корпусом направлялся к далекому выходу в открытый океан, по пути одеваясь парусами. Вот уже целое белое облако их скрыло корпус. Оно все дальше… дальше…

Наоми обернулась, пристально взглянула на подругу.

– Экс-любимец твоего папаши. Не смог убить его одного – теперь попытается прикончить нас всех.

Пини натянуто улыбнулась.

– Не осмелится. Никто не устоял у отца на дороге. Он…

– Да! Упрямый, гордый, жестокий! Но – меру знает, надеюсь. А Арни… Мне становится страшно, когда о нем думаю.

2. ГНЕЗДО ВАГИ

С первых дней Наоми убедилась, что пользуется относительной свободой только в пределах дворца. Желания ее, впрочем, весьма скромные, вроде обеда у себя в одиночестве – исполнялись немедленно. Охрана, завидев, почтительно приветствовала, а в числе служанок была и дочь повелителя. Но первая же попытка хотя бы выйти в сад, окружавший дворец с трех сторон (четвертой было море) натолкнулась на вежливое, но твердое «нет».

Тюрьма. Клетка с золотыми прутьями. Наоми не позволила себе впасть в уныние или бессильную ярость. Хватит того, что уже случилось. А пока лучше узнать, насколько возможно, внутреннее устройство дворца.

Ее неотлучной спутницей и провожатой по путанице этажей, коридоров и комнат в те дни стала Пини. Особенно поразил Наоми лифт, связывающий «Гнездо» Ваги с подножием утеса, на котором оно стояло. Они с Пини втиснулись в цилиндрическую тесную кабинку и Наоми только и успела схватиться за поручень.

Желудок подпрыгнул к горлу, она ощутила кошмарное состояние безостановочного падения. Через мгновение тяжесть вернулась с нарастающей силой. Казалось, могучая ладонь великана выталкивает ее вверх. Она согнула ноги в коленях, готовясь к сильному удару, но остановка оказалась неожиданно мягкой. Послышалось шипение стравливаемого воздуха.

– Выходи, – засмеялась Пини. – Ну и вид у тебя!

Она, как могла, объяснила, что лифт движется в шахте наподобие поршня, сжимая под собой воздух. Излишек выходит через клапан в основании шахты. Все так рассчитано, что лифт останавливается мягко, как падает перышко.

– Если только затычка не вылетит, – Наоми уже могла шутить.

– И вообще, куда ты меня затащила?

Они оказались в обширном помещении со сводчатым потолком. В разные стороны вели коридоры, вырубленные в скальной породе. Пини показывала:

– В мастерские… Это к библиотеке… А это – выход в город. Ну, не в сам город…

– Ты сказала: к библиотеке?

– Ну да, – Пини удивленно подняла брови, – Чего ты взвилась, книжку никогда не видела, что ли? Так я покажу тебе. Там есть такие, что никто прочесть не может. «Старые знания», слышала, небось?

– Нет. Я ведь такая дура необразованная, мне даже стыдно.

– А мне, – Пини взяла ее за руку, – мне ты кажешься очень умной, Наоми.

Ее голос понизился до шепота:

– Иногда я думаю, что ты в чем-то превосходишь моего отца.

– Мы будем здесь смотреть? – Наоми предпочла переменить тему разговора. – И ты не назвала, что там за той мощной решеткой?

– В другой раз, – Пини увлекла ее обратно к лифту.

– А что, взлетим так же, как упали?

У Пини дрогнули уголки губ:

– Если хочешь.

Они снова оказались в тесноте лифта. Наоми положила руки на бедра Пини, готовая крепко обнять ее, когда великанская ладонь подбросит их наверх. Глухой вздох воздуха и плавный, незаметный подъем! Наоми подняла голову, встретившись взглядом со своей странной служанкой. Пини смотрела тепло и чуть насмешливо.

Губы их почти соприкасались. Наоми запрокинула голову. Закрыла глаза, чувствуя, как по телу словно разливается жидкий огонь. «Пенелопа Картиг – ты единственная здесь, кто по настоящему любит меня. Помоги же мне. Мне одиноко, мне страшно…» Пини мягко, осторожно привлекла ее к себе.

Лифт уже остановился, но Наоми не заметила этого. Она исступленно отвечала на ласки Пини, чувствуя, как исчезает все вокруг, исчезает весь мир с его страхом и болью, и остаются только они двое. Как единое существо, как продолжение друг друга.

Когда они вдвоем вернулись в ее комнату, Наоми поняла, что их довольно долгого отсутствия никто не заметил. «Или не обратили внимание. Раз я с Пини – значит порядок…»

– Хочешь ванну? – Пини вновь вошла в роль служанки. – Я займусь.

Она вышла, вскоре послышался шум воды. Наоми сбросила сандалии, потянула, развязывая, поясок туники. Нагая, стала посреди комнаты. Воздух из открытого окна ласкал кожу. Наоми глубоко вздохнула, потянулась. Краем глаза заметила, как в большом зеркале появилось и отражение Пини.

– Наоми… Ты знаешь, у тебя – обалденная фигура!

– Спасибо, – Наоми себе втайне призналась, что ей приятен восторг Пинии. – А я восхищаюсь тобой. Я все-таки – недомерок.

– Ты?! – возмутилась Пини. У тебя с ростом все в порядке – это я немного пошла в отца. Вот он то – верзила.

Наоми не смогла сдержать улыбку.

– Он далеко не красавец, а вот ты… Не прибедняйся, и дай мне полюбоваться! – Она подошла к Пини, вложила ее руки в свои. Пини высвободила руку, поднесла к застежке на груди. Наоми тем временем разомкнула бронзовую пряжку на ее поясе. Когда на Пини из одежды остался один румянец на щеках, Наоми повернулась к зеркалу:

– Полюбуйся. Мы с тобой – прекрасная пара!

И, повинуясь внезапной догадке, легонько ткнула Пини пальцем в голый живот:

– Признайся, несчастная! Ты нарочно перекрыла подпор воздуха лифту, чтобы я уписалась?

Героическое усилие Пини удержать каменное выражение лица закончилось шумным фырканьем. Она согнулась пополам от смеха.

– Про…сти! Ты не поверишь… Здоровенные мужики орут благим матом…

– Значит, я выдержала экзамен и… – Наоми тоже не могла больше удержаться, заражаясь весельем от Пини. Минуту обе хохотали, как безумные, пытаясь успокоиться и, взглянув друг на друга, вновь разражались смехом. Наконец, Пини смогла вздохнуть:

– Ф-ф-у, сейчас помру… Наоми… Когда ты сказала… У тебя тон был точь-в-точь, как у отца!

Взглянула внимательно.

– Ты вроде сказала, что я красивая… Это правда?

– Да, Пини. А для меня ты – лучше всех… Пини… Пини… – она потянулась к ней, закрыв глаза, тяжело дыша.

И Пини обняла ее и молча опрокинула на ковер…

В один из последующих дней Наоми выпала самостоятельная прогулка по Гнезду. Пини поехала в город и обещала вернуться после обеда. Она сказала это Наоми и, взглянув внимательно, молча коснулась ладонью ее щеки.

Наоми осталась одна. Усевшись в кресло у среднего окна, она вглядывалась в знакомую уже панораму Вагнока, синеву моря за ним, постепенно светлеющую вдали и сливающегося с голубизной неба. Шок первых дней прошел. Осталось что-то вроде смутной печали, некое сожаление, быть может, об упущенных шансах. Но что она не сделала из того, что могла? Наоми не знала.

Она встала, подняла раму. Этим путем не убежишь. Снаружи стальные тонкие вертикальные прутья преграждают путь любителям лазать в окна. Вот если выбить один из прутьев, то с ее комплекцией можно попробовать протиснуться. Она представила себя застрявшей на высоте семи метров над землей – голова и руки внутри, ноги болтаются снаружи, и усмехнулась. «Ладно. Пошли осматривать достопримечательности. Вперед, Наоми».

Все оказывалось очень просто. Путь свободен везде, где нет охраны. Наоми могла бродить по коридорам и общим комнатам хоть день напролет, не вызывая ничьих нареканий, разве что бросит кто любопытный взгляд. Она прошлась по главному коридору, запоминая боковые входы, которые охранялись. Молодому часовому, у лестницы наверх в конце коридора, помахала рукой. Тот привычно равнодушно отсалютовал.

«Я тоже персона. Женщина Ваги!» С этой мыслью она спустилась по неохраняемой боковой лестнице и оказалась в длинном полуподвальном помещении. Сквозь ряд мутных окон вверху справа лился желтоватый свет. Часть левой стены занимало собранное из полированных металлических пластин зеркало. Скамьи у стен. Нечто вроде турника. Еще какие-то приспособления. Тренировочный зал?

Эту догадку подтверждало занятие стоящей спиной к Наоми плотного сложения женщины. Она метала ножи в дальнюю, противоположную входу стену. Свист. Удар входящего в деревянный щит лезвия. Свист… Удар…

На женщине была лишь короткая кожаная юбка. Голые плечи блестели от пота. Но она неутомимо продолжала свое занятие. Вот она взяла в руку сразу несколько ножей. Взмах и… В центр каждой из шести нарисованных на щите мишеней вошел нож. Наоми перевела дыхание. Женщина резко обернулась. Круглолицая, коротко стриженая, глаза так и буравят непрошеную гостью…

– А, это ты, – Она говорила так, будто знает Наоми уже давно. – Я – Бренда. Ты должна со мной дружить.

– Почему? – у Наоми внезапно похолодело между лопатками.

– Потому, – Бренда подошла к ней и Наоми ощутила резкий запах пота. Взгляд новой знакомой не сулил ничего хорошего. На два пальца выше Наоми, сложения она была просто богатырского. Под кожей упруго перекатывались округлые мускулы. Она презрительно сощурилась.

– Потому, что при случае, от меня будет зависеть, как тебе умереть. Легко и быстро или…

Наоми оборвала ее.

– Вы палач? Так приговор мне никто не выносил.

Бренда ухмыльнулась:

– Я же сказала «при случае». А пока посмотрим, чего ты стоишь.

Голос ее стал резким.

– Иди! – Она больно схватила Наоми за плечи, развернула лицом к стене с мишенями. От толчка в спину Наоми чуть не упала.

– Иди!

Медленно, ощущая себя, как в дурном сне, Наоми подошла к деревянной, израненной ударами ножей и стальных, коротких стрел стене. И обернулась, почувствовав на себе взгляд Бренды. Та примеривала в руке нож.

– Стой спокойно! Не дергайся!

Удар. Нож вонзился в стену над ее головой. Наоми зажмурилась. Удар. Этот еще ближе. Удар. Чуть зацепило волосы. Удар. Сбоку. Удар. Удар. У ног. Удар. Удар, удар, удар… Она вдруг ощутила душевный подъем, почти восторг. Собственное тело казалось невесомым, ощущение времени исчезло… Удар. Тишина.

– Нормально.

Это голос Бренды. Вот она, совсем рядом.

– Осторожно!

Бренда придержала ей голову, не давая повернуть.

– Выходи вперед! Вот так… Теперь можешь посмотреть.

Бог ты мой! Вся стенка утыкана, только контур виден, где она стояла.

Голова чуть кружилась, но была ясной. Больше всего Наоми интересовало – это затея самой Бренды, или ее продолжают испытывать? Скоро она узнает.

– А вы не боялись пришпилить меня случайно? Чуть мимо и одной наложницей меньше, – и, поймав хмурый взгляд Бренды, попыталась подойти по-другому:

– Как вы чувствуете, куда идет нож?

Бренда оживилась:

– Нож – продолжение моей руки. А рукой я всегда достану, куда хочу. Не ошибусь, – она нацелилась в Наоми сложенными щепотью пальцами.

Наоми кошачьим движением увернулась.

– У меня тоже реакция! Только похуже стала. Можно, я буду приходить сюда разминаться? И научите меня метать ножи!

Бренда глянула оценивающе.

– Хитренькая. Порезвиться – заходи. А ножики… – она погрозила пальцем с обкусанным ногтем, – кто ж тебе даст!

Наоми глядела ей прямо в глаза. И тут же быстрым движением выдернула один из ножей из стены. Успела почувствовать в руке успокаивающую тяжесть стали. Как вдруг дыхание перехватило, в глазах поплыло. Звякнул выпавший из руки нож. Не в силах удержаться на ослабевших ногах, она сползала на пол, цепляясь за Бренду. Услышала ее свистящий шепот:

– Только попробуй снова. Голову оторву!

– Я только… – она глотнула воздух.

– Дыши глубже, сука!

– …Только показать хотела…

Потом Бренда выговаривала ей размеренно и четко:

– Никогда так больше не делай. Со мной твои номера не пройдут. Помни, – и с ехидством передразнила: – Тоже мне, реакция! Вот я тебе ничего не повредила. Почему? Схватила сразу, что ты не всерьез, а выпендриваешся.

Наоми сделала еще несколько глубоких вдохов. Да, потроха целы, похоже. Тихо сказала, чувствуя, как обретает, кажется, ключи к этой странной натуре:

– Спасибо…

Бренда впервые выказала удивление.

– За трепку ты первая, кто благодарит.

– За то, что не убили.

С этого дня она приходила в «топталку», как называлось это помещение, каждый день. Заставала там Бренду, иногда в компании молодых охранников. Наоми никто не выпроваживал, делали вид, что не замечают. А она, пристроившись в углу, смотрела, как Бренда швыряет здоровых молодых мужчин. Ловила изредка брошенный в ее сторону взгляд, чуть приметно улыбалась в ответ. Не задерживаясь долго, уходила.

Но чаще всего после обеда «топталка» пустовала. И тогда Наоми давала себе волю. Через два часа возвращалась к себе, мокрая от пота, с участившимся дыханием. Молоденькая, рыжая Тонка – это было ее дежурство, быстро привыкла к новому распорядку. Теперь ванна всегда ждала Наоми и, сбросив одежду, она с наслаждением погружалась в горячую, пенную воду.

Как-то она спросила Тонку, давно ли та здесь.

– Третий год.

Худенькие, сильные руки Тонки массировали ей спину. В окне наверху виднелось только небо, и его рассеянный свет отражался от выложенных керамикой стен. Каждая из цветных плиток изображала картинку любви. Как заметила Наоми, сюжеты ни разу не повторялись.

– Я сама пришла сюда.

Выступающая верхняя губа придавала личику Тонки мышиное выражение. Не красавица. Но неплохая фигура и уверенная манера держаться давали ей шанс. В прошлом нищая девочка. Сейчас служанка, да. Но молодые ребята из окружения самого поглядывают с интересом. Остается, не спеша выбирать.

Все это Тонка выложила немногословно, ни на секунду не прекращая растирать полотенцем вымытую голову Наоми. Тут Наоми вспомнила:

– Тонка! Ты сделала?..

– Все готово, госпожа. Вы только обсохните…

Наоми просила у нее для своих упражнений одежду попроще. Теперь Тонка положила перед ней сверток. Свежевыстиранные, отглаженные штаны, две рубашки, куртка. Одежда юнги. Тонкое, прочное полотно. Она оделась перед зеркалом. Какое все легкое! Повернулась, прошлась. Здорово! У Тонки глаз – алмаз, так подобрала по фигуре. И как хорошо, что можно держать руки в карманах.

Чмокнула довольную Тонку в щеку. Еще пару дней…

В тот, назначенный самой себе день, Наоми встала до зари. Сквозь задернутые занавеси сочился бледный свет. Быстро оделась в обновку. В кармане штанов завязан уголок – там тонкая золотая цепочка. Левый карман куртки – застегнуть на медную пуговицу. Овальное зеркальце, самый первый подарок Ваги. Рамка из чистого золота. С этими средствами и начнет она новую жизнь.

Взяла в руки башмаки и неслышно выскользнула в полутьму коридора. Тускло светились флуоресцентные лампы на стенах. Пройти надо мимо только одного часового. Она шла, опустив голову, не спеша, хотя сердце отчаянно колотилось.

«Не вижу я весь белый свет,

А вы меня. Меня здесь нет»

Часовой продолжал смотреть прямо перед собой. Закусив губу, Наоми осторожно ступила босыми ногами на лестницу. Шаг, еще… «Спи, проклятый кретин. Спи наяву. Мальчик милый, спи…»

Последние ступени – и она в нежилой комнате, откуда Пини показывала ей Большую бухту. Здесь нет решеток на окнах. До земли пятнадцать метров, ерунда. Обулась. Быстро выпростала из кармана («какая прелесть – эти карманы!») моток тонкой веревки и крепко привязала к оконной раме. «Смотри, не угробься, Наоми. Ты у меня, дорогая – одна».

Требовались шелковая туника и четыре ночи, чтобы получилась эта тонкая веревочка с частыми узелками. Наоми вынула две узкие полосы ткани – простыне тоже досталось, и стала аккуратно бинтовать ладони.

Протиснулась в щель окна-бойницы в толстой стене. Вот ноги не ощутили опоры. Она изо всех сил сжала веревку, зная, что если руки не выдержат – конец. И соскользнула в пустоту. Ее развернуло лицом к стене. Веревка резала ладони, узелки больно проскальзывали меж намертво сжатых пальцев. Жгло так сильно, что, стиснув зубы, Наоми с трудом подавила стон. «Держись, родненькая! Наоми, держись!»

Земля ударила по ногам, Наоми упала на колени, ладони ее горели. Размотала самодельные бинты: так и есть – волдыри. Переживем. Теперь – быстро! Легла на землю и осторожно выглянула из-за угла, чувствуя щекой шершавый камень фундамента. Слева в утреннем сумраке видна беседка перед главным входом. Дежурит Бубо, толстый любитель пива. В четыре утра он всегда выходит по малой нужде. Наоми взмолилась про себя, чтобы он не успел еще отлить, пока она проделывала свой опасный номер. Иначе, все впустую – этот Бубо не из сонливых и со зрением у него в порядке.

Коренастый охранник проковылял и скрылся за беседкой. Наоми, как могла быстро, проползла ужом открытый участок. Справа, очень близко, был грандиозный обрыв к морю. Сквозь деревья виднелись большие валуны, образующие нечто вроде защитного ограждения. Сад вблизи обрыва не ухожен, кусты в беспорядке разрослись, деревья, старые и молодые, сплелись ветвями. «У вас нерадивый садовник, Вага, любезный хозяин. Спасибо за гостеприимство. Чтоб вам сто лет жить и двести ползать».

Она показала дворцу нос и нырнула в наполненный пряными ароматами сырой полумрак зарослей. Одичавший сад постепенно перешел в рощу. Местность шла под уклон. Наоми пробиралась, где еле заметными тропинками, где наугад, по-прежнему чувствуя справа море. Светлело. В чаще начали подавать голоса птицы. Еще два часа и она будет в пригороде Вагнока…

Деревья расступились, и она вышла к расселине, глубоко вдававшейся в берег. Далеко внизу кипела среди камней вода. Наоми стиснула в досаде руки, ощутив боль в ободранных пальцах. Вага изумился бы неожиданному богатству лексикона своей несостоявшейся пассии. Сильнодействующие слова, точный перевод половины из которых ей был неизвестен, обрушила она (шепотом) на окружающую утреннюю красоту. Теперь-то куда?

Придется взять левее. И выйдет она в опасной близости от дороги из Гнезда в Вагнок. Уж там-то ее станут караулить в первую очередь. Да делать нечего. «Вперед, Наоми». Тропа расширилась, стала твердой, утоптанной, видно, что здесь часто ходят. В такую рань можно было надеяться никого не встретить, и Наоми торопилась изо всех сил, на ровных участках переходя на бег. Переполнявшее ее вначале чувство беспечной отваги исчезло. Теперь на смену пришло тягостное ощущение, что ее отсутствие во дворце обнаружено, что ее ищут.

Тропа вела меж невысоких деревьев все вниз и вниз. Вот на прогалине перед Наоми раскрылся вид на спящий Вагнок. За гребнем Тонкого мыса (она называла его «левой клешней») в утренней смутной дали не увидать синей полосы моря. Рубикон – пролив, отделяющий Остров Ваги от необъятного Мира, был здесь безбрежно широк. Но, если выйти на восточную окраину города в бедняцкие кварталы на берегу Виолы, то, подвернись оказия, можно подняться по главной реке Острова до Лейны, потом, так или иначе, добраться до Верены. Заплатить за проезд на пароме она сможет. В конце-концов, месяца через два она окажется в Мете, а там… Ищите иголку в стоге – Наоми в Мире! Разумеется, дорога оказалась бы проще, будь Виола судоходной в устье. Но природа сама закрыла здесь выход в море прочным замком Виольского водопада.

Меж тем птичьи голоса уже слились в радостный гвалт. Светящиеся полосы облаков у горизонта отмечали место, где вот-вот вынырнет солнце. Наоми остановилась. Нет, не ослышалась. Шаги. Похоже – один человек. И, кажется, она знает, кто. Ей стало не по себе. Все ближе слышался хлест раздвигаемых тонких ветвей. Еще миг и Пини вылетела из-за поворота тропы, задыхаясь от быстрого бега. Первые лучи солнца заблестели золотом в ее волосах.

– Наоми!… Вернись! – голос ее срывался. – Вернись, тебя все равно задержат на Нижней заставе.

Наоми молча стояла, не в силах сказать ни слова. Ну почему, спрашивала она себя, почему это я чувствую себя виноватой? И, отчасти поэтому, а еще дала себя знать усталость, боль в израненных руках, но ответила она грубо:

– Я кого-то убила? Украла что? И потому меня все ловят?

Пини схватила ее за руку, попыталась увлечь за собой.

– Ну, пожалуйста, Наоми! Ты не понимаешь, все образуется. Каких-то полгода и ты будешь наша. Вольна делать, что хочешь. А будут дети – он обеспечит тебя на всю жизнь. Не обделит, ты не знаешь, какой он богатый. Хватает на всех.

Наоми медленно согнула в локте руку, за которую ухватилась Пини. Отклонилась, перенося тяжесть тела назад.

– Я сильнее. Пини, милая, пусти… Это ты не понимаешь – через полгода здесь не будет ничего. Одни пепелища, а… – она мотнула головой в сторону раскинувшейся внизу панорамы Вагнока, – а там только печные трубы торчать останутся.

Пини отпустила ее, отшатнувшись.

– Ты что говоришь? Ты что такое говоришь?

Не двигаясь, смотрела Наоми на потрясенную Пини. Ну, как сказать ей? Кто слепому объяснит, что такое радуга? Или, что гром не страшен, а вот молния, которую он никогда не видит – убивает. И она растерянно искала нужные слова. И почти уже решила взять все обратно, просто, мол, брякнула со злости. И знала, что поступив так, скорее всего утешит Пини…

Если б она не медлила. Если б сразу бросилась бежать – она бы успела. Нижняя застава в последние годы совсем не охранялась, и задержать Наоми было некому. Она имела фору минуты в две перед теми, кто спешил перехватить ее. Достигни они заставы, Наоми была бы уже далеко. Стали бы обшаривать город, но она наверняка бы нашла способ укрыться до поры.

Молодой, еще не годный для верховой езды стикс, выскользнул из зарослей. Мурлыкнул радостно, потерся головой о колени Наоми… Его круглые глаза светились. «Чтоб ты сдох, дружище. Понимаю: ты рад меня видеть. Но какую скверную услугу оказал мне твой тонкий слух. Нет, нет… Живи долго, всю свою кошачью жизнь. Просто я – неудачница». Появилась охрана – вынырнули со всех сторон тихо, окружили…

Кто-то из них вежливо сказал:

– Вы должны пойти с нами.

И Наоми пошла. Рядом всхлипывала Пини:

– Я поговорю с отцом… Все будет хорошо…

На обратном пути, пока ее вели к Гнезду, Наоми не сказала никому ни слова. Когда вновь очутилась во дворце, ей мнилось, что отсутствовала она очень долго, хотя знала – прошло всего полтора часа. Пини бросилась разыскивать отца и вернулась в панике – Вага еще утром уехал в порт. Наоми услышала, как старший в сегодняшней смене сказал:

– Она сама разберется…

И отчаянный вскрик Пини:

– Не надо! Не отдавайте ее Бренде!

Вскоре тяжелая дверь подвала захлопнулась за нею, и были яростно-спокойные слова Бренды.

– Ты знала, что тебе нельзя выходить? Отвечай.

– Да…

– И ты сделала это. Отвечай.

– Да, я…

– Не объясняй ничего, меня не интересует.

– Я…

– Молчи. Разоблачайся. Становись сюда. Возьми кляп, закуси зубами.

Потом Наоми стояла нагая, согнувшись в три погибели, ремни крепко обвивали запястья поднятых сзади рук. Полностью вздергивать ее на дыбу Бренда не стала. Дополнительно стянула ей ноги под коленями жгутом, неторопливо прикинула в руке тяжелую плеть. И на спину обрушилась обжигающая боль. Бренда медленно отсчитывала удары:

– …Восемь… девять…

Уже не осталось воли сдержать крик. Наоми захрипела, пуская слюну сквозь кляп-уздечку, повисла на ремнях, чувствуя, как слезы текут по щекам.

– Пятнадцать, – закончила Бренда, бросая плеть.

Наоми обнаружила, что стоит на коленях, упираясь руками в каменный пол, а Бренда поливает ее водой из кожаного ведра. Попыталась встать. Пол под нею, казалось, медленно вращается, раскачивается. Ухватилась за Бренду. Это уже было… было… Только теперь ей не оправиться так скоро. Она с усилием выпрямилась. Бренда хмыкнула и скомандовала:

– Руки – мне на плечи!

Когда Наоми подчинилась, Бренда, подавшись вперед, взвалила ее на себя, держа за руки. И легко, будто не чувствуя тяжести, стала подниматься по лестнице. В коридоре Бренда позволила Наоми встать самой на ноги и довела, доволокла до дверей ее комнаты. Там уже ждала Пини. Наоми, судорожно вздохнув, ничком повалилась на постель. Простонала:

– Что с моей спиной…

– Все в порядке, шрамов не будет. Потерпи, сейчас смажу…

Наоми дышала сквозь стиснутые зубы, пока Пини наносила ей на спину целебную мазь. Потом дала глотнуть из склянки маслянистой, страшно горькой жидкости. Боль не то, чтобы уменьшилась, но отдалилась, перестала быть ее, Наоми, частью. Сознание затуманилось, сквозь полудрему она видела свою моряцкую одежду на полу. Хотела попросить Пини проверить, осталось ли что в карманах. Но так и не поняла – сказала она это вслух или только подумала. Свет в окнах постепенно мерк, время в полузабытьи ощущалось плавным, быстро несущим ее потоком воды.

Она барахталась в нем, чувствуя, что захлебывается. Вот удалось приподнять голову, захватить жадно воздух. Сзади накатывалась, поднималась новая волна. Ее несло все быстрее и, вдруг, ноги почувствовали дно! Вода схлынула и Наоми, с трудом поднявшись на ноги, бросилась бежать к берегу, пока ее не накрыло снова. Третья волна догнала ее, но уже не смогла утащить обратно в море. Наоми лежала на илистом берегу, лицом вниз. «Надо подняться. Накатит и утащит обратно…»

С усилием выбросила вперед руки, уперлась коленом, скользя в вязком иле, поползла. Над головой в ночном небе, в прогалинах между быстро несущихся туч виднелись звезды. Неистовая радость охватила ее. Жива! Жива!! Под ладонями захрустели высохшие, колкие, пахнущие йодом водоросли…

Она глубоко вздохнула и обнаружила, что сжимает в кулаке смятый угол простыни. Вечер давно угас, за окном стояла ночь. В кресле у противоположной стены тихо спала Пини. Ее лицо в призрачном свете Минны – дальней луны, казалось безмятежным. В изголовье на низком столике Наоми увидела маленькое зеркало и золотую цепочку.

Весь следующий день Наоми провела в постели и встала только под вечер. Пини, довольная, что подруга потихоньку оживает, напоила ее крепким бульоном. И молча сидела, наблюдая, как Наоми приводит себя в порядок. Отшвырнув тунику, снова облачилась матросские штаны и рубашку. Рубашку завязала узлом на животе, рукава закатала. Обуваться не стала. Присела на подушки, сложив руки на коленях, будто ожидая чего-то. И, как угадала. Появилась Дина и с поклоном сообщила, что Вага требует ее к себе.

Наоми старалась побороть тревогу. Дина вела ее коридором, что шел к личным покоям Ваги. «Он что, станет домогаться меня прямо сейчас?». От неяркого света ламп на пол ложились, выбегая из под ног и удлиняясь, симметричные тени. Часовые нагло пялились на нее. У дверей Ваги освещение было получше. И здесь, у этого полукруга света, Дина ее оставила. Массивная дверь отошла в сторону. Наоми старалась сохранить спокойствие.

Жилище Ваги оказалось роскошью подстать комнате, отведенной Наоми, только раза в два больше. Широкая, низкая тахта, два дивана вдоль смежных стен, кресла, пуфики, подушки. Два столика у окон с разной формы бутылками, некоторые початы. О! Вот этого у нее нет: картины на стенах. Рассмотреть их в подробностях она не успела.

– Сядь ближе.

Вага полулежал на подушках, вытянув длинные ноги. Полурасстегнутый, темно-красный с золотым шитьем халат открывал широкую грудь, поросшую седыми волосами. Прямо на полу стояла пузатая бутылка, несколько бокалов.

Наоми осторожно присела рядом. Было неловко оттого, что приходилось смотреть сверху вниз на лежащего. «Ждет – и я разлягусь?». Вага, вроде настроенный вполне благодушно, чуть усмехнулся.

– У тебя неприятности, – это не был вопрос.

И вдруг Наоми ощутила такой же душевный подъем, как тогда, когда исполняла для метательницы ножей Бренды роль мишени.

– Все нормально. Дня четыре не смогу спать на спине. Просьба при употреблении поворачивать меня другой стороной.

И замерла, наблюдая за реакцией своего владыки. Тот, казалось, не заметил дерзости. Чуть повернул голову.

– Покажи руки.

Молча взял ее израненные руки в свои огромные ладони. И так же молча, бережно поцеловал. Наоми осторожно высвободилась. Встала.

– Спину тоже посмотрите? – не дожидаясь ответа, развязала узел и прогнувшись, осторожно скинула рубашку. «Любуйся, ценитель красоты».

Она услышала его тяжелый вздох и обернулась. Вага подыскивал нужные слова. Наоми заметила, что он не отрывает взгляда от ее небольшой, крепкой, с коричневыми сосками груди. Нагнулась, подняла с пола рубашку…

– Девочка… У меня не было в мыслях так тебя наказывать. Я узнал о твоем глупом проступке уже, когда вернулся. Бренда превысила свои полномочия, и я с ней разберусь.

Наоми одевалась с ожесточенным видом, а в душе ликовала. Он оправдывается! Словно большая волна подхватила и поднимала все выше, чувство абсолютного бесстрашия захватило ее:

– Я понимаю. Каждый делает свое дело. Одни меня мучают, а вы сострадаете. Я расчувствуюсь, упаду в ваши объятия и сладятся меж нами совет, да любовь!

В этот раз она его достала. Лицо Ваги медленно багровело. Прошло больше минуты в молчании. Наоми, одевшись, снова присела рядом. Эйфория ее прошла, она искоса следила за Вагой, сдерживая внутреннюю дрожь. Он шумно выдохнул.

– Тебе нравится эта одежда?

Неожиданная перемена темы сбила ее с толку.

– Д-да… Очень удобно.

– Прошу тебя больше так не одеваться.

Он сказал последние слова спокойно, но Наоми сразу поняла – этой просьбой нельзя пренебречь.

Вага решил, что настала пора снижать накал беседы. Взглядом показал на пустые бокалы, дескать, наливай, детка. Наоми тут же повиновалась. «Как она быстро все схватывает. Все замечает. Если б не она… Но этого я ей не скажу». Он давно понял, что двигало Наоми, заставив спасти его от покушения. Берегла человека, уже сохранившего ей жизнь. Скорее не умом, инстинктом понимая, что он – единственная защита. Но, какова нахалка! Ведь знает, что она в полной его власти, боится его… И, все же, находит в себе силы дерзить.

– Возьмите… – Наоми протянула бокал. – Я поняла. Все оскорбились в своих лучших чувствах – я оделась морячком, а надо было – портовой шлюхой.

Она опять старалась задеть его, но теперь это не злило, а скорее, забавляло. Так приятно слышать ее волшебно-неправильный выговор. Взяла свой бокал, пригубила. Как интересно меняется лицо, когда смотришь на него снизу! Но все равно узнаваемые, эти неповторимые черты. Наоми Вартан.

Провела рукой по волосам, наклонилась к нему.

– Я буду спрашивать, а вы отвечать.

Он согласно кивнул.

– Вы хотите, чтоб я стала вашей любовницей?

– Да. Скажи, вот только что догадалась…

Губы ее тронула улыбка.

– У вас, наверное, была тысяча женщин… Что же во мне нашлось? Вам не все равно, с кем спать?

Он искал нужные слова. Сказать «не все равно» – подставить голову под ее каблук. Обрадуется – втрескался старый черт, а ну давай вить с него веревки! Потом придется ставить ее на место, быть может, очень сурово. Закончится попреками, ненавистью. Хм…

– Ты не такая как все. Даже внешне.

Наоми засмеялась:

– Ну, уж и не такая… Среднего росточка. И ничего выдающегося, – движением рук она изобразила пышные бедра и огромный бюст.

Он, в свою очередь, не смог удержаться от смеха.

– Нет, правда, ты ладно скроена. И еще… Ты кажешься не корыстной. Другая уже вовсю качала бы права. А ты даже из побрякушек прихватила не самые… Кулон с бриллиантами так же мал, а стоит в двадцать раз больше.

– И… – ему казалось, что он говорит глупости, но остановиться уже не мог, – из всех красивых женщин, что я знаю, ты одна не пользуешься…

– Косметикой, да, – ее чудесная улыбка завораживала. – Так и не привыкла.

Она посерьезнела.

– Я – пленник, раб. Ваша вещь, если хотите… Что будет, только предположим, вы говорите «иди ко мне», а я отвечаю «нет»?

– Скажу тебе. Самый страшный враг – женщина, которую силой уложил в постель. А врагов у меня и так хватает. И я не хочу оказаться зарезанным или удавленным во сне одной из своих подружек. Поэтому тебе ничто не грозит. Не хочешь быть моей женщиной, будешь служанкой. Через год выкупишь себя, и дальше станешь работать за плату. Многие соглашаются. А там… Мои люди грубы и неотесанны в большинстве, но ты зря думаешь, что их желания ограничены выпивкой и продажными девками. Иметь свой дом, где тебя ждет твоя женщина, дети… Знать, что есть, кому поплакать по тебе, когда сгинешь в море…

– В общем, вы берете мягкостью и посулами. С ума сойти можно, оказавшись в этой роскоши… А на крайний случай или пуганете до полусмерти, как меня в начале или…

Она наклонилась к нему совсем близко.

– Вы лжете. Любого человека можно сломать. Меня тоже. Прикажите Бренде каждый день меня мучить, а вечером утешайте, будьте добрым, как сейчас. Вы уже начали это делать. Скоро я буду ждать встреч с вами, жаждать их, только бы услышать ласковое слово, пожаловаться, выплакаться… И стану покорной, полной благодарности, радостно исполню все ваши прихоти…

Снова наступило молчание. Он смотрел на Наоми, и решение пришло само. Небрежным движением повернул к себе раковину переговорника.

– БОЛО КАНОПОС!

– А-х-х-х! Какого… Слушаю, Вага, чтоб ты подох через сто лет… – сонно пробурчал Боло. – Что стряслось, Минна с неба упала?

– Боло, продери глазки и прочисть уши. Возьми купчую на тот дом в Норденке, что принадлежал Арде и сделай дарственную от меня Наоми Вартан. В-а-р-т-а-н. Понял? И две тысячи реалов. Только не наличными. Вклад в банке Магистрата.

Обернулся к Наоми. Она сидела неподвижно, отведя взгляд и плотно сжав губы.

– Обдумай на досуге. Возможно, согласишься принять от меня этот подарок. Тогда скажешь. А пока я разрешаю тебе выходить в город вместе с Пини.

Наоми молча кивнула. «Вот и славно. Еще немного, и начнешь есть у меня с рук». Наоми замялась, он угадал ее сомнение.

– Говори, не бойся.

– А если я сбегу?

При этих словах тень мелькнула на ее лице.

– Пини расстроится – это верно. Но ты можешь потом подать ей весточку. Она ведь учила тебя нашему письму? «Сумеешь ли так ее обидеть?»

И, вдруг, неожиданно для себя, задал вопрос, от которого Наоми, вздрогнув, застыла.

– Ты – лесбиянка?

3. «ГРОМОВЕРЖЕЦ»

– Ну, что? – Пини взволнованно смотрела на нее.

Наоми стояла в дверях, опираясь вытянутой рукой о косяк.

– Что ты молчишь? Тебе плохо?!

– У-у-ф-ф! – она устало выдохнула. – Поздравь меня. Твой папаша, прости, твой высокочтимый отец – первый адмирал, поставил мне диагноз. Во-первых, дура. Во-вторых – я лучшая из тех, кого он знает. Красивая и не жадная. Убегая, не утащила целиком дворец со всем барахлом.

– А в-третьих? – Пини подвела ее к постели. – Ложись. Что там с тобой, в-третьих, – она уже успокоенно улыбалась.

– Еще я – розовая, но это мелочи.

Пини тихо ахнула.

– Значит, не ты ему разболтала… Кто-то внимательно следит за нами, Пини.

Она плюхнулась животом на постель.

– И… и что было? – Пини дышала ей в затылок

– Я сказала, что больше люблю мужчин, но в этом гадюшнике нету достойных… Вру, про гадюшник не говорила.

– И… потом?

– Он засмеялся и сказал, что уж один-то найдется.

Пини прыснула.

– Ну, а я говорю, вряд ли. Арни-то прогнали.

Пини схватилась за голову.

– Да ты что? Я тебе сама язык отрежу, чтоб только голова уцелела! Ты хоть думаешь, кому говоришь такое!

– Пини, родненькая, он не обиделся. Был в хорошем настроении. И, знаешь, почему? Оттого, сказал, что я не убилась, спускаясь из окна. Неподготовленный человек сорвется обязательно, даже с пяти метров – пальцы не выдержат, разожмутся. Потому я и дура. Ну, я и рассказала, как готовилась. По ночам цепляла веревочку за карниз и висела на ней, сколько могла. И так каждый узелок новый проверяла.

– А как аккуратно он меня клеил! И я тоже пудрила ему мозги. Я, он сказал, влипла по неразумию… или недоразумению… А я так на него наехала, что он решил, видно, пришибить меня своим благородством.

Она слышала за спиной взволнованное дыхание подруги. Повернулась на бок, подперев щеку кулаком, и красочно описала Пини беседу с ее отцом. Против ожидания, Пини не слишком огорчилась известием о том, что Вага знает об их близости.

– Он уже намекал мне, что в курсе наших забав. Я тогда не врубилась, а сейчас поняла. Но, не бойся, ревновать тебя к женщине, тем более, к собственной дочери, он не станет. Я знаю.

– А когда мы с тобой побываем в городе?

– Выберешь удобное время, и мы съездим с тобой. Спрашивать ни у кого не надо, я сама себе хозяйка. А так тебе не слишком плохо здесь, а?

Наоми вздохнула:

– Теперь мне кажется, что да. Если б не Бренда… Впрочем, я, сама не зная, оскорбила кого-то в лучших чувствах. И… как ты думаешь, сколько мне еще удастся держать его на расстоянии? Пока он не скажет: «или-или», – Наоми выразительно чиркнула себя пальцем по горлу.

Пини ласково обняла ее за плечи.

– Будь с ним вежлива. Если решишься отказать, я сумею тебя защитить. Но, думаю, ты сама переменишь мнение.

– Не спорь, – она прикрыла рот Наоми своей теплой ладонью. – И, хватит об этом. Заранее не настрадаешься.

Наоми фыркнула.

– Знать заранее о последствиях надо? Или как? Вот я, что за табу нарушила? Папаша твой запретил мне ходить во всем этом. А подобная одежка мне привычна, я…

– А-а-а! – Пини беззаботно махнула рукой. – Это только ветеранов, вроде отца, еще волнует. Ну, и некоторых ревнителей традиций. Так, дескать, одеваются моряки, а не тупые горожане… Не обращай внимания. Просто придирки.

– Ты думаешь?

– Да. Из тех «приказов», что я с детства мимо ушей пропускала.

– Например, «чтоб ты провалился?» В первый свой день я очень была близка к этому.

– Бедная ты моя! До сих пор мучаешься! Открою секрет. Правильный ответ был: «отпусти». Доказывал несгибаемость воли и твердость духа. И ничего тебе не было бы. Проверка на вшивость.

– Не знаю. Одно себе уяснила: сдамся – пощадит. И вот, я здесь и ты утешаешь меня в моих бедах и горестях… И, хорошо, что у вас есть уже традиции. Ужасно, когда все решает воля одного человека. Расскажи мне, как вы решаете споры и все остальное.

Пини отозвалась после недолгого молчания.

– Да, Наоми. Это придумал отец… Много лет назад. Молодой, малограмотный парень, ему еще много лет оставалось до того, как он сделал меня моей маме… Уже тогда он понял, что сможет повести за собой всю разношерстую банду. Его приятель Гари записал все так, чтоб железно звучало. Берем всех, не спрашивая, кто таков и откуда. Был бы силен и не трус. Ну, а если, что…

– Я поняла. Суровая кара от рук своих же сооб… сотоварищей. Ладно, излагай вашу конституцию… – недавнее нервное напряжение разрядилось, теперь ее снова клонило в сон. Она встряхнула головой. – Давай, Пини. Я слушаю…

1. Среди нас нет рабов и хозяев. Ты – свободный человек.

2. Неважно кем ты был, покажи, кто ты есть.

3. Ты сам выбираешь себе командира.

4. Слово командира – закон.

5. Командиру – пятая часть, остальное поровну.

6. Отдай утаенное перед дележом – никто не попрекнет, все мы люди. Опоздаешь с признанием – лишишься всего.

7. Грубость – 10 плетей.

8. Самовольная отлучка – 15 плетей.

9. Порча имущества – вся доля и 10 дней карцера.

10. Неповиновение в бою – смерть.

11. Пленные – та же добыча, обращаемая в деньги.

12. Мы не терпим пыток и насилия по отношению к пленным.

…

– Пини, – сквозь дрему пробормотала Наоми. – Двенадцатый пункт лишний. Перекрывается девятым – порча имущества. А вообще-то прекрасный образчик лицемерия…

Арни проснулся, как от удара. Сон отлетел, вместе с ним ушло и спокойствие. Вернулось ощущение, что произошло нечто ужасное. Он жил с этим с тех пор, как покинул Гнездо Ваги. Когда, сопровождаемый головорезами Ваги, он вышел из дворца, тонкая рубаха из шелка-паутинки на нем была насквозь мокрой от пота и теплый ветер показался ледяным. Он шел через сад по выложенной розовым камнем дорожке, ожидая мгновенной боли в спине от стрелы игломета или лезвия ножа. А потом будет темень в глазах и… больше ничего.

Садясь в вагончик фуникулера, Арни почти смирился с тем, что не успеет среагировать. Охрана втиснулась сзади и спереди, не оставив ему, практически, шансов. Вагон неторопливо заскользил вниз по зубчатым рельсам. Загудел, набирая обороты, маховик, запасая энергию на обратный путь. Летели минуты, летел вниз деревянный вагон, и Арни овладела безумная надежда. Если его не убьют прямо здесь… Ведь придется отмывать вагон от крови, потому и медлят… Уже показался пригород Вагнока, раскрутившийся маховик пронзительно выл, дома с четырехскатными крышами из красной черепицы летели навстречу.

В боковых окнах маленького вагона не было стекол. Двери его также не имели закрывающихся створок. Сиди себе смирно и не вздумай выпасть на ходу. Последнее и сделал Арни. Взвился, как отпущенная пружина и выбросился вперед по ходу движения. Сгруппировался, перекатился несколько раз и встал на ноги. Проводив взглядом удаляющийся вагон, он кинулся в боковой переулок. Черта с два меня возьмете!

Он бежал, легкие работали, как кузнечные мехи. Вдох, четыре шага, выдох. Так можно бежать очень долго, не теряя сил. Им овладела яростная радость. От появившегося шанса на спасение, от сознания, что обдурил, обвел-таки вокруг пальца! Вагон не остановить на ходу, он опрокинется, сойдя с рельсов, а прыгать за беглецом, ломая шеи, охрана не стала. Ступенчатая улочка спускалась к порту. Арни несся по ней гигантскими прыжками.

В порту небритый, с опухшим лицом лодочник оторвался от воспоминаний о прошедшей пьяной ночи и уставился на него. Поймав его взгляд, Арни только теперь заметил кровь на своей рубахе. А он до сих пор не чувствовал боли от порезов и ссадин. Молча пнул ногой перепуганную жертву похмелья. Через минуту лодка, распустив треугольный парус, уже лавировала, подходя к его кораблю. Остального времени он не ощутил, будто и не было, прямо сразу ступил на палубу.

На встревоженные взгляды офицеров бросил:

– В море!

Провожая мрачным взглядом удаляющийся берег, Арни, беглый птенец Гнезда Ваги процедил:

– Я вернусь!

И, как же ее зовут? Эту маленькую дрянь, он слышал от кого-то, не от Ваги, ее имя… Наоми! Он со свистом вздохнул сквозь стиснутые зубы. Ей приготовит он страшную кару.

С тех пор он часто просыпался с ощущением внезапно приснившегося кошмара. Вот и сейчас привстал на койке, ощупал в темноте свое мокрое от пота лицо. Теперь уж до утра не сомкнуть глаз. Нашарил флягу, отпил воды. Ну, тогда обдумать план еще раз. До деталей. Продумать надо все варианты, даже самые неприятные. Самое плохое: провалить дело, снова попасть в лапы Ваги. Впрочем, он не мучитель. Скажет хладнокровно: «Вздернуть поганца» и все. Быстрая смерть в вертикальном положении. Так, теперь… что может грозить провалом…

Он постепенно успокаивался, мысли потекли, лениво и плавно сменяя одна другую. Ему вспомнилась Наоми, но облик ее ускользал от его мысленного взора. «Ненавижу», – сказал себе. – «Ненавижу». И испытал досаду оттого, что не может бросить слова эти ей в лицо.

В эти утренние часы Торговая площадь уже была полна народа. В пестрой гомонящей толпе, среди самых разных нарядов и лиц, среди озабоченных мамаш с сопливыми детьми, степенных богатых горожан, матросов в увольнении, уже с утра подвыпивших, хозяек, торгующихся за каждый грош из семейного бюджета, бродяг, ищущих чем поживиться, молодых людей, прикидывающих, хватит ли на полюбившиеся обновки, можно было заметить двух девушек, по виду – состоятельных горожанок.

Одна светловолосая, сероглазая, держалась с уверенным видом. Вторая, чуть поменьше ростом, темная шатенка, старалась не отходить далеко от подруги, с любопытством выслушивая ее, когда та временами снисходила до объяснений.

– Тебе понравился Вагнок? Ты ведь раньше не бывала здесь?

– Да, Пини. Нет, Пини, – обе рассмеялись. Они шли под руку, чувствуя взгляды окружающих.

– Наоми, от тебя все обалдевают! Ты в любых нарядах убиваешь мужиков наповал. И, как интересно, я светлая, ты темная и одеты в тон. Как два ангела: белый и черный!

– Они обалдевают оттого, что видят чучело! Ты, такая пристойная, длинные золотые волосы, а рядом… неприлично стриженая, и все дыбом стоит, – она быстро поправила упавшие на лоб пряди. – Но я так привыкла.

Пини наклонилась ближе к уху подруги:

– Похожа на «сташи»?

Сташи. Злой дух ночи, встреча с которым сулит гибель. Сташи умеет принять вид молодой женщины, но никогда не сможет скопировать человеческий облик в точности. Его может выдать какая-нибудь, неприметная на первый взгляд деталь…

– Разве я злая? – Наоми улыбнулась и в этой улыбке была сдержанная печаль. Пини поспешила загладить не слишком удачную шутку.

– Конечно, нет! Отец от тебя в отпаде. И… – она перешла на шепот, – знаешь, Бренду неделю продержали в холодной. За усердие…

Тут Пини увидела, что эта новость совсем не обрадовала Наоми.

– Ты что? Жалеешь ее? Какая мирная ты и покладистая!

– Нет! Пини, я не такая уж мирная и совсем не покладистая. Могу и подраться, когда есть за что.

– Вот! Отец это понял. Сказал, лучше тебя не неволить, а то сойдешь с ума или натворишь чего…

– Все вместе. И сойду и натворю, – они снова рассмеялись.

Они вышли к парку и пройдя по широкой, посыпанной крупным желтым песком аллее, присели на каменную скамью. Кроны столетних мелколистов зеленым сводом смыкались над головой. Утром, в будни, прохожие еще были редки здесь. Скамьи рядом и напротив пустовали, только поодаль примостилась троица подвыпивших моряков.

– Как хорошо. Мне правда нравиться Вагнок, – сказала Наоми, водя по песку носком сапожка. – Может, он будет столицей Мира. Так мне чудится. Вот только старый козел дрыхнет на лаврах и…

Лицо Пини пошло красными пятнами.

– Ты все же выбирай выражения, Наоми, милая…

– Я говорю так, потому что верю тебе. А выражения… Ты ж поняла суть… что я имею в виду. Мы уже говорили об этом. До того, как мне славно отполировали спину.

– Помню, – хмуро отозвалась Пини. – Мне эти ужасы потом ночью снились. Пожары, развалины… А по спинке своей бедной не плачь! Все прошло. Бренда знает свое дело. Она силачка и очень сдерживается. Хотя… бьет ужасно больно…

– Ну вот! Она старалась, а ее в холодную… Теперь увидит меня, сразу голову отвернет, чтоб больше никаких неприятностей.

Пини быстро смягчилась.

– Ладно тебе. Пальцем не тронет, слово отца для нее важнее всего. И с Арни мы разберемся… Ты ведь не обижаешься, что я на тебя отвязываюсь?

– Нисколько. Так понимаю, что уже своя – член семьи. Теперь на меня можно орать и бить шлепанцами по башке.

Пини фыркнула.

– Я еще никого не била, даже тапками. Но тебя буду, только не по голове, а по противоположному месту. Ты вроде тихая, а такая упертая бываешь…

– Да, я вредная. Ш-ш-ш! – Наоми схватила ее за руку. Склонила голову, будто отдыхая, ей на плечо и заговорила еле слышным шепотом:

– Сколько человек за нами смотрят? Не ври, берегут, я заметила. Трое моряков и такой молодой, худой и бледный, с бородкой. Все?

Пини отвечала так же тихо.

– Да, эти четверо, ты молодец…

– Пятеро, Пини! Один лишний!

Когда время перевалило за полдень, Пини взмолилась:

– У меня ноги отваливаются, а сердце уже во рту бьется, зубами держу. И сапог трет!

Но Наоми была непреклонна.

– Снимай, иди босиком. Не надо было форс давить – говорила тебе, наденем мокасины. Нет, породу показать хотела, не как простолюдинки шлепать.

Сама она остановилась, стянула с ног сапожки, гордость богатой горожанки и молча зашвырнула в водосточную канаву. Тротуаров здесь не было, дома одно, редко двухэтажные теснились по сторонам узкой улочки. Пини со вздохом последовала ее примеру. Они пошли быстро, и Пини сказала еле слышно:

– Я никого не увидела.

Она повторила трюк Наоми, незаметно взглянув назад, когда избавлялась от обуви. Наоми молча схватила ее за руку и увлекла в открывшийся слева тесный промежуток между домами. Там она остановилась, прислонившись спиной к плохо оштукатуренной, с извивами трещин стене. Обе стены, между которыми они с Пини сейчас находились, были слепыми, но в одной из них виднелось прямоугольное углубление – след заложенной когда-то двери. Именно в него вжалась Наоми, быстрым жестом показав Пини сделать так же.

– Ш-ш-ш, тихо!

В узком проулке стало темнее, когда свет, падающий из его начала, заслонила тень человека. Невысокий, лет уже за сорок, с невзрачным лицом, он внимательно вглядывался в казавшуюся пустой щель между домами. Потом, видимо, приняв показавшееся ему правильным решение, проследовал дальше.

Наоми тихо, осторожно вздохнула. Прошептала:

– Глотни воздуха побольше и бегом за мной…

Выждала несколько секунд и рванулась вперед, слыша за спиной быстрые шаги Пини. Еще несколько поворотов, проходной двор с голопузыми ребятишками, запахами стряпни и простынями на веревках… Они оказались на улице, ведущей, как показалось Наоми, к центру города. Она не ошиблась.

Улочка закончилась, выведя на большую площадь. С восточной стороны ее ограничивало каменное четырехэтажное здание Ратуши, а с боков серые, казарменного образца, кубы Казначейства и Управления делами флота. (Все эти названия она узнала много позже). Посередине площади стояла виселица: два столба, соединенные перекладиной. Наоми увидела повешенных девушку и двоих парней. Руки у всех троих были связаны спереди.

– Пошли, чего не видели! – к Пини вернулось самообладание, а вместе с ним покровительственный тон.

Наоми, не обращая на нее внимания, подошла ближе, несмотря на подступившую дурноту. В отличие от бедно одетых мужчин, на мертвой девушке было дорогое платье из желтого ганского шелка, перетянутое оранжевым кушаком. Пуговка с вделанной крупной фальшивой жемчужиной удерживала в глубоком вырезе развитые груди. Объявление на прибитой к столбу доске гласило:

БРАТЬЯ И СЕСТРА ЛОК. УБИЛИ И ОГРАБИЛИ 19 ЧЕЛОВЕК.

– Неда Лок. Прикидывалась проституткой. Приводила домой и вместе с брательниками… – сказала Пини.

– И долго они тут будут?

– К ночи уберут. Пойдем! – Пини больше не церемонилась и увлекла Наоми за собой.

Настроение у Наоми упало, и обратную дорогу она больше молчала. Оживилась только, когда Пини решала, какой дорогой им возвращаться. Не долго думая, предложила ей идти к станции фуникулера. Пини бурно запротестовала:

– Потащимся, как две дуры. Босиком. Тоннелем приехали, давай им же обратно. И ближе идти.

Темнело быстро, и на улицах постепенно разгорались фонари. Где лилово светящийся шар на столбе, где жемчужно-зеленая панель на стене, обычно рядом с вывеской магазина или заведения. Когда они с Пини вступили в тень меж двумя освещенными местами, Наоми отстала всего на шаг. Еще шаг в сторону и она затерялась в вечернем полумраке. Свернула на ярко освещенную улицу.

Пусть Пини поищет. Будет ли метаться и растерянно звать? Наоми решила откликнуться сразу, не затягивать шутку надолго. Ей вообще расхотелось так поступать – нет настроения, но раз уж замыслила с самого начала… Она вспомнила утро, ласковые прикосновения пальцев к щекам, тихий голос Пини:

– Лентяйка, лентяйка, соня… Мы идем или нет?

И свою радость и ее. Пини. Милая подруга. Нельзя шутить с ней слишком зло. Наоми прислушалась. У Пини оказалась хорошая выдержка. Выждав еще немного, Наоми решила, что Пини отправилась домой и там нажалуется на нее. Тогда и начнется переполох.

Прохожий странно глянул на нее и прошел, потупившись, мимо. Самое время поесть, пока свора Ваги будет рыскать по городу в поисках беглянки. Пусть суетятся. Она могла заблудиться? Вот. Счастлива, что нашли… Хоть отведет душу. Толкнула ногой полупрозрачную дверь, из-за которой доносились вкусные запахи, спустилась по ступенькам в полуподвальный ресторанчик. Денег в карманах – одна мелочь, Пини все держит при себе. Ладно. Сперва лопаем, потом платим. «Ах, я забыла деньги в другой сумочке! Вам спеть, станцевать, посуду вымыть?» Запудрить мозги и дать деру. Пустяк.

Мирно жующие посетители и парочка обслуги уставились на нее, как на прокаженную. Наоми так и осталась стоять у входа. «Дура. Идиотка. Куриные мозги с одной извилиной». Широкоплечий детина (явный вышибала) косолапо подошел, ухмыльнулся.

– Припозднилась, детка. Видать, заплутала. Так мы тебя проводим.

– Ладно, – неожиданно даже для себя, миролюбиво согласилась Наоми. – Только воды холодной хочу, умираю. И пойдемте.

Ей сунули в руку запотевший кувшин. От ледяной воды аж заломило переносицу. Напилась вдоволь, оглядела окруживших ее. Решила, что скорее симпатична этой компании и обижать ее, как ни странно, не будут.

В провожатые вызвались двое мужчин и женщина. Один из мужичков криво улыбнулся.

– Уж извиняйте. Лишняя заручка не помешает.

И замотал тонкий кожаный ремень вокруг ее запястья, второй конец затянул на своем.

– Вдруг передумаете и убежите. Не хочется упускать хороший заработок.

– Убегу обязательно. И уволоку тебя за собой, – этим ответом она их совсем расположила.

Получасовая ночная прогулка по Вагноку и ее сдали с рук на руки дежурному на станции фуникулера. Тот записал имена приведших Наоми. Еще четверть часа – и она во дворце. Прошла, не глядя ни на кого, к себе. Кинулась к зеркалу. Да. Синие вензеля на обеих щеках. Невидимая краска проявилась по истечении срока. Потерялась симпатичная рабыня. Просьба вернуть за вознаграждение.

Наорала на примчавшуюся тут же Пини. И бегом в ванную, лишний раз убедиться, что водой эта гадость не смывается. Вернувшись, увидела сидящую на своей постели Пини.

– Хватит буйствовать. Давай смою.

– Нет! Буду так ходить, пока не сойдет! Все смотрите! Это ты меня изуродовала! – далее Наоми прошлась по вредным привычкам Пини и высказала догадки о ее родословной вплоть до седьмого колена.

Пини только смешливо выпятила нижнюю губу. Дождалась, когда поток красноречия Наоми на минуту иссяк:

– Ну, как хочешь. Сойдет через месяц. Пошли ужинать.

Наоми села рядом с нею. Буркнула:

– Смывай. Еще раз так сделаешь, прибью.

Пини аккуратно очистила одну ее щеку, потом вторую. Наоми постепенно успокоили нежные касания ее пальцев. Спросила почти жалобно:

– Слушай… Ведь от этого кожа на лице шелушиться станет? Лучше взаперти сидеть, чем так…

Пини отвечала очень серьезно, ни на миг не прекращая свою тонкую работу.

– Когда впредь решишь сбежать, Наоми, скажи мне. Я не продам, напротив, помогу тебе. Только, если тебе хоть сколько-нибудь меня жаль – подай потом весточку, ладно? С тех пор, как умерла Левки, у меня нет по настоящему близкой подруги, кроме тебя.

– Твоими бы устами… – Наоми не хотелось больше разговаривать. – Когда сама будешь сбегать от кого-то, Пини, ни с кем не делись. Что знают двое – знает и свинья. В следующий раз ты расписываешь меня, а я тебя! Как по вашему правильно написать «Пини – дура»?

Пини хихикнула. У Наоми осталось впечатление, что ее выходку Пини предвидела заранее. «Ты, Наоми, тоже в чем-то очень предсказуемый человек. Или… Пини уже так хорошо понимает меня?»

Вага пригласил их с Пини в большую трапезную. За ужином Наоми немного выпила, но ела мало и была молчалива. Без интереса, скорее по привычке, прислушивалась к разговорам. Сам Вага, похоже, заметил, что она сидит, нахохлившись, но, будучи своеобразно деликатным, не подал виду и все свое внимание уделил беседе с соратниками.

Говорил Габ, приземистый, с невероятной ширины плечами, отчего казался квадратным:

– После того, как мы сняли часть экипажей и орудий и перебросили на север к холмам, Арни потерял возможность атаковать флотом. Он вынужден ответить тем же, и держать людей на границе, какой стали Срединные холмы. У нас же осталось, хотя и немного…

– Сколько? – Вага спустил Габа с высот стратегического мышления к суровой прозе жизни.

Толстые губы его собеседника расплылись в усмешке, открывая крупные желтые зубы.

– «Хок», «Аргус» и твой флагман, Вага. Хочешь, я поведу его?

Наоми насторожилась. Небрежный тон Габа не вязался со скрытым смыслом его слов. Тут что-то серьезное. А, понятно! И Вага давно все понял, но кажется невозмутимым. Если Габ поведет флагман, то фактически это будет означать отставку Ваги. Возможно, он и останется с видимостью власти. Но будет царствовать, не управляя. И у Габа, похоже, есть серьезная поддержка среди командиров, раз он осмелился предложить такое…

– Мы решим это позже, – Вага оставлял Габа в состоянии неопределенности. – Скажи мне, что делал Арни в Норденке?

– Чего? – Теперь Габ был сбит с толку, этого Вага и добивался, выставляя претендента на свой высокий пост человеком мало-осведомленным и не умным, раз не соображает простых вещей.

Отозвался Боло Канопос, толстый, рыжебородый, с веселыми ямочками на пухлых щеках.

– Отвечу тебе, гориллообразный брат мой. В строжайшем, подчеркиваю, секрете на верфи Норденка спущен на воду новый корабль Арни. После окончательной оплаты у Арни в карманах ветер свищет. Говорю это, как казначей, до недавнего времени всей нашей лавочки.

– Тем луш-ше! – Габ прожевал кусок и громко глотнул.

– Один кораблик ничего не решает, а денежки тю-тю… Люди у Арни скоро разбегутся…

– Кораблик может быть неплохо вооружен. Скажу тебе, Габ, как лучшему другу, одну забавную новость. Это судно строилось давно, в большой тайне. Денег не хватило, проект заморозили. Пока не появился идиот Арни и не отдал последнюю рубаху… – Боло Канопос выдержал эффектную паузу.

– За корабль со стальным корпусом…

– Он, вероятно, тяжел и неповоротлив, – промолвил Вага как бы в задумчивости, но угадывалось, что он всерьез заинтересован. И тут Боло поставил эффектную точку:

– Если б не приводился в движение паровой машиной!

Наступила тревожная тишина. До сих пор молча и неторопливо смаковавший еду, коммодор Джено поднял худое, длинноносое лицо. Когда он хмурился, большая родинка над правой бровью придавала его лицу еще более мрачное выражение. «Меченый».

– Ты полагаешь это серьезной угрозой, Боло?

– Не знаю.

Боло с ненавистью посмотрел на собственное брюхо, мешавшее ему с достоинством встать из-за стола. Наконец, кряхтя, он выпрямился. Наоми показалось забавным, что у рослого Ваги приближенные, кроме Арни и, разве еще Джено, не могут похвастаться статью.

– Арни горячий молодой человек и с большими странностями. Но далеко не дурак. Он храбр, знает свое дело. Вдобавок, умеет хорошо говорить. И его любят. Не сомневаюсь, захоти он сделать глупость, много нашлось бы желающих поправить его, без злобы, добрым советом. В отличие от некоторых, Арни умеет слушать. Делайте выводы. Я бы разузнал подробности и только потом принимал решение.

– Хорошо, Боло. Займись, – Вага поставил точку в разговоре. А Габ с хрустом вгрызся в очередной бифштекс, словно потеряв интерес ко всему, кроме еды.

На ночь Наоми не захотела отпустить Пини от себя и Пини постелила им на полу, приговаривая, что любовью надо заниматься на жестком. В этот раз Наоми была в любви зла и ненасытна. Когда же, в конце концов, измученные, они лежали навзничь, глядя в темное звездное небо за окнами, Пини спросила:

– Ты чего такая смурная стала? Дуешься на меня? Я больше никогда так не сделаю, клянусь. Все ж забавно, как я тебя перехитрила.

– Потому, что от тебя я подвоха не ждала. Мне теперь умнее быть?

– Нет! Лучше еще раз попрошу прощения. Может встанешь, чтоб я могла перед тобой на колени грохнуться?

– Пини, Пини… Я перестала беситься сразу, как выкричалась. Придумала пошутить с тобой, довольно зло, и… получила. Нет во мне обиды.

– Тогда в чем дело?

Наоми промолчала. Голова ее покоилась на плече Пини. Не дождавшись ответа, та продолжила, тихо гладя Наоми внизу живота.

– Забудь. Это был просто маньяк, что шастают за красивыми девчонками. Сам-то маленький, плюгавенький, ничего больше не остается. Но днем, на людях он бы не осмелился… Или расстроилась, когда висельников увидала? Может тебе и мерзавку ту жалко? Так запомни, есть люди, хоть и грешные и есть нелюди.

– Нет, – тихо ответила Наоми. – Дело не в этом. Просто я увидела, какая она молодая и подумала…

– Что?

– Я тоже долго не заживусь.

– Дура! – Пини больно шлепнула ее по бедру. – У тебя в голове каша из всяких ужасов.

– Ладно, – тон Наоми был примирительным. – Я перенервничала за последнее время. Но… Пини…

– Что? – голос ее уже был полусонным.

– Погоди, не спи. Пини… Слушай, если бы я сделала такое, ну… за что по твоим понятиям заслужила смерти… Ты вынесла бы мне приговор?

Пини со вздохом повернулась на бок. Наоми пришлось тоже подвинуться. Она видела смутно белеющее в темноте тело подруги.

– Да. Приговорю, исполню и сама зарежусь. И нас вдвоем оплачут и похоронят. Спи же ты, ради бога!

Пини уже тихо посапывала, а Наоми все не смыкала глаз. Наконец и у нее веки стали слипаться. Сон возник вдалеке маленькой картинкой на темном фоне, которая быстро увеличилась и охватила ее, вобрав в себя. Синяя гладь моря, бледный бездонный купол неба. Волны вблизи имели зеленоватый оттенок. Там, где горизонт едва различимой чертой делил море и небо, быстро двигался низкий силуэт корабля, оставляя за собой шлейф черного дыма.

Картинка внезапно изменилась, без всякого перехода, как это бывает во сне. Наоми теперь стояла на металлической палубе, над ее головой вытянулись, уставившись вдаль, два орудийных ствола. Голый по пояс молодой человек о чем-то спрашивал, и Наоми знала, что ждут ее приказа. «Я же не умею командовать кораблем, ведь я – не Вага Картиг», – ей стало стыдно.

– Курс держать прежний, – малозначащие слова эти позволяли выиграть время, и она обрадовалась.

И все исчезло… Снова рядом спокойно дышала Пини, круглая желтая Обо уже заглядывала в окна… Спать совершенно не хотелось. Наоми тихо встала, накинула халат и вышла. Там, где коридор, ведущий к покоям Ваги, расширялся в закуток для курения, стоял Боло Канопос. По всему было видно, что он еще не ложился. Держа двумя пальцами длинную трубку, он неторопливо выдыхал терпкий дым в раскрытое окно. «Вага не курит. Вот Боло и отлучился. Наверняка, советуются наедине».

Боло повернулся с неожиданной грацией.

– Не спиться? Ищете к кому прыгнуть в постель? В моей хватит места, а?

Шутливо помахал рукой с зажатой в ней трубкой.

– Ладно, ладно! Не надо сразу бежать жаловаться. Это я так. Голову отрежут, знаю.

– Вам отрежут не голову, – Наоми стало смешно. – Голова ваша ему нужна.

Боло захохотал, закашлялся, брюхо его заходило ходуном.

– А он, правда такой страшный, – она не сразу сообразила, что Боло Канопос может ее не понять. Ведь она говорит не о Ваге. Совсем о другом. Но он сразу понял, быть может, оттого, что мысли его давно были заняты этим.

– «Громовержец». У Арни страсть к дешевым эффектам и громким названиям. Но, насколько я знаю, неприятности нам грозят крупные.

– Арни очень импульсивен. Привык действовать быстро, я поняла.

– Да. Теперь он хочет решить дело в свою пользу одним ударом. Отсюда – непомерные траты, ставка на единственную карту.

– Он не прав?

– Его чудо-оружие… корабль, чертежи которого появились неизвестно откуда… Конечно, ему не нужен ветер, плевал он на него. Машина эта – жрет мазут. Вы поняли?

– Нет.

– Без горючего – это большая консервная банка, – Боло шумно выпустил в ночь ароматный дым.

– Дымлю, как «Громовержец», а?

Он повернулся к ней, хитро сощурился.

– А, может, рискнем? Впрочем, рискую я, но вы уговорите Вагу сохранить мне голову и прочие детали моего бренного тела, ха-ха! Вам-то он простит любой каприз.

– Неужели, Боло, – она впервые назвала его по имени, втайне признав, что ей нравится этот толстый, веселый циник, – неужели вы верите, что я имею такое влияние на Вагу?

– Да. Он, конечно, вслух этого не скажет. Не таков. Но настолько к вам расположен, что не заметил («Вот оно!») очевидного: вы не та, за кого себя выдаете.

В словах и облике Боло Канопоса не было угрозы. Он просто констатировал факт. И все так же его маслянистые глазки обшаривали ее с ног до головы. Наоми вспомнила, что под тонким халатом она голая. «Шантажист рыжий. Добивается не мытьем, так катаньем».

– Боло… Моя история, конечно, сложнее, чем я ее рассказала. Интересно, как вы это поняли.

Он не успел ответить. Ночь за окном осветилась яркой вспышкой, за которой последовал громовой удар.

4. СПРАВЕДЛИВОСТИ НЕТ

Комната Пини была меньше и скромнее обставлена. Широкое окно открывало вид в сад и на беседку часового. Бубо, кстати, больше не дежурил в ней, и Наоми не встречала его во дворце. С неприятным осадком в душе она вспомнила, что и молодого часового, проспавшего ее побег, тоже что-то нигде не видно.

Одна стена комнаты сплошь являла собой нечто вроде спортивного тренажера. Пини в одной набедренной повязке, крепко схватившись руками за горизонтальный брус, качала пресс, не отрывая взгляда от большого зеркала напротив. Рядом с нею на полу лежали гантели.

– Подкачиваешь фигурку?

– А-га.

– Смотри, не стань такой же могучей, как Бренда.

Пини не отвечала ей больше, сдерживая улыбку, пока не закончила упражнение. Улеглась навзничь на пушистый ковер.

– Уф-ф!.. Приходится. Я ж не ты, которой все Богом дано… Пожар в порту потушили. Майл – комендант города землю роет когтями, пока без толку. А бомба была очень мощная, такую с собой в кармане не пронесешь… Не воображай, что я – идиотка. Мужика из себя, как Бренда, не строю.

Все это Пини выдала разом, делая только паузы для восстановления дыхания.

– Сейчас идем к отцу, спросить хочет.

Наоми приготовилась получить очередную головомойку.

Вага был в компании бледного молодого человека с редкой, козлиной бородкой. Наоми вспомнила: «Стэн». Глядел первый адмирал хмуро.

– Вчера вы обе мотались по городу, как две сумасшедшие. Охрана потеряла вас, и только Стэн вел до конца. Объяснись, – он обращался к Пини.

– Нас преследовал какой-то человек…

– Ты говоришь мне это только сейчас? – он замолчал, задохнувшись от гнева. Наоми прикинула: «Считает про себя. До двадцати, по крайней мере…»

– Пини… Суток карцера тебе хватит?

– Хватит, – Пини была подавлена. Стэн помалкивал, глядя в сторону.

– Сажайте обеих, – Наоми решила, что пора ей вмешаться. – Я сделала ту же ошибку, не придала значения. Но, если все так важно, могу рассказать, как этот тип выглядел.

Вага кивком разрешил ей продолжать.

– Чуточку ниже меня ростом. Лет сорок-сорок пять. Волосы не длинные, на макушке уже реденькие. Слабый подбородок. Приплюснутый нос, но не от природы такой, а был когда-то сломан, виден шрам. Чтобы украсить свою невзрачную физиономию он носит усы, заботливо лелеет их, видно…

Вага смотрел на нее, не мигая.

– Ладно, – выдавил с усилием. – В город не выходить – опасно для вас обеих. Постарайтесь сегодня больше не попадаться мне на глаза. Вон!

О ее вчерашней выходке он не обмолвился ни словом.

– Какое страшное стало у него лицо! – вырвалось у Наоми, когда они обе стремглав выскочили из покоев Ваги, – Ты что, Пини? Что с тобой?

– Ты сказала «шрам», «перебитый нос»…

– Ну да, я на зрение не жалуюсь, на память тоже.

– Я видела этого человека давно, в детстве – он приезжал в Гнездо на переговоры с отцом. Тогда он был много моложе… Дело кончилось ничем, и все годы он держался от отца подальше, почти не тревожил нас. Это Тойво Тон – хозяин Тира, главарь «чистильщиков».

– Госпожа! – позвала Тонка.

Наоми вошла в ванную, раздеваться не торопилась, задумчиво взглянула на Тонку. Неудачно начатому дню суждено также и продолжаться.

– Ты хотела еще что-то сказать мне, Тонка?

Веки Тонки чуть заметно дрогнули.

– Нет, больше ничего…

Внезапным быстрым движением Наоми вывернула Тонке руку и, обхватив девушку за талию, подтащила к ванне. Вцепилась Тонке в затылок.

– Так-таки ничего?

И окунула на мгновение лицом в теплую воду. Тонка выругалась, замотала головой, с мокрых волос ее текло. Второй раз Наоми держала ее долго, пока не ощутила дрожь гибкого тела. И только тогда рывком подняла ей голову, прекратив пытку. Тонка обмякла в ее руках, судорожно закашлявшись, в глазах ее застыл ужас.

Наоми выволокла ее в комнату, бросила в кресло. Сама примостилась рядом, на ковре и терпеливо повторила вопрос:

– Ты хотела что-то сказать?

И Тонка рассказала. Всхлипывая, зло кривя губы, рассказала, как в то злосчастное утро заглянула к Наоми раньше обычного. Зачем? Да просто так. Ей нравилось бывать в обществе Наоми, и она знала, что та, обыкновенно, встает рано. Помешать ей не опасалась. Спросила бы, вам ничего не нужно, госпожа… Вполне подходящий предлог. Но Наоми не было. Нигде, это Тонка поняла быстро. В комнате ее стояла тишина, постель брошена неубранной. А по дворцу в такую рань никому из наложниц, даже Наоми, разгуливать не позволялось.

Тонка быстро сложила два и два. Наоми нет. На днях она просила одежду удобнее, чем ее туника. Тонка тогда выполнила эту просьбу, радуясь, что доставляет Наоми удовольствие. Теперь она оценила последствия. Наоми сбежала. Кто достал ей одежду станет известно скоро. Независимо от того, поймают Наоми или нет. Последнее – еще хуже. И, тогда, спасая себя, Тонка подняла тревогу, рассказав старшему караула о своих подозрениях.

– Вам, – она всхлипнула, утерлась, – ничего страшного не сделали.

– А тебе? – мягко упрекнула Наоми. – Если б повинилась, дескать обхитрили тебя, дуру… Или ты порки боишься?

Тонка глубоко вздохнула.

– Нет. Мне тоже ничего… Просто выгнали бы.

Тонка еще не договорила, как Наоми поняла все и поразилась своей слепоте. Вернуться туда, откуда сумела вырваться, чудом ли, благодаря везению или чьей-то доброте. Вновь нищета, полуголодное существование, красная орха, чтобы забыться, скрасить череду неотличимых друг от друга дней. Истощенная, грязная, вконец опустившаяся, помнила бы она, кому обязана крахом всех надежд, кого должна проклинать за свою короткую, бессмысленную жизнь?

Или сумела бы подняться вновь после этого удара. Она, похоже, сильная натура. Из нее, ожесточившейся, выйдет хладнокровная убийца, наподобие Неды Лок. Только более умная и удачливая. Построит свое благополучие на чужих жизнях, которые походя растопчет так же, как готова была сделать это с нею Наоми.

Наоми больно сжала виски пальцами. Молча поднялась, мурашки побежали по затекшим ногам. Тонка в испуге смотрела на нее.

– Я чуть не сломала тебе жизнь. Еще и психанула, что ты меня сдала.

– Вы так окрысились…

– Я жалею об этом. Не держу зла, поверь… А теперь… я хочу купаться.

Тонка заметно нервничала, когда они вновь оказались в ванной.

– Я не издеваюсь, Тонка. Делай, что всегда и страх пройдет. Иначе ты станешь бояться воды.

Наоми быстро разделась, погрузилась по груди в теплую, ароматную воду. Тонка мылила ей голову, Наоми нарочно наклонилась пониже, проверяя реакцию Тонки. Ничего. Ей не приходит в голову отплатить той же монетой. Или она достаточно умна и понимает, что с Наоми ей не справиться. Через полчаса, освеженная, в одном халате, Наоми сидела в кресле у окна и Тонка осторожно расчесывала ее густые, влажные волосы. И только тогда нарушила царящее между ними молчание.

– Я вас тоже прощаю.

После обеда Наоми захотелось побыть одной, и она решила побродить по окрестностям. Сад, окружающий Гнездо Ваги, в северной своей части раздался аллеей. Царящая вокруг тишина, обросшие темно-зеленым мхом стволы деревьев вызвали в Наоми щемящую печаль. Хотела уже остановиться, повернуть обратно, но, поколебавшись, продолжила путь. Он скоро закончился, приведя к прямоугольному блоку белого камня. Пластина отполированного кварца прикрывала вделанный заподлицо в камень портрет. Очень светлые волосы собраны в высокую прическу, большие синие глаза глядят внимательно прямо на Наоми. Аристократический изгиб губ, чуть впалые щеки. Настоящая королева.

ЛЕВКИППА КАРТИГ

1299–1317

Наоми долго стояла рядом с одинокой могилой. Казалось, девушка, умершая десять лет назад, хочет ей что-то сказать. Но, редко кто может услышать души ушедших, а те голоса, что вдруг издали почудились в тишине, принадлежали двум живым и реальным женщинам Ваги. Наоми, не желая, чтобы ее застали здесь, повернулась и быстро пошла им навстречу. Они узнали и окликнули ее, пригласив присоединиться к ним.

Дорожка вдоль берега, когда-то тщательно мощеная, давно не знала присмотра. Наоми похвалила себя за то, что надела сандалии, а не пошла босиком. Райла, коротко стриженая, широкоплечая, немного склонная к полноте («квадратненькая!»), держалась впереди, вместе с похожей на девочку Сави. Обе были одеты, как подобает наложницам, только Райла, старшая из всех женщин Ваги, позволила себе золотой браслет на правом запястье. Они с Сави ссорились.

– Сави! Не подходи ко мне больше! Видеть тебя не могу. И слышать. Ты агрессивно ко мне настроена. Одни разговоры твои чего стоят: «что за старшая у нас такая?»

– Ну что ты! Я же тебя люблю! – Сави с улыбкой заглядывала в лицо Райлы.

Они втроем спустились по вытертым временем и множеством ног ступеням.

«Кто же, когда и с кем здесь ходил?» Небольшая площадка, огражденная каменными перилами, выдавалась в море. Внизу, метрах в семи, тихо плескалась вода. Сави, оставив Райлу, легко подошла к краю, облокотилась со счастливым вздохом, вглядываясь в безбрежную синь моря и неба.

Позади наверху показались фигуры двух охранников. Наоми отметила, что Вага не только не отпустил никого в город, но и в Гнезде женщины его под присмотром. Он опасается за них? «А я – его или нет? Долго тянуть не получится…»

– Все выпендриваешся? – беззлобно поддела ее Райла. – Еще и руки в карманах… Мальчишечка ты наш!

– Он разрешил, – Наоми никогда не дерзила Райле, давая понять, что признает ее главенство. Ответ ее был честен по тону, но по сути лжив. Вага просто сделал вид, что не замечает со стороны Наоми нахального небрежения запретом носить ей мужскую одежду. И она записала в свой актив еще одну маленькую, но победу.

– Я ведь и раньше так одевалась, тогда…

Она замолчала. Райла тоже не проронила больше ни слова. «Тогда, в прежней жизни… Среди других людей, друзей, любимых. И нет возврата. Чужая здесь…» За спинами охранников мелькнуло белое платье Пини. Она приветственно помахала рукой, от этого ее простого жеста Наоми испытала радость.

Раздался пронзительный вопль Сави. Райла охнула. Наоми, стремительно обернувшись, увидела, как рушится каменный парапет и Сави, нырнув головой вниз, исчезает из виду. Одним прыжком Наоми очутилась у края обрыва. Сави не было на поверхности воды. Оглушенная падением, она камнем пошла ко дну.

Единственное, на что потратила Наоми время – сбросить сандалии. Прыгнула «солдатиком», подняв руки над головой. От удара о воду ступни словно ошпарило кипятком. Огляделась в зеленовато-золотистом сумраке, извернулась, сделав несколько гребков. Темная стена берега почти вертикально уходила вниз. Там и надо искать Сави, пока бездна окончательно не поглотила ее…

Райла прижала руки к горлу и так стояла в оцепенении. Парни из охраны молча вглядывались в искрящуюся под солнцем воду. Пини в который уже раз подняла руку с часами к глазам.

– Четвертая минута, – голос ее был лишен интонаций.

Она закрыла лицо руками, вновь отняла их, безнадежно уже вглядываясь вместе со всеми в равнодушно играющие волны.

Над водой появилась голова Наоми. Разинутый рот, дикий взгляд. Она вновь погрузилась под воду. Через мгновение показалась вновь, было видно, что она огромным усилием удерживает какую-то тяжесть. В воду прыгнули Пини и один из охраны. Охранник обвязал безжизненную Сави тонким тросом, и ее быстро втащили наверх. Потом оба поддерживали на воде обессилевшую Наоми, пока сверху вновь не бросили конец. Следом за Наоми подняли Пини.

– Пошевеливайся, быстро! – рявкнул на нее охранник. – Я за тобой!

Первое, что увидела наверху Пини – это стоящую на коленях Наоми, она глубоко дышала, запрокинув голову. Мокрая одежда плотно облепила ее тело. Райла держала Сави через колено головой вниз, изо рта Сави шла пена.

Наоми поднялась.

– Отойди, – отпихнула Райлу в сторону.

Склонилась над телом Сави, быстро проверила на тонкой шее пульс, довольно кивнула.

– Доктора Мано, живо… И носилки, – Наоми отдала приказания охране отрывисто, быстро. И они повиновались мгновенно.

– Ну, а меня, – она, сидя рядом с очнувшейся Сави, машинально поправляла свои спутавшиеся волосы, – меня вы потащите сами. Сил моих больше нет.

Райла опустилась рядом с нею на колени, обняла и в голос зарыдала.

Добрый, толстый Мано напичкал Сави укрепляющим снадобьем и велел остаток дня провести в постели. Он осмотрел также и Наоми с Пини, одобрительно заметив, что эти молодые кошки в его заботах не нуждаются. Заинтересованно взглянул на Наоми.

– Вы очень выносливы. Об этом говорит и ритм сердца – несколько медленнее нормы. Где прошли такую закалку?

– Это природное, от Бога. Я всегда была здоровым ребенком. Ну, и жизнь заставила.

Остаток дня она была в центре внимания. Не распространяясь особо о подробностях: «Сави упала, я прыгнула следом и вытащила», она предоставила Пини развертывать красочное повествование о своем подвиге. И заметила вскоре, что исчезла та легкая стена отчуждения, что отгораживала ее от остальных. Несмотря на приветливую, ровную манеру держаться ее считали выскочкой и гордячкой – она чувствовала это. Ее сегодняшний поступок подтвердил в глазах остальных ее собственное высокое, как считалось, мнение о себе. Ее, Наоми, признали. И, странное дело, она радовалась этому, хотя давно решила для себя, что подобные нюансы отношений ей безразличны.

Теперь же ее слово и мнение что-то значат здесь. И, Сави – еще один верный друг. Принесли пузатую, покрытую пылью бутыль, чаша пошла по рукам. Когда настала ее очередь, она хотела пригубить и передать дальше, но хор голосов остановил:

– Скажи, Наоми! Скажи!

Она обвела взглядом всех, кто ее окружал. Райла, Пини, Тонка, Дина, ребята из охраны, Сави – радость моя, наплевала на предписания Мано, пришла, улыбающаяся, и еще много дружеских лиц… Подняла чашу.

– Я вас всех люблю. Верьте мне!

И встретила тяжелый, исподлобья, взгляд Бренды.

На другой день Вага снял особое положение в городе. В Гнезде прошел слух, что при закладке очередной мины поймали трех чистильщиков.

– Совсем обнаглели, гады, – Пини передернуло. – Как подумаю, что он сам тогда за нами увязался, мороз по коже!

– Раньше ты не волновалась так, меня успокаивала, – Наоми решила не щадить самолюбие Пини.

– Если б я знала!

Понизив голос, Пини рассказала, что чистильщики, бывает, заряжают свои иглометы особым ядом. Жертва не чувствует ничего, кроме легкого укола, боль быстро проходит. Яд не действует на тело, но парализует волю.

– Подошел бы, взял под руки, шагайте овечки… Очнулись бы уже в Тире. И нас он выбрал не зря.

– Он выбрал тебя, Пини. Узнал. Наше счастье, что быстро бегаем. – Наоми замолчала, охваченная внезапным запоздалым испугом.

Она еще вздумала тогда дурачиться, бросив вечером Пини на улицах Вагнока одну! Покосилась на подругу: не видит ли, не догадывается о ее раскаянии?

– Пини, ты как хочешь, а я и сегодня в город ни ногой.

– Я тоже. И как ты быстро все тогда просекла. Сразу наутек!

– Не знаю сама. Недоброе было в нем что-то. Не просто соглядатай. У меня сразу все силы в ноги ушли. Но, вообще-то, он нас потом потерял. Плюнул, наверное, и отправился в порт. Какое-нибудь мелкое суденышко, кто их считает…

Пини долго и мрачно молчала.

– Дерьмовые времена настали, если Тойво Тон запросто разгуливает по Вагноку!

Они вдвоем были у Пини, любили друг друга, мечтали о той поре, когда стихнут начинающие дуть над Островом ветры беды. Когда еще это будет? И будет ли вообще?

День перевалил за полдень и пошел, усталым путником, под гору, когда им наскучило сидение в четырех стенах. Первой сдалась Пини:

– Пойдем, в мяч покидаемся, что ли…

Она облачилась в свое любимое белое платье, немного похожее на туники наложниц. Наоми как-то в шутку спросила: «А ты – чья наложница?» и Пини серьезно ответила: «Твоя». Сама Наоми еще не отказалась от подарка Тонки – в этом был и вызов и, быть может, горькое напоминание самой себе о неудаче и, это ей пришло в голову, пока одевалась: желание подразнить Тонку.

Площадки для игр находились в восточной части сада, но об игре в мяч они обе тут же забыли. Им предстало интересное зрелище. Одна из площадок, усыпанная толстым слоем опилок и с черным, два на два квадратом в центре, явилась ареной состязания. Ребята из охраны демонстрировали свое умение драться. Схватка велась без оружия, падение на окрашенный черным квадрат расценивалось, как поражение. Там были еще какие-то правила, Пини объяснила коротко. В общем, считай черное дырой, колодцем. Все зависит от того, как ты упал, «провалился» или нет.

В Наоми постепенно просыпался азарт. Небольшого, для мужчины, роста охранник отправил «в колодец» четырех неудачников и она болела за него. Толпа зрителей вокруг возбужденно гудела, а на скамье поодаль Наоми увидела и самого Вагу. Тот сохранял всегдашнюю невозмутимость, но глаз от борьбы не отрывал.

Всеобщий гам стих. Следующей на импровизированную арену вышла Бренда. Разгоряченный победами парень двинулся на нее, сделал обманный выпад. Бренда не реагировала, стояла так же расслабленно, смотрела равнодушно. Среди зрителей послышался смех. Он еще не смолк, как Бренда сделала молниеносное движение. Жестко сдвинутые вместе пальцы ее левой руки слегка коснулись горла маленького охранника, и тот упал, все еще продолжая начатое движение. Бренда вскочила ему на спину, дернула за волосы, поднимая голову. Короткое нажатие пальцем на сонную артерию и вот Бренда уже волочет за собой бесчувственное тело.

– Она его убила! – охнула Наоми.

Лицо Пини раскраснелось.

– Не думаю. Бренда знает меру. Но в настоящей схватке – он был бы мертв.

И, в самом деле, поверженный уже подавал признаки жизни. Его унесли, и Бренда уверенно огляделась. Наоми аж неприятно стало.

– Лохматая! Выходи!

Наоми ощутила пальцы Пини, больно сжавшие ей локоть.

– Не вздумай!

И только тут сообразила, что Бренда обращается к ней. Собралась с мыслями, решая, как быть. Один из парней подскочил к Бренде, зашептал в ухо, кивая в сторону скамьи, где восседал Вага. Ответ Бренды был громким, услышали все.

– Не бойтесь, упакую в лучшем виде!

Наоми стряхнула руку Пини и вышла вперед.

Поначалу Вага не беспокоился, уповая на способность Бренды легко справиться с Наоми без членовредительства. Но, когда Наоми сумела показать ложный выпад, который на деле оказался настоящим и Бренда почти запоздала с ответом… Наоми промахнулась самую малость и увлекаемая инерцией своего крепкого тела уже падала, а Бренда ударом ноги перевернула ее в воздухе, сделав тем самым увечье при падении неизбежным… И, когда Наоми, перевернувшись через голову, невредимая, под восторженные вопли легко вскочила на ноги…

Теперь Наоми не предпринимала активных действий, лишь уходя от ударов Бренды. Вага заметил, что при этом она избегает смотреть Бренде в глаза. Очередной удар Бренды не достиг цели, и она едва удержала равновесие. Чуть отвернула голову и удар босой пятки Наоми пришелся по подбородку Бренды вскользь.

Вага всерьез испугался. Взгляд Бренды горел бешенством, а Наоми свирепо скалилась. Тактика ее стала понятна: Бренда уже начала уставать.

Ноги захлестнуло тонким ремнем, и Наоми осталась одна забота: правильно упасть. Ее подняли и вытащили с площадки. Пини вытерла ей лицо мокрым полотенцем, пока она старалась отдышаться; кто-то попытался обнять за плечи, его она двинула, чувствительно, локтем. Оглянулась, кому врезала? Вага.

– Это справедливо?

Вага вновь осторожно обнял ее, теперь она не противилась.

– Справедливости нет.

– Да?!

– Конечно. Каждый понимает ее по-своему. Попробуй, примири всех. Я, вот, считаю правильным, что все слушают меня. А ты смотришь, наверное, по-другому…

– Вы б у меня пасли свиней.

Вага усмехнулся и, не торопясь, привлек ее к себе.

– Спасибо тебе за Сави. Рад, что вы обе остались живы. За тебя рад больше… И тому еще, что ты способна на поступок. Хочу сказать: ты очень мне дорога. Я многое могу для тебя сделать. Понимаешь ли ты это, ценишь?

Лицо его было совсем близко, она слышала тяжелое дыхание первого адмирала. Он искал ее губы. Прошептал:

– Отвечай, как того сама хочешь. Я буду рад твоему согласию, но отказ меня не оскорбит, не бойся.

Оба знали, что достигли конца пути. Мягко, постепенно он делал ее своей. Решающий момент настал, когда она улизнула от Пини во время первой прогулки в Вагнок, а потом легко согласилась вернуться. Сейчас он готов принять ее капитуляцию, услышать тихое «да».

– Нет, – сказала Наоми.

– Что у вас с отцом произошло? – Пини не скрывала удивления. – Я-то, глупая, радовалась: так хорошо все обернулось, получишь свою долю похвал, еще подарки обломятся… И, на тебе! В общем, пошли смотреть твое новое жилище…

Узкая комната на первом этаже, с одним окном, низкая кровать справа, стол, напротив, у входа, душ вместе с туалетом. Голый каменный пол. Комната служанки самого низшего ранга.

– Так что произошло?

Осматривая «апартаменты», Наоми коротко поведала содержание разговора с Вагой.

– Не сумела выбрать верный тон. Когда мужчина тебе объясняется, он знает, что ответов у тебя возможных – два.

– Так…только суметь правильно сказать хоть то, хоть другое…

– Ага. Я гибче, чем ты думаешь. Если он упорно настаивает на своем, то «нет» означает «так уж и быть». Все же он мне не неприятен. Я попыталась объяснить. Просто… не знаю… Это его еще больше взбесило. И вот, финиш…

Пини сидела на теперь ее, Наоми, жесткой кровати и только качала головой. Наоми не соображала, что творит. И она, Пини, сама виновата: не объяснила толком ничего. Сын Ваги – ее старший брат, умер грудничком. В семнадцать лет внезапно скончалась Левки… Мама, бедная, ненадолго пережила ее. А больше, несмотря на обилие наложниц, у Ваги детей быть не могло – лихорадка крэг – жуткая вещь. Не дай Бог никому подцепить подобное. Бесплодие до конца дней. Хотя, говорят, изредка у мужчин сперма восстанавливает свою живую силу. Была бы женщина молода, здорова и очень темпераментна. Как Наоми… Ладно, будущее покажет. Еще не все пошло прахом.

Пини встрепенулась.

– Не горюй! Перемелется. Я тебя в обиду не дам. Иди ко мне, любовь моя недотраханная.

И Наоми плюхнулась ей на колени. Нашла губами губы Пини, впилась, обвив ее шею руками. А та ловко расстегнула ей пояс, давая возможность скинуть штаны. Рука Пини скользнула ей между бедер, Наоми терлась своим бутоном о ее твердую ладонь. Пальцы Пини проникали все глубже в ее горящее лоно. И, не в силах сдержать громкого стона, Наоми судорожно забилась, истекая горячим соком любви.

Надеть фартук служанки, сделать кисло-серьезную физиономию. Интересно, что за новая пассия Ваги заняла ее, Наоми, шикарную комнату? Всегда она была равнодушна к знакам внимания, подаркам и посулам Ваги. А, поди ж ты, обидно!.. Тут Наоми решительно выкинула эту ерунду из головы. Остается хладнокровно смотреть на праздник жизни со стороны.

Тонка сидела посреди комнаты в любимом кресле Наоми. Длинное зеленое платье очень шло к ее цвета огня, тщательно уложенным волосам. Легкий поворот головы к вошедшей Наоми сопровождался мерцающим блеском бриллиантовой заколки. Глаза Тонки сияли торжеством.

– Теперь ты будешь служить мне!

Полное спокойствие, легкий поклон.

– Я слушаю вас, госпожа…

5. КОГДА СБЫВАЮТСЯ СНЫ

– Лентяйка чертова! – Пини говорила вслух, зная, что услышать ее некому. Высокие деревья – гории и мелколисты окружали поляну, ветер шумел в их кронах. Солнце миновало полдень, а Наоми все не было. Резвый дремал, пригревшись, положив круглую кошачью голову на лапы. Своего стикса Наоми называла Баюн и вот теперь они оба сильно опаздывали. Пини вспомнила, как учила Наоми ездить и впервые познакомила со стиксом, выбранным для нее. К ее удивлению, Наоми очень быстро нашла к нему подход. И дала ему имя.

– Что бы это значило? – поинтересовалась тогда Пини.

– Ничего. Просто имя.

С трудом верилось, что Наоми никогда раньше не имела дела со стиксами.

– Ты еще скажи, что никогда их не видела?

– Видела, конечно, – Наоми отвечала неохотно. – Но уже здесь. У нас они не водятся.

В том, как она сказала «у нас», звучала такая тоска, такое горькое сожаление… Но через секунду веселость вернулась к ней.

– Баюн такой славный! И быстро привык ко мне. А скажи, Пини, может ли быть, что стиксы – разумны?

– Конечно! – Пини даже возмутилась: Наоми временами бывала непрошибаемо тупа, несмотря на свои, как виделось Пини, незаурядные способности.

– Я не то имею в виду, Пини. Разум – в чем-то похожий на человеческий?

– Ну да. У взрослого стикса ум семилетнего ребенка. Вполне можно договориться. Первые люди так и поступили. Ты же знаешь, стиксы – хищники, но никогда не нападают на человека.

Наоми быстро выучилась езде. Два раза они с ней устраивали настоящие гонки, испытывая, когда стиксы неслись длинными, стелющимися прыжками, блаженное чувство полета. Радость их была тем более велика, что развлечения вдвоем им теперь выпадали не часто. С тех пор, как Вага низверг Наоми с пьедестала (ее собственные слова), ей не давали прохлаждаться.

– Мои новые украшения: тряпка и помойное ведро. Как я смотрюсь, Пини?

Она ерничала, но какой же старательной оказалась! Пини воочию убедилась, что Наоми – трудяга, не оранжерейный цветок. И, как всякому добросовестному слуге, раз в неделю ей был положен выходной. Как сегодня. Пини выехала первой, у Наоми было еще на час своих дел. Встречу назначили на старом месте, где уже бывали однажды.

Может Наоми подзабыла дорогу и заблудилась? Пини сразу отбросила эту мысль – у Наоми компас в голове. Никогда не встречала она человека с таким абсолютным чувством направления. Значит, что-то задержало ее во дворце. Придется подождать. А уж потом она задаст ей трепку.

Пини поджарила мясо, нарезала овощи. Потом разогрела концентрат для Резвого. Тот недовольно фыркнул: сама-то вкусное жрать будешь.

– Потерпи, тебе тоже останется – пообещала Пини.

Поела немного, пригубила вина. Вино она взяла хорошее, Наоми понравиться. Ей необходимо временами оттянуться хорошенько, расслабиться. Вряд ли когда ей доведется снова увидеть своих близких – это ее мучает. В мечтах Пини вообразила, что помогает Наоми встретиться с родными, хотя и не представляла себе, как это возможно. Мир необъятно велик. Половина его – суша, остальное – море. Наоми в своем невероятном путешествии практически ничего не видела, кроме грозных океанских просторов. Чудо, что уцелела. И счастье, что они с нею встретились. Она давно для себя решила, что никогда не расстанется с Наоми. Конечно, придет время, и они обе выйдут замуж, но и тогда…

Резвый с урчанием потерся головой о ее ноги и Пини, вздрогнув, проснулась. Солнце заметно склонилось к западу. Ветер усилился, и свист его в ветвях показался Пини зловещим. Костерок догорел, лишь курился над углями белесый дымок. Пини напряженно вслушивалась. Ни скрипа шагов по упругому слою прошлогодней листвы, ни мягкой поступи стикса. Ни голоса, ни звука… Только качаются ветви в вышине.

Озноб прошел по телу. Пини встала. Мясо скормила Резвому, оставив себе лишь пару бутербродов, которые положила в сумку на поясе. Осторожно взвела игломет. Хорошее оружие. Бесшумное и практически без отдачи. «Ничего не случилось», – повторила она себе. – «Я зря паникую, зря». Наклонилась к Резвому.

– Слушай, хорошо слушай…

Большой, сильный, покрытый светло-коричневым мехом зверь повел ушами с кисточками на концах. Глаза его тускло сверкнули, он глухо зарычал. Пини затоптала остатки костра, повернулась к Резвому.

– Пошли!

В лесу становилось все темнее и такой же мрак сгущался в душе Пини. Она уже не сомневалась: случилось что-то ужасное. Резвый неутомимо вел ее на запад. В перерыве между двумя вздохами ветра Пини почудился тихий, тоскливый вой. Резвый рванулся, увлекая Пини за собой, она чуть не выпустила повод и, минуту спустя, они выбрались на небольшую прогалину. Закатный свет лился меж прямыми, высокими стволами. Привязанный к одному из них, понурый, стонал Баюн.

Пини, позабыв об осторожности, дико озиралась. В страхе она ожидала увидеть мертвое тело, но нет… Никого, кроме голодного и несчастного Баюна. Наоми не собиралась уходить далеко и надолго, иначе не привязала бы стикса. Однако, не было ее, судя по всему, очень давно. Все эти соображения пронеслись в голове Пини, пока она отвязывала Баюна.

– Баюн, хороший, Наоми давно ушла?

Утвердительное ворчание.

– С ней все было в порядке?

Тот же ответ.

– Она была встревожена?

– «Да».

Куда она пошла?

Баюн повернул голову в сторону темнеющих в закатном пламени стволов.

– Потом слышал что-нибудь?

Да, он слышал.

– Звала?

Фырканье. Нет.

– Слышал что-то?

Да. Слышал. Еще пара вопросов и Пини узнала, что Баюн слышал не разговоры чужих людей, а просто нечто непонятное. И опасности впереди сейчас как будто нет.

– Я иду туда. Буду осторожна.

Баюн всем своим видом выразил несогласие. Как можно оставлять его одного! Пини открыла металлическую капсулу на ошейнике Баюна. Развернула тонкий свиток фольги, разгладила ногтем. В капсуле лежало еще маленькое, похожее на гвоздик стило, которым Пини нацарапала несколько слов и, снова скатав фольгу, вернула ее на место.

– Баюн, домой! Быстро. Тревога, тревога…

Когда Баюн скрылся в чаще, Пини прильнула к Резвому, взлохматила шерсть на его голове.

– Тихо и осторожно… Пошли!

Наоми выехала точно, как обещала, через час после Пини. Загоны стиксов остались позади. Наоми оглянулась. Нельзя назвать загонами эти навесы с покатыми крышами. Стиксы не требуют ухода. Жилища? Уже больше тысячи лет стиксы живут в симбиозе с человеком. Их это избавляет от постоянной необходимости охотиться. А что они дают нам? Возможность быстро передвигаться, даже с легкой поклажей. Или нечто большее? Ощущение того, что ты не один в этом огромном мире. Вот почему на Острове отдают предпочтение стиксам перед лошадьми. Как странно меняется восприятие! Скажи кто, три года назад, что Мир – огромен, не приняла бы в серьез.

Справа тянулись огороды – ни к чему возить из Вагнока то, что отлично растет здесь, слева голубела под утренним небом Большая бухта. Впереди виден лес, покрывающий почти сплошь Толстый мыс. Наоми дважды дотронулась ладонью до загривка Баюна. Чуть быстрее. Плавное покачивание в седле завораживало. Вверх-вниз… Между бедер возникло легкое жжение. Щеки Наоми порозовели, дыхание стало прерывистым. С тихим стоном, закусив нижнюю губу, запрокинула голову. Сверкающий, высоченный купол неба с перьями облаков. Зажмурилась. Еще, еще, еще… Наклонилась вперед, дрожа ухватилась обеими руками за ошейник Баюна, зарывшись лицом в глянцевый мех, стискивая ногами его бока. Ступни ее изо всех сил упирались в стремена. «Как хорошо… Как мне хорошо».

Пини предупредила ее сразу, как начала обучать езде:

– Со временем привыкнешь. А поначалу от езды балдеть будешь. Я с двенадцати лет езжу, так сперва каждый раз мокрая возвращалась. Оргазмы один за другим.

Наоми задергалась, урча, как рвущий добычу стикс. Прошло не меньше четверти часа, прежде чем она снова оказалась способной воспринимать окружающее. Откинулась в седле назад, смахнув со лба бисеринки пота.

– «Не ложись ты на него, сиди нормально», – вспомнила слова Пини. – «Стикс тебе – не блядская игрушка».

Ощущение абсолютного счастья захватило ее. Неважно, что будет завтра. Сегодня есть этот светлый день, есть ждущая ее Пини. Есть она – Наоми. Баюн разделял ее восторг и так же радовался жизни. Его сильное тело двигалось быстро и легко. Через час они достигли леса. Войдя под тенистый, стозвонный зеленый свод, Баюн сбавил темп, его мягкие лапы ступали неслышно, он выбирал дорогу так, чтобы Наоми не приходилось нагибаться под нависающими ветвями. Пора было забирать южнее – они уже пересекли просеку с уходящими на юг рельсами, когда Баюн насторожился.

Наоми оглянулась. Тронутые ржавчиной стальные полосы ярко блестели там, где были отполированы ободами колес. Может, Баюн услышал дрезину? Нет, смена давно отбыла на батарею, прикрывающую створ Большой бухты. Обратно будут к завтрашнему утру – попутка для них с Пини, если задержатся на ночь.

– Ты что, Баюнюшка?

Они с Баюном являли прекрасное зрелище, для того, кто случайно бы их увидел. Застывший в напряжении зверь и верхом на нем молодая женщина, тоже замершая в ожидании. Наоми сохранила свое пристрастие к мужской одежде, и Вага уже не попрекал ее этим. Он больше не выказывал интереса к ней, но Наоми знала, что это – притворство. Один лишь раз встретила его в коридоре дворца поздно вечером. Вид у него был мрачный и он не сразу обратил внимание на усталую служанку со шваброй и ведром. Потом остановился, будто налетев на невидимую преграду, и Наоми подняла голову, придерживая рукой сбившиеся волосы. Взгляды их встретились.

– Волосы завяжи, чтоб не мешали, – буркнул он.

– Не ваше дело! – она отвернулась, дожидаясь пока он уйдет.

И он ушел, не сказав больше ничего. Наоми знала, что причинила ему боль.

И не только ему. После первого же дня, проведенного ею в качестве горничной Тонки, та отказалась от ее услуг. Вот что предшествовало этому.

– Госпожа, ванна готова, – Наоми держалась так же почтительно, как недавно ее бывшая служанка. Тонка кивнула надменно, но зрачки ее вдруг расширились. Она не забыла допроса, устроенного ей Наоми! Что, если бывшая фаворитка, озлобленная, разгневанная, прячет свои истинные чувства под маской угодливости? И жаждет расправиться с ней, Тонкой? Утопит, как новорожденного стикса! И на теле ее не останется никаких следов насилия…

Все это прочла Наоми на вдруг осунувшемся, с плотно сжатыми губами лице Тонки. Медленно вошла Тонка в ванную, мучительно медленно разделась. С поистине королевским величием опустилась в воду. Замерла, опустив голову, когда рука Наоми коснулась ее. Нежными круговыми движениями массировала Наоми худенькие плечи Тонки, дотронулась на миг до острых грудок, ощутила быстрое биение сердца. Железная девочка.

Когда Наоми помогала ей одеться, Тонка казалась обескураженной и растерянной. Уселась в кресло, подняла взгляд на безмолвно стоящую рядом Наоми и неожиданно расплакалась. Выдавила:

– Госпожа! Вы не сердитесь на меня?

Наоми мягко поправила:

– Госпожа теперь – ты…

Тонка соскользнула с кресла, уткнувшись лицом в колени Наоми и заревела еще безутешнее. Кончилось тем, что обе сидели, обнявшись, на полу и поливали друг друга слезами. Так и застала их Пини.

– Бога ради, что случилось?

– Мы… – Наоми пыталась утереть лицо тыльной стороной ладони. – Мы празднуем наши новые назначения…

– Тогда почему, – философски заметила Пини, – нам не выпить по случаю?

…Наоми тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания. Пини… Ей придется подождать. Коснулась легко головы Баюна.

– Сама я – ничего не слышу. Но, давай-ка, узнаем. Я тоже любопытная.

И они двинулись в чащу, все больше отдаляясь от назначенного места встречи с Пини.

Часа два спустя Наоми начала раскаиваться в своем импульсивном решении. Путь был не слишком трудным. Высокие гории вздымались колоннами, поддерживая зеленый потолок листвы, воздух внизу был пряно тепел и сух. Баюн больше не проявлял беспокойства. За каким чертом она сюда забралась? Пини наверняка с ума сходит. Наоми постаралась загнать эти мысли поглубже. Привыкшая доверять больше чувствам, тому, что зовут внутренним голосом, она не хотела признать, что в этот раз ошиблась.

Деревья стали редеть, местность пошла под уклон. И возникло, легкой тенью в сознании, ощущение, что впереди затаилась нечто. На открывшейся перед ними прогалине, Наоми остановила Баюна. Спешилась, набросила повод на торчащий низко сук. Обернулась напоследок к Баюну, приложив палец к губам. «Вперед, Наоми!»

Она кралась неслышно, пока совсем поредевшие и ставшие низкорослыми и кривыми деревья не расступились, открывая безбрежный простор. Великий океан. Насколько хватает взгляда – голубая полоса перечеркивает небо. Ничто не омрачает ее спокойствия, не нарушает грозного безмолвия. Шум прибоя не долетал сюда. Наоми знала, что ста шагами впереди берег кончается такой же высоты обрывом. Из-за него она не могла видеть на воде ничего ближе километра. Надо подойти к краю.

Почти физически ощутила она угрозу, когда двинулась, пригибаясь, вперед. Сухая почва под ногами крошилась, приходилось осторожничать, чтобы не попасть ступней в одну из широких, длинных трещин, тянувшихся параллельно берегу. «Без малого готовый оползень. Немного дождя и поплывет…» Неприятное место, Наоми не хотелось быть здесь.

Остановилась, выпростала из кармана куртки моток тонкой, очень крепкой веревки. Криво усмехнулась. «У меня заскок. Вывих в мозгах. Хочу быть готовой к новому бегству, хотя это уже ни к чему. Но сейчас очень кстати…» Привязала конец к выступающей коряге, другой к своему поясу. Опустилась на четвереньки и поползла, медленно разматывая веревку, пропуская между плотно сжатыми пальцами. Свалиться ни в коем случае нельзя. Подтянуться обратно – на этом шнурке – никак не получится.

Увидев над кромкой берега два вертикальных черных цилиндра, она сразу поняла все. Не задумываясь ни секунды, не теряясь в догадках. Теперь следовало немедля убираться так же тихо и тем же путем, каким пришла. Но, желая ухватить всю картину в целом, она привстала и увидела «Громовержец» буквально в ста метрах от берега.

Низко сидящий в воде длинный корпус, орудийная башня, две высоких черных трубы. Несколько человек на палубе, огражденной металлическими перилами. На флагштоке алая полоса материи – вымпел мятежного второго адмирала. Наоми разом присела, сообразив, что ее голова на фоне светлого неба над обрывом представляет собой совершенно неуместное зрелище, а так же – прекрасную мишень.

Сердце тяжко билось. На короткое время силы оставили Наоми. Ее больше напугало не опасение оказаться замеченной с борта «Громовержца», а то, что таинственный корабль выглядел до мельчайших подробностей таким, каким увиделся ей во сне. Вон башня щерится двумя длинными стволами, под ними стояла она в своих ночных грезах, которые с пугающей быстротой становились теперь явью. Скорей отсюда… Она повернулась, подобрав под себя ноги. Некрутой склон не помешает ей вернуться. Выбрала слабину троса и приготовилась сматывать его, как вдруг ощутила легкую дрожь…

Вскочила, как подброшенная пружиной и, не помня себя, кинулась вверх по склону, по шевелящейся под ногами земле. Вздыбившийся перед нею пласт почвы сбил ее с ног, левое колено пронзила острая боль. Наоми никак не могла поймать руками страховку, боролась отчаянно, с животным упорством. Ее тащило вниз, и она знала, что край пропасти уже близок. Слышала только зловещий треск осыпающейся земли. «Страховки нет!» – мысль пронзила ознобом тело, погасила волю. Наоми приготовилась соскользнуть в пустоту, услышать свист воздуха в ушах, увидеть солнце, описывающее в небе огненную дугу и ощутить мгновенный страшный удар. Матросы с «Громовержца» найдут ее размозженное о прибрежные камни, изуродованное тело. «Мамочка»… – твердила она себе. – «Мамочка, мамочка!» В последнюю, поняла это, секунду мелькнула в голове нелепая мысль: «Так и не получится увидеть Пини сегодня…»

Тонкий трос натянулся, крепко привязывая ее к жизни. Вместе с тем прекратилось и движение оползня. Наоми осторожно выбросила вперед левую руку, уперлась здоровым коленом, обретая опору. Наверх ползла, забыв о времени. И путь ее был бесконечным…

Ее больно схватили за волосы, рывком поставили на колени, чья-то грубая ладонь зажала рот, подавив зародившийся было крик. Двое. Того, кто держал ее, перегнув через колено, она не видела. Второй, совсем молодой, кровь с молоком, быстро спеленал ее сетью-липучкой. Впившись в одежду своими мельчайшими колючками, сетка надежнее любых пут лишила Наоми возможности сопротивляться.

Повалили на спину. Костлявый, худой, чью крепкую хватку она уже испытала на себе, заталкивал кляп ей в рот. Наоми понимала всю бессмысленность борьбы, но извивалась, мычала, мотала головой; один раз извернулась укусить худого за палец. Тот даже не вскрикнул, но закатил ей такую оплеуху, что потемнело в глазах.

Сразу убивать ее не станут, иначе не возились бы столько. Сперва Наоми решила, что будут насиловать, но и это не входило в планы напавших. До сих пор они не произнесли ни слова, объясняясь жестами. «Джойлик». Язык моряков, воров и немых был ей хорошо известен. Два года назад, заброшенная в этот невероятный для нее мир, она научилась ему раньше, чем смогла объясняться вербально.

– «Девка, Лар!»

Наоми не видела, что отвечал молодой, которого старший именовал «Лар».

Догадалась внезапно: «Сокращенное – Ларион!» Старший показал еще что-то, но тут Ларион подхватил ее, взвалив себе на плечо. Ей осталось только разглядывать широкую спину да туго обтянутый штанами зад Лариона. Он нес ее, придерживая грубовато небрежно за ноги. Старший шел впереди, помогая Лариону выбирать дорогу. Наоми слышала его осторожные шаги, Ларион же с ней в качестве трофея, ломился следом. Метров четыреста прошли к югу, здесь берег был гол, и ветер свободно гулял над ним. Ларион остановился и ссадил Наоми. аккуратно поставив ее на ноги. Наоми отметила с тайным удовольствием его раскрасневшееся лицо, жадный взгляд.

Выждав, пока пройдет головокружение, она огляделась. Высокие скалы громоздились над берегом, каменистым, надежным, никаких тебе внезапных обвалов… Внизу виднелся «Громовержец» в маленькой бухте – не слишком надежном убежище от непогоды. Совсем близко, смотри же – вбитые в скалу клинья, распорки удерживают барабан подъемника.

Ее, по-прежнему завернутую от плеч до пояса в почти невидимую сеть, крепко привязали к крестовине, упор для ног она нашла сама. Старший – худой и злобный, пристроился рядом, тесно прижавшись к ней, и ухмыльнулся, обдав несвежим дыханием. Наоми отвернулась, насколько позволяли путы. Море и «Громовержец». Что ее ждет? Скалы стали неспешно расти ввысь, спуск начался. Шум прибоя становился все громче, наконец, Наоми ощутила на лице прохладные брызги. Худой отвязал ее, Наоми предпочла сидеть на камнях и слушать море, пока следом не спустился Ларион. Ее усадили в лодку, она зацепилась пострадавшей ногой, и какое-то время ее занимала только боль.

Окрашенные в серый цвет борта «Громовержца» сходились кверху, к палубе под углом в сорок пять градусов. Металлические ступени трапа лежали прямо на наклонном борту. Ларион, как прежде, легко подхватил Наоми и взбежал с нею на палубу. Его товарищ не торопясь, последовал за ним.

Она стояла под любопытными и удивленными взглядами, Ларион освободил ее от кляпа и этой проклятой сетки. Тело уже горело там, где раньше к нему прикасались колючие нити. Забывшись, ступила сильно на больную ногу и чуть не упала. Никто вокруг не сказал ни слова, когда сильная рука Лариона поддержала ее.

– Спасибо, Ларион, – она говорила тихо, как же еще, когда все словно воды в рот набрали. Ответом был его изумленный возглас.

– Уже успели столковаться? – еще один человек появился на палубе.

Наоми не медлила с ответом. Сперва джойлик:

– «Только тебя здесь знаю».

И вслух:

– Здравствуй, Арни!

6. ВЫБОР

Несмотря на невидную внешность и небольшой рост, Тойво Тон был в Тире первым человеком. Всего-то надо: владеть самым большим из кораблей и не позволять никому публично себя поносить. Что он и делал. Владел лучшим кораблем, прежний хозяин которого умер от желудочных колик. Ну, а Феб, прекословивший ему на последнем совете, тоже умер. Когда пуля входит тебе в лоб и отрывает затылок – не очень-то поживешь. Тойво тогда поинтересовался: какие еще есть возражения. Возражений не было. Двадцать лет неустанной борьбы подходили к концу. О будущем думалось со спокойной уверенностью.

Вагнок – ключ… Затем Гана – город грез, сколько лет он мечтал овладеть ею. И… власть. С подчинением Норденка он сможет по праву назвать себя хозяином Мира. Конечно, не надолго. Но он и не собирается коптить небо столько лет, как Вага. На его Тойво, век – хватит и… можно будет дать волю тайной страсти, которую так долго в себе подавлял. Инстинктом чуя, что она поглотит его всего и разрушит. И он держался, доставляя себе лишь редкие радости.

Последний раз был два, нет, уже три года назад. Девочка, которую он тогда выбрал, умирала долго и подарила ему высокое наслаждение. Но… он не должен часто расслабляться. Все это – потом. Сверхличность – он может позволить себе свой взгляд на жизнь и смерть этих ничтожеств. Твари, рождающиеся, чтобы жрать, пить, гадить и исчезнуть, не оставив следа. Плесень, которую он, Тойво, стирает, когда считает нужным. Великий чистильщик Мира. От гниения и грязи, лени и сытости. Мир станет другим, когда Тойво Тон выполнит свое предназначение. И еще один шаг к этому скоро будет сделан.

Тойво стоял на пороге своего дома, такого же скромного, как и все в Тире: каменный первый этаж, деревянный второй. Солнце клонилось к горизонту, в небе громоздились облака, подсвеченные снизу цветом крови и золота. Гавань Тира – извилистый рукав, далеко вдавалась в берег и заканчивалась городом и портом, составлявшим почти единое целое. Шторм отгулял, так и не докатившись до Тира, и оставил по себе, ненадолго, память в виде крупной зыби. Далекий дребезжащий звук затих, потом возник снова: громче и ближе. Эстафета посылала сообщение.

Тойво сошел с деревянного некрашеного крыльца, неспешно направился по пыльной короткой улице к пирсу. «Ретан» уже четверо суток стоял наготове. Пора пришла.

Она не жаловалась, хотя он видел, что каждый шаг причиняет ей боль. Жестом Арни приказал ей войти и захлопнул дверь каюты. Щелкнул замок, теперь его можно открыть только изнутри.

– Что скажешь, хромоножка?

Она не отвечала, оглядывая спартанскую обстановку командирской каюты: два дивана у боковых стен, ближе к иллюминатору – стол с раскрытой переплетом кверху книгой. Затем ее странные темные глаза уставились прямо на него.

– Извини… Можно, я сяду?

Уселась напротив него (ему тоже пришлось сесть, чтобы не остаться стоять перед нею дурак дураком…), со вздохом вытянула ноги, откинулась на кожаную спинку дивана. Просторные брюки, куртка из мягкой серой ткани, короткие сапожки. Куртку скинула, задвигав плечами, бросила небрежно рядом. Расстегнутый ворот белой рубахи открывал шею, сквозь тонкую ткань светились соски небольших, упругих грудей. Широкий черный пояс подчеркивал талию. Волосы пребывали в живописном беспорядке, зная это, она часто поправляла их рукой.

Флуорлампа под потолком постепенно разгоралась, и все четче проступало перед ним в светлеющем полумраке знакомое до боли и, в то же время, уже почти забытое лицо! Вообразить на миг: это его давняя верная подруга, много пройдено вместе и многое впереди… Чуть не зажмурился от готовых подступить слез. (Проклятые нервы!) Ерунда. Сон наяву о несбыточном. Нет этого. И никогда не будет.

Она все молчала, и он решился заговорить первым.

– Сколько… тебе лет?

– Двадцать два, – отвечала охотно, глядя на него с явным интересом. – А тебе?

– Прибавь десять… уже много… – он не собирался отвечать на ее вопрос, но понял это, лишь когда слова сорвались с губ. «Надо допросить ее, нельзя отвлекаться!»

– Дедушка Арни… – она засмеялась и вдруг переменила тему разговора. – Охота была тратить на меня время твоего лекаря?

– Это его работа. Гаяр – хороший врач. А я не мог разговаривать с тобой, пока ты корчишься от боли.

Она осторожно положила ладонь на левое колено. Под серой тканью брюк скрывалась тугая повязка, наложенная умелыми руками Гаяра. (Он предлагал ей дать еще и обезболивающее, но получил отказ). Арни приготовился задать главный вопрос, но не успел. Наоми наклонилась вперед, стаскивая с ног сапожки, поморщилась, снимая левый, поставила на грубый ковер сдвинутые вместе изящные босые ступни.

– У тебя всегда здесь жарища? – откинулась на диван еще больше, почти полулежала, заведя руки за голову.

– Нет… – пробормотал он, потянувшись к переговорной трубке машинного отделения.

– Денис!

– Да, шеф. Уже скоро, – тенорок Дениса звучал глухо.

– Короче?

– Еще на час работы…

– Хорошо. Через час я выброшу тебя за борт.

– …

– Потому что ты попросишь еще час…

Денис истово поклялся в нерушимости своего обещания, но Арни не дослушав, с треском захлопнул крышку переговорника.

Наоми улыбалась.

– Денис твой – записной врун. У него уже все готово. Час он берет про запас, на всякий случай.

– Что ты понимаешь!

– Извини. Опять лезу не в свое дело.

– Да! Я уже многим тебе обязан…, – в горле пересохло, по кончикам пальцев побежали мурашки. Она перебила неожиданно зло:

– А чего на меня пыхал! Я тебя трогала, полудурок? Радуйся, что по стенке не размазала!

Напряглась, готовая вскочить.

– Сам виноват! Я ни при чем.

– Неужели?!

– Да! Я сказала то, что Вага уже знал. Он только решал: кончать тебя сразу или потом. Боялся, что нехорошо обернется… для него. А ты смылся из Гнезда, стал недосягаем. Промолчи я – ты бы остался и вскорости умер. Молодой, красивый, как жаль…

Последние слова вырвались у нее так искренне, что обида Арни растаяла. Он вдруг заметил, как ему с ней легко. Наоми в открытую выставляла его идиотом, но делала это и грубила – по-дружески, как хорошему знакомому, который, она знает, простит ей такие закидоны. Он встал, отвесил иронический поклон.

– Благодарен за бесценную помощь!

Наоми подняла к нему усталое, юное лицо.

– Так-то. Еще будешь хамить – в глаз получишь.

Хлопнула рукой по кожаной обивке.

– Иди ко мне.

Он уселся рядом с нею на жалобно скрипнувший диван. Наоми не отстранилась. Ее теплое бедро прижалось к нему.

– Скажи… Ты был ужасно зол на меня. Проклинал. Ненавидел. Я для тебя – злой ангел… Бог знает, что ты подумал, когда меня подняли на борт, а ведь я в этих местах случайно. Наверняка меня уже ищут, думают, заблудилась сдуру. Скажи мне… Я – кажусь отвратительной? И как веду себя, и как одеваюсь…

– Нет, что ты… Смотришься… трогательно.

Она засмеялась.

– Так потрогай.

Ткнулась лбом ему в грудь. Затем осторожно встала, повернулась, упершись ладонями ему в плечи.

– Я тебе нравлюсь?

И стала клониться к нему, все ближе, ближе…

Не веря себе, Арни сжал ее в объятиях, зарылся лицом в густых волосах, вбирая тепло и запах гибкого тела. И произнес полушепотом, задыхаясь, самые дурацкие слова на свете:

– Я тебя люблю!

Не было ни неловкости, ни смущения. Наоми без стеснения давала понять, чего ей хочется, и открывалась ему каждым изгибом жаркого тела. И он открывался ей навстречу, слыша ее тихий шепот:

– Как мне хорошо с тобой, как хорошо… Ты замечательный мужчина, великолепный мужчина…

Ее низко склоненное над ним лицо, волосы, щекочущие шею, маленькие, сильные ладони. И плотно смеженные веки с тенями ресниц, и струйка пота, стекающая между грудей, частое, прерывистое дыхание. Гладкие, крепкие бедра… И упругие толчки мокрого, горячего лона. Все сильнее, все яростней…

И, когда ее вулкан начал свое безудержное извержение, он выгнулся с силой, входя в нее как можно глубже, кричащую, восторженно бьющуюся. Он тоже кричал, оглушенный небывалым блаженством. Руки Наоми подогнулись, и она упала на него, распластавшись, как лягушка. Хриплое дыхание, почти рычание вырывалось из ее полуразомкнутых губ.

По корпусу «Громовержца» прошла дрожь, словно и корабль заразился их любовным неистовством. Из зарешеченного отверстия над дверью хлынул поток холодного воздуха.

– Мм… – Наоми со стоном приподняла голову, медленно соскользнула с него, став на здоровую ногу и упираясь ему в грудь левой рукой, чтобы сохранить равновесие.

– Наоми… – он поймал ее запястья, стараясь вновь привлечь к себе.

– Ты вообразить себе не сможешь… ты…

Она наклонилась к нему, он услышал ее дыхание.

– Я знаю. Такое бывает с… необыкновенными, очень талантливыми людьми. Две крайности. Теперь есть у тебя шанс перейти во вторую, – она усмехнулась.

– Плотина, которую ты возвел в себе – рухнула.

Арни, подняв ее на руки, перенес на свою постель. «Хочет быть рядом со своим «матюгальником». И, точно, он перебросился несколькими словами с ходовой рубкой, затем, выслушав торопливый, с придыханием, доклад Дениса, довольно хмыкнул. Глубоко запрятанная, почти нечитаемая на лице тревога оставила его. Сейчас он был попросту счастлив.

«Как все оказалось легко и просто! Когда я поняла главное… Этот красивый, сильный человек… ростом почти с Вагу, но прекрасно сложенный, в отличие от уже начавшего тяжелеть повелителя Острова. И как он замечательно неосторожен! Личное оружие держит в незапертом ящике стола…»

Голая, она лежала на спине, глядя в светло серый потолок каюты. Мысли текли вразброд, постепенно вновь сосредотачиваясь на одном. Арни осторожно и нежно гладил ее ступни, затем стал покрывать их поцелуями, постепенно поднимаясь выше. Член его вновь стоял колом, и Наоми молила про себя: «Войди же. Не мучь, войди!» Язык Арни прошелся по ее срамным губам, и она раздвинула ноги, открывая свой дом. Арни старался достать языком как можно глубже, придерживая ее бедра сильными руками.

Наоми извивалась, уже смирившись с тем, что так и придется кончить. Но тут он навалился на нее, и Наоми обвила его талию ногами, упершись пятками ему в поясницу. Почти в беспамятстве, со стонами, всхлипывая, она подавалась ему навстречу, то ли желая помочь, то ли сбросить с себя могучее тело Арни. От туго напряженных, почти окаменевших сосков, которые Арни продолжал ласкать руками, поднялась в теле горячая волна, растекаясь ниже к животу и выходя из бархатного грота влагалища. Дико вскрикнув, Наоми задергалась в неудержимых судорогах.

Виденье. Светлое небо. Зеркальная гладь озера. Подземный удар взламывает берег и сокрушительный водяной вал обрушивается вниз…

«Плотина, что возвела я в себе – рухнула…»

Флуорлампа тускнела, отдавая первенство разгорающемуся в круглом иллюминаторе блеклому свету утра. «Громовержец» развил полный ход, что ощущалось по легкой вибрации корпуса. Арни, так хорошо потрудившийся ночью, сейчас спал сном праведника, привалившись спиной к переборке. Но и во сне рука его лежала на талии Наоми.

А Наоми не спала. Вчерашний день отошел в прошлое, надо думать о будущем. А это ей не удавалось. Видение, внутреннее зрение, так помогавшее иногда, сейчас отказывалось ей служить. Что же делать? Арни не даст ей просто так покинуть «Громовержец». Слинять незаметно? Знать бы, где находится корабль, далеко ли до берега. Нет. С такой ногой она долго не продержится, утонет самым банальным образом.

В голову пришла жутковатая мысль. Давно, в детстве узнала она легенду об отважной женщине, спасшей сограждан от жестокого завоевателя, осадившего город. Пробравшись в лагерь злодея, она соблазнила его и убила потом, спящего. Отсекла голову его же мечом. Здоровенная, видать, была девушка. Не просто перерубить шею мужику, да еще одним ударом.

Ей, Наоми, ничего для этого не надо. Даже шарить в ящике стола в поисках оружия, которое, наверняка, там держит Арни. Всего лишь сдавить крепко пальцами сонную артерию на горле спящего и все. Он даже не заметит, что умер. С его смертью развеются и все честолюбивые планы. Не слишком верится, что сподвижники Арни составляют монолитную, сплоченную силу. Их удерживает вместе только вера в удачу их молодого лидера. А его больше не будет.

Наоми захотелось по нужде, и она осторожно встала. Нога почти не болела, и ей удалось вполне уверено пересечь каюту и открыть узкую дверь в углу. Ха-ха… Довольно сносно, если учесть, что на парусниках Ваги гальюн, большей частью, представляет собой деревянную клеть, подвешенную у борта. Заходи и делай дело, любуясь волнами внизу. Романтика со специфическим ароматом. А здесь есть еще и душ. Наоми повернула кран и под шипение сжатого воздуха маленькая кабинка стала наполняться водяным туманом. Здорово. Вымыться можно в литре воды. Вытереться было нечем, и она растерла тело ладонями.

Вышла и скривилась: опять забыла про побитую заднюю лапу!

Арни уже встал. Предложил весело:

– Хочешь, буду носить тебя на руках?

– Иди, умывайся, грязнуля…

Он подхватил ее на руки, (она чмокнула его в щеку) усадил на диван, потрепав ее пышную шевелюру.

– Я сейчас, – скрылся за дверью освежителя.

Наоми вытянула левую ногу, размотала повязку из незнакомого ей эластичного материала. Угрюмо разглядывала багровый кровоподтек. Встала, осторожно перенесла тяжесть тела на травмированную ногу. Терпимо. Дней через пять и думать забудет. А пока лучше переждать, скоро станет ясно, как действовать. Она вспомнила Вагу с его философией.

Справа от двери в освежитель на стене каюты было привинчено металлическое зеркало. Наоми, голая и мрачная, отражалась в нем. Всмотрелась в себя пристально.

«Я никогда этого не сделаю. Тоже мне – Юдифь».

На завтрак были: очень вкусная жареная рыба, сыр, немного вина. Стол в каюте Арни оказался раздвижным, и они за ним неплохо поместились. Еду принес юнга лет четырнадцати.

– Крис похож на тебя – такой же лохматый, – заметил Арни. – И, вообще, увидеть вас вдвоем – словно брат и сестра. Как тебе старшая сестрица, Крис?

Крис насупился и промолчал.

– Я всегда хотела иметь брата, – Наоми улыбнулась Крису, хотя на душе у нее кошки скребли. – Даже больше, чем сестру.

Крис покинул их, напоследок несмело ответив на ее улыбку. Наоми допила вино, в душе росли пустота и ужас. Раздался короткий звон. Арни вскочил с места, в один шаг оказался у переговорника.

– Я!

Наоми насторожилась, но расслышала лишь несколько непонятных ей слов.

– Неужто? – Арни, не долго думая, пинком отворил дверь и выбежал из каюты. Вернулся очень быстро, не прошло и трех минут, был возбужден и взвинчено весел.

– Пойдем!

«Не хочу. Пусть ничего этого не будет…» Бережно поддерживаемая Арни, она вошла в кают-компанию и остановилась на пороге, натолкнувшись на пронзительный взгляд серых глаз.

– Дерьмо! – сказала ей Пини.

7. ДОЧЬ АДМИРАЛА

Поначалу Пини повезло гораздо больше, чем Наоми. Она легко шла по следу своей взбалмошенной подруги. Чуть примята жухлая листва, согнута веточка на уровне человеческого роста – Наоми перлась сквозь лес, как тупая горожанка, любой уследит. Вместе с Резвым они вышли на склон берегового обрыва, когда апельсиновый диск солнца коснулся идеально прямой и чистой линии горизонта.

Признаки недавнего обвала: черные, бугристые, вывороченные наружу пласты сперва страшно напугали Пини. Ей представилось, будто она поняла, что произошло – Наоми разбилась, она там, внизу. Но, пока ум ее стонал от ужаса и жалости, глаза видели другое и, под конец, сквозь волны паники до Пини дошло. Вон на свежей земле явственный след ноги – отпечаток подошвы маленького женского сапожка. Рядом следы еще двоих, грубая обувь, один из мужчин явно крупнее другого. Следы борьбы, отпечаток каблука – женщину повалили навзничь. Ноздри Пини раздулись от гнева. Скоты!

Отпечатки подошв большого мужчины были так глубоки, что не оставалось сомнений – именно он тащил на себе Наоми. Она жива, без сомнения! С трупом не стали бы возиться. Солнце, наполовину ушедшее в океан, слепило правый глаз. Резвый неслышно шел сзади – понимал ее состояние. Достигнув скал, Пини не стала любоваться открывшимся видом на игрушечно-изящный сверху «Громовержец». С холодным спокойствием составила послание, аналогичное тому, что отправила с Баюном. Резвый кротко смотрел на нее: все ли ты рассчитала, милая, справишься ли одна, без меня? Пини махнула рукой, и он бесшумно покинул ее, исчезнув в чаще кривых, низких кустов миусса.

«Весть по себе мы оставили». Теперь Пини могла действовать по своему разумению.

Мысль воспользоваться подъемником Пини отбросила сразу. Он сейчас в положении «вверх», вот прямо перед нею чуть раскачивается чугунная чушка противовеса. Поднять его можно только снизу. «А будь я внизу, то на кой черт мне эта штука», – резонно заключила Пини. Кроме того, люди, установившие здесь незамысловатое устройство, должны были сперва как-то сюда подняться. Есть, значит, место на берегу, пригодное для подъема и спуска на своих двоих. Такие соображения пришли на ум Пини, и она больше не раздумывала.

Отшагала километра два, прежде чем увидела в сумерках пологий откос – давнюю, плотно слежавшуюся, поросшую кустарником осыпь. Целый час Пини ждала восхода Обо, слушая пение цикад, и доносящиеся изредка из чащи позади протяжные крики слепоглазок. Наконец, проявилась на восточной стороне иззубренная кромка леса. Обо неторопливо всплывала в небо, разгоняя ночной мрак и высвечивая желтым бока облаков. Каждый куст, камень, травинка отбрасывали длинную тень.

Пини поднялась, хрустнув суставами, постояла, осматриваясь. Одна. И только глядит внимательно круглый глаз ближней луны. Пини двинулась вперед и вниз, осторожно раздвигая руками кусты. Шла с опаской, пробуя прочность опоры под ногами, перешагивая через густо темнеющие меж камнями трещины. Она походила на крадущегося в ночи зверя. Ни разу не оступилась, не сделала ни одного неверного шага. И все это время она помнила о Наоми, не отделяя ее судьбу от своей.

Постепенно у нее возникло ощущение, что она узнала о Наоми новое. Но, как ни старалась, не могла уяснить, что же именно так не вяжется со всем тем, что ей уже известно о подруге. Возможно, думать мешала все возрастающая сложность пути. Уже в самом конце спуск стал крайне опасным. Крупные, в беспорядке лежащие валуны, черные ямы провалов. Днем Пини без труда одолела бы весь этот камнелом. Но сейчас… Хрустнет хрупкая кость, когда нога соскользнет с опоры, застряв между гранитными плитами или же Пини сорвется в одну из таких страшных в свете Обо каменных ловушек. Она останется жива. Какое-то время. Здесь никто не придет на помощь и долго, возможно, никогда не станет известно, где нашла Пини свою смерть.

Пини остановилась и долго отдыхала. До тех пор, пока Обо не поднялась настолько, что тень от нависающего сзади берега отступила. По тусклому серебру полночного океана плыли к берегу длинные полосы волн. С веселостью отчаяния Пини перемахнула через двухметровую, страшную на вид расщелину. Затем спрыгнула на плоский валун полутора метрами ниже. Еще один прыжок и она упала коленями на прибрежную мелкую гальку. Волна с шипением откатилась от ее ног, чтобы через несколько секунд поцеловать их снова.

Пини сполоснула соленой водой горящее лицо. Есть не хотелось, но она заставила себя проглотить оставшиеся от неудавшегося пикника бутерброды. Встала, уверенная в себе, сильная. Короткая кожаная юбка туго обтягивала ее бедра, сапоги облегали крепкие ноги, матово светились в сиянии Обо белая безрукавка и светлые, собранные сзади в пучок волосы. На правом бедре игломет – шесть парализующих зарядов. И зашагала вдоль кромки воды обратно, где за темной грядой скал прятался «Громовержец».

Когда до скал осталось не больше десяти минут ходьбы, Пини остановилась. Яркая как ночной фонарь Обо уже проделала треть пути по небосклону, Пини поразилась, что прошло уже так много времени. Усталости не было. Быстро разделась, оставшись в одних плавках, пояс с иглометом надела прямо на голое тело. Одежду прятать не стала – черт с ней. Тихо вошла в воду. Чем хорош игломет: оружие действует, даже, когда в механизм попала вода…

Левый, обращенный к берегу борт «Громовержца» с так и не поднятым трапом, зловеще светился в лучах Обо. С этой стороны Пини не стала подбираться к кораблю. Дура что ли? По широкой дуге обогнула нос корабля, кто бы увидел ее голову над ночной водой… Тихо скользнула к правому борту. Коснулась металлического корпуса, даже легко стукнула кулаком, броня глушила звук удара. Где-то здесь якорная цепь, если этот монстр построен хоть с некоторым соблюдением правил кораблестроения. Запрокинула голову. Громада корабля закрывала Обо и Пини увидела ночное небо, густо засеянное звездами. «Две сестры» вершили свой путь вокруг невидимой точки северного полюса. «Я и Наоми. Всегда близки, всегда вместе».

Рука Пини коснулась огромного звена якорной цепи. Пини несколько раз глубоко вздохнула, подтянулась обеими руками и, через десяток секунд была на палубе «Громовержца». Распласталась в тени одного из орудий, замерла. Тишина. Похоже, на палубе, кроме нее, вообще никого нет. Сердце Пини сильно забилось.

Экипаж железного чудища на редкость беспечен! Возможно, им ударило в голову сознание собственного могущества от обладания чудесной машиной. Пини уже представила себе, как проберется внутрь, отыщет Наоми. Может, придется израсходовать часть зарядов. Яд в стрелках ее игломета оглушает сразу, но не смертелен. Два часа беспамятства и очнувшись, жертва не сможет вспомнить, что с ней произошло.

На палубу упал слабый отблеск света, как от приоткрытой двери. Пини, подобравшись, следила за появившимся человеком. Узкие брюки, снежно-белая сорочка, жилетка со множеством карманов. Неизвестный щелкнул зажигалкой – орлиный нос, глубоко посаженые глаза, выдвинутый вперед подбородок. Впалые щеки изборождены морщинами. Прилизанные, черные как смоль волосы уже поседели по краям. На жилетке выделяется красным пятном вышитый цветок орхи – знак сословия врачей. Судовой доктор.

Он раскурил сигарету в длинном мундштуке, с видимым удовольствием затянулся. Постоял немного, швырнул окурок за борт и негромко рассмеялся своим мыслям:

– Это пойдет ему на пользу…

Пини слышала его совершенно отчетливо. Выждала, когда он повернулся к ней спиной, возвращаясь туда, откуда вышел. Метнулась следом. Он вздрогнул, почувствовав на своей шее дуло игломета.

– Тихо! – прошипела Пини. – Мне нужна Наоми. Где она?

– С ней все в порядке, – он резко отклонил голову в сторону и попытался выбить у Пини игломет из рук. Пини присела и, когда незнакомец повернулся, выстрел пришелся ему в грудь. Ругаясь в мыслях страшными словами, Пини подхватила обмякшее тело и затащила под чехол одного из странных палубных орудий. Лучше спустить за борт… Но она не была готова к хладнокровному убийству. Тем более, человека, который лично перед ней ни в чем не провинился. И, к тому же, чьим призванием было сохранять жизнь другим.

Вернулась настороженная, потянула на себя полуприкрытую дверь и столкнулась лицом к лицу еще с одним из экипажа «Громовержца». Этот был ниже ее ростом, с худым, желчным лицом.

– Что ты шляешься по ночам, Рон… – глаза его помертвели от неожиданного ужаса, челюсть отвисла. Больше он ничего не успел сказать или крикнуть, получив в ямку под горлом вторую иглу из обоймы Пини. Стиснув зубы, стараясь собрать в кулак начавшие рваться нервы, Пини только сейчас поняла все безумие своего плана. Одна, незнакомая с внутренним обустройством корабля, что она может? Сейчас в узком коридоре появятся еще люди. Уже не соображая, что делает, чисто инстинктивно Пини выдернула из распростертого тела использованную иглу и опрометью бросилась обратно на палубу.

Притворила, прижав плечом, тяжелую дверь и кинулась в темноту, в поисках укрытия. Наткнувшись на неподвижно лежащее тело. Наклонилась, кусая губы, чтобы не закричать. В висках стучала кровь. Ну, да – это Рон. Судовой доктор, которого она подстрелила первым. Он умер? Прильнула ухом к его груди, услышала слабые удары сердца. Для человека его возраста доза могла оказаться велика. Уложила Рона поудобнее, повернув его голову так, чтобы он не мог задохнуться, подавившись собственным языком или слюной. И долго сидела рядом, пока ее не заставил очнуться от оцепенения гул машины «Громовержца». Протопали по палубе несколько пар ног, заскрежетала лебедка, выбирая якорную цепь.

Если оба ее послания с Баюном и Резвым достигли цели, то подмога, по времени, должна появиться именно сейчас. До этой минуты Пини не допускала мысли о том, что отец не найдет способа справиться с «Громовержцем». Теперь же впервые усомнилась в этом. Неужели конец всему? Конец абсолютной власти отца. Конец ее, Пини, спокойной, полной комфорта и самоуважения жизни? Она так привыкла к ней, хотя нельзя сказать, что отец ее баловал. Да и Бренда умела вышибить любую дурь.

Обо глядела на нее, опускаясь незаметно к закату. «Громовержец» набирал ход, разбивая волны своим могучим напором. Пини сидела на пятках, закинув голову, заглядывая в клок звездного неба, видного сквозь прорезь чехла, служившего ей укрытием. А в ее сознании беззвучно рушился привычный ей мир.

Я – Рональд Гаяр, пятидесяти трех лет, нахожусь в здравом уме и твердой памяти и всегда просыпаюсь в одном из двух мест: дома или в своей каюте на корабле, на котором служу. Как получилось, что над моей головой вместо потолка вонючий брезент, а окно заменяет уголок ночного неба? И кто эта почти совсем голая, крепкая девушка с иглометом в ослабевшей руке. Дремота сморила ее, но чуть я пошевелился, она встрепенулась. Я вижу в свете звезд ее нагие груди, симпатичные такие бидончики и начинаю мало-помалу оживать. И могу, слава богу, и дьяволу, осознать ее слова:

– Где Наоми? – резким толчком сердца возвращается память. Этот вопрос я уже слышал. Увы, Рон, не так ты ловок, как в прежние годы и получил, выходит, заряд парализатора в свое костлявое тело. Яд, похоже, неопасный и я почти очухался.

– Где Наоми?

Она спрашивает о нежданной нашей гостье, которую доставили на борт Ларион и Йо. Девушка в мужском костюме. Кто-то из команды решил, что поймали шпионку. Среднего роста, но сложена, дай бог. В лице ее – что-то неуловимо странное, при повторном взгляде это впечатление пропадает. Наверное, непривычная короткая стрижка… Широкий лоб и при этом упрямый небольшой подбородок. На мой взгляд, прямой нос ее портил, будь он чуток вздернут – какое б милое получилось личико! А так – можно подумать, что она еще и умна. Странная девушка. Когда она небрежно показала, что владеет джойлик – мы все пооткрывали рты. И, оказалось, она знает Арни!

Арни побелел весь. Я давно опасался, что неуравновешенность характера второго адмирала будет, со временем, прогрессировать. И еще эта его проблема… Девчонка, похоже, была ранена, схватилась за Лариона, чтобы не упасть. Я приказал Лариону:

– «Ко мне».

Он с явным удовольствием подхватил ее на руки. Я – человек спокойный, но тоже ощутил жар в крови. А у ребят, столпившихся вокруг, штаны явственно топорщились спереди.

Ларион, повинуясь знаку Арни, оставил нас втроем в моей каюте. Я предложил ей посмотреть ногу и она, без тени смущения, спокойно развязала пояс и скинула свои широкие матросские брюки. Арни не отрывал от нее глаз. Я же занялся своим профессиональным делом. Кость оказалась цела, я наложил повязку и посоветовал дня два поменьше двигаться. Она поблагодарила легким кивком, искоса глянула на Арни. Тот переменился в лице – странное творилось с моим шефом. Спросил сдавленным голосом:

– Ты почему здесь?

Она, морщась, влезла обратно в штаны, затянула пояс.

– Мне холодно. Я устала, – вновь мимолетный, косой взгляд на шефа.

Я предложил ей горячий какао, в моем термосе еще оставалось довольно, и печенье. Пока она утоляла голод, наблюдал за Арни. Скрытая душевная боль и растерянность.

Она обернулась ко мне.

– Спасибо вам… – и продолжала, обращаясь уже к шефу, – Арни… Я отвечу на все твои вопросы.

Шеф уже овладел собой.

– И не трудись сочинять. Пошли!

Я остался один. В некотором смысле. Арни забыл закрыть крышку переговорной трубки, связывающей наши каюты. Он часто оставляет связь открытой на ночь, чтобы иметь возможность быстро позвать меня. Когда ему покажется, что он чувствует себя плохо. Крепкий по природе, Арни все же очень мнителен. В таких случаях мы сидим в его каюте, он даже разрешает мне курить в раскрытый иллюминатор. Я болтаю о пустяках, иногда напускаю на себя глубокомысленный вид, советую глотнуть чуток винца на сон грядущий, дабы снять напряжение… Обычно ему бывает достаточно для этого бесед со мной.

Арни взвалил на себя непомерную ношу. И он – очень одинок. А ведь от крепости его духа зависит многое, в том числе – наши жизни. Так что, заключив со своей совестью договор о ненападении, я прильнул ухом к трубке. Слышно было даже очень хорошо…

Когда Наоми, так звали эту птаху, довела процесс соблазнения до кульминации, я бросил слушать. Неужели ей понадобилось так мало времени, чтобы понять все? И как эта девушка со странным местным выговором воспользуется своей, обретенной над Арни властью? Но, должен сказать, тревога не слишком грызла меня. Что-то произошло между ними еще в бытность в Гнезде Ваги, но девочка умело заглаживала возникшие в их отношениях трещины. Мой опыт подсказывал, что из нее может выйти для Арни хорошая подруга. Или я принимаю за действительность всего лишь сильно желаемое мной?

… А теперь голая амазонка повторяет:

– Где Наоми?

– Она в порядке, – язык уже слушается меня. – Ей ничто плохое не грозит. И, позвольте узнать, кто вы?

Моя незнакомка отвернулась. Я попытался осторожно продолжить разговор:

– Может, это вы желаете ей зла? Почему преследуете ее?

– Я?! Преследую? – горький смешок. – Моя лучшая подруга в руках у…

Она площадно выругалась. Не скрою, мне стало обидно за репутацию шефа в глазах этой гордой натуры. И я решил достичь с ней некоторого согласия.

– Послушайте меня. Самое для вас лучшее: покинуть «Громовержец», пока вас не обнаружили. Берег близко, а плаваете вы, я уверен, великолепно. Если вы с Наоми так дружны – она найдет способ связаться с вами. Повторяю – ничто не грозит ей здесь, но покинуть с вами корабль она сейчас не может. Вы только осложните дело своим вмешательством.

Убедил я ее или нет? Она откинула угол брезента и встала во весь рост. Подала руку, помогая встать мне.

– Хорошо. Я не буду вмешиваться. Чего растерялись? Представьте меня вашему командиру.

Я был поражен.

– Вы хотите остаться на «Громовержце»?

– Ну да. Если, по-вашему, здесь так хорошо принимают гостей, то пусть это распространится и на меня. И… я хочу увидеть Наоми! Докажите мне… – голос ее прервался.

Мы стояли с ней на палубе, небо на востоке начинало сереть, вдоль горизонта тянулась черная полоса берега. «Громовержец» готовился обогнуть Толстый мыс. Теперь я узнал свою неожиданную спутницу, и это открытие не добавило мне радости. Пенелопа Картиг – дочь первого адмирала.

– Пини… – она вздрогнула, а я продолжал самым искренним тоном, – поверьте, вам лучше покинуть нас. Не вводите Арни в соблазн – уж очень ценная вы заложница. Не берусь гадать, как все обернется. Не медлите, бегите!

Она пристально вгляделась в мое лицо.

– Ведите меня к Наоми. Или мне тащить вас за шиворот?

Я сдался.

– Хорошо. Вы сами сделали выбор, помните. Идемте. Я провел ее в кают-компанию, в такую рань там никого не было, и вызвал Арни. Шеф вошел радостный, быстрый. Увидел сидящую в кресле Пини, со смехом всплеснул руками. Он не ответил на ее все тот же, заданный со сдержанной яростью вопрос и ушел, чтобы вскоре вернуться вместе с Наоми.

Пини подалась вперед. На лице ее отразилась живейшая радость, сменившаяся растерянностью и, затем, ужасом. Невероятным усилием воли она взяла себя в руки, теперь только гнев владел ею. Горькие и грубые слова упрека, сорвавшиеся с ее губ, я не считаю нужным здесь приводить. Наоми не ответила, стояла спокойная, бледная, под глазами залегли глубокие тени. А шеф взъярился:

– Заткни свой грязный рот!..

Наоми быстро взяла его ладонь в свою.

– Она устала, не в себе… Пусть отдохнет.

Отпустила руку Арни, подошла к Пини, ласково дотронулась до ее лба.

– Все хорошо, Пини. Все будет хорошо.

Пини безучастно уставилась в пол, разглядывая затейливый узор ковра.

8. ВЕЛИКИЙ ЧИСТИЛЬЩИК

Иллюминатор в каюте Пини закрывался снаружи броневым щитком и сквозь узкую прорезь в нем проникал тонкий луч света. Пини, лежа ничком на койке, следила за ним, отмечая изменение курса «Громовержца». Короткий сон, от которого она очнулась, напоминал беспамятство, но Пини чувствовала себя отдохнувшей. Свет в каюте становился ярче, корабль поворачивался правым бортом к восходящему солнцу. Пини обратила внимание, что он не вальсирует в обнимку с волнами, как деревянные суда отца, а давит их своей тяжелой мощью. «Словно насилует».

Насторожилась, услышав, как в дверном замке поворачивается ключ, быстро села на койке, готовая дать отпор.

– Это я, – голос Наоми казался тихим из-за толстой двери.

Наоми появилась бодрая и такая довольная жизнью, что захотелось тут же дать ей по башке и отнять ключ от каюты. Наоми уловила ее невольное движение.

– Я запру от посторонних, не тебя, – и, сделав это, тут же кинула ключ Пини.

– Теперь можешь бить меня головой о стенку…

– Толку-то, – буркнула Пини, уязвленная тем, как легко читает ее мысли неверная подруга. – Я для тебя – примитив, деревенская дурочка. Пожалеть ее, приголубить… А я думала, что… что…

Наоми села рядом, обняла ее.

– Ты думала, что пытаешься меня спасти. И обнаружила, в конце концов, что я сама о себе позаботилась. Обесценила твои помыслы, выставила тебя в нелепом, смешном виде. Это не так. Я очень благодарна тебе, Пини.

Только вволю выплакавшись на ее плече, Пини смогла рассказать Наоми обо всем, что с ней приключилось. Наоми, слушая, ни разу не перебила.

– Спасибо. Еще раз тебе спасибо, – вымолвила она, когда Пини выговорилась. – Теперь скажу я. Объясню, что с тобой происходит. Ты ревнуешь Арни ко мне.

– Я… – Пини мысленно переставляла слова Наоми то так, то эдак. – Я ревную тебя…

– Нет. Еще раз: ты ревнуешь Арни…

Слезы Пини мгновенно высохли.

– Не тычь мне в нос этим ублюдком! Все – твои фантазии. Сейчас скажешь, что я полезла на «Громовержец» трахаться с… с Арни и застала его на тебе!

Наоми начала тихо смеяться, уткнувшись лбом ей в грудь.

– Пини! Забудь на время, что он сделал, что на ножах с твоим отцом. Забудь. И погляди снова. Симпатичный парень, правда?

– …Нервный немного.

– Он всегда нравился тебе, Пини. Я угадала? Ты ведь знаешь его давно.

– С детства. Такой холодный и неприступный юноша. Я любовалась им издали, боялась, что заметит. В тринадцать лет я еще нескладеха была.

– Вот. Как бы все сложилось, будь ты посмелей. Или Вага подальновиднее. Выдать тебя замуж за Арни… – Наоми теперь размышляла вслух, не глядя на Пини.

– Хотя, первый адмирал как раз и был дальновиден. Сделать Арни своим зятем – означало передать, со временем, власть ему. Вага не захотел.

Приглушенный свист… Что-то пронеслось и упало с раскатистым грохотом в воду, невидимую за броневой заслонкой иллюминатора. Лучик света переполз с пола на стену каюты, побледнел и погас. Корпус «Громовержца» содрогнулся с глухим гулом. Затем еще раз. И еще.

– Главный калибр, – прошептала Наоми.

И, вдруг, звенящий удар! Последовавший разрыв оглушил их обеих. Пини, вздрогнув, зажмурилась, желая, чтобы «Громовержец» мгновенно ушел на дно. Только бы они с Наоми ничего не успели почувствовать. Так они и сидели, обнявшись, пока орудия корабля не прекратили огонь. Больше прямых попаданий не было. Тот единственный снаряд, достигший цели, просто отскочил от стальной брони и потом разорвался, не причинив вреда.

Световой зайчик вновь занял место на полу.

– Все, что ли? – Пини не удался непринужденный тон.

Наоми не ответила. Теперь она выглядела потерянной, внезапно утратила весь свой кураж. Пини, почти против воли, стало ее жаль. Совсем запуталась, бедная. Отец прав в своей оценке Наоми. Редкостная, временами, отвага соединяется в ней со столь же поразительным отсутствием духа. Струхнула, попав в лапы Арни и его своры. Теперь пытается объяснять всем, а главное, самой себе, почему поступила так, а не иначе.

– Пини, не обижайся, пожалуйста. Сможешь выслушать?

– Выкладывай, – у Пини тоже упало настроение.

– Ты смоешься отсюда и сделаешь это скоро. Мы сейчас шлепаем к Вагноку со страшной силой. Еще часа два и окажемся ввиду береговых батарей. До этого времени тебя здесь и близко быть не должно.

Пини не поняла:

– А ты?!

– Лапа моя задняя все еще болит. Плыть придется километров пять, если не больше. Не смогу.

Пини лихорадочно соображала…

– Тогда, как ты сказала…

– Оставь. Глупая была идея. Я тоже потеряла голову, когда намекнула на это. Одна женщина – женщина адмирала. Вторая – корабельная шлюха. Всегда так было. Арни голову оторвут, какой бы он ни был вождь. Представь: двести изголодавшихся молодых мужчин. Или тебя прельщает такая карьера? Шучу, не дерись!

– Я, – зло парировала Пини, – дочь первого адмирала! Никто не посмеет…

– Еще как посмеют. К первому адмиралу здесь особое отношение. Сама понимаешь.

– …Но, что будет с тобой?

– Да ничего. Арни у меня вот где, – Наоми сжала в кулак свою небольшую, крепкую ладонь, – скажешь отцу: я постараюсь отговорить Арни от безумств. От атаки на город и порт. Сам Вага тоже пусть не сильно злобствует.

– Ну, и…

– Все. Скоро Арни сам отправит меня на берег, оберегая мою драгоценную жизнь. А папаша твой соберет те силы, что у него еще остались в загашнике и равновесие восстановится. «Громовержец» хоть и могучая машина, а слабых мест у него полно. Просто так, думаешь, болтался у подножия Толстого мыса? Ре-мо-нт! Сломался, пока шлепал вокруг Острова.

Пини, после недолгого колебания, решилась:

– Я тогда отправила сообщение. Резвый должен был привести помощь…

Наоми призадумалась.

– Скорее всего, Вага послал людей только наблюдать за «Громовержцем» и они видели, как он продолжил путь. Дали знать на батарею и нас обстреляли, когда мы проходили створ.

– Ты намекаешь: отец не знает, что мы здесь?

– Отнюдь. Он хорошо представляет себе, что происходит.

– Тогда почему…

– Да потому, Пини. Что ему наши жизни, когда за ним двести тысяч жителей Вагнока. Если он их не спасет – грош ему цена. И конец его власти. Утешайся тем, что в случае победы он жестоко за нас отомстит. Хватит валяться, вставай.

Долго одеваться Пини не пришлось, кроме плавок на ней по-прежнему ничего не было, а пояс с иглометом у нее отобрали. Наоми же, подтянув штаны, закатала их до колен, а рубаху лихо завязала узлом спереди, оголив живот. Было заметно, как она осторожно ступает на левую ногу. Пини вдруг пришло в голову, что она делает это нарочно, хочет еще раз показать, что не может последовать за ней в ее бегстве с «Громовержца».

– Держи, – Наоми протянула Пини завернутый в фольгу сверток, вынутый ею из кармана штанов. Развернув, Пини обнаружила коричневую тестообразную массу.

– Что это?

– Лопай.

– Что за дрянью ты меня кормишь?

Впрочем, догадаться было нетрудно. Замешанная на воде мука из жареных зерен малли. Жратва грузчиков и тому подобной братвы.

– Давай, не задерживайся, – Наоми подцепила коричневый комок, слизнула с пальцев. – Через полчаса у тебя наступит бешеный прилив сил.

Пока Пини ела, всерьез осознав, как голодна, Наоми коротко обрисовала путь, что привел ее на «Громовержец». С содроганием Пини выслушала рассказ, как Наоми только чудом не сорвалась в пропасть. Вспомнила о своем мгновенном ужасе при виде следов оползня. Ей снова стало жаль Наоми.

Она с испугом подумала, что пережитое повлияло на способность Наоми соображать. Та, без тени сомнения, отперла дверь, распахнула и показала Пини «идем».

– Ты в своем уме? – прошипела Пини, – хватая ее за плечо. – Не осмотрелись даже!

– Пустяки. Бери меня под руку, а то я уже ковыляю. Глазами по сторонам не зыркать, смотреть вниз. Вряд ли на палубе больше четырех человек – ерунда. Я сегодня в ударе.

«Не вижу я весь белый свет,

А вы меня. Меня здесь нет»

– …Это ты говоришь, Наоми?

– «Молчи»

Волны разбивались о корпус идущего полным ходом «Громовержца» в клочья белой пены. Пини поразил по-прежнему опущенный по левому борту трап. Что за бардак на этом корабле! Она ступила на трап, придерживаясь за поручень, от вида бегущей назад воды кружилась голова.

– Прыгай как можно дальше!

Пини быстро обернулась, бросив прощальный взгляд на замершую с отрешенным видом Наоми и увидела совсем близко еще одного человека. Молодой матрос молча смотрел на них. Ее как обожгло. Оттолкнулась, что есть силы и вошла, наискось, в волну. Нырнула, работая яростно руками и ногами.

Когда голова ее вновь поднялась над водой, «Громовержец» был уже метрах в ста впереди и быстро удалялся. Пини нырнула еще разок, на всякий случай, стараясь задержаться подольше… Она ничего не понимала. Ее бегства в упор не заметили. И сквозь царящий в голове сумбур проникла еще одна странная мысль. Человек, которого она тогда, ночью, подстрелила вторым, после доктора Рона. Он должен был долгое время проваляться в обмороке. Если кто нашел его и оказал помощь, то почему не поднял тревоги? Выходит, никто на него так и не наткнулся – все дрыхли без задних ног, и он оклемался сам. А память ему отшибло и он после ничего не заподозрил?

Странное судно – «Громовержец».

У причала Тойво увидел своего десятилетнего сына.

– Что делаешь здесь?

– Когда ты возьмешь меня в поход?

– Не сейчас, Дани. Мне нужны крепкие парни, набирайся сил. Скоро уже. Ступай домой, пусть Урсула накормит.

Тойво подчеркнуто не заметил обиды Дени. Думает, что взрослый уже сидеть дома и утирать сопли малышу Яну. Пусть потерпит немного. Растет бойцом. Месяц назад в мальчишеской драке так здорово завалил тупицу Хлоста. Вспорол живот одним движением ножа. Хлост выл и полз, волоча за собой разматывающиеся кровавые внутренности, пока его не добили. Тойво положил руку на плечо сына.

– Скоро. Мы с тобой пойдем в такой поход, какого не видел еще никто. Иди домой.

Он взошел на борт «Ретана» спокойный, собранный, будто и не было двух бессонных ночей, вызванных непонятной задержкой в исполнении замысла. Так долго лелеемого и тщательно подготовленного. «Громовержец» все же зашел в Большую бухту, вместо того, чтобы прямо следовать на юг. Затем непонятная остановка ввиду Ганы. Ситуация определилась сутки назад, когда эстафета передала первое сообщение. Успех. Не все прошло гладко, он догадался. Такова жизнь: потерь нельзя избежать, но, в конечном счете, его, Тойво, гений победил. Утраты он восполнит, незаменимых нет. Только его, Тойво Тона – не заменит никто. Кому бы удалось такое! Теперь, миновав Гану, «Громовержец» спустился на юг, к Тиру и входит в гавань. Его еще не видно, но сигналы эстафеты приходят каждые десять минут. Больше не полощется на ветру красная тряпка – флаг тупорылого Арни. Вместо него – шлейф из черных лент. Тойво Тон – великий чистильщик Мира.

«Ключ отдашь мне», – я помнил наказ шефа, когда запирал Пини в отведенной ей каюте.

– Вода для питья. Там – освежитель. В ящике стола – галеты. Одежду вам принесут позже. Сами вы – в порядке, говорю это, как врач.

Она презрительно сощурилась. По тому, как часто облизывала губы, я понял, что ее давно донимает жажда. В остальном она на редкость хорошо перенесла физические и нервные нагрузки прошлой ночи. Постаравшись изобразить на лице почтение, я вышел, не забыв запереть за собой дверь каюты. Успеха у этой амазонки я не имел.

Зато, как оказалось, имел его у новоявленной подруги шефа. Она окликнула меня, когда я шел к себе.

– Подождите немного, Рон. Я не угонюсь за вами.

– Если будете все время бегать, за мной ли, за кем другим, не надейтесь, что нога ваша скоро придет в норму, – заметил я.

Она засмеялась.

– Так дайте мне руку.

Мы вместе прошли ко мне, я усадил и еще раз осмотрел ее. Никаких осложнений от травмы не предвиделось, о чем я и сказал ей. Улыбаться она умела очень мило.

– Почему вы не называете меня по имени? – вгляделась пытливо в мое лицо.

– Э-э… Наоми, я еще не привык.

– И как вы ко мне относитесь?

– Видите ли,… Наоми (я исправился, да?), я никак не мог решить для себя: красивы вы или умны?

– А теперь?

– Теперь скажу: вы – тщеславная дура.

Она звонко расхохоталась. Легкий акцент (упоминал ли я о нем раньше?) придавал своеобразие ее речи, а непринужденная манера держаться нравилась все больше. Наоми сидела на диване так близко, что я ощущал исходящее от ее тела тепло и запах чистой, здоровой женщины.

– Я принимаю ваш комплимент, – она вдруг коснулась моей щеки губами. – Красота для женщины важней ума.

Мне достаточно много лет, чтобы не краснеть, как мальчишка и не бояться неловким словом повредить только начавшим складываться отношениям.

– Наоми… (видите, я в третий раз назвал ваше имя!) если б я был хуже воспитан…

– Тогда?

– Вытряхнул бы вас из вашей одежды и зверски изнасиловал.

Наоми быстро встала, опершись на мое плечо.

– Надеюсь, вы подождете, пока я соглашусь.

И оставила меня в радостно приподнятом состоянии духа.

Затем я приводил в порядок свою аптеку, проверял инструменты, еще было что-то, так пролетело два часа. А потом… я вышел, кипя злобой и желчью, не зная, куда иду. На нее я наткнулся почти сразу, она возвращалась в каюту своего покровителя. Остановилась, с кроткой полуулыбкой подняв на меня взгляд блестящих карих глаз. Я постарался сдержаться.

– Буду весьма признателен, если вернете мне ключ от каюты Пини!

Она молча подала мне на ладони ключ.

– Я не заперла снова. Теперь уж незачем. Пини плавает прекрасно, не бойтесь за нее, – в словах ее звучала откровенная насмешка.

Я задержал дыхание, сосчитал до десяти.

– Вы же почти расправились со мной. Счастье, если смогу после этого покинуть «Громовержец» живым. Отделавшись лишением всего жалованья и драконовским штрафом. За что вы меня так подставили?

Наоми взяла меня за руку.

– …Вы, правда, очень хорошо воспитаны, Рон. С Арни я объяснюсь сама. Меня он послушает.

Я недоверчиво хмыкнул.

– Лишили его бесценной заложницы.

– Нам от Пини никакого толку!

– Почему?

– Да так. Представьте хоть на минуту, что Арни не одержит решительной победы, и вынужден будет торговаться с Вагой, вытягивая уступку за уступкой.

– Тут его дочь и стала бы козырем…

– Глупости. Пини – из несгибаемых. Она или бежала бы от вас или покончила с собой. Теперь смотрите с другой стороны. Вы – Вага. На вас давят, вам угрожают. Цена – жизнь дочери. За вашими плечами двадцать лет власти и побед.

У меня пересохло в горле.

– Довольно. Вы правы, Наоми. Он, конечно, попытается ее выручить… Силой, хитростью… Но не уступит ни в чем. Если Пини погибнет, а так и случится – он отплатит страшной ценой всем, кому сможет. И ни в чем себя не упрекнет потом.

– Да. И – война. Никому пощады. Остров в огне. Арни победит. Кем он хочет править? Мертвыми на пепелище?

Не знал я, что ей ответить.

– А вы, Наоми… Чего хотите вы?

– Попервоначалу, помогите втолковать Арни то, что я вам показала.

– Вы не точно выразились. Выговор у вас почти правильный, а… Надо говорить «объяснила», а не «показала».

– Но вы увидели, что я вам … объяснила?

– Должен признаться, да. Вы еще, ко всему, хорошая актриса.

Мы вошли к Арни. В отсутствие шефа никто не имел права заходить в его каюту, но теперь Наоми считала это помещение своим. Я взглянул на хронометр на стенке (дорогущая штука!) – Арни скоро передаст вахту первому помощнику и вернется к нам, а «Громовержец» ляжет в дрейф на исходной позиции. Ненадолго. За это время нам предстоит убедить Арни. В чем? Настрой Наоми мне был понятен: притушить страсти, добиться для Арни достаточно почетных условий примирения. И наслаждаться затем положением второй леди Острова. Нет – первой, ведь у Ваги уже семь лет после смерти Арды нет постоянной спутницы.

Так размышлял я, пока мы с Наоми ждали Арни. Наоми уселась на диван напротив меня, я развалился на втором, служившем постелью шефу. Эта девочка вновь прятала насмешку, теперь она дразнила меня тем, что избегала подходить близко. Минуты текли.

Зрачки ее вдруг расширились. Дверь распахнулась. Наоми кубарем скатилась с дивана. Вошедший оказался не Арни, а один из матросов. Тяжелый игломет уверенно лежал в его загорелых руках. С сухим треском три стальные стрелы пронзили кожаную спинку дивана в том месте, где только что сидела Наоми. Я успел заметить, как взвихрились ее волосы, так близко прошли выстрелы.

Дуло игломета повернулось ко мне: стрелок действовал с профессиональным автоматизмом. До его сознания еще не дошло, что первая жертва избежала гибели. Свернувшись в падении в клубок, Наоми врезалась ему в ноги и нападавший, потеряв равновесие, рухнул вперед, головой ко мне.

Он оказался тертый калач. Сгруппировался, перекатился и мой удар ребром ладони попросту не достиг цели. Он уже встал, мне не хватало доли мгновенья, чтобы избежать смертельного выстрела, когда сапожок, обтягивающий изящную, с высоким подъемом, ступню Наоми, впечатался ему промеж ног.

Эта картина стоит у меня перед глазами и сейчас, когда я пишу эти строки. Есть в ситуации, когда женщина – источник жизни и нежности, бьет мужчину по детородным органам – особая, изощренная жестокость. Так или иначе, этот тип получил свое. Взвыл, согнувшись, выпустил, наконец, из рук оружие, глаза его помутнели. Я тут же перерезал ему горло маленьким острым скальпелем, недаром в моей жилетке так много карманов.

– Мы испортили ковер, – только и смог вымолвить я.

Наоми не испугалась крови, держалась молодцом, только выглядела неестественно веселой.

– Я, наверное, садистка. Мне хорошо оттого, что он умер.

– Наоми! Если б не вы, здесь был бы не один труп, а два. Наши с вами. Похоже, не только мы не согласны с Арни.

Она побледнела. Я думал о том же. Шефу положено смениться полчаса назад. Вместо него появился убийца. Это могло означать только одно – Арни мертв. С удивлением заметил, как дрожат мои руки.

– Наоми… Вы хорошо умеете вживаться в ситуацию. Может нам имеет смысл и сейчас поставить на победителей?

9. ГЕНИЙ

Пини перевернулась на спину, раскинув руки, чтобы отдохнуть. Вода почти закрывала ей лицо, солнце в высоком небе слепило глаза. Прошло несколько часов после бегства с «Громовержца», Пини не могла бы сказать точно – сколько. Сознание временами туманилось, словно на несколько секунд она проваливалась в сон. И только набегающая волна, накрывая с головой, приводила в чувство. Скоро веки ее сомкнуться совсем и она не сможет их открыть. Наоми ошиблась. У Пини больше не осталось сил…

Они с Наоми стояли на крыше Гнезда, окутанные искрящимся туманом. Наоми говорила странное и Пини в отчаянии взмолилась:

– Наоми! Я ничего не могу понять! Можешь объяснить по-человечески?

Лицо Наоми стало злым, в уголках плотно сжатого рта притаилась ненависть. Никогда Пини не видела ее такой.

– Олигофренка! Ничтожество! Давить вас, убогих в колыбели!.. – дальше шла одна непристойная ругань, громом отдаваясь в ушах Пини. Вне себя от потрясения и горя, Пини вскинула руки.

– За что? Что я тебе сделала? Из-за тебя же погибаю!

Наоми хрипло расхохоталась.

– Так и задумано, дура! И никаких следов!

Она еще смеялась, когда Пини бросилась на нее. И забила по воде руками.

Теперь Пини решила плыть, пока возможно. К счастью, наглотаться воды она не успела. И привидевшийся кошмар наполнил адреналином ее кровь.

Пини плыла брассом, опустив лицо в воду, вдыхая в короткие моменты, когда голова оказывалась при очередном гребке выше воды. Ощущение времени исчезло. Зачем она делает каждое движение, куда стремиться и как скоро достигнет цели, если вообще это произойдет?

Рядом с нею плеснуло весло, и ее подхватили сильные руки.

– Победители в нас не нуждаются, уверена, – Наоми говорила тихо, будто сама с собой. – Они послали человека очистить каюту для нового хозяина. И… нечаянная задержка в смене мизансцен.

Я понял ее. Те, кто направил к нам убийцу, пока не знают, что порученец не справился с заданием. Я поднял игломет мерзавца, стараясь не испачкать руки в темной луже крови. Меня переполняли ярость и жажда мести.

Наоми кинулась к столу, выдвинула ящик и вынула револьвер Арни. По тому, как она держала его, видно было, что умеет-таки обращаться с оружием.

– Мятежом руководят люди, считающие всех, кроме себя, идиотами! – она не сводила глаз с полуоткрытой двери. Послышались уверенные шаги, вошли Йоган и Ларион. Теперь мой коронный удар получился вполне. Йоган вырубился сразу, осев на забрызганный кровью ковер. А Ларион растерянно воззрился на Наоми.

– Пришел убить меня, да? – она говорила нежно, проникновенно. – Тогда сделай быстро.

– Что вы? Вы ж ни при чем! – вырвалось у Лариона.

– Неужели? Я сидела здесь, и он вошел… – Наоми показала на пробоины от стрел в спинке дивана.

Ларион был потрясен.

– Никто не собирался вас у… – он подавился словами.

Тем временем я запер дверь. Йоган очухался и дергал связанными руками и ногами, пытаясь освободиться, что, естественно, ему не удалось. Он извивался, как червяк, и затих только тогда, когда я показал ему свой скальпель. Извернулся, покосился на револьвер в руке Наоми.

– Жаль, не удавил тебя сразу, давалка!

Ларион дернулся.

– Заткни хлебальник!

Прошло немногим больше суток, как Ларион с Йоганом доставили Наоми на борт «Громовержца», а один из них уже был ее рыцарем, второй – врагом.

– Тогда объясни мне, Ларион… Что происходит?

– Ну… это… первый помощник (кивок в сторону скрючившегося на полу Йо) сказал, ну… авантюра. Поход на Вагнок. Многие тоже согласны. Договорились, что Арни… адмирала… ну…

– Убить?

– Нет! Как можно? – Ларион страдальчески морщился. – У адмирала со здоровьем не все путем, ну… вроде, как… отдохнуть…

– Другими словам – под арест.

– Нет, то есть…

– Да.

– Вроде он должен, ну… сам…

– Понятно, – Наоми вздохнула. – Где сейчас Арни?

– Н-не знаю.

Наоми положила руку на крутое плечо Лариона.

– Ты хороший, надежный друг. Я тебе верю. Но, думаю, тебя ввели в заблуждение. Ты был на мостике?

– Нет. Йо спустился оттуда, позвал меня…

– Да. Помочь убрать трупы. Рона, врача, который лечит все ваши раны и… мой.

Жилы на шее Лариона надулись. Он наклонился к лежащему Йо, взял за горло, приподнял. Глаза первого помощника выкатились из орбит.

– Это правда, пидор? – Ларион ослабил хватку, желая услышать ответ. Вместо икающего и пускающего слюну Йо, ответила Наоми:

– Правда. Он мог и не знать, что Рон тоже здесь, но насчет меня был уверен. Убрать меня следом за Арни… Что они сделали с Арни? – ее надрывные интонации все больше распаляли Лариона. Опасаясь, что он всерьез задушит Йо, я приказал Лариону отпустить его.

– Положи его на диван.

Йоган хрипел, его впалая грудь судорожно качала воздух сквозь больное горло.

– Ларион погорячился. Успокойся, Йо, – я говорил негромко, весомо. Как бы случайно из кармана моей жилетки выпали и повисли на цепочке часы. Крышка их была отполирована до зеркального блеска. Йоган зажмурился от солнечного зайчика, сверкнувшего ему в лицо.

– Не волнуйся, Йоган. Этот свет поможет тебе успокоится, вернет силы. Смотри сюда.

Часы мои качались перед его носом.

– Ты спокоен, расслаблен. Все планы удались, и ты вспоминаешь их в присутствии надежных, доверенных людей. Расскажи все, тебе есть, чем гордиться.

Черты лица Йо смягчились, он заговорил, прикрыв веки. А Ларион с Наоми смотрели на меня во все глаза. Я был в ударе, никогда еще сеанс быстрого гипноза не удавался мне с таким блеском.

Через двадцать минут заговор со всеми подробностями и именами участников оказался у меня, что называется, в кармане. Мятежников оказалось до смешного мало – двенадцать человек. Машинное отделение заговор не охватывал, предполагалось, что там неукоснительно исполняют команды с мостика или из каюты адмирала. Основной части команды, а это еще двести девять человек, собирались объявить о скоропостижной кончине Арни и изменении цели похода. Командование брал на себя Йо.

Арни убили в верхней рубке, когда он передавал вахту Йо. Тело его и сейчас там. Вахту держит за него один из заговорщиков, пока Йо вступает в свои права командира.

– Вы гений, Рон, – прошептала Наоми.

Я мысленно согласился с ее оценкой. Что касается Лариона, то он так и стоял, ошарашенный всем услышанным.

– Рон, «Громовержец» уже изменил курс…

Пока бедный Йоган упускал свое счастье в нашей теплой компании, механизм заговора продолжал по инерции раскручиваться.

– Я еще и герой, – скромно уточнил я. – Давайте сюда револьвер. Этот игломет слишком велик, в карман не упрячешь.

– …

– Иду в рубку с Ларионом. Быстро там разберусь, оставлю Лариона на штурвале и вернусь. А вы покараульте нашего общего друга, он скоро проснется. Чуть только дернется – пристрелите.

– Рон! Я с вами!

Мне стоило труда переубедить ее. Упрямством она могла поспорить со своей ненормальной подругой.

Мы с Ларионом уже выходили, когда меня охватило странное ощущение. Через мгновение я сообразил, что «Громовержец» вновь меняет курс. Мы нашли Арни в рубке, рядом с трупом рулевого. Две ножевые раны в груди, сквозное ранение правого предплечья, ушиб головы. Видно, он пришел в сознание уже тогда, когда Йо поставил себе замену, а может и раньше, и у него хватило ума дождаться, пока первый помощник уйдет.

Тогда он сумел встать и ударом здоровой руки перебил рулевому шею. Он даже попробовал вернуть корабль на прежний курс, но силы изменили ему. Арни пытался ползти, на это указывал кровавый след на полу. Несмотря на большую кровопотерю, он все еще был жив.

Я перевязал его, израсходовав весь свой пакет, который всегда ношу в левом кармане жилетки. Самое смешное: обе раны на груди оказались не опасны. У Арни мощная мускулатура и ножичек, которым преданный первый помощник закалывал шефа, попросту не достал цели. Беспокоила меня иглометная рана руки и возможное сотрясение мозга. А если стрела отравлена…

Дальнейшее опишу коротко. Заговорщиков, за вычетом двух убитых, плененного Йо и прозревшего Лариона оставалось восемь человек. Второй помощник в их число не входил. Я вызвал Файда в рубку, где он воочию смог убедился в правдивости моего рассказа. Арни уже пришел в себя и, хотя был очень слаб, нрав его остался неукротим.

По требованию Арни его вынесли на палубу. Когда отревела сирена, оглашая сбор экипажа, я вышел вперед, изложил суть дела и добавил:

– Восемь уцелевших изменников стоят вместе с вами! Мне известны их имена. Пусть сознаются сами! Этим сохранят свои жизни. Как только я назову первое имя – станет поздно. Даю десять секунд! Один!.. Два!..

Кто-то рванулся, кинулся к борту. Его сбили с ног, скрутили. Двое повалились на колени, этих схватили тоже. Остальные пятеро стойко выслушали свои имена и также спокойно позволили себя взять. Арни наблюдал это действо, я видел, как тяжело удается ему сохранять ясность сознания. Он сидел на раскладном стуле, лицо посерело, на висках повисли капли пота. Часто морщился от сильной головной боли.

– Завтра. Тех двоих – на берег. Остальных – кончить. Рон, позаботься, чтобы у них, прежде чем околеют, развязались языки.

– Я вам – не заплечных дел мастер, – с достоинством парировал я. – Кроме того, я и так знаю все. Вы забыли, что Йо раскололся, – на деле у Арни не было времени об этом узнать.

Он криво ухмыльнулся.

– Я пошутил, старина. А как… – голова его поникла на грудь.

Двоих помилованных заперли в каюте, что на короткое время была пристанищем Пини, приговоренных поместили в грузовой трюм, приковав цепями. Каюту шефа к тому времени отмыли и привели более-менее в божеский вид. Кстати, я забыл сказать о реакции Наоми, когда мы пришли забирать Йогана.

Она так и сидела, понурившись, Йо рядом валялся в прострации. Молча подняла голову. Посветлела лицом, услышав, что Арни жив, вздохнула и хлопнулась в обморок. Не думаю, что ей так уж был дорог Арни, просто сказалось нервное напряжение. А вот шеф увяз всерьез. Перед тем, как отрубиться, он хотел спросить о ней!

И еще. Одним из двоих «добровольно» сдавшихся был Крис. Мальчик тоже участвовал в планах убийства шефа. Никак я этого не ожидал.

К вечеру следующего дня Арни заявил, что ему намного лучше. Шеф мне не нравился – лихорадочный блеск глаз, лицо покраснело. На мое предложение лечь в постель свирепо огрызнулся. Но на палубе снова предпочел сесть в специально принесенное из кают-компании кресло. Наоми велел стать от него по правую руку, я встал слева. Исподволь приглядывался к Наоми, молчаливой и бледной.

Утром у нее вышел крупный разговор с Арни, я счел своим долгом быть в курсе. Вы понимаете, о чем я. Реплики шефа были слышны плохо, он говорил тихо, но угрожающе яростно. Наоми же прошла все стадии: от всхлипываний и мольбы до воплей базарной торговки. Она утомила шефа своим спектаклем, к тому же Арни страдал от ран. В общем, он сдался. Преимущество внезапности, надо думать, утеряно, экипаж заметно деморализован. Проще отложить серьезную драчку до лучших времен.

Но передышка будет недолгой, предупредил он Наоми. Она оросила его лицо слезами, так я представил картину, прижимая к уху раструб переговорника. Вспомнил, как слушал их первую ночь. Эта женщина… Ее удивительное лицо, жаркое дыхание, горячее, крепкое, гибкое тело… Мне всегда нравились женщины среднего роста. С трудом прогнал видение. Честно признался себе, что завидую Арни черной завистью. А также вспомнил ее слова: «Вы гений, Рон», ее восторг. Возможно ли?

Итак, выстроили экипаж, вывели осужденных. Казнь была проста. Всем шестерым предложили сойти по трапу со связанными за спиной руками. Если вы, кто читает мои записки, в такой ситуации умеете плавать – ваше счастье. Я таких ловкачей не встречал. И эти парни не долго задержались. Всплеск, круги на воде, пена. Выводили по очереди. Начиная со второго, каждый видел судьбу предшественника. Один не удержался, упал, разбив лицо о трап. И медленно сполз в воду, прилагая отчаянные усилия удержаться. Йо шел последним и усмехнулся мне в глаза:

– Великий чистильщик своего слова еще не сказал!

Непринужденно сошел по трапу до последней ступени. И шел так неслышно и легко, что меня пробрала дрожь от сумасшедшей мысли, что он сейчас пойдет по воде! Нервы, конечно. Бывший первый помощник Йоган Шир пошел ко дну так же, как его товарищи.

Затем настал черед Криса и того, второго парня. Крис был ошеломлен. Закричал:

– Вы же обещали!

– Обещал, – Арни не повернул головы, сидел с видом полубога. – Руки-ноги у вас не отсохли. До берега – пустяк, с десяток километров, мы еще не ушли далеко. Пошел!

Мальчик дико озирался. Увидел Наоми.

– Да скажите ему!

Наоми закусила нижнюю губу, борясь с собой, а сама не могла оторвать глаз от Криса. По моему знаку двое схватили мальчишку, раскачали и вышвырнули за борт. Второй держался достойно. Сошел по трапу, красиво прыгнул. Больше я никогда не встречал этого паренька. А вот с Крисом вышло похуже.

Он барахтался рядом, подплыл, уцепился, рыдая, за трап. Этого Наоми уже не смогла вынести. Сорвалась с места, сбежала по трапу, придерживаясь за поручень и, схватив Криса за волосы, буквально выдернула его из воды. Он взошел следом за нею на палубу, цепляясь за нее, как ребенок. Наоми развернула его за плечи к себе.

– Успокойся.

И быстро отхлестала по щекам.

Криса увели. Немного повеселевший Арни встал во весь свой немалый рост.

– Все! С этим покончили. Слушать сюда! Мы слишком долго болтаемся в дрейфе. Рагу из Ваги сделаем позже! А сейчас покажем этому прыщу на славной морде нашего Мира – Тойво Тону, что мы – кусок не по его узкой глотке! Вот мое решение, моя твердая воля. Идем на Тир! Зароем эту кучу дерьма!

Шеф таки вдохнул бодрость в людей. Его выразительный голос, взмах сжатой в кулак левой руки, когда правая эффектно лежала в перевязи:

– Вы идете со мной?

И единодушный рев двухсот глоток:

– Да-а-а!

Я вернулся к себе, и не успел приготовиться ко сну, как в дверь осторожно постучали. Я впустил Наоми. Она уселась в мое кресло, локти на стол, обхватила голову руками. Ее колотила дрожь. Я осторожно взял ее за руку, и так мы сидели в полутьме, пока «Громовержец» разводил пары и ложился, набирая скорость, на обратный путь. По времени мы подходили к створу, было совсем темно, но когда на мостике Арни, можно не опасаться ошибки. В этот раз нас никто не обстреляет – во время первой же дуэли с нашим кораблем батарея Толстого мыса была полностью уничтожена.

Я заставил Наоми выпить успокоительного, она сперва отнекивалась, потом пожала плечами с вялым согласием. Настоятельно посоветовал ей пока занять отдельную каюту, что предназначалась Пини.

– Вас я не буду запирать, обещаю, – хоть как-то старался развеселить ее.

– Спасибо… Давайте ключ.

– Разве он еще не у вас? Прошлый раз я и не заметил, как вы его выудили.

Она так горестно вздохнула очередной моей плоской шутке, что я тут же отдал ей ключ. Тихо пожелала спокойной ночи и оставила меня.

Еще через пять минут мне в дверь забарабанили кулаком. Арни на мостике потерял сознание, его принесли, он горел в огне, бредил. Это несчастье затмило все. Я почти не обратил внимания, как кто-то крикнул, что бывший юнга Крис бросился за борт в то время, как мы подходили к створу.

Файд, второй помощник, положил «Громовержец» в дрейф, не рискуя в темноте входить в узкие ворота, ведущие из Большой бухты в океан.

Пини быстро взбежала по ступеням парадного входа. Длинное голубое платье прекрасно сидело на ней, разрез сбоку при каждом шаге открывал стройное бедро. Легкие туфли на высоком каблуке дополняли ее наряд. Волосы она заколола сзади и только одна светлая прядь, выбившись, падала на лоб.

Вага увидел дочь из окна рабочего кабинета и испытал при этом прилив гордости. Кто скажет, что эту красивую молодую женщину вчера подобрали в гавани без сил, чуть живой. Изрядный поднялся переполох, когда в ней опознали Пини Картиг. Ночь она провела в доме коменданта Вагнока, порученная заботам его жены и двух дочерей. Отоспавшись к утру, она первым делом обзавелась в городе обновками (уж ей-то кредит открыт всегда) и теперь бодрая, свежая появилась в Гнезде.

Разумеется, донесение от Майла он получил еще вчера вечером. Пока солнце не село, сигнал главного зеркала Ратуши был ярок и отчетлив. Зашифрованное его личным кодом короткое сообщение вызвало радость и жгучий интерес: Пини побывала на борту «Громовержца» и вырвалась оттуда. К радости присовокупилась тихая боль. Наоми.

В ночь, когда вслед за Баюном вернулся Резвый и Вага прочел начертанные торопливой рукой Пини строки, первое, что он испытал, была бессильная ярость. Посланный им дозор уже не застал «Громовержец» в его временном пристанище и Вага утратил контроль за ситуацией. Батарея Толстого мыса не имела быстрой связи с Гнездом, и лишь условный сигнал позволял ее гарнизону отличать «свои» корабли от мятежников Арни. Он помнил ту бессонную ночь и полное кошмаров утро. Известие о разгроме батареи не вызвало испуга или досады, а принесло странное успокоение.

Теперь ситуация начинала быстро упрощаться.

– Здравствуй, отец.

Он пошел ей навстречу, Пини подставила лоб для поцелуя, взгляд ее был чист и уверен. Дина подала чай. Остальные два часа он слушал Пини, напряженно, стараясь не пропустить ни слова. И любовался дорогим, прекрасным лицом дочери. Как она морщит в раздумье лоб, смахивает с губ крошки печенья…

– …Меня вытащили из воды, я дергалась, как лягушка, выуженная из болота… Остальное ты знаешь.

– Матросы увидели издалека. Голова плывущего то и дело скрывалась под водой. Выслали лодку и поспели как раз вовремя. Один из парней служил под моим началом на «Драконе», он узнал тебя. Это, конечно, ускорило дело. Уже через час я получил известие, что ты жива и в безопасности.

– Да. Я в безопасности.

Он не подал виду, что понял намек. Как ничем не показал, что ему крайне неприятен рассказ Пини во всем, что касалось Наоми. Спросил осторожно:

– Ты говорила, что Наоми неплохо поладила с Арни?

– Они трахались всю ночь и предстали передо мной крепко держась друг за дружку, чтоб не упасть. У Наоми были вот такущие синяки под глазами, – Пини грубо расставила все точки над i. Казалось, это ей доставляет злорадное удовольствие. Только кого она мучила? Его или себя?

– Как полагаешь, у нее с ним – серьезно?

– А тебя зацепило, – усмехнулась Пини. – Я так уже отошла. Что, Наоми – собственность моя, что ли? Понравился ей красивый мужик и тут я – лезу со своей моралью.

Он насторожился, но, разумеется, не мог знать, что Пини повторяет, по сути, слова своей неверной подруги. Но неприятный осадок в душе остался. Пини заметила это, угрюмо набычилась.

– Так что, отец, я не позволю записать Наоми в изменницы.

Вага молчал. Пини права во многом. Он сам оттолкнул Наоми, рассчитанно унизил. Тем радостнее было бы для нее возвращение к прежнему привилегированному положению. Нелепый случай все испортил. Непредсказуемый нрав Арни и независимый характер этой девочки, какую взрывчатую смесь образуют они, соединившись? Как нелепо вышло…

– Припомни, пожалуйста, все ли ты мне сказала?

Пини вспыхнула.

– Давай, устрой мне допрос с пристрастием! Позови Бренду, и начнем!

– Не кипятись. Лучше подумаем, как быстрее разлучить Арни с нашим ветреным дитем природы.

В глазах Пини спрятался смех. Оба желали возвращения Наоми, и оба знали, что каждый этого хочет. И тут Пини встрепенулась, словно вспомнив что-то такое, что невозможно не высказать, удержать в себе. Выпалила:

– Отец! Она вовсе не дитя природы. Наоми – горожанка! Она привязала Баюна! Кто ж так делает, ведь ты не знаешь, насколько отлучаешься! И потом, по лесу она, как по городскому парку шляется, ребенок выследит. Допустим, там, откуда она родом, лесов нет, и на стиксах не ездят – она и не умела! А когда мы с ней только познакомились, я взяла и выкинула эту шутку с лифтом… Так она не заверещала в испуге, а культурно сгруппировалась и ждала, когда тормознемся. Будто каждый день на лифте каталась – привычная.

– На Острове нет высотного лифта, кроме как в Гнезде, дочка.

Пини помрачнела, заговорила понуро и нехотя.

– Университет в Норденке. Обсерватория. Ты хочешь сказать: она – человек Магистрата. Не верю. Не хочу верить…

– Я ничего такого не говорил, Пини. Городская жительница, как мы с тобой согласились. С живым умом и при том не имеет понятия о ряде элементарных для нас с тобой вещей. Рукопашным боем владеет почти как Бренда… Общительна, дружелюбна. Вот все, что мы наверняка о ней знаем. Если Магистрат хотел иметь среди нас своего человека, то Наоми, конечно, подходит. Но, Магистрат нам не враг. Не терзайся напрасно. Спросишь обо всем у нее самой, когда придет время.

Ему удалось успокоить Пини. Он проводил ее и теперь сидел в одиночестве, пытаясь разгадать, куда выведет его очередной поворот событий.

В полуоткрытую дверь заглянул Джено, его спутником был худой, встрепанный подросток, с испугом в глазах.

– Это юнга с «Громовержца». Добрался сегодня ночью вплавь до батареи Толстого мыса, – ответил Джено на невысказанный вопрос, усаживаясь в кресло напротив Ваги, мальчишка остался стоять.

Вага выдержал паузу.

– Как зовут тебя, мальчик?

– Крис…

– Знаешь, как поступают с предателями?

– Я не… Да.

– Не бойся. Ты же пришел от Арни ко мне, не наоборот. Рассказывай.

Крис заговорил, захлебываясь словами, путаясь, возвращаясь в своем рассказе, то и дело, назад. Но общая картина складывалась ясная. На «Громовержце» произошла разборка, в ходе которой погибли десять членов экипажа. Арни тяжко ранен, умирает. На борту царят паника и отчаяние.

Вага слушал с растущим ликованием. Ни Джено, ни Крис не знали того, что уже знал он. «Громовержец», так страшно ворвавшийся в большую бухту, на подходе к Вагноку лег в дрейф, затем направился обратным курсом к выходу в океан. Не проходя створа, ночью он вновь развернулся (именно тогда бежал Крис). Сейчас корабль болтается в дрейфе посередине Большой бухты. Не далее, как перед завтраком Вага отлично разглядел его в бинокль из окна, выходящего на юг. Все эти метания лишний раз доказывали, до какой степени потеряло голову командование «Громовержца».

– А скажи мне, Крис, почему твои товарищи поднялись против Арни?

Лишь прикрыл глаза, услышав имя Тойво Тона. А Джено вцепился в подлокотники кресла.

– Хорошо, Крис. Очень хорошо, что ты так откровенно все рассказал. Можешь быть свободен. Проводи его, Джено, – незаметный знак, дающий понять, что Крис не должен покинуть Гнезда.

С чистильщиками в Вагноке – особые счеты.

10. СУМАСШЕДШАЯ

Наоми не радовало разгорающееся утро.

– Почему мы не проскочили ворота ночью? Самое время уносить ноги, – поинтересовалась у Файда.

Второй помощник отныне командовал «Громовержцем».

– Я плохо знаю фарватер. Идти малым ходом… На форпосте Толстого мыса достаточно плавсредств, чтобы под прикрытием темноты высадить десант нам на борт. У нас малочисленный экипаж. Взять на абордаж ничего не стоит. Я и отвел «Громовержец» в бухту, так что с берегов не достать.

– «Какой там фарватер! Держи по звездам и через десяток минут – свобода!», – хотелось крикнуть Наоми, но она лишь ободряюще кивнула Файду:

– Я понимаю.

Утренний туман поредел и растаял, открыв горизонт, окутанный облаками парусов. Наоми считала: «…Пять, шесть…». Семь кораблей.

– Вон там флагман Ваги – «Витязь».

Файд на глазах сгибался, горбясь, становился еще ниже ростом. И без того неказистый, теперь он стал совсем некрасивым.

– Что надо делать? – Наоми спросила, чтобы говорить хоть что-то.

– Я не знаю… – второй помощник потух окончательно.

Тряпка. Хороший исполнитель, теперь, когда в своей каюте умирал человек, чьи приказы он привык слушать, Файд стал беспомощен.

– Может… – терпеливо продолжала Наоми, – нам вступить в переговоры? Не знаю, как вы это делаете, но скажите им, что мы хотим мирно уйти. Не желаем никому зла. Желаем доброго утра, скажите, – она усмехнулась.

С удовольствием заметила, как Файд весь подобрался, получив конкретные указания.

– Есть! – это он говорил ей!

– И еще, – Наоми охватывало уже знакомое чувство бесстрашия и уверенности в себе. – Чтобы не выглядеть трепетными зайцами, можем ли мы показать, что готовы к драке?

На «Громовержце» подали сигнал:

ГОТОВ ГОВОРИТЬ

– Передавай, – сказал Вага сигнальщику.

ЗДЕСЬ ВАГА КАРТИГ ПЕРВЫЙ АДМИРАЛ

Он плотнее прижал к глазам окуляры бинокля. На палубе «Громовержца» была заметна суета. Из двух высоких труб повалил дым. Корабль медленно разворачивался. Что они намерены предпринять?

ЗДЕСЬ ВАГА КАРТИГ ПЕРВЫЙ АДМИРАЛ

ЗДЕСЬ НАОМИ ВАРТАН

Слегка оторопел от такого поворота. Не было сомнений: «Громовержец» остался без командования. Иначе она так не тешилась бы. Глупая, дерзкая девчонка. У него потеплело в груди.

ЛЕЧЬ В ДРЕЙФ

ПРИГОТОВИТЬСЯ ПРИНЯТЬ АБОРДАЖНУЮ КОМАНДУ

АМНИСТИЯ ВСЕМ КРОМЕ АРНИ

Скорее всего, Арни уже мертв. Напряг глаза: передают.

ЗДЕСЬ НАОМИ ВАРТАН

УХОЖУ С МИРОМ НЕ ДЕРЖУ ЗЛА. ПРОЩАЙТЕ

«Громовержец» уже набрал ход, пенные гребни бежали вдоль его бортов.

ОСТАНОВИСЬ. СУМАСШЕДШАЯ

Султан дыма стлался вслед за броненосцем.

ЗДЕСЬ НАОМИ ВАРТАН. СООБЩЕНИЕ

ЗДЕСЬ ВАГА КАРТИГ

ЗАКЛЮЧИ МИР С АРНИ

ЗДЕСЬ ВАГА КАРТИГ. НЕ ПОНЯЛ

ПЛОХАЯ ВИДИМОСТЬ

ЗДЕСЬ НАОМИ ВАРТАН

ВИЖУ ХОРОШО. МИР С АРНИ

ОСТАНОВИСЬ. ТЕБЕ НИЧЕГО НЕ БУДЕТ

НЕ ВИЖУ ОТВЕТА

ТЕБЕ НИЧЕГО НЕ БУДЕТ

НЕ ВИЖУ ОТВЕТА

ДРЯНЬ. ПОТАСКУХА. ДЕБИЛКА

НЕ ВИЖУ ОТВЕТА

ОТВЕРГАЮ. ОСТАНОВИСЬ

«Хок» и «Аргус» вышли с наветренной стороны и находились в наиболее удобном положении для атаки на мятежный корабль. Им он и отдал приказ. Сжал кулаки. Только бы хватило у нее ума не торчать на палубе. Только бы хватило ума. Сообразил, что Наоми вообще не может знать о том, что ожидает «Громовержец».

От «Хока» в сторону броненосца потянулись струи сизого пара, быстро формируясь в облако, плывущее над водой. Сейчас оно окутает «Громовержец». Мгновенный удар яда свалит всех, находящихся на палубе, и «Хок» с «Аргусом» высадят абордажные команды. Башенные орудия, возможно, успеют открыть бесполезный в ближнем бою огонь.

«Громовержец» менял курс, пытаясь избежать встречи с газовым облаком. Вага поразился его маневренности. Конечно, ему ведь не нужен ветер. Пока машина на ходу и есть, кому управлять ею… Нет, слишком поздно! «Громовержец» скрылся в ядовитом тумане.

Сверкнуло сквозь белый отравленный дым. Низко над водой пронеслась огненная стрела. Сердце замерло, затем сильно ударилось в груди. Ракета. Сухопутное оружие, он сам хотел оснастить им несколько своих форпостов. Не та точность, что у снаряда, но заряд может нести намного больший. На кораблях неприменимо, просмоленное дерево палубы и снастей вспыхнет, подожженное огненными хвостами пускаемых ракет. Но на корабле Наоми нет деревянных частей. Элементарное соображение, а никому не пришло в голову, кроме неизвестного конструктора «Громовержца».

Ракета исчезла в корпусе «Хока» и его палуба подпрыгнула. Дальнейшее произошло мгновенно. Столб огня до небес! Густой дым! Грохот! И… чистое, без единого обломка, море…

По спине ползли струи холодного пота. Стоящий рядом помощник онемел и только повторял странный икающий звук:

– О-а… О-а…

«Громовержец» выпустил вторую ракету. На этот раз удар не произвел такого ужасного результата, но нос «Аргуса» исчез в клубах дыма. Когда дым рассеялся, Вага увидел, как «Аргус», заваливаясь на правый борт, быстро уходит под воду. С его палубы, как горох сыпались крошечные человеческие фигурки.

Вибрирующий вой, в котором звучали тоска, ужас и угроза, разнесся в воздухе – на «Громовержце» включили сирену. Броненосец шел курсом прямо на «Витязь».

Вага отбросил ненужный больше бинокль. Вот он, «Громовержец»! Приближается… Трубы исторгают клубы черного дыма, глаза двух башенных орудий смотрят в лицо. И этот жуткий, разрывающий душу вой. Вага знал, что больше не отдаст приказов. Их никто не услышит. Его обезумевшие от страха матросы уже прыгали за борт.

Увидел совсем близко форштевень «Громовержца». Блестят направляющие полозья ракетной установки. Рядом на палубе распростерты два неподвижных тела. Корпус «Витязя» вздрогнул, пронзенный расположенным ниже ватерлинии стальным бивнем броненосца. Раздался треск ломающегося дерева и, вслед за этим, «Громовержец» стал отходить назад.

Палуба ощутимо уходила из-под ног по мере того, как все новые тонны воды врывались в распоротое чрево «Витязя». Не было ни страха, ни злости, только огромная, давящая на плечи усталость. Шаркающей походкой первый адмирал спустился в свою каюту, сел в любимое кресло. Его путь окончен. По-другому нельзя. Зато никто не ухмыльнется вслед, не скажет: «Старый кретин!» Скоро он уйдет вместе с «Витязем» в тишину и покой.

С грубоватой почтительностью его подняли под руки. Глянул: двое парней с эмблемой коммодора Джено на куртках.

– Скорее, адмирал! – это сказал кто-то третий, и Вага увидел самого Джено.

Свободна! Наконец, свободна! Ветер теребил, ласкал ее волосы. Берега – клешни гигантского краба, охраняющего покой Большой бухты, стали черными полосами на горизонте за кормой «Громовержца». Наоми переполняло торжество.

– Каковы ваши дальнейшие планы? – это Файд.

Почтительный, преданный, знающий свое дело.

– Мы должны отдать последнюю дань погибшим.

– Да. Лариону и Санди. Сделаем это ближе к вечеру.

– Мы все живы благодаря ним. Если б они покинули свой пост, не дав залп… – она произнесла эти дежурные слова, машинально отметив про себя их абсолютную точность. Но сейчас ничто, даже пролетевшая рядом смерть, поразившая не ее, а людей рядом с нею, не трогало Наоми. Только радость спасения…

– После похорон… продолжим выполнять наш прежний замысел, – и эти слова ничего не значили, были частью их с Файдом ритуала общения. Она должна его придерживаться, чтобы не расплескать это счастье, эту победу, новую ее, Наоми, значимость в этом мире.

Тоска и ужас придут потом.

– Через шесть часов увидим маяк Ганы.

– Зачем говорите мне это, Рон?

Мы с ней сидели одни в офицерской столовой. Денис и Файд ушли, сославшись на обязанности. Невеселый оказался ужин. До этого прошла церемония похорон. Экипаж построен, два тела в саванах, с грузом в ногах, невыразительный голос Файда…

– В соответствии с обычаями вольных моряков мы предаем тела наших погибших товарищей покою в море. Да пребудут их души в мире.

Наклонная доска, по которой тела с легким плеском соскальзывают в воду… Простая церемония глубоко тронула Наоми, я увидел это. Теперь она сидела, тиха и печальна.

– Наоми, знайте, ваше подавленное настроение – есть нормальная реакция на перенесенный утром стресс. А вовсе не скорбь по погибшим матросам – ребятам вполне заурядным, не заслуживающим, чтобы о них долго помнили и чересчур по ним убивались.

Я опередил ее возражения.

– Не спорьте. И слова ваши о том, что мы обязаны им жизнями – всего лишь слова. С большим основанием скажу – нас спасли вы. Как сообразили приказать выключить вентиляцию?

– Просто. Вы ведь задержите дыхание, чтоб не наглотаться всякой дряни? Так и корабль должен задержать свое дыхание… Но вы, Рон, начали разговор не ради того, чтобы польстить мне?

– Наоми… Какое у вас замечательное, «вкусное» имя!

Впервые за вечер она улыбнулась. У нее очень красивые губы и я тут же сказал ей об этом.

– Хватит, Рон… Спасибо. Ближе к делу.

– Наоми, Арни плох. Я делаю все, что могу. Но… по-прежнему высокая температура. Он без сознания. Я поддерживаю сердечную деятельность, но… скажу честно. Дальнейшее плавание его убьет.

– Предлагаете доставить его в Гану?

– Да. В тамошней клинике у меня хорошие связи. Я у них когда-то работал, пока не ушел на корабли. Доставлю туда Арни. Лечение там дорогое, но наша казна позволяет.

Она внимательно на меня посмотрела. Потянулась через стол, положила ладонь свою мне на сгиб локтя.

– Рон… Друг мой. Я отдам вам половину того, что у нас есть – сто тысяч реалов. И… вы останетесь в Гане с Арни?

– Да. Мой помощник здесь отлично справится.

– Я помню его. Молодой и очень грубый. Спросил меня: «Что делаете вы, женщина, здесь на борту?» Это было еще до схватки, ну, вы понимаете…

– Что же вы ответили?

– «Помогаю вам не забыть, что вы мужчина».

Я рассмеялся.

– Вы хорошо поставили его на место. А врач он прекрасный.

– Рон…

– Да, Наоми?

– Вы останетесь в Гане…

– …

– Арни при смерти. Легко решить, что все бесполезно, вы сделали все возможное, исполнили свой долг до конца.

– О чем вы говорите, Наоми?

– Деньги, что я вам отдаю, сделают вас очень богатым человеком. Изменят вашу судьбу. Откроют перед вами такие дороги, что и не снились… Почет, власть, любовь…

– Наоми…

– Только я, Рон, перестану вас уважать.

Не скажу, что я не обдумывал саму подобную возможность, не взвешивал тщательно и не находил веские доводы «за». Увы. Я постарался вложить побольше холода в свои слова.

– Вы, Наоми, глубоко меня оскорбили.

Встал.

– Пойду готовить больного к транспортировке. У меня хватит собственных средств, чтобы оплатить начало лечения. На остальное пришлю счет в Гана-банк, куда вы переведете деньги на имя Арни. Напоминаю вам, что распоряжаться судовой казной имеет право только он.

Сдержанно поклонился ей и вышел. Услышал тихие, сказанные мне вслед слова:

– Не надо сердиться, Рон…

Я и не сердился. Недалекая, наивная, глупая Наоми… Я тебя никогда не обману.

Вечер сгустился над нами в сиреневые сумерки. Я дал Наоми попрощаться с Арни. Глаза его были закрыты, черты лица заострились. Носилки поставили на палубе, пока матросы спускали на воду нашу непотопляемую «Змейку».

– Ты должен жить, – прошептала Наоми, склонившись над Арни, коснувшись губами впалой, небритой щеки.

Парни подняли носилки. Я повернулся к Наоми.

– Давайте прощаться.

– Да… Рон. Вы еще хотите мне сказать?

– Ценю ваше доверие, – я не кривил душой.

Наоми отдала мне десять тысяч наличными, расписку Магистрата на пятьдесят и остальное векселями Гана-банка.

– Вы не все сказали…

Я решился.

– Наоми, едем вместе. Есть хороший предлог: вы – женщина Арни и не оставите его больного, беспомощного. На «Громовержце» больше нечего делать ни мне, ни вам. Без железной воли Арни, напора его честолюбия, державших всех воедино – этот корабль обречен. Я так думаю.

– Потому и оставляете нас. Это – главная причина?

– Да.

Она выглядела неуверенной.

– Позаботьтесь об Арни… Очень прошу.

– Я дал вам слово. Но вы же будете рядом! Зачем вам мои дополнительные клятвы и обещания? Кстати, надо, для надежности, разделить наши средства. Половину возьмите вы…

– Рон… Не надо!

Она решила остаться! Увидела, что я понял это и огорчен.

– С вами никогда не бывало такого? Один ваш поступок, малозаметный, незначительный, вызывает цепь событий, из которой вы не в силах вырваться. Можете лишь участвовать в них, но не изменить. Ведь вы правы, Рон, и я должна вас послушаться, – она потерянно замолчала.

Все было так просто и объяснимо.

– Наоми, хорошая моя… – я взял себя в руки. – Здесь чисто психологический эффект, инстинкт, если хотите. Вы считаете себя обязанной этим людям лишь потому, что разделили с ними опасность. На самом деле вы ничего им не должны. В глубине души сами это понимаете и мучаетесь, оттого, что какие-то нелепые, иррациональные побуждения не дают вам послать все к черту и уйти с «Громовержца». Идемте!

Она отстранилась, криво улыбнувшись:

– Впрочем, что за дела? Сходим к Тиру, пальнем пару раз и удерем… На обратном пути я к вам присоединюсь.

Оказывается, не до конца понял я ее мотивы. Все дело в том, что феерическую, но все же случайную победу над флотом Ваги она приписала себе! Такое непомерное самомнение и не давало ей отступить.

– Наоми! Вы недооцениваете чистильщиков. Откуда вы знаете, что на корабле нет больше их сторонников, что никто не нанесет удар в спину?

– Знаю.

Я не стал больше ее уговаривать. Бесполезно.

– Желаю удачи… Будьте осторожны, прошу. Я видел жертвы чистильщиков, Наоми. Даже я, человек, привыкший ко всему, не мог смотреть без содрогания. Не вздумайте попасть к ним в руки живой.

– Я буду помнить ваше предостережение.

Меня окликнули гребцы. Я сошел по трапу и занял место в лодке. Толчок весла, мы отошли от борта. Наоми в полном одиночестве стояла, опершись о поручень, глядела нам вслед. Подняла руку в прощальном приветствии. Я решил, что никогда больше ее не увижу.

Я ошибся.

Лодка удалялась, растворяясь в темноте, но ярко светящийся шар на вертикальном с двумя поперечинами шесте был виден еще долго. На борту тяжело раненый. Что будет дальше, что?

Наоми очнулась от тягостных раздумий. Ночной купол неба весь горел звездами. Всходила Обо, ощутимо круглая, покрытая оспинами кратеров, затмевая свою далекую сестру Минну. По воде протянулись к «Громовержцу» две лунные дорожки: яркая золотая и бледно-серебряная.

Мы все приходим из далёка,

Мы прошлых жизней живой след.

В ночи окна свет одинокий,

Что виден был сквозь толщу лет.

Погаснет он, зажжется снова.

Живешь ли ты, иль не живешь –

Частицей света мирового

Ты был, ты есть. Ты не умрешь.

«Какая странная у меня судьба».

11. ЗАВЕЩАНИЕ ТОЙВО ТОНА

«Что я делаю? Зачем?» – Наоми задавала себе этот вопрос, сидя в одиночестве в командирской каюте «Громовержца». Бывшей каюте Арни. С каждым новым полуднем солнце в небе стояло выше, дни становились все жарче. Завтра они войдут в длинный, узкий залив, который приведет их к Тиру. А она не находила в себе той яростной решимости, что испытала тогда, в Большой бухте, когда поняла, что Вага решил отравить их газом.

Какое дело ей до фанатичных аскетов – чистильщиков, слепо идущих за своим безумным вождем? Месть за Арни? Виновные уже получили свое. Даже если Арни умрет (откуда в ней эта боль?) новых жертв искать не стоит. Остальное – личные проблемы Ваги, пусть не спит ночами. Воевал двадцать лет с Тойво Тоном, пусть продолжит противоборство и далее. Оно не закончится с его смертью и со смертью «великого чистильщика». Всегда будут люди, обделенные жизнью. Неистребима жажда: подняться со дна общества и утвердить себя любой ценой.

«А что делаю я? Зачем сковала воедино волю двухсот крепких молодых мужчин, и сама оказалась намертво связанной с ними? Веду ли их за собой или невольно стала средоточием и выразителем их коллективного «я»? И в самом ли деле они повинуются мне?

Что сказал Рон? Сколько еще тайных чистильщиков в экипаже?»

Вспомнила, как он прощался с ней. Словно навсегда. Подняла крышку переговорника.

– Файд, вы мне нужны…

Тойво, сдерживая ликование, наблюдал за медленным входом «Громовержца» в гавань Тира. Через несколько минут «Ретан» подошел к «Громовержцу» на абордажную дистанцию. С палубы невиданного корабля несколько моряков приветственно махали руками. В ответ раздался многоголосый восторженный вой команды Тойво и его людей с других, малых маневренных судов, окруживших броненосец. Тойво поднял в ответ руку. Его скупой жест вызвал еще больший взрыв радости. «Вы любите меня, поклоняетесь мне. Знаю и ценю».

Великий чистильщик Мира.

Еще несколько метров и можно перекидывать сходни и он, Тойво, взойдет на борт «Громовержца». Великий миг! Долгожданный подарок судьбы. Иначе и быть не могло – все сбывается, чего требует его, Тойво, миссия…

Хмель торжества внезапно развеялся, сменившись острой тревогой. И в ту же секунду «Громовержец» дохнул на него жаром, словно сказочный дракон. С обоих его бортов забили струи огня. Удар огнеметов поджег снасти «Ретана», превратил людей на его палубе в клубы огня. Вопящие живые факелы падали в воду.

Тойво бросился ничком, и струя горящего керосина прошла над ним. Спину оплеснуло жаром. Разум отключился, тело действовало само. Вскочил, пролетел в прыжке через палубу, как раз в промежутке между залпами, и вывалился за борт. Прикосновение воды к обожженной спине было подобно повторному ожогу. Сумел сдержать крик, иначе, захлебнувшись, пошел бы ко дну. Вынырнул, когда легкие заныли от нехватки воздуха.

«Ретан» горел. Падали обломки снастей, вздувалась с треском палуба, скоро взрыв боезапаса покончит с его кораблем. Положение остальных было не лучше. Обычная тактика чистильщиков почти не требовала единого командования и заключалась в том, что малые быстроходные суда накидывались на добычу, как прожорливые пираньи. В считанные минуты, пользуясь преимуществом в людях, они брали жертву на абордаж. Теперь все было не так. Большая часть его судов-малюток были подожжены. Остальные увеличивали дистанцию, чтобы огнем картечниц очистить палубу «Громовержца» от огнеметчиков.

И тут заговорили орудия броненосца, расстреливая удаляющиеся суда. Арни жив! Это его решительный почерк боя. Он, Тойво Тон, обманут. Наверное, план провалился в самом начале и Арни, пылая местью, обернул весь его замысел против него. Ведь не увидел же он на палубе «Громовержца» ни одного знакомого лица! И палубные орудия его были расчехлены! Слепец, слепец, он не увидел этого. Впрочем, нет, откуда же взялась та, сжавшая грудь тревога?

Волна была небольшая и не мешала плыть. Красное солнце сплющилось, коснувшись горизонта, над ним висели сиреневые тучи. Тойво выбрался на берег. Он громко стонал, скидывая обгорелые лохмотья рубахи. Расстегнул кисет на поясе, вынул крошечный металлический цилиндр, отвинтил крышечку. Белый шарик быстро растаял во рту, обдав язык терпкой прохладой. Через десять минут боль уйдет, вернуться, приумножившись, силы. Сгорят за один день несколько будущих лет жизни. Но Великий чистильщик не собирается жить долго. Первым делом, вернуться обратно в Тир. Не вышло завладеть «Громовержцем» – остается его уничтожить.

За то время, что он добирался до берега, уцелевшая часть его флотилии устремилась к выходу из залива. Броненосец развернулся, нагнал их и учинил настоящее побоище. Тойво видел непрекращающиеся вспышки его орудий и задавался вопросом, каков же боезапас у этого чудовища?

Тойво где шел, где бежал по каменистому берегу, представлявшему собой древний лавовый поток. Розовый в закатном свете виднелся вдали за Тиром конус потухшего вулкана. А в вечернем воздухе раскатывался низкий, вибрирующий звук – эстафета продолжала действовать. «Способные носить оружие, к бою!» Оружие в Тире носят все. Даже немногочисленные женщины. Урсула тоже.

«Громовержец» возвратился в залив и шел теперь к Тиру. Тойво все время видел его силуэт справа от себя. Видели ли с его борта крошечную фигурку бегущего человека? Вряд ли. У них другие заботы. Успеть нанести удар раньше, чем цели укроет ночь.

Со стороны Тира нарастала канонада. Вокруг «Громовержца», а он уже ушел вперед, вырастали и тут же опадали миниатюрные издали, столбики воды. Тойво скрипнул зубами: этому зверю все нипочем. Нет в Тире подходящего калибра на эту броню. Ни у кого нет. Он со злорадством вспомнил Вагу. Вот кому пришлось стирать штаны.

«Громовержец» открыл огонь. Тойво видел впереди Тир, город невелик, но прекрасен – его город. Над пристанью взметнулись султаны огня и дыма, донесся отдаленный грохот. Огненные пчелы вылетали с борта атакующего корабля и жалили город. Солнце село и в сумерках отчетливо виднелись несколько больших пожаров. И методично работал главный калибр – башенные орудия «Громовержца». Городские здания при попадании снарядов словно взрывались изнутри. Когда же наступит ночь?

Артиллеристы Тира прекратили огонь, чтобы не демаскировать свои батареи вспышками выстрелов. Пуски ракет с «Громовержца» стали реже, возможно его канониры уже испытывали трудности с прицеливанием. Зато палубные орудия его стали беспорядочно засыпать Тир по навесным траекториям зажигательными снарядами. Горящими метеорами падали они на город. Резкий сухой удар выстрела, свист, в темнеющем небе разгорается несущий адскую жару цветок.

Тойво мчался по улице, перепрыгивая через лежащие трупы и обломки зданий. Ночь пришла, но не укрыла обреченный город своим спасительным черным покрывалом. Светло было, как при полной Обо. Сильный пожар занимался на восточной окраине Тира. Из горла Тойво вырвалось рычание.

Озарилось. Ударило. Тойво бросился наземь как раз вовремя. Взрывной волной снесло верхний деревянный этаж дома напротив. Крутящийся в воздухе обломок доски вонзился в землю рядом с его головой. Тойво напрягся, хотел вскочить. И вдруг ночь превратилась в день.

Он ничего не слышал. Мог только видеть. Далеко. Здания впереди бесследно исчезли. И там, где раньше стояли артиллерийские склады, вспухали кроваво-дымные клубы. Конец. Снесено полгорода, не меньше. Тойво поднялся и направился, равнодушный к жизни и смерти, туда, где был его дом.

Остался фундамент и части двух смежных стен первого этажа. В развалинах кипело пламя, не подойти. Жаром стягивало кожу лица, потрескивали, готовые вспыхнуть, волосы. Дани, Ян, Урсула. Память. Зачеркнуть. Но есть еще долг, который следует уплатить.

Он беспрепятственно вернулся в порт. Обстрел прекратился, видно на «Громовержце» с полным основанием сочли свои цели достигнутыми. Пробираясь к бункеру, Тойво встретил лишь одного уцелевшего. Человек брел, придерживая висевшую, как плеть, руку. Издали увидел еще двоих, бегущих. На мертвых не обращал внимания, поглощенный одной единственной мыслью.

Бункер не пострадал. Выстроенный в стороне от гавани, перекрытый сверху трехметровым слоем камня и земли. Вход тщательно замаскирован, на стальной двери сейфовый цифровой замок.

1366613666

Все в порядке. Тускло светятся стены, он подождал, пока привыкнут глаза. Впереди плещется вода, полукруглый зев тоннеля жадно открыт. На стапеле застыло черное сигарообразное тело – таких торпед у него имелось две, но год назад пришлось потратить одну на «Дракона». Хороший флагман был у Ваги. Они так и не поняли, что произошло. Еще бы, два центнера взрывчатки. Железный корпус «Громовержца» лопнет, как гнилой орех. Наверняка сдетонирует боезапас. И те, кто разрушил его город, исчезнут во вспышке адского пламени. Тойво жалел лишь о том, что они не успеют осознать свою смерть.

Проскользнул в узкий люк, лег на место пилота. Вот уж не думал, что самому придется. Тщательно завернул болты – герметизация должна быть полной. Манометр. Перископ. Осторожно надавил ногой педаль подачи воздуха. Легкая дрожь – бурлит вода в хвостовой части торпеды. Легкое движение рук, картинка в окулярах перископа медленно повернулась. Вход в тоннель. Вперед.

Торпеду плавно качнуло на волне, когда короткий тоннель остался позади. Перископ выше. Зарево Тира. Поворот. Море. Звезды. Темный силуэт. Малый ход. Волна небольшая. Прибавить мощности и станет легче держать курс. Вдавил педаль до отказа, давая сжатому воздуху свободу раскручивать винт. Силуэт «Громовержца» – в перекрестьи прицела. Осталось не больше минуты. Он не мог видеть свою торпеду со стороны, но знал, что идет точно в цель.

Тир смотрел множеством огненных глаз из пропитанной густым запахом гари ночи. Пожары будут бушевать, пока не оставят после себя жирную черную копоть на дымящейся земле. Такова участь многих городов, чьим строительным материалом является в основном дерево.

– Уйдите с палубы, Наоми! Неровен час…

Поняла Файда с полуслова, махнула рукой.

– Нет, уже все…

Она ощущала себя, корабль и экипаж единым целым. И горящий город, и бледную Минну высоко в небе. И, разворачивающийся ей навстречу по темному зеркалу моря, идеально прямой фосфоресцирующий след. Сердце зацепил тонкий невидимый коготь.

Наоми дико завизжала, вытянув руку в направлении летящей к ним по воде смерти. Вслед за ее воплем ударили выстрелы: один… второй… След торпеды был отчетливо виден, артиллеристы не брали точный прицел, а старались «насажать» на ее пути побольше разрывов. Она все ближе…

Наоми подняла глаза к небу. Сейчас все кончится. Останется только этот миг: ночь, звезды, пожары на берегу, верные друзья… Хорошо, что это произойдет сейчас, когда душа еще не остыла от горячки боя. «Где ты и что с тобой, Пини… Прости меня».

Секунды текли. Она все еще живет?

В потусторонний мир он не верил, а потому решил, что жив. Он лежал на правом боку, руки скованы сзади. Пошевелился на жестком ложе. Последнее, что помнил: растущий навстречу черный силуэт «Громовержца»…

В тесной каюте рядом с ним стоят двое. Молчать. Заморгал, глаза слезятся, черт… Женщина! Одета по-мужски: мятые штаны, рубаха, короткие сапоги. У пояса револьвер – современное оружие, такое носят только командиры. Вошли еще двое.

– Кто это, можете сказать? – ее глубокий голос понравился Тойво.

– Это хозяин Тира – Тойво Тон.

– Я не ошиблась.

Изумление его было так велико, что он забыл о данном себе обещании:

– Где… Арни?..

– Где ему быть? Как вы думаете? – бросила ему в лицо.

Прикрыл глаза, открыл снова. Бред?

– Кто ты?

Она усмехнулась с такой затаенной злостью, что подумалось: не все так просто с этой красоткой. Впрочем, на его вкус она не слишком хороша: «широкоглазая» и узкий подбородок, а губ «слишком много». Возможно, она чуть выше его ростом, но Тойво, сам небольшой, любил женщин покрупнее. Как Урсула. Остальные годились лишь…

– Я та, за кем вы охотились в Вагноке. За Пини и мной.

Вспомнил. Он тогда вернулся назад и даже догадался, каким путем они ушли. Это все она.

В голове прояснилось, звон в ушах затих.

– Объясни. Коротко. Потом убей… Но, знать хочу. Любопытный.

– Я здесь случайно. Подруга Арни.

Сложил кусочки мозаики. Случайно. Арни. Подруга. Месть.

– Теперь ты – главная.

Она покосилась на одного из своих спутников.

– Файд, второй помощник, принял командование. Все ваши люди казнены. Еще хотите спрашивать? Торпеду вашу переломило близким разрывом, и боеголовка ушла на дно, не взорвавшись. Вас мы выудили. Вы нас чуть не убили. Я уже прощалась.

– Тебе везет. А мне нет. Мое время ушло и взамен я никого не оставлю. Сегодня погибли моя жена и двое сыновей. Убей меня.

Она сгорбилась, обхватив себя руками.

– Кто я такая, чтобы судить? Пусть они с вами разбираются, – кивнула на спутников. – Вы на их командира руку подняли.

Файд сказал негромко, остальным двоим:

– Выведите его на палубу и расстреляйте.

Его подняли, поставили на ноги. Похоже, ждали ее слова, но она отмалчивалась. Подтолкнули к выходу. А он хотел знать кое-что еще. Глупо.

– Твое имя…

Заметно удивилась:

– Вы, правда, любопытный. Наоми Вартан.

– Наоми Вартан. Выслушай, прежде чем уйду. Ты ошибаешься или лукавишь, отказываясь судить. Ведь ты же приговорила Тир. И я ошибся, сказав, что не имею последователя. Моя миссия закончена. Я – только предтеча и теперь ты уничтожаешь меня. Потому что Великий чистильщик мира – это ты. Прощай.

Отвернулся гордо, успев заметить, как потрясли ее его слова.

За кормой маячил похожий на белое облачко у горизонта конус Тирхольма.

– Денис гарантирует, что мы дойдем до Ганы. Понимаете, после спуска на воду корабль не прошел в должном объеме ходовые испытания…

– Не понимаю, Файд! Никогда больше не терзайте меня техническими подробностями. Мы идем в Гану, затем в Норденк. Это возможно? Да или нет? Говорить правду мне – безопасно. Я еще никого за это не убила.

– Экономичным ходом – да. До Ганы.

– Опять? Как сказать по-человечески?

– На треть меньше максимального. Отсюда поправьте все сроки.

Мрачно отметила, что Файд абсолютно прав. Настроение было отвратительное. Утром, одеваясь, глянула на себя в зеркало: краше в гроб кладут.

– Согласна, Файд. И измените распорядок боевых дежурств, чтобы дать больше отдыха экипажу. В ближайшие двое суток угроз нам не видно.

– Да. Разрозненные остатки флота чистильщиков без Тойво Тона – ничто. Им уже не подняться… Скажите, Наоми…

– Я слушаю.

– Мне показалось: вы готовы были его пощадить? Извините, пожалуйста, но все же вы – женщина… Он произвел на вас впечатление?

– Он… Файд, я не до конца в себе разобралась. Смотрю на него, как на человека, почти гениального. Даже без «почти». Для него оказалось лучше умереть. С таким талантом невозможно жить – настолько он велик и зловреден. Но, рада, что не я решила его судьбу. Малодушна, да?

Вздохнула, вбирая в себя утреннюю чистоту и свежесть. Очиститься, освободиться от кошмара последних суток. Подняла голову, и лицо ее исказилось.

– Мы забыли… Да уберите же, наконец, эту гадость!

Хвост из тринадцати черных лент – вымпел чистильщиков полоскался на утреннем ветру.

Четыре шага от двери, поворот, четыре шага… Стены каюты смыкаются вокруг, душат. Издали победа над Тиром выглядела красочным фейерверком на черном бархате неба. И больше ничего. Спокойно спи, призраки не придут в твой сон.

Спокойно? Жуткие язвы ожогов на спине Тойво, его сузившиеся до размеров булавочной головки черные точки зрачков. «Жена и двое сыновей». Были дети Тойво Тона взрослыми? Скорее нет. Что-то дрогнуло в нем, когда о них говорил. Израненный, обессиленный, потерявший все, стал человеком-торпедой. Последний удар его воли и мужества не достиг цели и Тойво со спокойным достоинством принял смерть.

Сможет ли она держаться так же, когда придет ее час? И так же оправдаться перед собой, как удалось ему? Потянулась к переговорнику, позвала:

– Файд!

Когда он пришел, отвела взгляд.

– Можете не пить со мной, вам не ко времени. Просто пригубите. И посидите рядом.

Она говорила что-то еще, изливая свои ужас и боль, пока алкоголь не взял верх. Слабое утешение. Ни одна проблема наутро не исчезнет, все останется в том же виде и придется решать заново. Файд осторожно уложил ее на постель, снял с ног сапожки, она еще уловила это, погружаясь в туман опьянения. Уже не видела, не сознавала в забытьи, что он все еще рядом, тихо гладит ее пушистые темные волосы. Когда она задышала ровно, он встал и ушел.

И была ночь, и было утро. И ясное небо дня с белыми островами облаков. Недалеко, невидимый за горизонтом, лежал берег с его селами и деревнями. Все чаще встречались в море лодки, и рыбаки провожали испуганными взглядами низкий грозный силуэт неторопливо идущего корабля.

И сменялись дни красочными декорациями закатов вокруг «Громовержца» и весть бежала впереди него.

Сквозь опущенные шторы палату Арни наполнял рассеянный свет полудня… Шеф заметно исхудал, но глядел бодро: в глазах злость, зубы наготове. Левую руку заложил за голову, правая в повязке, лежала свободно.

– Сделали разрез – выпустить всякую дрянь, – он скривился. – Ты даже не представляешь, что эти говнюки потом сотворили…

Я перебил:

– Проверенный метод лечения, Наоми. Личинки падальной мухи промывают в дезинфицирующем растворе и сажают на марлю, которой покрывают открытую рану. Сверху – повязка. Через сутки меняют. Гной и омертвелые ткани вычищает абсолютно. Вам спасли руку, Арни.

– Зверски чешется, – пожаловался. – Ты, Рон, умеешь обыденно излагать самые отвратные вещи.

Наоми отнеслась ко всему спокойно.

– Остроумный способ. Заживление должно быть очень быстрым.

– Он известен вам?

– Слышала где-то, – небрежно пожала плечами.

Черные брюки, алый жилет в сочетании с ослепительно белой блузкой – ворот расстегнут. Новые же, черной кожи сапожки со шнуровкой, чисто вымытые волосы блестят, юное лицо умыто светом – она была убийственно хороша. Я с трудом отводил взгляд, а Арни так просто ел ее глазами.

– Не чаял увидеть тебя. Сам, во-первых, едва не врезал дуба. А когда ты ушла в Тир с этой бандой кретинов… Могла бы переждать, поболтаться ввиду Ганы несколько дней.

Наоми, примостясь в ногах Арни на краешке постели, кротко отмалчивалась. Посматривала искоса то на меня, то на Арни. Я заерзал в плетеном кресле, оно жалобно скрипнуло. Семь дней прошло с памятной ночи, когда я расстался с Наоми. Корабль все это время бесцельно шляющийся по морю, деморализованный экипаж… Конец всегда один. И я и Арни это отлично понимали. Наоми тоже. И она видела, что мы это понимаем. И видела, что мы видим, что она видит… Наши изумление и восторг!

– Полнейшая виктория! – заключил Арни. Восславим того, кто там, наверху, за нами смотрит. Тебе дважды выпал фантастический выигрыш. Дала просраться Ваге, затем урыла Тойво Тона. Главная его ошибка – что он решил захомутать «Громовержец». Но… я не догадывался о таком оружии – живых торпедах. Большая угроза. Теперь ясно, что случилось с «Драконом». Безумно рад тебя видеть, Наоми. Безумно. До потери пульса! Теперь я не страшусь тебя лишиться – таких авантюр больше не будет. Через три дня я окончательно встану на ноги.

У меня отлегло от сердца. Арни вновь берет дело в свои крепкие руки. Наоми все также сидела на краю постели, покачивая ногой.

– Но я не отдам тебе «Громовержец».

Меня оглушили эти негромко сказанные слова. Я вновь вернулся памятью к недавним событиям. Уже на пятый день моего пребывания в Гане, когда определилось окончательно, что Арни выкарабкается, до нас стали доходить смутные слухи. О «Громовержце» до той поры известий не было – исчез бесследно. И тут мы узнаем, что жители близлежащих к Тиру деревень слышали напоминающие отдаленный гром раскаты, некоторым довелось увидеть отблески пожара на облаках у горизонта. Затем пошли вести о стальном корабле, держащем курс на Гану.

А потом отчаянные, разрозненные нападения немногочисленных сил чистильщиков, быстро отбитые. Против обыкновения, чистильщики сдавались в плен! Пленные сообщали вовсе невероятное. Тир полностью разрушен, его вождь погиб. Тело Тойво Тона, выброшенное на берег, опознано уцелевшими соратниками.

Вчерашним утром я был разбужен хозяином небольшой гостиницы, где остановился.

– Господин Гаяр, – крикнул тот взволнованно, – «Громовержец» входит в порт! Поднял сигнал: «иду с миром».

Я выскочил, одеваясь на ходу, хорошо – в брюки успел запрыгнуть. Горожане толпами валили в порт, все хотели увидеть победителей Тира. Посмотреть было на что. Блеск брони в расходящемся утреннем тумане, гордый стяг Арни, свободные от вахты члены команды выстроены на палубе. Просто одетый невысокий человек с рукой, вскинутой в победном жесте. Утренний бриз треплет его волосы, на лице открытая радостная улыбка. Всеобщий вздох изумления. Военный гений, сокрушивший многолетнего безжалостного врага, перед которым спасовал великий Вага Картиг – женщина. Она молода и очень хороша собой. И я радостно ору ей во всеобщем гаме:

– Наоми!!

Она видит меня. Поднимает над головой сомкнутые руки. Когда прибывает конная полиция, и, наведя относительный порядок, оттесняет толпу, Наоми сходит на берег в окружении охраны из членов экипажа. Жестом останавливает пытающихся помешать мне. Секунда и я сжимаю ее в объятиях, впервые губы ее касаются моих! Целую ее жадно, она отстраняется, смеясь:

– Рон! Я вернулась, как обещала!

Совет именитых граждан Ганы устроил в честь Наоми прием. За два часа до назначенного времени она заявилась в самый дорогой из магазинов модной одежды. Нравы Ганы не так строги к женскому костюму и Наоми сполна утолила свою страсть к своеобразной манере одеваться. Меня она потащила с собой, я и не думал отказываться. Вдоволь насладился ее видом перед зеркалами, когда она подбирала обнову. Отвергнув очередной вариант, она скрывалась за занавесью, и только тихий шорох подсказывал мне, как освобождается от покровов ее дивное тело. Наконец, она сделала выбор и тут же пожелала остаться в новом костюме. Прежний моряцкий, изрядно потертый, бережно свернув, уложила в сумку.

– Каждому – свое время. В том я воюю. А в этом… тоже воюю, но по-другому!

– Наоми, вы знаете, что я вас люблю?

– Знаю. Глупо, конечно. Все женщины одинаковы.

Я не преминул возразить.

– Вы, Наоми, не правы. И сами знаете, что не правы. Просто остужаете мой неуместный пыл. Не бойтесь. Вы ничего мне не должны, а я ничего от вас не требую. Но восхищаться вами мне не запретите.

– Вы льстец, Рон. Пойдемте, нас ждут.

Прием проходил в круглом зале Совета. Высокие сводчатые окна, круглое окно в центре купола, золото, хрусталь. Воплощение богатства и могущества торговых кланов Ганы. Наоми была в ударе и обаяла всех. Пожилой глава Совета обратил к ней несколько ласковых слов, она отвечала в том духе, что счастлива находиться в Гане, культурном и торговом центре Мира и безмерно рада, что ей удалось избавить Гану от давнего врага всех добропорядочных людей.

При всем при том, я заметил, пила она очень мало, только пригубливала. Губы ее смеялись, а глаза внимательно и цепко наблюдали за окружающими. Как-то незаметно она свела разговор к тому, что любой подвиг несет в самом себе награду совершившему его. Но… когда люди желают осязаемо вознаградить рисковавших ради них жизнью, то грешно отвергать их чистосердечный порыв. По мнению Наоми, благодарность ганцев пропорциональна толщине их кошельков и четыреста тысяч реалов город не разорят.

В заключение Наоми призналась в своей горячей любви к ним, заверила, что не пожалеет сил и защитит полюбившуюся ей Гану от любых поползновений, буде таковые возникнут когда-либо впредь. Короче, когда мы покидали радушных хозяев, в кармане Наоми лежал чек на сто тысяч. Еще столько же наличными доставили на борт «Громовержца» через час.

Ночевать Наоми резонно решила на борту корабля. Она уже знала от меня, что Арни поправляется, и попросила передать привет накануне личной встречи. Я поднялся вместе с нею на борт «Громовержца», где был радушно встречен Файдом и ребятами из команды. Мы пили чай в каюте Арни, я тогда воспринял, как должное, что Наоми по хозяйски расположилась здесь. Пересчитав доставленные деньги, довольно заключила:

– Есть чем платить жалование. А чек погасим в Норденке, в банке Магистрата.

Я уже успел перевести дух, но не устал дивиться.

– Как вам все удается?

– А? Да так же, как в Тире. Одно тянет за собой другое, главное, не останавливаться. Вроде как сбегаешь по крутому склону. Чуть замешкаешься, сломаешь шею. А чек-то подписал сам глава Совета – это дорогого стоит.

– Он к вам неровно дышит, как погляжу…

– Тут много всякого намешано. И страх, ведь что сделали мы с Тиром, и далеко идущий расчет: придавить Вагу, погрозить Норденку. Ну, и это, конечно… Я, в таком случае, стану самой высокооплачиваемой проституткой Ганы.

Она встала, дав понять, что хочет остаться одна.

– Можете переночевать в своей каюте, Рон. Там все, как прежде, ничего не тронуто.

Я извинился, сославшись на дела в городе и, коротко попрощавшись, ушел. О, мои тайные мечты!

…И сейчас с той же милой непреклонностью, с какой она держалась на Совете, Наоми ставила на место Арни! Я, не стыжусь признаться, растерялся, не зная, как предотвратить надвигающийся взрыв. Грудь Арни приподнялась.

– Всегда пожалуйста… – он еще держал себя в руках. – Можешь оставаться на «Громовержце» сколько вздумаешь. Я сам хочу иметь тебя рядом. Но – это не игры, а война. Я за тебя боюсь. Так брось дурочку строить и жди меня на берегу.

Наоми демонстративно его игнорировала, обращаясь ко мне.

– Видите, Рон, он мне не доверяет! Я для него – такое же дерьмо, как остальные. Нет ему ровни! Куда мне… Что я, что коврик под ногами – без разницы! – повернулась к Арни. – Я пошутила. Забирай свою цацку. Ноги моей больше не будет на «Громовержце».

Арни нервно улыбался, явно не умея найти верный тон. До него медленно доходило очевидное: на деле, кроме Наоми у него никого и ничего не осталось. Что на счету? Авария на подходе к Вагноку, да ужасный просчет при подборе экипажа. Теперь он теряет Наоми – женщину, каких поискать, а это, добавлю от себя, для него удар особенно страшный. И заметьте себе, какое у нее «приданое»! Две фантастические победы. Пусть удача Наоми – дело случая. Пусть. Но кости легли именно так. Боготворимая экипажем, с кучей денег в карманах…

Наоми продолжала гнуть свою линию.

– Судовую казну я сдам сегодня. Тряпки, что себе купила, оставлю тоже. Можно загнать в полцены. Разницу зачтете, как оплату услуг корабельной шлюхи.

Она сорвалась с места и пулей вылетела вон, не забыв покрепче хлопнуть дверью. Мы с Арни переглянулись. Минутой позже я осторожно выглянул из палаты. Наоми неподвижно стояла у окна в конце коридора, спиной ко мне. Я вернулся к Арни.

– Разбирайтесь сами.

Он с мрачным видом встал, я помог ему набросить на плечи халат.

– Спрячьте гордость в карман, коль не хотите поставить крест на вашем романе. Наоми не из тех, кто легко уступит.

Арни огрызнулся:

– Сам глаз положил? Если увижу хоть…

– Некогда будет. Я позабочусь, чтоб вам заранее прописали ударную дозу слабительного, – моя отповедь заставила его улыбнуться.

– Не провожайте. Пожелайте удачи.

«Если женщина не права – первым делом проси у нее прощенья».

Они вернулись притихшие, у Наоми глаза были на мокром месте.

– Ложись, – она снова примостилась на краешке постели рядом с Арни. – Ты говорил…

– У тебя большой некомплект экипажа. Пусть Файд подберет людей, и сама присмотрись к каждому. Денису скажи: нужна защита от газовой атаки. Дыхательные маски пусть закажет в Норденке.

– Поняла, – кротко согласилась Наоми, глаза ее блестели, она не отрывала взгляда от Арни.

Он шевельнулся, желая встать.

– Подожди… – ткнула его легонько кулаком в грудь.

Не спеша, расшнуровала и стащила с ног свою новую обувку. Затем встала и начала раздеваться.

– Вы давно хотите курить, Рон, – это мне.

Усмехнулась.

– Полчаса сюда нельзя – больной принимает процедуры.

Я затворил за ними дверь. Толстые доски не попускали звуков. Стоял, дымил сигаретой. И ненавидел их обоих…

Она тихо выскользнула из-за двери, осторожно взяла меня под руку. Мы молча спустились по широкой лестнице к ожидавшему нас кабриолету. Наоми отказалась от охраны из команды, предпочтя отряд ганской конной полиции, предоставленный в ее распоряжение Советом. Больше того, запретила команде сходить на берег. Недовольство погасила незатейливым обращением к экипажу:

– Братья мои! Нас слишком мало и каждый человек на счету. Если разбредемся по Гане в поисках отдыха, то некому станет присмотреть за нашей чудесной машиной. Я тоже не шастаю по Гане без дела. По приходу в Норденк на каждого будет жалование в тысячу реалов – я вышибла оплату нашей работы из ихнего Совета.

– Братья мои. Если кто не станет меня слушаться, то докажет этим только свою трусость. Ведь я не могу силой заставить вас повиноваться мне. На «Громовержце» нет карцера, кандалов и плетей для ослушников. Да и не обучалась я палаческому ремеслу…

Файд каждому нашел работу, чтобы ребята не скучали без дела. «Громовержец» вычищенный и выдраенный блестел, что новая сковорода. Можно вить из людей веревки, если ты молода и красива. А у Наоми, к тому же оказался на редкость хорошо подвешенный язык.

Примерно таким путем текли мои мысли под мерное цоканье копыт. Меня грело теплое плечо Наоми. По пути она взяла целую пачку газет у разносчика, не побрезговав и пятидневным старьем. Я удивился, как она читает. Взгляд пробегает страницу сверху слева и вниз направо. После чего мятый лист отшвыривается на пол под сиденье. Только один, прошлых дней, выпуск задержался в ее руке. Я не утерпел:

– Позвольте.

«…Наш корр. в Вагноке. Дочери первого адмирала удалось бежать с ударного корабля мятежников «Громовержца». Очевидцы сообщили, что вчерашним вечером, донельзя обессиленная Пенелопа Картиг добралась вплавь до причалов Вагнока…»

Наоми уже дремала, тихо посапывая носом, и проснулась только, когда мы прибыли на причал. Отпустила охрану, сказав офицеру, что на сегодня они ей больше не нужны. Пригласила меня отужинать и остаток дня я скоротал на «Громовержце». Я ждал удобного момента, и он настал, когда мы остались с нею наедине в командирской каюте.

– Вы хорошо провернули и это дело, Наоми. Прикарманили корабль…

– Командует Файд, – отрезала сухо. – Арни скоро отправляется на север наводить порядок, пока Вага не прибрал весь Остров к рукам. А я остаюсь на хозяйстве.

Вздохнула устало.

– Как мне все надоело, Рон. Скорее бы покончить с этим, – зевнула. – Вы не сердитесь на меня?

Я мысленно пожал плечами. С детства не отличаюсь целомудрием, меня смутить трудно. Но ее бесстыдство временами коробило. Она даже не таила от меня свою игру с Арни. Чем дальше, тем меньше мне нравилась ситуация. И, в то же время, я искал любых поводов оставаться подольше в ее обществе. Дурак. Такой диагноз я себе поставил.

Взял ее ладони в свои, как делал уже не раз, она вздохнула. Завел ей руки за спину, крепко сжав запястья, и повалил на диван.

Я не ожидал, что она окажется такой сильной! Горячая, гибкая, она вывернулась из моих объятий. Ребро ее ладони уперлось мне в горло.

– Рон! Не хочу быть с вами грубой!

– Извините… – постарался унять сердцебиение. – Я не владею собой, Наоми. Извините.

Оставалось только торопливо, пряча неловкость, проститься и уйти. Она остановила меня взглядом.

– Рон, не обижайтесь. Вы нравитесь мне. В другое время с удовольствием с вами трахнулась бы. А сейчас… лишние сложности ни к чему. Поняли? Теперь давайте выметайтесь, не стойте надолбой. В ближайшее время – вы мне не нужны. Счастливо.

Вот все ее напутствие. Я шагал по ночным улицам, моросил мелкий дождь, шурша по моему зонту. Редкие фонари указывали мне путь, мостовая блестела под ними. Назавтра я узнал, что той же ночью «Громовержец» снялся с якоря и ушел в Норденк.

12. СЕСТРЫ ПО КРОВИ

Пообедав, Вага пошел к себе. Делать ничего не хотелось. Да и не надо ничего делать. Дать ситуации развиться и стать понятной. А там и его депрессия пройдет, и он сможет вновь с ходу включиться в игру. Такое уже бывало с ним раньше, и он тогда поступал также. Не спешить.

В дверь резко стукнули. Бренда. Она не спрашивает подобным образом разрешения войти, а просто дает понять, что это она. Вошла уверенно, по хозяйски вальяжно расселась на груде подушек.

– Хмур и печален, – это вместо приветствия.

– Как видишь. Дай-ка, думаю, присяду, подумаю, – присутствие Бренды, как всегда, успокаивало.

– Хорошо, что ты уже способен думать. Пини – так заболела от горя. Когда ты явился чуть живой. Благодари Джено с его парнями…

День, когда «Громовержец» в пять минут пустил на дно три его лучших корабля, мог стать последним днем власти Ваги. Найдись человек, заявляющий «я знаю, что делать, я исправлю положение» и все решилось бы однозначно. Но Габ, хороший моряк, да тугодум – упустил удобный момент. Остальные тоже оказались жидковаты. Запомнить: Джено, видно, не строит для себя сейчас далеко идущих планов. И, когда первый адмирал Вагариус Картиг вышел вечером в большую трапезную, как всегда невозмутимый, соратники молча склонили головы. Никто не позволил себе ни малейшей критики его действий. Только дочери не увидел он за столом. Пини заперлась у себя, не желая ни с кем разговаривать.

– А подумать есть над чем. Ты слушаешь меня, Вага? Вернее, о ком.

Он отмолчался и Бренда резко ударила ребром ладони по ни в чем не повинной подушке.

– Наоми.

Молчанием своим он предлагал Бренде продолжать.

– Она все еще в таких пределах, где мы можем ее достать. Мне нужно твое слово, одно: «да» и десяток людей. И ты получишь ее голову, чего бы это мне ни стоило. В спирту, в стеклянной колбе – до конца жизни сможешь любоваться. Наоми вправду хороша, теперь я понимаю. Характерная, своеобразная красота, достойная сохранения…

– Нет.

– Ты становишься сентиментальным.

– Я думаю…

– Ты это уже говорил.

– Нам полезно ее приручить.

– Уже попробовал. Результат, прости меня, ошеломляет. Скажу больше – я испугана, Вага.

– Где она сейчас? «Громовержец» ошвартовался в порту Норденка, мне сказали.

– Где ж ей быть? Подлизывается к Магистрату. Горючее, ремонт… Кто строил «Громовержец», тот только и может его содержать.

– Хорошо, что у нас там свой человек. Да какой! Если б еще был вхож к Магистру. Дорого дам хотя бы за описание внешности этого мерзавца. Удивляюсь, как можно править фактически анонимно.

– Говорят, лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Норденк – готовый пример. И с Магистром, кто бы он ни был, нам лучше не ссориться.

– Будем держать это в уме… Бренда, ты дорога мне. Я ценю твою отвагу и решимость. Дело, что я собираюсь поручить тебе, будет много опаснее. Бери нужных тебе людей, отправляйся в Норденк. И доставь нам ее живой.

Бренда кивнула, коротко рассмеявшись. Пальцы ее сжали шелк подушки, словно сомкнувшись на чьем-то горле.

Госпожа Э. Вэлли, молодая художница из Ганы, около двух пополудни вышла из гостиницы «Ллулу», где остановилась два дня назад. Руки в карманах распахнутого плаща, быстрая походка. Один из постояльцев, куривших на пороге, сказал другому:

– Ничего дамочка. Штаны, сапоги, стрижена под мальчишку, отсталого в умственном развитии…

– Они там, в Гане, все с приветом. Я ей предложил, когда в коридоре столкнулись, ну там, здрасьте и все такое и потом… В шутку, конечно. Так она мне ответила, знаешь, что?

– Послала?

– Еще лучше. Я говорит, согласна. Деньги вперед, будьте любезны – тысячу реалов.

– Обломала. У нормального человека и двухсот зараз в кармане не сыщется. А дальше?

– Не понимаете вы, говорю, настоящей бескорыстной любви… Фыркнула только, да пошла себе мимо… А на другое утро опять сталкиваюсь с ней, вот незадача. Так она поздоровалась, приветливо, как ни в чем не бывало.

– Я ж и толкую – странные они у себя в Гане. С жиру бесятся, видать…

Наоми, естественно, ничего из этих слов не услышала. День был ясный, но очень прохладный. Несильный ветер резко пах металлической гарью. Мало зелени, каменные заборы вокруг трех-четырех этажных домов убогой архитектуры. Ни стиксов, ни лошадей на улицах. Да и какой стикс вынесет эту вонь, доносящуюся из промышленных кварталов. Наоми пустилась бегом, завидев приближающийся к остановке паровой трамвайчик, и успела как раз вовремя. Нашла свободное место и плюхнулась на жесткую деревянную лавку. Не желая встречаться с любопытными взглядами пассажиров, уставилась в окно, закрытое грязным стеклом. Норденк. Столица Магистрата.

Мрачное здание Университета с его шестью этажами образовывало в плане квадрат с большим внутренним двориком. Восьмигранная башня обсерватории, примыкавшая к восточному углу здания, была в два раза выше. «Похоже на тюрьму. Во всяком случае, легко ею может стать». Наоми угадала точно. Во все времена студентам не дозволялось покидать пределы Университета без особого на то разрешения.

Арочный вход с двойной решеткой, окошко привратника.

– Эна Вэлли из Ганы. Гостья Магистрата.

Четыре часа спустя она вновь шла по улицам Норденка. Медленная, усталая походка, руки по-прежнему в карманах. Голова опущена в глубоком раздумье. Следовало разобраться, не спеша, во всем происшедшем за время ее визита в Университет.

Студенты в начале с любопытством оглядывались на молодую аристократку из Ганы, но профессор Дар, худой, как жердь, с пронзительным до легкой противности голосом, постепенно вернул себе их внимание. Лекция была о животном мире, о захватывающей воображение истории его зарождения и развития. Когда истек час, Дар прервался выслушать вопросы.

– Откуда в Мир пришел человек? – чистый, звонкий голос из задних рядов, где сидела почетная гостья. Она встала, давая понять, что это ее вопрос.

– Э-э… м-м-м… Уважаемая госпожа, очевидно, придерживается культа Сеятеля? Относясь с глубоким почтением к вашему праву иметь свое мнение, замечу, однако, что все известные нам факты не требуют для своего объяснения привлечения подобной гипотезы. Человек – результат естественной эволюции.

– «И увидел он, что нет ловца на зверя и рыбака с неводом, и некому бросить зерно в землю. И молвил: «Да будет так, я сделаю это сам». И семь дней и ночей падали брошенные им зерна и раскрывались они и произрастали из них мужчины и женщины…» – прочла наизусть Наоми. – Я верю в это, но верю и в то, что вы также правы.

Дар воззрился на нее иронически удивленно, тишина в аудитории стала полной и Наоми закончила свою мысль:

– Я думаю, что Сеятель, точнее, Сеятели – тоже были людьми.

Шум поднялся такой, что Дару и Наоми пришлось помолчать, выжидая, пока молодежь успокоится.

– Мм… любопытная мысль, можно сказать, гипотеза. Сложновата, чтобы оказаться правильной, по-моему, но высказывание вполне научное, – со стороны Дара это был высший комплимент, и все это поняли.

С улыбкой поблагодарила его, заявив, что узнала много для себя нового и очень-очень сожалеет, что недостаток времени мешает ей остаться, и покинула их всех, усмехаясь в душе.

Ей показали библиотеку Университета – величайшая честь! Здесь она не говорила никому комплиментов, широко раскрывшиеся глаза ее сказали все сами за себя. Польщенные ее восторгом и изумлением, провожатые расширили программу визита. Ей дали увидеть Вычислитель.

Трехтонное скопище тысяч шестерен и цифровых колес позволяло производить сложнейшие вычисления.

– Я дальше сложных процентов – дура дурой! – призналась Наоми, еще больше расположив к себе сопровождавших ее здесь нескольких студентов и двоих молодых преподавателей. Те оживились.

– Пожалуйста, пример вам. Вклад в банк Магистрата на двадцать лет под три процента годовых. Сумма в тысячу реалов.

Цифры мелькали в длинном ряду квадратных окошек и застывали в неподвижности.

1702.43

1753.50

1806.11

– Видите, за последний год ваш доход составил бы около пятидесяти трех реалов и восемьсот шесть за весь срок.

Наоми захлопала в ладоши.

– На пальцах я считала бы как раз двадцать лет!

Она с уважением посмотрела на Вычислитель. Какая махина!

– Я верно поняла, что кораблестроительные расчеты «Громовержца» делались здесь?

От нее таить не стали. Да. И, даже с помощью Вычислителя это отняло немало времени.

– А можно ускорить его работу?

Один из студентов доходчиво объяснил. Механизм Вычислителя уже находится на пределе сложности. Вращение такого количества деталей сопровождается взаимным трением…

– Я поняла! Это как проворачивать через мясорубку жилистую говядину. Рука отваливается.

Все засмеялись. Наоми мечтательно подняла глаза к лепному потолку. Помещения Университета внутри производили куда лучшее впечатление, чем все здание снаружи.

– Если бы в нем вообще ничего не двигалось! – ответом был взрыв еще более веселого, но беззлобного смеха.

Тот же паренек объяснил, в чем ошибка такого заключения. Счет, смена цифр обязательно должны чем-то изображаться. Загибанием ли пальцев, вращением шестерен… В общем, каким-либо движением.

Наоми, все еще смеясь, схватила студентика за плечи, шутливо дунула ему в лицо:

– Это – движение?

Мальчик аж залился краской, выглядело презабавно. Остальные смущенно улыбались. И, вдруг, послышались торопливые шаги, чей-то голос воззвал:

– Госпожа Вэлли! С вами желает побеседовать одно высокопоставленное лицо. Следуйте за мной.

Она подчинилась. Новый провожатый не оборачивался, на пол-дороге к нему присоединились еще трое, образовав своего рода почетный эскорт. «Или стражу. Ладно… Вперед, Наоми».

Маленькая приемная с толстым ковром на полу. Посетители здесь не толпятся, так. Цветные стекла в окне. Перед Наоми отворили тяжелую дубовую дверь (ни знака на ней, ни надписи).

– Пожалуйте сюда. Великий Магистр ждет вас.

Она вошла в короткий переулок, ведущий к «Ллулу» и здесь ощутила, что за ней наблюдают. По спине мурашки пошли от чьего-то взгляда. Неприятности начинались на день раньше, чем ожидала. Податься некуда, с обеих сторон каменные стены двориков. Она запросто сможет подтянуться и перепрыгнуть на ту сторону, но раньше ее подстрелят. Незаметно ускорила шаг. Время есть, ждут, когда она пройдет немного дальше. Нет, ошиблась. Им некуда спешить – впереди тоже уготована встреча.

Сейчас, сейчас… Калитка справа в стене в двух шагах перед нею отворилась, выпуская ничего не подозревающего горожанина. Наоми едва не сбила его с ног, нырнув в открывшийся вход. Стремглав промчалась по дворику. Собачонка, ожесточенно чесавшая за ухом, озадаченно гавкнула вслед.

В подъезде пахло мышами. Наоми уже была на площадке второго этажа, когда внизу забухали шаги. Тогда она замолотила кулаками в одну дверь, вторую, третью… Завопила дико:

– Пожар! Пожар! Спасайтесь!

И кинулась вверх по лестнице, не обращая больше внимания на поднявшийся этажом ниже переполох. Хвала лени и небрежению своими обязанностями! Чердачная дверь висела на проржавевших петлях, вместо замка ее запирала длинная щепка.

Глаза быстро привыкли к темноте. Впереди брезжил лучик света, и Наоми двинулась туда. Посмотрела сквозь загаженное воробьями полукруглое слуховое окно на плоскую крышу. Быстро сбросила плащ, скатала в узел и, держа его обеими руками, выдавила стекло. Скользнула наружу. «Боло Канопос не имел бы здесь ни одного шанса…» Ей стало жарко и весело. Крыша дома напротив отстояла метра на четыре и была ниже. Наоми приготовилась хорошенько разбежаться, и – ищите ветра в поле!

– Стой, где стоишь! – Бренда, по пояс высунувшись из окна, держала ее на прицеле. – Убежать не успеешь, обезоружить меня не сможешь. Уймись.

– Чего тянете? – Наоми еще не успела ужаснуться своему провалу, в ней не остыла жажда драки. Уголком сознания отметила: игломет у Бренды однозарядный, карманный. И то, что она медлит, означает одно: приказано взять Наоми живой.

– Если сдамся… – во рту пересохло, – то что?

– Повинишься, отдашь своим приказ прекратить все действия. Если решим тебя казнить – умрешь быстро. Руки за голову. Ложись.

Наоми сделала вид, что повинуется, губы ее дрожали. Бренда одним прыжком оказалась рядом и тут Наоми бросилась на нее. Невозможно было успеть, что и подтвердил острый укол в грудь. Через мгновение она оказалась в объятиях Бренды, услышала ее смех.

– Сейчас ты уснешь и увидишь страшные сны. Пробуждение будет еще ужасней, обещаю тебе. Ответишь за все… Что?!

Пальцы Наоми сжимали тонкую иглу, которую она неуловимо быстрым движением вонзила в шею Бренды.

– Здесь еще хватает отравы! И моей крови! Мы сестры по крови, Бренда!

С проклятием Бренда попыталась оторвать ее руки от своего горла. Она быстро слабела. Организм ее, как у всякого человека физически переразвитого, обладал ускоренным метаболизмом, и яд стремительно овладевал ею. Ноги ее подогнулись, она неловко опустилась на колени, раскачивалась из стороны в сторону, бормотала что-то.

А Наоми еще сохраняла самоконтроль. В голове вращались невидимые жернова, перемалывая одну и ту же мысль: сейчас появятся спутники Бренды. Не одна же охотилась… Наоми подобрала свой истерзанный плащ, отбросила к краю крыши. Соседний дом так близко… Даже маленький шаг давался сейчас с трудом.

Бренда упала навзничь, глаза ее закрылись. Разгладившееся от злых морщин лицо помолодело и выглядело почти красивым. Жернова в голове Наоми с грохотом натолкнулись на ослепительную догадку. «Все правда, так оно и есть. Я должна обязательно вспомнить это, когда проснусь!» Еще двое появились из разбитого слухового окна. Один склонился над Брендой, другой бросился туда, где светлым пятном лежал на краю плащ Наоми.

«Не вижу я весь белый свет,

А вы меня. Меня зде…»

Наоми вернулась обратно в чердачную темноту. Заняло это у нее миллион лет или около того. Еще вечность она спускалась по лестнице. Остановилась на площадке. Прислушалась. Нерешительно повернулась к одной из дверей. Хотела постучать, но не смогла поднять руку. Когда дверь распахнулась, Наоми послышались из неимоверного далека собственные слова:

– Мне очень плохо. Простите…

На самом же деле она молча упала на руки незнакомых ей людей.

– Пока ты по крышам бегала, я получил послание. Читай.

Он видел: Бренда обиделась. Но понимала, что качать права у нее нет оснований. Молча взяла письмо, читать не торопилась, сжав губы, ждала, что он скажет дальше. А он тоже не спешил, вглядывался в усталое, чуть одутловатое лицо. Бренде сорок один год. Она все еще в хорошей форме, но… Время идет. Ничего не попишешь…

Магистрат не стал обострять отношения и Бренду, продержав сутки под арестом, отпустили под залог в десять тысяч. Один из ребят успел скрыться по крышам, прежде чем прибыл вызванный встревоженными жильцами патруль, второго взяли вместе с Брендой. Молодец, не бросил ее. Его он тоже выкупил. Прочие вообще не засветились и отбыли разными, заранее оговоренными путями, поняв, что дело не выгорело. До встречи с Брендой он побеседовал со всеми. И, вот что странно…

– Она уколола тебя той же иглой, которой ты ее подстрелила…

– Я не подозревала, что она так вынослива. Думала, ее сразу свалит с ног.

– Как это и случилось с тобой. Но, вот странная вещь: ребята, что выскочили за тобой следом, уверяют, что ты была одна. Уже невменяемая, лежала пластом.

– Что ты хочешь сказать? Я отпустила ее и изобразила из себя жертву?

– Плащ ее лежал на крыше. На самом краю. Она сбросила его, перед тем как перепрыгнуть на соседнюю. Или яд на нее не подействовал, или ты в нее не стреляла.

– Вага! Я никогда не лгала тебе!

– Не знаю.

– Она уже не способна была на такое. Шаталась, как пьяная. Больше я не помню. Но, уверяю, у меня не было и нет оснований ее жалеть. Я выстрелила в упор и ждала, что она упадет. Так было.

– Тогда, выходит, она вернулась тем же путем, как и забралась туда. Прошла невидимкой мимо ребят и… фью! Упорхнула. Может, еще и летать умеет?

– Ты смеешься, Вага. А мне страшно. И я не знаю, как убедить тебя…

– Забудь. Я верю тебе. Верю в то, что ты сама веришь в свой рассказ. Согласимся на том, что здесь мы чего-то не углядели. Прочти вслух. Я так легче воспринимаю…

Высокочтимому Вагариусу Картигу, хозяину Вагнока.

Обращается с почтительными приветствиями раба Ваша Наоми Вартан. Нуждаясь в Вашей мудрости, прошу осчастливить меня визитом в Верене, где «Громовержец» будет 12 числа Июля сего года. Жду. Буду рада.

Наоми

Эдакое бесхитростное коварство. Заключив негласный и неписаный договор с Ганой, и предложив свои услуги Магистрату, Наоми создала против первого адмирала гигантский союз – почти империю. Север – тоже ее. Арни роет там землю когтями – послушный ее воле влюбленный идиот. Осталось немногое. Наоми, похоже, утратила вкус к сражениям и хочет закончить дело, по возможности, бескровно. Выманить Вагу из логова, захватить и, держа в качестве почетного пленника, заявить свои претензии на власть.

Уже сейчас она осторожно это сделала. В своем обращении называет его хозяином Вагнока – не больше. В приглашении звучит скрытая угроза – судьба Тира у всех на слуху. Покинув Норденк после печального фиаско Бренды, «Громовержец» последовательно посещает прибрежные города. На Севере – восторженные встречи, далее – сдержанное любопытство, но эффект нарастает исподволь. Новый владыка Острова являет свой лик подданным…

Мысли Бренды текли сходными путями, потому что она выпалила:

– Последний шанс! Верена. Хватит антимоний. Убить.

Он, видно, не удержал лица, потому что она резко добавила:

– В тебе говорит чувство, Вага! Сейчас это недопустимо, мы – на краю. Малейший толчок нас опрокинет.

Сердце сжала мягкая мохнатая лапа.

– Не вижу беды в ее показушных визитах… И… враждебности с ее стороны пока нет. «Громовержец» всегда держит сигнал «иду с миром».

– Брось! Эти ее гастроли дорого нам обойдутся.

За открытым окном стояла душная ночь середины долгого-долгого лета. Неумолчное пение цикад разбивалось мерным стуком настенных часов.

13. ЕЕ ГАСТРОЛИ

Переход до Верены прошел без осложнений. Наоми в своей каюте лениво откинулась на спинку дивана, положив ноги на стол. Забавы ради фокусировала взгляд на носке то правого сапожка, то левого.

Вошел Файд, улыбнулся:

– Самодовольство так и прет из вас, Наоми.

– Хороший отдых и только. Чтоб ноги не отекали. А то набегаешься здесь с вами. Присоединяйтесь.

Она показала место напротив себя. Оба были в хорошем настроении. Файд за последнее время вырос в уверенного в себе командира, и Наоми все чаще отмечала: он становится ей интересен.

– Я прошу вас не сходить на берег и не показываться больше на людях.

– Почему, Файд?

– Сами отлично знаете. Слишком опасно. Вы допустили ошибку, заранее оповестив Вагу. Ребячество с вашей стороны.

– Мы пришли в Верену на два дня раньше. Они еще не успели подготовиться, и мне ничего не грозит.

– Наоми…

– Довольно. Швартуйтесь, и я схожу.

Файд ушел. Наоми еще полчаса отдыхала, скользя мыслью по прошедшим дням.

Блистательный спектакль. Так она оценила сделанное со дня, как покинула в Норденке непритязательное жилище приютившей ее на ночь семьи. Усталая женщина, печально-серьезная девятилетняя девочка и мрачный, кряжистый мужчина, пришедший поздно, когда Наоми сидела на кухне, укутанная в одеяло и пила, стуча о край кружки зубами, горячий чай. Она тогда сказала:

– Я сейчас уйду… – вышло очень жалобно.

– Куда на ночь? – в его взгляде проснулось любопытство.

К жене:

– Постели ей в комнате мамы.

И к неожиданной гостье:

– Соседи вызвали патруль. Двоих, напавших на вас, поймали. Впредь не гуляйте вечерами.

Маленькая комнатка старой женщины, ее тяжелое во сне дыхание, Минна у верхнего переплета узкого окна… Безо всякого перехода – свет, бьющий в глаза. Утро.

Глоток чая натощак и Наоми быстро попрощалась, сказав обычные слова благодарности. У нее так и не спросили имя. Уходя, поймала упорный взгляд девочки.

– Ты не вернешься?

– Не знаю, малышка. У меня много дел. Живи счастливо.

– У бабушки опять болит голова.

Наоми вернулась, быстро прошла в комнату старухи. Та полуодетая, сидела на постели, страдальчески морща лицо. Приступ вызвали близкая перемена погоды и неспокойный, от присутствия в комнате посторонней, сон ночью.

Ладони Наоми, казалось, источали жар. Не касаясь головы женщины, она медленно провела ими сверху вниз. Затем еще раз. Губы ее шевелились, произнося тихие слова на неведомом никому здесь языке. Старуха глубоко вздохнула. Наоми обернулась.

– Я не в самой хорошей форме сегодня. Но полгода болей не будет, обещаю.

Уходила сестрой, другом, богиней. Никто не заметил, как она оставила на столе портмоне с восемью сотнями реалов.

На улице держалась настороже, как дикая кошка. Но ничто не внушало тревоги. Прямиком, не заходя в гостиницу, Наоми отправилась в порт и через час была на борту «Громовержца». Пережитое потрясение пошло на пользу. Замысел оформился и созрел.

Наоми то, Наоми се, и сколько она пожертвовала больнице, и как осчастливила своим появлением и, опять же, одарила школу, и что сказала, и как выглядела… Тьфу! Полдня бесцельного (с виду) блуждания по городу и Пини успела много наслушаться и узнать из случайных разговоров на улицах Верены. Когда-то город считался серьезным соперником Вагнока, но неудобная, слишком открытая штормам гавань окончательно решила вопрос не в его пользу. Среди коренных веренцев до сих пор бытовало презрительное и недоверчивое отношение к Вагноку.

Улица полого спускалась вниз, и на синем клочке моря меж островерхих крыш виднелся «Громовержец». Пини нехотя признала, что в этой железной уродине есть своеобразное изящество. Функциональность. Машина для пересечения водных пространств, машина для разрушения. Вид флага Арни над кораблем подействовал на Пини, как красная тряпка на быка и на пирс она вышла вне себя от злости.

После вчерашнего визита Наоми в город «Громовержец» отошел от берега вглубь гавани и теперь стоял ввиду Верены, страшноватый в своей неподвижности. «Готов вмазать из всех орудий…» Мысли лезли в голову Пини исключительно черные.

На пирсе дежурил матрос с переносным гелиографом.

– Я – Пенелопа Картиг, – Пини не добавила больше ни слова.

Прямоугольное зеркало поворачивалось, ловя и отражая солнечный свет. Внезапно острая вспышка кольнула глаза – с борта «Громовержца» отвечали. Потом спустили на воду шлюпку.

Любопытные взгляды гребцов Пини напрочь игнорировала, смотрела прямо перед собой на корабль, что рос на глазах. Мятежный стяг нагло хлопал на ветру. В нем было новое.

Золотой символ солнца и вечной жизни, его четыре изогнутых на концах луча создавали впечатление безостановочного вращения. «Фантазерка чертова». Но знак выразителен, прост и виден издалека. «Смотрите и знайте все: это я – Наоми».

Она бросилась к Пини, едва та ступила на палубу. Поднялась на носки, заключила в объятья.

– Пини! Пини, я так рада!

Увлекла в кают-компанию.

– Все брысь! Файд, циркуляцию помалу! И пусть никто не беспокоит!

Пини польстило, что ради нее Наоми не посчиталась со сподвижниками и дала им такую разгонку. Один из них, плотный, с нее ростом, с молодым лицом и, при этом, совершенно седой, уходя, подмигнул ей дружески.

– Я не знаю его, – нахмурилась Пини.

– Денис, главный механик. Он уже клеит тебя. Такой. Сиди, я сделаю чай.

Пили молча, не отрывая глаз друг от друга.

– В самом деле, рада мне? – молвила, наконец, Пини.

– Ты же знаешь. Да.

– Я тогда чуть не утонула. Настолько изнемогла, что грезила наяву. Приснилось, что кроешь меня, почем зря… Радуешься, что умру.

Наоми вздрогнула, пролив чай себе на колени, пробормотала что-то под нос.

– Чего? – не поняла Пини.

– Побочный эффект. Я слишком спешила. Но, все равно тебе помогло, да?

– Решила: сдохну, а доплыву. И прибью тебя собственными руками.

– Очень правильное, логичное решение. Такие тебе особенно удаются.

Пини почувствовала, что краснеет. Наоми определенно посмеивается над ней, но непонятно: стоит ли обижаться. А Наоми уже выправляла разговор в нужное русло.

– Я не рассчитывала всерьез, что Вага будет сам, но все же надеялась.

«Вага». Пини неприятно резануло это небрежное обращение. Свет в каюте менялся, «Громовержец» набирал ход.

– Куда мы разворачиваем?

– Не тревожься. Погуляем по гавани.

– Зачем?

Наоми чуть усмехнулась.

– Затем.

«Она сама чего-то боится. И предпочитает держать судно в движении…»

– Наоми…

– Слушаю.

– Отец не посылал меня к тебе. Сам тоже не собирался. Я сама. Они с Брендой по стенам сейчас бегают. Я подслушала их разговор: она считает, что ты заманиваешь отца в ловушку. Играешь на остатках его чувств к тебе.

– А они были? Чувства…

– Ты напрасно разуверилась, Наоми. Послушай меня, возвращайся.

– Бренда уже пообещала мне легкую смерть. Спасибо, вы все так добры ко мне.

– Она говорила со зла, не всерьез! В крайнем случае, отец тут же тебя помилует. Отделаешься клеймом на правой ладони… Первое время руку прятать будешь, пока не привыкнешь.

– И меня потом не придушат во сне? Не насыплют чего ни будь в еду, питье?

– Нет! Клянусь! А игру твою пора прекратить. Ты попала в нее против воли, это зачтется.

Наоми молчала так долго, что Пини испугалась. Потом одним глотком осушила чашку, со стуком поставила на стол.

– Так вот как ты видишь! Заблудшая душа… ее ты возвращаешь на путь истинный. Спасибо еще раз. Правда, я благодарна. Теперь смотри с другой стороны, – резким жестом она призвала Пини молчать.

– Военно-морская демократия, созданная твоим отцом – умирает. Она сыграла свою роль – великое было дело. Вага, в своем роде, гений. Только… ни один правитель не в состоянии удерживать власть, достигнув преклонного возраста. Либо есть ритуал передачи полномочий: наследование, например, либо… «Командиры выбирают первого адмирала». Прости мое ехидство, но где среди командиров кораблей человек, способный править государством, каким стал Остров? Все это, так или иначе, понимают. Вот одна из причин нынешних событий. На освобождающееся поле идут новые люди, они борются друг с другом. Арни представляет промышленников Норденка.

Наоми остановилась перевести дух. Пини овладевало тихое отчаяние.

– Наоми… Ты рядом и, в то же время, так далеко, что не могу до тебя докричаться…

– Я внимательно слушаю.

– Оставим дрязги… Но мы двое… Ты хочешь все забыть?

– Пини… Ты не девочка. Хватит держаться за мою юбку. Выйдешь замуж и всю дурь как рукой снимет. Здоровая молодая женщина с естественной ориентацией. Я увлекла тебя, заставила уступить моим капризам. Виновата…

– Ты порываешь со мной?! Гонишь в шею – не нужна больше?

– Оставишь меня, когда сама того пожелаешь. Мы можем и не расставаться насовсем.

– …

– Дело твоего отца проиграно. Время его вышло. Но есть выход.

– Говори, – прошептала Пини.

– Вага заключит мир с Арни и отдаст ему власть. Фактически. Формально он останется хозяином Острова. «Царствует, но не управляет». Окруженный до конца жизни почетом и уважением. Я гарантирую.

– Зачем тебе?

– Так надо, чтоб избежать раздоров. Власть Арни будет смотреться, как законное преемство. Мне легче добиться всего этого, если поможешь мне. Станешь рядом со мной, – она поднялась, призывно протянула руки.

– Иди же ко мне!

Пини, как зачарованная, встала. «Громовержец» в очередной раз поменял курс, и в каюту заглянуло солнце, коснулось щеки Пини, словно пробудив ото сна. Улыбка Наоми была фальшивой, гаденькой.

«Она может уболтать кого угодно!»

– Ты диктуешь, как победительница.

– Так оно и есть, – Наоми больше не улыбалась, вглядывалась настороженно. – Не хочу напрасных жертв. Будьте благоразумны. Знаю, что Джено вербует к себе бывших чистильщиков. Это – акт отчаянья и это – отвратительно. И еще…

Уголки рта у нее приподнялись в страшноватой ухмылке. «Словно сейчас клыки покажет…»

– Если хоть кто, хоть раз еще употребит в бою химию… Жестоко казню всех виновных.

Слова давались Пини с трудом.

– Наоми… Ты – чуждый нам человек. Только сейчас увидала. Ела наш хлеб, делила кров. Потом просчитала выгоду и продалась Арни. Теперь зовешь меня: сдай, детка, папочку и заживем… Предательство для тебя – обыденное дело, все ты меряешь на свой манер.

Наоми подняла руку, пытаясь заставить ее замолчать. Сверкнул золотой браслет с миниатюрными часиками ганской работы – то, что они были раз в десять дороже ее собственных, взбесило Пини еще больше.

– Нет! Теперь ты не перебивай! Все за меня решила, все продумала. Кобеля своего в мужья мне прочишь, я угадала? Тогда наследование власти станет совсем уж естественным. Замечательно увязано. Так вот – спрашиваю в последний раз. Я, Пини Картиг предложила тебе амнистию. Принимаешь или нет?

Ответ Наоми был коротким и неприличным. Она снова плюхнулась на диван.

– Утри сопли и отправляйся. Что мы тут наговорили – не бери в голову. Все скоро решится само собой и в мою пользу, знай. И тогда я выдеру кое-кого как сидорову козу. Пока, Пини. Зла тебе не желаю.

Уходя, Пини обернулась.

– Ты мастерица плевать в колодец, Наоми. Но будет время, когда горько об этом пожалеешь.

Наоми вновь насмешливо улыбнулась.

– Все мы – грешные люди. Буду рассчитывать на твое снисхождение.

– И часы свои правильно надень! Невежа! – Пини хотелось побольнее уколоть ее, но Наоми спокойно ответила:

– Так мне легче следить за временем…

Пини решила уйти шумно, но тяжелая дверь кают-компании не годилась для того, чтобы ею хлопать. Короткий смешок Наоми и Пини, красная как рак, выскочила на палубу.

Гребцы ждали и почтительно помогли ей занять место в лодке. Пини прикрыла ладонями пылающее лицо.

«Что со мной? Я ее – ненавижу!»

Наоми, оставшись одна, задумчиво играла пустой чашкой. Стоило ли так резко обойтись с Пини? Она внутренне сильный человек, факт. Прибавить сюда воспитание. Просто так ее не убедить, приходится слегка бить по мозгам. Из нее выйдет хороший союзник, даром что подруга и любовница… А иметь такого врага…

Наоми зябко поежилась.

Отец в молчании стоял у окна, выглядел усталым, под глазами набрякли мешки. Бренда сидела на подушках, подобрав под себя ноги, неподвижная, как статуя.

– Все, пожалуй… – Пини не знала, что еще добавить к своему, изрядно вымотавшему ее, рассказу.

– Когда я убедилась, что крыша у нее течет и говорить больше не о чем…

– Тебе тяжело сейчас, Пини… – отец говорил тихо и ласково.

– Так плохо, как… когда умерла Левки… Внутри болит.

Отец подошел, ласково обнял Пини за плечи. Провел большой, грубой ладонью по дивным, цвета спелой пшеницы, волосам.

– Женщина, которую ты так полюбила, никогда не существовала на свете. Наоми для тебя словно умерла, когда ты узнала ее такой, какова она есть. Все остальное, раньше – была роль, маска, которую она носила. Терпи… Все пройдет.

Подала голос Бренда:

– У нас еще морока… Свободна, Пини.

– Послушайте, тетушка…

– Уже выслушала. А зовут меня – Бренда.

Вмешался отец:

– Ступай, отдохни. Что будет важное – я потом скажу.

– Стэн исчез, Вага!

– Когда он отправился в Верену?

– За день до прихода «Громовержца». Я угадала, что она будет там раньше.

– Три дня Стэн жевал там сопли? Один?

– Был еще человек. Приглядывал. Стэн не знал.

– Стэна трудно обмануть. Если заметил слежку… Решил, что ему больше не доверяют, хотят убрать после…

– Нет-нет. Убрать его не входило в мои планы. Позже. Пока – пригляд.

– Его могли опознать. Хозяин Верены не заинтересован в осложнениях и…

– Да! Этот хмырь у нас в печенках. Я берегла Стэна для него.

– Дальше.

– Все! Когда она заявилась в школу, Стэн ошивался в толпе любопытных. Он сбрил бороденку, покрасил волосы потемнее – помолодел, не узнать. Ни дать, ни взять – школьник из старших. Эта стерва прошла ни на кого не глядя. Берегли ее здорово, за спинами не видать, но Стэн был так близко! Толпу стали теснить, и мой человек потерял Стэна. С тех пор его никто не видел. Чего не пойму: он струсил или не захотел?

Теплое тело Тонки, ее ритмичные вздохи, она лежит на нем, содрогаясь все сильнее, нет на свете никого, кроме милой девочки…

Сумасшедший стук в дверь, вопль Бренды:

– Вага! В порту – «Громовержец»!

Улица освещена неверным светом факелов. Большая бухта сияет отраженным светом обеих лун. Мрачное пятно на ней – «Громовержец». Парни с эмблемами Арни на куртках ведут тщедушного юношу, глаза его дико блестят. Ставят на колени посреди булыжной мостовой. Окна в домах по обеим сторонам улицы открыты – люди смотрят, превозмогая страх.

– Слушайте все, смотрите все! Это Стэн Ханно – наемный убийца. Он покушался на Наоми – хозяйку Острова!

В руке коренастого бородача длинный нож. Стэн рвется из держащих его рук. Вскрикивает глухо, когда блестящее лезвие погружается в его грудь. Тело его выгибается дугой и обмякает, валится на мостовую.

Женщина. Держит в руке факел, поднимает высоко. Встряхивает головой, откидывая со лба упавшие волосы.

– Они привыкли тайно уничтожать недовольных! Тех, кто мешает им вкусно жрать, сладко пить, трахать наших сестер и дочерей! Жалкие скоты! Ничтожества! Клопы, сосущие нашу кровь! Я – Наоми Вартан, кладу этому предел!

Факелы гаснут разом, словно задутые свечи.

Те, кто через час осмеливаются выйти среди ночи на улицу, видят коченеющее тело. По-прежнему светится Большая бухта. «Громовержец» исчез без следа.

Пини, замерев, вжимается спиной в двери отцовских покоев. Бренда стонет и жалуется так громко, что Пини разбирает почти каждое слово.

– Я не могу, не могу больше, Вага! Она – дьявол! – голос ее замирает.

Что отвечает отец? Снова Бренда.

– Ты словно рад?…

– …Становился опасен… к лучшему…

– Где ты видишь… какой-то кошмар… говорит ерунду, пустое… А люди верят словесной отраве…

«Она может уболтать кого угодно».

– Джено крепко зажал Арни на Севере…

– …Подожди, – Бренда встает и ее шаги слышаться все ближе.

Пини опрометью бросается прочь и скрывается в боковом коридоре.

Выжившему из ума вонючему старому козлу, Ваге. Ты…

Письмо Наоми было бессодержательным и преследовало только одну цель: унизить, оскорбить. До всего ей было дело. До его возраста, не угасшей мужской силы, спокойной манеры принимать удары судьбы, его проявлений щедрости… До всего! Издевалась она в выражениях самых низких и грязных. Заканчивалось послание выражением надежды на его скорую смерть и намерением сплясать джигу на его могиле.

Командиру «Громовержца» Н. Вартан.

Письмо твое получил. Не могу обещать, что посягательства на твою жизнь прекратятся. Положение таково, что я не контролирую вполне своих людей в их отношении к тебе. Наше с тобой примиренье, думаю, невозможно – по сходной причине с обеих сторон. В жизни можно делать все, что хочешь, если готов отвечать за последствия. Поэтому, поступай по своему разумению, неважно, одержишь ли верх или нет.

В. Картиг 17.7.27, Вагнок

«Громовержец» остановился на день у Ганы и принял на борт десант. Затем дозаправился и пополнил боезапас в Норденке и продолжил путь на подмогу Арни. Джено с его сборной солянкой из опехотившихся матросов, фанатичных бойцов из бывших чистильщиков и хилой поддержкой Габа с остатками флота – устоять не смогут. Вага понимал это отчетливо, и последние дни носил при себе яд. Он ни о чем не жалел. Хорошие были годы, но все имеет привычку приходить к концу.

Влияние его пало так низко, что он почел за благо не отдавать больше никаких приказов. Достаточно хоть кому-то проигнорировать очередное распоряжение первого адмирала – и великий Вага больше не вождь. Вдобавок ко всем неприятностям по Вагноку стали расходиться листки с насмешливыми рисунками. Самый безобидный из них изображал первого адмирала, улепетывающего, не успев натянуть штаны, от виднеющегося на заднем плане «Громовержца». Следом с кислой миной спешила Бренда с ночным горшком наготове.

Одного мальчишку-расклейщика, пробравшегося ко входу в сад, схватила охрана. Он успел наклеить несколько мерзких картинок по обеим сторонам арки, остальные нашли у него в сумке. Вага не стал устраивать разбирательства, а велел охранникам отрубить пацану обе руки и выбросить его, истекающего кровью, в море.

Гонец прибыл поздним вечером, его шатало от усталости, стикс его лег сразу же, как освободился от седока и теперь жадно лакал воду из низкого чана.

КОММОДОР ДЖЕНО ДОКЛАДЫВАЕТ. ТРЕТЬЕГО АВГУСТА С.Г. МНОЮ ЗАХВАЧЕН ФЛАГМАН МЯТЕЖНИКОВ «ГРОМОВЕРЖЕЦ» И ПЛЕНЕНА ИХ ГЛАВАРЬ НАОМИ ВАРТАН.

14. ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД

Она лежала в ванне с горячей, пахнущей хвоей водой. Это была ее ванная, в ее роскошной квартирке, предоставленной когда-то первым адмиралом своей спасительнице. Но, странное дело, Наоми не могла вспомнить, как снова очутилась здесь. Даже как раздевалась и входила в воду. И кто готовил ей купание? Ни Тонки, ни Пини… Она что, одна в Гнезде с его сотней комнат?

Послышались шаги. Бренда вошла спокойно, молча достала нож.

– Не рыпайся.

Наоми не успела ни опомниться, ни почувствовать боль. Острое как бритва лезвие разрезало вдоль ей вены на обеих руках.

– Теперь ноги.

Снова сверкнуло лезвие. Бренда повернулась и вышла. Вода в ванне розовела, смешиваясь с ее, Наоми, кровью! Затем приобрела глубокий красный цвет. Собрав силы, Наоми приподнялась, вцепившись в край ванны руками, с ужасом глядя на свои окровавленные запястья.

И проснулась от собственного крика. Темнота каюты, легкая качка… К утру «Громовержец» войдет в Чертово горло, чтобы решить судьбу кампании. Последние дни Наоми упивалась собственным могуществом. «Громовержец» весь пропах мужским потом, этих парней вела она в решающий бой. Отчего же сбылось проклятие Бренды: приходят по ночам страшные сны?

Болезненно-бледное вставало солнце. Берега, левый – близкий, правый – чуть видный неспешно уползали назад, по мере того, как «Громовержец» все глубже входил в Чертово горло. Сердце теснила смутная тревога.

– Скорее бы, – вырвалось у Наоми.

Она стояла рядом с Файдом на мостике, напряженно вглядываясь в покрытый чахлым леском левый берег. Деревья с судорожно искривленными стволами тянули вверх поднятые в муке руки ветвей. Неприятное место.

Файд не успел ответить. Удар картечи по прикрывавшим мостик броневым щиткам отозвался оглушительным звоном. Стреляли с левого берега. Наоми, вздрогнув, выругалась.

– Извините меня… Что… Файд!!!

Он попытался ответить ей, но глаза его потускнели и, через секунду, еще не начав падать, он был мертв. Маленький кусочек свинца прошел сквозь узкую смотровую щель и попал ему в грудь между пятым и шестым ребром, пробив сердце. Мгновеньем раньше или позже он пролетел бы мимо… Какие нелепые случайности определяют порой: жить тебе или нет.

Файд повалился вперед, Наоми подхватила его, удерживая, и на ее груди тоже расплылось красное пятно. Не ее кровь. Файда. «Прощай. Зачем мы живем, если так нежданно уходим?» Глаза ее были сухими. Некогда горевать. Придется преподать повторный урок, если пример Тира ничему не научил.

Зачем поспешили, спрашиваете? Гром стоял, словно весенняя гроза. Такая канонада. Или бежать без оглядки, или выказать любопытство. Заявились мы и чуток глаза выставили. Уж тишина настала. Берег перепахан, смотреть страшно. Она – чокнутая, говорю вам. Сразу подумал. И, пожалуйте, доказательство. В пятистах метрах от берега «Громовержец» – крепко приклеился на камнях.

Он и в таком виде был – не скушать. До поры.

Как лопухнулись? Неведомо. Одно видно: прошли, снесли берег огнем и въехали в банку на полном ходу. Носа мы не казали, но они снова открыли огонь, ну, прям – видели нас. Много ребят полегло от такого нежданного облома. Стихло, я выполз из дерьма и опять выставил гляделки.

Плавучая дорожка уже развернулась и ганская пехтура гуськом, да быстро-быстро сваливала на берег. Мы давно просекли, что пройдет меньше полусуток, и они побегут с борта, как тараканы из чайника. А вышло еще скорее. Огонь возобновился, но били вглубь – чистили десанту путь. Мы сидели тихо, держались за челюсти, чтоб зубы не стучали. Так протикало времени достаточно, чтобы вода стала помалу прибывать, и мы увидели, что «Громовержец» сидит уж больно глубоко, да и крен дал заметный. Пропоролись.

Десант ушел, и, верьте, не хотелось нам с ними встречаться. Пусть катят, куда хотят – места здесь гиблые. Огонь прекратился насовсем. С борта дернули все, кто оставался. Течение усилилось и дорожку корежило – вот-вот опрокинет. И тут я увидел ее. «Форсо кинэй!» – я такой балачки не знаю, а в память въехало.

Махнула своим: шевелитесь. Видать, в голове у нее малость сдвинулось, что свою дикарскую речь с нашей попутала. Им до берега оставалось всего чуть, когда вдали загудел прилив. Вал в том месте гонит до шести метров. Тут им хана и пришла. Мы с ребятами сами дали тягу, пока не накрыло.

Я припозднился, все любопытство долбаное. Когда схлынуло, услышал слабый вскрик, трепыхался сзади кто-то. Решил: кто из ребят. Вернулся. Воды по пояс и тащит сильно, деревья торчат посередь стремнины. Вижу – она. Уперлась, что есть мочи в развилке ствола, пережидает, пока вода схлынет. Увидела меня, вскинулась зло, я ее и схапал. Сил у нее уже не достало противиться, ударилась, видать, крепко, так я ее и сдал. Те ребята наши, что из Тира, ей сразу собрались кишки на шею намотать. Она хоть на ногах едва стояла, выпрямилась, гордо так. Вы, говорит варвары, иного и не ждала. А Тойво, ваш, говорит, ман… маньяк был, но в мужестве ему не отказать, не то, что вам. Обожжен был, ранен смертельно и жил, пока был под крутой дозой. А все лучше – умер, как боец.

Тут Джено заявился и базар прикрыл. Людей при нем было больше, и чистильщики заткнулись. Джено умел с ними управиться.

– Убить сейчас – никто не поверит, что мы ее взяли. Болтунами объявят. А за голову ее в Вагноке отвалят, будь здоров. Карманов не хватит.

Взамен чистильщики потребовали права первыми взойти на борт «Громовержца», когда спадет вода. Джено им уступил здесь. А мне велел ноги в руки и вперед. Стиксов я менял в каждой деревне на пути – грошей Джено отвалил на это дело довольно. Летел, аж в ушах свистело. И вот я здесь, адмирал. Четыре дня назад она была жива и, мыслю так, Джено в лепешку разобьется, чтобы доставить в целости. Смотрят за нею в двадцать глаз. Говорят… она может усыпить человека взглядом, если только народу кругом не много. Не верю я, со мной такого не было, чтоб после общенья с ней я чего-то не помнил.

А она, скажу вам, девчонка та. Временами забываешь, что враг.

Сосны утыкаются в свинцово-серое небо, вторые сутки над головою висит дождь и никак не наберет сил пролиться на землю. Стеклянной невидимой стеной отгородилась ты от ненавидящих глаз. Надежд на побег никаких. Стикс твой – слеп и идет на поводу. Ноги твои крепко прикручены к стременам, руки связаны спереди, все, что ты можешь – держать чашку или ломоть хлеба. Питье горчит от примеси сока чернолиста, и ты стараешься пить поменьше. Сознание разбилось на сверкающие осколки и в каждом из них ты видишь свое отражение.

ПЕРВЫЙ. Сильнейший удар, тошнотворный скрежет металла. Дальше все смешалось, суета команды, сдержанная ругань десантников, привычных ко всему. Ты с Денисом спускаешься в трюм. Острый край подводной скалы взрезал толстенную сталь, как нож консервную банку. Узкая страшная щель тянется на половину корпуса «Громовержца», в нее с ревом врывается вода. Ужас и бессилие. Боль на лице Дениса.

Десант уходит, ведомый своим грузным, широколицым командиром. Ты видишь его мрачный прощальный взгляд. Хорошо, что так легко от них отделалась. Скоро настанет черед бежать самим. Ты четко выговариваешь слова команды, старательно избегая взглядов парней. От тебя все еще ждут чуда…

При каждом шаге плавучая дорожка вздрагивает. Только бы не сорвало якоря! А это случится сейчас. Ласковый рокот прилива превратился в нарастающий рев, слева видна темная стена воды, почему-то она выглядит неподвижной. Обманчивое впечатление. Прыжок в воду, течение несет тебя, берег рядом… Держись! Ты успела, все-таки успела, ты успеваешь всегда. Стоящие густо деревья сдерживают напор прибывающей воды, тебя сейчас накроет с головой… Вдох… Держись!!!

ВТОРОЙ. Нет, они тогда не поссорились с Пини. Не поняли друг друга.

– Ты назвала наш закон лицемерным, почему?

– Думай сама. «Нет рабов и хозяев» – раз. «Пленные суть трофеи, обращаемые в деньги» – два. Поняла?

– Выкуп, – Пини хмурится.

– Прикрытие обыкновенной купли-продажи. Вот тебе и готовый раб.

– Жизнь такая, – Пини берет ее под руку. – Что ты сказала?

Какой хороший у нее слух. Приходится перевести:

– Достойная дочь своего отца.

– Послушать тебя, так это плохо, – Пини уже настроена добродушно.

– Когда как.

– Да, он мой отец и я его люблю. Хочу в чем-то походить на него. И тебя я люблю…

– А мы с ним такие разные – тебе, бедной две головы нужно…

– Два сердца, Наоми. Два сердца. А оно у меня одно. И вы оба в нем, здесь… И я прошу, не ссорьтесь, вы оба. Говорила ему, говорю тебе. Благодарна, что ты терпимо относишься. Он ведь грубый человек.

ТРЕТИЙ. Бренда. На следующий день после их знаменитой схватки.

– Подойди, – взгляд немигающий, пристальный.

– У Пини странный вкус. Я прошу тебя оставить ее в покое.

– Вы сами дали ответ. Это – выбор не мой, а ее.

Бренда недобро щурится.

– Хорошо. Иди.

ЧЕТВЕРТЫЙ. Тир тянется к тебе сотнями невидимых тонких щупальцев с острыми когтями на концах, грозит схватить, рвать твое тело… И ты обрубаешь их одно за другим, направляя огонь орудий и залпы ракет. Ты наводишь визир, Файд считывает показания и дает команды канонирам. Его лицо все более наполняется восторгом и верой, по мере того, как умолкают батареи Тира.

А затем в центре Тира разверзается, так ты видишь, черная пасть, полная злобы и ужаса. И в нее летят последние ракеты «Громовержца». Какая жуткая красота во встающих в ночи над городом огненных облаках. Они бледнеют, опадают и гаснут и в душе твоей тоже наступает тьма.

ПЯТЫЙ. Здесь и сейчас. Привал. Тебе освобождают ноги, ссаживают с усталого зверя. Подносят кружку к губам. Как хочется пить! Два глотка, не больше. Хоть бы кто дал нормальной воды, а не этот чертов настой! Ты еще контролируешь себя. Это хорошо. Только сосны тихо кружатся, водят медленный хоровод, приходится опираться на чьи-то руки. Можешь справить нужду. Ты уже привыкла к невозможности уединиться, и равнодушна к наглым ухмылкам.

Белесый дым костра тает в вышине. На востоке синеют невысокие горы. Твои пленители утолили голод, и неприязнь их как будто ослабла. Были бы силы и время – ты одолела бы эту команду. А пока… Покорно внимаешь окрикам Джено – твое подчинение неведомо как проецируется на умы его людей. И они также подчиняются ему, балансируя на тонкой грани между лояльностью и мятежом. Пока хранишь это равновесие – ты жива.

Половина людей Джено уже спит, и он сам разрешил себе два часа сна – такой выносливый человек – он все же начал постепенно сдавать. Остальные – не должны спускать с тебя глаз, пока ты не впадешь в беспамятство под действием наркотика. Чернолист, в просторечии бахуш – оказывает странное действие. Сомкни веки. Теперь открой глаза. Солнце уже у горизонта. Для тебя – прошел один миг. Может, стоит захотеть и все кончиться разом?

Кто-то подносит флягу к твоим губам. Глоток. Еще. Чистая, прохладная жидкость омывает иссохшее горло. Вода. Вода! Ни следа этой гадости. Ты пьешь мелкими глотками, не в силах остановиться. Закидываешь голову, ловя последние капли, и встречаешься с ним взглядом, зацепившись зрачком за зрачок.

Его зовут Баз. Грубое лицо с тяжелым подбородком, в уголках всегда плотно сжатого рта таятся мрачные складки. Кепи плотно надвинуто на покатый лоб. Не сравнить с исполненным мужественной красоты лицом Арни. Обыкновенный девяностокилограммовый мужик. Такой мог быть фермером где-нибудь под Норденком или Ганой, но сложилось все так, как сложилось. И теперь он – твой страж.

Баз молча размыкает кольцо наручников на твоем запястье. Зря Джено позволил себе уснуть. Снимает путы с ног. Легко поднимает тебя на руки и неслышно ступая, пробирается меж лежащих вповалку тел к дремлющим поодаль стиксам. Его стикс самый крепкий из всех, похоже, давно ждет хозяина. Он не расседлан – Баз все спланировал заранее. Сажает тебя, сам взлетает в седло, крепко обхватывая тебя за талию. Трогает лохматый загривок зверя. Пошел!

Никто не очнулся, не поднял тревоги. По утру, они проснутся, не заметив промелькнувшей ночи. Чернолист. В просторечии – бахуш.

Всю долгую ночь Баз молчалив. Отдыха стиксу он не дает, стремясь уйти подальше и поскорее от осатаневшего Джено и его клики. Ты ярко представляешь себе их бешенство. К утру до Верены остаются сутки пути. Кто знает, как поступит хозяин Верены? Он всегда был фрондером и вполне может отказать Ваге в выдаче преступников, резонно заявив, что перед Вереной они ни в чем не повинны. Или?

А чего добивается Баз? Что за игру он ведет? Ты мучаешь себя этим вопросом и постепенно уясняешь, что за поступком База ничего тайного не стоит. Он украл тебя для себя. Наивный. Думает, на Острове можно спрятаться и удержать при себе добытое счастье. Чужую, непонятную и так влекущую к себе женщину. Он рассчитывает на твою благодарность и любовь. Пусть. Мечтать не вредно. Когда вновь на землю падает ночь, Баз отпускает стикса подкормиться, расстилает попону на жесткой траве. Сквозь ветви кряжистого дерева, под которым вы устроили привал, смотрят на вас обоих звезды. Луны еще не взошли.

И Баз получает от тебя свою награду. Он, не привыкший дарить ласку, по-своему нежен, ты же испытываешь немую благодарность за то, что этот сильный человек тебя любит. Такую как есть. Неважно, кто ты, что ты сделала и какие беды принесет ему знакомство с тобой. Ты уже далеко не так привлекательна, как раньше, усталость и каждодневные дозы бахуша сделали свое дело. Давно не мылась и грязна, как не знаешь кто. Но мужчину твоего это не смущает. Он берет тебя яростно, а ты подчиняешься ему спокойно и радостно.

Сон ваш короток и неглубок. Ты просыпаешься от приглушенного стона. Баз тоже очнулся, с тревогой вглядывается во тьму. Тягучий стон-плач раздается вновь.

– Базиль!

– Тише…

Смутная тень. Стикс. Он ползет к вам, в боку зияет глубокая рана. В слабом свете Минны запекшаяся кровь кажется черной. Базиль живо встает, длинный ствол игломета сталью блестит в его руке.

– Приласкай его. Быстро.

Ты гладишь голову большого доброго зверя, дуло игломета упирается ему в ухо. Глухой звук выстрела, тело стикса судорожно вздрагивает. Это все, что вы можете для него сделать. Но остается еще одно. Базиль давно понял, что смертельную рану стиксу нанесли люди. И так рассчитали, чтобы он умер не сразу, а успел привести к своим хозяевам.

– Собирайся. Уходим.

Ко времени, когда на восходе небо начинает светлеть, ты понимаешь, что больше не в силах идти. Ты сейчас не та, что прежде. В другое время не дала бы спутнику своему остановиться на ночлег – быстрота передвижения решает все. Теперь – поздно.

Последние пять километров Баз несет тебя на руках. Когда и его начинают оставлять силы, вы с ним выходите на поляну к рухнувшему давным-давно стволу огромной гории. Здесь Баз осторожно опускает тебя наземь, вы с ним собираетесь использовать умершее дерево, как укрытие, но не успеваете.

Из подлеска доносится усиленный рупором голос:

– Оружие бросить. Руки за голову. Неповиновение – смерть!

Баз стреляет с руки. Он пользуется не иглометом, а выпускает одну за другой шесть пуль из своего револьвера. (Не своего. Еще один позор на голову Джено!) Ответный огонь заставляет его выронить оружие и тяжело осесть на землю. Спиной он приваливается к шершавому стволу, пытаясь поднять обеими руками игломет. Рот База окровавлен, из горла у него идет кровь. Выстрелы гремят вновь, и он замирает, уронив голову на грудь.

Ты вынимаешь игломет из его безжизненных рук. Люди, что убили Базиля, скрыты листвой, выжидают. Не случайно тебя пощадили. Ты – ценная добыча.

– Бросай оружие, Наоми! Бросай, если хочешь жить!

Как они ошибаются! Ты ничего не хочешь, лишь бы оставили тебя в покое. Игломет послушен твоим рукам, врагам невдомек, что они перед тобой, как на ладони. Выстрел. Кто-то шарахается в чаще, падает. Выстрел. Пронзительный вскрик. Они растеряны. Выстрел и еще один человечек, скорчившись, замирает. Остальные торопливо перемещаются, меняя позицию. Напрасные усилия! Тебя начинает забавлять эта игра. Выстрел. Получите по счету. Мало? Сейчас ты добавишь. Выстрел. Убийственно благодарна за внимание к своей персоне. Остается последний заряд.

Человек поднимается во весь рост, что-то кричит, машет руками. На нем металлический панцирь, голову закрывает шлем с опущенным забралом. Он бежит к тебе и последняя, закаленной стали, стрела ударяет его в грудь, пробивая защиту. Человек спотыкается, падает на колени. Он все еще пытается непослушными руками поднять забрало и открыть лицо, когда ты осознаешь, что застрелила Пини.

15. УЗНИЦА

– Вот и встретились, девочка.

Наоми глядела с угрюмым вызовом. Он не предложил ей сесть, а она не попросила, хотя с трудом держалась на ногах. На ней был тот же костюм молодого моряка, что подарила ей, когда-то Тонка, только теперь одежда была грязна и помята. Волосы Наоми стригла недавно и они, как всегда просто обрезанные, не касались плеч. Заметно исхудала. Два месяца в море покрыли лицо ее всего лишь легким загаром – видно, большую часть времени она предпочитала проводить в своей каюте.

Вчерашняя фаворитка, несостоявшаяся наложница, служанка. А ныне – могущественный враг, сокрушить которого помог лишь случай. Впрочем, нет.

– Три ошибки девочка. Тараня «Витязь» ты рисковала быть взятой на абордаж, при твоем-то невеликом экипаже. Затем – надо доводить начатое до конца – потопи ты флагман с первым адмиралом на борту и в тот же день принимала бы дела в Вагноке. Последнее. Фарватер Чертова горла таков, что наибольшие глубины лежат у левого берега.

Наоми не отвечала, тупо разглядывая носки своих в конец разбитых сапожек. «Не могу узнать в ней женщину, которую любил. Ничего не осталось, ничего».

– Как хочешь. Я не стану разговаривать с тобой, если тебе неприятно. Сейчас тебя отведут в… достаточно уединенное место. Будет время успокоиться. Судьбу свою ты выстроила сама. Так постарайся уйти без обид и жалоб.

– Право победителя… – она говорила медленно, как бы вслушиваясь в свои слова. – Чтоб побежденные больше не докучали. Естественное право.

– Да. Ты, вижу, готовила себя к подобной развязке. Но, думала ли ты, что умирать придется несколько дней кряду?

Даже сквозь загар заметна была разлившаяся по ее лицу бледность.

– Вы этого не сделаете! Не сделаете! Иначе… выйдет, что я в вас ошиблась. Я считала вас великим человеком.

– Ты ошиблась.

– Не буду ни о чем просить.

– После того, как ты решила забрать жизнь Пини – ты не можешь просить.

Впервые в ее тоне появился намек на твердость.

– Не говорите так! Грех говорить о живом, как об умершем. Пини жива – я знаю.

– Да, дочь моя Пини – жива. И ранена не серьезно, слава Богу, черту и кто там еще… Не твоя это заслуга. Ты сделала все, чтобы убить ее.

– Когда стреляла, была не в себе. Невменяема. Примите бахуша столько, сколько в меня влили – и с вами случится то же самое. Я очень жалею. Очень. Скажите об этом Пини.

– Ты невменяема уже давно. Вы с Арни – двое безумцев, возомнивших о себе невесть что. Думаешь, чтобы управлять Островом, достаточно наглости и умения вертеть людьми?

– Нет. Не достаточно.

– Рад твоему пониманию. И не бойся – смерть твоя будет обыкновенной. Но прежде ты расскажешь Бренде все то, что мы с ней захотим узнать.

Она пошатнулась, подняла руку к горлу. Повинуясь его звонку, появилась Бренда в сопровождении двоих охранников. Они не успели подхватить Наоми под руки, как она с судорожным вздохом согнулась пополам, и ее стошнило прямо на ковер.

Ты лежишь ничком на жестком топчане, тонкий тюфяк сбился и ты шаришь рукой по голым доскам. Сколько прошло времени? Встань. «Ох, как мне худо!» Ничего… Встань.

Узкая камера вырублена в скальной породе, меньшая сторона целиком забрана решеткой, в ней решетчатая же дверь. Прутья в три пальца толщиной, стянуты железными кольцами. За решеткой виден в полумраке подземный зал, куда выходят с противоположной стороны еще четыре камеры – сейчас они пусты, света в них нет. Если предположить симметрию, то у тебя также могут быть соседи – двое справа и один слева.

Обернись, огляди свое пристанище. Дальше вглубь, под потолком справа – флуорпанель. Ее нижняя кромка темна – жизнь в ней постепенно иссякает. Напротив воронка в каменном полу – отхожее место, над ним нечто вроде душа. Бронзовый кран легко подается, тебя окатывает струя холодной воды. Ее вполне можно пить, ты ловишь капли губами, еще, еще… И тебя опять выворачивает наизнанку. Ты повторяешь мучительную процедуру до тех пор, пока не удается удержать воду в желудке. Чертов бахуш! Ты все еще чувствуешь себя отравленной.

Добираешься, держась за стенку, до своей жесткой постели и растягиваешься без сил, уставившись в щербатый потолок. Тишина… Только мерно капают остатки воды из прикрученного крана. Вслушайся, вслушайся до звона в ушах… Теперь ты знаешь, что в этом подземелье ты – одна.

Нет даже охраны – о чем это говорит? Бренда… Она разгадала тебя. Отбрось эту невероятную мысль и никогда к ней не возвращайся! Просто – нет надобности сторожить тебя, ты ведь не дух, что свободно ходит сквозь камень и сталь – уж это-то всем ясно. Теперь, когда отвергнуты зряшные опасения, взвесь свои шансы.

Тебя до сих пор не убили. Значит – не будут с этим торопиться. Вага. Он страшно зол, оскорблен, его самолюбие… нет, не задето – крепко прищемлено, как… Ну вот, ты уже смеешься. Только не вздумай насмехаться, когда он позовет тебя опять. А это – будет, дай только ему время прийти в себя. Еще не все умерло в нем из того, что испытывал он к тебе, ты это знаешь. Когда корчилась перед ним в спазмах рвоты, не отвращение, не брезгливость промелькнули в его глазах. Жалость. Так не упусти шанс раздуть эту искорку.

Арни. Если б мог – смел всех, только спасти тебя. Но он зажат со своими людьми в Астарте и… «Громовержец» не пришел на помощь… Выкинь все из головы!.. Боже! Не думай, не думай об этом – ты не виновата! Файд…

Поплакала – и тебе легче. Боло Канопос. Вот кто может и должен вытащить тебя из дерьма. Или… напротив, позаботиться, чтоб не вякала лишнего. Вот черт! Ну, так изобразишь стойкость, давалка не подмытая… Когда узнает, что ты – держишься, поспешит выручить, пока не пошла молоть языком. Ведь ты ему все еще нужна. Да?…

А на ганский Совет не рассчитывай. Они там – осторожные. Выкрутишься – расстелются ковриком, а нет… Соболезнования родным и близким покойной. Становится так жалко себя, что ты ревешь долго и безутешно. И, устав горевать, спишь.

Еду приносит Бренда. Подает судок через узкое отверстие в решетке. Входить к тебе не собирается и бесполезно тешить себя мечтами о том, как двинешь ей в нервный узел на затылке, отымешь ключи… Да и нет при ней ключа.

Бренда молча цепляет судок крючком за решетку и поворачивается уходить. Жри. На днях подарила еще и деревянную кружку. Пей. Утешает то, что морить тебя голодом она не собирается. Травить тоже. А в беседе по душам ты не нуждаешься.

На десятый «день» – меряешь время промежутками между сном, ты готова изменить свое мнение. Начинаешь беседовать сама с собой, тихо напевать под нос. Еще раз решаешь заняться стиркой, моешься сама. Развешиваешь мокрую одежду на решетке, сама кутаясь в тонкое одеяло. И, когда настает час обеда, получаешь короткий комментарий Бренды:

– По хозяйски устроилась.

Глядя в суровое, с плотно сжатыми губами, лицо, произносишь:

– Бренда! Я хочу говорить с Пини.

И не получаешь ответа.

Ты повторяешь просьбу в разных вариантах и на завтра и через день. С тем же успехом. Пробуешь занять себя гимнастикой, подтягиваешься на решетке, пока мышцы не начинают ныть, а сердце стучать сильно и часто. К концу дня – для тебя это время – «вечер», сидишь с ногами на постели, уставясь в противоположную стенку. Хорошо, что нет зеркала, а то собственный вид вызвал бы у тебя отвращение.

«Я не нужна. Все забыли. Хоть сдохни… никому нет дела. Где эти толпы обожателей? Где друзья, что клялись в верности? Великий Магистр…» Ты тщательно лелеешь обиду на весь мир, все глубже погружаясь в депрессию. Тем быстрее маятник настроения качнется обратно и к тебе вернется равновесие духа – ты давно себя изучила.

Расстегиваешь штаны, рука скользит между бедер. Люби себя сама. Лоно твое делается влажным и скользким, пальцы проникают все глубже. Люби себя! Ты лучше их всех, ты одна, ты… Веки плотно сомкнуты, тебя поглощает, затягивает горячая тьма. И вдруг взрывается огнем внутри тебя. Ты не слышишь собственных стонов, пока в тебе не затихает вызванная тобой же буря. А в сознании продолжает гореть теплый огонек. Пини!

Она молча смотрит, как ты мигом приводишь себя в порядок. Идешь к ней, хватаешься за решетку руками, словно желая снести разделяющую вас преграду. Побольше теплоты в голосе.

– Пини!

Какой-то нехороший у нее настрой…

– Меня зовут Пенелопа Картиг. Прошу вас так ко мне обращаться.

Пальцы твои, сжимающие железные прутья, стынут от холода этих слов. Не показать обиды, растерянности… Проглотить комок в горле.

– Извините… госпожа Картиг.

Похоже, Пини была в городе. Голубое платье, талия туго перехвачена кожаным поясом. Мокасины. (Ты улыбаешься, невольно вспомнив, как ругались из-за обуви в первую совместную прогулку по Вагноку). Чисто вымытые волосы спадают на плечи, мерцая в тусклом свете, льющемся из твоей камеры. Глаза в тенях ресниц кажутся темнее обычного. «Как горда и красива. И кто-то хорошо с ней поработал… Бренда».

– Прошу, передайте вашему отцу… Пусть не мстит тем, кто пошел за мной. Я отвечу за всех.

Пини презрительно выпячивает нижнюю губу.

– Знала, что вы попытаетесь предстать, по возможности, в выгодном свете. Странно было бы, если не так.

– Странно, – соглашаешься ты. – Но вы же не лишите меня права жалеть о своих ошибках?

Пини уже не может сдержаться. Расстегивает ворот, одна из застежек отлетает, зазвенев на полу. Под левой грудью у Пини краснеет звездообразный шрам.

– От ваших ошибок трупами ложатся! Не нацепи я ту дурацкую броню – на могиле моей уже трава подросла бы!

Тебе становится очень холодно. Стрела шла точно в сердце Пини. Лишь тонкое железо устаревшей десятилетие назад защиты и кожаная куртка под нею задержали стальное острие. Не оправдывайся, не проси прощенья. Все, что скажешь – пустые слова. Ты потеряла Пини – признайся себе.

– Нет-нет! – продолжает Пини. – Вы не ошибались. Просто использовали в своих целях меня и других. Вам все равно было, что потом станет с нами. Но я не жалуюсь. И вы не жалуйтесь. Хотели многого, а расплатиться не в силах. Теперь давите на меня – хотите достать до отца! Напрасно.

Насколько легче, когда не надо контролировать себя! Ты говоришь Пини, кто она на деле такая и куда ей следует отправиться, притом немедленно. Кричишь, сыпешь проклятиями. А она холодно спокойна, как и подобает дочери великого правителя, и ты напрасно разоряешься перед ней.

– Да! Позвала в жилетку поплакаться! Мозги тебе полоскать! Да! А зачем ты пришла, сука помойная! Позором моим насладиться, унижением?! Дикари! Варвары! Ненавижу!

Ноздри Пини раздуваются, но она по-прежнему молчит. Ты отворачиваешься, бросаешься на постель, зажимая уши ладонями, не желая ни слова слышать из ответа Пини. А она пытается что-то сказать, умолкает и, постояв немного, уходит. Ее шаги медленно стихают под сводами подземной тюрьмы.

Бренда появляется в неурочное время, так тебе кажется. Одета – блеск, по последней моде – строгий покрой платья и кричащие цвета. На боку – тяжелая сумка.

– Встать.

Молча подчиняешься.

– Руки за голову, спину к решетке.

А вот это – новое. Бренда ловит твою нерешительность, на ладони ее лежит миниатюрный игломет.

– Как хочешь, сестричка.

Лучше ее не злить. Тем более – исход один. А принять еще порцию яда в кровь – хватит уже! На запястьях смыкается холодная сталь наручников. Лязгает засов и Бренда входит в камеру. Ты прикована к решетке и не сможешь оказать сопротивления.

В лучшие твои времена тебя не смутила бы невозможность использовать руки. А сейчас – силы не те, и реакция хуже. Да и Бренда держится настороже, чтобы не попасть под удар ноги. Пусть торжествует пока. Хочет напугать? Не может такого быть, чтобы ей всерьез разрешили тебя пытать. Не может!

Бренда мрачна, сосредоточена. Стягивает ремнями твои ноги, ты решаешь не дрыгаться понапрасну. Совершенно неожиданно ты себе нравишься. «Хорошо держишься, Наоми. Давай покажем этой твари. Жаль, что жизнь твоя, в итоге, окажется очень короткой, но ничего не поделаешь». Повторяешь мысленно знакомые формулы, и сознание сужается, отделяясь мало-помалу от реального и такого жестокого мира. Губы Бренды шевелятся, ты ничего не слышишь.

Она расстегивает рубаху у тебя на груди. В руке ее гипнотически блестит узкое длинное лезвие. Острие царапает кожу. Белые полосы порезов на ребрах быстро краснеют, но боли нет. Губы Бренды складываются в недоуменную гримасу. Еще одно легкое движение и теплая кровь заливает щеку, тонкой струйкой стекает по шее.

Когда и в ком ты возродишься –

Об этом ведать не дано,

Настанет день и возвратишься,

Чтоб вновь зажечь в ночи окно.

Сердце откажет не скоро, до той поры Бренда успеет разобрать тебя на части. Осталось дождаться, когда долгая ночь укроет тебя. Тихий, еле слышный голос говорит тебе ласковые слова. Так хорошо, тепло… Шепот все громче, в нем звучит шелест леса, шипенье прибоя, ворчанье далекой грозы…

– ПРОСНИСЬ!

Свет лампы необычайно ярок и режет глаза, Раны на лице и груди саднят. Бренда глядит насмешливо:

– Ничего у тебя со мной не выходит. Каждый раз буду выводить из транса и наказывать.

Конец металлического прута светится ровным вишневым цветом, от его жара на лбу выступает пот. Ты извиваешься, пытаясь ускользнуть от горящего железа, а оно быстро касается нежной кожи над ключицей. Бренда словно не слышит твой дикий вскрик. Рука ее гладит твои слипшиеся на лбу волосы.

– Еще горяченького…

Ты кричишь, пока Бренда неторопливо отсчитывает секунды.

– Еще?

Только бы успеть. Сказать, чтобы прекратила.

– Бренда…

Жгучая боль. Свет лампы меркнет, загорается вновь. Минуты, что ты была без сознания – исчезли без следа.

Пальцы Бренды касаются твоих век, она хочет убедиться, что ты можешь еще принять муку. Слова с трудом выталкиваются из горла.

– Dolo… Mersej… По… пощадите…

– Что случилось? Больно было? Да ты не представляешь себе, что такое настоящая боль!

Она смеется, видя, как ты стискиваешь кулаки.

– Гляди!

Руки ее в толстых кожаных перчатках – в сочетании с ярким платьем смотрится дико. Поворот кисти и горячий наконечник прута отваливается, открывая два медных контакта. От деревянной полированной рукоятки вниз тянется провод к стоящей на полу сумке.

– Сейчас я завяжу тебе глаза и задам несколько вопросов. Учти – я знаю, когда ты лжешь. Наказываю немедля.

Черная повязка ложится на глаза, резинка сильно жмет сзади, в окружившем тебя мраке раскатываются слова:

– Скажи мне свое настоящее имя.

– Вы… знаете…

Ладонь ее лежит у тебя на запястье, Бренда вслушивается в твое дыхание.

– Хм… допустим. Откуда ты родом?

– Новтера. Местечко такое…

– Никогда не слыхала. Многие считают, что ты врала, когда рассказывала о своем пути сюда. Восточный край Мира обитаем – правда. Но в тамошнем диалекте напрочь отсутствует буква «р»! Тебя никак не могли звать Вартан!

– Я издалека. Захолустье. А языков на свете много. Убейте, если вру.

Бренда не замечает, что ты проговорилась. И следующий ее вопрос вполне предсказуем.

– Хотела власти?

– Да.

– Убить Вагу?

– Нет. Я говорила Пини…

– Да. Но зачем так сложно? По сути, он с самого начала был у тебя под каблуком. Одно твое слово – и получила бы все. Что молчишь? Он… противен тебе?

– Не… непривычно… В моем племени – нет стариков.

Впервые Бренда поражена.

– Сколько народов – столько обычаев. Многие твои поступки изначально странны. Как дикий зверь сторонишься, кусаешь протянутую руку. И, скажи мне еще: твой народ владеет чем-то из старинных знаний?

– Да, можно так сказать.

– Вот где корни непомерного твоего самомнения!

– Я не знаю. Не мучьте больше. Спрашивайте так, чтоб можно было ответить.

– А ты – хитрая. Прикидываешься сломленной, – Бренда срывается на крик. – Откуда мне знать, о чем спрашивать? Говори, тварь! Говори! Говори!!

О дальнейшем в памяти остались отдельные отрывки. Тело не повинуется тебе, содрогаясь под ударами тока. Бренда продолжает срывать с тебя одежду.

«Говори…» – эхом отдается в мозгу.

Отвечаешь ли ей? Временами сознание проясняется – Бренда не позволяет окончательно уйти в забытье… Вкус металла во рту. Лежишь ничком на полу, пальцы Бренды на твоем горле ловят неровные удары пульса.

– Пить дайте…

Бренда легко поднимает тебя, укладывает на жесткую постель. От электродов на теле остались белые пятна ожогов.

– Нельзя. Сутки терпи.

– Пить… – неужели она не отзовется на мольбу?

– Я сказала. Видела, что было с теми, кто лакал водичку после тока. Нельзя.

Пытаешься подняться. Бренда внезапно смягчается. Подносит кружку.

– Не глотай. Просто подержи во рту.

Наслаждение… Ощущаешь на языке холодную, постепенно теплеющую влагу, и с сожалением выплевываешь.

– Ты сильный человек, вижу. Но управу на тебя найду.

«А если б я доверилась Пини? С самого начала». Скольких несчастий можно было избежать! Допусти только, что Пини способна понять, представить невообразимое. А она умна, необычайно развита для этого невежественного века. Поздно. Ты сама оттолкнула ее, уверенная в непогрешимости заученных методов воздействия. Эффект разительный и совершенно обратный. Теперь погибаешь напрасно.

Что из того, что Бренда лишь пугает тебя, стараясь сломить волю, но не причинить серьезного вреда физическому здоровью. Раны – пустяковые и скоро заживут. А психика поломается. Уже ждешь с нетерпеньем визитов палача, как раньше тосковала по Пини. Увидеть живое человеческое лицо. Говорить. Семнадцать дней. Или восемнадцатьь? Соратники списали тебя со счетов – вещь вполне очевидная. Пора самой позаботиться о себе.

А сны последнее время приходят цветные, радостные и яркие. Часто в них ты вместе с Пини. И там она по-прежнему преданно любит тебя. Там ты знаешь, что все обиды, горечь, ненависть, что были между вами – всего лишь странное недоразумение, благополучно разрешившееся. Проснувшись, лежишь, храня какое-то время частичку этого счастья.

Раздавшиеся шаги срывают тебя с места, ты торопливо приводишь себя в порядок. Все, можно встречать гостей. Идут двое. Фигур еще не разобрать во тьме, а сердце уже сжимается.

Спутник Бренды молод, почти мальчик. Голый торс. Тело страшно исхудало, можно ребра считать. И он не идет добровольно, руки его стянуты впереди ремнем.

«Крис!? Мальчишка мой! Зачем же я тебя спасала? Для этого? Я должна остановить ее, должна…»

Ваши глаза встречаются, и на губах Криса появляется слабая улыбка. «Не бойся. Ведь я – не боюсь». Сколько времени он провел в подземелье у подножия утеса, что же ему пришлось здесь вынести?

Ты тянешь руки сквозь решетку.

– Бренда, – хрипишь, – Бренда…

А она ставит Криса на колени. Взмах тяжелого широкого лезвия. Ты смотришь, не веря в происходящее. Не передать страшный звук, с которым меч Бренды перерубает тонкую шею мальчика. Голова Криса падает к его ногам. Труп держится несколько секунд в той же позе, кровь хлещет из перерезанных артерий. Ударом ноги Бренда опрокидывает мертвое тело в масляно блестящую темную лужу. Наклоняется.

– Он тебя любил. Мечтал поцеловать. Ты ведь не откажешь ему теперь?

Окровавленные руки Бренды держат отрубленную голову Криса. В мертвых глазах отражается свет из твоей камеры. И ты.

«Прощай. Я тоже тебя люблю, Крис. Если мне удастся выйти отсюда живой – нет таких мучений, которых не испытает Бренда. Клянусь».

– Завтра на этом месте будет Сави. Вздумала жалеть тебя. И язык распускать стала.

Ты опускаешься на колени.

– Ну что вы хотите от меня, Бренда? Исповеди? Сдать кого-то? Оклеветать? Я сделаю все, только не трогайте тех, кого люблю. Или дайте мне умереть раньше них.

Бренда входит к тебе, а ты и не думаешь воспользоваться моментом, которого так долго ждала. Садишься с ней рядом, и тебя словно прорывает. В памяти встает все недавно и давно пережитое, ты не упускаешь ни одной подробности, ни одного, даже случайного, впечатления. Планы Арни, дерзкие и вряд ли исполнимые замыслы Великого Магистра, встречи с осторожными старцами из Совета Ганы…

Шершавая ладонь Бренды лежит на твоем затылке.

– Умничка. Теперь ты мне нравишься. А скажи-ка, что за человек – Магистр Норденка? Как он выглядит?

– Неужели не знаете? – радуешься случаю поразить Бренду. – Это ведь…

И называешь тайное имя. Бренда смеется.

– Знаю. Он, я и ты – нас на Острове всего трое, кто знает. Отдыхай пока. Хорошо потрудилась – уже дважды предатель. Пока прибираюсь, можешь и сама распорядиться. Нацарапай на стенке что-нибудь жалостливое и удавись.

16. «ЧТОБЫ ПОМНИЛИ»

Ночь выжимала на землю грязные тряпки туч. Астарта осталась позади, простреливаемая огнем с моря, давно покинутая жителями, а теперь и защитниками. Дома с дырами выбитых окон, груды кирпичей, обугленные стволы деревьев на улицах. Несостоявшаяся северная столица Острова.

Арни обладал редкостным ночным зрением и шел впереди, хотя это было глупо. Больше шансов словить шальную пулю или неслышную стрелу игломета. Впрочем, тьма стояла кромешная. Их не заметят, пока не столкнутся нос к носу. Парням заранее велел в случае чего – драться молча. Но Бог сегодня был на его стороне, наслав ненастье.

С суши Астарту блокировали силы Джено, состоящие, в основном, из вчерашних чистильщиков. Но Джено, как докладывала разведка, и показывали немногочисленные пленные, отбыл в Вагнок. И сейчас не хватало его влияния побудить ветеранов Тира к решительной атаке на Астарту. Будь жив Тойво Тон – все бы сложилось многократно хуже. Хотя – куда уж?

Мысли Арни вернулись к Наоми. Как он ждал тогда! Изголодавшийся после долгой разлуки, непривычный к ласкам ни одной женщины, кроме нее – буквально сходил с ума, считая дни до прихода «Громовержца». В последнем письме своем Наоми призналась, что смертельно устала от взятой на себя роли и с радостью исправит ошибку. «Так вразумляй же меня ночью и днем, пока не расплачусь за глупость…». Дальше шли забавные непристойности. Наоми всерьез считала, что лучший способ овладеть языком – в начале научиться на нем ругаться.

«Громовержец» не пришел в назначенный день и ни в один из последующих. Затем стали поступать отрывочные вести о несчастье. Тем более страшном, что ничто не предвещало его. Наоми… Арни молил Бога, чтобы она осталась жива. Щадил всех пленных, кто мог сказать вразумительное о ее судьбе. И свыкался с мыслью, что Астарта – обречена.

Остатки его флота, затопленные в гавани, до сих пор мешали Габу подойти к берегу и высадить десант. Но – до поры. Узнав, что ему не угрожает теперь внезапный разгром, Габ послал минеров чистить фарватер. По несколько раз в день гавань оглашали гулкие взрывы. Решение оставить Астарту было у всех на уме, ждали слова Арни.

А он медлил до тех пор, пока на заре пятого дня после гибели «Громовержца» не заметил на склонах холмов к востоку от Астарты частые вспышки сигнального прожектора. Рубинового цвета луч становился видимым только сквозь светофильтр бинокля. Гвардия Ганы пришла.

К вечеру ветер нагнал мрачные тучи, стал накрапывать дождь, усилившийся, когда стемнело. Тогда защитники Астарты пошли на прорыв.

…Вдали ударил разрыв, второй, третий… Арни молча бросился на раскисшую от дождя землю, товарищи последовали его примеру. Осветительная ракета с визгом разогнала темноту, белое пламя, разгораясь, отражалось в пузырящихся лужах. По земле заскользили быстрые тени. И еще раз ночь вспыхнула светом. В небе одновременно висело не менее трех мерцающих рукотворных солнц, стрельба возобновилась.

Арни хорошо представлял себе расположение невидимых в темноте позиций врага. Снаряды рвались, сея панику, в тылу чистильщиков. Дерек выверенным огнем своих батарей пробивал коридор для прорыва. Земля гудела и вздрагивала. «Как удалось ему сохранить легкие орудия? Сейчас они решают нашу судьбу

Тишина навалилась сверху, мягкая, оглушающая. Арни привстал, карабин наперевес. Будто по волшебству вспыхнул ярчайший свет – световые бомбы, выпущенные с последними залпами орудий Дерека, повисли на парашютах над полем боя.

– Анно! Анно хурраг!

Выкрикнув боевой клич, Арни бросился вперед, а за ним и по сторонам нарастал многоголосый гортанный вой.

– Анно хурраг!

Убей врага.

Сборщик отбросов не мог нарадоваться на контейнеры, которые он принимал из Гнезда. Жрут там, в три горла, объедков горы – не только свинье, человеку хватит. Выгодный подряд. Так… не ошибиться бы. Он пересчитал контейнеры – вот этот, третий с конца. Не стал опрокидывать его, а лишь наклонил, пользуясь рычагом. Двузубыми вилами торопливо сгреб верхний слой, обнажив деревянное двойное дно. Постучал, приподнял доску.

– Живая? – он помог Сави выкарабкаться. – Боялся, что задохнешься.

– Воздуху хватило, а вонищу эту я всю жизнь помнить буду. И так ем мало, а теперь вовсе не стану – навсегда аппетит отбило. Что за нос у вас такой – нечувственный?

– Привык, за тридцать-то лет. Переодевайся, быстро. Нынче ты – деревенская девушка, Господь тебе помоги никогда больше не попадать в такие места, как Гнездо.

– И такие тоже, – тихо засмеялась Сави, косясь на покинутое ею убежище.

Она быстро сменила одежду наложницы на грубое, скрывающее фигуру платье. Нисколько не смутилась, представ перед мусорщиком на несколько секунд совершенно голой. Тонкое белое тело, острые грудки, плоский живот с выбритым лобком…

– Этот стикс отвезет тебя. Держись спокойно, смотри нахально – ты племянница Ханны из Флаверы.

Старик поцокал языком.

– Лет бы мне минус сорок… С Богом, девочка!

– Что это? – Вага спросил для виду, лишь бы не молчать. На плотных листах кремовой бумаги они с Брендой всегда оформляли смертные приговоры.

– Торопишься, Бренда.

– А ты, как всегда, сомневаешься. Погоди, дай сказать! Я соглашусь с любым твоим решением. Но рот затыкать мне не смей.

Наоми вины своей никогда не признает, но с поражением смирится. Готова вернуться к прежнему своему образу: незлобивая, приветливая, всегда выслушает внимательно… И немного себе на уме… Такая – она всегда тебе нравилась. Другим тоже. Мы поворчим, поворчим, да и примем блудную дочь обратно в семью.

А теперь скажи, ты веришь рассказу о ее прошлом? О фантастическом путешествии через океан? Давно не веришь, понятно. Почему же так и не попросил рассказать правду? Почему никто из нас не полюбопытствовал? Отвечу: мы молчали в тряпочку всякий раз, когда вопросы были ли бы ей неприятны.

А ее талант становиться на короткое время невидимкой в глазах окружающих? Да-да-да. От Пини она вообще не таилась, когда выпроваживала ее с «Громовержца». Кстати, Пини стала невидима вместе с ней! Да ты ее первый побег вспомни! Как не мордовала потом я бедного парня – стоял на своем: не спал, мимо наверх никто не проходил. Последний раз она выкинула этот фокус с моими ребятами, а ты покатил на меня бочку, что я тебе вру!

Но, не это – главное. То, что сейчас скажу – знаю пока я одна. Ее невиданные победы и столь же чудовищная заключительная ошибка объясняются просто…

Аргументы Бренды были бесспорны, неопровержимы. Но соглашаться не хотелось.

– Никогда не верил в чепуху про «сташи».

– И не верь. Она – человек. По крайней мере, во всем, что касается боли и страха умереть. Эгоистка до мозга костей, до подлости – тоже человеческая черта. Когда Пини ей надоела… Хотя вот это – к лучшему. Не знаю, сама ли Пини смогла освободиться от ее власти, но мы с тобой видели, чего ей это стоило.

Но есть то, что отличает ее от нас. Что больше всего поражает в феерической карьере Наоми, так это нелепость избранного пути. Достаточно было ответить согласием на твои домогательства, и власть на другой день упала бы ей в руки. Оставалось бы убрать или передвинуть местами некоторые фигуры. Твоей естественной смерти можно было дожидаться, а можно…

– Замолчи!

– Сейчас замолчу. Она проговорилась однажды, когда, обезумев от страха, потеряла над собой контроль. В ее племени, несомненно, развитом, хотя и малочисленном, иначе о них бы уже прослышали – нет пожилых людей! Дикий обычай – уничтожать стариков, лишние рты – мы находим только у примитивных культур. А они… Это трудно понять. Поколение за поколением свыклись с жестокой традицией. Наверное, большинство, достигнув предельных лет, уходят из жизни добровольно. Для них немыслимо стать никем, лишенным всяческого социального статуса, живым трупом. Тобой, Вага.

Хоть и жила она долго среди нас, понимая умом, где чей устав… Так и не смогла себя пересилить. Ты в ее глазах – нечто непонятное, не имеющее права на существование. Ходит, ест, разговаривает… Объясняется в любви.

– Замолчи, сказал!!

– Смотри!

Бренда бросила на стол один из пакостных листков. Нашлепанные на гектографе в немереном числе, совсем недавно они оскверняли стены всех больших зданий Вагнока.

– Коллекционируешь?!

– Да. Есть интересные экземпляры. Вот здесь, кроме наших с тобой похабных морд, показана часть убранства твоей спальни. Точно показана.

– Не точно.

– Точно на момент, пока Наоми еще ходила у тебя в любимицах. Последних изменений интерьера она, понятно, не знала и нарисовала, как помнила. Бренда хлопнула на стол всю пачку.

– Так она видит. Таков ты – для нее. С этим можно смириться. Нравится тебе творение природы по имени Наоми Вартан – пусть и дальше радует глаз. А я умываю руки.

Последнее время пальцы у него на правой руке часто немели и плохо слушались. Две минуты прошло, пока он вывел, буква за буквой, свою подпись.

Армию, собранную, наконец, неустанными усилиями Джено и Габа экономика Острова вряд ли долго могла содержать. Вага бросил на добивание мятежного Севера огромную рать, ядро которой составили бывшие враги – ветераны Тира. Они горели местью и жаждой реванша. Что мог противопоставить этой силе Арни?

Отряды, вырвавшиеся из Астарты, да небольшой экспедиционный корпус Дерека, доставленный «Громовержцем». К ним добавились ошметки ранее разбитых частей, из которых еще предстояло создать полноценные боевые единицы. И… нечто новое появлялось в настроении людей, когда находили они пепелища на месте деревень, смрад тления, истерзанные трупы… Чистильщики проходили, не оставляя после себя ничего живого. Арни обнаружил, что теперь ему легче набирать добровольцев.

По множеству дорог двигались разрозненные отряды. Все маршруты Арни держал в голове. Мобильный отряд на тридцати стиксах составлял его личную гвардию. Не было ни цели, ни смысла в кажущемся беспорядочным передвижении. Но в должный день и час все силы соберутся в единый разящий кулак. Арни никогда не слышал о низкорослом генерале, чей облик и деяния приводили в трепет современников. И не подозревал, что он, Арни – Наполеон этого мира.

А в Гнезде Ваги уже начиналось тревожное шевеление. Джено получил приказ, закончив быстрее дела, вернуться на Север.

– Заместитель твой плохо усвоил твои наказы. – Вага вложил в свои слова побольше отеческой строгости. – А Габ – хороший моряк и только, он тоже тебя не заменит.

– Послезавтра я отправляюсь. И скоро вернусь. – тонкие губы Джено скривились в подобие улыбки.

Последнее время его худое, с большой родинкой над правой бровью лицо выражало необычную твердость.

– Хорошо. Учти, выскочка наш окрылен удачным бегством из Астарты и не собирается складывать оружие – так мне докладывают.

– Будь спокоен, Вага. – Джено вышел, не посчитав нужным что-либо добавить.

А Вага задумался. Скоро придет время сплавить Джено подальше и сделать это надо половчее. Хватит нежданных осложнений. И как можно быстрее кончать с бардаком, в какой превратилась некогда спокойная жизнь Острова. Уже и банк Магистрата грозит заморозить его, Ваги, активы, а сумма – гигантская. Не устраивает де развал торговли, паралич морских перевозок и прочее, и так далее… Будто он сам не понимает.

Боло Канопос, уставший от опасных в нынешние времена вояжей, все же отправился в Норденк вправлять кой-кому мозги. Вага очень рассчитывал, что и в этот раз Боло окажется на высоте. Незаменимый человек Боло. Хотя и вор.

Вечером доложили, что Пини просит разговора. Встречаться с дочерью не хотелось. Он порядком устал, болела голова, в душе копилось глухое раздражение. Не помог и глоток старого, выдержанного вина, что рекомендовал новый врач, недавно приглашенный Брендой из Ганы. Велел спросить у Пини, сможет ли обождать до завтра, тогда он примет ее после обеда, когда главные дела будут сделаны. Через какое-то время ему ответили: да, Пини сможет подождать.

Лейну ее жители по праву именовали городом цветов и красивых женщин. Сейчас она стала главным оплотом чистильщиков. Что касается всех тех, кто раньше так гордился своим городом, о том, каково им пришлось – лучше не упоминать в подробностях.

Канонада с обеих сторон нарастала. Арни, хмурясь, смотрел на часы. Дерек запаздывал. Плохо.

– Не возись с обувью, – говорит Бренда. – Пройдешь так. Учти: не скулить, в ногах не валяться.

За ее спиной двое охранников и… Джено. Сердце гулко ударяет и падает, сжимаясь в тугой комок. Что происходит? Ты знаешь ответ. И не понять, где ошиблась, почему недооценила силу неприятия и ненависти со стороны Ваги и его окружения. «Он должен был меня пощадить! Что случилось?» Бренда, Бренда, Бренда… Собственный голос кажется чужим:

– Сколько должна я вам? За свою жизнь. Мое слово твердое – только цену скажите.

Она презрительно щурится.

– Бренда, я хочу видеть Вагу! У меня есть важное сказать ему!

– Давай не будем, ладно? Молчи, не проси ничего. Гавкнешь еще хоть слово – вобью обратно в глотку вместе с зубами. Руки за спину… Пошла! – ты безвольно подчиняешься.

Коридор. Руки держишь за спиной, ты свыклась с позой узницы, ждущей своей участи. Но ждать больше нечего. Решетки открываются перед тобой одна за другой, и с лязгом захлопываются позади. Ступени наверх. «Может, все – только дьявольский розыгрыш? Шутка в духе Ваги…»

Подземный зал, тоннель, которым вы с Пини ездили в город. Дурацкие мысли лезут в голову. Эти подземелья – явно дело рук давно ушедших поколений. Кто и когда жил здесь до того, как Вага возвел на утесе дворец – символ своей власти? Тебе не суждено узнать.

Дрезина скользит по рельсам почти неслышно, змея тоннеля быстро разворачивается впереди. «Пусть этот путь никогда не кончится…», – молишь ты. Стены перестают скользить назад, останавливаются. Тебя выводят во внутренний двор, окруженный двухметровой стеной. За наполовину прикрытыми воротами – выход в город. Глаза, привыкшие к полумраку подземелья, болят, ты часто смаргиваешь. Холодный ветер пронзает ознобом тело, унося оцепенение страха.

Двор набит охраной. Кроме них, безликих, видишь знакомых: бледное лицо Тонки состоит, кажется, из одних веснушек и зеленых глаз, а замкнувшаяся в себе Пини зябко кутается в накидку из легкого, как пух белого меха лиу. Ей не жаль тебя, но и злости в ней больше нет. И… Не может быть! Как очутился здесь человек, которого ты считала своим другом?! Его глубоко посаженные глаза следят за тобой, за бесстрастной миной он прячет неловкость от своего предательства. Не вини его.

В небе громоздятся серые облака, солнце просвечивает бледным диском. Тринадцать утра. Наступающего через час полудня уже не увидать. Что же делать, что? Оборачиваешься к Бренде. Какая зловещая у ней ухмылка!

– Вартан, Наоми! Ты повинна в измене, мятеже, захвате боевого корабля и покушении на жизнь первого адмирала Острова. А так же в массовом убийстве жителей города Тир, совершенном из ложной гордыни и в жажде самоутверждения. За свои преступления будешь повешена за шею, пока не умрешь. Можешь ли сказать, почему приговор твой нельзя привести в исполнение?

Ты лихорадочно соображаешь. Соврать, что беременна? Выхлопотать отсрочку… Обман мигом раскроется, вот и доктор здесь.

– Я… Бренда… послушайте… Город погибнет и страна тоже… – в отчаянии городишь ерунду, а ведь хотела сказать путное.

Бренда кротко улыбается.

– Без тебя – конец света? Не волнуйся за нас, перетопчемся. Честно – я от тебя устала, – и она возвращается к затверженному тексту. – Есть у тебя неоплаченные долги или неисполненные обещания, за которые ты хочешь просить прощения?

Тебе страшно взглянуть на Пини. Но делаешь к ней шаг, другой, встаешь на колени, в ноги впиваются острые камешки. Поднимаешь взгляд. «Спаси меня, спаси…» Холодные пальцы Пини гладят твой висок, она говорит тихо, чтобы слышала только ты:

– Не надо. Будь мужественной.

Бренда сзади подхватывает тебя и рывком поднимает на ноги. Рядом мнется Джено, худощавый, гибкий, в простом костюме старшего матроса: короткие сапоги, облегающие серые брюки, плотная куртка с отложным воротником и без привычного знака коммодора. Он весь напряжен и старается на тебя не смотреть. Ворота призывно распахнуты, иди, Наоми… Ресницы слипаются от застывших слез. «Я плакала? Хочу жить».

Солнце клонилось к вечеру. Когда измученные волонтеры, многие из которых были ранены, торопливо проходили мимо него, Арни кричал им:

– Держитесь! Дерек на подходе, держитесь!

Гул орудий стихал. Арни сам не знал, на что надеется. Пора было думать, как самому уносить ноги.

А Дереку не надо было подгонять своих людей. Последние два часа они шли маршем в направлении все нараставшего грома боя. До Лейны оставалось не больше четверти часа пути, когда звуки сражения стали умолкать. Когда перед Дереком открылась панорама закончившейся битвы, он сразу все понял. Оглянулся на повисшее над горизонтом большое солнце.

– Первую партию – просрали. До ночи успеем выиграть вторую.

Гелиограф Лейны уже отправил депешу о разгроме Арни, когда канонада с его стороны возобновилась. Не таким большим стал его перевес с подходом подкреплений: удар для противника был скорее психологическим. Выдержать тяжелый бой, видеть смерть товарищей, самому счастливо ее избежать, получить в награду за все замечательную победу и тут же ее потерять! Все начинать с начала. Да будь все проклято, и несчастная твоя судьба и глупость командиров и богатая Лейна и этот козел Джено! А орудия Арни гремят и полки его снова идут в бой…

Дерек методично выкашивал равнину перед Лейной картечным огнем. Для людей Джено не было возможности укрыться в Лейне, исстрадавшиеся жители которой почуяли близость свободы и уже перебили две сотни раненых, искавших спасения в городе. Никогда еще Арни не одерживал такой сокрушительной победы. Когда его яркий стяг взвился над двухэтажным зданием ратуши, Дерек с забинтованным лбом, в мятом, порванном на рукаве мундире, обратил к Арни свое крупное, грубо вылепленное лицо.

– Мне чуть мозги не вышибло – сантиметром ближе и привет! А на тебе – ни царапины.

– Жизнь такая, – меланхолично отозвался Арни. – У тебя метка на лбу, а…

– А у тебя – на сердце. Все сохнешь… – он помолчал, кусая губы. – Черт…, не о том я. Мы с тобой проглотили, не поперхнувшись, такой кусище, о каком не мечтали… Что дальше? Подозреваю, чего ты удумал. Пока Вага с его разбойниками поймут, в чем дело – мы успеем занять Вагнок. Удержим ли? Или ты готов положить уйму народа, лишь бы выручить свою засранку? А ведь она так нас подставила.

Арни не ответил, только желваки заиграли на скулах. Не вовремя Дерек напомнил, что после гибели Файда именно Наоми своим неумелым командованием погубила «Громовержец».

Флавера пряталась в зелени своих знаменитых садов. Еще – здесь выращивали лучшие на Острове розы. Война не докатилась сюда. Только он, Арни, нес сейчас с собой ее злое дыхание.

Выбрал дом на окраине. Охрана следовала поодаль. Поднялся на крыльцо, высокий, сильный, как всегда тщательно выбритый. Он знал, что своим видом внушает доверие.

Дверь распахнулась. Женщина под пятьдесят, с полноватым, заплаканным лицом преградила ему дорогу.

– Не пущу! Не отдам ее, убийцы, изверги!

Она раскинула руки, загораживая вход. В глубине прихожей Арни заметил худенькую девушку, подстриженную под Жанну д’Арк – персонаж древних героических сказок. Охрана уже встала за спиной, оружие наготове.

– Вы меня с кем-то путаете, – отвечал спокойно, чтобы не напугать еще больше. – Мне не нужна ваша девочка, что бы она ни сделала. А зовут меня Арнольд Сагель.

Девушка вгляделась в него из-за плеча своей защитницы.

– Тетя Ханна – это, в самом деле, Арни.

Она тоже недавно плакала. И лицо ее было Арни смутно знакомо.

– Я – Сави. Ушла из Гнезда, вот Ханна и подумала… Да вы входите.

Он вошел в скромное, но опрятное жилище, велев охране держать подступы к дому.

– Я узнал тебя, Сави. Давно не виделись. Наверное, ты помнишь Наоми? Месяц назад ее взяли в плен и отправили в Вагнок. Можешь сказать мне, где она сейчас, что с ней?

Сави отвечала сбивчиво, сквозь судорожные вздохи. Но Арни понял из ее слов, что связь с Вагноком из-за непогоды прервалась на сутки, и только сегодня утром гелиограф Гнезда возобновил работу, рассылая окрест свои сообщения, расходящиеся от крупных населенных пунктов все дальше по Острову, как круги по воде. Самая важная весть пришла час назад.

Главная улица Вагнока затоплена народом. Толпы горожан на тротуарах, многие одеты празднично. В распахнутых окнах теснятся лица. С балкона кричат что-то обидное. Не смотри. Не показывай страха, хотя все в тебе сжалось от отчаяния. Не порть, Наоми, свой бенефис. Доиграй до конца.

Странно, что ты до сих пор обращаешься к себе во втором лице, как учили. Так легче сохранять самоконтроль. «Почему я?» – задай себе традиционно-дурацкий вопрос. Вокруг тебя погибли тысячи людей, все так же хотели жить. Теперь – твоя очередь. Так играй хорошо, чтобы помнили долгие годы. После красивую легенду сложат.

Улица, люди, дома, запахи стряпни из окон, сырой ветер треплет волосы, покрывает мурашками кожу. Неровные камни мостовой под босыми ступнями. Все исчезнет? Невозможно представить. Немыслимо. Улица заканчивается большой площадью, ты уже бывала здесь когда-то. Толпа запруживает ее всю, кроме огражденного сборным деревянным барьером пятачка. В центре его мрачно возвышается виселица.

Ноги внезапно слабеют, становятся ватными. Охрана держит в толпе узкий проход, и ты бредешь в нем, низко опустив голову, а люди умолкают, завидев тебя вблизи. Хорошо. Ты сделаешь то, чего они жаждут. Умрешь для них. Медленны твои шаги, и ты успеваешь насладиться охватившим тебя блаженством. Два шага… Один… Твой путь окончен, Наоми.

На помост ведут не ступени, а пологий настил. Главное – не споткнуться. Впереди раскачивается на ветру петля – последний твой любовник. Его объятие будет крепко. Ты ступаешь на плоскую крышку люка, которая вскоре провалится под твоими ногами и тут Бренда трогает тебя за плечо:

– Раздеться.

Недоуменно оглядываешься. И Джено здесь. Лица обоих палачей уже скрыты масками. Фигурные глазные прорези в желтой маске Джено придают ей сардоническое выражение. Насмешник. Он никогда тебе не нравился, тем более сейчас, но деться некуда. Ты позабыла старый обычай Острова: женщина, осужденная за тяжкое преступление, должна перед казнью подвергнуться публичному осмеянию. Так обтекаемо именуют здесь ритуальное изнасилование.

Бренда, грубо стаскивает с тебя рубаху, буквально вытряхивает из штанов, противиться глупо и бесполезно. И смешно. В народе поднимается веселье: эта голая девка совсем не похожа на героиню, о которой прожужжали всем уши. Она испуганно озирается, зыркает темными глазами, ежится от прохлады. Сейчас насмешник ей вставит…

Необычайно сильная рука Джено обхватывает твою талию, другая упирается в затылок, и ты сгибаешься вперед, а Бренда легкими пинками заставляет шире раздвинуть ноги. Джено громко сопит, а предмет его гордости начинает свой настойчивый поиск. Ты держишься за Бренду, от ее упругой груди исходит почти материнское тепло. «Бренда… Враг мой, друг мой, Бренда!»

Совокупление двоих даже искренне любящих, для стороннего наблюдателя всегда выглядит комично. А здесь ты, не таящая отвращения, и голодный, дорвавшийся до твоей скользкой дырочки Джено. Он рычит и дергает низом живота, изливаясь в тебя, одним своим непотребным видом уничтожив в глазах людей твой так тщательно выстроенный образ. Вездесущие мальчишки, пролезшие в первый ряд зрителей, с хохотом копируют каждое движение насмешника. А ему мало одного раза и он, без передышки начинает новое наступление, более долгое, почти безнадежное, он громко стонет, но все же одерживает победу, вконец обессиленный.

Когда все кончается, ты повисаешь на Бренде, ноги не держат, ты шепчешь одними губами:

– Бренда…

– Закрой вякалку. Сейчас все сделаю. Становись.

Она берет тебя под локоть и поворачивает кругом, показывая толпе. Заводит тебе руки за спину и сковывает наручниками, ты делаешь невольное движение, не в силах скрыть вновь оживший испуг.

– Да тише ты, не мешай… – руки Бренды с короткими толстыми пальцами деловито надевают на твою шею скользкую от воска петлю, поправляют, чтобы плотнее охватила горло, и узел не зажимал прядей волос на затылке. Согретое сладким ужасом сердце отзывается частым стуком. Тысячи и тысячи глаз глядят на тебя, родители держат маленьких детей на плечах, чтобы хорошо видели.

«Я заблуждалась, люди! Полагала себя лучше и чище вас. Не догадывалась, какая высокая трагедия – вся ваша жизнь…»

Бренда подтягивает веревку, выбирая слабину, вынуждает тебя приподняться на носки… Не думай ни о чем. День грозит дождем, влажная зелень деревьев, ветер строит в небе облачные бастионы. Краем зрения: пролетела птица. Все забрать с собой… Множество лиц вокруг, где-то рядом Пини. Умереть на ее глазах, искупить вину. Внизу живота зреет влажное тепло. Разве так должно быть? Разве ожидание смерти сродни любовному томлению? Ты пробуешь обернуться и слышишь стук упавшей крышки люка.

Ноги освобождаются от тяжести тела, и тотчас веревка ужасно вдавливается под подбородком – гораздо сильнее, чем ты могла себе вообразить. Голову с непреодолимой силой тянет кверху и клонит набок. Она враз тяжелеет, наполняется тихим гулом. Каждая черточка лица становится ощутимой, перед глазами мелькают светлые зайчики, а губы растягиваются в невольной гримасе. Тебя окатывает теплая и колючая, наполненная мириадами мелких иголочек, волна. Ладные твои грудки вздрагивают, их острые соски отвердевают в невыносимом напряжении. Площадь, дома, люди, смутные фигуры на помосте – все кружится перед тобой. Ты выгибаешься в чудовищной, восторженно-мучительной судороге! Из твоего алого лона исходит таинственный беззвучный взрыв, сотрясающий твое повисшее в воздухе нагое тело. Умереть! Умереть сейчас же, в яростном наслаждении собственной жертвой… Разве не к этому долгожданному мигу ты шла все эти месяцы? Твоя мечта исполнилась.

Но оргазм идет на убыль, и ты вдруг осознаешь, что произошло. Видишь квадратную дыру люка и свои ноги, шарящие в пустоте в напрасных поисках опоры. Жестокая мука… Вес тела полностью пришелся на веревку, сомкнувшуюся вокруг шеи, ты не в силах вынести эту пытку и пытаешься вырваться из страшного плена. И ты жива! Жива! Как можешь ты умереть?! При этом понимаешь, что жить тебе осталось минуту.

Такое странное головокружение… ты все еще в сознании. И даже можешь дышать – чуть-чуть, прилагая огромные усилия. Сиплые, свистящие звуки – ты напрягаешься, борясь за каждый вдох. Липкая слюна переполняет рот, стекает по подбородку, а в груди будто грохочет молот. Вдруг соображаешь, что твоя борьба лишь глубже втягивает тебя в петлю. Надо перестать двигаться!

Слишком поздно. Охваченная паникой, начинаешь биться, танцуешь в воздухе, стараясь достать ногами такой близкий край помоста. Запястья болят от врезавшихся наручников, когда ты дергаешься в них, как пойманное молодое животное. И слышишь страшный скрип узла на затылке и клекот своего остановившегося дыхания. Невероятно тугая, петля по капле выдавливает из тебя жизнь.

Никогда не испытывала ты ничего подобного. Раскачиваешься на веревке, поглощенная страданием, легкие горят, ты дергаешься, брыкаешься дико… В неистовом отчаянии приподнимаешь колени, и резко бросаешь ноги вниз, разводя их в стороны, как ныряльщик, спешащий быстрее вернуться на поверхность. Из этой бездны тебе не подняться.

Сознание начинает временами пропадать и возвращаться снова. В такие мгновенья в глазах стоит мутно-зеленый туман, сквозь него проступает страшный облик. Неда Лок – как ужасна ее предсмертная гримаса! Это ты?! А вокруг растет, вздымается тьма, ее плотный саван глушит звуки жизни. Или – это гул прибоя перекрывает возгласы толпы? Великий океан гонит валы на берег, захлестывает и уносит тебя в глубину. Сердце перестает разрывать грудь, уменьшается, истаивает, оставляя после себя мучительную скорбь. Желудок сжимают слабые рвотные спазмы, но боли и отчаяния уже нет. Тело стало невесомым, ты падаешь в бездонную черноту, испытав смутное удивление оттого, что поверила в свою смерть только сейчас.

Туго натянутая веревка дрожала в ответ на спазмы агонии, сотрясавшие тело Наоми. Лицо ее побагровело, зубы прокусили язык. Темные поросль волос на лобке намокла, бедра на внутренней стороне блестели от влаги, с голых лодыжек срывались и падали в провал люка янтарные капли.

Когда Наоми в последний раз сильно вздрогнула и вытянулась, мерно раскачиваясь в воздухе, Бренда, до того безмолвно взиравшая на нее, резким движением сорвала свою маску палача и глубоко вздохнула, как человек, с души которого свалилась огромная тяжесть.

Часть II.

Ящик Пандоры

1. ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ

Меня зовут Нат Гариг. Я был в охране Ури Ураниана в тот, поворотный для меня день, 2 января 1335 года, когда его убили. Он выступал в Карноке на митинге Партии справедливости, я стоял за его спиной и чуть правее. Толпа была спокойна, ничего угрожающего я не заметил. Ури, невысокий, крепкий, стального цвета волосы зачесаны назад, успел произнести свое традиционное заявление, что Остров, враг всех мирных людей, должен быть уничтожен…

Как вдруг мне обожгло левую руку над локтем. Ури… У него в спине дыра зияла величиной с кулак, воняло горелым мясом. Походило на то, как если б в грудь ему попала термитная пуля. Все случилось так быстро, что я не успел ни испугаться, ни разозлиться… Даже удивился своему спокойствию. Глянул на толпу – там поднялась паника – и выше, на здание мельницы вдалеке. Стреляли оттуда. Не могу сказать, как я это понял. Невероятная дистанция. Сказал ребятам и кинулся к Драчуну. Стикс у меня – понятливый. Летели стремглав, четверти часа не прошло, как добрались.

Бегом кинулся наверх, перепрыгивая скрипучие ступени по три-четыре разом. Очевидно, стрелок, сделав дело, сразу убрался и я мог только надеяться найти оружие, что он бросил. По идее – должна быть длинноствольная винтовка под мощный патрон и с хорошей оптикой.

Наверху – воняло мышами, пол загажен птицами. Сквозь разбитое, без рамы окно увидел, как подъехали Иван с Ли и поспешили ко мне.

– А пушка где? – Иван подергал ус.

На полу лежал на диво сработанный складной металлический приклад с длинным тубусом прицела. И все.

– У меня в заднице, – ответил ему. – А дуло изо рта торчит, смотри. Здесь негде прятать, значит, убийца унес оружие с собой.

– Непрофессионально, – Ли, наконец, подал голос. – Разве что он очень им дорожит. Все равно – глупо. Попасться с такой уликой…

– Может, он не собирается сдаваться живым. Или уверен, что сумеет уйти от нас, – я живо представил себя на месте террориста.

Дороги в Гану и Норденк будут (уже, наверное!) перекрыты. Раз. Убийца моментально ушел с места преступления. Два. Да и сюда пришел затемно – удобно воспользоваться стиксом с его ночным зрением. Три.

– Иван, Ли! Мотаем в Кару, поднимем гвардейцев. Искать человека, что остановился в одном из гостиных дворов накануне. И с ним был стикс!

На ноги подняли и наших ребят и городскую общинную охрану. Шороху наделали много. Спугнуть не боялись – человеку, привыкшему к своему стиксу, нелегко оставить его. А вдвоем они будут сразу бросаться в глаза. Поэтому он предпочтет забиться подальше в нору. Выберет захудалую ночлежку, и… Такую, где есть загон для стиксов.

К ночи мы этого парня нашли.

– Матушка, – я держал револьвер у подбородка почтенной мадам, вибрирующей от страха обширными телесами. – Человек приехал на стиксе. Вчера или около того. Постарайся вспомнить. Он должен был недавно вернуться.

– Д-д… два дня, – женщину колотила дрожь. – Молодой человек. Де… дела в городе. Уедет завтра. Спит в трид-д…цатом, наверху.

Знаете, эти дома, что достраиваются много лет и превращаются в бесформенное скопище лестниц, балконов, этажей, веранд. Их никогда не ремонтируют, как целое и они стоят долгие годы, ветшая по частям. Много людей живут в них, кто недолго, кто постоянно, семьями, перебиваясь, как могут. Разные люди, разные судьбы. Жизнь, одним словом…

На обшарпанной двери мелом была нарисована крупная цифра «30». Ли прильнул ухом к замочной скважине. Пальцы его шевельнулись:

– «Спит».

Матрона наша оправилась от первого испуга. Она тоже владела джойлик.

– «Есть второй выход – на крышу».

Показала, как пройти и я неслышно выскользнул под прохладную многозвездную ночь. Если товарищи мои разбудят его, ломая дверь, то он выскочит спросонок прямо на меня. Через окно не уйдет – третий этаж все-таки. И нет времени на возню с канатами да веревочными лестницами. Так что я ждал, стараясь не переминаться, чтобы не загремело под ногами ржавое железо. Обо еще не взошла, но давала о себе знать заревом, в котором чернели печные трубы.

Двор осветила летучая синяя вспышка и снова сомкнулась темнота, гуще прежней. Глаза мои только успели снова привыкнуть к ночи, как люк в трех шагах от меня открылся, и из него выскользнула смутно различимая человеческая фигура. Небольшого роста, не слишком крепкий на вид… Не теряя времени я вырубил этого типа напрочь.

Должен был вырубить. Пока я с грохотом кувыркался на пологом скате, успел усвоить новое знание: на Острове умеют готовить боевиков. Ноги сорвались в пустоту, я вцепился в гнущийся под тяжестью моего тела край водосточного желоба. Парень смотрел на меня, темная фигура в отливающем черной ртутью комбинезоне, капюшон натянут на голову. Казалось, что и глаз не видно, однако ощущал его цепкий взгляд.

Некогда было раздумывать над тем, что он собирается со мной делать. В голове зазвенело от напряжения, я стискивал зубы, сдерживая стон. В последний миг перед неминуемой гибелью скосил взгляд вправо. Бог все-таки есть. Я успел схватиться за здоровенный крюк – память о давно исчезнувшей пожарной лестнице.

Подтянуться на нем кровоточащими руками, для меня, молодого и сильного – плевое дело. Врагу тут бы и расправиться со мной, но он предпочел не тратить зря время. Когда я снова взобрался на кровлю, его и след простыл.

Из-за таких нешуточных событий командующий гвардией самолично прибыл в Кару. Мой рапорт попал к нему и вскорости я предстал перед команданте Орьегой.

Он давно уже не был так строен, и подтянут, как рассказывали. Мундир расстегнут на груди, сапоги снял – щеголял в шлепанцах. Вид вполне домашний – я сразу успокоился. Сообразил, что команданте того и хотел, чтобы я чувствовал себя свободно.

– Кури, если хочешь, сынок. А-а… до сих пор не куришь, ну и хорошо. Жалованью экономия, да и девушки не слишком любят, когда от поклонника несет табачищем. Гм-м… У тебя дар. Литературный. Прочел я рапорт твой – очень живо и искренне изложено. Хочешь знать, что написал я на нем? «За проявленную инициативу достоин производства в чин капитана…», ну и так далее.

Я предпочитал помалкивать, прикидывая, сколько ступенек карьеры разом перепрыгнул и чем для меня все это кончится. Команданте – непростой человек, сразу не поймешь, что у него на уме. Между тем он продолжал, выговаривая слова по-деревенски мягко:

– Скажу откровенно, сынок. С гибелью Ури Ураниана для Эгваль наступают тяжелые времена. Он был без пяти минут глава республики. Такую формальность, как выборы – прошел бы с блеском. Увы… Нынешнее правительство из кожи вон лезет, доказывая свою непричастность к убийству.

– А им-то на руку!

– Не спеши с выводами. На такой ход наших рассуждений и рассчитывали главари Острова, готовя покушение. Гибель популярного лидера оппозиции, беспорядки, гражданская война… Республику, как геополитического противника можно будет надолго списать со счетов. Скажи, что знаешь ты об истории Острова?

Он таки застал меня врасплох. Я постарался связно рассказать то, что помнил.

– …И, когда старый Вага умер, его молодые преемники пустились во все тяжкие. Подмяли под себя Гану и Норденк. Нынче их независимость – пустой звук. А Норденк – это мощь, самоходный флот, власть над нашим краем Мира.

– Кто правит сейчас Островом?

– Адмирал Арни Сагель.

– Еще?

– Ну, там, родня… У Ваги вроде бы дочь осталась.

Команданте вздохнул.

– Тебе ничего не говорит имя – Хозяйка?

– Какая-то родственница Арни?…

Орьега выбрал сигарету, размял, неторопливо закурил.

– Вот как надо править. Бедный Ури, царство ему небесное, слишком любил высовываться. Лез вперед, пока не получил свое. Так же, как предшественница Хозяйки – некая Наоми Вартан.

– Я слышал о ней!

– Наоми была фавориткой Ваги, но променяла его на добивающегося первого поста молодца – Арни. И даже, рассказывают, командовала одним из его кораблей – самоходом «Громовержец». Ей приписывают честь разгрома Тира, столько лет угрожавшего Острову и всему нашему краю. Успех, однако, был недолгим. После аварии корабля Наоми была схвачена сторонниками Ваги и казнена.

Напрасно, однако, Вага надеялся, что укрепил таким способом свою расшатавшуюся власть. Смута перешла в полномасштабную гражданскую войну. И никто не мог взять верх. Наконец, у власть имущих сработал инстинкт самосохранения. Арни и Вага пришли к соглашению, причем последний формально остался правителем. Главные трудности начались потом, когда старый хрыч вскорости дал дуба. Ни Арни, ни кто другой не пользовались у народа Острова должной любовью и уважением. Все ждали, что драчка вспыхнет снова.

– У Арни не хватало легитимности, – ввернул я.

– Во-во! Правильно понимаешь. Ведь Наоми готовила после Ваги местечко явно под себя. Успела приучить народ к мысли, что следующим правителем будет женщина. Она – Наоми, непревзойденная, свет и радость очей и т. д. и т. п. Пропаганда была ее коньком, скажу тебе. И вот – свято место оказалось пусто.

Меня осенило.

– Они нашли подходящую кандидатуру на роль Наоми?!

– Угадал. Самозванка, кроме некоторого внешнего сходства ничем не походит на свой прототип. Наоми была талантливым человеком, а эта… Старательно исполняла порученное: показаться на людях, провести прием, сказать умное по затверженному тексту. Суфлеры – Арни и его жена Пенелопа. С той поры минуло восемь лет и вот чем кончилось…

– Не понимаю, команданте.

Орьега яростно вдавил окурок в пепельницу.

– Хвост стал вилять собакой! В руках посредственной актрисы оказалось все. Она истинный мастер подковерной борьбы. Как-то раз, взбешенный ее выходками, Арни пообещал живо поставить ее на место. Больше он не заикался на эту тему.

– Почему?

– Все нижестоящие командиры подобраны Хозяйкой и ее людьми. Выступи Арни против Хозяйки – его никто не поддержит.

– …

– Добавь ко всему невероятную, патологическую жестокость «женщины, что никогда не смеется». Врагов своих она сажает на кол, сжигает, топит в нечистотах. Возраст виновных не имеет значения. По приказу Хозяйки однажды заживо сожгли тринадцатилетнюю девочку.

– Но… почему люди терпят все это?

– Не могу точно тебе ответить. Все ж на Острове сейчас стабильность, порядок. Немалую роль в этом играет суеверное убеждение, что Хозяйка – иное воплощение бедной Наоми и повиноваться ей – значит заслужить прощение.

– За что?

– Поглазеть, как умирает Наоми собралось полгорода. Никто слова не сказал в ее защиту. Теперь замаливают грех. Хозяйка умело играет на струнах этих заблудших душ. И я, выходит, не прав. Есть у нее талант.

Поросшая низким кустарником, с разбросанными по ней купами деревьев равнина полого поднималась к западу, чтобы затем взметнуться кручей Барьера. Гребень его покрывал редкий лес. Человек, неутомимо шедший вверх по склону, должен был скрыться в нем не позже, чем через полчаса.

Я старался подробнее рассмотреть в бинокль маленькую фигурку, но безуспешно. Маскировочного окраса комбинезон почти сливался с местностью, временами только тень под ногами идущего позволяла не упустить его из виду. За его спиной вставало солнце. В утреннем тумане еще спала Эгваль. Извилистые линии дорог, далекие дымы деревень… Моя родина. Уже дотянулись до нее скользкие щупальца Острова.

Ясно разглядел я только одно – оружия при этом человеке не было. Дальнобойную винтовку в карман не упрячешь. Значит, возьмем злодея легко. Мои ребята уже спешились и поднимались по склону, охватывая беглеца широким полукольцом. Я намеренно опередил их минут на пять, чтобы в случае чего отвлечь убийцу, приняв огонь на себя.

Мы гнали стиксов всю ночь. Я угадал: убийца избрал самый короткий путь к спасению. Потратил трое суток, пробираясь окольными путями параллельно главной дороге и мы нагнали его как раз вовремя – еще час и ушел бы. За гребнем, Барьер обрывается семисотметровой кручей, спуск очень труден, но среди нагромождения каменных пластов можно хорошо укрыться. И нас было слишком мало, чтобы обшаривать каждую щель, каждый валун на сотни метров окрест.

Корявый ствол мертвого дерева служил мне прикрытием. Я целился тщательно, не желая наносить беглецу смертельную рану. Он еще многое должен рассказать команданте Орьеге. И мне.

Сук над моей головой отлетел, больно ударив по плечу. Я силился и не мог вновь поднять карабин. Боль была жуткой. Неужели перебита ключица? С трудом перевел взгляд вверх. Убийца сидел, повернувшись ко мне, голову его целиком скрывал капюшон, как в ту роковую ночь. Мне показалось: и глаза у него закрыты темными очками, по крайней мере, выглядел он, как человек без лица. Меж широко расставленных коленей обеими руками держал револьвер. И хладнокровно вел огонь, но выстрелов я почему-то не слышал…

Камень лопнул под моими ногами снопом горячих осколков. Я вжался в жесткую землю, трава-колючка царапала щеку. Все кончилось внезапно, как и началось. Расправившись с нами, безжалостный стрелок продолжил путь. Он не оборачивался, уверенный в своей безнаказанности.

Я с трудом поднялся на колени, затем сумел встать. Правая рука слабо, но действовала, боль поутихла. Подобрал карабин, обернулся. Заметил несколько лежащих поодаль тел без признаков жизни. Остальных моих товарищей не было видно. Предоставив их своей судьбе, я двинулся наверх. Не понимаю до сих пор, почему так поступил.

Ветер гудел меж гнущихся тонких стволов, срываясь в необъятную пропасть внизу. Долина еще скрывалась в тени, только горизонт светился розовой дымкой. За его призрачной чертой лежала Гана, море и Остров. Люди его сильны, уверены в себе и всегда выбирают к цели кратчайшие пути. Осторожно раздвинув ветви, я увидел…

Не знаю как описать это. Треугольное крыло, ткань натянута между боковыми сторонами и закреплена центральной хордой так, что задняя кромка ее свободна. Аппарат достаточно легок, чтобы человек, сбегая под уклон местности, держал его на весу. Я замер, когда он скользнул с обрыва. Сперва его увлекло вниз вместе с падающим с обрыва воздухом, потом полет выправился. Он удалялся, легко, как пушинка, всплывая в небо, а я следил за ним через оптику карабина. Пилот подвешен за пояс, руки лежат на перекладине легкой металлической рамы, жестко скрепленной с крылом – так он управляет полетом. Сзади – упор для ног, чтобы после старта сразу принять горизонтальное положение.

Зрелище удивительной красоты. Я и не думал стрелять, хотя в первую минуту мог бы его достать. Забыл обо всем, о погибших товарищах, о своей ненависти к этому человеку. Одного желал нестерпимо: уметь летать так, как это делает он.

КАПИТАНА ГВАРДИИ ЭГВАЛЬ НАТАНИЭЛЯ ГАРИГА ЗА НЕНАДЛЕЖАЩЕЕ ИСПОЛНЕНИЕ ОБЯЗАННОСТЕЙ УВОЛИТЬ ИЗ РЯДОВ ГВАРДИИ БЕЗ ЗАЧЕТА ВЫСЛУГИ И ПРАВА ВОССТАНОВЛЕНИЯ. ПРИКАЗ ОБЪЯВИТЬ ЛИЧНОМУ СОСТАВУ.

КОМАНДАНТЕ АВЕЛЬ ОРЬЕГА

2. ЭНА

Дом бригадира стоял на склоне холма, рядом лепились на круче еще несколько подобных жилищ. Скрипучие деревянные ступени облегчали подъем, но ненамного. Симон как-то жаловался, что в дождь чуть не сломал ногу, поскользнувшись. А хоть бы и сломал – сейчас я страстно ему этого желал.

Преодолел последние метры, громко стукнул в дверь. Удача – Симон был дома один, жена с детьми, видать, отправились в город. Гана отсюда, сверху выглядела очень красиво.

– Выпьешь? – тонкие губы Симона сложились в неискреннюю улыбку. Он щеголял дома в одних зеленых шортах, заполняя, казалось, всю маленькую комнату своей борцовской фигурой. Хоть и пониже ростом – силой он намного меня превосходил.

– Некогда. Я за расчетом пришел.

Сесть он мне, конечно, не предложил. Тогда я без спросу разместился в потертом кресле, предоставив ему, за неимением другого места, мять мощным задом аккуратное покрывало постели. Пусть от жены ему влетит.

Симон задумчиво почесал крючковатый нос, затем распространил этот процесс на свою темную курчавую шевелюру.

– Денег сейчас нет. Все ребята в таком же положении.

– Не все.

Взгляд его стал колючим.

– Нат, ты думаешь только о себе, А мне приходится думать о деле… и о вас всех. Грузчик из тебя не такой уж,… а претензий…

– Ты и платишь соответственно. Чужого мне не нужно – отдай мое. Пятая часть заработка резервируется – так по договору. Срок вышел – верни пай!

– М-м… я не уверен, что ты полностью отработал все дни. Надо посчитать.

Я заранее знал, что он скажет. Теперь надо было его разозлить.

– Ты зубы не заговаривай! И мне и ребятам! Доиграешься, Симон! Сейчас же вернешь долг мне, потом…

Правая рука его метнулась под подушку. Не вставая с кресла, я выбил из его лапы револьвер носком ботинка. Оружие упало рядом с нами – хватай живее – и Симон тут же рванулся к нему. Типичная ошибка. Удар в затылок сжатыми в замок руками – и бригадир распростерся на вязаном коврике, тихий и смирный. Чуть сильнее и был бы труп, но убивать его я не хотел.

Пришел в себя он уже спеленатый простынями по рукам и ногам – пришлось разорить его постель. Ругань его меня не трогала, сержанты в гвардии по этой части любому фору дают, так что мы – привычные. Железный ящик под кроватью бездарно играл роль сейфа. Ключ наш бригадир, естественно, держал под матрасом – надежнейшее укрытие, и как только я догадался? Морда Симона выражала, кроме злобы, еще и неподдельное изумление моими умственными способностями.

Денег в сейфе обнаружилось не слишком много – порядка тысячи реалов. Где крутятся остальные, меня не касалось.

– За сто дней мне положено триста реалов – половина обычного оклада грузчика. С вычетами будет двести семьдесят два. Заплатил ты двести восемнадцать.

Я вырвал из лежащего на столе замусоленного блокнота чистый листок, взял лежащий тут же огрызок грифеля. Написал:

Мною, Натом Гаригом получено от бригадира Симона Розы пятьдесят четыре реала окончательного расчета по договору № 429 в чем и подписываюсь.

Плюнул с обратной стороны и прилепил бумажку ему на лоб.

– Отдыхай, Симон.

В его копилке оставалось еще девятьсот двадцать звонких – пусть подавится.

Поезд в Норденк шел, не торопясь, останавливаясь для поклонения каждому столбу при дороге. Шучу. В моем положении – это хорошее занятие, чтобы не тянуло застрелиться. Благо, револьвер Симона теперь стал моим. С ним, а также полусотней реалов я и путешествовал налегке. На последней остановке мои попутчики сошли и я остался в купе один. Привычно лениво следил, как проплывают за окном придорожные пейзажи. За четыре дня пути, о чем только не передумал…

В нашу последнюю встречу, Авель Орьега сказал мне:

– Сынок, я с самого начала знал, что ты потерпишь неудачу. Превосходство Острова слишком велико. Взять, хотя бы, это оружие. Похоже, на первый взгляд, на револьвер, говоришь? Компактное, бесшумное, с неограниченным зарядом. Не оставляет после себя ничего похожего на пулю, то есть – вообще ничего! Жертвы погибают от концентрированного воздействия высокой температуры. Влага, содержащаяся в тканях тела, взрывоподобно испаряется, нанося этим ужасные раны. А вот кровотечения не бывает. Коагуляция, знаешь ли.

– Тогда зачем…

– Оставалась крошечная надежда – а вдруг? Но… увы.

– Выходит, вы не видите моей вины?

– Не вижу, сынок.

– И, при том, выгоняете из гвардии с волчьим билетом?

– Да. У себя на родине ты теперь изгой. Вряд ли в Эгваль тебе удастся устроить свою жизнь.

– И что же мне делать?

– Покинуть Эгваль – это очевидно. Отправляйся в Гану, в Норденк – куда сам захочешь. Кто знает, куда забросит тебя судьба? Может, повидаешь и Остров… Когда-нибудь узнаешь нечто важное, с чем и вернешься. Год ли, два пройдет… Возвращайся с информацией.

Изощренный замысел команданте предстал теперь ясно передо мной.

– Вы не допускаете, что я не вернусь? После того, как со мной обошлись.

– Допускаю. Привыкнешь к чуждым для нас обычаям, с презрением станешь вспоминать о неразвитой, бедной стране – своей родине. Такое может случиться. С равнодушием встретишь известие о том, как армии Острова растекаются по нашим просторам, как сапог чужого солдата топчет земли Эгваль…

– Остров готовит агрессию?

– Думаю, да. Нас пока спасает подавляющее превосходство в численности населения. Их войска попросту увязнут в наших просторах, особенно, когда нет средств для быстрой переброски сил. В старину они были… Теперь вот остались лишь стиксы, которых корми, да ублажай, а то они и за ушами не почешут. И Остров притаился, выжидает… Крепит свой и без того могучий флот, заново оснащает армию.

– И потому Ури выступал за превентивный удар?

– Да. Его планы грозили нам ужасными потерями, огромными жертвами. Но итог был бы в нашу пользу. Мы оккупировали бы Остров, принудили его к миру на наших условиях. Потенциальная мощь Эгваль соединилась бы с техническим искусством Острова и его вассалов, мы усвоили бы их подход к решению проблем… Не только технических, заметь себе. Возникла бы новая, великая цивилизация, преемница уже бывшей когда-то, на заре Мира. Все эти мечты развеяны с гибелью Ури Ураниана.

Я встал, прощаясь.

– Хорошо, команданте…

– Называй меня просто Авель. Я ведь не командир тебе больше. И приказывать не могу.

– Хорошо, Авель. Я вернусь.

– Счастливо, сынок. Верю – удача тебя не оставит. Она ведь – не просто везение, а свойство характера.

В глазах его блеснули слезы. Впрочем, мне могло и показаться.

День, когда я навсегда покинул казармы гвардии, запомнился мне своей сдержанной горечью. Вот когда понимаешь, кто тебе настоящий друг. Оказывается, друзей у меня мало и тем они ценнее. Ребята не шарахались от меня, как чумного, не прятали взгляда. Мы выпили немного, обменялись прощальными рукопожатиями. Личное оружие я сдал, а форму без нашивок мне оставили – не выпроваживать же голым. И вот настал момент, когда тяжелые чугунные ворота захлопнулись за мной. Попутного ветра в задницу, Нат. Кто ты теперь? Гражданский, без образования и денег.

Лелей в душе сознание своей миссии. Один ли ты в поле воин или хитроумный Авель Орьега внушил эту идею кому-то еще? Наверное, да. «Вернись с информацией…» Слушаюсь, команданте. Мы, гвардейцы – народ вольный. Куда прикажут, туда и захотим.

Первым делом, я загнал форму. Взамен поимел брюки из грубой синей ткани, свитер и матерчатую же куртку. Армейские ботинки я оставил – обувь эта и на гражданке популярна. Еще и два с четвертью реала сверху. Стикса моего, конечно, отдали другому гвардейцу, точнее – Драчун выбрал себе нового напарника. Связался, видите ли, с гвардией… Я же за полреала столковался с первым встречным. Хотя потом о Драчуне с тоской вспоминал не раз. Тоже настоящий друг.

В детстве меня очень удивляло то, что стиксы умеют считать. Теперь-то я знаю то же, что и все – стиксы разумны. Кладя деньги в кошель на шее своего нового знакомого (он согласился отзываться на имя Бродяга) я был уверен, что он не даст себя обмануть. Мне повезло, что Бродяга хорошо понимал джойлик, иначе пришлось бы частенько играть в «да-нет». Язык же стиксов для человека слишком труден.

Путь мой лежал на юг, туда, где Барьер сходил на нет, теряясь среди холмистой местности. Дальше дорога должна была разделиться, но ветвь ее, когда-то ведшая к Тиру, давно заброшена. С той поры, как Тир перестал существовать. Почему я не двинул прямиком через Барьер? Совсем не потому, что боялся опасного спуска. Много позже я понял, что мной руководило чувство неполноценности, зародившееся, когда я увидел человека, умеющего летать. Я буду корячиться на той круче, которую он миновал в мгновение ока… Вот так я и оказался на пустынной дороге верхом на Бродяге.

Дни шли за днями. В хорошую погоду я спал под открытым небом, в редкие часы ненастья разворачивал притороченную к седлу Бродяги кожаную попону и мы укрывались под нею, согреваясь теплом друг друга. Однажды мы остановились на ночлег в захудалой деревушке и там я за полреала приобрел вполне приличный игломет и два десятка стальных стрелок к нему. Теперь я мог охотиться и платить Бродяге за любезность, когда он, задушив кролика, дружески делился со мной.

На девятый день пути, вечером, когда Бродяга отправился подкрепиться, а я ожидал его, случилось происшествие, о котором стоит рассказать.

Трое вышли к моему костру, загорелые, костлявые, в потрепанной одежде, один из них – выше остальных. Высокий осклабился:

– Доброго вечера, путник! Редко встретишь хорошего человека на этой дороге!

– Здравствуй, коли не шутишь, – я тихо взвел револьвер в левом кармане куртки. Стреляю я одинаково хорошо с обеих рук.

– Какой грубый парень… Смотри, Кас, у него пушка!

Двое его приятелей быстро обошли меня сзади, и я выстрелил, не вынимая револьвера, сквозь ткань куртки. Высокий, охнув, упал, а я, перекатившись набок, ушел от удара, который обрушил на меня один из оставшихся двух бандитов. Еще парой выстрелов из положения лежа я ранил обоих, одного серьезно.

Ситуация повернулась в мою пользу и, на радостях, я не сразу придал значение тому, что у меня вдруг изменилось восприятие цвета. Вечерний сумрак окрасился во все оттенки радуги, на душе стало легко. «Проучил оборванцев» – эта мысль была последней перед тем, как я потерял сознание.

Пришел в себя от резкой боли. Я был раздет, лежал навзничь, руки и ноги крепко привязаны к вбитым в землю колышкам.

– Кас умер-таки, – сипло вымолвил высокий, прижимая к моей голени тлеющую головню из костра. – А мне ты бедро прострелил – без теперь ноги останусь.

Он врал. Нога, замотанная грязной тряпкой, держала его хорошо, значит, первый мой выстрел причинил ему лишь кровоточащую царапину. На поясе его болтался игломет – выпущенная из него отравленная стрелка заставила меня вырубиться полчаса назад.

– Памяти Тойво Тона… Слыхал о нем?

Я помотал головой. Пусть думают, что я не в курсе.

– Тойво был хозяин Тира. Он нес нам свет – зарю новой жизни. Не судьба… Его остановили на полпути. Нас осталось немного, да и, все равно, скоро подохнем. Но ты умрешь раньше. Знаешь, как можно снять кожу с человека, оставив его живым?

Второй бандит помалкивал, согласно кивая старшему товарищу. С последними его словами он обнажил кривой, с зазубренным лезвием нож.

– Скажи свое имя! Ты отдаешь жизнь за Тойво – назовись!

– Капитан Нат Гариг, гвардия Эгваль.

Старший негромко присвистнул сквозь зубы.

– Экая птица! Что ж ты шлялся в наших краях?

И я, наверное, с четверть часа красочно излагал свою легенду двоим жалким осколкам воинства Великого чистильщика. Они слушали с жадным интересом, пока Бродяга не прыгнул на них из темноты.

Стиксы обычно не убивают и не калечат людей. Но в этот раз Бродяга нарушил табу: ударом лапы расплющил голову одному из фанатиков, а другого повалил на землю, и прокусил ему коленные сухожилия. После перегрыз удерживавшие меня ремни, фыркнул насмешливо: «дескать, так и знал, что попадешь без меня в беду».

Я собрал трофеи: игломет, нож и бола – тонкую цепь, соединяющую два тяжелых свинцовых шарика. Одежду свою кинул в седельную сумку, прыгнул в седло – все это время Бродяга не сводил круглых желтых глаз с ворочающегося на земле моего «заклятого приятеля».

– Привет Тойво Тону передать не смогу – на тот свет пока не собираюсь! – сказал я сухо и дотронулся до лохматого загривка Бродяги.

Ночь стояла безлунная и звездная. Угли догорающего костра в последний раз вспыхнули, осветив темную фигуру. Негодяй прохрипел мне в ответ, перед тем, как я его пристрелил:

– Тойво жив и найдет тебя сам!

Бродяга шел быстро, желая, как и я, поскорее убраться с места нехорошей встречи. Я – человек молодой, с крепкими нервами и привык спокойно переживать передряги, но неприятный осадок в душе остался.

Полночь. Звезды. Степь. Дорога смутно видимой дугой заворачивала на запад, справа темнели пологие холмы, в которые постепенно выродился Барьер. Заметно посвежело и я, не останавливая Бродягу, начал натягивать одежду – хватит ехать голым рыцарем. Сна не видалось ни в одном глазу и, чем дольше мы ехали, тем тревожнее мне становилось. Это не было шестое чувство, предупреждающее о поджидающей впереди беде – стикс мой держался спокойно. Тогда что?…

На следующее утро мы вступили на территорию ганского протектората и через двенадцать дней были в его столице. Там я с сожалением расстался с Бродягой, думаю, он также был опечален. Но, у каждого своя дорога. Его ждали новые путешествия, новые встречи, новая любовь. Бродяга умел получать удовольствие от жизни. Я же устроился грузчиком в ганском порту.

…Напрасное занятие: тасовать в уме недавние воспоминания. Устав ворочаться на верхней полке в жарком купе, я вышел в коридор. Присел у окна на откидном сиденье, с газетой в руках, и углубился в чтение. Только изредка поворачивал плечи, давая пройти кому-нибудь из пассажиров. Одна из них – стройная девушка в синем трико проскользнула дважды мимо меня, не удостоив взглядом, хотя я заметно на нее косился. Ну и ладно.

Внимание привлек набранный крупным шрифтом текст – одно из велеречивых обращений Хозяйки Острова. В своей неустанной заботе о благе подданных и т. д. … исполненная любви и милосердия и т. п. … она объявляет (это уже интересно!)… Об отмене смертной казни за следующие виды преступлений: публичная хула, возводимая на ее, Хозяйки, светлое имя. А также: банкротство, воровство, грабеж. Еще: насилие, не закончившееся смертью или увечьем (физическим или душевным) потерпевшего. Отныне виновные вместе с членами семей, а также их родители, братья и сестры, независимо от возраста и общественного положения будут ссылаться на каторжные работы сроком на двадцать лет. Местом и целью упомянутой каторги определено возрождение города Тир.

Настроение у меня испортилось, и я торопливо перевернул страницы, перейдя к разнообразным сплетням и скандалам.

Чья-то голова склонилась через мое плечо.

– О, кто это? – давешняя симпатичная пассажирка уставилась на нескромный рисунок на последней странице. Мне понравился глубокий, с теплыми интонациями голос незнакомки. Теперь главное – не теряться.

– Актриса из Ганы – знаменитость местного масштаба.

– Такая большая грудь смотрится некрасиво! – белые локоны щекотали мне шею. Девушка осторожно отстранилась, скорее для того, чтобы я мог лучше ее разглядеть.

Яркая блондинка. Волосы немного не достают до плеч, спереди две длинные пряди выкрашены в розовый цвет. Умело подведенные глаза, алый рот. Она уже переоделась, но если таков ее повседневный наряд, то я не знал, что сказать.

Кружевная блузка, при внимательном рассмотрении, явно показывала, что ее владелица предпочитает обходиться без лифчика. Сквозь короткую полупрозрачную юбку откровенно просвечивал треугольник трусиков. Белоснежный жакет с большими, обтянутыми той же тканью пуговицами небрежно расстегнут. Наряд довершали легкие туфли на высоком каблуке.

– Я – танцовщица. Стриптиз танцую превосходно. Хоть до гола разденусь. Только мне надоело.

«Но ты – все еще в образе…» – так я подумал. А спутница моя стала, облокотившись на верхнюю, открытую половинку оконной рамы и вглядывалась вдаль. Вечерело. В пути нам оставалось быть еще полчаса. Я любовался изгибами тела девчонки, а она, как бы невзначай, приняла позу поэффектней.

– Что там такое? Это ведь не станция! – она говорила, как будто сама с собой.

Я встал и примостился у окна рядом с ней, вдыхая тонкий аромат ее духов.

– Рабочий поселок. Наш поезд здесь не останавливается. До Норденка – десять минут. Пора хватать багаж.

– У меня такая тяжелая сумка… Две подругам отдала, а одна осталась, – она снова говорила, не обращаясь ко мне прямо.

«Намек понял. Спроси ж ты моей помощи!»

– Норденк! – прогнусавил проводник.

Огни пригорода плыли за окном. Незнакомка моя молча направилась в свое купе. Я тоже забежал к себе, перекинул через плечо рюкзачок и поспел как раз вовремя, Гордая до безобразия танцовщица, которой надоела ее профессия, проволокла мимо меня чудовище на колесиках, скромно названное ею сумкой. Я молча подхватил монстра за кожаную ручку. Тяжел.

Пассажиры толпились в проходе, я вошел в тамбур, провожаемый восторженными взглядами. Не за подвиг по переноске объемного груза, а потому, что за мной следовала его очаровательная хозяйка.

– Пуговицу потеряла, – меланхолично заметила она, оглядывая свой костюм.

Паровоз противно свистнул, лязгнули сочленения состава. Тормоза шумно выдохнули сжатый воздух.

– Прие-е-е-хали! – лоснящаяся физиономия проводника источала запах дешевого вина. Я вышел одним из первых, плюхнул свою ношу на каменное покрытие перрона. Девушка моя подошла, стала рядом.

– Выход в город должен быть там, – я махнул рукой в сторону вокзала.

Она согласно кивнула и последовала за мной. В здании вокзала незаметно взяла ведущую роль на себя – видно, бывала здесь не раз.

– У тебя есть мелочь?

Мелочь нашлась, я проводил девушку к стойке телефонного бюро, заплатил за разговор и напряг слух.

– Урси! Это я – Эна! Я уже приехала. Можно сейчас к вам? Да. Да, еду, – она повесила тяжелую трубку и обернулась ко мне.

Я поднял сумку.

– Я тебя замучила…

«Ты благодаришь меня и просишь больше клинья под тебя не бить…»

– Куда, напоследок, поднести твою дамскую сумочку?

Эна вежливо улыбнулась одними уголками рта, и моя шутка приказала долго жить.

– К рикшам.

Трехколесные двухместные повозки велорикш стояли рядами. Их владельцы напряженно ожидали редких ночью пассажиров. Но сейчас пришел поезд из Ганы, и появилась возможность заработать.

Я, как дурак, тащился за Эной, придумывая подходящие слова и ловя момент, чтобы откланяться. А она шла с уверенным видом, нимало не тревожась, что наряд ее – не самый безопасный для ночных прогулок молодой, привлекательной женщины.

У входа на стоянку нетерпеливо переминался возница средних лет.

– В город желаете? – он чуть не приплясывал от нетерпения.

– Эна смерила его взглядом.

– Университет. Больше двух реалов не дам.

И они начали упорную торговлю за каждый сантим, не обращая на меня никакого внимания.

Этого я вынести уже не смог. Положил сумку на багажник, затянул ремни.

– Вот тебе, друг, два реала и давай поработай ногами.

Мы уселись с Эной рядышком, и я уже не упускал бразды командования.

– Езжай, куда сказала девушка, а потом…

Эна сжала мой локоть.

– Нам обоим в Университет, – и наклонилась ко мне. – Чего ты будешь шататься по незнакомому городу в поисках ночлега? У меня знакомства в тутошней обители и комната на ночь найдется. И – спасибо за помощь. Не знаю, как бы управилась одна.

3. ДОРОГА ДОРОГ

– Он очень красив, – Эна, по обыкновению, говорила вполголоса, как бы думая вслух.

Стартовая команда уже вывела дирижабль из эллинга. Три тонны вместе с гондолой, четыре тысячи кубов водорода упрятаны в полужесткой конструкции сигарообразного корпуса. Хорошо уравновешенный, он послушно плыл в полутора метрах над землей, повинуясь натяжению многочисленных тросов. Эна была права. Пятьдесят метров в длину, двенадцать в диаметре – пропорции радовали глаз.

Желтый комбинезон Эны смотрелся ярким пятном в тумане утра. Взошедшее солнце еще не поднялось над краем Ущелья ведьмы – каньона, откуда нам предстояло стартовать. Эна первая взбежала по легкому трапу, мы с Алеком, одетые в отличие от нее, вполне заурядно – брюки да рубашки без ворота – ни дать, ни взять, братцы фермеры из захолустья, следовали за ней. Теплая одежда наша хранилась на борту, но вряд ли она скоро понадобиться.

«Хмурый красавец» Алек, черноглазый и черноволосый – был командиром «Дракона», так величественно окрестила Эна наш воздушный корабль. Одного со мной роста, но шире в плечах и значительнее, что ли, мордой лица – он хорошо смотрелся рядом с Эной. Я мог бы возревновать еще два месяца тому назад, когда Эна представила мне его:

– Александр. Гений. Я преклоняюсь перед ним, – чуть заметная тень недовольства легла на его чело.

Мне подумалось тогда, что Алек недолюбливает Эну. Впрочем, как показало время, нашей совместной работе это не мешало. Сама же Эна держалась с нами обоими по-дружески ровно. Почти каждый день начинался для меня с пожатия ее крепкой маленькой ладони и приветливого «Здравствуй, Нат!»

Мы разместились в кабине управления: я рядом с Алеком – второй пилот, Эна позади нас – навигатор. Готовясь к полету, она подстриглась очень коротко и ее светлая пушистая головка смотрелась так трогательно, что хотелось погладить. Я, конечно, не позволил себе ничего подобного, потому как знал – Эна ко мне совершенно равнодушна.

А вот ко всякого рода авантюрам вкус у нее был. Не бедная золушка (я догадывался, как она сколотила свое скромное состояние), она числилась в Университете вольнослушательницей. И стала там заметной фигурой. Говорили (шепотом), что видели Эну в компании самого Магистра. Что ж – девушка делает карьеру. Попутного ветра в симпатичную попку.

Легкий толчок – балласт сброшен! И мы воспарили над каньоном. Солнце брызнуло в остекление кабины, Алек торопливо опустил шторку. Мелькнула округлая кровля эллинга, люди внизу смотрелись муравьями.

– Они желают нам удачи, – промолвила Эна.

Я откинулся на мягкую спинку пилотского кресла, искоса любуясь четким профилем Эны. Внизу под нами плыли возделанные поля. Когда Алек ненадолго отлучился, я спросил:

– Ты увлекла нас в этот дальний полет. Да еще такая секретность, в экипаже только мы трое. Чего ты добиваешься?

Эна пересела на место Алека, повернулась ко мне. Без косметики она выглядела совсем по-другому. Более близкая и домашняя, что ли. Блестящие карие глаза смотрели в упор.

– Десять лет назад над Эгваль пронесся метеорит и упал в тех краях, куда мы летим.

– Мы ищем небесный камушек? В таких-то дебрях? Вы с Алеком оба – дебилы.

– Мы найдем его. Не можем не найти. На траектории его полета рушились дома, горели деревья. Там где он упал…

– Ясно. Зрелище, достойное богов или пьяных гвардейцев. Фотокамеру мы взяли, я умею обращаться. Привезем сенсацию и ты, Эна, прославишься, как самая отважная и любознательная женщина Магистрата.

– Я поделюсь славой и деньгами с тобой. У Алека и того и другого достаточно.

То ли шутит, то ли нет. Пойми ее. Она нравилась мне все больше.

– Ты восхищаешь меня, Эна.

– Спасибо, – без тени улыбки, нисколько не купившись на лесть.

Я уставился на деревенские пейзажи внизу. Дорога, теснятся домишки, край купается в зелени деревьев и полей, блестит излучина реки. Наверняка, нас видит кто-то. Я вообразил разинутые рты и всклокоченные бороды селян… И восторг ребятни…

– Нат!

– Да, Эна?

(Может, сработали мои комплименты? Тогда у Эны – замедленная реакция)

– Я старше тебя, хоть и не намного.

– Ну, я тоже не молокосос.

– Характер мой – не сахар. И… мной нельзя командовать.

– Не буду. Мой начальник заявил мне перед тем, как выгнать из гвардии: «Ты не поддаешься дрессировке». Наверное, тоже самое можно сказать о тебе.

– Ты уважал его?

– Да.

(Я бы рассказал ей об Авеле Орьеге. Нельзя)

– Тогда последнее, Нат. Я с вами не для того, чтобы из-за меня вы с Алеком вцепились друг другу в глотки. Я – близка с ним, но не вижу причин отказать тебе.

Вот так, прямо мне по лбу. Пока я глотал слюни, что остались у меня вместо слов, Эна меня дожимала.

– Почему бы мне не иметь нескольких мужчин? Или ты – собственник по натуре? В казарме, небось, довольствовался одной женщиной на тридцать товарищей и не переживал, а?

– Эна! Ты – полная противоположность тем девкам с низкими лобиками и коровьими подбородками.

Эна попыталась сделать руками челку на лоб, но волосы ее были слишком коротки. Зато ей удалось очень похоже изобразить, как она жует смолку.

– Ну? Какая разница?

Я только пожал плечами.

– Обиделся?

– С чего бы, Эна? – я старался держаться как можно непринужденней.

Она не отвечала мне больше.

Странно, но при такой хорошей погоде – утро меня уже не радовало.

На пятые сутки полета мне выпала ночная вахта в паре с Алеком. Две луны в полной фазе заливали равнину внизу сказочным светом. «Дракон» дрейфовал к Барьеру и к рассвету мы ожидали пересечь его – с опозданием на двое суток против прогнозов Эны.

Алек к утру стал разговорчив. Трепались мы обо всем понемногу и, как-то незаметно съехали на тему Острова и Тирана. Вот тут он помрачнел и умолк. Я дожидался, пока его прорвет. Когда он заговорил вновь, голос его стал хриплым.

– Я расскажу тебе… если смогу. То, что смогу, Нат… Я знаком с ней. С Хозяйкой Острова.

Рассказ Алека

Шесть лет назад я был моложе, глупее и полон надежд. Изобретательский талант проявился у меня с детства, и я вечно удивлял родню своими придумками. Да, забыл сказать, я – родом из Меты, что лежит на полпути от Ганы до Норденка. Географически равноудаленная от Протектората и владений Магистра, она также проводит и взвешенную политическую линию. У нас часты были гости из Эгваль и их рассказы будили мою фантазию. Бескрайние просторы, легенда о Мертвом городе в центе Мира. Далекие, недостижимые края…

Местом учебы я избрал Норденк, сам понимаешь, почему. И, шесть лет назад, сделал свое по настоящему крупное изобретение. Есть такой отход от переработки нефти – бензин. Даже конкурсы объявляли на лучший метод уничтожения бензина, кроме сжигания, конечно. Я эту проблему решил.

Я создал двигатель, в котором бензин – рабочее тело. Компактный, мощный – куда там паровику! Установил его на повозку и съездил из Норденка в Гану и обратно. Кстати, быстрее, чем идет поезд по Великому пути.

В Норденк я вернулся триумфатором. Двадцатисемилетний инженер – я раздувался от гордости, понимая, что положил начало техническому перевороту. В своем блестящем будущем не сомневался и еще больше укрепился в этом мнении, получив приглашение посетить Остров. В те годы Хозяйка только вошла в силу, все о ней говорили, и мне польстило внимание такой важной особы.

В Вагнок я со своим самоходом прибыл на паруснике «Искатель бури». Меня насмешило и это название, и то, как интересно уходящее прошлое соседствовало с будущим. Остаток дня, несмотря на усталость, я возился со своей машиной, готовясь к предстоящей демонстрации, и заснул далеко заполночь.

А утром меня не выпустили из отведенной мне комнаты, объявив, что я арестован до поры, пока Хозяйка не вынесет свой вердикт. Решение ее не заставило себя ждать. Мне показали собственноручно начертанные ею слова:

МАШИНУ УНИЧТОЖИТЬ, ИЗОБРЕТАТЕЛЯ КАЗНИТЬ. НЕ УПОМИНАТЬ БОЛЕЕ О НИХ НИ ВСЛУХ, НИ НА ПИСЬМЕ.

НАОМИ ВАРТАН

Помню, со мной случилась истерика, а после осталось тупое недоумение. И только позже наступило прозрение. Как горько смеялся я над собой! Не скрыл свою догадку и от стерегущей меня охраны.

– Лучше б не головой трудился, а другим местом! – ухмыльнулся один из моих тюремщиков. – Вы, умники – все чокнутые!

Я рассмеялся, потому что был немного пьян. Кормили меня хорошо, в выпивке тоже не отказывали. Так Хозяйка демонстрировала свое жестокое великодушие.

– Увы, опоздал! Думал, огребу денег и – по бабам! Всех возрастов и размеров.

На следующий день дверь моей комнаты (камеры?) распахнулась, и охранник втолкнул ко мне девочку лет пятнадцати. Ребенок этот отнесся к своим обязанностям деловито и очень старательно. Смею думать – я тоже был ней ласков. Имени не спрашивал, зная, что никогда больше ее не увижу.

Через день моей утешительницей стала девушка постарше, худощавая и огненно рыжая. Она умела болтать ни о чем, и мы весело провели время. Во всех смыслах.

За рыжей оптимисткой последовала смуглая брюнетка с такими формами, что иногда снятся мне до сих пор. С нею мы не обмолвились ни словом. Только занимались любовью страстно, яростно.

Четвертой и последней стала девушка, остриженная наголо. Высокий лоб, мягкие губы. Беззащитная, жалкая. И, в то же время, необычный облик притягивал – я сразу ее захотел. Она отдалась покорно, с какой-то обреченностью, но постепенно огонь в ней разгорался и, достигнув пика, она билась, неистово кричала, а потом полчаса пребывала в полной прострации.

Когда она опамятовалась, я не удержался от вопроса.

– Почему ты здесь? Отчего такой странный вид? Или… – меня поразила мысль, что она – тоже смертница.

– Я – жертва обстоятельств, как и ты. Боишься умереть?

– Да, но не до дрожи. Мне больно оттого, что со мной убивают мою мысль, мое творение! Я годы положил, чтобы воплотить мечту. Ты не поймешь, но минуты, когда находишь удачное решение, по радости своей…

– Я поняла… – она закрыла мне рот ладонью. – Не горюй. Тысячи людей видели тебя и твою машину, идея останется жить.

– Так почему эта сумасбродка расправляется со мной? Она не понимает очевидного?

– Понимает, но десять лет выигрыша во времени – для нее достаточно. А выпусти джинна из бутылки сейчас – рухнет экономика Норденка, ориентированная на производство паровых машин.

Она верно передала мои собственные мысли, мне оставалось только тяжко вздыхать. Прощались мы долго, не в силах оторваться друг от друга, пока шаги охраны за дверью не отрезвили нас.

– Как… – я не успел больше ничего сказать, нас разлучили.

И я орал и молотил в дверь кулаками. Никто не отвечал мне. А я хотел знать, как ее зовут!

Назавтра я узнал. Помещение, куда меня привели, поразило своим убранством. Высокие, полные света окна, лепной потолок, пол из розового камня. На возвышении в дальнем конце зала, в кресле с высокой спинкой – подобии трона, в грозном спокойствии восседала моя вчерашняя знакомая. Даже одета была также. Простое светло-серое платье, ни обуви, ни украшений. Изящные босые ступни плотно сдвинуты, бритая голова гордо поднята.

У ног ее распростерлось мертвое тело, в котором я, дрожа от ужаса, узнал смуглую красавицу, что была моей третьей гостьей. В изгибе тела застыло страдание. Рядом тускло блестел бокал вишневого стекла, остатки жидкости расплылись лужицей. Яд.

– Ты спрашивал мое имя. Я – Хозяйка.

Я собрался с мыслями. Терять было нечего.

– Называйся, как хочешь. Для меня ты – садистка и убийца.

– А ты – дурак. Это – не название, а суть.

Поднялась, шагнула ко мне, сжимая в руке бумажный свиток.

– Я ничего не понимаю в технике, но знаю – в прошлом Мира была высокая цивилизация. И штука твоя называлась – автомобиль, – она швырнула бумаги мне в лицо.

Я схватил листки, развернул, разгладил. Фотокопии чертежей.

– Клянусь тебе… вам…

– Да! Достиг всего своим умишком! – и, уже мягче, добавила, – Бери, может, увидишь что полезное.

В ее осанке вновь проявились гордость и власть.

– Разрешаю использовать подобный мотор для судов морских и… воздушных. Дарую тебе привилегию на это и начальный капитал. А пока – убирайся вон. Ты отнял у меня много времени.

Вот такая моя история, удивляюсь, что сумел изложить ее связно. Чертежи, подаренные Хозяйкой, кое в чем помогли. Прошло несколько лет, и появился воздушный корабль, которым она грезила. Запрет на использование двигателя внутреннего сгорания в наземных устройствах – действует до сих пор. Правда, может быть, он будет снят для железных дорог.

Хозяйка так уверена в своем могуществе, что считает для себя возможным тормозить технический прогресс. Непонятная, странная прихоть! Или заблуждение.

Я теперь богат и… «широко известен в узких кругах» – Хозяйка предпочитает держать таланты в золотой клетке. Что до остального… Когда ее не ненавижу, то в те минуты – люблю.

Вахта моя кончилась и я пошел будить Эну. Мне не пришлось стучать – ее дверь была открыта. Эна не спала. Лежала голая поверх спальника, уставившись в низкий потолок каютки. И вид у нее был грустный-прегрустный.

Я вошел, опустился рядом с ней на колени, заглянул в глаза.

– Подъем! Алек заждался. Еще заснет там один.

Она молчала.

Я наклонился и поцеловал ее, ощутив ее жадные губы, ищущий язык. По моему телу разлилась истома.

Эна выгнулась, прерывисто вздохнула.

– Нат… Нат… Нат!

Она плакала, раскрывалась мне навстречу.

– Ты ничего не видишь, не замечаешь? Или нарочно? Зачем ты меня мучил?

Алеку пришлось еще подождать.

На двенадцатый день мы достигли «пункта назначения». Проделав путь в десять тысяч километров, и спустившись с сорок восьмого градуса северной широты до тридцатого. Испытав за это время чувство ужаса и восхищения от невероятных размеров и поражающей красоты этой страны. Эгваль…

Но сейчас под нами расстилалось бескрайнее болото, из которого торчали острия обгоревших древесных стволов. Ветвей на них не было. Самое странное – в центре гигантского развала деревья стояли прямо, только с целиком ободранными ветвями. И были все – горелые, черные. Десять лет назад чудовищный взрыв разбил русло реки, и она разлилась здесь болотом-озером, затопив сожженный лес. Все прошедшие годы гиблое место не знало людей, пока не заявились мы.

Работал компрессор, нагнетая во внутренние баллонеты забортный воздух и «Дракон», постепенно тяжелея, опускался к мертвому царству внизу. Через двадцать минут Алек может выбрасывать гайдроп. Эна уверяла, что якорь запросто зацепит любое из деревьев и «Дракон» тихо повиснет в пятнадцати метрах над этой клоакой.

Алек сильно нервничал. Эна погладила по его щеке.

– Я на тебя очень рассчитываю. Береги «Дракон». Без него – мы пропали. До встречи, Алек, – и обернулась ко мне. – Нам пора, Нат!

Якорь ушел под воду и, пока он не застрял среди купы мертвых деревьев, нас тащило слабым северо-западным ветром. Так продолжалось всего две минуты, но и их хватило, чтобы Алек опять психанул.

– Да как вы будете добираться?!

Каноэ – легкий каркас, обтянутый непромокаемой тканью с двумя поплавками-балансирами по бокам, было закреплено снаружи гондолы, по ее левому борту. Пришлось попыхтеть, пока я отвернул болты, и скорлупка наша заскользила вниз на тонком тросе. Настало время спускаться нам с Эной. Я облачился в спецкостюм – плавучая штука, из-за его набивки. Эна осталась, как была, но комбинезон ее вдруг изменил цвет!

Желтый цвет шелковистой, скользкой на ощупь ткани, поблек и приобрел тусклый серебряный оттенок ртути. Рукава сами собой удлинились и, охватив кисти рук, образовали на них тонкие перчатки. Точно также из отложного воротника возник капюшон и закрыл голову Эны, оставив на виду одни лишь темные глаза. Она стояла рядом со мной – теплая живая статуя.

– Метаморф. Таких больше не делают, – даже сквозь ткань голос ее звучал ясно.

Я захлопнул рот и придержал отвисающую челюсть. Метаморф так метаморф. Нашла чем удивить провинциала. Оружие – пятизарядный крупнокалиберный револьвер, оттягивало мне пояс, на бедре Эны тоже болталась кобура. Вооружены и очень опасны. Для самих себя – по причине глупости своей и авантюризма.

Я защелкнул страховочный замок и поехал. Воняло тухлыми яйцами и сыростью. Пока я болтал над водой ногами, пытаясь подцепить лодчонку, Эна, как юная богиня снизошла с небес. За свой трос она просто держалась руками, пропуская его между сжатыми пальцами! Сделала мне знак: «погоди» и плюхнулась в воду. Ловко вскарабкалась в каноэ и, орудуя коротким веслом, подогнала его ко мне, и я тяжело рухнул рядом с ней, не будь поплавков – лодка бы опрокинулась. Эна хмурилась сквозь прозрачную пластину шлема.

Я работал веслом, а Эна только негромко командовала: «левее… левее… прямо держи». Путь наш преграждали островки зелени, в которых что-то шевелилось и квакало. Один раз я увидел на воде извилистый пенный след. Прошло больше часа и мне начало казаться, что я всегда жил на этом болоте, дышал вонью и искал здесь неизвестно что. И всегда мою горестную судьбу скрашивала Эна – я давным-давно знал ее гибкие движения, поворот головы, отрывистые короткие фразы…

Мы оказались в центре лабиринта из высоких, как колонны, толстых стволов. Глубина здесь была большая, темная вода глухо плескала под веслом.

– Здесь… – хрипло выдохнула Эна. – Должно быть здесь…

Я не узнал ее голоса. Эну колотила дрожь.

– Это здесь… Наконец-то…

Над водой разливалось слабое сияние, исходящее от предмета, почти целиком погруженного в воду. Плоский прямоугольник: метр на полтора – напоминал крышку ящика такого же тускло-металлического цвета, какого был сейчас костюм Эны. Моя странная подруга стояла на коленях на дне лодки, протягивая обе руки к своей находке. Плечи Эны вздрагивали – она плакала.

Рядом взбурлила вода и над нами вознеслась зубастая пасть на длинной шее. Рука моя, как обладающая собственной волей, выхватила револьвер. Выстрел пришелся в выпученный, размером с куриное яйцо глаз. Я увидел, как он вылетел из наполнившейся кровью глазницы. Раздался протяжный, вибрирующий стон. Шея чудовища раскачивалась в агонии, вода залила нашу лодку. Эна с трудом удержалась, чтобы не вывалиться за борт.

Поодаль всплыло такое же земноводное. Пятнадцатиметровое обтекаемое туловище, длинная гибкая шея, толщиной со ствол среднего дерева. Пять моих выстрелов не достигли цели. Я в лихорадочной спешке пытался сменить барабан револьвера, понимая, что не успею. И, вдруг, голова второго монстра отлетела, как срезанная секирой. Над водой с шипением взвился пар. Эна держала свой маленький револьвер (так ли назвать его?) обеими руками. Там, куда направляла она короткий черный ствол, вскипала вода. Третьего монстра она прожгла насквозь, и он бился, вздымая вокруг себя высокие волны. Лодка наша встала на дыбы и опрокинулась.

Утонуть я не боялся, костюм мой держал хорошо. Где Эна? Меня что-то схватило за шиворот, я в панике дернулся.

– Тихо, это я! – рука ее казалась твердой, как сталь и с невероятной силой вытаскивала меня наверх. Через секунду я очутился рядом с ней на гладкой крышке найденного нами контейнера. Она не была скользкой, как можно подумать – вернее, становилась шершавой везде, где касались ее наши руки и ноги. И чудной этот ящик медленно поднимался вверх, потихоньку унося нас прочь от негостеприимного места!

Я осторожно обнял мою любимую, стараясь заглянуть в глаза, прячущиеся за прозрачным окошком обтягивающего ее голову шлема. Мне послышался тихий-тихий голос, но не Эны… Словно говорила ее странная одежда! «Форсо анинсес…»

Эна, наконец, ответила на мою ласку.

– Впредь не лезь ко мне, пока включен форс-режим! Могу, забывшись, ребра тебе переломать.

Через двадцать минут мы были на нашей стоянке, откуда три часа назад начали свой путь. Сперва мне показалось, что мы заплутали – я не узнавал места. Затем понял, в чем дело.

«Дракон» исчез.

– Долго будем сидеть, свесив ножки? – я сплюнул в темную воду внизу. Наш летающий сундук служил нам единственным убежищем среди необъятного гнилого озера. К запаху я уже притерпелся и не замечал его.

– Зависнуть он может, думаю, на сутки-другие.

– А, если пришпорим – упадет?

– Да.

Эна встала во весь рост и попыталась оглядеться по сторонам. Шлем все еще полностью скрывал ее голову и чем дальше, тем неприятней я себя чувствовал. Лицевое окошко само собой затемнилось, и вид у Эны стал жутковатый. Ни дать, ни взять, человек без лица. Я вздрогнул так сильно, что едва не свалился.

Передо мной воочию встала картина недавнего прошлого – залитый светом восходящего солнца склон и человек в костюме-хамелеоне, расстреливающий меня и моих товарищей.

– Ничего не видать, – Эна присела рядом. – Что пригорюнился? Алек не бросит нас. Якорь сорвало – ерунда! Алек вернется.

– Он нас не найдет. Одно место не отличить от другого. Тысячи горелых спичек торчат из темной воды. Так это видно сверху. И где-то там – мы. А через четыре часа наступит ночь.

– Ну, давай думать! Мандраж прошел, поработаем головами.

– Да, Эна… Да, – я говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Твое оружие, что нас спасло…

– О, это идея!

– Подожди. Я уже видел подобное…

– М-м… Бластик мой – единственный в своем роде. Сегодняшняя техника не в силах воссоздать эту конструкцию.

Она отвечала с такой готовностью, что мои подозрения показались бредом.

– Ты можешь не знать, Эна. Тайные владельцы…

– Ах, вот ты о чем! Нет бластиков ни у кого. Ури Ураниана убила я.

Шлем ее раскрылся и уполз за спину, быстро уменьшаясь в размерах. Эна встряхнула головой, пригладила короткие волосы. Циничная и бесстрашная. Убила Ури, убила моих друзей и спокойно призналась в этом.

– Неужели ты поверил словам своего вождя, что, навалившись всей мощью Эгваль на Остров, можно его одолеть? Норденк будет сопротивляться отчаянно, Ганский протекторат тоже нахрапом сейчас не возьмешь. По колено в крови армии Эгваль выйдут к Проливу. И все. Ты забыл про флот Острова. Он учинит ужасный разгром силам, пытающимся форсировать Рубикон.

– Ури не мог не понимать этого! Наверное, он планировал только лишить Остров его материковых владений и на этом заключить выгодный для Эгваль мир.

– Ты не знаешь Хозяйку, Нат. Она – человек без предрассудков. Завоевать Эгваль ей не под силу, но карательная экспедиция после разгрома главных сил Эгваль – неизбежна. Урок будет таким, что его не забудут и через сотню лет. Вообрази себе Майю – вашу прекрасную столицу разрушенной до основания!

Против воли в моем воображении промелькнули страшные картины: рушащиеся здания, гул орудий, гибнущие в пламени люди. Эна представала в моих глазах в новом свете: как человек, который остановил опасного авантюриста, готового ввергнуть Мир в катастрофу. Она хотела, чтоб я видел ее такой. И я, что скрывать, хотел того же – оправдать ее. А Эна продолжала:

– Ты прав, Нат в том, что мы, возможно, не доживем до утра. Так зачем тратить оставшееся время на игры в справедливое возмездие? Учти, если и начнем, как дураки драться – на дно уйдешь ты.

Вот так она повернула дело. Я сидел и тупо молчал. Ну не мог я убить Эну! Не только потому, что преимущество на ее стороне – вооружена и облачена в волшебную одежду. Как убить человека, которого любишь?

Легкая рябь сморщила поверхность воды, потянуло плесенью. Порыв ветра не смог остудить мою пылающую физиономию.

– С нашей первой встречи в поезде ты знала, кто я такой?

– Догадывалась, скажем так… А встреча оказалась уже третьей по счету.

– У Барьера в живых остался тогда я, да еще двое. Один из них потом умер. Ты знала, что тебя преследует тот же человек, кого звезданула промеж глаз на крыше той задрипанной ночлежки? Случайно ли я уцелел?

После короткой заминки Эна ответила:

– Нам обоим повезло. Тебе – что жив остался, мне – что не убила.

– Зачем я тебе нужен, Эна? Приветила, протекцию оказала…

– Да все за тем же. Чтоб таскал мне тяжести.

(Таки есть у нее чувство юмора).

– В Норденке человек ты неизвестный и сам никого не знаешь. Такой помощник – безопаснее для моего предприятия.

– Я сделал дело – помог вытащить каштан из огня. Можешь от меня избавиться.

Эна слабо усмехнулась. Начинало темнеть, и Эна стала поджигать лучом бластика торчащие из воды поодаль мертвые стволы. Вскоре мы очутились в огненном круге горящих деревьев. а на черной воде заиграли красные отблески. За треском лопающейся от жара древесины и шипеньем пара я не сразу расслышал жужжанье моторов «Дракона».

Он скользнул над нами большой серебряной тенью и развернулся против слабого западного ветра. Сейчас же наша с Эной опора дрогнула под ногами. Контейнер, повинуясь воле Эны, поднимал нас наверх, как самый настоящий лифт! Скоро он замедлил ход и застыл неподвижно. Я смотрел только на рыбообразный корпус «Дракона», ни в коем случае не вниз.

Моторы «Дракона» смолкли и в полной тишине мы причалили к открытой двери гондолы. Эна первая скользнула внутрь и обернулась, протягивая мне руку.

– Живо!

Пальцы ее в облегающей перчатке были теплыми и твердыми. Рывком втащила меня внутрь, а наша летающая находка сама собой вплыла следом. Около метра в ширину и высоту и полтора длиной – как раз вписалась по габаритам. Наверняка те, кто готовил «Дракон» к полету – знали, что ищут и каких оно будет размеров.

Я помогал Эне задраить дверь, когда из пилотской кабины выскочил полусумасшедший от радости Алек. Только и смог выговорить, обнимая Эну:

– Все тебе удается!

Она бесцеремонно оборвала его.

– Алек, Нат! Триста кило – за борт! Эта штука сейчас потяжелеет… – и, обращаясь ко мне: – Мы с тобой могли грохнуться в любую минуту!

Остаток ночи мы бодрствовали – слишком перенервничали, и спать не хотелось. Немного выпили, передавая друг другу фляжку. Когда очередь дошла до Эны, она сказала:

– Я тостов не знаю, и знать не хочу – кроме одного. За любовь, верность и преданность!

Восток просветлел необычно рано. Свет был вверху и был внизу – небо отражалось в бескрайней глади океана.

Восемь дней мы парили над великим и грозным спокойствием вод. Моторы «Дракона» молчали. Эна объяснила мне, что в верхних слоях атмосферы проходит «струйное течение» – постоянно дующий с запада на восток ветер. Он-то и увлекал нас, со скоростью экспресса, к родным берегам! Оставался всего день пути…

Неудобно заниматься любовью, когда на тебе кислородная маска. Со стороны мы с Эной гляделись бы ненормальными. Но, свидетелей, понятно, не было. Мы не расплели объятий, когда закончился наш любовный припадок. Биенье сердца Эны постепенно успокаивалось, делалось ровным.

«Авель Орьега… Ты так и не узнаешь, что я нашел убийцу Ури Ураниана. Он – в моих руках. Я слышу его дыхание, наши тела согревают друг друга своим теплом. И эти минуты я не променяю ни на что другое. Ты оказался прав в своих опасениях – прошло немного времени, и я позабыл Эгваль».

Эна вздохнула и теснее прижалась ко мне. Если б не спальник, в котором мы с ней нежились – околели бы. Минус семнадцать за бортом и почти столько же внутри. Я представил, каково Алеку на его дежурстве. Несмотря на теплую одежду, мы с ним трудом выносили холод. А Эна оставалась все в том же легком комбинезоне – он всегда поддерживал одинаковую температуру, какой бы вокруг не трещал мороз. Перед тем, как нырнуть ко мне в спальник, она проводила себе по груди и вдоль бедер ладонями, и метаморф раскрывался, спадая с нее, как змеиная кожа.

Эне я теперь доверял. То, что она – военнослужащий и, явно, не рядовой – уже не было секретом. У Эгваль есть гвардия, у Хозяйки – эльберо – так назывались элитные части. Из нашей гвардии меня вышибли, пусть с лучшими намерениями, рассчитывая на мой патриотизм. «Возвращайся с информацией». В те же казармы, к тем же ребятам, к той же службе… Да я за три месяца увидел больше, чем за всю свою предыдущую жизнь! И обратно меня не тянуло. Авель уволил меня из вооруженных сил, освободив тем самым и от присяги. Чтобы ни ждало меня дальше – дорога моя вела теперь только вперед.

Эна сняла кислородную маску.

– Что ты думаешь обо мне?

– Доверенное лицо Хозяйки. Человек для особых поручений. Алек рассказывал: с ней не легко найти общий язык.

– Можно. При удобном случае я тебя ей представлю. Только реши – сможешь ли поступать разумно. Или остались в твоей голове героические глупости?

– Не остались.

Эна ничем не выдала своего торжества.

– Подвинься, я вылезу. Моя вахта.

Внезапно глаза ее расширились от ужаса. Она смотрела на манометр за моей спиной.

– Мы опускаемся!

«Инфаркт» – такой диагноз Алек поставил «Дракону». Распираемая изнутри давлением водорода, возраставшим при каждодневном солнечном нагреве, оболочка дирижабля не выдержала. Вряд ли трещина велика – высоту мы теряли медленно, но следующее утро встретим на земле. На воде, то есть. И если встретим.

Ящик с консервами (банка с самоподогревом – сперва используешь ее вместо грелки, потом вскрываешь и жрешь) – ушел вниз следом за баком с водой, себе мы оставили десять литров на всякий случай.

– Мы не проживем столько, чтоб ее выпить. – Алек умел найти подходящие слова, дабы подбодрить личный состав.

Эна сняла наушники.

– Два часика продержимся и дело в шляпе. Слышно очень хорошо – мы уже близко, – она вздохнула. – Всего лучше – сесть на землях Магистрата…

– Почему, Эна?

– Магистрат относительно независим и обстановка там на редкость спокойная. Мы не наделали бы никакого шума, никого не удивили, не привлекли внимания – эка невидаль, дирижабль!

Я вдруг подумал, что Эна ведет со своей Хозяйкой двойную игру. С блеском выполнив задание, она не прочь присвоить найденные ценности.

Пол гондолы дрогнул. Эна взвизгнула, кинулась, всхлипывая, к контейнеру. Несколько пассов, отрывистых, непонятных слов и «Дракон» снова пришел в равновесие.

Темнота за бортом высветлилась, загораясь холодным оранжевым пламенем – это сиял выбрасываемый струей сжатого воздуха люминесцентный порошок. Тот, кто мог видеть «Дракон» с поверхности океана, наблюдал бы нисходящую с ночного неба огненную черту. Она ширилась, становилась ярче и вдруг круто изогнулась вниз.

Алек вглядывался в чернильный мрак за лобовым стеклом, ночь, как назло, была вдвойне безлунная. Брюзгливость оставила его, сейчас, рядом со смертью, он стал абсолютно спокоен. Мы уже провалились километров до двух, и дальнейшее снижение будет неспешным, соответственно утечке газа. Потом гондола начнет цеплять верхушки волн…

Из нас троих Эна больше всех пала духом. Я не винил ее. Нас долго вела ее неукротимая воля, но силы человеческие имеют предел, и теперь Эна сама нуждалась в поддержке.

– Эна, мы держимся… Еще выпьем за наш поход! – и, чтобы отвлечь ее, да и вспомнив о своих догадках, спросил: – Мы нашли знания, могущество?

– Да, знания. Да, могущество, – она благодарно сжала мою руку.

– И оно превосходит власть Хозяйки?

– О… многократно. Выпусти это сейчас в Мир, и он сойдет с ума.

Пока я переваривал ею сказанное, Эна крепко ухватилась за мое плечо.

– Нат… Скажу… не удивляйся…

Алек радостно завопил:

– Огни! Огни впереди!

Даже сверху четырехтрубный самоход выглядел огромным. Военный корабль – последнее время других Норденк для Острова не строил. Причальная мачта на корме светилась яркими зеленым и красным огнями. Электричество и радио, мать твою за ногу… Никогда техническое превосходство Острова не было для меня таким наглядным. Бедная Эгваль…

С первого раза выпущенный нами якорь не попал на приемное устройство – я успел увидеть, как суетилась причальная команда на палубе. Мы развернулись, сделали второй заход, я взмолился про себя, чтобы у Алека не сдали нервы – горючего оставалось на четверть часа, да и утечка водорода не позволяла нам долго вальсировать над палубой корабля.

Сильнейший рывок, хорошо, мы успели пристегнуться. Гайдроп натянулся, как струна – лебедка подтягивала «Дракон» к мачте. Моторы смолкли, и только ветер гудел за бортом гондолы – волнение на море было сильным. Мы сидели, пьяные от избытка кислорода, от пережитого страха, от радости, что так счастливо избежали гибели в самом конце пути. Эна глотала слезы, кривя лицо, наконец, не выдержала и разрыдалась.

Причальная команда закрепила «Дракон» тросами, и можно было сойти на палубу, не опасаясь сверзиться с трапа. Я выходил первым, подал руку Эне. Алек, как положено командиру, солидно ступал за нами – уже примерял лавровый венок на голову.

Толпа матросов, расступилась, пропустив высокого человека, лет сорока, в адмиральской форме. Он зло вперился в зареванную Эну:

– Всех поставила на уши, всех… Никогда не забуду.

– Прости… – она попыталась сказать что-то еще, но этот тип больше ее не слушал, и Эну увели.

Я искал взглядом Алека, куда он подевался? Усталость навалилась на меня, я безучастно, словно со стороны наблюдал, как меня ведут в каюту, потчуют ужином, я что-то рассказываю, смеюсь собственным шуткам и, без всякого перехода – в моей каюте темно и я сплю.

То, что проснулся я в другой каюте и на другом корабле, меня сначала даже не удивило, отвык удивляться уже. А вот то, что здесь я был под замком – кое-что напомнило. Алек рассказывал: у владычицы Острова оригинальная манера гостеприимства. Больше всего я тревожился, что Эна впала в немилость у своих начальников. Кто-то (Хозяйка?) догадался, что она ведет нечестную игру. Мороз шел по коже от мыслей, что сейчас лысая красотка пытает мою Эну. Я гнал из головы все эти ужасы, чтобы не чокнуться от бессильной ярости и переживаний. Пытался по мордам лиц моих тюремщиков прочесть что-нибудь о судьбе Эны и Алека.

На третий день мы бросили якорь. У временного причала стояли, кроме нашего, еще два корабля – разгрузка шла вовсю. Я слышал крики чаек, видел серо-зеленый, встающий над гаванью конус Тирхольма… Время стерло следы огненного шторма, фундаменты сгоревших зданий давно скрылись за покровом разросшегося кустарника и низких деревьев с плоскими кронами.

Добро пожаловать, Нат. Ты всегда был дураком. Тебя использовали, подтерлись тобой и выбросили. Убивать тебя – жалко пули и времени. Ты еще поработай, а сдохнешь как-нибудь сам. Левее уничтоженного города стояло поселение «добровольных» строителей нового Тира. Серые стены, черные крыши, перевитые проволокой частоколы оград, вышки часовых. Арка входа между двух кирпичных зданий.

Надпись при входе

СПРОСИ СЕБЯ – ПОЧЕМУ ТЫ ЗДЕСЬ?

ТАК ЗАХОТЕЛА Я: ПРИЗНАЛА ТЕБЯ ВИНОВНЫМ, ОБРЕКЛА НА ССЫЛКУ И РАБСТВО. НЕ ПРОСИ СНИСХОЖДЕНИЯ, НЕ ЖДИ СПРАВЕДЛИВОСТИ, НЕ ДОКАЗЫВАЙ, ЧТО СТРАДАЕШЬ НАПРАСНО – Я НЕ ОШИБАЮСЬ НИКОГДА. ПОМНИ: Я УМЕЮ КАРАТЬ И УМЕЮ ОДАРИВАТЬ. ДАРЮ ТЕБЕ ГОРОД ТИР, КОТОРЫЙ ТЫ ВОЗРОДИШЬ. КОГДА ОН ВСТАНЕТ ИЗ ПЕПЛА – ТЫ СВОБОДЕН, ЕСЛИ РАНЬШЕ НЕ ПРИДЕТ К ТЕБЕ СМЕРТЬ.

НАОМИ ВАРТАН

4. ХОЗЯЙКА

Dio gardej Maora!

Ra vive de li gardim’.

Justo e hanmastoro –

Naomy Vartan shalim’.

– Перевели бы, – сказал я доктору Зигу. Не старый еще (лет сорока с небольшим), он оказался слишком честен и добр, чтобы надолго остаться персоной. И быстро стал одним из нас. Рабом. Что не изменило рода его занятий – лечить нас, а если это невозможно, то облегчить смерть.

Очень быстро поумирали непривычные к жаркому климату и физическому труду, кроме тех немногих, кому посчастливилось занять должности учетчиков, поваров да уборщиков. Помимо прочего, вначале часты были заболевания из-за плохой воды, пока мы не провели водопровод от Тиривы. До сих пор я помнил отвратительный вкус воды из опреснителя. Моя (с позволения сказать) карьера сложилась благополучно. Бывший солдат, экс-капитан – я умел и командовать и подчиняться, и быстро стал десятником. Вчера упавшим при прокладке фундамента камнем мне повредило правую руку – подходящий повод заглянуть к Зигу.

Лазарет был неплохо оборудован, сказывалась практичная натура Хозяйки – инструменты, в том числе и рабов, беречь надо. По возможности. Плакатик на стене кабинета Зига с четверостишием, написанным старинным алфавитом на странном языке, давно привлекал мое внимание. Молитва? Гимн?

– Это на родном языке Хозяйки. Она – нездешняя, издалека. Из варварских краев, где не ценится человеческая жизнь.

– Будто мы ее ценили до того, как влипли в это дерьмо? – Зига огорчили мои слова, но возражений он не нашел. Вместо этого перевел мне загадочный текст.

– Подстрочник таков. Боже, храни Хозяйку / Она живет, чтобы мы были защищены / Справедливая и искусный правитель / Наоми Вартан понуждена быть первой.

– Она сама пишет вирши в свою честь? Среди нас нет никого, кто не свернул бы ей с радостью шею. Знать бы, как до нее добраться. И как она выглядит? Мымра с комплексом неполноценности?

Док пожал плечами.

– Сразу же после воцарения Хозяйки, она приказала уничтожить имевшиеся к тому времени немногочисленные портреты Наоми Вартан.

Я не сдержал усмешки.

– Наоми II стирает память о предшественнице? Я, знаете, учил в школе историю. Любой тиран так поступает. Все, кто до тебя – говнюки, ты – светлая личность, как помрешь или зарежут – тоже говнюк, виновник бед народных. Приходит следующий – конец мочала, мотай сначала…

(Почему-то вспомнился Ури Ураниан с его зажигательными речами, в которых он проклинал правительство и обещал все устроить по-новому – хорошо и правильно).

– Нат, Хозяйка никогда не отрицала, что она и есть Наоми. А уж сомневаешься ты или…

– Неужели люди верят, что это чудище – их добрая, светлая, радостная Наоми? Все, что мне довелось узнать о той симпатичной авантюристке – совершенно противоречит такому утверждению.

– Люди должны во что-то верить. Те, кто помнят Наоми, говорят, что Хозяйка, в самом деле, на нее похожа. И примерно одного с ней роста, хотя выглядит покрепче. Разительно отличается только общее впечатление: Наоми была полна жизни, а мертвенно-спокойный облик Хозяйки вселяет страх.

Не переставая говорить, Зиг внимательно осмотрел мою руку.

– Кость не повреждена. Я наложу повязку, ограничивающую движения кисти. Ничего тяжелее ложки в столовой этой рукой не подымать. Зайдешь ко мне через два дня, тогда посмотрим. И… хочу тебя предупредить. Закон о поношении имени действует и здесь. Ступай.

Лагерь наш представлял собой в плане правильный круг диаметром два километра, окруженный рвом и оградой из двух рядов колючей проволоки. Таким же макаром он был разделен на три сектора – мужской, женский и семейных пар, соединяющихся только через проходную в центре. (Самочинные тайные подкопы я не считаю – мне были известны два). Сборные деревянные одноэтажные дома, выстроенные в геометрическом порядке, подавляли самую мысль о том, что можно ложиться спать и вставать не по сигналу, заниматься, чем нравится, а не чем заставят, идти туда, куда хочешь, а не куда пошлют. С центральной вышки, отлично просматривалось (и простреливалось) все поселение, я на верху не был, но знал. И – вышки по периметру, девять штук. Днем не убежишь. Ночью? Пожалуй. Последнее время на половине вышек прожектора не горели – не хватало горючего для генератора.

Попытка побега, еще до меня, не удалась. Вроде бы из беглецов кто-то внезапно заболел, а товарищи не захотели его бросить и все вместе вернулись. Что им было? Да ничего. Просто всех пятерых больше никто никогда не видел. Я полагал, если поискать хорошо в окрестностях, да покопать там-сям землю, то и найдутся бедолаги. Так что, уходя – уходи. «Dio gardej Maora…» Встретил бы… Эна обещала когда-то устроить аудиенцию. Эна… Эна…

Прошли дни, когда я проклинал ее ночами, раскаиваясь в этом по утру. Судьба ее так и осталась для меня неясной. Скорее всего, она избавилась от меня, испугавшись лично для себя всяческих осложнений. И совесть, наверное, ее не мучает – ведь не убила же, можно сказать, проявила гуманность, дала шанс выжить. Но, иногда, не часто, я вдруг испытывал что-то вроде укола в сердце: а вдруг? Я-то жив, пока. А что, если Эна уже спит вечным сном? Награда за отлично выполненную работу. Как яростно смотрел на нее тогда адмирал Арни! Я не сомневался уже, что встречавший нас верзила был именно он – глава военной машины Острова.

Дни шли, как пехтура на марше и постепенно я оставил бесплодные гадания – не в моих привычках мучиться неизвестностью. Придет время и жизнь расставит все по местам, а я ей в этом подсоблю.

В столовой было пусто, я опоздал. Сердобольный раздатчик (а кто его сюда устроил, когда он покалечился на работах?) меня не забыл и порцию харча оставил.

Суп стал еще жиже, чем раньше, мясо жестче и вонючей. Народ уже сейчас заметно недоедал. Поговаривали, что кормежка скоро улучшиться, потому, как едет вслед за уже прибывшим транспортом одна важная шишка. Интересно посмотреть, кто, но – не увижу. Хлеб я, как всегда, приберег, хотя сухариков приготовил уже достаточно. Для воды давно раздобыл (не спрашивайте, где и с каким трудом!) трехлитровую металлическую флягу. Завтра, когда я не выйду на работу, будет известно, что я отмечен у Зига, как больной. Догадался ли док, что я симулирую? А как же! Он наверняка решил, что я собираюсь побездельничать пару дней – давал нам изредка коротенький отдых.

Тощая девчонка в платье без рукавов, похожем на подпоясанный мешок с дырками для головы и рук, в грубых, явно больших для нее башмаках, собирала грязные миски. Взяла мою, глянула искоса. Длинный, почти до пояса хвост, в который были собраны сзади ее русые волосы, мотнулся при этом в сторону, захотелось в шутку поймать его руками. На вид девочке было не больше двенадцати. Она-то за что угодила в наши пенаты?

Когда я дочавкал свой обед и встал, направляясь к выходу, девочка уже тащила, сгибаясь, тяжеленное ведро помоев. Мне пришлось замедлить шаг, пропуская ее вперед, иначе мы оба столкнулись бы в дверях. На пороге она и поскользнулась.

Тонкие ноги девочки разъехались в стороны, она судорожно попыталась удержать ведро. И тут я крепко ухватил ребенка за шиворот, вернув в устойчивое вертикальное положение. Часть жижи из ведра выплеснулась на землю и мне на ноги.

– Ох! Простите! Будет теперь мне…

– Не будет, я незлобивый. Нат Гариг меня зовут.

– Я – Ригли. То есть, вообще-то – Реджина, но все называют так…

Ригли. На местном диалекте – плутовка.

– А вы живете в женатом секторе, я знаю!

– Развелся уже. Скоро бывшая подруга попросит вон. Не хочется, жизнь там спокойнее.

– Так найдите быстро другую! Вам – не проблема.

Я не разделял оптимистический взгляд Ригли на свою внешность. Обыкновенный – немного выше среднего роста, худощав и вынослив. Тонкий нос, тонкие губы, глаза то ли серые, то ли зеленые, хрен разбери, подбородок выдается вперед. Рыжеватые волосы чуть вьются, но я слишком коротко стригусь, чтобы это заметить. Обличье мое выдает разве что упрямца, но вовсе не красавчика. Правда, язык у меня неплохо подвешен – тоже не последнее дело. Может, Ригли и права. Сошелся же я так быстро с Лидой, и она часто повторяла, что я – легкий человек. (Или умею им прикинуться). Потому и заявила вскорости, без обиняков, что после рождения ребенка хотела бы со мной расстаться. Понятное дело. Хозяйка, сама все же – женщина, особым указом объявила, что осужденные преступницы, буде наживут дитя в местах заключения, подлежат освобождению с ограничением в местах жительства. Лукавая лицемерка. Тьфу! Но свою опору в сердцах женской половины Острова она укрепила.

Шагов двадцать нам с Ригли было по дороге. Ригли обеими руками приподняла ведро и опрокинула его содержимое в обложенное кирпичным бортиком жерло слива. Пора было прощаться.

– Ну, бывай, Ригли. Рад был познакомиться с таким серьезным, взрослым человеком, как ты.

Губы ее, очерчивающие чуть великоватый рот, дрогнули и открылись в улыбке.

– Да, я – взрослая. Мне – одиннадцать с половиной.

Надо отдать должное Лиде – как ни не терпелось ей выставить меня вон, ужином накормила. Затем я прихватил свой вещмешок (сухари и вода) и поспешил очистить помещение – маленькую квартирку, где мы с Лидой прожили в мире и согласии, как я думал, почти полгода. Пока она меня не огорошила.

Она вышла к дверям меня проводить. Я глянул последний раз на бывшую свою женщину, загорелое лицо, чувственные губы, живот уже сильно выпирает – ребенка этого мне не увидеть никогда.

– Бывай, Лида. Спасибо тебе за все.

И, не слушая ее прощальных слов, вышел в по-южному темный и теплый вечер. Что я нашел в ней, в конце-то концов? И, внезапно, в моей башке возник ответ. Лида немного похожа на Эну.

Пока не зажглись прожектора, с любой из вышек я выглядел крошечной, быстро теряющейся в наступающей ночи фигуркой. А когда электрический свет вспыхнул, я уже был в густой тени между двумя наблюдательными постами напротив вышки, где прожектор уже с месяц не горел.

Ров имел метра четыре в ширину и два в глубину – даже для детишек не препятствие. Если, конечно, ты не мчишся, сломя голову, а в спину тебе не стреляют. Никто его не копал, просто подорвали заряды по периметру и получили подобие преграды для беглецов.

Я аккуратно спустился и так же, не спеша, выбрался на другую сторону. Пополз к ограде. Ночка подоспела – двойное новолуние – то, что надо. Проверил осторожно проволоку – порядок. И, вынув из-за пояса самодельные кусачки, сделал проход. Прокрался еще десяток шагов, сорвал новую травинку, вытянул руку. Когда до проволоки осталось сантиметра два, мне слегка закололо пальцы. Твою мать и всех родственников! Внешнее кольцо ограды было под током…

Звезды в небе показали, что я прохлаждаюсь уже второй час. Каждые пятнадцать минут я проверял ограду. К исходу второго часа ток выключили. Правильно – горючее надо экономить. Еще через пару-тройку минут я был на свободе. В свете звезд виднелся впереди черный треугольник вершиной в небо – Тирхольм, только мне туда не надо. Даже если в темноте я сумею выйти на старую дорогу на Эгваль – это ничего не решало. По ней до Сайсы – полторы тысячи километров, да нет – больше. Хоть стиксы мне всегда доверяют, где гарантия, что я скоро встречу хоть одного в этих краях? И вы пробовали путешествовать на стиксе без оружия, с тремя литрами воды и толикой черствого хлеба? Я же сам – не стикс. И не идиот.

Я всего-навсего собирался обогнуть наш лагерь (наш?!), выйти к порту и в чернильной тьме новолуния добраться вплавь до стоящего у причала транспорта. Если посчастливится проскользнуть незаметно в грузовой трюм – то все в порядке. Три дня пути до Вагнока я, со своими припасами, продержусь. Останется последний опасный этап – так же незаметно испариться с борта по прибытии, но я решил преодолевать трудности по мере их естественного наступления, ничего не планируя заранее. Разгрузка уже окончена и утром транспорт выйдет в море. Хорошее расписание. Для меня.

Я не прошагал и четверти намеченного пути, когда меня стал постепенно охватывать иррациональный страх, для которого не было никаких причин. Никаких признаков поднявшейся тревоги, звуков погони, вообще ничего! Тишина. От этого становилось еще страшней. Когда огни лагеря скрылись вдали, я остановился, весь в поту. Ноги подгибались, сердце колотилось неровно и сильно.

«Нат, ты никогда не боялся темноты! Соберись! Просто отвык от открытого пространства. Впереди нет ничего опасного…»

Напрасно я себя уговаривал. Темнота прятала в себе когти, готовые впиться в мое тело и рвать, рвать его на части. Каждый шаг вперед давался неимоверным трудом, ценой невыносимой борьбы с самим собой.

«ЧТО СО МНОЙ ПРОИСХОДИТ?!»

Наконец, я не выдержал и, со сдавленным воплем, кинулся опрометью обратно. Оступился, растянулся на каменистой земле. Со стонами, всхлипывая от ужаса, натянул рубаху на голову, как ребенок, спасающийся от ночных страхов.

С какой радостью, с каким облегчением я снова увидел огни нашего поселения! Ужас исчез. Я с недоумением потряс головой. Что это было? Я заболел? Проверил пульс – он уже успокоился, температуры, вроде, тоже не было. И тогда я повторил свою попытку уйти. С тем же успехом, только теперь я не доводил дело до крайности, а поспешил вернуться, ощутив первые симптомы накатывающего приступа.

«Один из беглецов заболел, и все пятеро вернулись». Несомненно, все пятеро заболели тем же, что и я! Вот почему охрана лагеря страдает хронической небрежностью. По сути – она не нужна, вернее, заключается в чем-то другом, нежели ров и примитивная ограда. Что и требовалось доказать.

Я думал, что приплетусь обратно побитой собакой. Отнюдь! Летел, как на крыльях, заблудший странник, нашедший, наконец, дорогу к родному дому. Только в непосредственной близости к «родимой обители» ко мне вернулось соображение и я постарался «втечь» обратно, так же незаметно, как утекал. И мне это удалось. Мешок свой выбросил, как ни жалко было, и до утра коротал время под нагретой за день стеной одного из домов. Слышал смутно доносящиеся иногда звуки чужих голосов и забот – кому-то не спалось в такой ранний час. Оправдание, на случай, если обнаружат, у меня было. Подруга выгнала, так и разэтак. Вот и горюю, увечный и несчастный, под забором.

В семь утра я уже стучался к доктору Зигу.

Док выслушал меня внимательно, ни разу не перебил. А потом, расхаживал по кабинету, отшвырнув путающийся под ногами плетеный табурет, и напевал себе под нос старинную матросскую песенку. Он домурлыкал ее до конца, я никак не набирался смелости прервать его, боясь услышать… Не знаю, чего боялся, но было очень не по себе.

Виновным ты на свет родился,

Иначе б здесь не очутился,

Огонь!

Дебил ты, гнать тебя взашей,

Ты на себе давил бы вшей,

Огонь!

Удар и взрыв. Кишки наружу,

Ты сдох, я жив. Могло быть хуже,

Огонь!

Идем вперед, мы – дети ада

И смерть для нас – одна награда,

Огонь!

Повержен враг. Не слышно боя.

По мертвым пусть их вдовы воют,

В живых же бьется сердце злое

И злой в глазах горит огонь!

– Док! С вашей гуманной профессией распевать про вшей да выпавшие кишки…

– Должен же я как-то расслабляться. А по правде, я тяну время, не зная, что тебе сказать.

– Тогда прямо и в лоб.

– Правда такова, что в твоем сознании установлен гипнотический блок, запрещающий тебе покидать лагерь. Ты не в силах противостоять запрету, а если б смог, то, скорее всего, умер бы.

Я долго переваривал услышанное.

– Меня никто не гипнотизировал! Я такого не помню.

– Еще бы. Самое неприятное состоит в том, что невозможно заметить, когда ты подвергаешься гипнозу.

– Выходит, мы здесь все – зомби? Чуть что – и срабатывает замочек в мозгах?!

Зиг помрачнел еще больше.

– Нет. Из сорока тысяч, таких как ты – не больше пяти процентов. Тысячи две. Людей, способных на решительные поступки, кто может повести за собой остальных. Лидеров. Прочих можно вообще не охранять.

– И… кто же такое сотворил со мной? Вы?!

– Нет-нет. Я вообще противник подобной практики и, кроме того, не владею методом. Потому не могу избавить тебя от гипноблока. Безопасней всего для тебя это может сделать тот человек, кто сыграл с тобой эту шутку или же не уступающий ему в мастерстве.

– Мастерстве, – с горечью сказал я. – Приковали навечно к бессмысленной стройке.

– Ну-ну… Не думаю, что это навсегда. Скорее всего, действие полученной тобой установки ограничено временем. Например, полным окончанием работ.

– Спасибо. Через десять лет буду свободен.

– Нат… Я знаю тебя, как душевно сильного человека. И считаю, что психике твоей пока не причинен серьезный ущерб. Твоего ухода и возвращения, к счастью, не заметил никто. Затаись. Ни в коем случае не показывай, что тебе известно о гипноблоке. Будущее покажет, как нам быть.

(И быть ли вообще, док…)

Я без проблем доложился начальству об окончании семейной жизни и перешел в холостяцкий сектор. Неувязку со временем не заметили. Никому и в голову не пришло поинтересоваться у Лиды, в котором часу я от нее ушел. Закончив «передислокацию» я еще и в кормушку к завтраку успел.

Вышло, что опять было дежурство Ригли. Завидев меня, она так радостно заулыбалась, что на душе потеплело. В этот раз мы с ней не говорили, при такой-то толпе несытых работяг – Ригли только успевала поворачиваться, собирая посуду. Уходя, я подмигнул в ответ на ее взгляд, так, чтобы заметила только она.

У Зига я отметился, как выздоровевший и потому пошел на работу. Невмоготу было бы сидеть в тесной холостяцкой каморке и перетряхивать в памяти все случившееся. Гипноз. Я довоображался до того, что человек может не суметь отличить воспоминания о своей настоящей жизни от грез, что впихнут ему в башку сволочные лекари. Вдруг полет «Дракона» – это только сон? Алек, Эна… И все чудеса, что происходили с нами на Гнилом озере…

С удовольствием увидел грубые, насмешливые морды своей десятки. Эти – точно тебе не снятся, Нат.

– Эй, как лапа?

– Путем. Где сотник?

Подошел сотник, передал распоряжения инженера, руководившего планировкой нашего участка. Я не понимал сути сооружения. Вроде – не дурак. Покажи мне чертеж и я сразу скажу, что это: казарма, баня или что там еще… А здесь… Оставалось плюнуть на все и точно выполнять указания.

Мы ковырялись скоро два часа, а я никак не мог отделаться от напрасных догадок. Если глянуть сверху с небольшого пригорка, то группа зданий будет иметь форму полукруга, а в центре закладывается фундамент главного из них. Ну, и что из этого следует? Потом мысли мои повернулись в другую сторону.

Вот мы работаем за пределами лагеря и я не испытываю никаких неприятных ощущений. Или – важно, что лагерь все еще в пределах видимости? Что будет, если я отойду подальше, чтобы скрылись за бугром торчащие вдали дозорные вышки? Я обдумывал, как удобнее проделать такой эксперимент, когда меня позвали:

– Эй, Нат! Твоя ссыкушка пришла!

Я обалдел, увидев Ригли.

– Как ты сюда попала?

– А, меня пропустили…

Пара бутербродов с ветчиной в бумажном пакете. Ригли замерла, следя за моей реакцией.

– Спасибо, милая.

Отломил половину, протянул ей. По тому, с какой жадностью она съела свою долю, я догадался, как она голодна. Бедная, как же она боролась с собой, пока несла мне гостинец?

Мы съели все до крошки, и я собирался вернуться к работе, когда меня осенило.

– Ригли! Ты воруешь продукты с кухни?

Она отмолчалась. Тогда я взял ее за острые плечи, развернул к себе.

– Больше никогда так не делай! Хочешь, чтоб тебя утопили в сортире, как того идиота, месяц назад?

– А, его – за драку с инженером. Все видели. А меня еще поймать надо. И, за воровство не топят, а вешают, – она помолчала, рассмеялась. – Его кинули вниз головой, он так смешно дрыгал ногами!

Я тихо вздохнул. Ригли была еще ребенком и не боялась смерти.

– Не желаю видеть тебя ни повешенной, ни утопленной. Смерть – всегда некрасива, я солдат, знаю. Мы с тобой договорились – больше никаких глупостей. Так!

– Так, – со вздохом пробормотала Ригли.

Ушла она расстроенной. Глупая.

– Копать отсюда и до обеда!

Я не гнушался извечными солдатскими шутками, чтобы подбодрить людей. И, час назад, когда работяги побросали лопаты и уставились на парящий вдали, над портом, дирижабль, я не стал никого подгонять. Принесла кого-то нелегкая. Наверно, крутая персона, если ради него отрядили воздушный корабль. Даже издали двоюродный брат «Дракона» выглядел побольше и совершеннее. Он тихо снижался, потом исчез из виду.

Время набивать желудки приближалось, сокращая без всякого нашего труда, объем работы. Я дал отмашку «курим» и сам присел поодаль. Ребята не обижались – знали, что некурящий.

Снова стал обдумывать, как проверить, смогу ли сохранить самоконтроль, утеряв в дневное время из вида наше поселение? Разыграть внезапный позыв по нужде и ринуться за ближайший холмик, снимая на ходу штаны? Не годится. Вон вблизи изгородь сортира, дальше нее никто не ходит. Не хватает еще – привлечь к себе внимание немногочисленных здесь надзирателей. Сейчас они тихо звереют от жары и безделья, дай им любой повод – раздуют, черт знает во что. Чтоб доказать свою нужность. Бдят. Сволочи…

За моей спиной заскрипел гравий под чьими-то ногами. Несколько человек. Шли спокойно, не таясь. Я продолжал сидеть в той же позе, ожидая развития событий.

– Почему не работаешь? Болен?

Причиной вопроса могла быть моя повязка, которую я пока не снимал с запястья, старательно доигрывая симуляцию. Надо бы отвечать в тон, но я внезапно забыл обо всем. Не обратил внимания, как двое в форме со знаками «LBR» на рукавах встали по обеим сторонам наготове. Быстро вскочил, повернулся.

Настоящий цвет волос Эны был темно-каштановый. Густые волосы уже сильно отрасли и чуть не касались плеч. Некоторые пряди еще оставались светлыми на концах. Эна немного поправилась, на ее милом лице не осталось следов перенесенных лишений. Так же, как ее спутники, она носила защитного окраса форму, точнее, эту форму изображал сейчас ее чудо-костюм. На месте знаков различия горели желтые на черном буквы: «IM» и я не смог вспомнить, что за звание они означают в эльберо.

Трое стиксов в двадцати шагах за спиной Эны улеглись на землю, один из них повернул к нам голову и лениво зевнул, показав белые, острые клыки.

Эна меня не забыла. Вот первое, о чем я подумал, готовый схватить ее в охапку и сжать в объятиях под расплавленно-прозрачным небом, льющим на землю душные волны полуденного зноя. Когда я попал в окончательно безвыходное положение, она появилась, чтобы вытащить меня отсюда. Несомненно, она поможет мне избавиться от капкана в мозгах – связи у нее среди различных персон обширные.

– Эна…

Меня остановил ее взгляд – строгий, отчужденный. В горле пересохло. На миг показалось, что я обознался – это не Эна – моя женщина, с которой мы делили трудности беспримерного в истории Мира пути. Но, нет – в ней знакомы и близки каждая черточка, изгибы тела, любое, самое незаметное, легкое движение…

– Эна!

Она быстро поправила на лбу мешавшую ей прядь.

– Ты – в порядке. Хорошо.

Повернулась и пошла прочь.

Этого я не стерпел. Рванулся следом, заорал:

– Стой! Эна!!

Я забыл о телохранителях. Они мигом схватили меня, грубо парировав попытки сопротивления. А Эна не обернулась, лишь досадливо повела плечом.

Один из державших меня, крепких, как железо парней заметил:

– Нельзя так говорить с Хозяйкой. Она не терпит фамильярности.

Когда я, на подгибающихся ногах, вернулся к своим работягам, кто-то поинтересовался:

– Чё дамочка к тебе вязалась? Ты у нас популярный стал, да?

Я показал направление на чахлое дерево.

– Копайте от меня и до другого дуба.

5. «РИГЛИ, НЕ УМИРАЙ!»

Кормить, в самом деле, стали получше, но кусок не лез горло. Хозяйка… Я вспоминал наши с Эной дни. Сперва – моя покровительница в Университете, потом любимая. И чем кончилось… Неужели с самого начала все с ее стороны было только умелой игрой? Есть сомнения, Нат? Нет сомнений.

За длинным деревянным столом не осталось никого, а я все сидел, уставившись в пустую миску. Последние, кто уходил, оглянулись на меня, но смолчали. В депрессии мужик, чего приставать…

Ригли потопталась рядом, потом прошла к обитой железом двери кладовой. Через полминуты я услышал, как лязгнул, закрываясь, замок. Ригли вернулась и положила передо мной шматок ветчины.

– На!

Мне бы удивиться, как Ригли проходит сквозь запертые двери, отнять у нее дубликат ключа, отругать еще более зло, чем в первый раз. Наверное, на это она и рассчитывала, создавала повод снова говорить со мной. Все это я сообразил потом. А тогда я молча встал и вышел.

Я не успел пройти и полсотни шагов, когда меня остановил охранник.

– В контору зайди!

Контора – двухэтажное бетонное здание, где жили главная шишка и инженеры, стояла напротив казармы охранников, соединенная с нею на уровне вторых этажей коридором. Меж двух мрачных серых зданий располагался вход в поселение – он же «парадный» выход. Для персон. Работяг гоняли через узкие проходы в заграждении.

Меня уже ждали.

– Наверх!

Обстановка в маленькой комнате была скромной: солдатская койка, тумбочка, табурет. Узкое окно выходило на северо-восток, открывая панораму стройки, где я с ребятами каждый день ковырялся.

Эна сидела на койке, вытянув ноги. Кроме легкого загара, я не заметил на ней другой одежды. Метаморф валялся на полу. Она хлопнула рукой по одеялу рядом с собой.

– Садись!

Я не шелохнулся. Эна со вздохом встала – что ни говори, можно найти женщину поэффектней, выше ростом, виднее статью, но такой ладной, соразмерной… я раньше не встречал. Голышом ее видишь – дыханье перехватывает. И умеет держаться свободно, но без неприятной развязности. В общем, я продолжал любить ее. И все, что слышал раньше о палаческих наклонностях Хозяйки – оставалось в моем сознании никак не связанным с Эной.

– Злишься?

– Нет.

– Врешь. Ты внутри весь кипишь.

Я показал в окно.

– Зачем все это?

– Ты не поймешь.

Я молчал.

Эна пристально всматривалась в меня.

– Солнечный коллектор, если тебе это о чем-то говорит.

– Говорит. Вогнутое зеркало, в фокусе можно плавить металл – малую толику.

– Множество плоских зеркал сводят солнечный свет на котле. Пар движет турбину. На выходе – электрическая сила. Слишком дорого обходится привозное горючее. Когда Тир обзаведется собственным источником энергии (неиссякаемым, заметь!) – дела здесь пойдут лучше.

– Тебе виднее. Выкладывай, зачем звала.

– Хочу выслушать твое признание.

– Признание? В чем?

Эна на глазах становилась живой статуей, в речи ее зазвучал металл.

– Даю тебе тридцать се…

Я врезал ей, не дав договорить. Реакция у Эны изумительная, но ей не хватило места уклониться, и она упала на койку, больно стукнувшись головой о стену. Охнула, прикрыв лицо ладонями. Ярость моя погасла.

«Эна… Да что ж я делаю!»

Бросился к ней, приподнял подбородок, заглянул в лицо. Эна тихо застонала. Я обнял вздрагивающее горячее тело, ловя его запах… Эна!

Постепенно она стала отвечать мне, временами делая попытки сопротивления, но сдаваясь в последний момент. Такая игра до того разогрела нас, что мы оба почти потеряли сознание от звериного восторга, когда я принял капитуляцию Эны. Я намотал ее волосы себе на руку, она вся была – пылающие губы, жаркий язык, тягучая судорога любовной агонии. Мы с ней умерли друг в друге и воскресли вновь.

Долго-долго лежали, отдыхая. Я осторожно поцеловал на шее Эны след давнего шрама, выделявшийся короткой полоской менее загорелой кожи. Несколько таких меток были у Эны по всему телу.

– Все еще заметно? – она неподдельно огорчилась.

– Только для моего острейшего зрения!

– Когда-то училась летать на планере, и в полете у меня затекли ноги. Чтоб не покалечиться, решила приземлиться на роскошную, пушистую крону дерева. Вблизи это оказался мелколист с во-о-от такими колючками!

Эна перелезла через меня, чтобы встать. Я попытался удержать ее, тронул рукой густую поросль на лобке.

– Отстань! Отдыхай.

Она сладко потягивалась у окна.

– Нат! Что за личность – Авель Орьега?

Вышло так, что я рассказал ей абсолютно все. И об Авеле, и о себе. И о своей несостоявшейся миссии.

– Похоже, он – разумный человек, – рассуждала Эна, – и важное лицо в иерархии. Жаль, что мы с ним не знакомы. Лучше всего, если б Эгваль и Остров стали одним государством.

Потянуло холодком опасности. Я вспомнил о гипнотической обработке, которой подвергся незаметно для себя. Представил Авеля, послушно выполняющим волю Хозяйки. Жуть. Сколько времени ей требуется, чтобы подчинить себе волю жертвы? Я вспомнил Алека…

Эна напряженно наблюдала за мной.

– Размечталась я? В моих мечтах – жив Тир и многое другое.

– Эна… – я внезапно охрип. – Убери капкан из моих мозгов!

– Будь раньше ты откровенней со мной – все сложилось бы иначе. Не волнуйся. Над тобой работала я сама – свое дело знаю. Все пройдет бесследно, дай только срок.

– Я никогда не был псом на цепи, Эна.

– Я сказала – терпи.

Она не спеша, одевалась, я последовал ее примеру. Буквы «IМ» загорелись у ней на рукаве. Под моим взглядом они вдруг сложились в слова «Insulo Maora», затем в «Хозяйка Острова» и вновь стали прежними – «IM».

Я отдал ей честь как старшему командиру.

– Разрешите идти?

– Не кривляйся, – вежливо ответствовала мне Эна. – Нужен будешь – позову.

Ригли не должна была дежурить вечером – похоже, кого-то подменила. Я не знал, куда деваться от ее заискивающего взгляда. Среди жующих ртов, коротких разговоров, грубых шуток, ругани, смеха, Ригли выглядела потерянной и усталой. Потом она куда-то исчезла, и я вздохнул с облегчением. Не хотелось думать ни о чем. Дома у меня была припасена склянка самогона – выменял положенное мне курево, самое время принять и забыться сном. Вышел с толпой таких же накормленных рабочих скотов.

Вечерело. Ригли молча страдала у входа с ведром в руках. Вместо того, чтобы протолкаться навстречу толпе и заняться уборкой, она ждала меня. Я решил, в воспитательных целях, что мириться позволю ей не раньше завтрашнего утра. Ригли насупилась, когда я проходил мимо и остервенело рванулась в двери, не обращая внимания на ругань и увертываясь от затрещин.

На душе было нехорошо, даже пить расхотелось. Я долго топтался на пороге, потом решил немного пройтись. Это не возбранялось, лишь бы не лез к ограде – наружной или межсекторной. Правда, забредя далеко от своего жилья, можно получить по морде от незнакомых с тобой или чего похуже случится – охране наплевать на наши внутренние разборки.

Тень мелькнула меж домами. Ригли?! Она направлялась к центру поселения, где сходились все сектора, и стояла центральная дозорная вышка. Маленькую площадь, по выходным открытую для знакомств мужчин и женщин, окружали нежилые строения – склады, сараи с инструментом и тому подобное… Я крался следом за Ригли.

Она выбрала место у одного из сараев и долго стояла, прислонившись лбом к стене. Потом, словно очнувшись, сняла пояс и связала им себе ноги под коленями. Было еще достаточно светло, чтобы я смог увидеть в ее руке заточку, сделанную из длинного гвоздя. Ригли примерила острие под сердцем, глубоко вздохнула. Под грубой тканью платья обозначились маленькие грудки.

Одним прыжком я оказался рядом с ней и вырвал оружие из тонкой, слабой руки. Ригли повернулась, забыв, что у нее связаны ноги и рухнула бы наземь, не подхвати я ее.

– Ригли! Зачем же ты уходишь, ведь я люблю тебя!

Она изо всех сил старалась не плакать.

(Посоветуйте, что было мне сказать этому глупому ребенку? Дети ее возраста переживают сильнее и ярче взрослых и из пустяка могут сочинить целую трагедию. Вот о чем не мешало бы мне помнить.)

Долго мы с ней тогда говорили. Я твердил, что совсем на нее не сержусь, а мой мрачный вид объяснялся личными неприятностями, к которым Ригли не причастна. А она делилась своими переживаниями, признавалась, как ей было плохо, и как она не знала, чем меня задобрить и что же сделать, чтобы я обратил на нее внимание. Я же доказывал, что самоубийство – не лучший выход в подобных случаях, ведь после нельзя воскреснуть и поглядеть, какое сумела произвести впечатление своим отчаянным поступком.

Пересказал даже прочитанный в детстве слезливый роман, о том, как деревенская девочка втрескалась в заезжего городского хлыща, а тот дал ей отлуп. Через год встретил ее в городе, всю из себя наряженную, замужем за своим знакомцем – крутым мужиком из военных. Уж сколько молил ее о свидании, рыдал, пока этот гвардеец, муж то есть, не поймал его…

– А потом? – спрашивала Ригли.

– Суп с котом. Коленом под зад и за ворота. Будет всю жизнь помнить, как сильно промахнулся. Вот Ригли – лучшая месть мужикам, запомни.

Слезы Ригли давно высохли, она сдерживала улыбку, стараясь, наверное, не портить смехом серьезность момента.

Часовой у входа в женский сектор рявкнул:

– Долго трепаться будете?

Уже зажегся прожектор наверху, а мы с Ригли не могли наговориться. Наши одинокие фигуры на площади – взрослый парень и хлипкая девчушка – странное зрелище.

Я подтолкнул Ригли.

– Давай, бегом! – и, обращаясь к часовому: – Это моя четвероюродная сестра, она потерялась в детстве, и я не видел ее восемьдесят три года. Только в глубокой старости выпало счастье увидеть любимую сестренку. Благодарю за ваше долготерпение.

– Не перестанешь нудеть, пойдешь в карцер.

И я ретировался, проводив Ригли взглядом.

На другой день начало работ задержалось на два часа. С утра, захрипев, ожил репродуктор на столбе около нашего дома, обалделые работяги, кто высыпал наружу, кто высунулся голым торсом из окна. Резкий голос прогавкал, что на центральной площади состоится публичная казнь уличенного в воровстве. Я похолодел. Вместе с остальными помчался на площадь. Толпа уже была большая, но я пробрался достаточно близко, чтобы и видеть и слышать.

Эна в компании главной шишки – начальника лагеря, готовилась распоряжаться экзекуцией. В толпе гадали, кто – жертва. Личную охрану Эны составляли, восемь человек из эльберо, девятый, крупная, молчаливая личность – был, ясное дело, палач. Меня поразило безмятежное спокойствие Эны – с таким видом выходят по утрам дышать свежим воздухом. Шишка широко улыбался и кидал по сторонам быстрые взгляды. Я в ужасе ждал, когда выведут Ригли.

Громкоговоритель далеко разнес голос Хозяйки. Его услышали и те, кто не пришел сюда, через местные динамики у домов.

– Вы заметили? Чем дальше, тем меньше доставалось вам жрать! Скажу, почему. Транспорты, идущие в Тир, загружались наполовину, а то и меньше. Оставшийся левый товар перепродавался на рынках Вагнока. Я не прощаю только одного – брехни!

Повернулась к главной шишке, тот страшно побледнел, толстые щеки затряслись.

– Я же запрашивала – что с поставками? Получала в ответ – приняты в полном объеме.

Коротко размахнулась, отвесила пощечину. Сейчас же охранники схватили шишку под руки, а палач, вынув изогнутый нож с широким лезвием, вспорол ему живот.

Смены шли на работы мимо распростертого трупа с растекшимися вокруг внутренностями. Остальные виновники сознались мгновенно и были Хозяйкой переведены в разряд работяг. Не думаю, что им оставалось долго жить – нравы у нас простые и таких сотоварищей нам не нужно. Работа шла в этот день из рук вон – все только трепали языками. Сам я крепко призадумался. Заявиться в лагерь, имея при себе мизерную охрану и учинить крутую расправу над персонами. Да Эну могли удавить на месте! И телохранители бы не спасли. Однако все приняли, как должное право Эны вершить суд, ее власть над своими судьбами и жизнями.

Вспоминал ее заключительные слова.

– Каждый из вас носит на руке клеймо и номер – знак вины и позора. Наступит время и он станет знаком преимущества, знаком превосходства. Верьте мне!

Левый рукав метаморфа раскрылся, и Эна подняла обнаженную руку. На ее предплечье виднелось такое же клеймо, как у всех нас и номер: 00001. Лицемерка. Я, не будь дурак, сразу понял, что это не татуировка, а несмываемая краска. Несмываемая в том смысле, что от одноразового умыванья не сойдет. А через месяц-другой исчезнет без следа. Но задачу свою эта раскраска выполнила. «Justo e hanmastoro». Бескорыстная и справедливая, ее светлое высочество – Хозяйка Острова. Молитесь на меня, люди, благодарите за ниспосланную вам милость, пока я с вами – вы защищены от произвола. (Кроме моего собственного, конечно…)

Искусный правитель. Меня мутило от отвращения. Позже, когда я немного успокоился, пришла радость от осознания, что я зря перепугался за мою маленькую Ригли. Какое дело Хозяйке до былинки под ее ногами. Прошла мимо, не заметив, но и не наступив. Слава Богу.

Хозяйка со свитой собиралась покинуть нас завтра утром. По ее приказу работы закончились на три часа раньше, обед был обильным, и дали немного вина. Гуляй, народ.

Причальная мачта располагалась в двухстах метрах от конторы за пределами ограждения. «Ариэль» – так назывался дирижабль, висел невысоко над землей, почти недвижим, только слегка разворачивался при небольшой перемене ветра.

Я рассказывал Ригли о дирижаблях, о своем полете и о том, что, как оказалось – лично знаком с Хозяйкой.

– Только счастья мне это не принесло.

Ригли чинно держала меня под руку, игнорируя насмешливые взгляды окружающих.

– Эй, Нат! На младенцев потянуло?

Я тоже держался – ноль вниманья, фунт презренья. Через два года Ригли расцветет в прелестную девушку. Что мешает мне заранее подбить под нее клинья? Примерно так же я объяснил ситуацию Ригли. Но она все переворачивала разговор на Хозяйку.

– Ты ее обидел. А она – очень хорошая.

Ригли было не переубедить даже ссылками на ее собственную судьбу. Четыре года назад ее отец имел дело в Вагноке, но разорился и был казнен – закон тогда отличался большей свирепостью. Мать Ригли покончила с собой. Поскольку вина по законам Хозяйки обязательно падала на всех родных, то семилетняя Ригли угодила в тюрьму. Когда же Хозяйка затеяла эпопею с восстановлением Тира, Ригли отправили сюда. В ее понятиях – это было равноценно свободе.

Как и вчера, подошел охранник, смерил взглядом.

– Хорош прохлаждаться! В контору!

Я заявил, что должен переодеть рубаху, грязная вся.

Он заржал.

– Там переоденут. Хозяйка забирает тебя с собой.

Подгребся его напарник, оружие наготове.

– Пшёл!

Я едва успел проститься с Ригли. Пока меня вели в контору, передо мной все стоял ее отчаянный взгляд.

Запертый в одноместной каюте «Ариэля» – я сжимал в досаде кулаки, пока наземная команда заканчивала погрузку. Хозяйка возжелала прихватить с собой две сделанные нами при земляных работах находки: обломок колонны с идущими по кругу надписями на древнем языке и прекрасно сохранившуюся мраморную статую юноши в лавровом венке. Оба ящика только что поместили в грузовой отсек.

Было еще кое-что, усилившее мою депрессию. Перед тем, как взойти под конвоем на борт, я успел заметить люк в днище гондолы. Он был закрыт, но видно было, что открывается наружу и предназначен для сброса бомб.

Пол мягко уперся в мои ступни – «Ариэль» взлетел. Внизу медленно поворачивалась панорама поселения. Загудели моторы, мы легли на курс. До прибытия в Вагнок оставались сутки. А спустя четверть часа за дверью моей каюты началась суета. Несколько пар ног мягко промчались по коридору, до меня неразборчиво долетели отрывочные возгласы. Затем дверь распахнулась.

– К Хозяйке! Быстро!

Офицер, стоящий навытяжку перед Хозяйкой, был бел, как свежевыстиранные кальсоны. Хозяйка спокойно роняла вопросы:

– Вы досматривали груз?

– Да… Перед упаковкой.

– И все?

– Да. При погрузке пломбы нарушены не были…

– Не были или вы тоже не посмотрели?

– Н-нет… Не посмотрел. Простите…

– Прощаю, – она кивнула на дверь, предлагая виновному убираться вон.

Ей богу, когда он выходил, его шатало. Но я почти не обратил на это внимания, потому что во все глаза смотрел на сидящую на диване рядом с Хозяйкой Ригли. В бесформенном своем балахоне, растоптанных башмаках она выглядела на редкость нелепо. И, все равно, была прекрасна.

– Ты могла замерзнуть, – с мягким упреком обратилась к ней Хозяйка. – Грузовой отсек почти не отапливается.

– А я в стружку зарылась. Рядом с этим каменным мальчиком мне места хватило! – Ригли прыснула.

– Сейчас тебя отведут поесть, выпить горячего. Ступай.

Ригли озорно усмехнулась мне, почти незаметно, но от Хозяйки не укрылась.

– Иди, Реджина… Мне надо поговорить с твоим другом наедине.

Когда за Ригли захлопнулась дверь, Хозяйка занялась мною.

– Вот, оказывается, на кого ты меня променял.

Я молча игнорировал упрек. Говорить с ней не по делу я не собирался. Но, Ригли! Какую она сыграла шутку, и чем это для нее обернется?

– Нат, я приглашаю тебя посетить мою столицу.

– Принимаю.

– Ты видишь, что спокойно теперь можешь покидать Тир?

– Вижу.

– У меня к тебе будет просьба. Да садись, Бога ради!

Я сел, но не рядом с ней, а в плетеное легкое кресло. Кивнул, дав понять, что внимательно слушаю.

– Мне нужен новый глава поселения.

– Нет.

– Подожди, не горячись. Ты – честен, лидер по натуре. По хорошему честолюбив – такие люди мне нужны.

– Не намерен быть главным надсмотрщиком над толпой несчастных, полуголодных рабов.

– Не руби с плеча. Подумай. Все получат свободу. Пока в пределах создаваемого протектората Тир. Работать за плату, часть ее я резервирую за каждым на его личном счету в банке Вагнока.

– Только сними охрану – народ разбежится.

– Нет. Куда бежать? В Эгваль – путь далек и труден. На территориях, подвластных Острову – везде, кроме Тира – беглец будет нищ и бездомен. А в Тире – у него есть дело, каким можно гордиться – я позабочусь создать подходящее общественное мнение.

Ты будешь хозяином Тира! По своему согласию и волею его жителей. Думаешь – у меня есть другое население для него?

– Я понимаю замысел. Возможно, с него что-то выйдет. Желаю удачи Хозяйке Острова. Но, лично я – не собираюсь принимать в этом участия – душа не лежит. Оставляю за Хозяйкой право – согласиться с моим отказом спокойно или вышвырнуть меня за борт.

Хозяйка дотронулась до кнопки на крышке столика в изголовье дивана. Вошел офицер.

– Приведите Реджину.

Ригли вошла, вытирая подбородок тыльной стороной ладони.

– А я какао не допила!

Хозяйка огорчилась:

– Ох, прости меня! Ладно, ступай, приканчивай какао – он у меня вкуснющий. Я позову тебя потом.

Ригли уже уходила, когда ее догнал вопрос Хозяйки:

– Хотела бы ты пожить в Вагноке?

– А после Вагнока – вернемся домой?

– Конечно, Реджина.

Ригли ушла. Хозяйка долго изображала задумчивость, пока я не смекнул, что первой она не заговорит.

– Черт с тобой! Я согласен. Не ради тебя.

Она не выказала никакого довольства тем, что меня утоптала.

– Хорошо. Не буду больше тебя доставать.

(Аудиенция окончена…)

Я все же не удержался от вопроса:

– Так понимаю – тормоз в моей башке исчез?

– Да, после того, как ты услышал от меня ключевую фразу.

– Какую?

– Неважно. Не думай о пустяках. Обед – через час. Ступай.

Обедал я один в своей каюте, расслабленно следя за морским пейзажем. Внизу крошечная черточка корабля оставляла за собой ясно видимый кильватерный след. Скоро оживиться морской путь между Вагноком и Тиром. И я подумал, что если восстановить дорогу от Тира на Эгваль, то моя родина получит долгожданный выход к морю.

«В моих мечтах – жив Тир и многое другое…»

Какао, кстати, здешний кок, в самом деле, умел готовить.

За иллюминатором уже стемнело, когда тихий скрип замка выдернул меня из дремоты. Кто-то осторожно пытался открыть дверь моей каюты.

Ключ был у меня – Хозяйка вернула его, давая понять, что не покушается больше на мою свободу, и я перед сном закрыл замок на два оборота. Теперь я терпеливо ждал, когда незваный гость добьется успеха.

Дверь медленно приоткрылась и Ригли проскользнула в каюту со смущенной улыбкой. Пару отмычек она торопливо упрятывала в пояс.

– Я думал – такой замок нелегко открыть.

Ригли хихикнула. Я отодвинул шторку со световой панели, чтобы получше разглядеть плутовку.

То, что было для Хозяйки коротким светло-зеленым халатиком – на Ригли смотрелось платьем – ей пришлось запахнуть полы его чуть ли не вдвое. Обуви на ногах больше не было. Только старый матерчатый пояс она сохранила из прежней одежды.

Тонкие руки уперлись мне в грудь. Ригли забралась на мою постель, толкаясь теплыми острыми коленками. Ее длинные волосы влажно блестели.

– У нее такой душ! – Ригли не скрывала восторга. – Она сказала, будет меня с песочком драить, но пока сойдет…

– Она знает, что ты здесь?

– А! Все спят, а кто нет, подумают – в туалет пошла. – Ригли избавилась от пояса и пыталась выскользнуть из платья. Я решил не дать ей этого сделать и привлек к себе, обнимая за худенькую спинку… Что понимает в физической любви девочка неполных двенадцати лет? Ригли напряглась, пытаясь вернуть себе свободу движений, я поцеловал ее, она отвечала неумело, но с большим энтузиазмом. Зажмурилась, мягко щекотнув мою щеку длинными ресницами.

Меня вдруг всего пронзила истома, когда Ригли заерзала по мне голым плоским животом. Совсем не желая доводить дело до крайности, я приподнял юную грешницу за осиную талию, заставив встать надо мной на коленях. Платье упало с ее плеч. Ригли на коленках подползла ближе и сильно прогнулась назад, взявши себя, для упора, за щиколотки. Грива волос ее разметалась в беспорядке.

Покрытый нежным пушком предстал передо мной ее бугорок любви с ложбинкой посредине. И я приник к нему губами, стараясь достать языком как можно глубже. Ригли начала тоненько скулить, я придерживал ее за ягодицы, пока она не задергалась, как на угольях.

Вскрикнула, запустила два пальчика в свое узкое отверстие.

– Сейчас, Нат! Сейчас… сейчас!

Ригли захватила в себя кончик моего ствола, помогая себе руками. Я сохранял еще остатки самообладания и хотел помешать Ригли, пожертвовать мне свою девственность. Но она вцепилась в меня, стремясь подвинуться вперед, несмотря на испытываемую сильную боль. Я тоже ощущал невыносимое напряжение в чреслах и, сдерживаясь из последних сил, стал пробиваться в тугую глубину короткими толчками.

Ригли с силой подалась ко мне, я услышал ее вопль. Задыхаясь, вся в слезах, она поспешила успокоить меня:

– Не бойся! Все хорошо, я сама этого хочу! Бери! Бери, не бойся!

И я взял ее. Тонкие руки девочки-женщины обвивали мою шею с неожиданной силой. Больше она ничего не говорила, дышала тяжко, со всхлипом, и, обнимая ее, я слышал бешеный стук маленького сердца.

Новое утро наступало белесое и пасмурное. «Ариэль» уже снизился ниже облаков. Ригли тихо посапывала в подушку. Будить ее было жалко, но – пора. Она приподнялась и сладко зевала с закрытыми глазами, потом внезапно очнулась:

– Здравствуй!

– Доброе утро, Реджина! Пора соблюсти конспирацию.

Мы долго прислушивались у приоткрытой двери, потом Ригли молча быстро поцеловала меня напоследок и выскользнула в коридор. От ее вчерашней обиды на меня за то, что в последний пронзительный миг я быстро вышел из нее и выстрелил своим добром вхолостую, не осталось и следа. Она поняла, что я берегу ее и еще больше преисполнилась благодарности.

– Вчера, когда открыли ящик, чуть не померла со страху, а теперь умираю от счастья, – таким было ее признание.

«Не надо, Ригли. Не умирай. Вся жизнь твоя – впереди. Но сейчас ты возвращаешься к ее истокам, в город, где родилась. В твоей памяти оживают картинки самого раннего детства, когда грохот выстрелов, крики, топот бегущих ног, кровь на мостовой – казались любопытной игрой… Тогда, восемь с половиной лет назад, режим Великого Ваги потерпел политическую и военную катастрофу, плоды которой мы пожинаем».

6. ФАВОРИТ

Не понравилось мне, как нас встречали. Хмурое утро, хмурые лица. Адмирал Арни, на голову выше остальных (Хозяйка едва доставала ему до плеча!), смерил меня взглядом, но ничего не сказал. И, разумеется, отправились мы в резиденцию Хозяйки в Вагноке на автомобиле. Вот тебе и запрет на моторы внутреннего сгорания! Что дозволено Юпитеру, то быку – фиг с два… Встречный стикс недоверчиво глянул на несущуюся машину и шарахнулся в сторону. Хорошо, что был без седока – наверняка покалечил бы или убил. Впервые мне пришло в голову, что стиксам, бедолагам, придется со временем вымереть.

Мы с Арни сидели позади водителя – офицера эльберо, а Хозяйка пристроилась на заднем сиденье вместе с сухощавым пожилым щеголем, он всю дорогу втолковывал ей что-то вполголоса. Я держал себя в руках. Явно, любовников своих Хозяйка подбирала по деловым качествам. Возможно, и этот тип с вышитым на лацкане черного костюма цветком орхи… Коротко знакомый с Хозяйкой, он нашептывал ей что-то прямо в розовое ушко. Она изредка кивала, соглашаясь, дважды отрицательно мотнула головой. Под конец отмахнулась:

– Не ко времени… Позже обговорим.

Деревья вдоль дороги, расступаясь, неслись навстречу и убегали назад. Остаток пути прошел в молчании.

О некоторых людях говорят, что от них веет холодом. Когда Хозяйка в строгом деловом костюме – серые жакет и юбка, белая блузка с перламутровыми пуговичками, уселась во главе длинного стола в кресло с высокой спинкой – она могла заморозить любого.

Небольшой, прямоугольный в плане зал заседаний Госсовета наполнялся ароматом цветущих роз, вплывающим сквозь открытые широкие окна. Я сидел в дальнем конце стола, напротив Хозяйки, и мог хорошо разглядеть всех остальных… Арни сидел справа от Хозяйки, ближе всех к ней, а напротив него… Алек! Я уставился на него, он насупился и покраснел. Заметно было, как старается он держать дистанцию от суровой начальницы, отодвинув свой стул подальше.

Кроме глав военного и технического департаментов, остальные были хозяевами, в Эгваль сказали бы – мэрами городов. (Но выборная система времен Великого Ваги не существовала больше на Острове). Массивный, крупнолицый мужчина рядом с Арни, к которому он обращался: «Дерек» – оказался комендантом Вагнока. Кроме этих троих, державшихся свободно, вся прочая братия, по-моему, втайне трепетала перед повелительницей.

Хозяйка встала, коротко окинув нас взглядом – словно выглянуло странное существо, настороженное, выжидающее и вновь спряталось за привычной личиной. Честно, она мне в этот момент стала очень неприятна. Но ее звучный, теплого тембра голос развеял наваждение:

– Представляю вам нового члена Госсовета – Натаниэля Гарига – человека долга, честного и смелого. Умного. Прошу согласиться с моей рекомендацией.

Я встал, руки по швам, форма майора эльберо сидела на мне идеально. Кивнул присутствующим, дал им секунду полюбоваться на себя и сел.

С Хозяйкой согласились. Никто не поперхнулся и не тявкнул поперек. Секретарь – невзрачный человечек с мышиного цвета волосами, положил передо мной текст присяги. Пока я читал, Хозяйка коротко уточнила присутствующим: чем я хорош, почему считаюсь умным и, что действительно – не трус. О кругосветном полете «Дракона» здесь знали все. Арни в полголоса чертыхнулся – я уже знал о его неприятии этой авантюры, удавшейся скорее благодаря милости Божьей, чем стараниями нашей троицы. Прочие же глазели на меня с любопытством. О том, что я – выходец из Эгваль, Хозяйка культурно умолчала.

Присяга оказалась не самой оригинальной. Я клялся лично Хозяйке в преданности, обязался по первому чиху исполнить ее любую прихоть, а если нет – расплачивался жизнью. Ну и чудненько. Размашисто подписался, сердце билось ровно, я не кудахтал от радости и не расплывался в дурацкой улыбке. Эна с ее вывихнутыми мозгами многое делала через задницу, но, в конце-то концов, я получил то, на что рассчитывал.

Мою присягу передали Эне, тот же секретаришка вручил указ о назначении – прекрасная бумага, красивый шрифт и аккуратная роспись внизу: Naomy Vartan. Отчего-то вдруг стало тоскливо и больно.

Объявили перерыв, и я вышел прогуляться. Чтобы не столкнуться с Алеком, направился к выходу через южное крыло Дворца правительства. Лучше б я этого не делал.

Лестница вывела меня в образованную рядом стройных колонн, крытую матовым стеклом галерею. В десяти метрах от входа справа к колоннам были прикованы обнаженные трое молодых мужчин, слева и ближе ко мне – женщина. Позы бессильно повисших тел наводили на мысль о наступившей смерти, но, всмотревшись пристальней, я обнаружил, что женщина жива и подошел ближе.

Ощутил душный запах – несчастная вынуждена была ходить под себя. Ноги от долгого стояния страшно распухли и уже не держали ее. Она висела, раскинув руки, на тонких цепях, голова упала на грудь, медного отлива волосы скрывали лицо. Услышав мои шаги, она с трудом подняла голову.

На вид я дал бы ей лет тридцать пять, сорок и если б не следы страданий, то счел бы, по меньшей мере, миловидной, а фигура зрелой женщины была просто хороша. На лице застыли следы слез, но сейчас она не плакала – в теле уже не оставалось для этого достаточно влаги. Она попросту умирала от жажды. Как издевательство – рядом в двух шагах весело журчал фонтанчик в виде каменного цветка.

Я вынул из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист – свое назначение, развернул и сложил в бумажный стаканчик чистой стороной внутрь. Плотная бумага не размокала и хорошо держала воду. Запекшиеся губы женщины с трудом раскрылись… Четыре раза я наполнял импровизированный сосуд и с каждым новым глотком к умирающей возвращалась жизнь.

– Не помню,… кто ты? – услышал я хриплый шепот.

– Новый человек. Хозяин Тира с сегодняшнего дня.

Она ответила на мой невысказанный вопрос.

– Элиза… Я – Элиза…

Три дня назад Хозяйка обвинила члена Госсовета Элизу Маккиш и трех министров в расхищении продовольствия, предназначенного к отправке в Тир. Разбирательство было коротким, расправа скорой – Хозяйка не слушала оправданий. Все дни до возвращения Хозяйки Элизе и ее товарищам по несчастью не давали ни есть, ни пить. По утрам открывался только южный вход, и чиновники шли на работу, опустив глаза, мимо своих бывших коллег. Я оказался первым, кто подошел к Элизе и проявил сочувствие. Не хотелось думать, что моя жалость обернулась жестокостью – к обреченной на мучительную казнь вернулись силы, и теперь ей предстояло заново пережить муки смертной тоски.

Элиза это понимала.

– Пусть… Легче, когда знаешь, что есть настоящие люди… не трусливое дерьмо… Больше не помогай, не губи себя… Помнить… сколько еще жива… буду…

Промокший самодельный стаканчик я положил в карман. Одернул и так ладно сидящий мундир и вернулся обратно в зал. Все уже были в сборе, Хозяйка недовольно нахмурилась – почему опоздал? Я продолжал стоять в дверях, и молчанье в зале сгущалось, нависая над нами невидимой тяжелой пеленой. Хозяйка побледнела, но сохраняла самообладание. Я сказал громко и отчетливо:

– Немедленно прекрати зверство!

Шагнул к ней, повергая всех в тихую панику. Но успел заметить, что Дерек, похоже, согласен со мной, а Арни еще не решил: вышвырнуть меня вон или ждать развития событий. Хозяйка изобразила мягкое недоумение. Я ухватил ее за лацканы жакета и легко выдернул из кресла, поставив перед собой.

– Не притворяйся, что не понимаешь, о чем речь!

Она не сопротивлялась, безвольно опустив руки. Верхняя пуговичка на блузке, треснув, отлетела. Никто не вмешивался – все просто оцепенели.

– Отпусти, пожалуйста… Мне трудно так с тобой говорить.

Я отнял руки. Она осталась стоять, казалось, в некотором раздумье, потом печально вздохнула.

– Нат… Эти люди обрекли поселение в Тире на голодную смерть. Вина их доказана, не сомневайся. Поставь себя на мое место. Может, я поступила неправильно… Но виновников постигла участь, которую они готовили в Тире всем. Вспомни!

Я помнил. Работяг, падающих от слабости, худую от недоедания Ригли.

– У меня пуговица оторвалась, подыми, пожалуйста…

Я машинально поднял блестящую пуговичку, и тут ладонь Хозяйки коснулась моей щеки. Теплое прикосновение – то ли легчайшая пощечина, то ли проявление грубовато-нежной ласки.

– Пойдем, Нат… Ты прав – нельзя бежать от дела своих рук.

С нами пошли еще двое офицеров охраны. Хозяйка коротко кивнула на троих мужчин:

– Убейте.

Послышались сухие щелчки иглометов. Были ли приговоренные живы, когда их сердца пронзили стальные стрелки? Хозяйка повернулась к Элизе.

– Пора умереть, Элиза.

Та молча смотрела на свою мучительницу. Хозяйка, не глядя, протянула назад руку, приняв от охранника игломет. Элиза все так же молча опустила голову. Хозяйка крепко взяла ее за подбородок, заставляя смотреть ей в глаза.

– Элиза! Ты слышишь меня?

– Не люди… вы… все…

Я лихорадочно соображал, как убедить Хозяйку пощадить Элизу.

– Эна! Элиза – хороший специалист?

– Одна из лучших, что были у меня… То что она жадна, завистлива – я считала мелким недостатком.

– Ее преступление касается исключительно Тира, так?

– Д-да… И меня.

– Как хозяин Тира – прошу сохранить мне ценного работника.

– Элиза, слышишь? За тебя просят.

– Я… тоже прошу… не… мсти ему… что заступился… Прошу, ради нашей былой дружбы… Теперь убей…

Хозяйка задумалась, потом вдруг, словно очнувшись, обернулась к охране.

– Позовите Рона! – она воззрилась на Элизу, будто впервые увидела ее или узнала о ней нечто новое.

С весьма кислой миной явился давешний староватый щеголь в черном, и Хозяйка обратилась к нему:

– Рон! Если можно ее спасти – сделайте это. Элиза! Останешься ли жива или умрешь – я отменяю высылку твоих близких и снимаю арест с имущества.

Элизу освободили от цепей, уложили на носилки и унесли.

– Ты доволен, Нат? – Эна взяла меня под руку. – Если выживет, я верну ее в Госсовет, чтобы ты всякий раз видел, кого спас и мог убедиться – ошибся ты или нет.

Мы вернулись в зал, и Хозяйка повела заседание, как ни в чем не бывало. Выслушивала доклады, согласие выражала просто: поручением исполнить предложенное. Иначе – распоряжалась отложить вопрос до нового обсуждения. Регламента никто не придерживался, но общее время собрания было жестко ограничено – до обеда и баста. Слишком говорливый отнимал бы время у своих коллег. Я сидел молча, на меня вроде никто больше не пялился, но теперь я здесь был фигурой. Когда собрание закончилось, и мы стали расходиться, как-то само собой получилось, что в дверях мне уступали дорогу. Последней вышла Хозяйка, я подождал ее, собираясь извиниться за бестактное (мягко сказано) поведение.

Не дослушав, она кивнула:

– Забудем.

Распахнутый ворот блузки открывал ее нежную шею.

– Располагай собой свободно. Больше сегодня дел нет, – все же остался в ее тоне легкий холодок.

На том простились, и я стал «свободно собой располагать». Перво-наперво поел – кормили здесь хорошо. Поселили меня пока в самом Дворце правительства. Остальные чиновники жили в отдельных домах в пределах тщательно охраняемого квартала – Двор Хозяйки мог в случае необходимости долго держать оборону. Из цокольного этажа Дворца Правительства, возможно, расходились в разные стороны подземные переходы, но точно я этого не знал.

Солдат сыт – день прошел удачно. В таком настроении, переодевшись цивильно – в легкие брюки и безрукавку, я вышел в сад. Побродил по хрустящему желтому песку аллей, нашел подходящий пригорок и уселся – один бурьянчик среди роз, посреди окружающей красоты. Стрекоза прошелестела перед самым моим носом, воздух был тих и тепл… Я лениво вытянул ноги и тут заметил, что здесь не один.

Поодаль встрепанная девушка в закатанных до колен штанах из грубой синей ткани и выцветшей, застиранной рубахе старательно ухаживала за цветами. Меня она пока не замечала или делала вид. Вот она выпрямилась, смахнула каплю пота со лба, придерживая липнущие волосы, и я узнал Хозяйку. Она тоже, в свою очередь, как бы только что заметила меня, подошла неспешно и уселась рядом, расслабленно опустив руки между колен. Пошевелила пальцами босых грязных ступней, с убитым видом горестно вздохнула, опустила голову.

Так мы и сидели молча. И, признаюсь честно, в простецком обличье и смывши макияж с физиономии – она нравилась мне больше. Если забыть о том, что это всего лишь очередная ее маска, то лучшей подруги я б себе не пожелал.

Я встал, подав ей руку. Она благодарно сжала мои пальцы, поднявшись следом за мной.

– Отдохнула?

– Я не устаю. От возни с цветами. От остального – да… Ты больше не злишься?

– Глупо я себя вел. Мог то же самое сказать не психуя. Думаю, временами ты перегибаешь палку в своей суровости. «Не убивай – бесполезно это тебе» – мудрец не зря сказал. Уютная тюрьма, кружка воды в день и заплесневелый сухарь – отлично прочищают мозги… И в народе не будет лишних неприятных ассоциаций с образом правителя.

Она возразила:

– Клятва жизнью – не просто слова! И у меня нет столько тюрем! И денег нет кормить ораву арестантов. Отдать жизнь в залог, а потом легко переступить через клятву – да никогда не привыкну! И прощать не буду.

– Даже мне?

Ей было нелегко, но она решилась:

– Да. Или держишь слово или умираешь. И я сама решу, как забрать твой залог.

Я не показал раздражения.

– Чужая боль – не твоя. Но пробуй иногда,… пробуй представить себя на месте тех, других…

– Конечно. И сама я никому не давала клятвы жизнью – она у меня одна, но может быть… Есть один человек…

Я развернул ее за плечи к себе, осторожно обнял.

– Договаривай.

– Есть человек – отдам ему жизнь, когда он решит, что я предала его.

Деспот. Жестокая, своенравная. Правду ли сказала или преподнесла очередную выдумку, чтобы произвести впечатление, пробудить во мне ревность и тем крепче привязать меня к себе? Какая разница, решил я. Ладить с нею я научился. Остальные пусть решают свои проблемы сами. Народ Острова утратил стремление к общему для всех закону и даже не заметил наступления тирании. Хозяйка – человек из плоти и крови, не из железа ведь… Вокруг нее тысячи и тысячи людей – она не подчинила бы всех своей злой воле без их же молчаливого согласия. И так ли плоха Хозяйка? В ее диких выходках я стал замечать определенную систему.

– Хорошо. Запомню предостережение. Но, давая клятву, я не обещал одного. Что тебя не изнасилую.

Легкой подсечкой сбил ее с ног и повалил на согретую солнцем, пряно пахнущую траву. Эна, приняв условия игры, боролась яростно. С ее подготовкой она могла запросто меня покалечить, а захоти – и убить. Разумеется, мы оба были достаточно осторожны, чтобы не доиграться до увечий. Вот и боролись, как охваченный похотью деревенский увалень и попавшая ему в лапы несчастная пастушка. Эна так вошла в роль, что когда я поставил ее перед собой на колени – штаны спущены, руки завязаны сзади пучком травы – весь вид ее выражал ужас и скорбь. А я долбил и долбил ее, пока моя пушка не выстрелила с такой силой, что я сам словно стал одной могучей струей спермы и улетел в огненную бесконечность.

Но не остановился и был награжден. Эну, дрожащую в полубеспамятстве, вдруг потряс такой спазм… она громко застонала, вцепилась зубами в ворот моей рубахи, зарычала, задергалась в моих руках.

Долго мы отдыхали, лежа рядом, потом помогли друг другу избавиться от одежды. Жесткий, пахнущий солнцем ковер травы, стебелек, щекочущий ухо и рядом – живая человеческая душа. Никогда, ни до, ни после мы с нею не понимали друг друга так полно, без слов…

На этот раз вместо бешеного штурма я, постепенно разогреваясь, без спешки входил в Эну. Пламя, раньше чуть не пожравшее нас, теперь медленно плавило наши тела и души, чтобы мы с ней навсегда стали одним целым. Я шептал ей нежные, ласковые глупости, она отвечала мне вся и телом и дыханием…

– Ame to, ame… ame… Prinej la… Prinej!

Ее радость и печаль, горе и страсть стали моими. И мою боль разделила она… Изнемогая от тягучей истомы, я не выпускал ее тела из своих сплетенных рук, желая исчезнуть навсегда, но вместе с ней…

…Я очнулся среди пряной прохлады, не сразу поверив себе. Стояла глубокая ночь. Эна спала рядом, лежа навзничь, спокойно дышала. Полное звездного тумана небо накрывало нас своей перевернутой хрустальной чашей. И гигантское коромысло Млечного пути держало на весу весь Мир и нас двоих вместе с ним.

Я не будил Эну, пусть ей видятся счастливые сны. Вскоре она сама вздохнула глубоко, легко коснулась меня рукой и быстро села.

– Ох! Вот это мы дали!

Не обошлось без смешного. Эна никак не могла отыскать в темноте свои штаны.

– Ладно! Рубашка длинная, сойдет так… – она уже накинула на себя рубашку, но не успела застегнуться, смутно белея обнаженной кожей.

Тут я и взял ее в последний раз за эту ночь. Когда мы встали, Эну заметно водило в стороны. Взявшись за руки, тихо побрели по ночной аллее туда, где светились окна резиденции. И тут Эна, неприлично ругнувшись, споткнулась, я едва успел ее поддержать.

– Вот и штанишки нашлись! Одевайся – не могу подорвать твой политический вес, ведя из лесу с голой попой!

Она крепко шлепнула меня по месту с таким же названием – рука у нее тяжелая. Но совету моему вняла.

Веранда, выходящая в сад, была ярко освещена. Старомодный в своем щегольстве Рон курил сигарету в длинном мундштуке, глянул искоса на нас с Эной. Я за все время не заметил никого из охраны, но был уверен, что каждый из них на своем месте. Рассмешила мысль, что все они в курсе наших ночных забав и бдительно охраняли наш покой. Интересно, что Эна, похоже, совсем не роняла себя таким поведением в глазах своих людей. Так смотрят сквозь пальцы на слабости человека, которого искренне любят.

Прощальное пожатие ее руки, неожиданно сильное, и Эна оставила нас с Роном вдвоем. Я проводил ее взглядом.

– Она доверяет вам… – Рон обронил свое замечание как бы, между прочим.

– Не намерен злоупотребить, – отрезал я. – Пусть вас это не колышет.

Он усмехнулся:

– Спокойной ночи.

Я пошел к себе, зная, что вновь увижу Эну не скоро. Потому что завтра я уезжаю в Тир.

На моей постели маленькой принцессой спала Ригли, свернувшись калачиком и подложив ладонь под щеку. Она была одета, ее новое платье переливалось перламутровым блеском в свете ночника. Сандалии валялись рядом с койкой на полу.

Я тихо проскользнул на кухню, открыл морозильный шкаф. Дверца слабо щелкнула, и тут же я услышал, как заворочалась Ригли. Вернулся в комнату.

– Ригли, ужинать будешь?

Она сидела, вытянув тонкие голые ноги, зевая, терла глаза руками.

– Я тебе тоже рогов понаставлю. Будешь знать.

Следующие четыре месяца я провел в Тире, руководя великой стройкой. Наступил день, когда она была завершена.

Элиза Маккиш закинула голову, глядя на башню теплообменника.

– Никогда не верила, что эта циклопическая штука – не бред безумца, а вполне работоспособное сооружение…

Полированный металл гигантских зеркал источал невероятный блеск, сходившийся чудовищным жаром на выкрашенной в черный цвет башне, вонзающейся в бледно-синее небо.

– Фаллический символ, я бы сказала… В своей дерзости мы…

– Оттрахали вселенную, – подхватил я.

Вчера солнечный коллектор заработал в половину проектной мощности и дал ток. Даровая энергия. Пойманный солнечный свет. До сих пор все мне казалось чудом. Я вспомнил, как Хозяйка говорила о древних знаниях, способных вызвать хаос в мире. Нет, не так. «Мир свихнется» – вот ее слова.

Мой заместитель опустила голову, сняла темные очки, повернувшись ко мне. На нее было приятно взглянуть. Ровный загар, матерчатая кепка с большим козырьком скрывает медно-красные, завязанные сзади волосы. Шорты и майка плотно облегают фигуру, крутые бедра, тугую грудь.

Элиза полностью оправилась от пережитого, хотя в ее отношении ко мне осталась нотка благоговения. О Хозяйке не вспоминала до сегодняшнего дня, с головой уйдя в работу. И оказалась отличным администратором – лучшего помощника мне не найти. Четыре месяца прошли в сумасшедшем темпе. Тир теперь принадлежал нам – всем тем, кто его строил.

Каждый из нас обладал правом собственности на земельный участок в черте города. Особым указом Хозяйка гарантировала такое же право и наследникам умерших при условии, что они выберут Тир местом жительства. Бывшее поселение превратилось теперь по большей части в скопище складов, а встающие один за другим новые дома из белого местного камня заселяли семейные пары. Не случайно женатый сектор был в нашем поселке самым многочисленным – я понял замысел Хозяйки. Из орды рабов ей удалось создать нормальное человеческое сообщество. Только одного она не предвидела и сегодня Элиза сказала об этом прямо.

– Именно тебя считают люди освободителем. И не только здесь, в Тире.

– Преувеличиваешь. Я всего лишь что-то вроде военного коменданта или начальника гарнизона.

Элиза хмыкнула иронически, не прибедняйся, мол. И то – для поддержания порядка нам нужны были военизированные формирования, и я их создал, отобрав людей из ранее служивших, а также из числа охранников, что женились на поселенках – были и такие. Остальных отослал восвояси – незачем мозолить глаза тем, кого раньше стерегли. Нынче Тир – быстро растущий молодой город, обладал собственной небольшой армией. Я прикидывал уже: насколько большую территорию с плодородными землями вплоть до юго-восточных предгорий смогу взять под контроль. Получалось, что сил наших еще не достаточно, но перспектива рисовалась хорошая. При условии, что Народ гор не предъявит претензий на то же жизненное пространство раньше, чем мы окрепнем. Но пока горцы сидели тихо.

В приподнятом настроении я собрался вернуться на день в Вагнок, утрясти кой-какие вопросы. За меня в Тире оставалась Элиза. В Госсовете она не появлялась ни разу с поры, как Хозяйка ее помиловала.

– Боюсь за тебя, Нат. Близко время, когда ты завершишь все то, ради чего был нужен Хозяйке… Будь осторожен.

В Вагнок я не попал, потому что назавтра Народ гор выступил в свой поход.

– Очень хорошие бойцы, на голову выше нас. Завтра город будет в их руках.

Элиза как в воду глядела. Когда бой за город превратился в ряд сражений за отдельные здания, я сказал Элизе, что дело наше пропащее. Она приняла это спокойно, не устраивая истерики, только кожа вокруг плотно сжатых губ побелела от напряжения. Мы оба делили вину за колоссальную ошибку в оценке возможностей и намерений Народа гор. Такой неожиданный и неотразимый удар!

На утро контроль над центром города перешел в руки горцев, они окружили площадь, взяв ратушу в осаду. Несколько остававшихся с нами молодых бойцов полегли, отражая атаку, и наступило временное затишье. К полудню нас с Элизой можно было брать голыми руками.

Мы присели под подоконником, укрываясь от редких выстрелов.

– Нам отсюда не выбраться, Нат!

– Возможно.

– Ты так спокоен…

– Издержки профессии. Не стоит идти в военные, если не готов умереть без скулежа.

– А вот я бы пожила еще. Хотя… на моей могиле уже могла вырасти трава трехметровой вышины. Ты подарил мне эти полгода. Спасибо.

Я поцеловал ее в губы. Элиза ответила на поцелуй, затем мягко отстранилась.

– Не надо. А то совсем раскисну.

Пуля ударила в потолок, рикошетировав в стену. На нас с Элизой посыпались куски штукатурки.

– Возьми, – Элиза протянула мне обойму своего автомата. – Ты стреляешь намного лучше. Кто полезет в окно – сниму ножом.

Она прикинула в руке свой шестизарядный нож с вылетающими лезвиями.

– Горцы пока не догадываются, что нас осталось всего двое, потому не торопятся штурмовать. У нас есть полчаса, – сказал я Элизе.

Она долго молчала, прежде чем заговорить снова.

– Ты так никогда и не спросил, за что Хозяйка меня казнила.

– Наколола ее на чем-то…

– Да! Думаешь, я – вор! А знаешь, что все налоги Острова идут на один счет – личный Наоми Вартан? Хозяйка тратит эти средства, как хочет. И это не все. Семь лет назад драгоценная наша устроила резню торговцев орхой.

– Наркота – дерьмо, по большому счету… Тут я с Хозяйкой заодно.

– Она истребила всех крупных деляг. Мелюзга не в счет. Но… остался один король… точнее королева.

– Она лишь прикончила конкурентов?!

– Да, да, да! У меня глаза чуть не выскочили, когда я впервые увидела документы. Тайный бюджет Острова больше официального. Сумасшедшие деньги, сумасшедшая власть… Я отвела в свою сторону маленький ручеек. Думай обо мне, что хочешь. Если тот, кому дана клятва, недостоин ее…

– В тебе говорит обида, злость. Когда присягала Хозяйке, ты по-другому к ней относилась…

– Я любила ее. Боготворила. И прозрение мое наступило не сразу. Она порочит память той, чье имя приняла. К тому же, попросту невежда во всем, что касается конкретной работы. Общие слова – на это она горазда! Я с удовольствием водила ее за нос.

– Ну и…

– Она взяла манеру спрашивать меня: нет ли проблем, нужна ли помощь. Я отвечала: все в порядке. И вот однажды… – Элиза вздрогнула. – Однажды…

– Успокойся, – я взял ее за руку.

– Она выложила мне все, с подробностями. Кто-то меня сдал! Я стояла, как кролик перед удавом, всю парализовало, вот те правда! Никакого суда не было. Меня тут же вывели и… Там ты меня и нашел потом… Напротив приковали троих моих министров, кто был посвящен в дело… Как они проклинали меня! Какие страшные слова говорили, пока могли! Такая грязь… Я вроде бы должна раскаиваться, что подставила их, они погибли, а я жива… Нет! Не могу! До сих пор их ненавижу.

– А ее?

– Прости. Ты близок с ней, я забыла. Не знаю. Думаю – умру, если еще раз ее увижу.

Пули зацокали по наружной стене.

– Держись, Элиза! Началось!

Влетевшую в окно гранату я поймал на лету за длинную ручку и швырнул обратно. Грохнул взрыв. Мы с Элизой бросились вон из комнаты, ставшей для нас ловушкой и залегли на полу в коридоре. Горцы ожесточенно простреливали все окна. Развязка близилась, а мы даже не сумеем дорого продать свои жизни. Обидно.

Снаружи раздался оглушительный удар, за ним последовали отчаянные крики. И дробный сухой треск автоматов!

– Нат! – прошептала Элиза, – Слышишь?

– Да… Смотри в оба…

В разбитой двери мансарды показалась рослая бородатая фигура с карабином наперевес. Элиза лежа взмахнула ножом, острое, как бритва лезвие свистнуло в воздухе. Из взрезанного горла бородача хлынула кровь, он пошатнулся и рухнул ничком, раскинув ноги. А автоматные очереди снаружи звучали все чаще. Но скоро стрельба вокруг здания утихла, и мы услышали громкий голос:

– Эй, в доме! Есть кто живой?

Я подполз к пожарному выходу, выглянул одним глазом. По усеянному трупами внутреннему двору неторопливо продвигались бойцы эльберо. В полном облачении, в бронежилетах они чувствовали себя хозяевами положения.

Но тут еще одно зрелище приковало мое внимание. На высоте полутора тысяч метров в ровном строю двигалась на юго-восток восьмерка дирижаблей. Хозяйка не просто прислала нам вовремя подоспевшую подмогу. Вместе с тем, верная своему правилу воздавать по заслугам, она наносила по горным людям решительный контрудар.

– Нат Гариг и Элиза Маккиш! – крикнул я и поднялся на ноги.

Мы вместе спустились по разбитым ступеням. Вид у меня был не ахти, а вот Элиза, даже с перемазанными копотью щеками, в грязных майке и шортах смотрелась, дай бог. Кое у кого из бойцов глаза сразу загорелись. Один из них, излучающий силу и уверенность, подошел ко мне:

– Рад, что вы живы. Пойдемте. Она вас ждет.

Нас провели в один из домов на западной окраине Тира, куда не докатилась волна нашествия. В комнате, полной народа, среди незнакомых командиров частей я не сразу углядел милое лицо. Эна сама устремилась мне навстречу.

– Я успела, Нат! Успела!

Элиза старалась в упор ее не видеть, даже когда Эна коснулась пальцами ее запястья.

– Тебе я тоже рада.

– Это… правда?…

– Да. Не живи прошлым. Начнем с начала. Теперь мы лучше знаем друг друга.

– Попробую… – чуть слышно пробормотала Элиза и без сил упала на ближайший стул.

Отряды эльберо методично зачищали город. Через день на рейде Тира встал флагман адмирала Арни «Грозный». Здания, где горцы засели крепко, рушились под ударами его снарядов. Мы с Элизой знали, что надо радоваться близкому освобождению Тира, но не могли сдержать зубовного скрежета. Совсем недавно мы строили то, что сейчас разносили в пыль и щебень корабельные орудия.

Вскоре горцы применили новую тактику. Выставили в окнах захваченных ими домов заложников – женщин, детей, молодых мальчишек.

– Сволочи, гады, – сказала мне Элиза, когда мы с ней вошли в одно из оставленных горцами зданий, – как люди могут творить такое?

Полуобнаженный труп девушки с отрубленными руками еще не успели опознать и похоронить. Перед тем как убить, над ней надругались.

– Мы же убиваем животных. Для Народа гор люди – только они сами. Это не садизм, а освященная веками традиция, вошедшая в плоть и кровь. Горы не могут прокормить столько людей, и народ вынужден добывать пропитание грабежом соседей. Естественно не считать тех, кого убиваешь, людьми.

– Ты их оправдываешь? Вонючих козлов, они не моются по году, никогда не меняют белья… Грабя город, они первым делом хапают в домах одежду, чтобы одеться в чистое. Не ухаживают за собственными лежачими ранеными, будь то родной брат – они гордые, им стыдно выносить парашу!

– Ты меня не поняла. Считай Народ гор стихийным бедствием. Какое тут оправдание или осуждение?

– Не согласна! Я не сворачиваю головы курам, не душу котят ради удовольствия. Этих молодых парней обуревала животная страсть, голод по женщине. Но почему, почему насытившись, не оставить ее в живых?

– Элиза… По горским законам – изнасилование для женщины хуже смерти. Горянка сама убьет себя в таком случае. Та, что останется после такого жить – уже не человек. Нечистое существо. Брат убьет опозоренную сестру, жених невесту, отец дочь. Расправляясь с этой несчастной, горцы искренне считали, что делают для нее благо. А сейчас они используют наших женщин и детей, как живой щит. Требуют для себя беспрепятственного выхода из города. Только, думаю, Хозяйка пошлет их в известное не упоминаемое место…

Я угадал. Хозяйка не уступила горцам, дав частям эльберо приказ не считаться с возможной гибелью заложников. И многие из них пали от пуль не только горских, но и наших штурмовых групп… Хозяйка предупредила, чтобы сдавшихся Горных людей брали живьем.

Следующий после освобождения Тира день начался с уханья и рева парового экскаватора. Его огромный лязгающий ковш загребал, выносил и вываливал наружу горы жирного чернозема. Четыреста пленников мрачно смотрели, как растет и ширится ров. Самым на вид крепким и строптивым связали руки, остальные стойко и покорно ждали своей участи. Бежать невозможно, в охранении стояла сотня бойцов эльберо, каждому выдали по четыре запасных обоймы.

В отдалении раскочегаривались грейдеры, готовясь засыпать общую могилу, когда она заполниться трупами. Водителями посадили тех, у кого погибли близкие или друзья, так что жалость их не мучила, а совесть помалкивала.

Гигантская строительная машина, превращенная волей Хозяйки в механического гробокопателя, взмахнула напоследок могучей железной рукой с ковшом вместо кисти, взревев, развернулась и отъехала в сторону. Осужденных согнали на узкую полосу земли между рвом и грядой свежевынутого грунта. Они жались на краю могилы, ожидая града пуль, и в это время шеренга грейдеров начала свое наступление.

Не пересказать, что сталось с пленниками, когда до них дошло, какую смерть им приготовили. Такого воя, рыданий, проклятий и мольбы я не слыхал никогда в жизни. С воплями жертвы валились в сырую глубину и тонны земли обрушивались на них сверху. Кто-то попытался бежать, но упал под выстрелами. Хозяйка заранее приказала стрелять только по ногам, чтобы человек соскальзывал в свою могилу еще живым.

Крики стихли, кое-где во рву шевелилась земля, и доносились глухие стоны. Хозяйка, стоя рядом со мной, невозмутимо взирала на дело своей жестокой воли. Элиза, чуть поодаль, вся изжелта-бледная, боролась с тошнотой. Грейдеры сгребли последние остатки грунта и прошлись по нему пару раз, уплотняя. Мне стало не по себе.

– Мы переусердствовали! Месть наша – чрезмерная! – сказал я Эне.

Она холодно смерила меня взглядом, давая понять, что Эна далеко, а говорю я с Хозяйкой. Но, все же, снизошла до ответа:

– Религиозные устои этого народа очень прочны. По их вере душа умирающего, не сумев выйти через рот, останется в теле и умрет вместе с ним. Поэтому все виды смерти от удушья вызывают у них непреодолимый ужас. Народ гор получил хороший урок, и Тир надолго избавлен от набегов. Я ведь разорюсь, когда буду постоянно держать в Тире гарнизон. Карательная операция тоже влетает мне в копейку.

Элиза подошла, утирая рот платком, глаза ее блестели:

– Ты, бездарь!.. Не видишь дальше своего носа! Ты предвидела нашествие с гор? Нет? А то, что Тир – гиря, тянущая ко дну все хозяйство Острова? Тоже не замечаешь? Города строят не правители, а люди. Освободи наш край от налогов…

Я не на шутку испугался за Элизу. Сцена казни потрясла ее настолько, что она, похоже, забыла, с кем разговаривает. А Хозяйку забавляла ее злость.

– А что ты предвидела, Элиза? Свое мирное воцарение в Тире? Что я стану глотать слюни, глядя на твое здесь процветание? Своими руками выращу себе соперницу?

Элизу уже было не остановить.

– Так ты нарочно медлила?! Довела дело до битвы! Гадина! Коза бешеная!! Ты… только ты виновница всего, что случилось! Ты ничего не умеешь! Хотела выстроить город руками рабов, заключенных. Не вышло. Только свободные люди могут это сделать. Но ты противишься вольной торговле, не даешь нам быстро подняться, дрожишь за свою гнусную власть! Из животного страха рушишь то, что сама же создавала…

Хозяйка оборвала ее:

– Достаточно, Элиза.

Наступила тягостная пауза. Элиза осознала, что наговорила лишнего, ярость ее погасла, уступив место обреченности. Теперь ей можно вменить «поношение имени» и даже мое повторное заступничество не поможет…

Хозяйка задумчиво потерла подбородок.

– Понимаю твою боль. Ты прикипела к Тиру. А твоя интерпретация моих действий – любопытна и вполне может оказаться глубинно истинной. Но, при том, мне всегда казалось, что хроническая болезнь хорошо лечится переводом в острую форму. Что ж до вольности народа… Подготовь указ о льготах переселенцам, я подпишу.

Элиза искала во мне утешения, я тоже нуждался в нем, а Эна-Хозяйка не могла мне его дать, потому что сама была причиной моих терзаний. В тот день мы впервые стали с Элизой близки.

7. РУКА, ПОЛНАЯ СИЛЫ

Мы хоронили мертвых и считали потери. Погибла треть населения Тира. Коснулось и меня: не стало доброго приятеля Зига. Когда горцы ворвались в городской госпиталь, которым он заведовал, то перебили там всех раненых, оставив лишь персонал во главе с доком. Командир горцев заявил без обиняков:

– Ты тэпэр нашых лудэй лэчыт будэш!

Док успел застрелить его и еще троих, прежде чем сам упал бездыханным. Из остальных чудом уцелели две девушки медсестры: они притворились мертвыми среди груды тел, пока Горные люди довершали расправу.

К моему удивлению, Эна не оценила подвига дока.

– Он, в свое время, давал клятву Гиппократа.

– И что? Спасать жизни разбойников? Ты – формалистка.

– Конечно, спасать. Лечить. А, вылечив, убить любым доступным способом.

Женская логика.

Пятерых захваченных нами молодых горцев Хозяйка распорядилась оставить в живых. Их доставили на флагманском дирижабле, на берег Тиривы к Небесному мосту. «Дерзкий» снизился и выбросил трап. Пленным развязали руки, кроме одного, лишившегося рассудка – его сбросили на руки товарищей, когда те сошли на землю. Хозяйка напутствовала:

– Ступайте, юнцы! Несите весть: «Дороги за Тириву Горным людям нет».

Крутые стены ущелья почти смыкались в четырех сотнях метров внизу, где бесилась Тирива. Но в глаза бросалась не красота дикой горной реки, разрезавшей горный массив в неукротимом стремлении к морю, а скальная перемычка, соединявшая оба берега ущелья. Естественный мост казался до хрупкости невесомым, хотя представлял собой массу в добрую сотню тысяч тонн гранита. В незапамятные времена Тирива здесь пробила себе тоннель. К нашим дням остался один фрагмент обрушившегося за тысячелетия свода – Небесный мост, дорога из Горной страны вовне.

Четверо с трудом тащили своего утратившего разум приятеля. Они уже находились на середине широкой тропы, протоптанной пешими и конными за долгие годы переходов через Небесный мост, когда безумец вырвался из их рук. Побежал к краю, заскользил, кувыркаясь под уклон, сорвался и исчез из виду. Товарищи не пытались его остановить – себе дороже.

«Дерзкий» резко всплыл до двух тысяч метров, и мы быстро перелетели через Тириву. Я представил себе страх этих четырех парней, когда они провожали наш воздушный корабль взглядами. В первый день, когда прибыл воздушный флот, командиры экипажей имели приказ разобраться с непрерывно идущими в Тир от Небесного моста подкреплениями – пешими и конными отрядами горцев. Теперь Хозяйка приказала наносить удары вглубь Горной страны.

Погода стояла прекрасная – чистое небо, ветер слабый. В километре за нами следовали основные наши силы: «Гигант», «Дельфин», «Кусака», и «Пузатый чижик». Еще три корабля: «Задира», «Хулиган», «Мангуст», опередив нас на час, уже углубились в пределы Народа гор.

Я продолжал посматривать временами в тускло мерцающие линзами окуляры визира. Впереди по курсу ясная линия горизонта затуманилась. Когда мы подошли ближе, я увидел работу нашего авангарда: в долине меж двух невысоких горных хребтов горели посевы орхи. Наступил и наш черед: мы снизились над нетронутыми еще полями и скинули одну за другой двенадцать зажигательных бомб, взмыв вверх, когда их тяжесть перестала обременять брюхо «Дерзкого».

Эна, щурясь, следила, как разливается по Горной стране ее огненная месть. Ресницы ее трепетали. Я отгадал причину ее радости.

– Орха скоро поднимется в цене, Эна.

Она пожала плечами.

– Этот товар шел в Эгваль.

(Чтоб мне было промолчать, зная сугубую проницательность Эны…)

– Элиза наябедничала? «Королева орхи…»

Пейзаж внизу изменился, и я обратил на это внимание Эны:

– Пошли бахчи и огороды. А я думал, что горцы своими руками только орху растят.

– Орха – цветок священный, растить его не зазорно. Продажа сырца дает хорошую прибыль. За эти деньги воины гор приобретают, провиант, оружие и лошадей. Ты ведь обратил внимание, что они совершенно не используют стиксов.

– Это стиксы не используют их, – пошутил я. – Что Народ гор может им дать? Орху употребляют только люди.

Орха. Небольшой цветок со множеством узких, бархатистых на ощупь лепестков глубокого красного цвета. Черный венчик окружает цветок, как траурная кайма… Мысли мои и Эны текли по одному пути, потому что она вдруг сказала:

– Ращение и продажа красной орхи – основа существования Народа гор.

– А Острова? – не сдержался я.

– За шесть последних лет площади под орхой на Острове уменьшились на треть. Это минимум, покрывающий спрос без риска, что расплодятся во множестве подпольные плантации, которые я не смогу контролировать. Я хорошо понимаю, Нат, весь трагизм положения… Но… не можешь поймать дракона за хвост – оседлай его.

Она усмехнулась немного жалобно.

– Ты слышал версию Элизы. Вот тебе моя.

«Дерзкий» снизился, и я разглядел шеренгу оборванных, изможденных людей, работающих в огородах. Двое всадников с винтовками за плечами присматривали за батраками. Тень дирижабля накрыла их, и кто-то поднял голову, замахал руками. Следом этим и остальные побросали мотыги.

Оба всадника неторопливо сняли винтовки и так же неспешно застрелили первого, кто прекратил работу. Сначала прострелили ему обе ноги, затем руки и только потом добили выстрелом в голову. Остальные покорно подобрали сельхозинвентарь и вновь согнули спины.

Эна щелкнула тумблером переговорника:

– Командиру. Держать высоту и курс.

Земля вновь стала отдаляться, уходя вниз. Мы описали круг, вдалеке мелькнули односкатные крыши саманных домов. Небогатая деревня, если ее жители имеют всего полсотни рабов.

Командир вошел бледный, с испариной на лбу. Юнец. Из молодых да ранних. У себя в гвардии мы таких осаживали быстро.

– Над Рандой сбит «Хулиган».

Эна подняла брови.

– С каких пор меня перестали слушать? Я приказала всем держать высоту две тысячи.

– Они… стреляют из картечниц еще времен Тойво Тона. Жуткое орудие. Приспособили для вертикальной стрельбы и…

Когда Эна встала, она уже была Хозяйкой.

– Нат, примешь командование. А вы займите место второго пилота.

Через полчаса я увидел внизу гигантский костер, сквозь который просвечивали черные ребра каркаса. «Хулиган» перестал отвечать на радиообмен еще в воздухе. Вскоре, охваченный пламенем, он рухнул на равнину неподалеку от горской столицы. Из находившихся на борту не спасся никто.

Мы медленно снижались, заходя к Ранде с запада. Наш маневр с севера и юга повторяли «Задира» и «Мангуст». А четыре дирижабля, идущие следом, набрав высоту заведомо недосягаемую для оборонительного огня горцев, повисли над Рандой. Зелень садов, небольшое озеро, саманные дома с односкатными крышами, хранящие внутри прохладу даже в самую жестокую жару… Несколько больших домов в центре из обожженного до коричневого цвета кирпича.

Для уничтожения этого городка в пять тысяч населения потребовалось неполных два часа и четырнадцать штурмовых бомб. Каждая бомба разрывалась невысоко над землей, рассеивая облако взрывчатой взвеси, которая проникала внутрь зданий, в любые укрытия и через секунду воспламенялась.

Когда пожары внизу поутихли, «Дерзкий» снизился до швартовой высоты, и десантники ловко соскользнули по сброшенным тросам на землю. С нашей стороны Хозяйка сама возглавляла десант. Я вернул командование давешнему молодцу, он уже успокоился после гибели «Хулигана» и в дальнейшем не давал повода для нареканий. Хозяйка неодобрительно сверкнула глазами сквозь прозрачный овал капюшона, но не возразила прямо, и я присоединился к высадке.

Госпожа наша небрежно ступала впереди колонны, похожая на ангела посреди закованных в бронежилеты и стальные шлемы чертей. На усеянных щебнем и кусками коричневой сухой глины бывших улицах мы не встретили сопротивления. Я старался не всматриваться в лежащие среди развалин обезображенные трупы. С вакуумной бомбой шутки плохи.

Только один человек – наверное, последний уцелевший защитник Ранды успел, не таясь, выпустить в нашу сторону одну за другой пять пуль и упал под ответным огнем. Из наших никто не пострадал. Несколько уцелевших домов мы обстреляли из ручных гранатометов, и глинобитные здания осели в облаках красноватой пыли.

Через полчаса мы соединились с отрядом «Задиры», но десантники с «Мангуста» задерживались. Вскоре их командир радировал, что захватил в плен полсотни уцелевших жителей. Они укрылись у подножия чего-то, отдаленно напоминающего храм.

Это оказался невысокий плоский холм с идущей вглубь расселиной и вырубленными в ней широкими ступенями наверх. Ход заканчивался гладкой металлической стеной, в которой виднелся круглый, в полтора метра диаметром, люк. Сейчас он был открыт. Те, кто скрывался в недрах холма, спасаясь от обрушившейся на них с неба смерти, сами пожелали оставить свое убежище и толпились на плотно утоптанной площадке перед укрытием: десяток мужчин, остальные женщины с детьми. Угрюмые лица, ненавидящие взгляды.

– Ты можешь убить оставшихся, но никто не покорится тебе, не уронит достоинства Народа гор, – благообразный старик с седой, до пояса бородой, обращался прямо к Хозяйке, безошибочно определив в ней нашего вождя.

Хозяйка, поднявшаяся к святилищу в сопровождении меня и еще двенадцати бойцов, стояла перед престарелым лидером горцев и молча смотрела поверх его головы. Туда, где на темном металле над разверстой пастью входа виднелись глубоко вытравленные и до сих пор окончательно не стертые временем буквы: AVANTA – 17.

Рядом с патриархом находился еще один мужчина, молодой и, при том, совершенно необыкновенной наружности. Голый по пояс, моего роста, но в обхвате в пяток раз шире. Нос пуговкой на круглом лице, на лоснящемся животе многочисленные жировые складки, но под толстым слоем сала у этого борова угадывались крепкие мышцы.

Он ударил себя в грудь.

– Я – Рангун! Самый сильный человек в мире! Ни один раб не смеет сразиться со мной!

– Я те покажу, раб… – стоящий позади меня эльберовец освободился от бронежилета и каски и шагнул вперед.

– А ну, выходи, обезьяна!

Рангун вышел вразвалочку, с дебильной улыбкой на толстощекой физиономии и наш парень провел молниеносный прием. Разумеется, он сделал ошибку. Ни один отточенный тренировками удар не действует, как ты ожидаешь, если масса твоего противника под два центнера. Да еще если ты считаешь врага слабоумным.

Рангун схватил нашего бойца обеими руками поперек туловища, с легкостью поднял над головой и с силой бросил оземь. Хряснули кости, изо рта поверженного выплеснулась кровь. Мертв.

А Рангун, кривя в гневной гримасе рот, закричал нам:

– Теперь убейте меня! Ничтожные трусы! Бабы! Никто из вас больше не решиться выйти со мной один на один!

Хозяйка, все так же молча наблюдавшая схватку и ничуть не обескураженная происшедшим, проронила:

– Тебе повезло. Враг твой действовал неумно. А справлюсь с тобой даже я.

Мы ахнуть не успели, как Хозяйка освободилась от метаморфа. Я-то знал, что под ним она ничего больше не носит, но остальные нет. Из бойцов наших никто глазом не моргнул – вот образец дисциплины в эльберо. Горские женщины стыдливо отворачивались и прикрывали лица, а их мужчины не отрывали горячечных взглядов от нашей голой матери-командирши.

Богатырь издал гортанное восклицание и растерянно воззрился на белеющую обнаженным телом Хозяйку. А она сорвала платок с головы одной из горянок и, обернув вокруг бедер, завязала его на себе короткой юбочкой. Грудь ее осталась открытой.

– Так я тебя не пугаю? Будешь драться? – она подошла к нему совсем близко.

Богатырь подробно ответил, что с ней сделает, горский диалект отличался от общеупотребительной речи Мира не настолько, чтобы мы не поняли.

Хозяйка мотнула головой в нашу сторону: не мешать. И выставила согнутую в локте правую руку перед свирепой физиономией в жесте, глубоко оскорбительном для любого мужчины.

Рангун взревел, и его огромные волосатые руки обрушились на Хозяйку. И схватили воздух. Даже я, знавший, какая у Эны необычайная реакция, открыл рот от удивления. Она чуть отступила в сторону и могучий горец, потеряв равновесие, рухнул, выставив вперед руки, ничком у ее ног. Он только успел приподняться, как Хозяйка мгновенным ударом костяшек сжатых в кулак пальцев пробила ему височную кость. Тело богатыря разок дернулось и обмякло.

Хозяйка спокойно переоделась, бросив позаимствованный платок его владелице, та в ужасе отпрянула.

– Вы – отважные люди, великие воины, – она теперь обращалась к враждебно молчащим горцам, мужчинам и женщинам. – Жаль только, что мозгов у вас нет. Так же, как сила и мужество не спасли вашего богатыря, так не помогут они и Горному народу.

Метаморф не имел никаких видимых устройств усиления звука, но слова Хозяйки раскатывались грохотом над последними жителями Ранды. Престарелый патриарх, сложив руки крестом на груди, спокойно ждал своей участи. Последние слова Хозяйка обратила к нему:

– Я ухожу. Народу гор навсегда закрыт путь в земли Тира. Кто нарушит запрет, того постигнет смерть. Смерть страшная, после которой не будет воскрешения. Прощай… почтенный старец, помни мои слова. Рука моя полна силы.

Надо отдать старику должное, он не дрогнул:

– Бог над нами, рабы под нами. И наказана будет дерзость каждого, кто подымет голову выше наших сапог.

Он быстро повернулся боком, так что мы смогли увидеть глазастую смуглую девчушку за его спиной. Дуло обреза в ее руке смотрело прямо в голову Хозяйки, еще не укрытую метаморфом. Выстрел! Холод в сердце, пустота и внезапная радость,… когда я увидел, что горянка промахнулась. Хозяйка за треть секунды до выстрела отклонилась чуть в сторону, так презрительно и небрежно… Бластик в ее руке плавно взлетел вверх, и юная горянка выронила обрез. Глухо звякнув, он упал на жесткую землю, и тонкие пальцы отрезанной огненным лучом кисти все еще сжимали его рукоять. А девушка, не веря себе, глядела на свою изуродованную руку, потом дико вскрикнула и повалилась навзничь.

Хозяйка ткнула рукой в блестящей металлом перчатке в небо.

– Бог над вами!

Верху как раз делали круг два наших дирижабля!

– Рабы подо мной! МАРШ В СВОЕ ЛОГОВО! Огнеметчики… товьсь! Считаю до трех: раз…

Горские женщины, схватив детей, первыми обратились в бегство, их фигуры исчезали в круглом провале двери, ведущей в загадочное святилище. Белобородый поднял на руки бесчувственную девчонку, осмелившуюся покуситься на нашу Хозяйку, и гордо выпрямился, ожидая, когда вихрь пламени из армейского огнемета сожжет их обоих.

– Пошел на хрен, – Хозяйка уже превратилась в человека без лица и, когда метаморф закрывал ее целиком, не страшилась ни пуль, ни мелких осколков. И повернулась к нам. – Работа сделана, парни! Уходим…

Подобрала оружие горянки и передала мне. Рифленая рукоятка удобно легла в ладонь. «Крамер-2». Состоит на вооружении Эгваль…

Мы растянулись в походном порядке в колонну, Хозяйка шла впереди, я рядом. Темп она держала по-прежнему ровный, но пару раз едва не оступилась. Демонстративно не заметила моей руки, протянутой для поддержки. Когда мы отошли на тысячу шагов от уничтоженной Ранды, Хозяйка остановилась, внимательно глядя на северо-запад. Там в желтом вечернем небе низко над горизонтом тихо плыли две черные соринки. Прошло четверть полчаса, они завершили круг, и я опознал в одном из дирижаблей «Гигант» – самый крупный наш воздушный корабль, способный нести сотню бойцов. Ребята, не скрывали радости, ожидая, пока он снизится и выпустит трап. Мигом погрузились в десантный отсек, а мы с Хозяйкой прошли в командирский салон. К моему удивлению, там распоряжалась Элиза. Выставила вон двух офицеров и, когда мы остались с ней втроем, обрушилась на нас со сварливыми упреками:

– Без малого, сожжено все горючее. Потерян «Хулиган»! Провальная экспедиция обойдется нам…

Умеют некоторые женщины разом испортить тебе настроение! Я, наверное, выглядел достаточно свирепо, потому что Элиза тут же заткнулась. Разозлился я, понятно, зря: просто она перенервничала из-за нас. Из-за меня, точнее.

Хозяйка взяла со стола кофейник, отхлебнула прямо из носика. Потом уселась в кресло и, устало вытянув ноги, закрыла глаза. В уголках ее губ и под глазами лежали тени.

Пятизарядный «Крамер», совсем новый, я все еще держал в руках. Проверил магазин: пуст – горяночка истратила последний патрон, глянул на заводской номер. Ба! Даже не спилен. С армейских складов Майи стрелковым оружием приторговывают совершенные тупицы и циники. Положил его на стол и поспешно освободился от своей амуниции. Бросил бронежилет и шлем на пол, с удовольствием плюхнулся на диван.

Элиза осторожно села рядом со мной, подальше от Хозяйки.

– Тяжко?

– Немного.

– Что за цацку приволок?

– Трофей. Гвардейский карабин Эгваль.

Элиза сочувственно прикрыла мою ладонь своей. И аккуратно переменила тему разговора, покосившись на поникшую в кресле Хозяйку.

– Уложить ее на диван? Только я не знаю, как снять с нее эту штуку, – она имела в виду метаморф.

– Я тоже не умею. Пусть – так она чувствует себя защищенной.

Мы с Элизой бережно перенесли сомлевшую Хозяйку на диван, а сами долго молча пили кофе, пока Элиза снова не воззрилась на Эну.

– Что с ней? Так вымоталась.

Я коротко пересказал наши похождения.

– Не рассчитала сил.

Элиза покачала головой.

– Знаешь, Нат… Когда мы укладывали ее, мне показалось… Не умею выразить. Квинтэссенция горя. Самый одинокий и несчастный человек в Мире.

Эна уже спала глубоким сном и не слышала слов Элизы. Лицо ее разгладилось, утратило холодно-равнодушное выражение Хозяйки. Не течет ли в ней самой капля горской крови? Я вспомнил гордое достоинство горянок, их презрение ко всем, кто не их крови, кто не человек. Вряд ли мое предположение правильно. Во всяком случае, Эна не из Горной страны. Она говорит на таком необычном наречии, что искать сородичей ее надо черт знает, где. Может, этим и объясняется маниакальное стремление расширять пределы своего могущества? Ее больная душа тянется и тянется к родному дому и не находит дороги…

– Рыцари нынче хороши дрыхнуть! – я проснулся от ехидного замечания Эны. Элизы в каюте не было, Эна, стояла голышом рядом с креслом, в котором я остаток ночи давал храпака.

– Смотри, простудишься, – пробормотал я, оттягивая подъем на несколько секунд.

– Я не простужаюсь. Пошли в душ.

Мы стояли рядом, коричневые соски Эны касались моей груди. Облако водяной пыли поднималось снизу душевой кабинки, окутывая нас пряной свежестью. От Эны исходил запах пота и мускуса и я совершенно от него обалдел. Крепко прижал ее к себе, она уперлась, приподымаясь, ладонями в мои плечи и обхватила меня ногами.

– От тебя разит, как от сотни козлов сразу, – сказала.

– Не нравится?

– Нравится…

Больше мы не говорили. Говорили за нас наши истосковавшиеся тела. Я кончил первым и продолжал штурм, пока и Эна не взорвалась дрожью и стонами.

Силы у меня оставались, и я добавил еще, в результате мы оба вышли из душа, держась за стенки.

– Как хорошо! – Эна хлопнулась ничком на диван. – Ты великолепный любовник, знаешь ли?

– Знаю. Ты уже говорила. Разработай специальные воинские знаки отличия… – я пояснил, какие. – А на поясе носить бронзовую копию «личного оружия».

Хорошо зная Эну, я счел ее сдержанную полуулыбку веселым заливистым смехом.

За завтраком Эна говорила мало, постепенно входя в свой демонический образ.

– Через час сядем в порту Тира и перейдем на «Грозный». Арни проводит совет. Военные мной недовольны.

– Ты полагаешь…

– Нет! Исключено. Меня заменить некем и Арни это знает.

Эна – знамя, Эна – символ. Воплощенное могущество Острова. Позже Элиза сказала мне полностью древнее изречение, начало которого, походя, упомянула Хозяйка, обращаясь к старейшине горцев.

«Рука, полная силы, сделает больше, чем целый мешок, набитый правами».

В кают-компании «Грозного» кроме Арни и ряда высших офицеров я увидел Алека. Хозяйка холодно всем кивнула и заняла место рядом с Арни, предоставив тому вести собрание.

Арни речь свою держал сидя, заметив, что при его росте, что сидеть, что стоять, разница невелика. Гнев и досада прятались за его четкими фразами.

Военная кампания против Народа гор не доведена до логического конца. Уничтожено девять десятых посевов орхи, так что же – через год они возобновятся в полном объеме – это очевидно. Не установлен контроль над территорией – вновь надо ждать рейдов горцев, похищений людей, а если учесть, что мы не предприняли попыток освободить ныне удерживаемых в рабстве, то позорность ситуации так же ясна. Наконец, если мы с блеском сокрушили главный город Горной страны, то почему не развить успех, благо воздушный флот позволяет с легкостью осуществлять самые дерзновенные замыслы.

Против ожидания, Хозяйка не оспорила мнения верховного главнокомандующего. Неторопливо встала.

– Я согласна с первым адмиралом Острова. И, если мы так спешно сворачиваем операцию, то это не признак чьей-либо глупости или трусости. Численность Народа гор определена в четыреста тысяч, может немного меньше, скорее заметно больше. Не ринулись бы они вовне, будь способна Горная страна прокормить столько людей. Тысячелетие назад условиями существования они поставлены в эволюционный тупик: такое положение, при котором выживают только отважные, нет, беспредельно храбрые воины и суровые, стойкие женщины. Другого пути, кроме как грабить и порабощать соседей, у них нет – качества воина не совместимы с умениями земледельца. Скажите мне, какова численность экспедиционного корпуса, способного привести к повиновению подобный народ? При условии, что никто из них от мала до велика никогда не признает себя побежденным. Добавьте сюда непривычный климат и специфические болезни. Я ни гроша не дам за здоровье того, кто пил местную воду…

– Итак, – продолжала Хозяйка, – мы быстро лишимся двухсот тысяч отборных бойцов: убитыми из-за угла, или в мирных, на первый взгляд домах, умершими от дизентерии и так далее. Учтите также быстрое падение морального духа войска в условиях войны с партизанами. Мирного населения нет, каждый – враг.

Хозяйка излагала нам встающие в ее воображении картины спокойно, даже добродушно, но мне стало нехорошо. Я воочию увидел девочку, похожую на Ригли, с окровавленным серпом в руках… Корчащееся рядом тело солдата с вывороченными сизыми внутренностями… Вот я поднимаю автомат и очередь разрывает ей грудь…

Я не знал, что видели остальные, но наваждение достало всех, кого больше, кого меньше. Арни сидел, играя желваками: его логические доводы Хозяйка опрокидывала своим эмоциональным воздействием.

– Что касается рабов, то я не собираюсь положить за их освобождение ни одного своего солдата. Не из циничного экономического расчета – жизнь человеческую не измеришь в реалах. Но, кто стал рабом и выжил – рабом и пребудет. Такие подданные мне не нужны.

Вот почему нам останется только повторить опыт уничтожения Ранды, распространив его на все города и деревни Горной страны. Вплоть до отдельных домов на склонах ущелий! Дирижабль очень уязвим – мы в этом убедились. Движущийся среди сложного горного рельефа, он легко может быть сбит. Погибнет не только воздушный корабль с экипажем. Погибнут вложенные в него деньги и колоссальный труд. И… пусть даже потерями обойдемся малыми. Но сколько уже израсходовано бомб и горючего, во что нам это встало? И сколько понадобится еще? Но, осталась одна не рассмотренная нами возможность.

Артистически выдержала паузу.

– Алек, вы расскажете лучше меня, – и она расслабленно уселась в своем кресле.

Алек, все это время подпиравший ладонью щеку, встал. Копируя неспешные манеры своей госпожи, деликатно откашлялся в кулак.

– Тут у меня интересные снимки… – он опростал лежащий перед ним толстый конверт. – Разбирайте, смотрите…

Небесный мост, парящий в вышине над пропастью. Он же, окутанный облаком дыма. Навечно застывшая в падении расколотая каменная арка. Тысячи тонн камня, рушащиеся в Тириву. И ясное небо над ущельем, ставшим непреодолимой пропастью, разделившей земли Тира и Горную страну.

Последний снимок: буйство реки в теснине. Следовало признать: Народ гор попал в отчаянное положение. Тирива, даже приближаясь к морю, не была вполне судоходной. Расширяясь к устью до двухкилометровой ширины, выше него она обрушивалась вниз рядом красивейших водопадов,… но пароходам по ней не плавать. И пирогам горцев тоже. Но, все же, как жаль погибшего Небесного моста! Природа подарила его людям, как великодушное возмещение за непреодолимое препятствие – несущуюся с гор бешеную реку. Дар оказался не впрок.

Скорее всего, большинство горцев не найдут в себе решимости покинуть земли предков и уйти дальше на юг в поисках лучшей доли. Голод и внутренние распри в ближайшие годы сильно уменьшат их численность, и лет через сорок Народ гор исчезнет.

Алек, повинуясь кивку Хозяйки, сел и опять погрузился в размышления, как мне показалось, далекие от темы нашего собрания. Хозяйка сказала короткое заключительное слово, отметив мужество и профессионализм военных.

– …Будем помнить тех, кто погиб, ведомый долгом. Их близких я не оставлю. Не таясь, друзья, скажу: являюсь тем, кто я есть только благодаря вам.

Она склонилась перед нами в легком поклоне – игра, конечно, но меня, солдафона эдакого, прельстила. На сем толковище закончилось. С очевидностью последнее слово осталось за Хозяйкой, и мы проглотили этот факт, не поморщившись.

Остальные три дня до Вагнока оказались ничем не примечательны – в этом и состояла их прелесть. Один раз мы крепко выпили на пару с Арни – последнее время мы с ним неплохо ладили.

– Обставила нас хозяюшка, – не удержался я от замечания.

Арни усмехнулся, долил мой стакан.

– Видел бы ты ее, когда был жив Ури Ураниан. Дело быстро шло к войне, наступало время нанести упреждающий удар и отрезвить молодца… Драгоценная наша по стенам бегала, так была против, но мы ее уломали. Вроде уступила… На следующее утро хватились – нет ее. На столе указ: на время ее отсутствия Арни Сагелю, то бишь мне, заправлять лавочкой. А не вернусь, мол, написала – оплачьте и не поминайте лихом. На связь вышла, когда уже дело сделала. Я потом голову ей мыл: ты – наш символ, можно сказать – фигура… Как посмела так собой рисковать? Без команды поддержки, всего с пятком верных людей. Только фыркала в ответ: «Вместо того, чтоб варить вашу кашу, оказалось достаточным прибить одного дурака».

Я поднял свой стакан, посмотрел рубиновое вино на просвет.

– За мудрейшую нашу! Да будет здорова и всем довольна.

Арни поддержал мой шутливый тост, но вздохнул печально. Кажется, судьба моя такая: натыкаться постоянно на бывших любовников Эны. Хмель кружил голову и я, пожелав Арни спокойной ночи, отправился восвояси. Да только дважды не нашел двери каюты. Когда я вернулся к столу в третий раз, Арни взял меня за шиворот и, уложив на постель, сам растянулся во весь свой богатырский рост на полу на ворсистом, мягком ковре.

Арни еще сладко храпел, когда я стряхнул остатки наполненного алкогольным туманом сна. Нельзя так напиваться… Неслышно поднялся, сунул ноги в ботинки. Ничего… терпимо. На ногах стою, руки не дрожат, голова тяжелая, но не отваливается. Проходя мимо изящной работы бюро, заметил приоткрытую дверцу. Наверное, хмель еще не выветрился из меня окончательно, иначе я бы никогда не стал так по-детски играть в шпиона.

Стопки бумаг, личные письма, наброски местности… Я мельком глянул на Арни: дрыхнет. И стал рыться дальше. Небрежный рисунок на плотной желтоватой бумаге изображал наш Край Мира, там были обозначены Гана и Норденк, а на месте Тира стоял жирный восклицательный знак. Заштрихованная территория обозначала будущий протекторат, уравновешивающий Магистрат на воображаемой оси, где Гана оказывалась центром симметрии. И черный крест перечеркивал ареал обитания Народа Гор…

Я быстро сложил бумаги и вернул дверцу шкафчика в прежнее положение. И поспешил убраться вон. Источник стратегического вдохновения Эны стал мне очевиден. Эна… Каждого из своего окружения она безжалостно использовала, выжимала, как лимон, затем присваивала себе результаты, чтобы предстать перед людьми в качестве Хозяйки. Правитель и гениальный военачальник. Конструктор невиданного в Мире воздушного флота. Воссоздатель Тира. А еще (сказал я себе) – капризная, пустоголовая бабенка, очертя голову кидающаяся в авантюры вроде устранения «великого» Ури или нашего похода на «Драконе»… Испорченная и злая. Любимая моя женщина… Любимая.

Я поймал себя на том, что все время повторяю это слово. Зачем? Неужели я начал сомневаться в том, что на самом деле ее люблю?

Среди группы встречающих нас чиновников нетерпеливо переминалась Ригли, в короткой кожаной курточке и бриджах, облегающих худенькие стройные бедра. Завидев меня, пулей ринулась навстречу, каблучки ее дробно застучали по каменным плитам причала. Не посторонись с улыбкой окружающие, наверняка зашибла бы кого. Повисла на мне.

– Живой! Ты живой! Я исплакалась вся!

Я поцеловал ее, радостную, смеющуюся, а Хозяйка отвернулась от нас с деланным безразличием.

Вечер удлинил тени домов и деревьев на главной улице Вагнока. Ригли временами брала меня под локоть, глаза ее сияли. Сегодняшняя ночь тоже наша. Но думал я об Эне.

Она не поощряла наших с Ригли встреч, но и препятствий не чинила. Тем более в этот раз, после долгой разлуки. Последнее время Ригли замечательно похорошела, и Эне все труднее удавалось изображать атрофию такого чувства, как ревность. Бедная, она попалась в ловушку собственного обещания не замечать моих увлечений, данного еще в нашу бытность в экипаже «Дракона». Хорошо еще, что не подозревала о моих шашнях с Элизой.

Смеркалось, потянуло прохладой с моря. Вдоль улицы медленно разгорались фонари, но, почему-то, только каждый четвертый.

– А ты не знаешь? – изумилась моему неведению Ригли.

Мы остановились у лотка, и она взяла у продавца две длинные тонкие свечи и одну из них протянула мне. Свою зажгла о горящую в руках проходившей мимо женщины, та терпеливо подождала, пока оживет слабый огонек и молча пошла дальше. Я послушно повторил всю манипуляцию, забирая пламя от свечи Ригли.

– Сегодня – День Искупления!

Я не нашелся, что ответить. Выходит, не до конца усвоил еще обычаи Острова. Все больше мерцающих огоньков видел я повсюду в руках молчаливых людей. Когда мы с Ригли вышли на площадь, то замерли, глядя на удивительную картину: словно все звезды упали с небес на землю, и каждая продолжала тихо мерцать. Я постепенно уяснял себе происходящее. Растроганная Ригли шмыгала носом и у меня против воли навернулись на глазах слезы.

– Не плачь, Нат, не надо, – прошептала Ригли.

– Отчего же ты плачешь, маленькая?

Огонек свечи плясал в темноте, так дрожала ее слабая рука.

– Она принесла в Мир надежду, а мы отвергли и дар и посланницу. Бог вернул нам ее,… но по-другому. Теперь она – меч Божий.

На Адмиралтействе медленно и печально ударил гонг, и огни на площади стали гаснуть один за другим, пока не остались только два – в руках моей и Ригли. Не сговариваясь, мы с ней быстро задули их, и только горький запах тлеющих фитилей остался щекотать ноздри.

8. ТОНКА

Ранним утром я решил до завтрака побродить по саду и скоро очутился в уголке, где еще не бывал. Поднялся на невысокий холм, поросший редкими деревьями почти без листвы, с причудливо изогнутыми стволами. Около одного такого сказочного дракончика я увидел девушку в зеленом платье служанки. Узнал в ней Тонку – рыжую дурнушку, служанку Хозяйки.

– Здравствуйте, Нат! – она так мило меня приветствовала, что и я в ответ заулыбался до ушей.

– Привет… Тонка! Встречаете восход? – я тоже оценил красоту открывающихся сверху в утреннем тумане кварталов Вагнока.

Беседовать с Тонкой оказалось просто. Она легко и быстро меняла темы разговора так, что интерес собеседника никогда не пропадал. Вдобавок, у нее оказалась живая, выразительная мимика: Тонка могла отобразить своей мордашкой любую эмоцию. В конце концов, я понял, что заблуждался, считая Тонку некрасивой – она красива. Той особой душевной красотой, которую не всякий разглядит с первого раза. Ну и… фигурка-то у нее была ничего.

– Иногда думаю, что это все – мое! – она обвела рукой пейзаж пробуждающегося города. Виолу отсюда не было видно, но мы оба знали, что великая река Острова несет там свои воды к морю. Виольский водопад – настоящее чудо света.

Мы вместе направились во Дворец правительства и дружески расстались, вернувшись, каждый к своим делам: Хозяин Тира к государственным заботам, а ничтожная служанка к швабрам и тряпкам. Через час ко мне заглянула Ригли.

– Все шуршишь бумажками?

Я закрыл папку и бросил в ящик стола.

– У тебя есть другие предложения, маленькая?

– Я не маленькая, – надула губы Ригли.

– Виноват, прости. Не хотел обидеть. Приустал, видать, и стал невежлив, – я подыграл моему ребенку и она, довольная извинением, уселась мне на колени, прильнув алыми губами к уху:

– Держись от Тонки подальше!

– Ригли! – теперь я разыграл обиду. – Я не давал повода…

Она зажала мне рот узкой ладошкой и быстро зашептала:

– Я не ревную, просто с ней опасно связываться. А ты на рожон лезешь, ведь она…

И Ригли рассказала диковинную историю.

– …Потому она как прокаженная здесь, но терпит, не хочет уйти.

Ситуация.

– У нее есть опора?.. – неслышно спросил я Ригли в теплое ушко, а она помотала головой.

– Откуда? Но она не теряет надежды…

До меня постепенно начинало доходить. Ох, Тонка!

Ригли назидательно постучала меня по лбу согнутым пальчиком. И медленно приблизила свои губы к моим. Что-что, а целоваться она научилась.

Несколькими днями позже я закончил дела в Вагноке и подумывал вернуться в Тир – работы там навалом. Тянул только потому, что между мной и Эной пролегла некая неясность, и я не хотел прощаться с нею эдаким образом – на полуслове. Держалась она со мной ровно, можно сказать, дружелюбно, но… Короче, каждый раз, когда наши деловые с нею разговоры заканчивались, я не решался, как раньше, по-простому завалить ее в постель. Все ждал удобного случая поправить покосившиеся отношения.

В результате получил еще одну приватную встречу с Тонкой, хотя вряд ли она была ею подстроена. Вечером, воротясь из Адмиралтейства, завернул к покоям Эны (придумывая на ходу повод: за каким чертом приперся…) и застал увлекательную картину: полуголая Тонка натирала полы в уютной квартирке моей начальницы. Нежно сияла оранжевая светопанель на стене, окна распахнуты в темный вечерний сад, чтобы быстрее выветривался пряный запах мастики. Гибкая тень Тонки повторяла ее движения. Я уставился на стройную длинную ножку с привязанной к ступне щеткой. А Тонка, не прекращая своего занятия, озорно улыбнулась.

– Она сейчас придет, Нат! Я как раз управлюсь.

Я промямлил что-то невнятное, усаживаясь на диванчик при входе. Усеивающие личико и шею Тонки веснушки, только добавляли очарования, а фигурой она могла поспорить с Эной.

– Завтра мой день рождения… – Тонка копировала манеру Эны как бы рассуждать вслух. – Все думаю, как проще выставиться.

Она имела в виду угощение, которое именинник вроде нее – девушки из обслуги, ставил по обычаю своим товарищам.

– Хозяйка дала мне отгул, только чтоб здесь закончить… Вот и танцую, – Тонка снова мне улыбнулась.

Слово за слово и я чуть не пообещал ей тоже прийти, благо столик к торжеству Тонка собиралась накрывать прямо в саду. Боясь сболтнуть еще что-нибудь лишнее, я распрощался с хитренькой соблазнительницей.

По Дворцу правительства никто не мог шастать свободно: но мой статус давал проход в святая святых. Я прошел высоким гулким коридором: дверь в рабочий кабинет Эны была открыта, внутри горел свет. На громадном квадратном столе посередине кабинета, Эна расстелила карту известной части Мира и склонилась над ней, покусывая карандаш.

– Входи, Нат… – настроение у нее было хорошее.

– Аппетит разыгрался? После Горной страны? – мне было безразлично, о чем говорить, лишь бы говорить с ней.

– Интересно получается, Нат. В Эгваль живет круглым счетом четыреста миллионов человек.

Я удивился.

– Как тут сочтешь? На Острове легко провести перепись: указ Хозяйки и… на первый-второй рассчитайтесь. А посмотри сюда… – я обвел рукой оставшуюся часть стола. Остров выглядел ничтожным пятнышком рядом с необъятными просторами Эгваль.

– Эгваль сейчас – рыхлый конгломерат провинций, с преобладанием сельского населения… до поры. Мне известна численность крупных городов, а дальше – я экстраполирую. Простая формула.

У Эны серьезный недостаток: больше ума, чем положено женщине.

– Зачем тебе эти сложности?

– Самое время воздействовать. Потом такую глыбу не одолеть.

Я взъерошил ей волосы.

– Собралась мышка кота хоронить.

– Ага. Протекторат Ганы вместе с зависимой провинцией Мета – это двести миллионов. Магистрат – сто. Остров и его прямая кишка – Тир… здесь мы набираем примерно пятьдесят.

– Всего на твоей стороне чуть меньше половины компашки.

– Я не о том. Не собираюсь воевать. Подумать только: в Мире живет сейчас восемьсот миллионов человек… Через полтораста лет их станет тридцать миллиардов, а еще через столько же времени двадцать девять из них вымрут. Голод, болезни, жуткие войны буквально за корку хлеба. Каннибализм. Через четыреста лет, считая от сегодня, Мир обезлюдеет.

Фантазия Эны иногда поражала. Я так ей и сказал.

– …И не надо трагедий, Эна, радость моя. Нам не дожить. Пусть у праправнуков голова болит.

Я обнял ее и развернул спиной к столу.

– Бросай ученые занятия. Сейчас оттрахаю прямо на этой великолепной карте.

– Пусти! Войдет кто-нибудь.

– Без доклада к тебе входят только доктор Гаяр и я.

– Возгордился, смотри-ка! Отойди, я не в настроении…

Я знал, что Эне нравится, когда я ей грублю, и не отступился от своих грязных намерений. Спина ее коснулась крышки стола, Эна уперлась в мою грудь ладонями.

– В глаз получишь! Пусти!

Я добрался до заветной пряжки, и юбка Эны упала на пол. Плотный пергамент карты хрустко зашелестел, когда я приподняв на руках, опрокинул Эну на стол.

– М-м-м… – простонала она, выгибаясь подо мной. – Зверь…

Руки ее обвили мою шею с неистовой силой и на несколько минут я потерял представление обо всем.

Капля моей спермы растеклась к востоку от Майи.

– Новое море, – прокомментировала Эна. – Море любви.

Она наклонилась и слизнула ее. Мы поцеловались – уже без огня в груди, но испытывая тихую благодарность друг к другу.

– Подай мне шмотки, Нат. А то я попираю Эгваль голой задницей.

Ловко соскользнула со стола и стала одеваться.

– Оставь меня до завтра. Государственная женщина думать будет.

Мило-серьезная просьба выметаться на деле была приказом, и я распрощался вежливым кивком. А Эна вновь склонилась над картой, подобрав закатившийся под стол карандаш.

В приподнятом настроении я вышел наружу на темную террасу, гадая: Эна так и скоротает ночь в феерических фантазиях о судьбах Мира или придет позже ко мне? Ночь дышала абсолютным покоем над ее заколдованным царством – Двором Хозяйки. В звездном свете черными неподвижными силуэтами стояли деревья в саду. Две Сестры в безлунном небе подсказали мне, что уже третий час пополуночи. В темном воздухе временами бесшумно проносились смутные тени: летучие мыши. И тут до моего обострившегося слуха донеслись тихие голоса. Говорили двое.

– …Мальчишечка глупый. Мама сердиться будет.

– Не мама.

Первый голос заметно дрогнул.

– Зачем ты так… Она тебя любит. Вспомни, какую доску для катания подарила. А ты… Она же приезжает к тебе каждую неделю… – я узнал выговор Тонки.

– Мама не отдала бы меня в приют, – второй голос был нежным и чистым.

– Ты не понимаешь,… многого не понимаешь пока. Ну, зачем так поступил? Мало головомойки за первый раз? Ты же мог погибнуть, проходя заграждение.

– Я пришел к тебе.

Тонка тихо засмеялась.

– Так ты помнишь! Доброго слова никто не скажет, только ты. Спасибо… Пошли, переночуешь у меня.

Две тени скользнули к служебному входу. Сердце солдата не может вынести подобных таинственных штучек и, сойдя с террасы, я осторожно пошел следом. Скрипнула отворяемая дверь, и свет упал на фигуры Тонки и ее спутника. Меня разобрал смех: «кавалером» Тонки оказался мальчишка лет восьми. Уже не таясь, я подошел к ним, Тонка испуганно вздрогнула, а мальчик попытался закрыть ее собой. Препотешное зрелище.

Д-доброй ночи, Нат… – она узнала меня, и страх ее отпустил.

– Доброй, – я серьезно подал пацану руку, и он также серьезно ответил на рукопожатие.

Тонкокостный и темноглазый (отросшие волосы делали его похожим на девчонку) он смотрел на меня снизу вверх с достоинством взрослого человека.

Его «подруга» жаждала прояснить ситуацию:

– Кир – сын Пенелопы Картиг.

Пини – светловолосую, статную даму лет тридцати, жену Арни, я не раз встречал на собраниях Госсовета.

«Вот это да! Еще бы вам не сдружиться: вдове и внуку Великого Ваги!»

Тонка набралась храбрости пригласить меня на чашку чая в свою каморку под лестницей. Все слуги Двора Хозяйки жили в западном крыле первого этажа во вполне приличных квартирках, но Тонки это не касалось. Захламленный чулан, вот правильное определение ее обиталища. А для Кира это было желанное место, он не замечал его убогости. Сервиз у Тонки тоже оказался знатный: две треснувшие чашечки розового фарфора и черная глиняная кружка с отбитой ручкой. Я пожелал здравия обоим полуночникам и расстался с ними, крепко задумавшись. Что с того, что Тонка была когда-то наложницей полузабытого нынче правителя Острова, а Кир явно не родной сын Арни? Порядочная свинья – моя Эна.

Кстати, ко мне она так и не пришла.

С утра заседание Госсовета Хозяйка повела в ударном темпе, чтобы закончить к одиннадцати. Легким кивком давала понять, что все уяснила себе и очередной словоблуд должен немедленно заткнуться. Даже мрачный доклад Арни о будущем противостоянии Тира и Горной страны не вызвал у нее интереса. Только Пини она не прервала, лениво рисуя на листках для записок шаржи на окружающих. Выходило похоже – я видел хорошо, поскольку сидел рядом. Пини говорила о нуждах бедных, но достучаться до сердца Хозяйки министру по делам призрения не удалось.

– У кого денег нет – идет работать. Инвалиды и больные получают вспомоществование каждый лично для себя. Ни одной организации не дам ни копейки. Ворье…

Секретарь положил перед ней стопку разномастных визитных карточек. Хозяйка быстро просмотрела их, две порвала и сбросила на пол. Остальные сложила на маленький бронзовый поднос в общую кучу. Вспомнив что-то, быстро написала записку и отдала секретарю. Я не подглядывал, но раз Хозяйка не таилась от меня, то не стал играть в скромника.

Гордей! Напоминаю, что распоряжения П.К. не имеют силы, даже от моего имени. Мальчика отправьте обратно под строгим присмотром. Н.В.

Затем она нарисовала еще одну забавную рожицу и положила листок сверху остальных визиток. Я прочел подпись под картинкой: Тонка.

Бледно-розовый цвет камней пола перемежался с желтым, образуя огромное изображение знака солнца. По мере того, как темнело за окнами, все ярче разгорался свет потолочных панелей над заполнившей зал разношерстой толпой. Мундиры военных, парадные сюртуки штатских, вечерние платья женщин я описывать не собираюсь, скажу только, что на ум сразу приходили красочные клумбы в саду Хозяйки.

Сама же она – наш умелый садовник, окучивающая умы с той же легкостью, что и свои цветочки, восседала на троне в конце зала. Босая, в тех же задрипанных штанах и давно не стиранной цветной рубашке, завязанной на животе небрежным узлом. Оркестр вполсилы испускал марши и прочие воодушевляющие звуки, создавая праздничный фон. Впрочем, вру: никакого оркестра не было.

Заканчивалась процедура представления: Главный советник Ганы, молодой и надменный, отвесил четкий поклон и, получив в ответ пару одобрительных, ничего не значащих фраз, прошел к столу со своим именем на табличке. Я уже давно отрапортовал Эне и, усевшись на отведенное мне место, наблюдал за действом. Столы все были расставлены вдоль стен огромного зала, не иначе как с целью оставить простор для последующих танцев. Веселитесь люди, ликуйте. Так же, как остроумное звуковоспроизводящее устройство заменяло нам оркестр, так и радио Острова транслировало обращение к народу. Во множестве домов звучал сейчас проникновенный голос Хозяйки.

«Спасибо за то, что сердцем вы со мной… Это вы, все вы от мала до велика даете мне силы, крепите мой дух, чтобы провела я Остров через годы и испытания… Спасибо тебе, мой народ».

И раздавался затем вместо марша нежный и печальный вальс, от которого на глаза наворачивались слезы. Неподкупная и справедливая, великий правитель, оберегающая нас… Девять лет власти.

Я без труда поддерживал легкую застольную беседу с незнакомыми мне людьми: язык мой хоть и не длинный, но подвешен хорошо.

– Вы верите в переселение душ? – спросила сидящая рядом высокая худая женщина в светло-сером платье с рукавами-колокольчиками. Из украшений на ней была только серебряная цепочка с кулоном в форме символа иньянь.

– Нет, – ответил я. – Но иногда хочется верить. Тогда я стал бы в новой жизни кем-нибудь другим.

– Вы недовольны своим нынешним положением? Смотрю на вас и думаю: сей молодой человек неужто не подозревает, насколько он велик и могуч?

Я пригляделся к собеседнице: лет примерно сорока, немного изможденное лицо с резкими чертами, голова красиво посажена на длинной шее. Решил придерживаться шутливой манеры.

– Ну, не скажите. Как тот Самсон: только его обрили, как все могущество корова языком слизнула.

– Да нет. Ваша сила не в волосах. И не в голове. Если вас оскопить, тогда вы станете точно не нужны. Она перепробовала здесь всех, и потянуло на свежатинку. Подвернулись вы, только и всего.

Дружелюбные эти слова услышали многие, и я почувствовал, как к моему лицу приливает кровь. Не хватало еще краснеть, как мальчишка. Я подцепил листик салата и медленно его прожевал, раздумывая, что ответить заразе. Не иначе – старая дева, не упускающая случая сорвать на окружающих затаенную злость.

Наполнил свой бокал и встал, приглашая ее выпить со мной.

– Наверное, вы правы. Но что это меняет?

Она тоже встала, чокнулась со мной. Теперь я увидел табличку на столе: без имени, но с титулом. Великий Магистр Норденка.

– Вы решили, что я плохо к вам настроена?

– Скорее к ней…

Мы оба посмотрели на Хозяйку, склонившуюся к Арни, усевшемуся на ступенях трона, они что-то живо обсуждали. Потом Хозяйка встала, легко опершись о крутое плечо своего адмирала, и прошествовала к нам. Откуда-то взялся в ее руке высокий бокал. Она подходила к каждому столу, и я убедился, что всех присутствующих она знает в лицо и по именам. Пригубливала вино, для любого из гостей находила нужные слова, веселые и легкие, подстать празднику. Но глаза и губы ее не смеялись. Как будто сидело внутри нее туго свернутое жало, готовое в любую секунду распрямиться, ударить. Только на короткое время, когда ее бокал опустел, мне показалось, что сейчас треснет и осыплется скорлупа с ее души и вместо «каменной гостьи» – Хозяйки или экзальтированной Эны появится кто-то другой. Но ощущение это, продержавшись недолго, пропало.

– Забыла спросить: как дети? – дежурный свой вопрос она адресовала госпоже В.М.

– Спасибо. Все хорошо. Маринка вымахала в красивейшую кобылу – скоро замуж отдам. А Ян – школьник хоть и нерадивый, но талант в нем есть. Иногда думаю, что…

Хозяйка перебила:

– «Величайшее в великих – от матери. Отец – всегда только случайность». Так говорили древние и были правы.

Раскрасневшаяся Пини подошла к нашему столу, за ее веселостью крылась обида.

– Но почему, – обратилась она к Хозяйке, – почему ты так безжалостна к нему?

– А ты хочешь воспитать наследного принца? На наши головы?

Пини с коротким стоном отвернулась и тут госпожа В.М. ухватила ее за локоть.

– Сядь со мной, остынь, – она обняла Пини костлявой рукой. – Иной раз подумаешь, что мы попали из огня да в полымя, сестричка. Но мне – грех жаловаться, да и тебе тоже.

Музыка смолкла, это означало, что Хозяйка собирается говорить. Она вышла в центр зала, ее бокал снова был полон, от ног ее разбегались четыре огромные луча нарисованного на полу коловрата. Выдержала эффектную паузу, и когда ожидание стало нестерпимым, сказала:

– Негоже забывать предшественников. Я – та, кто я есть потому, что встала на плечи гигантов. Скоро тридцать лет, как Вагариус Картиг положил начало государственности Острова. Рядом с ним всегда стояла его сестра Бренда Алисия. Будем их помнить!

Осушила бокал до дна и бросила на пол, мы последовали ее примеру, и несколько секунд под нашими сводами стоял тонкий звон разбиваемого стекла. Хозяйка небрежно повернулась, не столько оглядывая нас, сколько позволяя всем налюбоваться собой. Я вздрогнул, когда она наступила на блестящие острые осколки, хрустнувшие под ее пятками. Сделала несколько шагов ко мне, и ни капли крови, ни одного пореза не увидел я на ее босых ступнях.

– Как тебе понравилось, Нат? – циничная усмешка пряталась в ее губах.

– Ты великолепна.

– Погоди, то ли еще будет… – Она вновь возвысила голос, обращаясь нам. – Дань ушедшим отдана, напомню еще кое о ком.

Приветственно подняла руку, и мы воззрились в указанном направлении. Нижняя моя челюсть медленно отвисла от удивления: у входа в зал стояла Тонка. Что за прелесть! Рыжие свои волосы она заплела в короткую толстую косу с голубым бантом. Полупрозрачная блузка с вышитыми восьмиконечными белыми ромашками почти не скрывала полные грудки, поддерживаемые кружевным лифом. Подражая Хозяйке, она завязала блузку внизу узлом, но сильнее оголив талию. Кусок белого ситца, обвязанный вокруг бедер, изображал собой короткую юбочку, открывающую стройные ноги, обутые в хлопчатобумажные босоножки на толстой пробковой подошве.

Обалдел не только я. Тонка шла к нам через зал, а вокруг раздавались восхищенные ахи да охи. «Сегодня у нее день рождения…» – вспомнил я. Они с Хозяйкой встали друг против друга, и самовластная повелительница Острова поцеловала самую ничтожную из своих служанок в губы. Для этого ей пришлось привстать на носки, так как на каблуках Тонка оказалась выше ее ростом. И поуже в кости и тоньше в талии… вообще сейчас она выглядела гибче и ловчее спортивно сложенной нашей начальницы. «Как-то Хозяйка это переживет?» – тревога моя оказалась напрасной.

– Прошу отнестись к Тонке со всем уважением, – сказала Хозяйка без тени насмешки. – Так же, как уважаю ее я. Она – сильный человек и, сложись события по-другому, может статься,… сейчас она принимала бы изъявления вашей преданности.

Рука об руку они поднялись по ступеням, и Хозяйка усадила Тонку на трон. Арни, так и проведший все это время в задумчивости, примостившись рядом со средоточием власти, скривил губы, но смолчал. Только искоса наблюдал за очередной причудой Хозяйки.

– Это мой тебе подарок, Тонка. На пять минут ты – Хозяйка Острова. Я не шучу. Сейчас твое слово – закон.

Тонка держалась молодцом – само достоинство. Не улыбнулась, не захихикала глупо. Минута прошла во всеобщем молчании, потом мы услышали ее негромкий голос:

– Во-первых, я благодарю ту, которая так хорошо управилась с полученным наследством. Не сгубила созданное до нее, но укрепила и приумножила. Во-вторых: дарую амнистию Арнольду Сагелю, виновному в мятеже против моего мужа – первого адмирала Острова.

– Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе… – проворчал Арни, но под взглядом настоящей Хозяйки смягчился. – Премного благодарен.

Он встал и отвесил Тонке сдержанный поклон. И мы видели, как ей это было приятно. Она получила немыслимый подарок и была по настоящему счастлива, впервые за долгое время. Подозревала ли, как дорого заплатит спустя всего несколько минут? А минуты летели быстро, и с ними кончалась сказка. Обеим женщинам передали бокалы, (изрядный запас пришлось сделать на это торжество!), и истинная Хозяйка сказала:

– Пью за тебя, Тонка, за твой характер, твое мужество.

Бокалы зазвенели, соприкоснувшись, рука Тонки слегка задрожала. И время ее истекло.

– Без двух месяцев девять лет назад… Помнишь ли, что сказала мне, Тонка?

– Я была слишком молода,… не умела себя вести. Если возможно, я хочу извиниться перед тобой. Я всегда хотела это сделать.

– Ты знала, что это невозможно.

– Да…

Хозяйка повернулась к нам, толпящимся вокруг, внимавшим их загадочному диалогу, хотя кое-кто здесь, похоже, знал, о чем речь. Арни хмурился, комендант города Дерек мотнул гривастой головой, выругавшись сквозь зубы. Пини буквально повисла, внезапно обессилев, на своей старшей подруге госпоже В.М. А Хозяйка чихать хотела на эти эмоции, ее черный, бархатный голос зазвучал на весь зал:

– Я не милую приговоренных, но могу дать отсрочку. Глупая девочка, жаждавшая стать мученицей, не должна была умереть, не научившись ценить жизнь. Сегодня срок отложенной казни истек. Стража! Возьмите ее и повесьте здесь, в этом зале!

Наверное, Тонка хотела встать так же спокойно и гордо, но нервы подвели ее. Она споткнулась, зацепившись обувью за край ступеньки, и полетела вниз, не успев даже вскрикнуть. И я подхватил ее! Увидел испуг в зеленых глазах. Тонка тянулась ко мне, видя во мне единственную защиту и шанс на спасение. Вцепилась в меня, я ответил крепким объятием, решив, что не дам ее в обиду. Ощутил под ладонями горячую гибкую спину.

Свет в зале стал меркнуть, и остался только в центре, где охрана готовила импровизированную виселицу. Безликие, в цивильной одежде, они весь вечер ошивались среди нас, присматривая за дорогими гостями. Теперь готовились исполнить еще одно задание своей госпожи. Я увидел ее совсем близко, просипел:

– Ты не смеешь,… не позволяю тебе!

В шею мне уперлось дуло игломета-парализатора.

– Не волнуйтесь, господин Гариг.

Гордей. Я не любил этого смуглого, жилистого, тонкогубого типа. Он ведал охраной Хозяйки, но не только. Напрасно Арни считал свою военную разведку единственным ведомством подобного рода на Острове. Убийство Ури Ураниана – не случайно удавшаяся авантюра. Без скрупулезной подготовки всей одержимости Эны не достало бы для успеха. Слава Гордею и его соратникам. Теперь он самолично приводил меня в чувство.

– Нат… Я люблю тебя. Поверь,… не могу солгать, – прошептала Тонка и горестно вскрикнула, когда ее оторвали от меня. Двое молчаливых стражей остались подле меня, на случай, если вздумаю еще выпендриваться, а Тонку вытащили на середину освещенного круга, где из-под высокого потолка уже свисала длинная веревка с петлей. Хозяйка жестом увлекла всех смотреть на предстоящее зрелище, но нас и так тянуло туда, как магнитом. Ничего больше не сказала Тонка никому из множества окруживших ее людей, пока палачи готовили ее к казни. Поежилась, когда петля охватила ей горло, глубоко вздохнула, пошевелила кистями связанных за спиной рук, бросила короткий взгляд в сторону. Она искала меня!

Палач стал медленно подтягивать веревку, скрипнул блок под потолком и стройные голые ноги Тонки оторвались от пола. Расстояние от подошв ее белых босоножек до пола было не больше сантиметра, и она с силой вытягивалась в попытках достать такую близкую опору. Голова ее склонилась на грудь, в горле послышалось тихое урчание. Хозяйка встала рядом, придирчиво разглядывая вздрагивающее в воздухе тело, как смотрит художник на свое новое произведение.

Тонка сохраняла сознание около минуты и дважды попыталась лягнуть Хозяйку, но та лишь слегка посторонилась. Постепенно удивленно открытые глаза Тонки затуманились болью, дыхание стало хриплым, из приоткрытого рта потекли тонкие ниточки слюны. Лицо покраснело, губы вздулись. Еще полминуты продолжались судорожные движения тела и вдруг оно обмякло, безвольно раскачиваясь… Среди зрителей всей этой фантасмагории пронесся шелестящий вздох. Да, мы могли вздохнуть полной грудью и поблагодарить судьбу за то, что пронесла нехороший жребий мимо каждого из нас.

На юбке Тонки внизу живота расплылось влажное пятно. Палач продолжал удерживать ее тело на весу, под его серой хламидой вздулись мощные мускулы. Но тут Хозяйка небрежно кивнула ему, и он отпустил веревку. Тело Тонки скользнуло вниз и тряпичной куклой распласталось на гладком каменном полу. Свет в зале разгорелся снова, и я увидел дока Гаяра с его обычной кислой миной на физиономии. Не поздоровавшись, он отпихнул кого-то локтем, наклонился, встав на колени над Тонкой и стал делать ей искусственное дыхание. Его помощник извлек из несессера шприц. Потом бедняжку уложили на снятую со стола скатерть и унесли. Уходя, Рональд Гаяр выглядел еще мрачнее, чем когда появился.

– Оригинальный танец исполнила для нас Тонка. – Хозяйка изволила пошутить в своей неулыбчивой манере. – А мы вернемся к классике. Или… кто-то хочет повторить ее опыт?.. – под ее взглядом гости попятились.

И опять заиграла музыка, а Хозяйка подошла ко мне, приглашая танцевать. Вела она танец уверенно, так же, как властвовала над подданными.

– Я не позволила тебе вмешаться, как прошлый раз. Что хмуришься?

Я следил, как бы не наступить ей на босые ножки – признаться, был порядком деморализован.

– …Зачем?..

– Ни о чем не спрашивай. Я не жестока. И… хватит о грустном, смотри-ка лучше: у нас новая гостья.

И я увидел легкую фигурку в солнечно-желтом платье. Ригли была хороша до невозможности, так что, глядя на нее, хотелось заплакать от радости, что тебе выпало встретить такую девочку. И вдруг от внезапного жуткого подозрения у меня аж заплелись ноги, и Хозяйке пришлось поддержать меня своей твердой рукой.

– Нат, по-твоему, она будет так же храбра?

Я встал столбом посреди скользящих в танце пар, Хозяйка тоже и мы уставились друг на друга. Остальные делали вид, что не замечают живописной скульптурной группы: «Хозяйка Острова и Хозяин Тира обсуждают важные государственные вопросы». Затем Хозяйка прильнула ко мне.

– Я пошутила.

9. ВИОЛЬСКИЙ ВОДОПАД

Ригли оторвалась от своего очередного кавалера и прошлась, кружась волчком, отчего платье на ее тоненькой фигурке встало желтым колоколом. Затормозилась она, схватившись за меня.

– Хватит сачковать, давай со мной! – они с Хозяйкой обменялись понимающими взглядами.

Ригли легко двигалась в танце, успевая улыбаться мне, глазеть по сторонам и говорить безумолку:

– А почему ты не сказал ей, чтобы пригласила меня пораньше. А то я такое пропустила!

Бесполезно было вразумлять ее, учить сочувствию к чужой беде. Не стал я и делиться с ней своими опасениями, что острый язычок Ригли вкупе с ее близостью к Хозяйке легко может довести до беды. У той ведь своеобразное чувство юмора.

– Я не знал. И никто не думал, что у Хозяйки такая долгая память. «Кроме самой Тонки. Как жила она девять лет под дамокловым мечом? Как не сломалась? Почему не бежала, куда глаза глядят, а рискнула жизнью ради призрачной мечты? «Наследница Ваги…» И почему Хозяйка не довершила дело – ведь ей ни к чему даже такие опереточные, нелепые соперницы вроде Тонки».

– Она умерла? – Ригли тоже думала о Тонке.

– Я поцелую тебя, чтобы ты замолчала.

Она подпрыгнула в движении и повисла на мне, подогнув ноги, пока я целовал ее под аплодисменты зала. Всеобщий первый шок сменялся атмосферой слегка истерического веселья, она сближала нас, независимо от чинов и званий. Я отпустил Ригли и она ловко «приземлилась» на стул рядом с госпожой В.М., задумчиво взиравшей на торжество, подперев кулаком подбородок.

– А почему вы не танцуете? – требовательно осведомилась у нее Ригли и, подумав, представилась: – Я – Реджина…

– Можешь звать меня Урсулой. Это имя ничем не хуже любого другого, тем более носила я его порядочно лет. А не танцую, потому, как не умею. Но люблю смотреть на танцы. Тебе нравиться здесь?

– Очень!

– Не обижают?

– Что вы! Она добрая.

– Прекрасно, – и, адресуясь ко мне, – Тойво тоже умел ладить с детьми.

– Не понял?

– Его называли «Великим чистильщиком». Она чем-то походит на него. Глядите.

Хозяйка снова стояла у своего королевского сиденья, опять-таки дискутируя с Арни, потом повернулась к залу, приняв вид гордый и строгий.

– Хана веселью, – прокомментировала В.М., и ее грубый выговор не вязался с утонченным обликом Великого Магистра.

– Мы только начали… – забунтовала Ригли.

– Она всегда закругляет действо до того, как оно перерастает в оргию. Дисциплинку блюдет. Внешне. Надо соответствовать образу.

– Вы сильно не любите ее? Так исходите желчью… – я был пьян достаточно, чтобы стать откровенным.

– Смотрю непредвзято, только и всего. Ограниченная, несмотря на весь свой ум, пижонка, себялюбка. Мы должны ее беречь.

Я удивился:

– Последнее с первым у вас не вяжется.

В.М. вздохнула.

– Чего не понять? Снова карточный домик власти выстроен под одного человека. А ей хоть бы хны: «После меня хоть потоп…» – Тойво тоже так считал. Не станет ее – и мы все провалимся в тартарары.

– Но остаются эльберо. Опираясь на них, новый правитель…

– Неужто? Костяк эльберо до сих пор составляют элитные отряды Тойво Тона, те, что избегли в свое время Тирской мясорубки. И они повинуются только ему.

Голова моя шла кругом не только от выпитого.

– Окститесь! Тойво мертв.

– Это мы с вами так думаем. А многие видят его в ней.

В.М. встала и мы вслед за нею. К этому времени все взоры обратились к Хозяйке, а она подняла руку в заключительном приветственном жесте.

– И все-е-о?.. – протянула Ригли.

– Наверно, нас сейчас заставят спеть что-то верноподданническое… – предположил я. – Так я слов не знаю.

– Не волнуйтесь. Их никто не знает. Сейчас пойдет фонограмма.

И грянула мелодия, и завел свою песню хор. Я старался не поддаваться общему настрою. Шевеля губами в такт музыке, спросил:

– Что за умник написал гимн в ритме вальса? Под него танцевать можно – смех!

– Я, – ответила В.М. – Чтоб мелодия запоминалась. Заткнитесь.

Настанет этот день, знаем мы: он придет,

Когда проснется Мир, и Она нас ведет –

Надежда наша добрая, Мир ее ждал,

Так славьте люди, славьте Наоми Вартан!

Страдала, ради нас не жалела себя

И в самый тяжкий час, свою душу крепя,

Решилась людям в жертву себя принести,

Когда не знали мы, как беду отвести.

– Да здравствует Хозяйка, – зычно рявкнул Дерек и мы все, разогретые вином, танцами, атмосферой странного праздника (с показательной, так и незавершенной казнью…) дружно заорали:

– Да здравствует!.. Слава Хозяйке! Ур-р-а-а!

У мужиков были красные от возбуждения лица, женщины плакали в экстазе, возводили очи горе и воздевали руки к окрашенному в лазоревый цвет потолку, аки к небесам. Даже я радостно кричал что-то восторженное, и мне было хорошо, пока Хозяйка слала нам свое божественное благословение – уменья красиво позировать ей не занимать. А потом она быстро сошла со своего пьедестала и скрылась в узкой двери в стене позади трона.

И эта стена, сложенная из тысяч плиток матового стекла, вдруг осветилась, но каждый ее квадратный кусочек имел свою яркость. И мы увидели гигантскую карту нашего края Мира. Остров и союзные территории: Магистрат, Мета, Протекторат Ганы… И, особо очерченный, новый протекторат Тир, где даже территории Народа Гор показаны, как присоединенные к нему. Какой огромный союз! Потрясающее впечатление.

Полупрозрачный знак солнца перечеркнул карту, она отодвинулась вглубь, уменьшившись в размере, и стало ясно, что она нарисована на стене какого-то другого помещения, которое мы видели благодаря чудесному оптическому ухищрению. И в эту таинственную комнату вошла Хозяйка, обернулась к нам, повторила, как совсем недавно, знакомое приветствие – живое, подвижное, подлинное изображение! Ее усиленный динамиками мягкий грудной голос разнесся по залу:

– Восходит лишь та заря, к которой мы пробудились сами. Восстаньте люди и идите за мной!

Изображение начало расти, пока на стене не застыл огромный портрет Хозяйки.

…И смертью смерть свою, дерзновенно поправ,

Спасла для нас весь Мир, доказав, кто был прав.

Теперь, когда покой и порядок нам дан,

Мы рады славить, рады Наоми Вартан!

Зал бесновался в пароксизме обожания, и сам я ощущал свою готовность следовать любым приказам, отдать жизнь, повинуясь легкому взмаху этих темных ресниц. Госпожа В.М. обнимала Ригли за худенькие плечи и выглядела очень довольной – талантливый сценарист? «Короля играет свита», ее высочество Хозяйку Острова тоже, и я в их числе.

Внизу экрана побежали справа налево крупные буквы, сложившись в обращение: СПАСИБО ВСЕМ, КТО ПРИШЕЛ КО МНЕ… Я – ТА, КТО Я ЕСТЬ ЛИШЬ БЛАГОДАРЯ ВАМ.

«Слава Наоми! Пусть тебя давно нет – слава… Восстань из мертвых: сильно удивишься, какие странные плоды дала твоя памятная авантюра…»

Вкусный запах щекотал ноздри: Ригли на кухне, повязав фартук на голое тело, жарила яичницу с ветчиной. Пошевелила лопатками, ежась от попавшей на кожу капельки горячего масла со сковороды. Обернулась ко мне:

– Хватит валяться, соня! Чурбан бесчувственный… – она явно дразнила меня за то, что не занялся с ней вчера любовью.

Я ринулся в душ и через пять минут, бодрый, как солдат в самоволке, сел к столу. Ригли положила мне солидную порцию.

– Лопай. Сил набирайся!

Я налег на еду: у моей девочки явно прорезался кулинарный талант. Главное правило приготовления яичницы – медленный огонь – Ригли усвоила. Впервые мне пришло в голову, что из Ригли выйдет хорошая жена…

– Ты не сердись, – я говорил с набитым ртом. – Но когда ты, вдоволь натанцевавшись, напрыгавшись, выпив, страшное дело для такого худенького тельца: полный фужер шампанского, дотащилась, зевая и тря кулаками глаза до моей хаты…

– Не ври!

– …То рухнула на постель и дрыхла без задних ног до позднего утра…

– Прожевал? – деловито осведомилась Ригли.

– Угу-м…

– А тогда получай, врун несчастный! – она встала и изо всех сил ляпнула меня ладошкой по голой спине. Я схватил Ригли за осиную талию и усадил себе на колени.

– Подожди… – она дотянулась до морозильника и извлекла из его недр кувшин апельсинного сока.

– Пей и… – она развязывала поясок халата.

Как любой молодой мужчина, по утрам я чувствовал себя Гераклом перед свершением тринадцатого подвига и уже предвкушал, как зверски возьму Ригли.

Позади нас, на стене, заверещал телефон. Голос в трубке звучал строго:

– Доброе утро. Я тебя жду… – и Хозяйка дала отбой.

Ригли, с ее тонким слухом, все услышала. Нахмурилась, опустила голову. Шепнула:

– Иди…

Чертова служба! Я нехотя натянул на себя мундир, Ригли успела начистить мои ботинки, и я отправился к «ее высочеству». Коридор, второй, поворот налево, где вверху под потолком блестит линза сторожевой системы… Вот и квартира Эны – шикарная, уютная, не то, что мой одноместный «номер». (Впрочем, мое постоянное место жительства – Тир и я уже здорово засиделся при Дворе).

– Ну, здравствуй еще раз, – Хозяйка умудрилась в дружелюбные слова не вложить ни капли теплоты. – Есть у меня для тебя задание. Справишься только ты… Перестань хмуриться. Оторвался от одной потаскушки, пришел к другой – ничего не потерял.

Она и вправду выглядела обалденно. Как не было наполовину бессонной ночи, словно не отнял, а наоборот, добавил ей сил вчерашний прием. Умытая, чистенькая, свежая… в строгом костюме: темные юбка и жакет поверх белоснежной блузки – обычная ее «униформа». Вдобавок, она успела подстричься и выглядела совсем девчонкой. А ведь она старше меня на пяток лет, не меньше, если только правящая Островом камарилья не водрузила ее на престол примерно в возрасте Ригли.

Мое плохое настроение от нее не укрылось, хотя, клянусь, я тщательно разглаживал все морщины неудовольствия на своей физиономии. Такая проницательность разозлила меня еще больше.

– А что ты сделала с третьей? – спросил я резко. – Неужто измывалась над Тонкой только потому, что она, глупая, проявила ко мне интерес?

– Она не глупая. И ее интерес к тебе объяснялся не твоими мужскими достоинствами, – Хозяйка, походя, ткнула в больное место, уже расковырянное госпожой В.М. – Ты ей нужен был, как потенциальный союзник: Хозяин Тира – фигура сильная.

– Это все – твоя паранойя. Даже в посудомойке видишь соперницу. Где теперь Тонка, что с ней сделали?

Глаза Хозяйки сузились.

– Не пререкайся со мной, пожалуйста, и послушай меня. И не стой столбом, сядь.

Я уселся напротив, ее глаза затягивали в себя, как омут.

– Человек, соперник, враг… может получиться из никого. Откуда ты знаешь, может, и я раньше свиней пасла? И, хватит,… давай о деле, – она оборвала себя. – Ты не в духе, но сейчас успокоишься. Все хорошо.

«Не все…»

– Тонка в порядке, скоро мы с ней простимся, – Хозяйка заметила в своих словах зловещую двусмысленность и досадливо поморщилась.

Встала.

– Не веришь мне. Идем.

Хорошо оборудованный лазарет располагался в подземном этаже. Палату заливал солнечный свет, исходящий из продольных прорезей в толстых, тянувшихся под потолком трубах. Он слегка мерк, когда солнце снаружи скрывалось за облаком, и разгорался вновь, когда тучка уходила.

– Пять минут, больше не дам. Лучше б вовсе не приходили. – Гаяр не церемонился даже с Хозяйкой.

– Мне хватит. Тонка,… слышишь меня?

Глаза на прозрачно-бледном лице наполнились ужасом, запекшиеся губы беззвучно шевельнулись.

– Вечно не везет мне с тобой, Тонка. То недосуг казнить тебя, то веревка оборвется…

Тонка съежилась под одеялом, словно желая исчезнуть, стать невидимой, а Хозяйка продолжала свой издевательский монолог.

– Снилось мне, Тонка – о тебе. Что будущее у тебя – светлое: добьешься успеха, блистать будешь, шагать по головам поклонников. Богатство так же тебя ждет. И все это – не здесь.

Тонка отвечала чуть слышно:

– Я… сделаю, как ты хочешь. Уеду… навсегда… Только…

Губы ее скривились в беззвучном плаче.

– Не убивай меня больше!

Хозяйка взяла меня под руку, давая понять, что уходим. Я оглянулся напоследок: рыжая голова Тонки утопает в подушке, глаза устало закрыты. Такой ее и запомнил, потому что никогда не встретил снова. Мы с Хозяйкой, уже мирно настроенные друг к другу, вернулись в ее кабинет. Она кинула мне через стол свернутую вчетверо газету.

Номер «Голоса народа» трехдневной давности был для меня (неожиданно!), как весточка из родного дома. Я читал торопливо, через строчку, улавливая общий тревожный смысл.

К гражданам Эгваль!

…Верные своему долгу… стремясь не допустить развала государства… преодолеть паралич власти… пресечь разгул коррупции и казнокрадства… вооруженные силы взяли власть в стране в свои руки… Образован Комитет национального спасения в составе… Гвардия надежно контролирует столицу и центры всех провинций, любые проявления неповиновения будут наказываться по законам чрезвычайного положения. Обстановка не терпит нерешительности, промедление подобно смерти. Верю в силу и разум народа Эгваль.

Председатель КНС, команданте

Авель Орьега.

– Ты – мой посланник, отнюдь не шпион. Передашь письмо, расскажешь обо мне,… что посчитаешь важным. Помни: мир с Эгваль нужен мне, а не война. Позже я дам тебе еще инструкции, а пока… готовься. Соберись с мыслями – вы же с полковником давние друзья. Он очень хорошо к тебе относится.

Она встала, нежная и суровая. «Радость – видеть тебя. Счастье – служить тебе».

– Ступай. Отдыхай до вечера: работа впереди трудная. Я на тебя надеюсь.

Кабинет Авеля оказался большим и неуютным. От прежнего хозяина в нем мало что осталось, а новый его еще не обжил. Темное прямоугольное пятно на обоях напоминало о стоявшем некогда у стены шкафе, два кресла у широкого окна завалены папками в синих и желтых переплетах. Авель сидел за столом, но, завидев меня, поднялся навстречу. Мы обнялись.

– Ну, здравствуй, сынок.

– Здравствуйте… Авель.

Он вздохнул, снова усаживаясь за обширный, темного дерева, стол.

– Присаживайся ближе.

Вид у моего бывшего высшего начальника был не вполне здоровый, но держался он бодро. Вынул сигарету, повертел в пальцах, сломал и сунул в пепельницу.

– Видишь,… курить бросил. А ты – по-прежнему стоик? Ну и хорошо.

Я уселся напротив него, странным образом ощущая, что пришел домой.

– Дай взглянуть на тебя. Хорош. Я не сразу поверил, когда узнал, что фаворита Хозяйки зовут Нат Гариг и он – выходец с Эгваль. Сомнения исчезли, когда я получил от правительницы Острова письмо. В нем она – сама любезность. Расхваливает тебя, просит доверять. Ты сделал великую карьеру, сынок. Поздравляю.

– Спасибо… Авель, но не за что. Все – случайность.

– Когда речь заходит обо всем, что связано с этой женщиной – о случайностях забудь, – он добродушно рассмеялся. – Глядя на ее последние успехи, я переменил свое о ней мнение. В лучшую сторону. Изощренный ум, выдающийся политик. Но… опасения остались.

Авель примолк, зверски угробил еще одну сигарету, поднял тяжелые веки:

– Власть, могущество. Одного этого довольно, чтобы превратить женщину в зверя. Добавь сюда неуравновешенную психику.

Меня задели его намеки.

– Авель! Не верьте сказке, что у власти может удержаться человек, убивающий людей лишь по прихоти своей порочной натуры! Эна – не сумасшедшая. И без причины не карает. Под каждым из вынесенных ею приговоров есть веское основание.

Авель подался вперед.

– Сынок… Ты – на ее стороне!

– Конечно. Но упреков не принимаю. Я давно уволен из гвардии и свободен от данной Эгваль присяги. Не считайте меня своим человеком в стане врага.

Авель расстегнул нижнюю пуговицу на мундире, глубоко вздохнул.

– А просто человеком я могу тебя считать?

Я не успел ответить на его неожиданную эскападу, как он, впившись в меня глазами, с нажимом продолжил:

– Две наши южные провинции охвачены редкостной эпидемией. Лихорадка крэг. Сотню лет не возобновлялась так масштабно эта нехорошая болезнь. Но теперь… Началось два месяца назад, с первыми беженцами из Горной страны. Сейчас больны больше миллиона человек и зараженная зона все ширится. Мы можем только стараться целиком блокировать южные края, чтобы остановить бедствие…

– Авель… А не случалось ли в последнее время в Эгваль бурь и ураганов? Как насчет землетрясений? Засухи? Все свои беды вы валите на Хозяйку, словно она дьявол во плоти, пришедший в Мир. Не стану вас разубеждать, но в таком случае могу лишь посоветовать: чаще творите молитву. А теперь посмотрите с моей стороны. Воздушный флот: отдаленные земли Мира связаны отныне воедино. Я добрался до Майи на «Мангусте» за три дня. Верхом на стиксе тащился бы месяц и неизвестно, добрался бы, когда у вас в Эгваль такой бардак.

– «У нас», сынок. Мир един, что бы ни говорили правители. Беда Эгваль – она и твоя беда, и Острова. И ее тоже.

Беспокойство Авеля постепенно передалось мне. Черт его знает,… если эта дрянь достанет Тира, а оттуда Острова – неприятностей не оберешься. Лихорадка крэг не смертельна, если не рыпаться, а сразу лечь в постель. Месяц или два жуткой слабости, когда пить и есть можешь только с ложечки, а затем постепенное выздоровление. В дальнейшем – иммунитет на всю жизнь. И только одно…

– Не давите на меня, Авель. С моей колокольни это выглядит, как наказание за поставки оружия Народу гор. Прежнее правительство пыталось сорвать восстановление Тира. И получило по рукам. Но я считаю возникновение эпидемии естественным явлением. Длань Господня, так сказать.

– Ну, хорошо… Хотя, чего ж хорошего. Не стану больше надоедать тебе своими рассуждениями. Жаль только, что Хозяйка так плохо соразмеряет силу своих ответных ударов – если действительно это бедствие ее рук дело. Я не настаиваю,… прости.

«Настаивать лучше всего на лимонных корочках» – вспомнилась некстати глупая присказка. А Авель продолжал своим глуховатым говорком:

– Население Острова иммунно к крэг-лихорадке.

– Что-что? Авель?

– То, что сказал. И союзники вроде Ганы и Норденка тоже провели массовую вакцинацию еще три года тому назад. Наше правительство посчитало тогда подобную акцию глупой блажью, напрасной тратой сил, времени, средств.

– Да. В Эгваль многое считается глупым. В вашей резиденции есть телефон? Или древний, как Мир гелиограф – ваш единственный способ связи? А видео вы видели?

– Видел что?

– Подвижное изображение. Звук. Реальная картина происходящего в другом месте. Сейчас это – дорогая игрушка. Но,… подождите несколько лет, и Остров продаст Эгваль свои новинки, не даром, конечно. Хозяйка уверена, что спрос на ее чудеса будет. Вот вам доказательство ее миролюбия. Она не станет рушить собственными руками такой роскошный рынок сбыта. А что до прививок от крэг… Эна – гений и видит далеко. Теперь Остров защищен от мора, что несут с собой горцы.

Авель тяжело вздохнул, кряхтя, встал, прошествовал к тяжелому сейфу в углу кабинета. Долго набирал шифр, наконец, открыл свое тайнище и извлек на свет нечто плоское. Вернулся и положил это на стол. И так же молча уселся, наблюдая за моей реакцией из-под набрякших век.

Портрет. Небольшой: три ладони на три. Эна, изображенная в левый полупрофиль, смотрела на невидимого собеседника с мягкой, кроткой полуулыбкой. Я никогда не знал ее такой и не мог отвести глаз – от нее, настоящей.

– Похожа?

– Невероятное сходство!.. Чтоб я лопнул. Откуда он у вас? Она обрадуется такому подарку, я знаю!

Авель ушел от прямого ответа.

– Может и подарю. Лично ей. При встрече… Скажи, сынок, а как гм-м-м…Ну, скажем, разговаривает она: похоже на простолюдинку… бывшую или как?

Я честно ответил Авелю, что Эна – человек высокообразованный и речь ее безупречна и грамотна. Он смутился еще больше и долго подыскивал подходящие выражения. Авеля интересовали особые приметы Эны, и я с удовольствием его разочаровал:

– Обыкновенная молодая симпатяшка. На улице можете ее и не заметить. Ни тебе бородавок на носу, ни родинок на заметных местах.

– А на незаметных?

По-моему, Авель слегка покраснел. Я не преминул его поддеть, даром, что он меня порядком разозлил своими нападками на Эну:

– Готовите покушение? «Тело было опознано, как принадлежащее…» и так далее… Оставьте дурные мысли, чтоб самому в скорости не лечь трупом!

– Извини еще раз, сынок… Не думай ничего такого.

Авель так же неторопливо вернул портрет Эны в сейф. Вид у него стал очень печальный.

– Встреча с Хозяйкой… да, необходима. И… передай ей мои наилучшие пожелания. Хочу надеяться – она поймет: ничто в этой жизни не дается даром и за все придется платить.

Второй день «Мангуст» пробивался в южные пределы Эгваль. Мы часто меняли высоту, стараясь уйти от сильного встречного ветра, что само собой, увеличивало расход горючего. Я знал о недовольстве команды самоуправством «хозяйкиного любимчика» – так назывался я у них в самом мягком переводе. Но в открытую никто не прекословил и я все еще сохранял в своих руках командирскую власть.

Местность под нами выглядела узорной чашей с приподнятыми желтыми размытыми краями. Пыльная буря. И безлюдные города и деревни внизу. Людская масса, составлявшая их население, расплескалась по дорогам, тропам, проселкам. Телеги со скарбом, равнодушные ко всему стиксы, лошади горцев, уставшие шарахаться от страшных для них умных зверей и полумертвые люди: мужчины, женщины, дети. Исход не был добровольным, мирных жителей гнали вперед горцы, чтобы вслед за этой людской лавиной самим растечься по Эгваль и отвоевать себе новое пристанище. Даже десятилетние горские мальчишки уверенно держали оружие в тонких, смуглых руках, каждый стоил двоих взрослых наших мужчин. Разгромив Горную страну, не совершила ли Хозяйка очередную ошибку, ослепленная своим «величием»? Сеяла ветер, и урожай вышел подстать… Народ гор не сломить.

Скоро я изменил свое мнение. Перед болезнью все оказались равны. И беспомощные в долгом пути горожане, и крепкие, глядящие исподлобья деревенские мужики и невероятно выносливые и сильные духом горцы. «Лихорадка крэг не смертельна». Разумеется. Если есть, кому за тобой ухаживать пока ты лежишь пластом. Если не палит сверху злое южное солнце, от которого не спасает полотняный походный шатер. Если тебе есть, что есть. И что пить… Горький парадокс состоял в том, что невидимая порча – крэг достает только человека, а братьев наших меньших щадит. Через месяц во всей округе останутся лишь стиксы, да лошади, которых еще живые хозяева успеют распрячь. Люди и животные даже в сильной оптике визира казались мне муравьями. Глаза и голова болели от напряжения – я слишком долго пялился в окуляры.

Закат охватил полгоризонта узким кровавым серпом и стал, постепенно утончаясь, потухать пока «Мангуст» вместе с нами не повис в центре молчаливой черной вселенной. Сверху она становилась светлее, разбавленная пригоршнями звезд, в то время как под нами расстилалась мгла огромного кладбища. Я включил сигнал оповещения, выждал положенные семь секунд.

– Командир – экипажу. Курс: Гана – Вагнок.

С нашими остатками бензина добраться домой без дозаправки мы уже не могли. И только через одиннадцать дней после расставания с Хозяйкой я снова предстал пред ее темные очи. Поспел вовремя – к завтраку.

Эна неторопливо смаковала кофе со сливками, спустив голые ноги с постели. Ригли с очень серьезной миной поспешно ставила еще один прибор – мне, а сама втайне, внутри себя прямо светилась от радости. Неестественно спокойная Пини строила из печений, вынимая их по одному из вазы, сложной архитектуры пирамидку. Я небрежно отдал честь светочу Острова (что-то она мне уготовит за четырехдневное опоздание?) и замер в дверях.

– Устал, присядь, – ее ресницы взметнулись и опали вновь.

С удовольствием опустился на стул, лицом к Хозяйке, краем глаза наблюдая и странное поведение Пини. По телу разлилась истома усталости – все же я чертовски вымотался. Пакет с посланием Авеля живо перехватила Ригли и протянула Хозяйке, а та молча положила его на подушку, не к спеху, дескать.

– Опять работа тебе. Займешься сейчас же.

Надо, так надо. Но что за срочность такая, важнее общенья вождей Острова и Эгваль? Кондитерская постройка рассыпалась под рукой Пини.

– Кир пропал… – прошептала она.

– Позавчера, – сказал Мэтью Храпун, и ямочки на его щеках стали глубже. – Я плохо сплю, и видел, как Кир сквозанул.

– В котором часу, вспомни…

Он смешно пошевелил бровями.

– Темнотища была… А! Вот! Селинда в окне еще стояла. Яркая такая.

В год противостояния сестра нашего Мира, Селинда представляла расчудесное зрелище. С зеленоватым отливом, немигающая крупная точка, почти крошечный диск в южной половине неба. Значит, Кир бежал где-то около четырех утра. Я оборотился к Пини.

– Пойдемте. Здесь больше делать нечего.

Ребятня вместе с одним из воспитателей проводила нас до катера.

– Спасибо, парни! – напутствовал я их. – Вы нам очень помогли.

– Кир найдется? – спросил кто-то.

Я не ответил. Безмолствовала и Пини. Через полчаса так же молча, мы снова сошли на берег. Белесый хрусткий ракушечник под ногами, несколько ив у самой воды – приятное, тихое место. Но… не совсем. Сквозь шепот листвы и посвист ветра пробивается ровный, однотонный звук. Он никогда не меняется и никогда не исчезает. Это отдаленный гул тысяч тонн воды, рушащихся с шестидесятиметровой высоты в море. Виольский водопад.

Когда дирижабль, идущий из Тира, подходит к порту, то сверху хорошо видно, как у самого корня Тонкого мыса, справа от Большой бухты русло главной реки Острова словно перерублено гигантским тесаком. Протянувшийся на два километра уступ – след древнего землетрясения преграждает путь с моря вглубь Острова. Сообщение возможно только через Большую бухту, перевалом через Вагнок.

– Он пошел наверх? – Пини, задрав голову, смотрела на тропинку, вьющуюся по береговой круче.

– Да, в город отсюда один путь, – подтвердил я.

Не хотелось лишать Пини последней надежды. Если Кир высадился здесь недавно, то где его плавучая доска? Он не потащил бы ее с собой (для восьмилетнего пацана слишком тяжело), а спрятал на берегу. Но здесь ничего похожего нет, я осмотрел все закоулки маленького пляжа. И потом… Если Кир жив, то пора ему объявиться в городе. Наверняка прослышал о крупных (мягко сказано) неприятностях у Тонки и ринулся на помощь – верный маленький рыцарь.

– Нам проще вернуться назад катером и добираться до Двора на авто, – предложил я.

– Как хотите, – безучастно отозвалась Пини.

Она все поняла…

Хозяйку мы застали не одну, ей докладывал командир сторожевого корабля, который я послал к подножью водопада в тайне от Пини. И офицер этот держал в руках обломок тонкой доски, окрашенной с одной стороны в красный и желтый цвета, белое на изломе дерево местами казалось измочаленным. Пини охнула. Офицер мрачно продолжал:

– Нашли неподалеку от берега…

– Тело? – спросил я.

– Нет. Что вы хотите: дно – сплошной скальный гребень. И сумасшедшее течение – настоящая мясорубка. Мальца просто…

– Довольно, – оборвал я. «…Размололо в фарш» – вот что он чуть не вякнул. – Вы справились с делом и не виноваты, что известия ваши не утешительные. Можете идти.

Офицер отсалютовал нам с Хозяйкой (все это время она не проронила ни словечка) и вышел.

– Теперь ты довольна? – с надрывом спросила Пини. – Этого хотела? Ты ничего не делаешь просто так…

– Мальчик погиб по неосторожности, – тихо возразила Хозяйка. – Пусть душа его покоится в мире.

И, вслед за моим порученцем, Хозяйка с достоинством удалилась.

Пини плакала у меня на груди, я осторожно гладил ее густые, светло-желтые волосы. Потом ее горе перешло в ярость.

– Будь… прокляты! Будь все мы прокляты… за то, что взлелеяли этого монстра!

На следующий день я встал совершенно разбитым. К вящему огорчению Ригли отказался от завтрака, только принял ледяной душ, чтобы взбодриться. Предстоял доклад о визите в Эгваль и моих переговорах с Авелем. Несчастье с Киром больше не занимало Хозяйку, горе Пини ее не трогало, она снова с головой ушла в хитросплетения политической жизни. И спозаранку затребовала меня к себе. Я прошел знакомым коридором, и путь показался необычно длинным. Когда вошел к Эне, меня вдруг повело в сторону. Собрал все силы и, почти вслепую дошагав до знакомого стула, осторожно уселся. Лицо Хозяйки расплывалось в моих глазах. Услышал щелчок коммутатора и, издалека, ее голос:

– Рон, скорее ко мне!

Дальше была темнота, заполненная галлюцинациями и бредом. Меня окружал пронзительный холод и Алек кричал, что это – наша последняя вахта, и мы все замерзнем, а Эна отрицательно качала головой, прекрасная в своем невесомом одеянии. Мороз сменился дикой жарой, я плавился в ней вместе со своими работягами, а Ригли твердила: «Нат… Нат… Нат!» И бородатые горцы обступали меня со всех сторон, каждый держал в руках «Крамер-2». Я поражал их, одного за другим, из бластика, удивляясь ошибке Эны, уверявшей, что он стреляет только с ее руки. Горцы исчезли и остались только мы с Эной посреди заново разрушенного Тира. Я был палачом и должен был казнить Эну.

Кир проснулся, как хотел, когда за окном еще стояла чернильная тьма. Похвалил себя за то, что поспал накануне днем и теперь бодр и готов к своему предприятию. Однажды он уже опробовал этот путь, а потом сказал, что уходил через кухню. Сейчас будет сложнее, потому как темно. Скомкав, отпихнул ногами в угол постели одеяло и, протянув руку в щель между стеной и кроватью, достал длинную, плоскую деревяшку с заточенным краем. Встал на колени. Никто не знает, что это окно открывается – гвозди, которыми была забита рама, он давно вытащил. Каких трудов ему это стоило!

Оглянулся – все спят. Друзья (их двое), враги (один), остальные четверо – просто жуки. В комнате слышно сонное дыхание. Храпун никого больше не достает, после того, как стали привязывать ему полешко за спину, чтоб спал на боку. Кир поддел оконную раму снизу своим импровизированным рычагом и стал осторожно поднимать ее вверх. Раздался тихий скрип и Кир замер, прислушиваясь. Тишина. Поставил деревянную планку вертикально, законтрив раму, чтоб не упала вдруг, отбив руки. Ночной воздух пах рекой. «Звезда героев» светилась в небе зеленым маячком.

Кир закинул ноги за подоконник и, упираясь руками в свою постель, стал медленно сползать наружу. Перехватил ладонями край подоконника и стал нашаривать босыми ступнями карниз, что опоясывал здание приюта на уровне второго этажа. Ничего. Под ногами пусто. Кир похолодел, на секунду ему представилось, что никакого карниза никогда не было, и прошлый раз ему просто пригрезился. Ладони скользили по шелушащейся струпьями отставшей старой краски поверхности. Кир сполз так низко, что теперь уж точно не удержаться… Большой палец правой ноги коснулся шершавого кирпича. Еще чуток! Оп! Он твердо стоял, придерживаясь поднятыми над головой руками за жестяной скат. Все на месте, только ночью все по-другому.

Осторожно развел руки в стороны, пока его пальцы не нащупали в стене выветрившиеся от времени швы между кирпичами. Инстинкт подсказывал ему, что от стены нельзя отклоняться ни на йоту, иначе он потеряет равновесие и сорвется вниз. Прижимаясь щекой к стене, Кир стал медленно, по сантиметру, перемещаться вправо, где в четырех метрах от окна проходила водосточная труба. Но он не видел ее, не видел вообще ничего! Стоит потерять ориентировку, перестать чувствовать, где верх, где низ и он погиб. В это мгновенье отчаянья он вдруг вспомнил свой первый опыт. Как все было легко! И каждый кирпич в красно-бурой стене, все неровности и трещины, замеченные им тогда, вдруг ясно увиделись ему. Дыша медленно и осторожно, Кир шажок за шажком двигался к заветной цели. Если вытянуть правую руку, то он достанет до железной скобы… вот она. Кир тихо обнял, затем сжал ногами прохладное цилиндрическое тело трубы. Это звено совсем новое, недавно поставили, и жесть еще не утратила цинкового окраса. Кир видел цвет отчетливо, несмотря на темноту. Слегка ослабил хватку и плавно съехал вниз, ноги уперлись в следующую скобу. Теперь до земли два метра. Внутреннее зрение Кира вдруг померкло, и он решил не рисковать – днем спрыгнул бы и все дела. А сейчас он так же аккуратно доехал до низа. Вот вам. Тонка не зря называла его упорным. «У тебя бойцовский характер». Теперь она в беде и некому выручить.

Сарай виднелся смутной громадой в конце двора. Дверь, как всегда заперта на огромный, уродливый замок, но все воспитанники хорошо помнили смешилку про хату, у которой «одной стены нет». Взрослый через эту щель не пролезет, а пацан – пожалуйста. И его плавучая доска тоже. Свою Кир нашел сразу: четырнадцатая во втором ряду.

Калитка тоже на запоре, поэтому делается так. Перепихиваешь через верх доску на ту сторону (тяжеловато!), потом перелезаешь сам. Ух-хи-хи! Неужели взрослые настолько глупы? Ходят только по дорожкам и только в двери. Кир представил воспитателя Уртила повторяющим его, Кира путь. Хо-хо-хо.

Виола белесо светилась под ночным небом, вода пованивала тиной. Кир долго прилаживал складную мачту, наконец, парус развернулся, как надо. Восток высветлился, над рекой плыли клочья тумана. Кир столкнул свое плавсредство на воду и сам с разбега вспрыгнул на него. Ветер был дохлый – дорога до Вагнока вниз по течению займет все два часа. А то и больше.

Тонка звала, долго и отчаянно, Кир рвался к ней, в него стреляли, и пуля ударила в голову… Кир вскрикнул и очнулся. Он сидел на корточках, лбом упираясь в мачту, отчего и привиделся страшный сон. Слева слепило солнце, берега не видать. Справа… Кир быстро поднялся на ноги, чертов ветер, как не было, так и нет. Правый берег вздымался кручей и быстро, непривычно быстро уходил назад. Где же маленькая бухта с белым песком на берегу? Он собирался там пристать и дальше – пешком в город – знакомая дорога.

Что за крик слышен вдали, отчаянный и неумолчный? В нем боль и тоска. Скорей к берегу! С внезапной тревогой Кир понял, что здесь ему не выбраться из воды, слишком круто и течение быстрое. Парус встрепенулся, поймав ветер, и Кир стал забирать влево. Доска слушалась неважно – для него она пока что слишком тяжела. Другой берег покажется минут через двадцать, если ветер не предаст Кира снова. Так оконфузиться! Киру стало очень стыдно. Герой! Позорно дрых и вот результат. Теперь выпутывайся. Кир откинулся всем телом, кладя свое суденышко почти поперек течения, благо ветер позволял. Скорее. Скорей! Солнце насмешливо улыбалось в лицо. Стоящий в ушах Кира крик постепенно перешел в грозный вопль и внезапно горизонт впереди отдалился, раздался вширь немереным туманным простором. Доска уже не слушала ветра, и Кир летел вместе с ней навстречу безбрежной гудящей синеве. Несколько секунд Кир ничего вокруг не видел – почему-то вдруг захотелось плакать. Потом поднял голову. Сквозь водяной туман увидел длинные острые зубы скал, вгрызшиеся в небо, а над ними… Так выглядит смерть? Над черными скалами в непрерывном грохоте падающей воды сияла радуга.

10. «САДОВНИК ЛЮДЕЙ»

– Хорошая прополка.

– Не понимаю тебя, – Эна поменяла цвет метаморфа с серого на темно-синий.

В обычной обстановке она надевала его только когда ей было неуютно, стыдно, страшно. Когда не умела сразу изобрести способ переложить ответственность на кого-то другого.

– Ты быстро идешь на поправку, Нат, – она торопливо меняла тему разговора.

– Я говорю о прополке. На чистых грядах ты вырастишь новых людей.

Эна побелела.

– Перестань. Все не так. Это болезнь говорит в тебе.

Неделю назад я ковылял, держась за стены и старый, добрый Рон Гаяр меня страховал. Тоже негодяй, каких поискать, но доктор знатный. «Вы, милый мой, чуть не отдали концы. Все потому, что боролись с недомоганием, вместо того, чтобы сразу лечь в постель. Крэг таких взбрыков не прощает. Но вы сделаны из железа». В общем, месяц я провалялся пластом и оклемался худым и желтым. Но теперь все идет хорошо… или я чего-то не заметил.

Первым делом, когда я очухался, Гаяр спросил меня: делали мы посадку на зараженных землях? Естественно, нет. Снижались до высоты триста, рискуя быть обстрелянными, но надо ж было разбираться с обстановкой. «Пыль. Вы дышали забортным воздухом, экономя кислород. Фильтры ненадежны. Частицы пыли с осевшими на них спорами…» Ему лучше знать. Он успокоил меня насчет моего будущего: импотентом я не стал. Просто семя мое мертво и останется таким до конца жизни. Из перенесших крэг ни один мужчина не способен зачать ребенка и ни одна женщина не сможет родить, даже от здорового. Лихорадка-крэг очень заразна, но не смертельна. Ха. В старину, говорят, дома заболевших сжигали вместе с жильцами…

Нынешнее поколение горцев еще поборется. Мелкие набеги, диверсии, захват заложников… Но, со временем, бойцы уйдут, не оставив потомства. И, если Авель Орьега в своих отчаянных усилиях преградить жуткой болезни путь не добьется успеха, то Эгваль также обречена. Не грозить ей больше Острову, не теснить Тир. Через два поколения миллионы и миллионы исчезнут без следа, только ветер останется гулять по неохватным просторам, среди опустевших жилищ. И автор этого невообразимо бесчеловечного плана – невысокая, симпатичная женщина сидит за столом напротив меня.

Она все еще старалась что-то мне втолковать:

– …Даже в голову не пришло, ни мне, ни Рону. Ты ж не житель Острова – потому не вакцинирован. Моя вина.

– Не обо мне речь, Эна!

Она встала из-за стола, отпихнув локтем кипу бумаг, прошлась неторопливо, руки за спину и уселась обратно, храня непроницаемую мину на милой мордашке. Не нашла ничего лучшего, как скрыться за маской Хозяйки.

– Получишь компенсацию за ущерб здоровью. Ты у меня на службе. И… перестань хныкать. Подумаешь: отпрысков не будет. Я вот тоже не намерена размножаться.

– Не изворачивайся. Убила население огромной страны, а переводишь на личности. Не сосчитать не родившихся детей, их детей, внуков…

– Меня душит смех, солдат. Застрелив врага, ты разом ликвидируешь его потомство в будущих поколениях. Что ж не каешься, убивец? И потом… Кто тебе сказал, что Я это сделала?!

Я напомнил, что наш воздушный флот продолжал рейды в Горную страну и после официального окончания кампании.

– И не тверди о разведке. Вы сеяли заразу. И не оправдывайся,… ты все рассчитала заранее. На карте, по которой ты животом ползала и на которой я тебя трахал, отмечены места, куда крэг пришел в первую очередь.

Хозяйка отмалчивалась. Рукава метаморфа выросли в длину и охватили черными перчатками ее кисти. На кончиках пальцев выросли острые, блестящие наплывы – когти, и она их задумчиво рассматривала. Скоро игра ей наскучила, и она вернула своей шкурке вид мышиного цвета комбинезона.

– Хватит, Нат… Договорились? Нервы подлечишь и забудешь свою блажь.

– Не сомневаюсь. Забуду.

Она возразила неулыбчиво:

– Не стану такого делать.

– Спасибо. С твоего разрешения, я вернусь в Эгваль.

Изобразила удивление:

– Нечего там делать! Ты справился с миссией, подождем развития событий.

– Я возвращаюсь в Эгваль насовсем. Может, помогу Авелю – что-то не владеет ситуацией мой названый отец. Кругом паника. А мне и не страшно – иммунитет. Вот так, – я встал, чтобы уйти.

Хозяйка вскочила, как чертик на пружинке, в два счета обогнула стол и встала передо мной. В отличие от Эны, она не умела злиться по настоящему, и ей приходилось себя «накручивать», разыгрывая гнев. Подозреваю, что и как женщина, в роли Хозяйки она становилась фригидной. Но вот удачно сделанная работа, свершившийся по ее замыслу план доводили ее, чуть ли не до оргазма.

– Подлый эгоист! Ты кто был? Тупой солдафон. Кто сделал тебя человеком? Вторым на Острове! Тебе мало? А я для тебя – ноль! Пустое место! Ничто! Как эта стенка! Но… я не гордая, выше других блядей себя не ставлю. Вот тебе Ригли… мало? Резвишься со своей малолеткой – я закрываю глаза и затыкаю уши – не слушать вашего воркованья! Элизу под тебя подложила. Мало?! Принимаю ее доклады, даю советы, а сама хочу ее задушить! Но терплю. ТЕБЕ ЭТОГО МАЛО?! Что б я ни делала – ты вечно недоволен, всегда против! Merdo! Andanko porko! Aspido de la termed! Не пущу! Ты клятву давал, идиот!

Да, я – дурак. А за глупость надо платить. Личное оружие при Дворе носить запрещалось, но для меня сделали небольшое исключение, позволив держать пистолет в своей квартире. Близкий друг Хозяйки, как не ублажить его гордость. Сейчас я вернусь к себе. Если Ригли у меня, то отошлю прочь под каким-нибудь предлогом. И застрелюсь.

Хозяйка смерила меня взглядом.

– Иди-иди. Шлепайся. Катись колбаской. Одним мудаком меньше станет.

И мой благородный порыв разбился об ее сарказм. Ну не доставлю я ей такого удовольствия! Дезертирую лучше. Смоюсь вместе с Ригли. Так я подумал, в то время как Хозяйка, продолжая понарошку гневаться, схватила со стола папку с великой государственной важности документами и с размаху шарахнула меня ею по башке.

Никогда всерьез я не дрался с Хозяйкой. Наша первая встреча, когда я остался жив только по ее милости, подтвердила неравенство сил и в зачет не шла. А в шутку, в нашем спортзале – она тоже меня всегда обставляла. И в нынешнем своем состоянии, едва с госпитальной койки, я не замышлял глупостей. Облаченная в метаморф, Хозяйка буквально могла разорвать меня на части. «Форс-режим», твою дивизию…

И ее экспрессивный жест не был нацелен на причинение мне серьезной травмы. Так, выражение досады. Женская игра, но приведшая к нежданной беде. С внезапным раздражением (да сколько же терпеть сумасшедшие выходки?) я перехватил ее запястье, сделал подсечку… С воплем Хозяйка рухнула на колени, я продолжал выкручивать ей руку, забыв о жалости. Еще немного и хрустнет локтевая кость. А Эна ничегошеньки не могла сделать! Чудесный метаморф повиновался исключительно ее волевым, мысленным усилиям, так сообразил я по внезапному наитию. И его несчастная обладательница не могла сейчас думать ни о чем, кроме боли в вывернутой руке.

– Сбрось метаморф, – прохрипел я ей в ухо.

– Ы-ы-о-о-о-о!..

Она уже теряла сознание, когда метаморф заструился и сполз с ее тела, я с отвращением отшвырнул его подальше, а он, мягкий, теплый, невесомый, все норовил обвить мою руку. Легкое нажатие пальцами на сонную артерию и голая Эна уткнулась физиономией в блестящий паркет. Чуть дольше – и я бы ее убил. Не знаю, что меня удержало. Может, сидело глубоко подозрение: не на такой ли исход рассчитывал хитроумный Авель? Или Эна сама внушила мне мысль о том, что ее следует пощадить?

Я скрутил ей руки за спиной в локтях шнурком от шторы, отнес в спальню и уложил ничком на постель. Обрывками простыни притянул ступни согнутых в коленях ног к запястьям, связав покрепче. Теперь Эна оказалась совершенно беспомощна. Никто и никогда, уверен, не обращался с Хозяйкой так бесцеремонно. В довершение я скатал из наволочки кляп и заткнул ей рот, завязав концы на затылке. Эна уже пришла в себя и силилась поднять голову. Глаза ее потемнели от боли и злобы.

А я упал на диванчик, в глазах мельтешили цветные круги. Отдышался, сказал ей последние слова.

– Ухожу… Верно сказала: я – солдат. Но не убийца и стреляю только во врага. А ты разишь, не глядя, без разбору. Вообразила себя Богом? Бред. «Великий чистильщик?» «Святая Наоми?» Образы несовместные – выбери что-то одно.

Хозяйка смотрела на меня, тихо смаргивая. О чем думала? Не знаю до сих пор.

– К тебе не входят без зова, значит, до вечера не хватятся. Лежи смирно. Руки-ноги затекут – не беда, а сверзишься с кровати – можешь покалечиться. Прощай.

Я встал и обмер, глядя на безмолвно стоящую в дверях спальни Ригли. Когда она вошла? Чему из всего происшедшего стала свидетелем? Она поднесла руку к горлу, прошептала:

– Что ты делаешь, Нат?

– Ничего. Ты будешь слушаться, Ригли, и сделаешь так, как я скажу.

Она кивнула.

– Мы с тобой уезжаем отсюда. Навсегда.

Ригли не возражала. А я решил (семь бед, один ответ), напоследок порыться в книжном шкафу напротив кровати. Ничего особенного. Книги по истории Мира, справочники, календарь на новый астрономический период с традиционной разбивкой на житейские лета по триста пятнадцать дней. Толстая кожаная папка – уже интересно…

Это оказались рисунки Эны. Ее твердая рука водила пером, изображая сцены пыток и казней, какие рождало ее воспаленное воображение. Оттого, что Эна была художником талантливым, картинки выглядели еще жутче. Плотный лист кремовой бумаги спланировал на пол,… и я услышал, как судорожно вздохнула Ригли. Автопортрет Эны. Разметавшиеся в беспорядке волосы, слезы текут из-под смеженных век, разинутый рот… Она изобразила себя повешенной! Подпись гласила: «Предательница, мятежница, самозванка». Вот до чего дошло ее само-отождествление с легендарной неудачницей. Но были и границы этому сумасшествию. Ни у кого и никогда не поворачивался язык назвать вслух Хозяйку: «Наоми» – священное имя употреблялось только на письме, в хвалебных одах и песнях. Еще – Хозяйка визировала им свои приказы и декреты Госсовета.

Я притворил дверцу шкафа, оглянулся на Эну. Глаза закрыты, но дышит ровно.

– Идем, Ригли…

Девочка моя держалась стойко, но когда мы вышли в рабочий кабинет Хозяйки, ей стало нехорошо. Оперлась двумя руками о крышку стола, чтобы не упасть, задышала тяжело. Я подхватил ее подмышки.

– Сейчас, Нат, – простонала она. – Сейчас…

Я усадил ее в кресло Хозяйки, а сам решил не терять времени даром. Вот он, телефон – под рукой. То, что звонок мой будет из покоев Хозяйки, только придаст ему убедительности. Снял трубку.

Хозяин Тира Н. Гариг, вылет в Тир, срочно. Спасибо, здоров – пора за работу. «Дерзкий» или личный корабль Хозяйки? Какой скорее подготовите. Хорошо, давайте «Ариэль». Я и мой секретарь Реджина Айни. На том конце провода чуть заметная понимающая пауза: молодому любимцу Хозяйки без секретаря нельзя никак. Весь в делах, заботах о благе Острова. И девчонок любит.

Когда мы с Ригли вышли из авто, передвижная причальная мачта медленно ползла по рельсам, ведя за собой серебристую сигару «Ариэля». Ригли вытаращила глаза. Теперь новое приключение радовало ее, наполняло восторгом. Я в ее глазах становился героем, спасающим принцессу (ее, то есть!) от злой волшебницы. Из гондолы спустили складной трап, алюминиевые ступеньки блестели на солнце. Командир экипажа в дверях помахал нам рукой. В путь, Нат! В путь, Ригли! Я взял ее под локоть и чуть не вздрогнул, удивленный происшедшей с ней переменой. Глаза округлились, личико исказила гримаса ужаса. «Что с тобой, маленькая?» – я не успел спросить, как меня тоже пригвоздило к месту.

Хозяйка, в переливающемся, как окрас жар-птицы, метаморфе, неторопливо шла к нам, сопровождаемая тройкой охраны. С ней были также Гордей и Рон Гаяр. За бесстрастием первого охранника крылся лютый гнев, а главный врач Острова хранил обычную скучающую мину.

– Пару слов напоследок, друзья мои… – благодушно обратилась к нам Хозяйка, подав командиру корабля знак на джойлик: «Задержка до особого распоряжения».

Взяла меня под локоть правой больной рукой, которую совсем недавно я чуть не вырвал ей зверски из плеча. Брови ее сошлись, я ощутил железную хватку. Это, неизмеримо усиленное движение, выполнил за Хозяйку метаморф, сама она рукой двигать не могла. Ей наверняка было очень больно, но она лишь улыбалась, по обыкновению, неприметно.

– Нат… – прошептала Ригли, – нас убьют?

– Боюсь, что так, маленькая, – ответил я, силясь повернуть голову, чтобы ее увидеть.

Нас привязали по обе стороны столба, поддерживающего потолок ангара. Скуки ради я разглядывал волнистую крышу, источающую запах нагретого солнцем железа. Мутные, немытые стекла не давали возможности увидеть, что творится снаружи, да и окна располагались слишком высоко. Ригли пошевелилась, я почувствовал на своей ладони ее тонкие пальчики.

– Это я во всем виновата, Нат…

Бедная, бедная Ригли! Она часто заходила к Хозяйке, когда знала, что та одна и Хозяйка всегда бывала ей рада. Рассказывала всякую всячину, могла битый час говорить на странном наречии, местами переводя на обычный язык, так что Ригли стала немного понимать тонго. И даже отвечать несложными фразами, доставляя тем Хозяйке несказанное удовольствие. Сегодня Ригли решила подождать меня у ее порога. Сквозь неплотно притворенную дверь до нее донесся глубокий, «нутряной» голос Хозяйки – разговор шел на повышенных тонах. «Говно! Свинья неблагодарная! Что за змею я пригрела!» – орала Хозяйка. Ригли не выдержала, толкнула дверь…

Происшедшее ее потрясло. Но запас любви ко мне оказался достаточным, чтобы признать мою правоту и встать на мою сторону. И все же… Хозяйке было очень плохо… А Ригли так хотела помочь… Уходя со мной, она улучила момент и нажала на столе Хозяйки кнопку связи с квартирой доктора Гаяра. И только сейчас до Ригли дошло, что она натворила. Я ее не винил, хотя она сгубила нас обоих.

А Ригли все старалась оправдаться.

– Нат… Ты решил вот так смыться со мной до того, как подрался с ней или…

– Я всегда заранее складываю план и считаю все варианты, маленькая. Потому редко попадаю впросак. Вот только сегодня… Это ты прости меня…

Ригли торопливо задвигала пальцами по моей ладони – вариант джойлик, когда собеседники не видят друг друга. Ноготки Ригли больно впивались мне в кожу, так она подчеркивала важность сказанного, убеждала не сомневаться в невероятной тайне, которую мне выдавала. Я поверил ей сразу. Но не смог ничего сказать в ободрение – сам только впал в еще большее уныние. Прошел еще час. Ригли тихонько всхлипывала за моей спиной – она раздумала геройски умирать.

Заскрежетала дверь и, слегка сутулясь, вошел док Гаяр. Блестящими щипчиками перекусил связывающие нас с Ригли тонкие, упругие нити, протянул мне завернутый в фольгу шарик.

– Выньте, возьмите под язык. Стимулятор. Девочке нельзя, вредно. Идемте.

Он повел нас через другой вход (или выход), мы миновали узкий проход меж составленными друг на друге каменными блоками, затем по крутой лестнице спустились под землю. Подвал освещался световодными трубами, похоже, мы попали на склад утиля.

– Взбирайтесь на эти ящики. Наверху люк, сможете подтянуться?

После его снадобья я стал весь напоен энергией и легко справился с задачей. Следом вытянул Ригли, чудо-доктор тоже не преминул подержаться за мою руку. Он изрядно запыхался, но держался бодрячком. Мы оказались в ангаре, наподобие того, в котором недавно коротали время с Ригли, только теперь были свободны! Черное открытое авто доктора поджидало нас у выхода.

– Лягте оба на заднее сиденье. Одного меня никогда не задерживают.

Доктор лихо разогнался, и мы с ветерком пронеслись через главные ворота. Гаяр приветливо помахал часовому, небрежно удерживая руль одной рукой. Вот еще мне задача: научиться водить авто. Летать я уже умею.

– Куда теперь? – крикнул я.

– Ко мне домой. Там никто не подумает вас искать.

– Если только вы…

– Знаю! – он всплеснул руками, на секунду выпустив руль.

Жавшаяся ко мне Ригли взвизгнула от страха.

– Но я уезжаю в Верену сегодня ночью вместе с вами, там посажу на пароход и не стану возвращаться ко Двору слишком быстро. А вы – импровизируйте! Ведать про ваши планы я уже не буду. Вот так!

Пожилой человек, он по-детски радовался, как недавно Ригли новому приключению. Оказывается, в душе док тоже был авантюристом. На ограде его дома уже горели лимонно-желтые фонари-головастики, под тяжестью автомобиля сработали поршни, и ворота сами собой разъехались в стороны.

– Располагайтесь, – весело бросил нам Гаяр. – Мадемуазель Реджина пусть приляжет на софу. Вы тоже отдыхайте, действие лекарства скоро ослабнет.

Он направился к телефону, позвонил знакомому и попросил соединить еще с кем-то. Утеряна, мол, партия медикаментов. Конспиратор. Довольный, положил трубку.

– Через полчаса выезжаем. В моем загородном доме зальем баки под завязку, шофер уже ждет – я ночью не поведу, – потер руки. – Еще немного и… фьюить!..

Разъяренный до невменяемости Гордей со своей бандой заявился через двадцать минут.

– Вот и вы под арестом. Домашним, – сказал я Гаяру.

Он скептически улыбнулся.

– Может быть…

Гордей в прихожей вскочил, вытянулся.

Послышался мягкий голос Хозяйки:

– …И подняли меня с постели. Легла пораньше, называется. Вы – молодец, хвалю.

Она встала в дверях, укоризненно качая головой.

– Подвели меня, Рон. Как теперь быть с этой путаницей?

– Выкручивайтесь сами, – брюзгливо ответил Гаяр. – Я завел вас в тупик, что ли? И уберите нашего общего друга – слишком уж прыток.

Хозяйка быстро сказала Гордею что-то на джойлик, он скривился, но послушно вышел.

– Вы плохо водите ночью, Рон. Я сяду за руль, – и на его протестующий жест: – Ничего, я левой… – метаморф на мгновенье расцветился всеми красками радуги – так Хозяйка смеялась.

Подошла к Ригли, погладила по щеке.

– У тебя чудесная, шелковистая кожа. Снять, да хорошо выделать – почище сафьяна будет. Прелестные выйдут сумочки.

– Сделай лучше барабан, – вдруг выпалила Ригли. – Станешь в него колотить, знай – это я тебя матерю.

Снова радужные зайчики, от которых забегали по стенам цветные тени. Хозяйка обратила внимание на меня.

– Ха. Настоящий… Больше боишься за нее.

– Оставь ее в покое! Она ничего не сделала.

– А должна была. Повлиять. Такая милая и такая глупая. Мне жаль, но это так, Ригли… Все, хватит болтовни. Выходите, оба. Отдыхайте, Рон…

Во дворе Гордей приковал нас с Ригли наручниками друг к другу, отчего в здоровенное авто Хозяйки нам не так-то легко оказалось влезть. На место водителя все же сел Гордей, Хозяйка рядом. Остальных стражей они отпустили.

– Спасибо за службу и спокойной ночи, – сказала им Хозяйка. – Не удивляйтесь, други мои, если завтра забудете все, что случилось сегодня ночью. Вас, Гордей, не трогаю. Но гнев ваш пройдет. Долг следует исполнять с холодным сердцем.

Я не старался определить, куда нас везут – было уже все равно. А Хозяйка оборотилась к Ригли.

– Придумала замечательный способ казни! Представь: ты на «Ариэле». Не в каюте сидишь, а в бомбоотсеке. Створки открываются и… свободна, Ригли! Лучше всего над морем.

– И я ныряю…

– Что ты. Шлепаешься всмятку. Умрешь мгновенно, ничего не почувствуешь. Я добрая, да?

– Да… – покорно согласилась Ригли.

Под лучами прожекторов «Ариэль» выглядел еще прекраснее, чем днем. Трап опущен, команда наготове. Сейчас он унесет нас с Ригли в последний путь. Мы стояли, все так же соединенные друг с другом, уже совершенно без страха. Ее холодные пальчики снова коснулись моей руки: «Всегда мечтала умереть вместе с тобой».

– Гордей, сгиньте подальше. Я скажу этим двоим что-то личное.

Гордей подчинился, но я все время чувствовал его взгляд откуда-то из темноты.

– Посмотри на меня, – потребовала Хозяйка. – Хватит воротить морду.

Она встала так, чтобы свет падал на ее матово-бледное лицо, отрешенное и абсолютно спокойное.

– Отказ от данной мне клятвы карается смертью. Больше ничего не было, но за это – немедленная казнь. Жалею: зачем в свое время придумала я такой закон? Ригли знала твой умысел и не остановила тебя – ее участь та же.

Ригли крепче прижалась ко мне.

– Все было бы иначе, – продолжала Хозяйка, – если б ты не бежал, а отправился в Эгваль с моим заданием снова. Я решила дать тебе такое поручение.

С этими словами она сняла с наших с Ригли рук соединявшую их цепь и небрежно уронила на землю. Только теперь меня прошиб пот, и ночной воздух показался прохладным. Что еще она удумала? Неважно. Я согласен. Наверное, хитрец Гаяр подсказал Хозяйке уловку, как, не поступившись своими маниакальными принципами, все же их обойти.

Она подняла правую руку ладонью вперед, поморщилась: больно. Я почувствовал себя последней скотиной. Как мог? Как посмел так обойтись с этой необыкновенной женщиной? Пусть говорит, я слушаю.

– Вот тебе мой последний приказ: Отправляйся в Эгваль… и куда хочешь еще. Живи долго и, постарайся, счастливо. Памяти обо мне не храни… И еще одно…

На правом рукаве знакомым образом наросла перчатка с острым коготком на указательном пальце. Им Хозяйка быстро оцарапала себе левое запястье. Я увидел густую, темную струйку крови.

– Моя кровь – моя жизнь. Клянусь тебе ею, Натаниэль Гариг, что никогда не начну агрессии против Эгваль.

«Спасибо и на этом. Видно, Эгваль, в самом деле, обречена, если ты останавливаешь свой разящий удар и предоставляешь мою страну ее собственной участи…» Не стал отвечать, обнаружив вдруг, что театральные ужимки Эны меня больше не трогают. Ригли, вот настоящий человечек. Я обнял ее за тонкую талию, но девочка моя как окаменела. Личико ее выражало невыносимое страдание.

– Не могу… Нат, не смогу! Она останется совсем одна!

Будь проклята Хозяйка! Будь проклята ты, Эна! Пусть когда-нибудь твоя власть над людьми обрушится на тебя саму и ты нигде не найдешь покоя и утешения. А сейчас ты торжествуешь. Недавние страшненькие речи, обращенные к Ригли, не имели целью ее запугать. Глаза Хозяйки, ласковый голос говорили в это время другое. Люблю тебя, Ригли. Жажду тебя. Будь со мной, мой единственный верный друг. Во мне найдешь то, чего не достало тебе в жизни. Хозяйка входила в мою девочку, овладевала ее душой, незаметно заставляла на многое взглянуть по-другому.

– Успокойся, родненькая… – от ужаса, что сейчас на моих глазах Ригли сойдет с ума, я перешел на шепот.

А Хозяйка довязывала узелки своего чародейства.

– Любви твоей к солдату, Ригли, осталось полгода. Неграмотная девочка, ты скоро надоешь своему мужчине. Будущее твое: кухарка, прачка, какой-нибудь вечно пьяненький муж – жалкое и жестокое ничтожество. Он будет измываться над тобой, чтобы возвыситься в собственных глазах. Ты станешь рожать ему детей, одного за другим и умрешь молодой. Но я отведу висящий над тобой рок, верь мне, Ригли!

И часть своей силы направила на меня:

– А тебе ни к чему обуза. Но… кто знает? Разлука – хорошее испытание. Вдруг вы, в самом деле, любите друг друга? Тогда письмо в Вагнок, Двор Хозяйки, Реджине – всегда найдет адресата.

Прощанье с Ригли вышло душераздирающим и отняло у меня последние силы. Бредя наверх по трапу, я взмолился про себя: «Ну что же ты? Одно твое слово, взгляд… Оставляешь Реджину, останови и меня!» Последний взгляд: Хозяйка стоит, опустив голову, рядом худенькая фигурка – Ригли обхватила себя руками, словно ей холодно.

Я потерял обеих своих женщин.

– Не говори ничего, знаю! – Элиза обняла меня, не стесняясь сидевших здесь же троих инженеров, руководивших восстановлением разрушенных районов нового Тира. Она принимала их доклад, когда заявился я. Троица, поняв ситуацию, культурно удалилась.

– Все знаю. Не мучь себя, не рассказывай. И… она зовет меня к себе. Боюсь.

У меня не повернулся язык предупредить Элизу. Все та же работа Хозяйки – о некоторых вещах или не думаешь или не скажешь вслух. Но и Хозяйка сумела здорово промахнуться, забыв о Ригли или не приняв ее всерьез. И моя девочка, оставшись вне ее воздействия, Хозяйку раскусила. Догадка Ригли верна, без сомнения. Но пусть Элиза ничего не знает, иначе жизнь ее окончательно превратиться в ад. Также, как моя. Впрочем, здесь я виноват сам. На дверях в это теплое место написано: «Вход свободный». Никто меня не заманивал и в шею не подталкивал. По собственной воле пришел, увидел, получил. Даже удивительно, как Хозяйка выпустила меня из своих нежных рук живым. В любом случае в Тире оставаться опасно.

– Плюнь на все! – сказал я Элизе. – Едем со мной, ты мне нужна.

Она долго обдумывала ответ, и мне снова стало нехорошо.

– Я стара для тебя.

К видимому ее возрасту я добавил еще немного.

– Тридцать девять – тоже мне, старушка нашлась.

– Сорок шесть, Нат. У меня двое взрослых детей. Дочка замужем, я скоро бабушкой стану… Несколько лет, Нат, и я начну стремительно стариться – такова, в итоге, судьба каждой женщины. Но счастье, которое ты мне подарил, останется со мной навсегда. Не хочу… замутить его. Поэтому вовремя останавливаюсь. Сегодня… если ты хочешь – наша последняя ночь.

Ночью она плакала, говорила, что мечтает о невозможном: снова быть молодой. Так я потерял третью мою женщину.

Не стану распространяться о том, как добирался я до Эгваль, Где, обходя карантинные посты, где, давая взятки, где, принимая помощь случайных попутчиков – я легко схожусь с людьми. К сути моего рассказа это ничего не добавит, хотя и вышла б тоже интересная, полная приключений повесть. В день, когда я – никому не известный и не вызывающий подозрений гражданин, прибыл в Майю, газеты пестрели траурными заголовками. Вчера от сердечного приступа скоропостижно скончался глава КНС полковник Авель Орьега.

Денег у меня хватало: неожиданно счет мой в банке Магистрата оказался полон, что года на четыре избавляло от нужды. То, что Хозяйка молча выплатила причитающееся мне жалованье, выглядело не любезностью, а очередным плевком в физиономию. Забирай гроши и вали.

Поселился я в очень приличной гостинице, где меньше шансов нарваться на всякую шваль, да и центр Майи контролировался полицией сравнительно хорошо, не то, что бедняцкие кварталы. И в номере было радио! Антенна гордо торчала на островерхой крыше – знай наших. Хозяин сего гостиного дома – состоятельный человек, айда к нам! Заодно и Остров послушаете. Чем они там живут и дышат, о чем говорят и поют, как успешно загнивают и морально разлагаются.

С розовыми жилками рассвета в окнах в комнату ворвались позывные:

Вставай!

Слушай зов, летящий над землей,

Этот новый мир, он – твой и мой.

Сбрось свои оковы, вставай!

Но не резкие музыкальные аккорды, а задушевный голос Эны вытряхнул меня из постели. Хозяйка обращалась к народу Эгваль. Немногие услышат ее сразу, как я, но известие постепенно распространится. Встревоженная и до крайности огорченная бедой, распростершей злые крыла над прекрасной страной, Хозяйка Острова протягивает руку помощи. Вакцина от страшной болезни. Сотни врачей-добровольцев. И воздушный флот, способный вовремя доставить помощь в самый отдаленный уголок страны. Все это – дорого. Очень дорого. Но ее высочество бескорыстна и полна сочувствия. А доброе дело – само по себе награда…

Какой изощренный и коварный ум! В ближайшие годы имя Хозяйки будет в Эгваль очень популярно. «Мы передавали обращение Хозяйки Острова. Теперь последние известия. Вчера в Норденке прошли успешные испытания летательного аппарата тяжелее воздуха. В отличие от дирижабля, аэроплан обладает рядом преимуществ…»

Древние знания… Ящик Пандоры открыт. А Хозяйка молода и дерзка. Что еще с видом фокусника достанет она из него на своем пути к мировому господству?

Городской парк Майи представлял собой остаток когда-то обширной дубовой рощи и тщательно оберегался властями в близком к первозданности виду. Я бросил сумку на скамью – грубо обтесанный ствол упавшего дерева и уселся, вытянув гудящие от усталости ноги. Побегал сегодня. День закруглялся к вечеру, косые лучи проникали местами сквозь плотные кроны. Я потянулся, достав руками шершавый ствол за спиной. Толстая, наполовину сухая ветвь нависала над головой.

Четвертый год я жил в Майе, подвизаясь в «Голосе Эгваль» обозревателем по разной всячине. Или всяким разностям, по большей части, связанным с Островом. Мои очерки о первых воздушных кораблях имели успех. А теперь я разрабатывал новый проект: взять интервью у нескольких завалящих политиков… Суть в том, что кто-то из них обязательно скоро пойдет в гору, тут-то моя репутация еще упрочится. «Ты, Нат, редкий пройдоха. От твоей естественности и непринужденности у людей языки сами развязываются», – так недавно сказал мой редактор. Я достал блокнот, пролистал заметки. И… положил обратно, заслышав шаги.

Молодая женщина с девочкой лет трех неторопливо шли по тропинке к выходу в город. Похоже, мое место они заранее облюбовали для короткого отдыха. Поравнявшись со мной, женщина вдруг резко остановилась и малышка, скорее играя, чем споткнувшись, повисла у ней на руке.

– Нат?!

Смутное воспоминание всколыхнулось во мне. Лида! Моя подруга в поселке строителей Тира. В глазах удивление и легкий испуг. Я хлопнул ладонью по гладкому, теплому дереву скамейки.

– Привет, Лида! Присядь…

Девочка доверчиво просилась на руки, а Лида была заметно смущена.

– Говорят, ты… ты?..

– Сделал карьеру там? Чуть-чуть. Потом – коленом под зад, как когда-то и ты мне заделала. Но я рад. Не всякий уходит оттуда с головой, сидящей на плечах.

Коротко обрисовал свое нынешнее положение и принялся расспрашивать ее. Ничего впечатляющего. Жизнь слегка помотала Лиду по свету. Со своим вторым за три года мужем (я не в счет!) она развелась совсем недавно. Разговор постепенно иссяк, и мы какое-то время сидели молча.

– Мы пойдем,… пожалуй, – молвила, наконец, Лида.

Я ссадил девочку с колен, она смотрела на меня снизу вверх блестящими, серо-зелеными глазищами.

– Идем, Анита… – Лида встала, взяла девочку за руку.

Мою дочь зовут Анита.

– Лида… – я помедлил, – в свое время я оказался невезучим. Подцепил эту дрянь.

– Я тоже болела, – тихо ответила она.

Лида оказалась мне хорошей и верной женой, и мы в согласии прожили двадцать шесть лет до нежданной разлуки в 1366 году. Детей больше у нас не было.

Осталось досказать немногое. Ригли ответила на мое письмо – ее смешные каракули я получил в первый свой год в Майе. И дальше мы обменивались «посланиями», хотя нечасто. И почерк Ригли становился все уверенней, а тон писем серьезнее и темы глубже. И она постепенно отдалялась от меня. И никогда ни она, ни я, по обоюдному молчаливому согласию, не упоминали о Хозяйке.

Последнее письмо я получил в канун ее восемнадцатилетия. Она писала:

«Нат! Я буду в Гане с 4 по 10 июля. Если вдруг ты выберешь время, ты очень занят, я знаю… Но в каждый из этих семи дней я буду ждать с тринадцати до полудня в летнем кафе «Ардан». Хотя очень боюсь этой встречи…»

Я не поехал. Во-первых, уже был женат на Лиде, о чем не писал, но Ригли всегда была очень чуткой к интонациям. И… я тоже боялся. Увидеть незнакомую девушку, непохожую на ту Ригли, которую я знал. Да и я стал не тот молодец, что когда-то ее увлек. И все же я жалел о своей трусости. Много лет подряд мне снился один и тот же сон.

Хлопающие на ветру цветастые тенты, почему-то нет людей, кроме маленькой девочки, одиноко и грустно сидящей за столиком. И даже во сне я понимал, что эта картина неверна в своей основе – ведь Ригли давно уже взрослая.

На этом месте обрывается рукопись Натаниэля Гарига, бывшего военного министра Эгваль

11. ПРОКЛЯТЫЙ ГОРОД

Последним днем режима Великого Ваги принято считать 5 сентября 1327 года. Но я, глубоко изучивший период потрясений в жизни Острова, настаиваю, что тремя днями раньше Бренда и Вагариус Картиги сами опрокинули лодку, в которой сидели.

Ян Тон-Картиг,

«Лекции по новейшей истории»

Пини пошарила в ящике туалетного столика, вынула маленький кинжал с узким лезвием, прикинула в руке. Нахмурившись, примерилась острием под левой грудью, презрительно скривила губы. Сунула кинжал в рукав и распахнула дверь.

Двое часовых преградили ей путь.

– Нельзя, – сказал один, плотный, с кошачьими усиками.

– Дочь первого адмирала под арестом, да?

– Он просил вас побыть у себя.

– Я сама спрошу отца об этом.

– Он сильно устал, его нельзя беспокоить.

Второй часовой, худой, как жердь (и где Джено набирает этот сброд?) мерзко осклабился. Пини в ответ растерянно улыбнулась и отвернулась, отступив. Часовые умиротворились, поняв, что скандала не будет, но тут Пини стремительно крутанулась на месте. Похожий на кота тип охнул, согнувшись от удара ногой в пах. Пини крепко хлопнула его ладонями по ушам и, схватив оглушенного за уши, изо всех сил выкрутила ему голову в сторону и вниз. Хрустнули позвонки и «кот» кулем свалился на пол.

Худой его товарищ вместо помощи, с тихим изумлением стоял у стены, затем сполз на пол. Маленький кинжал Пини сидел у него в груди по самую рукоятку.

Бренда в меланхолии стояла у окна с частым переплетом и смотрела на старую горию. Дерево это жило и до ее рождения, видело другие времена, других людей. «А выжили лишь подлость и трусость». Дальше неухоженные садовые деревья сменяла поросль миусса, за которой открывался вид на рощу зонтичных деревьев. В полупрозрачной паутине тонких ветвей запутался крупный желток заходящего солнца. «Не могу позволить себе сломаться». Медленно стянула через голову платье и легла на диван. Необходим хотя бы короткий отдых. Веки Бренды медленно сомкнулись, сильное тело расслабилось.

Прошло полчаса, свет в широком окне все больше краснел, затем неуловимо стал приобретать сиреневый оттенок. Тело овевали теплые токи, и в них растворились накопившиеся за день усталость и тревога. В дверь осторожно постучали и Бренда, потянувшись, встала.

– Мо-о-жно… – протянула лениво.

Служанка вошла, пряча в глазах испуг. Но с обязанностями своими управилась, как всегда ловко. Отточенными движениями поставила на стол чайный прибор и, с легким поклоном, удалилась.

Бренда задумчиво взяла с подноса серебряную ложечку, до половины заполненную тягучей темной, массой. Мед орхи. Золотистые струйки извивались, тая в кипятке, от чашки поднимался пахнущий свежим сеном пар. Благоговейно поднесла к губам драгоценный напиток. За окном крикнула слепоглазка, кто-то незримый прошагал внизу через двор. Нёбо ощутило терпкую горечь. Сейчас… Сейчас. Риск оправдан. Когда последние капли ядовитого чая растворятся в крови Бренды, видение вернется к ней.

В дверь стукнули снова, на этот раз дерзко, решительно. Пини?! Стук повторился, и Бренда крикнула:

– Да войди, открыто!

Пини производила впечатление абсолютной замкнутости. Матово-бледное, спокойное лицо, не скажешь, что эта девушка, волнуясь, легко краснеет.

– Я – тоже преступница, тетя? Мне не доверяют.

– Сядь. И слушай: я заботилась только о тебе.

– Я – малое дитя? Слабонервная девочка?

– Нет, разумеется. Но…

– Тетя, бросьте трепаться и прикажите убрать трупы. Я замочила двоих, что меня стерегли.

Бренда с трудом скрыла замешательство. Разыскала по переговорнику Джено, он, узнав, в чем дело, начал орать, чем помог Бренде окончательно успокоиться.

– Не вопи так громко. Двое твоих идиотов подрались и порезали друг друга – вот все, что было. Давай, займись, – и, обернувшись к Пини, добавила:

– Отцу говорить незачем. Он и так не совсем здоров. Замяли и дело с концом. Я так понимаю: ты хочешь присутствовать при экзекуции…

– Я даже смогу сама казнить ее. Не сомневайтесь во мне.

– А вот это – неправильно. Человека хорошо знакомого, с кем был дружен, нельзя убивать самолично. Доведись (это я так, к слову…) наказать тебя, то поручу кому-то другому. Обоим от этого было бы легче.

– Вы всегда добры ко мне, тетя.

Бренда не заметила сарказма в ее словах. Пообещав, что никаких посягательств на ее свободу больше не будет, она проводила Пини до дверей, предварительно запросив Джено, управились ли его подчиненные с небольшой неприятностью, о которой они только что говорили.

– Жмуриков убрали, – без обиняков ответил Джено. – Но больше так не выделывайтесь, иначе за последствия я не ручаюсь.

– Ладно тебе… – миролюбиво отозвалась Бренда, решив, что как только с Арни и его сворой будет покончено, надобность в Джено отпадет.

Так и нетронутый, остывший чай Бренда выплеснула в окно. «Лягу спать. Завтра трудный день».

Сутками позже.

Вага осторожно провел ладонью по отливающим красным в свете ночника волосам Тонки, и она, перестав стонать во сне, затихла, задышала ровно. Они с Брендой вернулись в Гнездо промокшими до нитки, и Тонка от усталости не могла вымолвить ни слова.

– Все хорошо, – ответила тогда на его невысказанный вопрос Бренда. – Она не доставила нам хлопот.

Следовало понимать, что Наоми перед смертью вела себя пристойно.

– Погода чертова… – и Бренда, ворча, ушла к себе.

А Тонку Вага почти силой заставил снять мокрую, грязную одежду и усадил в ванну. После, натянув одеяло до подбородка, она лежала, глядя в потолок. Вага наполнил высокий бокал доверху.

– Пей.

Тонка послушно выпила и скоро забылась тяжелым сном. А Вага так и не уснул, обдумывая, что скажет завтра Пини. Дочь тяжело переживала последние события. Если б эта сумасбродка не влезла так глубоко ей в душу! Теперь для Пини лучше всего – сменить обстановку. Норденк? Там Боло, хитрый лис… Присмотрит. Но в Норденке часто бывала Левки, не хватает еще пробудить в Пини память о рано умершей старшей сестре. Остается Гана. Большой, веселый, богатый город. Там умеют радоваться жизни…

Сон все не шел. Вага поднялся с тяжелым вздохом, накинул халат. Зашел в туалет, помочился – не зря же вставал, и вышел. Часовые привыкли, что первый адмирал порой расхаживает ночами по коридорам – стариковская бессонница. Остановился у окна в темном проеме. Неожиданно припомнил, как однажды встретил здесь Наоми. Видение предстало необычайно ясно: расстегнутый ворот рубахи открывает ямку на шее, обе руки в карманах просторных брюк из мягкой ткани (дался ей этот фасон!), на ногах – порядком стоптанные сандалии. Прическа, как всегда сделана простым встряхиванием головы. Вид скучающий и одновременно добродушно-насмешливый. О чем они тогда говорили? Он помнил, что его отвлекли и он не получил ответа на свой вопрос. И забыл заново спросить ее. О чем?

«Я никогда не спрошу ее больше, и она никогда мне не ответит». Такая простая мысль вдруг поразила его. Почему раньше он не подумал об этом? Зачем так поспешно ее убил? Затряс головой. Дело сделано, и оно было необходимым. Никому не дозволено раскачивать корабль его государства, ставить под сомнение двадцать лет борьбы и труда… «Прости, девочка. Твоя жизнь не пригодилась мне. А смерть – урок остальным. Прости меня». Угрюмо сутулясь, спустился по парадной лестнице на первый этаж и свернул в боковой коридор.

Навстречу шла Бренда, в просторном домашнем халате и шлепанцах, чисто вымытые волосы блестели. В ней Вага уловил тревогу.

– Ты не видел… Ах, извини, впрочем…

И она торопливо прошла мимо.

Разговор с охраной на время успокоил Бренду: конечно, Пини укрылась от непогоды в Ратуше, по крайней мере, Джено точно там. И надо спокойно дожидаться утра. Бренда спустилась в холл, руки в карманах халата… вдруг спохватилась: так ходила она. Неужто стала перенимать ее манеры?!

Прошла под аркой и остановилась на пороге. Пронесшийся днем шквал оставил после себя погоду холодную и ясную. Бренда подняла голову в засеянную звездами высь. Скоро взойдет Обо.

«Враг мой! Правда ли, что есть жизнь после смерти? Тогда ты там, в недоступной дали. Как странно: мне тебя не хватает…»

Внутренняя боль возобновилась. Что за нелепый день! И ливень, как ни крути, хлынул не вовремя – едва чертовка испустила дух. Словно сама природа разрыдалась от горя… А толпа под дождем кинулась врассыпную, и, неминуемая, случилась давка при выходе на Адмиралтейскую. Бренду спасла находчивость. Схватив крепко за руку Тонку, она бросилась с ней бежать в обратном направлении, к Ратуше. Видела, как туда пробился Джено с охранниками, но не стала рисковать и нырнула в узкий боковой переулок, через три квартала выйдя к станции фуникулера. Тонка уже едва переставляла ноги и Бренда фактически волокла ее на себе. Через полчаса они были в Гнезде, продрогшие, без сил, но Бренда старательно скрыла от Ваги, что ей тоже плохо.

И не может… не должно случиться так, что Пини не сумела выбраться из обезумевшего людского стада и ее растоптанное, изуродованное тело лежит где-то в темноте на площади. Старательно внушая себе, что Пини могла вернуться позже в Гнездо, никем не замеченная, Бренда направилась в ее комнату, куда мельком уже заглядывала. По пути столкнулась с братом, чуть не спросила: не видел ли он дочь, но вовремя прикусила язык. Вага не знает, что Пини освободили из-под ареста и уверен, что весь день она провела в Гнезде.

В спальне Пини все оказалось по-прежнему: никого, тишина. Но… В первый раз не обратила внимания, а сейчас углядела. Что лежит на столе?..

В бывшую комнату Наоми-служанки много дней никто не заходил. Флуор, лишенный подпитки, давно не горел. А взошедшая Обо высветила на полу косой желтый отпечаток окна. На спинке стула лежал небрежно брошенный халат с рукавом, свисшим до пола – Наоми никогда не была особенно аккуратной. Равнодушная к нарядам, украшениям. Странная – верное слово.

В светлом сумраке Вага увидел на обоях над постелью Наоми темное пятно. След ее головы. Так часто сидела она, привалившись спиной к стене. О чем думала? Какие замыслы лелеяла? Здесь ли созрел ее дерзкий план? Или все сложилось, склеилось негаданно, из случайных событий и поступков разных людей? А злость и обида придали ее фантазиям силу стать явью? Как нехорошо получилось. Скорее все забыть. Все.

Он собирался уходить, когда увидел в углу смятой постели белый шейный платок Пини. Она тоже заходила сюда? Или потеряла его давно? Пини. Почему-то за истекший час он перестал думать о ней и вот теперь вспомнил. Вряд ли она в эту минуту, как ни в чем не бывало спит! Он ждал, что она зайдет к нему днем. Но Пини не пришла, и он с облегчением воспринял эту отсрочку до завтрашнего утра, решив тогда уж поговорить с дочерью первым. Лучше сделать это сейчас…

Бренда сидела на аккуратно застеленной постели Пини, руки на коленях, глаза закрыты – и тихо раскачивалась из стороны в сторону. «Где Пини?» – хотел спросить, но замер, пораженный странным состоянием Бренды. Что с ней? Пьяна?

Луч Обо касался лежащего на столе плотно исписанного листа бумаги. Свет полной ближней луны позволял читать, и Вага поднес письмо к глазам.

Моему отцу Вагариусу Картигу.

Отец! У меня не найдется больше случая говорить с тобой. Поэтому я выскажу все сейчас. Думаю, ты давно в тайне мечтал, что я стану твоей наследницей, хотя понимал всю несбыточность этого. Иначе не могу объяснить, почему уже с ранней юности я была на особом положении. Будь мальчишкой, сказали бы – точно, наследный принц. Это невозможно – Остров не примет правителя-женщину. Я всегда это знала и жалела тебя.

И вдруг – все изменилось. Ты понимаешь, читая эти строки, о ком я говорю. Такой личности как Наоми я не встречала никогда и дружбой с ней гордилась до невозможности. Пока не выяснилось, что тебя она презирает, меня – снисходительно жалеет, как жалеют взрослые умственно отсталых детей.

С какой яростью я встретила ее замысел: на горбу Арни въехать во власть и править, опираясь на вас с ним – двоих подкаблучников. Мне тоже отводилась роль политической куклы – ты знаешь. «Не таков мой отец» – пыталась я возражать.

Потом Наоми потерпела случайное (могло не быть!) поражение. И я говорила с ней, ожидая извинений, раскаяния лично передо мной, на остальных мне было плевать. Но я хотела услышать от нее слова сожаления за то, что так обошлась со мной.

Не стану повторять здесь все те гадости, что выкрикнула она мне в лицо. Я вернулась к себе озверевшая, твердя одно: «Пусть умрет. Пусть она умрет!» Проклятье мое сбылось и завтра в полдень Наоми перестанет жить. Только теперь я поняла, что этого не хочу.

Странное дело. Наоми порой говорила немыслимые вещи – я, бывало, ненавидела ее за это. Проходило время и… я признавала ее правоту. Так и сейчас. Ведь она – единственная, кто смог бы удержать власть после тебя! Такой человек. Понять бы это раньше! Даже, когда Наоми попалась так глупо, я могла ее выручить, если б не медлила. Теперь – поздно. Охрана не повинуется мне – в Гнезде хозяйничают люди Джено. Отец! Уговори я тебя пощадить Наоми, отменить приговор – уверен ли ты, что твой приказ выполнят? Уверен ли, что все еще правишь?

Я все ж попыталась – меня к тебе не пустили, даже посадили под арест, ты знаешь? Чтобы выйти, мне пришлось прикончить обоих сторожей и потом нудно объясняться с теткой. Но я ничего не могу сделать! Не могу помешать тому, что скоро случится. Твоя дочь – не наследная принцесса, а пустое место, слабый человек, злобная идиотка. Пусть я казалась Наоми смешной, недалекой. Это не повод, чтобы ее убивать. Поздно я поняла.

Прощай, отец. Завтра я уйду вслед за Наоми туда, где нет тех боли и ужаса, что сидят во мне последние дни. Туда, где мы с ней сможем, наконец, понять и простить друг друга.

Подпись Пини была, как всегда, простой и по-детски разборчивой.

Вага выронил письмо. Сжал лицо в ладонях.

«Что ж ты наделала? Что ты наделала?» – он обращался не к дочери, а к Наоми. – «Почему не боролась до конца? Зачем позволила себе проиграть?»

Он ясно увидел ближайшее будущее. Совершенно один. Утративший интерес к жизни старик, заложник дерущихся вокруг него за власть бездарных честолюбцев. Со смертью Наоми распалась и ее «империя» – хрупкий союз Ганы, Норденка и фрондирующей Верены. Теперь нельзя договориться с ними зараз, через Наоми – она умела ловко балансировать меж их противоречивыми интересами. Скорее всего, Гана и Норденк начнут рвать на части ослабленный междоусобицей Остров, торопясь за счет проглоченных кусков усилиться, каждый вперед соперника.

Нет Наоми. И нет Пини – Наоми забрала ее с собой. Некого любить, некому верить…

Бренда? Бренда… Бренда! Она настроила его против Наоми. А он поверил в этот бред сходящей с ума от ревности стареющей женщины. Она делала все, чтобы оттолкнуть их друг от друга, она спровоцировала Наоми на разрыв… Она погубила Пини.

Сжал кулаки. Повернулся к Бренде, бешенство горячей волной поднялось в груди, плеснуло в затылок. Пол закачался под ногами, как палуба корабля в бурю. Успел увидеть очнувшуюся от оцепенения, перепуганную Бренду, когда, цепляясь за столик, попытался удержать равновесие. Успел удивиться, почему такая сильная качка не мешает Бренде двигаться и зачем сестра подставляет ему свое плечо…

И стало темно.

– Ты еще слаб, лежи. Попробуй подвигать правой рукой, – Бренда взбила ему подушку. Он лежал у себя в спальне, почти не чувствуя тела, но послушно выполнил просьбу. Пальцы шевелились, но поднять руку не смог.

– Я иду в Ратушу, – Бренда спрятала под просторным платьем короткий нож с обоюдоострым лезвием. – Выясню, что случилось, в конце-то концов…

Всегдашние жесткие складки у губ разгладились, она выглядела помолодевшей. Странно действует горе на некоторых людей. Куда она собралась? Разузнать? Сейчас? Ах, да… Светает. Он провел без сознания остаток ночи.

– И сразу вернусь. И разберусь с теми, кто не доглядел за Пини.

«Первая из них – ты…»

Бренда угадала его мысль. Но не сказала ничего, только надолго задержала дыхание, подавляя вздох. И ушла, оставив его беспомощного следить глазами за стрелками часов. Прошел час… три… Кто-то дал ему пить, время шло… Он очнулся от забытья, зная: происходит что-то плохое. День закончился, Бренда не возвратилась.

Наутро Вага увидел рядом с собой, всю в слезах, Тонку. Попытался спросить… Тонка склонилась к нему совсем близко, разбирая его едва слышный шепот. Отрицательно мотнула головой.

– Нет. Со вчера Бренду не видели.

Поднесла к его губам стакан с питьем.

– Пожалуйста,… не разговаривайте. Вам это нехорошо сейчас…

Ханна предложила Арни сесть, сама села напротив. Сави утерла слезы и стояла, опершись на плечо Ханны. Арни дивился своему спокойствию. Случилось то, чего боялся – огромная пустота возникла в его жизни, когда он выслушал все, что сказали ему эти зрелая и молодая женщины, такие разные, но в горе своем похожие друг на друга. С Сави – понятно. И он спросил Ханну:

– Вы тоже знали Наоми?

Ханне изменила выдержка.

– Знала ли ее? Вы пришли к ней домой! Здесь жила она два года, пока псы Ваги не забрали ее. Будь он проклят! Мало ему городских девок, так пришли за ней! Как прознали? Как?

Два года назад муж Ханны, ныне покойный и ее младший сын (сейчас он где-то скрывается от вербовки) нашли Наоми спящей на меже, под старым мелколистом. Она спала мирным и крепким сном, какой наступает после глубокой усталости. И, проснувшись, не могла сказать ни слова так, чтобы ее поняли. Но послушно вошла с ними в дом. Ханна до сих пор помнила легкий испуг, с каким Наоми вглядывалась в лицо ее мужа.

– Не знаю, что ее так удивляло. Может то, что Теодор был заметно старше меня…

Незнакомке дали поесть. Она ела немного, старательно копируя обращение Ханны со столовым прибором. Никогда еще Ханна не встречала девушки столь необразованной и, в то же время, такой понятливой. В считанные дни она выучилась сносно объясняться на джойлик. «Не понимаю», «слушаю», «пить», «хочу помочь»… – словарный запас ее быстро рос.

Имя ее Ханна узнала в первый же день. Показала на себя – «Ханна», на мужа – «Теодор». Необычная гостья сразу ответила ей, приложив руку к сердцу.

– Naomy. La namo se Naomy.

Поразила всех и ее одежда – цельнокроеный комбинезон из мягкой, с серебристым отливом ткани. Когда настало время ложиться спать, (Ханна отвела ей местечко, освободив превращенную было в кладовку комнату старшего сына, который давно жил отдельно), Наоми сбросила комбинезон, оказавшийся почти невесомым, Ханна подержала его в руках, теплый и скользкий на ощупь, заметила, что обувь составляла со штанинами одно целое. Удивило Ханну и то, что под этой одеждой Наоми была полностью голая. Пришлось пожертвовать ей свою запасную ночную рубашку.

И еще. Незнакомка была вооружена.

– Вот, – Ханна вынесла из задней комнаты сверток.

Арни долго держал на руке одежду Наоми. Душа его постепенно наполнялась горечью. Кроме комбинезона в свертке оказалось нечто, напоминающее очертаниями маленький револьвер с коротким дулом. Матово-черного цвета, нетяжелое, хорошо сбалансированное, с замысловатой формы рукояткой – несомненное оружие. Хотя – корпус сплошной и не видно, где заряжается.

Арни внезапно сообразил, что рукоятка изготовлена исключительно под ладонь Наоми, потому любому другому держать это оружие в руке неудобно. Нащупал на месте курка утапливающуюся под нажатием пальца сдвоенную кнопку – сперва меньшая входила в большую, затем поддавалась и та.

Взял половчее, прицелился в открытое окно в столбик забора, осторожно нажал на спуск. Безрезультатно. Оружие не заряжено, либо неисправно.

– Сын уже пробовал… Сказал, может, мы не знаем секрета, – Ханна следила за экспериментом Арни. – Когда за ней пришли, Наоми чистила птичник. Кинулась в дом, ее схватили на пол-дороге, и она целую минуту яростно отбивалась. Уложила наземь троих, пока ее скрутили… Кто-то донес или выболтал по глупости, что во Флавере живет симпатичная девушка. У меня никогда не было дочери – Наоми стала ею. Два года – счастливое время. И так все кончилось! Я страшно горевала. А скоро началась война…

Когда я узнала, что это моя Наоми готова выбросить Вагу на помойку – целый день ходила сама не своя от злой радости! И вот… – у Ханны перехватило горло.

– Вы сказали, что были ее мужем. Значит – мой сын. Возьми!

Она отдавала Арни оружие и одежду Наоми.

Арни встал. Встала и Ханна. Сави, все это время простоявшая, как сомнамбула, встрепенулась, вперила в него горячечный взор. Слова сами шли Арни на язык, он говорил то, что чувствовал.

– Мама! И ты, сестренка… Я иду на Вагнок и сровняю проклятый город с землей.

Покинув дом Ханны, Арни, вместо того, чтобы вернуться к ожидавшему его передовому отряду, направился по широкому, утоптанному множеством мягких лап проулку к деревне стиксов Флаверы. В его поясной сумке лежал сверток, что отдала ему Ханна – память о Наоми. Она умерла не на его глазах, и Арни казалось теперь, что на деле – Наоми жива, только отправилась в такой далекий путь, что обратно ее не дождаться. Он шел к стиксам и мысленно говорил с Наоми, делясь своим замыслом.

Встречный стикс мурлыкнул приветствие, Арни в ответ издал гортанный звук. Махнул охране рукой: «Держать дистанцию. Не мешать». Медленно двинулся вперед, вдыхая отчетливый запах множества живых нечеловеческих разумных существ.

С холмов на северных подступах к Вагноку дорога выглядела черной рекой от идущих по ней бесконечной чередой войск. Разведчик выругался про себя, толкнул стикса коленями: «Лечь».

– Откуда у него столько стиксов? – пробормотал сквозь зубы.

Ездовые и тягловые, со всех деревень и городков, через которые пролег путь армии Арни… Стиксы уходят к нему! Правду говорят: этот ненормальный еще подростком, вместо того, чтоб бегать за девками, пропадал днями у стиксов. Он даже умеет говорить на их языке. Не на джойлик – жестами, а рычать, шипеть и мяукать, как они. Животное, тварь! Разведчик поворотил стикса обратно, а сам низко пригнулся в седле. Теперь скорее к своим…

Он не понял, как очутился на земле, перед лицом горели два круглых желтых глаза зверя, уши прижаты к голове, пасть оскалена. Такого просто не могло быть – стиксы не трогают людей! Захрипел в шоке:

– Уйди!.. Нет… нет, уйди!

Верхние клыки стикса были длинными и ослепительно белыми.

Просторное платье Бренды скрывало ее тренированное тело, желтым махровым платком, как тюрбаном она повязала голову. На округлом лице застыло выражение безразличия. Она разглядывала лежащий на мостовой труп девушки. Несчастную погубила длинная юбка, в которой запутались ее ноги. Упав, девчонка уже не смогла подняться, и оказалась затоптана бегущей толпой. «Все боялись вымокнуть… Почему так происходит: скопище нормальных людей разом превращается в стадо?» Бренда велела Майлу следовать дальше. Вереница мертвых тел впереди была еще длинной – с утра трупы погибших во вчерашней давке укладывали на площади для опознания. Но, пока Бренда не отыщет среди них Пини, вход горожанам на Адмиралтейскую и оттуда на главную площадь города – закрыт. Практически весь гарнизон Майл, осунувшийся, постаревший за ночь лет на десять, задействовал на охрану центра города.

«Тысяча девять» – сказал голос в голове Бренды. Последней жертвой тоже оказалась девушка. Тело в сохранности, только нет лица. Совсем. Но ее одежда снова дала понять: «Не она». Пини исчезла бесследно. «Постараться вспомнить подробно… Похоронная команда укладывает тело в повозку. На неживом лице капли дождя, как слезы… Ты хотела править Островом! Предвидела ли, что вступаешь на смертный путь? Что все кончится с неизбежностью вот так: мертвая девочка, ты лежишь у моих ног. Врач и Тонка рядом со мной. Пини… Где?!» Черная завеса в памяти так и не поднялась. А надо действовать, сейчас все висит на волоске. Обернулась к Майлу.

– Комендант! Усилить оцепление. Станут напирать – огонь! Я приказываю. Дальше: собрать всех, сколько можно, людей, стиксов, повозки. К полудню – крайний срок, захоронить тела на Черном кладбище.

Майл уставился на нее в шоке:

– Вы соображаете, что делаете? Народ все прибывает – люди разыскивают пропавших родных. Площадь закрыта – они ждут… И узнают, что вы велели хоронить погибших, всех скопом, в общей могиле… как хоронят бродяг, убийц, воров! Думаете, я удержу их?! Да они сметут здесь все!

Крайний момент настал, поняла Бренда. Одно неверное слово, жест, взгляд и Майл откажется ей подчиняться. И, вместе с ним, гарнизон.

– Мне тяжело так же, как тебе, Майл Вернон. Вчера мы казнили нашего общего врага, избавились от жестокосердного существа, задумавшего поиграть судьбами Острова и народа. Вчера мы отпраздновали победу. Теперь гляди… – Бренда показала на усеянную тысячей мертвецов площадь. – Это тоже сделали мы. За каждым гробом пойдут близкие, друзья, просто любопытные. Ты можешь себе представить массовые похороны такого масштаба – куда стечется, считай, больше народу, чем на вчерашнюю казнь? К вечеру я гарантирую тебе революцию. Сама я ничего не боюсь и мне все равно, что со мной станет. Но ты разве хочешь, чтобы твой дом сожгли, а над женой и дочерьми надругались, потом растерзали?

Майл устало горбился, Бренда продолжала уговаривать:

– Поверь… лучше никогда не увидеть больше родного человека – просто ушел далеко, навсегда…, чем на деле убедиться, что с ним сталось. Что осталось от него. Волнения будут, да. Действуй решительно и погасишь пожар, не дав ему разгореться. Позже мы объясним людям. Они поймут и простят. А пока – действуй. Действуй, брат!

Всем очистить Адмиралтейскую, иначе будем стрелять. Всем, живущим в центре, не выходить из домов. В зданиях по улице Северного ветра завесить окна. Не выглядывать, не смотреть – стреляем без предупреждения. Двадцать стиксов, всего лишь, где остальные? Похоронщикам выдать бахуша, сколько выпьют. Орхи… тоже не жалеть.

Скрип тележных колес. Мягкая поступь стиксов. Приглушенные говор и смех одуревших от наркоты солдат. Четыреста девяносто третий жмурик, девяносто четвертый… Скорее, скорее… Срок близок, впрягайтесь сами, коли стиксы не могут больше. Скорее. Тела во рву в три слоя, не смотрите друзья. Скорей сгребайте и сбрасывайте вниз вязкую, черную землю… скорей. Вот так, не видеть ничего больше, не видеть… еще бахуша, дай сюда гад, ты уже пил!

Комендант города всем подчиненным: разыскивается Картиг Пенелопа. На вид двадцати лет, немного выше среднего роста, волосы светлые, длинные, глаза серые. Десять тысяч реалов тому, кто сообщит о ее местонахождении…

День умирал, ожидаемый мятеж так и не случился, в городе росло настроение тихого отчаянья. Когда Майл и Бренда вернулись в Ратушу, Джено встретил их странным взглядом. У Бренды достало еще сил сделать ему спокойное замечание:

– Ты-то хоть не перебирай орхи. Сейчас нужна ясная голова – город в опасности.

– Зато вижу ее. Стоит рядом, смотрит. Все молчит только…

– Мертвые не говорят, Джено. Успокойся. «Господи, еще и этот сумасшедший на мою голову!»

Она осталась с ними, ни во что не вмешивалась, только слушала и, редко, бросала несколько слов, как совет, не больше… Ее воля замещала волю обоих мужчин и, как всегда, незаметно. Они стали жесткими и собранными, приказы отдавали лаконично, настрой на действия и борьбу передавался их подчиненным. И Бренде полегчало: забыла о Пини, о тяжко больном брате… Думы о них ушли в подсознание и не мучили больше. Настала ночь, тревожных вестей не поступало.

Бредовое сообщение долго молчавшего гелиографа Флаверы о «восстании стиксов» не подтвердилось. Единственная странность касалась отрядов чистильщиков, подчиненных Джено – они, видно, стали толковать его приказы, как самим удобно. Не присоединившись к гарнизону, охранявшему центр города, чистильщики взяли под контроль кварталы вокруг Белой церкви – спокойный и тихий район. «Ищут, где отсидеться, сволочи…»

К утру Бренда вздремнула на диване в кабинете Майла, но и тогда продолжалась в ней невидимая душевная работа. «Не все потеряно, не все. Еще можно бороться и спастись». Привиделось, что с Пини ничего плохого не случилось, да и не нашли днем среди мертвых ее тела. Под конец послышался далекий, скорбный зов и с глубоким вздохом Бренда очнулась, так и не поняв, что ее разбудило. Начинался новый день, пора возвращаться в Гнездо.

На площади рабочие готовились разобрать останки виселицы. А пока на помосте кривлялась уличная певица – худущая девка с огромным носом. Но голос знатный – богатого диапазона, со звенящим металлическим отливом на высоких нотах. Вокруг собралась кучка бездельников, из тех ничтожеств, кому нечего делать ни днем, ни вечером, а любое несчастье лишь тешит их любопытство, пока случилось не с ними.

…На жирных лицах их видны

Приметы счастья и богатства,

А остальные все должны

В трудах тяжелых надрываться.

Наоми, ты хотела нам

Вернуть достоинство и гордость,

Но спины долго гнуть рабам,

Пока стоит проклятый город.

Бренда выругалась, но, подумав, подошла ближе.

И не бывает никогда,

Нигде в своей стране пророка,

Упала яркая звезда –

Наоми, ты ушла до срока…

«Быстро же лепят новую святую!»

…Певица допела песню, слушатели кидали мелочь в жестяную коробку. Звякнула брошенная Брендой монета в два реала. Девушка благодарно глянула на Бренду и засобиралась прочь, поняв, что здесь ловить больше нечего.

– О ком пела, девушка?

Она удивилась.

– Не знаете?

– Слышала, конечно, но не видела. Расскажи подробности, я любопытная. Отблагодарю.

Перед полста-реаловым золотым шалава не устояла. Пошла вместе с Брендой, расписывая вполголоса события, известные Бренде намного лучше и Бренда слушала ее в пол-уха. А та продолжала, уже нехотя, трепаться, бросая на поясную сумочку Бренды жадные взгляды.

– Родственников у нее, говорят, не было и потому хоронить досталось Братьям – это их святой долг. Слепой старый стикс потащил повозку, тент взметнуло ветром, и я видела, как Белая сестра склонилась над телом Наоми.

Бренда встала, как вкопанная. Пини!! Она, она, она! Ее белая накидка похожа на одеяние Сестры. «Не уследила… Раньше я всегда ощущала присутствие Пини. Почему же с возрастом виденье так заметно оставляет меня? Я еще способна ломать напором своей воли сопротивление окружающих, но дар, бесценный дар уходит… Зачем так наказана, за что?»

Сунула в руку девушки золотой.

– Возьми. И проваливай – расстроила ты меня.

Теперь Бренда ясно представила себе ход мыслей Пини. Проводить ставшего, несмотря ни на что, родным человека в последний путь. Попросить Братьев похоронить их вдвоем и покончить с собой прежде, чем они успеют ее остановить. Именно там, на Черном кладбище и надо было вчера искать ее тело.

С силой втянула воздух раздувшимися ноздрями, подняла голову, отыскивая меж крыш серебром горящий на солнце купол Белой церкви. Она пойдет туда… Потребует… И… и… «ЧТО Я НАДЕЛАЛА! КАК НАЙТИ БЕЗЫМЯННУЮ МОГИЛУ СРЕДИ ТЫСЯЧИ НОВЫХ!» Завыть в голос от отчаянья. Просить Бога или черта или человека о немедленной смерти. Или мгновенно сойти с ума и навсегда все позабыть. Как вспышки молний, мелькали в голове Бренды обрывки мыслей. И тут землю словно выдернули из-под ног.

Не удержавшись, Бренда упала навзничь, но сознания не потеряла. Успела увидеть, как здание Ратуши осветилось изнутри и всеми четырьмя этажами осело внутрь себя, превратившись в окутанную облаком пыли приземистую груду камней. Землетрясение?! Нет… Нет! В воздухе стоял отдаленный прерывистый гул. В северной стороне небосклона плавал в небе белый лоскут, раскачиваясь на невидимой привязи – коробчатый змей таких размеров, что при умеренном ветре мог нести человека. С высоты нескольких сот метров наблюдатель с ручным гелиографом корректировал огонь батареи Северной заставы, и город лежал под ним, как на ладони. Крепостные орудия, развернутые прошлой ночью в направлении Вагнока, разносили в прах его центр.

«Когда он успел? Как?! И где же армия Габа?» Еще один снаряд лопнул высоко в небе, рассеяв облако белых искр. Они росли в размерах, кружились… сотни белых листков усеяли площадь, а один опустился Бренде на грудь.

К жителям города Вагнок!

К вам обращаюсь я – адмирал Арнольд Сагель, муж убитой вами Наоми Вартан. Я приговариваю город Вагнок к смерти и никто не найдет у меня пощады, будь то мужчина, женщина или ребенок…

Бренда с силой скомкала лист, каждая строчка которого дышала безумием и ненавистью. Попыталась встать, но к горлу вдруг подступил соленый ком. С усилием Бренда поднялась на четвереньки. Сутки она практически ничего не ела, держалась на одних нервах, и теперь острые сухие спазмы напрасно выворачивали желудок.

А воздух полнился трагическим, стонущим воем слитных залпов орудий: самая мощная батарея Острова, призванная хранить его прекрасную столицу, сейчас губила своим огнем все то, что должна была защищать.

12. ИСКУПЛЕНИЕ

«Записки доктора Рона Гаяра». Цензура Хозяйки оказалась мягкой, но некоторые места она выдрала с корнем. Таким вы и читаете мой мемуар.

…Итак, вернемся в Гану июля 1327 года. С той поры, как Наоми просто и без затей выставила меня вон (едва не поколотив при этом), я постарался выбросить из головы эту женщину. Даже в памяти называл ее не иначе, как «госпожа Вартан». Хотел, все же съездить в Норденк и не решился – выходило, что я тащусь за ней следом – отвергнутый, но верный воздыхатель. Ни к чему. Практичный и сметливый ум Наоми не позволял ей оставаться у кого-то в долгу, а если такое случалось, то она спроваживала подальше предмет своей благодарности. Как, к примеру, меня.

Такую моральную свободу, граничащую с душевной нечистоплотностью, я не принимал. Вспомнил ее манеру манипулировать, почти неприкрыто, людьми и заметно прогрессирующую манию величия. Добавил к перечню отвратительных черт и всегдашнюю небрежность в одежде, нежелание, за редкими исключениями, выглядеть женщиной, а не дикаркой. Она даже стриглась сама, обрезая мешавшие пряди остро заточенным ножом.

Когда мой список «Наоми – дрянь» хорошенько разросся, я с облегчением ощутил, что ненужная привязанность оставила меня. Подобный метод лечения рекомендую всем, заболевшим любовью.

Тем временем Арни окончательно выздоровел, стал бодр и весел. Отросшая густая русая бородка сделала его похожим на какого-нибудь лесоруба из Эгваль в поисках лучшей жизни, а не на второго адмирала вольных моряков. Пока Наоми совершала рейд на «Громовержце» по периметру Острова, пугая Вагу и его прихвостней неизбежным разгромом, Арни договорился с Советом о военной поддержке их с Наоми честолюбивых поползновений. Я не присутствовал на переговорах,… шеф потихоньку отодвинул меня в сторону. Образно выражаясь, аккуратно «вывел за дверь», тогда как Наоми еще раньше сделала то же самое невежливым пинком. Спасибо, Арни хотя бы соблюл видимость приличий…

– Встретимся в Астарте, – напутствовал он меня на прощание. – Не хочу, старина, подвергать тебя лишнему риску.

Можно подумать, добираться до Астарты в одиночку мне окажется легче, чем под крылышком шефа на ганском корабле. Такой вот незатейливый предлог держать меня подальше: Арни не понравились наши былые дружеские отношения с Наоми. И черт с вами обоими! В скверном настроении я простился с Арни и остался в Гане, предоставленный самому себе: вот каково оказаться невзначай третьим лишним.

Заканчивался июль, «Громовержец» вновь объявился в нашем порту. Вместе с другими любопытными я наблюдал, как мордастые ганские солдаты в полной выкладке всходили на борт, следом лебедки поднимали полевые орудия. Наоми ни разу не показалась на палубе. Ее вихрастую головку наверняка занимали грандиозные планы: подмогу Совет оказывал не за так – бульварные газеты смаковали предстоящий раздел Острова. Дележ шкуры неубитого стикса и торговля ею оптом и в розницу – это было так в характере Наоми! Она заразила своей уверенностью всех: и старцев из Совета и простых горожан. А очарованный ею молодой художник из современных скорописцев написал, рассказывали, ее портрет, чем очень угодил. В ответ она предсказала юнцу известность и славу великого портретиста.

В свой решающий бой, навстречу судьбе, «Громовержец» ушел незаметно, туманным утром. В тот же день я решил остаться в Гане насовсем. Надумал обзавестись небольшой практикой, лицензия моя была в порядке, и оставалось зарегистрироваться в городском отделении гильдии врачей. А вечером, возвратясь в гостиницу, я столкнуться у входа в номер с двумя верзилами. Тайная служба Ваги, без сомнений. Ну и дурак же я.

– Вы – Гаяр?

– К вашим услугам.

– Вы лечили изменника.

– Э-э… Мой долг врача, видите ли…

– Ваш долг – служить, как все мы, первому адмиралу. Идемте с нами.

– Э-э, позвольте,… заберу вещи из номера.

Я не надеялся успеть добавить что-либо еще. «Последние новости! Известный врачеватель Рональд Гаяр ограблен и убит неизвестными злоумышленниками. Когда же Совет защитит честных граждан от произвола бандитов?» Эдакие веселые мысли роились в моей голове, пока я торопливо собирался – вещей у меня немного, главное – медицинский инструмент. Оба головореза зорко приглядывали за мной. Вместе спустились мы по покрытой светло-зеленым ковром лестнице, солнечное дерево в холле светилось мягким лимонным светом. Пахнуло ночной прохладой, я увидел стоящий напротив подъезда кабриолет. Кучер, сгорбившийся на сиденье, встрепенулся, завидев нас.

Под мерный цокот лошадиных копыт (как непохоже на мягкий шаг стиксов!) дорога наша лежала в порт, я понял это скоро.

– Можно курить?

– Па-а-а-жал-ста… – процедил один из стражей.

Пальцы мои, державшие зажигалку, дрожали, и я строго глядел на них, пока дрожь не унялась. Выкурил дорогую сигарету в три затяжки, выбросил окурок в темноту. Он сверкнул красной чертой и, попав в сточную канаву, уплыл, все еще тлея. Его тусклый свет я помню всю дальнейшую жизнь. Подумать только: я мог мгновенно и бесшумно оглушить обоих тупорылых и смыться! Моя крошечная зажигалка – еще и игломет-парализатор на два заряда и яд этот действует в секунду. Но… я не решился, потому что с возрастом стал трусоват и неуверен в себе. В результате, с этой секунды история Мира пошла по новому пути.

Экипаж остановился, меня вывели на причал, я почувствовал под ногами деревянные сходни. Через минуту оказался заперт в тесной каюте каботажного судна и, улегшись на жесткую постель, постарался расслабиться. Перекликались матросы на палубе, их грубая речь не мешала мне войти в состояние легкого самогипноза. Загремела выбираемая якорная цепь. «Зачем я нужен Ваге?..» На четвертый день, поздним вечером, меня доставили в Гнездо Ваги и велели отдыхать. Но… недолго. Ровно в полночь меня удостоят аудиенции.

Давешние стражи сопроводили меня по неярко освещенному коридору к узорной высокой двери, которая без промедления отворилась, и меня согрели радушные слова:

– Добро пожаловать, доктор Гаяр!

– Добрый э-э… вечер, – промямлил я.

Женщина лет сорока, невысокая и плотная, с мужской стрижкой, делавшей ее полное лицо еще круглее, проводила меня в комнату, жестом показав на обтянутый цветным шелком диван, сама легко и небрежно уселась на груду подушек напротив. На низком столике был сервирован легкий ужин.

– Выпьете с дороги? – она наполнила два бокала густой рубиновой жидкостью, пригубила из своего.

– С удовольствием, госпожа Бренда Алисия…

Сестра Великого Ваги, персона в своем роде не менее могущественная. Я сразу ее узнал, хотя видел лишь однажды, четыре года назад, на праздновании юбилея первого адмирала, мы были там вместе с Арни. С тех пор прибавилось вертикальных морщинок на ее крутом лбу, да линия губ стала жестче.

Она сдержанно улыбнулась.

– Вы первый, кто помнит оба моих имени. Спасибо. И… извините за чрезмерно настойчивое приглашение посетить нас, доктор Рональд Астер Сельхио Роберт Иван Мария Фиделио Гаяр!

Да уж!.. Она знала обо мне достаточно… Даже мое оригинальное, спасибо родителям, имечко.

И я молвил осторожно:

– Рад оказаться полезным…

– Сослужите хорошую службу, – она выдержала паузу, давая мне время освоиться с мыслью о предстоящем предательстве своих бывших соратников. Арни и Наоми…

– Меня не интересует ничего из связанного с делишками ваших хм-м… знакомых, – она спешила меня успокоить. – Вы нужны нам как врач. Выдающийся. Единственный в Мире.

– Я внимательно слушаю… – прошептал я.

По коже прошел озноб непонятного волнения.

– Здоровье брата сильно меня беспокоит. Вот я и выписала вас. Жалованье – десять тысяч реалов. В месяц.

В горле пересохло. Не от острого приступа алчности, нет – хороший врач вообще не жаден. Профессией моей состояния не сколотишь, но она дает ни с чем не сравнимое моральное удовлетворение. Все занятия – от людей и только лечить, учить и судить – от Бога. А сейчас я решал свою личную судьбу. Быть ли мне живой гиеной или мертвым стиксом, здравствовать ли трусом или покоиться героем. Можете дальше продолжить за меня список оправданий. Да и женщина, которую я возымел глупость полюбить, посчитала меня типом смешным и… старым для нее. Вот почему я почтительно наклонил голову.

– Благодарю вас, Бренда Алисия…

– Не за что… – она прервала меня, слегка пододвинув к себе столик ногой.

Мы молча ели и пили, бросая друг на друга короткие дружелюбные взгляды. Бренда умела располагать к себе людей, даром, что о ее жестком нраве ходили легенды. Мне она импонировала. В ней было что-то от Наоми: уменье живо схватывать мысль собеседника, понимать его без слов. Тут мне опять стало неуютно.

Бренда поводила пальцем по влажной кромке бокала, извлекши из стекла нежный, печальный звук.

– Да! Не бойтесь мести со стороны своих прежних… спутников. Я защищу.

Помолчав, небрежно добавила:

– Ласковая фурия «Громовержца» не страшна вам больше. Потому что… «Громовержец» в наших руках, а Наоми… внизу, в уютной камере, за крепкой решеткой. Спокойной ночи, доктор Гаяр. Вам покажут, где ваши комнаты.

Дни во дворце Ваги текли размеренно и мертво. С Пини мы не разговаривали иначе, как на общие темы. Ни она, ни я, ни разу не произнесли имени Наоми.

Бренда представила меня первому адмиралу, как доктора из Ганы, сомневаюсь, чтобы он вспомнил во мне судового врача на корабле Арни. Вага заметно сдал за последнее время – так сказала Бренда, и я мог только согласиться с ней. Сужение кровеносных сосудов в левой половине мозга – все симптомы укладывались один к одному.

– Это опасно? – спросила Бренда, услышав диагноз, поставленный мной ее брату. – Мано не говорил ничего похожего…

– Да. Ваш Мано, насколько я успел с ним познакомиться – человек преданный, а врач… так себе, средний. Но с выводом моим он согласился, замечу, между прочим. Я назначил лечение, но успех его возможен при соблюдении двух условий. Первое и главнейшее: абсолютный покой в ближайшие полгода – никаких физических и умственных занятий. Иначе наступит резкое обострение, и дело закончится правосторонним параличом.

– Продержимся. Я фактически регент, – она, похоже, мысли не допускала, что Вага может умереть. – А второе условие?

Одно неточное слово и мне придется туго.

– Покой душевный – вот что важно…

Бренда угрюмо кивнула.

– Я вас поняла, доктор. Очень хорошо поняла.

Догадалась ли она, что я намекнул на необходимость возможно более мягкого обращения с пленной Наоми?

Наши вечерние встречи с Брендой стали регулярными, ей хотелось выговориться. Но контроля над собой она не теряла и никаких особых секретов мне не поведала. Рассказывала о прошлом, о становлении их с братом власти, всегда подчеркивая, что Вага не тиран, а правитель, избранный сподвижниками по борьбе. Часто она выглядела утомленной, и мне становилось ее жаль. Никогда не бывшая замужем, о любовниках ее тоже ничего не известно, всю свою жизнь посвятила старшему брату. Оба они – дети от одних родителей, только Бренда Алисия была поздним ребенком, и разница в возрасте у них с Вагой составила больше двадцати лет. Он заменил ей и отца после смерти родителей.

А меня мучило одно: невозможность высказаться определенно. Каждый раз я давал себе слово при очередной встрече с Брендой решительно заступиться за Наоми. В моих руках здоровье и сама жизнь Великого Ваги. Ко мне стоит прислушаться. Я собирался предложить Бренде ограничиться самым мягким наказанием для Наоми – типа ссылки, под надзором естественно,… а там и страсти улягутся. И не находил в себе сил сказать нужные слова. Бренда так искусно вела наши беседы, что мы каждый раз уходили от больной темы.

Так продолжалось до вечера 1 сентября. Бренда встретила меня необычайно ласково, и я сразу понял: вот он, момент! Теперь или никогда. Или нечистая совесть всю жизнь не даст мне покоя. Но Бренда Алисия и здесь меня опередила:

– Доктор! У меня к вам большая просьба. Уважите?

Как удачно! Теперь мои уговоры пощадить Наоми прозвучат к месту.

– Охотно!

– Глупыш Мано приболел и вам придется его заменить.

– Хм-м… я его давно заменил.

– Вот и хорошо. Завтрашнюю обузу я ни за что на вас не возложила бы, но Мано уперся, хотя это чистая формальность.

– Раз так, рассчитывайте на меня, – я набрал в грудь воздуха, спеша высказать свои требования.

– …Официальная процедура казни, как в тюрьме, так и публичной, требует присутствия врача. Спасибо, Рональд Гаяр, что согласились мне помочь.

Прошло секунд десять, прежде чем я сообразил: речь идет о Наоми. Это ее убьют завтра на моих глазах. И я должен буду подтвердить палачам ее смерть.

Бренда смотрела на меня все с той же добротой и лаской.

– Не волнуйтесь, доктор. Все равно помочь ей вы ничем не можете, разве что умереть за компанию. Но я не заметила в вас склонности к напрасному героизму. Завтра вы пойдете и сделаете все, что вам прикажут.

В ту ночь я уснул под утро. Думал о том, что не расстанься тогда с Наоми, проглоти нанесенное мне оскорбление, то смог бы ее уберечь. Проклятая моя гордость… Я же видел все! Наоми пала жертвой навязчивой страсти к авантюрам и не смогла без посторонней помощи вовремя остановиться… в погоне за мечтой. Почему, почему не удержал ее, зачем лелеял нелепую обиду? Ведь Наоми отмахнулась от меня не со зла, так она воспитана: в прямоте и незатейливости общения…

Под конец среди ночных кошмаров явилась утешительная мысль: завтра я увижу Наоми. Пусть ей суждено умереть, но сперва я увижу ее.

Наоми низко опустила голову, не желая ни с кем встречаться взглядом. Она давно перестала следить за собой: нечесаные волосы свалялись сосульками, одежда грязна и измята, обуви нет. Выслушала от Бренды свой приговор и, вдруг, вступила с ней в спор, стараясь доказать свою значимость в политическом раскладе Острова – Бренда только рассмеялась. А Наоми, запутавшись в словах, умолкла. По-прежнему, никого не видя вокруг себя, подошла к Пини и упала перед ней на колени. К счастью, холодная отповедь Пини отрезвила ее и избавила всех нас от неприятной, постыдной сцены. У ворот Наоми снова остановилась в недоумении.

Насколько хватало взгляда, люди теснились по сторонам улицы плотной толпой: ждали, когда выведут знаменитую преступницу. А она… Машинально расчесала пятерней свою растрепанную шевелюру, за внезапным выражением равнодушного спокойствия я угадал в ней, нет, не страх – глубокую растерянность. Не могла поверить в то, чем обернулась ее игра, в то, что эта ее дорога – последняя…

Она шла в плотном кольце стражи, совершенно одна среди тысяч и тысяч народа, а людской поток струился следом. Мы для нее больше не существовали: Бренда, Пини, Тонка, коммодор Джено Маут. Хладнокровные палачи и свидетели предстоящей казни. И, навсегда вычеркнутый из ее жизни, из остающихся недолгих минут, шел рядом Иуда Гаяр. Она меня так и не заметила! А я видел только ее. Наоми! Запомнить навсегда меланхоличную складку губ, усталый изгиб плеч… то, как держит руки за спиной, обхватив кистью левой руки большой палец правой. И шаг ее размерен и легок.

Охрана у виселицы была настроена злобно и несколько человек уже корчились в приступе падучей, вызванной уколами отравленных стрелок. Остальные отхлынули назад и расступились, давая нам дорогу. Наоми не сопротивлялась, когда ее вознесли на помост. Несколько секунд заворожено смотрела на качающуюся перед ее лицом петлю и, казалось, немного приободрилась. Она глядела поверх наших голов, ветер ласкал ее волосы. Небо над нею клубилось мрачными тучами, окончательно заглотавшими солнце, на землю с шорохом падали первые капли дождя.

Вы, ныне читающие эти строки, знаете ли о бытовавшей жестокой традиции, когда женщину, если она молода и красива, перед казнью обязательно насиловал палач? Так поступили и с Наоми. Джено сорвал с нее одежду,… подробности я опущу. Когда все кончилось, Бренда аккуратно затянула петлю на ее горле и с силой подтянула веревку, а Джено закрепил свободный конец. Теперь Наоми стояла, выпрямившись, ожидая неминуемого…

Нагая нимфа! Средней комплекции и роста, лицом скорее миловидная, чем красивая, она при том отличалась законченным совершенством пропорций. Впервые видя ее обнаженной, я лишний раз убедился в этом. Забыл, что она лишь глупая, порочная женщина, своими неуемными амбициями погубившая и себя и многих доверившихся ей людей.

…И помост под ее ногами обрушился вниз.

…И толпа, как одно огромное существо, издала сладострастный стон…

…А на лице Наоми отразилось страшное напряжение. Способ, которым ее повесили, сохранил в целости шейные позвонки и смерть ее не будет мгновенной – так замыслили палачи.

…И ее безнадежная борьба за то, чтобы остаться в сознании и неизбежное поражение.

…И кривящиеся в подобии улыбки губы Джено, я видел, как под черными брюками напряжен его член. Подобное возбуждение испытывали многие в толпе: агональные движения тела сродни конвульсиям любовной борьбы, и наблюдение за ними вызывает сходную физиологическую реакцию.

Раздался глухой рокот грома. Дождь припустил пуще, по помосту дробно застучали белые градины…

– Встаньте на этот брус, сейчас я поверну ее к вам. – Бренда ухватила меня под руку, я ощутил ее округлые, сильные мускулы. Извлек стетоскоп, приложил под левой грудью Наоми. Тело ее покрывало множество свежих шрамов – следов чьей-то злобы и ненависти. Бренда. Недавними вечерами она отдыхала в моем обществе, утомившись от пыточных трудов…

Я равнодушно принял награду – тяжелый столбик из десяти золотых монет, упакованных в оловянную фольгу. Пятьсот реалов. Когда, едва не поскользнувшись на мокром деревянном настиле, сошел вниз, увидел, как кто-то из охранников ухитрился разжечь под ливнем сигарету и тычет ею в вытянутые перед ним ноги Наоми.

– Исчо проба, лекарь! Всамдель сдохла!

Бренда неспешно подошла к нему и заставила замолчать коротким ударом в кадык сложенных щепотью пальцев. Двое могильщиков в балахонах Белого братства, «толстый и тонкий», обрезали веревку, уложили Наоми на льняную простыню и двинулись к повозке с впряженным в нее старым, полуслепым стиксом, а я плелся следом, не понимая, куда и зачем иду. Никто не увязался за нами. Пини куда-то подевалась, а Тонка сделала было шаг, но, покачнувшись, осела на мокрые камни мостовой…

Маленький брат занял свое место на козлах, а большой протянул мне руку и помог усесться на подстилку из мягкой соломы. Я не отрывал глаз от Наоми, замечая, как багровость постепенно сходит с ее лица, обрамленного траурным венцом волос. Веки закрылись не полностью: остались видны краешки глазных яблок в красных точках мелких кровоизлияний. Глубокая, в кровоподтеках, багровая борозда от петли опоясывала горло, становясь бледнее и постепенно исчезая ближе к затылку.

Несмотря ни на что, моя любимая осталась прекрасной даже в смерти. Наше последнее свидание… Я наклонился над Наоми и поцеловал во вспухшие, приоткрытые в муке губы. Тело ее еще не начало остывать. Солоноватый привкус крови из расцарапанного зубами языка… нежная кожа подбородка с застывшими струйками слюны… Заскрипели колеса нашей погребальной телеги – Наоми отправлялась в последнее странствие.

Внезапно я ощутил, что рядом, кроме молчаливого большого Брата есть кто-то еще живой, страдающий. Пини! Я не мог не увидеть ее раньше и не замечал только из-за странного сдвига в восприятии! В ее руке тускло светилось узкое, длинное лезвие. Она держала нож небрежно, словно забыв, что его острый конец направлен ей в сердце. Что она задумала?

– Бедная моя подружка… Ты, в самом деле, поверила, что я брошу тебя одну? Не бойся… – она обращалась к Наоми, как к живой. Склонилась ниже, будто жаждя услышать ответ из мертвых губ. – Что?..

И дочь первого адмирала приготовилась лечь на свой нож грудью.

– Не делай этого, – Белый Брат схватил ее за плечо. – Кто будет помнить о ней, как не ты? Доктор, держите ее!

Пини уронила нож.

– Рональд… Рональд! Она жива – скажите мне!

Шейные позвонки, возможно, не разорваны, а повреждения гортани невелики – петля съехала под весом тела под самый подбородок… При неглубоких причинах смерти человека можно спасти даже через три минуты после остановки сердца. Но Наоми пробыла в петле гораздо дольше, и мои усилия будут напрасны…

Своим платком я очистил ей рот от остатков слюны и слизи. Вывел вперед ее нижнюю челюсть, захватив пальцами за восходящие ветви возле ушных раковин, так чтобы нижние зубы оказались впереди верхних. Большими пальцами, при этом, отодвинул нижнюю губу – теперь дыхательные пути свободны. И начал оживление дыханьем изо рта в рот и массажем сердца.

Вселенная озарилась и раскололась невероятным раскатом грома. Наш транспорт остановился, когда перепуганный стикс лег на струящуюся потоками воды мостовую. Сверху уже не лилась, а падала сплошной стеной вода, и я безразлично подумал, что многие горожане, не успев добраться домой, промокнут до нитки. Ветром отогнуло край брезента, в лицо хлестнула горсть водяной пыли. Небо в зените стало гнойно-ржавым, в нем непрерывно грохотало, а я все не прекращал свою безнадежную работу. Сквозь хлопающий полог проникал мерцающий свет грозно гудящего неба. В горле Наоми послышался хрип,… грудь ее приподнялась… Она дышала! Сердце ее ожило!

Телега наша скособочилась на повороте, и очередной порыв урагана наполовину сдернул полог. Стикс натужно тащил нас вперед, шерсть его встала дыбом. На востоке прояснилось немного и, совсем близко я увидел серебряный купол Белой церкви, плывущий на фоне грозового неба.

– Я послал в аптеку Эшера за кислородом, – сказал Настоятель. – Наш запас кончился.

Совсем молодой, но с сильной проседью в бородке и длинной шевелюре, он не колеблясь, дал нам убежище, хотя из-за нас обитель оказалась в большой опасности. В здешней больничке нашелся кислородный цилиндр и сердечные стимуляторы. А в качестве расслабляющего я использовал яд моих стрелок от игломета-зажигалки, сделав короткие, быстрые уколы Наоми в гортань и под корень языка.

Сердце ее билось вновь, дыханье восстановилось, щеки порозовели, показывая, что жизнь возвращается к ней. Но осталась ли душа в этом теле? Или я гляжу на обрубок человека, неспособный существовать самостоятельно, неспособный больше мыслить? Пини, насупившись, продолжала ритмично сжимать резиновую грушу дыхательной машинки. Она уже все обдумала. Если нас постигнет неудача, то Пини хладнокровно отправит Наоми обратно на тот свет и, следом, убьет себя.

Передали посылку от Эшера. Вовремя – наш цилиндр уже испустил дух. И тут ресницы Наоми дрогнули, она открыла глаза, тихо смаргивая… Я повел рукой перед ее глазами – она следила взглядом. Тогда я осторожно извлек дыхательную трубку и дал Наоми просто подышать из баллона. И услышал ее тихий шепот:

– Krushen: cho kao?… Почему… вы плачете, Рон?

Я держал кислородный цилиндр в руках и не мог стереть слезы, струящиеся по моему лицу. Только что на наших глазах произошло чудо – из тех невероятностей, что хоть раз, да встречаются в практике врача. И, ко всему, наглядно подтвердилось мое убеждение, что женский организм более жизнестоек, чем мужской. Теперь все, что оставалось – это длительная вентиляция легких Наоми кислородом, клетки ее измученного тела жаждали живительных молекул. Но что ждет ее и нас дальше? Когда Бренда узнает, что так сильно оконфузилась? На ее великодушие я никак не рассчитывал. Добьет жертву деловито и уже без лишних церемоний.

– На все воля Марии-девы, – откликнулся на мои невысказанные мысли Настоятель.

Наоми вскоре настолько оправилась, что смогла непринужденно с нами болтать и даже порывалась встать, чего я ей категорически не разрешил. Призналась, что не помнит, как шла к виселице, о чем думала. Последнее воспоминание: ее забирают из тюремной камеры. Затем пробуждение, как после долгого сна. И мы с Пини рядом.

Утомившись, Наоми задремала. Я заставлял отдыхать и Пини, но эта сильная натура себя не жалела. За окнами стемнело, наступила ночь. Мы подозрительно прислушивались к любому звуку с улицы… Нервное напряжение, в конце концов, разрядилось у меня коротким, не больше часа, сном на одеяле на полу у постели Наоми. Меня разбудила Пини. Она так и не прилегла ни на минуту, под глазами у нее уже проступила синева.

– Гаяр, церковь окружают!

За окнами светлели утренние сумерки. Мы вышли в прихожую, я выглянул в дверной глазок: картина меня удручила. Послышался скрип ступеней – по лестнице, ведущей в кельи второго этажа, спускались Настоятель и знакомый мне здоровенный Брат. Оба вооруженные тяжелыми иглометами, стрелы которых насквозь пробивают человеческое тело. А что толку? Добавить Пини с ее кинжалом и меня с двуствольным карманным пистолетиком?.. Что сделают четверо против толпы? Но тут адреналин хлынул мне в кровь, я ощутил себя бесшабашным молодым удальцом, каким был недавно – лет тридцать назад. Погибать надо с музыкой. Снял засов, отворил дверь и с уверенным видом вышел на крыльцо.

Толпа перед церковью насчитывала около сотни вооруженных людей. У многих головы повязаны цветными платками – единственная роскошь в одежде, что позволяли себе чистильщики. Один, пожилой, худой и смуглый, выше других ростом, с неподвижно висящей левой рукой, вышел вперед. Карабин он ловко держал на сгибе правой, действующей руки.

– Чего угодно, любезный? – остановил я его вопросом.

Он усмехнулся.

– В этом доме прячут женщину, зовущуюся Наоми Вартан. Вчера ее неудачно повесили. Пора закончить дело.

– Вам надули в уши бабьих сплетен, – я повысил голос, чтобы слышали все. – А дом называется Белая церковь!

Он нетерпеливо мотнул головой, призывая товарищей следовать за ним.

– Она здесь. Обыщем дом!

Я торопливо раздумывал. Даже если застрелю его сейчас, оставшихся только разъярит смерть вожака. Безвыходное положение.

– Да, я здесь!

Наоми появилась из-за моей спины и, спустившись по крыльцу на пару ступеней, остановилась перед толпой. Подпоясанная тесьмой длинная мужская рубаха составляла все ее одеяние. Да еще синий шейный платок, который она неторопливо развязала и бросила у ног. На ее горле виднелся глубокий след петли.

– Когда я умерла вчера, – голос ее зазвучал среди утренней тишины, – темнота, вначале окружившая меня, разошлась ослепительным светом. И я увидела себя на берегу Виолы. За моей спиной высился огромный город – невероятной высоты дома, прямые улицы, блеск стеклянных окон – таким станет Вагнок в будущем. А впереди поднимался к небу широкий мост. Он вел не к другому берегу, а в бесконечную даль, все выше и выше и пропадал в свете сумерек, таких как сейчас.

Я шагнула вперед, готовая пересечь последний рубеж между жизнью и смертью и тут увидела, что у начала моста, преграждая мне путь, стоит человек. Очень невысокий для мужчины, с невыразительным лицом, на котором заметнее всего были каштановые усики.

– Вернись обратно! – он говорил непреклонно, голос его западал в душу. – Вернись, ты не исполнила предназначения.

– Мне нечего делать там больше, – возразила я. – Я пренебрегла ненавистью врагов и любовью друзей. Первые меня победили, а вторых не осталось. Впусти меня.

– Прочь! – человек вытянул руку мне навстречу, и меня оттолкнула неодолимая сила. Я ощутила вдруг боль, вначале слабую, потом все сильнее и сильнее. Мост с его стражем стал отдаляться, пропадая в тумане, вокруг меня опять смыкалась темнота…

Свет больно ударил в глаза, я зажмурилась, снова открыла их: доктор Гаяр колдовал надо мной, и я была жива.

Чистильщик отшатнулся.

– Ты видела Тойво!?

– Да, это был Тойво Тон. Ваш вождь, завещавший мне свою силу.

Наоми шагнула еще на ступеньку ниже.

– Вот стою я перед тобой. Стреляй в меня!

Сухорукий выронил карабин, глухо загремевший на деревянных ступенях.

– Наследница… Наследница Тойво? Так скажи, когда взойдет заря над Миром?

Наоми выбросила вперед руку в своем любимом приветственном жесте, только ладонь была сжата в кулак.

– Взойдет лишь та заря, к которой мы пробудимся сами. Так восстаньте люди и идите за мной!

Толпу как громом ударило. Кто-то и вовсе повалился в экстазе на колени. Даже у меня стучали зубы от непонятного волнения. Никогда не встречал я и не слышал Тойво Тона, но твердо знал, что не только жесты, но и глуховатые нотки в голосе Наоми в точности копируют манеры Великого чистильщика.

Главарь бережно дотронулся ладонью до щеки Наоми, левая его рука продолжала безжизненно висеть вдоль тела. Наоми в ответ обняла чистильщика за плечи, он заметно вздрогнул. Потом нагнулся, подобрал свой карабин и повернулся к товарищам.

– Слышали все? Видели все?

– Все… – эхом отозвались голоса.

– Тойво жив! Он жив в ней!

Каждый поднял над головой свое оружие в знак согласия.

– Как зовут тебя, друг мой? – спросила Наоми старика.

– Гордей. Приказывай, мы ждем.

– В этот квартал путь закрыть всем. С докладом ко мне можешь входить только ты или тот, кого представишь мне лично. Вы хорошо знаете свое дело – так делайте. И скажите всем: миссия Тойво живет. И ты придешь ко мне вечером за час до заката. А сейчас мне нужно подумать.

Наоми небрежно и властно взмахнула рукой в прощальном приветствии и легко взбежала по ступеням. Я поспешил за ней. Нас встретили Пини и двое мужчин с иглометами наготове. Они все это время, невидимые в темноте, держали собеседника Наоми и нескольких ближайших чистильщиков на мушке. Ко мне вернулся дар речи:

– Кажется, пока пронесло. Вы великая актриса, Наоми. Но… все же… Дальше – опять за свое?

– А что делать? – устало возразила она. – Я больше не боюсь смерти. Но и вторично умереть не спешу. Как и вы. Так, Пини?

Наоми говорила правду. Только что она спасла не одну свою жизнь, но и наши тоже. От того, сохранит ли она так внезапно обретенную власть над горсткой чистильщиков, зависело будущее.

– Теперь держите меня. Сейчас упаду.

Дрожа, тяжело оперлась о мою и Пини, вовремя поданные руки. Тело ее под рубашкой было мокро от пота.

13. ОТ СУДЬБЫ НЕ УЙДЕШЬ

– Встаю – вас нет. Выглядываю в коридор: молодой послушник, юноша бледный, зевающий громко – до ветру тащится. Меня увидел – остолбенел. Подошла, голая: «Отдавай шмотку, во имя Девы!» И вышла к народу. Да, штаны я ему оставила…

– Лежите теперь смирно! – прикрикнул я на нее. – Не осложняйте мне задачу по постановке вас на ноги. Учтите: ближайшие дни будете еще слабы. Лучше сочиняйте и дальше трогательные тексты – вдруг еще пригодятся. Ваша сказка про призрак Тойво Тона слегка потрясла и меня. Или… вы в самом деле его видели?

– Нет, – Наоми послушно улеглась обратно. – На самом деле я ничего не помню с минуты, как меня вывели из камеры. Очнулась и не скоро сообразила, что Пини и вы спасли меня во второй раз.

Я непонимающе уставился на нее, а она обратилась к своей верной подружке:

– На «Громовержце». Ты, Пини, совсем не напрасно поперлась за мной туда. Я никак не могла взять в толк, что странного ты мне потом рассказала? Ты же после Рона умудрилась подстрелить Йо Шира – главу заговора против Арни. Очнувшись, он спрятался у себя в каюте и не казал носа, пока не выяснилось, что это твоих рук дело, а о заговоре никто не подозревает. Из-за тебя весь его план тормознулся на сутки. Иначе Арни и меня вместе с ним убили бы в нашу первую ночь.

Мы с Пини переглянулись, пораженные. А Наоми закруглила свою маленькую лесть:

– Вот так. Пусть я – тварь неблагодарная, но кому и чем обязана, помню хорошо.

Я не стал ловить ее на противоречиях, поняв, что под «неблагодарностью» она подразумевает некоторую свою эмоциональную холодность. Подмену недостатка искренних чувств логикой типа: «как вы ко мне – так и я к вам».

Наоми угадала мои думы.

– Рон! Я не такой уж чурбан бессердечный. Просто есть обстоятельство, из-за которого мне не следует…

И умолкла на полуслове.

В обед Наоми поела немного бульона. Пожаловалась:

– Глотать больно. И ребра ноют…

След петли на шее она прикрывать перестала, словно находя удовольствие в том впечатлении, какое это производило на окружающих. Я помалкивал. Осложнений, вроде отека легких или мозга Наоми счастливо избежала. Но с возможностью психоза следовало считаться.

Возник Гордей с докладом. Запястье левой руки он обмотал куском материи, в котором я признал платок, оброненный Наоми утром, когда она держала перед чистильщиками «тронную речь».

– Ты ранен, Гордей? – Наоми сделала вид, что привстает со своего ложа.

Он с улыбкой напрягся и согнул в локте больную руку почти под прямым углом.

– Два года висела, как мертвая!

Гордей всерьез уверился, что это Наоми излечила его своим прикосновением! А она и не думала разубеждать неофита. Посоветовала серьезно:

– Нагружай руку постепенно и все будет хорошо.

И без паузы перешла к делу:

– Что-то серьезное?

Гордей уселся верхом на ближайший стул.

– Бренда Картиг заявилась в Ратушу. Маракуют о чем-то с Джено и Майлом. В городе вопли и стоны – вчера на площади подавилось много народу. Врагам покамест не до нас.

– Гордей! – встрепенулась Наоми. – Бренда не станет торчать в Ратуше весь день, отправится домой, в Гнездо.

Гордей ударил кулаком по спинке стула.

– Я понял! Мы возьмем ее!

Он ушел, быстрый, стремительный. Я уже знал, что, несмотря на старообразный вид, этому человеку только-только стукнуло сорок. Решительный и опасный тип. Но Наоми рассчитала верно – ей он теперь беззаветно предан.

Будто решив подтвердить мои опасения насчет ее психического здоровья, она стала возбуждена, на бледных щеках проявился румянец. Часто и невпопад заговаривала с Пини. Общий смысл ее бессвязных речей сводился к тому, что хватит сидеть, как зайцы в норе. Отряд чистильщиков, уверовавших в наследницу Тойво Тона, пополняется все новыми людьми. Этой силой надо суметь вовремя распорядиться.

Уселась на постели, скрестив ноги и вперив в пустоту пугающе неподвижный взор. Торчащие во все стороны нечесаные космы делали ее похожей на молодую ведьму.

Я вздрогнул от звука взрыва, поднялся со скрипучего стула, на котором прикорнул, было, свесив на грудь буйную головушку. Пини куда-то вышла, а Наоми все сидела, так и не переменив позы. Ее былое возбуждение улеглось. Меж тем хаотический обстрел города нарастал, загудел колокол Церкви, в нашей келье хорошо слышался его резкий звук. Вошла взволнованная Пини.

– Ратушу разбило! Полностью… рухнула. Сейчас порт лупят, корабли горят на рейде. От Виолы в бедняцкие кварталы вошел десант, жгут дома, все подряд. И… твой Гордей взял Бренду…

Голос ее задрожал.

– Наоми! Арни обещал порушить город… за тебя. Зачем? Всеобщая гибель, ты этого хочешь, Наоми?

Вид Бренды был страшен. Коротко остриженные волосы почернели от запекшейся крови, ее засохшие струйки вертикальными полосами делили лоб. Правый глаз почти не открывался, разбитые губы безобразно распухли. Неяркий свет в комнате слепил ее, в уголках глаз выступили слезы.

Бренду усадили на пол, спиной к стене. Ее вытянутые мускулистые ноги были туго замотаны широким ремнем. Испачканные в жирном черноземе руки также притянуты сзади к туловищу веревкой, обвитой еще и вокруг горла. При любой попытке освободиться Бренда задушила бы сама себя.

Как ни была Пини зла на свою тетку, но, увидев ее беспомощную, жестоко избитую, растерялась. Губы Бренды в болезненном усилии раздвинулись в улыбке, на подбородок упала густая капля крови. В глазах читались слитые воедино немыслимый ужас и сумасшедшая радость.

– Ничего, Пини… Ничего… Дотронься до меня… пожалуйста. Я… я… У меня был нервный срыв, но теперь я в порядке, не бойся.

– Мы схватили ее на Черном кладбище, – пояснил Гордей. – Бродила среди могил, пыталась раскапывать руками…

– Я… искала… Пини… – оказывается, Бренда умела плакать.

Пини вытерла платком ей лицо.

– Рон! – Наоми заговорила резко и властно. – Осмотрите ее. Потом Гордей устроит ее в подвале. Ни в коем случае она не должна иметь возможности освободиться, головой ответите, Гордей!

Бренда вжалась лопатками в стену. А Наоми медленно подошла к ней, дрожащая, как не знаю кто. Ее, победительницу, мучил страх перед поверженным врагом! Но она пересилила себя.

– От судьбы не уйдешь, правда, Бренда? Наверное, мне суждено утонуть.

И залепила ей крепкую пощечину, так что Бренда стукнулась затылком о штукатурку. Но даже не охнула, только облизала губы.

– Может, ты – сам дьявол… и напрасно бороться. Не верю. Такая низкая душонка – только у человека. Не в пример тебе: выдержу все, делай со мной, что хочешь. Тело мое будет выть, и корчиться, но душа тебе не подвластна.

Я напрасно боялся за Наоми, она вдруг совершенно успокоилась.

– Простите, Бренда. Нехорошо я сделала. Даю слово, что ни я, ни кто из моих друзей не причинит вам снова физической боли. Не думаю пытать вас, верьте. Но, знайте: бывает другая боль, которой не выдержать.

Гордей ловко приковал Бренду к стене подвала, так что нечего было и мечтать о бегстве. Все, что она могла, это сидеть или лежать, насколько позволяла длина цепи.

Я осмотрел нашу знатную пленницу, промыл ссадины и порезы, пришлось наложить и пару швов. Бренда стоически вытерпела все.

– Что вы даете мне… Гаяр? – она отвернулась от протянутого ей стакана.

– Вода. И немного обезболивающего.

– Черт с вами. Травите… мудрейший Гаяр. Всегда знаете, чью сторону вовремя принять.

Выпила жадно, перевела дыхание.

– Но как?! Как случилось? Я не ошибаюсь, видя мертвого!

Я тщательно взвесил ответ.

– Бренда… Так понимаю: вы переживали сильно, узнав о намерении Пини совершить самоубийство?.. Учтите, она осталась жить постольку, поскольку мне удалось вытащить Наоми с того света. Примиритесь же с тем, что Бог спас вашу жертву, сохранив тем самым и жизнь вашей племянницы.

– …Попытаюсь. Но расскажите, как?

Я пожал плечами и, каюсь, не сдержал издевку:

– Повешенье – технически простой и очень зрелищный вид казни. Только не слишком надежный, вот вы и оплошали. Практики не хватило, что ли? Вам бы часа на два оставить тело висеть, ах… да, нужна охрана, никто не хотел мокнуть под дождем! Тогда – контрольный выстрел или рывок за ноги, чтобы гарантировать смерть. Тоже забыли? Агония вышла долгой, (так вы хотели?) и сердце Наоми остановилось за секунды до того, как мы с вами это проверили. А дальше… «Гаяр – великий врач» – ваши слова? Я не упустил шанса, а вы даже катафалк не охраняли, и позволили нам укрыться у Братьев…

Бренда застонала.

– Это вы – дьявол… В вас такая безнадежность была, вы навсегда с ней прощались. И я уверилась… Беда мне, что я вас не вижу.

Со зрением у нее все оказалось в порядке, чего нельзя было сказать о потрясенной душе. И я продолжал нагнетать давление:

– Зачем вообще понадобилась публичная казнь? Легко было убить Наоми в тюрьме, но, нет, вы жаждали триумфа. И спешили, спешили, не желали видеть надвигавшейся непогоды… Нельзя откладывать, вдруг Вага передумает или еще что случится. И, добились своего!

Вы сделали больше, чем я, вернувший Наоми жизнь. Вы спасли ее общественную репутацию. После плачевного финала с «Громовержцем», Наоми из девочки-героя стала никем: взбалмошной идиоткой, взявшейся не за свое дело и виртуозно его провалившей. А вы создали мученицу, символ. Умри Наоми – и ничто не изменится – противникам Ваги достаточно написать на своем знамени ее имя.

А теперь о другом, точнее о другой… Вы любите свою племянницу?

– Она мне… – Бренда окончательно потеряла самообладание. – Да! Да!! Шантажируйте меня еще и этим! Она – все, что у меня есть!

– Пини на редкость здравомыслящая девушка. Прежде чем совершить романтическое самоубийство у трупа подруги, она постаралась убедиться, что та и в самом деле испустила дух. Вот так обе и вытянули счастливый билет. Ради любви к Пини умерьте вашу ненависть к Наоми. Вспомните: в старину выжившего после казни – миловали. Будьте же снисходительны.

Она ответила не сразу.

– Может, вы еще пожалеете…

– Договаривайте, Бренда!

– Отвалите…

– Мы пожалеем, что Наоми не умерла?

– Да. И будет поздно. Я не намерена бороться дальше. Если она сохранит хоть каплю совести, то когда-то станет судьей самой себе.

Когда я вернулся, Пини дремала на постели Наоми, а сама она, сидя на краешке, косилась на меня.

– Вы с ней любовью занимались так долго?

– Читали друг другу Евангелие. Я – от Рона Гаяра о милости к падшим, она – от Бренды Картиг о бедствиях грядущих.

– И кто уверовал?

«Каждый остался при своем», – хотел ответить я, но поперхнулся словами. Только теперь заметил: чувство юмора Наоми вроде бы сохранила, но за все время со своего воскрешения не улыбнулась ни разу.

Далеко в городе разорвался очередной снаряд. Залпы к вечеру стали реже, но приобрели зловещую регулярность.

– Треть орудий ведет огонь, у остальных охлаждают стволы, – равнодушно заметила Наоми и вдруг попросила: – Помогите мне, – снова усаживаясь в позу лотоса, лицом к узкому, выходящему на север, окну.

– Отворите окно. Пини, встань. И… мне нужно два источника открытого огня с отражателями, – она выражалась странно, но я понял.

Велел Пини принести пару свечей и два зеркала. Свечи зажгли, как просила Наоми, по обе стороны на уровне ее головы, позади каждой поместили зеркало. Наоми сидела молча, крайне сосредоточенная, уставившись в темноту за окном. Дыханье ее становилось все реже и, вдруг, она без чувств повалилась на постель.

Пини с криком рванулась к ней, я тоже поспешил на помощь, досадуя, что позволил вовлечь себя в дурацкий оккультный опыт. То, что Наоми не вполне соображает, что делает, к сожалению, стало очевидным. Пришлось повозиться, пока я привел ее в чувство, хотя это и оказалось гораздо легче, чем возвращать ее к жизни накануне. Температура тела у нее упала, пульс стал нитевидным. Когда она очнулась, я тактично объяснил, что чего бы ни хотела она добиться своими странными экспериментами, они ей сейчас не под силу. Наоми согласно прикрыла веки.

– Не получилось. Не достаю.

И, после паузы:

– Позовите Гордея.

Когда тот вошел, Наоми заговорила уверенней.

– Друг мой… Как вы это сделаете, не знаю, но это необходимо.

– Слово Великого Чистильщика – закон.

Она мягко спросила:

– В самом деле, веришь, что я – Тойво?

– Может – верю, может – нет. Но ты нам подходишь.

– Хорошо. Собери самых отчаянных. Проберитесь на Северную заставу. Убейте Арни.

Большой игломет оказался слишком тяжел для рук Тонки.

– Положи, – сказал Вага.

Он полулежал, полусидел на груде подушек лицом к двери. Правая рука уже достаточно слушалась, и он время от времени ощупывал в кармане халата согретую теплом ладони рукоятку револьвера.

С исчезновением Бренды и Джено система охраны Гнезда разладилась совершенно. Часть бойцов испарилась неведомо куда, остальные, хмурые и злые, тоже разрывались между долгом и желанием «сделать ноги». Во всяком случае, вход в покои первого адмирала больше никто не охранял. Тонка сама задвинула тяжелую дверь и закрыла на внутренний замок. Верная девочка еще оставалась с ним. Да Дина, готовившая еду. Но сегодня она с утра не показывалась.

В городе рос страх, Тонка сказала, что видела, как Большая бухта вся забита судами, спешащими отойти от берега. Свершилось. Пылающий местью Арни, обманув противостоящих ему плоскоголовых стратегов Габа и Джено, готовился занять Вагнок.

– Положи игломет, дурочка моя хорошая… – Вага попытался встать, но мешала сильная слабость.

– Они могут ворваться в Гнездо!

– И ты одна его защитишь… Спасибо тебе. За меня не бойся – я прожил жизнь, как хотел и ни о чем не жалею.

Длинная фраза его утомила, он прикрыл глаза, и в темноте перед ним медленно завращались огненные круги. Он не видел, как Тонка тихо положила игломет у расстеленного на полу матраса – все последние дни она чутко спала здесь рядом со своим первым мужчиной. Сняла простыню и, намотав на руку, подошла к узкой высокой дверце в стене. Отворила ее. Там не было ничего похожего на потайной выход, лишь тянулся свитый из стальных нитей сдвоенный вертикальный трос.

Тонка с усилием вцепилась в него, стягивая вниз, при этом парная нить троса потянулась наверх. Через минуту в темный проем спустилось смятое от скольжения в тесной трубе черно-желтое полотнище. Тонка, ломая ногти, пыталась разжать удерживающие его металлические кольца, а потом просто обрезала ткань своим острым маленьким стилетом. После развернула простыню и стала прилаживать ее вместо распростертого на полу флага Ваги.

– Если ветер переменится – облако накроет нас самих, – Дерек нервничал. – Дыхательных масок всем не хватит.

– Главные силы отводим за холмы, пусть поджидают Габа, он вот-вот нас настигнет. А остальным – черт не брат. Мы же с тобой не боимся умереть?

– Так-то оно так…

Дереку претила мысль о том, что завтра они (если повезет) покончат с Вагноком. Отравить газом сто тысяч человек, именно столько их осталось на сегодня в столице Острова – не шутка. Зато Гана наложит свою сильную руку на Остров, а обеспечить это – задача Дерека. Так сказал Совет. И потому завтра он со своим сумасшедшим другом будет наблюдать, как желто-зеленое облако окутает город. Может, кто из жителей и отсидится в подвалах… Вага настоящий идиот, что собрал столько химии в одном месте – Арни захватил ее всю.

Дерек ушел и Арни остался в палатке один. Лампу пригасил, он в темноте видит и так. Упал навзничь на узкую, короткую для него походную койку, руки подложив под голову. Завершив месть, он покончит с собой, давно так решил. Только бы не повторилось снова, как три часа назад, когда тихий, родной голос шепнул совсем близко: «Смирись…» С хриплым стоном Арни поднялся. Хватит! Никого здесь не было, и нет, слова звучали в его мозгу – болезненная, рвущая душу галлюцинация. Отдернул полог, вдохнул душно пахнущий прелой травой воздух. Замер, приглядываясь. Тень на фоне безлунного неба имела очертания человека.

Резко пригнулся, и летящее в грудь лезвие вспороло рубаху на спине. Упал ничком, откатившись в сторону, стрела игломета с силой воткнулась в землю рядом с его головой. Люди, желавшие его убить, тоже видели в темноте. Серия легких ударов: пинк… пинк… – это стрелы рвали ткань палатки. Где… (страшное богохульство) его охрана? Арни хотел крикнуть: «Ко мне!», но на спину ему кто-то прыгнул. Арни извернулся, сбросил врага, револьвер в кармане… достать… Револьвер свой он оставил под одеялом в палатке, а в руке сейчас держал непонятную игрушку, что отдала ему Ханна. Память о Наоми. Только ее крепкие пальчики с обкусанными ногтями знали, как держать это странное оружие. Тело Арни еще помнило маленькие, жесткие ладони…

Из короткого дульца беззвучно хлестнула синяя молния, осветив оскаленное лицо нападающего. Оно тут же почернело и рассыпалось. Не отпуская курок, Арни повел оружием вокруг себя, веером разбрасывая мерцающее сияние. Под ним яростно вспыхивали бурые стебли, черная, дымилась земля, на ней корчились обожженные, изувеченные тела. Кто-то вскочил, побежал, петляя, как заяц, увертываясь от пляшущего вокруг него синего луча и вдруг, взмахнув руками, исчез.

– Дальше? – спросила Наоми.

– Я прыгнул в овраг, оттуда меня и вытащили, уже без памяти, – ответил Гордей.

– Он мучил тебя?

– Нет. Сжег мне мизинец на левой руке. От этого она еще лучше двигаться стала. – Гордей зло усмехнулся. – Он сказал, что станет поджаривать меня этой штукой по частям, пока не сознаюсь, кто меня подослал.

– Ты сказал.

– Великий чистильщик не таит своих планов. На кого пал его взор – тот умирает.

– Он поверил тебе? Насчет меня?

– Нет.

Я не выдержал и вмешался:

– Поверил. Потому что отпустил Гордея, чтобы он смог передать весть. Потому что с утра обстрел так и не возобновился. Потому что мы с Настоятелем уже связались с Арни! Как только взлетел планер с наблюдателем, мы отправили ему сигнал гелиографом из верхней часовни. А он продублировал его своему командиру. Таким же способом получили ответ. Войска Арни и корпус Ганского Совета уже входят в город. А Габ прислал посольство: просит замирения. У него разбежались все стиксы и армия обездвижела. Повальное пьянство и дезертирство.

– Мы удержим Вагнок, – оскалился Гордей. – Не весь, так нашу четвертушку. И вскорости перережем вояк по одиночке. Сволочи. Воля Тойво сметет их всех.

Я возразил твердо:

– Снаряды вы тоже умеете заговаривать, а… Гордей, Наоми? Надежда наша в другом! Командир ганцев, я слышал от вас же, неглупый человек, договоримся. Он хочет доложить Совету о своем успехе, но совсем не жаждет понести большие потери в городском бою. Только… Арни теперь знает, как горячо вы его любите, Наоми. Знает, что именно вы, его первая женщина, подослали к нему убийц.

– Я лучше прилягу, – сказала Наоми. – Он должен увидеть меня слабой.

– Поставлю охрану, – заторопился Гордей.

– Не надо. Строгий приказ – не сопротивляться, пусть даже кого убьют. Где Пини?

– Здесь я. Хочешь, чтоб была рядом?

– Да.

…Арни вошел один. Высокий, сильный, бесконечно усталый человек. Я с испугом увидел в его руке маленький револьвер. Наоми медленно поднялась с постели, босоногая, в белой ночной сорочке и, так же медленно, подошла к нему. Голова склонена, руки вытянуты вдоль тела.

С минуту оба молчали. Потом Арни протянул ей револьвер, рукояткой вперед.

– Забери. Жуткая штучка. И это – тоже твое, от Ханны, – он протянул ей сверток. – А теперь ваше светлое высочество может приказать очистить от меня Мир.

У Наоми тряслись руки, когда она принимала странный дар. Склонилась перед Арни в глубоком поклоне.

– Каждый – виновен. И каждый чем-то искупил вину. Чтобы спасти город, я готова была лишиться тебя.

Я старательно прятал усмешку. Наоми выкрутилась и здесь. Арни так расчувствовался, что готов был прослезиться – это в его характере. Он снова с нами, его талант и военное могущество добавились к нашим скромным силам. В такой ситуации и ганцы скоро запляшут под нашу дудку. Но как все обернулось!

Спустя двое суток с того часа, как Наоми предстояло умереть, в ее руках оказался, фактически, весь Вагнок. Едва ее не сгубивший, авантюрный замысел овладеть Островом, сказочным образом становился явью. Я провидел ближайшее будущее. В нем неизвестный автор сложил следующие строки, и добавить к ним нечего:

Буря сменилась покоем,

Долго он Островом ждан.

Твердою правит рукою

Хозяйка – Наоми Вартан.

Чужда любви и надежды,

С сердцем, отринувшим страх,

Больше не станешь ты прежней,

Бедная наша сестра.

Быть навсегда одинокой,

Друга не знать никогда –

Ты заплатила жестоко,

Властвуй, Наоми Вартан!

А, впрочем, добавлю. Титул-то прижился! Ra helo exelensa Insulo Maora – Ее светлое высочество – Хозяйка Острова.

14. СТРАНСТВИЕ УРСУЛЫ

Урсула начинала готовить ужин к возвращению Тойво, когда с моря донеслись глухие раскаты. Подумала: что-то не так. Может, Тойво напутал чего в своих планах? Страшно ухнуло. Стекла разом выдавило из оконного переплета, Урсула едва успела пригнуться у плиты. С недоумением увидела капли крови, сочащиеся из оцарапанной острым осколком ладони. Схватила завернутые в тряпицу еще горячие лепешки, и бросилась вон из кухни с криком:

– Дани! Возьми большую флягу!

Старший сын взбежал по скрипучей лесенке на второй этаж, скинул вниз загремевшую жестяную банку с завинчивающейся крышкой. Следом Дани без подсказки швырнул тяжелый пневматический игломет Урсулы. Молодец.

Последовал сильный беззвучный удар, бросивший Урсулу на пол. Когда она пришла в себя, во рту стоял вкус крови, в ноздри лез кислый пороховой запах. Верхний этаж, наполовину снесенный взрывом, горел. Маленький Ян молча сидел рядом на полу и, не отрываясь, смотрел на мать.

Урсула с трудом поднялась на ноги, споткнулась об игломет, подобрала его, чуть не упав снова. В голове гудело. Ян так и не издал ни звука, когда она подхватила его и бросилась вон из горящего дома, что одиннадцатый год служил им с Тойво надежным пристанищем.

Она не пыталась позвать Дани, разыскать его. Ракета попала в верхний этаж, когда мальчик только собирался спускаться вниз, и взрывом его тело разметало в кровавые клочья. Перешагнув порог дома, чтобы навсегда его покинуть, Урсула едва не наступила на оторванную тонкую детскую руку.

Зажигательные бомбы падали на Тир беззвучно, как во сне, и также неслышно горели дома на улице, и Урсула поняла, что оглохла. Свернула налево в переулок, ведущий на северную окраину гибнущего города, и пустилась бежать, крепко держа Яна на руках.

Мощеная обломками вулканического туфа улочка сменилась грунтовой дорогой, обсаженной густо теснящимися кустами миусса. Впереди Урсула увидела знакомый деревянный мостик через Вайпи – ручей, текущий со склонов Тирхольма. Но переходить на другую сторону прорытого водой глубокого оврага не стала, а спустилась вниз по узкой тропе вдоль крутого склона, прижимая к груди Яна немеющей от усталости рукой.

Опомнилась уже сидя у воды. Ян что-то говорил ей.

– «Я плохо слышу, сынок», – сказала на джойлик.

Маленькие пальчики Яна быстро задвигались, отображая знаки невербальной речи:

– «Где Дани?»

Урсула не стала скрывать, что его старший брат умер. Ян не заплакал, только надолго замолчал. Края оврага поднимались над ними на десяток метров вверх, и там часто вспыхивала полоса ночного неба, отражая взрывы ракет и снарядов, что с жестокой методичностью извергал из себя «Громовержец». Тойво влип, сделала вывод Урсула: не могло же ему везти вечно.

Небо осветилось и поднялось в недосягаемую высь. Несколько секунд спустя над их с Яном головами пронеслась ударная волна, и темный силуэт моста наверху исчез. Урсула погрузилась в странное, похожее на транс состояние – прежняя жизнь навсегда окончилась. Битва наверху постепенно сходила на нет и над Урсулой и Яном сомкнулась ночь. Предстояло решать, что делать дальше.

Урсула давно привыкла к тому, что сложные рассуждения ей не удаются, и сейчас лишь бездумно вглядывалась в темноту. По щиколотке пополз муравей, щекоча кожу, пока Урсула не смахнула эдакого докуку прочь. Повернулась удобнее, подобрала под себя ноги. Игломет за спиной мешал прислониться к теплой, нагретой за день стене оврага и она осторожно сняла его, положив на колени.

Мешало что-то еще, и Урсула вдруг сообразила, что это прицепленная к поясу пустая фляга. Тю! Как не заметила сразу? И, разве взяла-таки ее с собой? Тоже непонятное, но давно привычное свойство памяти: некоторые дела вершились, как бы сами собой.

В ушах уже давно ощущалось свербение и нарастающий звон, завершившийся вдруг резким щелчком, и Урсула услышала шорох ночного ветра в темном русле ручья. Ян потянул ее за подол платья.

– Мама, пить!

Урсула наполнила флягу, напилась сама и напоила сына. Вскоре оба уснули чутким, тревожным сном.

Утро занялось над Миром ласковое, нежное. Урсуле не хотелось лезть наверх, чтобы увидеть еще дымящиеся развалины Тира. И она не отдавала себе отчета, почему решила бежать с сыном на север от города. «Я – пустоголовая», – привычно подумалось ей.

Напились вволю, разделили лепешку на завтрак. Урсула подбирала последние крошки, когда услышала, похоже, сдавленный стон. Насторожилась, показала Яну:

– «Сиди тихо!»

А сама, держа игломет наготове, двинулась вниз по течению, откуда донесся странный звук. Стены оврага становились все выше, русло слегка изгибалось влево и, через полторы сотни шагов, за некрутым поворотом Урсула увидела раненого стикса.

Осторожно подошла ближе. Зверь печально поднял голову, кисточки на ушах безвольно обвисли. Переднюю правую лапу он держал вытянутой. Беглого взгляда Урсуле оказалось достаточно, чтобы понять, в чем дело. Острый осколок снаряда, невеликий по размеру, взрезал кожу и глубоко засел в мышечной ткани, причиняя при каждом движении нестерпимую боль. Стикс не мог нормально ходить, и был обречен на скорую гибель.

Урсула ласково потрепала его по большой голове.

– Будет еще больней, терпи…

Ее длинные, сильные пальцы проникли в горячую рану, крепко сжали иззубренный, весь перекрученный кусочек металла и выдернули его наружу быстрым движением. Шерсть на стиксе встала дыбом, он издал громкий, мучительный вой.

– Все… уже все! – Урсула показала ему причину его страданий, и выбросила стальной огрызочек в воду. Благодарность, что увидела она в глазах зверя, наполнила ее надеждой. Стикс принялся осторожно вылизывать рану.

Четыре дня провели они втроем в глубоком русле Вайпи. Запас лепешек Урсула скормила Доброму, такое имя дала она спасенному стиксу. Для двухсоткилограммового тела порция была символической, но дорого внимание, и, кроме того, стиксы могут подолгу обходиться без еды, не теряя при этом сил. На пятый день вконец ослабевшие Урсула и Ян оседлали упругое, сильное тело и Добрый, неспешно потянувшись, легко поднялся по крутому склону на свет Божий. Теперь и у Яна с Урсулой появился шанс на спасение.

Упало солнце за селом,

Навстречу Минна восходила,

А ночевать в любой я дом,

Куда хотела, заходила.

Там песнями своими я

Крупицы радости дарила.

А поутру, мои друзья,

Я вслед за солнцем уходила.

За чем иду и что ищу,

Не ждите от меня ответа…

То радуюсь, а то грущу –

Судьба такая у поэта.

Но мой любимый певчий дрозд

С годами петь мне стал потише,

Так повелось – идя вперед,

Домой назад ты возвратишься.

Невесть откуда слышанная песенка крутилась в голове. Второй месяц Добрый нес их с Яном от селения к селению. Настороженно встречали люди странную женщину в выцветшем платье из грубой ткани, в стоптанных вконец мокасинах. В постромках за спиной она несла маленького мальчика, опираясь при ходьбе на длинную металлическую трость, в которой угадывался устаревшей конструкции игломет.

Прямая, худая, до черноты загорелая… Уложенные короной грязно-белые волосы на первый взгляд казались седыми. Тонкая сеточка морщин под глазами, печально-угрюмые складки губ.

– Мы с сыном бедствуем, – она протягивала смуглую костлявую руку. – Помогите, Бог вам воздаст.

Ей давали еду, очень редко деньги, лишь бы скорее избавиться от упорного взгляда ее бледно-голубых, водянистых глаз.

Сорок второй день пути подходил к концу. До Сайсы оставалась еще неделя. Снова степь, покрытая побуревшей жесткой травой, сменилась рощами и возделанными полями. Урсула не бывала в этих местах, но их географию приблизительно знала по рассказам Тойво. Странно, она никогда не слушала внимательно его болтовню – дома он становился разговорчив, но, гляди ж ты, запало в голову.

Погода стояла сухая и теплая, хотя ночи уже были прохладнее, чем Урсула привыкла. Этот четырехлетний сезон в Мире был астрономическим летом и слегка выделялся среди прочих совсем уж приятным климатом. Хотя и на остальные времена Года грех было жаловаться. Благословенное поле, куда Сеятель бросил свои зерна! Лучшего он выбрать не мог. Но, во всем хорошем случаются перерывы, и Урсула обратила, наконец, внимание, что собирается дождь.

Ветер взвихрил дорожную пыль, согнул кроны растущих по краям дороги молодых мелколистов. Добрый недовольно заурчал. Была уже вторая половина дня – точное время Урсулу никогда не интересовало, но часов через шесть стемнеет. Где укрыться, чтобы не коротать ночь продрогшими и грязными в открытом поле? Вдали справа Урсула высмотрела небольшой лесок, может, туда?

Первые косо летящие капли ударили в лицо. Добрый, можно сказать, отчаянно ругался на своем кошачьем языке – ему было неприятно идти по свежей стерне. Лесок оказался рукотворной, но уже давно посаженой рощей, за которой в неглубокой долине открылся хутор на пять домов. Когда-то их было больше, Урсула разглядела останки еще трех-четырех фундаментов.

Урсула спешилась, ноги ушли в пружинистый слой прелой листвы. Взяла на руки сомлевшего Яна, он слабо пробормотал что-то во сне. Долгие дни пути сильно ослабили его, и Урсула подумала, что сейчас им обоим необходим хороший отдых. Она-то выдержит и еще, но сын… Не хочется остаться совсем одинокой. Что-то смутно коснулось ее сознания, но попытка сосредоточиться привела лишь к одному: не родившаяся еще мысль растаяла.

Верхушки деревьев скоро промокли, и град холодных капель обрушился сверху. Добрый лег, прижав уши к голове. Урсула прикорнула, согнувшись, рядом с ним, так чтобы Ян оказался посередине, согреваемый телами матери и сильного зверя.

Ненастье оказалось кратковременным. Когда вверху посветлело, Урсула решила, не теряя времени, выбираться из рощи. Просохнут и согреются они скорее там, снаружи. Двигаться среди правильно посаженых деревьев было легко и Добрый ничего не имел против того, чтобы вновь принять своих седоков. Но сначала Урсула сняла платье, чтобы выжать (на Яне одежда осталась сухой).

– Мама! А эта птичка летает? – Ян повеселел и задавал привычный вопрос.

– Летает, – машинально отвечала Урсула.

– А почему до сих пор не улетела?

– Она ночью летает, днем спит.

– Тогда я подожду, не буду спать…

– Жди, – равнодушно сказала Урсула. – Все равно уснешь.

В отличие от маленького Яна у нее совсем не было чувства юмора.

Добрый мурлыкнул, почуяв близость жилья. До захода солнца оставалось еще два часа, но здесь, видать, ложились рано. Урожай убран, можно почивать спокойно – кое-где в хатах уже горел мягкий свет. Зажиточные люди, если раскошелились на флуорлампу.

Урсула задумалась: куда же податься? Это в песне ты стучишься в любую дверь – она представила себя чужими глазами. Напугает кого угодно. Лучше не связываться. Вблизи одного из домов она спешилась, Ян вновь был у нее в «упряжи» за спиной. Велела Доброму пройти вперед и ждать, а сама скользнула по узкой тропинке вглубь огорода.

Мясолист или стиксова капуста, его толстые, тугие листья очень питательны. Запеченные или поджаренные, они своей губчатой консистенцией и вправду напоминают мясо, так богаты белком. Урсула старалась не брать помногу с одного места. Бесшумно работала ножом из остро заточенной стальной полоски, и ее дорожный мешок быстро наполнялся. Запыхавшись, присела у сарая: все ж тяжело. За ее плечами дремал Ян, игломет свой Урсула тоже несла на себе. Никогда не расставаться ни с сыном, ни с оружием, такое взяла себе правило.

Теплый, уже не слепящий глаз лучик заходящего солнца коснулся ее лица. На секунду она расслабилась. Где твое место в Мире, Урсула? Как всегда, дорога в глубины памяти, на деле, никуда не вела. Урсула вздохнула, Ян сонно пошевелился у нее за спиной.

– Ах-х-х, тварь! – полноватый мужчина средних лет, круглолицый, с тонкогубым ртом стоял в десяти шагах от нее, замахиваясь тесаком.

Лезвие сверкнуло параллельно земле и вонзилось в дощатую стену над головой Урсулы. Как же она не заметила этого фермера? А вот он углядел ее тень в огороде и кинулся защищать свое добро, успев только натянуть штаны. Его покатые веснушчатые плечи изобличали недюжинную силу. Он надвигался на них с Яном.

– Щ-щ-щас я тебя, ворюга!

Урсула вскочила, поднырнув под его руку, отбежала на несколько шагов и остановилась, обернувшись. Мужчина сперва оторопел, затем выдернул из стены засевший в ней тесак, прикинул в руке и рот его расплылся в улыбке.

Стальная стрела игломета разбила ему зубы, пробила гортань и вышла из затылка, глубоко вонзившись в стену сарая. Фермер не успел даже вскрикнуть, ноги его подогнулись. По подбородку потекли струйки крови, изумленно открытые глаза застыли. Но тело осталось стоять.

– Мико? Мико, ты где? – зрелых форм женщина в одной ночной рубашке беспокойно высматривала долго задержавшегося мужа.

Урсула не шевелилась, держа игломет наготове. Миловидное лицо женщины исказилось от ужаса, когда, не веря своим глазам, она увидела Мико. Грудь ее поднялась, вбирая воздух, рот открылся, готовый взорваться пронзительным воплем. Но лишь слабый хрип вырвался из уст и, хватаясь слабеющими руками за мертвого мужа, она сползла на землю. Последняя, остававшаяся у Урсулы стрела вошла жене фермера под левую лопатку.

Урсула прислушалась. Тишина. Женщине не удалось поднять тревогу и время еще есть. Неслышно ступая, Урсула вошла в дом. Посмотрела на кухне и в кладовой. Приличных размеров окорок пришелся ей по душе и отправился в ту же воровскую котомку. Почувствовав на себе пристальный взгляд, Урсула обернулась. Почему-то она была уверена, что опасность ей больше не грозит.

Девочка лет двенадцати в синем коротком платьице, каштановолосая и коротко стриженая, стояла в дверях, дрожа от страха. Смерти родителей она не видела, но то, что они ушли и не вернулись, а вместо них в доме хозяйничает мрачного вида незнакомка…

«Вот еще морока», – подумала Урсула, прикидывая, как удобнее убить девочку. Приказала:

– Подойди ко мне.

Как кролик перед удавом девочка медленно двинулась к Урсуле, и крепкие пальцы вдовы Тойво Тона легли на ее тонкое горло. Девочка хотела что-то сказать, но язык не слушался ее. А Урсула медлила, чувствуя, как бьется жилка на нежной шейке ребенка.

– Зовут как?

– Ма… рина… – пролепетала та.

– Стой смирно, Марина.

Взяв подвернувшийся под руку обрывок бельевой веревки, Урсула крепко связала Марине запястья.

– Не кричи, не зови никого. Идем.

Марина послушно кивнула. Выводя ее со двора, Урсула велела ей сбросить тапки и зашвырнула их поближе к срубу колодца. Пусть подумают, что девчонка утонула. Пока разберутся – вот и еще время уйти подальше.

Добрый фыркнул недовольно: «Сколько можно меня нагружать?» когда Урсула усадила Марину впереди себя. Ездить на неоседланном стиксе всегда с непривычки тяжело и для Марины оказалось мукой. Урсуле то и дело приходилось придерживать ее, не давая соскользнуть набок с покрытой блестящим светло-коричневым мехом спины Доброго. Они ехали всю ночь, и только под утро Урсула устроила привал в маленькой лощине справа от дороги. Спешилась сама и подхватила на руки теряющую сознание Марину. Та смогла лишь прошептать:

– Теперь мне можно домой?

– Куда? – резонно поинтересовалась Урсула, но Марина уже сомлела.

Урсула сгребла сухой травы и уложила Марину, связав ей еще и ноги гибким стеблем солнечника. Потом растерла Яна, накормила и положила спать рядом с девочкой. Поела немного сама и тоже легла.

Проснулась она рано, еще до восхода. Потянулась, запрокинув голову в белесое небо. Если идешь, то обязательно куда-то и зачем?… И, вздрогнув, огляделась. Марина исчезла.

Долго искать беглянку не пришлось. Марина перегрызла веревку, стягивающую ей руки, затем сумела освободить ноги и, как намеревалась, отправилась «домой». Через несколько сот шагов ей пришла в голову мысль сбить Урсулу со следа, и она сошла с дороги, делая в своем пути широкую петлю-восьмерку. Почва здесь изобиловала промоинами, чьи черные страшные щели уходили вглубь на десять-пятнадцать метров. В одну из таких ловушек и угодила Марина.

Глинистый скат понижался, сначала полого, дальше все круче и заканчивался темным зевом, в котором уже скрылись ноги девочки. Раскинутыми руками она осторожно, по сантиметру, старалась нащупать надежную опору, не теряя надежды спастись.

Она не подняла головы, когда над скатом показались плечи Урсулы, только досадливо закусила губу. А Урсула быстро сняла платье, свила в длинный жгут и медленно опустила его Марине.

– Одной рукой… взяла! Второй… крепче… Хоп!

Марина вцепилась в рукав многострадального платья, и Урсула без усилий вытащила ее наверх. Когда они вернулись к привалу и Урсула приложила к ссадинам на коленках девочки растертый лист подорожника, Марина расплакалась:

– Ну, отпустите меня, ну пожалуйста!

Урсула подперла подбородок рукой. Как лучше объяснить?

– Ты хочешь жить?

– Да!

– Одной тебе не дойти. Мне придется провожать тебя. И вместе с Яном, конечно. А если мы с ним вернемся – нас убьют. Поэтому, чтобы мы все трое жили – надо идти.

– Куда же? – всхлипнула Марина.

«Вот трудный вопрос», – признала Урсула. – «И как ответить, чтобы понять самой?»

Невесть откуда всплыло слово: «Вагнок».

– Мы идем в Вагнок. Большой город – тебе будет интересно.

Марина, в самом деле, загорелась любопытством.

– У вас там родственники?

Поистине Урсуле досталось сегодня решать трудные для нее задачи. Но она справилась. Говорить: идем в Вагнок, потому что туда надо идти – нелепо. Взять бы объяснение попроще. Пусть будет так:

– Да, там родственники.

– О! Это море? – поразилась Марина, увидев, издали голубую полосу воды. Противоположный берег Сайсы скрывался за горизонтом. Великая река тихо несла свои воды на запад, туда, где в полутора тысячах километров на берегу широкого залива стояла Гана. В отличие от Тиривы Сайса была судоходной.

– Мы поплывем на корабле?

– Ну, вроде… – Урсула не стала вдаваться в подробности.

Если получиться столковаться с лодочниками, то на какую-нибудь плоскодонку их возьмут. Тогда через пяток дней они будут в Гане.

Добрый оставил их, не довезя до пристани. «И этого с вас довольно. Эксплуататоры», – говорил его укоризненный взгляд. Только в сторону Марины мурлыкнул ласково. Странные существа – люди. Вечно им не сидится на месте, вечно сами не понимают, чего хотят. Но какая-то польза от них есть.

С речниками Урсула столковалась быстро. Баржа с экипажем из пяти человек, груженая сырцом орхи, прихватит двоих пассажиров в Гану. Двоих, потому что Марина не в счет. Ею Урсула расплатилась за проезд.

Ван, крепкий и большеротый, занимался важным делом: продувал засорившуюся трубку и его натужное, со всхлипами сопенье услаждало слух Рула. Сам Рул состоял также при деле очень важном: считал, стараясь не сбиться, радужных слоников, бегающих по колесу штурвала. Их число перевалило за пятьдесят и стало уменьшаться по мере того, как слабел кайф. Но законченным наркоманом Рул не был, потому, как мог завязать в любой момент – стоило только захотеть. Вот только пока он не хотел. Последний слоник поднял крошечный хоботок и протрубил голосом Вана:

– Эй! Здесь пассажирам шляться нельзя!

Рул обернулся и с любопытством наблюдал, как смуглая склетоподобная тетка, которую подобрали четыре дня назад (удавить и спустить под воду еще успеется) подошла к Вану. Здорово, что кайф еще не прошел: галюники почище прежних. Теперь Ван летал по воле странной незнакомки, которая вдруг отклонилась всем корпусом в сторону, приняв почти горизонтальное положение, и ее длинная жилистая нога ударила Вана в подбородок. Тело матроса с откинутой назад головой описало медлительный пируэт в воздухе и исчезло за бортом.

А из руки смуглянки вылетело что-то сверкающее, с жужжанием крутящееся в воздухе и понеслось к Рулу. Высший кла… Тонкое лезвие взрезало ему сонную артерию и Рул умер.

Пожилой, слегка обрюзгший, с красными прожилками на носу картошкой, Кэп отомкнул скрипучий засов в крошечную каморку Марины. Девочка сидела на полу на грязной циновке, подобрав колени к подбородку. Короткое платье целиком открывало ее ноги. Шевелюра Марины порядком отросла с той поры, как Урсула увлекла ее за собой в бесцельное и опасное путешествие. По детски пухлые губы были плотно сжаты, глаза закрыты и Кэп с удовольствием отметил, какие у нее густые, длинные ресницы. Еще девочка, но в линиях незрелого тела угадывается будущая гармония безупречной женской красоты.

– Не спи, красавица, – Кэп добродушно потрепал ее по нежной щеке.

Он поставил на ящик, служивший Марине и постелью и обеденным столом тарелку с хлопьями малли в молоке.

– Кушай, а то исхудаешь. Оголодала, вижу…

Марина очнулась от полузабытья, звякнула цепь, соединявшая кожаный ошейник на ее горле с крюком в переборке. Встав на колени, Марина выпила из чашки молоко, затем пальцами умяла и отправила в рот разбухшие желтоватые хлопья. Кэп умиленно улыбался. Хорошая девочка. За такую в лучших борделях Ганы дают не меньше тридцати-сорока тысяч. А поторговаться, то и сорок пять выйдет. Спокойная, обеспеченная старость. Хватит ему возить орху.

Марина вернула пустую чашку и забралась на ящик, скорчившись на нем.

– Мне эта штука спать мешает!

Она имела в виду отнюдь не цепь, достаточно длинную, чтобы не стеснять движений в каютке, куда свет проникал сквозь большую щель между бортом и палубой. Кэп приподнял Марине платье: пояс целомудрия можно снять, только воспользовавшись единственным ключом, который он всегда носил при себе. Девственность Марины надежно ограждена.

– Терпи, красавица. Ты же не хочешь, чтобы мои парни испортили тебя. И я не хочу, чтобы ты враз подешевела, со сломанной целкой. Папа Кэп останется тогда бедным, несчастным стариком.

Он погладил ее по голове и, кряхтя, вышел, не забыв наложить засов. Довезти бы малютку в сохранности. За себя он ручался, хотя при виде полуголой Марины зарождалась еще между ног слабая щекотка. Рул тоже не вызывает опасений, а за Ваном, Саком и Треем нужен глаз.

Матросов на деле звали совсем не так, как и он был «Кэп» только по должности. Но люди меняются, а роли остаются и незачем каждый раз заучивать новые имена. Кэп вышел на палубу и не успел вдохнуть бодрящий речной воздух, такой свежий после затхлой вони трюма, как почувствовал на своей мясистой шее что-то холодное и острое. И прямо в душу глянули бледно-синие глаза его пассажирки.

Урсула едва успела забрать нож убитого, когда ее собственный улетел за борт, нанеся Рулу смертельную рану, как на палубе объявился Кэп, морщась от яркого дневного света. Одним прыжком Урсула оказалась рядом с ним и приставила лезвие к жирным складкам шеи.

– Убью. Не шевелись.

Левая ее рука шарила в нагрудном кармане засаленной куртки Кэпа.

– Это ключ от ее пояса?

– Осторожней, ради Бога! Я старый человек… Да.

– От ошейника… где?

– Этот же… Ох!

Стальные пальцы Урсулы сдавили ему горло и Кэп тяжело осел на колени. Лицо его покраснело, глаза округлись. Он со всхлипом дернулся и повалился набок. Урсула оттащила тело к борту (откуда взялось в ней столько сил?) и, деловито ткнув ножом, сбросила за борт. И поспешила к Марине.

Засов с двери каморки был снят, дверь приоткрыта. Урсула осторожно заглянула внутрь. Девочки в каюте не было. Скоба, к которой крепилась цепь от ошейника, оказалась вырвана из деревянной переборки, что называется, «с мясом» – сама Марина никак не могла сделать такого. Урсула застыла в раздумье. Ей показалось, что она слышит отдаленные голоса, и даже узнала один из них.

– Раком ставь ее, раком! – завопил Сак.

Трей держал цепь у самого ошейника и, перехватив другой рукой голую Марину за талию, вынуждал ее согнуться, встав на колени. Его длинный член гордо торчал из расстегнутых штанов, вместе с космами темных паховых волос.

– В попу ее! Потом я! – дрожал от возбуждения Сак.

Он придерживал голову Марины.

– Какой у тебя ротик, девочка… Губки алые…

Марина, низко опустив голову, жмурилась, стараясь его не видеть. И не заметила, как тень Урсулы закрыла дверной проем.

Вопль. Глухой мягкий удар упавшего тела.

– Сука… о-а-а-а!!

Хруст, как сломали доску.

– Тетенька, не надо!.. Тете…

Шершавая ладонь прикрыла Марине лицо.

– Правильно. Не нужно смотреть… Идем! – и Урсула вывела Марину из кубрика.

Маленький Ян молча встретил их обеих.

– Сидеть тихо, пока не закончу, – Урсула знала, что Ян не задаст ненужных вопросов, а Марина еще не отошла от шока, ее всю трясло. Оставив детей в бывшей каюте Кэпа, Урсула потратила какое-то время на то, чтобы отправить на дно трупы матросов. Обратила внимание, что Сак был еще совсем мальчишкой. Года на три старше Дани…

Вернулась к Марине и Яну.

– Ты молодец, молодец, – Урсула провела пальцем по лбу Марины. – Оденься, я принесла твое платье.

День медлительно угасал. Крупный желток солнца начинал постепенно плющиться у туманно-сиреневого горизонта, где через два часа должны показаться огни Ганы. С помощью ручной лебедки Урсула сумела поднять квадратный, разрисованный косыми красными полосами парус и стала к рулю. Было уже темно, когда она посадила баржу на мель в ста метрах от пологого, заросшего кустарником берега. С Мариной они пошли вброд, Ян, как всегда ехал у матери на закорках.

– Не сахарные! – шепотом прикрикнула Урсула на девочку, но руки ее не выпустила, пока они не вышли на прибрежную полосу. Из вещей Урсула сохранила только бесполезный без стрел игломет, пользуясь им вместо трости. Кроме того, в поясе при ней были сто пятьдесят три реала, добытые в каюте Кэпа и карманах убитых матросов. А стоимость орхи в трюме покинутого суденышка составляла, по нынешним ценам, один миллион четыреста тридцать восемь тысяч, если, конечно, Кэп не прихвастнул, бахвалясь величиной груза. Будучи от природы тупоумной, Урсула с цифрами управлялась ловко.

Ловко, ловко… Что? Мысль опять упорхнула, оставив короткое ощущение готового свершиться открытия. А потом забылась совсем.

Ночь провели на берегу, километрах в двух от места высадки. По глотку воды вместо завтрака и через полчаса они уже были в бедняцком пригороде Ганы. Там их, порядком истрепавшаяся, одежда не привлекла ничьего внимания. Поели скромно в уличной забегаловке и потом, на первой же попавшейся барахолке, Урсула прикупила обновки самую малость получше их лохмотьев. Через день она повторила тот же трюк, но на толкучке побогаче.

Теперь они с Мариной выглядели вполне пристойно: на Урсуле было длинное закрытое платье темно-серого цвета, такой же фасон и расцветка, только с синим отливом, достались Марине.

– Цвета грязи, – пресекла ее протесты Урсула. – В дороге удобно. Мокасины не жмут? Потопчись.

Обувь досталась Марине изящного кроя, даром, что слегка поношенная и девочка зарделась от удовольствия. Что же до своих собственных бахил, то Урсула на красоту плевала, лишь бы ноге было хорошо.

Оставшихся денег как раз хватило на проезд до Вагнока. Грузо-пассажирский транспорт, хлопая грязными парусами под свежим ветром, бодро ковылял по изрытому водяными валами морю. Было пасмурно, временами срывался дождь. Ян хныкал, Марина лежала на койке бледно-зеленая, поднимаясь только, чтобы сходить в туалет. Лишь Урсуле все было нипочем: что качка, что грубая пища для пассажиров третьего класса.

Через пять дней везущее их корыто, название которого так и не запало Урсуле в память, вошло в Большую бухту – великую гавань Острова. Волнение стихло. Урсула вместе с Яном и исхудавшей до прозрачности лица Мариной поднялась на палубу. Впереди берег изгибался, огромным полукругом охватывая горизонт, и растворялся в дымчатой дали. В порту торчал лес мачт, сновали грузчики. Дальше и выше по берегу теснились во множестве белостенные дома с черепичными крышами. После тревожных недавних событий, о которых много толковали в толпе пассажиров, город постепенно оживал, жизнь налаживалась.

Корабль приблизился к берегу настолько, что стал виден дворец на вершине утеса – Гнездо Ваги. На флагштоке трепетало черно-желтое полотнище, штандарт первого адмирала. Марина взирала на все с жадным любопытством, Урсула равнодушно.

– Он все ж победил! – сказал кто-то.

Ответом был издевательский смех.

Разговор этот Урсуле казался выше разумения, и она привычно игнорировала непонятные речи. Зорко глядела за толкущимся у ее ног Яном, да и за Мариной надо смотреть – глупая она еще. В голове вновь ожила надоевшая песенка.

…Так повелось – идя вперед,

Домой назад ты возвратишься.

Сколько себя помнила, Урсула никогда раньше не бывала в столице Острова. Ощутила осторожное прикосновение Марины.

– А куда мы пойдем в Вагноке?

15. ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

В коридоре послышался топот множества ног и Вага поднес револьвер к виску, решив выстрелить, когда начнут ломать дверь. Шаги замерли, словно люди остановились в нерешительности, послышался ослабленный толстой дверью голос:

– Отец, это я – Пини! Откройте мне! Вы в безопасности.

В секунды, когда он слышал голос дочери, Вага понял, что теперь мог бы спокойно умереть. «Но я стал слабодушен». Он хотел видеть Пини. «Или – это только сон?»

Створки двери с треском распахнулись, и вновь поднять оружие Вага не успел. Услышал пронзительный вопль Тонки. Кто-то наступил ему на руку, забрал револьвер. В зыбком, струящемся перед глазами тумане, возникло бледное, бескровное лицо. Горящие глаза, растрепанные волосы, похожие на шевелящихся темных змей.

Видение исчезло. Вокруг топтались грубые башмаки, сапоги, мокасины. Далекий, милый голос дочери произнес:

– Выйти всем… Дайте ему покой.

Я вошел, окинув взглядом просторную комнату. Наоми жила здесь раньше содержанкой Ваги, а теперь превращала это место в средоточие власти. Большой стол в центре комнаты завален бумагами, бесцеремонно конфискованными из кабинета первого адмирала – множество тайн переставали быть таковыми для Наоми и для меня тоже. Я гордился ее доверием.

Уставши, Наоми лежала навзничь на диване, грязные босые ступни свесились к полу. Грудь ее медленно поднималась в такт дыханию, сквозь тонкую ткань блузки просвечивали темные кружки сосков. На белом лбу выступила испарина. Я расстегнул Наоми пояс длинной юбки, чтобы легче дышала.

– Обидно бы сыграть в узкий ящик… после всего… – прошептала. – Хочу, чтоб знали: вы самый надежный мой друг. Любить могу кого угодно, но верю только вам…

Я приготовился ввести укрепляющее, если через минуту ей не станет лучше.

Неслышно появился Арни. У этого рослого человека совершенно бесшумный шаг.

– Вот ты где… Что?!..

– Переутомилась, – пояснил я.

Арни с испугом посмотрел на шприц в моих руках.

– Пойду…

– Побудь со мной, – попросила Наоми.

Он встал рядом на колени, осторожно поцеловал в бесцветные губы. Я спрятал шприц и отвернулся от них обоих.

– Не сейчас… – услышал ее слова. – Я так вымоталась, Арни…

Спустя два дня.

Дорогие тетя Ханна и Сави! Я – ваша Наоми, пишу вам – жива и даже здорова, слава Богу. Посылаю с нарочным 2000 реалов, пересчитайте, смотрите. Поровну: Вам на хозяйство и Сави приданое – замуж-то скоро?

Милая моя Сави, я всегда помню, как ты одна меня пожалела. И я радовалась, когда узнала, что ты вовремя из Гнезда смылась. Теперь о себе.

Остров наш стал совсем знаменитым. Где еще сыщешь полудурка правителя, идиотку-заговорщицу и таких никудышных палачей? Меня бил мандраж, когда повели вешать. Когда ж оттанцевала свое, то меня кинули Белым братьям: готовенькая – отпевайте и в ящик. Только краешек увидала той прекрасной страны, где всем нам однажды свидеться и очнулась, не понимая сперва ничего.

А вышло так, что могильщики увидели, как я малость еще дышу. Спрятали в укромном месте, позвали доктора. Тут и оказалось – я кошка драная, живучая. Экзекуторам терпенья не хватило подождать, пока душа моя отлетит. Вот уж, правда: когда делаешь что – делай не торопясь.

Но толкуют о чуде и промысле Божьем, а я ж разве спорю? Это – как поглядеть. Когда выходишь спозаранку корову доить, глаз не продрав, то не видишь, что каждый такой рассвет – чудо. И каждый час и каждая минута, что ты живешь. Странно, что раньше не понимала этого.

Что-то я треп развела. Рассказываю дальше. Сутки прятали меня, боясь, что псы Ваги обнаружат и докончат дело, но тут подоспел Арни.

Когда войска входили в город, я с моими спасителями вышла из убежища и стояла на обочине. Вместе с армией возвращались стиксы, оказывается, их так много! Вдруг один взвился и прыгнул над головами прохожих прямо к нам. Точнехонько приземлился у моих ног, никого не задев, стал ластиться и оглушительно мурлыкать. Это был Баюн – мой стикс, на котором я выучилась ездить, когда угораздило попасть в Гнездо. «Баюн, Баюнюшка!» – завопила я, как ненормальная. Уселась на него и поехала рядом с Арни. А народ все прибывал, люди валили валом.

Вид у меня после всего был еще тот, но я давила форс. И сама себе думала: не влипла ли в историю хреновей прежней? Но вида не казала, что мне тяжко. Вам бы я в тот день понравилась.

Арни без ума был от радости – и верил и не верил, что я – не призрак какой. Теперь нам вместе разбираться со всем. Как уборную чистить – противно, а надо. Ну, да вы меня знаете: не белоручка.

Писать мне: Вагнок, Гнездо, Вартан Наоми, только не сердитесь, когда долго не отвечу, сами понимаете. Здоровья вам, тетя Ханна и Сави и всей родне и соседям. Помолитесь за меня, а я за вас всех.

Ваша странная девчонка, Наоми

P.S. За одежку мою и бластик спасибо. Я плакала. Еще раз всех целую.

Я вернул Наоми письмо.

– Ваш эпистолярный стиль великолепен. Эдакая смесь высокого с низким. Но пишете вполне грамотно для бывшей батрачки.

– Странное дело, – пожаловалась Наоми. – Читаю все запросто, а написать иной раз… – она ругнулась нехорошо.

– Ничего удивительного. Письмо и чтение – способности разные и в голове лежат на отдельных полочках. Можете отсылать свое сочинение. Облик ваш в нем рисуется чудный. О дальнейшей стилизации вас под народную героиню позаботятся Ханна и Сави, когда пойдут чесать языками по всей Флавере. А дальше… молва людская …

– Так вы всегда. Видите меня более гадкой, чем есть на деле, – она изобразила обиду. – Кстати, Ханна на мне разве что воду не возила. И поколачивала. Пока я не выдрессировалась.

Швырнула письмо в соломенную корзинку на столе – на отправку и поднялась – я всем своим видом показывал, что хочу говорить не здесь. Невольно обратил внимание на то, как изменились ее повадки после «второго рождения». Раньше обычным было увидеть Наоми в нахальной позе: ладони в карманах или заткнуты за поясной ремень, насмешливый взгляд снизу вверх, а сейчас ее низко опущенная голова и сомкнутые за спиной руки выдавали склонность к глубоким размышлениям.

Вместе мы вышли в сад, в печальный свет раннего вечера. Прошли темной аллеей на восточную тренировочную площадку со следами грязных опилок, когда-то покрывавших утоптанную землю толстым слоем. Невесомо-легкий и чрезвычайно удобный комбинезон облегал тело Наоми, сейчас он был темно-синим. На правом бедре болтался бластик, так называлось это оружие.

Комбинезон Наоми быстро сменил цвет: теперь это стали темно-серые брюки без единого шва переходящие в изящные черные сапожки и белая рубашка с длинными рукавами.

– Высказывайтесь, Рон. Вы страшно мной недовольны.

Даже в сумерках стал заметен румянец, проступивший на обычно бледных ее щеках. Я решился:

– Хочу вас предостеречь…

Она кивнула, приглашая меня говорить.

– Я слышал ваши с Гордеем разговоры.

– Подслушивать – неприлично, Рон…

– Не перебивайте меня! – я не на шутку рассердился. – Наоми! Вы решили, что сможете удержать так нечаянно обретенную власть. Согласен, настроение в народе – почти религиозное обожание. Но зачем вы стремитесь вызвать еще и страх? Формируете с Гордеем отряды из отъявленных…

– Рон! Люди всегда хотят власти, которая бы их пугала – азбучная истина, поверьте. Основа власти – сила и я набираю самых умелых и преданных бойцов. В большинстве ими оказываются бойцы Тойво Тона, и я прибираю их к рукам, иначе – плодить разбойников. Как правильно сказать: самолучшее войско?

– Элитные вооруженные силы…

– Lux’ bello rato. Эль… би… эр. Эльберо – так назову. Продолжайте чехвостить меня, Рон.

– Когда мы утвердились в Гнезде, вы лично расстреляли двоих охранников Ваги – вам не понравились их косые взгляды. Никогда не следует, Наоми, самой приводить в исполнение свои приговоры. Научиться убивать очень легко. Очень быстро акт лишения человека жизни станет доставлять вам наслаждение.

В аллее стемнело, мы шли с Наоми рука об руку обратно и уже поднимались по ступеням главного входа, когда Наоми передернула плечами.

– Рон! Последую вашему совету. Насколько смогу. Но что, если у меня не останется выбора?

Она знала, о чем говорила. Преемница Великого чистильщика должна быть способна немедленно уничтожить любого, кто публично станет ей перечить. Иначе аура власти вокруг нее растает без следа.

– И, на самом деле, вы хотели сказать мне совсем не это, – добавила отчужденно.

– Наоми… Завал на месте бывшей Ратуши разобрали, общими усилиями солдат и добровольцев из горожан.

– Да.

– Найдены останки Майла Вернона – коменданта города. Могу сказать: он погиб мгновенно.

– Был честен и верен долгу. Похоронить с почестями.

– Джено… Вам неприятно любое упоминание о нем, понимаю…

– Я ничего не помню. А чужие рассказы – не в счет.

– Обломки стен сложились куполом и…

– Он жив.

– Подвинулся рассудком. Повторяет, как заведенный: «Я тоже умер, почему ж ты со мной не говоришь?»

– А… так вы ждете моего решения?

– М-м-м… да.

– Меня этот несчастный человек не интересует. Кто он такой, чтобы я снизошла до него, решая жить ему или умереть?

Двадцать лет спустя в пригороде Ганы умер нищий, полусумасшедший, но безобидный старик, известный тем, что объяснялся только на джойлик, хотя не был немым. Татуировка на левой руке выдавала его принадлежность к давно исчезнувшему братству вольных моряков: якорь и крест – «надежда и вера». Поговаривали, что покойный был когда-то правой рукой Великого Ваги.

Прошла еще неделя, и наступил день, который в Гнезде Ваги всегда наполнен тихой скорбью. День памяти Левки.

В большой трапезной было немноголюдно. Вага сидел во главе стола – бледная тень великого человека, марионетка в руках победителей. Он заметно похудел, изжелта-бледная кожа на лице обвисла складками. К Наоми он испытывал теперь почти непреодолимый ужас. Только официальные приемы могли заставить его оказаться в одном с нею помещении. Здесь же дело было семейное, но Наоми присутствовала как близкая подруга его дочери. Они обе так и сидели рядом по правую руку от него. Дальше восседали Дерек и Гордей – «маршалы» Наоми. Замыкала ряд Тонка – остальных женщин Ваги новая хозяйка спровадила в два счета.

«Подстилками под моих солдат, или сто реалов в зубы и – на свободу». Только с Райлой она обошлась мягче и одарила щедрее. Но, все равно, предложила покинуть Гнездо: «Не самое уютное будет место».

По левую сторону разместились: Арни, с холодно-любезной миной, затем я и мой коллега доктор Мано. И… Габ. Его огромная армия растаяла, как кусок масла на горячей сковородке при приближении к Вагноку. С примерно тысячей оставшихся верными людей, Габ согласился на предложение Арни сделать вид, что «ничего такого и не было, чтоб что-нибудь, да и было». Тогда и Наоми нашла для него слова:

– Вы всегда были моим другом, Габриэль. Прошу: оставайтесь им.

Я запомнил его, выходящего после той краткой аудиенции. Оглядел нас, повел широченными плечами, из которых росли по обезьянни длинные при небольшом росте руки.

– Хоть раз кто-нибудь назвал меня Габриэль?

Теперь он состоял при деле – приводил в порядок ошметки когда-то сильного нашего флота.

Вот так она обаяла всех. Арни, влюбленный в Наоми по уши, посмирнел до глупости. И недовольство ее главенством над двумя третями чистильщиков покамест держал при себе. Дереку она посулила выбить из Ганы новый кредит на содержание экспедиционного корпуса. («Пусть Совет думает, что овладел Островом, Рон! Я их подою, как корову Ханны»). Что до меня, то я, похоже, становился ее другом-конфидентом. На правах личного врача.

Вот и вся наша скромная компания, не способная заполнить собой пустоту большого зала. Былые соратники Ваги исчезли, как палая листва, сметенная ветром. Где-то в Норденке затерялись следы Боло Канопоса, в подземелье под нами коротала дни Бренда. Майл погиб, а Джено, отпущенный на все четыре, исчез бесследно. Остальные, кто уцелел в боях, предпочли дезертировать и искать в жизни новых путей…

Неуютное место и печальный день. День рождения Левкиппы Картиг – старшей дочери Ваги, умершей десять лет назад от скоротечной болезни. Могила ее находилась недалеко, в северной части сада, окружавшего Гнездо. Мы с Пини и Наоми сегодня уже побывали там.

– Я скажу о Левки… – тихо выговорила Пини, подняв свой бокал.

Момент испортила Наоми. Она сидела справа от Пини, одухотворенная, белые рукава универсальной одежки сами собой укоротились, чтобы не мешать ей уплетать обед. Сейчас она, громко звякая ложечкой, нет,… не изящно ела, а безобразно лопала клубничный мусс.

Пини нахмурилась, поджидая ее. Наоми обеими руками подняла блюдце, слизала розовым язычком сладкий сок: настоящая деревенская девка! И спросила в неодобрительной тишине:

– Доктор Мано! Перед тем, как Левкиппа умерла, какой яд вы ей дали?

Толстяк вскочил, в отчаянии всплеснул руками и повалился обратно, мимо своего стула – ноги не держали доктора Мано. Мы с Габом едва успели его подхватить. Он трясся, всхлипывал, по пухлым щекам непрерывно струились слезы.

Наоми, как чертик легко взлетела на стол, не задев ни одной тарелки, и мягко спрыгнула на нашей стороне.

– Ну-ну, Мано… – она погладила его по щеке. – Не мучьте себя, облегчите душу. Так тяжко хранить тайну все эти годы.

– Нет,… пожалуйста, Наоми… нет… Я не виноват…

Из его плаксивых, путаных объяснений мы поняли одно: Левкиппа Картиг, скорее всего, действительно была отравлена. Находящуюся уже в полуобмороке ее обнаружила Бренда и сразу позвала на помощь Мано. Он сделал промывание желудка, употребил все свое искусство целителя, но было поздно. Левки прожила еще четверо суток и в сознание больше не приходила. Они с Брендой день и ночь дежурили у ее постели, и однажды Мано проснулся от причитаний Бренды. Черты лица Левки заострились, кожа вокруг губ побелела. Дыхания не было, сердце не прослушивалось. Мертва.

Кроме внезапности болезни версию об отравлении подтверждало и таинственное исчезновение служанки Левкиппы – Денизы. Ее нигде не могли найти с того самого дня, как случилось несчастье. Одного со своей госпожой возраста и телосложения, Дениза считалась ее лучшей подругой. Мано предполагал, что между девушками произошла серьезная размолвка и Дениза, под влиянием момента, не отдавая себе отчета в своих действиях, совершила страшное. И, ужаснувшись содеянному, опасаясь справедливого возмездия, сбежала. Во всяком случае, в Гнезде о ней с той поры ничего не известно.

Мы сгрудились около Мано, слушая его рассказ. Только Вага остался сидеть, как восковая статуя.

– Я… приказывал разыскать ее… – прошептал он.

Вага имел в виду исчезнувшую Денизу. Чертыхнувшись про себя, я поспешил к первому адмиралу. Конечно, он единственный, кроме Мано и Бренды, осведомлен об обстоятельствах смерти Левкиппы. Сегодняшнее напоминание о пережитом запросто могло его убить.

Помог ему встать, проводил до спальни, сделал укол.

– Сейчас вы уснете. Приношу извинения за выходку Наоми. Не стоило ей ворошить чужое грязное белье.

– Она мстит мне… – глаза его медленно закрылись.

– Вы проснетесь окрепшим и бодрым, – строго произнес я и поспешил обратно, негодуя на Наоми.

Вага не решался вступиться за Бренду, спасти сестру от неминуемой казни. А Наоми нарочно усилила его терзания, напомнив о трагической гибели старшей дочери.

За время моего отсутствия страсти накалились. Мано рыдал на груди Габа, Тонке стало плохо, и Гордей придерживал ее за вздрагивающие плечи. Лицо и шея Пини покраснели, она нервно кусала губы. Арни и Дерек совещались вполголоса. Наоми, отвернувшись от всех, стояла у окна. Я подошел осторожно.

– Что вы натворили, Наоми?

– А? Я – ничего.

– Вы чуть не отправили Вагу на тот свет. А ведь он долго еще будет нам нужен. Вы спутали понятия: праведную месть и гнусный садизм. Прошу вас: умерьте жар в своей душе. Я понимаю, как вам тяжело… справиться с собой.

– Я стараюсь.

Подошел Арни, обнял нас обоих.

– Откладывать не будем.

Я непонимающе воззрился на него.

– Я говорю о раскопках.

Изумление мое возрастало. Что еще выяснилось, пока меня не было?

– Понимаете, Рон, – оживилась Наоми, – когда за мной пришли в подземелье… в тот день… я страшно испугалась. Решила: убьют здесь и никто никогда не узнает, что со мной сталось. Много позже поняла, почему так подумала. Там, в подземном зале, куда выходят двери всех камер, под каменными плитами пола кто-то погребен. Подсознательно я приметила это еще когда меня препровождали в темницу.

Со всех сторон нас охватили холод и тишина подземелья. Тусклые флуоры еле рассеивали мрак. Арни и Наоми шли впереди, за ними следовали мы с Пини. Я присматривался к Наоми: не страшно ли ей вновь очутиться в мрачной тюрьме, где она провела столько времени в ожидании пыток и казни. Но ни тени беспокойства не увидел в ней, в ее легких движениях, уверенной поступи. Она вела нас всех.

В бывшей камере Наоми зашевелилась, встала в рост темная фигура.

– Явились, – в туманном свете умирающей флуорпанели физиономия Бренды выглядела жутковато. – Долго мне здесь прохлаждаться? Вы не смеете тронуть Вагу. А с его сестрой можно так обойтись? Сойдет с рук, вообразили? Я должна заботиться о Вагариусе – он болен. Без него ваша лавочка живо закроется!

– Я подумаю, – бесстрастно ответила Наоми.

И тут я сообразил, что, выдавая свою тираду, Бренда на нее даже не глянула. Речь ее предназначалась, скорее, для ушей Пини.

Ключ от камеры был у Наоми, и она открыла замок.

– Выходите, Бренда.

Она медленно вышла, растерянно моргая, недоумевая, что это? Смерть? Свобода? Под нашим конвоем проковыляла к центру зала. Зажженный фонарь в руке Пини отбросил качающийся эллипс света на серый каменный пол.

– Здесь другой цвет цемента, – сказала Наоми. – Поднимите плиту.

По виску Бренды сползла крупная капля пота.

Арни принесенным с собой ломиком быстро сбил крошащийся цемент и поддел плиту. Она сдвинулась с глухим скрежетом. Тогда Арни взялся за приподнятый край и разом, по-богатырски легко опрокинул плоский каменный блок. Открылась темная ниша.

Резкий, затхлый запах достал до моих ноздрей. В ярком свете фонаря я увидел совершенно мумифицировавшийся труп женщины: запавшие глазницы; выступающие сквозь темно-коричневую, ссохшуюся кожу кости черепа. Сохранилась одежда: полуистлевшее красное платье, стянутое на талии кожаным поясом и расшитые жемчужным бисером сандалии. Я наклонился над трупом …

Раздался жуткий вопль Пини и свет опрокинулся мне в лицо. Хорошо, что фонарь был небьющийся. Упав, яркий продолговатый цилиндр в защитной плетенке подкатился к самому краю могилы. Пини встала рядом на колени, протягивая руки к останкам, туда, где золотая пряжка на поясе умершей блестела замысловатым вензелем: «Л.К.»

16. ПАДЕНИЕ ВЛАДЫКИ

– Спокойней! – властно сказал я. Пини, понурившись, подчинилась.

А я приступил к осмотру. Труп принадлежал девушке лет шестнадцати. Ростом немного выше Пини, худощавая от природы, к моменту смерти она была, вдобавок, порядком истощена. На теле я увидел следы порезов и колотых ран, ни одна из которых не была опасной для жизни. Смерть же наступила от асфиксии. Сохранился завязанный на шее шнур, которым задушили погибшую.

Я поднялся и помог встать Пини. Она обернулась к безмолвной, как истукан, Бренде, но я перехватил инициативу:

– Развейте наше недоумение, Бренда.

– Сама… ничего не понимаю. Поражена не меньше вас.

Я не мог не восхититься ею. И снова заметил, как она старалась не смотреть в сторону невозмутимо стоящей поодаль Наоми. А та тоже, сомкнув руки за спиной, не обращала внимания на злейшую свою врагиню. А, между тем, впечатление у меня сложилось такое, что эти двое ведут между собой безмолвный разговор.

Арни же старался ободрить Пини:

– Успокойся, прошу… Подумаем вместе. Тебе было одиннадцать лет, но ты все хорошо помнишь; а я был юноша взрослый… Арда и Вага у открытого гроба… Левкиппа лежала бледная и очень красивая… Да не могли мы все подряд ошибиться и похоронить вместо нее другую!

– Первый адмирал! Прошу вашего разрешения на вскрытие могилы Левкиппы Картиг.

Нижняя челюсть Ваги мелко дрожала. Нелегко далось ему выслушать мой рассказ. Но, должен заметить, между нами уже выстроились доверительные отношения. Я всегда держался с ним подчеркнуто уважительно, давая понять, что и в нынешнем своем положении Вагариус Картиг для меня – личность.

– Я буду присутствовать. А сейчас… отдайте от моего имени необходимые распоряжения, – он устало откинулся на подушки.

Я поправил плед, прикрывающий его ноги.

– Последний вопрос, адмирал. Припомните, не было ли у вашей старшей дочери на теле особых примет: шрамов, родинок, татуировки?

Вага пожевал губами.

– За три месяца до смерти Левки сделала себе татуировку на правом плече. Я очень ругал ее за это. Птичка… слепоглазка. Вы…?

К сожалению, я подтвердил его опасения. На обнаруженном нами трупе имелась такая татуировка.

Могилу Левкиппы в саду вскрывали двое подсобных рабочих под наблюдением нашей четверки и Ваги с Брендой. Да – Наоми решила освободить Бренду! Я недоумевал, но Наоми отмела все возражения:

– Сбежит? Все равно, что распишется в своей вине – откровенное будет признание. Вдали от Вагнока, от Гнезда – властного центра Острова, разлученная с братом, еще хранящим призрак власти, она – никто! Никогда на такое не согласиться.

Бренда выглядела обретшей новую уверенность в себе. Обратилась к Ваге:

– Как чувствуешь себя?

– Нормально, – он поспешно отвернулся. – Начинайте.

Когда рабочие стали выбирать тросы и из глубины открытого сверху склепа показался, качаясь, гроб, я сразу почуял неладное. Моя ли сработала природная интуиция, или я заметил, как нахмурилась Наоми… Или Бренда не смогла совладать с собой и выдала себя невольным движением?

Без усилий, как перышко, опустили подсобники гроб на мягкую траву и стали отвинчивать бронзовые болты, удерживающие крышку. Вздохнул Вага, тихо вскрикнула Пини. Гроб Левкиппы был пуст.

Но я ошибся. Маленькая, выточенная из цельного куска песчаника урна, в каких хранят прах покойников, лежала на его дне. Пини, чтоб не упасть, схватилась за Арни, он поддержал ее за талию. Наоми искоса наблюдала за Брендой. Первым заговорил Вага и обращался он к сестре:

– Кто приказал кремировать тело?

– Вага… Слушай спокойно, не волнуйся. Я объясню. Все это – провокация, затеянная против меня. Она (кивок в сторону Наоми) не оставит меня в покое. Кремировать Левки распорядилась я. Спустя сутки после похорон. Сделали тайно, чтобы не причинять никому лишней боли.

– Зачем? – глухо спросил Вага.

– Но Левки действительно отравили! И слух об этом ходил по Гнезду. Ни к чему был лишний скандал, если б дело дошло до эксгумации. Да… я проявила малодушие. Да!

– Кто же лежит в подземном ярусе? – спросил я Бренду.

– Та, кто убила Левки. Служанка Дениза. Она была ненормальной. Вовлекла Левки в дурацкую забаву – меняться одеждой. Чем дальше, тем больше воображала себя Левкиппой и настало время, когда настоящая Левки стала лишней. Когда после похорон я застала Денизу в комнате Левки и в ее лучшем наряде… Не смогла вынести. Убила ее. Была ночь, и мне повезло незаметно избавиться от трупа. На руках донесла мертвую Денизу до лифта. Вернулась к себе под утро, чуть живая от изнеможения…

Бренду бессильно умолкла. Ужасное признание потрясло всех, кроме меня и Наоми. Оставалась еще одна версия случившегося и ее высказал Вага:

– Бренда… Ты не раз уверяла, что никогда мне не лжешь. Ты убила Левки?

Я понял, что участь Бренды решена. Все поняли, кроме нее самой.

– Вагариус, я – твоя сестра…

Он перебил:

– Я задал вопрос.

– Не руби с плеча, пожалуйста… Без меня ты лишишься даже остатков власти.

– Мне теперь она не нужна. Зачем?… Зачем ты это сделала?

Бренда умоляюще сложила руки.

– Я не убивала… Годы, что мы были вместе… неужели ничего не оставили в тебе?

– Горечь и стыд. Где мой первенец – Александр? Он случайно умер во младенчестве? Бедная Арда, она пережила Левки на три года и умерла. Ты тоже помогла ей?

Бренда с трудом сдерживала слезы.

– В том я не виновна, Вага!.. Выслушай меня!

Наоми заговорила холодно и резко:

– Достаточно. «В том я не виновна» – сказали вы, Бренда.

– Я оговорилась,… подождите. Вага, выслушай! У меня не было причин…

Вага ровным голосом ответил:

– Ты единственная из нас, кто мог полагать, что него есть причина убить Левки. И я спрашиваю тебя: ты убила Левки? Да или нет?

Трясущейся рукой он обвиняюще указал на сестру. И Бренда не выдержала.

– Левки была дурой! Идиоткой! Спуталась с этим молокососом из Магистрата! Могла порушить все равновесие – столько лет выстраивали. Все труды прахом…

Она опустилась на густую траву рядом с раскрытым гробом и тонко заскулила, как от невыносимой боли.

Вага отвернулся от нее.

– Отдаю ее вам. Завтра никто не должен увидеть ее живой. С меня довольно. И… Гаяр, проводите меня.

Я ввел первому адмиралу изрядную дозу успокоительного, опасаясь разрушительных последствий пережитого потрясения.

– Теперь следует прилечь. Сон восстановит ваши силы.

– Да. Сон – временная смерть, как говорят. Тогда и в настоящей нет ничего страшного. Просто забыл проснуться и все.

– Ложитесь…

Он со вздохом улегся. Я поправил подушку под его седой головой.

– Гаяр! То, что я скажу никому больше нельзя знать.

– Отложим до завтра, адмирал.

Он усмехнулся.

– Допустим, я забуду проснуться.

И я внимательно выслушал все, что он захотел мне сообщить. Прискорбная история. Большой ошибкой было раскрывать ее, кому бы то ни было, но Вага уже не мог сдержать себя, так долго мучила его эта тайна.

– Я не уберег ее. Всю жизнь мне снился долгий, сладкий сон о власти и могуществе. И вот, я очнулся…

Мы еще поговорили с первым адмиралом, но уже о пустяках, пока он не задремал.

В коридоре постепенно разгорались бледно-желтым светом лампы. Навстречу мне шла пожилая служанка. Я вспомнил ее имя – Дина.

– Доктор…

Я остановился.

– Сплетничают, что открывали могилку Левки?

Я не имел права говорить с нею об этом и хотел молча пройти мимо. Но меня не покидало чувство не до конца сделанной работы. Дело вроде ясное: недалекая и завистливая Дениза убрала свою госпожу по приказу Бренды, а затем и сама получила свое. Но что-то было не так. Вага упомянул, что его дочь отличалась незаурядным умом. Как же могла она приблизить к себе такое ничтожное существо? Дениза примеряла напоследок наряды убитой подруги… Бррр!

– Дина, вы давно здесь служите?

– Скоро уж двадцать пять лет. Вага не был первым адмиралом, когда…

– Вы помните похороны Левкиппы? В какой одежде ее хоронили?

– Как невесту. Белое платье, бриллианты. Поговаривали, что она собиралась замуж за юношу из Норденка.

– Это правда?

– Кто ж теперь знает, – вздохнула Дина.

– Скажите, в самом ли деле Левкиппе нравилось меняться со своей служанкой одеждой?

Дина заулыбалась.

– За десять шагов не отличить. Однажды я выругала Денизу за плохую уборку и только по голосу разобрала, что это Левки. И то не сразу. Она просила не выдавать их с Денизой игру. Я и молчала. Теперь что уж…

– Неужели девушки были так похожи?

– Порядком. А еще повадились перенимать манеры друг друга.

Меня осенило.

– Дина, вспомните: у Денизы была татуировка?

– Да. Ночная птичка на плечике. У Денизы и фамилия такая же короткая и смешная, как крик слепоглазки.

– Спасибо, Дина, – я торопливо распрощался с ней.

Постучался к Пини. Она уже собиралась ложиться, но меня впустила.

– Я на секунду, Пини, – втайне я любовался ее телом, просвечивающим сквозь ночную рубашку. – Вы были совсем еще девчонкой, но припомните: не замечали временами необычное в поведении вашей сестры?

Пини нахмурилась, задумчиво покусала нижнюю губу.

– Левки бывала странной, отвечала невпопад. Но… она изучала математику в Магистрате, вся была в ней… по уши. Забывала, о чем мы говорили с ней раньше, приходилось напоминать. Смеялась: это от ученых занятий.

– Спасибо, – я ушел, оставив ее в легком замешательстве. Бедная Пини!

Дениза не была глупой, если умела ввести в заблуждение младшую сестренку Левкиппы! Дети очень наблюдательны, но Пини ни разу не догадалась о подмене. И Левкиппа сделала себе такую же татуировку, как у ее служанки. Девушки во что бы то ни стало, стремились походить друг на друга, как две капли воды. Для чего?

Ответ напрашивался один. Подменяя собой Левкиппу, верная Дениза давала той возможность незаметно отлучаться из Гнезда. В свою очередь, в одежде служанки Левки могла в Гнезде пройти в такие закоулки, где появление дочери первого адмирала выглядело бы неуместно. Я поспешил поделиться своими выводами с Наоми. Уже входя к ней, чуть не хлопнул себя в сердцах по лбу. Тугодум!

Поздний вечер в окне. Лампа в виде высокого столбика на столе освещает груду бумаг. Наоми, низко склонившись, быстро читает их одну за другой, сбрасывая после на пол.

– Вождь работает с документами! Добрый вечер, Наоми!

– Вождиха. Входите. Пододвигайте кресло, садитесь. У вас на языке – новости.

Я изложил ей свои предположения.

– Девушки водили за нос Бренду! И поплатились обе своими жизнями. Что за игру вела Левкиппа – мы вряд ли узнаем – Бренде веры нет, что бы ни рассказывала. Ведь что не давало мне покоя: очевидная ложь в ее признании. Якобы убила Денизу после похорон Левки, понимаете? Состояние аффекта и все такое… Но Денизу никто не видел со дня болезни Левки! Ясно, что к тому времени она была мертва. Поэтому же Бренда – убийца Левки. Больше некому.

И тут я нарушил слово, данное Ваге. Наоми должна знать! Она слушала внимательно, но без эмоций. Ее чудный наряд («метаморф», так она называла его) вновь был темно-синего цвета комбинезон, закрытый до самого горла.

– Не казните себя за болтливость, Рон. Я давно догадалась сама. Они так похожи…

– …Вот в чем корень зла, – закончил я. – Младшая, любимая дочь Ваги не имеет прав ни на толику его капиталов и имущества. С какой тайной злобой смотрела Бренда на умненькую, образованную Левки – она училась в Норденке и была не последней в Университете.

– Согласна с вашим рассуждением. Дело раскрыто. Насчет Пини… никому больше, Рон. Никому!

– Разумеется. Вообразит себя виновницей гибели сестры, и… вообще… сами понимаете.

– Не понимаю. Росла среди других обычаев, в том числе брачных. Но вынуждена считаться.

Мы помолчали. Пора мне было уходить, но не хотелось вот так оставлять ее одну.

– Вам не жарко в вашей лягушачьей коже, Наоми?

Она провела ладонью посередине, от горла к низу, и костюм волшебным образом раскрылся. Обнажились ее небольшие груди с упруго торчащими сосками.

– Потрогайте.

– Только, как врач, – пошутил я.

Ее нежная гладкая кожа была прохладной на ощупь, как и внутренняя поверхность тонкой и невероятно прочной ткани метаморфа. Загадочное изделие прошлых веков, плод высочайшего научного знания – он поддерживал наиболее комфортную для человеческого тела температуру.

– Наоми! – вырвалось у меня. – Народец, к коему вы принадлежите, начинает меня пугать. Хорошо, что у нас есть одна только вы!

– Уберите руку… доктор.

Я с сожалением отнял ладонь и перестал слышать мягкие удары сердца Наоми. Кольнула обида: эта молодая женщина обязана мне жизнью, но все равно желает держать меж нами дистанцию.

– Кроме своих семейных тайн Вага говорил и о вас.

– Воображаю себе.

– В самом ли деле у вашего народа есть обычай… э-э… избавляться от старых, слабых, бесполезных членов общества?

Метаморф вновь «обтек» тело Наоми, скрывая ее зовущую наготу.

– Любопытная трактовка моих слов. Я наговорила Бренде, черт знает чего, но когда тебе суют электрические контакты в вагину, ни о чем больше не думаешь. Только бы все кончилось.

А эвтаназия, да! Но ее применение связано лишь с физическим и психическим состоянием индивида, а никак не с возрастом.

Она положила ладонь мне на колено.

– Не мучайтесь философскими максимами, Рон! И не торопите меня – через время я выплачу вам в жилетку всю свою биографию. И… скоро мы еще поговорим. А пока – спокойной ночи.

– Приятного бдения, Наоми.

Черная резиновая груша кляпа растягивала Бренде рот и от этого ее физиономия приобрела вид беззащитно-трогательный. Руки сзади связаны в локтях и запястьях, кожаный ошейник охватывал горло, и конец цепи от него находился в руках Гордея. Злой насмешкой выглядел на Бренде дорогой костюм из светло-коричневой замши и новые сапожки – так пожелала Наоми. Кроме Гордея с двумя помощниками, Бренду в ее последней прогулке сопровождали все те же участники драмы: я, Наоми, Арни и Пини. Остальных я не видел, но знал, что скрытое охранение Гордей расставил вдоль всей нашей дороги.

Путь наш закончился в дальнем, вначале недостроенном, а потом заброшенном уголке порта. Вдали виднелся у причала одинокий корабль – грузо-пассажирский транспорт из Ганы. Сейчас он набирал на обратный путь немногочисленных пассажиров. Знать бы нам, кто прибыл с ним в Вагнок!

Наполовину обрушившийся кирпичный забор показался Бренде оконечной вехой жизни. Она обернулась, в вытаращенных глазах застыл ужас. Пошатнулась. Оперлась спиной о выщербленные кирпичи.

Пини вышла вперед.

– Гордей! Отдайте эту тварь мне. Где ваш карабин? Я буду стрелять ей в живот, чтобы подольше мучилась.

Бренда зарычала, мотая головой. По краям рта вокруг черного шара кляпа пузырилась слюна.

– Поверните ее лицом к стене, – приказала Наоми, не обратив внимания на яростный порыв Пини. Бренду развернули спиной к нам, повалили на колени. Наоми присела рядом.

– Гордей, придержите ей ладонь.

Вынула крошечный флакон синего стекла и обмакнула стеклянную палочку в его содержимое. На вывернутой ладони Бренды, на подушечке большого пальца вывела иероглиф – кожа сразу покраснела там, где коснулась ее едкая жидкость.

– Можно встать.

И, когда Бренду вновь поставили на ноги, Наоми произнесла приговор:

– Бренда Алисия Картиг! Объявляю вас на Острове вне закона. Пусть ноги вашей не будет на его благословенной земле. В остальном – вы свободны. Мне все равно, где станете жить и что делать. Во всем, что касается меня – я вас простила, – мотнула головой в сторону транспортника. – На борту корабля вас освободят.

Мы вчетвером оставались на месте до тех пор, пока корабль не снялся с якоря. Он медленно разворачивался, поднимая дополнительные паруса. Вернулся Гордей сотоварищи.

– Она что-нибудь сказала напоследок? – поинтересовался я.

– Нет.

Изгнана с Острова навечно. Клеймо на правой руке оповестит об этом каждого, кто столкнется с Брендой, если, конечно он знаком со старинным обычаем Острова. Грустно жить, зная, что есть на свете страна, куда тебе заказаны пути.

Наоми обняла Пини.

– Дорогая моя подружка! Есть причина, по которой я вынуждена поступить так мягко. Когда-нибудь объясню. Ни ты, ни я не должны казнить ее. Поверь мне. А поручить другим… Можно ли смердам разрешить убивать аристократов? И тем разрушить сакральность нашей власти?

Пини не слушала ее, глядя себе под ноги. А транспорт тем временем скрылся из вида, унося с собой злой рок Гнезда Ваги.

Мы шли обратно к башне, где располагался вход в тоннель, ведущий в Гнездо. Вошли в маленький дворик. Отсюда Наоми уводили на казнь! А сейчас она невозмутимо отшвырнула подвернувшийся под ногу камешек.

– Сделано, Рон! Срубила верхушку. Дальше – новая проблема. Похуже.

Я знал, о чем речь. Куда уж хуже. Да и поспешность, с какой Наоми праздновала окончательную победу над властителем Острова, настораживала.

– Вы недооцениваете сохраняющуюся харизму первого адмирала. Среди ветеранов найдутся сильные его сторонники…

– Да при чем тут Вага! Какое дело актеру, кто пишет ему роль? Конечно, способный исполнитель может делать импровизации по ходу пьесы, а Вага – да, талант.

Наверное, я слишком долго держал рот открытым.

– Тьфу, на вас, Рон! До сих пор не взяли в толк, кто на деле все двадцать лет правил Островом?

Могучий вождь Острова – Великий Вага, окруженный сонмом талантливых флотоводцев. Демократическая система назначений военачальников и глав городских администраций. Первый адмирал – поистине первый среди равных, его авторитет так велик, что никто не противится его воле. Даже сестра, гордая женщина, случись провинность, безропотно отбудет положенные дни под домашним арестом. Лишь бы жил миф о великом вожде. Но протекли неумолимые годы…

Сценарий иссяк, актеры устали и взбунтовались, и великий режиссер Бренда Картиг покинула свой театр.

17. АНТЕГРИ

Светало. Сквозь шелковую кремовую штору в окно струился мягкий свет и отражался от белых стен узкой длинной комнаты. На комоде за изголовьем кровати надоедливо стучали часы. Мано с облегчением вздохнул: можно вставать. Всю ночь промаялся бессонницей, а заснуть под утро – весь день чувствовать себя разбитым. Он тяжело повернулся, сел на кровати, моргая. У дубовой двери (Мано всегда запирал ее на ночь) стояла Левкиппа.

Длинное платье из розового муслина, тонкая талия туго перетянута широким зеленым поясом. Левки ростом была больше среднего, а уложенные короной льняные волосы делали ее еще выше. Тонкие черты лица казались резкими – Левки не мешало бы набрать вес. Впрочем, для семнадцати лет эта худоба – здоровая. «Чего ты хочешь от меня, девочка? Ведь ты давно умерла, зачем же тревожишь живого?»

Мано шумно выдохнул, с силой потер лицо руками, встал и нехотя поплелся в ванную. Долго плескался и фыркал, пока не почувствовал себя бодрее. Тщательно побрился, ни разу при этом не порезавшись. Когда он снова вышел в комнату, призрак уже исчез. Впрочем, он и не появлялся. Беда – иметь слишком развитое воображение. Раньше он такой болезнью не страдал. Это все Наоми.

Вчера заявилась к нему запросто и завела речь о Левкиппе. Мало ей показалось всего, что сумела выудить с помощью ловко задуманной провокации. А чем занималась Левки в Норденке, а с кем дружила, а… Мано вдруг обнаружил, что милые манеры Наоми внушают ему страх. А она, ничуть не смущаясь, продолжала выпытывать. Карие глаза смотрели внимательно, проникали в самые потаенные мысли Мано.

– Вы дежурили у постели Левкиппы по очереди с Брендой? – она хотела знать, как часто Бренда оставалась с больной наедине.

К чему все это? Не сумев оправдаться, Бренда отправилась в бессрочное изгнание. Склеп Левки снова закрыт, а тело несчастной Денизы все еще покоится под каменным полом подземной тюрьмы. А Наоми никак не угомонится. Темно-коричневая полоса опоясывает ее горло, как память об ужасном испытании. И жажда мести не утихает в ее душе.

Поймав взгляд Мано, дотронулась пальцами до шеи.

– Все еще болит, там… глубоко под языком. И когда глотаю… По-вашему: след надолго остался?

– Э-э… месяц примерно…

Поблагодарила кивком, и неприятный разговор продолжился. И, как следствие, всю прошлую ночь перед внутренним взором Мано разворачивались картины пережитого десятилетней давности. И появилась Левкиппа.

Мано оделся и, как всегда опрятный, вышел на прогулку. Завтракать не стал. Сад с восточной стороны Гнезда, ближе к берегу, не ухожен, тропинка поросла травой. Мано не очень любил гулять здесь, но сегодняшним утром выбрал этот маршрут. Раздвинул влажные от росы ветки. Тропа шла дальше прямо, а еле заметное ответвление уводило правее. Мано свернул к берегу.

Деревья кончились, и открылась четко обрубленная гранитная плита, выдававшаяся в пустоту. Огромная голубизна бухты, размытая на горизонте, лежала у ног Мано, он аккуратно встал носками ботинок вровень с краем. Берег здесь обрывался совершенно отвесно. Тщательно следя за равновесием, Мано осторожно глянул вниз, в двухсотметровую пропасть. По левой щеке ласково скользнул новорожденный солнечный луч. Мано сощурился и шагнул вперед.

Невесомость ожгла тело ознобом, тут же сменившимся эйфорией. Мягкая ласковая голубизна поднималась снизу, смыкая вокруг него свои объятья. И незаметно превратилась в густеющую синь, стремящуюся заглотить и пожрать его. Воздух уплотнился, его тугие плети стегали тело, трепали одежду.

И время навсегда остановилось для доктора Мано.

Командира той части чистильщиков, что отказались подчиниться новоявленному вождю, звали Мерк. Штаб его располагался в восточном пригороде Вагнока, в двухэтажном каменном доме на берегу Виолы. В случае чего – дополнительный путь для отступления. Но сейчас Мерк о нем не вспоминал. Такой козырь в руках!

Охрана разместилась внизу, а второй этаж занимал сам Мерк и… Он в очередной раз подивился редкой удаче. Улыбка судьбы.

Звякнул дверной колокольчик. Мерк насторожился – звонок неправильный. Все его подчиненные знают код, а здесь… Бронежилет, собранный из множества пластин закаленной стали (двадцать кило веса – только сильный человек, вроде Мерка, мог его таскать) он еще не успел снять. Взял пистолет, пошел к двери, горбатая тень следовала за ним по желтой от старости побелке стен.

Рявкнул:

– Какого лешего… на ночь глядя?!

Ответил звонкий мальчишеский голос:

– Письмо для вас, командор Мерк!

Понятно. Посыльный от кого-то из вожаков в самом Вагноке, потому охрана его и пропустила. Мерк снял дверной засов.

В свете ламп на узкой лестничной площадке перед ним предстала невысокая девушка, молоденькая, довольно смазливая, обряженная вместо платья в невзрачный комбинезон. Маленькая ее ладонь сжимала такой же маленький револьвер. Сама?!

Дура. Мерку было немного жаль убивать ее, ну да, что поделаешь. И здесь повезло. Можно даже позволить ей выстрелить первой, мягкая пуля бессильна против его, Мерка брони. А правая рука уже действовала сама по себе, длинный ствол взлетел на уровень груди юной идиотки. Вождь, ха…

Из ее игрушечного оружия сверкнул сноп синего пламени, и вошел в тело Мерка, вместе с брызгами расплавленной стали.

– Порядок, Гордей! – крикнула Наоми. – Все ко мне, обшарим логово!

Дверь в смежную комнату отворилась. Высокая, с изможденным смуглым лицом женщина в сером дорожном платье с закатанными по локти рукавами строго выговорила Наоми:

– Перестань шуметь. Дети спят. Ты кто?

На миг опешив от такой дерзости, Наоми ответила вопросом на вопрос:

– Я – Антегри, все знают. А ты что за кошёлка?

Гордей отозвался из-за ее спины:

– Это – Урсула Тон!

Той ночью в Вагноке были убиты свыше пятисот человек, и организованное сопротивление новой власти прекратилось. Жалкие остатки отрядов, верных исключительно покойному Тойво, бежали, кто куда смог. Некоторые отчаянные вернулись к руинам Тира, лелея надежду начать все с начала – несбыточная мечта.

В тайне, под строжайшей охраной в Гнездо Ваги доставили полоумную вдову Тойво Тона с детьми: мальчиком и девочкой. Насытившись пролитой кровью, Антегри решила, на время, сохранить всем троим жизнь.

Первому адмиралу Вагариусу Картигу.

На Ваш запрос сообщаю: остаток средств на Вашем счете в банке Магистрата составляет 103 реала 56 сантимов, и до сего времени новых поступлений не было. Следовательно, ни одно из Ваших распоряжений о переводе денег выполнить невозможно за отсутствием оных. Советую уволить Вашего счетовода.

Председатель Банка Магистрата,

Почетный доктор философии,

Ректор Университета,

Великий Магистр Норденка

(замысловатый иероглиф подписи)

P.S. Не правда ли: дорого обходятся войны? Особливо гражданские.

(еще один иероглиф, читается: «хехехе»)

– Как такое могло случиться? И почему вся казна Острова лежала в этом чертовом БМ? – мой вопрос был чисто риторическим.

Самый надежный банк Мира. Его история насчитывала четыреста лет и он всегда привлекал клиентов не высоким процентом, отнюдь. Положив деньги в юности, вы могли истребовать их глубоким стариком и без проволочек получить все до сантима. Наследник получал деньги, вложенные прапрадедом двести лет назад, как только отыскивал ветхую от времени сберкнижку дорогого пращура. Вложения, сделанные банкирами Норденка, неизменно окупались.

По традиции председатель Банка Магистрата являлся одновременно и главой Университета (пусть даже номинальным), а вот власть его над всем Магистратом была вполне реальной и ощутимой. Деньги – великая сила и пребудут таковой неизменно. И, по той же вековой традиции, Великий Магистр был правителем – символом. «Народ знает лишь то, что он существует». Последний из Магистров превзошел всех в доведении анонимности своей власти до абсурда. За прошедшие десять лет мало кто в Норденке мог похвастаться, что встречался с ним лично. Усилия Ваги внедрить своих шпионов в верхний эшелон власти Норденка увенчались успехом лишь отчасти. Только Боло Канопос, казначей Острова, был вхож на расширенное правление БМ, как представитель самого крупного вкладчика. Но на этих сборищах Великий Магистр никогда не присутствовал, присылая кого-то из заместителей.

Последние годы Вага сильно подозревал, что Боло повел двойную игру, но не обеспокоился из-за этого. Наоборот: выходило, что Боло настолько преуспел и вошел в доверие к правителю Норденка, что являлся сейчас его правой (или левой, как хотите) рукой. А кто кого удит: рыбак рыбу или рыба рыбака – разобраться можно и позже.

Недавно Боло объявился из неизвестности. В коротком и очень любезном письме к Ваге он заявлял о желании уйти на покой. «Я – толстый, стареющий человек. И устал от танцев в вашем бардаке». А еще через день пришла «валентинка» от Великого Магистра.

– Эти мерзавцы нас кинули. Боло и Магистр! – я начинал закипать от ощущения бессилия и от игры Наоми в молчанку. – Сто миллионов реалов, так Вага оценивает свое состояние. Не считая тех пятнадцати, что съела война. Магистрат обобрал нас до нитки, нагло, бессовестно. Даром, что и возразить мы не можем – военная сила Острова перестала существовать.

– Разве? – подала Наоми голос.

Мы сидели вдвоем у ней в комнате. Я прихлебывал давно остывший чай – у меня все время пересыхало в горле. Флот при последнем издыхании. Нечем платить гвардейцам Наоми – бывшим чистильщикам. Арни уже дважды проводил частичную демобилизацию своей армии и содержать оставшихся тоже было не на что. Корпус Дерека получал средства из Ганы, но он один окажется не в силах поддержать рушащуюся власть Антегри. Какое недолгое правление!

Только-только наведен порядок в Вагноке и Лейне, пока настороженно держится Верена, а ночные банды еще терроризируют население мелких городов и сел Острова. И вот… конец всему. Власть без денег – невозможное понятие. Самое время уносить ноги, об этом я и сказал Наоми. Она по-прежнему пребывала в меланхолии.

– Жалеете, что связались со мной, Рон?

– Ничуть. Но не мешает взглянуть на ситуацию трезво.

– Согласна. Я не слишком разобралась в сложной системе рэкета, с помощью которой Вага собирал дань. Поступим так: вмененный налог на каждого жителя Вагнока. С богатых граждан – рентный платеж, по стоимости домовладения. Кто заплатит – год живет без забот.

– А кто нет? Тюрем не хватит, Наоми.

– Расстрел. Трупы вешать у ворот домов.

– Вы сошли с ума. Люди проклянут вас. Ваше имя и прозвище уже начинают внушать ужас.

– А народные любимцы, внесенные во власть на руках, кончали карьеру совсем уж плачевно. А пока, чтоб далеко не ходить, начнем с Гнезда.

Мне стало и смешно и страшно:

– Перетряхнем Гнездышко, соберем ценную утварь, карманы всем повывернем… Гордей со своими извергами запугает горожан, и мы получим еще сколько-то. А потом?

– Не потом, а сейчас.

Она потянулась к переговорнику, недавно установленному в ее комнате.

– Гордей… Вы, Арни и Дерек – ко мне. Сию минуту. Прибью каждого, кто опоздает.

Она отлучилась ненадолго в ванную. Тем временем заявилась троица: довольный жизнью Дерек, верноподданнически угодливый Гордей и злой, как черт Арни – последнее время он часто бывал не в духе.

– Опять дорогая наша не с той ноги встала? – осведомился.

Я коротко изложил суть дела. Дерек крякнул с досадой. Гордею все было до лампочки, он с восторгом слушал бы только Наоми – Антегри, как называли они ее. Арни же взвился. Гаркнул:

– Эй, хватит лагастаться! Выходи!

Наоми вышла свежеумытая и сильно бледная.

– Ты что опять удумала?

– Сейчас скажу. Рассаживайтесь. С Габриэлем поговорю отдельно – к нему особый подход.

Терпеливо дождалась, пока мы усядемся: Дерек с Арни поодаль на диване, Гордей рядом на краешке стула.

– В ближайшие дни столица Магистрата должна быть в моих руках. Возражений не принимаю. Как это сделать – ваша проблема.

Арни хотел сказать слово поперек, но Наоми поворотом головы, легким движением плеч выразила такое презрение, что он онемел. Непонятным образом здесь содержался и намек на былую услужливость Арни к владыкам Норденка – столько задниц вылизал, покуда доверили ему «Громовержец», и на его продолжающееся сотрудничество с ними – следовало ли отсюда, что Арни вдобавок еще и неверен нам? Только женщина может тяжко оскорбить без единого слова.

Наоми подошла к Арни, встав почти вплотную.

– Невозможно? Знаю. Кроме тебя нет никого, кто мог бы невозможное совершить. Сил – мало, но Великий Магистр – сугубо штатский человек, он может не угадать неожиданного нашего хода.

Я вдруг сообразил: злился Арни совсем не потому, что его заставляли заняться неразрешимой задачей. Дело все в том, что со дня их незабываемой встречи в Вагноке Наоми, поначалу под предлогом плохого здоровья, потом занятости, потом и вовсе без объяснений отказывала Арни в близости. Тут я ничем не мог ему помочь – любовь штука такая: вот она пришла, и нету. Сгорела без следа.

– Много ты понимаешь… – огрызнулся Арни на ее вдохновляющий пассаж. – Будь такая умная – не угробила б «Громовержец».

Наоми равнодушно игнорировала шпильку, тогда как раньше не упустила бы повода поскандалить, защитить от нападок свое драгоценное «я».

– Имела я с Магистром встречу. Тет-а-тет. Сразу после Тирской кампании.

Мы встрепенулись. Дерек, утеряв флегматичный вид, резко спросил:

– И вы скажете нам, кто он? Даже Арни так и не удостоился лицезрения…

Наша обожаемая женщина небрежно махнула рукой (ну и ерунду спрашиваете!):

– Вы знаете его… Как облупленного.

И назвала нам секретное имя.

Как овладеть городом, неприступным с моря? Его береговая артиллерия размолотит в щепы любые суда, вошедшие в залив – разлившееся до невообразимых пределов устье Руты. Правильно: атаковать Норденк посуху. С юга, пройдя триста километров через холмистый и овражистый полуостров или с востока через равнину, столетия назад бывшую вовсе непроходимым болотом. Как вы туда выйдете – тоже вопрос.

От Вагнока морем малотоннажные торговые суда за неделю-другую перебросят на побережье легкие орудия, провиант и стиксов, следом подойдут корабли с десантом. Застанут животных все еще обессиленных морским переходом. Пока суть, да дело – ваш поход станет известен всей округе и силы самообороны и городской милиции Норденка займут позиции. Добавьте сюда дипломатическое вмешательство Ганы, обеспокоенной обстановкой вокруг технического и научного центра Мира… Дальше можно не планировать – конфузный результат предопределен.

Самоходные орудия и летательные аппараты появятся лет через сто. А единственный корабль, способный (с изрядным риском для себя) осуществить прямую атаку на гавань Норденка и подавить его батареи, посажен на камни Чертова Горла умелой рукой.

Но женщина, лишившая Остров единственного шанса на победу, не принимала упреков в свой адрес. Когда седовласый молодец Денис – бывший главный механик «Громовержца» заявился, вместе с остатками команды, качать права, всех посадили под арест. А вскорости Антегри объявилась в Мете.

Мета – столица одноименной провинции, располагалась в точности посередине между Ганой и Норденком и была городом независимым. Выражалось это в том, что она платила налоги, как Магистрату, так и Протекторату Ганы. И покуда платила исправно, до тех пор о ней не вспоминали ни тот, ни другой.

Позавчера три клипера, под торговым флагом Ганы, поднялись вверх по Акари и бросили якорь у причалов Меты. Никто не догадывался, что на деле они прибыли из Вагнока. Тысяча вооруженных до зубов людей под прикрытием корабельных пушек, быстро захватили городок и взяли под полный контроль железнодорожный мост через Акари. Великий Путь – вот их цель! Десять лет эксплуатировалась железная дорога, соединившая Гану и Норденк, и до сих пор не окупилась. Строительство второй колеи шло, поэтому ни шатко, ни валко, но прогресс – неодолим. Еще через четыре года Великий Путь дал бы чистую прибыль.

Хозяин или, в местных традициях – староста Меты пребывал в ужасе. Мета – главный полустанок Великого Пути, не уберегла народную собственность. С разрушением моста прекратится сообщение, а вместе с ним и поступления в городскую казну.

– Молчи, болван! – ответила на его причитания предводительница бандитов. – Все обстоит наоборот. Я – Антегри и ты должен меня слушаться. Тогда все будет в порядке. Расписание не изменилось?

Староста подтвердил, что да, все по-прежнему, ведь Путь содержится в идеальном порядке. И как могли… такое святотатство… Он не заметил, как Антегри еле слышно перевела дух. Сопровождавший ее могучий верзила явно оживился.

Поезд из Ганы пришел заполночь. Встреча оказалась знатной. Кричащих, потерявших головы от страха пассажиров преступники бесцеремонно выбрасывали из вагонов. Любого, кто осмеливался протестовать, убивали на месте.

– Вы что себе позволяете? – безусый юнец стоял в дверях купе с надменностью римского патриция. – Я – Григ Децим, племянник Главного советника, а это мои подчиненные, – он мотнул головой в сторону троих спутников.

Молодая женщина, под водительством которой творилось все это безумие, манием руки удержала своих воинов от немедленной расправы.

– Что надо знатному ганцу в северном городе?

– Я представляю Совет на ежегодном собрании акционеров Банка.

Темные глаза бандитки сверкнули.

– Я – «Та, что не умирает». Нам по пути.

Под утро, когда семьсот головорезов погрузились в вагоны вместе с легкими орудиями и огнеметами, Антегри напутствовала на прощанье несчастного старосту:

– Молитесь за нас. Если поступит известие о нашей неудаче, Мету сожгут дотла. Помните Тир!

Командир оставляемого ею в Мете отряда, приземистый и широкоплечий, гнусно осклабился при этих словах.

Ровно через сутки, когда бледно-свинцовое небо с охристыми прожилками рассвета повисло низко над городом, поезд из Ганы прибыл на пути Норденка на шесть часов раньше расписания. На захват вокзала ушло пятнадцать минут, еще через полчаса был окружен Университетский квартал. Когда истекла сорок шестая минута с начала атаки – стальные зубы ворот в черной пасти входа в Университет расплавились под невидимыми лучами бластика. А из амбразуры привратника валил сизый дым, распространяя тошнотворную вонь горящего человеческого жира.

Занятия еще не начинались, студенты и преподаватели находились в своих комнатах. Дружина (целиком состоявшая из старшекурсников) никакого сопротивления не оказала. Сильно облегчило задачу захватчикам и то, что все огромное здание делилось внутри на независимые секции. Достаточно было в переходах между ними заменить сторожей из числа университетских на охрану из чистильщиков, закрыть двери-решетки и коллектив Университета оказался разобщен и изолирован.

Великий Магистр вставал рано – жаворонок, понимаешь. Чашка кофе с молоком – вот и весь завтрак – пора блюсти фигуру. Сладко потянулся в широком кресле… У-ф-ф! Скоро пойдут с докладами, странно, что никого еще нет. Сони несчастные. Пока голова ясная, следует все разобрать. Да… и Остров, будь неладен. Три корабля вышли недавно из Вагнока, по слухам: идут на окончательно отколовшуюся Верену. Совсем охренели, чудаки. Скоро сожрут друг друга. Ну и, Бог в помощь.

Ухмылка пряталась в рыжей бороде, сверкнули белые зубы. Месяц – и Остров провалиться в тартарары вместе с населяющими его идиотами. Будущее не за пиратами и их престарелыми вожаками, Два десятилетия грабил всех Вага. Деньги его в крови, грязи, слезах пленников. Но теперь капиталы Ваги сослужат добрую службу тому, кто сумеет ими с толком распорядиться. Пора, наконец, достроить Великий Путь. Заодно, и самому вылезти из норы, где так хорошо закопался. Инкогнито уже не получится долго поддерживать. А здорово было придумано: все тебя знают, а на деле – мало кто… Магистр довольно почесал обширный живот.

Но, все-таки, почему долго нет докладов?.. Чу, шаги за дверью, наконец-то, продрали глаза. Дверь отворилась и он, узнав вошедшего, еще не успел поверить (ведь то были пустые, вздорные слухи!..), когда знакомый, невозможно знакомый голос сказал:

– Да, Боло. Правда – это я. Чего ж вы испугались?

18. СВЕТЛЫЙ ПУТЬ

Я объяснил себе невероятное падение Норденка чрезмерной централизацией управления. Достаточно было Великому Магистру попасть в плен, как вместе с ним в наших руках оказалась и власть над Магистратом. Мы с Пини прибыли в Норденк на следующий день после его захвата. Арни контролировал вокзал и порт, Гордей – Университет с прилегающим кварталом, а далеко-далеко от нас Габ владел Метой. Тысяча человек – не армия – горстка, покорила целую страну. Блестящий талант Арни и практическая сметка Габа привели к фантастическому результату.

– Напрасно вы тянете все одеяло на себя, – сказал я Наоми, когда мы встретились с ней ранним утром в огромном кабинете ректора. (Сам ректор, он же ВМ, ДФ и прочая и прочая, сидел до поры в карцере для строптивых студентов). – Арни очень обижен. Бросил к вашим ногам еще один город и что? Спасибо не сказали. Ходите с видом королевы…

– Он, когда злиться, воюет очень хорошо.

Наоми восседала в кресле ректора, откинув голову на его высокую резную спинку. Черного цвета метаморф, черный же плащ наброшен на плечи – ни дать, ни взять, дама в трауре. Пини, стоявшая слева от нее, в кожаной юбке, мокасинах светлой замши и накидке из белого меха смотрелась гораздо веселее. Я пристроился за длинным столом напротив своей подопечной и собирался выложить все, что думаю о ее поведении.

– Потом изругаете меня, Рон. Сейчас будет другой разговор. Пини, не стой над душой, сядь. Мне нужно сосредоточиться.

Появились четверка делегатов из Ганы во главе с вице-советником Децимом, молодым, да ранним. Весть о махинациях в Банке Магистрата не на шутку всполошила аристократию. Гелиолиния вдоль Великого Пути непрерывно передавала запросы Совета о положении в Норденке. Наоми, в ответ, представила дело исключительно как заботу о благе Протектората, она де, верная слуга справедливости и почтительная ученица мудрейшего Совета и т. д. и т. п. Я представил себе шоковое состояние ганских властителей: Норденк и Мета захвачены; неистовая авантюристка, доставившая политикам столько треволнений, восстала из мертвых…

Ввалился Гордей с охранниками, они грубо втолкнули экс-Великого Магистра и его заместителя, профессора Дара. Наоми хранила холодно-величественную мину на симпатичной мордашке. Ганцы заметно приуныли, увидев наглядную демонстрацию: кто здесь хозяин. Хозяйка. Имени этому суждено вскоре заменить нелепое прозвище «Антегри».

Великолепную парочку усадили за стол справа от Наоми, чтобы на их постные лица падал свет из окон. За спиной каждого встали по два стража, остальные отошли в дальний конец длинной комнаты.

– Что они делают? – спросил Децим, удивленно глядя, как ведрами на узорный паркет высыпают опилки.

Наоми отвечала, обращаясь к виновным:

– Как сочту, кто лжет – тот и будет казнен.

Первый заместитель Великого Магистра, худой, с желтоватой кожей и высоким, как у кастрата, голосом, возмутился:

– Вы… э-э… – нецивилизованное существо! Я полагал вас разумной, хотя несколько эмоциональной, что естественно, э-э… для женщины…

– Согласна, профессор. До вашей высокой культуры мне далеко. Поэтому готовьтесь понятнее и проще ответить на мои недоуменные вопросы по поводу последних транзакций вашего банка. Я же помню ваши блестящие лекции, хотя и на другую тему. Но, прошу вас, пока молчите… Будьте добры, Магистр, отвечать на мои вопросы.

Магистр лаконично отверг обвинения. Все операции проведены строго согласно указаниям вкладчиков. Бухгалтерские книги в порядке. Двойная бухгалтерия… Да как осмеливаетесь даже предполагать подобное?!

Наоми кротко вздохнула.

– Друг мой, Боло… Из уважения к вам я позволила отвечать мне сидя. Но от брехни вашей уши в трубочку сворачиваются.

Уильям (Боло) Канопос – он же Великий Магистр до вчерашнего дня. Совсем нетрудно было водить за нос нас, островитян, представляясь доверенным лицом правителя Норденка! И Вага рад был обманываться, теша себя иллюзией о своем человеке в Норденке. Но Бренда знала все с самого начала. Что за планы лелеяли они с Боло, выпуская на морские просторы «Громовержец»? Припугнуть Гану? Или приструнить, сплотить заново разболтавшихся соратников Ваги призраком угрозы из Магистрата? Кто из них кого переиграл? Во всяком случае, с кандидатурой Арни на пост послушного командира «Громовержца» они здорово промахнулись.

От привычной веселости Боло давно не осталось и следа. Он сидел рядом с Наоми под строгим присмотром Гордея и тяжело, с присвистом дышал. Но воля его не была сломлена. Боло все еще полагал, что Наоми не решиться на крутые меры. Тихо и твердо потребовал гарантий безопасности для себя, затем сохранения в должности, пусть под формальным патронажем Острова. Ну, тупы мы и необразованны, чтобы суметь обойтись без его острого ума!

Пальцы левой руки Наоми легли на его запястье. Правой она держала грифель, выписывая им строчку цифр. Листок положила так, чтобы Боло видел, что она пишет. Честное слово, глаза у него буквально стали вылезать из орбит. Наоми, хмурясь, переправила несколько цифр (я испугался: неужели пережитая временная смерть, изменив заметно ее характер, нарушила и ее замечательную память?) Под первой строкой добавились еще две, и Боло всего перекосорылило. Потом Наоми заговорила.

– Боло! Вы лгали дважды. В первый раз, когда сказали, что Банк работал честно. Второй: что не вели тайную бухгалтерию, распихав активы Острова по секретным счетам. Но вы недооценили скрупулезность рядовых клерков… На прощанье: вы очень мне нравились.

– Встать, – велел Гордей.

Боло замешкался и его выволокли из-за стола, пинками повалили на колени. Он успел коротко застонать от ужаса, когда свистнуло тяжелое широкое лезвие. Отделившаяся от туловища голова с мягким стуком упала на груду опилок. Палач опустил окровавленный тесак и, подняв отрубленную голову Магистра за рыжую бороду, бросил ее к ногам Наоми.

Мы обомлели. Я, привычный ко всему, и то ощутил себя не в своей тарелке. Пини стискивала сплетенные пальцы рук. А на лбу и над верхней губой Наоми загорелись алые брызги крови!

– Аккуратней, пожалуйста, – строго заметила она, вытирая лоб платком и облизывая губы. – Гордей! Я вам не вампир какой. И… уважаемый профессор Дар… Прошу только говорить конкретно, а не заниматься рукоблудием.

Впалые щеки Дара задергались.

– Э-э… м-м-м… вы,… вы хулиганка!

– Профессор, вы так воспитаны, что даже ругаться не умеете. Я тоже вежлива с вами, не так ли? Думаю, вас всегда коробили обман и ложь, в которых погряз Банк. Вы спокойно можете дать волю своей натуре и привести описание ваших предосудительных дел в должное соответствие с истиной.

Дар нерешительно встал.

– М-м… да, некоторым образом… я упустил кое-какие детали…

Признания полились потоком, мы дивились вдруг открывшейся словоохотливости Дара. Григ Децим смотрел на него с отвращением. Наконец не выдержал:

– Когда поедаешь добро господина своего – ешь осторожно и двумя пальцами, чтобы оно не застряло в горле! Какая неслыханная афера! Жадные свиньи!.. – вдоволь наругавшись, он вдруг по-мальчишески смущенно улыбнулся Наоми. – Госпожа Вартан, от имени Совета Ганы выражаю поддержку ваших радикальных действий.

– Состав правления будет полностью обновлен, – подхватила Наоми. – И образуется наблюдательный совет из представителей Ганы и Острова! Но… господа, я не разделяю вашего предубеждения против профессора Дара – он нам очень помог. Он человек честный, только… случайно сбившийся с пути. Доверим ему формальное главенство над Магистратом, пока не решится вопрос о преемнике Боло Канопоса.

Я восхитился ее точным расчетом: Дар всецело в наших руках и отработает сторицей сохраненную ему жизнь. Он тоже это понимал, в глазах его стояли слезы.

– Э-э… да. Благодарю вас… – он неловко поклонился Наоми и вдруг сказал нечто совсем неожиданное:

– Много лет… да… Но я хорошо ее помню: семнадцать лет, гениальная девочка, математик. Если б не неожиданная смерть, не сомневаюсь, Ученый совет избрал бы ее… по окончании курса.

– Вы имеете в виду… – задумчиво протянула Наоми.

– Великим Магистром по вековой традиции должен быть не торгаш, а ученый. Избранием Уильяма Канопоса этот принцип был нарушен. Мы думали…

– Что он станет заместителем, опытным в делах при номинальном (долгое время) молодом правителе?

– Она тоже так считала. Говорила: «Мне без него будет трудно, лучше откажусь совсем».

– Я поняла, но объясните остальным, о ком речь.

– Самый выдающийся ум, какой я знал: Левкиппа Картиг…

В наступившем молчании мы услышали вздох Пини. В воздухе стоял тяжелый запах крови.

Университетская библиотека поражала. Мы примостились в кабинете, стены которого сплошь скрывались за книжными стеллажами. Здесь часто работала Левкиппа. Лежащая передо мной на столе книга называлась «Рекурсивные функции».

– Я даже не знаю, что это такое, – сказала Пини. – А для Левки было – раз плюнуть.

Наоми небрежно перелистала замусоленные страницы. Ее внимание привлекла надпись на полях быстрым, с сильным наклоном почерком.

– Слушайте! «Вот почему невозможно познать себя! Мышление – не рекурсивно».

И еще одно эхо давно угасшей жизни тронуло нас.

– «Если скажут мне: живи, но, утратив разум, отвечу: возьмите мою жизнь».

У семнадцатилетней девушки действительно был необычный склад ума. Предчувствовала ли она грозящую ей опасность? Несомненно. Но не сумела избежать гибели и ничего не оставила после себя. Наоми думала о том же, потому что вдруг спросила:

– Как оставить весть, чтобы враг не нашел? И где?

Пини грустно улыбнулась.

– Она говорила, что напишет мне письмо, а я смеялась: «Зачем? Ты же можешь просто сказать…»

Глаза ее стали удивленными, голос сел до шепота:

– Почта… До востребования. Я никогда… никогда…

Служащий Главного почтового отделения был невысок, с огромным, из-за мощных залысин, лбом и печально опущенными уголками тонкогубого рта. Голос у него оказался неожиданно мягким и звучным:

– Письма хранятся двадцать лет, но, сами понимаете, досмотреть их я не имею права.

– Я не требую такого, хотя могу приказать перетряхнуть всю вашу бумажную лавочку, – отвечала Наоми. – Но, гляньте, нет ли письма для Пенелопы Картиг… примерно от семнадцатого года или около того.

– Вы же не госпожа Картиг.

– Это я, – Пини подняла капюшон накидки. – На Острове не бывает удостоверений личности, но у меня есть паспорт Магистрата.

Чиновник внимательно перечел указанные в документе приметы.

– Будьте добры, прижмите большой палец к этому стеклышку. Чтобы отпечаток получился лучше, потрите пальчиком нос, будьте так добры…

Сличил с оттиском черной тушью в паспорте Пини.

– Вы простите скрупулезность… Так уж получилось, что я запомнил госпожу Левкиппу. Ее письмо хранится здесь уже десять лет.

Пини больно сжала мою руку. Наоми помалкивала, решив, что дело больше касается Пини, поэтому я взял инициативу на себя:

– Поторопитесь, любезный. Мы не собираемся стоять здесь и ждать еще десять лет!

Почтарь ушел и вернулся, отдав в руки Пини толстый конверт из плотной желтой бумаги.

– Спасибо за примерную службу, – обронила Наоми.

Мы вышли на улицу и уселись на скамью неподалеку от входа. Пини не выпускала конверта из дрожащих рук.

Вручить в собственные руки Картиг Левкиппе или ее сестре Пенелопе.

В углу конверта стоял четко выведенный иероглиф «цветок в пустоте».

– Сестра хотела, чтобы я вскрыла и прочла это, будучи одна…

– Мы с Гаяром отойдем в сторонку, – сразу согласилась Наоми.

– Нет, останьтесь! Вы открыли истину: Левки убита. И имеете право знать все до конца.

Внутри оказались еще два конверта: один из них совсем тонкий, Пини начала с него.

Дорогая моя сестра! Если ты получила это письмо, значит, меня уже нет в живых. Очень надеюсь, что ты сейчас одна. БОЙСЯ БРЕНДЫ! Не оставайся с нею наедине, избегай длинных разговоров с ней, если не хочешь, чтобы она читала, как открытую книгу твое потаенное «я»…

Левки задумалась на минуту, потом снова взяла перо. Надо все изложить коротко, но очень ясно. Главное: дать понять, что защита есть. Расстояние – раз. Боль – два, хотя очень неприятно ранить саму себя. «Хрустальный экран» – три. Помимо всего, время играет на них: Бренда постепенно слабеет. (Может это связано с климаксом, кто знает?) Текста вышло ровно на страницу, как Левки и хотела.

P.S. И очень прошу, сестренка: сбереги мою работу, она представляется мне важной. В Университете сейчас не та ситуация, чтобы я надеялась сохранить рукопись там.

Левки запечатала и надписала конверт. Оставит его, а когда план завершится, заберет обратно. Переломный момент близок. В Вагноке она будет через десять дней, с Денизой все обговорено. Маме напишет потом, когда, дай Бог, окажется недосягаема для Бренды. Особенно, когда раскроет всем секрет, тайну ее власти. Оружие врага наполовину теряет мощь, когда ты знаешь, что оно собой представляет.

– Дениза… – шепотом позвала Левки. – Спишь, что ли?

Вернувшись вчера в Гнездо, она застала Денизу совершенно измученной. Последние дни та не выходила из своей комнаты, сказавшись нездоровой. Руки все исколоты острой шпилькой, которую Дениза постоянно носила с собой. «Дура!» – выругала ее Левки. – «Кончится тем, что помрешь от заражения крови. Делай, как я, носи власяницу… и ни о чем больше думать не станешь». Слава богу, Бренда свалила в тот же день в Верену, и они вздохнули свободно. Сборы были быстрыми. Левки возьмет сестренку с утра в город, а Денизе нужно на базар. В корзину заранее сложили скромные пожитки – когти рвать надо налегке. В последний момент Левки предложила поменять роли. «Идешь ко мне, одеваешься. Утром я волоку тяжести, а ты Пини под ручку – все ж легче».

И, когда в обличье служанки, стукнув в двери к самой себе, Левки зашла пожелать Денизе спокойной (куда там!) ночи, та уже крепко спала, отвернувшись к стене.

– Дениза… – у Левки вдруг мурашки пошли меж лопатками. Подруга ни разу не пошевелилась, пока она на нее смотрела. И дыханья не слышно.

Глупости! У самой нервы на пределе, оттого и мерещатся страхи. Левки решительно пересекла комнату, легко дотронулась до голой лодыжки Денизы. И снова замерла, теперь в неподдельном ужасе. Сзади послышался короткий смешок.

– Наигрались, хватит…

Сумей Левки побороть захлестнувшую ее панику, у нее оставался бы шанс. Но она только вытянула вперед руки, защищаясь и медленно отступала от ухмыляющейся Бренды, пока не уперлась спиной в стену. У Бренды дрожали руки, лицо лоснилось от пота, она с трудом удерживалась от истерического хохота. Сохрани Левки самообладание и, молодая и ловкая, она справилась бы с Брендой. Завопить погромче, кинуться на убийцу Денизы и, в начавшейся безобразной драке у Бренды нет шансов. Что ей делать-то? Задушить еще и дочь Ваги? Невозможно, потому что на крик Левки в комнату ворвутся бойцы из охраны Гнезда.

Бренда несколько раз судорожно вздохнула.

– Помоги… мне. Тело надо спустить вниз.

Они выждали несколько минут, пока в коридоре сменялась охрана. Последние годы дисциплина в Гнезде упала, и часовые часто покидали посты, не дожидаясь задерживающейся смены, так что образовывалась пауза до четверти часа. Они вдвоем донесли Денизу до лифта, тело ее уже начало застывать.

Когда Бренда с огромными усилиями сдвинула каменную плиту, Левки подумала, что здесь им лежать вдвоем с Денизой, но ошиблась. Закрыв могилу, Бренда долго отдыхала, а Левки покорно исполнила свою часть работы: развела цемент и загладила свежие швы между плитами. В ее оглушенном сознании постепенно забрезжила мысль о спасении. Невозможно представить, что Бренда ее убьет. Если не сделала этого до сих пор.

Молча поднялись они наверх, в ее комнату. Левки села на постель, еще хранившую вмятину от тела Денизы. Надо что-то сказать… нельзя, как бессловесная овца… «Что со мной?!»

Бренда горестно покачала головой.

– Еще раз тебя убить…

Левки с трудом отлепила язык от неба.

– Зачем так…

– Ты кому дорогу перебежала… девочка… С кем помериться вздумала?

– Отец с мамой вам не простят…

– Им трудно будет. Но… переживут. Не надо вставать, девочка, не дергайся. Сиди спокойно, я все приготовлю. Впереди еще долгая ночь.

И для Левки она не закончится никогда…

Пини выронила письмо, схватила Наоми за плечи и затрясла, что было сил.

– Ты друг или враг? Зачем ты ее отпустила?

Наоми не сопротивлялась, но потом вспылила и вырвалась, едва не столкнув подругу со скамьи.

– Отстань! Ты никогда не задумывалась: для всего, что я делаю, есть причина… Пусть даже сперва я сама не сознаю этого…

Над верхней губой Пини блестели капельки пота.

– Ну, если ты не понимаешь, что творишь, как же мне разобраться, грешной!

– Подеритесь девчонки, подеритесь, – мрачно подзадорил я. – Но Пини, вы правы в одном: ухо держать надо востро. Бренда сейчас в Гане и кто знает, что она замыслила снова?

Габ повернулся, елозя задом по расшатанному табурету, снял шторку с флуора и в неярком свете на столе ошарашенно заметался сбившийся с пути истинного таракан.

– Одинец! Новости?

В дверь просунулся встрепанный адъютант.

– Входят на станцию! Видели б этого зверя!

Габ торопливо привел себя в божеский вид: потер ладонями вспухшее от вчерашней пьянки лицо, подтянул просторные штаны. Пошарил на столе, где трубка? Сунул в карман. Встал, приземистый, кряжистый. Вышел во двор, образованный четырьмя одноэтажными постройками, служившими раньше гостиным двором Меты, а теперь ставшими казармами отряда оккупантов.

– Подъем, гомики!!!

– Увидать вас молодым…

Вагон раскачивался на гудящих рельсах, колеса отбивали ритм: «Ан-те-гри-гри… Ан-те-гри-гри…» Броневой щит окна я поднял, чтобы впустить в купе немного ночной свежести – Наоми было плохо. Фонари вдоль дороги на коротких толстых столбиках, похожие на странные светящиеся грибы, отбрасывали тусклый зеленоватый свет – Великий путь выглядел в нем светлым туннелем во тьме, по которому мы двигались навстречу новой авантюре. Локомотив увлекал за собой четыре бронированных вагона, из амбразур грозно торчали револьверные пушки, а перед собой паровоз толкал две груженые гравием платформы – очередная прихоть Наоми.

– Или вы опоздали, или я поспешил родиться, – я осторожно прощупал ей пульс.

В последнее время ее поведение пугало меня все больше. Не утешало и то, что ее нелогичные, импульсивные решения неизменно приносили успех. Так везет новичку в картах. Но это мы уже проходили. И раньше она намекала, что ее ведет внутренний голос, да только чем все кончилось?

Когда в Норденке обнаружился совершенно готовый бронепоезд (не хватало только серебряных ручек на двери командирского купе), Наоми пришла в восторг. Заявила, что больше не сомневается в нашей окончательной победе. Паровозную команду набрали быстро: пряник и кнут в руках Антегри действовали безотказно. С одной стороны – хорошее вознаграждение, с другой – семьи, остающиеся заложниками в Норденке.

Взвод охраны под началом Гордея, ваш покорный слуга, постоянно хмурая Пини, четверо высокородных ганцев во главе с племянником великого дяди – вот поначалу все спутники Наоми. Позавчера мы миновали Мету, забрав Габа с людьми, и летели теперь на всех парах к торговому центру Мира. Иррациональным образом воссоздалась ситуация недавнего прошлого: даже купе, где расположилась Наоми, повторяло по планировке командирскую каюту «Громовержца». Бронепоезд проектировал тот же человек. Грандиозные планы строил Великий Магистр!

– Если всерьез хотите моего совета, то хороший отдых – все, что вам надо.

– До утра четыре часа. Оклемаюсь.

– Я имел в виду…

– Не надо! Повернуть обратно, препоручить дела с Ганой Арни… Пусть держит Норденк! Это решает все.

– Боитесь остаться не у дел? И решили лично взять Гану?! С тремя сотнями не самых лучших бойцов? Нас прихлопнут, как мух.

– Ошибаетесь. В духе торговцев – не воевать. А лучший способ прекратить войну – это попросту ее проиграть. Они покоряться, когда я предложу хороший компромисс. Не бойтесь, Рон. У меня нет больше чувства, что смерть глядит через плечо. Или, что меня уже нет, и нет ничего, кроме затянувшейся предсмертной галлюцинации. Путь долгий и светлый. Только в конце темно. Лет сорок. Или пятьдесят.

– Удачи вам тогда, Наоми. Я не доживу и этому рад. Не злитесь на мое занудство – я боюсь за вас.

– Уже не прежняя, да? Только честно.

Я не стал обдумывать ответ, зная, как чутка Наоми к проявлению неискренности.

– Не скрою,… опасался последствий такой длительной асфиксии. Но признаков органического поражения мозга не наблюдаю. Несмотря на странность ваших поступков.

– Например? Я – женщина, какой логики от меня ждать?

– Поспешная расправа с Магистром.

– Слишком умен и слишком мне нравился…

– ?…

«Ан-те-гри-гри… Ан-те-гри-гри…»

– Очень скоро я стала бы думать его мыслями, жить его целями – он был сильная личность. Достойная пара Бренде. Построить «Громовержец» на деньги Ваги! И эта громыхающая железка, – она подняла руку и слабо стукнула кулачком по столику, – тоже из нашей мошны. В общем,… я слишком слаба и измучена, чтобы перешибить его волю своей. А влюбить его в себя – дохлый номер – он никого и ничего не любил, кроме своих денег. Что они – условность, а вовсе не главное в жизни… Он это понял, в конце.

Монолог ее утомил и она умолкла, со вздохом вытянувшись на диване. Метаморф последние дни она не носила, сменив на мягкие серо-голубые брюки и батистовую сорочку – изящное подражание былому грубому наряду. И стала еще краше. Я вдыхал легкий запах ее пота – лучших духов не изобрести и думал, что я, именно я отнял у старушки с косой это живое чудо. Наоми осторожно взяла меня за руку.

– …Рон! Вы похожи… на моего наставника Ватанабо в школе. Доверяю вам. Совершенно с вами не зажимаюсь, не стыжусь. Признаюсь: у меня есть две личных проблемы. Мне теперь часто снятся сны, в которых меня убивают. Вместе со страхом испытываю наслаждение неизбежностью гибели и, проснувшись, до утра мастурбирую, воображая себе всяческие ужасы.

– Защитная реакция подсознания… Переориентация на сексуальный инстинкт. Стали мазохисткой вместо того, чтобы сойти с ума.

– Утешили. Слушайте дальше: сейчас я бегаю от Арни, а скоро он будет меня сторониться. Он брезглив и из захватанных стаканов не пьет. Я беременна от Джено.

Под утро, перед Преганком, мы сильно сбавили скорость, как всегда на подходе к станциям. Наоми всерьез опасалась подвохов, хотя ее слова о бомбах показались мне бредом.

– Окститесь, Наоми! Полсотни сел и городов, малых и побольше живут за счет того, что содержат в порядке Путь. И вы утверждаете, что кто-то захочет его взорвать!

– Впереди и позади поезда. Затем подтянуть войска, артиллерию и покончить с нами. Вероятность мала, но надо считаться… С чего взяла? В старинных книжках вычитала! – она с комичным видом пожала плечами. – Благословен патриархальный век!

Клубы желтого пара проплыли за окном. Я услышал громкое шипение и поезд, со скрежетом дернувшись пару раз, встал окончательно. Осторожный стук в дверь и появился Гордей. Косо взглянул на меня и сказал Наоми на ухо несколько слов. Она окаменела на секунду.

– Сейчас иду! Готовьте охрану.

Натянула мокасины, набросила узкую кожаную курточку на плечи. Лицо ее ничего не выражало, глаза потемнели. От недомогания не осталось и следа.

– Вы со мной, Рон!

Теплая утренняя сырость, речушка, упрятанная под железнодорожным полотном в широкую бетонную трубу, заросли камышей с темными метелками на длинных упругих стеблях… Начиная с этого места рельсы сняты со шпал на двести метров вперед.

Я искоса наблюдал за Наоми, движения ее стали слегка замедленными и казались бы сонными, не будь так точны и выверены. Прошлась вдоль насыпи по темному от натеков мазута гравию, указующе вскинула руку.

– Гордей, ловите! Там, в трубе!

Через пару минут охранники приволокли брыкающуюся девчонку лет тринадцати, круглолицую и курносую, совершенно безобидную на вид.

– Шпи-о-о-нка? – задумчиво протянула Наоми, уставившись ей в глаза.

– Да, ну нет, ну что вы!

– Я – да, я – нет, я – что… – издевательски передразнила ее наш вождь. – Конечно, ты просто слабоумная дурочка. Велели спрятаться подальше, не крутиться под ногами. Нашла место. Веди к папуле с мамулей.

И на не высказанные наши вопросы коротко пояснила:

– Прячут того, кто ценен или дорог. Пользы от нее никакой, значит, за нее боятся родители. С какой стати? Они здесь – важные шишки, правда, девочка?

Девчушка гордо и комично надула щеки.

– Мой папа – староста Преганка!

Наше появление в доме старосты: язвительно улыбающийся Гордей, я, не успевший побриться и оттого похожий на злодея, Наоми, неустанно делающая «страшное лицо», да Пат – дочка старосты, сияющая от удовольствия, в какой значительной компании ей повезло оказаться – произвело должный эффект. Полная тетка – ее мамаша, рухнула в обморок, а отец весь обмяк, тряся седыми длинными усами.

Наоми немедля взяла быка за рога.

– Глупость. Большая глупость. И, зная, какая простушка ваша девка, не укрыть ее надежно – непростительная глупость. Вам, уважаемые, я ничего не сделаю при любом раскладе – вот твердое мое слово. Прошу только: собирайте людей, инструмент… всех кого надо и все что надо. Восстанавливайте пути. Желаю успеха. Срок – до полудня. Когда нет – девочку вашу в одну минуту пополудни бросят в топку паровоза. Живую.

Тишину нарушил жалобный голос Пат:

– Я не выглядывала! Я хорошо спряталась! Она не могла меня увидеть!

– Наделали шороху, хозяйка… – Гордей, сам того не зная, впервые употребил имя, от звука которого в будущем вздрогнут многие. – Они пашут, как черти. Но все ж не поспеют.

Наоми, поднеся козырьком ко лбу руку, смотрела на копошащихся вдоль трассы людей.

– Который час, Рон?

– Без четверти.

– Врете. Дайте сюда ваши часы!

Она запустила пальцы в кармашек моей жилетки, щелкнула крышкой часов.

Молодой Григ Децим, племянник Главного советника Ганы, смущенно топтался рядом, последние дни он не сводил глаз с Наоми, хотя и сознавал тщетность своих надежд.

– Вы, в самом деле, излишне жестоки. Иногда. И… часы доктора неточные, смотрите по моим…

На часах Грига был как раз без четверти полдень, и я тут же подыграл ему:

– Ну, спешит мой хронометр! Я и делаю в уме поправки.

– Один врун – врун. Двое – заговор. Трое… – тут она нахмурилась. – Гордей!

– Четырнадцать ноль пять, – услужливо отозвался тот.

– Гордей! Остановите работы. И гоните всех сюда, сейчас наступит воспитательный момент.

– Вы, народ, слушайте! Опоздали, и мой приговор будет исполнен! – общий стон стал Наоми ответом.

– Гордей, начинайте!

Пат не сопротивлялась, только спросила тихо:

– Что я вам сделала?

– Ничего. – Наоми отвернулась. – Если я не держу слово – меня перестанут воспринимать всерьез.

– Нет такого обещания, которого нельзя было бы дать! И взять обратно. Наоми, разве не лучше отступить от железной логики и тем произвести впечатление гораздо более сильное? – сказал Григ мягко.

Слова мужчины молодого, красивого и хорошо воспитанного часто весьма убедительны для женщины, как бы ни была она раздражена.

– Ладно. Слушайте меня, люди! Хотя бы двое найдутся среди вас, кто согласен умереть вместо Патрисии? Тогда она останется жить.

Мать девочки с воплем рухнула перед нами на колени.

– Меня возьми, меня!

И белобрысый, колченогий юноша с трудом вышел вперед, нервно ломая худые руки.

Наоми смерила его взглядом, выдержала долгую паузу.

– Очень хорошо. Я довольна. Гордей, отпустите девчонку и берите этих двоих.

– Мама, нет!! – Пат упала рядом с матерью, сотрясаясь от рыданий.

– Хватит, – с трудом прохрипела женщина. – Кончай скорее. Но оставь ее, молю!

Наоми пристально вглядывалась по очереди во всех троих и, наконец, остановилась на парне. Он потел и ежился под ее взглядом.

– Скажешь что?

Он замотал головой, стискивая зубы, чтоб не стучали.

– Вот настоящее мужество. От страха чуть жив и все же… Все трое – свободны. Вы довольны мной, Григ?

Второй человек в Гане просиял в ответ.

А Наоми махнула рукой.

– Пусть люди продолжат работу.

И добавила задумчиво:

– Через пару лет никто не вспомнит, что я ее пощадила…

Хромой парнишка обнимал плачущую Пат и, похоже, впервые, объяснялся ей в любви.

Уксусно-кислые физиономии Совета меня позабавили. Наоми расхаживала, заложив руки за спину, по ораторскому помосту и держала речь, негромко и четко выговаривая слова. Я, Пини и Гордей сидели в первом ряду, на местах для почетных гостей. Больше в Гане с нами никого не было. Я и женщины оружия с собой не взяли, а Гордея разоружили при входе – итого четверо «голых королей» против Совета, корпуса полиции и вооруженных сил Протектората. Так порешила Наоми. Отпустив с миром семейство старосты Преганка, велела поставить на рельсы за разрушенным участком дороги дрезину, выбрала из рабочих троих самых тупых и крепких на вид – качать рычаги и мы с ветерком въехали в Гану. И пешочком заявились в резиденцию Совета, где Наоми уже блистала когда-то. Только теперь на нас смотрели с изрядной долей подозрения. Ее, впрочем, это не смутило.

Вежливо объяснила высокому Совету, что не может продемонстрировать им чудо техники, своего рода сухопутный «Громовержец», ибо он не в силах преодолеть поврежденный участок пути. Что стряслось? Тот закованный в бетон ручеек под дорогой, божьим велением стал бурной, полноводной рекой и смыл триста метров полотна. И не смейтесь, иначе придется допустить, что безумцы, преступники, бешеные псы, ненавистники всех честных людей, называйте, как хотите, решили сознательно уничтожить Великий путь. Разрушить торговлю, лишить источника существования десятки тысяч людей… Справедливое негодование народа до сих пор не вылилось в бесчинства и буйство потому, что факт пока должной огласки не получил, но за этим дело не станет. Гелиограмма уже ушла из Преганка в Норденк.

Но надежда остается. Советник Децим, вы все его знаете (так же, как и его высокочтимого дядю) лично руководит работами по приведению Пути в порядок. Поэтому его сейчас и нет с нами, как и троих его верных помощников.

Пини легонько толкнула меня локтем в бок. Дескать, позиция равная: четверо здесь, четверо там. Кто у кого в гостях, а кто в заложниках, поди, разбери. Меж тем Гордей лениво почесал лодыжку, и я увидел, как на короткий миг открылся высокий каблук его башмака и оттуда в ладонь, а затем в рукав Гордея перекочевал миниатюрный пистолет «стреляющая трубка».

А Наоми продолжала пудрить мозги Совету. Она, конечно, невезучая, факт. Но всякому невезенью будет конец. Как сухопутный бронеход, так и его морского собрата рано списывать со счетов. Главный механик «Громовержца» – талантливый инженер, вместе с соратниками из числа экипажа работают над изобретением технически простого способа подъема полузатопленного корабля и доставки его в док Норденка для ремонта. Всем им созданы хорошие условия для работы: отменная еда, тишина, уединение. Тут Наоми не кривила душой. Подземная тюрьма под Гнездом Ваги – в самом деле, место тихое, уединенное.

В заключение она вчерне обрисовала контуры создаваемого ею на Острове режима. Костяк – монархия, под ней – аристократия, а внизу, на местном уровне – самоуправление народа. Благотворное влияние Ганы уже оказало свое умиротворяющее воздействие. Выдающийся военачальник Дерек Харлан… Да-да, она рада, что высокий Совет разделяет ее мнение о своем представителе, так успешно овладевшем Вагноком. Что, кстати, позволило высвободить силы для наведения порядка в коррумпированном и насквозь прогнившем Магистрате, в чем усматривает, она, Наоми, дальновидную и мудрую политику Совета. И так далее, и тому подобное… хитрая собачонка трижды лизнувши, один раз позволяла себе гавкнуть…

А на территориях, подпавших под ее (понимай, Протектората) покровительство, вводится свободная, беспошлинная торговля товарами из Ганы. Любая прибыль облагается налогом в десятину и не более того…

Совет, наконец, растаял. Как пишут бездарные сочинители: «на лицах начали расцветать улыбки». К отчету Дерека Наоми приложила и смету на дальнейшее содержание воинского контингента Протектората на Острове, добавив, что хотела бы увеличения его численности, но не смеет излишне докучать Совету. Доклад Дерека одобрили. Смету мигом утвердили. Дружною толпою проводили нас к парадному входу, и сам Главный советник изволил просеменить рядом с Наоми несколько шажков. Под высокой аркой Гордей обогнал их и первым стал спускаться по пологой белокаменной лестнице, ограниченной вместо перил столбиками с висящими на них позолоченными цепями. У ее подножия нас ожидал конный экипаж, чтобы отвезти в гостиницу. Поодаль чинно стояли любопытствующие, ни смешков, ни вольных выкриков – ганцы народ воспитанный. Несколько конных полицейских лениво следили за порядком.

Главный советник поцеловал Наоми руку, она вдруг чмокнула его в щеку и быстро сбежала вниз по лестнице, на ходу утирая пот со лба рукавом – все ж таки сильно устала. Ее появление встретили сдержанным приветственным гулом. А мы с Пини замешкались и не потому, что хотели дать Наоми покрасоваться одной. Просто высокий офицер из внутренней охраны Совета вдруг грубо оттер нас в сторону и, шагая через две ступени, поспешил вслед за Наоми. Рука его потянулась к карману мундира. В это время Гордей, стоявший у ждущей нас кареты, вскинул руку и выстрелил. Из затылка офицера вылетел сгусток крови. Наоми уже была на последней ступеньке, и от Гордея ее отделяло метров десять, когда кто-то из толпы зрителей вдруг заступил ей дорогу, и она отшатнулась в растерянности. А лошадь одного из полицейских вдруг с диким ржанием встала на дыбы…

Убитый Гордеем офицер продолжал спускаться по лестнице! Жуткий феномен: мертвое тело, продолжающее выполнять последний приказ угасшего сознания. Из руки живого трупа вылетел металлический шар размером с куриное яйцо и, прыгая по ступеням, покатился прямо под ноги Наоми! Гордей рванулся, но был слишком далеко, чтобы чем-то помочь. Тут ноги бредущего трупа стали подгибаться и он рухнул окровавленной головой вперед, съехав вниз на пару ступеней. А человек, напугавший Наоми, толкнул ее и навалился сверху, закрывая собой.

Металлическое яйцо беззвучно лопнуло белым огнем, толпа шарахнулась в стороны, как расходятся круги от упавшего в воду камня, я видел безмолвные крики людей. Внезапно слух и способность действовать, вернулись ко мне, я с воплем ринулся вниз по лестнице и очутился у места происшествия одновременно с Пини. Наоми уже сидела, скорчившись, рядом с распростертым телом неизвестного, точнее неизвестной – это оказалась женщина. Вокруг стояла резкая химическая вонь. Я наклонился над спасительницей Наоми и тут узнал ее.

Бренда была еще жива, в широко открытых глазах застыла огромная боль. Скривилась на Наоми:

– Где ж… твое виденье… дура?

Она искала кого-то взглядом, и Наоми, схватив Пини за руку, вложила ее ладонь в слабеющую ладонь Бренды.

– Пини… – прошептала Бренда, – прости меня за все, до…

И жизнь ее завершилась.

19. ДВЕ ДОРОГИ РОНА ГАЯРА

– Не возьму в толк, зачем она вас спасла, – сказал я. – Логичней для нее было не мешать вас укокошить. Вы ж отняли у ней все.

Разговор происходил в гостиной большого четырехместного номера. Мы снимали весь второй этаж «Звезды Ганы», было, где разместиться и нам и Гордею с охраной.

– Ankone… – рассеянно отвечала Наоми и тут же поправилась, – не знаю.

Она взяла кисточку для туши в зубы, поворачивая картон на подставке поудобнее.

– Пини, эта тушь слишком густая…

На белом листе возникал портрет Бренды. У Наоми хорошая зрительная память и рисовать она умела прекрасно. С ее рисунка гравер переведет изображение на металл и установит на надгробном камне. Бренду похоронили по обычаю Ганы, вечером того же дня, очень скромно, но на престижном кладбище для именитых граждан – Наоми денег не пожалела. Я запомнил ее странные слова, когда она бросила горсть земли на свежую могилу:

– Простите меня, Бренда, сестра моя. Все несчастья оттого, что я недостаточно сильно вас любила.

Пини, полулежа на тахте, задумчиво следила, как ложатся последние штрихи на портрет. Догадывалась ли, кого лишилась? Пусть никогда не узнает.

А из сегодняшних новостей важной оказалась одна. Утром вновь собрался Совет и на его заседании разыгрался настоящий скандал, виновником которого оказался наш юный друг. Вчера он появился в самый разгар драмы, посреди всеобщей растерянности и паники. Бронепоезд вошел на вокзал Ганы, ощерившись орудиями, и Григ первым спрыгнул на перрон. За ним, как горох из кулька посыпались люди Гордея и Габа. Вместе с этой сотней Григ и поспешил к Совету. Увиденное там почти подтвердило его самые худшие опасения. Два трупа, кровь на лестнице Совета… Григ кинулся к Наоми, поднял ее, от слабости теряющую сознание, на руки – он крепок и ловок, этот юноша! Несколько его коллег по Совету нерешительно приблизились к нему, и он бросил им гневно:

– Негодяи! Какие же вы все негодяи!

И сегодня припомнил Совету многое. Разрушение пути – кто отправил преступный приказ в Преганк? Убийство госпожи Бренды – серьезная политическая ошибка, как бы сам Вага сейчас не относился к своей сестре. Вместо того чтобы крепить союз с Островом, во что уже вложено столько средств, вместо этого – покушение на его молодого вождя, искренне к нам расположенного…

В результате десятерых, объявленных виновниками, с треском из Совета выкинули, а его лидер, сославшись на возраст и болезни, ушел в отставку сам. Новым Главным советником единогласно избрали Григория Децима. Наоми уже поздравила Грига, он в ответ прислал два грандиозных букета, для нее и Пини. Общее ликование испортил Гордей, тщательно проверивший оба букета чуть ли не по лепестку и только после этого разрешивший вручить их нашим любимым женщинам.

Габ получил команду уводить бронепоезд обратно в Норденк. Наоми заверила Грига, что эта машина сможет оборонить Великий путь от любых напастей и, буде необходимость, пусть не стесняется обращаться к нам за помощью. Завтра же мы четверо и взвод охраны отправляемся в Вагнок на одном из ганских кораблей. Никаких покушений Наоми больше не опасалась, Григу полностью доверяла. Так «пала» Гана, что бы ни сочиняли позже историки.

– Что нам делать с Урсулой? – мысленно я был уже дома.

Пини встрепенулась.

– Не выношу эту сумасшедшую старуху! От ее рыбьего взгляда у меня кровь стынет. Мне страшно становится.

Я возразил:

– Судя по многим признакам, один из которых – состояние зубов, Урсуле не может быть больше тридцати лет. И она не сумасшедшая. Рассуждает житейски здраво, в меру своего примитивного ума, умеет постоять за себя, заботиться о детях. По пути в Вагнок, судя по ее рассказу, она убила семерых человек, не со зла, а по необходимости. Кстати, Марина – не ее дочь, у Тойво были сыновья, старший погиб.

– Тридцать лет? – ахнула Пини. – Что же делают чистильщики со своими женщинами?

– Тяжелая работа, сухой, жаркий климат, постоянное пребывание на открытом солнце. Краше от этого не станешь. Духовная нищета – возможно не беда, а счастье Урсулы.

Наоми вытерла и положила кисть, устало потянулась…

– Урсула – зомби, – сказала она.

На время моего отсутствия я поручил Вагу заботам помощника, того самого парня, что служил со мной вторым врачом на «Громовержце». Судьба ему такая – уцелеть во всех передрягах и снова ходить в моих учениках.

– Не лучше и не хуже, Рон. Только… – он почесал в затылке, насмешливо улыбаясь.

Пока мы с Наоми покоряли непокорных и обласкивали верных, Вага зарегистрировал свой с Тонкой законный брак.

– Свидетелями были я и Дина.

Ну что я мог сказать? Счастлив мужчина, которого любит женщина. А Ваге сейчас ох как нужна душевная теплота юной Тонки.

Когда я рассказал новость Наоми, она пожала плечами. Вага ее не интересовал, она вычеркнула его из своей жизни навсегда.

– Сейчас приведут Урсулу, Рон. Я решила заняться ею, не медля.

Гордей впихнул к Наоми в комнату не только Урсулу, но и обоих детей. Мальчик был слишком мал, чтобы догадываться о чем-то, а девочка боялась нас всерьез.

– Что с нами сделают, мама? – она вцепилась в руку Урсулы.

– Замолчи.

Урсула огляделась и втолкнула Марину в ванную, шлепком отправила Яна следом за нею. И обернулась к Наоми.

– Детям не надо видеть, как ты меня убиваешь. Лучше убей их первыми.

Я никогда не видел у Наоми такого выражения лица. Она рассматривала Урсулу в упор, словно пытаясь проникнуть взглядом ей под черепную коробку. Так смотрят в наглухо занавешенное окно, угадывая за ним смутный блеск одинокой свечи.

– Урсула! Раздеться!

Логические каверзы сбивали Урсулу с толку, вот и сейчас она задумалась.

– Вас осмотрит врач, Урсула. Вы ведь не смотрели ее полностью, Рон?

Я помотал головой, недоумевая, что опять затеяла Наоми. Урсула, наконец, решила повиноваться нам, расстегнула и стащила через голову платье, то самое, в котором ее захватили в плен.

Довольно высокая для женщины, несмотря на худобу, она оказалась хорошо сложена. Ни грамма жира, одни только длинные мышцы – очень вынослива, сильна и с хорошей реакцией. Ребра ладоней жесткие, заскорузлые. Совершенная машина для убийства.

– Повернуться! – скомандовала ей Наоми.

Вот так-так! Пока я пялил глаза, дверь ванной приоткрылась, хихикнул маленький Ян.

– Птичка улетела?..

Стикс Тойво в высоком прыжке перемахнул частокол, Тойво увидел сверху суетящихся во дворе горных людей и с лету подстрелил двоих. Ухватился за гриву, чтобы не вылететь из седла, когда стикс с громким рычаньем приземлился на все четыре ноги. Длинные, разлапистые тени мелькали в воздухе, перенося своих седоков в «неприступную крепость» горцев. Козлы вонючие. Он им покажет. Умоет кровью за ту вылазку к Тиру.

Горцы применили против его летучих отрядов кавалерию, не подозревая, что лошади боятся стиксов до судорог. И Тойво разметал все их войско и гнал от Небесного моста все дальше и дальше. Конина пополнила рацион его бойцов, приходилось присматривать, чтобы не перекармливали стиксов. Огнестрельного оружия было ой, как мало, все больше иглометы, а то и примитивные дротики. Тойво заранее присоветовал своим бойцам метать дротики врагам в лицо.

– Горец не боится умереть, по их поверьям сразу попадет в рай. А вот увечье, уродство для молодых непереносимо – они будут отшатываться. А вы ловите момент…

Поджег фитиль гранаты и швырнул в распахнутую ударом ноги дверь. Громыхнуло, вынесло вон какие-то тлеющие тряпки, и Тойво ринулся внутрь с пронзительным воплем:

– Хурраг!

Не щадить никого, Народ гор уважает лишь тех, кто его убивает. Только заговори с ними о мире, и ты для них – не мужчина, не человек.

Его товарищи следовали его завету и скоро в штаб-квартире горцев остались одни только, плавающие в крови трупы. Но, нет… Он увидел девушку, светлокожую, невероятно красивую и, дьявол его побери, ему пришлось сильно задрать голову, чтобы заглянуть ей в лицо. Синие глаза, кроткая улыбка. Железный ошейник. Рабыня. Богатый горец запросто может купить девушку в Гане или Вагноке. Выдрессируют и доставят шелковую, готовую к употреблению.

– Ты свободна! – крикнул ей Тойво.

Она ответила непонимающей улыбкой.

– Случайное совпадение, – сказал я Наоми.

– Угу-м… – такой мрачной я ее еще не видел.

– И что будем делать?

– Откуда я знаю…. Из нас двоих вы – врач.

Урсула терпеливо ждала, не обращая внимания на наш разговор. Я велел ей одеваться.

– Скажите-ка, Урсула… Откуда вы родом? Помните ли мать, отца?

Лоб ее избороздили горизонтальные морщины от напряженного раздумья.

– Я… Урсула.

– Что ели вы на завтрак? А дети?

Она толково ответила. Я спросил о ее приключениях после бегства из Тира – память хорошо служила Урсуле. Когда родился Ян? И… ей тяжело вспоминать, но пусть припомнит рождение старшего сына. А за год до того?

Тойво поселил девушку в своем доме, но не позволил себе ничего такого. Он вообще-то побаивался ее, что странно и благоговел перед нею, что необычно. Короче, если Великий чистильщик не влюбился, то у стикса пять ног. Очень быстро Тойво понял, что она – ненормальная. Не может ничего толком сказать о себе, не знает даже своего полного имени.

– Урсулой… кличут… – вот все, что он от нее добился.

А ему начинало казаться, что раньше он ее уже встречал. Догадка была совершенно невероятная. Окажись это правдой, перспектива открылась бы ослепительная. Тойво тщательно навел справки. А еще расспрашивал, осторожно и терпеливо всех, кто казался осведомленным в тайной жизни Ганы, Острова и других, дальних краев. Возможно ли? Ему отвечали боязливым шепотом: да… такое возможно. Пересказывали жуткие истории, где в них правда, где вымысел, не понять.

Как-то в полдень Тойво вернулся домой, когда Урсула его не ждала. Дома было чисто, на плите варился обед. Тойво прошел на свою половину, переоделся и вернулся к Урсуле. Она сидела на табурете, сложив руки на коленях, и Тойво обратился к ней стоя, так уравнивалась их разница в росте.

– Урсула… я обещаю содержать тебя, заботится о тебе. Хочешь, я буду твоим мужем?

Она, по обыкновению, промедлила с ответом, думалось ей трудно.

– Заботиться? Тогда да.

Он надеялся, что с рождением их первенца в психическом состоянии Урсулы наступят перемены к лучшему, но ошибся. Память к Урсуле так и не вернулась.

– Что она делает? – недовольно сказала Пини. – Скоро в обнимку шлёндать с ней станет.

Я курил в саду, и она подошла ко мне перекинуться парой слов. На противоположном конце аллеи появилась Наоми, «выгуливающая» Урсулу.

– Если Наоми – воплощение Тойво, то почему ей не присмотреть за женушкой? – отшутился я.

– Давайте уйдем, – предложила Пини. – Видите, она опять на меня вылупилась.

Провожаемые долгим взглядом Урсулы, мы с достоинством ретировались. Мне пришлось придерживать Пини под локоть, чтоб не спешила.

– Вы оба таитесь от меня. И вы, и она, – Пини имела в виду Наоми.

– Ничуть, – как можно непринужденней ответил я. – Но прошлое Урсулы и впрямь загадочно.

– Все-то вы усложняете. Великий, тьфу… чистильщик, сам с бзиком, нашел подходящую себе половину. От него нам повезло избавиться,… а с Урсулой цацкаемся. Ну, что молчите? Вы что-то задумали.

– Коплю силы. Когда буду готов, погружу вдову Тойво в гипнотический сон. Очень глубокий. Пусть ее подсознание ответит нам: кто ты, Урсула? Какие страшные тайны хранит твоя мертвая душа?

Арни закончил формирование новой администрации Норденка и обещался приехать завтра к утру. Предлог: с докладом о ситуации, но я знал, в чем дело. Зашел к Наоми спросить: не хочет ли первой встретить его? Уныло пожала плечами, понурилась.

– К вам я тоже недостаточно хорошо отношусь, да?

– Э-э… ну что вы… – промямлил я.

– За спасенье жизни не благодарят. Но… Садитесь рядом, Рон.

Я осторожно присел на краешек дивана, избегая взгляда Наоми. А она продолжала бередить мою старую рану.

– Вы были ко мне очень неравнодушны, признайтесь. Потом воспитали в себе критическое отношение к Наоми Вартан и видите меня сейчас такой, какова есть: не слишком умная, но с развитой интуицией, вздорная, капризная себялюбка. С заметным влечением к своему полу, добавим – для вас это извращение.

– Я такого не говорил.

– Не перебивайте. Дорогу любви я знаю хорошо. И, если истребуете свою плату, вы ее получите. Это будут не самые худшие годы в нашей жизни. Пройдет тысяча дней – срок настоящей любви и мы расстанемся. Я задвину вас подальше, незачем бывшему фавориту мозолить глаза королеве Острова. Вот… первая ваша дорога.

– А вторая… – почему-то шепотом спросил я.

– Сейчас вы – мой личный врач. Еще – советник, духовник, не знаю, как правильно… А иногда меня надо просто брать за шиворот и хорошенько встряхивать.

– Серый кардинал за спинкой вашего трона…

– Да. Дорога длиной в жизнь – для вас. И я – рядом.

Рядом и никогда вместе. И – огромная власть, которой она поделится со мной, ибо одна эту ношу не вынесет…

Ее темный локон щекотал мне шею, так близко придвинулась она ко мне. Жестокое испытание. Я обниму ее, губы ее откроются… И – выбор сделан. Я спас эту женщину и она моя. Тысяча дней – очень много. Не хочу роли тайного соправителя, которой Наоми меня соблазняет.

– Извините… – процедил Арни, круто поворачиваясь, чтобы уйти. Не знаю, как Наоми, а я не услышал, когда он вошел. Черт бы побрал его манеру появляться раньше ожидаемого! Впрочем, именно в этом секрет его военных побед.

– Арни… – Наоми встрепенулась, но не сделала попытки броситься за ним следом. Словно уверена была, что остановит его одним своим словом. Так и случилось.

Он обернулся, бледный от бешенства.

– От меня нужно что-то еще? Приспособила дурака по хозяйству… Может еще парочку царств завоевать между делом, пока ваша светлость по постелям прыгает?

– Я тебя сейчас в окошко выброшу, – спокойно пообещала Наоми, вскочила, подбежала к нему и, вместо хорошей, полагающейся за грубость затрещины, обвила шею Арни руками и наградила его жарким поцелуем. Он так крепко обнял ее, что она несколько секунд болтала в воздухе ногами, не в силах достать пола.

– О-оставь… меня… ох! – она с трудом перевела дух. Арни еще не отпустил ее, как она обратилась уже ко мне: – Режьте, Рон, по живому! Больно, но быстро. Скажите ему все.

– …Я убью Джено! – пообещал Арни твердо. – Выловлю мерзавца, где бы ни спрятался и убью. Собственноручно. Медленно, не спеша.

– Толку-то, шеф… Ничего этим не изменишь, – охладил я его пыл.

Он склонился к Наоми, разлегшейся на диване с видом крайнего изнеможения. Бедная, несчастная страдалица… Знала, на каких струнках в душе Арни можно с успехом играть.

– Что ты решила? – спросил он.

Отвечал вместо Наоми я.

– Боится избавиться от плода. Первая беременность… Риск остаться навсегда бесплодной после аборта. Кроме того, если я правильно понял, ее воспитали в традициях неодобрительного отношения к искусственному прерыванию беременности. Пусть дитя появится на свет,… Наоми отдаст его кому-нибудь на воспитание и навсегда забудет о нем.

Быть по сему. Мы с Арни вместе покинули комнату Наоми, каждый, подозревая другого в известных намерениях. То, что Наоми никогда по настоящему не любила Арни, больше не было для него тайной. Чуть живую от испуга и усталости девчонку привели на борт «Громовержца», а человек, который им командовал, держал на нее зло. Что было делать? Спасайся, как умеешь, Наоми… И вот вам результат. Арни больше не способен поднять на нее руку. И глубоко несчастен оттого, что не может перестать ее любить. А она? За ее депрессией кроется чисто физическая усталость от перипетий последних дней или душевная мука? Как знать.

По коридору медленно брела Урсула в сопровождении Гордея – по приказу Наоми ее никогда не выпускали на прогулку без присмотра. Арни вздрогнул от неожиданности, она же, поравнявшись с ним, ответила ему упорным взглядом, в котором, ей богу, мелькнул интерес! Я решил устроить ей такую же мимолетную встречу с Вагой. Не сейчас, а когда первый адмирал почувствует себя крепче и сможет ходить без опасения рухнуть наземь от внезапного головокружения.

Урсула и Гордей скрылись из виду. Я собрался пожелать Арни спокойной ночи, как по коридору, эхом отскакивая от стен, метнулся пронзительный крик. Звала Тонка.

– Сюда! На помощь, скорее!

20. ВСЁ ВПЕРЕДИ?

Он лежит на полу, на тонком матрасе, так легче дышать. Зрение не изменило ему, так же, как и слух. Но двигаться он больше не может. И говорить тоже. Слабое подобие чувствительности сохраняет только кисть левой руки. И он может общаться с Тонкой на джойлик.

– «Позови Пини».

Он умирает и знает это. Но смерти не боится. Что страшного в том, что тебя не станет? А там его ждет Арда, он так виноват перед ней. И… Бренда. Тонка недавно осторожно намекнула ему, что Бренда погибла в Гане. Случайно. И теперь обе женщины зовут его к себе. Он не станет упрямиться и напрасно цепляться за ускользающую жизнь.

Пини входит, тихо садится рядом… Она не одна?!

Его непослушные пальцы с трудом выводят:

– «Нао…»

Нет. Наоми не придет к нему. А это – вдова Тойво Тона – безумная Урсула. Она пристально смотрит на него и у Ваги начинает двоиться в глазах. Он видит рано состарившуюся подругу жестокого террориста и видит молодую женщину. Два облика накладываются друг на друга, сливаются воедино. Тонка своим батистовым платком вытирает ему слезы, обильно текущие из глаз. Шершавая ладонь Урсулы осторожно гладит его щеку. Тонка смотрит на Урсулу с испугом, а Пини с любовью.

Атеисты не правы и Бог есть.

Еще один человек рядом. Доктор Рон. Вид у него усталый. Собирается выпроводить женщин, Тонке велит отдыхать, вон с лица вся спала. И адмиралу нужен покой.

– «Нет».

Он хочет знать. И уйти с этим знанием. За окном слышен наигрыш незамысловатой, но трогающей душу мелодии – «гимна» чистильщиков. Вечерняя смена караула.

Час придет – встанет заря,

Трудный путь выбран не зря.

В Тойво мы веруем все,

И в борьбы нашей успех.

Тот, кто боролся, кто не смирился, тот, кто страдал

За справедливый жизни порядок – наш идеал,

Знает, как трудно ночью кромешной выбрать пути,

Что б не сбиваясь, долгой дорогой к цели идти.

Ветер, ночь, дождь и туман…

Долг и честь – наш талисман.

Такова наша судьба,

Наша жизнь – это борьба.

– Хорошо, – говорит доктор Рон, – рассказываю. Коротко и без сантиментов. Нам тоже нужна передышка. По-разному, но все мы пережили сегодня тяжелейшее потрясение.

Сегодня днем доктор Рональд Гаяр совершил чудо.

Цепкий взгляд Урсулы обежал всю нашу хунту: Наоми, по обыкновению, расслабленно откинувшуюся на спинку кресла, Арни, пытавшегося обнять Пини, возмущенно отодвигающуюся от него на самый краешек дивана, меня, расхаживающего по комнате с видом диктатора. Гордей в дверях зорко следил за Урсулой. А она решила, что эти люди ей не опасны… В углу комнаты стоял клавиор, так просто, как мебель – Наоми играть не умела. Вот на вертящийся стул рядом с ним и уселась непринужденно, без приглашения, Урсула. Подняла крышку, пробежала длинными пальцами по клавишам, изобразив грубое подобие мелодии,… и печально задумалась.

Арни прикрыл лицо руками, пробормотав:

– Наваждение…

Я обратился к нашей странной пленнице.

– Урсула… Сейчас я сделаю так, что вы уснете. Это будет необычный сон – вы сможете говорить с нами, отвечать на вопросы. Во сне вы увидите свое детство. Чтобы все получилось, вы не должны мне внутренне противиться. Ваше согласие очень важно. Знаю: много, много раз вы сами пытались понять, что с вами происходит. Я вам помогу.

– Да, – просто ответила Урсула.

Мои черные глаза, черные волосы с небольшой проседью, резкие черты лица, богатого тембра голос – сейчас все во мне поражало Урсулу. Она не отрывала от меня глаз. Я держал в руке начищенный бронзовый подсвечник, солнце в окне отражалось в нем, и его свет ослепил Урсулу.

– Смотрите сюда, Урсула! Свет поглощает вас, вы погружаетесь в него, идете все дальше и дальше по дороге воспоминаний…

Присутствие Наоми действовало на меня, как катализатор. Я ощутил, как от меня исходит могучий поток воли, и заряд моей психической энергии подчиняет себе Урсулу. Морщины на ее лице разгладились, она улыбнулась – невиданное для Урсулы дело!

– Вам шесть лет, Урсула! Скажите, что видите вокруг себя?..

Она засмеялась – будто зазвенели маленькие колокольчики.

– Много гостей! Отец подарил маме ожерелье,… камушки так сверкают!

– Праздник?

– Да… мама родила мне сестричку… такую смешную…

Я вел Урсулу год за годом, и возрожденное прошлое незримо присутствовало среди нас. Когда Урсуле «исполнилось» десять, она вдруг разрыдалась.

– Я обидела сестру… Побила, за то что она рвала цветы в саду и… и… Зачем я так сделала? Сразу хотела просить прощенья, но как же… большой извиняться перед сопливкой! Весь год мучилась, вспоминала, как она плакала, потом набралась духу… Знаете, какое случилось мне страшное наказанье? Оказалось, тот случай сестра уже позабыла…

Краем глаза я увидел, как Арни вздрогнул, а Пини страшно побледнела – словно жизнь уходила из нее, по мере того, как оживала Урсула.

– Я сочинила для сестрички песенку странствующей поэтессы, она очень ее полюбила, – Урсула крутанулась на стуле.

Нажала ногой педаль, воздух запел в трубах маленького органа. Голос у Урсулы оказался несильный, но приятный.

Устал мой стикс и я сама

Уже в седле клевала носом,

Когда увидела дома

И ребятишек рядом босых.

Упало солнце за селом,

Навстречу Минна восходила

И ночевать в любой я…

Арни не успел подхватить Пини, соскользнувшую с дивана и без памяти грохнувшуюся на пол. Но я не мог отвлекаться.

– Вы проснетесь, когда я повторно произнесу слово «Норденк». Той, кем были от рожденья, сильной духом, смелой и бодрой и станете зваться своим подлинным именем. Память о годах, прожитых Урсулой, вы сохраните тоже… Ничто не напрасно в вашем пути и большая его часть – впереди. Так слушай меня, приказываю: исполни мою волю, вернись к нам!

– НОРДЕНК!

Взгляд Урсулы стал осмысленным и острым. Она сорвалась с места, бросилась, опередив всех, к лежащей навзничь Пини. Оттолкнула Арни с его попыткой помощи, потрепала Пини по бледным щекам, сильно ущипнула за мочку уха, гневно обернулась к нам:

– Что же вы смотрите? Моя сестра умирает!

Ее тревога оказалась напрасной, Пини уже очнулась. Ухватилась за тонкую, смуглую руку Урсулы, стараясь подняться. Прошептала:

– Это ты, Левки? Ты?

Ему кажется, что он очнулся от дремы. С ним уже никого нет. Один. Почему они оставили его?

Наоми тихо садится рядом, подобрав под себя ноги, он может видеть ее, не поворачивая головы. Да и не в состоянии он пошевелиться. Наоми одета в белую тунику, как когда-то давным-давно…

– Простим друг друга?

– «Да», – он не решается сказать ничего больше, только не отрывает от нее глаз.

И выглядит Наоми так же, как в тот незабываемый день… «Как все нелепо и страшно сложилось…» Наоми вдруг мягко и осторожно целует его.

– Человек приходит на землю не однажды. Когда-то встретятся двое – мужчина и женщина. Это будем мы…

– «Ты веришь?»

– Да.

– «Тогда и я верю».

В ее руке грифель и деревянная дощечка.

– Сможете писать левой рукой?

От Наоми исходит тепло, и силы ненадолго возвращаются к Ваге, левая рука поднимается, пальцы сжимают грифель…

Погружаясь в золотистый дремотный туман, он видит, что решил правильно. Жена-ведьма, молодая, энергичная… пусть продолжит его дело. Она не выпустит руль из своих маленьких, сильных рук. Он не ошибся в самом начале, подавил в себе желание глупо и гнусно шутить при первой их встрече. Извинился и пообещал сразу же отправить ее домой. И тем привлек ее к себе. Это был удивительный роман. И Бренда поревновала-поревновала, да и смирилась. И, под конец, полюбила ее. Не зря же отдала за нее жизнь. О нем думала… как всегда.

Это сон, всего лишь сон, но так могло быть, а значит, это тоже реальность. Только другая. В которой он счастлив. И отчетливо видит, кто на самом деле его Наоми и откуда она… Изумляется, как раньше не додумался до такой простой вещи… И как широко раздвинулись пределы Мира…

Поделиться своим знанием Вага ни с кем не успел, так как этой же ночью умер во сне.

В большой трапезной я развлекался тем, что мысленно делил правящую Островом хунту на пары «родственных душ». Верные товарищи Арни и Дерек… Не расстающиеся друг с другом дочери покойного адмирала… Габ, срочно прибывший из Норденка и Денис, отсутствующий здесь – оба просоленные и просмоленные моряки и этим все сказано… Я и Наоми.

Она сидела во главе стола на месте Ваги. Арни, сдерживая радость, только что вручил ей расшифровку гелиограммы из Астарты. «Дядя забрал племянника домой на лечение…» Условная фраза давала понять, что пробоина в корпусе «Громовержца» закрыта временным пластырем, вода из трюма откачана, паровой буксир стащил судно с мели и влечет тихим ходом в док Норденка.

Наоми своего торжества не скрыла.

– Прекрасная работа! Всех наградить! Не только Дениса, но и команду. Но это – не полный текст… первый адмирал.

– Остальное к делу не относится.

– Относится, – тон Наоми стал ледяным.

Арни скривился. «Хочешь, так получай».

– «Плохую няньку гоните вон. Не пускайте к детям. Угробит весь детский сад».

Наоми надменно выпрямилась в слишком широком для нее кресле Ваги.

– Все идет замечательно. Как положено. Вот и оппозиция появилась. Кто-то думает так же, как Денис?

– Я!

Тонка, в черном траурном платье, прошла от двери к месту Наоми, и все головы поворачивались ей вслед. Я добавил к моему построению еще одну пару: Тонка-Гордей.

– Пепел от погребального костра моего мужа еще не осыпался с моих рук. Ветер еще носит над морем его прах. А ты, потеряв всякий стыд, примеряешь не подходящие тебе одежды. Вагариус Картиг умер и я – его жена, принимаю на себя его обязательства! Брысь с моего места!

Хорошенькое дело! Как законная жена, Тонка делила права на имущество Ваги с его дочерьми, вот уж некстати воскресла Левкиппа, уменьшив ее, все равно остающуюся грандиозной, долю. «Принимаю обязательства…» Это следующий шаг – заявка на власть. Девочка сошла с ума. Ее не признают, слишком недолго она была спутницей Ваги.

Хладнокровию Наоми позавидовал бы любой.

– Увы, тебе, Тонка! Увы! – Наоми показала ей деревянную табличку с неровными черными строчками. «Наоми, прозванной Антегри, отдайте все. Вага».

– Ты опоздала. Извини за причиненное огорчение. Нету здесь больше ничего твоего. Тебе бы придушить Вагу втихаря подушкой до того, как он высказал свою последнюю волю.

– По себе судишь! – взорвалась Тонка. – Грязная висельница! – здесь я очень мягко перевожу ее слова.

– Гордей… – тихо сказала Наоми и, повинуясь ей, он встал. – Я знаю, что вам нравится Тонка. Берите ее, делайте с ней, что хотите. После предъявите мне ее труп.

Они стояли друг напротив друга, Тонка и Гордей и Тонка сказала, просто, без нажима:

– Располагайте мной. Я – ваша. Но, если вы, в самом деле, меня любите, то станете моим мужем. И мы будем править Островом вместе. Охрана Гнезда полностью в ваших руках, Гордей. Арестуйте всю эту банду.

В те страшные секунды, что Гордей боролся с собой, я успел подумать, как хрупка единоличная власть.

– Пожалуйста, Антония… Не смотрите на меня… – вымолвил, наконец, Гордей.

Пистолет больше не дрожал в его руке. Тонка успела торопливо сказать:

– Официально заявляю вам, что все вы – сволочи…

Сухой щелчок осечки и Гордей со стоном уронил оружие.

– Спасибо, Гордей. Разумеется, я разрядила ваш пистоль. Хотите, избавлю вас от мучительного чувства к этой дурочке?..

– Да… – прошептал он.

А Наоми уже выговаривала Тонке.

– Суетливость и ругань твоя всем противна. А что до грошей,… то не жалко мне тридцати миллионов. Отдала бы. И ты сгорела бы за год от такого немереного дармового счастья, не истратив и сотой доли. А сейчас, еще раз прости меня. Я придумала закон, чтоб не трепали всуе мое имя. Наказанье – смерть. Умрешь, когда тебе исполниться столько же лет, сколько мне сейчас. А пока… Горюй о муже. Радуйся жизни, что тебе осталась. Набирайся ума. Подумай, чем заняться, если ничего не умеешь, кроме мытья окон и чистки ковров…

«Или царь помрет, или ишак сдохнет…» – сказал я Наоми позже, когда мы остались одни. – Вы всегда оригинальны в решениях.

– Я напугала ее так, что скоро ноги ее здесь не будет. Искать, ловить ее не собираюсь.

– Не думаете ли, что она останется при вас? Чтоб напоминать своим существованием о своих же вздорных претензиях?

– Не думаю.

Наоми ошиблась, а я оказался прав. Но, разумеется, никогда не попрекал ее этим. Так же, как и истинной причиной ее злости на Тонку. Просто Наоми обнаружила в ней больше мужества, чем в себе самой.

Кольцо охраны вокруг широкого помоста. Тысячи зажженных факелов в руках статистов, построенных рядами, образующими огромный знак солнца. Он грозно горит в вечернем сумраке. Дальше – толпа именитых горожан, потрясенных величественным зрелищем. Наоми Вартан принесет клятву на верность народу на том самом месте, где ее казнили…

Вот она. Босая, в белой тунике, с распущенным поясом (не хочет, чтобы видели заметный уже животик) всходит на помост. Гордей привязывает ее за вскинутые руки к перекладине. Кнут в руке Арни щелкает, изображая чисто символический удар.

– Храни Остров от смуты. Помни! – он передает кнут Габу.

Тот умело повторяет ритуал.

– Храни Остров от врага. Помни!

Для Урсулы-Левкиппы трюк этот – детская забава. Кончик бича разрывает ткань туники, не задевая кожу.

– Храни ремесла и знания. Помни! – в свете факелов на голом плече Левкиппы видна татуировка: слепоглазка – ночная птица.

Наоми сильно вздрагивает, когда Пини, нерешительно взяв бич у Габа, наносит свой удар.

– Храни Остров от нищеты и разорения. Помни!

Гордей освобождает Наоми и она оборачивается, чтобы взять у Арни текст клятвы. Я вижу, как на белоснежной ткани проступает кровь – Пини ошиблась и хлестнула слишком сильно.

– Волею Бога и народа принимаю на себя бремя власти над Островом. Да не изменят мне силы, да пребудет со мной удача на этом пути.

Чтобы она смогла вывести подпись, Арни и Гордей складывают ладони замком, давая опору. А потом Наоми стоит перед нами, прямая и строгая. Великолепная игра. Правитель от Бога, высшее существо. Кажется, я мысленно слышу обращенные к нам слова. «Стою пред вами, люди. Призвана вами, желанна вами. Так примите без ропота мою власть, склоните головы. Мой закон будет царить».

Хозяйка Острова.

Из Ганы выписаны архитекторы – Наоми не хочет больше оставаться в Гнезде.

– Орел сидел на утесе, а курица летает пониже. Мы восстановим центр города. С южной стороны к площади будет примыкать правительственный квартал. Гнездо останется под охраной: музей и памятник основателю государства.

Слова Наоми печально тают в вечернем воздухе. Мы с ней стоим у белого камня надгробия. Это не могила первого адмирала – он желал, так же, как некогда его жена Арда, чтобы после смерти тело его сожгли и прах развеяли над морем. А это место долгие годы считалось последним прибежищем Левки, пока не открылось, что гроб внутри – пуст и даже «урна с прахом» содержит лишь золу из камина.

Но, какова Бренда Алисия! Так и не осмелясь лишить свою юную врагиню жизни, она расправилась с ней не менее жестоко. К каким средствам прибегла? Что за дьвольское зелье оказывает такой страшный эффект на память и личность жертвы? И кто помог Бренде в ту давнюю ночь после похорон извлечь из склепа тело спящей коматозным сном Левкиппы? Один из охранников, человек могучего телосложения, но недалекого ума был вскорости найден мертвым. Говорили, что он покончил с собой, не перенеся смерти девушки, которую тайно и безнадежно любил… Убрала ли Бренда сообщника? Или я клевещу на неизвестного мне парня, который умер по собственной воле… Только из-за кого? Левки или Денизы?

Пластина отполированного кварца прикрывает вделанный заподлицо в камень портрет. Очень светлые волосы собраны в высокую прическу, большие синие глаза смотрят внимательно прямо на нас. Аристократический изгиб губ, чуть впалые щеки. Настоящая королева.

ДЕНИЗА ОУ

1299–1317

Честная и преданная

Ребенок Наоми появился на свет еще до нашего переезда в новую резиденцию в Вагноке. Я принял роды, Пини и Левки помогали мне. Многое мог бы я узнать, если бы,… если бы… ведь Наоми кричала и жаловалась на своем родном языке, из которого мы не понимали ни слова. Она лежала на постели, вконец обессиленная, когда младенец в моих руках издал первый крик. Здоровенький мальчишка. Фамильный знак Джено, коричневое пятнышко над правой бровью, нисколько его не уродовал. Я хотел показать новорожденного Наоми, но она с усилием отвернулась к стене, пробормотав:

– Я не даю ему имени…

Несложно оказалось понять, что это значит. По обычаям ее племени – отказ от ребенка. Родительство, я согласен, не биологический факт, а состояние души. Наоми явно не готова нести этот крест.

Пини осторожно взяла у меня младенца, он снова закричал. А Пини тихо и светло улыбнулась, баюкая его на руках.

– Бедный мальчишка! Но, ничего – впереди у тебя целая жизнь. Кир – имя твое!

* * *

Волны поют свою песню,

Горит в небесах закат,

Скоро на Остров опустится тьма.

Что меня ждет – неизвестно

И нету пути назад.

Стелется низко вечерний туман…

Этой дороги не выбрать –

Другая ждала б судьба,

Раньше не знала я, что суждены

Мне сатанинские игры

И яростная борьба.

Поздно жалеть, что мосты сожжены.

Часть III.

Сеявши ветер

1. АНГЕЛ С ЧЕРНЫМИ КРЫЛЬЯМИ

Полицейская машина крепко прилепилась на «хвосте» и Нина, прибавив для видимости газу и презрев правила дорожного движения, лихо свернула влево, в узкий проезд. Приняв чуток в сторону, она тормознула так, что ремни безопасности впились в тело. Широкий, залитый асфальтом двор не имел выхода на параллельную, 25-ю улицу и Нина это знала. Преследующий ее экипаж тоже должен был быть в курсе, куда приведет его эта дорога, но загипнотизированный уверенностью Нины, устремился, ничтоже сумняшеся, следом. Железный грохот мусорных ящиков оповестил жильцов и всю округу о том, что доблестные блюстители порядка прибыли по назначению. Полицейскую машину не видать было под грудами вывалившегося на нее малоаппетитного содержимого помойки.

Нина тихонько дала задний ход, развернулась и помчалась в обратном направлении, успев приветливо помахать рукой следующим по встречной полосе дополнительным силам, брошенным на ее, Нины поимку. Поворот… шелест шин… Ее четырехприводной «Павер» отлично слушался руля. Когда Нина покупала себе авто, то выбрала изделие Острова, завернув в тряпочку и спрятав в карман свой эгвальский патриотизм. Квартал по 14-й улице промелькнул в секунду и Нина, отчаянно сигналя и пугая зазевавшихся прохожих, вырулила на 3-ю авеню. Постовой засвистел ей и, как идиот, замахал палкой, выпорхнув голубем из-под колес в самый последний момент. Весело началось утро.

Каких-нибудь семь минут назад она, как была в неглиже, сиганула из окна второго этажа пансиона, где уютно и не мешая никому проживала. «Откройте, проверка документов!» – нашли дуру. Нина сразу поняла, что пришли за ней, и долго не раздумывала. Номер не зря выходил окнами на свежевозделанную цветочную клумбу – Нина предпочитала заботиться об осложнениях заранее. «Они не ждали от меня такой прыти…» И подумать не могли, что Нина держит ключи от машины прилепленными под днищем. Пока они чесали репы, Нина завелась и дала по газам. И теперь летела навстречу утру, шлейфом волоча за собой завывающую и взблескивающую мигалками полицейскую свору. Так легко она им не дастся.

Не отпуская педаль газа, другой ногой придавила тормоз, и сзади на ее бампере загорелись стоп-сигналы. Рефлексы водителя не имеют ничего общего с работой мозга и действуют сами по себе. Позади совершилось небольшое вавилонское столпотворение: гончие поверили, что беглянка решила тормознуть. А Нина до отказа утопила босой ножкой педаль газа и пошла в отрыв. Она вырвалась из центра города до того, как подняли общую тревогу, и теперь мысленно хвалила Ара Солтига за реконструкцию столицы. За двадцать лет Майя неузнаваемо преобразилась: шахматная планировка кварталов, улицы с четными номерами идут с юга на север, с нечетными – с запада на восток. Каждая седьмая втрое шире остальных – авеню. Ориентироваться просто, удирать – одно удовольствие.

Впереди показалась голубая полоска – Маярива делила столицу пополам. Не особенно широкую речку здесь пересекал мост имени сами понимаете кого… Почти не снижая скорости, Нина нацелилась на крутой вираж с въездом прямо на мост, при этом она чиркнет по пешеходной зоне в опасной близости от края. Но Нина хорошо знала свою машину и не боялась, что сорвется. Она решительно выкрутила руль влево… еще… какая-то ошибка… какая-то ошибка… О, Господи!!!

Какой мудак выпустил этих школьниц и школьников на экскурсию в такую рань?! Нина увидела белые платьица девчонок, и клетчатые рубашки пацанов – никто из них не успел испугаться. Завершая разворот, Нина неминуемо врежется в стайку детей, мгновенно превратив их тела в кровавое месиво. Она вцепилась в руль и положилась на надежность тормозов. Душераздирающий визг рвущихся об асфальт покрышек, мелькнуло совсем близко недоуменное личико одной из девчушек… «Да разбегайтесь же вы от меня!!» Машина подпрыгнула на бордюре, ударилась правым бортом об ограждение,… остановилась!? Нина перестала чувствовать свое тело и закричала от ужаса, увидев летящую ей навстречу зеркально блестящую поверхность воды.

Нина Вандерхузе зарабатывала на жизнь шантажом. Чаще всего, раздевшись сама, она давала клиенту время снять брюки, после чего в номер дешевой гостиницы врывались ее «братья». Возмущение покушением на честь «сестры» они разыгрывали ненатурально, но сам вид двоих амбалов с крутыми, чуть не в рост шириной, плечами побуждал клиента быстрей раскошелиться и унести ноги.

Время шло, денег стало больше, Нина снимала теперь апартаменты в лучших отелях Майи и щедро дарила доверчивым мужчинам (оказывается и среди состоятельных есть лохи) те радости, каких они от нее ждали. На память оставляла свои фото, на которых была запечатлена со своим партнером в захватывающих дух позах. Интересно, что женщина в самой фривольной ситуации смотрится прелестно, а мужчина – идиотом в сорочке, при галстуке и без штанов. Памятные снимки вместе с негативами вручались в собственные руки жаждущего – за весомую плату или отсылались законной супруге или в редакции небрезгливых газет – задаром. Нине редко приходилось совершать такой альтруистический поступок, и карман ее быстро полнился.

Она начала появляться в местах, посещаемых людьми не только состоятельными, но и известными. Амбиции ее росли, Нина с восторгом находила в бульварной хронике свою фамилию. Скоро она заарканит главную добычу, журналисты только гадали, кто падет ее жертвой. И уж этого несчастного Нина не выпустит из своих нежных рук, пока не выдоит досуха.

Вместо этого одним хорошим утром к ней в номер позвонила горничная. Прошептала в трубку:

– Миз! С проверкой ходют…

Больше Нина ничего не услышала, но и этого ей оказалось достаточно. Слишком рано она привлекла к себе такое пристальное внимание! Ну, она еще им всем покажет… Распахнула окно, вскочила на подоконник. Пять метров – можно и убиться, а можно не получить даже легкого растяжения связок – смотря как прыгать. Нина сгруппировалась и… Воздух свистнул в ушах, Нина приземлилась на сдвинутые вместе ноги и тут же перекатилась на бок. Вскочила… целая и невредимая, только перемазалась в черноземе, хрюшка… И рванула, как заправский спринтер, на парковку. Нашарила внизу у левого переднего колеса авто ключи, плюхнулась в сиденье, не забыв плотно пристегнуться, и выехала со стоянки со скоростью пробки, вылетающей из бутылки шампанского.

А через четырнадцать минут ее автомобиль вместе с нею рухнул в Маяриву с моста им. Четырехкратно всенародно избранного Президента Эгваль Ариэля Солтига.

Высота оказалась достаточной, чтобы при ударе о воду из Нины чуть не вышибло дух. Ремни стиснули грудь, не давая дышать… рулевая колонка вдруг ушла в приборную доску, а замки всех четырех дверей громко клацнули, открывшись. В салон хлынула вода, от такого свежего купания Нина разом очухалась. Надо быстрей расстегиваться. Глубоко вдохнула, задержав дыхание… вода накрыла ее с головой, только у крыши салона еще колыхался пузырь воздуха. Нина никак не могла открыть замок ремней, просто не находила кнопку, чтобы надавить и беспорядочно шарила рукой, чувствуя, как кислорода в легких остается все меньше. «Козлиха!» – обругала себя и мгновенно успокоилась. Помереть еще рано, главное не суетиться.

Заглотнуть оставшегося сверху воздуха тоже не удастся, пока она не освободится – у Нины не хватало роста. «Три минуты поборюсь и начну пускать пузыри» – решила она, и тут ее упряжь ослабла, и кто-то тронул ее за плечо! Занятая борьбой с неудачной конструкции привязной системой, она не замечала ничего вокруг и потому в первую секунду обмерла от удивления и страха. Еще водяных ей тут не хватало!

Этот водяной оказался вполне приличным молодым человеком в полицейской форме, с кусачками в руке, которыми он перерезал пленившие Нину предательские ремни. «Сама бы справилась» – такие гордые слова пришлось проглотить, чтобы, в самом деле, не забулькать. С благодарностью ухватила протянутую руку и была бережно извлечена из утробы «Павера». Сама Нина плавала отлично, и парный подъем, проститутки и полицейского на свет божий прошел блестяще. Уффф! На этом галантное обращение с ней закончилось.

Нине грубо заломили руки, она не протестовала – ясно, что церемониться с нею не станут.

– Я сбила кого? – спросила Нина, уже зная ответ: обошлось.

– Нет. Что удивительно при вашей манере езды. Считайте, что счастливо избежали газовой камеры.

Вокруг собирались любопытные, полиция теснила их в стороны. Нина вдруг увидела себя глазами добропорядочных граждан. Мокрая ночная рубашка облепила ее тело так, что свободно наблюдался весь его чудный рельеф. Вызывающе торчали острые грудки, просвечивал внизу живота темный венерин треугольник. Красиво. А вот ее дивные, мягкие, ниже плеч волосы, выкрашенные в темно-бордовый цвет, влажными змеями опутали шею и плечи – ни дать, ни взять – Медуза Горгона. Утром Нина успела подвести глаза, и теперь расплывшаяся тушь стекала с длинных ресниц на мордашку темными полосками. Видок смешной и страшненький. Но вместо смеха Нину одолела нервная икота.

Потом была тюрьма предварительного заключения, допросы, суд. Нина все валила на подельников – слаженную команду из шести человек, представляла себя несчастной жертвой, врала напропалую и очень не понравилась присяжным. Никто из сообщников, полностью попавших под влияние этой молодой женщины не получил больше четырех лет. А вот Нина… Когда вскрылись ее ранние похождения воровки на доверии, защита окончательно растерялась. Так и натикало полных двенадцать, по совокупности грехов. Экраны видео и страницы газет обошел кадр: Нина, совсем потерявшаяся среди дюжих охранников, с залитым слезами лицом стоя слушает свой приговор.

Отсидела она неполных два года и была помилована «за примерное поведение». Один из пострадавших – владелец производства ароматических жидкостей для ванн попросту купил Нине свободу. В свое время Нина довела его до разрыва с женой и скандального развода. Но он не затаил зла и по-прежнему симпатизировал своей коварной пассии. Злые языки утверждали, что Нине он безмерно благодарен за избавление от постылых супружеских уз, разбить которые сам никогда бы не решился.

Так или иначе, парфюмерный король вызволил Нину из тюрьмы и она, на сей раз, отработала долг честно. Как-то в порыве откровенности человек этот заявил друзьям, что не надеется долго удерживать рядом с собой Нину, но время, что они провели вместе, не забудет никогда.

Так и случилось вскоре. Уходя, Нина заявила без обиняков:

– Не обещаю вернуться. Но и дверьми не хлопаю. Может, еще встретимся, кто знает…

Коснулась ласково губами обширной, ото лба, лысины своего благодетеля и была такова. Нельзя сказать, чтобы покинутый не опечалился. Но и бросаться вниз головой из окна десятого этажа почему-то не стал. А вместо этого использовал, как дополнительную себе рекламу, данную походя Ниной характеристику: «Стоящий мужик. Вытащил меня из дерьма и ничего за это не просил».

Следующий на пути Нины «мужик» стоил еще больше. Ив. Вообще-то его звали Рауль Альмутавакиль Хорхан. Но данный публикой и прессой титул Известного Видеомастера он превратил во второе имя, которое нравилось ему больше. «Привет, Ив!» – и он довольно улыбался большим красногубым ртом под нависающим хищно носом. Огромный, «квадратный», в просторном костюме, черная жирная прядь прилипла ко лбу, Ив двигался стремительно, размахивая на ходу руками. Нина сделала вывод, что он ей нравится и решительно растолкала локтями прочих конкуренток, отвоевав место в его постели.

Через два месяца на экраны вышел захватывающий боевик из числа дешевок, которыми вечерами потчуют обывателя, уставшего от дневных забот. Нине досталась роль второго плана: отважная сестренка главного героя, но цель была достигнута – ее заметили. «Третьесортная актриса с такой неистовой силой тянет одеяло на себя, что только ради этого зрелища стоит посмотреть эту муру», – иронизировали рецензенты.

Вторым фильмом с Ниной теперь уже в главной роли стала сентиментальная мелодрама. Девушка-сирота сама строит свою судьбу, борется за любимого, страдает от несправедливости. А тут и родня находится, и наследство перепадает от раскаявшегося перед смертью скупердяя дяди, и хэппи-энд подоспевает закономерно и без задержки.

«Смертельная любовь». Здесь Нина развернулась вовсю. Семилетнюю девочку из богатой семьи похищают с целью выкупа. Ее брат, студент престижного университета, спортсмен и интеллектуал в одном лице, возмущенный бездарностью и беспомощностью полиции, решает сам заняться розысками. И, разумеется, выходит на след похитителей.

Зои – девушка из банды, любовница звероподобного главаря. Она стережет украденную девочку. Незаметно для нее самой, в Зои просыпаются человеческие чувства. Очень хорошо изобразила Нина, как маленькая пленница в глазах Зои из вещи, ценной добычи становится живым существом, требующим опеки и защиты.

Брат девочки захвачен бандитами, при попытке освободить сестру. Зои и молодой человек из высшего общества. Ночь любви.

Кульминация. Зои освобождает обоих пленников и бежит вместе с ними. Погоня. Заключительная сцена: катер с парнем и девочкой готов отойти от причала. Зои на пристани отстреливается от преследователей. Смертельно раненая, падает на колени, удерживая пистолет обеими руками, и последним выстрелом убивает главаря банды – свою бывшую любовь. Двое склоняются над умирающей Зои: спасенные ею брат и сестра. Гаснет экран, на темном фоне плывут заключительные титры, зритель утирает слезы.

После этой роли Нина стала известной. Ее скандальное прошлое только возбуждало интерес публики, о Нине много говорили. Сама же она на год исчезла с экранов. Тому была причина. Ее патрон решил, что пора заняться серьезным проектом. Вот как вспоминал он о том, как снял самый знаменитый свой фильм.

Я сказал ей:

– Нинель! Пора кончать с глупостями. Если в деле нет развития… Ну-тка, вспомни прежний бизнес: ты, лопух и два мордобойца – ведь не остановилась на этом? Иначе, где была бы сейчас? То-то. Так и в нашем деле. Еще два-три подобных фильма и ты идешь под гору с ярмарки. Нам надо взять рекордный вес, после которого нас не забудут. Хоть бы мы и почивали потом на лаврах всю оставшуюся жизнь.

– Не спорю, – отвечала моя умница. – Но что вы предложите мне нового, дядюшка?

Так она меня называла, между нами двоими, «дядюшка».

– Вот что! – с этими словами я раскрыл свой кейс.

– За этот портрет, Нина, я отвалил, не скажу сколько, а то ты сразу меня бросишь, старого мота. Но, не бойся, у меня еще хватит деньжат тебя побаловать.

Писаный маслом портрет, с небрежной росписью известного художника на обороте холста, хорошо сохранился, хотя минуло больше пятидесяти лет, да и прошел он через множество рук. Я заплатил не мало, но страшно подумать, сколько этот уникум стоил на самом деле.

Глаза у Нины округлились. Прошептала:

– Кто это?

– Скажи, что не знаешь, кто такая Хозяйка, и я тебе не поверю.

– А-а… – Нина разочарованно вздохнула. – Колдунья, что до сих пор управляется с Островом. Я бабушек не играю.

– Ты сыграешь ее молодой, в начале пути. Сейчас напряженность в отношениях Эгваль с Островом нарастает, личность Хозяйки снова вызывает у людей тревожный интерес. Фильм, обещаю, будет иметь колоссальный успех, а ты станешь знаменитостью.

– Вы, дядюшка, тоже. Но… боюсь не оправдать ваших надежд…

– Справишься. А пробу сделаем прямо сейчас. Красить волосы не нужно, сойдет и так, а вот укоротить следует.

С этими словами я взял ножницы, сгреб в кулак пышную гриву Нины и принялся безжалостно кромсать. Под бурные протесты. Скажем прямо – под громкие ее вопли. Штаны и рубашку я купил заранее в известной мне барахолке и отдал выстирать, а теперь обряжал в них мою прелестницу. Скомандовал ей:

– Обувь долой!

Нина топталась босыми ступнями по рассыпанным на полу своим чудным локонам и безудержно рыдала. Собственный вид в зеркале еще больше поверг ее в ужас.

– Чудовище! – простонала она.

– Хозяйка временами демонстрировала изумительную жестокость, ты верно поняла образ.

– Я не о том! Ни одна женщина не покажется на людях в таком виде!

– Наоми Вартан в таком виде управлялась с тысячными толпами и, под конец, прикарманила Остров. Неужели тебе не интересно?

– Нет!!

Я усадил ее на тахту, обнял.

– В таком обличье ты не безобразна, отнюдь. Необычность облика делает тебя еще притягательней. Уже полчаса я боюсь за целость моих брюк в одном месте ниже пояса.

Нина, все еще шмыгая носом, соскользнула с тахты, стала на коленях лицом ко мне и расстегнула мне ширинку, выпуская зверя на волю…

Когда мы с ней оба немного успокоились, я продолжил усиливать свою аргументацию.

– Ты же не хочешь в конец разорить бедного дядюшку. Не сомневаясь в твоем согласии, я уже купил корабль – старую посудину, которая будет изображать победоносный крейсер Наоми. Рухлядь, а дорого обошлась. Добавь сюда затраты на его реставрацию, я уже подписал контракт.

– Где вы его прячете? – Нина начинала проявлять любопытство – хороший признак.

– В доке Ганы. Хочешь, съездим, посмотришь.

Она хотела. Я позвонил, заказал билеты и через семь часов мы ехали из Ганского аэропорта в лучший из отелей. Наутро я повез Нину похвастаться приобретением: такого в моей коллекции антиквариата еще не бывало.

Мы ступили на борт в сопровождении старого моряка, он был нашим гидом.

– Старинный боевой корабль. Потом служил буксиром, возил туристов. Сменил множество названий, последнее: «Калоша прабабушки».

– А первое? – Нина заинтересовалась всерьез.

Старикан пожал плечами и предложил, для полноты впечатления, посмотреть еще машинное отделение.

– Поправить машину – поползает еще своим ходом, «Калоша»…

Я слезал вниз осторожно, но, не теряя достоинства. А Нина, обезьянничая со старого пердуна, спустилась по-моряцки – лицом к крутизне трапа. Красиво и ловко, что значит молодость.

Старик продолжал что-то бубнить, но тут Нина потянула меня за рукав.

– Дядюшка! Вы сами не знаете, что купили. Эта посудина не может изображать легендарный корабль. Смотрите!

И она показала на потемневшую бронзовую пластинку, приклепанную к переборке:

ГРОМОВЕРЖЕЦ

Норденк 1326

Пока я пялил глаза, дивясь вещему знаку судьбы, Нина ткнула меня кулачком под ребра:

– Я буду играть, дядюшка.

Отснятые пробы оказались удачными. Сходство было достаточным, чтобы Нина могла играть фактически без грима. Да и кто станет придираться, если портретов Наоми Вартан, кроме принадлежащего теперь мне – не существует. Насколько я знал: не существовало и копий. Нечеткие черно-белые фото эпохи зарождения видео – не в счет, там только и можно разглядеть очертания фигуры невысокой темноволосой женщины и предположить, что она достаточно миловидна.

В основу сценария мы положили несколько глав из воспоминаний покойного Рона Гаяра – плевать, что говорят о фальсификации его мемуаров. Лихо отсняли прелюдию, Нина заметила по этому поводу:

– Мне кажется, мы упускаем что-то важное, но что – сами знать не можем.

– Конечно, Нина. И никто не знает. Потому мы и держимся не правды жизни, а правды искусства, которая одна и есть единственно истинная.

Она соглашалась, не спорила, но в одном уперлась твердо. Мы уже сняли первый бой Наоми и разгром Тира, создав впечатляющее зрелище, и пора было переходить от героического пафоса к трагедии.

Нина решительно отвергла мое прочтение образа, когда Наоми, потерпев поражение, готовится умереть. Я воочию видел ее стойкость и мужество, но Нина испортила всю обедню.

– Лучше оттрахайте меня, но я не буду играть эту фигню! Вы не понимаете, дядюшка, своей квадратной башкой! Наоми до того не знала неудач. Привыкнув к такому ходу вещей, она теперь ошеломлена, пала духом. Не геройство здесь, а отчаянная попытка держаться избранного образа – она, как и я, актриса. Только мне светит гонорар, а ей намыленная петля.

Тут радость моя призадумалась.

– А как вы снимете ту сцену, не повесив меня по-настоящему? Учтите: мне еще полфильма играть. Или уже припасли дублершу? Тогда ее и вздерните.

– Хорошая идея, – отшутился я. – Но опытный глаз заметит подмену. Потому, не бойся. На то я – Известный Видеомастер, чтобы без труда снять подобный трюк.

Свитый из тончайших стальных струн тросик вплотную прилегал к веревке, закрепленный в нескольких местах крошечными скобками. За затылком Нины свободный его конец заканчивался крючком. «Палач», надевая петлю, цеплял его за кольцо, пришитое к телесного цвета широким лямкам из тонкого и крепкого шелка. Так что, когда моя драгоценная девочка практически нагишом повисла в метре над брусчатой мостовой, она могла бы так болтаться хоть целый час.

Разумеется, требовалась исхитриться, чтобы при съемке крупных планов страховка не была заметна, тут мы снимали раз восемь. Средний и дальний планы, когда Нина-Наоми крутилась на веревке, хлопот не доставили: тонкий трос попросту не был виден. Получилось очень натурально – кое-кто в массовке хлопнулся в обморок – я и это заснял. В общем, трюк исполнен был, как обещано, без запинок.

Не учел я другого. Когда эпизод отсняли, Нину опустили на грешную землю и отстегнули сбрую – с отважной моей девочкой случился сильнейший нервный припадок. Вот тут я испугался. Нина заливалась слезами, а при попытках ее успокоить билась, звала на помощь.

– Хорошо, что вы сразу меня пригласили, – сказал толстомордый эскулап – мой давний приятель. – Она пережила сильный стресс. Успокаивающее, что я ей ввел, будет действовать до утра. Когда Нина проснется, дайте ей отдохнуть, прервите на время съемки.

Но сама Нина наутро, бледная, с потухшим взглядом, отказалась от предложенного отпуска.

– Простите меня, дядюшка. Я уже взяла себя в руки, больше такое безобразие не повторится. И… подумайте о ваших деньгах, что утекают с каждой минутой.

Тут же она согласилась снять дубль, для вящей надежности. Эти кадры и вошли в фильм.

Больше проблем не возникло. Нина играла Хозяйку с подъемом, но сдержанно, без перехлестов, от этого получалось еще страшнее. Закон о поношении имени, нелепый указ о смертной казни за банкротство… Сказочно малый налог на прибыль, ввергнувший государственность Острова в длительный кризис «пустого кармана». И то, как Хозяйка казну в эти времена пополняла.

Кадры, в которых глава «Королевства Орхи» обещает прибить бешеную сучку. И он же, корчащийся на колу. Камера поворачивается, открывая панораму аллеи, по которой неторопливо идет Наоми. По обеим сторонам торчат шесты с насажеными на них отрубленными головами, числом больше двухсот. Наоми слегка хмурится, мысли ее витают далеко, складываясь в новые замыслы.

Чем дальше, тем бесстрастнее лицо Хозяйки. Все легче даются ей расправы над действительными или воображаемыми виновниками ее несчастий… Толпы, приветствующие живую богиню, ибо кто еще мог так чудесно воскреснуть из мертвых. Суровый облик доктора Рона, стремящегося удерживать подопечную от новых безумств.

И нарастающее исподволь одиночество, уход от людей через замыкание в своей скорлупе. Карта Мира: от Острова расползаются зловещие стрелы экспансии, они движутся все медленнее и, наконец, застывают в бессильной неподвижности. Не к чему стремиться, нечего желать. Жизнь прожита. Народ Острова по-прежнему покорен незримо властвующей богине, но близится время перемен.

Наши дни. Хозяйка сидит в кресле в углу маленького кабинета – островок уюта посреди ставшего чужим Мира. Нина обращается прямо к зрителям:

– Здесь надо было показать очень старую, усталую женщину. Можно нарисовать мне морщины, синяки под глазами, подложить ваты под щеки. Но… внутренне Хозяйка осталась прежней, так что простите мне эту условность.

Взгляд ее твердеет, снова она – Хозяйка.

– Годы протекли. Моя цель, мои мечты – вы верите, что они у меня были? Ничто не достигнуто, не воплотилось. Я теперь часто думаю: на что истратила свою жизнь? Моя власть, – она сжала кулак, – эта лучшая игрушка, мой самый сладкий наркотик – все еще со мной. Мне хватало любовников, пока я их хотела,… но у меня никогда не было мужа. Нет у меня и детей, – голос ее едва заметно дрогнул.

– Раньше я радовалась отсутствию такой обузы, теперь – не знаю… Каждый строит себе судьбу сам. Сидела бы сейчас на кухне, пекла внукам пироги…

Она усмехнулась, вообразив возможный вариант своей биографии, и надолго замолчала. Камера приблизила ее лицо, меланхолическое, с полузакрытыми глазами. Вдруг она встрепенулась, вскинула голову:

– Я не напрасно жила! Да? – и, чуть слышно: – Ответьте мне…

Конец фильма.

Безусловный триумф принесла двухчасовая лента Иву и Нине. Не говоря уже о такой мелочи, как большие деньги.

– Я отлично бы обошелся без них, – говорил Ив. – Деньги зло. И для уменьшения его количества в мире, я, так уж и быть, принимаю большую часть данного конкретного зла на себя.

Нине достались премия за лучшую роль и звание актрисы года. Сенсацией стала сцена в фильме, где Наоми соблазняет адмирала-мятежника Арни. Снятая непередаваемо красиво – она была первым из двух эпизодов, в которых Нина предстала полностью обнаженной. Ив с самого начала наступил на горло собственной песне, задумав снять эпизод не игровым, а натуральным. Будь возможным, взял бы себе эту роль, но природа не наградила его физиономию красотой, а тело классическими пропорциями атлета. Он был крупен, но и только, и черты предков из Горной страны запечатлелись на его характерном лице.

На роль Арни отыскался провинциал из глубинки, молодой лесник. Ему сбрили бороду, изменили прическу, а ростом и статью он вполне вышел, компенсируя недостаток актерского мастерства совершенством мужской красоты.

С зубовным скрежетом выбирал Ив планы съемки, но любым страданиям приходит конец. Просматривая отснятые кадры, он уверился в успехе.

– Здесь ты – недоступная никому и доступная всем, – сказал он Нине. – Любовница миллионов. Я подарил тебе славу. Цени.

И теперь журналисты гонялись за Ниной по пятам, а ее это нисколько не раздражало. С удовольствием посещала приемы, куда два года назад ее бы и на порог не пустили. Даже Ар Солтиг прислал поздравление с «большим творческим успехом, талантливым разоблачением средствами искусства пороков неограниченной деспотии». Ив не удержался и похвастался Нине:

– Мой жуликоватый приятель, надоевший всем до чертиков, президент Солтиг расточал и другие комплименты в твой адрес. Я поймал его на слове: «Что бы вам не наградить Нину безделушечкой на ленточке за заслуги перед Отечеством?» Он ухмыльнулся: «Придется и вас не забыть, так?»

Разумеется, а он что думал! Служение музам требует жертв (вспомни, сколько сил отдала!), а жертвы должны вознаграждаться. И морально тоже.

Правительственные награды вручил Нине и Иву глава президентской администрации. Дело было в Гане, на борту «Громовержца» превращенного в плавучий музей по решению Совета Ганы. Крейсер с грозно глядящими орудиями (очень похожие муляжи, настоящие пушки пошли в переплавку много лет назад) вошел своим ходом в порт на рассвете. Как пятьдесят пять лет назад, на пристани собралась толпа и Нина в моряцкой одежде приветственно помахала рукой. Прием удался на славу, те счастливцы, кто имел пригласительные билеты, и остальные, кто смотрел по видео, запомнили вопрос настырного газетчика:

– Нина! Вы не задумывались, как примет вашу игру сама Хозяйка?

На палубе, освещенной мощным прожектором, ибо уже наступил вечер, в шумной толпе гостей вдруг наступила тишина. Последние месяцы накал отношений Эгваль с Островом неизменно нарастал. Протекторат Ганы, традиционно тяготеющий к Острову, соблюдал видимость нейтралитета, что и позволило организовать сегодняшнее празденство. Но там, где отгорал закат, совсем недалеко за горизонтом ощущалось всеми незримое присутствие Острова.

Нина отвечала безыскусно:

– Если она видела картину, то не нашла в ней ничего обидного для себя. Мы не отступили от известных фактов. Понравилось ли ей? Не знаю. Больно встречаться с молодостью…

Но журналист не унимался:

– Сам президент Солтиг оценил ваши заслуги. А главный персонаж, та, кого это больше всех касается, хранит презрительное, злое молчание. Вы не разочаровались в своей героине?

– Насчет презрения и злости – это ваши слова. Если хотите, я спрошу прямо сейчас. Наоми, как вам мой фильм?

Банкет уже был в разгаре, когда на борт доставили телеграмму для Нины. Она разорвала конверт, прочла несколько строк на узком листке и хотела быстро спрятать, но тот же бойкий писака успел прочесть через ее плечо:

ЕСТЬ ПОБЕДЫ, ПАМЯТЬ О КОТОРЫХ НЕЛЬЗЯ ПОРТИТЬ ПОСЛЕДУЮЩЕЙ ЖИЗНЬЮ, ЛУЧШЕ УМЕРЕТЬ. ПОМНИ ОБ ЭТОМ.

Адресовано было Н. Вандерхузе, отправлено из канцелярии ее высочества.

– Что скажете? – выкрикнул наглец Нине в ухо.

– Ничего особенного, – Нина пожала плечами. – Запомню.

Она покинула прием так скоро, как позволяли приличия. И, со дня ее возвращения в Майю, загородную виллу, где она теперь жила, неусыпно охраняли. Угрозы Хозяйки, как не храбрись – не шутка.

А война все близилась, накатывалась, как грохочущий локомотив. Когда она разразилась, все остальное стало неважным. За торжественными голосами дикторов, за военными маршами, за сдержанно-горделивыми речами Солтига, вещавшего о сокрушительном ударе по «империи Хозяйки», незамеченным прошло сообщение о снятии охраны с дома известной актрисы, якобы за ненужностью. Через день Нина Вандерхузе бесследно исчезла.

В доме не обнаружилось следов борьбы или какого беспорядка сверх обычного для Нины. Соседи показали, что Нину навестили вроде бы знакомые. Приехали на автомобиле. Нина вышла к ним сама. Правда, один из свидетелей уверял, что шла она нерешительно, а когда садилась в машину, двое стояли так, чтобы помешать ей выскочить в последнюю минуту и убежать.

Следствие ни к чему не пришло. Маловероятно, чтобы Хозяйка, в ее тяжелейшем положении, еще помнила о своих обидах на конкретного человека и организовала похищение. Возможно – старые делишки, если коснуться уголовного прошлого Нины. Она сказочно разбогатела и бывшие подельники, из числа оставшихся на свободе, могли счесть себя обойденными.

Ив предпринял собственное расследование, но помалкивал в тряпочку. То ли нечего было сказать, то ли наверху приказали заткнуться и не мутить воду. Он ходил с видом человека, ищущего и не находящего повода для драки.

Памятью о Нине остался фильм. Солнце, почти скрывшееся в золотисто-розовых облаках у горизонта, океан катит чернильно-фиолетовые валы, справа вдали виднеется черная громада южной оконечности Острова. Хрустально чистые аккорды музыки дробятся, рассыпаясь, и переходят в басовитые, качающиеся ноты, словно начинает бить огромный колокол. Снизу на экран выплывают снежно белые строки:

Нина Вандерхузе

в фильме

АНГЕЛ С ЧЕРНЫМИ КРЫЛЬЯМИ

(история Наоми Вартан)

2. ЦЕНА СВОБОДЫ

Ночная гроза с ее грохотом и летучими вспышками молний отозвалась во мне приливом бодрости, какого никогда не переживал я за долгие годы заключения. Расхаживал по камере, не включая света – мне хватало непрерывного мерцания горящего огнем неба. Прутья решетки черными жирными линиями перечеркивали квадрат высоко расположенного окна.

«К чему бы мне так хорошо?»

Почему вспомнил молодость, шорох листвы в ночном саду, жаркие губы Эны, ее горячечный шепот:

– La ame to, ame… Fidelej!

Жива ли она еще? И названая дочь ли, сестра ли ее Реджина – вторая моя любовь – я не мог представить ее усталой пожилой женщиной. Чеканно ясно видел в памяти юное смеющееся личико, хотя минуло уже без малого полвека. Мне семьдесят три года, из них последние семнадцать я провел в тюрьме. Тюрьме особенной. Одна камера, маленький дворик для прогулок, охрана, все ради одного человека – меня. Государственный преступник номер один.

Вчера я окончил свои записки, и у меня забрали последние листы. Их всегда отнимали, когда набиралось больше десятка, хоть я и просил оставлять побольше – иначе мне трудно следить за ходом повествования. О таких вещах, как газеты и радио я позабыл давно. А ведь есть еще видео, для огромных залов на тысячи мест или домашнее, когда экран у тебя на столе – последняя новинка, мне уже незнакомая. Охрана посмеивалась над моей отсталостью, а я жадно ловил их случайные проговорки. Старался составить для себя картину происходящего вовне. Характерно, что слово Остров все еще имело вполне определенное значение: враг.

Книги мне давали, но лишь на исторические темы, или душещипательные романы. И мне доставало времени копаться в воспоминаниях. Два года назад я решил делать записи и попросил перо и бумагу. Против ожиданий мне не отказали, и с той поры я заново проживал свою жизнь. События, страны, города, любимые люди. Враги. В часы, что я проводил за письмом – я был свободен. Теперь же моя вторая, призрачная, отраженная от настоящей жизнь закончилась. Словно упал с плеч невыносимо тяжелый груз.

Утром, вышагивая по непросохшим плитам дворика, я взглянул в белесое небо, привлеченный нарастающим мерным гулом. Верхушки деревьев возвышались над пятиметровой стеной – сколько лет им понадобилось, чтобы так подрасти! В моей голове привычно сложился очередной план побега. Гимнастика ума. Давняя и единственная попытка, в начале моего заключения, окончилась неудачей. В пятьдесят шесть я был еще достаточно крепок. А теперь у меня попросту не хватит сил.

Раскатисто вибрирующий звук нарастал. Шесть самолетов шли ниже облаков, держа направление на запад. Грациозные четырехмоторные машины. Краса, сила, мощь и блеск Эгваль – неблагодарной моей родины.

Скрылись, растаяли, оставив после себя замирающую дрожь неба. Всходящее солнце затаилось в ветвях дерева за высокой стеной и отразилось в лужице воды на стыке серых цементных плит, которыми был вымощен двор. Я стоял над слепящим осколочком неба. Мысли смешались, и я не сразу услышал охранника, оповещавшего меня, что прогулка закончена досрочно. Он удивленно дотронулся до моего плеча – я только равнодушно кивнул ему. При чем тут прогулка? Закончилась жизнь. Мне было легко и покойно. Сейчас отведут в какой-нибудь закуток и этот парень или кто другой выстрелит мне в затылок.

Но я ошибся. Привели в тесный кабинет начальника тюрьмы (непыльная работа – стеречь меня одного, отчего же так седа его голова?), там был еще один тип, лысый как тыква, оказалось – врач. Осмотрел меня, прослушал, поцокал языком.

– Не так уж плох для своих лет.

– Веду размеренный образ жизни без излишеств и волнений. Спасибо за этот курорт.

– Психически тоже здоров. Завидую.

– Хотите, поменяемся местами?

Он хмыкнул, оборотился к начальству.

– Можно отправлять.

Кованого железа ворота, через которые я вошел семнадцать лет назад, с тягучим лязгом отъехали в сторону. Я не мог сделать шага, переступить через вмурованный в камень направляющий рельс, по которому только что проехались скрипучие ролики. Свободен?!

Серый закрытый автомобиль стоял напротив, рядом с ним меня ожидали двое. Подбодрили:

– Смелее, Гариг! Смелей!

Я вышел к ним, как во сне. Меня поддержали под локоть, усаживая, захлопнули дверцу. Шофер, не обернувшись на меня и сопровождающих, плавно тронул с места.

Я не сознавал течения минут, смотрел и не видел, куда везут. Даже, когда, также бережно поддерживая, повели по зазвеневшему под ногами легкому трапу самолета, ни о чем не думал, только отмечал уголком сознания малозначительные для любого другого детали. Оказывается, сапоги армейцы больше не носят. Вместо них – высокие ботинки на шнуровке. И звук шагов получается другой.

Все совершалось быстро, со взлетом не медлили. Не больше часа назад я провожал взглядом летящие самолеты, не ведая, что дорога моя ведет следом. Этот самолет был двухмоторным, небольшим, скоростным. Двое моих сопровождающих заняли кресла впереди и позади меня, в приоткрытую дверь кабины я видел спину пилота. Один раз он бросил нервный взгляд на часы.

Внизу уплывали назад гряды облаков. Полуослепший от слез я не отрывал глаз от иллюминатора. Мои спутники молчали. Кто-то из них дал мне термос с горячим какао. Я сжимал его в руках, забыв отвинтить крышку. Мысли мои вдруг отделились от чувств.

Я тихо плакал, а внутри меня другой человек – по-прежнему молодой, не тот жалкий старик, каким я стал, размышлял холодно и спокойно. Меня обхаживают, сдувают с меня пылинки… Пилот гонит машину с наибольшей скоростью. Что стряслось? Кому-то я нужен и этот кто-то занимает высокий пост. Когда через полтора часа мы заложили круг над бескрайним водным зеркалом, заходя на аэропорт Майи и впереди показался Великий город, я уже знал половину ответа.

Встречали нас так же деловито. На радиаторе великолепного авто я увидел вензель «А.С.» – моя догадка подтверждалась. Сопровождающие предложили мне сесть в машину, но я не торопился. Не спеша, отвинтил пробку термоса, который до сих пор держал в руке, отхлебнул приличный глоток горячего шоколада. Аккуратно завернул пробку и отдал термос одному из провожатых – держи мол, что мнешься без дела. Никто не наорал на меня, не стал, торопя, подталкивать взашей.

– Едем, что ли… – мне понравился звук собственного голоса, оказывается, я вполне владею собой.

С таким же спокойным достоинством я вышел из лифта в Доме власти. Дверь в кабинет была демократично отворена, но мои спутники тихо ретировались, оставив меня одного. Я задержался на секунду (просто так – момент требовал) и вошел.

Человек, сидевший за столом, щелкнул выключателем, гася маленький экран, и поднял голову. Долговязый, мосластый, наполовину седой, но без намеков на лысину. Немного великоватый нос нависает над толстыми губами, которые тут же растянулись в добродушной улыбке. Но карие глаза под сильно выступающими надбровными дугами смотрят сурово. Я услышал глуховато рокочущий голос:

– Добрый день, Натаниэль. Давно не виделись.

Он встал мне навстречу, широкий в плечах, все еще по-молодому ловкий, симпатично некрасивый. Семнадцать лет назад с легкостью необычайной он парировал мой долго лелеемый замысел сыграть в политической жизни Эгваль ведущую роль. Тогда ему, темноволосому, энергичному, гениально и коварно красноречивому было тридцать восемь. Сейчас же он был лишь на год моложе того военного министра, которого отстранил, опираясь на голоса большинства депутатов Народного конгресса, арестовал и отправил в бессрочное заключение.

– Здравствуй и ты, Ар Солтиг. Коли не шутишь.

Я без приглашения уселся в кресло у окна, а правитель Эгваль следом молча плюхнулся в свое, жалобно заскрипевшее под его поджарым задом.

Я выслушал главу Эгваль, настороженно ловя каждое его слово.

– Такие дела, – закончил он краткий экскурс в новейшую историю Мира. – Добавьте ко всему, что уровень жизни в Эгваль сейчас вдвое выше, чем на Острове. Там кое-где еще ездят на стиксах! Объясняют собственную отсталость всемерной заботой о природном балансе, хвалятся развитым общественным транспортом…

И перебил сам себя:

– Вы устали, Нат! Кофе с коньячком?

– Без. Ты забыл, что я много лет вел здоровый образ жизни. Могу с самой малости сильно опьянеть.

Он неожиданно смутился. Встряхнул головой, седоватый чуб съехал на сторону и Солтиг быстро поправил его рукой. Великий вождь чувствителен к своей внешности…

Кофе у Ара получился на славу, о чем я сразу ему сказал:

– Ты не пробовал поменять профессию? Держать кофейню, а?

Он рассмеялся в ответ. (Хорошо в юности иметь такого приятеля. Кутили бы, по девкам бегали и… Чепуха. Враг…)

– Считаете – это удалось бы мне лучше?

– Ты наворотил дел. Повторил ошибку Ури Ураниана, которую тот не успел совершить – его убили. Знаешь, кто был Ури?

– Разумеется, – отмахнулся презрительно. – Но убить меня значило бы войну не предотвратить, а вызвать. Я – из народных любимцев, и мертвый оказался бы для Хозяйки хуже живого. Теперь время пришло, плод созрел. Мы спокойно отобрали у нее Гану, крепко прижали Норденк, Тир, как всегда нейтрален – все побережье напротив Острова – наше. Обошлись малыми потерями. Войны легко выигрываются с помощью сверхперевеса сил.

Я пропустил мимо ушей его похвальбу. Эна жива и все еще у власти! Правда уже много лет не показывается на публике. Солтиг считал это следствием тяжкой болезни, медленно, но верно ведущей владычицу Острова в могилу. Соответственно и выбрал момент для нападения, когда решил, что физические и душевные силы Хозяйки на исходе. И, похоже, промахнулся. Несмотря на преклонные годы, все так же тверда ее рука на кормиле власти.

Солтиг показал мне фотографию, сделанную его агентом прямо на заседании Госсовета. Разведчик явно спешил сообщить нечто важное, но на связь больше не вышел. А пленку обнаружили в условленном месте в закладке на обочине дороги из Вагнока в Лейну.

Я пристально разглядывал снимок, сделанный шестнадцать лет назад и, кроме Эны, сидящей во главе длинного стола, не нашел на нем знакомых лиц. Изображение было не вполне резким и не позволяло разглядеть морщины на шее, набрякшие веки – неизбежные признаки возраста. Эна выглядела издали такой же молодой, как в то незабываемое далекое время… Разве что лежал на ее усталых плечах груз несбывшейся мечты – ведь она жаждала править Миром! Увы. Не по рту кусочек. Но отбивалась от натиска Эгваль она, судя по всему, умело. Солтиг хорошо скрывал свое беспокойство затяжкой войны, но, по-моему, уже понял, что увяз серьезно.

В отличие от Эны он был правителем выборным, и власть его нуждалась в регулярной подпитке поддержкой народа через депутатов Конгресса. Потеряй Солтиг в нем большинство, и он станет правителем легковесным, чьи приказы будут негласно саботировать, дожидаясь истечения срока его полномочий. А там появиться на трибуне новый говорун и симпатии масс отойдут к нему. Солтиг держался уже четвертый срок, дважды ради его переизбрания принимались поправки к конституции, чтобы можно было выполнить волю народа, как он с гордостью мне заявил. Теперь же препоной на торной дороге встала ветхая старушонка. Почему она не капитулирует? Этот невысказанный вопрос Солтиг адресовал мне.

Он не смог понять, что Эна до самой смерти своей останется живой богиней, так уж сумела себя подать. Править полстолетия – поразительное деяние, недоступное человеку, если в нем не видят некий символ, олицетворение власти, одушевленную волю миллионов людей. Как я понял, не было даже попыток покушений, немыслимым казалось поднять руку на Хозяйку. Но недалеко время, когда народ Острова станет учиться жить без нее.

Невесть откуда всплыли давно погребенные в памяти ее слова:

– Умру, так сожгите мое тело, и прах развейте над морем. Пусть стану всем – волнами, ветром, облаками в небе.

Когда и где это было? Я не помнил. А слова, ее и мои, продолжали звучать.

– Люблю смотреть на воздушные замки…

– Ты, наверное, хочешь летать, Эна. Как птица.

– Нет. Выше. Птицам не достать. Когда…

– Что, Эна?

– Ничего. Замечталась, прости… Так обещай исполнить мою просьбу?

Она закинула голову, щурясь. Кучевые облака, темные снизу и залитые светом сверху, вздымались в небе. Провалы и впадины между высокими башнями, обманчиво незыблемыми, а на деле изменчивыми, играли переходами всех оттенков молочно-белого, кремового и серого цветов.

Было ли? Или мне приснилась вся моя жизнь?

Ар Солтиг терпеливо ждал ответа. И я не стал с ним церемониться.

– Народный любимец, говоришь? Ждешь, что уговорю Хозяйку, по старой дружбе, не отрывать тебе яйца? Она и слушать не станет. За все годы не поинтересовалась моей судьбой, а захоти – выручила бы!

Ар Солтиг наклонился мне навстречу, сказал вкрадчиво:

– Ну-ну, не волнуйтесь так. Не могла она вам помочь. Вы же умерли.

– …

– Обезображенный взрывом труп видело множество свидетелей. Отважный был человек, не сдался, подорвал себя гранатой…

Я пожалел, что не смогу задушить его.

– Так… не было приговора?! Суд тоже был комедией для меня одного? Ты гноил меня заживо…

Солтиг мягко улыбался.

– Судить вас? Публично? При той массе сторонников, что у вас были? Вы же не мальчик, Нат! А политика – игра грязная. Я тихо стащил одну фигуру с доски и спрятал в карман, – он принужденно рассмеялся.

Что-то его тревожило, факт.

– Ты все еще собираешься форсировать Пролив? Или ищешь, как прилично закончить партию в ничью?

Он нахмурился.

– У нас огромное преимущество в воздухе. Перетопим постепенно их флот, порушим мосты, дороги, аэродромы, линии электропередач… Современный город долго не протянет без воды и света, и Вагнок уже сейчас – на грани выживания. Но, отдаю должное твоей бабке-ёжке, оказались припрятаны у нее тузы в рукаве. Совершенно неожиданно мы стали терять над Вагноком много бомбардировщиков – до трети машин. Пилоты чуть не взбунтовались, отказывались от вылетов. Вот…

Ар Солтиг положил передо мной еще одно фото: странного летательного аппарата – похожего на торпеду самолетика с кургузыми крыльями.

– Ракетный самолет. Горючее – керосин плюс кислота. В носовой части (обтекатель сбрасывается после старта) блок из тридцати стволов для запуска реактивных снарядов. На высоту в одиннадцать километров взбирается за минуту, наводка на цель – по радио. Потом пилот берет управление на себя, ведет огонь и катапультируется вместе с герметичной кабиной. Двигатель опускается на отдельном парашюте для повторного использования. Да-да, вся конструкция планера – целиком из дерева и служит только один раз! Очень дешевое оружие. От взлета до спасения пилота – четыре минуты. Отчаянным фанатикам этого хватает, чтобы чинить нам заметный урон. Некоторые взрываются на старте, другие гибнут при таране, расстреляв боекомплект.

– Увязли вы все, – я не скрывал злорадства.

Солтиг хмурился все больше.

– Только пауза. Для подготовки второго этапа операции, – он тряхнул чубом. – Что вы уставились на меня?

– Просто так. Хобби у меня – глазеть на негодяев. Знал бы заранее, кто ты есть, удавил бы гаденыша.

– Вы проиграли, я выиграл. Для борьбы за власть вы оказались слишком честны и прямолинейны, – он ернически развел руками. – А сейчас эти качества помогут вам. И мне. Вы сможете убедить Хозяйку прекратить бесцельное сопротивление, избавить оба наших народа от дальнейших жертв. Я гарантирую ей уважительное отношение и возможность спокойно закончить свои дни.

Лицо его посерело, он с заговорил медленно, с расстановкой:

– Некоторые ее поступки изначально неразумны и продиктованы эмоциями. Бессильной злобой, короче. И, впоследствии, только осложнят дело…

Он включил видео. Я старался не выказать удивления тем, как усовершенствовалось это чудо техники. Голубой экран мигнул, заставка сменилась картиной, показывающей сильно разрушенный район Вагнока. Перекресток, два многоэтажных здания с наполовину обвалившимися стенами, посередине высится столб с перекладиной в виде креста и на нем висит распятый человек. Изображение приблизилось, и я увидел, что жертва – худенькая девушка, тело которой едва прикрывали остатки пилотского обмундирования. Я успел заметить, что руки ее не прибиты, а привязаны к перекладине. Девчонка была еще жива – приподняла с усилием голову и вновь уронила на грудь.

Ар Солтиг шумно выдохнул сквозь сжатые зубы.

– Летчица. Из тех, кто бомбил Вагнок вчера. Успела выброситься с парашютом, когда самолет развалила на части одна из воздушных торпед. Попала в плен, – он комментировал происходящее на экране ровным, глуховатым голосом. – Лейтенант ВВС, двадцать четыре года. Моя дочь – Тина Солтиг.

На экране сменялись катастрофические панорамы Вагнока.

– Они крутят этот сюжет каждые полчаса. Потом показывают Тину…

– Может, она уже…

– Нет! Сейчас увидите сами.

Снова появилось изображение креста с распятой на нем Тиной Солтиг. И опять средний план сменился крупным. Девушка была очень похожа на отца, но каким-то странным образом его черты, соединившись в лице дочери, создавали впечатление уже не грубости, а красоты. По подбородку Тины тянулись две темные полоски – подсохшие струйки крови, вытекшие из прокушенной нижней губы.

– Большой глупостью было с твоей стороны отпускать ее в действующую армию. Теперь ничего не поделаешь. Годы, понимаю, не сказались на неукротимом нраве Хозяйки и твоя дочь обречена.

Ар ударил по клавише, экран погас.

– Хозяйка ответит за зверское обращение с пленными! Тина – не первая ее жертва.

– Ты, давай, определяйся. Или мирные переговоры или отчаянный штурм Острова, горы трупов… Конгресс тебя по голове не погладит.

– В самом начале конфликта я приказал отключить подводный кабель от общего ретранслятора, чтобы передачи Острова не влияли пагубно на население. Но расправу над Тиной увидят все! Народ Эгваль – незлобив, но такого не простит. Любые жертвы станут оправданы, чтобы предать Хозяйку суду. Так что, отправляйтесь к ней, Натаниэль. Передайте: жизнь Тины – гарантия личной безопасности Хозяйки, когда мои армии высадятся на Остров. Я дам вам самый скоростной из моих самолетов…

Я перебил грубо:

– Можешь не стараться.

Солтиг очень хорошо владел собой. Ровно так, приветливо поинтересовался:

– Почему, Нат?

– Сколько мне лет? И сколько еще осталось? Ты украл мою жизнь! И жизнь моих близких. На седьмом году заточения меня оповестили о смерти жены, к тому времени Лида была мертва уже четыре года! Моя дочь исчезла, судьба ее неизвестна. И, после всего, ты просишь меня заняться спасением молодой идиотки, решившей стать героиней. Дай ей свершить свой подвиг! А мне достаточно одного дня, что я провел на свободе. Можешь скомандовать своим псам, чтобы меня пристрелили.

Ар Солтиг встал, подошел к окну.

– Идите сюда, Нат. Смотрите. Прекрасный день. Город под солнцем, облака в небе, лиман синеет вдали… Кто знает, может вам суждено жить до девяноста? Для своих лет вы сохранили прекрасное здоровье. Этот день – не последний. А за каждый год лишений я заплачу вам миллион реалов, если справитесь с поручением. Что до дорогих вам людей,… то Лида Гариг умерла от инсульта. Дочь ваша, похоронив мать, уехала с очередным ухажером. Не высматривайте злых козней там, где их нет. Я не работаю с бесконечно малыми величинами, для меня значимы только вы. Если хотите, прикажу разыскать Аниту. Непростая задача в стране с миллиардным населением, но для вас постараюсь. Теперь согласны?

Он умел уговаривать, сладкоречивый дьявол.

– Черт с тобой. Да. Кабель подводной связи отключен?

– Только не от моей линии. Но ответов я не получаю с начала конфликта, хотя проходит сигнал «сообщение принято».

– Ты, вроде, и войну объявить забыл?

– Рыцарство нынче не в моде.

Солтиг снова включил видео, пробежался длинными пальцами по клавишам – я постарался запомнить последовательность действий. Клавиатура была алфавитной – тоже новшество, позволяющее передавать прямой текст, без кодировки.

АР СОЛТИГ К Н. ВАРТАН

АР СОЛТИГ К Н. ВАРТАН

– Как видите, – скривился Солтиг, – их светлость не изволят отвечать.

– Ты не так начинаешь. Скажи, что раскаялся в ошибке, сдаешься, готов платить репарации…

– Не до шуток, Нат, – его седеющие брови сошлись на переносице.

НАТАНИЭЛЬ ГАРИГ К ЭНЕ ВЭЛЛИ

Пауза длилась двадцать минут. В углу экрана сменялись цифры: время по поясу Эгваль.

ЧЕЛОВЕК С ТАКИМ ИМЕНЕМ ДАВНО УМЕР.

Я ЖИВ. БЫЛ В ЗАКЛЮЧЕНИИ ДО СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ. ГОВОРЮ ИЗ РЕЗИДЕНЦИИ СОЛТИГА

Экран мигнул, появилась заставка с изображением знака солнца и надписью:

СЕКРЕТАРИАТ ЕЕ ВЫСОЧЕСТВА

Перейдите на фоносвязь

Одновременно загорелся красный глазок на вделанном в крышку стола телефоне. Подчинившись взгляду Солтига, я взял трубку дрожащей рукой. Тишина, шорохи… В трубке запищало, приятный баритон сказал:

– Личный секретарь ее высочества Валентин Эйс. Изложите ваше сообщение.

– Меня зовут Натаниэль Гариг, в тридцать пятом я был хозяином Тира, впоследствии стал военным министром Эгваль. Семнадцать лет назад власти инсценировали мою смерть, и до вчерашнего дня я был отрезан от мира. Говорю из кабинета Ара Солтига, он сейчас находится рядом со мной.

– Прошу подождать. Я доложу.

Последовало молчание, затем далеко-далеко кто-то коротко вздохнул, взяв трубку.

– Татуировка,… какая у тебя?

Голос – единственное, что не меняется в человеке, сколько бы безжалостных лет не прошло. Боже мой, Боже!

– Тир… тридцать шесть сто сорок два… – язык меня не слушался. – Эна! Это ты, Эна?!

– Se. Antemo venej. Я жду тебя. Поспеши.

Щелчок, короткие гудки. Заставка на видео сменилась руинами Вагнока.

Я сидел в кресле правителя Эгваль. Солтиг склонился надо мной.

– Ну-ка, глотните!

Коньяк обжег мне горло.

– Не вздумайте помереть у меня на руках!.. Вы так разволновались, что я забыл включить громкую связь. Что ответила Хозяйка?

– Была очень кратка. Требует меня к себе.

– То, что надо! Поезжайте. Что вы так глядите?

– …Я расстался с ней сорок семь лет назад. С той поры мы не общались. Когда судьба забросила меня в политику, и я стал военным министром – обменялся с нею посланиями, но встретиться не успел. А теперь не хочу. Страшусь…

– Чего, Нат? Сегодня вы узнали, что жива та, кого вы любили. Чего бояться?

– От нее остался только голос. Я не узнаю ее, не узнаю,… не хочу…

– Я понял. Увидеть вместо запомнившейся вам прекрасной женщины дряхлую развалину… К тому же она старше вас на пять-шесть лет. Так должно быть, если она, в самом деле, Наоми – бывшая любимица Великого Ваги, а не подстава взамен. В любом случае… я вам глубоко сочувствую. Но, – добавил он непреклонно, – придется вам через это пройти. Такая цена у вашей свободы.

Личный лайнер Солтига доставил меня в аэропорт Ганы, где уже стоял наготове самолет, присланный Хозяйкой. Не такой роскошный, но более быстрый. Офицер эльберо, подтянутый и сдержанный проводил меня в салон, и мы поднялись навстречу закату. Остров ждал нас. Ждал меня. А я, словно галлюцинируя, тасовал в памяти события, как сегодняшние, так и очень давние и дивился нелепому, но логичному выводу из всего, что мне довелось узнать и пережить.

Время пролетело незаметно, самолет слегка дрогнул, когда шасси коснулись взлетно-посадочной полосы, а я все сидел, вцепившись в подлокотники…

– Трап подан, господин Гариг. Вас ждут!

Стояла глубокая, сыплющая мелким дождем ночь. Минна и Обо скрылись за тучами, не в силах пробить своим светом их черный покров. Я осторожно спускался по трапу, сопровождающий офицер держал над моей головой зонт и уважительно поддерживал меня под руку. Я принял его заботу, хотя она была мне неприятна. Последняя ступенька и я встал на скрытую мокрым бетоном землю Острова. Я вернулся… День в день спустя сорок семь лет.

Меня встречали. Несколько темных силуэтов в тусклых синих лучах прожектора казались привидениями. Сходство увеличивали плащи с капюшонами, почти скрывающими лица. Одна из фигур, ниже остальных ростом, нерешительно двинулась мне навстречу и у меня начало щемить сердце от жалости и понимания. Моя необычайная, странная догадка верна – сокровенная тайна Хозяйки раскрыта.

3. НЕБЕСНЫЙ МЕЧ

Умирать Тине совершенно не хотелось. И, вообще, все было не так. Не проходила перед глазами прожитая жизнь, не испытывала Тина и экстатического восторга, делающего человека равнодушным к своей участи. Тело пробирал озноб – утро задалось промозглым и пасмурным. Поднимая голову, чтобы увидеть в сиреневых облаках желто-розовые щели рассвета, Тина упиралась затылком в столб, к которому была привязана.

Она не висела, а стояла, упираясь ступнями в прибитый к столбу брус, соскользнуть с которого не позволяли ремни, надежно фиксирующие лодыжки и колышек, вбитый в столб между ее ног. Разведенные в стороны руки, притянутые к поперечной перекладине, сильно затекли. Поразмыслив, Тина решила, что казнь на кресте только так и должна выглядеть. Глупо думать, что вес человеческого тела удержат руки, разведенные под прямым углом к корпусу. Представить себе вырожденный параллелограмм сил, так сразу поймешь, что руки попросту вырвет из туловища.

«Какая чушь собачья лезет в голову! Мне совсем не страшно, только жутко неудобно и стыдно. И я все еще надеюсь… Они знают, кто я. Знают. Знают! И просто пугают, давят на психику…»

Из обмундирования на ней остались брюки, да синяя рубашка с оторванными пуговицами. И носки. Унты и куртку забрали, когда готовили расправу. Тело постепенно деревенело, вбирая в себя холод. «Солнце взойдет, согреюсь. До сих пор жалко куртки. Почему меня волнует такой пустяк?… А еще то, что хочу помочиться…»

Тина была одна, высоко над разбитой мостовой среди мертвых домов с выбитыми глазницами окон. Стыдиться некого, но она решила потерпеть немного: скоро станет теплее. Солнце просвечивало сквозь тучи и ее сомкнутые веки оранжевым пламенем. Так вчера горел Вагнок.

Их эскадрилья пробилась к городу на исходе ночи и пожары, зажженные предыдущим налетом, позволяли легко ориентироваться при выходе на цель. Глядя на множество огней внизу, Тина впервые чувствовала что-то вроде жалости к жителям города. Ее экипаж, как всегда работал слаженно, готовясь положить бомбы на электростанцию, уже дважды выводимую из строя и восстанавливаемую упорными защитниками города. (Вспомнились видео из Вагнока: бездумно веселящиеся люди на ночной площади, полнейшая уверенность в своей правоте и несомненной победе. На майке маленькой девочки, восседающей на плечах отца, нарисован круг мишени и написано: «цель». Неужели так велика власть Хозяйки над народом Острова? В Эгваль рассчитывали, что режим ее падет вскоре после начала боевых действий. Но, шел уже четвертый месяц войны, и сокрушительные поражения пока не пошатнули власти престарелой правительницы…)

Тина успела заметить рвущийся навстречу огненный хвост самолета-ракеты, но не запомнила больше ничего. Пришла в себя, уже падая в ночном небе на неудержимо надвигающуюся землю, щерящуюся разбитыми стенами зданий. Приземлилась очень удачно. Чуть в сторону – и зацепилась бы куполом парашюта за оголившуюся арматуру высотного дома. Тогда точно убилась бы. А так все обошлось, и через пять минут Тина была в плену.

Напряженные лица, грубые голоса, хватающие ее руки. Не запомнила, кто ее допрашивал, назвала свой личный номер и воинское звание. По документам она была Тина Рич, этого и решила держаться. Обычный пилот, незначительная персона…

Хотелось надеяться, что ее отправят в лагерь для военнопленных, но вспомнились гневные слова отца в адрес островных варваров… и худшие опасения Тины сбылись. Ей просто и буднично сказали, что сейчас казнят. Сорвали унты, куртку. Тина, потеряв голову, какое-то время отчаянно сопротивлялась. Ее уложили навзничь, стали вязать руки. Ожидала, что будут насиловать и только, когда крест стали поднимать для установки, Тина поняла, что с ней сделали.

Закричала:

– Звери вы!

Одна из темных фигур внизу коротко бросила в ответ:

– Тебе тоже есть название…

Ару Солтигу уже приходилось читать это бессюжетное, бесформенное сочинение, авторство которого молва приписывала Хозяйке. Нехотя раскрыл томик в коричневом переплете, на обложке вытиснено «Tongani». Ни портрета, ни даже имени автора в книге нет. Титульный лист цепляет глаз черными буквами:

TONGANI

Речения

Остальные страницы содержат текст, слева на тонго, справа перевод. В конце труда помещен словарь тонго и грамматика на десяти страничках. «Варварские языки всегда просты». Что-то неверное почудилось ему в этом рассуждении, но он никак не мог понять что. Со вздохом листнул наугад.

Ангелоподобная фигура – не мужчина, не женщина, парит над землей. «…Duo simlo dezi de duo anoche flugi lev homo mentano per voto naturo: dezo antanano e dezo vero».

«…Два сходных между собой желания, как два невидимых крыла, поднимают душу человеческую над остальной природой: желание бессмертия и желание правды».

«Cho praato tonges… – Кто-то из древних сказал…»

Книга изобиловала рисунками. В основном черно-белые гравюры, содержания иногда загадочного, иногда жутковатого. Вот целая страница заполнена ритмичным сложным узором, его крупные фрагменты таинственным образом повторялись во все более мелких его деталях.

«Ничтожная часть безмерно сложной гармонии мира…». Слово «мир» автор употреблял со строчной буквы, имея в виду нечто большее, нежели колыбель человечества, единственную планету вселенной, где живут люди.

А следующий лист – цветная иллюстрация, выглядел окном, открытым в пейзаж неправдоподобной красоты, от нее щемило сердце. На лоне цветущей всеми красками природы – группа обнаженных женщин и мужчин. Подобных рисунков, демонстрирующих совершенство человеческих тел, было в книге множество.

Через несколько страниц – черно-белая картина: три скелета на фоне разверстых могил беседуют, весело скалясь.

«…Нелепый обычай брать в бою пленных, содержать их, кормить и лечить, даже в ущерб своим воинам, имеет рациональную основу, – витийствовал далее анонимный автор. – Она лежит в подавленном ныне человечеством каннибальском инстинкте: пленники – суть мясной скот. Но раз мы давно похоронили в себе этот атавизм, содержание военнопленных потеряло смысл.

Проявить добрую волю и вернуть врагу его солдат? Возможно, враг ответит тем же и ваши, и его воины снова пойдут друг на друга. И, благородством сторон, ужас войны продлится долее. Пока не поредеют армии, не покроются несжатые поля гниющими трупами, а оставшиеся живые на пепелищах будут завидовать мертвым. Так не бери же в полон никого, закрой свою душу для жалости и убей каждого, в ком видишь врага. Тогда скорее минет бедствие войны…»

Следующая картинка-схема снабжена циничной подписью: «Современная война по масштабам участия в ней человеческих масс требует и равных по мощи средств истребления оных. Фабрика смерти». Сжато пояснялось, как быстрее и дешевле всего уничтожить миллион (и больше!) человек, как следует утилизировать трупы и в какой предварительной психологической подготовке нуждается персонал, обслуживающий этот адский конвейер.

Солтиг помедлил, прежде чем перевернул следующий лист. Художник был явным садистом. Гора спрессовавших друг друга мертвых тел, мужских, женских, детских. Вытекшие глаза, согнутые под невообразимыми углами конечности…

«Пример плохой работы», – хихикала надпись внизу рисунка. – «Пропускная способность печей оказалась недостаточной».

«…Некоторые скажут: путь не по душе нам, укажи другой. Пожму плечами… Что поделать, когда все богатство человеческой психики с ее бездной чувств и переживаний держится на двух элементарных постулатах. Если человек не воюет или не трудится в поте лица, добывая свой хлеб, то он перестает понимать, зачем живет и сходит с ума».

Взгляд Солтига скользнул на соседнюю страницу: «…Бог положил пределы народам, повелев жить, не преступая границ».

«Вот к чему вела ты, хитрая пацифистка! Огреть читателя по мозгам, поразить ужасом и тут же предложить готовый ответ: живите, где живется, не рыпайтесь, и мир будет вам наградой за тяготы вашей жизни…»

Но автор ехидно опровергал собственное логическое построение: «Пауки в банке – случай полностью отвечающий высказанному выше императиву. Так что, не ждите ответа, не знаю его».

И вновь картина сказочной красоты. Ночь, в фосфоресцирующих облаках светится ближняя луна. Что за краски, черт! Вся страница излучает мягкий свет.

«Meznocho.   Полночь.

Steli.              Звезды.

Herbterano.   Степь.

Obo.             Луна.

Ankino.       Неподвижность.

Ansonano.  Тишина».

Как прекрасен мир. А душа человеческая, способная вместить все это величие и красоту в себе? Ар Солтиг с треском захлопнул книгу и швырнул на полку над своим столом.

Плод извращенного, больного ума. Нельзя это читать. Год назад он провел в Конгрессе закон, запрещающий распространять «Tongani» в Эгваль. Но контрабандные экземпляры то и дело всплывали в кругах попусту умствующих интеллигентов. Хорошо еще, что типографская техника Эгваль не в состоянии повторить этот шедевр полиграфии – некоторые картины в «Tongani» были не только цветными, но и объемными. Старинные технологии, черт подери…

Да, но какое же решение принять? Он отправил Гарига на Остров, не имея четкого представления, зачем это делает. Сейчас на пользу любое обогащение сложившейся ситуации новыми элементами. Глядишь и родятся какие-то комбинации, ходы… А пока путь один – продолжение войны. И… в Вагноке умирает Тина. Как не хотела она оставаться бледной тенью великого отца. «Я – тоже личность, у меня – своя жизнь…» Он никогда не подавлял ее бунта, стараясь лишь незаметно направить его в безопасное русло. Тина не стала изнеженным цветком, счастливо избежала модного у молодежи увлечения наркотиками. Окончила университет в Норденке, потом ее увлекла авиация. И он ей не мешал, Хотя были минуты, переживал за нее. Вспомнить хотя бы тот случай…

Ему тогда доложили, что связь с самолетом Тины потеряна через сорок минут после взлета. Последние секунды перед тем, как исчезнуть с экрана аэродромного радара, двухместный тренировочный самолет круто снижался, стремительно теряя высоту.

Ар Солтиг в ту ночь не сомкнул глаз, ожидая известий. Только под утро спасатели обнаружили место катастрофы. Машина срезала крыльями тонкие деревья подлеска, врезалась в землю и взорвалась. Среди обгорелых обломков спасатели обнаружили останки инструктора – летчицы с большим стажем и опытом. Солтиг всегда бывал спокоен, когда они с Тиной летали вместе.

К величайшей радости Солтига, Тина успела покинуть терпящую бедствие машину. Ночь провела неподалеку от места трагедии, закутавшись в шелк парашюта. Увидев прибывших спасателей, вяло помахала им рукой. Всю дорогу молчала, и только оказавшись в его кабинете, оттаяла и дала волю слезам.

– Марии стало плохо в полете, и она расстегнула плечевые ремни, чтобы легче было дышать. Потом потеряла сознание и навалилась телом на ручку управления. И я ничего не смогла сделать! Ничего!

Он гладил плачущую Тину по стриженой рыжей голове, утешая.

– По данным локатора у тебя оставалось не больше двадцати секунд. И ты действительно не могла ничего сделать.

Тина рассказала, как, отчаявшись выровнять машину, поняла, что сама не успевает спастись. И тогда, не сознавая, что делает, она расстегнула ремни, сбросила фонарь кабины и, встав во весь рост, дернула кольцо парашюта. Он, вывалившись бесформенным комом, тут же наполнился неистовым напором встречного воздуха. Могучий рывок выдернул Тину из кабины, она едва успела сгруппироваться, как ноги ее ударились о покрытую толстым слоем перепревшей листвы землю. Тина упала, изо всех сил потянула стропы, чтобы погасить купол. Впереди взметнулся взрыв, окатив горячей воздушной волной, от которой заложило уши.

Марию похоронили с почестями, родители ее получали теперь пенсию за погибшую дочь. А Тина пошла в боевую авиацию.

– Я вроде, как в долг живу, понимаешь?

Он не понял, но возражать не стал. А война разразилась даже быстрее, чем ее ждали. Высокомерное наставничество Острова уже сидело в печенках. Но при первых же попытках поставить правительство Острова на место они все там полезли на стену…

Показательной казнью «воздушного пирата» Хозяйка провоцирует его на поспешный, непродуманный шаг. Ни разу из Вагнока не сообщили, что схвачена дочь правителя Эгваль. Но, те из депутатов, кто видел передачу, уже поделились новостью с остальными. Теперь все ждут его, Солтига, реакции. Хладнокровно счесть Тину мертвой – так поступить он не может. И спасти ее не в силах. Но… немыслимо выставить себя перед всеми человеком бесчувственным, негуманным.

Впрочем, направил же он Гарига на переговоры с Хозяйкой. Заодно замолвить слово за Тину. И, если Хозяйка отвергнет… Что собственно? Он не предложил ей ничего, кроме мягкой капитуляции и спокойной старости. Для человека ее возраста – и этого много. Ар Солтиг признался себе, что испытывает страх. Начать военную кампанию – все равно, что войти в темную комнату. Неизвестно, что там тебя ждет. «Пока я лишь споткнулся о коврик… И стою, прислушиваюсь к тишине, пытаясь уловить затаенное дыхание противника». Вдруг Хозяйка заготовила нечто. Мало ли, что взбредет в голову человеку, которому скоро перестать жить? Уйти, громко хлопнув дверью…

Затеяв напоследок бактериологическую войну. Взрываются в воздухе контейнеры, распыляя аэрозольный туман. И куда осядет он – оттуда и начнет свое шествие черная смерть. «Я начал видеть ужасы сразу после чтения «Tongani»! Поле, устланное трупами…»

Ар затряс головой. Неужели Хозяйка решится? Она давно уж не та симпатяга, по которой все сходили с ума. Ей под восемьдесят – старуха, развалина. Ведьма… Она вполне может захотеть провалиться в тартарары, утянув всех за собой…

Тина! Он включил видео. По-прежнему высится крест среди руин… Впился глазами в экран. Кадры, что видел сейчас, в точности повторяли прошлые. Демонстрировалась запись. Почему? Тины уже нет? Где торжествующий комментарий, предупреждения каждому, кто посягнет?.. Хозяйка не откажет себе в удовольствии показать ему мертвую дочь. Или?

По времени – Гариг уже должен прибыть на Остров. Он остался таким же противным, каким был всегда. Тюрьма, перспектива пожизненного заключения его не сломили. Это наглое «ты» главе Эгваль! Пытался поставить себя в разговоре на первое место,… приходилось терпеть, сдерживаться.

Терпение. Несмотря на муки оскорбленного самолюбия – чувства, почти забытого им за годы политических побед, еще раз терпение. Хозяйка говорила с Гаригом! Вскоре он увидит ее – лучшего из правителей, о котором народ знает лишь то, что он существует. Такую характеристику сама себе дала когда-то. Лицезреть ее светлое высочество (чертова бабушка!) допущен узкий круг приближенных. Остальные смертные довольствуются чтением указов на страницах официальной периодики. А кому лень читать, тому дикторы столь же официозного видео Острова разжуют попонятнее и вложат в тупые башки.

Он, всеми признанный лидер Эгваль, ничем не отличается в этом плане от остального быдла – Хозяйка иногда снисходила до прямого общения с ним, но исключительно гладкими фразами на экране видео. С начала войны и вовсе не удостаивает ответом.

АР СОЛТИГ К ХОЗЯЙКЕ ОСТРОВА. ПЛЕННАЯ ТИНА РИЧ ПОДВЕРГАЕТСЯ МУЧИТЕЛЬНОЙ КАЗНИ, СЦЕНУ КОТОРОЙ РЕГУЛЯРНО ТРАНСЛИРУЮТ НА ЭГВАЛЬ. ОТ ИМЕНИ НАРОДА ЭГВАЛЬ ПРОШУ ВАС ПРОЯВИТЬ МИЛОСЕРДИЕ. ИЗВЕСТНА ВАША СУРОВОСТЬ, НО ДОБРОТА ЛИШЬ ПОДЧЕРКНЕТ ВАШЕ ВЕЛИЧИЕ.

Прозрачная лесть. Он сам вполне клюнул бы на такое. Но Хозяйка – человек непредсказуемый, легко может приказать быстрее умертвить Тину. В ее понятиях – сойдет за гуманизм.

На экране возник ответ:

НАЗВАННАЯ ОСОБА НОСИЛА ДРУГУЮ ФАМИЛИЮ, О ЧЕМ Я УЗНАЛА С ОПОЗДАНИЕМ. ЧАС НАЗАД АЛЕВТИНА СОЛТИГ СКОНЧАЛАСЬ. НИ В ЧЕМ НЕ УРОНИЛА ОНА ВАШЕГО ИМЕНИ – ВЫ ПРАВИЛЬНО ВОСПИТАЛИ СВОЮ ДОЧЬ. С ИСКРЕННИМ СОЧУВСТВИЕМ, Н.ВАРТАН

Солтиг вскочил, яростно занес над экраном сжатые руки. Но остановился, глядя, как вновь проступает на нем измученное лицо Тины. Через минуту изображение стало медленно гаснуть, Тина исчезала, уходила навсегда.

…Утренняя зябкая прохлада сменилась теплом. Облака давно растаяли, и небо висело над Тиной громадной чашей. Солнце высушило одежду, и Тина вдруг подумала, что влага, уходящая из ее тела вместе с потом и мочой – ничем не восполняется. Когда с синих до боли небес обрушится дневная жара, тогда придется отведать страданий в полной мере. Уже сейчас вынужденная неподвижность затекших членов превратилась в пытку. Стала напоминать о себе жажда. Скоро пот начнет заливать глаза, голову расколет боль. Солнечный удар… Хорошо, если бы на этом все кончилось…

От полузабытья ее пробудили звуки далеких разрывов. Очередной налет. Он был меньшим по мощи, чем предыдущий, такой несчастливый для Тины. Бомбардировщики шли высоко, груз свой бросали неточно. Вдали обрушилось внутрь себя одно из зданий, вспучились клубы дыма и пыли. «Ну что за идиоты… Целят по жилым кварталам. Кого этим испугаешь теперь…»

Взрывы послышались ближе, и Тину охватил страх. Показалось нелепым погибнуть от осколка бомбы, сброшенной своими же. Или ударная волна близкого разрыва опрокинет крест и он, упав, раздавит Тину собственной тяжестью. «Довольно, хватит… Прекратите. Да убирайтесь же!..»

Самолеты уползли с неба, словно послушавшись ее. Тина скривилась в невеселой усмешке. Испугалась. Разве можно в ее положении бояться смерти? Сейчас она попробует сама. Надо подольше задержать дыхание…

Она быстро убедилась, что таким способом умереть не в силах. Жадно хватая ртом воздух, готова была плакать от отчаянья, но тут ее осенило. Прохожие! Они были редки здесь, смотрели настороженно, многие вооружены. На нее бросали быстрый взгляд, тут же отводя глаза. Тина вначале испытывала жуткую неловкость и стыд, а потом ею овладело глухое безразличие. Знали бы они, кто распят здесь!

Сейчас она сама привлечет их внимание. Дождется кого-нибудь с оружием, обложит как следует и он ее застрелит. Она только не знала, сколько придется ждать, и в этом оказалось слабое место замысла. Ибо, когда у подножия креста появились люди, Тина уже не могла говорить. Ей казалось, что она кричит на них, и удивлялась, почему никто ее не слышит. Снизу не было видно, как едва заметно шевелятся ее губы.

«Ну, что же вы… Жалеете меня? Нужно мне ваше сочувствие, дураки! Почему в жизни мне только такие попадаются?… Отец, ты говорил: мне пора замуж, и я перестану беситься, но как же, когда все такие пустые кругом…»

Глаза застил туман, в ушах зазвучал гремящий шелест. Страшным усилием Тина подняла взгляд. Струящаяся мгла раскололась, открыв сверкающую крылатую фигуру. Она росла, приближалась. Крылья взметнулись над ней, закрыли небо, укрыли Тину.

– Я за тобой, Тина.

«Иду».

Она пришла в себя на больничной койке. Над ней склонилась сиделка.

– Выпей это! Станет лучше.

Тина послушно проглотила что-то пакостное на вкус, но скоро к ней, в самом деле, начали возвращаться силы.

– Можешь встать?

– Попробую. Кажется, да.

Сиделка, молодая женщина с темными глазами, дала ей такой же бледно-салатный халат, как у нее самой.

– Идем. Обопрись на меня.

Она повела Тину в палату, где лежали пострадавшие от бомбежек. Тину тоже принимали за медсестру. И она бестрепетно сделала обход вместе со своей провожатой, так же как она, с улыбкой подбадривая, утешая. Она не смела задать себе вопрос: смогла бы сама продолжать жить, лишившись, скажем, обеих ног? Когда за ними затворилась дверь, Тина схватилась за плечо спутницы, чтобы не упасть. «Нельзя поддаваться! Они проводят психологическую обработку, чтоб вызвать у меня комплекс вины».

В палате, которую они только что покинули, лежали раненые дети. Примерно от семи до пятнадцати лет.

– Вам бы еще отдохнуть… Прежде чем предстанете перед Хозяйкой.

– Пошли, – прохрипела Тина.

– А мне нравится, как ты держишься. Даже не ахнула. Посмотрим, какая ты будешь под правдоискателем.

Взгляд карих глаз Хозяйки было трудно выдержать. «По правде, я должна сейчас кричать от ужаса. Перед тем неведомым, что приоткрылось мне. Перед тем, что меня ждет. Никто не знает в точности, что такое «правдоискатель», но допрос с его применением человек не выдерживает».

– Делайте со мной, что хотите… Но пытки и публичные казни – признак слабости. Уверена, вы понимаете: плохи ваши дела. Оттого и яритесь.

– Дела неважные. И не поправятся, хоть на куски тебя рви. Отправляйся к отцу, а? Выступишь миротворцем – почему папашке любимую дочь не послушать?

Тяжелый взор Хозяйки давил, Тина вжималась в кресло.

– Я… не обещаю, что он прислушается ко мне. Не знаю, что вам сказать. Кто я, а кто он?

– Ладно. Тогда…

Тина послушно взяла из руки Хозяйки бокал и на поверхности густой маслянистой жидкости увидела свое колеблющееся отражение.

«Она не сильно торопит. Дает шанс?»

– Выбирай, Тина. Умереть сейчас или… я покажу тебе кое-что.

Соседняя комната тонула в полумраке, но Тина разглядела экраны, блеск приборов. Хозяйка уселась в черное кожаное кресло и в слабом молочном свете стенной панели сама стала черным призраком.

– Сними одежду, Тина. Полностью. И забирайся на стол, садись на пятки, смотри на меня.

Обшитые мягким бархатом захваты сомкнулись на теле. С потолка опустилось странное, напоминающее перископ, устройство и, повинуясь голосу Хозяйки, Тина взглянула в окуляры. Ослепленная ярким светом, хотела отпрянуть, но на голову опустился, фиксируя, металлический обруч. В глазах полыхали зарницы, потом изображение успокоилось и стало неярким, но очень сложным узором, от разглядывания которого кружилась голова.

– Тина! Это – правдоискатель. На все вопросы говоришь: да, нет, не знаю. Наказываю только за нежелание отвечать.

Тело Тины вдруг сотрясла судорога.

– Не бойся, ампераж неопасный. Повторяю.

Снова удар тока.

– Все, Тина. Больше не буду, если ты меня не спровоцируешь.

Ни боли, ни мук, одно недоумение. И любопытство. Тина скоро запуталась в сложной системе допроса и терялась в догадках, зачем Хозяйке вся эта чушь?

– Ты любишь мороженое?..

– С десяти лет ты стала видеть нескромные сны?…

– Когда тропинка раздваивается, ты чаще выбираешь дорогу влево?..

– …

– Теперь погоняем тебя на Роршахе. Скажи-ка, что напоминают тебе эти абстракции?

– Человечек. Бабочка. Дома… Триумфальная арка. А это – сердце.

– Архитектура и внутренние органы – повышенный уровень тревожности. Никто не знает, какая здесь связь, но это всегда так…

Когда нелепый ритуал закончился, Тина спросила:

– А раздевать меня зачем было?

– Чтоб ты чувствовала себя неуверенно. Так мне легче с тобой работать.

– Теперь вы предложите измену, какой-нибудь шантаж устроите. Не поддамся, не надейтесь.

– Наивная моя, я не стану тебя ни к чему принуждать. Смотри! Этот сложный, объемный узор на экране – структура твоей личности. У тебя довольно богатый внутренний мир, не ожидала. Теперь я на девяносто девять и девять в периоде уверена, как поступишь ты в тех или иных обстоятельствах. И совсем не нужно тебя шантажировать. Ты для меня, что стеклышко на ладони – маленькая и прозрачная.

– Дайте ваш яд, – потребовала Тина. – Или я все равно с собой что-нибудь сделаю.

– Конечно, – подхватила Хозяйка, – кушай на здоровье. Смерть быстрая и легкая. Я ведь не злодейка, не думай – я очень гуманная.

Она держала руку на пульсе Тины, пока та не обмякла в кресле. Потом вызвала фотографа и личного секретаря.

Приказала:

– Положите ее на стол. И сделайте снимки в выразительных ракурсах. Этот милый рыжик прекрасно смотрится на цветном фото – хороший подарок президенту Солтигу…

Подождала, пока фотограф отщелкает кадры, кивнула:

– Достаточно. Отправить с дипломатической почтой.

Обернулась к секретарю, который с равнодушной миной стоял рядом.

– По радио и каналам видео передать сообщение: «В результате успешной спецоперации освобожден из многолетнего плена в Эгваль координатор Тира Натаниэль Гариг. Вчера он вернулся к исполнению своих обязанностей. Антинародный режим лжедемократов и соглашателей в Тире – ликвидирован».

Тревога. Тревога. Тревога. Вой сирены в утреннем тумане, противоперегрузочный костюм, плотно облегающий тело, кар мчится к эстакаде, металлические поручни под ладонями. Скорее, скорее… Тесная кабина, в ней пилот занимает положение лицом к небу. Тонкий писк в наушниках: внимание, стартовый отсчет… Подъем!

Рев двигателя проникает отовсюду, наваливается тяжестью на грудь. Дышать надо особым способом: никогда не делая выдох до конца. Все это время пилот ощущает, как гигантская праща выбрасывает его в небо. Легкие толчки – это отделяются отработавшие пороховые ускорители. Серый свод неба быстро падает сверху и расплывается туманом вокруг. Солнечный свет, и небесная синь. Ти-та-ту… – назойливый сигнал в наушниках: радионаводка выключилась, пилоту взять управление на себя.

Вот они! Двенадцать машин идут на Вагнок. Высотные бомбардировщики, недосягаемые для истребителей, идеально ровный строй – в нем упоение своей силой и безнаказанностью. Владыки неба, как вы заблуждаетесь…

Сейчас вы увидите, кто – главный здесь, летящий стремительно в небесах, вспарывая их огненным мечом своего самолета. По сравнению со мной, вы – недвижимы. Залп!

Головная машина напарывается на первую серию эрэсов и разламывается на части. Два оторванных огромных крыла крутятся в воздухе, как отрубленные руки великана, продолжающие жить собственной жизнью, и с ними сталкиваются еще две машины. Следующие пять огненных пчел не достигают цели, кроме последней. И ужаленный бомбардировщик исчезает в ослепительной вспышке взрыва собственных бомб. Оставшиеся машины ломают строй, стремясь избегнуть участи собратьев, уйти от разящей гневной руки. Траектория воздушной торпеды плавно изгибается, она стремительно выплевывает снаряды с распушенными светлыми хвостами реактивных выхлопов. Такой же, только во много раз более мощный тянется за воздушной торпедой. Он внезапно обрывается, и самолет-смертник начинает скользить вниз, не в силах удержаться в разреженном воздухе на своих недоразвитых крылышках.

Вдруг он сам разделяется натрое, и в небе вспухают два парашютных купола: один заметно больше другого. Они медленно тонут в небесном океане, идут на дно, к земле…

Изображение на экране дергалось в такт качаниям снимавшего воздушный бой самолета, но оставалось в пределах экрана. Облако огненных точек сближалось с шестеркой бомбардировщиков, и каждый неуправляемый реактивный снаряд находил свою цель. Такой фантастически точный расчет невозможен для человека с не раскрепощенным подсознанием, но к Небесному Мечу это не относится… И у Хозяйки есть еще в обойме такие патрончики. Несколько человек решают исход кампании в пользу Острова. Солтиг отвернулся от экрана и приглушил звук.

«…Психологическую подготовку, мобилизующую скрытые резервы организма, и в первом же вылете сбил шесть бомбовозов противника. Героический подвиг аса воодушевляет граждан Острова на решительный отпор злобному врагу. Славное имя – «Небесный меч» дал народ великому летчику. Не иссякает поток добровольцев, вдохновленных его примером. Да, отвага. Да, самоотречение. Да, смерть, но ради жизни. Так победим!»

Солтиг с отвращением перевел видео на другой канал. Он регулярно смотрел передачи Острова, чтобы чувствовать врага изнутри, но временами испытывал почти физическую тошноту от словоблудия и ложного пафоса тамошних программ. К этому примешивалась растущая тревога за исход войны: фанатичное, остервенелое сопротивление островитян уже привело к тому, что чаши весов застыли в неустойчивом равновесии. И, хотя он смолоду научился управлять своими эмоциями, не утихала боль о погибшей дочери. «Помните Алевтину и думайте о ней», – написала ему Хозяйка. И, как издевка, фото мертвой Тины…

Хозяйка ждет, что он, Солтиг, рассвирепев, немедля ринется в решающее наступление на Остров. Так разъяренный медведь напарывается на рогатину. Но скоро, совсем скоро, Хозяйка узрит свою ошибку, только будет поздно. Эгваль сосредотачивается. Ее экономика набирает обороты, работая исключительно на войну. Эшелоны идут на запад, на фронт подтягиваются новые части. Мобилизационный план – такая грандиозной сложности структура, что ни изменить его на ходу, ни, тем более, остановить, отыграть назад – невозможно. Неуклонное движение с громадным запасом инерции… Она высвободится, когда все силы Эгваль обрушаться на Остров. И, горе Хозяйке! Разумеется, никакой расправы. Публичный, гласный суд. Любопытно будет взглянуть, как богоподобная владычица у всех на глазах превратится в ничтожество. Да и хватит ли у нее духа держать ответ?

Вечером Солтиг выступал в Народном конгрессе.

– Высокочтимые народные избранники! Обращаюсь к вам с просьбой утвердить смертный приговор воздушному террористу, так называемому Небесному Мечу. В скором времени он будет захвачен – не сомневайтесь, у контрразведки Эгваль длинные руки. Кроме того, как вы знаете, он – уже не человек, ибо подвергнут процедуре зомбирования, превратившей его в бездушный автомат. Мы уничтожаем военную технику врага, уничтожим и эту особь. Ответим справедливой суровостью на жестокость врага!

Результаты голосования:

Присутствуют – 392.

За – 391.

Против – 0.

Воздержались – 1 (депутат Астер, заклеймен общим презрением).

Небесный меч механически пережевывал невкусный, но питательный обед. Кроме него, в столовой для летного состава сейчас никого не было. Он занял место у окна с видом на летное поле и наблюдал, как разбегается воздушная торпеда, модификация Н-2. Этот самолет не требовал эстакады для взлета. Вот он, набрав скорость, оторвался от полосы и сбросил тележку шасси. Слишком рано. Ударившись о бетонку, четырехколесная тележка подскочила, переворачиваясь в воздухе, и углом зацепила брюхо не успевшего высоко подняться самолетика.

Небесный меч прикрыл глаза от ослепительной вспышки взрыва. Оконное стекло ощутимо вдавилось внутрь, пошло трещинами, но впаянные в него многочисленные капроновые нити не дали ему разлететься осколками. Небесный меч допил компот, встал, одергивая куртку, не спеша, направился к выходу. Его худощавая, угловатая фигура выдавала в нем человека не слишком физически сильного. Он шел по бетонной дорожке, и встречные офицеры первыми отдавали честь. Меч равнодушно салютовал в ответ. Его вылет через четыре часа, он успеет хорошо отдохнуть. По пути он переступил через лежащий на дорожке странный, красновато-сизый предмет. Большой палец правой ноги – все, что осталось от пилота взорвавшейся воздушной торпеды…

Тревога, тревога, тревога. Опять дикие перегрузки и небо падает вниз. Странное чувство – как внутренний ожог… Это оттого, что небо пусто, целей в нем нет. Радиопривод не выключается слишком уж долго, а когда он, наконец, отрубается, курс становится совсем непонятным. Явные неполадки с наведением. А самолет этот не предназначен для посадки на брюхо. Один такой случай был – пилот совершил чудо, выравнивая машину и сел точно на полосу, высекая тучи искр трением фюзеляжа о бетонку. Когда машина остановилась, из нее никто не вышел. Аэродромная команда обнаружила, что от резкого торможения лопнул стальной, остекленный изнутри топливный бак и остатки окислителя вылились в кабину. К тому времени, когда вскрыли фонарь кабины, тело пилота успело почти полностью раствориться.

Через полминуты двигатель кашлянул и умолк. Куда меня запулили, что за странная траектория? Внизу в разрывах облаков ртутно блестит море… Посадка на воду – та же смерть, плавучести у этой машинки никакой. Тогда планируем, сколько можно, воздух плохо держит, когда двигатель сдох. Где берег? Нелепость – оказаться на территории врага! Впереди на востоке темная полоса, целим туда. Теперь принять исходное положение, ноги сдвинуты вместе. Рычаг катапульты на себя, вот так. Никакого эффекта. И нет времени на повторную попытку! Что там не контачит, где оборвана цепь, куда смотрели механики, готовя самолет-снаряд к полету – пустые вопросы. Еще минута и тебя нет.

Небесный меч отдал ручку от себя, переводя самолетик в крутое пикирование. Море медленно поднималось к нему и вдруг понеслось навстречу, готовясь ударить в лицо.

Секретарь замер в дверях, нерешительно почесывая лысеющую голову.

– Что, Валентин? – недовольно нахмурилась Хозяйка. – Я думала, вы с новым успехом, а вы свинью мне подкладываете?

– Все шло нормально, ваше высочество… Как вы знаете, шифроключ команд наведения этой машины был задан достаточно коротким. Как и ожидалось, противник легко его взломал и перехватил управление. Потом… телеметрия гм… показала, что катапульта не сработала. Самолет стал резко терять высоту и упал где-то на том берегу.

Он почти увернулся от метко пущенного в него рукой Хозяйки толстого тома. Сам подкладывал каждый день пухлые, никому не нужные книги ей на стол. Несколько листов вылетели из переплета и закружились по кабинету.

– БОЛВАН!!! – голосовые данные у Хозяйки всегда были знатные, от ее вопля засвербело в ушах.

Дальше последовали выразительные эпитеты, не применимые в изысканной речи, да и в обычной, как правило, тоже. Выкричавшись, Хозяйка шумно выдохнула и, вполне нормальным тоном, потребовала книгу обратно.

– Отойдите, а то в голову попаду.

И снова запулила книжкой в стену.

– О-о-х… как я зла. Из-за таких мелочей рушатся планы. Найдите, говнюка, что не проверил катапульту и накажите. На ваше усмотрение. Особо не мудрствуйте – расстрела достаточно.

Валентин ушел и скоро вернулся.

– Ваше высочество! Не так все плохо!..

Выслушав его, Хозяйка чуть заметно улыбнулась, разведя руками в шутливом недоумении:

– Заставили меня понапрасну нервничать. Подожди вы с первым докладом… Как все обернулось, а? Она молодец. Мне почти жаль ее, но… не могу себе позволить. Великий человек не может быть хорошим. С самого начала я знала, что приношу ее в жертву. Расскажите еще раз, да по порядку.

Самолет словно упал с небес и вышел из глубокого пикирования у самой кромки воды. Пилот нарочно разогнал его, чтобы машина лучше слушалась рулей, и теперь гасил скорость, постепенно увеличивая угол атаки. Вот машина коснулась воды (благо волны на море почти не было), вновь приподнялась в воздух, так скользит по воде галька, пущенная умелой рукой и, на третий раз, вылетела на пляж, вздымая носом тучи песка. И замерла большой мертвой птицей…

На пляже как раз отдыхали солдаты N-ской гвардейской дивизии, и сотня голых молодых мужчин ринулась, первым делом, согласно уставу, подбирать свое оружие. Из кабины самолета никто не выходил, сквозь прозрачный колпак фонаря было видно, как пилот, оглушенный приземлением, неподвижно сидит, уронив голову на грудь. Фонарь кабины взломали, паренька выволокли наружу. Угловатая фигура, черный летный костюм, облегающий тело, в Эгваль таких нет, значок смертника в виде серебряного черепа и… Очевидные признаки пола, противоположного мужскому.

– Баба! – выкрикнул кто-то. – Не в теле, но в натуре, баба!

Развлекались с ней долго, она едва ли сопротивлялась не отойдя еще от контузии. А потом и вовсе сомлела.

– Дайте-ка гранату! – молвил сержант Роско. Он раздвинул девке ноги, с усилием впихнул черный шар гранаты в туго раздвинувшееся влагалище, оглянулся на товарищей. – Геть подаль…

Внезапно его бородатая челюсть медленно отвисла.

– Матерь Божья!.. Спаси и сохрани…

Над ним стояли трое в форме ОСС – двое мужчин и женщина.

– Аккуратно вынь это, – скомандовала женщина, и Роско почувствовал, как от ее страшного взгляда у него в животе свело кишки.

Солтиг лег в четвертом часу ночи и не успел заснуть, как раздался вызов по экстренной линии. Голос звонившего, к его удивлению, был незнаком и, похоже, говорила женщина.

– Я сотрудник ОСС и у меня на этот случай чрезвычайные полномочия. Небесный Меч схвачен и мне поручено передать его вам с рук на руки.

Солтига трудно было удивить, но сейчас он растерялся.

– А… при чем здесь я? Вы – ОСС, вот и допрашивайте. На экзекуции я буду присутствовать, а сейчас, избавьте меня от ваших подробностей.

– Это – ваши подробности, – настаивал неизвестный. – Настолько ваши, что медлить нельзя. Если прикажете, я расстреляю пленника лично, прямо сейчас. Но, лучше вам принять решение после разговора с ним.

Солтигу вдруг стало плохо.

– Хорошо, давайте… – прохрипел в трубку.

Оба, к его удивлению, были в масках, полностью скрывающих головы, эдакие безликие, зловещие фигуры. Сквозь прорези в черной ткани на него смотрели серые глаза конвоира, внимательно, и казалось, с сочувствием, а пленник отвернулся в сторону. Человек из ОСС (правда, женщина!) сказал:

– Забирайте ее и делайте с ней, что хотите.

Он стащил маску с головы пленника, подтолкнул его к Солтигу, а сам ушел так же быстро, как и появился.

КАНЦЕЛЯРИЯ ЕЕ ВЫСОЧЕСТВА. УКАЗ О НАГРАЖДЕНИИ

ЗА ИСКЛЮЧИТЕЛЬНУЮ ХРАБРОСТЬ В БОЯХ С АГРЕССОРОМ, НАГРАДИТЬ ПИЛОТА ОСОБОЙ АВИАЭСКАДРИЛЬИ, МАЙОРА АЛЕВТИНУ СОЛТИГ ОРДЕНОМ ВОИНСКОЙ СЛАВЫ. ДА БУДЕТ ПОДВИГ НЕБЕСНОГО МЕЧА ПРИМЕРОМ ДЛЯ НАС!

ВЕРХОВНЫЙ КООРДИНАТОР ОСТРОВА

НАОМИ ВАРТАН

4. СЕКРЕТНОЕ ОРУЖИЕ

В году от заселения Мира 1359 молоденькая девчонка приехала в Норденк и ее нашли на вокзале, лежащей на скамье в горячке и бреду. Документы и деньги, как водится, пропали, так же, как большая часть багажа. Единственная бумага, найденная при ней – заявление от Полины Ждан о приеме вольнослушательницей в Университет. Гаяровский институт в Норденке – не благотворительная организация и не больница для бедных. Чистая случайность, что умирающую доставили туда.

«Экзотическая форма лихорадки крэг», – сказали врачи, когда Полина пришла в себя. Очнулась, как в дурмане, повторяя про себя: «Где я? Когда я? КТО Я?» Услышать собственное имя стало несказанной радостью. Как страшно она болела, что чуть не забыла его!

Счет за лечение оказался невероятно огромен. А закон Хозяйки примитивен в своей крестьянской прямоте. Любой долг должен быть оплачен: деньгами, имуществом или подневольным трудом. «Государственных поденщиков» своих Хозяйка не сильно третировала, оберегая, как прочее имущество, а за умышленное повреждение «народного достояния» кары были весьма суровыми. Четвертый год лишенная всех гражданских прав, Полина могла утешаться мыслью: если ее изнасилуют, искалечат или убьют, то виновников (случись их найти) примерно накажут.

– Куда прешься… твою мать!!!

Она пропустила мимо ушей ругань десятника, направившись к стоящему на краю стройплощадки баку с питьевой водой. Сняла с крюка гремящую цепью алюминиевую кружку, повернула кран, жадно следя за прозрачной холодной струей. Поднесла к губам и помедлила, предвкушая утоление жажды. Плечи ныли от тяжести носилок, все утро пришлось вместе с одним замухрышкой убирать мусор на территории маленького склада. Когда с грохотом начинала работать камнедробилка, то пыль через высокую тонкую трубу извергалась наверх, чтобы тут же осесть окрест. И засыпала только что очищенную ими территорию. Иссушала глотку, скрипела на зубах. Репродуктор на столбе в центре стройки орал песню про небо синее, облака белые, любимую далекую… Грязный комбинезон в пятнах засохшего цемента и белил противно лип к телу. Под ним на теле двадцатилетней девушки скрывалось синее клеймо татуировки: номер государственной регистрации. Достояние Острова. «Остров – это я», – говаривала Хозяйка, давно разменявшая шестой десяток. Следовательно, Полина была имуществом чокнутой тетки, как и большинство разнорабочих здесь, милостиво одолженных Хозяйкой своему вассалу – Магистрату.

Увидела, как невесть откуда взявшиеся эльберовцы сгоняли рабочий люд на сторону, расчищая кому-то дорогу и Полина оказалась как раз в запретной зоне. Сматываться поздно, лучше стоять и не дергаться. Кого принесло с инспекцией долгостроя?

Все еще темноволосая, несмотря на возраст, с единственной белой прядью в тщательно уложенной шевелюре, в черных очках, в темной длинной накидке Хозяйка выглядела черной кляксой на белом фоне дня. А вокруг мелкие брызги – суетливо шагающая рядом свита. Полина заметила, как выражение скуки на матово бледном, скрытом толстым слоем грима лице вдруг сменилось подобием интереса. Хозяйка направилась к ней. Почему бы господину ни снизойти до ничтожнейшего из слуг?

Несколько секунд Хозяйка бесцеремонно разглядывала Полину. «За темными стеклами она прячет мешки под глазами. А перчатки скрывают склеротические вены на руках», – догадалась Полина. – «Как же ей не хочется стариться, бедной…» Накрашенные губы Хозяйки шевельнулись, словно она хотела что-то сказать и передумала. Поддавшись внезапному порыву, Полина протянула ей полную воды кружку.

Хозяйка пила долго, мелкими глотками, и, похоже, наслаждалась ужасом своей охраны. Великая правительница Острова вкушает сырую воду из захватанной множеством презренных губ посудины! Пока отыскали сифон с содовой, и торопливо передали из рук в руки, Хозяйка осушила кружку (на белом металле остался след помады), с кивком вернула ее Полине и пошла прочь.

С того дня Полина стала замечать, что люди, ей неприятные, почему-то сами держатся от нее подальше. Это заметно облегчило ее подневольную жизнь. Сначала она решила, что это ей кажется, затем что такому обороту дела способствовала нежданная встреча с Хозяйкой – Полину боятся обидеть, опасаясь, что Хозяйка вспомнит о ней и поинтересуется, как поживает приглянувшаяся ей молодая, светловолосая рабыня.

Пожилой десятник, давно бросавший на Полину жадные взгляды, присмирел и, похоже оставил свои грязные замыслы. Но если Полине ночью снился плохой сон, то этот тип всегда в ее кошмаре присутствовал. Она, как наяву ощущала его крепкие руки, силилась вырваться, а он, навалившись, связывал ей кисти за спиной куском мягкой проволоки. Полина просыпалась с тяжко бьющимся сердцем, глотая ртом спертый воздух барака.

Однажды утром он отправил ее одну убирать строительный мусор в комнатах третьего этажа. Работа оказалась легкой, потому что уборку сделали до нее. Пожав плечами, Полина помахала немного веником, изображая деятельность, и услышала шаги.

– Стой, где стоишь, и не рыпайся, – сказал десятник.

Бежать Полина не думала, этажи в здании высокие, сигануть в окно – значит наверняка разбиться, а дверь закрывала широкая спина десятника. В его руках блестел моток алюминиевой проволоки.

– Поворотись-ка… детка. А ручки за спиной сложи, будь добра.

Голос его чуть заметно дрогнул, или ей показалось?

– Обойдемся без глупостей, – медленно сказала Полина. – Переведи на легкую работу и – отблагодарю. А сейчас – не мешай.

Она сделала вид, что хочет продолжить уборку. И пока сгребала кучку пыли в мятое ведро, решила, что будет драться, насколько хватит сил. Но… ничего не происходило. Когда Полина разогнула спину, то увидела, что десятник ушел. Через неделю ее перевели в контору письмоводителем. Еще через пару дней заявился и «благодетель», постоял, вздыхая, распространяя вокруг себя запах дешевого одеколона. Полина с трудом сдержала усмешку, этот человек больше не был ей страшен. Обыкновенный, изголодавшийся по бабе мужик, огрубелый и забывший, как собственно, бабу эту пристойно охмурить.

– У меня обед через час, – сказала она ему. – Только в столовую не охота, мутит уже.

Разумеется, он накормил ее из своих запасов – все десятники воруют, и этот был не исключение. Разумеется, Полина не корчила из себя недотрогу и честно расплатилась собой. Она не хотела, чтобы «тюремный роман» был долгим, и ее желание исполнилось. Через месяц, не больше, десятник оставил ее в покое. То ли охладел, заведя себе новую подругу, то ли, что вернее, иссякли силы, растраченные на темперамент Полины.

Прошли еще семь ровных, спокойных лет, Полина поднаторела в бухгалтерии и стала почти незаменимой в конторе. Она уже не ощущала свою несвободу и известие об освобождении поразило ее. Что же она будет делать, куда ей податься? Может, остаться вольнонаемной здесь, в Управлении народными стройками Магистрата? Она было решила так и поступить, но какой-то таинственный инстинкт, крупица памяти о воле, которой и было у нее всего ничего со дня исцеления в ГИН, внутренний голос, понимай как хочешь… нечто заставило ее торопливо собраться, купить билет в Майю (на что ушли почти все деньги, выданные «на выход») и уехать первым же поездом. Куда? Что ее там ждет? Родных у нее нет,… а если и есть, то вряд ли она их когда-нибудь отыщет. После перенесенной одиннадцать лет назад болезни Полина смогла с трудом вспомнить свое имя, но память о прошлом утратила, как показало время, навсегда.

– …Кто вас пропустил? – похожий на хорька Зандер оторвался от беседы с благообразным молодым аристократом, которого называл «господин Сейдеш» и грозно глянул на Полину. А худощавый крашеный брюнет с физиономией старого сластолюбца – его партнер Гуттантиз, в который раз оглядел Полину с головы до пят и скорбно поджал губы. Десять минут назад Полина, пряча голову в плечи и трясясь от страха, изо всех сил жаждя остаться незамеченной, проскользнула мимо охраны на входе. Ее не остановили – повезло и, ободренная этим, Полина на беду, честно рассказала, что недавно отбыла повинность, что не помнит юности… Дальше она могла не продолжать – умственно недостаточная девушка хочет места секретаря, ха, ха… Густо краснея, Полина встала, извинилась за неуместное вторжение. Гуттантиз вежливо проводил ее к выходу.

– Скажи охране, пусть не пускают, кого попало! – крикнул вслед Зандер, одновременно угодливо пожимая руку господину Сейдешу.

Гуттантиз попытался вложить пятидесятиреаловую купюру в руку Полины, она сердито отвергла его любезность.

– Милостыньки не прошу! Это вы скоро по миру пойдете, когда тот жулик вас обстругает!

Через день утром в скромную гостиницу, где она остановилась, посыльный принес письмо.

«Зандер & Гуттантиз. Торговля мебелью»

Достопочтимая миз Ждан! Вы приняты делопроизводителем в нашу фирму с завтрашнего числа. Начало рабочего дня в 8.00.

С искренним уважением,

Эд Гуттантиз,

старший компаньон.

11 мая 1371 года.

Спрятав письмо в карман, Полина отправилась, ужасно довольная, на первую в своей новой жизни свободную работу, успев как раз вовремя.

Гуттантиз встретил ее любезной улыбкой. А Зандер молвил хмуро:

– Я больше не спрашиваю, как вы улестили охрану на входе, они отпираются от всего. Но откуда вы узнали, что Сейдеш – аферист?!

Через пять лет уже давно хворавший Зандер отошел от дел, и Полина окончательно заменила его, сделавшись полноправным компаньоном Эда Гуттантиза. Она всегда умела оказаться в нужном месте и в нужное время, говорила с нужными людьми и именно о том, о чем нужно.

– Деточка моя, – молвил как-то восхищенный Эд, – это счастье, дар Божий, что мы тебя нашли! Без тебя мы давно бы пошли ко дну.

Сказал он это 21 аполлона 1376 года, и Полина запомнила дату, потому что в этот день ей повторно довелось услышать те же самые слова. После обеда ей позвонили, она только-только собиралась уехать из офиса по делам.

– С вами говорят по поручению директора ОСС. Запомните адрес. Вас ждут через час.

Полина не знала, негодовать ей или пугаться, никакой вины за собой она не ведала. Но, если ОСС ею заинтересовался, то легко в покое ее не оставят. Причин такого интереса к своей персоне она не понимала. Вышла на улицу, намереваясь взять такси, но… правильно, ее уже ждали. Некто заурядной внешности усадил ее в такое же заурядное авто (по звуку мотора Полина догадалась, что двигатель форсирован) и через полчаса она поднималась по ступеням скромного двухэтажного особняка. «Геологическая разведка. Архив», – гласила вывеска на дверях. Полину провели на второй этаж в кабинет директора этой странной конторы. Разведка – да. Контрразведка – тоже. Только геологией здесь не пахло, в организации, практически никому, кроме великого Солтига – неподконтрольной. Раскинувшей свои щупальца по всей стране. «Объединенные стратегические службы», сокращенно – ОСС.

Полноватый мужчина с наивными пухлыми губами, поднялся навстречу Полине с грацией молодого стикса.

– Зовите меня Бруно! – в легком поклоне он поцеловал ей руку.

В его кабинете Полину поразила одна деталь: на столе лежали (со множеством закладок!) два тома «Воспоминаний» Рона Гаяра – чтива, достойного недалеких умом обывателей и чувствительных домохозяек, но никак не главы ОСС.

– А вы читали? – заметив ее интерес, весело спросил Бруно.

Во времена неволи Полина читала все, от обрывков прошлогодних газет, до замусоленных, часто с недостающими листами книг, случайно попадавших в руки. «Мемуарные труды» доктора Рона тоже. Прочитанное запоминалось накрепко. «Вот уж, правда, в пустой голове места много».

– Мой экземпляр был жутко не полный… Но представление имею.

– Тогда, обратите внимание на этот момент, – Бруно нащупал пухлым пальцем закладку в первом томе. – Или здесь. А вот еще…

Полина пробежала глазами отмеченные места.

– Ну и что?..

– Не увидели, – констатировал Бруно. – Так человек с развитым музыкальным слухом не изумляется, обнаружив сходный талант у ближнего своего. Или – прирожденный силач не считает удивительным, что его сосед тоже легко поднимает мельничный жернов. Не знаю, осознанно ли вышло у доктора Рона, но огромной толщины намеки разбросаны по всей его книге.

Полина отмалчивалась, а Бруно улыбнулся ей чуточку виновато.

– Полагаю, почтенный доктор написал правду: Наоми и Хозяйка Острова – одно и то же лицо. Иначе придется допустить почти одновременное появление на исторической арене двух исключительных фигур, что невероятно. Отсюда – большая опасность, до сих пор грозящая нам. Какое счастье, что мы нашли вас, Полина – нашу защиту, наше оружие, единственное, способное противостоять Хозяйке! Мы наблюдали за вами долго, и честно признаюсь: без вас, обладающей могучим даром, и, в то же время, развитым чувством ответственности – крах, провал, катастрофа. Перечтите внимательно записки доктора Рона и поймете, что Наоми Вартан – телепат!

Телепат и суггестор – человек, способный незаметно впечатать свою волю в сознание окружающих. В добавок, в молодости Хозяйка могла так управлять своим биополем, что становилась как бы невидимкой для остальных, если, конечно, народу вокруг было не много. Обмануть трех-четырех человек она умела запросто и не раз ускользала, таким образом, от контрразведки Эгваль. Да-да, она неоднократно тайно посещала Эгваль, совершила две, если не больше, экспедиции к центру Мира и проникла в неподконтрольные нам южные пределы материка, где до сих пор отсутствуют признаки цивилизации. Великая, незаурядная личность! Из-за нее мой предшественник с позором ушел в отставку. Со временем пси-способности Хозяйки только росли, но, думаю, наивысшая точка пройдена. Возраст и слабое здоровье правительницы Острова стали естественным ограничителем. Но, все же, я не рекомендовал Президенту встречаться с ней лично, не указав, конечно, истинных причин. Общенье с человеком, для которого твой разум открыт нараспашку, ни к чему хорошему не приведет.

Так говорил Бруно, только Полине далекий день с «небом синим, облаками белыми», солнцем, пылью, неотвязной жарой и напрасным подневольным трудом, с усталой женщиной в темных очках вспомнился отчего-то, как самая светлая веха в ее жизни…

3-я авеню горела огнями рекламы и вывесками магазинов – Полина любила ночную Майю, хотя развлекаться приходилось нечасто – работа. Переговоры с заказчиком продлились допоздна, потом фуршет… и надо брать такси, чтобы добраться домой, потому, как служебную машину она сдуру отпустила. Полина была слегка навеселе, но контролировала себя и вовремя заметила, как кто-то клеится, уже целую минуту шагая с ней вровень.

– Ва-ас мо-ожьно на минуту? – от подобных предложений, да еще глубокой ночью порядочная женщина должна держаться подальше и Полина ускорила шаг, между делом зорко выглядывая свободное такси. Впрочем, опасности нет, к ней лип не гориллообразный сексуальный маньяк (какими их описывают в бульварных романах), а молодая девчонка, но Полина встревожилась, отметив в незнакомке некую странность.

– Что вам надо? – Полина резко остановилась, повернувшись так, чтобы свет уличного фонаря не мешал ей разглядеть надоедливую особу.

Ну и мартышка… Высоченные каблуки уравнивали ее в росте с Полиной, черные сетчатые колготки, в каких ходят публичные девки, указывали на род занятий. Короткая юбочка по самое «не хочу», прозрачная блузка и… Не передать словами… Полине сразу захотелось спросить, сколько же надо времени, чтобы отрастить такую гриву?!

– Я – Нинка Волосатик, – она премило взмахнула приклеенными ресницами и протянула ладошку для приветствия. – А вы – миз Ждан. Пойдемте, пива выпьем!

– Только пива сверху мне не хватало, – рассмеялась Полина. – Благодарю…

– Просто посидим! – от Нины оказалось нелегко отвязаться и Полина сама не заметила, как оказалась с ней за столиком в уличном кафе.

Себе она заказала апельсиновый сок, Нина лениво потягивала пиво, потом достала сигареты. Пожала плечами на отрицательный знак Полины, прикурила от изящной зажигалки, и скоро до Полины донесся сладковатый запах.

– К травке не привыкают, это не орха, – Нина выпустила струйку дыма из своих легких в темное небо. – Но я заарканила вас не для того, чтобы соблазнить мягким наркотиком.

– У вас деловое предложение? – Полина поиграла запотевшим стаканом.

– Угу… Хочу обставить новую квартирку. Если вы хорошенько пригляделись ко мне, миз Полина, то видите, что деньги у меня есть.

Полина дала ей свою визитку и откланялась, оставив Нину доканчивать пиво и травку – вот дурацкое сочетание. Она поняла, что тревожило ее в Нине. Полина хорошо разбиралась в людях – для нее это было, как смотренье ночью в окна. Есть открытые, есть занавешенные легкой кисеей, а бывают плотно зашторенные – сразу не разглядеть, что внутри, только прильнув глазом к случайной щелке. Нина выглядела для Полины, как два окна: ярко горящее, открытое всем и… второе, из комнаты, в которой выключен свет. С несколькими подобными персонами Полина сталкивалась раньше, и люди эти были душевно нездоровы.

Приехала домой, сбросила в прихожей туфли и замерла в недоумении: что-то не так. И коротко застонала: вручая Нине визитку, она оставила сумочку на столике в кафе. Черт с деньгами, Полина много наличных с собой не носила. Но один документ утратить никак не хотела. Карточку агента ОСС. Такого с ней никогда не было! Словно заразилась от этой ненормальной. Или?!.. Неужели возможно так пошло ее обмануть? «Я не поддаюсь гипнозу! Сама одурманю кого угодно!» – успехом в делах она во многом была обязана своему тайному таланту. Дура. Расслабилась. Так гибнут сверхчеловеки, поскальзываясь на арбузных корках…

Полина отыскала в холодильнике водку, приняла по полной и, не раздеваясь, бросилась на постель. Ей снилось, как она поймала Нину и вытрясла из нее украденное. На утро ей в дверь настойчиво звонили, и Полина выскочила из постели, как была, страхолюдиной. Сон оказался в руку – насмешливо покачиваясь на высоких каблуках, Нина протянула ей сумочку.

За завтраком аппетит у Волосатика был отличный, настроение тоже. Выйдя принести кофе, Полина поспешно проверила в возвращенной сумке потайное отделение и испустила неслышный вздох облегчения. Даже не открывала, похоже. Когда она вернулась, Нина уплетала печенье, слизывая крошки с пальцев.

– Если честно, то я не столько честная, сколько жутко перепугалась… – деловито сообщила она Полине, – что за ксиву эту меня вверх ногами подвесят.

Полина мысленно отнесла Нинку к типам, для нее трудным.

– Ты меня очень выручила. У меня были бы неприятности, – медленно сказала она Нине. – «А у тебя, сучка, будут еще большие, если станешь болтать!» – добавила про себя яростно.

Нина допила кофе, вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Поехали смотреть мою хату! Заказ делаю аховый.

Вкус у нее оказался немного старомодный, но Полина поняла, что Волосатик хочет: а) создать впечатление солидности, основательности, б) разместить в капитальной мебели столько потайных видеокамер, сколько возможно.

Заплатила она, не торгуясь, и отвалила Полине щедрые комиссионные.

– Увидишь, как далеко шагну через год, – похвалилась на прощанье.

Прошло два года. Полина выбралась на недельку в Гану, отдохнуть, развеяться, найти себе хахаля, чтоб порадоваться жизни по полной… В свои тридцать пять она выглядела фотомоделью и запросы, соответственно, у ней были высокие.

Этого типа она приметила на пляже сразу. На голову выше прочих мужчин. Широченные плечи и божественная мускулатура. Русые волосы и знатная борода. «Не местный», – решила Полина. – «В обычаях ганцев гладко бриться. Этот кобель – по мне!». И она решила начать охоту. Да только он успел раньше!

Когда она заплыла за буйки, он внезапно вынырнул рядом с ней и весело крикнул:

– Море-то какое синее! Как на картинах Гарери!

Вот гад! Он отлично знал науку охмурения: не задавай девушке вопросов – она ответит, и все… придется придумывать новый, ей надоест, и она тебя отошьет. Вопросы должны появляться у нее.

– Кто такой Гарери? – подыграла ему Полина.

Он выказал свою эрудицию.

– А где вы видели его картину?..

Поняли, да? Он рассказал где, признался, что как человек занятой, редко может в деловых поездках баловать себя искусством, но… Андрос Гелла – натура не только физически развитая, но и духовно утонченная и совладелица известной мебельной фирмы Полина Ждан пала к его ногам не позднее вечера того же дня. А ужинать Андрей повел ее не в пляжную забегаловку, а в лучший ночной клуб города. Они пили вино, смотрели варьете – если можно этим словом назвать то бесстыдное зрелище – Полину оно здорово разогрело. Потом врубилось на полчаса видео с последними известиями: на большом стенном экране рыдала кающаяся грешница – Нина Вандерхузе, попавшаяся на брачных аферах.

– Она переигрывает, – заметила Полина, меланхолично пригубливая из бокала. – Я бы посадила ее в тюрьму за одну только актерскую бесталанность. Фу! Держись ты скромницей, несчастной сироткой, судьба де толкнула на скользкий путь… А она рвет страсти в клочья, доказывая, что она не одна такая, так почему ее сажают, а других нет?

Но когда объявили приговор: двенадцать лет, Полина вздрогнула и с трудом скрыла жалость.

– Как ей не повезло, – пробормотала, опустив голову.

Андрей приобнял ее, успокаивая.

– Глядишь, очередная амнистия подоспеет… Успокойся Полюшка.

Чтобы развеять ее мрачное настроение, Андрей предложил романтично переночевать на берегу, в снятом для этих целей бунгало. Но, как иногда бывает в Гане, погода испортилась в самый неподходящий момент. Море гулко ревело, ветер бил в тонко звенящие стекла, пришлось закрыть ставни. Полина ежилась от внезапно наступившей прохлады, когда Андрей стал разворачивать спальник.

– Ты всегда такой предусмотрительный? – она охватила плечи ладонями.

– Да.

– С тобой надежно. Но… бррр, я уже гусиной кожей пошла, гляди…

– Сейчас нагреется, – пообещал он и, правда, тонкая и мягкая ткань спального мешка хорошо держала тепло двух тел: мужчины и женщины.

Скоро им стало жарко.

– Вылезаем, пока не расплавились… – предложила Полина.

Андрей разлегся навзничь на спальнике, Полина переступила через него так, что он смог обхватить своими большими кистями ее лодыжки. Она пошевелила пальцами ступней, а Андрей поднимался ладонями все выше по дивным колоннам ее ног, туда, где они сходились в чудесном треугольнике, разделенном вертикальным входом в ее таинственный дом. Полина тяжело задышала и стала опускаться на Андрея, раздвигая ноги. Стук двух сердец заглушил для них грохот шторма.

Утром от непогоды не осталось и следа. Они побродили по колено в воде, купаться из-за поднятой волнением мути было бы неприятно. Полине было так хорошо с Андреем, что подумалось: вдруг нашла свою половину? Но мечтательный настрой прошел, пока они собирались в город.

Что он может ей дать, в конце-то концов? (Извиняйте за каламбур, кроме того, что уже дал). Он не рассказывал о себе и своих занятиях ничего конкретного. Деловой человек, мол, и все. Да только Полину не обманешь, ложь она чует за версту. И все возможности ОСС к ее услугам. Конечно, она сделала ошибку и испортила себе остаток отпуска, наведя справки об Андрее.

Четырнадцать лет назад на знаменитой народной стройке – сейчас искусственное ущелье, прорезавшее Барьер, называют Аталан-2, случился обвал во время взрывных работ. Погибли сотни рабочих, еще больше стало калеками. Молодого парня вытащили из-под завала с пробитой головой. Спасшие ему жизнь врачи сказали:

– Не старайтесь, юноша, пробудить потерянную память алкоголем или наркотиками – ничего не выйдет. Тяжелая работа и нервные нагрузки – противопоказаны. Выберите себе занятие, связанное со здоровым, размеренным образом жизни. Не печальтесь, вы молоды, постепенно окрепнете.

И еще сказали, душелюбы, мать их за ногу:

– Многие вольнонаемные вовсе не имели документов. Мы знаем только ваше имя по зарплатной ведомости: Андрос Гелла и возраст: восемнадцать лет. Постарайтесь и вы запомнить это, раз уж всю память отшибло. Коль вас до сих пор никто не хватился из родных, значит, их у вас попросту нет.

Неожиданное сходство их судеб поразило и напугало Полину. Если встретились в необъятном Мире двое людей без прошлого – мужчина и женщина, значит, это кому-то нужно? Кто тот невидимый, что правит нами?

Пролетели быстро оставшиеся дни, Андрей усадил Полину в поезд, небрежно поцеловав на прощанье, она тоже легко мазнула его в щеку. Роман закончен, никакой трагедии нет. Он скоро забудет ее так же, как прочих женщин в своей жизни. А Полина скоро пожалела, что так легко с ним рассталась. Ну и что из того, что он – лесник с нищенским окладом? В нем виделось что-то, чего не находила она в других. Четыре года спустя Полина все еще не могла его забыть.

Шум леса таинственными волнами прокатывался в вышине, проникая сквозь крышу. Ночной ветер в лесу, Минна плывет льдинкой в темном небе… А здесь тихо светится экран видео и симпатичная дикторша вещает неслышно – Андрею мечталось и он выключил звук, чтоб не зудело над ухом. Потянулся на кушетке, (сам ее делал под свои габариты), подложил руки под голову.

Богат. Привалило дураку счастье, а он не знает, как им распорядится…

В прошлом году, выпросив у главного лесничего неделю за свой счет, Андрей приехал в Майю и убедился, что его не разыгрывают и не стремятся одурачить.

Я – Ив, – представился вальяжный, крупный мужчина в черном с серебряной искрой костюме. – Будешь играть в моем новом фильме.

Задумчиво почесывая русую бороду, Андрей вообразил: раз историческая драма, значит, сказочно-былинное действо, рыцари, схватки на мечах, красавица-принцесса… Он – не актер, но хорош собой, а чем махать: топором лесоруба или картонным мечом ему все равно. А деньги Ив обещал немалые.

Ив, не давая Андрею рта раскрыть для ответа, подразумевая его безоговорочное согласие, гаркнул:

– Нинка! Хорош прятаться, вылазь!

Женщина, вышедшая из-за аляповато-цветастой портьеры, скрывавшей вход в соседнюю комнату, Андрею не понравилась. «Мелковата» для его роста, каштановые волосы коротко и некрасиво подстрижены и это, кажется, ее саму заметно смущало.

Протянула ладошку, приветствуя, приподнялась на носки, заглядывая Андрею в лицо.

– Будешь на руках меня носить, дылда здоровая.

Андрей небрежно и легко подхватил ее на руки, она успела только слабо охнуть. Поцеловал в слегка накрашенные губы. Потом еще, и еще раз… Нина не сопротивлялась и даже отвечала на поцелуи, но без энтузиазма. Затем осторожно подрыгала ногами.

– Ты не устал?

– Я никогда не устаю.

– Хвастун. Ну-ка, спусти меня на землю!

И, когда Андрей аккуратно поставил ее на махровый темно-зеленый ковер, устилавший кабинет Ива, Нина без обиняков заявила:

– Я – любовница Рауля. Заруби себе на носу и не лезь с дурацкими предложениями.

Ив, не без интереса наблюдавший за ними, закруглил ситуацию:

– Бороду сбрить. А ты, Нинель, перестань краситься. Для дитя природы это невозможно.

Ухмыляясь невольному вопросительному взгляду Андрея, пояснил:

– Арнольд Сагель, познакомься со своей единственной и неверной любимой – Наоми Вартан.

В лихорадочной круговерти съемок Андрей скоро понял, что Ив – гений. А великая актриса оказалась на поверку гораздо хуже созданных ею образов – самоуверенная и наглая девка. Четыре года назад она выглядела не такой: перепуганная и жалкая на скамье подсудимых, за частым переплетом решетки. Любопытно, как повернулась жизнь…

Когда пришло время для первого решающего эпизода, Андрей уже вовсю ненавидел Нину. Она, вроде, даже испугалась такой открытой неприязни: как им теперь сыграть любовную сцену? Ужасающую неловкость моменту придало громогласное заявление Ива:

– Доверьтесь природе, дети мои, и не смотрите по сторонам! Естественность и еще раз естественность! Для жесткого кадра только это и надо.

От мысли о том, что за каждым его движением, взглядом, сладострастным вздохом будет следить камера, Андрея кидало то в жар, то в холод. От проклятого стеклянного глаза видео не укроется ни один, самый укромный уголок его тела.

Андрея трясло, Наоми, тьфу ты, пропасть, Нина глядела затравленно, хрипло произнося затверженный текст:

– Ты зол на меня? Я отвратительная, да?

У него пересохло в горле. Какие же, в Бога душу, там слова?..

– Н-нет… Грубиянка неотесанная, но… трогательная…

Она вдруг слабо засмеялась.

– Потрогай… – и жалобно ткнулась лбом ему в грудь.

Осторожно встала, повернулась, упершись ладонями ему в плечи, и стала клониться к нему, все ближе и ближе…

– Я тебе нравлюсь?

И Андрей забыл обо всем на свете. Исчезло все, кроме ее гибкого горячего тела и его слов, древних, как Мир и вовеки неизменных:

– Я тебя люблю!

Они не видели Ива, его потного лица, ввинтившегося глазом в окуляр камеры, его зло кривящегося, шепчущего проклятия рта и, конечно, не могли слышать бури в его душе.

Ив оказался типом подлым и отомстил Нине за выращенные на своем крутом лбу собственными усилиями рога.

– Где цеплять кольцо? – спросил ассистент, когда Нину готовились «вешать».

Ив был далеко, и ответ пришел, так же как был задан вопрос, на джойлик:

– «За третий крючок», – помахал Ив, мечась по площадке и на чем свет кроя осветителей. Наконец, свет наладили, и Ив возник рядом, задыхаясь от спешки.

– Пошел вон! – рявкнул на Андрея, которому и, правда, здесь было не место.

И, тоном ниже, сопоставив свою далеко не слабую фигуру с богатырским обликом Андрея:

– Ладно, только уберись из кадра, Ромео чертов…

Надо отдать должное его художественному чутью, сценами злодейств он свою картину не пересаливал, и поругание Наоми обозначил символически, оставив простор воображению зрителей. В последнюю минуту жизни Наоми с горечью осознает, что так и не смогла донести до людей свои чаяния… Поздно!

Люк под ногами Нины раскрылся, и Андрей увидел ужас в ее глазах. Техник по трюкам ошибся, и петля затянулась на ее горле сильнее, чем она ожидала! Напряглась, изгибаясь всем телом: ужасное зрелище схваченной смертью нагой красоты. Андрей рванулся к ней, и застыл, остановленный яростным выкриком Ива. Пока работала камера, снимая страшные кадры, Андрей сообразил, что опасности для Нины нет, все дело во внезапном испуге.

– Успокойся, крошка, ты великолепна… – утешил ее Ив, когда сцену отсняли, но она не слышала его, захлебываясь рыданиями.

Приехала карета скорой помощи, и Ниной занялись врачи. На завтра она ни слова не обмолвилась о случившемся, но выглядела, как после серьезной болезни. А Ив так никому и не признался, откуда у него на физиономии в тот же день появился огромный фингал. Ущерб внешности был бы еще большим, но Ив успел объяснить Андрею, что за изрядную мзду проверил безопасность всех вариаций трюка на помощнице осветителя – девице с комплекцией подстать Нине.

– И перестань беситься, – уговаривал он Андрея. – У нее к тебе ничего нет – просто партнер по работе.

– Я спрошу ее сам, – ответил Андрей.

И он задал сакраментальный вопрос, но уже после оглушительного успеха премьеры. И надеялся, что Нина скажет «да», он понимал, что интересен ей. Чувствовал, что она жаждет новой близости с ним и боится ее и все ждет, ждет от него чего-то. Первого шага? Так он сделает его.

– Я тебя нисколечко не люблю, – ответила Нина. – А товарищ ты очень хороший. Бывай здоров.

Полине исполнилось сорок лет 13 июля 1383 года. Второй день шла война с Островом, и в тот же вечер полузабытая-полуненавистная Нина напомнила о себе звонком.

Полина как раз изучала себя перед зеркалом. Ни морщинки. Ни признаков целлюлита. Удивительную свою моложавость она всерьез считала возмещением за незадавшуюся личную жизнь. «Зато не износилась…»

Неизвестно, почему, Полина приняла приглашение Нины, хотя коготком под сердцем завязли строчки из титров знаменитого фильма: «Адмирал Сагель – А. Гелла».

Всенародная любимица была дома одна, разгуливая по комнатам в халате и шлепанцах, и прерывалась только разложить очередной пасьянс. Упадок духа, явная депрессия и боязнь одиночества…

– Посмотрим «Ангела»? – предложила она Полине.

Полина грубо зарезала правду-матку:

– Упаси боже! Эту апологетику я видела. Оскомина уже.

Брови Нины поползли вверх.

– Чего-чего?

Полина подзадорила:

– То, что сказала! В твоем исполнении она вызывает сочувствие… Сплошное размазывание соплей. Так можно оправдать кого угодно и что угодно.

Нина взвесила ответ:

– Показывать ее законченной злодейкой… неинтересно для людей. И образ обедняет – она хотела по привычке встряхнуть своей роскошной гривой, но, увы! Так и оставалась поныне стриженой, а ля своя героиня.

Из ресторана доставили заказанный Ниной ужин, ее кулинарных способностей хватало только на приготовление бутербродов. За рыбной переменой Полина поинтересовалась:

– И насколько ты потратилась сегодня?

Нина ответила. И, пока Полина ожесточенно скребла серебряной вилочкой по тарелке ганского фарфора, продолжила философствовать:

– Зато я по настоящему живу! Туда, – она ткнула пальцем вверх, – не утащить ничего. Так радуйся жизни здесь и сейчас!

– Отстегала б я тебя, как следует… – пробормотала Полина. – Паразитка.

– Идет! – Нина оживлялась все больше, – Обыграешь меня – вздуешь.

– А наоборот?

– Выполнишь мою просьбу. Не сейчас, на будущее.

Карты веером вылетели из-под ее руки. За игрой Полине пришлось сконцентрироваться настолько, что комната расплылась в тумане и люстра сверху казалась далеким солнцем. И только тогда она увидела хитрый маневр Нины и успела стремительно перехватить ее руку.

– Этот король – у меня, девочка!

– Пус-ти!.. – просипела Нина, пытаясь вырваться. – Синяки будут…

Она оказалась отнюдь не слабой, но жизнь закалила не только дух Полины, но и тело и Нина трепыхалась напрасно, изрядно удивленная физической мощью подруги.

– Да, ладно, – наконец, миролюбиво согласилась она. – Тебя на мякине не проведешь.

Встала и надолго вышла. Когда вернулась, лицо ее было немного бледным.

– Тебе нехорошо? – встревожилась Полина.

– Порядок. Два пальца в рот, чтобы очистить желудок, без этого нельзя. Держи!

Полина машинально поймала брошенный ею предмет. Это оказалась тяжелая плеть.

– Чокнутая, что ли?.. Я твоим глупостям потакать не буду.

– Я слово всегда держу. Ты выиграла. Можешь меня взгреть.

И, развязав пояс, она сбросила халат, ненавязчиво продемонстрировав Полине свою нагую фигуру – правда, было, чем похвастаться. И упала ничком на лакированный паркетный пол, отжавшись на руках.

– Как хочешь… – пробормотала Полина. – Дуракам закон не…

Аккуратно хлестнула по крутым ягодицам, прошлась по гладкой Нинкиной спине, а Нина только жмурилась, скребя крашеными ногтями по блестящему паркету. То, что она наслаждается болью, показалось Полине омерзительным. «Ты не знаешь, не испытала настоящего страдания!» Горячая волна гнева поднялась в ней, затуманив рассудок.

Ее остановили не громкие стоны Нины, а случайный взгляд, брошенный в зеркало на стене. Кто эта женщина в зеленом платье, с раскрасневшимся лицом и сверкающими глазами? Светлые волосы вздыблены, сиси вывалились из лифа… Она дико размахивает плетью, скалясь от жестокой радости. «Неужели я такая садистка?!»

Уронила плетку, упала на колени рядом с Ниной.

– Прости!!

Подняла ее на ноги, довела до постели…

– Прости меня!.. У тебя есть обезболивающее в аптечке?

– Спа… сибо… – Нина слабо пожала ей руку, – не… злюсь…

Полина так и прикорнула рядом с ней, не раздеваясь, и слыша, как частое дыхание Нины постепенно успокаивается. Ладонь Нины осторожно коснулась ее предплечья, нежно погладила и замерла – Нина спала.

Утром она встала первой и занялась завтраком. Настроение у нее было прекрасное, и она весело болтала, пока Полина угрюмо доедала яичницу с беконом – новое кулинарное достижение ветреной актерки. Замурлыкал фон, и Нина вынула его из кармана халата:

– Да, дядюшка! Ну, уж нет! – и спрятала фон обратно.

Манера Нины разговаривать насмешила Полину, и настроение у нее улучшилось. Выходит, Нина, в самом деле, не сердится на нечаянное избиение, хотя и морщится до сих пор, осторожно присаживаясь на краешек стула. Полину вдруг осенило: мерзавочка сама ее спровоцировала! Как некоторые монахи достигали «просветления» путем самоистязания, так и Нина применила старинный способ выхода из депрессии: довести дело до последней крайности, до физических страданий и маятник качнется обратно…

– Пойду, дам дядюшке развернутый ответ! – она направилась к видео и, пока набирала письмо Иву, Полина слышала программу последних известий. 14 июля восемьдесят третьего, восемь двадцать утра. Очередное пламенное заявление любимого президента Солтига по поводу вооруженного конфликта с Островом. Щелканье клавиш затихло, Нина вернулась за стол.

– Давай хлопнем чего покрепче! Ты водку пьешь?

– С утра нет.

Ограничились ганским полусладким и Нинку скоро «повело», она стала словоохотливой. Собеседницей она была интересной, потому что часто меняла темы разговора. И дурак Солтиг, и старая идиотка Хозяйка и как бы перестрелять через одного весь Конгресс… Но это ничто по сравнению с философскими тайнами бытия… Всего тысяча триста восемьдесят три года, как корабль беженцев с гибнущей планеты разделился на сотни посадочных модулей и они врезались в атмосферу «Мира с большой буквы» – ставшего истинным прибежищем немногочисленных остатков человечества.

– Ты начиталась «Тонгани» – сказок Хозяйки… – вставила Полина, припомнив нашумевшую одно время теорию о происхождении людей. Якобы Хозяйка лично, когда была молодой, сумела отыскать один из спускаемых аппаратов «Аванты-17».

– Вряд ли это совсем сказки. Зачем мы делим время на житейские года: пятнадцать месяцев по двадцати одному дню?

– Для удобства.

– Да. День Терры составлял 24 технических часа против 27.8 наших, в году было 365 с хвостиком дней. Наш «год» получается, почти равен 365 суток Терры – наилучшее приближение для ностальгирующих беглецов. А потомкам стало все равно. Только «техническая секунда» все равно чуточку больше обычной и студенты заучивают переводной коэффициент. Потому что это – секунда Терры.

– Ты все еще любовница Ива? – спросила Полина, чтобы увести разговор в сторону от чересчур взволновавшей Нину темы.

– Как ты – Гуттантиза. Завидую, он очень обходительный джентльмен, не то, что мой придурок. Предлагал снять продолжение «Ангела».

– А ты?

– Нет, нет и еще раз нет! Образ исчерпан.

– Ты ее сыграла, но хоть раз видела вживую?

– Только на плохих фото и портрет – в самом деле, замечательный. Ты спросила так, будто сама ее встречала. И как близко?

– Как с тобой. Рядом. Только не разговаривали. Я предложила ей напиться, когда она шастала по нашей стройке, злая от жары и скуки. Угрюмая женщина с плохими зубами – клыки у ней желтые, порченые.

– Наверное, слишком многих загрызла своими зубками… – невесело пошутила Нина.

В спальне бубнило видео, сообщая, что получен ответ Хозяйки на законные требования президента Солтига – такой же неприемлемый, как предыдущие.

– Ты не хочешь больше ее играть, потому что поняла, наконец, что она за штучка?

Нина сердито вскинула голову. Выслушав ее резкие, злые слова, Полина решила, что пора прощаться… И, напоследок, не выдержала, спросила, пряча стыд, изо всех сил стараясь не покраснеть:

– А… как твой Андрей поживает?

– Да почем я знаю? – пожала плечами Нина. – Он льнул ко мне после нашей работы. Но он – не тот человек.

Она поскучнела, к ней возвращалась недавняя депрессия.

Зуммер не работал, и Полина долго стучала в дверь, а потом в досаде пинала ее ногами. И только выбившись из сил, дала себе труда понять, что Андрея нет дома. Подождать, пока вернется? Но некое особое чувство, выразить которое словами она вряд ли смогла бы, подсказывало, что дом пустует без хозяина несколько дней.

Прошлась по дворику, намеченному хилой изгородью, от дома до сарайчика и обратно. Как быть? Вернулась к сараю, дверь закрыта на щеколду и законтрена изогнутым куском толстой проволоки. Не зная, что ищет, Полина открыла скрипучую дверь. Всякая рухлядь, которой дома не место, а выбросить жалко, пара ящиков из-под консервов. Мотоцикл, от него пованивает бензином, но бак пуст. Доска под ногами гулко загремела, и Полина принялась, пыхтя от натуги, откатывать Андреев мотоциклет в сторонку. Теперь доску можно поднять. Внизу темный провал, пахнущий сухой землей и, почему-то, мятой. Полина оперлась руками о края щели, поболтала вытянутыми ногами и, решившись, спрыгнула вниз. Опля! Глубина погреба была в рост Андрея и Полина могла ходить в нем не пригибаясь. Не корысти, а принципа ради, она прихватила с полок одну из стеклянных банок с чем-то съестным, и двинулась дальше. Погреб сузился в узкий проход, темнота Полину не пугала и она храбро шагнула в неизвестность. И через сорок шагов уперлась в тупик.

Наверняка, Андрей выбирался наверх, подтягиваясь на руках. Полина подпрыгнула, как дура, с банкой в руках, та громко булькнула. Чертыхнувшись, поставила добычу на земляной утоптанный пол. Еще разок! Зацепилась вверху за балку и стала подтягиваться, толкая при этом головой деревянную крышку люка. Бац! Люк опрокинулся и, да будет свет! Через секунду Полина стояла в прихожей Андреева жилища. Всякий дом должен иметь, по крайней мере, два выхода и его хозяин следовал сему мудрому правилу. Но, чертов дурак, мог бы и полегче доски подобрать, аж шея болит. Ему-то хорошо, он открывал крышку вытянутой рукой, а ей, Полине, корячиться. Она слазила обратно за брошенной банкой, это оказались маринованные чантерели, и повторила акробатический этюд. Прыгаешь с грибочками – ставишь их на край, а потом снова и выбираешься сама.

Уселась за струганный стол, водрузив банку посередине – красота… И только видео последней модели смотрится нелепо, разрушая цельное впечатление патриархальщины. Почему Андрей добровольно похоронил себя здесь? И где он сейчас? Полина тоскливо вздохнула, подперла щеку кулаком. Пожалуй, Андрюшку законченным бирюком не назовешь… Потянулась, включила видео. «Введите пароль». Вы не знаете, как снять пароль с личного видео? Тогда темный вы человек… Вся процедура занимает меньше минуты. Совесть Полину не мучила: любопытство не порок, а путь к познанию. «Список доступных ресурсов: служба новостей». Очхорошо… Хозяин уехал надолго и очистил память видео от личной информации. Тонкий, прерывистый писк дал знать, что аккумулятор близок к разрядке, а раскручивать стоящее в углу комнаты динамо Полине не хотелось. «Интересно, а добыть огонь трением сей пещерный человек тоже сумеет?» Она решила, что да. День за окном приобретал послеполуденный окрас, на оконном стекле покачивалась тень антенны, водруженной на верхушке лиственницы.

Глобальная Сеть связи охватывала Эгваль, где густо, а где пусто, но в последние годы росла, как на дрожжах. Великий вождь Солтиг понимал, что таким средством управления гигантской страной пренебрегать нельзя. Лицензию давно купили у Острова. А подумать только, с чего все началось! Некий гений из Норденского Университета еще в двадцать восьмом году сумел построить Вычислитель без движущихся деталей: рабочим органом служили в нем струи сжатого воздуха. Отсюда до идеи электронного Вычислителя рукой подать. А умники на Острове объединили его с видео. Говорят, Хозяйка сейчас вообще не выходит из своих покоев, управляя Островом нажатием клавиш.

Радиоволны со всех концов Мира незримо пронзали металлический крест. Полина включила новости, вырубила звук и видеоряд, оставив лишь список.

21.07.1383 15:43

КРАХ ИМПЕРИИ ХОЗЯЙКИ!

Войска Магистрата поспешно отходят к его границам.

Сопротивление остатков армии Меты сломлено.

Тир подтвердил позитивный нейтралитет.

Совет Ганы капитулировал.

Великая победа: речь Президента Солтига в Конгрессе.

21.07.1383 15:57

Судьба Нины Вандерхузе, похищенной вчера не установленными лицами из своего дома, остается неизвестной.

Охнула, поспешно переключилась на свою служебную почту, затем стала торопливо собираться.

ЭГВ.МАЙЯ.ЦЕНТР.З&Г.999.100.103. «19.07.1383 16:11»

Дружочек мой, Полина! Будь у меня 20.07 в удобное тебе время. Такое расскажу, рухнешь!

С любовью,

твой стриженый Волосатик

Что хотела и не успела сообщить ей Нина? Какую тайну? Или ее вынудили отправить письмо, чтобы заманить в ловушку Полину? Тогда хорошо, что, поддавшись эмоциям, она забросила дела и не прочла вовремя почту. Бедная Нина! Полине вспомнились ее беспощадные слова:

– Хозяйка давно исполнила все, что могла, на что хватило у нее сил. Сейчас она никому не нужна, существование ее бессмысленно. Пережила всех: былых врагов, друзей, соратников… Пережила саму себя и должна умереть!

Нина уж точно не в первый раз высказывала нелицеприятное мнение о своей героине. Теперь она на Острове. Смотрит в глаза Хозяйки. А та с мрачным удовольствием следит за ее агонией. Когда б ни достала Хозяйку смерть, неосторожная предсказательница умрет раньше.

5. ТЕНИ ПРОШЛОГО

Госпожа Аркато держалась прямо, длинное платье облегало ее сухощавую фигуру. Правая стена фойе представляла собой сплошное зеркало – сбивать посетителей с толку, так задумано. Но видом собственного двойника, уверенно вышагивавшего навстречу охране, госпожа Аркато осталась довольна. Чуть загорелое лицо, сплошь покрытое тонкой сеточкой морщин, надменно сжатые губы, снежно-седые волосы тщательно уложены. «Глория Ган еще не вышла в тираж, как бы вам ни хотелось…» Не так давно госпоже Аркато стукнуло семьдесят.

Охранник предупредительно показал:

– Прошу сюда.

Узкий тамбур закончился, и госпожа Аркато очутилась совсем не там, куда так настойчиво стремилась попасть.

– Кто вы такой? – спросила у моложавого мужчины, лениво развалившегося в кресле. Второе, пустое, очевидно, приготовленное для нее, стояло напротив.

– Директор ОСС, Бруно. А вы – назойливая старая дама, безуспешно желающая возврата в прошлое.

– Если вас интересует прошедшее, – Аркато аккуратно уселась, поправляя складки платья, – то многое внезапно возвращается, знаете ли…

Она подалась вперед, глядя Бруно в глаза.

– Я не собираюсь говорить с вами. Мне нужен совсем другой человек.

– Но вы ему не нужны. Вы знаете это? Знаете. И намерены устроить скандал. Наивно. Глупо. Вы арестованы. После вас отправят на лечение… Поправлять расшатанные нервы. Поймите: все давным-давно прошло… И слава Глории Ган, кружившей головы мужчинам, в том числе видным политикам, угасла.

Госпожа Аркато премерзко усмехнулась.

– Видный политик, брякнули тоже… Он был никто, и звали его никак. Я сделала из него человека!

Бруно решил не перебивать, пусть изливает душу. Самый верный способ утратить самоконтроль. Скосил глаз на пульт: включена запись…

– …Настал день, когда я покинула Остров. Думала найти удачу в Тире… Потом много чего совершилось… В сорок пять была видной, очень привлекательной женщиной. Мне многое перепало от четырех прошлых мужей, я ни в чем не нуждалась. Устроилась в Майе в свое удовольствие.

А ему было тридцать. Чертежник в дрянной строительной конторе. И прозвище к нему приклеилось – «Архитектор». А роман у нас вышел красивый. Он – стройный, темноволосый, я – огненно-рыжая, с фигурой балерины. Он готовился к новой дороге в жизни, я чувствовала сердцем…. и очень тревожилась, понимая свою ответственность за то, что пробудила в этом человеке веру в себя… Через год я родила от него дочь, и… вскорости мы расстались. Не так сильно жалела я о ребенке, что остался с ним, гораздо больше о нем самом. Потом… постаралась забыть обоих.

Чем больше мне становилось лет, тем чаще я вспоминала, что у меня есть дочь. Девочка никогда меня не знала, а я в мыслях не держала, чтоб объявиться: здрасьте, я твоя мама! Ужасно глупо и стыдно… Но я радовалась, видя ее изредка в хрониках. А фото из журнала, где она после прыжка с парашютом… веселая, смеется,… я вырезала и храню до сих пор. Она – рыжая, какой была я!

Госпожа Аркато плакала, забыв свое стремление всегда и везде хранить гордое достоинство.

– Вы многое можете. Вы можете все. Пощадите ее! Что для вас жизнь отдельного человека?! Чем плохо, если она останется жить? Одной песчинкой больше в Мире – даже не заметить. Но для меня она – всё!

– Невозможно, – Бруно подавил в себе жалость к этой старой женщине.

Подумать только! Великосветская дама и начинающий профсоюзный лидер… Мужчины в молодости склонны к безумствам. Но… Бруно раньше не знал, что она – уроженка Острова!

Плохо. Ариэль не бессердечен, но не вправе сохранить жизнь дочери. И Тина стойко принимает свой жребий. На допросе прямо сказала, что убеждена в несправедливом (со стороны Эгваль) характере войны. Полина подтвердила, что Тина говорит искренне и считает себя обязанной уравновесить искупительной жертвой преступления против народа Острова. Итак, кошмар не исчез… он рядом, он здесь… Одна встреча… Одна только встреча с Хозяйкой и дочь величайшего лидера Эгваль, пример для молодежи, верная долгу и родине – другой человек. И, как нарочно, вздорная пожилая госпожа выбирает это время для шантажа…

– Я прочел ваше письмо…

– Оно писано не для вас! – от злости слезы госпожи Аркато мгновенно высохли.

Бруно устало вздохнул. Нехорошо отвлекать Полину, она занята совершенно неотложным делом. В Мете упала очередная, пущенная с Острова ракета. Никакого ущерба, абсолютно… Боевая часть – обычная металлическая болванка. Сразу же сканер Сети засек короткую шифропередачу. Проследить транзакции не удалось, но, несомненно, кто-то из шпионов Хозяйки докладывал результаты испытаний. Бруно проанализировал ситуацию. Выходило, что боевого заряда будет достаточно, чтобы разрушить многоэтажный жилой дом, но попадание в конкретный объект на расстоянии нескольких тысяч километров окажется чисто случайным. Психологическое оружие для запугивания населения крупных городов. Хозяйка – мастер на такие фокусы.

«Я бы дал ей степень магистра психологии…» – с мрачным юмором подумал Бруно.

О том, что боеголовка может нести в себе смертельную заразу, он уже доложил Ариэлю. Оригинальные методы ведения войны были коньком Хозяйки в ее первые годы. Вспомнить печальную участь Народа гор. Досталось и Эгваль, пока (по неизвестной до сих пор причине) их высочество не спохватились, принявшись заталкивать выпущенного джинна обратно в бутылку. В наши дни крэгом никто не болеет. Кто переболел – потомков не оставил. А дальше свое дело сделали поголовные прививки и наследственный иммунитет нового поколения…

Бруно насупился еще больше, охваченный против воли, неприятными воспоминаниями. Двадцать семь лет прошло с окончания конфликта, известного, как 2-я война Острова и Эгваль… Прыщавый неуклюжий подросток на всю жизнь запомнил грохот танков, идущих через их захолустный городишко. «Внимание! Жители Эгваль, по вашей территории движутся войска Острова! Не приближайтесь к колонне, держитесь в стороне от дорог и мостов, тогда вам ничто не угрожает!» – ревели динамики на головных машинах. Танки двигались к Аталану-1 – проходу через Барьер, сооружение которого было закончено незадолго до вражеского нашествия. Второй еще не начинали строить, но Хозяйке хватило и этого. После, когда новый военмин Натан Гариг отразил нашествие, разразился политический кризис. Оказалось: строительство шоссейных путей через Барьер с самого начала тайно финансировалось Хозяйкой Острова! Предусмотрительная особа.

Нынешняя 3-я война станет последней. Хозяйка заплатит за все.

– Госпожа Аркато! Вы задержаны на основании пункта сто тридцать семь закона о военном положении. Вскоре вас допросит один наш сотрудник. «Работа для Полины».

Угрозы, высказанные почтенной мадам в письме Президенту Эгваль – скорее всего результат старческого расстройства психики. Только… проверка не помешает. Эта, похожая на исхудалую крысу особа, утверждает, что знает, почему Ариэль Солтиг ведет войну против Острова. Она утверждает, что несет личную ответственность за происходящее, поскольку в свое время плохо воспитала засранца. Она утверждает, что достаточно паре слов вылететь из ее украшенного вставными зубами рта, как политической карьере, а может, и жизни Солтига настанет конец.

– Ты плохо выглядишь, любовь моя…

– Мотаюсь по твоей воле, как чертик на резинке, – Полина скривила губы, ее лицо в свете настольной лампы стало злым, чуждым. – Ты стал бояться меня, Бруно.

– Да.

«Когда нечего сказать, говори правду». С Полиной от этой пословицы осталась тривиальная вторая половинка.

– Загляни в меня.

– Не буду.

– Странная ты. Очень странная. Обладать невероятным могуществом и не пользоваться им…

– Ты не понимаешь, Бруно. Никто не понимает. Чем больше человека любишь, тем легче читать его мысли – эмпирически давно известный факт. Но… Если он личность более сильная, то охотник становится жертвой. Ты подчинил меня себе… во многом. Прости, но я хочу оставить в целости немножко себя… Я говорю непонятно?

– Я тупой, но до меня постепенно доходит, – Бруно несмело улыбнулся. – Множество одинаково мыслящих людей смогут подчинить себе телепата – вот силки, из которых не вырваться.

– Вообрази… Человека чуткого, ранимого, тем более, что все спрятанные в карманах фиги ему отчетливо видны. Случилось так, что его сочли великим вождем, гением, и неслыханным в истории злодеем, жестокой воле которого невозможно противиться…

– И он стал таким…

– Да. Не владычица, а раба Острова. Жизнь проходящая впустую в самой страшной из тюрем – из чуждых тебе стремлений, надежд и чаяний, ставших твоими… Так вот, Я НЕ ХОЧУ!

Я «просыпалась» медленно, еще будучи невольницей. Удивлялась, как наяву сбываются обстоятельства, увиденные во сне – часто это помогало избегнуть неприятностей, да! Потом сообразила, что тайно и незаметно для себя воспринимаю мысли окружающих. Оказалось, могу воздействовать на людей. Я уверилась в своей власти над ними и ходила пьяная от счастья… Легко могла добиться освобождения, а отбыла весь срок. Знаешь, почему? Мне не пришло в голову искать свободы, потому что никто вокруг меня этого для себя не ждал, на это не надеялся.

Отрезвела уже на воле. И выстроила защиту. Я не заглядываю ночью в чужие окна – ты понимаешь, о чем я?! Да, я могу воздействовать на твою волю. Могу заставить думать так, как я этого хочу. Могу изменить тебя… переделать,… только стружка брызнет. Но… как резец тупится о твердую сталь… так, пытаясь изменить кого-то – меняешься сам…

– Не вешай носа… любовь моя…

Она улыбнулась.

– Давай, выкладывай. Я – возможный противник?

– Полина! В наши дни никто не болеет крэгом. И юная Полина Ждан не могла подхватить лихорадку – вакцинацию начинали с восточных провинций и именно с детей. След от прививки до сих пор просматривается на твоем плече. Ты бездетна, как бывает с перенесшими крэг. Все поступающие на работу в ОСС проходят тщательный медицинский осмотр и это мой промах, что я невнимательно прочитал соответствующую страничку в твоем личном деле. Обратимая стерильность. Методика этой тонкой операции придумана на Острове, где проституция прировнена к прочим профессиям и жрицы любви, «выйдя в тираж», получают солидную пенсию… Еще это умеют делать в ГИН, где тебя «лечили».

– Я, в самом деле, ничего не помню о себе. Мне застрелиться в знак искренности?

– Тогда я – за компанию. Ты согласишься на допрос под гипнозом? Сейчас. Немедленно.

– Ради тебя, да.

Приглашенный Бруно психолог погрузил Полину в глубокий гипнотический транс. Затем они начали задавать ей вопросы. Полина отвечала охотно, но не вспомнила ничего из происходившего с ней до того дня, когда она осознала себя находящейся в ГИН. Очнувшись от транса, она внимательно выслушала Бруно, не скрывшего от нее неудачи эксперимента. Сказала невесело:

– Уволить меня нельзя, я слишком осведомлена о всяких всякостях… Пристрелить – жалко, ты меня любишь. Но именно это ты должен сделать, Бруно.

– Будешь работать, как раньше.

– Пока не сработает то, что во мне заложено и укрыто так глубоко, что наши спецы углядеть не могут. Я сама не знаю, что таится во мне. И сама себя боюсь.

– «Не умножай сущностей, сверх необходимых».

– Э?..

– Не усложняй объяснений. Твоя память о юности убита. Ты долго была государственной рабыней, возмещая некий грандиозный ущерб.

– Так я – преступница?

– Хозяйка, демонстративно подчеркивая свою свирепость, все ж бережлива с человеческим материалом. Мало ли, что могла сотворить юная, глупая девушка… Подростки и женщины склонны к жесточайшим поступкам при отсутствии явного мотива. А то, что с тобой произошло, походит на новый метод смертной казни.

– Большое спасибо. Премного благодарна. Позволь пожать твою мужественную руку. Теперь начнешь искать по хроникам… Что поужасней отыщешь, повесь на меня.

– Обязательно. Иди, работай. И… выкинь дурацкие мысли из головы!

Уходя, Полина обернулась к Бруно, глаза ее озорно сверкнули.

– Не наложу на себя руки, раз ты не требуешь. Мне жить не скучно, я это занятие люблю. И еще… Отчего-то знаю: ты добьешься успеха, разберешься в этой непонятице. И от этого быть беде.

– Иди, работай. Да… можешь взять себе еще три дня…

– Я не устала. Не так сильно, как думаешь…

– Андрей встречался с Ивом, потом уехал в Гану. Купил авиетку – я не подозревал, что он пилот.

– Куда ему! Он не умеет водить самолет по приборам. Так, забава. Подменял иногда приятеля на пожарном дозоре. Летающий лесник…

– Если хочешь окончательно выяснить отношения, вот адрес и телефон.

– Ревнуешь?

– Нет. То есть… да.

Бруно попытался улыбнуться широко и мужественно.

– Косметичку мою отдайте! – госпожа Аркато с неудовольствием услышала в своем голосе визгливые ноты. Полтора суток предварительного заключения почти превратили ее из пожилой дамы в истеричную старуху. «Крепись, Глория…»

Только сознание собственной великой миссии помогло взять себя в руки. А еще то, что она долго, очень долго приводила себя в порядок. Тонкий слой грима на лицо, волосы распушить… вот так… Гордая Глория, как много тебе лет. Но ты еще держишься, у тебя хватит сил поставить жирную точку после многих страниц прожитой жизни. Она тщательно втирала крем в иссохшую кожу рук.

Бруно терпеливо ждал, когда госпожа Аркато будет готова. Голова ее на морщинистой шее надменно вскинулась:

– Директор ОСС – мой личный шофер?

– Сейчас да, – Бруно улыбнулся, Аркато в ответ громко фыркнула.

Ничем не примечательное серое авто, увалень за рулем, наверное, матушку вывез на воскресную прогулку, сам в наушниках, музычку слушает, а она со скучающим видом открыла пудреницу и смотрится в зеркальце, изучая морщинки у глаз…

Заканчивалось первое действие любимой многими в Майе оперетты. Стервятник наслаждался превосходным дуэтом, когда браслет на его левом запястье дважды издал резкий писк. Стервятник рывком поднес руку к глазам, его гибкое тренированное тело взметнулось из кресла.

– Извините, прошу прощенья,… извините, – быстро прошел по ряду и в проходе перешел на бег. Несколько недоуменных пар глаз проводили его, кто успел заметить на темном костюме значок с треглавым драконом, пожал плечами: правда, нервная жизнь у этих типов…

Как всегда аккуратно, Стервятник выехал со стоянки, а затем добавил газу, и огни уличных фонарей полетели навстречу. Стервятник любил водить авто. Осталось ли эта страсть от прежней жизни, как знать? Рамка миниатюрного пеленгатора медленно повернулась, зафиксировав наивысший уровень сигнала, и Стервятник свернул к западной дорожной развязке, где шоссейные пути сплелись в замысловатый многолепестковый цветок.

– Второй, здесь второй! Мы вычислили их, шеф! Сближаются с вами. Синий «Варриор», шестая модель.

– Понял. Веду их к эстакаде, там встретимся.

Впереди шоссе плавно поднималось вверх, к развязке третьего уровня – надо быть очень внимательным. На такой скорости ничего не стоит улететь в сияющую городскими огнями бездну внизу. Стервятник понимал, что еще немного и упустит добычу. Включил сигнал, и вечерний воздух распилил прерывистый вой. На крыше авто загорелась красно-желтая мигалка.

– Шеф, движение перекрыли, группа захвата готова. Дайте им обойти вас.

– Принято. Выхожу на третий уровень, оттуда не сбегут…

В зеркальном пятачке на лобовом стекле отразилось застывшее белой маской лицо госпожи Аркато. Бруно резко затормозил и обернулся к ней.

– Можете выключить маячок, уважаемая. Мне было интересно, кто ринется вам на выручку. Сейчас мы их возьмем.

Аркато нервно стиснула пудреницу узловатыми пальцами. Проскрипела:

– Змея хитрая. Гадина!

– Ну, что вы! Просто я не тот клинический идиот, за которого вы меня принимаете. Мы внимательно изучили ваши вещи, пока вы у нас… отдыхали. Микрорадио – штука нехитрая и совсем не новая.

– Проблема, шеф! У нас проблема! Смотрите, КТО он!

Наконец-то, Бруно увидел преследователя. Горящее разноцветными огнями, как новогодняя елка, и мерзко завывающее авто обошло его и, завизжав тормозами, остановилось в развороте, преградив путь. Движение уже было перекрыто с обоих направлений, и они сейчас оказались с противником одни. Одни? Конечно, нет. И впереди и позади за уклонами вздыбившейся гигантской аркой дороги ждали наготове соратники, друзья. Бруно не был вооружен, но ничего не боялся сейчас. Разве что попасть в дурацкое положение.

Дверь неприятельского автомобиля открылась, и в мерцающем свете сигнальных огней предстал одетый в темное молодой брюнет, с блестящими, как будто прилизанными волосами. Значок на лацкане его пиджака фосфоресцировал мягким фиолетовым светом. Неподсуден. Неприкосновенен. Слуга народа.

Он огляделся вокруг, словно желая убедиться, что он здесь один, Бруно без труда узнал орлиный профиль с резко очерченным подбородком. Тяжко вздохнув, отстегнул ремни безопасности и вышел негодяю навстречу.

– Приятного вам вечера, депутат Астер! Опять решили поужинать политической падалью?

– Потому что вы с вашими коллегами бесперебойно ее мне поставляете. Последняя гнусная выходка вам с рук не сойдет. Незаконный арест и содержание под стражей гражданки Ган.

– Она пользуется сейчас другим именем.

– Ее право.

– Закон о военном положении…

Губы Астера растянулись в ухмылке:

– Военное положение не объявлено, как вы хорошо знаете.

– Идет война, вы закрыли на это глаза, депутат Астер?

– Война так же не объявлена, и происходящее надо назвать каким-то другим словом, – Астер вежливо издевался над Бруно, чувствуя свою неуязвимость, наслаждаясь ею.

Бруно сказал мягко:

– На самом деле, мы с вами не одни, депутат Астер. Со мной двадцать вооруженных людей и любой из них с удовольствием проводит вас до дома. Хотите вы этого или нет.

– С удовольствием. Глория пойдет со мной.

– Нет.

Астер не отвечал, раскуривая сигарету.

«Тянет время. Что он этим выигрывает?» – Бруно встревожился, но сделать ничего не успел.

Огромный автокран, из тех, что применялись на строительстве сквозных дорог через Барьер, машина с колесами в человеческий рост, с грохотом приближалась к ним, грозя смять, раздавить… Прожектор на стреле испускал сноп белого жаркого света, в нем четко выделялась надпись на борту – полуметровые красные буквы: «ИВ. Видеосьемка». Монстр остановился, выбросив напоследок вонючий выхлоп и стрела стала подниматься, разворачиваясь на ходу, как гигантская богомолья нога. В металлической корзине на ее конце скрючился видео-оператор, выбирая выгодный ракурс съемки.

– Граждане Эгваль! – Астер воздел руку ладонью вперед, призывая к вниманию. – Сегодня вечером мы стали свидетелями очередного произвола и насилия над правами граждан. Сотрудниками ОСС…

– Помогите… Меня похитили! По-мо-ги-те!! – выдохнула из себя пронзительный вопль госпожа Аркато, наполовину высунувшись из авто Бруно.

– …Была похищена и увезена в неизвестном направлении бывшая жена Президента Солтига, – Астеру было плевать, что Глория Ган и Ариэль Солтиг крутили любовь задолго до того, как последний стал президентом.

Хорошая штука – параболический микрофон. Берет речь на расстоянии до двухсот метров. Пукнешь – вся Эгваль услышит. Продумывая каждое слово, Бруно обратился к Астеру:

– Я огорчен, потрясен недоразумением. Прямо скажу, оно спровоцировано поведением уважаемой мною особы, – он слегка поклонился в сторону Аркато, выскользнувшей, как ящерица из недр его авто и сейчас нежащейся в лучах прожекторов.

– Никто ее не задерживал – нет оснований. Мы просто беседовали, и беседа затянулась. Приношу искренние извинения. Рассчитываю, что моя попытка быть галантным и лично отвезти почтенную даму домой, не будет воспринята, как непристойные домогательства и покушение на ее честь.

Он обезоруживающе улыбнулся. Где-то наверху послышался смех.

– Удовлетворены? – спросил он Астера.

Глория Ган, она же Аркато уже стояла рядом, вцепившись в локоть Астера, он же Стервятник – политический провокатор и скандалист.

– Иди в мою машину, Глория, – Астер поцеловал ей руку.

– Да, Айвен, – покорно отозвалась она.

Астер вел авто осторожно, в салоне играла негромкая музыка. Аркато немного вздремнула, потом, очнувшись, стала напряженно всматриваться в блестящую под фарами ленту дороги. Зрение у нее было совиное.

– Хватит таращиться, – добродушно поддел ее Астер. – Никто нас больше не подстерегает, не преследует. До поры. Ты накликала беду дурацкими россказнями. Нет никаких тайн. А ваши давние шалости никому не интересны.

Аркато открыла, было, рот для ответа, но он, выпустив на время руль, показал одновременно две фразы на джойлик:

– «Болтливая обезьяна, прости меня Мария Дева; уши ОСС везде, в моем авто тоже» / «Пока хранишь секрет одна – тебя не оставят в покое. Доверься мне».

– Может быть, – ответила Аркато. – Может быть. Я не говорила тебе, что ты напоминаешь мне одного давнего знакомого? Очень хорошего человека.

– Надеюсь, он в добром здравии…

– Много лет, как умер.

Не удивительно. Большинство хороших знакомых, друзей и любовников Аркато давно обретаются не на этом свете. Возраст – это когда листаешь записную книжку с телефонами и понимаешь, что позвонить некому. Все ушли.

– Расскажешь в другой раз… – Астер придумывал, чем отвлечь ее от грустных воспоминаний.

Он выехал на дорогу, ведущую их обратно к манящим огням Майи.

– Для бешеной собаки семь верст – не крюк, – пошутил Астер, прибавив скорость.

Далеко на западе беззвучно вспыхнула зарница и стала необычайно медленно гаснуть. Спустя десяток минут Астер подъехал к заправке, и оба вышли поразмять ноги. Астер при этом галантно подал Аркато руку. Раздался негромкий, вибрирующий рокот, похожий на умирающий отзвук далекого грома. Аркато даже показалось, что она ощутила на щеках слабое дуновение.

– Что это, Айвен? Гроза?

Астер печально вздохнул, потом его молодое лицо посуровело.

– Гроза гремит над Миром, а мы притворились, что не слышим ее.

– Чушь, – сказал Солтиг военному министру. – Вражеская утка. Взрывчатка такой мощности не может существовать.

Море Майи (на деле – огромных размеров озеро) образовывало на севере большой залив, на восточном берегу которого и стоял Золотой город Мира – Майя. Сто восемьдесят километров водной глади отделяли столицу Эгваль от военной базы Фортрез на западном берегу. Километры артиллерийских складов, аэродромы, станции радио-слежения. Сорок тысяч военнослужащих. Город-крепость. Щит Майи. Связь с ним прервалась вчера в 27:53 – разом замолчали все радиоисточники, а эфир наполнился гулом и треском статических разрядов. Показания очевидцев поступили позже. Сообщали о невиданной силы вспышке, громком треске, словно кто-то пробежал в кованых сапогах по листовому стеклу и оглушительном грохоте. Жар взрыва ощущался за десятки километров. Корабли, оказавшиеся поблизости, опрокинуло ударной волной. На суше горели дома и деревья, а дальше их сметало ураганом, как детские бумажные постройки…

Потом Солтигу доставили снимки. Фортрез превратился в одну просторную и ровную площадку для стоянки автомобилей. Сооружения, бронетехника, самолеты, люди… сорок тысяч человек за доли секунды обратились в пар.

– Сверхоружие должно стоить запредельно дорого, – сказал тогда Солтиг. – Откуда Острову взять средства? Один единственный заряд, чтобы врезать нам по мозгам, напугать до смерти, заставить наложить в штаны. Последняя надежда Хозяйки. Крепитесь, парни (это – офицерам Генштаба и военмину).

На второй от ужасного происшествия день похожим образом исчезла база Новиаль в трех тысячах километров восточнее Майи.

– В этот раз они немного промахнулись, и половина личного состава уцелела… – дрожащим голосом докладывал военный министр.

Уцелевшим лучше быстрей умереть, Солтиг с содроганием рассматривал фото, сопровождающие доклад министра. Первичные симптомы болезни напоминали авитаминоз: выпадающие волосы, гноящиеся раны – результат внутреннего ожога проникающим излучением. Поднятая взрывом пыль также ядовита, ибо продолжает излучать. Сопротивляться сверхоружию невозможно. Война проиграна.

Граждане Эгваль, мужчины и женщины, труженики и воины, ученые и простолюдины, возлюбленные братья и сестры мои! В этот тяжкий для вас час к вам обращаюсь я, Верховный координатор Острова. Терпенье мое иссякло, но дух тверд, а рука полна силы. Больше не будет показательных ударов по военным объектам – я начинаю уничтожать города Эгваль.

С душевной болью говорю это вам. Я не жестока, но как пробудить народ от спячки? Как заставить сбросить присосавшегося упыря, злого демона, поставившего на кон прекрасную страну во имя своих презренных амбиций? Каждую неделю с карты Эгваль станет исчезать один город и так будет до поры, пока ты не проснешься, великий народ!

Список целей объявит мой диктор.

Временно, до окончания войны:

1. Народный Конгресс распущен

2. Действие Конституции приостановлено

3. Лица, опасные для Эгваль, интернированы

4. Ставка Верховного командования есть высший правящий орган в Эгваль

Ариэль Солтиг,

Верховный главнокомандующий

вооруженными силами Эгваль

– С такими логическими посылками война закончится лишь со смертью любимого руководителя, – Астеру не изменила привычка злословить. Руки его были пристегнуты ремнями к подлокотникам кресла, встать он не мог и вынужден был смотреть снизу вверх на Бруно, расхаживавшего по кабинету. – Что-то вы барса в клетке изображаете, смотрите грозно… Еще попробуйте руку за борт сюртука заложить.

– Зачем? – поинтересовался Бруно.

– Плохо знаете историю.

– В «Тонгани» использована ложная концепция истории. Воображаемый мир для иллюстрации бредовых идей Хозяйки.

Астер сделал вид, что собирается сплюнуть. Потом пробормотал:

– Сказал же мудрый: не мечи бисер перед свиньями… Всех, у кого находят «Тонгани», вы объявляете врагами Эгваль, как меня.

– Вы – шпион Острова.

– Докажите.

Бруно остановился перед ним.

– Вы обвинили меня в похищении человека. Малозначительной особы, которую использовали для организации очередного политического спектакля. Возвращаю это обвинение вам.

– Бросьте. Я отвез ее домой.

– С заправки вы ехали один. Делали вид, что беседуете с ней, она не отвечала, и вы сказали: «Спишь, Глория?».

– В ваших микрофонах сели батарейки. Мы с ней всю дорогу рассказывали друг другу анекдоты.

– Бог с ней, с Глорией. Отыщу, где бы ни спряталась. Но сейчас говорю о другом человеке: самом известном и любимом в Эгваль, после президента Солтига.

– После президента Солтига, самый любимый человек в Эгваль – президент Солтиг.

– Чем вы занимались в Гане с 20 июля по 1 августа, депутат Астер?

– У меня столько дел, сразу не вспомнить… Хм, делегация Конгресса торговалась с Советом об условиях их почетной сдачи. Мы помогли им сохранить лицо.

– Ваши помощники тягали за вами громадный чемодан. Вы настоящий франт.

Астер облизал губы.

– Что вам за дело до моего багажа?!

– Какого роста Нина Вандерхузе?

Астер дернулся и, оставив попытку изобразить удивление, угрюмо поник в кресле.

– Средненького… для женщины. Будь мужчиной, сошла бы за коротышку. Черт вас подери.

Бруно спросил почти нежно:

– Багаж депутатов не досматривают и не просвечивают. Одно мне важно: вы везли труп или она была жива?

– Живая, – прохрипел Астер. – Отверстия в крышке… для вентиляции. Выдержала.

– И вы сдали ее с рук на руки людям Хозяйки. Из Ганы она попала на Остров.

– Оставьте меня в покое… Как там, по вашим новым законам, сразу пуля в затылок?

– Вы интернированы.

– Куда-нибудь в Арктиду?..

Бруно по-детски улыбнулся, на его щеках появились ямочки.

– Все сторонники Острова будут размещены в лагерях на территории крупных городов Эгваль.

Когда Астера уводили, он попытался взять небольшой реванш:

– Вот и сдохла демократия. Взамен – единоличная власть самодовольного ничтожества. Пипетки, возмечтавшей стать клизмой.

– Ариэль – личность мирового масштаба, но ничто человеческое ему не чуждо. А в единоначалии нет ничего плохого… Представьте себе целенаправленное развитие огромной страны по четкому плану.

– Мечтатель… ха. Нельзя жестко править махиной вроде Эгваль.

– Хозяйка же правит Островом.

– И едва управляется. А на мелкомасштабной карте Мира Остров рядом с Эгваль почти не виден. Ваш с Солтигом переворот обречен. Диктаторы хреновы…

– Астер! Вы и вам подобные, вместе с Хозяйкой посеяли ветер. Теперь Эгваль воюет с Островом и поневоле становится похожей на него.

Солтиг вытянулся на твердом ложе – надо дать отдохнуть спине. Перелистал страницы чертовой книжки,… эта глава ему особенно не нравилась: «Уравнения Апокалипсиса». Автор с помощью незатейливой математики (система из трех конечноразностных уравнений) показывал, что цивилизация растет, достигает зрелости и неизбежно умирает, как любое живое существо. В частности – человек. Homo sapiens recent живет в среднем семьдесят лет, а техническая цивилизация, считая от появления электричества и бензиновых моторов, неполных триста.

Варварские фразы тонго стали расплываться в глазах, книга выскользнула из рук и, упав на пол, с тихим шелестом закрылась. «Прячешься от правды, сынок», – шепнул на ухо ласковый голос. Конечно. Как бы уничижительно ни отзывались о странной привязанности Хозяйки к родному языку, он не был наречием недавно вымершего малочисленного племени дикарей. Для этого его словарный запас необычно велик.

Губы спящего сложились в слово «мама», Солтигу снился хороший сон, о котором днем он постарается не вспоминать. Родителей своих он не знал, отца не мог представить даже в воображении, а облик матери в его сознании время от времени менялся. Но всегда она была с ним добра и ласкова.

Тишину нарушали только дыхание Солтига да шелест вентиляторов, гнавших в помещение прошедший через угольные фильтры воздух. В случае бомбардировки Ставка перейдет на подачу кислорода из автономных запасов, до тех пор, пока не спадет радиация. Двенадцать лет назад, подчинясь внезапному озарению, Солтиг приказал построить в четырехстах километрах от Майи в глубине заброшенной шахты резервный командный пункт. Сверху все это, вместе с обшарпанными строениями и одинокой железнодорожной веткой выглядело руинами шахтерского городка. Сейчас там, далеко внизу, надежно защищенное от ударов сверхоружия, билось сердце Эгваль. Люди в Ставке бодрствовали, ожидая последнего приказа. А тому, кто должен его отдать, снилась женщина, подарившая ему жизнь.

Спящий скоро проснется.

6. ДОЛОГ ПУТЬ ДО ФЛАВЕРЫ

Бросив мотоцикл, Полина ринулась на летное поле с воплем:

– Стой, дурак! Останови-и-и-сь!!

Похожий на стрекозу биплан подпрыгнул в разбеге на неровностях грунта и взмыл в воздух. После разворота он с клекотом прошел над головой Полины, она смогла видеть рубчатые шины шасси.

Выхватив фон из нагрудного кармана, Полина набрала номер Андрея, сейчас его фон должен пронзительно зазвенеть (где он его держит, а?). Но Андрей не отвечал и Полина с раскаянием подумала, что только такая дура, как она, может отвлекать пилота на взлете. Вчерашний разговор (тоже по фону) у них не получился, Полина была слишком настойчива, в попытке прояснить отношения, а потом груба – типичная ошибка по уши влюбленной женщины. А встречи Андрей не захотел.

Напрасна гонка в предрассветном сумраке к летному клубу, где тренировался Гелла – он нарочно стартовал на час раньше. Напрасны дни, когда Полина мечтала о встрече. Напрасны ночи, когда лежа без сна, она придумывала подходящие после долгой разлуки слова. Все напрасно.

Она вернулась во второразрядную гостиницу на окраине Ганы, для путешественников, вроде нее, сдала в прокат мотоцикл. Уедет поездом сегодня вечером. Война не коснулась Ганы – Совет вовремя лег под Ариэля Солтига. Разница заметна лишь тому, кто хорошо знает и любит Гану. Как женщина, смывшая косметику, сменившая вечернее платье на будничную одежду, так для Полины выглядела теперь Гана.

В номере, Полина, не переодеваясь, села к видео. Адрес Андрея в Сети она знала, туда и уйдет прощальное письмо. Раз ты со мной так, то прощай, не поминай лихом, зла не держу… Полина громко высморкалась, промокнула платком уголки глаз. Она так много могла Андрею дать, так много для него сделать! ОСС – это вам не «З&Г Торговля мебелью». Сила и власть. «А он вытер об меня ноги!» Она не думала о том, что Андрей не подозревал о теневой стороне ее жизни и, следовательно, не мог оценить возможности, которые давала бы ему связь с женщиной из ОСС.

«Попляшешь у меня!» – Полина представила Андрея под арестом, его вводят к ней в кабинет. Она встречает его холодным, неприступным взглядом. «Присядьте, господин Гелла. У нас будет с вами долгий разговор…» Пальцы ее сами собой набрали на клавиатуре пароль доступа к архиву транзакций. Если вы отправили письмо, получили ответ, прочли, стерли из памяти видео все и на том успокоились, то через год, через два… через семь лет ОСС, если понадобится, прочтет вашу писанину.

Полина отобрала тексты, отправленные Андреем недавно и, подумав, остановилась на проверке адресатов – ЛОЭ. Улов ее не то чтобы удивил: Известного Видеомастера она заочно сильно не любила, но то, что он в черном списке – не знала. Ив с Андреем обсуждали судьбу Нины, Андрей сердился, требовал решительных действий, а Ив резонно вопрошал: каких?

Заполучив адрес Ива, Полина легко «просеяла» и его почту. И вздохнула сквозь зубы, сдерживая волнение. Рауль Хорхан, по прозвищу Ив обращался напрямую к Хозяйке Острова! Она любезно подтверждала догадку: «Да, девочка постоянно со мной». Радостно взволнованный ответ Ива содержал одну только просьбу: подтвердить, что Нина в безопасности. Хозяйка добродушно заверяла: Не волнуйтесь, все в порядке. Когда война закончится, мы бросим жребий, И одна из нас умрет.

– Вставайте… – Андрей грубо растолкал Аркато и она, громко жалуясь на жизнь, выползла из спальника.

– Я б лучше умерла.

– Разомнетесь – резвушкой будете. Подымайтесь!

– Актеришка сраный… – отчетливо пробормотала Аркато, вытирая лицо мокрой салфеткой. «Угораздило меня связаться. Верь после этого Иву. «Надежный человек, верный товарищ…» Под распахнутой кожаной курткой Андрея Аркато увидела форменную рубашку характерного для эльберовцев маскировочного колера и три золотые нашивки над нагрудным карманом. Еще и пистолет в кобуре на поясе. О-о-о, эти актеры! Чертов Ив, неужто он придумал такой глупый сценарий?

Она сплюнула, громко икнув. Прошлые сутки оказались для нее непрерывной мукой. Полет на высоте двести метров, когда от мелькающих внизу пасторальных пейзажей рябит в глазах. Постоянные приступы дурноты – Аркато израсходовала половину своего запаса бумажных пакетов. Три краткие остановки в пути – стремительные посадки на заранее намеченных площадках, на каждой из которых (Ив – удивительный организатор!) ожидал грузовик-заправщик. Впрочем, в последний раз это была подвода с впряженной в нее парой лошадей, груженая железной бочкой отвратительно воняющей авиабензином. Его заливали в бак, процеживая через тряпичный фильтр. Потом возница – молчаливый, угрюмый парень, уселся на козлы, хлестнул, причмокнув губами, лошадей, и Аркато с Андреем остались коротать ночь под крылом деревянной пташки. Наконец, настал сырой, туманный рассвет перед последним броском на Остров. Устаревшей конструкции деревянный биплан и пилот-самоучка – последнее средство исполнить великую миссию.

Они познакомились с Андреем вчера, буквально за десяток минут до вылета из Ганы и успели активно невзлюбить друг друга. Гелла и слушать не захотел ее указаний, «вы – попутчица и только», у него была своя, тайная цель. Зачем только Ив свел воедино таких разных людей? Глория Ган – особа тонкой нервной организации, и плебей, нечаянно вкусивший успеха на публике и, возомнивший себя героем, каким был тот, кого он сыграл в дурацком фильме! Еще больше бесило Аркато, что этот молодой богатырь хорош собой, особенно после того, как сбрил на прошлой стоянке свою пошлую бороденку. Ох, Глория, ты зажилась на свете! Пламя любви, когда-то сжигавшее твою душу и тело, должно давно угаснуть. Пепел. Холод… Покой. Нет, все не так. В голове по-прежнему светло и молодо…

На взлете она держала очередной пакет наготове, но, к счастью, ее не тошнило. На завтрак выпила глоток кофе, только глоток – может, это помогло? Андрей стал закладывать левый вираж и море, вчера почти всю дорогу видное слева, теперь серебрилось впереди. Последний бросок. Их птичка не приспособлена для посадки на воду и первая же ошибка Андрея станет последней. Аркато знала, что в случае чего, даже заплакать не успеет. Высота слишком мала для любого маневра. Зато ни один радар их не увидит.

Воздух разбавился далеким ровным гулом. Он шел сверху, непрерывный и мощный и Аркато с внезапно проснувшимся любопытством, задрала голову, сбросивши назад капюшон шубейки. Столько самолетов разом она никогда не видела. Они шли очень высоко, казалось, кто-то черными крестиками вышил небо. Вся бомбардировочная авиация Эгваль, сколько ее было и истребители прикрытия, сколько получилось наскрести. Воздушная армада надвигалась на Остров.

Далеко справа по курсу Аркато увидела в море корабли. А один внизу, почти рядом! Палуба сплошь зеленеет от солдатских мундиров, транспорт под завязку набит пехотинцами. Они видят самолетик, но никто не стреляет, не выказывает вражды. На нижних крыльях биплана нарисованы черные драконы Эгваль и самолет приняли за своего: толи курьер, толи еще кто…

Их пташка опять завалилась влево, Аркато со стоном повисла на привязных ремнях. На переднем сиденье Андрей возился с управлением, его сгорбленная широкая спина выражала сильное напряжение. Полет выправился, и Аркато перевела дух. Может, удастся еще немного пожить. До Острова не добраться. Не повезло им угодить в самое начало великого сражения. Скоро появится авиация Острова и начнет крушить все подряд. Как в ответ на встающие в воображении Аркато ужасы, невесть откуда возник стремительный, странный самолет. Вместо мотора и винта над фюзеляжем у него, ближе к хвостовому оперению размещалась длинная труба, рыгающая оранжевым огнем. С визгом описав вираж, дьявольская машина унеслась прочь. Ее пилот не стал тратить снаряды на нелепый воздушный тихоход. Возможно, счел его безобидным и, утешившись таким выводом, решил не рисковать удариться о воду на своей реактивной скорости.

Андрей уменьшил высоту, и шум мотора усилился, отражаясь от волн. Корабли десанта остались позади, армада бомбовозов ушла вперед. Андрей держал курс запад-юго-запад, Этим он в несколько раз увеличивал протяженность полета над морем, но избегал начинающей раскручиваться мясорубки битвы, уходя от Рубикона – наиболее узкой части Пролива, где Ариэль Солтиг наносил удар по Острову.

Хозяйка надавила на селекторе кнопку «Не беспокоить» – пусть Валентин полчаса покрутится один, и медленно потянулась в кресле. Пора настает. Она живо вообразила траурную музыку, медленно текущие толпы народа, урну с прахом и свой портрет на лафете… Запрет на изображения Хозяйки будет тогда окончательно снят. Любуйтесь. Молодая, красивая, другой меня не увидите. Ухихикаться можно. Все мыслимые лимиты времени истекли. Невозможно открыть людям, что ими так долго правил не человек. «Странно… Когда-то я думала, что это они – не вполне люди».

Трудно признать ошибочность пути. Как говорил Кевин? «Лгать можно, даже нужно. Лгать можно всем, за одним исключением». Я тогда спросила: «Нельзя лгать вам, Наставник?» А он ответил: «Нельзя лгать самому себе». Ужасно давно это было. И… словно вчера».

Мысли вернулись к ненавистному ей человеку. Солтиг. Такая помеха. С его воцарением планы по подчинению Эгваль Острову неизменно рушаться… Безродный выкормыш, сирота… Из таких вырастают на редкость закаленные личности. Впервые – достойный противник. Сейчас он поставил на карту все – свое будущее, как политика, может, саму свою жизнь. За неудачу по головке его не погладят. А Эгваль будет разгромлена, в этом сомнения нет.

И… можно уходить. До боли прекрасный финальный аккорд! Дать людям отпраздновать великую победу (какое ликование!). Предстать в сознании народа абсолютным властителем Мира (какая слава на все времена!). И на следующий день умереть.

Она связалась с Валентином и на экране возникла его утомленная физиономия.

– Ломят через Рубикон напропалую! Мы потеряли почти всю ракетную эскадрилью. Но потрепали их здорово; не добравшись до Вагнока, они побросали бомбы на запасные цели, незначимые в военном отношении, лишь бы куда…

– Переживем, – обронила Хозяйка. – А после победы устроим показательную экзекуцию над виновными в этом преступлении.

Валентин наклонил голову в знак согласия. Виновных Хозяйка найдет – будьте спокойны.

– Надеюсь, адмирал Деверо справляется? – Хозяйка от дел воздушных перешла к морским.

– Топим, как котят. Солтиг решился взять напором, массой. Рубикон вскоре можно перейти посуху, по трупам его солдат.

Хозяйка одобрительно кивнула плоской шутке своего заместителя.

– Хорошо, Валентин. Я постоянно на связи.

Верный слуга отключился. Хороший администратор, великолепный. Положенные ему семь лет службы вышли, но нет смысла дальше отказываться от его услуг. Что ж до его прозрения, то проблем с этим, верно, не будет.

Хозяйка прикорнула в кресле поудобней, но не спала. Перед ее внутренним взором разворачивались картины титанической битвы. Кульминация многолетней борьбы. Жирная черта под прожитым и сделанным. Нельзя сказать, что совсем избегла неудач. Но итог – в плюсе. Большом, жирном… Главное – не испортить впечатления, лишние пятна на репутации сейчас не нужны. Правда, последнее пришлось посадить на свою политическую физиономию две недели назад.

Северный ломоть Острова, отделенный от основного его массива Чертовым горлом назывался Грааль. Его жители никогда не восторгались Хозяйкой, потому что в большинстве состояли из потомков ссыльных. После разгрома «Королевства орхи» и казни его главарей, молодая Хозяйка убрала всех мешавших ей с глаз подальше – кого в Тир, кого в Грааль. И жила спокойно, пока недавно горячие головы в Граале не объявили о его независимости от остального Острова. Очень уж их распалили впечатляющие победы Ариэля Солтига.

И что же? Танковый отряд прошел по мосту через Чертово горло и навел в Граале порядок. Произошло кровопролитие с неизбежными невинными жертвами. Хозяйка выразила по этому поводу свое материнское соболезнование и выкинула случившееся из головы…

На связь вышел адмирал Деверо – коренастый, седеющий коротышка.

– Момент настал, ваше высочество!

– А что «Глаз»?

– Запущен из Тира полчаса назад. Они выверят орбиту и передадут управление нам.

– Впрочем, он нам, похоже, оказался не нужен. Разве проследить за Норденком.

Последние дни Ар Солтиг усиливал натиск на Магистрат, ужимая его территорию. Старая и больная Левкиппа – Великий Магистр вынуждена была торговаться по крохам. Хозяйка же ничем не могла сейчас ей помочь и только мысленно возносила хвалу пресвятой деве Марии за то, что та надоумила Солтига распылить силы по двум направлениям. Ничего… «День простоять, да ночь продержаться…»

– Деверо? Задействуйте ваш ключ!

– Есть, ваше высочество! – голос Деверо сорвался от волнения. – Готово!

Хозяйка протянула руку и, помедлив, чтобы взглянуть на свои изящные золотые часики, повернула на пульте ключ, неотличимый по виду от автомобильного ключа зажигания. «Мария-дева! Сделай так, чтоб не подвела проклятая техника. Только она решает мою судьбу».

Набрала код Тира, через минуту на пульте загорелся теплым светом глазок: Хозяин Тира на связи. Против воли, не удержала вздоха.

– Поговори со мной…

Берег вырос впереди неодолимой кручей и Андрей с трудом избавился от искушения взять ручку резко на себя. Добавил оборотов мотору и перешел в осторожный набор высоты. На пустынном склоне не видно укреплений – высаживаться с моря здесь могут только самоубийцы. «Зато никто бы их не ждал…», – подумал Андрей. Но великий вождь Эгваль, склонный к простым решениям, бросился в бой, как кидается на противника рассвирепевший от меткого удара в бровь боксер.

Вспоминая маршрут, Андрей решил, что выходит на Ориент – город на восточном побережье Острова. Что их обстреляют, он не боялся. Краска-хамелеон, которой нарисованы на крыльях самолетика гербы Эгваль, два часа, как окончательно выцвела и стала прозрачной, открыв красные круги с желтыми коловратами в центре.

Аркато, до того все зевающая, деликатно прикрыв рот сухой ладошкой, поперхнулась криком ужаса – Ориент горел. Слишком тесная старинная застройка улиц погубила его. Оранжевые сполохи расползались по городу, еще невредимые дома разом вспыхивали от жара соседних. По всей территории города пламя гигантскими крутящимися столбами рвалось в небо. Пылали здания, асфальт мостовых, даже голая земля. Трупы тех, кто жил на окраинах Ориента и пытался спастись бегством, казались сверху черными соринками, усеивавшими улицы. Люди задохнулись – кислорода в воздухе не осталось, он был без остатка съеден огнем.

Андрей все пытался справиться с управлением, когда ураганный поток горячего воздуха, дующий к центру огненного шторма, подхватил деревянно-полотняный самолетик, увлекая его вперед и вверх. Так возносится над костром сухой древесный лист, чтобы через мгновение вспыхнуть, рассыпаться искрами и пропасть без следа.

Море пошло пенными бурунами, взвихрилось и начало вздыматься ввысь. Километровой ширины и высоты колонна исходящей паром воды восстала, грозя небесам, и окрасилась багровым… В небе над нею ширился прозрачный голубой круг ясного неба – истаивали, исчезали от чудовищного жара облака. Апокалипсическое явление происходило в нескольких километрах севернее Рубикона и, повторялось одновременно, как зеркальное отражение, южнее него. Когда нерукотворные столпы с величавой медлительностью осели, от них разошлись кипящие волны цунами. Схлестнулись в бешеном водовороте в горловине Рубикона, и никто из солдат и моряков на кораблях десанта не успел понять, что произошло. Черная стена надвигающейся на них воды… и смерть.

Хозяйка не отрывала глаз от шкалы сейсмографа. Едва заметная дрожь тонкого металлического волоска – это истертый в прах флот вторжения. Это сметенные с обоих берегов Пролива города и селения – бедная Верена, ее пришлось принести в жертву. Только что Валентин доложил, что удался и последний этап оборонительного плана: сверхбомба сброшена на расположение N-ской гвардейской дивизии Эгваль, ожидавшей своей очереди форсировать Рубикон. Все морские и сухопутные силы, так неразумно собранные Солтигом в ударный кулак – уничтожены. Если Солтиг (разведка докладывала, что он выехал на фронт лично руководить операцией) остался жив, то это ненадолго. Пусть не доконает его радиация (ooh, nukleo armulo, будь проклято…), тогда очень скоро он падет от руки самого близкого человека. Но если начертано ему, избежать смерти, тогда – плен и суд Хозяйки.

Хозяйка вынула из дальнего угла секретера кожаный несессер, открыла, полюбовалась блестящими инструментами. Музейный экспонат. Никогда не пускала она такие средства в ход, добиваясь правды – ей ни к чему. (Но, признаться, демонстрировала эту бижутерию подозреваемым, добиваясь нужного эмоционального эффекта). Щипчики для вырывания ногтей, полный набор иголочек… Закрыла, бережно водрузила обратно. Гримаса ненависти исказила ее обычно невозмутимое лицо. Ара Солтига, буде попадется в руки, она казнит сама.

Встала, прошлась по кабинету, неуверенно ступая, как немного пьяная. Эйфория… Давно не случалось так радоваться. Скоро Эгваль рассыплется гигантским снежным комом, столкнувшись с несокрушимостью Острова. «Меня запомнят, как самого жестокого правителя в истории», – Хозяйка думала об этом спокойно, зная, что так и будет. «Никто и никогда не узнает, что ничего из случившегося я не хотела». Ушла гнетущая душу тяжесть, что так долго мешала радоваться жизни и власти, но остался сидеть маленький коготок под сердцем – многотрудных дел впереди много. Их Хозяйка оставит незавершенными.

– Эгвальская фанера, лейтенант Хельм! – доложил оператор ракетной установки Гус, когда малый патрульный катер «Ника два» только-только начал поворот к Флавере.

– Знаки-то наши… – возразил Хельм, нервно поглаживая жидкие усики, не добавлявшие ни года к его двадцати восьми.

– Корректировщик вражий. Хамелеон. Таковскую конструкцию с прошлой войны знаю. Задали мы им жару в пятьдесят шестом!

– Точно! – подхватил лейтенант, словно участвовал вместе с Гусом в победном походе, а не ходил в то время пешком под стол. Гус был живым опровержением поговорки: «Сила есть, ума не надо» и Хельм не считал зазорным прислушаться к мнению человека вдвое старше себя.

Контейнер с четырьмя легкими ракетами плавно развернулся на шарнирах вслед неуверенно летящему самолетику.

– Сшибить? – Гус дипломатично ожидал согласия лейтенанта.

– Отставить. Смотри, с ним что-то не так…

Хельм аккуратно переложил маленький штурвал на новый курс, сдвинул вперед рукоятку газа.

– Как думаешь, где грохнется? На берег или в воду?

– Ведро пива за второй расклад.

Лейтенант предпочел не спорить.

Лягушки оборвали нескончаемое «брекке-кес-куорр» в прибрежных камышах. Сверху, кружась и увеличиваясь в размерах, со свистом спустилось нечто огромное и рухнуло неподалеку от берега, подняв тучу брызг. Дно здесь круто уходило вниз, и самолет накренился, медленно соскальзывая в глубину. Покрытая зеленью, пахнущая тиной и плесенью вода, поднялась до нижних крыльев, стала заливать пилотскую кабину. Никто из двоих, находившихся в ней и бессильно поникших на своих местах, не попытался выбраться наружу…

– Дивлюсь, отчего он сомлел, – Гус похлопал себя по объемистому животу, заменив этим жестом почесывание в затылке и, крякнув, принялся массировать спасенному пилоту грудную клетку.

А лейтенант, оставив на время управление катером, хлопотал вокруг его странной спутницы. Снял с нее промокшую доху, под ним оказался комбинезон на молниях, из тех, что носили модницы в Гане лет двадцать назад. Пришлось и его слегка расстегнуть. Удивительно: лицо и руки, несомненно, старой женщины, иссохшая грудь и… по-молодому стройное, упругое тело, явно поддерживаемое в хорошей форме регулярными упражнениями. Женщина была слаба, но в сознании. Тихо простонала:

– Огонь! Кругом огонь… Довольно… Хватит!

Потерянно вгляделась в Хельма.

– Они – сумасшедшие. Оба.

Понурилась, снова встрепенулась, недоуменно озираясь на сизую водную гладь за лобовым бронестеклом и, наконец, задала нормальный для человека, недавно очнувшегося от обморока, вопрос:

– Что за хреновина, это я где?

Море Хозяйки. Сорок лет назад перегороженная величественной плотиной Виола разлилась рукотворным озером, поднялась, затопив восточные трущобы Вагнока, половину старой Лейны; подступила даже к Флавере. Сорок лет как встречают восход на набережной Вагнока влюбленные пары. Сорок лет, как не слышен грозный гул Виольского водопада – он умер, задушенный плотиной. А ее турбины дают свет Вагноку и сопредельным городам.

Раз в год каждый государственный чиновник на Острове имеет право написать Хозяйке письмо с критикой ее действий. Нашелся умник, подсчитавший, что если осушить Море Хозяйки и засеять освободившиеся от воды земли пшеницей, да собрать самый плохонький урожай, как, например, в Граале; да продать его Магистрату по бросовой цене в обмен на нефть… Сожженная в топках электростанций, она даст столько же энергии, сколько Виольский гидроузел. «Что прекрасней – чадящая труба или зеркало вод?» – якобы ответила Хозяйка.

Гус вдруг оставил попытки привести Андрея в чувство, и перемахнул на свое операторское место. Крестообразная тень с ревом пронеслась над ними, раздалась серия приглушенных хлопков, по воде запрыгали фонтанчики разрывов. Аркато приподняла голову. Воздушный охотник, вознесся вверх, закладывая мертвую петлю, с явным намерением вернуться. Он перевалил через верхнюю точку и на бреющем полете снова заходил в атаку, когда маленькое стальное суденышко плюнуло в него огнем. Полета снаряда Аркато не углядела, но самолет-охотник с драконами на крыльях развалился на части. Из крутящихся в воздухе обломков выпал черный комок, пролетел секунды в свободном падении и врезался в воду. По воде поплыла большая оранжевая кувшинка – вздувшаяся ткань парашюта, выброшенного силой удара из лопнувшей сумки.

– Всего-то делов, – прокомментировал свой подвиг Гус, воротясь к слегка ошеломленному молодому начальнику. – А со шпионами что делать будем?

– Он – майор эльберо, – с упреком возразил Хельм. – Ты ж смотрел документ.

– Хе… Он такой же майор, как я Хозяйка Острова. Номера с семеркой на офицерских карточках прошли аж десять лет назад. А этот тип слишком молод, чтобы тогда быть офицером, да в таком чине.

– Физиономист… – усмехнулся Хельм. – Внешность и возраст часто не совпадают. Кроме всего, я майора где-то видел, чтоб мне пива никогда не пить, если вру…

Гус покосился на Андрея, который давно пришел в себя и сейчас молча слушал их препирательства.

– А пусть вякнет что-нибудь. Спорю: у него такой же эгвальский акцент, как у этой швабры!

– Заткнитесь, юноши и слушайте меня! – Аркато саркастически улыбнулась. – Этого ряженого зовут Андрос Гелла – он мой пилот, шофер, денщик, называйте, как хотите. Единственная его задача – доставить меня на Остров. То, что он еще и бездарный актеришка, его, конечно, не украшает, хотя сам он думает иначе. А для меня его артистические ужимки – лишняя беда. Увы! Где мне, старой и бедной женщине нанять достойного спутника?

Хельм удивленно покачал головой.

– Вот теперь вы говорите, как коренная вагнокчанка. Или вы тоже актриса?

Он обратился к Андрею:

– Так вы изображали Арнольда Сагеля в той клеветнической ленте?!

Андрей иронически развел руками в знак согласия, а Аркато надтреснуто рассмеялась:

– В Эгваль «Ангела» скоро запретят, как апологию Хозяйки. А здесь – уже запретили, как клевету на нее же. Уморительная штука жизнь! Как тебе ситуация, Андрей?

Гелла миролюбиво ответил:

– Прежде, скажем спасибо смелым людям за наше спасенье, а потом станем дальше сочинять… Или расскажешь правду?

– Лучше б вы не врали, – сердито отозвался Гус, – а то – разговор короткий выйдет.

– Хорошо. Уважаемая госпожа так рвалась на Остров, потому что у нее есть важное сообщение для вашей правительницы. Какое? Спросите госпожу. Она уверяет, что половину жизни Хозяйка безнадежно ждет эту весть. Я же – Андрей Гелла, бездарный актер.

– Вам там играть было нечего – одно позирование, – ухмыльнулся лейтенант. – Фильм не запрещен, но стоит много времени и денег выкачать его из Сети.

Он протянул Андрею руку.

– Младший лейтенант эльберо – Николай Хельм. – А это – мой напарник, Гус…

– Тоже Николай, хе…

Андрею пришлось приложить усилие, чтобы достойно ответить на рукопожатие Гуса.

– Что скажешь, Гус? Как насчет незаконного ношенья мной военной формы и подделки документа?

– Никак. Ты, верно, дурак, раз не знаешь закона Хозяйки. Назвался груздем… Будешь отвечать не за присвоение чужих прерогатив, а за неисполнение обязанностей, которые сам на себя возложил. Рад знакомству, майор.

– Два богатыря и два задохлика, – подмигнула Аркато лейтенанту.

– Вы должны сказать, что за поручение у вас к Хозяйке. Если оно, в самом деле, такое важное, то она примет вас, хотя шансов на это практически нет.

– Мальчик мой, захочет ли Хозяйка, чтоб о деталях ее личной жизни знало слишком много людей, а? Я вот думаю: не исчезну ли сама без следа после долгожданной встречи? Простите, если мои слова показались вам очередной клеветой на ее высочество.

– Тогда зачем же летите, как мотылек на огонь?

– Ох-хо-хо, мальчик! Поверьте, нет дела, оставшегося мне в жизни, важнее этого. А мотыльком… меня называли когда-то. Давным-давно. И золотой рыбкой… один дурак звал. А теперь вы, Ник, доставите по назначению старую воблу.

Хельм в замешательстве теребил усики.

– Мы не можем появиться в Вагноке вот так запросто. Я доложу по команде…

– Ник! Короче та дорога, которую знаешь. Вам ничего не говорит имя – Северина Тома?

Подобрав под себя ноги, Хозяйка уселась в кресле в позе лотоса. Глаза ее медленно закрылись. Немного медитации. Тепло… Покой… Перед ее взором предстал Вагнок, не разрушенный войной, во всей своей красе.

Ты идешь по нему, счастливая, уверенная в себе. Твое творение, плод твоих замыслов. Великий город. Новые кварталы постепенно тают, исчезла набережная, и берег круто понижается туда, где впереди блестит Виола. Ты не задумываешься, как это вышло, что видишь пейзаж, давно скрытый под водой. Балансируешь на крутой тропинке, под конец решительно сбрасываешь туфли, чтобы легче идти. Вот он! На берегу, по колено в воде, темноволосый, нестриженый мальчишка, зажав коленями удочку, поправляет волосы грязной рукой… Жест такой знакомый, аж щемит сердце. У негодника твои привычки! Мы здесь с ума сходим, Пини извелась вся, а он… рыбачит! Леска туго натянулась, паренек ловко перехватил удочку, подсекая рыбу, и вот-вот обернется, заслышав твои шаги. Сейчас ты задашь ему трепку. Не сильную. Нашелся, слава Марии деве!..

Сердце толкается в груди и замирает в тревоге. Внезапно ты соображаешь, что ничего этого не может быть. Не может он остаться восьмилетним спустя полвека! Дети всегда становятся взрослыми, если только… только… Мальчик оборачивается и очень серьезно, (он всегда такой вдумчивый!) смотрит на тебя. Голос его звучит из далекого прошлого:

– Зачем ты убила меня, мама?

Ты хочешь ответить. Возразить. Недоразумение. Он ошибается! Ты никогда, никогда, никогда не желала ему зла! Но ничего не успеваешь сказать. Вода в реке вдруг подымается кипучей волной, подхватывает мальчика, и ты бросаешься за ним следом, туда, где над водой еще видна его голова. Но волны отбрасывают тебя прочь, ты напрасно тянешь к нему руки, напрасно кричишь: «Кир! Я здесь, Кир!»

Хозяйка очнулась с хриплым вскриком, и долго сидела, тупо глядя перед собой. Потом сунула босые ноги в шлепанцы и побрела к секретеру, по пути шарахнувшись, как от призрака, от своего отражения в зеркале. Отыскала снотворное, приняла двойную дозу и, запивая, держала край стакана прижатым к нижней губе, чтобы не стучал о зубы. Прошла в спальню, легла и крепко спала до позднего утра, вставши с чувством внутренней слепоты. Виденье ослабло – плата за употребление транквилизаторов.

«Или это, или рехнуться».

Над Тихой заводью медленно потухал вечер. Тон неба все больше переходил из светло-салатного в темно-бирюзовый, а деревья у воды становились чернее. Отдаленная канонада на востоке утихла – войска Хозяйки добили тех, кто успел-таки достичь побережья Острова и избежал гекатомбы, которую она устроила агрессору. В небе мелькнуло звено реактивных самолетов, спешащих на аэродром на остатках горючего – хорошо поработали сегодня. Ее высочество, как уже не раз бывало в истории, свершила очередное чудо. Память о великой победе останется в веках.

«Ника два» сбавил ход и осел, подводные крылья перестали поддерживать его. Осторожно подрулил к деревянному причалу, не привыкшему встречать военные катера, пусть и такие небольшие, как этот.

– Ступайте, лейтенант, а я присмотрю за корабликом, – напутствовал начальника Гус. «Да присматривайте за этими двумя», – говорил его укоризненный взгляд.

Аркато и Андрей, сопровождаемые сделавшим героическое лицо лейтенантом Хельмом, приблизились к воротам в мощной ограде, одним из четырех, ведущим в святая святых Острова. Небольшая часть Флаверы, вполне современного города, сохранялась здесь в неизменности со времен Великого Ваги.

ПУТНИК, ЗАМЕДЛИ ШАГ!

ЗДЕСЬ МЕСТО СОЗЕРЦАНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЙ.

ЗДЕСЬ ТА, КОТОРУЮ ПОЗЖЕ НАЗВАЛИ АНТЕГРИ,

ВПЕРВЫЕ ЗАДУМАЛАСЬ О СУДЬБАХ МИРА,

И ЕЕ СЕРДЦЕ СОГРЕЛОСЬ ЛЮБОВЬЮ И ТРЕВОГОЙ ЗА НАС.

КТО БЫ ТЫ НИ БЫЛ, ОСТАНОВИСЬ!

ТЫ У ИСТОКА СВЕТЛОГО ПУТИ.

Фотографирование и видеосъемка запрещены.

Дом на бывшей окраине Флаверы, сюда не докатилась война, и только они трое принесли с собой ее злое дыхание. Фонари – не электро, а старинные флуоры испускали мягкий свет, в котором загадочно мерцали кусты цветущей сирени по обеим сторонам крыльца. Аркато и Хельм, вдруг оробевшие, пропустили Андрея вперед. Он поднялся на крыльцо, высокий, сильный, тщательно выбритый, всем своим видом внушающий доверие.

Дверь распахнулась. Женщина, седая, коротко стриженая, худенькая, как Аркато, только пониже ростом и, пожалуй, постарше, взглянула на Андрея с явным испугом.

– Меня зовут Андрос Гелла, – представился Андрей, не пытаясь переступить порога, чтобы не напугать еще больше Хранительницу Истока.

Она пригласила их войти в скромное, но опрятное жилище, кивнула в ответ Хельму, представившему ей еще раз Андрея и Аркато. Андрей заметил, что его персона вызывает у Северины Тома затаенный страх – она избегает прямо смотреть на него и не хочет с ним разговаривать, обращаясь вместо этого к Аркато.

– Я узнала тебя. Давненько не виделись… Мне сказали – ты хочешь встречи с Наоми?

Аркато, утеряв обычный апломб, отвечала сбивчиво, сквозь судорожные вздохи. Да, хочет. Да, важно. Нет, не скажет, в чем дело, хоть на куски режьте. Только ей.

– Вряд ли она покажется тебе. Даже я не видала ее, не помню сколько – она выключает изображение, когда говорит со мной по видео.

– Может… померла давно? – сипло переспросила Аркато. – А вас, картонных дурилок, за нос водят.

– Голос… Кто слышал хоть раз, не забудет.

Аркато готова была расплакаться.

– Бедная моя! Смоделировать речь при нынешней технике – два раза плюнуть! Выходит, настоящая «Хозяйка» – это Валентин Эйс? Якобы ее личный секретарь… И ради этого ты похоронила себя здесь заживо, Сави?

– Дети выросли и разъехались, внуки тоже. Я теперь на пенсии и сама попросилась сюда. Она не возражала. И ты увидишь ее, я так решила. Но, не сегодня и не завтра… – она смешливо улыбнулась. – Впрочем, и сегодня можно. Выходите через эту дверь во двор. Сейчас включу свет, а то там темно.

Бронзовая девушка присела у бронзового же низкого плетня на перевернутое ведро, вытянув босые ноги, пусть отдыхают. Голова низко склонена в глубоком раздумье. Минута отдыха. Лови ее, наслаждайся. Пока опять не услышишь ругань и понукания Ханны.

Обычно, глаза статуй слепы, но здесь ваятель награвировал зрачки и в свете фонарей взгляд статуи казался живым. Андрей встал на колени перед памятником, заглянул бронзовой Хозяйке в лицо.

– Разве нет фотографий скульптуры?

– Попробуйте, сделайте… На выходе пленка засветится, а ленты размагнитятся. Так устроены ворота. Она не любит своих изображений, факт.

– А это?

– С этим примирилась, уж больно здорово сделано.

– Похоже? – Андрей встал, отряхивая брюки.

– Абсолютное сходство.

– Вы терпеливы ко мне – ответьте еще на вопрос: Ив бывал здесь?

Сави отвернулась.

– Да. Один раз.

– У него фотографическая память, ее не засветишь и не размагнитишь, а пристрелить Ива на выходе не догадались.

– О чем вы? – сердито спросила Сави, все так же избегая его взгляда.

– Среди тысяч и тысяч молодых женщин он не мог не найти, раньше или позже, подходящую – подобную образу, запечатленному в его памяти. Догадываюсь, что так потрясло и оскорбило Хозяйку: Нина Вандерхузе как две капли воды похожа на нее в молодости.

Северина Тома не нашлась сразу, что ответить. А когда заговорила, слова ее оказались странны:

– Снова дуют ветры беды. И рыцарь пришел снова.

– О чем ты? – насторожилась Аркато, – Как вещунья какая… Где там беда? Та, что здесь когда-то выносила помои, опять уконтропупила очередного врага – мы всю дорогу радио слушали.

– Вернемтесь в дом, – ответила Сави.

Не зажигая света, она включила видео – старый, черно-белый аппарат. Последние известия уже начались.

– …И высадились на побережье Грааля. В дополнение к предыдущему выпуску – сведения о массовой поддержке агрессора населением Грааля сильно преувеличены вражеской пропагандой…

– Чего? – жалобно спросила Аркато. – Она что, не с той карты пошла, что ли?…

За века человеческой истории, будь то мифическая Терра или реальный Мир, люди изобрели множество полезных и еще больше вредных вещей, и только военное искусство не поднялось выше доктрин, открытых на заре каменного века. Во все времена любое сражение выигрывалось благодаря вовремя выполненному обходному маневру или проигрывалось из-за отсутствия оного. Ужасающей силы удар врага через Пролив оказался ложным. В нем Ар Солтиг потерял не меньше двух миллионов человек. Пусть – Эгваль может себе это позволить. Эта страна способна выиграть любую войну, была бы на то воля ее руководства.

Настоящее наступление Солтиг повел в направлении от Норденка, именно за этим стягивались его отборные войска на территорию Магистрата. Десанты высаживались на всем протяжении береговой линии Грааля, Солтиг нигде не концентрировал силы в количестве, оправдывавшем применение сверхоружия – бухая из пушки по воробьям, Хозяйка быстро израсходует его запасы. А они невелики, убеждал соотечественников великий президент. Пусть погибнут все города Эгваль, во что он сам нисколько не верит, но остальные шесть десятых населения, рассредоточенные по необъятной территории, уцелеют.

И тогда судьба Острова печальна. Военнослужащие будут уничтожены, в плен он приказывает никого не брать, следуя примеру жестокого противника. А мирное население вывезут подчистую в отдаленные районы Эгваль с суровым климатом: мужчин отдельно, женщин отдельно. Ни при каких условиях бывшим гражданам Острова не разрешено будет вступать в брак. Через поколение все они исчезнут.

«Пусть не упрекают нас в геноциде», – вещал Солтиг. – «Это не геноцид, а наказание народу Острова за то, что он избрал себе такого правителя».

Флот Эгваль (да-да, Солтиг построил мощный флот на восточных верфях) не мог добраться до Острова через Великий океан, ибо запас хода авианосцев – двадцать тысяч километров – всего половина необходимого расстояния. И тут гений Солтига одержал верх. Военно-морская база на атолле Марион явилась необходимым перевалочным пунктом. Скольких лет, затрат и трудов стоило ее оснастить, доставить запасы горючего – основу будущей победы! И вот шестерка авианосцев подошла к Острову с запада, налеты на Вагнок возобновились с утроенной силой. Два новейших авианосца Хозяйки поспешили уйти в открытый океан, избегая безнадежного для них сражения, и связь со штабом до сих пор не восстановили.

– …По приказу ее высочества, на северном направлении сосредотачиваются свежие силы… (Картина: лязгающие гусеницами стройные колонны танков, суровые и уверенные лица солдат).

– Она ошиблась, когда разрушала Фортрез, вместо того, чтобы сгубить обычный мирный город. Через день – второй, давая понять: «продолжение следует». Такой урон, когда никакие военные средства не помогают спасти население, для любой страны неприемлем, сразу следует капитуляция, – заявил Андрей.

– Вы – сумасшедший!! Воистину! – Аркато отпрянула от него, а Сави, против воли, не могла оторвать глаз.

– Иногда мне кажется, что да, – согласился Андрей. – Но Остров мог победить, израсходовав всего две сверхбомбы. А нынче – амба. Хозяйка останется в истории, как человек, успевший в один день выиграть и проиграть войну.

7. ФЕНИКС

– Ты кто?

– Нина…

– Почему такая грязнуля?

Нина открыла рот, чтобы послать мужеподобную красавицу в положенное ей место, но другая женщина толкнула ее локтем в бок:

– Не спорь с Таис! Иди, мойся.

Нина огляделась. Где в этом длинном деревянном бараке среди рядов двух-ярусных коек что-нибудь похожее на умывальник? Ага, вот он…

– Не здесь, – Таис ухватила Нину за шкирку и повлекла к выходу. Нина решила не выпендриваться и послушно начала спускаться по вертикальной металлической лесенке. Тюремный барак стоял на пятиметровой высоты сваях и просто спрыгнуть вниз было бы вредно для здоровья. Для любителей таких упражнений земля внизу утыкана острыми железными штырями.

Таис подождала, пока Нина спустится на десяток ступеней, и безбоязненно шагнула в пустоту. Ее руки и колени сжали тонкий столб, высящийся в метре от лестницы, и Таис с божественной легкостью съехала вниз еще до того, как Нина преодолела половину пути. Ей пришлось терпеть это унижение и дальше, потому что еще четверка зэчек, видно приспешниц Таис, повторили ее трюк и со смехом поджидали Нину у колонки водопровода.

Нина послушно стянула через голову серую робу с желтыми квадратами на спине и груди, развязала ремешок штанов…

– Какая девочка, ммм,… – простонала Таис, разглядывая голую Нину. – Аня, облей-ка ее!

Та, что советовала не спорить с Таис, сочувственно улыбнулась Нине и окатила ее из шланга ледяной водой. Нина заорала, жмурясь и закинув назад голову. Через три минуты, когда Таис растирала ее шершавым, жестким от частых стирок полотенцем, по телу Нины волнами прокатывался жар, и она поняла, что давно не чувствовала себя так хорошо…

– Ты будешь моей, – сказала Таис. – Или общей, как те двое у параши. Теперь отвечай, как положено. Ты кто?

– Вандерхузе, Нина. Воровка и брачная аферистка. Двенадцать лет.

…Нина проснулась, но решила понежиться еще пять минут. Вытянулась на спине, заложила руки под голову. Зевнула. Не такое плохое было время… Гораздо лучше ситуации, в которой очутилась сейчас.

Валентин обрадовался, увидев Хозяйку спокойной и собранной, как всегда. Вчерашнее потрясение, когда стало известно, что победа ускользает из рук, на ней не отразилось.

– Мы подтягиваем ударную группировку к Чертову горлу, ваше высочество.

– Собирайте все силы, Валентин. Все, что есть… Вам знаком термин: «камикадзе»?

– Пилот-самоубийца.

– Управлять воздушной торпедой должен человек, потерявший близких. Жену, детей. Любимую. Сам утративший желание жить. Жажда мести – могучий первобытный инстинкт. Цель – авианосцы Солтига. И скажите Деверо… Что такое, Валентин?!

– Мы перевели «Глаз» на низкую орбиту и определили положение морской группировки, с которой утеряли связь. Деверо вылетел к ним, принять командование. Здесь остался его заместитель.

Хозяйка на мгновенье задумалась.

– Хм… Я стала опаздывать. Когда Деверо объявится, если объявится – приказываю его расстрелять. За дезертирство.

– Ваше вы…

– Валентин! Будущее наше – темное. Нет дороги вперед. Если честно скажете, что тоже хотите смыться, я вас отпущу. Верьте мне. Это не провокация с моей стороны, идите, куда хотите, пока не поздно.

– Ваше высочество, я остаюсь.

– Если не секрет, почему?

– За благодарность в ваших глазах. Вы рано пали духом, надежда остается.

– Надежда остается всегда, Валентин. А сейчас оставьте меня.

Валентин откланялся. Хозяйка устало уронила голову на руки. Вот тебе еще один камикадзе. Почему не ушел? Верный друг? Ценит твою личность и душу? Такая трезвая и пресная натура. Для него править Островом вместо пресыщенной и разочарованной Хозяйки – утонченное развлечение, увлекательнейшая игра, единственная опора своего бытия.

«Выход из безвыходного положения находится там же, где вход». Вы любили шутить, Кевин Ватанабо… Как бы вы поступили сейчас?

Деверо, кряхтя, выбрался из кабины двухместного штурмовика, доставившего первого адмирала Острова на борт авианосца «Арни». «Габриэль» шел параллельным курсом двумя милями южнее. Вместе с обоими ударными кораблями находились одиннадцать кораблей охранения. Теперь Деверо возглавил всю чертову дюжину.

Провел в кают-компании короткое совещание высших офицеров. Главное сейчас – политика выжидания, пока не определится ситуация. Намеком: вы знаете, сколько лет Хозяйке? Недолго и дуба врезать. Она так плохо выглядит, что перестала показываться даже ближайшим подчиненным. Кто из вас говорил с ней по видео? Поняли, о чем я? Паршиво чувствуешь себя, разговаривая с пустым экраном. Вхож к ней только Валентин Эйс, фактический диктатор Острова. А кто он такой? Жалкий чиновник. Думайте, господа офицеры, думайте. А пока предлагаю пообедать и расслабится. Девочек на корабле нет, хе-хе, а водка найдется.

Отдыхая в роскошно обставленной адмиральской каюте, Деверо продолжил глубокие размышления. За две замечательные, принципиально новые машины «Габриэля» и «Арни» Солтиг отвалит денег, будь здоров. Но людей надо подготовить к смене вех, очень осторожно и умело. Патриотизм – прибежище негодяев, а отнюдь не здравомыслящих людей. Он, Деверо, сделал для Хозяйки все, что мог. Никто не сделает большего. А стоило ли стараться? Ради кого он, Деверо, надрывался на многотрудной и опасной службе?

Анекдот про Хозяйку. Адмирал Арни, воротясь из похода, застал свою жену Пенелопу растрепанной и крайне смущенной. Вспыльчивый Арни стал срывать шторы, заглядывать в шкафы в поисках спрятавшегося любовника. Полез под кровать. Оттуда высунулась изящная женская рука, сжимающая подписанный Хозяйкой указ о награждении Арни очередным орденом за заслуги перед отечеством. «Странно», – сказал Арни, бережно пряча указ в карман мундира. – «И под кроватью никого нет».

Анекдот про Хозяйку. На 10-летие своей власти Хозяйка обещала: «Дорогие сограждане! Я сделаю всех богатыми и счастливыми». Через десять лет она заявила: «Дорогие сограждане! Контуры всеобщего счастья уже видны на горизонте». Еще через двадцать лет она сказала: «Дорогие сограждане! От вас поступают многочисленные запросы: что такое горизонт? Отвечаю: это воображаемая линия, которая отодвигается по мере приближения к ней».

За смешные истории о себе Хозяйка никого не наказывала, с годами став снисходительной. Избрав разумную линию поведения: не надоедать народу, она уединилась в своей резиденции, показываясь лишь в дни больших торжеств. Последнее ее появление на людях пришлось на сорокалетие правления. Деверо помнил, как, устало горбясь, в неизменном черном плаще, она взошла на трибуну, с видимым усилием подняла руку в традиционном приветствии. Темные очки скрывали глаза, на лице лежал толстый слой грима. Шевелюра ее была темной, только ярко выделялась в ней одинокая седая прядь.

– Дорогие мои сограждане! – голос повелительницы остался глубоким и сильным, но и современная звукотехника помогала ей. – Спасибо за вашу веру, спасибо за вашу любовь. Когда б не они, у меня не достало бы сил выдержать столь долгий путь…

Но Хозяйку ничто не спасет, хотя еще два дня назад сам Деверо полагал иначе. Чертов Солтиг! Какого масштаба человечище…

Деверо никому никогда признался бы, но в глубине души знал, чем вызвана его измена. Хочется стать больше, чем ты есть. Да, он опытный, волевой военачальник, но и только. Без искры, без изюминки. А против Солтига нужно что-то сверхъестественное, не простая грубая сила, даже сверхоружием его не удалось запугать. Деверо стал похрапывать, задремав, и ему представилось, что он нашел ответ.

Ошибка провидения, промах Бога, неверно сделанный расклад судеб. Первый адмирал Острова, Арнольд Сагель был страшно разочарован отказом Хозяйки от планов подчинения Эгваль. Исчезала точка приложения его, без сомнения, гениальных способностей. Он рассорился с Хозяйкой, стал без меры пить, и к началу войны 56-го года давно находился в добровольной отставке. Может поэтому, удачно начатая в ответ на выпад Эгваль операция, в конце завершилась пшиком. Через восемь лет, не дожив года до семидесяти, Арни умер, впав к тому времени в состояние полного маразма. И от него – человека, родившегося слишком рано, осталось лишь имя, данное кораблю, который Деверо продаст Солтигу – без пяти минут владыке Мира за миллиард реалов.

Вечерело. Хозяйку знобило от усталости и нервного перенапряжения, и она запахнула плащ. Охрана неслышно ступала вслед повелительнице, молодцы, знают свое дело. Рядом, а как будто их нет. Все обработаны так, что способны исполнять свой долг, не замечая очевидного. Чего не скажешь о Валентине.

Сойдя по каменной лесенке на узкую полосу галечного пляжа, присела на корточки у кромки слабо шевелящейся воды. Ветер дул с берега и волны не было. Задумчиво подобрала плоский камешек, запустила в воду. Прыг, скок, прыг… И разошлись по гладкой воде круги. «Так и все твои замыслы…Хоть чего-то добилась? Смирись. Здесь жила, здесь тебе умереть…»

На душе стало легче от внутреннего отказа от борьбы, пусть временного. Подняла руку, шевельнула пальцами. Валентин заторопился к ней.

– Связь готова!

Хозяйка помедлила.

– Валентин… Если подпишу унизительный мир, который больно ударит по самолюбию граждан Острова?…

– Перестанут гибнуть люди. Ваше решение поймут.

– А… прикажу сражаться?

– Будем сражаться.

– До конца? До последнего человека? Не усомнитесь во мне, как Деверо?

– Мы преданы вам, ваше высочество.

– А потом… Нет, стреляться боюсь, больно. Я отравлюсь, Валентин. Историки напишут: был такой сумасшедший народ и его сумасшедшая королева. Ладно, давайте связь. Буду пресмыкаться перед Деверо.

Валентин открыл кейс, подал Хозяйке телефонную трубку. Тонкий провод, хищно изогнувшись, повис в воздухе…

Хозяйка вернула трубку Валентину, и он споро упаковал свое хозяйство.

– Деверо сказал, что со мной приятно разговаривать.

– Он думает идти нам на выручку?

– Военная обстановка не благоприятствует. Скушали, Валентин?

Она со вздохом поднялась на ноги.

– Валентин, вы знаете, сколько мне лет?

– Да.

– Не пугает?

– Что вы!

– И вы меня не боитесь? Вам никогда не хотелось осенить себя знамением, сотворить молитву? Припасти серебряную пулю или осиновый кол для старой, развратной ведьмы?

– Ваше высочество… Я не встречал никого чище и благороднее вас.

– Пойдемте Валентин. Подайте мне руку, вот так. Не наказываю за лесть, потому что, и это самое смешное, вы – искренни.

– Я не звала вас, Астер! – Нина не скрыла раздражения. – И что за свору вы с собой притащили?!

– Звали. А раз вы отослали охрану, то я позаботился о замене. – Астер миновал прихожую, не заметив, как Нина старалась заступить ему дорогу. Уселся на ее постель и тоже без приглашения.

– Вы часто ведете себя так, будто я в чем-то виноват перед вами, – он разминал в руках сигарету.

– Курите, – разрешила Нина, уступая его бесцеремонности. – Делайте, что хотите. Вы в моем доме хозяин. Вам принести тапочки?

– Я сейчас же ухожу, – сказал Астер. – Вам понравилась ваша новая жизнь. Без цели и смысла.

– Да, – с нажимом отвечала Нина. – Да, чтоб вас разорвало. Да! Смысл жизни – в ней самой. Оставьте меня в покое!

– Покой нам только сниться, – Астер не изменил мерзкой привычке говорить афоризмами. – А времечко близко горячее. Приятного отдыха.

Он встал и неторопливо направился к выходу, а Нина с трудом удержалась, чтобы не засеменить следом. Сказала жалобно:

– Почему вы такой злой? Хотите, соблазню вас? Когда-то вы сильно меня вожделели.

– Со мной ничего такого не было, – ответил Астер. – Упомянутые вами интимные чувства зародились в известное время при известных обстоятельствах, которые никогда не повторятся. Кстати, мне тоже очень жаль.

Он задержался на пороге:

– Я не попрекну вас за перемену решения. Но определяйтесь же! Голову в песок не прячьте. Избегнете выбора сейчас, сделаете хуже. Повторю: воля – ваша.

Нина подошла к нему, осторожно провела ладонью по его гладко выбритой щеке. Прошептала:

– Молодой. Интересный. И что же?.. Что это мне дает? Исполнилась мечта идиотки…

Постепенно она успокоилась, приняла вид отрешенно-безмятежный.

– Отправлю несколько писем. Подождете?

– Конечно.

– Дайте мне один день. Жду знакомую, хочу проститься.

– Если она вам дорога, возьмите ее с собой, – укоризненно покачал головой Астер. – Или останьтесь с ней…

Он не удосужился проверить, кому она послала весть, и Нина весь день лелеяла надежду, что подруга из ОСС объявится и каким-то образом сломает неумолимый ход событий. А Полина так и не подала вестей. Астер любезно подсадил Нину в авто, она к тому времени замкнулась в себе, внешне сохраняя завидное хладнокровие. Чуть заметно показала язык своему отражению в зеркале заднего вида.

«Хана тебе, Нинка… Приятной смерти».

…Мерзко вспоминать о том, как была растеряна и слаба. Но пока что она жива! Как жива и Хозяйка, упорно не желающая упустить власть над Островом. Кому из двоих встречать завтрашний день?

Танки, бронеходы пехоты, самоходные орудия, отряды мотоциклистов – лавина войск растекалась по Острову, и остатки эльберо не в силах были ее остановить. Каждые четырнадцать часов инженерная команда убирала понтоны, пропуская бешеную волну прилива, затем восстанавливала переправу через Чертово горло. Пренебрегая осторожностью, Полина высунулась по пояс в открытый люк бронехода. Хорошее утро, кабы не война. Слева блестела металлом проломленная посередине высокая арка стационарного моста, поврежденного взрывом воздушной торпеды. Пилот-смертник погиб напрасно, пытаясь преградить путь армии врага. По данным радиоперехватов в стане Хозяйки царили страх и отчаяние. «Почему она не пускает в ход последний свой козырь?» Полина предположила, что воля Хозяйки, являвшаяся средоточием коллективной воли народа Острова, парализована. Так же, как ее народ, Хозяйка не видит выхода, подавлена неизбежностью разгрома и поражения. Повелительница чужих мозгов заразилась от них же всеобщей паникой.

«Я всегда пыталась объяснить это Бруно».

Ее настойчиво потянули за пояс.

– Слезай! Не ровен час…

Полина плюхнулась обратно на сиденье.

– Да ну вас! Враг позорно бежал, одно воронье каркает. Хотя, правда ваша, неча башку подставлять.

Разговоров было только о вчерашнем сражении у Срединных холмов. Осиное гнездо, грозящее гибелью городам Эгваль, оказалось в полном окружении, и армии Эгваль двинулись прямиком на Вагнок. Их вел великий Солтиг. Он оказался сильным военачальником, чей талант решил исход многолетней борьбы в пользу Эгваль. Кроме того, его присутствие на фронте не давало возможности выдвинуться, в ходе сражения за столицу Острова, кому-то другому из военных, кто мог бы стать, таким образом, политическим соперником Главковерха. Об этих тонкостях размышляла Полина, пока ее товарищи по детски радовались близкой победе.

– Полина, тебя… – связист протянул ей трубку, – Что-то срочное, а?

Полина не ответила, радуясь, что в полутьме спутники не видят ее испуга. Получен очередной радиоперехват. Чем хуже шли дела у эльберо, тем большая доля переговоров велась открытым текстом. «…Начата раскрутка гироскопов…» Это не означало немедленного ракетного удара, но он может последовать когда угодно.

– Сражение за Остров разделилось на два основных очага, ваше высочество. Срединные холмы, (мы удерживаем там стартовые площадки), и Вагнок. Здесь мы ненадолго скуем основные силы врага, пока нас не перемелют… Но, выход есть, – Валентин выдержал паузу. – Вы знаете, какой.

– Нет!

– Ваше высочество… Хватит жить прошлым. Ваша клятва – ныне достояние истории, музейный документ. Единственное спасенье, поступить как…

– Скорпион, жалящий себя…

– Удар сверхоружием по Вагноку, который станет к тому времени всепоглощающим фокусом, центром концентрации войск Эгваль. Чудовищная жертва, смертный грех – согласен. Но, уничтожение победоносной воинской группировки Солтига… Затем – удар по Эгваль, разрушение Майи. Демонстрация несокрушимой силы Острова. Твердой воли его Хозяйки. Психологический эффект во сто крат превзойдет военный и обломки Эгваль рухнут к вашим ногам. Вы ждали этого всю жизнь.

– Всю жизнь я жду прощения, Валентин.

– Красивые слова, ваше высочество. Вы склонны к спектаклям и символизму. Но, давайте же, переходите от фарса к трагедии. Наш бункер – на автономном жизнеобеспечении и способен выдержать прямое попадание сверхбомбы. Да, адский огонь, смерть, пепел! Вы воскреснете из него, как феникс.

– Валентин… Не смейте! Я запрещаю. Пусть будет, что будет, как говорит Левкиппа. Скоро я позову вас… на последнее свидание. Яд ношу с собой всегда. Когда увидите, что я… потеряла сознание, возьмете мой пистолет и выстрелите мне в сердце. Пистолет вложите мне в руку.

Валентин нахмурился.

– Ваше хныканье мне надоело. Оно вам не идет. Вы сделаете так, как я сказал.

Хозяйка изобразила слабое возмущение неслыханной вольностью своего заместителя.

– Выгоню вас, Валентин, если не будете слушаться. И побью.

– Ваше высочество, позвольте быть откровенным.

– Да, Валентин. Вы всегда со мной откровенны. За это вас и люблю.

– Вы умеете подчинять себе окружающих. Умеете угадывать их желания и мысли. Вот основа вашей власти.

– Правильно, Валентин… – прошептала Хозяйка.

– Почему вы не уволили меня, как остальных, через четыре года службы? Почему не выгнали по истечении крайнего срока в семь лет, который никому не разрешается превысить? Почему не затемнили мою память, позволив осознать вашу особость, исключительность среди людей?

– Почему, Валентин?…

– Потому что я этого не хочу. Я – сильнее вас в духовном плане. За долгие годы вы истощили себя, изнемогли под бременем власти. Да еще позволили распуститься в вашей душе росткам совести! И – закономерный итог. Управляющая машина Острова отлажена, как часы: каждый на своем месте знает, что делать и постоянного вмешательства правителя не требуется. Он – тот, кто «подводит стрелки»… Наша система правления – уникальна. По сути – абсолютная монархия, но без наследования власти по кровному родству. Преемника выбирает сам монарх. Вы вовремя избрали меня, спасибо.

– Шкуру с вас спущу, Вален…

– Будет вам. Пожалуйста, не сердитесь. Я делаю это для вашего же блага, как делал всегда. У вас не осталось сил бороться, положитесь на меня.

Ариэль спустился к арыку, хватаясь за ветки закры, от блеска быстро текущей воды кружилась голова. Как всегда, кисти рук оказалась липкими от смолы и он, зажмурясь, окунул их по очереди в ледяную воду. Смолу закры не отмоешь мылом, но здесь достаточно минуты и руки чистые – такое быстрое течение и в воде взвешены мелкие песчинки. Долго тер онемевшие ладони, затем снял с пояса фляжку и, крепко держа над кромкой воды, осторожно наполнил ее.

В палатке его нескорое возвращение встретили хохотом и сальными шуточками. Водобоязнь у рядового Солтига – случайно, не хроническое бешенство? Когда его укусило, при рождении? Ариэль молча забился в угол и, не случайно, чаю ему не хватило. Он не стал жаловаться, посасывая пустую соломинку, пусть о нем поскорей забудут. Не тут-то было, ефрейтор Дод не упустил случая.

– Пора лечить тебя от трусости, Ар, – провозгласил он. – Взять ведро, марш! Хватит нам за каждой чашкой к воде бегать. Встать, я сказал! Пойду с тобой, посмотрю, как ты в штаны накладываешь.

У воды Ариэлю стало плохо. Желудок скрутило в тугой узел, стало трудно дышать. Ариэль упал на колени, уронив ведро.

– Мать твою! – взревел Дод, подхватывая зазвеневшее ведро, прежде чем оно докатилось до воды. – Кто призвал юродивого в армию! Остров топчет нашу землю, скоро Майю захапают, а я вожусь с этой сранью…

Дод размахнулся и черпнул ведром гудящей тугой воды. Носки его до блеска начищенных сапог чиркнули по сухой глинистой кромке берега, и Дод уплыл вместе с ведром.

– Э-э-лп! – успел громко сказать он, выплевывая воду.

Голова его размеренно исчезала и вновь показывалась над водой. Так продолжалось, пока он не доплыл до мостков – тяжелой металлической лестницы, перекинутой через арык. Двое солдат сидели на ней на корточках, стирая белье. От удара головы Дода она сдвинулась набок, и стала тяжело разворачиваться вдоль течения. Оба постирушника, побросав манатки, с воплями ринулись на берег и едва успели, когда лестница обрушилась в воду. А Дод поплыл дальше.

Его выловили у следующих мостков, и отправили в госпиталь. Пальцы на руках и ногах срезаны подчистую, коленные чашечки сорваны, с головы снят скальп. С такой силой било его течением о каменные берега арыка. Командовать отделением вместо него стал Узи, субтильный уроженец восточных провинций. Он никогда не смеялся над Ариэлем. А наедине сказал ему:

– Я научу тебя драться так, как умею я. Ты для этого подходишь – худой и жилистый. А мне… – он вдруг жутко смутился. – Да, ты не станешь язвить, ты – парень, что надо… Обучи меня грамоте. Я не умею ни прочесть, ни написать даже собственного имени.

Он же подал Ариэлю ценный совет:

– Не скрывай, что ты грамотный. Показывай это всем. Глядишь, попадешь в штаб.

Так и вышло. Скромный писарчук А. Солтиг целый день клацал двумя пальцами по клавишам пишущей машинки в штабе округа, и ему повезло лицезреть нового военмина Н. Гарига, прибывшего накануне для исполнения неотложной задачи – спасения Отечества, в очередной раз проданного мерзавцами из правительства. Падение Майи ожидалось со дня на день. Не то, чтобы эльберо находились так близко, или были настолько многочисленны, чтобы решиться на штурм столицы, но у страха глаза велики. Когда танки Хозяйки ринулись через Аталан и искусственное ущелье, прорезавшее Барьер, наполнилось гулом и скрежетом, ревом моторов и сизой гарью бензиновых выхлопов… Что стоило накрыть с воздуха эту армаду? А потом стало поздно.

Начинающий седеть, с тонкой рыжеватой полоской усиков, Натан Гариг окинул надменным взглядом офицеров и генералов, собранных им на совещание:

– Запомните, парни, все, что вы делаете – вы делаете неправильно.

Когда-то он жил на Острове и служил в эльберо! Об этом говорили вслух. Он был любовником Хозяйки. Об этом говорили шепотом. Он знает, как справиться с ведьмой и ее непобедимыми эльберо. На это надеялись. И слушали его по-собачьи внимательно. А новоиспеченный военмин говорил о вещах достаточно известных.

Структура эльберо основана на мобильных высокопрофессиональных отрядах в 250–300 человек. Развитая система связи. Один штаб управляет 12-ю отрядами: 3000–4000 чел. Тыл: грабеж, рабы, взятки. «Прокупленные» маршруты продвижения войск. Война техникой, а не людьми. Наступательная информационная война. Название единого государства, создать которое предполагает Хозяйка – «Эйкумена».

– Они повторяют раз за разом один и тот же прием, а мы одну и ту же ошибку. Танковые клинья расходятся и смыкаются, захватывая нас в кольцо окружения. Мы геройски прорываемся на восток, чтобы встать фронтом перед агрессором и порочный цикл повторяется. Хватит. Отныне войска, попавшие в окружение, там и останутся. Следом за прорвавшимися танками, всем известно, поспешают тыловые части: боеприпасы, горючее, провиант. Их и будут громить окруженцы, захватывая то, чего самим уже не достает.

– А как же наступающий враг? – вырвалось у Ариэля.

Он испуганно съежился, ощущая всеобщее неодобрение: у писарчуков есть уши и руки, но языка быть не должно.

– Пусть идут, – усмехнулся Гариг. – Пусть себе идут. Каков запас хода у танка с бензиновым мотором? И горят они хорошо. Обездвиженные, они встретятся с нашими армиями второго эшелона. И… застегните пуговицы на воротнике, юноша. Расхристанность – начало пути к поражению.

Все произошло не так быстро и не так гладко, как обещал военный министр, но общий ход событий он угадал правильно. Молниеносная война не удалась, а длительной Хозяйка не захотела. Она долго торговалась за мирное соглашение, позволяющее ей представить согражданам произошедшее, как захудалую, но победу. Со своей стороны, аналогичную цель преследовало правительство Эгваль. Ариэль стал свидетелем телеграфного разговора Гарига с Хозяйкой.

ЗДЕСЬ НАТАНИЭЛЬ ГАРИГ.

НЕ ИСПОЛНИЛ ЗАВЕТА – НЕ ЗАБЫЛ.

ПРИВЕТ, ДРАЧУН. ДАЛЕКО ПОШЕЛ, ЖАЛЬ,

НЕ ПРИБИЛА ТЕБЯ ВОВРЕМЯ.

МИР?

Я ПОДУМАЮ. МАЙЯ ТАК БЛИЗКО.

ЛОКТИ ТОЖЕ БЛИЗКО.

НЕ ХОЧЕШЬ НИЧЬЕЙ – ПРОИГРАЕШЬ.

НЕ Я НАЧАЛА. ДАЙ МНЕ ПОТОРГОВАТЬСЯ.

ПОТЕШЬ СЕБЯ НЕДОЛГО.

БЫВАЙ ЗДОРОВА.

ПРИЯТНОЙ СМЕРТИ, НАТ.

– Издевается? – Ариэль так и не научился вовремя прикусывать свой длинный язык.

Гариг скривился в усмешке, не мигая, уставился на него, так смотрят, вспоминая, на забытого знакомого и убеждаются: нет, не он.

– Это у нее шутливое приветствие. Черный юмор. Она согласится на наши условия.

– Так вы остановили Хозяйку? Несколькими словами? Напоминанием о вашем с нею прошлом?!

Военный министр наклонил седеющую голову.

– Не я. Мы все. И не словами, а силой. И не остановили… Но поступь у ней – уже не та.

Гариг ушел, а Ариэль остался сидеть, опустив голову, у телеграфного аппарата…

…Его осторожно тронули за плечо.

– Соратник Главковерх… Нас отбросили от центра Вагнока – неожиданно сильная контратака. Радио Острова прекратило обычные передачи. Непрерывно транслируют призыв к вниманию – Хозяйка намерена обратиться к народу с чрезвычайным заявлением. Еще: со вчерашнего дня сверхоружие Хозяйки приведено в состояние пятиминутной готовности. Она намерена уничтожить Майю и… Вагнок.

Брови Солтига поползли вверх.

– Намекаете, что мой командный пункт опасно близок к Вагноку? Что я должен, как заяц, уносить ноги? – он встряхнул головой, поправляя чуб. – Поздно, братишки, драпать. Поздно плакать, звать маму и кричать: «Мы не хотели». Помолитесь, кто верующий и доиграем партию до конца.

Он изобразил «сардоническую ухмылку № 4» из своего ораторского запаса:

– Да заметьте себе, откуда нас в городе хотят шугануть. Там и ищите бункер Хозяйки.

Сквозь один из квадратов каркаса сгоревшего купола Белой церкви тускло светила Минна. Гус показал Андрею и Аркато спуск по крутой каменной лестнице с истертыми ступенями.

– Помоги вам Дева в высоком стремлении, а из людей не поможет никто. Только она избавит нас от бедствия, как бывало не раз. Идите по коридору прямо на свет. Отец Настоятель вас встретит.

В катакомбах под Белой церковью день и ночь шла служба – братья и сестры возносили Марии Деве молитвы о спасении Острова. Аркато преклонила колена вместе со всеми, но настроение у нее было отнюдь не смиренное. Губы ее шевелились в богохульных проклятиях в адрес святой Марии, не избавившей Остров от такого бедствия, как Хозяйка. Злой рок своего народа…

Гус поспешно вернулся на набережную, эта половина Вагнока все еще находилась под контролем эльберо. Спорадическая стрельба слышалась далеко западнее церкви, затихая надолго и вспыхивая вновь – бойцы с обеих сторон должны хоть изредка спать. Штурм Вагнока возобновиться с утра.

Тяжело спрыгнул на палубу катера.

– Погнали, лейтенант! Пошибче – тухлая здесь обстановочка.

«Ника два» взревел, набирая ход. Через полчаса он летел, приподнявшись над водой, также стремительно, как ранее пересек море Хозяйки от Флаверы до обреченной столицы. «Две сестры» в ночном небе показывали далеко за полночь, когда катер сильно подбросило на волне. Хельм выругался, стискивая штурвал. По морю Хозяйки бежали пенные буруны.

За час до этого, авианосец «Ури Ураниан» выпустил четверку штурмовиков в ночной полет – пилоты, обученные вождению самолета по приборам, безошибочно вышли к Виольской плотине. Две из четырех пенетрирующих бомб легли точно, исчезнув в ее бетонном теле без следа. Они пробили плотину до самого подножия, скрытого глубоко под водой, и там разорвались. В течении нескольких секунд ничего не происходило, затем по гладкой поверхности бетона зазмеились трещины, из них с шипением начала бить вода. Величественная дуга плотины стала проседать в середине и вдруг разломилась, опрокинув вниз горы воды. Проран ширился, из него выламывались глыбы бетона, и настал момент, когда плотина разом рухнула, освободив море Хозяйки от сорокалетних оков…

Тряся седенькой бородкой, престарелый отец Настоятель закончил молебен словами:

– …Волею Марии-девы, хранящей нас на Светлом…

Темнота скрыла его, перебив на полуслове.

– Кто выключил свет? Кто выключил? – сердито возвысил голос Настоятель.

В непроглядной черноте подземелья слышался рокот, отдающийся дрожью каменных полов и стен. Странный звук нарастал, ширился, заглушая испуганные возгласы братьев и сестер и непристойную ругань Аркато. Кто-то из братии зажег ручной фонарик и в его прерывистом свете нашел рубильник на распределительном щите. Включились тусклые лампы аварийного освещения, одновременно заговорило радио.

«…не выключайте видео и радиоприемники. Через несколько минут будем передавать важное правительственное сообщение. Не выключайте…» Запись, бившая по мозгам слушателей все последние часы, оборвалась.

«Заявление Верховного координатора Острова… – теперь говорила женщина, и старик Настоятель встрепенулся, вытягивая морщинистую шею.

«Сограждане…», – долгая пауза, и голос с легкой хрипотцой продолжил мягко выговаривать слова. – «…Оценив сложившуюся в конфликте с Эгваль военную и политическую ситуацию, я сочла необходимым прекратить со стороны Острова все боевые действия и объявить о капитуляции его вооруженных сил».

Наверху возгорался новый день. Под напором бешено несущейся воды рушились изящные ограждения набережной Вагнока, вода покрыла мостовые, в водоворотах кружились неубранные мусор и грязь. Потоп скоро закончится. Мелеющее море Хозяйки отступит, и откроются покрытые зеленой слизью и водорослями остовы лачуг Вагнока, его былые трущобные кварталы. Через четыре дня черное и топкое ложе бывшего водохранилища будет выглядеть на фото, переданных «Глазом», как труп гигантской каракатицы, выбравшейся на Остров из неведомых пучин океана и внезапно испустившей дух. А пилот штурмовика с «Ури Ураниана», пролетевший в бреющем полете над вошедшей в прежнее русло Виолой, увидит радугу над водопадом.

Это будет через четыре дня. А сейчас в убежище под Белой церковью глотает слезы госпожа Аркато, так и не доведшая до конца свою «миссию». Молчит, скрестив руки на груди, не проронивший за все время ни слова, Андрей Гелла. И молятся братья и сестры, испрашивая у святой Марии терпения и стойкости на предстоящие безрадостные годы.

Больше некого им просить. Живая богиня пала, а ее Светлый путь привел в никуда.

8. РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ

Пятнадцать столетий назад одинокий конус вулкана посреди Великого океана лопнул в гигантском взрыве, не в силах удержать растущий подземный напор, и ударная волна дважды, постепенно слабея с расстоянием, обежала планету. И век спустя климат Мира оставался гораздо холоднее, чем привыкли населяющие его растения, птицы и животные. С той давней поры стиксы живут в тесном симбиозе с появившимся в Холодное Время невесть откуда удивительным существом, передвигающимся в вертикальном положении на двух задних ногах. Физически слабым, не вооруженным ни острыми зубами, ни крепкими когтями.

Но Великие приходят в разных обличьях, а то, что пришельцы – Великие, притом самые могущественные из них, стало ясно вскоре. Тепло и пища – эти две вещи они всегда умели добыть. Не добыть – сделать! Они выращивали скот, а в их логовищах вечерами горел жаркий огонь. Сбылось давнее пророчество: когда над Миром грянет беда, следом придет его спаситель и владыка.

А от вулкана, положившего начало союзу стикса и человека, остался жалкий островок-осколок – с высоты птичьего полета он выглядел тонким серпом. О его скалистые берега разбивались штормы, ветер выл в ущельях, скудная растительность, оживающая из приносимых ветром из неведомых дальних пределов семян, год за годом отвоевывала себе место. Прошла тысяча с лишним лет, когда у берегов безымянного атолла появились корабли, с них высадились строители, выгрузили технику. Целый год суда доставляли сменные бригады. Люди из Мира трудились, кто за большие деньги, кто ведомый долгом, кто по принуждению. Первые издевательски назвали островок Эдемом, что значило Рай, вторые не тратили времени на этимологические изыски, а занимались делом: проектировали и строили военную базу. Те же, чья доля оказалась самой суровой, дали месту, где им пришлось умереть, имя – Марион.

– Смотри, они даже дерево посадили. Темно-зеленое на сером, – сказала Аркато, оглядывая тюремный двор. Ноздреватый бетон стен, кирпичная укладка двора… Деревце бонсаи с причудливо искривленными ветвями было не выше метра и росло в каменной кадке. – Подразумевается: мы станем ухаживать за ним. Чтоб не сойти с ума. Психотерапия. Он заботлив.

Нина молчала. Обе женщины сидели на каменной скамье посереди двора. Обе были одеты в серые комбинезоны, обе коротко стрижены, одного роста. Только снежно-белая шевелюра Аркато контрастировала с темными волосами Нины. Да ее иссеченное мелкими морщинками лицо.

– Конечно, он разнервничался… Разозлился на тебя. За твое сходство с ней, бывшей. А ты – похожа. До ужаса. До сердечной боли.

Нина молчала. Аркато коснулась на комбинезоне Нины белого прямоугольника с ее именем и отбываемым сроком. Такой же красовался на ее плече. Традиционно пожизненное заключение обозначалось тремя девятками. Усмехнулась мягко.

– Срок твой неправильно пришили.

Нина молчала. Безучастно смотрела себе под ноги, сложив руки на коленях. Двадцать дней без единого слова, с тех пор, как «Ури Ураниан» доставил обеих женщин на Марион. Едва оправившаяся от прострации, в которой пребывала весь двухнедельный переход, Нина безмолвно повиновалась Аркато, когда та заставляла ее есть, чуть ли не с ложечки, покорно сносила брань, когда Аркато мыла ее под душем, одевала, старалась как-то расшевелить. Когда Аркато уставала от бесплодных стараний, Нина ложилась на свою койку, лицом к стене. Наступала ночь, в камере гас свет, но Аркато ощущала в темноте, что Нина не спит. И тогда она сама боролась со сном до тех пор, пока еле слышное в темноте дыханье Нины не замедлялось, становилось ровным. Утром все повторялось сначала.

По четным дням им разрешалось выходить во внутренний двор, куда смотрело окно их камеры, наружные стены тюрьмы были слепыми. Аркато, в любую погоду, не упускала случая «выгулять» Нину, в надежде улучшить ее состояние. С каждым днем надежда таяла.

Нина слабо пошевелилась, вытянула затекшую ногу. Аркато, искоса наблюдала за Ниной. Как разбить стену, отрезавшую Нину от реальности? Как не дать утонуть в недрах собственного, полуразрушенного «я»? Что случилось в подземелье Хозяйки, когда Нина была ее пленницей, что так сильно потрясло Нину, что она сломалась? Аркато невольно подстроила свое дыхание под сбивчивое дыхание Нины, повторила ее очередное вялое движение. Постепенно вообразила, что она, Аркато – лишь зеркальное отражение своей несчастной спутницы. Час спустя Аркато заметила, что Нина начинала реагировать на ее присутствие. Сосредоточенная на самой себе, она и Аркато отождествила с собой.

– НАДО ПЕРЕВЕРНУТЬ!! – тонкий палец Аркато уперся в плечо Нины.

Нина сильно вздрогнула.

– Господи! Зачем же так орать?! – она ошеломленно озиралась. – Чего тычешь в меня?

Аркато радостно рассмеялась.

– Разговорилась, молчунья! Замучилась я с тобой…

Нина понурилась и примолкла так надолго, что Аркато испугалась снова. Но Нина не стала больше уходить в себя.

– …Охота со мной валандаться. Нет бы задавить гадину…

– Ох-хо, какие мрачные мы сегодня. Не иначе, как день самобичевания. Давай вместе в грехах каяться. Два сапожка – пара, не зря дороги наши, вечных соперниц, здесь и сошлись…

– Выходит, ты, правда, узнала ее во мне?.. Где же ахи да охи о переселении душ?.. Ломанье рук и закатывание глаз?.. Идиотские вопросы типа: а помнишь подруга, гулянки ты наши?.. Откуда философское спокойствие? На деле – ты не веришь.

– Как поверю, так меня кондратий хватит, – пробормотала Аркато. – Слава Богу, в маразм пока не впала, соображаю, что к чему. Но память выкидывает странные шутки: в случайном прохожем вдруг узнаешь своего любовника пятидесятилетней давности, а в капризуле и вертихвостке…

– Фенотипов людских не так много, чтобы не случалось повторений, – заметила Нина и толика прежней самоуверенности проявилась в ней. Но тень печали и смутной тревоги пряталась за сдвинутыми вместе бровями. – Я ему – кость в горле, думаешь?

– Да… Себе на горе родилась ты похожей на молодую Хозяйку. А твой артистизм усугубил положение. Как только он пережил это позорище…

Аркато забеспокоилась, что слишком близко затронула опасную тему. Нина тогда не сумела довести блистательную шутку до конца – в момент кульминации с ней случился нервный приступ. Не стоит напоминать ей о недуге.

– …Старушку так-таки не нашли. Ни живой, ни мертвой. Седьмой этаж убежища выгорел полностью, погиб архив Хозяйки. Термитная бомба, кажется… Я слыхала, он волосы на себе рвал – столько тайн в пепел ушло. Обдурила его напоследок. Как тебе она?..

Последние слова Аркато произнесла самым небрежным тоном, как бы вовсе не интересуясь мнением Нины о Хозяйке.

– Я… У нас с ней сложилось некое согласие, – призналась Нина.

– Родственные души, скажи тоже. Она могла запросто тебя … ликвидировать.

– Но предпочла уйти сама… – прошептала Нина.

– Так она умерла?! Тебе жаль ее…

– Да. Дважды да. Представить не сможешь, кого я потеряла.

– А ты представить не сможешь, кого потеряла я. Страшней неразделенной любви, мука неразделенной ненависти. Я столько лет берегла камень за пазухой. Смеясь про себя ее слепоте.

– Ты разгадала его тайну случайно…

Аркато понизила голос, словно кто мог их подслушать.

– …Он уже спал, закинув левую руку за голову, я боялась ворочаться, чтобы не потревожить его, тихонько любовалась им. Мне показалось, что грежу! Потом уснула, обнимая его. Наутро… несколько с виду невинных вопросов, полунамеков… Он ушел от ответа, и тем укрепил меня в моем убеждении. Если б не понял, что имею в виду, то переспросил бы прямо!.. Но… меня… настоящую, так никогда и не вспомнил.

В воздухе повис жесткий голос из невидимого динамика:

– Вернуться в камеру!

– Надышаться не дадут, садюги, – сплюнула Аркато. – Пошли, подруга дней моих суровых, не будем их злить, – она взяла ее за руку.

«Аркато, Антония. 999». «Вандерхузе, Нина. 666»

Вечером Нине опять стало худо. Легла ничком на койку, вцепилась зубами в угол подушки. Аркато села рядом, осторожно массируя Нине затылок. Свет в камере померк, и в темноте Аркато услышала, как Нина тихонько заскулила, ее тело сотряслось от беззвучного плача. Сказала ей:

– Ничего – слезки очищают организм от шлаков… Ты сильная – вот твоя беда. Копишь все в себе. А она была похлипче…

Нина перевернулась на спину.

– Говори. Говори со мной дальше. Я много знаю, но никогда не слышала, что Хозяйка – плакса.

– Заинтересовалась – оживаешь, – Аркато нашла в темноте горячую ладошку Нины, та слабо ответила на пожатие.

– Я, наверное, одна из последних, кто видел начало Пути. И начался он совсем не там и не так, как написано в хрониках. Не с триумфального захвата Норденка и Ганы. Он начался на улицах Вагнока, по которым вели перепуганную девчонку. Все случилось на моих глазах… На погребальную повозку положили ее труп.

– Клиническая смерть… – отозвалась Нина. – Пара минут – и человека не вернуть.

– Чертов Гаяр. Кое-кто умер, увидав ее снова живой. У меня – чуть сердце не лопнуло. А она переменилась. Стала жесткой, быстрой в решениях. Мы опомниться не успели, как она всех взнуздала. Но, зря талдычут, будто Хозяйка могла околдовать человека – такое может делать с мужиками каждая женщина, если она не окончательная дура и уродина. Про меня говорили: «некрасива, но чертовски мила». Я могла побить Хозяйку на ее собственном поле. Не судьба. Жизнь у меня – сплошные упущенные шансы…

…Один раз я увидала ее зареванную, она хваталась за голову с выражением: когда же все кончится, сколько же мучиться? Я подумала: она не походит для этой работы! Для нее она слишком мягкосердечная и легкомысленная. И ей пришлось придумать себя – другую.

– Я не догоняю…

– Чего не поймешь, Нинок? Как она смогла натуру свою раздвоить?

– Нет, не это. Тебя не понимаю. Как, по правде, ты к ней относилась?

– Одну жалела, вторую возненавидела. Ее никогда не интересовали мои чувства, во мне она разобраться не пожелала. Я тебе еще не рассказала, что она потом со мной сделала.

– Не надо! Скажи: меня – жалеешь ты или ненавидишь, Тонка?

– Откуда. Ты. Знаешь. Как. Меня. Звали? – с расстановкой спросила Аркато. Ночь шла к концу, уже различался квадрат окна наверху, перечеркнутый, как знаком умножения, крестом решетки.

– Ты себя выдала. Доктор Гаяр не раз упоминал в своей книге юную жену Великого Ваги. И ее ссору с Хозяйкой.

– Фу ты… Аж волосы дыбом. Ты доиграешься с эдакими шутками…

– Уже доигралась.

– Не дрейфь, Нинель. Бери пример с меня. Я столько раз себя за волосы вытаскивала… Он давно, в грош меня не ставит. Выслушать не захотел. Рта раскрыть не успела, как приказал выкинуть к черту на кулички. Но Антония Аркато умрет с гордо поднятой головой. Чего и тебе, Нинок, желаю.

Ночь за окном бледнела, и растворялись звезды. Одна из них, ярче остальных, быстро взошла на западе, опровергая законы астрономии, и скоро исчезла за верхним обрезом окна.

Мятежный дух Тойво Тона парил над Миром. Так думали суеверные и малограмотные. А для посвященных – это всего лишь отражался свет на панелях солнечных батарей «Глаза» – искусственного спутника Мира, последнего из чудес Хозяйки.

9. ГОСПОДИН АРХИТЕКТОР

Нельзя встречаться с бывшими любимыми. Женщины, которую ты знал, давно нет. Осталась старуха с трясущимися руками. Он оборвал ее путаные излияния и обратился к помощнику:

– Отправьте ее на Марион.

Слова эти вырвались у него нечаянно. Он не собирался забрасывать ее на край света, но… Главковерх Эгваль не ошибается. Не может он отменить только что отданное распоряжение. Не может! Он вытащит Глорию оттуда потом, когда уляжется сумятица победных дней. Глорию увели, она не протестовала. Обернулась напоследок – улыбка у нее осталась молодая…

– Мальчишечка глупый. Я понимаю тебя.

Дурака сержанта, узнавшего среди добровольных узников церковных катакомб бывшую подругу Президента – разжаловать в рядовые.

Арестованного доставили во временную штаб-квартиру комиссара ОСС в Вагноке. По дороге злорадно заверили, что комиссар с изменниками не церемонится. Не радуйся, гад, что не шлепнули тебя на месте…

– Присаживайтесь, господин Гелла. У нас будет с вами долгий раз… – Полина прижала руки к горлу и тяжко и некрасиво разрыдалась.

Двор Хозяйки, как айсберг, имел скрытую часть больше видимой и уходил под землю на четырнадцать этажей. Тайные ходы вели из логова в разные районы Вагнока, выходили в метро – силам ОСС приходилось контролировать обширные районы столицы Острова. Солтиг был уверен, что главные преступники уже ускользнули – среди выходящих с поднятыми руками на свет божий личностей до сих пор не встретилось высших чинов. Кроме одного. Невзрачный лысоватый мужчина, с бородкой клинышком, но без усов, устало помаргивая, признался, что как первый помощник, был постоянно вхож к Хозяйке, но не помнит ее облика.

– …Что-то наподобие легкого мозгового удара. Пришел в себя на полу и гм… некоторые лакуны в восприятии. Каждый день ничего в памяти не остается, кроме тягостного ощущения, что что-то хорошее не состоялось, а что-то дурное произошло.

– А имя свое помните? – поинтересовались у него.

Задумался, просиял.

– Оно указано в моей личной карточке.

«Валентин Эйс».

Ополоумевший заместитель Хозяйки мыслил вполне здраво, когда речь заходила о событиях давних. Солтиг запомнил его слова:

– Беда в том, что у Хозяйки не осталось соперников, и она оказалась в политическом одиночестве, а наша страна в опасном состоянии. Результат – мы под властью варваров… Извините.

Вместе с тем, Эйс настойчиво уверял, что Хозяйка еще находится в своем убежище, и с ней остаются несколько человек личной охраны.

– Она намерена сдаться победителям, и медлит, ожидая гарантий безопасности и уважительного с собой обращения. Просит вас не запасаться серебряными пулями и осиновым колом.

– Естественно, – процедил Солтиг. – Мы – варвары, потому не убиваем пленных. Пусть не трясется за свою никчемную жизнь. В Эгваль казнят только по приговору суда.

– Судебные ошибки случаются, – вставил Валентин. – А за время правления Хозяйки ни разу не был казнен невиновный.

Солтигу доложили, что на средних подземных уровнях Двора приборы, установленные спецами ОСС, зафиксировали взрыв. Еще через несколько минут на частоте раций ОСС прозвучал угрюмый голос:

– Я выхожу. Западное крыло Театра драмы.

Шутка в духе Хозяйки. Солтиг подумал, что слово «комедия» подходит здесь больше. Чувствительные микрофоны отметили звук поднимающегося из недр убежища лифта, затем наступила тишина. К указанному Хозяйкой месту уже подтягивались дополнительные силы. Солтиг отправился туда, игнорируя опасения помощников насчет возможного покушения. Всю жизнь он боролся с личностью могущественной, существом почти мистическим… все равно, что воевал с тенью. Временами начинало казаться, что владычицы Острова никогда не существовало. Но настал момент истины – Хозяйка отказалась от добровольного заточения в таинственной резиденции, и впервые за двадцать лет решилась предстать перед посторонними людьми. «Ее воля сломлена. Чего стоят мольбы о пощаде, завуалированные под черный юмор. Пусть доживет свой век – заложница, гарантирующая приличное поведение своих фанатичных приверженцев на Острове. То, что испытывает она сейчас – хуже смерти. Владычица, заставлявшая трепетать Мир, покорно выходит подписать капитуляцию».

Он представил, как отреагируют граждане Острова. Наверняка эти дни они станут жить, питаясь слухами о позоре и предательстве своей некоронованной королевы. Брожение, раскол общества… Моральный крах гордого народа. Дальше – ассимиляция с Эгваль. Следует позаботиться о сохранении научных и технических достижений Острова, но… Эта работа – для его преемников. Ариэль Солтиг свое дело сделал. Сладко сознавать, что оставляешь настолько глубокий след в истории. А Хозяйке года через два следует тихо скончаться – в ее возрасте внезапная смерть не вызовет подозрений.

Театр – подавляющих размеров параллелепипед белого мрамора, долженствующий олицетворять Светлый путь Хозяйки, почти не пострадал от обстрелов. Солтиг прикинул в уме пропорции здания: высота, ширина и длина его составляли в отношении золотое сечение. Гладкая торцовая стена театрального здания вдруг разделилась по всей высоте тонкой вертикальной трещиной. Обе ее половины медлительно разъехались в стороны, открывая темный провал. Натужно выли сервомоторы – электричества в Вагноке не было, но в подземном убежище использовали отдельный источник энергии. Правая половина стены отодвигалась медленнее левой, нарушая симметрию зрелища.

На поднявшейся из глубины подземного тоннеля металлической платформе стоял приземистый черный автомобиль с затененными стеклами. Он медленно двинулся вперед и, выехав наружу, сразу остановился. Все четыре двери отворились, скользнув на кронштейнах вверх, и авто Хозяйки стало похоже на огромного черного жука с поднятыми крыльями. Из него вышли двое в форме офицеров эльберо, вслед за ними появилась затянутая в черный плащ фигура, ее бережно поддержали под руки. Выпрямилась, откинула капюшон назад, и слабый ветер слегка встрепал густую шевелюру. Лицо скрывали темные очки.

Хозяйка красит волосы? Солтиг усмехнулся: как некоторым не хочется расставаться с памятью о молодости! Впрочем, издали Хозяйка выглядела неплохо: по-юношески стройная фигура, тонкая талия. Хозяйка медленно двинулась ему навстречу, Ар Солтиг продолжал стоять. Миллионы людей увидят эту запись на домашних экранах, в Эгваль и, надо думать, на Острове. Солтига развеселила мысль, что целое поколение подданных впервые увидит воочию свою экс-госпожу. Так им и надо, баранам.

Быстрым движением Хозяйка сняла темные очки, спрятала (не попав с первого раза) в нагрудный карман, гордо вскинула голову. Солтиг успел оценить самообладание поверженного противника, как вдруг им овладело острое чувство дискомфорта, словно нечаянно вышел голым на люди. «Кого мне подсунули?!»

Блестящие темно-каштановые волосы подстрижены, чтобы не касались плеч. Карие глаза, прямой нос, алые, без следа помады, полные губы. Кожа лица чистая и свежая, без единой морщины. На висках она такая нежная, какой бывает у женщины не старше двадцати лет. На самом деле ей двадцать шесть. Держится уверенно и с тенью скрытой насмешки, а мордашка серьезная, подстать моменту и немного усталая. На плаще узкие погончики с буквами «IM» – Insulo Maora, Хозяйка Острова. Черные брюки заправлены в невысокие черные же мягкие сапожки – следование образу безукоризненно точное. Забывшись, она протянула ему руку, но вовремя спохватилась, что выйдет глупо, когда Солтиг рукопожатия не примет. Сверкнул браслет – подражая великой женщине, она, также, не будучи левшой, носит, тем не менее, часы на правой руке.

И так наслаждается всеобщим остолбенением, что Солтиг дал себе слово: эта шутка обойдется ей дорого, очень дорого. Пощады, милая, не жди, будь ты хоть сто раз популярна. Представил возможный ход прошлых событий: Хозяйка умерла давно и оставшиеся годы правящая верхушка разыгрывала комедию «невидимого правителя». Возможно, нынешняя подмена уже вторая, если принять, как вероятное, смерть истинной Наоми 2 сентября 1327 года. Представление должно продолжаться! В этот раз оказалось некого явить Миру, кроме пустоголовой актерки.

Ему стало легко и приятно. Не все прояснилось до конца, но открылись любопытные перспективы. Она в его руках – он перехватит ниточки у кукловодов. Ласково глянул в чистое бледное лицо, встретив благодарный взгляд.

– Рад увидеть вас в добром здоровье, миз Вандерхузе!

– Вы… не похожи на свои портреты… – растерянно ответила она, шаря в кармашке, куда спрятала очки. Он увидел ее недоумение, удивление и быстро нарастающий ужас, но не понял, что в нем настолько напугало Нину, что она позабыла свою роль. Сдавленное восклицание… она силилась что-то сказать. Рванула, задыхаясь, застежку плаща. Колени ее подгибались.

– Слепая… О-о-о… Слепая!

Она упала, как мертвая. Очки вылетели из раскрывшегося нагрудного кармана, над которым виднелось вышитое золотом на черной ткани колдовское имя: Naomy Vartan.

«Он не настолько сильная личность, каким кажется». Полина робела перед Солтигом, это мешало ей толком увидеть его. Темный человек, закрытый. Прячет свои затаенные комплексы за внешней доброжелательностью. И помыслы его – тайна для подчиненных…

– Я вызвал вас, чтобы отругать, – Солтиг добродушно улыбнулся.

Полина кивнула, сдерживая внутреннюю дрожь.

– По моей воле вы стали вторым человеком в ОСС. И я надеялся, что мои указания вы станете исполнять в точности.

– Стараюсь, – пробормотала Полина.

– Не сказал бы.

Глядя на поникшую Полину, он продолжал вколачивать слова, как гвозди:

– Самый эффективный и исполнительный сотрудник ОСС – я изучил ваше личное дело. «Вот нужный мне человек», решил я. Он выкурит из нор затаившихся врагов, зачистит Вагнок. И чем же вы занимаетесь? Пытаетесь восстановить энергоснабжение города. Это ваше дело? Рассматриваете жалобы граждан Острова на несправедливое с ними обращение и наказываете наших людей. Какое вам дело до стенаний поверженного врага? Добро бы, речь шла о настоящих эксцессах… Вместо этого вы потакаете измышлением некоей Северины Тома… Вы…

Полина решительно прервала Солтига.

– Я помню, не повторяйте мне. Пьяные минометчики тренировались в стрельбе по статуе Хозяйки. Двумя выстрелами взяли цель в вилку, не заметив, что третья мина застряла в стволе. Поспешили заправить четвертую. Миномет разорвало, дураки погибли. Посему я ответила госпоже Тома, что наказывать некого.

– …Потом издали приказ об охране культурного достояния Острова. Это ваше дело?

– Мое!

Полина встала.

– Вагнок во тьме. Грабежи, разбои. Изнасилования. Армия разлагается на глазах. Если мы в скорейший срок не выведем из Вагнока большую часть войск, то получим неуправляемую банду, для которой приказы Главковерха – пустое сотрясение воздуха.

Не работает водопровод. Воду берут из Виолы, далеко отошедшей от города. Очистные сооружения разбиты – только эпидемии нам не хватает! А инженерные части заняты тем, что строят висячий мостик через возродившийся водопад. За каким, простите, х…ром? Ах, офицеры-победители любят там фотографироваться! Пойдемте и мы с вами увековечимся. Потрясное выйдет фото.

– Мне… всегда нравились блондинки… – хрипло выдохнул Солтиг. – Но, боюсь, мне некогда… составить вам компанию.

Полина с недоумением увидела, как дрожат его руки. Что это с ним?

– Зря я разоряюсь… – за извиняющейся улыбкой Солтига крылось опасение: заметила ли Полина его минутное недомогание?

Странное чувство, будто за тобой следит кто-то невидимый, коснулось сознания Полины. Скорее машинально, чем всерьез ощутив опасность, она вообразила тончайший и абсолютно прозрачный лист стекла между собой и Солтигом. И стала медленно увеличивать толщину воображаемого защитного экрана.

– Когда-то вы инициировали, господин Солтиг, принятие новой Конституции, где Остров провозглашен частью территории Эгваль, временно не находящейся под юрисдикцией правительства… Я точно цитирую?

– Вы сердитесь… И вы правы, а я нет. Единство родины восстановлено, а мои вопли о врагах могут его, еще хрупкое, разрушить. Скоро я возвращаюсь в Майю. А вы работайте. Склеивайте горшки, которые я расколотил.

Усевшись на заднее сиденье бронеавтомобиля (охрана Солтига на мотоциклах готовилась сопроводить ее), Полина приказала шоферу ехать в штабквартиру ОСС – неприметный старый дом неподалеку от бывшего Двора Хозяйки. Согласно легенде, он принадлежал Арде – жене Великого Ваги. После ее смерти он подарил дом своей фаворитке, но Наоми Вартан никогда не жила здесь.

Ехали медленно, улицу не до конца расчистили от обломков зданий, но все воронки уже были засыпаны и залиты сверху битумом. Очередная дорожная бригада встретилась на пути. Старосты домов, кварталов, секторов сами решали, что делать и отвечали только перед избравшими их людьми. Вершина властной пирамиды Острова рухнула, но сердцевина ее – высокопоставленные технари и управленцы прочно стояла на широком подножии – самоуправлении простого народа. Пройдет два года, город возродится, жизнь вернется в привычную колею. Все будет, как прежде. Но развеется удушливая атмосфера последних лет правления Хозяйки. И саму ее мало кто вспомнит.

Охранники, убедившись, что комиссар Вагнока вошла к себе, развернули мотоциклы и с ревом умчались прочь. «Много в них позерства, как и в Ариэле Солтиге», – подумала Полина. Охрана ОСС гораздо менее заметна. Снайперы дежурили на крышах зданий на всем протяжении ее пути. Не зажигая света, Полина переоделась в домашнее платье и села к видео. Циновка, прикрывающая вход в соседнюю комнату, тихо поднялась и дверной проем заслонила темная фигура.

Полина не обернулась, лишь молвила:

– Ты такой высокий, лучше сядь.

– У тебя неприятности? Из-за меня?

Андрей присел на пол у ног Полины, коснулся лбом ее округлых, теплых коленей.

– У меня не может быть неприятностей. Я сама – сплошная неприятность.

– Ты не можешь вечно меня прятать. Я не хочу прятаться.

– Сегодня ночью сбуду тебя с рук.

Горячие руки Андрея поднимались все выше по ее ногам.

– Отцепись. Хам. Бабник. Дай почту отправить. Секретную.

– Я зажмурюсь и не увижу твоих тайн, – его ласки становились все настойчивей.

Полина вздохнула, стискивая зубы, чтобы сдержать рвущийся из груди стон.

– Добрый день, Бруно.

– Здравствуй, любимая.

Косой взгляд на Андрея, не видит ли? Нет, он поглощен тобой… Как хорошо. Но счастье коротко. Полина задумалась. Что сказать Бруно? И можно ли?

Ар Солтиг всерьез озабочен тем, что созданная им для упрочения собственной власти организация превращается в самодовлеющую силу. Сделав Полину главой ОСС на Острове, он противопоставил ее Бруно, стремясь ослабить его позиции.

Она опустила руку, положив ладонь на голову Андрея, нежно провела по коротко подстриженным волосам. Готовясь сыграть роль эльберовца, он пожертвовал своей шевелюрой. От полученной в юности травмы черепа на голове у него должны остаться следы, на деле ни одного шрама не было – Полина давно обратила на это внимание. «Бруно, Бруно… С чем мы столкнулись? Мне страшно». Она решила не заговаривать с Бруно об Андрее. И не упоминать о встрече с Солтигом. Военные не любят Главковерха. Не потому, что он плохой командир – он высказывал те же идеи, что лучшие стратеги Генштаба, но всегда опережая – гордый выскочка. И Полина успела увидеть в нем, пока он не замкнул сознание так же, как сделала она: этот человек не любит свою родину. Он настолько яро ее ненавидит, что положил жизнь на алтарь свирепой мечты: сокрушить ее, уничтожить. И, уже немолодым, добился вожделенной цели, ценой неимоверных затрат и жертв…

Ариэль Солтиг родился на Острове.

Узкие коридоры, неудобные, чрезмерно крутые лестницы, истертые ногами многих поколений студентов, дурацкая лепнина на потолках. Архаика. Университет. По давнишней привычке Солтиг представил себе Норденк в виде архитектурного эскиза: центр нуждается в реконструкции, иначе транспортные пробки через десяток лет задушат город. Не к спеху. И не его забота. Он не может быть нянькой для всех, пусть сами шевелят серым веществом, что расположено в голове между ушами.

Охрана осталась дожидаться внизу, а он поднялся на второй этаж, провожаемый кем-то из сотрудников Левкиппы. Тесная приемная, ковер глушит шаги, на нем цветные зайчики от витража в окне. На дубовой двери нет имени Магистра, лишь слова на бронзовой табличке:

Говори, что знаешь,

Делай, что должен,

Пусть будет, что будет.

Левкиппа сидела в инвалидном кресле, худая, костлявая, с ввалившимися щеками. Зябко куталась в темно-серую шаль. Немаркие цвета – смолоду ее любимые. Глубоко ее личность не прочитывалась – сложная натура, вроде миз Ждан. Ничего. Озарение, как всегда, придет само, и этот ларчик тоже откроется. А пока…

– Благодарю, что уделили мне часть вашего драгоценного времени, госпожа Магистр.

У нее глаза поразительного синего цвета.

– Когда-то я любила путешествовать. Навестила бы сама,… только вас еще и в проекте не было, молодой человек. А разменявши девятый десяток, увы. Что-то ноги не ходят.

Крутанула жилистой рукой обод колеса, разворачивая кресло.

– Мы оба хотели этой встречи. Ждем от нее,… каждый своего. Начинайте вы.

Солтиг вдруг заметил, что она не предложила ему сесть, и он как дурак, остался стоять перед страшной, как смерть, старухой.

– Присядьте… – ткнула сморщенным пальцем в сторону жесткого кресла, такого же древнего, как сама Магистр. – Извините, десять лет как не выхожу из дому. Одичала. Приличия позабыла.

Солтиг осторожно уселся. Один ноль в ее пользу. Нет: два ноль, она вынудила его начинать разговор первым, а стало быть, выступить в роли просителя.

– Если сочтете мой вопрос неуместным или бестактным, не отвечайте. Но, если можете, осведомите меня об обстоятельствах кончины Пенелопы Картиг последовавшей 8 апреля 1359 года.

Левкиппа прикрыла веки.

– Мне странен ваш интерес к моей несчастной сестре.

– Отнюдь. Волей истории, я ответственен за ход дел в Мире. На Острове тоже. Если высокопоставленная особа умирает в одночасье, при этом известны ее многолетние трения с Хозяйкой…

– Сейчас это не имеет значения.

– Для меня имеет. Пини Картиг порвала отношения с мужем, адмиралом Сагелем в 1337 году, ушла в отставку с поста министра социального обеспечения и переехала в Гану. Ее отношение к режиму Хозяйки ни для кого не было тайной.

– И ни для кого с той поры бедная неразумная Пини не представляла угрозы.

– Ой, ли? Давайте вспомним, что произошло три года спустя.

Бал в зале Совета был в разгаре, когда объявилась нежданная гостья. Хозяйка с немногочисленной свитой возвращалась из Тира, где ее ставленница Элиза Маккиш четвертый год заправляла делами после бесследно исчезнувшего Ната Гарига.

– Ее светлое высочество…

Небрежный взмах руки: отставить титулы. Улыбаясь одними глазами, Хозяйка прошла по проходу, (который сами собой образовали расступающиеся перед нею гости), к Главному советнику. В дорожном костюме, невысокая, непоколебимо уверенная в себе, неотразимая.

– Светлого пути, ваше высочество!

– Привет, Григорий!

Молодой глава Протектората смущенно пожал поданную руку, но Хозяйка, не ограничившись формальным приветствием, тепло его расцеловала. Статная дама в белом длинном платье, все это время неподвижно и безмолвно стояла рядом с Григорием Децимом. Хозяйка оборотилась к ней, и ее протянутая рука повисла в воздухе. Вокруг разлилось тяжкое молчание.

Хозяйку нелегко было смутить.

– Добрый вечер, Пини…

Пенелопа Картиг отвернулась от владычицы Острова и неторопливо прошла к отведенному ей за пиршественным столом месту, а Хозяйка, как ни в чем не бывало, заговорила с Главным советником о каких-то пустяках. Всеобщая неловкость постепенно рассеялась. Хозяйку усадили во главе стола, и она удостоила всех и каждого лицезрения своей светлой особы, а нескольких счастливцев и краткой беседы.

Мало кто обратил внимание на то, как она делает короткие паузы в словах, морщит лоб, словно преследуемая неотвязной мыслью. Ни разу не глянула она в сторону Пини. А Децим, улучив момент, подошел к виновнице скандала, обратился с несколькими тихими словами.

– Желаю приятно повеселиться! – громко ответила Пини. – Пляшите. Наслаждайтесь жизнью, паразиты. Настанет день, когда с вас спросят ответа.

Она ушла поспешно, нервно кусая губы. Больше ее не приглашали на приемы в Совете Ганы.

– Моя сестра так и не выросла в политика, не поднявшись выше глупого эпатажа. Вы в то время, полагаю, пешком под стол ходили и рыться в нашем грязном белье начали, будучи взрослым человеком. Зачем? Что вам до преданий минувших дней?

Солтиг выдержал паузу, полезный прием, когда собеседник начинает нервничать.

– Недобитки из эльберо бежали в Тир. Туда же переправлены архивы тайной службы Острова. Накануне встречи с вами, я развернул мои армии на юг – проучить олухов. Хотите: Магистрат разделит скорую и печальную участь Тира? Расплющить Норденк для моей авиации – раз плюнуть. А все потому, что вы юлите и изворачиваетесь. Спрашиваю: Пенелопу Картиг убили?

– Какое вам дело?

На шее Солтига вздулись жилы.

– Потому что день, о котором она говорила, настал! Я пришел и требую ответа!

Он вскочил, грозно навис над Левкиппой, она запрокинула к нему морщинистое, пепельного цвета лицо. В синих глазах дрожало легкое удивление, на большую силу чувств Великий Магистр давно была не способна.

– Нуте-с, нуте-с,… – поманила его пальцем. – Не бойтесь, не укушу. Хочу взглянуть на вас поближе.

– Вот так. Великий Ар Солтиг передо мной на коленях.

Ее шершавые ладони прошлись по его лбу, щекам.

– Я стара и очень устала. Не осталось ни времени, ни сил. Пусть этот новый пасьянс разложит кто-то другой.

Слабо улыбнулась.

– И кто сказал, что на детях гениев природа отдыхает?

– Я – не сын, а внук великого человека.

– Вы меня не поняли. К этому человеку вы не имеете ни малейшего отношения. А на ваш настойчивый вопрос ответ один: не было злого умысла. Залечили до смерти – ошибка врачей.

– Не устраивает. Вы таитесь от меня. Когда пойму – берегитесь!

– Ого! – странное одобрение послышалось в ее возгласе. – Хочешь большего? Идем!

Магистр с неожиданной резвостью направила свою коляску в разверзшуюся в стене пасть лифта, Ар Солтиг поспешил за ней.

Хрустальный зал в подземном этаже Университета. Блеск люстр, их подвески тоненько звенят, откликаясь на звук человеческого голоса. В центре на невысоком постаменте водружен, тускло блестящий металлический ящик размерами метр на метр на полтора. Ни швов на нем, ни ручек. Гладкий параллелепипед. Геометрический объект. Центр этой маленькой хрустальной вселенной.

Левкиппа положила ладонь на верхнюю плоскость артефакта.

– Identes Levky, – раздался бесплотный голос.

– Руку! – скомандовала Левкиппа Солтигу и он дотронулся до вдруг ставшей шероховатой под его пальцами тускло-зеркальной поверхности.

– Novo dzhuato, Ariel, – отрывисто произнесла Левкиппа

– Permezes.

– Готово, юноша. Появятся вопросы (не мелочные), заходи. Спрашивай. Забрать отсюда нельзя, привязан к координатам на местности: плюс-минус 100 метров, иначе база данных сотрется. А здесь – все. Здесь сила и бессилие Хозяйки. Ответы получаешь на тонго, так же, как задаешь вопросы. Перевод бессмыслен – в англике нет многих необходимых слов.

– В англике… – тупо повторил Солтиг.

– В едином и единственном языке Мира – англо-китайском. Тоже ни о чем не говорит? Это – названия наций. Всего двух из сотен, населявших Терру. А теперь, проводи меня обратно.

Напоследок она сказала:

– Поддержи мой Банк, а то завалится, позорище будет. Горе и слезы во множестве. Убереги. Такова твоя плата. И… посмотри на меня хорошенько. Больше ты меня никогда не увидишь.

Поманила снова, приказывая наклониться ближе.

– Ты ошибаешься, мальчик.

И еле слышно прошептала ему на ухо несколько слов.

…Главный телохранитель следил за временем: истек час, отведенный для встречи двух лидеров. Но биобраслет Солтига, замаскированный под наручные часы, слал по-прежнему чистый радиосигнал: пульс его обладателя в норме, потоотделение незначительное. Еще пять минут… Сигнал изменился, свидетельствуя о сильнейшем волнении, охватившем вождя. Такого раньше никогда не бывало! Главный телохранитель привстал, давая знак команде «приготовиться» и сразу же «отбой».

Ар Солтиг спускался по лестнице. Взгляд властелина Мира блуждал, шаги он делал осторожные, тщательно утверждая ноги на каждой очередной ступеньке, словно боялся упасть.

…копии найденного документа – обгоревшие обрывки двух страниц из стандартной 100 листовой тетради в картонном переплете. На первом прочитывается фраза: «Gana, 19.07.27, «Fulminato». Mateno. Suno taren iluminabo. La ankao feliche. – Гана, 19.07.27, «Громовержец». Утро. Солнце глядит в иллюминатор. Я беспричинно счастлива». Второй, содержит «стихотворные упражнения», стиль и тональность позволяют отнести их к закату правления Хозяйки, когда она часто находилась в глубокой депрессии. Автопортрет на другой стороне листа сделан, очевидно, также в конце жизни, по памяти. Имеются отличия от известного живописного изображения – некоторая «детскость» облика – такой она себя видела, такой представляла. Малый фрагмент датирован точно – визит эсминца «Громовержец» в Гану перед решающей попыткой захвата власти на Острове, предпринятой молодой Н.Вартан.

Итак, это не был дневник в полном смысле слова: записи делались время от времени, «под настроение», иначе одного томика не хватило бы на все прошедшие годы.

Я не могу точно указать время, с которого известная нам особа заменила (может быть, сначала эпизодически, потом навсегда) Хозяйку. Но (простите за неприятное напоминание) из беседы с Вашей дочерью следует, что с реальной Хозяйкой она не встречалась.

Найденные фрагменты человеческих тел (мелкие осколки костей) идентификации не подлежат. Как невозможно и установить, был ли этот человек (люди) к моменту взрыва жив или нет.

С искренним уважением,

Вице-директор ОСС П.Ждан

Солтиг прочел донесение Полины в самолете на пути в Майю. Всю дорогу сидел мрачнее тучи и очнулся от раздумий в момент посадки. Встряхнулся, встал, нахлобучив на голову фуражку с золотыми драконами на околыше – заняв должность Главковерха, он сам себя произвел в маршалы. Спускался по трапу, неестественно спокойный.

La mirro ple akvo

Ochen dir la:

Cho vive, Naomy?

Мое отраженье на воде

Глядит на меня:

Как поживаешь, Наоми?

Sonzho: la stane Vagnok

Tov popolamaso –

Vohomi anneco…

Приснилось: я в Вагноке

В толпе народа –

Никому не нужна…

Insulo se moko tero.

La simlo eno:

Unanta tov homi.

Остров – отдельная земля.

Так и я похожа:

Одиночка среди людей.

ANNITO

La vojo gened

anfacilo

E Dio tonge

No konsilo

Eterno sufro,

Forse nile…

O Dio, vivo

Anutile!

Tov la mentano

Ince pito:

De voke tano -

Se evito…

БЕЗЫСХОДНОСТЬ

К чему пришла я?

Всё – несчастья

И Бог не отведет

Ненастья.

Безмерна мука

Тают силы…

Не лучше, Боже,

Жизнь могилы!

В моей душе

Растет желанье:

Зову я смерть -

Конец страданьям…

РЕМИНИСЦЕНЦИЯ 1.

– Вам бы еще отдохнуть… Прежде чем предстанете перед Хозяйкой.

– Пошли, – прохрипела Тина.

Молодая сиделка провела ее в странное помещение, больше похожее на лабораторию, чем на кабинет политика и правителя. Скинула халат, швырнув небрежно на спинку кресла, оставшись в черном мундире эльберо. Короткий миг недоумения и внезапно Тина узнала!

– Вы – Нина Вандерхузе!?.. Актерка!

Великая актриса внимательно следила за ее реакцией.

– Про актерку забудь. Я – Хозяйка Острова.

РЕМИНИСЦЕНЦИЯ 2.

После укола успокоительного, Нина спит на тахте, лежа на боку. Рот ее полуоткрыт, дыхание прерывистое. Пожар в ее сознании затихает – фаза глубокого сна. Полина ждет. Краска с ее щек ушла, но Полина все не может успокоиться, костеря про себя Нину последними словами. Наконец, убеждает себя, что такого идиотизма только и ожидала от непутевой подруги. Путать жизнь и сказки видео – это для Нины.

Полина с новообретенной властью второго человека в ОСС могла вытащить Нину из любых неприятностей, но эта… Ар Солтиг всегда прикидывался человеком, ценящим юмор. На деле он обидчив и злопамятен. А пошутить над ним прилюдно… Бедная Нинка. Она тихо стонет, ей что-то снится. Полина расслабляется, закрывает глаза. И видит тот же сон. Этого места больше нет – оно сгорело в яростном пламени термита. Но Нина-Полина видит его в мельчайших деталях. Осторожно толкает тяжелую дверь, на ней надпись: Naomy Vartan-Peano se Insulo Maora. Dezhen la devo.

«Я исполняю свой долг». Стены обиталища Хозяйки обиты тисненой кожей теплых кофейных и кремовых тонов. Широкий стол с полированной черной крышкой свободен от бумаг и ничем не напоминает рабочее место государственного деятеля. Только маленький кейс стоит на столе открытым, и внутри видно непонятное устройство с рядом цифровых кнопок. Тепло светятся розовые глазки сигнальных лампочек. Пульт управления ракетами.

Панорамное окно на стене – фальшивое. Сложная оптическая система передает ночной звездный пейзаж сюда, в глубоко упрятанный под землю бункер – последнее прибежище ее высочества. Иногда черное небо прорезает светлый след реактивного самолета – воздушная защита Острова тает с каждым днем. Война в воздухе – козырь Солтига, численный сверхперевес его авиации решает исход противоборства.

Полина осторожно направляет сновиденье в нужное русло. Обернуться и посмотреть на сидящую за столом – тогда мысленным взором Нины она увидит настоящую Хозяйку. Полина медленно оборачивается: большое черное кресло – пусто. Кроме Полины здесь никого нет. Она открывает глаза: Нина спит, и будет спать еще долго. В глубине ее сознания снова непроглядная тьма…

В дверь тревожно заглядывает белобрысый юноша – ее помощник. Шепчет:

– Миз Ждан…

Что стряслось? Полина выходит к нему.

– Приказ: отправить ее на Марион.

Полина хмурится.

– Она не выдержит… Надо ждать выздоровления.

– Он сказал: «немедленно».

Дорога из аэропорта. Город в образцовом порядке. Дом Власти. Вышколенные чиновники. В его кабинете все по-прежнему. На полке над столом толстая пачка мелко исписанных листов – нет времени пролистать жизнеописание этого мерзавца Гарига. Добро бы писал разборчиво, а не эгвальской скорописью. На столе эскиз, набросанный в минуту расслабления – монумент Великой победы. Осталось прихлопнуть Тир и вернуть Гарига на его место в тюрьму. Да! Срочно. Бруно. Есть ли способ сбить штуковину, вертящуюся над нашими головами? Вряд ли. Перехватить управление? Его армии видны врагу, как на ладони, что осложняет операцию против Тира. Не успев усесться, включил видео.

– Я здесь, – бодро отозвался Бруно.

Солтиг насупился.

– Текущую обстановку, кратко. Высказывания, настроения.

Бруно смотрел серьезно, куда подевалась его обычная полуулыбка?

– Разрешите доложить, что вы низложены.

Пауза. Не повышая тона, Солтиг процедил в микрофон:

– Говноед пухлый. Ты смещен и разжалован.

Физиономия Бруно раздалась во весь экран.

– Допустим. Но и вы, господин Архитектор, тоже.

10. АДМИРАЛ

– Мне легче спрятать тебя в деле, – сказала Полина. – Вот твой документ.

– Похож на настоящий, – усмехнулся Андрей. – Когда мне собираться?

– Он и есть настоящий. Ты – тоже ОСС. Не самый большой чин, но армейцы не посмеют цепляться, гарантирую. Да лежи ты!

Голая Полина встала с дивана, на котором с Андреем они провели большую часть ночи и села к видео. Поколдовала с клавиатурой.

– Шлендай сюда… Смотри, с кем связался.

Андрей с кряхтеньем поднялся, в один шаг оказался рядом с Полиной.

Л(ица) О(пасные для) Э(гваль)

13. Вандерхузе, Нина. 26 лет. Родилась в Майе, в окраинном районе, позже снесенном во время реконструкции столицы. Родители погибли во время подавления т. н. «бунта бездомных». (Будь она шпионом – удобная легенда. Примечание директора ОСС). Первые упоминания в полицейских хрониках с 1376 г. Фантастическая карьера: мелкая воровка, брачная аферистка, всенародно известная актриса видео.

Доверчива, весьма чувствительна к оттенкам эмоций и социальных отношений, общительна. Вместе с тем отличается высоким уровнем контроля эмоций, смелостью, решительностью, способностью долго выдерживать эмоциональные нагрузки.

Страдает психическим заболеванием – паранойей.

(Замечательная марионетка для политических спектаклей. Примечание директора ОСС.)

– В этом ее вина? Что не совсем здорова? – угрюмо спросил Андрей. – Упрятали на край света.

– Господи, да не прикидывайся ты идиотом. Я, правда, тоже идиотка.

– О чем таинственные речи, Полюшка?

– Она… некоторым образом, моя приятельница. В последнюю нашу встречу мы с ней пировали, пьянствовали… Такие вот развратные девки.

Андрей поцеловал ее под ухом.

– Меня ваши девичьи забавы не колышут, я не ревнивый.

– Врешь. Но, дослушай. Позвонил ее продюсер, твой тоже знакомец, Ив. Нинка отгавкалась и пошла к видео, якобы послать ему письмецо в «электрическом виде».

– И тут ты сама возревновала? – Андрей добрался до груди Полины, стал поочередно нежно ласкать языком ее соски.

– О-ох, да отстань же… Я транзакции Нинкины хрен знает, сколько отслеживала и отыскала, наконец, это письмо. ОСС, знаешь ли, не даром хлеб ест.

– Там оказались страшные тайны…

– Никаких тайн. И послано не Иву, а в Дом Власти. Это был манифест Хозяйки в ответ на «наглую агрессию Эгваль».

Андрей замер, Полина медленно подалась ему навстречу, обняла…

– Гениальная женщина решила остаться жить после смерти. Чувствуя, что силы уходят, что не успевает завершить дело своей жизни, она нашла себе наследницу, продолжательницу «Светлого пути». Замысел почти удался, немного не хватило времени. Хочешь верь, хочешь нет, но последние дни войны именно Нина вдохновляла защитников Острова в их безнадежной борьбе. Таково положение дел: матриарх Острова мертва, а новая Хозяйка в наших руках.

– Уяснил. Но моя-то роль в этой истории, какая?

– Адмирал Деверо изменил Хозяйке… ее памяти и этим сильно поколебал чашу весов в нашу пользу. Сейчас он болтается с остатками флота в океане, выпрашивает свои тридцать сребреников. Ждет нашего представителя. Ты объяснишь ему, что миллиарда он не стоит. Позже я дам тебе развернутые инструкции. А дальше – сам. Я ж тебя знаю, умеешь лапшу на уши вешать.

Больше они ни о чем не говорили. Полина медленно сползла с вертящегося стула на пол, опрокинувшись на спину… Хрипло застонала, когда Андрей вошел в нее. Некоторое время экран видео освещал две нагие фигуры серебристым светом, потом, тихо щелкнув, погас.

«…стратегических служб и руководства вооруженных сил прекратить утратившую цели и смысл перманентную войну. Мы выступили, все как один, чтобы ликвидировать режим, к сожалению правивший нашей страной в течение многих лет!..»

Голос Бруно гремел в выпусках последних известий, его слова, напечатанные крупным шрифтом, тиражировались несчетным числом газетных экземпляров, его физиономию херувима, узрела, наконец, Эгваль. С зубовным скрежетом слушал его Главковерх Солтиг, под ружьем у которого находились восемь миллионов солдат, но не было связи, чтобы отдать приказ. У Бруно оказалось тонкое чувство юмора – Солтига доставили туда, где некогда коротал дни Натаниэль Гариг. В ту же камеру – другой там не было – в узилище, рассчитанном на одного человека.

– Изоляция временная, – напутствовал его Бруно. – По правде, я оберегаю вас. Неоценимо то, что вы сделали для Эгваль, но окружение ваше выродилось в клику карьеристов и стяжателей. Когда заводы в Карноке производят для Острова детали сверхбомб – это уже ни в какие ворота не лезет… Военные магнаты разжирели на бесконечных военных заказах с обеих сторон. Остров пал, и его место как-то сам собой занимает Тир… Но мы разрываем дьявольский порочный круг! А вы… отдыхайте.

Кормили хорошо. В камере поставили видео, работающее только на прием. Вечерний выпуск новостей начался сообщением о созыве внеочередной сессии Народного Конгресса и коротким интервью его спикера, требовавшего незамедлительного освобождения депутата Астера, по ложному обвинению находящегося в тюрьме.

Депутат Астер в это время находился в дерьме. Поспешно передвигаясь на четвереньках по канализационной трубе, на четверть заполненной вонючей жижей. Для такого поведения у него были все основания.

Вчера его привели к начальнику лагеря для интернированных врагов Эгваль и устроили по видео краткий разговор с Бруно.

– Мыслимые и немыслимые извинения! – начал Бруно. – Конечно, мы вас освобождаем. Но… мне нужна некая информация – не о других людях, упаси Боже, доносчиком вас не мыслю. Сделайте доброе дело…

– Я – не альтруист, – скривился Астер.

– Я знаю, кто вы, – ответил Бруно. – До встречи.

Вот почему Астер воспользовался давно подготовленным путем для побега (странно, что ни одного желающего до сих пор не нашлось!) и торопливо удалялся от перспективы обещанного свидания с директором ОСС. Одежду свою, завернутую в непромокаемую пленку, он приторочил к поясу.

Ползти нужно было двести метров с лишком, и при этом не задохнуться от ужасающих миазмов. К счастью, Айвен Астер был молод, жилист и имел здоровое сердце. Впереди временами вспыхивал мелкий кружок света. «Светлого вам пути!» – вспомнилось давнее напутствие Хозяйки. Бедняга. С неизбежностью достигла она предугаданного ею же финала и не смогла ни остановиться, ни свернуть в сторону. «Как и я в этом говнопроводе». Грохочущий круг мерцающего света приближался и, наконец, Астер перевалился через нависающий над водой обрез трубы и плюхнулся в воду.

Он нырнул поглубже и стал изо всех сил выгребать поперек течения, чтобы вынырнуть за пределами обширного маслянистого пятна, расстилавшегося здесь на поверхности Маяривы. Это у него не получилось, пришлось еще дважды поднимать голову посреди плывущих по воде отбросов. Молнии с треском вспыхивали в полночном небе, под струями ливня кипела кругом вода – славная погода! Астер был на середине реки, когда услышал моторную лодку.

– Тебе идет военная форма, – Полина не хотелось отпускать Андрея, и она изобретала способ затянуть разговор.

Они стояли в маленьком саду позади дома Арды, а ныне Вагнокского штаба ОСС. Над ними хмурилось ночное беззвездное небо.

– Эльберовская сидит лучше, – отшутился Андрей.

Крепко поцеловал Полину, задумчиво потеребил ее короткие локоны.

– С чего ты решила, что я справлюсь?

– Я дала тебе все необходимые для этого случая инструкции. И ты… олух, которому везет. Во всем. Не дрейфь. Вспомни, как меня очаровывал, за нос водил…

– Хватит, Полюшка, не кисни.

Он хотел добавить что-то еще, но сзади послышалась поступь мягких лап. Старый стикс (кисточки на его ушах совсем побелели) уставился на них, приоткрыв пасть в своеобразной усмешке. Левый клык его защищала стальная коронка – когда-то у стикса был заботливый хозяин.

– Приблудный, – пояснила Полина. – Не обращай внимания. На Острове есть закон о защите стиксов, им отведены резервации. В Эгваль все не так. Стиксы ушли на восток, где еще находится им место и на юг, в дикие края.

Старый стикс смотрел, как прощаются мужчина и женщина. Странные они – люди. Не понимают друг друга и самих себя. А иногда с ними происходят странные вещи, как с этими самцом и самкой. Он знал запах обоих. Баюн, а на языке людей стикса звали именно так, развеселился оттого, что никто не угадывал в Полине и Андрее его прежних знакомцев.

Тусклым утром, через восемь часов полета (чрезвычайный и полномочный посланец ОСС все время безбожно дрых), самолет-амфибия сел на воду, и, оставляя пенный след, подрулил к одному из двух «гулящих» авианосцев Острова. С борта «Арнольда Сагеля» спустился подъемник и вознес Андрея на обширную, как городская площадь палубу. Старательно демонстрируя воинскую выправку, Андрей предстал пред мутными от многодневного пьянства очами адмирала Деверо.

И сразу понял, что влип.

Восьмигранная комната со стеклянными (пуленепробиваемыми!) стенами позволяла обозреть Марион. Узкий скалистый серп «лезвием» на восток, в его северной, более широкой части, там, где полагалось быть ручке, располагался штаб. Кубической формы бетонную громаду венчал упомянутый, насквозь прозрачный наблюдательный пункт. Строения военного городка тянулись вдоль «серпа» до его середины, и заканчивались зданием тюрьмы, в которой на сегодняшний день томились только двое заключенных. Точнее, один. Одна.

– Пусть Антония будет со мной. Или отправляйте обратно! – резко ответила Нина Эбнеру Селкирку.

Смуглолицый и статный, с белоснежной короткой бородкой, в неизменном синем берете морского десантника, но при том в гражданском костюме, командор Селкирк выглядел моложе своих шестидесяти девяти лет.

– Вам нравится здесь? – он с улыбкой игнорировал ее возмущение.

– Да! Не ваш унылый город и вонючий порт, а это…

Она обвела вокруг рукой, показывая на окружающую безмолвную синь Великого океана.

– В нем главное – не сила и мощь, а великий покой.

– Для вас сейчас это очень важно. Я, честно, волновался, глядя на вас…

Видеокамеры передавали изображение из помещений тюрьмы в офис Селкирка, и он сполна мог насладиться зрелищем Нины во всех возможных видах и ракурсах, включая непристойные. Так он ей и объяснил.

– Я – не стеснительная, – отмахнулась Нина. – Выкладывайте: что с этого буду иметь?

– У меня строгий приказ: ликвидировать вас и вашу товарку при малейшем подозрении, что вас попытаются освободить. Весьма прискорбно, но произойдет это в ближайшее время.

– Освобождение или?.. – Нина выразительно чиркнула себя пальцем по горлу.

– То самое «или». Вам не спастись. Однако, пока вы хорошо ко мне относитесь, развлекаете умной беседой…

– Этот сюжет мне что-то напоминает. Согласна. Антония – рядом. Кому-то я должна плакаться в жилетку.

– Да будет так. Разрешите поцеловать вашу прелестную ручку.

Он протянул руку с массивным золотым перстнем на среднем пальце, сжал пальчики Нины, и она почувствовала легкий укол. Ладонь сразу захолодило, потом по ней разлилась жуткая боль, поднялась до плеча, охватила тело. Горестно всхлипнув, Нина повалилась под ноги Эбнеру. Он смотрел, как она хрипит и корчится, потом перевел взор на далекий горизонт, где бесконечность неба сходилась с бесконечностью воды.

– Я – Бог посреди Океана…

Астер перевернулся на спину, раскинув руки, подставив лицо дождю… Проклятье! В небе сверкнуло, но за грохотом грома он продолжал слышать отдающийся по воде звук мотора. Он увидел темный борт лодки и громоздкую фигуру в непромокаемом плаще, ухватился за протянутую руку. Трепыхаться нет смысла. Попался. Тяжело перевалился через борт, и теперь разглядел своего ловца…

– Чтоб ты сто лет жил и двести ползал… Я чуть не утоп со страху!

Ив радостно загоготал и распахнул плащ, делясь им с Астером.

– Тебе не жарко? Депутат Астер любит купаться в бурю и полночь!

– Спасибо за помощь. Не ждал. Тебя не засекли?

– Все прокуплено вдоль и поперек. Завтра еще объявят амнистию – новая власть из кожи вон лезет, понравиться народу… ты мог бы не спешить.

– Не верю им. Ты их недооцениваешь. Бруно – мастер выкручивать яйца. Недовольных, вроде нас с тобой, шлепнут или сгноят в застенках. Массы притихнут… Сверхдиктатура на тысячу лет…

– Не в такой громадной стране, как Эгваль, пророк ты полуголый! Считай меня чокнутым, но я просек, где закавыка. В сказках «Тонгани» говорится, что диктатуры Терры погибли с развитием систем связи – тотальная цензура стала невозможной. Я сравнил хронологию мифа с действительностью. Вышло, что наша Сеть возникла на полста лет раньше. Известия приходят практически мгновенно, в отличие от войск. Достаточно объявить, что ты не Главковерх, а х…й на палочке, выпустить на экраны Генерального прокурора, бешено вращающего глазами, брызгая слюной, рассказывающего о коррупции власть предержащих… Эгваль – это тебе не Остров, Айвен!

Ив нес жизнерадостную чепуху, не выпуская руль из рук. Астер мрачно наслаждался стремительным движением по бурлящей реке под ночным грозовым небом. Остров! Остров… Нина…

– Она на Марионе, Ив?

С Ива слетела напускная веселость.

– Не дай Бог, хоть волоску упасть с ее головы. Моя бабка была из Горных людей, она научила меня не прощать.

В блеске молний сверкнули белки его глаз, оскаленные зубы.

– Свинорылые из ОСС не сознают мою силу! Принадлежащая мне свободная пресса… Одно мое слово и ты увидишь, Айвен, их путь на Голгофу!

«С Деверо невозможно договариваться, он здесь – никто», – Андрей невозмутимо поглощал завтрак, которым его потчевали в кают-компании. Высшее военно-морское офицерство Острова в количестве десяти штук (э-э, человек), сурово взирало на эмиссара ОСС. Исключая Деверо, который, болезненно морщась, тер левой рукой грудь, а правой вливал в себя одну стопку водки за другой.

Андрей пригубил свой стакан. Встал.

– Господа! Позиция руководства Эгваль неизменна, не обращайте внимания на кадровые перестановки, – он тонко усмехнулся. – Ваше искреннее желание продаться – оценено. Сто тысяч плюс зачисление в штат ВМС Эгваль. Затем – почетная отставка и приличная пенсия.

– МИЛЛИАРД!!! – Деверо потянул на себя скатерть, пытаясь встать, посуда с грохотом посыпалась на пол. – Миллиард за два ключа к Океану!

Андрей скосил глаз на вице-адмирала Рамира – скелетообразного старика, мундир на котором болтался, как на вешалке. Глаза Рамира фанатично горели – сейчас произойдет то, чего Андрей опасался с самого начала. Деверо будет убит, вместе с ним прикончат его, Андрея, и переговоры с Эгваль станут невозможными. Больше половины присутствующих здесь поддерживают вице-адмирала, либо сочувствуют ему. Верят, что борьба не кончена, еще не все козыри на столе!

– Мой тост за… – элементарный прием, когда все следят за твоей правой рукой, левой он нащупал в кармане пистолет, и выстрелил, не вынимая его. Деверо, уже мертвый, с маленькой дырочкой в груди, сел мимо стула… – За погибель предательства. Светлого пути, господа!

И деловито добавил, наблюдая во всех девяти обращенных к нему лицах смесь растерянности и экстаза:

– Майор эльберо – Андрос Гелла, к вашим услугам. Привел в исполнение приговор ее высочества.

– Вы… видели ее? Она жива? – тонким голосом, задыхаясь, крикнул Рамир.

– Последнее указание – то, которое я выполнил. Последние слова: «Не теряйте надежды», – вдохновенно фантазировал Андрей. – Никто из нас не видел ее мертвой.

– Мы идем на Остров! Обрушимся на врага всей мощью… Вышвырнем эгвальских подонков! – слова Рамира потонули в восторженных криках.

«Ну, навертел, ну навертел – на вертел его!» – внутренний голос Андрея потешался над результатом его попытки выйти сухим из воды. Бедная Полюшка, такого облома она не предвидела!

– Есть лучший план, – Андрей несколькими словами обрисовал свой взгляд на ситуацию. – И сделать надо быстро!

– Не получится… – пыл Рамира угас, – у кораблей охранения скорость меньше.

– Черт с ними, пусть останутся позади! – слова соскакивали с языка Андрея как бы сами собой. – Забудьте ваши прописи, адмирал. Пришло время дерзать.

Рамир проглотил наживку, что называется, с крючком. И то, что Андрей опустил приставку «вице» перед его званием. В благодарность покровительственно смерил Андрея взглядом (скрипнули позвонки в его тонкой шее):

– Неплохой из вас стратег, майор. Откуда такой взялись?

Андрей молча наклонил голову, принимая комплимент.

«Из лесу вышел».

Боль ушла так же внезапно, как наступила. Нина провела дрожащей рукой по лбу, на пальцах осталась влага. Селкирк аккуратно пошевелил ее, лежащую на полу, носком ботинка.

– Блаженство – это отсутствие мучений. Алкалоид расщепляется в крови за три минуты. Сейчас вам хорошо.

Он наклонился над ней и стал снимать с нее тюремную одежду…

…Аркато услышала противный щелчок автоматически открывшегося замка на двери, со стоном встала и вышла в маленький «предбанник», где в раздаточном окне уже дожидался пластиковый лоток с незатейливым, но сытным завтраком – на одного человека. Затравленно крикнула, ни к кому не обращаясь:

– Куда вы ее дели, сволочи?

Отсюда было два выхода: один – во внутренний двор, второй – туда, где вчера пропала Нина, подчинившись зову из динамика в потолке. Сейчас путь был закрыт, Антония напрасно дергала металлическую дверь. Прерывисто зажужжал зуммер и через минуту лоток с кормежкой исчез, провалившись куда-то вниз. Сосать лапу до обеда… Но Антонии было все равно.

Громкий скрип, лязг… Аркато застыла, не в силах сделать шаг. Предупреждающий звук зуммера – замок скоро защелкнется.

Рванулась:

– Подожди, я иду!

Там ждет смерть? Пусть. Еще одних суток в одиночестве она не вынесет.

…Вулканические газы, тысячу лет назад не нашедшие выхода, расперли лавовую шапку изнутри и она застыла, образовав в своих недрах пещеру удивительной красоты. Неправильной формы каменные колонны – тоже творение природы, а не рук человеческих, подпирали высокие своды. Здесь было и небольшое озеро с пресной водой и глубиной в центральной своей части в четыре человеческих роста. Умело скрытые лампы электрического освещения разливали повсюду мягкий свет, стены пещеры искрились под ним. Только шкафоподобный терминал со множеством тумблеров и индикаторов, метрового диаметра круглым радарным экраном и змеящимися толстыми кабелями, уходившими под землю, разрушал целостное впечатление от убежища новоявленного Али-бабы.

– Я – Бог посреди Великого океана!

Слова трескучим эхом вернулись к Селкирку, и он наслаждался их звучанием, сидючи в кресле-качалке, сплетенном из мягкой алюминиевой проволоки. Голая Нина скорчилась у его ног.

– Садист вонючий… – негромко сказала Аркато.

– Ай-ай-ай, как мы невежливы, – ухмыльнулся Эбнер. – Разнервничались, уставши с дороги? Как добрались? Здесь не заблудишься. Дорожка – только вперед. Но, вы, кажется, сказали какое-то грубое слово?

– Извинись… – тускло сказала Нина. – Не зли его.

– Молодцом! За ночь я хорошо воспитал вашу строптивую подопечную, госпожа Аркато. У меня множество средств… обучения.

– Извинись, – повторила Нина.

Аркато потрясенно пробормотала какие-то слова, благосклонно принятые Селкирком.

– Люблю, когда женщина нагая, а я одет, – доброжелательно поделился он с Аркато. – А еще, люблю смотреть на лесбиянок. Вы, случайно, не…

Антония отшатнулась.

– А будет оригинально: старая и молодая…

– Невмоготу, дайте мне отдохнуть, Эбнер… – подала голос Нина.

Эбнер с готовностью вскочил и, приподняв, усадил Нину на свое место.

– Тебе удобно, дорогая? Может, развернуть к воде? Посмотришь, как раздевается и купается твоя старшая подруга. Я же люблю смотреть на радар. Неподвижные метки – корабли на рейде, вот: «Ури» – большущая блямба. А в этом секторе – двойка пилотов возвращается из разведки. Луч обходит круг за четыре секунды – завлекательная картинка, а?

– Случись бой – вы в безопасности… – вставила Антония.

– Как вы стараетесь меня куснуть! Здесь – резервный пульт управления, и я не выпускаю ситуацию из рук даже в часы отдыха. А бой… С кем? Марион недосягаем. И меня не свергнуть, как злополучного Солтига – на его место желающих много, а сюда…

– Ариэль свергнут?! – у Аркато подпрыгнуло сердце.

– «Передал полномочия директору ОСС», – понимайте, как хотите. Очевидно, захваченный им пирог хотят кушать другие… Не тревожьтесь. Вы здесь, со мной.

Он наступал на Аркато, заставляя ее пятиться к воде.

– Откройте свою увядшую прелесть… Что делает с женским телом беспощадное время…

На экране за его спиной, кружащийся зеленый луч выхватил новую точку, затем еще одну и еще… Обомлев, Антония смотрела, как несметный рой заполнил четверть круга, треть, половину… Он надвигался с востока.

Под ее взглядом Селкирк резко обернулся, его челюсть отвисла. То, что наружные наблюдатели до сих пор не объявили тревогу, доказывало, до какой степени они ошеломлены. Двести самолетов: бомбардировщиков и торпедоносцев разом атаковали Марион – недоступный за безбрежным океанским простором, лежащий в двадцати тысячах километров от ближайшей земли.

Эбнер ринулся к терминалу, но не успел сделать и двух шагов, как радарная картинка схлопнулась в мерцающую зеленую звезду в центре черного круга. Не веря себе, командор перебирал тумблеры омертвевшего пульта… Нина, поникшая в его любимом кресле, вдруг встала, тихо подошла к Эбнеру сзади и, аккуратно примерившись, стукнула ребром ладони по шее. И крепко оседлала упавшего командора, что-то делая с его правой рукой. Эбнер пошевелился, недоуменно закатив глаза, и вдруг выгнулся в судороге, пронзительно взвыл и затих, вывернув голову с нелепо торчащей белой бородкой.

– Сердце не выдержало, – сказала Нина. – Отлились кошке мышкины слезы. Я не права?

– Нао… Господи! Я снова путаю тебя с ней! Зову тебя "Наоми". Прости…

– Зови, как удобно, – равнодушно сказала Нина, вставая. – Хоть горшком. Где моя одежка? Ф-фу… до сих пор колени слабые.

Нину слегка водило в стороны и Аркато пришлось помочь ей одеться.

– Он тебя отравил?.. спросила с испугом.

– Яд – не смертельный, вообще-то. Стародавняя шутка… Что дальше-то делать будем? Если охрана хватится Эбнера, нам долго не жить.

"Преторианцы" Селкирка, державшие в повиновении Марион, хватились богоподобного командора через час, но проникнуть в убежище не смогли, натолкнувшись на наглухо заблокированные двери. «Заперся гнида, пока остальные гибнут!? Тогда и мы рванем когти, благо, есть куда…» Самолеты с символикой Острова на крыльях не трогали поселение, а обрушили удар на корабли в гавани. Оказалось, ее мелководность – не защита. Предполагалось, что сброшенная с самолета торпеда, погрузившись по инерции, на глубину в двадцать пять метров, должна неизбежно врезаться в дно. Но торпеды Острова имели на корпусе поплавки, не дававшие им нырять так глубоко.

«Ури Ураниан» медленно оседал в воду, на верхней палубе продолжался пожар. Остальные суда оказались в ловушке – тонущий гигантский авианосец закупорил им выход в открытое море. Волна за волной накатывались на Марион самолеты и, отбомбившись, отстрелив торпеды, возвращались обратно, в сторону восхода, а на смену им подходили новые. Паники среди военных и немногочисленного гражданского населения Мариона не было, на краю света не поселится малодушный – но царил упорядоченный ужас. Под конец было принято единственно правильное решение. Марион – перевалочный пункт, снабжающий горючим корабли, идущие через Великий океан. Авианосцы врага не должны воспользоваться запасами Мариона. Без горючего они здесь и останутся пожинать плоды своей пирровой победы.

Бесстрастные объективы «Глаза» зафиксировали с орбиты странное явление – как будто ожил древний вулкан – на голубом фоне океана от черной точки Мариона на сотни километров протянулся темный шлейф. А для жителей Мариона настала ночь среди бела дня, сквозь жирный дым не видать стало солнца.

Пока рвались и полыхали резервуары с нефтью, маленькая подводная лодка высадила на берегу десятерых командос. Они беспрепятственно проникли в автоматизированную до абсурда тюрьму и обнаружили единственную в ней жилую камеру пустой.

– «Отчего я такая несчастная, нелепая дура?!»

Полина с ненавистью хлопнула по клавише «Стоп» и Хозяин Тира замер на экране видео с открытым ртом. Серо-стального цвета костюм очень шел к его благородной седине и аристократически бледной физиономии с впалыми щеками. Над его головой улыбалась с портрета Элиза Маккиш – это имя вновь почиталось в Тире. Верный ее памяти, Натаниэль Гариг поклялся отстоять Тир вновь, теперь уже от натиска Эгваль. Прекраснодушные заявления Бруно о конце войны осуществить оказалось непросто. К этому времени ударные группировки Эгваль почти замкнули вокруг города кольцо окружения – прикажете все бросить на полпути? Тогда армия окончательно взбунтуется: мало того, что заставляют умирать после победы над Островом, так и жертвы, понесенные под Тиром, окажутся напрасны? Бруно предложил Гаригу почетную формальную капитуляцию: мы скажем, что тебя победили, а ты нам подыграй. Ущемление прав Тира будет минимальным, и его Хозяин сохранит свою власть.

Что вы думаете, ответил Гариг? Этот отрывок Полина прокручивала в десятый раз.

– С потерей Мариона Эгваль лишилась своей длинной руки. Под Тиром мы переломаем ее глиняные ноги.

Марион пал, разрушенный флотом Деверо! Что случилось? Почему адмирал-конформист переменил давно взлелеянное решение продаться? Где Андрей? Что с ним? Полине пришло в голову, что причиной ужасающего поворота событий мог стать именно он. Флегматичный внешне и авантюрист по натуре, он способен на подвиг, хочешь, ставь в кавычки это слово, хочешь, нет. Его вмешательство в отлаженный процесс капитуляции остатков флота Острова, могло привести к какому угодно результату. Жив ли Андрей? Не сложил ли башку в начавшейся заварухе? Что дальше? И почему чем тщательней выкраивает план Полина, тем непригляднее оказывается его изнанка?

Бруно настойчиво требовал от Полины отчета в действиях, но был, как всегда, мягок и сердечен. В ответ Полина заблокировала канал связи, и адресованные ей депеши нового Главковерха автоматически заворачивались обратно. С неведомым до того злорадством, Полина представила выражение его лица – Бруно стал порядком ее раздражать.

Самолеты давно опущены лифтами в ангар и палуба, огромная, как три стадиона, пуста. Нет, неверно – на ней стоят двое: мужчина и женщина. Под их ногами гладкая стальная поверхность, а сверху небо, укутанное ровным, без морщин и складок покрывалом туч. Лишь у горизонта видна светлая полоса и садящееся в океан солнце, обрезанное сверху, выглядит огромной малиновой чашей.

– Я очень тебе благодарна… – говорит Нина Андрею.

…Они тогда с Аркато закрыли «парадный» вход в убежище Селкирка, до упора закрутили рукоятки засовов и, тоскливо переглянувшись, согласились ждать развития событий. Бежать? Куда? Под огонь и бомбежку? Аркато взвизгнула от неожиданности, когда со стороны тоннеля, соединяющего «пещеру Али-бабы» с их недавней тюрьмой, раздался голос Андрея:

– Хватит прохлаждаться, девушки!

Он подхватил на руки Нину, негромко скомандовав одному из своих людей оказать такую же услугу Аркато. Хитрец, приятное оставил себе…

На обратном пути никто не напал на них, не подстерег, не подкараулил в засаде, у защитников Мариона хватало других забот. День снаружи был ржав и темен от дыма грандиозного пожара. Вскоре они добрались до берега, где над водой возвышалась рубка миниатюрной подводной лодки.

– Карета подана! – ухмыльнулся Андрей. – В тесноте, да не в обиде.

Через два часа игрушечная подлодка всплыла неподалеку от авианосца «Арнольд Сагель», а еще через двенадцать минут была поднята краном на его борт. Аркато уложили в каюте отдыхать, а Нина воспротивилась, пожелав всенепременно поговорить с Андреем «за жизнь и за всю фигню».

…Солнце, на две трети погрузившись в океан, становится похоже на чашу перевернутую, а Нина терпеливо ждет от Андрея признания в любви.

– Ты мне ничего не должна, – холодно говорит Андрей. Он не забыл ее отповеди после съемок «Ангела». Любовница Ива не пожелала размениваться на какого-то лесника. Их кратковременная близость была прихотью Ива, ради смелых кадров, ради успеха фильма. Страсть Нины была игрой, а жаркие слова любви – текстом роли.

Нина осторожно берет его под руку.

– Надеялась, что-то для тебя значу. А ты лишний раз взглянуть не хочешь.

– Пустая трата времени. Я тебе не интересен.

– Глупости. Просто – боишься. Что посмеюсь, обману. Может быть. Но что-то останется? Хорошее запомнится, плохое забудется.

– Я помню…

– Что ты помнишь? – внезапно настораживается Нина. В ее глазах непонятное ожидание, так она глядела на Андрея во время съемок дурацкого фильма, так заронила в его душу глупую надежду.

– …Я помню, что я – мазохист. Но не до такой же степени. У нас с тобой ничего не выйдет. Измучимся и разбежимся врозь, ненавидя друг друга.

От разочарования Нина чуть не плачет.

– Мы были близки. Помнишь?

– Твоя профессия требует жертв.

Нина отталкивает от себя Андрея, это выглядит смешно – слишком разнятся весовые категории.

– Ну и проваливай. Будто вспоминаешь какую-то другую жизнь, иную судьбу и сверяешь с ней себя нынешнего. Дурак. Я стою перед тобой, живая женщина, не призрак из памяти… Или ты Полину боишься?!

– Хватит, – глухо говорит Андрей. – Перестань меня мучить. У меня нелады с головой, наверняка, тебе рассказали. Амнезия. Мы разве встречались раньше? Так ты тогда малышкой была…

Нина долго и потерянно молчит. Андрей осторожно обнимает ее.

– Глупостей наговорил, прости.

– Чего там, – отмахивается Нина. – На радостях в постель к нему запросилась. А меня по мордасам, по мордасам… Идем отсюда, мне здесь надоело… Меня к Аркато подселят или отдельно?

Андрей провожает Нину до отведенной ей каюты.

– Тебе никогда не казалось, что твоя жизнь – была? – спрашивает она на прощанье.

– Нет. А вот ты перепутала себя со своей героиней…

Разговор обрывается, потому что Андрея зовут. Беда. Внезапно и тяжко заболел вице-адмирал Рамир. Нина остается одна, разбирает постель, начинает раздеваться. Хмурится, усаживается полуголая. Вскакивает, одевается снова. Бессонница. Жужжит зуммер, Нина идет открывать, видит младшего офицера.

– Миз Вандерхузе, следуйте за мной.

Офицер провел Нину в каюту вице-адмирала. Рамир лежал в постели, с пепельно-серым лицом, рядом стояли несколько высших офицеров и Андрей. Старый моряк был в сознании, веки его приподнялись, и Нина подошла ближе, подчинясь его властному взгляду. Прошептала:

– Вы поправитесь…

– Нет, – ответил он. – Я сделал в жизни все, что хотел. Сколько ни живи, пройденный путь всегда выглядит одинаково длинным. Не плачь обо мне… – и, обращаясь к остальным: – Андрос Гелла заменит меня. У него есть то, что мы утратили – дух, воля к борьбе…

Он устало замолчал и в тишине раздался строгий, торжественный голос Нины:

– Гедеон Рамир! Вы честно исполнили свой долг. Мы чтим ваше имя.

На глазах Рамира показались слезы, губы его шевельнулись в последний раз:

– Антегри…

Нина попросила Андрея проводить ее обратно, по пути он сердито молчал. Когда они остались наедине, Нина спросила с невинным видом:

– Ты смотришь так, словно хочешь меня избить.

– Зачем ты устроила этот спектакль? – Андрея охватила ярость. – Что ты о себе мнишь? Здесь не съемочная студия!

– Тот человек умер счастливым – разве не это главное?

– Хочешь покрасоваться на самом верху?

Нина плюхнулась навзничь на постель.

– На старинных парусниках, на носу устанавливали деревянную скульптуру женщины. Богиня удачи. Покровительница корабля. Я, хоть не деревянная, но с ролью справлюсь. Всем вам нужно на кого-то молиться.

Андрея внезапно разобрал смех.

– Не деревянная, но в голове у тебя опилки, точно.

– Я серьезно. Могу исполнять представительские функции. Озвучивать приятным, хорошо поставленным голосом ваши истертые лозунги. И фасад у меня ничего, с души не воротит. Только маньяки, вроде тебя – брезгуют. Может, Аркато тебе подойдет?

Андрей встал на колени рядом с ней так, что его губы оказались над губами Нины. Поцелуй был очень долгим, когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

– И… всё-о-о?.. – наконец, недовольно протянула Нина. – А как насчет любви, горячей-прегорячей?

На ней был тот же тюремный комбинезон, только спорот «дьявольский» номер руками Аркато. Андрей провел руками по талии и бедрам Нины, отыскивая застежку, его ладони при этом описали две восхитительные симметричные кривые. Нина перехватила его руку.

– Подожди… Расстегивается здесь и здесь… Теперь вытряхивай меня…

Она выгнулась, Андрей приподнял ее за талию, комбинезон ее расползся вверх и вниз, оголив плоский твердый живот. Нина задвигала бедрами, вынимая ноги из штанин, Андрей коснулся губами густой поросли на ее лобке, пальцы Нины взъерошили ему волосы. Она всхлипнула, тихо застонала… Резко поднялась и стала лихорадочно расстегивать на Андрее рубашку, между делом несколько раз быстро и нежно поцеловав его в губы.

Когда оба остались нагими, Нина увлекла Андрея на пол, на мягкий ковер. Быстро проговорила:

– Никто меня не любит … не понимает…

Жаркое единение, сплетенье рук, ног, исступленное проникновенье друг в друга… Блаженная усталость и полудрема… Рука Нины покоилась на груди Андрея, она успокоено дышала, и следом за нею он погрузился в короткий, глубокий сон.

Посмеиваясь про себя, окрыленный, Андрей вошел в адмиральскую (его!) каюту. Светло, просторно, роскошно. Позолоченный переговорник (ха!). Руководи, Андрос. У тебя в подчинении два раза по пять с половиной – одиннадцать тысяч человек. Свалившаяся на него огромная ответственность нисколько Андрея не пугала – он знал, что говорить и делать. Обернулся на чей-то внимательный взгляд.

Адмирал Сагель сурово глядел с портрета. Внешностью Андрей немного походил на него, но не возрастом, выглядя даже моложе своих тридцати восьми.

– Привет, старик, – сказал Андрей. – Не обижаешься, что я взялся доделывать то, чего ты не успел?

Пожилой адмирал все так же молча взирал на него. Андрей включил переговорник, общий вызов коммодора к личному составу соединения.

– Здесь флагман, адмирал Гелла. «Арни» и «Габриэль» – слушай. К пилотам и команде. Сердечно благодарю вас за победную кампанию против базы Марион. Мы идем курсом вест к Эгваль, и разгромим ее восточное побережье. Хозяйка Острова – на борту.

Что нужно воинам, кроме недавней победы? Твердый голос командира, обещающего новую. Сытный ужин и чарка вина. Идея или личность, за которую не стыдно умереть. И добротное оружие, вроде двух атомных авианосцев, несущих их сейчас к берегам Эгваль.

11. УБЕЙТЕ Н.В.!

Губернатор провинции Суор (в местном говоре: Суолг) был молод, черноволос, симпатичен и говорлив не в меру, раздражая тем, что ни одной фразы не успевал договорить до конца. Но, когда распахнулась дверь тюремной камеры, у него не нашлось подходящих слов, чтобы достойно встретить свою участь. В том, что его расстреляют, сомнений не было – опустошенная казна и разоренное бесстыдными поборами население взывали об отмщении…

Вошедшая в сопровождении нескольких военных молодая женщина показалась губернатору смутно знакомой, но вспомнить ее сразу он не смог. Угадав его затруднение, она коротко представилась:

– Вандерхузе. Я объясню вам новую ситуацию.

Он выслушал ее, онемев, а когда обрел дар речи, смог только поддакивать:

– Да… Да. Да! Нет! Нет. Нет… Конечно! Конечно! Конечно!

– Да здравствует свобода! Долой тиранию! – эти слова он уже бодро прокричал на митинге, наспех организованном, но неплохо срежиссированном – Нина приложила к сему свою маленькую, крепкую ручку. Она учуяла слабое место нового режима – стремление упорядочить всё и вся – людям проще общаться со взяточниками из администрации, чем с новоявленными «меченосцами» из ОСС, втискивающими жизнь в прокрустово ложе идеализированных схем. От указа Бруно об упорядочении налогообложения пострадали в основном мелкие лавочники, а не воротилы теневой торговли.

Подошла очередь Нины сказать что-нибудь бессмысленное и вдохновляющее, и операторы местной студии видео пустили картинку в эфир. Упорство, с каким Нина продолжала носить мышино-серый комбинезон, (Аркато подогнала его ей по фигуре, а на месте страшного номера вышила инициалы «Н.В.»), вознаградилось – вид у нее получился эффектный.

– Здравствуйте, мои дорогие! Я – ваша Нина, снова с вами. И снова иду в бой за вас и ради вас умру!..

Удачно вмонтированные кадры двух авианосцев у побережья, гордо реющие в небе самолеты, истребитель в непередаваемо красивом развороте… Как бы случайные блики скрывают символику Острова на его крыльях. Нинка крупным планом, шевелюра встрепана, глаза горят сумасшедшим и притягательным огнем.

– Все указы самозванцев из ОСС объявляю недействительными. Вы не будете платить дурацкую вмененную подать! Единственная и желанная моя цель – вернуть закон и порядок в нашу благословенную страну! Единственное мое намерение – восстановить у власти президента Ариэля Солтига!

Митинг закончился, накричавшиеся и нааплодировавшиеся люди торопливо расходились по своим делам. Нина, чмокнув в щеку счастливо растерянного губернатора («Меньше воруй», – шепнула ему на ушко), сбежала с ораторского помоста, бросив рабочим:

– Разбирайте декорацию!

Ее ждал автомобиль. Теперь в порт, на катер… и на «Габриэль», надо бывать на обоих кораблях. Нина села на заднее сиденье, втиснувшись между двумя телохранителями, третий сел рядом с водителем, закрыв ей, к черту, весь обзор.

– Сдвиньте тент! – нервно крикнула Нина и успокоилась только, когда увидела наверху летящие кроны деревьев, обступавших обочину дороги. День чист и светел. Все хорошо?..

«Клаустрофобией страдаю, что ли…» Закрыла глаза, откинув голову на мягкую спинку сиденья, вздрогнув, очнулась от секундного забытья. Самолет с короткими, как обрубленными крыльями, надвигался сверху прямо на нее.

– Не наш!! – взвизгнула Нина, ударяя кулачком в спину впередисидящего.

Водитель резко притормозил, и первая бомба легла впереди. А Нина уперлась руками,… вскочила на сиденье, переступила на плечи телохранителя слева (как странно замедлило свой ход время!) и, подняв руки над головой, «рыбкой» выбросилась на дорогу. Кувыркнулась, вскочила и стремглав бросилась в придорожные заросли. За ее спиной громыхнуло снова, что-то большое пролетело над рухнувшей ничком Ниной и тяжко хлопнулось в кусты – колесо автомобиля, на котором она только что с ветерком ехала. Рев самолетного мотора нарастал, послышались резкие хлопки пушечной стрельбы. Сверху посыпались срезанные очередью ветки, упавший сук больно ушиб плечо. Нина сообразила, что пилот наверняка увидел, куда она скрылась, и, подвывая от животного ужаса, поползла на четвереньках в глубь чащи.

На лестничной площадке света не было, но Ив уверенно ткнул ключом в замочную скважину.

– Здесь часто так. Опять лампочку слямзили. Заходи, – он втолкнул начавшего дрожать мелкой дрожью Астера в приоткрытую дверь, проскользнул следом и быстро захлопнул ее за собой, заперши, вдобавок к замку, на внутренний засов.

Астер неверными шагами прошел в большую, с дурным вкусом обставленную комнату, неловко уселся на продавленный диван. Измотался. Не каждый день такие приключения выпадают… Взял протянутую Ивом плоскую фляжку и припал к ней губами, сделав крупный глоток.

– У-у, варварство так пить коньяк… – он приложился еще, и бившая его дрожь стала ослабевать.

Ив заботливо накинул ему на плечи махровый, желтый, расписанный зелеными попугаями халат и Астер утонул в нем.

– Наследил я у тебя… – глаза Астера масляно заблестели.

– Не бери в голову, – Ив уловил двойной смысл слов друга и торопливо добавил: – Эту квартиру никто не знает, здесь бываю только я и под другим именем. Хочется иногда побыть одному, чтоб никто над ухом не гавкал. Здесь я задумал «Ангела…», который сделал меня великим человеком.

– Да, конечно, – Астер прогнал с лица мимолетную усмешку. – У тебя курить есть?

– И это я предвидел, и это я предусмотрел! – возрадовался Ив, бросая ему коробку с сигарами.

– Ганские, – уважительно пробормотал Астер, обрезая кончик сигары встроенной в коробку гильотинкой.

Раздался длинный, решительный звонок в дверь. Ив осторожно, на цыпочках прокрался в темную прихожую к входной двери, прильнул к глазку. Хрипло каркнул:

– Кто?

Оглянулся на Астера, темной тенью маячившего позади: глаза навыкате, челюсть отвисла, забытая сигара зажата в руке.

– Я один, не бойтесь, – раздался за дверью веселый голос Бруно.

Потный и понурый, Ив впустил его. Бруно лихо повесил кожаную шляпу на крюк, на пол упали капли воды, сбросил с покатых плеч непромокаемое пальто.

– Льет до сих пор. Я не торопился, не будучи уверен, что вы уже дома. Добрый вечер, доктор, – поклон в сторону Астера.

– Ученых степеней не имею… – угрюмо отозвался Астер, пропуская Бруно в комнату.

– Ах, бросьте! Вы знаете, о чем я.

– Тогда к чему игра в кошки-мышки?! Какого х…ра ходите вокруг да около? – взорвался Астер.

– Я исчерпывающе разбирал ваш случай. Небывалый в истории, согласитесь, если не считать детских сказок. И вот, я полностью убежден. В невероятном, неслыханном. Позвольте поздравить вас с успехом проекта «Ренессанс». Позвольте смиренно преклонить голову пред вашим гением…

Астер грубо перебил его, возвысив голос, дабы подавить попытки Бруно закончить фразу:

– Проект «Р» провалился, а человек, которого вы ищете – умер!

И, уже спокойно, добавил:

– Я понимаю, чего вы хотите. Распрекрасно понимаю. Вы хотите этого для себя.

– А что плохого, если человек, наделенный здравым умом, высоким, я бы сказал интеллектом… – подхватил Бруно.

– Подберет себе и соратников соответственно, достойных, – издевательски продолжил Астер.

– Вы напрасно иронизируете, – не смутился Бруно. – Подумайте о перспективах.

– Хорошо, – устало согласился Астер, и обернулся к Иву. – У тебя есть чего пожевать? И еще выпить? Давайте присядем.

– А вы не против, если я включу диктофон? – деловито-вежливо осведомился Бруно.

– Я – за! Пишите. И прослушайте на досуге столько раз, сколько хотите. Об одном жалею, что не буду видеть, как при каждом разе вытягивается ваша круглая морда.

С кухни донесся голос Ива:

– Отбивные поджарятся через пятнадцать минут! Пить будем красное. Водку не предлагаю, невозможно лакать ее весь вечер – напьемся.

– Именно этого мне и хочется, – мрачно заметил Астер.

– Вы не слишком оптимистичны,… а зря. Я предлагаю вам сотрудничество.

– Тридцать сребреников при вас?

– Разве вы служите кому? Кого боитесь предать?

– Включайте свою машинку и не трепитесь зря. Пленки не хватит.

Бруно вытащил из внутреннего кармана маленький диктофон, бобины магнитной проволоки в нем хватало на два часа, поставил в центре стола, включил.

– Строго конфиденциально. Только для директора ОСС и уполномоченных им лиц. Показания свидетеля, Айвена Астера, депутата Народного Конгресса о проекте «Ренессанс». Предварительные сведения. Анализ официального и теневого бюджета Острова за последние пятьдесят лет позволил оценить личные денежные накопления Хозяйки в два триллиона реалов – величайшее состояние в Мире, принадлежавшее одному человеку. Треть его истрачена на бесплодные теоретические исследования, цитата, «физики пространства и времени», плюс создание сверхоружия – успешный проект. Остальное, полностью и без остатка ушло на сопровождение так называемого проекта «Р». Сведения о нем скудны и отрывочны, Доподлинно известно, что непомерные траты привели на грань банкротства держателя средств – Банк Магистрата.

– А инициатора затеи, Хозяйку Острова – к нервному срыву, граничащему с сумасшествием, – встрял Астер.

Бруно умолк, вопросительно глядя на него, и Астер продолжил:

– История эта началась давно, и начало ее озарено невероятной надеждой, жаждой несбыточного, которое, как мы были уверены, однажды уже стало явью. Вольно же было той, что толкнула нас на этот путь позабыть, чему ее учили!

– Чему? – быстро спросил Бруно.

– «Великая жертва» приносится неизбежно, и я собираюсь втемяшить это в вашу большую глупую голову.

– Одиннадцать тысяч метров, Хозяин. При нашей загрузке «НС» выше не поднимется.

Седовласый, которого помощник командира экипажа называл «Хозяин», молча кивнул. В наклонном окне виднелось светло-фиолетовое небо, далеко внизу расстилалось белое облачное море. Оно казалось застывшим, движение «Небесного стикса» не ощущалось на такой высоте. Трехсот метров в длину, единственный в своем роде представитель вымершего племени дирижаблей, двигался с черепашьей скоростью в сто тридцать пять километров в час. Командир старательно огибал южные границы Эгваль – не ровен час, наткнешься на истребители ПВО. При большом желании, специально облегченный самолет может «запрыгнуть» на такую высоту. Гелий, которым заполнены внутренние емкости дирижабля, не горит и не взрывается, но продырявленный, «НС», раньше или позже, неизбежно сядет на землю. И, выбирай, что лучше: попасть в плен в Эгваль, или сгинуть в пустыне. В центре Мира климат мерзко континентальный, с ночными морозами и восьмидесятиградусной жарой днем. Поэтому Хозяин предпочитал держаться огня, то бишь Эгваль, ближе, чем полымя.

Плюнуть бы на все, перемахнуть через пустыню… Разведать и застолбить территорию, чтобы позже основать фактории. Южная половина Мира плодородна и сплошь покрыта лесами. И – не населена, слишком тяжелы для освоения тамошние края. Но страна, которая первой овладеет заповедными землями, станет великой. Хозяин нахмурился. Великая страна в Мире уже есть и зовется Эгваль. Сейчас она доедает поверженных соперников окрест себя, а, подойдет время, двинется на юг.

А покуда неторопливо плывет в выси «Небесный стикс». Кроме сорока человек экипажа он способен нести сто пассажиров и пятьдесят тонн груза и движется в два с половиной раза быстрее кораблей Эгваль, бороздящих Великий океан. При полной заправке топливом «НС» за шесть суток проделает путь, равный половине окружности планеты. Где самолет, равный ему?

Утренний туман над лесом рассеялся, но небо в просветах листвы осталось пасмурным – как опрокинутый над землей низкий купол из серого мрамора. В чаще послышались шаги и грубые голоса множества людей, иногда раздавались отрывочные автоматные очереди. Прошагал человек в форме ОСС, поднял голову, дал навскидку очередь по верхушкам деревьев. Чертыхнулся, сменил обойму и ускорил шаг, торопясь догнать ушедших вперед товарищей. Там, где он прошел, остались глубокие вмятины в толстом слое прелой листвы. Рядом с одним из таких следов началось шевеление, приподнялся пласт перегноя, и из неглубокой ямы выползла, чумазая и перепачканная с ног до головы Нина. Ночь в наскоро вырытом укрытии сказалась на ней не лучшим образом. Глаза слезились, нос заложило, во рту стоял привкус какой-то дряни. С трудом поднялась на ноги, несколько раз согнулась и разогнулась, стремясь вернуть гибкость телу. Надо поскорей выбираться. Представила мысленно схему облавы – похоже, выскользнула из кольца. Надо использовать счастливо полученное преимущество и добраться до порта. Андрей, наверняка, с ума сходит и может натворить глупостей.

Нина уверила себя, что контрудар ОСС носит ограниченный, местный характер. Они хотят обезглавить зародившееся сопротивление, и устроили за ней охоту. Подтянуть серьезные подкрепления – потребует времени, шутка ли, все силы Эгваль сейчас сосредоточены в ее западных областях.

Ходьба разогрела ее и на дорогу она вышла слегка запыхавшаяся, но бодрая. Напилась из попавшейся на пути лужицы, поплескала водички на физиономию. Хорошо. Вы не знаете, с кем связались, олухи. Послышался стрекот мотора, и Нина насторожилась. Вот они, голубчики! Мотоцикл с коляской, на нем двое из ОСС. Нина встала посереди дороги, подняв руку в жесте, требующем остановиться.

Сработало безотказно. Мотоциклист тормознул так, что мотоцикл развернуло коляской к Нине. Она увидела веснушчатое лицо автоматчика, удивленное и мальчишеское за секунду до того, как каблук ее ботинка с хрустом разбил его. Его товарищ схватился за пистолет, но… Нины не было там, где она только что стояла. Тогда он молниеносно повернулся, держа оружие наготове, и тут на его шею обрушился страшный удар сзади.

Нина за ноги оттащила трупы подальше за обочину, где их не сразу заметят, и вернулась к мотоциклу. С чувством легкой брезгливости потерла каблук о колесо, счищая остатки мозгов убитого первым юнца. Уселась, крутанула рукоятку газа, мотор взревел, и Нина понеслась вперед так, что ветер засвистел в ушах. В мотоцикле была рация, и Нина, на ходу, слушала переговоры преследователей. Пока что ее потеряли. В бестолковые разговоры вмешался новый голос:

– Всем функционерам ОСС. Подтверждаю. Нину Вандерхузе, чье описание вы получили, по обнаружении – уничтожить.

Впереди на дорогу неспешно упало дерево. Нина развернулась, едва не опрокинувшись, вслед хлестнули выстрелы. Путь назад – путь безнадежный, но другого не осталось. Сбавив ход, Нина меланхолично влачилась обратно. Когда она поравнялась с местом, где дорогу пересекала узкая просека (приметила ее раньше), то спрыгнула с мотоцикла и крутанула газ. Взбесившаяся машина рванулась вперед, а Нина бегом припустилась по просеке, свернув вскорости в лес. Ноги у нее подкашивались, адреналина в крови не осталось, хотелось лечь и тихо умереть. Первое она сделала незамедлительно, упав ничком на поросшую сине-зеленым мхом землю, и с хрипом глотая воздух. Умирать – отложила на потом.

Хотелось пить. Руку защекотало, Нина стряхнула с пальца божью коровку и та, расправив из-под красного с желтыми пятнышками панциря прозрачные крылышки, улетела. А Нина, с трудом поднявшись, побрела вглубь леса, выискивая направление, где бы местность шла под уклон. После часа блужданий она услышала журчанье воды и скоро очутилась в неглубоком овражке, по дну которого струился мелкий ручей. Вволю напилась. Прислушалась. Только в ушах позванивает… Потом донесся переливчатый двусложный звук, кукушка издалека сказала свое слово. «Кукушка-кукушка, мне сколько дышать осталось?».

«Ку…» – и тишина.

– Сволочь, – шепотом ответила ей Нина.

В воздухе повеяло гарью. Что такое?!

Подожженный огнеметами, сырой лес горел нехотя, не желая сдаваться огню. Нина не хотела сдаваться тоже. Правый рукав комбинезона тлел, по лицу Нины струился пот. Наитие подсказало ей спасительный путь, и она, сумев выбраться из ловушки, вновь стояла на дороге, выбирая, куда податься: на восток или запад. На западе засада ждет подальше, в результате Нину пристрелят на пяток минут позже. Ну, так… вперед. Ей казалось, что она идет быстро и уверенно, на деле же еле переставляла ноги.

Странное светлое пятно мельтешило перед глазами. Сделав усилие, Нина вернула себе нормальное восприятие и увидела впереди матово-голубое яйцо, двух метров в поперечнике, висящее над дорогой на уровне верхушек деревьев. Присмотревшись, заметила тонкий вертикальный трос, уходящий от верха яйца в небо и скрывающийся в низко стелющихся облаках. В боку яйца открылся круглый люк, и оно начало быстро опускаться. Из его днища выпала и повисла тяжелая металлическая цепь, с цилиндрическим грузом на конце и начала кольцами сворачивался на земле. Гайдроп – посадочный тормоз, смягчающий приземление. А дальше, за этим дивом Нина увидела вооруженных бойцов ОСС!

Она опомнилась раньше них, и, вложив остаток сил в бешеный спринт, пробежала полста метров к чудесному спасению. Ей оставалось три шага, когда порыв ветра или какое другое случайное влияние отдалило «воздушный домик» и руки Нины схватили пустоту. В нее стреляли, и она бросилась наземь, инстинктивно схватившись за лежащую на земле цепь. Та змеей поползла по асфальту, и Нина вцепилась в нее что есть силы. Страшный рывок увлек ее вверх, она стискивала пальцы, а цепь скользила между ними, и не было никакой возможности удержаться. Сколько звеньев еще осталось внизу? Нина попробовала захватить цепь ногами и получить дополнительную опору, но не сумела.

«Необычная смерть. И глупая».

Всем функционерам ОСС.

Незамедлительно разыскать и ликвидировать особу, чьи фото и описание прилагаются. В контакт с ней не вступать, вести огонь на поражение. Доставить мне доказательства ее смерти.

Главковерх Бруно

Полине Ждан.

Любовь моя! Тревожит твое долгое молчание. Свяжись со мной срочно.

Бруно

20.15.1383 27:53 ИВ. Новости

Умерла Великий Магистр Левкиппа Картиг.

Тайна сверхоружия раскрыта.

Добровольная отставка Ара Солтига подвергнута сомнению. Где наш президент?

Резня. В провинции Суор патрули ОСС расстреливают молодых темноволосых женщин.

Бруно проводил совещание в конференц-зале Дома власти. Главковерх и директор ОСС, несмотря на две бессонные ночи, выглядел свежим, только чуть-чуть покраснели глаза.

– Самые резкие меры – оправданы. Восток Эгваль беззащитен, пока население само не поднимется против врага, коварно нанесшего удар нам в спину. Наш долг – побудить всех, способных носить оружие, выступить против агрессора. Заградотряды добавят им мужества, – слова, усиленные микрофоном, перекатывались по залу, как пустотелые шарики. Соратники внимали, кто-то аккуратно записывал в блокнотик.

Тихо отворилась дверь, и Бруно несмело улыбнулся. Полина стояла в дверях, она носила армейскую форму, но с золотым значком в виде глаза – символа ОСС. Прошла в зал и села позади на свободное место.

Бруно вернулся к теме:

– Нас – людей чести – ничтожное меньшинство. Чтобы деятельность наша оказалась значима, мы должны быть беспощадны. Не сюсюкать, не уговаривать, а карать немедленно…

К Полине подошел помощник Бруно. Наклонился, прошептал:

– Пройдемте в кабинет, Главковерх сейчас освободится…

Ожидая Бруно в бывшем кабинете Солтига и в его же вращающемся кресле, Полина подумала, что Ариэль беспричинно и чрезмерно ей доверял. «Мне нравятся блондинки», – вспомнился его неуклюжий комплимент.

– Дорогая, я рад! – Бруно вошел стремительно, непохожий на увальня, каким бывал раньше.

Полина наглухо заперла сознание от его мыслей. «Прости. Не умею противостоять тебе… Знаю – ты обязательно уговоришь меня, убедишь в своей правоте». Подняла и снова уронила правую руку, с удивлением поняв, что тело ей не повинуется. Бруно осторожно развернул ее кресло к себе, и Полина увидела фильтры в его ноздрях.

– Ты не сможешь пошевелиться, родная… Какое-то время. Оказалось так просто тебя обмануть. Газ, парализующий тело и волю, не имеет запаха. Человек, который закачал его в комнату, не знал, для кого он предназначен. А моему помощнику невдомек, что воздух в комнате отравлен. Была опасность, что ты успеешь прочесть меня, но вербальный процесс маскирует потаенные мысли. Ты понимаешь, о чем я? Пока болтаешь на одну тему, другие твои чаянья – скрыты от мыслечитчика.

В глазах Полины стояли слезы:

– Ты должен остановиться, Бруно…

– Или ты остановишь меня. Ты всегда была совестливой. Но ты все поняла неправильно. Я спасаю страну от гибели.

Бруно расстегнул рукав Полины, под ним к ее нежной и сильной руке кожаными ремешками была притянута короткая черная трубка. УСПСН-2. Устройство стреляющее, портативное, скрытого ношения, двухзарядное. Достаточно определенным образом повернуть кисть руки, как произойдет выстрел.

– Ты не согласна с революционной политикой ОСС. Ты прилетела из Вагнока, чтобы меня убить… – печально сказал Бруно. – Счастье – принять смерть от твоей руки, но… рано. Еще рано.

Он задумался.

– Тебя же никто и ничто не удержит. Ни замки, ни люди. Уже есть страшный пример, когда промедление нас чуть не сгубило.

Он отстегнул от запястья Полины ее миниатюрное оружие, осмотрел.

– Ага, надавить вот здесь. Я мог бы многое тебе рассказать, если бы не твое предубеждение. Кто такие Нина и Астер. Кто…

«Закрыться! Не пускать его!» Стоит Полине впустить в себя поток сознания Бруно, как она пропала. Все пропало. Он слишком сильная личность – Полина превратится одновременно и в игрушку, и в супероружие в его руках. «А разве не так было все это время?»

– Я о многом передумал за последние дни. Ты долго и безуспешно искала себя. Но, скажу по секрету, места в Мире для тебя нет. Мы когда-нибудь встретимся, любимая. Но уже не здесь. Скоро Новый год, позволь в последний раз поздравить тебя, – сказал Бруно.

И выстрелил Полине в сердце.

Транспортные самолеты, спешно перебрасываемые с запада Эгваль, садились на отдаленные от Суора аэродромы, потому что все другие уже разбила авиация «Арни» и «Габриэля». Отборные части были сняты с Тирского фронта, и Протекторат Тир быстро возвращал себе утраченные территории. Черт пока с ним. Зато восточная группировка наращивала силы и грозила одним махом поглотить провинцию Суор.

За день до назначенного наступления, над изготовившими к броску войсками взорвалась сверхбомба.

Губернатор провинции Суор читал перед Законодательным собранием текст по бумажке, и оттого речь его звучала красиво и складно:

– Мы, народ Суора, пользуясь своим суверенным правом, действуя во имя будущих поколений, принимаем эту Декларацию Независимости…

12. ДЕНЬ СВЕТЕЛ МИНУВШИЙ

Качка, свет, темнота…. Свет. То же хмурое небо. Зелень луга. Сильно пахнет прелой травой. Земля?! Нина увидела себя висящей в воздухе в полуметре над свежескошенным лугом. Правую ногу чем-то больно зажало. Кто-то потормошил Нину.

– Отпустите руки!

Непохоже, что она в аду среди чертей. Пощечина. Еще. Еще раз. В голове прояснилось. Вот это да! Ребристый цилиндр – груз на конце гайдропа, раскрыт, как перевернутый зонтик и Нина сидит в корзинке из тонких железных стержней, нелепо задрав ноги и вцепившись мертвой хваткой в туго натянувшуюся цепь.

– Можно, я еще немного подержусь?.. – произнесла непослушными губами.

Маленького росточка человек разжал ее онемевшие пальцы чем-то вроде фомки, и схватил Нину в охапку.

– Майна, майна… – сказал высоким тенором.

Кабина медленно опустилась, человек бросил Нину в открытый люк и прыгнул следом. В глазах двоится или это его брат-близнец? Нине захотелось спросить: «В самом ли деле вас двое?», – а в глазах замельтешили огненные круги, слились в цветной водоворот, он подхватил ее, закружил, и вдруг затянул в темноту и безмолвие.

1358 год, начало января. День ясный и светлый! 88-е астрономическое лето в этом году перевалит через середину. Жужжат пчелы в саду. «Эти розы скоро расцветут». В этом ли причина твоего хорошего настроения?… Нет. Долгожданная победа, оправдывающая прошлые безумные годы. Милый, преданный друг Рон потратил двадцать три года – остаток своей жизни, чтобы понять. Вырастить учеников. И восьмидесятипятилетним стариком решился произвести первый опыт. Понимая, что времени у него не осталось.

А Ригли – тридцать пять. Она в очередной раз порвала с мужем и металась между двумя крайностями, не в силах остановиться на чем-то одном: стать послушной женой, растить детей, молча сносить выходки своего мужчины или пинками выгнать его за порог. В таком настроении она и вернулась к тебе, по старой памяти.

Впервые она кому-то завидовала, и это оказалась ты: ее прежняя наперсница, покровитель, подруга. А ты не стала тянуть стикса за одно место и выложила все. Ригли всегда была человечком упорным (вспомни, с какой страшной силой она добивалась Ната).

– А если я сыграю в ящик… будешь приходить ко мне на могилку?

Ты подтвердила (приняв ироничный тон Реджины) и она решилась. Мука ожидания, бессонные ночи… И неописуемый восторг, когда вы с Роном смотрели на свершающееся чудо. Ему показался мелочью один побочный эффект. А ты встревожилась, хотя никогда раньше не принимала всерьез «Великую жертву». Но Рон был настроен оптимистично и второй опыт собирался провести на себе.

– Я ждал слишком долго, – он хитро усмехнулся впалым ртом. – Не успею разрешить этот казус. Благодарю Бога, что сообразил написать мемуары – интересное станется чтиво!

Так он прощался с тобой, собираясь лечь в свою же клинику, не уверенный, что его усталый организм выдержит. Завещания писать не собирался. Памятник себе он уже воздвиг. ГИН – Гаяровский институт в Норденке. А ты поставила условие: еще одна попытка, и только тогда пусть Рон бросается головой в этот омут. Ренессанс!

Ох, Ригли, Ригли, Реджина! Оживший цветок! Ее супружеская жизнь окончательно пошла под откос, вернее, Ригли сама ее туда спустила. Не удивительно. Теперь она живет стародавними надеждами, страхами и чаяниями и даже в моде ее вкус вернулся к позабытым фасонам. Бедняжку больше всего потрясло ее неожиданное выпадение из общего стиля. Она всегда была остра на язык и относилась к тебе без пиетета. А от случившегося характер ее не улучшился.

– Привет! – легка на помине. – В садике ковыряешься?

Туника переливается всеми цветами радуги – Ригли быстро «въехала» в ставшую для нее совершенно новой моду. Босоножки на толстенной подошве добавляют ей роста.

– Мне не пришлось вырабатывать походку! Все само собой сталось.

Естественная память тела. Но Ригли лучше ничего не объяснять. Она опять впадет в агрессивно-плаксивый настрой, а заниматься ею всерьез… Тебе тоже нужно время: приноровиться к внезапному сдвигу ее внутреннего мира. А Реджина заявилась к тебе с претензиями и жалобами на теперешнее свое состояние!.. Ты не слушаешь, смотришь, как беззвучно шевелятся ее губы. Когда же она заткнется?

– Все из-за тебя! – ты слишком рано включилась в общение и получила-таки краешек заряда ее тревоги и злости. Хватит давать ей спуску. Ты тоже имеешь право на человеческие чувства. Огрызаешься:

– Нет, спасибо сказать! За все, что я для тебя сделала…

– Я не просила! А согласия своего не помню! Врешь ты все! – девочка умеет делать больно.

Символическая пощечина. Легким мазком касаешься ее белой с легким румянцем щеки. А Ригли… бросается на тебя с кулаками. Она похрупче в кости, но дерется хорошо. Любую другую на твоем месте Ригли отделала бы, будь здоров, но ты только лениво отмахиваешься:

– Брось, Ригли, не дури…

Сдерживаешься (не отрывать же ее глупую голову), пихаешься аккуратно… Острый ноготок царапает тебе лоб. Как ты пропустила?! Глаза застилает багровый туман. Ты отрываешь от себя Ригли, бьешь ее в ненавистные, дерзко кривящиеся губы. Ригли и не думает сдаваться, охваченная таким же бешенством. Дрянь!!! Ты не останавливаешься, когда она, вдруг обессилев, опускается на колени, прикрывая локтем залитое кровью лицо. Не слышишь ее ужасного крика:

– Что ты делаешь?! Ты же меня убиваешь!!

Мир вокруг исчезает, упав во мрак.

Ты неудобно упираешься спиной в каменный бортик фонтана, кто-то брызгает на тебя водой. Дергаешься: руки связаны сзади, вытянутые ноги тоже стянуты жгутом в лодыжках. Одевалась для работы в саду: видавшие виды брючата, маечка. Ни дать, ни взять – бродяжка, забравшаяся в сад ее высочества, где ее и повязали. Внезапный короткий испуг. Неужто власть твоя одномоментно растаяла и теперь ты – никто? Как случилось такое?

Над тобой нависают седые усы старшего телохранителя – это он вырубил тебя и сейчас устраивает водную процедуру.

– Ваше высочество, вы должны успокоиться, – проверяет твой пульс, убеждаясь, что ты, в самом деле, оклемалась.

Медленно и глубоко дышишь, отработанным навыком расслабляя тело. Седой усач снимает с тебя путы, помогает подняться на ноги.

– Гордей… – ты стонешь не от физической боли. Не от своей боли. Ты разбила Ригли лицо, сломала руку.

В конце дня Гордей приходит к тебе принять наказание. Немыслимый грех: поднять руку на Хозяйку.

– Что со мной, Гордей? Я холодным рассудком решала, кому умереть, кому жить. Но Реджина ничем не провинилась передо мной и другими. Как смогла я сделать с ней такое?

Гордей слегка качает головой, искорки вечернего света из окна блестят в его седине.

– Вам бы сразу стукнуть ее, как следует, не миндальничать. А так кончилось банальной дракой двух баб. Разнимать надо быстро – женщины, коли дерутся, так до смерти. Даже не всерьез бывает, начнут, а после… Я скажу, ваше высочество: девочку эту вы никогда не любили. На дух не выносили соплячку, она вынудила вас делить с ней мужчину, вспоминаю давнее, простите. Но вы, не знаю зачем, принудили себя ее полюбить. Только, когда она подросла, вы себя с этого тормоза сняли. Вот и сорвались сейчас.

– Гордей, – говоришь ему, – а что мне делать с вами?

Он вздыхает, а ты уже приняла решение. Ригли – отрезанный ломоть. Рон – доживет ли еще, неизвестно, в его возрасте можно умереть в любую минуту. Гордей… Вот, кто достоин.

Когда Ригли становится лучше, ты просишь у нее прощенья. И она прощает тебя, так холодно и сдержанно, что лучше бы не делала этого вовсе. Выздоровев, собирает свои немногочисленные пожитки. Ты успеваешь повидать ее напоследок.

– Простимся по-хорошему?

Она касается твоей ладони тонкими, прохладными пальчиками.

– Я прощаюсь с тобой по-хорошему, – и быстро отворачивается.

Вот и все про Ригли. Поначалу ты ее не разыскивала – походило бы на преследование, а теперь поздно. Где ее след? Тогда ты сказала ей, что положила на ее имя крупную сумму в банк Магистрата (цена твоего раскаянья), только брать Ригли сможет понемногу. Двадцать пять лет прошло, и за все время никто не снял денег со счета.

А Гордею не пришлось получить от тебя сомнительный дар Ренессанса. Он умер через месяц после отъезда Ригли. Сказал молодому напарнику: «Что-то я притомился», – присел на скамейку в саду и больше не встал.

1358 год, середина марта. Комната эта использовалась Хозяйкой для личных встреч. Широченное окно и стеклянная дверь выходили на террасу, продолжавшую второй этаж ее резиденции. Отсюда открывался неплохой вид на город – строить высокие здания в этом направлении – было запрещено. Далеко на севере громоздились кучевые облака, сверкая на солнце белыми верхушками. Используя открытую дверь вместо зеркала, Хозяйка критически себя осмотрела, быстрым движением взлохматила волосы. Светлые брюки, завязанная на оголенном животе голубая рубашка и сандалии из позолоченной кожи составляли ее наряд – давно она так не щеголяла. «Эдакой страхолюдиной на улицу не выйду. Времена изменились и я тоже». Придерживаясь за косяк двери, сняла с ног сандалии и, одну за другой, двумя меткими бросками запулила под диван. Поднесла правую руку с часами к глазам: семь минут до назначенной встречи…

В сорок восемь лет Сави осталась такой же милой и хрупкой, но волосы, как всегда, подстриженные на манер легендарной Жанны, уже начали седеть, а от крыльев носа к губам пролегли усталые морщинки. Широко раскрытыми глазами разглядывала она Хозяйку, забыв о том, что ведет себя, мягко говоря, бестактно.

– Двенадцать лет как умерла Ханна, с тех пор мы не виделись, – мягко сказала Хозяйка. – Мне – пятьдесят три.

Она первой подошла к Сави и та, опомнившись, обняла ее с легким смехом.

– Ты колдунья. Это – правда.

– Есть немного, – согласилась Хозяйка. – И я позволяю тебе это заметить. Пошли на воздух. Чаю попьем.

Они сидели на террасе за столиком на легких плетеных стульях, вспоминали общих знакомых, болтали о пустяках, смеялись… Смеялась Сави, а Хозяйка чуть поднимала брови, в знак того, что разделяет ее настроение. Между делом, в начале осторожными намеками, потом прямо, но простыми, понятными словами, объяснила, чего от нее хочет. Сави задумчиво укусила хрустящий хлебец, переведя взгляд с городских видов на раскинувшийся внизу сад. Двор Хозяйки, в самом деле, был живописным местом.

– Как тебе удается заставить слушаться такую массу народа: чинуш, армейцев, хозяев городов? Я бы с ума сошла.

– Я приказываю людям только то, чего они сами хотят, – объяснила Хозяйка. – Но… как тебе мое предложение?

– Прикажи мне – и я повинуюсь. Я ведь у тебя в долгу. Не намного, на одну свою жизнь. Но, можно, порассуждаю?

Человек – это сумма всех его чаяний, надежд на будущее и сожалений о прошлом. Я не философ и не сама это придумала. Прочитала в одной старинной книжке. Я знаю, чего хочу, чего добиваюсь, о чем жалею. Убери это – и меня нет. То, что ты предлагаешь – это смерть. Ты зовешь меня покончить с собой. Можно… я откажусь?

– Конечно, – согласилась Хозяйка.

– Я тебя обидела, извини.

– Нисколько. Мы не очень скоро увидимся снова. Будь счастлива, Сави.

Хозяйка проводила Сави, вернулась на террасу, прибрала посуду. Прошла в комнату, нашарила под диваном многострадальные босоножки, обулась, и собиралась выйти. Вместо этого долго сидела на диване в мрачной задумчивости. Потом выругалась, горько и зло.

1336 год, 3 зевса. Элиза вошла и осталась стоять посреди кабинета, не приближаясь к сидящей за столом Хозяйке. Она встала ей навстречу.

– Натаниэль Гариг покинул Остров и больше не вернется.

Элиза отмалчивалась, и Хозяйка спросила резко:

– Злорадствуешь?

– …Много дней я не спала ночами. После того, что ты со мной сделала. Представляла тебя на своем месте. Радовалась твоим мучениям, предстоящей смерти. Больше я сходить с ума не буду. Вылечилась. Потому что отомщена.

Я рассталась с Натом по-доброму, он хотел взять меня с собой, я сама отказалась. Уже старуха для него. А ты – молодая, красивая. Богатая, как никто в Мире. Владычица над миллионами, над их жизнью и смертью. Ты сделала его почти равным себе. И он тебя бросил!

Какую хочешь, придумывай мне пытку, мне все равно. Я – отомщена!

Хозяйка выслушала ее тираду, взяла лист из стопки бумаг на столе, перечла быстро текст и подписала.

– Элиза Маккиш! Поручаю твоим заботам Протекторат Тир. Пекись о его процветании, я буду тебе опорой во всем, в чем смогу. Возьми свой мандат… Хозяйка Тира.

Элиза подошла, приняла документ, наделивший ее огромной властью. Глянула на рядом стоящее кресло.

– Я сяду.

Хозяйка пожала плечами. «Дело твое: хоть стой, хоть падай». Потом не выдержала:

– Терпеть тебя не могу!

– Можешь… – устало ответила Элиза. – Мы с тобой, вроде родные стали. Две брошенные женщины. Когда-нибудь… все забудется. Минувшие дни всегда светлей настоящих. И этот станет таким.

1358 год, где-то в апреле.

– Почему не доложил? Почему не доложил? – вне себя твердила Хозяйка.

Ее секретарь, лохматый, бородатенький и очкастый молодой человек (далекий предшественник гениального Валентина), наклонил голову, толи, демонстрируя покорность, толи чтобы скрыть ухмылку. Хозяйка подошла, что там, подбежала к нему и, поколотив по спине, пару раз рванула секретаришку за пейсы.

Ойкнув, для порядку, он с упреком сказал:

– Как только узнал, так и явился под укоризну глаз ваших.

– Врешь!

– Когда я вас обманывал?

– Ты сигарету выкурил, прежде чем ко мне идти.

– Так то – нервы. И… может – последняя, как отказаться?

– Убью… – выдохнула Хозяйка, и добавила: – Когда-нибудь. Реконструкцию событий, живо!

Секретарь уселся на стул, закинул ногу за ногу, приставил палец к переносице, изображая мучительное раздумье. Хозяйка терпеливо переждала всегдашнюю преамбулу, зная, что дальше он начнет излагать подробно и без запинки.

– Э-э-г-м-м,… в общем, дело было так…

– …Маккиш, Элиза. Шестьдесят девять лет. Положение весьма серьезно, – сказал врач приемного покоя, с профессиональным безразличием разглядывая Элизу.

– Мне остался год, – торопливо сказала Элиза.

– Меньше. Судя по анализам в вашей карте… Удивительно, как вы еще держитесь на ногах.

– Сколько? – Элиза внезапно охрипла. Она привыкла к мысли, что через год ее не станет, но смерть, оказывается, уже рядом?

– Два месяца, от силы – три. И, как вам уже сказали, мы – не лечебное учреждение, а исследовательский институт.

Элиза уронила голову на руки.

– Я… очень богата. Очень. Так вот… Все, что у меня есть, вы слышите? Все.

– Возможно, ваш случай окажется интересным.

– …Можно мне увидеть вашего директора?

– Доктор Гаяр не вполне здоров. Все финансовые вопросы вы обсудите с его заместителем.

– Скажите… – с надрывом спросила Элиза, – хоть один шанс у меня есть?

– Пока не знаю. Сейчас вы пройдете новое обследование. Будем с вами работать.

Ее обследовали намного тщательней, чем в клинике Ганы, города, где жила Элиза, уйдя в отставку, когда почувствовала, что силы ей окончательно изменяют. Отдельная палата, вежливые врачи, ласковые сиделки. Два дня держали под капельницей, после этого у Элизы наступило ухудшение, сильно поднялась температура.

– Так и должно быть, – сказал лечащий врач, один из двоих учеников Гаяра.

В течение месяца процедуру повторяли несколько раз, и Элиза окончательно ослабела. Она уже не вставала, дни проходили за днями в странном полусне. Обезболивающее? Однажды она проснулась, чувствуя, как жар охватывает тело – такое повторялось неоднократно. Все чувства обострились: сумеречный вечерний свет в окне слева от кровати представлялся невыносимо ярким, жужжанье кружившей под потолком одинокой мухи казалось визгом циркульной пилы. Она, наконец, смолкла – мучительница вылетела в раскрытую дверь. Вошла медсестра, сделала Элизе укол. После него она должна заснуть.

На грани яви и сна ей послышались голоса. Начинались галлюцинации.

– … Показательная динамика.

– На этом можно закончить. Значимый результат… Необходимая дополнительная проверка метода.

– Шеф узнает – взволнуется…

– Никаких проблем. Смерть – не от передозировки. Не выдержал организм.

– Пожалуй. Вы займетесь?

– Тогда делиться будем не поровну, а по честному…

– …Полагаюсь на вас… коллега…

Элиза широко открыла глаза. Она спит? В темную палату проникал луч света от неплотно прикрытой двери. Ее обманули. Одурачили. Выманили все сбережения и хладнокровно умертвят. Опыт закончен, получен ценный научный материал.

Вставать было немыслимо трудно, тело просило покоя. А разум требовал: бежать. Немедленно, пока не пришли делать новый укол. Или – ее уже отравили?! Она стояла, балансируя, готовая снова упасть на кровать, пока не прошло головокружение. Делая осторожные шаги, (двигаться было трудно, как по пояс в воде), подошла к двери и плотно притворила, почувствовав себя в безопасности.

Она вылезла из окна, держась за штору, и стала спускаться, цепляясь за вьющиеся по стене виноградные лозы. Невысоко. Второй этаж, она справиться. В затуманенном сознании сама себе представлялась молодой, сильной женщиной. Темнота, шершавый, перекрученный стебель в ладонях… Она вспомнила, кто она и где и поняла, что теряет сознание и сейчас сорвется. Мрак из абсолютно черного стал ночным, лунным. Она стояла на земле, крепко держась за толстое корневище. Сердце быстро стучало, ночная прохлада не ощущалась, хотя на Элизе не было ничего, кроме ночной сорочки.

Огляделась. Она находилась в обширном и захламленном дворе института, обнесенным высоким бетонным забором. Выход находился по ту сторону здания и охранялся привратником. Тогда Элиза побрела к забору и медленно двинулась вдоль него, ни на что не надеясь и была вознаграждена. В одном месте бетонные блоки разошлись, и образовавшаяся щель была закрыта дополнительной плитой, без лишних сложностей просто прислоненной рядом. Она, в свою очередь, со временем также просела и отъехала немного в сторону.

Элиза на четвереньках протиснулась под каменный шатер, извернулась и до половины высунулась наружу, ощутив ладонями асфальт тротуара. Еще немного и она окажется на свободе! Она дергалась, пытаясь оттолкнуться ногами, перевалилась на бок… Ее вдруг начало знобить, а от тротуара, нагретого за день солнцем, исходило приятное тепло. Оно придало сил и Элиза, наконец, выкарабкалась. В голове мягко шумело, руки и ноги стали необычайно легкими. Опираясь о стену, Элиза поднялась. Прохожих в этот час не видать, Элиза была одна. Свет недавно взошедшей Обо оказался необычайно ярок и Элиза увидела, что это результат ее сближения с Минной. Обе луны стояли в небе рядом, слившись в фигуру, напоминающую матрешку. Ночь соединения – явления нечастого. «Мне повезло увидеть», – сказала себе Элиза и пошла навстречу лунам, зная, что не доживет до утра.

– …Точно отвечающий описанию внешности, труп неопознанной женщины был кремирован за день до того, как я докопался до правды. Чуть-чуть не успел, – закончил доклад секретарь Хозяйки.

– Рон знает об этой грязной истории? – спросила Хозяйка.

– Я решил его не тревожить.

– Хорошо. Последнее. Как ты выбил признание из обоих ученых мужей?

Секретарь широко ухмыльнулся, глаза его лукаво блестели за стеклами очков.

– Э-э-м-м… Я решил обойтись без поджаривания на медленном огне, или наматывания кишок на барабан, а просто предупредил, что вы требуете обоих к себе на ковер и спрашивать будете о госпоже Маккиш.

– Только давай их мне по одному. В случайном порядке. Молодец, хвалю. Извини, что тебя побила.

Каждому из ученейших докторов Хозяйка сказала одно и тоже:

– Если опыт Гаяра удастся, то один из вас станет директором ГИН, второй – его заместителем. Кто будет кто – я еще не решила. Если кто-то из вас умрет, до назначения или после, то второй никогда не будет или не останется директором. Поэтому не трудитесь убивать друг друга. Если же доктор Гаяр не выживет – вы оба станете мне не нужны.

Спасибо также за то, что вернули мне деньги, незаконно присвоенные Элизой Маккиш – рука у нее была загребущая. Перечислите их со своего счета на вот этот. Проценты за хранение можете оставить себе.

– Мы с Андреем ждали вас через день. Думали, похвалимся результатами, скоординируемся на будущее… и ты отвезешь меня… – чуть слышно сказала Нина седовласому.

Она лежала в постели, правая рука забинтована, порезы на ногах заклеены заживляющим пластырем.

Седовласый улыбнулся.

– Попутный ветер. Люблю успевать вовремя. Из радиосвязи с Геллой, из радиоперехватов я представлял, что стряслось и где тебя искать. Спустили наблюдателей, и шли под их корректировку курса. Выудили тебя, словно рыбку. А истребитель, что атаковал вас, разбился. Пилот потерял ориентировку в облаках.

– Поцелуй меня, – попросила Нина. – А то помру не целованная накануне своего дня рождения.

Он усмехнулся, наклоняясь.

– Вообрази себе: я никогда не знал, когда ты родилась.

– Давно решила, что 1 января, чтобы не путаться в календарях.

– Но другое знаю о тебе наверняка. Немолодые люди тебе неприятны.

– Неправда.

Их взгляды встретились.

– Так было, – призналась Нина. – Теперь мне кажется – это я урод.

– Сверхчеловек, скажем так.

Нина пошевелила пальцами забинтованной руки.

– Это точно.

Седовласый не заметил иронии, или сделал вид, что не заметил.

– Поэтому ты и не можешь никого полюбить.

– Любовников у меня, мужчин и женщин было выше крыши, – тихо сказала Нина. – А по-настоящему я любила только одного человека. Он этого так и не понял. В отместку я разлучила его с любимой женщиной. Когда же он попал в беду… я могла помочь, но не захотела. Подошло время и мне самой стало плохо, я усомнилась в своих силах и вспомнила, как когда-то он меня выручал. И позвала… и вытащила…

– Надеюсь, тут-то он и пригодился, – сказал седовласый, целуя ее.

Дверь каюты приоткрылась на деликатную величину, послышался голос адъютанта:

– Хозяин Гариг, адмирал Гелла на связи.

Гариг извинился перед Ниной и прошел в радиорубку. Радист протянул ему наушники. Андрос Гелла был краток:

– Вы там Майю послушайте: очередной раздрай. Не от моей ли хлопушки они так вздрогнули? Потом еще свяжемся, решим, как быть. Отбой.

Гариг последовал его совету. Новости оказались занятные, и он задумался. Неужто последняя соломинка сломала спину тягловому стиксу? Центр Эгваль развивался гораздо быстрее окраин, Майя в последние годы засосала в себя четыре пятых всех финансовых капиталов страны. Востоку досталась роль сырьевого придатка и поставщика пушечного мяса. Остальным на периферии тоже пришлось несладко. Утомленная войной страна ждет, что вернутся мир и покой, былые светлые дни.

А восточные провинции продолжают наперегонки состязаться в провозглашении «деклараций независимости». Если их пример окажется заразительным, то ОСС останется править в Майе и более нигде.

13. БЕШЕНЫЙ ФЕРЗЬ

– Нас пристрелят на выходе, а у меня прекрасный аппетит – вот что странно, – Астер подцепил вилкой из тарелки с яичницей изрядный кусок бекона.

– Это оттого, что я хорошо готовлю, – Ив, против обыкновения, с утра уже «принял на грудь», смотрел весело, только в глазах притаился колючий мрак.

Астер осторожно выглянул из окна кухни, где они с Ивом завтракали.

– Никого не видать. Может я зря шизую?

– Вы с этим комиком Бруно вчера говорили исключительно намеками, чтобы я не понял. И все же… «Ренессанс» – это общая процедура оздоровления организма. Все бы ничего, но исследователи из ГИН так и не справились с некоторыми побочными эффектами. Ты, как политик и пройдоха по натуре – осведомлен о деталях проекта более других. И Бруно выжимал из тебя подробности. Он откровенно насмехался над твоими попытками скользить по поверхности и выключил диктофон на середине разговора. Теперь жди допроса с применением «препарата правды».

На виске Астера билась жилка.

– Нет. Он знает все или почти все. Пришел только из любопытства: посмотреть на результат… – Астер заставил себя замолчать, набив рот едой.

Ив налил себе еще.

– Сорокапроцентный це-два-аш-пять-о-аш, – вот средство оздоровления. Тоже с побочными эффектами, гхм! Будь! – он проглотил водку, шумно выдохнул. Его крупная физиономия раскраснелась.

– Я, брат мой, Астер – тоже знаю все. Подсознание – странная штука. Отмечает и складывает в копилку факты, разрозненные сведения, а потом… хоп! Готово! Я же – артист. Художник. Уверяю тебя: можно сымитировать облик, манеру речи, почерк даже. Нельзя только скопировать пластику, моторику тела. Всегда будет видна фальшь, подделка. Я – человек сверхнаблюдательный. И давно задумался о проблеме правых рук.

– «Правых рук?» – поднял брови Астер.

– Моя бабушка, царство ей небесное…

– Горянка, ты говорил.

– Красавица, в нее влюблялись без памяти, но она, строгих нравов, выбрала того, кто показался ей достойным. Не горца, кстати.

– Романтичная история, ну и что?

– Девушка – инвалид. Без кисти правой руки. Потеряла ее, пытаясь пристрелить Хозяйку. Отсюда мой интерес к Острову и личности его владыки – бабуся не раз и не два вспоминала тот случай и много чего всякого. Спустя десятки лет могла, как наяву описать обстановку, лица, кто где стоял, что говорил… «Рука моя полна силы», – сказала Хозяйка. И сдержала слово, уничтожив целый народ. Остатки его рассеялись по Миру и постепенно ассимилировались.

Ив снова потянулся к бутылке.

– Надеюсь, у бабушки было не две правых руки? Чья вторая? – своей язвительностью Астер перебил нарастающую угрюмость Ива.

– А?.. – Ив мутно уставился на Астера. – Потом. Нам пора. В моей студии будем в безопасности. Никто не понясё… посянё… не посягнет! Вот!

Он выбрался из-за стола и широченными шагами направился к двери, почти не раскачиваясь на ходу. Астер с трудом поспевал следом. Они шумно спустились по лестнице, вышли из подъезда, огляделись. Авто Ива сиротливо стояло поодаль, так как он его оставил, привезя вчера мокрого и продрогшего Астера на свою «тайную квартиру».

Астер чуть не вывихнул глаза, пытаясь углядеть слежку, но тихое мирное утро не оскверняли никакие признаки присутствия шпиков. «Пока Бруно не допросит меня с пристрастием – я в безопасности…», – успокоил себя Астер. Он не пустил Ива за руль и повел авто сам, игнорируя путеводные указания Ива, поскольку адрес его офиса в Майе и без того хорошо знал. На середине пути, когда они проезжали мимо круглосуточно работающего ресторана, Ив вцепился в плечо Астера, требуя остановиться.

– Пивка хочу! Сушняк начался… – Ив открыл дверцу на ходу и Астер, чертыхаясь притормозил. Ив неуклюже вывалился на мостовую и на четвереньках двинулся к вожделенной цели. Астеру пришлось выскакивать следом, и дав Иву затрещину, уговаривать вернуться к прямохождению. При этом оба продвигались к ресторану достаточно ходко, так как Ив не сбавлял скорости. Взрывная волна мягко ударила Астера в спину и он, инстинктивно вытянув вперед руки, шлепнулся наземь, довольно точно повторив позу товарища.

– «…Невозможно скопировать пластику», – передразнил Астер Ива, свежеумытого, свежепричесанного и заметно протрезвевшего. Они сидели у него в студии, разглядывая фото двух задниц – своих собственных, удачно пойманных в кадр корреспондентом конкурирующей с Ивом муниципальной службы новостей. Кто ж знал, что этот негодяйчик любит там ошиваться?

– Я же говорил: спиртное замечательно оздоравливает людские организмы… – рыгнув, заметил Ив. Не нажрись я с утра…

Ив повернулся на своем скрипуче вертящемся стуле, заревел помощникам:

– Эй, гомики! Этот пошлый кадр – в наш эфир тоже. И текстовку: «Святоши из ОСС в очередной раз провалили задуманное ими убийство Известного Видеомастера. Его автомобиль взорвался, когда Рауль Хорхан остановился выпить пива. Его любимый сорт «Пожарник», не только тушит пожар в желудке, но и спасает жизнь!»

– И рекламу приплел… – восхитился Астер. – Так кто из нас пройдоха?

– У меня контракт… – пояснил Ив. – Надо отрабатывать. Я же не политик, и продаться не могу. Ох, извини, на тебя не намекаю. Ты – политик честный.

– Да. Честный политик продается только один раз, – подтвердил Астер.

Ив оставил его замечание без комментария. Астер давно продался Острову и отработал деньги сторицей. Не его вина, что работодатель больше неплатежеспособен. Хотя, кто знает?

Под Новый год Марте Зу не повезло дважды. Первое: на сорок втором году жизни она выглядела слишком молодо и сохранила фигуру. Второе: устав слушать предновогодние последние известия о скором успешном подавлении мятежа на востоке, о столь же скоро предстоящей поимке депутата Астера (все знают, что он преспокойно живет в славной столице Майе и не думает скрываться), Марта, прикинув, что до начала комендантского часа остался еще час (каламбур, блин…), решила забежать в магазин напротив. Сын позвонил, что сейчас приедет, повезло – подбросят на служебной машине, с транспортом нынче туго. Поговорив с ним, она снова глянула на часы: осталось пятьдесят шесть минут. Накинула плащ, что-то прохладно этим вечером… Видео вопило вслед, что преступница Вандерхузе опять-таки, вскоре, будет схвачена. Давно ли ее носили на руках – красавицу и гениальную актрису? «Никакая она не красавица», – решила Марта, проверяя в кармане, не забыла ли ключи и документы.

Патруль остановил ее на выходе из магазина.

Астер вырулил на 47 улицу и притормозил, движение впереди было перекрыто. Нервно сглотнул. Через двадцать минут начнется комендантский час, он надеялся успеть доехать до офиса Ива. Последнее время они с ним приобрели привычку считать дни. Этот был сороковым со дня его побега – нехорошая цифра. Бруно, как будто оставил их с Ивом в покое, они не замечали за собой надзора, но муха тоже не замечает паука. Несколько встреч с коллегами из Конгресса убедили Астера, что дела плохи. Депутаты запуганы, о судьбе бывшего президента ходят самые разные слухи, в том числе, довольно мрачные. Сам Астер был убежден, что Солтиг пока что жив. Для укрепления власти самозванцам нужен (учите историю!) некий символический акт, отрезающий пути к отступлению, перечеркивающий предыдущее политическое устройство. «Цареубийство. Публичное или нет, но с широкой оглаской. Дескать, трепещите все», – Айвен заметил за собой еще одну перемену: раньше он включил бы сирену с мигалкой и проехал бы, плюя на все запреты. А теперь осторожно опустил ветровое стекло, протянул подошедшему патрульному документы.

– «Сейчас скажет, что я арестован…»

– Дорога закрыта! В объезд, пра-ашу!

Астер облегченно вздохнул: пронесло. Его час не пробил. Разворачивая машину, он оглянулся и увидел, что патрульные окружили лежащее на мостовой тело. Темный плащ сбился, открывая голые ноги. Женщина. Рядом валялась полная хозяйственная сумка. Астер свирепо надавил педаль газа. Тронул переключатель на рулевом колесе, взвыла сирена, свет мигалки на крыше авто отразился в темных стеклах домов по обеим сторонам улицы.

Ив встретил его в операторском зале. Верхние лампы погашены, переливается разноцветными огнями новогодняя гирлянда, сотрудники Ива, оставив рабочие места, сгрудились вокруг своего руководителя, благодетеля, друга. Огромный экран на стене пестреет колонками новостей из всех уголков Мира.

– Вот она, наша империя! – провозгласил Ив, воздев волосатую руку с зажатой в ней бутылью шампанского. – Привет, тебе, Айвен, борец с тиранией! Ты слышал новость? Цензурная комиссия при этом хорьке предписала нам прекратить вещание!

– И что вы решили? – обратился Астер ко всем: молодым, средних лет, пожилым, мужчинам и женщинам, составлявшим разношерстый и, в то же время, единый коллектив видеоимперии Ива.

– Удовлетворим Бруно на пятьдесят процентов! – ответил Ив.

– Это как? – улыбнулся Астер, давая возможность Иву продолжить грубую шутку.

Ив поставил бутылку на столик и вытянул правую руку.

– Это – сто процентов. А это… – под общий хохот он ударил ребром ладони левой по сгибу локтя правой, – это пятьдесят!

– Когда я ехал сюда,… они убили еще одну женщину, похожую на Нину… – сказал Астер.

– Сколько это будет продолжаться?! – выкрикнул кто-то.

– Не знаю. Только в ответ на отказ подчиниться они будут стрелять. Вы подумали об этом? Ты об этом подумал? – Астер повернулся к Иву.

– Меня они голыми руками не возьмут! – хрипло ответил Ив. – Что до остальных, то я отпускаю домой всех, кто не хочет остаться со мной.

– Я – с тобой, – просто сказал Астер. – Неплохо бы прикинуть, сколько в этом здании можно держать оборону, и какими силами.

– У меня в службе охраны тысяча человек с автоматами. Людей я подбираю сам и уверен в них.

– Хорошо, – кивнул Астер. – Значит, часа два, пока не подтянутся танки. Ты уже известил Бруно о нашем ему новогоднем подарке?

– За пять минут до твоего приезда.

– Так чего мы стоим? Наполняйте бокалы! – воскликнул Астер. – С Новым годом!

Звенели бокалы, раздавался веселый, немного нервный смех, никто, включая Ива, не осознавал до конца, что впереди настоящая кровь и, настоящая, не киношная, смерть. Цифры на огромном экране обернулись в 01.01.1384 00:00:00 и на нем появилась первая новость наступившего 1384 года от заселения Мира.

В связи с невозможностью исполнения Главковерхом Бруно своих функций я приняла на себя обязанности Президента Эгваль. Вице-директор ОСС, Полина Ждан

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Астер Ива.

– Ни черта, – отвечал Ив. – Но в том и прелесть. Наливай!

Бруно изумленно смотрел на свой живот, из которого толчками вытекала густая струя крови. Боли он не чувствовал. Шок. Повернулся, пошел к выходу и медленно упал головой вперед, весом тела распахнув дверь. Оружие, отобранное у Полины, выпало из его руки. УСПСН-2. «Стрелялка» на жаргоне полевых агентов… Один выстрел вперед, другой назад. Нетрудно научиться управляться с ней, чтобы не делать глупых ошибок. «Это я заставила его запутаться…», – Полина силилась встать, у нее ничего не получалось. «ПОМОГИТЕ МНЕ!»

Среди откликнувшихся на ее мысленный зов сотрудников случилось небольшое столпотворение, когда, вдохнув отравленного воздуха, очередной несчастный хлопался на пол. Пришлось еще раз скомандовать им: «Не дышать! Хватайте меня и тащите подальше в коридор!» Бруно увезли в госпиталь, где он, несмотря на отчаянные усилия врачей, через два часа умер. А Полина, все еще пьяная от дурмана, смогла внушить своим спасителям, что Бруно погиб по собственной вине, от небрежного обращения с оружием. Про парализующий газ, к тому времени рассеявшийся по этажу и ставший в малой концентрации безобидным, она заставила их забыть. Во всяком случае, позже никто не задал ей ни одного вопроса, на который ей не хотелось бы отвечать. «Оказывается, я могу и ЭТО».

Дальше все оказалось немыслимо просто. Шеф нелепо погиб. Остался его заместитель – женщина энергичная, волевая и при том – отзывчивая и приятная в общении. «Мы так растеряны, Полина… Не приберете ли вы в нашей лавочке под названием Эгваль?» Полина сама подписала указ о своем назначении – ибо кто еще в ОСС выше нее по званию? До наступления нового года оставалось тридцать семь минут. Все собрались в том же зале, где недавно толкал речь Бруно, и Полина не стала пудрить людям мозги.

– Последние приказы Бруно продиктованы паникой – я их отменяю. Безумная охота на миз Вандерхузе отныне закончена – я хорошо ее знаю, меня она послушается и оставит глупую игру в героиню Сопротивления. Сообщение о моем назначении передайте прессе. Позвоните Иву и скажите, что цензурная комиссия упразднена. Да… организуйте радиосвязь с… с адмиралом Геллой.

Она отпустила их и осталась ждать. Стрелки электрических часов на стене медленно ползли к цифре 14. «Вот тебе и Новый год, Полина». Ни торжества, ни страха перед будущим. Она не испугалась и тогда, когда, побледневший, вернулся офицер, посланный установить связь с Андреем. Несколько часов назад с авианосца «Габриэль Кон» стартовал странный гибрид: средний бомбардировщик с сидящим у него «на горбу» истребителем. На подходе к цели «самолет-матка» ушел обратно, а отделившийся носитель сверхоружия продолжил путь, направляемый радиокомандами, и взорвался на высоте трехсот метров. Огненный шар, вспухая, поднялся в стратосферу, расплывшись под конец уродливым багровым грибом. Его кривящуюся ножку образовывал столб подхваченной жарким восходящим потоком пыли. Ужас перед сверхоружием обратил в бегство армию, собранную Бруно для усмирения провинции Суор. «С Новым годом», – якобы сказал адмирал Гелла. – «На моей елке много таких игрушек».

«Бруно уже знал об этом. А я – была любовницей Андрея. Не будучи уверен, что я подчинюсь не Андрею, а ему, Бруно решил меня устранить. Как хорошо мы с ним сработались, что одновременно собрались убить друг друга!»

Циклон пришел в Эгваль с востока и принес ливни и ураганный ветер. Верхние этажи Дома власти заметно раскачивались под его напором, но стальной каркас небоскреба был рассчитан с учетом подобных напряжений.

– Поможем… Я распоряжусь выделить средства… – Полина повесила трубку и печально усмехнулась.

Восточные провинции затоплены наводнением, дома стоят по крышу в воде. Губернатор Суора, наплевав на «независимость», взывает о помощи, иначе следующих выборов ему не пережить. В политическом смысле. Внешней опоры у него больше нет – флот чокнутого «адмирала» исчез без следа. Когда чуть прояснилось небо, никто не увидел на сером от шторма море ничего, кроме смутного горизонта. Авианосцы Острова, наведшие панику на востоке страны, ушли, и Бог весть, где болтаются сейчас. «Андрей отыщется – уши ему оборву. Но все это потом, потом». Полина инстинктивно угадывала секрет успешного руководства государством. «Не делай ничего из того, что кажется тебе необходимым для всеобщего блага, а делай лишь то, чего уже не можешь не сделать». Страна – огромный организм, он сам себя регулирует, сам лечит, не требуя каждодневного вмешательства доктора. «Ум и образование – не одно и то же. Бруно был дураком», – решила Полина. Ее больше всего задело то, что Бруно успел сменить пароли к базе данных, и она не смогла ознакомиться с его последними достижениями на почве сыска. Что он говорил о Нине? О депутате, как бишь его… Астере? Намекал, что она, Полина – чужая среди людей…

Вошел помощник, тот парнишка, что был у нее в Вагноке – она его помнила и сразу истребовала к себе.

– Полина… Доставили бывшего комиссара в Вагноке, что был после вас…

Полина кивнула, и конвоиры ввели бледного молодого человека в модном дорогом костюме.

– Я возмущен… – начал он было, отпихивая локтями конвоиров.

– Да… безобразие, – задумчиво согласилась Полина, удобно устраиваясь в кресле.

Молодой поискал взглядом, где бы сесть и ему, но, увы, было негде. Движением головы Полина отослала конвой. Сказала нараспев:

– Можете жаловаться!

Бывший комиссар заговорил, захлебываясь словами, Полина ни разу не перебила и никак не выразила своего отношения к его рассказу. Наконец, молодой иссяк.

– Я поняла: гарем из сто одной наложницы из местных женщин, конфискации и расправы с неугодными, будь то граждане Острова или ваши сотрудники – все клевета. А Северина Тома – старая кляузница и вы правильно посадили ее в кутузку.

Полина встала и обошла молодого, удивленно заглядывая ему в лицо. Он растерянно поворачивался за ней следом.

– Деньги – нужны всегда. Недоброжелателей и завистников – к ногтю. Естественный позыв. Но сто одна девка?! Да женщине трех мужиков надо, чтобы затушить огонь в кратере вулкана! Герой! Геракл!

Она улыбнулась ему, и он подобострастно хмыкнул в ответ.

– Вот что мы сделаем, – заключила Полина. – Старую хрычовку Тома уже освободили и моим указом назначили на твое (и, бывшее мое, место). Тебя отвезут в казарму нашего женского батальона – девушки очень уж оголодали. Их будет ровно сто одна. Наслаждайся. Та, на которой ты не сможешь – тебя расстреляет.

Она нажала кнопку на столе, вызывая конвой. Когда молодого уводили, он заорал ей:

– Ты – хуже Хозяйки!

– Может быть… – прошептала Полина. – Может быть. Когда за дерьмо возьмешься, бежишь мыть руки. После тебя хочется вымыть мозги. Бедная Хозяйка… О скольких подонков у кормила власти можно перепачкаться за пятьдесят лет. Я начинаю ее понимать.

Она села обратно за стол и уронила голову на скрещенные руки, захотелось перевести дух. Замурлыкал телефон.

– Уже? – удивилась Полина. – На какой по счету, прости за любопытство? Так я и думала. Гаремы – забава импотентов. Ладно, если у тебя больше ко мне ничего нет, я пошла отдыхать. Что?!

Неопознанный летающий объект был замечен радарами на южной границе Эгваль, когда, медленно двигаясь против ветра, все же уступил его напору. Тогда он взмыл вверх, отыскивая спокойные воздушные слои, но нынешний циклон был слишком мощным для такого незамысловатого маневра. Летательный аппарат уносило ураганом все дальше вглубь Эгваль. Когда он вошел в зону ПВО Майи, его обстреляли из зенитных орудий. С тех пор он неуклонно терял высоту. Пилоты поднятых на перехват истребителей доложили, что это большой дирижабль. На оболочке заметны пробоины и один из моторов сильно дымит. Определили и принадлежность воздушного корабля, на нее указывал опознавательный знак: желтый круг, перечеркнутый снизу черным треугольником – Протекторат Тир.

– Нам лучше уничтожить его, пока не поздно, Полина! Он способен нести на себе сверхбомбу и не одну!

Полина на секунду задумалась. Ерунда. Дирижабль тихоходен, а, бросая сверхбомбу, надо улепетывать без оглядки, чтобы не погибнуть самому. И… он не собирался в гости, его занесло к нам недобрым ветром.

– Свяжитесь с ними. Предупредите, что собьем их, если не приземляться немедленно. Где они сейчас?

– Сто двадцать километров южнее Майи.

– Очхорошо. Выполняйте.

Через сорок минут ей доложили, что воздушный корабль движется на малой высоте, часто и беспорядочно меняя курс, и с долей растерянности спросили, что делать?

– Ждать, – ответила Полина. – Они ищут место для посадки.

Дирижабль прошел над Бетой, городом-спутником Майи, зацепив гондолой за крышу здания муниципалитета, рев двигателей слышался громче воя ветра. С этого момента он нарушил радиомолчание и в широком диапазоне стал подавать сигнал бедствия. А через девять минут рухнул на землю в районе заброшенного хутора Черный овраг.

– Полина! Я на месте… – голос помощника срывался. – Они разбились. Горят двигатели… Есть погибшие, много раненых. Известно, что на борту были Нина Вандерхузе и правитель Тира Натан Гариг…

В шахматах на четырех игроков пешка, прошедшая до края доски по самой большой диагонали получает право ходить, как любая фигура и называется «бешеный ферзь». После его появления остальные фигуры пачками вылетают с доски. Именно таким непобедимым чудовищем ощутила себя Полина.

14. НОВТЕРА… НОВТЕРА!..

La amo, kredo e espero,

Longvojo lando Novoterra.

La trajo se eterno vero,

La no anmemej Novoterra.

Tov normo tago, bell' afero

Stel' kondukej la, Novoterra!

Cho temo: la gesej finalo

E la trankvilo stano che…

Nig la mentan' se ta vasalo

E flugej Novoterra serch.

Любовь моя, надежда, вера,

Земля далекая Новтера.

Живет во мне тоска потери,

Мне не забыть тебя, Новтера.

В борьбе суровой, буднях серых,

Веди меня звезда, Новтера!

Когда же путь мой пресечется,

Где б не развеяли мой прах,

Душа моя к тебе вернется

Искать покой в родных краях.

Наоми остановилась в дверях и склонилась в легком полупоклоне, держа сложенные ладони на уровне груди.

– Приятной смерти, наставник…

Кевин Ватанабо выдержал паузу, чтобы показать, как он сердит. Но не стал затягивать – Наоми не должна почувствовать себя униженной.

– Приятной смерти, ученица Вартан, – и легкой улыбкой пригласил ее войти.

Она села так, что он видел ее в профиль. Грязная майка, потертые джинсы. Голова опущена долу, руки на коленях. Грудь часто вздымается, но не от волнения, просто Наоми только что покинула спортплощадку, подчинясь зову наставника. Талантливая девочка. Ей скоро двадцать. Что будет, когда она в полной мере осознает свою силу?

– Я… виновна, наставник, – Наоми избрала простой путь, изображая глубокое раскаяние. Единственная из учащихся, умеющая лгать даже в мыслях.

– Подумай о своем наказании.

Вертикальные морщинки на высоком, чистом крутом лбу изобразили глубокое раздумье.

– Строгое порицанье?

– Посмотрим. Но, прежде, ты разберешь и докажешь мне теорему Маковески о терраподобности биосфер, на которой так лихо провалилась на прошлом тестировании.

Наоми округлила глаза в притворном ужасе.

– Не надо! Придется повторить курс, пока я начну хоть как-то врубаться в эти вероятности!

– Именно так. Не верю, что человек, взломавший компьютерную базу Школы, не способен освоить элементарную математику. Я немногого требую, Наоми?

– Правда, – со вздохом согласилась она. – Но, как подумаю… волосы на голове шевелятся.

– Возьми учебник, пролистай, не вчитываясь, страницы. Представь, что ты никогда не видела математических символов и графиков – для тебя это загадочные узоры, таинственные письмена. Приглядись: они необыкновенно красивы… А ты – неплохая художница. Математика доставит тебе удовольствие.

– Хорошо, наставник.

– Месяц на хлебе и воде – для ясности мышления. Воротясь к себе, острижешься наголо и садись за книги.

– Ох… да. Такой уродиной месяц на свет божий не вылезу.

Вымощенная деревянным торцом дорожка в столовую блестела от слабого летнего дождя. «Так же блестит моя макушка», Наоми обогнала группку учащихся, смахнув ладонью скапливающуюся на бровях влагу. Вслед ей послышались смешки.

– Недоразвитая…

Это Леонид, тонкокостный и остролицый, похожий на лисенка – так он выглядел для Наоми. То, что он юный гений, ее не трогало. И сейчас она игнорировала его уколы. А он, возмущенный тем, что шпилька прошла мимо, заорал:

– Мартышка лысая! С дерева слезла!

У самых дверей разлилась обширная лужа. Наоми легко перемахнула ее, только скрипнули подошвы кроссовок, и обернулась посмотреть, как Леонид организует переправу. Обходить – далеко. Прыгать – опозориться. Дав ему три секунды стыда под ее взглядом, Наоми сочла, что получила достаточную сатисфакцию и, довольная, отправилась наверх, в зал для выпускников. «Леониду и компании» столоваться здесь через год, когда Наоми в Школе уже не будет. Кого тогда Леонид изберет себе следующей жертвой?..

Они поджидали ее на выходе. Какой-то новый фортель? Наоми не успела придумать, как отвязаться от них в этот раз, а ватага уже ретировалась. «Попутного ветра в задницы…» и Наоми улыбнулась Наставнику Кевину Ватанабо. Очень вовремя он подошел. Парни издали заметили его выкрашенную в платиновый цвет шевелюру – символ наставничества и смылись с глаз подальше.

Ватанабо не вернул ей улыбку, оставшись серьезен, даже мрачноват.

– Ты позволяешь собой помыкать, ученица Вартан.

– Ничуть. На мне, где сядешь, там и слезешь.

– Леонид оскорбляет тебя публично. Не позволяй ему этого.

– Он – умный. А я… так себе.

– Если не поставишь Леонида на место, скоро перестанешь себя уважать. И это определит твою дальнейшую жизнь.

Наоми стало холодно.

– Наставник… Если я вызову Леонида – сто процентов – он меня убьет. Он же лучший стрелок в школе!

– Не давай себя унижать.

Он ушел, не дожидаясь ответа.

Наоми записалась на факультатив по математической истории, чем повергла Леонида в состояние тихого озверения. Этот семинар доверили вести ему, как самому способному ученику.

– Скажи… уважаемая, что такое странный аттрактор?

Наоми машинально пригладила несуществующую прическу, в аудитории засмеялись.

– Фазовая траектория системы затушевывает сплошняком некоторую область… – Наоми помогала себе жестами, показывая, как невидимым карандашом наносит круговую штриховку на такой же невидимый лист бумаги. – Предсказать траекторию по известным начальным точкам совершенно невозможно…

– Следовательно,… – Леонид сделал артистическую паузу, мечтательно глядя в окно, – ход истории непредсказуем!

– Ерунда! – вырвалось у Наоми, и она тут же пожалела, что не прикусила вовремя язык.

– Да что ты мелешь? – прошипел Леонид. – Ты… уважаемая, не решишь простейшего уравнения в частных производных, а рассуждаешь, как…

– Не решу, – призналась Наоми. – А увидеть ошибку в твоем рассуждении могу. Жизнь человека своеобразна и непредсказуема. Но он рождается, растет, достигает зрелости и обязательно умирает, сколь долго бы не избегал смерти. Это верно для каждого человека. И для любого общества тоже. И есть понятие средней длительность жизни. И срок существования цивилизации Терры был оценен заранее, и конец был таким, как предсказано, если не ужаснее.

– Хорошо,… – тихо, словно про себя, сказал Леонид. – Я доложу наставнику, что мне сорвали занятия. Если… никому не нужно… пусть.

Опустив голову, он вышел со скорбным видом.

На просьбу Леонида строго наказать ученицу Вартан за бестактное поведение и употребление этически неприемлемых понятий Наставник лишь заметил с улыбкой, что Леонид и Наоми не поняли друг друга, поскольку, имея в виду одно, на деле говорили о разных вещах.

– Цивилизации, как и судьбы людские – неповторимы. Ты прав. А финал у всех – один. Она права.

Ш-ш-ш-и-х! Бледно-лиловый луч бластика прожег насквозь очередную деревяшку, из тех, что Наоми выстроила рядком у дальней «стены» старой конюшни. На самом деле, стена давно превратилась в сплошное сито из мелких дырок, а те места, где они сливались воедино, зияли неправильной формы отверстиями. Четыре столба по углам поддерживали ветхий навес. Ватанабо предупредил учеников, чтоб были внимательны: стоит подрезать лучом опору и крыша рухнет глупцам на головы.

Наоми утерла потное лицо подолом расстегнутой до пупа рубахи, потом сняла ее и отшвырнула прочь. Жарища. Из одежды на ней остались лиф да короткие шорты. Взмах руки, прерывистое сияние луча… Блин!! Из десяти – четыре промаха.

– Притомилась, уважаемая? – оказывается, Леонид давно наблюдал за ее потугами стать хорошим стрелком.

Огрызнулась:

– Вали отсюда!

– Встретимся на семинаре. А руку при стрельбе надо прямо держать, уважаемая.

Он гордо удалился.

По манию руки Леонида на визуализаторе возник устрашающий, похожий на горный пик график роста и последующего спада численности населения Терры, а Леонид, постояв несколько секунд с открытым, как бы в изумлении ртом, продолжал говорить, воодушевленный вниманием слушателей.

– Никакая "игра параметрами модели" не переменит прискорбного итога, если принять, что человечество жило, проедая невосполнимый природный ресурс своей планеты. Есть вещи, с которыми невозможно примириться, настолько они противны. Как принять факт, что всеобщие равенство, братство и счастье – недостижимы? И учение, провозгласившее их – в своей основе ошибочно. Так же ошибочен взгляд на Homo sapiens, как на вершину творения, переустроителя мира, покорителя природы. Все его благие намерения (и действия) лишь вымостили дорогу в ад. Взгляните на рисунок! С каким упорством фактический рост народонаселения следовал теоретически предсказанному, когда люди вступили в свое третье тысячелетие, все еще не зная, как помешать старику Мальтусу смеяться последним. Закончился 20 век, не самый страшный в истории человечества.

– Нельзя закрывать глаза на неоспоримый факт: всегда революции, смуты, гражданские войны (будь то этнические, религиозные или классовые), а также активная внешняя экспансия (от царства монголов, арабского халифата, французской империи до режимов Ленина и Гитлера) характерны исключительно для стран с высокой рождаемостью. Стоило числу детей в средней немецкой семье упасть с 4 до 1.5, как у идейных наследников фюрера почва ушла из-под ног. Величайшее объединение стран Терры, т. н. Советский Союз тоже не пережил снижения рождаемости среди государствообразующей нации и распался буквально в один день к изумлению остального мира.

– К началу 21 века 6-миллиардное население Терры окончательно разделилось в отношении 1:5 на умиротворенный, пресыщенный "мировой город" с отрицательным коэффициентом воспроизводства и "мировую деревню" – источник иссякающих энергетических ресурсов и дешевой (и активно плодящейся!) рабочей силы. Шансов подняться из нищеты и интеллектуального прозябания у этих стран не осталось – любые проблески таланта в среде плебса сразу замечались мировым городом, и такой индивид получал "пропуск в рай". Бесплатное образование, затем высокооплачиваемая, престижная работа на "золотой миллиард". К 2050 году за счет мировой деревни население Терры достигло максимальной численности в 10 миллиардов. Близился 22 век – "Столетие катастрофы"…

– 4-дневная ядерная война мировой деревни против мирового города разразилась 10 октября 2122 года, к тому времени процесс вымирания человечества уже набирал ход. В борьбе столкнулись два образа жизни. Высокий уровень культуры, малое количество детей в семьях, и как следствие, величайшая ценность жизни каждого индивида пытались выстоять против фанатизма, презрения к смерти и массового самопожертвования отчаявшихся людей. Одним было нечего терять, другие теряли все. Шок, ужас и паника среди обывателей… Растерянность руководителей. Профессионализм военных и технократов, среди которых оказалось (зловещая ирония истории!) много выходцев из мировой деревни. Высокоточное оружие и компьютерные технологии. Результат был предопределен и, несмотря на тяжелые потери, мировой город выстоял. Координационные центры повстанцев были сметены с лица земли вместе со всем населением. Гуманистическая западная цивилизация забыла о своих принципах, когда речь зашла о ее выживании.

– Вокруг остающихся неприступными центров цивилизации воцарились хаос и безумие. К 2188 г. относят начало проекта «Аванта» – попытки межзвездной экспансии. Корабль типа «колонии О'Нейла», несущий в себе около 100 тыс. человек, должен был достичь пригодных для жизни планет в ближайших звездных системах в течение продуктивной жизни одного поколения, ибо родившиеся на корабле не имели бы понятия о внешнем мире и не в состоянии были осознать необходимость окончания полета. Ни один из отправленных 17 кораблей серии не дал о себе знать и не вернулся обратно. На этом проект сочли завершенным. Набирало силу новое сектантское течение, проповедовавшее исконное биологическое несовершенство человека и необходимость (разумеется, очень осторожного) улучшения его породы. Они называли себя НОВЫЕ ЛЮДИ.

Плавное течение мыслей и размеренную работу языка Леонида прервал шелест сворачивающейся дверной панели. Наоми, только что после душа, переодевшаяся в вызывающе пошлый наряд: белые штаны и рубашку из тонкого льна, разукрашенные крупными алыми розами, встала на пороге, ожидая разрешения войти. К Леониду вернулся дар речи.

– Сейчас уважаемая, чьи физические данные не оставляют желать лучшего, постарается мобилизовать свой интеллектуальный потенциал. Можно ли было отодвинуть крах Терры?

– Можно.

– Нельзя. Сейчас мы в этом убедимся, а уважаемую отпустим с миром, развивать дальше свою телесную сущность.

Наоми нагнулась, сняла правую кроссовку, стянула со ступни мягкий, махровый носок и швырнула его в узкую физиономию Леонида.

– Тэ-э-к-с,… – задумчиво протянул Леонид. – Оружие за мной. Бластик. Восемь утра, завтра. Договорились, уважаемая?

– Договорились. Носок мой верни, пожалуйста.

Она обулась и под общее молчание вышла вон.

– Так естественный отбор убирает непригодных, – резюмировал Леонид. – Я видел ее психоматрицу: наша общая знакомая совершенно неспособна кого-то убить. Прирожденная жертва. Добыча для сильных.

Традиционное место дуэлей в Школе – теннисный корт. Сетку убрали, и Наставник Ватанабо жестом приказал ученикам посторониться с линии лучей. Посмотреть на дуэль Наоми Вартан и Леонида Пеано собралась вся Школа. Леонид, как всегда, перед дуэлью нервный и взвинченный, ожидал соперницу. Опаздывать считалось проявлением крайней невоспитанности, и Наставник хмуро поглядывал на часы, но Наоми сумела поспеть почти вовремя. Одета она была так же, как на вчерашнем скандальном семинаре и Леонид иронически ей улыбнулся. Младшие ученики, не видевшие его раньше в деле, удивились его внезапному спокойствию. Так случалось всегда. Через четверть часа он уйдет с места поединка, а труп Наоми унесут кремировать. От руки Леонида уже пало одиннадцать противников. Правда, с девушками стреляться ему пока не доводилось, но это его не смущало.

– Готовы? – спросил Ватанабо.

– Да, – ответил Леонид.

Наоми облизала губы.

– Добавочное условие…

Это тоже считалось неприличным. Менять вид оружия не разрешалось, но любой из соперников мог потребовать ограничить его применение каким-либо образом. Для бластика, к примеру, уменьшить мощность луча, чтобы он причинял только легкие ожоги.

Ватанабо кивнул, и Наоми крикнула Леониду:

– Обмен оружием!

Леонид не успел возмутиться, как Наставник поправил Наоми:

– Ты забыла… Каждый бластик настроен на биополе владельца. Леонид не сможет воспользоваться твоим, так же как, как ты его оружием.

– Его бластик мне не нужен! А у своего я поменяла программу, – Наоми говорила громко, чтобы слышали все. – Мой бластик подчинится мне и любому, кто меня любит!

Она швырнула бластик Леониду, и он машинально поймал его, а свой сунул подмышку, и держал так до тех пор, пока Ватанабо его не забрал. Вид у Леонида был до крайности обиженный.

– А так как я, мягко выражаясь, не питаю нежных чувств, то не смогу застрелить тебя, уважаемая… Ты всегда старалась подсмеяться надо мной!

– Стреляй! – потребовала Наоми. – Стреляй, давай! Ну же?

Леонид весь подобрался, аккуратно прицелился ей в лоб, подумав, перенес прицел под сердце. Наоми стояла неподвижно, но участившееся дыхание выдало ее страх. Леонид взял прицел еще ниже, и у ног Наоми внезапно вспыхнула трава. Наоми, не вытерпев, отступила на шаг, а на зеленом покрытии корта, дымясь, выступили одна за другой огромные бурые буквы:

STULTA

Леонид отшвырнул бластик жестом, каким выбрасывают убитую гадюку. Губы у него дрожали.

– Сам дурак, – ответила Наоми.

Новтера не имела луны, ее заменяло тонкое кольцо, слабо видимое даже днем. А ночами его сияние создавало так необходимый влюбленным романтический настрой. Большой пруд в двух километрах от зданий Школы, исправно отражая сказочный свет Кольца, добавлял обстановке лишнюю порцию очарования.

Наоми наскучило тихо плескаться, и она, былтыхнувшись напоследок, вышла из воды. Леонид бросил ей полотенце.

– Какая фигурка! И… ты аж светишься вся.

– Я тебе не электролампочка.

– А что это такое?

– Старинный осветительный прибор. Как светошар, только в ней излучала раскаленная проволока.

– Ничего себе, – рассмеялся Леонид. – Откуда набралась таких премудростей?

– Из Библиотеки у Наставника. Не поверишь, в ней всё о технологиях. От колеса до гипермотора. И полная история человечества.

– Пользы от нее никакой… – задумчиво сказал Леонид.

– Ты – нигилист…

– Спроси ее о Ренессансе.

– И получу два ответа. Эпоха Возрождения и…

– Оно самое. О втором и говорю. Чтобы понять ответ,… чтобы смочь его практически применить, придется учиться сто лет. И не одному человеку.

– Поможет та же Библиотека.

– Глупости. Она не ускорит обучения. И еще: почему бы ты вообще спросила ее о Ренессансе? Или о межзвездном прыжке? Только потому, что уже знакома с этими понятиями! Выходит, чтобы правильно задать вопрос, нужно знать часть ответа. Я тебе говорю: Библиотека бесполезна. «Бесценный резерв на случай культурной катастрофы…». Ахинея. Дорогу придется осиливать заново, вот и все.

– Нигилист, – повторила Наоми и добавила, шепотом: – Иди ко мне…

Они вернулись в Школу к рассвету, условившись о новой встрече. Наоми пришлось его огорчить:

– Так получается… нежданная отлучка. Жди меня через три дня, забияка.

– С нетерпением, – улыбнулся Леонид, коснувшись губами короткого ежика ее отрастающих волос

– Заодно, родных навестишь, – сказал Кевин Ватанабо.

– Чего-то хотите от меня, Наставник, – улыбнулась Наоми. – Откуда такая спешка: мчаться на Унион? С моими «успехами», я не заработала отпуск, даже на день.

– Не прибедняйся. Когда ты залезла в базу данных Школы, ты увидела свое личное дело?

– Только начало, вы же сразу мне доступ отрубили.

– Один ученый на Терре, Эйнштейн его фамилия…

– Был такой.

– …Имел индекс интеллекта 160. У тебя 159. Часть твоего индивидуального плана включает подготовку к прохождению курса ментальной инженерии.

– Наставник… У меня же нет нужных задатков!

– Мне судить, – сухо ответил Ватанабо. – Поговорим об этом позже. А пока слетаешь на Унион. Никаких поручений тебе не даю. Бери только личный багаж. Вот он.

– О! Это же…

– Библиотека. Открою секрет – это не оригинал, а полная копия. Для всех остальных – твои вещи и только. Так и думай об этом.

– Как скажете, Наставник. Приятной смерти.

Она ушла, а Ватанабо еще долго сидел в одиночестве. Хорошая девочка. Когда она поймет свою силу? А пока ее задача уберечь базу знаний Новтеры.

Наоми улеглась на постель, сидеть на ней неудобно, а лежишь, как в гнездышке. Слабо мерцающие овальные стены маленькой каюты замыкались вокруг нее – это не металл, не пластик, а силовое поле. Краткое чувство падения – заработал гипердвижок и рейсовый кораблик начал скольжение по измерениям – основным двадцати и их бесчисленным отражениям. Экипажа на судне не было, его вел искусственный интеллект. Давно забыты жуткие сказки про мятеж киберразумов – воспитанный в человеческом обществе, ИИ осознает себя человеком.

– Малыш, – сказала Наоми, – я сосну минут шестьсот, Разбуди за полчасика до посадки.

– Хорошо, Наоми, – отозвался ниоткуда чистый мальчишеский голос, – смело дави храпака. Тебя как поднять: музычкой или звуками природы?

– Выстрелом из пушки, – Наоми смежила глаза.

Хорошо, что уезжает ненадолго. Ведь ее ждет Леонид, и ждет Фанни – соседка по комнате – кроткая и нежная подруга. Ждут приятели по Школе. Очень скоро Наоми вернется к ним.

15. ЭТО – Я!

– Ты где шляешься? – Полина разглядывала Нину с затаенной нежностью.

Вид у той был довольно нелепый. Брюки из грубой синей материи и такая же куртка с подвернутыми рукавами, да сандалии на босу ногу. Нина порядком исхудала и от этого походила на угловатого подростка.

– Я в Норденк звонила, – она огляделась, потоптала ножкой чем-то приглянувшуюся ей паркетину и от стены с протяжным звяком отпала мягкая панель – подобие диванчика. Нина тут же уселась на него, вытянув ноги, и изобразила на милой мордашке почтительное внимание.

– Мне рассказали, как ты выволокла Гарига из горящей кабины на себе, – начала с похвалы Полина.

– Твой помощник. Я только орала: «Спасите-помогите!»

Нина преуменьшила свою роль в спасении диктатора Тира. Когда помощник Полины с пожарными и подоспевшими добровольцами из местных жителей добрались до потерпевшего крушение «Небесного стикса», то увидели безрадостную картину. Воздушный гигант при падении переломился пополам в месте крепления гондолы, и та оторвалась, упав на бревенчатый двухэтажный дом. В баках оставалось немного топлива – для возгорания хватило. Работала система пожаротушения и пенные струи, смешиваясь с едким дымом, не давали разглядеть в подробностях место катастрофы. Гондола – напоминавшая по форме длинный серебристый вагон, разбив крышу дома, застряла в ней передним концом, задний свисал в четырех метрах над землей. Именно там открылся люк и, надуваемый сжатым воздухом, упал вниз аварийный трап. Помощник Полины ринулся туда (а что еще героического он мог в этой ситуации сделать?), увидел худенького подростка (так ему показалось) в сером комбинезоне, пытавшегося уложить на трап тяжелое, неподвижное тело… «Держите!» – крикнул он, и сам следом съехал вниз.

Девять погибших, восемнадцать раненых… из сорока одного. Ната Гарига отправили срочным рейсом в Норденк, в ГИН умеют лечить сложные травмы. А Нина яростно настаивала, что сломанная нога и ушиб груди в таком возрасте – это и есть сложный случай. С того дня она часто звонила в ГИН, справляясь о здоровье непонятно почему так дорогого ей человека.

– На тебе все дымилось…

– Пар шел. Водичкой себя окатила, душ действовал, представь…

– Везучая… – улыбнулась Полина. – С твоей дурной головой можно было сто раз угробиться.

– Везучая – ты. Все рухнули, чтоб дорогу тебе расчистить: Солтиг, Бруно, Нат…

– Хозяйку забыла упомянуть. Она первая упала. Я позвала тебя расспросить о ней.

– Подожди! Ты отпустишь Гарига?

– Со временем. Он человек разумный, как большинство в Тире. Уже действует перемирие – видишь, я тоже тушу пожары. Нейтралитет под протекторатом Эгваль – как тебе формулировочка? Втолкуй ему – у тебя дар убеждения.

– Ладно. И еще…

– Все, – холодно оборвала ее Полина. – Ни Солтиг – хитрый авантюрист и мизантроп, ни дочурка его под ногами путаться не должны. Сидят – и пусть себе сидят.

– Мне надо повидаться с обоими.

– А еще что надо? Ты что права тут качаешь? Позабыла: живешь и дышишь моей милостью, оттого что я (смейся-смейся) – владею сейчас… Эйкуменой. Мечта Хозяйки объединить земли Мира – сбывается, пусть не так, как она рассчитывала. Ты призналась, что «руководила» последними попытками Острова отразить наступление Эгваль. Кто вербовал Тину Солтиг? Ты? Кто приказал применить против нас сверхоружие? Тоже ты?! Тогда трибунал, газовая камера, смерть. Вместо этого ты, молодая, красивая сука – у меня под крылышком, сытая, пьяная, нос в табаке! Не злоупотребляй моим терпением, моей слабостью к тебе. Расскажи о той, чью последнюю волю исполняла. Расскажи о ней. Она умерла?

– Умерла. Так решила.

– Как это было?

– Обыкновенно. Не хочу говорить.

– И ты, глупая, приняла эстафету…

Под пронзительным взглядом Полины, Нина ерзала на приставной скамеечке, теребила шевелюру, вздыхала, набираясь храбрости. Вздернула подбородок.

– Я была Хозяйкой. И никто другой.

Полина напомнила себе, что, разговаривая с душевнобольным, ни в коем случае нельзя дать ему понять, что знаешь о его болезни.

– Очень хорошо. Тогда я рада, что ты умеешь воскресать, к нашему удовольствию, засранка ты симпатичная … Иди, отдыхай.

Нина ушла, а «властитель Эйкумены» хмурилась, задумчиво выпятив нижнюю губу, приводя в порядок мысли, систематизируя немногое, что смогла увидеть в косо вставленных в голову мозгах Нины. Нечто, то ли утерянное, то ли забытое Ниной на месте крушения «Небесного стикса». Ключ к тайне исчезновения Хозяйки Острова.

Нина подрулила к штабквартире Ива, зацепив по дороге чье-то мирно стоящее авто. Оглянулась: пустяк – номер кому-то стесала. «Я не в форме», – отметила самокритично, к ней возвращалась способность смотреть на себя со стороны. Вылезла, дерзко хлопнув дверцей, запирать не стала – угонят: скатертью дорога, метелка на хвост… Полина одарила ее заурядным авто, сплошь напичканным «жучками». «Каждый мой пук слышат». Охрана на входе была предупреждена, и Нину впустили без вопросов. Она не воспользовалась лифтом и в хорошем темпе, так что сердце больно застучало в груди, взбежала на шестой этаж. Остановилась перед шикарной, с бронзовой окантовкой дверью, дыша сквозь стиснутые зубы. Важная встреча, желанная встреча, опасная встреча… Ив слишком умен и он – человек с фантазией.

Со дня катастрофы «НС» Ив домогался ее видеть, и Нина могла бы сразу его навестить – Полина не ограничивала Нину в ее передвижениях по городу, хотя настрого запретила покидать Майю. «Все ж попросторнее тюрьма, чем на Марионе», – сказала тогда Нина, а ее властная подруга усмехнулась в ответ: «Ив жаждет тебя приласкать. Не запрещаю. Милуйтесь». Нина тянула, сколько могла – больше откладывать нельзя. Ив решит, что она списала его со счетов, и жутко обидится. Постучала носком туфли в дверь, как делала не раз в их прошлой с Ивом жизни. Только резиденции у Ива бывали тогда куда проще, включая полные тараканов номера в дешевых гостиницах, и двери, соответственно, не внушали такого почтения, как сейчас.

– Открыто, входи… – раздался с той стороны знакомый бас.

Глубоко вдохнув, Нина толкнула дверь, оказавшуюся неожиданно легкой. Ив стоял посреди холла, пиджак расстегнут, волосы всклокочены и тяжело смотрел на нее. Нина подняла руку, ладонью вперед – в наши дни редко кто понимает джойлик, но они с Ивом с успехом пользовались невербальной речью – их маленькая забава, тоже из прошлых дней, когда они любили друг друга.

– «Молчи. Твое логово все в микрофонах, как моя шмотка. Я должна переодеться – полностью. Потом вызовешь такси».

Ив подошел к ней, схватил за запястье, поднес ее руку к своим губам и впился мрачным взором в Нинины золотые часики. Прошла минута, пока чуть заметные шевеления его волосатых пальцев сложились в слова на джойлик:

– «Часть жучков работает на меня. И – я привык с этим жить. Как и ты», – сказал Ив. И так же, движением пальцев, вывел ее настоящее имя.

Одну неприятную особенность нашла Полина в своих новых обязанностях. Она не может ходить в гости, как обыкновенные люди. Обязателен бронированный лимузин и кортеж охраны. Поэтому ее появление в «З&Г», где она до сих пор числилась в штате, произвело на сотрудников неизгладимое впечатление. Гуттантиз встретил ее вымученной улыбкой – он совсем состарился, ее добрый Эд. Вместе прошли они в старомодно обставленный кабинет, порог которого Полина впервые переступила тринадцать лет назад. Оставшись с Полиной наедине, Эд расплакался, неловко вытирая слезы тонкими, узловатыми пальцами.

– Мы нищие с тобой, нищие… Все пропало…

Полина обняла его, успокаивая.

– Подо мной вся Эгваль… Остров. Банкротство нашей с тобой маленькой фирмы ничего не значит.

Она лгала ему, лгала себе и не могла обмануть ни его, ни себя. Совет директоров Банка Магистрата собрался накануне, и прессу туда не пустили. Но трудности, с которыми столкнулся крупнейший и старейший банк Мира, скрыть было невозможно. Незадолго до последней, теперь победоносной для Эгваль и проигранной Островом войны, Хозяйка произвела в БМ крупные заимствования под очень выгодный для банка процент. Она никогда не нарушала данных обещаний и, после победы над Эгваль, расплатилась бы сполна, из чужого кармана. Но ей не сужено было обложить данью великую страну. Эд говорил:

– Вместе Банком Магистрата обвалится половина экономики Мира. Мы думаем – это Остров, сам Магистрат и протектораты Ганы и Тира. Черт, де с ними. Забывая, что теперь это – Эгваль. Или, как говоришь ты – Эйкумена. Новая страна умирает, не успев родиться. Учти, финансы Майи на четверть напитаны деньгами БМ. Мир стал слишком взаимосвязан. Что сотворится в нашей славной столице, когда вкладчики разом лишаться своих денег? Ты объяснишь им, что это случилось в результате нашей блестящей виктории?

– Я покрою убытки БМ из нашей казны.

– Они слишком велики.

– Увеличу подоходный налог. На йоту. Хватит, чтобы собрать со всей Эгваль дополнительно гигантскую сумму.

– Твой декрет исполнят, если слуги народа его утвердят. Такова уж наша традиция. Иначе веры тебе нет… если многоголосое сборище не скажет «да».

– Созову Конгресс.

– Который тут же объявит тебя самозванкой.

– Конгресс имеет право назначить временного президента. Им будет нетрудно поверить, что лучше меня фигуры не найти.

– Ошибаешься, девочка моя… Ар Солтиг все еще жив, не так?

– Да… – глухо ответила Полина.

Едучи обратно в Дом Власти, Полина пребывала сильно не в духе и, когда проезжали мимо памятника Ури Ураниану (гордо вскинутая голова, воздетые в ораторском экстазе руки), приказала остановиться и нервическим жестом велела охране не наступать ей на пятки. Вечерний воздух ее освежил, постепенно перестала пульсировать кровь в висках. У подножия памятника лежали свежие цветы и табличка с надписью: «Провозвестнику. Твое дело победило». Значок ОСС Полина с некоторых пор таскала в кармане. Вынула его и бросила на цветы, он отскочил, зазвенев на белом мраморе.

На другой стороне бульвара осветился уличный видеоэкран – наступило время последних новостей.

– Друзья! Только что мы получили сенсационную запись. Внимайте! – зазывное обращение, используемое комментаторами на службе у Известного Видеомастера. Его сотрудники умели собаку, раздавленную на дороге автобусом в час пик подать, как архиважное событие текущего политического момента. Что они приготовили на этот раз? Пошла запись, и Полина не удержала невольного вскрика.

Хозяйка сидела в кресле, кутаясь в бесформенную черную хламиду, через мгновение камера переключилась на крупный план. Выкрашенные в их естественный темно-каштановый цвет волосы старательно уложены. Большие, модные темные очки на пол-лица. Жирный слой грима, призванный скрыть разрушительные следы старости… «Сколько раз делала она пластическую операцию?»

Ее надтреснутый смешок был как удар тока.

– Это – я! Здравствуйте, мои дорогие! Смотрите: слух о моей смерти немножко преувеличен. Позвольте мне кое-какие вещи сделать для вас очень ясными. В начале я обращусь к жителям Острова, в первую очередь, к молодым его гражданам. Мальчики и девочки! Понимаю ваш гнев и отчаяние, разделяю неистовую жажду что-то изменить, так же страдаю от унижения. Мы потерпели неудачу. Но она останется мелким эпизодом в истории Острова – время играет на нас. Мне не нужен ваш героизм, я не нуждаюсь в вашем самопожертвовании. Теракты, ночные вылазки и другая партизанщина – не рациональны. Помните: лучше жить на коленях, чем умереть стоя. С колен можно подняться, из могилы, увы, не встанешь. Вы – моя надежда на будущее, оправдайте ее. Берегите себя.

Недалеко (в историческом масштабе) время, когда лишенная извечного противника, чье присутствие скрепляло ее воедино, Эгваль рассыплется, разорванная на части центробежными тенденциями. Тогда снова наступит наш час! Верьте мне, я не ошибаюсь. Но… не радуюсь грядущей беде, что постигнет великую страну… Потому что не только Остров живет в моем сердце. Да! Я люблю Эгваль! Люблю эту землю, этих людей. Открою секрет: мне приходилось жить в Эгваль под чужим именем… когда я была помоложе. Они такие разные – уютный мир Острова и безбрежье Эгваль. И… такие похожие. Уверена: ненависть, пролегшая меж нашими народами – не вечна. Пройдет пятнадцать лет и все забудется. Забудется нынешняя правительственная чехарда в Майе и горечь ночей оккупированного Вагнока. Забудутся имена сегодняшних властителей. Буду забыта и я – так надо, так должно, так я хочу.

Я не вернусь в политическую жизнь. Все, что мне нужно – это покой и мечты. О свершенном и не сбывшемся, о том, свидетельницей чего я была, и чего я так и не дождалась… Если же найдется личность, способная остановить надвигающийся распад, и вновь начать собирать земли Мира в одну процветающую державу, включая Эгваль, Остров и многочисленные протектораты запада – честь и хвала такому человеку! Придет ли он – не знаю. А я – покидаю вас. Пусть останутся с вами надежда и вера. Светлого вам пути!

Камера отодвинулась, показывая, как Хозяйка с трудом встала, опираясь на подлокотники кресла, отпустила дрожащие руки, готовая, чуть что снова схватиться за опору, выждала секунду и тень удовлетворенной усмешки пробежала по ее губам. «Еще держусь на ногах, смотрите-ка». Превозмогая себя, приветственно подняла руку, туго обтянутую черной перчаткой, Полине показалось, что она ощутила горячий взор из-под темных очков, скрывающих глаза Хозяйки. И грянул гимн Острова, музыка шла без слов и, пока она длилась, Хозяйка стояла так же неподвижно, как памятник убитому ею когда-то Ури Ураниану.

Послушать воскресшую Хозяйку собралась изрядная толпа; на Полину с ее телохранителями никто не обращал внимания, и она стала потихоньку выбираться из толчеи. Вернувшись в Дом власти, она, красная от злости, быстро прошла к себе – о том, что это бывший кабинет Солтига, она предпочитала не вспоминать. Пощелкала селекторными переключателями, требуя к себе Нину, вот сейчас, немедленно… Набычившись, выслушала виноватые ответы, что Нины нет ни в квартире, что отвели ей на четвертом этаже, ни в любом другом закоулке Дома власти, куда могли (хотя бы в принципе) ее допустить.

В сполохах северного сияния океан казался черным, мелкие белые льдины с шорохом разбивались о корпуса авианосцев и следовавших за ними кораблей охранения. Слева у горизонта тускло светилась белая полоса – вечные льды. Ни Минны ни Обо на небе не было, как не было и солнца. Созвездие двух сестер стояло в зените.

Андрей в своей каюте привольно разлегся на кровати, переделанной под его нестандартный рост. На спинке кресла аккуратно развешен недавно пошитый адмиральский китель. Но адмирал Гелла не спал, найдя себе занятие поинтересней. Он прилежно изучал взятый в корабельной библиотеке учебник новейшей истории.

– Что такое? Расстрелять меня собрались? Не могли до утра подождать, разбудили из-за такой ерунды! – Ар Солтиг поскреб отросшую за ночь на щеках щетину и приготовился пульнуть в начальника тюрьмы очередной героической остротой. Но сердце у него упало.

Через мгновение он приободрился – палачи обычно смотрят не так, его шестое чувство подсказало, что тюремщики сами испуганы. Что-то у новых властей не заладилось, об этом он догадался сразу же, как навсегда замолчало в его камере видео.

– Одевайтесь быстрее! – сказал начальник тюрьмы и добавил: – Пожалуйста.

Его везли под строгой охраной, вокруг мельтешили мигалки и пульсирующе завывали сирены – колонна неслась по шоссе на хорошей скорости – ну и дела! Явно, что-то стряслось. Молодой человек из ОСС представился помощником президента.

– То есть меня? – ухмыльнулся Солтиг.

Юноша слегка стушевался, но апломба у него не убавилось.

– После скоропостижной кончины Бруно функции президента исполняет миз Ждан.

– Угу-м… – Солтиг подавил в себе изумление. – Что ж привлекло ее к моей персоне сейчас? Не хватает крепкого мужского плеча для опоры? Так я готов снова принять тяжкий груз на свою широкую спину. А миз Ждан – премногая благодарность и прежний пост. Идет?

– От вас требуется официальный отказ от должности. Вы его подпишите и вас оставят в покое. Сочиняйте мемуары и не суйтесь больше в политику.

Как в игре в го, Солтиг решил «пропустить ход» и отмолчался. Через десять минут колонна начала тормозить, и вскоре все машины встали. «Странно, мы еще никуда не приехали».

– Приехали! Выходите!

Дверь грубо распахнули, и Солтиг увидел вооруженных людей в масках, бронежилетах. Их было много, очень много. Намного больше, чем тюремных охранников. Тот, кто открыл дверь автомобиля, стянул с головы маску, его физиономия оказалась Солтигу хорошо знакома. Его главный телохранитель. Приятная встреча. И слова-то какие хорошие:

– Господин Президент! Вы свободны. Мы доставим вас в Бету, в безопасное место, откуда организуем ваше обращение к народу. Прошу вас пересесть в бронеход.

– Первым делом, организуйте мне расческу и бритву. А в бронеходе я прятаться не стану. Сделать надо вот что…

Полине нужно было за ночь:

1) окончательно выверить список членов нового правительства, на две трети состоящего из бывших министров Солтига;

2) оповестить депутатов о созыве внеочередной сессии Конгресса, и где посулами, где угрозами, но добиться кворума;

3) выучить сочиненную помощником речь, чтобы триумфально произнести ее утром перед слугами народа;

4) навести на себя марафет, чтобы предстать перед ними не огородным пугалом и не стряпухой только что от плиты;

5) под утро доставят Солтига, уговорить этого большого мальчика, что его игре пришел конец, и ничего ужасного в подобном повороте обстоятельств нет;

6) и, Дева Мария знает, что еще…

Вместо этого она, предупредив, чтобы не беспокоили до четырех утра – будет-де работать всю ночь, спустилась в лифте в подземный гараж, откуда ее, сидящую в белом «Павере», подъемник вознес к служебному выходу. Слегка удивленный часовой отдал ей честь, Полина небрежно ответила. «Забудь», – сказала ему мысленно. Моросил легкий дождь, ночное шоссе серебрилось под фарами. В приемнике громко пищало – радиомаяк в авто Нины слал предательский сигнал, оповещая о местонахождении беглянки. Громкость сигнала не росла – Нина, не взирая на темень, выжимала из своего авто максимум возможного. «Пора», – решила Полина. – «Не бегать же за ней всю ночь».

Тронула тумблер на рулевом колесе, с антенны на крыше полетел радиосигнал. Уловленный датчиком в авто Нины, он заставил сработать реле, выключающее зажигание.

Ты прошла пяток верст по бездорожью и донельзя вымоталась. Раньше такого с тобой не случалось. Распустила себя, потеряла форму… Задыхаясь останавливаешься, брыкаешься, стараясь стряхнуть с босых ног огромные комья налипшей грязи и, наконец, счищаешь их руками. Как от кандалов избавилась. Холодно, рассвет близок, по небу мчатся серые клочья туч, то и дело начинает моросить дождь. Твоя курточка не по погоде, дорогая. Живей двигайся. А ну, давай, пошла!

Цепляешься за шаткий заборчик, под руками крошатся бурые прошлогодние стебли подсолнухов. Встать, дрянь… Шагать. Белеют штукатуркой кривоватые стены домов. Черный Овраг – покинутый хутор. Остов «Небесного стикса» как скелет динозавра. Деревянный дом, второй этаж сильно поврежден. Следы пожара. Пусто. Голо. Скорей туда, подняться наверх. Нет, сначала, отдышаться. Что такое? А… белый «Павер». Полюшка уже здесь.

Отдаленный, все усиливающийся грохот и треск… жуткого вида мотоцикл, оседланный двумя зверского вида девчонками в кожаных куртках, резко останавливается рядом.

– Долго ж вы добирались. Я ждать устала, – говоришь им.

Полина осторожно спускалась по хлипким остаткам лестницы, прижимая к груди маленький саквояж. «Insulo Maora mao» написано на нем. Собственность Хозяйки Острова. Некий драгоценный груз, доставленный подводной лодкой в Тир беглыми эльберовцами. Очевидно, отдан Нине престарелым авантюристом Гаригом уже на борту «НС». Она спрятала его на чердаке между крышей и несущей балкой – глупое укрытие, но среди пожара и смерти ей некогда было найти лучшее. Размышления Полины прервались самым банальным образом – треском обрушившихся под ногами ступенек, но падать было уже невысоко и не больно. Поднявшись на ноги, она встретила насмешливый взгляд Нины. Рядом с ней стояли, в напряженном ожидании еще две женщины, с ног до головы затянутые в кожу, обе вооруженные «Мини-Крамерами».

– Познакомься с Таис и Анной, – сказала Нина. – И давай сюда мою вещь.

Полина отдала ей саквояж и угрюмо проследовала под дулами автоматов к автомобилю. Нина собиралась сесть за руль и Полина горестно заметила:

– Ну уж машина-то – моя.

– Ты устала, я поведу.

Глубинный смысл ее слов был совсем другой. «Ты заигралась, запуталась во власти. Отдай ее мне».

Полина помедлила.

– Скажи мне только, что я тебе сделала? За что… ты меня так ненавидишь?

Нина откровенно удивилась, но Полина перебила готовые сорваться с ее языка оправдания.

– Мне тяжело, трудно, плохо! Того и гляди, все рухнет. А ты подножки подставляешь. Я же встречала Хозяйку! Давно. Она не могла через столько лет остаться все той же пожилой шваброй, а превратилась бы в полную развалину. И что я увидела!? Три слоя штукатурки на морде? Руки в перчатках? Черные очки? Все, чтобы скрыть возраст. Скрыть, что это не старуха, а молодая женщина, играющая старуху. Зачем? Зачем ты это сделала?.. Что вы с Ивом задумали? Почему сеете смуту?

Таис и Анна, повинуясь незаметному знаку Нины, схватили Полину и стали выворачивать ей руки за спину. А Нина назидательно ответила:

– Чужое брать нехорошо, – (Снова потаенный смысл). – Раз. Сейчас поедешь со мной – я вывожу тебя из игры. Два. Так надо, после поймешь. Ты очень упряма, дорогая, и можешь наломать дров. Я никак не ожидала, что взлетишь так высоко. Горжусь тобой. Но, милая, ты неопытна, а я – профессионал.

Внезапно у ног Полины из земли вырвался столб пламени, и обе уголовницы с воплями отшатнулись, обронив автоматы. Полина безжалостно вырубила обеих и вплотную занялась Ниной. Та, в отличие от сообщниц, не вполне поддалась внушению – огонь существовал лишь в воображении Полины, но все же шарахнулась – инстинкты сознательному управлению не поддаются. Полина и ее отправила наземь – отдыхать. Мигом подобрала брошенное оружие, прыгнула в авто и, была такова.

Мельком, в зеркале заднего вида: Нина, корячась, с невероятным трудом встает на четвереньки, виден саквояжик, раньше прикрытый ее телом… Ох-хо-хо… Тайна, покрытая мраком. Что же спрятала там Хозяйка? Полина бешено гнала авто обратно в Майю. Надо успеть. Успеть. Город близко. Впереди на дороге пробка. Что за столпотворение?

Ар Солтиг ехал стоя в открытом автомобиле и утренний ветер трепал его знаменитый чуб. Привлеченные грохотом бронеходов, сбегались любопытные горожане. А над улицей царил, поднятый в специально оборудованной люльке оператор видео, выбирая ракурсы, создающие впечатление многотысячного скопления народа, и стоящий рядом с ним комментатор, умело захлебываясь от восторга, кричал в микрофон:

– Вся Майя, вся наша славная столица вышла сейчас на улицы встречать своего Президента!

05.02.1384 10:30 Ив. Новости

Мыльный пузырь лопнул. Крах мятежа Бруно.

Флот адмирала Геллы, обогнув северную полярную шапку, вошел в территориальные воды Норденка.

– Сам я практически не пью, по меркам среднего эгвальца, – сказал Гелла Солтигу. – Но скупердяйничать не стану. Пусть ваши люди хорошо отдохнут.

– Ловко вы дельце-то обтяпали, – похвалил Солтиг, искоса оглядывая обстановку адмиральской каюты, где принимал его Андрей. Солтига изрядно утомил перелет, но он решил не откладывать переговоры и сразу принял предложение Андрея поговорить наедине. Каков негодяй… какой же талантливый негодяй, этот Гелла! Есть в нем что-то… нестандартное. Даже комплекция – вымахал, верзила, стоять рядом с ним – невыгодная позиция. И в себе он какой-то непонятный, сразу не просчитывается. Кто-то назвал его безумцем – если так, то безумец гениальный.

– Мое условие – автономия Острова под эгидой Эгваль, – ново (и скоро) испеченный адмирал не мешкая, брал быка за рога.

– А вы – его правитель…

– Почему нет? – хладнокровно отвечал Андрей.

– Потому. Такой человек, как вы, обязательно потянет одеяло на себя. Мало нам было Хозяйки…

Солтиг внезапно помрачнел и умолк. Гелла терпеливо ждал.

– …Главковерх. Идет? – внезапно предложил Солтиг.

– Чем это отличается от Верховного координатора? По сути? Учитывая мой скверный, как вы заметили, характер? – съехидничал Андрей.

Все козыри были сейчас у него на руках. Еще один удар и притихшие до поры восточные провинции воспрянут духом. Их умиротворение займет лет десять, и остаток жизни Солтиг потратит на то, чтобы его пиррова победа над Островом не превратилась окончательно в поражение. Андрей это видит и на этом играет. Намекнул, что не исчерпал запасов сверхоружия и без колебаний воспользуется им. Блеф? По прикидкам Солтига у Геллы вполне могло оставаться один-два заряда.

– Вы не поняли. Главковерх Эгваль.

Единственный вариант. Гелла станет заинтересован в укреплении Эгваль.

– Согласен, если пойму, что достанется вам, – улыбнулся Андрей.

– Я не буду занимать никакого официального поста.

Созидатель Эгваль как великой державы. Победитель Острова. До самой смерти Солтиг пребудет высшим авторитетом в обществе и государстве.

Он обменялся с Геллой рукопожатием – кризис успешно разрешен. Только настроение у Солтига было гаже некуда. Не оттого ли, что первым, кого он увидел на борту, был не Андрос Гелла, а та, кого хотел видеть меньше всего? Он тогда вяло поздоровался с ней:

– Приветствую тебя, Глория…

А она усмехнулась сочувственно:

– Не узнал. Никогда не узнавал меня, ни тогда, ни теперь. Вспоминай. Меня зовут Тонка Аркато. Собираешься съездить на Остров? Передай привет нашему бывшему дому…

Он сохранил Северину Тома в должности комиссара Вагнока и эта сухонькая старушонка, (в благодарность, что ли?) вызвалась быть его гидом по «Гнезду Ваги» – неуклюжей формы трехэтажному зданию. Маскировочные сети, скрывавшие его от наблюдения с воздуха, давно были убраны.

Солтиг вполуха слушал ее пояснения.

– …Здесь располагались комнаты наложниц. Вот – моя. Третья налево – Наоми. Желаете посмотреть?

Он вздрогнул.

– Что? А… да…

Пятьдесят лет назад это считалось роскошными покоями, а сейчас сошло бы за номер в гостинице средней степени захудалости. Но… здесь чисто, пыль вытирают регулярно. Халат, небрежно брошенный на спинку кресла – не может быть, чтобы это была ее одежда. Очевидно, подделка под старину. Для создания соответствующего настроения у посетителей. На столе лежит маленькое овальное зеркало в красновато-желтой металлической рамке – тоже имитация? Солтиг осторожно взял его, ощутил в руке полновесную тяжесть золота.

– У Хозяйки остались наследники? В смысле: кровные родственники? – этим вопросом он застал госпожу Северину врасплох.

Она пожевала тонкими, бескровными губами… Сказала нехотя:

– Был сын. Мальчик умер…

– А Хозяйка? Тоже умерла?

Не дожидаясь ответа, резко повернулся и пошел к выходу. Кир Маут умер. Его мать жива. А комиссар Вагнока плетет кружево из правды и лжи, не подозревая, что обмануть Ара Солтига невозможно.

Она догнала его под аркой главного входа, сколько прыти в этих старых костях!

– Я чем-то обидела вас? Простите!

– Это вы меня простите. Я временами – человек со странностями.

Они прошли по запущенному саду, мимо странного надгробия. Кто такая Дениза, кто помнит ее? Солтиг распрощался с Севериной Тома по возможности тепло, она нерешительно спросила:

– Куда вы теперь? Домой в Майю?

– У меня осталось время. Посмотрю Виольский водопад.

– О, там снова есть, на что смотреть, – эхом отозвалась Тома.

При каждом шаге деревянная поверхность моста слабо вибрировала. Он приказал себе не думать о бездне под этими тонкими дощечками. Слева, совсем близко – кипящая Виола и грохочущий водный обрыв, справа – далекая спокойная синь моря. Хлипкий висячий мостик соединяет две высокие скалы, триста метров туда и столько же назад – прогулка для любителей острых ощущений. Короткий путь по сравнению с полной шириной водопада – два километра. Но ему хватило и этого. Ар Солтиг не пройдя ста шагов, понял, какую глупость совершил. Он – властитель Эйкумены, не сможет сделать такой простой вещи: пройтись, не спеша до конца моста, постоять минуту-другую, любуясь бешенством стихии и вернуться. Это – не для него!

С трудом подавил желание встать на четвереньки и ползти обратно. Хорош он будет в глазах приближенных, от сопровождения которых так яростно отказался. Они, растерянные, напуганные его внезапной вспышкой, ждут, не догадываясь о беде, не зная, что надо спешить на помощь. Как насмешливо смотрит в лицо солнце! Как велико расстояние между вертикальными тросами, держащими на весу мост! Один неверный шаг и скользнешь между ними в пропасть. Как мерзок и враждебен ветер, несущий облака водяной пыли. Доски впереди мокры, скользки от влаги. Ар Солтиг застонал и сделал еще один шаг вперед.

Он промок насквозь, продрог, но дошел едва до середины. Ему не превозмочь себя. Не преодолеть… Мост впереди исчезал в водяном тумане, становился призрачным, переставал существовать… Путь в бесконечность. Так выглядит смерть? Надо идти… Впереди показалась смутная фигура. Ветер на время стих, и он смог рассмотреть того, кто ждал его здесь, на краю бездны. Услышал зов:

– Иди ко мне! Это я!

Тело Нины облегала удивительная одежда, отливающая металлическим блеском, но на вид тонкая и мягкая. На правом бедре болтался кургузый пистолет, незнакомой модели… Волосы на голове Нины слиплись, она помотала головой, стряхивая с глаз мокрые пряди. И, кривя губы в жалком подобии улыбки, с каким-то странным отчаянием повторила:

– Это я…

У Солтига потянуло кожу на скулах, так случалось в молодости, когда он был замкнутым и нервным подростком. В такие минуты он мог говорить с трудом, сквозь непроизвольно сжатые зубы. Старая болезнь вернулась? Ладони начали неметь, в них появился зуд, мурашки побежали от кистей рук до локтей. Порыв ветра принес новое облако брызг, накрывшее их обоих, и холодный душ оказался спасением. Еле шевеля языком, Солтиг выдавил:

– Что… вам… от меня нужно … миз Вартан?..

16. ЛЯГУШКА В МОЛОКЕ

Наоми проснулась от резкого приступа дурноты. Подышала ртом, вроде отпустило… И накатило снова. Что с ней? Стены каюты мягко осветились, раз она проснулась, но Малыш не подавал голоса. Опять нашло… О-о-о, хватит! Внезапно уяснила, что корабль с огромной, намного выше обычной, скоростью скользит по измерениям и компенсаторное поле не успевает подстроится. От этого ее и выворачивает наизнанку.

– Ма… лыш… – слабо позвала она и ей послышался его ответ.

– Ульт…

И вселенная объяла ее. Не осталось ничего, кроме инея звезд на черном снегу космоса. И огромной планеты, поделенной океаном и сушей, наподобие символа иньянь. И невидимого кокона силового поля, защищающего ее, Наоми, шокированную и недоумевающую, от всего этого ужаса. Малыш бросил ее?!

Она звала его, кричала и плакала. А планета впереди росла, вспухала чудовищным шаром. Устав отчаиваться, Наоми, затаив дыхание, всматривалась в горящие перед ее лицом цифры – система управления аварийной посадкой принялась выдавать данные. Диаметр планеты – 17825 км, ускорение силы тяжести – 9.52 метра в секунду за секунду… Там было много чего еще: температурный профиль, состав атмосферы… десятичные знаки в числах перевертывались по мере уточнения параметров. Плотность атмосферы – 1.55 стандартной и в ней присутствует кислород – продукт растительной жизни. Там где есть растения, почему бы ни оказаться и животным? Но система выдала вовсе ошеломительный результат. На поверхности суши обнаружены во множестве регулярные образования, идентифицированные, как скопления жилищ. Их размеры и конфигурация аналогичны строениям, извечно возводимым Homo sapiens recent. Другими словами, на планете есть селения и города, такие, какими бы их выстроил современный человек.

Тревожное гудение и желтые всполохи – энергия из кокона уходит быстрее, чем нужно для безопасной посадки. И непонятно, как поступить. У Наоми нет с собой ничего такого, что можно выбросить, существенно уменьшив массу, которую кокон должен бережно донести до поверхности. Времени остается все меньше… Библиотека!

Всхлипывая, она долго следила, как сияющий овоид – отпочковавшийся от кокона сгусток поля уносит бесценное сокровище, доверенное ей Наставником Ватанабо. Сияние росло, вытягивалось огненной полосой, где она оборвется? Под ним суша, но белесый простор океана уже близок… Полоса перестала двигаться и начала медленно меркнуть. «Запомни место, Наоми. И помни, пока жива», – обращение к самой себе, как к постороннему человеку, успокоило. Такому простому и действенному приему ее научил Ватанабо. Она страшно подвела его, не выполнила поручение, но надежда поправить дело сохраняется. А теперь пора позаботиться о себе. Что у тебя осталось, Наоми?

Оказалось, что до слез мало. Универсальный костюм и бластик школьного образца. Насчет выпить и чего-нибудь съесть, так ты, Наоми, собиралась позавтракать на Унионе. А очутилась здесь. И этот оборот вокруг планеты – последний и завершится в море, как ни старайся. Наоми приказала системе варьировать смещение орбиты в поперечной плоскости, и оказалось, что удается попасть на самый краешек клочка суши рядом с огромным (от полюса до полюса) и единственным на планете материком. Торопливо облачилась в метаморф, очень вовремя, на гашение инерции тратились последние капли энергии, кокон истаивал, слышалось шипенье – это внутреннее давление уравнивалось с забортным и у Наоми заложило уши. Вдруг кокон исчез совсем, и Наоми с воплем полетела в темную воду внизу. Дура! Надо было закрыть голову! Волнение на море приличное…

Вынырнула, кашляя и отплевываясь, теперь метаморф укрыл ее голову. Не теряйся, Наоми, ты в безопасности… Позади нее заходило солнце этой системы, впереди должна лежать суша, но ее Наоми не видела. Сейчас! Счастье, что на ней метаморф. Но, не следует бездумно расточать энергию универсального костюма. Успела увидеть впереди черную полоску берега, и ладно. Давай, работай лапками. Несмотря на помощь метаморфа, Наоми выбилась из сил, пока добралась до берега. Долго лежала, отдыхая, а волны позади с грохотом накатывались на берег. От непривычно высокого давления воздуха побаливала голова.

«Если бы меня унесло в открытый океан, хрен бы я долго прожила. Хоть и в метаморфе». Осознание того, что только что избежала смерти, потрясло ее, заставило забыть об усталости. Что толку валяться на морском бережку? Она хочет есть. Еще больше хочет пить. Метаморф – не скафандр с системой жизнеобеспечения и неприкосновенным запасом воды и питательных таблеток. Он – одежда, поддерживающая влаго и воздухообмен и сохраняющее гигиену тела. Еще он – костыль для слабого и усталого.

Солнце уже зашло, когда Наоми включила аграв. Пусть он непомерно жрет энергию, но сейчас без него нельзя. Гляди в оба, Наоми. Гляди вперед. Пока люди не легли спать, в их домах горит свет, так было, так есть, так будет всегда. Человек – дневное животное и боится темноты. Россыпь огней внизу она увидела через полтора часа бреющего беззвучного полета. Ура! Теперь вниз. Когда ноги увязли по щиколотку в мягком, жирном черноземе, она вынуждена была включить форс-режим, так ей было нехорошо. Полночь. Звезды. Степь. Луна… Две луны всходили на горизонте, в их свете Наоми увидела поодаль группу домов. Дотащилась до них, плохо соображая, куда идет. Споткнулась о низкое каменное сооружение, от него пахло водой. Как до нее добраться? Легко сообразила, что это «колодец» – очень похожий на те, какие видела в учебных фильмах по истории Терры. Металлическую емкость надо опустить вниз, разматывая цепь с вала. Она выпила воды сколько смогла, и побрела дальше…

Проснулась не от солнечного света, а от чужого взгляда. Над ней удивленно склонились двое мужчин. По типу, одежде они подходили под категорию «земледельцы», но… Наоми не сразу поняла, что ее в них пугает. Точнее, в одном из них. Он болен? Обыкновенное, загорелое, немного продолговатое лицо выглядит ужасно оттого, что кожа на нем обвисла, испещрена бороздами и складками. Через секунду в ее голове всплыло редко употребляемое слово: agato. Старик. Почему она ожидала чего-то другого? Разве Новые люди – единственные в своем роде? Если, каким-то чудом обнаружилась еще одна обитаемая планета, то ее населяют эфемеры – те, кто рождаются, чтобы прожить совсем короткую жизнь – только успеть завести потомство. Половина этой жизни – постепенное умирание, так называемая старость. И умрешь не по своему желанию, когда получишь от жизни все, что хотел, а когда внезапно откажет полуразрушенный, гниющий заживо организм.

Эфемеры. Она должна их жалеть. Вместо этого Наоми ощутила легкую тошноту. Презрение мешалось в ней с отвращением. «Как можно жить, с сознанием неизбежности смерти? Почему такие вообще живут?» Надо скорее выбираться из этого, наверняка подобного Терре, ужасного места. Только поесть чего-нибудь, восстановить силы. В метаморф встроен субэфирный передатчик и ее просьба о помощи будет принята на Новтере и Унионе в то же мгновение, как она включит аварийную связь. Не надо даже тратить время на знакомство с этими недолюдьми. Она, дура набитая, могла вызвать помощь еще вчера и сейчас не поздно исправить ошибку. Наоми поспешно велела метаморфу установить связь с Кевином Ватанабо. И метаморф ответил: «Signalo anetenden».

Такого не могло быть. Метаморф не портится, в нем никогда ничего не ломается. Он либо работает, либо его можно выбросить. Метаморф Наоми работал. И говорил, что связь установить невозможно, потому что сигнал не проходит сквозь многомерный субэфир. «Anpov se!..» Не может быть…

Совершенно убитая случившимся, Наоми послушно встала и пошла за двумя эфемерами, даже не задумываясь, куда ее ведут, и что ждет ее дальше.

Куры хотят есть, независимо от того, какого ты сама мнения на этот счет. Корову доят вот так… и сесть на скамеечку рядом с ней надо вот здесь. «Еще раз опрокинешь бидон – отобью тебе все руки», – сказала недавно Ханна. Лампа не повиснет в воздухе, если ты отпустишь ее. Стекло тогда разбилось. Страшно подумать, что было бы, если б разлился керосин и, не погас, по счастью, фитиль. Пожар – это страшно, об этом хорошо помнили бока Наоми, по которым прошлась скалка Ханны.

На деле, Ханна вовсе не изверг. Трудолюбивая, приветливая женщина. Приглядись. Лицо у нее полное, щеки округлые, подбородок слегка обвис. Под глазами складочки. В этом увядании есть своеобразная красота, только надо ее понять. Ханна будет становиться все старше… Наоми представила, что это она – Ханна и сердце екнуло. Сколько мне осталось? Лет двадцать? Чтобы легче вжиться в эту мысль, Наоми вообразила, что приговорена к смерти и через двадцать лет за ней придет экзекутор – злая женщина с секирой в руке. Прикажет встать на колени, наклонить голову… А до этого времени надо жить и стараться, чтобы дни не проходили впустую. Родить и вырастить детей, управляться с ними, хозяйством и мужем – ну и бестолочи, эти мужики, Наоми полностью была согласна в этом с Ханной. Может быть, увидеть внуков. И уйти, зная, что после тебя останется новая жизнь, которой дала начало ты.

А пока – жизнь продолжается. И надо учить уму-разуму безграмотную девочку, занесенную в наши места непонятным ветром. Хорошо – соображает она быстро, особенно, если вбивать ей знания через мягкое место. И лентяйка изрядная, не заставишь помои вынести, чтобы не заартачилась…

Наоми улыбнулась своим мыслям. Она постепенно избавлялась от отвращения к эфемерам. С молодыми это легко – они практически ничем не отличаются от ее соплеменников. «Старые»… вот проблема. Они вызывали у нее двойственное чувство – неприязнь и, (странно!) почтение. Наоми недоумевала, пока не вспомнила, как красят Наставники себе волосы в серебристый цвет. Это – окраска под так называемую «седину» – обесцвечивание волос с возрастом, характерное для эфемеров. Значит, врожденный инстинкт уважения к возрасту сохранен и у Новых людей? Не так глубоко переделали свою природу отцы-основатели. Прожитые годы – это накопленный опыт, мудрость. Лишенные внешних проявлений возраста, Новые люди восполняют это искусственно, имитируя проявления «старости». Парадокс, над которым стоит подумать. Наоми отставила ведро в сторону и отошла к давно облюбованному месту у забора, где удобно присесть на глубоко вросший в землю обрубок ствола гории.

– Куды пошла?! – раздался возглас Ханы. – Вот я тебе по горбяге-то дам!

– Когда ты родилась? – спросила Ханна.

Хм, думай Наоми, только недолго. Любой человек в здравом уме знает, как его зовут, и когда он родился.

– 1 января 1305 года…

– Ох, ты! В Новый год тебе – двадцать один. Станешь взрослая девочка.

Наоми научилась хорошо понимать Ханну и знала, что она расспрашивает не из праздного любопытства, а из желания сделать приятное. Ее день рождения будут отмечать наравне с другими членами семьи.

Так и случилось. И было весело, и Наоми расчувствовалась, аж глаза оказались «на мокром месте». Примитивные люди, а как легко об этом забыть. Ханна и Теодор – следы возраста на их лицах больше не пугали Наоми, а молодой Марк – просто загляденье. Очень легко вообразить его своим товарищем по Школе. Как говорил Наставник Ватанабо? «У тебя задатки ментального инженера». Тогда Наоми стал ясен смысл тестов и упражнений, которыми мучили ее последний школьный год. Но Кевин ошибся. Нет у Наоми таланта. Ее глаза встретились с глазами Марка. Он стесняется своего интереса к ней. Сегодня он преодолеет робость и назначит ей свидание. Он хочет ее.

«Не так. Я его хочу».

…Их ночь на свежем воздухе за старой конюшней была не единственной. Они любили друг друга много раз на протяжении года. Однажды Марк полюбопытствовал, откуда ты, Наоми? Издалека – все, что могла она ответить.

– Сеятель поработал на славу. Населенные места разбросаны по всему Миру, – отозвался на ее путаное объяснение Марк.

Так Наоми впервые познакомилась с культом Сеятеля, и ее удивление быстро сменилось восторгом. Первая (неудачная), вековой давности попытка достичь звезд стала хрестоматийным примером – эфемеры не в состоянии решить подобную задачу. Проект «Аванта» бесславно провалился. Одно время были популярны фантазии на тему, какая печальная судьба постигла гигантские корабли-колонии. Теперь Наоми знала, что, по крайней мере, один из них уцелел, странным образом перескочив через пропасть в пространстве, в корне поменявшую вид звездного неба. Сотни, если не тысячи световых лет. В небе Мира (так называлась и планета и ее единственный материк), Наоми не узнавала ни одной знакомой звезды. И… сопоставив известные из учебников даты с летоисчислением Мира, пришла к выводу, что корабль достиг цели на 1225 лет раньше старта!

Подобное возможно в окрестности существенно особой точки ветвления – пространство многомерно и многолистно. Значит, Мир лежит на другом листе, нежели известная тройка обитаемых планет. Мир «Аванты». И Наоми открыла его!

– Ты что, Наоми? Какая-то странная… – удивился Марк.

– Я люблю тебя!

Он лежал на спине, на куче свежей соломы и извернулся, чтобы поймать Наоми в объятья. Вскрикнул:

– Ой, спину потянуло!

– На живот! Смирно лежи! Сейчас я тебя помассирую…

Марк жмурился от удовольствия, пока сильные ладошки Наоми массировали ему поясницу.

– Ты знахарка? Мама рассказывала, ты одним касанием можешь снять головную боль…

И закончил совсем уж неожиданно, для себя, а не для Наоми:

– Выходи за меня замуж!

– Я немного подумаю. Пару дней потерпишь? – спросила Наоми, не прекращая целительских трудов.

А что здесь такого? Только Ультра считают смешение крови с эфемерами чем-то постыдным. (Наоми уже забыла, что год назад подобная мысль и ее привела бы в ужас). Генный фонд надо обогащать. Дети от такого брака сохранят ее, Наоми, качества в скрытой, рецессивной форме. Поэтому, если Наоми родит от Марка сына, и, когда тот станет взрослым, выйдет, в свою очередь, за него замуж, то с вероятностью 50 % от ее второго брака родится Новый человек. Тогда она перестанет быть одинокой в Мире. Правда, сейчас еще рано думать об этом, как рано планировать свое возвышение в здешнем обществе. Останется вопрос отбраковки неудачного потомства – инцест повышает шансы на рождение неполноценных детей. (Но и на появление талантов тоже, заметим про себя. На Новтере все решала пренатальная диагностика, и ущербный ребенок просто не появлялся на свет).

Наоми разобралась уже, что Мир находится на стадии начала промышленной революции – перехода от пара к электричеству. В этом ей сказочно повезло. Окажись она в эпохе, аналогичной, к примеру, древнему Египту, то ждать пришлось бы пять тысяч лет. Воля к жизни иссякнет гораздо раньше. Наоми слыхала на Новтере рассказы о некоем то ли Лазаре, то ли Лазарусе – естественном мутанте, родившемся на Терре в начале 20 века AD, и дожившем до открытия Ренессанса. Выходит, этот рекордсмен уже отдежурил на белом свете не меньше 400 лет и жаждет дальше коптить небо. Если кирпич ему на голову не упадет. Чем дольше живешь, тем выше вероятность пасть жертвой банального несчастного случая.

К счастью, всего через двести лет наука и техника Мира подойдут к созданию гиперпривода. Тогда Наоми сможет покинуть планету, вернуться к друзьям и родным. А Миру останется совсем немного времени, чтобы повторить печальную судьбу Терры. Эфемеры не могут заглядывать так далеко в будущее, как Новые люди. Если Наоми задержится здесь, то ей суждено увидеть взлет и падение цивилизации.

– Так ты подождешь немного? Я не заставлю долго ждать, – повторила Наоми вопрос и получила утвердительный ответ Марка.

Послезавтра ей не пришлось вспомнить о своих словах, потому что она уже была во дворце Ваги.

Властелин Острова словно нарочно, подтверждал один за другим мифы о жестокости и недальновидности эфемеров. Он хотел ее запугать. Хотел ублажить идиотскими побрякушками. Он не подозревал, что живет последний день. И он так разозлил ее, что она, поддерживая «светскую» с ним беседу, с нетерпением ждала, когда его застрелят. За два прошедших года она научилась многому. Монотонный крестьянский труд не помешал вызревать в ней дару, угаданному Наставником. То ли еще будет…

Наоми не смогла взять в толк, что же заставило ее действовать в самый последний момент. Может потому, что это было бы обыкновенное убийство (с ее молчаливым соучастием), а не честная дуэль?..

«Гнездо». Лавирование меж противоречивых интересов его обитателей. Пини – нежданная подруга. Надо побороть чрезмерную привязанность к эфемерке, чтобы, когда она умрет, не тосковать понапрасну. Боло Канопос… и потрясение оттого, что ты «вытащила» образ «Громовержеца» из его головы. Ты видишь, видишь! Не вполне ясно и не всегда, но личную тайну Бренды раскрыла, хотя в остальном эта женщина остается загадкой для тебя. Не беда. Ты уверена в себе. Пусть тебя никогда не найдут – сама выберешься из передряги. Ультра. Это они охотились за Библиотекой. Малыш. Он погиб? Но спас тебя, выбросив недалеко от пригодного для жизни, и, о чудо, населенного мира! Остальное за тобой, Наоми. Можно сложить лапки и утонуть, как лягушка, попавшая в бидон с молоком. А можно бултыхаться, насколько хватит сил, и молоко собьется в масло, надежную опору. Детская сказка, ты – ее героиня. Борись и победишь. Никакая Бренда тебя не остановит… сколько ей остается жить? Максимум тридцать лет, тьфу…

Ужас, когда догадываешься (слишком поздно), что Бренда – твоего поля ягода! Короткая, эфемерская жизнь, но ментальная мощь лучших из Новых людей. Мутация? Сколько сказок ходило на Терре о колдунах, волшебниках и прочих исключительных людях. Наверняка, такие качества возникали у отдельных представителей рода человеческого не раз. Вот и нашла коса на камень – Бренда тебя разгадала. Это явствует из того, что в твоей тюрьме нет сторожей, а замкам и решеткам зубы не заговоришь…

И пропасть, рассекшая дорогу твоей жизни на ДО и ПОСЛЕ…

Надо поспать, хоть немного и уйти отсюда до рассвета. В темной комнате пахнет мышами, слабый свет из коридора пробивается в щель между дверью и полом. Дело сделано, но Гордей оказался прав – пришлось нелегко. Но ты вынослива, рука твоя тверда, а зрение, как у впередсмотрящих на кораблях Ваги, царство ему небесное. Гордей сконструировал удобный приклад к бластику и ты сожгла идиота, грозившего войной Острову. Пришлось установить максимально узкий луч, чтобы поразить цель на таком расстоянии. Дело сделано, теперь домой, домой…

Метаморф на тебе мягок и прозрачен как шелк – ты взяла за правило не тратить его энергию зря. Ворочаешься на тонком матрасе, под ним шершавые доски. Ноет нога в щиколотке – слегка потянула связки. Е-рун-да… Спи. Волны, небо, простор… Степи Эгваль… Бескрайняя, вольная страна… Эгваль – это свобода? Ерунда. Спи… Спи.

Вздрагиваешь, сон улетает. Сейчас выломают дверь. Нащупываешь бластик под плоской, как камбала подушкой, теплая рукоятка ложится в ладонь. Огонь! Огонь! Лиловый луч в темноте кажется очень ярким. Мягко падают два тела. Прочь отсюда. Ты спокойна – научилась быть беспощадной. Не совсем ты – вторая сторона твоей натуры, которую ты пестовала долго и зовешь ее «Миз Хайд». Для остальных она – Хозяйка. Твой щит, твой меч.

Из твоей конуры есть выход на крышу – крутая, скрипучая лесенка. Поднимаешься, быстро толкаешь люк вверх. Снаружи ждет молодой, дерзкий и неопытный гвардеец, рвется тебя схватить, и ты его убьешь. Вот так, мальчик. Он с грохотом катится по крыше, уцепиться не за что, сейчас он свалиться вниз. Прощай.

Как? Юноша все трепыхается? Хрипит, цепляясь за ломкую жесть, она гнется под весом его молодого тела. Он держится на руках – это ненадолго. Смотри, как он сорвется. А спасенье рядом. Ржавый железный крюк торчит из стены рядом с его глупой головой. Достаточно чуть повернуть голову, скосить взгляд, чтобы увидеть. Ну, же дурачок! Ну! Он откликается на твой мысленный зов. Спасен! Ты уносишь ноги раньше, чем к парню возвращается способность соображать. Он жив и ты рада. Чему? Глупо…

…Склон Барьера чем дальше, тем круче. Три дня ты уходила от преследователей и вот, они тебя настигают. Их ведет давешний твой юноша. Не угомонился. Зол. Мечтает захватить тебя живой. Он до сих пор не знает, что имеет дело с женщиной – ты нарочно настроила метаморф на свободную форму. Надоел ты мне, парень. Не обессудь. Прости. Огонь. Полегли все. А он жив, даже серьезно не ранен. Только ушиблен чуток – чтоб не рыпался. Что такое нашло на Хозяйку? Мягка и снисходительна…

…Ты живешь в Гане под именем Эны Вэлли и оправдываешь столь долгое невозвращение на Остров соображениями государственной важности. Ты не хочешь возвращаться? Объяснение даешь себе простое: твоя ноша так тяжела, что необходим, обязателен отдых. Ты в отпуске и никто не смеет тебя попрекнуть – ведь ты так много для них сделала. А для себя? Дни идут – быстрые, по южному теплые, невесомые… Но пора настает и ты отправляешься в Норденк. Меланхолия, стук вагонных колес… Скоро увидишь Левкиппу-Урсулу – она единственная на белом свете, кто знает о тебе все. Ты открылась ей через неделю после ее фантастического пробуждения, устроенного Роном Гаяром. Милый док так и не понял, что ты помогала ему своей, растущей день ото дня ментальной мощью…

Левки быстро освоилась с новой для нее обстановкой, помогла сохранившаяся в ней память Урсулы. Поддержала твои претензии на власть. Однажды вы разговаривали наедине, и Левки встала, прошлась неслышно по комнате, и замерла у тебя за спиной. Ты обернулась стремительно, но Левки стояла неподвижно и хмуро, без тени угрозы…

– Испугалась? – спросила она тебя.

– Что-то чудишь ты, Левки…

– Нет. Просто из одной страшной сказки попала в другую. Конечно, только такая, как ты могла справиться с Брендой.

Снова в ее сознании мелькнул образ стремительного броска, сокрушающего удара, и ты невольно уклонилась от воображаемого нападения.

– Об этом и говорю. Ты видишь лучше, чем Бренда, – резюмировала Левки.

Тогда ты плюнула на «конспирацию» и, как на духу, ей все рассказала. Левки так и не стала твоей близкой подругой, а-ля Пини, но более верного товарища у тебя никогда не было. И она крепко хранит твои секреты, став единственной, кому ты можешь свободно поплакаться в жилетку. Что ты всенепременно и сделаешь в ближайшие дни. А пока ты выходишь из купе поразмять ноги и видишь его…

Одет цивильно, делает вид, что читает газету, а мысли витают далеко-далеко. Как получилось, что в третий раз сошлись ваши пути? Случайность? Или уже протянулась ниточка от сердца к сердцу, и ты следуешь неслышному зову, что исходит от сознания этого молодого и несчастного парня?

Не теряя времени, берешь его в оборот. Смешная история. Хозяйка влюбилась?..

Не красавец. Прямой и честный. А какой классный мужик! Ты довольна.

…А тайная мечта не умирает в тебе. Библиотека. Ты помнишь, ты знаешь, где ее искать! С ее помощью сможешь несколько ускорить техническое развитие Мира. Нелепость, сказал бы Леонид, но это не совсем так. Всегда есть вилка по времени – первый компьютер на Терре мог быть построен в 18 веке – чисто механическая штуковина, но с хранимой на перфокартах программой. Несчастному Беббеджу не дали денег на постройку его машины.

Но ты – Хозяйка, и в сокровищнице твоей не счесть злата, грязного, кровавого… Оно пойдет на правое дело. Ты не пожалеешь грошей на развитие наук – просто здорово, что у тебя есть путеводная нить – история Терры. Скоро, скоро придет время электричества и бензиновых моторов, ты отыщешь и поддержишь безвестных пока изобретателей, пусть с твоей легкой руки быстрее преображается Мир.

И наступит время Ренессанса. Должно наступить! Так называется процедура генетической перестройки организма. Великий дар. Извечная мечта человечества. Ты подаришь Ренессанс этим людям, ты уже не называешь их про себя эфемерами. Пусть это глупо, но временами представляешь себя эдаким Прометеем в юбке. Ох, Наоми, береги свою печенку!..

А в своем мужчине ты не ошиблась. С ним вместе можно своротить горы. Подумать только: прошло каких-то три месяца без одного дня и великое дело сделано. Библиотека найдена, Библиотека здесь!

…Война. Горные люди – воины от Бога. У них культ мужской силы и доблести. Но этот народ не родил ни одного человека, наделенного хоть каплей гражданского мужества. Они панически боятся друг друга: прослыть плохими патриотами, сторонниками Эгваль или, не дай Бог, Острова. А пуль и снарядов они не страшатся. И этот народ необходимо обезвредить до того, как автоматическое оружие расползется по Миру. После этого партизанские войны не выигрываются – дикарь с автоматом практически равен обученному солдату. Помни Терру. А судьба идет навстречу, преподнося уникальное оружие – лихорадку крэг. Гаяр подробно объясняет тебе механизм его действия (как он его понимает). Ох, Рон, как много тебе еще предстоит узнать. Подбрасываешь ему кое-что, вытянутое у Библиотеки, но под видом «старых знаний». Новый штамм готов.

Заодно этим выигрывается время для главного – можно лет на пятьдесят отодвинуть крушение Мира. По элементарным школьным формулам оно выходит гораздо страшнее, чем гибель терранской цивилизации – Мир больше по размерам и ресурсов содержит соответственно. Рост народонаселения будет лавинообразным. Но лихорадка, распространяясь от ареала Народа гор, уменьшит коэффициент рождаемости в Эгваль по меньшей мере вдвое на ближайшие полвека. Великолепное, гениальное решение! В двух следующих поколениях станет велика доля пожилых людей, что должно вызвать интересные изменения в культуре и традициях.

…Господи… Нат болен, умирает. Ты проводишь дни у его постели, кляня себя за непредусмотрительность – Нат не вакцинирован. И он не принадлежит, к несчастью, к числу имеющих природный иммунитет к крэгу. Но, кризис миновал, Нат идет на поправку – ты рада. Вдвоем с ним ты одолеешь избранный путь…

…Как больно слышать его злые, гневные слова. Как трудно объяснить ему, эфемеру (проклятое слово!), мотив твоих действий. Как заставить понять себя! Ты собираешься вложить в его глупую башку свои заботы, свои опасения за судьбу Мира… Ваши сознания соприкасаются…

Как ты могла?!.. Как смогла позабыть, что жизнь эфемера настолько коротка, что возможность оставить после себя потомство является ее главнейшим стимулом! Ты отняла его у миллионов людей – вот наглядное доказательство, что ты мыслишь не так как они. Ты смотришь на Ната, видишь себя его глазами, и в тебя входит его нечеловеческий ужас. «Прекрати! Я не хочу! Перестань думать об этом, Нат! Мне больно!!!»

Он не убил тебя, хотя ты это заслужила.

…Одна. Одна навсегда. Притворяешься, что муж у тебя был – ты же помнишь Леонида? Краткая близость с кем-нибудь незначительным – утешение не для души, а для тела… В народе поговаривают, что Хозяйка любит одеваться по простому и ходить не узнанной. О, да, ты и в Эгваль побывала трижды… но возвращалась. Ты всегда возвращаешься.

…Очередная война с Эгваль. Они не помнят благодеяний, а ты столько сил положила на исправление своей страшной ошибки. Зато теперь ты вмазала им хорошо, да только твой бывший мужчина принял командование полуразбитыми армиями и свел дело к ничьей. Пусть. Ты давно забросила идиотские планы – придумать такое могла лишь вчерашняя школьница. Но Ренессанс остается твоей последней надеждой и тем горше разочарование. Великая жертва – действительно ужасная жертва.

Неожиданно Григ Децим решился признаться тебе в любви. Твоя ошибка: впустила его в узкий круг доверенных, но не обработала должным образом его ум. Он понял, что ты – не как все, но его это не пугает.

– Григорий, милый, – говоришь зрелому мужчине, не тому безусому юноше, каким впервые его узнала. – Пожалейте меня! Если меня как-нибудь не убьют, то вы состаритесь на моих глазах, а я… Останусь горевать по вас. Моя ноша и так слишком тяжела.

Он по настоящему благороден. Больше вы не встречаетесь, а контакты поддерживаете лишь письменно или по видео. Уйдя в отставку с поста Главного Советника, он принимает твое предложение стать послом Острова в Эгваль. Тебя он не выдаст. Да и не придет никому в голову спрашивать его про такое. Для народа ты гримируешься, издали имитация почтенного возраста выглядит убедительной, да и вблизи тоже. Не торопишься удалять стершиеся от времени передние зубы, хотя пора – пусть бы выросли новые. Как обманулась Полина! Жаль, нельзя посмеяться с нею вдвоем над твоим маскарадом.

Годы идут и пора уходить. Твоя четвертая вылазка в Эгваль не похожа на предыдущие. Ты – снова молода! Не пожилая правительница, скрывающая следы старости под неприлично обильным макияжем, а молодая, взбалмошная жительница Майи. Избавлена от необходимости таиться. Сбросила с плеч бремя абсолютного судьи – не нужно больше никого ни карать, ни миловать. Живешь в свое удовольствие, а судьба опять возносит тебя все выше, но совсем в другом качестве. Люди тебя полюбили, и такая слава греет тебя гораздо больше.

Не сразу приходишь к дерзкому замыслу: рассказать о себе – прежней. Талант Ива, плюс твои деньги с тайных счетов и… прощальный поклон Хозяйки… сыгравшей в фильме-откровении саму себя! Тебе это дается нелегко – нельзя шутить с памятью, что забыто – забыто не зря. Внезапно оживают тяжкие воспоминания, и ты – готовая кандидатка в дурдом. Обошлось. Ты издавна умеешь справляться с собой, спасибо вам за науку, Наставник Ватанабо… Но горечь осталась – тот, для кого рискнув своей психикой, воссоздала частичку былого, ему когда-то драгоценного, лишь подтвердил необратимость Великой жертвы.

И последняя твоя ошибка из множества, расставленных, как вехи на «Светлом пути». Нельзя было поддаваться искушению! Возвращаться на Остров, чтобы Хозяйка смогла погромче хлопнуть дверью, вводящей ее в Историю. Останься ты в Эгваль и мудрый Валентин, не понукаемый ложными стремлениями Хозяйки, нашел бы приемлемый компромисс. Тихо и спокойно сдал бы Остров, без крови, жертв и разрушений. Но Хозяйка вернулась,… принеся с собой горечь поражения и ужас катастрофы. Всегда, когда ты полагалась на техническое совершенство оружия, ты терпела неудачу. Вереница провалов началась с «Громовержца».

В своем последнем убежище продолжаешь играть обе роли: стоящей одной ногой в могиле Хозяйки и ее молодой пленницы. Это нетрудно при твоих ментальных способностях. В последний свой день ты медитируешь. «Усни же, миз Хайд! Я придумала тебя и, за годы, что мы были вместе, сроднилась с тобой. Моя сестра, мое второе «я», отвергаю тебя – усни навсегда!»

Документы, уличающие Хозяйку в многочисленных преступлениях, свалены в кучу и пересыпаны термитным порошком. Несколько высших офицеров, не вынеся позора поражения и капитуляции, покончили с собой, их трупы помещены там же. Ты внушила тем, кто еще остается с тобой, что также решила умереть, остаться на обреченном этаже подземного убежища, но милостиво освобождаешь пленницу. И поручаешь ей донести до Мира образ молодой Хозяйки! В какую только чушь не поверят отчаявшиеся люди…

Задумано, сделано. Взрыв уничтожает следы, и ты, мрачно усмехаясь про себя, воображаешь, что хоть в этом утерла нос надменному победителю. Накося, выкуси! Ищи ветра в поле, гадай, куда подевалась Хозяйка. О-о-о, если б ты знала, кто тебя ждет! Если б ты знала!

…Но все позади. Ты – Наоми, Эна, Нина… завершаешь свой путь здесь, на мосту над Виольским водопадом. Он снова жив, как жив человек, медленно идущий сейчас к тебе. С каким трудом ты удерживаешься, чтобы не броситься ему навстречу. «Иди ко мне! Иди!» Здесь и сейчас вновь крепко стянутся концы разорванных лет!

– Лево, Кизим! Бери лево! – крикнула рулевому коренастая и плосколицая Аша Солтиг.

Хлопнул парус и фелюга, едва не черпнув бортом воду, легла на другой галс.

– Вот он! – завопил Буг, тыча кривым пальцем туда, где в пенных бурунах всплыл предмет, похожий на выкрашенный желтым буй.

Железный бочонок с приклепанными по бокам ручками, чтобы легче зацепить и поднять на борт. Орха! Орха! Полугодовой заработок экипажа из пяти человек. Брошенный в Виолу в установленном месте (при отсутствии ветра), контейнер всплывает у подножья водопада всегда в одной и той же точке. Так просто и бесхитростно переправляют орху из Вагнока в Гану.

Аша короткими, точными указаниями направляла рулевого. Вдруг голос ее дрогнул.

– Право чуть!

– Ты что, Аша?! – взвыли трое, в то время, как Кизим молча выполнил приказ шкипера, и только потом удивленно поднял брови.

– А-а! Жмурик! Зачем он тебе?

Аша молча перевесилась через борт и вытащила из воды за длинные волосы утонувшего мальчика. Купался в опасной близости от водопада, наверно… Решительно перевернула его, держа за ноги на весу, изо рта и носа пацаненка хлынула вода.

Бочку с орхой тоже выловили, никуда она не делась. Мальчишку откачали, всю дорогу до Ганы он был тих и молчалив. Сдавши его с рук на руки своей старенькой маме, Аша сказала:

– Вернусь из следующего рейса, последнего – воспитаю. Тебе внука, себе сына и не попрекай меня бездетностью.

Ей не пришлось воспитать найденыша, как не пришлось вернуться из, вправду, последнего для нее рейса. Ее фелюга была потоплена патрульным катером Хозяйки – «Королева орхи» ревностно оберегала свое добро – из пятерых человек экипажа не спасся никто.

Ариэль Солтиг рядом с тобой. Его великолепная прическа разрушена ветром и влагой и уже не скрывает большой родинки над правой бровью. Она совсем его не портит. И он узнал тебя! Он из тех, кто способен верить в невероятное.

– Что… вам… от меня нужно… миз Вартан?

Вас обоих окутывает облако искрящихся водяных брызг.

– Я хочу… чтобы мы обращались друг к другу на ты… Кир…

17. ВЕРНИ МОЮ ЖИЗНЬ!

Ничем непримечательная, светловолосая девчонка, одетая по-дорожному – сейчас в Гане много людей без роду и племени – оставила белый, но с серыми разводами пыли «Павер» на платной стоянке у гостиницы. Поужинала в ресторанчике, выпила стакан вина и поднялась в снятый на сутки номер. Спать было рано – включила видео.

Ар Солтиг назначил А. Геллу на высший военный пост в государстве, сам же посетил с визитом Магистрат и Остров. Из неофициального источника: Солтига видели в обществе известной особы – миз Вандерхузе. Бизнес-новости: для укрепления экономики увеличен на полпроцента подоходный налог. Внимание, важное сообщение.

«…Рост выше среднего. Лицо овальное, волосы светлые, коротко подстриженные с пробором посередине. Глаза серые. Одета, скорее всего, мобильно: в куртку, брюки и спортивные ботинки, из вещей предпочитает заплечную сумку. Будьте осторожны, вероятно, она вооружена…»

Фото: фас, профиль, три четверти – очень похоже. Любуйтесь. Государственная преступница номер один. Злоумышляла против законно избранного Президента. Ловите – награда гарантирована. Ее бегство оказалось бессмысленным. Или нет? Сосредоточься, и увидишь хитросплетения событий, текущих и будущих… Надо им следовать. «Я умею и ЭТО! Ну же, кривая дорожка, вывези меня!» Полина закрыла глаза, расслабилась. И страшная тоска навалилась на нее. Видение – исчезло.

К чести Полины, она не впала в отчаяние, не расхныкалась глупо. «Я ужасно устала, напереживалась. Вот и все. Это – как резь в натруженных глазах. Не надо ни о чем тревожиться сейчас». Незаметно задремала и, очнувшись среди ночи, удовлетворенно усмехнулась. Достаточно отдохнуть и – все в порядке. Ее ищут, но пока не нашли. Въезд-выезд в город перекрыт, они знают, что Полина в Гане. Мышеловка захлопнулась. Но это не беспокоило Полину, главное, она снова видит.

Полина спала в номере почти весь день, уверенная, что на время ее оставили в покое. Потасовка случится ближе к вечеру, когда выяснят, где она остановилась. Бежать ей некуда. В четыре пополудни встала, позвонила и заказала чаю.

– Меня никто не спрашивал, спросила горничную, принесшую поднос с дымящейся чашкой.

– Нет-нет, миз…

Девушка ушла, а Полина неторопливо отсчитывала в уме оставшиеся ей секунды. Оба «Мини-Крамера» положила на стол. «Верно, сволочи – я не с пустыми руками». Последний глоток… Звякнула ложечка в пустом стакане…

И миг настал! Когда упала выбитая согласным ударом крепких тел дверь, Полина хладнокровно расстреляла незваных гостей, не потратив зря пули. Затем настал черед следовавших за ними: их, прячущихся у лестницы, увидела она открывшимся внутренним зрением. Стреляя с обеих рук, Полина с легкостью расчистила себе дорогу. Непринужденной, почти танцующей походкой сошла вниз и ни одна ступенька не скрипнула под ее ногами. Встретила безумный взгляд горничной, что четверть часа назад подавала ей чай. Сказала мягко:

– Нехорошо предавать, девушка. Шестерка из тебя фуфловая – когда брешешь, трясешься вся. Больно не сделаю, не бойся.

Подняла автомат, готовясь лишь припугнуть оцепеневшую от смертного ужаса девчонку, как вдруг в мозгу опустился темный занавес – виденье пропало снова. Полине захотелось завыть от тоски и горя.

В ушах засвербело от пронзительного визга. Решив, что приговорена к смерти, девушка, уловив мгновенную заминку Полины, бросилась на нее, вцепилась ногтями в лицо. Ошеломленная неожиданным натиском, Полина выронила из левой руки автомат, а вторым неловко отмахнулась, словно дубинкой. В глазах неожиданно потемнело, она растерянно повернулась («Что со мной?!») и окончательно утратила ориентацию. Какое-то время она дралась врукопашную, отшвыривая от себя невесть откуда взявшихся новых врагов, потом, стоя на коленях, пыталась сбросить с плеч навалившееся чье-то тело… «Надо было сразу делать ноги отсюда…» – мысль погасла вместе с сознанием.

Очнулась быстро, судя по тому, что царапина на щеке еще кровоточила. Ошеломленно огляделась: она что, уложила всех?! А где тот, кто ее схватил? Лежит оглоушенный, а девчонка-горничная стоит у стены со шваброй в руке…

– Не разберусь я в твоих предпочтениях… – Полина аккуратно встала на четвереньки, а потом и на ноги. – Не того уложила, подруга. В меня целилась?

И вдруг сообразила, что виденье снова с ней. И вся ее сила тоже. В горячке боя она пожелала себе помощи и помощь пришла.

– Брось дубье! И вытри от своих пальчиков! Все сотворила я, так и скажешь. И не якшайся с полицией, дивидендов с этого – шиш.

Белый свой «Павер» Полина забирать со стоянки не стала – он выдавал ее с головой – вся полиция Ганы смотрит, кто заявится к авто за номером XWZ-707. А на своих двоих далеко не уйти. Разве что поможет надвигающаяся ночь. Полина изо всех сил старалась шагать неторопливо, не сторонясь прохожих. Главное не зацепиться ни с кем «зрачком о зрачок». Возбуждение схватки улеглось и нервы начинали сдавать. Одета она неброско, но сейчас эта маскировка не поможет. Услышать вопль: «Вот она!!! Держи!!», – Полина ожидала каждую секунду.

Широко огибая угол, свернула в темный переулок и чуть не столкнулась с пожилым мужчиной. Он охнул от неожиданности, когда в свете уличного фонаря Полина предстала перед ним во всей красе и точно отвечающая описанию.

– Забудь! – прошипела яростно, и, вспыхнувшее в его глазах узнавание погасло, сменившись равнодушием.

– Извиняюсь… – буркнул недовольно и зашагал дальше.

А Полина, утеряв остатки самообладание, бросилась прочь, в глубину узкой улицы, туда, где фонари не горели, где ждала ее тьма. В ней затравленный зверь ищет спасения. Но путей к спасению Полина не находила. Услужливые ганские власти выдадут ее всенепременно, их полиция работает заодно с эгвальской. Кварталы окрест – оцеплены, внутреннее зрение не обманывало. Им даже не надо торопиться, с наступлением утра они прочешут все подряд и возьмут ее голыми руками.

«…Полина Ждан чрезвычайно опасна. Не вступайте с ней в переговоры, не встречайтесь взглядом – она обладает даром мгновенного гипноза. Немедля применяйте паралитические заряды или усыпляющий газ, если задержание происходит в помещении. Учтите, бывший директор ОСС Полина Ждан владеет информацией исключительной государственной важности. КАТЕГОРИЧЕСКОЕ ТРЕБОВАНИЕ: ВЗЯТЬ ЕЕ ЖИВОЙ!»

Стало совсем темно. Ночное небо укутали черные тучи, в воздухе запахло сыростью. Полина почувствовала, насколько устала. Лечь бы и умереть. Найдут бездыханное тело, с притворной скорбью покачают головами: жалкий финал для почти властелина Мира! «Я могла им быть. Волной вынесло наверх, и, раз я не удержалась, утопило с головой. А я все барахтаюсь…»

Она ударилась грудью о металлическую ограду и медленно побрела вдоль нее, в поисках входа. Вот он. Калитка не охраняется, несмазанные петли тягуче скрипят… Затаив дыхание, Полина проскользнула внутрь. Темные высоченные силуэты деревьев, шум листвы в вышине. Парк? Облака наверху подсветились серебром – это сияла над ними Минна. В слабом призрачном свете Полина увидела, что очутилась на старом кладбище Ганы.

Позади послышался и внезапно смолк шум мотора. Всхлипывая от отчаяния и злости, Полина нащупала в поясе плоский металлический брусочек. «Пистолет последнего шанса». Два заряда. Кого-то еще успокоит навеки. Но, нет,… так она не успеет. Первый же выстрел – себе. Она брела меж смутно виднеющихся надгробий, сжав в ладони жалкое оружие, и вдруг больно споткнулась обо что-то твердое. Неуклюже упала на ворох прелой листвы. Пошарила вокруг себя, снова натолкнувшись на помешавший ей предмет. Маленькая мотыжка, ею выпалывали траву вокруг надгробного камня – кто-то ухаживал за старой, забытой могилой… Кто-то хранил верность памяти ушедшего из Мира. «Меня не вспомнит никто…»

Предохранителя у пистолета не было, нужно лишь сильно надавить курок и Полина стала разминать ослабевшие пальцы. За шевелящейся листвой подмигивала оранжевым нахальным глазом встающая Обо. Колеблющийся луч упал на каменное надгробие, и Полина увидела портрет, вытравленный черным, на квадрате нержавеющей стали. Приблизила лицо почти вплотную, стараясь разглядеть облик умершего. Женщина. Округлое, довольно приятное лицо, короткие волосы. Полину обдало холодом. Если оставить в стороне то, что особа на портрете выглядела старше нее, Полины и несколько склонной к полноте… В остальном она была копией ее, нынешней! Усталая, глубоко укрывшая в себе давние страдание и скорбь. Человек, под конец жизни разочаровавшийся в избранном пути.

Используя, как скребок, свой пистолетик, Полина постаралась очистить портрет от присохшей внизу грязи и прочесть имя. Неужели это правда и чародеи из ГИН могут вызвать к жизни мертвого? Неужели там, в могиле лежит она, Полина, а по земле бродит лишенный души ее призрак?! «Бренда Ал…»

Внезапный порыв ветра… портрет осветился, и страшные глаза женщины по имени Бренда обожгли Полину, пронзили мозг, проникли в потаенные глубины ее личности. Со сдавленным воплем Полина попыталась встать, ноги не держали ее. Запрокинула, сжимая руками, голову… Серебряные облака, обрамленные черными верхушками деревьев, закружились вокруг нее в бешеном хороводе, и Полина поняла, что сходит с ума. Эти секунды последние, когда она помнит и осознает себя. Жалобно скуля, она скорчилась у надгробия… Затихла и без чувств медленно повалилась на бок.

Пини вздохнула с досадой – проспала. Уже час, как надо бы встать – вон, как солнце светит в окно. Новая наложница отца – девушка строптивая, но очень приятная. И она спасла отца! Он, конечно, не подает вида, что признателен… Но то, что он препоручил Наоми (странноватое имечко!) ее, Пини, заботам – говорит о многом.

Быстро встала, потягиваясь, зарядку делать некогда. Как-то не по себе… Она не надралась вчера, случайно? На радостях… Нет, голова не болит. Странное чувство усилилось, когда стала одеваться. Новое платье! И обувь. Подарочек отца? Сюрприз? И какой странный фасон! Впрочем, ей идет. И, тоже загадка: одевать его привычно, словно носила раньше. С туфлями та же история. Пройдясь по комнате, Пини решила, что и обувка ей нравится. Повернулась к двери и только тут обнаружила, что не знает, куда идти.

Большая, светлая комната, где она проспала всю ночь и часть утра – ей совершенно незнакома. Она чем-то неуловимо напоминает ее прежнюю, но и только. Потолок выше, окна больше, обстановочка… М-м-да. Шикарная. Картина над дверями изображает вид на Большую бухту из Гнезда. Но она сейчас не в Гнезде! Повернулась, бросилась к окну. Ох ты ж!

Никогда не видела она таких огромных зданий! У нее кружилась голова, пока она считала этажи. …Девяносто пять, девяносто шесть. Сама она находилась, по всему видно, на этаже где-то пятидесятом. Теперь ясно: она все еще спит. Возможно,… попробовала орхи, дура. Голубеющий вдали изгиб Тонкого мыса показался спасительной соломинкой. Если бред, то бред систематический, в нем есть что-то от правды. Она видит Вагнок, но причудливо измененный.

Пини отвернулась от устрашающего вида и глубоко подышала, чтоб успокоиться.

– Я – Картиг Пенелопа, двадцати одного года. Позавчера негодяй Арни устроил на моего отца Вагариуса – Хозяина Острова, покушение, счастливо предотвращенное… – сказала вслух, немного пугаясь своего дрожащего голоса. – Я – совершенно нормальная. Сейчас закрою глаза, открою их снова и проснусь.

Старательно проделала эту манипуляцию. Ужас не исчез. Беспомощно развела руками, собираясь заплакать.

Дверь распахнулась. На пороге стоял очень старый человек, одетый в черное, с землистым лицом и ввалившимися глазами. Пожевал бескровными губами, присасывая искусственную челюсть. Наконец сказал:

– Не стоит волноваться. Рассудок ваш в порядке. А легкая дезориентация вскоре пройдет. Скажите мне: помните ли, что болели?

Пини вздрогнула.

– Да! Теперь да. Я, что орхой увлеклась?

Старец скупо улыбнулся.

– Отнюдь. Вы благоразумная молодая женщина. Следуйте за мной.

– З-зачем?..

Он усмехнулся, оценивающе разглядывая Пини.

– Вы же хотите получить ответы на ваши вопросы?

Лифт, движущийся не только вниз, но и горизонтально. Коридор с высоким узорным потолком. Приемная. За ней вторая. Третья. Молодые мужчины в красивых мундирах, такие же эффектные женщины. Одна из них спросила другую:

– Как там наша жабочка?

– Дуется.

– Уже лучше. Вчера так рвала и метала. Ничего, закон этот подправят и снова предложат Госсовету. А там и сама докумекает, что лучше…

Главная, (Пини ясно осознала это), дверь медленно отошла в сторону. Спутник Пини легонько подтолкнул ее в спину.

Кабинет правителя. Средоточие власти. Обитель высшей мудрости… И т. д. и т. п. и пр. и пр. А вот и он сам. Вернее, она. Смотрит на Пини, кажется, вот-вот улыбнется. Нарочито скромные жакет и блузка, ни одного украшения, кроме золотых часов, почему-то на правом запястье. Немного смущена, то и дело поправляет и без того хорошо уложенные темные волосы… У Пини отлегло от сердца. Наконец-то знакомое лицо!

– Наоми!? Ты что здесь делаешь? Где отец?..

Она подошла к Пини, обняла, усадила на диван.

– Хорошая моя. Радость моя. Любимая моя, не бойся. Рядом я, рядом доктор Гаяр.

«Этот ужасный старик», – подумала Пини.

– Что со мной, Наоми? Что творится вокруг? Этот маскарад… – у нее запершило в горле.

– Пини, родненькая… Все хорошо. Я не надеялась, теперь сознаюсь, на удачу. Но все обошлось.

– Что обошлось? – шепотом переспросила Пини.

Наоми сдвинула брови.

– Я не собираюсь тебя мучить. Слушай меня: сейчас не двадцать седьмой год, а пятьдесят девятый.

– Что?! – Пини показалось, что она теряет сознание, но напрасно она ждала – беспамятство не наступило.

– Тысяча триста пятьдесят девятый. 8 апреля.

Она крепко обнимала Пини, гладила ее волосы, от нее исходило спокойствие, но… несколько нарочитое, словно Наоми сама боялась чего-то.

– Летаргия… – пробормотала Пини. – Так вот чем я заболела. Проспала свою жизнь. Отец умер?.. Когда?

– Тридцать два года назад. В том году, когда мы с тобой встретились. Не от рук убийц, не волнуйся…

Пини овладело отчаяние.

– Теперь мне лучше умереть. Я все равно состарюсь через год, так бывает со всеми, кто… Сколько мне сейчас? Пятьдесят три? Целая жизнь прошла мимо…

Она осеклась. Уставилась на Наоми, внезапно сообразив, в чем странность. Закричала:

– Ты врешь!

– Милая моя, – Наоми заговорила строго и отчужденно. – Я знаю, что ты скажешь.

– Лжешь! Я спала столько лет! Мир переменился! А ты – молода… как я…

– Да, Пини. Да. Я молода, мне пятьдесят четыре – все еще юность для Новых людей. А ты увяла. От неудачного брака с Арни у тебя детей не было, второй был… счастливым, насколько можно говорить о семейном счастье. Затем твоя короткая жизнь прошла свой пик и ты начала стариться… Но я все поправила. Цени.

– Что… Предатель Арни – мой муж?!

– Какой он предатель… Про их мелочные разборки с Вагой никто сейчас не помнит.

Пини бросило в жар.

– Хорошо. Пусть. Почему я ничего не помню? Почему вот тут… – она постучала себя костяшками пальцев по лбу. – Почему ничего не осталось? У меня были дети? Потом?

– Сын, – нехотя ответила Наоми.

– Где он? Сколько ему лет?

– Погиб в пятьдесят шестом. В войне с Эгваль. Командовал взводом. Девятнадцать лет. Никакого значения это теперь не имеет – ты никогда не вспомнишь свою первую жизнь.

– Почему же? – с яростным спокойствием спросила Пини. – Это что – предосторожность? Чтобы я не предъявила счет?

– Счет? – Наоми недоуменно подняла брови. – За что?

– Поправь меня, пожалуйста, если путаю, но четвертый десяток лет с Островом управляешься ты? Как тебя кличут? Хозяйка Острова?

– Угадала, – скривилась Наоми. – Кому-то ж надо ваши авгиевы конюшни разгребать.

– Ты составляешь нелепые комбинации: я и Арни. Кто-то еще с кем-то, не знаю. Знаю – ты воюешь с Эгваль. На кой черт? Много ли радости оттого, что ты нами правишь? За глаза тебя называют жабой.

– Правитель всегда тот, кого народ терпит, – отрезала Наоми. – Что до тебя, так ты давно от меня не в восторге. А память к тебе не вернется не по моему коварному умыслу, а потому что процедура ренессанса восстанавливает все клетки организма, в том числе нервные. Иногда остаются отрывочные воспоминания детства и юности. Чудо, что меня вспомнила. И хватит на меня пыхать. Ты сама согласилась. Смотри.

В большом зеркале на стене Пини увидела изображение кабинета, в котором сейчас находилась. Но картина не повторяла происходящее сейчас.

– Запись. Годом раньше, – пояснила Наоми.

Кто эта обрюзгшая пожилая женщина? Пини услышала в чужом голосе свои интонации и догадалась, что слышит себя со стороны.

– «Светлого пути, вашвысочество…»

– «Очень рада, что ты зашла ко мне, Пини»

– «Хозяйке не отказывают. Я повинуюсь, как все».

– «Спасибо. Рада тебя видеть и слышать».

Неловкое молчание.

– «Ты не говорила со мной двадцать лет, Пини… Но все же простила».

– «Дьявол просит прощения… Это что-то новое».

«Могла бы полегче на поворотах», – Пини никак не могла отождествить ту женщину с собой.

А Наоми на экране терпеливо снесла грубость, только заметила кротко:

– «Я кажусь железной. Несгибаемой. Но мне больно оттого, что ты так со мной разговариваешь».

– «Посмотри на меня. Посмотри на себя. Посмотри на нас обеих. Нужны ли еще доказательства, что ты – не человек? Нужно ли напоминать, как обращаешься ты с нами? Как со скотом. Помнишь ли, как презирала меня, когда я убивалась по Киру?»

– «Прекрати. Умоляю. Наполовину это твои фантазии. На самом деле ты давно не помнишь Кира, остался лишь смутный отголосок в памяти. И тот вытесняют другие заботы. Тебя утешит, если я скажу, что эта память меня мучит? Что я думаю о нем, как о живом. Пытаюсь представить, как он сейчас выглядит. Воображаю его своим помощником, он весь в делах, вечно в отъезде… Я и в ту несчастную экспедицию к центру Мира отправлялась затем, чтобы окончательно не свихнуться».

– Довольно! – закричала настоящая, не экранная Пини. – Не надо! Убери!

Чудо-зеркало погасло.

– Хватит, – Пини трясло. – Ты уговорила ее, меня то есть… Начать с начала. Она… я знала, что так будет? Ты знала?

– Я не вдавалась в ненужные детали… Но намекнула. Великая жертва – есть Великая жертва и ничего тут не поделаешь.

– Кто такой Кир?

Глаза Наоми заледенели.

– Никто.

– Зачем ты это затеяла? Она тебя ненавидела. И ты ее попросту убила. Подумать, так все ясно: ее больше нет. Той меня больше нет.

Наоми хотела что-то сказать, но передумала. Махнула досадливо рукой: иди мол, не надоедай.

Доктор Гаяр проводил ее обратно.

– Вам придется пробыть в восстановительном центре, еще две недели. Вы замечательно быстро идете на поправку – эффективность метода потрясающая. А пока, с вашего разрешения, я вас оставлю.

Он откланялся, и Пини подумала, что его учтивость должна казаться старомодной. «Всем, кроме меня, я ведь сама – реликт». Принесли обед, Пини уныло ковыряла жаркое, косясь на вид за окном. Он уже не казался ей страшным, лишь чуждым. «Это все – не мое».

Как жить, чем заняться? Наоми не оставит ее своей заботой, станет пестовать, как дитя, лепить из нее ту Пини, какую всегда хотела видеть рядом с собой. «Вчера я говорила о ней с отцом. Вчера – тридцать два года тому назад. КОГДА ЖЕ Я ПРОСНУСЬ, МАРИЯ ДЕВА!» Окна в ее комнате не открывались, но воздух был свежим – тихо шумя, работало какое-то устройство. «Раньше я знала, как оно называется».

Пини вышла в коридор. В дальнем конце дежурный пост – больную спросят, чего ей приспичило и проводят обратно. Ближний конец коридора заканчивается тупиком с окном, видом на тот же циклопический городской пейзаж. Пини подошла, оперлась о подоконник. Толстое стекло холодило лоб. Оно небьющееся, факт. Вот этот рычаг справа должен его открыть… Заело, черт… Знать, и в светлом будущем Хозяйки полно разных мелких неполадок. Нажала сильнее, алюминиевая рама стала медленно поворачиваться. Пини вдохнула воздух – теплый и слегка терпкий. Живой, пахнет морем… Сейчас она проснется. И стала взбираться на подоконник.

Ее схватили грубо и больно. Она отбивалась, не видя, не глядя. Звенел сигнал тревоги, к ней бежали еще люди. Потом ее тащили куда-то, и вдруг она увидела Наоми. Увидела ее страх, теперь явный, открытый, как то окно, в которое она хотела выброситься. И закричала отчаянно, отталкивая от себя чьи-то руки:

– Верни все! ВЕРНИ МОЮ ЖИЗНЬ!

…Марлевая маска на лице не давала видеть окружающее. Снять ее она не могла: руки и ноги пристегнуты ремнями к столу, на который ее уложили. Слышен шум насоса, подкачивающего наркотическую смесь. Пини радовалась, что скоро умрет. Эксперимент доктора Гаяра не удался. В ушах шумело, и странным эхом отдавались два голоса.

– Вот, что вас ждет, Рон. Итог еще ужасней, чем в первый раз.

– Плохая подготовка пациента. Я имею в виду психологическую. Физическое состояние – прекрасное. Очень обнадеживает.

– Она неизбежно повторит попытку. Я вижу.

– Курс лечения транквилизаторами…

– И – готовое растение. Нет.

– Вы очень рискуете. Ею.

– Возможно. Может быть. Остаточная память – корень ее страданий.

– И вы его вырвете?

– В Школе меня готовили на ментального инженера. А такой практики, как здесь… По этой части я теперь Бренду за пояс заткнула бы. Но… Рон… Я считала Великую жертву абстракцией,… пока не увидала воочию. Проект провалился. Моя боль, страсть, самая безумная мечта. Ваше дело, на которое вы убили четверть века. Мы попыталась ухватить прошлое за хвост, но оказалось, что в него возвращаются только мыслью.

Сознание Пини затуманилось. «Я скоро усну, потом проснусь. Я не проснусь никогда». Издалека послышались слова Гаяра:

– Не разделяю вашего трагизма. А для… нашей подопечной придется тщательно спланировать новую жизнь…

И ответ Наоми:

– Жизнь ей устрою веселую. Поймите: отец, а еще пуще, матушка, слишком долго подавляли ее волю… А у нее уникальные задатки, что не удивительно, при кровном родстве родителей. Она всегда видела, когда я лукавлю. Теперь она станет сильной, не рохлей, какой была.

И ее последние (совсем близко), тихие слова:

– Все хорошо, родненькая. Прощай… и прости. Сейчас. Пока слышишь и понимаешь. Скоро мне не у кого будет просить прощенья.

С четвертой попытки Полине удалось встать на колени. Сердце быстро колотилось, меж грудями ползли по телу струйки холодного пота. Опустив голову, Полина глубоко дышала, пока сердцебиение не прошло, а сознание окончательно не прояснилось. Обо уже поднялась высоко, и в ее теплом свете портрет на стальной пластине показался Полине живым. Осторожно коснулась пальцами гладкого металла.

– Мама?..

– «Возьми свою жизнь, доча. И не повторяй моей злосчастной судьбы».

Обратной дорогой она кралась осторожно, крепко сжав в ладони свой пугач. Да, ее ждут. Автомобиль с погашенными фарами, темная фигура рядом. И человек этот – один! Одет почти так же, как Полина, а в левый карман куртки воткнут бледно светящийся листок солнечника. Полина съежилась у калитки, раздумывая, как быть.

– Мишень яркая, только целься лучше, – негромко сказала Нина.

Полина выпрямилась, спрятала оружие в пояс, и медленно двинулась вперед. Подошла к Нине, и несколько минут они молча смотрели друг на друга. Потом крепко обнялись.

– Садись в машину, – сказала Нина. – Твой «Павер», кстати. Я пришла на стоянку, пожелала, чтоб сменили номер. Его сменили. А могла бы взять любое авто, но решила твое.

– Урок мастерства… – пробормотала Полина.

– Ты редко пользуешься силой, потому часто забываешь о ней.

– Против толпы никакая сила…

– Глупенькая! Тебе казалось, что все на тебя смотрят. Все специально сделано так, чтоб ты запаниковала, иначе нам тебя никогда не найти.

– Меня узнал первый же встречный…

– Ты подумала, что узнает, и внушила ему, чтобы он узнал. Обычная рефлексия. Радость моя…

Нина надолго замолчала.

– Что у тебя с глазами? – спросила Полина.

– Не… знаю. Аллергия, наверно. От… солнечника.

– У тебя платок есть?

Нина пошарила в карманах.

– Потеряла.

Своим платком Полина промокнула Нине глаза, вытерла нос.

– Сморкнись. Гундосишь.

– Я и шепелявлю, помимо прочего, – вздернув губу, Нина показала, что одного верхнего зуба у нее нет. – После того, как ты меня стукнула, он шатался и так болел, что пришлось дернуть.

Полина в раскаянии уронила голову на ее плечо.

– Мария Дева! Что ж я наделала, идиотка…

Нина отмахнулась:

– Пустое. Вырастет.

– Мне тяжко… Я сегодня уложила кучу народа.

Нина поинтересовалась, шмыгнув носом:

– А как тебе удалось выпустить две обоймы, а из ранений – ни одного смертельного? Серьезные, да. А чтоб сдохнуть – нет. Научи секрету, родненькая… Или ты все же пользуешься силой? Ты всегда ею пользовалась. И в прежней жизни и в новой. Помнишь, ты всегда могла меня просчитать?

Она комкала Полинин платок, прижимая к глазам.

– Невероятно… Память о прошлом не возвращается. Такого никогда не было… Теоретически… не… невозможно.

– Я всегда хотела вспомнить. Потом смирилась. А теперь – так тяжело… Но, почему,… почему плачешь ты, а не я?

18. «ПАРЯЩИЙ ОРЕЛ»

– Сколько до Майи? – сонно спросила Полина.

– Через час будем, отозвался вислоусый шофер.

После перелета из Ганы Полине не удалось отдохнуть, и она то и дело погружалась в дремоту. Нина, нахохлившись, сидела рядом с ней, мысли ее витали далеко, она вспоминала подробности первой встречи с Ариэлем Солтигом…

…Они стояли на берегу моря, Кир Маут и Наоми Вартан – два тайных имени имели смысл только для них двоих. Киру пришлось переодеться, после того, как они покинули мост над водопадом, а одежда Наоми осталась теплой и сухой. Оба чувствовали себя в полной безопасности – охраняли их плотно, и с суши и с моря – там, вдали виднелись силуэты боевых катеров. Агрессор и защитница Острова. Пожилой, усталый человек и молодая женщина. Сын и мать.

– Жить со страшным чувством, что появился на свет по нелепой прихоти случая. Всю жизнь доказывать себе, что ты есть, существуешь. Ты доказал.

Набежавшая волна пошевелила у ног Наоми круглый белый камень, и стало видно, что это человеческий череп.

– Я испытала сходное после… ну, ты понимаешь.

Она шагнула вперед, но не погрузилась в сине-зеленую воду, а осталась неподвижно стоять в воздухе. Волны с шипением прокатывались под ее ногами. Кир с улыбкой смотрел на нее. На рукаве у Наоми уже несколько минут мерцал желтый треугольник. Она недовольно поднесла руку к глазам и тут же ухнула в воду по пояс.

– О, черт! Черт! – только и повторяла она, пока Кир, не жалея нового костюма, выуживал ее и выносил на руках на берег.

Комбинезон ее становился все тусклее цветом, все прозрачнее и Наоми горестно оглядывала себя.

– Что, села батарейка? – с ласковой усмешкой спросил Кир.

– Угу. Удивительно, что энергии хватило на столько лет. Бластик давно уж не стреляет – ношу форсу ради, а не безопасности для. Больше от этих игрушек никакого толка. Обними меня, я теперь, как голая. Холодно.

Он подчинился, чувствуя, как, против воли, его охватывает горячая волна желания.

– Ты бы взял меня в жены? – вдруг спросила она.

– Тогда мне придется сменить имя на «царь Эдип».

Наоми, горячая, трепетная под его руками, рассмеялась. Потом замолкла.

– Странно… Как необычно и странно. Я не смеялась… забыла уже сколько лет. А теперь мне хорошо. Как это странно…

Она вывернулась из его объятий, встала на колени и взяла в руки выброшенный на берег волнами череп. Ее густые брови сошлись к переносице.

– Какой высоты пирамида из десяти миллионов черепов? Мы – два безумца, приносящие людям беды и ничего кроме. А я смеюсь. Мне – хорошо. Это – нормально?

– Да, – отвечал спокойно Кир, он же Ар Солтиг. – Нам хорошо, потому что мы прислонились друг к другу. Я – наполовину ты и понимаю тебя лучше многих. Не мучь себя. Мы не злодеи. Мы, как пена на волнах – вознесены наверх бессознательной волею масс. И эту волю исполняем.

Наоми встала, держа в руках безвестные останки.

– Кто это был? Чем он жил, во что верил?

– Как все, он жил, чтобы жить. Близится время, когда перенаселенный Мир закипит в войнах, пострашнее минувшей. Ты сочинила «Тонгани», ты знаешь. Если проблему перенаселения не решать сознательно, она разрешится сама собой.

– Нет решения. Я не нашла, – прошептала Наоми. – А «Светлый путь» – сказка для масс. Будущее – темное и страшное. Ты разделишь его со мной?

– Объясни. Ты – Новый человек, практически бессмертна. А я… не унаследовал от тебя долгую жизнь.

– Какое там бессмертие! Глупости. Жизнь не идет вперед, если нет смены поколений и все отжившее: культура, обычаи, экономическое устройство, не сменяется новым. Результат: общество, откуда я родом, довольно жестоко. Разрешены дуэли и не считается зазорным суицид. Твои вредные привычки никого не касаются, пусть даже ведут тебя ускоренно в могилу – так мы избавляемся от асоциальных личностей. И так называемая «борьба добра со злом» идет гораздо яростней – негодяи сами не умрут. Мы победили старость, но не упразднили смерть.

И, ты прав, сверхдолголетие – рецессивно. Но есть Ренессанс. В течение года «вирус жизни» перестроит генетику твоего организма. Ты станешь таким же, как я. Обновление клеток, омоложение, да! Будет тяжко, плохо, есть опасность умереть, но никто из тех, на ком я испробовала…

– Какая у вас средняя продолжительность жизни? До гибели или самоубийства…

– Не подсчитана… Поколение основателей в большинстве своем живо…

– Ты – их внучка, правнучка?

– Великую жертву принесли мои родители.

– Всего два поколения?! И ты уверена, что непомерно длинная жизнь – это преимущество, ставящее вас выше простых смертных?

– Эфемеров, – резко уточнила Наоми. – Вот нехорошее, но правильное слово. Но ты – больше не будешь им, станешь одним из нас, Новых людей.

Кир перебил решительно и грубо.

– Обновятся все клетки тела и мозга тоже. Как же иначе? Значит, я навсегда утеряю память о прошлом. Перестану быть тем, кем я был. Перестану быть Ариэлем Солтигом! Какое мне утешение в том, что станет жить, ходить по земле, разговаривать с тобой молодой человек, зовущий себя Киром Маутом? Меня-то не будет!

– Да. По сути – ты умрешь. Это и есть «Великая жертва». Хочешь ее избежать? Можно. Только так.

И Наоми показала на череп в своей руке.

Кир нахмурился.

– Хорошо. Через десять лет я насыщусь властью над Миром. Подождешь?

Наоми вздохнула.

– А что мне остается? Жить и ждать. Или умереть…

…Полина пихнула Нину локтем.

– Хватит киснуть. Скажи, кто надоумил Солтига поставить Айвена Астера директором ОСС?

– Все я ж, подлая. Вы – давние знакомцы, сработаетесь.

– Чего?! Ах… вот оно как. То-то он грустный временами.

– Чем старше человек к началу процедуры Ренессанса, тем выше опасность смертельного исхода. В случае удачи – утрата памяти. Сохраняются отрывки, лоскутки воспоминаний. Нарушается самоидентификация личности… Если же Ренессансу подвергнуть молодую особь…

– То разницы никакой.

– Почти. Больше шанс выжить и только. Твой случай – совершенно невероятный, необъяснимый. Радуйся чуду и не будь к себе чересчур строга.

– А то… Дитя кровосмесительной связи брата и сестры. Как подумаю… Бедная Арда, ей пришлось взять на себя и эту ношу.

– Не надо ее жалеть. Вспомни лучше ту, кого никогда не называла матерью… И, хватит о грустном, – Нина положила голову на плечо Полины и тут же отпрянула. – Черт! Твой погон колется!

Полина была как прежде в военной форме, а Нина одета пародией на учительницу начальных классов – нарочито пресно.

По радио начинались последние известия.

«…На торжественной церемонии подписания договора о создании Эйкумены присутствуют: президент Ариэль Солтиг, координатор Натан Гариг, комиссар Северина Тома, новые главы Норденка и Ганы – Томас Канопос и Антон Децим. А также общественный деятель Антония Аркато, и амнистированная в честь великой победы, Алевтина Солтиг…»

Из глотки Нины вырвался вопль.

На площади перед Домом Власти возвышалась приземистая ступенчатая пирамида, и ее плоская верхушка служила трибуной для праздничных упражнений в красноречии Президента и его министров. Народу отводилось место поодаль, речи усиливались динамиками, а лица ораторов увеличивались установленными повсюду видеоэкранами.

Аркато не смотрела вниз, на людское море, ее интересовал только один человек, стоящий рядом с нею. Рыжая и хрупкая на вид Тина Солтиг. «Она такая же, какой была я».

– Счастлива познакомиться… – кроме этих малозначительных не находила Аркато других слов.

Тина сощурилась.

– Здравствуйте… – тоже ничего не значащее слово, но, сколько в нем теплоты!

Обоюдное молчание.

– Он никогда не рассказывал о вас… – глухо сказала Тина.

Мимо них торопливо прошел Ар Солтиг, ободряюще улыбнувшись им обеим. Ему держать речь.

Правая рука Тины взметнулась вверх.

Народ расходился, полиция выпроваживала людей с площади, намеченное торжество отменили. Кому-то из высоких гостей на трибуне стало плохо, поговаривали, что самому. Появилось санитарное авто. Вскоре приехал директор ОСС, прошел наверх на трибуну, жуя бледные тонкие губы.

На гранитном полу два неподвижных тела. Вокруг все залито кровью, Астер вздрогнул, увидев, как ее много. И двое стоят на коленях над трупами: Нина с дико скошенными к переносице глазами и тихо скулящая Антония Аркато. Остальные молча и бездейственно стоят поодаль. Всеобщий шок.

– Как это случилось? – спросил Астер у седовласого правителя Тира, тяжело опиравшегося на инкрустированную серебром трость.

– Пластмассовый нож для резки бумаги… – с трудом отвечал тот. – Рассекло сонную артерию. Солтиг умер сразу, никто ничего не успел сделать. А Тину… расстреляла охрана.

Аркато, в последний раз тоненько вскрикнув, упала ничком. А Нина, вся в крови Солтига и его дочери, поднялась, прошептала:

– Она еще жива, скорее… – и начала спускаться неверными шагами по широкой лестнице.

Не одолев и середины пути, села без сил на ступени. Никто не решился подойти к ней, кроме невзрачного, лысоватого человека.

– Валентин? – безжизненно спросила Нина. – Вы извините меня?

Она подняла руку, на которой засыхала чужая кровь и начертила пальцем в воздухе перед лицом Валентина несколько вертикальных и горизонтальных линий, затем ладонью сдвинула эту воображаемую решетку в сторону. Он вздрогнул, растерянно поморгал, и его лицо обрело твердость.

– Как вытерли запотелое стекло. Так гораздо лучше. Спасибо, ваше высочество.

– Не надо… Нет ее высочества больше… Почему… Ну почему не выбрала я минуты в первую очередь повидаться с Тиной? Почему, сколько не силюсь выправить, все ранее сделанное рушится на меня?.. Я больше не могу, Валентин. Зачем я жила все эти годы? Чтобы двадцать лет воевать, не зная того, с собственным сыном? Терзать и мучить свою собственную внучку? Найти в ней слабину – затаенную ненависть к отцу и взвести затвор этой психологической бомбы, авось, пригодится? О, я – удачливая, у меня все в конце концов получается – я уничтожила их обоих… Зачем, скажите, был так небрежен мой палач?

Фон на запястье Валентина заверещал, он поднес его к уху. Выслушал, печально вздохнул. Алевтина Солтиг умерла в машине скорой помощи по дороге в больницу.

Максимы Хозяйки

1. Как поступаешь с другими – так же поступят с тобой.

2. Любой долг подлежит уплате: деньгами, имуществом, подневольным трудом или жизнью.

3. Тебе принадлежит все, что создал ты сам или приобрел у ближнего.

4. Я храню закон и порядок. За это ты платишь мне десятую часть твоих прибытков.

5. Все, на что здесь не нашел ты запрета – доступно тебе. Живи и трудись, мечтай и дерзай, люби и будь любимым. Да пребудешь ты в благополучии.

6. Если жизнь к тебе немилостива, то во мне найдешь заботу о твоих детях и куске хлеба в бедности, лечении в болезни и о крове, где преклонить сможешь голову.

7. Порядок мой хорош оттого, что скроен по человеческой природе и потому он – верный и потому – непобедимый.

Закон о поношении имени

Запрещается обнародовать любые сведения, побуждающие к отстранению Хозяйки Острова – Наоми Вартан от власти. Единственным наказанием за это является смерть.

«Принципы твои не выдержали проверки жизнью. Покойся с миром, миз Хайд».

Окончание рукописи Н. Гарига

Мне заканчивать эту историю, сложенную из рассказов многих людей, моих в том числе. Хотел бы я знать, в самом ли деле она окончена? Рукопись, над которой я корпел, коротая когда-то дни заключения, обнаружилась, непрочитанная, на столе Ара Солтига после его свержения умниками из ОСС. Грозная Полина Ждан не заинтересовалась «литературным наследием» и охотно переслала мои бумаги в Норденк, где я поправлялся после травм, полученных при неудачном приземлении «НС». Выздоровление шло трудно, сказывался возраст. Старость – последнее большое унижение, выпадающее на долю человека. У меня оказалось довольно времени для воспоминаний и размышлений.

…Я оттолкнул назойливого офицера с его зонтиком и устремился вперед. Та, что шла мне навстречу, так же решительно расстегнула капюшон плаща, открыв бледное юное лицо. Такой я ее помнил, такой она жила в моей памяти. Пусть это невозможно, но в этом невозможном я не сомневался. Мы обнялись, она с тоской прижалась ко мне.

– Нат! Ты все такой же!

– Только постарел и облез.

– Внутри – все тот же. Прямой и честный.

Можно ли подделать внешность? Да. Голос? Наверное. Но запах человека не подделать никак. Это она – моя Эна, Хозяйка Острова, оставшаяся молодой спустя полвека. Чем дальше, тем тяжелее ей скрывать свое отличие от обычных людей, кое-кто давно заподозрил неладное. Хотел же предупредить Солтига эгвальский шпион, некогда проникший на заседание Госсовета – он прислал снимок Хозяйки, уже выглядевшей необычайно молодо для своих тогдашних лет.

Нынешний Госсовет собирался в подземном убежище: другие люди, новые голоса, жесты и взгляды. Хозяйка предварила заседание коротким разъяснением.

– Со мной – Натаниэль Гариг, он управлял Тиром в тридцать пятом году. Был военным министром в Эгваль, а последние семнадцать лет, самым тщательно охраняемым заключенным. Никто в Мире, даже я, не подозревал о том, что он жив. Его свидетельства для нас несущественны, за давностью лет, за исключением одного. Гариг освобожден по личному указанию Солтига и имел с ним продолжительную беседу.

Она обратилась ко мне:

– Скажи им свои впечатления. Какой сейчас настрой у нашего общего врага?

Свой короткий доклад я заключил словами:

– Время играет на Остров. Чем дольше мы продержимся, тем труднее будет Солтигу представить наше военное поражение своей победой.

– Вы считаете – мы проигрываем? – резко спросил кто-то.

– Я не считаю, это так и есть. Вопрос в том, как смягчить последствия предстоящего поражения, чтобы оно стало не всеобщим нашим крахом, а лишь неудачным эпизодом в истории Острова.

Кто знает – не спорит, кто спорит – не знает. Со мной не согласились, намекнули, что я отстал от жизни, что у Острова есть новое, необычайное оружие, с помощью которого будет поставлен на колени весь Мир. Я понял, что надо вставать и уходить. Встал и ушел. Отсыпаться.

Следующее утро я встретил в самолете, несущем меня в Тир. Потом путь в ратушу по главным улицам города, хранившим следы недавнего боя. Инспирированный Хозяйкой военный переворот удался, к власти вернулось предыдущее поколение управленцев, людей зрелых, еще помнящих Элизу Маккиш. Кое-кто припомнил и меня. Я произнес присягу в качестве нового (хорошо забытого старого) координатора Тира. И стал разбираться в делах. И мне показали (путь туда был долгим и утомительным, но я захотел видеть все лично) главную тайну Тира. Главнее, чем его урановые рудники.

Бескрайнее поле, бетонные полосы дорог, железнодорожные рельсы… Странные, ажурные металлические башни. Космодром. Замороженные «реформаторами» работы возобновились в ударном темпе и скоро перевернутая свеча ракеты, разорвет синий холст неба и вынесет в безвоздушное пространство новый, рукотворный спутник Мира. А еще мне показали чертежи аппарата для предполагаемого космического полета человека! С поразительной резолюцией Эны: Я решительно, категорически против! Тупиковый путь. Н.В.

Дальнейшее всем известно. Поражение Острова. Краткая ссылка Эны (я все не мог отвыкнуть называть ее давним именем) на Марион. Феерический взлет адмирала Геллы. Освобождение Эны-Нины и наши с ней несчастные воздушные приключения. Худой мир, который, как всегда, лучше доброй ссоры. Вполне приемлемый компромисс с формальным провозглашением Эйкумены.

Не докончив лечение в Норденке, я поездом отбыл в Майю, боясь опоздать. И поспел вовремя к ужасной развязке. Совсем не такой, как представилось нам в первые секунды…

Валентин – недавний наполовину диктатор Острова, а сейчас мелкий чиновник в администрации Солтига, вел Нину под руки, она была бледна, как покойница. Наступал полдень, он так и не станет историческим, подумал я и ошибся. Торопливо устремившись к Нине, помог Валентину довести ее до авто. Нас догнала Полина Ждан, помню, я успел удивиться обману зрения: ее фигура отбрасывала на асфальт несколько расположенных веером теней.

Дневной свет приобрел странный оттенок и, взглянув вверх, я увидел, как симметрично преломляется, наподобие картинки в калейдоскопе, рисунок облаков в небе. В центре этого оптического феномена неторопливо плыл треугольный предмет. Невеликий на вид, словно летающий утюжок, он был, несомненно, огромных размеров. И зазвучал голос:

«…ИМЯ ЕСТЬ МОЕ «ПАРЯЩИЙ ОРЕЛ» – ДОЗОРНЫЙ КРЕЙСЕР. СИМ ОБЪЯВЛЯЮ НАЙДЕННЫЙ МНОЮ НЕОБИТАЕМЫЙ МИР СОБСТВЕННОСТЬЮ ФЕДЕРАЦИИ НОВТЕРЫ…»

– Необитаемый?! – воскликнула Полина, она была поражена не меньше нас с Валентином, щеки у нее порозовели от волнения.

Ее вопрос пробудил Нину от транса. Она запрокинула голову к мерцающему небу.

– Ультра не считают эфемеров людьми. Выходит, их мнение возобладало на Новтере. И они таки построили пси-генератор, мощный, но бедноватый обертонами. Чуешь, как давит на базовые эмоции?..

Уныние, безысходность, бессилие перед высшей мощью… Страх до дрожи в коленях…

«Парящий орел» раз за разом огибал Мир по прихотливой, быстро меняющейся орбите.

«…ПЛАНЕТА БУДЕТ ОЧИЩЕНА ОТ НАСЕЛЯЮЩИХ ЕЕ ПСЕВДОРАЗУМНЫХ ЖИВОТНЫХ ПУТЕМ СТЕРИЛИЗАЦИИ НЫНЕШНЕГО ПОКОЛЕНИЯ. НЕ БОЙТЕСЬ, ИЗЛУЧЕНИЕ НЕ ПОВРЕДИТ ПРОЧИМ ФУНКЦИЯМ ВАШИХ ПРИМИТИВНЫХ ОРГАНИЗМОВ. ЖИВИТЕ В СВОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ, НАСЛАЖДАЙТЕСЬ. ЗАБУДЬТЕ О ВАШИХ МЕЛКИХ ДРЯЗГАХ И НИЧТОЖНЫХ ПРОБЛЕМАХ. УЙДИТЕ ДОСТОЙНО, ЕСЛИ ДЛЯ ЭТОГО ПОНЯТИЯ ЕСТЬ СЛОВО В ВАШЕМ ЯЗЫКЕ. ОСВОБОДИТЕ МЕСТО ДЛЯ НОВЫХ ЛЮДЕЙ…»

Неведомые герои использовали ракету, предназначенную для вывода на орбиту второго «Глаза», как носитель сверхоружия и запустили ее, когда «Орел» в очередной раз взошел на горизонте Тира. В ответ воздух над космодромом воспламенился. Когда огненное полотнище погасло, от космодрома осталось одно огромное, выгоревшее поле, местами блестящее расплавленным стеклом. Следом начался погром флотов и наземных военных сооружений Эйкумены. Новые люди подходили к делу с толком, с чувством, с расстановкой. Планирующие далеко вперед, они намеревались неспешно извести нас, как аккуратный домохозяин избавляется от тараканов.

«…ДВУМ СУДАМ С ЯДЕРНЫМ ПРИВОДОМ ВСТАТЬ НА ЯКОРЬ. ИНАЧЕ БУДЕТЕ УНИЧТОЖЕНЫ…»

Адмирал Гелла с посеревшим лицом исполнил приказание с небес.

– Почему нас не тронули? – такой вопрос интересовал его офицеров.

– Или им нужны наши авианосцы, как самые совершенные на сегодняшний день в Мире, или они хотят избежать радиоактивного заражения.

– Мы – скот на бойне… – с горечью сказал кто-то.

Андрей распорядился, чтобы ему доставили последние фото «Глаза», он хотел оценить масштабы понесенного странами Мира урона. И получил ответ, что со вчерашнего дня связь с «Глазом» утеряна, и восстановить ее не удается.

– Нас ослепили… – пробормотал он.

Майя опустела, и я не хочу приводить подробностей панического бегства горожан. Город стал похож на свалку битых автомобилей и брошенного домашнего скарба. Кое где тянуло сладковатым трупным запахом. А «Орел» все повторял предупреждение об уничтожении всех столиц Мира, начиная с Майи. «Децентрализация – наилучший для вас образ жизни. Единое правительство должно перестать существовать». Верный шаг – всеобщая анархия ускорит исчезновение человечества.

21 марта в столице оставалось едва ли сто тысяч человек из прежних семи миллионов. Утром мы с Ниной посетили военный госпиталь Майи – большинство персонала так и не покинуло своих мест. Тишина палаты разбавлялась тихим шелестом работающей аппаратуры. Тина Солтиг, обритая наголо, опутанная трубками и проводами, лежала неподвижно, и ни одного проблеска сознания не увидели мы в ее открытых глазах.

– Мозговая кома, – сказал лечащий врач. – Деятельность коры головного мозга отсутствует. Но,… чтобы отключить аппаратуру жизнеобеспечения, мне нужно разрешение ближайших родственников. Ее отца больше нет, а мать сама очень плоха и находится на излечении у нас же. Мы не станем ее тревожить, пока она не поправится.

– Я – ближайшая родственница, – ответила Нина. – Вы будете поддерживать жизнь Алевтины хоть двадцать лет. Бывали случаи, когда кома оказывалась обратимой. Все расходы я оплачу.

Врач грустно покачал головой.

– Мы не успеваем эвакуировать госпиталь. Он находится в центре города и заведомо попадет под удар.

Лифт вынес Нину, меня, Полину и Валентина на плоскую крышу Дома власти и с высоты ста этажей перед нами раскинулась панорама обреченной столицы. Небо затягивали перистые облака. Скорбный час близился. На горизонте возникло свечение, в котором прихотливо преломлялись солнечные лучи.

– Свет отражается защитным полем… – сказала Нина.

Ее измученное лицо постепенно обретало холодно-спокойное выражение, губы сложились в ровную линию. Она обратилась к Полине:

– Возьми меня за руку… Я открыта тебе… Вместе пробуем достучаться! Как не хватает нам твоей матери!

Сияние приближалось, жить нам оставалось несколько минут. Страха не было. Мы не животные, мы люди и встретим смерть, как подобает людям.

– Разве не видишь? – откликнулась Полина. – Бренда здесь!

«Парящий орел» возобновил передачу.

«…СЕЙЧАС БУДЕТ НЕЙТРАЛИЗОВАН КРУПНЕЙШИЙ ВЛАСТНЫЙ ЦЕНТР…»

Громоподобный шепот, столько дней поражавший наши сердца и души, внезапно оборвался, одновременно погасло защитное поле «Парящего орла». Он безмолвно достиг зенита, пролетел над нами и стал медленно удаляться.

– Вот и все, – устало молвила Нина. – Мы держим его крепко.

Вот и все. Невероятная победа на краю бездны? Как бы не так. Корабли Новтеры – не бездушные механизмы, а разумные существа. Как стиксы всерьез полагают себя немного другой, но человеческой расой, так и «Парящий орел» считал себя человеком. И точно так же, не выдержав психологического давления, оказался подвержен переоценке ценностей. Идеи Ультра – ошибочны! Как же иначе? Все «отцы-основатели» Новтеры вначале были эфемерами.

– Наоми, а ведь ты можешь вернуться домой. Что тебе до нас? – сказала Полина.

– Мой дом – тут. Мир – мой дом, Пини.

Мы с Валентином переглянулись…

Кто захочет, может добавить свое к моему рассказу, а я, Нат Гариг, откладываю перо в сторону, потому что сказал все, что мог и собирался сказать.

«– Я думала: вы умерли, миз Хайд…»

«– Помрешь с вами. Вы же сдохнуть не дадите спокойно».

«– Что же дальше?»

«– Опять разгребать в авгиевых конюшнях. Как там с Новтерой, не хочешь выяснить?»

«– Я устала. Я не хочу ничего хотеть».

«– Крепись, коза. Мы больше не одиноки. А придет день, поживем для себя. Вперед, Наоми!»

19. ГДЕ КОНЧАЕТСЯ ЭТА ДОРОГА?

1358–1359, более точная дата неизвестна.

– Смелее! Что мямлите, – нахмурилась Великий Магистр.

Суровая пятидесятивосьмилетняя женщина свысока смотрела на молодого крепыша в синем мундире, отвечающего за покой и порядок в Норденке.

– Поведение госпожи Реджины…

– Она ни в чем не провинилась перед Магистратом. Работает медсестрой в госпитале для бедных, нареканий не вызывает, я справлялась.

– Десять дней назад она привела к себе домой женщину, о которой наводят справки люди Хозяйки.

– Ну и что?

Главный полицейский замялся, а Левкиппа жестко продолжила:

– Что с того, что Остров в очередной раз сует свой длинный нос в наши дела? Мы не ляжем под него. Наши обязательства определены Договором, мы им верны и не более того. Кто та женщина? В чем ее обвиняют?

– Э-э, нет, видите ли, дело в том… – и начальник полиции вполголоса изложил то, что ему было известно.

Великий Магистр задумалась. В самом деле, странно. ГИН вообще-то очень закрытая организация. Наоми доверяет доктору Гаяру, но тот стар, отходит от дел, и в ГИН заправляют его ученики.

– Вот что мы сделаем, дорогой. Кто ищет – всегда найдет… запись в полицейском протоколе. Неопознанный труп, кремирован по истечении установленного законом времени. Еще вы организуете наблюдение за высокопоставленными сотрудниками ГИН, внедрите туда, если сможете или завербуйте там шпионов. Выясните, что происходит в этой клоаке.

При встрече с Хозяйкой, случившейся месяца два спустя, Левкиппа спросила прямо:

– Хочу знать, что творят в ГИН твои люди.

– Разве он не на территории Магистрата? – подняла густые брови Наоми. – Тебе надо, ты и выясняй, чем занимаются в твоем учреждении.

– Извини… – с внезапным добродушием ответила Левки. – Куда мне, глупой Урсуле соваться.

Она предполагала, что у Наоми язык чешется рассказать, но она изо всех сил борется с собой. Надо только не проявить чрезмерного любопытства, и она расколется.

В паре правителей – Острова и Магистрата, главенствовала отнюдь не Хозяйка, только Левкиппа об этом не распространялась. Со дня, когда Наоми впервые разоткровенничалась с ней, прошло больше тридцати лет, и именно тогда Левки поняла, чего не хватало этой странной натуре. Возможности поделиться, излить душу. Найти того, кто бы ее понял, хотя бы отчасти. Тогда же Левки поставила жесткое условие:

– Я тебе не враг. Я тебе не друг. Я – человек, которому сможешь верить. Это правда, взгляни в меня. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не делай этого снова.

– Верю. И обещаю… – тихо отвечала Наоми.

И со странным блеском в глазах продолжила:

– Я расскажу тебе о том, за что меня возненавидят не в пример больше, чем сейчас, если узнают. Найдется бездна желающих меня прикончить. Зависть – сильная штука. Слушай меня…

Разумеется, Левки не выдала ее – она умела хранить тайны. Вот и теперь Наоми, поделившись своей половинкой правды: о миссии ГИН, так и не узнала вторую, Левкиппы.

– Слушай меня, – горячечный взгляд неизвестной жег Ригли. – Слушай: я вспомнила! Я – Элиза Маккиш! Хозяйка Тира. Была. Я на пенсии, и тяжко больна. Заплатила кучу денег, только бы чуточку продлили мою жизнь. Но… но в ГИНе заправляют преступники! Меня не лечили, а ставили надо мной какой-то страшный опыт, – речь ее стала неразборчивой.

– Пей… – Ригли поднесла кружку к ее губам.

Зубы женщины стучали, вода стекала по подбородку, шее и ниже между обвислыми грудями. Она все не могла успокоиться.

– Прошу тебя… Не давай мне спать! Тогда все уйдет окончательно, навсегда! Меня больше не будет! Пожалуйста!

Она говорила еще долго, просила записать какие-то цифры и Ригли послушно исполнила это, только бы она успокоилась. Внезапно Ригли пришло в голову, что можно кое-что проверить. Эта пожилая женщина, полуголая, бредущая почти в беспамятстве, по улицам, когда Ригли возвращалась с ночного дежурства в госпитале… Ригли привела ее к себе домой, потому что это было ближе всего. Уложила, дала пить. В ней чудятся знакомые черты.

– Элиза? Тогда я тебя знаю. А меня ты помнишь? У Хозяйки была воспитанница – девчонка сирота… и потом…

– Ре…джи… Ты? Не выдавай меня! Ради всего святого…

– Я ушла от нее. Не хочу иметь с ней ничего общего.

Назвавшаяся Элизой Маккиш, (а Ригли к своему ужасу, начинала угадывать в этой превратившейся в развалину женщине гордую соперницу Хозяйки), замолчала, устало откинувшись на влажную от пота подушку. Веки ее закрылись. «Не спи» – Ригли потрогала ее за плечо, но она (Элиза?!) не проснулась… Под утро ей стало лучше, хотя температура держалась высокая. Но, очнувшись, она не узнала Ригли! На вопрос, как ее зовут, назвалась Лизой Даникен шестнадцати лет.

За полгода Ригли исхудала до полупрозрачности. Соседи жалели ее и, что отличает людей простых от аристократии, помогали, чем могли бескорыстно. Смертельно больная родственница, без документов – тяжкий крест несет приветливая девочка из 7-й квартиры. Но, смотри ж ты, не бросит, доглядывает, как может – совестливая дочка.

Меж тем, Лиза начала понемногу вставать. Однажды Ригли застала ее в прихожей перед мутным, пошедшим по краям чешуей отставшей амальгамы зеркалом. В ночной рубашке, другой одежды у нее еще не было, Лиза расчесывала пятерней свои длинные пегие волосы. Пробормотала:

– Никогда не красилась под седину… Как меня изуродовало – выгляжу на все сорок.

Обернулась, спросила сердито:

– Почему до сих пор не известила моих родителей? Подобрала меня на улице, когда я заболела – спасибо, меня наверно, ограбили, раздели. Хочу в нормальную больницу, хороший уход… Ты чего?!

Ригли тихо сползала по стенке. Усталость и истощение до сих пор не позволяли ей осознавать происходящие с Лизой перемены. Она в самом деле выглядела на сорок-сорок пять, как дама известных занятий, вышедшая на покой по выслуге лет. Только теперь Ригли углядела, что ее волосы перестали быть чисто белыми и у самых корней приобрели отчетливый темно-рыжий цвет.

А еще через месяц у Лизы стали выпадать зубы. Не все разом, сперва коренные и она полоскала рот обеззараживающим снадобьем, что составила ей Ригли. Десны болели и чесались. Скоро пришло время, когда Лиза попросила снять ей передний мост и Ригли совершила это деяние по варварски просто, сдернув дантистский золотой шедевр плоскогубцами. У Лизы росли новые зубы! Она больше ни на что не жаловалась, ни о чем не просила, не доказывала Ригли, а больше самой себе, что молода, не рвалась на улицу, «домой». Покорно приняла, как данность, все непонятное, творящееся с ней, и не упала в обморок, не зашлась в истерике, когда однажды утром Ригли дала ей взятую у соседки вчерашнюю газету и Лиза прочла: «Вести Магистрата». Суббота, 20 зевса 1358 года». Вздохнула недоуменно.

– Сестра моя, Реджи. Значит, у меня нет никого, кроме тебя. Когда-то у меня была жизнь, которую я прожила. Но где она потерялась?

Со времени, на котором оборвалась ее память, прошло пятьдесят лет. Но о дне нынешнем она судила здраво. Сбережения Ригли растаяли, а найти доходное место мешали заботы о Лизе. И она первой заговорила об этом.

– Если я была крутой и богатой, то деньги мои целы и сейчас.

Тут Ригли вспомнила о своих записях. Лиза повертела листок в руках, хмыкнула.

– Я, видишь, умница. Озаботилась, пока память не отшибло насовсем. Это, Реджи, счета в Банке Магистрата. Все номерные – на предъявителя.

В первый раз, снимая деньги со счета, Ригли чуть не умерла от страха. Однако, никто ее не арестовал, спросили только, какими купюрами желает госпожа получить заявленную сумму. Не слишком крупную, так посоветовала Лиза, но и не малую, чтобы не ходить часто. Теперь они могли вздохнуть свободно – нужда отпустила их. Ригли даже раздала долги соседям, объясняя, что получила хорошую работу. А время шло, и настало утро, когда они обе задумались о будущем…

За спиной Лизы на плите тихонько гнусавил железный чайник, она не оборачивалась, зная, что чайник, за которым следишь, никогда не закипает. А смотрела на сидящую напротив Ригли. Этой юной женщине с тонкими чертами лица, худенькой, с просвечивающими сквозь кожу запястий голубыми жилками вен она обязана жизнью.

– Слышь, Лиз… – сказала Ригли. – Теперь я свою тайну выдам. Я – тоже пациент ГИН! Только тебя в возрасте взяли, а мне тридцать пять было, и я все перенесла легче. Только… – алые, красиво очерченные губы Ригли скривились в сдерживаемом плаче, – я забыла последние двадцать лет жизни. Забыла мужа и детей!

С огромным трудом, с пятого на десятое она рассказала Лизе, как вернулась домой, не узнавая ни дома, ни обстановки, ни двоих симпатичных девочек семи и одиннадцати лет.

– Мужчина, под сорок, немного обрюзгший, смотрел на меня по-собачьи преданно! Кто он?! Мы женаты шестнадцать лет! Младшая девочка сказала: «Мама! Какая ты молоденькая и красивая!» Я встала, прошла на кухню и всласть выплакалась. Когда я уходила (мне надо в Вагнок, к Хозяйке, сказала), то обещала скоро вернуться. Мой муж – совершенно незнакомый мне человек, долго и нерешительно молчал, я подала ему руку и ушла. «Я не такая, не та, другая. Меня заколдовали». С такими мыслями я появилась в Вагноке при Дворе Хозяйки. Остальное рассказывала тебе раньше. Ссора. Ужасная, дикая сцена. Меня спас начальник ее охраны…

Из вскипевшего чайника с шипеньем выплеснулся на плиту кипяток. Заваривая дешевый кофе, Лиза мрачно заметила:

– Директор ГИНа, Гаяр умер вскоре после всех тех пертурбаций, о которых ты рассказала. Похоже, во второй раз фокус не удался и престарелый организм не выдержал. Ты понимаешь, Реджи, что на тебе он испытывал чудесный рецепт? Потом я… Они готовят лекарство молодости для Хозяйки! Ну и для себя тоже.

– Нет, Хозяйке это не нужно, – возразила Ригли, утирая подсыхающие слезы. – Она ведь не старится.

Звякнула ложечка в чашке Лизы.

– Что?!

– Ну… мы с ней жили рядом десять лет и ни одной морщинки у нее не появилось. Я подросла, ее подруга Пенелопа подстарилась, как положено и Хозяйка по виду ей в дочки годилась. Раньше я не замечала и не думала об этом, а теперь вот вижу, – рассудительно пояснила Ригли.

Лиза закусила нижнюю губу. Она сейчас выглядела одногодкой Ригли: стройная фигура, высокая грудь, заплетенные в косу медные волосы. Ровные белые зубы. Молодка на выданьи – мечта любого мужика.

– Хорошо, Реджи. Не будем о страшном. Если Хозяйке отмерено жизни много больше обычных людей, то и молодость у нее долгая. Драгоценное качество для правителя! Стань король стар и немощен и, если успеет помереть своей смертью, то считай, ему повезло. А тут… живи хоть тыщу лет – силы и рассудок тебе не изменят. Значит, Хозяйка намерена создать касту таких же долгожителей, а то слишком быстро, по ее мерке, уходят соратники и слуги. Бог ей в помощь. А нам с тобой пора уносить ноги.

– Почему? – шепотом спросила Ригли.

– Мы ей чем-то подходим? Фрондирующая Хозяйка Тира? Или сорвиголова Ригли? Вспомни, она с тебя пушинок не сдувала, когда опыт счастливо удался! Не радовалась несказанной удаче, чуду, а чуть не убила тебя в припадке бешенства. Реджи, лабораторные препараты по окончании опыта уничтожают. За ненадобностью.

– Но… мы до сих пор живы.

– Да! Кто из соседей ее шпион? Кто докладывает регулярно, как развивается эксперимент, какие возникают или нет осложнения? Опыт удался вполне. Может, нам еще дадут пожить. Но недолго, Реджи. Недолго.

В рассветных сумерках, никем из пограничной стражи не замеченный, маленький биплан беззвучно пролетел над поросшей редким лесом кручей Барьера. Ригли (у нее уже было другое имя и много денег) куталась в пальто, холодный воздух бил в лицо. Пилот обернулся, явив ей и Лизе рябую плутоватую физиономию, подмигнул, прокричал что-то, заглушенное взрёвом мотора. Впрочем, ясно: он приглашал их полюбоваться восходом.

Над Эгваль, без всякого на то дозволения Хозяйки, вставало огромное алое солнце и оранжевые льдинки тонких облаков поднимались в огненно горящем небе. Лиза сжала руку Ригли, ее темно-рыжие волосы, выбиваясь из-под платка, трепетали на ветру. Ригли поняла без слов. Вырвались. Больше не достанет их невидимая рука Острова, рука Хозяйки, тянущаяся к ним, ищущая схватить и каждый раз чуть-чуть опаздывающая. Эгваль – это свобода. Они летят в рассвет.

1384 год, 21 марта. Гавань Норденка. «Парящий орел» распластался на воде гигантской морской черепахой. Ни взлететь, ни даже закрыть распахнутые люки было не в силах его экипажа, «Парящий орел» отказался сотрудничать с ним.

Катер подошел ближе, и Андрей рявкнул в мегафон:

– Кто главный, выходи! Не то накидаем газовых бомб во все дырки!

Авианосцы «Арни» и «Габриэль» выглядели игрушечными корабликами по сравнению с «Орлом», если глянуть сверху, но сила у них была нешуточная. «Орел» не включал защитное поле и, вроде бы, проявлял равнодушие к участи своих партнеров – экипажа, на привычном языке.

В широком темном проеме люка показался остролицый моложавый человек с волосами цвета темного серебра. Гордо глянул на Андрея, медленно и четко выговаривая слова:

– Леонид Пеано – ментальный инженер. Я вижу тебя насквозь, эфемер, Андрос, или как там тебя?..

– Тем лучше. Легче поймете незавидность вашего положения, – отозвался Андрей.

Пеано вздрогнул, но с той же надменностью ответил:

– Что за получеловек мне угрожает? Исковерканная, ущербная личность! Тебе не кажется, что с твоей жизнью что-то не ладно? Что занимаешься не тем, чем должен… Что духовный инвалид, урод? И зовут-то тебя не так: имя твое – фальшивое, как и существование… – его лисья физиономия внезапно страшно побледнела.

– Кто из нас – фальшивый, разберемся, – Андрея не обескуражило, что Пеано видел его мысли, тем хуже для него, коль скоро они повергли его в ужас.

А Леонид молча перекатывал губами два имени, разнящихся лишь порядком букв. В его сознании они сливались в единый образ: свист ветра и грохот боя.

Андрос Гелла…

Арнольд Сагель.

1385 год. Олдеминь – станица в Южной провинции – районный центр.

Грунтовая дорога не закончилась, но постепенно перешла в такую же серую, двухколейную улицу, до асфальта здесь еще не доросли. Саманные, крашеные белой известью и крытые камышом дома, кривые заборы, увитые плющом. Стикс довольно фыркнул – вот это нормальные жилища – не сумасшедшие каменные громады. Его седок Ноэль Гарт считал дома по правой стороне, на некоторых нарисованы углем номера, но посчитать надежнее. Кажется, этот. Гарт поправил лямки рюкзака, нахмурился, его молодое лицо с тонким носом и выдвинутым вперед подбородком отразило недовольство собой.

Забор цветет белыми, желтыми и фиолетовыми колокольчиками. В маленьком дворе (дальше угадывается полоненный бурьяном огород), девушка в грубых штанах и мятой рубашке, оседлав толстый сук старой вишни, собирает скудный урожай с еще живых ветвей в зеленую кастрюльку. С веранды что-то рассказывает приемник, звук нарочно сделан погромче: «…яровский институт в Норденке взят под опеку ОСС. Давно следовало навести порядок в этом, когда-то блистательном научном учреждении. Избранный координатором Эйкумены на нынешний год Андрос Гелла заявил, что угроза с Новтеры…»

Гарт спешился и несмело кашлянул, привлекая внимание.

– Ау? – отозвалась вишневая нимфа.

– Э… почтенная миз Зикр здесь живет?

Юная особа на дереве диковинно приподняла брови, словно удивляясь.

– Целительница… – потея от смущения, пояснил Гарт.

Не туда попал, что ли?

Девушка махнула рукой:

– Да заходи, что в калитке топчешься. Стикс пусть дальше шлендает, ихняя деревня прямо. На веревочку за собой закрой. Держи!

Гарт неловко принял полную теплых, тугих, слегка пыльных вишен кастрюлю, а девчонка лихо сиганув вниз, приземлилась на сдвинутые вместе босые ноги, едва не коснувшись руками земли.

– Ф-ф-у-х! – она распрямилась, вытирая ладони о попу. – Почтенная госпожа к твоим услугам. Альта Зикр. Вижу: у тебя непорядок с головой, не обижайся только. Утерял себя и не отыщешь.

– Я хочу вспомнить… – он сгорал от стыда за жалобные ноты в своем голосе.

– А я не прочь кое-что забыть. Вот и поможем друг другу.

Она улыбнулась, и ее необыкновенная улыбка согрела Гарта. Улыбались не только губы, но все лицо и карие глаза, на которые то и дело спадали со лба темные, пахнущие солнцем волосы. Взяла вишенку из кастрюли, которую Ноэль продолжал держать в руках, положила в рот, причмокнула, выплевывая косточку.

– Угощайся!.. Скучала по тебе. Ждала тебя… Нат.

В то же время. Зенон – город в Центральной провинции. Трехэтажный коттедж по улице им. Героя Эгваль А. Солтига, 19. Квартира № 4.

Короткий звонок в дверь. Елена оторвалась от видео, для которого составляла очередную хитрую программу.

– Лиз, глянь, кого черти принесли?

Высокая, худущая, светловолосая и голубоглазая девушка в дорожном костюме, сумка через плечо.

– Вы будете Лиза Даникен и Елена Ханко?

– Да. Что вам угодно? – не слишком ласково ответила Лиза.

Елена, оставшись сидеть, с любопытством разглядывала непрошеную гостью, глаза ее сверкнули.

– Выкладывайте, с чем пожаловали?

Гостья по очереди поклонилась обеим.

– Я нашла вас, потому что одна старая женщина (она многое о вас знала) написала в свое время мне письмо и оставила там, где прочла бы только я…

– В Сети, – хмыкнула Елена, а Лиза молча наматывала на палец свой медно-красный локон.

– Элиза Маккиш и Реджина Айни! Не примете ли вы меня в свою компанию? Я молода, глупа и практически ничего полезного не умею. Кроме, как здорово драться и исчезать без следа. Еще я сочиняю песни и музыку.

– Пригодишься, подружка, – просияв, заявила Елена, она же Ригли. – Как тебя кличут? Я, вроде, догадалась…

– Зовите меня Урсулой.

* * *

Прожито ли мало, ли много,

Где кончится эта дорога?

Ты близко мой друг иль далече,

Настанет ли день нашей встречи?

Дорожные знаки развешены –

В них правда и ложь перемешаны.

Пустыня иль райские кущи –

Дорогу осилит идущий.

Ветра нас встречают колючие,

Пески окружают зыбучие,

Вся жизнь полна горя без меры,

Но ждать нам, надеяться, верить!

Приложение. Наречие дальних краев

(Tongo – язык, на котором говорит Наоми Вартан)

В основе языка 27-буквенный алфавит:

Bb Pp Mm Vv Ff Zz Ss Cc Dd Tt Ll Nn Zz Ss Cc Jj Rr Kk Gg Hh Xx Ii Ee Aa Oo Uu Yy

б п м в ф з с ц д т л н ж ш ч й р к г х кс и э а о у и,ь

y – звучит, как «и» в окончаниях имен собственных – Naomy, иначе это мягкий знак. Lyono – лён.

Вместо z, s, c можно написать zh, sh, ch.

Существительные оканчиваются на – о в единственном числе и – i во множественном. Если требуется особо подчеркнуть женский род, то – o заменяется на – a. Brako – рука; plumo – перо; chielo – небо; ido – дитя, мальчик; ida – девочка; idoi – мальчики; idai – девочки; idi – дети

Для придания ритма фразе можно отбрасывать окончания существительных на письме, заменяя их апострофом ‘. На положение ударения в слове это не влияет. Tag’ sesej.

Глаголы настоящего времени оканчиваются любой согласной или – е, если корень слова не содержит гласных или только одну в конце (или если фразе требуется придать ритм). Tong – говорю; ishe – изучаю; kon – знаю; krie – кричу; krush – плакать; flue – течет.

Другие глагольные времена определяются окончаниями:

– es – действие только началось

– ed – действие только закончилось

– en – длящееся сейчас, сию минуту

– ej – случится в будущем

– eg – происходило в прошлом

– ev – если бы произошло

А также их 12-ю комбинациями:

Se – настоящее время глагола «быть»; vo sedej – все пройдет; tago sesej de li turnedej – наступит день, когда мы возвратимся; bono homo seneg – жил-был добрый человек; faresed – сверкнуло; gened – пришло к внезапному итогу, концу; faresen – загорелось.

Tonges, tonged, tongen, tongej, tongeg, tongev, konev – заговорил, сказал, говорю, скажет, говорил, если б сказал, если б знал.

Практически от каждого существительного можно перейти к соответствующему глаголу и наоборот. Tongo, tong – язык, говорить; faro, far – огонь, гореть; ocho, och – глаз, смотреть; ulo, ul – инструмент, использовать/применять; kono, kon – знание, знать; letro, letr – письмо, писать. Afero – дело, afere – делать, afered – сделанный, aferedo – то, что сделано, свершено.

Ударение всегда падает на предпоследний слог за исключением повелительной формы глагола. Она задается окончанием будущего времени с ударением на нем. tOnges, fAres, Ocho, tongEj – говори.

Порядок слов в предложении – жесткий, что роднит Tongo с земными языками, вроде китайского.

Существительное1 – Глагол – Существительное2.

(прямое действие)

Mama eduke bebo – Мать воспитывает ребенка; Lo vikted ro – Я победил его; La saves auta – Я спаслась. Aferedo aninverse – Сделанного не вернуть.

Существительное1 – Глагол-im – Существительное2.

(обратное действиe)

Bebo edukimeg patro – Ребенок воспитывался отцом. Lo viktimed sorto – Я побежден судьбой.

Существительное – Глагол1 – Глагол2.

(прямое действие)

Lo pove tongej – Я могу сказать. Ra anvileg orel – Она не хотела слушать.

Эти конструкции могут соединяться между собой, а также быть неполными, тогда недостающие компоненты определяются по контексту. Очень типичная конструкция языка: заголовок: комментарий. Tojvo: vohomi kon ro – Тойво: все его знают. Moni: votemo ansafo kvanto – Деньги: вечно их не хватает. Lettago letro: cho homo porteg eno? – Вчерашнее письмо: кто его принес? Li hato: rio se pudo – Наш дом: река рядом.

Подлежащему может предшествовать любое количество определяющих его существительных, переводимых, как прилагательные. Bono homo – добрый человек; gajo bono homo – веселый добрый человек; grando gajo bono homo – большой веселый добрый человек.

Подлежащему может предшествовать любое количество определяющих его глаголов, переводимых, как причастия. Sates richi – зажравшиеся богачи.

Сказуемому может предшествовать любое количество определяющих его существительных, переводимых, как наречия. Rapido leg – быстро иду.

Сказуемому может предшествовать любое количество определяющих его глаголов, переводимых, как деепричастия. Sufre tonges – страдая сказал.

Вопросительная форма предложения задается интонацией при разговоре и знаком ? в конце предложения при письме. Риторические вопросы (безответные) и приказные (требующие обязательного ответа) на письме выделяются знаком !. Li legej? – мы идем? Ta ame lo? – ты меня любишь?

При построении вопроса широко употребляется слово cho – нечто неизвестное, требующее уточнения, что, где, когда, который… и глагол che – вопрошаю.

Cho homo? – кто это?

Cho eno? – что это?

Cho akted eno? – кто это сделал?

Cho ge? – камо грядеши? (куда прешься?)

Cho leg? – кто идет?

Cho javes? – что случилось?

Cho javej? – что же будет?

Cho kao? – почему?

Cho ta namo? – как тебя зовут?

Cho temo? – когда?

Cho kvanto? – сколько?

Cho lo stane? – где я?

Cho lo strango sorto! – Какая странная у меня судьба!

Che namo! – Назовись!

Таблица местоимений:

– La ame to… – Lo ame ta… Обоюдное признание в любви, причем из краткого диалога ясно, что первой призналась девушка. Tai e toi – эквивалент обращения «леди и джентльмены».

Соотношения и предлоги:

Числительные: uno, duo, tro, teto, pento, seko, semo,okto, najo, deko.

11 = dekouno; 20 = duodeko; 32 = trodekoduo; 99 = najodeconajo; 100 = sento; 1000 = milo; 1000 000 = mego; 1000 000 000 = gigo; 321 = senti: tro duo uno; 3 142 = mili: tro uno teto duo; 7 123 555 = megi: semo uno duo tro pento pento pento.

Новые понятия можно образовывать соединением существительных. При этом окончание первого из них может отбрасываться или сохраняться, исходя из удобства произношения. Mezo – середина, nocho – ночь, meznocho – полночь. Кроме этого, используются словообразовательные частицы – приставки и окончания к существительным.

Перевод остальных слов Тонго, упомянутых в этой книге.

Внимательный анализ словарного запаса Тонго подтверждает очевидное: этот язык создан искусственно. Кто-то задался целью выделить таким способом некую общность людей среди остального человечества. Кроме того, грамматика Тонго в силу своей уникальной простоты и логичности, позволяет переиначивать в соответствии с нею слова практически любого языка, пополняя, таким образом, Тонго «местными говорами». Ra hazbendo se prudento zhenyo – Ее муж – предусмотрительный человек. В этой фразе смешаны слова английские, китайские и Тонго.

Научная лексика Тонго – это просто грандиозная десятичная классификационная таблица с добавлением фонетического правила, позволяющего произносить эти жуткие номера дисциплин, понятий, терминов и насчитывает в себе свыше двухсот тысяч классификационных единиц. Нам, простым смертным, она не интересна.

Content

Ли Венедикт Гроза над Миром

Венедикт Ли Гроза над Миром

Часть I Авантюристка

1. ЧУЖЕСТРАНКА

2. ГНЕЗДО ВАГИ

3. «ГРОМОВЕРЖЕЦ»

4. СПРАВЕДЛИВОСТИ НЕТ

5. КОГДА СБЫВАЮТСЯ СНЫ

6. ВЫБОР

7. ДОЧЬ АДМИРАЛА

8. ВЕЛИКИЙ ЧИСТИЛЬЩИК

9. ГЕНИЙ

10. СУМАСШЕДШАЯ

11. ЗАВЕЩАНИЕ ТОЙВО ТОНА

12. СЕСТРЫ ПО КРОВИ

13. ЕЕ ГАСТРОЛИ

14. ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД

15. УЗНИЦА

16. «ЧТОБЫ ПОМНИЛИ»

Часть II. Ящик Пандоры

1. ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ

2. ЭНА

3. ДОРОГА ДОРОГ

4. ХОЗЯЙКА

5. «РИГЛИ, НЕ УМИРАЙ!»

6. ФАВОРИТ

7. РУКА, ПОЛНАЯ СИЛЫ

8. ТОНКА

9. ВИОЛЬСКИЙ ВОДОПАД

10. «САДОВНИК ЛЮДЕЙ»

11. ПРОКЛЯТЫЙ ГОРОД

12. ИСКУПЛЕНИЕ

13. ОТ СУДЬБЫ НЕ УЙДЕШЬ

14. СТРАНСТВИЕ УРСУЛЫ

15. ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

16. ПАДЕНИЕ ВЛАДЫКИ

17. АНТЕГРИ

18. СВЕТЛЫЙ ПУТЬ

19. ДВЕ ДОРОГИ РОНА ГАЯРА

20. ВСЁ ВПЕРЕДИ?

Часть III. Сеявши ветер

1. АНГЕЛ С ЧЕРНЫМИ КРЫЛЬЯМИ

2. ЦЕНА СВОБОДЫ

3. НЕБЕСНЫЙ МЕЧ

4. СЕКРЕТНОЕ ОРУЖИЕ

5. ТЕНИ ПРОШЛОГО

6. ДОЛОГ ПУТЬ ДО ФЛАВЕРЫ

7. ФЕНИКС

8. РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ

9. ГОСПОДИН АРХИТЕКТОР

10. АДМИРАЛ

11. УБЕЙТЕ Н.В.!

12. ДЕНЬ СВЕТЕЛ МИНУВШИЙ

13. БЕШЕНЫЙ ФЕРЗЬ

14. НОВТЕРА… НОВТЕРА!..

15. ЭТО – Я!

16. ЛЯГУШКА В МОЛОКЕ

17. ВЕРНИ МОЮ ЖИЗНЬ!

18. «ПАРЯЩИЙ ОРЕЛ»

19. ГДЕ КОНЧАЕТСЯ ЭТА ДОРОГА?

Приложение. Наречие дальних краев