Лев Портной

Трепетные птички

НОВОСЕЛЬЕ МАЙОРОВ

Часть 1

Заглянем в главу 5

Спросонок чувствуешь себя скованно, как будто кожа стянулась и того гляди порвется местами, если сделать резкое движение.

Подушка мокрая от пота.

Я сажусь на краю кровати и пытаюсь вспомнить, что же мне снилось такое страшное? Какой-то темный коридор… я бегу по нему… но это был не тот сон, не страшный. Страшный снился мне до этого сна, а по темному коридору… я… от него…

Я уже не сплю, но мне страшно, хотя не помню ничегошеньки из того, что мне снилось.

Закутавшись в одеяло, я отправляюсь в туалет. Добираюсь до него на ощупь по темному коридору и сажусь на унитаз. Я сижу, подобрав одеяло, упершись локтями в колени и опустив на руки голову. Мои длинные волосы ниспадают на лицо, и чешутся щеки. Я откидываю их и чувствую что-то неладное. Выхожу в ванну, где висит зеркало. Смотрю в него, на мгновение теряю дар речи и — начинаю визжать от ужаса. Я роняю одеяло, секунду любуюсь своими очаровательными полушариями третьего размера, а потом выбегаю в коридор и сталкиваюсь с соседкой, Еленой Владимировной. Она хватает меня за руки, встряхивает их и спрашивает:

— Светочка, что с тобой?! Что с тобой?

— Я не Светочка?! — воплю я. — А Шурочка!

— Боже мой, — бормочет соседка и растерянно глядит на меня.

Впрочем, колеблется она не больше секунды. Ее взгляд становится осмысленным, а действия решительными.

— Проходи сюда, я помогу тебе, ни о чем не беспокойся! — она вталкивает меня в ванную комнату и пытается запереть за мной дверь.

В последний момент я бунтую против заточения и вырываюсь в коридор. Елена Владимировна бросается на меня, и мы начинаем бороться.

— Ах ты, маленькая сучка! — шипит соседка, пытаясь сбить меня с ног.

— Да что ж это такое?! — я стараюсь освободиться от вцепившейся в меня женщины.

Она валит меня на пол. Сама падает на меня, заставляя испытывать некоторое удовольствие от вынужденной близости с нею. Но поскольку в ее действиях нет ни намека на дружбу или еще какое-нибудь теплое чувство, я решаю, что разумнее одержать над ней верх. Сил справиться с женщиной у меня не хватает, и я озираюсь по сторонам в поисках подсобного средства. И оно найдено. На стене висит фагот. Я знаю, что, если не в рамках самозащиты, а на поводу у обуревающей меня похоти прихвачу эту женщину за какое-нибудь интимное место, фагот обязательно постарается ударить меня, и тогда нужно будет исхитриться и подставить под удар не свою, а ее голову. Откуда я знаю, что музыкальный инструмент, висящий на стене в качестве декоративного украшения, от ревности бросится на нас, сказать невозможно, но мне это ясно так же, как ясно то, что красный цвет это красный, хотя невозможно вспомнить, когда мне это объяснили впервые. Я опускаю руки и изо всех сил сжимаю ягодицы Елены Владимировны.

— Ах, ты мой персик!

— Не лезь ко мне, лесбиянка окаян… Как ты смеешь?! — с отвращением верещит соседка.

Фагот срывается со стены, но, как я ни уворачиваюсь, по голове он бьет все же именно меня.

И я теряю сознание…

Прихожу в себя от ударов молота, колотящего в голове, и, не успев открыть глаза, понимаю, что это не молот, а шаги тех, кто несет меня куда-то вниз, кажется, на носилках.

— Классная телочка, — слышу чей-то голос.

И тут я вспоминаю все, что произошло…

Глава 1

Когда грузчики затащили на третий этаж мой скудный скарб и, получив от меня обещанные пятьдесят штук, укатили на своем грузовике, ко мне подошел невысокий мужчина лет шестидесяти и спросил:

— Новосел?

— Так точно, — ответил я.

— А я дворник, дядя Саша, — представился он, — если надо чего, все ко мне идут.

— И меня Сашей зовут, — я протянул ему руку.

— Тезка, значит, — он как будто обрадовался, но взгляд не изменился.

— Значит, если что, заходи, — добавил он, немного помолчав, — замок врезать или кран починить. Я в третьем подъезде живу, первая дверь налево.

Он пристально посмотрел на меня; у него были глаза человека, имевшего большой жизненный опыт и повидавшего на своем веку очень многое, гораздо больше того, что видели простые, непьющие, люди. Он переминался с ноги на ногу, как будто хотел спросить еще о чем-то очень личном, но не знал, как начать, чтобы не показаться нескромным. «Наверно, на водку попросит; скажу ему, что на свои пить нужно!» — подумал я.

— В пятьдесят четвертую въехал? — выдавил наконец-то дядя Саша с явным облегчением, словно это и был тот самый каверзный вопрос, требующий особенной деликатности.

— Точно.

— Скоро съедешь, — обреченно произнес дворник.

— Это еще почему? — удивился я.

— Хреновая квартира. Вернее, соседи твои хреновые. Будто нечистые какие-то. До тебя сколько народу в нее ни въезжало, всех после первой ночи словно подменяли. Люди делались чумными и больше уж в этой квартире не оставались. Ночевали у родни, у знакомых — кто где. И всеми правдами-неправдами с этой квартиры съезжали. А последний только вселился, так к утру и помер. А хороший был мужик! Хороший! Вот не про каждого так скажу, а про него скажу, хороший был мужик! Мы с ним целый вечер прогутарили, горилку мою пили, а на следующий день — нет человека. Так эти Воронковы одни в этой квартире с тех пор и живут.

— Что ж они, волшебники что ли? — усмехнулся я.

— Он физиком был, пока не свихнулся, а она — это, — дядя Саша выразительно постучал указательным пальцем по виску.

— Тоже трекнулась?! — спросил я.

О том, что мой сосед слегка рассудком подвинулся, я уже знал, но еще не хватало, чтоб и жена его оказалась сумасшедшей.

— Да не, — протянул дядя Саша. — Она врач, шизанутых лечит, а собственного-то мужика с ума свела. Живут как нелюди, чураются всех. И окромя их никто в этой квартире не уживается. И малой ихний странный какой-то, молчун. На трубе играет. И ежика держит. Покамест тебя в эту квартиру не прописали, чехарда была. Люди въезжают — выезжают, въезжают — выезжают. Вот мы столько лет ждали, когда ты появишься. А ты насовсем или временно, по службе?

— Насовсем. Уволился я, надоело. Живешь как собака, угла своего не имеешь.

— Хочешь, заходи ко мне, горилки попьем, — предложил дядя Саша.

Я понял, что если откажусь, то наверняка упущу шанс войти в число тех немногих, про кого дворник скажет: «Хороший был мужик!» Но я подумал, что дядя Саша в чужом глазу соринку замечает, а в своем горилки не видит, и если б предыдущий новосел таким «хорошим мужиком» не был, то жил бы и здравствовал. А после того, как помер, попробуй разберись: соседи его за одну ночь со свету сжили или горилка дяди Саши не под силу оказалась? И пока я мешкал с ответом, размышляя о превратностях судьбы, дворник из числа «хороших мужиков» меня вычеркнул.

— Не хочешь как хочешь, — сказал он и, покачав головой, добавил. — Тут не удержишься, не-е.

— Ладно, поживем — увидим, — ответил я. — Давай, дядь Саш, бывай. Пойду шмотки свои разбирать.

Я пожал дворнику руку, вошел в подъезд и, перешагивая через две ступеньки сразу, взлетел на третий этаж.

Я провел четыре года в казарме военного училища, три года в раздевалке дивизионного спортзала, еще четыре года в общежитии и наконец-то въехал в собственную комнату, пусть даже в коммуналке. И никакие соседи мне были нестрашны, будь они хоть физики, хоть химики, и «малой ихний», тем более — «молчун». После того, как я в должности замполита командовал полком — а это тысяча дюжих молодцев один дурней другого, — было б смешно не справиться с тремя гражданскими, двое из которых нормальные.

Я открыл входную дверь и прошел в свою комнату. Она была небольшой — пятнадцать квадратов, благодаря двум окнам светлой и по этой же причине неудобной: и так мебель ставить некуда, а тут еще окнами заняты не одна, а две стены, квартира-то торцевая.

Комната числилась за мною давно. Мне ее отец пробил к званию капитана. Однако все это время ее занимали Воронковы. Месяц назад моя матушка их согнала и к моему приезду побелила потолок, покрасила подоконники и рамы и поклеила обои. Комната выглядела чистой и уютной. А я стоял в центре среди неаккуратно расставленной мебели и как заправский борец пытался взглядом испепелить гардероб, чтобы раздавить его морально, прежде чем загнать в угол и прижать лопатками к стене. Когда же, собравшись с духом, я налег на него всем корпусом, раздался стук в дверь.

— Да! — откликнулся я. — Входите.

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулась голова, принадлежащая мужчине лет сорока.

— Ой, здрасьте, — дурашливым голосом произнесла она.

Вслед за головою в комнату протиснулся ее владелец, который, казалось, в свои сорок лет впервые в жизни напился и теперь спешил поделиться с окружающими новыми ощущениями. Вот только спиртным от него не пахло. Это был мой сосед, Воронков Игорь Анатольевич, которого я раньше не видел, потому что его запирали в комнате. Я испытывал замешательство, не зная, как себя вести в обществе с сумасшедшим. Воронков сам пришел мне на помощь, нарушив неловкую паузу.

— Послушайте, — зашептал он, озираясь на дверь. — Я должен сказать вам очень важную вещь. Но вы должны обещать мне, что никому ничего не расскажете. Обещаете?

— Обещаю, — произнес я.

— Дело в том, что я это совсем не я! — торжественным полушепотом объявил сосед.

— А кто?

— Я дух из Кандурова.

— Откуда?! — удивленно переспросил я.

Воронков возмущенно замахал руками.

— Да не откуда, а чей. Искандурова.

— Какого еще Искандурова? — уточнил я, наивно полагая, что в лепете соседа есть хоть капелька смысла.

— Да того, что помер здесь до вас, — объяснил Воронков.

— А-а, — протянул я.

А про себя подумал о том, как мне повезло, что Игорь Анатольевич не сошел с ума до того, как отец сделал мне прописку. Ведь в нашей стране те, у кого мозги перенапряжены, имеют право на дополнительную жилплощадь. Сколько-то полагается кандидатам наук, сколько-то докторам, а если совсем чокнешься, то можешь претендовать на отдельную комнату. Трекнись Воронков чуточку раньше, и не видать мне этой комнатушки как своих ушей.

И пока я думал об этом, своевременно свихнувшийся сосед продолжал убеждать меня в том, что он это совсем не он, а тот предыдущий жилец, у которого новоселье совпало с собственными похоронами.

— А Игорь Анатольевич, который здесь жил, сейчас где? — спросил я, испытывая небольшой стыд за это легкое издевательство над больным человеком.

— Воронков-то? Да он здесь! — убежденно ответил сосед.

— Где — здесь?

— Послушайте, вы мне не верите. Вы думаете, что я сошел с ума. А я не сошел с ума. Я недоперепил.

— Чего? — удивился я.

— Ну, известно же чего! Выпил меньше, чем хочу, но больше, чем могу, — пояснил свою мысль Воронков и добавил, чтобы быть еще яснее. — Я немножечко пьян.

Сумасшедшего я видел первый раз в жизни, да еще такого, у которого сумасшествие выражалось в том, что он считал себя пьяным. Повезло же Елене Владимировне, жене Воронкова. Такой муж — ценная находка для научной работы женщины-психиатра.

— Вот это вот, — бубнил мнимый алкаш, тыча себя в грудь, — тело Воронкова, а в нем сижу я, дух Искандурова. А сам Воронков стал полтергейстом. Он живет здесь и ревнует меня к своей жене. Хотите посмотреть?

— Давайте-ка в другой раз? — попросил я, решив, что этот концерт пора заканчивать, поскольку, если насладиться им сразу же в полной мере, скучно будет потом, а впереди таких представлений обещало быть много.

Однако Воронков был иного мнения.

— Когда я пользуюсь тем, что Леночка думает, будто я ее муж, и начинаю к ней приставать, полтергейст Воронков сейчас же набрасывается на меня. Пойдемте-ка, я вам докажу.

С этими словами Воронков потащил меня в коридор. Решив, что представился удобный случай сплавить несчастного шизика в руки его супруги, я последовал за ним. Он, покачиваясь и как натуральный пьяный натыкаясь на стены, прокрался на кухню. Я шел сзади. Возле кухонного стола спиной к нам стояла Елена Владимировна — женщина тридцати пяти лет с короткой стрижкой и крашеными волосами. Белая футболка и черные треники подчеркивали стройную фигуру.

Воронков молча протянул руку и от души прихватил супругу за мягкое место. Он сделал это так сочно, что у меня даже мелькнула мысль: не прикинуться ли и мне сумасшедшим, если при этом будет позволительно щипать Елену Владимировну за ягодицы. Потом я подумал, что вряд ли психиатр Воронкова возьмет столько работы на дом, и если я сойду с ума от ее попки, то меня она, скорее всего, отправит куда-нибудь в «Кащенко».

Елена Владимировна вскрикнула:

— Боже мой! Гоша, как ты меня напугал! — она повернулась к нам. — Извините, пожалуйста, Саша. А ты, Гоша, иди в комнату, тебе здесь нечего делать.

Ее взгляд выдавал деспотичный характер. «Не можешь — научим, не хочешь — вылечим!» — говорили ее мутно-карие глаза.

— Дорогуша! — Игорь Анатольевич попытался обнять жену.

Она увернулась и, развернув мужа на сто восемьдесят градусов, вытолкала его из кухни и повела в дальнюю комнату, где он и содержался. Я машинально шел следом. И вот тут-то произошло нечто из ряда вон выходящее. В коридоре на стене висел фагот. Это был не тот фагот, на котором играл Витя, сын Воронковых, его инструмент хранился в футляре. Этот же использовался как часть интерьера. Так вот, когда под ним проходила Елена Владимировна, он сорвался со стены и, перелетев через голову соседки, грохнул по голове ее мужу. Я застыл с разинутым ртом, не понимая, как могла сорвавшаяся со стены труба выполнить такую траекторию полета? А сумасшедший Гоша, казалось, только этого и ждал.

— Вы видели?! Видели?! — закричал он. — Вы думаете, это случайность?! А, Александр Есич? Это тот самый полтергейст, о котором я вам говорил!

— А ну марш в комнату! — приказала ему Елена Владимировна, удаляясь вслед за подталкиваемым ею мужем.

Я с вожделением проводил ее взглядом, затем поднял фагот. «Не стой под трубой, когда соберешься ущипнуть эту женщину», — подумал я, вешая инструмент на прежнее место.

Я вернулся к себе в комнату и лишь собрался предпринять вторую попытку в борьбе с гардеробом, как в дверь опять постучали. На этот раз — Елена Владимировна.

— Извините нас, пожалуйста.

— Да что вы, ничего страшного…

— На него так находит иногда, а вообще он спокойный человек.

— Елена Владимировна, не беспокойтесь. Все в порядке.

— Давайте, мы с сыном поможем вам, — предложила она. — Его зовут Витей.

«Прекрасное имя для мужчины», — хотел сказать я, но не успел.

— Виктор! — крикнула Елена Владимировна так неожиданно, что я даже вздрогнул и подумал, что наверняка ее пациентам после того, как они вылечиваются от шизофрении, приходится лечиться от заикания.

На зов пришел их сын, шестнадцатилетний подросток с многочисленными порезами на лице, как будто по утрам он не брился, а топором выкорчевывал волоски по одному вместе с корнями.

— Здрасьте, — буркнул он.

— Привет! — ответил я.

Витя, действительно, производил впечатление нелюдимого подростка. Видно, пример отца ему подсказывал, что с психиатрами лучше общаться поменьше, и потому он стал замкнутым и молчаливым.

Под руководством Елены Владимировны мы быстро и довольно-таки рационально расставили мебель. А напоследок они предложили мне поужинать с ними. И я был рад, потому что один долго б мучился со своим барахлом, да и перекусить хотелось, а готовить самому пока было не из чего и лень. Вот только слова дворника дяди Саши никак из головы не выходили. А Елена Владимировна с сыном были настолько любезны и предупредительны, что, когда они ушли, я даже в постель заглянул: не подложили ли мне ежа? Может быть, для такого случая соседский сын его и выращивал?

Хотя, что было заглядывать под одеяло?! И так ясно, что дружелюбие Воронковой — это вам не еж в постели. Это — целый дикобраз! Знаете, когда в роту поступает молодой солдат, «деды» в первый день ему все позволяют, сигаретами угощают, в солдатскую чайную с собой зовут. Паренек радуется, думает, что в хороший коллектив попал, в тот же вечер письмо мамке пишет, мол, все хорошо, ребята отличные, «деды» есть, а «дедовщины» нет, и не подозревает о том, что на следующий день ему разобьют морду, если он хоть на шаг отстанет во время утренней пробежки, и будут лупить нещадно за каждый нечищенный в роте сапог. Так и Елена Владимировна решила со мной поступить. «Сегодня диванчик поможет подвинуть, котлеткой угостит, — думал я, — а завтра скажет: курить только на лестничной клетке, чистить зубы после каждой сигареты, никаких женщин и туалет по утрам занимать с восьми до восьми пятнадцати. А мне в благодарность за радушие, проявленное накануне, будет неловко послать ее к черту!»

И я решил с первого же дня заставить соседей смириться с теми правилами, по которым собирался жить. Я взял мобильник, порывшись в чемодане, отыскал записную книжку и набрал номер Пашкиного домашнего телефона. Прослушав штук десять длинных гудков, собрался было дать отбой, но неожиданно раздалось резкое, будто сорвавшееся с цепи «Алло!».

— Паш, привет! Ты чего так орешь?! — ответил я.

— Да я только вошел. Дверь открываю, слышу — телефон надрывается, бросился со всех ног, даже дверь не закрыл! Обожди — закрою!

Пашка был моим армейским другом. Бывший вертолетчик, он уволился год назад, и тогда же во время моего отпуска мы с ним подцепили одну девчонку на Тверской. Она занималась древнейшей профессией и оставила нас в восторге от своего искусства.

— Алло, Сашок! — Пашка вернулся к телефону. — Ты там как — справился с переездом-то?

— Справился-справился.

— Извини, но я никак тебе не мог помочь. Сегодня как раз съемки были. Скоро в кино меня увидишь с вертолетом. Боевик снимают.

— Ну, ты теперь знаменитость! Слушай, я чего тебе звоню: помнишь, год назад мы с тобой одну телку трахали? Наташей ее звали.

— Ну, было дело.

— Ты вроде тогда телефон ее записал?

— Может, и записал?

— Паш, посмотри. Я хочу выписать ее к себе домой.

— Сейчас гляну, но я не уверен, что он у меня сохранился, — ответил Пашка.

— Ты-то с нею больше не встречался? — спросил я.

— He-а. А на фига? Они сейчас на каждом углу толпами стоят. Вот, вроде нашел. Не знаю, та ли это Наташа, но если даже и не та, то тоже не откажет. Пиши.

— Говори, я запомню.

Пашка продиктовал мне номер телефона, и я повторил его несколько раз, чтобы не забыть. А затем спросил:

— А ты-то не хочешь к нам присоединиться?

— Не-е, — протянул он в ответ, — я сегодня Машку жду.

— Ну, смотри, если не дождешься, приезжай, я думаю, Наташа обрадуется. Ну, пока! Давай, заезжай, если что.

Я положил трубку и тут же набрал номер, который дал мне Пашка. Мне ответил ангельский голосочек, в обладательницу которого можно было б влюбиться заочно, если забыть по какому поводу ей звонишь.

— Наташа? — спросил я.

— Нет, Наташи здесь больше нет.

— А как ей теперь позвонить?

В ответ послышался смешок.

— Не знаю.

— Извините, — я хотел дать отбой.

— Алло, молодой человек! — послышалось из трубки.

Я вновь приложил ее к уху.

— Да.

— Вам нужна именно Наташа? Другая девушка не подойдет?

— Почему бы нет? — ответил я.

— Вы помните, как к нам проехать?

— Я у вас не был. Наташа к нам приезжала…

— Вам нужен выезд?

— Да, пусть девушка приедет ко мне.

— Тогда назовите ваш адрес.

— Улица Академика Комарова, дом одиннадцать-гэ, квартира пятьдесят четыре.

— А на сколько времени? Вы знаете расценки? — спросила девушка.

— Год назад это стоило сотню баксов.

— Времена меняются, — проворковал ангелочек. — Девушка стоит пять тысяч, выезд не менее десяти тысяч. Вы должны будете заплатить двенадцать тысяч. Десять — за девушку и две — за такси и охранника. Идет?

— Идет, — согласился я.

— Ну, хорошо, — резюмировала ангелочек. — Девушка приедет в течение часа. Желаю вам хорошо провести время.

— Спасибо. А вас как зовут?

— Алла. Но это не имеет значения.

И она положила трубку. А мне осталось надеяться, что не привезут крокодила.

Квартира наполнилась запахом чего-то очень вкусного, сотворенного Еленой Владимировной на кухне. И я испугался, что рано заказал девочку, поскольку из-за нее рисковал остаться без ужина, предложенного соседкой. Но тут заглянула Елена Владимировна и сообщила, что через пять минут она ждет меня к столу. Я обрадовался и подумал, что нехорошо идти ужинать с пустыми руками. Ругая себя за то, что не догадался сразу же сбегать в булочную, я отправился на улицу. По дороге мне пришло в голову, что неплохо купить и бутылочку какого-нибудь вина.

В булочной не нашлось ничего, что могло бы сделать ужин праздничным, и я поспешил в гостиницу «Останкино». В кулинарии я отстоял в длинной очереди и купил шоколадный торт и бутылку шампанского. Назад я бежал сломя голову, потому что боялся, что девочку привезут в мое отсутствие. И действительно, еще б немного и произошел бы конфуз. Когда я подошел к подъезду, с другой стороны подъехало такси. В окно из машины выглянул здоровенный жлоб.

— Эй, начальник! — окликнул он меня. — Это какой дом?

— Одиннадцать-гэ, — ответил я.

— А пятьдесят четвертая квартира в каком подъезде?

— В этом. Это моя квартира, — я понял, что это приехали по моему заказу, и нагнулся, чтобы рассмотреть девушку, сидевшую сзади.

Она показалась мне симпатичной.

— Значит, мы к тебе, — парень вылез из машины. — Ну, пойдем.

— Вообще-то я заказывал девушку.

— Остряк, — ухмыльнулся парень. — Я должен осмотреть квартиру.

— У меня там немного пыльно.

— Остряк, — повторил сутенер, открывая дверь в подъезд.

Мы поднялись в квартиру, где нас встретила Елена Владимировна.

— Саша, мы вас совсем заждались!

— Сейчас-сейчас, — проговорил я, проходя вместе с охранником в свою комнату.

— Кто это? — спросил он, когда я закрыл дверь.

— Соседка, — ответил я. — Это коммунальная квартира.

Решив, что в присутствии соседей с его подопечной ничего страшного не сделают, парень перешел к денежному вопросу.

— Тринадцать штук, — объявил он.

— Мне сказали двенадцать, — возразил я.

— Накладка вышла, — парень прицокнул и повторил. — Тринадцать.

Я решил не спорить из-за одной тысячи и выложил требуемую сумму. Парень спрятал деньги, взглянул на часы и сказал:

— Сейчас восемь, через два часа я приеду за ней.

— Как через два часа?! — удивился я. — Она мне нужна на всю ночь.

— Остряк, — ухмыльнулся сутенер. — Ночь стоит двадцать пять штук.

Мы немного поспорили и, в конце концов, я выложил еще пять тысяч, чтобы мне оставили девушку на четыре часа.

— Сейчас она поднимется, — сказал он.

Мы вышли на лестничную клетку.

— Желаю хорошо отдохнуть, — прокричал он, спускаясь по лестнице.

Через две минуты навстречу мне поднялась худенькая шатенка с короткою стрижкой, в джинсах и красной курточке.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Света, — пролепетала она, испуганно глядя на меня.

— Проходи, красавица, — я открыл перед нею дверь, и мы вошли в квартиру.

— Где же вы ходите? — налетела на нас соседка.

— Елена Владимировна, вы уж извините, наверно, мы поужинаем в другой раз.

— Вот еще глупости, — фыркнула она. — Пожалуйте на кухню. И вашей гостье мы будем рады. Вы познакомите нас?

— Это Света, а это Елена Владимировна, — представил я их друг другу.

Девушка смотрела на нас широко раскрытыми глазами, не понимая, что происходит.

Мы сидели вчетвером за кухонным столом и уплетали за обе щеки тушеную говядину с картофельными крокетами. Витя с интересом поглядывал на Свету, которая на вопрос соседки о том, чем она занимается, сообщила, что учится в одиннадцатом классе. Елена Владимировна с Витей приняли за мою невесту пришедшую на одну ночь путану, которая смотрела на нас испуганными глазами, будто предполагала, что охранник недобросовестно проверил квартиру и проглядел банду злобных кавказцев, приготовившихся поиздеваться над нею. А я думал о том, что где-нибудь в эти минуты, возможно, рвутся гранаты, деньгами от продажи которых я заплатил за то, чтобы провести ночь с очаровательной школьницей, и злился из-за того, что, пока мы ужинали, истекало оплаченное время.

Глава 2

Моя новая комната встретила нас настороженно.

Журнальный столик, кресла, диван, гардероб — все они как будто присматривались ко мне, прикидывая: как-то мы уживемся? Я раздевался, сидя на диване, в своей, пока еще не родной и не обжитой, комнате. Света, уже раздетая, сидела рядом.

— Неуютно что-то, — робко проговорила она, глядя на неразобранные тюки с одеждой.

Я только пожал плечами, а про себя подумал, что пройдет несколько дней и на столике появится недочитанная книга, из-за неплотно прикрытой дверцы гардероба будет выглядывать галстук, какая-нибудь рубашка заваляется на кресле и будет видно, что здесь живет человек, и комната наполнится уютом, именно уютом, а не холостяцким бардаком, потому что я терпеть не могу беспорядка. Я снял носки, запихнул их ногой под диван и повернулся к Свете.

— Ну что ж, красавица, на нас смотрит весь мир, мы должны оправдать его надежды и как следует постараться, чтоб эта ночь стала весомым вкладом в развитие древнеиндийского учения «Камасутра». Давай трахнемся так, чтоб ноздри склеились!

Девушка ничего не ответила. Она сидела, отвернувшись в сторону, и всем своим видом как бы говорила: делай, что хочешь, только побыстрее. Меня это ужасно разозлило. А вы бы как себя повели, если б купили телевизор, а дома в инструкции к нему прочитали, что включать и смотреть его не рекомендуется?! А чем от такого телевизора отличается проститутка, которая после того, как за нее заплачено, убеждает клиента в том, что ему благоразумнее воздержаться от случайных связей?! Заниматься сексом с благочестивым поленом мне не хотелось. Нужно было как-нибудь расшевелить юную афродиту. Я взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

— Эй, девочка, такое впечатление, что ты приехала на похороны.

Она молчала, упорно избегая моего взгляда.

«Наверно, нужно дать денег ей лично», — подумал я, но интуиция подсказывала, что материальная помощь не добавит ей веселья. Я вспомнил Наташу, с которой мы развлекались вдвоем с приятелем год назад. Вот это была телка! Она являла собой пример счастливого человека, для которого профессия была не только средством к существованию, но и любимым делом.

Я сжал подбородок девушки чуточку крепче, и она наконец-то посмотрела на меня. И в ее печальных глазах была такая обреченность, какую я видел лишь в глазах восемнадцатилетних юнцов, только что призванных в армию. Я растерялся, не зная, что предпринять. Было очевидно, что девочка не испытывает никакого восторга от работы на панели, и я б поступил гнусно, если бы переспал с нею. С другой стороны, я понимал, что ее уже трахнул добрый десяток, если не сотня таких же молодцов как я. Тем не менее, мне расхотелось вступать в их полк новобранцем. У меня мелькнула мысль, что было б неплохо помочь этой девочке выбраться из болота, в которое ее засосало. Но затем я подумал, что не стоит играть в благородство и вмешиваться в чужую жизнь. К тому же наверняка реально помочь ей можно б было, лишь откупив ее у бандитов, а я и без того уже потратил на нее восемнадцать тысяч рублей. Так я и сидел, удерживая девушку за подбородок и уставившись в ее глаза. В конце концов, она отвела взгляд, я отпустил ее и, похлопав по руке, сказал:

— Давай спать. Ты ложись здесь на диване, а я как-нибудь расположусь на полу. Приедет твой охранник — я откуплю тебя на всю ночь.

— Может, я лучше домой поеду, — проговорила девушка.

— А где ты живешь?

— В Голицыно, — ответила она.

— С ума сошла! — воскликнул я. — Время — первый час ночи! В какое Голицыно ты поедешь? Или ты хочешь, чтоб тебя на халяву изнасиловал в электричке какой-нибудь сексуальный маньяк?! Спи и ни о чем не беспокойся. Я не буду тебя трогать.

Света пожала плечами, затем отвернула одеяло, плюхнулась на спину, прижав к животу коленки, накрылась одеялом и вытянула ноги.

И заорала так, как будто сексуальный халявщик поджидал ее не в электричке, а в моей постели. Девушка выскочила из-под одеяла и, стоя на подушке ногами, продолжала визжать.

— Что случилось? — рявкнул я, схватив Свету за руку.

В дверь забарабанили, и раздался голос Елены Владимировны:

— Саша, что там у вас? Вам помочь?!

Я открыл дверь. Елена Владимировна куталась в халат, а из-за ее плеча выглядывал Виктор.

— Что у вас произошло? — переспросила соседка.

— Не знаю, — растерянно ответил я и, повернувшись к Свете, которая успела спрыгнуть с дивана и теперь стояла на полу, поеживаясь и всхлипывая, спросил. — Что с тобой?

— Там какой-то зверь? — прошептала она, кивнув в сторону дивана.

Я стащил одеяло, и мы увидели свернувшегося шаром ежа. Это был звездный час его жизни. Ради этого его растили и нежили — чтоб подсунуть кому-нибудь в постель.

— Витя, что здесь делает твой ежик? — раздался гневный голос Елены Владимировны.

Ее сын в ответ выпучил глаза и развел руками.

— Но не мог же он сам сюда пробраться?! — не унималась соседка.

— А это я! Я его сподобил! — послышался голос Игоря Анатольевича, и через секунду он появился сам.

— Зачем ты это сделал?! — накинулась Елена Владимировна на мужа.

— Чтоб не спать, — ответил он и добавил, обращаясь ко мне. — Здесь спать нельзя!

Для Елены Владимировны ситуация прояснилась и наступила пора решительных действий. Отодвинув меня в сторону, она прошла к моей постели, на краю которой сидела и всхлипывала пребывавшая в шоке Света, взяла ежа, ничуть не смутившись его колючестью, и всучила зверя в руки сыну.

— Ай! Колется же! — вскрикнул тот.

— А ну марш в комнату! — приказала соседка.

И видя, что она рассердилась не на шутку, Воронков-старший и Воронков-младший поспешно ретировались — каждый в свою сторону.

Сама Елена Владимировна ушла на кухню, но через секунду она вновь появилась в моей комнате со стаканом воды в руках.

— Выпей, — она протянула его Свете.

Та сделала несколько глотков и вернула стакан.

— Спасибо, — пролепетала девушка.

— Вы уж извините, — произнесла Елена Владимировна.

— Ничего-ничего, — пробормотал я.

— Надеюсь, мы больше вас не потревожим. Спокойной ночи, — с этими словами Елена Владимировна оставила нас одних.

— Может быть, я все-таки поеду домой?! — спросила девушка.

— Ложись спать, — махнул я рукой, — это же просто ежик.

Девушка пожала плечами и полезла под одеяло. А я устроился на полу.

Я лежал на спине и перебирал в уме события прошедшего дня. Переезд, дворник дядя Саша, сошедший с ума Воронков, его аппетитная жена, угрюмый Витя, Света, банда злобных кавказцев, ежик в дозоре… Мысли мои начали путаться, некоторое время я пытался бороться со сном, размышляя о всякой всячине, но, в конце концов, не выдержал. Мне начало грезиться какое-то сновидение, сознание медленно покидало меня, и неожиданно я куда-то провалился.

Обычно в таких случаях спящего человека охватывает глубокий сон до самого утра. Но вместо этого ко мне вернулось сознание, и я стал мыслить ясно и четко, отлично ориентируясь в происходящем, как будто я только что встал после восьмичасового сна, выпил две чашки крепкого кофе, выкурил сигарету и обругал матом дежурного по роте. Я лежал на полу на сымпровизированной постели, подо мной был жесткий паркет, и в то же время я продолжал куда-то падать со все возрастающей скоростью, причем, я падал один, а мое ложе оставалось на месте. Меня охватила паника, потому что со мною происходило нечто, не поддающееся никаким разумным объяснениям. Я пытался кричать, но крик застрял в горле. И вдруг я отделился от собственного тела. Да-да, я стал ощущать себя отдельно от физической оболочки. Тело оказалось чем-то вроде скафандра. Я продолжал падать теперь уже с реактивной скоростью, меня колотила дрожь и оглушал дикий рев. И кончилось тем, что я вылетел через затылок из собственного тела и повис в воздухе, как нечто невидимое и не имеющее ни формы, ни цвета. Я умер, — вот первое, о чем я подумал, сверху глядя на себя, распростершегося на полу. Второе — о том, что вопреки вызубренному в военном училище историческому материализму и после смерти можно жить. По крайней мере, я продолжал мыслить и видел сразу же все вокруг. Такими были мои ощущения в первый миг после того, как покинул бренное тело. А в следующее мгновение меня охватил такой неописуемый ужас, какого я не испытывал никогда в жизни ни до, ни после этого астрального путешествия.

Тут следует оговориться, что передать словами мои ощущения и события, произошедшие после того, как я отделился от тела, практически невозможно. И мой рассказ — это попытка юродивого, чудом исцелившегося от глухоты и немоты, объяснить другому глухонемому, что такое музыка. Мои первые впечатления полностью совпадают с описаниями, приведенными в книге доктора Моуди «Жизнь после жизни». Но упомянутый автор сделал неверные выводы. Послушать его, так после смерти всех нас ждет царство света, любви и умиротворения. К такому заключению пришел он, выслушав сотню рассказов о нескольких первых минутах пребывания на том свете. Представьте себе: женщина рожает двойню. Первый новорожденный лишь на секунду выглянул на свет божий и вновь скрылся в утробе матери. Что он расскажет брату-близнецу? — То, что страшен лишь первый вдох, а затем их ждет свет и люди в белых халатах, спешащие на помощь при малейшей необходимости. Окрыленные этим знанием, явятся они в эту жизнь, и очень скоро их животики будут сводить судороги от пучащих их газов и они узнают, что их папа — негр, и поймут, что мир полон боли и несправедливости.

Но вернемся в комнату. Итак, я завис над собственным телом, я видел все вокруг себя, но был не в силах пошевелиться. Мне было страшно, и этот страх парализовал меня. Но через некоторое время я понял, что этот самый страх есть не что иное, как притяжение моего тела, и если я преодолею это притяжение — читай: преодолею страх, — то смогу и полететь куда-нибудь. Я собрал все свое мужество, сделал рывок и начал витать по комнате над спящей девушкой, над своим телом и не разобранными тюками с одеждой.

Так я порхал-порхал и не заметил, как очутился в сумрачном лесу, видать, утратив правый путь порханья. Это был фантастический лес, пребывание в котором не вызывало никаких иных чувств, кроме отвращения и ужаса. Я так и не смог восстановить в памяти, как я оказался в тех джунглях. Знаете, как бывает: идешь по улице, о чем-нибудь задумавшись и не приметишь, как забредешь в незнакомое место. И тщетно пытаешься вспомнить, где именно ты зазевался так, что забрел не по назначению. Так и я витал-витал в воздухе, как мотылек, да и затесался нечаянно в дремучие дебри. Когда же я обнаружил себя пробирающимся через лесную чащу, сразу же понял, что было бы гораздо лучше, если б я оставался духом, парящим в комнате над своим телом и телом несостоявшейся наложницы. Потому что я не просто попал из квартиры в незнакомый лес, я перенесся в неизвестный, качественно другой мир. Мало того, что теперь я не парил в воздухе, а еле-еле передвигал ноги, продираясь сквозь отвратительный колючий кустарник, так вдобавок к этому пространство вокруг меня стало как будто теснее, если вы позволите так выразиться, чтобы хоть как-то передать свои ощущения. Я чувствовал себя сдавленным, словно из трехмерного пространства попал в двухмерное.

Вокруг меня надоедливо шепелявили причудливой листвой иссиза-голубые деревья, чуть дальше лес редел, возвышался и высился, рубился, и щепки летели в небо аустерлица, озаренное синим светом синего солнца, похожего на лампу для прогревания сопливых носов. Ниже на место под все тем же солнцем претендовали густой кустарник с острыми колючками на ветках и высокая трава, которая цеплялась за ноги, обжигая их. Сперва мне показалось, что эта поросль ядовита и раздражает кожу. Но, взглянув вниз, я обнаружил, что ступни моих ног от многочисленных порезов истекают кровью защитника родины. Трава, которой заросло все вокруг, была острой как бритва обоюдоострая, о которой в горячечном бреду бредило горло. Я удивился, поскольку считал, что у духов нет крови, но она лила рекой как из ведра. Однако об этом размышлять было некогда. Я думал лишь о том, как бы поскорей выбраться из этого леса, в котором невозможно было шагу ступить без того, чтобы не порезать себе ногу и не расцарапать руки. Мне едва удавалось защитить от колючек лицо. Неожиданно мне пришло в голову, что в местах с такой флорой должна быть и фауна соответствующая. И едва я подумал об этом, как услышал треск, издаваемый кем-то, кто, судя по усиливающемуся шуму, приближался ко мне, словно не запах крови, а именно мысль о возможности столкновения с местной тварью и послужила ей приманкой.

Я ринулся вперед. Ветки кустарника, оскорбившись, больно хлестнули по щекам, но я не обратил на это внимания, теперь уже заботясь лишь о сохранности глаз. Я чувствовал, что неведомое животное нагоняет меня, и вскоре остановился, понимая, что бегством мне не спастись, поскольку мои шансы превзойти местных обитателей в скачках по их родному ландшафту были равны нулю. Несколько мгновений я топтался на одном месте, размышляя, что предпринять, а потом полез на дерево. Хорошо быть отличником боевой и политической подготовки! Я молниеносно забрался на высоту метра в четыре и затаился среди веток, надеясь, что неизвестный преследователь меня не заметит или хотя бы не сможет вскарабкаться наверх. Секунду я сидел, не шевелясь и опасаясь стука собственного сердца, а затем поддался соблазну разглядеть неведомого хищника и аккуратно раздвинул ветви дерева. Зверь находился еще далеко, и до меня лишь доносился грохот и треск, сопровождавшие его продвижение. И только тогда я обратил внимание на необычность доносившихся до меня звуков. Это был звон бьющегося стекла, как будто хищнику, продиравшемуся сквозь чащу леса, приходилось не деревья ломать, а хрусталь крушить. Я вслушивался в грандиозную какофонию, пока не почувствовал холод. Я ежился, не понимая, чем вызвано падение температуры. С каждой секундой становилось все холоднее и холоднее. Судя по звукам, зверь был уже совсем близко, я раздвинул ветви пошире и передо мной открылась ужасающая картина. В мою сторону мчалось довольно-таки проворно, несмотря на свою неуклюжесть, отвратное страшилище, на пути которого отсутствовали все преграды, потому что от чудища веяло таким сверхъестественным холодом, что при его приближении деревья, кусты и все прочее превращалось в лед и рассыпалось на мелкие осколки. Лишь верхушки особенно высоких деревьев не успевали замерзнуть и падали вниз, опять-таки без какого-либо вреда для животного, потому что оно успевало проскочить под падающими стволами. Сам зверь был размером с африканского слона, покрыт серой блестящей чешуей, с тупой ослиной мордой, с непропорционально короткими лапами и длинной шеей. Животное обезумело от изнурительного голода и было одержимо единственной мыслью: добраться до чего-нибудь съедобного до того, как оно замерзнет. Очевидно, его отчаянные попытки хоть что-нибудь съесть успехом не увенчивались. Животное было невероятно худым, его желудок прилип к спине и обернулся вокруг позвоночника. В чем дух держался и, соответственно, откуда у него было столько прыти, оставалось неясно?

Но самое удивительное заключалось в том, что, едва взглянув на приближающееся существо, я отчетливо понял, что знаком с ним, и — стоит только напрячься — я вспомню, кто оно и где мы в последний раз виделись. При этом фантастический облик монстра нисколько меня не смущал, он был как бы видением из кошмарного сна, в котором кто-то из близких знакомых предстает в виде жуткой страшилы, а я никак не могу распознать, кто же это, но чувствую, что приблизился вплотную к отгадке.

С ужасом я осознал, что спастись от него можно только чудом. Но из тех, кто не хотел умирать, надежда умирала последней.

— Ишак, холодящий душу! — выругался я и полез на самый верх.

На этот раз не военная подготовка, а ужас и отчаяние стали моими союзниками. В мгновенье ока я оказался на верхушке и не успел перевести дух насмарку, как нижняя часть ствола обледенела и, расколовшись, осыпалась. Я полетел вниз с большой высоты в обнимку с оставшейся целой частью дерева, которое, на мое счастье, оказалось достаточно высоким, чтобы не замерзнуть целиком. Правда, признаюсь честно, падать я бы предпочел с дерева поменьше. Но мне повезло, и я не разбился. Ствол, за который я держался, врезался торцом в землю, сноп ледышек взметнулся в воздух, а я от сильного удара стряхнулся как переспевший плод и повалился навзничь, но в один миг подскочил, потому что обжегся об лед. Отмороженный осел помчался дальше, а я, вскрикивая от боли, бросился в лес прочь с тропинки, проторенной голодным животным, потому что лед таял на глазах, а образующаяся слякоть имела температуру жидкого азота.

Едва ступив на почву, нетронутую ослиными заморозками, я вновь оказался в плену гнусной растительности, каждое соприкосновение с которой добавляло новые боевые раны на моем теле. Мне необходимо было отдохнуть и спокойно обдумать сложившееся положение. С этой целью я опять полез на дерево, ствол которого раздваивался на небольшой высоте. Я добрался до развилки и уселся верхом на изгибе. Одна из веток немедленно распрямилась и оказалась коброй. Змея повернулась ко мне, расправила капюшон от Юдашкина и зашипела. Я застыл от неожиданности, во-первых, испугавшись, во-вторых, узрев в атакующей меня манекенщице кого-то знакомого и очень близкого. Но кого, припомнить не мог. Впрочем, времени на воспоминания мне не оставили, поскольку наше рандеву длилось не более секунды, моя визави прыгнула вперед и ужалила меня в горло. Острая боль пронзила насквозь мгновенно окаменевшее тело, я как мешок с отрубями рухнул вниз и канул в небытие. Иными словами, умер в точном соответствии с канонами марксистско-ленинской науки о загробной жизни. Не знаю, сколько времени я пролежал на земле, но, наконец, я почувствовал, что полное небытие невозможно, оно лишь казалось мне. Я начал различать голоса. Разговаривающих было двое. Один прерывисто голосил басом:

— О, ужас! О, ужас! Я не могу составить протокол и опросить свидетелей; меня тошнит, и руки мои дрожат!

— Да что же это с тобой? — хладнокровно вопрошал второй собеседник канареечным голоском.

— Я тошнило, — раздалось в ответ.

— Ты должен взять себя в руки и исполнить свой профессиональный долг!

— Не могу!

— Да что ж это с тобой такое?!

— Как что?! Он умер, и лицо его исказила гримаса боли, и эта картина представилась моему взору!

Я открыл глаза и увидел обблевавшегося милиционера с ищейкой-канарейкой на левом плече. Обнаружив, что я очнулся, он бросился бежать через джунгли, на бегу выкрикивая:

— Он ожил, он ожил и скоро пойдет на поправку!

Приподнявшись на локте, я увидел змею, рожденную гордо уползать в кусты.

— Сучка! — я плюнул ей вслед.

В то же мгновение нечто большое и темное, возвышавшееся надо мной, опустило ко мне голову. Сначала я испугался, но это оказался вполне дружелюбный пес. Он сидел, склонив морду на бок, смотрел на меня по-собачьи преданно, тараща глаза, как чайные чашки, мельничные колеса и круглые башни, и приветливо помахивал хвостом. Самый обыкновенный пес, разве что в размерах непривычный — метра два в холке. Он вежливо обнюхал меня и в знак приветствия облобызал языком, величина которого позволила бы проявить радушие сразу нескольким людям при условии, конечно, что размер их голов превышал размер моего головного убора не более, чем в два раза. Я потрепал его по мохнатой щеке. В ответ он фыркнул, из-под слюнявых баскербрылей сверкнули белоснежные клыки, пес восторженно тявкнул и схватил меня зубами. Я оказался по пояс в собачьей пасти. Огромные зубы впивались в мое тело все глубже, дробя тазобедренные кости. Он перекусил меня пополам. Надо ли объяснять, что я умер.

Через некоторое время я восстал из праха и пепла вновь и обнаружил, что укус самого большого друга человека нанес мне серьезный моральный урон — физический-то урон он нанести мне не мог, поскольку мое тело осталось в прошлом. Нижняя часть меня, начиная с поясницы, покоилась отдельно в некотором отдалении — налицо раздвоение личности. К счастью, пес выплюнул меня недалеко от оторвавшейся задницы, по крайней мере, я дотянулся до нее руками и приладил на прежнее место. А ее приключение не заставило себя долго ждать. Это был все тот же пес. Он восторженно спешил навстречу мне, оживающему, его глаза от изумления расширялись от чайных чашек и мельничных колес до круглых башен. Он воспринял мое оживление как знак того, что я не держу на него обиды и готов поиграть еще.

На этот раз он откусил одну голову.

Вскоре я привычно воскрес, опять угнетенный раздвоением удостоверения личности, ибо сама личность не могла иметь ни головы, ни искательницы приключений, ни всего остального, что осталось в прошлом, в коммунальной квартире, которую я так неудачно разделил с Воронковыми. Мое безголовое туловище в поисках утраченного, нелепо вытянув руки и растопырив их пальцы, выписывало замысловатые кренделя, то и дело натыкаясь пустым местом на деревья, а искомая голова валялась в кустах неподалеку и делала небольшие подсказки:

— Холодно. Еще холоднее… Так, теплее. Еще теплее. Совсем тепло. Тепло. Горячо. Горячо ж, говорю! Жарко! Жарко!! Жарко же!!!

Но было поздно. Невидящее тело, поравнявшись с головой, вместо того, чтобы остановиться, наклониться и пошарить в траве, двинулось дальше, нечаянно пнув себя ногою по роже, отчего голова как футбольный мяч, посланный в десятку, на бреющем кусты полете пролетела метров десять, врезалась в дерево, к тому же наколовшись на сук, и осталась висеть довольно-таки высоко над землей. Теперь на преодоление греховной раздробленности духа потребовалось гораздо больше времени — минут семь. Пять из которых голова потратила на раздумья о том, как вести себя с тем, у кого нет головы на плечах, тому, у кого нет плеч под головою. В конце концов, этот процесс затронул рубец, оставшийся от фуражки.

— Встать! — приказала голова телу, упавшему на колени в безмолвном вымаливании прощения. — Смир-р-рно! Нале-во! Раз-два! Вперед шаго-о-ом арш! Раз-два, раз-два, раз-два-три! Напра-во! Раз-два, раз-два, раз-два-три! Песню — запе-вай! У солдата выходной, пуговицы в ряд! Отставить песню! На месте — стой! Раз-два. Выполняем упражнение «солдатская пружинка». На счет «раз» — прогиб назад, на счет «два» — наклон вперед, на счет «три» — присесть, на счет «четыре» подпрыгнуть и достать меня руками. И раз!!! Отлично — прогиб зафиксирован!!!

Но несколько прыжков не увенчались успехами социалистического соревнования. И, в конце концов, не придумалось ничего лучшего, как подобрать палку побольше и сбить ею голову. «Вот так обезьяна превратилась в человека», — подумал я, воссоединяясь.

Однако же радость моя длилась недолго, потому что откуда-то появился целый сонм чудовищ, словно спущенный с обложек книг серии «Монстры вселенной» и натравленный на меня. Они, опьяненные кровью, рыча и икая, рвали меня на части, то и дело умертвляя, а я, хотя и воскресал ежеминутно и был убежден, что не сдохну окончательно, тем не менее не избавился от животного страха смерти, и умирать каждые пять минут в страшных муках было выше моих сил. И в каждом из этих чудищ я видел кого-то знакомого, тщетно напрягал свою память, пытаясь вспомнить, кто же это, и, наконец, мне повезло. Пока гигантская серая жаба, тяжело пыхтя и испуская при каждом вздохе нестерпимое зловоние, душила меня, яркая вспышка озарила мою память и я узнал в терзавшем меня болотном исчадьи ада ту мелочную жадность, которая встала на пути благородного порыва помочь приглашенной на одну ночь Свете сменить род профессиональной деятельности, когда я подумал, что на это потребуется некая сумма денег сверх того, что я уже заплатил за вызов девушки на дом. И как только я узнал ее, жаба перестала меня душить, что и ей пошло на пользу: с нее сошли бородавки и мокроты, и она стала белой и пушистой.

Глава 3

Представляете, как бывает нелегко, когда, глядя на всем известное полотно Репина «Приплыли», пытаешься вспомнить, кто именно его написал — Мусоргский или Моцарт? Мозги, перенапрягаясь, принимают коленно-локтевую позу, а все вокруг давятся от смеха. Кхе-кхе-кхе, кхо-кхо-кхо, кха-кха-кха. И вдруг в этом клокочущем и кудахтающем смехе различаешь подсказку: ку-кхе-кхе-кхе, кры-кхы-кхы-кхы, никсы-кхи-кхи-кха. Оказывается, автора нужно было искать среди тех, кто ублажал не слух, а зрение. И от такой подсказки сразу делается легче, и имя «Илья Ефимович» на память приходит, и картина его на стене лучше смотрится. Вот так и со мной было. Я-то в пожиравших меня тварях пытался узнать друзей и близких, а это были мои собственные чувства, страсти и страстишки, воплотившиеся в виде разных чудищ, змей, собак и голодных ослов. А то, что произошло с душившей меня жабой, указывало путь к спасению. Стоит только в очередной атакующей меня сволочи распознать свои былые низменные чувства и пагубные страсти, как она перестает быть агрессивной и превращается в безобидную и иногда довольно-таки симпатичную зверушку.

Итак, я находился в окружении отвратных исчадий ада, порожденных похотью, корыстолюбием, жадностью и чрезмерной гордыней, свойственными молодым людям. «Эх, молодость, молодость», — подумал я с ностальгией. Тем временем еще не узнанные чудовища, оттеснив в сторонку белую и пушистую жабу, обступали меня со всех сторон и скалили алчные морды. Вот так лишь на закате дней своих по достоинству оценишь былое. Мне всегда казалось, что молодость моя прошла в серых казарменных буднях. Ан нет. Судя по многочисленной и разношерстной толпе, молодость моя была бурной.

Челюсти моих мучителей клацали все ближе и ближе. Я отступил и прижался спиной к дереву, в руках у меня появилась невесть откуда взявшаяся дубинка. Огромная крыса, подобравшаяся ко мне ближе всех, сделала неожиданный выпад вперед, и я отбросил в сторону свое оружие, потому что теперь было самое время предаться воспоминаниям. И, слава богу, они нахлынули. В тот момент, когда мелкие зубки гигантского грызуна были готовы сомкнуться на моем горле, я вспомнил, как, будучи шестилетним малышом, злорадствовал, закапывая в песочнице сандалии тихого рыжего мальчика с нашего двора, пока его били другие мальчишки. Серая крыса превратилась в безобидную мышку, и была вытеснена на зады в компанию к пушистой жабе. Эх, безоблачное детство! Следом шел обуглившийся скелет, похожий на обгоревшего Шварценеггера из фильма «Терминатор». Помню-помню, мысленно воскликнул я, как мой младший брат отправился с друзьями жечь костер, вооруженный коробком, в котором я подменил спички на скрепки. И погорелец, оказавшись интеллигентным молодым человеком, удаляется в общество мышки-норушки и лягушки-поскакушки. Ах, отрочество, в людях! Ну, кто на новенького?! Ага, чешуйчатый монстр с головою китайского новогоднего змея! Ну, уж извините, господа, тут явно наказание неадекватно проступку! Сержант, которого я среди ночи разбудил, предварительно вставив в рот пластиковую челюсть с длиннющими клыками, через неделю заикаться перестал, а вы меня монстрами чешуйчатыми травите! А впрочем, это уже не монстр, а просто какой-то зверь — диковинный, но дружелюбный. Эх, юность, мои университеты! А это еще что за клоп лошадиный?! Но поток воспоминаний неожиданно прервался, и я умер, укушенный гигантским насекомым. Едва я очнулся, как клоп нацелился укусить меня снова. Но дудки, второй раз меня не проведешь! Ну да, я порадовался тому, что Игорь Анатольевич с ума сошел до моей прописки в их квартиру, но ведь если б он свихнулся раньше, я бы без жилья остался! А к тому же жизнь в коммуналке с сумасшедшим соседом — разве это недостаточное наказание?!

Так постепенно я узнал всех. Сколько на это ушло времени — два часа или неделя — не знаю? Но наконец-то я смог спокойно присесть и отдохнуть в окружении сказочных животных, преданно глядящих на меня и готовых служить мне. Теперь они не представляли для меня никакой угрозы. Змея больше не капюшонила, пес с глазами по семь копеек гонялся за своим хвостом, а отмороженный осел рыгал, нащипавшись растительности. И глядя на окружающую меня идиллию, я успокоился и почувствовал, что мне смертельно хочется спать. «На том свете отоспитесь!» — говаривал бывало прапорщик Попыхайло, поднимая солдат среди ночи, чтоб покрасить газон перед приездом генерала. «Отоспишься тут!» — подумал я, устраиваясь поудобнее на траве, которая кстати уже затупилась.

И действительно, едва я начал засыпать, как в нос ударил отвратительный запах заплесневевшего нафталина и фундаментальной сырости цокольных этажей. Какие-то женщины всхлипывали вдалеке о безвозвратно ушедшем. Я открыл глаза и увидел над головой летящую на юг, прощально курлыкающую стаю моли. Отдаленные рыдания делались громче, приближалась плачущая процессия. Возглавляла ее — кто бы вы думали? — Света. Она плелась кое-как, опустив плечи и понуро склонив голову, ее лицо распухло от слез и почернело, а вокруг простиралась серая пустыня, и сверху давило низкое небо свинцового цвета. Следом брели какие-то старухи в черных одеяниях, ревели как нанятые плакальщицы и доводили своими завываниями Свету до истерики.

Я вскочил на ноги и выругался от возмущения. Еще бы мне не разозлиться. Я с медалью окончил школу, в училище был отличником боевой и политической подготовки, офицером служил верой и правдой, а теперь выясняется, что в награду мою душу поджидает целая армия мучителей. А какой-то малолетней проститутке, забывшей, когда она в последний раз была в школе, в наказание достались две с половиной старухи, оплакивающие безвременно почившую девственность. Эта мысль привела меня в ярость, и я почувствовал, как все вокруг становится призрачным, я теряю связь с внешним миром и куда-то проваливаюсь. С ужасом я осознал, что через несколько мгновений я окажусь в другом еще более страшном месте, где наверняка меня встретит новая армия омерзительных исчадий ада. Это была расплата за неблагородный гнев. «О блен-да-мед! — подумал я в панике. — Беру свои слова обратно, я вовсе не желаю зла этой девочке, отправьте ее прямо в рай!» Но было поздно. Окружающий меня мир уходил. Я цеплялся за стволы, за кустарник, за лапы своих бывших палачей, смотревших на меня с состраданием, но за что бы я ни ухватился, все легкими облачками просачивалось сквозь руки. И когда мне показалось, что все кончено, меня заметила Света. Девушка бросилась ко мне, вытянув вперед тонкие руки. Она бежала ко мне, надеясь на помощь, и я подумал, что если исчезну, то никто не объяснит ей, как избавиться от старых ведьм, которые своими причитаниями доведут девушку до полного истощения. И мое искреннее желание помочь ей вернуло реальность окружающему, а подоспевшая Света буквально вдернула меня назад. Она прижалась ко мне и рыдала, не подозревая о том, что только что спасла меня. Так мы и стояли, обнявшись, но при этом я находился в своем причудливом лесу с синими деревьями и синим солнцем, а Свету окружала серая пустыня и тяжелое свинцовое небо. Каждый созидает собственный ад, и нет сил расстаться с ним.

— Я устала, я больше не могу, я хочу умереть, — всхлипывала девушка.

Подошедшие старухи зарыдали с новой силой.

Я нежно гладил Свету по спине и как мог успокаивал:

— Да перестань ты реветь, пока тебе задницу не оторвали!

— Я не могу, эти тетки плачут, — рыдала девушка.

— А ты присмотрись внимательнее к этим старым кошелкам. Это же твои знакомые. Ну!

— Я не могу вспомнить их, — плакала Света.

— Конечно, не можешь. А кого ты хочешь в них узнать? Свою бабку? Соседку или классную руководительницу? Но это все не то. Эти рыдающие клячи не что иное, как твои собственные грешные мысли и чувства. Ну, присмотрись к ним и вспомни, что ты набедокурила? Может, место в трамвае ветерану войны не уступила или над своим клиентом насмехалась, что у него член маленький?!

— Я ничего не понимаю, — продолжала всхлипывать девушка.

— Ну, вспомни что-нибудь свеженькое. Ну, например, когда ты со мной встретилась, ведь наверняка радости от этого не испытала и в душе желала мне какой-нибудь гадости. Ну, вспоминай, может, ты хотела у меня часы стибрить или радовалась, что я деньги заплатил, а тебя так и не трахнул?

После этих слов Света умолкла и с удивлением посмотрела на меня. По ее глазам я понял, что она близка к отгадке. И действительно, девушка обернулась и посмотрела на одну из рыдающих фурий, и та на наших глазах превратилась в веселую и аккуратную домохозяйку, эдакую счастливую Фрекен Бок после бурной ночи с Карлсоном.

Глава 4

Через некоторое время и остальные скорбящие мученицы перевоплотились в очаровательных старушек вроде английской королевы. Теперь они резвились на травке с моими зверушками, и Света воспряла духом. Но эта идиллия продолжалась недолго, и, хотя явных причин для беспокойства не было, какие-то неуловимые приметы наполнили тревогой наши сердца — как будто был подан невидимый знак и сонмища саранчи поднялись в воздух, заслоняя солнце и превращая день в ночь; как будто в Риме еще продолжаются зрелища и хлеба хватает на всех, но сквозь тяжелую поступь гладиаторов уже доносится топот сарматских племен, бегущих от гуннов, и близится крушение Римской империи; как будто войну еще не объявили, но в окрестных магазинах уже кончились мыло и спички, и телеги, груженные скарбом, вереницей потянулись на восток за Урал. Впрочем, насчет отступающих я перебрал. Не было таковых. Все в единый миг посуровели и спокойно и торжественно приняли единственное возможное для истинного патриота решение. Вопрос «А ты записался добровольцем?!» задавать было некому. В тылу не осталось никого и ничего, разве что крест-накрест заколоченные доски и соответствующие историческому моменту надписи. Мои зверушки все до единой встали под знамя осла-оруженосца и прямо с парада двинулись вперед навстречу неизвестному врагу. Светкины маркитантки составили арьергард. И мы, любопытные, поспешали следом.

Мы проделали стремительный марш-бросок и оказались на берегу чужого болота, кишевшего фантастическими гадами. Наши сейчас же развернулись в боевую линию и перешли в наступление. И грянул бой! — не на жизнь, а на совесть, не на страх, а на смерть! Правда, по характеру битвы стало ясно, что и та и другая стороны не имели никакой — хотя бы мало-мальской — боевой подготовки. Все смешались в огромную кучу, рычали и рвали друг друга на куски. Однако некоторые продемонстрировали подлинные военные таланты и при определенных обстоятельствах — получи их обладатели необходимое образование — могли бы поразить наблюдателя настоящим воинским искусством. Так, например, осел своим дыханием превращал гадов в ледяные скульптуры, пес отхлебывал из болота и сплевывал в Светкину пустыню, лишая врага жизненного пространства, а Фрекен Бок руководила эвакуацией раненых.

— Бей их! — задорно кричала девушка.

Но я, как специалист, понимал, что, несмотря на численное превосходство наших, победа склонялась на сторону противника. И причина грядущего поражения была очевидна: если наши дрались неизвестно за что, то вражеское войско было одержимо идеей.

— К бабке не ходи, — уверенно сказал я Свете, — этих гадов вдохновляет какой-то параноик. А как говаривал прапорщик Попыхайло, не пойдешь к бабке — не познаешь внучку.

Но недаром же три года назад на всесоюзном конкурсе замполитов по гребле я занял первое место. Я решил во что бы то ни стало поднять боевой дух своей армии и с этой целью разделил ее на две части. Пока одна воевала, с другой я проводил занятия по политической подготовке. Через каждые полтора часа они сменяли друг друга. Я же ораторствовал без отдыха на пределе сил. Впрочем, усталости я не замечал. Еще бы! Я был в ударе. Ведь я выступал не перед сонными солдатами срочной службы, просыпавшимися каждое утро с единственным желанием, чтобы день, едва успевший начаться, побыстрее закончился; нет, передо мной сидели слушатели, только что вернувшиеся с фронта, они жадно ловили каждое мое слово, чтобы через несколько минут вернуться в окопы воодушевленными пламенной речью и с благородной яростью совершить свой ратный подвиг.

— Коммуна, Руси жить хорошо, когда ум, честь и совесть наши — эх — плохи! — говорил я. — Но труд облагороживает человека и потому служи по уставу — отвоюешь честь у Клавы не за деньги, на халяву!

Вскоре заметил я, что количество слушателей моих с каждым разом уменьшается.

— Неужто ударились в самоволки?! — возмутился я.

— Что ты! — замахала руками Света. — Геройски погибли на болоте брани. И погибнут все до одного, потому что нельзя одолеть врага, если не знаешь его оружия. Собирайся, комиссар. Нужно добыть языка, язык до Киева доведет.

И хотя говаривал прапорщик Попыхайло, что язык, который доведет до Киева, не доведет до добра, но Света была права. Необходимо было разобраться, чьи это болото и кишащие в нем гады и ради чего затеяна кровавая бойня? Решив, что в экстремальной ситуации политическую подготовку можно ограничить курсом молодого бойца, я оставил своих слушателей, дав им напоследок самое важное напутствие.

— Помните, — сказал я, — как говаривал прапорщик Попыхайло, когда лезешь в драку, главное — не заработать гайморит на всю голову!

После этого я отправился в тыл противника. Света пошла со мною. Так мы и шли бок-о-бок вокруг болота — я через лес, а девушка через пустыню.

Через несколько минут мы заметили впереди по ходу огромный розовый луг, посреди которого возвышалась чья-то фигура. Мы невольно замерли, отдышались и дальше пошли медленней. Приблизившись, мы увидели, что луг целиком зарос розами. А у самого края, окруженный великолепными распустившимися цветами, стоял молодой человек в белом плаще с аккуратно расчесанными волосами, ниспадавшими на плечи. И он был прекрасен так, как мог быть прекрасен лишь соблазнитель тамары, и розы вокруг него были прекрасны настолько, что даже удобренность осетриной первого сорта при том, что в меню удобрений присутствовал еще и высший сорт, не умаляло их красоты. Не дерзая нарушить процесс созерцания роз, мы продолжали дальнейший путь на цыпочках.

— Ах, блин-да-мёд тебя в душу! Как бы мне хотелось взглянуть ему в лицо, — заворожено прошептала Света.

— Это еще зачем? — покосился я на девушку.

— Я не видела его прекрасного лица, я никогда не видела его внимательных, умных глаз, его длинные ресницы ни разу не щекотали моих щек, но я чувствую… я чувствую…

Света остановилась, прижала руки к груди, закатила глаза и застонала. Ей хотелось вытянуться на цыпочках, чтобы выразить несказанность с пущей вящестью, но мы и так уже стояли на цыпочках, и поэтому Света встала на кончики больших пальцев ног. Цыпочки разбежались. Я растерянно глядел на нее, ожидая окончания фразы, но девушка, казалось, забыла обо всем на свете, застигнутая врасплох несбыточными мечтами.

— Ну же! — прикрикнул на нее я.

Девушка медленно опустилась на пятки, разжала руки и, взглянув на меня, как на ошибку природы, продолжила:

— Я чувствую, что никогда бы не вышла за него замуж.

— Тогда на кой ляд тебе его физиономия?! — удивился я. — Или ты хочешь как следует его запомнить, чтобы не оказаться с ним в ЗАГСе случайно?

— Нет, просто, если бы я была замужем, я обязательно бы изменила мужу с этим парнем.

— A-а, — понимающе протянул я и признался. — Я бы тоже с ним трахнулся, если бы он был девушкой.

Мы продолжали красться за спиной пленительного счастья, однако остаться незамеченными нам не удалось. Когда мы поравнялись с прекрасным незнакомцем, он, не оборачиваясь, спросил:

— Ну-с, друзья, а вы как считаете, что красивее — розы или девятая симфония Бетховена? — у него был тихий, наполненный грустью, голос.

— Идиот! Ты б еще спросил, что зеленее — зеленая улица или зеленая трель милицейского свистка?! — вежливо ответил я.

— Помните, — грустно продолжил он, — все, что не розы, то девятая симфония Бетховена, а все, что не девятая симфония Бетховена, то — розы.

— Чушь собачья! — воскликнула Света.

— И я был того же мнения, — молодой человек обернулся и посмотрел на девушку большими грустными глазами, — и в этом моя Трагедия, — закончил он с патетикой.

— А вы, собственно…

— Да-да, — перебил меня незнакомец, — извините, не представился. Я — Люцифер.

— Лютый Фер? — переспросила Света.

— Люцифер, — поправил ее молодой человек. — Некоторые называют меня Сатаной, Дьяволом, Чертом или попросту Врагом. А мне больше нравится — Излучающий Свет.

— Да ладно, будешь мозги нам пудрить! — воскликнул я. — Какой же ты Сатана?! Я читал в одной книжке, что встреча с Дьяволом вселяет такой ужас, что не найдется человека, который бы в эту минуту вспомнил имя Бога. А ты совсем не страшный. Ну, рыбы несвежей наелся, а в остальном — нормальный человек. Дон Жуан, можно сказать. Плейбой с расстройством желудка.

— А зачем мне вас пугать? — равнодушно пожал плечами незнакомец. — Имя Этого вы и так никогда не вспоминаете. А впрочем, я могу изменить свой облик.

С этими словами он превратился в морскую свинку. Света завизжала. Грызун немедленно превратился в нашего нового знакомого. Но на этот раз он был одет в черный кожаный костюм, увешан цепями, а волосы его были зачесаны в петушиный гребень и выкрашены оранжевой краской.

— Ну, подруга, ты хотя бы крикнула «мама»! — расхохотался он, глядя на мою спутницу, а потом подмигнул мне: — А ты говоришь про Этого!

— Хорошо-хорошо, — отмахнулся я. — Чем лицедействовать понапрасну, скажи лучше, чьи это гады кишат в болоте?

— А вон их повелитель, — Люцифер протянул руку, и, посмотрев вслед за указующим перстом Врага, мы увидели в кустах на берегу сумасшедшего Гошу.

Он с перекошенным от страха лицом стоял над колодцем, из которого поднимался вверх столп синего света. Казалось, что мой сосед хотел, но не решался кинуться вниз. Неподалеку мы заметили еще один колодец с розовым свечением. Заподозрив неладное, я подбежал к Игорю Анатольевичу и заглянул внутрь отверстия. В то же мгновение неописуемый ужас сковал меня, а внизу через толщу голубого света я увидел свое тело, лежавшее на полу в моей новой комнате. Я понял, что колодец — это переход в тот мир, который мы недавно покинули, и неизвестно каким образом оказавшийся здесь дух сумасшедшего Гоши собирался завладеть моим телом, чтобы занять мое место в той жизни. Надо было надавать ему как следует по шее, чтоб не смел на пушечный выстрел подходить к частной собственности. Однако я был не в силах пошевелиться, столп синего света полностью парализовал меня. Видимо, то же самое происходило с Игорем Анатольевичем. Но ему все же удалось выйти из оцепенения, и он бросился вниз. Мысль о том, что он займет мою физическую оболочку, а я навсегда останусь в царстве Люцифера, словно током ударила меня. Я заорал истошным голосом — так было легче преодолеть парализующий страх — и, перегнувшись вниз, успел ухватить Игоря Анатольевича за ногу. Он заревел как зверь и задергался как припадочный, но я вцепился в него мертвой хваткой, изловчился и, зажав ступню сумасшедшего Гоши подмышкой, собрался применить болевой прием, которому обучился на политзанятиях по боевому самбо, но какая-то невидимая сила отбросила нас обоих от колодца. Двое не могли уместиться в одном теле, произошло естественное отторжение. Прав был О’Генри по поводу Боливара.

Мы отлетели в разные стороны. Мне удалось первым вскочить на ноги, и я сразу же занял позицию между Игорем Анатольевичем и столпом синего света, чтобы перекрыть психически больному соседу доступ к моему, физически здоровому, телу. Впрочем, он более не предпринимал агрессивных действий. Усевшись по-турецки, он посмотрел на меня с сожалением и досадой, вздохнул и сказал:

— Эх, как же вы, заблудшие души, глупо цепляетесь за свои бренные останки!

— А ты как думал! — заорал я, возмущенный соседской беспардонностью. — Еще не хватало, чтобы в моем обличье, в облике Александра Иосифовича Камицкого, разгуливал Игорь Анатольевич Воронков и доказывал всем, что он — Искандуров, к тому же пьяный. Долой беспредел в переселении душ! Долой духовный беспредел! Если б в мое материальное тело вселилось твое астральное, моя масса обнищала бы духом! Долой порнографию духа!

— Саша! — воскликнула подоспевшая Света. — Кончай свою проповедь! Это же язык! Нужно вывести его на чистую воду.

— Да-да, — согласился сумасшедший Гоша, — а то от этого болота дурно пахнет.

— Ты мне вальку не дурачь! — огрызнулась Света. — Рассказывай, что все это значит?!

— Разбежалась! — осклабился Игорь Анатольевич. — Все равно Леночка вас со свету сживет или в «кащенко» упрячет.

— Спрашиваю по-хорошему: будешь говорить? — грозно насупила брови девушка.

— Мне бы мое материальное начало, я б с тобой поговорил, — нахамил в ответ Воронков.

— Ах так, — усмехнулась Света. — Что ж, будет тебе материальное начало, — с этими словами она повернулась ко мне и скомандовала: — Саша, хватай его и тащи за мной!

Я понял, что у нее есть план, и подчинился приказу. Сумасшедший Гоша вскочил и хотел убежать, но я успел схватить его и, вывернув ему руку за спину, повел вслед за Светой к колодцу с розовым свечением.

— Собрался дать драпу по дрянному болоту, — журил я его по дороге, — в то время, как мы решили вывести тебя на чистую воду. Согласись же, что, чем давать драпу по гнилому болоту, лучше пуститься наутек по чистой воде с чистой совестью и чистыми помыслами?

— Да что ты так переживаешь за его совесть? — откликнулась девушка. — Она у него чересчур чистая. Видно, он ею никогда не пользовался.

— Отпустите меня! Что вы хотите сделать?! — упирался сумасшедший Гоша.

— А ну-ка давай его сюда! — распорядилась Света. — Подвесим его над этим колодцем и посмотрим, как он тогда запоет!

Мы заглянули вниз и увидели тело девушки, лежавшее на моей кровати. Нам стало жутко. Но я вновь собрался с силами и спустил сумасшедшего Гошу вниз головой в колодец.

— Держи его крепко за ноги, — руководила Света, — и по моей команде отпустишь.

— Да вы, что, спятили?! — верещал Воронков. — Я не хочу оказаться в теле женщины легкого поведения!

— Но ты же хотел материального начала? Так на, получай, — возразила Света. — Кстати, Вася Дрозд недавно откинулся, примешь участие в субботнике по этому поводу.

— Бери пример с молодого поколения! — отозвался я. — Видишь, девушка жертвует тебе свое тело.

— Да я по пять раз в день его таким вот жертвовала!

— Хорошо потрудись на субботнике, — наставлял я Воронкова, — за себя и за ту девушку, которая ушла на…

— А-а-а! — вопил сумасшедший Гоша. — Не бросайте меня, я вам все расскажу!

В ответ я сделал вид, что у меня не хватает сил удерживать его.

— Ой, он выскальзывает! — воскликнул я.

— Спасите меня-а-а-а! — заорал что было сил Воронков.

Я вытащил его наружу. Он опустился на землю и с облегчением вздохнул. Мы с девушкой разместились рядом.

— Ну! — прикрикнула на него Света.

— Хорошо-хорошо, я все объясню, — залепетал сумасшедший Гоша. — Видите ли, моя жена — психиатр, а я физик. И вот на стыке двух областей науки…

— Появился Витя-трубач и завел себе ежика, — перебила Воронкова девушка. — Это мы знаем, а дальше что?

— Да нет, я не про то, Не перебивайте, пожалуйста, — попросил сумасшедший Гоша.

В поддержку его просьбе быть повежливее я выразительно посмотрел на Свету.

— Ладно, молчу, — произнесла девушка, изобразив руками «хенде хох».

— Так вот, — продолжил Воронков, — мы с Леночкой создали анимаутер…

— Чего?! — воскликнули мы со Светой хором, вытаращив глаза на сумасшедшего Гошу.

— Анимаутер, — повторил он. — «Анима» означает «душа», а «аут» в переводе с английского — «вон».

— А это на стыке каких языков, простите? — поинтересовалась девушка.

Игорь Анатольевич оставил ее вопрос без внимания.

— С помощью этого прибора мы можем вынудить душу спящего человека покинуть тело и направить ее прямо в ад, где мы с вами сейчас и находимся. Когда же душа возвращается и человек просыпается…

— Он собирает свои манатки и быстро сваливает из квартиры, — закончил я.

— Вы как в воду глядите, — восхитился сумасшедший Гоша моею проницательностью.

— Я же обещал вас на чистую вывести, — скромно ответил я.

— Да уж, вы настоящий поцман! — сделал мне комплимент Воронков.

— Сам ты — лоцман, — оборвал его я. — Учти: когда я проснусь, я никуда из квартиры не съеду, а твою психиатрическую Леночку в порошок сотру!

— Я одного понять не могу, — вдруг произнесла девушка, — а вы-то как здесь оказались?

— Да-да, это интересно, — подхватил я.

Воронков скривил рожу и почесал затылок.

— Понимаете, — нехотя начал он, — вскоре после того, как мы похоронили Искандурова, который не выдержал наших экспериментов и помер совсем, я решил на себе испытать действие нашего анимаутера. Я включил его, лег спать и попал сюда. И пока я здесь разбирал, что к чему, и пока разоблачал своих змеев, Искандуров, который уже давно здесь освоился, занял мое тело и выключил прибор, так что мне было некуда возвращаться.

— Значит, там в твоем теле действительно разгуливает пьяный дух Искандурова! А твоя ненаглядная Леночка, она-то куда смотрела?! — удивился я. — Неужто она не поняла, что произошло?

— Наверняка поняла, — пожал плечами Гоша.

— Почему же она не выгонит с помощью того же анимаутера этого пьяного Искандурова? — спросил я.

Игорь Анатольевич снова пожал плечами.

— Потому что все мужики — козлы, а бабы — стервы, — ответила вместо Воронкова Света.

— А это ты к чему? — повернулся я к девушке.

— Да к тому, что эта психичка, которую он называет Леночкой после того, как ты, Шурик, съедешь, займет всю жилплощадь, воспользовавшись искандуростью мужа, после чего самого его отправит в «Кащенко» и будет жить вдвоем с сыном в трехкомнатной квартире.

И тут меня осенило.

— Гоша! — воскликнул я. — Ты же потенциальный риэлтор!

— Ну, это уж слишком! — раздалось у меня за спиной.

Я обернулся и увидел Излучающего Свет. На этот раз он был совершенно голым, если не считать фигового листочка. Впрочем, его действительно можно было не считать, потому что наш новый знакомый так позеленел от злости, что листочек на общем фоне был совсем незаметен.

— Вам что-то не нравится, а? — спросил я его.

— Вы!.. вы!.. вы полностью извратили мою идею! — от негодования Люцифер хлестал себя собственным хвостом. — Я не в силах создать такого ада, в какой мне б хотелось тебя отправить!

— А ты утюг из-под хвоста вынь, тогда остынешь, — посоветовал я. — В чем, собственно, дело?

— В чем дело?! — переспросил Излучающий Свет. — Да куда вас несет, люди?! Для того ли я показываю вам ваши злодеяния и заставляю страдать, чтоб вы вновь и вновь творили свои пакости?!

— Слушай ты, Светоизлучатель, — перебил его я. — У нас тут деловой разговор, а ты лезешь со своей демагогией!

— Да я на сковороде зажарю… я… я… я…

Он стал рычать, рыть копытами землю и превращаться то в одно, то в другое чудовище, пытаясь нагнать на нас побольше страху. Поняв, что претензий в наш адрес, изложенных в конструктивной форме, мы дождемся нескоро, я решил покончить с этим театром одного актера, встал, схватил Врага за плечи и, развернув на сто восемьдесят градусов, толкнул его в спину:

— Пшел вон, многоликий шива!

— Много выпил, вшивый! — как попугай повторил за мной Воронков.

Ссутулив плечи и понуро опустив голову, с видом поэта, чьи труды по достоинству оценят на следующий день после смерти, Враг удалялся, шаркая копытами. Он плакал навзрыд, и земля дымилась в тех местах, куда падали его слезы.

— Я ж не этого хотел, — доносились до нас его всхлипывания, — я не хотел Зла, я просто думал, что пойду другим путем…

— Нельзя же быть такими бесчеловечными по отношению к Дьяволу! — воскликнула Света и побежала догонять Врага.

— Черт с ней, — произнес я машинально; впрочем, когда девушка поравнялась с ним, мои слова приобрели прямой смысл.

Я повернулся к Воронкову.

— Так что вы там говорили о торговле недвижимостью? — спросил он.

— Я хочу сказать…

— А-а-а!!! — неожиданно заорал Игорь Анатольевич истошным голосом.

— Что с вами? — испугался я.

— Анимаутер! С ним что-то произошло!

— Что? Почему? С чего вы взяли?

— Смотрите же, доступ к вашему телу закрыт!

Я обернулся и увидел, что исчез столп синего света вместе с колодцем, на дне которого я валялся. Мне не хотелось верить своим глазам.

— Ну, видите?! — взвизгнул Воронков.

— Обождите вы! — одернул я его. — Быть может, процесс аккомодации еще не завершен.

— Какая тут аккомодация?! До этого колодца расстояние не больше, чем от комода до дивана в вашей комнате! — не унимался Игорь Анатольевич.

Я щурился и тер глаза, но столп синего цвета так и не загорелся вновь. Я обернулся к колодцу, открывающему вход в девичью плоть, и увидел, что и розовый свет померк и вот-вот потухнет совсем.

— Ну что, аккомодировался?! — верещал Воронков.

— Да! — воскликнул я и бросился вниз головой в колодец сквозь толщу розового света.

Как-никак это был единственный шанс вернуть себя к жизни.

И

Как любил повторять прапорщик Попыхайло, лучше иметь дочь-проститутку, чем сына-ефрейтора. Или чем сына — мертвого майора, добавил я от себя лично.

Продолжение главы 5

…Бац!!!

Искры из глаз!

Если бы меня назначили министром здравоохранения, я бы перво-наперво издал приказ о выносе покойников. Я бы распорядился таким образом, чтобы головой вперед выносили их, а не живых. Потому что если ты умер, тебе без разницы, заденут твоим темечком об косяк или нет. А то я не успеваю придти в себя после удара фаготом по голове, как два дюжих санитара все той же головой нечаянно бьют меня об стену.

— Куда вы меня тащите? — кричу я тоненьким голосом, что заставляет меня вспомнить о том, что я превратился в женщину, да к тому же в падшую.

— Отдохнешь чуток в «Кащенко», — бурчит медсанбрат, идущий сзади.

Они выносят меня из подъезда на улицу, и при свете фонаря я вижу машину «скорой помощи».

Я пытаюсь подняться с носилок, но оказывается, что меня крепко привязали к ним.

— Отпустите меня! — верещу я и изо всех сил дергаюсь.

Они подносят меня к машине, и неожиданно идущий впереди санитар, непонятно к кому обратившись, восклицает:

— Э, вы чего?!

Затем он добавляет:

— Уй, бля-а-а! — выпускает из рук носилки и опускается на землю.

— В чем дело?! — выкрикивает второй санитар и тоже выпускает чертовы носилки, причем сперва из правой руки и лишь через сотую долю секунды из левой, и этой малюсенькой доли секунды хватает на то, чтоб долбаные носилки перевернулись, и я сваливаюсь лицом об асфальт, а эти трижды проклятые носилки — на меня сверху.

Мне очень больно, и даже мысль о том, что разбито не мое, а чужое лицо, меня не утешает. Мне так и не удается перевернуться, и я лишаюсь удовольствия видеть происходившее. До меня доносится глухой удар и второй санитар, видимо более интеллигентный, чем первый, хрипит:

— Уй!

Приближаются шаги, меня переворачивают, и я вижу своих освободителей. Это сутенер, который привез ко мне девушку, в облике которой я нахожусь, и еще один здоровый тип.

— Что это за ерунда такая?! — сердито вопрошает последний, отвязывая меня от злополучных носилок.

Взглянув на их сердитые лица, я понимаю, что попал из огня в полымя, и меня повезут не в «Кащенко», а удовлетворять чьи-нибудь сексуальные фантазии. Отрадно то, что справиться с каким-нибудь ничего не ожидающим похотливым ублюдком будет легче, чем с дюжими санитарами, поставленными охранять сумасшедших. А кроме того, я надеюсь — как выяснится позднее, напрасно — на то, что проститутка с разбитой об асфальт физиономией никого не заинтересует.

Пока я размышляю, сутенеры препровождают меня к стоящему неподалеку «такси» и сажают на заднее сидение, где уже сидит симпатичная крашеная блондинка.

— Свет, что случилось-то? — спрашивает она.

— Помоги лучше! — перебивает ее сутенер и добавляет, обращаясь ко второму парню. — Эдик, у тебя аптечка есть?

Они достают вату, перекись водорода и обрабатывают ссадины на моем лице.

— Так что здесь происходит, в конце концов?! — встряхивает меня сутенер.

— Меня хотели отправить в «Кащенко», — отвечаю я.

— Что?! Этот перец?! — возмущается сутенер. — Порву падлу!

— Не стоит, — бормочу я.

— Это еще почему?

— Почему… почему… — лепечу я, думая, чтобы такое соврать?

— Ладно, сиди! Без тебя разберемся! — с этими словами сутенер направляется в сторону подъезда.

«Еще не хватало, чтоб гнусный эксплуататор малолетних проституток измывался над моим временно неодушевленным телом?!» — думаю я и кричу вслед:

— Эй! Говорю тебе, не надо его трогать!

— Чево! — оборачивается сутенер. — Тебе, шо, его жалко?!

— Да нет, просто он умер, — выдаю я.

— Как это?!

— Временно, — уточняю я.

— Слышь, ты, дура трахнутая, у тебя, кажется, правда крыша поехала! Ты че гонишь-то? — орет в ответ сутенер; впрочем, слова мои возымели действие: он идет в обратную сторону.

А я смотрю на его похабную, искаженную от ярости физиономию и думаю: «А на фига мне, собственно, ждать, пока меня отвезут к какому-нибудь, вполне возможно, добропорядочному человеку, захотевшему развлечься в обществе ночной жрицы, а не засветить этому гнусному жлобу пяткой в лоб прямо сейчас, как говорится, не отходя от кассы?! К тому же и времени у меня в обрез». Я поспешно выбираюсь из машины, высовываю руки через рукава смирительной рубашки, подбираю ее края, и, обождав, когда между мною и сутенером останется два шага, пытаюсь провести прямой удар правой ногой так, чтобы пяткой попасть ему в лоб. Однако я не учитываю того, что девушка, тело которой я позаимствовал, не занималась спортом. И вместо того, чтобы свалить коронным ударом своего противника, я сам грохаюсь на асфальт, к тому же сильно растянув ногу и мышцы в паху.

— Ты шо, дура трахнутая, мыла съела или так охренела? — разражается бранью сутенер, вновь поднимая меня на ноги.

Он отвешивает мне оплеуху, открывает дверцу «волги» и вталкивает меня внутрь, а сам плюхается рядом с водителем и командует:

— Давай, Эдик, дуй на Королева. Там Вася Дрозд ждет.

И я понимаю, что мне грозит тот самый «субботник», принять участие в котором я агитировал полтергейста Воронкова. «Черт меня подери! — проклинаю я себя. — Говорил же прапорщик Попыхайло: ногами нужно бить ниже бляхи, а красивые удары в голову оставьте для показательных выступлений и кино. Сейчас бы двинул этому уроду в пах и все дела! А теперь придется дать дрозда какому-то Васе».

— Свет, а Свет, чего с тобой случилось? — заботливо шепчет блондинка.

Я смотрю на нее с вожделением. Ее милое личико и большая полуобнаженная грудь придают мне силы и стремления во что бы то ни стало вновь обрести покинутую мною мужскую плоть; в противном случае мне придется стать лесбияном.

— Ангелочек, — тихо отвечаю я, — дай мне номер своего телефона, я тебе позвоню, когда все закончится, и все расскажу.

— Свет, ты что спятила?! Мы же с тобой одну хату снимаем!

— Свет, ты кончай гнать в натуре! — отзывается сутенер.

— Во дает кобыла! — участвует в разговоре шофер.

— Острячка! — поддакивает сутенер.

Мы проезжаем совсем немного и останавливаемся возле кирпичного «сталинского» дома на улице Академика Королева, на первом этаже которого размещен ресторан «Оскар». Неподалеку стоит несколько иномарок, среди которых мое внимание привлекает огромный черный «мерседес», похожий на беременную черепаху.

Сутенер приказывает таксисту ждать, мы входим в соседний с рестораном подъезд и на лифте поднимаемся на пятый этаж.

Вася Дрозд ожидает нас в шикарной квартире необъятных размеров с евроремонтом. Кроме него, там еще человек семь-восемь, все молодые ребята с армейскими стрижками и такими лицами, как будто они пришли на кинопробу на роль Иванушки-дурачка и не успели из этой роли выйти, как им еще и промывание желудка сделали. При нашем появлении в их глазах появляется новый блеск, что ни блондинке, ни тем более мне не нравится, поскольку свидетельствует о том, что молодые люди рассчитывают попользоваться тем, что останется от нас после Васи. Я знаю, что всех их ждет большое разочарование и даже, может быть, огорчение, хотя понимаю, что с каждой минутой задача, стоящая передо мной, становится все сложнее и сложнее, поскольку, если раньше мне нужно было отделаться от одного сутенера, которого, кстати, дальше прихожей не пускают, то теперь предстоит разобраться с бандой боевиков.

Самому Васе на вид лет сорок. В молодости ему съездили пару раз по физиономии, видимо, лопатой, отчего он производит впечатление человека более разумного и умудренного жизненным опытом, нежели окружавшая его братва. Он встречает нас в гостиной за праздничным столом, заставленным всяческими яствами и напитками. Все присутствующие уже навеселе и теперь их тянет «на клубничку».

Блондинка, беспокойно оглядывая всю честную компанию, через силу улыбается и, видимо, преодолевая страх, восклицает:

— Привет, ребята! Давайте знакомиться. Меня зовут Анжелой, а это моя подруга, Света…

Однако на ее слова никто не реагирует, взоры присутствующих направлены на меня. В комнате воцаряется тишина. Неловкое молчание нарушает Вася.

— А это что еще за пугало?! — у него очень высокий, совершенно несоотносимый с внешностью, голос; наверно, за это он и получил прозвище «Дрозд».

Два парня подобострастно ржут, а я, как это не смешно, даже расстраиваюсь, что меня обзывают «пугалом».

— Алло, Малыш, — кричит Вася Дрозд, — ты кого нам привел?

В комнату входит сутенер. Он застенчиво улыбается и выдавливает:

— Обижаешь, Дрозд. Девочка — пальчики оближешь, отвечаю.

С этими словами он срывает с меня смирительную рубашку, и я остаюсь в чем мать родила, да и то — чужая. Мне становится стыдно, я чувствую, что краснею, и пытаюсь руками прикрыть интимные места.

— А чего она в смирительной рубашке-то? — удивляется Вася. — Ты где ее нашел — в Белых Столбах что ли?!

— Да не-е, просто вышло так, — растерянно произносит сутенер.

— Ладно, посмотрим. А ты что из себя лебединое озеро корчишь?! — окликает меня Вася. — А ну иди сюда!

Я выхожу из оцепенения и чертыхаюсь про себя: надо ж было столько времени простоять как зачарованной красной девице, слушая их разговор, вместо того, чтобы оценить обстановку и придумать, как выкрутиться! Я переступаю с ноги на ногу, оглядываясь, в поисках спасения. На столе лежит несколько кухонных ножей. Однако я понимаю, что будь я даже в собственном теле, вряд ли справлюсь с оравой головорезов, вооружись я хоть всеми столовыми приборами.

Неожиданно раздается звонок в дверь, я рассчитываю, что Дрозд отвлечется, но этого не происходит.

— Эй, коза, ты что оглохла?! — еще раз окликает он меня.

Сутенер подталкивает меня легонько в спину, и я делаю неуверенный шаг в сторону стола, отделяющего меня от Васи. Он встает и, чуть подавшись вперед, треплет меня по щеке.

— Ты чего испугалась-то? — спрашивает он. — Не боись — не съем. Садись.

Один из мордоворотов галантно пододвигает мне стул, одновременно цыкая на сутенера:

— Пшел отсюда!

Я опускаюсь на стул, Анжела садится рядом и шепчет:

— Свет, ты чего?

— Да ничего, — отвечаю я и выдавливаю некое подобие улыбки.

Открывается дверь, и в комнату входят несколько человек.

— Дрозд, глянь, кто пожаловал! — раздается чей-то голос у меня за спиной.

— Ой ты едрить твою! Патрончик! — восклицает Вася и начинает выбираться из-за стола.

Я оборачиваюсь и вижу здоровенного майора милиции лет пятидесяти в полном боевом обмундировании с таким добродушным лицом, что, если снять форму, он вполне бы подошел на роль ведущего передачи «Спокойной ночи, малыши» или на должность начальника клуба в исправительно-трудовой колонии.

— Не мог не заехать, — улыбается он.

Они с Дроздом крепко обнимаются.

— Ого! — восторгается милиционер, увидев меня, и в глазах его светится огонек отеческой заботы о подрастающем поколении. — Какая королевна! Только кто это так ее разукрасил?!

Ему и невдомек, что я тоже майор, а не голая проститутка.

— Садись, Патрончик, угощайся, — Дрозд усаживает нового гостя за стол и командует одному из ребят. — Витек, налей.

Тот находит на столе чистую рюмку и, плеснув в нее водки, протягивает ее милиционеру, который здоровается с остальными гостями.

— А девочки как же? — косится на нас майор.

— Витек, ты че про дам-то забыл?! — подхватывает Дрозд.

Передо мною и Анжелой появляются рюмки с водкой, и после того, как представитель правоохранительных органов произносит проникновенный тост в честь выпущенного на свободу Дрозда, мы выпиваем за здоровье и процветание, а также нерушимую дружбу всех собравшихся в комнате. Патрончик обтирает ладонью губы, с облегчением вздыхает и — у меня замирает сердце, потому что майор расстегивает портупею и кладет ее вместе с кобурой и пистолетом на свободный стул рядом с собой. Стоит мне протянуть руку и я завладею огнестрельным оружием. Более я не замечаю ничего вокруг себя и думаю только об одном: как бы успеть выхватить пистолет из кобуры и передернуть затвор до того, как на меня набросится орава мордоворотов?

Какой-то Прыщавый Быкаччо рассказывает о том, как окучивал какую-то телку, остальные похабно ржут. За спиной майора — никого. Сделать рывок, схватить кобуру, опрокинуть милиционера, перепрыгнуть через него в угол, на ходу выхватывая пистолет. Я поддаюсь вперед, но в это мгновение чья-то тяжелая рука опускается на мое плечо…

Глава 6

Захожу я в подъезд, а там стоят такие громилы!

— Привет, Витек, — говорят.

Я говорю:

— Привет.

А они:

— Деньги принес?

Я говорю:

— Какие еще деньги?

Ну, один из них — хрясь мне по роже! Я на пол свалился, они меня ногами отмудохали, челюсть сломали и ребра сломали, бабки отобрали и ушли! Вот. А мне — по фигу, я ж не Витек!

Вся компания дружно хохочет над анекдотом Патрончика. Анжела весело повизгивает на коленях у Васи, который тискает ее за груди. Здоровенная лапища моего соседа опускается с плеча на бедро. Прыщавый Быкаччо разливает водку. Кто-то произносит тост, и все пьют. Я пытаюсь отказаться, но меня заставляют пить. Я чувствую, что этот балаган пора заканчивать, поскольку девушка, чье тело я позаимствовал, видимо, не только не занималась спортом, но и по алкогольной части не имела необходимой сноровки.

Вплотную к моему носу приближается раздобревшая рожа моего соседа. Я вижу, как шевелятся его губы, и слышу слова:

— Ты че тут бормочешь?

— Я говорю, пора заканчивать этот балаган?

— Да ну?!

— Не «да ну?!», а «да!» — я повышаю голос и встаю, все взоры обращаются на меня. — Вы вот собрались тут и че?! Про Витька говорите, да, которому, значит, по фигу, что он не Витек!

— Да она ж пьяная в жопу!

— А я не хочу под такой трамвай! И вообще — хули вы смотрите?! А ну — смирррррр-на! Отставить — нерезко! Вы че думаете себе тут?!

Все хохочут пуще прежнего.

— Во ужралась баба!

— А я не хочу, чтоб меня трахали! Мне не по фигу, что я не Светка! Вы вот думаете, что я проститутка, а я на самом деле майор бля! Воздушно-десантных войск!

Посуда на столе дребезжит от хохота.

— Не верите, да?! А я вот ща на стол залезу и танец майора исполню! Увидите! А ну, место дайте!

Сразу несколько рук сдвигают в сторону посуду, освобождая середину стола. Я беру и начинаю напяливать на себя портупею Патрончика.

— Эй-эй-эй! Разошлась! — протестует он и пытается отобрать у меня долгожданную добычу.

Его останавливает Дрозд:

— Патрончик, отдай! Не ссы! Пусть баба потешит нас!

Я надеваю портупею и залезаю на стол. Мне помогает сосед, попутно лапая меня за голую задницу.

— Руки! — одергиваю я его. — Ну-ка там, музыку, марш какой-нибудь! Сержант! — кричу я одному из бандитов. — Фуражку мне! Бего-о-ом! Отставить — нерезко!

Хохот превращается в истерическое гоготание.

— Светка, ну ты даешь! — восхищается Анжела.

Из-за двери выглядывает обескураженный сутенер. Кто-то включает музыку, и я начинаю танцевать, пытаясь изобразить нечто эротическое. Я кручу Светкиными бедрами, оттопыриваю Светкину попку, ее нежными пальчиками поглаживаю портупею, потом грудь, бедра, я облизываю язычком верхнюю губу, начинаю постанывать, элегантно снимаю фуражку и бросаю ее в Патрончика, а потом невзначай расстегиваю кобуру, выхватываю пистолет и…

— Всем сидеть и не двигаться! — громко приказываю я.

На долю секунды все застывают, изумленно глядя на меня. А затем Прыщавый Быкаччо резко дергает скатерть, и я падаю. И мне пришел бы конец, если бы таким проворным оказался только он. Но одновременно с ним Вася Дрозд переворачивает стол, и я скатываюсь в сторону. И до того, как ошарашенные бандиты успевают наброситься на меня, я вскакиваю на ноги и, не целясь, стреляю в их сторону. Оглушенные выстрелом, все застывают на месте, лишь Прыщавый Быкаччо отлетает к противоположной стене и сползает на пол, его голова безжизненно скатывается на грудь, на которой появляется и быстро растет красное пятно.

— Пацаны, она ж Прыща завалила, — произносит кто-то.

Анжела визжит так, что закладывает уши.

— Заткнись ты! — цыкают на нее.

— Эй, ты кончай дурить. Отдай пистолет, — чуть ли не умоляет меня Патрончик, перепуганный больше всех.

— Тебе, шкура, надо было в магазине не патроны, а заначки от жены хранить! — издеваюсь над ним я и приказываю остальным. — Не двигаться, а то перестреляю всех как цыплят. Я не проститутка, а отличник боевой и политической подготовки, тремя выстрелами тридцать очков набираю.

— Э, да она, кажись, впрямь из дурдома сбежала, — шепчет один из бандитов.

— Лапочка, отдай-ка мне пистолетик, — с этими словами Дрозд делает шаг в мою сторону.

— Стоять! — приказываю я. — Еще шаг, и я прострелю тебе ухо. Для начала. Смотри, Дрозд! У меня рука не дрогнет.

Последнюю фразу я произношу неуверенно, поскольку рука-то не моя. Нетвердость в моем голосе замечает Вася.

— Ну, тебе ж самой страшно, крошка. Отдай мне пистолетик, — он протягивает в мою сторону руку, и я стреляю.

— Сууука! — завывает Дрозд, схватившись за голову.

Между его пальцами хлещет кровь. Анжела истерически визжит. Прав был прапорщик Попыхайло, снайперская стрельба — это состояние души, а не меткость глаз и твердость рук!

— На пол! Всем лечь на пол! — командую я.

Больше желающих забрать у меня пистолет не находится; все повинуются моему приказу и укладываются на полу, в том числе и Дрозд, который при этом корчится от боли и матерится сквозь зубы.

— Эй ты! — я тереблю ногой забившуюся головой в угол Анжелу. — Быстро раздевайся! Мне нужны твои юбка и кофточка! К сожалению, ничего подходящего больше не вижу.

— Светка, ты что, спятила? — всхлипывает девушка.

— Быстро давай! Мне некогда! — повышаю голос я.

Один из бандитов, оказавшийся у меня за спиной, пытается приподняться с пола. Я поворачиваюсь и вижу, как из ничего в воздухе появляется фагот, бьет наотмашь несчастного парня в челюсть и опять тает в воздухе.

— Спасибо, — произношу я в пространство и тихо, но так, чтоб все слышали, добавляю, обращаясь к бандитам. — Вы что шевелитесь, чмошники?! Думаете, у меня патронов вагон, чтоб и дальше тратить их на ваши дурные уши?!

Я замечаю испуганную физиономию одного из парней, который видел, как из ничего появился фагот и огорчил его товарища. На моих глазах его джинсы намокают, и из-под него растекается лужа.

— Подгузник нужно носить в таком возрасте, — смеюсь я над ним.

Он краснеет и прячет лицо.

Я оборачиваюсь и вижу Анжелу. Она стоит в одних малюсеньких трусиках, остальную одежду держит в руках. Ее вид сводит меня с ума, я понимаю, что не воспользоваться такой красоткой глупо. Я отрываю от стены кусок обоев и оглядываюсь вокруг, размышляя, у кого из присутствующих может оказаться ручка. Все лежат неподвижно, только Вася Дрозд корчится, зажимая рукою ухо. Мой взгляд останавливается на милиционере. Я подхожу к Патрончику и пинаю его ногой.

— Дай ручку — телефон записать! — приказываю я.

Он переворачивается на спину и просовывает руку под китель.

— Только аккуратно! Уши береги! — предупреждаю я его, приставляя пистолет к его голове.

Он протягивает мне шариковую ручку, и я передаю ее вместе с огрызком обоев Анжеле, а из ее рук забираю одежду.

— Запиши мне свой телефон, — объясняю я девушке свои действия.

— Свет, ты чего?! — опять удивляется она.

— Поторопись, мне некогда.

Я снимаю с себя портупею и напяливаю кое-как прямо на голое тело юбку и кофточку Анжелы. Ее туфли, от которых я предусмотрительно отламываю каблуки, приходятся мне впору. Затем прячу в карман кусочек обоев с номером телефона, записанным Анжелой, и еще раз пинаю ногой Патрончика.

— А ну вставай, зелень пузатая! Пойдешь со мной в качестве заложника. Моя милиция меня бережет, называется!

Майор, кряхтя, поднимается. Я поддеваю ногой портупею и подкидываю ее в его сторону.

— Надень.

Он смотрит на меня укоризненно, тяжело вздыхает и застегивает ремни.

— Пошел вперед! — я киваю в сторону двери. — Смотри — без шуточек!

Он выходит в коридор, я осторожно двигаюсь следом, остерегаясь нападения со стороны неудостоенных высокой чести сидеть за одним столом с Васей Дроздом. Впрочем, мои опасения оказываются напрасными: их и след простыл. Мы выходим из квартиры и спускаемся вниз по лестнице. Когда мы доходим до второго этажа, слышим топот нескольких пар ног, бандиты спешат за нами.

— Не так быстро! — кричу им я. — А то оставлю вас без Патрончика!

На мгновенье топот прекращается, но до нас доносится голос Дрозда:

— Патрончика не жалеть! Взять ее, суку, живой или мертвой! Я сказал, взять ее!!! — визжит он.

Вновь возобновляется грохот: бандиты продолжают погоню, но мы уже выходим из подъезда. Я сразу же замечаю милицейский «уазик», внутри которого дремлет еще один страж порядка.

— Патрончик, к машине, живо! — приказываю я.

Увидев майора, спавший в машине милиционер открывает дверцу и получает от меня рукояткой в висок. Он теряет сознание, я поднимаю с его колен АКС-У, быстро снимаю с предохранителя и передергиваю затвор.

— Что ты делаешь?! Остановись, пока не поздно! — стонет Патрончик.

— А разве еще не поздно? — с сарказмом спрашиваю я, и в это мгновение вижу, как из ресторана выходят мужчина средних лет и молодая и очень красивая женщина в черном облегающем платье.

Они подходят к беременному «мерседесу». Машина пискает и приветствует их вспышкой габаритных огней.

Честно говоря, я всю жизнь мечтал ездить на «мерседесе». И когда он оказывается так близко, ребяческое нетерпение одерживает верх над разумом. Вместо того, чтобы вышвырнуть на газон потерявшего сознание милиционера и уехать на «уазике», я бросаюсь к роскошной иномарке. Мужчина галантно помогает устроиться своей спутнице, затем обходит машину, чтобы самому сесть за руль, но вместо этого получает от меня рукояткой «Калашникова» в пах. Он вопит от боли и падает на асфальт. За спиной у меня хлопает дверь. Я оборачиваюсь и вижу бандитов, выбегающих из подъезда. Я полностью разряжаю обойму пистолета и даю короткую очередь из автомата в землю прямо перед ними. Они падают, расползаются в разные стороны и начинают отстреливаться. Мужчина, которого я ударил в пах, прытко перелезает на газон и залегает за бордюрным камнем. Его дама верещит в машине от страха, в окнах ресторана гасится свет. Я даю еще несколько коротких очередей в сторону бандитов, прыгаю в «мерседес» и усаживаюсь за руль. Я вспоминаю, что нужны ключи зажигания. И с изумлением обнаруживаю, что у машины нет даже замка зажигания.

— Как ее завести? — ору я в ухо женщине.

— Нужна карточка, — визжит она.

— Как в блокадном Ленинграде, все по карточкам, — ворчу я и кричу хозяину иномарки: — Что, пижон дешевый, на нормальный «мерседес» денег не хватило — купил для безруких инвалидов!

Он приподнимает голову, раздаются новые выстрелы, и он вновь скрывается за бордюрным камнем. Его подруга пытается вылезти из машины, но я удерживаю ее:

— Лучше пригнись! Идиотка!

Я вываливаюсь из машины, даю короткую очередь и бросаюсь к хозяину «мерседеса».

— Давай карточку от тачки, — приказываю я.

Он смотрит вдуло автомата, вытаскивает портмоне, раскрывает его и дрожащими руками безуспешно пытается вытащить серый прямоугольничек. Я выхватываю у него кожаную распашонку и извлекаю карточку. Случайно из соседнего кластера выпадает платиновая карта «Мастеркард». Портмоне возвращаю владельцу.

Хлопает дверца машины. Это подружка хозяина пытается дать деру. С разбегу она ныряет через бордюр, столь откровенно раскинув ноги, что видны красные стринги, спрятанные между ягодицами. Дамочка прижимается к мужчине, но я хватаю ее за руку и тащу за собой.

— Твоя любовь поедет со мною. На все остальное есть «Мастеркард», — с этими словами я подвигаю ногою банковскую карточку поближе к мужчине.

Мне приходится выпустить еще одну очередь, после чего мы возвращаемся в машину. Я запихиваю женщину в салон через водительское сиденье и снова сажусь за руль.

— Ну, и как завести этот драндулет? Показывай быстро, пока нас не перестреляли!

Женщина нажимает большую металлическую кнопку. Двигатель гудит тихо, и я не сразу замечаю, что он работает. Я давлю на газ, одновременно дергая правой рукой за рукоятку, напоминающую рычаг управления в бронетранспортере, и автомобиль с визгом срывается с места. Милицейский «уазик», бандиты, вывеска ресторана, — все удаляется с огромной скоростью, раздается сильный удар, звон бьющегося стекла, срабатывает чья-то сигнализация, женщина опять визжит, все это превращается в невыносимую какофонию, — и лишь тогда я понимаю, что машина едет задом. Я торможу, оборачиваюсь и обнаруживаю, что мы разнесли передок стоящему сзади автомобилю.

— Что теперь делать?! — кричу я своей пленнице.

Она сама передвигает рукоятку коробки передач.

— Теперь дави на газ! Дави на газ! — визжит она, потому что к нам, стреляя на ходу, приближаются бандиты.

Я топлю педаль, «мерседес» вновь срывается с места, но теперь мы мчимся вперед навстречу своим противникам. Они бросаются в стороны, но одного, замешкавшегося, наш автомобиль цепляет левым краем. Ударом его подбрасывает вверх, он сваливается прямо на лобовое стекло, женщина вскрикивает, но его тело тут же исчезает, перелетев через крышу. Мы выскакиваем на улицу Цандера, я выворачиваю руль, и мы уезжаем в сторону Звездного бульвара. Следом гремят выстрелы.

— Черт подери, ну и драндулет! — чертыхаюсь я по дороге.

— Ты, что, никогда коробки автомат не видела?! — фыркает в ответ женщина.

— Нет, — отвечаю я.

— Все очень просто. Руль, газ и тормоз, остальное тебя не волнует, машина все делает сама, — поясняет она.

Мы выезжаем на бульвар и направляемся в сторону Аргуновской улицы.

— Ничего, что мы твоего мужика-то там оставили? — заботливо спрашиваю я.

— Да ну его! Ублюдок! Надеюсь, его не убьют и ладно! — сердито выговаривает женщина.

— Он хорошо спрятался, — замечаю я и добавляю. — Меня зовут Сашей. А вас?

— Марина.

— А вы мне нравитесь. Может быть, встретимся как-нибудь…

— Не поняла? — женщина удивленно смотрит на меня.

— Я приглашаю тебя на свидание. Извини за прямоту, просто времени у нас в обрез!

— Господи! Ты, что, еще и лесбиянка?! — восклицает моя прекрасная пленница.

— Черт-черт-черт!!! — кричу я от злости. — Это проклятое тело! Я все время забываю, что нахожусь в теле женщины! Я мужчина, понимаешь, на самом деле, мужчина!

— Понимаю, — ответила Марина, и по выражению ее лица мне становится ясно, что у нее не осталось ко мне больше никаких вопросов.

Часть 2

Глава 1

«Необычайный случай в Останкино стал жемчужиной криминальных происшествий, произошедших в минувший понедельник. Поздно ночью сотрудников Московского уголовного розыска майора Патрончука и капитана Авдеева, проезжавших по улице Академика Королева, привлек шум, доносившийся с пятого этажа жилого дома. Поднявшись наверх, майор Патрончук застал в квартире компанию молодых людей, развлекавшихся в обществе двух девушек легкого поведения. В одном из мужчин майор узнал известного преступного авторитета Василия Дроздова по кличке „Вася Дрозд“, только что освободившегося из мест лишения свободы. Комментируя то, что произошло дальше, заместитель начальника управления по связям с общественностью ГУВД г. Москвы майор Носенко сказал: „Развелось так много преступников, что нормальному человеку невозможно запомнить, кто из них все еще в розыске, а кто уже отсидел свое“. Запамятовав, что Дроздов свое уже отсидел, майор Патрончук попытался задержать его. Преступник же, вместо того чтобы предъявить справку об освобождении, при поддержке своих друзей оказал сопротивление. Молодые люди напали на сотрудника правоохранительных органов и вынудили его применить оружие. В ходе завязавшейся перестрелки Василий Дроздов получил огнестрельное ранение в правое ухо, а также был смертельно ранен и скончался на месте один из его друзей. Убитым оказался находившийся в розыске за совершение тяжкого преступления активный член преступного сообщества Станислав Прыстчаков, более известный по кличке „Прыщ“. Неожиданным как для милиционера, так и для бандитов стало поведение одной из проституток. Перепуганная девушка, находясь в состоянии аффекта, выбежала из квартиры, прихватив одежду своей подруги. Оказавшись на улице, она совершила внезапное нападение на капитана Авдеева и завладела его автоматом. В этот момент из расположенного в этом же доме ресторана „Оскар“ вышел известный предприниматель ведущий телепередачи „Криминальные сообщения“ Дмитрий Лебедев. Господин Лебедев вместе со своей спутницей, девушкой месяца журнала „Пентхаус-Россия“, Мариной Смычковой направлялся к своему автомобилю. Обезумевшая проститутка, сбив с ног ударом приклада предпринимателя, захватила в заложницы госпожу Смычкову и на „мерседесе“, принадлежавшем господину Лебедеву, с места происшествия скрылась, успев к тому же разбить припаркованный неподалеку автомобиль „инфинити“ и сбить одного из друзей Василия Дроздова. Пострадавший с множественными переломами и тяжелой черепно-мозговой травмой был доставлен в реанимационное отделение Института имени Склифосовского.

На этом „подвиги“ юной путаны не закончились. На углу Звездного бульвара и улицы Аргуновской она обстреляла наряд ГАИ в ответ на попытку милиционеров остановить двигавшийся на большой скорости „мерседес“. По счастливой случайности из гаишников никто не пострадал, однако выстрелами были пробиты колеса их автомобиля, из-за чего они не смогли организовать преследование иномарки, а только вызвали подмогу по рации. Через несколько минут „мерседес“ господина Лебедева был обнаружен на Шереметевской улице. Внутри находилась Марина Смычкова. Эротическая модель не пострадала, однако находилась в шоковом состоянии и не смогла объяснить, куда исчезла похитившая ее проститутка. Она лишь сообщила, что девушка представляется Сашей и считает себя мужчиной.

Вскоре следы перепуганной проститутки, страдающей раздвоением личности, были обнаружены. Оказалось, что, бросив „мерседес“, девушка захватила машину „скорой помощи“, направлявшуюся в больницу с тяжелобольным на борту. Угрожая автоматом, она заставила отвезти ее на улицу Милашенкова, где, покинув карету „скорой помощи“, скрылась в направлении железнодорожного полотна, на прощание обстреляв машину, причем, как и в случае с ГАИ, опять пострадали колеса. С прискорбием приходится сообщить, что больной, так и не доставленный своевременно в больницу, скончался в машине. Оперативники ведут поиски девушки».

Представьте себе счастливого главу семьи, которому на протяжении шести лет каждое утро ровно в семь часов пять минут жена подает в постель кофе, в который добавлена малюсенькая щепотка корицы. Он выпивает его и встает, полный сил и уверенности в себе, уверенности в том, что он — это Он, что у него благовоспитанные дети и благодарная супруга, первый замминистра — его лучший друг, солнце встает на востоке и садится на западе, а в пятницу в восемь вечера — впрочем, это уже детали, не имеющие большого значения, — но тем не менее, как всегда по пятницам, секретарша будет ждать его в небольшой квартирке на проспекте Мира. И вдруг на седьмом году совместной жизни он просыпается и явственно чувствует в воздухе какой-то легкий приторный привкус. Сперва он думает, что это дворники жгут на улице мусор, но мгновенно вспоминает, что воздух в квартиру поступает исключительно через кондиционеры, которые очищают его от нежелательных запахов. Каково же его изумление, когда он обнаруживает, что этот аромат исходит от кофе, который приготовила жена, потому что она подсыпала корицы чуточку больше, чем обычно. Действительно, чуточку, миллиграмм — не больше, но, несмотря на это, тревожное чувство пробуждается в его душе, и всю дорогу на работу у него не выходит из головы эта глупая история с утренним кофе, потом он отвлекается на текущие дела, но во время обеда беспокойство охватывает его с новой силой, а к вечеру сбываются его самые худшие предположения, и он получает неоспоримые доказательства того, что его жена изменяет ему с его аспирантом, и он не понимает, что она нашла в этом недотепе и вообще, как она, всем обязанная ему, могла поставить под угрозу свое благополучие, и как этот очкарик осмелился рисковать своей карьерой, в общем, мир рушится, и в довершение ко всему секретарша в ответ на просьбу остаться с ним на викенд потребовала прибавки к жалованию.

Если вы хоть чуть-чуть понимаете состояние этого человека, то, уверен, что вы сможете отдаленно представить себе потрясение, которое испытал бывший замполит, когда обнаружил, что газета, которую на протяжении многих лет он боготворил, мнение которой всегда и безотказно можно было использовать как неоспоримый аргумент в любом споре, передовицы которой он скрупулезно конспектировал, газета, от свежего запаха которой он трепетал каждое утро, прикрепляя ее кнопками к доске политпросвещения перед казармой, вот эта самая газета оказалась лживой бульварной газетенкой, можно сказать, чем-то вроде пресловутой «Вашингтон Пост».

Вот так показала свое истинное лицо эта газета. Если не считать капитана Авдеева и бандитов, то всем остальным невольным участникам происшествия удалось извлечь из него пользу. Майор Патрончук оказался перебдевшим героем, Дмитрий Лебедев намного повысил популярность своей программы, Марина Смычкова стала девушкой месяца американского издания «Пентхаус». Я сам листал этот журнал и читал интервью с нею. Она призналась в том, что при виде оружия ее охватило неодолимое возбуждение, а чрезмерно откровенные фотографии наглядно повествовали о том, как затянутая в кожу злодейка затаскивает силой в «мерседес-кабриолет» перепуганную Марину, затем, пока преступница из пистолета отстреливается от оставшихся за кадром преследователей, Марина предается пагубной страсти, используя автомат Калашникова в качестве вибратора, и заканчивается все актом лесбийской любви, причем чересчур откровенные фотографии демонстрируют крупным планом внутренний мир Марины.

Все это так, но проклятая газета беспардонным образом переврала историю со «скорой помощью» и о многом умолчала. Я, действительно, обстрелял патруль ГАИ на Аргуновской улице, и он не смог нас преследовать. Но я понимал что они передадут по рации о случившемся, и за нами будет организована погоня. Поэтому было необходимо срочно поменять транспортное средство. Кроме того, неожиданно с неба послышался стрекот, и я увидел вертолет, который описывал круги над улицей Академика Королева, и мне это не понравилось. Марина по моему требованию записала номер своего телефона на огрызке обоев рядом с номером Анжелы, и я бросил свою новую знакомую вместе с «мерседесом» на Шереметевской улице, как только увидел стоявший впереди по ходу движения «рафик» «скорой помощи».

— Надеюсь, что мы еще увидимся, — сказал я на прощание звезде «Пентхауса».

— Звони, — ответила она.

С автоматом в руках я подкрался к машине «скорой помощи» и застал такую картину. Рыжий парень в белом халате с серьгой в ухе стоял у открытой дверцы и орал внутрь салона:

— Ну что?! Помер? Сдох, черт побери! Откинулся скотина! Я ж тебе говорил: не надо его брать — сдохнет в дороге! Плакала наша премия!

Я легонько ткнул рыжего дулом автомата в бок. Он ойкнул и, оглянувшись, воскликнул:

— А тебе-то что надо?!

— Смирно! — скомандовал я и, приставив дуло к его подбородку, добавил. — А ну-ка, браток милосердия, полезай в машину, если не хочешь составить компанию парню, который оставил вас без премии!

— Во блин, Синтия Ротрок на гастролях! — с этими словами он полез внутрь, я за ним и закрыл дверцу.

В салоне на носилках лежал старик, за судьбу которого можно было больше не волноваться. Возле него с растерянным видом сидела женщина лет сорока.

— О, боже мой, — только и прошептала она, увидев меня с автоматом.

— Где ваш водила? — спросил я, заметив, что за рулем никого нет.

— Я и есть водила, — ответил рыжий.

— Марш за руль! — приказал я. — И без шуточек! Убью!

Он перелез через перегородку и уселся на водительское место.

— Гони на улицу Милашенкова! — распорядился я.

— Слушай, красавица, — проговорил он, когда машина тронулась, — если ты думаешь, что у нас есть какая-нибудь дурь, то, к сожалению, у нас пусто…

— Я сейчас из тебя самого дурь вышибу! — перебил я рыжего. — Дави на газ и помалкивай!

Машина набирала скорость, мы двигались в сторону Сущевского Вала.

— Послушайте, — услышал я тихий голос женщины, — у нас, правда, наркотиков нет…

— Да не нужны мне наркотики, — ответил я. — Мне нужно срочно попасть на улицу Милашенкова.

— И ради этого вы захватили нас? С автоматом? — она посмотрела на меня с состраданием.

И только тогда я рассмотрел ее и понял, что это очень красивая женщина, и подумал, что неплохо было б с нею встретиться в другой обстановке. Я достал из кармашка кусочек обоев, но, понимая, что передо мной натура более утонченная, чем Марина или тем более Анжела, я перевернул бумагу чистой стороной и протянул женщине.

— Запишите мне номер своего телефона. Я позвоню вам и обо всем расскажу потом. И не волнуйтесь, с вами ничего не случится. А за пациента ведь можно больше не беспокоиться. Иногда, к сожалению, для того, чтобы себя защитить, приходится брать в руки оружие.

Она неуверенно взяла из моих рук кусочек обоев, секунду задумчиво смотрела на меня, а затем решительно извлекла ручку из нагрудного кармашка, быстро написала несколько строчек и вернула бумажку мне.

«Светлана», — прочитал я на листочке, а вслух произнес:

— Значит, мы тезки, — и представился, — меня Сашей зовут.

— Ну, тезками это можно назвать с большой натяжкой, — улыбнулась женщина.

Неожиданно она протянула руку и сжала меня за Светкину коленку.

— Послушай, — тихо проговорила она. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Все будет в порядке, поверьте, — ответил я.

В это мгновенье взвыла сирена нашей машины, я обернулся и увидел, что, пока я ворковал с женщиной, рыжий вместо того, чтобы ехать в сторону Савеловского вокзала, при выезде с Шереметевской улицы на Сущевский Вал свернул налево, и теперь мы мчались в сторону проспекта Мира. Впереди маячил милицейский «жигуленок»; видимо, рыжий хотел догнать его.

— Эй ты! — окликнул я его.

— Нападение на Красный Крест, — завопил он.

Я приставил автомат к его затылку.

— Ну-ка, ты, рыжий крест, решил поиграть в героя! А ну выключи это дерьмо и разворачивай свою колымагу!

— А то — что?! — заорал он в ответ. — Застрелишь меня?! Ну, давай, застрели водителя на скорости сто километров в час!

— Придурок! Я прострелю тебе ухо, и ты будешь носить вместо этой сережки серьгу вождя африканского племени! Поверь мне, это очень действенно, у меня есть уже опыт! — с этими словами я ударил его рукояткой автомата в правое ухо.

— А-а! — завопил он, едва не выпустив руль. — Ты, психопатка!

— Саша! Не надо! — завизжала женщина.

— Глуши сирену и разворачивайся! — приказал я, приставив автомат дулом к его уху.

— Ладно-ладно! — выкрикнул он, выключил сирену, притормозил и начал разворачиваться.

Едва мы тронулись в обратную сторону, как с Шереметевской улицы вылетел милицейский «уазик». Он притормозил посреди Сущевского Вала, дверца распахнулась, из машины выпрыгнул Патрончик с автоматом в руках и сразу же выпустил короткую очередь поверх нашего «рафика».

— Твою мать!!! — заорал рыжий и изо всех сил надавил на тормоз.

Меня выбросило через лобовое стекло. Кувыркаясь в воздухе, я заметил туфли Анжелы на ногах и порадовался, потому что знал, что, если жертва автокатастрофы вылетает из обуви, шансов остаться в живых у нее нет. Потом я подумал, что это правило относится к тому, кого сбила машина, а не к тому, кого вышвырнуло через лобовое стекло. Потом я заметил в воздухе вертолет и подумал: а он-то что здесь делает?! Потом я хряснулся об асфальт и потерял сознание.

Глава 2

Наверно, я быстро пришел в себя, поскольку за то время, что пробыл без сознания, ничего особенного не произошло. А очнулся я оттого, что кто-то плеснул мне в лицо водой. Открыв глаза, я увидел дюжего мордоворота в десантном обмундировании. Он стоял на коленях передо мной, плескал мне в лицо водой из походной фляжки и приговаривал:

— Товарищ майор, очнитесь! Товарищ майор!

— Утопить меня хочешь? — проворчал я каким-то чужим голосом.

— Все в порядке, товарищ майор! — десантник широко улыбнулся. — Давайте, я помогу вам. Нам нужно спешить!

Он помог мне встать. У меня болело все тело, во многих местах была содрана кожа, каждый вдох отзывался болью — видимо, были сломаны ребра. Однако руки и ноги остались целы, по крайней мере, я мог передвигаться самостоятельно.

Я огляделся вокруг. На капоте милицейского «уазика» лицом вниз лежал Патрончик. Двое десантников заломили ему руки за спину и удерживали в таком положении. Рядом на асфальте распластался водитель «уазика» капитан Авдеев. Еще один здоровенный десантник стоял над ним с автоматом наперевес, придавив милиционера ногой. Из оставшегося без лобового стекла «рафика» выглядывали бледная как ее халат Светлана и ее рыжий напарник.

— Твою мать! Твою мать! Во блин, Голливуд на гастролях! — беспрерывно восклицал он.

Вокруг стояло не менее дюжины милицейских машин. Сами милиционеры, как в американских боевиках, заняли боевую позицию за своими автомобилями. Стволы их автоматов и пистолетов были направлены в нашу сторону. Глаза блестели красноречиво и недружелюбно. Но их боевой порыв сдерживал десяток спецназовцев. Они окружили нас и не подпускали милиционеров, направив в их сторону стволы своих автоматов. Вдобавок ко всему над головами стрекотал вертолет. Командовал десантниками высокий и подтянутый офицер, которому явно перевалило далеко за пятьдесят.

— Не двигаться! — приказал он милиционерам. — Я офицер госбезопасности полковник Богачев. Это наша операция. Кто у вас старший?

— Я, майор Патрончук, — прохрипел распластанный на капоте «уазика» Патрончик.

— Отпустите его! — приказал полковник. — Давайте переговорим.

Я вздохнул с облегчением, потому что все встало на свои места. Меня больше не пытались трахнуть и называли не «козой», а «товарищем майором». Однако в следующее мгновение я посмотрел на свои женские прелести и понял, что расслабляться рано. Я по-прежнему пребывал в облике малолетней проститутки, и было абсолютно не понятно, почему меня называли «товарищем майором» и что это за операцию проводила госбезопасность? Проституток, что ли, у ментов отбивали для своего «субботника»? В общем, обстановка была неясной. А как говаривал прапорщик Попыхайло, обстановка как женщина, если и бывает загадочной, то лишь до тех пор, пока ты ею не овладеешь.

Я застонал и медленно осел на асфальт.

— Что с вами? — сопровождавший меня десантник наклонился надо мной.

В ответ я подхватил оброненный мною автомат и ударил его рукояткой в горло. Парень захрипел и свалился ничком. Остальные, несмотря на боевую выучку, успели лишь рты разинуть. Я подскочил к стоявшим в стороне Патрончику с полковником госбезопасности и приставил ствол автомата к голове милиционера.

— Всем оставаться на местах! — приказал я. — А ты, зелень пузатая, пойдешь со мной!

— Ну почему опять я?! — взвыл Патрончик. — Возьми еще кого-нибудь! Сколько ж можно?!

— Кого ж мне еще брать?! — крикнул я в ответ. — Это ж десантники! На хрена мне такие заложники, которые умирают, но не сдаются?!

Теперь все стволы — и ментов, и спецназовцев — были направлены на меня.

— Майор Камицкий! — громко окликнул меня полковник госбезопасности.

— Молчать! — выкрикнул я и дал короткую очередь поверх его головы.

Один из десантников, воспользовавшись заминкой, бросился на меня, но я успел развернуться и встретил его ударом рукоятки в горло. Он захрипел и осел на асфальт.

— Олух! Зачем ты пошел в спецназ? Тебя, что, в детском саду не учили, что нужно быть космонавтом?! — проворчал я и крикнул: — Хватит испытывать мое терпение! Всем молчать и никому не двигаться!

Я подтолкнул Патрончика дулом в спину.

— Вперед!

Мы подошли к лежавшему на асфальте и умиротворенно глядевшему на нас капитану Авдееву.

— Медленно опускайся на землю! — приказал я Патрончику. — На корточки!

Он присел, а я, прикрываясь его телом, нагнулся и отцепил с ремня капитана наручники.

— А теперь — в машину! В «скорую помощь», живо! — я пихнул Патрончика.

Мы влезли в «рафик». Светлана и ее помощник таращились на нас.

— Кто тебя просил здесь останавливаться?! — крикнул я рыжему. — Вперед! На улицу Милашенкова!

— Твою мать! — громче обычного высказался он, завел машину, и мы тронулись с места.

— Никому не двигаться! — выкрикнул я в окно.

Однако милиционеры и десантники кинулись в автомобили. Я понял, что они последуют за нами.

— Притормози! — приказал я рыжему. — Открывайте заднюю дверь! Светлана, быстро! Патрончик, помоги ей!

Они выполнили мои приказы. На глазах у всех я приставил ствол к голове усопшего.

— Эй вы! — крикнул я нашим преследователям. — Я пристрелю этого несчастного! Следующей будет женщина! А потом — Патрончик! Если вы поедете за нами!

— Майор… — хотел вновь окликнуть меня Богачев, но его перебили.

— Товарищ полковник! — один из спецназовцев подбежал к нему с переносным телефоном в руках и протянул трубку.

— Слушаю, — произнес в нее полковник. — Да, товарищ генерал.

Его лицо мгновенно преобразилось. Из хладнокровного офицера госбезопасности он превратился в такого обескураженного человека, как будто ему приказали расстрелять диссидента, дали пистолет, но после того, как он нажал на курок, из дула вместо пули вылетел белый флажок.

— Кузьмич, ты, что, спятил?! Как это — пустить на самотек! — выпалил он в трубку.

Ему ответили что-то такое, от чего брови полковника поползли еще выше.

— Ну, хорошо! — полковник всплеснул руками, бросил трубку и командным голосом выкрикнул: — Демьяненко, ко мне!

Внимания на меня он больше не обращал. Я закрыл заднюю дверцу и приказал рыжему:

— А теперь гони что есть мочи! Адрес ты знаешь.

— Что там случилось? — спросил встревоженный Патрончик.

— Революция в Америке, — успокоил я его.

Минут через семь мы были на улице Милашенкова. Пока мы ехали, я как мог успокаивал Светлану.

— А дальше что? — спросил рыжий.

— Видишь, впереди административное здание, это бывший исполком. Перед ним повернешь направо, доедем до железнодорожной насыпи, а там — через тоннель, — ответил я.

Так мы оказались на улице Академика Комарова.

У подъезда моего дома стоял темно-зеленый «уазик», называемый в простонародье «батон». Это была военная «скорая помощь». Когда мы подъехали ближе, из подъезда два санитара вынесли на носилках мое тело.

— Вот сволочи! — воскликнул я. — Эй, Рыжий, отдай мне ключи зажигания. Я не хочу, чтоб вы уехали. Вдруг еще понадобитесь. Патрончик, Светлана, выходите! Вдруг потребуется ваша помощь!

Мы выскочили из машины.

— Эй вы! — крикнул я санитарам, собиравшимся грузить мое тело в «батон». — Куда это вы меня тащите?!

— Чаво?! — удивился один из них.

— Секи, Серый, у нее автомат! — еще больше удивился другой.

— Я вам сейчас почавокаю! — сказал я. — А ну разворачивайтесь и тащите назад свои дурацкие носилки и положите меня туда, где взяли!

— Кузя, ты чаво-нибудь понял? — спросил первый санитар.

— А тут ничаво понямать ня надо! — передразнил я его и, ткнув в нос дулом автомата, добавил: — Просто разворачивайтесь и несите мое тело туда, где вы его взяли.

Дверь подъезда открылась, и на улицу вышла моя замечательная соседка.

— Елена Владимировна, — обратился к ней второй санитар, — тут какая-то девушка… с автоматом…

— Саша! — воскликнула она, увидев меня. — Слава богу, что вы нашлись! Ситуация вышла из-под контроля. Нужно срочно…

— Заткнись! — заорал я в ответ. — Или я тебя пристрелю к чертовой матери, сука!

— Саша, Саша, — залепетала она, — выслушайте…

— Ничего я выслушивать не буду! Ситуация, видишь ли, из-под контроля вышла! Зато у меня все под контролем! Патрончик!..

— Труп какой-то, — пробормотал тот, глядя на мое тело, которое замешкавшиеся санитары не знали куда нести.

— Это не труп, это я, — объяснил я Патрончику. — Приглашаю всех на свое новоселье!

— Саша, выслушайте меня ради бога, — вновь взмолилась Елена Владимировна. — У нас осталось часа два, максимум — три. Если за это время мы не сумеем переместить вас назад в ваше тело, оно пропадет. И вы навсегда останетесь в том виде, в котором оказались сейчас.

— И вы решили заблаговременно отправить мое тело в анатомический театр! — подытожил я и крикнул санитарам. — А вы что встали?! Тащите носилки назад! Светлана, Рыжий, пойдете с нами. Патрончик, и ты не отставай!

Все дружно потопали на третий этаж. Я поднимался последним, подгоняя дулом Елену Владимировну.

— Саша, нам нужно срочно ехать в госпиталь. Только там мы сможем что-либо сделать, — причитала она, пока мы шли.

— Не морочь мне голову! — ответил я. — Мне все известно. Хочешь сделать из меня еще одного Искандурова. Не выйдет. Сейчас включим этот ваш анимаутер и быстренько поставим все на свои места.

— Да анимаутер-то сломался! — простонала соседка.

— Как это сломался?! — завопил я.

— Да вот так, — всхлипнула Елена Владимировна. — Витин ежик об него терся, и что-то там вышло из строя.

— Я этого ежика тебе, знаешь, куда засуну?! — выругался я.

— Да засовывай сколько хочешь, только в госпиталь поехали! Там есть необходимое оборудование!

— Ага, разбежалась! Искандуров небось до сих пор этим оборудованием наслаждается!

Мы поднялись в квартиру. В коридоре нас встретили Витя и Игорь Анатольевич. Вернее, не Игорь Анатольевич, а, как стало известно, пьяный дух Искандурова в облике Игоря Анатольевича. Они смотрели на нас перепуганными глазами.

— А ну марш отсюда! — шикнула на них соседка, и они разбежались по своим комнатам.

Санитары хотели было положить мое тело на кровать, но я велел оставить его на полу, там, где они его взяли. После этого я загнал всех, за исключением Елены Владимировны, на кухню и приказал никому не высовываться оттуда, традиционно пригрозив автоматом.

— Ну, где этот чертов анимаутер? — спросил я соседку.

Мы вошли в мою комнату. Елена Владимировна отогнула кусок обоев, и я увидел нишу в стене, где покоился небольшой аппарат.

— Твою мать! — воскликнул я, увидев его. — Еще бы ему не выйти из строя!

Аппарат представлял собой небольшой черный ящик, на одном боку которого имелась красная кнопка, а на другом — небольшая лампочка. Снизу отходил провод со штепселем. Но самое главное, что было на этом ящичке и что заставило меня выругаться, так это верхняя панель, из которой во все стороны торчало множество проводков. Их было невероятное количество, наверно, штук сорок, и добрая половина из них оказалась выдернутой.

— Чтобы он работал, нужно припаять проводки на место, — произнесла Елена Владимировна.

— Ну, спасибо, объяснила! А то я собирался из них африканские косички плести! — взорвался я. — Вы, что, черт побери, не могли сверху крышку приладить?! Чтоб ваши идиотские ежики провода не выдирали!

Соседка тихонько всхлипнула.

— Саша, нужно в госпиталь ехать, — проговорила она. — Пока не поздно. У нас есть еще часа два, два с половиной.

— Ну, давай сыграем в дешевый боевик! — произнес я. — Назови мне хоть одну причину, по которой я должен тебе поверить.

— У тебя нет другого выхода, — ответила она.

— Пять баллов! — воскликнул я.

Из кухни донесся какой-то шум.

— Тихо сидите там! — открыв дверь, выкрикнул я в коридор.

Соседка смотрела на меня выжидательно. Глядя в ее глаза, выражавшие смесь собачей преданности с собачьей жалостью, я размышлял над тем, можно ли ей довериться?! Истории, произошедшие с Искандуровым и ее мужем, говорили о том, что этой женщине ни свою жизнь, ни тем более смерть доверять нельзя. С другой стороны, я совершенно не представлял себе, что делать дальше? У меня не было ни единого шанса починить этот анимаутер, поскольку склад ума у меня гуманитарный и в техническом плане я был абсолютно безграмотен. Да что там говорить! Для меня гвоздь забить — и то проблема, а тут какие-то провода! Помнится, еще в училище прапорщик Попыхайло говорил, что все должны мне завидовать, поскольку я могу удовлетворить сразу трех женщин, так как у меня под необходимый для этого орган обе руки заточены.

Но шутки шутками, а в ту ночь мне было совсем невесело. Я сидел в своей комнате вместе с Еленой Владимировной, все Светкино тело у меня было разбито, и каждый вдох из-за сломанных ребер причинял боль, а мое собственное тело безучастно лежало рядом на полу.

— А что же с ним будет? — спросил я.

Соседка, пожав плечами, ответила:

— Если проснется, будет что-то вроде зомби. Ну и… умрет вскорости. Скорей всего так.

— А я буду, значит, навещать сам себя в сумасшедшем доме и сам себя когда-нибудь провожу в последний путь. Перспектива, надо признать, безрадостная.

Соседка прикоснулась к моей руке.

— Саша, время идет, — произнесла она.

— Что, стерва, не терпится квартиру занять целиком?! — выругался я и неожиданно для самого себя разрыдался.

Вот что значит женский организм. Я плакал навзрыд, отчаяние и беспросветная тоска завладели моей душой. Елена Владимировна попыталась обнять меня, но я отпихнул ее:

— Уйди отсюда, сука! — сквозь слезы выкрикнул я.

В коридоре послышались чьи-то шаги. Я схватил автомат, вышел из комнаты и увидел, что мои пленники выходят из кухни. Я понимал, что они мне больше не нужны, но отпустить их означало окончательно смириться со своим поражением. А я хотя и не видел ни единого шанса завершиться этой истории благополучно, но из упрямства не хотел признавать себя побежденным.

— Куда, гады?! Перестреляю всех к чертовой матери! — сорвался я на истерический крик.

— Осторожно, она сегодня уже двоих прихлопнула, — послышался голос Патрончика.

— Психопатка какая-то, — пробормотал идущий впереди санитар Кузя и попятился назад.

Остальные заложники, подпираемые его спиной, также ретировались на кухню.

Я вернулся в комнату, где застал соседку за тем, что она осматривала мое тело.

— Отойди от меня… то есть от него! — всхлипнул я.

— Саша, послушай, время идет! — она схватила мои часы со стола и начала тыкать ими мне в лицо. — Дай, я тебе все объясню! Это был эксперимент, который сейчас вышел из-под контроля!

— Все это вранье! Тебе просто нужна квартира!

— Да нет же, нет…

— Нет?! Тогда что же ты до сих пор своего мужа с того света не вызволила?!

Я выхватил из ее рук часы и швырнул их в стенку, после чего сам бросился на кровать и зарыдал с новой силой. Ситуация представлялась мне совершенно безвыходной. Я проклинал весь мир и даже своих родителей за то, что они устроили мне прописку в эту проклятую комнату. Я думал о том, что лучше было б всю жизнь прожить в раздевалке спортзала, чем превратиться в дешевую шлюшку с переломанными ребрами. Мне казалось, что с тех пор, как я в последний раз проснулся в той раздевалке, прошло лет триста, не меньше. Да что там служба в армии?! Мне казалось, что с тех пор, как мы ужинали вместе с соседкой и ее сыном, прошла целая вечность. Эх, предупреждал же меня дворник, что хреновая эта квартира. А я, дурак, не послушался. Хотя кому бы пришло в голову всерьез воспринимать болтовню пьяного дворника. Впрочем, и сам он показался мне персонажем из такого далекого прошлого, что даже сомнение возникло: а был ли дворник? Но нет, был дворник. Я вспомнил, как он подошел ко мне и сказал: «А я дворник, дядя Саша. Если надо чего, все ко мне идут, замок врезать или кран починить. Я в третьем подъезде живу, первая дверь налево. Если что — заходи».

Глава 3

Я перестал рыдать и оторвал голову от подушки.

И вовремя, потому что в следующее мгновение на подушку опустилась моя восьмикилограммовая гантель.

— А черт! — выругалась промахнувшаяся соседка.

— Ах ты стерва! — я извернулся и направил автомат на Елену Владимировну.

— Саша, Саша! — закричала она. — Это совсем не то, о чем ты думаешь. Я просто хотела тебя оглушить. Как мне еще уговорить тебя отправиться в госпиталь?! — она сорвалась на визг.

— Ну конечно, гантели — аргумент подходящий! Что там в госпиталь?! Можно, сразу на кладбище уговорить!

Я посмотрел в окно и увидел, что на улице уже рассвело. Сколько же времени я потерял, пока рыдал, уткнувшись носом в подушку?! А если верить Елене Владимировне, у меня его оставалось совсем немного. Не знаю, почему, но в этой части я верил соседке безоговорочно. Как назло, я еще и часы разбил, а у Светы часов не было. Как бы то ни было, больше нельзя было терять ни секунды.

— А ну-ка марш к остальным! — приказал я Елене Владимировне.

Подхватив со стола анимаутер и отобранные у помощника Патрончика наручники, я вышел вслед за соседкой. Она брела по коридору. Я подтолкнул ее в спину автоматом, который держал в правой руке.

— Быстрее! Быстрее, черт побери! Времени в обрез!

На кухне Светлана и Рыжий сидели за столом, санитар Кузя восседал на раковине, второй санитар и Патрончик стояли рядом с ним, склонив друг к другу головы. Когда мы вошли, они в смущении отпрянули друг от друга.

— Заговор?! — громко воскликнул я.

— Да какой тут, — отмахнулся Патрончик.

— Долго нам тут еще сидеть? — спросил Кузя то ли меня, то ли Елену Владимировну.

— Надеюсь, что нет, — пробурчал я и, протянув наручники Патрончику, приказал. — Пристегни ее к батарее, живо!

Я кивнул в сторону Елены Владимировны. Светлана и Рыжий изумленно смотрели на меня.

— Ну, ночка выдалась, — тяжело вздохнул Рыжий.

Патрончик посмотрел на меня с сомнением.

— Может, не стоит? — спросил он.

— Делай что тебе говорят! — заорал я. — И быстро, быстро! Времени нет! Кстати, сколько время, точно?

— Полпятого, — произнес Патрончик, взглянув на свои часы.

— Да без тебя разберусь! — крикнул я. — Ты прикуешь ее сегодня или нет?!

Майор выполнил мой приказ.

— Пойдешь со мной, — сказал я ему, — и никаких возражений! Кстати, отдай мне свои часы! А сам на, держи анимаутер! И поаккуратнее с ним!

— А мы? — воскликнула Светлана.

— Обождите здесь, — бросил я на ходу.

— Саша, ты совершаешь большую ошибку! — крикнула вслед мне Елена Владимировна.

— Заткнись! Я тебя, когда все кончится, на гауптвахте… то есть в тюрьме сгною! — огрызнулся я и подтолкнул Патрончика. — Живее! Живее! Шевелись ты!

— За что ее-то? — кивнул он в сторону соседки.

— Потом узнаешь! Некогда сейчас! Давай на выход!

— Теперь-то куда мы бежим?! — спросил он, спускаясь вниз по лестнице.

— Тут у меня тезка неподалеку есть, — ответил я и добавил: — Давай-давай, живей! Шевелись!

— Послушай, детка, ты хоть знаешь, чем все это кончится для тебя? — произнес Патрончик отеческим тоном, когда мы вышли на улицу.

— Шуруй в соседний подъезд, папаша, и поживее! — оборвал я его. — И значит так, сейчас постучим в одну дверь, ты скажешь, что милиция, мол, и прикажешь открыть! Понял?!

— А там кто? — спросил майор.

— Дворник местный.

— Он-то тебе зачем? — удивился Патрончик.

— Гильзы после расстрела подмести! — выпалил я, и майор удовлетворенно крякнул.

Мы вошли в подъезд, и я позвонил в первую дверь налево.

— Спят, — уверенно заметил Патрончик. — Время-то, сейчас — самый сон.

Я надавил на кнопку звонка и несколько секунд не отпускал ее.

— Ну, скорее, скорее! Просыпайтесь же, открывайте, черт бы вас побрал!

Я отпустил кнопку и несколько раз ударил в дверь прикладом, затем прислушался. Внутри было тихо. Я взглянул на часы. Уже было без двадцати пяти пять. Я снова надавил кнопку звонка. Наконец за дверью послышалось негромкое шарканье.

— Патрончик, стой так, чтоб тебя в глазок было видно, — прошипел я.

Майор встал прямо напротив двери.

— Чево вам? — донесся до нас скрипучий старушечий голос.

— Откройте, милиция! — приказал Патрончик.

— Чево надоть-то? — послышалось в ответ.

— Дворник нужен, дядя Саша, — прошептал я.

— Дворник нужен нам, дядя Саша! — продублировал Патрончик. — Да ты, мать, открой! Вишь, милиция!

— Открывай, открывай ты, — раздраженно прошипел я. — Время идет! Господи, открывай же!

Наконец заскрежетали замки, дверь слегка приоткрылась, и мы увидели древнюю старушенцию в белых тряпках.

— Дык спит он, — произнесла она.

— Где он спит? — спросил я, распахивая дверь ногой. — Патрончик, вперед!

Бесцеремонно отстранив старуху, мы прошли внутрь полутемной квартиры. Нестерпимая вонь — смесь кошачьих запахов и перегара — ударила в нос. Впрочем, мне было не до ароматов.

— Здесь? — я толкнул первую дверь, из-за которой доносилось мяуканье.

— Енто я тут живу, а он в той вон зале, — объяснила старуха.

— Скажите на милость, прям-таки королева аглицкая! В зале! — передразнил я старуху и толкнул следующую дверь.

Она оказалась незапертой, и мы вошли в комнату. Запахи сразу же разделились, кошачий остался в коридоре. При слабом свете, падавшем из окна через грязные занавески, мы увидели дядю Сашу. Он лежал прямо в одежде плашмя на видавшем виды диване и храпел. Рядом стоял старый письменный стол, весь заваленный всевозможным хламом, свидетельствующим о пристрастии хозяина к слесарному делу. Среди груды гаечных ключей, шурупов, металлических уголков, ножей и отверток стояла литровая банка, а рядом с нею стакан. С ужасом я заметил, что банка абсолютно пуста.

— Пьян собака, — подтвердил мои опасения Патрончик.

Я взглянул на часы. Без семнадцати пять.

— Буди его! — скомандовал я и включил свет. — Быстро!

— Ну, уж как получится.

Патрончик водрузил анимаутер сверху на захламленный стол, затем подхватил дворника, приподнял, встряхнул как мешок и посадил на диван прямо перед нами.

Дядя Саша открыл глаза, замычал и, отмахнувшись от нас, как от пригрезившейся в пьяном угаре нечисти, попытался завалиться на диван, но Патрончик удержал его. Я обернулся и увидел старуху, испуганно наблюдавшую за нами из коридора.

— Бабуль, водички холодной принеси, — попросил я.

Она перекрестилась и скрылась в полутемном коридоре.

— Буди его, буди! — сказал я Патрончику.

— Да на черта он тебе сдался-то?! И вообще что происходит?! Ты мне можешь объяснить?! — спросил майор, ударив несколько раз дядю Сашу по щекам.

Дворник вновь замычал, открыл глаза и еще раз отмахнулся от нас.

— Дядя Саша, дядя Саша, — позвал я.

— А-а, — откликнулся он.

— Дядя Саша, помощь твоя нужна. Меня к тебе Саша прислал… — попытался объяснить я, но дворник захрапел, и его голова бессильно свесилась на грудь.

— Доченька, вот водичка-то, — прошамкала подоспевшая старуха.

Я взял протянутый мне стакан и вылил воду прямо на голову дяди Саши. Он встрепенулся и опять замычал, на этот раз довольно-таки грозно.

— Че надо-то? — разобрал я в его рычании.

— Дядя Саша, — повторил я. — Меня к вам Саша послал. Помните, новосел сегодняшний, что в пятьдесят четвертую въехал? Вы ему еще сказали, чтобы к вам зашел, если что…

— Так что… утром пусть… говорил я ему… — пробубнил дядя Саша.

Тут только он заметил милиционера.

— А это вы что? — замычал он. — Я ниче такого… я дома… тут… сплю… и не надо мне…

С этими словами он в третий раз отмахнулся от нас и, завалившись на диван, захрапел.

— По-моему, без толку, — объявил Патрончик.

Я посмотрел на часы. Без десяти.

— Что же делать?! Что делать?!

— А что надо-то?! — спросил майор.

— Прибор вон тот починить, — ответил я.

— А что это такое?

— Долго объяснять, — ответил я, — это из медицинской области.

Патрончик задумчиво осмотрел анимаутер.

— Не, — произнес он, — я тут не разберусь, да и он, я думаю, тоже не разберет.

— Был бы трезвым, — пробормотал я. — Чем черт не шутит!

— И че человеку покоя не дают? — проскрипела за спиной старуха.

— Жизнь такая, мать, — ответил я.

— Дочка, а чевой-то ты с ружьем-то? — спросила она.

— Да я из добровольной дружины, бабуль.

Я посмотрел на часы. Было без восьми пять. Если верить Елене Владимировне, у меня оставалось в запасе полтора часа. Нужно было что-то предпринять.

— Эх, чем черт не шутит! — повторил я и скомандовал майору. — Вот что, Патрончик, пошли назад. Анимаутер оставь здесь. Быстренько, быстро! Бабуль, не запирай! Мы сейчас вернемся. Патрончик, бегом!

Мы выскочили на улицу и как раз вовремя, потому что мои пленники рассаживались по машинам. У подъезда стояли пьяный дух Искандурова в облике Игоря Анатольевича и Витя.

— А как же моя мама?! — кричал он, собиравшимся уезжать санитарам.

— Стойте! — крикнул я. — Стой! Стрелять буду!

С автоматом наперевес я кинулся навстречу трогавшемуся с места военному «батону». Он резко затормозил, из него выскочили санитары и под прикрытием машины убежали.

— Вы тоже можете драпать отсюда! — крикнул я сидевшим в кабине гражданской «скорой помощи» Светлане и Рыжему. — Только машину оставьте.

— Уж куда нам без ключей зажигания! — откликнулся Рыжий.

— Послушайте, а что с Леночкой? — дурашливо спросил пьяный дух Искандурова.

— Да, Свет, а что с моей мамой? Зачем ты ее приковала? — поддержал вопрос Витя.

— Я не Света, я ваш новый сосед — дядя Саша, — ответил я подростку. — Понял, нет? Ты в курсе того, что происходит с вашими соседями?

— Ага, — ошеломленно ответил Витя.

— Ты, наверно, понимаешь, что это не совсем твой отец? — спросил я его, кивнув в сторону пьяного духа Искандурова.

— Да-да, я ему рассказывал, — ответил за мальчика Дух.

— Я понимаю, — тихо произнес Витя.

Я взял его под руку и отвел в сторону.

— Я хочу расставить всех по своим местам, — прошептал я. — Я побывал на том свете и видел твоего отца там.

— Да?! — изумился Витя. — И как он там?

— С ним все в порядке. Чувствует себя как дома. А ты, если хочешь, чтоб он вернулся, должен мне помочь. Ты можешь починить анимаутер?

— Навряд ли, — обреченно выдохнул Витя.

— А дворник местный дядя Саша сможет, как ты думаешь?

— Не знаю, — пожал плечами Витя. — Но однажды он нам электропроводку отремонтировал.

— Отлично! — воскликнул я. — Я знал, что мастерство не пропьешь!

Я взглянул на часы. Было пять минут шестого. Времени оставалось совсем мало. Я оглянулся по сторонам. Светлана с Рыжим стояли чуть в стороне и наблюдали за нами. Патрончик потихонечку пятился в сторону военной «скорой помощи».

— Улизнуть надеешься?! — крикнул я ему. — Даже не думай! Ты мне еще понадобишься!

Он вздохнул и обреченно направился в нашу сторону.

— Светлана! — крикнул я врачихе. — Может, поможешь нам?! Я тебе ничего плохого не сделаю. Честное слово.

Чуть помедлив, она направилась в нашу сторону. Традиционно воскликнув: «Твою мать!», Рыжий поплелся следом за нею.

— Что нужно сделать? — спросила она.

— Дворника местного протрезвить срочно, — ответил я.

— Господи, зачем это? — воскликнула она.

— Объяснять некогда, — махнул рукой я. — Делайте то, что я скажу.

— Я, кажется, с ума сегодня сойду, — проворчал Патрончик.

— Отставить! Рано пока что! — воскликнул я.

— А че вы такое затеяли? — спросил пьяный дух Искандурова.

— С него нужно глаз не спускать, — шепнул я Вите. — Чтоб не удрал.

— Светло уж совсем, — поежился Рыжий.

Я взглянул на часы. Семь минут.

— Ребята, давайте-ка поторопимся, а то можем не успеть. Светлана, Рыжий, быстренько приготовьте капельницу с раствором бикарбонада натрия. Есть это у вас?

Женщина молча кивнула и направилась к машине, Рыжий поплелся за нею, на ходу что-то выговаривая.

— Еще понадобится шприц с глюкозой, двадцать грамм, — сказал я. — Если у вас чего нет, посмотрите у военных. И торопитесь, торопитесь, времени нет! Да и еще — спирт возьмите!

— Хорошо, — ответила Светлана и скрылась в «рафике».

Рыжий полез в военный «батон».

— Ну, а мы давайте-ка навестим Елену Владимировну, — предложил я.

Мы вошли вчетвером в подъезд, я пропустил вперед Витю и дух Искандурова, придержав Патрончика.

— Доставай свои наручники, — приказал я майору. — Этого мужика тоже нужно приковать. На всякий случай.

— Господи, да объясни ты мне наконец, что все это значит? — шепотом спросил Патрончик.

Я пристально взглянул на него и сказал:

— Пожалуй, тебе я предоставлю возможность испытать все на собственной шкуре.

— Вот уж спасибо! — воскликнул Патрончик. — Впрочем, после сегодняшних приключений вряд ли ты меня чем-нибудь удивишь!

— Это мы еще посмотрим, — ответил я.

— Слушай, отпустила бы ты нас, а? — взмолился майор. — Ну, подобру-поздорову, а? Давай сейчас поднимемся, я сниму наручники с той женщины, ты отдашь мне автомат. А? Клянусь, я провожу тебя на электричку, и поезжай ты к себе, и забудем мы всю эту историю, а?

— Разбежался, — проворчал я. — Крепись, приятель. Как бы тебе в «Кащенко» не загреметь, когда ты узнаешь, что здесь происходит на самом деле!

— Я ничего не понимаю, что ты затеяла!

— Ничего-ничего! Поймешь, — я взглянул на часы. — Вот только времени, боюсь, нам не хватит!

Мы вошли в квартиру.

— Эй, долго мне так сидеть?! Отпустите меня! — окликнула нас Елена Владимировна.

— Посидишь, — ответил я, — пока переселение душ не закончится.

— У вас ничего не выйдет! — крикнула соседка.

— О, еще как выйдет! — я открыл дверь в свою комнату. — Прошу. Я вам покажу кое-что.

Пьяный дух Искандурова и Патрончик прошли внутрь, а Витю я отстранил в сторону.

— Обожди в коридоре, — попросил я, закрыв дверь перед его носом.

— Кстати, а это-то кто такой? — спросил Патрончик, кивнув на мое тело.

— Это наш новый сосед, — объяснил пьяный дух Искандурова. — Говорил я ему, что тут спать нельзя.

— Ну, а серьезно, что с этим парнем? — переспросил майор.

— Он временно неодушевлен, — пояснил я и добавил, — а вообще-то это я, майор Камицкий, то есть это мое тело.

— Слушай, да ты точно сама из «Кащенко» убежала… — пробормотал майор.

Но его перебил пьяный дух Искандурова:

— Так вот в чем дело? — воскликнул он.

И тут же, получив от меня прикладом автомата под дых, со сдавленным стоном свалился на пол.

— Ты, что, спятила?! — закричал Патрончик.

— Цыц, — огрызнулся я. — Быстренько давай! К батарее его! Наручниками! И потише мне тут, а то еще разбудите меня.

— Точно чокнутая, — прошептал Патрончик, но приказ мой выполнил.

— А теперь пошли назад! — я открыл дверь и пропустил майора вперед.

— Да что тут у вас происходит? — бросил он на ходу Вите.

— Извини, дружок, так надо, — сказал я подростку.

— Эй вы, выпустите меня! — крикнула с кухни Елена Владимировна. — У меня рука уже отсохла!

— А ты не пытайся высвободиться, — посоветовал я и добавил, обращаясь к Патрончику. — Обожди-ка, я сейчас.

Я зашел на кухню. Соседка сидела на полу, поджав под себя ноги.

— Я устала так сидеть, — простонала она.

— Я вот о чем думаю, — произнес я, не обращая внимания на ее стоны, — если я опоздаю…

— Конечно, опоздаешь, — перебила меня Елена Владимировна.

— Так вот, — продолжил я. — Если я опоздаю, я, пожалуй, переселюсь в тело твоего мужа. А Свету мы переселим в твое тело. А тебя… Ну, с тобой надо еще подумать. Там тебя оставить или, может, подарить тебе это тело. А? Скажи мне, какая женщина не мечтает стать моложе лет эдак на семнадцать?! Подумай об этом, Леночка.

Она смотрела на меня снизу вверх, и ее глаза расширялись от ужаса. Довольный произведенным эффектом, я повернулся и пошел прочь.

— Саша, Саша! — закричала она.

— Извини, некогда, — ответил я. — Вперед, Патрончик, на улицу! Пойдем, сделаем из дворника человека.

— Так как же тебя зовут на самом деле — Сашей или Светой? — спросил Патрончик, спускаясь вниз по лестнице.

— Я же говорил, что я Камицкий Александр Иосифович, майор ВДВ, между прочим.

— Бред какой-то, — проворчал Патрончик.

Светлана с капельницей и медицинским саквояжем в руках ждала нас у подъезда.

— А Рыжий сбежал? — поинтересовался я.

— Как же я брошу ее? — послышался его голос.

Он вылез из «рафика» с бутылкой медицинского спирта в руках.

— У вас все готово? — спросил я. — Все нашли?

— Все, — кивнула Светлана.

— Ну, пошли, — скомандовал я.

Мы направились всей гурьбой к третьему подъезду.

— Сейчас придем, там мужик пьяный лежит, Патрончик его подержит, а вы капельницу поставите, — инструктировал я своих невольных помощников, — а через несколько минут глюкозы добавите — двадцать грамм, шприцем — прямо в капельницу. Глядишь, он и протрезвеет. Успеть бы!

— Послушай, откуда у тебя такие познания в медицине? Ты из медучилища что ли? — спросил Рыжий.

— Да нет, — ответил я, — просто меня и еще нескольких ребят в духе новых веяний посылали в армию НАТО на стажировку. А оттуда сюда какие-то негры взамен приезжали. Ну и, пока им тут показывали, как наши ПТУРы стреляют, нас там обучали оказанию первой медицинской помощи. Дескать, солдат, самое главное, должен уметь спасать, а не убивать.

— Хм, — удивился Рыжий. — Не хочу тебя обидеть. Но уж, раз ты так разбираешься в медицине, сама посуди, тебе не кажется, что у тебя просто раздвоение личности?!

— А чему тут казаться?! — с издевкой воскликнул я. — Мне не кажется, а я точно знаю, что у меня раздвоение личности. На вид кто я?! Малолетняя проститутка. Но если вы заглянете внутрь, то вместо нежной легкоранимой души падшего ангела, увидите зачерствевшую душу отставного майора воздушно-десантных войск.

Мои слушатели дружно крякнули, и мы вошли в подъезд. Я толкнул дверь в квартиру дяди Саши, но она оказалась запертой.

— Черт! Старая карга! — выругался я и надавил на кнопку звонка. — Опять сто лет ждать придется!

Но к счастью, ждать пришлось совсем недолго. Когда же дверь отворилась, у меня и Патрончика челюсти отвисли от изумления. На пороге стоял дядя Саша собственной персоной. При этом сказать, что он был трезвым, мы не могли лишь по той причине, что слово «трезвый» в его отношении вообще неприменимо. Но можно было смело утверждать, что, если он периодически приближается к состоянию трезвости, то в тот момент он был наиболее близок к нему.

— Дядя Саша, — изумленно выдохнул я, — вы же…

«Вы же были пьяны!» — хотел сказать я, но вовремя спохватился, решив, что так говорить невежливо.

— Вы же спали?! — закончил я вопрос.

— Ну, так сколько ж можно?! — как ни в чем не бывало ответил дворник. — Хватит, двор мести пора. А вам нужно, что ль, чево? — он обвел всех нас взглядом.

«Что ж, можно и мастерство пропить, главное — службу не проспать!» — вспомнил я слова прапорщика Попыхайло, а вслух скомандовал:

— Светлана, Рыжий, вам отбой, ждите в машине, Патрончик, останься, Рыжий, спирт мне оставь! — и обратился к дворнику. — Дядя Саша, дорогой, меня к вам Саша послал, я его невеста. Он очень просил помочь…

— Какой-такой Саша? — проворчал дворник.

— Да тезка ваш, новосел, ну тот, что вчера в пятьдесят четвертую въехал…

— А-а, — с пониманием протянул дворник. — Говорил я ему, что хреновая та квартира, нечистые в ней живут…

— Дурдом какой-то, — пробормотал Патрончик.

— Во-во, дурдом, — подтвердил дядя Саша, — я ему так и говорил.

— Да я не про то, — махнул рукой Патрончик.

— Дядя Саша, — взмолился я. — Помогите ему. Прибор тут один починить нужно, провода припаять. Саша вот подарок послал вам.

Я потряс перед ним медицинским пузырем.

— Чтой-то? — оживился дворник.

— Спирт! — воскликнул я радостно.

— Ну, коль такое дело, проходите, — дядя Саша посторонился и жестом предложил нам войти.

— Слушай, — пробурчал Патрончик, — может, все же отпустишь меня. Утомился я за эту ночь! А мне сегодня еще переезд предстоит!

— Опять за свое! — возмутился я. — Не приставай — не отпущу! Все, точка! Кстати, что за переезд?

— Да квартиру я получил…

— А, новоселье. А я вчера переехал.

— Ну, где прибор-то? — спросил дядя Саша, когда мы вошли в его комнату.

— Да вот же он, у вас на столе, — показал я.

Дворник посмотрел на анимаутер.

— А этот-то! — воскликнул он так, как будто увидел старого знакомого. — Так я его уже однажды запаивал! Воронков, еще когда в своем рассудке был, заходил, просил запаять. Это мы сейчас, это мы мигом!

Я еле удержался от того, чтобы от счастья не подпрыгнуть и не расцеловать дядю Сашу, да и Патрончика заодно.

— А здесь-то он как оказался?! — с запозданием удивился дворник.

— Так мы ж заходили только что, занесли его, а потом за спиртом отлучились, — пояснил я.

— А я заспал, наверно, — произнес дядя Саша, извлекая из ящика стола паяльник.

— Бывает, — кивнул я головой.

Глава 4

— Твою мать! Твою мать! Халява на гастролях! — орал Рыжий. — Нет, вы слышали?! Реланиум ей подавай! Да еще три дозы сразу! Да ты знаешь, что у меня каждая доза за пятьдесят баксов идет?!

Я приставил дуло автомата к его уху и спросил:

— Слушай ты, гастролер, а ухо у тебя за сколько пойдет?

— Да пошла ты! — выкрикнул Рыжий, небрежно оттолкнув ствол.

— Она сегодня уже одному ухо прострелила, — мрачно сообщил Патрончик.

— Да пусть стреляет! — заносчиво выпалил Рыжий, видимо, прочно уверовав в то, что его я не трону.

— Извини, мне некогда с тобой спорить, — произнес я и не очень сильно ударил его рукояткой под дых.

— Ой, — взвыл Рыжий, согнувшись надвое.

Светлана завизжала.

— Да успокойтесь вы! — приказал я. — Да я его не ударил даже, а так — приложил слегка. Дыши глубже, и все пройдет. Светлана, давай реланиум. И побольше! Тащи, пожалуй, все, что есть, а там разберемся. Вон и напарник твой не возражает.

— Да что, в конце концов, происходит?! — всхлипывала женщина, разбираясь в медикаментах. — Послушай, может, ты просто наркоманка?

— Я хоть и не в себе, но попрошу без оскорблений, — ответил я.

— Да тут, по-моему, весь дом не в себе, — высказался Патрончик.

— Вот он, реланиум, — произнесла Светлана, вытащив из своего саквояжа набор ампул.

— Отлично, пошли, — сказал я.

— И мы? — жалобно простонал Рыжий.

— Да уж теперь вам придется присутствовать до окончания спектакля. А ты, Рыжий, кончай корчиться. Мужик ты или нет?! Подумаешь, пихнули его слегка!

— Ничего себе — слегка?! — возмутился он, но все же выпрямился.

Я подтолкнул в бок Патрончика.

— Пошли, новосел.

— Ага, буду новоселом, если ты мне дашь дожить до этого новоселья! — огрызнулся майор.

— Ладно-ладно, смотри мне, анимаутер не урони!

Мы вошли в подъезд.

— Послушай, все-таки объясни, что все это значит и что ты собираешься делать? — спросила Света.

— Да вы все равно не поверите, пока сами не увидите. Ну, если вкратце, то осуществим на практике то, о чем писал доктор Моуди.

— А если серьезно? — не унималась Света.

— А если серьезно, то я и сам толком не все понимаю, но разбираться времени нет. Так что действую по обстоятельствам. А ты, если хочешь во всем разобраться, поговори с той стервой, которую мы на кухне приковали.

Мы подошли к квартире.

— Ох, Патрончик, сейчас у тебя будет такое новоселье — всю жизнь помнить будешь! — усмехнулся я.

— Э-э, ты чего задумала-то?! — он остановился и с опаской посмотрел на меня.

— Отправимся с тобой на прогулку в ад, — ответил я.

— Да никуда я с тобой не пойду! — вдруг заявил милиционер.

— Ишь ты смелый какой стал! — обозлился я. — Слушай, Патрончик, я вышел на финишную прямую и из-за твоих выкрутасов в последний момент сдаваться не собираюсь! Так что ты лучше не выеживайся, а делай, что тебе говорю. Если будешь паинькой, гарантирую, что останешься жив-здоров и на свое новоселье поспеешь вовремя. Ты, кстати, мог за время нашего знакомства заметить, что я слово свое держу и просто так не болтаю.

Высказавшись, я ткнул его дулом под ребра, и мы вошли в квартиру следом за Светланой и Рыжим.

— Эй вы, — тут же послышался с кухни голос Елены Владимировны, — отпустите меня, рука отнимется, не могу больше.

— Сидеть нужно было смирно! — огрызнулся я и добавил, обращаясь к милиционеру: — Патрончик! Отдай-ка анимаутер Рыжему, он подержит, и ослабь ей браслеты. Только по-быстрому! У нас времени в обрез!

Майор подошел к соседке, наклонился и расстегнул наручники.

— Фу ты господи, — с облегчением вздохнула женщина, растирая высвободившуюся руку.

— Патрончик! Я что сказал?! — крикнул я.

— Да-да, — откликнулся он и, ловко схватив Елену Владимировну за другую руку, вновь пристегнул ее к трубе.

— Да что вы, в конце-то концов?! — жалобным голосом протестовала соседка.

— Вы сидите спокойно, тогда руку не затянет, — сочувственно посоветовал ей Патрончик.

— А что, эту женщину обязательно приковывать? — спросила Светлана.

— Уверяю вас, когда вы узнаете о ее проделках, вы удивитесь, почему я просто не застрелил ее, — заявил я и тут же пожалел о сказанном, поскольку заметил вышедшего из кухни Витю.

— Пожалуйста, простите ее, — пролепетал он.

— Извини, парень, — я развел руками, — это я так, сгоряча, не подумав! Но встань на мое место…

— Я понимаю, — тихо произнес подросток.

— Мальчик, эта женщина — это твоя мама? — спросила Светлана.

Витя молча кивнул.

— Ты должна отпустить ее немедленно! — страстно заговорила Светлана. — Как ты можешь?! Издеваться над женщиной на глазах у ее сына?!

— Успокойся ты, — одернул я ее. — Загляни в комнату, там лежит полумертвое тело. Это ее работа! Если ее отпустить, она может помешать нам! Заметь, что даже ее сын не возражает. И ты успокойся! Просто доверься мне, и все будет хорошо.

Светлана сперва всплеснула руками, а потом развела ими в сторону, показывая, что ей нечего возразить и она согласна продолжить сотрудничество.

— Твою мать! Во дурдом на гастролях! — выругался Рыжий.

— Ну, а сейчас начнется самое интересное! — торжественно объявил я и заметил, как при этих словах лицо милиционера сделалось совсем мрачным.

Мне даже стало жаль майора, и я решил немного приободрить его.

— Знаешь, Патрончик, — сказал я, — в цирке факир иногда приглашает зрителей на сцену и они принимают участие в его фокусах…

— И что? — покосился он на меня.

— Ну, ты в детстве-то наверняка мечтал, чтобы артист тебя выбрал…

— Ну и?! — с подозрением спросил майор.

— Ну, так поздравляю тебя! — воскликнул я. — Сегодня тебе достался билет как раз на такое место…

— Да чтоб тебя! — выругался он, а лицо его совсем почернело.

И я решил больше не тратить время на моральную поддержку.

— Рыжий, — скомандовал я, — проходи в комнату, поставь анимаутер поближе к розетке и, на всякий случай, подальше от этого сумасшедшего, которого мы к батарее приковали.

— Еще один прикованный, — пожал плечами Рыжий. — Во блин, Лубянка на гастролях!

— Ну, как дела? — спросил я у пьяного духа Искандурова, который при нашем появлении поднялся с пола и попытался, насколько это позволяли наручники и его личная степень навечного опьянения, распрямиться.

— А чтой-то вы задумали? — спросил он.

— Небольшое переселение душ, — ответил я.

— Не надо, я не хочу, — пролепетал он, при этом его лицо превратилось в маску ужаса.

— А чего это ты так испугался?! — съехидничал я.

— Я уже… уже… был там! Я знаю, что меня ждет!

— Ну, так вел бы себя прилично, чужих жен за попки не хватал бы, тогда и на том свете было б нестрашно…

— Не надо!!! Я не хочу!!! — истошным голосом заорал пьяный дух Искандурова и рванулся навстречу мне с такой силой, что сорвал батарею с крюков.

Как назло, я стоял слишком близко к нему, и все произошло так неожиданно, что я не успел отскочить в сторону. Пьяный дух Искандурова с нечеловеческой силой пихнул меня плечом, и, споткнувшись о собственное тело, валявшееся под ногами, я отлетел в сторону и упал на пол, получив двойной удар в голову — затылком о гардероб и автоматом в переносицу. Лицо мне тут же залило кровью, и на мгновенье перехватило дыхание от боли, пронзившей все тело. Еще бы — исполнить такой кульбит с ранее переломанными ребрами и ободранной по всему телу кожей! Из-за болевого шока я на мгновенье замешкался и этим не преминул воспользоваться Патрончик. Он выхватил у меня автомат и, когда я попытался подняться, пнул меня ногой. Послышался визг Светланы и восклицание Рыжего: «Твою мать! Во блин, Петровка на гастролях!»

— Отпустите меня, — пищал в углу прикованный к сорванной батарее пьяный дух Искандурова.

— А ну-ка успокойтесь все! — неожиданно громко рявкнул Патрончик. — Ситуация под контролем!

— Потише ты! Разбудишь меня! — зашипел я, растирая кровь по лицу.

— А ты, детка, лучше помалкивай! Потому что кое-что изменилось минуту назад! — прорычал майор и потряс передо мной автоматом.

От досады я готов был рвать Светкины волосы на голове. Надо ж было такому случиться в самый последний момент! Патрончик ликовал от счастья. Теперь хозяином положения был он.

— Ну, ты у меня попляшешь, — процедил майор сквозь зубы. — Убийства, незаконное лишение свободы, угон нескольких автомобилей, покушение на сотрудника милиции! Ты у меня загремишь на полную катушку!

— Ты же обещал отпустить меня… на электричке… в Голицыно… — всхлипнул я.

— Ага! — злорадно воскликнул Патрончик. — В столыпинском вагоне! И, пожалуй, не в Голицыно, а подальше куда-нибудь!

— Послушайте… — произнесла, обращаясь к милиционеру, Светлана.

Но что он должен был послушать, она сообщить не успела, потому что неожиданно зашевелилось мое неодушевленное тело.

— Тише вы, тише, умоляю вас, — в отчаянии прошептал я.

Но было поздно. Тело поднялось и, вытянув вперед руки, направилось в сторону открытой двери.

— Да где тут свет-то включается, в конце-то концов?! — раздраженно спросил Патрончик.

— Да вот же, — произнес Рыжий.

— Не смей! Итак, уже светло! — выкрикнул я, но одновременно с моим возгласом Рыжий щелкнул выключателем, и комнату залило тусклым электрическим светом от единственной лампочки, болтавшейся под потолком.

Мы все посмотрели на мое тело и на несколько секунд оцепенели от страха и отвращения, потому что по комнате навстречу нам двигался полный дебил, его глаза смотрели, но не видели, изо рта стекали слюни, и — самое ужасное — от него веяло чем-то таким потусторонним и неестественным, как будто он встал не с постели, а из гроба.

— Твою мать! Во блин, погост на гастролях! — прошептал Рыжий.

— Ой-ой-ой! — вполголоса закудахтала Светлана.

— Стууой! — взвыл Патрончик. — Стрелять буду!

— Я тебе постреляю! — заорал я, глядя на свое тело и думая: «Боже, неужели это я?!»

— Виктор, что там происходит? — послышался с кухни голос соседки.

— Дядя Саша проснулся! — испуганно возвестил ее сын, заглянув в комнату.

— Боже мой, да освободите же меня, иначе вы сейчас таких дров наломаете! — прокричала Елена Владимировна.

Мое неодушевленное тело, продолжавшее медленно передвигаться по комнате, наткнулось на пятившегося с автоматом наперевес Патрончика, небрежно отпихнуло его, в следующее мгновение уперлось в гардероб, развернулось и направилось в сторону прикованного к сорванной батарее пьяного духа Искандурова. Милиционер же впечатался в стену с такой силой, как будто его оттолкнул не майор ВДВ, хотя и неодушевленный, а какой-нибудь робокоп. Преодолев боль, я вскочил на ноги, надеясь выхватить автомат из рук Патрончика. Однако ж он оружия из рук не выпустил.

— Стойте! Стрелять буду! — вновь заорал он.

— Ау-ау-уууу! — жалобно взвыл пьяный дух Искандурова, на свободную руку которого наступило мое неодушевленное тело.

— Да отпустите же вы меня, пока всем нам абзац не настал! — послышался голос Елены Владимировны.

— А-а-а! — завопил, получив в ухо, пьяный дух Искандурова.

Мое неодушевленное тело, немного потоптавшись на месте, опять побрело в сторону Патрончика.

— Эй-эй-эй! — заверещал милиционер. — Ты это… того… стой, говорю! Стрелять буду!

— Нельзя стрелять в душевнобольного! — воскликнула Светлана.

— Это еще надо выяснить, кто тут душевнобольной?! — возмутился я. — И вообще, как может быть душевнобольным неодушевленное тело?!

— Твою мать! Во блин, «Кащенко» на гастролях! — выдал Рыжий.

Мое тело вновь наткнулось на Патрончика, после чего милиционер перелетел через стул и распластался у ног Светланы и Рыжего.

— Да что ж мне так не везет сегодня?! — прохрипел Патрончик.

— Что и говорить, не взлюбил я тебя ни душой, ни телом, — ответил я.

— Эй, вы там живы еще?! Что у вас там за ор?! — поинтересовалась Елена Владимировна. — Отпустите меня, я же врач-психиатр!

— Мальчик, — не поднимаясь с колен, взмолился Патрончик, обращаясь к застывшему в дверях Вите. — Отстегни ее.

Он бросил подростку ключи от наручников. Витя поймал их и скрылся в коридоре.

— Не надо! — в отчаянии закричал я.

— Цыц мне тут! — рявкнул Патрончик.

— Светик, по-моему, нам пора, — произнес Рыжий.

— Я… я… даже не знаю, — пролепетала Светлана, глядя то на меня, то на Патрончика, то вслед моему телу, направлявшемуся в сторону тихонечко подвзвизгивавшего пьяного духа Искандурова.

— Обождите! — раздался из-за их спины решительный голос Елены Владимировны. — А ты закройся в комнате, и чтоб духу твоего здесь не было! — эта фраза соседки относилась к ее сыну.

Она стремительно вошла в комнату и быстро обвела ее взглядом. «Ну все, — безрадостно подумал я, — дорога в „Кащенко“ мне обеспечена. Впрочем, эта стерва может уступить меня Патрончику».

— Что же это происходит-то тут такое? — спросил Патрончик, поднимаясь с пола и с надеждой глядя на Елену Владимировну.

— Не пугайтесь, — небрежно ответила соседка и повернулась к Светлане. — Что это у вас, милочка?

— Реланиум.

— Капсулы по два грамма? — уточнила Елена Владимировна.

Светлана кивнула головой.

— Отлично, — удовлетворенно произнесла соседка, — быстренько готовьте шприц, четыре грамма. А вам, — она повернулась к Патрончику, — спасибо, что отпустили меня.

— Вы уверенны, что нужно?.. — хотела спросить Светлана, но ее перебил Патрончик.

— Ну-ка делайте, что она говорит! — самодовольно приказал он, чувствуя себя героем в глазах Елены Владимировны и польщенный ее благодарностью.

Мое неодушевленное тело прошло мимо отползшего в угол пьяного духа Искандурова, наткнулось на подоконник, рассеянно развернулось и отправилось в обратную сторону.

— Ну, значит так, — голос Патрончика слегка задрожал, — с этим, — он кивнул в сторону надвигавшегося на него тела, — вы, врачи, сами разберетесь. А ее вот, — он кивнул в мою сторону, — я заберу. Она у меня…

— Никого вы не заберете, — бесцеремонно перебила его Елена Владимировна.

— Да нет уж… — голос Патрончика задрожал еще сильнее; он явно не ожидал такой реакции от только что освобожденной им красавицы, а тут еще надвигающееся тело. — Эту девушку… — произнес он и застыл от изумления, впрочем, как и все присутствующие, естественно, из числа тех, кто был в своем уме.

А повергла всех в шок Елена Владимировна, которая неожиданно без всякого предупреждения подхватила стул, размахнулась им и опустила на голову моего неодушевленного тела, которое от этого удара потеряло сознание, или что там у него осталось, и рухнуло на пол. По тому, как ловко соседка разделалась со здоровенным, хорошо тренированным мужиком, в ней угадывался не только специалист по душевным болезням, но и костоправ отменный. Видимо, она получила всестороннее медицинское образование. И я подумал, что впредь мне следовало бы бережнее обращаться со Светкиным телом: еще неизвестно сколько лет придется им пользоваться, а я в первую же ночь все ребра переломал и ободрал кожу.

— Во блин, — негромко произнес Рыжий, про гастроли при этом ничего не добавив.

— Послушайте, да здесь черт знает что происходит! — воскликнула Светлана, даже не подозревавшая, насколько она близка к истине. — Надо милицию вызвать! — добавила она. — Я вызову милицию.

— Я здесь! — громко откликнулся Патрончик. — И по-моему, — он покосился на мое потерявшее сознание неодушевленное тело, — вы тут сами неплохо справляетесь. А мне остается только забрать эту пигалицу…

— Как ты надоел! — усталым голосом перебила его Елена Владимировна и так же неожиданно, как она расправилась с моим телом, ударила Патрончика коленом в пах, одновременно с этим ухватив за ствол автомат и вырывая его из рук милиционера.

— О-о-о-ох! — майор свалился и скорчился на полу.

— Во блин! — только и смог вымолвить Рыжий и вновь без гастрологических комментариев.

Светлана попыталась завизжать, но вместо этого захрипела и закашлялась, сорвав себе голос.

— Ну! Что я вам говорил! — заорал я. — Ну что, нужно было ее освобождать, да?!

— Ты-то чего переживаешь? — как ни в чем не бывало спросила меня Елена Владимировна и, не дожидаясь ответа, повернулась к Светлане и Рыжему. — Шприц готов? Ну-ка, вколите ему! — она кивнула в сторону моего неодушевленного тела, валявшегося без сознания на полу.

Светлана и Рыжий решили, что женщине, запросто с двумя мужиками разделавшейся, а теперь еще и автоматом завладевшей, лучше не прекословить, и молча выполнили ее приказ. Накачанное реланиумом, мое неодушевленное тело, не приходя в сознание, уснуло.

— Ну-с, интересно, — обратилась ко мне Елена Владимировна, перешагнув через отлеживавшегося на полу Патрончика, — что ты собирался делать?

— Что-что?! — пробурчал я. — Известно, что — включить анимаутер, накачаться реланиумом и лечь спать…

— А зачем тебе понадобились мой муж и этот милиционер?

Я попытался подняться с пола, но соседка толкнула меня дулом в грудь и присела напротив меня на корточки.

— Сиди! — приказала она.

— Ты прекрасно знаешь, что это не твой муж, а пьяный дух Искандурова, — прошептал я. — А с милиционером мне на том свете будет спокойнее. Не оставлять же мне его здесь бодрствовать, пока я…

— Понятно, — перебила меня Елена Владимировна, — я непротив, но вот касательно моего мужа… она перешла на шепот. — Меня больше устраивает вариант…

— А меня не устраивает! — громко перебил я соседку; она опять ткнула меня дулом и выразительно стрельнула глазами в сторону Светланы и Рыжего, я перешел на шепот, — потому что, как только мы включим анимаутер и Воронков не увидит открывшегося выхода из своего тела, он запрыгнет в мое…

В этот момент очухавшийся Патрончик поднялся с пола, взял стул и начал заносить его над головой Елены Владимировны. Я хотел предупредить соседку, поскольку из нашего разговора уже понял, что она согласна меня спасти, важно только достичь консенсуса в вопросе о том, что делать с телом ее мужа — оставить его пьяному духу Искандурова или же вернуть непосредственному владельцу. Однако не успел я оповестить ее о нависшей над ней опасности, как она ни к селу, ни к городу воскликнула:

— Эй-эй-эй! Поосторожнее! У меня ушки на макушке!

Патрончик, тоже не сообразивший вовремя к чему относить восклицание Елены Владимировны, размахнулся стулом. Соседка резко подалась вперед, вплотную приблизившись ко мне, оперлась на Светкины плечи, приподняла зад и ударила нападавшего сзади майора пяткой в пах. Тот взвыл и, выронив стул себе на голову, опять свалился на пол и скорчился от боли. Светлана закашлялась, а Рыжий выдал:

— Во блин, цирк на гастролях!

— Ага, — злорадно закричал я, — я ж тебя, Патрончик, предупреждал, что у тебя билет на самое лучшее место!

— А-у-у-у! — с трагическим надрывом подпел Патрончику пьяный дух Искандурова.

— Мужик, ты будешь выпендриваться, без потомства останешься, — сочувственно произнесла Елена Владимировна. — Впрочем, у тебя, небось, уже внуки растут.

— Вам это… так… с рук… не сойдет, — прерывисто прохрипел Патрончик, — я… майор… милиции…

— А я майор ФСБ! Дальше что?! — парировала Елена Владимировна, и все мы уставились на нее с изумлением. — Готовьте следующий шприц! — приказала она Светлане. — По четыре грамма ему и ему! — она кивнула по очереди на меня и Патрончика.

— И Искандурову тоже! — закричал я.

— Нет!!! — завопил его пьяный дух, прикованный к батарее.

— Нет! — твердо произнесла Елена Владимировна.

— Послушай, послушай меня! — попросил я.

— Ну что еще?! — она обернулась и вновь опустилась на корточки напротив меня.

— Ты понимаешь, что в лучшем случае я превращусь в майора милиции, да к тому же в такого старого!

— А я не только психиатр, но еще и женщина, — шепотом пожаловалась она, — женщина, которой надоел ее муж…

— Так разведись с ним!

— А квартира?! Разведусь и дальше что?! Все равно жить под одной крышей! Или размениваться! А что я выменяю из двух комнат в коммуналке в «хрущобе»?!

— Значит, вот что! — прошептал я. — Давай заключим сделку! Я тебе идею, как утрясти семейные проблемы, а заодно и семейный бюджет пополнить, а ты отправишь Искандурова…

— Какую идею?! — скептически скривила губки соседка.

— Очень простую! Наклонись поближе, я расскажу.

— Только без глупостей, — предупредила соседка, наклоняясь ко мне.

Я изложил ей шепотом свой план.

— Хм, — Елена Владимировна внимательно посмотрела на меня. — Странно, как это нам раньше не приходило в голову…

— Старая закалка, «совковое» воспитание, мысли в эту сторону не работают, — объяснил я.

— Можно подумать, что у тебя было воспитание другое?! — спросила она с сарказмом.

— Я в армии служил, там свободная торговля давно процветает, — пояснил я.

— Родину, гады, продаете! — ухмыльнулась соседка.

— Так уж на Руси издавна повелось, — развел я руками. — Что стерегу, то и продаю. Ну, так что — насчет бизнеса? Чур, мне треть от прибыли! За идею. И оргчасть, пожалуй, возьму на себя!

— А оставшиеся две трети?

— Тебе и твоему мужу…

— Ну, это мы посмотрим. А в целом, я согласна, — она подняла стул и трижды взмахнула им.

Она оглушила пьяный дух Искандурова, затем Патрончика и последнее, что я запомнил, это, как стул сломался об мою, вернее, Светкину, голову.

Глава 5

Стояло нездешнее лето. Все под тем же синим солнцем все так же надоедливо шепелявили листвой причудливые иссиза-голубые деревья, вновь заострившаяся трава ранила ноги, а густой кустарник норовил хлестнуть по лицу упругими ветками, обросшими молодыми колючками.

— Ну, наконец-то! — с облегчением воскликнула Света, спешащая мне навстречу через свою пустыню.

А в воздухе парили перья и пух, как в сорокалетие Чанчжоэ.

Я вновь подивился тому, как необычно совмещались чужеродные пространства. Вот Света подбежала вплотную ко мне, но я оставался в своих джунглях, а она в своей пустыне, что не помешало ей обнять меня. А эти пух и перья! Сперва, по привычке из прежней жизни, я пытался отмахиваться от них. Но это оказалось бесполезно, потому что они пролетали сквозь мою руку, не причиняя мне никакого беспокойства. Точно так же Светлана спокойно проходила сквозь кустарник и деревья, которыми заросли мои дебри. И вот что интересно. Если бы я захотел приобнять какую-нибудь фрекен бок из числа Светкиных маркитанток, у меня бы ничего не вышло, поскольку моя рука проплыла б сквозь ее тело, как сквозь облачко. Но с другой стороны сама эта фрекен бок запросто разъезжала верхом на моем осле.

— Ну-с, Искандуров с Патрончиком здесь? — спросил я; этот вопрос меня беспокоил больше всего.

— Здесь-здесь, — успокоила меня девушка и добавила. — Причем, у кого-то из них рыло в пуху.

— Ну не иначе, как у Патрончика, — предположил я и оказался прав.

Невдалеке, утопая в пуху и перьях, окруженный толстыми одалисками с козьими ножками и рожками, лежал майор. Две женщины, прильнув к нему с двух сторон, старательно вылизывали его физиономию, заросшую суточной щетиной. Еще две толстушки, расположившись валетом к тем двум, занимались ляжками Патрончика. Но больше всех повезло рыжей бабище, которая, оттеснив своих подружек, оседлала мужское достоинство майора и устроила верхом на его коньке бешеную скачку, сопровождая ее оргазмическими воплями. Не менее полусотни обнаженных одалисок толпились рядом, ожидая своей очереди. И поскольку то дело, с которым они пришли к майору милиции, не терпело отлагательств, некоторые из них предавались пагубной страсти друг с другом. Сам же Патрончик конвульсивно извивался под рыжей бесстыдницей и радостно вскрикивал:

— Да! Да! Так я и знал! Так я и знал!

Бедняга, он думал, что попал в рай.

Тем временем я заметил, что в воздухе кружат уже не только перья и пух, но и клочья шерсти и чешуи. Где-то за спинами похотливых одалисок происходила грандиозная битва; это полтергейст Воронков выяснял отношения с пьяным духом Искандурова. Шипели Гошины змеи, а косматые исполины его соперника неуклюже давили болотных гадов. И ведь было из-за чего драться! Один мстил за то, что его со свету сжили, другой негодовал из-за того, что сжитый им со свету сосед не только занял его тело, но еще и телом жены овладеть хотел. Я приподнялся на цыпочки, мне хотелось рассмотреть Искандурова, которого я видел лишь в облике Воронкова, но не смог, потому что неожиданно меня одернула за руку Света.

— Что это?! — спросила она, глядя куда-то через мое плечо.

— В чем дело? — я обернулся посмотреть, что так взволновало девушку, но не увидел ничего, кроме мутного густого тумана, спустившегося на мои лесные угодья и ползшего в нашу сторону.

Мои зверушки и Светкины маркитантки с любопытством следили за приближающейся кисеей. Тем временем женский визг и сладострастное рычание Патрончика слились в заключительном аккорде, рыжая бабища, обессилев, перекатилась через свою товарку, лобызавшую ляжку майора, естество которого, на мгновение размякнув, вновь затвердело и выпрямилось, и даже на несколько секунд загорелось зеленым огнем, оповестив о том, что участковый готов к приему очередной посетительницы. Самые же крайние одалиски, видимо, опостылев друг другу и не чая дождаться той минуты, когда Патрончик примет участие в их судьбе, пытались соблазнить искандуристых космачей, отвлекая их от сражения с Гошиными змеями.

— Да что ж это такое-то? — вновь спросила Света. — Это явно ты что-то набедокурил…

— Почему я?

— Ну конечно, — убежденно ответила девушка. — Это твои новые грехи пали туманом на нас.

— Я не виноват! — возмутился я. — Это все из-за твоего тела. Если бы не оно, мне б не пришлось ни в кого стрелять и брать заложников. И вообще, нужно спросить у твоего дружка, почему это за твою плоть моя душа должна корчиться в адских муках?!

— А кто ж еще, по-твоему, за это отвечать должен?! — вспыхнула девушка. — Или тебе мало того, что ты мне все ребра переломал?! И потом — что значит — у «твоего дружка»?!

— У Люцифера, значит, — огрызнулся я. — Где он, кстати?

— Занят, пошел Харона встречать, — произнесла Света.

— Кого? — переспросил я.

— Харона, — повторила девушка. — С недавно умершими. В ад попадают, знаешь ли, разными путями.

— Ладно, не умничай. А за сломанные ребра уж не взыщи…

— Ой, что это?! — перебила меня Света.

— Что?

— Ты посмотри, что там происходит.

Я вгляделся в приближавшуюся муть и обнаружил странное явление. Деревья и кустарник, настигнутые кисеей, не скрывались, а растворялись в ней, превращаясь в иссиза-голубое облачко, которое расползалось и смешивалось со всем этим маревом, будто этот туман являл собой состояние паров не воды, а сильнодействующей кислоты.

— А этот мент все резвится, — заметила Света.

Я обернулся и увидел Патрончика, который с выражением счастливого идиота на лице гонялся за хорошенькой одалиской, решившей как следует раздразнить майора, прежде чем испытать его орудие в действии.

Вдруг раздались душераздирающие вопли и стоны. Светкина фрекен бок верхом на моем осле подъехала вплотную к наползавшему туману, и глупое животное из любопытства сунуло свой нос в мутное марево. И в то же мгновение половина ослиной морды растаяла, шокированное животное, взвыв от боли, сбросило на землю наездницу, которая упала так, что ее правая нога оказалась в плену непонятного тумана. Она истошно вскрикнула и поползла прочь, волоча за собой окровавленный обрубок.

— Мамочка родная! — завизжала Света от ужаса.

— Да это ж форменное безобразие! — возмутился я. — Эта пакость истребляет уже искупленные грехи! Безобразие! Об этом ни в одной религии не было сказ…

Договорить я не успел, потому что меня перебили самым беспардонным образом. Хорошенькая одалиска пробежала сквозь меня, и едва я успел разинуть рот от изумления, наблюдая роскошное женское тело, выделившееся прямо из меня и поскакавшее прочь на козьих ножках, как был повален на землю гнавшимся за нею Патрончиком. Впрочем, он был не настолько обуреваем похотью, чтобы не задержаться на мгновение, дабы извиниться и помочь мне встать.

— Ах, экскьюзмер, пердон битте! — учтивой скороговоркой проговорил он.

— Я тебе сейчас покажу экскьюзмер, пердун битый! — выругался я, поднимаясь с земли.

— Кстати! — радостно воскликнул Патрончик, заметив Свету. — Я тебе так благодарен! Так благодарен!

— Да тебе не меня, а его благодарить надо, — девушка кивнула в мою сторону.

— А кто это такой?! — вскинул брови Патрончик.

— Я тот самый майор Камицкий, который расхаживал в ее теле и которого ты, ментовская рожа, хотел упечь в кутузку как малолетнюю проститутку и преступницу!

— Ну, как бы там ни было, а я ничуть не жалею, что умер! Знал бы — мог бы и раньше! — весело прокричал он уже на бегу.

— Да ну его на фиг, — высказалась Света и побежала вслед за своими тетками, спешившими на помощь к изуродованной подруге.

А я помчался следом за своими зверушками ловить метавшегося по лесу осла с кровавым месивом вместо морды.

А на болоте брани продолжалась битва полтергейста Воронкова с пьяным духом Искандурова. Шипение непобежденных змеев перемежалось боевыми кличами не желавших сдаваться космачей, оказавшихся в невыгодном положении, поскольку по вине полководца были настигнуты врагом, находясь в легком подпитии. Что ж касается самого Искандурова, то он оказался широкоскулым черноволосым мужиком лет сорока, среднего роста с внушительным пузом.

Я продвигался сквозь колючие заросли вслед за ослом, ориентируясь по оставленным им кровавым следам. Обезумевшее от боли животное носилось по лесу без всякой цели. Его следы вывели нас к тому месту, где мы только что расстались со Светой. Тут я стал свидетелем забавной сцены. Патрончик, отмахиваясь от докучавших лично ему куриных перьев, на полусогнутых ногах приближался к хорошенькой одалиске, которая стояла, прижавшись спиной к дереву в непосредственной близости от клубившегося тумана.

— Попалась, голубушка! — ласково приговаривал майор.

— Хи-хи, — кокетничала с ним одалиска.

Еще один шаг — и она оказалась бы в объятиях Патрончика. Но мутный туман опередил майора. Мерзкое марево обволокло девицу, она вскрикнула и растворилась вместе с деревом, и не осталось от нее ни козьих ножек, ни рожек. Удивленный Патрончик выпрямился, в недоумении пожал плечами, но сокрушаться не стал, а, быстренько оглядевшись, поймал за руку первую попавшуюся одалиску, повалил ее в сугроб пуха и перьев и занялся с нею тем делом, которым, судя по всему, был озабочен всю свою сознательную жизнь.

«Что же это такое?» — думал я. Но размышлять было некогда. Из чащи с другой стороны послышался ослиный рев, и я снова отправился на поимку животного. На этот раз в погоне за ним мы прошли сквозь болото брани, обогнули сатанинский розовый луг и сверкавшие неподалеку от него четыре колодца. И тогда я увидел, что и с этой стороны к нам подбирался точно такой же гнусный туман, а раненый осел со всей прытью мчался навстречу этому мареву.

— Стой! Стой! — в ужасе закричал я.

Животное остановилось в нескольких шагах от клубившихся паров и обернулось. Я разглядел его печальные глаза, из которых скатывались огромные слезы и стекали в страшную рану.

— Стой! — повторил я и со всех ног бросился к нему.

Осел продолжал смотреть на меня, он больше не ревел, его слезы беззвучно катились по чешуйчатым щекам.

— Не бросай нас, мы поможем тебе! — выкрикнул я на бегу.

В ответ осел жалобно застонал и отвернулся.

— Стой! Не надо! — заорал я, видя, что животное готовится к прыжку.

— Держите, держите его! — вопили сопровождавшие меня зверушки.

Но было поздно, осел резко выпрямил ноги и совершил роковой прыжок. Через мгновение он растаял в тумане, покончив со своими муками.

— Нет! — в ужасе упал я в траву и зажмурился.

Не знаю, почему я так переживал гибель чешуйчатого ослика. Впрочем, провалялся на земле я недолго, потому что боялся подвергнуться той же участи, что и несчастное животное. Я поднялся с земли и посмотрел на светящиеся колодцы. Я хотел было поддаться соблазну кинуться в свой, махнув рукой на все, что происходило вокруг, но потом решил, что, бросив на произвол судьбы души Светы, Патрончика и Воронкова, я совершу такой страшный грех, за который потом даже не в тумане, а в чем-нибудь похлеще вариться буду. И я отправился восвояси.

Еще издали я заметил, что Света плакала в окружении своих маркитанток, а вокруг них сквозь перьевые вихри с выражением мучительного страдания на лице и со своим дубьем наперевес носился Патрончик, при приближении которого одалиски с похабным хохотом разбегались в разные стороны.

— Она бросилась в туман? — спросил я, подойдя к девушке.

— Тебе уже рассказали? — всхлипнула она.

— Нет, но мой ослик поступил так же.

Девушка обняла меня и прижалась к моей щеке своею мокрой горячей щекой.

— А что с Патрончиком? — спросил я, наблюдая, как майор, отчаявшись поиметь очередную одалиску, бросался на Светкиных тетушек и проваливался сквозь них, взметая в воздух тучи перьев и пуха.

— Аау! — взвывал он каждый раз, ударяясь своим внушительным органом об землю.

— Он очень хочет, а эти рогатые стервы больше не дают ему, — ответила на мой вопрос Света.

— Как бы там ни было, а нам пора возвращаться, — сказал я.

— Я не хочу, — тихо молвила девушка.

— Здрасьте-приехали! — воскликнул я.

— Что меня ждет там? Искалеченное тело да еще тюрьма за твои подвиги.

— Откуда ты знаешь про мои подвиги?

— Люцифер дал нам посмотреть через блюдечко с яблоком.

— А саксофоном кто махал? — спросил я.

— Фаготом, — поправила девушка. — Тот мужик, Гоша. Люцифер разрешает ему это проделывать в качестве компенсации за то, что тот раньше срока здесь оказался.

— Тьфу ты, черт, придурок! — чертыхнулся я. — Да если б он меня не огрел, когда я его Леночку за задницу лапал, то все бы и обошлось по-хорошему.

— А ты б не лапал!

— Ну ладно. И все-таки, хочешь ты того или не хочешь, но нам пора возвращаться. Ребра твои срастутся, и от остального как-нибудь отвертимся. Я дам все необходимые показания.

— Да кто ж тебе поверит?! — невесело рассмеялась Света.

— А потом, — не сдавался я, — этот туман! Он подползает со всех сторон, я видел. И мы должны поспешить, пока он не добрался до наших колодцев! Он и тебя сожжет, если ты останешься здесь.

— А может, для нас он нестрашен? — предположила Света.

— И как ты это проверишь? — с сарказмом осведомился я. — Сунешь в него руку, ногу или пол своей задницы.

— Да уж, вам мужикам это проще! У вас как раз есть эта штука, которую вы суете повсюду, а потом смотрите, что из этого выйдет? — съязвила девушка.

— Эй-эй-эй! Мужик, ты, кажется, чересчур заигрался! — услышали мы голос одной из Светкиных маркитанток.

Мы обернулись и увидели Патрончика, приближавшегося к нам с дубьем наперевес. Он не отрывал взгляда от Светы, и глаза его сияли недобрым огнем.

— Ай! Уберите его! — закричала девушка и спряталась за мою спину.

— Не беспокойся, — шепнул я ей и, когда Патрончик приблизился, врезал ему кулаком под ложечку.

— Уй! — майор согнулся надвое.

— Попробуй в туман сунуть, может, все проблемы снимутся разом, — посоветовал я Патрончику, развив мысль, высказанную давеча Светой.

— Помогите! Дайте мне бабу! Я хочу трахаться! Трахаться! За что мне такое наказание! — выл он.

Я обнял девушку за плечи, и мы отошли в сторону от катавшегося в пуху и перьях Патрончика. Он начал было кидаться просто на землю, но тут что-то изменилось в настроении одалисок, и они вернулись к нему.

— Хочешь? — грозно спросила одна из них.

— Хочу-у-у! — с готовностью завопил Патрончик.

— Ну, давай! — задиристо отозвалась женщина и наклонилась, повернувшись к нему задом и явив его взору все свои прелести.

Патрончик вскочил и жадно набросился на смилостивившуюся одалиску.

«Ох, не к добру это», — подумал я, глядя на них.

«Ох, не к добру», — подумал я еще раз, заметив, как другая одалиска пропустила тонкий жгут между Патрончиком и употребляемой им женщиной, сделала петлю и затянула ее у основания мужского достоинства майора.

— Эй, девочка, — окликнул я Свету, — даже если этот туман для тебя не опасен, ты же не собираешься остаться здесь одна с пьяным духом Искандурова и его косматыми мужланами!

— Ты прав, конечно, — тяжело вздохнула она. — Я пойду с тобой.

— Пойдем-пойдем! Вот только Патрончика надо как-то оторвать от этой лярвы.

Я приблизился к нему и потянул его за плечо.

— Майор, нам пора возвращаться!

В ответ он свирепо зарычал и вдавил свои пальцы в зад женщины с такой силой, что из-под них проступила кровь.

— Эй! Эй! — вдруг услышали мы. — Скорей сюда!

Это кричал Воронков. Случилось, видимо, что-то такое, что заставило его забыть о баталии с Искандуровым.

— Наверно, туман добрался до его змеев, — высказал я свою догадку, и мы со Светой поспешили к нему навстречу.

Но то, что произошло, было намного страшнее, нежели гибель всех Гошиных гадов вместе взятых. Оказалось, что марево захватило наши колодцы.

— Я чувствую, что без помощи Дьявола нам не обойтись. Скорей бы он возвращался от этого Харона! — произнес я, а затем матерно выругался в отчаянии.

— Стойте! — воскликнула девушка, хотя никто никуда бежать не собирался. — Еще не все потеряно. Смотрите, вон они.

Приглядевшись, мы различили сквозь клубящуюся толщу четыре столпа света — один розовый и три синих.

— Ха-ха! Все тут будем! — потешался над нами пьяный дух Искандурова, на долю которого колодца не полагалось.

— Итак, остается только пройти туда и прыгнуть вниз, — провозгласил Воронков, не обратив внимания на зубоскальство своего недруга.

— Кто будет первым? — с дрожью в голосе спросила Света.

— Давайте бросим жребий, — неуверенно предложил Гоша.

— Не надо, — неожиданно для самого себя услышал я свой собственный голос. — Я опущу туда свою правую руку, посмотрим, что из этого получится.

— Сцеволка ты наш, — с глумливым умилением откликнулся пьяный дух Искандурова.

Я глубоко вдохнул, шумно выдохнул и подошел вплотную к клубящемуся туману. Я остановился у самой кромки, поднял правую руку, но кто-то потянул меня за плечо. Обернувшись, я увидел Свету. Она смотрела на меня и то открывала, то закрывала рот, не решаясь что-то сказать.

— Непонятно, почему тебе так хочется, чтобы я сунул туда свой член?! Можно подумать, что он тебе так докучал! Кроме того, стоило ли мне возвращаться сюда, чтобы теперь пожертвовать им?! — ответил я разом на все ее возможные заявления.

— Да нет, ты не понял, — произнесла она и потупила глаза. — Я просто хочу сказать, что ты самый лучший мужчина, которого я только видела. Хоть ты и переломал мне все ребра.

— Девочка ты моя, — расчувствовавшись, я обнял ее и прижал к себе.

— Правда, ты самый лучший, — повторила девушка.

— Ладно-ладно, — ответил я. — Ты сейчас говоришь так, как будто мы расстаемся и насовсем. Ты не думай. Даже если я потеряю руку, целиком я туда не кинусь. Ну — все.

Я отстранил от себя девушку, повернулся лицом к туману и поднял правую руку.

— Саша! — окликнула меня Света.

— Ну что еще?

— Ты, что, левша?

— Нет.

— Тогда лучше уж левой рукой. И так, знаешь, мизинчиком, самым кончиком, как будто горячий чай пробуешь.

— А ты всегда чай мизинчиком пробуешь? — спросил я, поднимая левую руку.

В небе разразился оглушительный гром, засверкали молнии и на землю сошел Сатана.

— Что же вы делаете?! Держите же форму! — закричал он.

— Какую еще форму? — вырвалось хором у нас со Светланой.

— Это же хаос! Вы должны придать ему какую-то форму… — успел произнести Люцифер.

Мимо него с криком: «Я больше не могу! Оставьте меня, бесовское отродье!» — промчался Патрончик, а преследовавшие его разъяренные женщины повалили нашего друга, простите, Врага на землю и прошлись по нему табуном. Облегченно вздохнув — как-никак благодаря вмешательству Дьявола можно было, по меньшей мере, отложить на время свершение сцеволического подвига, я отошел от границы, отделявшей Зло от Хаоса, и направился к Черту, на ходу наблюдая, как зеленоволосая одалиска дернула жгут, майор, взвыв от боли, упал, а весь его гарем навалился сверху. Женщины в два счета распластали грешника, и какая-то счастливица оседлала его конек.

— Помогите! — вопил Патрончик. — Мужики, на помощь!

— Ну-с, я могу продолжать?! — осведомился изрядно помятый Сатана, и мы стыдливо отвели взоры от похабного зрелища.

— Вы должны придать ему форму, иначе вы все погибнете! — продолжал наш Враг.

— Опять мы чего-то должны! Да пошел ты в задницу! — выругался я.

А полтергейст Воронков спросил:

— Но как это сделать?

— Мысленно! Мысленно, разрази меня Жорик! — выкрикнул Люцифер.

— Да пошел ты в задницу! — повторил я.

Но он расправил крылья, поднялся в воздух и скрылся за тучами.

А я задумался над тем, как должен выглядеть хаос, но ничего путного в голову мне не приходило. Между тем клубящееся марево окружило нас со всех сторон. Оно пожирало все на своем пути; деревья и кустарник, пух и перья, степная трава и болотная жижа, — все растворялось в мутной кисее. Мои зверушки и Светкины старушки, Гошины гады и Искандуровы космачи в нестерпимых муках погибали в тумане. И единственным, кого это зрелище не то что не приводило в ужас, а напротив — утешало, был Патрончик, поскольку ряды страждущих одалисок заметно поредели и продолжали убывать. Света, полтергейст Воронков и пьяный дух Искандурова смотрели на меня с надеждой, готовой смениться отчаянием.

— Сделай же что-нибудь! — взмолилась девушка.

— Ну почему опять я?! Почему полтердур Воронков три года прохлаждался в болоте и за это время только и научился, что пьяных кобелей от своей бабы фаготом отгонять?! А этот пьяный Искандурик!..

— Да такого здесь раньше не было! — выкрикнул Игорь Анатольевич.

— Ну конечно! — огрызнулся я. — Именно с моим пришествием в царстве Сатаны воцарился бардак, и ад пришел в упадок!

— Да перестаньте вы препираться! Сделайте что-нибудь! Саша, ты же мужик! — опять взмолилась девушка.

Я хотел было развести руками в ответ, но вдруг меня осенило. Я подумал, что, поскольку хаос никакой формы не имеет, то ему какую ни придай, любая сойдет. Очевидно, Света по выражению моего лица поняла, что я почти разгадал этот ребус.

— Ну же! Ну! Ну, миленький мой, давай!

Но меня словно заклинило. Знаете, как бывает с игрой в слова? Тебе говорят: «Назови любой город», и ты, вместо того чтобы сказать «Париж» или «Баковка», начинаешь судорожно повторять: «Какой бы город назвать, какой бы город назвать?!» На ум только и лезли, что грязные носки в пыли под кроватью. И вдруг я вспомнил строчки какого-то поэта, которые вычитал в письме, отобранном мною у рядового Воробушкина во время политзанятий.

Любимая, жуй, когда ешь пастернак!

А если съешь, не прожевав его,

то в недрах твоих будут хаос и мрак,

как во времена ископаемых.

И я живо представил себе степь, поросшую пастернаком и сельдереем, и скелеты динозавров, пасущиеся в ней. В то же мгновение картина, нарисованная моим воображением, материализовалась или одухотворилась, — в общем, черт его знает, как оно происходит на том свете, — главное, что пал туман и погода прояснилась. Мы оказались посреди степи, по которой среди разбросанных грязных носков бродили, пощипывая травку, экспонаты палеонтологического музея. Сверху на землю падали редкие, но огромные, белые с желтоватым оттенком и красными вкраплениями, капли. Из-за жуткого смрада хотелось выдохнуть и никогда больше не вдыхать. Но несмотря ни на что, навстречу нам во главе со Светкиной маркитанткой и моим ослом спешили наши знакомые, спасенные чудесным образом. Всех их колотила нервная дрожь от пережитого ужаса.

— Нет, только не это!!! — заорал Патрончик, на которого набросилась вырвавшаяся из рассеявшегося тумана свора одалисок, посчитавших майора лучшим средством для снятия стресса.

— Это что? — спросила Света, с удивлением озираясь по сторонам.

— Плод моего воображения, — прокомментировал я окружающую обстановку.

— Да ты ж больной! — вырвалось у Воронкова.

— Может, предложишь что-нибудь получше? — съязвил я.

— Нет-нет, — замахал он руками.

— А зачем ты придумал такую вонь? — поморщилась девушка.

— Наверно, это пахнет носками, — пожал я плечами.

— А где же небо?! — вдруг спросил пьяный дух Искандурова.

Мы задрали головы и вместо небосклона увидели склизкие своды с наростами жира.

— Да мы ж в тоннели, — пробормотал полтергейст Воронков.

И действительно, склизкие жирные своды, соприкасаясь со степью не со всех, а лишь с двух противоположных сторон, вместо линии горизонта образовывали две параллельные линии, которые впереди и позади устремлялись в бесконечность, и там и там сливаясь в точки.

— Все ж это лучше, чем тот туман непролазный, — высказался я, наблюдая за скелетами динозавров, пасшихся невдалеке. Это было смехотворное зрелище, поскольку листочки и травинки, которые они пощипывали, тут же высыпались на землю между их челюстными костями.

— А где же наши колодцы?! — вдруг громко спросил полтергейст Воронков.

— Да, правда, где они?! — откликнулась Света.

— Не знаю, — проговорил я, оглядываясь вокруг.

— Ну, сосед, ты и учудил! — с досадой произнес Гоша.

— А это еще что там маячит? — дурашливо спросил пьяный дух Искандурова.

Мы обернулись и увидели какую-то черную точку, двигавшуюся в нашу сторону из конца тоннеля.

— Фу, какая мерзость! — вдруг послышался голос Патрончика, продолжавшего вести активную половую жизнь.

Оказалось, что на него попала одна из жирных капель с кровянистыми вкраплениями, и теперь он пытался счистить с себя эту гадость, и это занятие на некоторое время отвлекло его от тяжких переживаний, связанных с необходимостью беспрерывного исполнения супружеского долга с гаремом неистовых одалисок. Впрочем, его столь неприглядный вид совсем не смутил женщин, осаждавших майора.

— Да это же наш заклятый Враг! — воскликнула Света.

Точка, появившаяся в конце тоннеля, по мере приближения превратилась во всадника. Навстречу нам скакал Люцифер в рыцарских доспехах с копьем наперевес, верхом на крылатом коне со сложенными крыльями, и внешне сильно напоминающем свинью. Неожиданно с другой стороны загремели старые кости динозавров, и ископаемые, выстроившись в боевую линию, атаковали Дьявола. Он сумел перебить копьем позвоночники двум первым нападавшим, но следующий скелет динозавра ловко перекусил древко копья. На мгновение наш Враг остался безоружным, а затем в его руках засверкал меч, и он вновь начал дробить голые черепа.

— Черт тебя побери! — выругался он в мой адрес, одновременно разрубив пополам скелет цератозавра.

— Так ведь уже побрал, — ответил я. — А в чем, собственно, дело?!

— В чем?! — возмущенно выкрикнул он, уворачиваясь от клацающих челюстей стегозавра. — Ты что, ничего лучшего придумать не мог?! Я, понимаешь, думал, что спущусь с небес на крылатом коне и сокрушу этих тварей, как Георгий Победоносец, а вместо этого мне пришлось с головой погружаться туда, куда был послан намедни!

— Тоже мне, Георгий нашелся! — ухмыльнулся я.

А Света добавила:

— Видно, желание стать таким же, как тот, от кого некогда получил по морде, свойственно не только человеку, но и дьяволу.

— Ничто человеческое мне не чуждо! — выкрикнул Сатана, разделавшись наконец-то со стегозавром.

— А где, собственно, мы находимся? — спросил полтергейст Воронков.

— В недрах у Лидочки Воробушкиной, — ответил Люцифер. — Уж не знаю, чем она ему не угодила, — он кивнул в мою сторону.

— Да, в общем, ничем, — пожал я плечами, — мы и знакомы-то не были.

Он поддал шпорами, и свиноконь, расправив крылья, взлетел в воздух. Люцифер приготовился отразить нападение птеранодона. Он взмахнул мечом, но костлявая тварь увернулась. Свиноконь описал полукруг над нашими головами, и тут на его левое крыло упала кровянистая капля жира. Крыло обмякло, и свиноконь рухнул вниз, подмяв под себя всадника.

— На помощь! — заорал Сатана, отмахиваясь мечом от нападавшего сверху птеранодона.

— Ага! — злорадно воскликнул я. — А зачем же ты просил придать форму хаосу?!

— Чтоб легче было его одолеть! — выкрикнул он, пытаясь увернуться от прочих тварей, спешивших на подмогу к своему летающему собрату.

— Конечно, всегда легче дать сопернику по морде, когда товарищ держит его за руки, — съехидничал я, — а ты так попробуй…

— Слушай ты, великий стратег, — услышал я голос Светы, — хватит издеваться! Ему надо помочь, пока эти костлявые твари за нас не взялись.

Девушка схватила обломок чьего-то ребра и огрела им по голове птеранодона, не ожидавшего нападения с другой стороны. Нам с Воронковым не оставалось ничего, как присоединиться к храброй Светлане и поспешить на помощь к поверженному Врагу. Впрочем, через несколько секунд он и сам встал на ноги, воспользовавшись тем, что безмозглые скелеты пережевали свиноконя.

Однако грандиозной битвы не вышло, потому что противник отступил без боя. На всякий случай мы вооружились чем смогли и выстроились полукругом, приготовившись отразить возможный новый натиск. Но скелеты доисторических животных толпились неподалеку стадом, признаков агрессивности в котором мы не усматривали. Адреналин кипел в наших жилах. Еще немного, и мы бы первыми бросились в атаку. Но неожиданно самый крупный из них скелет диплодока зашевелил челюстями, и мы услышали человеческую речь.

— На этот раз твоя взяла, — молвил он, обращаясь к Люциферу.

— Если помнишь, моя брала и в прошлые разы. И в следующий раз тоже моя возьмет, — ответил Сатана.

— Рано или поздно мы тебя вытесним, — произнес скелет, — и ты будешь вынужден уступить нам и вернуться к Нему.

— Он не примет меня, — ответил Люцифер.

— Примет, никуда Он не денется. И вообще ты слишком самонадеян, если веришь в свою самостоятельность. На самом деле Он просто использует тебя, ты нужен Ему таким — в качестве барьера.

— Это все чушь! — запальчиво выкрикнул Люцифер.

— Нет, не чушь, и ты прекрасно об этом знаешь. Просто Он не хочет, чтобы я подошел к Нему слишком близко. И все твое зло — это детские шалости, отдай мне эти души, пусть они узнают, что такое настоящее Зло.

При последних словах ужас овладел нами, и мы попятились, пытаясь укрыться за спиною нашего Врага.

— Ваше искупление грехов не более, чем самобичевание, — продолжал разглагольствовать скелет динозавра. — А разве можно самого себя наказать слишком строго?!

— Можно-можно! — заверил его Люцифер. — Хватит болтовни! Убирайся отсюда!

Он взмахнул руками и метнул молнии в стадо. Прогремел гром и на наших глазах недра Лидочки Воробушкиной растаяли, и мы вновь оказались в старом добром аду возле светящихся колодцев.

— Ничего не понимаю! — воскликнула Света. — Хаос, ад, — какие-то проблемы мировые! И ведь все это не более чем плод нашего воображения!

— В некотором смысле это так, — согласился Люцифер.

— Выходит, что твое жизненное пространство создано нами, — заключил я. — И если бы не мы, тебе просто негде было бы царствовать.

— Если бы не ваши проступки, — уточнил Сатана и с патетикой добавил: — Как видите, я принимаю на себя ваши грехи!

— Тоже мне страдалец нашелся! — усмехнулся я.

— Ладно, вы тут философствуйте, а мне пора, — раздался голос полтергейста Воронкова.

С этими словами он кинулся в колодец к своему телу.

— А я?! Как же я?! — завопил пьяный дух Искандурова. — Можно, я стану майором милиции…

— Нельзя! — строго ответил я, наблюдая, как погас столп света и исчез колодец, ведший к телу Воронкова, и в разные стороны расползлись его болотные змеи. — Ты останешься здесь. Дожидайся полтергейста Гошу, пока он умрет естественной смертью.

— А что толку? — приуныл пьяный дух Искандурова. — К тому же вдруг он попадет в рай…

— Боюсь, что не попадет, — тяжело вздохнул Люцифер. — Вот из-за чего я страдаю и чего не понимаю. Я только и занимаюсь тем, что показываю грешникам то зло, которое они сотворили, но пользы от этого — ни на грош. Чуть ли не каждый раз, как я отпускаю грешную душу, она, прожив новую земную жизнь, возвращается в ад.

— Ах ты, радетель наш, — съязвил я. — На грехи наши указать решил! А то мы сами про них не ведаем.

— Да я всегда… — хотел что-то сказать Люцифер, но Света перебила его.

— Иными словами, — произнесла она, — когда ты застал Адама и Еву, совокуплявшихся под кустами райского сада, то вместо того, чтобы, как и подобает воспитанному ангелу, деликатно отойти, оставаясь незамеченным, и где-нибудь в сторонке, соорудив крест, распяться на нем, приняв на себя всю мировую боль и муку, порожденную первородным грехом, ты включил огромный прожектор и направил целый столп света на пару влюбленных, чтобы вся аудитория увидела, как нехорошо то, чем они занимались.

— Ну… — замялся Люцифер.

— Ладно, хватит заниматься самокопанием. Нам пора возвращаться. Я боюсь, что мы погорячились, отпустив Воронкова первым. Как бы он со своей Леночкой не отключил анимаутер.

— Ты думаешь, им нужны в квартире три трупа?! — резонно заметила Света.

— Думаю, вряд ли, — согласился я. — К тому же там еще Рыжий с докторшей, свидетели как-никак. Ладно, для начала надо отправить назад Патрончика, а то эти девки его не выпустят, а сам он, похоже, справится с ними не скоро.

Я поймал за загривок чешуйчатого ослика и направил его прямо на одалиску, восседавшую верхом на издыхающем от сексуальной невоздержанности Патрончике. От удара копытом женщина отлетела в сторону. К нашему удивлению, несмотря на победу, одержанную Сатаной над хаосом, майор так и остался в жиру, капнувшем на него в недрах Лидочки Воробушкиной. И теперь Патрончик, облепленный со всех сторон куриными пухом и перьями, был похож на пугало.

— И как им не тошно-то трахаться с ним? — удивилась Света.

Сопровождаемые шипящими от негодования одалисками, мы довели Патрончика до его колодца и сбросили вниз.

— А-а-а! — завопил он от ужаса.

Преодолевая свой страх, мы заглянули вниз и увидели, как на Патрончике вспыхнули и загорелись перья и пух. Вскоре его колодец исчез, столп света погас, и разочарованные одалиски разбрелись в разные стороны.

— Ну что ж, — молвил я. — Пора и нам честь знать.

Мы сердечно попрощались — я со своими зверушками, а Света со своими старушками, пожелали счастливо оставаться пьяному духу Искандурова в компании с косматыми исполинами, напоследок я пожал руку Люциферу, а Света даже поцеловала его в щеку.

— Не поминай лихом! — сказал я ему на прощание.

— Не поминайте всуе! — ответил Черт, и мы со Светой прыгнули в колодцы.

Когда я пришел в себя, то первым, кого увидел, был прапорщик Попыхайло. В комнате сильно пахло паленой дичью. На кровати плакала от боли Света. Рядом со мной на полу дрожал Патрончик.

— Что это было?! Что это было?! — приговаривал он.

Через открытую дверь я заметил Воронкова, угрожавшего фаготом Елене Владимировне и требовавшего немедленного развода.

Светлана и Рыжий с облегчением следили за происходившем.

— Товарищ прапорщик, а вы-то здесь какими судьбами?! — обратился я к своему бывшему наставнику.

— Да вот! Любопытно, как эксперимент прошел! — ответил он.

— Так это что же — эксперимент был?! — возмутился я.

— Так точно, товарищ майор, — ответил прапорщик.

— Да какой я вам «товарищ майор»?! Для вас я всегда курсант. Но меня никто не предупредил о том, что я буду участвовать в эксперименте! — продолжал возмущаться я.

— Ну, ты же знаешь, что солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения армейской жизни.

— Но я же уволился!

— А дембель, как известно, — главная армейская тягота.

Эпилог

Я нажал кнопку селектора и услышал голос Светы:

— Александр Есич, к вам посетитель.

— Кто? — спросил я.

— Славицкий Станислав Викторович. От Булочкина Анатолия.

— Пусть заходит, — разрешил я.

Открылась дверь, и в кабинет вошел молодой огненно-рыжий человек в сером костюме в клетку. Он подошел к столу, протянул мне руку и представился:

— Станислав. День добрый. Мне Толик Булочкин рекомендовал к вам обратиться.

Я привстал и пожал его руку.

— Александр. Можно просто — Саша. Чай или кофе будете?

— Кофейку, если можно.

Я нажал кнопку селектора.

— Слушаю, Александр Есич, — раздался голос секретарши.

— Светочка, две чашки кофе сделай, пожалуйста.

— Сию минуту, — ответила она.

Посетитель уселся в кресло и, пошарив в нагрудном кармане, протянул мне визитку. «Центр репродукции человека. Славицкий Станислав Викторович. Хирург», — прочитал я на ней.

— Так вот, значит, — произнес он, — меня к вам Толик Булочкин направил. С самыми лучшими рекомендациями. Сказал, что ваша риэлторская фирма — самая лучшая в Москве. Он ведь через вас квартиру купил?

— Да-да, — подтвердил я. — Буквально вчера сделку завершили.

— Вот и я к вам с той же проблемой. Хочу квартиру купить.

— Ну, какая же это проблема! Если у вас есть деньги, то назовите квартиру, которую вам хочется купить, и мы вам ее обеспечим.

Дверь открылась, и вошла Света с подносом, на котором дымились две чашки кофе.

— Александр Есич, там Богачев пришел, — тихо произнесла она.

— Пусть зайдет, — сказал я и повернулся к посетителю. — Вы не будете против? Это один мой партнер, он ненадолго.

— Ничего-ничего, — развел руками Славицкий.

Света вышла, и в дверной проем заглянул Богачев.

— Саня, я на секунду, — он не стал заходить. — Ты сегодняшний «Коммерсант» видел?

— Нет еще.

— Посмотри. Там статейка про твоего старого знакомого. В разделе происшествий. Почитай и работу нашу оцени.

— Ладно, обязательно! — ответил я.

— Ну, будь! — Богачев помахал рукой и скрылся за дверью.

— Отличный мужик, — сказал я о нем Славицкому. — Бывший гэбэшник. Когда-то эксперимент надо мной проводил. От ментов отбил, которые в эксперимент случайно вмешались. А сейчас возглавляет лучшее охранное предприятие. Любые проблемы снимает, причем, раз и навсегда. Если что — обращайтесь, рекомендую.

— Буду иметь в виду, — улыбнулся Славицкий, сделал маленький глоток и добавил. — Но у нас, знаете ли, тьфу-тьфу-тьфу, криминальных проблем не возникает.

— А чем вы вообще занимаетесь? — я поднял со стола визитную карточку своего гостя. — Что это такое — «репродукция человека»?

Посетитель немного помялся, пожал плечами.

— Как вам сказать? Мы разные вещи делаем. Можем, к примеру, женщине грудь увеличить, можем, ягодицы подправить, чтобы красивее смотрелись. Ну и так далее, в том же духе. Вплоть до того, что можем мужчину в женщину переделать.

— Ну и ну, — покачал головой я. — И что — много желающих?

— Без работы не сидим, — скромно ответил Славицкий.

— Неужели так много мужиков хотят превратиться в женщин?! — подивился я.

Славицкий молча кивнул и повторил:

— Без работы не сидим.

— Интересно-интересно, — покачал головой я. — И что же, вы любого желающего превращаете в женщину?

— Ну не любого, — покачал головой посетитель. — Знаете, есть мужчины, которые мужчины только внешне…

— Педики что ли? — уточнил я.

— Да нет, — озабоченно пояснил Славицкий, — дело даже не совсем в этом. Да, бывают голубые, это те, которые испытывают потребность именно в однополой любви, но при этом им вовсе не хочется быть женщиной. А есть мужчины, которых природа по ошибке сделала мужчинами. Они ощущают себя женщинами. И это, скажу я вам, трагедия для них. Таким мы и стараемся помочь. А бывает и так, что у человека просто крыша съезжает. Вот недавно, к примеру, обратился к нам один человек, в возрасте уже, и просит переделать его в женщину. Начинаешь с ним разговаривать, выясняется полная ерунда. Он утверждает, что на том свете его поджидает целая армия вакханок, которые замучают его сексуальными домогательствами, если он не превратится в женщину. Вот такой, знаете ли, бред! Такого клиента впору в «Кащенко» отправить, хотя в остальном — нормальный человек.

Славицкий ухмыльнулся, сделал большой глоток и поставил пустую чашку на стол.

— У вас отличный кофе.

— У нас все отличное, — похвалился я. — Говорю, без лишней скромности. Ну, вернемся к вашему вопросу. Вы уже присмотрели себе квартиру?

— Нет пока. Я думал, вы мне поможете.

— Конечно, поможем. Какую бы вы хотели квартиру?

— Ну, что-нибудь вроде той, как у Булочкина. Его квартира мне, признаюсь честно, очень понравилась. Если б он не стал ее брать, я бы сам взял.

— Еще бы! — поддержал я выбор Славицкого. — Такая отличная квартира с готовым евроремонтом.

— И главное, дешево-то как! Но это, я так понимаю, ему просто повезло. Второго такого случая, думаю, не представится, — посетовал Славицкий.

— А зачем нам второй такой случай? — добродушно улыбнулся я. — Покупайте эту квартиру.

— Как же я ее куплю?! — удивился посетитель. — Ее же Толик уже купил.

— Так он и продаст, — уверенно заявил я.

— Да ну? — Славицкий посмотрел на меня с недоверием. — Да он так радуется, что купил ее! Да нет, ну с какой стати он ее продаст?!

— Сколько вы готовы выложить за эту квартиру? — спросил я.

— Да стоит ли говорить об этом?! Она же не продается, — упрямился посетитель.

— Хорошо, допустим, не продается, — согласился я. — Но просто ответьте чисто теоретически, сколько б вы за нее дали?

— Ну, хотелось бы уложиться тысяч в шестьсот, — ответил Славицкий. — Толик ведь за столько ее купил. Хотя я, конечно, понимаю, что это просто счастливый случай…

— У меня к вам деловое предложение, — перебил я его. — Мы обеспечим вам точно такую же квартиру за триста тысяч долларов. Из них сто тысяч получим мы, а двести — продавец. Вот вам, честно, весь расклад. Конечно, вы можете сказать, что стольник — это чересчур высокое вознаграждение за нашу работу. Согласен. Но вам-то квартира обойдется всего лишь в триста тысяч. Без нашей помощи такую квартиру вы меньше, чем за шестьсот тысяч, не найдете. Ну, как? По рукам?

— Я согласен, — чуть помедлив, ответил Славицкий.

— В таком случае квартиру Булочкина мы вам и продадим, — весело ответил я.

Славицкий вдавился в спинку кресла, пытаясь отдалиться от меня как можно дальше, и посмотрел на меня с таким видом, как будто ожидал явного подвоха, но никак не мог угадать, в чем этот подвох заключался.

— Видите ли, — я наклонился к Славицкому, — скажу вам по секрету, — я многозначительно посмотрел на него, и он, проникнувшись ответственностью за раскрываемую мною тайну, нахмурился и наклонился в мою сторону. — Анатолий не рассчитал свои силы. Только, еще раз подчеркиваю, говорю вам это по секрету. Сами понимаете, клиент есть клиент, и мы не вправе разглашать эти сведения, но для вас, я уверен, мы можем сделать исключение. Квартира, конечно же, досталась ему, считай, задаром, сто девяносто тысяч за нее — это не цена, но для Анатолия — эта сумма оказалась критической. Он вчера мне сам говорил об этом. Кстати, я понял, что Анатолий не совсем был откровенен с вами. Открою вам еще одну тайну: квартира обошлась ему в сто девяносто тысяч. Так что соглашайтесь, и Анатолий не обидится, он даже с небольшим наваром останется.

— Ну-у, если это так, — развел руками Славицкий, — я согласен.

— Вот и отлично, — подвел я итог нашей встречи.

— Только знаете, — посетитель немного замялся, — я, видите ли, не ожидал, что все так быстро решится. И не приготовил деньги. Мне потребуется недели две, чтобы собрать эту сумму.

— Нас это вполне устроит, — успокоил я Славицкого, — да и Булочкин пусть хотя бы неделю поживет в новой квартире, насладится жизнью.

— А если он передумает?

— Мы подыщем для вас другой вариант, который не уступит этому ни по качеству, ни по цене. Но я думаю, что Булочкин не передумает, — успокоил я клиента, нажал кнопку селектора, поднял трубку и приложил ее к уху.

— Слушаю, Александр Есич, — услышал я голос секретарши.

— Светочка, где Патрончик? — спросил я.

— Уехал с Воронковым ко вчерашнему клиенту якобы с обыском…

— К кому именно?

— К Булочкину, — уточнила Света.

— Понял, — я положил трубку и, повернулся к Славицкому, — одну секундочку.

Я поднялся из-за стола и выглянул в приемную.

— Света, срочно скинь Патрончику эсэмэску: «У Булочкина прибор не снимать, оставить в рабочем режиме». Поняла?

— Как ни понять, — усмехнулась Света.

Я вернулся в кабинет.

— Что-нибудь не так? — обеспокоенно спросил Славицкий.

— Что вы, что вы? — махнул я рукой. — Все в порядке. Нам осталось только подписать договор.

— Да, если б я знал, мог бы ведь напрямую выкупить у Булочкина, — сокрушался Славицкий.

— Что поделать? — развел я руками. — Рынок есть рынок. Да и без нас вам не обойтись…

Затрещал селектор, и я нажал кнопку.

— Александр Есич, к вам Елена Владимировна, — услышал я голос Светы.

Дверь отворилась, в кабинет бесцеремонно вошла Воронкова.

— Я тебе сколько раз говорила, что не нуждаюсь в представлении, — на ходу шикнула она на Свету.

Она двигалась стремительно, ни на кого не обращая внимания. На ней были обычные джинсы и белая кофточка. Я поднялся ей навстречу.

— Ленка, привет, — и добавил, поясняя Славицкому. — Это мой партнер, Воронкова Елена Владимировна.

— Какой-такой партнер? — лукаво спросила она, подставляя мне лицо для поцелуя.

Я чмокнул ее в щечку и незаметно для гостя шлепнул по попе.

— Ручки шаловливые! — воскликнула она, уселась прямо на стол и спросила: — Я не помешала?

— Да нет-нет, мы вроде бы все решили, — предупредительно ответил Славицкий.

— Станислав, Света проводит вас к юристу, и вы составите договор.

— Хорошо, — он протянул мне руку. — Спасибо, было очень приятно с вами познакомиться.

— Всего доброго, — ответил я.

— До свидания, — произнес он Воронковой, с интересом разглядывая ее.

— Ба-ай! — игриво взмахнула кистью Лена.

Славицкий вышел, и мы остались одни.

— Ты распутаешь мне всех клиентов, — укоризненно заявил я, усаживаясь в кресло.

— Нахал! — воскликнула Лена, глядя на меня сверху. — Сам хватает меня за задницу…

— Как же за нее не хватать-то, — развел я руками.

— А как же хватать? — игриво произнесла она, спустилась ко мне на колени и потянула за брючный ремень.

— Ленка, прекрати! У меня дел полно! — я попытался подняться с кресла, но она придавила меня всем телом.

— Ну-ка… посмотрим… что там за дела… у тебя, — ей удалось расстегнуть ремень.

Собравшись с последними силами, я дотянулся до селектора и нажал кнопку. Да не ту.

— Слушаю вас, Александр Есич, — услышали мы голос юриста.

— Простите, Юрий Васильевич, — сдавленно произнес я, — это я по ошибке… мне Света нужна.

— Я ее позову, — подобострастно ответил юрист и положил трубку.

— Зачем тебе Света нужна, а? — грозно спросила Лена, спуская с меня брюки.

Я хотел ответить, но она закрыла мой рот поцелуем. Раздался звонок. Я сумел-таки подняться с кресла, и Лена сползла с моих колен прямо на клавиатуру селектора. Послышались голоса сразу нескольких сотрудников фирмы, в том числе и Светы.

— Извините, это мы по ошибке! — выдавил я, поднимая Лену и усаживая ее на стол. — Света!

— Слушаю, Александр Есич, — захихикала секретарша.

— Ах, тебе Света нужна! — в шутку зашипела Лена и лизнула меня в ухо, отчего по всему телу побежали мурашки.

— Света, никого не пускай, ни с кем не соединяй! — выкрикнул я срывающимся голосом.

— Мы заняты, у нас совещание, — добавила Воронкова и смахнула со стола бумаги и письменные принадлежности, которые шумно посыпались на пол.

— Никак «Камасутра» пополнится новой главой? — ехидно осведомилась Света.

— Я тебе позубоскалю! — грозно откликнулась Лена. — Уволю к чертовой бабушке!

— Молчу-молчу! — с деланым испугом ответила Света и отключилась.

— Ну, я тебе сейчас задам! — пригрозил я, скидывая пиджак.

Лена расстегнула застежки на туфельках, опрокинулась на спину и взбрыкнула ногами. Туфли полетели в разные стороны, одна из них едва не угодила в аквариум, стоявший в углу. Я стаскивал с Воронковой джинсы, когда вновь загудел селектор.

— Ну что там еще?! — я нажал кнопку.

В ответ мы услышали такой безудержный и заразительный хохот Светы, что забыли о том, чем собирались заняться, и как были — я со спущенными брюками, а Лена в трусиках и кофточке — склонились над селектором, чтобы выяснить, чему так обрадовалась секретарша.

— Светка, в чем дело? — спросила Лена.

— Тут в «Коммерсанте» такое! — выдала она сквозь смех.

— Что там такое? — спросил я и вспомнил о Богачеве.

— Да вот послушайте, читаю, — ответила Света, кое-как справившись со смехом. — Статья называется «У „крыши“ поехала „крыша“». Вот слушайте, что тут написано. «Нелепо закончилась криминальная карьера Василия Дроздова, известного по прозвищу Дрозд-Рваное-Ухо. Авторитет пользовался большим уважением в определенных кругах и занимался предоставлением „крыши“ всевозможным коммерсантам. Однако недавно у него самого „поехала крыша“. Случилось это следующим образом. Некоторое время назад внимание Дроздова привлекла одна московская фирма, занимающаяся торговлей недвижимостью. Одним из сотрудников этой фирмы оказался бывший майор милиции, тот самый, который несколько лет назад при задержании прострелил ухо Василию Дроздову, благодаря чему последний и получил свою кличку — Дрозд-Рваное-Ухо. У авторитета начались серьезные трения с риэлторами, отказавшимися платить дань за „крышу“. Однако конфликта удалось избежать. Неизвестно, как и о чем договорились руководители фирмы с Дроздовым, но факт в том, что их переговоры закончились ко всеобщему удовольствию и даже увенчались совместной поездкой за город в охотничий клуб. И вот тут-то произошло непредвиденное. По информации из нашего источника, полученного им от телохранителей авторитета, наутро после охоты их шеф не узнавал никого из своих прежних друзей, он также не помнил своего собственного имени и утверждал, что отныне он вообще не человек, а пьяный дух, специально посланный к нам из мифического Кандурова, чтобы передать майору Патрончуку, тому самому — прострелившему Дроздову ухо, что, если майор не перестанет чудить, сатана превратит его гарем в стадо кентавров мужского пола».

ТРЕПЕТНЫЕ ПТИЧКИ

1

Почти год после развода Катя Величкина питалась эклерами и опомнилась лишь тогда, когда сама превратилась в огромный, подпортившийся эклер с расползшимся через трещинки несвежим кремом.

Все это время она ждала, что вот-вот закончится кошмарный сон и Андрей вернется. Особенно тяжкими были ночи, когда она оставалась в пустой квартире одна. А самой черной была ночь в начале апреля, ровно через неделю после его дня рождения.

В подарок она купила спиннинг — выбрала самый дорогой в магазине «Рыболов». Позвонила ему на работу и… — разве он не был рад ее поздравлению?!

— Может, отметим как-нибудь вдвоем? Я приготовила тебе сюрприз. Тебе понравится.

— Катька, спасибо тебе! Обязательно… Да… Даже не знаю, что и сказать…

— Ничего не говори. Просто давай посидим где-нибудь вдвоем.

— Хорошо, Катечка… Я позвоню тебе, и мы договоримся…

Он не позвонил. И на седьмой день она поняла, что его день рождения так и прошел где-то в другой его жизни, в которой для нее не нашлось даже одного вечера. И наступила самая тихая за всю историю человечества ночь, потому что за всю эту ночь в целом мире никто никого не убил, никто никого не ударил, не оскорбил, не обидел, за всю ночь в целом мире никто не умер и даже не заболел, не споткнулся, не упал и не ушибся, не проронил ни единой слезинки, потому что вся боль, страх и горечь этого мира обрушились на нее одну. Раньше она б не поверила, что в одном человеке может быть столько слез. Она ревела всю ночь, заснула под утро и проснулась рано, еще не было восьми. Катя не чувствовала усталости, на душе было легко, и она знала, что эта ночь была искуплением, девятью кругами ада, которые она прошла, и сегодня Андрей вернется, просто не могло быть иначе. Она набрала номер его сотового и услышала любимый голос:

— Алло.

— Птичка моя, возвращайся, а?

— Катя, Катьк, ну мы же все обсудили. Катьк, я не могу.

Она бросила трубку. В мире не было справедливости. В холодильнике лежали эклеры, его любимые. В углу стоял спиннинг в зеленом футляре, обклеенном красными сердечками.

Потом был развод, он тоже произошел где-то в другом мире, откуда ей по почте пришло извещение о том, что их брак прекращен. Каждый день она устраивала себе маленький праздник с кофе, пирожными и сигаретами, по ночам плакала. Боль не отпускала, но однажды она поняла, что и с этой болью можно жить, ведь всего-то ей двадцать пять лет, крест ставить рано. Для начала она посмотрела на себя в зеркало. Собственно, в зеркало она смотрела по тысяче раз на дню. Но теперь она посмотрела не просто в зеркало, а на себя в зеркале. И увидела жирную бабу, которой на вид можно было дать лет на десять больше, чем Величкиной было на самом деле. Оказалось, что между работой, гамбургерами, эклерами и ликерами она успевала обновлять гардероб. Катя не помнила, откуда у нее взялись все эти юбки, блузки, джинсы и платья, в которые не так давно они б уместились вдвоем с Андрюшкой… Впрочем, хватит о нем. Настала пора подумать о себе. И первым делом нужно было восстановить фигуру.

Для начала сесть на диету. Катя думала, что это будет легко. Ей и нужно-то просто вернуться к тому питанию, режим которого она соблюдала, пока занималась спортом, да и потом… пока он не ушел. Она открыла холодильник. Он был пуст, если не считать недоеденную «Марику» и початую бутылку «Багратиона». По дороге на работу Катя отправила остатки торта в мусоропровод, коньяк полетел с ними наперегонки.

В середине дня голод дал о себе знать. Она съела зеленый салат, но не наелась, а пробудила в себе страшного зверя, который заявил, что салатиком она не отделается, что нужны «Бигмак», картофель фри с кетчупом, шоколадный коктейль, кока-кола и как минимум два пирожка с вишней. Решив после работы закупить фруктов и овощей и отложить здоровый образ жизни на следующее утро, Катя направилась к стойке «Макдоналдса».

Потом она отложила диету до понедельника и честно выдержала первый день недели, но во вторник был день рождения у Насти, и пришлось отодвинуть здоровое питание до следующего понедельника. Потом случился сердечный приступ у отца, и стало не до того, чтобы подвергать себя дополнительным испытаниям. Потом прошел слух, что им отказывают в аренде, и надо будет искать работу. Потом Катя поняла, что ее организм подсел на гамбургеры и эклеры как на наркотик, и для того, чтобы избавиться от этой зависимости, ей нужно совершить над собой такое насилие, на которое у нее нет сил. Стало тошно смотреть на себя, но именно теперь она постоянно замечала себя в зеркальном отражении. И некуда было деться. Величкина работала парикмахером.

Как-то она пришла в салон, героически ограничившись на завтрак стаканом морковного сока. Появился первый клиент, она начала стричь, и у нее непотребным образом забурлило в животе, начались спазмы в желудке. Она еле справлялась с дрожью в руках, оцарапала посетителю ухо и чуть не обварила его горячей водой. Разразился скандал, клиент не стеснялся в выражениях и ушел недовольный. А нет бы радовался, что из его ушей оригами не сделали!

И все бы ничего, если б речь шла только о диете и здоровом образе жизни. Но Катя вспомнила и о том, что бросивший ее Величкин был не единственным представителем сильной половины человечества. В ее потухшем было взгляде появился огонек, слабый, но отдельные особи мужского пола его заметили, ждать себя не заставили и запорхали вокруг да около, ожидая последнего знака, чтобы решительно сузить круги. Но все кандидаты были такими, что перед свиданием ей пришлось бы сунуть два пальца в рот для принудительного очищения, чтобы это очищение не произошло самопроизвольно, случись, кавалер затеет интимное таинство.

Как-то весной позвонила Ленка Самойлова. Она работала с ними в салоне и вечно допекала подруг народными рецептами от сомнительных знахарок, травянистов и ясновидцев. Прошлым летом она сообщила всем о революционном прорыве в нетрадиционной медицине. Некий Ефим Найман, бывший авиаконструктор, а ныне целитель, изобрел фантастическое средство для похудания. В отличие от большинства специалистов по одурачиванию он не гарантировал успеха, но обещал, что первый же осмотр позволит стопроцентно установить, поможет его метод пациенту или нет. Самойлова, страдавшая избыточным весом, отправилась на прием к этому Найману, и больше ее не видели. Ирка Расплетина порывалась организовать поиски, но милиция требовала заявлений от родственников. Однако родители Самойловой не проявляли ни малейшего беспокойства по поводу исчезновения дочери. Ирка ходила домой к ним, и они дали понять чересчур неравнодушной Расплетиной, что раз Ленка не появляется на работе, значит, не хочет больше ни с кем из коллег общаться.

Три дня в салоне только и спорили, что о выходке Самойловой. Подозревали, что тайна внезапного исчезновения кроется в увлечении мистикой, и опасались, что Ленка стала жертвой какой-нибудь секты, впрочем, утешались тем, что на то была ее добрая воля. Вскоре разговоры о ней поутихли и о Самойловой почти не вспоминали, но на удивление всем она позвонила зимой откуда-то из Африки и сообщила, что у нее все замечательно.

— Смотри-ка, вспомнила вдруг про нас, бля! — высказалась Расплетина.

— А тебе больше всех надо было! — воскликнула Настя.

— А ты бы пропала, и никто б не поинтересовался, куда?! — огрызнулась Ирка.

— Девочки, не ссорьтесь, — пропел Максим, крашеный блондинчик с колечками в ушах.

Девушки называли его «голубком Макси».

О Самойловой после этого вспоминали так: а эта, наша-то, помните!

И вдруг она опять объявилась. Позвонила в салон, попросила Величкину и сказала, что им обязательно надо поговорить. Условились встретиться на третьем этаже гипермаркета в ресторанном дворике.

— Чего это она? — спросила Настя, когда Катя положила трубку.

— Не знаю.

— Слушай, ты, что, забыла, что твой банкир сегодня придет? — спросила Расплетина.

— Черт, и правда, — ответила Катя.

Банкиром они называли ее нового клиента, хотя не знали, кто он на самом деле. Мужчина лет тридцати пяти, подтянутый, ходил в дорогих костюмах исключительно черного цвета, сладковатый запах «Гуччи» сопровождал его. Приезжал на шикарной синей «бээмвухе» — Расплетина бегала на улицу, отследила. Каждую вторую и четвертую среду месяца он звонил, записывался к Величкиной и на следующий день ровно в три появлялся в салоне. Она делала стрижку, и он оставлял хорошие чаевые.

— Запал он на тебя, — как-то сказала Настя, когда они втроем курили у входа в гипермаркет.

— Да ну тебя, — фыркнула Катя и вздохнула. — Его любовница — какая-нибудь модель или актриса. Года два назад, может, и запал бы, а сейчас…

Она зажала складку на животе и потрясла ее.

— Полно мужиков, которым нравятся толстые бабы, — поддержала Настю Расплетина. — Только они стесняются.

— Ну, и что теперь мне? Самой напроситься…

— Самой нельзя, спугнешь, — возразила Настя.

— Нужно спровоцировать его, — предложила Ирка.

— Как? — спросила Катя.

— А очень просто, — заявила Расплетина. — Слушайте. В следующий раз, когда он придет…

«Следующий раз» пришелся на тот день, когда позвонила Самойлова.

— Слушай, только давай не будем из-за нее менять наших планов! — волновалась Ирка. — Дождешься, что, в конце концов, плюнет он, найдет кого-нибудь посообразительнее.

— Нехорошо, я этой сказала, что встречусь.

— Плюнь ты на нее! Она же наплевала на нас! — кипятилась Расплетина.

— У нее могли быть причины, — возразила Катя. — А потом, может, она просто не думала, что мы так к ней относимся, что будем переживать…

— А знаешь, что?! — новая идея воодушевила Ирку. — Так даже лучше. Мы разыграем вот что: как будто сегодня ты уходишь пораньше. Не в девять, а в восемь. Ты успеешь вернуться к этой нашей. А вообще, если все пройдет, лучше плюнь на нее. Ну, хочешь, я дождусь ее, скажу, что ты не смогла, потом встретитесь.

— Ладно, может, он и не клюнет.

— Клюнет! Вот увидишь, клюнет!

В три часа появился банкир. Катя помыла его голову, подрегулировала кресло.

— Стричь как обычно? — спросила она.

— Как обычно, — ответил он.

— Ой, девчонки, а знаете, что я тут слышала? — начала Расплетина заготовленный концерт.

— Ну, и чего ты слышала? — нехотя спросила Настя.

— Представляете, какой-то шейх из Арабских Эмиратов каждой любовнице платит по миллиону зеленых!

— Чего? — переспросила Настя нарочито грубо.

— Чего-чего! — воскликнула Ирка. — Я говорю, представляете, он каждой дает по лимону долларов! Одну ночь провела с ним и все! Наутро получаешь миллион баксов!

Катя смотрела в зеркало, следила за выражением лица клиента. Теперь свою роль должна была сыграть она. Ирка сверлила ее взглядом. Величкина молчала, вся затея показалась ей глупой. Неожиданно в спектакль вклинился невключенный в розыгрыш Максим и, сам того не подозревая, подыграл им.

— Интересно, а юноши этому шейху не нужны? Он бы меня осчастливил, — произнес Макси томным голосом.

И Катя решилась.

— Господи! Миллион долларов! — воскликнула она. — Тут бы пятьсот баксов найти, за квартиру заплатить!

— Фу, Кэт, ты какая-то приземленная? — протянул Макси.

— Зато ты у нас воздушный, — уже по-настоящему вздохнула она.

— Екатерин, а ты, значит, в восемь уходишь? — спросила Ирка.

— Да, девчонки, мне бы пораньше уйти.

— Уходи, когда надо, — пробурчала Настя.

— В восемь, раньше мне не нужно, — сообщила Катя.

Ирка, стоявшая сбоку, показала ей большой палец.

В восемь часов Катя вышла из гипермаркета, остановилась под козырьком и обвела взглядом автостоянку. Мимо нее тянулся поток машин, направлявшихся к выезду. Синего «БМВ» не было. Она достала из сумочки пачку «Мальборо» и закурила. Через полчаса на улицу вышла Ирка.

— Ты все еще здесь? — спросила она.

— Как видишь.

— Черт! Ладно, дай прикурить.

В девять часов они поднялись в ресторанный дворик и заняли столик в зоне кафе «Делифранс». Ирка была расстроена.

— Может, надо было сказать «баксов сто»? — предположила Величкина.

Расплетина отмахнулась.

— За сто баксов можно проститутку снять. Нет, пятьсот долларов было в самый раз. Вроде и ты одноразовой дешевкой не выглядишь, а вроде и не очень много, хороший повод предложить помощь.

Ирка пригубила кофе. Катя достала сигарету.

— Может, он занят сегодня. Глядишь, завтра подкараулит тебя? — не сдавалась Расплетина.

Величкина выпустила дым колечками и сказала.

— Думаю, что мы ошиблись. Он просто ходит стричься без задних мыслей, просто стричься.

— Не унывай, — Ирка похлопала подругу по руке.

— Да он и не особо мне нравился-то, — ответила Катя.

— Девочки! — раздалось над ними.

Возле столика стояла высокая брюнетка в модных джинсах клеш с широким ремнем. Высокую грудь туго стягивала черная кофточка. Глаза скрывали солнцезащитные очки «Джорджио Армани». Дамочка выглядела эффектно, но ее «90–60–90» были подпорчены, совсем немного, не более, чем парочкой гамбургеров. Величкина с Расплетиной смотрели на нее вопросительно.

— Ну! — воскликнула незнакомка, снимая очки.

— Ленка! — произнесла восхищенная Катя.

— Самойлова, ты?! — вторила Ирка.

— Я, я, — ответила Лена, усаживаясь на свободный стул.

— Я б тебя не узнала, — сообщила Ирка.

— Как тебе удалось? — спросила Катя, окидывая взглядом Самойлову.

Та усмехнулась, открыла сумочку, достала пачку фотографий и положила на стол.

— Наймана помнишь? — спросила Катю.

— Неужели помог?!

— Еще как! — ответила Лена. — Собственно, поэтому я и позвонила тебе.

— Екатерина, Екатерин, вон же он! — закричала Расплетина.

— Кто? — поинтересовалась Самойлова.

Катя посмотрела в окно. На улице метрах в тридцати от выхода с территории, прилегающей к гипермаркету, стоял синий «БМВ».

— Он, точно, это он! — кричала Ирка.

— Смотри-ка, правда, он, — прошептала Катя.

— Черт, дура ты! — воскликнула Расплетина. — Стояла у входа! Надо ж было выйти на улицу! Беги скорее!

Катя вскочила и замерла в растерянности.

— Да беги ты, беги! — толкнула ее Ирка.

— Слушай, Лен, я потом объясню тебе! Позвони мне! — проговорила Катя.

— Беги ты, уедет же! — Ирка еще раз пихнула подругу.

Величкина спустилась на первый этаж и бросилась к выходу со стоянки, не выпуская из виду «БМВ». До ворот оставалось совсем немного, когда машина медленно двинулась вперед. Величкина выбежала за ограду. Автомобиль просигналил и проехал мимо. Катя взмахнула рукой и побежала за ним. «Как это глупо!» — подумала она. Вновь раздался сигнал клаксона. «Кому он бибикает?» И тут она увидела голубка Макси, он шел вдоль проезжей части к автобусной остановке. Автомобиль поравнялся с ним и просигналил в третий раз. Макси обернулся, машина остановилась, опустилось стекло. Катя скрывалась за спинами прохожих. Юноша сел в «БМВ», и автомобиль уехал.

Катя вернулась в кафе и обо всем рассказала подругам. Ирка слушала ее с округлившимися от изумления глазами.

— Блядь, пидарасы! — высказалась она, когда Величкина закончила.

— О чем речь-то? — поинтересовалась Самойлова.

— Да так, — поморщилась Катя.

— Ладно, девки, я пойду, — Расплетина поднялась из-за стола.

Она наклонилась к Величкиной, чмокнула ее в щеку. Самойлову потрепала по плечу.

— Пока, Ир, — откликнулась Лена.

— Ты, давай, не пропадай больше так, — произнесла Расплетина и направилась к эскалатору.

Девушка — служащая кафе — сменила пепельницу. Катя взяла фотографии. Лена обернулась в сторону эскалатора и помахала голове Расплетиной, еще видневшейся над линией пола.

— Это ты? — спросила Катя, рассматривая фотоснимки.

— Не видишь что ли? — ответила Лена.

Это была обычная фотолетопись отдыха на курорте. Лена — на фоне моря, Лена — в море. Лена — на фоне надписи «Marriott», Лена — в номере. Лена — на коленях мужчины, Лена — верхом на верблюде.

— Египет? — спросила Величкина.

— Угу. Хургада.

— Здорово, — протянула Катя.

Ее поразила внешность Самойловой. С фотографий на нее смотрела жизнерадостная девушка, по всем параметрам пригодная для работы в модельном агентстве. Только близкие люди могли узнать в ней ту угрюмую толстуху, которая допекала всех подряд никчемными гербалайфами, а потом пропала, отправившись на прием к очередному целителю.

— Ты смотри пока, а я пожрать чего-нибудь возьму. Ты-то будешь? Чего тебе взять? — спросила Лена.

— Чего-нибудь, — пожала плечами Величкина.

— Я твои вкусы еще не забыла, — улыбнулась Самойлова и направилась к стойке «Макдоналдса».

Катя посмотрела вслед завистливо. Многие мужчины не могли пройти мимо Лены равнодушно. Одни украдкой любовались девушкой, другие откровенными взглядами пожирали ее фигурку. За соседним столиком спиной к Величкиной сидел молодой человек в черной майке с надписью «Х-com defence». Он тыкал пальцем в спину Самойловой и что-то говорил своему другу. Приятель энергично кивал. Лена отвернулась, испугавшись встретиться взглядом с кем-либо из этих ребят. Наверняка, они обратят внимание и на подругу понравившейся им девушки. Катя представила себе, как они прокомментируют ее внешность, и у нее испортилось настроение.

Она вздохнула и вернулась к фотографиям. Ей показалось, что на некоторых снимках Лена выглядела полнее. «Наверно, ранние фотки», — думала Величкина, сличая даты. Но оказалось наоборот, Самойлова «пополнела» на более поздних снимках. Катя взяла несколько карточек с самого низа пачки. С этих кадров на нее смотрела та самая тучная и неповоротливая Лена, которую она знала несколько лет вплоть до того дня, как та отправилась к какому-то хитропопому еврею, променявшему диплом авиаконструктора на лицензию целителя, считай, индульгенцию шарлатану. Мелькнула мысль: «Не удержалась, значит, опять разжирела». Катя призадумалась. Она только что сгорала от зависти, наблюдая, какими взглядами мужчины провожали Самойлову. Если верить датам на фотографиях, выходило, что Лена похудела, затем вновь растолстела, а затем еще раз похудела. «И хватило же сил так себя изнасиловать дважды!» — подумала Катя.

Лена вернулась с подносом. Она выставила на стол два свертка с «Бигмаками», два коктейля, два стакана «Кока-колы», картофель фри с кетчупом, картофель по-деревенски со сметанным соусом и аж шесть пирожков с вишней.

— Это все мне? Я не съем столько. А ты-то что будешь есть? — удивилась Величкина и скосила взгляд на черную майку с надписью «Х-com defence».

— Как — что? «Бигмак» съем! Это нам на двоих. Если мало, еще возьмем.

«Вот дура-то! — подумала Катя. — Да если б мне удалось сбросить вес, уж я бы точно больше и не глядела на все эти булки!» А вслух сказала, вернее, прошептала, опасаясь привлечь внимание икскомовца:

— Слушай, а ты не боишься опять лишних килограммов набрать?

Лена фыркнула и сказала:

— У меня не в питании проблема.

— Да? — удивилась Катя.

— Слушай, а ты, когда стрижешь, у тебя руки не устают? — спросила вдруг Самойлова.

— Да нет, — неуверенно ответила Катя.

— Точно не устают? — Лена прищурила глаза. — Ты подумай. У тебя живот-то вон какой! Тебе ж чтоб до головы клиента дотянуться, руки все время на весу держать приходится.

Катя бросила взгляд на ребят за соседним столиком. Парень, сидевший к ним лицом, вряд ли мог слышать их. А вот икскомовец, казалось, напрягся, впитывая каждое слово Самойловой.

— А почему ты спрашиваешь? — поинтересовалась Катя.

— Это очень важно, — настаивала Лена. — Вспомни. Пожалуйста.

Катя пожала плечами. Она взяла соломку, воткнула ее через крестообразную щель в крышке на стаканчике и втянула в рот немного вязкой молочно-шоколадной массы. Затем развернула «Бигмак» и впилась в него зубами.

— Ну! — воскликнула Лена.

— Чего — ну? Да не устают они, не помню я, чтоб уставали. Да чего им уставать, я ж гимнастка бывшая. Сила в руках-то — ого-го еще какая!

— Подумаешь — гимнастка она! А я никогда никаким спортом не занималась, а вот руки расставлю в стороны и хоть целый день так простоять могу, — сказала Лена.

— Господи, ну и что? Никак я не пойму, что из этого?! — пробурчала Величкина.

Изо рта у нее выпало несколько пережеванных кусочков пищи. Надпись «Х-com defence» маячила перед глазами.

— Кать, это важно. Это означает то, что система Наймана скорее всего тебе поможет. Так же, как и мне помогла. И скажу тебе, что никаких особых усилий от меня не потребовалось.

— А как ты похудела-то? Что делала-то? — спросила Катя.

— Слушай, я не буду тебе ничего рассказывать. А то все испорчу. Лучше пойди сама к нему на прием. Но я тебе рекомендую. Нет, честно, Кать, обязательно пойди к нему. Результат — сама видишь! — Лена хлопнула себя по бокам.

— А при чем здесь руки-то? — рассердилась Величкина.

Лена улыбнулась и накрыла ладонью ладонь подруги.

— Кать, слушай, я понимаю, я тебе столько лет мозг разрушала всякой нетрадиционной медициной, что ты теперь не доверяешь мне. Но мне кажется, что Найман — это как раз то, что тебе нужно. У него классная система, правда, подходит не всем. Но он на первом же приеме скажет тебе, подойдет тебе его метод или нет. Без обмана, честное слово.

— Ну а руки-то тут причем? — не унималась Величкина.

— Я когда в Египте отдыхала, про тебя вспоминала. Вот, думаю, Катька, ни разу не жаловалась, что руки затекают. Вон Настьку возьми, вечно стонала, что у нее то поясницу ломит, то руки отсыхают, то пальцы у нее сведет. А она-то худющая, а ты-то вон через живот свой руки тянешь и ничего.

Катя нахмурилась. Надпись «Х-com defence» всколыхнулась, парень обернулся и бросил взгляд на Самойлову.

— Слушай, — уговаривала Лена. — За первый визит он и не возьмет с тебя ничего и сразу определит, его ты клиент или не его.

— А потом сколько возьмет? — поинтересовалась Катя.

Лена скорчила гримасу и махнула рукой.

— Да ерунда, считай, что все задаром. Ну, так чего? Давай, я позвоню ему, а?

Катя замялась. Не хотелось признавать, что она нуждается в помощи постороннего человека, тем более Самойловой. В то же время сидевшая напротив подруга была живым подтверждением эффективности метода этого самого Наймана.

— Ну, позвони, — согласилась Катя.

Лена вздохнула с облегчением, извлекла из сумочки серебристый «сименс» и набрала номер. Послышались длинные гудки. Самойлова напряженно смотрела на Катю. Вид у нее был, как у детского фотографа, пообещавшего ребенку птичку и спешащего сделать снимок, пока дитя не разуверилось в чуде.

А Величкина поглядывала на икскомовца, уверенная, что вскоре он еще раз обернется, но уже в другую сторону посмотреть, что за мадам сидит у него за спиной, озабоченная проблемами с излишним весом.

— Алло, — донесся до Кати мужской голос.

— Алло! — воскликнула Лена. — Ефим Беркович! Здравствуйте, это Лена Самойлова.

Посетители кафе — в их числе и икскомовец — дружно посмотрели на девушку. Она, не обращая ни на кого внимания, продолжала кричать.

— Ефим Беркович! Я вам про подругу свою говорила, помните?

Катя опустила глаза. Теперь все вокруг знали, что она и есть та самая подруга, о которой Самойлова говорила какому-то Ефиму Берковичу. Лену внимание посторонних нисколько не беспокоило.

— Да, Ефим Беркович, да. Вы примете ее, примете, да?.. Когда?..

Она прикрыла трубку ладошкой, посмотрела на Катю и, сделав круглые глаза, спросила:

— Ты когда сможешь? Завтра сможешь?

— Завтра? Смогу, только после обеда. Я завтра в первую смену, — ответила Катя.

— Сможет, да, Ефим Беркович, ага, после обеда сможет! — закричала Лена в трубку. — В три часа?! Ага, хорошо! Адрес я скажу.

Самойлова выключила телефон, пихнула его в сумочку и, глядя на Величкину, шумно выдохнула:

— Фу! Всё! Катька, завтра у тебя начнется новая жизнь!

— Да ладно, может, ничего не получится еще, — прошептала Величкина.

— Получится, получится, — пробурчала Лена, записывая адрес на клочке бумаги.

Она протянула листок, и Катя с удивлением прочитала: «Фитнес-центр. Отель „Марриотт“».

— Это что? — спросила Величкина.

— Там работает Найман, — ответила Лена. — Поезжай завтра к нему, и, я уверена, ты станешь совсем другим человеком.

Теперь Величкина не знала, что лучше: остаться в кафе и как ни в чем не бывало поглощать гамбургеры под взглядами окружающих или поскорее уйти.

Самойлова окончательно испортила ей настроение, сказав:

— Ты чего-то напряженная какая-то! У тебя ничего не случилось?

По дороге домой Величкина мечтала о терракте: чтобы бомба разнесла в клочья все вокруг и чтоб троллейбус, в котором она ехала, стал для нее последним. Или чтобы фантастическим образом его пассажирами стали банкир, отдавший предпочтение не ей, а юноше, самодовольная Самойлова и икскомовец, который, хотя и не взглянул на нее ни разу, но так и унес с собой образ толстухи, озабоченной излишним весом, и где-то носится теперь с этим образом, имеющим к ней непосредственное отношение.

2

На следующий день Катя опоздала на работу. И сразу заметила, что нет Максима.

— Что, голубок наш заработал миллион? — спросила она.

— Не-а, — сообщила Расплетина. — Ему морду набили в метро поздно вечером.

— А что он там делал?

— Домой возвращался, а денег на такси ему не дали, — рассказала Ирка.

— Ну, мне хотя бы рожу вчера не набили, — рассмеялась Величкина.

И к трем часам приехала в отель «Марриотт» на Тверской, где Найман заведовал фитнес-центром.

Ефиму Берковичу на вид было сорок лет. Он был среднего роста с небольшим брюшком в очках с золотой оправой. Одет в белую рубашку и джинсы.

— Вы от Лены Самойловой? — спросил он.

— Да, — протянула Величкина. — А вы доктор Найман?

— Ну, какой я доктор? — махнул рукой Ефим Беркович. — Проходите ко мне в кабинет, сейчас я вам все расскажу.

Они вошли в спортзал. Тренажеры завораживали Катю. Ей, бывшей спортсменке, захотелось оседлать серое кресло, закрепить ремешками ноги и толкнуть вес тысячу раз подряд, проливая пот на хромированные части снаряда. Она заметила девушку на беговой дорожке. Та смерила Величкину снисходительным взглядом. Катя отвернулась.

Найман проводил ее в кабинет. Едва они вошли, как девушка с беговой дорожки заглянула следом.

— Ефим Беркович, — позвала она, не обращая внимания на Величкину.

— Присаживайтесь, пожалуйста, и обождите одну секундочку, — попросил Найман Катю и вышел в спортзал.

Величкина огляделась вокруг. Кабинет был просторным. В углу у окна стоял стол. Над ним на стене висели фотографии Наймана. На некоторых снимках он выглядел статным, спортивным мужчиной, на других — толстой развалиной. Создавалось впечатление, что Ефим Беркович экспериментирует на себе с целью установить, сколько раз в году его система похудания сработает. В другом углу стояла метровая тумба для прыжков в воду. Две сандалии крепились на ее скошенной под углом в 45 градусов поверхности.

Вернулся Найман.

— Курица, — ткнул он большим пальцем в сторону спортзала.

Он сказал это столь доверительно, что Катя почувствовала себя посвященной в некую тайну о незнакомке на беговой дорожке. Тайну, знание которой позволит игнорировать брезгливые взгляды и самой смотреть на бегунью снисходительно.

— Она намотает миллион километров и будет до конца дней своих махать руками, но никогда не взлетит, — продолжал Найман.

Он сел, но не за стол, а напротив Кати.

— Итак, — произнес он, взяв Величкину за руку. — Чем вы питаетесь?

— Ну, — протянула Катя. — Салаты, фрукты…

Ефим Беркович нахмурился.

— Раньше питалась так, — призналась Катя и улыбнулась. — Вообще я занималась спортом, была вот такой же, как та девушка… которую вы назвали курицей…

— И безбожно насиловали свой организм, — перебил ее Найман. — Салаты, зелень, — да, это нужно, это протеин. Но основное ваше меню — гамбургеры, бутерброды, жирная пища, всякие сладости — вот, что нужнее всего вам. Это ваше горючее, вам нужен жир, нужен, как воздух. Он не даст вам замерзнуть, он послужит источником гемоглобина. Гемоглобин очень нужен на большой высоте. Там разреженный воздух, не хватает кислорода. Но запасы кислорода есть в гемоглобине.

Величкина посмотрела на Ефима Берковича. Почему-то он вызывал симпатию. Хотелось довериться этому человеку, хотя его слова порождали сумятицу в мыслях.

— А при чем здесь высота? — спросила она.

— Вы знаете, я бывший авиаконструктор, — Найман поднял указательный палец.

— Да, я слышала об этом, — кивнула Катя.

— Так вот, очень долго я не мог понять, как самолеты могут летать? Как они держатся в воздухе?

Он произнес эти слова так, будто ждал ответа от нее. Величкина поджала губы и пожала плечами.

— Ну, скажите вот вы, вот подумайте, вот смотрите вы на самолет, на эту здоровенную махину, и что — вы верите в то, что он может лететь по воздуху?

Он снял очки и, наклонившись вперед, внимательными карими глазами посмотрел на Катю.

— Ну, я не знаю, — промолвила она.

Найман откинулся на спинку стула. Взял со стола бархотку и начал протирать стекла очков.

— Все вы знаете, — произнес он. — Любой нормальный человек знает, что кусок железа не может висеть в воздухе. По крайней мере, в нашей системе измерений.

— А ко мне-то какое все это имеет отношение? — не выдержала Величкина.

— Самое прямое, — поднял Найман взгляд на Катю. — Я сейчас объясню вам, но все по порядку. Самолеты летать не могут. Но они летают. Почему? Потому что двигаются не в трехмерном пространстве, как все думают. А в многомерном. Но люди этого не осознают, точно так же, как не осознают и свою собственную многомерность. Человек как новорожденный младенец, который дрыгает ногой, но не знает, где она там его нога. А про пальцы на ноге он и вовсе не догадывается.

— Да? — сказала Величкина, попросту не знавшая, что еще сказать.

— Да, — подтвердил Найман. — Я открыл эту многомерность. Но большинству это непонятно. А еще я узнал, что человек намного ближе к птицам, чем к обезьянам. К обезьянам если кто и был близок, так один единственный Чарльз Дарвин, не преминувший записать в эту компанию и всю остальную часть человечества. И человеческий жир, голубушка моя, также важен для человека, как топливо для воздушного лайнера.

— Послушайте, вы это все серьезно мне говорите? — вскинула брови Катя.

— Еще как серьезно! — воскликнул Найман. — Вот вы, например, по виду вы ближе всего к серым гусям, но не совсем.

— Что значит, не совсем? — рассмеялась Величкина.

И поняла, как глупо прозвучал ее вопрос, по форме выражавший согласие с причислением ее к серым гусыням.

— Ну, гуси в полете машут крыльями, а вы используете термали…

— Что?

— Термали. Потоки теплого воздуха, восходящие от земли. Расправив крылья, вы сможете часами парить над землей и без труда проделаете весь путь отсюда до Северной Африки.

— Какими крыльями?! — воскликнула Величкина.

— Вашими крыльями, вашими, — ответил он.

Найман поднялся и жестом попросил Катю встать.

— Вам надо будет раздеться, — сказал он.

Величкина беспомощно огляделась.

— Ну, представьте себе, что я все-таки доктор. Хотите, белый халат надену?

Величкину одолевали сомнения. Она могла обмануться. И Найман — шарлатан, а может, и маньяк ко всему прочему. Чего еще ждать от сомнительных связей Самойловой?

— А вдруг войдет кто-нибудь? — нашла она отговорку.

— Я запру дверь, — ответил Ефим Беркович и щелкнул щеколдой.

Величкина сама себя загнала в западню. Но так не хотелось признаваться в собственной оплошности, что она разделась. Сначала до трусиков.

— Эта часть одежды вам будет мешать, — произнес Ефим Беркович.

Дальнейшие события развивались словно во сне. Дрожащими пальчиками Величкина сняла трусики. Найман помог ей забраться на тумбу для ныряльщиков, помог вставить ноги в сандалии, присел на корточки и застегнул ремешки. Чтоб не упасть, Катя опиралась на его плечи. Она дрожала от стыда и от страха сорваться и похоронить под собою Наймана, а потом валяться тут со свернутой шеей, дожидаясь пока кто-нибудь выломает запертую дверь.

Застегнув ремешки, Найман выпрямился. Катя оказалась в беспомощном положении. Ей было страшно, хотелось согнуть ноги в коленях, но тогда она потеряла бы опору и упала лицом вниз. Величкина возвышалась над Ефимом Берковичем под неестественным наклоном.

— Вам надо вытянуть руки вдоль тела и прижать их к бедрам. Не бойтесь, я держу вас.

В подтверждение словам Найман пару раз приподнял ее. Величкина отметила, что он намного сильнее, чем можно было предположить. Она опустила руки вдоль тела и прижала их к бокам. В следующее мгновение Найман толкнул ее вверх и отошел в сторону. В ужасе Катя взмахнула руками. Огромные серые крылья развернулись от основания ее позвоночника.

— Ай! — взвизгнула Величкина.

Бумаги взметнулись вверх со стола и разлетелись по кабинету. Какой-то листок прилепился к Найману. Ефим Беркович со смехом отшвырнул его. Катя отчаянно махала крыльями, и благодаря этому ей удавалось держаться в воздухе и не разбить лицо о паркет.

— Помогите мне! — всхлипнула она.

Найман с распростертыми объятиями шагнул к ней навстречу. Катя обхватила его руками, повисла на нем, слезы хлынули из ее глаз.

3

Четвертого сентября в двенадцать часов Величкина съела черничный пирог, достала косметичку, села перед зеркалом и приготовилась нанести тушь на ресницы, как вдруг услышала отдаленное гоготание. Она открыла балконную дверь и посмотрела в высокое синее небо. Вытянула руку, и невидимые воздушные ручейки заструились между пальчиками Величкиной прочь от земли, вверх, вслед за облачком, плывущим на юг. Солнце светило жарко, день обещал быть пригожим. Даже смог от горевших торфяников, все лето мучивший Москву, отступил. Катя приставила ладонь козырьком ко лбу и разглядела выстроившиеся клином черные точки. Серые гуси покинули прибалтийские гнездовья, они держали путь на юг, к Северной Африке. Клин уверенно догонял маленькое облачко.

— Привет, Катюха! — На соседнем балконе тетя Тома пыхтела беломориной.

Величкина бросилась в комнату, на ходу срывая с себя домашний халат. Тетя Тома хмыкнула, затянулась, выпустила дым и сплюнула вниз.

Катя схватила телефон и набрала номер родителей.

— Мам! — крикнула в трубку. — Слушай, я уезжаю. На юг отдыхать. Так внезапно путевка по дешевке досталась, что прям сейчас бежать надо. Позвоню тебе, как доберусь. Все, мамочка, целую тебя, мамуль.

Она попыталась дозвониться Расплетиной или Насте. Но и та и другая уже ушли из дома, а в салоне еще не появились, до начала их смены оставалось два часа. Катя решила, что позвонит подружкам с юга, потом, когда обоснуется, бросила трубку и выскочила на балкон.

— Катюх! Ну, ты даешь! — вскрикнула соседка. — Срам-то прикрой, людей распугаешь!

Величкина посмотрела на тетю Тому. Соседка оказалась на балконе как нельзя кстати. Катя вернулась в комнату.

— Ты чего молчишь-то сегодня? — крикнула вдогонку ей тетя Тома.

Катя прошла в коридор, взяла со столика ключи от квартиры и вернулась на балкон.

— Тетя Том, — попросила она. — Возьми ключи, пожалуйста, зайди ко мне потом, балкон закрой. Ладно?

— Не поняла, когда это потом? — спросила тетя Тома, протягивая руку.

Тяжелая связка скользнула на ее ладонь.

— Я весною вернусь, — сообщила Катя.

— А-а, — протянула тетя Тома. — Ну, это там цветы-то я полью, да. А балкон-то чего? Ты сразу его закрой. А куда едешь-то так надолго?

— На юг, — ответила Величкина и перемахнула через ограждение балкона.

— А-а-а! — завопила тетя Тома.

Люди на улице задирали головы, привлеченные криком. Мальчишки тыкали пальцами. Недокуренная беломорина выпала изо рта тети Томы, полетела вниз, зацепилась за засохшие лепестки и нашла приют в ящичке для цветочков этажом ниже. Связка ключей выскочила из рук и ударила по пальцам, торчавшим из рваного тапочка.

— Катюха! Ты чего это?! — кричала соседка.

— Тетя Том, да ты не волнуйся, я ж каждую ночь это делала. Ключи не потеряй мои! А теперь пора мне.

— Куда тебе пора?! Стой ты!

Соседка перегнулась через перегородку и вытянула руки. Впрочем, достать Величкину ей при всем желании не удалось бы.

Катя выпустила из рук поручень, наклонилась вперед, взмахнула крыльями и оторвалась от балкона. Толпа внизу дружно ахнула. Величкина засмеялась. Она знала, что ни тетя Тома, ни мальчишки, прогуливающие школу, ни случайные прохожие не видят ее серого оперения. Им кажется, что они стали свидетелями фантастического зрелища. Обнаженная женщина, расставив в стороны руки, парит в воздухе.

Катя сделала несколько сильных взмахов и оказалась над крышей девятиэтажки. Она впервые поднялась в небо днем, и у нее захватило дух. Москва превращалась в огромную панораму. Она полетела вокруг дома. Там прохожие не задирали голов, и полет Величкиной остался незамеченным. Посмотрев вслед удалявшемуся клину, Катя прикинула, что, если на каждые сто метров в длину будет забирать на десять метров ввысь, то где-нибудь над Подольском догонит серых гусей. Тут она вспомнила, что хотела пролететь над Ватутинками, а значит, нужно было сделать небольшой крюк, и предстояла задержка. Мгновение она сомневалась, стоит ли тратить время на всякие фокусы? И все же решила исполнить задуманное. В конце концов, не над Подольском, так где-нибудь подальше, но догонит она гусей, летящих из Эстонии. Катя выписала полный круг над домом. Невольные зрители встретили ее восторженными возгласами. Величкина спикировала прямо к своему балкону. Тетя Тома курила новую папиросу.

— Хорошо, что дверь еще не закрыла! — на подлете крикнула ей Катя.

Она влетела в комнату и с грохотом плюхнулась на кровать. Сколько раз говорила ей соседка снизу, что нельзя так шуметь по ночам! Катя вытащила футляр со спиннингом, который пылился за шкафом почти два с половиной года. Она приладила его на спине, как учил ее Найман. Пробежала через комнату, с ходу перепрыгнула через балконное ограждение и расправила крылья.

— Ну, все, тетя Том, пока! Весною вернусь!

Вторая непотушенная папироса выпала изо рта соседки и оказалась в ящичке этажом ниже, где еще дымилась первая беломорина.

— Тетя Том! Ты, смотри, пожар не устрой! Смотри, вон внизу балкон уж дымится от твоих папирос! — прокричала Катя, набирая высоту.

Она сделала еще один круг над крышей дома. Бросила последний взгляд на застывшую от изумления соседку и, мысленно пожелав ей не сойти с ума, взяла курс на юг. Ошеломленные тинейджеры побежали следом, на ходу задирая круглые стриженые головы и тыча пальцами в небо. Сверху они выглядели игрушечными мальчиками с пальчики. Хотелось шутки ради схватить какого-нибудь проказника и посадить на купол церквушки. У Шереметевской ребята отстали, сбившись стайкой на тротуаре. Они смотрели вслед и пытались привлечь внимание прохожих к необычному зрелищу. Люди отмахивались. Величкина казалась им дурацким воздушным шариком.

Она огляделась по сторонам. Вид распростершегося под нею мегаполиса производил двойственное впечатление. С высоты величкиного полета город представлялся гигантским игрушечным макетом… или детской площадкой с разбросанными игрушками. В то же время дух захватывало при мысли о том, что по дорожкам этого макета торопятся по своим делишкам пятнадцать миллионов человечков, по улочкам катается три миллиона автомобилей, по задворкам и пустырям бегают два миллиона собак, на помойках и продовольственных складах копошатся четыреста миллионов крыс, а в крошечном зоопарке обгрызают листья деревьев девятнадцать жирафов.

Пролетая над гипермаркетом, Катя подумала, что было б забавно примоститься на голове громадного зеленого кенгуру, установленного перед фасадом здания, дождаться Расплетину с Настей и попрощаться с ними по-человечески, а не улетать по-свински, как это сделала Самойлова. Однако устройся она на верхушке рекламного сооружения, так вперед подруг примчится МЧС с пожарниками, а то и с телевидением. И сделают репортаж на всю страну о сумасшедшей с суицидальными наклонностями, неизвестно как забравшейся на голову этого кенгуру. А как бы ахнули миллионы телезрителей, когда, бросившись вниз, она не разбилась бы об асфальт, а улетела! Но Ефим Беркович предупреждал, что не стоит привлекать внимание людей, иначе окончишь жизнь в клетке под наблюдением деятелей науки. Это еще в лучшем случае, а то и в психушку загремишь.

— Итак, Екатерина Дмитриевна, что вы делали на голове кенгуру?

— Я просто присела на дорожку…

— На дорожку?

— Ну да. А разве вы так не делаете перед тем, как лететь на юг?

Катя дала себе слово, что позвонит в салон при первой же возможности, и сделала маленький крен на левый бок. Воздушные потоки незримыми бурунчиками заструились наискосок под крыльями, направляя Величкину по кругу над гипермаркетом. Автостоянка внизу, словно игра в паззл, заполнялась разноцветными крышечками подъезжавших автомашин. Люди образовали четыре встречных ручейка, распределенных попарно между двумя входами в здание. Внутрь двигались налегке, а наружу — груженные сумками, многие катили тележки. Все это напоминало хорошо организованный муравейник.

За гипермаркетом днем обычно разгружались фуры и газели. Но сейчас лишь одинокий серенький автомобиль стоял через дорогу у забора, тянувшегося вдоль улицы Веткина. В шестом классе Величкиной поручили выяснить, кем был этот самый Веткин, в честь которого назвали неприметную улочку, и написать сочинение. Катя нашла необходимые справочники и узнала, что никакого Веткина в природе не было, а улицу назвали так из-за железнодорожных веток, между которыми ее заключили. Ее сочинение стало темой педсовета, и Величкиной обещали, что с такими взглядами в следующем году не примут в комсомол. Следующий год стал девяносто первым, и с комсомолом она и так пролетела.

Серенькая машинка была «москвичом». На таком же ездил ее бывший муж. Только у него сзади было написано «aleko», а у этого «москвича» на кузове красовалась надпись «свято-Brabus». Прочитав ее, Катя с удовольствием отметила открывшуюся у нее остроту зрения. «Москвич» внизу ритмично раскачивался, словно придавил ваньку-встаньку, неутомимо пытавшегося справиться с весом автомобиля. В машине молодая женщина перегнулась через заднее сиденье, вывернув голову и прижавшись височной частью к заднему стеклу, и дышала, как выбросившаяся на берег рыбешка. Навалившийся на нее мужчина вывернул свою голову в другую сторону и тоже дышал слишком часто. Через переднее стекло было видно, как, словно шарик для игры в пинг-понг, подпрыгивает его маленькая, беленькая попка. Судя по всему, для парочки в машине день начался неплохо. Величкина порадовалась за них и обратила внимание на Останкинскую телебашню, по-фрейдистски проткнувшую облачко.

В школе на уроках географии учительница говорила, что Москва — самая зеленая столица мира. Никто ей не верил. Но теперь Катя думала, что географиня, возможно, была права. Сверху Москва выглядела гигантским, неухоженным газоном, на котором дети возводили город для лилипутов и отдельные кварталы выстроили с необыкновенной тщательностью, зато в других местах оставили кубики, беспорядочно разбросанными в зарослях травы. Особенно Катю поразил огромный лесопарк, расположенный за гостиницей «Космос». Она догадалась, что это Лосиный Остров. А ведь, если передвигаешься по земле, то до парка приходится преодолевать приличное расстояние; если ехать на трамвае по улице Бориса Галушкина, получится остановки три. Но сверху зеленые насаждения во дворах домов представляются единым целым с зеленым массивом, и поэтому кажется, что Лосиный Остров начинается прямо за гостиницей «Космос». А сама эта гостиница похожа на кусок заплесневевшего и почерневшего от старости сыра, выпавшего из клюва пластилиновой вороны и застрявшего между обшарпанными детскими кубиками. Мимо по Ярославскому шоссе мчались легковушки и грузовички. За Северянинским мостом красовалась закусочная «Макдоналдс», перед которой восседал на скамейке клоун Роналд, более всего напоминавший персонаж из ужастиков Стивена Кинга. Далеко впереди за токийской развязкой Ярославки и МКАД виднелось красное пятно еще одного «Макдоналдса» все с тем же отвратительным клоуном у входа. А левее над Мытищами возвышалась ультрасовременная высотка со стеклянным пентхаусом. Внутри мужчина с девушкой в розовой мини-юбочке пили чай с кексом. Он гладил ее по коленке, и Кате было любопытно, не закончится ли чаепитие в Мытищах как-нибудь по-святобрабуски. Но Ярославка уходила на Север, а Величкина держала путь на юг.

Она окинула беглым взором территорию ВВЦ, и обнаружила, что помимо превратившихся в барахолки советских дворцов пространство выставки включало в себя еще и каскад прудов, не признававших границы с Ботаническим садом. Она никогда не заходила дальше павильона «Космос» и не подозревала ни о существовании лодочной станции, ни о маленьком зоопарке. У входа на Выставку рабочий с колхозницей тыкали в небо молоточком с серпиком, скрестив их на брудершафт. А на всей территории между ВВЦ и станцией метро происходила неимоверная толчея, из которой торчал монумент покорителям космоса, сверху похожий на женскую туфельку с невообразимо узеньким горлом. Под туфлей в окружении выпивох восседал каменный Циолковский.

У парадного усадьбы графа Шереметева подъездная дорожка была заасфальтирована правильным кругом, и, если бы уфологи только знали, как эта дорожка выглядит сверху, то заявили бы, что это следы приземления летающей тарелки. По газону прогуливался хромой старичок и собирал мусор в траве, тыкая в него палкой с гвоздем на конце. Беспородные псинки грелись на солнышке во дворе церкви святой Троицы.

Катя посмотрела вниз. Она почти завершила круг, и прямо под нею опять проплывала стоянка и зеленый кенгуру. Служащий в форменной одежде толкал к гипермаркету поезд из собранных с парковки тележек. Две официантки из кафе «Мозаика», что на первом этаже, курили у входа. Директор спортивного магазина развлекал их, наверное, анекдотами.

Величкина взмахнула крыльями и полетела над Шереметевской улицей. Зеленый кенгуру стоял с поднятой кверху лапкой, как бы махал на прощание. Позади остался мостик через железнодорожный путь, по которому грохотал товарный состав. «Сатирикон» Константина Райкина оказался упакованным в синий полиэтилен, под прикрытием которого проистекал капитальный ремонт, а с высоты катиного полета театр был похож на коробку в праздничной обертке, которую с нетерпением надорвали, да и бросили, саму-то коробку так и не открыв. Американский супергерой улыбался со стены кинотеатра «Гавана» так ослепительно, словно билетеры каждый раз после еды натирали его бумажные зубы орбитом без сахара. Чуть подальше лимонным тортиком возвышался театр Российской Армии.

Катя засмеялась. Она и не думала, что разглядывать Москву с высоты птичьего полета и выискивать знакомые местечки окажется таким увлекательным занятием. Она пожалела, что раньше ей не приходило в голову днем подняться высоко в небо. Катя ограничивалась ночными тренировками, опасаясь случайных свидетелей.

Она быстро пересчитала знаменитые высотки. Гостиница «Украина» и высотка на Краснопресненской выглядели сторожевыми башнями, вставшими по обе стороны от Белого дома, замыкало этот караул Министерство иностранных дел. Симметрично этой троице по другую сторону Садового кольца возвышались гостиница «Ленинградская», высотка на Красных Воротах и та, что стоит в Котельниках. Особняком вдалеке за излучиной Москва-реки на Воробьевых горах красовался Университет. Оглянувшись через правое крыло, Величкина с удивлением обнаружила еще одну, восьмую, высотку — где-то в конце Ленинградского проспекта, в районе Сокола. Это творение современных архитекторов на фоне сталинского зодчества смотрелось так же, как смотрится «мерседес» образца 2002 года рядом с собратьями середины прошлого века.

В том же направлении она заметила жука, опрокинувшегося золотисто-зеленым брюшком кверху и беспомощно вытянувшего в небо четыре мохнатые лапы. Это был стадион «Динамо» с четырьмя осветительными мачтами.

В Москве многое изменилось. И то ли эти перемены произошли за последние два года, пока катина жизнь ограничивалась треугольником «гипермаркет — квартирка на Старомарьинском шоссе — вещевой рынок „Динамо“», то ли за эти два года она забыла обо всем, что находилось дальше Сущевского Вала. А прямо за ним появилось много нового. Напротив гостиницы «Ренессанс» на другой стороне Олимпийского проспекта выросло огромное здание, судя по архитектуре, какой-то культурно-развлекательный центр. Новый торговый комплекс построили возле метро «Новослободская». И очень забавным ей показался ресторан «Сеттебелло», облюбовавший заднюю часть образцовского Театра кукол. Рестораторы устроили летнюю площадку, над которой натянули что-то вроде корабельного паруса, под которым любители попить кофе на свежем воздухе могли укрыться от дождя в ненастный день. Во дворе ресторана вокруг шарообразного фонтана разгуливал самый настоящий баран. Его свобода ограничивалась длиной веревки, привязанной к дереву. Мальчонка лет пяти гонялся за животным, пытаясь поделиться с ним радостью от обладания воздушным шариком. Баран этой радости не разделял. Ребенок упустил шарик в небо и, громко заплакав, убежал в ресторан.

Цветной бульвар из запущенного бомжатника превратился в парк для гуляний с фонтаном в виде клоуна на одноколесном велосипеде. Перед входом в цирк стояли бронзовый Никулин и бронзовый автомобиль, к которым выстроилась очередь желающих сфотографироваться на фоне знаменитого артиста. Счастливчик — мужчина лет сорока в сером костюме без галстука, — дорвавшись до колена Никулина, облокотился на это колено и вытянул физиономию с вымученной улыбкой навстречу женщине, целящейся в него фотоаппаратом. Между ними тянулась бесконечная вереница спешащих по своим делам людей. И судя по выражению лица, женщина испепелила бы пару десятков прохожих, чтобы успеть сфотографировать мужа, запрыгнувшего на коленку к Никулину, садившемуся в бронзомобиль.

На другой стороне бульвара из кофейни «Каналетто» вышел мужчина в черной тройке с синим галстуком, в левой руке он сжимал газету «Ведомости». Из припаркованного «пежо-607» выскочил водитель и открыл заднюю дверцу. Мужчина с газетой плюхнулся внутрь.

Величкина подумала, что если и дальше будет рассматривать каждую физиономию и газетные заголовки, то крещенские морозы настигнут ее где-нибудь над Серпуховом. Она взмахнула несколько раз крыльями и полетела вперед. Промчалась над Неглинной, не обратив внимания ни на Большой Театр, ни на ГУМ и даже тетка с красным транспарантом в залатанном-перелатанном костюме, что-то кричавшая в мегафон посреди площади Революции, не привлекла катиного внимания. Правда, воробушки, промышлявшие возле кафе «Зен-кофе» в Камергерском переулке, привели ее в восторг. Седовласый мужчина оставил на столике «Парфюмера» Зюскинда и тарелочку с яблочным штруделем, а сам скрылся внутри заведения. И надо было видеть его лицо, когда он вернулся на улицу с чашечкой горячего ристретто и застал стайку пташек, деловито клевавших его десерт.

А еще, когда прямо под Величкиной оказался Кремль, она сделала круг над красными звездами. Несмотря на будний день, здесь было много народу. Приезжие с детьми дошкольного возраста. Иностранцы, спешащие за гидами, как утята за утками. Катя опять поймала себя на том, что сверху все кажется игрушечным. Вот удивились бы голландцы, столпившиеся около Царь-колокола, если б Величкина подняла кусочек, отколовшийся от колокола во время пожара в 1737 году, послюнявила бы этот осколочек, да и прилепила б на прежнее место. А потом закатила бы тысячекилограммовое ядрышко в Царь-пушку. Хоть в кои-то веки должна ж она выстрелить! Поднести фитиль и направить пушечку… куда бы направить-то? В новостях, вроде, говорили, что гостиницу «Москва» неплохо б было снести. Затем Величкина бросила взгляд на Первую и Вторую Безымянные башни. Андрюшка обещал, что когда станет президентом, специальным указом даст имена этим башенкам. Одна станет Первой Екатерининской, а другая — Второй Екатерининской, ведь были же в России такие царицы. Катя решила, что обязательно напомнит Андрюшке о данном слове. Когда он станет президентом.

Она полетела дальше над Москва-рекой и Водоотводным каналом и заметила, что со смотровой площадки Храма Христа Спасителя через небольшой телескоп на нее смотрит парень в черной майке с надписью «Х-com defence». Катя помахала знакомому незнакомцу. Но он не понял, что этот знак адресован ему, он решил, что она просто машет крыльями. Тогда Величкина показала икскомовцу язык. Молодой человек упал на колени и перекрестился истово. Остальные экскурсанты, обескураженные неожиданно проснувшейся набожностью икскомовца, кинулись к телескопу, но в спешке сбили настройки и никаких чудес в чистом небе не обнаружили.

Катя взяла правее и полетела вдоль берега Москва-реки. Вскоре она оказалась над Пушкинской набережной. И здесь ее поджидали два забавных происшествия. Сперва она чуть не столкнулась с китайским дракончиком. Под ним болтался длинный шнур. Катя подумала, что, если умелец, упустивший бумажного питомца, продолжает следить за его полетом, то, вероятно, и ее принимает за еще кем-то упущенного бумажного змея.

А второе происшествие заключалось в том, что какая-то девушка с пронзительным визгом подпрыгнула вверх прямо навстречу Величкиной. Она взлетела над деревьями, и Кате показалось, что через мгновенье они столкнутся. Но с полпути также внезапно девушка спикировала вниз, тут же опять подпрыгнула, но уже не так высоко, и опять ринулась вниз, вновь — вверх и опять — вниз. И так еще несколько раз, с каждым прыжком сокращая амплитуду. И Катя разглядела, что визгливая летунья попросту рискнула пойти на аттракцион с резиновым канатом.

Над Нескучным садом Величкина оставила Москва-реку и дальше полетела по-над Ленинским проспектом. Через несколько минут Катя была над какой-то гостиницей, оказавшейся в эпицентре веселого шоу. Отряд спецназовцев в черных масках на потеху приезжей публике штурмовал здание. Сначала Величкина подумала, что ребята обезвреживают террористов, но разглядела листок в руке мужчины в форме то ли прокурора, то ли железнодорожника. «Решение общего собрания акционеров о назначении генерального директора», — прочитала Катя надпись в титуле документа и поняла, что это не борьба с экстремистами, а первый рабочий день нового управляющего гостиницей. Хлопнули двери парадного подъезда, двое в масках вывели раскрасневшуюся дамочку. Из автомобиля «Кия Шума» вышел подтянутый мужчина и в сопровождении охранника прошествовал внутрь гостиницы. Разочарованные зеваки начали расходиться, и только двое мужчин задержались. Один, с залысинами, выкарабкался из старенького «фольксвагена» и направился к стоявшему неподалеку «жигуленку» десятой модели. Хозяин «десятки», бородач, который был бы похож на Иисуса, если б немного похудел и отрастил патлы до плеч, вышел навстречу плешивому и на ходу поднял правую руку с открытой ладонью. Плешивый хлопнул по ней своею ладонью, и они засмеялись, то ли радуясь за нового генерального директора, то ли возлагая на того какие-то надежды в связи с назначением.

Величкина взмахнула крыльями и полетела — вперед-вперед-вперед. Дала слово больше не оглядываться. Внизу — универмаг «Москва», ну, и тьфу на него. Патио-пицца — и на нее тоже. Какие-то банки, магазины, аптеки, люди, — нет до них никакого дела.

А вот казино «Фараон» и паб «Львиное сердце». Господи, здесь же раньше был бар «Гавана»! А теперь два бутафорских сфинкса стерегут постамент с маленьким вертолетом, поставленным на кон. Стены разрисованы иероглифами. А под ними вывеска «Львиное Сердце» — угловатые буквы с такими завитушками, будто их модерн есть инкарнация готического стиля. Стало быть, паб назвали не в честь любимого льва Тутанхамона, а в честь английского короля из династии Плантагенетов. Катя припомнила, что Ричард Львиное Сердце участвовал в крестовых походах против султана Египта Салах-ад-дина. Что ж, чем не повод разместить под одной крышей древнеегипетские иероглифы и готические вензеля?

Катя сообразила, что чересчур увлеклась Ленинским проспектом, тогда как к Ватутинкам ведет Калужское шоссе. Она приняла влево и через две минуты летела над маленьким озером в лесопарке. Москвичи наслаждались последними, теплыми денечками. По блестящей от солнца воде скользили лодочки и катамараны. Вверх тянулся белый дым от небольшого костра у самого берега. Усатый парень жарил шашлык, а его приятель бренчал на гитаре и лающим голосом выкрикивал: «Не прощай! Будет время, и свидимся после!..» Девица в мокрых джинсах закапывала бутылки с пивом в песок на мелководье.

Вдруг послышался крик:

— Ленька! Ленька-а-а!!!

Кричал подросток лет четырнадцати. Он стоял на пригорке среди пожелтевших березок и пытался привлечь внимание юноши, катавшегося на лодочке с девушкой. Тот, бросив весла, держал подружку за руки, она улыбалась, склонив голову набок.

Парнишка среди березок было отчаялся. Но затем сложил руки рупором и закричал:

— Сан оф э битч!!!

Парочка в лодочке встрепенулась, четыре руки взметнулись с приветствиями вверх, юноша взялся за весла, лодочка повернула к берегу, подросток побежал с пригорка к причалу.

— Не прощай, даже если не свидимся после! — доносилось от костра.

А Величкина пролетела над МКАД, над строительным рынком, слева остался гипермаркет «Ашан», внизу извивалось Калужское шоссе.

— Ого! — воскликнула она, когда впереди выросло многоэтажное ультрасовременное здание, и добавила. — Ни хрена себе!

Последний возглас относился к указателю у поворота к бизнесцентру, на табличке красовалась надпись «Совхоз Коммунарка».

Величкина подумала, что не так уж плохи дела в датском королевстве, если совхозы строят дворцы, которым позавидовал бы «Газпром».

Оказавшись над Ватутинками, Катя разыскала нужный домик. Андрюшку узнала не сразу. Заметила его на картофельном поле. Выставив в небо зад в пыльных тренниках, он раскладывал картофель на растянутом по земле брезенте. Молодая женщина в резиновых перчатках разминала поясницу. Прижавшись к ограде, стоял серый «москвич» — «Алеко». Кряжистый мужичок с папироской во рту укладывал в багажник мешки с просушенным картофелем.

Величкина спустилась пониже, но так, чтобы с земли ее не могли разглядеть: им пришлось бы смотреть против солнца. Оказавшись над бывшим мужем, она сбросила подарок. Зеленый футляр полетел вниз, бумажные сердечки отслоились и закружились в медленном танце. Величкина закусила губу, испугавшись, что Андрюшка как-нибудь повернется и получит коробкой по голове. Но все обошлось. Ее подарок упал рядом. Клубы пыли взметнулись вверх, как от взрыва.

— Ой, что это?! — вскрикнула женщина.

Она задрала голову, солнце ударило в глаза, и она, зажмурившись, отвернулась, так ничего и не разглядев. И Андрюшка закинул было голову, но тоже не выдержал солнечного натиска. Бумажные сердечки прилепились к его щекам.

— Что это? — воскликнул он и потянулся к футляру.

— Не трогай ты! Может, бомба! — взвизгнула женщина.

Но Андрюшка уже извлек спиннинг.

— Ну, что там у вас такое?! Что у вас все хиханьки какие-то?! Зимой жрать нечего будет! — проворчал мужичок с папироской.

— Да, ладно, па! Завел шарманку свою! — огрызнулась женщина.

Андрюшка взял спиннинг и отправился через поле под уклон, туда, где под ивами журчала Десна.

— Куда пошел-то? — выкрикнул мужичок.

Андрюшка не ответил.

В октябре щуки уйдут на глубину, в омуты, придется ловить «в отвес». А сентябрь — самое время для спиннинга.

Величкина, много раз рисовавшая в воображении эту сцену, теперь не испытывала ничего, кроме досады за то, что потратила время на крюк до Ватутинок.

Вдруг подул ветер. Он толкнул Величкину мощным ударом, вызывая на поединок: докажи, что ты равная, и стань другом, или швырну тебя оземь, превратив в мокрый комок из мяса и перьев. От его толчка Катя клюнула носом, и ветер с победоносным взвывом пихнул ее в гузку, рассчитывая кувырнуть через голову. Величкина рассмеялась, тремя сильными взмахами крыльев набрала нужную скорость и легла на упругие воздушные потоки. Шелковистыми пальчиками ветер взъерошил ее волосы, и они помчались вдвоем, восторженными криками распугивая деревенских воробьев и синичек. Внизу мелькнул Троицк, за ним какие-то деревушки, — на земле царил покой, только кроны самых высоких деревьев шумели и кланялись вслед.

Величкина расслабилась. Ветер подставил ей мускулистую спину. Его пружинистые мышцы поддерживали крылья. Он казался обузданным и надежным, и Величкина не ожидала подвоха. Но внезапно он дал слабину с левой стороны, заставив Катю сделать крен. Она заметалась из стороны в сторону, пока, действуя крыльями, не обрела равновесия.

— Проказник! — воскликнула она. — Возвращайся немедленно!

Он подхватил ее вновь, и они помчались вперед. Теперь Катя была настороже, а новые шалости не заставили себя ждать. Ветер нес ее на плечах над лесами и лугами, над деревушками и поселками, но то и дело кидался вниз: то устроить фантасмагорический хор из разбросанных труб, то превратить в бегущую рябь свинцовую гладь речной запруды, то разогнать изготовившихся к бою котов, то сорвать бельевые веревки с высохшими простынями. Каждый раз, когда он покидал ее, Величкина пролетала несколько метров по инерции, а затем приходилось работать крыльями.

Очень скоро они оказались над Серпуховом. Катя давно перестала следить за тем, что творится внизу. Но тут, над Красной Мызой, там, где Серпейка впадает в Нару, одна сцена вызвала у Величкиной изумление. Трое мужчин стояли на горке. Один, высокий, в черной двойке, широким жестом обводил окрестности и что-то рассказывал своим спутникам. Сторонний наблюдатель не увидел бы здесь ничего необычного. Но Величкина оказалась в смятении, потому что спутниками мужчины в черном были плешивый и бородач, похожий на Иисуса, — те двое, которых Катя уже видела на Ленинском проспекте возле гостиницы, в которой случилось «маски-шоу» в связи со сменой директора.

«Как это они обогнали меня?» — изумилась Величкина. Но ломать голову над этим ей не пришлось. Ветер покинул ее окончательно, напоследок разметав в клочья небольшое облачко. Когда последние обрывки белого марева остались позади, Катя чуть не врезалась в гуся, замыкавшего стаю.

— Привет, — прогоготал он. — Меня зовут Ан, сэр. А тебя?

Величкина смутилась. Знакомство состоялось так просто, но это «сэр» оказалось слишком неожиданным. И она представилась так:

— Катя, мэм.

— Катямэм! — воскликнул гусь. — Красивое имя. Мы направляемся в Северную Африку. Ты летишь с нами?

— С удовольствием, сэр, — ответила Катя.

Ей и в голову не приходило, что могут возникнуть проблемы с приемом в стаю. Впрочем, проблем и не возникло.

— Ты не расслышала, — прогоготал гусь. — Меня зовут не Сэр, а Ансер.

— Ах, вот в чем дело! — улыбнулась Величкина. — А меня зовут просто Катя.

Она оглядела всю стаю. В воздухе стоял дружный шум хлопающих крыльев. Гуси поглядывали на нее с интересом.

— Привет! Привет! Меня зовут Катей, — кричала Величкина, встречаясь с птицами взглядом.

— Катя — красивое имя! — прогоготал Ансер и добавил. — Гусыня впереди меня — моя подруга.

— А у меня никого нет, — сообщила Катя.

— В Африке обязательно найдешь себе пару. А потом вы вернетесь сюда и вместе совьете гнездо.

— Только не клейся к моему Ансеру, — добродушно прогоготала гусыня. — Кстати, меня зовут Аактей! В наших именах есть что-то общее.

— Это хорошо, — сказала Катя. — А за Ансера не беспокойся.

— Сегодня отличный денек, — сказала Аактя. — Было бы чудно, если бы такая погода сопровождала нас до самого Средиземноморья!

— Дай бог, так и будет, — ответила Катя.

— Боюсь, что нет, — промолвил Ансер. — Думаю, впереди нас ждет ненастье.

Гусь с зеленым опереньем на голове бросил на них сердитый взгляд и прогоготал:

— Эй, вы там, хватит трепаться! Берегите силы, путь предстоит неблизкий.

— Старый Файсер, что ты ворчишь? Будто не знаешь, за разговорами перелет проходит незаметно! — откликнулась Аактя. — Катя, не обращай на него внимания.

— Не шумите там, молодежь! — послышался голос гуся, возглавлявшего стаю.

Аактя фыркнула в ответ. Катя засмеялась. Некоторое время они молчали. Величкина наблюдала за проплывавшей внизу землей, расчерченной неровными многоугольниками. Шум слаженно хлопающих крыльев казался ей райской музыкой. Ансер подмигивал ей, когда они встречались взглядами. Солнце перевалило за полдень.

— А как мы полетим, когда стемнеет? — спросила Катя.

— Мы будем лететь следом за Гангсером, — ответила Аактя.

— Гангстером?! — изумилась Величкина.

— Гангсером, — поправил ее Ансер.

— Чувствую необыкновенную легкость бытия! — донесся голос вожака стаи. — Кто-то там перемывает мои косточки.

— Поразительный слух! — воскликнула Катя.

— Его подруга Тааштя делает самые лучшие гнезда, — сообщила Аактя.

— Что верно, то верно, — откликнулась гусыня, державшаяся справа за вожаком.

— Правда? — без особого интереса спросила Величкина.

Ей вдруг стало не до строительства гнездовий. Дала о себе знать физиология. Катя почувствовала натуживание желудка. Аактя и Тааштя обсуждали, из чего лучше вить гнезда — из стеблей и листьев тростника или древесных веток и сучьев. Ансер потерял интерес к их беседе. А Кате болезненные потуги кишечника мешали следить за разговором. Она немного отстала от клина и начала снижаться, разглядывая постройки внизу. Возле автобусной станции Величкина заметила будку, сколоченную из грубых досок, с намалеванными буквами «М» и «Ж».

Обеспокоенный Ансер поравнялся с нею:

— Что случилось? — прогоготал гусь.

— Мне нужно вниз. Ненадолго. Я догоню вас, — ответила Катя.

— Зачем тебе вниз? — спросил гусь. — Так ты потратишь много сил. Если будешь отставать и догонять стаю.

— Но мне нужно, — взмолилась Катя.

Ансер проследил за направлением ее полета. Его взгляд наткнулся на уборную за автовокзалом.

— О, священный Ибис! — воскликнул гусь. — Зачем тебе это?! Даже помойные голуби обходят такие места стороной!

— Но как мне быть? — воскликнула Величкина.

— Мы делаем это на лету! — ответил Ансер.

И для убедительности обронил две белые капли, похожие на малюсенькие яичницы, мгновенно скрывшиеся из виду. Недолго думая, Катя последовала его примеру, опорожнила кишечник и засмеялась, представив себе, как ее какашки упадут на головы каким-нибудь голубкам или залепят очки какому-нибудь банкиру.

Под ними проплывал большой город. Величкина разглядела кремль, памятник Петру Великому и каменного динозавра. Гремела музыка, на привокзальной площади отмечалось какое-то торжество. Люди плясали, тщетно рвались вверх разноцветные шарики. Впрочем, среди них находились счастливчики: упущенные зазевавшимися малышами, эти шарики куда-то неслись по воле воздушной стихии.

— Это Тула, — промолвила Катя.

— Угу. И пусть ее, — ответил Ансер.

Когда стая оказалась над привокзальной площадью, Величкина разглядела, что праздник затеян по случаю открытия торгового центра. К своему изумлению, среди толпившихся на ступенях людей она заметила плешивого и бородача, похожего на Иисуса. Эти двое попались ей на глаза уже в третий раз.

— Как странно? — пробормотала Катя.

— Что? — спросил Ансер.

— Там два человека. За сегодняшний день я встречаю их в третий раз.

Ансер расхохотался. Его смех подхватила Аактя. Величкина растерялась.

— Глупости, — воскликнула гусыня. — Тебе это кажется.

— Да нет же, я уверена, — возразила Катя.

— Неужели ты в состоянии отличить одного человека от другого?! — спросил Ансер.

В его голосе было столько сарказма, что Величкина поневоле усомнилась в способности распознавать лица. Она оглядела площадь внизу и различила еще несколько дюжин мужчин, как две капли воды похожих на плешивого. Столько же было бородачей. А каждый пятый выглядел точной копией Андрюшки. Катя чуть не ринулась вниз, увидев Ирку Расплетину. Удержалась, потому что внизу расхаживала целая армия ирок расплетиных и ленок самойловых, да и настей хватало.

— Господи, да как же это? Что это такое? — изумилась Катя.

— Нашла из-за чего переживать! — воскликнул Ансер.

— Но я перестала различать людей по лицам? — ужаснулась Величкина.

— Не волнуйся, они отвечают взаимностью. Уверяю тебя, немного найдется людей, которые в состоянии отличить одного гуся от другого.

Вокзал остался позади. Впереди простирались луга, над которыми парили гигантские одуванчики. Зеленый кукурузник с молодцеватым стрекотом заходил на посадку. Под каждым одуванчиком болтался парашютист. Десантники выполняли учебные прыжки. С одним из них приключился конфуз. Неопытный парнишка, похожий на птенчика из-за худенькой шейки, не сумел сманеврировать и шлепнулся верхом на парашют сослуживца, прыгнувшего на три секунды раньше. Так они и летели к земле: десантник внизу крыл матом «соседа сверху» и грозился метнуть в недотепу стропорезом, если тот не спрыгнет с чужого купола; а растерявшийся Птенчик сидел, как малыш, плюхнувшийся на попу, хлопал круглыми от страха глазами и не знал, что делать. Его спутавшийся со стропами и свободными концами парашют валялся поперек чужого купола, как неприбранная простыня мифического великана.

Катя в спортивную бытность свою прыгала с парашютом и ситуацию оценила быстро. Она ушла в сторону от стаи. Ансер проводил ее изумленным взглядом. Величкина опустилась на парашют рядом с солдатиком, похожим на птенчика. Ткань, раздутая воздухом, оказалась твердой, как асфальт.

— Твою мать! — донесся снизу крик. — Да что там происходит?!

— Я все улажу, — ответила Величкина.

— Ни фига себе! Баба! Баба в небе! Откуда ты взялась?! Убирайтесь на хрен с моего парашюта! Убирайтесь к чертовой матери!

Катя окинула взглядом купол, который был раза в два больше ее квартирки на Старомарьинском шоссе. Она подошла к Птенчику и присела на корточки напротив него. Его глаза округлились от ужаса и изумления. Если бы не ремешки шлема, отвалилась бы челюсть. Величкина протянула руку и вытащила стропорез, закрепленный на ранце с запасным парашютом. Она перерезала стропы основного купола, выпрямилась и протянула солдату руку.

— Ну, вставай!

Парень послушался и поднялся на ноги. Катя с облегчением вздохнула. Она развернула его спиной к себе, обняла и подтолкнула к краю.

— Бежим! Бежим! Побежали!

Двигался он, как сомнамбула, но подчинялся без прекословия, и этого было достаточно. Катя столкнула солдатика с купола парашюта, и они в обнимку полетели вниз, кувыркаясь в воздухе.

— А-а-а-а-а! — заорал десантник.

Он затрепыхался, перепуганный настолько, что вряд ли самостоятельно раскрыл бы запасной парашют. Катя усилила хватку, чтобы ненароком не упустить парня. Близость сильного мужского тела отозвалась сладкой истомой. Величкина усмехнулась: паренек-то, конечно, не радовался ее объятиям. Это она чувствовала себя в безопасности, а он паниковал, сознавая лишь то, что камнем падает вниз.

— Не бойся! Все будет хорошо! — в ухо ему выкрикнула Величкина.

Она нащупала правой рукой кольцо, а левой придерживала ранец с запасным парашютом. Небо и земля кружились сумасшедшим калейдоскопом, несколько раз перед глазами мелькали чужие парашюты. Катя вырвала кольцо, и белая ткань вывалилась ей в руки. Она отбросила купол в сторону и выпустила солдата из своих объятий. Над ухом хлюпнуло, парашют раскрылся и наполнился воздухом. Величкина падала спиною на землю, зависший прямо над нею десантник стремительно удалялся. Она извернулась, расправила крылья и заложила широкий круг. Птенчик пролетел мимо нее, на запаске он спускался быстрее других парашютистов. Приземлившись, он плюхнулся на попу и остался сидеть, растерянный, точно так же, как несколько минут назад сидел на куполе товарища. Последний опустился неподалеку, погасил парашют и с кулаками бросился на Птенчика.

— Ты, что, чмошник, угробить меня захотел?!

Птенчик не защищался. Да и ударов не замечал. Он смотрел в небо и приговаривал:

— Ангел! Ангел! Ангелица!

Через поле мчались к ним клубы пыли.

— Вот тебе колобаху! — разгневанный товарищ заехал Птенчику по затылку.

— Ангелица! Ангелица!

— Вот тебе, гад!

Скрипнули тормоза, в поднявшейся пыли прорисовался «уазик». Из него выскочил круглолицый майор.

— Отставить! — выкрикнул он и ткнул пальцем в затевавшего драку. — Ты! Доложи, что произошло!

— Да тут… тут… товарищ майор… я, значит, лечу… а этот на купол мой приземлился и сидит там! Я, значит, вниз смотрю — сколько там до земли осталось! Осталось-то мало, а он все сидит! Я, значит, жду, что парашют-то закроется из-за этого, а он все не закрывается! А до земли совсем уже ничего осталось! Еще немного, думаю, и кранты — запаску открыть не успею!

— А он так и сидит?

— Так и сидит, товарищ майор! А мне что делать? Сразу запаску открыть, так она с основным куполом спутается, тогда точно — крандец! Я, значит, и жду, пока купол закроется! А он не закрывается! А этот гад с бабой своей уселся, и сидят, значит, как на завалинке!

— С какой бабой? — удивился майор.

— С голой!!! — выкрикнул солдат.

— Ангелица! Ангелица! — повторял Птенчик.

— Да вы что несете?! — взревел майор.

— С бабой он был! Честное слово, вот вам истинный крест, товарищ…

— Кто у вас выпускающий? — рявкнул офицер. — Прапорщик Попыхайло?

— Я!

Прапорщик, прыгавший последним, происшествия в воздухе не заметил. Но уже на земле, завидев штабной «уазик», поспешил к машине узнать причину появления высокого начальства на учебном поле.

Майор схватил прапорщика под локоть, отвел в сторону и прошипел:

— Ты что ж это, бляха-муха, говорил мне, поставок нет!

— Так и впрямь нету, Викторыч! — просипел прапорщик.

— Как нету, когда у тебя вон рядовые и те обдолбанные прыгают!

— Прекрати обращать внимание на людей! — раздался сердитый гогот Ансера.

— Почему? — Катя с сожалением отвернулась от увлекательного зрелища.

— О, священный Ибис! Откуда ты взялась такая наивная?! Они же нарочно могут тебя заманить!

— Зачем? — спросила Величкина.

Ансер разозлился.

— Немедленно лети за мной! — приказал гусь. — И больше не отставай.

Он захлопал крыльями и направился за стаей. У Величкиной возникло огромное желание плюнуть и лететь своей дорогой. Может быть, она спасла жизни тем ребятам. Бросившись к ним на выручку, она не думала о похвале, но уж того, чтобы ей грубил какой-то гусь, она не заслужила. Обида захлестнула сердце, на глаза навернулись слезы, и она не могла понять, какая сила заставила ее лететь следом за Ансером.

Они нагнали клин, и в адрес Величкиной посыпались новые упреки.

— Ансер, зачем ты погнался за этой безмозглой гусыней? — проворчал Файсер.

— Кто-то должен ее обучить, — ответил Ансер.

— Герой нашелся! — прогоготал Файсер. — В следующий раз из-за нее тебя подстрелит какой-нибудь охотник! На этом твои уроки и закончатся!

Только теперь Катя поняла, почему на нее рассердились гуси. Она взглянула исподтишка на Аактю и столкнулась с недовольным взглядом гусыни.

— Держись подальше от людей, если не хочешь, чтоб тебя зажарили с черносливом в заднице! — проворчала Аактя и отвернулась.

От стыда Кате хотелось броситься вниз и провалиться сквозь землю. Гуси летели вперед, скрашивая путешествие пустяшной болтовней. Птицы делали вид, что не замечают Величкину. Конечно, будь они и впрямь равнодушны к ней, Ансер не бросился бы спасать ее от парашютистов, под видом которых могли маскироваться птицеловы и охотники. Однако обида не становилась меньше.

Впереди низко навис над землей фронт облаков, протянувшихся на весь горизонт.

— Придется взять выше, — прокричал Гангсер.

— Дышать совсем будет нечем, — ответил ему кто-то из стаи.

— Лететь через морось и водяные пары еще хуже, — Ансер поддержал решение вожака.

Они врезались в марево. Величкиной показалось, что она летит сквозь громадную турецкую баню, только с холодным паром. Стая прошила насквозь первые сполошные облака и вынырнула над поверхностью клубящегося фронта. Солнце, нежаркое и ласковое, встретило их. Птицы ответили одобрительным гоготом. Частицы воды и кристаллики льда, из которых состояли облака, ловили солнечные лучи и сияли миллионами крошечных звездочек, создавая иллюзию, что облака светятся изнутри независимо от солнца. Одни излучали молочный свет, другие окрасились в нежно-розовые тона, третьи в голубые, отдельно держались насыщенные мрачноватой синевой, а все вместе они создавали ландшафт сказочного континента, населенного метаморфозными великанами. Катя любовалась ими с восторгом, словно от их созерцания и внутри нее разгорались миллионы звездочек, наполняя все ее существо умиротворяющим светом. Казалось, что следить за облаками можно до бесконечности. Их движения завораживали так же, как досужего наблюдателя завораживают огонь или журчащая вода.

Но это чувство оказалось ложным. Костер или ручей надолго притягивают взгляд, но на периферии зрения все же остается разнообразие. А зрелище бескрайних облаков сколь ни было красивым, но все-таки приелось. Глаза утомились и словно пробудили чувство усталости. Предплечья, поясница и бедра напомнили о своем существовании, с каждой минутой эти напоминания становились настойчивее и вскоре превратились в жгучую боль. Хотелось подтянуть ноги к животу и улечься калачиком, чтобы дать отдохнуть растянутым мышцам. Каждый взмах крыльев превращался в муку. Суставы в предплечьях грозились выломиться. Легким не хватало кислорода.

Они летели долго, очень долго. Вдогонку за ускользающим днем. И чем больше они старались, тем быстрее солнце убегало от них, пока не скрылось за наступавшей с юго-западной стороны черной армадой. Тучи двигались плотным строем, с бездушной жестокостью подминая разноцветные облака. Периодически в недрах армады громыхало, и белые молнии выстреливали зловещими зигзагами.

Разговоры прекратились. По сосредоточенным глазам Величкина поняла, что усталость, страх и боль мучают всех, а не ее одну. И все нуждаются в отдыхе и кормежке. Катя надеялась, что Гангсер поведет стаю вниз, но вожак упрямо двигался вперед, и клин тянулся за ним. Величкина боялась, что рухнет камнем вниз прежде, чем гуси позволят себе передышку. Она вспомнила девушку, которую Найман обозвал курицей, и позавидовала незнакомке. Нужно было не жалеть себя, заниматься спортом, питаться здоровой пищей и не поддаваться на провокации Ефима Берковича. «Вы счастливый человек, вы рождены летать! Миллионы людей даже не подозревают, какое это блаженство — свободный полет!» — вспомнила Катя слова наставника.

«Дура! Дура! Дура! — ругала себя Величкина. — Вот будет тебе блаженство, когда грохнешься вниз с несусветной высоты и превратишься в гусиный паштет!»

Незнакомая гусыня, летевшая впереди, начала отставать. Летевшим за ней поневоле пришлось притормаживать. Взмахи крыльев птицы стали неуклюжими. Она издала хриплый, нечленораздельный крик, на мгновение замерла и вдруг рухнула вниз. По стае прокатилось тревожное гоготание. Катя следила за падающей гусыней, за неловкими попытками птицы уцепиться за ускользающий воздух, за беспорядочным хлопаньем крыльями, от которого беспомощное тельце лишь кувыркалось. Больше всего Величкина боялась встретиться взглядами и все же не могла заставить себя отвести глаза в сторону. Гусыня провалилась сквозь розовое облачко и скрылась из виду.

Стая еще гоготала, но уже подтянулась, от пропавшей птицы даже места свободного не осталось. Гангсер летел вперед, как будто случившееся — не более чем повседневная мелочь, недостойная внимания. Величкина всхлипнула, от нахлынувшей жути желудок скрутился жгутом. Превращение в гусиный паштет есть отнюдь не абстрактное размышление, а реальность, от которой ее отделяет лишь один неловкий взмах уставшего крыла.

— Под нами город, — послышался голос вожака. — Осталось немного. Город кончится, и мы спустимся вниз в речную долину.

Слова Гангсера принесли облегчение. В мышцах прибавилось сил, боль отступила. Величкина огляделась по сторонам. Ее соседи заметно повеселели.

— Смотри, там, внизу, держись в центре стаи! В такие времена охотники не дремлют! — произнес Ансер.

Он говорил с нею, как с маленьким, неразумным птенцом. Значит, история с парашютистами все еще не забыта. И Ансер вознамерился при каждом удобном случае напоминать о ее оплошности, таким образом, возможно, утверждая свое превосходство. Величкина с трудом преодолела желание спуститься с небес на землю и покончить с этой затеей. Удержала ее мысль о том, что стая успела улететь далеко на юг: город внизу, подозревала Катя, окажется не тем местом, где с пониманием отнесутся к чужестранке, явившейся неизвестно откуда в обнаженном виде. И она продолжала махать крыльями.

Вдруг послышался радостный гогот.

— Вниз! Вниз! Мы летим вниз!

И клин следом за Гангсером нырнул в разноцветные облака перед самым авангардом грозовой армады, надвигавшейся с юго-запада. Полет сделался легким. Величкина почти не работала крыльями, воздушные потоки сами несли по нисходящей линии.

Пелена облаков осталась над головами. А внизу оказалась долина, вся изрезанная речными протоками. Фэнтезийное путешествие продолжалось, из края сказочных облаков воздушный путь привел в страну замысловатых островков, где счастьем было упасть на сырую песчаную отмель головой в камыши, а ногами — в речную заводь.

В самой широкой протоке Величкина заметила несколько жирных черточек, державшихся на стрежне, а спустившись ниже, разглядела, что это баржи, груженные щебнем и булыжным боем. Неожиданно над палубой последнего судна раздался хлопок, и из камышей, шумно шлепая крыльями, поднялись в воздух сотни птиц. Матрос на барже заржал и потряс ружьем.

— Видишь? Что я тебе говорил? — проворчал Ансер таким тоном, будто это Катя вручила ружье матросу посмотреть, что из этого выйдет.

— Они ведут себя глупо! — фыркнула Величкина.

— Кто?

— Гуси! Это же не охотник, это какой-то хулиган, который палит в воздух просто ради забавы!

— Будь спокойна, — включилась в разговор Аактя, — он запросто ради забавы и в тебя пальнет, а не просто в воздух.

— Ну, так тем более, нужно прятаться в камышах, а не метаться в воздухе из-за каждого выстрела! — возразила Катя. — Вторым залпом он может подбить сразу нескольких птиц.

— Это так. И мы учим молодняк прятаться в воде и в камышах. Но попробуй-ка усидеть на месте, когда стреляют над головой! С перепугу сердце разорвется! — посетовал Ансер.

Он признавал свою слабость, и Кате захотелось пожалеть его, хотя в укромном уголочке сердца еще осталась обида.

Гангсер выбрал небольшой островок подальше от основного русла реки и плывущих мимо барж. Птицы плюхались в зеркальную заводь, и брызги образовали десяток вееров. Катя ничком повалилась на песочный бережок лицом вплотную к воде. Прямо к ней подплыла Тааштя.

— Ну, как ты? — спросила гусыня.

— Это блаженство, — прошептала Величкина. — Еще бы покушать…

— Ну, так вот же водяная капуста, — ответила Тааштя и принялась поедать листья рдеста.

Катя опустила руку в воду, сорвала несколько стеблей с листьями, поднесла ко рту, оценила растения на вкус и подумала, что стоит открыть ресторанчик, где будут подавать рдест на десерт. И почему ж это раньше ей не нравилась растительная пища?! Ах да, организм требовал копить запасы гемоглобина.

Когда взошло солнце, стаи одна за другой покинули речную долину. Вожаки взлетали вверх, следом с громким гоготом поднимались остальные. Катя никогда не видела такого множества птиц, собравшихся в одном месте. В некоторых стаях гусей было не менее сотни. В других — не больше десятка. Одни стаи выстраивались клином, другие — косяками, все они держали путь на юг.

— Интересно, а бывает такое, что кто-нибудь по ошибке улетает с другой стаей? — спросила Катя Тааштю.

— Мой старший Грегсер приглядел себе подружку, — с грустью в голосе ответила гусыня. — Наверное, весною на обратном пути он покинет нас.

Катя не нашлась, что сказать. Но ответа и не потребовалось.

— Ну, нам пора! — воскликнула Тааштя и поднялась в воздух.

Гангсер кружил над землей. Следом за Тааштей взлетели еще несколько птиц. Вожак взял курс на юг. Катя глянула поверх зарослей камыша.

— Полетели, полетели! — услышала она голоса Ансера и Аакти.

Поднялась в воздух сразу же за ними и заняла место замыкающей правого луча клина. Небо, только что чистое, быстро затянулось облаками. Утреннее солнышко раскрасило их нежными красками. Гангсер вел стаю вверх.

— Мы полетим над облаками? — спросила Катя.

— Да, конечно, — сказал Ансер.

— Но почему? — воскликнула разочарованная Величкина. Она уже знала, что однообразный вид облаков быстро сделает путешествие утомительным. — Почему мы не можем лететь ниже?

— Потому что впереди — горы, — ответил Ансер.

Величкина настроилась на долгий, изматывающий перелет. Однако им пришлось сделать остановку намного раньше, чем Катя могла предположить.

Стая поднялась над облаками. Юго-западная часть неба, как и накануне, оказалась затянутой грозовыми тучами. Казалось, что черная армада всю ночь выжидала в засаде, а завидев гусей, двинулась наперерез.

И нагнала стаю над горами. Величкина не сразу узнала их, горы. Заснеженные вершины не так-то просто было разглядеть среди нагромождений облаков. Заваленные снегом горные массивы сверкали на солнце. По мере приближения они росли в вышину, под их натиском небо сделалось выше. Стая проскользнула в ущелье. Грозные выступы выпирали из скал, снег на них выглядел нахлобученными ушанками. Где-то совсем рядом, за одним из таких выступов, громыхнуло так, словно открылись врата ада, которые будто нарочно придерживали до появления стаи. Неожиданный порыв ветра разрушил строй. Затем налетели тучи, стемнело, ударил мокрый, колючий снег. Гогот гусей смешался в многоголосом вое. В небе сделалось тесно, ураганные ветры выли и стенали, словно затеянная ими снежная буря им самим доставляла невыносимые муки.

Воздушный толчок швырнул Величкину вперед. Кто-то задел ее крылом. Промелькнуло видение: обессилевшая гусыня, беспорядочно хлопая крыльями, падает сквозь розоватое облачко. Новый порыв ветра бросил Катю в сторону, она ткнулась в чьи-то мокрые перья, перекатилась через чужую спину. Отовсюду слышался гогот, а ее собственный крик уносил снежный вихрь. Вестибулярный аппарат отказал, и Величкина не знала, в какую сторону летит и вообще — летит или падает? Она слышала гогот птиц, но не видела дальше своего крыла и боялась, что потеряется и останется одна в этом кошмаре.

Внезапно снежная кутерьма расступилась, и черная скала, неприкрытая из-за откоса снегом, выросла перед Величкиной. Глубокие борозды грубым узором покрывали камень. И ветру прибавилось бы веселья — выковыривать перья и ошметки от плоти из горных трещин. Величкина выгнула шею назад и задрала голову, чтобы принять удар грудью. Но боковой ветер подхватил ее, умчал в сторону и бросил в самой гуще снежного ералаша.

Катя вновь заработала крыльями, пытаясь совладать со стихией. И вдруг в снежном мареве прорисовался силуэт птицы. Величкина ринулась следом, понятия не имея, кто это — замыкающий стаи или такой же, как она, одинокий бедолага, потерявшийся и превратившийся в игрушку. Как бы то ни было, Катя не жалела сил — лишь бы не отстать и не потерять из виду собрата по несчастью. Снег летел в глаза, заставлял ее жмуриться, бил в лицо — в нос, в губы, о замерзших щеках даже думать не хотелось, не хватало воздуха. Ветер буйствовал, дул со всех сторон, хаотичные дуновения сбивали с толку, но Величкина упрямо держалась за незнакомцем. Гусь нырнул вниз. Катя ринулась следом, едва не врезавшись в ледяной карниз. Мощный порыв ветра на мгновение отнес в сторону снежную завесу, и Величкина увидела плоский выступ, на котором взъерошившиеся гуси укрывались от ненастья. Катя плюхнулась в снег как можно дальше от края пропасти.

— Прижимайся к горе изо всех сил, чтоб тебя не сдуло ветром! — прокричал Ансер.

— У-у, — только и выдала Катя непослушными от холода губами.

Птицы лежали на животах, их позы больше соответствовали кошачьим повадкам. Снежная пыль неслась по вертикальной стене — словно мостовая в метелицу взбесилась и встала на дыбы. Катя огляделась по сторонам. Насколько она могла судить, вся стая была в сборе, обошлось без потерь.

То и дело раздавался грохот, и напуганные птицы вертели головами. В глазах пернатых застыли ужас и упование на судьбу. Они боялись снежной лавины, они страшились камнепада, они умирали от отчаяния, ожидая, что очередной порыв ветра сбросит их в пропасть.

Катя подозревала, что умрет от переохлаждения раньше снежной лавины или камнепада. И почему этот Найман не предупредил, что нужно не только летать уметь, а и лежать голышом в снегу на ледяном ветру?! Ее колотило от холода, зубы выбивали чечетку, из глаз катились слезы, ветер размазывал их по задубевшим щекам.

— Что с тобой? — крикнула Аактя.

«Я замерзаю», — хотела ответить Катя, но получилось нечто нечленораздельное.

Гангсер встряхнулся. Снежная пыль разлетелась от него. Вожак подполз ближе и прижался к Кате. Его примеру последовали Ансер и Аактя. За ними потянулись другие гуси. И десяток теплых, пернатых комочков облепил Катю. Их тепло перетекало в ее тело. Собственные крылья Величкина сложила под себя. Она оказалась словно укутанной в шубу из гусиного пуха. Только в этой шубе билась дюжина маленьких сердечек. Катя чувствовала, как дрожат согревающие ее птицы. Они дрожали от страха.

— Не бойтесь, не бойтесь! Вы держитесь за меня, а ветру не удастся сдвинуть меня с места! Я слишком большая для него!

— Ты только не замерзай! — ответили ей.

«Если нас занесет снегом, то мы сохранимся здесь на века, — подумала Катя. — Случайные альпинисты подумают, что наткнулись на усыпальницу богини — повелительницы птиц. Когда найдут нас. Через тысячу лет».

4

Буря закончилась чуточку раньше. Ветер будто устал от собственного воя. Последняя снежинка промахнулась мимо выступа и полетела вниз, чтобы по пути растаять и упасть каплей на землю. Исчезли тучи. Лишь одно полупрозрачное облачко осталось под воцарившимся в небе солнцем.

Гуси встрепенулись и загоготали. Клубы снежной пыли поднялись в воздух. Катя с наслаждением расправила крылья, выпрямила затекшие ноги.

— Пора в путь! — прокричал Гангсер.

Птицы покинули площадку. Стая выстроилась клином. Они пролетели над хребтом, перед ними вытянулась высокогорная долина. Они летели так низко, что слышали шелест трав. Перед ними выросла новая горная гряда, покрытая снегом. Стая начала забирать вверх. На мгновение в душе появилась тревога: а вдруг среди высокогорных снегов их настигнет новая буря? Но снег блестел на солнце, в небе не было ни облачка, и опасения отступили. Откуда-то донесся странный рокот. Стая поднялась над островерхой вершиной, навстречу ей вылетел маленький, красный самолетик. Гангсер и несколько гусей, державшихся сразу за вожаком, попали под винт и превратились в кровавый фарш. Перепуганные птицы разлетелись в разные стороны.

Красный самолетик весело кувыркался по склону, а потом взорвался. Огненная вспышка на белоснежном фоне выглядела восхитительно. Но почти никто не обратил на эту красоту внимания — шок оказался слишком сильным. Птицы кричали от ужаса. Больше всех надрывалась чудом уцелевшая Тааштя. Она металась из стороны в сторону, часто-часто хлопая крылья. За нею носилась Аактя и, как могла, успокаивала овдовевшую гусыню. Ансер посылал на людей самые страшные проклятия.

Катя безумно сожалела о Гангсере. Несколько минут назад он согревал ее своим теплом, а теперь погиб. Величкина сочувствовала Тааште. Но держалась на удалении. В эти секунды она чувствовала себя чужой среди птиц и боялась неловким поведением задеть их чувства.

Понемногу птицы успокоились. Нужно было выбрать вожака и продолжить перелет. Гуси кружили над струйками дыма, поднимавшимися от останков самолетика, и обсуждали кандидатуру нового лидера. Катя не прислушивалась к их разговорам. Она выписывала большие круги, наблюдая за Аактей и Тааштей. Сердце сжималось от боли. Тааштя угощала ее водяной капустой, а теперь Катя боялась взглянуть ей в глаза. Самым страшным было то, что рядом с Тааштей находилась одна только Аактя. Величкина догадывалась, что погибшие вместе с Гангсером птицы были его сыновьями.

— Эй, ты слышишь меня?

Только после этого окрика Катя сообразила, что Ансер уже некоторое время летит рядом и что-то пытается ей втолковать. Остальные гуси летели за ними по кругу. Они смотрели на Величкину какого странно.

— Извини, я не расслышала твоих слов! — прокричала Катя. — Это несчастье! Это так неожиданно! Так страшно! — Величкина всхлипнула.

— Да, мы все в шоке! Это страшная потеря для нашей стаи! Мы все любили Гангсера!

— Я совсем недавно с вами, но я успела полюбить его! Я всех вас люблю!

— Это хорошо. Ты будешь вожаком стаи.

— Что?!

— Теперь ты будешь вожаком стаи, — повторил Ансер. — Ты поведешь нас к Северной Африке.

«Вы с ума сошли!» — хотела выкрикнуть Величкина, но удержалась. В глазах гусей застыли мольба и надежда. А Ансер говорил о том, что ей быть вожаком, как о решенном деле.

— Но как это возможно?! Я не могу быть вожаком! — прошипела Катя так, чтобы слышал ее один только Ансер.

— Ты лучше всех! Ты такая большая, такая сильная!

— Ты мне льстишь! — прошептала Катя. — К тому же я не знаю, как лететь в Африку! Да я и понятия не имею, где мы сейчас находимся! Я просто летела за тобой следом и все!

К их спору подключился Файсер. Старый гусь летел за Ансером, и катины слова достигли его ушей.

— Во главе стаи становится вовсе не тот, кто знает дорогу, а тот, кто больше и сильнее! — прогоготал Файсер.

— Ты такая сильная! — вторил ему Ансер. — У тебя мощный полет, ты рассекаешь воздух и следом за тобою легче лететь остальным.

— Ансер, милый! — всхлипнула Катя. — Я не представляю себе, как я смогу повести стаю!

— Но ты уже ее ведешь! — возразил гусь.

И Катя обнаружила, что они покинули место крушения самолетика, и летят над горной грядой. Клин выстроился за нею. Справа от нее держался Ансер, слева — Файсер. Правый луч замыкали Тааштя с Аактей.

— Ты не волнуйся. Если — что, мы подскажем тебе направление, — ободрил Величкину Файсер.

— Ну, хорошо. Тогда не отставайте! — ответила Катя.

Стая откликнулась дружным гоготом. И Величкина полетела вперед. Время от времени она оглядывалась. Клин держался ровным строем. В глазах птиц появилось новое выражение. Они смотрели на Величкину с уважением. Их доверие укрепило ее решимость превозмочь все невзгоды и довести стаю до Африки. Катя ощущала себя богиней. Богиней — повелительницей птиц.

Под ними проплывала горная страна. Иногда попадались города с кривыми улочками, застроенными вполне современной архитектурой. Несколько раз Катя замечала древние амфитеатры. Один из них стоял у подножия ослепительно белой горы. Казалось, что вершину покрывала глазурь. И эта глазурь выглядела белее снега. По тропинке вдоль горячего арыка в гору поднимались люди. Еще один человеческий ручеек спускался навстречу. Наверху расположилась база отдыха. В центре находилась огромная купель с притопленными в воде стилизованными под старину колонами. Клубился пар. В воде нежились люди, похожие на разомлевших в болоте лягушек.

— Памукале! Памукале! — прокричали гуси.

Впереди показался край земли. Величкина всматривалась вдаль, но дело выглядело именно так, что земля обрывалась. Ее край вытянулся четкой линией. Катя усмехнулась, представив, как, перелетев за черту, встретится с гигантской черепахой и исполинскими слонами.

— Мы приближаемся к краю земли! — выкрикнула она Ансеру.

— Впереди Средиземное море, — ответил гусь.

Синяя, уходящая за горизонт гладь слилась с небосводом. Вот почему берег выглядел краем вселенной.

Они пролетели над побережьем, занятым пятизвездочными клубами. Безмятежная публика отдыхала на пляжах. Воду рассекали катера, за ними на привязи носились купальщики на водных лыжах. В воздухе визжала и хохотала девица на пристяжном парашюте. Катя почувствовала острую зависть, и с удвоенной силой заработала крыльями. Им осталось преодолеть Средиземное море, чуть-чуть продвинуться вглубь черного континента, и стая достигнет цели.

Турецкий берег остался позади. Вскоре, насколько хватало глаз, виделось только море. Изредка попадались корабли. С бортов срывались чайки, с бурным писком кружили намного ниже, напоминая провинциальных собак, лающих на проносящийся мимо транспорт, а потом возвращались к своим теплоходам.

Однообразные вид Средиземного моря быстро наскучил, и Величкина почувствовала боль в суставах и растянутых мышцах.

— Я надеюсь, мы летим правильным курсом? — спросила она, постаравшись придать голосу твердость.

— Ты прирожденный лоцман, — ответил Файсер.

Величкина постаралась отключиться от боли. Она смотрела вперед, вдаль, туда, где должна была появиться земля, и работала крыльями.

Поздним вечером она свалилась на мокрый песок.

— Ты такая большая! Ты такая сильная! — передразнила она Ансера и добавила. — И такая долбанутая!

Морская волна окатила ее.

— Господи! Неужели я долетела?!

— Miss, what happen? Are you o’kay? — раздался голос над нею.

Катя подняла голову и увидела арабского юношу в униформе секьюрити.

— Да, все в порядке, — прохрипела Величкина. — Надеюсь, это «Марриот»?

— Йес-йес, да. Марриот-Хургада. А ты русский?

— Да, я прилетела из России. Отведите меня к доктору Найману. Он возглавляет здесь фитнес-центр.

— Йес-йес, доктор Найман. Но ты должен что-то одеть.

Величкина поднялась на ноги. Юноша смотрел на нее с восхищением. Катя опустила глаза, но не от смущения — ей не терпелось оценить свою фигуру. От изумления она присвистнула. Все ее килограммы сгорели за последние сутки на пути в Хургаду.

— Где твой одежда? — спросил араб.

— Кажется, ее украли…

— Украль? — брови юноши поползли вверх.

Он вытащил рацию и встревоженным голосом передал кому-то сообщение. Величкина поняла, что факт воровства на территории первоклассного отеля вызовет большой переполох.

— Нет-нет! — воскликнула она. — Море! Мою одежду смыло волной! Я оставила ее у самой воды!

Несколько мгновений юноша смотрел на нее с недоверием. А затем поднес ко рту рацию. Теперь он говорил спокойно, ему что-то ответили, и он рассмеялся. Закончив переговоры, он снял форменную рубашку песочного цвета и протянул ее Кате. По дороге в отель молодой человек выдал Величкиной весь запас знаний русского языка.

— Как тебя зваль? Катя? А я Саша с Уралмаша этой ночью буду ваша!

5

— Вы позволите?

Рядом с Величкиной опустился молодой человек.

— Привет! — откликнулась Катя.

— Вчера вы вели утреннюю физзарядку.

— Угу, и сегодня вела, а тебя не было.

— А-а, — молодой человек запнулся.

— Давай «на ты»! Меня зовут Катей.

— А я Сергей. Моего порыва приобщиться к здоровому образу жизни хватило только на первый день отпуска. А сегодня я даже завтрак проспал.

— Ну, и правильно.

— Я пойду, возьму что-нибудь поесть. За тобой поухаживать?

— Ага! Мне возьми большую тарелку картофеля-фри. Пару кусков мяса, желательно, с жиром. И побольше пирожных. Возьми два тирамису, два чизкейка и кексы. Кексов побольше. Возьми штук пять. Здесь они называются мафинами.

Сергей смотрел на девушку с недоумением.

— Ты чего? — спросила Катя.

— И ты все это съешь?!

— Конечно, съем.

— Потрясающе! Сколько же ты занимаешься спортом! При таком рационе у тебя потрясающая фигура!

— Ничего потрясающего! Мне предстоит торчать тут до весны, и я должна набрать вес перед полетом в Москву!

РОЗОВЫЕ КИСТИ

Светка была проституткой, девушкой по вызову. Других представительниц ее профессии я не знала, но думаю, что она самая необычная из них.

Началось все с того, что Вовик показал член моей подруге. Маша приехала к нам в гости, она просила совета в свете последних сплетен, и мы пригласили ее на ужин. Раздался звонок в дверь, я замешкалась в ванной комнате, а Вовик пошел открывать.

Спустя минуту я выскочила в холл, готовая обнять и расцеловать подругу. Маша сидела на корточках, опершись левой рукой на оттоманку, а правой вцепившись в задник кроссовки. У нее была такая дурацкая, сохранившаяся еще со школы, привычка: вместо того чтобы переодевать обувь, сидя на пуфике или оттоманке, она корячилась с разинутым от напряжения ртом на полу. Вот и тогда она застыла в нелепой позе с вытаращенными глазами, в которых изумление смешалось с пошлым любопытством, а прямо перед ее носом болтался бледный, как свиная сарделька, член. Сам Вовик возвышался над Машкой с похабной ухмылкой. Одною рукой он придерживал свое хозяйство, а другою держал в растопырку ширинку, чтобы зубчики молнии не покарябали сокровище.

Сейчас я не могу с уверенностью сказать, что эта сцена с такой отчетливостью запечатлелась в моем уме. Возможно, позднее возмущенное воображение вкупе с неосознанным удовольствием от унижения дорисовали подробности. Да, скорее всего, мелкие детали были воссозданы потом. Потому что тогда правое полушарие мозга отреагировало на картинку раньше, чем я успела что-либо осознать.

— Это что такое? Это что такое? — закричала я.

Мелькнуло испуганное лицо Маши, черными молниями в него полетели руки — мои руки. Две белые руки — Машины руки — взмыли вверх, ее лицо нырнуло в спасительные ладони и накрылось копною рыжих волос. Потеряв равновесие, она плюхнулась попой на пол и привалилась к стене между оттоманкой и платяным шкафом. Я вцепилась в ее волосы и рванула так, чтобы разбить голову о дубовый подлокотник оттоманки.

Возможно, я бы убила ее. А уж сотрясение мозга она бы получила точно. Но в последнее мгновение сильные руки обхватили меня и оторвали от пола. Я отпустила волосы и дрыгалась, пытаясь ударить Машку ногою в лицо. Одновременно я впилась ногтями в руки Вовика. Я царапалась и кусалась, с утробным воем повторяя одни и те же слова:

— Это что такое? Это что такое?

Вовик оттащил меня на безопасное для Маши расстояние. Та поднялась с пола, по ее щекам катились слезы, в глазах застыла обида — явно незаслуженная.

— Вы! Психи ненормальные! — выкрикнула она, подхватила свою сумочку и выбежала вон.

И пока дверь из толстенных слоев железа с грациозностью бронепоезда закрывалась, Вовик кричал в исчезающий проем:

— Маша, вернись! Вернись! Это была шутка!

Она не вернулась, дверь захлопнулась, а я поджала ноги и завизжала:

— Отпусти меня! Отпусти!!!

Попытайся Вовик меня удержать, я бы надорвалась от собственного крика. Он опустил меня на пол, присел рядом, обнял за плечи.

— Не прикасайся ко мне! — взвизгнула я, стряхнув его руки.

Он оставил попытки меня обнять, а я зарычала:

— Уходи! Уходи сейчас же! Уходи!

Я сама удивлялась, что откуда-то из моей утробы поднимается животное рычание. Не подозревала в себе такого зверя.

Вовик ушел на кухню, я бросилась в спальню, упала поперек постели и залилась слезами.

Я потеряла счет времени, рыдала полчаса, а может час. Слезы лились и лились, но вместе с тем включилось и левое полушарие. Появились мысли, сплошь невеселые. Я вспоминала, как рычала тигрицей на Вовика «Уходи! Уходи!» и пыталась понять, насколько серьезным было значение сорвавшегося слова. Проблема заключалась в том, что уйти полагалось мне, потому что квартира-то принадлежала Вовику. И часть меня колотила набатом в виски: ну и уйди, хлопни дверью и пусть он катится к черту! А другая часть резонно замечала: а что будет? Пойдешь работать? Где и кто тебя ждет? А если и найдешь работу, на что рассчитываешь? Тысяча долларов — вот максимум, ну плюс соцпакет в виде тошнотного секса с боссом. А если не работать, то — что? Сидеть на «Террасе» в надежде, что богатенький папик снимет тебя раньше, чем закончатся сбережения? Рыдания перешли в тихий плач. Отчаяние и стыд охватили меня. Давние мучения по поводу того, что есть предмет моей любви — Вовик или его деньги, — вновь всколыхнулись. Старый вопрос зазвучал по-новому: чего я боюсь — потерять Вовика или материальное благополучие?

В начале романа я сгорала от страсти, но гадкие сомнения подспудно не давали покоя. Я все время задавалась вопросом: полюбила бы я его, будь он не так богат? А Вовик был баснословно богат.

В конце концов, я решила, что люблю его. Люблю не потому, что у него денег куры не клюют, а потому что он состоялся как мужчина, как личность. Я бы полюбила его, будь он нищим художником, — главное, чтобы гордился своими картинами и не парился из-за нехватки денег.

Но теперь вновь сомнения одолевали меня. «Уходи!» — крикнула я в гневе, но уйти должна была я, а не он. А я боялась его потерять! И знала: если уйду, то уйду в расчете на то, что через пару дней он позвонит, попросит прощения и позовет обратно.

А вдруг он не позвонит?!

Все рано или поздно заканчивается. И когда оборвется наша связь, знали только двое — господь Бог и Вовик. Уж я-то точно не собиралась прерывать наши отношения. Но кто знает, может, я уже превратилась в обузу для Вовика и он ищет деликатный способ отделаться от меня. А тут я сама возьму и уйду!

Да, я знала, что однажды придется расстаться, но пока была не готова, по крайней мере, материально. Я рассчитывала, что Вовик обеспечит меня работой, за которую я бы могла уцепиться, чтобы безбедно жить, а еще больше надеялась вообще не работать. Для чего откладывала кое-какие сбережения из денег, что он подбрасывал на колготки.

И я поняла, что должна позволить Вовику утешить меня и испросить прощения. А потом поверить в фантастическую историю про то, как член вывалился из ширинки, и поверить в то, что он, в смысле член, не нырнул бы в Машкин рот, раззявь она его шире.

Но Вовик не стал выдумывать никаких фантастических историй, а рассказал все, как было.

— Клянусь тебе, у любого нормального мужика, когда он видит, как Машка корячится, возникает одна мысль: вставить ей в ее разинутый рот.

— А ты решил так и сделать?

— Да нет же! У меня сам собой вопрос с языка сорвался. Я ей говорю: «Маш, хочешь, член покажу?» В общем, глупая шутка получилась. Она в ответ: «Ага, хочу». Тут уж, понимаешь, получается «на слабо». Ну и я, вроде как, мол, «не слабо»! И вывалил ей! А тут ты…

— Точно так же ты мог предложить ей трахнуться!

— Ну-у, — протянул Вовик с интонацией крайней неопределенности в голосе.

— Что — ну?! Ну что — ну?! — я перешла в наступление. — Ты бы трахнул ее? Трахнул бы?

— Я бы тебя позвал! — выдал Вовик после небольшой паузы.

— Меня? — я с удивлением посмотрела на него.

Он лежал поперек кровати рядом со мною и с опаской гладил меня по спине. Его рука застыла, прихватив краешек ягодиц, и он воскликнул:

— Ага! Да откуда я знаю?! Может, ты не против такого… трио. Просто не знаешь, как сказать, стесняешься…

— С ума сойти! — возмутилась я. — Я застукала тебя в тот момент, когда ты едва не вставил моей лучшей подруге в рот, а теперь ты повернул дело так, словно я же и виновата!

Он просил прощения, а, значит, я еще не настолько ему наскучила, чтобы расстаться. И я могла позволить себе кое-какие капризы. Я поднялась с постели, рывком сбросив его руку. Встала спиной к стене и смотрела на него сверху вниз.

— Не трогай меня сейчас, пожалуйста, — сказала я, сдерживая гнев. — Если не хочешь, чтобы мы поссорились окончательно, пожалуйста, оставь меня сейчас одну…

Вовик промолчал. Он поднялся с постели, взглянул на меня с сожалением и пожал плечами — дескать, хотел, как лучше.

— Хочешь — я уйду, — промолвила я.

— Ага! И куда ты уйдешь? — отмахнулся он и направился в холл.

Я поняла, что переиграла. Но взыграло самолюбие, захотелось доказать, что это не игра, что надо будет — и я уйду. Я выбежала за ним и крикнула в спину:

— Знаешь, что! Не надо Золушку из меня делать! Я уйду к маме! И ничего! Переживу как-нибудь!

— Вик, ну ты чего?! Перестань! — бросил он.

Я прижалась к косяку и кусала губы, словно боролась с желанием одеться и убежать. Вовик сел на оттоманку, сбросил тапки и надел ботинки. Вытащил из кармана мобильник и набрал номер.

— Я выхожу, — буркнул он в телефон.

Он поднял голову, взглянул на меня, и вдруг я увидела, каким он был уставшим в тот день. Веки покраснели и тяжело нависли над глазами. Он улыбнулся через силу. Наверное, он испытывал некоторое облегчение оттого, что просто поедет домой и ляжет спать. Я приревновала его к Машке, а главной соперницей оказалась его работа, его бизнес, его сумасшедшая нагрузка. И если он меня бросит, то не для того, чтобы сунуть в рот Машке или еще кому-нибудь, а для того, чтобы отдохнуть.

Раздался звонок в дверь. Я увидела в глазок охранника.

— Это… Юра, — выдавила я и, потупив глаза, добавила. — Вов, прости меня. Останься. Пожалуйста. Просто будешь спать, а я сторожить твой сон. А утром я сварю тебе кофе.

— Давай завтра, — он улыбнулся, обнял меня и прижался к щеке.

Он вышел, а я высунулась в полуоткрытую дверь и окликнула его:

— Вов!

Он обернулся. Юра отошел к лифту. Я бросила на охранника взгляд, но его как обычно больше занимали посторонние шорохи, чем наше воркование. Я проскользнула в холл, прижалась к Вовику и прошептала:

— Знаешь, ну, если ты очень хочешь, мы могли бы попробовать. Я не против…

Охранник по заведенной привычке шарил глазами по углам. Его взгляд обладал ценным свойством: наткнувшись на нас, он мгновенно превращался из колючего в пустой и бессмысленный.

— Не против — чего? — спросил Вовик.

— Не чего, а кого! — промурлыкала я. — Только пусть это будет не Машка, а кто-то, кого я могу в любой момент выставить за дверь…

— Ага. И кто бы это мог быть? — спросил он, словно сам не догадывался.

— Девушка по вызову.

— Да?! — с воодушевлением прошептал Вовик.

— Но ты сам сказал «завтра», — отрезала я, прошмыгнула в квартиру и закрыла дверь.

Я отправилась на кухню, откуда окно выходило на улицу. Два черных «лэнд круизера» беззвучно пыхтели на холостом ходу. Два охранника, застыв на небольшом удалении друг от друга, следили за прилегавшей территорией. Один из них на мгновение поднес рацию ко рту, мне показалось, что я услышала слова «все чисто», прозвучавшие в ответ на запрос Юры, сопровождавшего патрона в подъезде. Хлопнула дверь. Юра обогнал босса и распахнул заднюю дверцу первой машины. Вовик влез внутрь. Юра вскочил на переднее место. Двое охранников чуть ли не на ходу запрыгнули в «хвост», и оба джина умчались.

Я распахнула окно и вдохнула прохладный вечерний воздух. Уличный шум стал ярче. Мелькнула мысль: выпрыгнуть в окно, покончить со всем, восьмой этаж, потолки высокие, разом отмучаюсь. Впереди — неизвестность. Наш роман приближался к закату, я это чувствовала. И надеялась, что эксперименты в постели помогут мне удержать Вовика подольше. Впрочем, я понимала, что сексуальные излишества могут и сжечь любовь куда быстрее, чем рутинные отношения.

Мы выбирали девушку вместе на сайте знакомств. Вовик мог бы скомандовать начальнику охраны, и через полчаса к нам доставили бы ночных бабочек на любой вкус и в любом количестве. Но ему было важно мое соучастие. И мы целый час кликали по анонсам типа «Чувственная кошечка с пятым размером ждет щедрого любителя анального секса». Это занятие увлекло меня. Про себя я даже подивилась тому, что раньше мне не приходило в голову посетить подобные сайты, удовлетворить любопытство, посмотреть, как выглядят девицы, что прячутся в чужих съемных квартирах в ожидании чужих мужей.

С некоторым удивлением я отметила, сколь широкими оказались возрастные границы соискательниц: начиная от школьных прогульщиц и кончая матронами, которым ставили прогулы если не на кладбище, то в доме престарелых уж наверняка.

С фотографий на нас смотрели самые разные лица. Одни — нахально, вызывающе, с глумливой развратностью — эти пугали меня, казалось, они принесут в дом букет венерических заболеваний, от которых не спасут ни презервативы, ни антисептики.

Другие выглядели несчастными, я думала, что какие-то подонки превратили этих женщин в сексуальных рабынь и только подонки могли использовать их для утоления животных потребностей.

Но попадались и фотографии, на которых доброжелательные девушки вполне искренне улыбались, а глаза их выражали понимание и терпимость. На таких мы и ставили закладки, и я спрашивала себя: неужели одна из них переступит порог квартиры, ляжет в мою постель и… я не могла представить себе, что мы будет делать дальше? Я пыталась вообразить себе голос, аромат духов, слова, которые будут сказаны, однако фантазия не работала.

— Ага, ну давай позвоним кому-нибудь из них? — робким голосом предложил Вовик, когда мы отобрали около десяти претенденток.

Я пожала плечами. Он по инерции кликнул очередное объявление, и появилась она.

— Вот ее! — воскликнула я с неожиданной пылкостью. — Давай пригласим эту девушку!

Мой энтузиазм воодушевил Вовика, но выбор смутил. Дело в том, что среди фотографий не было ни одной вульгарной. Девушка с интеллигентным взглядом позировала в синем жакете и длинной, облегающей юбке. Вот она сидит за письменным столом спиною к зрителям, словно фотограф застал ее врасплох, но в последний момент она успела развернуться и улыбнуться в объектив. Синяя ткань натянулась, выгодно, но будто бы невзначай подчеркнув фактурное тело. А вот камера подловила ее в тот момент, когда девушка выбиралась из «тойоты авенсис». И вновь, словно не нарочно, синяя юбка повторила завидный изгиб бедра. А вот она на мосту, синий жакет переброшен через плечо, ветер развевает роскошные черные волосы, а белая блузка прикрывает внушительные холмы.

Ни голых сисек, ни ракурсов с распахнутыми настежь дырами. Отсутствие фото в жанре «ню» насторожило Вовика. Но я не понимала его опасений. Неужели он полагал, что скрытые прелести могут кардинально отличаться от сотни грудок, кисок и попок, промелькнувших на мониторе?

Меня кидало в дрожь от одной мысли о предстоящем эксперименте. И я надеялась, что интеллигентная дама проявит необходимую чуткость и деликатность по отношению ко мне.

— Я хочу эту девушку, — решительно заявила я.

— Ага, попробуем, — смирился Вовик. — Но мы можем не дозвониться. Вдруг она уже занята.

Я поморщилась, сообразив, чем она может быть занята, и сказала:

— Тогда отложим на другой день. Я хочу, чтобы была она.

Вовик наклонился к монитору и прочитал ее имя:

— Лана.

Он хмыкнул, взял сотовый и набрал номер. Я со страхом следила за ним, втайне надеясь, что он не дозвонится. Но ему ответили. Разговор получился коротким и уж слишком простым. Вовик задал всего два вопроса: оказывает ли девушка услуги семейным парам и согласна ли на выезд? Затем он подтвердил оплату такси и времени на дорогу туда и обратно сверх времени на саму работу, продиктовал адрес и положил трубку.

— Приедет часа через полтора, — улыбнулся он.

Эти полтора часа я не находила себе места. Вовик развлекал меня, как мог, но старания его оказались тщетными. Я нервничала и мечтала об одном: чтобы закончилось это мучительное ожидание. В конце концов, Вовик пообещал, что, если я захочу, мы просто попьем кофе и ограничимся разговорами.

— Угу, — ответила я и легла на пол.

Я уставилась в потолок и зареклась лежать так, пока не появится эта девица. Или пока не сдохну. Вовик улегся рядом, и мне полегчало. Мы даже разговорились о чем-то. О чем — убейте, не помню.

Прервали нас на самом интересном месте. Консьерж спрашивал: ожидаем ли мы гостью по имени Лана? Я сказала, что ожидаем. Через пару минут раздался звонок. Открывать мы пошли вдвоем. Распахнулась дверь, и мы застыли в проеме.

Перед нами стояла не девушка. Перед нами стояло нечто. Нет-нет, это была она, та самая фея, которую мы видели на фотографиях, Лана или как там ее звали на самом деле. Вот только на снимках мы многого не увидели. Не увидели костлявых конечностей, опоясанных толстыми, как жгуты, синими венами; не увидели приплюснутой переносицы; не увидели высоких скул, которые вкупе с узким подбородком создавали впечатление, что девушка прячет за каждой щекой по теннисному мячику.

Мы с Вовиком переглянулись и застыли в замешательстве. Да и девушка замерла, она застенчиво улыбалась и переводила удивленные глаза то на меня, то на него. Ее изумление объяснялось просто: она не ожидала, что клиентом окажется чернокожая женщина.

Мы смотрели друг на друга и не знали что делать. Моего страха как ни бывало. Сработал проверенный рецепт. Если чего-то боишься, вообрази предмет своей фобии смешным и уродливым. Мне и воображать ничего не пришлось: на порог явилось ходячее недоразумение.

Нужно было дать этой девушке денег на такси, оплатить потраченное время, захлопнуть дверь и забыть о ее существовании. Но я не могла так поступить. Не могла обидеть ее. Отправить ее восвояси означало то же самое, что поглумиться над недостатками уродливого человека.

Уверена, Вовик запросто хлопнул бы дверью перед ее носом, если бы не боялся, что в следующий раз не раскрутит меня на подобный эксперимент.

Я заметила, как недоумение вытесняет деликатную пустоту в глазах телохранителя, дежурившего в холле. Пауза затянулась до неприличия. Я решилась и отступила на шаг, жестом пригласив гостью в квартиру. Девушка зацокала каблучками. Черные туфельки, черная зауженная юбочка и черный жакет служили атрибутами ролевой игры в секретаршу. Она переступила порог, я захлопнула дверь, и мы вновь застыли, уставившись друг на друга.

— Я Лана, — сообщила гостья.

Мы с Вовиком одновременно кивнули, выдав звуки, на удивление солидарные в своей нечленораздельности.

— Э-э-э, — протянула девушка, глядя на меня.

— Я говорю по-русски, — сообщила я.

— A-а! Дитя Олимпиады! — выдала гостья.

Я вздрогнула. «Дитя Олимпиады»! Эти слова всегда звучали пощечиной. Но странное дело, сорвавшись с уст проститутки, они не обидели меня, а напротив — послужили огоньком, от которого лед начал таять. Словно встретились двое калек, которым в силу общей ущербности позволительно называть вещи своими именами без риска оскорбить друг друга.

— Вова, — его голос выдавал разочарование.

Я молчала, все еще переваривая ту подкупающую непосредственность, с которой Лана упомянула обстоятельства моего появления на свет. Но это были цветочки. Лана оказалась не просто непосредственной, а фантастически непосредственной девушкой.

— Что-то не так? — спросила она, видя наше замешательство.

— Да нет. Просто на фотографиях вы выглядите несколько по-другому, — призналась я.

— A-а, так это же фотошоп! — как ни в чем не бывало воскликнула она и с гордостью добавила. — Я сама делала! Правда, хорошо получилось?!

Вовик почесал затылок, а я с трудом сдержалась от смеха, видя, как он оттопырил нижнюю губу, но так и не нашелся, что ответить.

— Нет, если я вас не устраиваю, так вы скажите, я уеду, — промолвила Лана.

— Да нет! Что вы?! — я поспешила ее успокоить.

Но Лана меня не слушала.

— А то вот недавно приехал ко мне один! Наглый такой! Говорит мне: ты, дура, ты в зеркало-то на себя смотрела, что такие цены заламываешь?!

— Ой-ой-ой, пожалуйста, без подробностей! — я испугалась ее откровений.

— Не буду, не буду, — заверила меня Лана.

Я чувствовала вину за то, что мы не смогли скрыть разочарования.

— Просто знаете что, — промолвила я в расчете исправить ситуацию. — Мы раньше никогда так никого не приглашали к себе. Это впервые. Мы впервые решили вот так познакомиться через Интернет.

— А-а! — с пониманием протянула Лана и улыбнулась. — Да вы не волнуйтесь. Все будет хорошо. Я вам помогу.

— Ага. А что ты можешь? — спросил Вовик.

— Все, — ответила Лана. — С небольшими оговорками. Садо-мазо только мягкое, без боли. Анальный секс возможен, но сразу не обещаю. Да! Копро не приемлю!

— Чего? — воскликнула я, услышав непонятное слово.

— Ну, копро нас не интересует, — объявил Вовик.

— А что это? — повысила я голос, задетая тем, что меня проигнорировали.

— Это… — начала Лана.

Вовик, не церемонясь, заткнул ей ладонью рот, многозначительно взглянул на меня и сказал:

— Вика, я потом тебе объясню.

Его слова задели меня еще больше. Случайная шлюха, уродина, какую поискать еще надо было, объединена с Вовиком приобщенностью к миру потаенных страстей, а меня в этот мир не допускают! Он заметил недобрый блеск в моих глазах и поспешил исправить ошибку, обнял меня и сказал:

— Викуль, ты помнишь «Норму» Сорокина? Вот это и есть…

— Дерьмо! — я смотрела на девушку, смесь отвращения и изумления исказила мое лицо.

— Лучше сразу обо всем договориться, чтобы потом сюрпризов не было, — с терпеливостью заботливой наставницы сказала Лана. — А то вот недавно один…

— Стоп! — перебила я девушку и, справившись с рвотными позывами, сказала. — Пойдемте пить кофе.

И мы отправились на кухню.

Она сидела на краю резного стула, выпрямив спину, хлопала накладными ресницами, маленькими глоточками пила кофе и так чинно ставила чашечку на блюдечко, словно только что покинула пансион благородных девиц, а не очередного клиента, который запросто мог вывалить на нее свою норму, не оговори они заранее диапазон приемлемости.

Кофепауза не могла тянуться до бесконечности. И я пыталась вообразить себе, как это будет? Сюси-пуси, нежные прикосновения и робкие поцелуи неприемлемы. Бросаться друг на друга в порыве страсти?! Какой страсти, когда внутри все застыло ледяным комом?!

Я не представляла себе, что делать. А Вовик прихлебывал свежевыжатый сок и пытал девушку глупыми вопросами: откуда ты и какая погода в мире и ближайших окрестностях? Она отвечала тихим, чинным голосочком, — ну, точь-в-точь гимназистка румяная!

Мало-помалу я начала замечать в его глазах котовую поволоку. Не кошачью, а именно котовую. Этакого жирного, откормленного котищи.

Ну, конечно, это я, дура наивная, не представляла себе, как это происходит. А Вовик мог в любой момент наклонить эту прошмандовку, содрать с нее секретутскую зауженную юбку и оприходовать.

Похотливый блеск в его глазах мне не нравился. Похоже было, что он продолжал игру с этой уродиной не только из боязни, что я не отважусь повторить эксперимент в следующий раз, а и по причине готовности за неимением лучшего трахнугь любое чучело, подвернувшееся под руку. Я смотрела на него так, словно видела впервые. Вдруг до меня дошло, что вот он, тот мужчина, мысль о котором не давала мне покоя с одиннадцати лет.

Мужчина, который пробирается тайком…

И я поняла, что подарки в виде заграничных турне, которые я получаю время от времени, это не для того, чтобы отдохнула я, а для того, чтобы отдохнуть от меня. И его усталый, но неизменно доброжелательный голос по телефону: ах, дорогая, столько дел, совещания, переговоры, стрелки-фигелки!

Теперь я понимала его смятение, когда я выбрала эту девицу на сайте знакомств. Он-то был опытным юзером и знал, какие сюрпризы таят девушки, постеснявшиеся фото «ню».

Они щебетали, время от времени бросая на меня призывные взгляды. А я незаметно сжала кулачки и напомнила себе, что в любой момент могу выставить девицу за дверь. Эта мысль успокоила меня, и я включилась в разговор.

— Как тебя зовут? — спросил Вовик.

— Лана, — ответила девушка с вызовом в голосе.

— Ага, понятно. А твое настоящее имя? — не унимался он.

— Свет-Лана, — по слогам произнесла она.

Зазвонил его сотовый. Пока Вовик говорил, девушка подвинулась ко мне и неожиданно взяла меня за руку.

— Можно? — она подняла на меня вопросительный взгляд.

Я кивнула. Она разглядывала мои ногти, выглядевшие, как яйца Фаберже в миниатюре.

— Какая хорошая работа, — промолвила девушка.

А я прислушивалась к своим ощущениям. Ее рука оказалась горячей, горячее моей, чего я не ожидала. Сначала я с некоторым облегчением поняла, что ее прикосновение не вызывает отрицательных эмоций. Но через секунду вспомнила эпизод с «нормой» и отдернула руку.

— А в какой салон ты ходишь? — спросила девушка.

— «Мильфей», — ответила я. — Это на Фрунзенской набережной.

— А я на Таганке нашла неплохой, — сказала она.

И понеслось! Мы зацепились языками, и не заметили, как пролетело полтора часа. И мы бы еще столько же обсуждали преимущества и недостатки фотоэпиляции и восковой эпиляции, если бы не Вовик. Он барражировал по кухне, прижав сотовый к уху, и порою досаждал нам чересчур вычурной руганью. Покончив с делами, он повернулся к нам и начал с того места, на котором его прервали.

— Ага, стало быть, Света, — улыбнулся он.

Я почувствовала досаду оттого, что он вмешался в наш девичий треп.

— Да, Света, — подтвердила девушка, обращаясь ко мне.

Вместе с псевдонимом «Лана» весь шлейф непотребства словно растаял. В конце концов, и Машка что ни день, с новых ушей пыль ногами стряхивает, но я же обнимаюсь с нею и целуюсь. Я взяла Свету за руку уже без опасения, что вляпаюсь в остатки чужой жизнедеятельности, и сказала:

— Вовик обладает потрясающей способностью не вовремя исчезать и не вовремя появляться.

— Ага, так я тут лишний! — воскликнул он, обрадованный тем, как мы сблизились со Светланой.

Ага, так я тут лишний! Клише, набившее оскомину, подсказало мне, что ничего необычного, ничего особенного не будет. Впереди — нудятина, которую до нас испробовали миллионы пресыщенных пар. И миллионы мужчин, не найдя утоления в экспериментах с постоянными партнершами, пробираются тайком по отдаленным улочкам…

— А где у вас ванная? — спросила Света.

— Пойдем, я провожу тебя, — я поднялась из-за стола и коснулась ее руки.

Девушка отправилась за мною. Я шла первой, а Вовик стоял на пути. Я пихнула его в животик, чтобы пропустил, сделала два шага, обернулась и засекла взгляд Светы. Она смотрела на Вовика с улыбкой и поощрительным блеском в глазах. Я поняла, что ее взгляд — ответная реакция на его действие, скорее всего, он шлепнул ее по попке.

Ничего-ничего, условия контракта никто не менял, и я в любой момент выставлю ее за дверь. Обменяемся телефонами, а потом уж решим: стоит ли звонить.

— Пошли-пошли, — обняв Свету за талию, я увела ее в холл.

Вовик провожал нас насмешливым взглядом. Незаметно для Светы я показала ему кулак. Мой жест раззадорил его еще больше. Он подмигнул в ответ.

— Ванная гостевая. Здесь все полотенца чистые, — сказала я Свете, открыв нужную дверь.

А сама вернулась к Вовику, прижала его к стене, положила руку на пах, сдавила так, что он ойкнул.

— Ты чего губы-то раскатал! — прошептала ему в ухо.

— Прикольная девчонка, — прохрипел он, облапив меня за ягодицы.

Я усилила хватку и прошептала:

— Ничего, мы сейчас сделаем все по-быстрому, а ее домой отправим, — сказала я.

— Ну-у, так неинтересно! — взвыл Вовик.

Он вырвался и побежал вокруг стола. Я ринулась за ним. Вовик метался по квартире, загораживался от меня стульями, кидался подушками, баррикадировался сначала в кабинете, затем в спальне. Там-то я его и настигла. Я повалила его на постель, оседлала чуть ниже колен, расстегнула ремень. Он вцепился в брюки. Я усмехнулась, накрыла ладошкой его пах, нащупала сокровище.

— Тебе придется сдать брюки в химчистку! — злорадствовала я.

Вовик заерзал, пытаясь избавиться от моей хватки. А я основательно взялась за дело и довела бы его до конца. Но вдруг скрипнула дверь, раздался голос:

— Я не опоздала?

Я обернулась и замерла, в очередной раз удивленная. Вновь сказалась моя неосведомленность. Я полагала, что после кофе вполне определенные потребности подвигают гостей на поиск туалетной комнаты. Но для профессиональной жрицы любви пойти в ванную — это синоним раздеться и подмыться.

Света стояла перед нами, а из одежды на ней были только черные туфельки на высоких каблуках и наше полотенце, которым она замоталась, кое-как прикрыв грудь и аппендицит. Вовик скинул меня и уселся на постели.

— Выглядит заманчиво, — промолвил он, уставившись на Светкино декольте.

Та приподняла локти, и полотенце упало на пол. Светка красовалась нагишом, выставив на обозрение угловатые ключицы, худющие руки, ноги с костлявыми коленками и грудь. Грудь была выдающейся. Пятый номер, упругие, идеальной формы, безукоризненно симметричные яблоки. Уверена, Светка стала одной из лучших, если не самой лучшей работой пластического хирурга.

— Пустите меня в ванную! Теперь моя очередь!

Вовик выскочил из комнаты. Света обернулась, провожая его взглядом, и я обнаружила, что у нее на удивление круглая, аппетитная попа.

В глубине холла хлопнула дверь, проскрежетал замок. Хитрый лис Вовик понимал, что в его отсутствие Светку я не выгоню. Положим, я бы сама расплатилась с нею, но одежда осталась в гостевой ванной, в которой вопреки обыкновению заперся Вовик. И я испугалась, что, когда он выйдет, единственной одетой останусь я.

— Ты знаешь, а я каждый день делаю по сто приседаний, — сказала Света.

— Да? — с неопределенной интонацией протянула я, потому что не знала, как реагировать.

— Угу, — Светка вывернула голову назад, похлопала себя по попе и пояснила. — Чтобы целлюлита не было.

— А-а, — протянула я. — А я в фитнес-клуб хожу, плаваю, массажи всякие.

— Нет, в фитнес я не хожу, — помотала она головою. — Я сама занимаюсь. Потрогай, какие у меня мышцы.

Она согнула правую руку в локте, левой взяла меня за правую руку, потянула мою ладонь к своему плечу. Она оказалась приятной на ощупь, кожа шелковистая, под нею — тугое мясо. А на вид — кожа да кости, перевязанные необычайно толстыми венами. Как говорил Базаров, хоть сейчас в анатомический театр! Тело хотя и не богатое, зато для изучения системы кровообращения — экспонат превосходный. Неожиданно мне на ум пришли новые опасения. Я пригляделась внимательнее к ее венам, особенно к местам на сгибах, но, слава богу, следов иглы не обнаружила.

Светка водила моей ладонью по своим рукам. И я поняла, что она приучает меня к своему телу. Заводит с виду никчемные разговоры о физкультуре, о целлюлите, а все для того, чтобы подготовить меня к близости.

Ну, конечно! Я же сама говорила, что мы никогда раньше не приглашали девушек по вызову. Черт знает что! Я хотела замаскировать обидную для нее реакцию, которую мы не сумели скрыть, увидев это чучело. А она решила, что застенчивая бисексуалка, решившись впервые на однополый контакт, предупреждает о своей неопытности.

И вновь — уже в который раз — я испытывала удивление. Не ожидала, что шлюхи работают с такою старательностью и творческой деликатностью.

Я едва не рассмеялась. Хотела сказать, что однополый секс — не моя тема, но промолчала. Просто сделалось любопытно: что будет дальше? Выгнать-то я ее успею. К Вовкиному огорчению.

— У вас есть еще одна ванная комната? — спросила Света.

— Есть, вон она, — я кивнула на дверь в противоположной стене.

— Давай я сделаю тебе массаж с пеной, — предложила она.

Вовик застал нас в джакузи. Света сидела, привалившись к стене, а я спиною к ней между ее расставленными ногами. Она гладила мои плечи, ее горячие губы, горячий язык скользили между моими лопатками, пышная пена скрывала наши прелести. Вовка лоснился от предвкушения. Трусы его топорщились. Бедняга, не знал, какую подлянку я уготовила.

Потом Света вытирала меня, а Вовик — Свету. Ладно, решила я, пускай пощупает дурашка силиконовый буфер.

Мы переместились в спальню. Вовка обнял нас, и, заливаясь смехом и веселым визгом, мы втроем плюхнулись в постель. Он улегся на спину, его трусы натянулись шалашиком. Света спустилась на пол и устремилась к выходу.

— Ты куда? — Вовик схватил ее за руку.

— Я сейчас, — улыбнулась она. — Мне нужна моя сумочка.

— Не нужно, — сказал Вовик, извернулся и открыл верхний ящичек тумбочки, забитый презервативами.

Наивный, он думал, что до них дойдет дело.

— А что это мы до сих пор в трусах?! — воскликнула Света.

Она села на его колени, взялась за резинку, потянула вниз. Вовик, скотина, не сопротивлялся, а — напротив — с готовностью приподнял задницу. Трусы полетели на пол. Света наклонилась и скользнула сразу обеими руками: левой по его груди, а правой по моему бедру, Вовкин член скрылся в ее силиконовой ложбине.

Я почувствовала вожделение, но и ревность не отпускала. Мысленно я злорадствовала, представляя себе Вовкино разочарование, когда я скомандую «стоп!» Но еще я испытывала удовольствие, предвкушая, как жарко мы трахнемся, когда она уйдет.

Горел ночник. Его света хватало, чтобы я во всех подробностях видела, как ее язык скользит вниз по его груди. Вот достиг живота, Вовка дернулся.

— Щекотно? — проворковала Света.

И, коснувшись губами основания его члена, переместилась к ядрам, затем еще ниже! Вовка согнул ноги в коленях, облегчая ей доступ! Господи, что она там вылизывает!

Вовка притянул меня к себе, впился губами в мои губы, я не сопротивлялась. А когда оторвалась, увидела, как Светка ртом надевает презерватив на его член.

Что ж, голубки, наслаждайтесь последними мгновениями. Сейчас я прикрою эту блядскую лавочку!

Она переместилась вверх и застыла на выпрямленных руках, ее силиконовая грудь маячила над Вовкиным носом, свет ночника проникал между их телами, и я видела ее бритую киску. Слегка наклонив голову, Света смотрела на меня, лежавшую рядом. Черные волосы обрамляли ее лицо, скрыв некрасивые скулы. Мы уставились друг на друга, глаза в глаза. Ее зрачки были такими же карими, как и мои. Я застыла, завороженная глубиной ее глаз. Что-то переливалось от нее ко мне, от меня к ней, происходил безмолвный диалог, когда слова бессмысленны, без отклика остаются вопросы, ответы не нужны, всепонимание накрывает волною.

Диалог прервался внезапно. Света закрыла глаза, запрокинула голову и с легким стоном опустилась на Вовку.

Твою мать! Это случилось! Вовкин член воткнулся в чужую дырку!

Интересно, если не дать ему кончить, это будет изменой или еще нет?

Я же могу ее выгнать! В любую секунду! Мы же договорились!

Кончил не он, кончила она. Дрянная девчонка отвалилась с моего мужика и валялась в моей постели. Я сорвала липкую резину с его члена, вытерла руку о простыню, одела новый презерватив и заняла ее — или все-таки мое? а может, его законной супруги, — место. После Светкиной работы надолго Вовика не хватило бы, но многого мне уже и не требовалось. Теперь его ствол был во мне, и я оказалась на грани взрыва. Но прежде я нашла в себе силы прильнуть к нему, уткнуться губами в ухо и прошептать:

— Ну, что, ты доволен, животное? Трахнул чужую дырку!

Верхом на нем я выпрямила спину, я знала, что мне потребуется одно-два движения, и все кончится. Но вдруг вмешалась третья сила.

Впадинку между лопатками — мое кошачье место обдало жаром. Горячие руки коснулись моих плеч. Расставив ноги, Света стояла за спиной. Жар исходил от ее паха. Она медленно опустилась, ее горячий язык заскользил по позвоночнику, прожигая насквозь. Она мягко надавила на плечи, я подалась вперед, вновь прильнув к Вовику. Света изогнулась, протиснулась головой в самое пекло, и ее пылающий язычок проник в то ущелье, на девственность которого многократно покушался Вовик, но всякий раз получал решительный отпор. Нестерпимая сладость окатила меня, я провалилась в оглушительную бездну, мир взорвался миллиардом огней.

В счастливом изнеможении я сползла с Вовика, оставив левую ногу перекинутой через него. Света вытянулась рядышком и гладила меня мягкими кошачьими движениями. Вовик хотел что-то сказать, но я накрыла ладошкой его рот. Он погасил ночник. В темноте я улыбалась, охваченная тихой радостью. Глаза поневоле сомкнулись, нестерпимо хотелось спать, я предвкушала сладкий сон. Послышался неуверенный шепот Светы:

— Мне нужно ехать…

— Нет, — ответила я сквозь сон. — Останься. Поедешь утром.

Эти слова отняли последние силы, я уснула. Несколько раз за ночь я натыкалась на Свету, но эти прикосновения только успокаивали: кто-то очень близкий был рядом, с ним все в порядке, можно спать спокойно. И не знаю, как Вовик, как Света, но я проспала до самого утра.

Проснулась одна в постели. Вышла на кухню. Света — уже в образе секретарши, с накрашенными губами и подведенными глазами, — варила кофе. Из гардеробной, в костюме, гладко выбритый, явился Вовик. Сели завтракать. И я одна осталась в халате, заспанная и, как дура, счастливая.

— Ну, чего? Я пойду? — спросила Света, опустошив чашечку.

Вовик достал портмоне и выложил на стол тысячу долларов. Света взяла деньги, развернула банкноты веером и воскликнула:

— Ой, вы чего такие щедрые! — она бросила взгляд на меня, затем на Вовика, ее глаза светились благодарностью. — Половины б хватило!

— Бери-бери, — буркнул Вовик.

— Ну, ладно, — она спрятала деньги в сумочку.

Мы проводили ее в холл, открыли дверь, на прощание чмокнули в щеки.

— Не пропадайте, — сказала она и ушла.

Мы вернулись на кухню, я сварила еще кофе. Некоторое время мы молчали, звенели чашечками, поглядывали друг на друга и ухмылялись. А потом я с чувством сказала:

— Охренеть!

И мы рассмеялись.

— Вика, это был шок! Трахать проститутку в твоем присутствии для меня было шоком, самым настоящим шоком! — признался он.

— Хочешь сказать, что раньше ни разу не занимался сексом втроем? — прищурилась я.

— С проститутками — да, — пустился в откровения Вовик. — Но так! С проституткой в присутствии любимой женщины!

Он опустился на колени передо мной, обнял меня и уткнулся лицом в мои ноги. Я запустила руки в его волосы.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— Правда? — спросила я.

Вовик поднял голову, посмотрел мне в глаза и повторил:

— Я тебя люблю!

— Знаешь, когда два года назад ты сказал это впервые, я тебе не поверила, — промолвила я.

— А сейчас веришь? — поспешно спросил он.

Его глаза засверкали, но блеск показался мне фальшивым. Он не сводил с меня требовательного взгляда, смотрел с надеждой, словно рассчитывал на что-то. Но на что? На то, что моя вера заставит и его самого поверить в искренность признания? Или на то, что я освобожу его от необходимости врать? Но разве я заставляю его обманывать меня?

— И сейчас не верю, — ответила я, улыбнулась и поцеловала его в губы.

— Не веришь? — надулся он. — Но мы же столько времени вместе!

— Да, и я боюсь тебя потерять, — призналась я, уткнулась губами в его волосы и добавила шепотом. — Давай не будем об этом. Разве тебе плохо? Все же хорошо. Роль штатной любовницы меня вполне устраивает.

Он отвернулся и молча смотрел в сторону. Я ругала себя, потому что сама за каким-то бесом повернула разговор в это русло. И теперь Вовик вымеривал драматическую паузу, чтобы я оценила его душевные муки. Но я их не оценила. Я спросила:

— Ты сегодня допоздна?

Он пожал плечами.

— Ночевать будешь здесь или домой, к жене, поедешь? — поинтересовалась я.

— Или к Свете, — хмыкнул он с театральной горечью в голосе.

— И-ли к Све-те, — медленно, по слогам повторила я.

— Приеду сюда, — Вовик поднялся с тяжелым вздохом. — Если вырвусь пораньше, может, поужинаем где-нибудь.

— Не хочу никуда, — возразила я. — Приезжай и Свету привези.

Вовик взглянул на меня с изумлением.

— Тебе понравилось? — спросил он.

— Не знаю. Просто не хочу, чтобы сегодня ее трахал кто-то еще, — объяснила я. — Есть в ней что-то такое, что хочется позаботиться о ней.

— Позаботиться о ней! — фыркнул Вовик. — Она проститутка! Как ты о ней позаботишься?! Только дашь ей ложную надежду!

— А мы не будем ее надеждами тешить, а сделаем вид, что она нужна нам для нашего удовольствия!

— Ну, ты даешь! — воскликнул Вовик.

Решительными шагами он направился к выходу.

— Свету привези! — на всякий случай бросила я вслед.

Утром я думала, что мы обойдемся без плотских утех. Поужинаем и отправим Свету в гостевую спальню. Но мы вновь оказались втроем в одной постели. Я убедила себя, что в этот раз ощущение новизны отойдет на второй план, мы распробуем этот плод до конца и поставим точку в глупом эксперименте.

Секс получился необычайно ярким. Испытав оргазм, я свалилась без сил, преисполненная благодарности Вовику и Свете. В голову приходили идиотские мысли: пригласить Свету на Мальдивы, купить ей соседнюю квартиру, устроить ядерную катастрофу и остаться втроем в целом мире.

На следующий день я не стала ее приглашать. И это стоило мне немалых усилий. А ночью я мучилась бессонницей и проклинала себя, воображая, чем в эти часы занята Света. Утром я позвонила ей. Мы провели целый день вместе, а вечером вдвоем встречали Вовика.

Наши встречи стали регулярными. Примерно по три-четыре раза в месяц Света приезжала к нам, мы занимались сексом, некоторое время дремали, а потом она уходила в гостевую спальню. Я больше не переживала по поводу того, с кем она трахается, когда не трахается с нами. Кроме того, надеялась, что она отказалась от других клиентов благодаря Вовкиной щедрости. По крайней мере, когда бы мы ни позвонили, она всегда брала трубку и в течение часа появлялась у нас.

Однажды в сентиментальном порыве я дала ей номера своего мобильного и домашнего телефонов. Хотелось чем-то тронуть ее, чем-то нематериальным, не деньгами, а отношением. Мы не звонили ей две недели, я хотела, чтобы она объявилась сама. Но она так и не позвонила. Мне было обидно, и я пожаловалась Вовику.

Но он сказал, что хорошая профессионалка по умолчанию признает себя игрушкой, у которой нет ни малейших прав влиять на наши отношения. Надумали б мы порвать с нею, было б достаточно перестать звонить. Она бы канула в небытие и никогда в жизни не потревожила бы нас.

Иногда я говорила себе: хватит, нужно порвать эту связь. При этом мотивы для разрыва менялись в зависимости от настроения. Временами возникало физическое ощущение налипшей грязи, хотелось бежать в вендиспансер, по пути молясь богу, чтобы не подцепила ничего страшного. В другое время я думала о том, что сошла с ума, если позволяю любимому человеку совокупляться с какою-то дрянью, да еще и сама участвую в содоме.

И на какое-то время я забывала, точнее, заставляла себя забыть о Свете. Но самое большое, на что меня хватало, две-три недели. Разгорался пожар, мое лоно пылало жаждой, утолить которую могли ласки, которыми мы сами — и я, и Вовик — брезговали. Мы могли найти кого-нибудь покрасивее через тот же Интернет или снять девушку в клубе, но я отвергала эту мысль. Света расточала свои ласки без принуждения, без тени смущения, без намека на брезгливость. Вовик платил ей хорошие деньги. Но она творила чудеса своим обжигающим язычком по собственному почину. И я бы чувствовала себя в унизительном положении, если б знала, что лицо, зажатое меж моих ног, скрывает гримасу отвращения только благодаря денежной смазке.

Вот такой была ситуация со мною. Но почему-то и Вовик ни разу не заикнулся на тему замены партнерши. Я подозревала, что и его чем-то зацепила эта девица, но не спрашивала, чем. Я ревновала, но успокаивала себя тем, что ситуация под моим контролем, а Светка — просто придаток, что-то вроде насадки для стимуляции клитора.

Наступал момент, когда жар поднимался до нестерпимого градуса, разум сдавался, стыдливость растаптывалась, опасность для здоровья игнорировалась, и я звонила Свете. Каждый раз она отвечала немедленно, словно все это время держала мобильник наготове в ожидании нашего звонка. Она всегда была свободна, никогда не отказывала нам, появлялась по первому зову. И это успокаивало, подтверждая догадки, что Вовкины деньги позволили ей отказаться от других клиентов. Я перестала рефлексировать по этому поводу, однажды честно признавшись самой себе, что да, я такая, для полного счастья время от времени мне нужны Содом и Гоморра. А что касается угрозы заражения, то Вовик в этом плане представлял собой еще большую опасность, чем Света. Я рассталась с розовыми очками и теперь знала, что этот кобель помимо законной супруги и штатной любовницы, регулярно пользует еще и шлюх.

Так я справилась с одними проблемами, но немедленно возникли новые. Отношение к Свете медленно, но неотвратимо менялось. Когда мы с Вовиком бывали вдвоем в театре, в кино или просто ужинали в ресторане, я думала о том, что мы могли бы пригласить и ее. Мы обсуждали увиденное, и Светка принимала участие в разговоре, поражая начитанностью и глубиной своих взглядов. Я сожалела о том, что мы не пригласили ее на спектакль, но одновременно испытывала беспокойство из-за того, что эта девица занимает куда большее место в нашей жизни, чем положено проститутке.

Еще одной проблемой стал вопрос о том, что делать со Светкой потом, когда наши отношения закончатся. Оставить ее на панели казалось подлым. Мы слишком сблизились, чтобы в один прекрасный день попросту вычеркнуть ее из своей жизни. Смех заключался в том, что о ее судьбе беспокоилась я, которая не знала, что будет со мною, когда Вовику надоест моя черная задница. Смех смехом, но в моей заботе проявлялся простой эгоизм: если в Светкиной судьбе я участвую на равных с Вовиком, это предполагает само собой разумеющимся, что с моею судьбой будет все в порядке.

Я полагала, что выходом из ситуации станет трудоустройство Светки на приличную работу. И поделилась этой мыслью с Вовиком.

— Самое лучшее, когда человек занимается тем, чем хочет, — сказал он.

Как-то утром, пока Света прихорашивалась перед зеркалом, следуя своей логике, Вовик спросил, чем ей хотелось бы заниматься.

— В каком смысле? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ну, я имею в виду, чем бы тебе хотелось на жизнь зарабатывать? — уточнил он.

Света передернула плечами, ее губы дрогнули так, как это обычно бывает, когда человеку задают категорически глупый, с его точки зрения, вопрос.

— А я вот этим и зарабатываю, — ответила она и, подправив помадой губы, добавила: — Я вообще себя ругаю. Нужно было раньше заняться этим. Я ж недавно совсем начала. Все дура боялась чего-то. А сейчас так хорошо. Денежки капают и капают.

Мы не нашлись, что ответить. Реакция Светы застала нас врасплох. Она была не из тех, кто попросит о помощи. Но мы были уверены, что она хотя бы подскажет направление, в котором мы могли бы ей помочь.

Она взяла сумочку, чмокнула нас по очереди в щеки и, как обычно, на прощание сказала:

— Не пропадайте.

— Ты как-то не очень тактично говорил с нею, — промолвила я, когда мы остались вдвоем.

— Ага! Я еще должен думать, на какой козе к ней подъезжать! — взорвался Вовик. — Проститутка, она и есть проститутка!

— Вов, я не верю, что она стала проституткой от хорошей жизни, — сказала я. — Но она чересчур гордая. Самолюбие мешает ей принять помощь…

— Ерунда! — отмахнулся он. — Самолюбие! У нее-то самолюбие! Это лень, а не самолюбие! Ей просто лениво заниматься чем-либо еще!

Я умолкла. Я жалела Светку. А еще поняла, что и мне будет лениво чем-либо всерьез заниматься, когда Вовик меня бросит. За время нашего романа я привыкла жить исключительно в свое удовольствие. И менять привычки мне будет, пожалуй, тяжелее, чем Свете. И уж совсем я не знала, как определиться с родом желаемых занятий на случай, если Вовик, вместо того чтобы отвалить денег на чулочную фабрику, спросит меня, чем мне хочется на жизнь зарабатывать?

Интимные встречи со Светой продолжались, но мы по-прежнему скрывали нашу связь от других. Причиной таинственности являлись отнюдь не моральные соображения. Вовик с удовольствием похвастался бы друзьям, да и я, пожалуй, поделилась бы постельными секретами с тою же Машкой. Но мы стеснялись, потому что любой, взглянув на Светку, назвал бы ее уродиной. Откройся мы кому-нибудь, и появилась бы параллель между нашими откровениями и странного вида девицей, временами ночующей в моей квартире.

Не знаю, что себе домысливали Вовкины секьюрити, но после Светкиных визитов я смотрела в глаза охранников с преувеличенной смелостью, с нарочитым превосходством. А сама сгорала от стыда. И понимание того, что исключительная вина за эту ситуацию лежит на мне, делало положение особенно унизительным.

Иногда я смотрела на Свету, на ее некрасивое лицо, приплюснутый нос, худющие руки и костлявые ноги и мысленно вопрошала: кто ты? Человек или чертик? Бес-искуситель, который с равным успехом и мужчину, и женщину губит. Суккуб и инкуб в одном лице. И как символичны твои красивые груди и задница! Все остальное лишнее, не имеет значения! Ну и конечно же сатанинский жар, исходящий от паха. Жар такой, словно, подобно джедаям из «Звездных войн», Светка владела энергетическим жезлом. Стоило ей обнять меня, и я чувствовала, что мы вполне обойдемся без мужчин с их примитивными выпуклостями.

Мой рассказ затянулся. Но потерпите еще чуть-чуть. Мы уже приблизились к той точке, ради которой я вдавалась в столь непотребные подробности.

Вовик часто использовал мою квартиру для светских тусовок. Приглашались деловые партнеры, нужные чиновники, светские львицы. На правах хозяйки я встречала гостей в ослепительном вечернем платье, каждый раз новом. И ради этих сладостных мгновений я терпела всю эту напыщенную публику в своей квартире.

Однажды в самый разгар вечеринки Вовик шепнул мне на ухо, что хочет немедленно трахнуть меня.

— Разве что запереться в ванной, — хмыкнула я.

— Получится наспех, а хочется с чувством и с толком, — ответил он. — Мы сейчас сбежим в гостиницу.

Бросить гостей в собственной квартире, а самим сбежать, чтобы заняться любовью. Наши отношения находились уже на той стадии, когда романтические затеи навевают скуку, а не подогревают чувства. Но конечно же я согласилась.

Кто-то с протокольной физиономией и прижатым к уху сотовым топтался в холле и, увидев, как мы выходим из квартиры, с удивлением вскинул брови.

— Мы сейчас, — успокоил его Вовик.

Протокольная физиономия расслабилась, вернувшись к разговору. Мы спустились вниз, пробежали мимо озадаченного консьержа, и «лэнд круизер» понес нас по вечерней Москве.

— Ты сумасшедший! — я заставила себя смеяться.

Потакать Вовкиным прихотям — вот чем мне хотелось заниматься.

— Владимир Федорович, а куда едем? — ненавязчивым тоном поинтересовался водитель.

— В «Балчуг-Кемпинский», — ответил Вовик.

— «Второй», я «Первый». Едем в «Балчуг», — передал по рации сидевший впереди охранник «хвосту».

— «Первый», я понял, — отозвались из второго «лэнд круизера».

И тут мне в голову пришла сумасбродная идея. Я наклонилась к Вовику и шепнула:

— А давай поедем к Светке.

— Супер! — откликнулся он. — Позвоним ей, пусть дует в «Балчуг».

— Ты не понял, — прошептала я. — Давай поедем к ней. Я хочу побывать у нее.

— Вик, — поморщился Вовик. — Ты себе представляешь, что это такое? Она сидит в какой-нибудь грязной норе на продавленном диване…

— Я хочу увидеть это. Если не понравится, возьмем ее с собою в «Балчуг».

— Ну, хорошо, — Вовик нехотя вытащил мобильник.

Светка отказалась принимать нас у себя, и Вовик договорился, чтобы она вышла из дома на улицу, где мы ее подберем и захватим с собою. Оказалось, она снимала квартиру в центре, на Таганке.

— Меня это не устраивает, — заявила я. — Звони и скажи, что мы поднимемся к ней домой.

— Зачем тебе это? — спросил Вовик.

— Я хочу посмотреть, как это происходит, — ответила я. — Хочу увидеть эту квартиру.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Зачем тебе это?

— Вов, очень нужно. Мне очень нужно, — промолвила я и, прильнув к нему, замурлыкала капризным голосом.

Он снова набрал Светкин номер и взялся ломать ее сопротивление. Угловым зрением я замечала невозмутимые крепкие затылки водителя и охранника и говорила себе, что мне наплевать на то, что они обо мне думают. Слушая Вовкины увещевания, я поняла, что он вот-вот потерпит фиаско, и вырвала из его руки трубку.

— Алло, Свет, это Вика. Ну, чего ты, в самом деле…

— Вик, да я не ждала никого! Сама как чухня выгляжу! В квартире бардак!

— Да перестань, Свет! Мы столько времени знакомы! Ну, пожалуйста, ну, прошу тебя! Понимаешь, к нам гости приперлись, надоели нам, как собаки! Ну, пожалуйста.

Она сдалась и назвала адрес.

Мы домчались так быстро, что переодеться она не успела и встречала нас, растрепанная, бледная, с воспаленными глазами, с постоянно шмыгающим носом, в трениках и футболке, заляпанных краской.

Квартира оказалась двухкомнатной. В узеньком полутемном коридоре стоял стул, на спинке висела мужская куртка, а подле стояли огромные черные ботинки «Camelot». Светка прижала палец к губам и, кивнув на закрытую дверь, шепнула:

— Там подруга работает. У нее сейчас клиент.

Я почувствовала некоторое разочарование, потому что представляла себе по-другому мужчин, посещающих дома терпимости. Холерики астеничного типа, непременно в костюмах, с галстуками, — такими рисовало воображение мужчин, которые тайком пробираются к проституткам.

А мужчина в спортивной куртке и «камелотах» может и не таиться, а идти в публичный дом, весело насвистывая, как в рекламе средства для повышения потенции.

— Проходите туда, — Светка показала на открытую дверь, в которую упирался коридорчик. — Прямо в одежде, там и разденетесь.

Стараясь не шуметь, мы прошли в комнату. Здесь обстановка оказалась именно такой, как я и ожидала. «Стенка» из ДСП со слониками и книжками из школьной программы на полках, небольшой диван, накрытый пледом, — все это напоминало о благополучии 70-х — 80-х годов ушедшего века. А теперь говорило о драме. Перемены застали врасплох, и хозяин не нашел иного способа выживания, кроме как превратить квартиру в притон. Какие-нибудь старички кое-как сводят концы с концами, прибавляя к пенсии разницу между ценами на аренду квартиры на Таганке и в Бутово, где они ютятся в маленькой комнатушке. А здесь на произвол блудливых сластолюбцев оставлены книги, наука которых оказалась не впрок, брошены фарфоровые слоники, которые не сберегли казавшееся незыблемым благополучие.

А может, старичков нет в живых. А их дочь, оставшись одна, не сумела приспособиться к самостоятельной жизни и теперь работает в соседней комнате.

Да, именно так я все это себе и представляла. И конечно же современная двуспальная кровать, занимавшая половину комнаты, являлась завершающим штрихом к сюжету чужой драмы.

Вот сюда и пробираются тайком астеничные холерики в костюмах, галстуках и кепи, надвинутых на глаза.

Я с мазохистским упоением «узнавала» картину, многие годы будоражившую воображение, и не сразу заметила нечто, что дополняло печальную историю неожиданным образом. Все пространство между диваном и стеной занимали поставленные ребром холсты на подрамниках. А в углу стояла деревянная тренога, накрытая мятой простыней, сквозь которую проступал четырехугольный контур. Я взглянула на эту простыню, захватанную перепачканными краской руками, перевела взгляд на Свету, на ее старенькую футболку и треники в пятнах, и догадка поразила меня:

— Это ты?! Ты рисуешь?! — воскликнула я.

— Да, — Света шмыгнула носом и, небрежно взмахнув рукою, добавила: — Это тоже все мое.

Только тогда я заметила полотна, украшавшие стены. Три ярких жизнеутверждающих натюрморта с цветами и еще две картины, о которых следует сказать особо.

Первая размещалась над изголовьем кровати. То есть над постелью, над тем самым траходромом или, как говаривал Вовик, «местом имения», подле которого стояла коробочка с презервативами и лубрикантами. На картине были изображены Мадонна с младенцем. Святая Мария, прервав шитье, устремила взгляд куда-то вдаль поверх голов внешних соглядатаев. А мальчик, широко расставив руки, прикрывал маму и ревностным взглядом смотрел непосредственно в глаза зрителя.

Он не был златокудрым ангелочком Рембрандта или да Винчи, он не был заморышем Боттичелли. Со Светкиной картины на зрителя пристально смотрел аппетитный мальчуган лет десяти-двенадцати. Поражал его взгляд, тревожный и волнующий. Взгляд отрока, еще не знающего о своей судьбе, но уже чувствующего, что на том пути, куда влечет его сердце, не сносить головы.

А пока он только ограждал свою мать от подозрительных незнакомцев.

Взгляд Мадонны был полон скорбного знания и суровой решимости. Это был взгляд матери, смирившейся с выпавшей ее сыну долей, взгляд матери, видевшей в каких-то незримых пока еще далях Голгофу.

Вторая картина находилась на стене слева от балкона. Она представляла собой вид из окна художника, городской пейзаж, выполненный в удручающе серых тонах. Но на ближнем плане, на краю подоконника, перед которым как бы находился зритель, стояла стеклянная банка с кистями, щедро напоенными розовой краской.

И вновь я «узнала» свой подростковый кошмар. Мрачный пейзаж за окном художника — именно такой осталась в памяти улица перед домом, где я провела свое детство.

Но розовые кисти внушали оптимизм. Вот сейчас вернется художник, и унылая акварель обернется всего лишь заготовкой. Несколько взмахов волшебною кистью, и мир за окном станет розовым, полным радости и счастья.

Я взглянула на Вовика. Он с крайне обескураженным видом таращил глаза то на Светкины творения, то на саму Светку, которая с застенчивой улыбкой ждала, что мы скажем, и шмыгала носом. И Вовик — конечно же! — нашелся, что спросить:

— Ты это, чего, простудилась что ли? — выдавил он.

— Да нет, это не простуда, — ответила Света. — Аллергия.

— Аллергия? На что? — переспросил он.

— На краски, — сказала она.

— На краски?! — изумился он. — А зачем же ты тогда рисуешь?!

— Зачем? — ее губы дрогнули в снисходительной улыбке. — А зачем человек с циррозом печени водку пьет?

— Ага, так это болезнь, — промолвил Вовик.

— Каждый по-своему болен, — ответила Света. — Хотите другие картины посмотреть?

— Конечно, хотим! — обрадовалась я.

Она вытащила на свет полотна, занимавшие пространство между диваном и стеной. Два автопортрета, на которых, как в фотошопе, Света выступала в образе утонченной красавицы. Несколько портретов каких-то детей. А все остальные картины представляли собой сцены из жизни подростка Иисуса. Света вслед за Ван Хонтхорстом, Сурбараном или Лебреном решила восполнить пробелы в Евангелии и поведать миру об отрочестве Мессии.

— Послушай, — с воодушевлением воскликнул Вовик, — а ты можешь для меня нарисовать кое-что?!

— Смотря что, — ответила Света.

Я смотрела на Вовика счастливыми глазами. С некоторых пор мы вновь озаботились Светкиной судьбой. Хотя она и дала понять, что заниматься чем-либо еще, кроме проституции, ей лениво, но мы полагали, что не можем позволить ей и дальше торговать своим телом. Мы ломали голову, какой найти выход. А теперь проблема решалась идеальным образом.

И я с удовольствием заметила искреннюю радость в Вовкиных глазах.

— Мне нужны иллюстрации к книгам! — продолжил он. — И я хорошо заплачу. Но они должны быть в определенном стиле! А то, понимаешь, бьемся, а хорошего художника найти не получается!

Это была чистая правда. Среди прочих бизнесов ему принадлежало крупное издательство. И, действительно, существовала проблема: художники, чей стиль устраивал Вовика, за одну иллюстрацию заламывали столько же, сколько платили автору за весь текст. От их услуг отказывались, и штатные дизайнеры украшали обложки книг коллажами. Сырье для компиляций скачивали из Сети. Доходило до смешного: однажды издательство выпустило одновременно два разных романа с одним и тем же драконом на обложке.

— Смотря, о чем речь, — недоверчивым тоном промолвила Света. — Может, у меня ничего не получится.

— Получится! Получится! — заверил ее Вовик. — Эх, сейчас бы Интернет! Я бы показал.

— Да, пожалуйста, — Света пожала плечами и открыла шкаф.

Она извлекла из него ноутбук и открыла секретер, к которому чуть ли не впритык приходился торец кровати. Света поставила компьютер на откидной столик. Петли заскрипели, но она не обратила на угрожающие звуки внимания. Она подключила ноутбук и жестом пригласила Вовика.

Он опустился на край постели и с азартом ринулся в Сеть. Я села с другой стороны, а Света оказалась между нами. Вовик зашел на нужные сайты и устроил виртуальную экскурсию. На экране мелькали творения Бориса Валехо, Луиса Ройо, Джулии Белл и прочие, и прочие.

Я сама находилась на грани экстаза от сознания собственного благородства. Я блаженствовала, предвкушая Светкину благодарность, и упивалась чувством собственного величия. Я ожидала увидеть, как Светка тает от счастья, еще не решившись поверить в свою удачу. Я обернулась и замерла, до крайности удивленная.

Света смотрела на экран с таким отвращением и брезгливостью, словно мы ей показывали детскую порнографию, а не картины всемирно известных художников.

Вовик тоже повернулся и тоже застыл, пораженный выражением ее лица.

— Ну, чего, ты сможешь… — начал он.

— Я не буду это рисовать! — нервным голосом заявила Света, перебив его.

— Но почему? — изумился Вовик.

— Потому что это не искусство. Это профанация, издевательство!

Она быстро подтянула ноги на постель, перекинула их за спиною Вовика на пол, отошла к двери и оттуда смотрела на нас так, словно видела впервые. Я понимала, что мы только что сильно упали в ее глазах. Она не подозревала, что мы можем заниматься кичем в духе Валехо или Сороямы. Судя по выражению лица, она всеми силами старалась, но так и не смогла скрыть сожаление и брезгливость.

И это была девушка, которая за деньги запросто засовывала язык в чужие задницы!

Мы остались без секса. У Вовика настроение пропало, у меня в тот вечер его и вовсе не было, а Светка… фиг ее знает, эту Светку.

На обратном пути Вовик выгнал водителя с охранником в «хвостовой» джип и сам сел за руль. Некоторое время мы молчали. Я была подавлена, Вовик, скорее, просто удивлен. Спустя некоторое время он спросил с добродушной насмешкой:

— Довольна? Съездила, посмотрела, как она живет?

— Угу, — промычала я в ответ.

— Вик, зачем тебе это было нужно? — поинтересовался он.

По его тону я поняла, что он уже сам сконструировал ответ на этот вопрос, а теперь с искренним любопытством хотел проверить догадку. Несколько секунд я молчала, пытаясь угадать, что он себе напридумывал, чтобы не разочаровать его, а подстроиться под его домыслы. Вовик выжидательно молчал, то и дело бросая на меня испытующие взгляды. И я решила сказать, как есть.

— Знаешь, моей маме всегда было тяжело. Сам понимаешь, чернокожая дочь, отца нет. Когда я родилась, ее отец не пустил домой. Правда, помог с квартирой. Мы с мамой в «двушке» жили. В те времена вообще квартиру пробить тяжело было, а «двушку» — это просто из области фантастики. Впрочем, кому я рассказываю! Сам знаешь.

— Знаю, конечно, — хмыкнул Вовик.

Я сжала его руку, чтобы он помолчал, и продолжила:

— Так вот. В девяносто втором году стало совсем хреново. Мне одиннадцать было. Мама не знала, как концы с концами свести. И тогда она отправила меня к бабушке, папа-то ее умер к этому времени. А в нашей квартире мама устроила интим-салон.

— Да уж, — Вовик издал тяжелый вздох.

— Ну, сама-то она администратором была, — уточнила я.

— Мамкой, — поправил Вовик.

— Знаешь, я была совсем маленькой девочкой, и я так любила нашу квартиру, — продолжала я. — Там я была в безопасности. Я могла закрыться в своей комнате и играть так, как мне захочется. Отрывать головы злым куклам. Добрым… тоже отрывать. И я все время думала о том, что какие-то чужие люди теперь тайком пробираются в мою комнату и творят какие-то гадости с незнакомыми девушками, может быть, издеваются над ними, а может быть, просят, чтобы девушки унижали их. Это так странно. Каждый раз, когда я вижу мужчину, особенно, в костюме, в галстуке, меня так и подмывает спросить: не знает ли он эту квартиру, не случалось ли там бывать?

Последние слова дались мне сквозь слезы. Вовик остановил машину и прижал меня к себе.

— Успокойся, Вик, успокойся! Но теперь же все позади, все будет хорошо! — нашептывал он.

— Ты помнишь, — заговорила я, немного успокоившись, — как Светка пришла к нам первый раз? Мне так было неловко, так стыдно оттого, что не смогла скрыть смущения, когда увидела, какая она некрасивая. А ей было хоть бы хны! А сейчас мы как будто поменялись местами, теперь она не могла скрыть смущения, увидев мое… наше с тобой уродство… Только стыдно и неловко почему-то опять было мне. Почему? Наверно, потому, что моральным уродом быть гораздо хуже…

— Вик, да что у тебя за настроение сегодня?! — с досадой воскликнул Вовик. — Какое уродство?! О чем ты говоришь? Перед Светкой ей стыдно?! Да она просто хочет жить в свое удовольствие и все! Понимаешь? Ну да, удовольствие у нее свое, не такое, как у всех. Кому-то шмотки нужны, а ей рисовать хочется! Но при этом она не хочет никаких обязанностей иметь! И торговать собою ей кажется самым легким способом зарабатывать на жизнь. Вик, ты извини, но она проститутка. Про-сти-тут-ка…

— А мне кажется по-другому, — сказала я.

— Ага, и что тебе кажется? — снисходительно спросил Вовик.

— Мне кажется, будь у нее возможность, она бы разделилась на мистера Бартоломью и Дика. Но такой возможности нет, и ее большая-большая душа живет в каком-то высоком, прекрасном мире и этой душе нет дела до того, чем занято тело.

— Ой, слушай… — Вовик покачал головой.

Он хотел разразиться новой нравоучительной тирадой, но я похлопала его по руке и сказала:

— Ладно, хватит. Давай оставим эту тему. Поехали дальше. В «Балчуг»… или домой.

Мы поехали домой.

Позднее по моей просьбе Вовик купил у нее одну работу, которой я сама дала название — «Розовые кисти». Я заказала хороший багет, картину повесили в холле. На гостей она производила впечатление, интересовались именем художника, но мы отказывались от комментариев. Как-то я заикнулась об организации Светкиной выставки. Но Вовик отреагировал отрицательно.

— Выставка, если даже и будет успешной, не позволит ей заработать на хлеб. По крайней мере, на первых порах, — объяснил он. — А работать на заказ она не станет, сама знаешь. Так что ж мне теперь? Раскручивать проститутку?

Больше о Светкином жизнеустройстве мы не говорили. Махнули рукой и все. Во время свиданий интересовались творческими успехами, она охотно делилась замыслами, но эти разговоры больше походили на обмен дежурными любезностями.

Светка при виде своего творения каждый раз с удивлением хмыкала, она все ждала, что картина надоест мне и я спрячу ее куда-нибудь.

Однажды я крепко спала после жарких совокуплений. Разбудили меня странные шорохи. Они были столь робкими и осторожными, что даже сквозь глубокий сон показались мне подозрительными. Приоткрыв глаза, я увидела, как Вовик поднимается с постели. Он старался не потревожить меня, он всегда старался не беспокоить мой сон, если ночью вставал, но в этот раз он чересчур сильно старался.

Мой сон как рукой сняло, но я делала вид, что сплю. Вовик обошел вокруг кровати. Он выпал из моего поля зрения, я лежала на боку, спиною к Свете. Все чувства мои обострились до предела, каждый миллиметр кожи, каждый волосок превратились в око, и картинка в голове оставалась четкой, как если бы разворачивалась перед глазами при самом выгодном освещении.

Вовик осторожно потеребил Светку за плечо. Она приподняла голову. Он подал ей знак, чтобы не шумела, и потянул за собой. И эта проститутка, ни на мгновение не усомнившись в своих правах, выскользнула из-под одеяла и ушла вслед за ним в гостевую спальню.

Кровь ударила мне в виски, картинка оборвалась. Я поняла, что убью ее. И Вовик не остановит меня, как это было с Машкой. Я вцеплюсь в ее волосы и разобью ей голову. А потом — будь, что будет. Пусть меня посадят, пусть расстреляют! Или пусть Вовочкины халдеи вывезут труп, завернутый в ковер, на какую-нибудь свалку.

Светка всегда была игрушкой, чем-то вроде приспособления из секс-шопа, которое всегда можно выкинуть в чулан, если оно покажется лишним. И вдруг не она для нас, а я для них оказалась лишней. Вовик хотел трахать ее и трахать так, чтобы я не мешалась!

Я нарочно лежала в постели, решив выждать достаточное время, чтобы он успел засадить ей и у них не осталось шанса объяснить все безвинными разговорами из-за свалившейся на обоих бессонницы.

Затем я поднялась и на цыпочках отправилась в соседнюю комнату. Кровь бурлила в жилах, и я предвкушала садистское удовольствие, которое получу, когда отпущу тормоза. Я ожидала, что Вовик будет заколачивать в нее сваи, закинув ее ноги на плечи, или пользовать ее по-собачьи. Но то, что я увидела, остудило мой гнев, повергнув в изумление.

Вовик возвышался посреди комнаты, а Светка стояла перед ним на коленях и, согнувшись, целовала его ноги. Больше всего меня поразило его лицо. Он смотрел сверху вниз, а его физиономия имела выражение паскудного блаженства, какое увидишь разве что на детском личике, когда ребенок отрывает крылышки мухам. Руками он прижимал излишки жира на животе и эрегированный член — чтобы не закрывали обзор.

Не знаю, как Светка, а он меня не замечал. Я прикрыла дверь, вернулась в спальню и упала в постель. Только что я стала свидетелем странной особенности человеческой психики. Светка вытворяла в постели вещи куда унизительнее, чем лобызание стоп. Но все ее изыски не являлись для Вовика фетишем. Его навязчивой идеей оказалась женщина на коленях, целующая его ноги, и именно в этом он стеснялся признаться даже той проститутке, для которой подобная прихоть показалась бы самой невинной из перечня услуг.

А еще я увидела, что наша идиллия держалась на волоске. Я поняла, что сама не знаю, где кончаются границы дозволенного. В любое мгновение мне могло показаться, что Вовик уделяет внимания Светке больше, чем положено проститутке, секс-игрушке или домашней собачке, я бы сорвалась и, пожалуй, действительно, колотила ее до тех пор, пока не убила бы.

Правда, в ту ночь меня уже не интересовало, трахнул он ее потом или нет. Из меня будто спустили пар, и, обессиленная, я уснула.

Утром за чашечкой кофе я долго тянула, но все же собралась с силами и сказала:

— Вов, я попрошу тебя рассчитаться со Светой из расчета, что больше мы встречаться не будем.

Ни он, ни она ничего не ответили. Пауза получилась гнетущая, и я добавила:

— Это было в последний раз.

— Ага, ладно, — ответил Вовик.

Он достал портмоне и отсчитывал купюры с поджатым подбородком, всем своим видом показывая, что не знает, какая муха меня укусила. Света сделала последний глоток, поставила чашечку на стол и сказала:

— Да мне много денег не надо. Заплатите по обычным расценкам и все.

Вовик положил пачку купюр на стол, Света сгребла их в сумочку и ушла. Напоследок она не поцеловала ни меня, ни Вовика и вместо обычного «не пропадайте» бросила «ну, пока».

По крайней мере, на тот момент ее судьба меня больше не интересовала.

В одну из ближайших ночей я попросила Вовика встать и, опустившись на колени, коснулась губами его ног. Он схватил меня за плечи и заставил подняться. Выражение лица у него было таким несчастным, будто я застукала его за чем-то постыдным. Секс в ту ночь получился бесцветным и вымученным. Потом я долго не могла уснуть и весь день страдала от головной боли.

Недели через три Вовик не выдержал и спросил:

— Вик, ну чего, Светку-то больше не позовем?

— Не позовем, — ответила я.

Я поняла, что наше расставание — вопрос ближайшего будущего. Но о Светке мы больше никогда не говорили.

Вовик бросил меня технично и благородно. Однажды он сказал, что купит мне другую квартиру. Альтруистический порыв он объяснил очень доходчиво: эта квартира оформлена на него, и, случись с ним что, его жена вышвырнет меня на улицу. В целом такой подход — «случись с ним что, а я не должна остаться без квартиры» — мне нравился. Но сердцем я почувствовала неладное.

Он купил мне не одну, а целых две квартиры в соседних подъездах.

— Так ты получишь финансовую независимость, — пояснил он свою щедрость.

Я переехала в маленькую квартиру, а большую сдали, и я получила собственный источник доходов. Все было хорошо, Вовик даже несколько раз оставался со мною на ночь. Вот только вечеринки проходили на старой квартире уже без меня. А вскоре я узнала, что гостей принимает другая женщина, каждый раз в новом вечернем платье. Пару раз я видела фотографии их обоих в каких-то глянцевых журналах и из подписей под снимками узнала, что мне на смену пришла студентка из театрального училища. Несколько ночей я проплакала, но, положа руку на сердце, признаюсь, что оправилась быстро, поскольку давно ожидала того, что произошло.

Вовик остался благородным до конца. Он постоянно держал меня в поле зрения, включил в круг друзей, о которых считал долгом заботиться. Сама я никогда ни о чем его не просила и о назначенных им пособиях отставной любовнице узнавала методом «тыка».

Например, на восьмое марта курьер доставил мне букет роз, часики с бриллиантами и ваучер туристической фирмы, принадлежавшей Вовику. Я позвонила и поблагодарила его. Он предложил поехать вместе в Италию и, похоже, не в шутку. Но я не поддалась. Как говорится, умерла, так умерла.

В турфирме я заказала двухнедельную поездку в Анталию. Мой выбор смутил менеджера.

— А вы не хотите поехать, скажем, в Сан-Тропе? — осторожно спросил молодой человек.

— А можно? — насторожилась я.

— А давайте мы разработаем для вас индивидуальный тур? — воодушевился он.

— Ну, давайте, — согласилась я.

По самым скромным прикидкам предложенный мне тур стоил не менее двадцати пяти тысяч долларов. И менеджер еще убеждал меня взять с собой компаньона. Но устраивать евротуры для друзей за счет Вовика я не стала.

Каким-то образом — подозреваю, через Машку, Вовик оказался в курсе, когда заболела моя мама. И немедленно устроил ее в лучшую клинику, а потом оплатил и курс в австрийском санатории.

Но больше всего меня радовали эсэмэски. И о них стоит рассказать отдельно.

В те счастливые времена, когда мы были вместе, Вовик иногда впадал в странную задумчивость. Чаще всего это случалось во время поездок по городу, особенно в «пробках». Он неожиданно отключался, наклонялся вперед, левой рукой прикрывал рот и теребил подбородок так, словно хотел что-то сказать, но боялся, что сорвется неверное слово. Я чувствовала, что в эти минуты его занимают мысли отнюдь не о бизнесе, не о семье и уж точно не обо мне. Я отворачивалась и, мучимая ревностью, делала вид, что любуюсь пейзажем за окном. Иногда Вовика «не отпускало» до конца поездки, и он становился невыносимым, впрочем, быстро справлялся с раздражением. Но гораздо чаще Вовик, помусолив подбородок, вытаскивал сотовый и торопливо набивал какие-то тексты, прикрывая от меня дисплей. Закончив, он откидывался назад, на губах его блуждала мечтательная улыбка, выражение лица делалось благостным, и мне хотелось залепить тортом со взбитыми сливками по его самодовольной физиономии.

После того, как мы расстались, тайна его эсэмэсок открылась, подтвердив мои худшие подозрения. Правда, это тогда, пока мы были вместе, они были худшими. А теперь эсэмэски приходили ко мне, и это было приятно. Дзынькал мобильник, извещая о новом сообщении, и я знала, что Вовкин джип стоит в «пробке», он сидит с блаженной улыбкой, и новая пассия с трудом сдерживается, чтобы не влепить ему кулачком по губам. В такие минуты я мысленно обращалась к ней. Не ревнуй, говорила я, пойми: наступит печальный день, когда и тебя отправят в отставку, а номер твоего мобильника включат в список рассылки смс-сообщений, и, получая время от времени незатейливые четверостишия, ты будешь знать, что есть человек, который то ли любил тебя, то ли поматросил и бросил, но как бы то ни было, ты можешь обратиться к нему, случись крайняя необходимость. А можешь и без крайней необходимости.

Стишки, которые он присылал, были непритязательны и сумбурны. Как тот азиат пел обо всем, что попадалось на глаза, так и Вовик рифмовал всякую чушь, приходившую ему на ум. Впрочем, иногда он выдавал и строки, достойные пера маститого острослова. Например, как-то в конце февраля я получила вот такой лимерик.

Знал Малевича я, Казимира.

Это был величайший проныра.

Он обычный квадрат

выдавал всем подряд

за новейшее виденье мира.

Сексуальный голод порождает острое чувство одиночества. Хочется лезть на потолок или запустить руку в штаны случайному попутчику в лифте, а вечером, лежа в ванной, расстрелять свое естество не струей из душа, а очередью из «Калашникова».

Лимерик об одном художнике напомнил мне о другом. Точнее, о другой. О той, картина которой украшала холл. Я и раньше частенько думала о Светке, но то были бесплодные воспоминания. А Вовкин лимерик подтолкнул меня к действию. Вечером я позвонила ей. Она ответила после первого же гудка, будто почти два года сидела, не спуская глаз с дисплея. Через час она переступила порог моей квартиры.

— Вот и я, — напевно растягивая слова, промолвила Света.

Наши взгляды встретились, и мы замерли. И вновь завороженная глубиной ее глаз, я забыла обо всем остальном — о приплюснутом носе, худющих руках, костлявых коленках и выставленной на обозрение, как в наглядных пособиях, системе кровообращения. Я видела только карие глаза. Но моя наивность осталась в прошлом. Льющийся из ее глаз свет я больше не принимала за свет всепонимания. Всепрощения — может быть. Простить ее, простить себя и позволить увлечь себя в омут.

Я сделала шаг вперед, мы обняли друг друга, замерли снова, и меня обдало знакомым жаром.

Но Светка осталась Светкой. Я так и не поняла, и впрямь ли она была такой непосредственной? Или ее простодушие являлось маской, толстой носорожьей шкурой, чтобы такие, как я, не лезли в душу и не рассчитывали на слишком близкие отношения?

Она увидела картину на стене и, выскользнув из моих объятий, воскликнула:

— Так вот она где? А я Вовку-то спрашивала, куда «Розовые кисти» дел! Хотя и догадывалась, что ты картину с собой забрала! Нравится?

— Нравится, — кивнула я, кое-как справившись с эмоциями. — Все жду, что художник вернется и перекрасит все в розовый цвет.

— Розовый цвет, — промолвила Света, — быстро надоест. До тошноты.

Она уехала поздним утром. Я дала ей денег, меньше, чем давал Вовик, но, кажется, она осталась довольна. По крайней мере, на прощание она сказала свое обычное:

— Не пропадай.

Я выпила чашечку кофе и позвонила ему. Ответила секретарь, она предупредила, что у Вовика важное совещание, и он оставил мобильный в приемной. Я сказала, что перезвоню, но секретарша ответила, что уже зашла в кабинет и передает ему трубку.

— Вика! — услышала я знакомый голос. — Что-то случилось?

— Да нет же, нет, — ответила я. — Я звоню просто так.

— Ага, просто так! Это хорошо, — ответил он.

— Ты все время присылаешь мне стишки, а я никак не могу придумать ничего достойного, чтобы ответить. Вот и решила просто позвонить, сказать «спасибо», это очень приятно.

— Ага, спасибо-спасибо! — в его голосе послышались самодовольные нотки.

— Ну, ладно, я знаю, ты занят сейчас, — сказала я.

— Ага. Вика, ну ты звони, звони, если что.

— Хорошо. Пока, — ответила я и дала отбой.

Может быть, это и хорошо, что я нарвалась на совещание, и время для разговора оказалось неподходящим. Ведь я готовилась сказать нечто совсем другое, а не то, что сказала. А при здравом размышлении решила: то, что не сказала, пусть так и останется несказанным никогда.

Он не понял бы меня и чего доброго обиделся бы, скажи я ему, что он зажилил кое-что, что мог бы мне и оставить.

25.06.2007 — 17.02.2008

FROM THE VERY OUTSET

В начале 1998 года что-то не заладилось на фондовом рынке, и Виктор с головою ушел в компьютер.

Он почти не разговаривал ни с Леной, ни с Татулей, что было и к лучшему — слишком сделался он раздражителен. Сбережения таяли, а Виктор преодолел все уровни Carmageddon’а и с утра до вечера давил виртуальных зомби уже бесцельно.

— Черт, придется дом продать! — сказал он однажды.

И это были первые вразумительные слова за три месяца.

— Так все плохо? — спросила Лена.

— Плохо! — рубанул он.

Пришлось отложить разговор.

В апреле он не дал денег на школьную экскурсию Татуле, и тогда Лена решилась:

— Может, тебе еще чем-нибудь заняться?

— Чем, Лена, чем?! — лицо его скривилось, словно от боли.

Он поставил игру на паузу. Зомби, придавленный виртуальным «феррари», застыл в нелепой позе.

— Ну, вот хоть частным извозом займись пока, — промолвила Лена.

— Ты че?! Совсем дура?! — заорал Виктор.

Через два дня Лена осталась одна с ребенком в маленькой «двушке» на Соколе, которую после покупки коттеджа как-то руки не дошли продать. Десять тысяч долларов и старенькую «хонду», как поняла она, Виктор выделил им на оставшуюся жизнь.

— А! С квартирой, с машиной! Какая невеста! — с колоритным акцентом восклицал Мераб, сосед по лестничной клетке.

— И с дочкой в нагрузку, — отшучивалась Лена.

Она знала от участкового, что Мераб — вор в законе. Таковой статус подтверждался вечным скопищем дорогих иномарок у подъезда и снующими туда-сюда деловыми людьми с мордами, сосредоточенными, как у немецких овчарок.

К концу июля Лена истратила три тысячи. Как сократить расходы, она не знала. Как заработать — тем более. И тут появился Владик, бывший однокашник. Он зарабатывал — и, судя по виду, неплохо — на форексных сделках.

— Лен, тут дело такое. Проигрывают только лохи, — объяснял он. — Те, кто нервничают, дергаются раньше времени. Сама посуди, ну, открыла ты позицию, а курс не в ту сторону пошел, ну и что?! Ну, сиди спокойно и жди, пока курс в твою пользу изменится. Ну, конечно, кому деньги срочно нужны, он начинает позицию закрывать, фиксирует убыток…

— Мне деньги только через месяц понадобятся, — сказала Лена.

— Ой, да за месяц я тебе столько наколбасить успею! — заверил Владик, укладывая пять тысяч долларов в портмоне из крокодиловой кожи. — Сегодня же размещу, а с понедельника следи за курсом, — сказал он на прощание.

Понедельником было 17 августа.

Вечером Лена отвезла дочку к родителям. Вернувшись домой, она сложила под зеркалом тоненькой стопочкой две тысячи долларов, прошла в ванную, отправила в рот первую горсть таблеток и запила водой из-под крана. Взглянула на себя из зеркала побитой собакой и разрыдалась. Представила печальные глаза матери, отца. Знай они, непременно бросились бы на помощь. Но чем, чем они могли ей помочь?!

Она бросила в рот еще одну горсть таблеток и запила их водой. Лицо в зеркале сделалось совсем несчастным, потерянным. Вспомнила, как посоветовала Виктору заняться частным извозом. Хороший был совет, ничего не скажешь. А что ж сама не пойдешь продавщицей или маникюршей работать? Она вставила два пальца в рот, метнулась к унитазу, ее вывернуло, и вот с этого-то момента ей и поперло.

Первый же звонок бывшей сокурснице решил проблему с трудоустройством. Юля Смирнова работала в банке начальником отдела валютного контроля, где как раз случилась вакансия. На следующий день Лена сидела в роскошном кабинете напротив импозантного мужчины средних лет. Он щелкал по клавишам ноутбука, уткнувшись в экран, и более всего напоминал сытого кота, из спортивного интереса мучившего мышку.

— Андрей Николаич, я натаскаю Лену в два счета, из нее классный специалист получится, — бубнила Смирнова, а председатель правления банка колдовал с ноутбуком.

Лена завидовала этому человеку. Не успеху, не должности, а тому азарту, с которым он занимался своим делом. «Интересно, что там у него на дисплее? Курсы валют, котировки какие-нибудь? А для него — это поэзия, искусство».

— Ну, хорошо-хорошо, — буркнул Андрей Николаевич, — пускай оформляется.

Он коснулся пальцем едва заметной клавиши на боковой панели, и открылся дисковод. Из черного портфеля «S. T. Dupont» глава банка извлек футляр для CD-ROMa, на обложке которого Лена заметила бесовскую морду и кровавую надпись «Carmageddon». Диск утонул во чреве ноутбука, дисплей замерцал, заскрежетали динамики, и Андрей Николаевич отрешился от внешнего мира.

— Ты че встала, как вкопанная?! Пошли! — Смирнова ухватила подругу за рукав и потащила прочь из кабинета.

Как ни странно, ранее никогда не работавшая, за неделю Лена освоилась с обязанностями валютного контролера, быстро влилась в коллектив и привыкла к трудовому режиму. Труднее всего было заставить себя обедать в столовой при мастерских для людей с ограниченными физическими возможностями. Еще труднее было представить, как она будет жить на триста долларов в месяц, когда закончатся деньги, оставленные Виктором.

Однажды Лена решила устроить себе маленький праздник и в обеденный перерыв, отделившись от коллег, отправилась в кофейню «Де Марко». У входа ее окликнули:

— Лена!

Она узнала Михаила Кабанова, у которого когда-то были какие-то дела с ее мужем. Мишка запомнился Лене неуемной энергией и дикой самовлюбленностью, непостижимым образом совмещенной с добродушием. В компании с ним никому из присутствующих не удавалось и рта раскрыть. «One Band Man, — говорил про него Виктор и неизменно добавлял: — Кабан!»

Он выпрыгнул из шикарного «мерседеса» и схватил ее за руку:

— Привет! Как дела?! Зайдем, кофейку попьем, я угощаю!

Они заняли столик у окна, пробежались по меню и остановились на салате «Цезарь» и капуччино с тирамису. Пока официантка выполняла заказ, Кабанов поведал Лене минимум о десятке проектов, которые он развивал.

— Ты понимаешь, Лен, пруха сейчас небывалая! Только успевай бабки заколачивать! Киндерсюрпризу памятник поставить надо за этот дефолт!

— Миш, у всех сейчас проблемы такие, — вставила она.

— Да какие проблемы?! У дураков проблемы! Сама посмотри, до 17 августа я программеру полторы штуки баксов платил! А теперь за ту же работу четыреста плачу, и он счастлив, что хоть что-то получает! А издатель-то мне уже авансом двести пятьдесят штук кинул, через полгода работу сдам — еще столько же получу, тут договор железный!

Лена пригубила капучино. Больше всего ей хотелось раствориться в ауре благополучия, окружавшей Мишку. Но она понимала, что сейчас допьет кофе, он умчится на «мерседесе», а она останется в числе осчастливленных тем, что хоть что-то получают. И вдруг…

— Слушай, кстати, ты же в банке работаешь?! — воскликнул Кабанов.

— Да, — Лена удивилась, ей казалось, что он пропустил эту информацию мимо ушей.

— Слушай, так ты ж в учете должна соображать хорошо. Давай, я это дело тебе передам. А то некогда сейчас мне, других забот полно. У вас же ячейки сейфовые есть. Мы туда «бабки» сложим, я тебе ключ отдам, и ты следи за тем, как мои программеры работают. Да там все просто, там графики есть, описание. Скажем, сделал он бульдозер, ему за это столько-то положено. Ты проверила, что бульдозер готов, деньги выдала. Давай, Лен, ладно? Штука баксов в месяц за это — твоя. Ну, соглашайся?

— А что это за бульдозер? — осторожно спросила Лена: она одновременно и боялась, что ослышалась про штуку баксов, и боялась спугнуть удачу на случай, если все-таки слух не подвел.

— Ну, программеры мои игру такую делают. Там бродилка обычная со стрелялками, дело то на стройке, то еще где-то, какие-то бульдозеры, автобусы, — черт-те чего, короче.

— Так вы компьютерные игры, что ли, делаете? — спросила Лена.

— Ну да! Я ж битый час говорю…

— Господи, Миш, да народу сейчас не до игр!

— Да ты че, Лен?! Это ж лохи кругом! Вот увидишь, чуть-чуть от кризиса оклемаются, первым делом побегут всякие игры покупать! Это ж наркотик для них! Они по жизни не могут ничего, а когда этих монстров давят, крутыми себя чувствуют!

— Ну да, пожалуй, ты прав, — протянула Лена. — Ну, хорошо, я согласна.

— Да ты не сомневайся! А потом, моя задача — сделать игру, а продать — это дело издателя. В общем, давай. Я завтра заскочу, бабло привезу, всю документацию. Ну, тебе там раз в неделю надо будет на фирму заезжать, программеры покажут, чего сделать успели, ты с ними рассчиталась, — вот и все. А у меня дел — невпроворот, сейчас отели на курортах скупаю.

— Отели?

— Ну, места в отелях на будущее лето. Беру оптом по дешевке. Вот увидишь, к маю народ в себя придет, первым делом в Турцию рванет.

Весь оставшийся день Лена ликовала, одновременно ругая себя, что тешится глупой надеждой. Но Кабанов не обманул. На следующее утро он появился в банке, они уединились в переговорной, он вывалил на стол двести тридцать тысяч долларов, описание игры и график выполнения работы, оставил свою визитку и со словами «все вопросы — по телефону» бросился к выходу.

— Ты же сейф должен арендовать? — вдогонку крикнула Лена.

— На свое имя оформи! Не могу, опаздываю! — ответил он на бегу.

— Ты че такая счастливая? — спросила Смирнова, когда Лена вернулась в отдел. — Влюбилась что ли?!

— Нет, к сожалению, нет! — рассмеялась Чернова и чмокнула подругу в щеку.

Не в силах удержаться, она целый день напевала одну и ту же фразу:

— From the very outset, from the very outset…

— Поет чего-то… нет, точно влюбилась, — пожимала плечами Юля.

Но оказалось, что подарки судьбы еще не исчерпаны. Через пару дней в отдел ввалился Станислав Кашин. За глаза его величали не иначе, как прохиндеем, а в глаза — просто Стасом, несмотря на солидный возраст — ему было за пятьдесят. Он учился в одной школе с хозяином банка Асланом Гаджигулиевым и потому пользовался привилегиями особого клиента, VIP-персоны, хотя сам никакого толком бизнеса не имел, а был скорее тусовщиком, умевшим держаться на плаву и отхватывать то тут, то там кое-какие деньги.

— Ну, кофе наливают?

— Кофе наливают, — откликнулась Юля. — А ты конфеты принес?

— Конфеты в следующий раз! — ответил Кашин. — Ты ж меня знаешь!

Стас примостился сбоку за столиком Лены. Смирнова поставила на столик три чашечки. Зоя и Ира — еще две сотрудницы отдела — отложили работу: Стас всегда устраивал шоу.

— Шеф ваш — болван! — выдал он на этот раз. — И где только Аслан набирает таких!

Женщины молчали, ожидая новых разоблачений.

— Я ему говорю: давай на разнице курсов бабла наколотим! Я на свою фирму левых контрактов притащу, а ты только денег подкинь. На первой сессии покупаем баксы, по итогам второй сессии продаем! Сейчас за один день столько накосишь, сколько раньше за год не сделаешь!

— Ну, а он что? — спросила Смирнова.

— Да он — что? Сидит, в игру какую-то уткнулся. Ну, тебя на фиг, говорит. Мы, говорит, тут серьезным делом занимаемся, а ты вечно с каким-то шахер-махером бегаешь!

— Не дал, значит, денег? — вздохнула Юля.

Стас пропустил ее реплику.

— Каким он делом занимается?! — продолжил Стас. — Сидит на деньгах Аслана, целыми днями в Doom режется…

Лена догнала Кашина в холле.

— Стас, а сколько денег нужно?

— Чем больше, тем лучше, — ответил он и посмотрел на Чернову так, словно увидел впервые.

— Я могла бы одолжить немного, двести тысяч долларов.

— Ну, с такой суммой вполне поработать можно! — обрадовался Кашин.

Он отошел к стене и опустился за столик для посетителей. Лена села напротив.

— Только давай так, — промолвила она, — прибыль делим фифти-фифти и все операции проходят только по нашим счетам.

— Да не вопрос, — улыбнулся Стас. — Ты че, думаешь, что я кину?! Да я хоть раз кидал кого…

— Будем работать по счетам в нашем банке, тогда мне и думать ни о чем не придется, — ответила Лена.

— Ну ты молодец! — Кашин окинул ее восхищенным взглядом.

Через два месяца в пассиве у Лены накопилось триста пятьдесят пять тысяч долларов. Правда, почти половина принадлежала Кабанову, деньги которого и послужили стартовым капиталом. А потом случилось вот что. Она поддалась уговорам Кашина, и они отправили деньги на «обналичку» через другой банк. Комиссионные в нем были ниже, а Стас клялся и божился, что там сидят свои в доску люди. И Лена решила, что за два месяца, что они проработали с Кашиным на пару, он вполне заслужил чуточку доверия.

На следующий день она вышла из кабинета, чтобы набрать воды в чайник, и увидела Стаса, торопливо покидающего банк. Он забегал по каким-то делам и, если бы она случайно его не застукала, так бы и ушел, не заглянув в их отдел.

— Стас! — окликнула его Лена.

Он обернулся уже в дверях и так и застыл на пороге.

— Ой, Лен, привет! Извини, спешу! Ужасно спешу! Я тебе позвонить как раз собирался! — скороговоркой выдал он.

— Стас, а как же…

— Лен, там на завтра все перенеслось.

— Как на завтра? Ты же говорил…

— Лен, да ты не волнуйся. Завтра все будет. Извини, бегу! Все будет завтра!

Он скрылся за дверью, а она так и стояла с чайником в руках. Она убеждала себя в том, что ничего страшного не происходит. Ну, задержка с выдачей денег, такое бывает. Бывает, да, но слишком уж вороватыми были глаза у Стаса.

На следующий день Кашин пришел опять без денег, поведал о том, что там возникли какие-то проблемы, и побожился, что все будет в порядке.

— Стас, мне нужны деньги. Срочно! — как можно тверже прошептала Лена — они разговаривали в коридоре.

— Лен, да я сделаю все. Все, что смогу, — заверил он.

— Просто отдай мне мои деньги и разбирайся сам с тем банком, — сказала она.

— Слушай, ну, ты начинаешь! Мы же вместе работали!

— Мы работали вместе. Но за эту операцию отвечаешь ты. Мы могли бы все сделать в нашем банке. Ты сказал, что там свои люди.

— Да свои-свои. Но там у них у самих проблемы!

— Стас! Ты же понимаешь, что это были не мои деньги! — с нажимом в голосе промолвила Лена.

Отворилась дверь отдела, выглянула Зоя:

— Лен, тебя к телефону. Какой-то Кабанов.

— Лен, ладно, давай! — воспользовался ситуацией Кашин. — Я сделаю, что смогу.

— Погоди! — воскликнула она, но Стас уже бежал вниз по лестнице.

А Чернову ожидал новый сюрприз.

— Лен, слушай, мне тут деньги на несколько дней понадобились. Сколько там у нас? — спросил Мишка Кабанов.

— Сто семьдесят тысяч, — промолвила Лена, чувствуя, как холодеет внутри.

— Ну, так я завтра заскочу. Возьму их на недельку, обернуться надо! Давай! Пока!

— Пока, — молвила она, словно зомби.

— Да, слушай! — продолжил разговор Кабанов. — Ты, кстати, с этими программерами не забываешь следить, чтобы они на каждом этапе игры функцию сохранения не забывали делать?! А то ж эти геймеры, когда проигрывают, терпеть не могут все сначала начинать!

— Нет, не забываю, — промолвила Лена и положила трубку.

Затем вышла в коридор и с мобильного набрала номер Кашина.

— Стас, мне звонил хозяин денег. Он приедет за ними завтра в десять утра, — сказала она и дала отбой.

Утром Стас не появился, его телефон не отвечал. Черновой ничего не оставалось, как ждать, когда разразится неминуемая катастрофа. С минуты на минуту должен был прибыть Кабанов, предстояло рассказать ему о случившемся и навсегда распрощаться с непыльной и хорошо оплачиваемой работенкой. Лена не сомневалась, что Мишка стребует деньги с Кашина. Он бы не ездил на «шестисотом», если бы позволял себя кинуть таким, как Стас.

Раздался внутренний звонок. Лена увидела на дисплее номер приемной председателя правления.

— Да?

— Чернова? — раздался голос секретарши.

— Да, это я.

— Андрей Николаевич сказал, чтобы вы оделись и спустились вниз. Вам нужно будет поехать вместе с ним.

Председатель правления поджидал ее возле «мерседеса». Вид Андрей Николаевич имел крайне озабоченный. Ничего не объяснив, он открыл перед Леной правую переднюю дверь, а сам расположился сзади.

— На Дербеневскую, — сказал он водителю.

Лена смотрела вперед, не решаясь ни обернуться, ни даже спросить, куда они едут. В голове ее спутались тысяча мыслей.

— Скажите, вы как-то знакомы с Гаджигулиевым? — спросил Андрей Николаевич.

— Нет, — ответила Лена. — Слышала только, что он владелец банка…

Председатель ничего не ответил. Чернова почувствовала, что он и сам терзается неизвестностью.

Они приехали на Дербеневскую набережную и поднялись на пятый этаж шикарного бизнес-центра. У лифта их встретила девушка в деловом костюме.

— Шеф, уже ждет вас, — улыбнулась она Андрею Николаевичу и добавила с явным сочувствием. — Что-то он сегодня не в духе.

— Бывает, — промямлил председатель.

Девушка провела их через приемную, приоткрыла дверь в кабинет, и тут же раздался голос с кавказским акцентом:

— Заходит, пускай заходит! И баба эта тоже пусть зайдет!

Секретарша посторонилась, распахнула дверь и с вежливой улыбкой сделала приглашающий жест рукой.

В глубине огромного кабинета располагался письменный стол, из-за которого поднялся седовласый кавказец и указал на другой, длинный стол для совещаний, на котором сидел Стас Кашин, непринужденно болтая ногами.

— Слезь ты, — поморщился хозяин кабинета. — Как обезьяна ведешь себя!

Андрей Николаевич и Лена расположились напротив Стаса. Тот подмигнул им и развел руками, словно заранее извинялся за то, что легонько и по нечаянности подвел их.

— Нет, что ты паясничаешь? — возмутился Аслан Гаджигулиев — Лена догадалась, что это он. — Ну, точно, как обезьяна!

— Да ладно тебе, Аслан! — отмахнулся Стас.

— Нет, ну что ладно?! Что ладно?! — кипятился Гаджигулиев. — Андрюша, — он повернулся к председателю правления, — что ладно? А? Я тебя спрашивал, как можно в банке заработать? Спрашивал. А ты мне что? Мозги пудрил, что тебе памятник поставить надо! Что ты банк мне сохранил, когда другие банки полопались! Конечно, сохранил! А кто бы не сохранил на моих-то деньгах!

Он обвел присутствующих взглядом. Лена посчитала за лучшее потупить глаза.

— А тут старый друг приехал! — продолжил Аслан. — Такие вещи рассказывает! Я его спрашиваю: как живешь, Стас? Чем зарабатываешь? Он фантастические вещи рассказывает! Я его спрашиваю: где ты так хорошо зарабатываешь? Он говорит: как — где, Аслан?! в твоем банке и зарабатываю! Андрюша, ты мне объясни, как это Стас в моем банке вот с этой девушкой зарабатывает, а ты нет?!

— Ну, Аслан, я считал, что самое главное сохранить банк, я не хотел рисковать, — промолвил Андрей Николаевич.

Лена украдкой бросила взгляд на Гаджигулиева.

— Какой тут риск?! Какой риск?! — всплеснул тот руками. — Стас говорит, нет никакого риска, все банки, говорит, сейчас сумасшедшие бабки делают!

У Лены зазвонил телефон. Определился номер Кабанова.

— Миша меня нет сейчас в банке! Извини, непредвиденные обстоятельства! Перезвоню, как только смогу! — выпалила она в трубку и дала отбой.

Аслан смотрел на нее с досадой, как на невоспитанного ребенка.

— Извините, — промолвила она. — Я забыла выключить телефон.

Аслан перевел взгляд на Андрея Николаевича и спросил:

— А где она деньги взяла?

Председатель пожал плечами.

— Аслан, я вообще еще не понял, о чем ты говоришь.

— Он не понял, а? — всплеснул руками Гаджигулиев. — Слушай, Андрюша, может надо ее вместо тебя во главе банка посадить?

— Да в банке она и взяла деньги, — вдруг заявил Стас.

— Ничего я в банке не брала! — вспыхнула Лена.

Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза Аслана Гаджигулиева.

— Это мои деньги.

— Как — твои деньги? — спросил он. — Что ты несешь?! Если б у тебя такие деньги были, ты бы, что, в банке работала?! Ты бы дома сидела!

— Ну, хорошо, мне их дали.

— Кто дал? — спросил Гаджигулиев.

— Мераб, — неожиданно для себя ответила Лена.

— Какой еще Мераб?

— Он вор в законе, — ответила Лена.

Она физически ощутила обескураженные взгляды мужчин.

— Как вор? — переспросил Аслан, а затем махнул рукой. — Ну-ка, Андрюша, пересядь. А ты садись поближе.

Андрей Николаевич сел рядом с Кашиным, а Лена переместилась поближе к Гаджигулиеву. Он подвинул к ней телефонный аппарат и сказал:

— Ну-ка, позвони-ка Мерабу.

На мгновение Лена замешкалась. Аслан не спускал с нее пытливого взгляда. Она знала телефон соседки по подъезду, проживавшей над квартирой Мераба. Выходило, что последняя цифра в его номере должна быть на единицу больше, а может, наоборот меньше. Лена приложила трубку к уху, опустила руку на клавиши аппарата. Она набрала первые шесть цифр, на мгновение замешкалась с выбором седьмой, а когда решилась, Аслан протянул руку и опустил рычажок телефонного аппарата. Лена взглянула на него с удивлением. Он протянул ей лист бумаги с карандашом и попросил:

— Напиши.

Лена пробежалась карандашом по бумаге и вернула лист Аслану. Он набрал внутренний номер и приказал невидимому собеседнику:

— Пробей-ка мне номерок, — и продиктовал цифры.

Положив трубку, он перевел взгляд на Кашина.

— А ты, что, Стас? Почему ты ко мне не пришел? Пришел бы, сказал: Аслан, вот такое дело! Я, что, тебе денег не дал бы?

— Договорились, Аслан! — рассмеялся Стас. — Я тебе завтра пришлю список проектов.

— Опять ты паясничаешь! Всю жизнь паясничаешь!

Андрей Николаевич выдавил улыбку.

Зазвонил телефон. Аслан приложил трубку к уху. Несколько секунд он слушал собеседника, бросая в сторону Андрея Николаевича и Кашина свирепые взгляды. Председатель правления опустил голову, Стас принялся скрести подбородок.

— Два идиота, а! — воскликнул Аслан, положив трубку. — Один грузинских воров ко мне в банк пускает, другой деньги у них берет.

— Не, Аслан, ну, какие еще воры! Никаких там воров близко не было! — воскликнул Кашин.

— Да, не хватало еще, чтобы они ко мне в банк явились! — закричал Аслан. — Андрюша, ты вообще проверяешь, кого на работу берешь?! Ты там вообще что делаешь?! Ты уверен, что она не наши деньги взяла?

— Да что ты, Аслан?! — председатель правления выдержал театральную паузу и добавил. — Гарантию даю: ни копейки из банка не пропало!

— Я принесла эти деньги из дома, — осмелилась заявить Лена.

— Вот и отдайте ей деньги, отвезите домой прямо отсюда, чтобы больше ее в банке не было! — распорядился Гаджигулиев и, повернувшись к Лене, спросил: — Где ты живешь?

— Там же, — ответила Лена.

— Где — там же? — вскинул брови Аслан.

— Вы же знаете теперь, где Мераб живет, — пояснила Лена.

— Сколько ты ей должен? — спросил Аслан Кашина.

— Триста пятьдесят пять тысяч долларов, — вместо Стаса ответила Лена.

— Сто семьдесят отдам и хватит, — заявил Кашин.

— Триста пятьдесят пять тысяч долларов, — повысила голос Лена.

— А! Какая женщина! — воскликнул Аслан. — Андрюша, вот я ее вместо тебя на банк посажу. Ну, долго будете голову морочить мне! Стасик, сколько ты ей должен?

— Сто семьдесят тысяч она мне давала.

— И сто восемьдесят пять тысяч моя доля в прибыли, — заявила Лена.

— Аслан, ты же сам знаешь, никакой вор про прибыль говорить не станет. Иначе барыга он, а не вор, — сказал Кашин, не обращая внимания на Лену.

— Да! — сверкнул глазами Гаджигулиев. — Ты сам ему об этом скажешь?!

— Нет, ну что я…

— А кто? Я? Я за такие деньги наклоняться не стану! Я завод покупаю! И — что, мне надо, чтобы кто-то сказал, что Аслан за двести тысяч войну затеял! А ты, слушай, когда ты мужчиной будешь?! Отдай что ей причитается!

Через два часа Лена оказалась дома. Она сидела на полу и то плакала, то хохотала, перебирая десятитысячные пачки долларов. Утерев слезы, она набрала номер Кабанова.

— Миш, привет! Извини, бога ради, извини! Подвела я тебя, но, честное слово, не по своей вине. Форс-мажор вышел. Миш, меня с работы выгнали! Деньги? Да с деньгами-то все в порядке. Деньги со мной, дома. Миш, я вот что спросить хотела: ты вот деньги сейчас заберешь, а взамен давай я свои вложу, а ты в партнеры меня возьми, а?

Размышляя над новым проектом, Лена наблюдала через окно за движением по набережной. Во двор въехал «лэнд круизер» службы безопасности. Открылись дверцы, из машины вывели мужчину в потертых джинсах, жестом приказали пройти в офис. Двигался он неохотно, но и не сопротивлялся.

— Эля, кого это привезли? — спросила Лена секретаршу.

— Сейчас узнаю, Елена Александровна.

— Попроси, чтобы этого человека пригласили ко мне, — велела Лена.

Через несколько минут к ней заглянул начальник службы безопасности.

— Елена Александровна, это мы пирата очередного отловили…

— Я просила привести его ко мне.

— Хорошо.

— И оставьте нас. Я сама с ним поговорю.

Начальник службы безопасности посторонился и пропустил внутрь мужчину в потертых джинсах. Затем закрыл дверь, сначала не до конца, словно его служебное чутье протестовало против неразумного распоряжения хозяина, затем все-таки дверь притворилась полностью.

Мужчина в потертых джинсах с изумлением взирал на хозяйку кабинета.

— Ты?

— Я. Присаживайся.

Передвигаясь, как зачарованный, он опустился в кресло за низким, журнальным столиком. Лена села напротив.

— Значит, торгуешь пиратскими копиями моих дисков, — сказала она.

— Ну, так вот как-то…

— Дела совсем неважно? — спросила она.

— Так как-то…

— Хочешь, приходи ко мне на работу? Займись распространением легальной продукции.

— Лен, я даже не знаю! Я не видел вас. Уже столько лет. А ты… ты мне работу предлагаешь!

— Не видел нас столько лет, — повторила она. — Сколько — столько. Три года прошло. Мог бы и найти время…

— Да я, я, — он опустил голову, уткнулся в ладони. — Мне, понимаешь, не с чем прийти было…

— Да ты бы просто пришел и все.

— А ты… ты здесь… ты кто?

— Генеральный директор. Фирма на семьдесят процентов принадлежит мне. Игры делаем, клипы всякие снимаем. Да что мы сидим-то?! Подожди, я чаю закажу. Чай будешь или кофе?

— Да чего-нибудь, — махнул он рукой. — Чай или кофе, что ты будешь, то и мне давай.

Пока Эля расставляла чашки и вазочки с конфетами и фруктами, он сидел, подперев рукой подбородок. А когда секретарша ушла, через силу выдавил:

— Лен, а сейчас можно? Я Татулю увидеть хочу…

— Конечно. Знаешь, как она будет рада!

— А что ты ей говорила?

— Говорила, — вздохнула Лена. — Говорила, что тебе пришлось уехать за границу. Кажется, она воображает тебя беглым олигархом.

ПУСТО ТАМ

1

Надо ж было случиться так, что именно в тот день, когда ударил мороз, у хозяина лопнуло терпение и он выгнал Потапыча из дома. Дети, которые подобрали его неделю назад на улице, еще не вернулись из лицея, и заступиться за него было некому. Впрочем, он подозревал, что они несильно расстроятся, потому что их любви хватило лишь на пару дней, необходимость каждые утро и вечер водить его на прогулки тяготила их, а убирать за ним они попросту брезговали. И он превратился — уже в который раз! — в старого бездомного пса.

С тех пор, как его Настоящего Хозяина увезли люди в белых одеждах, в жизни Потапыча началась черная полоса и, хотя то и дело находились доброхоты, которые умилялись, глядя на бассетхаунда, и приводили его к себе домой, настоящего просвета он не видел. Все его благодетели через два дня обнаруживали, что «любить» и «думать, что любишь» — совершенно разные вещи, и собаку выставляли за дверь. Конечно, можно было нанять робота для ухода за животным, но это было равносильно тому, что приютить в доме отдельную семью, состоящую из этого робота и собаки. К счастью, среди всех этих доброхотов не было приезжих, и Потапыч оставался в родном Теплом Стане, где знал еще с щенячьей поры каждый закоулок и каждый подвал.

Вот почему, оказавшись в очередной раз на улице, пес не суетился, не приставал к прохожим, а, оглянувшись в последний раз на серый автомобиль — новый хозяин, стыдясь знакомых, отвез его в соседний микрорайон, — деловито потрусил вдоль длинного зеленого дома в сторону школьного двора. Ворота оказались открыты, и это было очень кстати, потому что избавило от необходимости рыть подкоп под забором — занятие, крайне неприятное в такой морозный день. Пес пробежал мимо школы, номера которой он не знал, и оказался в смежном дворе другой, сто двадцать шестой, школы, которую он запомнил, поскольку его Настоящего Хозяина приглашали в нее несколько раз вести уроки рисования. Он остановился и слегка потянул морозный воздух, в котором чувствовался запах школьных котлет, доносившийся с левой стороны. Пес замялся, размышляя над тем, как поступить: отправиться к школьной столовой и полаять под дверью в расчете на то, что повариха выбросит объедки, или бежать дальше к своей цели, не отвлекаясь по пустякам. Он не был голоден — хозяин щедро накормил его перед тем, как выгнать; он вывалил в его миску содержимое трех консервных банок, но от самого него пахло так гаденько, что Потапыч сразу понял, что это последняя кормежка в этом доме, и у него напрочь пропал аппетит, но, слава богу, хватило благоразумия через силу сожрать предложенное ему мясо. В конце концов, пес решил не тратить время на недоеденные школьниками котлеты. Прощальной трапезы было вполне достаточно, чтобы бежать вперед к своей цели, туда, где ПУСТО, как любил говорить Настоящий Хозяин, туда, где Покой и Умиротворение, Свет и Тепло и очень много Объедков.

Пес обежал вокруг здания и оказался на школьном стадионе. Он бросился напрямик через футбольное поле, но едва переступил беговую дорожку, как его лапы разъехались в разные стороны и он растянулся на льду, больно ударившись мордой. Потапыч заскулил, осторожно поднялся и прокрался назад на припорошенную сухим снегом беговую дорожку. Почувствовав под подушечками смерзшийся гравий, на котором лапы не разъезжались, пес потрусил увереннее. Он обежал вокруг футбольного поля, превращенного на зиму в каток, и оказался возле задних ворот, створы которых были связаны цепью, но не туго. Пес протиснулся в щель и оказался возле еще одного длинного зеленого дома. Он пробежал под аркой, мимо продовольственного магазина, через улицу Академика Варги и наконец оказался в Теплостанском проезде, ведущем к Ленинскому проспекту. Потапыч побежал дальше вдоль проезжей части по маленькой тропинке, протоптанной вдоль высокого кирпичного забора Диспетчерского Центра.

Ему стало холодно. Дул ледяной, пронизывающий ветер, морозный воздух обжигал легкие, нос замерз, шерсть на морде превратилась в маленькие сосульки. Но больше всего его заботили лапы. Чтобы не дать им совсем закоченеть, нужно чаще переставлять их, значит, бежать быстрее, но тогда приходилось глубже дышать, и Потапыч чувствовал, как с каждым вдохом уходило тепло из его старого тела, уступая место сосущему холоду. Иногда он старался задержать дыхание, но получалось еще хуже, потому что через несколько шагов он не выдерживал и делал большой судорожный вдох, и морозный воздух выстуживал изнутри его легкие и живот, леденил кровь и пронизывал тонкими иглами кости вплоть до кончика хвоста. К счастью, путь был недальним.

Иногда встречные автомобили слепили его фарами. Возможно, люди, проезжавшие мимо, видели его. Потапыч старался не смотреть в их сторону. У него была своя цель, и ему не хотелось, чтоб его вновь подобрали какие-нибудь «сердоболики» — так их называл Настоящий Хозяин — и увезли неизвестно куда. Впрочем, Теплостанский проезд был чересчур узок, чтобы кому-нибудь пришло в голову остановить машину и создать затор ради того, чтобы подобрать беспризорного пса.

Вдруг движение прекратилось, видимо, впереди на перекрестке включили красный свет. С противоположной стороны проезда заиграли косые лучи, освещая тропинку впереди Потапыча и рисуя диковинную тень от него самого. Потапыч побежал быстрее. Скомкавшись, тень пробежала под ним и осталась позади. Пес увидел большой черный автомобиль. Неожиданно он замигал всеми фарами и остановился. Открылась передняя дверца, и из джипа выпрыгнул человек в длинном черном пальто. Он всматривался в сторону Потапыча, и пес замер, вдавился в снег, поджав лапы, чтобы остаться незамеченным, и тут же почувствовал, как холод выстуживает лапы и брюхо, пронизывая их нестерпимой болью. «Уезжай! Уезжай! Тебе нет до меня дела!» — посылал он мысленные приказы незнакомцу в черном. Он приподнял голову и увидел, что человек в длинном пальто бежит через дорогу навстречу ему.

— Песик, фьюить-фьюить-фьюить! — позвал незнакомец.

«Видно, так просто от тебя не отделаться», — подумал Потапыч, поднялся и засеменил дальше, поджав хвост и прижав уши. Человек, смешно проваливаясь в сугробах, бросился наперерез к собаке, изловчился и ухватился за старый ошейник, оставшийся еще от Настоящего Хозяина.

— Стой, стой, песик, — приговаривал он.

Потапыч обернулся и посмотрел на него грустными глазами. «Ну что тебе до меня? Ты же выгонишь меня через два дня. Так стоит ли затевать эту игру в любовь? Ведь потом всем будет больно», — как бы говорил он.

— Ну что ж ты упрямишься как осел, — возмущался человек, — пойдем в машину, согреешься.

«Легко отказать тому, кто тебя ненавидит; труднее тому, кто тебя любит; и совсем не легко тому, кто думает, что любит тебя. Твоя беда в том, Потапыч, — вспомнил пес слова Настоящего Хозяина, — что ты не умеешь отказывать таким людям, они тебя ласкают, а ты ни гавкнуть, ни рычать не можешь, а когда они натешатся вдоволь, ты остаешься один со своей болью и грустью».

— Да не упрямься ты как осел! — повторил человек в черном пальто и вновь потянул за ошейник.

«Хватит с меня! Буду, буду упрямым как осел! Оставь меня в покое! Поезжай по своим делам! А у меня есть своя цель, я бегу туда, где ПУСТО», — пес потянул в сторону и даже зарычал, наверно, впервые в своей жизни.

— Ого! Ты еще и сердишься! — воскликнул незнакомец, и Потапыч по запаху понял, что тот ничуть не испугался.

Со стороны проезда загудели клаксоны. За джипом человека в черном пальто выстроилась очередь автомобилей.

Незнакомец отпустил ошейник и попытался поднять пса на руки, но Потапыч увернулся и отбежал в сторону.

— Черт побери! Упрямая скотина! — выругался человек.

Он выпрямился и, смешно задирая ноги, стараясь попасть в старые следы в сугробах, побежал к джипу, на ходу размахивая руками и выкрикивая в сторону сигналящих автомашин:

— Да иду я, иду!

Пес с облегчением вздохнул и побежал дальше по запорошенной сухим снегом тропинке в сторону Ленинского проспекта. Через минуту он оказался у перекрестка как раз напротив стоянки с бесформенными сугробами, под которыми — Потапыч знал это — скрывались искореженные в авариях автомобили. Именно здесь Настоящий Хозяин любил писать свои картины. Он устанавливал мольберт напротив поста ГАИ, раскладывал тюбики с красками, пробовал кисточки и на несколько часов погружался в работу. Потапыч, предоставленный сам себе, лаял на проезжавшие мимо авто, спугивал птиц, раскапывал мышиные норы, изредка навещая Хозяина и замечая, как на холсте появляется стеклянная будка ГАИ, искореженные автомобили, небо с летящими черными птицами. Иногда Потапыч замечал и себя на картинах Хозяина, который любил приговаривать, что только самый великий живописец мог одарить бассетхаунда такими красочными черными с рыжиной пятнами. Но больше всего он любил рисовать черных птиц, когда они взлетали или садились на площадке по другую сторону проспекта. В такие минуты все гудело, разноцветные огни, переливаясь, освещали все вокруг ласковым светом и наполняли воздух теплом. Пес неистово лаял, а Хозяин любил повторять: «Тебе нравится?! Нравится это?!» А потом добавлял, вздыхая: «Эх, Потапыч, когда-нибудь и мы с тобой отправимся навстречу такому свету туда, где ПУСТО». Однако Настоящий Хозяин, хотя и был добрым к Потапычу, но в силу своей непрактичности так и не сдержал данного обещания. И теперь после того, как его, совсем слабого, увезли люди в белых одеждах, пес решил самостоятельно перебраться на ту сторону проспекта и отправиться навстречу свету туда, где Покой, Умиротворение, Свет, Тепло и много Объедков.

Радостно тявкнув, Потапыч сорвался с обочины и услышал какой-то скрежет слева. Он обернулся на звук и увидел громадную машину, летящую прямо на него. Промелькнуло лицо в кабине, искаженное злобной гримасой, неожиданно вспыхнули фары, ослепив Потапыча ярким светом, но через мгновение черная туша накатила на него сверху, и весь мир погрузился в темноту.

2

— Черт возьми, кто придумал такие морозы? У меня челюсть еле шевелится! — молодой солдат прикрыл лицо синей перчаткой.

— Хорошо хоть на учения не поехали, — пробурчал второй солдат.

Первый солдат присел на корточки, укрывшись от ветра за бортиком вышки.

— В казарме сейчас тепло, ребята фильм смотрят, — протянул он.

— Сейчас бы в баньку с бабой да водочкой, — ответил напарник.

— Хорошо бы подстрелить кого-нибудь, — неожиданно заявил первый солдат.

— Хорошо бы, — согласился второй.

— Хоть бы кто-нибудь полез сюда, я б его — раз! Раз! — первый солдат несколько раз ударил автоматом по настилу. — И в отпуск на десять дней! А там уж тебе и баба, и водочка!

— Куда тебе подстрелить?! — усмехнулся второй солдат, прикрываясь от ветра руками в черных перчатках. — Ты пока от ветра прячешься…

Он не договорил, потому что резкий скрип тормозов перебил его.

— Чего там? — солдат в синих перчатках выпрямился.

Они увидели огромный «КрАЗ», замерший напротив поста ГАИ. Легко одетый милиционер выскочил из стеклянной будки, жезлом остановил движение и направился к грузовику.

— Смотреть-то на него и то холодно! — проворчал первый солдат.

— Ему-то что?! Андроид! Ему погода нипочем.

— Почему в армии андроидам не служить? — пожал плечами солдат в синих перчатках.

— ООН запрещает, — ответил напарник.

Из кабины «КрАЗа» выпрыгнул растерянный водитель и, наклонившись, заглянул под машину.

— Тоже небось андроид, — проворчал солдат в синих перчатках.

— Отсюда не определишь.

Андроид-«гаишник» подошел к машине, наклонился и жезлом выгнал из-под нее собаку с черно-рыжими пятнами.

— Глянь-ка, пес.

— Бассетхаунд.

«Гаишник» попытался схватить собаку за ошейник, но та увернулась и стремглав бросилась бежать через проспект. Пес пересек проезжую часть, андроид взмахнул жезлом, и движение возобновилось.

— Сердобольный, черт! — проворчал солдат в синих перчатках.

— У него разве есть сердце? — спросил солдат с черными перчатками.

— Ты глянь-ка, глянь! — воскликнул первый.

Пес добежал до ограждения и начал рыть толстыми короткими лапами.

— Вот тварь!

— Ну почему это собака, почему не человек! Сейчас бы бац-бац! И готово! Едешь в отпуск за отличную службу!

Солдат в синих перчатках отвернул рукав и взглянул на часы.

— Через минуту садится «Паромщик». Ставлю червонец — пес сгорит! Спор?

— По рукам! — второй солдат потер нос черной перчаткой и добавил: — Если не сгорит, побежит обратно. Ставлю червонец — подстрелю его на зеленой линии! Спор?

Первый солдат еще раз взглянул на пса и оценил расстояние от вышки до зеленой линии.

— Ладно, по рукам!

Собака протиснулась через вырытый ход, отряхнулась и засеменила в глубь охраняемой территории.

3

Андрей сидел за рулем и педантично проклинал сам себя по двум пунктам. Во-первых, за сентиментальность. Надо ж было так расчувствоваться из-за какой-то собаки, бросить машину и гоняться за неблагодарным животным по лесу, как будто дел других не было. Во-вторых, за малодушие. Собрался спасти живое существо и оставил эту затею, из-за того что ему посигналили несколько раздраженных болванов, не желавших ждать, пока он поймает упрямую собаку.

Он включил на полную мощность обогреватель и перевел тумблер так, чтобы горячий воздух подавался в ноги, замерзшие и насквозь промокшие из-за набившегося в ботинки снега.

Перед ним загорелся красный свет, и в ожидании зеленого он стал свидетелем небольшого дорожно-транспортного происшествия, виновником которого был все тот же пес, добежавший до Ленинского проспекта и кинувшийся прямо под колеса огромного «КрАЗа». К счастью, для собаки все обошлось благополучно. А постовой даже остановил движение, чтобы дать ей возможность перебраться на другую сторону. Правда, лучше уж он прогнал бы собаку назад, потому что на той стороне ей точно делать было нечего.

— Что ты делаешь?! Что ты делаешь, черт тебя побери! — выругался Андрей вслух, увидев, как пес роет под ограждением.

И когда загорелся зеленый свет, вместо того чтобы ехать дальше, он вырулил в сторону и, бросив машину на стоянке, заставленной битыми автомобилями, направился пешком через дорогу.

— Идиот, кретин! Далась тебе эта неблагодарная скотина! Да мало ли их пропадает каждый день! — бормотал он себе под нос, пересекая Ленинский проспект и наблюдая за тем, как пес, выбравшись с другой стороны из-под ограждения, побежал прямо по направлению площадки для приземления.

Он добежал до ограждения, в два приема перемахнул через решетку и тут же услышал окрик с вышки:

— Стой! Стой, стрелять буду!

Андрей оглянулся на голос и увидел фигурки двух солдат, маячивших наверху. «Да пошли вы, болваны!» — выругался он про себя, а вслух крикнул:

— Да я только собаку подберу и назад!

Он повернулся и, высоко задирая ноги и прикрываясь руками от встречного ветра, побежал за бассетхаундом.

На вышке солдат зубами стащил с правой руки синюю перчатку и, торопливо порывшись в кармане, вытащил монетку.

— Орел или решка? — спросил он второго солдата.

— Орел, — ответил тот.

Первый солдат подбросил монетку, щелкнув по ней большим пальцем так, чтоб она завертелась в воздухе, поймал ее правой рукой, положил на запястье левой и убрал ладонь. Монетка лежала решкой вверх.

— Повезло тебе, — произнес солдат в черных перчатках.

Его товарищ вскинул автомат и прицелился в человека, бежавшего за собакой. Однако тот, хотя и медленно передвигался, но постоянно дергался из стороны в сторону, проваливаясь и выдергивая ноги из глубокого снега, из-за чего солдат никак не мог надежно взять его на мушку. К тому же мешали пурга и дувший прямо в лицо ветер. Воздух задрожал и загудел, «Паромщик» был совсем близко, хотя и невидим из-за непогоды.

— Стреляй же! — волновался солдат в черных перчатках. — Стреляй! Упустишь!

— Да сейчас! Сейчас! — ответил напарник.

— Дай я! Упустишь! — солдат в черных перчатках поднял автомат.

— Не вздумай! Он мой!

— Если подстрелишь, в отпуск один поедешь, а если упустишь, на гауптвахту обоих посадят, — произнес солдат в черных перчатках, но стрелять не стал.

Потапыч чувствовал, что его опять преследует тот настырный человек в черном пальто. Пес изо всех сил продвигался вперед, но ему было нелегко пробираться через толщу глубокого снега. Он знал, что почти достиг своей цели, свет и тепло были совсем близко, и тем обиднее было б оказаться в руках незнакомца. Потапыч тужился, что есть мочи разгребая лапами снег, но вдруг странное явление заставило его замереть на месте. Прямо с неба сквозь пургу с нарастающим воем падала огромная черная махина. Ожидая страшного удара, Потапыч вдавился в снег, пригнул голову и прижал уши. Рев усилился шестикратно, и все вокруг залил яркий свет, различимый даже сквозь опущенные веки. Не в силах преодолеть любопытство, пес поднял голову и увидел, что черная махина непостижимым образом зависла в воздухе и теперь опускалась плавно, опираясь на шесть огненных столпов, с шумом вырывавшихся из нее. Стало нестерпимо жарко, снег вокруг быстро таял, Потапыч стоял мокрый и наблюдал, как по земле в его сторону вслед за испаряющейся водой высокой белой стеной с огромной скоростью надвигается пламя. «Настоящий Хозяин был очень добрым и очень странным человеком», — подумал пес и, собрав остатки сил, бросился бежать в обратную сторону.

Андрей подхватил врезавшуюся в ноги ошалевшую собаку и по щиколотку в горячей воде помчался назад. Ступив на снег, он сбавил темп, а дойдя до зеленой линии, обозначенной невысокими столбиками, расставленными через равные расстояния, остановился, чтобы перевести дух, и в то же мгновение его грудь пронзила острая боль, от которой перехватило дыхание, а еще через мгновение он, уже ничего не чувствуя, упал лицом в снег, придавив собаку, которую так и не выпустил из рук.

— Есть! — радостно выкрикнул солдат с синими перчатками.

— Повезло тебе, — с облегчением произнес второй солдат.

Затем он поднял свой автомат, прицелился и выстрелил в собаку, которая скулила и сучила лапами, пытаясь выкарабкаться из-под навалившегося на нее тела. Пес мгновенно утих.

— С тебя два червонца, — объявил солдат в черных перчатках своему товарищу.

— Это нечестно! — возмутился тот. — Если б не этот дурак, пес сгорел бы. И стрелял ты нечестно, потому что он не бежал, а сидел на одном месте.

— Да не жмоться ты, в отпуск же поедешь, — миролюбиво ответил солдат в черных перчатках.

— Один червонец так и быть в казарме отдам.

— Плюс кабак за твой счет.

— Ладно, — солдат натянул синюю перчатку на правую руку и поднес к уху радиотелефон. — Дежурный! Это «седьмой». На нашем участке незаконное проникновение.

4

Андрей проснулся оттого, что его позвоночник чуть-чуть запоздал, когда он переворачивался на левый бок. Конечно же, он тоже повернулся вместе с ним, но как-то несинхронно. Он застонал от вспышки головной боли. Открыл глаза и увидел мужчину в голубом халате.

— Проснулся? — спросил мужчина. — Вам повезло. Лет сто назад пристрелили бы на хрен.

Подошла молодая женщина, тоже в голубом халате.

— Болит голова? — у нее был приятный голос. — Немного поболит. Такой дозой транквилизатора можно лошадь свалить.

— А собака? — спросил Андрей.

— У нас. С нею все в порядке, — сообщила женщина. — Вы сможете забрать ее. Впредь следите внимательней за своим питомцем. Такой умильный песик.

— Умильный на хрен! — откликнулся мужчина. — Глаза такие, как будто знает, что впереди ни фига хорошего.

1997.09.15 — 1998 г.

МАЛЕНЬКИЙ

Маленький хотел спрятаться от неискушенных взоров. Он уже почти целиком скрылся под хлопковой тканью, лишь правая нога осталась снаружи. Он мог бы подтянуть ее, но странная тишина, воцарившаяся вокруг, насторожила его. Так он и замер в неуклюжей и нелепой позе с ногой наружу. Он не мог видеть, что творится рядом, ему было страшно, он боялся, что кто-нибудь заметит одиноко торчащую ногу, и в то же время не решался подтянуть ее, опасаясь, что это движение привлечет чье-нибудь внимание, и тем самым он себя выдаст.

И, конечно же, он не знал, что один человек его уже заметил.

Ася сидела за столиком напротив и напряженно следила за его ногой. Как только она увидела ее, ей захотелось немедленно вскочить и ухватиться за нее, чтобы вытащить на свет божий ее хозяина. Но она сдержалась, понимая, как важно не спугнуть его. Ведь если он успеет скрыться под белой хлопковой тканью, шансов поймать его практически не останется. Уж кому-кому, а ей это было известно.

То и дело ее отвлекали. То подошел какой-то субчик, от которого воняло так, будто его вымачивали в канализационном коллекторе, и предложил ей вечером составить ему компанию. То подрулила какая-то бикса в прикиде, как у курсистки из пансиона благородных девиц, с дурацкой табличкой на груди, и спросила ее, чего она пожелает. Ася неизменно желала им всем одного: проваливать ко всем чертям и однозначно не раздражать ее!

Когда они отходили, она торопливо искала взглядом ногу и с облегчением вздыхала, обнаруживая ее на прежнем месте, торчащей из-под белого полотна. Маленький, очевидно, решил, что неосторожным движением он скорее привлечет внимание, нежели беспризорной частью тела. А Ася думала о том, как подобраться поближе, чтобы ее не успели остановить, когда она сделает последний рывок, чтобы ухватить эту ногу.

Вадим Кривощеков допивал кофе и мысленно проклинал себя за то, что пришел в кафе с женой. За соседним столиком, прямо за спиной его благоверной, в полном одиночестве сидела сексапильная блондинка с асимметричным каре, завершавшимся большой прядью выкрашенных красным волос. Сперва он не обратил на нее внимания, потому что она была не одна. Но потом между нею и сопровождавшим ее чернявым красавчиком произошла ссора, и он ушел. Вскоре Вадим заметил, что блондинка интересуется им. По крайней мере, последние десять минут не спускала с него глаз. Правда, они ни разу не встретились взглядами.

Вероника Кривощекова ерзала на стуле и чувствовала себя неуютно, так, как будто ее посадили на краю футбольного поля спиной к игрокам, и она рисковала в любой момент получить мячом по затылку. Вадим старался сосредоточиться на разговоре с женой, но грудь незнакомки, туго втиснутая в желтую куртку, гипнотизировала его, и он бросал в ее сторону частые взгляды, слишком частые.

— У нее, что, шестой размер? — спросила Вероника.

— У кого? — вскинул брови Вадим.

— Не знаю, на кого ты там пялишься?!

— Я не пялюсь, — пробормотал Вадим и застыл с чашкой кофе в руках, наблюдая за стремительно приближающейся к ним блондинкой.

Она направлялась именно к нему. Вадим проследил ее застывший взгляд и понял, что девушку интересует его заколка, выполненная в виде ноги знаменитого футболиста Александра Сурнова. Когда блондинке оставалось сделать последний шаг, она бросилась к нему прямо через стол. Вероника завизжала. А он, облившись кофе, повалился вместе со стулом навзничь, увлекая за собой незнакомку, намертво вцепившуюся в его рубашку. Посетители вставали с мест, пораженные необычным зрелищем.

— Что это значит, мерзавец?! — кричала Вероника. — Мне еще не хватало этих сцен с твоими шлюхами! Ноги моей больше не будет в твоем доме!

— Вероника! Вероника! Я впервые вижу ее! Это какая-то сумасшедшая! — оправдывался он, одновременно пытаясь высвободиться из объятий незнакомки.

Ему на помощь спешили официанты.

Ася разжала ладонь и обнаружила одну только ногу. Выходит, она покалечила маленького. Она закричала, и слезы хлынули из ее глаз. Тут еще этот ублюдок набросился на нее. Она успела зажать в кулачке ногу маленького, но незнакомец сдавил ее руку с такой силой, что от боли она опустилась на колени.

— Отдай заколку, сука! — брызгал слюной ублюдок. — Мне ее сам Сурнов подарил! Я тебе мозги за нее вышибу!

«Какая заколка? Какой Сурнов?» — мелькнуло в ее голове.

— Отпусти! Отпусти! Больно же! — умоляла она.

Он сдавил ее руку еще крепче. И когда ей показалось, что ее голова вот-вот расколется от боли, она увидела Леху Николаева и поняла, что он специально сошел с экрана, чтобы спасти ее. Кажется, он играл уголовника, сбежавшего из колонии. А она-то еще ругала этот милицейский сериал! Но Леха был по-настоящему благородным героем и простил ее, и пришел к ней на помощь, и все происходило, как при замедленной съемке. Очень круто. Он отшвырнул в сторону метрдотеля, потянул за плечо ублюдка и приказал ему:

— Отпусти ее.

— Ты еще кто такой? И чего ты вырядился, как зэк из кино?!

— Я сказал, отпусти ее, — твердо повторил Леха.

— Пусть отдаст мне заколку! Мне ее сам Сурнов подарил! Я за нее любому мозги вышибу!

— Сейчас я тебе мозги вышибу! — произнес Леха, вытащил из-под куртки и приставил к голове ублюдка настоящий «Макаров».

Толпа любопытных отшатнулась в сторону, женщины ахнули.

Ублюдок разжал свои грязные пальцы. Леха помог Асе подняться, обнял ее и, плачущую, прижал к себе.

— Все в порядке, девочка моя, все хорошо, — успокаивал он ее, — пойдем со мной.

Они направились к выходу.

— Козел вонючий! — процедил вслед им ублюдок.

И дальше было совсем круто. Лицо Николаева почернело, он повернулся, медленно поднял пистолет и трижды выстрелил. Глаза ублюдка застыли от изумления, кофе на рубашке смешалось с кровью, он конвульсивно дергался от каждого выстрела, а потом упал на пол как бутерброд: пятнами кофе вниз.

— Бежим! — Леха потянул ее за собой.

Она сделала несколько шагов и через плечо своего спасителя увидела, как открылась входная дверь, и в кафе ворвались двое легавых. Они выхватили свои «пушки», и в руках одного из них оружие превратилось в маленькое колечко с бездонной чернотой внутри. Сперва она удивилась столь необычной метаморфозе, но затем поняла, что смотрит непосредственно в дуло пистолета.

«Сейчас я умру», — спокойно подумала девушка, и ей не было страшно.

— Прыгай! — услышала она окрик Николаева.

Он дернул ее, она потеряла равновесие, споткнулась и полетела в разверзшуюся перед ними пропасть. Сначала она испугалась, но Леха летел впереди и держал ее за руку. Иногда он оборачивался и улыбался ей.

— Ну, как ты, детка? — спрашивал он.

— Со мной все в порядке, однозначно.

— Ты молодец, детка!

— Это круто! — восхищалась она.

— Тебе нравится летать? — спросил он.

— Я тащусь! — откликнулась Ася.

И поняла, что ей действительно нравится падать. Необычное ощущение полной свободы и неземной легкости завораживало ее. Они летели вниз сквозь волшебный тоннель, стены которого светились и переливались всеми цветами радуги. И это было восхитительно.

— Держись за меня, а то потеряешься! — крикнул ее спутник.

И она заметила, что это уже не Леха, а Чужой из фантастического сериала, в котором играла Сигурни Уивер. Но все равно он оставался таким добрым и близким, и ей хотелось догнать его и прижаться к его чешуйчатой, склизкой груди.

— Подожди, подожди меня, — прокричала она.

— Я держу тебя, держу, не бойся, — ответил он, обнажив свои острые в несколько рядов клыки. — Закрой глаза, детка.

Она послушалась его совета, закрыла глаза и превратилась в пушистую снежинку, которая неспешно парит на большой высоте и еще не скоро опустится на землю.

НЕНАВИЖУ ОТРАЖЕНИЯ

Пару дней я не брился и чувствовал себя превосходно. Позволил себе отдых, а двухдневная колкая щетина придавала особый шарм праздному настроению. Утром, подравнивая ее, сбривая редкие волоски, пробившиеся особняком от лиловых скул, я наслаждался ничегонеделанием, наслаждался тем, что трачу время на никчемное прихорашивание. Скоро на работу, отпуск кончится, все равно сбрею все. А пока — вот возьму и истрачу парочку дней. Ни на что. Просто истрачу и все.

Под стать настроению выдался день. Красивые облака плыли по синему небу, но, словно соблюдая уговор, солнце обходили стороной. И все краски сделались яркими, лица радостными, тени сочными. А солнечные зайчики прыгали по блестящим деталям автомобилей, по линзам очков прохожих, по тонированным стеклам.

В дрожащем от жары воздухе возле палатки «Стардог!s» смешались ароматы поджаристых сосисок, маринованного лука и малосольных огурчиков. Я взял парочку хотдогов с горчицей, бутылочку фанты и устроился за высоким, круглым столиком. Продавщица в халате, надетом на голое тело — по причине духотищи внутри киоска, выскочила наружу и размашистыми движениями свалила картонные стаканы в ведро, вытерла стол и юркнула обратно в каморку.

В стороне на тротуаре стоял джип — «мерседес», «эмэлька». На черном металлике отражение получилось, как в зеркале. Красная майка, широкие лямки пересекают плоские лопатки, по которым можно изучать анатомию мышц. Я стою, опустив руки на столик, демонстрируя рельефные мускулы. Кому? Не знаю, кто скрывается за тонированными стеклами? Может быть, с заднего сидения «эмэльки» платиновая блондинка наблюдает за моими руками, за тем, как вгрызаюсь в поджаристую сардельку, как стираю жир с лилового подбородка, и ей до одури хочется чего-то грубого, первобытного, охоты на львов или на крокодилов где-нибудь в прериях.

По левую руку от меня вереницей тянулись люди. Я стоял к ним спиной. То и дело в многоголосице слышался девичий смех, и через мгновение я выхватывал взглядом из толпы и провожал радостную обладательницу звонкого голоса, с бронзовой спинкой, с кружевными трусиками, выглядывающими из-под обрезанных джинсиков.

А потом я заметил этих ребят. Их было шестеро. На обочине стояли их тачки — две «девятки» с подмосковными номерами. Коротко стриженные молодцы, в легких спортивных брюках и черных майках, кто в кроссовках, кто в пляжных шлепанцах, — всем своим видом они выдавали принадлежность к общей касте, к группе, из числа тех, с которыми предпочитают не связываться. Четверо топтались возле машин. А двое остановились посреди тротуара, мешая прохожим. Один стоял боком, и это выглядело еще куда ни шло. Вроде на обочину человек пройти хотел и застрял, пропуская прохожих. Второй же, самый низкорослый из шайки, стоял лицом навстречу потоку людей и нагло ухмылялся. Люди проходили между этими парнями, стараясь не встречаться с ними взглядами.

Я тоже старался не смотреть в их сторону. Прямой взгляд в этих бандах означает угрозу. В лучшем случае нарвешься на окрик «чего уставился?» А то и мордобой спровоцируешь. Да и щеголять накачанными бицепсами в их присутствии не стоило. Но самолюбие не позволило мне бросить недоеденным хотдог и отвалить подобру-поздорову.

Вдруг в их поведении что-то изменилось. Низкорослый, только что стоявший, как истукан, теперь сам уступал дорогу прохожим, двигаясь то вправо, то влево и при том не спуская глаз с кого-то, выловленного в надвигавшейся толпе.

Я увидел их со спины, но несомненно это были красивые девушки. Высокая блондинка в красном топике и джинсах с многочисленными надрезами, в которых соблазнительно мелькали полоски матовой кожи, что-то увлеченно рассказывала подружке, то и дело поворачивая вправо голову, и после каждого поворота поправляла воздушные волосы, ниспадавшие на плечи. Вторая девушка короткими возгласами и смешками подбадривала монолог и поправляла темные волосы, копируя движения подруги.

Блондинка в красном топике едва не налетела на низкорослого. Он что-то сказал, широко улыбаясь и выставив открытые ладони чуть вперед, демонстрируя притворную открытость. Парень, стоявший боком, прикоснулся к локотку девушки с темными волосами. Блондинка что-то ответила, отрицательно покачав головой, и попыталась обойти низкорослого справа, но столкнулась с темноволосой девушкой, которая, спасаясь от второго кавалера, прошмыгнула между подружкой и низкорослым, и оказалась у кромки тротуара, где четверо товарищей взяли ее в оборот. Они также улыбались, прижимали ладони к груди, мягко, но настойчиво подталкивая девушку к открытой дверце автомобиля.

Парень, что стоял боком, и низкорослый обступили блондинку. Улыбка коротышки стала еще лучезарней, он что-то говорил, приложив к сердцу руку. Девушка мотала головой и тщетно пыталась высвободиться от второго, схватившего ее под правый локоть.

Я наблюдал за ними и надеялся, что кто-то из прохожих вмешается. Но живая вереница изменила русло. Только что люди шагали прямо и лишь в последний момент, натолкнувшись на препятствие, корректировали движение. А теперь поток изогнулся, оставив в стороне нуждавшихся в помощи. Взгляды сделались на удивление целеустремленными. Никто не глазел по сторонам, не отворачивался. Отвернуться — значило, признать, что заметил что-то, от чего поспешил отвернуться. Проще — не заметить вообще. Спасительный для совести случай, когда форма превращается в содержание. Сперва делаешь вид, что не заметил, а пока дойдешь до метро, и впрямь забудешь о том, что… о чем? Мы ничего не заметили.

А я? Что же я? Мне, что, больше всех надо?! Зачем я оставил хотдог, в последний раз вытер подбородок, деловито скомкал и бросил салфетку в урну и вот — делаю шаг.

Нас разделяет несколько метров, и до последнего мгновения я не знаю: пройду ли мимо или вмешаюсь? Вот еще один шаг, вот уже голоса выделяются из уличного гама:

— Девушка милая, честное слово…

— Ой, ребята, ну, не надо! Ну, прошу вас! Перестаньте!

Кто-то — неужели это я? — берет под руку здорового парня, что вцепился в блондинку, и словно со стороны слышу собственный голос:

— Братан, отпусти ее, пожалуйста!

Низкорослый поворачивается ко мне, смотрит снизу вверх, улыбается все также лучезарно:

— А тебе, что, больше всех надо?

— Это — моя сестра, — поясняю я, кивнув на блондинку, и, не спуская с нее взгляда, восклицаю. — Наташ, ну ты чешешь! Я стою, а ты — мимо, ничего не замечаешь!

Парень, что держал ее под локоть, разжал пальцы, и девушка нырнула за мою спину.

Сестра — это я здорово придумал. Сказал бы, что моя девушка, они, возможно, и отпустили бы ее, но непременно поглумились бы над нами, хотя бы словесно. А сестра — это святое. Брат, оберегающий сестру, это нормально, это по понятиям. Да и девчонка, которая вышла на улицу не сама по себе, а под присмотром брата, уже не шалава, правильная девчонка. И как удачно совпало: я в красной майке, она в красном топике.

Несколько дальнейших мгновений прошли сумбурно. Девушка с темными волосами заняла спасительную позицию между «братом» и «сестрой», пацаны обменялись со мною вполне дружелюбными репликами, отпустили парочку сальных, но вполне сносных комплиментов в адрес «сестренки», девушки фыркнули, — но все это смешалось в памяти, подробностей не сохранилось. Будто все это не со мной произошло.

А я? Вот я шагаю в сторону метро, «сестренка» идет слева, ее подружка держится между нами. Некоторое время мы молчим, словно опасаемся сглазить счастливый исход дела. Когда преодолели приличное расстояние, блондинка склонила голову вправо и окликнула меня:

— Молодой человек, спасибо!

— Не за что, — ответил я непринужденно, словно разобраться с шайкой подобных гавриков для меня дело пустячное, каких бы правил игры мне не навязали.

— Господи! Если б не вы! Все ж мимо проходят! Никому дела нет! — выдохнула темноволосая девушка.

— В таких случаях сразу кричать нужно! Кричать что есть мочи, на помощь звать! — сказал я.

— Да неловко как-то орать на всю улицу. Все ж и так все видят, — возразила темноволосая девушка.

— Никто ничего не видит, — покачал я головой. — Это я случайно со стороны наблюдал за вами и видел, что вот ребята какие-то пристали к незнакомым девушкам. А со стороны этого не понять. Те люди, что рядом с вами шли, прошли дальше и все. А остальные, кто потом уже идет, что они видят? Ну, ребята какие-то, со своими подружками, какая-то размолвка у них, те куда-то ехать зовут, а девчонки не хотят ехать, может, еще погулять хотят. Но все ж улыбаются, все мирно, что тут такого…

— Вы так всех оправдываете, — промолвила «сестренка».

— Да нет, не оправдываю. Я просто говорю, как это со стороны выглядит, — ответил я.

— Меня, кстати, Юлей зовут, — сказала блондинка.

— Надо же! Имя сестры перепутал! — всплеснул я руками.

Девушки засмеялись.

— А я Александр, Саша, — добавил я.

— Лариса, — представилась темноволосая девушка.

Мы приближались к станции метро. Я строил планы, как продолжить знакомство. Конечно, можно было просто предложить обменяться телефонами, пригласить ее на чашечку кофе куда-нибудь. Но сначала хотелось найти какие-то общие интересы, чтобы сыграть на родстве душ, а не на благодарности за спасение.

И мои планы касались, конечно же, Юли. Ларису я не принимал в расчет. Да и назвав Юлю «сестрой», пусть и несознательно, но определенные акценты я сразу расставил.

Вот мы спустимся к поездам, нам окажется по пути — мне-то все равно куда ехать. Лариса займет свободное место, а мы постоим — будем говорить, отрезанные шумом от прочего мира.

— Вы в метро? — окликнула меня Юля.

Мы остановились возле наземного вестибюля. Юля смотрела на меня, слегка вскинув брови. А я замешкался, неожиданно меня охватило то же смятение, что и пару минут назад — всего-то пару минут! — когда ноги сами понесли меня прочь от палатки с хотдогами и я еще не знал, вступлюсь ли за незнакомых девушек или пройду мимо. Вот сейчас мы сделаем несколько шагов, исчезнем за колоннами станции, эскалатор понесет нас вниз, мы будем весело щебетать, назначать свидания, а те ребята — они же так и остались там, они никуда не делись и, может быть, в это мгновение усаживают растерявшихся девушек в автомобили.

— Нет, мне нужно задержаться, — выдавил я.

— Жаль. А нам, — Юля виновато улыбнулась и развела руками, — нам в метро.

Я мог бы попросить ее телефон в этот момент, предложить выпить чашечку кофе на неделе. Но как-то все не так складывалось, как я воображал. Я ведь совсем не знал ее, не знал, будет ли нам о чем поговорить за чашечкой кофе. И язык у меня заплетался, словно мокрым песком его обложили.

— Что ж, мы пойдем. Было приятно познакомиться. И еще раз спасибо вам, — она вновь улыбнулась.

— До свидания, — откликнулась Лариса.

— Пока, — с деланной беззаботностью ответил я.

И они пошли в метро. Сквозь надрезы на джинсах блеснули полоски матовой кожи, затем девушки скрылись за колонной, через мгновение по другую сторону мелькнули воздушные волосы, и все. «Сестра» исчезла в утробе метро, наверное, навсегда.

Я мог бы еще догнать их, догнать и остаться в том замечательном мирке, в котором заслуженно слыл героем и встречал девичьи взгляды, полные искренней благодарности. А вместо этого ноги понесли меня прочь от метро, назад, туда, где остались эти жлобы с лучезарными улыбочками.

Я застал их на прежнем месте. Низкорослый так и торчал поперек тротуара, его приятель стоял рядом боком. Видимо, это была уже отработанная тактика. Я притаился за табачным киоском и наблюдал за ними, не зная, что предпринять. Вот сейчас они схватят какую-нибудь девчонку, и, если та окажется дурехой и не заорет благим матом, нужно будет, что-то делать. Но что?! Что теперь я смогу сделать?! Опять назваться братом?! Представляю себе, как они отреагируют на эту шутку.

Господи! Ну, почему, почему не уехал я с Юлей?! Там, там я был мужественным и сильным, эдаким охотником на львов, крокодилом Данди, затесавшимся из саванны и очаровавшим городскую красавицу. А теперь я прирос к киоску и не знал, кого звать, куда бежать?

И вдруг простая мысль осенила меня. Я даже хлопнул себя по коленям с досады, что сразу же не подумал об этом. Дурак, дурак, вообразил себя героем! Кому нужно мое геройство?! Зачем оно, когда есть те, кому по долгу службы положено разбираться с подобными ситуациями! Вон же он стоит, «жигуленок», за кабинками платного биотуалета такими же синими, как его полоски.

Я подбежал к машине. Стекла опущены, я заглянул внутрь. Милиционер был один. Средних лет капитан с жидкими белобрысыми волосами дремал за рулем, откинув спинку кресла. На пассажирском сидении лежал укороченный «Калашников».

— Командир! — окликнул я.

Он открыл глаза, поглядел недовольно.

— Чего?! Случилось чего?! — буркнул он.

— Товарищ капитан, там ребята какие-то, — я махнул рукой, — к девушкам пристают.

— Что значит — пристают? — спросил он, немного оживившись.

— Девушки мимо идут, они хватают их и в машину свою тащат, — объяснил я.

Он оглянулся в том направлении, куда я махал рукой.

— Да нет, тут за кустарником не видно, — сказал я.

— И что, кого они затащили? — спросил милиционер.

— Пока никого. Двух девушек хотели затащить, но я вступился, они отпустили.

— Вступился, — повторил милиционер и окинул меня оценивающим взглядом. — Ну, молодец. А теперь-то что?

— Так они еще каких-нибудь девчат отловят. Надо сделать что-нибудь! — сказал я.

Милиционер вздохнул, переложил на колени «АКС-74У» и кивнул на сидение.

— Садись.

Честно говоря, я надеялся, что он сам как-нибудь разберется с этой шайкой. Не хотелось мне показываться им на глаза даже в компании со стражем порядка. Не потому что боялся, а потому что было мне стыдно, что обратился в милицию. Вроде как наябедничал на ребят. Но делать было нечего, и я сел в машину. Пусть обо мне думают, что хотят. Как говорится, детей с ними не крестить.

Я думал, что милиционер заведет двигатель, и мы подъедем к той шайке. Но вместо этого он извлек из-за сиденья планшет с блокнотом, положил их поверх автомата, извлек шариковую ручку с обкусанным кончиком и спросил:

— Фамилия?

— Чья? — удивился я.

— Ебтыть! Ну, не моя же! — воскликнул он. — Твоя фамилия? Имя? Отчество?

Я назвался, и он накарябал в блокноте мое имя большими, круглыми буквами.

— Может, вы потом запишете мои данные?! Надо с ребятами этими разобраться, — промолвил я, с трудом преодолевая охватившую меня нервную дрожь.

— Разберемся, — буркнул он и спросил. — Домашний адрес?

Я назвал место прописки.

— Эк тебя занесло! — крякнул милиционер. — И что людям дома не сидится?!

— Вот и я говорю: чего им дома не сидится! — подхватил я, подыгрывая ему.

Я надеялся, что он оставит на потом бюрократические процедуры. Ему всего-то и нужно было, что подъехать с мигалкой к тем обормотам и проверить у них документы. Да постоять там пару минут, эти парни и сами бы убрались подальше от такого соседства. О том, что они продолжили бы охоту где-нибудь на новом месте, в ту минуту я не подумал.

Но оказалось, что бюрократическими процедурами вся деятельность стража порядка и ограничивалась. Он закрыл блокнот, спрятал планшет и с чувством исполненного долга сказал:

— Все.

— Что — все? — изумился я.

— Свободен, — ответил он и подмигнул мне.

— А ребята? — спросил я.

— А что — ребята? — переспросил милиционер. — Ребята и ребята. Они еще ничего не сделали. Сделают — позовем тебя, свидетелем будешь.

— А, что же, заранее ничего нельзя предпринять?! — воскликнул я. — Разве нельзя упредить…

— Что упредить?! — перебил меня милиционер. — Что я должен, по-твоему, сделать?! Пальчиком им погрозить?! Ладно! Давай! Ты свое дело сделал! Давай! И без тебя забот по горло!

Он кивнул на дверь. Я с трудом сдерживал нервную дрожь, казалось, мгновение — и вцеплюсь ему в горло, выхвачу автомат с колен и буду палить в воздух, по колесам его «жигуленка», по тем придуркам в спортивных майках! Но ничего такого я, конечно, не сделал, а просто вышел из машины, потоптался немного и вновь встал за табачным киоском.

Низкорослый со своим приятелем по-прежнему толкались на тротуаре, высматривая новую жертву. Мои ноги сделались ватными, отвратительный холодок появился в груди. Если бы они уже уехали, мне было б спокойнее. Даже знай я, что кого-то они увезли. Ужасно, конечно. Да ужасно, но я-то сделал что мог. Кто ж виноват, что милиционер попался такой бестолковый?!

И тут новая идея озарила меня! Какое мне дело до этого мента? Зачем вообще нужно было обращаться к кому-то конкретному?! Телефон милиции — «02», нас же с детства учили этому.

Таксофоны висели на стене наземного вестибюля метро возле обувной палатки возле тех самых колонн, где я только что простился с Юлей и Ларисой. Три аппарата, все три — свободны. Я снял трубку и набрал «02».

— Оператор. Слушаю вас, — услышал девичий голос.

— Девушка! Тут ребята какие-то на машинах к прохожим пристают! — выдал я, прикрывая трубку, чтобы не услышали случайные люди, оказавшиеся поблизости.

— Машина скрылась? — требовательным тоном спросила девушка.

— Машина? Нет, на месте машина, — ответил я, хотя оттуда уже не видел ни машин, ни их хозяев.

— Номер машины? — спросила девушка.

— Я не знаю номера, — ответил я, чувствуя, как вновь поднимается во мне раздражение.

— Кто звонит? — спросила девушка.

— В каком смысле? — я был на грани взрыва.

— Вы пострадавший? — уточнила она.

— Да нет же! Просто оказался рядом…

— Случайный свидетель, — констатировала девушка. — Где находитесь?

— Возле метро «ВДНХ», — ответил я. — А эти ребята возле…

— Ждите, я вас переключу, — оборвала меня она.

— Девушка! — выкрикнул я.

Но послышались длинные гудки. Я едва не расколотил трубку об стену. Гудки продолжались, и я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить нервы. Что за дурацкая система?! Почему она переключает меня на кого-то вместо того, чтобы записать информацию и отправить патруль по адресу, который я укажу!

— Дежурный слушает, — услышал я трескучий голос.

— Да, здесь возле метро ВДНХ, — начал я.

— Что случилось? — спросил трескучий голос.

— Здесь какие-то хулиганы к девушкам пристают, тащат в свои машины! — выкрикнул я.

— Номер машины?

— Я не запомнил!

— Нужно было запомнить, — попенял мне трескучий голос.

— Послушайте, сделайте же что-нибудь! — взвыл я. — Я уже десять минут вам объясняю…

— Да вы не волнуйтесь, все сделаем. Где эти хулиганы-то ваши? Какая там улица, номер дома — какой там поблизости?

— Здесь! Здесь тротуар такой от ВВЦ, к станции метро который. Там ребята эти возле палатки с хотдогами! — выпалил я.

— Жди! Сейчас приедут! — выдал дежурный.

Послышались короткие гудки. Я швырнул трубку на рычажок и поспешил обратно. Оказавшись у табачного киоска, я увидел, что тротуар опустел! То есть люди-то по нему как шли, так и шли. А крепыши в майках исчезли! Дыхание перехватило! Я ужаснулся, решив, что они увезли кого-то, пока я дозванивался в милицию. И прав был дежурный: нужно было запомнить номера машин! Мне сделалось стыдно, что не додумался о такой простой вещи! Первым делом нужно было запоминать номера машин!

Через секунду я вздохнул с облегчением, обнаружив обе «девятки» на прежнем месте. А вся честная компания, включая и коротышку с его приятелем, топталась возле автомобилей. Я притаился за табачным киоском, предвкушая душевное зрелище. С минуты на минуту приедет патруль, и бравые ребята прогонят эту шпану к чертовой бабушке.

Мир обретал ясность. Небо наливалось сочной синевой, дрожал жаркий воздух, запахи свежих пирожков смешались с сигаретным дымом и ароматом духов, где-то в стороне неприкаянно гудел чей-то автомобиль. Низкорослый шкет развлекал приятелей байками. Он размахивал руками, даже до меня доносилось его гыгыканье, ребята одобрительно похохатывали.

Ничего. Сейчас опергруппа подъедет, отправитесь хохотать еще куда-нибудь! Позарились на приличных девушек! Как будто мало им тех, что добровольно устроят для них «субботник», издержки древнейшей профессии, так сказать.

Ну, где же патруль?! И чей это автомобиль все гудит и гудит неприкаянно?

Я оглянулся на сигнал клаксона. Бибикал милицейский «жигуленок», стоявший между биотуалетом и книжным развалом. Белобрысый капитан жестом приказал мне подойти. Я поспешил к нему, переживая, что пропущу забавное зрелище, когда опергруппа будет проверять документы тех молодчиков.

— Ты что ли звонил?! — рявкнул капитан.

— Что? — переспросил я.

— Что-что?! Твою мать! Я спрашиваю, ты звонил «02»?! — рассвирепел он.

— Ну да, — признался я.

— Тебе, что, самому в участок захотелось?! — выкрикнул он. — Сейчас заберу тебя, будешь знать!

— Меня?! За что?! — я искренне изумился.

— За хулиганство, — процедил капитан сквозь зубы и добавил миролюбиво: — Давай вали отсюда! Пока я добрый.

Я отшатнулся, будучи не в силах поверить, что этот белобрысый капитан и есть опергруппа, но краешком сознания удивляясь собственной наивности. А кого же еще я ожидал тут увидеть?! Гвардейцев кардинала, спешащих утихомирить разгулявшихся мушкетеров?!

Капитан передал что-то по рации, завел автомобиль, вывернул руль и, не удостоив меня более взгляда, уехал. Меня трясло от бессилия. Мелькнула мысль: еще раз набрать «02», сообщить, что этот офицер укатил, ничего не сделав. Я направился к таксофонам, сделал несколько шагов и замер. А ведь он и вправду привлечет меня за хулиганство. Объявит телефонным террористом и привет! До двух лет, если память не изменяет. Даже если я уберусь отсюда, найдут, я же сам ему свои данные сообщил. На милицию надежды не оставалось.

От книжного развала аллея прекрасно просматривалась. Братки возобновили охоту. Низкорослый с приятелем вновь встали посреди тротуара.

Я подцепил первую попавшуюся книжку с лотка и стал перелистывать страницы, искоса наблюдая за развитием событий. Вспомнилась Юля, воздушные волосы, глаза… нет, глаза я не запомнил, не успел. Зато кожа, нежная, с легким загаром, так призывно блестевшая в прорехах. Каким уютным был ее мир, я — уверенный и сильный, она — благодарная, в моих глазах — спокойствие, восхищение в ее глазах! Почему же я не запомнил, какими были ее глаза?! И зачем я, дурак, вышел из этого круга?!

Я клял себя и не знал, за что кляну больше: за то, что не уехал с Юлей, или за малодушие, за постыдную досаду, что не уехал?

— Фильм-то смотрели? — продавец обращался ко мне.

— Что? — переспросил я.

Оказалось, что я держал в руках «Ночной дозор» Сергея Лукьяненко.

— Да, смотрел. И книжку читал, — произнес я с досадой и вернул роман на прилавок.

В это мгновение низкорослый остановил новую жертву. Девушка, во многом схожая с Юлей, тоже блондинка и тоже в красном топике. Возбуждает их, что ли, этот цвет?!

Людской поток незамедлительно изменил русло. И теперь я смотрел на встречные лица с особенной ненавистью. Ну, почему, почему все идут мимо?! Почему опять я, почему?! И что теперь я им скажу?! Что и эта — тоже моя сестра! Брат один, брат два, так сказать. Или налечу с криком «Ночной дозор! Всем выйти из сумрака!»

От книжного развала я видел спину низкорослого и содрогался от омерзения, представляя его лучезарную улыбку, руки, прижатые к груди, к сердцу. На лице незнакомки растерянность смешалась с испугом. Второй негодяй сжимал ее руку и оттеснял девушку к автомобилю настойчиво, но не спеша. Они отшлифовали свою тактику до совершенства, а может, попросту звериным нутром своим знали, как заманивать жертву. Действуя мягко, без спешки, они до последнего момента оставляли девушке иллюзию, что она контролирует ситуацию. Потому она и не кричит, не зовет на помощь, ей кажется, что ничего страшного не происходит. А затем один рывок, ее впихнут в машину, и все!

Кричи же, кричи, глупая! Юля-то хоть с подружкой была, а ты одна!

Ну почему, почему ты одна?! Почему твой молодой человек не встречает тебя?! Нет такого?! Почему брат или отец тогда не встречают тебя?! У каждой девушки должен быть мужчина, который ее бережет.

Я топтался возле книжного развала, и мне было тошно от моей нерешительности. А самое главное, я страшился не столько того, что меня изобьют, сколько боялся выглядеть дураком в их глазах. Тот факт, что моральное превосходство окажется на их стороне, пугал столь сильно, что ноги не слушались. Я просто стоял и наблюдал, как эти пауки — в своих черных майках они напоминали именно пауков, — опутывают несчастную жертву.

Господи, что со мной? Почему я стою? Я же и, правда, боюсь не кулаков! Какое мне дело до того, что они обо мне подумают?!

Да, но с чего я взял, что они причинят какое-то зло этой девушке?! Конечно, на ангелов эти мальчики не похожи. Но если бы они намеревались сотворить какую-то мерзость, разве вышли бы на охоту вот так прилюдно?! Разве стали бы задирать прохожих, привлекать излишнее внимание к себе?!

«Мерседес», джип «эмэлька», верно тот самый, что стоял у палатки с хотдогами, подкатил к краю тротуара, притормозил и вперевалку спустился на проезжую часть. Я увидел свое отражение на блестящем покрытии. Красная майка, мускулы. Тьфу! Ненавижу эти отражения, ненавижу себя! Какой я охотник на львов, крокодил Данди?! Что толку от этих мускулов?! Индюк напыщенный! Слабак, испугавшийся кучки недоносков и ищущий оправдание трусости! Ну, не убьют же они меня, в конце-то концов!

Я сделал несколько шагов в их сторону. На долю секунды встретился глазами с девушкой. Ее взгляд прыгал с одной физиономии на другую и на мне не задержался, должно быть, и мое лицо показалось еще одной физиономией. А может, она и вовсе никого и ничего не видела в эти минуты.

Качок, сидевший на пассажирском сидении «девятки» с огромными ножищами в пляжных шлепанцах, выставленных на тротуар, заметил меня, вскинул брови с удивлением. Я улыбнулся в ответ, по-дурацки как-то улыбнулся. Сейчас он кивнет на меня, нужно будет что-то делать, — что? Но вдруг зазвонил телефон, и, забыв обо мне, качок вытащил сотовый из кармана и приложил к уху. Он выпрямился, сделал несколько шагов, зажав второе ухо рукой. А потом сунул аппарат в карман и отдал короткие распоряжения остальным. И в две секунды они расселись по машинам, бросив несколько обнадеживающих фраз растерявшейся девушке, и уехали. Через пару мгновений обе «девятки» влились в поток на Ярославском шоссе и скрылись из виду.

Незнакомка торопливо зашагала в сторону метро.

Девушка, окликнул я, когда она поравнялась со мною.

— Я спешу, извините! — бросила она злым голосом и, не останавливаясь, прошла мимо.

И вот ее красный топик уже мелькает между колоннами наземного вестибюля. А я смотрю вслед и сгораю от стыда. На душе моей гадко, теперь я никогда не узнаю, что случилось бы, если бы эти ребята не умчались по каким-то своим делам, о которых и думать-то не хотелось? Остановил бы я их, выручил ли эту девушку?! Или ватные ноги меня б подвели, хулиганы увезли б незнакомку, а я оправдывался бы тем, что стремился помочь ей, но не успел, опоздал. Но стремился же, спешил к ней на помощь?!

Ведь не я ее молодой человек, я ей не отец и не брат, я не белобрысый мент, который должен был ее защитить, но даже пальцем не шевельнул! Не я, не я, не я!

Но почему мне так больно и стыдно?

20–29 октября 2005 г.

Content

Лев Портной
Трепетные птички

НОВОСЕЛЬЕ МАЙОРОВ

Часть 1

Заглянем в главу 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Продолжение главы 5

Глава 6

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

ТРЕПЕТНЫЕ ПТИЧКИ

1

2

3

4

5

РОЗОВЫЕ КИСТИ

FROM THE VERY OUTSET

ПУСТО ТАМ

1

2

3

4

МАЛЕНЬКИЙ

НЕНАВИЖУ ОТРАЖЕНИЯ