Валерия Леман

Сны мертвой девушки из Версуа

Москва: холодное лето

Бесконечные узкие улочки с симпатичными домиками, похожими на пряничные дворцы фей; каменные и деревянные ограды, украшенные вазонами с цветущей геранью; изумрудные лужайки и ажурные беседки, увитые розами; лица в окнах за крахмальными белоснежными занавесками, исчезающие, как только я пытался поймать чей-то взгляд…

Все было против меня: эти прячущиеся люди, глухие заборы и раскаленное дыхание каменных мостовых. Когда становилось совсем невмоготу, я поднимал голову, смотрел на невероятно высокое, серебристо-голубое небо, и от этой картины, как от глотка свежей воды, жажда и усталость словно отступали, и я вновь шел, переходил на бег, будто кто-то невидимый звал меня.

Так я бесконечно кружил по улицам незнакомого городка, пытаясь понять, что тут делаю, кого или что ищу, как вдруг оказался перед низкой дверью из потемневшего дерева, обрамленной гирляндой из сочно-зеленого хмеля, которым была покрыта также каменная ограда. Пока я стоял и бессмысленно пялился на эту загадочную дверь, чувствуя, как бешено стучит мое сердце, незнакомый девичий голос за спиной выдохнул: «Здесь». Я обернулся и в то же самое мгновение, словно меня толкнули в спину, проснулся.

Пробуждение было подобно путешествию со скоростью света: из жаркого городка я в одно мгновенье переместился в двухэтажный дом с петушком на флюгере, построенный отцом для мамы в зеленой зоне окраинной Москвы.

Дом был отстроен, когда стало окончательно ясно, что вместе родители жить не будут даже ради нас с Ольгой, любимых деток, благо что к тому времени мы уже вполне встали на ноги. Моя мама, профессор МГУ, страстный ботаник и траволюб, развела вокруг дома чудный сад, посадила шиповник и жасмин вдоль дорожек, а во внутреннем дворике выстроила великолепную оранжерею с кофейными деревцами, ананасами и прочими экзотическими радостями. Когда несколько лет назад она переселилась в Танзанию, чтобы работать в местном национальном парке Серенгети, то перед отъездом со слезами на глазах умоляла меня не погубить ее зеленое царство. Я, не доверяя собственным талантам в области флоры, нанял самого сумасшедшего студента Тимирязевской академии Василия Щекина, который и по сей день не только блестяще справляется с обязанностями садовника, но к тому же великолепно готовит и вообще является моим добрым другом и товарищем. Окончив в прошлом году академию, Васек перешел ко мне на постоянную работу, поселившись в небольшой уютной комнате под лестницей. Завершая эту небольшую вступительную часть, мне остается лишь самому представиться: Ален Муар-Петрухин, приятно познакомиться!..

Словом, вот в эту мирную атмосферу моего тихого дома я и перенесся тем утром из своего жаркого сна. Отбросив в сторону слишком теплое одеяло, я схватил с тумбочки стакан воды и жадно выпил. Часы показывали 6.30 утра. Я замер, прислушиваясь. Дом был погружен в тишину. В это время Васек, встающий не позже пяти, обычно уже вовсю трудится в саду или оранжерее, после чего отправляется на кухню готовить для нас завтрак.

Я открыл зашторенное окно и выглянул наружу: так и есть, мой друг и садовник поливал из шланга молодые яблони в самом конце сада. Надо сказать, лето в том году больше походило на осень. Чередой шли хмурые, прохладные дни. Москвичи, поначалу пытавшиеся, согласно сезону, носить легкую летнюю одежду, были сломлены в кратчайшие сроки и вновь напялили плащи и куртки. Вот и Васек занимался поливом в прикиде рыбака с промыслового судна: в огромных резиновых сапогах, болоньевых утепленных штанах, в куртке и черной вязаной шапочке.

Поежившись от холодного ветра, я поспешил закрыть окно. Мало радости, когда тринадцатого июня на градуснике только семь градусов выше нуля. И отчего этот сон про зной, незнакомые улицы, атмосферу тайны? И этот голос, до сих пор стоявший в моих ушах: «Здесь»? Я быстро оделся и спустился на кухню.

Каждый, кто меня хоть немного знает, в курсе, что кухня – мое самое любимое место в доме. Просторная и комфортная, она всегда встречает меня приятными запахами, будь то «отголоски» вчерашнего роскошного ужина или аромат свежеприготовленного кофе. Вот и сейчас, едва войдя, я с удовольствием втянул носом воздух, мгновенно уловив слабый кофейный дух: разумеется, перед тем как отправиться на утренние работы в саду, Васек организовал себе чашечку капучино.

Повторюсь: я люблю свою кухню. Когда-то, вселившись в дом в качестве полноправного хозяина, я основательно переделал под свой вкус именно кухню-столовую. Практически вся стена над разделочным столом, как и дверь, ведущая на террасу, – из толстого стекла, что позволяет мне в любую погоду, в любое время года, занимаясь, к примеру, будничным приготовлением омлета, любоваться красивейшим видом: то зимнего сада, покрытого белым снегом, искрящимся в розоватых лучах восходящего солнца, то цветущими яблонями и грушами, источающими одуряющий аромат, или изумрудной зеленью деревьев, стряхивающих с веток капли летнего дождя, а то золотыми красками осени, день за днем срывающей листья и покрывающей ими землю великолепным ковром.

Сегодня вид за окном был не особенно веселым, но тем более уютной и теплой казалась моя кухня, кроме чисто внешнего симпатичного дизайна снабженная всеми современными прибамбасами, призванными сделать жизнь одиноких мужчин беззаботной и радостной. Поскольку в то утро меня взволновал таинственный сон, да и погода не вызывала вдохновения, я решил ограничиться пиццей с ветчиной, сунув пару штук в микроволновку. Тем временем, занимаясь помолом кофе на ручной кофемолке, я наблюдал, как на специальной площадке рядом с оранжереей Васек тщательно отмывает аккуратно сложенные шланги и свои сапоги. После процедуры омовения он исчез вместе со шлангами в оранжерее и через пять минут появился уже в кроссовках, джинсах и свитере, румяный и тщательно причесанный на косой пробор. В оранжерее имеется специальная комната, где Васек переодевается и наводит красоту, после чего по чистой, мощенной плиткой дорожке, через террасу попадает на кухню без следа какой-нибудь пыли на подошвах. Чистота в доме и даже в саду, с его газонами и гравиевыми тропинками, – наш с Васьком пунктик. Согласитесь со мной: каждый имеет право на невинный бзик.

– Что-то ты сегодня рано вскочил, на тебя это не похоже, – приветствовал меня Васек, тут же подозрительно потянув носом. – Никак на завтрак у нас будет пицца? Конечно, полуфабрикат.

Я пожал плечами:

– Ну и что? Вполне приличный полуфабрикат, полмира ими питается. Не делайте из еды культа, уважаемый.

Несмотря на нелюбовь к полуфабрикатам, Васек в мгновение ока уничтожил свою порцию, и за кофе (надо сказать, на завтрак мы всегда ставим джезву на две большие кружки) я рассказал ему свой странный сон. Бесконечный лабиринт чистеньких улочек, цветы и дома и раскаленное солнце – я вновь, как наяву, пережил все перипетии, лишь удивляясь, что это был только сон.

Между тем реакция прагматика Васька была сдержанно иронической.

– Ты придаешь слишком большое значение снам, – кратко прокомментировал мое взволнованное повествование Васек.

Разумеется, я не мог с ним согласиться. У меня нет привычки придавать большое значение снам. По большей части я их просто не запоминаю: сумбурная мешанина из переживаний дня, смутных ожиданий, нереализованных желаний. Когда умерла моя любимая бабуля Варвара, что всю жизнь прожила в деревне Перепелкино под славным городом Тулой, какое-то время сны были напоминанием о ней: она появлялась в них разной, то совсем молодой, какой я ее никогда не знал, то больной и усталой. Один раз мне приснилось, что она сошла с ума. И все-таки я не часто думаю об этом; сны – часть нашего нереализованного «я», и только.

Все это я попытался сформулировать и не без патетики произнес вслух, что, однако, привело лишь к появлению очередной серии иронических улыбок на лице моего собеседника. Васек хмыкнул и произнес:

– Да уж.

В отместку я немедленно улизнул наверх, оставив на него мытье посуды после завтрака. Мою совесть успокаивало то, что он ведь мог запросто загрузить все в посудомоечную машину и оставить там до обеда.

Понедельник, день тяжелый…

Итак, на календаре был понедельник, тринадцатое июня, на часах – 8.10 утра, и я решил, что пора мне одеваться потеплее да отправляться в трехэтажный старинный особнячок на Кузнецком мосту. Именно здесь на первом этаже располагается уютный косметический магазинчик «Сады Семирамиды», наполненный одуряющими ароматами, а на втором – контора парижской косметической фирмы отца под тем же названием, где я числюсь главой рекламного отдела.

Сразу оговорюсь: можно по пальцам перечислить дни в году, когда я сижу в конторе и делаю что-то полезное для отцовского бизнеса. Но поскольку я, не доучившись в свое время на журфаке Московского университета, на отделении прозы в Литературном институте и бросив после первого курса актерский факультет ВГИКа, так и не нашел своего истинного призвания в жизни, безутешно от того страдая, мой отец, удачливый коммерсант Жюль Муар, которого мы с сестрой между собой чаще зовем Старым Лисом, и, собственно, сама сестра по имени Ольга, успешно окончившая экономический институт и возглавившая московский филиал «Садов», сжалились надо мной, прописав в родной фирме в качестве главной акулы рекламы. Таким образом, у меня, по крайней мере, имеется приличный ежемесячный доход и статус полезного члена общества. О чем еще можно мечтать в наше суровое время в нашей суровой стране?

Остается уточнить, еще раз вернувшись к теме семьи во избежание дальнейших недоразумений, что я – московский полукровка. Моя мама, Маргарита Петрухина, трудящаяся ныне, как уже было сказано, на благо солнечной Танзании, человек русский, мой отец – француз, парижанин. Внешне я похож на него: такие же волосы рыжеватого отлива и светлые глаза, а вот характером выдался не в мать и не в отца, а в уже упомянутую мною бабулю Варвару Ильиничну из-под Тулы: она любила стряпать, петь матерные частушки и глядеть в окно. Таким образом, ее любовь к кулинарии, поэзии и наблюдениям за родом человеческим перешли ко мне, что, на мой взгляд, ничем не хуже финансовых талантов моей сестры или коммерческой жилки отца.

Итак, я поднялся к себе в спальню, надел костюм с водолазкой и уже совсем было смирился с мыслью ехать на Кузнецкий, как спасительно заверещал мой мобильный. Я ухватился за него, как утопающий за соломинку.

– Алло, Ален?

– К вашим услугам.

– Мне не до шуток. Ты меня узнал?

Честно сказать, узнал я не сразу – испуг меняет не только лицо, но и голос, и узнать в хрипловатой, отрывистой речи вальяжное мурлыканье Сони Дижон, согласитесь, задачка не из простых.

– Соня?

– Да, да, это я! Ты мне очень нужен!

Когда-то у нас с Соней был роман, точка в котором до сих пор не поставлена. Вина в отсутствии хеппи-энда всецело лежит на этой девице, которая периодически влюбляется в совершенно посторонних мужчин, даже не извиняясь передо мной в каждом отдельном случае. Что и говорить, в связи с этим слышать последнюю фразу было весьма приятно.

– Это обнадеживает, – немедленно отозвался я.

– Что там тебя обнадеживает? – раздраженно фыркнула Соня и тут же сама себя оборвала: – А впрочем, это абсолютно неважно. Тут произошло нечто дурацкое и непонятное, и я не знаю, что делать. Короче, Ален, если ты немедленно сюда не прилетишь, я брошусь в озеро.

Честно говоря, я не был в курсе последних Сониных передвижений, поэтому фраза про прилет и озеро сбила меня с толку. Соня, выпускница художественного факультета ВГИКа, живет в собственном шале в зеленой зоне Подмосковья, где до сих пор, насколько мне помнилось, не наблюдалось ни взлетных полос, ни глубоких озер.

– Так ты прилетишь? – нетерпеливо почти выкрикнула она, видимо, приходя в бешенство от малейшей заминки.

– Да, собственно, в чем дело? – заразился и я ее раздражением. – Что ты мелешь – куда лететь, в каком таком озере ты собралась топиться?

Она шумно выдохнула:

– О, господи! Ну, разумеется, в Женевском, если, конечно, до этого дойдет. Не будь кретином, ты мне нужен здесь, в Швейцарии. Как только возьмешь билет на самолет, немедленно позвони мне, иначе я с ума сойду.

С этими словами трубка прощально запищала. Вот таким макаром женщины начисто сносят нам крышу, а потом заявляют, что это МЫ довели ИХ до сумасшествия. В холодное московское утро позвонить и, ничего толком не объяснив, приказать срочно лететь в Швейцарию!

Я взглянул на часы: учитывая двухчасовую разницу во времени, в Женеве сейчас шесть с копейками утра. Фантастика! Никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах ленивица Соня не просыпается раньше двенадцати. Значит, действительно случилось нечто серьезное.

Я прошел в кабинет, находящийся по соседству с моей спальней, и, засев за компьютер, выяснил время ближайшего рейса на Женеву, немедленно оформив заказ билета. Я также ознакомился с прогнозом погоды, с восторгом обнаружив, что пока Москва стучит зубами от холода, швейцарцы превращаются в плавленые сырки при ежедневной температуре тридцать шесть градусов выше нуля. Неплохо.

Я побросал в сумку светлые майки и шорты, а также кучу мелочей, включая бритву и крем от загара, после чего легкой походкой спустился на первый этаж, где Васек, изредка заглядывая в раскрытый том Кастанеды, с самым серьезным видом занимался Тенсегрити, или, проще говоря, магическими пассами.

– Ты в «Сад»? – немедленно прекращая махи и выдохи, проговорил он, как всегда, стесняясь своего очередного увлечения. Под «Садом» подразумевалась контора «Садов Семирамиды».

– Нет, мы не в «Сад», мы – пить кофе на дорожку, – бойко ответил я, бросив сумку на диван и энергично направляясь на кухню.

Естественно, Васек последовал за мной.

– На дорожку? – удивленно повторил он, наблюдая за моими манипуляциями с джезвой. – Ты собрался куда-то ехать? Далеко? Ни с того ни с сего! Надеюсь, ничего ужасного не случилось?

Что я мог ответить на этот каскад вопросов?

– Понятия не имею – ужасное или не очень, но нечто случилось, причем не где-нибудь в Усть-Урюпинске, а в прекрасной Швейцарии, и не с какой-нибудь Верой Буниной, а с любовью всей моей жизни по имени Соня, которая только что звонила в полуобморочном состоянии.

Вера Бунина не так давно гостила в нашем доме полдня, оставив о себе незабываемые впечатления, так что Васек имел о ней достаточно полное представление, чтобы оценить мой сарказм (в скобках замечу лишь, что в пору беспутной юности мне пришлось на год сбежать в Париж к отцу, чтобы Вера не сковала меня брачными узами своей неистовой любви).

– Швейцария, – мечтательно проговорил Васек. – Страна банков, шоколада и лучших в мире часов… А еще, говорят, у них изумительное фондю…

– С удовольствием взял бы тебя с собой, – поспешил оправдаться я, – но ты же знаешь – тебе нужно добывать визу, а тут дело срочное.

– О чем ты говоришь! – замахал руками Васек. – Я и не смог бы сейчас никуда уехать: яблоневые саженцы никак толком не приживутся, а тут еще эта дурацкая погода, того и гляди, не сегодня завтра снег пойдет… Слушай, а Соня – это ведь та твоя художница, с которой, помнится, тут уже был блокбастер. И что же там у нее приключилось на этот раз?

Кофе был готов и разлит по чашкам. Учитывая, что у меня уже имелся билет на самолет, времени оставалось достаточно, чтобы потравить байки с Васьком на нашей милой кухне с видом на ненастное лето.

– Ты абсолютно прав, это та самая Соня. Она, как и я, полукровка, – ввел я Васька в курс дела. – В свое время у нас была целая шайка – русские мамы, иностранные папы, мысли на двух языках. Мой Старый Лис, как тебе известно, парижанин. Ты также знаком с Заки Зборовски, чей папа – израильтянин из Иудина колена. Есть у меня еще дружок Леня Куятэ – чернокожий блондинчик с папой из Бенина, тоже весьма выразительный тип. Но надо всей этой публикой царствует, безусловно, Соня Дижон. Ее папа родом из благополучной и чистенькой Швейцарии, мама – профессор МГИМО, так что, можешь быть уверен: эта девочка родилась с золотой ложкой (да целой поварешкой!), полной черной икры, во рту.

Сонин папа уже года два как помер, но хуже от того ей не живется. Она – в полном смысле свободный художник: пишет уму не постижимые (по крайней мере, моему) картины, без проблем устраивает там и тут выставки, лопатой гребет деньги, не забивая себе голову никакими житейскими проблемами. Насколько я знаю, время от времени она наведывается отдохнуть в Швейцарию, где неподалеку от Женевы живет ее тетка. Могу, кстати, напомнить тебе тот самый «блокбастер», который ты упомянул в связи с Соней: однажды она стала нежелательным свидетелем в деле об убийстве и ее хотели убрать, причем просто виртуозно – моими руками. Так что серьезная проблема лишь единожды возникла в Сониной жизни, но решать ее пришлось (ты – свидетель) мне. Естественно, я вовремя во всем разобрался и спас любимой девушке жизнь. И вот теперь ни свет ни заря Соня там, в прекрасной Швейцарии, уже на ногах и требует моего присутствия. Меня точит любопытство: что же такое в стране молочных рек и шоколадных берегов могло приключиться?..

Что и говорить – наша с Васьком легкомысленная кухонная болтовня внезапно вылилась для меня в сентиментальное и ностальгическое путешествие в прошлое. Странная штука – жизнь. Ты живешь – ешь, спишь, мечтаешь, – и кажется, так будет всегда и вечно, ты никогда не станешь старым, немощным и со всех сторон абсолютно непривлекательным. Как поется в старой рокерской песне: «Вечно молодой, вечно пьяный…» И все-таки однажды у каждого из нас, грешных, наступает такой момент, когда мы с удивлением замечаем в своем привычном облике первые признаки надвигающегося пенсионного возраста: седые волоски, поначалу совершенно малоуловимые изменения в лице…

А ведь все было словно вчера: солнцем залитое окно на втором этаже четырехэтажного корпуса института кинематографии имени Герасимова, мое юное и прекрасное лицо с непокорными вихрами, бесшабашная улыбка на дерзком лице… Я стоял и улыбался, потому что на подоконнике прямо передо мной сидела тоненькая красотка в узких джинсах, с увлечением читая какую-то потрепанную книгу и с хрустом откусывая огромное красное яблоко. У красотки были блестящие, черные как смоль волосы до плеч, благодаря удивительной солнечной подсветке со спины, отливавшие медью. Клянусь, если бы я умел держать кисть в руках, я непременно создал бы шедевр в духе великого Леонардо, правда, на фоне моей Прекрасной Девушки на Окне его Мона Лиза показалась бы бесцветной тонкогубой прачкой. Но рисовать я не умел ни правой, ни левой рукой, а потому попросту подошел к девушке и замысловато поклонился (так кланялись мушкетеры прекрасным дамам):

– Прекрасная незнакомка, прости меня за то, что дерзко осмеливаюсь докучать, но я просто не в силах…

Так я начал, но был немедленно прерван этой самой незнакомкой, которая молча подняла на меня взгляд дивных синих глаз, от чего я едва не поперхнулся. Она несколько секунд внимательно изучала мое лицо и наконец, не дождавшись продолжения моей речи, произнесла сильным голосом:

– Ну, вас бы я прекрасным незнакомцем не назвала, вы рыжий и чересчур худой, но познакомиться все равно рада, потому что еще ни с кем другим познакомиться тут не успела. Как вас зовут, милейший?

– Милейший! – я в одно мгновение вновь обрел голос и даже слегка откашлялся. – Мелочь, а приятно, пусть не красавец, но – милейший. А зовут меня просто и внятно: Ален Муар-Петрухин. Чтобы для вас все с самого начала встало на свои места, полагаю нелишним пояснить…

– Мерси, уж мне-то пояснять ничего не надо, – только и хмыкнула моя синеглазая красавица. – Потому как меня зовут Софи Дижон, или просто – Соня. Полагаю, мы с вами оба – полукровки. Кто у вас из французов – маман или папа́?

– Папа́, – ответил я. – Жюль Муар, для своих – Старый Лис, родом из славного городу Парижу.

– Аналогично, – кивнула она. – Только мой папа́ – из славного городу Женева. Итак, приятно познакомиться!

Мы не без торжественности пожали друг другу руки и тут же, не мудрствуя лукаво, отправились вместе отобедать в буфет Школы (так мы называли ВГИК).

Вот так состоялось мое знакомство с любовью всей моей жизни, которая позвонила энное количество лет спустя, вырвав меня из унылой спячки холодного московского лета в хитросплетения покуда неизвестных мне событий…

Я вздохнул и торопливо допил свой кофе. Было решено, что до Шереметьева мы доберемся на моем «Пежо», а оттуда Васек, имеющий доверенность, пригонит машину домой. Мы прибыли на место за полчаса до окончания регистрации, и, стоя в многоязычной очереди, я позвонил Соне, дабы успокоить ее мятущуюся душу радостным известием о своем скором прибытии. Она ответила после первых же сигналов.

– Слава богу, – с искренним облегчением произнесла она. – Разумеется, я встречу тебя в аэропорту и по дороге введу в курс дела. Уверена, ты тут во всем быстренько разберешься. Какая удача, кстати, что ты свободно владеешь французским, хотя и с парижским прононсом.

Проговорив последнюю реплику, она неопределенно хмыкнула и без слов прощаний дала отбой. Тут подошла моя очередь, девушка в форме быстро прошерстила мои документы, тиснула наклейку на мою сумку, и я, махнув Ваську рукой, оказался за стеклом.

– Не забудь попробовать фондю! – прощально крикнул Васек.

Мне бы его заботы! Впереди было четыре часа монотонного полета и встреча с ужасными и опасными Сониными тайнами под жарким швейцарским солнцем, где мне придется хитрить, работать мозгами, знакомиться с миллионом людей и, возможно, время от времени даже рисковать своей шкурой. Собственно, это я и называю настоящей жизнью.

Швейцария: знойное лето

Как это ни казалось нереальным в продрогшей Москве, а в женевском аэропорту и вправду вовсю светило солнце, так что, едва покинув самолет, я тут же едва не спекся в своем кашемировом костюме и водолазке. В полупустом зале прилета меня энергично приветствовала молочно-шоколадная буря, которая при ближайшем рассмотрении оказалась великолепно загорелой Соней в белоснежных шортах и майке.

– Это все твои вещи? Негусто. Во что ты одет! Наверное, перепутал Женеву с Аляской. Господи, как ты похудел! – бросая эти фразы, Соня кружила меня, дергала то за сумку, то за рукава, и при этом на ее лице не мелькнуло и тени улыбки.

– Ах, Ален, ты такой… московский, – неутешительно заключила она, останавливаясь наконец передо мной со скрещенными на груди руками.

Стройная брюнетка с длинными волосами – Соня ни на грамм не изменилась за все годы, что я ее знал, но на этот раз нельзя было не отметить ее мрачности, тревоги, проскальзывавшей даже в ее монологе про мой столь «московский» внешний вид.

– Не наезжай, – огрызнулся я, ощущая, как все мое тело покрывается противным липким потом. – Переоденусь в машине. К твоему сведению, в столице нашей родины – холод собачий.

Соня молча кивнула и, грациозно развернувшись, направилась к выходу. Я потрусил за ней, сгорая от желания поскорей скинуть с себя, как наследие холодной Москвы, всю эту жаркую, тяжелую одежду. Мы прошли по стоянке, мимо ярких и чистеньких, словно игрушечные, машин, прямо к белоснежному «Шевроле» с открытым верхом, за руль которого Соня и уселась во всем своем великолепии.

Я бросил сумку на заднее сиденье и устроился рядом с Соней, отметив про себя, что если быстро переоденусь в белые майку и шорты, то прекрасно впишусь в общий антураж: жгучая брюнетка и мужественный шатен, оба – в белом. Эстетика.

Соня первым делом нацепила на нос солнцезащитные очки, уверенно вывела машину со стоянки и вырулила на шоссе. Я немедленно принялся за переодевание, а она, перекрывая гул ветра, сказала:

– Давай я сразу введу тебя в курс дела – пока что в самых общих, так сказать, чертах…

Соня почти выкрикивала каждое слово уверенным и сильным, с хрипотцой, голосом, чем-то напоминающим голос божественной Эдит Пиаф.

– Я живу здесь у тетки Лорен, в Версуа, это всего в семи километрах от Женевы! – кричала она, не отрывая взгляда от дороги. – Милый городишко, а у Лорен классный домик, там и ты остановишься, потому как отели тут, сам догадываешься, дорогущие. Сразу предупреждаю: есть темы, на которые при Лорен говорить нельзя, – о покойниках, и в частности об утопленниках. Совсем недавно, в мае, у нее погибла единственная дочь Шарлотта – утонула в озере. Вроде как самый натуральный несчастный случай, хотя не все еще ясно. Шарлотте было только шестнадцать лет, школьница. Не помню, рассказывала я тебе когда-нибудь про свою швейцарскую тетку? Это был целый сериал со страстями: Лорен неожиданно родила себе дочку уже в солидном возрасте. На тот момент единственным ее родным человеком был мой папа. Но что он мог? Лорен наотрез отказалась говорить о том, кто отец ребенка, так что о счастливой свадьбе, сам понимаешь, речь даже и не шла. Но, как бы там ни было, а дочь стала единственной радостью Лорен в жизни.

К этому моменту я избавился от пиджака, водолазки и брюк и теперь торопливо напяливал слегка помявшиеся в сумке шорты. Соня, бросив на меня беглый взгляд, одобрительно кивнула.

– В нынешнем году я приехала к Лорен с подругой. Да, собственно, и не подруга она мне, эта Оля. Просто увязалась за мной на швейцарский пленэр. И вот представь: Лорен в нее с первого взгляда влюбилась, потому как эта Оля – вылитая Шарлотта, такая же рыжая. Лорен поселила ее в дочкиной комнате, кофе по утрам в постель приносила. И вдруг – бац! – тут Соня кулаком грохнула по рулю, и машину едва не вынесло с полосы. – Бац! Ольга пропала! Лорен плачет, говорит, над ней проклятие, а я просто в панике. Слава богу, ты здесь.

Наконец я переоделся в летнее и мог вздохнуть свободно. Сонин рассказ лишь улучшил мое настроение. В столь симпатичной стране, как Швейцария, даже трагедии наподобие смерти единственной дочери тетушки Лорен выглядят как киномелодрама с номинацией на «Оскар» за лучший сценарий, актерскую игру и музыкальную тему: рыжеволосая юная красавица на портрете в темной рамке, неутешная мать…

Что касается пропавшей Ольги, тут все стократ оптимистичнее: наверняка прекрасная россиянка элементарно встретила классного веселого швейцарца, владельца сыроварни, и порешила исчезнуть с ним на медовый месяц. Банально, но романтично. И потом – печально, но факт! – девяносто девять процентов русских девушек, таких же, как эта неизвестная мне Ольга, отправляются в Европу вовсе не для того, чтобы живописать полотна-шедевры. Они хотят подловить здесь приличного мужика и выскочить замуж, обеспечив тем самым себя и свое будущее потомство превосходным пленэром до конца жизни.

Мне хотелось петь и улыбаться. Я – в Швейцарии, наслаждаюсь солнцем, теплом, чудными пейзажами и смешными Сониными проблемами. Жизнь прекрасна! Я любовался пряничными домиками, яркими цветами вдоль дороги и безоблачным голубым небом.

– Перестань скалиться, у тебя совершенно ненормальный, приторный и счастливый вид, – прервала мою нирвану Соня. – Эту дурочку Олю наверняка уже грохнули в тихом месте и сплавили в озеро, а ты тут расплываешься как идиот. Не забывай, я вызвала тебя для работы.

Вот так-то. Собственно говоря, Соня была абсолютно права: настоящая моя работа – не рекламировать парижский парфюм, а вытягивать друзей из беды. Если хотите, я – сыщик-любитель, последователь комиссара Мегрэ и Ниро Вульфа, рассматривающий жизнь как цепь закономерных случайностей, ведущих к разгадке житейских тайн.

Солнце светило, мы мчались по великолепному шоссе, лоб приятно обдувало ветром. Не успел я налюбоваться на чу́дные рабатки с красной геранью вдоль шоссе, как промелькнул голубой прямоугольник указателя с надписью «Versoix». Мы были на месте.

Плоды акклиматизации

Сонина тетушка Лорен Дижон жила в классическом швейцарском домике в два этажа из розоватого камня, с узкими высокими окнами и черепичной крышей. Все окна украшала ярко-красная герань, она же цвела в длинных деревянных ящиках на веранде и в круглых латунных горшках, подвешенных тут же, на крюках. В саду на фоне зеленой травы весело пестрели полосатые шезлонги, в одном из которых сидел худой длинный парень в черных джинсах и майке, странно контрастируя со всеми этими жизнерадостными красками лета. При виде нас он нерешительно поднялся и двинулся навстречу.

– Это Шарль Монтесье, местный богатенький буратино: несмотря на юный возраст, обладатель умопомрачительного счета в банке. Мы с Ольгой между собой звали его Шариком, – шепотом сообщила мне Соня, пока парень не приблизился, протянув для пожатия руку, сплошь покрытую витиеватым рисунком татуировки.

– Добрый день. Меня зовут Шарль.

– Ален.

– У вас французское имя.

– У меня и папа французский.

Он усмехнулся, пристально глядя на меня. Глаза у него были необыкновенно яркого синего цвета, взгляд – цепкий и внимательный. Казалось, парня постоянно точит какая-то неотступная мрачная мысль… Или он просто напускал на себя таинственный вид, чтобы нравиться девчонкам.

Повисла неловкая пауза, и Шарль, видимо, почувствовал необходимость оправдать свое появление на лужайке у дома Лорен.

– Мадам Дижон сказала, что приезжает еще один гость из России, и мне стало интересно, – сказал он. – Приятно познакомиться.

Я поспешил заверить, что и мне весьма приятно познакомиться с ним. Шарль, засунув руки в карманы джинсов, довольно вяло пригласил нас с Соней к себе в гости.

– Спасибо за приглашение, непременно зайдем, – ответил я, в то время как Соня потихоньку тянула меня к крыльцу.

Мы вежливо раскланялись, и Шарль неторопливо направился к калитке, а мы с Соней – к дому; на веранде в буквальном смысле столкнулись с тетушкой, как раз выходившей из дверей.

Это была высокая сухопарая женщина в белой блузе и бриджах, загорелая, рыжеволосая и голубоглазая, с чертами лица довольно-таки крупными и грубоватыми, которые, сказать по правде, гораздо больше подошли бы мужчине.

– Лорен, это и есть мой давний друг Ален Муар-Петрухин из Москвы, – Соня сделала торжественный жест, почти церемонно представляя нас друг другу. – Ален, познакомься – это Лорен, моя любимая тетушка.

Ответив на приветствие, Лорен окинула меня быстрым оценивающим взглядом, от чего я почувствовал одновременно неловкость и раздражение. Почему это сегодня все меня разглядывают, точно цветную картинку в книжке? Сначала Соня в аэропорту, затем этот мрачный Шарль, теперь вот тетушка Лорен.

– Вы не голодны? Я приготовила отбивные с капустой, – прервала она мои сердитые мысли и вдруг улыбнулась, словно прочла на моем лице весь список претензий к этому миру и лично к ней.

Потом она решительно забрала мою сумку и, сделав приглашающий жест, широкими шагами направилась к лестнице. Соня лучезарно улыбнулась и потянула меня вслед за ней.

Что и говорить, этот день с самого начала не задался. Все было наспех, кое-как. Соня без перерыва болтала, заливая меня самой бессвязной и разнородной информацией, моя несчастная голова начинала потихоньку кружиться и трещать, мои кроссовки оказались слишком теплыми для швейцарской жары. После торопливого обеда, во время которого Лорен периодически бросала на меня испытующие взгляды, словно мысленно задавая вопрос: «Найдешь ли ты Ольгу, или мне не на что надеяться?», Соня торопливо потащила меня в Женеву, чтобы, как она выразилась, «немного приодеть москвича по-европейски».

В городе мы долго не могли припарковаться, а когда это наконец удалось, нам пришлось пилить до ближайшего магазина одежды добрых пятнадцать минут. От жары и духоты у меня окончательно разболелась голова, к тому же Соня бесконечно что-то говорила о пропавшей Ольге, хотя я был абсолютно не в состоянии воспринимать какую-либо конкретную информацию. Положа руку на сердце, мне хотелось одного: принять холодный душ и лечь спать в тихой темной комнате, куда не доносилось бы ни звука. Вместо того после посещения магазинов, несмотря на то что мы оба были нагружены пакетами с покупками, Соня потащила меня в кафе у озера, где беззаботные счастливые женевцы непринужденно пили кофе, хохотали, курили, стократ усиливая мою и без того адскую головную боль. Вся набережная была заставлена машинами, мотоциклами, велосипедами, яхтами и лодками всех видов, знаменитый женевский фонтан острым клинком врезался в синь неба, и я представлял себе, как подставляю голову под эту струю и взлетаю вместе с ней на сто сорок метров, пропитываясь холодной оживляющей влагой.

– Ты меня вообще слушаешь? – сердито проговорила Соня, щелкая при этом зажигалкой и выпуская струю дыма прямо мне в лицо. – Я тебе говорю, что папочка этого Шарля Монтесье – владелец солидного пакета акций да плюс к тому – сети магазинов «Ваш сад», так что сынок с рождения катается как сыр в масле. То, было дело, он возомнил себя новым Кандинским, вдохновенно малюя квадратики-полосочки и пытаясь через папочкиных друзей устроить собственную выставку. Потом вдруг неожиданно ощутил себя великим ботаником и попытался вырастить какой-то особенный сорт орхидеи. В настоящий момент его увлечение – кинематограф, он даже приглашал меня в качестве художника-постановщика на свой фильм, к которому пока еще только пишет сценарий. Разумеется, гениальный. Мне кажется, на это его вдохновила смерть Шарлотты – Лорен говорила, что вроде как у них был роман.

Я плавал в океане боли, невидимая электродрель с визгом вкручивалась в мой правый висок – или то доносились беспечные крики детей с детского пляжа, находящегося как раз за кафе?

Соня вдруг замолкла, внимательно на меня посмотрела и залпом допила свой кофе из чашечки-наперстка.

– Господи, Ален, да ты просто живой труп. Наверное, это акклиматизация. Поехали домой.

Не помню, как мы добирались до Версуа, что говорила мне по дороге Соня, о чем они спорили с Лорен по прибытии на место и отчего Лорен все время неодобрительно качала головой. Я ждал счастливого мига – падения на прохладные простыни в комнате с зашторенными окнами. Когда это, наконец, случилось, мое сознание почти угасло, и я совершенно не запомнил ни комнату, в которую меня провели, ни даже кровать, на которую упал, как в облако сна.

Я снова шел – нет, с трудом плыл, раздвигая руками густые, осязаемые облака горячего пара – по улицам городка, но теперь он не был незнакомым. Я знал, что это Версуа и что дверь, к которой я подошел, – дверь в дом тетушки Лорен. Правда, дверь эта была не та, что в первом сне, но сейчас это словно не играло никакой роли. Меня просто вела к этой двери юная рыжеволосая девушка в белом платье, и я знал, что это и есть утонувшая Шарлотта. А может, то была пропавшая Ольга? В этом я не был стопроцентно уверен. Главное, что мы вместе подошли к двери, и кто-то третий за моей спиной снова повторил это слово-выдох: «Здесь».

Чудный вечер в Версуа

Я проснулся под вечер от шума дождя. Осторожно повернувшись, обнаружил, что голова перестала болеть, и это наполнило меня величайшей радостью. В полумраке комнаты я прошел к окну и открыл его, с наслаждением вдыхая живительный озон и свежесть.

В трехэтажном – на несколько семей – доме напротив ярко горели все окна, по дороге за живой изгородью, мягко шелестя шинами, проезжали машины, слышались веселые голоса и смех. Жизнь продолжалась, и атмосфера этой чистенькой цветочной страны – атмосфера жизнелюбия, легкости и радости – наполнила, наконец, мою грудь. Мне захотелось куда-нибудь пойти, поехать, чтобы знакомиться с людьми, слушать их рассказы о себе, чтобы посидеть на террасе какого-нибудь уютного кафе, потягивая горячий кофе, слушая французскую речь, размышляя над своим таинственным сном, предвосхитившим прилет в эту страну. Жизнь прекрасна и полна неожиданностей, главное – чтобы не болела голова.

Я обернулся, и наконец внимательно рассмотрел комнату. Безусловно, это была комната Шарлотты, где жила до своего исчезновения и Ольга. Высокая деревянная кровать, комод с зеркалом, у одной стены – массивный платяной шкаф, у другой – письменный стол и полка с книгами; на полу – тонкий коврик с африканским рисунком. Эта комната всей своей обстановкой, не менявшейся, наверно, с какого-нибудь затертого века, когда здесь жили предки Лорен, навевала покой.

Я ясно представил себе, как нескладная рыжая девушка, лежа на этой кровати с книжкой в руках, время от времени отвлекалась от чтения и смотрела в окно, на луну и звезды. Наверняка она пользовалась торшером, стоявшим слева от кровати, – на длинной деревянной ноге, с абажуром зеленого цвета, украшенным бахромой. Я включил его, и комната стала еще уютнее. В этот момент раздался негромкий, но четкий стук, и тут же дверь открылась, пропуская Соню.

– Ты уже пришел в себя? Боже, как ты нас напугал. Лорен настаивала на том, чтобы вызвать врача, но я-то знаю твою нелюбовь к медицине, поэтому попросту дала выспаться и приготовила зеленый чай.

Она приблизилась, протянула мне чашку чая, и я немедленно его выпил, с благодарностью взглянув на свою целительницу. На ней были темные брюки и алая рубашка, расстегнутая почти до пупка, а губы – ярко накрашены и растянуты в улыбку. Догадайтесь с трех раз, чем мы были заняты ближайшие час-полтора. Впрочем, к расследованию это не имеет никакого отношения.

…В одиннадцатом часу городок утонул в сливочно-нежных сумерках, все звуки словно стали тише и мягче. После ужина, в то время как Лорен занялась загрузкой посуды в посудомоечную машину, мы с Соней отправились прогуляться по улочкам Версуа. После теплого летнего ливня каменные мостовые блестели как зеркало. Мы шли мимо славных домиков, будто игрушечных, в которых, казалось, должны обитать если не сказочные феи, то стопроцентно счастливые люди, у коих просто невозможны никакие неприятности и беды. А между тем у Лорен, к примеру, утонула обожаемая дочь. Диссонанс.

Улочка Дегалье, на которой стоял дом Лорен, полукружием шла от главного проспекта, где находились железнодорожная станция, супермаркет и основные автобусные остановки, к тому же проспекту, но немного ниже, недалеко от поворота на пляж. По одной стороне улочки находились школа, дом директора почты, затем – строительного субподрядчика, Сониной тетушки, пожилого рантье со смешной фамилией Барабану и так далее. Прямо напротив дома Лорен, как я уже упоминал, стоял трехэтажный двухподъездный дом, торцом выходивший на частное владение моего нового знакомца Шарля Монтесье. Его дом – по словам Сони, внушительный особняк в два этажа с французскими окнами – был почти не виден с улицы, во-первых, из-за живой изгороди, аккуратно подстриженной в виде почти двухметровой стены, а во-вторых, из-за целого парка, высаженного на территории этого поместья. Соня также сообщила, что рядом с особняком имеется бассейн, а с обратной стороны – теннисный корт.

– Собственно, этот особняк принадлежит не Шарлю, а его отцу – Роже Монтесье, – также доложила мне Соня. – Роже – этакий красавец-мужчина, одинокий волк, владелец целой сети магазинов, снабжающих всех желающих всевозможными семенами и рассадой для садов и огородов. Мать Шарля давно умерла, и, наверное, поэтому мальчишка, надо сказать, вырос довольно нелюдимым. Этакий бука. И неудивительно, что они с Шарлоттой подружились, – дочка Лорен была, скажем так, не от мира сего.

В это время мы вновь спустились к проспекту, пересекли его и свернули на узкую, утопающую в зелени улочку. По обе ее стороны красовались особняки в окружении лужаек и садиков, с высокими елями вдоль заборов, ронявшими свои ароматные липкие шишки прямо на мостовую к нам под ноги.

– Ты видел книги Шарлотты? – не умолкала Соня. – Весьма странный подбор для шестнадцатилетней девушки. Такое впечатление, что они с Шарлем пытались вызывать духов или что-то в этом роде.

Голоса мягко звучали в теплом воздухе, переплетаясь с доносившейся откуда-то музыкой. Мы вышли к озеру. Вдоль набережной – розоватые гравиевые дорожки, в воде – лодки и яхты, а в самом конце, у мола все с тем же пейзажем из белоснежных яхт, светилось огнями уютное двухэтажное кафе, в этот час заполненное людьми. Мы нашли свободный столик на террасе внизу и заказали кофе с коньяком. Теперь, удобно устроившись, наслаждаясь прекрасным коньяком и видом на озеро с отраженной в самом центре луной, можно было и поговорить. О чем угодно – о местных ценах, о сортах герани и книжных пристрастиях – просто, чтобы проникнуться духом городка, где сначала погибла одна девушка, затем пропала другая.

– Выглядишь совершенно измученной, – заметил я, глядя на Соню, заказавшую себе сразу две чашки кофе. – От тебя одни глаза остались.

– Еще бы, – горько усмехнулась она. – Двое суток толком не спала, то и дело просыпалась среди ночи, словно кто-то меня толкал. Ума не приложу, что случилось с этой Ольгой и что теперь делать. Давай я сразу расскажу тебе все, что знаю о ее исчезновении.

Соня лихо допила коньяк и закурила.

– Два дня назад была вечеринка у Монтесье, ее устроил Роже по случаю дня рождения Шарля. Нас с Ольгой туда пригласили.

– Естественно, в качестве старинных друзей семьи? – не удержался я от ехидного комментария.

Соня только передернула плечами и кокетливо прищурилась (от коньяка у нее дивно заблестели глаза).

– Нас пригласили, во-первых, потому что мы – красивые молодые девушки и потрясающе талантливые художницы. Во-вторых, на дне рождения был мой хороший приятель, который оказался давним другом Роже, – Пьер Бенини, владелец художественной галереи. Он занимается организацией выставок современного искусства и в прошлом году провел две выставки моих работ – в Женеве и Лозанне. Так вот, на дне рождения были мы с Ольгой, Роже, Пьер, субподрядчик, сосед Лорен; мэр с женой и двумя дочками на выданье и несколько приятелей Шарля – странно, что они у него есть, хотя, я думаю, он просто пригласил своих бывших одноклассников – так сказать, для массовки.

Ольга весь вечер флиртовала с Пьером, Шарль был мрачнее тучи – можешь себе представить, он, кажется, успел влюбиться в Ольгу, потому что она похожа на Шарлотту, я тебе уже говорила. Под конец гулянки, уже за полночь, Ольга с Пьером куда-то исчезли, и, честно говоря, я о них забыла, поскольку ко мне прилепился этот зануда-субподрядчик. Когда я уже собиралась идти домой, появился Пьер, отвел меня в сторону и раздраженно спросил, не видела ли я Ольгу. Естественно, меня это удивило, ведь они исчезли вместе. Но Пьер сказал, что после того, как они немного потискались в саду, Ольга сообщила, что ей нужно что-то взять у себя в комнате, попросила ее подождать и ушла. Пьер прождал девушку в саду едва ли не полчаса, выкурил несколько сигарет и злой, как черт, вернулся в дом. Честно говоря, тогда я не придала этому никакого значения, решив, что Ольга, не собираясь в отношениях с Пьером идти дальше флирта, таким образом «кинула» его, отправившись домой спать. Пьер не дурак и тоже все понял, потому что на прощанье сказал мне: «Передай своей подруге, что она могла просто пожелать мне спокойной ночи, не заставляя полвечера сидеть в саду». Он очень обиделся. И вот я вернулась домой и совершенно спокойно уснула. А рано утром ко мне ворвалась Лорен с криком, что Ольга пропала. Она, как всегда, понесла ей кофе, но в комнате никого не было, а постель стояла неразобранной. Это было более чем странно.

В кафе стоял гул голосов, столики были заполнены людьми, у всех блестели глаза, все о чем-то болтали, спорили, смеялись. Мы были здесь, пожалуй, единственными, кто говорил на русском языке. И тем не менее мне показалось, что парень, сидевший за соседним столиком, слегка полуразвернулся к нам, словно прислушиваясь к разговору. Впрочем, я успокоил себя мыслью, что ему просто интересна чужая речь. Из лингвистических, так сказать, соображений.

– Ну и что же ты предприняла, узнав об исчезновении Оли? – спросил я.

Соня глубоко вздохнула:

– А что я могла? Конечно, отправилась в дом Монтесье. Роже с Пьером уже укатили в Женеву, Шарль дрых без задних ног. Я попыталась его растолкать, но ничего путного добиться не смогла – бедняга, страдая от ревности, изрядно накачался и был практически невменяем. Затем я пошла к серфингистам. Ольга была влюблена в Михала и запросто могла на ночь глядя отправиться к нему.

– Стоп, стоп, стоп! – сделал я останавливающий жест. – Дорогая, тебя занесло: ты рассказываешь, не вводя меня в курс дела. Что еще за серфингисты, Михалы и Ольгины влюбленности?

Соня и в самом деле, похоже, набралась, а может, бессонница последних дней сыграла свою роль. Во всяком случае, после трех порций коньяка у нее уже закрывались глаза и заплетался язык.

– Влюбленности? Ну да, она сразу влюбилась в Михала, хотя он мне совершенно не понравился. Поляк, одно слово. Я, конечно, понимаю, что Россия держала их в кулаке – «жандарм Европы» и все такое, – но все же не зря кто-то выразился насчет польского «змеиного» языка, что он…

Я взял Соню за плечи и встряхнул:

– Дорогая, опять тебя занесло. Оставь в покое Польшу и расскажи, кто такие эти серфингисты.

– Но они же и есть поляки, – в духе «элементарно, Ватсон», ответствовала Соня. – Группа польских серфингистов, живут тут с начала июня в доме местного владельца яхт-клуба. Он пригласил их для того, чтобы они бесплатно обучали серфингу местную молодежь, взамен предоставив бесплатное жилье и стол. Мы познакомились с ними в этом самом кафе, и Ольга сразу втюрилась в Михала.

– А он как к ней отнесся?

– Как удав, – Соня фыркнула. – Он вообще такой – проглотит и не заметит.

Она совершенно откровенно зевнула и потерла глаза. Я решительно взял инициативу в свои руки, подхватил девушку под белы руки и повел домой. Поскольку я в Версуа был новичком, а Соня – пьяна, мы пару раз едва не сбились с дороги, сворачивая не в те проулки и весело хохоча от собственной беспутности; в первом часу ночи мы таки прибыли на тихую улочку Дегалье, в наш домик, где Лорен давным-давно почивала мирным сном. Я проводил Соню в ее комнату, уложил и даже раздел, как нежная няня, поскольку, едва коснувшись головой подушки, бедняжка просто-напросто отключилась.

Затем я поднялся к себе, включил свет и открыл окно. Дом был погружен в тишину, лишь с улицы изредка доносились звуки – мягкий стрекот кузнечиков, свист пролетающих по дороге машин, а то и смех какой-нибудь парочки, проезжавшей мимо на велосипедах. Словом, по завершении моего первого дня в Швейцарии я находился в гармонии с миром и с самим собой.

Ночные открытия

Итак, стояла тихая ночь, а я совершенно не хотел спать, сидя у открытого окна, с видом поэта-лирика глядя на звезды. Не знаю, как вы, а я твердо убежден, что все на свете имеет душу. К примеру, дом Лорен. «Неживая природа» – скажете вы и будете не правы. Подумайте сами: когда-то давно какие-то люди строили этот дом; изо дня в день шла работа, у людей менялось настроение и обстоятельства личной жизни, они о чем-то думали, о чем-то переживали, мечтали, плакали и смеялись, прикосновением рук отпечатывая свои мысли и сны в этом камне, в дереве ступеней и перил лестниц, оконных переплетов, в черепице крыши.

Затем у жилища появились хозяева, и их жизнь и смерть также стали частью истории дома, его душой: первые метания души и первая любовь, первые младенческие крики тех, кто начинал новую страничку семьи, рос, учился произносить первые слова, ходить и видеть мир, открывая для себя его темные и светлые стороны, а затем, как и все его предшественники, повторял священную стезю: влюблялся, женился, становился родителем – и все начиналось вновь, накручивая новую спираль жизни… Зайдите в любой дом, и вы с порога ощутите его атмосферу, светлую или темную, отчего будет зависеть ваше счастливое или не слишком пребывание в нем.

Дом Лорен принял меня тепло, а, едва войдя в бывшую комнату Шарлотты, я почувствовал себя мирно и спокойно, будто эта девушка, обосновавшаяся в моих снах, за руку привела меня сюда. Почему-то с самого начала я был уверен, что именно с ее смертью каким-то образом связано исчезновение Ольги, которая ведь тоже жила в этой комнате, спала на этой кровати, пила по утрам кофе. Что такое она могла узнать о своей предшественнице, которую никогда в глаза не видела?

Шарлотта, по словам Сони, поначалу тоже пропала: однажды утром бедная Лорен вошла в комнату дочери и обнаружила лишь нетронутую постель. Встревоженная мать немедленно обошла всех приятельниц и одноклассниц Шарлотты, потом обратилась в полицию. Все было бесполезно – ни малейшего следа, ни намека. Только на третий день, пятнадцатого мая, тело девочки обнаружил некий старик Жосье, отправившийся порыбачить на своей лодке. Соня также отметила, что Шарлотта плавала как рыба, но в мае вода в озере очень холодная и купальный сезон еще не открыт. Тут стоит особо отметить, что даже самые закаленные пловцы и в разгар сезона не приходят на пляж раньше полудня: с утра ледяные воды озера сильно контрастируют с раскаленным воздухом. Кроме того, Шарлотта никогда не заплывала за пляжные буйки, между тем старик Жосье обнаружил тело на значительном удалении от берега, на самом конце пирса у пришвартованной там яхты. Из сего факта полиция сделала вывод, что девушка попала в воду с лодки или яхты. От ледяной воды у нее судорогой свело ноги, она не смогла плыть и утонула. Следствию также удалось выяснить, что в ночь исчезновения Шарлотты, двенадцатого мая, лишь яхта «Мария» некоего жителя Версуа по имени Матье вышла в озеро – собственно, ее и нашли на следующее утро совершенно свободно плавающей недалеко от берега. Между тем у самого Матье было стопроцентное алиби: несколько дней он отсутствовал, будучи в Невшателе на свадьбе своей двоюродной сестры. Таким образом, таинственная смерть так и осталась таковой, а официальное следствие выкрутилось, объявив, что Шарлотта Дижон, видимо, сама отправилась в плаванье на чужой яхте и либо случайно упала в воду, либо совершила самоубийство.

Все это происходило в мае. Серфингисты прибыли в Версуа в июне. Могли ли они, работая на пляже, практически все время проводя среди купальщиков и яхтсменов, услышать нечто интересное о смерти Шарлотты? Тогда, вполне вероятно, Михал, столь не понравившийся Соне, рассказал услышанное Ольге, а та сболтнула лишнее при ком-то, кто имел отношение к гибели Шарлотты.

Я решил, что завтра же отправлюсь знакомиться с польскими мастерами серфинга, а пока что займусь тем, что под рукой, – книгами Шарлотты.

«Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты». Наши книги – как лакмусовая бумажка, и Соня тысячу раз права: Шарлотта была весьма необычной шестнадцатилетней мамзель. На полке стояли потрепанные книги, явно приобретенные у какого-нибудь женевского букиниста. Сразу стоит отметить подбор не слишком популярных в широких девичьих массах авторов. Во-первых, тут во всей красе царствовал Папюс – Шарлотта имела в личной библиотеке и его «Каббалу», и «Практическую магию», и «Оккультизм», и прочая, и прочая. Во-вторых, на полке стояли труды мадам Блаватской, Мебиуса, всевозможные справочники по картам Таро, а также много и философской литературы.

Признаться, я был ошарашен и морально раздавлен. Лично я в свои шестнадцать лет от роду из «философов» знал разве что маркиза де Сада с его знаменитой «Философией в будуаре», да и то, сказать по правде, опускал при чтении слишком уж оторванные от будуара места.

Еще раз пересмотрев все книги на полке, я задумался. Хорошо, девочка увлекалась магией и оккультизмом, рунами и всевозможными карточными гаданиями. Но в таком случае, где хотя бы одна колода Таро?

На полке карт не было. Я огляделся: где девчонка могла бы их прятать? В письменном столе не было ничего, кроме тетрадей и всевозможных канцелярских принадлежностей, на платяном шкафу и внутри него – ничего похожего. Я остановился перед кроватью. Ну, конечно, во все века девицы прятали самое заветное под матрацем – любовные записки, запретные книжки и гадальные карты. Я поднял матрац.

Признаться, такого я не ожидал. Под матрацем не было никаких карт, зато лежала толстая тетрадь апельсинового цвета, завернутая в старые газеты, и целая стопка листов с написанными в стихотворной форме заклинаниями. Я открыл тетрадь, в полной уверенности, что это Шарлоттин дневник, которому она доверяла свои мысли и чувства, но снова обманулся. В дневнике не было мыслей и чувств, в нем были Шарлоттины сны. Сны мертвой девушки из Версуа.

Шарлоттины сны

«Я находилась в Индии. До чего же все было красиво! Изумрудно-зеленый берег, лазурь моря. Я стояла у причала, а кругом щебетали какие-то удивительные разноцветные птицы, благоухали роскошные цветы. Я ждала прибытия парохода, на котором должен был приплыть очень дорогой мне человек. Вдруг зазвонил телефон – он оказался тут же, на мамином любимом стуле, совершенно естественно стоявшем на бетоне мола, – и я взяла трубку. «Ты где там?» – спросил раздраженный голос. Это был Шарль. В полном восторге я принялась рассказывать ему обо всех чудесах вокруг меня, о том, что здесь очень красиво и птицы поют, а солнце никогда не садится. «Может быть, ты уже в раю?» – мрачно перебил меня Шарль и положил трубку.

И в то же самое мгновение все изменилось – я была рядом с ним, в его темной комнате с зашторенными окнами. «Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема – проблема самоубийства, – сказал он, не глядя на меня. – Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, – значит ответить на главный вопрос философии». «Ты хороший, Шарль, у тебя очень необычное и красивое лицо, но я люблю его, ты сам знаешь», – сказала я.

Меня душили слезы, а сердце разрывалось от жалости. У Шарля лицо сделалось таким несчастным, что я не выдержала, обняла его и разрыдалась. И тут же проснулась – вся в слезах, с бешено колотящимся сердцем. Кого же я так ждала, так любила в этом сне? Кто должен был приплыть на пароходе?..»

«С поезда сошло много людей, целый поток, чуть не сбивший меня с ног. Я очень боялась пропустить ЕГО, это казалось важнее всего. Но мимо проходили абсолютно незнакомые люди с неприветливыми чужими лицами. Вдруг кто-то тронул меня за плечо, я обернулась и оказалась прямо перед человеком с треугольным лицом. Почему-то это лицо казалось мне удивительно прекрасным, от него веяло волей и гибелью, головокружительным падением в бездну. У меня дух захватило от счастья. «Ты меня ждешь?» – спросил он. Мы вместе шли по перрону.

Затем все вдруг исчезло. Мы были вдвоем в большой светлой комнате. «Все люди – это ковры. Кто-то прекрасен и дорог, украшает собой жизнь, кто-то служит для удобства и комфорта, в другие заворачивают трупы или вовсе вытирают о них ноги, – сказал он и внимательно посмотрел на меня. – Какой из этих ковров – ты?»

Стены той комнаты сверху донизу были увешаны коврами разных видов, размеров и окраски. Я не знала, что ответить. Тогда он встал и показал рукой на небольшой ковер стального цвета с изображением мандолы: «Вот ты». Я вся дрожала. Я боялась поверить своему внутреннему предчувствию: он любит меня. Потом я испугалась – а вдруг не любит, вдруг я просто нужна ему, чтобы не забыть, как найти выход из лабиринта? «Ты прекрасна», – сказал он и улыбнулся. Я почувствовала себя счастливой и тут же проснулась.

Кто же этот человек с треугольным лицом? Мне кажется, это кто-то знакомый, реальный, быть может, наяву у него совсем другое лицо, ведь во сне мы видим не самих людей, а их души».

«Я шла по улице от школы и смотрела в небо. Оно было высокое, чистое, в нем медленно и плавно кружили черные птицы. Мимо меня пробежал смешной малыш – пухленький, с льняными локонами и большими голубыми глазами. Я ухватила его за плечо: «Куда ты торопишься?» Он ничего не ответил, только, улыбаясь, внимательно смотрел на меня. Мне стало не по себе от этого пристального, изучающего взгляда ребенка. В этот момент я услышала за спиной негромкий, душу леденящий звериный рык. Малыш куда-то исчез, а птицы в небе закричали хрипло и тревожно.

Я обернулась и увидела огромного тигра, царственно возлежавшего на невысоком зеленом холме. Он был настолько же ужасен, насколько и великолепен: ярко-оранжевые и черные полосы, холодный взгляд желтых круглых глаз с черной точкой зрачка. Он снова зарычал, оскалив белые острые клыки.

Я была зачарована этим прекрасным зверем, я не могла бежать, прятаться, словно его желтый взгляд лишил меня всякой воли. Мы смотрели друг на друга, и мое сердце замирало от любви и ужаса. Наконец тигр поднялся, с тяжелой грацией хищника спустился с холма и прыгнул на меня, молниеносно повалив на землю. Я была совершенно беспомощна и почти бездыханна, вдавленная в землю огромной тушей зверя. Его лапы лежали на моих плечах, а огромная морда находилась прямо перед моим лицом. Тигр лениво, с равнодушным прищуром смотрел на меня, задыхающуюся, ловящую ртом воздух. «Помогите, – еле выдавила из себя я, – помогите мне». Мимо проходили люди, озабоченно смотрели на меня и спешили удалиться. Тигр пару раз благожелательно лизнул мое лицо. Он был прекрасен. Дыхание мое угасало. Я умирала от ужаса и любви».

«Все походило на приключенческий фильм: я была прекрасной маркизой и жила в высоком замке на самой вершине холма, то и дело выходя на балкон, тревожно глядя вниз, на извилистую дорогу, что вела к воротам замка.

Кого я ждала? Его – моего любимого, своего единственного рыцаря, который должен был прибыть в определенный день, принять участие в рыцарском турнире, собственным копьем доказав, что является моей половинкой. Вот почему я все время бродила, ни на минуту не присаживаясь, словно внутренний голос подсказывал мне: мой рыцарь уже совсем близко, еще чуть-чуть…

И вот я стояла на широком балконе, под которым расстилалось огромное изумрудное поле, заполненное людьми, рыцарями на лошадях, геральдами, которые издавали резкие звуки из своих сияющих труб. «Сядь», – говорила мне моя мама, выглядевшая немного странно в своих привычных белых шортах и футболке на фоне моего длинного платья со шлейфом. «Не могу, мама», – отвечала я. Тогда она положила обе руки мне на плечи: «Сядь!»

Странно – в ее голосе прозвучали какие-то чужие, пугающие нотки. Я обернулась и увидела, что лицо мамы неуловимо меняется, а в ее улыбке появляется нечто злобное и мрачное. «Ты не мама, – проговорила я, немея от необъяснимого ужаса подступающей к самому горлу разгадки. – Ты – не моя мама!» Ее лицо на глазах превращалось в треугольник вершиной вниз. «Смотри туда!» – треугольник кивнул в сторону изумрудного поля, где все вдруг принялись кричать и визжать, а лошади – отрывисто ржать, будто их беспощадно били кнутами. «Он умирает, он умирает!» – наконец удалось мне расслышать в общем крике.

Он лежал на траве прямо под моим балконом – прекрасный рыцарь, на груди которого беспощадно расползалось красное пятно. Шлем рыцаря был снят, и волосы, превратившиеся в кровавую паклю, показались мне чересчур похожими на женские. Я наклонилась чуть ниже и, рассмотрев лицо рыцаря, с удивлением обнаружила, что это девушка. Она улыбалась мне устало, как улыбается путник после долгой дороги. «Привет», – только и прошептала она еле слышно. Это слово еще звучало у меня в ушах, когда я проснулась».

«Мне снова снилась та самая девушка с темными длинными волосами. На этот раз все вновь походило на американский фильм, в котором я играла главную роль, и теперь – роль Джеймса Бонда! В смокинге, с огромными чемоданами в обеих руках, я бежала – бежал? – по многолюдному восточному базару, спасаясь от погони. При этом я не испытывала страха, все было легко и красиво: в определенный момент я отбросила в сторону один чемодан, затем второй…

Толпа поредела, и я вдруг оказалась на изумрудном поле, где в ряд стояли великолепные слоны в роскошных попонах, расшитых сверкающими камнями. Слоны при виде меня одновременно подняли хоботы высоко в небо и приветственно затрубили. Я красиво взлетела на крайнего слона, и погоня продолжилась – только теперь я догоняла слона, на спине которого сидела та самая девушка. Она испуганно оглядывалась на меня, а я, подгоняя своего слона, стремилась изо всех сил догнать беглянку, чтобы спасти ее. «Подожди, остановись, не убегай! – кричала я. – Я должна спасти тебя!»

Потом вдруг оказалось, что я – снова я: девушка в джинсах и футболке. Мои волосы сбились, я вся покрылась липким потом, но догнать ту девушку под раскаленным солнцем никак не удавалось. «Остановись! Я тебе помогу!» – кричала я снова и снова, срывая голос в крике.

Девушка исчезла. Я стояла на лужайке перед домом Шарля и держала в руках засохшую розу…»

«Я была безумно счастлива – солнце сияло в голубом небе, птицы щебетали на деревьях, и я выходила замуж. Я знала, что мой избранник – самый прекрасный, самый удивительный, и сердце мое пело от радости. В маминой комнате я перед зеркалом примеряла свой великолепный свадебный наряд. Мама, сидя передо мной на корточках, подшивала подол, но на меня не поднимала глаз. «Мама, ведь он меня любит?» – «Разумеется, любит, дорогая моя. Тебя все любят». – «Гостей будет много?» – «Весь город, красавица моя».

Тут я заметила, что мама утирает слезы. «Мама, ты плачешь?» Она плакала, уже не скрывая этого. «Но почему, мама, ведь все так чудесно!» Мама ничего не ответила, только поднялась и крепко обняла меня, поцеловала, а потом подтолкнула к двери.

Я вышла на высокое крыльцо и увидела перед собой весь город внизу: улицы были заполнены людьми, которые смотрели на меня, показывали пальцами. Я и сама видела себя словно со стороны – красивую, легкую, в белом платье. «Сейчас раздастся звон свадебных колоколов, я начну спускаться, и внизу возьмет меня за руку ОН».

Все замерли в ожидании. Ударили в колокол, еще… Ропот пробежал по толпе. Что случилось? Это был не свадебный, а погребальный звон – тяжелый, мрачный, гулкий. Сверху полилась вода – потоками, реками, будто небо опрокинулось… Весь город ушел под воду. И я вместе с ним».

…Стрелки часов на письменном столе показывали четверть третьего. Сны снам рознь, но Шарлоттины меня увлекли. Я прочел почти треть тетради, и ее образ стал более осязаемым. Мелкий, летучий, но вполне разборчивый почерк – материальный отпечаток душевных переживаний. Удивительные фантазии, достойные пера писателя. А главное, выражаясь заумными терминами, – художественное и логическое осмысление сюжетов снов, удивительное для шестнадцатилетней девочки.

Каждый сон начинался с даты; между ними случались большие пробелы или лаконичные записи в духе: «Я открыла глаза, и сон испарился, ничего не помню». Теперь я начинал понимать мрачность Шарля: судя по снам, Шарлотта, безусловно, его не любила, в ее мире фантазий в духе американских кинофильмов, где дважды второй героиней оказалась другая девушка (второе «я» Шарлотты?), не было место занудливому и в какой-то мере скучному пареньку. Совершенно очевидно, что Шарлотта смутно ожидала явления своего настоящего героя. Недаром последние три месяца своей жизни (первая запись датировалась двадцать седьмым февраля) она видела во сне одного и того же таинственного человека с треугольным лицом, которого тщетно пыталась опознать в ком-то из знакомых ей людей.

И еще один штрих зацепил меня во время чтения дневника снов – длинная, смутно знакомая фраза Шарля по поводу философии и самоубийства. Я порылся на книжной полке и, конечно же, обнаружил томик Камю. Так и есть, тирада была тщательно процитирована из философского эссе «Миф о Сизифе». Значит, Шарлотта читала сей труд Камю… И ведь тогда, вполне возможно, «главный вопрос философии» увлек ее настолько, что она решилась на самоубийство. Странная девушка.

Я зевнул. Пора было отправляться баиньки.

Новый день

Несмотря на то что сон был коротким, я проснулся бодрым, вместе с щебетом первых пташек, и в семь часов, полный сил и энергии, уже встал. Спустившись на кухню и быстро сориентировавшись в шкафчиках Лорен, я сварил себе большую чашку кофе, в одно мгновенье наполнив весь дом ароматом арабики.

Утренние часы исполнены особого очарования и тишины. Я вышел на веранду и мирно уселся на ступенях, делая осторожные, обжигающие глотки, не думая ни о чем, просто наслаждаясь солнцем, цветами, свободой. После ночи открытий мне не давала покоя мысль о том, что во всем этом деле одна из самых важных деталей – сны. Странная девочка Шарлотта, столько знавшая в свои шестнадцать, хранившая множество тайн, так не похожих на обычные секреты школьниц, записывала свои сны. Зачем? Наверное, она считала их важной составляющей своей жизни, если полагала, что именно в царстве Морфея могла видеть истинные души людей. Она, невидимой тенью войдя в мой собственный сон, за руку привела меня к некой двери какого-то дома, находящегося, вполне возможно, здесь, в Версуа. Что это за дом? Кто в нем живет? Не там ли прячет таинственный «икс» пропавшую Ольгу? Мне предстояло ответить на эти вопросы, и дневник Шарлоттиных снов – я был в этом абсолютно уверен – может помочь в этом.

Тут я вспомнил, что вчера, во время прогулки по улице Дегалье, Соня упомянула, что за трехэтажным домом находится местное кладбище. Все имеет свое начало, а, по моему глубокому убеждению, история исчезновения Ольги началась со смерти Шарлотты, которая сменила свое место жительства и ныне обитает на кладбище – по информации той же Сони, в последнем ряду, у стены. Я подумал, что мне стоит сходить туда. Можете смеяться, но я полагаю, на могиле гораздо проще пообщаться с умершим. Разумеется, мысленно.

Кладбище Версуа походило на большинство европейских – чистенькое, с гравиевыми дорожками и ровными рядами кипарисов. Никаких оградок, на большинстве памятников отсутствуют фотографии, зато тут есть и детские игрушки, и целые композиции из цветных камешков.

Но могила Шарлотты, находившаяся в самом углу кладбища, отличалась суровой простотой: ровный прямоугольник розового гравия, керамический горшок с цветущими ирисами, гранитная плита с шаблонной надписью «Шарлотта Дижон», даты короткой жизни и – «Покойся с миром». Но внизу, прямо по камню, было криво начертано белой краской: «Пой, Шарлотта, пой!» Кто сделал эту надпись и что хотел ею сказать? Соня не упоминала, что Шарлотта любила петь. Или здесь имелось в виду нечто другое? Я вздохнул, допил свой кофе и с пустой чашкой направился домой.

Ко времени моего возвращения Лорен уже вовсю хлопотала на кухне. Рыжие пряди падали ей на лицо, она нетерпеливо откидывала их назад, что-то недовольно бормоча себе под нос.

– Смотрю, ты ранняя пташка, – сказала она после взаимных пожеланий доброго утра. – Я думаю, ты не обидишься, если я буду звать тебя на «ты». Ведь вы с Соней для меня как дети.

Я со всей искренностью заверил добрую женщину, что и не думал обижаться на подобные пустяки.

– Ну-ну, – она на мгновенье замерла на месте, в задумчивости посмотрела на мою чашку из-под кофе. – И куда же ты ходил в такую рань?

Признаться, я растерялся. Соня строго предупредила меня, что в этом доме табу: смерть Шарлотты и утопленники. Упоминание кладбища, таким образом, нарушало его.

– Никуда не ходил я, просто прогулялся, – попытался соврать я, но Лорен резко меня прервала.

– Чего тут гулять? Вы полночи гуляли. Скажи честно, что ходил на кладбище. Нашел могилу Шарлотты?

Мне не оставалось ничего, кроме как кивнуть.

– Я не стала ее украшать и все такое, – не глядя на меня, всецело сосредоточившись на приготовлении запеканки, проговорила Лорен. – Смерть – великое таинство, ей ни к чему побрякушки. Я просто приношу дочке цветы. Она любила ирисы.

– А кто сделал эту надпись? – откашлявшись, решился я задать вопрос. – Я имею в виду надпись «Пой, Шарлотта, пой!».

Рыжеволосая Лорен, как мне показалось, с каким-то особым раздражением передернула плечами.

– Не знаю. Написал кто-то на второй день после похорон. Слоняются ночью по кладбищу разные тут. – Она подала мне кофемолку и жестом приказала смолоть кофе. – Одно скажу – Шарлотта никогда не любила петь.

На этом наша беседа совершенно неожиданно оборвалась, как будто Лорен порешила, что и без того слишком много наговорила. Пока готовилась запеканка и подходил кофе, она нарезала хлеб, с грохотом расставляла на столе чашки и тарелки, а как только на кухне появилась заспанная Соня с на ходу закрывающимися глазами, лишь кивнула ей, пробормотав традиционное «Доброе утро».

Наш первый совместный завтрак прошел при полном молчании и потому довольно быстро завершился. Пока Лорен с грохотом загружала посуду в посудомоечную машину (напрочь отказавшись от какой-либо помощи с моей стороны), мы с Соней вышли на перекур в сад, устроившись в шезлонгах.

– Голова просто раскалывается, дай мне волю, я бы проспала до вечера, – мрачно заявила Соня.

– Отчего же ты этого не делаешь? – удивился я. – Сколько тебя помню, ты никогда не вставала раньше обеда. Что же случилось?

Соня лишь горько усмехнулась:

– Ты просто не в курсе моей обычной швейцарской жизни. Здесь я, так сказать, веду здоровый образ жизни: рано встаю, не слишком поздно ложусь. Собственно, за вечерним отбоем Лорен никогда не следит, но я и сама не заинтересована в долгих гулянках, потому как слишком хорошо знаю: что бы ни случилось, в восемь утра Лорен ворвется ко мне с криком «Завтрак готов!». Хоть умирай, она поднимет тебя и заставит спуститься на кухню. Лорен – простая женщина и не представляет себе, как это можно так долго спать утром и так долго не спать ночью. Бесполезно спорить, гораздо проще покориться ее образу жизни. Вот почему я отдыхаю здесь не больше двух недель.

Она сладко потянулась:

– Между прочим, какие у тебя планы на сегодняшний день? Лично я отправляюсь во Францию.

– Это еще зачем? – удивился я, на что Соня весело расхохоталась:

– Особое задание: во Франции, которая в пятнадцати минутах езды отсюда, продукты гораздо дешевле, и у Лорен бзик в целях экономии закупать их именно там. Так что пока я здесь, поездки в супермаркет – моя нагрузка по дому.

Мы поднялись и неторопливо направились в гараж, а пока Соня собиралась в дорогу, я устроил ей маленький допрос.

– Между прочим, меня гложет любопытство: объясни мне, почему ты не хочешь обратиться в полицию? – задал я первый, весьма интересующий меня вопрос. – Чего проще: пропал турист…

– Ты не понимаешь, – перебила Соня, немедленно раздражаясь. – С этой Олей была целая история. Когда она узнала, что я лечу в Швейцарию к тетушке, то просто с ума сошла, так захотела со мной отправиться на пленэр. Но у меня-то двойное гражданство, а ей нужно было оформлять визу, ты же знаешь, что для этого необходимо как минимум приглашение. Вот я и позвонила Пьеру – я тебе о нем рассказывала. Если бы я попросила Лорен сделать приглашение, ушла бы уйма времени просто на то, чтобы объяснить ей, как все оформить и куда направить. Словом, я позвонила Пьеру, и он быстренько сбросил мне по «мылу» все необходимое. Лицо он уважаемое, так что визу на пятнадцать дней Ольге дали тут же. Теперь представь: я заявляю в полицию, что Ольга пропала, при этом выясняется, что вообще-то приехала она по приглашению Пьера к нему в Танси, но жила у совершенно других людей в Версуа, и тэ-дэ и тэ-пэ. Разумеется, так или иначе, но Пьера будут вызывать на допросы в полицию и все в таком роде. Зачем подставлять хорошего человека, который просто оказал нам услугу? Время у нас есть. Вот почему ты должен сам все решить. Я верю в твои дедуктивные способности, Ален.

– Постой-постой, – попытался я умерить ее пыл. – Но ведь этот самый Пьер, по твоим собственным словам, и был с Ольгой перед самым ее исчезновением. Ты абсолютно уверена, что он не увез ее с собой?

– Бог с тобой, – махнула рукой Соня, усаживаясь за руль и давая понять, что разговор можно считать завершенным. – Я же говорю – он просто лопался от злости, решив, что Ольга над ним посмеялась. Кроме того, я ему звонила.

Зависла многозначительная пауза, в течение которой Соня нервно подкрашивала губки. Я усмехнулся.

– Вот как.

Соня раздраженно кинула помаду в бардачок:

– Ну да, должна же я была ввести его в курс происходящего. Он сразу запаниковал и всеми святыми заклинал меня не обращаться в полицию, поскольку тогда ему не избежать нервотрепки.

Эту информацию следовало как следует переварить. Не знаю, в чем тут дело, но почему-то этот Пьер Бенини мне заочно не понравился с первых же слов о нем. «Заклинал всеми святыми»! Сразу видно, что парень думал только о собственном спокойствии и благополучии.

Между тем Соня сделала мне ручкой и выехала за ворота, отправившись выполнять свою миссию в супермаркет. Я закрыл за ней ворота и в задумчивости направился в дом. Нужно было расспросить Лорен, где обитает владелец местного яхт-клуба, приютившего польских серфингистов, которых я собирался сегодня же навестить. В конце концов, меня вызвали в этот городок для серьезной работы, и Соня только что не без патетики заявила, что верит в меня. Я не я, если не оправдаю ее надежды.

Польская фракция

По совету Лорен в поисках польских серфингистов я сразу же направился на пляж, где эти бравые парни обучали местную юную поросль и побеги постарше всевозможным выдрючиваниям на воде. По дороге я представлял, как подойду к стойке, за которой в прошлый раз стояла симпатичная блондинка, и спрошу, где мне найти этих самых поляков. Но все оказалось гораздо проще: едва очутившись в кафе, я услышал бойкую польскую речь и увидел несколько загорелых парней, попивающих в этакую жару горячий кофе. Я подошел и церемонно представился на русском языке, что почему-то сразу не понравилось длинноволосому блондинчику справа.

– Интересно, почему это мы должны понимать по-русски? – вальяжно развалившись на стуле, высокомерно поглядывая на меня, процедил он на дурном французском. – Мсье понимает польский?

Я, кстати, немного понимал по-польски, но из принципа решил говорить по-русски, тем более с этим крепышом-недомерком, который сразу вызвал у меня неприязнь. Во-первых, потому что это он подслушивал прошлым вечером наш с Соней разговор в этом же самом кафе, во-вторых, потому что именно он лучше других подходил под описание пресловутого Михала.

– Вы – Михал? – ринулся я в атаку. – Интерпол, – тут я быстро продемонстрировал, не давая возможности прочесть, визитку главы рекламного отдела «Садов Семирамиды», которую всегда таскал в кармане на всякий случай. – Пройдемте, у меня к вам несколько вопросов.

Парень не то чтобы испугался, но сразу напрягся, сверля меня своими злыми глазками. Все его товарищи мгновенно перестали улыбаться, а один из них, выглядевший как лидер, на вполне приличном русском извинился передо мной за их несерьезность, посоветовав Михалу не ломаться и делать, что говорят. Тот нехотя поднялся и, громко шлепая сланцами, поплелся за мной. Мы уселись за столик в противоположном конце террасы.

– У вас были отношения с Ольгой Алиповой? – сурово сведя брови к переносице, задал я первый вопрос.

Михал хмыкнул:

– Ничего, что могло бы заинтересовать Интерпол.

– Что вам известно об ее исчезновении?

– Ничего. А она пропала?

– Несколько дней назад она бесследно исчезла. Так вы можете что-то сообщить по этому поводу?

– С тех пор она не достает меня своей любовью.

Нет, этот парень мне совершенно не нравился – начиная с лоснящегося лица и завершая манерой говорить, жуя жвачку. Пора было переходить на «ты».

– Тебя трудно назвать джентльменом.

– А тебя – агентом Интерпола.

Мы немного посверлили друг друга взглядами, и я, махнув парню за стойкой, заказал себе пива. Надо было видеть, как ваш покорный слуга смаковал холодное «Карлсберг», а Михал едва не выпрыгивал из штанов от злости – бравым серфингистам, работающим с детьми, в рабочее время алкоголь, даже в виде пива, запрещен.

– Короче, чего тебе надо, Интерпол? – с невыразимым презрением процедил он, поднимаясь.

Я тоже встал.

– Не далее как вчера вечером ты подслушивал мой разговор с девушкой здесь, в этом самом кафе. Значит, эта история с исчезновением тебе не безразлична. А о том, как утонула Шарлотта, ты случайно ни у кого ничего не подслушал?

Клянусь, он первый попытался врезать мне своим кулаком, но я успел уклониться и ответить великолепным ударом в нос. Из этого самого носа тут же закапала кровь, Михал взревел и набросился на меня, по пути опрокинув стол. Мы сцепились в единый клубок, отчаянно друг друга мутузя и яростно катаясь по полу кафе.

Когда первые восторг и изумление всей присутствующей публики слегка утихли, нас немедленно бросились разнимать бармен, лихо перемахнувший через стойку, мужчина в шортах и товарищи Михала. Каюсь, им пришлось немало с нами попотеть в самом прямом смысле этого слова, прежде чем удалось растащить драчунов в разные стороны. В итоге, обхваченные сзади крепкими руками, мы стояли, каждый – с расцветающим под глазом синяком, выпуская пламя из ноздрей, испепеляюще глядя друг на друга.

– Мы еще встретимся и побеседуем, – пообещал я.

Михал ответил длинной тирадой на нецензурном польском. Тот самый поляк, похожий на лидера, отведя меня в сторону, представился руководителем группы Дареком и вежливо попросил прощения за своего необузданного соотечественника.

– Ребята говорят, что вы спрашивали Михала о той русской девушке, которая приходила к нему. Говорят, она вроде бы пропала, но, мне кажется, Михал действительно ничего об этом не знает. Он просто рад, что эта девушка теперь к нему не приходит, вы же видите, какой он.

– Да уж, – не мог не согласиться я, одновременно поправляя волосы и одежду. – А вам не приходилось ничего слышать о смерти другой девушки – Шарлотты? Она утонула в мае.

Дарек в задумчивости покачал головой:

– Ничего интересного. Но про сам факт смерти мы, конечно, слышали. Здесь в кафе частенько сидит один парень, владелец яхты, его зовут Матье. Так вот он как-то рассказывал под пиво, что, пока его не было в городе, кто-то использовал его яхту, чтобы утопить школьницу. Матье также показал нам старика, который обнаружил утопленницу, когда она всплыла, – его все зовут старик Жосье, он помогает тут одному типу с его яхтой, моет и все такое.

Я поблагодарил парня «за помощь Интерполу» и с достоинством удалился.

Однако на этом мое знакомство с польской фракцией не завершилось. Стоило мне сделать всего лишь несколько шагов, готовясь свернуть в ближайший переулок, как позади послышался энергичный топот и бойкие девичьи голоса. Естественно, я обернулся.

– Подождите, милый пан, мы тоже хотим с вами поболтать!

Эта девушка держалась чуть впереди своих подруг – длинноногая красавица, загорелая до цвета шоколада с молоком, с копной каштановых волос и огромными черными очками на улыбающемся лице. Вслед за ней с такими же широкими улыбками на лицах бежали две другие: белокурая коротышка и вторая – с мальчишескими вихрами на голове. Вся троица была в светло-голубых джинсовых шортах и в маечках – гладкие и загорелые, как после поездки на море.

Они подбежали и тут же весело рассмеялись, окружив меня, с любопытством рассматривая в моем лице с фингалом под глазом агента Интерпола и, судя по всему, находя вполне славным парнем.

– Здравствуйте! – длинноногая красавица держалась как главное действующее лицо. – Ребята только что рассказали увлекательную историю о том, что в наше отсутствие произошло нечто волнующее: некий русский агент Интерпола подрался с Михалом. Разумеется, это нас взволновало: Михала у нас мало кто любит, уж слишком он скучный тип. А потому нам так интересно, что же между вами произошло…

Она обворожительно улыбнулась и сделала подобие книксена.

– И кстати, разрешите представиться: меня зовут Ева, и я учусь на журналистку, так что вполне могу провести с вами блестящее интервью и заодно рассказать вам о Михале и о его отношениях с той русской девушкой, о которой вы его расспрашивали. Ведь, надеюсь, я все правильно поняла: вы хотите знать, что было между нашим Михалом и вашей рыжей Ольгой?

– Именно, – я также улыбался, глядя на эти юные и беззаботные лица любопытных девушек. – Давайте устроимся вон на той скамейке и поговорим.

– Идет! – радостно воскликнула белокурая девица-коротышка, тут же поспешно протягивая мне руку: – А меня зовут Барбара, и я учусь на зубного врача. У вас все в порядке с зубами?

Все трое тут же радостно рассмеялись, и мы дружно направились на одну из широких скамеек, что стояли на набережной. Вы и не представляете, как я замечательно ощущал себя в столь юной компании девиц, разглядывающих меня с неподдельным восхищением.

– Ах, какой нехороший Михал – так вас ударил, – покачала головой третья, до сих пор мне не представившаяся, но тут же поспешив исправить промах:

– Меня зовут Яна! Очень приятно познакомиться.

Пришел и мой черед чинно поклониться:

– Спешу представиться: меня зовут Ален Муар-Петрухин, и мне тоже очень приятно.

– Ого, – глазки будущей журналистки живо блеснули. – Пан не только русский, но и француз. Я права?

– Вы – настоящий журналист, – хлопнул я пару раз в ладоши. – Браво! Да. Вы абсолютно правы: моя мама – русская, а отец – француз, живет в Париже. А теперь давайте поговорим о том, что вам известно про отношения Михала и русской Ольги.

Все трое едва не покатились со смеху.

– Это просто смешно, – тут же взяла инициативу в свои руки прекрасная Ева. – Вряд ли можно сказать, что между ними что-то было. Во-первых, потому что наш Михал – бирюк, который только и может, что считать деньги да набивать свою утробу. Ну, а когда представляется возможность выпить пивка или водочки…

– Тогда лучше держаться подальше от него!

И все трое вновь беззаботно и громко расхохотались.

– Выходит, Михал – потенциальный волк-одиночка?

Они тут же хитро переглянулись, и Яна с Барбарой как по команде уставились на Еву. Она взмахнула загорелой голой ручкой.

– Ну я бы так не сказала. Быть может, это звучит немного нескромно, но наш Михал с первого же дня влюбился в… в меня!

– По самые уши! – поддакнула Яна, тряхнув короткими кудряшками. – И тут же начал ухаживать за нашей Евой, как самый настоящий косолапый медведь. Все в духе: ты – моя, слушай меня, смотри на меня, восхищайся мной, остального мира, кроме меня, для тебя не существует!

– Но, насколько я понимаю, прекрасная Ева, – любезный взгляд в сторону красотки, – ему не поддалась?

Красотка только усмехнулась, горделиво задрав подбородок.

– Еще бы! Сто лет он мне не нужен! А вот ваша Ольга, она молодец, вела себя с ним так, как он пытался вести себя со мной: ты – мой, никому тебя не отдам. Как только приходила и видела его, тут же бросалась к нему на шею, насильно обнимала, прижимала к своей груди и сюсюкала: «Да ты ж моя зайка!» Каждый раз мы все начинали хохотать как безумные, а Михал мгновенно приходил в ярость и куда-нибудь убегал.

– А Ольга?

– Я говорю, Ольга – молодец! Она смеялась вместе с нами и тут же начинала гадать нам на картах Таро.

– И хорошо гадала?

– Исключительно хорошо, так интересно! – Тут Ева посмотрела на меня с лукавой полуулыбкой. – Она, между прочим, сообщила мне, что моя судьба – выйти замуж за француза и жить в Париже, неподалеку от Эйфелевой башни. Кстати, а в какой части Парижа проживает ваш отец?..

Пора было потихоньку-полегоньку завершать этот диалог, становившийся весьма опасным, поскольку Ева, будто невзначай, села поближе ко мне, касаясь загорелыми голыми ножками моего колена, ладонь положив на мою руку. Ее подруги не без зависти хихикали, а я вдруг начал усиленно потеть. Вот почему я деловито вернулся к теме Михала, не без толики разочарования выяснив, что у того на интересующее меня время имеется железное алиби. Как оказалось, в ночь, когда пропала Ольга, Михал напился водки, как конченый алкоголик, пытался на руках отнести Еву в собственную опочивальню и в связи с этим был слегка помят коллегами-товарищами во главе с известным мне Дареком. Вот, собственно, и все, что дало мне посещение польской фракции. Благополучно завершив нашу дружескую беседу, я поспешил распрощаться с красавицами-польками и, сославшись на извечную занятость сотрудника Интерпола, с достоинством удалился.

Множество мыслей кружилось, сбиваясь, в то время как я шел по направлению к дому Лорен. О том, что датское пиво гораздо лучше французского и что исчезновение некоторых людей никого особенно не волнует. Я размышлял о причинах нелюбви поляков к русскому языку, который практически все они неплохо знают, и об отдельных представителях этой нации, с первого взгляда не внушающих ни симпатии, ни доверия, к их числу стопроцентно можно отнести и серфингиста Михала. Соня оказалась тысячу раз права: этот парень – на редкость отвратный тип. Я был бы только рад, если бы именно он оказался виновен во всех грехах. Увы, моя беседа с милыми девушками напрочь разбила эту версию. Туды его в качель.

Секреты Лорен

Интересная сцена произошла в тот же день за обеденным столом. Сначала все шло, как обычно, если не считать банальнейших шуточек Сони по поводу моего левого глаза, расцветающего синим цветом после общения с Михалом, и выразительно-неодобрительного покачивания головой тетушки Лорен. Соня, вернувшаяся из супермаркета с полным багажником дешевых французских продуктов, ваш покорный слуга и тетушка Лорен мирно ели суп, затем суховатое куриное фрикасе с брокколи, под занавес плавно перейдя к десерту и кофе. Вот тут и произошел эксцесс. Попробовав превосходный эклер, я поинтересовался у Лорен, не знает ли она адреса некоего старика Жосье. Что может быть невиннее? Тем не менее мгновенно словно тучи затянули синее небо: Соня яростно пнула меня под столом ногой, а Лорен замерла с чашкой в руке, хмуро уставившись в цветной узор скатерти на столе.

– Почему это я должна знать, где живет какой-то там Жосье? – наконец выдавила она из себя скрипучим голосом.

Я почувствовал себя неловко. Ну разумеется, я, бестолочь, этим вопросом проявил чудовищную бестактность и жестокость, поскольку ведь именно старик Жосье обнаружил труп дочки Лорен, а я так вот изощренно напомнил ей об ее утрате.

– Ален просто сморозил глупость, – решительно встряла в разговор Соня, усиленно сигнализируя ногой под столом, что мне лучше помолчать. – Сама видишь, его ударили по голове, вот и несет невесть что.

– Я принципиально не поддерживаю никаких отношений с подозрительными стариками, вечно околачивающимися на пляже, – хмуро прервала Соню Лорен. – Прошу зарубить себе это на носу.

Она тут же вскочила и принялась убирать со стола, немыслимо гремя при этом посудой. Соня сделала знак, и мы со своим кофе отправились в сад, устроившись в шезлонгах в тени деревьев. Некоторое время помолчали.

– Мой дорогой Ален, иногда ты меня просто убиваешь, – начала было Соня, но я не дал ей договорить.

– Да-да, знаю, это было более чем неуместно. Но если честно, мне не терпится найти его. Ведь это он обнаружил труп Шарлотты, чья непонятная смерть – в этом я уверен – непосредственно связана с исчезновением Ольги. Я всего лишь хотел задать старику пару вопросов, вот только вылетело из головы, что для Лорен смерть Шарлотты не была, как для меня, лишь частью загадки.

Соня вздохнула и с улыбкой посмотрела на меня:

– Надеюсь, больше ничего важного не вылетело из твоей головы? Это надо же, только прибыл и уже устроил драку в кафе. В общественном месте! Вот из-за таких типов и идет по Европе дурная слава о славянских народах.

– Клянусь, он первый начал, – возмутился было я, но Соня остановила меня жестом и ласковым взглядом:

– Знаю и верю, я ведь уже говорила тебе, что терпеть не могу этого Михала, мягко говоря, нелюбовь с первого взгляда. Но все это пустяки. Знаешь, почему Лорен так взвилась, когда ты спросил у нее адрес этого Жосье?

Разумеется, я понятия не имел. Соня быстро взглянула в сторону дома и наклонилась поближе ко мне:

– От женушки местного мэра на той самой вечеринке, когда пропала Ольга, я услышала интересную сплетню. Дескать, именно от Жосье моя тетка родила в свое время Шарлотту. Тогда он жил в Женеве, был семейным человеком, кажется, дантистом, имел собственную яхту. Потом произошло несчастье: жена и дочь погибли в катастрофе. Жосье запил, начал опускаться, но тут вспомнил, что в Версуа растет его дочь-кровинушка, и переехал сюда. Разумеется, Лорен сразу же встала на дыбы: дочь моя и больше ничья, не подходи к ней близко, а то хуже будет. Но Шарлотта каким-то образом подружилась со своим отцом. Правда, говорят, она не знала, что он ее отец, просто ей было интересно с ним беседовать, ведь Жосье являлся образованным, очень начитанным человеком. Кроме того, девочка наверняка жалела одинокого старика. Лорен ничего не могла поделать и волей-неволей смирилась с этой дружбой. Представь теперь: утром отец обнаруживает труп своей дочери и сообщает об этом ее матери. Вдвойне трагично, не правда ли?

Да уж, ничего не скажешь. Как много поучительного можно узнать, тусуясь на вечеринках в таких вот маленьких городишках, где едва ли не все знают друг друга с самых пеленок.

– Интересно, и от кого же женушка мэра услыхала эту сплетню?

Соня хмыкнула.

– От местного дантиста, с которым Жосье когда-то обучался пилить зубы. Этот дантист чисто случайно встретил бывшего однокурсника в Версуа и не сразу признал – уж больно отличался неухоженный старик от некогда холеного и благополучного коллеги из Женевы. Ну, а как признал, не удержался и спросил, что же такое ужасное приключилось с беднягой, на что Жосье запросто выдал всю историю своего двойного отцовства. Прикол?..

Мы еще немного поболтали с Соней о том о сем, поделившись, кстати, и своими дальнейшими планами на этот день.

– Я уезжаю в Аллеман, – доложилась Соня. – В конце концов, я приехала сюда на пленэр. Там чудесные виноградники, которые вдохновили меня на целую серию рисунков, у нас даже имеется предварительная договоренность о выставке с Пьером – если, конечно, я не подставлю его со всей этой историей. Надеюсь, ты без меня не будешь скучать?

Я заверил ее в своей полнейшей самостоятельности и занятости. В моих планах было для начала нанести визит старику Жосье, который, как оказалось, проживал прямо напротив нас, в трехэтажном доме, а затем взять напрокат автомобиль, чтобы иметь возможность свободно передвигаться по стране. Кроме всего прочего, я собирался съездить в Женеву, дабы встретиться с Роже Монтесье и Пьером Бенини, а заодно отведать местного фондю, иначе Васек будет разочарован, а я не люблю разочаровывать людей.

Старик Жосье

Старик Жосье проживал в маленькой двухкомнатной квартирке на третьем этаже в самом торце здания с видом на елки и лужайки усадьбы Шарля Монтесье и его папаши. Едва я зашел в его апартаменты, как чуть не задохнулся от духоты (окна выходили на солнечную сторону) и отвратительного запаха, какой бывает в какой-нибудь ночлежке, где люди спят не раздеваясь. Обе комнаты были забиты совершенно не нужными никому, включая и самого хозяина, вещами. У стен стояли разнокалиберные диваны, кресла и стулья, непонятные коробки, два старых телевизора и три древних компьютера друг на дружке, а в самом углу гостиной красовалось зубоврачебное кресло. Сам Жосье выглядел спокойным благообразным старцем с седой бородой и чистым детским взглядом.

– Все, что мне известно, я давно рассказал полиции, – тихо проговорил он, усаживаясь в плетеное кресло у окна.

Я сочувственно склонил голову к плечу:

– Понимаю, что вам трудно говорить об этой трагедии, ведь погибшая была вашей дочерью. Я прав?

Он молча кивнул. В разговоре зависла пауза, в течение которой старик просто смотрел в окно. Пришлось самому продолжить беседу:

– Извините, что я вновь заставляю вас вспоминать все это, но дело в том, что, возможно, именно с гибелью вашей дочери связано исчезновение другой девушки, из России. Может быть, вы ее видели – она жила у Лорен.

Старик снова кивнул:

– Видел. Она очень похожа на Шарлотту.

Снова пауза. Поистине, из этого человека слова приходилось буквально вытягивать клещами. Я вытер пот со лба и подумал, что еще немного, и меня вынесут отсюда с диагнозом «удушье».

– А какой была Шарлотта? – возможно, чересчур раздраженно спросил я. – Кроме того, что она была рыжей, увлекалась оккультизмом, дружила с инфантильным юношей и плавала как рыба, я ничего о ней не знаю, и поэтому в голове у меня гудит целый рой вопросов. Например, о чем вы беседовали с ней, когда она приходила сюда. Ведь, извините, вы для нее были настоящим стариком, да и блестящим собеседником я бы вас не назвал.

Поверьте мне на слово, его совершенно не разозлила моя ядовитая тирада и последнее замечание. Он так же ясно улыбался и смотрел на меня с сочувствием и, пожалуй, даже с ноткой жалости.

– Она была очень похожа на мать, – ответил он – естественно, не сразу, но выждав положенную паузу. – Когда мы встретились, Лорен была такой же: рыжеволосая молчунья, серьезная и неразговорчивая. Она пришла ко мне удалить зуб. Держалась очень мужественно.

Жосье усмехнулся и пальцем провел по подбородку.

– Могу поспорить, что мой адрес вы узнали не от Лорен, – увидев выражение моего лица, он удовлетворенно кивнул. – Все это время она демонстративно отказывается говорить со мной, даже просто замечать. Меня для нее не существует, я – пустое место. А ведь когда-то она сама пришла ко мне с пустячной жалобой – якобы у нее болит десна после удаления зуба. Был конец рабочего дня, прекрасная погода. Я успокоил женщину, выписав на всякий случай антисептик, а она неожиданно пригласила меня поужинать в ресторанчике по соседству. Разумеется, я был изумлен. Но мои жена с дочерью находились в Лозанне у тетки, а глаза этой женщины с огненными волосами словно молили о помощи. Мне даже показалось, что если вот сейчас я откажусь от этого вполне невинного приглашения, она расплачется. Одинокая женщина за тридцать, которой не с кем перекинуться словом… В симпатичном ресторанчике мы с ней прекрасно поужинали, выпили вина. Затем Лорен пригласила меня к себе – она остановилась в небольшой гостинице у вокзала…

Похоже, я ошибался, отказывая старику Жосье в статусе блестящего собеседника. Возможно, диалог у нас с ним вышел вялым, зато в монологе он был силен: я разом забыл про духоту и отвратительный запах, как наяву, представляя себе то жаркое лето и шум женевских улиц, когда молодая Лорен атаковала добродетель женевского дантиста. Жосье заметил мой интерес и удовлетворенно улыбнулся.

– В тот вечер мы засиделись допоздна. Все шутили, говорили о жизни, о людях, о своем отношении к различным событиям. Интересно, но даже от вина Лорен совершенно не потеряла голову – ничего не рассказывала о себе, больше расспрашивала о моей семье. У нее в голове был трезвый и четкий план. Вы, наверное, сами догадываетесь, чем все это завершилось.

Старик усмехнулся, бросив на меня лукавый взгляд, почесав затылок.

– Между прочим, все едва не сорвалось, поскольку Лорен оказалась девственницей, – он смотрел на меня чистыми детскими глазами. – Меня словно ушатом холодной воды окатили! Я уже стал извиняться, пытался уйти, но эта женщина буквально заставила меня довести все до конца. Она так и сказала: «Мне нужен здоровый, красивый ребенок, и вы идеально подходите на роль его отца. Кроме того, вы – семейный человек и, значит, не станете претендовать на отцовство, когда ребенок родится. Малыш будет только моим». Теперь вы видите, какую шутку сыграла жизнь. В один миг я потерял своих близких, и произошло то, от чего Лорен, казалось бы, себя оградила: я стал претендовать на отцовство. Одна моя дочь погибла, но я знал, что есть другая. Я бросил все и приехал в Версуа.

Он выдал эту историю просто, как пирожное к кофе. Я сидел, ошалевший от жары и рассказа. В голове у меня мелькнула мысль, что отныне я не смогу смотреть в глаза Лорен – перед моим внутренним взором каждый раз будет представать сцена, в которой она умоляет малознакомого мужчину лишить ее девственности и оплодотворить как положено. О, господи, да если бы одного раза для планового зачатия оказалось мало, Лорен явилась бы к нему снова!

Жосье с улыбкой смотрел на меня.

– Могу я предложить вам кофе?

– Если не сложно.

– Пустяки.

Разумеется, в этой квартирке было жарко и душно, но, с другой стороны, в горле пересохло, а просить у бедного старика пива или чего-то в том же роде казалось мне неприличным. Кроме того, я надеялся, что аромат кофе хоть немного перебьет другие малоприятные запахи.

Мы переместились на узкую кухоньку, единственное окно которой, наполовину закрытое от солнца внешними жалюзи, выходило прямо на дом Лорен, которая как раз наводила блеск на веранде.

– Очень энергичная женщина, – отследив мой взгляд, прокомментировал Жосье, одновременно засыпая кофе в допотопный медный кофейник.

В его голосе прозвучала явная неприязнь. Он поставил кофейник на плиту, устроившись тут же на высоком табурете, который, очевидно, выбросили по старости из какого-нибудь пляжного бара. Мне было любезно предложено продавленное низкое кресло в самом углу, у двери.

– Шарлотта знала, что вы ее отец? – задал я вопрос.

Жосье утвердительно кивнул:

– Знала. Умная девочка. Мы познакомились случайно, хотя я долго продумывал всевозможные варианты, ведь Лорен и на порог меня не пускала. И вот как-то я шел из магазина с полной сумкой продуктов и так задумался, что не заметил Шарлотту, вывернувшую из-за угла дома на роликах. Она не успела сманеврировать и налетела на меня. Сумка упала, из нее выкатились яблоки, пачка кофе, сласти и коробка мороженой пиццы с тунцом. Девочка тут же принялась собирать все и складывать в сумку и, взяв в руки коробку с пиццей, воскликнула: «Вы тоже любите пиццу с тунцом! Это так вкусно, но, к сожалению, моя мама не признает полуфабрикатов и вообще не любит итальянскую кухню». Это была судьба! Я воспользовался счастливым случаем и, притворившись, что сильно расшиб ногу и один не дойду до дома, попросил Шарлотту проводить меня, а затем пригласил к себе на пиццу. В тот день мы замечательно посидели – ели пиццу с тунцом и я рассказывал о смешных случаях и пациентах из своей практики.

Кофе был готов, и Жосье разлил его в две разнокалиберные чашки; мне досталась большая, синяя с золотом, от какого-то сервиза. Мы вновь вернулись в комнату, где было не так душно, как на кухне, из-за открытой двери балкончика, выходившего, как я уже отмечал, на владения Монтесье. К счастью, теперь мой собеседник, с головой окунувшись в воспоминания, не нуждался в вопросах и понуканиях – он просто фонтанировал.

– После вечера с пиццей Шарлотта долго не приходила. Конечно, мы встречались на улице, городок-то небольшой, но каждый раз она только говорила «Здравствуйте!» и торопливо проходила мимо. Я понимал, что мать отругала ее за визит ко мне. Можно представить, что она наговорила: «Девушке в твоем возрасте неприлично ходить в дом к незнакомым мужчинам, тем более к таким подозрительным типам…» Словом, этого следовало ожидать, и я был готов ждать нового случая. Но случай не понадобился. Однажды Шарлотта сама пришла ко мне.

Жосье настолько разволновался от собственных воспоминаний, что поставил чашку кофе на подоконник, сделал нервный круг по комнате и остановился у балкона, с блуждающей улыбкой глядя куда-то в небо.

– Было воскресное утро. Я открыл дверь, увидел ее и вдруг почувствовал, что голова закружилась от счастья. «Добрый день, могу я войти?» – «Конечно!» Она прошла в эту комнату, остановилась вот тут, перед балконом, и неожиданно спросила: «Наверное, отсюда ты следишь за мной, когда я прихожу к Шарлю». Она обратилась ко мне на «ты», представляете? Я онемел. Это могло означать только одно. «Ведь ты – мой отец?» – прямо спросила она и так посмотрела, что я не смог бы солгать. Я спросил, неужели Лорен ей обо всем рассказала. Шарлотта покачала головой: «Нет, я сама догадалась. Когда в прошлый раз я рассказала маме про тебя, как мы познакомились и ели пиццу, она чуть с ума не сошла от злости, наговорила столько колкостей. Мне кажется, невозможно так злиться на совершенно постороннего человека. И потом, она ревновала, я это почувствовала по голосу. Тогда я вспомнила, что она говорила раньше о моем якобы умершем отце: врач из Берна. По-моему, все ясно». Представляете? Шестнадцатилетняя девочка все поняла, ей не потребовались наши объяснения.

В его глазах заблестели слезы. Никаких сомнений: старик, однажды потерявший близких, был без ума от дочери, которая так же безжалостно ушла из жизни. Надо же было именно Жосье обнаружить ее труп!

Он словно прочитал мои мысли и на мгновенье прикрыл глаза с болезненной полуулыбкой на лице.

– Почему именно я должен был обнаружить ее труп в ледяной воде озера? – Его голос задрожал. – Вы не представляете, что я пережил тогда. Только представьте: рано утром, как обычно, пришел на пирс, чтобы навести порядок на яхте клиента. Эта яхта была пришвартована на самом конце пирса. Я ходил по палубе, собирая мусор, и вдруг замер на месте: в воде, у самого борта, белел абрис человеческой фигуры – лицо, раскинутые руки… Внезапно я почувствовал головокружение, но заставил себя подойти к самому краю. Это было она, моя маленькая Шарлотта! Ее рыжие волос ореолом расплылись вокруг белого лица, на котором застыла немного усталая полуулыбка. Вы знаете, такие улыбки бывают у странников, когда они возвращаются после долгого пути.

Я невольно вздрогнул: старик Жосье, сам того не ведая, едва ли не слово в слово процитировал один из снов Шарлотты.

«Он лежал на траве прямо под моим балконом – прекрасный рыцарь, на груди которого беспощадно расползалось красное пятно. Шлем рыцаря был снят, и волосы, превратившиеся в кровавую паклю, показались мне чересчур похожими на женские. Я наклонилась чуть ниже и, рассмотрев лицо рыцаря, с удивлением обнаружила, что это девушка. Она улыбалась мне устало, как улыбается путник после долгой дороги…»

Я допил свой кофе и задал вопрос, чтобы разрядить обстановку:

– А вы действительно наблюдали отсюда за Шарлоттой и Шарлем?

Жосье уже взял себя в руки:

– Отсюда мало что можно увидеть, взгляните сами – дом и его территорию закрывают деревья. Но я не раз наблюдал, как ночью Шарль встречал у ворот Шарлотту, а рано утром она возвращалась к себе. Боюсь, Лорен ничего об этом не знала.

Он лукаво усмехнулся. Я подумал, что на первый раз с меня достаточно. Нужно переварить всю эту информацию. Возможно, она окажется совершенно бесполезной, но ведь трудно разобраться в истории, если осязаемо не представляешь себе всех ее участников с их характерами, судьбами, интересными привычками и всевозможными странностями. После рассказа старика Жосье я гораздо лучше представлял себе Лорен, Шарлотту и атмосферу их дома, полного снов. Правда, еще одна деталь требовала дополнения.

– Кстати, скажите мне: Шарлотта любила петь?

Жосье резко вскинул голову и, сощурившись, посмотрел на меня.

– Вы спрашиваете из-за той глупой надписи на могиле?

Его взгляд уже не казался чистым и детским. Он нахмурился, вдруг заложил руки за спину и вышел на балкон. Я из вежливости последовал за ним, хотя двоим на этом крошечном выступе, где к тому же стояло старое продавленное кресло, было довольно тесно и неуютно.

– Единственный раз Шарлотта пела в моем присутствии вот здесь, сидя в этом самом кресле. Это был день моего рождения, поэтому я запомнил, – последовала короткая пауза. – Через три дня ее не стало.

Мы снова вернулись в комнату. Атмосфера неуловимо изменилась: мрачный старик стоял передо мной, с очевидным нетерпением ожидая, когда же наконец я уйду. И представить было невозможно, что всего лишь несколько минут назад он сообщал мне подробности своего знакомства с Лорен.

– Еще вопросы? – отрывисто бросил Жосье, не глядя на меня.

Духота комнаты довела меня до полуобморочного состояния, а выпитая чашка кофе выходила крупными каплями пота на лбу. И все же я мужественно задал последний, интересующий меня в данный момент вопрос:

– И какую же песню она пела?

Жосье почти раздраженно передернул плечами:

– Нечто мистическое собственного сочинения – о тайнах, сокрытых в земле и известных на небесах. Вы же в курсе ее увлечения магией?

Я с облегчением попрощался и пулей вылетел из этого дома, на мгновенье приостановившись лишь на лестничной площадке. Через огромное стеклянное окно, как на ладони, открывалась панорама всего кладбища, находящегося прямо перед домом, за каменной оградой. Когда-то старик Жосье поселился здесь в надежде наблюдать за дочерью, проживавшей в доме, видном из окон. Теперь, каждый раз выходя из своей квартиры, он мог видеть ее последний приют. Вот это, наверное, можно назвать невыносимою легкостью бытия.

Откройте, полиция!

По возвращении домой меня ожидал сюрприз: на веранде в плетеных креслах чинно сидели хмурая Лорен и рыжий молодец в светлых брюках и белоснежной рубашке, немедленно поднявшийся при моем появлении.

– Это комиссар полиции Танде, – словно сообщая о конце света, представила гостя Лорен. – Он занимался делом Шарлотты.

Пока мы пожимали друг другу руки и раскланивались, Лорен незаметно скрылась в доме. Мне не оставалось ничего другого, как сесть в ее кресло и уставиться на комиссара невинными глазами, под одним из которых буйно цвел великолепный синяк.

Комиссар Танде казался слишком юным для своего звания: молочно-розовое гладкое лицо, светло-голубые глаза и непокорный рыжий вихор на макушке. Даже усы не делали его старше, хотя, голову даю на отсечение, он отрастил их именно для того, чтобы выглядеть посолиднее. Комиссар осторожными глотками отпивал холодный морс, которым его угостила Лорен, и вдумчиво изучал мое лицо, так же, вероятно, делая свои выводы о моем возрасте, социальном положении и темпераменте.

– Мсье Муар, – наконец проговорил он приятным мягким голосом, – у вас французское имя. Вы действительно русский?

Признаться, вопрос меня удивил. Разумеется, этот визит мог быть связан только с одним событием дня: моей дракой в кафе, о которой, вероятно, накапал один из благодарных зрителей. В таком случае я ожидал, что представитель доблестной полиции Версуа немедленно перейдет, собственно, к драке, а вместо того он вдруг интересуется моей национальностью. Впрочем, для меня желание гостя – закон, потому я тут же принялся живописать свое этническое происхождение.

Комиссар Танде с благожелательной улыбкой и приличествующей дозой восхищения выслушал историю моего отца, который, будучи беспутным студентом Сорбонны, влюбился в русскую туристку, бросился за ней в Россию (разумеется, во время летних вакаций) и вскоре прекрасная Маргарита Петрухина стала его законной супругой, а чуть позже – моей мамой и мамой моей сестры Ольги.

Всю эту историю я поведал ярко и увлекательно, ожидая в финале если не аплодисментов, то, по крайней мере, элементарного восхищения слушателя. Вместо того комиссар лишь вежливо улыбнулся.

– Такие истории в Швейцарии – сплошь и рядом, – меланхолически заметил он. – Вы уже, быть может, заметили и нечто большее – как много у нас смешанных браков. В Женеве буквально на каждом шагу можно увидеть пары: она – белая, он – черный, а детишки шоколадные. Это нормально.

Сам Танде был явно чистокровным швейцарцем – белокожим и рыжим, о чем я не преминул заметить, невольно чувствуя досаду из-за того, что романтическую историю моей семьи свели к чему-то обычному, если не сказать заурядному.

– Да, – вальяжно согласился он, пальцем погладив свои усы, – мой род известен с пятнадцатого века. Я сам составлял генеалогическое древо своей семьи.

Он смущенно и в то же время удовлетворенно улыбнулся. Если бы дочке этого Танде вздумалось выйти замуж за черного парня, вряд ли бы он с таким же спокойствием заявил: «Это нормально». Впрочем, этот комиссар был слишком молод для кадрящейся дочки.

Некоторое время мы сидели, пялясь друг на друга с любезнейшими улыбками. Я гадал, в чем же все-таки причина появления полицейского в этом доме и как мсье комиссар перейдет к этому вопросу от генеалогического древа семейства Танде. Он проделал это блестяще.

– Мсье Муар, – сказал он, вдруг решительно отставив стакан морса в сторону, – час назад в полицейский участок Версуа явился гражданин Польши Михал Вирульски, пожелав поговорить лично со мной.

У меня дух захватило. Наглая польская морда! Ко всем прочим своим недоделкам он еще и доносчик. Любопытно, о чем же он решил побеседовать с комиссаром на своем дурном французском?

– Мсье Вирульски жаловался, что его преследуете вы, мсье Муар, – удовлетворил мое любопытство комиссар. – Он сообщил, что вы, представившись агентом Интерпола, – кажется, в этот момент я покраснел, – обвиняли его в исчезновении русской девушки, а затем спровоцировали драку.

Произнеся последние слова, комиссар выразительно посмотрел на мой синяк. Несколько секунд стояла невыносимая тишина, затем из дома, точно статист на сцене из-за кулис, появилась Лорен с классической репликой:

– Морса? Кофе?

Мы оба вздрогнули, так неожиданно она возникла и так энергично и громко произнеся реплику.

– Спасибо, мадам, не стоит, – первым отреагировал Танде.

Лорен немедленно скрылась.

– Чудесная женщина, – дипломатично прокомментировал Танде, видимо, подозревая, что чудесная женщина элементарно подслушивает под дверью. – Она пережила страшную трагедию этой весной. Вы ведь в курсе?

Я утвердительно кивнул. Комиссар вытянул ноги и полюбовался своими щегольскими, приятного бежевого цвета сандалиями из замши. Затем поднял голову и посмотрел на меня ясными голубыми глазами.

– Так кто же эта пропавшая русская девушка?

Вопрос прозвучал просто и невинно, а я не знал, что на него ответить. В тишайшем швейцарском городке бесследно исчезла моя соотечественница, прибывшая по приглашению лица, совершенно не желавшего ввязываться в неприятности. Моя подруга Соня также против того, чтобы вводить в курс дела местную полицию. Но ведь речь идет о жизни человека! Могу ли я, доморощенный сыщик, гарантировать благополучный розыск пропавшей Ольги Алиповой, которая в настоящий момент, быть может, испытывает муки адские, если и вовсе не наблюдает за нашей суетой с небес? Но я дал Соне слово!

Меня спасла великолепная Лорен. Она вновь появилась, внезапно и бесшумно, представ перед нами с самым воинственным и решительным видом.

– Я сразу хотела пойти в полицию, – без предисловий заявила она. – Но племянница уговорила меня пока что ничего не предпринимать. Все из-за этого выскочки из Танси, будто бы у него будут неприятности. А какие такие неприятности? Он просто оформил приглашение. Такие люди сами, кому хочешь, организуют неприятности.

Она произнесла всю эту тираду без пауз, на одном дыхании, мгновенно раскрасневшись, словно после драки.

Танде первые несколько секунд смотрел на нее, едва не открыв рот от изумления, затем нахмурился и перевел взгляд на меня.

– Значит, действительно имело место исчезновение русской девушки? Я хочу знать все от начала до конца, в том числе кто такой «выскочка из Танси» и какова ваша роль в этом деле.

Я успел лишь откашляться, как слово вновь взяла Лорен.

– Выскочка из Танси – это Пьер Бенини, приятель моей племянницы, он оформил приглашение для Ольги, хотя и я могла бы это сделать ничуть не хуже, но Соня решила, что так будет проще. А этот молодой человек, – она кивнул на меня, как на провинившегося школьника, – друг Сони из Москвы, которого она вызвала для розыска Ольги и который вовсю строит из себя комиссара Мегрэ. Как будто в силах одного человека найти пропавшего! Быть может, Ольгу давно убили, как и мою дочь!

Ее голос сорвался на плач, она резко развернулась и убежала в дом.

Комиссар был ошарашен. Он смотрел на меня, я – на него. Боюсь, я тоже выглядел оглушенным.

Стоит ли говорить о том, что за всем этим последовало? Под предводительством Танде мы с Лорен посетили крошечный полицейский участок, расположенный в пяти минутах ходьбы, по соседству с магазином принадлежностей для новорожденных. Нас рассадили по кабинетам, где мы ответили на вопросы, и наши ответы были тщательно запротоколированы. После этого комиссар попросил меня обождать в коридоре, пока он еще раз переговорит с Лорен. К концу допроса появилась вся пылающая, похожая на фурию Соня, которую по возвращении с пленэра дома ожидала лаконичная записка тетки: «Мы даем показания в полиции. Ждем тебя».

Естественно, Соня немедленно набросилась на меня. Стоило невероятных усилий заставить ее услышать мой голос и осознать простой факт: я не вызывал полицию и никого не закладывал.

– Лорен подслушивала под дверью, – еле ворочая языком от усталости, объяснил я. – Не успел я и слова сказать, как она выскочила и все выложила, обозвав меня комиссаром Мегрэ. Но если честно, она абсолютно права. Об исчезновении человека нельзя молчать, ведь у полиции гораздо больше возможностей, чем у меня. Начнем с того, что они распространят ее снимки по всем кантонам.

В этот момент из кабинета комиссара Танде вышла бледная Лорен в сопровождении последнего.

– Лорен, – укоризненно начала было Соня, поднимаясь с кресла.

– Мадемуазель Дижон? – молниеносно среагировал комиссар, тут же приятно порозовев и делая пригласительный жест с легким полупоклоном. – Прошу вас, проходите. У меня к вам несколько вопросов.

Было похоже на то, что он влюбился в Соню с первого взгляда.

Игра в молчанку

Вечер тяжелого дня проходил в атмосфере холодной войны. Лорен ограничилась лишь несколькими фразами, безапелляционно приглашающими нас на ужин, на протяжении которого держалась воинственно и одновременно настороженно. У Сони все валилось из рук. После допроса у комиссара она не проронила ни слова, только хмурилась и слишком часто курила. Я ощущал себя нахлебником и предателем в одном лице, мечтая завтра же переселиться в гостиницу, чтобы выкинуть из головы историю пропавшей девочки Оли и просто загорать на пляже, посещать музеи, любоваться достопримечательностями, а вечером поглощать фондю в лучших женевских заведениях общепита.

Уже в девять вечера все мы разошлись по своим спальням, чтобы бодрствовать поодиночке. Почему вообще в подобных ситуациях люди предпочитают играть в молчанку? Обида затмевает целый свет, и кажется, все можно выразить одним отчаянным взглядом. К чему слова? Не сболтнуть бы того, о чем пожалеешь завтра! И вот мы поджимаем губы, кроим оскорбленные мины и молчим, забившись каждый в свою «нору». Пропади оно все пропадом!

Разумеется, мне совершенно не хотелось спать. Облокотившись о подоконник, я смотрел на улицу, где то проезжали по дороге целые банды подростков на скейтах, самокатах и велосипедах, то пролетали великолепные автомобили или неторопливо проходили по тротуару беззаботно воркующие друг с другом жители городка, знать не знающие ни о каких пропавших россиянках.

От грустных мыслей я впал в сентиментальность, и перед моим мысленным взором вновь побежали красочные кадры нашей с Соней love story. Я уже поведал вам историю знакомства.

Говоря о нашей любви, могу стократ повторить, что она была яркой, пламенной и для тогдашней девственницы Сони – первой. Да, именно я открыл для Сони мир плотской любви, в который она и кинулась, очертя голову, меняя поклонников каждый квартал. Разумеется, я первым подал негативный пример, однажды чудным романтическим вечером попытавшись объяснить подруге, что кроме нее есть и другие красавицы, а жизнь полна импровизаций. Для прощальной сцены я затащил ее в гигантскую ванну нашего дома с петушком на флюгере, поскольку мама с Ольгой отбыли на выходные в подмосковный пансионат.

И вот мы, с бокалами мартини в руках, нагие и прекрасные, как Адам и Ева, плескались вместе в ароматной воде, глядели друг на друга, и я излагал Соне свои соображения в пользу свободной любви. Это был мой звездный час!

Соня выслушала все мои тезисы, поплакала, допила мартини и, поставив бокал на столик, для начала попыталась утопить меня в пенной воде. После неудачи она спокойно вылезла из ванны, оделась, хладнокровно высушила волосы маминым феном и без единого слова прощанья уехала в свой шале на другом конце Москвы. Только через месяц после данного инцидента наши дружеские, периодически переходящие в страстные, отношения возобновились.

От воспоминаний юности мятежной я вернулся ко дню сегодняшнему. Так почему же все-таки Соня так желала скрыть от полиции исчезновение подруги? В том, что она сама не имела к этому никакого отношения, я был уверен: при всех своих многочисленных недостатках Соня – порядочный человек и просто не способна на преступление. Неужели она действительно боится, что из-за этого несчастного приглашения у Пьера Бенини будут неприятности? Или так безгранично доверяет моим дедуктивным способностям?

Остановившись на последнем, я пришел к выводу, что не могу и не желаю разочаровывать девушку, которую любил, люблю и, скорей всего, буду любить до преклонного возраста, если, конечно, ее не разнесет до шестьдесят четвертого размера. Полный благородных устремлений, я улегся в постель и включил ночник. Мне предстояло ознакомиться с очередной порцией Шарлоттиных снов – снов о странной любви к таинственному человеку с треугольным лицом.

Шарлоттины сны-2

«На зеленом холме стоял большой дом из розового камня. Это была красивая картина, словно из какой-нибудь детской книжки со сказками, но у меня сердце сжалось от дурного предчувствия. И все-таки я пошла по петляющей тропинке к дому, но не вошла в высокие двери. Рядом с ними, прямо у земли, было тусклое окошко, и какая-то девушка махала мне оттуда рукой.

Я подошла ближе. Девушка была совсем юная, может, и чуть старше меня: темные длинные волосы, печальные глаза. Она плакала и пыталась что-то мне сказать. «Что случилось? – спросила я. – Ты не можешь оттуда выйти?» Она сделала приглашающий жест рукой, и я наклонилась. Но тут же окно распахнулось, девушка схватила меня за шею обеими руками и потащила за собой. Я почувствовала, что вся холодею от ужаса. Я сопротивлялась, пыталась отцепить от себя ее руки, но в них была нечеловеческая сила, и она вырвала меня из зеленого, светлого мира в какое-то темное, очень мрачное, душу леденящее подземелье.

Она стояла и, жутко гримасничая, смотрела на меня. Я огляделась. Без сомнения, это был склеп. Кругом стояли пыльные гробы, царили холод, паутина и мрак. «Кто ты?» – выкрикнула я в лицо этой ведьмы. «Кто я?» – повторила она и рассмеялась. Я словно превратилась в лед. И тут же проснулась».

«Шарль смотрел на меня хмуро и мрачно. «Ты меня не любишь, – сказал и отвернулся. – Не любишь, не любишь». «Люблю», – упрямо мотнула я головой, понимая, что никакой любви к нему больше нет. Он не ответил.

Мы были на большой поляне с изумрудной травой. Шарль лег на спину, сорвал травинку и намотал ее на палец. Он смотрел вверх. «Посмотри, какое небо, – произнес задумчиво. – Просто другой мир. И эти облака. Ты хотела бы покататься на облаках?»

Я тоже легла на траву рядом с ним и посмотрела в небо. Оно ослепило меня нестерпимой синевой, белоснежностью облаков. «Хотела бы я покататься на облаках? – переспросила я. – На облаках, как на автомобиле или как на скейте?» Он не ответил, задумчиво жуя травинку. «Хотела бы я покататься на облаках?» Нет ответа. Я проснулась».

«Он снова явился – человек с треугольным лицом. «Кто ты?» – спросила я. «Твоя судьба, твоя жизнь, твой рок, твоя любовь», – ответил он, улыбнулся и поцеловал меня таким долгим поцелуем, что я едва не задохнулась.

«Ты странный, – сказала я, рукой проводя по треугольному лицу. – Ты страшный». Он усмехнулся. «Я старый, некрасивый, ужасный, – сказал, в свою очередь, проводя пальцем по моей щеке. – За что ты меня любишь?» «Разве любят за что-то? – удивилась я. – Любить – это необъяснимо».

Мы оказались на берегу моря, мирно усевшись рядом на большом голубоватом камне, о который плескались волны. «Море, как жизнь, – бесконечное, глубокое, непредсказуемое, – произнес он философски. – Ты ныряешь, никогда не зная, где вынырнешь. Кстати, ты хорошо плаваешь?» «Как рыба», – ответила я. «Как рыба! – повторил он со смехом. – Шарлотта, ты удивительная».

Тут откуда-то сзади подошел Шарль. «Ты собираешься в школу или нет?» – сердито спросил он. Я проснулась – мама стояла надо мной, трясла за плечо и интересовалась, собираюсь ли я идти в школу».

«Я бродила по саду роз – роз всевозможных цветов, посылавших мне таинственные сигналы своих ароматов. Небо было высокое и чистое, я была влюблена, и любовь переполняла меня, как сад переполнял запах роз.

Я уселась на поляне, усыпанной розовыми лепестками. В руках у меня была белая роза на тонком, чуть изогнутом стебельке. Как по волшебству, рядом оказался Шарль – словно возник из воздуха. Обнимая меня легко, невесомо, как может, должно быть, обнимать ветер, он шепнул на ухо: «Белая роза…» «Белая роза – чистота и божественность. Аллилуйя!» – весело продолжила я.

Шарль возник с другой стороны: «Алая роза?» Роза в моих руках действительно была уже алой, и это развеселило меня еще больше, ведь в снах все возможно. «Алая роза – любовь, страсть. Мне кажется, эта роза – я сама, я наполнена любовью, как сосуд – вином».

Шарль недобро усмехнулся: «Желтая роза?» Роза в один миг стала желтой, и от этого ядовитого цвета холодок пробежал у меня по спине. «Желтая роза – измена. Но ведь жизнь и прекрасна своей непредсказуемостью и изменениями. Любовь не исчезает, она лишь меняет имена».

Шарль вновь усмехнулся и исчез. Его не было нигде, и я растерянно озиралась. Все небо внезапно затянуло серым цветом, солнце в один миг поблекло. Роза в моей руке вдруг стала черной. Я с ужасом разглядывала бархатные траурные лепестки, а откуда-то, словно внутри меня, послышался печальный голос: «Черная роза – смерть. Увы, моя девочка».

«Шарль? – вскочив на ноги, закричала я, чувствуя глухую тревогу. – Где ты, Шарль?» Мне показалось, в этой последней фразе было что-то неестественное, страшное. Голос! Я поняла: это был голос не Шарля, кого-то другого, совершенно чужого, несущего угрозу. Что же тогда случилось с Шарлем? Кто-то убил его.

Я плакала. Сад был погружен в сумерки, розы больше не благоухали, не радовали своей красотой, наоборот – казались увядшими и блеклыми. Ко мне подошел тот, кого я любила больше всего на свете, – страшный и неверный человек с треугольным лицом. Он обнял меня и успокаивающе погладил по голове, на ухо прошептав мне свое имя. Я тут же проснулась. С мокрыми от слез глазами и бешено колотящимся сердцем.

Я знаю, кто этот человек с треугольным лицом. Все совпадает: треугольник вершиной вниз или перевернутая пентаграмма – знак зла, истинное лицо его души. Боже мой, что же теперь будет?»

Этот сон приснился Шарлотте двадцать шестого апреля. Дальше читать было практически нечего: сны о разговорах в школе, о ссоре с матерью. Тетрадь осталась наполовину пустой. Значило ли это, что Шарлотте перед смертью перестали сниться сны или тому было другое объяснение? К примеру, сны стали таковы, что их нельзя было доверить бумаге.

Я зевнул, едва не вывернув челюсть. Пора было отдаться и собственным сновидениям.

В гостях у богатенького буратино

Я блуждал в лабиринте. Темные стены, низкие потолки, грязная вода под ногами. Едва мне казалось, что впереди забрезжил свет, как, бегом бросаясь в этом направлении, я натыкался на новый тупик. Я задыхался от духоты, отчаяния и слез. Вдруг откуда-то слева послышался негромкий стук. «Кто здесь?» Никакого ответа. Стук повторился. Я руками ощупал стену. Ни одного отверстия, никаких следов замаскированной двери. Между тем стук снова повторился. Господи, да что происходит, где выход, кто подает сигнал стуком? «Помогите!» – больше не сдерживаясь, закричал я. Стук. Стук. Я сам забарабанил кулаками в стену. Дверь открылась. Я проснулся.

– …Сегодня, похоже, я работаю сиделкой.

В дверях комнаты с подносом в руках стояла Лорен. Она деланно хмурилась, но я мог бы поклясться, что ей доставляет удовольствие опекать кого-либо, в данном случае – меня.

Едва я успел принять сидячее положение, как на коленях поверх одеяла оказался поднос с чашкой кофе, омлетом и бутербродом с ветчиной.

– Кажется, я проспал завтрак.

Я почувствовал, что краснею. В ответ Лорен лишь махнула рукой, снова вернувшись к двери.

– Соня завтракает, как и ты. Бедная девочка совсем разбита, боюсь, у нее нервный срыв. Все художники не от мира сего, а тут – полиция, допрос. Но что поделаешь? Я не могла иначе.

– Совершенно с вами согласен, – поспешил я выразить свою солидарность. – В таких случаях, как исчезновение человека, первым делом необходимо обратиться в полицию. Я сразу посоветовал это Соне, но она боялась, что у Бенини будут неприятности из-за приглашения.

– Бенини, – презрительно хмыкнула Лорен. – Могу поспорить, что сегодня тут будет славный омлет: объявится вся компания – Бенини, Роже Монтесье и, может быть, их адвокаты. Полиция уже действует.

Хотел бы я, чтобы Лорен оказалась права.

– Да здравствует полиция! Кстати, ваш омлет – выше всяких похвал.

Лорен царственно кивнула и вышла, беззвучно прикрыв дверь. Я с облегчением вздохнул и принялся за еду.

После завтрака и дополнительной чашки кофе, которую я выпил, спустившись на кухню, где Лорен занималась чисткой овощей на обед, настало время поразмыслить над тем, какими полезными делами и хлопотами занять день. Для начала я решил взять напрокат машину и, выяснив у Лорен необходимые координаты, вышел на милую и тихую улицу Дегалье.

Погода была столь же жаркой, что и в предыдущие дни. Солнце сияло на безоблачном небе, деревья и кустарники пышно зеленели. Мимо меня прокатила группа подростков на самокатах с ранцами за спиной – разумеется, в школу: бедные швейцарские дети учатся весь июнь. От души посочувствовав бедолагам, я хотел было двинуть вниз по улице, как неожиданно обнаружил, что на тротуаре напротив меня на фоне аккуратно подстриженной живой изгороди стоит Шарль Монтесье, дружески помахивая рукой. Как и в прошлый раз, парень был во всем черном, и я невольно отметил, что он по-своему весьма эффектен: мертвенно-бледное лицо, черные как смоль, слегка вьющиеся волосы и ярко-синие глаза. Я перешел дорогу и подошел к нему.

– Доброе утро.

Шарль благовоспитанно кивнул:

– Я вас ждал два дня. Вы с Соней обещали прийти в гости, но не сдержали слово. Конечно, вчера у вас была полиция и все такое, но сегодня, я думаю, самое время. Вы уже завтракали?

Все это парень выпалил стремительно, на одном дыхании, буквально буравя меня отчаянным взглядом своих синих глазищ. И что, по-вашему, мне было делать? Автомобиль напрокат никуда не денется, а я еще не бывал в особняках богатеньких швейцарских буратино.

– Угостишь чашечкой кофе?

Шарль с воодушевлением кивнул, и мы направились к нему.

Особняк оказался действительно роскошным: каменное двухэтажное здание, перед которым красовалась большая, овальной формы клумба с великолепными кустами палевых роз, с классическими французскими окнами до пола, одно из которых было открыто. Шагнув в него, мы оказались в полумраке неожиданно прохладного зала, где вполне можно было устраивать пышные балы с участием всех сливок местного общества. Тяжелые люстры из хрусталя, мраморный пол, мебель в стиле рококо и гигантский камин, в креслах у которого мы и уселись в позе усталых аристократов, вернувшихся с травли зайца. На звон колокольчика явилась смешливая пышнотелая девица в темном платье. Шарль попросил принести две чашки кофе.

– Марион, – прокомментировал Шарль после ее ухода. – Мы с ней учились в одном классе. Отец специально нанял ее, надеясь, что она меня совратит и я забуду о Шарлотте. Отцу не нравилась Шарлотта.

Я молча переварил эту откровенную информацию, а как только Марион появилась снова, поспешил сразу же отпить глоток обжигающего кофе и выразить свое восхищение. Шарль бросил на свою чашку презрительный взгляд.

– Не люблю кофе. Давайте лучше поднимемся ко мне, наверх.

Экскурсия продолжилась. По широкой лестнице, уставленной мраморными статуями кокетливых нимф, мы поднялись на второй этаж. По обе стороны просторного коридора, где стены были обиты лионским шелком, а в нишах стояли медные рыцари с фамильными гербами на щитах, располагались высоченные, затейливо инкрустированные двери, одну из которых Шарль поспешил распахнуть, словно спасаясь от вида угнетающих его богатства и роскоши. Поистине, чтобы так устать от денег, нужно иметь их полные карманы.

Показания самопального мага

Комната Шарля была столь же отлична от всей обстановки дома, сколь Шарль в своих джинсах и майке отличался от образа наследника вековой империи Монтесье. Во-первых, в этом большом квадратном помещении все стены и потолок были окрашены в черный цвет, а мебель стояла самая непритязательная и старая, словно приобретенная на блошином рынке: низкая кровать в нише, письменный стол и шкафчик у окна, пара кресел, стул и шифоньер. На полу красовался палас – естественно, черного цвета. У меня было ощущение, что я заживо похоронен в фамильном склепе.

– Я хочу вам кое-что показать, – решительно заявил Шарль и нетерпеливо откинул палас в сторону.

На полу под паласом оказалось изображение самого настоящего магического круга, какие мне приходилось видеть в соответствующих книгах, в том числе и у пресловутого Папюса, чьи тома коллекционировала покойная Шарлотта. Двойная окружность со вписанными десятью именами бога, изображение меча, пентаграммы и звезды Соломона, имена князей четырех стихий на латыни…

Шарль с гордостью любовался делом рук своих, с явным удовлетворением отметив мое изумление. Для завершения эффекта он продефилировал к шкафчику у окна, распахнул его дверцы, дабы я мог лицезреть логическое продолжение: медные чаши, сверкающий меч, семисвечник, баночки с ладаном и все такое прочее.

– Вы не верите в магию, – верно истолковал выражение моего лица Шарль, ничуть, впрочем, не расстроившись. – Но это не важно. Я не навязываю свою веру, просто хочу объяснить.

Он очень волновался. Выглянул в окно, как будто под окнами кто-то мог нас подслушать, задернул темные шторы, зажег четыре свечи на столе и вновь разложил палас, прикрыв магический круг. После этого мы уселись в кресла и некоторое время молча смотрели друг на друга.

Я размышлял о непредсказуемости жизни. Кто бы мог подумать, что в чистенькой, жизнерадостной Швейцарии, славной своими высокоудойными буренками и туго набитыми банками, есть люди, во всем предпочитающие черный колер и проводящие магические ритуалы вместо того, чтобы кадрить девушек в кафе. С другой стороны, я сам вместо того, чтобы с упоением помогать папе увеличивать обороты семейного благосостояния, занимаясь рекламой родного бизнеса, с головой погружаюсь в мрачные истории с трупами, ломая голову над тем, кто, как и зачем отправил на небеса ближнего своего. Таким образом, выходит, каждый из нас по-своему уродец, и Шарль – не в большей степени, чем я.

– Хотите виски? – неожиданно спросил Шарль и, не дожидаясь моего ответа, подскочил к письменному столу, извлек из ящика припрятанную там початую бутыль и – после моего энергичного отказа – один стакан. Вновь оказавшись в своем кресле, он сделал несколько жадных глотков, после чего поставил стакан и бутылку на пол рядом с креслом. «Бог мой, парень-то – готовый алкоголик», – сделал я безутешный вывод. Пить виски с утра знойным летом – это не для трезвенников.

– Я много пью после смерти Шарлотты, – словно услышав мои мысли, сообщил Шарль. – Даже немного раньше. Я ее любил, вы наверняка уже в курсе. А она… Ну, не знаю. Скорей всего, она еще не понимала, что такое любить.

Он поднял с пола стакан и снова отпил.

– Неважно. Шарлотта умерла. Представьте, что я пережил, – он мрачно усмехнулся. – Нет, этого никто не может представить. Она была половиной моего существа, я не мог без нее жить. И тогда мне помогла магия.

Тут он сделал весьма многозначительную паузу, уставившись на меня воинственно и напряженно.

– Магия вернула мне Шарлотту.

Я почувствовал, что должен как-то прореагировать на это заявление – округлить глаза, схватиться за сердце, выкрикнуть: «Такого быть не может, потому что не может быть никогда!»

– Но ведь Шарлотта мертва.

Шарль довольно усмехнулся и налил себе новую порцию горячительного.

– Я провел ритуал, я молил князей всех сторон света, всех стихий, дней и часов суток вернуть мне мою девушку, – только тут я обратил внимание, что его язык начал слегка заплетаться. – Ритуал в новолуние, в полночь, заклинания на латинском языке. Это было невероятно, мне казалось, в меня вселился великий дух, я был могущественным. Мы с Шарлоттой проводили разные ритуалы – на вещий сон и так далее, но все это было баловством. В ту ночь я действительно хотел того, о чем заклинал…

Мне стало не по себе. Парень был пьян и мистически настроен. Я собирался провести собственный допрос, а вместо того выслушивал бредни про магию и, говоря протокольным языком, спровоцировал пьянку. Интересно, мсье Роже в курсе червоточин собственного дитяти?

Шарль резко поднялся и, едва не потеряв равновесие, все-таки сделал несколько шагов вперед, остановившись прямо передо мной грозным силуэтом. Его глаза блестели – клянусь, безумно.

– Все сбылось, – торжествующе заявил он. – Не прошло и недели, как в дом Лорен, в ту самую комнату, где Шарлотта жила, мечтала, смотрела свои сны, приехала девушка из России. Ольга. Те же рыжие волосы, светлые глаза, те же легкие движения и улыбка. Даже Лорен признала в ней свою дочь. Что вы на это скажете?

А что я мог сказать?

– Кстати, о снах. Ты только что сказал «где Шарлотта смотрела свои сны». Что ты знаешь о ее снах?

Он отмахнулся от моего вопроса, как от мухи.

– Все люди видят сны, я просто образно выразился. Разве вы не видите, как все совпадает? При помощи магии я вернул свою девушку.

– Удивительно.

– Это магия.

– Возможно. Но Ольга пропала, и в этом вряд ли есть что-то сверхъестественное. Как вы думаете, Шарль, она сейчас жива?

Он резко вскинул голову. В этот момент мне показалось, что парень абсолютно трезв – столько тоски и страдания было в его синем взгляде. Насмотревшись на меня, он медленно кивнул:

– Жива. Я провел ритуал, чтобы увидеть вещий сон.

– И?..

– Я его увидел. Она заперта в каком-то доме и страшно напугана.

Последняя фраза заставила меня призадуматься. Я никогда не проводил ритуалов, но мне тоже приснился сон, где я блуждал по улицам незнакомого городишки, остановился перед некоей запертой дверью и услышал голос: «Здесь». Пора было брать инициативу в свои руки.

– Послушайте, Шарль, мы с вами хотим одного – найти Ольгу. К сожалению, я знаю о ее исчезновении не так уж много. Расскажите мне о той вечеринке. С кем Ольга разговаривала, что делала, перед тем как исчезнуть.

– Это Бенини, – неожиданно скоро отозвался Шарль, рухнув в свое кресло. – Он ее увез. Похитил назло мне.

Снова забулькало виски.

– Постойте, почему Бенини? Я слышал, что Ольга вышла с ним в сад, попросила подождать ее, выскочила на улицу и словно испарилась.

– И вы в это верите? – презрительно процедил Шарль. – Пусть расскажет свою байку в полиции. Весь вечер не давал мне даже близко подойти к Ольге, обхаживал ее со всех сторон.

– А она?

Мой невинный вопрос будто сбил весь ход его мыслей. Парень умолк, затем пробормотал что-то нечленораздельное.

– Ольга – как Шарлотта, она еще не знает, что значит любить, – наконец промямлил он, словно нехотя, криво усмехаясь. – Женщины бегают за моим отцом, а Бенини бегает за женщинами. Вот он и атаковал Ольгу. Ей было приятно. И потом, наверное, она надеялась, что он организует ей выставку. Я слышал, как она ему сказала за столом: «Уверена, выставку в Женеве ты мне сделаешь на высшем уровне, не так ли?» Бенини сразу поволок ее в сад.

– Но она от него ушла.

Неожиданно Шарль разозлился.

– Ее не было минут десять. Я следил за ними через окно, ничего плохого в этом нет, просто я не доверял Бенини. Они разговаривали, потом Ольга ушла, но быстро вернулась. Они снова сидели вместе, долго.

У меня сердце забилось сильнее. Если малый не фантазировал, это было очень серьезное показание.

– А что было потом?

Шарль допил виски прямо из горлышка.

– А потом ко мне подошел отец. Сказал, что подсматривать нехорошо, и отправил пьяного сынка спать.

– И вы отправились спать?

– Именно.

Его настроение заметно изменилось: парень вдруг стал раздражителен и словно чем-то недоволен. Быть может, собственной излишней болтливостью? Я не стал его напрягать поблагодарил за радушный прием и отправился восвояси, и Шарль на радостях проводил меня вниз.

В это время у клумбы роз уже возился мужчина с внешностью покойного Джона Леннона. Он довольно сухо нам кивнул и продолжил свой благородный труд.

– Это мсье Риво, мой бывший школьный учитель, – прокомментировал Шарль заплетающимся языком, пока мы шли к воротам. – Не скажу, чтобы я был его любимчиком. Этой весной отец вдруг захотел быть стопроцентно респектабельным и самолично посадил розы. Трудился едва ли не с ночи, поэтому некоторые кусты не принялись. Пришлось звать профессионального ботаника.

Он усмехнулся.

– Как видите, все в отчем доме напоминает мне мучительные школьные годы: служанка-одноклассница, садовник-учитель. А наша кухарка – мать одного парня постарше, который вечно отбирал у меня карманные деньги. Мир тесен.

Я согласился с этой мудрой аксиомой и попрощался, с облегчением отправившись брать автомобиль напрокат.

Женева: минестроне

Этот день, начавшийся с мирного завтрака в постели, медленно, но верно закручивался в тугую спираль, которая, в конце концов, и раскрутилась в стремительной развязке всей истории.

Едва придя в себя после общения с Шарлем, я направился в сторону озера: в десяти минутах ходьбы от пляжа, на улице Бельвиль действительно, как и сообщила мне Лорен, находился пункт проката автомобилей. Молодой итальянец, по всей видимости, только что продравший глаза после буйных ночных вылазок, вяло жевал пиццу, запивая ее кофе из чашки размером с наперсток. При виде меня бедняга протяжно застонал.

– Мама моя женщина, за что мне, несчастному, такие испытания? Клиент с утра пораньше! Прости меня, господи, за все прегрешения!

Я пылко выразил ему свое сочувствие, потешил парой-тройкой анекдотов из архива собственной ночной жизни, и в итоге этот Бруно вполне жизнерадостно дожевал свою пиццу и показал мне имеющийся автопарк, из которого я немедленно выбрал лимонно-желтый «Порш».

Итак, теперь у меня было собственное средство передвижения, и все дороги Швейцарии расстилались передо мной. Я вырулил на основную трассу и полетел в Женеву. В моих планах было встретиться с двумя подозреваемыми: с Роже Монтесье, чей офис находился на улице Корветт, 16, и с Пьером Бенини, суетящимся, по словам Сони, в своем салоне на улице Миди по поводу предстоящей выставки немецкого абстракциониста. Я предполагал также отлично пообедать после всех встреч в каком-нибудь милом кафе у озера, отведав пресловутого фондю, чтобы по возвращении домой потешить своими гастрономическими переживаниями Васька.

Но не зря говорится, что человек предполагает, а господь-батюшка, хихикая, делает все по-своему. Во-первых, для начала я в течение сорока минут колесил по Женеве, не имея ни малейшей возможности припарковаться. Город, раскаленный солнцем, был переполнен автомобилями, мотоциклами, велосипедистами и пешеходами, часть которых, кстати, передвигалась на роликах. Мест для парковки было не так уж и мало, но все они оказались благополучно заняты. Нарезая круги по центру города, наблюдая через стекло за жизнью улиц и тротуаров, я сделал безутешный вывод: напрокат следовало брать не автомобиль, а мотоцикл или, на худой конец, велосипед. Счастливые обладатели двухколесного транспорта припарковывались без малейших проблем, свободно втискиваясь между машинами и своими собратьями, да и по городу передвигались гораздо быстрее, энергично маневрируя между транспортом и лихо проскакивая любой перекресток, поскольку для них придумали отдельные светофоры, вспыхивающие зеленым светом первыми. При этом я не без горечи отметил, что большинство мотоциклистов на своих железных конях пользуются не меньшим комфортом, чем я в своем прокатном «Порше»: мотоциклы были с объемистыми багажниками, от которых полукружием к рулю шли прозрачные крыши, защищающие от дождя. Легко можно было представить, сколь эффектно смотрелся бы я в своих белых шортах и майке на каком-нибудь «Харлее» с крышей. Эстетика, а плюс к тому – беспроблемная парковка, скорость, маневренность. Да, пролетел я со своей любовью к красивым автомобилям.

В конце концов, когда надежда почти растаяла под солнышком, мне все-таки повезло, и я припарковался на авеню у озера. Ощущая прилив бодрости и хорошего настроения, я пешком отправился по улице Корветт, что неожиданно вылилось в целый турпоход, поскольку дом номер шестнадцать находился в самом конце. Пот градом лил со лба, когда я поднялся на второй этаж и в блестящем офисе от длинноногой и пышногрудой секретарши Монтесье узнал, что патрон выехал по делам, а информация, куда именно, абсолютно секретна. Назло красотке я не торопился уходить и, желая придать себе значительный вид, в течение десяти минут как минимум внимательно рассматривал на стене перед кабинетом целую галерею фотоснимков с подписями, на коих великолепный Роже Монтесье красовался в обществе знаменитостей всех мастей. Чтобы окончательно озадачить секретаршу, я даже с самым суровым видом скопировал несколько подписей к снимкам в свой блокнот и лишь после этого имел честь откланяться.

Что было делать? Едва выйдя на улицу и не желая более истязать свои ноги, я поймал такси, чтобы отправиться в салон Бенини. Таксист, ознакомившись с адресом, радостно загоготал, лихо развернулся, проехал несколько метров до ближайшего угла и здесь торжественно меня высадил. Ну, откуда мне было знать, что салон Бенини расположен буквально в двух шагах от офиса Монтесье? Чувствуя себя дураком и оригиналом, я расплатился с таксистом и ввалился в салон. Естественно, мсье Бенини также отсутствовал. Я вспомнил пророчество Лорен насчет омлета и пожалел, что не прислушался к словам мудрой женщины. Оба дружка как пить дать сейчас в Версуа, и, стало быть, я совершенно напрасно потратил свои деньги, время и нервы.

В самом раздраженном состоянии я двинул, как мне показалось, в направлении озера, но вместо того попал на просторную площадь, где, судя по специфическому запаху, бурлил и кипел блошиный рынок. Махнув рукой на все планы и честолюбивые надежды, я решил потолкаться в разношерстной толпе, разглядывая чудные вещи, самые необычные коллекции, уникальный антик и откровенный хлам. Помнится, именно на блошином рынке в Париже я столкнулся в толчее с отцовской секретаршей, тут же необъяснимо в нее влюбился и закрутил роман. Через три недели девушка погибла в метро. Жизнь груба.

Итак, я бродил по рынку, с детской беззаботностью любуясь всякой всячиной, едва удержавшись от того, чтобы не приобрести фарфоровую раковину с надписью «J. Sandos et fills. Genève. 1882». Черные парни продавали всевозможных божков и уродцев из эбенового дерева, а также медные статуэтки Будды и Конфуция до кучи. Здесь можно было приобрести полный комплект мебели в стиле ампир или рококо – по вашему желанию. Все это чередовалось с коробками, набитыми сломанными игрушками, старыми комиксами и грудами старого тряпья. В конце концов, мне стало казаться, что вся моя одежда пропиталась кислой вонью рынка, и я решительно направился к выходу.

Вот тут мой взгляд и пал на кипу весьма ветхих книг, лежавших прямо на траве. Вернее, зацепило меня заглавие верхней книги: «Любовь с точки зрения алхимии. Заговоры и заклинания». Я сразу подумал, что именно здесь Шарлотта могла пополнять свою библиотеку.

– Весьма специфические книги, – немедленно озвучил мои мысли продавец, которого я тут же мысленно окрестил чернокнижником – толстый дядька-коротышка с жабьим ртом и огромной бородавкой на левой щеке. – Интересуетесь?

Мне оставалось только восхищенно и радостно улыбнуться.

– Интересная книга. – Я взял сборник заклинаний и с видом завзятого алхимика его полистал. – Давно ищу нечто подобное.

– Вам повезло, – оживился чернокнижник. – Эту книгу я с огромным трудом достал для одной своей постоянной клиентки, но она куда-то запропала.

– Рыжая юная девушка? – отчего-то заранее уверенный в ответе, спросил я.

Продавец хитро прищурился:

– Именно. Маленькая рыжая ведьма – так я ее называю. Она приезжала каждую среду и вдруг исчезла. Быть может, болеет.

– Быть может, – согласился я. – Вижу, вы с ней были приятелями.

– Ну, – протянул хитрец, поглаживая подбородок, – не то чтобы приятелями, но обменивались парой слов при встрече.

– Например?

Чернокнижник задумчиво смотрел на меня, сохраняя все тот же хитрый прищур.

– Вижу, дело серьезное. Вы задаете вопросы, как заправский полицейский, и на книгу, сказать по правде, вам плевать, зато рыжей маленькой ведьмой интересуетесь плотно. Никак девчонка что-то этакое натворила, а то и вовсе сбежала из дома. Я прав?

Пришлось раскрыть свои карты. В конце концов, никакой тайны я не выдавал, зато имел полную возможность услышать что-нибудь интересное от этого человека.

– Маленькую рыжую ведьму звали Шарлоттой, – сказал я. – Она утонула пятнадцатого мая в озере, но есть подозрения, что это был не несчастный случай, а убийство.

Чернокнижник сразу же стал серьезным, уголки его длинного рта трагически опустились вниз.

– Ужасно, – произнес он. – Бедная девочка. Если это имеет значение, последние два приезда она интересовалась именно этой книгой, – он ткнул пальцем в сборник, – но я долго не мог ее найти, пришлось даже съездить в Лозанну.

– Она не говорила, для чего ей книга?

Он вздернул брови:

– Как будто нет. Девочка не была слишком словоохотливой. Несколько общих слов о погоде, городских новостях. Правда, в последний раз она явно была чем-то расстроена и обронила загадочную фразу. Как же это она выразилась? «Есть заклинания, чтобы заставить человека сознаться во всех его грехах, но нет такого, чтобы заставить признаться в любви». Занятно, не правда ли? Я подумал, что девчонка безответно влюблена.

Ничего интересного от чернокнижника я больше не услышал. Ощутив адский голод, я отправился в поисках заведения общепита и уселся за столик первого же попавшегося на пути ресторанчика. Столики стояли здесь прямо на тротуаре, а хозяин-итальянец лично вышел поприветствовать меня – потного, злого и провонявшего всеми безумными ароматами блошиного рынка.

На мой невинный вопрос о фондю итальянец отчаянно замахал руками и на своеобразном французском с длиннющими итальянскими пассажами принялся доказывать, что фондю – абсолютно не летнее блюдо и насколько же, право, элементарные спагетти ярче, восхитительнее и полезнее самого расфондюшного фондю. В итоге мы сошлись с ним на итальянской классике: минестроне, каннелони с креветками и шоколадный торт с кофе. Все кушанья оказались превосходными, что я и сообщил хозяину, когда он принес мне вторую чашку кофе. Милый человек расплылся в улыбке и от избытка чувств дружески похлопал меня по спине.

Ощущая себя сытым и умиротворенным, я расплатился и направился к машине. Пора было возвращаться в Версуа: хоть я был сыт и вальяжен, но все-таки дегустацию предсказанного Лорен «пышного омлета» пропускать не собирался. Если хотите, назовите меня обжорой.

Версуа: омлет

К моему появлению обещанный омлет был не только взбит, приправлен специями и хорошенько прожарен, но и начал слегка остывать. На веранде вновь потягивал прохладительные напитки комиссар Танде, с совершенно откровенным бесстыдством флиртуя с бледной и невыразимо усталой Соней.

– Интересно, и чего это вам потребовалось в Женеве с утра пораньше? – хмыкнул он, для начала поднявшись и поприветствовав меня крепким рукопожатием. – Все основные герои нашей истории давно собрались здесь, так что, смею заверить, вы пропустили массу интересного.

– Да уж, – апатично протянула Ольга, отрешенно глядя на белоснежные хлопья облаков в синем небе.

– Бенини словно разыгрывал итальянский фарс, – с явным удовлетворением продолжил Танде. – Он ничего не знает, ничего не видел и, разумеется, не имеет к исчезновению каких бы то ни было русских девушек ни малейшего отношения. Надо было видеть его честное лицо, побагровевшее от крика. В заключение он заявил, что разрывает дипломатические отношения с Россией и никаким русским художникам не станет отныне устраивать выставки в Швейцарии.

Соня вздохнула и перевела меланхолический взгляд с облаков на мое сочувствующее лицо.

– Ты проникся сказанным? Комиссар процитировал близко к оригиналу. Не видать мне выставок в Женеве как своих ушей.

– Ну-ну, мадемуазель, – покровительственно улыбнулся ей Танде, – этот человек не всесилен, хоть и пытается предстать именно в таком свете. Чтобы провести выставку в Женеве или любом другом городе страны, вовсе не обязательно дружить с Бенини. К примеру, моя троюродная тетка – декан факультета искусствоведения Женевского университета. У нее море полезных связей.

Соня посмотрела на комиссара с гораздо большим интересом. Пора было прервать эту идиллию. Я удобно устроился на плетеном табурете и с удовольствием вытянул ноги во всю длину.

– Постойте, мне бы хотелось побольше подробностей насчет сегодняшнего дня. Как Бенини оказался здесь?

– Мы его вызвали, – с невинной улыбкой сообщил Танде. – Он пытался уклониться от нашего приглашения, ссылаясь на свою страшную занятость и полную неосведомленность во всей этой истории с исчезновением, но мы были настойчивы. Затем мы сделали звонок в контору Монтесье с тем же приглашением, однако его уже не было на месте – секретарша сказала, что мсье Монтесье еще до обеда позвонили из дома, и он немедленно уехал.

Ага. Легко сложить один плюс один: я пробыл у Шарля Монтесье довольно продолжительное время, паренек набрался и вполне мог наболтать что-нибудь лишнее. Стало быть, кто-то из слуг немедленно сообразил сообщить эту ценную информацию папаше.

– Значит, вы уже допросили и Бенини, и Монтесье?

Танде весело развел руками:

– Увы. Допрос провели лишь со скандальным Бенини, а мсье Монтесье отсутствует до сих пор.

– Но как же, ведь вы сами только что сообщили, что он еще до обеда выехал из Женевы в Версуа?

По всей видимости, Танде просто наслаждался жизнью, когда рядом с ним сидела такая девушка, как Соня.

– Совершенно точно, – с приятной улыбкой кивнул он мне, – но, как мы выяснили, опросив слуг, мсье Роже приехал лишь для того, чтобы забрать сына и отвезти его в клинику под Лозанной, где занимаются юными алкоголиками. Видите ли, Шарль стал сильно пить и сегодня с утра уже еле держался на ногах. Впрочем, вы должны быть в курсе этого, поскольку находились у него в гостях. Кстати, я хочу, чтобы вы рассказали мне, о чем между вами шел разговор.

Я был потрясен. Еще сегодня утром я беседовал с Шарлем, и вот его устранили! Разумеется, парня необходимо лечить, но почему отец вспомнил об этом только теперь, когда делом об исчезновении Ольги занялась полиция?

Я кратко поведал суть нашей с Шарлем беседы, сообщив о его неприязни к Бенини, подглядывании за парой в саду, особенно подчеркнув его четкое заявление о том, что Ольга покидала итальянца не более чем на десять минут. Я также подробно рассказал о столь потрясшем меня увлечении паренька магией.

Танде по поводу магии лишь хмыкнул, потом сказал о том, что некоторым бездельникам не хватает воскресных месс для приобщения к небесам, в то время как земная жизнь требует гораздо больших затрат сил и энергии… В это время раздался негромкий свист с улицы, и комиссар сразу посерьезнел. За калиткой стоял молоденький полицейский, делая таинственные знаки.

– Итак, только что мсье Монтесье вернулся, – проговорил Танде, поднимаясь, задумчиво хмурясь.

Он учтиво поклонился Соне и торопливо проследовал к калитке, немедленно принявшись озабоченно перешептываться с подчиненным.

– Интересный мужчина, не правда ли? – томно проговорила Соня, глядя, если не ошибаюсь, несколько ниже талии комиссара.

Разумеется, я ничего ей не ответил. Уму непостижимо, как корыстны и эгоистичны женщины. А ведь еще не известно, сможет ли троюродная тетушка комиссара Танде организовать Соне персональную выставку в Женеве и вообще, существует ли данная особа в природе.

Между тем комиссар обернулся и решительно махнул мне рукой:

– Ален! Идемте с нами.

Вот так запросто, как будто мы сидели с ним за одной партой в пятом классе. Впрочем, я на него не обиделся.

– Как скажете, Танде.

Похоже, он оценил мое чувство юмора.

Темная парочка

Я снова оказался в особняке Монтесье, сидел в кресле у камина, но теперь атмосфера в зале была гораздо напряженнее. Напротив нас с комиссаром и его помощником, устроившимся для ведения протокола за нашими спинами, вальяжно расположились мужчины в великолепно сшитых светлых льняных костюмах., Бенини был коренаст, смугл и темноволос, с небольшими щегольскими усиками и нервными движениями. Его глаза тревожно перебегали с меня на комиссара, с комиссара – на меня и вновь на комиссара.

Роже Монтесье производил гораздо более благоприятное впечатление: это был красивый, начинающий полнеть мужчина с ярко-синими глазами и смоляной, с легкой проседью шевелюрой. Благожелательно нас поприветствовав, он бросил выразительный взгляд на меня и произнес медовым голосом, что протестует против участия в беседе человека совершенно постороннего, более того, по словам слуг, сегодня утром принимавшего самое активное участие в спаивании его несчастного сына Шарля. Я едва не задохнулся от негодования, но комиссар Танде остановил мой готовый пролиться словесный поток легким поднятием ладони. Он обольстительно улыбнулся этому негодяю Монтесье.

– Мсье Монтесье, – Танде учтиво наклонил голову, – господин Петров не является посторонним, поскольку в деле об исчезновении российской гражданки представляет московскую полицию.

Гонг! Первый раунд – за комиссаром. Это было настолько великолепно, что я едва сдержался, чтобы не зааплодировать. Фамилия Петров (вариант «Петрухин» оказался для швейцарца труднопроизносимым) и упоминание московской полиции – это было восхитительно. Я опустил голову в сдержанном полупоклоне. Монтесье криво улыбнулся, а Бенини громко фыркнул. Но делать парочке было нечего, и допрос начался.

– Итак, я хочу услышать подробности той вечеринки, после которой исчезла Ольга Алипова, – любезно продолжил Танде. – Список присутствовавших у нас есть, мои подчиненные в настоящее время берут показания у мсье Галлуа, Тео Луи и Мишеля Барнье, а завтра с утра я встречусь с семейством уважаемого мсье Поте. У мсье Бенини мы уже взяли показания, – комиссар тонко улыбнулся, – но поскольку он настаивает на участии в настоящей беседе, мы ничего не имеем против.

Припоминая рассказ Сони о вечеринке, я попытался идентифицировать прозвучавшие имена. Тео Луи и Мишель Барнье, скорей всего, те самые приятели Шарля, которых он по предположению Сони пригласил для массовки. Мсье Галлуа – подрядчик, проживающий по соседству с Лорен, ну а семейство Поте, с которым намерен встретиться завтра сам комиссар, разумеется, – семейство мэра Версуа.

– Рассказывать, собственно, не о чем, – поглаживая пальцем кольцо на руке, проговорил Монтесье. – Эта была обычная вечеринка в честь рядового дня рождения моего сына. Откровенно говоря, я затеял все только ради него: Шарль влюбился в некую русскую художницу, и мне, естественно, хотелось на нее взглянуть. Оказалось, что Пьер хорошо знаком с подругой этой девушки, племянницей Лорен Дижон, так что проблем с приглашением не возникло. Я также пригласил мсье Галлуа, который прошлым летом занимался реставрацией этого особняка, и господина мэра с супругой и дочерьми, поскольку мы с ним в добрых приятельских отношениях. Шарль позвал ребят, с которыми учился в университете.

Трудно было не прочувствовать контекст этой тирады: Монтесье – крупная рыба, он приятельствует с мэром, в то время как Танде – всего лишь полицейский, а мсье Петров – и вовсе жалкий иностранец. Помните, парни, чьи кресла в настоящий момент протираете!

Монтесье наконец оставил в покое свое кольцо, выразительно вздохнул и неторопливо закинул ногу на ногу.

– Ничего особенного в тот вечер не произошло, – продолжил он. – Гости беседовали, смеялись, шутили. Русская художница Ольга, сказать по правде, не произвела на меня благоприятного впечатления. Быть может, потому что она не обращала никакого внимания на Шарля.

– Зато была чересчур любезна со мной, – темпераментно взмахнул руками Бенини. – Еще бы! Она решила, что если мы немного потанцевали, то я непременно устрою ей персональную выставку в Женеве. Еще та девица.

Монтесье поморщился, всем своим видом демонстрируя, что не имеет ничего общего с подобными вульгарными высказываниями.

– Я попрошу мсье Бенини помолчать, – холодно проговорил Танде. – Если возникнут вопросы к вам, мы их зададим.

Бенини громко фыркнул и яростно откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Танде спокойно перевел взгляд на Монтесье.

– Вы, должно быть, видели, как Ольга и мсье Бенини вышли в сад? В котором часу это было?

Бенини снова выразительно фыркнул, но никто на него даже не взглянул. Монтесье с легким раздражением пожал плечами.

– Я не слежу за своими гостями и никогда не смотрю на часы. Откуда мне знать, во сколько Пьер ушел с этой девушкой? Судя по всему, это было под конец вечеринки. Вы же понимаете, меня гораздо больше волновал мой сын. Он пьет, комиссар, глупо было бы пытаться это скрыть. Вот почему я вынужден был отвезти его сегодня в клинику Фурье. На той вечеринке Шарль сильно перебрал. Думаю, виной тому была Ольга, ее флирт с Пьером.

Танде почти кошачьим движением, одновременно резким и мягким, подался вперед, не отрывая цепкого взгляда от Монтесье.

– В тот вечер вы следили за сыном?

Тот слегка опешил, но быстро пришел в себя:

– То есть как – следил? Я наблюдал за ним, это естественно, парень много пил и мог вытворить что угодно.

– А ваш сын подсматривал за парой в саду?

Бенини сжал подлокотники своего кресла, а Монтесье уставился на комиссара, словно получил теннисным мячиком в лоб.

– При чем тут это, – раздраженно, откровенно злясь на собственную мгновенную растерянность, заговорил он. – Мальчишка был пьян, расстроен, он не отдавал отчета собственным поступкам.

– Так он следил за парочкой?

Монтесье нервно откинул прядь со лба.

– Он пялился в окно. Я подошел и сказал, что ему пора отправляться спать. Ни к чему гостям было видеть его в таком состоянии.

Танде с загадочной улыбкой переводил взгляд с нахмурившегося Монтесье на Бенини, трясущимися руками утирающего пот со лба.

– В разговоре с представителем московской полиции, – произнес он негромко и ласково, – ваш сын утверждал, что Ольга, побыв с мсье Бенини в саду некоторое время, ушла, но скоро вернулась и больше его не покидала.

– Вздор! – не выдержав, закричал Бенини, взмахнув кулаками. – Я же рассказывал вам, как все было!

– Мсье Бенини, я не задавал вам вопроса, – оборвал его комиссар, продолжая пристально смотреть на Монтесье. – Если вы станете вмешиваться в нашу беседу, я буду вынужден вызвать и вас, и мсье Монтесье для дачи показаний в участок.

Роже Монтесье первым почувствовал опасность и постарался все решить миром.

– Мой друг весьма импульсивен, – почти извиняющимся тоном проговорил он. – Надеюсь, мы завершим допрос здесь, без каких-либо эксцессов. При всем уважении к полиции и лично к вам, комиссар, должен заметить, что эта зала несколько просторнее вашего кабинета, не так ли?

Клянусь, он пытался шутить, даже игриво подмигнул Танде.

Комиссар вежливо улыбнулся в ответ.

– Так что вы можете сказать по поводу заявления вашего сына?

Монтесье снова принялся поглаживать кольцо – видимо, так он снимал напряжение. Стало быть, парень нервничал.

– Вряд ли его слова можно назвать заявлением. Мальчик пьет практически постоянно вот уже в течение месяца, со дня трагической гибели Шарлотты Дижон. Вы, должно быть, в курсе этой истории: он ее любил, она… Трудно сказать.

Он терпеливо дождался ответного кивка комиссара и продолжил без особого энтузиазма:

– Так вот, Шарль был пьян и вряд ли мог действительно что-то видеть в тот вечер, тем более, уже стемнело. То, что он наговорил сегодня мсье, – тут Монтесье холодно кивнул в мою сторону, – всего лишь плод юношеского воображения, его нелюбви к моему другу Пьеру и злоупотребления виски.

Бенини шумно вздохнул. Монтесье, совершенно удовлетворенный собственной речью, улыбаясь, переводил взгляд с Танде на меня и обратно. Глядя на его холеное лицо, прямо-таки источавшее самодовольство, я пришел к печальному выводу: Роже Монтесье, удачливый коммерсант, состоятельный буржуа, не любит своего сына и вряд ли вообще имеет представление, что можно любить кого бы то ни было, кроме себя самого, красавчика. Разве мог любящий отец так деловито и холодно заявить, что слова сына – всего лишь «плод воображения и злоупотребления виски». «Злоупотребления виски»! С самого начала этой беседы он, по сути, несколько раз без тени горечи провозгласил, что Шарль – алкоголик, и на лице его при этом не отразилось ни страдания, ни боли, лишь выражение брезгливости. Не мудрено, что его женушка столь рано покинула сей мир, а сын все видит в черном цвете. В этот момент я всем сердцем посочувствовал Шарлю, упрятанному в клинику для юных пьяниц.

– Значит, вам больше нечего сказать по поводу исчезновения девушки? – прервал паузу Танде. – Во время вечеринки не произошло ничего примечательного, не было сказано ничего интересного в свете происшедшего?

Настроение Монтесье к концу беседы заметно улучшилось. Он лучезарно улыбнулся и развел руками:

– Абсолютно ничего! Вечеринка, каких сотни: гости вели банальные разговоры, пили, ели. Насколько я помню, в тот вечер было не так жарко, и моя кухарка приготовила великолепное фондю.

Фондю! Это уж было слишком. Я мгновенно почувствовал себя голодным, раздраженным неудачником. Пробыв два дня в Швейцарии, я ни на йоту не приблизился к разгадке пропажи девушки, лишил Соню надежды на женевскую выставку и даже не понюхал пресловутого фондю.

Мы с комиссаром переглянулись, почти одновременно поднялись и распрощались с этой парочкой отпетых мерзавцев. В отличие от Шарля, который сегодня утром проводил меня до ворот, Монтесье ограничился тем, что прошел вслед за нами до дверей. Полицейский, кропавший протокол, без лишних слов козырнул и испарился, а мы с комиссаром вышли на крыльцо. Танде потянул носом воздух.

– Великолепный аромат, – он одобрительно оглядел клумбу нежно-палевых роз, – великолепные розы.

Мы двинулись по дорожке на выход.

– Великолепный сад, – продолжил Танде тем же мечтательным тоном, – великолепный дом…

– Великолепные мерзавцы, – завершил я тираду.

Комиссар довольно хмыкнул.

Планы на вечер

Мы вышли за ворота и очутились у дома, где обитал старик, которого все запросто называли «старик Жосье».

– Кстати, не хотите ли допросить и старика Жосье? – предложил я.

Танде с удивлением округлил брови:

– Старика Жосье? Но зачем? Вряд ли он имеет отношение к этой истории, с него хватило и смерти Шарлотты. Вы же в курсе, что она была его дочерью?

Удивительно, насколько в таких маленьких городишках все в курсе самых пикантных тайн и секретов друг друга. Я раздраженно взмахнул руками – почти как злополучный Бенини.

– Разумеется, я в курсе. Тем более вам следует приглядеться к нему. Во-первых, его балкон выходит в сад Монтесье, а стало быть, он вполне мог что-то видеть в тот самый вечер. Знаете ли, одинокие старики подолгу не могут заснуть и для развлечения пялятся в окно.

– А что «во-вторых»? – полюбопытствовал комиссар.

– Могу на что угодно с вами поспорить, что смерть Шарлотты и исчезновение Ольги как-то связаны.

– Как же?

Мы шли по улице и остановились на тротуаре у дома Лорен. Комиссар, широко улыбаясь, по-мальчишески беспечно засунул руки в карманы брюк. Его такой простой вопрос поставил меня в затруднительное положение. В самом деле, что я мог ответить? Что Ольга жила в комнате Шарлотты, спала в ее кровати, где Шарлотта видела странные сны, педантично записывая их в дневник? Как бы прореагировал комиссар, если бы я сообщил, что читал описание этих снов, в которых фигурирует подозрительный тип с треугольным лицом, и что, наконец, я сам видел сон, где Шарлотта – или ее дух? – вела меня к запертой двери?

– Представьте, что Шарлотта знала нечто важное, например чью-то тайну. Возможно, она записала ее в дневнике, который спрятала где-то в своей комнате. Ольга нашла эту запись, не поняла ее опасности и обронила на вечеринке пару слов при том человеке, который к этой тайне имел отношение.

– Гм, занятно, – хмыкнул, радостно улыбаясь, Танде. – Что ж, эта версия ничем не хуже других. Пожалуй, здесь даже есть определенная логика. Вот только что за тайна? У нас все знают друг про друга едва ли не абсолютно все.

Хотел бы я знать причину его столь радостного и беззаботного мироощущения! Пришлось идти в атаку.

– Вчера я был у Жосье. Под конец нашей беседы мне показалось, что он что-то скрывает. Разговор зашел об эпизоде, когда Шарлотта пела у него на балконе.

– На балконе? – едва не расхохотался комиссар. – Петь на балконе! Признаться, я думал, это более свойственно вам, русским. Кстати, неплохое я придумал для вас прикрытие? Петров из московской полиции.

– Просто великолепное, – начиная злиться, усмехнулся я. – Но не пытайтесь сбить меня с толку. Когда я спросил, что именно пела Шарлотта, Жосье неохотно пробормотал что-то о песне собственного сочинения и тут же поспешил меня выставить. Говорю вам, он что-то знает.

– Хорошо, хорошо, завтра же встречусь с вашим Жосье, – Танде успокаивающе похлопал меня по плечу. – Сейчас это просто невозможно: мне нужно спешить в участок, чтобы ознакомиться с протоколами допроса остальных, прочесть то, что запротоколировано у Монтесье, выяснить, все ли участки кантона получили фото Ольги Алиповой, и прочая, и прочая. К восьми вечера я должен успеть принять душ, переодеться и забыть про все эти грустные истории. Поздравьте меня: вечером у меня романтическое свидание с мадемуазель Софи Дижон.

Я проглотил язык. Вот откуда эти улыбки, эти руки по локоть в карманах! Соня согласилась на свидание с комиссаром. Бог мой, сколько лет мы с ней скорее добрые товарищи, чем любовники, но каждое ее новое увлечение больно ранит мне душу. Или самолюбие? Как бы то ни было, я желал ей только счастья, да и к комиссару испытывал необъяснимую симпатию. Может, потому что он рыжий?

Мы с Танде распрощались, и я в самом мрачном настроении поплелся в дом. На кухне меня энергично приветствовала Лорен, воевавшая с кастрюлями.

– Как прошел допрос? Эти негодяи хоть в чем-то признались?

Я уселся за стол, подперев скулу кулаком.

– Они чисты, как снег на вершинах Альп.

– Как же, – хмыкнула Лорен. – Достаточно взглянуть на их лица, чтобы понять, что это еще те фрукты. Настоящие мафиози, гангстеры.

Она немного выпустила из себя пар и заметно спокойнее сообщила:

– Сегодня на ужин – сырные клецки.

Отчего-то при этих словах я почувствовал себя окончательно разбитым и поверженным. Нет, я ничего не имею против клецок в целом и сырных в частности, но в голову вновь полезли мысли о фондю. В сущности, я так мало попробовал в жизни, несмотря на личного повара-гиганта Васька Щекина и на регулярные наезды в Париж, где отец услаждает меня различными кухнями мира. При всем при том настоящего фондю на его исторической родине я до сих пор еще и не нюхал. Нет в жизни счастья.

– Лорен, – проверещал я голосом ослабевшего умирающего, – а вы не могли бы приготовить фондю?

Обернувшись от плиты, она смерила меня высокомерным взглядом.

– Фондю? С какой это стати! Когда-то им утоляли голод бедняги пастухи, а теперь стало модно готовить фондю в дорогущих ресторанах. Вот так все эти богачи строят из себя демократов. Я уж не говорю о том, что сейчас для вашего фондю не сезон, слишком жарко… Фондю!

Она снова фыркнула и с особой яростью загремела кастрюлями.

– Лорен, я просто хотел сказать… – попытался было объясниться я, но она лишь бросила на меня через плечо испепеляющий взгляд:

– Сырные клецки!

Я не стал спорить. В конце концов, все не так уж и плохо: Лорен накормит меня сырными клецками, Соня отправится кутить с комиссаром Танде… Ничего, бывало и хуже.

Я вышел из дома и, прогулявшись до привокзального газетного ларька, купил себе пачку «Голуаз». Пропадать так пропадать.

Мсье Галлуа

Сырные клецки оказались вполне съедобными, хотя, как я уже успел убедиться за время своего пребывания в Версуа, Лорен – чистюлю, великолепную хозяйку и садовницу, – поварским талантом господь явно обделил. Тем более я постарался поддержать ее, наговорив целый букет комплиментов по поводу бесподобных клецок и вообще всех ее завтраков, обедов и ужинов.

Соня, в течение всей трапезы пребывавшая в сомнамбулическом состоянии, на мгновенье очнулась и взглянула на меня с искренним изумлением. Лорен вспыхнула алым цветом и лукаво погрозила пальцем:

– Льстец! Все равно я и не подумаю готовить для тебя фондю.

Вот такой вот шлепок по попке вместо человеческой признательности. В довершение ко всему Соня отказалась выпить со мной кофе в шезлонгах на лужайке.

– Совершенно нет времени, – меланхолически заявила она. – Полдесятого мы встречаемся с Жаком и, скорей всего, прокуролесим полночи. Чтобы быть в форме, мне просто необходим двухчасовой сон, так что прошу не беспокоить.

С этими словами она поднялась в свою комнату и, могу поклясться, немедленно совершенно спокойно уснула. С «Жаком»! Я и не знал до сих пор, что у комиссара Танде такое классическое имя.

– Никакого порядка у девочки, – неодобрительно покачала головой Лорен. – Ложиться спать в семь часов вечера, чтобы подняться в девять и гулять аж до утра! Ох уж эти художники.

Я согласился с ней всем сердцем и отправился вкушать кофе в одиночестве на лужайке за домом. Удобно устроившись в шезлонге, я закурил, что вообще-то делаю очень редко, лишь в моменты крайнего напряжения и глубочайшей меланхолии.

Естественно, в подобной ситуации мысли меня посетили самые печальные. Я вспомнил лучшие дни нашей с Соней истории, и сердце защемило от тоски. Что и говорить, эта девушка сумела отплатить мне за все похождения и измены. Но если бы она действительно меня любила, разве смогла бы так быстро все забыть и крутить романы с другими? Логично предположить, что истинная любовь победила бы все испытания, преодолела все преграды и сумела бы пронести свое знамя над трупами врагов, став сильнее и чище, укрепив и очистив от скверны измен меня, да и саму Соню тоже. Вот именно. Только так.

Мои логические умозаключения прервало чье-то беззаботное насвистывание и смех. Я поднял голову и за низким заборчиком, увитым плющом, увидел лысоватого мужчину в шортах и майке, с великолепными белыми зубами, которые он скалил в радостной улыбке, наблюдая за мной.

– Привет! – дружески помахал он рукой. – Если не ошибаюсь, мсье Петров из Москвы. Сын мадам Круазье – он работает с комиссаром – сказал, будто вы из полиции. Я читаю книги и газеты, и мне кажется, что вы не просто из полиции, вы с Петровки. Петров с Петровки, ха-ха!

Он был в восторге от собственной начитанности. Я с облегчением затушил сигарету, поднялся и подошел к изгороди для дружеского рукопожатия. Сдавив мою руку, тип тут же ткнул пальцем в мой подбитый глаз, о котором я уже почти забыл.

– Кстати, от синяка легко можно избавиться с помощью мази – забыл ее название, спросите в аптеке. Я слышал, синяк связан с парнем из Польши?

Ну, конечно, историю моего синяка обсуждает сейчас весь Версуа. Я вежливо оскалился, а тип снова жизнерадостно хохотнул.

– Я – Галлуа, сосед мадам Дижон. Сегодня у меня брали показания в участке, так что я в курсе всей этой истории с исчезновением русской девушки, – он многозначительно мне подмигнул. – Правда, толку от меня мало. Что я видел на той вечеринке? С кем была русская, о чем говорила? Не видел ли я ее с подозрительными людьми до той вечеринки, не приходил ли к ней кто?

Галлуа радостно расхохотался.

– Откуда мне все это знать? Я – простой трудяга-строитель и больше разбираюсь в побелке да в качестве паркета, чем в историях с девушками. Я и в родном доме редкий гость, а уж на той вечеринке если что и увидел, так это прекрасные глаза мадемуазель Софи Дижон. Ха-ха-ха!

Хотел бы я присутствовать при допросе этого субподрядчика! Можно поспорить, что на каждый вопрос следователя вместо ответа для начала раздавался лишь жизнеутверждающий хохот. Сейчас комиссар Танде, должно быть, наслаждается протоколом допроса мсье Галлуа в духе: «Вы не заметили ничего странного в тот вечер?» – «Ха-ха-ха! Что я мог заметить, кроме чудного паркета, который сам и настелил? Ха-ха-ха!» – «Русская беседовала с кем-то из присутствующих?» – «Ха-ха-ха! С Бенини, ха-ха!» – «Вы видели, когда они удалились в парк?» – «Ха-ха-ха!..» Комиссар, безусловно, почерпнет массу полезных сведений.

Вслух я высказал данное заключение с самым серьезным и значительным видом и услышал в ответ вновь жизнеутверждающий гогот.

– Какие там сведения! Говорю вам, я вовсю увивался за вашей подругой – или теперь вернее будет сказать «за подругой комиссара Танде»…

Он хитро подмигнул, тут же горестно вздохнул, принял трагический вид и сочувственно похлопал меня по плечу:

– Ничего, все образуется, парень. В мире цокают каблучками миллионы других красивых женщин.

Лучше бы он сразу протянул мне петлю для удушения. И любят же некоторые под личиной соболезнования растравить раны ближнего своего! Я бодро мотнул головой и заверил доброго субподрядчика, что не имею к комиссару местной полиции никаких претензий.

– Ну, вот и славно, вот и славно, крепись, – ответствовал Галлуа, непринужденно переходя на «ты». – Не хочешь ли отведать красного винца моего шурина? У него великолепные виноградники под Монтре.

Последовав любезному предложению, я свободно перелез через низкую изгородь и оказался на территории Галлуа. Следует отдать ему должное: небольшой садик, изумрудная трава, белоснежная беседка и гипсовые гномы, выглядывающие там и тут из-за деревьев и кустарников, производили приятное впечатление. Прямо перед беседкой, где мы устроились, глаз радовала оригинальная композиция: темная дубовая бочка на боку, с небольшим отверстием в днище и якобы «вылившаяся» из него ярко-синяя «лужица» васильков и анютиных глазок. Я похвалил Галлуа за великолепный дизайн и творческую мысль, но он лишь махнул на это рукой.

– Все это несравнимо с вином моего дорогого шурина.

Две огромные бутыли и бокалы уже стояли на столе перед нами. Галлуа торопливо разлил вино и первым поднял свой бокал.

– За нас, любезнейший! Ваше здоровье.

Бокалы звякнули, и дегустация началась. Что и говорить, вино было отменное – терпкое, ароматное, словно в нем сконцентрировались солнце и дождь, шум ветра и запах теплой травы. После третьего бокала я уже ощущал легкий морской бриз и убаюкивающие волны.

– Говорю тебе, девчонка удрала с каким-нибудь парнем, – тряся меня за плечо, орал Галлуа. – Нашли из-за чего сыр-бор разводить. Юность, любовь, авантюры! Знал бы ты меня лет двадцать – да что там! – десять назад!

– Могу себе представить. А ведь вы с Монтесье, наверное, ровесники? – Даже слушая шум волн морских после выпитого, я не забывал, что веду собственный допрос участника вечеринки. – Видимо, поэтому он и пригласил вас к себе в тот вечер?

– Ха! – оскалился Галлуа, снова наполняя бокалы. – Как бы не так. Монтесье, во-первых, чуток помоложе, а во-вторых, не из того теста, что я. Поверь мне, парень, мы с Монтесье провели юность в разных компаниях. Ума не приложу, для чего он меня позвал. Сказал, вроде как я отлично справился с ремонтом в его доме и он хочет меня отблагодарить. Да только он на меня в тот вечер не обращал ровно никакого внимания, все о чем-то шептался с этим своим итальянцем. Черт его знает, что у него там было в голове. Возможно, ему просто некого было позвать, он ведь здесь редко бывает и практически никого не знает. На здоровье!

Мы в очередной раз чокнулись, опустошили бокалы и дружно закурили. Теперь вкус сигареты не казался мне таким уж резким.

– Вы говорите, они часто беседовали с Бенини? – не упускал я нить разговора. – А не помните, когда Бенини исчез с девушкой?

Галлуа махнул рукой – оказывается, это был его излюбленный жест.

– Я и говорю! Закадрил девушку, ушел с ней в сад, дело-то ясное, молодое. Потом шасть назад, пошушукался со своим Монтесье и – снова к ней, в сад, затем опять – ля-ля с Монтесье. Никак дружок Монтесье ему советы давал, как лучше с девицами в саду общаться! Ха-ха-ха!..

Не спрашивайте меня, сколько мы с субподрядчиком выпили. Ближе к девяти я, прячась за деревьями, как вражеский лазутчик, перебежками приблизился к дому Лорен, трусцой пробежал в ванную и с облегчением подставил голову под струю холодной воды. Невозможно передать, как меня штормило после вина шурина Галлуа из-под Монтре и всех выкуренных сигарет.

– Ну как – пообщался с Галлуа?

Я едва не опрокинулся в ванну, на мгновенье представив убийственную усмешку Лорен. Но к счастью, это была всего лишь Соня в розовой пижаме, видимо, только что проснувшаяся перед романтическим свиданием с комиссаром.

Я уселся на край ванны и принялся яростно вытирать голову полотенцем. Шторм заметно ослабел, но качка все еще продолжалась.

– С чего это ты взяла? Может, я надрался в каком-нибудь роскошном женевском ресторане.

Соня хмыкнула и, отодвинув меня, прошла к раковине.

– Мне обо всем подробно доложила Лорен, она наблюдала за вами из окна второго этажа. Галлуа, к твоему сведению, – известный на весь Версуа пьяница, хотя и работу свою знает.

Я почувствовал раздражение. Соня, свалив на меня проблему поиска своей пропавшей подруги, живет в собственное удовольствие, ездит на пленэр, отсыпается, чтобы затем кутить с полицейским комиссаром до утра, а я, значит, всего лишь с местными пьяницами надираюсь молодым вином. Пора было восстанавливать справедливость.

– Между прочим, если не ошибаюсь, ты пригласила меня для расследования, – стараясь как можно четче выговаривать слова, заявил я. – И если угодно, этим я и занимаюсь. Я допрашивал Галлуа.

– Представляю, сколько интересных фактов ты из него вытянул, – ехидно скривилась Соня.

– Вот именно, интересных! – вскричал я. – Я тоже знаю свое дело, не то что этот твой Танде, окрестивший меня Петровым. Теперь весь Версуа будет знать меня под этой дурацкой фамилией. Спасибо хоть не Сидоров.

Соня бросила на меня короткий внимательный взгляд, вздохнула и уселась рядом, на бортике ванны.

– Пойми, Жак это сделал для твоего же блага. Во-первых, представитель московской полиции будет пользоваться большим доверием населения, чем просто турист. Во-вторых, твоя настоящая фамилия для швейцарского уха звучит уж слишком по-французски – Муар. Сам подумай, кто поверит, что ты из Москвы!

Я не знал, что и ответить на эту дерзость. «Кто поверит, что ты из Москвы»! Она что, забыла о своей фамилии? Дижон! Ха-ха, как сказал бы доблестный Галлуа.

Между тем Соня встала и скрестила руки на груди.

– Кстати, дорогой, ты не мог бы освободить помещение? Мне ведь еще нужно успеть принять душ.

Ну как же, ведь у нее свидание с Танде! С «Жаком»! Я хмыкнул и вышел, хлопнув дверью. «Ха-ха» три раза.

Ночь ангелов

Счастливо избежав встречи с Лорен, явно не одобрявшей застольные мероприятия, я беспрепятственно выскользнул из дома и решительно направился в сторону озера. В голове у меня не было никакого четкого плана, а мысли носились в разных направлениях неорганизованными вихрями и потоками, сбиваясь, закручиваясь в спирали и распадаясь, как конфетти.

На улицах у озера сверкали огнями, благоухали едой всевозможные кафе и ресторанчики, люди в светлых одеждах смеялись, танцевали, флиртовали, радуясь жизни. В какой-то момент и меня закружила эта веселая карусель, а из головы вылетели скорбные мысли о Сонином свидании, образ сияющего Танде и прочая ерунда. Я понял, что сегодня – мой день, день безрассудной удачи, праздник непослушания и отрыва по полной программе. Благослови, господи, славного субподрядчика Галлуа и его достопочтенного шурина-винодела из Монтре.

Я начал с кафе на пляже, где с широчайшей улыбкой меня обслужил тот самый бармен, что не дал мне как следует отлупить польского серфингиста Михала.

– Привет! Как дела?

Разумеется, дела мои шли отлично, а как же еще? Я успокоил на этот счет парня, попутно пообещав ни с кем сегодня не драться, и устроился за свободным столиком с краю. Алкоголь, просвистев по моим жилам как по американским горкам, смягчил контуры предметов и фигур, бросив на все кругом покров интересной таинственности. Я любовался яхтами у пирса, прозрачным рисунком Альп на противоположной стороне озера. С пляжа доносились голоса поздних купальщиков, смешиваясь с хохотом людей в кафе. По плиткам пола прополз годовалый младенец, уселся прямо перед моим столиком и, уставившись на меня, принялся сосредоточенно ковырять в носу.

– Добрый вечер, – помахал я ему. – Ты мальчик или девочка?

Откуда-то появилась симпатичная мамаша младенца и, лучезарно улыбаясь, подхватила чадо на руки, махнула мне ладошкой, слово в слово повторив местный пароль:

– Привет! Как дела?

Не успел я отреагировать, как за мой столик плюхнулся смутно знакомый парень, заговорив на русском языке.

– Привет. Как идет следствие? Михал все смеялся насчет того, что вы говорили об Интерполе, но сегодня местная полиция допрашивала вон тех ребят, и выяснилось, что вы – с Петровки. Здорово.

Ну, конечно, это был тот приятный поляк из команды серфингистов. Я вспомнил, хоть и с трудом, его имя – Дарек. Хорошее имя.

– Так точно, – ответствовал я, чтобы только доставить парню радость, – Ален Петров с Петровки, такой вот каламбур. Чудны дела твои, господи.

Дарек взглянул на меня в легком замешательстве, но я успокаивающе похлопал его по плечу и эффектно закурил.

– Не беспокойся, все под контролем. Так кого, говоришь, сегодня допрашивали?

Дарек кивнул на шумную компанию в другом конце террасы.

– Вон тот – кудрявый, в полосатой майке, Тео Луи, а рядом с девушкой – Мишель Барнье. Они занимаются как раз в группе Михала.

Сам Михал сидел за тем же столиком и время от времени бросал в нашу сторону мрачные взгляды.

– Как ты думаешь, почему Михал совершенно не клюнул на эту пропавшую Ольгу? – задумчиво выдыхая сигаретный дым, спросил я, вовсю строя из себя Ниро Вульфа.

Дарек смущенно улыбнулся, почесав затылок.

– Ну, я действительно не знаю. Она, в общем, была довольно симпатичной. Быть может, не очень умной.

– И в чем это выражалось?

Он снова почесал затылок.

– Ну, например, эти ее разговоры. Она говорила, что считает себя ведьмой, и однажды начала читать над Михалом какие-то заклинания на любовь. При всех, представляете? Ребята стали смеяться, а Михал разозлился, как черт. Он такой самолюбивый и терпеть не может, когда над ним смеются. А Ольга ничего не поняла и сама начала смеяться. Думаю, поэтому он ее и не любил – она была глупенькой.

Дарек внезапно замер, уставившись на меня испуганными глазами.

– Господи, но почему я говорю о ней в прошедшем времени? Ведь она жива, как вы думаете?

Хотел бы я знать ответ на этот вопрос. Мы с Дареком дружески чокнулись бокалами (в его было пиво, а я к тому времени уже перешел на тяжелую артиллерию, начав с мартини) и распрощались.

Я вышел на аллею и неторопливо побрел мимо чистеньких каменных домиков, многоэтажек с яркими тентами над окнами и балконами, мимо цветников и симпатичных крошечных магазинчиков, чьи владельцы в этот самый момент наверняка так же наслаждались жизнью, как и девяносто девять процентов населения городка. Я добрел до угла улицы и вновь спустился на набережную, обнаружив переполненное посетителями кафе, расположенное прямо на пирсе, вдоль которого тихо поплескивали в воде многочисленные лодки и парусники. Оглядев столики под тентами и не обнаружив ни одного свободного места, я вклинился в плотную стену спин у стойки и заказал смирновской водки, бутылка которой одним своим видом как-то сразу согрела мою измученную ностальгией, то бишь тоской по родине душу.

С первых же глотков я убедился, что действительно тоскую по своему дому, рыбкам в аквариумах, по цветам в чудных кашпо и особенно по кухне со всевозможными приспособлениями для облегчения кулинарного труда и с видом на сад. Как там Васек, чем занят, не тоскует ли в одиночестве? Или, быть может, навел полный дом девиц, с головой окунувшись в разврат по причине отсутствия сурового хозяина? Разумеется, мой садовник – сумасшедший ботаник, тип сексуально и морально устойчивый, но кто знает, на что толкнет его полная бесконтрольность?

Попивая водку, я достал свой сотовый и набрал домашний номер. Несколько секунд мучительного писка в ухе и наконец – родной голос Васька:

– Алле?..

– Привет, Васек, это я. Ален. Вот, решил поболтать с родной душой. Как ты, все в норме, не замерзаешь?

– Привет, Ален! Рад слышать. Все отлично, но вот погода никак не наладится, словно не лето начинается, а осень, – бодро отозвался Васек. – Здорово, что ты позвонил. Надеюсь, у тебя все хорошо, без неприятностей?

– Как сказать, – в этой тесноте мне не удалось выразительно пожать плечами, и я ограничился интонацией. – Все, в общем, ничего, во всех смыслах. Жизнь груба, но швейцарцы об этом не догадываются, поскольку из-за недостатка йода в местной воде занимают ведущее место в Европе по заболеванию кретинизмом, я сам читал об этом не помню где. Такие вот дела, друг.

– Ален, – изумленно выдохнул Васек, – да ты никак пьян? Йод, кретинизм и язык заплетается. У тебя действительно все в норме?

– Разумеется, – я тут же почувствовал досаду. – Почему я не могу позволить себе оттянуться в прекрасном баре с видом на озеро? Кстати, тут я – Ален Петров с Петровки, приколись. Это мой псевдоним. Ничего?

– Вполне прилично, – согласился Васек озабоченным голосом. – А как дела с твоим расследованием?

– Тоже ничего. А вот фондю я так еще и не попробовал. Говорят – не сезон, слишком жаркое лето для сыра.

– Это мелочи, – голос Васька зазвучал жизнеутверждающе, – я как раз подобрал несколько рецептов и уже опробовал на знакомой девушке. Она в восторге. Кстати, ты не против, что у меня тут бывают девушки?

Святая простота! Ну, разумеется, я был не против, даже рад, что молодой, здоровый парень не подвергает свой жизнелюбивый организм опасному воздержанию. Все это я и продекларировал бодрым голосом. Васек хмыкнул и посоветовал мне: «а» – не вешать нос, «б» – побыстрее завершить расследование и «в» – не забивать голову ерундой насчет фондю, поскольку Москва, где все так же холодно и сыро, непременно встретит меня этим согревающим блюдом альпийских пастухов.

– Даже не верится, что где-то может быть жара, – вздохнул Васек напоследок. – Надеюсь, и у нас настоящее лето когда-нибудь все же наступит, а то хоть весь сад застекляй.

Я пообещал обдумать этот вариант, дал отбой и глубоко вздохнул, стараясь в полной мере насладиться местной жарой, которая даже сумерки награждала парным теплым воздухом. Мои соседи по стойке, насладившись за время моих переговоров с Васьком русской речью, поглядывали на меня с интересом и простым человеческим любопытством.

– Руссо? – спросил один, похожий на итальянца.

Я кивнул. Парень щелчком пальцев заказал «Смирновской» на двоих, поставил один стакан передо мной и провозгласил тост:

– Вива руссо, вива перестройка!

Мы энергично выпили, и я, в свою очередь, заказал новую порцию алкоголя, предложив поклоннику перестройки выпить за упокой души великолепного Пазолини. Итальянец засмеялся, погрозил мне пальцем, но выпил. После этого понеслось: мы угощали друг друга водкой, джином и виски, пили за Горбачева, Пикассо, за окончание войны в Ираке, легализацию однополых браков и за мир во всем мире. В конце концов, я так набрался, что еле вырулил на улицу и взял курс в направлении дома Лорен.

Что и говорить, то был волшебный вечер: казалось, над самой моей головой склонилось огромное небо, полное жарко дышащих звезд, с любопытством рассматривающих меня и мои веселые извилистые траектории; прямо передо мной убегал куда-то в искрящуюся светящимися фонарями неизвестность бесконечный бульвар. Казалось, сам воздух вокруг был соткан из чьих-то улыбок, шепота и смеха, ощутимо густой и сладкий, он как будто добавлял в меня алкоголь, окончательно запутывая в ответе на вопрос: «Куда ж нам плыть?»

Ей-богу, я не знал, в каком направлении двигаться и как найти дорогу к славному домику Лорен, но тут Всевышний меня, наконец, пожалел, послав подмогу.

– Не скучно идти одному? – раздался рядом нежный голосок, и некий ангел в белом ласково взял меня под руку.

Лицо, волосы, вся белоснежная фигура ангела светились, а голос звенел серебряными колокольчиками.

– Ангел, – с благодарностью и восторгом выдохнул я, – ведь ты настоящий? Ты хочешь довести меня до дома?

Колокольчики смеха в ответ:

– С удовольствием.

– Ангел – и меня, под белы руки! За что такая честь? Я ведь грешник, каюсь, старый, мерзкий грешник.

И вновь – колокольчики смеха в ответ.

– Ты не старый, а молодой и вовсе не мерзкий. На мой взгляд, ты очень симпатичный, Петров.

Я умилился, едва не расплакался.

– Уже и ангелы знают, что я – Петров. Чудны дела твои, господи. Кажется, сегодня я это уже говорил?..

Последняя фраза закружилась в голове, как испорченная пластинка. Остальное сохранилось в памяти нечетко и сумбурно: волшебные звезды в чернильнице неба, хохочущие колокольчики и белоснежные перья облаков, в которые я с наслаждением погрузился.

Изгнание из рая

– …Кто я? Ангел. Нет, на самом деле, с какой стати я должна отчитываться перед вами, кто я?.. Ах так!.. Ну и что тут такого, телефон зазвонил, и я достала его, вот и все. Я же ничего не украла, ведь так?.. Говорю вам, я – ангел, во всяком случае, Петров сам так меня назвал… Вот именно! А вам это не нравится? Еще бы! Ну, тут уж я ничем не могу вам помочь…

Я блуждал в лабиринтах ада, умирая от жажды и страшной головной боли, которую усиливал этот вульгарный голос и гнусавое хихиканье.

– Спит он, говорю вам, в конце концов, сейчас ведь ночь, разве не так? А что нормальные люди делают по ночам, как по-вашему?.. Вот именно! И не собираюсь его будить.

Сквозь тяжелые веки я ощущал слабый свет, движение теней. Ангел, ангел… Что еще за ангел? Я покрепче зажмурился и, превозмогая боль, попытался напрячь память: что сейчас – день, ночь? Где я, что случилось, что привело меня к этой адской боли, жажде, к противному хихиканью?

…День, солнце, сад, батарея бутылок в беседке, веселый дядька Галлуа. Великолепный допрос из серии «Следствие ведут знатоки»… Отлично.

…Следующий эпизод: я отправился в город. Ночные радости. Так, так… Кафе на пляже, прохладное мартини. Отлично. Потом появился этот парень Дарек, и разговор зашел об Ольге – в прошедшем времени. Просто превосходно!

Что же было дальше? Шум, дым сигарет, гладь озера, Васек Щекин, яхты, виски, водка, снова виски… Стоп, стоп – откуда взялся Васек? Тревога.

…Стойка бара, плотная стена спин, итальянец предлагает мне выпить за Горбачева. «Руссо? Вива руссо! Вива перестройка!» Ну, конечно же, Ваську я сам звонил прямо у стойки. А потом я пошел домой – не в Москву, конечно, а к милейшему жилищу Лорен. Но теперь я явно не в комнате Шарлотты, и что же это значит? Сбился с курса. Как я попал сюда? И – КУДА я попал?..

– …Петров, ты спишь? Ответь своему ангелу.

Снова этот противный голос. Что там еще за история с ангелом? Вряд ли я когда-либо был знаком с ангелами, даже с одним-единственным.

Но ведь что-то такое было! Ангел, колокольчики смеха… Перекресток, улица, огни фонарей и реклам. Кто-то в белом, с неземным лицом и голосом. Смех, сотканный из колокольчиков…

О, боже. Женщина в белом, которую я в темноте принял за ангела, затащила меня к себе. Наверняка проститутка. Сколько же я выпил?

– Ангел зовет тебя, сладкий!

Да уж – ничего похожего на дивные колокольчики. Я глубоко вздохнул, потянулся и открыл глаза.

– Привет. Ничего, что я ответила по твоему мобильному?

Я возлежал на широком ложе, а рядом, по-турецки скрестив ноги, самодовольно скалясь, сидела бесстыдно нагая девица, лицо которой показалось мне смутно знакомым. Пришлось вновь напрячь память. Ну разумеется – служанка из дома Монтесье.

– Марион?

Она вновь захихикала. О, господи, и как я мог спутать ее с ангелом?

– Совершенно верно, Петров. Мы встретились с тобой у бара, и ты сразу же стал называть меня…

– Знаю-знаю – ангелом. Кто мне звонил?

Каюсь – мой голос звучал раздраженно, и эта девица тут же обиженно надула губы и пренебрежительно передернула плечами:

– Какая-то девица. Требовала объяснить, кто я такая и откуда тебя знаю, а когда я объяснила ей…

– Это понятно. Чего она хотела?

Марион добил мой сварливый тон, она едва не расплакалась, схватила сигарету с тумбочки и нервно закурила:

– Она хотела, чтобы я тебя разбудила. Почему ты такой злой?

Хороший вопрос. Я напился как свинья, завалился к мало знакомой девушке в постель, и она уже успела известить об этом Соню по моему же собственному сотовому; голова трещит, горло пересохло. Чего тут злиться? Представляю, что думает Лорен по поводу моего загула. Надеюсь, им там с Соней не пришла в голову идея обратиться по поводу моего исчезновения в полицию. «Ужасная комната! Сначала умерла ее юная хозяйка, стоило поселиться в ней Ольге из России – пропала! Ее место занимает Ален и тот же итог: он исчез…»

Я вздохнул. Да, надо думать, тревога Сони и Лорен переросла в банальное раздражение, когда выяснилось, что Петров с Петровки никуда и не пропадал, а всего лишь ушел в загул.

– Марион, ты славная девушка и ни в чем не виновата, я сам перебрал вчера лишнего. Что сейчас – ночь, утро? Умираю, хочу пить.

Она мгновенно оживилась, заулыбалась, вскочила на ноги и даже накинула на себя футболку.

– Сейчас только три часа ночи. Если хочешь, я могу сварить тебе кофе, а пока пей минералку.

Она исчезла, тут же вновь появилась с бутылкой «Виши» и бокалом в руках, чмокнула меня в щеку и отправилась варить кофе. Отбросив этикет, я припал к горлышку бутылки и за раз влил в себя половину содержимого, мгновенно почувствовав, что вместе с водой в меня возвращается жизнь.

Марион, гремя посудой, что-то напевала – очевидно, на кухне. Воспользовавшись ее отсутствием, я спокойно оделся и осмотрелся кругом. Спальня с широкой кроватью, прикроватной тумбочкой, шифоньером, уютным ночником и парой старых кресел. Выглянув в окно, я увидел незнакомую, освещенную фонарями улицу, где потихоньку начинало светать.

Я вышел из комнаты, попал в небольшую и вполне уютную гостиную. Одна дверь отсюда вела на кухню, где хозяйничал мой ночной ангел, другая – в коридорчик с туалетом и ванной, которые я не преминул посетить, оценив широкий ассортимент всевозможных шампуней и лосьонов хозяйки. Когда наконец я был умыт, причесан и облегчен, из кухни танцующей походкой появилась Марион с кофейником и двумя чашками на подносе.

– Ты уже встал? – разочарованно замерла она на месте. – Неужели ринешься в три часа ночи к своей мегере?

Я подошел к ней, налил себе кофе из кофейника на ее подносе и поцеловал бедняжку в бледную щечку.

– Ты же знаешь, что я здесь в связи с исчезновением русской девушки. С утра у меня полно работы, да и огорчать хозяйку не хочется.

Мы устроились рядом на диванчике. Марион шумно отхлебывала кофе и смотрела на меня блестящими глазами.

– Твоя мегера назвала тебя Аленом. Но ведь ты – русский. Или француз? У нас тут много русских, и у них совершенно другие имена, уж я-то знаю. Например, в моем классе учился один симпатичный парень по имени Николя. Его родители были из Сибири, где все время идет снег.

Я оставил рассказ о своих этнических корнях на потом, кратко убедив девушку, что я действительно Петров из Москвы. Ален Петров.

Кофе был горячий и великолепный, не хуже того, что Марион приносила нам с Шарлем во время моего первого визита в дом Монтесье. Голова прояснилась, Марион не казалась уже столь противной и вульгарной, а жизнь – отвратительной, как это обычно бывает с похмелья. Пора было воспользоваться своим импровизированным ночным приключением на благо дела.

– Значит, ты не живешь в доме Монтесье?

Марион хихикнула, подобрав под себя голые сдобные ноги.

– В доме из прислуги никто не живет, а сейчас и подавно. Мсье сегодня собрался уезжать в Женеву, и все получили отпуск на целый месяц.

Решив расспросить Марион на полную катушку, я налил себе новую порцию кофе и повел непринужденный блиц-опрос.

– Слуг распустили на каникулы, потому что Шарля ни с того ни с сего отправили в клинику?

Марион кокетливо улыбнулась:

– Вовсе не «ни с того ни с сего». Мсье давно хотел лечить сына, ведь с тех пор, как утонула Шарлотта, Шарль сам не свой – пьет виски, не просыхает с утра до вечера, ты ведь и сам видел.

– Значит, он действительно любил Шарлотту?

Марион игриво погладила мое колено своей атласной пяткой:

– Он ее просто обожал, дурачок. Она будто приворожила его, на других женщин бедный парень даже не смотрел. А вот Шарлотте Шарль был совсем не нужен, это и слепому ясно.

– Кто же ей был нужен?

Марион закурила и бросила на меня самый что ни на есть таинственный и многозначительный взгляд:

– Никому не скажешь? Хотя, какая разница, это ведь просто мои слова. Но я-то женщина и все сердцем вижу, меня не одурачишь.

Она выдохнула сигаретный дым и уставилась на меня круглыми блестящими глазами.

– И что ж ты увидела сердцем?

– Что Шарлотта влюбилась не в сынка, а в его папашу – в мсье Роже. Голову дам на отсечение!

Я замер с чашкой кофе в руке. Странные сны Шарлотты… Неужели человек с треугольным лицом и есть Роже Монтесье? Я неторопливо допил свой кофе и с деланным безразличием поинтересовался, как закручивался этот педофильный роман и как реагировал на него Шарль.

Марион озабоченно нахмурила лоб.

– Понятия не имею, что это еще за педофильные романы, но девчонка была влюблена по уши. Это было весной, когда мсье приболел и приехал на пару недель в Версуа. Шарлотта тогда вовсю крутила с Шарлем, все слуги знали, что она ночует у него. И вот однажды я вышла в свободную минутку покурить в саду и увидела, как Шарлотта идет по дорожке от ворот к дому. Вдруг она остановилась с таким лицом, ты не представляешь. Я проследила за ее взглядом – она смотрела на мсье, который сидел в шезлонге. Потом она повадилась играть с ним в теннис. Шарль прямо из себя выходил.

– Но ведь Шарлотта была еще ребенком. Вряд ли у них с Монтесье было что-то, кроме тенниса.

Марион выразительно хмыкнула:

– Вот уж не уверена. Однажды она пришла к нему в кабинет. Сказала, что хочет поговорить о деле, я слышала. Они закрылись едва ли не на полдня. А Шарль с горя так напился, что упал и уснул прямо в холле, можешь себе представить.

– И когда же все это происходило?

– Думаешь, я помню? Говорю, по весне, где-то в конце апреля. Было совсем тепло. Словом, незадолго до того, как Шарлотта утонула.

В этот самый момент ожил, заверещал мой сотовый. Марион немедленно состроила презрительную мину, оттопырив губу и пробормотав что-то в духе «мегера». Я глубоко вздохнул:

– Слушаю.

– Ален? Наконец-то. Куда это тебя занесло, пустился во все тяжкие?

– Я…

– Тебе напомнить, для чего ты сюда прилетел? Для того чтобы найти пропавшую девушку, а не подругу для постели. «Ангел»! Но это не мое дело. Мое дело – передать тебе слова Жака: Жосье убит, полиция работает на месте.

Голова у меня снова пошла кругом:

– Подожди, я не понял. Что случилось, почему Жосье…

– Вопрос не по адресу – я же сказала тебе, что полиция работает на месте – отправляйся туда и все узнаешь.

– А ты где?

– Я дома, естественно, ночь на дворе.

– Еще вопрос! Как прошло свидание с Жаком?

Соня произнесла длинную тираду, целиком состоящую из ненормативной российской лексики, завершив кратким:

– Не будь идиотом, Жак тебя ждет!

И дала отбой. Что было делать? Старик Жосье, как я и предполагал, что-то знал, за что и поплатился жизнью. Я наскоро простился с разочарованным ангелом и вышел в светлеющее утро Версуа.

Полный ноль

«Полиция работает на месте». Не зная, где был убит бедняга Жосье, я мог бы интерпретировать эту единственную вразумительную фразу Сони как душе угодно, но, поразмыслив, решительно направился к трехэтажному дому на улице Дегалье. В самом деле, старик вел замкнутый образ жизни и большую часть своего свободного времени проводил дома, где его и было удобнее всего отправить на свидание с дочерью.

Городок был погружен в тишину. Первые лучи солнца золотили крыши домов, сероватый оттенок ночи неуловимо рассеивался, а небо нежно розовело. Жители Версуа мирно спали, наверняка и во сне улыбаясь друг другу, радостно махая ладошками: «Привет! Как дела?» Между тем ночью в этом мире благополучия и сердечности был убит человек – безобидный старик. Или не такой уж безобидный? Показалось мне в конце нашей единственной встречи, что он что-то знает или так оно и было? За считаные минуты я добрался до улицы Дегалье, свернул во двор знакомого дома.

Несмотря на ранний час, здесь было уже довольно оживленно: из окон, подняв жалюзи, озабоченно и в то же время с любопытством глазели жильцы, а во дворе стояли полицейский автомобиль, фургон судмедэкспертизы, спустя минуту после моего прихода отчаливший, и «Вольво» комиссара Танде, который мирно курил у дверей подъезда.

– Какая ночь, – меланхолично проговорил он, поприветствовав меня. – Все начиналось так прекрасно: теплый вечер, романтическое свидание, чудесный ресторан, где, знаете ли, на столиках вместо ламп горят свечи. Мы так чудесно танцевали! И вдруг – звонок на мой сотовый: комиссар, у нас тут труп. Представляете? Был час ночи. Пришлось отвезти мадемуазель Дижон домой, а самому отправиться на место преступления. Благо, для этого пришлось всего лишь пересечь дорогу.

Я встал рядом с комиссаром и по привычке последних суток тоже закурил.

– И где же нашли труп?

Танде усмехнулся:

– Вы не поверите – на кладбище, поперек дорожки у самого входа. Медэксперт считает, что смерть наступила около полуночи, причем явно где-то в другом месте. Беднягу убили, дважды ударив по голове чем-то тяжелым и острым, потом завернули в мешок для мусора, привезли на кладбище и бросили на дорожке. Все очень просто: ворота кладбища расположены так, что можно спокойно подъехать к ним на автомобиле и выгрузить хоть дюжину трупов, оставшись никем не замеченным. Видите – квадратная постройка телефонной станции полностью перекрывает дом, а от домов на другой стороне дороги скрывают деревья. Единственное, что могло помешать, это проезжающие машины, либо прохожие. Таковых, судя по всему, в этот час не было.

В самом деле, для некоего таинственного «икс» все складывалось на редкость удачно: в городке, где не пустует ни один квадратный метр, а окна домов в упор глядят друг на друга, никто не видел, как из машины выгрузили труп и подбросили его на дорожку кладбища. Естественно, тут сам собой напрашивался другой вопрос, и я поспешил его задать комиссару.

– В таком случае, каким образом труп был обнаружен так быстро – в час ночи на кладбище?

Танде затушил сигарету, аккуратно бросив окурок в мусорную корзину, болезненно поморщился, вздохнул и закурил по новой.

– А вот это еще интереснее или, если хотите, забавнее. Видите того лохматого чудика в шортах?

Я взглянул в направлении руки комиссара и действительно увидел оригинального типа со всклоченной шевелюрой, нервно разгуливавшего вдоль кладбищенской стены с дымящейся сигаретой в руке.

– Это жилец со второго этажа, турок по имени Хамид. Мнит себя великим художником, вся квартира – в холстах, пол заляпан красками. Так вот этот Хамид решил, по его словам, для вдохновения, прогуляться ночью по кладбищу. Едва шагнул за ворота, как обо что-то споткнулся и упал, оказавшись в буквальном смысле в объятиях мертвого старика с размозженной головой. Хамид так закричал, что разбудил жильцов дома, один из которых, в конце концов, и вызвал полицию. Не хотите ли подняться в квартиру покойного? Правда, запах там…

Об этом мне он мог и не говорить. Мы синхронно затушили свои сигареты, дисциплинированно бросили окурки куда следует и поднялись на третий этаж. Дверь квартиры была распахнута настежь, и внутри нее суетились люди.

– Полный ноль, – прокомментировал Танде, наблюдая за работой своих людей. – Куча совершенно бесполезного барахла, отпечатки – только самого Жосье и несколько, по всей вероятности, Шарлотты. Никаких следов крови или недавней уборки, так что убили его явно не здесь. Никто из соседей ничего не видел, ничего не слышал, абсолютно не ясно, где именно старик провел вечер и куда направился после скромного ужина, остатки которого мы обнаружили на кухонном столе… В полуподвале дома есть помещение для стирки и сушки белья. Мои ребята и там поработали, но результат тот же – ноль.

Ноль. Это короткое слово предельно четко характеризовало всю ситуацию на данный момент: два, возможно, даже три трупа и никаких ясных и четких предположений, зацепок, версий. Все неопределенно, зыбко, расплывчато-тревожно, как в каком-нибудь Шарлоттином сне.

Я с тоской осмотрелся. Кухня, где еще совсем недавно мы с Жосье беседовали, где он сам каждое утро готовил себе скромный завтрак, выглядела разоренной: все перевернуто, сдвинуто, разбросано. Один натюрморт с чашкой из-под кофе, блюдцем с яичной скорлупой и какой-то газетой заставил мое сердце тоскливо заныть. Наверняка ведь еще прошлым вечером Жосье ел здесь вареные яйца, пил кофе и читал вот эту газету с фотографией смазливой девицы на первой полосе – за каких-нибудь два часа до смерти! Куда он отправился после этого? О чем думал, о ком? Скорей всего и газета была нужна старику больше для вида – своего рода бутафория, декорация для создания видимости комфорта и уюта. Достаточно взглянуть на дату: «Женевские новости» от третьего мая. Нашел где-нибудь на столике в кафе у озера.

– Так кончается жизнь человеческая, – скорбным голосом проговорил Танде, вздохнул, и мы поспешили на свежий воздух. Спускаясь по ступеням, я вновь посмотрел на панораму кладбища за стеклом. Где-то там, в левом дальнем углу ровного квадрата территории мертвых была могила Шарлотты. К этому времени она, надо думать, уже встретилась со своим отцом.

Выпьем за Дидье

В восемь утра я находился на кухне Лорен за традиционным завтраком в компании самой хозяйки и бледной Сони с темными кругами под глазами. Трапеза проходила в гнетущей атмосфере напряженной тишины: ни я, ни Соня не осмеливались обсуждать смерть старика Жосье, поскольку в этом доме то была персона нон грата. И тем не менее сама Лорен выглядела непривычно задумчивой и, осмелюсь даже предположить, печальной.

В полном молчании мы проглотили омлет с ветчиной и кофе с круассанами. Затем Лорен, не меняя выражения лица, решительно достала из буфета бокалы и бутыль красного вина, разлив его твердой рукой. Подняв свой бокал, она посмотрела на нас строго и торжественно.

– За беднягу Дидье – упокой, господи, его душу.

Мы покорно выпили вслед за ней, после чего Лорен быстро убрала бутыль, сполоснула бокалы и удалилась. Мы с Соней переглянулись.

– Дидье! – произнесла Соня хрипло. – Выходит, она даже помнит его имя. Бедный старик! Ты не против перекура на открытом воздухе?

Мы вышли на лужайку и уселись в шезлонгах, неспешно закурив. Не считаясь с ранним часом, в лучезарном небе уже вовсю палило солнце, а голова у меня была тяжелая и гулкая, как царь-колокол. По любезной просьбе Сони я вкратце рассказал все, что узнал об обстоятельствах смерти старика Жосье. К ее чести, она больше ни словом не обмолвилась о моем ночном загуле и даже не ехидничала на тему ангелов. Возможно, девушка просто хотела спать.

– Что ты собираешься делать? – спросила она после пятиминутного осмысления моего сообщения.

Если честно, больше всего я желал подняться в комнату Шарлотты и завалиться спать. Но комиссар Танде, в настоящий момент мужественно проводивший допрос жильцов дома, прощаясь со мной два часа назад, пригласил прийти к 9.00 в участок для обсуждения «всего этого дела».

– Помните, вчера вы сказали мне, что Жосье что-то знает? – сказал комиссар. – Вы оказались правы. Послушай я вас, старик, возможно, сейчас был бы жив.

Как я мог не оценить подобный комплимент из уст полицейского? Тем более, в отличие от Танде, в эту ночь я успел соснуть пару часов, а утром – принять душ и спокойно позавтракать, даже помянуть покойного Жосье.

– Сейчас, дорогая Соня, я с удовольствием пошел бы спать, – сообщил я в ответ на Сонин вопрос. – Но долг – превыше всего, и он призывает меня ровно в девять быть в кабинете комиссара Танде. Вместе мы обмозгуем это запутанное дело и, разумеется, раскрутим его.

Соня затушила сигарету и поднялась:

– Уж раскрутите, ради бога. У нас с Ольгой билеты домой на двадцать пятое число. Как ты думаешь, бедняжка хотя бы жива?

Еще один такой вопрос, и можно сойти с ума. Если честно, после вчерашнего вина Галлуа, тостов с итальянцем в кафе и ночи с ангелом я сам-то не был уверен, на каком свете нахожусь. А Ольга? Я ее никогда не видел, так что эта девушка была для меня еще менее реальна, чем утонувшая Шарлотта. Ольга – рыжая, Ольга – художница, по словам Сони, не бог весть какая, по отзывам польского серфингиста Дарека – просто дурочка, по мнению Бенини – весьма корыстная особа. Зачем она напросилась с Соней на швейцарский пленэр? Быть может, как и тысячи наших соотечественниц, собиралась остаться тут одним из многих нелегалов и в настоящий момент просто-напросто исполнившая свой план? Кто знает.

Соня внимательно на меня посмотрела и вздохнула:

– Ладно, мне ничего обмозговывать не нужно, так что уж я-то отправляюсь спать.

Она действительно поднялась и направилась к дому, так что и мне, как джентльмену и душке, пришлось следовать за ней. Остановившись у веранды, я наблюдал, как грациозно она поднимается по ступенькам. Головокружительное зрелище.

– Передать что-нибудь от тебя комиссару?

Она приостановилась и взглянула на меня через плечо:

– Передай, что он – настоящий ангел.

Ну, конечно. Язвительность у женщин, по крайней мере у Сони, – в крови. Теперь этим ангелом она будет попрекать меня до конца жизни.

Мы знаем кто

Наверняка в обычные дни в полицейском участке Версуа царит совершенно другая, нежели в то утро, атмосфера: полицейские неторопливо припарковывают у дверей свои велосипеды, снимают велошлемы и, приглаживая вихры, первым делом направляются к кофейному автомату в общей комнате. Убийство Жосье перевернуло все с ног на голову: участок был заполнен людьми в форме и в штатском, которые сновали туда-сюда, озабоченно переговариваясь на ходу.

Комиссар Танде, проведший всю ночь на ногах, так и не вырвавшийся домой хотя бы для того, чтобы принять душ, был занят переговорами по телефону. Мне пришлось целых двадцать минут просидеть перед дверью его кабинета, прежде чем он освободился и мы смогли переговорить с глазу на глаз.

– Отчет медэксперта еще не готов, но я поговорил с ним по телефону, сделав для себя пометки, – севшим голосом сообщил комиссар, выразительно похлопав рукой по желтой папке на своем столе. – Цитирую: «Удары по голове нанесены узким, продолговатым металлическим предметом. В ране обнаружены частицы золы». Это ничего вам не напоминает?

Еще бы! Я как наяву увидел большую залу с мерцающим мрамором пола и великолепным камином, рядом с ним красуется витая стойка с металлическим шпажками, которыми так удобно ворошить золу в серый и дождливый день.

– Каминные щипцы, – отозвался я. – Как раз такие, как в доме Монтесье. Вы его уже допросили?

– Нет, – с бледной улыбкой ответил Танде. – Дом закрыт, никого в нем нет, а хозяин мирно спал в своей женевской квартире, когда я туда позвонил. Мой звонок его разбудил и, разумеется, страшно рассердил. Мсье заверил меня, что уехал из Версуа вчера вечером, около девяти часов. Он никогда не видел старика Жосье, понятия не имеет, кто это такой, и вообще не понимает, почему мне пришло в голову связывать это убийство с владельцем крупнейшей в стране сети магазинов. В настоящее время мои люди опрашивают окрестных жителей, выясняя, не видел ли кто из них автомобиль Монтесье около девяти вечера. Или позже.

Последнюю фразу Танде произнес с особой интонацией. Впрочем, он тут же нахмурился и устало потер лоб.

– По правде сказать, надежды на это – никакой. Вечером мало кто торчит у окон, тем более наблюдая за проезжающими автомобилями. Кроме того, у Монтесье – темный «Мерседес», таких в округе тысячи.

– А этот ваш безумный художник – любитель кладбищ, – сказал я, – разве не мог он слышать, как проехала машина?

Танде снова вздохнул:

– Он ничего не слышал, но это ни о чем не говорит. Дело в том, что гараж Монтесье находится с обратной стороны дома, и там же имеются дополнительные ворота, выходящие прямо на дорогу. Монтесье и его гости пользуются ими гораздо чаще, чем теми, что выходят к дому, где жил Жосье.

Впору было приуныть. Если Монтесье, ударив старика каминными щипцами, потихоньку выехал из задних ворот, то вполне мог остаться незамеченным. В сумерках его темный «Мерседес» подъехал к темным воротам кладбища, почти сливаясь с ними – кто мог его здесь увидеть? И что этого художника не понесло на кладбищенский пленэр на час-другой пораньше?

– Итак, что мы имеем? – подвел черту комиссар. – В субботу, одиннадцатого июня, пропадает русская девушка. В городе все спокойно. В понедельник прилетаете вы и во вторник начинаете собственное следствие: устраиваете драку в кафе, беседуете с Жосье, а в итоге в дело вмешивается полиция. Утром в среду об этом уже известно Шарлю Монтесье, он зазывает вас к себе и, возможно, выбалтывает что-то лишнее. Уже к обеду в Версуа является папаша и увозит сына в частную клинику. На допросе и Монтесье, и его дружок Пьер Бенини держатся напряженно. В эту же ночь Жосье выходит из дома, направляясь в некое место, где его и убивают, а труп отвозят на кладбище. Логично предположить, что это сделано, во-первых, потому что кладбище – место, где ночью вряд ли кого встретишь, а во-вторых, потому что убийца не мог оставить труп там, где произошло убийство. Значит, убийство произошло в доме убийцы.

– В доме Монтесье, могу поклясться! – быть может, чересчур пылко выкрикнул я. – Кто еще с самого начала замешан во всей истории? Смотрите сами. Один человек заявил мне, что Шарлотта, несмотря на то что встречалась с Шарлем Монтесье, была влюблена в его отца – Роже Монтесье. Последнее время они довольно много времени проводили вместе – играли в теннис, к примеру. С чего бы это? Можно предположить следующее. Как известно, Шарлотта не раз оставалась у Шарля на ночь и, значит, могла нечто увидеть или услышать – что-то крайне нежелательное для мсье Монтесье. Тот же источник сообщил мне, что незадолго до своей смерти девочка приходила к Монтесье «по важному делу» и пробыла у него в кабинете довольно продолжительное время. Двенадцатого мая, в день рождения Жосье, Шарлотта, сидя на балконе, выходящем в сад Монтесье, пела странную песню с намеком на кары небесные. Вскоре она погибла. Некоторое время спустя в Версуа приезжает русская девушка Ольга, которую Лорен устраивает в комнате покойной дочери. Ольга – по мнению многих, глуповатая девушка – попадает на вечеринку в честь дня рождения Шарля, где вовсю кокетничает с Бенини. Она выходит с ним в сад, они болтают, и все такое. Затем, по словам Шарля, Ольга куда-то уходит, но вновь возвращается. Мсье Галлуа, с которым мне удалось пообщаться вчера вечером, также сообщил интересную деталь: дескать, удалившись с Ольгой в сад, Бенини несколько раз возвращался в дом, чтобы переброситься парой слов с Монтесье, словно тот учил его, как обращаться с девушками. Можно предположить, что, узнав опасную информацию от Ольги, под каким-то предлогом Бенини усадил ее в свой автомобиль и увез через задние ворота в неизвестном направлении.

Танде с улыбкой смотрел на меня, как на дитя малое.

– Но зачем? – тихо спросил он. – Что могла знать Шарлотта и тем более Ольга? Ничего ужасного в нашем мирном городке уже лет сто не случалось. Так что же такое можно узнать опасного для жизни? Что?

Я перевел дух:

– То, что, возможно, знал или о чем догадывался Жосье. Необходимо осмотреть дом Монтесье, проверить его каминные щипцы. Если на них сохранились хоть какие-то следы или если они пропали, будет повод для серьезного допроса.

Танде вновь закурил, болезненно щурясь на дым. Я обратил внимание, что пепельница на его столе была переполнена.

– Каминные щипцы Монтесье наверняка тщательно вымыл, вытер, а потом еще пошурудил ими в камине, чтобы были следы золы. Он также наверняка вычистил свою машину – в Женеве масса замечательных моек. Этот человек далеко не глуп, и у нас против него – ни одной улики, одни догадки.

Комиссар был прав, мать его так. Что мы могли бы сказать Монтесье, какие обвинения предъявить? Логические измышления, мою интуицию, Шарлоттины сны? Да он рассмеется нам в лицо.

Словно прочитав мои мысли, Танде печально кивнул:

– На данный момент – ни одной улики, ни одного свидетеля, мало-мальского факта. У нас связаны руки. Ну, разумеется, пока не найдется кто-то, кто видел, как Монтесье пакует труп в багажник.

Словами не передать, что я чувствовал в тот момент. Разгадка была рядом, так близко, что, кажется, достаточно просто протянуть руку.

«У нас связаны руки». Внезапно в мою бедную голову пришла новая мысль. Я поднялся и вежливо распрощался с комиссаром. Он, прищурившись, смотрел на меня снизу вверх из-за своего стола, чему-то улыбаясь.

– Что-то у вас на уме, это ясно. Если рассуждать разумно, то вам, как и мне, необходимо немедленно отправиться спать. Но кажется, вы моему совету не последуете. Я прав, не так ли?

Я неопределенно пожал плечами и уже протянул руку к двери, как вдруг Танде лениво поинтересовался:

– Любопытно, что же это за источник информации, сообщивший вам о влюбленности Шарлотты в Монтесье и прочем? Не загадочный ли ночной ангел?

Это был удар в спину. Я поклялся, что своими руками придушу Соню, как только осуществлю свой план.

«Здесь»

«У нас связаны руки»! Вот в таких ситуациях и видишь все жирные плюсы положения детектива-любителя: независимость, свобода принимать собственные решения, возможность импровизации. Кроме того, не следует забывать еще об одном преимуществе: в отличие от любого полицейского, я, к примеру, могу доверять собственной интуиции, не мучаясь при этом размышлениями о необходимости соблюдать суровую дисциплину, своем долге перед налогоплательщиками и прочем. Подсказывает интуиция срочно ехать в Танси, в имение Пьера Бенини, – ради бога, ноги в руки и кати себе, куда угодно.

Я проехал от центра Версуа минут пятнадцать, и городок без каких-либо четких границ плавно перешел в другой, такой же маленький и жизнерадостный. Еще семь минут – и за стеклами моего прокатного «Порша» уже мелькали сказочные шале и герань третьего городка. Европа ценит каждую пядь своей земли, это вам не раздольная матушка Россия, где в границах одной области можно пилить от города к городу добрых два часа, встретив по пути разве что какую-нибудь деревушку. Одно слово – «Широка страна моя родная»!

Путешествие я совершал без чьей-либо помощи или поддержки. На момент моего отбытия скорбная Лорен отправилась хлопотать о похоронах старика Жосье, коротко заявив, что видит в этом свой прямой долг перед дочерью; Соня, скорей всего, продолжала отсыпаться в своей комнатушке в предвкушении ночного реванша за прошлый раз с великолепным комиссаром Танде. Таким образом, я решил ехать в Танси на свой страх и риск, рассчитывая лишь на подсказку дорожных указателей, чего оказалось вполне достаточно. Меньше, чем за полчаса, я добрался до этого сонного городка, затерявшегося среди бесконечных виноградников, неторопливо проехался по тихим, абсолютно безлюдным улицам и уже на втором повороте обнаружил местное питейное заведение под названием «У Анри». Благополучно припарковавшись неподалеку, я вошел в гостеприимно распахнутые двери.

Внутри кафе выглядело традиционно: пол, расположенный чуть ниже уровня мостовой, был покрыт цветной плиткой, крепкие столы и стулья – из темного дерева, стойка бара – естественно, из цинка, и возвышался за ней седой отец с перебитым носом – никак сам хозяин, папаша Анри. Для завершения картины добавлю, что за просторным столом у стены сидела теплая компания дедков, неторопливо и со смаком играющих в белот. При виде меня дедки немедленно забыли про игру, с любопытством уставившись на чужака.

– Привет, милейший! Как дела? – швейцарским паролем и широкой улыбкой приветствовал меня хозяин.

Разумеется, я отвечал, что все просто замечательно, заказал пиво и, пристроившись у стойки, с удовольствием утолил жажду.

– Гляжу, вы приезжий, – осторожно завел разговор хозяин, неторопливо закуривая трубку. – Приехали к нам по делам или просто отдохнуть?

Приятно иметь дело с такими людьми – ты еще только обдумываешь предстоящий разговор, а тебе уже любезно предлагают подсказку. Да и пиво у этого Анри было превосходное.

– Я художник, – принялся я импровизировать. – Мне сказали, что здесь у вас, в Танси, живет владелец женевской галереи, вот я и заехал по пути. Думал, может, удастся договориться с ним о выставке.

– Это вы о Бенини? – подал голос один из дедков-картежников. – Так он здесь давно не живет, проще будет найти его в Женеве.

– Вот его отец – Тони Бенини – частенько у меня бывал, – с ноткой ностальгической грусти заметил хозяин. – Каждый вечер сидел вон за тем столиком. Заказывал местного вина, которое мне и тогда поставлял Люлли, и бутерброды с домашней колбасой, по части которой моя жена известная мастерица. Сидел, разговаривал со мной о том о сем. Умер два года назад, упокой, господи, его душу.

Дедки скорбно закивали.

– Да, – со смаком протянул один из них, с длинными, совершенно седыми усами, – нынешняя молодежь не имеет уважения к земле предков, к давним семейным традициям. Еще прапрадед Бенини построил здесь шато – большой, красивый, крепкий. Да в нем половину нашего Танси разместить можно! И что бы вы думали? Пьер как окончил школу – только его и видали, усвистал в Женеву, домой и носа не кажет. Бывало, приезжал на выходные, на день-другой, как гость, а теперь и вовсе пропал. Ни семьи, ни детей. Женевская птица!

– Что верно, то верно, ко мне он, к примеру, давно не заходил, – задумчиво проговорил хозяин, облокотившись о стойку. – Почитай, с весны его не было в Танси. Тито, не помнишь, когда он последний раз ко мне заходил?

Другой дедок, без усов, погрузился в воспоминания:

– Когда же? Бог его знает, память уже не та. А вот Аньетту на днях я видел, Бенини недавно ее рассчитал, и она теперь работает на виноградниках Люлли. Ни за что ни про что рассчитал старуху, – Тито уже обращался лично ко мне: – Аньетта – моя ровесница, сколько помню, она работала в шато Бенини – и убиралась, и за цветами следила, собственно, и жила там. А тут вроде Пьер прикатил с утра пораньше да выставил старуху ни за что ни про что. Вроде сказал, что собрался продать замок.

– Чушь это – про продажу, – заговорил третий дед, абсолютно лысый, одновременно сдавая карты. – И про то, что Пьер тут сто лет не был – тоже не правда ваша: он в последние дни частенько наезжает, моя жена его дважды видела за эту неделю, и все по вечерам, как стемнеет. Никак влюбился в кого из наших старух.

Вот за эту атмосферу простоты и сердечности, сдобренную мирными сплетнями о ближних своих, я и люблю подобные деревенские забегаловки. Каждый второй здесь – доморощенный Спиноза, способный часами размышлять о проблеме поколений, быстротечности времени и непредсказуемости судьбы. Почерпнув массу полезного из досужего перемывания костей женевской птице Пьеру Бенини, я, продолжая играть роль художника, постарался уточнить два момента: местонахождение шато Бенини и виноградников Люлли.

– Подскажите, как найти шато Бенини. Кто знает, быть может, мне повезет, и я все-таки застану хозяина, – проговорил я мечтательно, заказав себе еще один бокал пива и домашней колбасы производства супруги Анри, чем особенно угодил последнему.

– Долго искать шато вам не придется, – заверил он, щедрыми толстыми ломтями нарезая колбасу. – Как выйдите от меня, подниметесь вверх до конца этой улицы, повернете налево и в тупике увидите каменную стену с такой красивой надписью: «Шато Бенини». Не ошибетесь, приятель.

– Еще вопрос, – как ученик в классе, поднял я руку. – Как мне найти эту вашу Аньетту? Если она столько лет работала у Бенини, значит, может подсказать мне, как к нему проще найти подход. Потому что, признаться, я еще ни разу не имел дела с такими крупными дельцами.

Дедки за столиком, не выпуская карт из рук, от души расхохотались, а хозяин, усмехнувшись, уже за свой счет налил мне новый бокал пива.

– Сынок, Аньетта вряд ли сможет дать тебе добрый совет, – объяснил он причину общего веселья. – Она простая женщина, которой Бенини платил за уборку в доме и прочую черную работу, и никаких разговоров с ней, разумеется, не вел. Если сказать по правде, так его тут вообще мало кто знает.

– Женевская птица, – с удовольствием повторил длинноусый старик. – Но если вам так не терпится увидеть Аньетту, то выезжайте прямо на дорогу, что ведет на Аллеман. Как проедете весь город, так увидите виноградники Люлли. Аньетта сейчас там трудится. Не в лучшей компании, я скажу.

Дедки, сдавая карты, в очередной раз принялись многозначительно усмехаться да качать головами.

– Да уж, – проворчал один.

– И Матье там, слыхали? – заговорил Тито, неторопливо расправляя свои карты веером в руках. – Наверняка и дрыхнет там же, под кустом, после пары-тройки стаканчиков красненького.

– С Синей Мари! – подхватил хозяин, и вся компания громко и дружно покатилась со смеху.

Я с удовольствием допил свое пиво, взял пакет с бутербродами и расплатился с приветливым хозяином.

– Отличное пиво, – сказал на прощанье, чтобы как-то отблагодарить добрых людей за безвозмездную помощь следствию. – И кафе у вас просто замечательное. Приятно было познакомиться.

Сопровождаемый доброжелательными улыбками и кивками, я вышел на улицу. До ближайшего поворота было рукой подать, и я решил оставить машину на месте, чтобы немного пройтись пешком.

Солнце палило изо всех сил. Пиво немедленно стало выходить из меня потом, так что я только успевал утираться носовым платком. Тихие улочки, мощенные камнем тротуары, почти игрушечные домики, в окнах которых то и дело появлялись любопытные лица, тут же исчезавшие за белоснежными занавесками; цветочные клумбы, зеленые лужайки и – солнце, солнце, солнце…

Я задыхался от жажды, жары и тишины городка, а еще больше – от необъяснимого чувства, что наяву переживаю свой собственный сон, приснившийся мне в холодной и пасмурной Москве. Сердце учащенно билось, а когда я повернул на короткую улочку с замком Бенини в тупике, то и вовсе едва не выпрыгнуло из груди: я приближался к высокой каменной стене с массивными воротами, украшенными размашистой надписью «Шато Бенини».

За стеной возвышались ветвистые старые дубы и буки, за которыми еле просматривалась красная черепичная крыша. Почти теряя сознание от невероятной нереальности происходящего, я подошел к невысокой калитке справа от ворот: деревянный прямоугольник в рамке из сочно-зеленого хмеля, которым была покрыта также вся стена…

Один к одному, то была дверь из моего сна – та самая, возле которой я услышал похожий на шелест ветра выдох за спиной: «Здесь».

Аньетта и ее мнение

И думать было нечего о том, чтобы попасть в родовое поместье Бенини – я несколько раз нажал на металлическую кнопку современного звонка в стене, рядом с дверью из сна, но никакой реакции не последовало. Что оставалось делать? Я не герой американского боевика, который в подобном случае элементарно перемахнул бы через двухметровую стену, не испачкав при этом своих белоснежных брюк.

После бесполезного топтания у чужих ворот под палящим солнцем, мне пришлось, не солоно хлебавши, вернуться к машине, чтобы отправиться на поиски Аньетты на виноградниках Люлли. Как знать, может быть, именно эта, по словам дедков из кафе, простая женщина сможет снабдить меня интересной информацией. Люди всегда хоть краем уха, но что-то слышат, что-то видят или о чем-то догадываются. Я сел за руль и, следуя стрелкам на дорожных указателях, направился в сторону Аллемана.

Пожалуй, впервые за все время моего пребывания в Швейцарии я не любовался красивыми видами за окнами автомобиля: матово-синей, рваной полосой Альпийских гор, блеском озерных вод вдалеке, очаровательными домиками, утопающими в цветах. Сердце мое учащенно билось, а в голове ритмично стучала одна мысль: «Здесь! Здесь! Здесь!» С того момента, как я вышел из кафе и, словно шагнув в измерение сна, направился к замку Бенини, меня не покидала уверенность в том, что Ольга, а вместе с ней и разгадка всего, – совсем рядом, за этой каменной стеной, нужно только открыть дверь из потемневшего дерева в обрамлении зеленого хмеля. В ту ночь Бенини наверняка привез Ольгу именно сюда и спрятал в доме. Для чего? Что он собирался предпринять? Чего боялся? Почему в панике рассчитал свою служанку Аньетту? Сплошные вопросы.

Между тем я проехал по небольшому тихому Аллеману, где мне встретилась лишь старушка в инвалидной коляске, мирно катившая по центральной улице. Жить бы в такой райской глуши, не думая ни о чем на свете! Просыпаться по утрам от щебета птиц в густой зелени платанов, с первой чашечкой кофе выходить на балкончик, наслаждаясь каждым горячим глотком и неторопливо просматривая утренние газеты, с широчайшей улыбкой размышляя об очаровательной легкости бытия… Впрочем, долго такое благолепие мне, боюсь, не вынести.

Выехав за пределы городка, я увидел величественную панораму: широкие ленты посадок винограда от самых границ города плавно шли вниз, а дальше вновь поднимались такой же плавной и величественной волной. Каждый рядок, словно прочерченный по линейке, легко просматривался от начала и до конца, потому я сразу увидел группу людей с самого края и поспешил подъехать к ним.

Бригада была еще та: высокий седой старик с помятым лицом багрового оттенка (очевидно, тот самый Матье, о котором язвили дедки в кафе), три бабенки «без возраста», в коротких шортах и майках, смело демонстрирующие всему миру свои дряблые тела. Эта четверка являлась, так сказать, основным ядром; на подхвате, очевидно, были сутулый лысый парень примерно моих лет и деловитая женщина под шестьдесят в свободных темных брюках и рубашке. Она-то, без сомнений, и была доброй старой Аньеттой.

– Добрый день, – бодро заговорил я, вылезая из машины под цепкими взглядами Матье и его боевых подруг. – Как дела? Я – художник из Лозанны, ищу здесь у вас Аньетту.

Лихорадочный огонек в глазах великолепной четверки мгновенно потух: я не спросил ничего, за что можно было бы сшибить деньгу, и явно не нуждался в помощи этой теплой компании.

– Аньетта, тут к тебе молодой и интересный, – резким голосом прокаркала одна из красоток – судя по цвету лица, та самая Синяя Мари, с которой засыпает после рюмки-другой трудяга Матье.

Тут же компания вернулась к работе, изо всех сил делая вид, что никто тут не умирает от любопытства и желания срубить хоть на бутылочку красного.

Аньеттой действительно оказалась женщина в брюках. Бросив на меня короткий цепкий взгляд, она неторопливо сняла прикрепленную к поясу корзинку, салфеткой тщательно вытерла руки и подошла поближе. Я жестом предложил ей отойти за машину, подальше от любопытных глаз.

– Я, повторюсь, художник, приехал из Лозанны, – понесло меня по наезженной колее. – Мне сказали, что в Танси живет владелец женевской галереи Пьер Бенини, который, возможно, заинтересуется моими работами. Понимаете, я очень надеюсь на выставку в Женеве.

Аньетта бросила на меня второй короткий острый взгляд и молча кивнула. На ее спокойном лице не было заметно и следа каких-либо эмоций. Отчего-то это сбивало меня с толку. Я понимал, что мой рассказ звучит не вполне правдоподобно, но отступать было некуда, потому я продолжал, стараясь сохранить бодрый тон:

– Так вот, оказывается, Пьер Бенини давно не был в Танси, это мне только что сообщили в местном кафе «У Анри». И там же некий Тито сообщил, что вы долгое время работали у Бенини и, стало быть, вполне можете мне дать добрый совет, как лучше найти к нему подход и все такое.

Пот градом лил у меня со лба, я чувствовал усталость и раздражение от того, что любой школьник был бы способен почувствовать фальшь моего рассказа. В самом деле, и зачем это художник станет советоваться со служанкой владельца галереи? Какой вообще из меня художник!

Прищурившись, Аньетта смотрела в сторону великолепных молчаливых Альп, а когда я умолк, перевела взгляд светлых цепких глаз на меня, грешного.

– Стало быть, вы хотите знать мое мнение? – отрывисто произнесла она, тут же напомнив славную Лорен.

Я с готовностью кивнул. Аньетта подбоченилась:

– А мое мнение простое. Никакой вы не художник, а ищейка, потому и приехали на виноградник, чтобы расспросить меня о хозяине. Из Лозанны, говорите, прикатили, а номера-то у машины – женевские. Если еще интересно мое мнение, так скажу и про Бенини – парень натворил что-то серьезное, и считаю я так не потому, что он меня, старуху, прогнал из своего дома, а потому что странно все это. Сколько лет я у них работала, еще при старом Бенини, и потом, когда молодой почти перестал приезжать, и за все время отродясь не было никаких конфликтов, все тихо-мирно. А тут вдруг примчался ни свет ни заря, вызвал меня, старуху, да и рассчитал как последнюю пьяницу какую-то. Заплатил вдвое больше, чем был должен, в глаза не смотрел, торопился, и руки тряслись, как вон у нашего Матье с утра после загула трясутся. Раньше-то и пошутит всегда, и посмеется, обязательно расспросит обо всех городских сплетнях, а тут – на тебе, проваливай!

Я был в восхищении – эта маленькая спокойная женщина дала бы фору всей полиции кантона со мной в придачу. Женевские номера! Туды ее в качель.

– Браво! – одним коротким словом выразил я все переполнявшие меня чувства, а Аньетта с достоинством наклонила голову, словно актриса на сцене. – Вы абсолютно правы: я – частный детектив и расследую дело, о котором пока могу говорить. В сущности, мне необходимо уточнить одну деталь: был ли Пьер Бенини в Танси двенадцатого июня.

Аньетта хитро прищурилась:

– Я и говорю – был, конечно! Когда он рассчитал меня, заплатив вдвое больше положенного? Когда руки у него тряслись и глаза бегали? Двенадцатого июня! Уж я-то этот день запомню надолго. Рано утром, только солнце взошло, вдруг – стук в дверь. Открываю – хозяин! Господи прости, весь будто ошпаренный, рубашка несвежая, словно сутки не переодевался, под мышками мокро. А ведь он франт! Ну и выставил меня тут же, даже вещи собрать помог. Иди, мол, Аньетта, на все четыре стороны, а я замок уж продал. Если хотите знать мое мнение, я тогда еще подумала, что парень в нехорошие дела вляпался, кому-то по-крупному задолжал, вот и крутится, дом продает.

– А он действительно продал дом? – полюбопытствовал я.

– Какой там! – махнула рукой Аньетта. – Ничего он и не думал продавать. Хотите знать мое мнение? Просто Бенини решил меня поскорее выставить. Сами судите: приехал ночью, не переоделся, душ не принял и с первыми лучами солнца – ко мне, чтоб побыстрее выставить вон.

– Извините, – перебил я добрую женщину. – Я хочу уточнить: вы жили в самом доме Бенини?

Она покачала головой:

– Сразу видать, вы не были в его поместье. Большой парк, тисовая аллея, цветник перед домом. И дом-то большой, в три этажа. Но туда я заходила только раз в месяц, чтобы вытереть пыль, пропылесосить ковры и прочее. Если хозяин собирался приехать с гостями, то заранее предупреждал, и я особенно тщательно готовила комнаты. В таких случаях мне на помощь приходила еще Леонелла Жюль, знатная повариха. Но гостей-то мы давно не видели, и сам хозяин редко приезжал.

– И откуда же он вас выставил? – не мог взять я в толк.

– Так из домика садовника в конце парка, – пожала плечами Аньетта. – Раньше, при старом Бенини, там действительно жил садовник, а мы, прислуга – в мансарде дома. Потом старый хозяин умер, а Пьер тут и не жил почти. Садовника рассчитал первым делом, и вообще из прислуги одна я осталась, меня он и определил в домик садовника. Я в поместье за все про все главная была: и за цветниками смотрела, и за порядком в доме, со всем справлялась. И разве я что не так делала, разве хоть раз что-нибудь попортила или украла? А выставили меня как последнюю воровку какую.

В голосе ее зазвучали слезы. Бедная женщина поджала губы.

– Хотите знать мое мнение? Не поступают так с честными людьми, да и Бенини не какой-нибудь грубиян, а это значит – нечистое тут дело. Боится он чего-то, очень боится. Мне наврал, что дом продал, а сам ведь наезжает сюда чуть не каждый день, к ночи, многие его видели.

Между тем я заметил, что из-за машины к нам неуверенно, как-то боком приближается Синяя Мари.

– Я извиняюсь, – проговорила она, дряблой рукой не без кокетства взбивая давно не мытые космы, – у вас закурить не найдется?

Я без тени сожаления сунул красавице почти целую пачку «Голуаз», порешив, что с меня довольно курения. Черная полоса, можно сказать, прошла, я практически нашел Ольгу, а значит, дело вступило в стадию завершения: коню ясно, что в имении Бенини и томится пропавшая Ольга, и именно к ней он наезжает по вечерам на ночь глядя – чтобы покормить и успокоить обещанием жениться в ближайшие дни или что-то в том же духе. Теперь мне ни к чему ночные бдения, мучительные головоломки под дым сигарет. Пора возвращаться к здоровому образу жизни: йогурты, апельсиновый сок и мюсли по утрам, овощи и мясо птицы – в обед, креветки с ананасом – на ужин, энергичные пробежки перед сном. Да здравствует здравый смысл во всех смыслах!

Я горячо поблагодарил Аньетту, галантно вручив ей хрустящие франки за помощь, и в великолепном настроении сел за руль. Проезжая через Аллеман, я почувствовал собачий голод и, убедившись, что время приближается к трем, отобедал в местном ресторанчике и в самом распрекрасном настроении двинул домой – в Версуа.

Я готов был голову дать на отсечение, что уже к вечеру вернусь в Танси в сопровождении комиссара Танде, и вместе мы освободим рыжую глупую Ольгу. Затем, разумеется, Бенини будет предъявлено обвинение, Монтесье немедленно отречется от старого друга, а тот, в свою очередь, заложит его как убийцу Жосье и до кучи – Шарлотты. Логично?

Если хотите знать мое мнение, я вел себя как человек, страдающий дефицитом йода, то есть – кретин. Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, часто повторяла моя любимая бабуля Варя из-под Тулы. В тот день, самоуверенно прозакладывав собственную голову, я вполне мог бы остаться без нее.

Фокус с паспортом

В пятом часу вечера я прибыл в Версуа и, прямо скажем, с честью выдержал суровый допрос Лорен.

– Ты пропустил обед, – мрачно объявила она.

Я, как мог доходчиво и мягко, объяснил, что ездил в связи с расследованием в другой кантон, узнал массу полезных сведений, а пообедал по дороге.

– В этом доме вот уже на протяжении сорока лет обед – ровно в час, – хладнокровно выслушав мои объяснения, отрубила Лорен. – Думаю, нет ничего сложного в том, чтобы явиться вовремя к столу.

Я немедленно почувствовал себя до крайности разболтанным типом, никчемным созданием, бельмом на глазу швейцарского общества, к которому временно примазался, оправдываясь участием в следствии. Пока я сердцем переживал всю эту гамму чувств, Лорен спокойно удалилась в сад к своим вазонам и клумбам. Пытаясь вернуть себе хорошее настроение, я поднялся на второй этаж, но едва шагнул по направлению своей (пардон – Шарлоттиной) комнаты, как сзади неожиданно скрипнула дверь. Я невольно вздрогнул и обернулся. Разумеется, из дверей соседней комнаты мне изо всех сил подмигивала Соня, зазывая к себе.

– Ален, зайди на минутку, – со свистом прошептала она, безумно блестя своими синими глазищами.

Разумеется, я не мог отказать девушке в невинной просьбе посетить ее спальню. Очутившись при свете дня в небольшой комнате, где лишь однажды был, укладывая перебравшую подругу баиньки, я с удивлением констатировал, что эта комната – точная копия Шарлоттиной, с единственной разницей в цвете стен, штор на окнах и ковра на полу.

Соня, аккуратно прикрыв за мной дверь, прислонилась к ней, словно опасаясь, что я сбегу.

– Ален, у меня есть кое-какие новости об Ольге.

При этом она покусывала губы и внимательно смотрела куда-то мимо меня. Интересное начало.

– Что за новости? Она нашлась?

– Не знаю, – медленно, будто размышляя над этим вариантом, проговорила Соня. – Может, я вообще зря тебя сюда вызвала, хотя, разумеется, рада была повидаться, да и ты отдохнул.

Я начинал терять терпение. Казалось, все кругом только и мечтали о том, как свести к нулю мои сегодняшние сенсационные открытия от поездки в Танси и блестящую расшифровку собственного пророческого сна.

– Соня, что, наконец, случилось?

Она вздохнула и кивнула на ярко-зеленый кожаный баул и груду вещей, разбросанных по ее кровати, на которые я поначалу не обратил никакого внимания.

– Когда все это завертелось и я вызвала тебя, все холсты Ольги мы убрали в чулан, а ее вещи упаковали и перенесли ко мне. Сегодня Лорен все хлопотала о похоронах, а Жак позвонил и сообщил, что до четырех отправляется домой спать – словом, я мучилась от безделья. Не знаю, почему мне вдруг пришло в голову проверить Ольгины вещи, но я это сделала. И не обнаружила ее паспорта, хотя я точно помню, что он лежал в отдельной папке вместе со страховкой и обратным билетом. Я все перерыла – паспорта нет.

Это действительно была еще та новость, породившая в моей бедной голове массу вопросов без ответа. В самом деле, почему полиция в лице Сониного расчудесного Жака первым делом не затребовала документы пропавшей? И потом, как могло случиться, что документы пропали – в доме постоянно кто-то находится, да и вся улица прекрасно просматривается, так что любой человек, пробирающийся в дом, немедленно будет замечен бдительными соседями. Стало быть, вариант кражи отпадает, а в таком случае, не за паспортом ли бегала Ольга в ту самую ночь своего исчезновения? И что это значит? Что глупая рыжая девица и в самом деле собиралась куда-то свалить. С Бенини?

– Я во всем виновата, – искренне покаялась Соня, вполне изучив выражение моего лица. – Жак еще в первый же день просил меня найти Ольгин паспорт, а я забыла. Ну, а потом закрутилась вся эта карусель, мы по уши друг в друга влюбились, и было уже совсем не до паспортов.

Ах, какие высокие чувства, какая чудная любовь! Хуже всего, что Соня говорила с уверенностью школьницы, оправдывающейся за пропуск уроков перед занудой-учительницей. Чтобы не признавать собственной лени и безалаберности, она теперь самой себе внушит, что действительно только и думала что о Жаке и его рыжих усах, а Жак не прохлопал ушами важнейший момент, а «влюбился по уши». Естественно, в нее, дылду бестолковую.

– Признайся, ведь с самого начала ты был уверен, что Ольга никуда не пропала, а просто сбежала с каким-нибудь местным сыроваром, – с лукавой улыбкой подвела черту Соня. – Скорей всего, так оно и есть.

Хуже всего, что в самом начале именно так я и думал. Настроение мое упало ниже нуля, и, ни слова не говоря, не ответив улыбочкой на каскад Сониных улыбок, я вышел вон, выскочил на улицу и почти бегом ринулся в полицейский участок, где мне вежливо сообщили, что комиссар Танде еще почивает дома. Я упрямо уселся на скамейку у дверей участка и принялся ждать.

Чего я хотел от комиссара? Я и сам толком не знал. После Сониного сообщения мне уже казались глупыми и бестолковыми собственные чувства и эмоции у ворот дома Бенини в Танси, уверенность в том, что там, в старинном просторном шато, где можно, по словам Тито, расселить половину Танси, или в летнем домике, где проживала Аньетта, и томится несчастная пленница Ольга, насильно увезенная с вечеринки почуявшим опасность Бенини. Почему я был так в этом уверен? В ту ночь Ольга бегала за паспортом, а значит, собиралась уехать с кем-то (да что тут мудрить, конечно, с великолепным Бенини!) совершенно добровольно. Прав был Васек, я слишком большое значение придаю снам.

Между тем комиссар не заставил себя долго ждать. Не успел я окончательно пасть духом, как он подрулил на полицейскую стоянку и вылез из машины, лучезарно мне улыбаясь.

– Ну что, дело можно считать закрытым? – бодро пропел он, усаживаясь рядом со мной на скамейке, радостно щурясь на солнце. – Девчонка сознательно сбежала, прихватив с собой паспорт, значит, либо собирается продлить визу, либо явится к дате отбытия с повинной головой. Нет, официально мы продолжим поиски, поскольку до сих пор так и не знаем ее местонахождения, но, думается, можно смело снять тяжесть с души. Девушка просто замечательно проводит время где-нибудь подальше от Лорен. Любовь, любовь, любовь! Все дело в ней.

Все было против меня – это солнце, выспавшийся комиссар, откровенная радость его и Сони да еще этот дурацкий паспорт Ольги, отсутствующий самым нелогичным образом. Но ведь не мог я кругом ошибаться!

– Вижу, вы уже в курсе последних событий, – чувствуя себя больным и желчным, проскрипел я. – Увидели пророческий сон?

– Разумеется, дело не в снах, если честно, я вообще их никогда не запоминаю, – беспечно улыбнулся Танде. – Только я проснулся, принял душ и начал бриться, как позвонила Соня. Как будто почувствовала, что я уже встал.

Я в очередной раз болезненно отметил это столь неформальное обращение комиссара к Соне – запросто, по имени. Впрочем, какая разница, моя голова пухла совсем от других мыслей.

– Собственно, не произошло ничего особенного, – попытался я расставить все точки над «i». – Соня обнаружила пропажу Ольгиного паспорта, но мы ведь до сих пор не знаем, где она сама. Вполне возможно, она стала жертвой обмана, и ей до сих пор угрожает опасность.

– Ален, – мягко попытался прервать меня комиссар, но я упорно продолжил свои размышления вслух.

– На вечеринке в честь дня рождения Шарля Ольга вышла в сад с Бенини, через какое-то время куда-то ушла – возможно, за паспортом – и вернулась. После этого, судя по всему, ее никто не видел. Не значит ли это, что она уехала с этим галерейщиком к нему в Танси? И тогда почему он напрочь отрицает это? Сегодня я был в Танси, беседовал с людьми, в том числе с бывшей прислугой Бенини, которую он внезапно рассчитал, и когда бы вы думали? Двенадцатого июня, с утра пораньше! С чего бы это? Он и раньше подолгу не бывал в поместье, а Аньетта убиралась в доме и следила за клумбами.

– Танси. Так вот каков был ваш план, – Танде мгновенно перестал улыбаться. – Что ж, ваша версия логична, но, согласитесь, если Ольга взяла с собой паспорт, значит, она поехала с Бенини добровольно. Опять-таки, если предположить, что она отправилась именно с Бенини, а не с кем-то еще, поджидавшим ее на улице. В таком случае, именно поэтому Бенини отрицает какое-либо свое участие в ее исчезновении. Он расстроился, что девушка заставила его полвечера без толку просидеть в саду, собрался и поехал домой, где со злости рассчитал свою прислугу.

– Вы сами-то в это верите?

Танде молча пожал плечами и закурил. В течение нескольких минут мы бездумно смотрели на пролетающие по дороге автомобили и мотоциклы. Наконец комиссар решительно затушил сигарету:

– Хорошо. Поступим таким образом. Я немедленно позвоню Бенини и скажу, что мы хотим осмотреть его дом в Танси. Если он начнет протестовать, я попытаюсь получить разрешение на обыск и тогда сегодня же мы будем там, независимо от желания хозяина. Как вы на это смотрите?

– Положительно.

Солнце вновь сияло, а сердце ритмично билось. Без лишних слов мы прошли в кабинет комиссара, и он набрал номер Бенини. Разговор вышел подозрительно коротким, Танде включил громкую связь, и я мог слышать его полностью.

Танде: «Аллё. Мсье Бенини? Комиссар Танде».

Бенини: «В чем дело? Я думал, меня, наконец, оставили в покое».

Танде: «Русская туристка Ольга Алипова, прибывшая в страну по вашему приглашению, так и не найдена, полиция продолжает поиски. Вы – последний, кто, по показаниям нескольких человек, видел ее и был с ней. В связи с этим нам необходимо осмотреть ваше поместье в Танси».

Короткая пауза.

Бенини: «Как вам будет угодно. Но сегодня вечером я занят, у меня закрытие выставки. Завтра утром вас устроит?»

Танде коротко взглянул на меня и кивнул.

Танде: «Разумеется. В восемь утра мы будем ждать вас в Танси».

Бенини: «О’кей».

Трубка запищала. Некоторое время мы с Танде молча смотрели друг на друга.

– Он сразу же согласился, – осторожно заметил комиссар.

– Да, но при этом взял фору – до завтрашнего утра.

Впрочем, мой мозг уже отказывался от активной работы. За последние сутки я спал не больше двух часов, а все остальное время ломал голову над всевозможными тайнами и загадками, действовал и перемещался с места на место. В одно мгновенье я ощутил страшную усталость и желание, ни о чем не задумываясь, лечь спать.

Мы с комиссаром простились, договорившись утром вместе выехать в Танси. Покидая участок, я в который раз повторял святую истину: «Утро вечера мудренее».

Экскурсия по шато Бенини

Проспав четырнадцать часов, я проснулся около шести. Сквозь шторы мягко пробивались лучи солнца, доносился утренний щебет птиц. Я лежал на спине, чувствуя себя полным болваном. Если еще вчера я готов был с пеной у рта доказывать, что Ольга – в Танси, в доме Бенини, то теперь во мне росла и крепла уверенность, что ее там нет. За ночь можно многое успеть – увезти девушку в другое место, сдать в приют юных алкоголиков, выдать замуж за сыровара. Да что угодно! Разумеется, мы не обнаружим в доме ничего, кроме пыли. Почему Танде не настоял на том, чтобы осмотреть дом еще вчера, пусть и после того, как Бенини закроет свою выставку? Почему на этом не настоял я?

В самом мрачном настроении я спустился к завтраку.

– В два часа – похороны Жосье, упокой, господи, его душу, – сообщила Лорен, разливая кофе. – Я слышала, вы с комиссаром едете в Танси?

Я автоматически кивнул, пообещав вернуться ко времени печальной церемонии. Мысли лениво потянулись в философских рассуждениях о замечательной информированности жителей Версуа по поводу ближайших планов местной полиции. «Я слышала, вы с комиссаром…» Откуда это она могла слышать?

Тут взгляд мой упал на Соню, улыбающуюся миру тепло и плотоядно, как кошка, умявшая хозяйскую сметану. Ну, конечно! Покуда я спал сном праведника, она бурно провела ночь с комиссаром и, как видно, на этот раз все обошлось благополучно, без неожиданных трупов.

– Не собираешься прокатиться на пару с комиссаром в Танси? – быть может, излишне желчно поинтересовался я. – С удовольствием уступлю тебе свое место.

Соня, все так же умиротворенно улыбаясь, покачала головой:

– Нет никакого желания встречаться при подобных обстоятельствах с Пьером. Представляю, как он будет пыхтеть и злиться.

Видимо, даже представление картинки пыхтящего и злящегося Бенини ни на йоту ее не опечалило.

– Комиссар Танде – хороший человек, – не совсем в тон заметила Лорен. – Он дал автомобиль, чтобы привезти на похороны кюре из Женевы. Бедный Дидье был католиком, он ведь родом из Вале.

Последнее было сказано с ноткой снисходительности. Лорен, чья родословная наверняка шла от гугенотов, рванувших в эти края после Варфоломеевской ночи, вместе с большей частью франкошвейцарцев исповедовала протестантизм. «Бедняга Дидье» и тут оказался в меньшинстве.

Поездка в Танси усугубила мое плохое настроение. Солнце сияло, комиссар источал счастье и благолепие изо всех пор своей души, всю дорогу без перерыва рассказывая мне о том, как накануне вечером в очередном чудном ресторанчике Соня учила его танцевать танго. Можно себе представить, в какой стадии подпития к этому моменту были они оба. А я мирно спал в девичьей постели Шарлотты.

– Бог мой, давно я так не набирался, – восторженно подтвердил мои предположения счастливый комиссар. – Я ощущал себя пятнадцатилетним подростком, впервые отведавшим пиво на рандеву с девушкой!

От этого дня априори бесполезно было ожидать чего-то доброго и светлого. У ворот поместья нас встретил прямо-таки раздувающийся от собственного великолепия Бенини, который тут же принялся с аристократической небрежностью играть роль возмущенного и оскорбленного произволом полиции честного обывателя. Между тем глаза его так радостно сияли, а губы то и дело разъезжались в столь самодовольной улыбке, что можно было заранее быть уверенным: опоздали, господа, ничего интересного в знаменитом шато вам не найти. Нам с комиссаром можно было сразу же разворачиваться и уезжать, даже не заглядывая за ворота. Ну, разве что на прощанье дать в ухо этому Бенини. Чисто для разрядки.

– С удовольствием буду вашим гидом, – пропел этот сладкий тип, изгибаясь в театральном полупоклоне. – Прошу вас, входите.

Мы вслед за ним вошли на территорию поместья, и перед нами открылся роскошный вид, от которого у каждого простого смертного дух захватит: мощенная розоватым камнем аллея, обсаженная по обе стороны ровными рядами буйно зеленеющих деревьев, вела прямиком к шато Бенини – настоящему замку, в каком, наверное, и спала во времена оно красавица принцесса из детской сказки.

– Шато Бенини был построен в 1815 году Гуго Бенини. Тогда же была посажена эта тисовая аллея, – все с той же улыбочкой пел Бенини. – Прошу следовать за мной.

И тисовая аллея, и небольшой, но отлично спланированный парк, и сам шато – все произвело на нас с комиссаром тяжелое впечатление. Танде, улучив момент, шепнул мне на ухо:

– Как же он богат, мерзавец.

Мерзавец протащил нас по всем этажам своего шато, начиная с внушительного подвала, где до сих пор хранился солидный запас вин, и заканчивая мансардой с целой чередой симпатичных комнатушек, в которых когда-то давно жили слуги. Всюду царили полумрак и пыль, было совершенно очевидно, что в доме давно никто не живет. Впрочем, исключение составляли апартаменты на первом этаже, окнами выходящие на заросли бука с обратной стороны здания.

– Единственные комнаты в шато, где чувствуется дыхание жизни, не правда ли? – с ехиднейшей улыбкой прокомментировал Бенини, заметив, как мы с комиссаром переглянулись. – Ни пыли, ни затхлости, шторы раздвинуты, запах парфюма… Все правильно, друзья мои, здесь нынешнюю ночь провел я, прибыв в Танси сразу после окончания банкета в честь закрытия выставки. Не люблю, знаете ли, рано вставать, отправляясь в дорогу.

Мы осмотрели комнаты, но, увы, не нашли ничего, что свидетельствовало бы о том, что тут на протяжении нескольких дней обитала женщина.

– Обязательно осмотрите и ванную, – открыто глумился над нами Бенини, весь исходя торжествующими улыбками. – Спешу довести до вашего сведения, что сегодня утром я принимал там душ и брился.

Как мне хотелось надавать ему тумаков!

Осмотр тихого домика садовника в конце аллеи, где еще совсем недавно обитала моя новая знакомая труженица Аньетта, также ничего не дал. Нам с Танде только и оставалось, что поблагодарить хозяина за экскурсию, извиниться за беспокойство и отбыть восвояси.

– Всегда рад помочь полиции, – бодро отрапортовал Бенини, откровенно празднуя свою победу. – Интересно, куда же все-таки могла запропаститься несносная девчонка? Самое смешное, если окажется, что она давным-давно вернулась домой, в Россию, и гуляет себе по Москве…

Танде бросил на гаденыша быстрый взгляд, кратко простился, и через тисовую аллею мы бесславно прошествовали к воротам.

– Как вы думаете, для чего он сказал про Москву? – озабоченно пробормотал комиссар, садясь за руль.

Я пожал плечами. К чему риторические вопросы, мысли вслух? В славном Танси, городке из моего сна, нам больше нечего было делать.

Похороны Жосье

Похороны бедного Жосье стараниями Лорен прошли быстро и благопристойно. Массивный гроб торжественно опустили в свежевырытую могилу по соседству с Шарлоттиной, молоденький кюре скорбным баритоном прочел душещипательную молитву, поручив славную душу преставившегося Дидье Жосье опеке ангелов и святых мучеников. Лорен, одетая во все темное, от души всплакнула, остальные ограничились постными лицами.

После скорбной церемонии Лорен, Соня и старушка – бывшая соседка Жосье – отправились в расположенную неподалеку протестантскую церковь. Кюре на полицейской машине с чувством исполненного долга отбыл в Женеву, а мы с комиссаром неторопливо дошли до ближайшего кафе, расположенного по соседству с полицейским участком, и заказали пиво.

– На редкость африканское лето, просто ужас, – утирая салфеткой лоб, проговорил Танде. – Сколько живу, не помню такой жары.

Холодное пиво приятно освежало и тут же выходило потом. Хозяин кафе, подсев за соседний столик к двум загорелым парням в белоснежных шортах, шумно восторгался достоинствами новой яхты одного из них. Некоторое время мы с комиссаром молча тянули пиво, рассеянно прислушиваясь к разговору.

– У меня ведь тоже есть небольшая яхта, – со вздохом проговорил Танде. – Не новая, конечно, я купил ее у одного знакомого. Имя яхты – «Люсия». Красиво, правда? В начале сезона я навел на ней блеск, но поплавать удалось всего один раз. Как вы думаете, Соня любит яхты?

– Просто обожает, – не без желчи прокомментировал я. – Соня ведь художница, творческая личность, вы понимаете.

Танде сделал вид, что понимает, и кивнул. Мы снова помолчали. Время приближалось к трем пополудни. Я вспомнил строгое предупреждение Лорен насчет того, что обед из-за похорон Жосье переносится на половину четвертого, и поспешил распрощаться с комиссаром.

– А я, пожалуй, пообедаю здесь и потом вернусь в участок, – сказал он. – Меня ждет масса бумаг по делу Жосье. До вечера!

– До вечера.

Я от души надеялся, что этот вечер будет добрым и, если уж не принесет ничего удивительного и замечательного, то и плохого не подкинет. Как говорится, нет новостей – хорошие новости.

В принципе поначалу все шло вполне прилично: Лорен приготовила на обед сочные отбивные и фруктовый салат, мы снова помянули беднягу Дидье красным анжуйским, от которого Соня приятно порозовела, а у Лорен все лицо пошло красными пятнами. После трапезы мы по традиции вышли в сад подышать свежим (на самом деле – парным) воздухом, и Лорен неожиданно присоединилась к нам. Милостиво заявив на смущенные извинения Сони, что сигаретный дым ей совершенно не мешает, она попросила меня рассказать об итогах поездки в Танси. О чем тут было рассказывать? Мой скорбный монолог длился не более трех минут.

– Полный ноль, – с долей мазохистского удовлетворения процитировал я резюме комиссара Танде. – Мы обшарили дом, парк, домик садовника – ничего из того, что можно было бы отнести к уликам.

– Ничего удивительного, за ночь он мог спокойно вычистить весь дом вместе с крышей, – воинственно проговорила Лорен.

– У него действительно роскошный шато? – полюбопытствовала Соня.

– Роскошный, – не мог не согласиться я. – Как сказал один из завсегдатаев местного кафе, в нем вполне можно было бы разместить половину Танси.

– И что теперь собирается предпринять полиция? – прервала наши низменные восторги Лорен, трагически взмахнув руками. – Где теперь искать Ольгу? Где она, моя бедная девочка?

Именно в этот момент в доме, как сумасшедший, затрещал телефон. Клянусь, мы все трое одновременно вздрогнули, испуганно уставившись друг на друга.

– Телефон, – произнесла Соня, и Лорен, точно очнувшись от сна, со всех ног кинулась в дом.

– Неужели опять что-то случилось? – тревожно нахмурилась Соня. – Боже мой, как же я от всего этого устала! Такое ощущение, что все мы попали в какой-то безумный американский боевик.

Следующая мизансцена и на самом деле неплохо вписалась бы в любой американский блокбастер: из дома, маша руками, как мельница, выскочила Лорен, отчаянно крикнула: «Скорее, скорее, это Ольга!» – и снова исчезла. Разумеется, мы бросились за ней.

Занавес?

Как я и предчувствовал с самого утра, события этого дня ни коим образом не помогли следствию. Бестолковая экскурсия по поместью Бенини, унылые похороны, планы Танде укатать Соню на яхте, а под занавес – звонок живой и невредимой Ольги. И откуда, вы думаете? Из Москвы.

Привожу вам копию наших переговоров, что состоялись в гостиной Лорен по системе громкой связи.

Ольга: «Лорен, Соня, дорогушечки мои, простите меня ради бога, все так глупо получилось, но я чудесно провела время в Версуа, а теперь вернулась домой. Все в порядке».

Соня: «Ольга, маму твою, так ты в Москве?! Быстро говори, где пропадала все это время! Мы тут чуть умом не двинулись, думали, тебя и в живых уже нет, что случилось, в конце концов?!»

Ольга: «Сонечка, я тебе потом все расскажу, сейчас мне совершенно некогда, и потом, это не телефонный разговор».

Соня: «Какого черта! Ты хоть понимаешь, что тут вся полиция на ушах, все ищут тебя, ненормальную!»

Ольга: «Но ты же можешь сказать, что все хорошо, я просто пораньше вернулась домой. У меня были свои планы».

Соня: «Говори немедленно, что с тобой приключилось, или я…»

Лорен: «Ольга, говори, пожалуйста, по-французски, я ничего не понимаю. С тобой все в порядке, где ты? Мы так волновались».

Ольга: «Лорен, спасибо тебе за все, я тебе напишу. Целую вас!»

Вот и весь душеволнительный разговор, при котором я присутствовал. После того как в трубке раздались короткие гудки, Соня принялась нарезать круги по гостиной, в ярости размахивая кулаками и ругаясь на всех языках, а Лорен второй раз за день расплакалась. Я готов был схватиться за голову и бежать куда глаза глядят, но тут снова зазвонил телефон, и мне первым удалось схватить трубку. Обе дамы мгновенно умолкли и напряженно уставились на меня.

– Ален, есть хорошие новости.

Разумеется, это была уже не Ольга, а всего лишь энергичный яхтсмен-полицейский Жак Танде. Можете себе представить, я почему-то заранее знал, что он мне скажет.

– Должен сказать, слова Бенини насчет Москвы сразу меня насторожили, – восхищенный собственной проницательностью, продолжил комиссар. – Вернувшись в участок, я первым делом решил навести справки и кое-что узнал. Ален, как оказалось, вчера дневным рейсом из женевского аэропорта в Москву вылетела некая Ольга Алипова.

Так-так. Стало быть, вчера, шагнув в собственный сон, я стоял в знойный полдень перед воротами совершенно пустого поместья, а Бенини в это самое время махал самолету с Ольгой несвежим носовым платком. Вот почему он так спокойно согласился на осмотр дома. После закрытия выставки, ближе к ночи, вернулся в Танси и окончательно уничтожил все следы пребывания в доме девушки. Но все-таки зачем он несколько дней держал Ольгу у себя?

– Вы не удивлены? – озадаченный моим молчанием, спросил Танде.

Прямо передо мной стояли Лорен с Соней, стараясь не пропустить ни одной из моих реплик пытаясь разгадать, кто звонит на этот раз.

– Я не удивлен, – ответствовал я, ощущая себя актером, вышедшим под занавес в последний раз, дабы раскланяться перед благодарными зрителями. – Дело в том, что эта самая Ольга только что позвонила, сообщив, что находится в Москве и прекрасно себя чувствует.

Комиссар откашлялся.

– Ну и дельце, – наконец проворчал он. – Что там у них случилось на самом деле, мы не знаем, но нам предлагается вполне логичная версия: девушка бежала с мужчиной, пробыла у него какое-то время, затем любовники поссорились, и Ольга с разбитым сердцем вернулась домой, не желая никого больше видеть.

– Мелодрама, – не сдержался я. – А как в нее вписать смерть Жосье?

– Никак, – с усмешкой отозвался комиссар. – Жосье погиб, если можно так сказать, сам по себе. Ночью на улице попал под руку пьяному дебоширу или что-то в этом роде. В любом случае, розыск Ольги мы прекращаем, полиции остается только решить массу формальностей.

– Занавес, – произнес я.

– Занавес, – удовлетворенно подтвердил Танде. – Если бы с Жосье все было так же просто… Кстати, могу я поговорить с Соней?

Лорен, потихоньку всхлипывая, удалилась в свою комнату, Соня принялась восторженно щебетать по телефону со своим милым комиссаром, ну а мне, похоже, оставалось одно: собрать свои вещички и заказать билет на самолет. Миссия сыщика-любителя была бесславно завершена: пропавшая девушка нашлась сама по себе, а тайны так и остались тайнами. Нет в жизни совершенства.

В сумрачном лесу

Все на свете имеет свое начало и конец, славный или бесславный финал, когда падает занавес, и зрители забрасывают актеров цветами или мочеными яблоками. Завершался и этот день, уступая место душным матовым сумеркам. Заказывая билет на завтрашний московский рейс, вяло собирая вещи, я будто наяву слышал трагический надрыв моцартовского «Реквиема».

Конечно, глупо и бессмысленно было видеть все в трауре: пропавшая Ольга – жива и благополучна, Соня сбросила с плеч тяжкий груз ответственности, да и я неплохо провел время в солнечной Швейцарии. Оставалось напоследок все-таки отобедать в приличном ресторане, заказав себе знаменитое фондю, пусть на него и не сезон. Это было намечено мною на следующее утро.

И все-таки я ощущал недовольство и смутную тревогу. Отдельные части мозаики вместо того, чтобы сложиться в четкий рисунок, разлетелись в разные стороны, словно от размашистого удара ладошкой раскапризничавшегося ребенка. Во всей этой истории вопросов было больше, чем ответов.

Все началось со снов шестнадцатилетней школьницы из Версуа. В собственных снах странная девочка Шарлотта влюбилась в человека с треугольным лицом, влюбилась… и в то же время испытывала к нему страх…

«Мы были вдвоем в большой светлой комнате. «Все люди – это ковры. Кто-то прекрасен и дорог, украшает собой жизнь, кто-то служит для удобства и комфорта, в другие заворачивают трупы или вовсе вытирают о них ноги, – сказал он и внимательно посмотрел на меня. – Какой из этих ковров – ты?»

Стены той комнаты сверху донизу были увешаны коврами разных видов, размеров и окраски. Я не знала, что ответить. Тогда он встал и показал рукой на небольшой ковер стального цвета с изображением мандолы: «Вот ты». Я вся дрожала. Я боялась поверить своему внутреннему предчувствию: он любит меня. Потом я испугалась – а вдруг не любит, вдруг я просто нужна ему, чтобы не забыть, как найти выход из лабиринта?..»

Действительно ли в реальной жизни этим человеком оказался Роже Монтесье? Я словно наяву увидел зеленый сад, его самого, с сумрачным видом сидящего в шезлонге у дома, петляющую дорожку от ворот и идущую по ней Шарлотту. Она поднимает голову, видит Монтесье, замирает, оглушенная внезапным открытием, что восхитительно – страшный человек из ее снов и есть этот мужчина со смоляными волосами и пронзительным синим взглядом, рассеянно пролистывающий газету.

К чему привело это открытие? О чем говорили Шарлотта и Роже Монтесье в его кабинете «едва ли не полдня»? И не с ним ли она отправилась в свое последнее плаванье на яхте Матье?

«Кстати, а ты хорошо плаваешь?» «Как рыба», – ответила я. «Как рыба! – повторил он со смехом. – Ты – удивительная».

Шарлоттины сны опережали действительность.

А потом место Шарлотты заняла Ольга – тоже рыжая и светлоглазая. «Дурочка», «не слишком умная», «ненормальная» – именно так зачастую называют тех, кто не похож на других и не умеет держать язык за зубами. На той знаменательной вечеринке, выпив вина, Ольга без задней мысли, со смехом, сказала Пьеру Бенини что-то «глупое». И исчезла на целую неделю, а когда позвонила из Москвы, в ее голосе не было радости.

«Лорен, Соня, дорогушечки мои, простите меня ради бога, все так глупо получилось, но я чудесно провела время в Версуа, а теперь вернулась домой. Все в порядке».

«Сонечка, я тебе потом все расскажу, сейчас мне совершенно некогда».

«Но ты же можешь сказать, что все хорошо, я просто пораньше вернулась домой. У меня были свои планы».

Она ничего толком не объяснила. Не захотела? Или просто не могла, потому что кого-то боялась?

Старик Дидье Жосье, в недавнем прошлом – благополучный зубной врач из Женевы. Его жизнь тянулась размеренно и монотонно, дважды взрываясь страшными катастрофами: сначала он потерял семью, а совсем недавно – чудесно обретенную дочь Шарлотту. Третьей катастрофой стала его собственная смерть. Какие же опасные мысли, догадки роились в его седой голове, что кто-то безжалостно разбил ее, как переспелый арбуз, «металлическим продолговатым предметом»?

Был вечер, Жосье сидел за своим кухонным, не слишком опрятным, столом. Он съел два сваренных вкрутую яйца; читая старую газету (или, скорее, делая таковой вид), неторопливо выпил чашку крепкого кофе без сахара и, оставив на столе все, как есть, отправился куда-то в сгущавшихся сумерках теплого вечера. В бар на пляже, где днем подрабатывал на чужих яхтах? Просто прогуляться по петляющим улочкам Версуа? В дом Монтесье?..

Мой собственный сон также не давал мне покоя. Разве не отдает магией то, что я, уснув в своем доме в холодной и хмурой Москве, увидел во сне доселе неизвестный мне городок Танси, ощутил его раскаленный солнцем воздух и покой, остановился перед той самой деревянной дверью в стене, увитой хмелем, ведущей на территорию поместья Бенини? И ведь был голос за спиной: «Здесь»! Почему же наяву, войдя через ту же самую дверь, я ничего не обнаружил, кроме насмешливой ухмылки Бенини? Кто вмешался в игру? В чем суть этой игры и где она берет свое начало? Ведь если смерть Шарлотты – не случайность, значит, существует и ее причина, некая тайна, «икс» в черной маске.

Я не смог дать ответы на все эти многочисленные вопросы, не смог сорвать маску с «икса», а потому чувствовал горечь и печаль. В голове вертелся неотвязный и гулкий ритм классических строк:

Земную жизнь пройдя наполовину,

Я очутился в сумрачном лесу…

Все так, все именно так: мне почти тридцатник, а значит, как минимум половина моей жизни уже пронеслась безумной пестрой каруселью, и ныне я нахожусь в темном и сумрачном лесу, полном вопросов без ответа. Я устал, ощущаю беспомощность и одиночество, кричу, как потерявшаяся маленькая девочка Маша из русских сказок: «Ау! Ау-у-у!» Разве не смешно?

– …Ален, ты меня не слышишь? Проснись, Ален!..

Дверь комнаты была широко распахнута, в ее проеме стояла трагически ссутуленная Лорен с мертвенно-бледным лицом-маской и смотрела на меня темными провалами глаз.

– Сегодня мы с тобой ужинаем вдвоем, Ален. Ты ведь знаешь, что Соня проводит вечер с комиссаром Танде? Давай, дорогой, поднимайся, спускайся в столовую, у меня все давно готово.

Ее голос окончательно привел меня в чувство. Пестрые карусели, «иксы» в масках, жаркий Танси в холодной Москве и последний ужин старика Жосье – бог мой, я и не заметил, как уснул под все эти грустные размышления.

Ужин откровений

– Еще мяса?

– Спасибо, Лорен, все очень вкусно.

– Обычно я добавляю к фрикасе немного базилика с майораном, но, оказывается, все специи у меня кончились, а идти покупать нет никаких сил. Сегодня я чувствую себя совершенно разбитой.

Ужин больше походил на поминки – по старику Жосье, по Шарлотте, по несбывшимся надеждам. Лорен выглядела бледной и разом постаревшей: волосы свисали тусклыми прядями, морщинки на лице обозначились резче, глаза запали. Она смотрела на меня, как утопающий смотрит на проплывающее мимо бревно, нервно вздрагивая при каждом моем движении. Больше всего она боялась, что вот сейчас я встану, поблагодарю за дивный ужин и уйду – в город или просто в свою комнату.

– Еще вина? Помянем беднягу Дидье. Он был неплохим человеком, господи, помилуй его душу.

Мы выпили вина. В глазах Лорен заблестели слезы.

– Какая жизнь, Ален! Почему у меня все так? Сколько помню, вечно была одна. Отец с матерью всегда больше любили Поля – отца Сони. Он и вправду был славный, очень добрый и веселый; окончил университет, стал важным человеком, ездил по миру. А я после школы работала по дому, помогала матери. Отец к тому времени уже умер, у него было больное сердце, Поль в него пошел, тоже рано преставился. И вот я всю жизнь ничего, кроме этих стен, не видела. Уборка по дому, стирка, готовка еды, работа в саду. Другие девушки уезжали учиться в Женеву, устраивались на работу, знакомились с парнями, выходили замуж. А я только слушала матушкины рассказы о том, как они с отцом познакомились и полюбили друг друга. Так и осталась никому не нужной старой девой.

Этого следовало ожидать: в мае погибла Шарлотта, теперь – смерть Жосье, да еще эта история с Ольгой – для несчастной женщины груз оказался непосильным. Логично, что ей захотелось выговориться. Я только бросил взгляд на пачку сигарет, оставленную Соней на столе, как Лорен тут же кивнула – кури, Ален, делай что хочешь, только не уходи, слушай! Что мне оставалось? Я и слушал, старательно отводя глаза в сторону, чтобы не видеть, как по лицу бедняжки текут слезы.

– Когда матери не стало, у меня как будто глаза открылись. Конечно, я ее очень любила и много плакала после ее смерти, но в то же время чувствовала, что, наконец, обрела свободу. И вот однажды у меня заболел зуб…

Она шмыгнула носом и вдруг так мечтательно улыбнулась – на несколько мгновений, клянусь, бедная Лорен перенеслась в то далекое время своей молодости: вокруг не было привычной обстановки тихой скучной кухни, напротив нее не сидел Петров с Петровки, но шумел и бурлил дивный город Женева, а сердце учащенно и радостно билось в предчувствии чуда…

Короткая вспышка памяти прошла, и Лорен продолжила рассказ со слабой тенью той счастливой улыбки:

– Разумеется, я могла сходить к дантисту и в Версуа, но мне захотелось путешествия, впечатлений, и я отправилась в Женеву. Тебе не понять, что я пережила в тот день! Этого никто не поймет. Город показался мне огромным и празднично-волшебным, я словно попала в другой мир. Конкретного адреса какого-нибудь дантиста у меня не было, и я полдня просто бродила по городу, как сумасшедшая. Присела отдохнуть на скамейке в сквере и тут увидела в одном из распахнутых окон дома напротив мужчину в белом халате, который склонился над клиентом в кресле. Это и был Дидье.

Лорен утерла ладонью слезу, решительно тряхнула головой и, разлив вино, подняла свой бокал, кивнув мне: «Удачи нам!»

– Я влюбилась первый раз в жизни. Долго наблюдала за ним через окно – как он уверенно движется, что-то говорит клиенту, улыбается. У него было такое доброе, светлое лицо. В тот же день я попала к нему на прием, и он окончательно меня очаровал. Я приехала вечером домой усталая, но совершенно счастливая. Первый раз в жизни я была счастлива, смеялась и плакала одновременно, а когда уснула, видела во сне его – голубоглазого и улыбчивого доктора Дидье Жосье из Женевы, свою первую и единственную любовь.

Ранние сумерки, открытое в сад окно, через которое можно было видеть, как соседи справа устроили в своем саду пикник с барбекю. Отец семейства – высокий блондин в белом фартуке, с огромным ножом в руках, – стоя перед мангалом, занимался мясом, его симпатичная жена деловито сновала в дом и обратно, а дети носились вокруг них, визжа, как оглашенные. Лорен словно ничего этого не замечала, вновь вернувшись в прошлое, улыбаясь с ноткой отрешенности, будто смотрела старый добрый фильм с собою в главной роли.

Я налил нам вина по новой и закурил очередную сигарету. Господи, прости меня, и за все сразу.

– Несколько дней я переживала свою любовь. Помню, как раз тогда Поль позвонил из Москвы – он в то время работал в посольстве – и сообщил мне, что Соня заболела ветрянкой, и они не смогут приехать в Женеву в начале лета, как собирались. Соне исполнилось десять лет, это была очаровательная, веселая девочка, и известие о ее болезни очень меня опечалило. И тут же, в одно мгновенье, я вдруг поняла, что хочу собственного ребенка, собственную дочку! Несколько дней ходила как в лихорадке; в магазинах, на улице отвечала людям невпопад. Потом, наконец, решилась. Поехала в Женеву, сняла номер в отеле, дождалась конца рабочего дня и пришла к Дидье на прием. Он меня узнал, улыбнулся, и это окончательно меня окрылило. Все шло так, как я себе и представляла: романтическая прогулка, вино в номере отеля… Он первым меня поцеловал! А потом… Надеюсь, ты простишь старуху за бесстыдство? Я была девственницей, и когда Жосье это обнаружил, то моментально потерял голову и едва не убежал, как трусливый заяц. В одно мгновение вся моя восторженная любовь превратилась лишь в отвращение и брезгливость. И все-таки я заставила его сделать мне ребенка! В конце концов, ведь только этого я и хотела…

Несколько минут она сидела, застыв, как изваяние скорби.

– Лорен, вам плохо? Может быть, сварить кофе?

Она мотнула головой, утерла глаза и решительно поднялась:

– Все хорошо. Я сама сварю нам кофе.

Ее сильные руки действовали быстро и уверенно.

– Я была самая счастливая женщина, Ален, когда у меня родилась Шарлотта – такая чудная рыжая девочка!

Лорен на несколько секунд умолкла, пока работала кофемолка, но едва зерна были помолоты, как рассказ-исповедь продолжился:

– Мы с дочкой замечательно жили. Родители оставили мне неплохую ренту, да и Поль помогал. Шарлотта росла умной, серьезной девочкой и, что интересно, никогда не спрашивала, где ее отец. Я сама как-то сообщила, что ее папа был врачом родом из Берна и что он уже умер… А потом появился Жосье – старый, уродливый призрак из прошлого. Я так и не смогла забыть выражение испуга, даже трусости на его лице в ту ночь. И вот он, важный врач из Женевы, у которого было все – прекрасная работа, дом, семья, – все разом потерял и явился в Версуа, чтобы забрать у меня единственное сокровище – мою дочь. Разве это было справедливо?

Она, нахмурившись своим воспоминаниям, смотрела, как поднимается шапка кофейной пены в турке.

– Но все проходит, все. Я потеряла дочь, и бедняга Дидье умер. Теперь я могу его простить.

Кофе был готов. Привычным движением Лорен разлила его по чашкам, вновь уселась за стол напротив меня и впервые посмотрела прямо в глаза.

– И вот я спрашиваю себя: почему я всю жизнь так одинока? Дочь умерла. Появилась Ольга – девочка, так похожая на мою Шарлотту! Я готова была ради нее на все, я полюбила ее с первого взгляда, я едва не умерла, когда она пропала, каждую ночь молила бога, чтобы он уберег ее от смерти! И что в ответ? Она позвонила и не сказала мне даже пары слов. Почему так?

Боже мой, видели бы вы, что это был за отчаянный взгляд! Мне от души стало жаль бедную женщину. Немедленно захотелось сказать что-то оптимистическое и жизнеутверждающее, как-то успокоить. Но чем я мог ободрить несчастную Лорен-одиночку?

– Лорен…

В ее глазах немедленно вскипели слезы отчаяния, она отвернулась и замахала на меня руками:

– Не надо, не надо, Ален. Я знаю, что ты добрый мальчик, но мне ничем помочь не можешь. И потом, тебе ведь и самому не сладко. Я же вижу, ты влюблен в Соню, а она – с комиссаром. Ведь так?

Пришел мой черед отводить глаза:

– У нас была с ней история, но давно, еще когда мы учились. Сейчас мы, скорее, добрые приятели.

Лорен улыбнулась сквозь слезы, лукаво погрозив пальцем:

– Так и поверила! Когда я сказала, что этот вечер Соня проведет с комиссаром, у тебя сделалось такое несчастное лицо, что у меня кошки заскребли на душе. Я ведь не слепая, Ален. Расскажи мне всю вашу историю, я-то никому ни за что не проболтаюсь. Как вы познакомились?

Наверное, вино сделало меня сентиментальным и сопливым, а может, виной всему – этот день скорби и разочарований, но я вдохновенно поведал всю нашу с Соней love story от начала и до конца. Лорен умиленно вздыхала, качала головой, охала и время от времени твердой рукой подливала в наши бокалы вина. В конце концов, мы так наклюкались, что расстались закадычнейшими в мире друзьями. Маленький штрих: я даже попытался научить Лорен петь русскую народную песню «Эх, дубинушка, ухнем!». Можете смеяться, я не обижусь.

Между прочим, в этот вечер Соня с комиссаром рассекали на яхте гладь Женевского озера.

Фондю

Естественно, что утро после задушевных бесед под красненькое выдалось глубоко похмельным. У Лорен это проявилось в том, что она особенно яростно гремела посудой, сервируя завтрак, морщась при этом, как от зубной боли. Я испытывал невероятную жажду, одновременно мечтая оказаться на необитаемом острове.

– В пьянстве замечен не был, но поутру долго и жадно пил холодную воду, – иронически прокомментировала Соня, наблюдая, как я поглощаю четвертый стакан воды подряд. Ради этого замечания она даже прервала свой восторженный гимн расчудесной яхте комиссара Танде.

– Ешь, Соня, не болтай попусту, – отрывисто прервала ее Лорен.

Возможно, она обиделась, что фраза была произнесена в оригинале, то есть по-русски, возможно, шестым чувством смогла осознать ее смысл. Соня с удивлением посмотрела на хмурую тетушку, перевела взгляд на меня и покачала головой:

– Что тут у вас вчера было – вы поссорились? Оба такие мрачные.

– Запеканка стынет, – упрямо гнула свое Лорен.

Соня пожала плечами и до конца завтрака больше не произнесла ни слова. Мы с Лорен также не испытывали потребности в произнесении слов, а потому за столом повисла напряженная тишина. Когда Соня, покончив со своей запеканкой, с чашкой кофе в руках направилась на выход, в сад, а я поднялся, чтобы составить ей компанию, Лорен неожиданно подмигнула мне и почти игриво пропела вполне приличным сопрано: «Эхь, дубьинюшка…»

Видели бы вы выражение Сониного лица, когда она обернулась на этот пассаж, едва не выронив из рук свою чашку с кофе! Наверняка точно с такой же гримасой несчастная жена Лота превратилась в соляной столп, когда, не утерпев, бросила последний взгляд на родимый город. Таким образом, этот день, несмотря на тяжкое похмелье, начинался совсем неплохо: Соня больше не вспоминала о яхтах, а я убедился, что у Лорен есть чувство юмора.

Две дополнительные чашки кофе привели в относительный порядок мой организм, так что, освежившись контрастным душем, я почувствовал известную гармонию с миром и известил Соню с Лорен о своем намерении съездить напоследок в Женеву.

– Постарайся вернуться пораньше, как минимум к часу, – озабоченно проговорила Лорен. – Я собираюсь приготовить на прощанье торжественный обед. Во сколько, говоришь, твой самолет?

– В семнадцать сорок пять, – бодро ответил я. – Разумеется, сегодня я обед не пропущу, это будет незабываемо. Вы чудесно готовите, Лорен.

Мы обменялись заговорщическими улыбками старых собутыльников, что не укрылось от наблюдательной девочки Сони.

– Чувствую, вчера я пропустила нечто особенное, – заметила она, приподняв бровь. – Ален, ты действительно хорошо себя чувствуешь?

– Великолепно.

Я не кривил душой. Как бы то ни было, а мир безграничен и полон солнца, и в нем есть по крайней мере одна душа, которая меня понимает, – славная тетушка Лорен. Непременно буду писать ей письма.

Шумная, яркая Женева укрепила мое прекрасное настроение. Я вспомнил, как Лорен говорила о своей первой самостоятельной вылазке в свет, – «празднично-волшебная Женева». Она выразилась необыкновенно точно: этот город действительно казался олицетворением доброго, красочного и никогда не завершающегося волшебного праздника. Улыбающиеся люди всех рас и народностей, европейская одежда, индийские сари и африканские балахоны, белоснежные яхты в синеве озера, цветущая герань в каждом окне, беспечный гомон прибрежных кафе и многоцветный поток автомобилей – все настраивало на радостное мироощущение и оптимизм.

Это был мой день. Я долетел от Версуа до Женевы за считаные минуты, получая невероятное удовольствие от превосходного хода машины. На этот раз мне удалось припарковаться у озера немедленно по прибытии. С удовольствием прогулявшись по набережной, я наткнулся на небольшой уютный ресторанчик с выставленной у двери на террасе табличкой, на которой мелом было написано сегодняшнее меню. И первым блюдом, несмотря на «не сезон», шло «фондю по-женевски»! Все складывалось, словно по заказу. Я выбрал столик на террасе, купил у разносчика свежие газеты и в ожидании своего выстраданного фондю заказал кофе.

Любуясь великолепным видом на стрелку знаменитого женевского фонтана, лениво просматривая газеты, попивая кофе, я благостно размышлял о том, что каждый город имеет свою особую ауру, которая либо принимает тебя, либо с первого же момента отталкивает. Я часто бываю у отца в Париже, продолжительное время там жил. Многие знакомые, узнав об этом, удивляются: «Ален, почему ты не свалишь к отцу? Что ты забыл в этой чумной Москве?» Больше всего ненавижу такие вопросы, потому что ответить на них – значит либо соврать, либо удариться в патетику. Я люблю Париж, как любят все тонкое и красивое – в нем есть особое лирическое обаяние, сравнимое с настроением азнавуровских шансонов. Но в Москве я родился, учился в школе и нескольких вузах, и этот город действует на меня как магнит. Рискуя родить банальность, скажу, что люблю Москву, как любят мать родную, не считаясь, уродина она или писаная Катрин Денев. Кроме того, не стоит забывать, что именно в Москве – мой дом, моя крепость с петушком на флюгере.

Пребывая в таком лирическом настроении, я отметил, что и Женева мне очень нравится, немедленно причислив ее к списку любимых городов. Затем я перешел к мыслям о еде. Фондю, как известно, едят, макая наколотый на длинную вилку хлеб в густую штуку – собственно фондю. Если честно, единственный раз в жизни я ел фондю дома, в компании Васька, а потому теперь, в ответственный момент инициации, заволновался: а вдруг что-то не так макну, опозорюсь, обольюсь? Несмотря на богатый опыт посещения европейских мест роскошного общепита, то бишь ресторанов, со мной периодически бывают такие вот приступы неврастении. Чтобы отвлечься от подобных тревожных мыслей, я принялся за утренние женевские газеты – печатное слово всегда действует на меня успокаивающе.

Надо отметить, швейцарские СМИ не отличались в этот день излишним разнообразием. Почти во всех журналисты жаловались на необычайную жару, бросались за комментариями к специалистам, которые хором делились неутешительно жаркими прогнозами на все лето, рассуждали о глобальном потеплении и пугали скорым концом света. О международной политике писалось довольно сдержанно, как и положено нации, строящей свою политику с позиции нейтралитета, о спорте – восторженно и пылко, о звездах – снисходительно. Я утомился чтением и для вида лишь пробегал глазами заголовки: «Где Камилла Дюваль?», «Большой слалом», «В дебрях мегаполиса», «Альф Швеццер: «Я в восторге от выставки. Спасибо Пьеру Бенини!».

Пожалуй, последний заголовок несколько подпортил мне настроение. И тут никуда не денешься от Бенини. Будь проклята эта жалкая газетенка – я взглянул на первую полосу, – эти «Женевские новости»! Подсунуть мне перед чудным фондю этого гаденыша Бенини вместо «приятного аппетита»!

Я отбросил газету на столик. Кофе был выпит, и я подумал, не заказать ли еще чашечку. Взгляд мой скользнул по брошенной газете. «Женевские новости». «Женевские новости»?.. Ну, конечно – «Женевские новости»! Та статья под фотографией на третьей полосе, как она называлась?

Все произошло неожиданно и ярко: в одно мгновение мелкие частички мозаики вдруг сложились в единый четкий рисунок. Я понял все и кинулся с террасы, едва не сбив с ног официанта, трепетно тащившего фондю к моему столику. Похоже, мечте отведать в Женеве национальное швейцарское блюдо так и суждено остаться несбывшейся. Ну и бог с ней!

Мозаика

Я сидел в кабинете Танде напротив комиссара и с улыбкой смотрел в его честные чистые глаза.

– Это невероятно, – произнес он наконец.

– Более чем вероятно, – покачал я головой. – Скажите, ведь ваш фотограф делал снимки в квартире Жосье после его убийства?

Комиссар медленно кивнул.

– Можно на них взглянуть?

Танде неторопливо поднял трубку внутреннего телефона и отдал короткую команду. В течение бесконечно долгих минут мы сидели в молчании и напряженно смотрели друг на друга.

Незадолго до этой беседы я, на сумасшедшей скорости вернувшись из Женевы и, слава богу, никого по дороге не отправив на тот свет, как безумный ворвался в дом Лорен, пулей слетал наверх, в комнату Шарлотты, а на обратном пути на пару секунд заскочил на кухню. Картинно остановившись в дверях, я крикнул: «Мой отъезд откладывается на неопределенное время!» – и немедленно исчез, оставив Лорен и Соню с отвисшими челюстями. Чуть позже Соня перезвонила мне, тревожно поинтересовавшись, что значило мое заявление, и получила минимум информации с обещанием присутствовать на обеде. И вот теперь я сидел в кабинете Танде.

– Это невероятно, – повторил комиссар.

Судя по всему, он пребывал в шоке.

Наконец в кабинет влетел молоденький полицейский, положил на стол желтую папку и, козырнув, исчез. Танде достал конверт с фотографиями и протянул его мне. Я придвинулся ближе к столу и, быстро найдя нужный снимок, положил его перед комиссаром, а рядом – два номера «Женевских новостей».

– Смотрите: во время своего последнего ужина Жосье читал старую газету – «Женевские новости» от третьего мая. Под матрацем кровати Шарлотты я также обнаружил два номера этой газеты, от десятого и от третьего мая. Сначала я не обратил на них никакого внимания – просто старые газеты. Просто старые газеты «Женевские новости» оказались и на кухне Жосье. Но сегодня, сидя в кафе, я пробежал глазами заголовки свежего номера, и внезапно все встало на свои места. В этих обоих старых номерах имеются статьи об исчезновении некоей Камиллы Дюваль; в номере от третьего мая, который лежал на кухонном столе Жосье, статья сопровождалась большой фотографией девушки, а ее имя было вынесено в заголовок. В сегодняшнем номере статья называется «Где Камилла Дюваль?». Одни и те же старые номера газеты находились в комнате Шарлотты и ее отца. Оба трагически погибли. «Это не может быть простым совпадением», – подумал я и прочитал статью. Вы, конечно, в курсе этой истории?

– Лишь в самых общих чертах. Вы сами понимаете – ведь этим делом до сих пор занимается женевская полиция, – Танде взволнованно закурил. – Студентка Женевского университета Камилла Дюваль вместе с друзьями приехала на уик-энд в Шамбези. Вы там вряд ли успели побывать – это специальное место для пикников и барбекю на берегу озера, под самой Женевой, там всегда много молодежи. Камилла была со своим парнем – Паскалем Верне. Они поставили свою палатку с самого края, ближе к месту парковки. Ночью между ними вспыхнула ссора; по словам Паскаля, Камилла заявила, что возвращается домой, и выбежала из палатки. Между тем своего транспорта у нее не было – видимо, девчонка собиралась ехать автостопом. Паскаль не пытался ее остановить, а просто-напросто уснул. С тех пор Камиллу никто не видел, потому главным подозреваемым на сегодняшний день остается Паскаль Верне. Полиция не обнаружила ни девушки, ни ее трупа, ни каких-либо следов – крови, свежевскопанной земли и тому подобного. Проверили даже дно озера вдоль берега в Шамбези. Ничего.

На фотографии в газете Камилла Дюваль выглядела красивой темноволосой девушкой с ямочками на щеках. Я положил газету со снимком на стол прямо перед комиссаром.

– Камилла пропала в ночь на двадцать седьмое апреля. И знаете, эта дата мне кое-что напомнила. Когда я заходил в офис Монтесье – это был день, когда он отправил сына в клинику, – то в его кабинете обратил внимание на цветной снимок в рамке: лучезарно улыбающийся мужчина в цвете лет, внизу – подпись: «В день вашего дня рождения с наилучшими пожеланиями. Член Национального совета Федерального собрания Луи Круа. 26 апреля… года». Понимаете? 26 апреля у милейшего Роже Монтесье – день рождения…

Бедняга комиссар Танде нервно затушил окурок и тут же закурил новую сигарету. Разумеется, он уже представлял, что ему вскоре предстоит, и заранее сам себе не завидовал: предъявлять богатенькому буратино по имени Роже Монтесье, другу члена Федерального собрания, обвинение в убийстве, основанное только на логических измышлениях Алена Муар-Петрухина из Москвы – удовольствие ниже среднего. А куда деваться?

Я продолжал:

– Вот и представьте, комиссар, как весело Монтесье справлял с приятелем Бенини свой день рождения двадцать шестого апреля сего года в каком-нибудь роскошном женевском ресторане. Затем они рванули в Версуа, а сразу по прибытии, среди ночи, Монтесье вдруг принялся разбивать дивную клумбу с розами прямо перед входом в дом. Догадайтесь, что могло произойти в промежутке между отъездом из Женевы и разбивкой клумбы?

– Вы думаете… – откашлявшись, хрипло проговорил Танде и умолк, лихорадочно смоля сигарету.

– Я думаю то, что сказал, едва войдя в ваш кабинет: Роже Монтесье при участии Пьера Бенини закопал перед своим домом труп Камиллы Дюваль и срочно устроил на этом месте клумбу.

Танде глубоко вздохнул. Мне стало его жаль, я даже постарался говорить мягким, приятным голосом.

– Все ясно как день, комиссар: старые приятели Монтесье и Бенини ночью выезжают из Женевы в Версуа. Оба сильно выпили, гонят от души. Неожиданно в районе Шамбези на дорогу выскакивает Камилла. Монтесье не успевает затормозить и сбивает девушку. Чтобы скрыть преступление, приятели грузят тело в машину и по приезде в Версуа закапывают прямо перед домом, представив все так, словно посадили клумбу по случаю дня рождения хозяина дома. Той же ночью Монтесье мог отправиться в собственную оранжерею за саженцами роз – всем известно, что в магазинах Монтесье торгуют всевозможной рассадой. Особо хочу подчеркнуть, что все это происходило при участии обоих приятелей. Во-первых, за рулем, когда сбили Камиллу, был Монтесье, иначе труп зарыли бы не в Версуа, а в Танси. Но Бенини участвовал в этом преступлении, иначе ничем не объяснить то, что он похитил Ольгу, которая, видимо, нашла в вещах Шарлотты какую-то записку, не поняла ее опасности и процитировала при Бенини.

– Но почему вы решили, что труп – именно под клумбой роз? – упавшим голосом спросил Танде.

– Логика, комиссар. Вдруг вспоминаются прошлые разговоры, отдельные слова и замечания. Шарль в разговоре со мной между делом обронил по поводу клумбы: дескать, отец разбил ее ни с того ни с сего, начал работать «чуть ли не с ночи» после своего дня рождения.

Но Шарль вряд ли рано просыпается. В отличие от частенько остававшейся у него на ночь Шарлотты, которой ведь нужно было успеть вернуться домой до того, как поднимется мать. Я думаю, скорей всего, это Шарлотта проснулась ночью от шума и увидела из окна, как Монтесье и Бенини прозаически закапывают труп, а потом разбивают на этом месте клумбу. Умная девочка никому ничего не сказала, лишь обронила при Шарле пару слов по поводу ранних садоводческих работ его отца. Недаром ведь у нее оказались старые номера газеты именно со статьями об исчезновении Камиллы! Шарлотта понимала, что Монтесье – страшный человек; этот страх ее возбуждал, и она влюбилась в него. Монтесье почувствовал пристальное внимание Шарлотты, и это его, бьюсь об заклад, нервировало – ведь наверняка ему было известно о том, что девчонка часто остается у Шарля на ночь, а значит, могла все видеть, ведь комната Шарля как раз над клумбой. В какой-то момент Роже догадался, что Шарлотта влюблена в него. Когда же она спела на балконе Жосье песню – «о тайнах, сокрытых в земле, но известных на небесах», он вполне осознал намек-угрозу и решил подыграть маленькой влюбленной ведьмочке. Он играл с ней в теннис, шутил, очаровывал и, наконец, пригласил прокатиться на яхте при луне. Посреди озера ему только и оставалось, что толкнуть опасную подругу в ледяную воду.

– А Жосье? Выходит, он тоже что-то знал?

Приятно было видеть, что комиссар постепенно приходит в себя, принимая серьезный и сосредоточенный вид.

– Вряд ли знал, скорее, догадывался. Во время нашей с ним беседы неожиданный сбой произошел именно тогда, когда я спросил, о чем пела Шарлотта. Видимо, смысл этой песни внезапно стал ему ясен. Он прочел статью в старой газете, возможно, и Шарлотта на что-то ему намекала – об этом мы уже никогда не узнаем. Но факт остается фактом: Монтесье стал невольным убийцей Камиллы Дюваль, об этом стало известно Шарлотте, и глупый ребенок пошел на шантаж, требуя за молчание любовь. Вот тут уже Монтесье сознательно совершил хладнокровное преступление. Когда угроза разоблачения повторилась – теперь уже со стороны русской девушки, – Монтесье наверняка был готов «убрать» и ее, а Бенини впал в панику и под каким-то предлогом поспешил увезти ее к себе в Танси. Дело в том, что Бенини – классический трус. Наверняка он толком не знал, что предпринять, но и просто убить человека не смог. Лучшим выходом из ситуации ему показалось отправить Ольгу куда подальше – в Россию, предварительно пригрозив расправой в случае, если она скажет кому-либо не то что следует.

– А Жосье, неторопливо все обдумав, решил сам расправиться с убийцей своей дочери, но лишь стал очередной жертвой, – продолжил ход моих рассуждений комиссар, окончательно приходя в себя. – Но согласитесь, улик у нас абсолютно нет, одни догадки. Этому мерзавцу Монтесье невероятно везло: никто не видел, как он с Шарлоттой отправился плавать на чужой яхте, никто не видел, как к нему явился Жосье и как потом он выгружал его труп на кладбище. Ну а то, как они с Бенини зарывали труп Камиллы, некому было наблюдать, кроме Шарлотты, – слуги не живут в доме.

– Что ни говори, а Шарлоттины сны оказались пророческими, – брякнул я и тут же пожалел об этом.

Залепите мне рот пластырем!

Танде удивленно округлил брови и уже открыл было рот, чтобы задать вопрос, как спасительно зазвенел телефон на его столе. Он торопливо поднял трубку, коротко ответил, а когда вновь поднял на меня глаза, я поспешил увести разговор от темы снов.

– Комиссар, нужно немедленно раскопать клумбу Монтесье.

Боже мой, какой у него сделался суровый вид!

– Как вы себе это представляете? Монтесье – влиятельный человек, а у нас, как я уже отметил, нет ни одной улики, кроме этих старых газет. Что я скажу прокурору?

– Изложите ему нашу версию.

– Он рассмеется мне в лицо.

– Тогда давайте раскопаем клумбу, не ставя в известность хозяина и прокуратуру. Ведь дом пуст, а Монтесье – в Женеве.

Танде вытаращил на меня глаза:

– Ален, Швейцария – страна законопослушных граждан. Мы чтим закон и не лазаем по чужим садам.

– А если я, как взбалмошный русский, залезу и раскопаю полуразложившийся труп – Швейцария меня простит?

Танде в ярости затушил очередной окурок, вскочил, прошелся по кабинету из угла в угол и снова сел. Как и в начале нашего разговора, я сидел перед комиссаром и смотрел в его честные чистые глаза.

– Хорошо, – проговорил он наконец сквозь зубы, – хорошо, пусть будет по-вашему. Мы возьмем понятых и раскопаем эту чертову клумбу, не ставя никого в известность. Но если там не окажется трупа Камиллы, – тут он почти задохнулся, словно на мгновенье представил себя в подобной ситуации, – если, повторяю, там не будет ничего, кроме роз… Тогда я сам, лично, закопаю туда вас, Ален.

Как говорится, на войне как на войне – пришлось согласиться с этим вариантом. Мы с комиссаром поднялись и молча пожали друг другу руки.

Эксгумация

Разорение розовой клумбы Монтесье было назначено на три часа пополудни. В качестве понятых были приглашены супруги-итальянцы Мистроне, проживавшие в одном подъезде со стариком Жосье, их соседи по площадке братья Лене и незабвенный мсье Галлуа, при встрече непринужденно похлопавший меня по спине, громогласно поинтересовавшись, «не одумалась ли еще моя приятельница-вертихвостка», хитро подмигнув при этом в сторону комиссара. В теплую компанию вошли также криминолог с собакой и два молоденьких полицейских.

Танде, наверняка впервые в жизни нарушавший закон и все нормы швейцарско-буржуйского общежития, страшно нервничал, говорил необычайно лаконично и резко и то и дело оглядывался, внезапно хмурясь, будто боялся, что вот-вот из кустов появится разгневанный Монтесье под руку с членом Федерального собрания Луи Круа и засадит всех нас в кутузку.

Конечно, и меня трудно было назвать олицетворением спокойствия. С того самого момента, когда мы с Танде пожали друг другу руки, порешив действовать на свой страх и риск, меня не отпускала лихорадочная дрожь. Во время обеда мне в буквальном смысле слова кусок не лез в рот, а вилка так часто падала из рук на пол, что Соня заподозрила меня в постыдном извращении и, демонстративно прервав свой обед, отправилась переодеваться, сменив мини-юбку на широченные брюки.

– Не нравится мне твой вид. Ты не заболел? – озабоченно поинтересовалась Лорен и даже материнским жестом пощупала мой лоб. – Хотела бы я знать, что вы там с комиссаром затеяли…

Она тут же усмехнулась и успокаивающе замахала обеими руками на мой ответный нервный жест:

– Знаю, знаю, все расскажешь вечером, я понимаю. Просто на тебе лица нет, как тут не волноваться. У тебя действительно все в порядке?

Безусловно, у меня все было в превосходнейшем порядке, просто я хотел поскорее откопать Камиллу и в то же самое время панически боялся, что, в конце концов, все окажется блефом, плодом моей больной фантазии, и под розами не окажется ничего, кроме земли и шокированных нашим вторжением червей.

К трем часам пополудни, когда вся наша бравая команда собралась у ворот поместья Монтесье, моя паника достигла своего пика. Я лихорадочно стучал зубами и что есть сил сжимал в кулаки спрятанные в карманах джинсов руки, чтобы не придушить невыносимо жизнерадостного мсье Галлуа, который бесконечно мне подмигивал и, несомненно, уже успел принять на грудь живительные литры шуринского винца. Еще немного, и я схватил бы его за грудки, выкрикнув в лицо нечто в духе: «Где Камилла Дюваль?!»

– Три часа. Ну что ж, с богом, – проговорил, наконец, комиссар Танде, озабоченно нахмурился и, толкнув ворота, первым решительно ступил на святую землю частного владения.

Все немедленно смолкли и потянулись за ним. Интересно, что в курсе абсолютной незаконности данной акции были только мы с комиссаром – Танде не стал доводить все это до сведения своих подчиненных, а понятым лишь кратко сообщил, что они будут свидетелями «следственного эксперимента». Звучало все это совершенно невинно, и славные люди с восторгом согласились, ожидая чего-то волнующе-поучительного и занятного. Мадам Мистроне даже надела по этому случаю нарядное платье и соломенную шляпку. Поглядывая теперь на их ясные чистые лица, я пытался представить, какими словами и идиомами нас ославят в случае неудачи всей операции. Впрочем, об этом лучше было не думать заранее.

Итак, ровно в три все мы стояли у клумбы с великолепными розами, и Танде пытался объяснить понятым, для чего ее сейчас будут раскапывать, ни разу не упомянув при этом слова «труп». Он даже вспотел, бедняга, благо и солнце палило нещадно, как и все предшествующие дни. Наконец комиссар завершил свое словесное вступление и махнул рукой, таким образом, дав старт всему мероприятию.

Сначала полицейский с собакой – славной немецкой овчаркой по прозвищу Дрю – обошел клумбу по периметру. Пес, обнюхав ее, зарылся носом в землю прямо по центру. Друга человека тут же отвели в сторону, и в дело немедленно вступили полицейские с лопатами, которых я мысленно, тая благие надежды, окрестил саперами. Парни энергично взялись за работу и, действуя ловко, но чрезвычайно аккуратно, выкопали несколько розовых кустов, осторожно выложив их в заранее приготовленные деревянные ящики.

– Как ты думаешь, что они ищут? – шепотом спросила мадам Мистроне своего супруга (благодушная пара стояла слева от меня).

– Дорогая, с чего ты взяла, что они что-то ищут, это же просто следственный эксперимент, – рассудительно заметил глава семьи.

Мсье Галлуа, занимавший позицию прямо перед итальянцами, бросил на супругов снисходительный взгляд и многозначительно фыркнул:

– Этот субчик Монтесье наверняка уходит от налогов, ясно как день, – бодро пророкотал он, полуобернувшись через плечо. – Могу также предположить, что его бизнес не является стопроцентно чистым. Где это вы видели, чтобы садовые растения приносили подобный доход? Не удивлюсь, если выяснится, что он связан с торговлей наркотиками. Для того нас всех тут и собрали! Сейчас мы положим этому конец.

Комиссар Танде бросил на субподрядчика озабоченный взгляд, затем посмотрел на меня и нахмурился. Чувствовалось, что в этот момент все мои логические измышления казались ему как никогда абсурдными и совершенно беспочвенными. Словно ведя про себя бесконечный спор с самим собой, он нервно передернул плечами и нахмурился еще сильнее.

Саперы копали легко и красиво. В образовавшейся уже яме можно было бы при необходимости захоронить дюжину студенток Женевского университета, настолько она была широка и вместительна. Но кроме земли, смотреть в ней было совершенно не на что. Вспотевшие полицейские решили немного передохнуть и закурили, опираясь о лопаты, отирая обильный пот со лбов, бросая вопросительные взгляды на комиссара. Бедняга Танде, порозовев от всех эмоций, почесал затылок, отвел меня в сторону и заговорил свистящим злым шепотом:

– Ну и что теперь прикажете делать?

– Взять чуть вправо или левее, – стараясь говорить уверенно, посоветовал я. – Труп здесь, комиссар, я это чувствую, пусть копают.

Все это походило на классическую сценку из Ильфа и Петрова. «Пилите, Шура, пилите, они золотые», – так же наигранно бодро говорил несчастный старик Паниковский, уверовавший в то, что чугунные гири на самом деле из золота. Ох, поверьте, не слишком весело ощущать себя вторым Паниковским.

Танде молча сжал зубы. Надо отдать ему должное: держался бравый комиссар мужественно, почти спокойно кивнул мне в ответ, вернулся к саперам и сделал знак полицейскому с собакой:

– Жако!

Славная собаченция Дрю, срываясь с поводка, с восторгом бросилась к разоренной клумбе, прыгнула в яму и тут же, поскуливая, принялась рыть землю с правой стороны. Это был хороший знак, и комиссар дал отмашку саперам. Дрю снова отвели на исходную позицию, но она продолжала скулить, волноваться и повизгивать.

– Какая жара, комиссар, – платочком утирая пот с висков, произнесла мадам Мистроне, с жалостью поглядывая на взмокших саперов. – Я могла бы принести чего-нибудь прохладительного. Вы не против?

Бьюсь об заклад, Танде, сумрачно взглянувший на итальянку, тут же представил себе, как по дороге за прохладительными напитками добрая женщина живо делится с соседками своими впечатлениями о волнующем «следственном эксперименте» со всеми подробностями по вскрытию клумбы. Во всяком случае, лицо комиссара немедленно сделалось неприступно-суровым, и он отрицательно покачал головой, хотя наверняка в тот момент готов был душу продать за глоток холодной воды.

– Во время следственного эксперимента, скажу я вам… – бодро начал очередную мудрую тираду всезнайка Галлуа, но закончить мысль не успел.

В этот момент лопата одного из саперов наткнулась на нечто более плотное, чем земля, и парень немедленно замер, схватив товарища за плечо. Разом побледневший Танде спрыгнул в яму, отобрал у подчиненного лопату и начал орудовать ею так быстро, осторожно и ловко, что впору было залюбоваться, если бы не белая, в червоточинах кисть девичьей узкой руки, появившаяся из земли.

Галлуа первым увидел эту часть нашей страшной находки и в то же мгновение схватился за горло, не договорив свое изречение до конца, точно почувствовал внезапный приступ тошноты.

– Что там такое, что-то нашли? – добродушно поинтересовалась мадам Мистроне, и благородные супруги, взявшись под руку, подошли поближе к яме. К этому времени комиссар Танде, встав на колени, голыми руками осторожно раскопал часть плеча, где под черной прядью волос виднелся браслет.

Мадам Мистроне пронзительно закричала.

Комиссар поднял голову и, отыскав взглядом меня, кивнул:

– Металлический браслет на предплечье в виде змеи с зеленым глазком – нет сомнений, это Камилла Дюваль.

Добрая итальянка упала лицом на грудь супруга и истерически зарыдала. Мсье Галлуа блевал в кустах магнолии у бассейна, а братья Лене, один бледнее другого, лишь беспрерывно крестились и бормотали что-то похожее на молитву.

Танде вылез из ямы и отряхнулся.

– Понятые, прошу вашего внимания. Сейчас вы все пройдете в участок и подпишете протокол, где с ваших слов будет описано все, свидетелями чего вы только что стали, – срывающимся от волнения голосом проговорил он, пытаясь бумажной салфеткой оттереть испачканные землей руки. – Мадам Мистроне, успокойтесь, самое страшное позади. Мсье Галлуа, как вы там?..

Далее все шло, как и полагается в подобных ситуациях: комиссар вызвал по рации машину судмедэкспертизы с целым отрядом специалистов, отправив мокрых от пота полицейских-«саперов» сопровождать понятых в участок. Затем, задорно подмигнув мне, он набрал номер прокурора:

– Господин прокурор? Добрый день. Вас беспокоит комиссар Танде, участок Версуа. Только что на территории поместья Роже Монтесье под клумбой роз мы в присутствии понятых обнаружили труп пропавшей без вести более месяца назад Камиллы Дюваль. В связи с этим прошу выдать мне ордер на арест Роже Монтесье и его сообщника Пьера Бенини.

Несколько секунд комиссар выслушивал гулкую тираду прокурора, улыбаясь насмешливо и дерзко.

– Все под контролем, господин прокурор, мы действовали в интересах следствия. Мсье Монтесье и мсье Бенини подозреваются также еще в двух убийствах и в похищении русской туристки. На каком основании искали труп на территории поместья вышеупомянутого Монтесье? На основании анонимного звонка, господин прокурор. Так могу я получить ордер?

Что и говорить, комиссар вел себя молодцом. Да и я в этот день проявил себя с лучшей стороны: умным, догадливым и скромным. Когда Танде, хлопнув меня по плечу, с чувством произнес: «Спасибо, Ален, без вас никто не разобрался бы во всем этом деле», я, застенчиво потупившись, ответил: «Это всецело ваша заслуга, комиссар. Кто не рискует, тот не откапывает трупы».

На самом деле времени на взаимные комплименты и признания у нас не было. В считаные минуты прибыл фургон судмедэкспертизы, мгновенно территорию заполнили деловито снующие там и тут люди, засверкали фотовспышки. Клумбу оцепили, оставшиеся кусты роз мигом снесли и, действуя виртуозно и ювелирно-четко, откопали бедную Камиллу целиком и полностью. Зрелище было поистине печальное и душераздирающее: лица у бедняжки совсем не осталось, как, впрочем, и многого другого. Учитывая при том, что стоял полуденный зной, можете себе представить, какой запах сопровождал все эти картинки в духе классического триллера.

Лысый дядька в белом комбинезоне, бегло осмотрев труп, произнес вслух «черновой» вывод, что смерть девушки наступила приблизительно около двух месяцев назад в результате травмы позвоночника и обширной вмятины в затылочной части черепа. Все это вполне соответствовало нашей версии об автомобильном инциденте, а потому мы с Танде обменялись удовлетворенными взглядами.

– Одно утешение – бедняжка совсем не мучилась, – сказал комиссар, наблюдая, как тело грузят в автомобиль.

После всей этой суеты, дополненной взволнованными пересудами жителей у ворот поместья, мы с комиссаром отправились в участок. К этому времени здесь нас уже ждал сам господин прокурор с готовыми ордерами на арест темной парочки Монтесье – Бенини и целая толпа журналистов, немедленно, с шумом и гамом кинувшихся к нашей машине от столиков ближайшего кафе.

– Уже прознали, – якобы недовольно проворчал Танде, невольно приосанившись и деловито пробиваясь к дверям участка сквозь вытянутые навстречу ему руки с микрофонами и фотовспышки.

– А как вы хотели, – успокоил я комиссара, едва поспевая за ним в этой толчее журналистской братии. – В миниатюрной Швейцарии все должны быть в курсе всего происходящего, не говоря уж о крохе Версуа. Городок бурлит, а вы – главный герой дня, комиссар. Мои поздравления.

Последний сканворд Шарлотты

Ближе к ночи, когда на небе уже беспечно сияли звезды, а в воздухе ощущались мягкое тепло и покой, я смог, наконец, вернуться в тихий дом Лорен, принять душ и переодеться во все свежее. На кухне за нетронутым ужином меня ожидали тревожные и молчаливые Лорен и Соня.

– Все! – проговорил я, упав на свой стул за столом. – Не буду никого мучить и сразу удовлетворю ваше естественное любопытство: все тайны открыты, дело завершено, остались лишь чистые формальности. Только что комиссар связался с московскими коллегами, так что завтра в обед мы едем в аэропорт встречать Ольгу. От нее ждут серьезных показаний.

– Против Бенини? – еле слышно проговорила Соня.

– Разумеется. Иначе во всем деле этот тип почти что ни при чем: все отрицает, говорит, что его не было в машине Монтесье во время несчастного случая и никакую Камиллу Дюваль он сроду никуда не зарывал. Монтесье чуть удар не хватил от злости и он, в свою очередь, попытался свалить все на приятеля: дескать, за рулем был Бенини, а труп закопали в Версуа лишь потому, что хотели поскорее от него избавиться. Словом, комиссару вместе с его женевскими коллегами предстоит еще та работенка – перекрестные допросы и прочее.

Несколько минут стояло напряженное молчание. Наконец Лорен решительно поднялась и стала разогревать ужин.

– Голод не тетка, – проговорила она вполне жизнерадостным голосом. – Надо нам хорошенько поесть, а в конце помянем несчастную Камиллу. Помнится, я что-то читала о ней в газете.

– И Шарлотта читала? – осторожно спросил я.

Лорен обернулась ко мне от плиты.

– Не скажу точно, но, кажется, да… Помню, свежий номер «Женевских новостей» лежал вот здесь, на столе, с фотографией на первой странице. За обедом Шарлотта взяла газету и унесла с собой. Сказала, что будет разгадывать сканворд у себя в комнате. Ты думаешь, смерть Камиллы как-то связана…

Я кивнул.

– Ваша дочь, Лорен, блестяще разгадала этот сканворд. Жаль только, что заплатила за это собственной жизнью.

Лорен шумно шмыгнула носом, промокнула фартуком глаза, но тут же попыталась оптимистически улыбнуться.

– Ну что ж, такова жизнь, тут уж ничего не попишешь, – и поспешила перевести разговор на другое: – Все под богом ходим… Хорошо, что завтра прилетит дорогая Ольга. Я этому очень рада.

Ближе к одиннадцати заявился освеженный душем и лосьоном Танде, рассмешил нас подробностями допроса Бенини и Монтесье, обвиняющих друг друга во всех смертных грехах, а потом элегантно увел цветущую Соню в ресторан – отметить блестящее раскрытие дела. Что и говорить, в благородстве комиссару было трудно отказать.

– Главная заслуга во всем этом запутанном расследовании – ваша, Ален, – сказал он, крепко пожимая мне руку. – Не представляю, как все это увязалось у вас в голове в один узел, как вы догадались обо всем только из-за газет со статьями о Камилле? Спасибо, дружище!

Что и говорить, слышать такие слова было приятно, и, произнеся ответную речь, я остроумно заметил, что разгадкой всего оказалось фондю, так и не отведанное мною в Женеве: если бы я не приехал в город в надежде напоследок отведать этого блюда, если бы не купил в ожидании его газету…

– Вы скромничаете, Ален, все дело в ваших гениальных мозгах, – хитро прищурившись, погрозил пальцем комиссар. – К тому же вам тут каждый скажет: для фондю сейчас не сезон. Слишком жарко!

И он ушел в ночь с Соней под ручку.

Мы с Лорен еще немного посидели на кухне, выпили кофейку, поговорили о том о сем, но бедная славная женщина была слишком взволнована предстоящим возвращением Ольги, и я оставил ее наедине с ее собственными мыслями, поднявшись в свою – Шарлоттину – комнату.

Странные чувства и мысли охватили меня здесь. Как никогда раньше я ощущал невидимое присутствие этой рыжей девочки, которая словно тоже радовалась за меня, за успешное раскрытие всех тайн и загадок. Не удивительно, что я вновь подошел к окну, за которым открывалась панорама звездного неба с серебряным серпом прибывающей луны.

О чем я думал, глядя в темную бездну? О самом банальном. Люди рождаются, впервые открывают глаза и видят мир, учатся произносить первые слова и делают первые шаги по земле; они вырастают, влюбляются, создают свои собственные семьи, дают жизнь своим детям, старятся и умирают, вновь возрождаясь во внуках и правнуках. Волшебная и вечная карусель жизни!..

А если продолжения не будет, если на определенном этапе что-то даст сбой? Одиночка Лорен так желала продолжить свой род, оставить после себя дому семейства Дижон новую хозяйку! Она родила Шарлотту, с первых дней жизни окружив ее заботой и любовью, а Шарлотта умерла. Сбой! Вот-вот волшебная карусель остановится. Быть может, потому Лорен с первого взгляда полюбила Ольгу, так похожую на дочь, надеясь в ней увидеть свое продолжение?

Как бы то ни было, но я мысленно пожелал Лорен удачи, а сам вернулся к кровати Шарлотты, поднял матрац и достал тетрадь апельсинового цвета под условным названием «Шарлоттины сны». Отчего-то мне хотелось вновь перечитать отдельные моменты.

«…Он лежал на траве прямо под моим балконом – прекрасный рыцарь, на груди которого беспощадно расползалось красное пятно. Шлем рыцаря был снят, и волосы, превратившиеся в кровавую паклю, показались мне чересчур похожими на женские. Я наклонилась чуть ниже, и рассмотрев лицо рыцаря, с удивлением обнаружила, что это девушка. Она улыбалась мне устало, как улыбается путник после долгой дороги. «Привет», – только и прошептала она еле слышно. Это слово еще звучало у меня в ушах, когда я проснулась».

Да, теперь было совершенно ясно, что сны Шарлотты предвосхитили реальность: за несколько дней до трагической смерти Камиллы Дюваль та уже снилась школьнице из Версуа, улыбаясь усталой улыбкой, словно заранее зная, что тайну ее гибели в конце концов откроет лишь смерть самой Шарлотты.

«Мне снова снилась та самая девушка с темными длинными волосами. На этот раз все вновь походило на американский фильм, в котором я играла главную роль, и теперь – роль Джеймса Бонда! В смокинге, с огромными чемоданами в обеих руках, я бежала – бежал? – по многолюдному восточному базару, спасаясь от погони. При этом я не испытывала страха, все было легко и красиво: в определенный момент я отбросила в сторону один чемодан, затем второй…

Толпа поредела, и я вдруг оказалась на изумрудном поле, где в ряд стояли великолепные слоны в роскошных попонах, расшитых сверкающими камнями. Слоны при виде меня одновременно подняли хоботы высоко в небо и приветственно затрубили. Я красиво взлетела на крайнего слона, и погоня продолжилась – только теперь я догоняли слона, на спине которого сидела та самая девушка. Она испуганно оглядывалась на меня, а я, подгоняя своего слона, стремилась изо всех сил догнать беглянку, чтобы спасти ее. «Подожди, остановись, не убегай! – кричала я. – Я должна спасти тебя!» Потом вдруг оказалось, что я – снова я: девушка в джинсах и футболке. Мои волосы сбились, я вся покрылась липким потом, но догнать ту девушку под раскаленным солнцем никак не удавалось. «Остановись! Я тебе помогу!» – кричала я снова и снова, срывая голос в крике.

Девушка исчезла. Я стояла на лужайке перед домом Шарля и держала в руках засохшую розу…»

Сны – как магический конспект будущего: бедняжка Шарлотта изо всех сил стремилась догнать убитую Камиллу, все видя в духе захватывающего триллера. Итог – засохшая роза в ее руках…

«На зеленом холме стоял большой дом из розового камня. Это была красивая картина, словно из какой-нибудь детской книжки со сказками, но у меня сердце сжалось от дурного предчувствия. И все-таки я пошла по петляющей тропинке к дому, но не вошла в высокие двери. Рядом с ними, прямо у земли, было тусклое окошко, и какая-то девушка махала мне оттуда рукой.

Я подошла ближе. Девушка была совсем юная, может, чуть старше меня: темные длинные волосы, печальные глаза. Она плакала и пыталась что-то мне сказать. «Что случилось? – спросила я. – Ты не можешь оттуда выйти?» Она сделала приглашающий знак рукой, и я наклонилась. Но тут же окно распахнулось, девушка схватила меня за шею обеими руками и потащила к себе. Я почувствовала, что вся цепенею от ужаса. Я сопротивлялась, пыталась отцепить от себя ее руки, но в них была нечеловеческая сила, и она вырвала меня из зеленого, светлого мира в какое-то темное, очень мрачное, душу леденящее подземелье.

Она стояла и, жутко гримасничая, смотрела на меня. Я огляделась. Без сомнения, это был склеп. Кругом стояли пыльные гробы, царили холод, паутина и мрак. «Кто ты?» – выкрикнула я в лицо этой ведьмы. «Кто я?» – повторила она и рассмеялась…»

Хотел бы я, чтобы Васек прочитал эти потрясающие сны, а затем услышал из уст комиссара рассказ о черноволосой девушке, закопанной под клумбой из роз прямо под окнами комнаты, где не спалось ночью рыжей школьнице! Да, Камилла Дюваль была той самой девушкой из снов Шарлотты, именно она столь символически держала засохшую розу в руках, а под конец и вовсе затащила Шарлотту с собой в могилу. Пророческие сны, пророческие сны… Почему же Шарлотта не прислушалась к звучавшему в них предостережению, почему так глупо погибла?..

Облака увлекали меня в страну грез с розовыми домами на зеленых холмах. Девушка с рыжими волосами подошла ко мне, мягко улыбнулась, взяла под руку и повела по извилистой тропинке.

«Все в порядке? Я так на тебя надеялась». – «Спасибо за доверие, но, если честно, без твоих снов я бы вряд ли распутал весь этот клубок».

В ответ она так весело расхохоталась, откинув назад голову, что я удивленно на нее уставился «Ну, ты меня и рассмешил! – она иронически улыбалась – Ален, неужели ты и вправду веришь во все эти глупости? Не стоит придавать слишком большое значение снам».

В этот момент она ужасно напомнила мне моего садовника и доброго приятеля – скептика Васька.

Рыжая, глупая

Почетную миссию встретить в Женевском аэропорту свидетеля «номер один» Ольгу Алипову комиссар со всей торжественностью возложил на меня. Милый человек предложил даже полицейского в сопровождение, но я скромно отказался, разъяснив, что функцию охраны Ольги лучше любого полицейского выполнит Лорен. Танде после короткой паузы заметил, что полицейский может сопровождать нашу машину на мотоцикле, но это, безусловно, было бы уже явным перебором, о чем я и заявил, предварительно поблагодарив за любовь и заботу полицию Версуа в лице комиссара. Когда-нибудь скромность меня погубит.

В этот день Лорен с утра была сама на себя не похожа. Она и двигалась непривычно плавно и мягко, без своих резких жестов и решительных поворотов, накрывала на стол без традиционного посудного грохота, а когда разливала по нашим чашкам утренний кофе, и вовсе принялась напевать что-то.

Соня, наблюдая за теткой, явно не испытывала столь же радостных эмоций. Грядущая встреча со злополучной подругой не представлялась ей поводом для песен и улыбок. С другой стороны, с комиссаром Танде, позволю себе легкий каламбур, у нее был полный тандем, к тому же теперь из-за всей этой истории с Ольгой комиссар просто купался в лучах славы и блестящих перспектив.

– Скорей всего, Жака ждет солидное повышение по служебной лестнице, – едва не мурлыча от удовольствия, сообщила мне Соня, когда мы вышли на традиционный перекур в сад. – Бенини и Монтесье вчера отправили в Женеву, и с сегодняшнего дня Жак будет вести все допросы там вместе с комиссаром кантона. В том числе и допрос Ольги, за которым вам нужно пойти. Кстати, говоря сугубо между нами, без передачи Лорен: бедняжка Ален, я тебе не завидую.

Не стоило уточнять, что конкретно она имела в виду. За все время моего пребывания в Версуа я получил вполне достаточно информации, чтобы живо представить себе этот персонаж под именем Ольга Алипова: рыжая, глупая. Оставалось только увидеть все это наяву.

Мы прибыли в аэропорт за полчаса до прибытия рейса с драгоценной Ольгой на борту. Будь моя воля, я бы лучше лишний раз ополоснулся в душе, по новой заварил себе кофе или еще как-нибудь с пользой провел это время. Но Лорен, обрядившаяся во все нарядное и белое, стала теребить меня за два часа до срока, панически бегая по кухне, трагически заламывая руки и причитая, что мы непременно опоздаем, оставив бедняжку Ольгу одну-одинешеньку посреди аэропорта плакать о том, что никто ее, умницу и красавицу, не встретил. В конце концов, я сдался.

И вот мы стояли в шумном здании аэропорта и тупо глазели на табло, информирующее о том, что я и без того давно знал: мы приехали, мягко говоря, немного рановато.

– Время – такое безжалостное! – в отчаянии воскликнула Лорен. – Может, выйдем на улицу и ты покуришь свои сигареты?

Эта страна грозилась заделать меня настоящим курильщиком, я так и сказал Лорен. Она только вымученно улыбнулась и, ломая руки, повторила, что время идет невыносимо медленно.

Как бы то ни было, а ровно в три часа аэрофлотовский белоснежный лайнер совершил благополучную посадку, и вскоре на выход потянулись по местным меркам весьма тепло одетые, продрогшие в суровой Москве пассажиры, и среди них – долгожданная Ольга в розовых брюках и пуловере. Первое, что она сделала, – уронила свою сумку, из которой жизнерадостно посыпались на пол российские медяки, карамельки, зубочистки, баночка с арахисом, набор фломастеров, косметичка и прочие девичьи радости. Ольга тут же присела на корточки все это собирать, мы с Лорен бросились ей на помощь, при этом Лорен едва не столкнулась с Ольгой лбом. Обе немедленно вскочили, обнялись и зарыдали к умилению всей присутствующей публики. В итоге собирать все пришлось, естественно, мне.

– Ольга, Ольга, дорогая моя девочка, как я страдала, сколько думала о тебе – где ты, что с тобой случилось, – отрыдавшись, заговорила наконец Лорен, утирая платочком глаза и отчаянно шмыгая носом. – Я только молила бога, чтобы ты была живой и благополучно вернулась.

– Лорен, ты такая добрая, я просто должна встать перед тобой на колени, – пролепетала Ольга, и тут уж мне пришлось срочно вмешаться, дабы предотвратить всевозможные обряды коленопреклонения.

Я поднялся, вручил Ольге ее сумку, о которой она, похоже, совершенно забыла, и попытался представиться:

– Ольга, меня зовут Ален, я – твой своего рода адвокат…

– Он герой, Ольга, он твой спаситель, – взволнованно прервала меня Лорен. – Если бы не он, никто так ничего и не узнал бы, а полиция в жизни не додумалась бы раскопать клумбу Монтесье с трупом бедняжки.

Ольга разом побледнела и снова уронила сумку, которую мне вновь пришлось поднимать, оставив на этот раз при себе, потому как на эту дамочку надеяться не приходилось.

– Значит, это не фантазии бедняжки Шарлотты и труп на самом деле был, – проговорила она, хватаясь за сердце.

– Еще какой труп! – с воодушевлением взмахнула руками Лорен.

На нас во все глаза смотрели все находившиеся в аэровокзале. Я поспешил подхватить своих дам под руки и увлек их на выход, по дороге к машине пытаясь ясно и доходчиво разъяснить, почему не стоит в присутственном месте кричать о трупах в клумбах и прочих чудесах.

– Господи, но ведь это был просто детский стишок, забавный прикол, – изумленно проговорила Ольга, останавливаясь у машины.

Все мои наставления, судя по всему, она просто и легко пропустила мимо ушей. Мы сели в машину (свидетеля номер один я посадил впереди, рядом с собой), и я произнес краткую речь, чтобы окончательно расставить все точки над «i» и вправить дамам – в частности Ольге – мозги.

– Послушайте меня внимательно, мои дорогие дамочки! От допроса Ольги во многом зависит исход всего дела. Роже Монтесье – влиятельный человек и даже с трупом в саду может попытаться как-нибудь выкрутиться. Против Бенини до сего момента и вовсе никаких четких улик не было. Но теперь появилась Ольга, и это многое меняет. Поскольку у меня есть определенный вклад в расследование всего этого дела, я хотел бы до прибытия в полицию, из первых уст – из твоих, Ольга! – узнать, как конкретно все происходило. Если Лорен не возражает, разговор пойдет по-русски, так Ольге будет проще все изложить и объяснить.

– Но ты ведь будешь мне переводить? – вцепилась мне в плечо Лорен.

Пришлось утвердительно кивнуть.

– Ну, – повернулся я к насупившейся Ольге, – так что это за «детский стишок» и что случилось ночью в саду Монтесье, как и куда Бенини смог тебя увезти? Расскажи хотя бы в общих чертах.

Она была похожа на пятилетнюю девочку, у которой отобрали леденец.

– Допросы, следствие – ничего не хочу. Знаете, почему я вообще сюда вернулась? – Она посмотрела на меня, вызывающе скривив губы. – Чтобы увидеть Михала. Почему он меня не встретил?

Последнее было произнесено с ударением на «он». Что тут скажешь? Рыжая, глупая. Словом, без комментариев.

Из первых уст

Я ее дожал. Эта рыжая глупая девица с конопатым вздернутым носом и ясными, по жизни широко открытыми глазами выложила все, как было. Допрос проходил в машине по дороге из аэропорта в Версуа, частично – на кухне в доме Лорен и по пути от Версуа до Женевы. Характер этого допроса был неровный, если не сказать рваный, все потому, что Лорен, чрезвычайно волнуясь оттого, что ничего не понимает по-русски, создавая угрозу аварии, периодически хватала меня рукой за плечо и требовала перевода всего прозвучавшего текста с русского на родной французский. Иногда Ольга, жестикулируя и сбиваясь, сама пыталась перевести ей только что произнесенные монологи, и это окончательно сводило меня с ума. Тем не менее мой допрос прошел вполне успешно, и все персонажи данной истории окончательно встали на свои места.

– Итак, с чего все началось, о каком таком стишке шла речь? – задал я первый вопрос, выруливая со стоянки аэропорта.

Ольга вздохнула:

– Стишок как стишок, довольно забавный и в рифму. Дело в том, что дочка Лорен увлекалась всякими вещами вроде колдовства, я нашла много интересного у нее под матрацем.

– В курсе, – кивнул я. – Сейчас эту комнату занимаю я. Чтобы тебе все было понятно, скажу, что меня из Москвы вызвала твоя подруга Соня, чтобы я разыскал тебя. Так вот, я под матрацем обнаружил старые газеты, дневник снов, а также стопку стихотворных заклинаний.

– Это было тоже что-то вроде заклинания в стихах, – кивнула Ольга. – Только оно было аккуратно сложено в запечатанный конверт с надписью: «Передать в полицию в случае моей смерти».

Туды ее в качель! Она произнесла это так весело и непринужденно, словно на конверте был рецепт омлета.

– Но это же серьезно, – возмутился я. – Почему ты сразу же не передала конверт в полицию или хотя бы не сообщила о находке Лорен?

Ольга лишь пожала плечами:

– Глупости какие-то! Просто детский стишок, прикол. А лишний раз напоминать Лорен о погибшей дочери было бы жестоко.

– О чем вы говорите? – тут же затеребила меня Лорен за плечо. – Я слышу свое имя, вы говорите обо мне?

Пришлось сделать краткое сообщение о наследии Шарлотты под матрацем. Узнав об удивительных снах дочери, записанных в отдельную тетрадь, Лорен страшно разволновалась.

– Почему ты мне сразу все не показал? Мне и в голову не приходило смотреть под матрацем. Конечно, я знаю, что как хорошая хозяйка должна была все разобрать, выложить матрац на солнце и прочее, но у меня руки не поднимались трогать что-то в дочкиной комнате, я только заходила туда и сидела, думала. Мне казалось, Шарлотта все еще живет там.

Я дождался первой паузы и немедленно продолжил допрос несносной Ольги, которая, поджав губки, пялилась в окно.

– Что это был за стишок? Ты можешь пересказать его хотя бы в общих чертах?

– Разумеется, – Ольга немедленно оживилась и радостно кивнула. – Я помню его наизусть. Но разумеется, по-французски, так что сначала нужно ввести в курс дела нашу добрую Лорен.

Она обернулась назад и деловито сообщила Лорен, что кроме дневника снов и стопки заклинаний под матрацем кровати Шарлотты был еще конверт со стишком, который она сейчас и прочтет. На взволнованный вопрос Лорен, какую роль играл этот стишок во всем этом деле, Ольга жизнерадостно ответила, что именно из-за него плохиш Бенини ее и похитил, лишь по счастливому случаю не прикопав к трупу под клумбой. После этого Ольга глубоко вздохнула и с чувством, с толком, с расстановкой продекламировала четверостишье, примерный перевод которого с французского на русский выглядит так:

Небо, пролейся праведным гневом:

Розы цветут над девичьим телом.

Явью все станет, что мгла – по весне:

Камилла уснула в саду Монтесье.

Признаюсь как на духу, от этих строчек даже на меня повеяло чем-то величественным и мрачным. Пожалуй, это действительно было ведьмовское заклинание, которое в конце концов, стоит признать, сработало. Надо быть такой рыжей и глупой, как Ольга, чтобы принять подобные вирши в комнате покойницы в конверте с надписью «передать полиции в случае моей смерти» за «забавный прикол».

– Бедная моя девочка, – прошептала Лорен.

– Хорошо, – я тяжело вздохнул, – ты обнаружила этот стишок и не дошла до полиции. Но что же в таком случае произошло на вечеринке у Монтесье, точнее, почему и куда ты после нее исчезла?

Ольга немедленно свела брови к переносице, словно раздумывая, стоит ли выкладывать все подробности малознакомому типу, пусть и представившемуся ее адвокатом и Сониным другом.

– Я слушаю, Ольга, – с нажимом проговорил я. – У нас времени в обрез. Не забывай, я – твой лучший адвокат.

– Ну, ладно, хотя адвокат мне совершенно не нужен, – выдохнула она почти раздраженно. – Просто все это не слишком приятно вспоминать. На той дурацкой вечеринке я подружилась с Пьером Бенини, – она кивнула головой, словно соглашаясь сама с собой. – Почти подружилась. Он даже обещал мне устроить персональную выставку в Женеве. Мы болтали, шутили, танцевали, а этот олух Шарль Монтесье страшно ревновал, все это заметили. В общем, было весело.

Тут она развернулась к Лорен и стала пересказывать последнее сообщение по-французски:

– Лорен, ты же знаешь Шарля Монтесье? Представь себе, он влюбился в меня с первого взгляда. Еще тогда, когда на озере Михал учил меня управлять яхтой. Я думала, умру от смеха.

Нервы мои были на пределе. Я закурил.

– Ближе к делу, дорогая. Что было дальше?

Она хладнокровно проигнорировала мое замечание, упрямо завершила свой идиотский рассказ про Михала, только после этого соизволив вновь развернуться ко мне с усталой улыбкой:

– Так вот, все было весело. Пьер просто голову потерял – я нравлюсь брюнетам, это факт. Мы вышли в сад и уселись в шезлонгах у шикарной клумбы с розами. Тут я и вспомнила тот стишок-заклинание и рассказала о нем Пьеру. Я даже попыталась представить себе прикольную картинку, как кадр из фильма ужасов: кусты роз начинают шевелиться, расступаются и из земли сначала появляется черная рука, потом – голова со сверкающими глазами…

– Это все понятно, но давай твои дивные фантазии оставим на потом, – нетерпеливо перебил я. – И что было дальше?

Ольга шумно вздохнула, одарив меня выразительным взглядом, каким творческая личность смотрит на сантехника.

– А вот Пьеру мой рассказ дико понравился. Он страшно заинтересовался, сказал, что слышал, будто утонувшая Шарлотта была ведьмой и все такое прочее. Потом он сказал, что тоже увлекается оккультизмом, и потому ему было бы очень интересно посмотреть на это заклинание – какими чернилами оно написано, каким шрифтом и все такое. Это было ужасно смешно, я так и сказала ему. Стишок был написан на самой обычной белой бумаге, простой шариковой ручкой – интересно, а чем еще Шарлотта могла написать стишок, своей кровью?

– Вы говорите о Шарлотте! – вновь затеребила меня Лорен. – О чем вы говорите? Я ничего не понимаю, только имя моей Шарлотты.

Ольга немедленно обернулась назад и с готовностью принялась в очередной раз рассказывать о найденном под матрацем стишке и о сценке у розовой клумбы. Бесполезно было пытаться прервать этот оживленный диалог: Лорен волновалась, уточняла детали, потом потребовала еще раз прочесть стишок.

Небо, пролейся праведным гневом:

Розы цветут над девичьим телом.

Явью все станет, что мгла – по весне:

Камилла уснула в саду Монтесье.

Лорен начала шмыгать носом, Ольга принялась ее успокаивать, убеждая приторным голоском, что Шарлотта теперь в лучшем мире, наверняка даже в раю, и не надо огорчать ее слезами.

– Она была необыкновенной девочкой, – пролепетала Лорен, утирая мгновенно опухшие и покрасневшие глаза платочком. – А я даже не знала, что ей снились все эти ужасные сны о смерти. Бедная моя девочка!

В этот момент мы въехали в Версуа и в считаные минуты были уже у дома. В наших планах было бросить здесь Ольгины вещи, быстро перекусить и мчаться в Женеву, где нас наверняка уже ожидали комиссар Танде и вся полиция кантона.

– Жак уже дважды звонил, вас давно ждут в управлении! – вместо приветствия закричала Соня, выскакивая на веранду дома, демонстрируя часы на собственной руке, полностью подтверждая мое предположение.

Я, подгоняя дам, на бегу ответил ей, что голоден, как стая волков, и еще не завершил собственный допрос.

Ольга кинулась к Соне с объятиями и жеманным сюсюканьем в духе «как-я-соскучилась-по-тебе-дорогушенька-Сонечка-душенька-боже-мой!».

– О господи! – взмахнула руками Соня и, сведя объятия с подругой к минимуму, кинулась вслед за мною на кухню.

Через пять минут мы торопливо поглощали свиные рулеты с капустной запеканкой в сырном соусе. Вернее, ел один я: Ольга и Лорен, развернувшись друг к другу на другом конце стола, ворковали, как встретившиеся после долгой разлуки мать и дитя, а Соня тигрицей ходила по кухне из угла в угол.

– Ольга, ты будешь есть или нет? – грозно прикрикнула она на подругу в самый душещипательный момент их с Лорен словоизвержения.

– Сонечка, милая, мне со вчерашнего дня кусок в рот не идет, – мгновенно отозвалась Ольга. – А в самолете давали артишоки, которые я терпеть не могу, от одного вида тошнит. Так что, наверное, я как следует поем только вечером, после всех этих ужасных допросов.

К этому моменту я покончил с едой и, приступив к кофе, решительно разбил дуэт «Лорен – Ольга», потребовав от последней рассказа о следующих после прочтения стишка событиях.

– Я уже говорила – Пьер попросил меня принести тот самый стишок, – без воодушевления заговорила Ольга, бросая косые взгляды на Соню. – Мне не хотелось никуда идти, но он, после того как сбегал в дом за очередной порцией шампанского для нас двоих, этак лукаво и ласково заметил, что бежать в дом мне все равно придется – за паспортом.

Она замолчала, уставившись в окно.

– Ну? Ты можешь говорить быстрее – для чего это ему потребовался твой паспорт? – на этот раз не выдержала Соня.

Ольга упорно смотрела в окно.

– Пьер сказал, что мы сразу рванем на его машине в Лозанну, где у него куча друзей, занимающихся организацией выставок. Мы приедем, с утра с ними встретимся и подпишем контракт – для этого нужен был мой паспорт.

– Какая чушь! – округлив глаза, выдохнула Соня. – И ты поверила?! Почему ты мне ничего не сказала, уж я-то в этом деле имею неплохой опыт!

Ольга, избегая смотреть на подругу, перевела взгляд на собственные пальцы, рисующие квадратики и треугольники на кухонном столе.

– Пьер сказал, что мы никому ничего не скажем, это будет сюрпризом, – тут она, наконец, подняла глаза на Соню. – Пьер сказал, что особенно это будет сюрпризом для тебя, ведь ты договаривалась с ним о своей выставке, а тут появляюсь я и обскакиваю тебя. Мы за это выпили.

Мы с Соней смотрели на Ольгу, как на младенца с сигарой во рту – и жалко, и возмутительно. А сама Ольга, похоже, и сейчас продолжала верить, что Бенини от всей души собирался устроить ей персональную выставку в Лозанне.

– Ну ты и дура, – наконец выговорила Соня на выдохе.

Ольга вытаращила на нее глаза и уже открыла было рот для отповеди, как в диалог решительно вмешался я:

– Со своими амбициями разберетесь потом, а пока требую продолжения банкета. Все дружно садимся в машину: Соня и Лорен – на заднее сиденье, Ольга – впереди. По дороге ты, Ольга, доведешь свой рассказ до конца, не отвлекаясь ни на какие глупости. Вперед, дамы!..

На удивление, дамы немедленно проявили послушание, молча проследовав за мной к машине. Напоследок в доме зазвонил телефон, Соня приостановилась, словно собираясь вернуться и взять трубку.

– Это наверняка Жак, нас там уже заждались.

– Вот именно, – за плечи направил я Соню к своему «Поршу». – Нас заждались, нам некогда болтать по телефону, кроме того, возвращаться – плохая примета. Можно сказать, мы уже в пути.

Все расселись, вздыхая и устраиваясь поудобнее. Соня закурила, и я последовал ее примеру. Впереди было двадцать минут дороги и последняя, самая важная часть допроса. С богом!

Финиш

Слова обладают почти мистической силой – они разжигают страсти, дарят душе мир и покой, волнуют и приносят мудрость. Глупая девчонка прочла четверостишье, и перед Бенини взорвалась атомная бомба – с таким же успехом Ольга могла приставить к его горлу острозаточенный кинжал. Она пролепетала Лорен: «Я должна стать перед тобой на колени», и умиленная тетушка вознеслась на седьмое небо. Ну, а теперь, если пользоваться той же терминологией, я с каждым словом Ольги все быстрее приближался к третьему небу, где, как известно, душа избавляется от греха незнания. Еще несколько слов, самых простых повествовательных предложений, и я буду знать все об этой печальной истории.

– Итак, Бенини соблазнил тебя контрактом на выставку, ты сбегала в дом за паспортом и Шарлоттиным стишком-заклинанием, – произнес я вступительное слово. – Что было дальше?

Ольга, хотя явно все еще дулась на Соню за «дуру», вела себя гораздо сдержаннее, как будто наконец осознала всю серьезность драмы, в которой и ей досталась не последняя роль.

– Мы договорились, что я буду ждать в машине, пока Пьер не простится с хозяином и гостями. Когда он вернулся, набрав с собой целый пакет бутербродов, мы еще немного поговорили о всяких пустяках, я допила шампанское. Мне показалось, что Пьер нервничает, по крайней мере, в дороге он уже не шутил и почти все время молчал. Я подумала, что это из-за Сони – ну, он же ей первой обещал выставку и все такое. Словом, я попыталась его ободрить, но он отмалчивался. В конце концов, я просто-напросто уснула.

– А стишок?

– Что – стишок?

– Ты сразу отдала его Бенини?

– Разумеется.

– Не молчи! И какова была его реакция?

– Он прочитал, усмехнулся и сказал: «В сущности, какая чушь! Откуда у бедняги Роже объявится труп под розами? Я лично участвовал в разбивке клумбы и могу тебе поклясться – там нет никаких девиц». Мы еще немного посмеялись и снова выпили шампанское.

– Хорошо. Ты уснула в машине. Что было, когда ты проснулась?

Ольга медлила, хмуро отвернувшись от меня к окну. Очевидно, в этой части истории с воспоминаниями было туго.

– Ну, я не знаю. Вообще-то, когда я проснулась, уже давно стоял день, и я находилась в роскошной комнате совершенно незнакомого мне, тихого и безлюдного дома. Странно, но я никак не могла вспомнить, как в нем оказалась. Так и уснула – если честно, мне было все равно, где я.

– Бенини наверняка подмешал в твое шампанское какое-нибудь снотворное, – предположила Соня.

– Кто-нибудь переведет мне, о чем речь? – обиженно спросила Лорен.

– Потом, дорогая, сейчас нет времени, – отрезала Соня.

Лорен тяжело вздохнула.

– Я думаю, снотворное там точно было, – кивнула Ольга. – Потому что почти все время в том доме я только и делала, что спала. Первый раз Пьер приехал вечером, привез кучу всякой еды и напитков. Он сказал, что в ту ночь я уснула по дороге, как мертвая, и ему пришлось отвезти меня к себе в Танси. Утреннюю встречу с его друзьями в Лозанне я вроде как проспала, а у него были другие срочные дела в Женеве. Наверное, в еде, которую он привез, тоже было снотворное. По-другому не объяснишь, почему мне все время страшно хотелось спать и как так получилось, что совершенно не хотелось куда-нибудь выходить из дома, попытаться позвонить Лорен и Соне. Меня не удивляло, что я живу не понятно где…

Ольга дрожащими пальцами достала из сумочки пачку «Вог» и нервно закурила. Судя по всему, только сейчас она начинала осознавать, насколько опасное приключение пережила.

– Однажды Пьер приехал весь такой взвинченный, очень нервный и сказал, чтобы я быстро собиралась – он отправляет меня в Москву. Я и тут ничуть не удивилась, мне было совершенно все равно. Уже в аэропорту, когда я, наконец, стала понемногу приходить в себя, он подробно проинструктировал меня, что, вернувшись домой, я должна позвонить Соне и сообщить ей о том, что я – дома. Он также несколько раз повторил, что конкретно я должна сказать Соне о причине своего исчезновения: дескать, у нас с ним был роман, мы уехали к нему в Танси, а потом поссорились. Вот и все. Он еще сказал, что я не должна ничего рассказывать о том, как все было на самом деле, – дескать, с выставкой все равно ничего не получилось, и надо мной теперь все только смеяться будут…

Мы въезжали в Женеву. Светофоры, потоки машин, наглые мотоциклисты, блеск озера – все словно находилось на втором плане, за кулисами основного действия, разворачивавшегося в рассказе Ольги.

– До сих пор помню, как Пьер все повторял мне одно и то же по нескольку раз и так смотрел, будто гипнотизировал меня. «Ничего Соне не докладывай, ты меня понимаешь? В твоих собственных интересах слово в слово повторить весь текст, что я тебе наговорил. Надеюсь, ты его хорошо запомнила? Ну-ка, повтори еще раз…» Вот и все, рассказывать больше не о чем. Я прилетела в Москву и сутки проспала. Потом вспомнила, что нужно позвонить Соне с Лорен и успокоить их. Слава богу, мои родители тогда еще не вернулись из отпуска – у них была путевка в Грецию.

Некоторое время все мы молчали, переваривая услышанное. Лорен, которая ни слова не поняла из этого монолога, должно быть, ориентируясь по голосу Ольги, сердцем прочувствовала всю драму и вздохнула:

– Бедная девочка.

Я припарковался у обочины и полуобернулся к Соне:

– Знаешь, куда ехать? Садись за руль.

Мы быстро поменялись местами, и Соня легко справилась с обязанностями женевского таксиста, с ветерком доставив всех нас к мрачноватому зданию из темно-серого камня с государственным флагом и флагом кантона над центральными дверями. Мы вышли из машины и, все разом смолкнув, уставились на высоченные стрельчатые окна полицейской цитадели.

– Такое чувство, что преступник – это я, и сейчас меня засадят на веки вечные, – проговорила Ольга.

Она была смертельно бледна. Лорен, будто вновь возвращаясь к привычной для нее роли хозяйки-диктатора, решительно взяла ее под руку:

– Пойдем, девочка моя, тебе нечего бояться.

И обе зашагали к дверям. Мы с Соней переглянулись и последовали за ними.

Слепки речи

Этот день окончательно расставил все по своим местам. После допроса Ольги, длившегося более пяти часов, комиссар Танде повел нас в ресторанчик «Фелисити» на набережной озера, заказал закуски, омаров в лимонном соусе, клубничный торт и шампанское – все за свой счет.

– Все просто великолепно, – проговорил он, лукаво подмигивая мне. – Ольга была последней каплей: Бенини, только увидев ее, сначала разрыдался, а затем выложил все как на духу.

Мы сидели на открытой террасе ресторана. Розовато-серый воздух, осязаемо густой и теплый, как пенка над чашечкой ароматного капучино, начинал неуловимо сгущаться, делая рисунок лиц и предметов вокруг мягче и нежнее. В ожидании нашего заказа комиссар неторопливо закурил, устало откинувшись на спинку кресла, прищуренными глазами глядя вдаль – туда, где стальная гладь озера, казалось, сливалась с темнеющим небом.

– Это надо было видеть: Бенини с трясущимися руками, с бегающими глазками… Да, Ален, вы абсолютно правы: Пьер Бенини – классический трус. По его словам, Монтесье, убирая свидетелей, вошел, что называется, во вкус, и, как только приятель сообщил ему о том, что Ольга нашла Шарлоттино послание полиции, немедленно заявил, что русскую нужно убрать. Это он дал Бенини снотворное: Ольга должна была выпить дозу с шампанским, после чего предполагалось вывезти ее на озеро и бросить в воду. Простой случай: русская девушка перебрала в гостях, отправилась купаться, но не рассчитала своих сил. Ужасно, печально, все плачут. Но Бенини струхнул. Приятель вообще начал его пугать: ну, ладно, смерть Камиллы была случайной и, к счастью, все следы этого преступления удалось скрыть. Но когда Монтесье хладнокровно расправился с Шарлоттой, а потом со стариком Жосье, Бенини занервничал. Говорит, будто ночами ему снилось, как Монтесье пытается его задушить, все время повторяя, что он, Бенини, – нежелательный свидетель.

Комиссар блаженствовал – все глаза были устремлены на него, никто даже не пошевелился за время рассказа.

– Итак, Бенини, напоив Ольгу шампанским, тут же струхнул и отвез ее не к озеру, а в Танси, в свое имение. Говорит, что никаких конкретных планов в голове у него не было, просто он ужасно боялся. На следующий день он наврал Монтесье, что кинул девушку в бурную Рону, подальше от Версуа. А когда с приездом Алена закрутилось следствие по исчезновению российской туристки, труп которой уже давно должны были бы выловить, Монтесье стал подозревать обман. Бенини же окончательно перепугался и от греха подальше отправил Ольгу в Москву. К тому времени уже был убит старик Жосье, а Бенини старательно избегал встреч с приятелем, отчаянно боясь пополнить собой список жертв.

Танде докурил сигарету и столь же неторопливо, словно смакуя блаженные мгновения этого вечера, открыл бутылку шампанского и разлил его по бокалам.

– Словом, дело благополучно завершено, Ольга жива и здорова, – комиссар поднял в ее сторону свой бокал. – И все – благодаря Алену.

Комиссар посмотрел на меня с хитрым прищуром:

– Кстати, Ален, предлагаю нам перейти на «ты». Идет?

– Идет, комиссар!

– Между прочим, ты можешь называть меня просто – Жак… Этот тост – за тебя!

Все подняли свои бокалы и чокнулись со мной:

– За тебя!

– За тебя, Ален!

А Лорен и вовсе обняла меня и расцеловала в обе щеки. Черт возьми, все было просто замечательно.

Официант принес огромное блюдо с великолепным омаром, и мы накинулись на еду, чувствуя превосходный аппетит после всех треволнений дня. Быть может, потому за столом зависло молчание, сменившееся дружеской болтовней лишь к десерту.

– Между прочим, я взял копии допроса Монтесье, – наклонившись ко мне, вполголоса проговорил Танде. – Вообще-то это запрещено, но, думаю, тут можно сделать исключение. Ты – особый случай, Ален.

И он протянул мне желтые плотные листы с отпечатанным текстом.

Вечер продолжался. В кафе стоял оживленный гул голосов посетителей, негромко играла музыка. Выпив чашечку кофе, комиссар пригласил Соню на танец. Лорен с Ольгой, усевшись рядышком, о чем-то увлеченно беседовали, а я принялся за чтение полицейских протоколов.

Едва ли не все мы любим то, что называется развлекательной литературой: описание волнующих событий, великолепные герои, тщательно отредактированные реплики, способные прошибить слезу. Передо мной были полицейские протоколы – сухая стенограмма вопросов и ответов. И, тем не менее, читая их, я словно наяву видел все, о чем шла речь: трагедия на ночной трассе, история знакомства Монтесье и Шарлотты, эпизоды и сценки, которые привели к новой трагедии… Главное же открытие, которое помогли мне сделать эти протоколы, заключалось в простом факте: красавчик и сноб Монтесье тоже способен чувствовать и страдать.

Протокольные истории

«Следователь. В ночь на 27 апреля из кемпинга в Шамбези исчезла восемнадцатилетняя Камилла Дюваль, труп которой со следами травм головы и позвоночника был обнаружен в вашем саду под розовой клумбой. Как вы можете это объяснить?

Монтесье. Очень просто – мы с моим приятелем Пьером Бенини закопали мертвую девушку, разбив на месте захоронения клумбу. Это так романтично – быть похороненной под благоухающими розами!

Следователь. Предполагается, что смерть Камиллы Дюваль произошла в результате несчастного случая. Что вы можете сообщить по этому поводу?

Монтесье. Это действительно был несчастный случай. 26 апреля – мой день рождения, мсье. Мы с Пьером Бенини превосходно его отметили в «нашем» ресторане – в ресторане отеля «Англия», где отмечали все торжества еще во времена нашей юности. Естественно, выпили немало спиртного. Понимаю и каюсь: мне не стоило в ту ночь вообще садиться за руль, но мы с Пьером вспомнили былые годы – как устраивали сумасшедшие гонки на ночных трассах. В ту ночь мы решили тряхнуть стариной и вновь посостязаться в скорости.

Следователь. Кто из вас сбил Камиллу Дюваль?

Монтесье. Разумеется, я, иначе она не была бы захоронена на территории моего поместья… Я всегда обгонял Пьера, ему не хватает методичности и выдержки.

Следователь. Прошу вас максимально точно описать, как все это произошло.

Монтесье. Как скажете. Мой адвокат настаивал на том, чтобы я молчал, ведь у вас нет против меня ни одной мало-мальски серьезной улики. Но я так устал… Хорошо. Итак, мы с Пьером устроили гонки. Мы оба были пьяны, потому сначала я не совсем понял, что произошло: неожиданно на дорогу прямо перед машиной кто-то выскочил, я не успел сманеврировать, и тело перелетело через капот. Бенини, ненамного отстававший от меня, чудом не переехал тело. Все произошло в считаные секунды, и мы мгновенно протрезвели. Когда мы вышли из машин и подошли к телу, девушка уже была мертва. Мы посовещались и решили, что тело нужно увезти куда-нибудь подальше. Завернули его в полиэтиленовый мешок и погрузили в багажник моей машины, а кровь с асфальта смыли водой из канистры. Нам повезло – трасса была абсолютно пуста, никто ничего не видел, только мы знали, что случилось. К тому же совершенно внезапно начался сильный ливень, смыв остатки следов крови.

Следователь. Кому пришла идея захоронить тело в вашем саду?

Монтесье. Разумеется, мне, ведь это мое поместье. Уже садясь за руль, я вдруг почувствовал страшную усталость и понял, что мои нервы на пределе, долго мне не продержаться. В тот момент казалось, что жизнь кончена – да, в сущности, так оно и было. Я подошел к машине Пьера и сказал, что лучше захоронить труп в моем саду – если тело не найдут, не будет идти речь о преступлении, девушку станут разыскивать как пропавшую без вести или сбежавшую. «А что ты скажешь, если сын или кто-то из слуг поинтересуется, откуда в саду свежевскопанная земля?» – спросил Бенини. Тут и родилась идея с клумбой. Мы без приключений прибыли в Версуа, не встретив ни одного прохожего или автомобиля, въехали в ворота поместья и похоронили Камиллу. Потом Бенини уехал, а я разбил клумбу на месте могилы, съездил в собственную оранжерею, взял саженцы роз и посадил их. Признаться, мне даже понравилось возиться с цветами, по крайней мере, это меня успокоило. Когда утром Шарль спросил, откуда взялась клумба, я рассмеялся и ответил, что такой подарок я сам себе преподнес на свой день рождения – сорок девять кустов на сорок девять лет жизни.

Следователь. Вы не боялись, что ваш сын мог не спать и видеть, как вы ночью закапывали труп?

Монтесье. Это было исключено, Шарль всегда довольно рано ложится и очень крепко спит. В школьные годы было настоящей проблемой разбудить его в школу. Кроме того, он никогда не любил пялиться в окно.

Следователь. И тем не менее вас видели. Шарлотта Дижон, проводившая ночь в комнате вашего сына, не спала и, как вы только что выразились, пялилась в окно. Позже она попыталась вас шантажировать и заплатила за это жизнью.

Монтесье. Я не назвал бы это шантажом, во всяком случае, не в чистом виде. Шарлотта была ни на кого не похожа».

– Ты уже попробовал этот чудный тортик? – подскочив к столу после очередного танца, спросила Соня.

Она раскраснелась, глаза ее сияли.

– Сумасшедший, да ты ничего толком не ел! Ешь, еще начитаешься в своей жизни, а такой торт – это нечто исключительное.

А я был поглощен чтением. Меня будто не было в этом красивом ресторане среди счастливых, радостных, улыбающихся, наслаждающихся жизнью и едой людей – я словно стоял в комнате для допросов и слушал усталый и монотонный голос Монтесье.

«Следователь. Вы сознаетесь в убийстве несовершеннолетней Шарлотты Дижон из Версуа?

Монтесье. Сознаюсь, хотя опять же адвокат не советовал мне этого делать, ведь и здесь у вас нет против меня ни одной улики. Но мне все равно, я даже рад, что этот кошмар, наконец, завершится.

Следователь. Расскажите, как все произошло.

Монтесье. Это не так просто. Все началось как-то странно и непонятно. После того как мы захоронили Камиллу, прошло несколько дней. Никто, казалось, не догадывался об этой трагедии, и я почти успокоился. И тут эта девочка – признаться, я толком ее и не замечал, знал лишь, что она часто приходила к моему сыну, он был в нее влюблен и все такое. Так вот, вдруг я стал замечать ее долгие, странные взгляды. Сначала не придал этому значения. Но однажды, когда я сидел у клумбы, читая газеты…

Следователь. Продолжайте.

Монтесье. Черт, это так трудно объяснить!.. Я просто сидел и читал утренние газеты – все как обычно. И вдруг почувствовал ее взгляд – она стояла на дорожке и пристально смотрела на меня. Потом перевела глаза на розы и – снова на меня. Улыбнулась. У меня от этой улыбки все похолодело внутри. Тут ее позвал Шарль, и она убежала в дом, вежливо поздоровавшись со мной на ходу.

Вечером в тот же день она подошла ко мне и без улыбки, с самым серьезным видом спросила, пристально глядя мне в глаза: «Я красивая?» Меня этот вопрос и сам взгляд совершенно сбили с толку. Я принялся говорить банальности о том, что юность – прекрасна сама по себе, что некрасивых девушек не бывает и прочее в том же духе. Она перебила меня: «Значит, вы находите меня некрасивой?» Я ответил: «Нет, ты красивая, Шарлотта». Она молча кивнула и ушла.

Следователь. Шарлотта Дижон больше никогда не намекала на то, что знает тайну вашей клумбы роз?

Монтесье. Она мучила меня. Я никак не мог понять, известно ей что-то конкретное о клумбе или тот ее взгляд ничего особенного не значил. Шарлотта проводила у нас целые дни, оказывая особое – поистине мучительное – внимание мне. Шарль страшно ревновал и однажды даже устроил мне сцену ревности. Он начал пить. Я чувствовал, что все кончится катастрофой – эта рыжая девчонка принесет несчастье в наш дом. Можете представить, она стала мне сниться, и во сне я был в нее влюблен, нетерпеливо и мучительно ждал встреч. Просыпаясь, я приходил в ужас – ведь Шарлотта была еще совсем ребенком. Но приходила она, и я, даже мимолетно встречаясь с ней взглядом, видел в ней умную, расчетливую женщину.

Следователь. Мы имеем сведения, что однажды Шарлотта Дижон пришла, заявив служанке, что у нее к вам важное дело, и пробыла в вашем кабинете долгое время. О чем вы с ней говорили?

Пауза.

Следователь. Вы не хотите отвечать на этот вопрос?

Монтесье. Повторяю: все это для меня не так просто объяснить, чтобы вы поняли. Мы говорили обо всем и ни о чем. Сначала она заговорила о том, что лишь недавно узнала, кто ее отец и даже познакомилась с ним. Она сказала, что балкон квартиры ее отца выходит в мой сад. Я не мог понять, к чему она клонит – фасад моего дома из-за деревьев и кустарников не просматривается даже с верхних этажей того здания, так что с балкона она никак не могла видеть… закладку той клумбы.

Потом Шарлотта заговорила о Шарле – что он очень милый, и ей жаль, что он стал много пить. Я сказал, что Шарль пьет из-за нее, что он влюблен, а она довольно холодна с ним. Шарлотта улыбнулась и сказала: «Что вы знаете о любви, вы сами? Вы ее боитесь». В ее словах прозвучала недетская горечь, и меня как током ударило. Но она тут же заговорила о глупейших банальностях – о цветах, о том, что ее матушка обожает герань и васильки, а она сама предпочитает ирисы. Я все время был в напряжении, мне казалось, этот разговор о цветах – неспроста. А Шарлотта внимательно наблюдала за мной. «Давайте поиграем сегодня в теннис», – вдруг сказала ни с того ни с сего. Я с облегчением согласился, и мы немного поговорили об этой игре и о своих успехах в ней. Потом Шарлотта вдруг снова заговорила о цветах. Ей как будто нравилось мучить меня. Она сказала: «А ведь я, кажется, влюблена в ваши розы, они такие красивые. Хотя и камелии ничуть не хуже. И почему мама не назвала меня Камиллой?» Боюсь, при этих словах я побледнел, как смерть. Тут уже не оставалось никаких сомнений – Шарлотта все знала. И поняла, что теперь и я это понял. Она поднялась и, зевнув, произнесла: «Полночи не спишь, а потом целый день зеваешь. Но в теннис-то мы с вами сыграем. Договорились?» Можете представить, что я испытал.

Следователь. И вы решили избавиться от свидетеля?

Монтесье. Поймите, я ведь не закоренелый преступник, я всю жизнь был законопослушным обывателем. Как можно хладнокровно решиться на такое? Я лихорадочно думал, как спасти ситуацию: например, ночью откопать труп Камиллы и перевезти его в другое место, зарыть где-нибудь в горах, в лесу. На другой день ко мне приехал Пьер Бенини, и я все ему рассказал. Он страшно занервничал, но в общих чертах согласился с планом перезахоронения. Был уже вечер, очень тихо и тепло, мы сидели в саду. И вдруг услышали пение: тонкий девичий голос пел странную песню, похожую на молитву, – о том, что земля хранит много тайн, но все они известны богу или что-то в этом роде. Это потом я понял, что Шарлотта пела, сидя на балконе у отца, а тогда – балкон ведь закрыт деревьями – казалось, что песня льется с небес. Мы с Пьером долго сидели, не двигаясь, не глядя друг на друга. Нам было страшно.

Следователь. Это происходило тринадцатого мая, а пятнадцатого Шарлотты не стало. Что произошло в эти два дня?

Монтесье. Шарлотта так же приходила к нам после занятий в школе, ближе к вечеру. Мы играли в теннис, вместе обедали на террасе. Шарль, как и все последние дни, с утра мертвецки напился и почти не выходил из своей комнаты.

Следователь. В эти два дня Шарлотта Дижон ни разу не намекала вам о тайне розовой клумбы?

Монтесье. Нет. Она, кажется, была счастлива. Помню, как она спросила меня, не вижу ли я ее во сне. Я ответил, что она мне часто снится. Шарлотта рассмеялась и сказала: «И ты мне снишься». Это был первый раз за все время, когда она сказала мне «ты». Я был в замешательстве. У меня земля уходила из-под ног – я понимал, что влюбился в шестнадцатилетнего ребенка и отдавал себе отчет в том, что это не может принести ничего хорошего, тем более Шарлотта знает о моей тайне. Скорей всего, она потому и влюбилась в меня, что я казался ей каким-то Фантомасом в маске, преступником и негодяем.

Следователь. А теперь я прошу вас подробно рассказать о том, что произошло в ночь убийства Шарлотты.

Монтесье. С утра я отправился в клинику Фурье поговорить о сыне – я уже тогда собирался отправить его на лечение. Вернулся к вечеру, поужинал, посмотрел фильм по телевизору и вышел пройтись. Когда я уже сворачивал к набережной, меня догнала Шарлотта. Она сказала, что давно мечтала прогуляться со мной под звездами. Не доходя до пляжного кафе, я остановился – все столики были заняты, а мне вовсе не хотелось, чтобы по городу пошли слухи о моей связи со школьницей.

Шарлотта словно прочла мои мысли, засмеялась и сказала: «Я знаю, что нужно делать, идем!» Она за руку повела меня к той части набережной, где стояли яхты, без труда открыла замок на одной из них, кинула цепь на берег и сама завела мотор. Как видите, идея плаванья была не моя, я в жизни не уводил чужих яхт. Мы выплыли на середину озера. Шарлотта сказала, что они с Шарлем уже не раз катались тайком на этой яхте, и она все на ней знает. Она включила музыку и пригласила меня на танец. Словами не передать, что я тогда чувствовал. Извините, вы не дадите мне стакан воды? Спасибо…

Я был как сумасшедший. Еще немного, и я бы бросился на Шарлотту, забыв о разнице в возрасте и прочем. Но это бы стало окончательной катастрофой – совратитель несовершеннолетней, убийца поневоле, и все могло открыться в любой момент, стоило лишь Шарлотте разлюбить меня. Она стала целовать меня, расстегивать рубашку. В этот момент мой взгляд упал на воду – темную, мерцающую. «Шарлотта, ведь ты хорошо плаваешь», – сам не знаю для чего, сказал я. Она усмехнулась: «Как рыба. Ты меня уже спрашивал об этом». Я удивился, но не слишком – не важно, спрашивал или нет, меня внезапно захватила другая мысль. Я поцеловал ее и, обняв, подвел к самому краю кормы. «Прости, любовь моя». Я толкнул ее в воду. Она, наверное, сразу захлебнулась, да и вода была ледяной, ее тело в одно мгновение свело судорогой. Она не кричала, лишь несколько раз взмахнула руками. Вот и все. Мне стоило больших трудов направить яхту к берегу».

Я отложил листы на свободный стул, в очередной раз размышляя, насколько же странная это вещь – печатные протоколы допроса. Безликие, серые, не передающие, казалось бы, ни интонации говорившего, ни дрожи его голоса, ни привкуса слез. Как бывает слепок лица, руки, так и полицейский протокол – лишь слепок речи. Но и он способен в конечном итоге передать многое – боль человека, его неуверенность и страх. Вот и Монтесье, как на исповеди, признаваясь полицейским во всех грехах, уже не выглядел стопроцентным негодяем и себялюбцем, хладнокровным убийцей.

Я закурил и стал читать дальше.

«Следователь. Перейдем к убийству Дидье Жосье. Признаете ли вы, что 15 июня текущего года вы убили его в своем доме ударом каминных щипцов по голове, а затем отвезли тело на кладбище?

Монтесье. Да, признаю.

Следователь. Расскажите, как это случилось.

Монтесье. Что ж, нет ничего проще. Он пришел ко мне поздно вечером, когда уже совсем стемнело. Я был в доме один. Приготовил себе кофе на кухне и устроился в зале у камина – просматривал документы, которые было необходимо подготовить к утру. И тут через открытое французское окно вошел неизвестный мне седой старик. Вошел и поздоровался. От неожиданности я вздрогнул. Старик прошел, уселся напротив и уставился на меня. Я устал, хотел побыстрее закончить работу, и этот визит совершенно незнакомого человека вызвал у меня лишь раздражение. «Я – отец Шарлотты», – произнес он наконец. Что тут скажешь? Разумеется, я сразу понял, о чем пойдет речь, и тут же совершенно хладнокровно подумал о каминных щипцах: ударить старика по голове и увезти труп куда подальше. Я даже задумался – куда же лучше его увезти? И вдруг понял: конечно, на кладбище, там его найдут не раньше утра, когда я уже буду в Женеве! Я даже рассмеялся, так все казалось просто.

Видимо, мой смех ему не понравился. Старик нахмурился и начал говорить, что я – чудовище, убийца его единственной радости – дочери и все в этом роде. Может, я и правда чудовище, но слушать все эти монологи из мелодрамы мне совершенно не хотелось. «Чего вы добиваетесь?» – прямо спросил я. Он начал трясти кулаками: «Я требую возмездия! Ни ваши деньги, ни связи с важными людьми не помогут! Я знаю, что находится под вашей роскошной клумбой с розами. Несколько минут назад, ужиная, я взял в руки старую газету, некогда оставленную у меня дочерью, прочитал об исчезновении Камиллы Дюваль и понял все – почему Шарлотта оставила у меня именно эту газету и почему она пела о тайнах земли; я понял, почему ваш сын написал на ее могиле «Пой, Шарлотта, пой!». Мальчик тоже все понял, поэтому он и стал пить. Вы уничтожаете вокруг себя все доброе и хорошее».

Меня совершенно не взволновало это обвинение. Сказать по правде, после смерти Шарлотты я и сам будто наполовину умер, все потеряло для меня настоящий интерес и цену. Я просто и легко встал, прошел к камину, взял в руки щипцы. Старик смотрел на меня с ужасом, но даже не двинулся с места. Быть может, он тоже превратился в мертвеца со смертью дочери?

Я дважды ударил его по голове, убедился, что он мертв, без особых проблем упаковал тело в мешок для отходов, погрузил в машину и отвез на кладбище, а вернувшись, все тщательно убрал. Я не встретил ни одного человека и был на сто процентов уверен, что нет ни одного свидетеля этого преступления. В тот же вечер я собрал все свои документы, уехал в Женеву и попросту лег спать.

Следователь. Таким образом, вы обвиняетесь в трех преступлениях: непредумышленном убийстве Камиллы Дюваль, умышленных убийствах Шарлотты Дижон и Дидье Жосье. Осознаете ли вы всю тяжесть подобных обвинений?

Монтесье. Вы так ничего и не поняли, господин следователь, а ведь я же вам только что сказал: я уже мертв, умер вместе с девочкой по имени Шарлотта. Может, это была единственная любовь в моей жизни, и я сам ее убил. Увы, моя девочка».

«Увы, моя девочка» – эта фраза мне что-то напомнила. Я рассеянно смотрел на танцующих, на многочисленные, голову кружащие огни у озера, ощущая все великолепие вечерней Женевы, и пытался вспомнить.

Воспоминание пришло неожиданно: я словно вновь увидел тетрадь с линованными страницами в своих руках, крупный школьный почерк с наклоном…

«…Все небо внезапно затянуло серым цветом, солнце в один миг поблекло. Роза в моей руке вдруг стала черной. Я с ужасом разглядывала бархатные траурные лепестки, а откуда-то, словно внутри меня, послышался печальный голос: «Черная роза – смерть. Увы, моя девочка».

Ну, конечно, чугунная моя голова! «Увы, моя девочка» – это тоже была фраза из Шарлоттиных снов.

Утро-римейк

После вечера с омарами и шампанским, под которые я на одном дыхании прочел протоколы допроса Роже Монтесье, история определенно подошла к своей последней странице – закрывай книгу, ставь ее на полку, иди варить кофе.

Я решил, что как скромный труженик-ищейка вполне заслуживаю награду, и в качестве таковой преподнес себе напоследок день безделья в Версуа. Ни над чем не ломать голову, ни за кем не гоняться, никого не разоблачать и с легкой душой любоваться клумбами с великолепными цветами, не подозревая в них никаких ужасных «начинок», – что может быть прекраснее?

В этот день я проснулся первым. Солнце пробивалось сквозь легкие шторы, дом был погружен в мирную тишину, лишь доносился беспечный щебет птиц. Я спустился на кухню, сварил себе кофе и, как в мое первое утро в Версуа, с чашкой ароматного напитка неторопливо вышел из дома, пересек дорогу и открыл чуть скрипнувшие чугунные ворота кладбища.

Теперь рядом с Шарлоттиной была могила ее отца, точно так же засыпанная мелким розоватым гравием, только вместо горшочка с ирисами для Жосье Лорен поставила пышно цветущую алую герань. Я присел на корточки и, маленькими глотками отпивая кофе, уставился на эти две скромные могилы. Ни о чем конкретном я не думал, не пытался вести мысленный разговор с умершими. Просто в голове кружились обрывки фраз, чьи-то лица, моментальные вспышки улыбок, звучали голоса…

Множество мелких морщинок на светлом лице Лорен, застывшей со скорбной гримасой перед бокалом вина на столе. Я сижу напротив нее, перед точно таким же бокалом, упорно отводя глаза в сторону, чтобы не встречаться с тоскливым взглядом голубых глаз моей собеседницы.

«И вот я спрашиваю себя: почему я всю жизнь так одинока?»

Вспышка, пробел во времени…

Блестящие глаза круглолицей плюшки, по-турецки устроившейся рядом со мной на ложе греха с чашечкой кофе в руках.

«Шарлотта влюбилась не в сынка, а в его папашу – в мсье Роже. Голову дам на отсечение!»

Вспышка, пробел во времени…

Лукавый взгляд светлых глаз седого Жосье – мы оба стоим на его балконе, выходящем на владения Монтесье.

«Я не раз наблюдал, как ночью Шарль встречал у ворот Шарлотту, а рано утром она возвращалась к себе».

Вспышка, пробел во времени…

Монтесье – вальяжный красавец, в одно мгновение превратившийся в усталого старика, дрожащей рукой закрывает глаза и словно вновь видит перед собой рыжую девочку Шарлотту, дерзко бросающую ему в лицо:

«Что вы знаете о любви, вы сами? Вы ее боитесь».

Вспышка, пробел во времени…

Пошатывающийся от выпитого с утра пораньше Шарль смотрит на меня синими глазами, в которых – отчаяние и тоска по ускользающей тени любви…

«Я провел ритуал, я молил князей всех сторон света, всех стихий, дней и часов суток вернуть мне мою девушку. Ритуал в новолуние, в полночь, заклинания на латинском языке».

Вспышка, пробел во времени…

И вновь – лицо несчастной Лорен за столом прямо напротив меня, ее глаза и чуть дрожащие руки.

«Увы, все проходит, все. Я потеряла дочь, и бедняга Дидье умер. Теперь я могу его простить».

Вспышка, пробел во времени…

Суровое лицо следователя и мертвенно бледное лицо Монтесье – вдруг постаревшее, покрывшееся паутинкой морщин.

«Признаете ли вы себя виновным?»

Вспышка, пробел во времени…

Лорен, Ольга, Соня, Танде и я на открытой террасе ресторана под бездной звездного женевского неба. Комиссар Танде дружески хлопает меня по плечу.

«И все это – благодаря вам, Ален!»

Вспышка, пробел во времени…

Почти нечеловеческая тоска в синих глазах Монтесье, его мертвенная усмешка.

«Увы, моя девочка».

Лица, глаза, голоса, интонации слов – все проходит, все. С нами остаются лишь наши воспоминания…

Каждый человек – целая книга со множеством страниц, тайн, неожиданных открытий, вот только она не сразу раскрывается. Приезжая в чужую страну, в чужой город, похожий на глянцевую коробку для рождественского подарка, поначалу ощущаешь себя зрителем в кинотеатре. Лишь постепенно, наблюдая жизнь и людей изо дня в день, ты сам становишься ее участником, и грань между экраном и зрительным залом неожиданно стирается.

Короткая жизнь Шарлотты пронеслась полетом стрелы: любовь, таинственные ритуалы, старые магические книги и странные сны. Жизнь ее отца, напротив, была довольно долгой, монотонной и мирной, лишь напоследок вспыхнув ярким пламенем. В одно мгновенье сгорела сытая жизнь красавчика Роже Монтесье, только после встречи с рыжей девочкой Шарлоттой осознавшего всю ее пустоту.

А Шарль? Что теперь будет с ним, что даст лечение в клинике для юных алкоголиков? Встретит ли он еще любовь, и какой она будет? Впрочем, это будет уже совсем другая история.

Я допил кофе, кивнул могильным плитам, как добрым знакомым: «Пока, Жосье, пока, Шарлотта». Пора было возвращаться в дом.

На могиле Шарлотты все так же красовалась надпись «Пой, Шарлотта, пой!»…

Лорен к моему приходу уже вовсю хлопотала на кухне. Увидев меня с пустой кружкой в руках, она понимающе кивнула:

– Ходил попрощаться с Шарлоттой?

Она была в превосходном настроении: напевая, взбивала омлет, едва ли не вальсируя по кухне. Подумать только – а ведь причиной тому была рыжая глупая девчонка, общение с которой у большинства людей (и у меня в том числе) вызывало лишь мигрень и раздражение. Загадки судьбы.

– Судебное расследование назначено на август, – сообщила мне Лорен. – У Ольги будет официальный вызов, и она снова приедет. Слава богу, сейчас еще далеко до отъезда. Я так полюбила эту девочку.

– Вы удивительная женщина, Лорен, – в очередной раз восхитился я, отрезая себе дивный ломоть ветчины.

Завтрак прошел довольно весело и непринужденно. Девочки, ночевавшие в одной комнате, были друг с другом почти любезны, с Лорен – ласковы, а со мной наперебой кокетничали. После завтрака все мы вышли на перекур в сад и здесь, беспечно болтая о том о сем, вдруг неожиданно приняли решение отправиться на пляж поплавать и позагорать.

– Должен же ты хотя бы напоследок окунуться в воды Женевского озера! – воскликнула Соня. – Возьмем с собой мясо, сделаем шашлычки – на пляже есть место для барбекю.

Девочки просто загорелись этой идеей, да и я ничего против не имел. Мы втроем дружно кинулись на кухню, насели на Лорен, так что, в конце концов, ей только и оставалось заявить, что она пойдет на пляж вместе с нами, иначе, пока мы будем загорать, все мясо у нас сгорит.

– У меня есть очень симпатичный купальный костюм, – с довольной улыбкой завершила речь Лорен, и мы с готовностью приняли ее в свою команду.

Тут же начались срочные хлопоты и сборы: Соня отправилась в супермаркет за зеленью, овощами и прочим, Лорен побежала в дом переодеваться, а мы с Ольгой остались одни. Кокетливо взглянув на меня, она вдруг подскочила и со смехом закружилась по зеленой поляне.

– Я так счастлива, так счастлива!

Она все кружилась и кружилась вокруг меня, а в итоге начала кружиться и моя бедная голова.

– Слушай, замри и утихомирься, если не хочешь моей внезапной смерти, – потребовал я.

Она резко остановилась прямо передо мной, вдруг обняла, почти страстно поцеловала и прошептала, задыхаясь:

– Ты классный, Ален! Почти как Михал.

Не знаю, стоило ли принимать это за комплимент.

Дикий пляж

Когда я состарюсь, превратившись в седобородого аксакала с ревматизмом и легким налетом маразма, то, утомляя многочисленных внуков и правнуков своими тягомотными воспоминаниями, наверняка не забуду и тот знойный пляжный день в Версуа. Солнце, вода, полуголые девицы, шашлычки – ведь, в сущности, всем нам так мало нужно для счастья.

Наша компания прибыла на пляж ровно в одиннадцать тридцать. Покуда мы с девочками, переодевшись, кинулись в воду, Лорен оккупировала самый удобный мангал на специально отведенной для барбекю, камнем вымощенной площадке и принялась колдовать над мясом, посыпая его разнообразными специями, обкладывая овощами и прочее, и прочее. Выглядела она при этом заправским коком.

Между тем народ постепенно прибывал, пляж заполнялся, и вскоре все жаровни и мангалы были благополучно заняты, а пляж и зеленое поле за ним весело пестрели цветными зонтиками, ковриками, шезлонгами и звенели голосами.

Наплававшись от души, мы в один момент уничтожили все блестяще зажаренное Лорен мясо, и тогда она отправилась в раздевалку надевать свой «симпатичный купальный костюм». Замерев от восторга, я наблюдал ее торжественный выход: белые шортики, синий лиф, стать и достоинство. Я даже зааплодировал. Лорен приятно порозовела, приветственно помахала ладошкой и ринулась в воду.

– Лорен – чудо, – томно жмурясь на солнце, проговорила Соня, распластавшаяся на коврике рядом с Ольгой, лениво жующей шоколад. – Могу поспорить на штуку франков, что сейчас она сплавает до буйков и обратно, выйдет на берег, отряхнется, пойдет в раздевалку принять душ и переодеться, а затем потребует, чтобы ее отвезли домой. У кого есть лишняя штука франков?

– У меня – нет, – запивая шоколад колой, заметила Ольга. – Но зачем ей уезжать, все ведь только начинается?

– Ты не понимаешь, – улыбнулась, не открывая глаз, Соня. – Она приготовила еду, всех накормила, сама искупалась – для нее это полная программа отдыха. Теперь можно со спокойной душой и чувством исполненного долга отправляться домой, чтобы там возиться с цветами, пылесосить, убираться, а ближе к вечеру приниматься за приготовление ужина.

Все было в точности так, как предсказала Соня: Лорен сплавала до буйков и обратно, отряхнулась, переоделась, собрала посуду в корзинку и потребовала авто. Я было принялся натягивать шорты, как неожиданный альтруизм проявила пророчица.

– Лорен, я сама тебя отвезу, – заявила Соня, поднимаясь и грациозно потягиваясь. – С загаром, слава богу, у меня и так все в порядке, а перед обедом за мной должен заехать Жак.

Ну, разумеется, Жак – это святое. Выходит, у них было запланировано свидание, информацией о котором Соня ни с кем, в том числе и со мной, не поделилась. Вслух, естественно, я ничего не сказал, а только договорился, что Соня заедет за нами не позже четырех.

Как только мы остались вдвоем, Ольга немедленно легла ко мне поближе (мы загорали на коврике пятой точкой к солнцу) и заговорщически прошептала:

– Лежи спокойно… медленно поверни голову вправо – видишь? Вон там, у входа в кафе?..

Ее голос слегка дрожал от радостного возбуждения. Еще бы! Судя по всему, в поле зрения рыжей Ольги попал расчудесный поляк – любовь всей ее короткой и великолепной жизни.

– Это Михал. Сейчас я тебя обниму и поцелую, только, пожалуйста, не дергайся. Пусть парень поревнует.

Я не успел предпринять никаких мер безопасности или попросту спастись бегством – в одно мгновение эта наглая девица, обхватив обеими руками меня за плечи, припала к моим устам своими, едва не проглотив меня живьем. Пожалуй, «поцелуй» для такой процедуры – слишком невинное слово, о чем я и заявил, как только удалось вырваться и отдышаться.

Ольга самодовольно улыбнулась, продолжая наблюдать за своим поляком, который и не думал смотреть в ее сторону.

– Делает вид, что ничего не видел. Глупыш. А уши-то покраснели.

Естественно, мои слова она по традиции пропустила мимо ушей, а налюбовавшись на Михала, решительно развернулась ко мне.

– Так-так, я думаю, для первого раза солнечных ванн тебе вполне достаточно. – Она даже поднялась и уселась по-турецки. – Вставай, Ален, сейчас нам с тобой лучше всего отправиться в кафе.

Спину действительно изрядно напекло, но эта девица с первой встречи изрядно меня раздражала. Почему подобным особам так нравится мною командовать? У меня тоже есть характер.

– Никаких кафе, – решительно заявил я, переворачиваясь. – Спина у меня загорела, теперь буду покрываться бронзой спереди.

– Спереди у тебя уже все лицо красное, нос будет облезать, – нетерпеливо взмахнула рукой Ольга. – Давай попьем кофейку или, лучше, холодного пива. У меня такое классное парео. Гля ди!

И она быстренько вскочила на ножки, нацепила на бедра какой-то пестрый прозрачный платок и принялась пританцовывать передо мной, двигая бедрами, как подгулявшая одалиска.

– Прекрати эту порнографию, кругом дети, – попытался я ее урезонить.

Напрасный труд – это только осложнило мое положение.

– Если ты немедленно не наденешь штаны и не пойдешь со мной в кафе, я еще не такое покажу, – радостно сообщила Ольга.

Как гуманист и эстет я должен был подчиниться этому ультиматуму, так что уже через пару минут мы пили божественно холодное пиво в кафе, через три столика от пресловутого Михала.

Битва при Ватерлоо

Итак, мы с Ольгой сидели за столиком пляжного кафе по соседству с ее любимым поляком, делая вид, что и не думаем пялиться в его сторону. Честно говоря, не представляю, что можно было обнаружить привлекательного в столь неприятном типе, как этот Михал: низкорослый крепыш с покрытыми густой рыжей шерстью ногами и по жизни недовольным выражением лица. Я готов был биться об заклад, что он к тому же еще и жуткий скряга.

– Он смотрит на нас, – радостным шепотом сообщила Ольга, как будто это имело для меня какое-то значение. – Пойду, поздороваюсь.

Я не стал хватать ее за юбку, то бишь за парео, не принялся увещевать и уговаривать. Пусть идет себе здороваться хоть с папой римским, мне до этого не было абсолютно никакого дела. Чтобы заполнить паузу, я достал мобильник и позвонил домой, Ваську. Трубку долго никто не брал.

– Да? – наконец раздался нетерпеливый приглушенный шепот моего великолепного садовника.

– Васек, как дела? Это Ален.

– Ага, я понял. Что случилось? – с ноткой недовольства прервал он меня.

Впору было обидеться.

– Что это с тобой, в самом деле? Ничего не случилось, просто я хотел сказать, что завтра…

– Понимаешь, Ален, я – на ней, – снова нетерпеливо перебил меня Васек шепотом.

Эта фраза меня озадачила.

– То есть?

– Ну, – неровно задышал он, – что тут непонятного? Говорю тебе, – шепот стал совсем тихим, – я – на ней. На девушке. Был, пока ты тут не раззвонился.

О, господи, прости нас, грешных, и за все сразу, – выходит, я, не ведая того, опустил воспарившего в райские высоты Васька на землю.

– Хорошо, хорошо, – отчего-то тоже перешел я на шепот, – буду краток: я прилетаю завтра, на этот раз – точно. Все.

– Ага, – и Васек немедленно дал отбой.

Я мысленно пожелал ему удачи.

Впрочем, удача была необходима не только ему одному: только я сунул трубку в карман, как увидел, что к моему столику приближаются шаркающий сланцами Михал и сияющая Ольга. «Ох, что ж я маленьким не сдох», как говорил когда-то один африканский студент журфака Московского универа в мою бытность тамошним студентом. Помогите мне, силы небесные.

– Салют.

– День добрый, – я изо всех сил старался выглядеть доброжелательным и верующим в то, что все люди – братья. – Будешь пиво?

Дивный Михал лишь пренебрежительно выдвинул челюсть вперед.

– Я сам могу угостить тебя пивом или чем покрепче, если захочу, у меня сегодня выходной.

Сияющая Ольга как будто не видела ни его хмурой мины, ни презрительно оттопыренной гу бы.

– Мальчики, давайте я вас познакомлю. Это – Михал, это…

– Мы уже знакомы, – злобно ухмыльнулся Михал. – Твой приятель, если не ошибаюсь, агент Интерпола, новый Джеймс Бонд или нечто в том же роде.

Ольга от души расхохоталась, замахав ладошками.

– Ну, что ты, Михал, какой агент! Ален – просто друг Сони. Но если бы не он, полиция ни за что бы меня не нашла.

– Так у него, наверное, особый нюх на баб, – сверля меня своими глазками, намеренно громко проговорил этот недомерок.

Бармен-итальянец, разнимавший нас в прошлый раз, озабоченно нахмурился и подошел к нашему столику, остановившись за спиной Михала.

– Все в порядке? Ничего не желаете?

– Водки желаю, – не оборачиваясь, ударил кулаком по столу Михал, и только тут до меня дошло, что он уже неслабо выпивши. Известное дело – выходной.

Разумеется, бармен не понимал по-русски и потому попросту вернулся к стойке. Отчего-то на Михала это подействовало чрезвычайно угнетающе. Несколько мгновений он сидел неподвижно, лишь яростно раздувая ноздри, исподлобья с ненавистью пялясь на меня, потом неожиданно вскочил, с грохотом опрокинув стол и кинувшись к стойке, бросился на ничего не подозревавшего бармена, схватил его за грудки.

– Говорю тебе – водку, значит, давай ее сюда! – заорал он на раздольном русском, завершив родным: – Пся крев!

Бармен мгновенно отшвырнул агрессора, тот зарычал и, ударив его в скулу, отпрянул от ответного удара. Ольга закричала. Я бросился оттаскивать Михала и немедленно получил в правый глаз, в свою очередь, с наслаждением засветив ему в левый. Бармен обхватил Михала поперек туловища со спины, гаденыш было пнул меня, но я дернул его за ногу что есть сил. С воплем Михал повалился на пол, увлекая за собой бармена.

Собственно, пересказывать драку – глупая затея, живописать ее – красок не хватит, а потому скажу лишь, что заключительная часть проходила на полу: мы все трое отчаянно барахтались, от души молотя друг друга руками и ногами, Ольга бегала вокруг и с восторгом визжала, а посетители только что не делали ставок на потенциального победителя. Добрые люди, насладившись шоу, сплотившись, смогли, наконец, повязать Михала, передав его на руки подоспевшей польской фракции, после чего мы с барменом под аплодисменты благодарных зрителей отправились в туалет смывать бойцовскую кровь и приводить в порядок одежду.

После процедуры омовения мы вернулись, прошли к стойке и вместе с Ольгой, также пережившей сильнейшее нервное возбуждение, выпили по рюмке все той же пресловутой водки, дружески чокнувшись: «Santé!»

– Все-таки Михал – свинья, – резюмировала Ольга со вздохом.

Пожалуй, это была единственная разумная мысль, озвученная ею за все время нашего знакомства.

…Что ни говори, а с мудрой мыслью рыжей Ольги было трудно не согласиться. В свой последний в этом сезоне день в прекрасной Швейцарии, благодаря польскому виндсерфингисту я к синяку под одним глазом обзавелся свеженьким синяком под другим, рассеченной губой и широкой царапиной на всю щеку. Можете представить, как уставилась на меня Соня, когда ближе к трем прикатила за нами на пляж.

– Что тут у вас приключилось?!

Примерно то же самое, но по-французски воскликнула и Лорен, встретив нас на веранде дома. Ближе к шести подъехал комиссар Танде и повторил все те же слова – как пароль. Честно говоря, я бы замучился объясняться, живописуя самые яркие моменты нашей отчаянной драчки, поэтому с легкой душой и толикой благодарности предоставил эту возможность Ольге, которая каждый раз «вспоминала» все новые и новые подробности, так что в конце концов это уже было описание не банальной российско-польской потасовки в баре, но битвы при Ватерлоо.

Как бы то ни было, а мой последний вечер в Версуа прошел вполне приятно. Все мы, включая комиссара, расселись в шезлонгах вокруг столика на лужайке за домом, пили вино и покрепче, ели запеченное тут же, на переносной жаровне, мясо, вспоминали первый визит Танде, его знакомство с нами и от души веселились.

Когда Соня и Ольга принялись шушукаться и хихикать о своем, девичьем, а Лорен отправилась в дом готовить всем нам кофе, комиссар Танде поставил поближе ко мне свое кресло.

– Кстати, – проговорил он, с толикой смущения почесывая нос, – давно хотел спросить, что ты тогда имел в виду, когда сказал, что Шарлоттины сны – пророческие? Что еще за сны?

Я только рассмеялся, отмахнувшись:

– Не бери в голову, Жак, я просто неточно выразился. Не стоит придавать слишком большое значение снам.

Возвращение

Не люблю пышные проводы: покидать место, где прожил пусть всего лишь несколько дней, всегда грустно, словно оставляешь там частицу самого себя. В таком случае гораздо проще уезжать в гордом одиночестве, без провожатых, закинув сумку на плечо – нет немых лиц по ту сторону стеклянной стены, никто отчаянно не машет тебе рукой, одновременно утирая слезы.

Но разумеется, меня провожали все: то и дело всхлипывающая, промокая глаза платком, Лорен, стреляющая хитрыми глазками по сторонам Ольга, взгрустнувшая Соня и благородный комиссар Танде, который, как выяснилось чуть позже, предварительно оповестил едва ли не весь штат бравых таможенников, что российский пассажир с рассеченной губой и синяками под обоими глазами – не преступник и дебошир, а друг и помощник швейцарской полиции, лично обезвредивший банду ужасных убийц. Славный, добрый Жак!

– Ты молодчина, Ален, в который раз убеждаюсь, что у тебя врожденный талант детектива, – с чувством произнесла Соня.

– Соня рассказала мне, как однажды ты спас ей жизнь, – тут же закивала заплаканная Лорен и повернулась к комиссару: – Соню хотели убить, но Ален ее спас, все козни раскрыл.

– Да, это талант, – согласился Танде и похлопал меня по плечу. – Я рад, что судьба свела нас.

Между тем объявили начало регистрации, и мы поднялись на второй этаж, встав в хвост небольшой очереди. Время бежало все быстрее и быстрее, мне казалось, я кожей ощущаю его ускорение, приближающее мое возвращение в Москву, в мой дом, в привычную жизнь.

Мы все торопливо еще раз обнялись на прощанье, помахали друг другу руками, улыбаясь, кивая.

– Приезжай еще, Ален!

– Пока, пока!

– До встречи в Москве!

Я последний раз махнул рукой, повернулся и пошел вперед, на таможенный досмотр. При виде моего пострадавшего в драке лица таможенники, как по команде, вытянулись по стойке «смирно!» и лихо козырнули. Я было отшатнулся от неожиданности, но тут же сообразил, что это дело рук Танде, негодника. Добрый, славный Жак! Он сделал из меня героя, никак не меньше. Как говорится, мелочь, но – приятно.

Москва встретила меня пасмурным небом, пронизывающим ветром и всего лишь одиннадцатью градусами тепла. Разозленный таможенным досмотром российской стороны (взглянув на меня и раскрыв мой паспорт, наглая девица в форме захохотала: «И с чем же тут сравнивать?»), я вышел в переполненный встречающими зал, но, сколько ни толкался, нигде не обнаружил Васька. Ощущая себя довольно глупо в белых шортах и майке среди одетых по-осеннему людей, я был вынужден взять такси.

– На Юго-Западную? – подозрительно разглядывая мое несчастное лицо с синяками, переспросил таксист. – За двести баксов домчу, как на крыльях. Так и быть – скидка пять баксов.

– Родной мой, – ласково проговорил я, – да за эти деньги я могу долететь от Москвы до Киева и обратно.

– Но ты ведь еще не в Москве, – ухмыльнулся тот.

Разумеется, спорить было бесполезно. Таксист провел меня к кассе своей фирмы, я заплатил новенькими стодолларовыми купюрами, торжественно получив в качестве обещанной скидки сдачу в пять баксов, которые, как выяснилось позже, оказались фальшивыми.

– Привет, любимая Россия, – выдохнул я, садясь в такси рядом с гогочущим надо мной шофером, стуча зубами от холода.

Знали бы вы, какие козни готовил я Ваську, так вздорно проигнорировавшему мой приезд! Здоровым, приятным баритоном я сказал ему только вчера: «Вася, я возвращаюсь, встречай!» Что с его ушами? «Я – на ней!» Да хоть в ней! Услышать мои инструкции можно было в любой позиции.

Пока злость не иссякла, я достал свой мобильник и набрал номер негодного садовника и друга. На этот раз после непродолжительной трели звонка голос Васька ответил довольно быстро и вполне бодро:

– Да?

– Васек, гаденыш, ты почему же не встретил меня в Шереметьеве?

Несколько секунд Васек лишь громко сопел в трубку.

– Ален, а ведь я совсем забыл, просто из головы выскочило, – произнес он наконец. – Как я мог, прости меня, ради бога, и ведь к фондю даже не приступал!.. Ты сейчас где?

– В такси, черт возьми!

– Ну, разумеется. А в какой части Москвы?

– Тебе это зачем? Только что выехали из Шереметьева, – рявкнул я, одновременно лязгнув зубами.

– Это хорошо, – радостно отозвался Васек. – Я еще успею все исправить, тем более нужный сыр есть. Бегу на кухню!

И он бросил трубку. Что мне оставалось? За окном такси мелькали виды серой столицы, словно погрузившейся в странное состояние безвременья. По крайней мере я мог с чистым сердцем утешать себя тем, что по приезде приму горячую ванну, надену махровый халат и буду наслаждаться фондю по-швейцарски, приготовленным Васьком Щекиным родом из Саратова.

Послесловие: вечер с фондю

Вечер – эстет и умница, когда время замедляет свой бег, становится насыщеннее и гуще, как вино столетней выдержки, которое пьют маленькими глотками, перекатывая по языку, наслаждаясь каждым оттенком вкуса.

Я снова был дома – в своей крепости, в своей собственной вселенной, созданной по моему образу и подобию. Цветы, аквариумы с рыбками, мирное тиканье часов, аромат дерева и смолы и, конечно, моя кухня – любимый уголок на земле, где всегда так чудесно пахнет.

Можете мне поверить – в этот вечер пахло особенно замечательно, и не только потому, что Ваську на славу удалось фондю по-грюйерски. Просто после четырех часов полета, лязганья зубами от холода в аэропорту, после нервотрепки и злости я согрелся в ароматной ванне, тепло и уютно оделся и сидел теперь за столом на кухне, глядя через огромное окно, как гнутся от ветра деревья в саду.

Васек, заглаживая свою вину, был особенно внимателен и упредителен. Он торжественно поставил передо мной горшочек с дивно пахнущей светло-кремовой массой и протянул длинную и узкую двузубую вилку.

– Это еще что за штуковина?

– Не притворяйся, ты все прекрасно знаешь, я уже кормил тебя фондю в прошлом году, когда ты спасал от смерти Заки.

Васек весело подмигнул:

– Этой штуковиной нужно натыкать крутон, макать его в фондю и таким образом наслаждаться и насыщаться одновременно.

– Понятно. Что за рецепт?

– Рецепт самый простой, – Васек занял свое место за столом и неторопливо разлил по бокалам бренди. – Берется твердый сыр – идеальный вариант – эмменталь – плюс острый грюйерский сыр в сочетании один к одному. Весь сыр режется небольшими кубиками и плавится в кипящем белом вине, приправленном специями. Кстати, кантон Грюйер – родина фондю…

К тому времени я уже успел рассказать Ваську в общем и целом о своем приключении, а потому спешить было некуда. Отведав фондю и найдя его великолепным, я откинулся на спинку стула и закурил оставшуюся в пачке сигарету «Голуаз» – память о Версуа.

– Ты никак начал курить? – нахмурился Васек.

Я лишь отмахнулся, блаженствуя:

– Не бери в голову, расслабься, дружище. Я вернулся домой и после знакомства с прекрасной страной Швейцарией, после всех ужасных и волнующих кровь событий отведал, наконец, главное швейцарское блюдо – фондю. Это последний штрих в великолепной картине – дай мне им насладиться.

Васек понимающе кивнул, взял турку на две большие чашки и принялся возиться с кофе. Я уже упоминал, что рассказал ему о своем приключении в общем и целом. Похоже, теперь предстояло дать Ваську более полное представление о печальной истории снов рыжей девушки из Версуа. Кроме того, у меня в голове то и дело всплывала пресловутая телефонная фраза Васька «Я – на ней», а это значило, что и моему другу и садовнику тоже было о чем мне поведать.

Волноваться о времени абсолютно не стоило – впереди у нас была целая ночь.

Content

Валерия Леман
Сны мертвой девушки из Версуа

Москва: холодное лето

Понедельник, день тяжелый…

Швейцария: знойное лето

Плоды акклиматизации

Чудный вечер в Версуа

Ночные открытия

Шарлоттины сны

Новый день

Польская фракция

Секреты Лорен

Старик Жосье

Откройте, полиция!

Игра в молчанку

Шарлоттины сны-2

В гостях у богатенького буратино

Показания самопального мага

Женева: минестроне

Версуа: омлет

Темная парочка

Планы на вечер

Мсье Галлуа

Ночь ангелов

Изгнание из рая

Полный ноль

Выпьем за Дидье

Мы знаем кто

«Здесь»

Аньетта и ее мнение

Фокус с паспортом

Экскурсия по шато Бенини

Похороны Жосье

Занавес?

В сумрачном лесу

Ужин откровений

Фондю

Мозаика

Эксгумация

Последний сканворд Шарлотты

Рыжая, глупая

Из первых уст

Финиш

Слепки речи

Протокольные истории

Утро-римейк

Дикий пляж

Битва при Ватерлоо

Возвращение

Послесловие: вечер с фондю