Эмиль Золя

Истина

Переводъ О. Н. Поповой (1903)

Книга первая

I

Наканунѣ, въ среду вечеромъ, Маркъ Фроманъ, преподаватель изъ Жонвиля, пріѣхалъ вмѣстѣ съ женой Женевьевой и дочуркой Луизой въ Мальбуа; онъ имѣлъ обыкновеніе проводить здѣсь цѣлый мѣсяцъ каникулярнаго времени у бабушки и матери своей жены, госпожи Дюпаркъ и госпожи Бертеро; окрестные жители называли ихъ «наши дамы». Мальбуа былъ уѣздный городокъ въ двѣ тысячи жителей и отстоялъ всего въ двухъ километрахъ отъ мѣстечка Жонвиль и въ шести отъ Бомона, значительнаго университетскаго города.

Было начало августа, и стояли удушливые, жаркіе дни. Въ воскресенье, во время раздачи наградъ, разразилась страшная гроза. Въ эту ночь, около двухъ часовъ, прошелъ страшный ливень, но небо оставалось пасмурнымъ; желтоватыя свинцовыя тучи тяжело нависли надъ землею. Дамы, вставшія около шести часовъ утра, сидѣли въ маленькой столовой, въ нижнемъ этажѣ, и поджидали молодыхъ супруговъ, которые не торопились вставать. Четыре чашки уже стояли на бѣлой, блестящей клеенкѣ, покрывавшей столъ, когда Пелажи вошла въ столовую съ кофейникомъ въ рукахъ. Это была невысокаго роста, рыжеватая дѣвушка, съ длиннымъ носомъ и тонкими губами, уже двадцать лѣтъ находившаяся въ услуженіи у госпожи Дюпаркъ. Она не стѣснялась высказывать свое мнѣніе.

— Если кофе простынетъ, то не моя въ томъ вина, — проговорила она и пошла обратно въ кухню, ворча себѣ что-то подъ носъ; впрочемъ, и сама госпожа Дюпаркъ не могла сдерживать дольше своего неудовольствія.

— Несносный Маркъ! Онъ какъ будто нарочно заставляетъ насъ опаздывать къ обѣднѣ, когда пріѣзжаетъ сюда!

Но госпожа Бертеро, болѣе снисходительная, старалась придумать извиненіе.

— Ночная гроза помѣшала имъ спать, и я слышала, какъ они топтались надъ моей комнатой, вѣроятно, спѣша одѣваться.

Госпожѣ Дюпаркъ было шестьдесятъ три года; она была высокаго роста, очень смуглая, съ черными волосами почти безъ просѣди, холодными чертами лица, испещреннаго правильными морщинами, строгимъ, властнымъ взглядомъ и орлинымъ носомъ. Много лѣтъ подрядъ она держала магазинъ дамскихъ модъ, подъ фирмою «Ангелъ-Хранитель», на площади Сенъ-Максансъ, напротивъ главнаго собора въ Бомонѣ. Послѣ смерти мужа, вызванной, какъ говорили, крушеніемъ одного католическаго банка, она благоразумно ликвидировала свои дѣла и удалилась съ шестью тысячами франковъ дохода въ Мальбуа, гдѣ у нея былъ небольшой домикъ. Съ тѣхъ поръ прошло двѣнадцать лѣтъ, и за это время къ ней переѣхала ея дочь, госпожа Бертеро, также овдовѣвшая, съ дочерью Женевьевой, которой минуло тогда десять лѣтъ. Внезапная смерть зятя, бывшаго чиновника министерства финансовъ, умершаго безъ средствъ, была новымъ тяжелымъ ударомъ для старухи; она почему-то вѣрила, что онъ сдѣлаетъ блестящую карьеру, и ошиблась въ своихъ ожиданіяхъ; теперь у нея оказались на рукахъ дочь и внучка. Обѣ вдовы жили вмѣстѣ и вели самый строгій и уединенный образъ жизни, занимаясь исключительно исполненіемъ религіозныхъ обрядовъ. Госпожа Бертеро сохранила воспоминаніе о своей счастливой жизни съ мужемъ, который ее обожалъ; въ ней не угасли еще пониманіе и сочувствіе къ любящимъ сердцамъ. Она была такая же смуглая, какъ и ея мать, но поблекшія чорты ея лица выражали грустную покорность судьбѣ, глаза смотрѣли устало, и только печальная улыбка выражала глубокое отчаяніе о безвозвратно погибшемъ счастьѣ.

Другъ Бертеро, Сальванъ, бывшій наставникъ въ Бомонѣ, служившій затѣмъ инспекторомъ начальныхъ школъ, а въ послѣднее время занимавшій должность директора нормальной школы, устроилъ бракъ Марка и Женевьевы, опекуномъ которой онъ состоялъ послѣ смерти ея отца. Бертеро былъ свободомыслящій, но онъ не препятствовалъ своей женѣ исполнять церковные обряды; онъ даже сопутствовалъ ей иногда и ходилъ съ нею къ обѣднѣ изъ чувства нѣжной привязанности. Сальванъ держался вще болѣе крайнихъ мнѣній и признавалъ лишь научныя основы жизни; онъ имѣлъ, однако, неосторожность ввести въ столь религіозную семью своего любимца Марка, не задумываясь о возможности будущихъ столкновеній на почвѣ вопросовъ совѣсти. Молодые люди очень любили другъ друга и до сихъ поръ ладили между собою. Съ тѣхъ поръ, какъ Женевьева была замужемъ, т. е. за три послѣдніе года, она, бывшая примѣрная ученица церковной школы сестеръ ордена Визитаціи въ Бомонѣ, перестала быть ревностной католичкой и, охваченная любовью къ мужу, забывала даже читать молитвы. Госпожа Дюпаркъ была серьезно огорчена такимъ поведеніемъ своей внучки, хотя молодая женщина, желая ей угодить, всегда сопровождала старуху въ церковь, когда проводила въ Мальбуа каникулярное время. Но строгая бабушка, недовольная бракомъ внучки, сохранила въ душѣ вражду къ Марку, упрекая его въ томъ, что онъ похитилъ душу ея милой крошки.

— Безъ четверти семь, — пробормотала она, прислушиваясь къ бою часовъ сосѣдней церкви: — мы непремѣнно опоздаемъ.

Она подошла къ окну и окинула взглядомъ площадь Капуциновъ. Маленькій домикъ стоялъ на самомъ углу площади и Церковной улицы; онъ былъ одноэтажный, съ подвальнымъ помѣщеніемъ и мезониномъ; внизу помѣщались столовая и пріемная, отдѣленныя коридоромъ отъ кухни и прачешной, окна которыхъ выходили на темный и сырой дворъ; въ первомъ этажѣ находились направо двѣ комнаты госпожи Дюпаркъ и налѣво — двѣ комнаты госпожи Бертеро; а подъ самой крышей, напротивъ комнаты Пелажи, были двѣ крошечныхъ каморки, отдѣланныя когда-то для Женевьевы; тамъ она поселялась, пріѣзжая съ мужемъ въ Мальбуа, радуясь, какъ ребенокъ, случаю снова очутиться въ родномъ гнѣздышкѣ. Въ домѣ царилъ постоянный полумракъ отъ низкихъ потолковъ; темныя тѣни скользили по сѣрымъ безмолвнымъ комнатамъ; Церковная улица, которая начиналась отъ приходской церкви св. Мартина, была настолько узка, что по ней не ѣздили экипажи; даже въ полдень тамъ господствовалъ полумракъ; стѣны домовъ покрылись плѣсенью, а мостовая, пропитанная сточными водами, позеленѣла отъ покрывавшаго ее скользкаго мха. Площадь Капуциновъ открывалась на сѣверъ; на ней не росло ни одного деревца, потому что ее совершенно затѣнялъ высокій фасадъ стариннаго монастыря, который подѣлили между собой капуцины, совершавшіе богослуженіе въ прекрасной, просторной часовнѣ, и «братья христіанскихъ школъ», устроившіе обширную школу въ монастырской пристройкѣ.

Съ минуту госпожа Дюпаркъ смотрѣла на этотъ пустынный уголокъ, полный священной тишины; здѣсь проходили только богомольцы, и лишь въ опредѣленные часы площадь нѣсколько оживлялась толпою ребятишекъ, воспитанниковъ братства. Въ сумрачномъ воздухѣ раздавались медленные удары колокола, и старуха съ неудовольствіемъ отвернулась отъ окна, когда дверь отворилась, и въ комнату вошла Женевьева.

— Наконецъ! — проговорила бабушка. — Скорѣй позавтракаемъ: благовѣстъ ужъ начался.

Женевьева весело смѣялась, показывая свои бѣлые зубки. Это была высокая, стройная блондинка съ чудными волосами и страстнымъ, жизнерадостнымъ лицомъ, которое она унаслѣдовала отъ отца. Несмотря на свои двадцать два года, это была веселая рѣзвушка. Видя, что она пришла одна, госпожа Дюпаркъ воскликнула:

— Маркъ еще не готовъ?

— Онъ сейчасъ явится, бабушка; онъ идетъ вслѣдъ за мною съ Луизой.

Поцѣловавъ свою мать, которая сидѣла молчаливая и печальная, Женевьева принялась болтать о томъ, какъ она рада, что снова очутилась, по выходѣ замужъ, въ тихомъ домикѣ, гдѣ протекло ея дѣтство. На этой площади Капуциновъ она знала каждый камешекъ и привѣтствовала, какъ старыхъ друзей, каждую былинку, выросшую въ расщелинахъ камней. Желая выиграть время, она разсыпалась въ восторгахъ, стоя у окна; вдругъ она воскликнула, замѣтивъ двѣ черныя тѣни, которыя проскользнули по площади, и которыя она сейчасъ узнала:

— Отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій! Куда они идутъ такую рань?

Два духовныхъ лица медленно переходили площадь; подъ свинцовымъ, тяжелымъ небомъ ихъ фигуры казались еще мрачнѣе. и они точно еще болѣе затемнили и безъ того нерадостную картину. Отецъ Филибенъ, родомъ крестьянинъ, былъ широкоплечій мужчина съ толстымъ, крупнымъ лицомъ, рыжій, съ большими глазами, большимъ ртомъ, выдающимися скулами; ему было лѣтъ подъ сорокъ, и онъ былъ преподавателемъ въ духовной коллегіи въ Вальмари, чудномъ помѣстьѣ, которымъ владѣютъ іезуиты въ окрестностяхъ городка. Его товарищъ, братъ Фульгентій, былъ однихъ съ нимъ лѣтъ, но маленькій, черный и тщедушный; онъ былъ старшимъ изъ трехъ братьевъ, которые завѣдывали сосѣднею монастырскою школою. Говорили, что онъ — незаконный сынъ доктора-психіатра, умершаго въ сумасшедшмъ домѣ, и служанки; нервный, раздражительный, тщеславный, онъ не отличался ясностью сужденій; идя рядомъ съ отцомъ Филибеномъ, онъ оживленно размахивалъ руками и говорилъ о чемъ-то громкимъ голосомъ.

— Сегодня, послѣ обѣда, послѣдуетъ раздача наградъ, — объясняла госпожа Дюпаркъ. — Отецъ Филибенъ, который очень расположенъ къ нашимъ добрымъ братьямъ, согласился принять на себя предсѣдательство на раздачѣ наградъ. Онъ, вѣроятно, только что пріѣхалъ изъ Вальмари и сопутствуетъ брату Фульгентію, чтобы сговориться съ нимъ относительно какихъ-нибудь подробностей…

Ее прервалъ Маркъ, который вошелъ въ столовую, держа на рукахъ свою дочурку Луизу, которой только что минуло два года; она охватила ручонками его шею и смѣялась, и дурачилась съ видимымъ удовольствіемъ.

— Гопъ-гопъ! Гопъ-гопъ! — кричалъ Маркъ, врываясь въ комнату. — Мы пріѣхали по желѣзной дорогѣ! Съ самымъ скорымъ поѣздомъ!

Маркъ Фроманъ былъ ниже ростомъ, чѣмъ его три брата, Матье, Лука и Жанъ; лицо его было худощавѣе и длиннѣе, но лобъ его былъ высокій и продолговатый, — характерный лобъ Фрожановъ. Особенно обращали на себя вниманіе его глаза — свѣтлые, добрые глаза, взглядъ которыхъ проникалъ въ самую глубь души, и голосъ — очаровательный и звучный, овладѣвавшій умомъ и сердцемъ тѣхъ, съ которыми онъ говорилъ. Небольшіе усы и бородка оставляли открытымъ довольно большой ротъ, выражавшій сильную волю и вмѣстѣ съ тѣмъ доброту. Какъ и всѣ прочія дѣти Петра и Маріи Фроманъ, онъ научился прикладному ремеслу. Онъ былъ литографъ. Въ семнадцать лѣтъ онъ кончилъ гимназію и пріѣхалъ въ Бомонъ, чтобы усовершенствовать свои знанія въ картографическомъ заведеніи Папонъ-Лароша, которое изготовляло карты и картины для нагляднаго обученія, снабжая ими всѣ школы Франціи. Во время пребыванія въ Бомонѣ у Марка проснулась страсть къ преподаванію, настолько сильная, что онъ сдалъ экзаменъ на школьнаго учителя, съ цѣлью поступить преподавателемъ въ бомонское нормальное училище. Позднѣе, когда ему было двадцать семь лѣтъ, онъ получилъ званіе педагога, и ему предложили мѣсто преподавателя въ Жонвилѣ; въ это время онъ женился на Женевьевѣ, благодаря содѣйствію Сальвана, который познакомилъ его съ госпожами Дюпаркъ и Бертеро, заинтересовавшись трогательною любовью двухъ молодыхъ сердецъ. За три года брака Маркъ и Женевьева, стѣсненные въ средствахъ, пережили немало денежныхъ затрудненій и всякихъ служебныхъ непріятностей, но въ то же время были безконечно счастливы, обожая другъ друга, и жизнь ихъ въ маленькомъ мѣстечкѣ съ восьмьюстами жителей протекала безмятежно.

Госпожа Дюпаркъ не была тронута веселымъ смѣхомъ отца и дочки; она замѣтила съ тѣмъ же чувствомъ недовольства:

— Ваша желѣзная дорога ничего не стоитъ въ сравненіи съ экипажами, въ которыхъ ѣздили, когда я была молода… Скорѣе завтракайте, — мы никогда не выберемся изъ дому.

Она сѣла къ столу и наливала горячее молоко въ чашки. Женевьева ставила высокій стулъ для маленькой Луизы между собою и матерью, чтобы слѣдить за ребенкомъ; Маркъ между тѣмъ, желая заслужить прощеніе, сказалъ:

— Я заставилъ васъ ждать?.. Это ваша вина, милая бабушка: у васъ такъ хорошо спится, — здѣсь удивительная тишина и опокойствіе!

Госпожа Дюпаркъ, торопливо пившая кофе, не соблаговолила отвѣтить. Госпожа Бертеро, наблюдавшая за своей Женевьевой, которая сидѣла, сіяя отъ счастья, между мужемъ и дочкой, печально улыбнулась и пробормотала тихимъ, медленнымъ голосомъ, окинувъ лѣнивымъ взглядомъ присутствующихъ:

— Да, здѣсь спокойно, такъ спокойно, что даже не замѣчаешь, какъ идетъ жизнь.

— Впрочемъ, сегодня вечеромъ, — продолжалъ Маркъ, — около десяти часовъ, на площади было довольно шумно. Женевьева была просто поражена. Ночной шумъ на площади Капуциновъ — это нѣчто поразительное!

Онъ старался прикинуться изумленнымъ, чтобы разсмѣшить публику. Старуха отвѣтила, видимо задѣтая за живое:

— Народъ выходилъ изъ часовни Капуциновъ. Вчера вечеромъ была служба — поклоненіе Св. Дарамъ. Братья взяли съ собою тѣхъ учениковъ, которые удостоились въ этомъ году причастія, и дѣти позволили себѣ немного посмѣяться и пошумѣть при выходѣ изъ церкви… Все же это не такъ дурно, какъ тѣ ужасныя игры, которыми занимаются дѣти, воспитанныя безъ религіи и безъ нравственности.

Сразу наступило неловкое молчаніе. Слышался только стукъ ложекъ о чашки. Обвиненіе было направлено противъ свѣтскихъ общественныхъ школъ, противъ нерелигіознаго преподаванія Марка. Женевьева бросила въ его сторону умоляющій взглядъ; онъ не разсердился и съ прежнимъ добродушіемъ продолжалъ разговоръ, обращаясь къ госпожѣ Бертеро; онъ описывалъ ихъ жизнь въ Жонвилѣ, разсказывалъ про своихъ учениковъ, которыхъ обучалъ съ любовью и получалъ въ отвѣтъ полное удовлетвореніе, радуясь ихъ успѣхамъ и поведенію. Трое изъ нихъ получили свидѣтельства объ окончаніи курса.

Въ эту минуту возобновился благовѣстъ мѣрными и печальными ударами, которые точно рыдали среди пустыннаго и мрачнаго квартала.

— Послѣдніе удары! — воскликнула госпожа Дюпаркъ. — Я говорила, что мы опоздаемъ.

Она встала и заторопила дочь и внучку, которыя допивали свой кофе; вдругъ въ комнату вбѣжала Пелажи, блѣдная и взволнованная, держа въ рукѣ номеръ газеты «Маленькій Бомонецъ».

— Ахъ! Сударыня! Ахъ! Какой ужасъ!.. Мальчишка, который принесъ газету, сообщилъ…

— Что такое?.. Да скажите же наконецъ!

Служанка задыхалась отъ волненія.

— Только что нашли маленькаго Зефирена, племянника школьнаго учителя; онъ лежитъ тутъ рядомъ, убитый, въ своей комнатѣ.

— Какъ? Убитый?

— Да, сударыня! Его задушили, послѣ того, какъ сотворили всякія мерзости. Онъ лежитъ въ одной рубашкѣ!

Всѣ вздрогнули отъ ужаса, и сама госпожа Дюпаркъ была поражена.

— Маленькій Зефиренъ, племянникъ Симона, этого еврея, учителя; слабенькій ребенокъ, но такой хорошенькій; онъ былъ католикомъ и ходилъ въ ученіе къ братьямъ; онъ, вѣроятно, присутствовалъ вчера на вечерней службѣ, потому что недавно конфирмовался… Что дѣлать!.. Бываютъ такія несчастныя семьи.

Маркъ слушалъ блѣдный, возмущенный. И онъ прокричалъ безъ всякаго стѣсненія:

— Симонъ! Я знаю Симона! Онъ учился вмѣстѣ со мною въ гимназіи; онъ на два года старше меня. Я не видалъ болѣе добраго, болѣе разумнаго человѣка. Этого несчастнаго племянника, католика, онъ призрѣлъ и оставилъ его у братьевъ по чувству деликатности… Ужасно! Такое несчастье!

Маркъ всталъ, дрожа всѣмъ тѣломъ, и прибавилъ:

— Я пойду къ нему… Я хочу знать, какъ все случилось, и поддержать его въ несчастьѣ.

Госложа Дюпаркъ, не слушая, что онъ говоритъ, торопила дочь и внучку, которыя по ходу одѣвали шляпы. Только что раздался послѣдній ударъ благовѣста среди мрачной тишины пустыннаго квартала. Оставивъ Луизу на попеченіи Пелажи, Маркъ тоже вышелъ изъ дому.

Начальная школа въ Мальбуа, недавно построенная, состояла изъ двухъ флигелей: въ одномъ обучались мальчики, въ другомъ — дѣвочки. Школа находилась на площади Республики, напротивъ ратуши, только что отстроенной въ такомъ же родѣ. Большая улица, находившаяся на дорогѣ изъ Бомона въ Жонвиль, шла между школой и ратупюй; оба строенія, выбѣленныя бѣлоснѣжной краской, составляли гордость жителей Мальбуа. Большая улица являлась торговымъ центромъ и проходила до самой приходской церкви св. Мартина; она была очень оживлена: по ней катились экипажи, и сновала масса народа. За школой наступало сразу затишье; на пустынной улицѣ между булыжниками мостовой росла трава. Маленькая Короткая улица, на которой находились только церковный домъ и торговля канцелярскими принадлежностями госпожъ Миломъ, соединяла площадь Республики съ площадью Капуциновъ. Марку пришлось пройти всего нѣсколько шаговъ.

Двѣ рекреаціонныя залы выходили на Короткую улицу и были раздѣлены двумя узенькими садами, которые сохранили — одинъ для учителя, другой для учительницы. Въ самомъ нижнемъ этажѣ флигеля школы для мальчиковъ, на углу двора, Симонъ отвелъ небольшую комнатку Зефирену, когда взялъ его къ себѣ. Ребенокъ былъ племянникомъ его жены, еврейки Рахили Леманъ, дочери многочисленнаго семейства-портныхъ, жившаго въ грязномъ углу на улицѣ Тру, самой ужасной улицѣ во всемъ Мальбуа. Отецъ Зефирена, Даніилъ Леманъ, былъ на пятнадцать лѣтъ моложе своего брата, портного; онъ занимался слесарнымъ мастерствомъ и женился по любви на сиротѣ, католичкѣ, Маріи Прюнье, воспитанницѣ сестеръ, портнихѣ. Они обожали другъ друга, и когда родился Зефиренъ, родители его не окрестили, — ребенокъ не принадлежалъ ни къ какой религіи; ни отецъ, ни мать не хотѣли огорчить другъ друга, отдавъ его своему Богу. На шестой годъ Даніилъ погибъ ужасною смертью — его зацѣпило маховое колесо, и онъ умеръ на глазахъ жены, которая принесла ему завтракъ въ мастерскую. Марія, подавленная горемъ, отдалась съ новымъ рвеніемъ той религіи, въ которой была воспитана, видя въ ужасной смерти мужа наказаніе свыше; она окрестила сына и помѣстила его въ школу братьевъ.

Самое ужасное было то, что ребенокъ росъ горбатымъ, вѣроятно, благодаря отдаленной наслѣдственности; но мать видѣла въ этомъ гнѣвъ Божій за то, что, несмотря на всѣ свои старанія, не могла вытравить изъ своего сердца воспоминанія о погибшемъ, обожаемомъ мужѣ. Внутреннія страданія, огорченія и страхъ подорвали ея здоровье; она умерла, когда Зефирену было одиннадцать лѣтъ, и онъ приготовился къ конфирмаціи. Тогда Симонъ, несмотря на свою бѣдность, взялъ его къ себѣ ради того, чтобы мальчикъ не сдѣлался обузой родителямъ его жены; онъ былъ очень добрый, очень терпимый и довольствовался тѣмъ, что пріютилъ и кормилъ его, не мѣшая ему посѣщать школу братьевъ и не препятствуя его конфирмаціи.

Маленькая комнатка, въ которой помѣщался Зефиренъ, была прежде кладовой; ее убрали и отдѣлали, такъ что она имѣла очень чистенькій видъ; окно выходило на улицу за школой, на самую пустынную ея часть. Въ это утро младшій учитель Миньо, жившій въ верхнемъ этажѣ школы, въ семь часовъ вышелъ на улицу и удивился, увидѣвъ, что окно въ комнату мальчика открыто настежь.

Миньо былъ страстный рыболовъ и, пользуясь наступившими каникулами, вышелъ на рыбную ловлю въ соломенной шляпѣ и старомъ пиджакѣ, съ палкой на плечѣ, направляясь къ узенькой рѣчкѣ Верпиль, пересѣкающей промышленный кварталъ Мальбуа. Онъ былъ сынъ крестьянина и поступилъ въ нормальную школу, какъ поступилъ бы и въ семинарію, чтобы избѣжать тяжелой деревенской работы; бѣлокурый, съ коротко остриженными волосами, съ широкимъ лицомъ, изрытымъ оспою, онъ производилъ впечатлѣніе суроваго человѣка, хотя, въ сущности, онъ былъ скорѣе добръ, искренно желая преуспѣвать на службѣ. Ему было двадцать пять лѣтъ, но онъ не торопился съ женитьбой, ожидая, что будетъ дальше, и полагаясь во всемъ на судьбу. Широко раскрытое окно комнаты Зефирена настолько его поразило, что онъ подошелъ и заглянулъ въ него, хотя само по себѣ открытое окно не представляло ничего необыкновеннаго, потому что мальчикъ любилъ рано вставать.

Ужасъ приковалъ Миньо къ мѣсту, и онъ закричалъ внѣ себя:

— Господи! Несчастный ребенокъ! Господи, Боже мой! Что же это?! Какое ужасное несчастье!

Въ узенькой комнаткѣ, оклеенной свѣтлыми обоями, все было тихо и носило отпечатокъ дѣтской простоты. На столѣ — раскрашенная статуэтка Богородицы, нѣсколько книгъ и рисунковъ изъ священнаго писанія, тщательно разложенныхъ. У стѣны — бѣлая кроватка, даже не смятая: очевидно, ребенокъ не ложился спать. На полу валялся опрокинутый стулъ. На коврикѣ у кровати лежалъ несчастный трупъ Зефирена въ одной рубашкѣ; синяки на шеѣ указывали на то, что его задушили; лицо совершенно потемнѣло; сорочка была загрязнена и разорвана; худощавыя ножонки несчастной жертвы оголились и находились въ такомъ положеніи, что не оставалось сомнѣній относительно гнуснаго насилія, которое было совершено злодѣемъ; виденъ былъ горбикъ мальчика, который особенно выдавался благодаря тому, что лѣвая рука была закинута за голову. Лицо его, несмотря на ужасную смерть, сохранило свою очаровательную прелесть; это было лицо ангела съ кудрявыми бѣлокурыми волосиками; его можно было счесть за личико дѣвочки, — такъ тонки были черты лица; голубые глаза, прелестный ротикъ и щечки съ ямочками были особенно милы, когда онъ улыбался.

Миньо стоялъ растерянный и, не переставая, повторялъ:

— Господи, Боже мой! Какое злодѣйское преступленіе! Боже мой! Помогите!

Учительница, мадемуазель Рузеръ, услыхала его крики и выбѣжала на улицу. Она съ утра бродила по своему садику и любовалась салатомъ, который сильно поправился благодаря послѣднимъ дождямъ. Это была дѣвица лѣтъ тридцати двухъ, рыжая, высокая, не особенно красивая, полная, съ круглымъ лицомъ, покрытымъ веснушками, съ большими сѣрыми глазами и острымъ носомъ, который придавалъ ея лицу хитрое и жадное выраженіе. Несмотря на отсутствіе красоты, про нее ходили слухи, что она оказывала особенную благосклонность директору начальныхъ школъ, красавцу Морезену, который способствовалъ ея служебнымъ успѣхамъ. Она, впрочемъ, была преданная духовная дочь аббата Кандьё, приходскаго священника, а также и Капуциновъ, и добрыхъ Братьевъ; она сама водила своихъ воспитанницъ на уроки закона Божія и на церковныя службы.

Увидѣвъ ужасное зрѣлище, она, въ свою очередь, разразилась громкими криками:

— Господи! Помоги намъ! Вѣдь это гнусное убійство, дьявольское навожденіе, ужасный грѣхъ! Боже милостивый!

Обернувшись, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, она увидѣла отца Филибена и брата Фульгентія, которые какъ разъ выходили изъ Короткой улицы, со стороны площади Капуциновъ, гдѣ ихъ видѣли обѣ старушки и Женевьева. Учительница узнала ихъ и подняла руки къ небу, точно взывая къ небесному милосердію.

— Отецъ! Братъ! Идите скорѣе! Самъ демонъ посѣтилъ этотъ домъ!

Оба духовныхъ лица подошли къ окну и отступили въ ужасѣ. Сдержанный и энергичный отецъ Филибенъ стоялъ молча, зато братъ Фульгентій, болѣе впечатлительный и скорый на выраженіе своихъ ощущеній, изливалъ свой ужасъ въ безпорядочныхъ возгласахъ:

— Ахъ, несчастный ребенокъ! Ахъ, злодѣйское преступленіе! Такой чудный. кроткій мальчикъ, лучшій изъ нашихъ учениковъ, такой набожный, такой прилежный къ молитвѣ!.. Надо что-нибудь сдѣлать, — нельзя же его оставить въ такомъ положеніи.

Мадемуазель Рузеръ не успѣла опомниться, какъ братъ Фульгентій уже поставилъ ногу на подоконникъ и прыгнулъ въ комнату, а за нимъ и отецъ Филибенъ, который замѣтилъ на полу скомканную бумажку въ видѣ шарика и тотчасъ же поднялъ ее. Учительница не посмѣла послѣдовать за ними, не столько отъ страха, сколько ради предосторожности; она даже остановила Миньо, который тоже собирался прыгнуть. То, что позволяли себѣ духовные отцы, не было прилично простымъ преподавателямъ. Между тѣмъ какъ братъ Фульгентій метался около жертвы все съ тѣми же возгласами, отецъ Филибенъ развертывалъ бумажку и внимательно разсматривалъ ее. Онъ стоялъ спиною къ окну, и было замѣтно лишь движеніе его локтей; самой же бумажки не было видно, — слышно было лишь ея шуршаніе. Такъ прошло нѣсколько секундъ. Миньо не утерпѣлъ и тоже вскочилъ въ комнату черезъ окно; онъ взглянулъ на бумажку, которая оказалась кускомъ газетнаго листка, а внутри была другая бумажка, длинная, бѣлая, скомканная и запачканная.

— Что это?

Іезуитъ взглянулъ на учителя и спокойно проговорилъ своимъ жирнымъ, тягучимъ голосомъ:

— Это номеръ «Маленькаго Бомонца» отъ вчерашняго числа, 20-го августа; странно, что въ немъ лежала скомканной другая бумажка, прописи… Вотъ взгляните.

Онъ не могъ не показать бумажку, такъ какъ Миньо обратилъ на нее вниманіе. Онъ держалъ ее въ своихъ толстыхъ пальцахъ, показывая лишь слова: «Любите своихъ ближнихъ», написанныя изящнымъ англійскимъ почеркомъ. Дырья и пятна совершенно обезобразили бумажку. Учитель не успѣлъ разсмотрѣть ее, какъ слѣдуетъ, потому что подъ окномъ снова раздались восклицанія.

Это былъ Маркъ, который только что подоспѣлъ и, увидѣвъ несчастную жертву, не могъ воздержаться отъ крика ужаса и отвращенія. Не слушая объясненій учительницы, онъ отстранилъ ее и вскочилъ въ окно, желая лично судить о томъ, что случилось. Его удивило присутствіе обоихъ духовныхъ лицъ; онъ узналъ отъ Миньо, что ихъ позвала мадемуазель Рузеръ, замѣтивъ, какъ они проходили по улицѣ въ то время, когда открылось ужасное преступленіе.

— Не прикасайтесь и не передвигайте ничего, — воскликнулъ Маркъ. — Надо послать сейчасъ же за мэромъ и полиціей.

У окна начала собираться толпа; какой-то молодой человѣкъ взялся исполнить порученіе и побѣжалъ со всѣхъ ногъ, между тѣмъ какъ Маркъ продолжалъ осматривать комнату. Передъ тѣломъ стоялъ братъ Фульгентій, съ выраженіемъ глубокаго горя; глаза его были полны слезъ; его нервная натура не могла выносить такого зрѣлища. Маркъ былъ тронутъ его горемъ; онъ самъ содрогался отъ ужасныхъ подробностей преступленія, которыя были налицо и указывали на страшный, противоестественный грѣхъ, на гнусное насиліе, совершенное надъ несчастнымъ ребенкомъ. Позднѣе онъ вспомнилъ о томъ подозрѣніи, которое зародилось у него въ умѣ. Вскорѣ его вниманіе было отвлечено въ сторону отца Филибена, который все стоялъ и держалъ въ рукѣ смятый обрывокъ газеты и листокъ прописей. Іезуитъ заглянулъ было подъ кровать, но тотчасъ же вернулся на прежнее мѣсто.

— Посмотрите! — сказалъ онъ имъ, протягивая бумажки, — вотъ что я нашелъ на полу, въ видѣ свернутаго комка; весьма вѣроятно, что убійца пытался засунуть эту бумагу въ ротъ своей жертвы, чтобы заглушить крики ребенка. Ему это не удалось, и онъ его задушилъ… Видите ли, на этомъ листкѣ прописей, смоченныхъ слюною, видны слѣды зубовъ несчастнаго мальчика… Не правда ли, господинъ Миньо, — комокъ лежалъ неподалеку отъ этой ножки стола?

— О, да, такъ оно и было, — сказалъ учитель: — я сейчасъ же замѣтилъ бумажку, какъ только вскочилъ въ комнату.

Когда онъ подошелъ, чтобы еще разъ посмотрѣть листокъ прописей, въ немъ зародилось смутное чувство удивленія: онъ замѣтилъ, что одинъ уголъ, правый верхній, былъ оторванъ. Ему казалось, что этотъ уголъ не былъ оторванъ, когда іезуитъ показывалъ ему бумажку въ первый разъ. Но весьма вѣроятно, что уголъ находился между его толстыми пальцами, державшими тоненькій листокъ. Память отказывалась дать точное указаніе, и онъ самъ не былъ увѣренъ относительно этой подробности.

Маркъ между тѣмъ взялъ листокъ прописей и проговорилъ, какъ бы разсуждая вслухъ:

— Да, видно, что зубы впились въ бумажку… О, это указаніе не поведетъ ни къ чему? мало ли прописей продаютъ въ лавкахъ? литографскій отпечатокъ ничего не доказываетъ… Да, но здѣсь внизу есть какая-то надпись, иниціалы, которыхъ нельзя разобрать.

Отецъ Филибенъ подошелъ, не торопясь.

— Вы говорите: надпись? Мнѣ показалось, что это просто чернильное пятно, которое расплылось отъ слюны…

— Чернильное пятно? Нѣтъ. Здѣсь видны чьи-то иниціалы, но ихъ совершенно нельзя разобрать.

Маркъ замѣтилъ оторванный кусокъ.

— Здѣсь недостаетъ угла. Вѣроятно, онъ откушенъ… Вы нашли этотъ кусочекъ?

Отецъ Филибенъ отвѣтилъ, что не искалъ его. Онъ снова расправилъ газетный листъ и тщательно его осмотрѣлъ, а Миньо сталъ искать кусокъ бумажки на полу. Нигдѣ ничего не нашли. Впрочемъ, этому не придали особеннаго значенія. Маркъ вполнѣ раздѣлялъ мнѣніе духовныхъ отцовъ, что преступникъ испугался криковъ ребенка и задушилъ его, послѣ того, какъ старался заткнуть ему ротъ скомканной бумажкой. Непонятно было, какимъ образомъ вмѣстѣ съ газетнымъ листомъ захваченъ былъ листъ прописей. Номеръ «Маленькаго Бомонца» могъ находиться въ любомъ карманѣ, и въ этомъ не было ничего удивительнаго. Но откуда взялись прописи? Почему ихъ смяли вмѣстѣ съ газетой? Высказывались всевозможныя предположенія; судебной власти предстояло разрѣшить это обстоятельство и раскрыть истину.

Маркъ почувствовалъ дуновеніе грозной бури среди мрака, которымъ была окружена страшная драма.

— Ахъ! — вырвался у него невольный вздохъ. — Какое ужасное чудовище скрывается въ этой злодѣйской драмѣ!

Около окна продолжалъ толпиться народъ; сестры Миломъ прибѣжали изъ своей писчебумажной лавочки, которая находилась по сосѣдству: ихъ привлекла толпа народа. Старшая, госпожа Александръ, была высокая блондинка, очень добродушная; вторая, брюнетка, госпожа Эдуардъ, была также высокаго роста, но совершенно смуглая; онѣ особенно взволновались происшедшимъ, потому что сынъ младшей, Викторъ, посѣщалъ школу братьевъ, между тѣмъ какъ Себастіанъ, сынъ старшей, учился въ школѣ Симона. Онѣ слушали сообщенія учительницы Рузеръ, которая, стоя посреди цѣлой группы любопытныхъ, сообщала разныя подробности въ ожиданіи прибытія мэра и полиціи.

— Вчера я пошла въ часовню Капуциновъ, чтобы присутствовать при выносѣ Св. Даровъ; церемонія была необыкновенно трогательная, и несчастный Зефиренъ стоялъ среди своихъ товарищей; всѣ они недавно конфирмовались. Мы невольно имъ залюбовались, — такой онъ былъ прелестный, словно ангельчикъ.

— Мой сынъ Викторъ не ходилъ въ часовню: ему всего девять лѣтъ, — замѣтила госпожа Эдуардъ. — Но развѣ Зефиренъ одинъ ходилъ въ церковь? Никто не проводилъ его домой?

— Отсюда всего нѣсколько шаговъ до часовни, — пояснила учительница. — Я знаю, что брату Горгію поручено было проводить тѣхъ дѣтей, которымъ не сопутствовали родители, и которыя живутъ довольно далеко. Госпожа Симонъ, кромѣ того, поручила мнѣ присмотрѣть за Зефиреномъ, и я проводила его домой. Онъ былъ въ самомъ веселомъ настроеніи духа, самъ открылъ ставни, которыя были только приперты, и вскочилъ въ окно, объяснивъ мнѣ со смѣхомъ, что такъ гораздо короче и удобнѣе. Я постояла съ минутку и подождала, пока онъ зажжетъ свѣчу.

Маркъ подошелъ незамѣтно и внимательно прислушивался къ тому, что говорила учительница. Онъ спросилъ:

— Который былъ тогда часъ?

— Ровно десять, — отвѣтила мадемуазель Рузеръ. — Часы только что пробили на башнѣ. св. Мартина.

Присутствующіе содрогнулись при мысли, какъ беззаботно мальчикъ вскочилъ въ свою комнату, гдѣ его ждала такая ужасная смерть черезъ какіе-нибудь полчаса; сердца прониклись искреннею жалостью. Госпожа Александръ высказала вслухъ то, что думалъ въ эту минуту каждый изъ слушавшихъ:

— Однако, довольно неблагоразумно оставить ребенка ночевать въ этой комнатѣ, отдаленной отъ прочаго жилья, и окно которой выходитъ на площадь. Надо было, по крайней мѣрѣ, запереть ставни желѣзнымъ засовомъ.

— О, ихъ запирали! — отвѣтила мадемуазель Рузеръ.

Маркъ, въ свою очередь, спросилъ:

— А что, вчера онъ ихъ заперъ еще при васъ?

— Не могу сказать навѣрное. Когда я отошла отъ окна, чтобы вернуться къ себѣ, онъ зажегъ свѣчу, и я видѣла, какъ онъ прибиралъ картинки на столѣ; окно было открыто настежь.

Учитель Миньо вмѣшался въ разговоръ:

— Это окно очень безпокоило господина Симона; ему давно хотѣлось дать ребенку другую комнату. Онъ всегда напоминалъ ему, чтобы тотъ хорошенько запиралъ ставни. Но, я думаю, мальчикъ не особенно обращалъ вниманіе на его слова.

Оба духовныхъ отца тоже вышли изъ комнаты. Отецъ Филибенъ сперва положилъ на столъ номеръ «Маленькаго Бомонца» и листъ прописей; онъ ничего не говорилъ и только высматривалъ и слушалъ, что говорили другіе; особенно внимательно онъ слѣдилъ за каждымъ словомъ и движеніемъ Марка; братъ Фульгентій, напротивъ, разсыпался въ выраженіяхъ соболѣзнованія. Іезуитъ, который, казалось, читалъ насквозь мысли молодого преподавателя, спросилъ, наконецъ, въ видѣ заключенія:

— Такъ вы предполагаете, что это какой-нибудь бродяга, видя ребенка одного въ комнатѣ, рѣшился на такой злодѣйскій поступокъ?

Маркъ былъ настолько остороженъ, что не высказалъ своего мнѣнія.

— О, я ничего не предполагаю; это дѣло судебныхъ властей искать и найти преступника. Постель не смята; ребенокъ стоялъ въ рубашкѣ и, вѣроятно, собирался лечь спать; преступленіе, должно быть, было совершено очень скоро послѣ десяти часовъ. Мальчикъ занимался разсматриваніемъ картинокъ четверть, самое большее — полчаса времени. Потомъ онъ, вѣроятно, закричалъ, видя, что какой-то незнакомый человѣкъ лѣзетъ къ нему въ окно, и его крики могли быть услышаны… Вы ничего не сльшали, мадемуазель?

— Нѣтъ, ничего, — отвѣтила учительница. — Я легла около половины одиннадцатаго. Нашъ кварталъ очень тихій. Меня разбудила гроза около часу ночи.

— Свѣча очень мало горѣла, — замѣтилъ Миньо.: — Убійца задулъ ее, вѣроятно, выскакивая въ окно, которое онъ оставилъ открытымъ настежь; я увидѣлъ его открытымъ, когда вышелъ утромъ изъ дому.

Такое объясненіе придавало вѣроятіе предположенію о ночномъ бродягѣ, который бросился и задушилъ мальчика.

Но всѣ, стоявшіе здѣсь и подавленные ужасными подробностями убійства, не рѣшались высказать свои сокровенныя мысли за и противъ. Каждый боялся навлечь на себя подозрѣніе. Всѣ молча ожидали прихода мэра и полиціи, и среди общаго молчанія отецъ Филибенъ поставилъ еще одинъ вопросъ:

— Развѣ господина Симона нѣтъ въ Мальбуа?

Миньо былъ такъ разстроенъ всѣмъ случившимся, что сразу не понялъ вопроса и смотрѣлъ на священника испуганнымъ взглядомъ. Даже Маркъ немного опѣшилъ.

— Симонъ, вѣроятно, у себя въ квартирѣ… Развѣ его не предупредили?

— И то правда: мы его забыли, — воскликнулъ младшій учитель. — Я совсѣмъ потерялъ голову!.. Господинъ Симонъ былъ вчера вечеромъ на собраніи въ Бомонѣ, но онъ, конечно, вернулся сегодня ночью. Жена его не совсѣмъ здорова, и они, вѣроятно, еще не вставали.

Было уже половина восьмого, но небо попрежнему заволакивали тяжелыя, свинцовыя тучи, и утро казалось мрачнымъ и пасмурнымъ. Учитель Миньо, наконецъ, рѣшился пойти наверхъ и позвать Симона,

— Хорошенькое у него будетъ пробужденіе, — замѣтилъ онъ, — и непріятное у меня порученіе къ своему начальству!

Симонъ былъ сынъ еврея-часовщика изъ Бомона; у него былъ братъ Давидъ, старше его на три года. Ему минуло пятнадцать, а брату восемнадцать лѣтъ, когда ихъ отецъ, разорившійся вслѣдствіе неудачныхъ тяжбъ, умеръ отъ удара. Три года спустя умерла и мать, подавленная тяжелыми условіями бѣдственнаго существованія. Симонъ только что поступилъ въ нормальную школу, между тѣмъ какъ Давидъ рѣшилъ поступить на мѣсто. Онъ кончилъ школу очень хорошо и получилъ мѣсто младшаго преподавателя въ Дербекурѣ, значительномъ мѣстечкѣ, гдѣ и прослужилъ десять лѣтъ. Тамъ, на двадцать шестомъ году, онъ женился по любви на Рахили Леманъ, дочери мелкаго портного съ улицы Тру въ Мальбуа, у котораго было довольно много заказчиковъ въ городѣ. Рахиль была замѣчательно хороша собой, брюнетка съ чудными черными волосами и большими страстными глазами; мужъ обожалъ ее и окружалъ нѣжными попеченіями. У нихъ уже родилось двое дѣтей; мальчику Іосифу было четыре года, а дѣвочкѣ Сарѣ два года.

Симонъ очень гордился тѣмъ, что въ тридцать два года занималъ уже мѣсто старшаго учителя въ Мальбуа; онъ находился здѣсь два года и замѣтно подвинулся по службѣ сравнительно съ другими учителями этого округа.

Маркъ не особенно долюбливалъ евреевъ, по какому-то врожденному и безотчетному къ нимъ недовѣрію и отвращенію и несмотря на свой либеральный образъ мыслей; но Симона онъ очень любилъ еще со времени пребыванія съ нимъ въ нормальной школѣ; они были добрыми товарищами. Маркъ отзывался о немъ, какъ объ очень умномъ человѣкѣ, отличномъ преподавателѣ, проникнутомъ сознаніемъ взятой на себя отвѣтственности. Упрекнуть его можно было лишь въ извѣстной мелочности, въ слишкомъ большой подчиненности узкой дисциплинѣ, буквѣ закона и школьному расписанію; онъ постоянно боялся выговора, боялся не угодить начальству. Въ немъ проявлялись въ этомъ случаѣ забитость его расы, извѣстный страхъ, воспитанный цѣлыми столѣтіями постоянныхъ преслѣдованій; онъ постоянно опасался оскорбленій и несправедливыхъ обвиненій. Симонъ, впрочемъ, имѣлъ полное основаніе быть осторожнымъ именно здѣсь, въ Мальбуа, маленькомъ клерикальномъ городкѣ, гдѣ находились церковная школа братьевъ и могущественная корпорація капуциновъ; его назначеніе сюда вызвало цѣлый скандалъ. Только благодаря своей выдержкѣ и горячему патріотизму, который онъ внушалъ своимъ воспитанникамъ, восхваляя имъ вооруженное могущество и всемірную славу Франціи, онъ добился того, что люди, наконецъ, простили ему еврейское происхожденіе.

Внезапно въ комнату вошелъ Симонъ въ сопровожденіи Миньо. Маленькій, худой, нервный, съ рыжими, коротко остриженными волосами и бородкой, ясными голубыми глазами и тонко очерченнымъ ртомъ, онъ представлялъ и фигурой, и лицомъ, несмотря на большой характерный носъ его расы, что-то жалкое, недоконченное, тщедушное. Войдя въ комнату, онъ настолько растерялся отъ неожиданнаго несчастья, что зашатался, какъ пьяный; руки его тряслись, и онъ не могъ вымолвить ни слова.

— Господи! — пробормоталъ онъ наконецъ. — Какой ужасъ! Какое злодѣйское преступленіе!

Подойдя къ окну, онъ остановился, какъ вкопанный, не спуская глазъ съ несчастнаго малютки; онъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ, и лицо его выражало паническій страхъ. Всѣ присутствующіе, духовныя лица, учительница, продавщицы бумаги, молча уставились на него и удивлялись, что онъ не заплакалъ.

Наконецъ Маркъ сжалился надъ его отчаяніемъ, подошелъ, взялъ его за руки и обнялъ.

— Послушай, товарищъ, ты долженъ овладѣть собою: тебѣ понадобится полное присутствіе духа.

Но Симонъ, не слушая его, обратился къ своему помощнику:

— Умоляю васъ, Миньо, пройдите къ моей женѣ. Она не должна видѣть этого ужаса. Она такъ любила своего племянника и слишкомъ слаба, чтобы перенести такое неожиданное потрясеніе.

Когда молодой человѣкъ ушелъ, онъ продолжалъ разбитымъ голосомъ:

— Ахъ, какое ужасное пробужденіе! Мы позволили себѣ, въ видѣ исключенія, подольше поспать. Моя бѣдная Рахиль спала; я не хотѣлъ нарушить ея сна и оставался около нея, размышляя, мечтая о томъ, какъ мы проведемъ каникулы… Сегодня ночью я разбудилъ ее, когда вернулся домой, и она заснула лишь въ три часа утра, послѣ того, какъ утихла гроза.

— Въ которомъ часу ты вернулся? — спросилъ его Маркъ.

— Безъ двадцати минутъ двѣнадцать. Моя жена спросила, который часъ, и я справился по своимъ часамъ.

Мадемуазель Рузеръ какъ будто удивилась и высказала вслухъ свое недоумѣніе:

— Но въ этотъ часъ нѣтъ поѣзда изъ Бомона!

— Я вернулся не по желѣзной дорогѣ,- объяснилъ Симонъ. — Собраніе затянулосъ, — я опоздалъ на поѣздъ десять тридцать и рѣшилъ пройти пѣшкомъ: здѣсь всего шесть километровъ разстоянія, а ждать до полуночи мнѣ не хотѣлось… Я тороиался скорѣе повидать Рахиль.

Отецъ Филибенъ все время молчалъ и казался вполнѣ спокойнымъ; но братъ Фульгентій не могъ сдержать своего волненія и торопливо разспрашивалъ:

— Двѣнадцать безъ двадцати минутъ?.. Но вѣдь тогда преступленіе было уже совершено… И вы ничего не видѣли, ничего не слышали?

— Рѣшительно ничего. Площадь была совершенно пустынна; вдали гремѣла гроза… Я вошелъ въ домъ, не встрѣтивъ ни души. Все было погружено въ глубочайшую тишину и безмолвіе.

— И вамъ не пришло въ голову провѣдать Зефирена, узнать, какъ онъ вернулся съ вечерней службы, и хорошо ли спитъ? Вы развѣ не посѣщали его каждый вечеръ?

— Нѣтъ. Нашъ милый мальчикъ держалъ себя такъ самостоятельно, что мы предоставили ему полную свободу. Все кругомъ было такъ тихо, что мнѣ даже и въ голову не пришло нарушить его мирный сонъ. Я прямо прошелъ въ свою квартиру, стараясь идти какъ можно тише. Я поцѣловалъ своихъ спящихъ малютокъ и сейчасъ же легъ спать; жена моя чувствовала себя лучше, и я долго бесѣдовалъ съ нею.

Отецъ Филибенъ покачалъ утвердительно головой и замѣтилъ:

— Конечно, все объясняется какъ нельзя лучше.

Всѣ присутствующіе, казалось, были убѣждены и еще больше утвердились во мнѣніи, что злодѣйство было совершено какимъ-нибудь бродягой, который прыгнулъ и выпрыгнулъ въ окно. То, что говорилъ Симонъ, еще болѣе подтверждало сообщенія, сдѣланныя мадемуазель Рузеръ. Только владѣлицы писчебумажной лавочки утверждали, что онѣ видѣли ночью какую-то подозрительную личность, которая бродила по площади.

— Теперь развелось столько бродягъ! — проговорилъ отецъ іезуитъ. — Будемъ надѣяться, что полиція выслѣдитъ убійцу, хотя это не легкая задача.

Одинъ лишь Маркъ чувствовалъ какое-то неясное сомнѣніе, хотя у него у перваго зародилась мысль о неизвѣстномъ злоумышленникѣ, который напалъ на несчастнаго Зефирена. Теперь онъ, напротивъ, считалъ такое предположеніе довольно невѣроятнымъ. Не естественнѣе ли было допустить, что злодѣй звалъ ребенка и сперва говорилъ съ нимъ и ласкалъ его, стараясь его успокоить? Потомъ, внезапно, имъ овладѣло гнусное желаніе, и онъ накинулся на ребенка, зажалъ ему ротъ и, наконецъ, задушилъ, боясь его криковъ. Но всѣ эти соображенія какъ-то смутно проносились въ его мозгу и, промелькнувъ, исчезли, оставивъ его въ полномъ недоумѣніи; самыя противорѣчивыя предположенія совершенно сбили его съ толку. Желая успокоить Симона, онъ сказалъ ему:

— Всѣ показанія сходятся между собою: истина скоро раскроется.

Наконецъ, въ ту минуту, когда Миньо возвратился, убѣдивъ госпожу Симонъ не выходитъ изъ комнаты, явился мэръ съ тремя жандармами. Мэръ, по фамиліи Даррасъ, подрядчикъ-строитель, богатѣвшій съ каждымъ годомъ, былъ толстый сорокалѣтній господинъ съ круглымъ, краснымъ лицомъ, бѣлокурый, коротко остриженный и гладко выбритый. Онъ приказалъ немедленно закрыть ставни, поставилъ двухъ жандармовъ у окна, а третьему велѣлъ караулить коридоръ и дверь въ комнату; Зефиренъ никогда не запиралъ ея на ключъ. Онъ строго запретилъ прикасаться къ чему бы то ни было и даже подходить близко къ чѣсту преступленія. Мэръ немедленно, какъ только узналъ о случившемся, телеграфировалъ суду въ Бомонѣ и теперь ожидалъ прибытія слѣдственнаго судьи и прокурора, которые, конечно, воспользуются первымъ отходящимъ поѣздомъ. Отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій объяснили, что имъ необходимо отлучиться, такъ какъ вскорѣ начнется раздача наградъ; Даррасъ посовѣтовалъ имъ скорѣе покончить съ этимъ дѣломъ и снова вернуться сюда, потому что прокуроръ республики навѣрное захочетъ опросить ихъ по поводу листка «Маленькаго Бомонца» и листка прописей, которые они нашли скомканными на полу. На улицѣ между тѣмъ толпа все прибывала; слышались громкіе крики и угрозы; Симонъ вмѣстѣ съ Даррасомъ и Маркомъ направились въ рекреаціонную залу училища и дожидались, чтобы къ нимъ присоединились Миньо и мадемуазель Рузеръ; солнце, наконецъ, выбралось изъ тучъ и бросало лучи въ широкое окно, выходившее на дворъ.

Было восемь часовъ; послѣ сильнаго ливня небо совсѣмъ прояснилось, и день обѣщалъ быть чудеснымъ. Судьи могли пріѣхать не раньше, какъ въ девять часовъ. Самъ прокуроръ республики, Рауль де-ла-Биссоньеръ, лично выѣхалъ для снятія показаній вмѣстѣ со слѣдственнымъ судьей Дэ; оба были поражены необыкновеннымъ злодѣяніемъ, предугадывая, что изъ этого возникнетъ громкій процессъ. Ла-Биссоньеръ былъ маленькій, изящный человѣчекъ съ краснымъ лицомъ, окаймленнымъ аккуратно подстриженными бакенбардами; онъ отличался необыкновеннымъ честолюбіемъ и, не довольствуясь своимъ быстрымъ повышеніемъ, — ему было всего лишь сорокъ пять лѣтъ, — мечталъ о какомъ-нибудь грандіозномъ дѣлѣ, которое бы сразу выдвинуло его впередъ и открыло путь къ Парижу, гдѣ онъ надѣялся занять выдающееся мѣсто благодаря своей услужливой ловкости и преклоненію передъ могуществомъ власти, въ чемъ бы она ни проявлялась. Дэ, напротивъ, высокій, худой, съ узкимъ лицомъ, похожимъ на лезвіе ножа, представлялъ изъ себя настоящій типъ слѣдователя, весь поглощенный исполненіемъ своихъ обязанностей, безпокойный, застѣнчивый, несчастный въ супружествѣ, благодаря кокетливой и расточительной женѣ; она вѣчно упрекала его за то, что онъ не успѣлъ сдѣлать карьеру и зарабатывалъ слишколъ мало денегъ.

Оба прямо пріѣхали въ училище и рѣшили сперва взглянуть на жертву преступленія, а потомъ уже собирать показанія.

Симонъ и Даррасъ проводили ихъ въ комнату Зефирена, а Маркъ, мадемуазель Рузеръ и Миньо остались въ залѣ, ожидая ихъ возвращенія; вскорѣ къ нимъ присоединились отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій. Прокуроръ и слѣдственный судья вернулись, составивъ подробное описаніе мѣста преступленія и положенія несчастной жертвы; они уже были освѣдомлены обо всемъ, что было говорено по поводу случившагося событія. Въ рукахъ прокурора находились номеръ «Маленькаго Бомонца» и листокъ прописей, которымъ и онъ, и слѣдователь, казалось, придавали большое значеніе. Усѣвшись за столъ, они начали подробно осматривать эти бумаги, разсуждая и разспрашивая присутствующихъ, особенно относительно прописи; они обращались къ Марку и Симону, къ учительницѣ и къ духовнымъ отцамъ, спрашивая ихъ мнѣніе. Весь допросъ, впрочемъ, пока велся въ формѣ разговора, такъ какъ не было еще писца, который записывалъ бы показанія.

— О, — замѣтилъ Маркъ, — эти прописи употребляются во всѣхъ школахъ, и въ свѣтскихъ, и въ церковныхъ.

— Да, совершенно вѣрно, — подтвердилъ его слова братъ Фулъгентій: — у насъ употребляются такія же прописи, и въ этой школѣ, вѣроятно, тоже.

Ла-Биссоньеръ пожелалъ получить болѣе точныя свѣдѣнія.

— Не помните ли, — спросилъ онъ Симона, — давали вы точно такія прописи вашимъ ученикамъ? «Любите другъ друга». Эти слова вы должны были запомнить.

— Такія прописи никогда не употреблялись въ моемъ классѣ,- рѣшительно заявилъ Симонъ. — Я непремѣнно запомнилъ бы ихъ, какъ вы изволили замѣтить.

Прокуроръ задалъ тотъ же вопросъ брату Фульгентію; послѣдній слегка замялся,

— Вмѣстѣ со мною занимаются еще три брата: Исидоръ, Лазарь и Горгій, — и я не могу дать точнаго отвѣта.

Потомъ, послѣ небольшого молчанія, онъ вдругъ рѣшительно произнесъ:

— Нѣтъ, нѣтъ! Никогда такая пропись не выдавалась нашимъ ученикамъ, — я непремѣнно замѣтилъ бы ее.

Слѣдователь и прокуроръ не настаивали; они не хотѣли слишкомъ подчеркивать то значеніе, которое придавали этому листку прописей.

— Странно, что не нашли оторваннаго угла, — сказалъ, немного погодя, слѣдственный судья Дэ. — А что, у васъ нѣтъ обыкновенія ставить штемпель школы въ уголкѣ прописей? — прибавилъ онъ, подумавъ немного.

— Иногда, — сознался братъ Фульгентій.

Но Маркъ запротестовалъ:

— Что касается меня, то я никогда не ставлю клейма школы на прописяхъ. У насъ нѣтъ такого обычая.

— Простите, — перебилъ его Симонъ своимъ покойнымъ голосомъ, — у меня есть прописи, на которыхъ поставленъ штемпель. Но я ихъ ставлю вотъ здѣсь, на этомъ мѣстѣ.

Отецъ Филибенъ, который все время молчалъ, слегка засмѣялся, видя замѣшательство судебной власти передъ такими разнородными показаніями.

— Это лишь доказываетъ, какъ трудно установить истину. Напримѣръ, это пятно, которое вы теперь разсматриваете, господинъ прокуроръ, — его считали за иниціалы, за надпись; я полагаю, что это просто чернильный кляксъ, размазанный пальцемъ ученика.

— Развѣ учителя помѣчаютъ прописи заглавными буквами фамиліи ученика? — снова спросилъ слѣдователь.

— Да, — опять сознался братъ Фульгентій, — у насъ это дѣлается.

— А въ нашихъ школахъ никогда! — воскликнули въ одинъ голосъ Маркъ и Симонъ.

— Ошибаетесь, — замѣтила мадемуазель Рузеръ, — если я и не ставлю штемпеля, зато обыкновенно выставляю свои иниціалы внизу прописи.

Ла-Биссоньеръ движеніемъ руки прекратилъ этотъ споръ; онъ зналъ, что подобное обсужденіе второстепенныхъ подробностей создаетъ иногда серьезную смуту и сбиваетъ съ толку. Слѣдствіе должно разъяснить это обстоятельство и установить, какія школы ставятъ штемпель, и какія просто помѣчаютъ листки иниціалами. Онъ ограничился тѣмъ, что просилъ разсказать ему, какъ открыли преступленіе. Миньо сообщилъ о своемъ удивленіи по поводу открытаго окна и свой ужасъ, когда увидѣлъ несчастную жертву. Мадемуазель Рузеръ объяснила, какъ она услышала крики Миньо и прибѣжала, чтобы узнать, въ чемъ дѣло; она разсказала также подробности о вчерашней церковной службѣ и о толъ, какъ она проводила домой Зефирена до самаго окна, въ которое онъ вскочилъ. Отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій разсказали о томъ, какъ случайно проходили мимо и узнали про убійство; они передавали, въ какомъ видѣ застали жертву и обстановку комнаты, указали то мѣсто, гдѣ лежалъ комокъ бумаги, который они позволили себѣ развернуть, прежде чѣмъ положить на столъ. Маркъ, въ свою очередь, сообщилъ свои впечатлѣнія, когда подоспѣлъ на мѣмто происшествія.

Прокуроръ, обратясь къ Симону, началъ его разспрашивать.

— Вы говорили, что вернулись вчера безъ двадцати минутъ двѣнадцать и застали весь домъ погруженнымъ въ полную тишину… Ваша жена спала?

Слѣдственный судья позволилъ себѣ перебить его:

— Господинъ прокуроръ республики, не найдете ли вы нужнымъ вызвать сюда госпожу Симонъ?

Ла-Биссоньеръ выразилъ согласіе кивкомъ головы; Симонъ отправился за женою и вскорѣ появился вмѣстѣ съ нею.

Въ простомъ домашнемъ платьѣ изъ небѣленаго холста, Рахиль поразила всѣхъ своею красотою и возбудила къ себѣ общую симпатію. Это была еврейка въ полномъ расцвѣтѣ красоты: чудный овалъ лица, великолѣпные черные волосы, нѣжный золотистый цвѣтъ кожи, большіе ласковые глаза и красиво очерченный ротъ съ красными губами и бѣлыми, красивыми зубами. Любовь къ мужу и дѣтямъ такъ и сквозила во всѣхъ ея движеніяхъ; это была преданность восточной женщины, немного лѣнивой, исключительно занятой своими семейными обязанностями. Симонъ уже закрывалъ дверь, когда въ комнату ворвались его дѣти, Іосифъ и Сара, здоровые, красивые ребята; они проскользнули за матерью, хотя имъ запретили слѣдовать за нею, и забились въ складки ея платья; прокуроръ сдѣлалъ знакъ, чтобы ихъ оставили въ покоѣ. Онъ былъ пораженъ красотою Рахили, и его голосъ принялъ какой-то нѣжный, музыкальный оттѣнокъ, когда онъ приступилъ къ допросу.

— Сударыня, вашъ мужъ вернулся безъ двадцати минутъ двѣнадцать?

— Да, господинъ прокуроръ. Онъ посмотрѣлъ на часы, прежде чѣмъ лечь спать, и мы еще бесѣдовали, затушивъ свѣчу, чтобы не разбудить дѣтей; мы слышали, какъ пробило двѣнадцать.

— Но вы сами, сударыня, до прихода мужа, отъ половины одиннадцатаго до половины двѣнадцатаго, ничего не слышали — ни шума шаговъ, ни сдавленныхъ криковъ, ни стоновъ?

— Нѣтъ, ничего рѣшительно. Я спала, пока въ комнату не вошелъ мужъ и не разбудилъ меня… Мнѣ въ послѣднее время нездоровилось, и онъ былъ такъ счастливъ, видя, что мнѣ немного лучше; онъ смѣялся и шутилъ, цѣлуя меня, такъ что я просила его не шумѣть и не нарушать тишины, которая царила въ домѣ; я боялась, какъ бы онъ кого-нибудь не побезпокоилъ… Ахъ, могли ли мы знать, что надъ этимъ домомъ разразилось такое ужасное несчастье!

Несчастная женщина казалась совсѣмъ разстроенной, слезы катились у нея по лицу, и она обратилась къ мужу, какъ бы ища у него защиты и утѣшенія. Онъ также заплакалъ, видя ея слезы, и, забывъ о томъ, гдѣ онъ находится, страстно прижалъ ее къ своей груди и осыпалъ нѣжными поцѣлуями. Дѣти подняли свои испуганныя личики, и вся эта грулпа представляла собою трогательную картину безконечной взаимной любви.

— Я нѣсколько удивилась, что онъ вернулся въ такое время, когда нѣтъ поѣзда, — объяснила госпожа Симонъ, не дожидаясь разспросовъ. — Но мужъ разсказалъ мнѣ все, когда легъ спать.

— Да, я не могъ не ѣхать на собраніе, — продолжалъ Симонъ объясненіе жены: — мнѣ было ужасно досадно, когда, пріѣхавъ на станцію, я увидѣлъ, что поѣздъ десять тридцать отходитъ, и я не успѣлъ вскочить въ него. Дожидаться двѣнадцати-часового поѣзда мнѣ не хотѣлось, и я отправился пѣшкомъ. Шесть километровъ не Богъ знаетъ какой длинный путь… Въ часъ ночи, когда разразилась гроза, я все еще болталъ съ женою; она не могла уснуть; вотъ почему мы такъ проспали сегодня утромъ, ничего не подозрѣвая объ ужасной драмѣ, которая свершилась здѣсь.

Рахиль снова принялась плакать, и онъ цѣловалъ ее, какъ нѣжный любовникъ, стараясь утѣшить.

— Успокойся, дорогая: мы любили мальчика отъ всей души, какъ родного сына; наша совѣсть спокойна, и мы ничѣмъ не виноваты въ этомъ ужасномъ событіи.

Такъ думали и всѣ присутствующіе. Мэръ Даррасъ очень уважалъ Симона и цѣнилъ его, какъ прекраснаго преподавателя. Миньо и мадемуазель Рузеръ, хотя и не любили евреевъ, все же были того мнѣнія, что своимъ безупречнымъ поведеніемъ онъ заставлялъ другихъ забывать о томъ, что онъ — еврей. Отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій, видя общее настроеніе, не позволили себѣ никакого замѣчанія; они хранили упорное молчаніе, и только ихъ пронырливые взгляды старались проникнуть въ суть вещей. Представители судебной власти не имѣли передъ собою никакого слѣда, который могъ бы направить ихъ къ раскрытію истины; имъ оставалось одно: предположить, что какой-то таинственный злоумышленникъ прыгнулъ въ окно и опять въ него выпрыгнулъ; допросъ не далъ имъ матеріала для какихъ-либо иныхъ предположеній. Былъ установленъ только часъ совершенія преступнаго дѣянія, — отъ половины одиннадцатаго до одиннадцати часовъ; что же касается самого преступленія, то оно скрывалось въ совершенной неизвѣстности.

Маркъ, предоставивъ другимъ столковаться о разныхъ подробностяхъ, еаправился домой къ завтраку; прощаясь, онъ дружески обнялъ Симона. Нѣжная сцена между мужемъ и женой ничего не объяснила ему; онъ зналъ, какъ они обожали другъ друга. У него, однако, невольно навернулись слезы на глаза при видѣ такой взаимной любви и ласки. Двѣнадцать часовъ пробило на башнѣ церкви св. Мартина, когда онъ вышелъ на площадь, запруженную такой массой народа, что ему трудно было пробиться сквозь все увеличивавшуюся толпу. По мѣрѣ того, какъ распространялась по городу вѣсть объ ужасномъ злодѣяніи, люди сбѣгались со всѣхъ сторонъ и толпилисъ около окна, такъ что жандармы лишь съ трудомъ удерживали любопытныхъ; между собравшимися ходили самые преувеличенные, неправдоподобные слухи, которые волновали и возбуждали всеобщій гнѣвъ. Когда Маркъ, наконецъ, выбрался на болѣе свободное мѣсто, къ нему подошелъ аббатъ.

— Вы были въ школѣ, господинъ Фроманъ; правда ли то, что говорятъ? Я слышалъ ужасныя подробности.

Это былъ аббатъ Кандьё изъ прихода св. Мартина, лѣтъ сорока трехъ, высокій и сильный мужчина, но съ добрымъ и кроткимъ лицомъ, голубыми глазами, круглыми щеками и толстымъ подбородкомъ. Маркъ встрѣчалъ его у госпожи Дюпаркъ; онъ былъ ея духовнымъ отцомъ и другомъ; хотя Маркъ не особенно долюбливалъ отцовъ-іезуитовъ, но къ этому онъ питалъ невольное уваженіе, зная, что онъ очень благоразумный и терпимый человѣкъ, скорѣе сентиментальный, чѣмъ фанатичный представитель церкви.

Въ нѣсколькихъ словахъ Маркъ познакомилъ его съ ужасными фактами преступленія.

— Ахъ, бѣдный господинъ Симонъ! — проговорилъ аббатъ сочувственнымъ тономъ. — Какое это для него ужасное горе: онъ такъ любилъ своего племянника и прекрасно держалъ себя по отношенію къ мальчику! У меня на то много доказательствъ!

Такой непосредственный отзывъ весьма порадовалъ Марка, и онъ еще немного поговорилъ съ аббатомъ. Къ нимъ подошелъ отецъ Ѳеодосій, представитель небольшого прихода сосѣдней часовни. Это былъ великолѣпный мужчина съ красивымъ лицомъ и жгучими глазами; темная бородка еще увеличивала мужественное выраженіе лица; аббатъ являлся однимъ изъ самыхъ популярныхъ исповѣдниковъ и славился, какъ мистическій ораторъ; его задушевный голосъ привлекалъ массу слушательницъ. Хотя онъ находился въ скрытой враждѣ съ аббатомъ Кандьё, но всегда выказывалъ ему знаки почтенія, приличествующіе его сану и болѣе зрѣлому возрасту. Онъ непосредственно сталъ излагать свою скорбь и душевное волненіе по поводу печальнаго событія: несчастный ребенокъ былъ еще вчера вечеромъ въ часовнѣ; онъ замѣтилъ его искреннюю набожность; настоящій ангелъ Господень! Такая у него была прелестная головка съ вьющимися бѣлокурыми волосами, — точно херувимъ! Маркъ поспѣшилъ уйти съ первыхъ же словъ отца Ѳеодосія, къ которому чувствовалъ непобѣдимое недовѣріе и какую-то необъяснимую антипатію. Приближаясь къ дому, Маркъ почувствовалъ, какъ кто-то дотронулся рукою до его плеча.

— А! Феру!.. Вы пріѣхали въ Мальбуа!

Феру былъ учителемъ въ Морё, небольшой деревенькѣ въ четырехъ километрахъ отъ Жонвиля, гдѣ не было даже своей приходской церкви; требы совершалъ аббатъ Коньясъ, жонвильскій кюрэ. Феру велъ нищенское существованіе вмѣстѣ съ женою и тремя дочерьми. Ему было около тридцати лѣтъ; высокаго роста, нескладный и развинченный, онъ, казалось, всегда носилъ платье съ чужого плеча, — такое оно было узкое и короткое. Въ его взъерошенныхъ волосахъ были запутаны хлѣбные колосья и солома; голова была длинная, костлявая; горбатый носъ выдавался надъ острымъ подбородкомъ. Большія ноги и руки стѣсняли его движенія.

— Тетка жены торгуетъ мелочнымъ товаромъ въ Мальбуа. Мы пріѣхали ее навѣстить. Но какое ужасное преступленіе! Этого несчастнаго горбатенькаго мальчика сперва изнасиловали, а потомъ задушили! Теперь на насъ еще больше обрушится вся эта клерикальная стая завистниковъ!

Маркъ считалъ Феру умнымъ, начитаннымъ человѣкомъ, но постоянная нужда сдѣлала его очень раздражительнымъ и желчнымъ; въ немъ постоянно бродили мысли о мщеніи. Однако, искреннее участіе къ судьбѣ мальчика тронуло Марка.

— Почему вы думаете, что на насъ обрушится гнѣвъ клерикаловъ? Мы-то ни въ какомъ случаѣ не виноваты въ томъ, что произошло!

— Ахъ, какъ вы наивны! Вы не знаете, что это за люди… Развѣ вы не слышали, что они распускаютъ слухъ, будто самъ Симонъ погубилъ своего племянника?

Маркъ возмутился. Феру слишкомъ увлекался своею ненавистью къ клерикаламъ.

— Вы съ ума сошли! Никто не подозрѣваетъ, да и не осмѣлился бы подозрѣвать Симона. Всѣ признаютъ въ немъ честнаго и порядочнаго человѣка. Самъ кюрэ Кандьё только что мнѣ говорилъ, что имѣетъ доказательства его отеческаго отношенія къ бѣдному ребенку.

Судорожный смѣхъ потрясалъ худое, костлявое тѣло Феру, и волосы еще болѣе встали дыбомъ надъ его некрасивымъ лицомъ, напоминавшимъ лошадиную морду.

— Ну, и чудакъ же вы! Не воображаете ли вы, что они станутъ церемониться съ какимъ-то жалкимъ евреемъ? Развѣ жидъ заслуживаетъ снисхожденія? Вашъ Кандьё и вся его братія распустятъ такіе слухи, какіе имъ выгодно, и если имъ надо, чтобы паршивый жидъ былъ виноватъ во всемъ, онъ и будетъ уличенъ въ преступленіи, а вмѣстѣ съ нимъ будемъ оплеваны и всѣ мы, безпризорные, жалкіе люди, которыхъ они постоянно обвиняютъ въ томъ, что мы портимъ французскую молодежь.

Когда Маркъ, возмущенный до глубины души, пытался его оспаривать, Феру продолжалъ съ возрастающимъ негодованіемъ:

— Вѣдь вы прекрасно знаете, какъ мнѣ живется въ Морё. Я околѣваю съ голода, я всѣми презираемъ, я хуже всякаго послѣдняго каменщика, который разбиваетъ камни на большой дорогѣ. Аббатъ Коньясъ, отправляясь въ церковь, чтобы служить обѣдню, готовъ плюнуть мнѣ въ лицо, если я повстрѣчаюсь на его пути. Если я нуждаюсь въ хлѣбѣ насущномъ, то только потому, что отказываюсь звонить въ колокола и пѣть на клиросѣ… Вы знаете аббата Коньяса: вы сами только тогда побороли его, когда сошлись съ мэромъ, и онъ заступился за васъ. Тѣмъ не менѣе между вами происходятъ постоянныя стычки, и онъ бы охотно проглотилъ васъ, еслибы это отъ него зависѣло. Учитель — вѣдь это презрѣнное животное; онъ долженъ преклоняться передъ всѣми; у него нѣтъ никакихъ правъ; крестьяне чуждаются его, а кюрэ охотно сожгли бы всѣхъ учителей для того, чтобы по всей странѣ проповѣдывать одинъ только катехизисъ!

Онъ съ горечью перечислялъ всѣ лишенія и страданія несчастныхъ мучениковъ начальнаго образованія народа, какъ онъ ихъ называлъ. Самъ онъ былъ сыномъ пастуха, отлично кончилъ сельское училище и поступилъ въ нормальную школу, откуда вышелъ съ прекрасными отмѣтками; между тѣмъ онъ постоянно нуждался въ деньгахъ, потому что имѣлъ глупость жениться на дочери шапочника, такой же бѣдной, какъ и онъ самъ, послѣ того, какъ она отъ него забеременѣла, когда онъ еще былъ помощникомъ учителя въ Мальбуа. Развѣ самъ Маркъ, хотя жена его имѣла богатую бабушку, которая постоянно дѣлала ей подарки, — развѣ онъ самъ не путался тоже въ долгахъ и не велъ постоянной борьбы съ кюрэ, чтобы хоть сколько-нибудь отстоять свое достоинство и независимость? Къ счастью, онъ имѣлъ союзницу въ лицѣ учительницы школы для дѣвочекъ, мадемуазель Мазелинъ, умной и стойкой дѣвицы, которая помогла ему заслужить симпатіи членовъ муниципальнаго совѣта и постепенно переманить ихъ на свою сторону.

Такой примѣръ былъ, пожалуй, единственнымъ во всемъ департаментѣ, и этому содѣйствовало особенно благопріятное стеченіе обстоятельствъ. А то, что происходило въ Мальбуа, дополняло картину. Мадемуазель Рузеръ была всецѣло предана духовной власти, сокращая часъ преподаванія, чтобы вести дѣтей въ церковь, и настолько удачно подражая святымъ сестрамъ, что онѣ не сочли нужнымъ устраивать здѣсь церковное училище для дѣвочекъ! А бѣдный Симонъ! Онъ, конечно, былъ честнымъ человѣкомъ, но постоянно опасался, чтобы его не оскорбили, какъ еврея, и потому преклонялся передъ всѣми, позволялъ племяннику посѣщать конгрегаціонную школу и заискивалъ передъ клерикалами, которые отравляютъ всю страну.

— Жалкій жидъ! — докончилъ свою рѣчь Феру. — Онъ и останется вѣчно презрѣннымъ жидомъ! Учитель и жидъ! Это верхъ несчастья! Вы увидите, сами увидите!

Онъ исчезъ въ толпѣ, размахивая руками; вся его жалкая, нескладная фигура выражала душившее его негодованіе.

Маркъ остался на краю тротуара и пожималъ плечами; онъ считалъ его полусумасшедшимъ, а картину, нарисованную имъ, сильно преувеличенною. Стоило ли спорить съ этимъ несчастнымъ человѣкомъ, который скоро потеряетъ разсудокъ отъ постоянныхъ неудачъ? Онъ направился къ площади Капуциновъ, взволнованный тѣмъ, что ему пришлось слышать, и въ его душу невольно закралось какое-то смутное предчувствіе бѣды.

Было четверть перваго, когда Маркъ вошелъ въ маленькій домикъ на углу площади Капуциновъ. Обѣ вдовы и Женевьева ждали его уже четверть часа въ столовой передъ накрытымъ столомъ. Его вторичное запозданіе въ это утро очень разсердило госпожу Дюпаркъ. Она съ досадой расправила салфетку, и каждое ея движеніе выдавало досаду за такое неуваженіе къ установленнымъ привычкамъ.

— Простите, — сказалъ молодой человѣкъ, — что я заставилъ васъ ждать, но меня задержали прокуроръ и судья, а на площади была такая толпа народа, что я насилу протолкался.

Несмотря на свою досаду, старуха невольно воскликнула:

— Надѣюсь, что вы не запутаетесь въ эту отвратительную исторію!

— Не имѣю ни малѣйшаго желанія, — отвѣтилъ молодой человѣкъ, — если, впрочемъ, меня къ тому не принудитъ чувство долга.

Пелажи въ это время подала яичницу и ломтики жареной баранины съ протертымъ картофелемъ. Маркъ началъ передавать подробности того, что ему пришлось видѣть и слышать. Жевевьева слушала, содрогаясь отъ ужаса и жалости, а мать ея, госпожа Бертеро, съ трудомъ сдерживала слезы, искоса взглядывая на госпожу Дюпаркъ, какъ бы справляясь, насколько она можетъ проявлять свое сочувствіе. Но старуха впала въ молчаливое недовольство противъ всего, что нарушало обычное теченіе жизни. Она спокойно продолжала заниматься ѣдой и, наконецъ, проговорила:

— Я отлично помню, когда я была молода, разсказывали также о таинственномъ исчезновеніи ребенка. Его тѣло нашли подъ воротами церкви св. Максанса, разрѣзаннымъ на четыре части; сердце было вынуто… Тогда во всемъ обвинили евреевъ, которымъ понадобилось это сердце, чтобы окропить хлѣбъ, который они пекутъ на Пасху.

Маркъ смотрѣлъ на нее, разинувъ ротъ.

— Я надѣюсь, что вы говорите не серьезно; не можете же вы вѣрить подобнымъ нелѣпымъ баснямъ?

Она посмотрѣла на него своими свѣтлыми и холодными глазами и сказала, не давая прямого отвѣта:

— Я просто вспомнила. Я никого не осуждаю, разумѣется.

Пелажи, принесшая дессертъ, вмѣшалась, по обыкновенію, въ разговоръ на правахъ старой прислуги:

— Барыня хорошо дѣлаетъ, что никого не обвиняетъ; пусть бы и другіе такъ поступали… Весь кварталъ теперь въ волненіи по случаю ужаснаго преступленія. Вы не можете себѣ представить, какіе ходятъ слухи… одинъ рабочій кричалъ, что надо сжечь школу св. братьевъ!

Ея слова раздались среди гробового молчанія. Маркъ сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе, какъ бы собираясь ей возразить, но потомъ раздумалъ, предпочитая оставить при себѣ свои размышленія.

Пелажи сказала:

— Позвольте мнѣ, барыня, идти сегодня на раздачу наградъ. Хотя я увѣрена, что мой племянникъ Полидоръ не получитъ награды, но мнѣ будетъ пріятно присутствовать при церемоніи!.. Наши добрые братья! Для нихъ это торжество будетъ очень печальнымъ: они лишились одного изъ своихъ лучшихъ учениковъ.

Госпожа Дюпаркъ дала свое согласіе, кивнувъ головою, и всѣ заговорили о постороннихъ предметахъ, такъ что завтракъ закончился при лучшемъ настроеніи. Луиза всѣхъ смѣшила своими выходками; она съ удивленіемъ поглядывала на разстроенныя лица матери и отца, которыхъ она привыкла видѣть такими веселыми и спокойными. Наступила мирная бесѣда, которая сгладила семейное несогласіе.

Вскорѣ должна была начаться раздача наградъ въ школѣ братьевъ. Никогда еще на эту церемонію не собиралось такое множество народа. Причиной тому было то обстоятельство, что раздачей наградъ завѣдывалъ отецъ Филибенъ, одинъ изъ главныхъ преподавателей Вальмарійской коллегіи, и его присутствіе придавало торжеству особенный блескъ. Кромѣ него, сюда явился и самъ ректоръ этой коллегіи, отецъ Крабо, іезуитъ, знаменитый своими великосвѣтскими связями и тѣмъ вліяніемъ, которое ему приписывали, на различныя событія современной жизни; онъ желалъ всенародно выразить братьямъ свое особенное благоволеніе. Здѣсь находился тоже депутатъ крайней реакціонерной партіи, графъ Гекторъ де-Сангльбефъ, владѣлецъ замка де-ла-Дезирадъ, великолѣпнаго помѣстья, которое ему принесла въ приданое, вмѣстѣ съ милліоннымъ капиталомъ, его жена, дочь знаменитаго еврейскаго банкира, барона Натана. Но что особенно волновало всѣ умы и собрало на площади Капуциновъ, обыкновенно пустынной и спокойной, цѣлую толпу лихорадочно настроеннаго народа, такъ это было, конечно, недавнее убійство несчастнаго мальчика, воспитанника школы братьевъ. Онъ, казалось, занималъ первенствующее мѣсто среди настоящаго блестящаго собранія; его имя повторялось на обширномъ дворѣ, гдѣ возвышалась эстрада, окруженная нѣсколькими рядами стульевъ; на этой эстрадѣ отецъ Филибенъ говорилъ рѣчь, въ которой восхвалялъ самую школу и ея директора, уважаемаго брата Фульгентія, и его трехъ помощниковъ, братьевъ Исидора, Лазаря и Горгія.

Призракъ несчастнаго ребенка сталъ еще болѣе волновать умы присутствующихъ, когда братъ Горгій всталъ, чтобы прочитать списокъ дѣтей, удостоенныхъ наградъ; это былъ худощавый и некрасивый монахъ съ низкимъ лбомъ и суровымъ выраженіемъ лица, шерстистыми волосами и длиннымъ носомъ, на подобіе клюва хищной птицы, выдававшимся надъ широкими скулами и толстыми губами, сквозь которыя виднѣлись волчьи зубы. Зефиренъ былъ самый лучшій ученикъ его класса, и ему были присуждены всѣ награды; имя его повторялось безпрестанно, и братъ Горгій, одѣтый въ черную рясу съ бѣлымъ воротникомъ, выговаривалъ его такимъ зловѣщимъ и мрачнымъ голосомъ, что всякій разъ всѣ присутствующіе невольно вздрагивали. При каждомъ его упоминаніи несчастный малютка, казалось, являлся передъ лицомъ собравшихся людей, чтобы получить вѣнокъ или книгу съ золотымъ обрѣзомъ. Вѣнки и книги образовали, наконецъ, цѣлую кипу на столѣ, и жалко было смотрѣть на всѣ эти награды, которыя лежали безъ употребленія, предназначенныя этому примѣрному ученику, покончившему столь трагически свое существованіе, и несчастное, искалѣченное тѣло котораго лежало неподалеку отсюда, въ домѣ сосѣдней школы. Волненіе достигло, наконецъ, такой силы, что многіе разразились рыданіями, между тѣмъ какъ братъ Горгій все повторялъ его имя, перекосивъ ротъ, причемъ онъ открывалъ часть своихъ бѣлыхъ зубовъ, и это придавало его лицу еще болѣе жестокое и циничное выраженіе.

Торжество окончилось среди напряженной тишины. Несмотря на поддержку, которая была оказана братьямъ, всѣми овладѣло чувство тревоги, точно издали приближалась какая-то грозная опасность. Это чувство еще обострилось при выходѣ, когда собравшіеся на площади рабочіе и крестьяне стали громко роптать и сдержанными криками выражать свое неудовольствіе. Тѣ ужасные слухи, которые передавала Пелажи, уже проникли въ толпу, и она содрогнулась отъ злодѣйскаго преступленія. Припомнили какую-то грязную исторію про одного изъ братьевъ, котораго начальство куда-то припрятало, чтобы избавить его отъ уголовнаго суда. Съ тѣхъ поръ о школѣ братьевъ стали ходить разные темные слухи; говорили, что тамъ совершаются чудовищныя безобразія, но что дѣти такъ напуганы, что отъ нихъ ничего нельзя добиться. Конечно, всѣ эти отвратительные разсказы еще болѣе разрослись, переходя изъ устъ въ уста. Люди, собравшіеся на площади, выражали свое негодованіе по поводу поруганія и убійства одного изъ учениковъ школы братьевъ, и многіе начинали прямо высказывать свои подозрѣнія, угрожая местью; неужели и теперь они скроютъ виновнаго? А когда появилась процессія, показались черныя рясы всякихъ аббатовъ и кюрэ, толпа еще болѣе рѣзко выражала свое негодованіе; многіе потрясали въ воздухѣ кулаками, свистали и кричали, такъ что отецъ Крабо и Филибенъ поблѣднѣли отъ страха, а братъ Фульгентій старательно замыкалъ засовъ дверей школы.

Маркъ съ любопытствомъ наблюдалъ всю эту сцену изъ окна маленькаго домика госпожи Дюпаркъ; онъ даже вышелъ на порогъ выходной двери, настолько его заинтересовало то, что происходило на площади; онъ хотѣлъ не только видѣть, но и слышать. Какой вздоръ ему наболталъ Феру, предполагая, что всю вину свалятъ на евреевъ, что преподаватель свѣтской школы явится козломъ отпущенія всей клерикальной партіи! Напротивъ, обстоятельства слагались далеко не благопріятно для добрыхъ братьевъ.

Раздраженіе толпы, крики о мщеніи доказывали, что дѣло могло принять очень опасный оборотъ; могли обвинить не только единичное лицо, но цѣлое учрежденіе, пошатнуть вліяніе клерикаловъ на массы. Маркъ не могъ пока составить себѣ яснаго представленія о случившемся; онъ находилъ нечестнымъ обвинять кого бы то ни было на основаніи недоказаннаго подозрѣнія. Поведеніе отца Филибена и брата Фульгентія казалось ему вполнѣ корректнымъ; они держались спокойно и не проявили ни малѣйшаго волненія или смущенія. Онъ старался быть справедливымъ и безпристрастнымъ, опасаясь, чтобы нерасположеніе къ духовнымъ лицамъ не увлекло его къ неосновательнымъ выводамъ. Онъ выжидалъ, пока не обнаружатся такіе факты, которые могли бы пролить свѣтъ на всю эту ужасную драму.

Въ это время къ дому подошла Пелажи въ праздничной одеждѣ; она вела за руку своего племянника Полидора Сукэ, мальчишку лѣтъ одиннадцати, который прижималъ къ груди великолѣпную книгу съ золотымъ обрѣзомъ.

— Ему выдали награду за хорошее поведеніе! — воскликнула Пелажи, обращаясь къ Марку. — Это еще похвальнѣе, чѣмъ награда за чтеніе и письмо, — не правда ли, сударь?

Дѣло въ томъ, что Полидоръ, смирный и лукавый ребенокъ, удивлялъ самихъ братьевъ своею необыкновенною лѣнью. Это былъ толстый и блѣдный ребенокъ съ безцвѣтными волосами и длиннымъ, глуповатымъ лицомъ. Сынъ пьяницы, онъ давно лишился матери и жилъ впроголодь; отецъ его занимался битьемъ щебня на большой дорогѣ. Мальчикъ ненавидѣлъ трудъ, въ особенности его пугала перспектива, въ свою очередь, разбивать камни; поэтому онъ подчинялся во всемъ желаніямъ тетки, которая мечтала сдѣлать изъ него монаха; а пока онъ прибѣгалъ къ ней на кухню, чтобы заполучить лакомый кусочекъ.

Пелагея, несмотря на свое радостное настроеніе, съ безпокойствомъ оглядывалась на шумящую толпу и проговорила съ выраженіемъ презрѣнія и ненависти:

— Слышите, сударь, слышите, какъ ведутъ себя эти негодяи! Бѣдные братья, такіе заботливые и любящіе! Они заботятся о дѣтяхъ, какъ отцы родные! Вотъ вчера, напримѣръ! Полидоръ, какъ вы знаете, живетъ по дорогѣ въ Жонвиль, въ лачужкѣ своего отца, за добрый километръ отсюда. Такъ вотъ братъ Горгій, опасаясь, чтобы съ ребенкомъ не приключилось по дорогѣ бѣды, проводилъ его до самой двери… Не такъ ли, Полидоръ?

— Да, — лаконически отвѣтилъ Полидоръ своимъ глухимъ голосомъ.

— И ихъ теперь оскорбляютъ, имъ угрожаютъ! — продолжала служанка. — Заботливый Горгій дѣлаетъ два километра взадъ и впередъ среди темной ночи, чтобы оберегать этого маленькаго человѣчка! право, такіе нападки отобьютъ охоту быть добрымъ и любящимъ!

Маркъ, разглядывая мальчика, былъ пораженъ его упорнымъ молчаніемъ, его притворнымъ, сонливымъ безучастіемъ; мальчикъ, однако, былъ себѣ на умѣ и нарочно разыгрывалъ изъ себя дурачка. Пропуская мимо ушей болтовню Пелажи, которой онъ никогда не придавалъ значенія, Маркъ вернулся въ маленькую гостиную, гдѣ Женевьева сидѣла за книгой, а обѣ старухи принялись, по обыкновенію, за свое вязанье для разныхъ благотворительныхъ предпріятій; онъ удивился, что его жена опустила книгу на колѣни и съ тревогой слѣдила за тѣмъ, что происходило на площади. Увидя мужа, она бросилась ему навстрѣчу и, прижавшись къ его груди, проговорила съ очаровательною нѣжностью испуганной птички:

— Что тамъ такое? Не затѣваютъ ли они драку?

Пока Маркъ успокаивалъ жену, старуха Дюпаркъ обратила на него строгій взглядъ и рѣшительно повторила требованіе, высказанное за завтракомъ:

— Маркъ, я надѣюсь, что вы не впутаетесь въ эту грязную исторію… Подозрѣвать, обвинять добрыхъ братьевъ — это ужасный грѣхъ, и Богъ, наконецъ, проявитъ свои гнѣвъ, накажетъ нечестивыхъ!

II

Маркъ не могъ спать эту ночь. Событія предыдущаго дня, ужасное таинственное преступленіе, не давали ему покоя; страшная тайна требовала разгадки. Пока Женевьева, его обожаемая жена, спокойно спала рядомъ съ нимъ, а маленькая дочка ровно дышала въ своей кроваткѣ, онъ перебиралъ въ умѣ всѣ мельчайшія подробности, стараясь проникнуть сквозь густой мракъ и добраться до истины.

Маркъ обладалъ трезвымъ и логическимъ умомъ. Онъ чувствовалъ потребность всегда и во всемъ основывать свое мышленіе на точныхъ данныхъ. Отсюда проистекала его безграничная любовь къ истинѣ. Онъ только тогда былъ счастливъ, когда усваивалъ что-либо вполнѣ, всѣмъ своимъ существомъ, и каждое новое понятіе должно было проникнуть въ самую глубь его сознанія и быть вполнѣ яснымъ и обоснованнымъ. Онъ не былъ великимъ ученымъ, но то, что онъ зналъ, онъ зналъ доподлинно; всякое знаніе было провѣрено опытомъ. Сомнѣваться въ чемъ-либо — значило для него страдать, и его страсть къ истинѣ равнялась лишь его стремленію обучать другихъ, способствовать тому, чтобы то, что онъ зналъ, проникло въ сердца и въ умы другихъ людей. Онъ обладалъ необыкновеннымъ даромъ преподаванія; методика его была безупречна, доказательства ясны и точны, такъ что всякій легко усваивалъ знанія и проникался тѣмъ, что слышалъ. Самый сухой предметъ въ его передачѣ пріобрѣталъ живой интересъ. Даже грамматика и ариѳметика захватывали вниманіе учениковъ, какъ будто онъ имъ читалъ интересный разсказъ.

Эту способность къ преподаванію онъ открылъ въ себѣ, когда пріѣхалъ, послѣ окончанія гимназіи, семнадцатилѣтнимъ юношей, въ Бомонъ, чтобы закончить курсъ рисовальщика-литографа при заведеніи Папонъ-Лароша. Ему поручили составить картинки для нагляднаго обученія, и онъ создалъ настоящія произведенія искусства въ смыслѣ точности и ясности, и этотъ успѣхъ указалъ ему, что его призваніе — обучать и просвѣщать дѣтишекъ. У Папонъ-Лароша онъ познакомился съ Сальваномъ, директоромъ нормальной школы, и тотъ пораженъ былъ его способностью къ преподаванію; онъ уговорилъ Марка отдаться своему призванію и сдѣлаться начальнымъ учителемъ; съ тѣхъ поръ Маркъ вполнѣ проникся полезностью своей работы въ глухомъ деревенскомъ углу. Его стремленіемъ было пробудить дремлющіе дѣтскіе умы, и въ этомъ скромномъ занятіи онъ обрѣлъ свое счастье; оно еще болѣе пробудило въ немъ стремленіе къ истинѣ, пока оно не охватило, такъ сказать, всю его душу, вошло въ плоть и кровь и сдѣлалось необходимымъ условіемъ его существованія. Для него было пыткой всякое сомнѣніе, и онъ всѣми силами стремился къ его разъясненію, чтобы, въ свою очередь, сообщить другимъ свои выводы; если его мучилъ неразъясненный вопросъ, онъ страдалъ не только нравственно, но и физически.

Теперь понятно, почему онъ не спалъ въ эту ночь и лежалъ съ открытыми глазами. Онъ страдалъ оттого, что не зналъ, не понималъ, сбивался въ выясненіи фактовъ, сопровождавшихъ странное, таинственное убійство. Онъ видѣлъ передъ собою не только омерзительное преступленіе, но и предугадывалъ страшную, мрачную пропасть, полную смутныхъ и зловѣщихъ угрозъ. Неужели ему долго придется такъ страдать, проникая взоромъ въ неясные призраки, которые сгущались по мѣрѣ того, какъ онъ стремился ихъ освѣтить? Сомнѣнія и мрачныя предчувствія овладѣли имъ до такой степени, что онъ съ нетерпѣніемъ ждалъ конца этой ночи, для того, чтобы днемъ снова приняться за разслѣдованія. Жена его улыбалась во снѣ: вѣроятно, ей снились хорошія, радостныя видѣнія; въ то же время Маркъ вспомнилъ суровое лицо госпожи Дюпаркъ и ея строгое требованіе, чтобы онъ не мѣшался въ эту грязную исторію. Ему представилась неизбѣжность серьезнаго столкновенія съ семьей жены, и это сознаніе еще увеличивало его мучительныя сомнѣнія. До сихъ поръ между ними не возникало серьезнаго недоразумѣнія; онъ взялъ дѣвушку изъ этой семьи ханжей, сдѣлалъ ее подругою своей жизни. Онъ не сопутствовалъ ей, когда она ходила въ церковь, какъ это дѣлалъ покойный Бертеро, но и не мѣшалъ ей, не говорилъ съ нею о религіозныхъ вопросахъ, избѣгая всякихъ столкновеній съ обѣими старухами. Со времени своего замужества его жена уже не была такой рьяной католичкой, и потому не было особенныхъ поводовъ къ недоразумѣніямъ. Иногда онъ замѣчалъ въ ней проявленіе тѣхъ идей, въ которыхъ она была воспитана, и которыя не согласовались съ его воззрѣніями; ея суевѣрія и узкое ханжество лишь изрѣдка тревожили спокойствіе ихъ существованія; любовь превозмогала такое несходство понятій, и они снова соединялись послѣ того, какъ мимолетное разногласіе нарушало счастливое теченіе ихъ жизни. У нея явилось было желаніе занять мѣсто учительницы, на что она имѣла право благодаря отличному свидѣтельству объ окончаніи курса въ школѣ сестеръ Визитаціи; но въ Жонвилѣ учительница женской школы, мадемуазель Мазелинъ, не нуждалась въ помощницѣ, и потому Женевьева, не желая разставаться съ мужемъ, не могла привести въ исполненіе своего желанія; ее поглотили заботы по хозяйству, а затѣмъ у нея родилась дочь, и она отложила свое намѣреніе до болѣе благопріятнаго времени. Ихъ жизнь казалась вполнѣ счастливой, и не предвидѣлось ничего, что могло бы омрачить ихъ семейное благополучіе. Если у Сальвана, друга Бертеро, и были вначалѣ нѣкоторыя опасенія, хорошо ли онъ поступилъ, устроивъ бракъ дочери дорогого усопшаго и внучки столь нетерпимой ханжи, какою была госпожа Дюпаркъ, съ молодымъ человѣкомъ совсѣмъ иныхъ воззрѣній, то всѣ его страхи вскорѣ исчезли, когда онъ увидѣлъ ихъ счастливую семейную жизнь, которая продолжалась вотъ уже три года.

И только въ эту ночь, которую Маркъ провелъ безъ сна, рядомъ съ покойно почивавшей подругой, въ немъ впервые зародилось смутное безпокойство; передъ нимъ вставалъ вопросъ совѣсти, и онъ предвидѣлъ, что ему не избѣгнуть столкновенія со старыми дамами, и что его стремленіе разъяснить истину создастъ серьезныя осложненія въ его семейной жизни.

Подъ утро Маркъ заснулъ, однако, крѣпкимъ, здоровымъ сномъ и, проснувшись, удивился, какъ это онъ могъ предаваться мрачнымъ сомнѣніямъ; вокругъ сіяло солнце, и настроеніе у него было самое радостное. Онъ объяснилъ свое вчерашнее удрученное состояніе тѣмъ, что слишкомъ поддался впечатлѣнію страшнаго убійства. Женевьева первая заговорила съ нимъ объ этомъ, выказывая свое участіе къ Симону.

— Бѣдный, онъ долженъ быть ужасно удрученъ. Ты не долженъ покидать его въ горѣ; сходи къ нему и предоставь себя въ его полное распоряженіе.

Маркъ обнялъ ее и поцѣловалъ, радуясь, что она такая добрая и справедливая.

— А что скажетъ на это бабушка? Она разсердится, и намъ плохо придется.

Женевьева улыбнулась и пожала плечами.

— О, бабушка, — она готова поссориться съ ангеломъ небеснымъ. Если сдѣлаешь половину того, что она требуетъ, то и этого достаточно.

Они оба посмѣялись вмѣстѣ и принялись играть съ Луизой, которая только что проснулась и потягивалась въ своей постелькѣ; они провели такимъ образомъ нѣсколько безконечно счастливыхъ минутъ.

Маркъ рѣшилъ уйти послѣ кофе и предложить свою помощь для разслѣдованія таинственнаго убійства. Онъ раздумывалъ о немъ, пока одѣвался, и пытался какъ можно трезвѣе взглянуть на дѣло. Онъ хорошо зналъ условія жизни въ Мальбуа; городъ былъ какъ бы раздѣленъ на два враждебныхъ лагеря: съ одной стороны — мелкіе буржуа, торговцы, съ другой — около восьмисотъ рабочихъ, которые занимались въ мастерскихъ крупныхъ предпринимателей; муниципальный совѣтъ тоже являлся ареной борьбы партій: половина была настроена въ пользу клерикаловъ и отличалась реакціонернымъ образомъ мыслей, а другая половина была республиканская и исповѣдывала болѣе широкіе принципы. Мэръ Даррасъ, подрядчикъ-строитель, былъ республиканецъ и открыто выражалъ свои антиклерикальныя убѣжденія. Конкуррентомъ его на выборахъ явился Филисъ, бывшій фабрикантъ брезентовъ, который ликвидировалъ дѣла, заработавъ значительный капиталъ, дававшій ему тысячъ двѣнадцать въ годъ доходу. Дарраса, дѣятельнаго, богатаго и энергичнаго, имѣвшаго въ своемъ распоряженіи болѣе ста рабочихъ, выбрали лишь большинствомъ двухъ голосовъ, поэтому онъ долженъ былъ дѣйствовать очень осторожно, чувствуя, что его положеніе весьма непрочно. Достаточно было самаго незначительнаго колебанія на выборахъ, и власть его могла перейти къ сопернику. Еслибы на его сторонѣ было болѣе обезпеченное большинство, онъ иначе работалъ бы на пользу свободы и истины, а не ограничился бы дипломатическимъ опортунизмомъ. Маркъ отлично зналъ, что дѣленіе Мальбуа на два лагеря принимало все болѣе зловѣщій характеръ вслѣдствіе постояннаго усиленія клерикальной партіи, которая грозила покорить подъ свое вліяніе всю страну. Въ продолженіе десяти лѣтъ, съ тѣхъ поръ, какъ община капуциновъ утвердилась въ старомъ монастырѣ, уступивъ часть зданія подъ школу христіанскихъ братьевъ, она съ возрастающею смѣлостью пропагандировала поклоненіе св. Антонію Падуанскому и получала значительныя прибыли. Въ то время, какъ школа братьевъ все болѣе и болѣе привлекала къ себѣ учениковъ, въ сосѣдней часовнѣ съ утра до вечера стояли вереницы людей, которые за соотвѣтственную плату обращались съ молитвами къ св. Антонію Падуанскому. Святой возсѣдалъ на позолоченномъ тронѣ, окруженный ярко горѣвшими свѣчами; потерялась ли какая-нибудь вещь, надо ли было держать экзаменъ или избѣгнуть воинской повинности, избавиться отъ вѣрнаго банкротства, исцѣлиться отъ болѣзни, — словомъ, всякія самыя разнообразныя просьбы оплачивались соотвѣтствующимъ количествомъ франковъ. Распускаемые слухи объ удачахъ подобныхъ прошеній еще больше возбуждали народъ, и деньги такъ и приливали обильной волной. Напрасно аббатъ Кандье, приходскій священникъ церкви св. Мартина, въ своихъ проповѣдяхъ возставалъ противъ низменныхъ суевѣрій и указывалъ на опасность подобныхъ увлеченій: его не слушали. Какъ человѣкъ болѣе просвѣщенной вѣры, онъ возмущался тѣми пріемами, къ какимъ прибѣгали капуцины. Во-первыхъ, его приходъ совершенно обнищалъ, потому что всѣ деньги уходили на пожертвованія въ капуцинскую часовню. Во-вторыхъ, его, не признававшаго верховенства Рима, огорчала очевидная невозможность въ скоромъ будущемъ утвердить отдѣльную церковь для Франціи, независимую и просвѣщенную, которая болѣе соотвѣтствовала бы передовому движенію страны. Поэтому онъ воевалъ съ торгашами, которыхъ когда-то изгналъ изъ храма Христосъ; говорили, что епископъ Бомона, преосвященный Бержеро, держался такого же образа мыслей, что нисколько не мѣшало капуцинамъ пользоваться неограниченнымъ успѣхомъ и понемногу покорять весь Мальбуа и превращать его въ послушное орудіе своихъ хитроумныхъ выдумокъ.

Маркъ зналъ, что въ то время, какъ епископъ Верлгеро поддерживалъ аббата Кандьё, капуцины и братья имѣли серьезнаго союзника въ отцѣ Крабо, знаменитомъ ректорѣ Вальпарійской коллегіи. Желая доказать свое уваженіе къ школѣ братьевъ, одинъ изъ преподавателей коллегіи, аббатъ Филибенъ, пріѣхалъ въ Мальбуа, чтобы присутствовать при раздачѣ наградъ и тѣмъ засвидѣтельствовать о своемъ высокомъ покровительствѣ. Злые языки говорили, что въ этомъ дѣлѣ не обошлось безъ вліянія іезуитовъ. Тѣмъ труднѣе было положеніе учителя Симона, еврея, который очутился въ самомъ центрѣ разгорѣвшейся вражды, когда клерикалы употребляли всѣ усилія, чтобы добиться полнаго торжества, отлично понимая, что побѣда останется за тѣмъ, кто проявитъ наивысшее нахальство. Среди всеобщаго напряженнаго настроенія достаточно было одной искры, чтобы взволновать всѣ умы. До сихъ поръ свѣтская школа не потеряла еще ни одного ученика; она съ успѣхомъ боролась и численностью, и успѣхами обученія со школою братской конгрегаціи; такимъ относительнымъ успѣхомъ школа, конечно, была обязана осторожной выдержкѣ Симона, который отличался полною терпимостью и, кромѣ того, пользовался открытой поддержкой мэра Дарраса и тайнымъ покровительствомъ аббата Кандье. Но именно на этой почвѣ соревнованія обѣихъ школъ и должна была произойти окончательная битва; рано или поздно надо было ожидать рѣшительнаго натиска, потому что обѣ школы не могли существовать бокъ-о-бокъ; одна неминуемо должна была уничтожить другую. Для церкви Франціи вопросъ преподаванія являлся главнымъ средствомъ порабощенія массъ.

Утромъ во время кофе, сидя въ маленькой, мрачной столовой, въ обществѣ обѣихъ старыхъ дамъ, Маркъ, озабоченный своими мыслями, невольно пришелъ въ очень подавленное настроеніе духа. Госдожа Дюпаркъ разсказывала вполнѣ серьезно, что если Полидоръ получилъ награду, то благодаря заботливой ревности Пелажи, которая пожертвовала франкъ, прося заступничества св. Антонія Падуанскаго. Госпожа Бертеро кивкомъ головы подтвердила такое предположеніе; Женевьева не осмѣлилась даже улыбнуться и, повидимскму, заинтересовалась разсказами о необыкновенныхъ событіяхъ. Бабушка все болѣе и болѣе увлекалась, передавая о внезапныхъ обогащеніяхъ, о спасенныхъ жизняхъ, благодаря взносу въ два-три франка въ общину капуциновъ. Становилось понятнымъ, почему туда притекали цѣлыя золотыя рѣки, составившіяся изъ послѣднихъ грошей неимущаго и непросвѣщеннаго населенія.

Въ эту минуту подали номеръ «Маленькаго Бомонца», отпечатанный за ночь, и Маркъ обрадовался, прочитавъ длинную статью о преступленіи въ Мальбуа, написанную въ благопріятномъ для Симона тонѣ. Говорилось, что всѣми любимый учитель Симонъ получилъ отовсюду изъявленія самой глубокой симпатіи въ виду постигшаго его горя. Очевидно, эту статью написалъ наканунѣ какой-нибудь корреснондентъ, послѣ раздачи наградъ, видя, въ какую сторону склонялось общественное мнѣніе. Ни для кого не было тайной враждебное настроеніе жителей, направленное противъ братьевъ; всѣ знали, какіе слухи распространялись о прежнихъ таинственныхъ преступленіяхъ, и что эти слухи въ данномъ случаѣ могли оказать очень неблагопріятное вліяніе на исходъ дѣла и вызвать даже серьезный скандалъ, пагубный для реакціонерной католической партіи.

Поэтому Марка очень поразило сіяющее и злорадное лицо Пелажи, которая пришла убирать со стола. Онъ нарочно вызвалъ ее на разговоръ.

— Да, сударь, могу сообщить хорошія новости. Сегодня утромъ, покупая провизію, я узнала много интереснаго. Впрочемъ, я не сомнѣвалась, что всѣ эти негодяи, поднявшіе вчера такой шумъ окажутся безсовѣстными лгунами.

И Пелажи принялась передавать всѣ сплетни, которыя она собрала по лавкамъ и на улицѣ, переходя отъ двери къ двери. Подавляющее вліяніе ужаснаго преступленія не могло не вызвать броженія умовъ, находившихся все время въ состояніи крайняго напряженія. Казалось, что за эту ночь выросли густые, чудовищные всходы людской злобы. Сперва слышались только неясныя предположенія, кѣмъ-то высказанныя догадки, чуть замѣтныя нареканія. Затѣмъ съ необыкновенною быстротою догадки и предположенія обратились въ дѣйствительные факты; подыскивались всевозможныя совпаденія, такъ что неясныя указанія превращались въ непоколебимыя доказательства. Особенно замѣчательно было то, что всѣ предположенія клонились въ пользу братьевъ, что все глухое броженіе было направлено противъ Симона; съ часу на часъ крѣпла таинственная злоба и сѣяла смуту въ умахъ.

— Знаете, сударь, всѣмъ извѣстно, что учитель не любилъ своего племянника. Онъ обращался съ нимъ очень дурно; есть люди, которые видѣли это и докажутъ… Ему было ужасно досадно, что мальчикъ не посѣщалъ его школы. Когда ребенокъ въ первый разъ причастился, учитель проклиналъ его и грозилъ ему кулакомъ… Не правда ли, довольно странно, что этого чуднаго мальчика убили такъ скоро послѣ конфирмаціи, когда въ немъ еще была благодать?

Маркъ съ удивленіемъ слушалъ служанку, и сердце его сжималось.

— Что вы этимъ хотите сказать? Развѣ кто-нибудь подозрѣваетъ Симона въ убійствѣ?

— Есть люди, которые, не стѣсняясь, говорятъ объ этомъ. Какъ хотите, а довольно странно, что человѣкъ ѣдетъ зачѣмъ-то въ Бомонъ, опаздываетъ на поѣздъ и потомъ отправляется домой пѣшкомъ. Онъ увѣряетъ, что вернулся безъ двадцати минутъ двѣнадцать; но вѣдь никто его не видѣлъ, — онъ могъ вернуться и по желѣзной дорогѣ, часомъ раньше, какъ разъ въ то время, когда было совершено преступленіе. Ему стоило только потушить свѣчу и раскрыть окно настежь, чтобы дать возможность предположить, что въ окно вскочилъ какой-нибудь ночной бродяга… Мадемуазель Рузеръ, учительница, говоритъ, что она ясно слышала шаги въ школѣ, стоны, крики и хлопанье дверями.

— Какъ, мадемуазель Рузеръ? — воскликнулъ Маркъ. — Но вчера, на предварительномъ допросѣ, она не говорила ничего подобнаго! Я самъ былъ при этомъ.

— Простите, сударь, но сейчасъ въ лавкѣ у мясника мадемуазель Рузеръ разсказывала объ этомъ всякому встрѣчному, и я слышала собственными ушами.

Молодой человѣкъ, смущенный, не противорѣчилъ.

— Младшій учитель, господинъ Миньо, тоже высказывалъ свое удивленіе по поводу крѣпкаго сна старшаго учителя какъ разъ въ это утро; и, правда, каждому покажется страннымъ, что человѣка приходится будить именно въ то утро, когда у него въ домѣ совершено преступленіе. Кромѣ того, онъ не выказалъ никакого горя, а только смотрѣлъ на тѣло убитаго и дрожалъ, какъ осиновый листъ.

Маркъ опять было хотѣлъ остановить ее, но Пелажи продолжала съ настойчивымъ злобнымъ упрямствомъ:

— Впрочемъ, какія тутъ могутъ быть сомнѣнія, когда во рту ребенка нашли прописи, которыя употребляются въ его школѣ. Не правда ли, только учитель могъ имѣть у себя въ карманѣ листъ такихъ прописей? Говорятъ, что на листѣ его подпись. У зеленщицы одна дама утверждала, что слѣдственный судья нашелъ у него въ шкафу цѣлую кучу такихъ прописей.

На этотъ разъ Маркъ вступился и объяснилъ, что Симонъ клялся, что у него нѣтъ такихъ прописей въ школѣ, а надпись на листѣ нельзя было разобрать; такія прописи могли быть въ ходу во всякой школѣ. Но Пелажи продолжала настаивать, что сегодня во время обыска были найдены улики, которыя не оставляли сомнѣній. Маркъ ощутилъ страшную тревогу и пересталъ возражать служанкѣ, сознавая, что его слова совершенно безполезны, да къ тому же онъ утратилъ ясность сужденія.

— Видите ли, сударь, когда дѣло касается жида, надо быть готовымъ ко всему. Въ молочной мнѣ только что сказали: у этихъ людей нѣтъ ни семьи, ни отечества; они готовы продать душу дьяволу, и потому и крадутъ, и убиваютъ ради удовольствія творить зло… Что бы вы ни говорили, а вамъ не разубѣдить людей въ томъ, что этому жиду понадобилась жизнь этого ребенка; ему надо было услужить дьяволу, и онъ нарочно ожидалъ причащенія мальчика, чтобы потомъ осквернить и убить этого чистаго и освященнаго благодатью ребенка.

Это было настоящее обвиненіе въ ритуальномъ убійствѣ; оно явилось у толпы вслѣдствіе вѣковой ненависти къ жидамъ, и достаточно было малѣйшаго повода, чтобы оживить эту ненависть и кинуть въ лицо евреямъ обвиненіе въ отравленіи источниковъ и убійствѣ дѣтей.

Женевьева, видя волненіе Марка, два раза пыталась прервать изліянія Пелажи и вмѣстѣ съ нужемъ опровергнуть ея слова. Но она молчала, боясь прогнѣвить свою бабушку; она чувствовала, что старуха рада этимъ сплетнямъ и въ знакъ одобренія все время киваетъ головой. Госпожа Дюпаркъ, дѣйствительно, торжествовала и даже не находила нужнымъ выговаривать мужу внучки, считая что онъ и такъ побѣжденъ; она удовольствовалась тѣмъ, что, обращаясь къ госпожѣ Бертеро, все время молчавшей, проговорила:

— Это напоминаетъ мнѣ о томъ случаѣ, когда нашли мертваго ребенка подъ воротами С.-Максанской церкви; тогда чуть не осудили женщину, которая прислуживала евреямъ, настоящимъ виновникамъ преступленія. Кто же, кромѣ нихъ, и способенъ на такую гадость? Всякій, кто связывается съ ними, навлекаетъ на себя гнѣвъ Божій.

Маркъ предпочелъ не возражать ей и тотчасъ же вышелъ изъ комнаты. Онъ ощущалъ большое душевное смятеніе, и въ немъ невольно проснулось подозрѣніе: неужели Симонъ совершилъ преступленіе? Это подозрѣніе овладѣвало имъ, какъ заразительная лихорадка, схваченная въ болотной низинѣ; ему необходимо было успокоиться, прежде чѣмъ идти въ школу; поэтому онъ направился по дорогѣ въ Вальмари, совершенно безлюдную, и снова провѣрялъ всѣ факты и впечатлѣнія вчерашняго дня. Нѣтъ, нѣтъ! Симонъ былъ внѣ всякаго подозрѣнія. Все говорило въ его пользу. Сомнѣній не могло быть. Прежде всего, такое преступленіе было съ его стороны совсѣмъ безсмысленнымъ, невозможнымъ. Симонъ былъ человѣкъ трезваго ума и здоровый физически, безъ всякаго физіологическаго порока, спокойный духомъ и нормальный. У него была жена удивительной красоты, которую онъ обожалъ, наслаждаясь супружескимъ счастьемъ, и благодарный ей за тѣхъ чудныхъ ребятъ, которые родились отъ ихъ любви; онъ обожалъ семью и посвятилъ ей свою жизнь. Можно ли было подозрѣвать такого человѣка даже въ минутной вспышкѣ безумія, въ то время, когда его ждали дома объятія любимой подруги у самой колыбели его дѣтей? Сколько искренности и теплоты было у этого мужественнаго борца, окруженнаго со всѣхъ сторонъ врагами; какъ терпѣливо выносилъ онъ постоянную бѣдность и какъ любилъ свое дѣло, никогда не жалуясь на судьбу! Онъ съ такою точностью передавалъ подробности проведеннаго вечера, и показанія жены вполнѣ совпадали съ тѣмъ, что онъ говорилъ насчетъ часа возвращенія домой; не было ни малѣйшаго повода придраться къ его словамъ. Еслибы даже и оставались сомнѣнія, то листокъ прописей, скомканный вмѣстѣ съ номеромъ «Маленькаго Бомонца», являлся неразрѣшимой загадкой и указывалъ на то, что виновникомъ было другое лицо; Симонъ не могъ быти заподозрѣнъ по самому своему существу, на основаніи всей прожитой жизни, тѣхъ условій, въ которыхъ находился. У Марка начинало слагаться твердое убѣжденіе, построенное на незыблемыхъ данныхъ; это была сама истина, проистекавшая изъ установленныхъ фактовъ. Съ этой минуты онъ не сомнѣвался, у него были свои основанія, отъ которыхъ онъ не могъ отречься; что бы ему ни говорили, какія бы обвиненія ни возводили, онъ все опровергнетъ, что не будетъ соотвѣтствовать тѣмъ частицамъ истины, которыя прочно установлены и доказаны.

Отдѣлавшись отъ тѣхъ сомнѣній, которыя тяготили его душу, Маркъ, успокоенный, вернулся въ Мальбуа, проходя мимо станціи желѣзной дороги въ ту минуту, когда подошелъ поѣздъ и путешественники спѣшили къ выходу. Онъ замѣтилъ среди прибывшихъ инспектора народныхъ школъ, красавца Морезена, небольшого человѣка лѣтъ тридцати восьми, наряднаго, хорошо сохранившагося брюнета, тщательно расчесанная борода котораго скрывала хитрый изгибъ рта; на носу у него постоянно красовалось пенснэ, отчего мѣнялось выраженіе бѣгающихъ глазъ. Морезенъ былъ когда-то преподавателемъ нормальной школы и принадлежалъ къ новѣйшей породѣ карьеристовъ, вѣчно высматривающихъ возможность повышенія и стремящихся встать на сторону сильнѣйшаго. Говорили, что его мечтой было стать директоромъ нормальной школы, и онъ всѣми силами добивался этого мѣста, которое занималъ Сальванъ; въ то же время онъ заискивалъ передъ Сальваномъ, такъ какъ тотъ былъ въ дружбѣ съ Де-Баразеромъ, начальникомъ самого Морезена. Въ виду того, что до сихъ поръ ни одна изъ враждующихъ партій еще не получила серьезнаго перевѣса надъ другой, Морезенъ съ тонкимъ лукавствомъ уклонялся отъ высказыванія опредѣленныхъ взглядовъ, хотя въ душѣ былъ на сторонѣ клерикаловъ, преклонялся передъ аббатами и монахами, считая ихъ за очень вліятельныхъ людей. Когда Маркъ увидѣлъ Морезена, то имѣлъ основаніе предполагать, что Баразеръ, который былъ ему извѣстенъ, какъ безпристрастный мыслитель, послалъ его для поддержки Симона, которому грозила, вмѣстѣ со школою, серьезная опасность, благодаря случившемуся таинственному преступленію.

Онъ ускорилъ шаги, желая привѣтствовать товарища, но былъ задержанъ новою встрѣчею. Изъ-за угла показался человѣкъ въ рясѣ, и Маркъ узналъ въ немъ ректора Вальмарійской коллегіи, самого отца Крабо. Это былъ высокій брюнетъ, безъ единаго сѣдого волоса, несмотря на свои сорокъ пять лѣтъ; широкое лицо съ правильными чертами, большимъ носомъ, ласковыми глазами и мясистымъ чувственнымъ ртомъ производило въ общемъ пріятное впечатлѣніе. Его обвиняли лишь въ томъ, что онъ велъ черезчуръ разсѣянную жизнь, вращался въ большомъ свѣтѣ и старался усвоить аристократическія манеры. Но, благодаря этому, его вліяніе только возрастало; про него недаромъ говорили, что духовная власть надъ цѣлымъ департаментомъ находилась въ его рукахъ, и что побѣда церковной партіи будетъ достигнута исключительно благодаря его умѣнью и ловкости.

Маркъ удивился и опечалился, встрѣтивъ эту личность въ Мальбуа именно въ это утро. Онъ, очевидно, выѣхалъ изъ Вальмари очень рано. Что же собетвенно побудило его пріѣхать въ Мальбуа? Какія неотложныя дѣла заставили его такъ спѣшно явиться въ этотъ маленькій городокъ? Откуда и куда направлялся онъ по улицамъ мѣстечка, гдѣ только и говорилось, что о вчерашнемъ событіи? Онъ шелъ, раскланиваясь и расточая пріятныя улыбки. Вдругъ Маркъ увидѣлъ, что отецъ Крабо остановился, замѣтивъ Морезена, и протянулъ ему дружески руку. Разговоръ ихъ былъ непродолжителенъ: вѣроятно, они обмѣнялись лишь обычными привѣтствіями; однако, не подлежало сомнѣнію, что эти люди находились между собою въ наилучшихъ отношеніяхъ и понимали другъ друга; когда инспекторъ народныхъ школъ разстался съ іезуитомъ, онъ еще болѣе выпрямился и съ гордымъ видомъ двинулся дальше, точно хвастаясь тѣмъ вниманіемъ, которое оказалъ ему отецъ Крабо; было ясно, что онъ теперь еще болѣе укрѣпился во мнѣніи, которое передъ этимъ не вполнѣ еще овладѣло его сознаніемъ. Отецъ Крабо, продолжая свой путь, узналъ въ свою очередь и Марка; онъ видѣлъ его у госпожи Дюпаркъ, которую изрѣдка удостаивалъ своими посѣщеніями; іезуитъ предупредительно раскланялся съ нимъ, и молодой человѣкъ, стоя на краю тротуара, но могъ не отвѣтить на его вѣжливый поклонъ; онъ слѣдилъ за тѣмъ, какъ эта духовная особа двигалась по улицѣ, привѣтствуемая населеніемъ; его сутана развѣвалась по вѣтру и точно окутывала городокъ своимъ мрачнымъ покровомъ.

Маркъ медленно направился по дорогѣ въ школу. Его мысли приняли другой оборотъ; имъ снова овладѣли мрачныя сомнѣнія, точно онъ вступалъ въ какой-то враждебный лагерь, гдѣ дремали зловѣщія силы, готовыя отравить чужое существованіе. Даже дома казались ему иными, чѣмъ наканунѣ, а люди и вовсе приняли другой видъ. Войдя въ квартиру Симона, Маркъ былъ удивленъ, заставъ его спокойнымъ и довольнымъ въ кругу семьи, занятымъ приведеніемъ въ порядокъ своихъ бумагъ. Рахиль сидѣла у окна; дѣти играли здѣсь же, въ углу комнаты. Еслибы не глубокая грусть, которая печалила ихъ лица, можно было бы подумать, что въ домѣ не случилось ничего необыкновеннаго.

Симонъ, увидѣвъ Марка, пошелъ ему навстрѣчу и пожалъ обѣ его руки съ видимымъ волненіемъ; онъ угадалъ, сколько дружескаго сочувствія выражалъ ему Маркъ своимъ посѣщеніемъ. Разговоръ сразу же коснулся обыска, который былъ произведенъ поутру.

— Полиція была здѣсь? — спросилъ Маркъ.

— Да, конечно; я былъ готовъ къ этому. Но она ничего не нашла и удалилась съ пустыми руками.

Маркъ невольно выразилъ удивленіе, хотя и старался сдержать себя. Что же это ему говорили? Откуда появились такіе ужасные слухи, будто въ комнатѣ Симона оказалось большое количество прописей, подобныхъ тому листку, который нашли скомканнымъ на полу, возлѣ убитаго? Значитъ, все это была одна ложь.

Судебное вскрытіе Зефирена должно было произойти въ то же утро; ожидали только врача, откомандированнаго полиціею. Похороны его не могли состояться ранѣе завтрашняго дня.

— Ты понимаешь, — говорилъ Симонъ Марку, — я брожу точно въ какомъ-то ужасномъ снѣ; я спрашиваю себя: неужели все это страшное несчастье дѣйствительно случилось? Со вчерашняго утра я не могу думать ни о чемъ, какъ только объ этомъ преступленіи; я снова начинаю переживать все, какъ оно было: возвращеніе ночью домой пѣшкомъ, мой поздній приходъ среди полной тишины и ужасное пробужденіе на другое утро!

Пользуясь случаемъ, Маркъ рѣшился предложить ему нѣсколько вопросовъ.

— Ты никого не встрѣтилъ по дорогѣ? Никто не видѣлъ, какъ ты возвращался въ указанный тобою часъ?

— Нѣтъ, я никого не встрѣтилъ, ни души, и никто, вѣроятно, не видѣлъ, какъ я вернулся. Въ этотъ ночной часъ всѣ улицы Мальбуа совершенно пустынны.

Наступило молчаніе.

— Если ты не поѣхалъ по желѣзной дорогѣ, то, значитъ, сохранилъ свой обратный билетъ? Онъ у тебя?

— Мой билетъ! Я его бросилъ. Я былъ такъ взбѣшенъ, не захвативъ поѣзда въ десять тридцать, что швырнулъ билетъ на дворѣ станціи, рѣшивъ идти пѣшкомъ.

Снова наступило молчаніе, между тѣмъ какъ Симонъ пристально взглянулъ на своего друга.

— Зачѣмъ ты все это спрашиваешь?

Маркъ съ участіемъ взялъ его за обѣ руки и, удерживая ихъ въ своихъ рукахъ, рѣшился предупредить Симона о тѣхъ опасностяхъ, которыя ему угрожаля.

— Да, я сожалѣю о томъ, что никто тебя не видѣлъ, и я еще болѣе сожалѣю о томъ, что ты не сохранилъ своего обратнаго билета. На свѣтѣ столько дураковъ и злонамѣренныхъ людей. Ходятъ слухи, что полиція нашла у тебя цѣлую кипу прописей, подобныхъ тому листку, которымъ заткнули глотку ребенка, съ тою же подписью; Миньо высказывалъ удивленіе, что ты такъ долго спалъ въ это утро; мадемуазель Рузеръ припомнила, что около одиннадцати часовъ слышала шумъ шаговъ и голоса, точно кто-то входилъ въ домъ.

Учитель, блѣдный, но спокойный, улыбнулся въ отвѣтъ на слова Марка и, пожавъ плечами, произнесъ:

— А! Такъ вотъ что! Меня начинаютъ подозрѣвать! Понимаю теперь, отчего это люди стоятъ и глазѣютъ на мои окна! Миньо — добрый малый, но онъ повторяетъ то, что говорятъ всѣ, боясь защищать еврея. Что касается мадемуазель Рузеръ, то она меня десять разъ принесетъ въ жертву по одному слову своего духовника, особенно, если ей предстоитъ ради этого повышеніе или какая-нибудь выгода! А! Меня подозрѣваютъ, и вся клерикальная свора теперь бросится по моему слѣду!

Онъ готовъ былъ смѣяться. Но Рахиль, до сихъ поръ спокойно переносившая свое горе, внезапно вскочила со своего мѣста, и лицо ея вспыхнуло негодованіемъ.

— Какъ! Тебя, тебя обвиняютъ въ подобной гнусности, тебя, такого добраго и кроткаго! Вчера ночью ты обнималъ меня съ такою нѣжною ласкою! Но вѣдь это — сумасшествіе! Неужели недостаточно того, что я сказала всю правду, указала часъ, въ которомъ ты вернулся, и объяснила, какъ мы провели съ тобою ночь?

Она бросилась на шею мужа съ горькимъ плачемъ и прижалась къ нему съ довѣрчивою ласкою нѣжно-любимой жены. Онъ обнялъ ее и старался успокоить.

— Не тревожься, моя дорогая: всѣ эти сплетни просто низки и не имѣютъ никакой почвы. Ты видишь, — я спокоенъ; пусть они перероютъ все вверхъ дномъ, имъ не найти здѣсь ни малѣйшей улики. Я скажу правду; она одна побѣдитъ всю злобу и разсѣетъ мракъ.

Обернувшись къ пріятелю, онъ прибавилъ:

— Не такъ ли, мой добрый Маркъ: на чьей сторонѣ правда, тотъ непобѣдимъ?

Еслибы у Марка уже раньше не сложилось прочное убѣжденіе въ невиновности Симона, то эта сцена сама по себѣ уничтожила бы всякое подозрѣніе. Маркъ поддался чувству искренней симпатіи и перецѣловалъ всѣхъ членовъ семьи; онъ обѣщалъ имъ всѣми силами содѣйствовать устраненію могущихъ возникнуть недоразумѣній. Желая приступить немедленно къ дѣлу, онъ свелъ разговоръ на прописи, сознавая, что это самый важный пунктъ обвиненія, на которомъ должно было обосноваться все слѣдствіе. Что за таинственный листокъ! Какое онъ имѣлъ рѣшающее значеніе! Скомканный, прокусанный, смоченный слюной, съ оторваннымъ уголкомъ и чернильнымъ пятномъ, которое могло быть и штемпелемъ, этотъ листокъ со словами: «Любите своихъ ближнихъ» представлялъ жалкую иронію! Откуда онъ? Кто принесъ его: ребенокъ или убійца? Кто могъ это объяснить, разъ такихъ прописей продавали сколько угодно въ лавкѣ сестеръ Миломъ. Симонъ могъ только еще разъ подтвердить, что никогда не пользовался такою прописью въ своемъ классѣ.

— Всѣ мои ученики знаютъ, что такой прописи у насъ не было, и я никогда не давалъ подобнаго листка на урокахъ чистописанія.

Для Марка это являлось весьма цѣннымъ фактомъ.

— Они должны всѣ подтвердить это! — воскликнулъ онъ. — Такъ какъ здѣсь распустили слухъ, что полиція нашла у тебя такія прописи, то надо возможно скорѣе возстановить истину; надо спросить самихъ учениковъ, въ присутствіи ихъ родителей, прежде чѣмъ смутитъ ихъ память разспросами… Укажи мнѣ наудачу какія-нибудь семьи, и я сейчасъ же отправлюсь къ нимъ.

Симонъ отказывался, увѣренный въ своей невинности. Наконецъ, онъ согласился указать ему на фермера Бонгара, жившаго на дорогѣ въ Дезираду, на рабочаго Массона Долуара, на улицѣ Плезиръ, и на чиновника Савена, жившаго на улицѣ Фошъ. Этихъ трехъ было вполнѣ достаточно; онъ могъ еще зайти къ госпожамъ Миломъ, въ ихъ писчебумажный магазинъ. Такъ они и условились. Маркъ пошелъ домой позавтракать, обѣщая зайти подъ вечеръ, чтобы передать, чѣмъ кончатся его разслѣдованія.

Выйдя на площадь, Маркъ опять увидѣлъ предъ собою красавца Морезена. На этотъ разъ инспекторъ совѣщался съ мадемуазель Рузеръ. Онъ былъ очень остороженъ и сдержанъ по отношенію къ учительницамъ съ тѣхъ поръ, какъ одна изъ его помощницъ доставила ему серьезныя непріятности по самому пустому поводу: онъ просто хотѣлъ ее поцѣловать. Хотя мадемуазель Рузеръ и была некрасива собою, но она не поднимала шума изъ-за такихъ пустяковъ, что и способствовало ея повышенію и расположенію къ ней начальства. Стоя у калитки своего сада, она что-то горячо объясняла, указывая рукою на сосѣднее зданіе школы для мальчиковъ; Морезенъ слушалъ ее внимательно, изрѣдка сочувственно покачивая головой. Затѣмъ они оба прошли въ садъ, и калитка закрылась за ними, скрывая ихъ отъ любопытныхъ взоровъ. Очевидно, мадемуазель Рузеръ передавала инспектору подробности убійства, сообщала о тѣхъ шагахъ и голосахъ, которые будто бы слышала ночью. Маркъ почувствовалъ, какъ имъ снова овладѣваетъ то смущеніе, которое онъ испытывалъ сегодня утромъ, и онъ ужаснулся передъ тѣмъ таинственнымъ заговоромъ, который, подобно грозѣ, надвигался все ближе и ближе и готовился обрушиться на невинныхъ. Этотъ инспекторъ народныхъ школъ не торопился, повидимому, придти на помощь своему товарищу, а собиралъ предварительно всевозможныя злостныя сплетни и впитывалъ въ себя всеобщую ненависть противъ Симона.

Въ два часа Маркъ уже шагалъ по дорогѣ въ Дезираду, выйдя за городскія ворота. У Бонгара была небольшая ферма, окруженная полями, которыя обезпечивали ему кусокъ насущнаго хлѣба, какъ онъ любилъ выражаться. Маркъ засталъ его какъ разъ у воротъ дома съ возомъ сѣна. Бонгаръ былъ рослый малый, рыжій, съ круглыми глазами, спокойнымъ и непроницаемымъ лицомъ; онъ не носилъ бороды, но рѣдко брился, и потому его щеки и подбородокъ были покрыты густой щетиной. Жена его тоже была дома и приготовляла на кухнѣ пойло для своей коровы; она представляла изъ себя высокую, худощавую женщину, бѣлокурую и очень некрасивую, съ красными щеками, покрытыми веснушками. И мужъ, и жена были очень скрытны и недовѣрчивы, и не особенно дружелюбно разглядывали незнакомаго господина, который зачѣмъ-то появился на ихъ дворѣ.

— Я — учитель изъ Жонвиля. Вашъ сынъ, кажется, посѣщаетъ общественную школу въ Мальбуа?

Въ это время мальчишка Фернандъ, игравшій на дворѣ, подбѣжалъ и уставился на Марка. Ему было приблизительно девять лѣтъ; нескладный и некрасивый, онъ производилъ непріятное впечатлѣніе. За нимъ шла его сестренка Анжель, дѣвочка семи лѣтъ, съ такимъ же тупымъ выраженіемъ лица, но болѣе развязная, съ живыми глазами, въ которыхъ просвѣчивало раннее лукавство. Разслышавъ вопросъ, она закричала своимъ тоненькимъ голосомъ:

— Я хожу въ школу къ мадемуазель Рузеръ, а Фернандъ ходитъ къ господину Симону.

Бонгаръ помѣстилъ своихъ дѣтей въ свѣтскую школу, потому что она была, во-первыхъ, безплатная, а во-вторыхъ, потому что онъ не долюбливалъ кюрэ, питая къ нимъ совершенно инстинктивное недовѣріе. Онъ самъ не ходилъ въ церковь, а жена его посѣщала церковныя службы просто отъ нечего дѣлать, чтобы поболтать съ кумушками. Бонгаръ былъ совершенно неграмотенъ, съ трудомъ разбиралъ буквы и цѣнилъ въ женѣ, такой же невѣждѣ, только ея физическую силу настоящаго вьючнаго животнаго: она работала съ утра до вечера, никогда не жалуясь на свою судьбу. Родители нисколько не интересовались успѣхами своихъ дѣтей; Фернандъ былъ прилеженъ, но мало успѣвалъ по врожденной тупости; Анжель еще больше выбивалась изъ силъ и, благодаря необыкновенному усердію, считалась порядочной ученицей. Они представляли собою сырой матеріалъ, только что поступившій въ обработку, и ихъ умственныя способности развивались чрезвычайно медленно.

— Я — другъ господина Симона, — продолжалъ Маркъ, — и пришелъ сюда по его порученію; вы, конечно, слыхали о преступленіи?

Конечно, они слыхали объ этомъ ужасномъ дѣлѣ; ихъ лица, до сихъ поръ лишь недовѣрчивыя, теперь совершенно окаменѣли и ничего не выражали, ни малѣйшаго движенія мысли или чувства. Что за дѣло было другимъ до того, что они думали? Они знали одно, что надо быть осторожнымъ, чтобы не понасть впросакъ; иногда одного слова довольно, чтобы засудили человѣка.

— Такъ вотъ, — продолжалъ Маркъ, — я бы хотѣлъ знать, видѣлъ ли вашъ сынъ въ классѣ такія прописи?

Маркъ самъ написалъ на бумажкѣ красивымъ почеркомъ: «любите своихъ ближнихъ», крупными буквами, какими пишутся прописи. Объяснивъ, въ чемъ дѣло, онъ вынулъ бумажку и показалъ листокъ Фернанду, который смотрѣлъ на буквы, не будучи въ состояніи сообразить, чего отъ него требовали.

— Смотри хорошенько, мой другъ, видѣлъ ты такія прописи въ школѣ?

Но прежде чѣмъ мальчикъ могъ отвѣтить хотя бы одно слово. Бонгаръ осторожно замѣтилъ:

— Онъ не знаетъ, ничего не знаетъ. Развѣ ребенокъ можетъ знать?

А жена его повторила слова мужа:

— Конечно, ребенокъ, — развѣ онъ можетъ знать?

Маркъ настаивалъ, не обращая вниманія на то, что говорили родители; онъ сунулъ мальчику въ руку пропись, и Фернандъ, смущенный, боясь, что его накажутъ, проговорилъ наконецъ:

— Нѣтъ, сударь, такой прописи я не видалъ.

Поднявъ голову, онъ встрѣтилъ строгій взглядъ отца и, видя его недовольство, добавилъ, заикаясь:

— А можетъ быть, и видѣлъ, — не помню.

Всѣ усилія Марка допытаться правды не привели ни къ чему. Онъ получалъ самые сбивчивые отвѣты; родители говорили то «да», то «нѣтъ», наудачу, стараясь не высказывать ничего опредѣленнаго. Бонгаръ имѣлъ привычку съ сосредоточеннымъ видомъ покачивать головой, соглашаясь съ мнѣніемъ своихъ собесѣдниковъ, чтобы ничѣмъ себя не связывать. Да, да, конечно, преступленіе было ужасно, и если схватятъ убійцу, то будутъ въ правѣ свернуть ему шею. У каждаго свои обязанности, и жандармы, конечно, добьются своего; негодяевъ на свѣтѣ довольно. Что касается господъ кюрэ, то между ними есть и почтенные, — однако, поддаваться имъ не слѣдуетъ. Маркъ, наконецъ, ушелъ, провожаемый любопытными взглядами дѣтей и рѣзкой болтовней Анжель, которая заспорила о чемъ-то съ братомъ, какъ только незнакомый господинъ отошелъ отъ нихъ.

Возвращаясь въ Мальбуа, молодой человѣкъ погрузился въ печальныя размышленія. Онъ только что наткнулся на полное невѣжество, на слѣпую и глухую инертную массу, громадную силу, спавшую непробуднымъ сномъ на лонѣ земли. За Бонгарами скрывались обширныя пространства, населенныя такими же невѣжественными людьми, которые погрязли въ тупомъ прозябаніи, и не скоро еще настанетъ время, когда они проснутся. Тутъ дѣло касалось цѣлаго народа, который нужно было просвѣтить, чтобы онъ, наконецъ, доросъ до пониманія истины и справедливости. Но какой громадный трудъ, сколько усилій нѣсколькихъ поколѣній потребуется на то, чтобы разбудить эту спящую массу и обработать дѣвственную почву! Въ настоящее время большая часть населенія находилась въ періодѣ младенчества, только что начиная лепетать. Такъ, напримѣръ, Бонгаръ представлялъ собою совершенно некультурную единицу; онъ не могъ быть справедливымъ, потому что ничего не зналъ и ничего знать не хотѣлъ.

Маркъ повернулъ налѣво и, пройдя большую улицу, очутился въ одномъ изъ бѣднѣйшихъ кварталовъ Мальбуа. Протекавшая здѣсь рѣчка Верпиль была загрязнена стоками изъ фабрикъ, и рабочее населеніе ютилось въ самыхъ жалкихъ домахъ, среди зловонія узкихъ, грязныхъ улицъ. Тамъ, на улицѣ Плезиръ, жила семья каменщика Долуара, занимая четыре комнаты нижняго этажа, надъ винной лавкой. Маркъ, не зная точнаго адреса, осматривался по сторонамъ, когда наткнулся на группу рабочихъ, пришедшихъ съ ближайшей постройки; они сидѣли у окна лавки и пили вино, громко разговаривая по поводу вчерашняго преступленія.

— Я говорю, что жидъ способенъ на все, — кричалъ одинъ изъ рабочихъ, высокій блондинъ. — У насъ въ полку былъ жидъ: онъ воровалъ, и это не мѣшало ему попасть въ ефрейторы, потому что жиды умѣютъ выпутаться изъ всего.

Другой каменщикъ, маленькаго роста, брюнетъ, пожалъ плечами.

— Согласенъ, что жиды вообще дрянной народъ, но кюрэ будутъ еще почище.

— О! кюрэ! между ними попадаются ужасные господа, — продолжалъ первый. — Но все-таки, какіе бы они ни были, они — французы, между тѣмъ какъ жиды — это такая сволочь: они уже два раза продали Францію врагамъ!

Тогда второй спросилъ его, пораженный такимъ заявленіемъ, не вычиталъ ли онъ это въ «Маленькомъ Болонцѣ».

— Нѣтъ, я самъ не читалъ: не люблю ломать себѣ голову надъ газетами; но мнѣ говорили товарищи; впрочемъ, это знаютъ рѣшительно всѣ.

Каменщики, казалось, удовлетворились такимъ отвѣтомъ и медленно допивали свои стаканы. Они вышли изъ погребка на улицу; Маркъ, слышавшій ихъ разговоръ, обратился къ высокому блондину, спрашивая адресъ каменщика Долуара. Рабочій разсмѣялся.

— Долуаръ! Это буду я самъ, сударь; я живу здѣсь, — вотъ окна моей квартиры.

Высокій малый, сохранившій отчасти военную выправку, отъ души смѣялся, что его же и спросили объ его адресѣ. Бѣлокурые усы были залихватски закручены, открывая бѣлые зубы; лицо было красное, здоровое; большіе голубые глаза имѣли честное и открытое выраженіе.

— Вы не могли удачнѣе выбрать человѣка для справки, сударь, — смѣялся онъ. — Что вамъ отъ меня угодно?

Маркъ, глядя на него, чувствовалъ невольную симпатію, несмотря на тѣ ужасныя слова, которыя долетѣли до его слуха. Долуаръ работалъ много лѣтъ у подрядчика Дарраса, мэра Мальбуа, и считался хорошимъ работникомъ; иногда онъ выпивалъ лишку, но всегда отдавалъ заработанныя деньги женѣ. Ему случалось ругать хозяевъ, считать ихъ жадными, скрягами, но въ душѣ онъ уважалъ Дарраса, который зарабатывалъ много денегъ, стараясь въ то же время держаться съ рабочими на товарищеской ногѣ. На немъ лежалъ особый отпечатокъ, благодаря трехлѣтней военной службѣ. Когда кончился срокъ, Долуаръ съ восторгомъ покинулъ казармы, радуясь своему освобожденію послѣ тяжелой военной дисциплины. Но онъ не могъ вычеркнутъ изъ памяти этихъ трехъ лѣтъ и почти ежедневно вспоминалъ какой-нибудь случаи изъ своей военной жизни. Рука его, привычная къ ружью, теперь плохо справлялась съ киркой, и онъ принялся за работу неохотно, утративъ прежнюю силу воли, привыкнувъ къ продолжительной бездѣятельности, исключая часовъ ученія. Онъ уже не могъ сдѣлаться прежнимъ образцовымъ работникомъ. Казарменная жизнь отравила его существованіе; онъ любилъ болтать и придирался къ каждому случаю, чтобы пускаться въ длинныя разсужденія, впрочемъ, довольно туманныя и сбивчивыя. Онъ ничего не читалъ и, въ сущности, ничего не зналъ, но упорно стоялъ на извѣстной патріотической точкѣ зрѣнія, которая состояла въ томъ, чтобы помѣшать евреямъ продать Францію.

— Ваши дѣти посѣщаютъ свѣтскую школу, — сказалъ Маркъ, — и я пришелъ по порученію учителя, моего товарища, Симона, чтобы сдѣлать одну справку… но я вижу, что вы не принадлежите къ друзьямъ евреевъ…

Долуаръ продолжалъ смѣяться.

— Правда, господинъ Симонъ — жидъ, но до сихъ поръ я его считалъ честнымъ человѣкомъ… Какую вамъ нужно справку, сударь?

Когда онъ узналъ, что все дѣло заключалось въ томъ, чтобы узнать у дѣтей, имѣли ли они въ классѣ такой листъ прописей, Долуаръ воскликнулъ:

— Что-жъ, это пустяки, если вы этого желаете… Зайдите ко мнѣ на квартиру: дѣти теперь дома.

Его жена сама отворила двери. Маленькая, толстенькая брюнетка, съ серьезнымъ и упрямымъ лицомъ, она являлась полною противоположностью мужа; у нея былъ низкій лобъ, большіе, открытые глаза и широкій подбородокъ. Въ двадцать девять лѣтъ у нея уже было трое дѣтей, а четвертымъ она была беременна, и видно было, что она ходила послѣднее время; тѣмъ не менѣе она проявляла большую дѣятельность, вставала первою и ложилась послѣднею, постоянно скребла и чистила, была очень трудолюбива и экономна. Только послѣ третьяго ребенка она бросила швейную мастерскую и теперь занималась исключительно хозяйствомъ, но съ сознаніемъ, что она честно зарабатываетъ свой хлѣбъ.

— Этотъ господинъ — другъ школьнаго учителя и желаетъ поговорить съ ребятами, — сказалъ Долуаръ.

Маркъ вошелъ въ маленькую комнатку, столовую, содержавшуюся въ большой чистотѣ. Налѣво дверь въ кухню была открыта настежь; прямо изъ столовой была видна спальня супруговъ и дѣтей.

— Огюстъ! Шарль! — позвалъ отецъ.

Огюстъ и Шарлъ прибѣжали на зовъ отца; одному было восемь лѣтъ, другому — шесть; за ними вошла сестра ихъ Люсиль, четырехъ лѣтъ. Дѣти были здоровыя и сильныя; въ нихъ соединились особенности мужа и жены; младшій былъ меньше ростомъ и казался умнѣе старшаго; дѣвочка была прелестна и улыбалась, какъ умѣютъ улыбаться блондинки, съ нѣжною привѣтливостью.

Но когда Маркъ вынулъ листокъ прописей и, показывая его мальчикамъ, началъ ихъ разспрашивать, госпожа Долуаръ, не сказавшая еще ни слова, заявила, опираясь на спинку стула, съ самымъ рѣшительнымъ видомъ:

— Простите, сударь, но я не хочу, чтобы мои дѣти вамъ отвѣчали.

Она произнесла эти слова очень вѣжливо, безъ задора, какъ добрая мать, которая исполняетъ свой долгъ.

— Но почему же? — спросилъ Маркъ.

— Потому что намъ незачѣмъ путаться въ исторію, которая принимаетъ очень плохой оборотъ. Со вчерашняго дня мнѣ просто прожужжали уши, и я ничего не хочу имѣть общаго съ этимъ дѣломъ, — только и всего.

Когда Маркъ продолжалъ настаивать, защищая Симона, она сказала:

— Я не говорю ничего дурного про господина Симона, и мои дѣти никогда на него не жаловались. Если его обвиняютъ, пусть онъ защищается, — это его дѣло. Я всегда останавливала мужа, чтобы онъ не мѣшался въ политику, и если онъ захочетъ меня слушать, то всегда будетъ держать языкъ за зубами и займется своимъ ремесломъ, оставляя въ покоѣ и жидовъ, и кюрэ. Все это, въ сущности, та же политика.

Она никогда не ходила въ церковь, хотя и окрестила всѣхъ дѣтей, и не препятствовала имъ готовиться къ конфирмаціи. Такъ полагалось. Она была консервативна по инстинкту, не отдавая себѣ отчета, вся погруженная въ свое семейное благополучіе и опасаясь, какъ бы какая-нибудь катастрофа не лишила семью куска хлѣба. Она продолжала съ упорствомъ ограниченнаго ума:

— Я не желаю, чтобы насъ запутали въ это дѣло.

Эти слова имѣли рѣшающее значеніе, и Долуаръ долженъ былъ имъ подчиниться. Вообще онъ не любилъ, если жена при постороннихъ высказывала свою волю, хотя самъ слушался ея и подчинялся ея руководству. На этотъ разъ онъ не оспаривалъ ея рѣшенія.

— Я не обдумалъ дѣла, какъ слѣдуетъ, сударь; жена права: такимъ бѣднякамъ, какъ мы, лучше сидѣть смирно. Въ полку у насъ былъ такой человѣкъ, который разсказывалъ всякія исторіи про капитана. Ну, его и не пожалѣли, голубчика!

Маркъ поневолѣ долженъ былъ покориться обстоятельствамъ и сказалъ:

— То, что я хотѣлъ спроситъ у ребятъ, у нихъ спроситъ, вѣроятно, судъ. Тогда они поневолѣ должны будутъ отвѣчать.

— Что-жъ! — спокойно произнесла госпожа Долуаръ. — Пусть ихъ спрашиваютъ, и мы тогда увидимъ, что надо будетъ сдѣлать. Они отвѣтятъ или не отвѣтятъ, смотря, какъ я захочу; дѣти — мои, и никому нѣтъ до нихъ дѣла.

Маркъ поклонился и вышелъ въ сопровожденіи Долуара, который спѣшилъ на работу. На улицѣ каменщикъ почти извинялся передъ нимъ; его жена не особенно уступчива, но когда она разсуждаетъ справедливо, то тутъ ничего не подѣлаешь.

Простившись съ каменщикомъ, Маркъ почувствовалъ сильный упадокъ духа; стоило ли дѣлать еще попытку — идти къ маленькому чиновнику Савену? Въ семьѣ Долуара онъ не встрѣтилъ такого ужаснаго невѣжества, какъ у Бонгара. Здѣсь наблюдалась слѣдующая ступень: люди были нѣсколько культурнѣе, и мужъ, и жена, хотя и неграмотные, соприкасались съ другими классами и понимали нѣсколько шире вопросы жизни. Но и надъ ними взошла еще неясная заря; они шли ощупью среди сплошного эгоизма, и отсутствіе солидарности заставляло ихъ совершать великіе проступки по отношенію къ своимъ ближнимъ. Они не были счастливы, потому что не понимали гражданской добродѣтели и не знали, что ихъ личное счастье возможно лишь при счастьѣ другихъ людей. Маркъ размышлялъ о великомъ зданіи человѣчества, окна и двери котораго въ продолженіе вѣковъ всѣми силами стараются держать на запорѣ, между тѣмъ какъ ихъ надо было бы открыть настежь для того, чтобы дать доступъ свѣту и теплу.

Онъ повернулъ, однако, за уголъ улицы Плезиръ и очутился въ улицѣ Фошъ, гдѣ жилъ Савенъ. Онъ устыдился своего малодушія и, взойдя на лѣстницу, позвонилъ у дверей; ему открыла госпожа Савенъ и, узнавъ объ его желаніи повидать мужа, сказала:

— Онъ сегодня дома; ему нездоровится съ утра, и потому онъ не пошелъ на службу. пройдите, пожалуйста, за мною.

Госпожа Савенъ была прелестная женщина, изящная и веселая, съ задорнымъ смѣхомъ, настолько моложавая, несмотря на свои двадцать восемь лѣтъ, что казалась старшей сестрой своихъ четырехъ дѣтей. У нея родилась сперва дочь, Гортензія, потомъ близнецы, Ахиллъ и Филиппъ, и потомъ сынъ, Жюль, котораго она еще кормила. Говорили, что ея мужъ страшно ревнивъ, постоянно слѣдитъ за женой и преслѣдуетъ ее своими, ни на чемъ не основанными, подозрѣніями. Она была сирота и зарабатывала себѣ хлѣбъ тѣмъ, что дѣлала цвѣты изъ бисера. Савенъ женился на ней за ея красоту, и такъ какъ она чувствовала себя страшно одинокой на свѣтѣ, то была ему несказанно благодарна и вела себя, какъ примѣрная жена и мать.

Въ ту минуту, какъ она готовилась провести Марка въ сосѣднюю комнату, ею овладѣло тревожное чувство: вѣроятно, она опасалась какой-нибудь выходки со стороны Савена, который постоянно готовъ былъ затѣять ссору и вообще проявлялъ страшно тяжелый характеръ въ семейной жизни; она же своею уступчивостью и ласковымъ обращеніемъ старалась поддержать миръ и спокойствіе.

— Какъ доложить о васъ, сударь?

Маркъ назвалъ свою фамилію и объяснилъ цѣль своего прихода. Молодая женщина съ граціозною скромностью исчезла въ полуоткрытую дверь. Онъ остался одинъ въ узкой передней, которую принялся разглядывать. Квартира состояла изъ пяти комнатъ и занимала весь этажъ дома. Савенъ имѣлъ небольшую должность въ министерствѣ финансовъ и считалъ необходимымъ поддерживать извѣстную показную роскошь. Жена его носила шляпы, и самъ онъ всегда выходилъ въ пальто. Къ сожалѣнію, за показною приличною внѣшностью скрывалась самая печальная нужда. Савенъ былъ удрученъ сознаніемъ, что, несмотря на свои тридцать съ небольшимъ лѣтъ, онъ не имѣетъ шансовъ повыситься по службѣ и долженъ исполнять свои обязанности совершенно механически, какъ манежная лошадь, получая самое ничтожное жалованье, съ которымъ можно было только что не умереть съ голода. Плохое здоровье еще увеличивало его дурное расположеніе духа; кромѣ того, онъ находился въ постоянномъ страхѣ не угодить начальству. На службѣ онъ вѣчно заискивалъ и подличалъ, а придя домой, наводилъ страхъ на жену своими взбалмошными выходками, точно больной ребенокъ. Она отвѣчала кроткой улыбкой на его придирки и находила возможнымъ, исполнивъ всю работу по хозяйству, еще заниматься изготовленіемъ бисерныхъ цвѣтовъ для одного магазина въ Бомонѣ; такая работа, очень тонкая и сложная, хорошо оплачивалась, и этими доходами она скрашивала болѣе чѣмъ скромный бюджетъ хозяйства. Мужъ ея въ своей буржуазной душонкѣ возмущался тѣмъ, что жена его занималась платной работой, и она была принуждена прятаться со своими цвѣтами и относить ихъ потихоньку, чтобы никто не зналъ объ этомъ.

Маркъ услышалъ изъ сосѣдней комнаты рѣзкій голосъ, чѣмъ-то недовольный; вслѣдъ за нимъ раздался успокоительный шопотъ, затѣмъ молчаніе, и въ дверяхъ появилась госпожа Савенъ.

— Прошу васъ, сударь, войдите.

Савенъ только чуть-чуть привсталъ съ кресла, въ которомъ сидѣлъ закутанный, превозмогая приступъ лихорадки. Небольшого роста, лысый, съ некрасивымъ землистымъ лицомъ, блѣдными глазами и жидкой бородкой грязно-рыжаго цвѣта, онъ производилъ довольно жалкое впечатлѣніе. Костюмъ его былъ тоже неважный: дома онъ донашивалъ старое платье, а грязный шелковый платокъ, которымъ онъ закуталъ шею, придавалъ ему видъ несчастнаго, заброшеннаго старичка.

— Моя жена передавала мнѣ, сударь, что вы пришли по поводу этой отвратительной исторіи, въ которой замѣшанъ учитель Симонъ; мое первое побужденіе, признаюсь, было уклониться отъ свиданія съ вами…

Онъ прервалъ свою рѣчь, замѣтивъ на столѣ цвѣты и бисеръ; жена занималась работою при закрытыхъ дверяхъ, сидя рядомъ съ нимъ, пока онъ читалъ «Маленькаго Бомонца». Онъ бросилъ на жену уничтожающій взглядъ, который она отлично поняла и поспѣшила закрыть работу газетнымъ листомъ, дѣлая видъ, что случайно взяла газету въ руки.

— Прошу васъ, сударь, не думайте, чтобы я былъ реакціонеръ. Я — республиканецъ, даже довольно крайній, и вовсе не скрываю этого отъ своего начальства. Вѣдь мы всѣ служимъ республикѣ,- не правда ли? — поэтому должны быть республиканцами по чувству долга. Наконецъ, я всегда на сторонѣ правительства, всегда и во всемъ.

Принужденный молча выслушивать его рѣчь, Маркъ только кивалъ головой въ знакъ согласія.

— Что касается религіозныхъ вопросовъ, то я смотрю на дѣло такъ: кюрэ должны знать свое мѣсто и не мѣшаться въ то, что ихъ не касается. Я настолько же антиклерикалъ, насколько я республиканецъ. Но спѣшу добавить, что для дѣтей и женщинъ должна существовать религія, и пока въ нашей странѣ господствуетъ католическое вѣроисповѣданіе… Что-жъ… Пусть оно и процвѣтаетъ съ Богомъ, все равно… Такая или иная религія должна быть. Своей женѣ, напримѣръ, я внушаю, что въ ея возрастѣ и при ея положеніи въ свѣтѣ ей необходимо посѣшать церковь и, такъ сказать, подчиняться извѣстнымъ законамъ нравственности для того, чтобы ея не осудили люди нашего класса. Она принадлежитъ къ приходу капуциновъ.

Госпожа Савенъ смущенно опустила глаза и покраснѣла. Вопросъ религіозный долгое время служилъ причиной раздора въ семьѣ. Она противилась всѣми силами своей честной и прямой души. Мужъ, увлеченный ревностью, постоянно упрекалъ ее въ томъ, что она мысленно грѣшитъ противъ супружеской вѣрности, и видѣлъ въ исповѣди единственное средство наложить узду на подобныя прегрѣшенія и остановить женщинъ на пути зла. Она должна была, наконецъ, уступить и выбрать въ духовники указаннаго мужемъ отца Теодора, въ которомъ она инстинктивно чуяла развратника. Возмущенная и оскорбленная въ своей стыдливости, она и на этотъ разъ подчинилась требованіямъ мужа, чтобы сохранить домашній миръ.

— Что касается моихъ дѣтей, сударь, — продолжалъ Савенъ, — то мои средства не позволяютъ мнѣ посылать въ гимназію моихъ близнецовъ, Ахилла и Филиппа, и потому я помѣстилъ ихъ въ общественной школѣ, какъ подобаетъ чиновнику и республиканцу. Моя дочь, Гортензія, посѣщаетъ школу мадемуазель Рузеръ; я, въ сущности, очень доволенъ этой учительницей и хвалю ее за ея религіозныя чувства; она отлично поступаетъ, посѣщая съ ученицами церковь, и я пожаловался бы на нее, еслибы она этого не дѣлала… Мальчики — тѣ сумѣютъ выбиться на дорогу… А все-таки, еслибы я не боялся досадить своему начальству, то, безъ сомнѣнія, поступилъ бы разумнѣе, отдавъ и мальчиковъ въ конгрегаціонную школу… Ихъ современемъ поддержали бы, пріискали бы имъ мѣсто, оказали бы покровительство, а теперь имъ придется переносить такія же мытарства и влачить такое же жалкое существованіе, какое выпало на мою долю.

Въ немъ проснулось горькое чувство досады, и онъ понизилъ голосъ, точно боясь, что его услышатъ.

— Видите ли, кюрэ очень вліятельны, и потому гораздо выгоднѣе быть съ ними заодно.

Маркъ почувствовалъ глубокое состраданіе къ этому несчастному, слабому, испуганному существу, погибавшему отъ злобы и глупости. Онъ уже всталъ, понимая, къ чему клонится рѣчь чиновника.

— Могу ли я получить желаемыя свѣдѣнія отъ вашихъ дѣтей, сударь?

— Дѣтей нѣтъ дома. — отвѣтилъ Савенъ. — Одна дама, наша сосѣдка, увела ихъ на прогулку… Но еслибы они и были дома, могъ ли бы я заставить ихъ дать вамъ отвѣтъ, посудите сами? Чиновникъ ни въ какомъ случаѣ не долженъ примыкать къ какой-нибудь партіи. И такъ мнѣ приходится переносить довольно непріятностей по службѣ; связываться съ этимъ дѣломъ нѣтъ никакой охоты.

Маркъ поспѣшилъ раскланяться; на прощанье Савенъ замѣтилъ:

— Хотя евреи и разоряютъ нашу дорогую родину, но лично противъ господина Симона я ничего не имѣю; однако, я все же думаю, что евреямъ слѣдовало бы запретить заниматься преподаваніемъ. Надѣюсь, что «Маленькій Бомонецъ» выскажется по этому вопросу, какъ слѣдуетъ… Свободы и справедливости для всѣхъ, — вотъ чего долженъ желать истинный республиканецъ… Но первая забота о родинѣ, не такъ ли? Особенно, когда она въ опасности…

Госпожа Савенъ, которая не открывала рта во все время разговора, проводила Марка до дверей; она казалась смущенной своимъ подневольнымъ положеніемъ; по уму она была куда выше своего жестокаго господина; прощаясь, она улыбнулась Марку своей обворожительной улыбкой. На лѣстницѣ онъ повстрѣчался съ дѣтьми, которыхъ провожала сосѣдка. Дѣвочка, Гортензія, девяти лѣтъ, представляла изъ себя уже барышню, хорошенькую и кокетливую; глаза ея такъ и свѣтились лукавствомъ, а когда на нее взглядывали, она прикидывалась святошей, какъ сама мадемуазель Рузеръ, ея наставница. Оба близнеца, Ахиллъ и Филиппъ, заинтересовали Марка; они были худые и болѣзненные, какъ ихъ отецъ, и, несмотря на свои семь лѣтъ, уже проявляли наслѣдственную злобу. Подталкивая сестру, они ей дали такого тумака, что она чуть не ударилась о перила лѣстницы. Когда они поднялись, то дверь квартиры отворилась, и оттуда долетѣлъ рѣзкій крикъ грудного ребенка, Жюля, котораго мать держала на рукахъ, приготовляясь кормить его грудью.

Очутившись одинъ на улицѣ, Маркъ началъ разсуждать самъ съ собою. Ему удалось прослѣдить три ступени общественной жизни, начиная отъ невѣжественнаго крестьянина до мелкаго чиновника, трусливаго и глупаго. Между ними находился рабочій, испорченный казарменною жизнью, жертва заработной платы. Чѣмъ выше подымалась общественная лѣстница, тѣмъ больше люди проявляли жадности и подлости. Всѣ умы были охвачены непроницаемымъ мракомъ; казалось, что полуобразованіе, преподанное безъ прочныхъ научныхъ основъ, безъ разумнаго метода, только отравляло умъ и сообщало ему весьма опасное направленіе. Образованіе! Оно должно было сдѣлаться общимъ достояніемъ, но чистое, освобожденное отъ всякой лжи и неправды, — только тогда оно явится дѣйствительнымъ благодѣяніемъ. Маркъ, поглощенный страстнымъ желаніемъ придти на помощь товарищу, ужаснулся, заглянувъ въ безпросвѣтную бездну невѣжества, заблужденій и злобы, которая разверзлась у его ногъ. Безпокойство его все возрастало. Что могутъ дать эти люди, еслибы къ нимъ пришлось обратиться для созданія какого-нибудь великаго дѣла истины и справедливости'? Эти люди были частицей Франціи; они входили въ составъ неподвижной, инертной толпы; среди нихъ находились и честные люди, безъ сомнѣнія, но все же эта толпа представляла собою тяжелую свинцовую гирю, которая придавливала націю, не давая ей возможности начать новую жизнь, свободную, справедливую, счастливую; толпа погрязла въ своемъ невѣжествѣ; совѣсть ея была отравлена.

Направляясь медленно по дорогѣ въ школу, чтобы сообщить Симону о той неудачѣ, которая его постигла, Маркъ вдругъ вспомнилъ, что онъ не заходилъ къ сестрамъ Миломъ, продавщицамъ канцелярскихъ принадлежностей на Короткой улицѣ. Хотя и не надѣясь добиться отъ нихъ правды, онъ все же рѣшилъ выполнить до конца взятую на себя миссію.

Сестры Миломъ, какъ ихъ звали, были собственно свояченицы. Ихъ мужья, родные братья, родились въ Мальбуа; старшій, Эдуардъ, унаслѣдовалъ отъ дяди небольшую лавчонку канцелярскихъ принадлежностей, гдѣ онъ и жилъ со своею женою, очень скромною и разсчетливою женщиною; младшій братъ его, Александръ, болѣе предпріимчиваго нрава, началъ сколачивать себѣ состояніе, занимаясь комиссіонерствомъ при разныхъ фабрикахъ. Смерть постигла ихъ совершенно внезапно: старшій упалъ въ погребъ и расшибся, а младшій умеръ шесть мѣсяцевъ спустя отъ воспаленія легкихъ, гдѣ-то далеко, на противоположномъ краю Франціи. Обѣ женщины остались вдовами; у одной былъ магазинъ, у другой — тысячъ двадцать франковъ, начало того богатства, о которомъ мечталъ ея мужъ. Жена старшаго брата, энергичная и ловкая женщина, уговорила свояченицу вложить капиталъ въ дѣло; увеличеніе оборотныхъ средствъ давало возможность расширить торговлю учебниками и учебными пособіями. У каждой было по сыну: у старшей Викторъ, а у младшей Себастіанъ; онѣ жили вмѣстѣ, въ тѣсной дружбѣ, несмотря на полное несходство характеровъ. Вдова Эдуарда посѣщала церковь, хотя и не была ревностной католичкой; какъ ловкая коммерсантка, она хотѣла заручиться покупателями и разсчитала, что ей выгоднѣе примкнуть къ церковной партіи. Вдова младшаго брата, напротивъ, находясь подъ вліяніемъ мужа, давно забросила всякія религіозныя обрядности; нога ея не бывала въ церкви. Она, въ свою очередь, привлекала покупателей свободомыслящихъ, что только способствовало процвѣтанію торговли. Дѣла ихъ шли отлично; лавка помѣщалась какъ разъ между церковной и свѣтской школами и снабжала ту и другую учебниками, картинами, не говоря уже о тетрадяхъ, перьяхъ и карандашахъ. Онѣ постоянно объясняли своимъ покупателямъ, что каждая изъ нихъ придерживается своего образа мыслей, и имъ удавалось такимъ образомъ удовлетворять обѣ партіи; для того, чтобы еще болѣе подчеркнуть свои воззрѣнія, вдова старшаго брата помѣстила сына Виктора въ школу братьевъ, а другая отдала своего Себастіана въ свѣтскую школу, гдѣ преподавателемъ былъ еврей Симонъ. Ассоціація этихъ двухъ женщинъ, ловко построенная на угожденіи вкусамъ публики, процвѣтала какъ нельзя лучше, и ихъ магазинъ постоянно былъ набитъ покупателями.

Маркъ остановился на Короткой улицѣ, состоявшей всего изъ двухъ домовъ; въ одномъ помѣщалась лавка канцелярскихъ принадлежностей, въ другомъ жило духовенство. Онъ заглянулъ въ окошко магазина, гдѣ изображенія святыхъ перемѣшивались съ картинами гражданскаго содержанія, прославлявшими республику. Дверь магазина была сплошь увѣшана номерами иллюстрированныхъ газетъ. Онъ собирался войти, когда младшая вдова показалась на порогѣ; у нея было кроткое лицо, увядшее, несмотря на то, что ей едва минуло тридцать лѣтъ, но всегда привѣтливое и улыбающееся. Около нея вертѣлся семилѣтній ея сынишка Себастіанъ, котораго она обожала; мальчикъ очень походилъ на мать: у него были бѣлокурые волосы и ясные голубые глаза, тонкій носъ и смѣющійся ротикъ.

Вдова знала Марка и первая заговорила съ нимъ объ ужасномъ преступленіи, которое, повидимому, страшно ее поразило.

— Какое печальное происшествіе, мосье Фроманъ! Подумать только, что оно случилось здѣсь, поблизости отъ насъ. Бѣдный Зефиренъ! Я часто видѣла, какъ онъ проходилъ мимо нашей лавки въ школу и обратно; онъ часто заходилъ къ намъ, покупалъ тетрадки и перья!.. Я не могу спать съ тѣхъ поръ, какъ видѣла его убитымъ. Потомъ она заговорила о Симонѣ, объ его ужасномъ положеніи и объ его несчастной женѣ. Она считала его очень добрымъ и честнымъ человѣкомъ и была ему благодарна за то, что онъ очень заботливо относился къ ея сынишкѣ, одному изъ лучшихъ учениковъ его класса. Ни за что она не повѣритъ, чтобы онъ былъ способенъ на такой гнусный поступокъ. Прописи, о которыхъ столько говорятъ, все равно ничего не доказываютъ, еслибы даже подобныя нашлись въ школѣ.

— Мы довольно ихъ продаемъ, мосье Фроманъ. Я искала между нашими прописями, но не нашла ни одной со словами «Любите своихъ ближнихъ».

Въ эту минуту Себастіанъ, который внимательно слушалъ, поднялъ голову и сказалъ:

— А я видѣлъ такую пропись: кузенъ Викторъ принесъ изъ школы братьевъ листокъ съ этими словами.

Мать его очень удивилась.

— Что ты говоришь? Отчего же ты раньше мнѣ ничего не сказалъ?

— Ты меня не спрашивала. Къ тому же, Викторъ просилъ не говорить, потому что имъ запрещаютъ уносить прописи домой.

— Гдѣ же этотъ листокъ?

— Не знаю. Викторъ его, вѣроятно, спряталъ, боясь, какъ бы его не заругали.

Маркъ слушалъ, и на душѣ у него становилось необыкновенно радостно, сердце забилось надеждой. Не возгорится ли истина устами этого ребенка? Быть можетъ, въ эту минуту пробился первый лучъ свѣта, который обратится вскорѣ въ яркое пламя. Онъ началъ задавать Себастіану точные и опредѣленные вопросы, когда около лавки показалась старшая вдова съ сыномъ Викторомъ; она посѣтила брата Фульгентія подъ предлогомъ сведенія счетовъ.

Она была выше ростомъ, чѣмъ ея невѣстка; черные волосы, широкое смуглое лицо и властный голосъ придавали ей очень рѣшительный обликъ. Она была, въ сущности, добрая и честная женщина и ни за что никого не обидѣла бы и не обсчитала бы даже на грошъ свою пайщицу, что не мѣшало ей властвовать надъ мягкосердечной невѣсткой. Въ ихъ совмѣстной жизни она представляла мужской элементъ, а другая противопоставляла ей лишь добродушную инертность, но тѣмъ не менѣе ея пассивное противодѣйствіе часто одерживало побѣду своею продолжительною настойчивостью. Виктору было девять лѣтъ; это былъ толстый, здоровый мальчикъ, съ большой головой и черными вихрами, — прямая противоположность Себастіану.

Узнавъ, въ чемъ дѣло, вдова строго посмотрѣла на своего сына Виктора.

— Какъ? Ты осмѣлился украсть листокъ прописей? И ты принесъ его домой?

Викторъ бросилъ на Себастіана грозныя взглядъ, полный бѣшенаго упрека.

— Нѣтъ, маменька!

— Да, сударь; кузенъ видѣлъ листокъ у тебя, а онъ не имѣетъ привычки лгать.

Мальчикъ ничего не отвѣтилъ, но продолжалъ метать гнѣвные взоры на своего кузена; Себастіанъ стоялъ очень несчастный, потому что онъ восхищался и преклонялся передъ товарищемъ, гораздо болѣе развитымъ физически; когда они играли вмѣстѣ, Себастіанъ всегда оказывался побитымъ, зато Викторъ придумывалъ необыкновенно интересныя похожденія, которыя увлекали тихаго и смирнаго Себастіана, внушая ему нерѣдко паническій ужасъ.

— Онъ, вѣроятно, не укралъ прописи, — заступилась за него младшая вдова, — а нечаянно захватилъ съ собою?

Чтобы заслужить прощеніе кузена, Себастіанъ поспѣшилъ поддержать такое предположеніе:

— Да, да, такъ оно и было. Я не говорю, чтобы онъ укралъ пропись.

Мать Виктора, успокоенная, не настаивала на признаніи сына, который хранилъ упорное молчаніе. Она сейчасъ же сообразила, что довести объясненіе до конца довольно опасно, въ особенности при постороннемъ; каждое слово могло имѣть очень важныя послѣдствія, лишить ихъ покупателей и возстановить противъ нихъ одну изъ враждующихъ партій. Поэтому она бросила невѣсткѣ такой взглядъ, который заставилъ ту умолкнуть, а сыну просто замѣтила:

— Ступай домой; мы съ тобой еще поговоримъ и разберемъ дѣло. Подумай хорошенько, и если ты мнѣ не скажешь всей правды, то я расправлюсь съ тобою по-своему.

Потомъ, обернувшись къ Марку, прибавила:

— Мы вамъ все объяснимъ, сударь; будьте увѣрены, что онъ скажетъ правду, потому что знаетъ, какъ я взыскиваю съ него за малѣйшую ложь.

Марку неловко было настаивать, несмотря на то, что онъ горячо желалъ узнать сейчасъ же всю истинную правду и сообщить ее Симону, какъ радостную вѣсть избавленія. Онъ, однако, уже не сомнѣвался въ томъ, что настоящее, неопровержимое доказательство найдено, благодаря счастливой случайности, и направился къ Симону, чтобы сообщить ему о своихъ неудачахъ у Бонгаровъ, Долуара, Савена и о неожиданномъ благопріятномъ оборотѣ дѣла, благодаря признанію маленькаго Себастіана, въ лавкѣ госпожъ Миломъ. Симонъ выслушалъ его спокойно, не выказывая той необузданной радости, которую ожидалъ Маркъ. А! Такія прописи употреблялись въ школѣ братьевъ? Это его нисколько не удивляло. Но тревожиться самому у него нѣтъ причины, потому что онъ не виновенъ.

— Благодарю тебя очень, мой другъ, за твои старанія, — прибавилъ онъ. — Я понимаю всю важность того, что сказалъ этотъ ребенокъ. Но, видишь ли, я не могу примириться съ мыслью, что моя судьба зависитъ отъ того, что скажутъ или чего не скажутъ, разъ я знаю, что за мною нѣтъ никакой вины. Для меня это ясно, какъ Божій день.

Маркъ разсмѣялся, счастливый тѣмъ, что его другъ такъ спокоенъ. Онъ теперь вполнѣ раздѣлялъ его увѣренность. Поговоривъ съ нимъ еще нѣсколько минутъ, онъ удалился, но сейчасъ же вернулся, чтобы спросить:

— А красавецъ Морезенъ былъ у тебя наконецъ?

— Нѣтъ, еще не былъ.

— Значитъ, онъ рѣшилъ разузнать сперва всеобщее мнѣніе городка. Сегодня утромъ онъ бесѣдовалъ съ отцомъ Крабо, потомъ съ мадемуазель Рузеръ. А теперь, пока я ходилъ по городу, мнѣ казалось, что я видѣлъ его еще раза два, какъ онъ тихонько прокрадывался въ улицу Капуциновъ, а затѣмъ шелъ къ мэру… Онъ старательно разнюхиваетъ почву, чтобы какъ-нибудь не очутиться на сторонѣ менѣе сильныхъ.

Симонъ, все время сохранявшій спокойствіе, теперь невольно сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе, потому что въ немъ были сильно развита боязнь и почтеніе къ своему начальству. Во всей этой исторіи онъ больше всего боялся, какъ бы на него не взглянули косо и, пожалуй, не лишили его мѣста. Онъ собирался сообщить Марку о своихъ опасеніяхъ, какъ вдругъ въ комнату вошелъ Морезенъ, съ озабоченнымъ и холоднымъ видомъ. Онъ наконецъ рѣшился придти къ товарищу.

— Да, господинъ Симонъ, я пришелъ къ вамъ по поводу этого ужаснаго происшествія. Я въ отчаяніи и за васъ, и за школу, и за всѣхъ насъ. Это очень серьезный случай, очень серьезный…

Онъ выпрямился, насколько ему позволялъ его маленькій ростъ, и слова его вылетали раздѣльно, съ повышенною рѣзкостью и даже строгостью. Марку онъ холодно пожалъ руку; онъ зналъ, что его начальникъ, инспекторъ академіи Баразеръ, очень любитъ и цѣнитъ Марка, поэтому онъ не позволилъ себѣ по отношенію къ нему никакой рѣзкой выходки, а только смотрѣлъ на него черезъ пенснэ, какъ будто приглашая его уйти. Марку становилось неловко, и онъ вышелъ, хотя ему было непріятно оставить Симона наединѣ съ этимъ господиномъ; онъ замѣтилъ, какъ его товарищъ поблѣднѣлъ передъ начальникомъ, отъ котораго зависѣлъ; у него пропало все самообладаніе, выказанное имъ поутру. Маркъ вернулся домой подъ тяжелымъ впечатлѣніемъ неблагожелательнаго отношенія этого Морезена, въ которомъ онъ угадывалъ негодяя.

Вечеръ прошелъ тихо. Ни госпожа Дюпаркъ, ни госпожа Бертеро не обмолвились ни словомъ о преступленіи; въ домикѣ старушекъ господствовало полное спокойствіе, какъ будто сюда не проникло даже малѣйшее вѣяніе тѣхъ трагическихъ событій, которыя происходили въ городкѣ. Маркъ счелъ за лучшее тоже ничего не говорить о томъ, какъ онъ провелъ свой день. Вечеромъ, когда онъ остался одинъ съ женою, Маркъ сказалъ ей, что вполнѣ спокоенъ насчетъ участи Симона. Женевьева очень обрадовалась такому повороту дѣла, и они еще долго дружески бесѣдовали, такъ какъ въ продолженіе дня имъ не удавалось перекинуться словомъ, и они должны были постоянно держаться насторожѣ. Только ночью супруги опять чувствовали взаимную близость и на утро вставали бодрые и спокойные. На слѣдующій день Маркъ былъ пораженъ, прочитавъ въ «Маленькомъ Бомонцѣ» отвратительную статью противъ Симона. Онъ вспомнилъ то, что было написано наканунѣ: сколько сочувствія выражалось по адресу учителя, — и вдругъ достаточно было одного дня, чтобы все измѣнилось: еврея отдавали на поруганіе безъ малѣйшей застѣнчивости; его открыто обвиняли въ совершеніи ужаснаго преступленія, подтасовывая всевозможные факты и небывалыя улики. Что же такое произошло, какое ужасное вліяніе вызвало эту статью, пропитанную ядомъ клеветы, искусно построенную, чтобы погубить еврея въ глазахъ невѣжественнаго народа, всегда падкаго на ложь? Получалась цѣлая мелодрама, съ таинственными осложненіями, невѣроятными сказочными подробностями; Маркъ сознавалъ, что эта гнусная легенда сойдетъ за дѣйствительность, за истинную правду, съ которою никто не захочетъ разстаться. Когда онъ дочиталъ статью до конца, то почувствовалъ, что гдѣ-то во мракѣ невидимыя силы творили незримую гнусную работу, что за эти сутки было рѣшено погубить несчастнаго еврея и такимъ образомъ спасти неизвѣстнаго преступника.

Между тѣмъ никакого особеннаго событія не произошло; судебныя власти не показывались, жандармы попрежнему сторожили только комнату, гдѣ совершено было преступленіе, и гдѣ несчастная жертва ожидала, чтобы ее наконецъ предали землѣ. Наканунѣ было произведено судебное вскрытіе, которое только подтвердило догадки о гнусномъ насиліи, сообщивъ самыя звѣрскія подробности. Зефиренъ былъ задушенъ, на что указывали синеватые слѣды пальцевъ на шеѣ, похожіе на темныя дыры. Похороны были назначены въ тотъ же день послѣ обѣда; разныя приготовленія указывали на то, что церемонія похоронъ устраивалась грандіозная и должна была явиться какъ бы демонстраціею; говорили, что на ней будутъ присутствовать всѣ власти и всѣ товарищи маленькаго Зефирена, а также ученики школы братьевъ.

Маркъ провелъ очень плохое утро: имъ снова овладѣли всевозможныя сомнѣнія, Онъ рѣшилъ идти къ Симону только вечеромъ, послѣ похоронъ, а пока пошелъ бродить по городу; его поразило, что городъ точно спалъ, насыщенный всевозможными ужасами и ожидая еще новыхъ зрѣлищъ. За завтракомъ Маркъ немного успокоился, прислушиваясь къ лепету своей Луизы, очень оживленной и веселой; къ концу завтрака Пелажи, подавая чудный пирогъ со сливами, не могла удержаться, чтобы не сообщить съ торжествующимъ видомъ послѣднюю новость:

— Знаете, сударыня, — обратилась она къ госпожѣ Дюпаркъ, — наконецъ-то добрались до этого грязнаго жидюги. Его сейчасъ заберутъ, этого злодѣя… Пора, давно пора…

Маркъ поблѣднѣлъ и спросилъ:

— Симона забираютъ? Откуда вы это знаете?

— Всѣ объ этомъ говорятъ, сударь. Мясникъ, что живетъ напротивъ, уже побѣжалъ туда, чтобы видѣть, какъ его заберутъ.

Маркъ бросилъ салфетку на столъ, всталъ и вышелъ изъ комнаты, не притронувшись къ куску пирога, который лежалъ у него на тарелкѣ. Дамы очень оскорбились такимъ неприличнымъ поступкомъ. Даже сама Женевьева казалась этимъ недовольной.

— Онъ совсѣмъ съ ума сошелъ, — сухо замѣтила госпожа Дюпаркъ. — Ахъ, моя бѣдная крошка, я давно предвидѣла, что тебѣ предстоятъ непріятности. Гдѣ нѣтъ религіи, — тамъ нѣтъ и счастья.

Очутившись на улицѣ, Маркъ сейчасъ же замѣтилъ, что происходитъ нѣчто необыкновенное. Всѣ торговцы стояли у дверей своихъ лавокъ, люди куда-то бѣжали, раздавались крики, похожіе на дикій и бѣшеный шумъ бури, который все приближался. Маркъ поспѣшно завернулъ въ Короткую улицу, и, замѣтивъ обѣихъ вдовъ Миломъ и ихъ дѣтей у порога лавочки, очевидно, заинтересованныхъ тѣмъ, что происходило, онъ подбѣжалъ къ нимъ, желая хоть отъ нихъ заручиться оправдательнымъ показаніемъ.

— Неужели это правда? — закричалъ онъ имъ. — Господина Симона арестуютъ?

— Да, господинъ Фроманъ, — отвѣтила младшая вдова своимъ тихимъ голосомъ. — Только что проѣхалъ полицейскій комиссаръ.

— И знаете ли что, — продолжала другая вдова рѣшительнымъ голосомъ, посмотрѣвъ Марку прямо въ глаза и какъ бы предупреждая вопросъ, который она прочла въ его глазахъ, — ту пропись, о которой говорилъ Себастіанъ, Викторъ никогда не имѣлъ въ рукахъ. Я спрашивала его и увѣрена, что онъ не лжетъ.

Ребенокъ поднялъ голову и спокойно посмотрѣлъ на Марка наглымъ взоромъ.

— Нѣтъ, я не лгу.

Маркъ почувствовалъ, что сердце его похолодѣло; обернувшись къ младшей вдовѣ, онъ произнесъ:

— Но что же говорилъ вашъ сынъ? Вѣдь онъ видѣлъ прописи у кузена? Онъ самъ сказалъ вамъ объ этомъ.

Мать Себастіана видимо сконфузилась и не нашлась, что отвѣтить. Ея сынокъ, такой нѣжный и боязливый, спрятался въ юбкахъ матери и закрылъ въ нихъ лицо; она разглаживала его волосы ласковой и дрожащей рукой, точно оберегая его отъ какой-то надвигающейся бѣды.

— Конечно, конечно, господинъ Фроманъ, онъ говорилъ, что видѣлъ; но вѣдь дѣти часто болтаютъ зря; онъ не помнитъ навѣрное, онъ думаетъ, что ошибся. Вы понимаете, нельзя же придавать значеніе словамъ ребенка.

Не желая долѣе разспрашивать этихъ женщинъ, Маркъ обратился къ самому мальчику:

— Это правда, что ты не видѣлъ прописи? Нѣтъ ничего на свѣтѣ хуже лжи, — помни это, мой другъ.

Но Себастіанъ не отвѣтилъ ему ни слова, а еще больше забился въ складки платья и, наконецъ, разрыдался. Очевидно, что госпожа Миломъ запретила мальчику говорить объ этомъ; сестры рѣшили молчать, боясь потерять часть своихъ покупателей, если онѣ станутъ опредѣленно на чью-нибудь сторону. Она, впрочемъ, нашла возможнымъ дать Марку нѣкоторыя разъясненія.

— Видите ли, господинъ Фроманъ, мы собственно ни съ кѣмъ не хотимъ ссориться; намъ нужно угождать всѣмъ, иначе мы лишимся покупателей. Что касается Симона, то я должна замѣтить, что всѣ обстоятельства слагаются противъ него. Какъ это онъ вдругъ опоздалъ на поѣздъ, бросилъ свой обратный билетъ, пришелъ домой пѣшкомъ, цѣлыхъ шесть километровъ, и не встрѣтилъ ни одной души? Потомъ, вы знаете, мадемуазель Рузеръ ясно слышала шумъ около одиннадцати часовъ, минутъ за двадцать, между тѣмъ какъ онъ утверждаетъ, что вернулся часомъ позже. Объясните мнѣ еще, какъ это случилось, что господину Миньо пришлось его разбудить утромъ, въ девятомъ часу, когда онъ обыкновенно вставалъ очень рано?.. Что-жъ, быть можетъ, онъ и оправдается; будемъ надѣяться, ради его же пользы.

Маркъ остановилъ ее движеніемъ руки. Она слово въ слово повторяла то, что было напечатано въ «Маленькомъ Бомонцѣ»: ему показалось ужаснымъ слышать ея слова. Онъ однимъ взглядомъ окинулъ обѣихъ женщинъ: одна была упряма и глупа, другая дрожала отъ трусости; Маркъ содрогнулся отъ ихъ внезапной лжи, которая могла имѣть такія ужасныя послѣдствія. Отвернувшись отъ нихъ, онъ поспѣшилъ къ Симону.

Передъ подъѣздомъ школы стояла карета; двое полицейскихъ стояли у дверей и никого не впускали. Но Марку все-таки удалось проникнуть въ школу. Симонъ находился подъ стражей въ рекреаціонной залѣ, между тѣмъ какъ полицейскій комиссаръ, снабженный приказомъ объ арестѣ, подписаннымъ слѣдственнымъ судьей Дэ, еще разъ производилъ тщательный обыскъ во всемъ домѣ, разыскивая, вѣроятно, знаменитыя прописи, но ничего не находилъ. Когда Маркъ, обратившись къ одному изъ комиссаровъ, позволилъ себѣ спросить, произвели ли такой же тщательный обыскъ у братьевъ христіанской общины, тотъ посмотрѣлъ на него испуганнымъ взглядомъ и проговорилъ: «Обыскъ у добрѣйшихъ братьевъ, но зачѣмъ же?» Маркъ, впрочемъ, самъ подивился своей наивности; теперь можно было смѣло идти къ братьямъ: они, конечно, уже давно сожгли и уничтожили всякіе слѣды. Молодой человѣкъ съ трудомъ сдерживался, чтобы не крикнуть громко и не дать воли своему негодованію; невозможность обнаружить истинную правду заставляла его невѣроятно страдать. Ему болѣе часа пришлось дожидаться въ передней, пока полицейскіе комиссары кончили обыскъ. Наконецъ ему удалось повидать Симона въ ту минуту, когда его уводили. Тутъ находились и госпожа Симонъ, и его дѣти; она бросилась, рыдая, въ объятія мужа и охватила руками его шею; комиссаръ, суровый на видъ, но, вѣроятно, доброй души человѣкъ. отвернулся, отдавая послѣднія приказанія, чтобы не мѣшать прощанію супруговъ. Сцена эта могла хоть кого растрогать.

Симонъ, убитый крушеніемъ всѣхъ своихъ надеждъ на карьеру, стоялъ блѣдный и, стараясь побороть свое волненіе, прикидывался спокойнымъ.

— Не огорчайся, моя дорогая, — говорилъ онъ женѣ. — Вѣдь это только ошибка, ужасная ошибка. Все, вѣроятно, разъяснится послѣ допроса, и я скоро вернусь къ тебѣ.

Но она рыдала все громче и громче; ея красивое лицо было залито слезами и совершенно искажено горемъ, когда она подняла дѣтей, чтобы онъ могъ поцѣловать малютокъ.

— Люби, люби этихъ дорогихъ крошекъ, хорошенько люби и береги ихъ, пока я не вернусь… Прошу тебя, не плачь, иначе я лишусь послѣдняго мужества.

Онъ вырвался изъ ея объятій и въ эту минуту замѣтилъ Марка; лицо его прояснилось невыразимымъ счастьемъ. Онъ быстрымъ движеніемъ схватилъ руку, которую тотъ ему протянулъ.

— Ахъ! Добрый товарищъ, спасибо тебѣ! Предупреди сейчасъ моего брата Давида и скажи ему, что я невиненъ. Онъ всюду долженъ искать, пока не найдетъ преступника; ему я поручаю свою честь и честь моихъ дѣтей.

— Будь покоенъ, — просто отвѣтилъ Маркъ: — я помогу тебѣ,- добавилъ онъ взволнованнымъ голосомъ.

Комиссаръ, наконецъ, подошелъ и прекратилъ раздирательную сцену; пришлось увести госпожу Симонъ, которая какъ бы лишилась разсудка, видя, что мужа уводятъ подъ стражей. Что произошло затѣмъ, было ужасно. Похороны маленькаго Зефирена были назначены въ три часа, арестъ же Симона долженъ былъ произойти въ часъ, дабы предотвратить возможныя осложненія и безпорядки. Но обыскъ затянулся такъ долго, что отъѣздъ его совпалъ съ началомъ процессіи. Когда Симонъ показался на крыльцѣ, вся площадь была запружена любопытными, пришедшими, чтобы взглянуть на похороны и, насладившись зрѣлищемъ, дать волю своей злобной болтовнѣ. Вся эта толпа прониклась инсинуаціями «Маленькаго Бомонца» и находилась въ лихорадочномъ возбужденіи, взволнованная подробностями преступленія; неудивительно, что, завидѣвъ учителя, она разразилась страшными криками; жидъ, убійца, которому была необходима кровь христіанскаго ребенка, уже освященная принятіемъ причастія, для совершенія религіозныхъ обрядовъ, — вотъ та легенда, которая ходила теперь изъ устъ въ уста, распаляя воображеніе легковѣрнаго, невѣжественнаго народа.

— Смерть, смерть убійцѣ, оскорбителю святыни! Смерть жиду!

Симонъ, блѣдный, неподвижный, отвѣтилъ толпѣ однимъ крикомъ, который отнынѣ долженъ былъ не сходить съ его устъ, и который казался голосомъ самой совѣсти:

— Я невиненъ! Я невиненъ!

Тогда ярость достигла высшихъ предѣловъ: разразилась цѣлая буря дикихъ криковъ и свистковъ, которая оглушила несчастнаго, готовая сейчасъ же сокрушить его, уничтожить.

— Смерть, смерть жиду!

Полицейскіе агенты поспѣшно втолкнули Симона въ карету, захлопнули дверцы, а кучеръ погналъ лошадь вскачь, между тѣмъ какъ Симонъ продолжалъ кричать, не переставая, и голосъ его былъ слышенъ среди страшнаго шума:

— Я невиненъ! Я невиненъ! Я невиненъ!

Но толпа не унималась и продолжала кричать вслѣдъ удалявшейся каретѣ. Маркъ стоялъ на мѣстѣ, совершенно уничтоженный тѣмъ, что видѣлъ и слышалъ; сердце его сжалось отъ ужаса: какая разница съ тѣми криками и съ тѣмъ настроеніемъ толпы, которому онъ былъ свидѣтелемъ два дня назадъ, послѣ раздачи наградъ, передъ школою братьевъ! Двухъ дней было достаточно, чтобы совершенно измѣнить настроеніе, сообщивъ народу совсѣмъ другія воззрѣнія! Маркъ испугался необыкновенной ловкости таинственныхъ силъ, которыя отуманили умы и окутали ихъ непроницаемой тьмой. Всѣ его надежды рушились; онъ чувствовалъ, что правду куда-то скрыли, что она побѣждена и приговорена къ смерти. Никогда еще ему не приходилось испытывать подобнаго отчаянія.

Между тѣмъ похоронная процессія тронулась. Маркъ видѣлъ, какъ мадемуазель Рузеръ, шедшая впереди своихъ ученицъ, ни однимъ движеніемъ не выразила участія къ оскорбленному и поруганному товарищу; лицо ея носило неподвижную маску оффиціальнаго благочестія. Миньо, окруженный группой учениковъ, не подошелъ, чтобы пожать руку своему бывшему начальнику; онъ имѣлъ нахмуренный и недовольный видъ, страдая, вѣроятно, отъ борьбы добрыхъ, сердечныхъ влеченій съ интересами службы. Наконецъ траурный кортежъ направился къ церкви св. Мартина; онъ былъ обставленъ съ необыкновенною пышностью. Безъ сомнѣнія, таинственныя руки искусно организовали все это зрѣлище, чтобы разжалобить толпу и возбудить въ ней инстинкты злобы и мести. Вокругъ маленькаго гробика шли товарищи Зефирена, именно тѣ, которые причащались вмѣстѣ съ нимъ. Затѣмъ, во главѣ процессіи, шелъ мэръ Даррасъ въ сопровожденіи мѣстныхъ властей; за ними слѣдовали всѣ ученики школы братьевъ въ полномъ составѣ, подъ предводительствомъ брата Фульгентія, за которымъ слѣдовали его помощники, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій. Всѣмъ бросалось въ глаза необыкновенное рвеніе брата Фульгентія, который суетился, распоряжался и довелъ свое попеченіе до того, что занялся даже ученицами мадемуазель Рузеръ, хотя онѣ вовсе не находились подъ его начальствомъ. Въ числѣ провожающихъ находились и капуцины съ ихъ главой, отцомъ Ѳеодосіемъ, а также и іезуиты изъ Вальмарійской коллегіи, отецъ Крабо, множество аббатовъ и кюрэ, которые прибѣжали со всѣхъ сторонъ, цѣлое море черныхъ рясъ, точно всѣ представители церкви собрались сюда, чтобы полюбоваться одержанной побѣдой, завладѣть несчастнымъ, поруганнымъ тѣломъ маленькаго замученнаго мальчика, которое перевозилось съ такою необыкновенною пышностью.

Всюду слышались рыданія, смѣшанныя съ грубыми криками:

— Смерть жидамъ! Смерть жидамъ!

Одна подробность еще больше растревожила сердце Марка, полное мучительной горечи. Въ толпѣ онъ замѣтилъ инспектора народныхъ училищъ, Морезена, который, вѣроятно, опять пріѣхалъ изъ Бомона, какъ и наканунѣ, чтобы разузнать, какого направленія ему слѣдовало держаться въ своихъ дѣйствіяхъ. Въ ту минуту, какъ мимо него проходилъ отецъ Крабо, они обмѣнялись улыбками и легкимъ поклономъ: видно было, что они и понимаютъ, и сочувствуютъ другъ другу. Передъ Маркомъ ярко вырисовалась вся ужасная интрига, которая усердно созидалась за эти два дня и теперь шествовала, побѣдоносная, подъ яркимъ голубымъ небомъ, эксплуатируя въ свою пользу трагическую смерть несчастнаго ребенка.

Вдругъ кто-то крѣпко ударилъ его по плечу, и рѣзкій голосъ заставилъ Марка быстро обернуться.

— Ну, что скажете, мой благородный и наивный коллега, — что я вамъ говорилъ? Паршивый жидъ обвиненъ въ убійствѣ своего племянника, и пока онъ катитъ въ тюремной каретѣ по направленію къ Бомону, добрые братья празднуютъ побѣду!

Это говорилъ учитель Феру; вѣчно голодный и вѣчно недовольный, онъ имѣлъ теперь особенно вызывающій видъ; волосы его еще больше растрепались надъ длиннымъ, худымъ лицомъ съ перекосившимся злобнымъ ртомъ.

— Возможно ли ихъ подозрѣвать, когда они присвоили себѣ тѣло несчастнаго ребенка; оно принадлежитъ имъ однимъ и Богу! А! Конечно, никто не посмѣетъ ихъ обвинять послѣ того, какъ всѣ жители Мальбуа видѣли, какія пышныя похороны они устроили!.. Самое потѣшное — это безпрерывное жужжаніе этой неугомонной мухи, этого придурковатаго брата Фульгентія, который такъ и мечется во всѣ стороны. Слишкомъ много усердія! Замѣтили ли вы отца Крабо съ его хитрой улыбкой? За нею скрывается немало глупости, несмотря на то, что онъ отличается необыкновенною ловкостью и побѣдоносною изворотливостью. Припомните, что я вамъ скажу: самый сильный и самый способный изъ нихъ — всетаки отецъ Филибенъ, даромъ что онъ прикидывается простачкомъ. Сегодня вы его напрасно будете искать: не безпокойтесь, онъ и носа не покажетъ. Онъ нарочно спрятался подальше отъ людскихъ глазъ, но зато онъ работаетъ исподтишка… Ахъ, не знаю, кто же изъ нихъ преступникъ; его нѣтъ, конечно, здѣсь, но что онъ одного съ ними поля ягода — это ясно, какъ Божій день; они, конечно, скорѣе перевернутъ весь міръ, чѣмъ выдадутъ его.

Видя, что Маркъ недовѣрчиво закачалъ головой, мрачный и молчаливый, его товарищъ прибавилъ:

— Понимаете ли вы, какая это для нихъ удобная минута, чтобы нанести ударъ всему свѣтскому преподаванію? Учитель — развратникъ и убійца! Каково?! Для нихъ это — великолѣпное орудіе, съ помощью котораго они разгромятъ всѣхъ насъ, безбожниковъ и бездѣльниковъ! Смерть продажнымъ негодяямъ! Смерть жидамъ!

И онъ затерялся въ толпѣ, размахивая своими длинными руками. Очевидно, что, благодаря своей горькой ироніи, онъ въ душѣ относился вполнѣ безразлично, сожгутъ ли его на кострѣ въ просмоленной рубахѣ, или онъ умретъ голодною смертью въ своей несчастной школѣ въ Морё.

Вечеромъ, послѣ совершенно молчаливаго обѣда въ обществѣ обѣихъ вдовъ, въ атмосферѣ леденящаго холода, свойственнаго этому домику, Маркъ почувствовалъ громадное облегченіе, когда очутился наединѣ съ Женевьевой; видя, что мужъ ея очень разстроенъ, молодая женщина старалась ласкою разсѣять его печаль и сама невольно расплакалась. Маркъ былъ очень тронутъ ея участіемъ; въ этотъ день онъ почувствовалъ впервые, что между ними появилось недоразумѣніе, промелькнуло какое-то отчужденіе. Онъ прижалъ ее къ сердцу, и они вмѣстѣ долго плакали, не говоря ни слова.

Потомъ она произнесла нерѣшительнымъ голосомъ:

— Слушай, Маркъ, мнѣ кажется, было бы лучше, еслибы мы не оставались здѣсь, у бабушки. Уѣдемъ завтра.

Маркъ очень удивился и началъ ее разспрашивать о причинѣ такого внезапнаго рѣшенія.

— Что-жъ, жы ей надоѣли? Онѣ тебѣ поручили предупредить меня?

— О, нѣтъ! нѣтъ! Напротивъ, мама будетъ въ отчаяніи. Надо придумать какой-нибудь предлогъ: пусть тебѣ пришлютъ телеграмму.

— Отчего намъ не провести здѣсь мѣсяцъ, какъ мы это дѣлали каждый годъ? Конечно, дѣло не обойдется безъ стычекъ, но вѣдь я на это не жалуюсь.

Женевьева съ минуту осталась въ нерѣшительности, не смѣя признаться, что ее безпокоитъ нѣкоторое отчужденіе отъ мужа, благодаря той атмосферѣ холодной сдержанности, которая царитъ въ салонѣ ея бабушки. Ей показалось сегодня вечеромъ, что въ ней вновь пробуждаются прежнія чувства и мысли ея дѣвической жизни и сталкиваются съ ея настоящими воззрѣніями жены и матери. Но вѣдь это было лишь слабое и неясное ощущеніе, и вскорѣ она снова развеселилась и успокоилась, наслаждаясь добрыми и ласковыми рѣчами Марка. Рядомъ, въ колыбелькѣ, она слышала ровное дыханіе своей дочки.

— Ты правъ, — сказала она мужу: — останемся здѣсь, а ты исполняй свой долгъ, какъ ты его понимаешь. Мы слишкомъ горячо любимъ другъ друга: нашему счастью не можетъ грозить никакая опасность.

III

Съ тѣхъ поръ, по взаимному соглашенію, въ маленькомъ домикѣ госпожи Дюпаркъ никто не касался ни единымъ словомъ дѣла Симона. Избѣгали даже простого намека, во избѣжаніе ссоръ. Во время общихъ трапезъ говорили о хорошей погодѣ, какъ будто всѣ эти люди жили за сотни миль отъ Мальбуа, гдѣ свирѣпствовала настоящая буря всевозможныхъ споровъ; страсти до того разыгрались, что семьи, которыя дружили въ продолженіе тридцати лѣтъ, расходились, охваченныя ненавистью, и дѣло нерѣдко доходило до дракъ. Маркъ, столь молчаливый и равнодушный въ обществѣ своей родни, за дверью ихъ дома являлся однимъ изъ самыхъ ревностныхъ и героическихъ дѣятелей въ погонѣ за раскрытіемъ истины и торжествомъ справедливости.

Въ самый вечеръ ареста Симона онъ уговорилъ его жену пріютиться съ дѣтьми въ домѣ ея родителей, Леманъ, занимавшихся портняжнымъ ремесломъ въ улицѣ Тру, въ одномъ изъ самыхъ узкихъ и грязныхъ кварталовъ города. Каникулы еще некончились, — школа пустовала; въ ней жилъ только младшій учитель Миньо, постоянно занятый рыбною ловлею въ сосѣдней рѣчкѣ Верпиль. Мадемуазель Рузеръ въ этомъ году отказалась отъ обычной поѣздки къ одной дальней родственницѣ, желая слѣдить за дѣломъ, въ которомъ ея показанія имѣли весьма важное значеніе. Госпожа Симонъ оставила на квартирѣ всю обстановку и вещи, чтобы ея не заподозрили въ поспѣшномъ бѣгствѣ; это являлось бы косвеннымъ признаніемъ преступленія; она взяла съ собою только дѣтей, Жозефа и Сару, и небольшой чемоданъ и отправилась съ ними къ родителямъ въ улицу Тру, какъ бы на временную побывку въ теченіе каникулъ.

Съ тѣхъ поръ не проходило дня, чтобы Маркъ не навѣдывался къ Леманамъ. Улица Тру, выходившая на улицу Плезиръ, была застроена жалкими одноэтажными постройками; лавка портного выходила на улицу; за нею была небольшая темная комната; полусгнившая лѣстница вела наверхъ въ три мрачныя каморки, и только чердакъ подъ самой крышей былъ немного свѣтлѣе: туда изрѣдка проникали лучи солнца. Комната за лавкой, заплеснѣвшая и сырая, служила въ одно время и кухней, и столовой. Рахиль помѣстилась въ своей дѣвичьей полутемной каморкѣ; старики-родители кое-какъ устроились въ одной комнатѣ рядомъ, предоставивъ третью дѣтямъ, которыя, къ счастью, могли еще пользоваться чердакомъ, какъ веселой и просторной рекреаціонной залой. Для Марка оставалось непонятнымъ, какъ могла такая чудная и прелестная женщина, какъ Рахиль, вырасти въ такой клоакѣ, отъ пришибленныхъ нуждою родителей, предки которыхъ страдали отъ хронической голодовки. Леману было пятьдесятъ пять лѣтъ; это былъ характерный еврей, — маленькаго роста и подвижной, съ большимъ носомъ, слезящимися глазами и громадной бородой, изъ-за которой не видно было рта. Ремесло портного испортило его фигуру: одно плечо было выше другого, что еще усугубляло жалкое выраженіе согбеннаго въ вѣчной приниженности старика. Жена его, всегда съ иглой въ рукахъ, не знала ни минуты отдыха и совсѣмъ стушевывалась рядомъ съ мужемъ; она казалась еще несчастнѣе его, вѣчно боясь лишиться послѣдняго куска хлѣба. Оба они вели жизнь самую жалкую, перебиваясь со дня на день при неустанномъ трудѣ; они кормились благодаря небольшому кружку заказчиковъ, накопленныхъ долгими годами добросовѣстной работы, нѣсколькихъ болѣе состоятельныхъ евреевъ, а также христіанъ, которые гнались за дешевизной. Тѣ груды золота, которыми Франція откармливала до-отвала представителей іудейства, конечно, находились не въ этихъ лачугахъ; сердце сжималось отъ жалости при видѣ двухъ несчастныхъ стариковъ, больныхъ, усталыхъ, вѣчно дрожавшихъ, какъ бы у нихъ не вырвали послѣднихъ крохъ, необходимыхъ для пропитанія.

У Лемановъ Маркъ познакомился съ Давидомъ, братомъ Симона. Онъ пріѣхалъ немедленно, вызванный телеграммой въ самый вечеръ ареста Симона. Давидъ былъ на три года старше брата, высокій, широкоплечій, съ энергичнымъ, характернымъ лицомъ и свѣтлыми глазами, выражавшими твердую, непреклонную волю. Послѣ смерти отца, мелкаго часовыхъ дѣлъ мастера, разорившагося въ конецъ, онъ поступилъ на военную службу, въ то время какъ младшій братъ Симонъ началъ посѣщать нормальную школу. Давидъ прослужилъ двѣнадцать лѣтъ и, послѣ многихъ непріятностей и тяжелой борьбы, почти дослужился до чина капитана, какъ вдругъ подалъ въ отставку, не будучи долѣе въ состояніи выносить всѣ гадости и придирки со стороны товарищей, которые не могли простить ему еврейскаго происхожденія. Съ тѣхъ поръ прошло пять лѣтъ; Симонъ женился на Рахили, увлеченный ея красотою, а Давидъ остался холостымъ и съ неутомимой энергіей принялся разрабатывать громадный участокъ песку и камня, считавшійся совершенно бездоходнымъ. Участокъ принадлежалъ богатому банкиру Натану, милліардеру, который съ удовольствіемъ отдалъ въ аренду на тридцать лѣтъ за дешевую цѣну весь этотъ безплодный участокъ своему единовѣрцу, поразившему его яснымъ умомъ и крайнею работоспособностью. Такимъ образомъ Давидъ началъ составлять себѣ хорошее состояніе; онъ уже заработалъ въ три года около ста тысячъ франковъ и находился во главѣ обширнаго предпріятія, которое поглощало все его время.

Тѣмъ не менѣе онъ ни минуты не задумался и, поручивъ все дѣло десятнику, которому безусловно довѣрялъ, пріѣхалъ немедленно въ Мальбуа.

Послѣ перваго разговора съ Маркомъ онъ вполнѣ убѣдился въ томъ, что его братъ не виновенъ. Онъ, впрочемъ, ни минуты не сомнѣвался, что подобный поступокъ фактически не могъ быть совершенъ его братомъ, котораго онъ зналъ, какъ самого себя. Увѣренность въ его невинности сіяла передъ нимъ такъ же ярко, какъ полуденное солнце юга. Несмотря на свое спокойное мужество, онъ выказалъ много осторожнаго благоразумія, боясь повредить брату и вполнѣ сознавая, сколь опасна для ихъ дѣла всеобщая непопулярность евреевъ. Поэтому, когда Маркъ сообщилъ ему свое подозрѣніе, что гнусное злодѣйство совершено никѣмъ инымъ, какъ однимъ изъ капуциновъ, Давидъ старался успокоить его горячее негодованіе и посовѣтовалъ пока придерживаться того предположенія, что убійцей былъ какой-нибудь случайный бродяга, вскочившій въ окно. Онъ боялся возбудить еще больше общественное мнѣніе недоказаннымъ подозрѣніемъ; онъ былъ увѣренъ, что всѣ партіи соединятся въ одно, чтобы уничтожить ихъ, если они не смогутъ доказать свое обвиненіе точными данными. Пока для блага Симона слѣдовало поддерживать въ умахъ судей предположеніе о случайномъ бродягѣ, которое было высказано всѣми въ день открытія преступленія. Это могло временно служить отличной операціонной базой, потому что капуцины, конечно, были слишкомъ осторожны и слишкомъ хорошо освѣдомлены, и всякая попытка къ ихъ обвиненію несомнѣнно только ухудшила бы положеніе обвиняемаго.

Давиду удалось наконецъ повидаться съ братомъ въ присутствіи слѣдственнаго судьи Дэ; оба почувствовали въ себѣ одинаковую энергію и рѣшимость бороться до конца, въ ту минуту, когда упали другъ другу въ объятія. Потомъ Давидъ еще нѣсколько разъ посѣщалъ Симона въ тюрьмѣ и всегда приносилъ домой однѣ и тѣ же вѣсти, что братъ неустанно думаетъ и напрягаетъ всѣ свои силы къ тому, чтобы разрѣшить ужасную загадку и отстоять свою честь и честь своей семьи. Когда Давидъ разсказывалъ о своихъ свиданіяхъ съ братомъ, въ присутствіи Марка, въ маленькой комнаткѣ за лавкой, послѣдній всегда испытывалъ глубокое волненіе, видя безмолвныя слезы госпожи Симонъ, убитой неожиданнымъ несчастьемъ, которое лишило эту любящую женщину ласкъ обожаемаго мужа. Старики Леманъ только вздыхали, подавленные отчаяніемъ; они даже боялись высказывать свое мнѣніе, чтобы не потерять послѣднихъ заказчиковъ, и продолжали работать, привыкнувъ ко всеобщему презрѣнію. Хуже всего было то, что населеніе Мальбуа все больше и больше проникалось ненавистью къ евреямъ, и однажды вечеромъ цѣлая шайка подошла къ дому портного и выбила окна. Пришлось скорѣе навѣсить ставни. Небольшіе летучіе листки приглашали патріотовъ поджечь этотъ домъ. Въ продолженіе нѣсколькихъ дней, и въ особенности въ одно воскресенье, послѣ пышнаго богослуженія у капуциновъ, антисемитское волненіе достигло такой степени, что мэръ города былъ принужденъ обратиться къ полиціи, требуя ея содѣйствія для охраны всей улицы Тру.

Съ часу на часъ дѣло все больше и больше запутывалось, являясь полемъ сраженія для двухъ враждующихъ партій, готовыхъ уничтожить другъ друга. Слѣдственный судья, конечно, получилъ распоряженіе ускорить ходъ дѣла. Въ теченіе одного мѣсяца онъ вызвалъ и допросилъ всѣхъ свидѣтелей: Миньо, мадемуазель Рузеръ, отца Филибена, брата Фульгентія, учениковъ школы, служащихъ на станціи желѣзной дороги. Братъ Фульгентій, со свойственною ему изъявительностью, потребовалъ, чтобы его помощники, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій, были также подвергнуты допросу; затѣмъ онъ настоялъ на томъ, чтобы въ ихъ школѣ былъ произведенъ строжайшій обыскъ; конечно, тамъ ничего не нашли. Слѣдственныя судья Дэ пытался принять всѣ мѣры къ отысканію заподозрѣннаго ночного бродяги, который въ четвергъ вечеромъ могъ очутиться въ комнатѣ несчастной жертвы. Во время допроса Симонъ повторялъ одно, что онъ не виновенъ, и просилъ судью разыскать преступника. Всѣ жандармы департамента бродили по дорогамъ, арестовали и затѣмъ выпустили на свободу болѣе пятидесяти всевозможныхъ нищихъ и бродягъ; но имъ не удалось напасть на какой-нибудь серьезный слѣдъ. Одинъ носильщикъ просидѣлъ даже три дня въ тюрьмѣ, но изъ этого ничего не вышло. Такимъ образомъ Дэ, отбросивъ мысль о бродягѣ, имѣлъ передъ собой одну улику — листъ прописей, на которой надо было построить все обвиненіе. Мало-по-малу Маркъ и Давидъ начали успокаиваться: имъ казалось невозможнымъ, чтобы все обвиненіе было построено на такомъ шаткомъ и незначительнымъ вещественномъ доказательствѣ. Хотя ночной разбойникъ и не былъ разысканъ, но, по мнѣнію Давида, подозрѣніе продолжало существовать, и если прибавить къ этому недостаточность уликъ противъ Симона, нравственную несообразность поступка, его постоянное увѣреніе въ невинности, то едва ли правдоподобно, чтобы слѣдственный судья могъ построить хоть сколько-нибудь добросовѣстное обвиненіе. Оба разсчитывали, что въ скоромъ времени Симонъ будетъ выпущенъ на свободу.

Тѣмъ не менѣе бывали дни, когда Маркъ и Давидъ, дѣйствовавшіе все время въ братскомъ согласіи, теряли отчасти свою увѣренность въ благополучномъ исходѣ дѣла. До нихъ доходили очень неблагопріятные слухи, съ тѣхъ поръ какъ недоказанность преступленія являлась очевидной. Еслибы удалось обвинить невиннаго, то истинный преступникъ навсегда освобождался бы отъ наказанія. Всѣ члены духовной конгрегаціи пришли въ сильное волненіе.

Отецъ Крабо учащалъ свои посѣщенія аристократическихъ салоновъ Бомона; онъ обѣдалъ у чиновъ администраціи и даже у профессоровъ университета. Борьба разгоралась еще сильнѣе по мѣрѣ того, какъ возрастала возможность оправданія жида. Тогда Давиду пришло въ голову заинтересовать въ этомъ дѣлѣ банкира Натана, бывшаго собственника помѣстья Дезирады, гдѣ находился тотъ участокъ песку и камня, который имъ эксплуатировался. Онъ только что узналъ, что баронъ гостилъ какъ разъ у своей дочери, графини де-Сангльбефъ, которая принесла въ приданое своему мужу это поистинѣ королевское помѣстье, Дезираду, оцѣненное въ десять милліоновъ.

Въ ясный августовскій вечеръ Давидъ увлекъ за собою Марка, который тоже былъ знакомъ съ барономъ, и они оба направились въ замокъ, отстоявшій отъ Мальбуа всего въ двухъ километрахъ.

Графъ Гекторъ де-Сангльбефъ являлся послѣднимъ представителемъ рода, одинъ изъ предковъ котораго былъ оруженосцемъ при дворѣ Людовика Святого; въ тридцать шесть лѣтъ графъ былъ разоренъ дотла, промотавъ остатокъ состоянія, уже значительно расшатаннаго его отцомъ. Бывшій кирасирскій офицеръ, — онъ подалъ въ отставку, потому что ему надоѣла гарнизонная жизнь, и сошелся съ вдовой, маркизой де-Буазъ, старшей его на десять лѣтъ, но слишкомъ озабоченной личнымъ благосостояніемъ, чтобы рѣшиться выйти за него замужъ и соединить воедино обоюдное безденежье. Говорили, что она сама придумала блестящую комбинацію женить графа на Ліи, дочери банкира Натана, очень красивой молодой дѣвушкѣ, двадцати четырехъ лѣтъ, осыпанной блескомъ своихъ милліоновъ. Натанъ обсудилъ дѣло, зная всю его подкладку; не теряя ни на минуту своей обычной ясности мысли, онъ разсчиталъ, что долженъ дать и что получить взамѣнъ: въ приданое дочери онъ вынетъ изъ кассы десять милліоновъ и обрѣтетъ въ зятья графа древняго и знаменитаго рода, который откроетъ ему доступъ въ тѣ слои общества, куда онъ напрасно старался проникнуть, несмотря на свое богатство. Онъ самъ только что получилъ титулъ барона и надѣялся, наконецъ, выскочить изъ той сферы всеобщаго презрѣнія, которое постоянно заставляло его дрожать отъ страха передъ возможностью неожиданнаго оскорбленія.

Накопивъ полные сундуки денегъ, онъ желалъ одного — уподобиться другимъ богачамъ-католикамъ, такимъ же хищникамъ, какъ и онъ, и удовлетворить свое безграничное тщеславіе, сдѣлавшись денежнымъ принцемъ, котораго бы всѣ чествовали и обожали, и въ то же время отдѣлаться разъ навсегда отъ непріятной случайности получить плевокъ въ лицо или быть вышвырнутымъ за дверь. Теперь онъ былъ вполнѣ счастливъ, пріѣхавъ погостить къ своему зятю въ помѣстье Дезираду, стараясь вполнѣ использовать высокое положеніе своей дочери-графини; онъ совершенно забылъ всякія еврейскія традиціи, сдѣлался самымъ яростнымъ антисемитомъ, горячимъ патріотомъ, роялистомъ и спасителемъ Франціи. Маркиза де-Буазъ, со своей хитрой улыбкой свѣтской женщины, должна была умѣрять его пылъ, сумѣвъ извлечь всѣ выгоды изъ данной комбинаціи какъ для себя, такъ и для своего друга, графа де-Сангльбефа.

Женитьба ничуть не измѣнила существовавшихъ между ними отношеній; въ домъ явился новый членъ, Лія, но маркиза нисколько этимъ не обезпокоилась. Она была еще очень красивая женщина, уже созрѣвшая блондинка, и нисколько не думала ревновать графа, въ узкомъ значеніи этого слова, понимая всю выгоду матеріальнаго довольства и дорожа установившимися хорошими взаимными отношеніями. Къ тому же она отлично понимала Лію, холодную, какъ мраморъ, эгоистку, довольную тѣмъ, что ее поставили на пьедесталъ, какъ золотого тельца, и поклонялись ей, не утомляя ее никакими требованіями. Даже чтеніе вызывало въ ней усталость. Цѣлыми днями просиживала она въ креслѣ, окруженная общими заботами, занятая исключительно своею особою. Безъ сомнѣнія, она недолго оставалась въ неизвѣстности о томъ положеніи, которое маркиза занимала по отношенію къ ея мужу, но у нея не хватало энергіи затѣять серьезную ссору; вскорѣ маркиза сдѣлалась для нея даже необходимымъ человѣкомъ: она осыпала ее всякими ласкательными именами — «моя кошечка», «моя милая крошка», «мое сокровище» — и постоянно выказывала восхищеніе красотѣ Ліи.

Никогда еще дружба двухъ женщинъ не казалась такою трогательною, и маркиза добилась того, что ея приборъ былъ постоянно накрытъ въ великолѣпной столовой замка Дезирады. Потомъ маркиза придумала еще новую комбинацію: обратить Лію въ католическую религію. Сперва молодая женщина испугалась, какъ бы ея не утомили разными религіозными обрядами; но отецъ Крабо, посвященный въ дѣло, вскорѣ устранилъ всѣ препятствія, благодаря своему знанію свѣта.

Самъ отецъ, баронъ Натанъ, уговорилъ дочь перейти въ католичество и выказывалъ самый искренній восторгъ предложенію маркизы; онъ надѣялся такимъ образомъ окончательно смыть съ себя грязь еврейства и очиститься въ той водѣ, въ которой окрестится его дочь. Церемонія крещенія произвела большой переполохъ въ большомъ свѣтѣ Бомона и послужила доказательствомъ новой крупной побѣды, одержанной церковью.

Наконецъ, благодаря материнскому попеченію маркизы де-Буазъ, которая руководила Гекторомъ де-Сангльбефомъ, какъ взрослымъ ребенкомъ, не особенно умѣлымъ, но послушнымъ, графа выбрали депутатомъ Бомонскаго округа, чему способствовало также громадное помѣстье Дезирада, полученное имъ въ приданое за женой. По настоянію той же маркизы, онъ занялъ мѣсто въ небольшой группѣ реакціонеровъ, опортунистовъ, примирившихся съ республикой; она надѣялась, что современемъ онъ займетъ какое-нибудь выдающееся положеніе. Самое смѣшное было то, что баронъ Натанъ, еврей, только что освобожденный отъ проклятія, которое тяготѣло надъ его предками, сдѣлался еще гораздо болѣе ярымъ роялистомъ, чѣмъ его зять, несмотря на то, что предокъ послѣдняго былъ оруженосцемъ при Людовикѣ Святомъ. Баронъ ужасно гордился своею окрещенною дочерью; онъ самъ выбралъ ей имя Маріи и постоянно называлъ ее этимъ именемъ съ какимъ-то подобострастнымъ восхищеніемъ. Онъ гордился также своимъ зятемъ-депутатомъ, надѣясь современемъ воспользоваться его вліяніемъ; но пока онъ, безъ всякой задней мысли, наслаждался жизнью въ этомъ свѣтскомъ домѣ, гдѣ теперь постоянно мелькали черныя рясы аббатовъ, и гдѣ только и говорилось, что о разныхъ благотворительныхъ дѣлахъ, совершенныхъ прекрасной маркизой де-Буазъ при содѣйствіи ея обожаемой подруги, вновь окрещенной Маріи. Дружба ихъ становилась все тѣснѣе и тѣснѣе.

Когда Маркъ и Давидъ, пропущенные привратникомъ, очутились въ великолѣпномъ паркѣ Дезирады, они замедлили шаги, наслаждаясь чуднымъ вечеромъ и любуясь красотами природы — роскошными деревьями, зелеными лужайками и блескомъ зеркальной поверхности прудовъ. Замокъ, утопающій въ зелени красивыхъ боскетовъ, былъ построенъ въ стилѣ возрожденія и казался розовымъ кружевомъ на фонѣ синяго неба; это была истинно королевская постройка, и окружающіе сады являлись чудомъ искусства. И весь этотъ рай земной заполучилъ еврей, благодаря милліонамъ, нажитымъ удачною спекуляціею; Маркъ не могъ не вспомнить темную, грязную лавчонку въ улицѣ Тру, безъ свѣта, безъ солнца, гдѣ несчастный жидъ Леманъ съ утра сидѣлъ за шитьемъ вотъ уже тридцать лѣтъ подрядъ, съ трудомъ зарабатывая себѣ на пропитаніе. Сколько такихъ же евреевъ, еще болѣе несчастныхъ, околѣвало съ голоду въ самыхъ ужасныхъ трущобахъ! Они составляли громадное большинство, и можно было легко понять всю гнусную ложь антисемитизма, поголовное преслѣдованіе цѣлой расы, обвиняемой въ захватѣ всемірныхъ богатствъ, когда вся эта масса состояла изъ жалкихъ работниковъ, жертвъ соціальнаго неравенства, раздавленныхъ подъ тяжестью капитала, наравнѣ съ работниками-католиками. Всякій разъ, что еврею удавалось достигнуть богатства, онъ покупалъ титулъ барона, выдавалъ дочь замужъ за графа стариннаго рода и выказывалъ свою приверженность роялизму и ненависть къ евреямъ, отрекаясь отъ своихъ единоплеменниковъ и готовый раздавить ихъ, если къ этому представится случай. Не существуетъ особаго еврейскаго вопроса, а существуетъ лишь вопросъ о скопляемыхъ богатствахъ, развращающихъ и губящихъ все, что съ ними соприкасается.

Когда Давидъ и Маркъ подошли къ замку, они увидѣли подъ большимъ дубомъ барона Натана съ дочерью и зятемъ въ обществѣ маркизы де-Буазъ и духовнаго лица, въ которомъ они узнали самого отца Крабо. Вѣроятно, всѣ они только что позавтракали въ интимномъ кружкѣ и пригласили, въ качествѣ добраго сосѣда, ректора вальмарійскаго училища, которое находилось въ трехъ километрахъ отъ замка; за дессертомъ обсуждались какіе-нибудь серьезные вопросы, а затѣмъ всѣ прошли въ садъ на лужайку подъ дубъ, чтобы воспользоваться чуднымъ августовскимъ днемъ: они сидѣли на садовыхъ стульяхъ, неподалеку отъ мраморнаго фонтана, представлявшаго услужливую нимфу съ наклоненнымъ кувшиномъ, откуда постоянно падала струя воды.

Признавъ посѣтителей, которые изъ вѣжливости остановились въ нѣкоторомъ отдаленіи, баронъ сейчасъ же отправился къ нимъ навстрѣчу; онъ усадилъ ихъ на стулья, поставленные по другую сторону бассейна, и занялся ими, не представивъ ихъ остальному обществу.

Баронъ былъ маленькій, сутуловатый человѣчекъ, совершенно облысѣвшій на пятидесятомъ году жизни, съ желтымъ цвѣтомъ лица, на которомъ торчалъ мясистый носъ; черные глаза хищной птицы глубоко сидѣли въ своихъ впадинахъ. Милліонеръ принялъ своихъ гостей со снисходительнымъ соболѣзнованіемъ, какъ принимаютъ людей, потерявшихъ близкаго человѣка. Впрочемъ, ихъ посѣщеніе его не удивило: онъ ожидалъ ихъ прихода,

— Ахъ! бѣдный мой Давидъ, какъ мнѣ васъ жаль! Я часто думалъ о васъ послѣ того несчастья! Вы знаете, какъ я уважаю вашу энергію и дѣятельное трудолюбіе!.. Но какую непріятную, какую грязную исторію устроилъ вамъ вашъ братъ Симонъ! Онъ совершенно васъ обезчестилъ, можно сказать, разорилъ!

Въ порывѣ искренняго отчаянія онъ приподнялъ свои трясущіяся руки и прибавилъ, точно боялся, что и на него снова обрушатся былыя преслѣдованія:

— Да онъ на всѣхъ насъ накличетъ бѣду!

Тогда Давидъ со своимъ обычнымъ спокойнымъ самообладаніемъ высказалъ ему свое глубокое убѣжденіе въ невинности брата, привелъ ему и нравственныя доказательства, и фактическія, которыя не оставляли никакихъ сомнѣній; Натанъ во время его рѣчи только слегка покачивалъ головой.

— Да, да, это очень понятно, что вы хотите вѣрить въ невинность брата; я готовъ даже вѣритъ вмѣстѣ съ вами. Къ несчастью, не меня надо убѣждать, а судъ и весь народъ, страсти котораго разыгрались, и который способенъ устроить намъ всѣмъ очень плохую штуку, если его не осудятъ… Нѣтъ, видите ли, я никогда не прощу вашему брату, что онъ насъ подвелъ подъ такую непріятную исторію.

Давидъ постарался объяснить барону, что онъ пришелъ къ нему, зная, какое обширное вліяніе онъ имѣетъ, разсчитывая на его помощь и на содѣйствіе къ открытію истины; но лицо Натана становилось все холоднѣе и сдержаннѣе, и видно было, что онъ нисколько не сочувствовалъ предположеніямъ Давида.

— Господинъ баронъ, вы всегда были такъ добры ко мнѣ… Я думалъ, что вы когда-то имѣли обыкновеніе приглашать сюда судебныя власти Бомона; не поможете ли вы мнѣ разузнать ихъ мнѣніе. Вы знаете, между прочимъ, и слѣдственнаго судью Дэ, которому поручено все это дѣло, и который, надѣюсь, подпишетъ бумагу о томъ, что мой братъ не виновенъ, и прекратитъ слѣдствіе. Быть можетъ, вы имѣете уже отъ него какія-нибудь свѣдѣнія, и если онъ еще колеблется, то одного вашего слова достаточно…

— Нѣтъ! Нѣтъ! — закричалъ Натанъ. — Я ничего не знаю и не хочу ничего знать!.. У меня нѣтъ никакихъ связей съ оффиціальнымъ міромъ, никакого вліянія; и потомъ меня остановило бы то, что мы — единоплеменники, и я бы только себя замаралъ, не принеся вамъ никакой пользы… Постойте, я позову своего зятя.

Маркъ слушалъ молча; вѣдь онъ пришелъ сюда, чтобы поддержать Давида, въ качествѣ учителя, товарища Симона. Онъ посмотрѣлъ въ сторону большого дуба, гдѣ сидѣли дамы, графиня Марія, какъ теперь называли красавицу Лію, и маркиза Буазъ, а между ними — отецъ Крабо, помѣстившійся на садовомъ креслѣ; самъ графъ Гекторъ де-Сангльбефъ, стоя, докуривалъ сигару.

Маркиза, тоненькая, изящная, щеголяла своими пепельными волосами, которые она пудрила; наклонившись къ графинѣ, она высказывала свое безпокойство по поводу солнечнаго луча, коснувшагося затылка молодой женщины. Послѣдняя, спокойная, лѣнивая и величественная въ своей красотѣ пышной брюнетки, напрасно увѣряла маркизу, что солнце нисколько не безпокоитъ ея, — та все-таки принудила ее помѣняться съ нею мѣстами, осыпая ее нѣжными, ласковыми прозвищами: «моя кошечка», «мое сокровище», «моя милая крошка». Рисуясь своимъ положеніемъ снисходительнаго пастыря, Крабо улыбался то той, то другой, между тѣмъ какъ услужливая нимфа продолжала лить воду изъ наклоненнаго кувшина, и мягкое журчаніе пріятно ласкало слухъ.

Услышавъ голосъ своего тестя, который звалъ его, графъ Сангльбефъ медленно направился къ нему. Рыжій, высокаго роста, съ толстымъ и краснымъ лицомъ, низкимъ лбомъ и рѣдкими жесткими волосами, большими мутными глазами, маленькимъ мягкимъ носомъ и хищнымъ большимъ ртомъ, скрытымъ отчасти подъ густыми усами, графъ не производилъ пріятнаго впечатлѣнія. Когда баронъ объяснилъ ему цѣль прихода Давида, тотъ разсердился, скрывая это подъ видомъ военной откровенной грубоватости.

— Запутаться въ это дѣло! О, нѣтъ!. Благодарю покорно! Вы меня извините, сударь, если я употреблю свое вліяніе, какъ депутатъ, для болѣе чистыхъ дѣлъ. Конечно, я охотно вѣрю, что вы — порядочный человѣкъ. Но увѣряю васъ, что защитить брата вамъ едва ли удастся… Потомъ, какъ это говорятъ люди вашей партіи, мы по отношенію къ вамъ враги; зачѣмъ же вы къ намъ обращаетесь?

Онъ смотрѣлъ на Марка своими мутными, злыми глазами и разразился цѣлымъ потокомъ брани противъ невѣрующихъ, противъ враговъ отечества и арміи. По молодости лѣтъ, онъ не могъ участвовать въ кампаніи 70 года, и служба его прошла въ гарнизонахъ, такъ что онъ даже и не понюхалъ пороха. Тѣмъ не менѣе онъ считалъ себя воиномъ «до мозга костей», какъ любилъ выражаться. Онъ хвалился тѣмъ, что у изголовья его кровати стояли двѣ эмблемы его жизни — распятіе и знамя полка, за которое онъ, къ сожалѣнію, не могъ пожертвовать жизнью.

— Видите ли, сударь, когда вы водрузите въ своихъ школахъ крестъ, когда учителя создадутъ изъ учениковъ христіанъ, а не гражданъ, только тогда вы можете разсчитывать на помощь людей нашихъ взглядовъ, если она вамъ понадобится.

Давидъ стоялъ блѣдный и молчаливый и не перебивалъ рѣчи графа. Затѣмъ произнесъ спокойно:

— Но у васъ мы ничего не просимъ. Я счелъ возможнымъ обратиться лишь къ господину барону.

Тогда Натанъ, видя, что дѣло можетъ принять нежелательный рѣзкій оборотъ, взялъ подъ руку Давида и, сдѣлавъ знакъ Марку, удалился съ ними, какъ бы провожая ихъ къ выходу. Заслышавъ высокія ноты въ голосѣ графа, Крабо съ минуту насторожился; затѣмъ продолжалъ свою свѣтскую болтовню съ дамами, маркизой и графиней, самыми любезными своими духовными дщерями. Когда Сангльбефъ вернулся къ нимъ, слышны были взрывы смѣха, — радостное торжество по поводу того урока, который графъ задалъ этимъ жидамъ; такъ, по крайней мѣрѣ, онъ объяснилъ дамамъ, которыя сочувственно ему рукоплескали вмѣстѣ съ духовнымъ отцомъ.

— Что подѣлаешь! Всѣ они таковы, — объяснилъ Натанъ Давиду и Марку, когда они отошли шаговъ на тридцать (изъ осторожности онъ говорилъ, понизивъ голосъ). — Я нарочно подозвалъ зятя, чтобы вы могли судить о настроеніи всего департамента, т. е. людей высшаго класса, депутатовъ, чиновниковъ, людей, облеченныхъ властью. Посудите сами, могу ли я помочь вамъ? Никто изъ нихъ и вниманія не обратилъ бы на мои слова.

Но такое лицемѣрное добродушіе, въ которомъ слишкомъ ясно сквозилъ наслѣдственный страхъ еврейской расы, наконецъ и ему самому показалось не особенно благороднымъ. Онъ счелъ нужнымъ добавить:

— Впрочемъ, они правы, и я самъ придерживаюсь такихъ же мнѣній; я желаю одного — возрожденія Франціи и тѣхъ традицій, которыя создали ея славное прошлое. Мы не можемъ предать ее въ руки вольнодумцевъ и космополитовъ… Слушайте, Давидъ, я васъ не отпущу, не давъ вамъ хорошаго совѣта. Бросьте это дѣло: вы съ нимъ все потеряете, пойдете ко дну и разоритесь въ конецъ. Если вашъ братъ не виновенъ, онъ самъ выпутается, какъ умѣетъ.

Этимъ онъ закончилъ свиданіе, пожалъ руку Давиду и Марку и спокойно пошелъ обратно къ своимъ, между тѣмъ какъ молодые люди, молча, вышли изъ парка. Очутившись на большой дорогѣ, они взглянули другъ на друга, и имъ стало почти весело отъ такого пораженія: слишкомъ типичной и смѣшной показалась имъ вся эта сцена.

— Смерть жидамъ! — воскликнулъ Маркъ въ юмористическомъ тонѣ.

— А, поганый жидюга! — сказалъ Давидъ съ тѣмъ же выраженіемъ горькой ироніи. — Онъ мнѣ откровенно посовѣтовалъ бросить брата на произволъ судьбы; онъ самъ бы поступилъ такъ, не задумываясь ни на минуту! онъ отрекся отъ своихъ братьевъ и никогда не измѣнитъ своей тактики!.. Теперь ясно, что стучаться въ двери знаменитыхъ единоплеменниковъ совершенно безполезно. Страхъ дѣлаетъ ихъ подлыми трусами!

Закончивъ довольно быстро все слѣдствіе, судья Дэ медлилъ окончательнымъ приговоромъ. Ходили слухи, что онъ переживаетъ серьезную нравственную борьбу: съ одной стороны, проницательный по самой своей профессіи, онъ не могъ не подозрѣвать истины; съ другой стороны, онъ боялся общественнаго мнѣнія и находился подъ сильнымъ вліяніемъ своей супруги. Госпожа Дэ была любимая исповѣдница аббата Крабо, ханжа, некрасивая и кокетка; съѣдаемая страшнымъ честолюбіемъ, она тяготилась недостаткомъ средствъ и мечтала о Парижѣ, о туалетахъ, о большомъ свѣтѣ, и только ждала какого-нибудь выдающагося дѣла, которое дало бы толчокъ карьерѣ мужа. Теперь такое дѣло нашлось, и она постоянно повторяла, что слишкомъ глупо не ухватиться за такой счастливый случай; если мужъ упуститъ этого негоднаго жида, имъ не выбраться изъ крайней бѣдности. Самъ Дэ еще боролся; въ душѣ онъ былъ честный человѣкъ, — его смущала несправедливость, и онъ выжидалъ, надѣясь на какое-нибудь внезапное разоблаченіе, которое поможетъ ему согласовать свой долгъ съ совѣстью. Такая задержка окончательнаго рѣшенія обнадеживала Марка; онъ отлично зналъ о тѣхъ сомнѣніяхъ, которыя волновали судью, и въ своемъ оптимизмѣ вѣрилъ въ то, что истина сама по себѣ неотразима, и что побѣда въ концѣ концовъ останется за нею.

Съ тѣхъ поръ, какъ началось это дѣло, онъ часто ходилъ по утралъ въ Бомонъ, навѣщая своего друга Сальвана, директора нормальной школы. Маркъ почерпалъ мужество въ разговорѣ съ этимъ достойнымъ человѣкомъ. Само зданіе школы, гдѣ онъ провелъ три года, съ восторгомъ подготовляясь къ своей дѣятельности, производило на него пріятное впечатлѣніе. Ему были дороги тѣ воспоминанія, которыя воскресали въ его душѣ; онъ съ удовольствіемъ проходилъ по классамъ, гдѣ слушалъ, бывало, столь интересные и разнообразные уроки, бродилъ по дортуарамъ, гдѣ каждый ученикъ самъ убиралъ кровать, по рекреаціоннымъ заламъ, переживая и тѣ часы, когда ученикамъ позволяли ходить по городу, вмѣсто того чтобы присутствовать на службахъ. Школа была построена на большой площади, въ самомъ концѣ улицы Республики; когда Маркъ входилъ изъ маленькаго садика въ кабинетъ директора, ему казалось, что онъ вступаетъ въ мирное убѣжище, и въ немъ снова просыпалась былая вѣра въ справедливость.

Однажды утромъ, придя къ Сальвану, Маркъ засталъ его очень раздраженнымъ, разстроеннымъ, что случалось съ нимъ рѣдко. Ему пришлось подождать въ пріемной. Вскорѣ изъ кабинета вышелъ посѣтитель, учитель Дутрекенъ, съ широкимъ бритымъ лицомъ и низкимъ, упрямымъ лбомъ; вся его фигура выражала высокомѣріе истиннаго чиновника. Войдя затѣмъ въ кабинетъ, Маркъ удивился волненію Сальвана, который, протянувъ къ нему руки, воскликнулъ:

— Другъ мой! Вы знаете ужасную новость?

Средняго роста, простои, энергичный, съ добрымъ, открытымъ и веселымъ лицомъ, Сальванъ обыкновенно встрѣчалъ каждаго съ улыбкой; сегодня глаза его горѣли гнѣвомъ.

— Что случилось? — спросилъ Маркъ съ тревогой.

— А! Вы еще не знаете?.. Да, мой другъ, эти негодяи осмѣлились… Дэ вчера постановилъ рѣшеніе; дѣлу данъ законный ходъ.

Маркъ стоялъ блѣдный, не въ силахъ произнести ни слова; Сальванъ указалъ ему на номеръ «Маленькаго Бомонца», который лежалъ открытымъ на столѣ.

— Дутрекенъ только что былъ здѣсь и оставилъ мнѣ этотъ гнусный листокъ, гдѣ напечатано рѣшеніе слѣдственнаго судьи; онъ справлялся у секретаря суда, и тотъ подтвердилъ ему это извѣстіе.

Сальванъ схватилъ номеръ газеты и, смявъ ее, съ отвращеніемъ отбросилъ въ уголъ комнаты.

— Ужасная, подлая газета! Она — тотъ ядъ, который губитъ и развращаетъ цѣлый народъ. Такія именно газеты своимъ мелкимъ враньемъ отравляютъ нашъ бѣдный, невѣжественный французскій народъ; онѣ создаютъ торжество неправды, потому что потакаютъ низменнымъ инстинктамъ толпы… Самое ужасное, что такія газеты распространены всюду, попадаютъ во всѣ руки, объявляя о своемъ безпристрастіи, о томъ, что онѣ не принадлежатъ ни къ какой партіи, что онѣ просто печатаютъ разныя извѣстія, фельетонные романы, популярныя научныя статьи, доступныя широкому круту читателей. Въ продолженіе долгихъ лѣтъ такая газета становится другомъ, глашатаемъ истины, ежедневной пищей невинныхъ и бѣдныхъ душъ, массы народа, которая не привыкла къ самостоятельному мышленію. И вотъ приходитъ часъ, когда она пользуется своимъ исключительнымъ положеніемъ, своимъ вліяніемъ на массу и за хорошія деньги передается на сторону реакціонной партіи, добывая себѣ богатство тѣмъ, что поддерживаетъ мошенническіе финансовые проекты и политическія шашни… Если боевыя газеты лгутъ и клевещутъ, это не имѣетъ такого значенія. Онѣ поддерживаютъ извѣстную партію, и ихъ знамя — не тайна для читателя. Такъ, напримѣръ, «Бомонская Крестовая Газета» подняла настоящую травлю противъ нашего друга Симона, называя его жидомъ, убійцей дѣтей и отравителемъ; однако же, это меня нисколько не безпокоило. Но то, что «Маленькій Бомонецъ» позволилъ себѣ перепечатывать грязныя и лживыя статьи, наглыя клеветы, собранныя въ помойныхъ ямахъ, — въ этомъ я вижу преступленіе сознательное, направленное къ тому, чтобы сбить съ толку населеніе и опоганить его душу. Пробраться сперва въ семьи подъ личиною безпристрастнаго добродушія, подбавлять затѣмъ мышьяку въ каждое блюдо, толкать честныхъ людей на самые отвратительные поступки, омрачить ихъ здравый смыслъ только ради того, чтобы способствовать бойкой продажѣ газеты, — вотъ въ чемъ состоитъ ихъ политика, и я называю это самымъ ужаснымъ, безпримѣрнымъ преступленіемъ… Будьте увѣрены, если Дэ не прекратитъ дѣла за неимѣніемъ достаточныхъ уликъ, то исключительно потому, что почувствовалъ давленіе общественнаго мнѣнія; несчастный, трусливый человѣкъ, — у него не хватило мужества; жена его, отвратительная женщина, толкнула его въ пропасть въ союзѣ съ «Маленькимъ Бомонцемъ», постоянно кричащимъ о справедливости, а на самомъ дѣлѣ разсыпающимъ сѣмена жестокости и коварства всюду, въ самую глубь человѣческихъ массъ; боюсь, что вскорѣ мы увидимъ, какую они дадутъ отвратительную и пагубную жатву.

Сальванъ упалъ въ кресло у своего письменнаго стола; лицо его выражало полное отчаяніе. Маркъ ходилъ, молча, взадъ и впередъ по комнатѣ, подавленный тѣмъ, что слышалъ; онъ исповѣдывалъ тѣ же взгляды, что и Сальванъ, и сознавалъ, что тотъ вполнѣ нравъ. Наконецъ онъ остановился и спросилъ:

— Но надо же придти къ какому-нибудь рѣшенію. Что намъ дѣлать? Допустимъ, что судъ постановилъ начать этотъ вопіющій процессъ; но вѣдь Симонъ не можетъ быть осужденъ, — это было бы черезчуръ чудовищно. Намъ нельзя, однако, сидѣть, сложа руки… Несчастный Давидъ, получивъ извѣстіе, захочетъ же что-нибудь предпринять… Что вы посовѣтуете?

— Ахъ, мой другъ! — воскликнулъ Сальванъ. — Съ какимъ бы удовольствіемъ я первый началъ борьбу, еслибы вы мнѣ только дали средства!.. Вѣдь вы не сомнѣваетесь въ томъ, что въ этомъ процессѣ замѣшаны мы всѣ, преподаватели свѣтскихъ школъ; вѣдь насъ хотятъ уничтожить вмѣстѣ съ несчастнымъ Симономъ. Наша нормальная школа, — вѣдь она воспитываетъ невѣрующихъ враговъ отечества, и я самъ, директоръ школы, являюсь исчадіемъ сатаны, создателемъ миссіонеровъ-атеистовъ, которыхъ они давнымъ-давно рѣшили стереть съ лица земли. Какое торжество для всей этой шайки конгрегаціонистовъ, когда одинъ изъ нашихъ учениковъ будетъ взведенъ на эшафотъ, обвиненный въ ужасномъ преступленіи! Бѣдная моя школа! Бѣдный нашъ домъ! Я мечталъ, что мы полезны, что мы нужны для нашей страны! Какія ужасныя минуты намъ еще придется пережить!

Въ его рѣчи вырвались наружу вся его глубокая любовь и вѣра въ свое призваніе. Этотъ бывшій учитель, затѣмъ инспекторъ, свѣтлый умъ, стремящійся къ прогрессу, имѣлъ въ своей жизни одну цѣль, когда принялъ на себя руководство нормальной школой: подготовить хорошихъ преподавателей, проникнутыхъ значеніемъ лишь экспериментальнаго знанія и освобожденныхъ отъ римскаго владычества; они пойдутъ въ народъ, научатъ его понимать свободу, истину и справедливость и посѣютъ сѣмена мира, потому что въ этомъ одномъ — спасеніе для человѣчества.

— Мы всѣ сгруппируемся вокругъ васъ, — сказалъ Маркъ съ волненіемъ, — мы не дозволимъ, чтобы вамъ помѣшали докончить благое дѣло, самое настоятельное и самое важное, необходимое для спасенія Франціи.

Сальванъ грустно улыбнулся.

— Много ли васъ, мой другъ? Много ли силъ соединится вокругъ меня?.. Вы да вашъ другъ Симонъ, на котораго я такъ разсчитывалъ; мадемуазель Мазелинъ, которая учительствуетъ въ Жонвилѣ; еслибы у насъ было нѣсколько десятковъ подобныхъ ей, то слѣдующее поколѣніе имѣло бы настоящихъ матерей, гражданокъ и женъ, освобожденныхъ отъ вліянія аббатовъ. Что касается Феру, то его умъ помутился отъ лишеній и слишкомъ озлобленъ для правильнаго сужденія… А затѣмъ слѣдуетъ безличное стадо людей, равнодушныхъ, эгоистичныхъ, подавленныхъ рутиной, которые озабочены тѣмъ, чтобы угодить начальству и заручиться его хорошимъ мнѣніемъ. Я оставляю въ сторонѣ ренегатовъ, перешедшихъ на сторону враговъ, какъ, напримѣръ, мадемуазель Рузеръ, которая одна замѣняетъ десять сестеръ, и которая выказала такую подлость въ дѣлѣ Симона. Я позабылъ еще несчастнаго Миньо, одного изъ лучшихъ нашихъ учениковъ, славнаго малаго, но неустойчиваго, способнаго и на зло, и на добро, смотря по обстоятельствамъ.

Сальванъ оживился и заговорилъ еще энергичнѣе:

— Вы видѣли этого Дутрекена, который вышелъ отсюда, — развѣ не обидно за него? Онъ — сынъ учителя; въ 1870 г. ему было пятнадцать лѣтъ; онъ поступилъ въ школу еще полный негодованія, проникнутый желаніемъ мести. Тогда все обученіе было направлено къ развитію патріотическихъ чувствъ. Требовались хорошіе солдаты; всѣ поклонялись арміи, этой святынѣ, которая тридцать лѣтъ стояла подъ ружьемъ въ ожиданіи будущаго дѣла и поглотила милліарды. Зато и создали милитаризмъ, вмѣсто того, чтобы заботиться о прогрессѣ, объ истинѣ, справедливости и мирѣ, которые одни могутъ спасти міръ. Вы видите передъ собой людей вродѣ Дутрекена, хорошаго республиканца, друга Гамбетты, антиклерикала, котораго патріотизмъ, однако, сдѣлалъ антисемитомъ, и который въ концѣ концовъ примкнетъ къ клерикаламъ. Онъ только что сказалъ мнѣ цѣлую рѣчь, пропитанную воззрѣніями «Маленькаго Бомонца»; Франція, по его мнѣнію, должна прежде всего прогнать евреевъ; затѣмъ онъ проповѣдывалъ поклоненіе арміи, возведенное въ догматъ, управленіе государствомъ въ смыслѣ спасенія отечества, которое въ опасности, свободу обученія, ведущую за собою развитіе конгрегаціонныхъ школъ, одурманивающихъ народъ. Въ этой программѣ сказывается полная несостоятельность республиканцевъ первой формаціи… А между тѣмъ Дутрекенъ — честный человѣкъ, отличный наставникъ, у котораго въ настоящее время пять помощниковъ; его школа — одна изъ лучшихъ въ Бомонѣ. У него двое сыновей младшими учителями въ нашемъ округѣ, и я знаю, что они вполнѣ раздѣляютъ взгляды своего отца и, какъ юноши, проводятъ ихъ еще съ большею энергіею. Куда же мы идемъ, если наши учителя проникаются такими идеями?.. Пора, давно пора создать другихъ руководителей для нашего народа, воспитать для его просвѣщенія болѣе свѣтлые умы, которые дадутъ ему настоящую истину, откроютъ ему чистые источники справедливости, добра и счастья!

Онъ произнесъ эти послѣднія слова съ такою горячностью, что Маркъ невольно залюбовался имъ.

— Дорогой учитель! Ваши слова доказываютъ, что вы все такъ же преданы нашему дѣлу, и я увѣренъ, что вы побѣдите, потому что на вашей сторонѣ истина!

Сальванъ признался, что извѣстіе о дѣлѣ Симона заставило его пасть духомъ, но теперь онъ опять готовъ на борьбу.

— Совѣтъ? Вы спрашивали моего совѣта? Поговоримъ, обсудимъ, какъ лучше поступить.

На ихъ сторонѣ былъ еще Форбъ, ректоръ, добрый и просвѣщенный человѣкъ, но всецѣло погруженный въ изученіе древней исторіи, презрительно относящійся къ современной жизни; онъ былъ вполнѣ безпристрастный человѣкъ и держалъ себя независимо отъ министра и своихъ подчиненныхъ. Затѣмъ былъ еще инспекторъ академіи, Баразеръ, на котораго, главнымъ образомъ, возлагалъ свои надежды Сальванъ; это былъ мужественный и умный человѣкъ, къ тому же тонкій политикъ.

Баразеръ, которому было около пятидесяти лѣтъ, принадлежалъ къ поколѣнію героевъ республики, работавшихъ во время ея основанія, когда сознавалась потребность широкаго распространенія свѣтскаго преподаванія и обязательнаго обученія, единственной твердой основы демократическаго строя. Какъ честный работникъ тѣхъ первыхъ дней, онъ сохранилъ ненависть къ клерикаламъ и твердое убѣжденіе, что ихъ слѣдуетъ устранить отъ преподаванія и лишить возможности туманить народное сознаніе льстивыми ухищреніями; только такимъ путемъ возможно воспитать сильную націю, знающую, чего требовать и какъ за себя постоять, націю просвѣщенную и здравомыслящую. Но года, препятствія и неудачи, встрѣчаемыя на пути, сдѣлали его очень осторожнымъ; онъ умѣлъ съ ловкою тактичностью удерживать за собою каждую отвоеванную пядь земли, притворяясь безучастнымъ къ натиску враговъ, если не могъ побороть ихъ силою. Бывшій профессоръ парижскаго лицея, онъ старался использовать все свое вліяніе, какъ инспекторъ, никогда не вступая въ открытую борьбу ни съ префектомъ, ни съ депутатами, ни съ сенаторами, но и не соглашаясь на уступки, если это противорѣчило его убѣжденіямъ. Только благодаря ему Сальванъ могъ работать сравнительно спокойно, несмотря на сильный натискъ клерикаловъ, и продолжать свою дѣятельность въ созиданіи достойныхъ учителей для народныхъ школъ; онъ одинъ представитъ изъ себя серьезную силу, способную отстоять Симона и бороться съ подчиненнымъ ему инспекторомъ начальныхъ школъ, Морезеномъ. Этотъ послѣдній, повидимому, являлся самымъ жестокимъ врагомъ, измѣнникомъ, перебѣжчикомъ въ лагерь клерикаловъ, откуда онъ ждалъ и большихъ выгодъ; его чутье подсказывало ему, что побѣда останется за ними, и что они щедро заплатятъ за услуги.

— Вы слыхали объ его показаніяхъ? — продолжалъ Сальванъ. — Говорятъ, что онъ передалъ слѣдственному судьѣ Дэ самыя невыгодныя для Симона свѣдѣнія. И такимъ-то іезуитамъ довѣряютъ попеченіе о нашихъ начальныхъ школахъ! Возьмите хотъ этого Депеннилье, инспектора лицея въ Бомонѣ; каждое воскресенье онъ отправляется къ службѣ въ С.-Максанскую церковь съ женой и дочерьми. Конечно, всякій воленъ имѣть свои убѣжденія, и пусть Депеннилье ходитъ, куда ему угодно; но плохо то, что онъ предоставляетъ вліянію іезуитовъ одно изъ нашихъ среднихъ учебныхъ заведеній. Отецъ Крабо царствуетъ въ этомъ лицеѣ такъ же открыто, какъ и въ Вальмарійской коллегіи; что можетъ быть возмутительнѣе: республиканское, свѣтское учебное заведеніе, которое, какъ я часто слышу, сравниваютъ съ іезуитскою коллегіею, является не соперникомъ ея, а вспомогательнымъ учрежденіемъ… Наша республика дѣйствуетъ очень неосмотрительно, отдавая воспитаніе дѣтей въ такія нечистыя и коварныя руки! Я понимаю, почему Морезенъ перешелъ въ другой лагерь, который работаетъ безъ устали и хорошо платитъ.

Когда Маркъ собирался уходить, Сальванъ добавилъ:

— Я повидаюсь съ Баразеромъ. Не правда ли, и вы того мнѣнія, что лучше будетъ, если я обращусь къ нему? Онъ меня всегда поддерживалъ съ такимъ мужествомъ. Торопить его нельзя: онъ знаетъ, когда ему вступиться и къ какимъ прибѣгнуть средстванъ; онъ, во всякомъ случаѣ, заставитъ Морезена умѣрить свой пылъ, если сейчасъ и не найдетъ возможнымъ оказать Симону болѣе непосредственную услугу. Совѣтую вамъ отправиться къ Лемарруа, нашему мэру и депутату, другу и товарищу покойнаго Бертеро, отца вашей жены; вы его хорошо знаете, не правда ли? Онъ можетъ быть вамъ полезенъ.

Выйдя на улицу, Маркъ рѣшилъ сейчасъ же отправиться къ Лемарруа. Только что пробило одиннадцать часовъ, и онъ, вѣроятно, застанетъ его дома. Пройдя по улицѣ Гамбетты, которая раздѣляла Бомонъ на двѣ половины, онъ прошелъ мимо лицея и ратуши и вышелъ на знаменитый бульваръ Жафръ, который пересѣкалъ городъ и улицу Гамбетты въ противоположномъ направленіи, отъ префектуры до собора. Собственный домъ Лемарруа находился на бульварѣ, въ самой аристократической части города; это было роскошное зданіе, въ которомъ госпожа Лемарруа, парижанка и свѣтская женщина, устраивала блестящія празднества. Онъ женился на ней, когда уже обладалъ порядочнымъ состояніемъ, благодаря широкой практикѣ врача, и рѣшилъ вернуться въ свой родной городъ, чтобы выдвинуться на политическомъ поприщѣ. Про него говорили, что, когда онъ еще былъ совсѣмъ молодымъ студентомъ, случай свелъ его съ Гамбеттой; онъ прожилъ около него довольно продолжительное время и проникся истиннымъ, пылкимъ республиканскимъ духомъ, сдѣлавшись любимымъ ученикомъ великаго дѣятеля. Въ Бомонѣ на него смотрѣли, какъ на столпъ истинной буржуазной республики; мужъ хорошенькой женщины, популярный среди бѣдняковъ, которыхъ онъ лечилъ даромъ, Лемарруа, въ сущности, былъ добрымъ, честнымъ человѣкомъ и очень неглупымъ. Его политическая карьера свершилась очень быстро: сперва муниципальный совѣтникъ, потомъ депутатъ и мэръ. Вотъ уже двѣнадцать лѣтъ, какъ онъ былъ хозяиномъ города и депутатомъ, и считалъ себя дѣйствительнымъ законнымъ распорядителемъ въ Бомонѣ, главою депутатовъ всего округа, среди которыхъ попадались и реакціонеры.

Лемарруа сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ, большой комнатѣ, убранной въ строгомъ стилѣ, когда къ нему вошелъ Маркъ; завидя его, онъ всталъ ему навстрѣчу и протянулъ обѣ руки съ привѣтливой, добродушной улыбкой. Брюнетъ, съ небольшою просѣдью, хотя ему было почти пятьдесятъ лѣтъ, Лемарруа поражалъ блескомъ живыхъ, черныхъ глазъ и красивымъ профилемъ, какіе выбиваются на медаляхъ.

— А! Мой милый! Я жду васъ и догадываюсь, что именно привело васъ сюда!.. Какое ужасное дѣло — этотъ процессъ Симона! Онъ невиненъ, несчастный! Доказательствомъ его невинности служитъ то остервенѣніе, съ какимъ его хотятъ затравить… Я — на вашей сторонѣ! О, всѣмъ сердцемъ и душой!

Обрадованный такимъ сердечнымъ пріемомъ и успокоенный, что встрѣтилъ наконецъ честнаго человѣка, Маркъ поспѣшилъ ему объяснить, что пришелъ просить его всесильной поддержки. Надо же было что-нибудь предпринять; нельзя покинуть невиннаго и допустить, чтобы его осудили. Но Лемарруа перебилъ его, разводя руками:

— Дѣйствовать?.. Конечно!.. Однако, что же мы сдѣлаемъ, если общественное мнѣніе противъ насъ? Весь округъ теперь въ смятеніи!.. Вамъ, конечно, извѣстно, что положеніе становится все болѣе и болѣе обостреннымъ… А вѣдь въ будущемъ маѣ выборы, — осталось всего девять мѣсяцевъ! Разсудите сами, какъ осторожно приходится дѣйствовать, чтобы не погубить окончательно республику?

Онъ сѣлъ въ кресло и вертѣлъ въ рукахъ большой разрѣзной ножъ изъ слоновой кости. Онъ началъ высказывать Марку всѣ свои опасенія, описывать ту сумятицу, которая царитъ въ округѣ благодаря проискамъ соціалистовъ, отвоевавшихъ себѣ позицію. Онъ ихъ, конечно, не боялся, потому что пока ни одинъ кандидатъ изъ соціалистовъ не пройдетъ; но вѣдь и на прошлыхъ выборахъ въ число депутатовъ попали два реакціонера, въ томъ числѣ и Сангльбефъ, только потому, что боялись пропустить соціалиста. Въ маѣ борьба поведется еще съ большимъ ожесточеніемъ. Самое слово «соціалистъ» принимало въ его устахъ какое-то особенное злобное значеніе; видно было, что буржуазная республика не на шутку боялась надвигающагося соціалистическаго броженія.

— Такъ вотъ, дорогой мой, что же вы мнѣ прикажете дѣлать? Какъ вамъ помочь? Вы сами понимаете, что я связанъ по рукамъ и ногамъ, что я долженъ считаться съ общественнымъ мнѣніемъ… О! Я за себя не боюсь, я увѣренъ, что меня выберутъ; но вѣдь я долженъ выказать солидарность со своими коллегами, чтобы не поставить ихъ въ непріятное положеніе… Не правда ли? Еслибы дѣло еще касалось только моего личнаго мнѣнія, то я, конечно, прокричалъ бы на всѣхъ углахъ о томъ, что я считаю правдой; но тутъ замѣшанъ престижъ республики, и не можемъ же мы подвести ее подъ бѣду. Еслибы вы знали, какое переживаемъ омерзительное душевное настроеніе!

Затѣмъ онъ началъ жаловаться на префекта Энбиза, который вѣчно красовался съ моноклемъ въ глазу, напомаженный и расфранченный, и нисколько не помогалъ ему, рѣшительно ни въ чемъ, боясь потерять хорошее мнѣніе о немъ министра или провиниться въ глазахъ іезуитовъ; онъ постоянно повторялъ, точно школьникъ, боящійся начальства: «Избавьте меня отъ скандаловъ!» Ясное дѣло, что онъ склонялся на сторону духовенства и военныхъ, и за нимъ надо было зорко слѣдить, не противорѣча слишкомъ рѣзко его тактикѣ и склонности къ компромиссамъ.

— Вы видите, мой дорогой, что въ продолженіе этихъ девяти мѣсяцевъ я не могу ничего предпринять; я долженъ остерегаться каждаго неловкаго шага, взвѣсить каждое слово, иначе меня освищутъ на столбцахъ газеты «Маленькій Бомонецъ» и тѣмъ доставятъ еще большее торжество клерикаламъ. Процессъ Симона пришелся въ очень неблагопріятное время… Еслибы не выборы! О, я бы сейчасъ выступилъ на борьбу!

И вдругъ, несмотря на свое обычное спокойствіе духа, онъ вышелъ изъ себя.

— Къ тому же вашъ Симонъ, мало того, что посадилъ намъ на шею такое непріятное дѣло, въ самый неподходящій моментъ, онъ имѣлъ еще неосторожность выбрать своимъ защитникомъ адвоката Дельбо, соціалиста, это пугало всѣхъ здравомыслящихъ людей. Это ужъ черезчуръ, и, право, можно подумать, что вашъ Симонъ хочетъ, чтобы его осудили во что бы то ни стало.

Маркъ слушалъ все время со стѣсненнымъ сердцемъ, чувствуя, что ему пришлось пережить новое разочарованіе. Онъ зналъ, что Лемарруа — честный человѣкъ: онъ такъ часто доказывалъ на дѣлѣ свои республиканскіе принципы.

— Но вѣдь Дельбо — прекрасный защитникъ! — воскликнулъ онъ наконецъ. — И если нашъ бѣдный Симонъ избралъ его — значитъ, онъ имѣетъ къ нему довѣріе и надѣется, что онъ справится съ этимъ дѣломъ. Впрочемъ, едва ли другой адвокатъ и взялся бы за это дѣло… Времена нынче такія, что всѣ сдѣлались трусами.

Лемарруа почувствовалъ, какъ это слово ударило его по лицу. Онъ сдѣлалъ рѣзкое движеніе, но сдержался и даже пытался улыбнуться.

— Вы находите, что я слишколъ остороженъ? Вы еще молоды; поживите съ мое, и вы увидите, что въ политикѣ не всегда удобно согласовать дѣйствія съ убѣжденіями… Но почему вы не обратитесь къ моему коллегѣ Марсильи? Онъ — болѣе юный депутатъ, гордость и надежда всего нашего округа. Я уже перешелъ въ разрядъ старыхъ клячъ, осторожныхъ и забитыхъ; между тѣмъ Марсильи — человѣкъ широкихъ взглядовъ, либеральный, и навѣрное пойдетъ съ вами заодно… Ступайте къ нему, ступайте!

Онъ проводилъ Марка до лѣстницы, пожимая ему руку и обѣщая помочь ему, насколько это въ его власти, и насколько ему дозволятъ обстоятельства.

«Почему бы не сходить къ Марсильи?» — подумалъ Маркъ. Онъ жилъ тамъ же, на бульварѣ Жафръ, въ нѣсколькихъ шагахъ ходьбы, и время было подходящее. Маркъ имѣлъ право явиться къ нему, такъ какъ способствовалъ его выборамъ, хотя и не гласно; онъ искренно восхищался такимъ симпатичнымъ кандидатомъ, столь литературно образованнымъ и съ такими широкими взглядами на общественное служеніе.

Марсильи родился въ Жонвилѣ, отлично прошелъ высшую нормальную школу и два года былъ преподавателемъ литературы въ Бомонской коллегіи; отсюда онъ выступилъ кандидатомъ, выйдя сперва въ отставку. Это былъ человѣкъ невысокаго роста, бѣлокурый, изящный, съ ласковымъ, всегда улыбающимся лицомъ; онъ пользовался большимъ успѣхомъ у женщинъ, но его въ равной степени обожали и мужчины, потому что онъ умѣлъ каждому вовремя сказать надлежащее слово и всегда готовъ былъ услужить, чѣмъ могъ. Но что больше всего подкупало молодежь въ его пользу, это то, что онъ самъ былъ молодъ, — ему было тридцать два года, — и что онъ умѣлъ говорить прекрасныя рѣчи, открывая широкіе горизонты и проявляя обширныя знанія при обсужденіи вопросовъ.

Всѣ радовались такому молодому депутату, на котораго можно было разсчитывать, и который умѣлъ располагать въ свою пользу. Надѣялись, что онъ внесетъ новую, свѣжую струю въ политику и поразитъ красотою изложенія, украсивъ свои рѣчи литературной отдѣлкой.

Вотъ уже три года, какъ онъ занималъ довольно видное мѣсто въ палатѣ. Его значеніе все возрастало, и поговаривали, что ему скоро предложатъ министерскій портфель, несмотря на его тридцать два года. Всѣ знали, что Марсильи относился необыкновенно внимательно къ каждому дѣлу, которое касалось его избирателей; онъ, впрочемъ, еще лучше обдѣлывалъ собственныя дѣлишки, пользуясь каждымъ случаемъ, какъ бы ступенькой къ повышенію, и такъ ловко и умѣло проталкивалъ себя впередъ, что никто до сихъ поръ не видѣлъ въ немъ простого карьериста, выдвинутаго горячей партіей молодежи; а между тѣмъ онъ добивался получить отъ жизни какъ можно больше наслажденій и захватить въ свои руки возможно большую власть.

Марсильи принялъ Марка въ своей богато обставленной квартирѣ, какъ добраго товарища и друга; казалось, онъ не дѣлалъ никакого различія между собою и имъ, хотя самъ былъ преподавателемъ въ коллегіи, а Маркъ — простымъ начальнымъ учителемъ. Онъ сразу же заговорилъ съ нимъ о дѣлѣ Симона; его голосъ дрожалъ отъ волненія, и онъ выразилъ все свое сочувствіе несчастной судьбѣ этого человѣка. Конечно, онъ готовъ оказать всякое содѣйствіе, переговорить съ нужными людьми и постараться повліять на нихъ въ его пользу. Но сейчасъ же вслѣдъ за такими обѣщаніями Марсильи высказалъ мнѣніе, что надо дѣйствовать съ большою осторожностью въ виду приближающихся выборовъ. Въ сущности онъ говорилъ то же, что и Лемарруа, но въ болѣе мягкой, ласковой формѣ, и въ немъ чувствовалось тайное рѣшеніе остаться въ сторонѣ, чтобы не помѣшать своему избранію, такъ какъ его кандидатура была уже извѣстна избирателямъ. Несмотря на различіе старой школы отъ новой, — первая была грубоватая, другая — смягченная всѣми возможными оговорками, — выводъ получался одинъ и тотъ же: поступать осторожно, чтобы не лишиться лакомаго кусочка. Уходя, Маркъ впервые получилъ такое впечатлѣніе, что Марсильи, пожалуй, не что иное, какъ ловкій карьеристъ, желающій получить обильную жатву; тѣмъ не менѣе на прощаніе Маркъ невольно долженъ былъ его поблагодарить, — такъ вѣжливо онъ прощался съ нимъ, столько наговорилъ любезныхъ словъ, провожая его, и столько надавалъ обѣщаній, пересыпая ихъ комплиментами по адресу Марка и его партіи.

Въ этотъ день Маркъ возвращался въ Мальбуа очень печальный и озабоченный. Послѣ завтрака онъ направился въ улицу Тру и нашелъ всю семью Лемановъ въ полномъ отчаяніи. Они до послѣдней минуты надѣялись, что слѣдственный судья откажется отъ обвиненія за недостаточностью уликъ. И вдругъ такой ударъ! Дѣло назначено къ слушанію! Давидъ былъ совершенно ошеломленъ такимъ рѣшеніемъ судъи и повторялъ, что такая несправедливость невозможна; должно случиться чудо, которое помѣшаетъ такой неслыханной жестокости. Но черезъ нѣсколько дней стало извѣстно, что судъ торопится какъ можно скорѣе назначить дѣло къ слушанію; наконецъ срокъ былъ назначенъ на сентябрь мѣсяцъ. Тогда Давидъ, глубоко вѣруя въ невинность брата, нашелъ въ себѣ все то мужество, которое сдѣлало изъ него впослѣдствіи героя, и рѣшилъ напрячь всю энергію, чтобы помочь брату.

Избѣжать позорнаго процесса было нельзя, разъ таково было рѣшеніе суда; но гдѣ же они найдутъ присяжныхъ, которые осудятъ человѣка безъ всякихъ уликъ? Самая мысль о подобной возможности казалась чудовищной. Симонъ продолжалъ повторять, что онъ невиненъ, и ни на минуту не терялъ своего спокойствія; свиданія обоихъ братьевъ въ тюрьмѣ укрѣпляли ихъ мужество и сознаніе правоты. У Лемановъ даже составлялись проекты о томъ, что госпожа Симонъ сейчасъ же по окончаніи процесса увезетъ мужа на цѣлый мѣсяцъ къ друзьямъ въ отдаленный уголокъ Прованса. Давидъ и Маркъ, окрыленные надеждой, рѣшили, однако, до суда навѣстить защитника Симона, Дельбо, чтобы серьезно поговорить съ нимъ о дѣлѣ.

Молодой адвокатъ жилъ на улицѣ Фонтанье, въ торговомъ кварталѣ города. Онъ былъ сыномъ крестьянина, жившаго по сосѣдству съ Бомономъ, кончилъ курсъ юридическихъ наукъ въ Парижѣ и одно время посѣщалъ собранія соціалистической молодежи. Самъ онъ, однако, еще не присталъ ни къ какой оффиціальной партіи, потому что ему не попадалось еще такого дѣла, которое сразу ставитъ человѣка на извѣстную точку.

Принимая на себя защиту дѣла Симона, отъ котораго въ страхѣ попятились всѣ его коллеги, онъ сдѣлалъ рѣшительный шагъ въ своей жизни. Онъ изучилъ это дѣло, увлекался имъ и радовался, что выступитъ наконецъ противъ всѣхъ реакціонерныхъ силъ, которыя, ради того, чтобы поддержать свои полусгнившіе устои, готовы погубить невиннаго, несчастнаго человѣка. Онъ вѣрилъ, что только въ прогрессивномъ теченіи, примиряющемъ интересы всѣхъ классовъ общества, возможно спасеніе Франціи.

— Ну что-жъ! Война объявлена! — крикнулъ онъ своимъ двумъ посѣтителямъ, когда они вошли въ его тѣсный кабинетъ, заваленный книгами и дѣлами. — Не знаю, побѣдимъ ли мы, но схватка будетъ горячая!

Маленькаго роста, худой, черный, съ горящими глазами и оживленною рѣчью, онъ обладалъ еще необыкновенно чарующимъ голосомъ и замѣчательнымъ даромъ краснорѣчія; доводы его были точны и логичны, при постоянномъ блескѣ горячаго, пламеннаго полета мысли.

Давидъ былъ пораженъ тѣмъ, что адвокатъ какъ будто сомнѣвался, что побѣда останется за нимъ. И онъ повторилъ ту фразу которую постоянно повторялъ эти дни:

— Побѣда должна остаться за нами. Гдѣ они найдутъ такихъ присяжныхъ, которые осмѣлятся осудить моего брата безъ всякихъ уликъ противъ него?

Дельбо посмотрѣлъ на него и тихо засмѣялся.

— Мой дорогой другъ, ступайте на улицу, и первые двѣнадцать гражданъ, которыхъ вы встрѣтите, плюнутъ вамъ въ лицо и назовутъ васъ паршивымъ жидомъ. Вы, вѣроятно, не читаете «Маленькаго Бомонца» и потому не вѣдаете, какія подлыя душонки у вашихъ современниковъ? Не правда ли, мосье Фроманъ, всякая иллюзія была бы опасна и преступна?

Когда Маркъ разсказалъ ему о своихъ неудачныхъ попыткахъ заинтересовать людей дѣломъ Симона и заручиться ихъ содѣйствіемъ, Дельбо еще съ большимъ рвеніемъ постарался отрезвить брата своего кліента и доказать ему, что его надежды далеко не основательны. Конечно, за нихъ былъ Сальванъ, честный, энергичный человѣкъ, но его положеніе было такое шаткое, что онъ самъ нуждался въ заступничествѣ. Что касается Баразера, то онъ безъ колебаній принесетъ въ жертву Симона, лишь бы сохранить свой авторитетъ для защиты свѣтскаго образованія. Добрякъ Лемарруа, еще вчера бывшій неподкупнымъ республиканцемъ, теперь, не замѣчая того, вступилъ на путь сомнѣній, который ведетъ къ реакціи. Дельбо особенно возмутился, когда было произнесено имя Марсильи. А! сладкоголосый Марсильи, надежда молодой интеллигенціи, вѣчно заигрывавшій съ тѣми партіями, на чью сторону склонялась удача! Вотъ ужъ человѣкъ, на котораго нельзя разсчитывать; это лжецъ, будущій ренегатъ и предатель. Всѣ эти люди способны расточать хорошія слова, но отъ нихъ нельзя ожидать ни рѣшительныхъ дѣйствій, ни мужества, ни откровенной отваги.

Сдѣлавъ характеристику ученаго и политическаго міра, Дельбо перешелъ къ чиновному и судейскому міру. Онъ былъ убѣжденъ въ томъ, что слѣдственный судья Дэ отлично пронюхалъ правду, но уклонился отъ нея въ сторону, испугавшись постоянныхъ семейныхъ споровъ и нападокъ со стороны жены; онъ не смѣлъ отпустить на волю «паршиваго жида», и пришелъ онъ къ этому сознанію не безъ мучительныхъ угрызеній совѣсти, потому что онъ былъ добросовѣстный чиновникъ и честный человѣкъ. Еще большая опасность предстояла со стороны прокурора республики, щеголеватаго Рауля де-ла-Биссоньера; онъ велъ свое обвиненіе съ самымъ жестокимъ упорствомъ, уснащая свою рѣчь литературными завитушками. Онъ былъ родомъ изъ мелкой, но тщеславной аристократіи и считалъ со своей стороны большою жертвою служеніе республикѣ; поэтому онъ ожидалъ въ награду за такую жертву быстрое повышеніе по службѣ и всячески домогался блестящей карьеры, будучи одновременно и другомъ правительства, и слугою конгрегацій, горячимъ патріотомъ и ярымъ антисемитомъ. Что касается президента Граньона, то это былъ большой кутила, любившій выпить и хорошо поѣсть, погулять съ дѣвицами, страстный охотникъ, который подъ напускнымъ, грубоватымъ добродушіемъ скрывалъ холодный скептицизмъ; онъ ни во что не вѣрилъ и всегда становился на сторону сильнѣйшаго. Наконецъ остались присяжные, неизвѣстныя величины; но ихъ предугадать было не трудно: нѣсколько мелкихъ торговцевъ, два или три военныхъ въ отставкѣ, быть можетъ, столько же архитекторовъ, врачей или ветеринаровъ, чиновниковъ, рантье, промышленниковъ, людей, у которыхъ на первомъ планѣ стояли шкурные вопросы, которые трепетали передъ дикими воплями толпы.

— Вы сами видите, — съ горечью закончилъ Дельбо, — что вашъ братъ, покинутый всѣми, имѣетъ неосторожность судиться въ такое несчастное время, когда всѣ дрожатъ передъ наступающими выборами, и даже самые храбрые и честные складываютъ оружіе; поэтому онъ не можетъ разсчитывать на благопріятный исходъ; его судьями будутъ людская глупость, пошлость и предательство — въ полномъ составѣ.

Видя отчаяніе Давида, онъ прибавилъ:

— Разумѣется, мы не сдадимся безъ боя и не позволимъ себя пожрать безъ громкаго протеста. Но я полагалъ, что лучше показать вамъ всю мерзость во всей ея красѣ.. А теперь давайте — поговоримъ о дѣлѣ.

Онъ впередъ зналъ, въ какой формѣ будетъ выражено обвиненіе. Свидѣтели были стиснуты со всѣхъ сторонъ, на нихъ производилось отчаянное давленіе. Не говоря уже о томъ, что они жили въ средѣ, которая была отравлена ненавистью и не могла не оказать на нихъ вліянія, — всѣ лица, привлеченныя къ этому дѣлу, испытывали еще таинственное, весьма ловко подстроенное ежедневное внушеніе и невольно усваивали себѣ тѣ отвѣты, которые должны были давать во время судебнаго засѣданія. Мадемуазель Рузеръ, напримѣръ, теперь уже съ точностью передавала, что слышала, какъ Симонъ вернулся безъ четверти одиннадцать. Миньо, не такъ рѣшительно, однако все же утверждалъ, что слышалъ шумъ шаговъ и крики около того же времени. Но главное вліяніе было оказано на учениковъ Симона, на дѣтей Бонгара, Долуара, Савена и Милома, показанія которыхъ должны были произвести большое впечатлѣніе на публику. Ихъ подбивали къ тому, чтобы давать самые неблагопріятные отзывы объ отношеніяхъ подсудимаго къ племяннику. Себастіанъ Миломъ съ горькимъ плачемъ клялся въ томъ, что никогда не видѣлъ въ рукахъ своего кузена прописи изъ школы братьевъ, подобной тому листку, который былъ найденъ скомканнымъ въ комнатѣ убитаго. По этому случаю разсказывали о неожиданномъ посѣщеніи вдовы Эдуарда Милома ея дальнимъ родственникомъ, генераломъ Жарусомъ, начальникомъ дивизіи въ Бомонѣ: до сихъ поръ это родство оставалось неизвѣстнымъ; но генералъ внезапно вспомнилъ о своей родственницѣ и порадовалъ ее дружескимъ визитомъ, который надолго окружилъ ореоломъ славы обѣихъ продавщицъ бумаги. Обвиненіе настаивало еще на безуспѣшности произведенныхъ попытокъ открыть неизвѣстнаго ночного бродягу, на котораго пало первоначальное подозрѣніе, а также какого-нибудь случайнаго прохожаго или сторожа, который бы встрѣтилъ или видѣлъ Симона во время его ночного возвращенія пѣшкомъ изъ Бомона въ Мальбуа. Съ другой стороны, не удалось доказать и возвращенія Симона по желѣзной дорогѣ: никто изъ кондукторовъ или служащихъ не запомнилъ его лица; въ тотъ вечеръ, при контролѣ, недоставало нѣсколькихъ обратныхъ билетовъ, но кому они принадлежали, не было установлено. Показанія брата Фульгентія и отца Филибена имѣли также большое значеніе, особенно показанія второго, который утверждалъ, что имѣетъ несомнѣнныя доказательства, что пропись, найденная скомканною, принадлежитъ школѣ Симона. Къ довершенію неблагопріятнаго оборота, эксперты, выбранные судомъ, Бадошъ и Трабю, признали въ томъ пятнѣ, которое замѣчалось на оторванномъ углу, стертые иниціалы Е и С, перевитые одинъ съ другимъ.

На основаніи всѣхъ этихъ данныхъ былъ составленъ обвинительный актъ. Симонъ лгалъ, что не вернулся въ Мальбуа по желѣзной дорогѣ съ поѣздомъ десять тридцать, который идетъ отъ Бомона двѣнадцать минутъ. Онъ былъ дома ровно безъ четверти одиннадцать; въ этотъ именно часъ мадемуазель Рузеръ слышала шаги, шумъ закрываемой двери и голоса. Очевидно, что маленькій Зефиренъ, вернувшись изъ капеллы Капуциновъ, еще не ложился спать, а разглядывалъ и убиралъ картинки духовнаго содержанія, которыя нашли въ полномъ порядкѣ на его столѣ; такимъ образомъ преступленіе должно было быть совершено между тремя четвертями одиннадцатаго и одиннадцатью часами. Факты вытекали одинъ изъ другого въ самомъ послѣдовательномъ порядкѣ. Симонъ, замѣтивъ свѣтъ въ комнатѣ племянника, вошелъ къ нему, засталъ его въ рубашкѣ, въ ту минуту, когда онъ ложился въ кровать. Безъ сомнѣнія, видя несчастное тѣло убогаго мальчика съ личикомъ ангела, онъ поддался внезапному преступному порыву безумія; существовали показанія, что онъ ненавидѣлъ ребенка, исповѣдывавшаго католическую религію; предполагали, что убійство могло быть совершено на подкладкѣ религіознаго фанатизма, и это предположеніе перешло уже въ увѣренность въ умахъ толпы. Но, не опираясь даже на такое предположеніе, можно было нарисовать слѣдующую картину: ужасное насиліе, протестъ ребенка, крики; преступникъ, охваченный страхомъ, запихалъ ему въ ротъ первое, что попалось подъ руку, чтобы заглушить крики; потомъ, когда мальчикъ выбросилъ комокъ бумаги и сталъ кричать еще громче, преступникъ, совершенно обезумѣвъ отъ страха, схватилъ его за горло и задушилъ.

Не поддавалось объясненію, какимъ образомъ у Симона очутились номеръ «Маленькаго Бомонца» и пропись, скомканные вмѣстѣ. Номеръ, однако, долженъ былъ находиться въ его карманѣ, а не у ребенка. Что касается прописи, то мнѣнія расходились; неизвѣстно, находилась ли пропись у мальчика, или у Симона; но потомъ было принято послѣднее предположеніе, какъ болѣе логичное, а показанія экспертовъ еще болѣе подтвердили, что пропись принадлежала Симону, потому что она была помѣчена его иниціалами. Послѣ совершенія преступленія все объяснялось очень просто: Симонъ оставилъ жертву лежащей на полу, а комнату въ полномъ безпорядкѣ, и только открылъ настежь окно, чтобы дать возможность предположить, что преступникъ вскочилъ въ комнату извнѣ. Съ его стороны было непростительною оплошностью, что онъ не уничтожилъ прописи и листка газеты, которые скомканными лежали на полу; но это доказываетъ, насколько онъ не владѣлъ собою. Очевидно, что онъ не могъ сразу идти къ женѣ въ такомъ разстроенномъ видѣ, а сѣлъ гдѣ-нибудь на ступеньку лѣстницы, чтобы немного придти въ себя. Госпожу Симонъ не считали его сообщницей, тѣмъ не менѣе полагали, что она не говоритъ всей правды, утверждая, что мужъ ея вернулся довольный и веселый, и нѣжно ее обнималъ, и ласкалъ въ эту ночь; время, указанное ею, однако, подходило къ истинѣ: безъ двадцати минутъ двѣнадцать. Важно заявленіе Миньо, что онъ былъ крайне удивленъ тѣмъ, что старшій учитель такъ поздно всталъ въ то утро. Когда онъ отправился будить его, то засталъ Симона въ большомъ волненіи, а когда сообщилъ ему объ ужасномъ преступленіи, тотъ поблѣднѣлъ, какъ смерть, и ноги его подкосились. Мадемуазель Рузеръ, братъ Фульгентій и отецъ Филибенъ — всѣ сходились въ одномъ пунктѣ показаній: Симонъ почти лишился чувствъ, когда увидѣлъ тѣло племянника, хотя въ то же время выказалъ замѣчательную черствость и ничѣмъ не проявилъ своей печали. Развѣ это одно не было подавляющимъ доказательствомъ его виновности? А всѣ данныя, вмѣстѣ взятыя, не могли не убѣдить всякаго, что онъ и есть дѣйствительный преступникъ.

Послѣ того, какъ Дельбо формулировалъ такимъ образомъ обвинительный актъ, онъ добавилъ:

— Нравственная невозможность поступка очевидна для каждаго здравомыслящаго человѣка; къ тому же существуютъ и фактическія данныя, которыя опровергаютъ виновность Симона. Тѣмъ не менѣе надо признаться, что фабула построена съ удивительною ловкостью; она, главнымъ образомъ, направлена къ тому, чтобы дѣйствовать на воображеніе народныхъ массъ; это одна изъ тѣхъ легендъ, которыя усваиваются, какъ непреложныя истины; разубѣдить толпу въ неправдоподобіи подобныхъ басенъ почти невозможно… Наша ошибка заключается въ томъ, что мы не создали другой версіи, настоящей, которую могли бы во-время противопоставить легендѣ, выдуманной врагами Симона. Предположеніе о ночномъ бродягѣ, на которое вы опирались, совершенно неправдоподобно и только внесетъ смуту въ умы присяжныхъ. Кого же я долженъ обвинять и на чемъ могу построить свою защиту?

Маркъ, все время внимательно и молча слушавшій адвоката, не могъ удержать возгласа, въ которомъ выразилось его убѣжденіе, медленно сложившееся путемъ размышленій:

— Для меня не существуетъ сомнѣній: одинъ изъ братьевъ совершилъ насиліе и убійство!

Дельбо одобрилъ его заявленіе энергичнымъ жестомъ и воскликнулъ:

— Я самъ убѣжденъ безповоротно, что такъ оно и было. Чѣмъ болѣе я изучаю это дѣло, тѣмъ яснѣе для меня, что такое предположеніе вполнѣ основательно.

Видя, что Давидъ качаетъ головой въ знакъ безнадежнаго сомнѣнія, Дельбо продолжалъ:

— Да, я знаю, обвинить одного изъ этихъ господъ, не имѣя въ рукахъ неопровержимой улики, чрезвычайно опасно для судьбы вашего брата. Если мы не можемъ освѣтить это дѣло надлежащимъ образомъ, то лучше воздержаться отъ обвиненія, потому что ко всему прочему насъ обвинятъ еще въ диффамаціи, а за это можно жестоко поплатиться въ самомъ разгарѣ той клерикальной реакціи, которую мы теперь переживаемъ. Но вѣдь долженъ же я защищать вашего брата, а слѣдовательно, и указать на предполагаемаго преступника. Вы, конечно, согласитесь со мною, что намъ слѣдуетъ искать этого преступника, и по этому поводу мнѣ и хотѣлось съ вами поговорить.

Началось совѣщаніе. Маркъ сообщилъ всѣ данныя, на основаніи которыхъ онъ былъ увѣренъ, что преступленіе было совершено однимъ изъ братьевъ. Во-первыхъ, пропись, несомнѣнно, употреблялась въ школѣ братьевъ; доказательствомъ тому служили слова Себастіана Милома, которыя онъ впослѣдствіи, по наущенію матери, взялъ обратно и настаивалъ на томъ, что ошибся; затѣмъ мѣтка на оторванномъ углу прописи; здѣсь скрывалась тайна, въ которую онъ не могъ проникнуть, но дѣло, очевидно, было нечисто. Затѣмъ нравственнымъ доказательствомъ являлось необыкновенное усердіе, которое проявляли братья, стремясь обвинить Симона и стереть его съ лица земли. Они не стали бы такъ усердствовать, еслибы имъ не пришлось скрывать въ своихъ рядахъ паршивую овцу. Конечно, они пытались однимъ ударомъ сломить и свѣтское преподаваніе, чтобы дать полное торжество церкви. Наконецъ самый фактъ насилія и убійства носилъ такой характеръ жестокой испорченности и растлѣнія, что прямо указывалъ на извращеніе нравственной природы.

Всѣ эти доказательства здравой логики не могли, конечно, служить прямой уликой; съ этимъ Маркъ долженъ былъ согласиться и признаться съ истиннымъ отчаяніемъ, что всѣ его стремленія раскрыть истину разбивались передъ таинственными силами противной стороны, которая съ каждымъ днемъ создавала новыя препятствія на его пути.

— Скажите, — спросилъ его Дельбо, — вы не подозрѣваете ни брата Фульгентія, ни отца Филибена?

— О, нѣтъ! — отвѣтилъ тотъ. — Я видѣлъ ихъ около убитаго въ то самое утро, когда было открыто преступленіе. Братъ Фульгентій несомнѣнно вернулся въ свою школу въ четвергъ вечеромъ, послѣ службы въ часовнѣ Капуциновъ. Это тщеславный и нѣсколько развинченный человѣкъ, не способный, однако, на такое звѣрское злодѣяніе… Что касается отца Филибена, то доказано, что въ тотъ вечеръ онъ не выходилъ изъ Вальмарійской коллегіи.

Наступило молчаніе. Маркъ продолжалъ, точно теряясь въ догадкахъ:

— Въ то утро, когда я подошелъ къ школѣ, въ воздухѣ носилось что-то такое, чего я не могъ понятъ. Отецъ Филибенъ поднялъ номеръ «Маленькаго Бомонца» и пропись, пропитанные слюной и прокушенные; я часто недоумѣвалъ, не воспользовался ли онъ этимъ короткимъ промежуткомъ времени, чтобы оторвать и скрыть уголокъ прописи, который могъ послужитъ уликой. Помощникъ Симона, Миньо, который видѣлъ пропись, говоритъ, что сперва онъ сомнѣвался, а теперь увѣренъ, что уголокъ былъ оторванъ.

— А изъ трехъ братьевъ, помощниковъ брата Фульгентія, Исидора, Лазаря и Горгія, вы никого не подозрѣваете? — спросилъ опять Дельбо.

Давидъ, который со своей стороны велъ тщательное разслѣдованіе и обладалъ тонкимъ уломъ и замѣчательнымъ терпѣніемъ, покачалъ головой.

— У всѣхъ троихъ есть алиби; десятки ихъ поклонниковъ доставятъ тому неопровержимыя доказательства. Первые два, очевидно, вернулись въ школу вмѣстѣ съ братомъ Фульгентіемъ. Братъ Горгій провожалъ одного изъ мальчиковъ; онъ вернулся домой въ половинѣ одиннадцатаго, — это подтверждается всѣми служащими въ школѣ, а также многими друзьями братьевъ, которые видѣли, какъ онъ возвращался домой.

Маркъ снова замѣтилъ, все съ тѣмъ же выраженіемъ человѣка, который вполнѣ увлеченъ стремленіемъ къ раскрытію истины:

— Этотъ братъ Горгій кажется мнѣ довольно подозрительнымъ, и я немало о немъ размышлялъ… Мальчикъ, котораго онъ провожалъ, — племянникъ кухарки Пелажи, служащей у родныхъ моей жены; я старался разспрашивать этого ребенка, но это лукавый, лживый и лѣнивый мальчикъ, и я не могъ добиться отъ него никакого толку… Да, фигура брата Горгія, вся его личность, постоянно меня преслѣдуетъ. Про него говорятъ, что онъ — грубый, чувственный, циничный человѣкъ, уродливый въ проявленіи своего благочестія; онъ проповѣдуетъ религію жестокости и уничтоженія. Ходятъ слухи, что у него когда-то были нечистыя дѣлишки съ отцомъ Филибеномъ и съ самимъ отцомъ Крабо… Братъ Горгій!.. Да, я думалъ одно время, что онъ и есть тотъ человѣкъ, котораго мы ищемъ. А затѣмъ я не могъ найти подтвержденія своей гипотезѣ.

— Безъ сомнѣнія, — подтвердилъ Дельбо, — братъ Горгій — довольно подозрительная личность, и я вполнѣ согласенъ, что вы стоите на вѣрномъ пути. Но благоразумно ли будетъ съ нашей стороны выступить противъ него съ обвиненіемъ, когда мы не можемъ представить никакой вѣской улики, а должны довольствоваться одними разсужденіями? Мы не найдемъ ни одного свидѣтеля въ пользу нашего дѣла: всѣ заступятся за него и обѣлятъ его отъ нашихъ богохульственныхъ обвиненій. Мнѣ невозможно защищать вашего брата, — продолжалъ Дельбо, — если мы не перенесемъ борьбу въ непріятельскій лагерь…. Обратите вниманіе на то, что единственная помощь, которая можетъ представлять для васъ нѣкоторую выгоду, должна исходить изъ церкви; всѣ говорятъ теперь о томъ, что прежнія недоразумѣнія между монсеньеромъ Бержеро и ректоромъ Вальмарійской коллегіи, всемогущимъ отцомъ Крабо, приняли теперь очень рѣзкую форму именно благодаря дѣлу Симона… По моему глубокому убѣжденію, отецъ Крабо и представляетъ собою ту таинственную пружину, которая незамѣтно приводитъ въ дѣйствіе всѣ хитросплетенія, предназначенныя для пагубы Симона. Я не подозрѣваю его въ томъ, что онъ совершилъ преступленіе; но увѣренъ, что онъ и есть та сила, которая оберегаетъ и скрываетъ отъ насъ истиннаго преступника. Если мы обрушимся прямо на него, то попадемъ въ самого главу заговора… Не забывайте, что на нашей сторонѣ будетъ самъ епископъ, — не открыто, само собою разумѣется; но и косвенная поддержка такого лица имѣетъ громадное значеніе.

Маркъ улыбнулся недовѣрчивой улыбкой, какъ будто хотѣлъ сказать, что трудно разсчитывать на такую поддержку, когда дѣло касается возстановленія истины. Онъ, впрочемъ, вполнѣ сознавалъ, что отецъ Крабо являлся ихъ главнымъ и общииъ врагомъ; добраться до этого человѣка и доказать его лукавую злобу, — въ этомъ заключалась главная цѣль борьбы. Они принялись обсуждать все, что касалось этой личности, его прошлое, покрытое таинственнымъ ореоломъ довольно подозрительной легенды. Его считали незаконнымъ сыномъ знаменитаго генерала, принца крови первой имперіи; такое происхожденіе окружало его личность, въ глазахъ современныхъ патріотовъ, блескомъ славы и боевыхъ успѣховъ. Но разсказъ о томъ, какъ онъ принялъ постриженіе, и романическія подробности этого событія еще болѣе трогали сердца легковѣрныхъ его поклонниковъ, а главное — поклонницъ. Тридцати лѣтъ, будучи богатымъ, красивымъ и неотразимымъ побѣдителемъ сердецъ, онъ женился на обворожительной вдовѣ, великосвѣтской герцогинѣ, чрезвычайно богатой; внезапная смерть унесла любимую женщину въ расцвѣтѣ ея красоты. Такой ударъ обратилъ его къ Господу Богу, какъ разсказывалъ онъ самъ объ этомъ періодѣ жизни; онъ постигъ всю тщету земного счастья и земныхъ надеждъ. Своимъ постриженіемъ онъ завоевалъ себѣ сердца всѣхъ женщинъ, оцѣнившихъ его готовность искать въ небесахъ утѣшенія въ потерѣ единственной любимой подруги.

Согласно другой легендѣ, основаніе Вальмарійской коллегіи еще болѣе укрѣпило за нимъ обожаніе женщинъ этой округи. Помѣстье Вальмари принадлежало старой графинѣ де-Кедевиль, бывшей авантюристкѣ, которая поселилась въ своемъ замкѣ, чтобы замолить старые грѣхи усиленнымъ ханжествомъ. Сынъ ея и невѣстка умерли случайно, во время желѣзнодорожной катастрофы, и у нея остался одинъ внукъ и единственный наслѣдникъ, Гастонъ, котораго она привезла съ собою въ помѣстье. Гастону было девять лѣтъ; это былъ страшно непослушный мальчикъ, который затѣвалъ всевозможныя шалости и всегда грубилъ своимъ наставникамъ; не зная, какими средствами обуздать ребенка, и боясь отдать его изъ дому, она рѣшила пригласить къ нему наставникомъ молодого іезуита, отца Филибена, двадцати шести лѣтъ. Это былъ сынъ крестьянина, грубоватый на видъ; его рекомендовали ей, какъ человѣка съ сильнымъ характеромъ. Этотъ наставникъ ввелъ въ домъ графини отца Крабо, который былъ лѣтъ на пять или на шесть старше его; онъ въ то время былъ окруженъ яркимъ ореоломъ чудеснаго обращенія, благодаря постигшему его любовному несчастью. Не прошло и шести мѣсяцевъ, какъ отецъ Крабо, состоя при графинѣ въ качествѣ друга и исповѣдника, получилъ неограниченное вліяніе и вскорѣ явился дѣйствительнымъ хозяиномъ всего помѣстья Вальмари. Злые языки говорили, что онъ былъ и любовникомъ графини, въ которой проснулись всѣ сладострастные инстинкты ея молодости, несмотря на ея почтенные годы. Была минута, когда они почти рѣшили отослать Гастона въ іезуитскую школу въ Парижъ, такъ какъ мальчикъ своимъ буйнымъ поведеніемъ нарушалъ ихъ мирное и счастливое существованіе среди роскошной обстановки древняго замка, окруженнаго чудными деревнями и веселыми лужайками, которыя перерѣзывалисъ свѣтлыми ручейками. Мальчикъ то забирался на высокіе тополя и разорялъ вороньи гнѣзда, то бросался одѣтымъ въ прудъ, чтобы доставать оттуда піявокъ, и возвращался домой въ разодранной одеждѣ, съ расцарапанными руками и окровавленнымъ лицомъ; всѣ строгости отца Филибена не приводили ни къ чему.

Внезапно обстоятельства перемѣнились, благодаря очень трагическому происшествію. Гастонъ утонулъ во время прогулки, которую совершалъ подъ наблюденіемъ отца Филибена. По разсказу послѣдняго, мальчикъ попалъ въ водоворотъ, откуда его напрасно старался спасти другой мальчикъ, его товарищъ, пятнадцатилѣтній Жоржъ Плюме, сынъ одного изъ садовниковъ при замкѣ, который издали увидѣлъ случившееся несчастье и прибѣжалъ на выручку. Графиня была въ отчаяніи и умерла въ слѣдующемъ году, завѣщавъ помѣстье Вальмари и все свое богатство отцу Крабо, конечно, при посредствѣ подставного лица, маленькаго клерикальнаго банкира въ Боіюнѣ, съ тѣмъ, чтобы отецъ Крабо устроилъ учебное заведеніе, которымъ завѣдывали бы іезуяты. Позднѣе отецъ Крабо явился ректоромъ этого заведенія, и вотъ уже десять лѣтъ, какъ оно процвѣтало подъ его руководствомъ. Онъ правилъ всѣми дѣлами изъ своей кельи, поражавшей суровой простотой: голыя стѣны, жесткая постель и два стула составляли все ея убранство. Онъ самъ мелъ полъ своей кельи и убиралъ свою постель. Женщинъ онъ исповѣдывалъ въ часовнѣ, но мужчинъ приглашалъ на исповѣдь въ келью, точно хвастаясь своею бѣдностью. Казалось, что онъ жилъ въ полномъ уединеніи, какъ будто вдалекѣ отъ всякаго вліянія, предоставляя отцу Филибену завѣдываніе коллегіею и присмотръ за учениками. Онъ рѣдко показывался въ классахъ, зато внимательно бесѣдовалъ съ родителями, когда они приходяли въ пріемную, и весь отдавался заботамъ о семьяхъ учениковъ, въ особенности входилъ въ интересы матерей и сестеръ, занимался устройствомъ ихъ браковъ, семейными дѣлами и старался расположить всю эту публику въ пользу своей коллегіи и во славу Божію. Такимъ образомъ онъ добился неограниченнаго вліянія на весь округъ.

— Въ сущности, — сказалъ Дельбо, — этотъ отецъ Крабо кажется мнѣ очень недалекимъ человѣкомъ; вся его сила въ томъ, что онъ постигъ человѣческую глупость; отецъ Филибенъ внушаетъ мнѣ гораздо больше сомнѣній; вы считаете его честнымъ человѣкомъ, а я не довѣряю его напускной грубости и добродушной откровенности… Вся эта исторія временъ графини Кедевиль осталась неразъясненной; смерть ребенка, незаконные обходы при передачѣ наслѣдства — имѣнія и денегъ… Самое подозрительное то, что единственный свидѣтель смерти, сынъ садовника, Жоржъ Плише, и есть знаменитый братъ Горгій, къ которому братъ Филлбенъ почувствовалъ необыкновенное расположеніе и сдѣлалъ изъ него іезуита. И вотъ теперь, при настоящемъ таинственномъ стеченіи обстоятельствъ, мы видимъ снова эти три личности вмѣстѣ, и въ этомъ кроется, быть можетъ, все дѣло; если братъ Горгій является преступникомъ, усилія двухъ другихъ выгородить его объясняются не только личными мотивами, но и прежними дѣяніями, памятью о другомъ маленькомъ трупѣ, который ихъ связываетъ, и страхомъ, какъ бы онъ ихъ не предалъ, если они покинутъ его на произволъ судьбы… Къ несчастью, какъ вы сами сказали, и какъ и я подтверждаю, все это гипотезы, разсужденія, болѣе или менѣе логичныя; намъ же необходимы точные факты, установленные и доказанные. Постараемтесь добиться чего-нибудь опредѣленнаго, потому что, какъ я вамъ уже объяснялъ, чтобы защитить вашего брата, я долженъ явиться въ качествѣ обвинителя и мстителя.

Давидъ и Маркъ, послѣ разговора съ Дельбо, принялись за розыски съ новою энергіею. Ихъ предположенія оправдались въ томъ смыслѣ, что въ самомъ лагерѣ клерикаловъ загорѣлась борьба, и они почувствовали надежду, что эта борьба поможетъ ихъ дѣлу. Аббатъ Кандьё, настоятель церкви въ Мальбуа, не скрывалъ своей увѣренности въ невинности Симона. Онъ, конечно, не допускалъ и мысли, что преступникомъ могъ быть одинъ изъ братьевъ, хотя ему были извѣстны многіе скандалы, происшедшіе въ ихъ общежитіи. Причина его неудовольствія противъ ожесточенной борьбы, которую подняли іезуиты съ цѣлью погубить Симона, заключалась въ томъ, что онъ терялъ своихъ прихожанъ. Благодаря успѣхамъ братьевъ; аббатъ былъ настолько просвѣщенный и разумный человѣкъ, что приходилъ въ отчаяніе изъ-за достоинства самой церкви, считая, что тѣ средства, которыми не брезгуютъ братья, роняютъ величіе церкви. Когда онъ замѣтилъ, что все общество прониклось воззрѣніями, которыя ему навязали іезуиты, онъ замолчалъ, не будучи въ силахъ побороть общественное мнѣніе; онъ предпочиталъ ни единымъ словомъ не касаться этого дѣла; приходъ его все уменьшался, церковь бѣднѣла, и онъ дрожалъ, какъ бы эти люди совсѣмъ не погубили его религіи истиннаго милосердія и не замѣнили ее другой, основанной на пропагандѣ низкихъ и недостойныхъ суевѣрій. Единственнымъ его утѣшеніемъ было то, что его начальникъ, епископъ Бержеро, вполнѣ раздѣлялъ его образъ мыслей; онъ любилъ его и часто навѣщалъ. Самъ монсеньеръ отлично зналъ, что и его обвиняли въ недостаточномъ почтеніи къ Риму и еще въ томъ, что его просвѣщенная религіозность не мирилась съ извѣстнымъ идолопоклонствомъ, изъ котораго іезуиты извлекали большія выгоды. Св. Антоній Падуанскій, въ часовнѣ Капуциновъ, попрежнему привлекалъ массу поклонниковъ и являлся могущественнымъ конкуррентомъ приходской церкви св. Мартина, гдѣ служилъ любимый епископомъ аббатъ Кандьё. Монсеньеръ былъ особенно озабоченъ тѣмъ, что чувствовалъ за капуцинами вліяніе іезуитовъ и всей дисциплинированной арміи отца Крабо; онъ постоянно сталкивался съ вліяніемъ этого послѣдняго на паству, съ его интригами, и опасался, что въ концѣ концовъ отцу Крабо удастся сдѣлаться дѣйствительнымъ хозяиномъ всей епархіи. Онъ обвинялъ іезуитовъ въ томъ, что они заставляли Бога идти навстрѣчу людямъ, вмѣсто того, чтобы призывать людей отдавать себя на волю Божію; ихъ вліяніе, по мнѣнію епископа, расшатывало вѣру, а церковь они обращали въ торговый базаръ. Дѣло Симона сразу обнаружило вліяніе іезуитовъ, и онъ самъ тщательно занялся изученіемъ этого дѣла вмѣстѣ съ аббатомъ Кандье. Онъ очень быстро составилъ себѣ опредѣленное мнѣніе и, какъ знать, быть можетъ, и догадывался, кто настоящій преступникъ. Но что онъ могъ сдѣлать? Не могъ же онъ предать духовное лицо, не рискуя повредить самой церкви. У него не хватало мужества рѣшиться на такой шагъ. Немало горечи скрывалось въ его вынужденномъ молчаніи; онъ возмущался, что духовные интересы церкви были замѣшаны въ такомъ грязномъ дѣлѣ. Монсеньеръ Бержеро, впрочемъ, не могъ вполнѣ воздержаться хотя бы отъ косвеннаго участія. Ему показалось невыносимымъ оставить своего любимаго аббата Кандье безъ защиты и дать ему погибнуть благодаря проискамъ тѣхъ, кого онъ считалъ оскорбителями храма. Епископъ воспользовался объѣздомъ по епархіи, чтобы посѣтить Мальбуа; онъ рѣшилъ лично совершить богослуженіе, чтобы возстановить былую славу знаменитой древней церкви св. Мартина, престолъ которой былъ построенъ въ XIV вѣкѣ. Въ проповѣди своей онъ позволилъ себѣ осуждать грубыя суевѣрія и даже прямо указалъ на безчестное торгашество, которое позволяли себѣ капуцины въ своей часовнѣ. Никто не ошибся насчетъ истиннаго значенія его словъ; для всѣхъ было ясно, что ударъ направленъ не только на отца Ѳеодосія, но и на самого отца Крабо. Монсеньеръ закончилъ свою проповѣдь, выразивъ надежду, что церковь Франціи останется чистымъ источникомъ истинной религіи; скандалъ, возбужденный его проповѣдью, увеличился еще тѣлъ, что многіе замѣтили въ ней скрытый намекъ на дѣло Симона; епископа обвиняли въ томъ, что онъ предаетъ братьевъ христіанской доктрины въ руки жидамъ, извергамъ и негодяямъ. Вернувшись въ епископскій дворецъ, монсеньеръ невольно испугался своей смѣлости; онъ былъ огорченъ тѣми обвиненіями, которыя на него посыпались; приближенные утверждали, что, когда аббатъ Кандьё отдалъ ему благодарственный визитъ, оба служителя церкви, епископъ и приходскій священникъ, обнялись и горько заплакали.

Въ Бомонѣ общее волненіе все усиливалось по мѣрѣ приближенія того дня, на который было назначено засѣданіе суда. Обвинительная камера вернула дѣло прокуратурѣ, и оно было назначено къ слушанію на понедѣльникъ 20-го октября. Неожиданное заступничество епископа окончательно взволновало дремавшія страсти. Каждое утро «Маленькій Бомонецъ» сѣялъ всюду раздоръ и ненависть, печатая гнусныя, предательскія статьи. Этотъ листокъ строже относился къ епископу, чѣмъ даже «Бомонская Крестовая Газета», находившаяся въ рукахъ іезуитовъ. Симонисты почерпнули нѣкоторую надежду въ неожиданномъ заступничествѣ монсеньера Бержеро. Но антисимонисты воспользовались этимъ обстоятельствомъ, чтобы влить новую отраву въ возбужденные умы; они сочиняли невѣроятныя небылицы; между прочимъ распустили слухъ объ еврейскомъ синдикатѣ, который образовался для того, чтобы подкупить вліятельныхъ людей всего міра. Такъ, напримѣръ, монсеньеру Бержеро было заплачено три милліона.

Эта клевета довела общественное броженіе до настоящаго кризиса; всюду свирѣпствовала отчаянная ненависть, близкая къ безумію. Всѣ классы общества, отъ самаго высшаго до самаго низшаго, всѣ кварталы города, начиная отъ квартала Мовіо, гдѣ жили рабочіе, и до бульвара Жафръ, мѣстопребыванія аристократіи, включая улицу Фонтанье и прилегающій къ ней кварталъ и части города, представляли собою враждующій лагерь, причемъ симонисты постепенно уменьшались въ числѣ и были, наконецъ, совершенно подавлены необузданнымъ потокомъ разсвирѣпѣвшихъ антисимонистовъ. Собирались освистать директора нормальной школы, Сальвана, котораго подозрѣвали въ симонизмѣ, а преподавателя лицея Депеннилье собирались, напротивъ того, чествовать, какъ признаннаго патріота и антисемита. Цѣлыя шайки подкупленныхъ бродягъ, къ которымъ присоединялась клерикальная молодежь, ходили по улицамъ и угрожали разгромить еврейскія лавки. Грустнѣе всего было то, что многіе изъ среды рабочаго сословія, преданные республикѣ, не противились такому настроенію и даже становились на сторону попиравшихъ честь и право. Всюду распространилось ужасное нравственное растлѣніе; всѣ соціальныя силы сплотились противъ несчастнаго обвиняемаго, который продолжалъ изъ своего тюремнаго заключенія взывать о справедливости, повторяя, что онъ не виновенъ. Управленіе учебнаго округа, во главѣ съ Форбомъ, совершенно устранилось отъ всякаго участія, боясь себя скомпрометировать. Администрація, олицетворенная въ лицѣ префекта Энбизъ, совершенно безучастно смотрѣла на все, что творилось, не желая создавать себѣ непріятностей. Политика, т. е. сенаторы и депутаты, согласно предсказанію Лемарруа, молчали, боясь, что ихъ откровенное мнѣніе раздражитъ избирателей, и это повредитъ имъ на выборахъ. Церковь, пренебрегая мнѣніемъ своего епископа, подчинилась вполнѣ аббату Крабо, который требовалъ сооруженія костровъ, истребленія евреевъ, протестантовъ и франкмассововъ.

Армія, устами генерала Жарусса, требовала также очищенія страны и возстановленія императорской или королевской власти, послѣ того, какъ всѣхъ враговъ отечества изрубятъ сабельными ударами. Оставалась судебная власть, и въ ея сторону были обращены всѣ взоры: у нея въ рукахъ находилась развязка, осужденіе грязнаго жида, что считалось равносильнымъ спасенію отечества. Предсѣдатель суда Граньонъ и прокуроръ республики Рауль де-ла-Биссоньеръ являлись теперь очень вліятельными личностями, стоящими внѣ всякихъ подозрѣній, такъ какъ ихъ антисемитизмъ былъ достаточно извѣстенъ, также какъ и ихъ стремленіе къ повышенію и къ завоеванію себѣ популярности.

Когда были объявлены имена присяжныхъ засѣдателей, всевозможныя интриги и ухищренія развились въ еще болѣе сильной степени. Среди этихъ засѣдателей находилось нѣсколько торговцевъ, ремесленниковъ, два отставныхъ капитана, врачъ и архитекторъ. Противъ нихъ сейчасъ же открыли самыя рѣшительныя военныя дѣйствія и произвели отчаянный натискъ; «Маленькій Бомонецъ» напечаталъ полностью ихъ имена, фамиліи и адреса; имъ угрожали насиліемъ разсвирѣпѣвшей толпы, если они не осудятъ. Они получали анонимныя письма; къ нимъ приходили нежданные посѣтители, которые умоляли ихъ подумать о женахъ и дѣтяхъ и смущали ихъ своими рѣчами. Въ то же время въ салонахъ шли оживленные толки о предполагаемыхъ и болѣе или менѣе вѣроятныхъ убѣжденіяхъ каждаго изъ присяжныхъ. Осудятъ они или не осудятъ? Въ пріемный день прекрасной госпожи Леларруа, по субботамъ, только и говорилось, что объ этомъ. Всѣ присутствующія дамы: генеральша Жаруссъ, маленькая, некрасивая чернушка, что, впрочемъ, не мѣшало ей наставлять рога своему мужу, генералу, самымъ открытымъ образомъ; жена предсѣдателя Граньона, все еще красивая, томная особа, въ которую влюблялись всѣ молодые товарищи прокурора; жена префекта Энбизъ, тонкая и лукавая парижанка, которая много слушала, но мало говорила; здѣсь же появлялась иногда злобная госпожа Дэ, жена слѣдственнаго судьи, а также госпожа де-ла-Биссоньеръ, жена прокурора республики, очень кроткая, очень сдержанная, рѣдко выѣзжавшая въ свѣтъ, — всѣ эти дамы собрались на большой праздникъ, устроенный въ помѣстьѣ Дезирадѣ семьей Сангльбефъ, по совѣту барона Натана, который убѣдилъ свою дочь Лію, перешедшую въ католичество подъ именемъ Маріи, побѣдить свое обычное равнодушіе и принести себя въ жертву доброму дѣлу, какъ всѣ эти дамы. Роль, которую сыграли въ этомъ дѣлѣ женщины, была, дѣйствительно, выдающаяся: онѣ, по словамъ депутата Марсильи, представляли изъ себя настоящую армію; онъ держалъ себя съ однѣми — какъ симонистъ, съ другими — какъ антисимонистъ, ожидая, на чьей сторонѣ будетъ побѣда. Между враждующими сторонами борьба приняла самый отчаянный характеръ по вопросу о закрытыхъ дверяхъ, поднятому въ газетѣ «Маленькій Бомонецъ», которая утверждала, что нѣкоторые свидѣтели должны быть допрошены отдѣльно, не въ присутствіи публики. Конечно, газета додумалась не сама до такой постановки вопроса; въ этомъ сказывалось глубокое знаніе толпы, для которой всякая тайна всегда является возбуждающимъ средствомъ и придаетъ еще больше пикантности обвиненію; кромѣ того, допросы при закрытыхъ дверяхъ имѣютъ еще то удобство, что, въ случаѣ, если обвиненіе покажется несправедливымъ, всегда можно сослаться на то, что многія доказательства остались скрытыми. Симонисты почуяли опасность и запротестовали; между тѣмъ какъ антисимонисты, охваченные внезапною добродѣтельною стыдливостью, кричали о томъ, что невозможно оскорблять слухъ честныхъ людей передачей отвратительныхъ подробностей, какъ, напримѣръ, отчетъ о вскрытіи, гдѣ встрѣчались такія сообщенія, которыхъ не могли слушать женщины. Такимъ образомъ весь Бомонъ являлся ареной всевозможныхъ споровъ и интригъ, которые все возрастали и въ послѣднюю недѣлю до начала судебнаго процесса достигли высшей степени.

Наконецъ наступилъ давно ожидаемый день 20-го октября. Маркъ къ этому времени уже вернулся въ Жонвиль вмѣстѣ съ женой Женевьевой и дочуркой Луизой; госпожа Дюпаркъ удержала ихъ у себя во все время каникулъ, что было удобно для Марка, потому что онъ продолжалъ вести самые тщательные розыски, которые, къ сожалѣнію, остались безъ всякаго результата. Тѣмъ не менѣе онъ былъ радъ, когда начались учебныя занятія и онъ долженъ былъ покинутъ Мальбуа; ему тягостно было жить въ домѣ, гдѣ никогда ни слова не говорилось о дѣлѣ, которое поглощало все его вниманіе; онъ ощутилъ полное счастье, очутившись въ своей школѣ, среди ребятъ, которыхъ любилъ всею душою. Онъ записался, какъ свидѣтель со стороны защиты, желая говоритъ о высокой нравственности Симона, и теперь ждалъ процесса съ возрастающимъ волненіемъ, не теряя надежды на торжество добродѣтели и на полное оправданіе подсудимаго. Ему казалось невозможнымъ, чтобы въ наши дни во Франціи, этой странѣ свободы и великодушнаго благородства, былъ осужденъ человѣкъ безъ всякихъ доказательствъ его виновности. Когда онъ пріѣхалъ въ Бомонъ въ понедѣльникъ утромъ, ему показалось, что онъ попалъ въ осажденный городъ. Всюду стояли войска; отряды жандармовъ охраняли входъ въ залу суда; чтобы проникнуть туда, ему пришлось бороться со множествомъ препятствій, хотя при немъ была бумага, въ которой онъ призывался въ качествѣ свидѣтеля. Внутри суда всѣ лѣстницы и коридоры тоже охранялись солдатами. Зала суда, недавно отдѣланная, грубо освѣщенная шестью ничѣмъ не завѣшенными окнами, блистала позолотой и окраской стѣнъ подъ мраморъ. Она была полна публики еще за два часа до начала засѣданія; вся избранная часть общества помѣщалась за креслами судей; дамы въ яркихъ туалетахъ виднѣлись всюду, даже на скамьяхъ, гдѣ должны были сидѣть присяжные засѣдатели; среди публики замѣчалось много злобныхъ, подозрительныхъ физіономій, подкупленныхъ манифестантовъ, которые уже прославились уличными безпорядками, и среди нихъ нѣсколько физіономій молодыхъ патеровъ. Приходилось долго ждать, и Маркъ услѣлъ разглядѣть всѣ физіономіи и почувствовать, въ какой атмосферѣ страстной враждебности онъ находился.

Наконецъ показался судъ, — Граньонъ и судьи, а за ними прокуроръ республики Ла-Биссоньеръ. Первыя формальности прошли очень скоро; разнесся слухъ, что только съ трудомъ удалось собрать полный составъ присяжныхъ: очень многіе представили уважительныя причины для своего исключенія, — такъ великъ былъ страхъ передъ предстоящею отвѣтственностью. Прошло немало времени, пока всѣ двѣнадцать присяжныхъ, на которыхъ палъ жребій, появились гуськомъ въ залѣ суда и заняли свои мѣста съ печальнымъ видомъ осужденныхъ. Между ними было пять лавочниковъ, два ремесленника, два рантье, врачъ, архитекторъ и капитанъ въ отставкѣ; архитекторъ, человѣкъ очень набожный, получавшій заказы отъ клерикаловъ, по имени Жакенъ, шелъ впереди; его выбрали старшиной присяжныхъ. Если защита не протестовала противъ его избранія, то только потому, что онъ славился, какъ вполнѣ честный, правдивый и корректный человѣкъ. Появленіе присяжныхъ, въ общемъ, вызвало разочарованіе въ публикѣ; антисемиты съ волненіемъ вглядывались въ нихъ и повторяли ихъ имена; нѣкоторые показались имъ не особенно надежными; разсчитывали на болѣе благопріятный составъ, который явился бы съ заранѣе подготовленнымъ обвиненіемъ.

Среди полной тишины начался допросъ Симона. Его появленіе произвело неблагопріятное впечатлѣніе: маленькаго роста и неловкій въ движеніяхъ, онъ не располагалъ въ свою пользу. Когда онъ всталъ, чтобы отвѣчать на вопросы, то показался многимъ просто нахаломъ, — такъ спокойно и рѣзко звучали его отвѣты.

Предсѣдатель Граньонъ, по своему обыкновенію, взялъ насмѣшливо-презрительный тонъ и не спускалъ своихъ маленькихъ, пронзительныхъ глазъ съ защитника Дельбо, котораго называлъ анархистомъ, собираясь его уничтожить однимъ движеніемъ мизинца. Онъ острилъ, стараясь вызвать смѣхъ въ публикѣ; его возмущало спокойствіе Симона, котораго невозможно было сбить съ толку; онъ говорилъ только правду, и потому его нельзя было уличить въ противорѣчіи. Мало-по-малу Граньонъ становился дерзкимъ, желая вызвать какое-нибудь замѣчаніе со стороны Дельбо; но тотъ, зная, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, молча улыбался. Въ общемъ первый день засѣданія возбудилъ надежды симонистовъ и очень обезпокоилъ антисимонистовъ: подсудимый точными и увѣренными отвѣтами вполнѣ установилъ время своего возвращенія въ Мальбуа, объяснилъ, какъ онъ прямо прошелъ въ свою квартиру, къ женѣ, и предсѣдатель суда не могъ опровергнуть его показаній никакимъ точнымъ и убѣдительнымъ фактомъ. Появившіеся свидѣтели защиты были встрѣчены криками и свистками, и на ступеняхъ зданія суда чуть-чуть не произошла драка.

На слѣдующій день, во вторникъ, начался допросъ свидѣтелей при еще большемъ стеченіи публики. Первымъ былъ допрошенъ младшій учитель Миньо, который не былъ на судѣ такъ твердъ въ отвѣтахъ, какъ передъ слѣдственнымъ судьей; онъ нерѣшительно указывалъ тотъ часъ, когда слышалъ шаги; его совѣсть честнаго малаго какъ будто трепетала передъ ужасными послѣдствіями его показаній. Но мадемуазель Рузеръ, напротивъ, давала свои показанія съ точною жестокостью: она спокойно указывала часъ — одиннадцать безъ четверти, прибавляя, что отлично распознала голосъ и шаги Симона. Затѣмъ послѣдовалъ длинный рядъ желѣзнодорожныхъ служащихъ, случайныхъ прохожихъ; посредствомъ ихъ показаній старались установить, воспользовался ли подсудимый поѣздомъ десять тридцать, какъ то утверждалъ прокуроръ, или онъ вернулся пѣшкомъ, какъ показывалъ самъ; показанія были безконечны, противорѣчивы и сбивчивы, но общее впечатлѣніе получилось скорѣе въ пользу защиты. Наконецъ появились столь нетерпѣливо ожидаемые отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій. Первый отвѣчалъ очень сдержанно и разочаровалъ публику; онъ просто объяснилъ глухимъ голосомъ, въ какомъ видѣ нашелъ жертву на полу около кровати. Братъ Фульгентій, напротивъ, позабавилъ всю аудиторію необыкновенно сбивчивымъ, но восторженнымъ разсказомъ того же самаго событія, причемъ кривлялся и размахивалъ руками, какъ сумасшедшій; онъ, повидимому, остался очень доволенъ произведеннымъ впечатлѣніемъ, такъ какъ умышленно путалъ и перевиралъ все, что говорилъ съ самаго начала слѣдствія. Наконецъ были допрошены три помощника, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій, которые были вызваны въ качествѣ свидѣтелей защитниками подсудимаго. Дельбо легко пропустилъ двухъ первыхъ, послѣ нѣсколькихъ незначительныхъ вопросовъ; но когда очередь дошла до Горгія, онъ всталъ и выпрямился во весь свой ростъ. Бывшій крестьянинъ, сынъ садовника при помѣстьѣ Вальмари, Жоржъ Плюме, превратившійся впослѣдствіи въ брата Горгія, былъ крѣпкій и здоровый малый, хотя и худощавый; низкій и суровый лобъ, выдающіяся скулы и чувственный ротъ подъ острымъ, хищнымъ носомъ не внушали никакой симпатіи. Черный, гладко выбритый, онъ поражалъ постояннымъ нервнымъ подергиваніемъ лица, особенно лѣвой стороны верхней губы, причемъ онъ невольно оскаливалъ зубы, и это придавало ему зловѣщій, непріятный видъ. Когда онъ появился въ своей старой, обтрепанной рясѣ съ бѣлыми брыжжами довольно сомнительной чистоты, но всей аудиторіи пронеслось какое-то содроганіе, совершенно необъяснимое. Между свидѣтелемъ и адвокатомъ сразу же загорѣлся словесный поединокъ; вопросы сыпались острые, какъ удары шпаги; отвѣты, которые парировали нападеніе, были отрывистые; его спрашивали, какъ онъ провелъ вечеръ въ день преступленія, сколько времени затратилъ, чтобы отвести домой маленькаго Полидора, и когда вернулся въ училище. Публика слушала въ недоумѣніи, не понимая, куда клонятся вопросы защитника, и какое значеніе имѣетъ подобный допросъ, такъ какъ сама личность монаха была для большинства совсѣмъ незнакома. Впрочемъ, братъ Горгій не затруднялся въ отвѣтахъ и давалъ ихъ рѣзкимъ, ироническимъ тономъ; онъ привелъ доказательства, что въ половинѣ одиннадцатаго лежалъ въ своей кельѣ и спалъ; братья Исидоръ и Лазарь были вновь допрошены, а также привратникъ школы и двое изъ горожанъ, запоздавшихъ на прогулкѣ: всѣ подтвердили то, что говорилъ Горгій. Эта схватка, впрочемъ, не окончилась безъ вмѣшательства предсѣдателя суда Граньона, который воспользовался случаемъ, чтобы лишить Дельбо голоса; онъ сдѣлалъ это на томъ основаніи, что тотъ ставилъ духовному лицу оскорбительные вопросы. Дельбо возражалъ; загорѣлся споръ, во время котораго братъ Горгій стоялъ съ торжествующимъ видомъ и бросалъ презрительные взгляды въ сторону Дельбо, точно хотѣлъ показать, что не боялся ничего, потому что находился подъ покровительствомъ своего Бога, неумолимаго въ преслѣдованіи и наказаніи невѣрныхъ. Хотя Дельбо и не добился никакихъ благопріятныхъ результатовъ, но самый инцидентъ произвелъ большую сенсацію; многіе боялись, что у присяжныхъ могли возникнуть сомнѣнія, и Симонъ могъ бытъ оправданъ. Этотъ страхъ, впрочемъ, вскорѣ смѣнился торжествомъ, когда приглашенные эксперты, Бадошъ и Трабю, объяснили среди всеобщаго смятенія, какимъ образомъ они раскрыли иниціалы Симона Е и С, переплетенные вмѣстѣ, въ уголкѣ прописи, гдѣ никто ничего не могъ разобрать. Эта пропись являлась собственно единственнымъ вещественнымъ доказательствомъ, и показаніе этихъ двухъ экспертовъ имѣло рѣшающее значеніе. Ихъ слова представляли собою осужденіе Симона, и въ эту минуту отецъ Филибенъ, который внимательно слѣдилъ за ходомъ дѣла, обратился съ просьбой къ предсѣдателю позволить ему сдѣлать еще показаніе. Онъ заговорилъ громкимъ и восторженнымъ голосомъ, совершенно непохожимъ на тотъ глухой тонъ, какимъ онъ давалъ свои первыя показанія; онъ сообщилъ о томъ, что видѣлъ письмо, подписанное точно такими же иниціалами. Когда Граньонъ сталъ настаивать на болѣе подробномъ показаніи, отецъ Филибенъ протянулъ руки къ распятію и заявилъ театральнымъ голосомъ, что это секретъ исповѣдальни, и что онъ ни слова не можетъ прибавить къ своимъ показаніямъ. Засѣданіе было закрыто при общемъ смятеніи и невыразимомъ шумѣ и гвалтѣ. Въ среду былъ поставленъ вопросъ о закрытыхъ дверяхъ. Предстояло выслушать отчетъ о судебномъ вскрытіи и допросить дѣтей. Предсѣдатель суда имѣлъ право рѣшить вопросъ о закрытыхъ дверяхъ. Не оспаривая этого права, Дельбо старался доказать весь вредъ подобной таинственности. Граньонъ, тѣмъ не менѣе, настоялъ на своемъ и приказалъ очистить залу; жандармы, которыхъ было достаточное количество, немедленно исполнили его приказаніе, выталкивая публику изъ дверей залы. Получилась страшная суматоха, толкотня, и затѣмъ въ коридорахъ начались разговоры, которые носили страстный и бурный характеръ. Допросъ продолжался два часа, и за это время возбужденіе постепенно усиливалось. Все то, что говорилось въ залѣ, казалось, проникало сквозь стѣны; передавались самыя ужасныя подробности, которыя волновали публику и вызывали всеобщее негодованіе. Говорили о тожъ, что было написано въ отчетѣ судебнаго вскрытія; обсуждали каждое выраженіе, дополняя его новыми подробностями, до сихъ поръ неизвѣстными, и которыя еще больше подтверждали виновность Симона. Затѣмъ послѣдовали догадки о показаніяхъ учениковъ, дѣтей Бонгара, Долуара, Савена и Миломъ. Имъ приписывали то, чего они никогда не говорили. Всѣ прониклись увѣренностью, что дѣти были также подвергнуты насилію; наконецъ многіе утверждали, несмотря на протесты Дельбо, что сами симонисты просили о томъ, чтобы допросы были произведены при закрытыхъ дверяхъ, ради спасенія свѣтской школы отъ такого посрамленія. Оставалось ли послѣ этого какое-нибудь сомнѣніе въ томъ, что Симонъ будетъ осужденъ? Тѣхъ, которые еще могли говорить о недостаточности уликъ, можно было убѣдить тѣми доказательствами, которыя были высказаны при закрытыхъ дверяхъ, и которыя были имъ неизвѣстны. Когда двери были снова раскрыты, публика ворвалась въ залу бурнымъ потокомъ, разнюхивая и выслѣживая, что тутъ было говорено безъ нея, и возбужденная таинственными, грязными предположеніями. Конецъ засѣданія прошелъ въ допросѣ нѣсколькихъ свидѣтелей, вызванныхъ защитой, въ томъ числѣ и Марка; всѣ говорили о томъ, какой добрый и мягкій человѣкъ Симонъ, какой онъ нѣжный мужъ и любящій отецъ. Одинъ изъ свидѣтелей обратилъ на себя особенное вниманіе публики: это былъ инспекторъ народныхъ школъ, Морезенъ, которому Дельбо устроилъ очень непріятную штуку, вызвавъ его въ качествѣ свидѣтеля. Морезенъ являлся оффиціальнымъ представителемъ министерства народнаго просвѣщенія и, желая, съ одной стороны, угодить непосредственному начальству, инспектору академіи Баразеру, котораго считалъ скрытымъ приверженцемъ симонистовъ, принужденъ былъ дать хорошій отзывъ о Симонѣ, какъ о преподавателѣ; зато потомъ Морезенъ не могъ воздержаться, чтобы не сдѣлать нѣсколько намековъ на его плохую нравственность, лукавство и коснуться вообще вопроса о религіозной нетерпимости.

Весь четвергъ и всю пятницу, цѣлыхъ два дня, продолжались рѣчи: обвинительная Ла-Биссоньера и защитительная Дельбо. Первый старался какъ можно меньше принимать участія въ допросѣ свидѣтелей и ограничивался тѣмъ, что дѣлалъ замѣтки или любовался своими ногтями. Въ сущности онъ не былъ вполнѣ спокоенъ за исходъ дѣла и раздумывалъ о томъ, не отказаться ли ему отъ нѣкоторыхъ пунктовъ обвиненія за недостаточностью уликъ. Поэтому его рѣчь оказалась довольно безцвѣтной. Онъ ограничился тѣмъ, что основывалъ свое обвиненіе на очевидной правдоподобности преступнаго дѣянія обвиняемаго. Онъ кончилъ тѣмъ, что призывалъ къ точному примѣненію закона о наказуемости. Говорилъ онъ неполныхъ два часа, и успѣхъ его рѣчи былъ сомнительный. Дельбо не кончилъ своей защиты въ тотъ день и перенесъ окончаніе рѣчи на слѣдующее утро. Вполнѣ владѣя собою, онъ въ нервныхъ и законченныхъ фразахъ обрисовалъ весь нравственный обликъ Симона; онъ представилъ его образцовымъ преподавателемъ, любимымъ своими учениками, прекраснымъ мужемъ восхитительной женщины и отцомъ прелестныхъ малютокъ. Затѣмъ онъ развернулъ передъ слушателями всю ужасную картину звѣрскаго преступленія, его животную, грубую форму, и спросилъ, могъ ли такой человѣкъ, какъ Симонъ, совершить подобный поступокъ? Онъ разбивалъ одно за другимъ всѣ доказательства, приведенныя обвиненіемъ, и доказалъ ихъ невозможность, ихъ полную неосновательность. Въ особенности онъ протестовалъ противъ показаній обоихъ экспертовъ, Бадоша и Трабю, выставилъ всю очевидную нелѣпость ихъ экспертизы и доказалъ, что листокъ прописей не можетъ быть ни въ какомъ случаѣ сочтенъ за улику противъ Симона. Разбирая всѣ подробности дѣла, онъ коснулся и тѣхъ обвиненій, которыя были высказаны при закрытыхъ дверяхъ, за что на него снова обрушились громы и молніи со стороны предсѣдателя Граньона, и между ними завязался отчаянный споръ. Съ этой минуты Дельбо говорилъ подъ страхомъ, что его лишатъ права слова; изъ защитника онъ превратился въ обвинителя и бросилъ въ лицо суда, братьевъ капуциновъ и іезуитовъ самыя жестокія истины, не жалѣя также и отца Крабо; онъ напалъ на него, какъ на главу всей шайки. Преступленіе могло быть совершено только однимъ изъ братьевъ, и, не называя имени, онъ все же далъ понять, что настоящимъ преступникомъ былъ не кто иной, какъ братъ Горгій; онъ привелъ всѣ доказательства, которыя заставили его придти къ такому убѣжденію; набросалъ картину клерикальныхъ интригъ и цѣлаго громаднаго заговора, составленнаго съ цѣлью погубить Симона, осудить невиннаго, чтобы спасти виновнаго. Обращаясь къ присяжнымъ, онъ громкимъ голосомъ закончилъ свою рѣчь, объясняя имъ, что ихъ склоняютъ не къ осужденію убійцы Зефирена, а къ тому, чтобы погубить свѣтскаго преподавателя-жида. Такой выводъ, среди протестовъ предсѣдателя и криковъ негодованія всей залы, могъ быть сочтенъ за торжество ораторскаго искусства, но кліентъ его долженъ былъ заплатить за такое торжество еще болѣе суровымъ наказаніемъ. Тотчасъ же со своего мѣста поднялся Ла-Биссоньеръ и съ печальнымъ, негодующимъ лицомъ началъ ему возражать. «Произошелъ невѣроятный скандалъ, — говорилъ онъ: — защита осмѣлилась обвинить одного изъ братьевъ, не представивъ ни одной серьезной улики. Она поступила еще хуже: она выставила соучастниками преступленія другихъ духовныхъ лицъ, ихъ начальниковъ, и коснулась даже одного высокопоставленнаго и всѣми уважаемаго лица, передъ которымъ всѣ честные люди преклоняются съ почтеніемъ. Подобныя рѣчи подрываютъ религію, даютъ волю дикимъ страстямъ и приводятъ отечество на край гибели, потакая всякимъ его врагамъ и вольнодумцамъ». Прокуроръ, не переставая, говорилъ три часа на эту тему громкимъ голосомъ, нападая на враговъ общества и употребляя необыкновенно цвѣтистыя выраженія; онъ выпрямлялся во весь свой небольшой ростъ, какъ будто его уносили къ небу возвышенныя мысли и стремленія къ повышенію, которыми онъ былъ проникнутъ. Кончая, онъ ударился въ иронію и заявилъ, что неужели достаточно быть евреемъ, чтобы оказаться невиннымъ, и, обращаясь къ присяжнымъ, просилъ ихъ примѣнить законъ во всей его строгости и наказать по заслугамъ ужаснаго истязателя и убійцу невиннаго ребенка. Раздались бурныя рукоплесканія. Дельбо въ заключительномъ словѣ, не стѣсняясь, излилъ все свое негодованіе и за это былъ освиставъ самымъ безпощаднымъ образомъ; со всѣхъ сторонъ слышались крики и угрозы.

Было уже семь часовъ вечера, когда присяжные удалились въ совѣщательную комнату. Такъ какъ вопросовъ было поставлено немного, то публика надѣялась, что придется ждать не болѣе часа, и можно еще будетъ поспѣть къ обѣду домой. Наступила темнота; нѣсколько лампъ, разставленныхъ по столамъ, плохо освѣщали громадную залу. На скамейкѣ, гдѣ сидѣли журналисты, кипѣла работа, и тамъ были разставлены свѣчи, которыя казались погребальными факелами. Воздухъ былъ туманный и жаркій; по комнатѣ точно скользили грязныя тѣни, тѣмъ не менѣе ни одна дама не покинула залы; публика упорно ждала, и скудно освѣщенныя лица казались привидѣніями. Страсти разыгрались: слышались громкіе разговоры среди общаго шума, напоминавшаго кипѣніе котла. Немногіе находившіеся тутъ симонисты торжествовали, увѣряя другъ друга, что присяжные не могутъ вынести обвинительнаго приговора. Несмотря на бурный успѣхъ заключительной рѣчи Ла-Биссоньера, антисимонисты, которые наполняли собою залу, благодаря заботливости предсѣдателя Граньона, находились въ довольно нервномъ настроеніи, опасаясь, какъ бы очистительная жертва не ускользнула изъ ихъ рукъ. Говорили, что архитекторъ Жакенъ, старшина присяжныхъ, высказывалъ кому-то свои тревоги, боясь осудить человѣка, противъ котораго почти не было уликъ. Упоминались имена еще трехъ присяжныхъ, лица которыхъ во время преній выражали сочувствіе подсудимому. Являлось опасеніе, что его оправдаютъ. Ожиданіе становилось все тягостнѣе и мучительнѣе; оно продолжалось безконечно, гораздо дольше, чѣмъ предполагали. Пробило восемь часовъ, потомъ девять, а присяжные все еще не выходили. Два часа подрядъ они сидѣли взаперти и, вѣроятно, не могли придти къ соглашенію. Хотя двери совѣщательной комнаты были плотно заперты, однако оттуда долеталъ шумъ голосовъ, и въ залу проникали, неизвѣстно — какимъ образомъ, подробности спора; все это страшно волновало публику, умиравшую съ голода, усталую и разбитую. Внезапно разнесся слухъ, что старшина присяжныхъ, отъ имени своихъ коллегъ, проситъ предсѣдателя суда придти въ совѣщательную комнату. Другіе говорили, что самъ предсѣдатель предложилъ присяжнымъ свои услуги, желая поговорить съ ними; это показалось недостаточно корректнымъ. Потомъ снова началось ожиданіе; минуты проходили медленно одна за другой, безконечныя, скучныя.

Что дѣлалъ предсѣдатель въ совѣщательной комнатѣ?

По закону, онъ могъ лишь разъяснить присяжнымъ примѣненіе статей закона въ томъ случаѣ, если они боялись навлечь на подсудимаго слишкомъ строгое наказаніе. Для простого разъясненія его пребываніе въ совѣщательной комнатѣ казалось слишкомъ долгимъ; среди приверженцевъ Граньона началъ распространяться другой слухъ, будто онъ, послѣ закрытія засѣданія, получилъ важныя сообщенія, которыя счелъ своимъ долгомъ довести до свѣдѣнія присяжныхъ, помимо прокурора и защитника. Пробило десять часовъ, когда, наконецъ, присяжные засѣдатели вернулись въ залу суда.

Наступила полная тишина, тревожная въ своемъ напряженіи; судьи вернулись на свои мѣста, образуя красныя, кровавыя пятна въ туманномъ полумракѣ; архитекторъ Жакенъ, старшина присяжныхъ, всталъ и слабымъ голосомъ, блѣдный и дрожащій, произнесъ установленную формулу. Отвѣты присяжныхъ были «да» на всѣ пункты обвиненія; затѣмъ они высказали, — безъ всякаго логическаго основанія, исключительно ради того, чтобы смягчить наказаніе, — что обвиняемый «заслуживаетъ снисхожденія». По закону, ему предстояла пожизненная каторга, и предсѣдатель Граньонъ тотчасъ же объявилъ объ этомъ съ обычною своею развязностью, довольный, что наконецъ покончилъ съ этимъ дѣломъ. Прокуроръ республики, Ла-Биссоньеръ, быстрымъ движеніемъ сталъ собирать свои бумаги, успокоенный тѣмъ, что онъ добился своего. Въ залѣ между тѣмъ раздались бурные возгласы восторга, дикія завыванія голодной своры, которой удалось наконецъ затравить свою жертву. Это было настоящее торжество каннибаловъ, пожиравшихъ человѣка съ плотоядною жадностью. Но среди всѣхъ этихъ дикихъ воплей и невообразимаго шума одинъ крикъ раздавался ясно. Это былъ крикъ Симона, который, не переставая, повторялъ: «Я невиненъ! Я невиненъ!» Этотъ упорный возгласъ возвѣщалъ отдаленную истину, которая находила откликъ во всѣхъ честныхъ сердцахъ; адвокатъ Дельбо, заливаясь слезами, обнималъ осужденнаго и братски его лобызалъ.

Давидъ, который не рѣшался присутствовать на судебномъ процессѣ, чтобы не раздражать еще болѣе антисемитскія страсти, дожидался окончанія дѣла на квартирѣ Дельбо, на улицѣ Фонтанье. До десяти часовъ онъ ждалъ съ возрастающей тревогой, считая минуты, сжигаемый какъ бы лихорадкой, не зная, радоваться ему или отчаиваться такому запозданію. Онъ каждую минуту высовывался изъ окна и прислушивался къ малѣйшему шуму. Отдѣльные крики прохожихъ сообщили ему ужасное извѣстіе, когда Маркъ, наконецъ, вбѣжалъ въ комнату и, рыдая, подтвердилъ ему страшный конецъ. Вмѣстѣ съ Маркомъ въ комнату вошелъ и Сальванъ, который встрѣтилъ его у выхода изъ залы суда и въ отчаяніи проводилъ до квартиры адвоката. Всѣ трое провели вмѣстѣ ужасныя минуты. Наконецъ вернулся Дельбо, который навѣстилъ Симона въ тюрьмѣ; онъ нашелъ его твердымъ и мужественнымъ; Дельбо бросился на шею Давида и поцѣловалъ его, какъ поцѣловалъ несчастнаго брата тамъ, въ тюрьмѣ.

— Плачьте, плачьте, мой другъ! — воскликнулъ онъ. — Сегодня свершилась одна изъ самыхъ чудовищныхъ несправедливостей нашего вѣка!

IV

Когда начались школьныя занятія, и Маркъ вернулся въ Жонвиль, ему пришлось перенести еще другую непріятность, помимо той тревоги, въ которой онъ находился благодаря дѣлу Симона. Мѣстный кюрэ, аббатъ Коньясъ, пытался склонить на свою сторону мэра, крестьянина Мартино, дѣйствуя при посредствѣ его жены, красивой женщины, и тѣмъ подготовляя большія непріятности учителю.

Этотъ аббатъ Коньясъ былъ очень непріятный человѣкъ, высокій, худой, съ острымъ подбородкомъ, крючковатымъ носомъ и цѣлой гривой жесткихъ черныхъ волосъ. Глаза его горѣли свирѣпымъ огнемъ, и костлявыя, довольно грязныя руки готовы были свернуть шею всякому при малѣйшемъ противодѣйствіи. Ему было лѣтъ подъ сорокъ, и жилъ онъ одинокій съ шестидесятилѣтней служанкой, горбатой и злющей, ужасной скрягой, по имени Пальмира; ея боялась вся округа еще больше, чѣмъ самого аббата, котораго она берегла и защищала, какъ цѣпная собака. Про него говорили, что онъ ведетъ строгую, добродѣтельную жизнь; это не мѣшало ему наѣдаться и напиваться, хотя никто не видалъ его пьянымъ. Сынъ крестьянина, недалекій и упрямый, онъ придерживался строгой буквы катехизиса и довольно сурово управлялъ своей паствой, требуя до послѣдней копейки того, что ему причиталось за требы, и не спуская ни гроша даже самому бѣднѣйшему крестьянину. Ему давно уже хотѣлось забрать въ свои руки мэра Мартино, чтобы явиться въ дѣйствительности полновластнымъ хозяиномъ прихода и, помимо религіознаго вліянія, заполучить и кое-какія личныя выгоды. Ссора его съ Маркомъ произошла изъ-за тридцати франковъ, которые община платила учителю за то, чтобы тотъ звонилъ въ колоколъ; Маркъ продолжалъ получать эту сумму, хотя рѣшительно отказался звонить на колокольнѣ.

Мартино, однако, былъ не такой человѣкъ, котораго легко было покорить, если у него была поддержка. Онъ былъ однихъ лѣтъ съ аббатомъ; у него было толстое, упрямое лицо, большіе глаза навыкатѣ и рыжіе волосы; онъ говорилъ мало и не довѣрялъ никому. Его считали за самаго богатаго и самаго уважаемаго земледѣльца общины; главною причиною такого отношенія къ нему односельчанъ было то, что ему принадлежали самыя обширныя поля, и благодаря этому его постоянно избирали мэромъ, девять лѣтъ подрядъ. Онъ былъ совершенно необразованъ, съ трудомъ читалъ и писалъ, и не любилъ выказывать предпочтенія ни церкви, ни школѣ, держась политики невмѣшательства, хотя, въ концѣ концовъ, всегда переходилъ на сторону сильнѣйшаго, или кюрэ, или учителя. Въ душѣ онъ всегда былъ на сторонѣ послѣдняго, такъ какъ у него въ крови была наслѣдственная ненависть крестьянина къ духовнымъ лицамъ, постоянно празднымъ, но любившимъ житейскія блага; онъ находилъ, что эти аббаты очень жадны и, кромѣ того, постоянно подчиняютъ себѣ чужихъ женъ и дочерей во имя какого-то жестокаго и ревниваго божества. Самъ онъ не ходилъ въ церковь, но и не выступалъ открыто противъ духовенства, сознавая въ душѣ, что между ними попадаются очень вліятельные люди. Видя неустанную энергію и необыкновенное трудолюбіе Марка, Мартино мало-по-малу сталъ на его сторону, поощрялъ его, но все же держался насторожѣ.

Тогда аббату Коньясу пришло въ голову дѣйствовать черезъ посредство жены Мартино; она не принадлежала къ числу прилежныхъ прихожанокъ, но появлялась въ церкви аккуратно каждое воскресенье. Смуглая, съ большими глазами и свѣжимъ ртомъ, довольно полная, она имѣла репутацію порядочной кокетки; она любила щегольнуть нарядами, надѣть хорошее платье, кружевной чепчикъ, навѣсить на себя золотыя украшенія. Ея постоянное хожденіе въ церковь объяснялось тѣмъ, что это было единственное мѣсто, гдѣ она постоянно могла щегольнуть новыми нарядами, себя показать и на другихъ посмотрѣть, окидывая любопытнымъ взоромъ всѣхъ своихъ сосѣдокъ. Среди этого села съ восемьюстами жителей не было другого мѣста, гдѣ бы можно было показать себя людямъ, кромѣ какъ въ церкви, которая являлась такимъ образомъ и салономъ, и театромъ, и гуляньемъ, — единственнымъ мѣстомъ развлеченія для такихъ женщинъ, которыя гонялисъ за удовольствіями; всѣ почти крестьянки, какъ и жена Мартино, приходили въ церковь, чтобы имѣть возможность принарядиться и похвастать своими костюмами. Матери учили этому своихъ дочерей, и такимъ образомъ установился обычай, котораго держались всѣ. Польщенная вниманіемъ аббата Коньяса, госпожа Мартино пыталась убѣдить мужа, что въ этой исторіи о тридцати франкахъ право на сторонѣ аббата. Но Мартино сразу ее осадилъ и заставилъ замолчать, совѣтуя ей знать своихъ коровъ и не мѣшаться въ дѣла, которыхъ она не понимаетъ; онъ еще придерживался того мнѣнія, что женщинамъ нечего соваться въ мужскія дѣла.

Въ сущности исторія съ тридцатью франками была очень простая. Съ тѣхъ поръ, какъ въ Жонвилѣ существовала школа, учитель получалъ эти тридцать франковъ за то, что звонилъ въ колоколъ. Маркъ, который отказался отъ этой обязанности, уговорилъ муниципальный совѣтъ дать этимъ тридцати франкамъ другое назначеніе, говоря, что если кюрэ желаетъ имѣть звонаря, то можетъ оплатить его изъ своихъ средствъ. Древніе часы на колокольнѣ шли такъ плохо, что постоянно отставали; случилось, что старый часовой мастеръ, вернувшійся на родину, требовалъ какъ разъ тридцать франковъ въ годъ, чтобы чинить ихъ и слѣдить за правильнымъ ходомъ часовъ. Маркъ сперва завелъ всю эту исторію просто такъ, ради шутки, но крестьяне серьезно занялись этимъ вопросомъ и стали высчитывать, что имъ выгоднѣе: чтобы звонили къ обѣднѣ, или чтобы часы на башнѣ точно указывали время; они, конечно, и не подумали поставить на очередь вопросъ о другихъ тридцати франкахъ и получить и то, и другое: крестьяне не любили обременять свой бюджетъ лишними тратами. Завязалась борьба между властью кюрэ и вліяніемъ учителя, и послѣдній въ концѣ концовъ одержалъ побѣду, между тѣмъ какъ аббатъ Коньясъ, несмотря на то, что извергалъ громы и молніи и угрожалъ проклятіемъ тѣмъ, которые хотѣли заставить умолкнуть божественный благовѣстъ, долженъ былъ наконецъ уступить. Послѣ того, какъ колоколъ молчалъ въ продолженіе цѣлаго мѣсяца, онъ вдругъ въ одно прекрасное утро снова зазвонилъ съ необыкновеннымъ усердіемъ. Оказалось, что старая служанка, ужасная Пальмира, забралась на колокольню и звонила, размахивая изо всѣхъ силъ своими короткими руками. Съ тѣхъ поръ аббатъ Коньясъ, видя, что мэръ ускользаетъ изъ-подъ его вліянія, перемѣнилъ тактику. Онъ сдѣлался необыкновенно остороженъ, внимателенъ и вѣжливъ, несмотря на тотъ гнѣвъ, который кипѣлъ въ его душѣ. А Маркъ почувствовалъ, что его значеніе возросло; Мартино часто обращался къ нему за совѣтомъ, будучи увѣренъ, что онъ можетъ на него положиться. Маркъ сдѣлался секретаремъ совѣта старшинъ и понемногу началъ вліять на ходъ дѣлъ, оставаясь въ сторонѣ, стараясь не задѣть чужого самолюбія; тѣмъ не менѣе въ его рукахъ оказалась сила, потому что онъ олицетворялъ собою умъ и твердую разумную волю, руководившую крестьянами, которые желали одного, чтобы все шло мирно, и чтобы ихъ интересы не страдали. Маркъ являлся представителемъ добраго начала: просвѣщеніе постепенно распространялось по всей округѣ, вносило всюду свѣтъ, разрушало суевѣрія, помогало искоренять предразсудки и сѣяло всюду благосостояніе, потому что только знаніе можетъ поднять матеріальное благополучіе. Никогда еще Жонвиль не находился въ такихъ благопріятныхъ условіяхъ, и его можно было считать самымъ счастливымъ мѣстечкомъ во всей округѣ. Маркъ находилъ большую поддержку въ мадемуазель Мазелинъ, учительницѣ школы для дѣвочекъ, которая находилась рядомъ со школою для мальчиковъ; ихъ раздѣляла только стѣна. Маленькая брюнетка, некрасивая, но необыкновенно симпатичная, съ открытымъ лицомъ, доброй улыбкой большого рта и большими ласковыми глазами, она вся горѣла желаніемъ придти на помощь своимъ ближнимъ; она также олицетворяла собою здравый умъ и волю, направленную на добро; казалось, что она родилась для того, чтобы быть воспитательницей, — она сумѣла совершенно преобразовать довѣренныхъ ей дѣвочекъ. Воспитаніе свое она получила въ нормальной школѣ Фонтене-о-Розъ, гдѣ добрый, сердечный руководитель, при помощи отличной методы, создавалъ цѣлый рядъ піонерокъ, которыя, разсыпаясь по странѣ, работали надъ созданіемъ отличныхъ женъ и просвѣщенныхъ матерей. Въ двадцать четыре года она занимала уже самостоятельное мѣсто, благодаря тому, что Сальванъ и Баразеръ сумѣли ее оцѣнить и были увѣрены, что она принесетъ большую пользу всей округѣ. Они испробовали ея силы въ этомъ заглохшемъ мѣстечкѣ, немного обезпокоенные лишь ея свободомысліемъ, боясь, какъ бы она не возстановила противъ себя родителей антиклерикальнымъ направленіемъ преподаванія и твердымъ убѣжденіемъ, что женщина принесетъ въ міръ счастье только тогда, когда будетъ освобождена отъ вліянія аббатовъ. Она вносила въ преподаваніе много разумнаго веселья и, хотя не водила дѣвочекъ къ обѣднѣ, но такъ умѣло съ ними занималась и такъ ихъ берегла, что родители были отъ нея въ полномъ восторгѣ и положительно ее обожали. Такимъ образомъ она являлась для Марка сильной и твердой поддержкой; рука объ руку съ нею, онъ могъ доказать, что можно, любя трудъ больше Бога, не ходить къ обѣднѣ и все-таки быть хорошимъ человѣкомъ, честно трудиться и жить, поступая во всемъ согласно съ совѣстью.

Будучи нѣсколько стѣсненъ въ своемъ вліяніи на прихожанъ въ Жонвилѣ, благодаря значенію Марка, аббатъ Коньясъ облегчалъ свой гнѣвъ и досаду, пользуясь неограниченною властью въ небольшомъ сосѣднемъ мѣстечкѣ Морё, которое лежало въ четырехъ километрахъ отъ Жонвиля и, не имѣя самостоятельнаго кюрэ, было приписано къ его приходу. Въ Морё было всего около двухсотъ жителей; мѣстечко находилось среди горъ, дороги туда были ужасны, и жители были какъ бы отрѣзаны отъ всего прочаго міра; населеніе, однако, было зажиточно, и тамъ не знали, что такое нищета. У каждой семьи былъ свой участокъ плодородной земли, и жизнь здѣсь сложилась спокойная по установленнымъ стариной обычаямъ. Мэромъ мѣстечка былъ крестьянинъ Салеръ, толстый, здоровенный мужчина съ короткой шеей и массивной головой; онъ нажилъ большое состояніе благодаря удачной продажѣ своихъ луговъ, лѣсовъ и скота анонимному обществу скотоводства, которое захватило въ свои руки весь округъ. Со времени продажи земель Салеръ устроилъ себѣ виллу довольно безвкусной архитектуры и жилъ, какъ разбогатѣвшій буржуа; сынъ его Оноре посѣщалъ гимназію въ Бомонѣ, собираясь поступить въ парижскій университетъ. Хотя жители мѣстечка не любили Салера и только завидовали ему, его все-таки выбирали на каждыхъ выборахъ по той единственной причинѣ, что ему нечего было дѣлать, и что онъ все свое свободное время могъ посвящать дѣламъ общины. Въ виду своего полнаго невѣжества, Салеръ всѣ дѣла поручалъ учителю Феру, который, какъ секретарь муниципальнаго совѣта, долженъ былъ составлять отчеты, писать письма и вообще исполнять всякія порученія, получая за это сто восемьдесятъ франковъ въ годъ жалованья. Салеръ могъ только съ трудомъ подписывать свое имя на бумагахъ, тѣмъ не менѣе онъ относился къ Феру съ презрѣніемъ богача, который сумѣлъ нажиться, несмотря на свое невѣжество. Онъ, кромѣ того, былъ золъ на Феру за то, что тотъ не ладилъ съ аббатомъ Коньясомъ, отказавшись водить своихъ учениковъ въ церковь и пѣть на клиросѣ; это было тѣмъ болѣе странно, что самъ Салеръ не ходилъ на исповѣдь, а только посѣщалъ церковь для порядка, также какъ и его жена, худощавая, рыжая, незначительная особа, которая ходила къ обѣднѣ ради того, что считала это обязанностью всякой приличной дамы; Салеръ объяснялъ свое недовольство тѣмъ, что вражда между учителемъ и аббатомъ усиливала постоянныя недоразумѣнія между жителями Море и аббатомъ Жонвиля. Крестьяне жаловались, что съ ними обращались очень невнимательно, что имъ приходилось пользоваться обрывками обѣдни, и то изъ милости, что они должны были посылать своихъ дѣтей въ Жонвиль на уроки Закона Божія и для причастія; кюрэ отвѣчалъ съ досадой, что, если они хотятъ пользоваться милостями Господа Бога, то должны содержать собственнаго аббата. Закрытая въ продолженіе всей недѣли, церковь въ Морё наноминала пустой, заброшенный сарай. По воскресеньямъ туда появлялся аббатъ Коньясъ, но всего на полчаса, торопливо читалъ молитвы, вѣчно недовольный и сердитый, такъ что прихожане боялись его, какъ огня.

Маркъ отлично зналъ положеніе дѣлъ и отъ души жалѣлъ несчастнаго Феру. Онъ одинъ среди всѣхъ жителей мѣстечка, довольно зажиточныхъ, не всегда наѣдался досыта. Бѣдственное положеніе сельскаго учителя въ его лицѣ принимало трагическій характеръ. Будучи младшимъ помощникомъ въ Мальбуа, онъ получалъ девятьсотъ франковъ; ему было тогда двадцать четыре года; затѣмъ, послѣ шестилѣтняго упорнаго труда, его затерли въ эту отдаленную деревеньку за непокорный нравъ; здѣсь онъ получалъ всего тысячу франковъ, за вычетомъ семидесяти девяти франковъ въ мѣсяцъ, ровно 52 су въ день; а у него была жена и три дочери, которыхъ надо было кормить и одѣвать. Въ старомъ, полусгнившемъ школьномъ домѣ царила постоянная нужда, — подавался такой супъ, которымъ побрезговали бы и собаки; малютки ходили безъ сапогъ, жена — въ обтрепанномъ платьѣ. А въ то же время долгъ постоянно возрасталъ и давилъ несчастнаго, точно призракъ; таковъ удѣлъ многихъ чиновниковъ! А сколько мужества нужно было имѣть, чтобы скрывать свое бѣдственное положеніе, одѣваться въ потертый сюртукъ, съ сознаніемъ своего достоинства, и поддерживать это достоинство, не имѣя права заняться ни торговлей, никакимъ мастерствомъ, чтобы заработать лишній грошъ, потому что такое занятіе несовмѣстимо съ должностью сельскаго учителя! Каждый день борьба начиналась сызнова; каждый день проявлялись чудеса энергіи и силы воли. Феру былъ сынъ пастуха и сохранилъ наслѣдственную независимость духа; онъ былъ очень умный человѣкъ и съ рвеніемъ занимался своимъ дѣломъ, забывая иногда свое несчастное положеніе. Жена его, миловидная блондинка, была дочерью лавочника, съ которой онъ познакомился у своей тетки, продавщицы фруктовъ въ Мальбуа; онъ женился на ней по чувству чести, послѣ того, какъ прижилъ отъ нея дѣвочку; она по возможности помогала мужу, занималась съ дѣвочками, учила ихъ грамотѣ, рукодѣлію, а онъ между тѣмъ возился съ мальчишками, большими сорванцами, неспособными и злыми. Трудно было ему мириться со своей долей, и неудивительно, что на него нападало иногда отчаяніе, и онъ громко протестовалъ, жалуясь на судьбу. Родившись въ бѣдности, онъ всю жизнь страдалъ отъ плохой пищи; всегда носилъ плохую одежду съ побѣлѣвшими локтями; съ тѣхъ поръ, какъ онъ превратился въ господина, бѣдность казалась ему еще мучительнѣе. Кругомъ него жили крестьяне, счастливые и довольные: у нихъ была земля, они ѣли досыта и кичились скопленными грошами. Большинство вело чисто животную жизнь; рѣдко кто умѣлъ считать до десяти, и всѣ обращались къ учителю, если имъ нужно было написать письмо. Онъ же, единственный интеллигентный человѣкъ, единственный образованный и начитанный среди всѣхъ этихъ невѣждъ, нуждался иногда въ нѣсколькихъ грошахъ, чтобы купить себѣ бумажный воротникъ или отдать въ починку прорванные сапоги. Его презирали и всячески издѣвались надъ нимъ за его потертый сюртукъ, которому завидовали въ глубинѣ души. Для него была особенно невыгодна та параллель, которую крестьяне проводили между нимъ и кюрэ: трудъ учителя былъ плохо оплаченъ, мальчишки обращались съ нимъ грубо и непочтительно, родители ихъ его презирали, начальство плохо заступалось за него, не проявляя должнаго авторитета; кюрэ, напротивъ, получалъ лучшее содержаніе, имѣлъ еще побочные доходы въ видѣ разныхъ подарковъ и подношеній, имѣлъ твердую опору въ епископѣ, его постоянно ублажали разныя ханжи, и самъ онъ могъ говорить во имя строгаго судьи, располагавшаго громомъ и молніей, дождемъ и солнцемъ. Такимъ образомъ Коньясъ властвовалъ надъ прихожанами, хотя находился въ постоянной ссорѣ съ обитателями Морё, которые почти утратили вѣру и перестали исполнять свои обязанности по отношенію къ церкви. А учитель Феру, вѣчно голодный и раздраженный, поневолѣ становился опаснымъ человѣкомъ и былъ на худомъ счету у начальства за то, что позволялъ себѣ осуждать общественный порядокъ, допускавшій, чтобы онъ, единственный представитель интеллигенціи и знанія, умиралъ съ голоду, въ то время, какъ рядомъ съ нимъ процвѣтали глупость и невѣжество, пользуясь правами на счастье и довольство.

Зима этого года была очень сурова; уже съ ноября мѣсяца Жонвиль и Морё были погребены подъ сугробами снѣга. Маркъ зналъ, что у Феру были больны дѣвочки, и что онъ не могъ даже согрѣть ихъ бульономъ въ этотъ адскій холодъ. Онъ постарался помочь ему, но такъ какъ его собственныя средства были очень ограничены, то онъ долженъ былъ прибѣгнуть къ содѣйствію мадемуазель Мазелинъ. Маркъ тоже получалъ только тысячу франковъ жалованья; но, какъ секретарь мэріи, онъ имѣлъ нѣкоторое добавочное содержаніе, болѣе щедрое, чѣмъ то, которое получалъ Феру въ своемъ мѣстечкѣ; школьное зданіе было гораздо лучше, и потому его семья находилась въ лучшихъ гигіеническихъ условіяхъ. Онъ, впрочемъ, едва ли могъ бы сводить концы съ концами, еслибы имъ не помогала госпожа Дюпаркъ, бабушка его жены: она посылала теплыя платья ребенку, снабжала бѣльемъ Женевьеву и дѣлала имъ денежные подарки къ праздникамъ. Съ тѣхъ поръ, какъ у нихъ возникли недоразумѣнія благодаря дѣлу Симона, старуха прекратила свои вспомоществованія, и Маркъ былъ этому почти радъ, такъ какъ его очень оскорбляли тѣ жестокія слова, которыми госпожа Дюпаркъ сопровождала свои подачки. Однако, семья находилась теперь въ очень стѣсненныхъ обстоятельствахъ, и надо было напрягать всѣ свои силы, изощряться въ самой суровой экономіи, чтобы сводить концы съ концами и сохранить свое достоинство. Маркъ очень любилъ свое дѣло и теперь принялся за него съ удвоеннымъ рвеніемъ; видя его въ классѣ, въ эти холодные ноябрьскіе дни, оживленнымъ и энергичнымъ, никому не пришло бы въ голову, что въ его душѣ таится глубокая печаль, что его гложетъ ужасное отчаяніе, которое онъ тщательно скрывалъ подъ видомъ спокойнаго героизма. Осужденіе Симона поразило его своею чудовищною несправедливостью, и онъ не могъ оправиться отъ этого тяжелаго удара. Вечеромъ, послѣ окончанія классовъ, онъ часто сидѣлъ, подавленный горемъ, и глубоко вздыхалъ; Женевьева слышала, какъ онъ говорилъ про себя: «Ужасно, ужасно! Мнѣ казалось, что я знаю свою страну, а я ея совсѣмъ не зналъ!» Для него было непостижимо, какъ могла Франція, его любимая Франція, стоявшая всегда во главѣ великаго освободительнаго движенія, совершить такую вопіющую несправедливость. Онъ обожалъ ее за ея великодушное стремленіе къ истинѣ, за независимое мужество, за все, что она свершила великаго и благороднаго. И вдругъ она допустила, потребовала осужденія невиннаго; она вернулась къ прежнему безумію, къ прежнимъ пыткамъ суевѣрія! Это былъ страшный позоръ, котораго онъ не могъ забыть, который угнеталъ его, какъ будто онъ самъ несъ на себѣ частицу отвѣтственности… Въ немъ жила страсть къ истинной справедливости; онъ стремился научить другихъ понимать правду жизни, и для него было невыносимо переживать торжество лжи и не быть въ состояніи побороть ее и объявить во всеуслышаніе ту правду, которую онъ считалъ истинной! Маркъ постоянно обдумывалъ всѣ подробности дѣла, стараясь ухватиться за настоящую нить въ той путаницѣ, которую создали искусныя руки. Сидя вечеромъ послѣ тяжелаго дня труда около зажженной лампы рядомъ съ Женевьевой, онъ не скрывалъ своего отчаянія; видя его такимъ разстроеннымъ, она подходила къ нему, обнимала и цѣловала, стараясь ласкою успокоить его и облегчить страданія любимаго человѣка.

— Мой бѣдный другъ, — говорила она, — ты, наконецъ, захвораешь, если будешь такъ мучиться; старайся не думать объ этомъ грустномъ дѣлѣ.

Марка трогала до слезъ заботливость жены, и онъ, въ свою очередь, нѣжно ее цѣловалъ.

— Да, да, ты права: не надо падать духомъ. Но что же дѣлать, — я не могу не думать объ этомъ возмутительномъ процессѣ.

Тогда Женевьева, улыбаясь и приложивъ палецъ къ губамъ, вела его къ кроваткѣ, гдѣ ихъ дочурка Луиза спала тихимъ сномъ.

— Думай только о нашей дорогой малюткѣ; обѣщай мнѣ, что ты будешь работать для нея. Пусть она будетъ такъ же счастлива, какъ мы съ тобою.

— Да, конечно, это — самое благоразумное. Но не должно ли наше личное счастье покоиться на всеобщемъ счастьѣ всѣхъ людей?

Женевьева выказала много благоразумія и участія въ дѣлѣ Симона. Она немало выстрадала, видя отношенія ея бабушки и матери, особенно первой, къ ея мужу; даже служанка Пелажи — и та избѣгала говорить съ Маркомъ. Когда молодые супруги покидали Мальбуа, прощаніе было самое холодное; съ тѣхъ поръ Женевьева лишь изрѣдка ѣздила навѣщать старухъ, чтобы не допустить полнаго разрыва. Возвратясь въ Жонвиль, Женевьева опять прекратила посѣщеніе церковныхъ службъ, не желая, чтобы аббатъ Коньясъ пользовался ею, какъ орудіемъ для своихъ происковъ. Держась въ сторонѣ отъ той борьбы, которую Маркъ затѣялъ съ кюрэ, и не всегда соглашаясь въ душѣ съ поступками мужа, такъ какъ въ ней коренились еще убѣжденія, полученныя въ домѣ бабушки, она, какъ любящая подруга, никогда ни единымъ словомъ упрека не огорчала Марка, а, напротивъ, постоянно выказывала ему свою горячую любовь. Также и по отношенію къ дѣлу Симона она не допускала ни малѣйшихъ сомнѣній, увѣренная въ честности и благородствѣ Марка и зная его чуткую ко всякой неправдѣ душу. Оберегая интересы семьи, она только изрѣдка напоминала ему, чтобы онъ былъ осторожнѣе въ выраженіи своихъ симпатій. Что сталось бы съ ними и съ ихъ ребенкомъ, еслибы ему отказали отъ мѣста? Они такъ горячо любили другъ друга, такъ жаждали взаимныхъ ласкъ, что никакая серьезная ссора не могла возникнуть между ними. Послѣ самой незначительной размолвки они бросались въ объятія другъ друга и забывали все на свѣтѣ, наслаждаясь своею любовью.

— Дорогая, дорогая Женевьева! — восклицалъ онъ. — Разъ отдавшись другъ другу, невозможно и думать о серьезной ссорѣ!

— Да, мой Маркъ, — отвѣчала она. — Я — вся твоя, и ты можешь дѣлать со мною, что хочешь.

Поэтому онъ предоставилъ ей полную свободу. Еслибы она и стала посѣщать церковь, онъ не былъ бы въ силахъ помѣшать ей въ этомъ, уважая свободу совѣсти каждаго человѣка. Когда у нихъ родилась маленькая Луиза, ему и въ голову не пришло противиться ея крещенію, до того онъ самъ еще находился подъ вліяніемъ установившихся обычаевъ. Иногда въ немъ шевелились неясныя сожалѣнія. Но развѣ любовь не сглаживала всѣ недоразумѣнія, и развѣ самыя печальныя и неожиданныя случайности не забывались въ нѣжныхъ объятіяхъ, когда сердца любящихъ бились одною всепроникающею страстью?..

Если Маркъ все еще находился подъ грустнымъ вліяніемъ дѣла Симона, то это происходило оттого, что онъ не могъ не заниматься имъ. Онъ поклялся не покладать рукъ, пока не откроетъ настоящаго преступника, и держалъ данную клятву со всею страстью человѣка, вѣрнаго своему дѣлу. Каждый четвергъ, когда у него была свободная минутка, онъ спѣшилъ въ Мальбуа и навѣщалъ семью Лемановъ, въ ихъ мрачной лавчонкѣ въ улицѣ Тру. Осужденіе Симона разразилось надъ этой семьей, какъ ударъ грома; они переживали всѣ ужасныя послѣдствія своего родства съ каторжникомъ; всѣ друзья и знакомые отшатнулись отъ нихъ, заказчики покинули несчастнаго Лемана, и семья непремѣнно погибла бы съ голоду, еслибы не получила случайной, хотя и очень невыгодной работы на большой магазинъ готоваго платья въ Парижѣ.

Больше всего страдали отъ ужасной ненависти, которая окружала семью, сама Рахиль, такая впечатлительная и добродушная, и ея дѣти Жозефъ и Сара. Они не могли посѣщать школы: мальчишки преслѣдовали ихъ свистками и бросали въ нихъ каменья; мальчикъ однажды вернулся домой съ разсѣченной губой. Госпожа Симонъ носила глубокій трауръ, который еще больше оттѣнялъ ея необыкновенную красоту; она плакала по цѣлымъ днямъ и все еще надѣялась на чудо. Среди убитой горемъ семьи одинъ только Давидъ сохранялъ свое мужество; молчаливый и дѣятельный, онъ не терялъ надежды и энергично продолжалъ свои розыски. Онъ задался почти неосуществимой задачей спасти и возстановить честь брата; онъ поклялся ему въ ихъ послѣднее свиданіе посвятить всю свою жизнь раскрытію ужасной тайны; онъ поклялся найти настоящаго преступника и обнаружить наконецъ правду передъ всѣмъ свѣтомъ. Онъ окончательно поручилъ дѣло объ эксплуатаціи песку и камня хорошему управляющему, такъ какъ безъ денегъ онъ не могъ продолжать своихъ разслѣдованій, а самъ все свое время посвящалъ дѣлу брата, присматриваясь къ самымъ незначительнымъ фактамъ и стараясь напасть на настоящій слѣдъ. Еслибы его мужественная энергія и могла, въ концѣ концовъ, ослабѣть, то письма, получаемыя имъ изъ Кайенны, снова возбуждали его къ новому проявленію нечеловѣческихъ усилій. Отъѣздъ Симона вмѣстѣ съ другими несчастными, ужасный переѣздъ до мѣста назначенія, всѣ ужасы каторги, всѣ подробности жизни брата наполняли его душу содроганіемъ, и онъ ежеминутно представлялъ себѣ его страданія. Затѣмъ администрація начала цензуровать письма Симона; тѣмъ не менѣе въ каждомъ словѣ, въ каждой фразѣ чувствовалась невыразимая пытка, возмущеніе невиннаго, вѣчно думающаго о преступленіи другого лица, за которое ему приходилось нести наказаніе. Не сойдетъ ли онъ, въ концѣ концовъ, съ ума отъ столь ужасныхъ мученій? Симонъ отзывался съ участіемъ о своихъ товарищахъ по каторгѣ, о ворахъ и убійцахъ; вся его ненависть была направлена противъ сторожей и надзирателей, которые, лишенные всякаго контроля, обратились въ пещерныхъ людей и вдали отъ цивилизованнаго міра потѣшались тѣмъ, что заставляли страдать другихъ людей. Среда, въ которую попалъ Симонъ, была среда крови и грязи, и когда одинъ изъ помилованныхъ каторжниковъ пріѣхалъ въ Малибуа и разсказалъ Давиду, въ присутствіи Марка, о тѣхъ ужасахъ, которые происходили на каторгѣ, оба друга были внѣ себя отъ охватившаго ихъ отчаянія и съ новою силою поклялись освободить несчастнаго страдальца.

Къ сожалѣнію, общія усилія Давида и Марка не приводили пока ни къ какому благопріятному результату, несмотря на то, что они вели свои розыски съ предусмотрительною осторожностью. Главное ихъ вниманіе было обращено на школу братьевъ, и въ особенности на брата Горгія, котораго они продолжали подозрѣвать. Черезъ мѣсяцъ послѣ окончанія процесса три помощника, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій, куда-то скрылись: ихъ, вѣроятно, послали въ другую общину, быть можетъ, на другой конецъ Франціи; остался одинъ лишь братъ Фульгентій, руководителъ школы, и ему были посланы три новыхъ помощника. Ни Давидъ, ни Маркъ не могли вывести никакихъ заключеній изъ подобнаго факта, такъ какъ въ немъ не было ничего особеннаго: братья часто перемѣщались изъ одного учрежденія въ другое. А такъ какъ отосланы были всѣ три брата, то нельзя было добиться, который изъ нихъ являлся причиной перемѣщенія. Самое ужасное зло выражалось въ томъ, что процессъ Симона нанесъ полное пораженіе свѣтской школѣ; многія семьи взяли оттуда своихъ дѣтей и перевели ихъ въ школу братьевъ. Ханжи, въ особенности женщины, подняли крикъ изъ-за этой ужасной исторіи и утверждали, что свѣтское обученіе, изъ котораго было исключено духовное начало, и было причиной отвратительнаго насилія и убійства. Никогда еще школа братьевъ не достигала такого процвѣтанія; это было настоящее торжество для всей конгрегаціи, и въ Мальбуа встрѣчались лишь сіяющія лица духовныхъ особъ и монаховъ. Къ довершенію всего, новый учитель, назначенный на мѣсто Симона, несчастный, жалкій человѣчекъ, по имени Мешенъ, повидимому, не былъ въ состояніи бороться съ тѣмъ потокомъ всякихъ мерзостей, который былъ направленъ противъ школы. Говорили, что онъ слабъ грудью и очень страдаетъ отъ суровой зимы, такъ что ему приходилось нерѣдко поручать свой классъ Миньо; послѣдній, потерявъ твердаго руководителя, подпалъ подъ вліяніе мадемуазель Рузеръ, все болѣе и болѣе подчинявшейся клерикаламъ, которые являлись хозяевами страны. Могъ ли онъ пренебречь мелкими подарками, хорошими отзывами Морезена и надеждами на быстрое повышеніе? Она уговорила его водить дѣтей къ обѣднѣ и повѣсить въ классѣ нѣсколько картинъ духовнаго содержанія. Начальство не протестовало противъ подобныхъ начинаній, разсчитывая, быть можетъ, что такіе пріемы окажутъ хорошее дѣйствіе на семьи, и что онѣ снова будутъ посылать дѣтей въ свѣтскую школу. На самомъ дѣлѣ весь Мальбуа перешелъ во власть клерикаловъ, и кризисъ грозилъ сдѣлаться очень серьезнымъ.

Поэтому Маркъ приходилъ въ искреннее отчаяніе, наблюдая, какое страшное невѣжество царило во всей странѣ. Имя Симона сдѣлалось всеобщимъ пугаломъ, и достаточно было произнести его, чтобы повергнуть людей въ ужасъ и вызвать у нихъ крики презрѣнія и злобы. Это было проклятое имя, которое для толпы являлось олицетвореніемъ самаго отвратительнаго преступленія. Надо было поневолѣ молчать, не позволять себѣ ни малѣйшаго намека, подъ страхомъ возбудить противъ себя и родныхъ ненависть всѣхъ классовъ общества. Находились, конечно, и трезвые умы, которые и послѣ осужденія Симона смутно чувствовали, что дѣло неладно, и готовы были вѣрить въ невинность несчастнаго; но, видя вокругъ себя такой полный взрывъ ненависти, они должны были молчатъ и совѣтовали и другимъ не высказывать протеста. Къ чему бы это привело? Къ чему напрасно жертвовать собою, безъ всякой надежды, что когда-нибудь истина восторжествуетъ?.. Маркъ поражался и отчаивался, узнавая подобные факты; его до глубины души возмущали та испорченность и то невѣжество, въ которомъ гибла главная масса населенія Франціи; кругомъ было настоящее болото, изъ котораго подымались ядовитые міазмы, и оно все больше и больше засасывало людей, покрывая ихъ души мутной тиной. Случайно Марку пришлось встрѣтиться съ крестьяниномъ Бонгаромъ, съ рабочимъ Долуаромъ, съ чиновникомъ Савеномъ, и онъ увидѣлъ, что всѣ трое охотно взяли бы своихъ дѣтей изъ свѣтской школы и отдали бы ихъ въ школу братьевъ; если они пока еще не сдѣлали этого, то изъ тайнаго страха навлечь на себя неудовольствіе властей. Бонгаръ отказался высказывать какія бы то ни было мнѣнія о дѣлѣ Симона: это до него не касалось; онъ даже не зналъ, на чью сторону ему стать: на сторону правительства или духовенства; впрочемъ, онъ какъ-то высказалъ, что евреи напускали болѣзни на скотъ, и даже утверждалъ, будто его дѣти видѣли, какъ какой-то человѣкъ бросалъ бѣлый порошокъ въ колодецъ. Долуаръ продолжалъ кричать о томъ, что вольнодумцы хотятъ уничтожить армію; одинъ товарищъ разсказалъ ему, будто между евреями составился синдикатъ съ цѣлью продать Францію Германіи; потомъ онъ грозился пойти въ школу и прибитъ новаго учителя, если его дѣти, Августъ и Шарль, разскажутъ ему какія-нибудь гадости объ этой школѣ, растлѣвающей дѣтей. Савенъ относился къ дѣлу съ большею сдержанностью, но высказывалъ много горечи, считалъ себя оскорбленнымъ; его постоянно мучили финансовыя затрудненія, и въ душѣ онъ жалѣлъ, что не перешелъ на сторону церкви; по его мнѣнію, онъ проявилъ много республиканскаго геройства, отказываясь отъ тѣхъ предложеній, которыя ему дѣлались духовникомъ его жены; что касается дѣла, то, по его мнѣнію, оно было лишь гнусной комедіей, осужденіемъ одной жертвы, чтобы спасти честь школы, какъ свѣтской, такъ и духовной; онъ даже подумывалъ о томъ, чтобы взять своихъ дѣтей, Гортензію, Ахилла и Филиппа, изъ школы и дать имъ расти на свободѣ, безъ всякаго образованія. Маркъ слушалъ всѣ эти разсужденія и уходилъ домой съ тревогой въ душѣ; онъ не могъ понять, какъ могли люди, не лишенные здраваго смысла, такъ ужасно заблуждаться. Его пугало подобное умственное извращеніе, и онъ считалъ, что оно приноситъ больше вреда, чѣмъ совершенное невѣжество: постоянный обмѣнъ безсмысленныхъ сплетенъ, непроницаемый слой народныхъ предразсудковъ и суевѣрій, вліяніе всевозможныхъ легендъ и побасенокъ должны были, въ концѣ концовъ, совершенно извратить умы народной массы. Какъ приступить къ дѣлу оздоровленія, какъ вернуть несчастной націи умственное и нравственное благосостояніе?

Однажды Маркъ, зайдя въ лавку госпожъ Миломъ, чтобы купить книгу, былъ сильно пораженъ слѣдующимъ фактомъ. Въ лавкѣ находились обѣ женщины и ихъ сыновья, Себастіанъ и Викторъ. У прилавка стояла младшая вдова и нѣсколько испугалась внезапному появленію Марка; впрочемъ, она сейчасъ же овладѣла собою, только на лбу появилась зловѣщая морщинка. Другая вдова вскочила съ мѣста и видимо взволновалась; она увела Себастіана подъ предлогомъ, что ему надо вымыть руки. Такое бѣгство очень сильно подѣйствовало на Марка; онъ убѣдился въ томъ, что давно подозрѣвалъ, а именно, что обѣ были очень смущены осужденіемъ невиннаго Симона. «Не откроется ли когда-нибудь истина именно здѣсь, въ этой незначительной лавчонкѣ?» — подумалъ онъ. Маркъ ушелъ въ сильномъ волненіи, послѣ того, какъ младшая вдова, желая замаскировать бѣгство своей невѣстки, стала ему болтать всякій вздоръ: что какая-то старая дама видѣла во снѣ Зефирена, жертву Симона, съ пальмовой вѣткой въ рукѣ; что школа братьевъ, съ тѣхъ поръ, какъ ихъ осмѣлились заподозрить, охраняется отъ молніи: три раза она ударила по сосѣдству, но школа осталась невредимой.

Наконецъ Марку понадобилось повидать мэра Дарраса по поводу какого-то служебнаго дѣла, и онъ замѣтилъ его смущеніе, когда былъ принятъ имъ въ мэріи. Дарраса всегда считали за убѣжденнаго симониста; онъ даже открыто заявилъ о своихъ симпатіяхъ на судѣ. Но вѣдь онъ занималъ общественный постъ, и такое положеніе принуждало его къ полному невмѣшательству. Нѣкоторая доля трусости еще увеличивала его осторожность: онъ боялся вызвать неудовольствіе своихъ избирателей и потерять занимаемую имъ должность мэра, которая очень льстила его самолюбію. Покончивъ съ нимъ дѣловой разговоръ, Маркъ пытался узнать его мнѣніе о процессѣ, но Даррасъ лишь поднялъ руки къ небу и сталъ жаловаться на то, что онъ связанъ своимъ положеніемъ, что члены муниципальнаго совѣта держатся очень разнообразныхъ взглядовъ, и что онъ боится, какъ бы клерикалы не одержали побѣды на предстоящихъ выборахъ; поэтому надо всячески избѣгать возстановить противъ себя населеніе. Онъ разсыпался въ сожалѣніяхъ, что дѣло кончилось такъ неблагопріятно для Симона, что оно явилось полемъ битвъ, на которомъ клерикалы одерживали такія легкія побѣды, благодаря невѣжеству народа, отравленнаго всевозможными вредными побасенками. Пока въ странѣ господствовало такое безуміе, надо было склонитъ голову и дожидаться, пока гроза не пройдетъ мимо. Даррасъ даже потребовалъ отъ Марка, чтобы онъ никому не говорилъ о томъ, что слышалъ отъ него. Онъ проводилъ его до двери, желая подчеркнуть свою душевную къ нему симпатію и умоляя его не подымать шума и притаиться, пока не наступятъ лучшія времена.

Когда Марка особенно одолѣвали мрачныя мысли и полное отвращеніе ко всему окружающему, онъ направлялся къ Сальвану, директору нормальной школы въ Бомонѣ. Онъ особенно часто навѣщалъ его въ ту суровую зиму, когда Феру умиралъ съ голоду, ведя безустанную борьбу съ аббатомъ Коньясомъ. Маркъ часто бесѣдовалъ со своимъ другомъ о возмутительномъ положеніи сельскаго учителя въ сравненіи съ обезпеченною и даже роскошною жизнью духовенства. Сальванъ вполнѣ соглашался съ вюіъ, что такое неравенство весьма печально, и что оно въ значительной степени вліяетъ на недостаточность авторитета, которымъ пользуются инспекторы начальныхъ школъ. Если нормальнымъ школамъ трудно пополнять комплектъ учащихся, то это происходитъ также отъ той незначительной платы, въ пятьдесятъ два су въ день, которую получаютъ учителя, достигшіе уже тридцатилѣтняго возраста. Слишкомъ много говорилось о печальномъ положеніи сельскихъ учителей, о тѣхъ лишеніяхъ, которыя имъ приходится испытывать. Сыновья крестьянъ, желая отдѣлаться отъ тяжелаго труда земледѣльца, шли сперва въ нормальныя школы и въ семинаріи, а теперь они предпочитаютъ сдѣлаться мелкими чиновниками и направляются въ городъ въ поискахъ за счастьемъ. Единственное, что еще заставляло ихъ браться за низко оплачиваемый и каторжный трудъ учителя, такъ это то, что онъ освобождалъ ихъ отъ воинской повинности. Между тѣмъ нормальная школа являлась главнымъ источникомъ просвѣщенія страны, ея силы и благополучія. Существовала еще другая, подготовительная школа, которая снабжала нормальную школу будущими руководителями юношества, зажигая въ нихъ искреннее пламя любви къ своему призванію и внушая имъ стремленіе къ истинѣ и справедливости. Чтобы набрать достаточное количество учителей, требовалось только предоставить имъ болѣе щедрое вознагражденіе, чтобы они могли поддержать свое достоинство и жить согласно тому высокому и благородному положенію, которое занимали; воспитаніе и образованіе учителей тоже требовали значительныхъ усовершенствованій. Сальванъ говорилъ совершенно справедливо, что все начальное образованіе зависитъ отъ степени развитія учителя, а слѣдовательно, въ его рукахъ находится возможность развить дѣйствительное самосознаніе всей массы народа и обезпечить славное будущее Франціи. Въ этомъ заключался вопросъ жизни и смерти. Сальванъ задался цѣлью подготовить учителей для предстоящей имъ работы на почвѣ народнаго развитія. До сихъ поръ ихъ не воспитывали въ духѣ апостольства, не успѣли сообщить имъ одно лишь точное знаніе, которое разсѣяло бы легенды и небылицы, столько вѣковъ подрядъ туманившія здравый народный смыслъ. Въ большинствѣ случаевъ учителя выходили честными и убѣжденными республиканцами, достаточно образованными, знающими методы преподаванія чтенія, письма, начальныхъ правилъ ариѳметики, начатковъ исторіи, но неспособными создать гражданъ и людей. Несчастное дѣло Симона доказало, что большинство изъ нихъ перешло на сторону лживаго клерикализма, не будучи въ состояніи разсуждать и дѣйствовать на основаніи разумной логики. Они еще не научились любить истину; достаточно было сказать имъ, что евреи продали Францію Германіи, и они были сбиты съ толку. Гдѣ же она, та армія священныхъ воиновъ, которая должна просвѣтить народъ Франціи и сообщить ему лишь свѣтлыя научныя истины, освободить отъ мрака невѣжества и суевѣрій и сдѣлать изъ него убѣжденнаго поборника истины, свободы и справедливости?

Однажды утромъ Маркъ получилъ письмо отъ Сальвана, въ которомъ тотъ просилъ его придти къ нему, какъ можно скорѣе, для нужной бесѣды. Маркъ отправился въ Бомонъ въ ближайшій четвергъ и, какъ всегда, съ радостнымъ волненіемъ переступилъ порогъ дорогой для него школы. Директоръ ожидалъ его въ своемъ кабинетѣ, окна котораго выходили въ садъ; лучи апрѣльскаго солнца заливали его живительнымъ, мягкимъ свѣтомъ.

— Мой добрый другъ, вотъ что я долженъ вамъ сказать. Вы знаете, въ какихъ ужасныхъ условіяхъ находится Мальбуа? Мешенъ, котораго имѣли неосторожность назначить туда учителемъ, недурной человѣкъ и преданъ дѣлу, но въ настоящее тревожное время онъ не на высотѣ своего призванія: онъ слишкомъ неустойчивъ, слишкомъ слабъ духомъ и за эти нѣсколько мѣсяцевъ совсѣмъ сбился съ толку. Къ тому же онъ боленъ и просилъ меня перевести его куда-нибудь на югъ. Намъ нуженъ учитель съ твердой волей, съ непреклонной энергіей, который могъ бы справиться съ обстоятельствами, а не сдѣлаться ихъ рабомъ. Тогда я подумалъ о васъ.

Ударъ былъ такъ неожиданъ, что Маркъ воскликнулъ:

— Какъ? Обо мнѣ?

— Да, вы одинъ знаете эту страну и основательно изучили тотъ кризисъ, который она переживаетъ. Со времени осужденія несчастнаго Симона свѣтская школа точно оплевана; она теряетъ учениковъ, которые переходятъ въ школу братьевъ, желающихъ во что бы то ни стало совершенно подорвать свѣтское образованіе. Мальбуа является очагомъ клерикализма, тупого реакціонернаго движенія, которое поглотитъ всѣхъ насъ, если мы не будемъ тому противиться. Населеніе уже теперь возвращается къ нелѣпымъ воззрѣніямъ среднихъ вѣковъ; оно проникается ненавистью къ истинному просвѣщенію, и намъ нуженъ энергичный сѣятель будущей великой жатвы; наша школа требуетъ, чтобы за нее взялся умѣлый человѣкъ, который пересоздалъ бы эту воспитательницу французскаго народа и подготовилъ бы ее къ благодѣтельному созиданію истинныхъ понятій о добрѣ и справедливости… Тогда мы подумали о васъ…

— Могу я спросить: высказываете ли вы одни свои личныя пожеланія, или вамъ поручили навести справки? — перебилъ его Маркъ.

Сальванъ улыбнулся.

— О! Я — только скромный работникъ, и для меня было бы слишкомъ лестно, еслибы мои желанія осуществились. Въ дѣйствительности, какъ вы только что выразились, мнѣ поручили переговорить съ вами. Всѣ знаютъ, что я — вашъ другъ. Нашъ инспекторъ, Баразеръ, вызвалъ меня въ понедѣльникъ въ префектуру, и въ разговорѣ съ нимъ у насъ зародилась мысль предложить вамъ мѣсто учителя въ Мальбуа.

Маркъ развелъ руками, не зная, что ему сказать.

— Конечно, Баразеръ не выказалъ большого мужества въ дѣлѣ Симона. Онъ могъ бы выступить гораздо энергичнѣе. Но что дѣлать, — надо брать людей такими, какими они есть. Я могу вамъ обѣщать одно, что если впослѣдствіи онъ не пойдетъ рядомъ съ вами, то вы все-таки можете разсчитывать на его скрытую поддержку и опереться на него въ каждую данную минуту. Онъ всегда, въ концѣ концовъ, одерживаетъ побѣду надъ префектомъ Энбизъ, который страшно боится всякихъ исторій, а добрый Форбъ, ректоръ, довольствуется тѣмъ, что царитъ, не управляя. Вся опасность заключается въ этомъ противномъ іезуитѣ Морезенѣ, инспекторѣ начальныхъ школъ, другѣ аббата Крабо; его начальникъ, Баразеръ, находитъ неудобнымъ смѣнить его изъ-за политическихъ соображеній. Видите, вамъ предстоитъ борьба, но вы не должны ея бояться.

Маркъ молчалъ; опустивъ глаза въ землю, онъ отдался своимъ мыслямъ; видно было, что у него были причины, которыя мѣшали быстрому рѣшенію. Сальванъ, зная его личную жизнь, подошелъ къ нему и взялъ его за обѣ руки.

— Я вполнѣ сознаю, какую жертву я отъ васъ требую… Я былъ другомъ Бертеро, отца Женевьевы; это былъ свѣтлый умъ, чрезвычайно либерально настроенный, но онъ, въ концѣ концовъ, сопровождалъ свою жену въ церковь. Послѣ его смерти я былъ опекуномъ его дочери, на которой вы женились, и часто навѣщалъ, какъ добрый знакомый, почти какъ родственникъ, маленькій домикъ на углу площади Капуциновъ, гдѣ царитъ бабушка, ханжа и деспотъ, подчиняя себѣ дочь, печальную и безвольную госпожу Бертеро, и прелестную внучку, которую вы обожаете. Быть можетъ, мнѣ слѣдовало бы предупредить васъ передъ женитьбой о тѣхъ опасностяхъ, которымъ вы подвергаетесь, вступая въ такую набожную семью и выбирая себѣ въ жены дѣвушку, пропитанную самыми крайними религіозными понятіями. До сихъ поръ я не имѣлъ причины особенно раскаиваться въ своемъ поступкѣ: мнѣ кажется, вы живете счастливо… Но я отлично понимаю, что, принявъ мѣсто въ Мальбуа, вы не избѣгнете столкновеній съ этими дамами. Вы объ этомъ и думали, не такъ ли?

Маркъ поднялъ на него глаза.

— Да, признаюсь вамъ, я дрожу за свое счастье… Вы знаете, я — не тщеславный человѣкъ, но для меня все же такое повышеніе было бы очень лестно; тѣмъ не менѣе, я объявляю вамъ, что совершенно доволенъ своимъ положеніемъ въ Жонвилѣ, гдѣ мнѣ удалось послужить нашему общему дѣлу, добиться успѣха. Не легко покинуть нѣчто опредѣленное, рискуя въ другомъ мѣстѣ потерять все свое счастье…

Наступило молчаніе, потомъ Сальванъ спросилъ тихимъ голосомъ:

— Вы сомнѣваетесь въ любви Женевьевы?

— О, нѣтъ! — воскликнулъ Маркъ.

Они снова замолчали, а затѣмъ Маркъ сказалъ, подавивъ невольное смущеніе:

— Могу ли я сомнѣваться въ ней?.. Она меня такъ любитъ, такъ счастлива моею любовью… Но вы себѣ представить не можете, какіе непріятные дни мы переживали у ея бабушки нынѣшнимъ лѣтомъ, пока я занимался дѣломъ Симона. Увѣряю васъ, я часто приходилъ въ отчаяніе; со мною обращались, какъ съ постороннимъ, и даже служанка избѣгала говорить со мною. Въ тѣхъ рѣдкихъ словахъ, которыми мы обмѣнивались, звучала глухая вражда, готовая перейти въ открытую ссору. Я чувствовалъ себя тамъ совершенно потеряннымъ, какъ будто попалъ на другую планету, гдѣ у меня не было никакихъ связей. Мы совершенно расходились во всемъ… Эти дамы, наконецъ, повліяли на мою Женевьеву: она снова становилась прежней воспитанницей монастыря Визитаціи, такъ что она сама, наконецъ, испугалась и страшно обрадовалась, когда мы опять вернулись въ Жонвиль, въ наше гнѣздышко, гдѣ мы живемъ, тѣсно прижавшись другъ къ другу…

Онъ прервалъ свою рѣчи и вздрогнулъ; потомъ продолжалъ:

— Нѣтъ, нѣтъ, оставьте меня на прежнемъ мѣстѣ! Я исполняю свой долгъ; я работаю въ томъ направленіи, которое должно принести пользу. Каждый работникъ не можетъ совершить больше того, что онъ въ состояніи сдѣлать.

Сальванъ медленно ходилъ по комнатѣ; наконецъ онъ остановился противъ Марка.

— Мой другъ, я не хочу заставить васъ принести жертву. Если вы боитесь за свое счастье, если внѣшнія вліянія могутъ отравить вашу семейную жизнь, — я никогда не простилъ бы себѣ, что причинилъ вамъ горе. Но, я знаю, вы изъ той глины, изъ которой дѣлаютъ героевъ… Не давайте мнѣ окончательнаго отвѣта. Подумайте и вернитесь въ слѣдующій четвергъ; у васъ недѣля на размышленіе. Мы еще поговоримъ и обсудимъ дѣло.

Маркъ вернулся вечеромъ въ Жонвиль встревоженный и смущенный: дѣло касалось вопроса совѣсти. Долженъ ли онъ заглушить всѣ свои страхи, въ которыхъ онъ даже не смѣлъ себѣ признаться, и рѣшиться на неизбѣжную борьбу съ бабушкою и матерью своей жены, — борьбу, въ которой можетъ погубить все свое счастье? Прежде всего онъ рѣшилъ откровенно объясниться съ Женевьевой; но потомъ онъ отложилъ это намѣреніе, зная, что она просто отвѣтитъ ему, чтобы онъ поступалъ такъ, какъ считаетъ за лучшее. Онъ даже не сказалъ ей ни слова о предложеніи Сальвана; имъ овладѣло недовольство собою, и тайный страхъ мѣшалъ ясному мышленію. Два дня прошли въ нерѣшительныхъ сомнѣніяхъ; онъ со всѣхъ сторонъ обдумывалъ причины, которыя могли принудить его принять или отказаться отъ мѣста въ Мальбуа.

Прежде всего ему представлялся городокъ такимъ, какимъ онъ сдѣлался послѣ дѣла Симона. Онъ подумалъ о мэрѣ Даррасѣ, добромъ и развитомъ человѣкѣ, но который не смѣлъ громко высказывать свои убѣжденія, боясь не быть избраннымъ и потерять выгодное мѣсто. Затѣмъ передъ нимъ прошли Бонгаръ, Додуаръ, Савенъ, Миломъ, всѣ эти существа средней нравственности и недалекаго развитія, которыя говорили ему такія странныя, жестокія и глупыя рѣчи; за ними стояла сплошная толпа, еще болѣе забитая, которая вѣрила всякимъ сказкамъ и была способна на еще болѣе звѣрскіе поступки. Въ народной массѣ гнѣздились предразсудки варварскихъ временъ, обожаніе фетишей, жажда крови и убійствъ; въ ней не замѣчалось ни доброты, ни разума. Въ такомъ случаѣ вопросъ становился ребромъ: почему эта масса пребывала въ грязи, въ невѣжествѣ и лжи? Почему эти люди отказывались отъ логическаго мышленія, отъ простого здраваго размышленія? Почему они боролись съ непонятною ненавистью противъ всего хорошаго, свѣтлаго, и чувствовали ужасъ передъ всѣмъ, что чисто и свято? Почему они закрывали глаза и отворачивались отъ блеска солнца, отказывались отъ свѣта и стремились къ мраку? Почему, наконецъ, въ этомъ дѣлѣ Симона они выказали себя неспособными къ справедливости, не хотѣли ни знать, ни видѣть, на чьей сторонѣ правда, а стремились погрязнуть во лжи и требовали смерти и казни, подавленные суевѣріями и предразсудками? Конечно, газеты — вродѣ «Маленькаго Бомонца» и «Бомонской Крестовой» — отравляли умы этихъ людей, предлагая имъ ежедневно грязный и отвратительный напитокъ, одуряющій и зловредный. Всѣ непросвѣщенные умы, всѣ слабые сердцемъ, всѣ страдающіе, изнуренные подъ долгимъ игомъ рабства, — всѣ они являлись легкою добычею лжецовъ и эксплуататоровъ народнаго довѣрія. Всесильные міра сего всегда царили надъ толпою, отравляя ея сознаніе, послѣ того какъ сами ее ограбили; они поддерживали свою власть, вселяя въ сердца ужасъ, а въ умы — ложныя представленія. Но чѣмъ объяснить постоянную сонливость мысли и неподвижность народной совѣсти? Если народъ позволяетъ опутывать себя ложью, то лишь потому, что въ немъ нѣтъ достаточной силы для сопротивленія. Ядъ дѣйствуетъ только на тѣхъ, кто невѣжественъ, кто ничего не знаетъ, кто неспособенъ на размышленія и критику. Слѣдовательно, основаніе всѣхъ общественныхъ бѣдъ лежитъ въ недостаточности образованія; этотъ недостатокъ является причиной медленнаго движенія человѣчества по трудному пути, который ведетъ къ свѣту, среди кровавыхъ стычекъ и тѣхъ преступленій, которыя составляютъ исторію народа. Поэтому всѣ усилія должны быть направлены къ устраненію этой причины; только работая въ этомъ направленіи, т. е. просвѣщая народъ, можно достигнуть желаемаго; невѣжественная, непросвѣщенная нація неспособна на пониманіе справедливости; только истина, понятная и доступная всѣмъ, можетъ, наконецъ, научить людей быть справедливыми и великодушными.

Маркъ не могъ не подивиться, какъ это до сихъ поръ во Франціи массы народа, рабочее сословіе, деревенскіе жители и обитатели промышленныхъ центровъ, находились еще на уровнѣ развитія дикарей и могли увлекаться фетишизмомъ? Развѣ во Франціи не господствовало республиканское правленіе болѣе трети вѣка? Развѣ основатели этого государственнаго строя не имѣли яснаго представленія о томъ, что требовалось провести въ жизнь для постановки прочныхъ основъ свободнаго правленія, издавая школьные законы и создавая безплатное, обязательное образованіе для народа, поставивъ его на должную высоту? Государственные люди вообразили, что они сдѣлали все самое главное и посѣяли добрыя сѣмена республиканскаго образа мыслей; они были увѣрены, что создали сознательную демократію, освобожденную отъ сословныхъ предразсудковъ и пагубныхъ суевѣрій, и что она будетъ свободно развиваться на отечественной почвѣ. Пройдутъ десять, двадцать лѣтъ, и поколѣнія, прошедшія эту школу, вскормленные трезвыми понятіями, выберутся изъ мрачныхъ подземелій, гдѣ они, лишенныя свѣта, влачили жалкое существованіе, и образуютъ свободную націю, послушную голосу разума и логики, способную на твердыя и справедливыя дѣйствія. Съ тѣхъ поръ прошло тридцать лѣтъ, и шагъ, сдѣланный впередъ, сейчасъ же терялъ свою силу при малѣйшей общественной сумятицѣ; народъ возвращался къ прежнимъ нелѣпымъ понятіямъ и проявлялъ настоящее безуміе подъ сгустившимся мракомъ старинныхъ предразсудковъ! Что же такое произошло? Какая невидимая сила, какое непонятное упорство парализовало громадное усиліе, которое было произведено для того, чтобы спасти несчастныхъ, возродить народную массу и освободить отъ мрачнаго рабства? Задавъ себѣ этотъ вопросъ, Маркъ тотчасъ же увидѣлъ передъ собою главнаго врага, который стремился поддерживать невѣжество и суевѣрія, — клерикализмъ. Церковь таинственными путями, съ неослабной энергіей загородила дорогу къ свѣту и улавливала въ свои сѣти несчастные, слабые умы, которые старались вырвать изъ ея власти. Клерикалы всегда отлично понимали, что они должны удержать въ своихъ рукахъ образованіе народа, т. е. распоряжаться ложью и мракомъ для того, чтобы поработить узкія душонки и тѣла своихъ жертвъ. На этой-то почвѣ школьнаго вопроса клерикализмъ снова затѣялъ борьбу и съ необыкновенною лицемѣрною ловкостью провозгласилъ себя приверженцемъ республики, пользуясь свободою законовъ, чтобы сохранить въ своей узкой темницѣ тѣ дѣтскія души, которымъ эти законы стремились привить просвѣщенныя понятія. Всѣ умы, которые были сбиты съ истиннаго пути клерикалами, явились поборниками жестокаго и непримиримаго ученія, которое угнетаетъ современныя общества и держитъ ихъ въ тискахъ нетерпимости. Во Франціи мы видѣли политическаго папу, который стремился изгнать изъ Франціи республику, совершая свои дѣянія во имя свободы. Мы видѣли тогда основателей республики, которые имѣли наивность вообразить, что они явились побѣдителями и заставили врага сложить оружіе; они улыбались ему и успокоились, гордясь своею терпимостью; они даже провозгласили новый союзъ во имя единенія всѣхъ убѣжденій въ одну общую политическую и національную вѣру. Радуясь побѣдѣ республики, они предложили ей принять въ свое лоно всѣхъ сыновъ, даже непокорныхъ, которые во всѣ времена стремились ее задушить. Благодаря такому великодушію, клерикализмъ продолжалъ свое побѣдное шествіе по всей странѣ; изгнанныя конгрегаціи понемногу возвращались на свои мѣста и, не теряя ни часа времени, продолжали свое дѣло порабощенія и нравственнаго развращенія массъ, основывая коллегіи и школы іезуитовъ, доминиканцевъ и другихъ орденовъ, населяя своими воспитанниками административныя учрежденія, суды, армію. Одновременно начальныя школы братьевъ и сестеръ отнимали учениковъ и ученицъ отъ свѣтскихъ школъ, безплатныхъ и обязательныхъ. Все это происходило тихо и незамѣтно, пока въ одинъ прекрасный день вся страна не очутилась въ рукахъ клерикаловъ; ея прозелиты занимали самыя выдающіяся мѣста; все будущее Франціи, всѣ классы общества, земледѣльцы, рабочіе, солдаты — всѣ находилось подъ властью и подъ гнетомъ монаховъ и іезуитовъ.

Въ прошлое воскресенье Марку удалось наблюдать интересное зрѣлище, которое послужило яркимъ доказательствомъ правильности его сужденій. Онъ все время раздумывалъ о томъ, принять ли ему предложеніе Сальвана, и не могъ придти къ окончательному рѣшенію. Въ воскресенье онъ отправился въ Мальбуа, чтобы повидаться съ Давидомъ у Лемановъ; здѣсь ему случилось присутствовать изъ любопытства на большой религіозной церемоніи, о которой въ продолженіе двухъ недѣль кричали въ газетахъ «Маленькомъ Бомонцѣ» и «Бомонской Крестовой»; весь округъ былъ точно въ лихорадкѣ, ожидая великолѣпнаго зрѣлища. Торжественная процессія должна была перенести въ часовню Капуциновъ кусочекъ черепа св. Антонія Падуанскаго; за такое сокровище община, какъ говорили, заплатила десять тысячъ франковъ. По этому случаю въ часовнѣ происходило богослуженіе, къ которому обѣщалъ пожаловать епископъ Бержеро. Такое милостивое вниманіе монсеньёра давало поводъ къ различнымъ толкамъ; у всѣхъ еще было въ памяти, съ какимъ самоотверженіемъ онъ оказывалъ поддержку аббату Кандье, приходскому священнику церкви св. Мартина, и какъ громилъ капуциновъ, упрекая ихъ въ томъ, что они захватываютъ въ свои руки всѣ души и всѣ деньги. Вспоминали, что онъ во время объѣзда епархіи не разъ говорилъ о торгашахъ, которыхъ Іисусъ снова прогналъ бы изъ храма. И вдругъ онъ согласился открыто выразить капуцинамъ и ихъ торговлѣ свою симпатію, посѣтивъ ихъ лавочку въ такой торжественный моментъ! Значитъ, онъ отбросилъ свои прежнія симпатіи и подчинился болѣе могущественнымъ соображеніямъ, иначе нельзя было понять, какъ могъ онъ, черезъ какіе-нибудь два-три мѣсяца, отказаться отъ своихъ словъ; ему это должно было быть тѣмъ труднѣе, что онъ отличался и здравымъ смысломъ, и доброй душой.

Маркъ направился въ часовню, увлеченный потокомъ громадной толпы; тамъ въ продолженіе двухъ часовъ онъ былъ свидѣтелемъ очень странныхъ вещей. Небольшая община капуциновъ въ Мальбуа вела обширный денежный оборотъ, благодаря помощи Антонія Падуанскаго; сотни тысячъ проходили черезъ ея руки, вносимыя суммами отъ одного до десяти франковъ. Настоятель, отецъ Ѳеодосій, чудная апостольская голова котораго сводила съ ума исповѣдницъ, оказался прекраснымъ администраторомъ и ловкимъ на всякія выдумки. Онъ чрезвычайно гордился своими успѣхами и говорилъ, что онъ выдумалъ демократическія чудеса для домашняго и ежедневнаго употребленія, доступнаго самымъ небогатымъ людямъ.

Сперва въ часовнѣ стояло небольшое изображеніе Антонія Падуанскаго, и къ нему прибѣгали для отысканія утерянныхъ предметовъ. Затѣмъ, послѣ нѣсколькихъ удачныхъ случаевъ, благодаря комбинаціямъ отца Ѳеодосія, кругъ его дѣятельности расширился, и онъ началъ оказывать помощь прихожанамъ и въ другихъ случаяхъ повседневной жизни; сюда приходили больные. недовольные леченіемъ докторовъ, страдающіе мигренью или разстройствомъ желудка, мелкіе торговцы, недовольные ходомъ своихъ дѣлъ и труднымъ сбытомъ залежавшагося товара, темныя личности, занимавшіяся спекуляціями и подозрительными дѣлами и боявшіяся попасть подъ судъ, матери, обремененныя семьей, потерявшія надежду найти мужей своимъ дочерямъ, несчастные герои, выкинутые на улицу, напрасно искавшіе мѣста и предполагавшіе, что только чудо можетъ доставить имъ заработокъ, лѣнивые школьники, потерявшіе надежду сдать экзаменъ, всѣ несчастные, неспособные проявить волю и настойчивость и уповавшіе на высшую силу, которая помогла бы имъ, вопреки логическимъ условіямъ труда и здраваго смысла, достичь цѣли. Всѣ эти люди стекались сюда и надѣялись получить требуемое, такъ какъ на основаніи статистики ихъ увѣряли, что изъ шести человѣкъ четыре всегда могли разсчитывать на успѣхъ. Съ тѣхъ поръ дѣло стало на широкую ногу: старое изображеніе было замѣнено новымъ, гораздо большаго размѣра и позолоченнымъ; всюду разставлены были ящики съ двумя отдѣленіями — одно для денегъ, другое для просьбъ, съ которыми обращались къ св. Антонію. Конечно, можно было и не платить; но замѣчалось, что просьбы исполнялись лишь въ такомъ случаѣ, если были оплачены хотя небольшими суммами; по заявленію отца Ѳеодосія, установился извѣстный тарифъ: одинъ и два франка — за небольшую просьбу, пять и десять франковъ — если желанія являлись болѣе серьезными. Впрочемъ, если вы платили слишкомъ мало, святой вамъ давалъ это понять: просьба не исполнялась, пока не вносили двойной и тройной платы. Кліенты, которые желали платить послѣ исполненія своей просьбы, подвергались опасности никогда не получить желаемаго.

Впрочемъ, Господь Богъ оставлялъ за собою право выбора тѣхъ лицъ, которымъ желалъ помогать, не объясняя причинъ такого предпочтенія, а кліентамъ приходилось имѣть дѣло только со святымъ, тоже не объяснявшимъ своихъ поступковъ. Такая неувѣренность получить или не получить желаемое еще болѣе разжигала страсти; вокругъ ящиковъ народъ такъ и толпился; бросали двадцать, сорокъ, сто су, въ безумной надеждѣ, что получатъ большой выигрышъ, неожиданную выгоду, хорошую партію или неизвѣстно откуда свалившееся наслѣдство. Такое предпріятіе очень деморализировало публику; это была самая отчаянная спекуляція, которая убивала личную энергію въ достиженіи цѣли и потворствовала вѣрѣ въ случайный успѣхъ, безо всякой заслуги со стороны желавшаго, а только благодаря прихоти и причудѣ, и, во всякомъ случаѣ, несправедливости.

Видя лихорадочную возбужденность окружавшей его толпы, Маркъ понялъ, что предпріятіе капуциновъ еще болѣе разрастется; благодаря пріобрѣтенію отцомъ Ѳеодосіемъ драгоцѣнныхъ мощей, успѣхъ и прибыль еще усилятся. Громадныя афиши покрывали стѣны часовни; тамъ были расписаны всевозможныя услуги, какія можетъ оказать Антоній Падуанскій, и, несмотря на вѣрный успѣхъ, плата не будетъ повышена. Маркъ былъ чрезвычайно непріятно пораженъ, увидѣвъ въ толпѣ мадемуазель Рузеръ, которая привела съ собою дѣвочекъ своей школы, какъ будто это входило въ число ея обязанностей. Онъ еще больше удивился, замѣтивъ въ рукахъ одной изъ дѣвочекъ бѣлое шелковое знамя съ вышитыми золотыми надписями; «Слава Іисусу и Маріи». Впрочемъ, мадемуазель Рузеръ и не думала скрывать, что ея дѣвочки часто жертвовали франкъ и два съ цѣлью получить хорошую отмѣтку или выдержать экзаменъ; если ученица была совсѣмъ глупая, то она давала и пять франковъ, чтобы имѣть большую увѣренность въ успѣхѣ. Мадемуазель Рузеръ заставляла дѣвочекъ имѣть «мѣшки для грѣховъ» и хлопотала о томъ, чтобы въ церкви имъ отвели хорошія мѣста, откуда онѣ могли любоваться церемоніей. Странная была эта свѣтская общественная школа, которою руководила мадемуазель Рузеръ! Дѣвочки становились у лѣваго клироса, а у праваго выстраивались мальчики изъ школы братьевъ; во главѣ ихъ стоялъ братъ Фульгентій, всегда дѣятельный и озабоченный. Отецъ Крабо и отецъ Филибенъ находились уже въ алтарѣ; они пожелали почтить торжество своимъ присутствіемъ. Быть можетъ, они желали также потѣшить себя, наблюдая за епископомъ Бержеро; ни для кого не было тайной то участіе, которое принималъ ректоръ Вальмарійской коллегіи въ прославленіи Антонія Падуанскаго, и для него было истиннымъ торжествомъ прибытіе сюда епископа, который точно приносилъ покаяніе за свое прежнее вольнодумство, порицавшее народныя суевѣрія. Когда въ часовню вошелъ епископъ въ сопровожденіи приходскаго кюрэ, аббата Кандьё, Марку стало просто обидно и жалко смотрѣть на этихъ почтенныхъ лицъ; онъ чувствовалъ, какъ много они должны были выстрадать, пока рѣшились явиться на это торжество; оба они были печальны, блѣдны и серьезны.

Марку не трудно было догадаться, какъ и почему они сегодня явились: ихъ прихожанами овладѣло настоящее безумное рвеніе и оно увлекло за собою и пастырей. Аббатъ Кандьё долго боролся, отказываясь поставить у себя статую Антонія Падуанскаго, считая, что такое поклоненіе несовмѣстно съ истиннымъ духомъ религіи. Но затѣмъ, благодаря скандалу, который былъ вызванъ его настойчивымъ протестомъ, онъ самъ началъ колебаться и задумался о томъ, не страдаетъ ли религія отъ его упорства, и рѣшилъ, наконецъ, прикрыть своею рясою гнойную рану, которая открылась на лонѣ іезуитской общины. Онъ отправился къ епископу Бержеро и повѣдалъ ему всѣ свои сомнѣнія и укоры совѣсти; монсеньёръ также чувствовалъ себя побѣжденнымъ и опасался, что церковь пострадаетъ отъ того, что слишкомъ явно выставитъ напоказъ свои недостатки; онъ обнялъ аббата со слезами на глазахъ и обѣщалъ ему, что явится на торжество и этимъ положитъ конецъ враждѣ. Но сколько горечи, сколько душевной боли скрывалось въ сердцахъ обоихъ духовныхъ лицъ, которыхъ соединяло истинное пониманіе благочестія! Они тяжело страдали отъ своего безсилія, отъ вынужденной уступчивости, отъ неизбѣжности выйти на ложный путь и въ то же время вполнѣ сознавали всю постыдность своей сдѣлки съ совѣстью; они еще больше страдали отъ того, что ихъ идеалы были забросаны грязью, что ими прикрывались всякія пошлости, людская глупость и корысть. Ахъ! Гдѣ то христіанство, столь чистое въ своихъ началахъ, проповѣдующее братство и спасеніе, и даже былой католицизмъ, столь смѣлый въ своемъ полетѣ, явившійся однимъ изъ главныхъ орудій цивилизаціи? Въ какую грязь попалъ онъ теперь, унизившись до простой торговли, до покровительства низменнымъ страстямъ и невѣжеству! Католицизмъ разъѣдался молью, какъ всякія старыя вещи; ему грозило полное разрушеніе, распаденіе.

Церемонія была устроена очень торжественно. Цѣлые потоки свѣта разливались въ часовнѣ; говорились проповѣди, и подъ звуки органа хоръ пѣлъ красивыя кантаты. Было такъ душно, что нѣсколько дамъ упали въ обморокъ; пришлось также вывести и ученицъ мадемуазель Рузеръ. Общій восторгъ достигъ апогея, когда на каѳедру взошелъ отецъ Ѳеодосій и началъ перечислять дѣянія Антонія Падуанскаго: сто двадцать восемь утерянныхъ предметовъ были найдены; заключено пятьдесятъ коммерческихъ сдѣлокъ, благодаря чему поправились такіе торговцы, дѣла которыхъ шли очень плохо; тридцать купцовъ спаслись отъ вѣрнаго разоренья, распродавъ залежалый товаръ; девяносто три больныхъ выздоровѣли; двадцать шесть дѣвушекъ-безприданницъ вышли замужъ; тридцать женщинъ родили безболѣзненно, при чемъ, по желанію, имъ были ниспосланы мальчики или дѣвочки; сто три чиновника получили мѣста на то жалованье, какое они просили; шесть наслѣдствъ были получены совершенно неожиданно; семьдесятъ семь мальчиковъ и дѣвочекъ прекрасно сдали экзаменъ, несмотря на болѣе чѣмъ слабые шансы на успѣхъ; перечислялись еще всевозможныя другія счастливыя событія: незаконныя сожительства, превращенныя въ законныя, выигранные процессы, продажа никуда негодныхъ земель, полученіе долговъ, которыхъ ждали годами. И при каждомъ перечисленіи новаго чуда толпой овладѣвала все большая и большая алчность; люди вздыхали отъ жары, волненія и отъ счастливаго сознанія, что каждому предоставлена возможность самому попытать счастье.

Когда онъ кончилъ свою проповѣдь, поднялся всеобщій безумный гвалтъ; всѣ подымали руки и простирали ихъ къ небу, точно желая схватить тотъ градъ благодѣяній, который на нихъ посыплется.

Маркъ былъ до того возмущенъ, что не могъ дольше оставаться въ часовнѣ. Онъ видѣлъ, какъ отецъ Крабо ожидалъ милостивой улыбки монсеньёра Вержеро и нѣсколькихъ словъ привѣта, которыми онъ потомъ гордился бы; лицо аббата Кандье распустилось въ улыбку, въ которой, однако, виднѣлось не мало горечи. Братья одержали полную побѣду: они заставили католицизмъ унизиться до полнаго идолопоклонства и безсмысленнаго фанатизма. Маркъ вышелъ изъ часовни, чувствуя непреодолимую потребность въ чистомъ воздухѣ и солнцѣ.

Но и на площади его ожидали непріятныя впечатлѣнія: группы ханжей стояли и взволнованно переговаривались, какъ это бывало съ горожанами у дверей тѣхъ залъ, гдѣ разыгрывались лотереи.

— О, я никогда не выигрываю ни въ какую игру, — говорила толстая, лѣнивая женщина. — Поэтому и здѣсь я не имѣю успѣха. Три раза я давала по сорокъ су: разъ по случаю болѣзни моей козы, второй разъ — когда потеряла кольцо, котораго не нашла, въ третій разъ — когда у меня начали гнить яблоки, и я не могла ихъ сбыть… Что подѣлаешь, — во всемъ неудача…

— Ахъ, голубушка, вы слишкомъ терпѣливы! — отвѣтила черная и сухая старушка. — Я поступаю гораздо рѣшительнѣе.

— Разскажите, пожалуйста!

— Въ моемъ домѣ отдавалась квартира, очень сырая, и ея долго никто не нанималъ, потому что въ ней всегда умирали дѣти. Я отдала три франка — ничего; еще три франка — квартира все не сдавалась; тогда я купила статуэтку Антонія Падуанскаго и наказала ее: поставила носомъ къ стѣнѣ и, наконецъ, бросила въ колодецъ; что-жъ вы думаете, — это подѣйствовало: не прошло и двухъ часовъ, какъ квартира была сдана.

— Вы его вынули изъ колодца?

— Конечно, и поставила на комодъ, хорошенько вытеревъ его тряпкой, и даже извинилась передъ нимъ, хотя мы даже и не ссорились; но, разъ платишь деньги, надо требовать, чтобы все было, какъ слѣдуетъ.

— Хорошо, голубушка, и я такъ же поступлю… У меня непріятности съ мировымъ судьей… Не положить ли мнѣ еще сорокъ су, и если дѣло мое не устроится, я тоже постараюсь выказать ему свое неудовольствіе.

— Такъ и сдѣлайте. Опустите его въ колодецъ или поставьте въ грязный уголъ; увѣряю васъ, что вы получите желаемое.

Маркъ не могъ внутренно не разсмѣяться, слушая такія рѣчи.

Онъ подошелъ къ группѣ мужчинъ, серьезныхъ гражданъ города, среди которыхъ находился муниципальный совѣтникъ Филисъ, клерикальный соперникъ мэра Дарраса, и оттуда до его слуха долетѣли разсужденія о томъ, какъ жалъ, что еще ни одна изъ общинъ департамента не посвятила себя св. сердцу Іисусову.

Это поклоненіе св. сердцу была еще одна изъ геніальныхъ и очень опасныхъ выдумокъ, гораздо болѣе опасныхъ, чѣмъ поклоненіе Антобію Падуанскому; цѣлью ея было подчиненіе всей Франціи іезуитизму. Простой народъ пока не интересовался этимъ; для его пониманія была гораздо доступнѣе азартная игра, которую устраивали капуцины съ прошеніями, опускаемыми въ ящикъ. Но поклоненіе св. сердцу, настоящему, кровавому, какъ бы свѣже вырѣзанному, могло оказать гораздо болѣе пагубное вліяніе; клерикалы хотѣли сдѣлать изъ этого эмблему Франціи, напечатать его, вышить краснымъ шелкомъ и золотомъ на знамени для того, чтобы вся нація слилась съ умирающею церковью и подчинилась идолопоклонническому фетишизму. Усилія клерикаловъ были направлены къ тому, чтобы вновь покорить себѣ толпу самыми грубыми средствами, не брезгая возмутительными суевѣріями, въ надеждѣ сгустить надъ нею мракъ невѣжества и поработить ее, дѣйствуя на ея нервы, на ея страсти взрослаго ребенка, слишкомъ медленно подчиняющагося разуму. Іезуиты безсознательно дезорганизовали прежній католицизмъ и своимъ вреднымъ вліяніемъ убивали его ради торжества новаго культа, который низводили на степень религіи самыхъ некультурныхъ дикарей.

Маркъ ушелъ. Онъ задыхался въ этой атмосферѣ. Ему хотѣлось вздохнуть свободно, гдѣ-нибудь вдали отъ людей. Въ это воскресенье Женевьева сопровождала мужа въ Малибуа, желая провести предобѣденное время у своей бабушки и матери. Госпожа Дюпаркъ страдала отъ приступа подагры и потому не могла отправиться на службу въ часовню Капуциновъ, чтобы присутствовать на торжественномъ богослуженіи. Такъ какъ Маркъ пересталъ бывать у родни своей жены, то между ними было условлено, что Женевьева придетъ на станцію желѣзной дороги къ четырехчасовому поѣзду. Было всего три часа, и онъ медленно направился по улицѣ къ площади, обсаженной деревьями, передъ станціей желѣзной дороги; тамъ онъ опустился на скамейку и углубился въ размышленія.

Для него становилось яснымъ, что все то необычайное, чему онъ былъ свидѣтелемъ, указывало на серьезный кризисъ, который переживала Франція. Она раздваивалась на двѣ враждебныя между собою Франціи, готовыя пожрать другъ друга, и произошло это отъ того, что Римъ перенесъ боевой пунктъ именно сюда, на почву клерикальной Франціи, послѣдней значительной католической державы; у нея еще сохранилось достаточно средствъ и достаточно людей, и она могла навязать католицизмъ міру; ясно, что Римъ, руководимый стремленіемъ къ владычеству, долженъ былъ избрать именно ее, чтобы дать послѣднее сраженіе и попытаться достигнуть желаемаго вліянія. Франція должна била явиться тою пограничною плодородною равниною, на которой сходятся двѣ враждующія арміи, чтобы рѣшить какой-нибудь важный споръ: что имъ за дѣло, что на этой равнинѣ посѣяна обильная жатва, что тамъ насажены виноградники и плодовыя деревья, — отряды кавалеріи топчутъ поля, засѣянныя хлѣбомъ, пушки обращаютъ въ прахъ дорогіе виноградники, гранаты летятъ въ мирныя деревеньки, производя опустошенія въ садахъ, и вся цвѣтущая страна обращается въ поле, покрытое трупами. Въ такомъ положеніи находится современная Франція: ее разоряетъ борьба между церковью и революціею; первая убиваетъ духъ свободы и справедливости, потому что знаетъ, что если она не убьетъ революціи, то революція убьетъ ее. Отсюда происходитъ та отчаянная борьба, которая охватываетъ всѣ классы, извращаетъ всѣ понятія, создаетъ всюду раздоръ и превращаетъ страну въ одно сплошное кровавое поле, гдѣ вскорѣ останутся однѣ развалины, одно унылое пепелище. Опасность — громадная; предстоитъ неминуемая погибель, если церковь вернетъ Францію къ тому ужасному мраку, среди котораго она находилась, и поставитъ ее въ число тѣхъ несчастныхъ странъ, духовная жизнь которыхъ погибла благодаря господству католицизма.

Тогда всѣ мысли, столь смущавшія Марка, внезапно освѣтились новымъ свѣтомъ; онъ увидѣлъ передъ собою всю полувѣковую, скрытую работу клерикализма: сперва ловкій маневръ конгрегаціонной учебной пропаганды, побѣда будущихъ поколѣній посредствомъ обученія дѣтей, затѣмъ политика Льва XIII, признаніе республики съ цѣлью ея постепеннаго уничтоженія и покоренія. И вотъ Франція Вольтера и Дидро, Франція революціи и трехъ республикъ превратилась въ современную жалкую Францію, растерянную, сбитую съ пути, готовую повернуть назадъ, вмѣсто того, чтобы идти впередъ; все это произошло отъ того, что іезуиты и другіе монашескіе ордена забрали въ свои руки дѣтей, утроивъ въ продолженіе тридцати лѣтъ число своихъ учениковъ, распространивъ свои цѣпкіе корни по всей странѣ. Внезапно, подъ напоромъ событій, церковь, увѣренная въ побѣдѣ и принужденная принять извѣстное положеніе, должна была снять маску и объявить о томъ, что она желаетъ быть настоящей владычицей націи. Передъ испуганными очами современниковъ встала внезапно вся гигантская работа, совершенная ею: высокія должности въ арміи, въ магистратурѣ, въ администраціи, въ политикѣ занимались людьми, воспитанными церковью; буржуазія, когда-то либеральная, невѣрующая и непокорная, теперь подчинилась ея ретрограднымъ мнѣніямъ, боясь наплыва народной волны; рабочая масса, отравленная грубыми суевѣріями, окутанная мракомъ невѣжества, лжи, оставалась послушнымъ стадомъ, которое можно стричь, а при необходимости — и задушить. Церковь теперь не скрывала своихъ дѣйствій: она довершала побѣду при яркомъ дневномъ свѣтѣ, она всюду пропагандировала Антонія Падуанскаго, расклеивала афиши, рекламы, открыто раздавала общинамъ знамена съ вышитымъ св. сердцемъ, открывала конгрегаціонныя школы напротивъ свѣтскихъ школъ, овладѣвала даже этими школами при посредствѣ учителей и учительницъ, которые часто являлись ея креатурами и работали для нея изъ корысти или по слабодушію. Церковь по отношенію къ гражданскому обществу стала прямо на военную ногу. Она отовсюду собирала деньги, чтобы вести борьбу; конгрегаціи стали промышленными учрежденіями, завели торговлю, и нѣкоторыя, какъ, напримѣръ, конгрегація «Добраго Пастыря» получала около двѣнадцати милліоновъ барыша, занимая сорокъ семь тысячъ работницъ въ двухстахъ мастерскихъ. Она продавала все: и ликеры, и башмаки, и лекарства, и мебель, минеральныя воды и вышитыя рубашки для домовъ терпимости. Она извлекала доходъ изо всего, отягощая самымъ дѣйствительнымъ налогомъ человѣческую глупость и довѣрчивость и всѣми средствами эксплуатируя своего жестокаго бога.

Такимъ образомъ представители клерикализма обладали милліардами, являлись собственниками громадныхъ владѣній и, распоряжаясь большими деньгами, могли подкупать партіи, натравливать ихъ одну на другую и праздновать побѣду среди развалинъ и кровавыхъ междуусобныхъ распрей. Маркъ ясно увидѣлъ весь ужасъ подобной борьбы и впервые созналъ необходимость для Франціи побороть клерикализмъ, если она желала избѣгнуть неминуемой опасности обратиться въ рабу этого клерикализма.

Внезапно онъ увидѣлъ передъ собою Бонгаровъ, Долуаровъ, Савеновъ, Миломовъ; онъ слышалъ ихъ трусливый лепетъ, подсказанный жалкимъ умишкомъ, отравленнымъ и затемненнымъ; онъ видѣлъ ихъ умышленно скрывающимися въ своемъ невѣжествѣ, какъ въ покойномъ и мирномъ убѣжищѣ. И вотъ какою являлась теперь Франція: — загнанною, лишенною здраваго смысла, омраченною суевѣріями, подъ жестокимъ гнетомъ клерикализма! Чтобы еще быстрѣе обратить ее въ ничто, придуманъ былъ антисемитизмъ, пробуждена была средневѣковая религіозная ненависть; посредствомъ ея надѣялись вернуть народъ къ аббатамъ и наполнить покинутые храмы. Травля жидовъ — это было только начало, а затѣмъ должно было послѣдовать полное рабство и возвратъ къ мрачному прошлому. Для Марка было ясно, что современная Франція и вмѣстѣ съ нею всѣ Бонгары, Долуары, Савены и Миломы должны падать все ниже и ниже, должны погрязнуть во тьмѣ и лжи, если ихъ дѣти останутся въ рукахъ братьевъ и іезуитовъ на скамьяхъ конгрегаціонныхъ школъ. Недостаточно даже только закрыть эти школы: надо было еще преобразовать свѣтскія школы, вернуть имъ ихъ настоящее значеніе, освободивъ отъ тайнаго вліянія клерикализма, который понемногу простеръ на нихъ свою руку, помѣщая наставниками и наставницами своихъ прозелитовъ. На одного Феру, съ яснымъ и отважнымъ умомъ, но угнетеннымъ бѣдностью, на одну мадемуазель Мазелинъ, прекрасную воспитательницу сердецъ и умовъ, сколько приходилось никуда негодныхъ бездарностей, людей съ вреднымъ образомъ мыслей, подкупленныхъ врагомъ и способныхъ на самую унизительную роль: мадемуазель Рузеръ, напримѣръ, перешедшая на сторону сильныхъ, была пропитана крайнимъ клерикализмомъ; Миньо, человѣкъ безъ всякой воли, вполнѣ подчиненный средѣ; Дутрекенъ, честный человѣкъ, еще вчера искренній республиканецъ, но внезапно ставшій антисемитомъ и реакціонеромъ по недоразумѣнію и ложному патріотизму; а за ними шла въ хвостѣ еще цѣлая вереница людей, руководившихъ начальнымъ обученіемъ; всѣ они сбились съ пути и, незамѣтно приближаясь къ пропасти, готовы были увлечь за собою и дѣтей, ввѣренныхъ ихъ попеченію, все будущее поколѣніе. Холодъ проникъ въ сердце Марка; никогда еще опасность, угрожавшая его родинѣ, не казалась ему такою близкою и ужасною, и никогда еще имъ не овладѣвало сознаніе такой неотразимой, неотложной необходимости немедленно приступить къ борьбѣ.

Борьба должна была разгорѣться на поприщѣ народнаго образованія, потому что самый важный вопросъ заключался именно въ томъ, какое образованіе будетъ дано народу, призванному занять подобающее ему мѣсто. Въ 89 году буржуазія замѣнила разложившееся дворянство; она удерживала за собою всю добычу въ продолженіе цѣлаго столѣтія, отказывая уступить народу его законную долю. Теперь роль ея была окончена; она сама сознавалась въ томъ, что переходила на сторону реакціи, потому что ее пугала мысль подѣлиться своимъ богатствомъ, пугала возрастающая сила демократизма. Вчера еще буржуазія хвасталась своимъ вольтеріанствомъ, потому что еще чувствовала подъ собою почву; сегодня она обратилась въ сторону клерикаловъ, желая прибѣгнуть къ реакціонной защитѣ прошлаго; она обращалась въ прахъ, потому что злоупотребляла властью, которую должны были отнять у нея соціальныя силы, всегда находящіяся въ движеніи. Съ этого момента энергія будущаго должна была перейти въ народъ; тамъ дремали неисчерпаемыя силы, громадная воля и великій разумъ. Поэтому Маркъ основывалъ всѣ свои надежды на дѣтяхъ этого народа, которыя были поручены его заботамъ и которыя посѣщали начальныя школы съ одного края Франціи до другого. Это были нетронутыя силы будущей націи, которыя надо было обучить для того, чтобы создать изъ нихъ будущихъ гражданъ, просвѣщенныхъ, съ ясными стремленіями, освобожденныхъ отъ клерикальныхъ суевѣрій и ханжества, полныхъ сознанія собственнаго достоинства: вѣдь счастье нравственное и матеріальное — только въ знаніи.

До тѣхъ поръ, пока на свѣтѣ будутъ существовать нищіе духомъ, послушныя жертвы рабства, до тѣхъ поръ не переведутся и негодныя упряжныя клячи, которыхъ эксплуатируетъ меньшинство воровъ и разбойниковъ; но настанетъ день, когда счастливое человѣчество будетъ человѣчество просвѣщенное, одаренное энергичной волей. Счастливы тѣ, которые знаютъ, счастливы интеллигентные люди, увѣренные въ благости своихъ стремленій! Такъ думалъ Маркъ, и душа его наполнилась вѣрой и восторгомъ.

Въ эту минуту въ немъ созрѣла и рѣшимость: онъ долженъ принять предложеніе Сальвана, онъ долженъ поступить преподавателемъ въ училище въ Мальбуа, онъ долженъ бороться противъ отравленія народа ядомъ клерикализма, образчикъ котораго онъ видѣлъ сегодня утромъ. Онъ посвятитъ свой трудъ возрожденію нищихъ духомъ; онъ попытается сдѣлать изъ нихъ гражданъ будущаго. Все это народонаселеніе, которое онъ видѣлъ подъ гнетомъ невѣжества и лжи, — его надо было захватить вновь въ нарождающемся поколѣніи и обучить это поколѣніе, вселить въ него любовь къ правдѣ и понятіе о справедливости. Это была первая и наиглавнѣйшая обязанность, самое необходимое дѣло неотложной важности, отъ котораго зависѣло спасеніе отечества, его слава, его сила: только такимъ путемъ можно было вернуть Франціи ея способность выполнить свое призваніе освободительницы народовъ, которое она исполняла столько вѣковъ подрядъ. Въ одну минуту Маркъ рѣшилъ то, надъ чѣмъ думалъ три дня; онъ боялся потерять свое счастье, боялся, что у него отнимутъ любовь его Женевьевы, — и въ то же время именно эта мысль, что женщина является первою рабою клерикаловъ, желаніе освободить ее и дало главный толчокъ къ устраненію послѣднихъ колебаній. Всѣ эти дѣвочки, которыхъ мадемуазель Рузеръ водила къ капуцинамъ, — какія это будутъ жены и матери? Клерикалы завладѣютъ ими; они подчинятъ себѣ эти юныя души, потакая ихъ слабостямъ, снисходя къ ихъ страданіямъ, и, не выпуская изъ своихъ рукъ, обратятъ ихъ въ послушныя орудія, которыя впослѣдствіи развратятъ своихъ мужей и дѣтей. До тѣхъ поръ, пока женщина, въ своей вѣчной борьбѣ съ мужчиною изъ-за неравенства передъ законами и несправедливости нравственныхъ обычаевъ, останется оружіемъ въ рукахъ клерикаловъ, до тѣхъ поръ соціальное счастье недостижимо, и война грозитъ затянуться до безконечности. Женщина только тогда явится свободнымъ существомъ, достойною подругою мужчины, она только тогда получитъ возможность располагать собою для блага любимаго человѣка и семьи, когда перестанетъ быть рабой аббатовъ, которые портятъ и развращаютъ ее своимъ вліяніемъ. Въ сущности, въ душѣ самого Марка жила боязнь, въ которой онъ не смѣлъ признаться, боязнь, что въ его семьѣ можетъ разыграться ужасная драма; опасеніе потерять счастье заставило его колебаться и отступать. Принявъ внезапное рѣшеніе, онъ какъ бы выходилъ на борьбу у своего собственнаго очага, рискуя погубить свое благополучіе, но исполняя свой долгъ по отношенію къ ближнимъ. Онъ теперь ясно видѣлъ, что поступокъ его дѣйствительно геройскій, и онъ все-таки рѣшался исполнить свой долгъ просто и съ радостью, потому что сознавалъ всю пользу приносимыхъ жертвъ. Самая высокая, самая благородная роль въ нарождающейся демократіи — это роль школьнаго учителя, бѣднаго, часто презираемаго, на обязанности котораго лежитъ просвѣщеніе нищихъ духомъ, съ цѣлью создать изъ нихъ счастливыхъ гражданъ, созидателей справедливости и мира. Онъ внезапно увидѣлъ предъ собою свое истинное призваніе, свою апостольскую миссію, къ которой онъ стремился съ тѣхъ поръ, какъ научился любить истину и объяснять ее другимъ,

Маркъ поднялъ голову и взглянулъ на желѣзнодорожные часы: четырехчасовой поѣздъ уже ушелъ, — надо было ждать до шести; въ ту же минуту онъ увидѣлъ Женевьеву, которая спѣшила къ нему, держа за руку свою дочь Луизу.

— Прости, мой другъ, я пропустила поѣздъ… бабушка была недовольна и сердилась, что я тороплюсь къ тебѣ, такъ что я просто стѣснялась взглянуть на часы и пропустила время.

Она сѣла около него на скамью, держа Луизу на колѣняхъ… Маркъ, улыбаясь, нагнулся къ дѣвочкѣ, которая протягивала къ нему ручонки, и поцѣловалъ ее. Затѣмъ онъ спокойно проговорилъ:

— Мы подождемъ шестичасового поѣзда, моя дорогая. Никто намъ не помѣшаетъ посидѣть здѣсь и поболтать… У меня къ тому же есть о чемъ съ тобою поговорить.

Но Луиза не была этимъ довольна: ей хотѣлось играть; она вскочила на колѣни отца и затопала ножонками.

— Она была умницей?

— Конечно… у бабушки она всегда умница, потому что боится, чтобы ее не заругали. Зато теперь ей хочется подурачиться.

Усадивъ снова дочь не безъ труда къ себѣ на колѣни, Женевьева спросила:

— Что же ты хотѣлъ мнѣ сказать?

— Я не говорилъ съ тобою объ этомъ, потому что самъ еще не рѣшилъ… Мнѣ предлагаютъ мѣсто учителя здѣсь, въ Мальбуа. Что ты объ этомъ скажешь?

Она взглянула на него, удивленная, не будучи въ состояніи отвѣтить сразу. Маркъ замѣтилъ на ея лицѣ сперва радость, а затѣмъ все возрастающее безпокойство.

— Что же ты думаешь? — повторилъ свой вопросъ Маркъ.

— Я думаю, что это — повышеніе, на которое ты пока еще не могъ разсчитывать… Только твое положеніе здѣсь, среди разгорѣвшихся страстей, будетъ не легкое, тѣмъ болѣе, что всѣмъ извѣстны твои воззрѣнія.

— Конечно; я думалъ объ этомъ, но отказаться отъ борьбы постыдно.

— Кромѣ того, мой другъ, я должна сказать тебѣ откровенно, что боюсь, какъ бы наши отношенія съ бабушкой не разстроились окончательно. Съ моею матерью еще можно столковаться; но бабушка, ты самъ знаешь, чрезвычайно раздражительна; она вообразитъ, что ты явишься сюда въ качествѣ антихриста. Я увѣрена, что намъ придется разойтись съ ней.

Наступило неловкое молчаніе. Маркъ продолжалъ:

— Такъ, значитъ, ты мнѣ совѣтуешь отказаться, ты не сочувствуешь моему перемѣщенію, тебѣ было бы непріятно, еслибы я принялъ это мѣсто?

Она взглянула на него и проговорила съ искреннимъ порывомъ откровенности:

— Могу ли я не сочувствовать тебѣ, мой другъ! Мнѣ больно слушать отъ тебя такія слова. Ты долженъ поступать согласно со своею совѣстью, такъ, какъ ты того желаешь. Ты — единственный судья своихъ поступковъ, и я заранѣе одобряю твое рѣшеніе.

Все-жъ-таки онъ замѣтилъ, что голосъ ея задрожалъ, точно она боялась чего-то, въ чемъ не хотѣла признаться. Вновь наступило молчаніе. Маркъ взялъ руки Женевьевы, желая успокоить ее, и горячо ихъ поцѣловалъ.

— Ты уже рѣшилъ, мой другъ? — спросила она его.

— Да, я рѣшилъ принять это мѣсто; поступить иначе было бы недобросовѣстно.

— Ну, что-жъ! Такъ какъ у насъ есть полтора часа времени до отхода слѣдующаго поѣзда, то, мнѣ думается, лучше всего вернуться сейчасъ къ бабушкѣ и сообщить ей наше рѣшеніе… Мнѣ хотѣлось бы, чтобы ты поступилъ по отношенію къ ней вполнѣ откровенно, безо всякой утайки.

Женевьева все время не спускала съ него глазъ и Маркъ былъ увѣренъ, что она говоритъ вполнѣ искренно, хотя, видимо, была нѣсколько опечалена.

— Ты права, дорогая, — пойдемъ сейчасъ къ бабушкѣ.

Они медленно двинулись по направленію къ площади Капуциновъ. Луиза, которую мать держала за руку, нѣсколько задерживала ихъ, такъ какъ еще плохо двигалась маленькими шажками. Апрѣльскій вечеръ былъ чудный. Супруги прошли весь путь, не обмолвившись словомъ, погруженные въ серьезныя думы. Площадь была совершенно пустынна, и домикъ обѣихъ старушекъ, казалось, дремалъ среди окружавшей его тишины. Они застали госпожу Дюпаркъ въ салонѣ, на кушеткѣ, съ вытянутой больной ногой; она вязала чулки для благотворительной цѣли; госпожа Бертеро сидѣла у окна, занятая вышивкой.

Удивившись возвращенію Женевьевы, да еще въ сопровожденіи Марка, старуха опустила вязанье и даже не пригласила ихъ сѣсть, ожидая, что они скажутъ. Когда Маркъ сообщилъ ей о томъ предложеніи, которое было ему сдѣлано, и о своемъ рѣшеніи принять мѣсто преподавателя въ Мальбуа, о чемъ онъ доводитъ до ея свѣдѣнія изъ чувства сыновняго уваженія, — старуха привскочила на мѣстѣ и сперва только пожала плечами.

— Вы съ ума сошли, мой другъ? Вы не останетесь на этомъ мѣстѣ и трехъ недѣль.

— Но почему?

— Какъ почему? Да потому, что вы — не тотъ преподаватель. какой намъ нуженъ. Вы сами знаете о благочестивомъ настроеніи страны и о торжествѣ церкви. Съ вашими революціонными идеями вы создадите себѣ невозможное положеніе и въ самомъ непродолжительномъ времени будете на ножахъ со всѣмъ населеніемъ.

— Такъ что-жъ? Я готовъ на борьбу! Къ сожалѣнію, кто хочетъ, побѣдить, не долженъ избѣгать борьбы.

Тогда старуха не на шутку разсердилась.

— Не говорите глупостей! Всему виною ваша гордость, ваше возмущеніе противъ Бora! Вы лишь песчинка, мой другъ, и мнѣ васъ жаль. Напрасно вы полагаете, что достаточно сильны, чтобы побѣдить въ такой борьбѣ, въ которой и Богъ, и люди обратятъ васъ въ ничто.

— Я возлагаю надежды не на свои силы, а на торжество разума и правды.

— Да… я знаю. Но мнѣ до этого нѣтъ дѣла. Слышите, я не хочу, чтобы вы заняли здѣсь мѣсто наставника, потому что я дорожу своимъ спокойствіемъ, потому что для меня было бы больно и стыдно видѣть у себя Женевьеву, жену человѣка, не вѣрующаго въ Бога и въ свое отечество, возмущающаго души всѣхъ благочестивыхъ людей… Повторяю, это — сумасшествіе. Вы должны отказаться..

Огорченная до глубины души такою ссорою, госпожа Бертеро склонилась надъ работой. Женевьева стояла блѣдная, держа за руку Луизу, которая въ страхѣ спряталась за юбку матери. Маркъ отвѣтилъ спокойно, не возвышая голоса:

— Нѣтъ, я не могу отказаться. Мое рѣшеніе непоколебимо, и я желалъ сообщить вамъ объ этомъ, — только и всего.

Госпожа Дюпаркъ послѣ такого отвѣта потеряла всякое самообладаніе; болѣзнь приковывала ее къ мѣсту, но руки ея протянулись съ угрозой; ей было невыносимо видѣть такое упорство: она слишкомъ привыкла, чтобы всѣ ей повиновались. Въ эту минуту у нея вырвались слова, которыхъ она даже не хотѣла высказать; они вырвались бѣшенымъ потокомъ.

— Сознавайтесь, сознавайтесь во всемъ! Вы хотите поселиться здѣсь, чтобы заниматься этимъ отвратительнымъ дѣломъ Симона? А! Вы все еще стоите за этихъ проклятыхъ жидовъ; вы хотите опять переворошить всю эту грязь, чтобы разыскать какого-нибудь невиннаго человѣка, котораго вы пошлете на каторгу, на мѣсто вашего гнуснаго убійцы, столь справедливо осужденнаго? А этотъ невинный, — не правда ли, вы настаиваете на томъ, что онъ находится среди благочестивыхъ церковнослужителей?.. признавайтесь! признавайтесь!

Маркъ не могъ удержаться отъ улыбки: онъ отлично понималъ, что причиной гнѣва старухи было все то же дѣло Симона, страхъ передъ тѣмъ, что оно снова выступитъ на свѣтъ Божій, и что, наконецъ, схватятъ настоящаго преступника. Онъ зналъ, что за госпожой Дюпаркъ скрывается ея духовникъ, отецъ Крабо; отсюда проистекало нежеланіе видѣть его, Марка, преподавателемъ въ Мальбуа; они желали имѣть здѣсь человѣка, который былъ бы послушнымъ орудіемъ въ рукахъ братьевъ.

— Конечно, — отвѣтилъ Маркъ все тѣмъ же спокойнымъ тономъ, — я продолжаю не сомнѣваться въ невинности моего товарища Симона и употреблю всѣ усилія, чтобы его невинность была, наконецъ, признана и доказана.

Госпожа Дюпаркъ гнѣвно обратилась въ сторону госпожи Бертеро.

— Вы слышите — и ничего не говорите! Наше имя будетъ замѣшано въ этой грязной исторіи! Наша дочь очутится въ лагерѣ нашихъ враговъ, ненавистниковъ общества и религіи… Вѣдь ты ея мать! Образумь ее, скажи, что это невозможно, что она должна противиться такой мерзости, чтобы спасти свою честь и нашу!

Госпожа Дюпаркъ обратилась къ госпожѣ Бертеро, руки которой дрожали отъ волненія; она уронила работу и въ ужасѣ прислушивалась къ этой перебранкѣ. Съ минуту она просидѣла въ молчаніи, не будучи въ состояніи сразу выйти изъ того подавленнаго унынія, въ которомъ постоянно находилась; наконецъ, она рѣшилась:

— Твоя бабушка права, дочь моя: твой долгъ — не допускать поступка, за который ты понесешь свою долю отвѣтственности. Твой мужъ любитъ тебя и послушаетъ; ты одна можешь найти доступъ къ его сердцу и уму. Твой отецъ никогда не противился моимъ желаніямъ въ вопросахъ совѣсти.

Женевьева, сильно взволнованная, обратилась къ Марку, прижимая къ себѣ свою дочь, которая не отходила отъ нея. Молодая женщина была потрясена до глубины души: въ ней просыпалось все прошлое, все ханжество, впитанное въ дѣтствѣ, и затемняло ея разсудокъ. Тѣмъ не менѣе она повторила то, что уже говорила мужу:

— Маркъ — единственный судья въ своихъ поступкахъ; онъ поступитъ такъ, какъ ему велитъ долгъ.

Госпожа Дюпаркъ была ужасна въ своемъ гнѣвѣ; несмотря на свою больную ногу, она приподнялась и крикнула:

— Вотъ каковъ твой отвѣтъ! Ты, которую мы воспитывали въ правилахъ христіанской религіи, ты, любимая дщерь Бога, — ты отрекаешься отъ Него и хочешь быть безъ религіи, какъ животное! Ты избрала сатану, вмѣсто того, чтобы побороть его! Ну, что-жъ! Твой мужъ несетъ за это полную отвѣтственность! И онъ будетъ наказанъ! Да, вы оба будете наказаны, и проклятіе обрушится не только на васъ, но и на вашихъ дѣтей!

Она протянула къ нимъ руки, и вся ея фигура была такая устрашающая, что маленькая Луиза, охваченная ужасомъ, принялась громко рыдать. Маркъ быстрымъ движеніемъ взялъ ее на руки и прижалъ къ своему сердцу; дѣвочка, точно ища защиты, обхватила ручонками его шею. Женевьева тоже приблизилась къ нему и прислонилась къ человѣку, которому отдала всю свою жизнь.

— Прочь! Прочь! Уходите всѣ вонъ, всѣ трое! — кричала госпожа Дюпаркъ. — Уходите и отдайтесь своему безумію и гордости! Они погубятъ васъ… Слышишь, Женевьева, между нами все кончено до тѣхъ поръ, пока ты къ намъ не вернешься; а что ты вернешься, это я знаю: ты слишкомъ долго принадлежала Богу; я буду молить Его, и Онъ сумѣетъ вернуть тебя на путь истины!.. Уходите, уходите, — я не хочу васъ больше знать!

Глазами, полными слезъ, Женевьева смотрѣла на свою мать, которая тоже залилась слезами. Она какъ бы снова заколебалась, — ее подавляла жестокость этой сцены, но Маркъ осторожно взялъ ее за руку и вывелъ изъ комнаты. Госпожа Дюпаркъ упала въ кресло, и въ домѣ водворилось обычное холодное и тягостное спокойствіе.

Въ слѣдующій четвергъ Маркъ отправился въ Бомонъ, чтобы сообщить Сальвану, что онъ принимаетъ его предложеніе. Назначеніе состоялось въ первыхъ числахъ мая, и, покинувъ Жонвиль, Маркъ переѣхалъ въ начальную школу въ Мальбуа, занявъ мѣсто старшаго преподавателя.

Книга вторая

I

Въ свѣтлое майское утро Маркъ впервые вошелъ въ свой классъ, чтобы дать вступительный урокъ. Старшій классъ, недавно перестроенный, выходилъ на площадь тремя большими окнами, сквозь которыя вливался въ изобиліи солнечный свѣтъ.

При появленіи Марка раздались громкіе крики и смѣхъ, потому что одинъ изъ учениковъ нарочно упалъ, спѣша на свое мѣсто.

— Дѣти мои, — сказалъ спокойно Маркъ, — вы должны вести себя хорошо, — не изъ боязни наказанія, къ которому я не прибѣгну, а ради своей же пользы. Вы скоро убѣдитесь, что для васъ будетъ гораздо выгоднѣе и интереснѣе, если наши отношенія будутъ миролюбивыя… Господинъ Миньо, прошу васъ сдѣлать перекличку.

Маркъ потребовалъ, чтобы его помощникъ Миньо присутствовалъ на первомъ урокѣ. Своимъ видомъ Миньо ясно выказывалъ недоброжелательство и наглое удивленіе, что ему дали въ руководители человѣка, стяжавшаго столь плохую славу въ недавнемъ скандальномъ дѣлѣ. Онъ позволилъ себѣ даже пересмѣиваться съ учениками, когда одинъ изъ нихъ нарочно упалъ, чтобы разсмѣшить товарищей. Перекличка началась.

— Огюстъ Долуаръ! — Здѣсь! — крикнулъ мальчикъ такимъ басомъ, что весь классъ покатился со смѣху.

Это былъ сынъ каменщика, тотъ самый, который упалъ, смышленый, но шаловливый мальчикъ; своими выходками онъ приводилъ въ восторгъ всю школу.

— Шарль Долуаръ! — Здѣсь! — братъ предыдущаго, на два года его моложе, отвѣтилъ такимъ тоненькимъ и пискливымъ голосомъ, что раздался цѣлый взрывъ смѣха; хотя Шарль былъ кротче и уступчивѣе брата, но и онъ не отставалъ отъ него въ шалостяхъ.

Маркъ терпѣливо выдержалъ и этотъ приступъ веселости, ничѣмъ не проявляя своего неудовольствія. Перекличка продолжалась, а онъ пока разсматривалъ обширный классъ, гдѣ ему придется совершать свою благую работу надъ развитіемъ этихъ шаловливыхъ мальчиковъ.

— Ахиллъ Савенъ! — вызывалъ Миньо.

Никто не отозвался, и ему пришлось еще разъ повторить свой выкрикъ. На отдѣльной скамьѣ, у окна, сидѣли оба близнеца, сыновья чиновника Савена, и, уткнувшись носомъ въ книгу, имѣли весьма хитроумный видъ. Несмотря на свои восемь лѣтъ, они обнаруживали много осторожности.

— Ахиллъ и Филиппъ Савенъ! — повторилъ Миньо, глядя на нихъ въ упоръ.

Тогда они уступили и крикнули вмѣстѣ:

— Здѣсь!

Маркъ удивился и спросилъ ихъ, отчего они молчали, хотя отлично слышали, что фамилію ихъ выкликаютъ. Но онъ не могъ добиться отъ мальчиковъ ни слова въ отвѣтъ; они только смотрѣли на учителя съ недовѣрчивымъ лукавствомъ, точно готовились обороняться отъ него.

— Фердинандъ Бонгаръ! — продолжалъ Миньо.

И на этотъ разъ не послѣдовало отвѣта. Фердинандъ, сынъ крестьянина Бонгара, былъ здоровый мальчикъ лѣтъ десяти, съ придурковатымъ лицомъ; онъ сидѣлъ, облокотившись локтями о парту, и, казалось, дремалъ съ открытыми глазами; одинъ изъ товарищей подтолкнулъ его, и только тогда онъ выпалилъ:

— Здѣсь!

Всѣ боялись его здоровыхъ кулаковъ, и потому ни одинъ изъ шалуновъ не рѣшился засмѣяться. Миньо продолжалъ среди полной тишины:

— Себастіанъ Миломъ!

Маркъ узналъ сына продавщицы бумаги, который сидѣлъ справа на первой партѣ; его лицо было доброе и веселое. Маркъ улыбнулся ему, радуясь его яснымъ и довѣрчивымъ глазамъ, въ которыхъ свѣтилась одна изъ тѣхъ прекрасныхъ душъ, разбудить которыя онъ поставилъ себѣ задачей.

— Здѣсь! — отвѣтилъ Себастіанъ веселымъ и звонкимъ голосомъ, который прозвучалъ такъ пріятно среди грубыхъ и нахальныхъ возгласовъ другихъ мальчиковъ.

Перекличка кончилась. Весь классъ, по знаку Миньо, всталъ, чтобы прочитать молитву. Со времени ухода Симона, Мешенъ допустилъ чтеніе молитвъ при началѣ и послѣ окончанія ученія, уступая давленію мадемуазель Рузеръ, которая подавала примѣръ, ссылаясь на то, что страхъ передъ Богомъ заставляетъ ея дѣвочекъ вести себя лучше. Кромѣ того, семьи дѣтей одобряли это нововведеніе; инспекторъ Морезенъ также не былъ противъ, хотя это и не входило въ программу. Но Маркъ рѣшилъ положить конецъ такому обыкновенію и сказалъ спокойнымъ и рѣшительнымъ тономъ:

— Садитесь, дѣти. Мы собрались здѣсь только для ученія. Вы помолитесь у себя дома, если ваши отцы и матери этого пожелаютъ.

Миньо посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ. «Этотъ учитель недолго продержится въ Мальбуа, если онъ заведетъ такіе порядки!» — подумалъ онъ. Маркъ прекрасно сознавалъ, что таково будетъ мнѣніе большинства, и что всѣ увѣрены въ его полной неудачѣ. Сальванъ, впрочемъ, предупреждалъ Марка и совѣтовалъ ему по возможности быть осторожнымъ и въ первое время держаться тактики оппортунистической терпимости. Если онъ рѣшился на отмѣну молитвы, то сдѣлалъ это по зрѣлому размышленію. въ видѣ пробнаго опыта. Онъ собирался также снять со стѣнъ изображенія изъ житія святыхъ и картины военнаго содержанія, считая, что давать дѣтямъ идеализированыя изображенія битвъ весьма вредно. Пока онъ, однако, не привелъ своихъ намѣреній въ исполненіе. Чтобы начать борьбу, надо чувствовать почву подъ ногами и какъ слѣдуетъ оріентироваться на новомъ мѣстѣ.

Первый урокъ прошелъ спокойно; Маркъ былъ твердъ, безъ всякой суровости, а дѣти смотрѣли на него съ любопытствомъ и худо скрытымъ недоброжелательствомъ. Съ этого часа началась его работа, съ медленнымъ и терпѣливымъ упорствомъ, надъ сердцами и умами учениковъ; такъ прошли и всѣ прочіе уроки. Нѣсколько разъ онъ чувствовалъ приливъ горечи и съ сожалѣніемъ вспоминалъ другихъ учениковъ, столъ любимыхъ имъ; они были его духовными дѣтьми, и онъ очень о нихъ тревожился, такъ какъ поручилъ жонвильскую школу товарищу Жофру, безпокойному интригану, который стремился только къ одному: какъ можно скорѣе заполучить одобреніе начальства. Маркъ невольно чувствовалъ угрызенія совѣсти, что поручилъ хорошо налаженное дѣло такому человѣку, который способенъ только испортить его; одно лишь могло его утѣшить — сознаніе, что здѣсь его ждало неотложное дѣло, и что ему удастся принести ту пользу, которой отъ него ожидаютъ. По мѣрѣ того, какъ одинъ день проходилъ за другимъ, и урокъ смѣнялся урокомъ, Маркъ весь отдался своимъ занятіямъ съ тѣмъ страстнымъ энтузіазмомъ, который всегда одухотворялъ его и заставлялъ вѣрить въ успѣшность своей миссіи.

Послѣ окончанія выборовъ, которые были въ маѣ, наступило сразу всеобщее затишье. До выборовъ всѣ говорили о томъ, что надо молчать ради того, чтобы не раздражить избирателей и не вызвать избранія такихъ людей, которые повредили бы республикѣ; а послѣ выборовъ, давшихъ тотъ же самый составъ палаты, была придумана новая причина для молчанія, а именно боялись отсрочки обѣщанныхъ реформъ, если занять депутатовъ неумѣстными дѣлами. На самомъ дѣлѣ побѣдители, которымъ побѣда обошлась недешево, желали спокойно наслаждаться отвоеванной позиціей. Такъ, въ Бомонѣ, напр., ни Лемарруа, ни Марсильи, вновь избранные, не хотѣли слышать даже имени Симона, несмотря на свои обѣщанія оказать содѣйствіе сейчасъ же послѣ выборовъ, когда имъ ужъ нечего бояться ожесточенія народныхъ массъ. Симона судили и осудили по всей справедливости; всякій, кто рѣшился бы поднять голосъ противъ его осужденія, рисковалъ быть обвиненнымъ въ антипатріотизмѣ. Въ Мальбуа, разумѣется, всѣ придерживались такого же образа мыслей, и мэръ Даррасъ даже умолялъ Марка, въ интересахъ самого осужденнаго и его близкихъ, не поднимать вопроса объ этомъ дѣлѣ, а дожидаться, пока не совершится поворотъ общественнаго мнѣнія. Всѣ прикидывались, что забыли о дѣлѣ Симона, и казалосъ, что съ лица земли соверіненно исчезли какъ симонисты, такъ и антисимонисты. Маркъ долженъ былъ подчиниться такому рѣшенію, такъ какъ и семья Лемановъ, проживавшая въ вѣчномъ страхѣ, просила его объ этомъ, а также Давидъ, который чувствовалъ, что теперь необходимы терпѣнье и выдержка, хотя въ немъ ни на минуту не поколебалось его мужество. Ему удалось напасть на слѣдъ одного очень важнаго открытія: онъ узналъ стороной, но безъ точныхъ уликъ, о незаконномъ сообщеніи, которое позволилъ себѣ сдѣлать предсѣдатель Граньонъ присяжнымъ, когда они удалились для совѣщанія; такой поступокъ являлся поводомъ къ кассаціи, еслибы ему только удалось установить его. Но онъ отлично сознавалъ, что въ настоящее время доказать это очень трудно, и ограничился тѣмъ, что продолжалъ свои розыски. Маркъ, гораздо болѣе увлекающійся, только съ трудомъ подчинился той тактикѣ, которой отъ него требовали, но и онъ, въ концѣ концовъ, сдѣлалъ видъ, что совершенно забылъ объ этомъ дѣлѣ. Дѣло Симона вступало въ періодъ забвенія; казалось, что съ нимъ совершенно покончили, хотя оно и оставалось скрытымъ недугомъ, гнойной, неизлечимой раной, отъ которой медленно умирало соціальное тѣло, ежеминутно готовое подвергнуться пароксизму бреда и горячки. Достаточно одной несправедливости для того, чтобы народъ медленно умиралъ, сраженный безуміемъ.

Маркъ, слѣдовательно, могъ вполнѣ отдаться своему дѣлу, своей школѣ; онъ твердо вѣрилъ, что его трудъ — единственное цѣлесообразное средство для уничтоженія общественной несправедливости, для торжества правды, сѣмена которой онъ вложилъ въ души будущихъ поколѣній. Трудъ его былъ не легокъ, и онъ еще никогда не. ощущалъ такъ наглядно этихъ мучительныхъ трудностей. Онъ былъ совершенно одинокъ; противъ него были настроены ученики, ихъ родители, его помощникъ Миньо и мадемуазель Рузеръ, преподавательница сосѣдней школы, которая отдѣлялась отъ его школы одною стѣною. Кромѣ того, времена были очень неблагопріятны: школа братьевъ отбила у свѣтской школы еще пять учениковъ въ теченіе одного мѣсяца. Противъ Марка поднялась враждебная буря; семьи прибѣгали къ братьямъ, чтобы спасти своихъ дѣтей отъ возмутительныхъ порядковъ, введенныхъ новымъ преподавателемъ. Братъ Фульгентій торжествовалъ: около него опять находились братья Горгій и Исидоръ, исчезнувшіе наканунѣ процесса Симона и призванные обратно, чтобы доказать общинѣ, что братья стоятъ внѣ всякихъ подозрѣній; третій братъ Лазарь, не пріѣхалъ по той причинѣ, что умеръ. Монахи ходили, высоко закинувъ голову, и по улицамъ Мальбуа всюду сновали черныя рясы. Самое непріятное для Марка было то насмѣшливо-презрительное отношеніе, которое онъ встрѣчалъ со всѣхъ сторонъ. Его даже не удостаивали серьезной борьбы; всѣ ждали, что онъ самъ себя погубитъ какою-нибудь безумною выходкою. Положеніе, которое занялъ по отношенію къ нему Миньо съ перваго же урока, даннаго Маркомъ, было принято всѣми: злобное любопытство и увѣренность въ быстрой и скандальной неудачѣ. Мадемуазель Рузеръ сказала: «Я даю ему два мѣсяца срока». Маркъ чувствовалъ затаенную надежду своихъ противниковъ уже по тому тому, съ какимъ говорилъ Морезенъ, когда посѣтилъ его школу. Морезенъ зналъ, что Марка поддерживаютъ Сальванъ и его прямой начальникъ, инспекторъ академіи Де-Баразеръ, и потому выказывалъ ему ироническую снисходительность, ожидая отъ него какого-нибудь крупнаго промаха, который далъ бы ему право потребовать его смѣщенія. Онъ ни слова не сказалъ Марку о томъ, что онъ упразднилъ молитву: онъ ожидалъ чего-нибудь болѣе рѣзкаго, болѣе яркаго, цѣлаго ряда преступныхъ дѣяній. Морезенъ часто бесѣдовалъ съ мадемуазель Рузеръ, своей любимицей, и они вмѣстѣ злорадствовали надъ Маркомъ; онъ былъ окруженъ шпіонами, которые слѣдили за каждымъ его шагомъ и старались угадать каждую его мысль.

— Будьте осторожны, мой другъ, — повторялъ ему Сальванъ всякій разъ, когда Маркъ приходилъ къ нему, чтобы искать нравственной поддержки. — Де-Баразеръ еще вчера получилъ анонимное письмо, — сказалъ ему однажды Саливанъ: — вамъ грозятъ муками ада. Вы знаете, какъ я горячо желаю, чтобы наши просвѣтительныя задачи были скорѣе выполнены; но въ настоящее время всякое поспѣшное дѣйствіе можетъ погубить насъ… Прежде всего старайтесь завоевать общую любовь, заставьте оцѣнить себя, — тогда все будетъ прекрасно.

Маркъ улыбнулся, и невольная горечь послышалась въ его словахъ:

— Вы правы: я знаю, что только любовь и разумное отношеніе могутъ помочь побѣдѣ, но все же приходится переживать трудныя минуты.

Онъ поселился вмѣстѣ съ женой и дочкой въ прежней квартирѣ Симона. Помѣщеніе было гораздо болѣе обширное и удобное, чѣмъ въ Жонвилѣ: двѣ спальни, столовая, гостиная, не считая кухни и людскихъ. Вся квартира содержалась очень чисто и, залитая солнцемъ, имѣла очень веселый видъ; окна выходили въ садъ, гдѣ росли овощи и цвѣты. Но мебели не хватало на такое обширное помѣщеніе, а съ тѣхъ поръ, какъ произошла ссора съ госпожой Дюпаркъ, Марку было очень трудно сводить концы съ концами. Содержаніе его равнялось тысячѣ двумстамъ франковъ въ годъ; зато здѣсь онъ не могъ разсчитывать на добавочное содержаніе, которое онъ получалъ, какъ секретарь мэріи. Трудно было жить на сто франковъ въ мѣсяцъ въ этомъ маленькомъ городишкѣ, гдѣ жизнь была очень дорога. Надо было имѣть чистую одежду и скрывать хозяйственные недостатки. Это была нелегкая задача, и требовались героическія усилія для соблюденія самой строгой экономіи; часто имъ приходилось ѣсть сухой хлѣбъ, чтобы имѣть чистое бѣлье.

Женевьева выказала удивительныя качества опытной хозяйки и являлась для Марка доброю и любящею подругою. Она и здѣсь проявила ту же необыкновенную распорядительность, какъ и въ Жонвилѣ, и сумѣла скрывать всѣ недочеты, не жалѣя труда. Она работала съ утра до ночи, стирала, чинила бѣлье, и маленькая Луиза всегда ходила въ чистыхъ, нарядныхъ платьицахъ. Еслибы Миньо столовался у нихъ, какъ это было въ обычаѣ, то Женевьевѣ легче было бы покрывать расходы по хозяйству. Но Миньо предпочиталъ обѣдать въ сосѣднемъ ресторанѣ, вѣроятно, боясь слишкомъ близкаго общенія со старшимъ преподавателемъ, которому мадемуазель Рузеръ предсказывала скорое паденіе. Самъ онъ, какъ помощникъ, получалъ семьдесятъ одинъ франкъ и двадцать пять сантимовъ въ мѣсяцъ, и хотя былъ холостъ, но вѣчно нуждался; въ ресторанѣ онъ пользовался очень сквернымъ обѣдомъ за дорогую плату, и это еще болѣе ожесточало его противъ Марка, какъ будто тотъ былъ виноватъ въ томъ, что въ ресторанѣ отпускали скверную пищу. Женевьева старалась выказывать ему всяческое вниманіе: она предложила ему чинить его бѣлье и, когда онъ заболѣлъ, ухаживала за нимъ. Миньо, въ сущности, былъ добрый малый, только онъ слушался плохихъ совѣтовъ; Маркъ и Женевьева надѣялись, что имъ удастся возбудить въ немъ лучшія чувства, выказывая ему доброту и ласку.

Женевьева не смѣла признаться Марку, что ихъ хозяйство страдало, главнымъ образомъ, отъ того, что госпожа Дюпаркъ перестала помогать имъ послѣ ссоры. Прежде, бывало, она одѣвала Луизу и помогала имъ въ концѣ мѣсяца сводить счеты. Теперь, въ виду того, что они жили въ Мальбуа, такъ близко другъ отъ друга, помощь была еще возможнѣе и доступнѣе. Какъ мучительно было встрѣчаться на улицѣ и отворачиваться, не обмѣниваясь даже поклономъ! Маленькая Луиза, встрѣтивъ однажды бабушку, протянула ей ручки и окликнула ее. Наконецъ случилось то, что должно было случиться: Женевьева подчинилась обстоятельствамъ и невольно бросилась въ объятія бабушки и матери, встрѣтивъ ихъ на площади Капуциновъ; первою побѣжала имъ навстрѣчу Луиза.

Когда она призналась Марку въ томъ, что случилось, онъ поцѣловалъ жену и сказалъ съ доброю улыбкою:

— И отлично, моя дорогая; я очень радъ и за тебя, и за Луизу, что вы помирились. Это было неизбѣжно, и не считай меня, пожалуйста, такимъ варваромъ: если я въ ссорѣ со старухами, то это еще не значитъ, чтобы и ты находилась съ ними во враждѣ.

— Конечно, мой другъ. Только все же какъ-то неловко, если жена ходитъ въ домъ, куда закрытъ доступъ ея мужу.

— А почему неловко? Для нашего общаго благополучія гораздо благоразумнѣе, если я не пойду къ бабушкѣ, съ которою у насъ невольно возникаютъ споры. Но почему же тебѣ и ребенку не посѣщать старухъ время отъ времени?

Женевьева задумалась; лицо ея омрачилось. Слегка вздрогнувъ, она отвѣтила:

— Я предпочла бы не ходить къ бабушкѣ безъ тебя. Я чувствую въ себѣ больше увѣренности, когда ты со мною. Впрочемъ, ты правъ, и я отлично понимаю, что тебѣ непріятно посѣщать моихъ старухъ; съ другой стороны, и мнѣ неудобно теперь совершенно порвать съ ними.

И жизнь устроилась такимъ образомъ, что Женевьева посѣщала госпожу Дюпаркъ и госпожу Бертеро одинъ разъ въ недѣлю, въ ихъ маленькомъ домикѣ на площади Капуциновъ. Она брала съ собою Луизу и сидѣла тамъ съ часокъ, пока Маркъ былъ въ школѣ, а онъ ограничивался тѣмъ, что кланялся этимъ дамамъ, когда встрѣчалъ ихъ на улицѣ.

Прошло два года, въ продолженіе которыхъ Маркъ постепенно, благодаря своему терпѣнію и добротѣ, побѣдилъ сердца своихъ учениковъ, несмотря на ту злобу, которая окружала его со всѣхъ сторонъ, и несмотря на происки многочисленныхъ враговъ. Это произошло благодаря его блестящимъ прирожденнымъ способностямъ преподавателя: онъ умѣлъ стать ребенкомъ, чтобы быть понятнѣе дѣтямъ. Прежде всего онъ былъ постоянно веселъ, охотно игралъ съ ними и являлся для нихъ старшимъ товарищемъ, другомъ. Сила его заключалась въ томъ, что онъ забывалъ свою ученость, становился на уровень юныхъ, необработанныхъ умовъ, что онъ находилъ слова, которыя все объясняли, какъ будто онъ самъ ничего не зналъ, и радовался вмѣстѣ съ учениками, когда ему удавалось чему-нибудь научиться. Всю трудную программу, которая состояла изъ чтенія, письма, грамматики, орѳографіи, сочиненій, счисленія, исторіи, географіи, основъ всѣхъ наукъ, пѣнія, гимнастики, земледѣлія, ручного труда, преподаванія гражданскихъ законовъ, онъ старался проходить полностью, причемъ непремѣнно добивался того, чтобы дѣти вполнѣ поняли то, что имъ преподавалось. Главное вниманіе было направлено на то, чтобы предметъ, который преподавался, былъ совершенно ясенъ, чтобы ни одна подробность не оставалась непонятой, чтобы наука была усвоена вполнѣ и научная истина вошла съ сознаніе учащихся, подготовила ихъ къ будущей дѣятельности, создала изъ нихъ разумныхъ гражданъ. Съ какою страстною заботливостью занимался онъ наукой, которая была для него кумиромъ! Всякая истина, научно обоснованная, приводила его въ восторгъ. Во всемъ онъ придерживался строгой логики и строгой послѣдовательности. Если сказать сыну крестьянина или рабочаго, что земля кругла и вертится, онъ повѣритъ на слово учителю. Но этого недостаточно, — надо ему дать научное основаніе, заставить его убѣдиться въ томъ, что это дѣйствительно такъ. Истина, принятая голословно, есть ложь; только такая истина дѣйствительно понятна, которая основана на опытѣ. Знаніе должно помогать человѣку достигнуть высшихъ благъ — здоровья и мирнаго процвѣтанія; знаніе не должно быть мертвой буквой, а живымъ словомъ, источникомъ жизни, воспитательницей человѣчества. Поэтому Маркъ часто бросалъ въ сторону книги и старался просвѣтить своихъ учениковъ путемъ опыта, чтобы они сами убѣдились въ научныхъ истинахъ, додумались до нихъ. Онъ никогда не заставлялъ ихъ вѣрить, пока не докажетъ имъ реальности всякаго научнаго опыта. Всѣ явленія, которыхъ нельзя было доказать, были отложены до тѣхъ поръ, пока дѣти постепенно не дорастутъ до ихъ пониманія; но и то, что они знали, давало имъ возможность построить свое будущее на основахъ братской любви и широкаго пониманія жизни. Весь его методъ преподаванія былъ основанъ на томъ, чтобы дать возможность дѣтямъ убѣдиться во всемъ на опытѣ, развить свое мышленіе, свою индивидуальность и сознаніе, что каждый человѣкъ долженъ поступать только на основаніи яснаго разумѣнія и всегда и во всемъ поддерживать истинное человѣческое достоинство. Но недостаточно было научить дѣтей одному только знанію, надо было создать между ними настоящую солидарность, вселить въ нихъ духовное объединеніе. Средствомъ къ этому служила, по мнѣнію Марка, одна лишь справедливость. Онъ замѣтилъ, съ какимъ жаромъ ребенокъ, оскорбленный въ своемъ чувствѣ правоты, восклицалъ: «Это несправедливость!» Всякая малѣйшая несправедливость поднимаетъ цѣлую бурю въ душѣ этихъ маленькихъ людей, и они ужасно отъ этого страдаютъ. Происходитъ это потому, что сознаніе несправедливости въ нихъ чрезвычайно чутко. И онъ пользовался этою чуткостью, этимъ врожденнымъ стремленіемъ къ справедливости, которое еще не признаетъ тѣхъ компромиссовъ и сдѣлокъ съ совѣстью, какимъ учитъ жизнь. Отъ истины къ справедливости — вотъ путь, который намѣтилъ себѣ Маркъ, и онъ велъ по этому пути своихъ учениковъ, стараясь о томъ, чтобы они сами являлись судьями своихъ поступковъ, когда имъ приходилось совершать что-нибудь дурное. Если они лгали, онъ приводилъ ихъ къ сознанію, что они этимъ вредили себѣ и товарищамъ. Если они нарушали порядокъ, опаздывали на урокъ, онъ доказывалъ имъ, что они прежде всего наказывали самихъ себя. Часто провинившійся самъ сознавался въ своей винѣ и тѣмъ заслуживалъ прощеніе. Весь этотъ маленькій людъ постепенно проникался чувствомъ равенства; всѣ другъ передъ другомъ соревновали въ правдивости, стремились къ тому, чтобы весь классъ работалъ честно, по мѣрѣ силъ и сообразно обязанностямъ каждаго. Конечно, дѣло не обходилось безъ столкновеній, безъ прискорбныхъ случайностей, потому что создавалось только начало разумнаго преподаванія, и школа еще не достигла настоящей высоты, когда бы она считалась источникомъ счастья и здоровья. Но Маркъ радовался самому незначительному результату, увѣренный въ томъ, что хотя знаніе считается непремѣннымъ условіемъ всякаго прогресса, но ничто такъ не содѣйствуетъ счастью среди людей, какъ справедливость. Почему же средній — буржуазный — классъ, самый знающій и самый развитой, такъ быстро катился по наклонной плоскости къ полному паденію? Не заключалась ли причина подобнаго несчастья въ отсутствіи въ немъ сознанія справедливости, которое мѣшало ему заботиться о меньшей братіи, о несчастныхъ и отверженныхъ? Обыкновенно во всемъ обвиняютъ воспитаніе, школу; наукѣ ставился въ упрекъ упадокъ нравственности. И дѣйствительно, одно голое знаніе среди лжи и несправедливости лишь способствовало всеобщему бѣдствію. Наука должна была работать и стремиться къ установленію справедливости; она должна была создать для людей нравственное ученіе о мирѣ и справедливости и тѣмъ приблизить будущее царство братства и единенія.

Маркъ требовалъ не только справедливости, но призывалъ своихъ учениковъ къ любви и къ добру. Ничто хорошее, не согрѣтое свѣтомъ любви, не можетъ дать ростковъ. Этотъ священный огонь не долженъ былъ угасать на алтарѣ человѣчества. Каждому должно быть присуще желаніе слиться съ другими, и всякое индивидуальное чувство и стремленіе можно сравнить съ отдѣльнымъ инструментомъ, который не долженъ нарушать общей гармоніи. Если каждый отдѣльный человѣкъ былъ силенъ своею волею и своею властью, то дѣйствія его все же должны были клониться ко благу общему. Любить, заслужить любовь и заставить другихъ любить — вотъ въ чемъ состояла ближайшая задача каждаго преподавателя; это были тѣ три ступени, которыя веля къ цѣли. Маркъ любилъ своихъ учениковъ всѣмъ сердцемъ; онъ отдавалъ имъ всѣ свои силы, зная, что нельзя учить ничему безъ любви, такъ какъ одна только любовь убѣдительна и сильна. Онъ все время употреблялъ на то, чтобы заслужить любовь, становился съ учениками на братскую ногу, никогда не внушалъ имъ чувства страха и старался побѣдить ихъ только убѣжденіемъ, добротою, товарищескимъ обращеніемъ; онъ являлся старшимъ, который кончаетъ свое образованіе среди младшихъ. Заставить учениковъ полюбить другъ друга — это составляло его главную заботу; онъ постоянно напоминалъ имъ, что счастье каждаго зависитъ исключительно отъ счастья общаго; это понятіе должно было ежедневно служить стимуломъ къ прогрессу, и наградою всего класса было сознаніе, что всѣ одинаково потрудились на пользу всеобщаго счастья. Безъ сомнѣнія, школа должна была развивать энергію, должна была стремиться къ пробужденію въ каждомъ чувства индивидуальной свободы; каждый ребенокъ долженъ поступать на основаніи собственнаго разумнаго желанія для того, чтобы въ будущемъ у каждаго человѣка было извѣстное личное, ему присущее достоинство. Но развѣ жатва подобной интенсивной культуры не должна пополнять житницу всеобщаго счастья, и возможно ли представить себѣ дѣйствіе одного гражданина, которое, создавая его личную славу, въ то же время не увеличивало бы благосостоянія общаго? Просвѣщеніе, воспитаніе неизбѣжно должны были вести къ солидарности, къ этой единственной цѣли, которая понемногу соединитъ все человѣчество въ одну семью. И онъ стремился къ тому, чтобы симпатія, ласка, доброта, веселье и радость господствовали въ его школѣ, чтобы всегда раздавались смѣхъ и шутки, чтобы пѣніе смѣняло серьезныя занятія, чтобы всѣмъ ученикамъ жилось весело, чтобы они чувствовали себя счастливыми и пріучились любить эту жизнь, посвященную наукѣ, истинѣ и справедливости; только такая жизнь могла ихъ приблизить къ тому идеалу, который можетъ осуществиться лишь тогда, когда нѣсколько поколѣній дѣтей будутъ воспитаны въ такомъ духѣ любви и справедливости. Съ первыхъ же дней занятій въ школѣ Маркъ повелъ борьбу противъ всякаго устрашенія и насилія, которыми злоупотребляютъ по отношенію къ дѣтямъ. Имъ стараются внушить чтеніемъ, картинами и разсказами сознаніе права сильнаго надъ слабымъ; имъ повѣствуютъ о разныхъ ужасахъ, о войнахъ, о грабежахъ, о разрушеніи городовъ и объ опустошеніи цѣлыхъ странъ. Преподаватель исторіи читаетъ имъ лишь кровавыя страницы, войны, завоеванія, упоминаетъ имена людей, которые убивали себѣ подобныхъ. Дѣтскіе умы смущаются звономъ оружія, кровавыми битвами; такимъ способомъ хотѣли воспламенить ихъ патріотизмъ. Наградныя книги, дѣтскіе журналы, даже обертки тетрадей — все даетъ имъ лишь изображенія пушекъ, цѣлыхъ армій, которыя дрались на полѣ битвы, вѣчную борьбу человѣка-волка, уничтожающаго себѣ подобныхъ. Если дѣло идетъ не о войнѣ, то говорится о всевозможныхъ суевѣріяхъ и легендахъ, которыя смущаютъ дѣтскій умъ и заставляютъ его вѣрить въ сверхъестественное. Всегда и во всемъ главное вниманіе направляется на то, чтобы вызвать въ дѣтяхъ пассивное послушаніе, приниженность. молчаливую покорность громамъ небеснымъ. Такимъ образомъ создавались не люди, а рабы, пушечное мясо, послушное велѣнію жестокаго полководца; такое направленіе воспитанія считалось необходимымъ, чтобы выковать слѣпыя орудія конечнаго возмездія. Но подобное развитіе воинственныхъ добродѣтелей было умѣстно въ прежнее время, когда одинъ только мечъ рѣшалъ борьбу народовъ и обезпечивалъ ихъ права. А въ настоящее время можно ли вѣрить въ то, что побѣдителемъ явится лишь одинъ милитаризмъ? Напротивъ, мы видимъ, что въ недалекомъ будущемъ истинная побѣда будетъ одержана на почвѣ экономической, посредствомъ реорганизаціи труда; тотъ народъ окажется побѣдителемъ, который будетъ счастливѣе и справедливѣе. Франція должна гордиться исключительно своею ролью избавительницы, и Маркъ возмущался тѣмъ, что ей навязываютъ воинскіе успѣхи и заставляютъ служить узкой цѣли созиданія арміи солдатъ. Такая программа еще могла быть оправдана непосредственно послѣ понесеннаго Франціей пораженія; но теперь все несчастье происходило отъ преклоненія передъ арміей и передъ тою властью, которую предоставляли начальникамъ этой арміи. Если Франція должна была быть вооруженной, благодаря сосѣдству другихъ вооруженныхъ націй, то ей именно было необходимо прежде всего воспитать настоящихъ гражданъ, свободныхъ и справедливыхъ, которымъ принадлежитъ будущее. Когда вся Франція научится знать и хотѣть, когда она будетъ истинно свободная страна, всѣ остальные народы, закованные въ сталь и броню, разсыплются въ прахъ вокругъ нея, и она покоритъ ихъ правдой и справедливостью, чего не можетъ совершить никакая армія, какъ бы хорошо вооружена она ни была. Народы пробуждаютъ другъ друга, и они возстанутъ одинъ за другимъ изъ мрака невѣжества, признавая лишь мирную побѣду, которая уничтожитъ самое понятіе о войнахъ. Маркъ не могъ представить для своей страны болѣе великой задачи, какъ слитъ воедино интересы всѣхъ народностей. И потому онъ строго слѣдилъ за каждой книгой, за каждымъ рисункомъ, который попадалъ въ руки его учениковъ, устранялъ все вредное, все лживое и давалъ имъ читать о высокихъ подвигахъ человѣчества на нивѣ знанія и культуры. Единственнымъ средствомъ для созданія энергіи былъ трудъ для общаго счастья.

Хорошіе результаты дали уже себя знать къ концу второго года. Маркъ раздѣлилъ свою школу на два класса и взялъ на себя преподаваніе въ первомъ классѣ, гдѣ находились дѣти отъ девяти до тринадцати лѣтъ; помощникъ Миньо занимался въ младшемъ классѣ съ дѣтьми отъ шести до девяти лѣтъ. Маркъ старался не терять ни минуты времени; дѣти писали, отвѣчали уроки, объясняли рисунки; вся школьная работа шла ровнымъ ходомъ, въ полномъ порядкѣ; вмѣстѣ съ тѣмъ онъ предоставлялъ дѣтямъ возможно больше независимости: бесѣдовалъ съ ними, вызывалъ съ ихъ стороны возраженія, ни въ чемъ не проявляя своего авторитета, какъ учитель, желая, чтобы дѣти сами добивались увѣренности въ томъ, чему учились; такимъ образомъ въ классѣ постоянно царили свобода и веселость; дѣтей привлекала живость въ преподаваніи, смѣна занятій, и молодые умы сами переходили отъ одного открытія къ другому. Онъ требовалъ отъ дѣтей необыкновенной чистоты и водилъ ихъ на мытье, какъ на праздникъ; окна открывались настежь по серединѣ и по окончаніи каждаго урока. До него дѣти были пріучены къ тому, чтобы мести классъ, причемъ они поднимали страшную пыль, что служило вмѣстѣ съ тѣмъ и распространеніемъ всякихъ заразъ; Маркъ научилъ ихъ обращенію съ губкой, заставлялъ ихъ обмывать парты и полъ, что служило имъ вмѣстѣ и развлеченіемъ, вызывая смѣхъ и шутки. Въ солнечные дни большой залъ былъ полонъ свѣта, а толпа его учениковъ полна веселья и радости. Въ одинъ изъ такихъ майскихъ дней, два года спустя послѣ назначенія Марка, школу навѣстилъ инспекторъ Морезенъ; онъ вошелъ въ классъ безъ всякаго предупрежденія, надѣясь уличитъ преподавателя въ какомъ-нибудь нерадѣніи. Инспекторъ напрасно выслѣживалъ его: до сихъ поръ онъ не могъ ни въ чемъ сдѣлать ему замѣчанія; Маркъ былъ очень остороженъ, и Морезенъ не могъ найти предлога для его смѣщенія. Этотъ революціонеръ и мечтатель, который, по предсказанію всѣхъ, не могъ и шести мѣсяцевъ удержаться на этомъ мѣстѣ, оставался преспокойно вотъ уже второй годъ, ко всеобщему удивленію и скандалу.

Ученики только что кончали мытье класса, когда появился Морезенъ, по обыкновенію нарядный и прилизанный.

— У васъ здѣсь настоящее наводненіе! — воскликнулъ онъ въ ужасѣ.

Когда Маркъ объяснилъ ему, что замѣнилъ, ради гигіеническихъ цѣлей, прежній обычай мести классы мытьемъ, инспекторъ пожалъ плечами.

— Вотъ еще новость! Вы должны были предупредить администрацію. Отъ всей этой воды развивается сырость, вредная для здоровья. Вы будете такъ добры снова мести классы, пока вамъ не разрѣшатъ употреблять въ дѣло губку.

Такъ какъ въ это время былъ перерывъ между уроками, то инспекторъ началъ осмотръ класса, роясь повсюду и заглядывая во всѣ шкафы, чтобы убѣдиться, все ли въ порядкѣ. Онъ придирался къ каждой, мелочи, говорилъ громко и рѣзко, стараясь унизить преподавателя въ глазахъ учениковъ. Наконецъ дѣти заняли мѣста на своихъ скамьяхъ, и урокъ начался. Прежде всего инспекторъ накинулся на Миньо, который занимался со своимъ отдѣленіемъ въ томъ же классѣ, гдѣ и Маркъ, и сталъ выговаривать ему за то, что маленькій Шарль Долуаръ, восьми лѣтъ, не могъ отвѣтить на предложенный вопросъ, потому что не проходилъ еще того, о чемъ его спрашивали.

— Значитъ, вы страшно отстали по программѣ. Ваши ученики уже два мѣсяца назадъ должны были знать то, о чемъ я ихъ спрашиваю.

Миньо почтительно молчалъ, но, видимо, былъ раздраженъ наглымъ тономъ инспектора и нѣсколько разъ взглядывалъ на Марка. Упреки Морезена относились, конечно, къ нему, какъ къ старшему учителю, поэтому и Маркъ счелъ своимъ долгомъ вступиться за своего помощника.

— Простите, господинъ инспекторъ, я счелъ за лучшее измѣнить нѣкоторыя части программы для большей ясности преподаванія. По-моему, гораздо цѣлесообразнѣе не придерживаться учебниковъ, а заинтересовать дѣтей самимъ преподаваніемъ, сдѣлать его живымъ и понятнымъ, пройдя весь курсъ, быть можетъ, не въ томъ порядкѣ, какъ сказано въ программахъ.

Морезенъ прикинулся искренно возмущеннымъ.

— Какъ, милостивый государь, вы рѣшаетесь касаться программъ, вы, по своему личному разумѣнію, выбираете одно и пропускаете другое? Вы своей фантазіей коверкаете мудрое предусмотрѣніе начальства? Отлично! Мы сейчасъ увидимъ, насколько вашъ классъ запоздалъ.

Онъ вызвалъ другого Долуара, которому было десять лѣтъ, заставилъ его встать и разсказать о террорѣ и назвать главныхъ дѣятелей, Робеспьера, Дантони и Марата.

— Маратъ былъ прекрасный человѣкъ? — спросилъ онъ.

Хотя Огюстъ Долуаръ сдѣлался теперь нѣсколько болѣе дисциплинированнымъ, благодаря вліянію Марка, но все-же-таки остался забавнымъ шутникомъ.

Трудно сказать, отвѣтилъ ли онъ по незнанію, или просто, чтобы подурачиться, но его слова: «О, да, очень хорошій, сударь», вызвали цѣлый взрывъ смѣха.

— Но нѣтъ, вовсе нѣтъ, — остановилъ его инспекторъ: — Маратъ былъ отвратительный человѣкъ; на его лицѣ лежалъ отпечатокъ всѣхъ его пороковъ и совершенныхъ имъ преступленій.

Обращаясь къ Марку, онъ имѣлъ неосторожности прибавить:

— Надѣюсь, не вы ихъ учите тому, что Маратъ былъ прекрасный человѣкъ?

— Нѣтъ, господинъ инспекторъ, — отвѣтилъ учитель, улыбаясь.

Снова раздался смѣхъ. Миньо долженъ былъ пройти между скамейками, чтобы возстановить порядокъ, между тѣмъ какъ Морезевъ упорно разспрашивалъ про Марата и, наконецъ, дошелъ до Шарлотты Кордэ. Къ несчастію, онъ обратился къ Фердинанду Бонгару, большому малому, двѣнадцати лѣтъ, котораго онъ счелъ, вѣроятно, за болѣе знающаго.

— Скажи-ка ты мнѣ, мой другъ, какъ умеръ Маратъ?

Фердинандъ вообще учился съ большимъ трудомъ; онъ былъ малый неспособный и занимался безъ всякой охоты; особенно трудно ему давалась исторія, и онъ постоянно путалъ событія, имена и числа. Мальчикъ всталъ испуганный и вытаращилъ глаза.

— Успокойся, мой другъ, — сказалъ ему инспекторъ. — Припомни. при какихъ обстоятельствахъ послѣдовала смерть Марата.

Фердинандъ стоялъ молча, съ открытымъ ртомъ. Одинъ изъ товарищей сжалился надъ нимъ и подсказалъ ему. «въ ваннѣ». Тогда мальчикъ рѣшился и громко выпалилъ:

— Маратъ потонулъ, сидя въ ваннѣ.

Весь классъ покатился со смѣху, а Морезенъ вышелъ изъ себя отъ злобы.

— Эти дѣти, однако же, ужасно глупы… Маратъ дѣйствительно умеръ въ ваннѣ, но его убила Шарлотта Кордэ, которая пожертвовала собою, чтобы спасти Францію отъ этого кровожаднаго чудовища. Васъ, стало быть, ничему не учатъ, если вы не можете отвѣтить на такой простой вопросъ.

Затѣмъ онъ обратился съ вопросомъ къ двумъ близнецамъ, Ахиллу и Филиппу Савенамъ, разспрашивая ихъ о религіозныхъ войнахъ, и добился довольно удовлетворительныхъ отвѣтовъ. Оба брата Савены не были любимы за свою хитрость и лживость; они постоянно доносили на своихъ товарищей и передавали своему отцу все, что творилось въ школѣ. Инспектора подкупили ихъ подобострастные отвѣты, и онъ поставилъ ихъ въ примѣръ всему классу.

— Вотъ дѣти, которыя успѣли по крайней мѣрѣ чему-нибудь научиться.

Потомъ, обращаясь снова къ Филиппу, спросилъ:

— Скажи мнѣ, что надо дѣлать, чтобы исполнять требованія религіи?

— Надо ходить къ обѣднѣ, сударь.

— Конечно, но этого еще недостаточно. Надо дѣлать все, чему учитъ религія. Слышите, дѣти, надо дѣлать все, чему учитъ религія.

Маркъ посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ.

Онъ, однако, не сдѣлалъ никакого замѣчанія, понимая причину такого страннаго вопроса: инспекторъ хотѣлъ вызвать съ его стороны неосторожное слово, къ которому онъ могъ бы придраться. Таково было дѣйствительное намѣреніе инспектора, потому что онъ обратился къ другому ученику, Себастіану Милому, и спросилъ еще болѣе рѣзкимъ голосомъ:

— Послушай, ты, голубоглазый, чему учитъ религія?

Себастіанъ всталъ, растерянно посмотрѣлъ на инспектора и ничего не отвѣтилъ. Это былъ самый лучшій ученикъ въ классѣ, развитой и прилежный мальчикъ. Невозможность отвѣтить инспектору вызвала даже на его глазахъ слезы. Онъ совсѣмъ не понималъ, о чемъ его спрашивали, такъ. какъ ему было всего девять лѣтъ.

— Чего ты таращишь на меня глаза, змѣенышъ? Кажется, мой вопросъ ясенъ.

Маркъ не могъ долѣе сдерживаться. Смущеніе его любимаго ученика, къ которому онъ съ каждымъ днемъ все больше и больше привязывался, было ему невыносимо.

Онъ пришелъ къ нему на помощь.

— Простите, господинъ инспекторъ: то, о чемъ вы спрашиваете, находится въ катехизисѣ, а катехизисъ не входитъ въ нашу программу; какъ же вы требуете, чтобы мальчикъ отвѣтилъ на вашъ вопросъ!

Этого и ждалъ, вѣроятно, Морезенъ, потому что сразу высказалъ свое негодованіе.

— Увольте меня отъ своихъ указаній, господинъ учитель, — сказалъ онъ. — Я самъ прекрасно знаю, что я дѣлаю, и считаю такую школу, гдѣ ребенокъ не можетъ отвѣтить даже въ общихъ выраженіяхъ о существѣ исповѣдуемой въ странѣ религіи, да, такую школу я считаю никуда негодною!

— А я вамъ повторяю, господинъ инспекторъ, — продолжалъ Маркъ яснымъ и отчетливымъ голосомъ, въ которомъ слышалось сдержанное раздраженіе, — что я не обязанъ преподавать катехизисъ. Вы, вѣроятно, забыли, что находитесь не въ школѣ братьевъ, у которыхъ катехизисъ — основа всего преподаванія. Здѣсь свѣтская и республиканская школа, независимая отъ церкви, и всякое знаніе, преподаваемое здѣсь, основано лишь на разумѣ и наукѣ. Я приглашаю васъ обратиться за разъясненіями къ моему начальству.

Морезенъ понялъ, что онъ зашелъ слишкомъ далеко. Всякій разъ, когда онъ старался поколебать положеніе Марка, его начальникъ. инспекторъ академіи Де-Баразеръ, требовалъ какихъ-нибудь точныхъ и убѣдительныхъ фактовъ; онъ былъ расположенъ къ Марку и зналъ его убѣжденія. Теперь Морезенъ почувствовалъ, что велъ себя очень нетактично, и поспѣшилъ закончить свое посѣщеніе, продолжая высказывать порицанія; все рѣшительно вызывало его неудовольствіе. Сами ученики начали, наконецъ, забавляться, смотря на этого маленькаго человѣчка съ расчесанною бородою и приглаженными волосами. Когда онъ ушелъ, Миньо пожалъ плечами и тихо сказалъ Марку:

— Онъ дастъ о насъ плохой отзывъ, но вы правы: онъ слишкомъ глупъ, этотъ господинъ.

Въ послѣднее время Миньо сблизился съ Маркомъ: его подкупало спокойное и привѣтливое обращеніе, хотя въ душѣ онъ во многомъ не раздѣлялъ его убѣжденій и постоянно боялся, какъ бы начальство не задержало его повышенія по службѣ; но, будучи честнымъ и здравомыслящимъ, Миньо не могъ не подчиниться возвышенному уму Марка.

— Повѣрьте, — весело отвѣтилъ Маркъ, — онъ не посмѣетъ написать открытаго обвиненія, а постарается, по обыкновенію, прибѣгнуть къ хитростямъ и доносамъ. Взгляните, вотъ онъ прошелъ къ мадемуазель Рузеръ; тамъ онъ чувствуетъ себя, какъ дома. Вѣдь въ сущности у него нѣтъ никакихъ убѣжденій, и онъ хлопочетъ только о своемъ повышеніи.

Морезенъ, послѣ каждаго посѣщенія школы дѣвочекъ, осыпалъ мадемуазель Рузеръ похвалами за то, что она водила ихъ въ часовню и учила катехизису. У нея была одна ученица, которая особенно хорошо отвѣчала по вопросамъ религіи, — это была Гортензія Савенъ, Анжель Бонгаръ, довольно неспособный ребенокъ, плохо усваивала нравственныя заповѣди, а маленькая Люсиль Долуаръ, недавно поступившая въ школу, напротивъ, обнаруживала большія способности, и на нее смотрѣли, какъ на будущую монахиню. Послѣ окончанія занятій Маркъ еще разъ увидѣлъ Морезена, который выходилъ изъ школы дѣвочекъ въ сопровожденіи мадемуазели Рузеръ. Они о чемъ-то говорили, размахивая руками и сокрушенно покачивая головами. Они, конечно, толковали объ ужасныхъ порядкахъ въ школѣ Марка, который все продолжалъ состоять преподавателемъ, хотя они разсчитывали, что его сгонятъ съ мѣста въ самомъ непродолжительномъ времени.

Жители Мальбуа, которые сперва тоже ожидали немедленнаго смѣщенія Марка, теперь привыкли къ нему. Мэръ Даррасъ рѣшился публично высказаться въ его пользу во время одного изъ засѣданій муниципальнаго совѣта; въ послѣднее время положеніе Марка еще упрочилось, благодаря тому, что въ его школу вернулись два ученика, перешедшіе было въ школу братьевъ; это было чрезвычайно важное событіе, и многія семьи послѣ этого успокоились и признали въ Маркѣ хорошаго учителя. Для школы братьевъ, напротивъ, уходъ двухъ учениковъ былъ сильнымъ ударомъ, который отчасти поколебалъ ихъ безграничное вліяніе на общину. Монахи и іезуиты заволновались. Неужели Марку удастся посредствомъ любви и мудраго управленія возстановить честь свѣтской школы? Клерикалы рѣшились на атаку, которая носила такой странный характеръ, что Маркъ могъ только подивиться. Морезенъ, изъ лукавой осторожности, оставилъ въ сторонѣ вопросъ о катехизисѣ и упоминалъ въ своихъ жалобахъ на школу Марка только о мытьѣ половъ и партъ губкою; онъ подымалъ руки къ небу и выражалъ свое опасеніе за здоровье дѣтей; онъ говорилъ объ этой мѣрѣ и другимъ вліятельнымъ лицамъ. Возникъ вопросъ: что гигіеничнѣе — мыть или мести? Мальбуа очень скоро раздѣлился на два лагеря, которые затѣяли борьбу, и каждая партія выставляла свои аргументы. Прежде всего спросили мнѣнія родителей; чиновникъ Савенъ энергично высказался противъ мытья, такъ что возбудилъ даже вопросъ о томъ, не взять ли ему дѣтей изъ школы. Но Маркъ перевелъ дѣло въ высшую инстанцію и обратился къ своему начальнику, желая узнать его воззрѣнія на этотъ вопросъ; рѣшено было образовать комиссію гигіенистовъ. Произведенныя разслѣдованія подняли цѣлую бурю споровъ, но побѣда осталась за губкой. Для Марка такое рѣшеніе было настоящимъ торжествомъ; родители почувствовали къ нему еще болѣе довѣрія. Даже Савенъ долженъ былъ покаяться въ своемъ заблужденіи. Послѣ этого еще одинъ ученикъ перешелъ изъ школы братьевъ въ свѣтскую школу. Но Маркъ отлично чувствовалъ, что, несмотря на возникшія къ нему симпатіи, его положеніе было все-таки довольно непрочно. Онъ зналъ, что потребуются годы, чтобы освободить страну отъ вліянія клерикаловъ, и продолжалъ отвоевывать шагъ за шагомъ каждую пядь земли, сохраняя внѣшній миръ по просьбѣ Женевьевы; онъ даже былъ настолько уступчивъ, что помирился со старухами, съ госпожой Дюпаркъ и съ матерью своей жены; случилось это какъ разъ во время спора изъ-за мытья. Время отъ времени онъ отправлялся съ женою и дочкою въ домикъ на площади Капуциновъ; старухи были сдержанны, тщательно избѣгали всякаго вопроса, который могъ вызвать обостренный разговоръ, что лишало бесѣду пріятной интимности и свободы. Женевьева все-таки казалась въ восторгѣ отъ примиренія: ей было крайне тяжело навѣщать старухъ безъ мужа и какъ бы втайнѣ отъ него. Она теперь почти ежедневно бывала въ домикѣ госпожи Дюпаркъ, оставляя иногда у старухъ свою дочку, и бѣгала изъ дому къ старухамъ и обратно, не вызывая этимъ неудовольствія Марка. Онъ даже мало обращалъ на это вниманія, счастливый тѣмъ, что жена его довольна; бабушка и мать теперь щедро награждали ее и дѣвочку подарками, и все, повидимому, шло прекрасно.

Въ одно изъ воскресеній Маркъ отправился завтракать къ своему другу въ Жонвиль; прошло два года съ тѣхъ поръ, какъ онъ покинулъ школу въ этомъ мѣстечкѣ, и ему внезапно представилось, какъ много въ сущности онъ сдѣлалъ за эти два года. Онъ ясно понялъ, какое благотворное вліяніе имѣетъ всякій учитель, если онъ дѣйствуетъ въ духѣ добра и справедливости, и какъ это вліяніе ужасно, если онъ придерживается рутины и вредныхъ предразсудковъ. Въ то время, какъ въ Мальбуа мало-по-малу начиналось торжество справедливости и нравственнаго оздоровленія, Жонвиль погружался въ мракъ суевѣрій и духовно обнищалъ. Для Марка было чрезвычайно мучительно сознавать, что его добрыя начинанія были уничтожены, и что отъ нихъ не осталось и слѣда. Причиной тому была злая воля новаго учителя, Жофра, для котораго единственною цѣлью въ жизни были личный успѣхъ и личное благосостояніе. Маленькаго роста, черненькій, подвижный, съ узкими пронырливыми глазами, онъ былъ обязанъ сравнительнымъ достаткомъ попеченію мѣстнаго кюрэ, который взялъ его ребенкомъ изъ кузницы отца и занялся его обученіемъ. Затѣмъ тотъ же кюрэ устроилъ его бракъ съ дочерью мясника, довольно зажиточнаго человѣка; жена Жофра была тоже маленькая, подвижная хлопотунья; она принесла мужу двѣ тысячи франковъ ежегодной ренты. Поэтому Жофръ былъ убѣжденъ въ токъ, что самое выгодное — оставаться на сторонѣ клерикаловъ; они помогутъ ему сдѣлаться важною персоною, разыщутъ для него выгодное мѣсто. Уже теперь двѣ тысячи франковъ дохода создавали ему почетное положеніе въ мѣстечкѣ; съ нимъ уже нельзя было такъ обращаться, какъ съ вѣчно голоднымъ Феру; имѣя опредѣленную ренту, онъ не такъ дорожилъ своимъ мѣстомъ и не заискивалъ у администраціи. Въ учебномъ мірѣ, какъ и вездѣ, всѣ выгоды — на сторонѣ богатыхъ. Многіе еще преувеличивали его доходы, а крестьяне почтительно снимали передъ нимъ шляпы. Онъ снискалъ ихъ уваженіе еще тѣмъ, что былъ чрезвычайно жаденъ до всякой наживы и очень ловко умѣлъ эксплуатировать и людей, и обстоятельства. Его не стѣсняли никакія прочныя убѣжденія: онъ былъ и республиканецъ, и добрый патріотъ, и католикъ, постольку, разумѣется, поскольку это отвѣчало его выгодамъ. Такъ, напримѣръ, пріѣхавъ въ Жонвиль, онъ посѣтилъ аббата Коньяса, но не допустилъ его сразу завладѣть школою; для этого онъ былъ слишкомъ хитеръ: ему было отлично извѣстно антиклерикальное направленіе своего начальства; онъ только постепенно предоставлялъ все большую и болььшую власть кюрэ, дѣйствуя подъ давленіемъ мэра и муниципальнаго совѣта. Мэръ Жонвиля, Мартино, при помощи Марка, выказывалъ много характера и держался опредѣленныхъ взглядовъ, но, лишенный этой поддержки, онъ заколебался и подчинился новому преподавателю, который являлся настоящимъ хозяиномъ мэріи. У него не хватало достаточно ума, чтобы разобраться въ дѣлахъ, къ тому же онъ былъ очень недовѣрчивъ и необразованъ; кончилось тѣмъ, что онъ во всемъ слушался учителя, и вліяніе послѣдняго скоро сказалось на взглядахъ всей общины. Такимъ образомъ черезъ шесть мѣсяцевъ Жонвиль, по добровольному соглашенію, перешелъ изъ рукъ школьнаго учителя во власть кюрэ.

Тактика Жофра заинтересовала Марка, какъ образецъ іезуитизма. Онъ получилъ очень точныя справки отъ учительницы, мадемуазель Мазелинъ, которую навѣстилъ. Она была въ отчаяніи, что не могла съ прежнимъ успѣхомъ бороться за доброе дѣло, такъ какъ осталась совершенно одинокою и могла лишь слѣдить за тѣмъ, какъ община постепенно разлагалась. Она разсказала Марку о той комедіи, которую разыгралъ Жофръ въ первое время своего учительства по поводу внѣдренія кюрэ въ дѣла школы; это обстоятельство сильно взволновало мэра Мартино; между тѣмъ учитель самъ нарочно подготовилъ всю эту исторію съ опредѣленною цѣлью. Жофръ притворился, что самъ очень возмущенъ происшедшимъ недоразумѣніемъ, и поручилъ своей женѣ уладить дѣло; госпожа Жофръ, постоянно посѣщавшая церковь, подружилась съ женою мэра и сумѣла обворожить самого Мартино, большого поклонника женскихъ прелестей; обѣ женщины разыгрывали роль важныхъ дамъ, преданныхъ церкви. Жофръ скоро сбросилъ маску и принялся даже звонить къ обѣднѣ, что входило въ обязанности прежнихъ учителей, но отъ чего рѣшительно отказывался Маркъ. Эта должность приносила лишь тридцать франковъ въ годъ, но Жофръ нашелъ, что этою суммою незачѣмъ брезговать. Маркъ предоставилъ эти деньги старому часовому мастеру, который жилъ въ селѣ, и онъ содержалъ въ исправности башенные часы; теперь эти часы опять пришли въ разстройство, и крестьяне не знали больше въ точности, который часъ, потому что часы внезапно то убѣгали впередъ, то отставали. Мадемуазель Мазелинъ говорила съ отчаяніемъ, что теперь эти часы какъ бы олицетворяли собою общину, которая совершенно сбилась съ толку и утратила благоразуміе и ясность сужденія.

Хуже всего было то, что побѣда аббата Коньяса отразилась и на мѣстечкѣ Морё; богатый торговецъ Салеръ, который занималъ тамъ должность мэра, прослышавъ про то, что дѣлалось въ Жонвилѣ, испугался за свое спокойствіе разжирѣвшаго буржуа и поддался вліянію кюрэ, несмотря на отсутствіе симпатіи къ клерикаламъ. Въ концѣ концовъ расплачиваться за такое примиреніе пришлось несчастному Феру, который одинъ отстаивалъ свѣтское преподаваніе. Являясь въ Морё для совершенія богослуженія, аббатъ Коньясъ всячески унижалъ Феру и выказывалъ ему полное презрѣніе, а Феру долженъ былъ все это выносить, не встрѣчая поддержки ни въ мэрѣ, ни въ муниципальномъ совѣтѣ. Никогда еще несчастному Феру не приходилось вести такого ужаснаго существованія; его здравый смыслъ возмущался противъ невѣжества и злобы и невольно поддавался самымъ мрачнымъ мыслямъ. Его жена, изнуренная тяжелымъ трудомъ, и его три дѣвочки положительно умирали съ голоду. Тѣмъ не менѣе онъ все-таки не сдавался, — напротивъ, еще рѣзче выражалъ свой протестъ и положительно отказывался водить своихъ учениковъ къ обѣднѣ. Конечная катастрофа приближалась и казалась неизбѣжною; положеніе было тѣмъ ужаснѣе, что Феру оставалось еще три года обязательной службы учителемъ, иначе его должны были забрать въ солдаты, — а что сталось бы тогда съ его женою и дѣтьми? Когда Маркъ собрался въ обратный путь, мадемуазель Мазелинъ проводила его на станцію желѣзной дороги; они прошли мимо церкви какъ разъ во время окончанія службы. На паперти стояла Пальмира, свирѣпая служанка аббата, и отмѣчала всѣхъ добрыхъ христіанъ. Изъ церкви вышелъ Жофръ, и двое его учениковъ, встрѣтившись съ нимъ, отдали ему честь по-военному: онъ требовалъ этого для поддержанія дисциплины и патріотизма. За нимъ слѣдомъ появились госпожа Жофръ и госпожа Мартино, а затѣмъ и самъ мэръ въ сопровожденіи цѣлой толпы крестьянъ и крестьянокъ. Маркъ поспѣшилъ отойти, чтобы не быть узнаннымъ и не очутиться въ необходимости высказать свою печаль по поводу того, что видѣлъ. Его поразило, что вся деревенька выглядѣла гораздо грязнѣе, что всюду видны были слѣды меньшаго благосостоянія. Умственное ничтожество порождаетъ и матеріальный упадокъ, — это общій законъ. Католицизмъ всюду влечетъ за собою грязь и дыханіе смерти; земля перестаетъ родить, потому что люди предаются лѣни; отреченіе отъ здравыхъ жизненныхъ понятій дѣйствуетъ, какъ медленный, но вѣрный ядъ. Когда Маркъ на слѣдующій день очутился въ своемъ классѣ, среди своихъ учениковъ, которыхъ онъ пытался пробудить къ познанію истины и справедливости, онъ почувствовалъ приливъ отраднаго чувства. Безъ сомнѣнія, его работа подвигалась медленно, но и въ тѣхъ результатахъ, которыхъ онъ достигъ, Маркъ черпалъ силу для дальнѣйшей дѣятельности. Побѣда остается всегда за тѣмъ, кто дѣйствуетъ съ неутомимой энергіей и настоящимъ мужествомъ. Къ несчастью, семьи дѣтей не помогали ему; онъ подвигался бы гораздо быстрѣе, еслибы дѣти, вернувшись домой, находили у своего очага людей, которые поддерживали бы вліяніе школы. Часто случалось даже какъ разъ наоборотъ: напримѣръ, оба Савена, возвращаясь домой, испытывали на себѣ злобные нападки раздражительнаго и вѣчно недовольнаго чиновника. Маркъ долженъ былъ постоянно искоренять въ нихъ стремленіе ко лжи, лукавству и коварной изворотливости. Дѣти Долуара, Огюстъ и Шарль, также плохо исправлялись: старшій продолжалъ шалить и ссориться, а младшій подражалъ ему и не могъ отдѣлаться отъ врожденной апатіи; между тѣмъ они оба были способны и могли бы хорошо учиться, еслибы захотѣли. Съ Фердинандомъ Бонгаромъ возникали другія затрудненія: почти невозможно было заставить его понять и удержать въ памяти то, что преподавалось. Каждый ученикъ въ отдѣльности представлялъ извѣстныя трудности, и потому весь классъ въ пятьдесятъ человѣкъ оказывалъ сравнительно плохіе успѣхи. Въ общемъ, однако, все это подрастающее поколѣніе обѣщало въ будущемъ дать лучшую жатву, благодаря тому, что его направили на путь истины и справедливости. Маркъ и не могъ надѣяться измѣнить многое однимъ поколѣніемъ учениковъ; ихъ дѣти и дѣти ихъ дѣтей, наконецъ, получатъ настоящее представленіе о разумной жизни и, освободившись отъ мрака и суевѣрія, явятся поборниками справедливости. Трудъ Марка былъ скромный трудъ, созданный изъ терпѣнія и самопожертвованія, какъ вообще трудъ начальнаго учителя. Но онъ прежде всего хотѣлъ подать добрый примѣръ. Еслибы и другіе также исполняли свои обязанности, можно было надѣяться черезъ три поколѣніи пересоздать Францію и сдѣлать ее достойною того назначенія, которое ей приличествуетъ, — освобождать умы отъ предразсудковъ. Маркъ не разсчитывалъ на немедленное вознагражденіе за свои труды, на личный выдающійся успѣхъ; однако, ему приходилось иногда испытывать неподдѣльную радость, которая вознаграждала его за всѣ усилія: такъ, одинъ изъ его учениковъ, Себастіанъ. Миломъ, доставлялъ ему большую отраду. Этотъ нѣжный ребенокъ, съ живымъ и тонкимъ умомъ, весь проникся стремленіемъ къ истинѣ. Онъ не только былъ первымъ ученикомъ по успѣхамъ въ наукахъ, но выказывалъ необыкновенную искренность и мужественную правдивость. Его товарищи часто обращались къ нему за разрѣшеніемъ возникшихъ недоразумѣній; высказавъ свое рѣшеніе, онъ настаивалъ на томъ, чтобы оно было приведено въ исполненіе. Маркъ всегда радовался, глядя на его прелестное продолговатое личико, окаймленное бѣлокурыми вьющимися волосами; голубые глаза ребенка не отрывались отъ учителя; онъ жадно впитывалъ въ себя все, что преподавалось. Маркъ любилъ его не только за успѣхи въ занятіяхъ, но и за то доброе, что таилось въ мальчикѣ, и что обѣщало дать въ будущемъ благую жатву. Для преподавателя было наслажденіемъ будить эту юную душу и наблюдать за расцвѣтомъ благородныхъ и возвышенныхъ побужденій. Однажды, во время послѣобѣденнаго урока, произошла очень непріятная сцена. Фердинандъ Бонгаръ, котораго товарищи постоянно дразнили за его глупость, замѣтилъ, что кто-то оторвалъ козырекъ отъ его фуражки; онъ залился слезами, говоря, что его мать, навѣрное, прибьетъ его за это. Маркъ былъ принужденъ разобрать дѣло и разыскать виновнаго. Ученики только смѣялись, Огюстъ Долуаръ громче другихъ, хотя по всему было замѣтно, что шалость сдѣлалъ именно онъ. А такъ какъ было рѣшено не распускать класса, пока виновникъ не сознается, то Ахиллъ Савенъ, сидѣвшій рядомъ съ Огюстомъ, донесъ на него и вытащилъ изъ его кармана оторванный козырекъ. Это происшествіе дало Марку возможность высказаться о страшномъ вредѣ всякой лжи; онъ говорилъ такъ убѣдительно, что самъ виновникъ залился слезами и раскаялся. Особенно замѣтно было вліяніе словъ Марка на маленькаго Себастіана; онъ казался очень взволнованнымъ и остался въ классѣ, когда всѣ прочіе ученики уже ушли.

— Ты хочешь со мною поговорить, мой другъ? — спросилъ его Маркъ.

— Да, сударь.

Тѣмъ не менѣе мальчикъ молчалъ; губы его вздрагивали, и все лицо покраснѣло отъ смущенія.

— Тебѣ трудно высказать то, что у тебя на душѣ?

— Да, сударь; я тогда солгалъ вамъ, и это меня очень мучитъ.

Маркъ улыбался, воображая, что дѣло идетъ о какомъ-нибудь пустякѣ, о дѣтской шалости.

— Скажи же мнѣ правду, и тебѣ сразу станетъ легко.

Себастіанъ, однако, молчалъ, точно переживалъ внутреннюю борьбу; объ этомъ говорило тревожное выраженіе его ясныхъ глазъ. Наконецъ онъ рѣшился.

— Я солгалъ вамъ, сударь, давно, когда я еще былъ совсѣмъ маленькимъ мальчикомъ; я сказалъ вамъ, что не видѣлъ у своего кузена Виктора прописи, — помните, той прописи, о которой такъ много говорили. Онъ мнѣ подарилъ ее, боясь, чтобы его не наказали за то, что онъ принесъ пропись отъ братьевъ, и не желая держать ее у себя. Въ тотъ день, когда я сказалъ вамъ, что даже не знаю, о чемъ меня спрашиваютъ, я только что спряталъ пропись въ свою тетрадь.

Маркъ слушалъ его, ошеломленный неожиданнымъ сообщеніемъ. Онъ вспомнилъ все дѣло Симона, и оно предстало передъ нимъ, какъ живой укоръ. Всѣми силами стараясь скрыть овладѣвшее имъ волненіе, онъ сказалъ:

— Ты, вѣроятно, и на этотъ разъ ошибаешься. На прописи стояло: «любите своихъ ближнихъ», — ты помнишь это?

— Да, сударь.

— И внизу, на уголкѣ, былъ штемпель школы. Я тебѣ объяснялъ, что такое штемпель, — ты помнишь?

— Да, сударь.

Маркъ не въ силахъ былъ произнести ни слова; сердце его билось такъ сильно, что онъ боялся, какъ бы у него не вырвался крикъ радости. Минуту спустя онъ спросилъ, желая еще разъ убѣдиться, что все, что говорилъ мальчикъ, правда:

— Но почему же ты, мой другъ, молчалъ все это время? И почему ты именно сегодня рѣшился сказать мнѣ всю правду?

Себастіанъ, успокоенный тѣмъ, что облегчилъ свою душу, смотрѣлъ прямо въ глаза Марка своимъ яснымъ взоромъ. Съ обычною привѣтливою улыбкою онъ объяснилъ ему, какъ это случилось:

— Если я не говорилъ вамъ правды, то потому, что не чувствовалъ въ этомъ необходимости. Я даже забылъ совершенно, что когда-то солгалъ вамъ, — такъ это было давно. И вотъ, однажды, вы объясняли въ классѣ, что лгать ужасно скверно и позорно; и тогда я началъ раскаиваться, и мнѣ было очень тяжело. Затѣмъ, всякій разъ, когда вы говорили о томъ, какое это счастье для человѣка всегда говорить правду, я все больше и больше страдалъ, вспоминая свою ложь… Наконецъ сегодня я не могъ дольше выносить эту муку и во всемъ признался.

У Марка слезы показались на глазахъ, — такъ онъ былъ тронутъ словами ребенка. Усилія его не пропали даромъ: брошенныя имъ сѣмена попали въ чуткую душу, и онъ пожиналъ сегодня первую жатву; сколько чудной благодати въ истинѣ! Никогда не смѣлъ онъ надѣяться такъ скоро получить награду за свой трудъ. Маркъ невольно обнялъ ребенка и поцѣловалъ въ порывѣ трогательной признательности.

— Благодарю тебя, мой милый Себастіанъ: ты доставилъ мнѣ великую радость; я люблю тебя всею душою.

Мальчикъ тоже былъ очень растроганъ.

— О, и я васъ также люблю отъ всей души, сударь. Иначе я не посмѣлъ бы признаться вамъ.

Маркъ воздержался отъ дальнѣйшихъ разспросовъ мальчика, рѣшивъ переговорить съ его матерью. Онъ опасался, чтобы его не обвинили въ томъ, что онъ злоупотребилъ своимъ авторитетомъ учителя надъ ученикомъ и принудилъ мальчика къ излишней откровенности. Маркъ узналъ отъ него лишь одно, что онъ отдалъ пропись своей матери и не знаетъ, что она съ нею сдѣлала, такъ какъ съ тѣхъ поръ никогда не говорила объ этомъ съ сыномъ. Значитъ, она одна могла отдать пропись, если у нея сохранился этотъ драгоцѣнный документъ, который далъ бы возможность семьѣ Симона потребовать пересмотра процесса. Оставшись одинъ, Маркъ почувствовалъ наплывъ великой радости. Ему захотѣлось сразу же поспѣшить къ Леманамъ, чтобы обрадовать несчастную семью, погруженную въ печаль, презираемую всѣми. Это сообщеніе могло быть солнечнымъ лучомъ въ ужасномъ мракѣ общественной несправедливости. Вернувшись въ свою квартиру, онъ еще съ порога двери крикнулъ женѣ въ избыткѣ радости:

— Слушай, Женевьева, у меня скоро будетъ въ рукахъ доказательство невинности Симона!.. Наконецъ-то восторжествуетъ справедливость, наконецъ-то мы выйдемъ изъ мрака къ свѣту!

Но онъ не замѣтилъ, что въ глубинѣ комнаты сидѣла госпожа Дюпаркъ, которая послѣ примиренія иногда навѣщала Женевьеву. Старуха вскочила со своего мѣста и сказала рѣзкимъ голосомъ:

— Какъ! Вы все еще не разстались со своею безумною мыслью о невинности Симона?.. Доказательство? Какое доказательство?

Когда онъ разсказалъ свою бесѣду съ сыномъ вдовы Миломъ, госпожа Дюпаркъ возразила съ нескрываемымъ гнѣвомъ:

— Придавать значеніе болтовнѣ ребенка! Какая глупость! Онъ увѣряетъ, что солгалъ тогда; но чѣмъ вы докажете, что онъ не лжетъ сегодня?.. И что же? Преступникъ, по-вашему, одинъ изъ братьевъ? Скажите откровенно свою мысль! Вѣдь вы желаете одного — осудить котораго-нибудь изъ братьевъ! Вѣчно въ васъ кипитъ неистовая ненависть съ служителямъ церкви!

Маркъ почувствовалъ себя очень неловко въ присутствіи старухи, и, не желая подвергнуть свою жену непріятности новой ссоры, онъ сказалъ веселымъ голосомъ:

— Бабушка, не будемъ спорить… Я хотѣлъ только сообщить женѣ пріятную новость.

— Пріятную новость! Но взгляните на свою жену, — ваша новость не доставила ей никакого удовольствія.

Маркъ съ удивленіемъ взглянулъ на Женевьеву, которая стояла у окна; онъ дѣйствительно замѣтилъ, что лицо ея было необыкновенно грустно; на него точно легли тѣни наступающихъ сумерекъ.

— Неужели тебя не радуетъ, Женевьева, что правда наконецъ восторжествуетъ?

Она отвѣтила не сразу и еще болѣе поблѣднѣла; казалось, что въ ней происходила очень мучительная борьба. Когда онъ, смущенный ея видомъ, повторилъ свой вопросъ, она была избавлена отъ непріятнаго признанія внезапнымъ появленіемъ госпожи Александръ Миломъ. Себастіанъ мужественно признался матери въ томъ, что покаялся учителю, сказавъ, что пропись дѣйствительно была въ его рукахъ. Она не смогла упрекнутъ его за такой благородный поступокъ, но, испугавшись одной мысли о томъ, что Маркъ явится къ ней за разъясненіемъ и потребуетъ документъ въ присутствіи невѣстки, которой она ужасно боялась, бѣдная женщина, обезпокоенная еще и тѣмъ, что ихъ торговля можетъ пострадать отъ такого разоблаченія, поспѣшила сама въ школу, чтобы предупредить опасность.

Увидѣвъ передъ собою обѣихъ женщинъ и Марка, она очень смутилась; убѣгая изъ дому, она ясно представляла себѣ, что должна сказать, и потому стояла въ нерѣшительности, тѣмъ болѣе, что надѣялась говорить съ Маркомъ съ глазу на глазъ.

— Господинъ Фроманъ, — заговорила она, запинаясь, — Себастіанъ только что сказалъ мнѣ о томъ, что признался… Я сочла своимъ долгомъ придти къ вамъ и объяснить… Вы понимаете, конечно, такая исторія причинила бы намъ много непріятностей, — нынче и такъ трудно вести торговлю… Такъ вотъ я должна вамъ сказать, что сожгла эту бумажку.

Проговоривъ эти слова, госпожа Александръ вздохнула съ облегченіемъ, точно сбросила съ себя тяжелую обузу.

— Вы сожгли пропись?! — воскликнулъ Маркъ въ отчаяніи. — О госпожа Александръ!

Она вновь смутилась и попыталась оправдаться.

— Быть можетъ, я была неправа!.. Но вникните въ наше положеніе: мы — бѣдныя женщины, живемъ безъ всякой поддержки… наши дѣти были бы замѣшаны въ эту грязную исторію… Я не рѣшилась сохранить бумагу, которая лишила бы насъ покоя, и я сожгла ее.

Она вся дрожала отъ волненія; Маркъ взглянулъ на нее. Высокая, бѣлокурая, съ нѣжными чертами пріятнаго лица, она, казалось, страдала отъ какого-то тайнаго горя. Онъ рѣшился испытать ее.

— Уничтоживъ эту бумагу, вы вторично осудили этого несчастнаго… Подумайте только, какъ страдаетъ онъ на каторгѣ. Еслибы я вамъ прочиталъ его письмо, вы содрогнулись бы отъ ужаса. Вредный климатъ, жестокость надсмотрщиковъ и сознаніе своей невиновности, страшный мракъ, изъ котораго нѣтъ выхода!.. Подумайте, какая ужасная отвѣтственность — заставить человѣка выносить такія страданія? А вы своимъ поступкомъ обрекаете его на безконечныя муки!

Мать Себастіана страшно поблѣднѣла и невольно протянула руку, точно отстраняя ужасное видѣніе. Маркъ не могъ уразумѣть, раскаивается ли она, и не происходитъ ли въ ней страшная внутренняя борьба. Растерявшись, она могла только пробормотать:

— Бѣдный мой мальчикъ!..

И воспоминаніе объ этомъ ребенкѣ, о маленькомъ Себастіанѣ, котораго она обожала, вернуло ей отчасти самообладаніе.

— О господинъ Фроманъ! Вы очень жестоки; мнѣ страшно слушать ваши слова… Но что же дѣлать! Разъ я сожгла бумажку, не могу же я ее возстановить.

— Вы сожгли ее? Вы въ этомъ увѣрены?

— Конечно! Вѣдь я сказала… Я сожгла ее, боясь, что мой сынъ будетъ замѣшанъ въ эту грязную исторію и пострадаетъ за это на всю жизнь!

Послѣднія слова она произнесла со страстнымъ отчаяніемъ и въ то же время съ суровою рѣшимостью. Маркъ въ ужасѣ развелъ руками: торжество правды снова рушилось, исчезало на неопредѣленное время. Не будучи въ силахъ выговорить ни слова, онъ проводилъ госпожу Миломъ до двери; она уходила сконфуженной, не зная, какъ проститься съ Женевьевой и ея бабушкой. Пробормотавъ какое-то извиненіе, она поклонилась и вышла. Когда она скрылась за дверью, наступило тяжелое молчаніе. Ни Женевьева, ни госпожа Дюпаркъ не обмолвились словомъ; онѣ стояли неподвижно, точно застыли въ своемъ негодованіи. Маркъ ходилъ по комнатѣ, мрачный и опечаленный. Наконецъ госпожа Дюпаркъ собралась уходить и, прощаясь, сказала:

— Эта женщина — сумасшедшая… Вся эта сказка про сожженную бумагу совершенно невѣроятна. Не совѣтую вамъ сказать хотя бы слово объ этомъ случаѣ. Для васъ это имѣло бы самыя печальныя послѣдствія… Прощайте и будьте благоразумны!

Маркъ ничего не отвѣтилъ. Онъ продолжалъ шагать изъ угла въ уголъ тяжелыми, неровными шагами. Наступилъ вечеръ. Женевьева зажгла лампу и накрыла на столъ. Марку не хотѣлось вызывать жену на откровенность; ему было слишкомъ тяжело убѣдиться еще разъ въ томъ, что они на многія вещи смотрѣли разно и не сходились въ своихъ убѣжденіяхъ.

Но слова, сказанныя госпожою Дюпаркъ, не давали ему рокоя. Еслибы онъ заявилъ о томъ, что узналъ, — кто повѣрилъ бы его разсказу? Себастіанъ, разумѣется, не отрекся бы отъ своихъ словъ: онъ подтвердилъ бы, что видѣлъ пропись у своего кузена, и что тотъ принесъ ее изъ школы братьевъ. Но какое значеніе имѣло бы показаніе десятилѣтняго мальчика, еслибы его мать, къ тому же, опровергла это показаніе? Ему нуженъ былъ самый документъ; а разъ онъ уничтоженъ, дѣло не можетъ быть выиграно. Чѣмъ болѣе онъ раздумывалъ, тѣмъ больше убѣждался въ томъ, что этотъ фактъ не поможетъ дѣлу, и что приходится еще ждать до болѣе благопріятнаго времени. Но для него самого показаніе Себастіана имѣло громадное значеніе. Оно какъ бы облекло въ опредѣленныя формы его глубокое убѣжденіе въ невиновности Симона; прежде Маркъ вѣрилъ лишь на основаніи логическихъ выводовъ, теперь онъ имѣлъ ясное доказательство.

Виновникомъ былъ одинъ изъ братьевъ; оставалось сдѣлать еще шагъ и узнать, кто именно; судебное слѣдствіе установило бы этотъ фактъ. Но приходилось еще ждать, надѣяться на силу, присущую правдѣ, которая, въ концѣ концовъ, раскроетъ истину. Но съ этой минуты страданія его еще возросли, и въ немъ громко заговорила совѣсть. Сознавать, что несчастный мучится, что настоящій преступникъ находится здѣсь, среди людей, и, высоко поднявъ голову, празднуетъ свое торжество, и не быть въ состояніи громко заявить объ этомъ, доказать невиновность мученика, — все это страшно волновало Марка; онъ возмущался противъ соціальныхъ условій, противъ эгоизма людей, которые прикрывали ложь изъ личныхъ интересовъ! Онъ потерялъ сонъ; тайна, которую онъ носилъ въ себѣ, терзала его душу постояннымъ укоромъ, напоминая ему ежечасно объ его долгѣ по отношенію къ несчастному; не было часа, когда бы онъ не думалъ о предстоящеи ему миссіи и не отчаивался отъ невозможности ускорить ея исполненіе.

У Лемановъ Маркъ даже не обмолвился относительно признанія Себастіана. Къ чему было давать этимъ несчастнымъ призракъ надежды? Жизнь ихъ не переставала носить тотъ же суровый характеръ; письма съ каторги наполняли ихъ души отчаяніемъ, а люди продолжали кидать имъ въ лицо имя Симона, какъ самое жестокое оскорбленіе. У Лемана заказчики все убывали; Рахиль не смѣла выходить изъ дому и продолжала носить трауръ, какъ неутѣшная вдова; ее пугала будущность дѣтей; она боялась той минуты, когда они все поймутъ. Маркъ сообщилъ о томъ, что случилось, только Давиду, въ которомъ ни на минуту не ослабѣвала рѣшимость доказать невиновность брата. Въ своемъ геройскомъ самоотреченіи онъ все время оставался въ сторонѣ, стараясь ни въ чемъ не проявлять своихъ стремленій; но не проходило часа, въ которомъ бы онъ не напрягалъ своей воли для возстановленія чести брата; это сдѣлалось какъ бы цѣлью его жизни. Онъ думалъ, разслѣдовалъ, старался напасть на слѣды, но ему приходилось постоянно начинать сначала, потому что до сихъ поръ не удавалось овладѣть серьезною уликою. Послѣ двухлѣтныхъ розысковъ онъ не добился ничего сколько-нибудь важнаго. Его подозрѣніе, что предсѣдатель суда Граньонъ сдѣлалъ какое-то сообщеніе присяжнымъ во время ихъ послѣдняго совѣщанія, подтвердилось, но не было явныхъ уликъ, и онъ даже не могъ себѣ представитъ, какими способами онъ добьется точныхъ доказательствъ. Это нисколько не парализовало его энергіи; онъ готовъ былъ употребить десять, двадцать лѣтъ, всю жизнь на то, чтобы открыть наконецъ настоящаго преступника. Сообщеніе Марка поддержало его мужество и терпѣливую настойчивость. Онъ вполнѣ раздѣлялъ мнѣніе Марка пока не придавать этому дѣлу огласки, такъ какъ сообщеніе Себастіана не могло имѣть значенія безъ вещественнаго доказательства. Оно дало имъ только лишнюю надежду, что правда наконецъ восторжествуетъ. И Давидъ снова принялся за розыски спокойно, не торопясь, дѣйствуя съ самою тщательною осторожностью.

Однажды утромъ, до начала занятій, Маркъ наконецъ рѣшился снять со стѣны класса изображенія святыхъ и картины изъ военной жизни. Въ продолженіе двухъ лѣтъ онъ воздерживался отъ этого, выжидая, пока положеніе его въ школѣ достаточно упрочится; этимъ поступкомъ онъ хотѣлъ доказать, что свѣтская школа должна быть внѣ клерикальнаго вліянія; такою онъ ее себѣ представлялъ и такою желалъ ее сдѣлать. До сихъ поръ онъ уступалъ благоразумнымъ совѣтамъ Сальвана, понимая, что ему прежде всего необходимо удержаться на своемъ мѣстѣ, а потомъ уже предпринять борьбу. Теперь онъ почувствовалъ въ себѣ эту силу: развѣ онъ не возстановилъ значенія свѣтской школы, вернувъ къ ней учениковъ, которые перешли въ школу братьевъ? развѣ онъ не добился къ себѣ уваженія, любви и довѣрія дѣтей? развѣ родители не примирились наконецъ съ его назначеніемъ? Рѣшительнымъ толчкомъ для приведенія въ исполненіе задуманнаго послужило для Марка посѣщеніе Жонвиля, который подъ вліяніемъ аббата Коньяса быстро возвращался на старый путь мрака и суевѣрій; признаніе Себастіана также повліяло на Марка: оно обнаружило тѣ гнусные происки, которые онъ чувствовалъ вокругъ себя, благодаря тѣмъ клерикальнымъ интригамъ, которыя опутывали Мальбуа.

Только что Маркъ поднялся на табуретку, чтобы снять картины. какъ въ комнату вошла Женевьева съ Луизой, чтобы предупредить Марка, что она намѣрена вмѣстѣ съ дочерью навѣстить бабушку.

— Что ты дѣлаешь? — спросила она его.

— Ты видишь, я хочу снять эти картины; я самъ ихъ снесу аббату Кандье, — пусть онъ ихъ повѣситъ въ церкви: тамъ онѣ будутъ на своемъ мѣстѣ. Помоги-ка мнѣ…

Но Женевьева не протянула руки и не двинулась съ мѣста. Она стояла вся блѣдная, точно присутствовала при чемъ-нибудь страшномъ и недозволенномъ, что внушало ей ужасъ.

Марку пришлось безъ ея помощи слѣзть съ табуретки и убрать въ шкафъ картины.

— Ты не хотѣла мнѣ помочь? Что съ тобою? Ты недовольна тѣмъ, что я сдѣлалъ?

— Да, недовольна.

Онъ былъ пораженъ ея отвѣтомъ. Въ первый разъ за все время ихъ семейной жизни она заговорила съ нимъ враждебнымъ тономъ. Маркъ почувствовалъ, что въ ихъ отношеніяхъ произошелъ первый разладъ, который могъ перейти въ полный разрывъ. Онъ взглянулъ на нее, удивленной и встревоженный; даже голосъ ея показался ему чуждымъ, точно съ нимъ заговорилъ посторонній человѣкъ.

— Ты несогласна съ моимъ поступкомъ? И ты это говоришь?

— Да, я; то, что ты дѣлаешь, нехорошо.

Это говорила она, его Женевьева; она стояла передъ нимъ, высокая и стройная, со своимъ нѣжнымъ личикомъ, которое носило отпечатокъ страстности, унаслѣдованной отъ отца. Да, это была она — и все-таки не она, потому что во всемъ ея существѣ замѣчалась какая-то перемѣна; въ ея большихъ голубыхъ глазахъ читалась тревога и проглядывало что-то мистическое, неземное. Маркъ почувствовалъ, какъ холодъ пробѣжалъ у него по спинѣ, и сердце его дрогнуло; онъ только теперь замѣтилъ въ ней перемѣну. Что такое случилось, что измѣнило ее до такой степени? Ему не хотѣлось затѣвать съ нею спора, и онъ просто замѣтилъ:

— До сихъ поръ, если ты и не раздѣляла моихъ воззрѣній, то все же поддерживала и говорила мнѣ, чтобы я дѣйствовалъ согласно своимъ убѣжденіямъ; и въ настоящемъ случаѣ я поступилъ согласно совѣсти. Поэтому твое сужденіе для меня очень мучительно… Но мы поговоримъ объ этомъ послѣ.

Женевьева не сдавалась и холодно проговорила:

— Хорошо, мы поговоримъ, если ты этого желаешь. А пока я сведу Луизу къ бабушкѣ, и она пробудетъ тамъ до вечера.

Внезапное просвѣтлѣніе осѣнило Марка. Госпожа Дюпаркъ своимъ вліяніемъ отнимаетъ отъ него Женевьеву и, конечно, отниметъ и его дочь. Онъ былъ самъ виноватъ: онъ не обращалъ вниманія на жену и дочь, позволялъ имъ посѣщать этотъ домъ, гдѣ жила суровая ханжа, гдѣ пахло ладаномъ, и гдѣ сновали черныя рясы. За эти два года онъ не замѣчалъ той внутренней работы, которая совершалась въ душѣ его жены: въ ней пробуждались прежнія юношескія чувства, сказывались тѣ воззрѣнія, которыя были вложены въ нее клерикальнымъ воспитаніемъ, и которыя онъ считалъ совершенно уничтоженными силою любви и здравымъ смысломъ. Она пока еще не ходила на исповѣдь, но Маркъ уже чувствовалъ, что она отдѣлилась отъ него, что она повернула на старый путь, и что каждый шагъ по этому пути отдаляетъ ее отъ него на большее и большее разстояніе.

— Дорогая моя, — грустно произнесъ онъ, — ты, стало быть, не заодно съ тобою.

Она отвѣтила вполнѣ откровенно:

— Нѣтъ; и видишь ли, Маркъ, бабушка права, когда говоритъ, что все зло произошло изъ-за этого несчастнаго дѣла. Съ тѣхъ поръ, какъ ты вступился за этого человѣка, который сосланъ на каторгу, и который заслужилъ свое наказаніе, несчастье вошло въ нашъ домъ, и мы скоро совсѣмъ перестанемъ понимать другъ друга.

Маркъ невольно воскликнулъ съ отчаяніемъ въ голосѣ:

— И это говоришь ты! Ты возстаешь противъ истины и справедливости!

— Я возстаю противъ заблужденій, противъ дурныхъ страстей, которыя порочатъ церковь. Вы хотите уничтожить Бога; и если ты даже отрекся отъ церкви, то долженъ почитать ея служителей, которые дѣлаютъ столько добра.

На этотъ разъ онъ ничего не отвѣтилъ: онъ понялъ, что спорить съ нею безполезно, тѣмъ болѣе, что сейчасъ должны были начаться занятія. Неужели зло пустило такіе глубокіе корни? Самое ужасное для него было то, что основаніемъ ихъ разлада было дѣло Симона, которому онъ поклялся служить по врожденному чувству справедливости; онъ въ этомъ случаѣ не могъ идти на уступки, а потому было мало надежды на возстановленіе добрыхъ отношеній. Вотъ уже два года, какъ это дѣло служило началомъ всякихъ столкновеній, подобно испорченному источнику, который отравлялъ людскіе умы; и это должно было продолжаться до тѣхъ поръ, пока не восторжествуетъ истина. Отрава проникла наконецъ и въ его семью.

Видя, что Маркъ стоитъ неподвижно, и не встрѣчая болѣе возраженій, Женевьева направилась къ двери, проговоривъ спокойнымъ голосомъ:

— Я увожу Луизу къ бабушкѣ.

Тогда Маркъ быстрымъ движеніемъ схватилъ ребенка и прижалъ его къ груди. Неужели у него отнимутъ его дочурку? Не долженъ ли онъ удержать ее около себя, спасти ее отъ заразы? Съ минуту онъ глядѣлъ на нее, не спуская глазъ. Она уже теперь, въ свои пять лѣтъ, была высока и стройна, какъ ея мать, бабушка и прабабушка. Но волосы ея не были такъ бѣлокуры, а лобъ напоминалъ высокій лобъ Фромановъ; тамъ царили разумъ и мудрость. Дѣвочка съ радостнымъ смѣхомъ обвила ручонками шею отца.

— Знаешь, папа, вечеромъ, когда я вернусь домой, я скажу тебѣ басню; я ее хорошо заучила.

Маркъ и на этотъ разъ позволилъ женѣ уйти и увести съ собою дочь, не желая затѣвать ссоры, уступая по врожденной терпимости къ чужимъ желаніямъ. Въ классъ уже входили ученики, и онъ быстро наполнился. Но въ сердцѣ учителя сохранилось тревожное чувство, и душа наполнилась предчувствіемъ той борьбы, которая ему предстояла. Эта, борьба теперь проникала и къ семейному очагу. Скоро потекутъ слезы близкихъ ему людей и его собственныя. Героическимъ усиліемъ воли онъ поборолъ свои страданія, и, подозвавъ къ себѣ маленькаго Себастіана, старшаго въ классѣ, онъ поручилъ ему слѣдить за чтеніемъ, а самъ подошелъ къ доскѣ и началъ объясненіе урока среди веселаго солнечнаго свѣта, который врывался въ классъ яркимъ потокомъ.

II

Три дня спустя, вечеромъ, когда Женевьева уже легла въ постель, Маркъ, раздѣваясь, сообщилъ ей, что получилъ письмо отъ Сальвана, который просилъ зайти къ нему на другой день. Онъ прибавилъ:

— Я знаю, въ чемъ дѣло: вѣроятно, на меня подали жалобу за то, что я снялъ со стѣны картины духовнаго содержанія; жаловались родители моихъ учениковъ и подняли цѣлую исторію. Я, впрочемъ, ожидалъ, что оно такъ и будетъ.

Женевьева, зарывшись головою въ подушку, ничего не отвѣтила. Когда Маркъ легъ рядомъ съ нею, онъ почувствовалъ, какъ двѣ нѣжныя руки обвились вокругъ его шеи, и ласковый голосъ прошепталъ:

— Я слишкомъ грубо обошлась съ тобою, — помнишь, въ то утро. Правда, у меня другіе взгляды на религію и на дѣло Симона; но я все-таки люблю тебя, очень, очень люблю!

Маркъ тѣмъ болѣе этому обрадовался, что всѣ эти дни былъ огорченъ холодностью Женевьевы, которая отвертывалась отъ него и уклонялась отъ его ласкъ.

— Я знаю, что тебѣ предстоятъ непріятности, — продолжала она, — и не хочу, чтобы ты думалъ, что я на тебя сердита. Можно не сходиться во мнѣніяхъ и все же любить другъ друга, — не такъ ли? Ты — мой, и я — твоя, милый, любимый муженекъ!

Онъ обнялъ ее со страстною нѣжностью.

— Дорогая, милая жена, пока ты меня любишь, мнѣ не страшны всѣ тѣ козни, которыя мнѣ готовятъ мои враги.

Она отдалась ему въ порывѣ горячей страсти и молодого увлеченія. Они помирились, какъ мирятся молодые, влюбленные супруги; до тѣхъ поръ, пока на семейномъ очагѣ горитъ пламенный огонь любви, всякія непріятности улаживаются сами собою. Чтобы разлучить такихъ супруговъ, надо внушить имъ отвращеніе другъ къ другу.

Цѣлуя Женевьеву въ послѣдній разъ передъ сномъ, Маркъ сказалъ, желая ее успокоить:

— Я постараюсь быть какъ можно осторожнѣе; ты вѣдь знаешь, что я вовсе не придерживаюсь крайнихъ взглядовъ и могу быть благоразумнымъ.

— Ахъ, поступай такъ, какъ тебѣ кажется справедливымъ, — ласково отвѣтила Женевьева. — Только бы ты любилъ меня, — больше мнѣ ничего не нужно.

На слѣдующее утро Маркъ отправился въ Бомонъ, веселый и бодрый, успокоенный ласками жены. Въ ея любви онъ черпалъ мужество. Входя въ кабинетъ Сальвана, Маркъ улыбался своею обычною бодрою улыбкою.

Но послѣ дружескаго рукопожатія директоръ нормальной школы удивилъ и смутилъ его вопросомъ:

— Скажите, мой другъ, вы наконецъ добыли рѣшительную улику, доказательство для оправданія Симона, которое послужитъ предлогомъ потребовать пересмотра процесса?

Маркъ приготовился дать объясненіе по поводу картинъ духовнаго содержанія; поэтому онъ не могъ сразу отвѣтить, не зная, сказать ли ему ту правду, которую до сихъ поръ скрывалъ ото всѣхъ. Онъ заговорилъ медленно, подыскивая слова:

— Доказательство… для пересмотра процесса… У меня нѣтъ въ рукахъ никакой улики.

Сальванъ не замѣтилъ его нерѣшительности.

— Я такъ и думалъ; я былъ увѣренъ, что вы бы меня предупредили, — не такъ ли? Между тѣмъ по городу ходятъ слухи, что вамъ удалось завладѣть важнымъ документомъ, что въ вашихъ рукахъ находится такая улика, которая поможетъ напасть на слѣдъ настоящаго преступника и нанесетъ ударъ всей Клерикальной шайкѣ.

Маркъ слушалъ, все болѣе и болѣе изумленный. Кто могъ проговориться о признаніи маленькаго Себастіана, и какіе серьезные размѣры приняла вся эта сплетня? Тогда Маркъ рѣшился сообщить Сальвану все, что произошло; его другъ и совѣтникъ долженъ все знать; онъ — смѣлый и рѣшительный человѣкъ и заслуживаетъ полнаго довѣрія. Маркъ подробно разсказалъ ему о томъ, что онъ узналъ о прописи, совершенію такой же, какая была представлена на судѣ, какъ вещественное доказательство; пропись принадлежала школѣ братьевъ; она существовала, но теперь уничтожена.

Сальванъ всталъ въ сильномъ волненіи.

— Она послужила бы неопровержимой уликой! — воскликнулъ онъ. — Но вы хорошо поступили, умолчавъ объ этомъ: мы должны молчать, пока не имѣемъ въ рукахъ ничего достовѣрнаго… Теперь я понимаю, откуда возникло безпокойство, скрытый страхъ, который овладѣлъ въ послѣдніе дни нашими противниками. Кто-нибудь проговорился, а вы знаете, что можетъ сдѣлать одно слово, брошенное въ жадную до скандаловъ толпу. Быть можетъ, никто даже не сказалъ этого слова: таинственная сила наводитъ людей на предположенія самаго невѣроятнаго свойства… Что-то произошло — это несомнѣнно, и преступникъ и его сообщники почуяли, что земля задрожала подъ ихъ ногами. Понятно, что они страшно перепугались: вѣдь имъ надо, во что бы то ни стало, похоронить свое преступленіе.

Затѣмъ Сальванъ коснулся того обстоятельства, изъ-за котораго онъ призвалъ къ себѣ Марка.

— Я хотѣлъ поговорить съ вами по поводу одного вашего поступка, о которомъ кричитъ весь городъ: о томъ, что вы сняли въ вашей школѣ изображенія духовнаго содержанія… Вы знаете, конечно, мой образъ мыслей: свѣтская школа не должна касаться религіозныхъ вопросовъ, и потому всякія символическія изображенія тамъ неумѣстны. Но вы себѣ представить не можете, какая разыгралась буря… Хуже всего то, что іезуиты и ихъ сообщники должны, во что бы то ни стало, всѣми силами добиться вашего удаленія изъ страха передъ тѣмъ оружіемъ, которое, какъ они думаютъ, находится въ вашихъ рукахъ. Разъ вы открыли имъ брешь въ своемъ укрѣпленіи, понятно, что они всѣ бросились въ атаку.

Тогда Маркъ все понялъ и протянулъ руку, готовый вступить въ борьбу.

— Я старался быть осторожнымъ, — сказалъ онъ. — Согласно вашему совѣту, я выжидалъ два года, прежде чѣмъ удалилъ картины, которыя были повѣшены въ школѣ послѣ осужденія Симона, въ знакъ того, что наша общинная школа подпала подъ вліяніе торжествующаго клерикализма. Я возстановилъ ея попранныя права, я сдѣлалъ ее свободною и независимою, поэтому мой поступокъ вполнѣ законный; я имѣлъ право освободить ее отъ тѣхъ эмблемъ, которыя связывали ее со школою братьевъ, и сдѣлать ее тѣмъ, чѣмъ она должна быть, т. е. вполнѣ нейтральною въ вопросахъ совѣсти…

Сальванъ его перебилъ:

— Я не осуждаю васъ; вѣрьте, я вполнѣ понимаю и одобряю вашъ поступокъ. Вы достаточно доказали свою терпимость и свое благоразуміе. Тѣмъ не менѣе вы удалили картины въ очень неудобный моментъ. Я боюсь за васъ и хотѣлъ переговорить съ вами о томъ, какъ лучше подготовиться, чтобы дать отпоръ неизбѣжнымъ нападкамъ.

Они сѣли и долго бесѣдовали. Политическое положеніе ихъ округа было отвратительное. Только что состоялись новые выборы, и они показали нѣкоторое отклоненіе въ сторону клерикальной реакціи; впрочемъ, произошелъ одинъ удивительный фактъ. Лемарруа, мэръ города, бывшій другъ Гамбетты, несмѣняемый депутатъ Бомона, внезапно получилъ соперника въ лицѣ соціалистическаго кандидата Дельбо, который выдвинулся своей защитой дѣла Симона и овладѣлъ симпатіями республиканской партіи; Лемарруа былъ выбранъ лишь большинствомъ одной тысячи голосовъ. Между тѣмъ монархическая и католическая реакція заполучила одного важнаго кандидата: Гектору де-Сангльбефъ удалось провести своего друга, генерала, благодаря тѣмъ празднествамъ, которыя онъ устраивалъ въ Дезирадѣ, раскидывая безъ счета жидовское золото, получаемое отъ тестя, барона Натана. Любезный Марсильи, надежда молодежи, такъ ловко повелъ свои дѣла, что вновь былъ избранъ; онъ пошелъ навстрѣчу церкви, гостепріимно открывшей ему свои врата, пользуясь случаемъ заключить союзъ съ буржуазіей, которая испугалась развитія соціализма. Признавъ равенство гражданское, буржуазія не признавала равенства экономическаго; она не хотѣла подѣлиться выгодами своего положенія и скорѣе готова была соединиться со своими бывшими врагами, чѣмъ поддаться опасности, которая шла снизу. Изъ вольтеріанской она превратилась въ мистическую и находила, что и религія имѣетъ свои хорошія стороны, что она можетъ оказать важныя услуги и задержать возрастающіе аппетиты народа. Буржуазія проникалась постепенно милитаризмомъ, націонализмомъ, антисемитизмомъ — всѣми лицемѣрными прикрытіями, за которыми осторожно выступали клерикалы. Армія являлась воплощеніемъ грубой силы, которая своими штыками охраняла покой сытыхъ. Нація, отечество являлись олицетвореніемъ всѣхъ несправедливостей и злоупотребленій; но притронуться къ нимъ считалось преступленіемъ; боялись перемѣнить хотя бы одну сгнившую балку изъ опасенія, что все зданіе рухнетъ. Жиды, какъ въ средніе вѣка, служили средствомъ для разжиганія страстей; старая вражда вновь разгоралась, и всюду сѣялись сѣмена раздора. Подъ прикрытіемъ этого широкаго реакціоннаго движенія происходила глухая, потайная работа клерикализма, которая воспользовалась исторически неизбѣжнымъ поворотомъ, чтобы возстановить свое вліяніе, столь сильно расшатанное дуновеніемъ революціи. Клерикалы хотѣли убить революціонный духъ народа, заручившись содѣйствіемъ буржуазіи, которая, достигнувъ власти, измѣнила своимъ традиціямъ, забывая о томъ, что ей придется отдать отчетъ въ своей измѣнѣ избирателямъ, т. е. народу. Клерикалы надѣялись, что, заполучивъ власть надъ буржуазіей, они завладѣютъ и народомъ, главнымъ образомъ посредствомъ школъ: ребенку легче привить тѣ догмы, которыя впослѣдствіи затемнятъ его здравый смыслъ. Прежняя вольтеріанская Франція превращалась въ послушную дочь Рима только благодаря тому, что клерикальныя школы завладѣли дѣтскою душою. Борьба обострялась; клерикалы уже праздновали побѣду надъ наукой, надъ традиціями свободы и полагали, что они способны отвратить неизбѣжное, помѣшать народу занять подобающее ему мѣсто и остановить прогрессивный ходъ историческихъ событій.

— Положеніе ухудшается съ каждымъ днемъ, — заключилъ свою рѣчь Сальванъ: — вы знаете, какая ожесточенная борьба ведется противъ свѣтскаго начальнаго обученія. Въ прошлое воскресенье одинъ проповѣдникъ въ Бомонѣ осмѣлился заявить, что свѣтскій учитель — это самъ сатана, воплощенный въ педагога; онъ кричалъ съ каѳедры: «Отцы и матери, вашимъ дѣтямъ лучше умереть, чѣмъ очутиться въ рукахъ такихъ представителей ада!» Воспитаніе въ среднихъ школахъ точно также находится подъ опалою клерикализма, Я не говорю о возрастающемъ процвѣтаніи конгрегаціонныхъ школъ и учрежденій вродѣ Вальмарійской коллегіи, въ которыхъ іезуиты систематически отравляютъ здравый умъ и совѣсть нашихъ будущихъ гражданъ, офицеровъ, чиновниковъ и судей; но даже въ нашихъ лицеяхъ вліяніе аббатовъ очень значительно. Здѣсь, въ нормальной школѣ, ханжа Депеннилье открыто принимаетъ отца Крабо, который, насколько мнѣ извѣстно, состоитъ духовнымъ руководителемъ его жены и двухъ его дочерей. Недавно онъ добился смѣны нашего аббата Лериша, добродушнаго старичка, неспособнаго ни на какую пропаганду. У насъ, правда, уроки Закона Божія необязательны; но для того, чтобы какой-нибудь ученикъ освободился отъ нихъ, требуется заявленіе родителей; и такой ребенокъ, конечно, находится подъ замѣчаніемъ и подвергается всяческимъ придиркамъ, получаетъ плохія отмѣтки… Итакъ, послѣ тридцатилѣтняго республиканскаго правленія, послѣ цѣлаго вѣка прогрессивнаго движенія, воспитателями нашихъ дѣтей все-таки являются клерикалы; они — могущественные владыки, которые стремятся управлять всѣми дѣлами, поддерживая принципы рабства и суевѣрій, необходимые для упроченія ихъ власти. Всѣ наши несчастья проистекаютъ изъ этого источника.

Маркъ хорошо понималъ справедливость этихъ словъ. Онъ спросилъ:

— Что же вы мнѣ посовѣтуете, мой другъ? Неужели я долженъ отступить?

— Нѣтъ, конечно, нѣтъ. Еслибы вы меня предупредили, я, быть можетъ, попросилъ бы васъ подождать. Но разъ вы рѣшились удалить картины духовнаго содержанія изъ класса, вы должны отстоять свой поступокъ и доказать его необходимость… Послѣ того, какъ я писалъ вамъ, мнѣ удалось повидать директора школъ Де-Баразера, и теперь я нѣсколько успокоился. Вы знаете его: трудно добиться, чтобы онъ высказалъ свое мнѣніе; онъ всегда пользуется другими для проявленія своей воли. Я увѣренъ, что въ душѣ онъ на нашей сторонѣ, и я не думаю, чтобы онъ сыгралъ въ руку нашимъ врагамъ… Все зависитъ отъ васъ, отъ вашей стойкости, отъ вашего болѣе или менѣе прочнаго положенія въ Мальбуа. Я предвижу, что братья, капуцины и іезуиты поднимутъ противъ васъ злобную травлю: вы не только сатана — преподаватель свѣтской школы, — вы прежде всего защитникъ Симона, вы держите въ рукахъ свѣточъ правды, вы человѣкъ, защищающій истину и справедливость, и вамъ прежде всѣхъ надо заткнуть глотку. Попытайтесь быть добрымъ и мудрымъ; отъ души желаю вамъ всяческаго успѣха.

Сальванъ всталъ и взялъ Марка за обѣ руки. Такъ простояли они съ минуту, рука въ руку, и смотрѣли, улыбаясь, въ глаза другъ другу; лица ихъ выражали вѣру и надежду.

— Вы не отчаиваетесь, мой другъ? — спросилъ Маркъ.

— Отчаиваться! О, нѣтъ, никогда! Побѣда должна остаться за нами. Не знаю только — когда, но она будетъ наша!.. А затѣмъ на свѣтѣ больше трусовъ и эгоистовъ, чѣмъ дѣйствительно злыхъ людей. Посмотрите на наши университеты: большинство профессоровъ ни добры, ни злы, а просто люди средняго развитія. Они — чиновники, и въ этомъ главное зло! Они работаютъ по рутинѣ; они заботятся о своемъ повышеніи, и это вполнѣ понятно… Нашъ ректоръ Форбъ — добрый человѣкъ, очень образованный, но его главная забота — остаться въ сторонѣ отъ борьбы и заниматься изученіемъ исторіи. Я даже предполагаю, что онъ, какъ истинный философъ, относится свысока и съ презрѣніемъ къ переживаемой нами исторической эпохѣ и потому исключительно замкнулся въ своей административной роли посредника между министромъ и персоналомъ профессоровъ. Самъ Депеннилье становится на сторону церкви, не по убѣжденію, а потому, что у него двѣ некрасивыя дочери, которыхъ надо выдать замужъ; онъ разсчитываетъ на содѣйствіе отца Крабо, надѣясь, что тотъ найдетъ для нихъ богатыхъ жениховъ. Что касается отвратительнаго Морезена, то у него, дѣйствительно, подлая душонка, и вы совершенно въ правѣ не довѣрять ему; онъ стремится къ повышенію, и еслибы завтра онъ могъ разсчитывать получитъ при вашемъ посредствѣ лучшее мѣсто, онъ немедленно перешелъ бы на вашу сторону… Да, да, всѣ эти жалкіе карьеристы, голодные волки или слабые духомъ, они всѣ перейдутъ на нашу сторону, какъ только побѣда окажется за нами.

Онъ разсмѣялся добродушнымъ смѣхомъ; но вскорѣ его лицо вновь сдѣлалось серьезнимъ.

— Моя работа здѣсь идетъ настолько успѣшно, что я не имѣю права отчаиваться. Вы знаете, мой молодой другъ, что я особенно забочусь о томъ, чтобы меня позабыли и не тревожили въ моемъ углу; но не проходитъ часа, когда бы я исподволь не подготовлялъ наступленія лучшаго будущаго. Мы съ вами глубоко убѣждены въ томъ, что школа будущаго будетъ такою, какою ее сдѣлаетъ учитель. Учитель свѣтской школы — вѣрное орудіе, предназначенное для спасенія отечества, для возстановленія истины и справедливости и для поднятія націи на тотъ уровень, который ей слѣдуетъ занять… И дѣло идетъ, двигается, увѣряю васъ. Я очень доволенъ своими учениками. Конечно, пока мы еще не можемъ набирать большого числа вѣрныхъ защитниковъ, потому что самое ремесло плохо оплачивается; учителя ожидаетъ презрѣніе, бѣдность, если не прямо нищета. Тѣмъ не менѣе въ этомъ году число поступившихъ увеличилось. Надѣются, что палата, наконецъ, поставитъ на очередь вопросъ о лучшемъ вознагражденіи учителя, которое дастъ ему возможность вести образъ жизни, болѣе соотвѣтственный его интеллектуальному положенію… И вы увидите, я увѣряю васъ, какъ учителя, выходящіе изъ нашего учебнаго заведенія, просвѣщенные и работоспособные, постепенно разсѣются по селамъ и городамъ и всюду возвѣстятъ слова истины и правды; какъ настоящіе ревнители справедливости и разума, они всюду побѣдятъ ложь и суевѣрія и явятся миссіонерами новаго, возродившагося человѣчества. Тогда клерикализмъ исчезнетъ съ лица земли, потому что его сила основана исключительно на невѣжествѣ, и наша славная нація двинется по пути счастливаго будущаго, возвѣщая идеи солидарности и мира.

— Мой дорогой другъ! — воскликнулъ Маркъ. — Эта великая надежда только и поддерживаетъ насъ на трудномъ пути, и мы съ радостью работаемъ надъ созиданіемъ этого будущаго… Благодарю васъ за ту вѣру, которую вы мнѣ внушаете, и попытаюсь быть добрымъ и мудрымъ!

Оба друга разстались послѣ горячаго рукопожатія. Маркъ направился въ Мальбуа, гдѣ его ждала ожесточенная борьба почти съ ножомъ къ горлу.

Самое ужасное было то, что и въ Мальбуа политическое положеніе также ухудшилось, какъ и въ Бомонѣ. Послѣдніе муниципальные выборы, благодаря общимъ выборамъ, дали самые плохіе результаты. Въ новомъ совѣтѣ городского управленія Даррасъ очутился представителемъ меньшинства, а Филисъ, членъ клерикальной партіи, опора реакціонеровъ, былъ избранъ мэромъ. Маркъ рѣшилъ прежде всего повидать Дарраса, чтобы узнать, можетъ ли онъ разсчитывать на его поддержку.

Онъ посѣтилъ его вечеромъ и былъ принятъ въ роскошномъ салонѣ собственнаго дома. Увидѣвъ Марка, Даррасъ поднялъ руки къ небу и воскликнулъ:

— Увы, мой дорогой учитель! На васъ выпущена цѣлая свора! Вѣрьте, что теперь я буду всецѣло на вашей сторонѣ; меня не выбрали, и я смѣло могу стоять во главѣ оппозиціи… Когда я былъ мэромъ, мнѣ часто неловко было признавать справедливость вашихъ дѣйствій: вы знаете, я былъ избранъ лишь большинствомъ двухъ голосовъ, и это тормозило мою дѣятельность; нерѣдко я долженъ былъ выступать противъ васъ, хотя въ душѣ стоялъ на вашей сторонѣ… Но теперь мы пойдемъ рука объ руку; у меня одно желаніе — сразиться съ Филисомъ и смѣстить его съ той позиціи, которую онъ занялъ. Вы отлично поступили, снявъ картины духовнаго содержанія: ихъ не было во времена Симона, и онѣ не должны были висѣть въ вашей школѣ.

Маркъ не могъ не улыбнуться.

— Когда я говорилъ вамъ, что ихъ надо убрать, вы всякій разъ поднимали крикъ и говорили мнѣ, что надо быть осторожнымъ, не раздражать родителей, не давать лишняго оружія въ руки противниковъ.

— Но вѣдь я признался вамъ, въ какомъ положеніи находился! Увѣряю васъ, что управлять такимъ городомъ, какъ Мальбуа, не легкая задача; здѣсь партія клерикаловъ такъ сильна, что никогда нельзя было знать, кто возьметъ перевѣсъ: они или свободомыслящіе… Въ эту минуту наше положеніе не блестяще, — это правда. Но все равно, не надо терять мужества, и мы, въ концѣ концовъ, зададимъ такую трепку клерикаламъ, что они сразу слетятъ со своего мѣста, а мы явимся настоящими хозяевами страны.

Такое благородное мужество этого въ сущности добраго, хотя и тщеславнаго, человѣка очень порадовало Марка.

— Я увѣренъ въ побѣдѣ,- сказалъ онъ.

— Дѣло въ томъ, что Филисъ теперь очутился какъ разъ въ томъ же положеніи, въ какомъ былъ я: а онъ выбранъ большинствомъ двухъ голосовъ, которые отнялъ у меня. Если я впадалъ въ нерѣшительность благодаря этому незначительному большинству, то и онъ не осмѣлится ни на какое рѣшительное дѣйствіе, боясь потерять свое мѣсто. Мнѣ подобное состояніе духа хорошо знакомо.

Онъ громко разсмѣялся, питая въ душѣ ненависть здороваго, жизнерадостнаго человѣка противъ тщедушнаго Филиса, чернаго, невзрачнаго человѣчка со злыми губами и острымъ носомъ. Онъ былъ когда-то фабрикантомъ, но прекратилъ дѣла послѣ смерти жены; у него было около десяти тысячъ годового дохода, но откуда у него явилось такое богатство — это было покрыто мракомъ неизвѣстности. Филисъ жилъ очень скромно, почти никогда не принималъ гостей; у него была толстая бѣлокурая служанка, про которую злые языки говорили, что она пользовалась большимъ вліяніемъ на своего господина. У Филиса была дочь лѣтъ двѣнадцати, Октавія, которая воспитывалась у сестеръ-визитокъ въ Клермонѣ, и сынъ Раймондъ, котораго онъ помѣстилъ въ Вальмарійскую коллегію, надѣясь впослѣдствіи опредѣлить его въ Сенъ-Сирское училище. Отдѣлаввшсь отъ своихъ дѣтей, онъ совершенно уединился, исполняя въ точности всѣ обрядности религіи; онъ вѣчно шептался съ особами, облаченными въ черныя рясы, и являлся точнымъ исполнителемъ требованій конгрегацій. Его выборъ въ мэры явился слѣдствіемъ той обостренности отношеній и той борьбы, которая возникла въ Мальбуа между клерикализмомъ и приверженцами свѣтской власти.

— Значитъ, я могу разсчитывать, что вы меня поддержите съ тѣми членами муниципальнаго совѣта, которые остались на вашей сторонѣ? — спросилъ Маркъ.

— Разумѣется! — воскликнулъ Даррасъ. — Но все-таки будьте осторожны и не впутайте насъ въ слишкомъ рискованное дѣло.

Борьба началась со слѣдующаго дня. Савенъ, чиновникъ, отецъ Ахилла и Филиппа, явился первымъ застрѣльщикомъ. Онъ пришелъ въ школу въ своемъ узкомъ, поношенномъ сюртукѣ, жалкій и худой, и высказалъ желаніе переговорить съ учителемъ.

— Вы знаете, надѣюсь, кто я, господинъ Фроманъ? Я — республиканецъ самаго радикальнаго образа мыслей, и никто не можетъ заподозритъ меня въ томъ, что я заодно съ аббатами. Тѣмъ не менѣе я пришелъ, какъ представитель цѣлой группы семействъ, просить васъ, чтобы вы снова повѣсили на стѣнахъ вашей школы картины духовнаго содержанія, которыя вы сняли. Религія необходима дѣтямъ и женщинамъ… Согласенъ, что въ школу не слѣдуетъ допускать аббатовъ, но картины — это совсѣмъ другое дѣло.

Маркъ пожелалъ узнать, отъ имени какихъ семействъ онъ явился къ нему.

— Если вы пришли не по одному своему личному желанію, то скажите мнѣ, кто васъ послалъ.

— О, такое выраженіе не совсѣмъ точно: они не послали меня; я переговорилъ только съ Долуаромъ и фермеромъ Бонгаромъ; и узналъ, что и они васъ также осуждаютъ, какъ и я. Только, видите ли, они не хотятъ обратить на себя вниманія открытымъ протестомъ, — это неудобно. Я самъ многимъ рискую, выступая открыто противъ вашего распоряженія; мое начальство можетъ не одобрить моего поведенія. Но во мнѣ говоритъ голосъ отца семейства, у котораго есть свои обязанности. Какъ мнѣ справиться съ моими сорванцами, Ахилломъ и Филиппомъ, если вы не зададите имъ острастки путемъ религіи? Моя дочь Гортензія нынче конфирмовалась и привела въ восторгъ весь Мальбуа своимъ примѣрнымъ поведеніемъ. Мадемуазель Рузеръ водила ее въ церковь и сдѣлала изъ нея совершенство… Сравните, прошу васъ, свое вліяніе на моихъ мальчиковъ съ вліяніемъ мадемуазель Рузеръ. Сравненіе будетъ не въ вашу пользу.

Маркъ спокойно улыбнулся. Онъ хорошо зналъ эту дѣвочку Гортензію, которую ему хвалилъ отецъ. Маркъ нерѣдко ловилъ ее въ саду, куда она забиралась, перелѣзая черезъ заборъ, и шалила по угламъ съ мальчиками. Да, онъ самъ часто сравнивалъ своихъ учениковъ, которымъ онъ понемногу сообщилъ здравыя понятія о жизни и любовь къ истинѣ, съ сосѣдними ученицами мадемуазель Рузеръ; эти дѣвочки до мозга костей были проникнуты клерикализмомъ; онѣ были сотканы изъ притворства, и большинство было совершенно испорчено. Какъ бы онъ хотѣлъ имѣть въ своей школѣ и этихъ дѣвочекъ, которыхъ воспитывали среди мистическихъ бредней, разжигая ихъ страсти: имъ тогда не надо было бы перелѣзать черезъ заборъ, чтобы вкушать запрещенный плодъ, который имъ представляли чудовищнымъ грѣхомъ! Нѣтъ другого болѣе разумнаго воспитанія, какъ совмѣстное обученіе мальчиковъ и дѣвочекъ; только такая школа можетъ создать счастливое поколѣніе будущаго. Маркъ просто отвѣтилъ:

— Мадемуазель Рузеръ исполняетъ свой долгъ такъ, какъ она его понимаетъ; я тоже исполняю то, что считаю своимъ долгомъ… Еслибы родители помогали мнѣ, дѣло воспитанія и просвѣщенія шло бы гораздо успѣшнѣе.

Савенъ сразу разсердился и приподнялся на своихъ коротенькихъ ножкахъ.

— Что же вы хотите сказать? Что я подаю плохой примѣръ своимъ дѣтямъ?

— О, нѣтъ! Только все то, чему я учу дѣтей, опровергается тою обстановкою, въ которой они живутъ. Правда становится опасной; разумъ подвергается гоненію, какъ будто его недостаточно для того, чтобы человѣкъ былъ честенъ.

Для Марка всегда было большимъ огорченіемъ, что въ своей дѣятельности ему приходилось встрѣчать противодѣйствіе со стороны родителей учениковъ, между тѣмъ какъ онъ мечталъ о томъ, чтобы ускорить возрожденіе народа. Еслибы ребенокъ, придя домой, увидѣлъ подтвержденіе того, что ему говорилось въ школѣ, увидѣлъ воочію права и обязанности истиннаго гражданина, которыя Маркъ старался внушить дѣтямъ, сколь многимъ легче показался бы ему его трудъ! Между родителями и наставникомъ необходима общность стремленій, иначѣ учитель не въ состояніи многаго сдѣлать, не въ состояніи проникнуть въ душу ребенка; родители должны продолжать и дополнять то, что даетъ школа; они должны идти рука объ руку съ учителемъ по тому пути, который ведетъ къ истинѣ и справедливости. Какое горе испытывалъ Маркъ, видя, что они не только ему не помогали, но даже разрушали то, что онъ созидалъ, просто по незнанію и подъ вліяніемъ той путаницы, которая мѣшала имъ здраво смотрѣть на жизнь.

— Я буду кратокъ, — продолжалъ Савенъ: — вы должны повѣсить картины въ классѣ, господинъ Фроманъ, если хотите жить съ нами въ мирѣ, а мы этого искренно желаемъ, потому что мы считаемъ васъ за хорошаго преподавателя.

Маркъ снова улыбнулся.

— Благодарю васъ… Но скажите, почему госпожа Савенъ не пришла вмѣстѣ съ вами? Она имѣла бы большее право поставить такое требованіе, потому что, сколько мнѣ извѣстно, ваша жена посѣщаетъ церковь.

— Да, она занята религіей настолько, насколько это необходимо для каждой честной женщины, — отвѣтилъ Савенъ очень сухо. — Пусть она лучше ходитъ въ церковь, чѣмъ обзаводится любовникомъ.

Онъ посмотрѣлъ на Марка подозрительнымъ взглядомъ, подъ вліяніемъ болѣзненной ревности; въ каждомъ мужчинѣ онъ видѣлъ соперника. Почему этотъ преподаватель высказалъ сожалѣніе, что его жена не пришла вмѣстѣ съ нимъ въ школу? Вѣдь она два раза приходила сюда, чтобы объяснить Марку, почему ея сыновья не пришли въ классъ. Онъ заставлялъ ее еженедѣльно исповѣдываться у отца Ѳеодосія, главы капуциновъ, надѣясь, что исповѣдь остановитъ ее на краю преступленія. Его жена сперва посѣщала церковь только затѣмъ, чтобы избѣгать домашнихъ ссоръ; но теперь она съ удовольствіемъ ходила на исповѣдь, такъ какъ отецъ Ѳеодосій былъ очаровательный мужчина, и о немъ мечтали всѣ молодыя исповѣдницы.

Маркъ замѣтилъ съ нѣкоторымъ лукавствомъ:

— Я имѣлъ удовольствіе встрѣтить госпожу Савенъ въ четвергъ, когда она выходила изъ часовни на площади Капуциновъ. Мы перекинулись нѣсколькими словами. А такъ какъ она отнеслась ко мнѣ очень дружелюбно, то я и позволилъ себѣ выразить сожалѣніе, что она не пришла сюда вмѣстѣ съ вами.

На лицѣ Савена промелькнуло чувство скорби. Онъ вѣчно подозрѣвалъ свою жену и даже не позволялъ ей самой относить свои работы изъ бисера, которыя помогали семьѣ сводить концы съ концами. Они постоянно жили, перебиваясь со дня на день, какъ большинство чиновничьихъ семей, отягощенныхъ дѣтьми; отецъ постоянно пребывалъ въ состояніи раздраженія и становился несноснымъ деспотомъ; жена, нѣжная и покорная, ждала случая, чтобы найти себѣ какое-нибудь тайное утѣшеніе.

— Взгляды моей жены ни въ чемъ не должны расходиться съ моими взглядами, — сказалъ наконецъ Савенъ. — Повторяю вамъ, я говорю отъ ея имени и отъ имени многихъ родителей, и только ради нихъ рѣшился придти сюда… Отъ васъ зависитъ обратить вниманіе на мои слова… Совѣтую вамъ подумать,

Лицо Марка сдѣлалось серьезнымъ, и онъ отвѣтилъ:

— Я все обдумалъ, господинъ Савенъ. Когда я снималъ картины, я отлично сознавалъ то, что дѣлалъ; теперь картины сняты, и мною онѣ въ школѣ повѣшены не будутъ.

На слѣдующій день по всему Мальбуа распространился слухъ, что въ школу приходила цѣлая депутація отцовъ, матерей и родственниковъ учениковъ, и что у нихъ было бурное объясненіе съ учителемъ. Маркъ отлично понялъ, откуда пошелъ этотъ слухъ, благодаря случайному обстоятельству, которое разъяснило ему причину прихода Савена въ школу. Хотя хорошенькая госпожа Савенъ, повидилому, не интересовалась этимъ дѣломъ, вся поглощенная желаніемъ личнаго счастья, однако она явилась послушнымъ орудіемъ въ рукахъ отца Ѳеодосія; она предупредила мужа, что духовный отецъ желаетъ съ нимъ переговорить; во время этого тайнаго свиданія капуцинъ уговорилъ Савена отправиться къ учителю и положить конецъ скандальной исторіи съ картинами духовнаго содержанія, которая должна была имѣть самое развращающее вліяніе на дѣтей. Несчастный, тщедушный Савенъ, республиканецъ и антиклерикалъ, развинченный постоянными лишеніями и муками ревности, заступился за религію, явился представителемъ католицизма, который рисуетъ рай, какъ мрачную тюрьму, гдѣ каждый человѣкъ будетъ обезличенъ и раздавленъ карающимъ божествомъ.

Маркъ отлично сознавалъ, что отцомъ Ѳеодосісмъ руководилъ отецъ Фульгентій при помощи своихъ помощниковъ, братьевъ Горгія и Исидора, ненавидѣвшихъ свѣтскую школу съ тѣхъ поръ, какъ она стала вырывать изъ ихъ рукъ учениковъ. Кромѣ нихъ, враждебными дѣйствіями руководили тоже отецъ Филибенъ и отецъ Крабо, хотя они оставались въ сторонѣ и дѣйствовали лишь тайными, но ловкими интригами: они не могли еще забыть дѣла Симона и продолжали свои козни. Они скрывали настоящаго преступника и готовы были и дальше скрывать его, хотя бы цѣною новыхъ преступленій. Маркъ съ перваго же дня понялъ, кто были его враги, и былъ убѣжденъ, что среди нихъ скрывается и настоящій виновникъ преступленія. Но какъ схватить и уличить его? Въ то время, какъ отецъ Крабо весь отдался свѣтской жизни и, посѣщая аристократическіе салоны Бомона, руководилъ своими изящными духовными дочерьми и заботился о матеріальномъ благополучіи своихъ чадъ, отецъ Филибенъ совершенно посвятилъ себя Вальмарійской коллегіи и никуда не показывался. Съ внѣшней стороны не было никакихъ признаковъ, которые указывали бы на тайную непрестанную работу, направленную къ упроченію клерикализма. Маркъ зналъ одно, что онъ былъ со всѣхъ сторонъ окруженъ шпіонствомъ; его выслѣживали съ іезуитскою ловкостью и настойчивостью. Ни одно изъ его посѣщеній Лелановъ, ни одинъ изъ его разговоровъ съ Давидомъ не оставались неузнанными. Сальванъ справедливо указалъ Марку, что въ его лицѣ преслѣдовали поборника истины и справедливости, свидѣтеля, въ рукахъ котораго находилась важная улика, и которому во что бы то ни стало хотѣли заткнуть глотку и не допустить до мщенія за невинно осужденнаго, погубивъ его самого. Вся шайка черныхъ рясъ съ невѣроятною наглостью гналась за нимъ по пятамъ; они увлекли за собою и несчастнаго аббата Кандьё; послѣдній былъ совершенно подавленъ упадкомъ церковнаго величія и еженедѣльно навѣщалъ своего добраго начальника, епископа Бержеро, который страдалъ не менѣе благочестиваго аббата. Они оба принуждены были прикрывать страшную язву, которая разъѣдала самое сердце церкви; они вмѣстѣ плакали и дѣлились своимъ отчаяніемъ, не будучи въ состояніи помѣшать ужасному разложенію, грозившему гибелью ихъ любимому дѣтищу, истинной религіи Франціи. Однажды вечеромъ помощникъ Миньо, вернувшись со двора, гдѣ происходили игры школьниковъ, съ негодованіемъ сказалъ Марку:

— Я возмущенъ до глубины души: мадемуазель Рузеръ опять шпіонитъ за нами. Я отлично видѣлъ, какъ она стояла на лѣстницѣ и заглядывала черезъ стѣну.

Учительница, дѣйствительно, приставляла лѣстницу къ стѣнѣ и слѣдила за тѣмъ, что происходило въ школѣ мальчиковъ; она старалась дѣлать это возможно осторожнѣе, но Миньо удавалось не разъ поймать ее за этимъ занятіемъ; онъ увѣрялъ, что она впослѣдствіи писала подробныя донесенія Морезену, инспектору начальныхъ училищъ.

— Пусть ее шпіонитъ, — отвѣтилъ Маркъ со смѣхомъ. — Она только напрасно утомляется, лазая по лѣстницѣ: я бы ей съ удовольствіемъ открылъ настежь дверъ школы.

— Ну, ужъ нѣтъ, благодарю покорно! — воскликнулъ помощникъ. — Каждому свое мѣсто. Еслибы она явилась сюда, я бы ее живо выпроводилъ.

Миньо понемногу совершенно перешелъ на сторону Марка, и послѣдній отъ души радовался и гордился этою побѣдою. Миньо, сынъ крестьянина, поступилъ въ учителя, чтобы избѣжать тяжелаго крестьянскаго труда; человѣкъ средняго развитія, онъ думалъ только о своихъ личныхъ выгодахъ и держался постоянно насторожѣ; Симону онъ не довѣрялъ, какъ еврею, и во время процесса не поддержалъ его, не обрисовалъ достаточно его хорошихъ качествъ, хотя, по врожденной честности, воздержался отъ ложныхъ доносовъ. Относительно Марка онъ тоже сперва занималъ оборонительное положеніе. Онъ понималъ, что дружба съ Маркомъ не могла содѣйствовать его повышенію. Миньо почти цѣлый годъ относился къ Марку враждебно, столовался гдѣ-то въ дешевенькомъ ресторанѣ, постоянно, хотя и молча, выказывая свое несогласіе съ тѣми пріемами, которые Маркъ проводилъ въ школѣ. Онъ часто посѣщалъ мадемуазель Рузеръ и, повидимому, отдавалъ себя всецѣло въ распоряженіе клерикаловъ. Маркъ дѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ этого, обращался всегда очень сердечно со своимъ подчиненнымъ, не стѣсняя его, надѣясь, что современемъ онъ одумается и пойметъ, что для каждаго честнаго человѣка всегда выгоднѣе стоятъ на сторонѣ истины и справедливости. Ему казалось, что этотъ добродушный малый, у котораго была одна страсть — рыбная ловля, представлялъ собою интересный матеріалъ для наблюденій. Въ немъ не было серьезныхъ пороковъ, — онъ просто трусилъ жизни, боялся повредить себѣ и былъ испорченъ тою жестокою атмосферою эгоизма, въ которой выросъ; Маркъ былъ увѣренъ, что хорошее вліяніе сдѣлаетъ изъ него хорошаго человѣка. Онъ принадлежалъ къ большому стаду среднихъ умовъ, ни добрыхъ, ни злыхъ, которые подчиняются обстоятельствамъ. Получивъ хорошее образованіе, онъ имѣлъ всѣ данныя для хорошаго преподавателя, при условіи имѣть около себя стойкаго и энергичнаго руководителя. Поэтому Маркъ рѣшилъ поработать надъ перевоспитаніемъ этой личности; онъ радовался, когда ему удавалось шагъ за шагомъ овладѣвать довѣріемъ своего помощника и доказать, что нѣтъ такого человѣка, котораго нельзя было бы постоянными усиліями вернуть на настоящій путь и сдѣлать изъ него полезнаго работника для торжества истины и прогресса. Миньо не могъ противостоять веселой и добродушной предупредительности Марка и невольно подчинился той атмосферѣ добра и справедливости, которая окружала Марка и очаровывала каждаго, кто имѣлъ съ нимъ дѣло. Миньо теперь столовался у своего начальника и сдѣлался какъ бы членомъ его семьи.

— Совѣтую вамъ быть какъ можно осмотрительнѣе по отношенію къ мадемуазель Рузеръ, — говорилъ Миньо. — Вы и не подозрѣваете, на что она способна. Она готова продать каждаго изъ насъ, чтобы заслужитъ одобреніе своего покровителя Морезена.

Въ порывѣ откровенности Миньо разсказалъ Марку, какъ мадемуазель Рузеръ нѣсколько разъ уговаривала его подслушивать у дверей. Онъ хорошо ее зналъ. Это ужасная женщина, жестокая и холодная, несмотря на свои внѣшніе пріемы вкрадчивой вѣжливости: некрасивая, высокая, костлявая, съ плоскимъ лицомъ, покрытымъ веснушками, она въ концѣ концовъ могла оплести всякаго. Она сама хвасталась тѣмъ, что умѣла взяться за дѣло. Антиклерикаламъ, которые выговаривали ей за постоянное посѣщеніе церкви со своими ученицами, она отвѣчала, что должна подчиняться желаніямъ родителей, иначе потеряетъ своихъ ученицъ. Клерикаламъ она высказывала свою преданность, зная, что за ними сила, к потому она всегда старалась поступать такъ, какъ имъ пріятно. Но въ душѣ у нея гнѣздилось одно желаніе — выдвинуться такъ или иначе. Она была дочерью мелкаго торговца фруктами въ Бомонѣ, и у нея сохранилась торгашеская душонка, готовая на всякія сдѣлки ради личной выгоды. Она не вышла замужъ, желая жить самостоятельно; если она и не заводила шашней съ аббатами и кюрэ, въ чемъ ее упрекали злые языки, то она несомнѣнно оказывала большое вниманіе Морезену, который, какъ всѣ невзрачные мужчины, любилъ женщинъ, напоминавшихъ по своему строенію жандармовъ. Она очень любила ликеры, но воздерживалась отъ излишняго ихъ употребленія; а если бывала очень красна послѣ завтрака, то исключительно потому, что любила поѣсть, и часто, страдала плохимъ пищевареніемъ.

Маркъ снисходительно махнулъ рукою.

— Она порядочно ведетъ свою школу, — сказалъ онъ. — Мнѣ только жаль, что она слишкомъ ударяется въ узкое ханжество. Обѣ наши школы раздѣлены не стѣною, а цѣлою пропастью. Это жаль потому, что эти дѣти впослѣдствіи встрѣтятся, влюбятся и женятся, и ихъ нравственныя воззрѣнія будутъ совершенно различны… Но вѣдь таковы традиціи, и не оттого ли происходитъ постоянная борьба между обоими полами?

Маркъ не чувствовалъ особеннаго нерасположенія къ мадемуазель Рузеръ; онъ разошелся съ нею, главнымъ образомъ, вслѣдствіе ея недостойнаго поведенія во время процесса Симона. Онъ не могъ забыть ея наглыхъ извѣтовъ, которыми она осыпала невиновнаго, обвиняя его въ томъ, что онъ внушалъ дѣтямъ безнравственныя и антипатріотическія понятія. Со времени своего учительства въ Мальбуа Маркъ находился съ нею въ оффиціально холодныхъ отношеніяхъ, исполняя лишь требованія вѣжливости. Послѣ того, какъ положеніе Марка понемногу упрочилось, и она уже не могла разсчитывать на скорое его смѣщеніе, мадемуазель Рузеръ нѣсколько разъ дѣлала попытки къ сближенію, такъ какъ находила, что не мѣшаетъ заручиться расположеніемъ человѣка вліятельнаго, хотя онъ и придерживался другого образа мыслей. Она старалась заискивать въ Женевьевѣ, всячески ей угождала; но Женевьева не поддавалась на ея заискиванія, вполнѣ раздѣляя предубѣжденія мужа противъ этой личности.

— Однимъ словомъ, я предостерегаю васъ, господинъ Фроманъ, — сказалъ Мнньо. — Будьте осторожны. Еслибы я послушалъ ее, то двадцать разъ предалъ бы васъ. Она постоянно меня выспрашивала и говорила, что я глупъ и не умѣю взяться за дѣло… Вы были всегда такъ добры ко мнѣ, и я признаюсь вамъ, что вы меня спасли отъ большого зла; личности, подобныя мадемуазель Рузеръ, легко втягиваютъ человѣка въ бѣду, обольщая всевозможными благами. Разъ я осмѣлился заговорить съ вами объ этомъ, то позвольте мнѣ быть до конца откровеннымъ и дать вамъ совѣтъ: будьте добры предупредить госпожу Фроманъ.

— Предупредить? Въ чемъ?

— Я давно уже замѣчаю, какъ мадемуазель Рузеръ увивается вокругъ вашей жены. Только и слышишь, что «дорогая госпожа Фроманъ!» Улыбки, ласки, всевозможныя услуги; на вашемъ мѣстѣ я бы не допустилъ этого.

Mapкъ удивился и пытался повернутъ все въ шутку.

— О! мнѣ нечего бояться за жену! Она предупреждена. Если она разговариваетъ съ мадемуазель Рузеръ, то только потому, что нельзя же быть съ нею невѣжливою: все-таки она наша сосѣдка и занимается тѣмъ же дѣломъ, что и я.

Миньо ничего не отвѣтилъ, а только покачалъ головою, не желая высказаться вполнѣ опредѣленно; онъ присмотрѣлся къ семьѣ Фромановъ и догадывался о той скрытой драмѣ, которая постепенно разыгрывалась между супругами. Маркъ тоже замолчалъ; имъ овладѣло безпокойное чувство надвигающейся бѣды, неминуемой борьбы между нимъ и Женевьевой, а такія мысли всегда вызывали въ немъ полный упадокъ духа.

Вскорѣ началось нападеніе со стороны конгрегаціи, котораго Маркъ ожидалъ послѣ своего свиданія съ Сальваномъ. Враждебныя дѣйствія были открыты донесеніемъ Морезена, въ которомъ тотъ не жалѣлъ красокъ для изображенія ужаснаго поступка Марка — снятія картинъ духовнаго содержанія, и распространялся о протестѣ родителей противъ такой религіозной нетерпимости. Въ докладѣ говорилось о заявленіи Савена, Долуара, Бонгара, которые открыто высказали учителю свое неудовольствіе. Такой фактъ получалъ очень серьезное значеніе въ небольшомъ городишкѣ съ клерикальнымъ большинствомъ, гдѣ свѣтская школа и безъ того занимала очень шаткое положеніе; въ концѣ доклада Морезенъ высказывался за смѣну преподавателя, яраго сектанта, какъ онъ его называлъ, позорившаго то учебное заведеніе, изъ котораго вышелъ. Множество мелкихъ фактовъ дополняли обвиненіе; всѣ они были собраны при помощи шпіонства мадемуазель Рузеръ; ставились въ примѣръ ея ученицы, столь послушныя, набожныя, постоянно посѣщавшія церковь, и порицались ученики Марка, грубые шалуны, не признающіе ничего святого.

Три дня спустя Маркъ узналъ, что графъ Гекторъ де-Сангльбефъ, депутатъ католической партіи, посѣтилъ префекта Энбиза съ весьма опредѣленною цѣлью. Ему, вѣроятно, былъ доподлинно извѣстенъ докладъ Морезена; весьма вѣроятно, что онъ самъ, при помощи отца Крабо, работалъ надъ его составленіемъ, съ цѣлью добиться смѣщенія Марка. Энбизъ, у котораго было одно желаніе — жить въ мирѣ со всѣми, и который постоянно твердилъ своимъ подчиненнымъ: «ради Бога, избѣгайте скандаловъ», былъ весьма непріятно пораженъ жалобою графа, предвидя, что изъ этого дѣла могутъ возникнуть серьезныя непріятности. Сердцемъ онъ склонялся на просьбу Сангльбефа, но, съ другой стороны, онъ понималъ, что открыто примкнуть къ реакціи для него небезопасно. Поэтому онъ уклонился отъ какого бы то ни было рѣшенія, объяснивъ пылкому зятю барона Натана, что оно зависитъ не отъ него одного: по закону, онъ не могъ смѣстить учителя, не получивъ точныхъ указаній отъ инспектора академіи Де-Баразера. Таковы были гарантіи извѣстной независимости, которою пользовался институтъ преподавателей. Энбизъ направилъ графа къ инспектору, и онъ сейчасъ же былъ принятъ имъ, въ его кабинетѣ, въ зданіи префектуры. Де-Баразеръ, бывшій профессоръ и очень тонкій и осторожный дипломатъ, внимательно выслушалъ сообщеніе графа. Это былъ убѣжденный республиканецъ изъ прежней великой стаи, и для него свѣтская школа являлась краеугольнымъ камнемъ всякой просвѣщенной республики. Онъ ненавидѣлъ конгрегаціонныя школы и всѣми силами стремился къ ихъ уничтоженію. Но многолѣтній опытъ доказалъ ему опасность быстрыхъ, рѣшительныхъ дѣйствій; онъ составилъ себѣ тайный планъ и упорно работалъ надъ его осуществленіемъ; но ярые республиканцы, не понимая его намѣреній, считали его за слабаго и нерѣшительнаго человѣка. Его мягкій, созерцательный характеръ и скрытое упорство много помогали ему настойчиво выдерживать извѣстное, принятое имъ, направленіе. Про него говорили, что онъ одержалъ много цѣнныхъ побѣдъ, которыхъ добивался долгими годами упорнаго труда, скрытыми, но непрерывными усиліями.

Съ первыхъ же словъ, которыя ему сказалъ графъ Сангльбефъ, Де-Баразеръ, повидимому, отрицательно отнесся къ поступку Марка, высказавъ, что это была ненужная манифестація, хотя замѣтилъ, что законъ не принуждалъ учителя имѣть въ школѣ предметы религіознаго обученія. «Это просто вошло въ обычай», — сказалъ онъ и слегка намекнулъ, что самъ онъ не вполнѣ сочувствуетъ такому обычаю. Затѣмъ, когда Санглъбефъ увлекся и громкимъ голосомъ сталъ обвинять Марка въ томъ, что онъ — безбожникъ, который возмутилъ всѣхъ жителей Мальбуа своимъ поведеніемъ, инспекторъ обѣщалъ ему тщательно разсмотрѣть это дѣло, какъ оно того заслуживало. «Развѣ вы не получили донесенія отъ своего подчиненнаго Морезена? — спросилъ его Сангльбефъ. — И развѣ это донесеніе не указываетъ на страшное зло и на ту пагубную деморализацію, которую учитель распространяетъ своимъ возмутительнымъ поведеніемъ? Для пресѣченія зла необходимо сейчасъ же удалить преподавателя, — это единственное вѣрное средство». Де-Баразеръ прикинулся очень удивленнымъ. «Какое донесеніе? Ахъ, да, обычный рапортъ за три семестра! Какъ же о немъ узнали другіе? Вѣдь такіе рапорты являются лишь матеріаломъ для главнаго инспектора, и онъ обязанъ всегда самъ убѣдиться, насколько они отвѣчаютъ дѣйствительности». Онъ распростился съ графомъ, еще разъ обѣщая ему серьезно заняться этимъ дѣломъ.

Прошелъ мѣсяцъ. Маркъ ожидалъ ежедневно, что его призовутъ въ префектуру, но никакой бумаги оттуда не было получено. Вѣроятно, Де-Баразеръ, согласно обычной тактикѣ, старался выиграть время, дождаться, пока страсти успокоятся, а потому не давалъ хода этому дѣлу. Въ душѣ онъ готовъ былъ поддержать Марка, о чемъ и намекалъ Сальванъ своему другу; но онъ не желалъ, чтобы дѣло дошло до скандала, и чтобы ему пришлось дѣйствительно проявить свою власти; въ такомъ случаѣ онъ едва ли пощадилъ бы Марка, а принесъ бы его въ жертву, разъ счелъ бы такой поступокъ необходимымъ для поддержанія своей борьбы противъ конгрегаціонныхъ школъ. Онъ никогда не увлекался геройскими поступками яраго революціоннаго характера. Хуже всего было то, что обстоятельства складывались очень неблагопріятно. Подъ давленіемъ извѣстнаго всѣмъ лица «Маленькій Бомонецъ» обрушился на Марка и началъ противъ него травлю. Сперва появились коротенькія, сжатыя замѣтки: «Въ сосѣднемъ городкѣ происходили возмутительныя вещи; если понадобится, газета выскажется болѣе опредѣленно». Затѣмъ было упомянуто имя учителя Фромана, и открыта цѣлая рубрика, посвященная его дѣятельности, подъ названіемъ: «Скандалъ въ Мальбуа»; тамъ сообщались всевозможныя сплетни, разговоры съ родителями, которые обвиняли учителя въ самыхъ возмутительныхъ поступкахъ. Горожане начали увлекаться этими сплетнями; добрые братья и капуцины раздували неудовольствія, и не было такой ханжи, которая втихомолку не крестилась бы, проходя мимо свѣтской школы, гдѣ происходили такія ужасныя кощунства.

Маркъ почувствовалъ, что положеніе его становится очень опаснымъ. Миньо началъ уже собирать свои вещи съ отчаянною рѣшимостью, увѣренный, что и онъ будетъ унесемъ въ общемъ крушеніи вмѣстѣ со своимъ начальникомъ, на сторону котораго онъ перешелъ. Мадемуазель Рузеръ не скрывала своего торжества и побѣдоносно выступала во главѣ своихъ ученицъ, направляясь съ ними въ часовню Капуциновъ. Отецъ Ѳеодосій и даже самъ кюрэ Кандьё въ церкви св. Мартина говорили о близкомъ возмездіи всѣмъ безбожникамъ; подъ этимъ подразумѣвалось, что священныя картины будутъ снова повѣшены въ школѣ. Къ довершенію несчастья, Маркъ, встрѣтивъ Дарраса, почувствовалъ съ его стороны сильное охлажденіе: очевидно, и этотъ человѣкъ покинулъ его, боясь потерять даже то республиканское меньшинство, которое поддерживало его въ муниципальномъ совѣтѣ.

— Что дѣлать, мой милый! Вы зашли слишкомъ далеко, и въ настоящую минуту мы не можемъ слѣдовать за вами. Негодяй Филисъ такъ и слѣдитъ за мною, и я рискую провалиться вмѣстѣ съ вами, что вовсе нежелательно.

Маркъ въ отчаяніи бросился за совѣтомъ къ Сальвану. Онъ представлялъ послѣднее убѣжище, гдѣ Маркъ еще надѣялся найти вѣрную поддержку. Онъ засталъ Сальвана мрачнымъ, озабоченнымъ, почти недружелюбнымъ.

— Плохи дѣла, мой другъ! Де-Баразеръ молчитъ и, видимо, настроенъ не въ вашу пользу; я опасаюсь, что онъ пожертвуетъ вами, видя, какъ со всѣхъ сторонъ противъ васъ ведется форменная атака… бытъ можетъ, вы все-таки поторопились.

Маркъ почувствовалъ осужденіе своихъ дѣйствій даже со стороны этого вѣрнаго друга и воскликнулъ въ отчаяніи:

— И вы… и вы, мой дорогой учитель!

Но Сальванъ въ волненіи взялъ его за обѣ руки.

— Нѣтъ… нѣтъ, мой другъ, не сомнѣвайтесь во мнѣ! Я всею душою на вашей сторонѣ и готовъ защищать васъ всѣми силами. Но вы не подозрѣваете, какія трудности возникли изъ вашего простого и вполнѣ логичнаго поступка. Наша нормальная школа считается въ настоящее время главнымъ источникомъ зла; ее называютъ очагомъ невѣрія. Даже ректоръ, спокойный и уравновѣшенный Форбъ, видимо волнуется, опасаясь, какъ бы его мирное существованіе не было нарушено… Де-Баразеръ — очень ловкій человѣкъ, но справится-ли онъ съ настоящимъ опаснымъ кризисомъ? Вотъ вопросъ!

— Что же дѣлать?

— Ничего. Выжидайте. Будьте мужественны и тверды, повторяю вамъ. А пока обнимите меня, и будемъ уповать на торжество истины и справедливости.

Прошло еще два мѣсяца, въ продолженіе которыхъ Маркъ выказалъ чудеса мужества и стойкости въ отвѣтъ на всѣ тѣ оскорбленія, которыми его осыпали со всѣхъ сторонъ. Онъ старался не замѣчать той грязи, которою забрасывали порогъ его двери. Онъ продолжалъ заниматься своимъ классомъ, проявляя обычную веселость и бодрый подъемъ духа, и съ поразительнымъ благородствомъ исполнялъ свою ежедневную задачу, обучая словомъ и дѣломъ ввѣренныхъ его попеченіямъ ребятъ; онъ старался вселить въ нихъ любовь къ труду, къ истинѣ и справедливости.

На всѣ оскорбленія и всю грязь, которыми осыпали Марка его сограждане, онъ отвѣчалъ тѣмъ, что любовно и заботливо относился къ ихъ дѣтямъ. Онъ всѣми силами стремился воспитать дѣтей въ лучшихъ чувствахъ, чѣмъ тѣ, которыя выказывали ихъ отцы; онъ сѣялъ лучшее будущее на нивѣ, испорченной злобнымъ невѣжествомъ. Окруженный любознательнымъ міромъ дѣтскихъ пробуждающихся умовъ, Маркъ проникался ихъ свѣжестью, ихъ чистотою и ихъ стремленіемъ познать всѣ тайны природы, которая манила ихъ пробуждающуюся жажду истины; Маркъ усердно работалъ, увѣренный, что каждый его шагъ на почвѣ научныхъ изслѣдованій подготовляетъ этихъ дѣтей для лучшей, совершенной жизни, когда люди будутъ настолько умны, что проникнутся чувствомъ братской дружбы и любви, послѣ того, какъ покорятъ себѣ силы природы знаніемъ и трудомъ. Всю эту толпу ребятъ надо было ежедневно спасать отъ позорнаго вліянія лжи и коварства, и это сознаніе придавало ему бодрость и силу. Онъ ждалъ со спокойною улыбкою на мужественномъ лицѣ того удара, который долженъ его сразить, и каждый вечеръ ложился спать, радостный и довольный, что исполнилъ въ тотъ день свой долгъ.

Однажды утромъ «Маленькій Бомонецъ» объявилъ съ торжествующимъ восторгомъ, что отставка «отравителя», какъ звали Марка, подписана. Наканунѣ Маркъ узналъ, что графъ Сангльбефъ еще разъ побывалъ въ префектурѣ, и въ немъ угасла послѣдняя надежда; онъ понялъ, что участь его рѣшена. Вечеромъ того дня онъ скорбѣлъ душою. Покончивъ съ занятіями въ классѣ и распустивъ всю веселую ватагу мальчиковъ, которымъ онъ говорилъ о лучшемъ будущемъ, Маркъ поддался горькому отчаянію. Онъ думалъ о своемъ созидательномъ трудѣ, которому внезапно будетъ положенъ конецъ, обо всѣхъ дорогихъ дѣтяхъ, которымъ онъ, быть можетъ, далъ послѣдній урокъ. Ихъ отнимутъ у него и передадутъ въ руки какого-нибудь человѣка, по невѣдѣнію способнаго испортить ихъ характеръ и затемнить ихъ умъ; всему, что было ему дорого въ жизни, грозитъ полное разрушеніе. Онъ легъ спать въ таколъ мрачномъ настроеніи, что Женевьева спросила его съ участіемъ:

— Ты страдаешь, мой дорогой другъ?

Маркъ сперва ничего не отвѣтилъ. Онъ зналъ, что она перестала сочувствовать его идеямъ, и въ послѣднее время избѣгалъ всякаго разговора, который могъ бы вызвать мучительное объясненіе; въ душѣ онъ каялся, что не въ силахъ дѣйствовать съ прежнею энергіею и склонить свою жену исповѣдывать тѣ же принципы, какихъ держался самъ. Хотя онъ давно уже не посѣщалъ бабушку и мать Женевьевы, но у него не хватало мужества запретить ей ходить въ этотъ мрачный домъ, который грозилъ разрушить его семейное счастье. Всякій разъ, когда Женевьева возвращалась отъ бабушки, онъ чувствовалъ съ ея стороны все большее и большее отчужденіе. Особенно въ послѣднее время, когда на него напала вся стая черныхъ рясъ, Марку было больно слышать, что бабушка и мать жены всюду отрекаются отъ него и говорятъ, что онъ позоритъ всю ихъ семью.

— Отчего ты не отвѣчаешь, мой дорогой? Неужели ты думаешь, что твое горе — не мое горе?

Онъ былъ тронутъ и, обнявъ ее, сказалъ:

— Да, у меня большое горе. Но всѣ эти непріятности для тебя не совсѣмъ понятны, потому что ты смотришь на нихъ съ другой точки зрѣнія… Я боюсь, что намъ скоро придется покинуть этотъ домъ.

— Почему?

— Меня, вѣроятно, лишатъ мѣста, а можетъ быть — запретятъ учительство… Все кончено. И мы должны будемъ уѣхать, неизвѣстно куда.

У нея вырвался крикъ радости.

— Ахъ, дорогой мой, для насъ лучше всего будетъ уѣхать!

Маркъ удивился, не понимая ея радости. Когда онъ разспросилъ ее, она нѣсколько сконфузилась.

— Видишь ли, я просто хотѣла сказать, что всюду поѣду за тобою, вмѣстѣ съ Луизой; развѣ не все равно, гдѣ жить, — мы всюду будемъ счастливы.

Когда онъ сталъ побуждать ее объяснить ему все, она сказала:

— Если мы уѣдемъ отсюда, то наступитъ конецъ тѣмъ сквернымъ исторіямъ, которыя могли бы насъ въ концѣ концовъ совсѣмъ разссорить. Я буду ужасно счастлива поселиться съ тобою гдѣ-нибудь въ захолустьѣ, гдѣ некому будетъ становиться между нами, и никто не будетъ надоѣдать намъ всевозможными дрязгами! О дорогой мой, уѣдемъ хоть завтра!

Марку нерѣдко приходилось наблюдать въ минуту страстной нѣжности страхъ Женевьевы передъ возможностью ссоры съ любимымъ мужемъ и желаніе не разлучаться съ нимъ. Она точно говорила ему: «Удержи меня около своего сердца, унеси меня куда-нибудь, чтобы меня не отняли отъ тебя. Я чувствую, какъ другіе всѣми силами стараются разлучить насъ, и всякій разъ испытываю ужасъ при мысли, что не буду больше принадлежать тебѣ». Маркъ былъ въ отчаяніи, сознавая, что ея предчувствія должны сбыться.

— Уѣхать, моя дорогая! Но вѣдь этого недостаточно. Твои ласки мнѣ дороже всего, и я тебѣ такъ благодаренъ, что ты поддержала меня.

Прошло еще нѣсколько дней; Маркъ продолжалъ свои занятія; слухъ объ отставкѣ, о которой прокричала газета, до сихъ поръ не подтверждался. Такое замедленіе объяснялось тѣмъ, что готовилось новое событіе, завладѣвшее общественнымъ вниманіемъ. Кюрэ Жонвиля, аббатъ Коньясъ, давно уже подготовлялъ это важное событіе: онъ уговаривалъ мэра Мартино отдать весь приходъ подъ покровительство ордена Св. Сердца Іисуса. Такая мысль, очевидно была ему внушена свыше, — недаромъ онъ ходилъ каждык четвергъ въ Вальмарійскую коллегію, гдѣ подолгу совѣщался съ отцомъ Крабо. Орденъ Св. Сердца находился въ рукахъ іезуитовъ, и они, конечно, заботились о томъ, чтобы упрочить свое вліяніе въ странѣ и обратить народъ въ стадо послушныхъ овецъ, готовыхъ для бойни. Всякое порабощеніе разума есть покушеніе на человѣческую свободу; но іезуиты такъ ловко вели свою интригу, что люди сами шли навстрѣчу такому порабощенію.

Отецъ Крабо разсчитывалъ сперва завладѣть самымъ центромъ округа и отдать Мальбуа подъ покровительство ордена Св. Сердца. Но затѣмъ онъ измѣнилъ свое намѣреніе, потому что въ Мальбуа былъ цѣлый кварталъ рабочаго населенія, которое придерживалось соціалистическаго направленія и имѣло своихъ представителей въ муниципальномъ совѣтѣ; несмотря на вліяніе братьевъ и капуциновъ, онъ все же боялся, что планъ его встрѣтитъ противодѣйствіе. Поэтому онъ предпочелъ избрать другой пунктъ, а именно Жонвиль, гдѣ почва была лучше подготовлена, разсчитывая впослѣдствіи, при болѣе благопріятныхъ обстоятельствахъ, расширить кругъ своей дѣятельности. Въ послѣднее время аббатъ Коньясъ сдѣлался полновластнымъ хозяиномъ въ Жонвилѣ; все, что было сдѣлано Маркомъ въ смыслѣ противодѣйствія, обратилось въ ничто послѣ его ухода, и аббату удалось очень скоро покорить всѣ умы, а новый учитель Жофръ не рѣшался выказать никакого протеста и совершенно подпалъ подъ вліяніе аббата. Теорія, которой придерживался Жофръ, была очень проста: надо было ладить съ родителями дѣтей, съ мэромъ, а главное — съ кюрэ. Если страна находилась подъ давленіемъ клерикализма, то почему не отдаться этому теченію? Развѣ это не было прямымъ средствомъ къ тому, чтобы получить вскорѣ лучшую школу въ Бомонѣ? Имѣя сравнительный достатокъ, благодаря средствамъ жены, онъ сперва ее уговорилъ сблизиться съ кюрэ, а затѣмъ и самъ перешелъ на его сторону: звонилъ къ обѣднѣ, пѣлъ на клиросѣ и водилъ своихъ учениковъ въ церковь. Мэръ Мартино, бывшій во время учительства Марка антиклерикаломъ, сперва возмущался поступками учителя. Но онъ не рѣшался сдѣлать ежу замѣчаніе, потому что Жофръ былъ человѣкъ обезпеченный въ средствахъ. Вскорѣ учитель сумѣлъ доказать ему очень краснорѣчиво, что всегда лучше находиться въ мирѣ съ аббатами. Мартино былъ сбитъ съ толку; сперва онъ молча подчинился обстоятельствамъ, а затѣмъ, подъ вліяніемъ красивой госпожи Мартино, самъ сталъ говорить, что жить въ согласіи съ кюрэ гораздо выгоднѣе, чѣмъ враждовать съ нимъ. Не прошло и года, какъ аббатъ Коньясъ забралъ въ свои руки весь приходъ; его вліяніе не встрѣчало сопротивленія со стороны учителя, который охотно шелъ за нимъ, разсчитывая впослѣдствіи получить серьезныя выгоды.

Однако, предположеніе подчинить общину ордену Св. Сердца встрѣтило нѣкоторое сопротивленіе. Никто не зналъ въ точности, у кого возникда эта мысль, и кто о ней впервые заговорилъ. Аббатъ Коньясъ сейчасъ же за нее ухватился и со свойственною ему рѣшимостью дѣятельно принялся за ея осуществленіе; онъ гордился тѣмъ, что являлся первымъ кюрэ во всемъ округѣ, который завоевалъ цѣлый приходъ для своего Бога. Онъ поднялъ такой ужасный шумъ, что монсеньеръ Бержеро вытребовалъ его къ себѣ въ Божонъ и высказалъ ему свое неудовольствіе за излишнюю ретивость, опасаясь новой вспышки всевозможныхъ суевѣрій, возмущавшихъ его своею близостью къ идолопоклонству; говорили, что между ними произошла бурная сцена, но епископъ и на этотъ разъ оказался безсильнымъ проявить свой протестъ. Въ Жонвилѣ состоялись два засѣданія муниципальнаго совѣта; споры были отчаянные, и всѣ добивались одного: какія выгоды принесетъ имъ ихъ подчиненіе ордену? Была минута, когда можно было ожидать, что предложеніе провалится. Тогда Жофръ отправился однажды въ Бомонъ и съ кѣмъ-то тамъ совѣщался; вернувшись оттуда, онъ очень ловко повелъ переговоры между кюрэ и муниципальнымъ совѣтомъ. Требовалось объяснить, что выиграетъ община отъ присоединенія къ ордену; прежде всего Жофръ сообщилъ, какіе подарки готовятъ свѣтскія дамы Бомона: серебряную чашу, покровъ на престолъ и вазы съ цвѣтами, большое скульптурное изображеніе Іисуса Христа съ громаднымъ, нарисованнымъ яркими красками, пламеннымъ сердцемъ, изъ котораго сочилась кровь. Затѣмъ было обѣщано пятьсотъ франковъ приданаго самой достойной дѣвушкѣ, которая выйдетъ замужъ. Но больше всего повліяло на рѣшеніе совѣта обѣщаніе устроить въ селѣ отдѣленіе дома Св. Пастыря, въ которомъ двѣсти работницъ будутъ заняты изготовленіемъ тонкаго бѣлья, женскихъ сорочекъ, юбокъ и кальсонъ для большихъ магазиновъ Парижа. Крестьяне предвкушали удовольствіе видѣть своихъ дочерей подъ опекою добрыхъ сестеръ и получить деньги, которыя притекутъ сюда благодаря такой мастерской.

Наконецъ согласіе было получено, и церковное торжество было назначено на воскресенье 10-го іюня; никогда никакой праздникъ не сопровождался, по словамъ аббата Коньяса, болѣе восхитительною погодою. Солнце ярко свѣтило на безоблачномъ небѣ. Три дня подрядъ свирѣпая Пальмира, съ помощью госпожи Жофръ и прекрасной госпожи Мартино, убирала церковь зелеными вѣнками и коврами, которые были доставлены жителями. Бомонскія дамы, жена президента Граньона, генеральша Жаррусъ, жена префекта Энбиза и даже госпожа Лемарруа, жена мэра, депутата радикальной партіи, принесли въ даръ трехцвѣтное знамя, на которомъ были вышиты св. сердце и слова: «Богъ и отечество». Знамя долженъ былъ нести Жофръ, шествуя по правую сторону жонвильскаго мэра. Съ самаго утра начался съѣздъ разныхъ лицъ избраннаго общества; сюда явились всѣ представители власти Бомона съ супругами, которыя привезли подарки; мэръ Мальбуа, Филисъ, явился въ сопровожденіи клерикальнаго большинства муниципальнаго совѣта; затѣмъ слѣдовала цѣлая толпа черныхъ рясъ во главѣ съ викаріемъ, делегатомъ епископа, отцомъ Ѳеодосіемъ, и капуцинами, среди которыхъ находились братъ Фульгентій и его помощникъ, отецъ Филибенъ, и, наконецъ, самъ отецъ Крабо, котораго привѣтствовали глубокими поклонами и льстивыми рѣчами. Замѣчено было отсутствіе аббата Кандьё, у котораго въ послѣднюю минуту передъ отъѣздомъ приключился жестокій приступъ подагры.

Ровно въ 3 часа на площади передъ церковью приглашенные изъ Бомона музыканты заиграли торжественный маршъ. Эта музыка возвѣщала прибытіе муниципальнаго совѣта во главѣ съ мэромъ Мартино; на всѣхъ были надѣты трехцвѣтные шарфы; учитель Жофръ несъ знамя Св. Сердца, придерживая его обѣими руками. Они остановились, пока музыканты не доиграли марша. Кругомъ собралась громадная толпа народа: крестьяне и крестьянки въ праздничныхъ нарядахъ, дамы въ роскошныхъ туалетахъ; всѣ трепетали отъ ожиданія и любопытства. Внезапно дверь въ церковъ растворилась, и на порогѣ показался аббатъ Коньясъ въ богатой ризѣ и въ сопровожденіи многочисленнаго духовенства, пріѣхавшаго изъ окрестныхъ деревень. Раздалось пѣніе. Всѣ присутствующіе упали на колѣни, пока совершалось торжественное освященіе знамени. Затѣмъ наступила самая благоговѣйная минута: мэръ Мартино, стоя на колѣняхъ, а за нимъ и весь муниципальный совѣтъ, подъ распущеннымъ знаменемъ, которое Жофръ наклонилъ надъ ихъ головами, чтобы лучше были видны яркіе цвѣта окровавленнаго Св. Сердца, произнесъ громкимъ голосомъ короткую рѣчь, въ которой оффиціально объявлялъ о присоединеніи общины къ ордену Св. Сердца.

— Я признаю царственныя права Іисуса Христа надъ всѣми гражданами, которыхъ представителемъ здѣсь являюсь, надъ ихъ личностью, ихъ семьями и ихъ достояніемъ. Іисусъ Христосъ отнынѣ будетъ ихъ единственнымъ владыкою и внушитъ нашему муниципальному совѣту поступки на пользу и во славу нашей общины.

Женщины плакали; мужчины выражали свой восторгъ рукоплесканіями. Мистическое безуміе этой толпы все возрастало подъ великолѣпнымъ лѣтнимъ солнцемъ; снова раздался трескъ барабановъ и звонъ трубъ, заигравшихъ торжественный маршъ. Шествіе двинулось къ церкви, — туда вошелъ весь муниципальный совѣтъ въ сопровожденіи учителя, который несъ знамя. Послѣдовало короткое богослуженіе съ освященіемъ Св. Даровъ, затѣмъ аббатъ Коньясъ обратился къ народу съ проповѣдью, горячо привѣтствуя присоединеніе всего совѣта, всѣхъ представителей власти, къ общему стаду послушныхъ слугъ церкви.

— Теперь во Франціи наступилъ конецъ невѣрію, — говорилъ онъ: — церковь является владычицею надъ душою и тѣломъ, единственною представительницею истинной власти на землѣ. Она не замедлитъ осчастливить свою послушную дочь, полную раскаянія, которая готова теперь всецѣло отдаться въ руки духовнаго руководительства. Всѣ общины послѣдуютъ примѣру Жонвиля, вся страна наконецъ падетъ ницъ передъ Св. Сердцемъ; только тогда ей удастся поднять міръ, когда ея знаменемъ будетъ знамя ордена.

Отовсюду долетали крики нервнаго восторга, и церемонія закончилась въ алтарѣ, куда прослѣдовали всѣ члены муниципальнаго совѣта для подписанія акта на пергаментѣ, въ силу котораго вся община Жонвиля навсегда отрекалась отъ свѣтской власти, подчиняясь власти духовной.

При выходѣ изъ церкви случился, однако, скандалъ. Среди толпы находился Феру, учитель деревни Морё, разстроенный и взвинченный, одѣтый въ старый, рваный сюртукъ. Онъ дошелъ до крайнихъ предѣловъ нищенства; ему ужъ не отпускали въ долгъ даже шести фунтовъ хлѣба, которые были ему необходимы для пропитанія семьи; жена его надрывалась отъ работы, а дѣвочки постоянно хворали отъ голода. Его сто франковъ жалованья отбирали за долги, которые возрастали съ каждымъ мѣсяцемъ, а дополнительное жалованье секретаря у него постоянно грозили отнять. Его вѣчная нужда вызывала презрѣніе къ нему со стороны крестьянъ, жившихъ въ довольствѣ; презирая его, они презирали и науку, которая не могла прокормить того, кто являлся ея представителемъ. Феру, единственный интеллигентный піонеръ культуры, впадалъ все въ большее и большее отчаяніе; онъ, образованный, нуждался въ кускѣ хлѣба, а невѣжественные представители застоя были сыты по горло; такая несправедливость сводила его съ ума, и онъ готовъ былъ обрушить на нихъ свои гнѣвъ и стереть ихъ съ лица земли.

Среди публики находился Салеръ, мэръ деревни Море, въ новомъ, съ иголочки, сюртукѣ; онъ явился сюда, желая угодить аббату Коньясу, такъ какъ чувствовалъ, что фонды послѣдняго значительно повысились. Жители Море теперь примирились съ аббатомъ, хотя онъ постоянно ихъ бранилъ за то, что они не пригласятъ къ себѣ собственнаго кюрэ, а заставляютъ его ѣздить къ нимъ за четыре километра для церковныхъ требъ. Уваженіе сельчанъ перешло съ учителя, вѣчно грязнаго, бѣдно одѣтаго, погрязшаго въ долгахъ, на упитаннаго и обезпеченнаго аббата, который извлекалъ выгоды изъ каждой свадьбы, крестинъ и похоронъ. Въ этой неравной борьбѣ учитель былъ совершенію безсиленъ, и потому раздраженіе его возрастало, доходя до полнаго отчаянія.

— А, господинъ Салеръ! — воскликнулъ Феру. — И вы пожаловали на это зрѣлище? Какъ вамъ не стыдно играть въ руку клерикаламъ!

Салеръ, который въ душѣ не сочувствовалъ аббатамъ, все же обидѣлся на восклицаніе учителя. Онъ увидѣлъ въ этомъ оскорбленіе своего буржуазнаго достоинства, какъ бывшаго торговца скотомъ, жившаго на ренту съ капитала; онъ гордился тѣмъ, что недавно выкрасилъ свой домъ масляной краской. Онъ обозлился и рѣзко отвѣтилъ:

— Ужъ лучше бы вы молчали, господинъ Феру. Стыдно тому, кто не умѣетъ устроить свою жизнь и вѣчно нуждается!

Феру собирался отвѣтить, возмущенный такими подлыми взглядами, на которые постоянно наталкивался. Но въ эту минуту онъ увидѣлъ Жофра, и гнѣвъ его принялъ другое направленіе.

— А, товарищъ! И вы здѣсь? Прекрасное занятіе для просвѣтителя слабыхъ и угнетенныхъ! Развѣ вы позабыли, что всякій выигрышъ аббата является проигрышемъ для учителя?

Жофръ, жившій на ренту и вполнѣ довольный своею судьбою, отнесся къ товарищу съ жестокою ироніею.

— Бѣдный другъ, прежде чѣмъ судить другихъ, постарайтесь, чтобы у вашихъ дѣтей было, чѣмъ починить рубашки.

Феру потемнѣлъ отъ злости; онъ замахалъ своими длинными руками и прокричалъ:

— Мерзавцы! Іезуиты! Радуйтесь, веселитесь, обманывая народъ и совершая свои гнусныя продѣлки! Постарайтесь еще больше поглупѣтъ и потерять всякое достоинство.

Около него собралась толпа; раздались крики, угрозы, свистки; ему грозили серьезныя непріятности; но Салеръ, не желая, чтобы объ его общинѣ прошла дурная слава, поспѣшилъ взять Феру подъ руку и увести его отъ взбѣшенной толпы.

На другой день объ этомъ событіи разсказывали съ большими прикрасами. «Маленькій Бомонецъ» сочинилъ цѣлую исторію о томъ, что учитель плевалъ на знамя въ ту минуту, когда уважаемый аббатъ Коньясъ благословлялъ преклонившую колѣни благоговѣйную толпу. Въ слѣдующемъ номерѣ сообщалось за достовѣрное, что Феру будетъ лишенъ мѣста. Если это дѣйствительно должно было случиться, то Феру предстояло отбываніе воинской повинности, потому что онъ еще не прослужилъ того узаконеннаго числа лѣтъ, которое освобождало его отъ военной службы. Что станется съ его женою и дѣвочками, пока онъ будетъ отбывать свой срокъ? Несчастнымъ останется одинъ исходъ — умереть съ голода.

Когда Маркъ узналъ объ этомъ событіи, то поспѣшилъ въ Бомонъ, чтобы повидать Сальвана. На этотъ разъ «Маленькій Бомонецъ» не совралъ: отставка Феру была подписана. Де-Баразеръ не хотѣлъ и слышать о снисхожденіи. Когда Маркъ началъ умолятъ своего друга сдѣлать еще попытку, Сальванъ сказалъ съ грустью въ голосѣ:

— Нѣтъ, нѣтъ, это безполезно: я ничего не добьюсь. Де-Баразеръ не можетъ иначе поступить; по крайней мѣрѣ, онъ въ этомъ убѣжденъ; его политика оппортунизма нашла теперь жертву, и отставка Феру поможетъ ему выпутаться изъ затрудненіи. Не жалуйтесь. Удаляя Феру, онъ спасаетъ васъ.

Маркъ съ болью въ душѣ высказалъ все свое горе по поводу такого рѣшенія.

— Вы въ этомъ не виноваты, мой другъ. Де-Баразеръ броситъ клерикаламъ жертву, которой они требуютъ, и сохранитъ хорошаго работника. Такой выходъ вполнѣ благоразуменъ… Ахъ, сколько нужно слезъ и крови, чтобы добиться самаго незначительнаго прогресса, и сколько труповъ должны лечь въ траншею, пока очередъ дойдетъ до побѣдоносныхъ героевъ!

То, что предсказалъ Сальванъ, сбылось весьма скоро. Феру получилъ отставку на той же недѣлѣ; не желая отбывать воинскую повинность, онъ бѣжалъ въ Бельгію, чтобы этимъ выразить свой протестъ противъ общественной несправедливости. Онъ надѣялся найти въ Брюсселѣ какое-нибудь занятіе, которое дастъ ему возможность выписать жену и дѣтей и возстановить на чужбинѣ свой разрушенный домашній очагъ. Онъ даже былъ доволенъ избавиться отъ каторжной должности учителя и дышалъ полною грудью, какъ человѣкъ, свободный отъ всякаго гнета. Жена его и дочки пока устроились въ Мальбуа, въ двухъ маленькихъ каморкахъ; госпожа Феру принялась мужественно за работу, но ей съ трудомъ удавалось заработать насущный хлѣбъ. Маркъ посѣтилъ ее, поддержалъ несчастную въ горѣ; сердце его надрывалось отъ жалости, а въ душѣ жило сознаніе невольной вины въ несчастьѣ этихъ людей. Теперь его дѣло о снятіи картинъ со стѣнъ класса было забыто среди шума, поднятаго оскорбительнымъ поступкомъ Феру. «Маленькій Бомонецъ» громко праздновалъ побѣду; графъ Сангльбефъ прохаживался по Бомону, какъ настоящій герой, а братья, капуцины, іезуиты, братъ Фульгентій, отецъ Филибенъ и отецъ Крабо имѣли такой видъ, точно они теперь сдѣлались неограниченными хозяевами всего департамента. Жизнь шла своимъ чередомъ; борьба готовилась на другой почвѣ, жестокая, упорная.

Въ одно воскресенье Маркъ удивился, видя, что жена его вернулась съ молитвенникомъ въ рукахъ.

— Ты ходила въ церковь? — спросилъ онъ.

— Да, — просто отвѣтила Женевьева. — Я исповѣдывалась.

Онъ взглянулъ на нее и поблѣднѣлъ, чувствуя, какъ сердце его похолодѣло.

— Ты пошла на исповѣдъ и ничего мнѣ объ этомъ не сказала?

Она притворилась, въ свою очередь, удивленной, но отвѣтила тихо и спокойно, по своему обыкновенію:

— Сказать тебѣ,- зачѣмъ? Это дѣло совѣсти. Я не мѣшаю тебѣ поступать такъ, какъ ты хочешь, и полагаю, что сама имѣю право также поступать по своему желанію.

— Конечно; однако, ради общаго согласія, лучше было бы сказать мнѣ объ этомъ.

— Теперь ты знаешь. Я вовсе не скрываю… Надѣюсь, что мы все же останемся добрыми друзьями.

Она замолчала, и онъ не рѣшился ничего ей отвѣтить, чувствуя, что имъ овладѣлъ страстный протестъ, и что всякое категорическое объясненіе повлечетъ за собою разрывъ. Весь день прошелъ въ тяжеломъ молчаніи, и на этотъ разъ между супругами оказалось серьезное разногласіе, грозившее погубить ихъ семейное счастье.

III

Прошли мѣсяцы, и передъ Маркомъ ежедневно вставалъ все тотъ же зловѣщій вопросъ: зачѣмъ онъ женился на женщинѣ, у которой были другія убѣжденія, другія вѣрованія, чѣмъ у него? Не грозятъ ли имъ обоимъ ужасныя страданія отъ душевнаго разлада, и не похоронятъ ли они свое счастье въ той пропасти, которая ихъ раздѣляетъ? У него уже давно сложилось убѣжденіе, что для семейнаго счастья надо требовать не только физическаго здоровья, но и правильнаго умственнаго развитія, не омраченнаго никакими наслѣдственными или благопріобрѣтенными недостатками. Бракъ есть часто соединеніе двухъ существъ, у которыхъ совершенно различные взгляды на добро и зло; одинъ направляется въ сторону истины, другой неподвиженъ въ своихъ заблужденіяхъ, и, сталкиваясь, они только мучатъ другъ друга и готовятъ себѣ погибель. Возникающая любовь сперва слѣпа и не допускаетъ никакихъ сомнѣній; она вся соткана изъ уступокъ и ласкъ.

Впрочемъ, Маркъ не могъ не сознавать, что его жизнь сложилась при совсѣмъ особенныхъ обстоятельствахъ. Онъ не упрекалъ Женевьеву, — онъ только боялся, что въ рукахъ клерикаловъ она обратится въ смертоносное орудіе и помѣшаетъ ему вести ту борьбу, для которой онъ призванъ. Клерикалы напрасно старались выбить его изъ занимаемой имъ позиціи; тогда они рѣшили иначе взяться за дѣло и поразить его въ лицѣ любимой женщины. Такой пріемъ былъ поистинѣ іезуитскій; онъ удавался благодаря той власти, которую аббатъ получалъ надъ исповѣдницею, какъ руководитель ея совѣсти, какъ опытный коварный психологъ, умѣвшій принижать свою жертву и лишать ее воли. Іезуиты проникали въ сердце семьи, становились между супругами и захватывали женщину, какъ болѣе слабое существо, а черезъ нее наносили смертельный ударъ мужчинѣ и такимъ образомъ лишали его возможности свободной дѣятельности; такой пріемъ вполнѣ доступенъ мрачному, таинственному міру черныхъ рясъ и полутемныхъ исповѣдаленъ. За спиною аббата Кандьё, за рясою отца Ѳеодосія и брата Фульгентія Маркъ угадывалъ улыбающееся, но коварное лицо отца Крабо.

Марку нетрудно было представить себѣ тѣ условія, при которыхъ выросла Женевьева. Въ дѣтствѣ ее убаюкивали нѣжныя, ласковыя сестры-визитки; вечерняя молитва у бѣлой, чистенькой кроватки; внушенія, что Богъ любитъ послушныхъ дѣтей; далѣе часовня, залитая огнями, въ которой добродушный кюрэ разсказывалъ чудесные разсказы о людяхъ, спасенныхъ изъ пасти львовъ, объ ангелахъ-хранителяхъ маленькихъ дѣтей. Затѣмъ слѣдовала конфирмація, къ которой подготовляли ребенка, смущая его душу таинственными разсказами и внушая ему мистическія идеи. Въ годы наступающей зрѣлости дѣвушку одѣвали въ бѣлыя платья и обручали ее Христу; она же навсегда принимала на себя готовность служить небесному жениху. Ея воображеніе постоянно тѣшили пышными церемоніями, ея умъ одурманивали ѳиміамомъ, а исповѣдальня смущала ея дѣвическую стыдливость. Такимъ образомъ дѣвушка выростала среди опасныхъ суевѣрій и ничего не знала о дѣйствительной жизни. Разставшись наконецъ съ сестрами-визитками, дѣвушка навсегда сохраняла надъ собою ихъ власть и, не умѣя разобраться въ жизни, легко впадала въ развратъ или переносила страшныя мученія совѣсти. Маркъ вспоминалъ Женевьеву такою, какою онъ увидѣлъ ее въ первый разъ въ маленькомъ домѣ на углу площади Капуциновъ. Она жила между бабушкою и матерью, совершенно вдали отъ свѣта; отъ нея требовали, чтобы она совершала церковные обряды и ничѣмъ больше не интересовалась; такъ что и тамъ, въ родномъ домѣ, она оставалась совершенно слѣпою ко всему внѣшнему міру. Маркъ съ трудомъ могъ представить себѣ Женевьеву въ ту пору, когда онъ съ нею встрѣтился. Она была нѣжная, красивая блондинка, изящная и полная прелести, и онъ не отдавалъ себѣ отчета, глупа она или умна, и каковы ея взгляды на жизнь. Они оба влюбились другъ въ друга чуть ли не съ первой встрѣчи, и Маркъ думалъ лишь о томъ, какъ бы овладѣтъ этимъ дивнымъ существомъ, откладывая всякія объясненія и надѣясь, что ему удастся завладѣть не только ея тѣломъ, но и умомъ. Такъ какъ Женевьева послѣ свадьбы перестала ходить въ церковь, то Маркъ вообразилъ, что вполнѣ пріобщилъ ее къ своему образу мыслей. У нея было много природнаго ума, и недочеты ея воспитанія не особенно бросались въ глаза. Въ душѣ онъ, конечно, сознавалъ, что недостаточно занимается ея умственнымъ развитіемъ, но онъ боялся касаться опасныхъ вопросовъ и тѣмъ нарушать то безмятежное счастье, которымъ пользовался. Ихъ жизнь текла такъ мирно, — къ чему было осложнять ее спорами? Онъ былъ увѣренъ, что любовь побѣдитъ всѣ препятствія, и что Женевьева никогда не отойдетъ отъ него и во всемъ подчинится его воззрѣніямъ.

И вотъ наступилъ кризисъ, который грозилъ серьезнымъ несчастьемъ. Когда Сальванъ устраивалъ бракъ Марка, онъ не скрывалъ отъ него страха передъ будущимъ, такъ какъ ясно понималъ различіе во мнѣніяхъ молодыхъ людей. Онъ успокаивалъ себя мыслью, что при сильной любви мужъ всегда сумѣетъ повести жену въ томъ направленіи, въ которомъ ему желательно. Развѣ мужъ, которому довѣряютъ молодую дѣвушку, не въ правѣ ее передѣлать по своему желанію? Развѣ любовь не всесильна? Но Маркъ былъ такъ упоенъ любовью, что совершенно не обратилъ вниманія на недостатки въ умственномъ развитіи Женевьевы и предоставилъ ей самой разбираться въ жизни. Воспоминанія о дѣтскихъ годахъ и о сестрахъ-визиткахъ никогда вполнѣ не изгладились изъ ея памяти, а лишь дремали, подавленныя радостями бытія. Но по мѣрѣ того, какъ Женевьева становилась старше, въ ней просыпались былыя впечатлѣнія церковныхъ службъ и оживали мистическія, неясныя мечтанія. Маркъ почувствовалъ, что его обожаемая Женевьева принадлежитъ не ему одному, а тому прошлому, искоренить которое не въ его власти. Онъ былъ пораженъ тѣмъ, что у нихъ, въ сущности, не создались общіе интересы, что онъ не имѣлъ никакого рѣшающаго значенія въ ея жизни, и что она осталась такою, какою ее создали опытныя руки ея первыхъ воспитательницъ. Тогда въ немъ проснулись слишкомъ позднія угрызенія совѣсти; онъ упрекалъ себя въ томъ, что не сумѣлъ въ первые дни ихъ любви проникнуть въ ея разумъ и заглянуть въ душу той прелестной женщины, которую онъ держалъ въ своихъ объятіяхъ. Онъ не долженъ былъ успокоиться въ своемъ счастьѣ, а стараться просвѣтить того взрослаго ребенка, который обвился своими ручонками вокругъ его шеи. Вѣдь онъ хотѣлъ, чтобы она принадлежала ему вся безраздѣльно — почему же онъ успокоился въ своемъ счастьѣ и не озаботился прочнѣе привязать ее къ себѣ? Если онъ страдалъ теперь, то потому, что тогда былъ недостаточно осмотрителенъ и, увлекшись любовью, поддался эгоистическимъ наслажденіямъ и не хотѣлъ ничего знать, кромѣ тѣхъ радостей, которыя туманили его разсудокъ. Теперь Маркъ ясно видѣлъ опасность, и онъ рѣшилъ бороться, насколько хватитъ силъ; онъ хотѣлъ отстоять свою Женевьеву, которую все также любилъ, и которую отъ него отнимали таинственныя силы; онъ сознавалъ, что дѣйствовать надо съ большою осторожностью, изъ опасенія испортить дѣло. Маркъ всегда чувствовалъ отвращеніе ко всякому насилію, въ особенности въ вопросахъ совѣсти; поэтому онъ и не рѣшался мѣшать женѣ исполнять то, что она находила необходимымъ для себя, и только грозящая опасность могла заставить его принять энергичныя мѣры.

Въ послѣднее время онъ въ особенности проникся убѣжденіемъ, что его собственная семья должна служить образцомъ той жизни и тѣхъ взглядовъ, которые онъ исповѣдывалъ и которые преподавалъ своимъ ученикамъ. А между тѣмъ онъ все медлилъ и не рѣшался высказать Женевьевѣ, что ея посѣщенія церкви ему непріятны, и что онъ недоволенъ воспитаніемъ Луизы: ему мѣшали врожденная деликатность и терпимость. Если ему теперь приходилось отстаивать свое счастье, то онъ опять-таки хотѣлъ дѣйствовать посредствомъ убѣжденія, а не запрета. Онъ рѣшилъ попытаться вернуть ее къ той истинѣ, которую онъ исповѣдывалъ, и помѣшать, чтобы его Луиза подверглась такому же воспитанію, какъ ея мать.

Впрочемъ, Луиза пока мало безпокоила его; ему пришлось отдать ее въ школу къ мадемуазель Рузеръ, гдѣ она проходила вмѣстѣ съ другими Законъ Божій. Но ребенокъ еще былъ такъ малъ, что Маркъ не придавалъ особеннаго значенія ея занятіямъ, а дома онъ старался направить ее согласно своимъ убѣжденіямъ и давать ей здравыя понятія о жизни. Мадемуазель Рузеръ, какъ уже было сказано, всѣми силами старалась втереться въ довѣріе къ Женевьевѣ; но она оттолкнула отъ себя молодую женщину именно своимъ лицемѣрнымъ ханжествомъ, что было противно прямой, искренней натурѣ Женевьевы. Мадемуазель Рузеръ задалась цѣлью втереться въ семью, въ которой она чувствовала возможность разлада, и уже мечтала о томъ, что ей удастся оторвать жену отъ мужа и вернуть ее церкви, что было бы для нея большимъ торжествомъ. Она навѣщала Женевьеву, выказывала ей много участія и намекала на печальное положеніе женщины, мужъ которой не сочувствуетъ ея стремленіямъ спасти свою душу; она совѣтовала ей не поддаваться и всячески утѣшала «несчастную жертву произвола», какъ она любила выражаться. Ей удавалось иногда доводить Женевьеву до слезъ, что ей было, конечно, очень пріятно. Однако, мадемуазель Рузеръ была сама по себѣ слишкомъ антипатична, и Женевьева наконецъ почувствовала къ ней непобѣдимое отвращеніе. Тогда учительница удалилась, оскорбленная, и ей оставалось одно утѣшеніе — изливать свое неудовольствіе на маленькую Луизу, которая была очень способная ученица, и начинять ее религіозными познаніями, несмотря на то, что отецъ Луизы просилъ не дѣлать этого.

Итакъ, Маркъ понялъ, что ему необходимо какъ можно скорѣе заняться не дочерью, а матерью, чтобы не лишиться обожаемой подруги. Его догадки перешли въ увѣренность: источникомъ всѣхъ золъ являлась старая бабушка, госпожа Дюпаркъ; въ ея домикѣ, на углу улицы Капуциновъ, Женевьева почувствовала въ себѣ возрожденіе наслѣдственнаго влеченія къ католицизму; въ ней проснулось все то, чему ее учили въ дѣтствѣ. Въ этомъ домѣ существовалъ очагъ мистическаго пламени, около котораго возгоралось прежнее ханжество, лишь временно заглушенное въ первые годы счастливой семейной жизни пылкою любовью. Маркъ отлично понималъ, что, еслибы они остались въ Жонвилѣ, ничего подобнаго не случилось бы, и тревожная душа Женевьевы нашла бы успокоеніе въ его нѣжной привязанности. Въ Мальбуа въ ихъ жизнь вторглись инородные элементы: дѣло Симона много способствовало разладу, затѣмъ борьба Марка съ конгрегаціями и, наконецъ, тѣ освободительныя и просвѣтительныя задачи, которыя онъ себѣ поставилъ. Тишина ихъ семейной жизни была нарушена; между ними образовался все наростающій потокъ постороннихъ лицъ, и недалеко было то время, когда они окажутся совсѣмъ чуждыми другъ другу. У госпожи Дюпаркъ Женевьева встрѣчала самыхъ свирѣпыхъ противниковъ Марка. Онъ случайно узналъ, что бабушкѣ удалось, послѣ нѣсколькихъ лѣтъ настойчиваго домогательства, сдѣлаться духовною дочерью отца Крабо. Ректоръ Вальмарійской коллегіи до сихъ поръ былъ доступенъ лишь дамамъ высшаго круга въ Бомонѣ, и нѣтъ сомнѣнія, что понадобились очень серьезныя причины, чтобы побудить его сдѣлаться исповѣдникомъ старухи, не имѣющей никакого общественнаго положенія. Онъ не только принималъ ее въ своей исповѣдальнѣ, въ Вальмари, но и удостаивалъ своими посѣщеніями, когда припадки подагры приковывали ее къ ложу. Онъ встрѣчался тамъ съ достойными людьми своего круга: аббатомъ Кандье, отцомъ Ѳеодосіемъ, братомъ Фульгентіемъ, и всѣ они чувствовали себя прекрасно въ этомъ маленькомъ домикѣ, пропитанномъ мистическимъ ханжествомъ, гдѣ они могли совѣщаться другъ съ другомъ безъ всякой помѣхи. Ходили слухи, что представители клерикализма устроили здѣсь свой центръ, обсуждали и рѣшали главные вопросы и развивали свой планъ дѣятельности. Окружающіе не могли заподозрить въ такихъ злокозненныхъ интригахъ маленькій, скромный домикъ, гдѣ жили двѣ старыя дамы, которыя принимали своихъ друзей, на что имѣли, конечно, право. Пелажи, вѣрная служанка, безшумно запирала двери, впуская одну за другой черныя рясы; у оконъ никогда не было видно ни одного изъ посѣтителей; весь фасадъ дома казался погруженнымъ во мракъ. Пріютъ почтенныхъ дамъ былъ окруженъ почтительною таинственностью.

Маркъ раскаивался въ томъ, что рѣдко сопровождалъ Женевьеву во время ея посѣщеній бабушки. Его главною ошибкою было то, что онъ вполнѣ предоставилъ Женевьеву во власть старухи Дюпаркъ; она проводила тамъ иногда цѣлые дни вмѣстѣ съ дочуркой Луизой. Его присутствіе несомнѣнно помѣшало бы выраженію той скрытой враждебности, которая окружала здѣсь его личность и была направлена противъ его идей. Женевьева понимала, конечно, какая опасность грозитъ ихъ семейному счастью, и пыталась сохранить добрыя отношенія съ мужемъ, котораго все еще любила. Рѣшившись взять себѣ духовнаго отца, она выбрала аббата Кандьё, а не отца Ѳеодосія, котораго ей навязывала старуха Дюпаркъ. Ей было противно идти на исповѣдь къ этому красавцу, глаза котораго горѣли страстнымъ огнемъ и сводили съ ума исповѣдницъ; аббатъ Кандьё былъ добрый и умный старикъ, относившійся къ своимъ духовнымъ дщерямъ, какъ добрый отецъ; Женевьева чувствовала въ немъ друга, который искренно страдалъ отъ братоубійственной войны, поднятой его коллегами, и желалъ одного — мирнаго преуспѣянія всѣхъ честныхъ работниковъ. Женевьева переживала нравственный кризисъ; ея врожденная нѣжность боролась съ постепеннымъ омраченіемъ разсудка и медленно переходила въ страстное увлеченіе мистицизмомъ. Каждый день она все болѣе и болѣе поддавалась той атмосферѣ ханжества, которая теперь царила въ домикѣ на улицѣ Капуциновъ, и тѣмъ льстивымъ словамъ, которыя опутывали ее паутиною таинственной святости, постепенно омрачая ясность ея сужденій. Напрасно Маркъ теперь чаще сталъ посѣщать домикъ на площади Капуциновъ: ядъ, влитый въ душу, медленно довершалъ свое разрушительное дѣйствіе.

Впрочемъ, пока еще не было произведено серьезнаго насилія надъ ея духовнымъ міромъ, Женевьеву окружали ласкою, вниманіемъ; ее медленно опутывали сѣтью, причемъ опытныя руки дѣйствовали очень осторожно. Ни одного рѣзкаго слова не было произнесено противъ ея мужа; напротивъ, о немъ говорили, какъ о человѣкѣ, вызывавшемъ искреннее сожалѣніе, какъ о грѣшникѣ, котораго надо было спасать. Несчастный не сознавалъ того ужаснаго зла, которое онъ приносилъ своей отчизнѣ, подвергая мукамъ ада тѣ невинныя дѣтскія души, которыя онъ отнималъ у церкви, дѣйствуя подъ вліяніемъ самомнѣнія и необузданной гордости. Затѣмъ мало-по-малу Женевьевѣ начали внушать, что ей слѣдуетъ посвятить себя великому дѣлу спасенія грѣшника, котораго она еще любила до сихъ поръ; эту слабость она должна была искупить возвращеніемъ любимаго человѣка на путь истины. Для нея будетъ великимъ торжествомъ, если она сумѣетъ остановитъ его на пути погибели и тѣмъ спасетъ и его самого, и невинныхъ жертвъ его нравственнаго ослѣпленія. Нѣсколько мѣсяцевъ подрядъ ее подготовляли съ необыкновеннымъ искусствомъ для того дѣла, котораго отъ нея требовали, въ надеждѣ, что всякая попытка ея въ этомъ направленіи приведетъ къ семейнымъ несогласіямъ; два противоположныхъ принципа, олицетворенныхъ въ обоихъ супругахъ, должны были привести къ серьезному столкновенію, которое, въ свою очередь, вызоветъ неизбѣжный разрывъ.

И желанныя роковыя событія свершились.

Нѣжныя, добрыя отношенія между Маркомъ и Женевьевой омрачались съ каждымъ днемъ; не было больше безумныхъ ласкъ среди веселой, шутливой болтовни и неожиданныхъ взрывовъ смѣха. Они еще не дошли до открытой ссоры; но, оставаясь съ глазу на глазъ другъ съ другомъ, они уже испытывали какую-то неловкость; они молчали, боясь коснуться въ разговорѣ непріятныхъ вопросовъ, которые вызвали бы несогласія. Они чувствовали, что между ними вырастаетъ смутное недоброжелательство, которое леденитъ ихъ души. Онъ сознавалъ, что около него находится существо, близкое ему по тѣлу, но чья душа уходила все дальше и дальше и, наконецъ, становилась ему совсѣмъ чуждою; онъ невольно осуждалъ ея мысли и поступки; она же думала, что онъ считаетъ ее за непросвѣщенную дурочку, и хотя все еще обожаетъ ее, но въ его любви больше сожалѣнія, чѣмъ нѣжности. Было очевидно, что недалеко то время, когда они серьезно уязвятъ другъ друга.

Однажды ночью, когда онъ молча прижималъ ее къ себѣ, какъ ребенка, который дуется и капризничаетъ, она внезапно разрыдалась.

— Ты больше не любишь меня! — прошептала она.

— Не люблю?! Вотъ вздоръ! Съ чего тебѣ пришла въ голову такая мысль?

— Еслибы ты меня любилъ, то помогъ бы мнѣ въ моемъ горѣ! Ты съ каждымъ днемъ все больше и больше отдаляешься отъ меня. Ты смотришь на меня, какъ на дурочку или какъ на полусумасшедшую. Все, что бы я ни говорила, вызываетъ въ тебѣ лишь усмѣшку; ты пожимаешь плечами и молчишь… Я отлично понимаю, что доставляю тебѣ не радость, а лишь заботы и непріятности.

Онъ не прерывалъ ея рѣчи и съ сокрушеннымъ сердцемъ выслушалъ ее до конца.

— Да, да, — продолжала она, — я отлично вижу, что каждый изъ твоихъ учениковъ тебя занимаетъ гораздо больше, чѣмъ я. Пока ты тамъ внизу, въ своемъ классѣ, ты увлекаешься, ты всею душою отдаешься своему дѣлу, ты, не уставая, разъясняешь имъ каждую мелочь, играешь и шалишь съ ними, точно ты ихъ старшій братъ; но какъ только ты приходишь сюда — конецъ веселью: ты молчишь, недоволенъ; твоя жена стѣсняетъ тебя… Господи! Какъ я несчастна!

Женевьева снова разразилась рыданіями. Тогда Маркъ осторожно пытался ее образумить.

— Дорогая моя, я не смѣлъ высказать тебѣ причину своей печали; но вѣдь и я страдаю отъ того, въ чемъ ты меня упрекаешь. Ты первая отшатнулась отъ меня. Ты цѣлые дни проводишь внѣ дома, а когда ты возвращаешься, то приносишь съ собою что-то мертвенное и холодное, и наше уютное гнѣздышко страдаетъ отсутствіемъ радости. Ты не говоришь со мною, твои мысли витаютъ гдѣ-то далеко, ты погружена въ мрачное раздумье, ты вся отдалась туманнымъ видѣніямъ и не принимаешь участія въ нашей семейной жизни; даже Луиза не вызываетъ улыбки на твоемъ лицѣ. Ты обращаешься со мною со снисходительною жалостью, точно я въ чемъ-то провинился передъ тобою, но не хочу сознаться въ своей винѣ; я чувствую, что ты перестаешь меня любить, и что твой умъ уклоняется отъ здравыхъ понятій о жизни.

Она протестовала и каждую его фразу прерывала возгласами изумленія.

— Ты меня обвиняешь! Меня, меня!.. Ты меня не любишь, а сваливаешь вину на меня!

Затѣмъ, не будучи въ силахъ сдержаться, она высказала всѣ свои сокровенныя мысли.

— Ахъ, какъ счастливы тѣ женщины, у которыхъ мужья вѣрующіе! Я вижу часто въ церкви счастливыхъ супруговъ и думаю, какое блаженство вмѣстѣ съ любимымъ человѣкомъ отдать себя въ руки Божіи. Въ такихъ семьяхъ духовное единство помогаетъ переживать всякія душевныя невзгоды, и небо награждаетъ ихъ неомраченнымъ счастьемъ.

Маркъ не могъ удержаться отъ невольной улыбки, но продолжалъ все также ласково и нѣжно:

— Бѣдная моя женушка, не собираешься ли ты меня обратить?

— А почему бы нѣтъ? — возразила она съ невольною живостью. — Неужели ты думаешь, что я недостаточно люблю тебя, чтобы желать твоего спасенія? Ты не вѣришь въ будущую жизнь и въ ту кару, которая тебѣ предстоитъ; но я понимаю твою погибель, и потому не проходитъ дня, чтобы я не молилась за тебя и не просила Бога о твоемъ обращеніи на путь истинный! Я готова отдать десять лѣтъ жизни — о, съ радостью! — чтобы очи твои раскрылись для истиннаго свѣта… Ахъ, еслибы ты мнѣ повѣрилъ, еслибы ты меня настолько любилъ, чтобы идти за мною, — намъ бы предстояло въ будущемъ вѣчное блаженство!

Она вся дрожала въ его объятіяхъ, она такъ увлеклась своею мистическою экзальтаціею, что Маркъ испугался: онъ не подозрѣвалъ, что зло пустило такіе глубокіе корни. Она наставляла его, она пыталась обратить его въ свою вѣру, и Марку стало ужасно совѣстно: развѣ это было не его обязанностью, которою онъ пренебрегалъ въ продолженіе столькихъ лѣтъ? Онъ невольно выразилъ вслухъ свои мысли и этимъ сдѣлалъ непоправимую ошибку.

— Ты говоришь все это не отъ себя: тебя научили этому другіе, и ты являешься невольною разрушительницею семейнаго счастья.

Тогда она возмутилась.

— Зачѣмъ ты меня оскорбляешь? Неужели я, п твоему мнѣнію, такъ ничтожна, что неспособна дѣйствовать по собственному разумѣнію? Что же, я, по-твоему, такъ глупа, что могу быть лишь орудіемъ въ рукахъ другихъ людей? Если находятся вполнѣ почтенные люди, которые интересуются твоею судьбою, ты бы долженъ быть имъ за это благодаренъ, а ты смѣешься, когда я съ тобою объ этомъ говорю, ты считаешь меня дурочкою, которая повторяетъ заученный урокъ!.. Нѣтъ, мы не понимаемъ другъ друга, и это главная причина моей печали.

По мѣрѣ того, какъ она говорила, въ его душѣ разрасталось чувство глубокаго отчаянія.

— Да, правда, — проговорилъ онъ медленно, — мы не понимаемъ другъ друга. Одно и то же слово имѣетъ для насъ разное значеніе. Ты обвиняешь меня въ томъ, въ чемъ я тебя обвиняю. Который же изъ насъ идетъ въ сторону разрыва? Кто готовъ пожертвовать собою для другого? Ты говоришь, что я виновенъ, — и ты права, но теперь слишкомъ поздно, и я не въ силахъ исправить свою ошибку. Я долженъ былъ научить тебя раньше понимать, что такое истина и справедливость.

Она еще болѣе возмутилась, чувствуя въ его словахъ волю главы дома.

— Да, да, конечно, меня надо всему учить, мнѣ нужно раскрыть глаза! Но вѣдь я отлично понимаю, гдѣ истина и справедливость, а ты не долженъ бы и произноситъ этихъ словъ!

— Почему?

— Потому что ты отошелъ отъ правды, увлекшись этимъ ужаснымъ дѣломъ Симона; ты потерялъ возможность судить о правдѣ, и единственнымъ оправданіемъ можетъ служить то, что ты потерялъ разумъ и не знаешь, что творишь.

Теперь Маркъ понялъ причину, почему Женевьева пыталась увлечь его съ намѣченнаго пути. Корень зла — это дѣло Симона. Госпожа Дюпаркъ и ея помощники старались отнять у него Женевьеву, чтобы нанести ему смертельный ударъ, лишить его энергіи къ раскрытію истины и тѣмъ спасти дѣйствительнаго преступника. Голосъ его задрожалъ отъ невыносимой муки.

— Ахъ, Женевьева! То, что ты говоришь, ужасно! Вѣдь это конецъ всему, конецъ нашему счастью, если мы на это вопіющее дѣло смотримъ съ разныхъ точекъ зрѣнія. Неужели ты несогласна со мною насчетъ несчастнаго Симона, — неужели ты не вѣришь, что онъ пострадалъ невинно?

— Конечно, нѣтъ.

— Ты считаешь этого чистаго человѣка преступникомъ?

— Безъ сомнѣнія! Ваша увѣренность въ его невинности ни на чемъ не основана. Я бы хотѣла, чтобы ты послушалъ мнѣнія людей, чистую жизнь которыхъ ты осуждаешь. А если ты ошибаешься въ такомъ ясномъ дѣлѣ, то могу ли я вѣрить твоимъ словамъ, твоимъ взглядамъ и твоимъ несбыточнымъ мечтамъ о какомъ-то счастдивомъ будущемъ?

Маркъ обнялъ ее и хотѣлъ ласкою побѣдить ея строптивость. Онъ сознавалъ, что несогласіе въ такомъ важномъ вопросѣ равносильно полному разрыву; онъ чувствовалъ, что ядъ, которымъ питали ее, омрачилъ ея разумъ.

— Слушай, Женевьева: постарайся повѣрить мнѣ, что я не ошибаюсь насчетъ Симона, что истина и справедливость на моей сторонѣ, и что я исполняю свой долгъ, заботясь о томъ, чтобы спасти товарища.

— Нѣтъ, нѣтъ!

— Женевьева, помиримся, моя дорогая! Уйди изъ того мрака, и вернемся вмѣстѣ на путь истиннаго свѣта.

— Нѣтъ, нѣтъ! Оставь меня! Я устала и не хочу даже слушать того, что ты говоришь.

Она высвободилась изъ его объятій, она отдалилась отъ него. Напрасно онъ старался ласками и поцѣлуями вернутъ ее къ себѣ: она не отвѣчала ему на его ласки и замкнулась въ ледяную холодность. Надъ ихъ любовью пронеслось мертвящее дыханіе злобы, и вся комната, казалось, потонула во мракѣ враждебной отчужденности.

Съ этого дня поведеніе Женевьевы становилось все болѣе нервнымъ и суровымъ. Въ домѣ бабушки перестали стѣсняться насчетъ ея мужа и открыто осуждали его поступки; соразмѣрно этимъ нападкамъ нѣжность ея къ Марку все убывала. Постепенно онъ обращался въ общаго врага, въ человѣка, который пренебрегаетъ всѣми законами нравственности. Всякое посѣщеніе Женевьевой домика на площади Капуциновъ отражалось въ семейной жизни вспышками и оскорбительными словами и все большею и большею холодностью въ отношеніяхъ. Ссоры происходили обыкновенно вечеромъ, когда супруги ложились въ кровать; днемъ они рѣдко видѣлись: онъ былъ занятъ работами въ классѣ, она бывала или у бабушки, или въ церкви. Ихъ любовная близость постепенно переходила во вражду, и Маркъ, несмотря на свою уступчивость и терпимость, иногда не могъ воздержаться отъ рѣзкаго слова. Однажды онъ сказалъ ей:

— Завтра, моя дорогая, ты мнѣ будешь нужна въ классѣ послѣ обѣда.

— Завтра я не свободна: меня ждетъ аббатъ Кандьё. Да, кромѣ того, я вообще не хочу тебѣ помогать, — не разсчитывай на меня.

— Какъ, ты не хочешь больше мнѣ помогать?

— Нѣтъ, я осуждаю твои занятія. Пропадай, если тебѣ это нравится, а я хочу искать спасенія души.

— Тогда лучше каждому изъ насъ идти своей дорогой!

— Какъ хочешь.

— Голубушка моя! Неужели отъ тебя я слышу такія слова? Они не только омрачили твой умъ, но и подмѣнили твое сердце… Ты теперь заодно съ этими ханжами!

— Молчи, молчи, несчастный! Ты, ты самъ находишься на пути лжи и погибели! Ты кощунствуешь, ты заодно съ дьяволомъ, и мнѣ нисколько не жаль этихъ дѣтей, если они такъ глупы, что давно не убѣжали отъ тебя!

— Бѣдная моя, ты когда-то была умна и образованна, — какъ можешь ты говорить такія глупости?!

— Ну что-жъ! Когда жены дѣлаются глупыми, ихъ бросаютъ!

Маркъ, возмущенный, не пытался съ нею спорить, не пытался, какъ бывало, увлечь ее своими ласками. Часто они оба лежали съ открытыми глазами и не могли уснуть. И тотъ, и другой чувствовали, что они оба не спятъ, но не находили другъ для друга ласковаго слова, и окружающій ихъ мракъ казался бездонною пропастью. отдѣляющею этихъ когда-то страстныхъ любовниковъ.

Марка болѣе всего огорчало постепенно развивавшееся чувство ненависти къ школѣ со стороны Женевьевы; она съ презрѣніемъ относилась къ дѣтямъ, которыхъ онъ обучалъ съ такою любовью. Она ежедневно съ горечью выказывала свою ревность къ этимъ малышамъ, видя его ласковое къ нимъ отношеніе и горячее желаніе сдѣлать изъ нихъ гражданъ мира и справедливости. Въ сущности, всѣ ихъ ссоры происходили, главнымъ образомъ, изъ-за школы, потому что и она сама была лишь взрослымъ ребенкомъ, котораго слѣдовало учить и просвѣщать, и который лишь изъ упрямства отстаивалъ навязанныя ему со стороны заблужденія. Ей казалось, что онъ кралъ у нея ту нѣжность, которую выказывалъ ученикамъ. Она воображала, что, пока онъ относится къ нимъ съ такою отеческою заботливостью, ей не удастся овладѣть имъ, заставить его успокоиться въ ея объятіяхъ и отречься отъ всѣхъ своихъ бредней. Вся борьба для нея сосредочивалась на желаніи одержать именно такую побѣду; проходя мимо его класса, она всегда ощущала безсильную злобу и раздраженіе, сознавая свое безсиліе вырвать его оттуда и покорить своей волѣ человѣка, съ которымъ еще раздѣляла супружеское ложе.

Проходили мѣсяцы, и борьба между Маркомъ и Женевьевой все обострялась. Въ домикѣ госпожи Дюпаркъ пока еще не было рѣшено вызвать окончательный разрывъ. Вѣдь у нихъ впереди было еще много времени. Не говоря о братѣ Фульгентіи, который не отличался послѣдовательностью въ своихъ дѣйствіяхъ и больше путалъ и болталъ всякій вздоръ, другія духовныя лица, въ особенности отецъ Ѳеодосій и отецъ Крабо, были слишкомъ опытными руководителями душъ, чтобы не понять, что по отношенію къ Женевьевѣ требовались большая осторожность и выдержка: она была женщина страстная, съ прямою душою и любящимъ сердцемъ; они понимали, что, пока она не порвала супружескихъ отношеній, ее невозможно разлучить съ мужемъ и довести послѣдняго до состоянія остраго горя. Имъ предстояло шагъ за шагомъ разрушить сильную, искреннюю любовь, вырвать ее съ корнемъ, такъ, чтобы она не могла больше возродиться; такое дѣло требовало времени и умѣнья. Поэтому они пока оставляли Женевьеву въ рукахъ аббата Кандьё, разсчитывая, что онъ постепенно усыпитъ ея душевную энергію, а затѣмъ поджидали удобной минуты, чтобы произвести рѣшительный натискъ; они пока довольствовались тѣмъ, что внимательно за нею слѣдили. Они совершали чудеса ловкой хитрости и коварства.

Одно обстоятельство еще болѣе разстроило отношенія между супругами. Маркъ очень интересовался госпожой Феру, женой учителя въ Морё, отставленнаго отъ должности вслѣдствіе скандала въ Жонвилѣ. Онъ бѣжалъ въ Бельгію, чтобы освободиться отъ двухлѣтней воинской повинности, которую долженъ былъ отбыть; его жена и дочки, во избѣжаніе голодной смерти, должны были поселиться въ Мальбуа, и жили онѣ въ самыхъ ужасныхъ условіяхъ; госпожа Феру выбивалась изъ силъ, чтобы прокормить своихъ дѣтей, пока мужъ не найдетъ занятій и не выпишетъ ихъ къ себѣ. Но время шло, а онъ самъ только что не умиралъ съ голоду, напрасно подыскивая себѣ занятіе, которое сколько-нибудь обезпечило бы его. Онъ находился въ отчаянномъ положеніи, озлобленный, тоскующій въ разлукѣ съ семьею; наконецъ чаша его терпѣнія переполнилась, онъ окончательно потерялъ голову и вернулся въ Мальбуа, даже не скрываясь, чтобы повидаться со своими. На другой же день онъ былъ схваченъ и переданъ военнымъ властямъ, и потребовалось самое энергичное вмѣшательство Сальвана, чтобы его сразу не отдали въ дисциплинарный батальонъ. Его отправили на гарнизонную службу, въ маленькую крѣпость въ горахъ, а жена и дочери продолжали влачить свое жалкое существованіе, не имѣя иногда куска хлѣба.

Маркъ, узнавъ объ арестѣ Феру, принялъ въ немъ горячее участіе. Онъ видѣлъ его всего нѣсколько минутъ, но не могъ забыть его отчаяннаго, растерзаннаго вида; несчастный оставался при томъ мнѣніи, что онъ — жертва общественной несправедливости. Правда, поведеніе его, по словамъ Морезена, было невозможное; но вѣчная нужда, вѣчныя униженія надломили эту честную натуру, и его можно было лишь пожалѣть за всѣ тѣ пытки, которыя ему пришлось выносить; онъ, единственный культурный человѣкъ въ деревнѣ, погибалъ среди сытыхъ и тупыхъ поселянъ, кичившихся своимъ довольствомъ! И вотъ, послѣ нѣсколькихъ лѣтъ упорнаго труда, онъ угодилъ въ казармы, разлученный съ семьею, испытывая крайнія лишенія.

— Теперь все потеряно! — воскликнулъ онъ, увидѣвъ Марка, и замахалъ своими длинными руками. — Я долженъ былъ прослужить десять лѣтъ учителемъ, но мнѣ дали прослужить лишь восемь, выгнали со службы, потому что я осмѣлился высказать свое мнѣніе, и теперь требуютъ отъ меня еще два года военной службы, отрываютъ отъ семьи, которая лишается во мнѣ единственной опоры! Нѣтъ, я чувствую, что силъ моихъ не хватаетъ, и я не отвѣчаю за себя!

Маркъ старался всячески его успокоить и смягчить его необузданный гнѣвъ, обѣщаясь заботиться объ его семьѣ. Онъ ободрялъ его, говоря, что, когда онъ вернется черезъ два года, ему дадутъ мѣсто, и они опять заживутъ попрежнему. Но Феру оставался мрачнымъ и ворчалъ про себя слова злобы и ненависти.

— Нѣтъ! нѣтъ! Я — конченный человѣкъ! Я не въ состояніи отслужить этихъ двухъ лѣтъ! Они отлично знаютъ, что, посылая меня туда, разсчитываютъ убить, какъ бѣшеную собаку!

Фору поинтересовался узнать, кого назначили на его мѣсто въ Морё, и, узнавъ, что его замѣстителемъ явился Шанья, бывшій помощникъ Бреванна изъ сосѣдней общины, онъ разсмѣялся горькимъ смѣхомъ. Шанья былъ небольшого роста, съ низкимъ лбомъ, черный, невзрачный, еще глупѣе Жофра, готовый услуживать кому угодно, лишь бы угодить начальству. Жена его, толстая, рыжая женщина, была еще глупѣе мужа. Феру еще болѣе возмутился, узнавъ, что мэръ Салеръ совершенно подпалъ подъ вліяніе дурака Шанья, которымъ безъ церемоніи распоряжался аббатъ Коньясъ, сдѣлавъ изъ него послушное орудіе своихъ происковъ.

— Помните, я предсказывалъ вамъ торжество клерикаловъ! Вы мнѣ тогда не повѣрили; вы говорили, что я слишкомъ мрачно смотрю на жизнь! А чья теперь правда? Вся эта шайка черныхъ рясъ завладѣла страною и проглотитъ всѣхъ насъ безъ остатка… Право, можно получить отвращеніе къ жизни и позавидовать любой собакѣ! Нѣтъ, нѣтъ, довольно; терпѣнію моему скоро конецъ; я не выдержу и чувствую, что скоро всему конецъ! Душа моя возмутилась!

Феру былъ отправленъ на мѣсто служенія. Прошло три мѣсяца, и положеніе несчастной семьи еще ухудшилось. Когда-то его жена была красивая женщина, привѣтливая, добрая; но заботы и лишенія преждевременно ее состарили; глаза ея потухли отъ постояннаго шитья, отъ слезъ; случалось, что она не находила работы, и ей пришлось однажды прожить зимою цѣлый мѣсяцъ безъ дровъ и питаться впроголодь. Къ довершенію несчастья, одна изъ дочерей, старшая, заболѣла тифомъ и медленно угасала на холодномъ чердакѣ, гдѣ вѣтеръ гулялъ безпрепятственно, прорываясь въ щели покосившейся двери и въ плохо прикрытое окно. Тогда Маркъ, помимо обычнаго денежнаго вспомоществованія, уговорилъ жену навѣстить госпожу Феру и дать ей работу.

Женевьева почувствовала состраданіе, услышавъ разсказъ о такомъ ужасномъ бѣдствіи; самого Феру она строго осуждала подъ вліяніемъ тѣхъ разговоровъ, которые велись у бабушки.

— Хорошо, — сказала Женевьева, выслушавъ разсказъ Марка. — Луизѣ надо сшить платье; матерія куплена, — я сама отнесу ее.

— Благодарю тебя, — сказалъ Маркъ. — Я провожу тебя къ ней.

На другой день они вмѣстѣ пошли къ госпожѣ Феру, въ ея жалкое убѣжище, откуда хозяинъ грозилъ ихъ выгнать за невзносъ платы. Старшая дочь лежала при смерти. Они застали мать рыдающей, среди полнаго безпорядка; двѣ младшихъ дочери также плакали навзрыдъ. Картина была такая потрясающая, что Маркъ и Женевьева стояли, не будучи въ силахъ произнести вы слова.

— Вы не знаете, вы ничего не знаете! — рыдала бѣдная женщина. — Все кончено; они убьютъ моего мужа! Они рѣшили сжить его со свѣта!

Она горько плакала, съ трудомъ выговаривая слова; наконецъ Марку удалось разспросить ее о томъ, что произошло съ Феру. Онъ оказался, какъ и слѣдовало ожидать, очень плохимъ солдатомъ. Въ минуту вспышки онъ набросился на капрала и грозилъ убить его. Послѣдовалъ судъ, и его отправили въ Алжиръ, въ ссылку, въ одинъ изъ дисциплинарныхъ батальоновъ, гдѣ сохранились еще ужасныя строгости былыхъ временъ.

— Онъ не вернется оттуда, никогда не вернется! Они убьютъ его. Онъ написалъ мнѣ письмо, прощаясь со мной и съ семьей; онъ знаетъ, что ему не миновать смерти. А что же я буду дѣлать? Что станется съ несчастными дѣтьми? Ахъ, они всѣ — разбойники, гнусные убійцы!

Маркъ слушалъ ея слова, и сердце его разрывалось отъ жалости; онъ не находилъ словъ, которыя могли бы утѣшить несчастную женщину; но Женевьева возмутилась тѣмъ, что ей пришлось услышать, и сказала:

— Но, милая госпожа Феру, почему вы думаете, что они убьютъ вашего мужа? Офицеры арміи не имѣютъ привычки убивать солдатъ… Вы напрасно увеличиваете свое горе, поддаваясь такимъ несправедливымъ мыслямъ!

— Всѣ они — разбойники! — кричала госпожа Феру съ новою вспышкою отчаянія. — Мой несчастный мужъ голодалъ цѣлыхъ восемь лѣтъ, и вотъ они берутъ его и на два года отдаютъ въ солдаты, обращаются съ нимъ, какъ съ животнымъ, а потомъ посылаютъ въ ссылку, и одно несчастіе слѣдуетъ за другимъ! Ему не даютъ передохнуть и погубятъ окончательно! Они — разбойники, убійцы!

Маркъ старался ее успокоить. Все существо его возмущалось при видѣ такого незаслуженнаго горя. Что могли сдѣлать эти несчастные подъ жестокими ударами судьбы, которая обрушилась на нихъ безъ всякой жалости?

— Успокойтесь: мы постараемся сдѣлать все возможное, чтобы облегчить его судьбу.

Женевьева точно окаменѣла; всякое состраданіе исчезло въ ея душѣ; ее не трогали слезы и рыданія этой женщины и несчастныхъ дѣтей. Она не замѣчала покрытаго дырявымъ одѣяломъ жалкаго ложа умирающей, которая уставилась на мать своимъ неподвижнымъ взоромъ и не могла уже проливать слезъ, такъ какъ душа ея была готова отлетѣтъ въ вѣчность. Молодая женщина наконецъ заговорила холоднымъ, наставительнымъ тономъ:

— Надо отдать свою судьбу на волю Божію. Не оскорбляйте Его, иначе вы будете еще строже наказаны.

Госпожа Феру разсмѣялась дикимъ смѣхомъ.

— О, Богъ заботится о богатыхъ, а не о бѣдныхъ… Иначе Онъ не допустилъ бы, чтобы во имя Его насъ вытолкали изъ дома и лишили мѣста.

Женевьева не удержалась отъ гнѣвной вспышки:

— Вы кощунствуете и не заслуживаете, чтобы вамъ оказана была помощь!

— Я и не прошу помощи, а прошу только работы. Я хочу честно зарабатывать свой хлѣбъ, но не согласна искать милостыни посредствомъ лицемѣрія.

— Тогда ищите работы у тѣхъ, кто, подобно валъ, готовъ надругаться надъ аббатами и считать офицеровъ убійцами!

Проговоривъ эти слова, Женевьева вышла изъ комнаты взбѣшенная. Маркъ былъ вынужденъ послѣдовать за нею. Онъ глубоко возмутился ея словами и не могъ воздержаться, чтобы не сказать ей:

— Ты совершила очень дурной поступокъ.

— Почему?

— Христіанскій Богъ милосердъ ко всѣмъ, но вы создали себѣ другое божество, карающее; чтобы заслужить помощь, достаточно того, чтобы человѣкъ страдалъ, а не унижался.

— Нѣтъ, нѣтъ! Грѣшники заслужили страданіе. Пусть они страдаютъ, если не хотятъ покориться. Мой долгъ — ничего для нихъ не дѣлать.

Вечеромъ, когда они легли въ кровать, ссора разгорѣлась болѣе ожесточенная, чѣмъ когда-либо; Маркъ впервые былъ суровъ, не будучи способенъ снизойти до оправданія такой сердечной черствости, какую выказала Женевьева. До сихъ поръ онъ полагалъ, что лишь умъ ея омраченъ, теперь же увидѣлъ, что порча коснулась и сердца. Между супругами произошелъ обмѣнъ такихъ словъ, какія не забываются, и они убѣдились въ томъ, что пропасть, раздѣляющая ихъ, еще расширилась, подготовляемая незримыми руками. Они оба наконецъ замолчали, подавленные горемъ; въ комнатѣ воцарилось молчаніе среди враждебнаго мрака. На слѣдующій день Маркъ и Женевьева не обмѣнялись ни словомъ.

Спустя нѣкоторое время явился новый, уже болѣе серьезный поводъ, который привелъ, наконецъ, къ полному разрыву.

Луизѣ минуло десять лѣтъ, и она должна была посѣщать уроки Закона Божія, чтобы готовиться къ конфирмаціи. Маркъ рѣшительно этому воспротивился; онъ рѣшилъ твердо настоять на своемъ, требуя, чтобы дочь готовилась къ этому только тогда, когда достигнетъ совершеннолѣтія.

Луиза при немъ сказала матери:

— Мама, мадемуазель Рузеръ говоритъ, чтобы ты записала меня у аббата Кандьё для приготовленія къ конфирмаціи.

— Хорошо, дитя, я пойду къ нему завтра.

Маркъ, читавшій книгу, поднялъ голову и сказалъ:

— Извини, душа моя, но ты не пойдешь къ аббату Кандьё.

— Почему?

— Очень просто! Я тебѣ уже говорилъ свое мнѣніе о несвоевременности конфирмаціи.

Женевьева разсмѣялась ироническимъ смѣхомъ.

— Ты съ ума сошелъ, мой другъ! Какое же будетъ ея положеніе! Видѣть дочь отверженной, презираемой всѣми! Никто на ней не женится! Я нахожу, что ты поступаешь совершенно нелогично.

Маркъ отвѣтилъ спокойно:

— Очень можетъ быть. Прежде я выказывалъ много слабости и безхарактерности, но теперь рѣшилъ быть твердымъ и не отступать отъ своихъ принциповъ.

— Что же ты хочешь сдѣлать?

— Я хочу, чтобы Луиза достигла совершеннолѣтія и сама за себя рѣшила, какъ ей быть. Я противъ того, чтобы дѣтей отдавать въ руки аббатовъ и кюрэ, которыхъ считаю плохими воспитателями.

— У тебя свои права отца, но у меня права матери, и я не дозволю, чтобы у меня съ этихъ лѣтъ отнимали ребенка. Если нужно будетъ, я сама готова сопровождать дочь къ аббату Кандьё.

Маркъ вскочилъ со своего мѣста въ припадкѣ сильнаго гнѣва. Но онъ нашелъ въ себѣ еще силу, чтобы сдержаться и не выговорить такихъ словъ, которыя сдѣлали бы разрывъ неизбѣжнымъ. Что дѣлать? Онъ все еще любилъ эту женщину и не могъ своими руками разрушить окончательно семейный очагъ. Онъ еще не забылъ того счастья, которое она ему давала, тѣхъ ласкъ, которыми она приковывала его къ себѣ; ребенокъ, причина настоящаго раздора, былъ ихъ ребенкомъ, — и Маркъ стоялъ убитый, безвольный, не зная, какъ выйти изъ того ужаснаго положенія, въ которомъ очутился. Надо было ежедневно начинать безконечныя ссоры, отнимать у матери дочь, быть жестокимъ и грубымъ, а у него на это не хватало рѣшимости. Въ немъ было слишкомъ мало энергіи, чтобы хладнокровно отстаивать свое требованіе и вести борьбу, которая одинаково терзала бы и его сердце, и сердца близкихъ ему людей.

Луиза все время молча слушала ссору отца съ матерью, не смѣя сказать ни слова. Она смотрѣла на нихъ, широко раскрывъ свои каріе глаза, съ выраженіемъ все возраставшей печали.

Она была довольно большого роста для своихъ лѣтъ; лицо, привѣтливое и спокойное, имѣло сходство и съ семьею Дюпаркъ, и съ семьею Фромановъ: первыхъ она напоминала своимъ упрямымъ ртомъ, а на Фромановъ походила высокимъ лбомъ, за которымъ таился недюжинный умъ. Она была еще ребенокъ, но проявляла много смѣтливости и любознательности, постоянно разспрашивая отца обо всемъ, что ее интересовало. Она обожала его, но любила и мать, которая относилась къ ней съ большою заботливостью.

— Слушай, папа, отчего ты меня не хочешь пустить къ аббату Кандьё? Вѣдь ты самъ говоришь, что надо все знать, чтобы рѣшить, что лучше. Мама объяснитъ мнѣ урокъ, а если я не пойму чего-нибудь, то обращусь къ тебѣ.

Дѣвочка бросилась на шею отца, желая какъ-нибудь положить конецъ этой ссорѣ, которая происходила изъ-за нея; поцѣловавъ отца, она бросилась къ матери, точно желая и ее утѣшить.

Маркъ долженъ былъ уступить: у него не было ни силы, ни возможности избрать другой путь для возстановленія домашняго мира. Онъ упрекалъ себя за свою слабость, но борьба была слишкомъ мучительна. Онъ надѣялся лишь на благоразуміе своей дочери, которая обладала такою чуткою душою и такъ заботилась о томъ, чтобы примирить отца съ матерью. Но вѣдь она — ребенокъ: ее легко могутъ отнять у него, какъ отняли мать. Маркъ страшно мучился, былъ недоволенъ собою и со страхомъ заглядывалъ въ будущее. А будущее готовило ему новыя страданія.

Въ школѣ Марка наступала съ каждымъ годомъ новая смѣна учениковъ. Его любимый ученикъ, Себастіанъ Миломъ, по совѣту Марка подготовлялся къ поступленію въ нормальную школу въ Бомонѣ, послѣ того, какъ получилъ свидѣтельство объ окончаніи городского двухкласснаго училища въ Мальбуа. Кромѣ Себастіана, школу окончили еще четверо: оба сына Долуара, Огюстъ и Шарль, и оба Савена, близнецы Ахиллъ и Филиппъ. Огюстъ занялся тѣмъ же ремесломъ, что и его отецъ, т. е. сдѣлался каменщикомъ, а Шарль поступилъ въ ученики къ слесарю. Что касается Савена, то онъ не хотѣлъ послушать совѣта Марка и сдѣлать изъ своихъ сыновей наставниковъ.

— Къ чему? — говорилъ онъ. — Чтобы они умерли съ голоду, вступивъ на самое неблагодарное поприще? Учителей всѣ презираютъ, и каждый можетъ оскорбить ихъ безнаказанно.

Савенъ очень гордился тѣмъ, что помѣстилъ Ахилла въ канцелярію судебнаго пристава, подыскивая и Филиппу такое же занятіе. Фердннанду Бонгару не удалось получить свидѣтельство объ окончаніи курса; онъ не отличался блестящими способностями, но благодаря школѣ былъ все же развитѣе своего отца. Онъ теперь помогалъ отцу на фермѣ и готовился сдѣлаться земледѣльцемъ. Сестра его, Анжель Бонгаръ, болѣе способная, чѣмъ братъ, кончила курсъ у мадемуазель Рузеръ и научилась отлично вести счеты; это была очень тщеславная и лукавая дѣвица, мечтавшая о выгодномъ бракѣ. Гортензія Савенъ, несмотря на свои шестнадцать лѣтъ, все еще не кончила курса; это была красивая брюнетка, большая ханжа, всегда стоявшая во главѣ всякихъ религіозныхъ процессій. Отецъ мечталъ для нея о блестящей партіи, между тѣмъ ходили слухи о какой-то таинственной связи, и съ каждымъ днемъ становилось очевиднѣе, что она готовится стать матерью.

Новые ученики замѣняли выбывшихъ; набѣгающая волна молодого поколѣнія давала Марку свѣжій матеріалъ для воспитанія: къ нему поступилъ младшій Савенъ, Леонъ, которымъ очаровательная госпожа Савенъ была беременна въ то время, когда разыгралось дѣло Симона; затѣмъ младшій Долуаръ, Жюль, которому только что минуло семь лѣтъ. Пройдутъ годы и годы, и дѣти этихъ дѣтей поступятъ въ школу, и если Маркъ останется учителемъ, онъ займется ихъ просвѣщеніемъ и поможетъ имъ сдѣлать еще шагъ впередъ на пути къ лучшему, свѣтлому будущему.

У Марка въ классѣ былъ мальчикъ, который доставлялъ ему много заботъ: это былъ маленькій Жозефъ, сынъ Симона, которому шелъ двѣнадцатый годъ. Маркъ долго не рѣшался принять его въ школу, боясь, какъ бы товарищи не оскорбили впечатлительнаго ребенка побоями и ругательными словами. Затѣмъ, надѣясь на то, что дикія страсти улеглись, онъ упросилъ Лемановъ и госпожу Симонъ отдать ему мальчика, обѣщая слѣдить за несчастнымъ ребенкомъ. Три года мальчикъ пробылъ въ школѣ, и Марку удалось поставить его на товарищескую ногу съ другими дѣтьми и охранить его отъ обидъ. Онъ даже воспользовался его присутствіемъ въ классѣ, какъ живымъ примѣромъ, чтобы внушить дѣтямъ терпимость, добрыя чувства и уваженіе къ личности. Жозефъ былъ красивый и умный ребенокъ: онъ унаслѣдовалъ красоту матери и недюжинный умъ отца; мальчикъ былъ не по годамъ серьезенъ и вдумчивъ, благодаря ужасной судьбѣ своего отца, которую онъ зналъ. Онъ занимался съ какимъ-то мрачнылъ упорствомъ, желая быть первымъ въ классѣ и тѣмъ оградить себя отъ нападокъ. Его мечтой, его горячимъ желаніемъ, которое въ немъ поддерживалъ Маркъ, было сдѣлаться учителемъ, и въ этомъ стремленіи ребенка чувствовалась опредѣленная цѣль — возстановить доброе имя отца. Весьма возможно, что благородное стремленіе мальчика и его усидчивое прилежаніе тронули сердце маленькой Луизы. Онъ былъ на три года старше ея, и вскорѣ они очень подружились и радовались всякій разъ, когда встрѣчались.

Иногда Маркъ удерживалъ его послѣ окончанія занятій вмѣстѣ съ сестрою Сарою, которая приходила, чтобы проводить его домой; онъ приглашалъ ихъ къ себѣ, а также и Себастіана Милома, который былъ его любимымъ ученикомъ. Пріятно было смотрѣть, какъ дѣти весело играли другъ съ другомъ, никогда не ссорясь; маленькая Луиза была въ восторгѣ, и возня и хохотъ не умолкали. Впрочемъ, иногда они часами занимались чтеніемъ, вырѣзали картинки, а затѣмъ опять скакали и прыгали, отдаваясь дѣтской веселости. Сара воспитывалась дома: мать не рѣшалась отдать ее въ школу; это была прелестная дѣвочка десяти лѣтъ, кроткая и добрая; Себастіанъ, на пять лѣтъ ея старше, относился къ ней съ нѣжною заботливостью любящаго брата и хохоталъ, какъ сумасшедшій, когда она садилась ему на спину и заставляла его скакать по комнатѣ, требуя, чтобы онъ изображалъ изъ себя ретиваго коня.

Только одна Женевьева бывала недовольна этими посѣщеніями; для нея это было новымъ предлогомъ изливать свой гнѣвъ противъ мужа. Къ чему приводить въ домъ этихъ жиденятъ? Ея дочери не подобало компрометировать себя съ дѣтьми отвратительнаго преступника. Такимъ образомъ эти собранія дѣтей являлись еще однимъ поводомъ къ ссорамъ между супругами.

Наконецъ разразилась и окончательная катастрофа. Въ одинъ изъ вечеровъ, когда Себастіанъ гостилъ у Марка, съ нимъ внезапно сдѣлалось дурно. Маркъ проводилъ его къ матери, и на другой день у мальчика открылся тифъ; въ продолженіе трехъ недѣль Себастіанъ находился между жизнью и смертью. Его мать переживала ужасные дни, не отходя отъ постели обожаемаго сына. Въ лавкѣ находилась теперь ея невѣстка, которая, впрочемъ, въ послѣднее время почти одна завѣдывала дѣлами, потому что вдова другого брата постепенно устранялась отъ занятія торговлей. Дѣла у нихъ шли отлично съ тѣхъ поръ, какъ клерикалы явились господствующею партіею. Впрочемъ, участіе въ дѣлѣ госпожи Александръ, матери Себастіана, хотя и не особенно дѣятельное, все-таки обезпечивало имъ и другихъ покупателей, ревнителей свѣтскаго образованія. Вдова Эдуарда разсчитывала на еще большее увеличеніе оборота благодаря своему сыну Виктору, который только что окончилъ клерикальную школу братьевъ. Викторъ всегда былъ плохимъ ученикомъ и выказывалъ очень жестокія и звѣрскія наклонности. Онъ рѣшилъ поступить на военную службу и современемъ сдѣлаться генераломъ; еще въ дѣтствѣ онъ любилъ игру въ солдаты, прячемъ всегда колотилъ маленькаго Себастіана. Но пока еще онъ не вышелъ годами для военной службы — и проводилъ свое время въ полнѣйшей праздности, шлялся по городу и совершенно устранился изъ-подъ материнской опеки; продавать бумагу и перья онъ отказался наотрѣзъ. Любимымъ его товарищемъ былъ Полидоръ, племянникъ служанки госпожи Дюпаркъ, Пелажи. Лѣнивый, испорченный нравственно, онъ рѣшилъ поступить въ монахи, чтобы избѣгнуть всякаго серьезнаго труда въ жизни, а также и казарменной жизни, которая внушала ему ужасъ. Хотя, какъ видно, вкусы Виктора и Полидора совершенно расходились, они тѣмъ не менѣе отлично ладили между собой и съ утра до вечера бродили по улицамъ, засунувъ руки въ карманы, или гонялись за фабричными работницами, увлекая ихъ на прогулки по тѣнистымъ берегамъ рѣчонки Вернили. Со времени болѣзни Себастіана его мать не показывалась въ лавочкѣ, гдѣ хозяйничала ея невѣстка, очень довольная хорошими выручками, но втайнѣ терзавшаяся за участь сына, который совершенно отбился отъ дома.

Маркъ ежедневно послѣ окончанія классовъ приходилъ узнавать о здоровьѣ Себастіана, и сердце его сжималось отъ боли при видѣ, какъ смерть отнимала шагъ за шагомъ любимое дѣтище отъ матери, обезумѣвшей съ горя. Со времени смерти мужа эта женщина всецѣло отдалась воспитанію сына, перенеся на него всю страстную нѣжность своего сердца; сынъ ея былъ такой же бѣлокурый и такой же кроткій, какъ и она сама, и отвѣчалъ матери такою же пылкою любовью; онъ обожалъ ее и старался всѣми силами отплатить ей за ея любовную заботливость.

Между матерью и сыномъ существовало полное единеніе, восхитительная дружба; было страшно подумать, что сталось бы съ нею, еслибы она лишилась своего сына. Когда Маркъ входилъ въ маленькую, жарко натопленную комнату, гдѣ лежалъ больной съ обострившимися чертами лихорадочно пылавшаго лица, онъ заставалъ мать въ полномъ отчаяніи; слезы душили ее, но она старалась побороть свое волненіе и, улыбаясь, говорила сыну:

— Не правда ли, мой другъ, тебѣ сегодня гораздо лучше?

— Нѣтъ, я плохо себя чувствую! Дорогой господинъ Фроманъ, мнѣ очень худо.

Онъ выговаривалъ слова хриплымъ и прерывающимся голосомъ. Но мать, съ отчаяньемъ во взорѣ, перебивала его и возбужденно повторяла:

— Не слушайте его, господинъ Фроманъ: ему лучше, гораздо лучше; онъ непремѣнно скоро поправится.

Но когда она выходила на лѣстницу, чтобы проводить учителя, то высказывала ему полное свое отчаяніе и заливалась слезами.

— Боже мой! Бѣдный, бѣдный мой мальчикъ! Онъ погибнетъ; смерть отниметъ его у меня. Такой сильный, здоровый ребенокъ! Развѣ это не ужасно?! Я чувствую, что умираю вмѣстѣ съ нимъ!

Но, прежде чѣмъ вернуться въ комнату больного, она тщательно вытирала себѣ глаза и снова пыталась улыбнуться; дни и ночи просиживала она безъ сна и боролась со смертельнымъ недугомъ, который уносилъ дорогое для нея существо.

Однажды вечеромъ Маркъ засталъ ее, по обыкновенію, одну, на колѣняхъ около кровати сына; она уткнула лицо въ одѣяло и рыдала, вздрагивая всѣмъ тѣломъ. Сынъ уже не слышалъ ея плача: онъ со вчерашняго дня не переставалъ бредить и ничего не сознавалъ, что происходило вокругъ него.

— Мой сынъ! Мой сынъ!.. За что, за что меня такъ наказываетъ судьба? Мой добрый, милый, послушный ребенокъ! Тебя отнимаютъ отъ женя! За что, за что я должна такъ страдать! — Она приподнялась, схватила Марка за обѣ руки и горячо ихъ пожимала. — Скажите мнѣ, объясните, — вы такой справедливый, — вѣдь человѣкъ не можетъ, не долженъ такъ страдать, если онъ не сдѣлалъ ничего дурного…. Я такъ мучусъ! Ахъ, еслибы вы знали! Что мнѣ дѣлать?! Что мнѣ дѣлать?!

Казалось, что въ ея душѣ происходила тяжелая внутренняя борьба. Нѣсколько дней подрядъ она не находила покоя и металась въ нерѣшительности, какъ ей дѣйствовать.

Впрочемъ, въ этотъ день она ничего не сказала Марку; зато на слѣдующій сама выбѣжала ему навстрѣчу, будучи не въ силахъ скрывать то, что терзало ея душу. Себастіанъ лежалъ почти безъ дыханія.

— Слушайте, господинъ Фроманъ, я должна вамъ во всемъ покаяться. Только что здѣсь былъ докторъ; онъ сказалъ, что надежды нѣтъ, и что только чудо можетъ спасти моего мальчика… Меня мучитъ ужасное раскаяніе. Я боюсь, что сама виновата въ томъ несчастьѣ, которое на меня обрушилось. Я виновата въ болѣзни и смерти моего ребенка; я жестоко наказана за то, что когда-то приказала ему лгать и настаивала на этой лжи, чтобы отвлечь отъ себя непріятности, а другой человѣкъ въ это время терпѣлъ жестокія муки… Ахъ, я не въ силахъ долѣе бороться… душа моя разрывается отъ горя и отчаянія!

Маркъ слушалъ ея слова, изумленный, не смѣя еще догадываться объ ихъ сокровенномъ смыслѣ.

— Вы знаете, о комъ я говорю, господинъ Фроманъ, — о томъ несчастномъ учителѣ Симонѣ, котораго осудили за убійство маленькаго Зефирена… Вотъ скоро восемь лѣтъ, какъ онъ на каторгѣ, и вы часто мнѣ разсказывали о тѣхъ нечеловѣческихъ страданіяхъ, которыя онъ тамъ испытываетъ; я всякій разъ ужасно мучилась… Я порывалась сказать всю правду, облегчить свою совѣсть, покаяться въ своемъ поступкѣ, но у меня не хватало мужества: я думала только о своемъ спокойствіи, боялась причинить непріятности своему сыну… Какъ глупа я была! Я молчала ради его счастья, а теперь смерть разлучаетъ меня съ нимъ навѣки; я знаю, это — наказаніе за то, что я не сказала всей правды.

Она говорила точно въ припадкѣ безумія, изнемогая подъ бременемъ несчастья.

— Господинъ Фроманъ, я готова все вамъ сказать. Можетъ быть, еще не поздно, можетъ быть, судьба сжалится надо мною, если я исправлю свою ошибку… Вы помните о той прописи, которую разыскивали? На другой день послѣ злодѣйскаго преступленія Себастіанъ сказалъ вамъ, что видѣлъ точно такую пропись у своего кузена, который принесъ ее изъ школы братьевъ, несмотря на то, что имъ строго запрещалось уносить прописи домой. Но, послѣ того, какъ вы ушли, насъ такъ напугали, что моя невѣстка принудила моего сына сказать, что онъ ошибся. Много времени спустя мнѣ попалась на глаза эта пропись въ старой тетради, и вотъ тогда Себастіанъ, мучимый раскаяніемъ за свою ложь, признался вамъ во всемъ. Придя домой, онъ сказалъ мнѣ о своемъ признаніи, и я опять испугалась и солгала ему, сказавъ, что уничтожила пропись. Вотъ за этотъ-то грѣхъ я теперь наказана, потому что пропись цѣла: я не посмѣла ее уничтожить, — настолько у меня хватило честности… Вотъ, возьмите пропись, господинъ Фроманъ, — вотъ она! Избавьте меня отъ этой проклятой бумаги, которая принесла въ мой домъ несчастье и смерть.

Бѣдная женщина подбѣжала къ шкафу и вынула изъ-подъ груды бѣлья старую тетрадь Виктора, въ которой пропись лежала цѣлыхъ восемь лѣтъ. Марка взялъ ее, и рука его дрожала отъ волненія. Такъ вотъ онъ, этотъ документъ, который онъ считалъ уничтоженнымъ; вотъ она — улика, столь долго разыскиваемая! Онъ держалъ въ рукѣ точно такой же листъ прописей, какой былъ предъявленъ суду, со словами: «Любите ближняго, какъ самого себя»; на поляхъ прописи былъ неясный штемпель, который эксперты приняли за иниціалы Симона; нельзя было сомнѣваться въ томъ, что эта пропись принадлежала школѣ братьевъ, потому что она была списана рукою Виктора въ его тетради. Но внезапно Маркъ вздрогнулъ: онъ увидалъ въ верхнемъ уголку, который былъ оторванъ у прописи, найденной въ комнатѣ Зефирена, отчетливый штемпель школы братьевъ, который они ставили на всѣ предметы, бывшіе въ обращеніи въ классѣ. Все дѣло освѣтилось внезапнымъ свѣтомъ; было ясно, что уголокъ этотъ былъ оторванъ нарочно, чтобы сбить съ толку правосудіе и навести на невѣрный слѣдъ.

Маркъ, потрясенный до глубины души, схватилъ обѣ руки госпожи Александръ и горячо ихъ пожалъ.

— Вы совершили великій и благородный поступокъ! — воскликнулъ онъ. — Да смилуется надъ вами судьба и сохранитъ вамъ сына!

Въ эту минуту они замѣтили, что Себастіанъ, который со вчерашняго дня не приходилъ въ сознаніе, открылъ глаза и обратилъ свой взоръ на мать и на своего наставника. Онъ узналъ Марка, но бредъ еще не совсѣмъ покинулъ больного.

— Мосье Фроманъ! Какое чудное солнце! Я скоро встану, — не правда ли? — и вы возьмете меня въ школу, чтобы я помогалъ вамъ.

Мать бросилась его цѣловать внѣ себя отъ восторга.

— О, ты спасенъ, спасенъ, мое дорогое дитя! И никогда, никогда больше ни слова лжи не сорвется съ этихъ устъ. Надо быть честнымъ и справедливымъ.

Когда Маркъ вышелъ изъ комнаты, онъ встрѣтился съ другою вдовою, матерью Виктора, которая, услышавъ шумъ, поднялась наверхъ s слышала все, что тамъ говорилось. Она видѣла, какъ Маркъ положилъ въ карманъ своего пальто тетрадь Виктора съ прописью, и, молча проводивъ его по лѣстницѣ, вошла съ нимъ въ лавку.

— Я въ отчаяніи, господинъ Фроманъ! — сказала она. — Что вы о насъ подумаете? Но вѣдь мы — бѣдныя, несчастныя вдовы, и боялись лишиться на старости лѣтъ куска хлѣба… Я не прошу васъ о томъ, чтобы вы мнѣ отдали эту бумагу: вы, конечно, воспользуетесь ею, и я не имѣю права протестовать. Но, повѣрьте, для насъ это ужасный ударъ… Не считайте меня дурною женщиною: я вѣдь забочусь только о нашей торговлѣ.

Она и не была въ сущности дурною женщиною, но вся ушла въ интересы своей лавки. Она уже подумывала о томъ, что, если свѣтская школа выйдетъ побѣдительницей, она посадитъ за прилавокъ свою невѣстку, а сама стушуется. Но для нея это была бы тяжелая жертва, потому что она привыкла распоряжаться дѣломъ и выдвигать себя на первый планъ.

— Не можете ли вы воспользоваться прописью, не показывая тетради моего сына?.. Я вотъ еще что придумала: не скажете ли вы, что я нашла пропись и передала ее вамъ?.. Это придало бы совсѣмъ иную окраску всему дѣлу, и насъ окружилъ бы ореолъ славы… Тогда мы могли бы перейти открыто на вашу сторону, и наше доброе имя было бы спасено.

Маркъ, несмотря на свое волненіе, не могъ удержаться отъ улыбки.

— Мнѣ кажется, сударыня, что самое выгодное будетъ сказать всю правду, какъ она есть. Ваше участіе въ этомъ дѣлѣ будетъ тѣмъ не менѣе очень почтенно.

Вдова немного успокоилась.

— Да? Вы такъ думаете? Мнѣ, видите ли, все равно, — я рада, если справедливость восторжествуетъ, только бы дѣло отъ того не пострадало.

Маркъ вынулъ тетрадь изъ кармана, чтобы показать, что именно онъ уносилъ съ собою. Она подтвердила подлинность этихъ предметовъ. Маркъ держалъ еще въ рукѣ пропись, когда въ лавку ворвались оба пріятеля, Викторъ и Полидоръ, о чемъ-то весело разговаривая. Полидоръ, увидѣвъ пропись, съ удивленіемъ воскликнулъ:

— А! знакомая бумажка!

Маркъ быстрымъ движеніемъ обернулся въ его сторону: восклицаніе Полидора удивило его, и въ немъ проснулась надежда узнать еще что-нибудь полезное для дѣла. Но Полидоръ уже раскаялся въ своемъ восклицаніи и поспѣшилъ напустить на себя обычное придурковатое лукавство.

— Эта бумажка! Она вамъ знакома? — спросилъ его Маркъ.

— Нѣтъ! Я такъ просто сказалъ: «бумажка», потому что увидѣлъ бумажку!

Маркъ не могъ добиться отъ него другого объясненія. Викторъ только посмѣивался: повидимому, его забавляло, что это забытое дѣло опять выплыло наружу.

— Да, да, — говорилъ онъ, — это и есть та самая пропись, которую я принесъ изъ школы, и кузенъ изъ-за нея поднялъ цѣлую исторію!

Когда Маркъ ушелъ изъ лавки, мать Виктора проводила его на улицу и еще разъ попросила устроить дѣло такъ, чтобы не произошло крупной непріятности. Она вспомнила о генералѣ Жарусѣ, своемъ кузенѣ, который, конечно, будетъ недоволенъ тѣмъ, что завязалась такая исторія. Онъ когда-то сдѣлалъ имъ честь своимъ посѣщеніемъ и объяснилъ, что всякая ложь почтенна, когда отечество находится въ опасности. А если генералъ Жаруссъ разсердится, что станется съ ея сыномъ Викторомъ, который разсчитывалъ на своего дядю, чтобы сдѣлаться такимъ же важнымъ генераломъ?!

Вечеромъ Маркъ долженъ былъ обѣдать у госпожи Дюпаркъ, куда онъ изрѣдка ходилъ, чтобы не оставить свою жену всецѣло подъ вліяніемъ бабушки. Онъ не могъ забыть словъ Полидора, чувствуя, что за этими словами скрывается частица истины, которой онъ не можетъ постигнуть. Когда онъ входилъ въ домикъ госпожи Дюпаркъ, онъ замѣтилъ въ кухнѣ молодого человѣка, который о чемъ-то шептался со служанкою Пелажи. Старуха встрѣтила Марка такъ холодно, что онъ сразу угадалъ враждебное настроеніе. Мать Женевьевы, госпожа Бертеро, съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе ослабѣвала; она была постоянно погружена въ состояніе безысходной тоски. Но госпожа Дюпаркъ, несмотря на свои семьдесятъ лѣтъ, оставалась такою же энергичною и ревностною ханжою. Когда Маркъ обѣдалъ у нихъ, она никогда никого не приглашала, точно желая подчеркнуть, что онъ недостоинъ встрѣчаться съ почтенными лицами, которыя были ея постоянными завсегдатаями; онъ не могъ не догадаться, что они считали его отверженникомъ, съ которымъ порядочные люди не хотятъ имѣть ничего общаго. И на этотъ разъ обѣдъ, по обыкновенію, прошелъ среди молчаливой враждебности и натянутой холодности. По недовольнымъ лицамъ присутствующихъ и по злобнымъ ухваткамъ прислуживающей Пелажи Маркъ догадался, что въ воздухѣ носится гроза, и что дѣло не обойдется безъ непріятнаго объясненія. Госпожа Дюпаркъ, впрочемъ, сдерживалась до дессерта и разыгрывала роль корректной хозяйки дола; но когда Пелажи внесла груши и яблоки, она сказала ей:

— Я вамъ позволяю оставить своего племянника съ обѣду.

Старая служанка отвѣтила своимъ грубымъ и ворчливымъ голосомъ:

— Бѣдняга! Онъ такъ разстроенъ! Несчастнаго ребенка хотѣли жестоко обидѣть!

Маркъ внезапно понялъ, что бабушка и другія обитательницы маленькаго дома уже знали о найденной прописи; Полидоръ, вѣроятно, нарочно прибѣжалъ къ своей теткѣ и разсказалъ ей объ этомъ событіи. Маркъ, конечно, не зналъ, что побудило его къ такой поспѣшной откровенности, но онъ не могъ не улыбнуться.

— О! Кто же это собирался обидѣть Полидора? Ужъ не я ли сегодня утромъ, когда встрѣтился съ нимъ у госпожи Миломъ, и онъ хотѣлъ провести меня, разыгрывая дурачка?

Но госпожѣ Дюпаркъ не понравилось такое шутливое отношеніе къ столь важному событію. Она заговорила со своею обычною рѣзкостью, не допускающею никакого возраженія. Неужели мужъ ея внучки снова готовъ приняться за это мерзкое дѣло Симона? Защищать гнуснаго убійцу, который заслужилъ еще злѣйшей казни, — вѣдь это настоящее безуміе! Создавать какую-то неправдоподобную легенду объ его невинности и сваливать вину на достойныхъ служителей церкви, — вѣдь это — возмутительное упрямство! Что же, Маркъ хочетъ отдать Францію въ руки евреевъ? И для этого онъ погружается въ самыя грязныя, недостойныя интриги и разыскиваетъ какое-то доказательство, какую-то улику, о которой уже столько кричали. Хороша улика, — какой-то лоскутокъ бумаги, о которомъ ему наболталъ мальчишка. Глупая дѣтская выдумка!

— Бабушка, — спокойно возразилъ ей Маркъ, — вѣдь мы рѣшили никогда не касаться этого вопроса; и вотъ вы сами снова заговорили объ этомъ дѣлѣ, хотя я не далъ вамъ къ тому никакого повода. Зачѣмъ подымать безполезный споръ? Мои убѣжденія вамъ хорошо извѣстны.

— И вы знаете настоящаго преступника и хотите донести на него? — спросила старуха внѣ себя отъ гнѣва.

— Очевидно.

Пелажи, которая убирала со стола, не могла удержаться, чтобы не воскликнуть:

— Во всякомъ случаѣ, это не братъ Горгій, — за это я отвѣчаю!

Слова ея поразили Марка; онъ невольно обернулся въ оя сторону и спросилъ:

— Зачѣмъ вы это сказали?

— А затѣмъ, что въ тотъ вечеръ, когда совершено было преступленіе, братъ Горгій провожалъ моего племянника до самаго дома его отца, по дорогѣ въ Жонвиль, и вернулся въ школу около одиннадцати часовъ. Полидоръ и другіе свидѣтели показали объ этомъ на судѣ.

Маркъ смотрѣлъ на нее, не спуская глазъ, и въ его умѣ медленно складывалось убѣжденіе, что всѣ догадки его были вполнѣ справедливы. Онъ точно видѣлъ передъ собою брата Горгія, провожавшаго Полидора въ теплый лѣтній вечеръ; потомъ онъ пошелъ обратно и остановился передъ открытымъ окномъ Зефирена; Марку казалось, что онъ слышитъ разговоръ между нимъ и ребенкомъ, который уже раздѣвался, чтобы лечь въ постель; братъ Горгій прыгаетъ въ окно подъ предлогомъ посмотрѣть съ нимъ картинки, но видъ блѣднаго тѣла хорошенькаго мальчика внезапно пробуждаетъ въ немъ звѣрскіе инстинкты; онъ гаситъ свѣчу; раздаются крики; преступникъ схватываетъ ребенка за горло и душитъ его, затѣмъ выскакиваетъ въ окно, которое остается открытымъ настежь. Въ карманѣ брата Горгія лежалъ номеръ «Маленькаго Бомонца», и онъ скомкалъ его, чтобы засунуть въ ротъ ребенка и заглушить его крики, причемъ не замѣтилъ, что въ карманѣ его была пропись, которую онъ смялъ вмѣстѣ съ газетою. Когда на другой день, послѣ открытія преступленія, отецъ Филибенъ поднялъ скомканную бумажку съ пола, онъ не могъ ее уничтожить, потому что помощникъ учителя, Миньо, видѣлъ ее, но онъ незамѣтно оторвалъ уголокъ, на которомъ стоялъ штемпель школы братьевъ, и такимъ образомъ уничтожилъ прямую улику.

Маркъ проговорилъ спокойнымъ и увѣреннымъ тономъ:

— Братъ Горгій и есть настоящій преступникъ; я готовъ въ этомъ поклясться!

Женщины, сидѣвшія за столомъ, горячо запротестовали. Госпожа Дюпаркъ задыхалась отъ гнѣва. Госпожа Бертеро, съ тревогою слѣдившая за выраженіемъ лицъ дочери и зятя, боясь, какъ бы они окончательно не поссорились, только развела руками. Маленькая Луиза внимательно прислушивалась къ словамъ отца, но мать ея внезапно вскочила изъ-за стола и проговорила въ сильномъ волненіи:

— Ужъ лучше бы ты молчалъ! Я не могу сидѣть около тебя я чувствую, что скоро тебя возненавижу!

Вечеромъ, когда Луизу уложили спать, и супруги остались одни въ темной спальнѣ, между ними долго дарило тяжелое молчаніе; они не обмолвились ни единымъ словомъ во весь вечеръ; но Маркъ, по обыкновенію, готовъ былъ сдѣлать первый шагъ къ примиренію: его любящее сердце слишкомъ страдало отъ постоянныхъ ссоръ. Но когда онъ протянулъ руки и хотѣлъ ее обнять, Женевьева оттолкнула его и вся задрожала отъ его прикосновенія.

— Оставь меня! — крикнула она.

Маркъ почувствовалъ себя оскорбленнымъ. Нѣсколько минутъ они пролежали молча, затѣмъ Женевьева проговорила:

— Мнѣ кажется… я хотѣла тебѣ сказать… что я беременна.

Услышавъ такое признаніе, Маркъ былъ охваченъ радостнымъ волненіемъ и бросился къ ней, желая прижать ее къ своему сердцу.

— Дорогая моя! Какая радостная вѣсть! Теперь у насъ съ тобою новая связь, которая насъ соединитъ.

Она нетерпѣливымъ движеніемъ высвободилась изъ его объятій, точно этотъ человѣкъ внушалъ ей непреодолимое отвращеніе.

— Нѣтъ! нѣтъ! оставь меня… Я плохо себя чувствую. Малѣйшее движеніе меня раздражаетъ… Лучше всего, если я буду спать на отдѣльной кровати.

Супруги не обмѣнялись больше ни единымъ словомъ, не коснулись ни дѣла Симона, ни беременности Женевьевы, о которой она сообщила ему такъ неожиданно. Въ наступившей тишинѣ слышалось только дыханіе этихъ двухъ людей, которые не могли сомкнуть глазъ. Оба были погружены въ тяжелыя, мучительныя размышленія, но не подѣлились другъ съ другомъ своими тревогами и, казалось, были такъ далеки одинъ отъ другого, точно ихъ раздѣляли тысячи миль. А надъ ними, въ молчаливой темнотѣ, какъ будто звучали рыданія ихъ гибнувшей любви.

IV

Послѣ нѣсколькихъ дней размышленія Маркъ, у котораго была теперь въ рукахъ пропись, надумалъ сдѣлать рѣшительный шагъ: онъ назначилъ Давиду день, когда они должны были встрѣтиться у Лемановъ, проживавшихъ въ улицѣ Тру.

Скоро должно было исполниться десять лѣтъ, какъ Леманы, преслѣдуемые ненавистью толпы, поселились въ этомъ крохотномъ домикѣ, сыромъ и мрачномъ, какъ могила. Каждый разъ, когда партіи антисемитовъ и клерикаловъ нападали на ихъ лавчонку, они закрывали внутреннія ставни и принуждены были продолжать свою работу при тускломъ свѣтѣ двухъ лампочекъ. Лишившись заказчиковъ изъ Мальбуа, въ томъ числѣ и всѣхъ своихъ единовѣрцевъ, они только и существовали работою на парижскіе магазины готоваго платья; тяжелый трудъ оплачивался очень плохо, заставляя старика Лемана и его несчастную жену просиживать за работой по четырнадцати часовъ въ день и доставляя имъ лишь скудныя средства къ существованію; а прокормить надо было и себя, и дочь Рахиль, и дѣтей Симона, — всего пять душъ, ютившихся въ этомъ углу, въ безысходной нуждѣ, не вѣдавшихъ ни радости, ни надежды. Несмотря на то, что прошло уже нѣсколько лѣтъ, горожане проходя мимо ихъ дверей, все еще продолжали отплевываться, выражая этимъ свое отвращеніе и презрѣніе къ поганой трущобѣ, куда, какъ говорила молва, была принесена для совершенія какого-то обряда теплая кровь Зефирена. И вотъ въ это жилище, гдѣ нищета и горе схоронились, какъ за монастырскою стѣною, стали все рѣже и рѣже приходить письма несчастнаго каторжника Симона; письма становились все короче и ясно говорили о мукахъ невиннаго.

Только эти письма и пробуждали Рахиль отъ того глубокаго оцѣпенѣнія, въ которое она была погружена. Постоянныя слезы совершенно измѣнили бѣдную женщину; красота ея исчезла. Она жила только ради дѣтей: крошку Сару она не отпускала отъ себя ни на шагъ, желая уберечь ее отъ людской злобы; Жозефъ былъ уже большой мальчикъ, очень понятливый, которому Маркъ покровительствовалъ въ своей школѣ. Рѣшено было первое время скрывать отъ нихъ ужасную исторію отца; но потомъ все-таки пришлось открыть имъ всю правду, чтобы избавить дѣтскія головки отъ мучительныхъ сомнѣній и догадокъ. И вотъ, когда съ каторги получалось письмо, его читали вслухъ въ присутствіи дѣтей: суровая школа, которая слишкомъ рано знакомила ихъ съ невзгодами жизни. Каждый разъ во время такого чтенія мать прижимала къ груди обоихъ дѣтей и твердила имъ, что на всемъ свѣтѣ нѣтъ человѣка болѣе честнаго, благороднаго, великодушнаго, чѣмъ ихъ отецъ. Она повторяла имъ, что онъ страдаетъ невинно, разсказывала о жестокихъ мученіяхъ, которыя онъ терпитъ, и укрѣпляла въ дѣтяхъ вѣру, что день освобожденія настанетъ, и честное имя отца будетъ возстановлено; ради этого желаннаго дня она и наставляла дѣтей любить своего отца, уважать его и впослѣдствіи сумѣть окружить его такою нѣжностью, такимъ вниманіемъ, которыя заставили бы его позабыть о долгихъ годахъ мученій. Но доживетъ ли онъ до этого дня торжества правды и справедливости? Вѣдь только чудомъ можно было объяснить, что онъ остался въ живыхъ послѣ тѣхъ мытарствъ, которымъ его подвергали эти звѣри. Для этого нужны были необычайная сила воли, непоколебимая стойкость убѣжденій, ясный умъ и поразительно уравновѣшенный характеръ. Послѣднія письма становились, однако, тревожнѣе: силы ему измѣняли, онъ чувствовалъ себя разбитымъ, угнетеннымъ. Опасенія Рахили дошли до того, что эта робкая отъ природы женщина, не сказавъ никому ни слова, отважилась однажды утромъ отправиться къ барону Натану, проживавшему на дачѣ Сангльбефа въ Дезирадѣ. Она взяла съ собою послѣднее письмо мужа, въ надеждѣ показать его барону и попросить этого торжествующаго еврея, короля биржи, воспользоваться своимъ огромнымъ вліяніемъ и снискать несчастному еврею-бѣдняку, изнывающему въ заточеніи, хотя каплю участія. Вернулась она въ слезахъ, дрожа, какъ въ лихорадкѣ. Она лишь смутно припоминала, какъ произошло это свиданіе. Баронъ принялъ ее очень холодно: очевидно, ея дерзость возмутила его. Быть можетъ, она застала его вмѣстѣ съ его дочерью, графиней Сангльбефъ, — она видѣла какую-то даму съ блѣднымъ, холоднымъ лицомъ. Она не сумѣла бы передать подробно, какъ они отдѣлались отъ нея, — вѣроятно, не лучше, чѣмъ поступаютъ съ нищенками, отказывая имъ въ просьбѣ. Но ей не забыть того ощущенія, которое произвела на нее эта волшебная Дезирада со своими роскошными салонами, прелестными фонтанами и бѣлоснѣжными статуями. Послѣ этой неудачной попытки Рахиль снова погрузилась въ свое мрачное ожиданіе; печать грусти не сходила съ ея лица; тихая, безмолвная, эта женщина представляла собою какъ бы воплощеніе скорби.

Маркъ отлично понималъ, что единственною опорою этого домика, гдѣ несчастье и лишенія какъ будто свили себѣ гнѣздо, являлся Давидъ, надѣленный отъ природы недюжиннымъ умомъ, добрымъ сердцемъ и твердою волею. Всѣ десять лѣтъ со времени осужденія брата онъ провелъ въ упорномъ трудѣ, ни разу не падая духомъ, какъ ни тяжела была его работа. Онъ неизмѣнно вѣрилъ въ осуществленіе своей мечты: невиновность Симона должна быть доказана и правда обнаружена; онъ продолжалъ свое дѣло съ безукоризненною добросовѣстностью; ясность мысли при разысканіи уликъ была блестяща; иногда онъ употреблялъ цѣлыя недѣли, цѣлые мѣсяцы, чтобы подвинуть дѣло только на одинъ шагъ, но отвлекать себя не позволялъ ничѣмъ. Онъ скоро понялъ, что взятая имъ на себя задача потребуетъ денегъ. Жизнь его какъ бы раздвоилась. Посторонніе были увѣрены, что во главѣ эксплуатаціи каменоломенъ и залежей песку, арендованныхъ у барона Натана, стоитъ самъ Давидъ, но на дѣлѣ было иначе: всѣ заботы по завѣдыванію предпріятіемъ лежали на его помощникѣ, человѣкѣ преданномъ и добросовѣстномъ. Осторожно пользуясь получаемыми доходами, Давидъ всецѣло предавался второму дѣлу, составлявшему смыслъ его жизни, и неустанно продолжалъ свои изслѣдованія. Многіе считали его скупымъ и осуждали, что онъ, зарабатывая большія деньги, нисколько не помогалъ своей невѣсткѣ, словно не понимая, какъ тяжело живется Леманамъ, и какимъ упорнымъ трудомъ добываютъ они свои скудныя средства къ жизни. Онъ пережилъ трудное время, когда Сангльбефы, подстрекаемые отцомъ Крабо, чуть было не затѣяли съ нимъ процесса и не лишили его права владѣть аренднымъ участкомъ. Отецъ Крабо съ величайшимъ удовольствіемъ удалилъ бы этого человѣка изъ сосѣдства Мальбуа, но это было не такъ-то легко сдѣлать; въ силу этого онъ ограничился желаніемъ лишить Давида хотя бы его доходовъ; онъ чуялъ, что этотъ молчаливый, дѣятельный человѣкъ не дремлетъ и осторожно преслѣдуетъ свою цѣль. Къ счастью, у Давида былъ заключенъ съ барономъ контрактъ на тридцать лѣтъ, который не могъ быть нарушенъ, и такимъ образомъ онъ продолжалъ добываніе камня и песку, что доставляло ему необходимыя деньги. Главные труды его были направлены преимущественно на разоблаченіе того противозаконнаго сообщенія, которое было сдѣлано предсѣдателемъ суда, Граньономъ, присяжнымъ въ совѣщательной комнатѣ уже по окончаніи преній. Нескончаемыя изслѣдованія Давида привели его къ тому, что онъ почти во всѣхъ подробностяхъ могъ возстановить ту сцену, которая произошла въ совѣщательной комнатѣ: вызовъ предсѣдателя суда къ присяжнымъ, ихъ смущеніе и желаніе еще разъ спросить его о примѣненіи наказанія; затѣмъ давнишнее письмо Симона, которое, какъ ему тогда казалось, должно было разсѣять всѣ ихъ сомнѣнія, и которое было ему немедленно возвращено; это письмо къ другу, совсѣмъ не замѣчательное по своему содержанію, было скрѣплено, какъ всѣ увѣряли, точно такою же подписью, какая находилась и на прописи. Этотъ-то странный документъ, предъявленный въ послѣдній моментъ засѣданія помимо обвиняемаго и его защитника, навѣрное и побудилъ ихъ высказаться въ пользу его осужденія. Но какъ возстановить истину? Какъ убѣдить хотя бы одного изъ присяжныхъ засвидѣтельствовать этотъ фактъ, чего было бы вполнѣ достаточно, чтобы поднять вопросъ о пересмотрѣ дѣла, тѣмъ болѣе, что Давидъ былъ твердо увѣренъ въ подложности подписи? Онъ потратилъ немало времени, стараясь склонить къ этому старшину присяжныхъ, архитектора Жакена, человѣка безукоризненной честности, убѣжденнаго католика; наконецъ ему удалось, повидимому, поднять въ его душѣ цѣлую смуту путемъ доказательствъ, какъ незаконно было подобное сообщеніе при тѣхъ условіяхъ, въ которыхъ оно было сдѣлано. Давидъ надѣялся, что въ тотъ день, когда онъ представитъ архитектору всѣ доказательства подлога, этотъ человѣкъ заговоритъ.

Когда Маркъ, согласно своему уговору съ Давидомъ, явился въ назначенный день въ улицу Тру, онъ нашелъ лавочку запертою и весь домъ погруженнымъ во мракъ. Для большей предосторожности всѣ обитатели перебрались въ темную комнату за лавкой; старики Леманы продолжали еще работать при свѣтѣ лампы; здѣсь и произошло свиданіе, въ присутствіи Рахили, которая вся трепетала отъ волненія, и обоихъ дѣтей, у которыхъ глаза блестѣли, какъ звѣзды.

Маркъ первымъ долгомъ освѣдомился, далеко ли подвинулся Давидъ въ своихъ изслѣдованіяхъ.

— Что-жъ? Дѣло идетъ впередъ, но только очень медленно, — отвѣтилъ Давидъ. — Жакенъ — изъ числа тѣхъ добрыхъ христіанъ, которые поклоняются Іисусу, проповѣдующему милосердіе и справедливость; если я и опасался за него одно время, узнавъ, какъ старательно пристаетъ къ нему со всевозможными допросами отецъ Крабо, то теперь я совершенно спокоенъ: онъ послушается лишь голоса своей совѣсти… Затрудненіе заключается въ томъ, какъ добиться назначенія экспертизы предъявленнаго документа.

— Но вѣдь Граньонъ не уничтожилъ этого документа?

— Вѣроятно, нѣтъ. Такъ какъ онъ показывалъ его присяжнымъ, онъ едва ли осмѣлился его уничтожить; вѣроятнѣе всего — этотъ документъ хранится вмѣстѣ съ другими булагами по этому дѣлу. На основаніи нѣкоторыхъ наведенныхъ справокъ Дельбо почти увѣренъ въ справедливости такого предположенія. Однако, добыть этотъ документъ изъ архива представляется ему задачей далеко не легкой… Но, въ общемъ, дѣло все-таки подвигается…

Послѣ долгаго, мучительнаго молчанія Давидъ, въ свою очередь, задалъ вопросъ:

— А вы, мой другъ, что скажете хорошаго?

— Я принесъ вамъ доброе и очень важное извѣстіе.

Маркъ подробно разсказалъ имъ все происшествіе: признаніе Себастіана, отчаяніе его матери, послѣдовавшія затѣмъ угрызенія совѣсти, и какъ она вручила ему пропись, на которой находилась печать школы братьевъ съ несомнѣнною подписью брата Горгія.

— Вотъ она, — смотрите!.. Вотъ здѣсь видна печать, на томъ самомъ уголкѣ, который былъ оторванъ отъ прописи, найденной подлѣ Зефирена. Мы допустили возможность, что несчастный самъ откусилъ этотъ уголокъ зубами; но теперь ясно, что онъ былъ оторванъ не кѣмъ инымъ, какъ отцомъ Филибеномъ, — мой товарищъ Миньо отлично это помнитъ… Теперь обратите вниманіе на подпись: сходство поразительное; но здѣсь отдѣльныя буквы разобрать гораздо легче. Ясно видно, что прописныя буквы это F и G — иниціалы брата Горгія, но чрезвычайные эксперты, Бадошъ и Трабю, въ своемъ ослѣпленіи приняли ихъ за L и S, иниціалы вашего брата… Я глубоко убѣжденъ. что виновникъ преступленія — это братъ Горгій.

Всѣ со страстнымъ любопытствомъ впились глазами въ листокъ пожелтѣвшей бумаги при тускломъ свѣтѣ лампы. Старики Леманы оставили свое шитье, и ихъ унылыя лица вдругъ освѣтились лучомъ надежды. Но больше всѣхъ была потрясена Рахилъ; извѣстіе это сразу вывело ее изъ обычнаго оцѣпенѣнія; дѣти, Жозефъ и Сара, подымались на цыпочки, стараясь также взглянуть на бумагу; глаза ихъ горѣли. Давидъ взялъ листокъ, и въ глубокой тишинѣ этого дона скорби слышно было только шуршанье бумаги все время, пока его переворачивали и разсматривали со всѣхъ сторонъ.

— Да, да. я теперь также убѣжденъ, какъ и вы. Наши догадки подтверждаются. Виновный — несомнѣнно братъ Горгій.

Затѣмъ послѣдовалъ продолжительный обмѣнъ мыслей; припоминались отдѣльныя подробности; ихъ сопоставляли, старались связать въ одно общее цѣлое, неопровержимое въ своей очевидности. Взаимно уясняя другъ другу факты, они всѣ приходили къ одному и тому же заключенію. Не говоря уже о тѣхъ вещественныхъ доказательствахъ, которыя понемногу накоплялись у нихъ, дѣло само по себѣ прииамало такую ясность, что для пониманія его достаточно было простого здраваго смысла. Неясными оставались лишь какіе-нибудь два-три пункта: какъ могла очутиться пропись у брата въ карманѣ, и что означало исчезновеніе уголка бумаги, гдѣ должна была находиться печать, и который, но всей вѣроятности, былъ уже уничтоженъ. Но зато съ какою ясностью развертывались теперь всѣ остальныя событія: возвращеніе Горгія, неожиданное появленіе его у освѣщеннаго окна, соблазнъ, убійство; на другой день новая случайность: туда же являются отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій, замѣшанные въ драму, принужденные дѣйствовать для того, чтобы спасти одного изъ своихъ собратій! Какимъ краснорѣчивымъ свидѣтелемъ заявлялъ себя этотъ крохотный, недостающій уголокъ бумаги; какъ настойчиво указывалъ онъ на виновнаго, имя котораго слышно было и въ крикахъ изступленной толпы; какъ явно обличалъ онъ попытку клерикаловъ затушить это дѣло и осудить невиннаго! Развѣ каждый день не приносилъ имъ новыхъ разоблаченій? Огромное зданіе, возведенное на лжи, должно было неминуемо рухнуть.

— Такъ, значитъ, конецъ несчастію! — замѣтилъ старикъ Леманъ повеселѣвшимъ голосомъ. — Стоитъ только показать эту бумажку, и намъ тотчасъ же вернутъ Симона.

Дѣти уже принялись скакать по комнатѣ и весело распѣвали:

— О, нашъ папа вернется! нашъ папа вернется!

Но Давидъ и Маркъ оставались серьезными. Наученные опытомъ, они хорошо понимали, какъ тяжело еще то положеніе, въ которомъ они находятся. Возникали новые мучительные вопросы: какъ воспользоваться пріобрѣтеннымъ документомъ, какимъ путемъ добиться пересмотра дѣла? Маркъ заговорилъ первый:

— Надо подумать; надо подождать.

Рахиль, услыша эти слова, залилась слезами.

— Еще ждать! Вы дождетесь того, — говорила она, едва сдерживая рыданія, — что несчастный не перенесетъ своихъ мученій и умретъ!

И снова этотъ домикъ погрузился въ уныніе. Всѣ поняли, что несчастіе еще не миновало. Мгновенная радость смѣнилась боязнью передъ завтрашнимъ днемъ.

— Только Дельбо можетъ дать намъ совѣтъ, — заключилъ Давидъ. — Если вы раздѣляете мое мнѣніе, Маркъ, пойдемте къ нему въ четвергъ.

— Хорошо, въ четвергъ я буду ждать васъ; заѣзжайте за мною.

Адвокатъ Дельбо успѣлъ въ теченіе этихъ десяти лѣтъ составить себѣ въ Бомонѣ довольно громкую извѣстность. Дѣло Симона имѣло рѣшающее вліяніе на всю его будущность, то самое дѣло, отъ котораго такъ убѣдительно отговаривали его всѣ его товарищи по профессіи, и въ которомъ онъ выступилъ такимъ блестящимъ защитникомъ. Сынъ крестьянина, одаренный недюжиннымъ краснорѣчіемъ, онъ былъ въ то же время сторонникомъ демократизма. Но по мѣрѣ того, какъ практика его расширялась, онъ дѣлался страстнымъ защитникомъ правды; ему не разъ приходилось сталкиваться лицомъ къ лицу съ той организованной силой буржуазіи, основанной на лжи, которая умышленно поддерживаетъ соціальное неравенство; теперь онъ сталъ убѣжденнымъ республиканцемъ, признававшимъ, что единственнымъ спасеніемъ для страны является народъ. Вся революціонная партія города понемногу сгруппировалась вокругъ него; во время послѣднихъ депутатскихъ выборовъ ради него чуть было не сорвали кандидатуру радикала Лемарруа, состоявшаго депутатомъ уже двадцать лѣтъ. И хотя ему все еще ставили въ вину защиту еврея, совершившаго гнусное преступленіе, онъ незамѣтнымъ образомъ завоевывалъ совершенно исключительное положеніе благодаря стойкости своихъ убѣжденій и безукоризненной добросовѣстности въ веденіи процессовъ; всегда веселый, сильный духомъ, онъ твердо вѣрилъ въ свою побѣду.

Лишь только Маркъ показалъ ему пропись, полученную отъ матери Себастіана, у Дельбо вырвался крикъ радости:

— Наконецъ-то мы ихъ поймаемъ!

Затѣмъ, обращаясь къ Давиду, онъ сказалъ:

— Такимъ образомъ у насъ теперь два доказательства… Первое — это письмо, которое было незаконно сообщено присяжнымъ, и которое, по моему убѣжденію, должно быть подложнымъ, — его мы постараемся извлечь изъ дѣла… Второе доказательство — вотъ эта самая пропись съ печатью школы братьевъ и ясною подписью брата Горгія. Я полагаю, что вамъ будетъ гораздо удобнѣе воспользоваться послѣднимъ доказательствомъ, какъ болѣе очевиднымъ и непосредственнымъ.

— Въ такомъ случаѣ что же мнѣ теперь дѣлать? — спросилъ Давидъ. — У меня была мысль написать, отъ имени моей невѣстки, письмо министру, форменное обвиненіе брата Горгія въ насиліи и убійствѣ малютки Зефирена, съ просьбою о пересмотрѣ процесса моего брата.

Лицо Дельбо приняло озабоченное выраженіе.

— Разумѣется, это былъ бы совершенно правильный шагъ. Но дѣло наше слишкомъ щекотливое, и поспѣшность можетъ только повредить… Возвращаюсь опять къ противозаконному сообщенію письма; до тѣхъ поръ, пока архитекторъ Жакенъ не сознаетъ необходимости успокоить свою совѣсть, заполучить этотъ документъ намъ будетъ въ высшей степени трудно. Припомните показаніе отца Филибена, его неоднократное упоминаніе о какомъ-то письменномъ актѣ за подписью вашего брата, безусловно схожею съ подписью на прописи, который онъ, однако, не въ правѣ былъ предать огласкѣ, такъ какъ документъ былъ ввѣренъ ему подъ условіемъ сохраненія его въ тайнѣ. Я убѣжденъ, что намекъ этотъ относился именно къ тому письму, которое было передано въ послѣдній моментъ президенту Граньону, что собственно и даетъ мнѣ основаніе подозрѣвать подлогъ. Но вѣдь это все лишь предположенія, догадки, а намъ нужна непосредственная улика… Если же мы удовлетворимся въ данный моментъ тѣлъ фактомъ обвиненія, на который даетъ намъ право эта пропись со своею печатью и болѣе четкою подписью, мы все-таки не вполнѣ выйдемъ изъ тѣхъ потемокъ, которыя насъ окружаютъ. Не придавая особеннаго значенія тому, какимъ образомъ листокъ очутился въ минуту преступленія въ карманѣ у брата, я страшно досадую на исчезновеніе этого уголка, гдѣ должна была находиться печать, и мнѣ больше всего хотѣлось бы разыскать этотъ клочокъ, прежде чѣмъ я приступлю къ открытому дѣйствію; я уже впередъ угадываю всѣ возраженія, которыя могутъ быть намъ сдѣланы, и которыя въ состояніи будутъ снова запутать весь процессъ.

Маркъ взглянулъ на него съ удивленіемъ.

— Но развѣ мыслимо найти этотъ клочокъ? Развѣ можно на это разсчитывать? Мы всѣ тогда предположили, что этотъ уголокъ былъ откушенъ несчастной жертвой.

— О, это слишкомъ невѣроятно! — возразилъ Дельбо. — Въ такомъ случаѣ этотъ клочокъ былъ бы найденъ тутъ же на полу. Обстоятельства положительно указываютъ на то, что онъ былъ оторванъ умышленно. Да къ тому же въ это дѣло какъ будто замѣшанъ отецъ Филибенъ: вѣдь припоминаетъ же вашъ помощникъ Миньо, что пропись первоначально показалась ему совершенно цѣлой, и когда, спустя довольно долгій промежутокъ времени, онъ увидѣлъ ее въ рукахъ отца Филибена, ему сразу бросилось въ глаза, что на листѣ не хватаетъ уголка. Не подлежитъ сомнѣнію, что не кто иной, какъ самъ отецъ Филибенъ, и позаботился объ исчезновеніи этого клочка бумаги… Онъ, всюду онъ! Въ каждый рѣшительный моментъ, когда все начинаетъ говорить въ пользу обвиняемаго, выступаетъ именно это лицо!.. Вотъ почему мнѣ такъ важно представить это вещественное доказательство во всей его полнотѣ.

Теперь настала очередь Давида выразить свое удивленіе.

— Неужели вы думаете, что онъ утаилъ оторванный уголъ?

— Разумѣется. Въ пользу моего предположенія говоритъ слишкомъ многое. Отецъ Филибенъ только съ виду кажется такимъ недалекимъ, — на самомъ дѣлѣ это скрытный и очень хитрый человѣкъ. Онъ долженъ былъ сохранить этотъ уголокъ, какъ орудіе для своей личной безопасности, какъ средство удержать въ повиновеніи своихъ единомышленниковъ. Я даже подозрѣваю, что онъ и былъ виновникомъ всѣхъ совершенныхъ беззаконій; какую цѣль онъ при этомъ преслѣдовалъ — сказать трудно: быть можетъ, онъ хотѣлъ выразить этимъ всю свою покорность начальнику, отцу Крабо; быть можетъ, онъ оказывался соучастникомъ темнаго дѣла о дарѣ Вальмари; наконецъ можно допустить, что имъ руководилъ простой фанатизмъ ревностнаго служителя церкви. Однимъ словомъ. это ужасный человѣкъ, который не только умѣетъ желать, но и дѣйствовать; въ сравненіи съ нимъ братъ Фульгентій не больше, какъ пустая шумиха, тщеславный дурень!

Маркъ погрузился въ раздумье.

— Отецъ Филибенъ, отецъ Филибенъ… О, какъ жестоко обманулся я въ этомъ человѣкѣ! Даже по окончаніи процесса я все еще принималъ его за порядочную личность; я признавалъ въ немъ кое-какіе недостатки, но упорно вѣрилъ въ его честность… Да, да, такъ вотъ кто главный виновникъ, изобрѣтатель ложныхъ документовъ, источникъ лжи!

Давидъ снова принялся разспрашивать Дельбо.

— Хорошо, допустимъ, что онъ сохранилъ этотъ оторванный клочокъ; но развѣ вы надѣетесь, что онъ вамъ его отдастъ?

— О, нѣтъ! — возразилъ адвокатъ, смѣясь. — Но, прежде чѣмъ мы сдѣлаемъ какой бы то ни было рѣшительный шагъ, мнѣ хотѣлось бы хорошенько обдумать, нельзя ли найти способъ, который помогъ бы намъ завладѣть этой неопровержимой уликой. Кромѣ того, я долженъ замѣтить, что подача прошенія о пересмотрѣ дѣла — вещь очень серьезная, и намъ ни въ какомъ случаѣ нельзя дѣйствовать опрометчиво… Позвольте мнѣ просмотрѣть еще разъ хорошенько все дѣло; дайте мнѣ нѣсколько дней сроку, — быть можетъ, понадобятся даже двѣ-три недѣли, — и затѣмъ мы приступимъ къ дѣйствію.

На слѣдующій же день послѣ этого свиданія Маркъ, наблюдая за своею женою, догадался, что бабушки провѣдали о случившемея, и что вся конгрегація, начиная съ отца Крабо и кончая послѣднимъ монахомъ, была уже обо всемъ освѣдомлена. Забытое дѣло вдругъ напомнило о себѣ и вызвало во всѣхъ смутное безпокойство; тревога росла, приводила всѣхъ въ ужасъ. Лишь только пронесся слухъ о найденномъ экземплярѣ прописей, лишь только стало очевиднымъ, что отнынѣ семья невиннаго близка къ разоблаченію истины, и братъ Горгій можетъ быть не сегодня-завтра уличенъ въ преступленіи, всѣ соучастники — и братъ Фульгентій, и отецъ Филибенъ, и даже самъ отецъ Крабо — подали другъ другу руки и старались общими силами скрыть свое первое преступленіе, совершая новыя беззаконія. Они понимали, что торжеству клерикализма можетъ быть нанесенъ страшный ударъ, и они были готовы совершить еще болѣе низкіе поступки, лишь бы только спасти себя, — таковъ уже законъ судьбы: первая ложь влечетъ за собою тьму лжи. И не однихъ себя готовились они спасти: отъ ихъ побѣды зависѣло также спасеніе конгрегаціи. Но неужели же братья не предвидѣли, что наступитъ минута, когда откроются всѣ ихъ противозаконныя дѣйствія? Неужели они не понимали, что ихъ школа неизбѣжно придетъ въ упадокъ и будетъ закрыта, тогда какъ свѣтская школа воспрянетъ духомъ и восторжествуетъ; что капуцинскіе монахи, уличенные въ своей торговлѣ, останутся на жалкомъ иждивеніи доходовъ, получаемыхъ отъ св. Антонія Падуанскаго; что опасность грозитъ также коллегіи Вальмари; что іезуиты принуждены будутъ оставить страну, гдѣ они подъ маскою христіанскаго ученія сѣяли пропаганду, и что, наконецъ, наступитъ время, когда католицизмъ пошатнется, когда въ самое его сердце будетъ пробита брешь, и свободная мысль станетъ расчищать дорогу для будущаго поколѣнія! Итакъ, вся армія клерикаловъ собиралась проявить отчаянное сопротивленіе и не поступаться никакими благами земли, изъ-за которыхъ она сгущала тьму въ продолженіе цѣлаго ряда вѣковъ.

Немедленно, еще до обвиненія Горгія, главари его партіи признали необходимымъ взять его подъ свою защиту. Виновнаго надо было спасти во что бы ни стало, предотвратить нападеніе и придать ему обликъ невинности. Въ первый моментъ всѣ какъ будто потеряли головы; Горгій, съ трудомъ скрывая свое волненіе, слонялся по Мальбуа и его окрестностямъ; лицо его выражало не то злобу, не то насмѣшку; орлиный носъ, выдающіяся скулы, глубоко сидящіе черные глаза подъ густыми бровями — все это дѣлало его похожимъ на хищную птицу. Въ теченіе одного дня его видѣли на дорогѣ, ведущей въ Вальмари, затѣмъ выходящимъ отъ мэра Филиса и, наконецъ, на станціи, выходящимъ изъ поѣзда, который пришелъ изъ Бомона. По городу то и дѣло сновали рясы; нѣкоторыя двигались по направленію окрестныхъ селеній, и ихъ торопливость краснорѣчиво свидѣтельствовала объ охватившей братьевъ паникѣ. Причина такого волненія стала извѣстна всѣмъ лишь на слѣдующій день, когда въ газетѣ «Маленькій Бомонецъ» появилась статья, въ которой подробно разбиралось все дѣло Симона, и которая въ самыхъ рѣзкихъ выраженіяхъ возвѣщала о намѣреніи друзей этого мерзкаго жида вновь поднять смуту въ странѣ, возводя обвиненія на одного изъ монаховъ, извѣстнаго всѣмъ своею благочестивою жизнью. Имя брата Горгія не было упомянуто; но, начиная съ этого дня, въ газетахъ почти ежедневно стали появляться подобныя же статьи; понемногу всѣ измышленія клерикаловъ были опубликованы, причемъ попутно приведены были всѣ возраженія, которыхъ слѣдовало ожидать отъ Давида; человѣкъ этотъ еще молчалъ, но они уже предугадывали, какъ онъ поведетъ дѣло, и потому имъ важно было заранѣе погубить его. Отрицалось безусловно все: братъ Горгій не могъ очутиться передъ окномъ Зефирена; были свидѣтели, подтверждавшіе фактъ, что онъ въ половинѣ одиннадцатаго уже вернулся въ общину; подпись на прописи никакъ не могла принадлежать ему, и эксперты недаромъ безусловно признали почеркѣ и манеру росчерка Симона. Но съ тѣхъ поръ, разумѣется, прошло немало времени. Дѣло объяснялось очень просто. Симонъ очень легко раздобылъ себѣ листокъ прописей и скопировалъ росчеркъ брата съ тетради Зефирена. Затѣмъ, зная, что на всѣхъ прописяхъ бывала приложена печать, онъ оторвалъ уголъ съ чисто дьявольскимъ лукавствомъ, чтобы обвинить убійцу въ преднамѣренномъ преступленіи. И всѣ эти козни были вызваны желаніемъ навлечь подозрѣніе на смиреннаго служителя Божія, снять съ себя вину, возбудить ненависть къ церкви. Эта нелѣпая исторія, повторяемая ежедневно на столбцахъ утренней газеты, не замедлила произвести должное дѣйствіе на отупѣлыхъ подписчиковъ, отравленныхъ ложью.

Въ самомъ началѣ, однако, къ этой исторіи отнеслись съ нѣкоторымъ недовѣріемъ; по городу носились совсѣмъ иные толки, и казалось, что самъ братъ Горгій въ чемъ-то неосторожно проговорился. До сихъ поръ оставаясь въ тѣни, эта странная личность вдругъ предстала передъ всѣми въ полномъ освѣщеніи. Отецъ этого самаго Горгія, Жанъ Плюме, былъ сначала браконьеромъ, но графиня де-Кедевиль, прежняя владѣтельница помѣстій Вальмари, почему-то назначила его лѣсничимъ; матери же своей онъ не видалъ въ глаза: это была какая-то лѣсная бродяга, которую подняли однажды въ лѣсу; она родила ребенка и потомъ исчезла… Мальчику шелъ двѣнадцатый годъ, когда отецъ его былъ убитъ наповалъ однимъ изъ своихъ прежнихъ товарищей-браконьеровъ. Жоржъ остался въ Вальмари; графиня была къ нему очень расположена и всегда смотрѣла на него, какъ на товарища своего внука Гастона. Жоржъ, разумѣется, отлично зналъ всѣ подробности внезапной кончины молодого человѣка во время прогулки со своимъ воспитателемъ, отцомъ Филибеномъ, а также и всѣ тѣ событія, которыя послѣдовали за смертью послѣдней представительницы рода Кедевиль, принесшей свои помѣстья въ даръ своему духовному отцу Крабо. Съ тѣхъ самыхъ поръ оба іезуита непрестанно удѣляли ему свое вниманіе, и только благодаря ихъ стараніямъ онъ постригся въ монахи, такъ какъ поговаривали о какихъ-то серьезныхъ препятствіяхъ; эти толки и побуждали злые языки подозрѣвать, что оба старца и стѣснявшій ихъ юноша замѣшаны въ одно общее темное дѣло. Въ силу этого клерикалы при всякомъ удобномъ случаѣ выставляли брата Горгія, какъ человѣка необычайно сильной вѣры, отмѣченнаго благодатью Божіей. Въ немъ жила та суровая, твердая вѣра въ грознаго Судію, въ руки котораго всецѣло отдаетъ себя человѣкъ — слабое существо, вѣчно подвластное грѣху. Богъ одинъ царитъ надъ всѣми; церковь является на землѣ носительницей его мщенія, и всѣ люди должны преклоняться передъ нею въ безмолвной покорности, до самаго дня всеобщаго воскресенія, когда наступитъ небесное блаженство. Братъ Горгій часто впадалъ въ искушеніе, но онъ всегда приносилъ самое горячее раскаяніе въ своихъ грѣхахъ, билъ себя въ грудь кулаками, падалъ ницъ и молился до изнеможенія; исповѣдь облегчала его душу: онъ вставалъ спокойный, свѣтлый, съ чистою совѣстью. Онъ искупилъ свой грѣхъ; за нимъ не оставалось болѣе никакихъ провинностей, пока новое искушеніе не вовлекало его бренное тѣло опять въ какой-нибудь грѣхъ. Мальчикомъ онъ бѣгалъ по лѣсамъ, занимался грабежомъ и не давалъ проходу дѣвицамъ. Позднѣе, поступивъ въ монастырь, онъ поражалъ всѣхъ своею язвительностью и суровостью; когда монахи дѣлали ему выговоръ за какую-нибудь слишкомъ грубую выходку, онъ отвѣчалъ: «Кто на свѣтѣ не грѣшенъ? Кто не нуждается въ прощеніи?» Онъ и забавлялъ ихъ, и приводилъ въ трепетъ, изумляя всѣхъ искренностью своего раскаянія; бывали случаи, когда онъ налагалъ на себя восьмидневный постъ и носилъ на тѣлѣ власяницу, утыканную гвоздями. Это самобичеваніе и послужило причиной, почему начальствующіе монахи всегда его отличали передъ другими, признавая въ немъ человѣка, глубоко вѣрующаго, умѣющаго искупать свои грѣхи тяжелыми наказаніями.

Оказалось, что во время своей первой бесѣды съ редакторамя «Маленькаго Бомонца» братъ Горгій былъ не въ мѣру болтливъ. По всей вѣроятности, отцы-монахи еще не успѣли сговориться съ нимъ насчетъ того, какъ они поведутъ дѣло; а онъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы не почувствовать всей нелѣпости ихъ выдумки. Въ виду найденной прописи съ его подписью ему казалось совершенно безсмысленнымъ отрицать и теперь, что это не его почеркъ. Никакіе эксперты въ мірѣ не могли бы теперь впасть въ заблужденіе. Поэтому онъ допускалъ иное толкованіе, болѣе разумное, сознаваясь, что онъ дѣйствительно останавливался передъ окномъ Зефирена, но только на одну минуту; что онъ перекинулся съ школьникомъ нѣсколькими словами и даже пожурилъ его, увидѣвъ на столѣ пропись, взятую изъ школы безъ позволенія; далѣе шла уже ложь: оказывалось, что послѣ его ухода ребенокъ закрылъ окно, затѣмъ на его мѣсто явился Симонъ, совершилъ ужасное преступленіе, воспользовался, по наущенію самого сатаны, прописью и, желая возбудить подозрѣніе, что убійца выпрыгнулъ въ окно, вторично открылъ его. Вотъ что было напечатано раньше всего, какъ извѣстіе, почерпнутое изъ достовѣрнаго источника; но на слѣдующій же день оно было опровергнуто самимъ братомъ Горгіемъ, который явился въ редакцію и поклялся передъ евангеліемъ, что въ день преступленія онъ никуда не заходилъ, а возвратился прямо домой, и что пропись — подложная, какъ это и было засвидѣтельствовано экспертами. Бѣднягѣ пришлось волей-неволей покориться своимъ начальникамъ и признать ихъ выдумку, такъ какъ только въ такомъ случаѣ они могли поддержать и спасти его. Тѣмъ не менѣе онъ предвидѣлъ, что рано или поздно все разъяснится, и въ данную минуту не испытывалъ ни малѣйшаго смущенія; наглость его насмѣшки, безстыдство лжи были поистинѣ чудовищны. Развѣ у него не было защитника? Развѣ онъ не спасалъ своею ложью клерикализма, увѣренный, что разрѣшеніе грѣховъ очиститъ его душу? Онъ помышлялъ даже о небесной наградѣ мученика; за всѣ подлые поступки, совершенные имъ изъ благочестивыхъ побужденій, его ожидало за гробомъ райское блаженство. Братъ Горгій поневолѣ сталъ послушнымъ орудіемъ въ рукахъ брата Фульгентія, за спиною котораго работалъ незамѣтно отецъ Филибенъ, исполнявшій тайныя предписанія отца Крабо. Страхъ, что конгрегаціи можетъ быть нанесенъ роковой удары который повлечетъ за собою неминуемое распаденіе всего священнаго союза, побуждалъ этихъ людей отрицать рѣшительно все, даже самые очевидные факты; люди здравомыслящіе сразу поняли бы всю несостоятельность ихъ глупыхъ объясненій, но для толпы, порабощенной клерикалами, каждое слово ихъ еще долгіе годы должно было казаться непреложной истиной; ревнивые наставники прекрасно знали, съ какимъ безграничнымъ довѣріемъ относится къ нимъ народъ, и потому позволяли себѣ продѣлывать съ нимъ все, что угодно.

Такимъ образомъ конгрегація начала свою самозащиту, не дожидаясь, пока угроза противъ брата Горгія будетъ приведена въ исполненіе. Наибольшее рвеніе проявлялъ директоръ школы, братъ Фульгентій. Временами онъ словно приходилъ въ изступленіе и въ эти минуты поразительно напоминалъ своего отца, доктора-психіатра, умершаго въ домѣ умалишенныхъ. Горячій. вспыльчивый характеръ, дѣйствовавшій всегда подъ первымъ впечатлѣніемъ, человѣкъ, до мозга костей испорченный тщеславіемъ и честолюбіемъ, онъ мечталъ о томъ, чтобы посредствомъ серьезной услуги церкви добиться повышенія. Въ погонѣ за осуществленіемъ своей мечты онъ въ конецъ израсходовалъ остатки здраваго смысла; и вотъ теперь надежда его снова воскресла, и лихорадочный бредъ о славѣ опять овладѣлъ всѣмъ его существомъ. Никого такъ часто нельзя было встрѣтить на улицахъ Мальбуа, какъ брата Фульгентія; невысокаго роста, черный, невзрачный, съ развѣвающимися складками черной сутаны, онъ носился по городу, какъ ураганъ. Онъ горячо защищалъ свою школу и призывалъ Бога въ свидѣтели, что братья являются примѣромъ ангельской чистоты. Всѣ отвратительные толки, ходившіе раньше, клевета, возведенная на двухъ братьевъ, которыхъ принуждены были удалить, всѣ эти гнусные поступки противъ конгрегаціи были внушены самимъ дьяволомъ. Пылкія увѣренія его рѣзко противорѣчили дѣйствительности; но это вовсе не объяснялось какими-нибудь злыми побужденіями: напротивъ, въ данную минуту онъ поступалъ честнѣе, чѣмъ когда бы то ни было, — слишкомъ ужъ необычайна была та обстановка, въ которой онъ находился. Захваченный водоворотомъ лжи, онъ принужденъ былъ и дальше поддерживать завѣдомый обманъ; но его ложь принимала видъ какого-то религіознаго экстаза; онъ лгалъ съ упоеніемъ, ради любви къ Богу. Развѣ онъ не можетъ назвать себя цѣломудреннымъ? Развѣ онъ не велъ постоянной борьбы съ грѣховнымъ соблазномъ? Итакъ, онъ готовъ былъ поклясться въ чистотѣ всего ордена, бралъ на себя отвѣтственность за всѣхъ братьевъ и отрицалъ право свѣтскаго суда надъ духовными лицами. Еслибы даже братъ Горгій согрѣшилъ, онъ обязанъ отдать отчетъ въ своемъ поступкѣ одному Богу, но никакъ не людямъ. Монахъ не можетъ быть подвластенъ суду людскому. Въ такомъ духѣ говорилъ братъ Фульгентій, томимый потребностью выдвинуться впередъ и побуждаемый къ этому осторожными и ловкими людьми, взваливавшими на него всю отвѣтственность.

Кто скрывался за нимъ, догадаться было не трудно, — разумѣется, отецъ Филибенъ, который, въ свою очередь, былъ лишь орудіемъ отца Крабо. Но что это было за орудіе! И гибкое, и твердое, и покорное. Онъ какъ бы щеголялъ своимъ крестьянскимъ происхожденіемъ, прикидываясь безобиднымъ простакомъ, почти неучемъ, взятымъ отъ земли, и въ то же время отличался поразительнымъ лукавствомъ, природнымъ даромъ ловко разрѣшать самыя трудныя задачи. Вѣчно онъ преслѣдовалъ какую-нибудь намѣченную имъ цѣль, и все это дѣлалось безъ шума, безъ особенной погони за удовлетвореніемъ своего честолюбія, единственно изъ удовольствія испытать жгучее наслажденіе удачнымъ исходомъ дѣла. Какъ человѣкъ вѣры, онъ согласился бы даже драться, какъ простой солдатъ, побуждаемый исключительно желаніемъ услужить своему начальству и церкви. Будучи преподавателемъ въ Вальмари, онъ зорко слѣдилъ за всѣмъ, интересовался каждымъ событіемъ, во все вникалъ, проворный, несмотря на свою неуклюжесть, съ постоянно веселой улыбкой на широкомъ лицѣ. Находясь въ самомъ близкомъ общеніи съ воспитанниками, онъ присматривался къ нимъ, изучалъ ихъ характеры, угадывалъ ихъ привычки, узнавалъ всѣ ихъ семейныя и сердечныя тайны, — словомъ, былъ недремлющимъ окомъ, которому все извѣстно, проницательнымъ умомъ, отъ котораго не ускользали ни движенія мысли, ни побужденія сердецъ школьниковъ. Разсказывали, что онъ подолгу бесѣдовалъ съ ректоромъ, отцомъ Крабо, который управлялъ коллегіей съ высоты своего величія, никогда не вступая въ личныя сношенія съ воспитанниками; отецъ Филибенъ сообщалъ ему свои наблюденія, свои догадки, представлялъ ему цѣлые вороха бумагъ, содержавшихъ самыя обстоятельный свѣдѣнія о каждомъ воспитанникѣ. Утверждали, будто отецъ Крабо, изъ осторожности не сохранявшій никакихъ бумагъ и немедленно предававшій ихъ уничтоженію, вовсе не одобрялъ такого собиранія документовъ и допускалъ этотъ образъ дѣйствіи лишь въ силу огромныхъ услугъ, оказанныхъ этимъ человѣкомъ; самъ отецъ Крабо признавалъ себя за главнаго дѣятеля, превосходящаго всѣхъ своимъ умомъ и ловко пользующагося услугами отца Филибена для упроченія своей власти. Въ самомъ дѣлѣ, развѣ этотъ смиренный затворникъ не царилъ надъ умами лучшаго общества во всемъ округѣ? Развѣ женщины, которыхъ онъ исповѣдывалъ, семьи, которыя довѣряли ему воспитаніе своихъ дѣтей, — развѣ онѣ не принадлежали ему всецѣло, покоренныя обаяніемъ его святости? И онъ гордился, что въ рукахъ его находятся уже нити, изъ которыхъ онъ сплететъ громадную сѣть и опутаетъ ею всю страну. На самомъ дѣлѣ главнымъ работникомъ являлся по большей части отецъ Филибенъ, незамѣтно приготовлявшій всѣ средства для борьбы и обезпечивавшій побѣду. Такимъ скрытымъ дѣятелемъ онъ проявилъ себя въ особенности въ дѣлѣ Симона, не уклоняясь ни отъ какого порученія, не питая отвращенія ни къ подпольной интригѣ, ни къ тайнымъ проискамъ; ловкій политикъ, не пренебрегавшій рѣшительно ничѣмъ, онъ остался въ дружбѣ съ юношей, извѣстнымъ своимъ развратомъ, нынѣ опаснымъ братомъ Горгіемъ, слѣдилъ за всѣми его поступками и въ то же время извлекалъ изъ этого опаснаго существа огромную выгоду, всегда готовый спасти его отъ позорной огласки, чтобы только не быть впутаннымъ въ дѣло вмѣстѣ со своимъ главою, отцомъ Крабо, этою гордостью и украшеніемъ клерикализма.

Мальбуа опять пришло въ волненіе. Распространяемые первоначально слухи должны были подготовить почву: конгрегація усердно сѣяла повсюду сѣмена возмущенія противъ тѣхъ беззаконныхъ дѣйствій, къ которымъ готовились евреи, желавшіе во что бы то ни стало добиться возвеличенія преступнаго Симона цѣною позора великолѣпнаго брата Горгія, святого человѣка, уважаемаго всею страною. Происходили совершенно необычайныя бесѣды съ родителями воспитанниковъ, даже съ тѣми, дѣти которыхъ обучались въ свѣтскихъ школахъ: клерикаламъ хотѣлось бытъ увѣренными въ ихъ поддержкѣ.

Всѣ горожане испытывали такое тревожное настроеніе, какъ будто на улицахъ были повсюду подведены мины, и шайки злодѣевъ, враговъ Франціи и церкви, готовились, по данному изъ-за границы знаку, взорвать всѣ дома на воздухъ. Мэръ Филисъ въ одномъ изъ засѣданій муниципальнаго совѣта позволилъ себѣ сдѣлать намекъ на угрожающую городу опасность и упомянулъ даже о какой-то таинственной еврейской кассѣ, куда деньги стекаются со всѣхъ сторонъ, и что этя суммы, предназначенныя для дьявольскаго предпріятія, достигаютъ уже нѣсколькихъ милліоновъ. Затѣмъ онъ уже началъ дѣйствовать гораздо опредѣленнѣе, стараясь подорвать довѣріе къ работѣ Марка Фромана, котораго они до сихъ поръ никакъ не могли смѣстить съ должности. Онъ ни на минуту не прекращалъ своихъ преслѣдованій и надѣялся, что теперь наконецъ ему удастся принудитъ инспектора академіи произвести съ нимъ короткую расправу. Статьи, появившіяся въ «Маленькомъ Бомонцѣ», взволновали умы. Всѣмъ былъ извѣстенъ фактъ, что въ домѣ госпожъ Миломъ, которыя содержали писчебумажную лавочку, найденъ какой-то документъ; но одни толковали, что документъ этотъ — вторая поддѣлка Симона, другіе — что это несомнѣнная улика, доказательство преступности отца Крабо. Достовѣрно было только одно: генералъ Жарусъ нанесъ новый визитъ своей внучкѣ, матери Виктора, этой бѣдной родственницѣ, о существованіи которой онъ такъ мало заботился. Очевидцы разсказывали, какъ однажды утромъ онъ насильно ворвался въ ея маленькую лавочку и спустя полчаса вышелъ оттуда весь красный. Результатомъ этого внезапнаго посѣщенія надо было признать немедленный отъѣздъ на югъ госпожи Александръ и ея сына Себастіана, только что оправившагося отъ тяжелой тифозной горячки; лавочкой стала завѣдывать госпожа Эдуардъ вмѣстѣ съ сыномъ Викторомъ; къ полному удовольствію покупателей-клерикаловъ, она объясняла, что отъѣздъ ея родственницы былъ вызванъ заботою матери о здоровьѣ ребенка; но она, впрочемъ, немедленно попросила бы ее вернуться въ виду интересовъ торговли, еслибы свѣтской школѣ суждено было выйти побѣдительницей изъ предстоящей борьбы.

Подъ шумъ этихъ предвѣстниковъ надвигающейся грозы Маркъ прилагалъ всѣ старанія, чтобы выполнить какъ можно лучше свои обязанности учителя. Дѣло Симона находилось теперь въ рукахъ Давида, и онъ ждалъ только момента, когда ему будетъ дана возможность выступить въ качествѣ свидѣтеля. Никогда еще не отдавался Маркъ такъ всецѣло своему классу, этимъ дѣтямъ, изъ которыхъ онъ старался выработать людей мысли и сердца; казалось, что призваніе его, дававшее ему возможность принять дѣятельное участіе въ исправленіи самой чудовищной несправедливости настоящаго вѣка, еще сильнѣе разжигало въ немъ горячее желаніе послужить на общее благо людей. Въ присутствіи Женевьевы онъ, по возможности, избѣгалъ затрагивать вопросы, возбуждавшіе между ними разногласіе; онъ былъ съ нею въ высшей степени нѣженъ и дѣлалъ видъ, что все его вниманіе поглощено мелкими заботами повседневной жизни. Но каждый разъ, когда жена возвращалась отъ бабушки, онъ замѣчалъ, что она была особенно разстроена, нетерпѣлива; недовольство противъ него росло, мысли, очевидно, путались отъ безчисленныхъ исторій, разсказываемыхъ его противниками. Уклоняться отъ размолвокъ становилось все труднѣе; ссоры обострялись и отравляли ихъ жизнь.

Однажды вечеромъ разразилась цѣлая буря; причиной явилась несчастная кончина Феру. Въ теченіе дня Маркъ узналъ страшную новость: Феру оказалъ неповиновеніе сержанту, и тотъ однимъ выстрѣломъ изъ револьвера уложилъ его на мѣстѣ. Маркъ навѣстилъ вдову и засталъ ее въ страшномъ горѣ, среди ужасной нищеты; женщина молила о смерти и для себя, и для своихъ двухъ младшихъ дочерей и надѣялась, что она сжалится надъ ними также, какъ сжалилась раньше надъ ея старшею дочерью. Развязка драмы являлась совершенно естественной: учитель-бѣднякъ, всѣми презираемый, доведенный притѣсненіями до открытаго возмущенія, лишенный мѣста, спасается бѣгствомъ, чтобы уйти отъ платежа своего долга, отчасти уже уплаченнаго служеніемъ въ школѣ, затѣмъ, измученный, истощенный голодомъ, является на отчаянный призывъ семьи и кончаетъ свое существованіе не лучше бѣшеной собаки, вдали отъ родины, подъ знойнымъ небомъ пустыни, среди суровой дисциплины военно-исправительныхъ ротъ. И при видѣ этой рыдающей женщины и ея обезумѣвшихъ отъ горя дѣтей, при видѣ этихъ жалкихъ существъ, обреченныхъ соціальными условіями жизни на вѣрную смерть, Маркъ ощутилъ, какъ все его чувство братской любви къ ближнему взываетъ о мщеніи.

Онъ не могъ успокоиться до самаго вечера, не выдержалъ и заговорилъ о случившемся съ Женевьевой, которая не успѣла еще удалиться изъ общей комнаты въ смежную небольшую комнатку, служившую ей отдѣльной спальней.

— Ты знаешь ужасную новость? Во время послѣдняго возстанія въ Алжирѣ какой-то офицеръ застрѣлилъ несчастнаго Феру.

— А-а!

— Я видѣлъ сегодня его жену: несчастная совсѣмъ потеряла голову… Убійство это не случайное, а преднамѣренное. Не думаю, чтобы нынѣшнюю ночь генералу Жарусу снились пріятныя сновидѣнія: онъ проявилъ себя такимъ жестокимъ по отношенію къ этому несчастному человѣку, котораго загоняли, какъ дикаго звѣря.

Словно обиженная его словами, Женевьева быстро возразила:

— Было бы слишкомъ много чести для Феру, еслибы генералъ не сталъ изъ-за него спать ночей; этотъ человѣкъ не могъ кончить иначе.

Маркъ вспыхнулъ негодованіемъ, но тотчасъ же сдержался: ежу вдругъ стало досадно, зачѣмъ онъ упомянулъ о генералѣ, одномъ изъ любимѣйшихъ духовныхъ чадъ отца Крабо; о немъ одно время поговаривали даже, какъ о человѣкѣ, способномъ совершить государственный переворотъ. Бонапартистъ въ душѣ, онъ, по слухамъ, отличался очень эффектною внѣшностью и былъ очень строгъ къ своимъ подчиненнымъ, но въ сущности обладалъ веселымъ нравомъ, любилъ хорошо поѣсть и поухаживать за женщинами, что, впрочемъ, не ставилось ему въ упрекъ; но послѣ долгихъ разсужденій пришли къ заключенію, что онъ слишкомъ глупъ. Однако, церковь покровительствовала ему и приберегала его на всякій случай.

— Въ Море, — возразилъ Маркъ какъ можно мягче, — мы видѣли семью Феру въ такой бѣдности, обремененную такимъ непосильнымъ трудомъ и заботами въ ихъ жалкой школѣ, что я положительно не могу думать безъ содроганія и сочувствія объ этомъ человѣкѣ, объ этомъ учителѣ, запуганномъ и затравленномъ, какъ волкъ.

Тѣмъ временемъ раздраженіе Женевьевы возросло до того, что она не выдержала и разразилась рыданіями.

— Да, да, я тебя отлично понимаю. Я безсердечная, — не такъ ли? Сначала ты находилъ меня только глупой, теперь ты считаешь меня злой. Какъ можешь ты требовать, чтобы между нами остались прежнія отношенія, если обращаешься со мною, какъ съ глупой и злой женщиной!

Онъ хотѣлъ было ее успокоить, пораженный, глубоко несчастный тѣмъ, что самъ вызвалъ ея гнѣвъ. Но она безумствовала все болѣе и болѣе.

— Нѣтъ, нѣтъ, теперь между нами все кончено! Твое отвращеніе ко мнѣ растетъ съ каждымъ днемъ, и было бы гораздо благоразумнѣе, еслибы мы разошлись теперь же, не дожидаясь, пока вражда наша еще усилится.

Она быстро ушла въ свою спальню, рѣзкимъ движеніемъ захлопнула дверь и заперла ее на ключъ въ два поворота. Грустный, готовый самъ расплакаться, стоялъ онъ передъ закрытою дверью. До сихъ поръ ее оставляли на ночь открытою настежь; до сихъ поръ супруги шутили, оставались другъ другу близкими существами, хотя и спали въ разныхъ комнатахъ, — но теперь должна была наступить полная разлука; отнынѣ мужъ и жена становились другъ другу чужими.

Въ слѣдующіе дни Женевьева упорно продолжала запирать свою комнату на ночь. Скоро это вошло у нея какъ бы въ привычку, и она выходила къ Марку не иначе, какъ одѣтая и причесанная, не допуская ни малѣйшей небрежности въ одеждѣ, которая напоминала бы ихъ прежнюю близость. Она была уже на седьмомъ мѣсяцѣ беременности и, пользуясь этимъ состояніемъ, давно уже прекратила всѣ супружескія отношенія; чѣмъ ближе подходило время родовъ, тѣмъ сильнѣе противилась она выраженію малѣйшей ласки; простое прикосновеніе заставляло ее вздрагивать, и она, всегда такая нѣжная и любящая, становилась тревожною и мрачною. Маркъ изумлялся, но первыя недѣли приписывалъ эти странности тѣмъ причудамъ, которыми очень часто сопровождается беременность; онъ покорно переносилъ ея холодность, терпѣливо ожидая, когда въ ней снова вспыхнетъ прежнее чувство. Но безпокойство, помимо его воли, все возрастало; его поразило, что отчужденіе, происшедшее въ женѣ, готовится перейти въ открытую ненависть, тогда какъ онъ ожидалъ совершенно противоположнаго: рожденіе ребенка должно было скорѣе сблизить ихъ, примирить другъ съ другомъ. Была еще и другая причина, почему его тревога не ослабѣвала: онъ зналъ, какія ужасныя послѣдствія влекутъ за собою супружескія ссоры. Пока мужъ и жена остаются неразлучными друзьями, между ними не можетъ произойти серьезнаго разрыва; о чемъ бы они ни спорили днемъ, ночью поцѣлуй уничтожаетъ всякое несогласіе; но лишь только близость между супругами исчезаетъ, лишь только разлука допускается взаимно, малѣйшая размолвка можетъ нанести страшный ударъ, и примиреніе становится невозможнымъ. Безпорядочность большинства семей, которая такъ поражаетъ посторонняго наблюдателя и является для него иногда совершенно необъяснимою, почти всегда бываетъ слѣдствіемъ отчужденія супруговъ; лишь только исчезаетъ единеніе плоти, наступаетъ и семейный разладъ. До тѣхъ поръ, пока Женевьева искала его ласки, жаждала его близости, его любви, Маркъ не придавалъ никакого значенія попыткѣ клерикаловъ завладѣть его женою. Онъ зналъ, что она всецѣло принадлежитъ ему, и что никакія силы въ мірѣ не въ состояній сломить ея безграничную любовь. Но что, если она уже разлюбила его? если она не чувствуетъ къ нему никакого влеченія? Развѣ нельзя допустить, что теперь, наконецъ, чудовищныя старанія его противниковъ увѣнчаются успѣхомъ? И по мѣрѣ того, какъ холодность ея возрастала, онъ все болѣе и болѣе убѣждался, что катастрофа становится неизбѣжной; сердце его сжималось отъ страшнаго, тяжелаго предчувствія.

Вскорѣ одно событіе какъ будто облегчило Марку рѣшеніе мучительной загадки: почему любимая женщина, которая готовится снова стать матерью, избѣгаетъ его ласки. Онъ узналъ, что она перемѣнила духовника, аббата Кандье, этого кроткаго священника, на отца Ѳеодосія, блестящаго проповѣдника капуциновъ. Священникъ прихода св. Мартина оказался слишкомъ холоднымъ для ея горячей вѣры, онъ не былъ въ состояніи разсѣять всѣ ея сомнѣнія, утолить ея душевный голодъ; тогда какъ отецъ Ѳеодосій, страстный, горячій фанатикъ, долженъ былъ дать ей обильную духовную пищу, которой ей такъ недоставало. Эти объясненія, однако, не совсѣмъ совпадали съ дѣйствительностью; на самомъ дѣлѣ Женевьеву побудилъ къ такой перемѣнѣ отецъ Крабо, властный повелитель ея бабушекъ, что, разумѣется, было сдѣлано съ разсчетомъ ускорить вѣрную побѣду послѣ столь осторожнаго, медленнаго приступа. Маркъ былъ далекъ отъ мысли, чтобы подозрѣвать Женевьеву въ тайной связи съ великолѣпнымъ капуциномъ, лучистые глаза и длинная каштановая борода котораго сводили съ ума всѣхъ набожныхъ католичекъ; онъ слишкомъ хорошо зналъ, какъ дорожитъ эта женщина своею честью; въ минуты самаго упоительнаго сладострастія, когда она отдавалась ему всѣмъ своимъ существомъ, она всегда сохраняла всю прелесть цѣломудрія. Но если онъ и не допускалъ ничего подобнаго, то развѣ нельзя было предположить, что вліяніе отца Ѳеодосія на молодую женщину не приметъ съ теченіемъ времени иного характера? развѣ ей не угрожала опасность подчиниться превосходству этого красавца-мужчины? Послѣ душеспасительныхъ бесѣдъ и въ особенности послѣ долгихъ часовъ исповѣди она возвращалась домой вся трепещущая, смущенная, какою мужъ никогда не видалъ ея раньше, пока она имѣла своимъ духовникомъ аббата Кандьё. У нея несомнѣнно зарождалось какое-то мистическое увлеченіе; потребность любви находила себѣ новое удовлетвореніе и возмѣщала временно отвергнутыя супружескія ласки, чему какъ нельзя больше способствовало ея тревожное состояніе періода беременности. Очень возможно, что монахъ порицалъ въ ней, главнымъ образомъ, будущую мать, пугая ее, что ребенокъ этотъ — дитя грѣха. Нѣсколько разъ она даже вслухъ выражала свое отчаяніе, какое несчастное существо должно у нея родиться; ее охватывалъ по временамъ такой же ужасъ, какой бываетъ у нѣкоторыхъ матерей, которыя боятся, какъ бы у нихъ не родился уродъ. Но если даже допустить, что онъ родится нормальнымъ, то какъ убережетъ она его отъ царящаго повсюду грѣха, гдѣ найдетъ ему пріютъ, чтобы спасти его отъ вліянія отца, отъ его нечестивыхъ ученій? Такъ вотъ что проливало свѣтъ на вынужденный ею разрывъ брачныхъ отношеній; ее, безъ сомнѣнія, терзала мысль, что отецъ ея ребенка — невѣрующій, и она дала клятву не производить больше на свѣтъ дѣтей; видя свою любовь разбитой, она въ отчаянія мечтала найти утѣшеніе въ нирванѣ. И въ то же время, какъ много оставалось для Марка еще неразгаданнымъ, какую муку терпѣлъ этотъ человѣкъ, сознавая, что обожаемая имъ женщина уходятъ отъ него все дальше и дальше, и что клерикалы умышленно опутываютъ ее своими сѣтями, желая измучить его, уничтожить въ конецъ и лишить силъ, необходимыхъ для его великой задачи освобожденія человѣчества.

Однажды Женевьева возвратилась домой послѣ бесѣды съ отцомъ Ѳеодосіемъ совершенно разбитая и въ то же время сіяющая. Когда пришла изъ школы Луиза, она сказала дочери:

— Завтра, въ пять часовъ, ты пойдешь на исповѣдь къ капуцинамъ. Если ты не будешь исповѣдываться, законоучитель не станетъ наставлять тебя въ вѣрѣ.

Маркъ рѣшительно вмѣшался въ разговоръ. Онъ не имѣлъ ничего противъ изученія катехизиса, но не допускалъ, чтобы дочь его ходила къ монахамъ.

— Луиза не пойдетъ къ капуцинамъ, — заявилъ онъ строго. — Ты знаешь, дорогая, что я сдѣлалъ много уступокъ, но этого я не допущу.

Съ трудомъ скрывая свое волненіе, Женевьева спросила мужа:

— Но отчего же ты не хочешь уступить моей просьбѣ?

— Я не могу сказать всего въ присутствіи ребенка. Тебѣ уже извѣстны мои взгляды: я несогласенъ, чтобы нравственная чистота моей дочери была осквернена подъ предлогомъ отпущенія дѣтскихъ грѣховъ; достаточно, если они будутъ извѣстны родителямъ, которые сами должны слѣдить за поступками своихъ дѣтей. Если случится, что дочь наша сдѣлаетъ какую-нибудь ошибку, пусть она откроетъ ее тебѣ или мнѣ, когда найдетъ это нужнымъ. Такъ будетъ и благоразумнѣе, и опрятнѣе.

Женевьева пожала плечами: такое рѣшеніе должно было показаться ей страннымъ и богохульнымъ.

— Я не желаю продолжать спора, мои бѣдный другъ… Но скажи мнѣ одно: если ты не позволяешь Луизѣ ходить на исповѣдь, то какъ же она пойдетъ къ причастію?

— Къ причастію? Но развѣ ты не помнишь, что мы рѣшили подождать, когда ей исполнится двадцать лѣтъ, и спросить тогда ея собственнаго мнѣнія? Я согласился, чтобы она брала уроки катехизиса, все равно, какъ желаю, чтобы она обучалась исторіи и наукамъ, единственно потому, что это дастъ ей развитіе и возможность обсуждать въ будущемъ свои поступки.

Гнѣвъ Женевьевы перешелъ всякія границы. Она рѣзко обернулась къ дочери и спросила:

— Теперь, Луиза, скажи, какъ ты думаешь, чего ты хочешь?

Дѣвочка стояла, какъ вкопанная, между отцомъ и матерью; на дѣтскомъ личикѣ ея лежала уже печать серьезности; она внимательно слушала, что говорили отецъ и мать. Когда возникали подобные споры, она старалась по возможности не подавать вида, что раздѣляетъ чье-либо мнѣніе, боясь обострить ссору. Своими умными глазами она смотрѣла то на одного, то на другого, словно умоляя не ссориться изъ-за нея; ее мучило сознаніе, что она служитъ постоянной причиной ихъ несогласія. Она была очень ласкова, очень нѣжна къ матери, но послѣдняя угадывала, что сердце ребенка лежитъ больше къ отцу, котораго дочь обожала; отъ него она унаслѣдовала ясный умъ, любовь къ правдѣ и справедливости. Съ минуту Луиза въ смущеніи продолжала смотрѣть на родителей; лицо ея выражало самую нѣжную привязанность. Потомъ она кротко замѣтила:

— Больше всего мнѣ хотѣлось бы, мама, и думать, и желать такъ, какъ думаете и желаете вы оба!.. Неужели тебѣ желаніе папы кажется такимъ неблагоразумнымъ? Отчего бы и не подождать немного?

Мать была не въ силахъ продолжать споръ.

— Это не отвѣтъ, Луиза… Оставайся съ отцомъ, — меня ты больше не уважаешь и не слушаешься. Кончится тѣмъ, что вы меня выгоните отсюда.

Сказавъ это, она быстро ушла въ свою комнату и заперлась на ключъ; такъ поступала она теперь при малѣйшемъ противорѣчіи, такимъ образомъ кончались почти всѣ споры; и съ каждымъ разомъ она какъ будто уходила все дальше и дальше отъ столь дорогого ей прежде домашняго очага.

Одно событіе окончательно убѣдило ее, что у нея хотятъ незамѣтно отнять дочь. Мадемуазель Рузеръ, благодаря своей многолѣтней практикѣ, должна была наконецъ получить мѣсто старшей преподавательницы, котораго она уже давно домогалась. Инспекторъ академіи Де-Баразеръ уступилъ назойливымъ просьбамъ депутатовъ и сенаторовъ-клерикаловъ, среди которыхъ болѣе всѣхъ шумѣлъ главный предводитель ихъ, графъ Гекторъ де-Сангльбефъ, — но только отчасти. Какъ бы въ вознагражденіе за эту уступку, онъ, съ присущимъ ему коварствомъ, назначилъ на открывшуюся въ то же время вакансію учительницы въ Мальбуа мадемуазель Мазелинъ, преподавательницу въ Жонвилѣ, прежнюю сослуживицу Марка, которую онъ высоко цѣнилъ за ея ясный умъ и стремленіе къ правдѣ и справедливости. Возможно, что инспекторъ академіи, всегда поддерживавшій тайно Марка, пожелалъ дать ему хорошаго товарища, одинаковыхъ съ нимъ взглядовъ, и избавить его отъ тѣхъ столкновеній, которыя безпрестанно происходили между нимъ и мадемуазель Рузеръ. Когда къ нему явился мэръ Филисъ и отъ имени городского совѣта выразилъ ему неудовольствіе по поводу такого выбора учительницы, инспекторъ сдѣлалъ удивленное лицо. Развѣ онъ не исполнилъ просьбы графа Гектора Сангльбефа? и развѣ онъ заслуживаетъ упрека, если, въ силу перемѣны состава чиновниковъ, онъ остановилъ свой выборъ на одной изъ самыхъ достойныхъ преподавательницъ, на которую до сихъ поръ еще никто не жаловался? Дѣйствительно, первое впечатлѣніе, произведенное этой дѣвушкой, было самое пріятное; искренняя веселость и ласковое обращеніе съ перваго же дня подкупили воспитанницъ въ ея пользу. Кротость ея и усердіе были изумительны; въ своихъ дѣвочкахъ — такъ она называла воспитанницъ — она стремилась воспитать будущихъ женщинъ, любящихъ женъ и матерей, свободныхъ духомъ воспитательницъ новаго свободнаго поколѣнія. Но она не водила дѣтей на службы, отмѣнила участіе ихъ въ процессіяхъ. Женевьева, знавшая мадемуазель Мазелинъ еще въ Жонвилѣ, возмущалась и открыто выражала свое неудовольствіе вмѣстѣ съ нѣсколькими другими семьями клерикальной партіи. Хотя она и не отзывалась съ похвалой о мадемуазель Рузеръ, постоянныя интриги которой нарушали ея семейный покой, но теперь она какъ будто жалѣла о ней; новая преподавательница, по ея мнѣнію, не внушала къ себѣ никакого довѣрія, и отъ нея можно было ожидать самыхъ низкихъ поступковъ.

— Слышишь, Луиза, если мадемуазель Мазелинъ станетъ говорить вамъ что-либо непристойное, ты мнѣ непремѣнно скажи. Я вовсе не желаю, чтобы у моего ребенка испортили душу.

Маркъ, въ присутствіи котораго это было сказано, счелъ нужнымъ вставить свое слово.

— Ты не понимаешь, что говоришь! Мадемуазель Мазелинъ развращаетъ дѣтскія души?! Давно ли ты восторгалась вмѣстѣ со мною ея высокимъ умомъ, ея нѣжнымъ сердцемъ?

— О, я отлично понимаю, что ты на ея сторонѣ! Вы точно созданы другъ для друга. Ну и ступай къ ней, отдай ей нашу дочь, — вѣдь меня для васъ не существуетъ.

И Женевьева, опять въ слезахъ, убѣжала въ свою комнату; Луиза послѣдовала за матерью и провела съ нею нѣсколько часовъ, плача и умоляя мать, чтобы она ихъ не покидала.

Внезапно въ городѣ распространилась невѣроятная новость, которая не на шутку взволновала всѣ умы. Адвокатъ Дельбо успѣлъ съѣздить въ Парижъ я получить аудіенцію у министровъ, обращая ихъ вниманіе на пропись, полученную отъ г-жи Миломъ; неизвѣстно, какое вліятельное лицо пришло ему на помощь, но только въ концѣ концовъ онъ добился того, что въ Вальмари, у отца Филибена, былъ произведенъ обыскъ. Но удивительнѣе всего былъ результатъ обыска. Полицейскій комиссаръ нагрянулъ совершенно неожиданно; онъ началъ безцеремонно рыться въ многочисленныхъ бумагахъ отца Филибена и во второй же связкѣ нашелъ пожелтѣвшій отъ времени конвертъ, въ которомъ бережно хранился оторванный десять лѣтъ назадъ уголокъ прописи. Не признать его было невозможно: уголокъ точь-въ-точь подходилъ къ оторванному краю прописи, поднятой возлѣ жертвы. Говорили, что отецъ Крабо, совершенно растерявшійся отъ такого открытія, немедленно спросилъ отца Филибена, откуда взялся у него этотъ уголокъ, и тотъ во всемъ ему признался. Онъ объяснилъ свой поступокъ совершенно инстинктивнымъ порывомъ: при видѣ на прописи штемпеля школы братьевъ его охватило такое безпокойство, что онъ не успѣлъ хорошенько обдумать, какъ уже оторвалъ уголокъ. и если онъ потомъ не сказалъ о своемъ поступкѣ, то лишь до причинѣ глубокаго убѣжденія въ виновности Симона, который умышленно оставилъ напоказъ эту подложную пропись, желая тѣмъ самымъ повредить церкви. Такимъ образомъ отецъ Филибенъ могъ гордиться своимъ поступкомъ: его порывъ и затѣмъ это молчаніе говорили объ его мужествѣ; онъ ставилъ церковь выше людского суда. Будь онъ зауряднымъ соучастникомъ преступленія, неужели онъ не уничтожилъ бы этого уголка? И если онъ сохранилъ его, то неужели не очевидно его желаніе возстановить всю правду, когда настанетъ время? На самомъ дѣлѣ многіе видѣли въ такой неосторожности доказательство его страсти къ собиранію всевозможныхъ документовъ, а, можетъ быть, и умыселъ удержать въ своихъ рукахъ оружіе для самозащиты. Говорили, что отецъ Крабо, уничтожавшій всѣ бумаги до получаемыхъ визитныхъ карточекъ включительно, былъ внѣ себя отъ этой глупой привычки сохранять всевозможныя бумажки, листки и записки. Нѣкоторые шли еще дальше и повторяли первый крикъ негодованія, вырвавшійся у отца Крабо: «Какъ! Я приказалъ ему сжечь рѣшительно все, а онъ вотъ что оставилъ!» Впрочемъ, на слѣдующій же день послѣ вечерняго обыска отецъ Филибенъ, который еще ни разу не попадалъ подъ арестъ, исчезъ. На вопросы благочестивыхъ горожанъ, освѣдомлявшихся о дальнѣйшей судьбѣ отца Филибена, имъ было отвѣчено, что отецъ Пуарье, благочинный Бомона, рѣшилъ отправить его въ одинъ изъ монастырей Италіи, гдѣ онъ и остался, навѣки отрѣшенный отъ міра.

Пересмотръ дѣла Симона казался теперь неизбѣжнымъ. Дельбо торжествовалъ; онъ тотчасъ же пригласилъ къ себѣ Давида и Марка, чтобы обсудить вмѣстѣ характеръ прошенія, которое надо было послать министру юстиціи. Дельбо не ошибся въ своемъ предположеніи, что оторванный уголокъ съ печатью школы братьевъ не уничтоженъ; его же стараніями была вызвала эта находка — новое доказательство оправданія, совершенно достаточное для кассированія рѣшенія бомонскаго суда. Онъ находилъ, что въ данный моментъ можно удовольствоваться даже однимъ этимъ доказательствомъ, не останавливаясь на противозаконномъ сообщеніи предсѣдателя Граньона присяжнымъ, еще не вполнѣ доказанномъ, но которое несомнѣнно разъяснится во время процесса. Ему казалось, что вѣрнѣе всего было бы начать съ брата Горгія; правда обнаруживалась, показаніе экспертовъ уничтожалось, неопровержимая истина выступала наружу; а возстановленіе всей прописи со штемпелемъ и съ подписью брата давало возможность обвинить отца Филибена, какъ соучастника въ преступленіи, за его укрывательство и обманъ. Давидъ и Маркъ ушли отъ Дельбо, твердо рѣшившись начатъ дѣло. На слѣдующій же день Давидъ написалъ министру письмо, въ которомъ онъ обвинялъ брата Горгія въ насиліи и убійствѣ Зефирена — преступленіе, изъ-за котораго братъ его уже десять лѣтъ отбываетъ наказаніе.

Волненіе въ городѣ достигло своего апогея. На слѣдующій день послѣ нахожденія уголка среди бумагъ отца Филибена даже на самыхъ горячихъ защитниковъ клерикаловъ напали уныніе и отчаяніе. Казалось, что теперь дѣлу грозитъ полная неудача, и въ «Маленькомъ Бомонцѣ» появилась статья, строго осуждавшая поступокъ отца-іезуита. Но черезъ два дня партія снова пріободриласъ; та же самая газета ухитрилась возвести воровство и ложь отца Филибена въ святое дѣло; этотъ монахъ оказывался героемъ и мученикомъ. Къ статьѣ былъ приложенъ его портретъ съ сіяніемъ вокругъ головы, украшенный пальмовыми вѣтвями. О немъ вдругъ сложилась легенда: въ одномъ изъ заброшенныхъ монастырей, среди дремучихъ лѣсовъ, гдѣ-то далеко въ Апенинахъ, монахъ-затворникъ приноситъ себя въ жертву за грѣхи людей; онъ носитъ власяницу и проводитъ дни и ночи въ молитвѣ; въ городѣ появились листки, на которыхъ съ одной стороны находилось изображеніе колѣнопреклоненнаго монаха, а на другой — молитва, силою которой отпускались грѣхи. Раздавшійся голосъ обвиненія, направленный противъ брата Горгія, пробудилъ въ клерикалахъ рѣшимость къ отчаянной атакѣ; они были увѣрены, что побѣда еврея была бы равносильна паденію конгрегаціи, роковому удару, нанесенному прямо въ сердце ихъ партіи. Всѣ антисимонисты стали на ноги, еще болѣе ожесточенные, непримиримые. Снова началась въ округѣ та же борьба; и въ Мальбуа, и въ Бомонѣ населеніе рѣзко дѣлилось на людей свободомыслящихъ, приверженцевъ правды и справедливости, стремившихся къ развитію, и на сторонниковъ реакціи, почитателей застоя, которые умышленно поддерживали его, вѣрили въ карающую силу и старались спасти свѣтъ, прибѣгая къ оружію и клерикализму. Въ Мальбуа снова возникли ожесточенные споры между членами городского совѣта по поводу школьнаго учителя; ссоры происходили также между отдѣльными семьями; ученики Марка и воспитанники братьевъ, выходя на улицу, бросали другъ въ друга камнями на площади Революціи. Но болѣе всѣхъ было взволновано высшее общество Бомона; всѣ дѣйствующія лица перваго процесса испытывали невыразимую тревогу, и члены городского управленія, и судьи, и даже простые статисты этой драмы боялись, какъ бы при раскрытіи давно похороненнаго дѣла ихъ не поставили въ неловкое положеніе. Въ то время, какъ Сальванъ и Маркъ при каждой встрѣчѣ испытывали чувство радости, очень многіе проводили безсонныя ночи въ страхѣ, что ихъ скоро потребуютъ къ отвѣту призраки прошлаго. Выборы были уже не за горами, и политическіе дѣятели дрожали за участь своихъ кандидатуръ: радикалъ Лемарруа, бывшій мэръ, до сихъ поръ всегда спокойный за свою кандидатуру, съ ужасомъ смотрѣлъ на возрастающую популярность Дельбо; любезный Марсильи, выжидавшій все время случая для своей побѣды, терялъ почву и не зналъ, какой стороны ему держаться; депутаты и сенаторы-реакціонеры, во главѣ со свирѣпымъ Гекторомъ де-Сангльбефомъ, готовились къ отчаянному сопротивленію, чувствуя, что надвигающаяся гроза можетъ ихъ уничтожить. Не меньшее безпокойство замѣчалось и въ административныхъ учрежденіяхъ, и въ университетѣ: префектъ Энбизъ жаловался на невозможность потушить дѣло; ректоръ Форбъ срывалъ свой гнѣвъ на инспекторѣ академіи Де-Баразерѣ, который одинъ среди всеобщаго волненія сохранялъ спокойствіе и веселость, въ то время, какъ директоръ Депеннилье съ такимъ же азартомъ сносился съ клерикалами, съ какимъ люди бросаются въ воду, а инспекторъ Морезенъ, испуганный ходомъ событій, готовъ былъ сдѣлаться даже франкмассономъ. Но гдѣ было настоящее смятеніе, такъ это въ судебномъ мірѣ: развѣ пересмотръ стараго процесса нельзя было назвать новымъ процессомъ противъ прежнихъ судей, и если дѣло дѣйствительно пересмотрятъ, сколько опасныхъ разоблаченій предстояло для нихъ! Судебный слѣдователь Дэ, человѣкъ честный, но вѣчно преслѣдуемый неудачею, до сихъ поръ испытывавшій угрызенія совѣсти, за то, что покривилъ душою въ угоду честолюбію своей жены, отправлялся въ зданіе суда мрачный и безмолвный. Въ противоположность ему, бойкій прокуроръ республики Рауль де-ла-Биссоньеръ приходилъ въ судъ въ самомъ хорошемъ настроеніи духа; но за этою изумительною веселостью чувствовалось мучительное желаніе скрыть отъ постороннихъ свою внутреннюю тревогу. Что же касается предсѣдателя Граньона, болѣе другихъ замѣшаннаго въ этомъ дѣлѣ, то онъ какъ-то вдругъ состарѣлся: лицо его опухло и приняло тулое выраженіе; спина согнулась точно отъ какой-то невидимой тяжести; походка его стала вялой; когда онъ чувствовалъ на себѣ чей-либо взоръ, онъ выпрямлялся и бросалъ косые взгляды. Жены всѣхъ этихъ господъ снова принялись устраивать изъ своихъ салоновъ разсадники интригъ, всевозможныхъ сдѣлокъ, самой ярой пропаганды. Отъ буржуазныхъ семей безуміе передавалось прислугѣ, отъ прислуги — торговцамъ, отъ торговцевъ — рабочимъ; оно заражало все населеніе и въ бѣшеномъ вихрѣ увлекало всѣхъ и все.

Общество сразу замѣтило внезапное исчезновеніе отца Крабо: слишкомъ хорошо была извѣстна всѣмъ его изящная внѣшность, его красивая фигура на прогулкахъ по аллеѣ Жафръ. Онъ пересталъ показываться на улицѣ, и въ этой потребности уединенія всѣ увидѣли лишнее доказательство хорошаго тона и глубокаго благочестія; друзья его отзывались о немъ съ благоговѣйнымъ умиленіемъ. Отецъ Филибенъ тоже скрылся; оставались лишь братъ Фульгентій и Горгій. Первый попрежнему ставилъ всѣхъ въ неловкое положеніе своими необдуманными выходками и неудачными поступками, такъ что вскорѣ между клерикалами стали распространяться тревожные слухи; по всей вѣроятности, изъ Вальмари былъ полученъ приказъ ради общаго блага пожертвовать этимъ братомъ. Но настоящимъ героемъ былъ несомнѣнно братъ Горгій; къ обвиненію онъ относился съ удивительнымъ нахальствомъ. Вечеромъ того же самаго дня, какъ было опубликовано обличительное письмо Давида, онъ поспѣшилъ въ редакцію «Маленькаго Бомонца» для возраженій; онъ поносилъ евреевъ, выдумывалъ небылицы, облекалъ правду геніальною ложью, которая могла сбить съ толку даже самыя умныя головы; онъ язвительно замѣтилъ, что, вѣроятно, у всѣхъ преподавателей есть привычка расхаживать по улицамъ съ прописями въ карманахъ; онъ отрицалъ все: и подлинность подписи, и подлинность штемпеля, объясняя, что Симонъ, поддѣлавъ его подпись, очень свободно могъ раздобыть и штемпель школы, а не то такъ поддѣлать и его. Это была гнусная ложь; тѣмъ не менѣе онъ повторялъ ее такъ громко, съ такими рѣзкими жестами, что новой версіи повѣрили; она была принята оффиціально за истину. Съ той самой минуты «Маленькій Бомонецъ» безъ всякихъ колебаній призналъ исторію о фальшивой печати, какъ призналъ раньше фальшивую подпись, опять указывая на коварное, заранѣе обдуманное намѣреніе Симона свалить совершенное имъ преступленіе на уважаемаго монаха, чтобы только очернить церковь. И дерзкая выдумка подкупила жалкіе умы средняго класса, пріученные цѣлымъ рядомъ вѣковъ къ слѣпому повиновенію; братъ Горгій выросъ въ ихъ глазахъ въ такого же мученика вѣры, какъ отецъ Филибенъ. Лишь только онъ гдѣ-нибудь показывался, его привѣтствовали радостными криками, женщины цѣловали края его одежды, дѣти подходили подъ благословеніе; и у него хватало безстыдства и храбрости обращаться къ толпѣ съ воззваніями и выставлять себя напоказъ, словно онъ дѣйствительно сознавалъ себя народнымъ кумиромъ и былъ увѣренъ въ успѣхѣ. Но въ этой увѣренности свѣдующіе люди, которымъ была извѣстна вся правда, угадывали отчаянную муку несчастнаго, принужденнаго разыгрывать жалкую роль, несостоятельность которой онъ сознавалъ лучше другихъ; ясно было, что на сценѣ оставленъ одинъ актеръ, трагическая маріонетка, которую приводили въ движеніе невидимыя руки. Хотя отецъ Крабо и удалился со смиреніемъ въ свою холодную, убогую келью въ Вальмари, его черная тѣнь то и дѣло мелькала на сценѣ, и легко было догадаться, что его проворныя руки дергаютъ веревки, выводятъ на сцену кривлякъ, работаютъ для спасенія партіи.

Но, несмотря на самые рѣзкіе удары, несмотря на сопротивленіе всѣхъ реакціонныхъ силъ, дѣйствовавшихъ заодно, министръ юстиціи передалъ просьбу о пересмотрѣ дѣла, поданную ему Давидомъ отъ имени жены Симона и его дѣтей, кассаціонному суду. Это была первая побѣда истины, которая какъ будто удручила партію клерикаловъ. Но на слѣдующій же день битва разгорѣлась снова; весь кассаціонный судъ былъ втоптанъ въ грязь, его оскорбляли, обвиняли въ продажности. «Маленькій Бомонецъ» точно опредѣлялъ суммы, полученныя отъ евреевъ, поносилъ предсѣдателя суда, главнаго прокурора и всѣхъ остальныхъ членовъ, разсказывая про нихъ возмутительныя подробности, изощряясь во всевозможной лжи. Въ продолженіе двухъ мѣсяцевъ, пока длилось слѣдствіе, грязь лилась рѣкою; неправда, обманъ, даже преступленія были пущены въ ходъ, чтобы только остановить неумолимое правосудіе. Наконецъ, послѣ интересныхъ судебныхъ преній, во время которыхъ нѣкоторые судьи проявили изумительную ясность сужденій и блестящій примѣръ безпристрастности, приговоръ былъ постановленъ, и какъ ни очевиденъ былъ исходъ дѣла съ самаго начала, приговоръ всетаки ошеломилъ всѣхъ, какъ громовой ударъ. Судъ призналъ просьбу о пересмотрѣ законной и объявилъ, что все слѣдствіе по этому дѣлу онъ беретъ на себя.

Въ этотъ вечеръ Маркъ, по окончаніи занятій въ школѣ, расхаживалъ одинъ по своему садику. Нѣжныя весеннія сумерки спускались на землю. Луизы еще не было дома: мадемуазель Мазелинъ оставляла ее иногда у себя, какъ одну изъ любимыхъ ученицъ. Женевьева тотчасъ же послѣ завтрака ушла къ своей бабушкѣ, гдѣ она теперь проводила цѣлые дни. Какъ ни благоухала сирень въ тепломъ вечернемъ воздухѣ, Маркъ не въ силахъ былъ разогнать своихъ черныхъ думъ о разрушенной семейной жизни. Онъ настоялъ на своемъ и не позволилъ дочери ходить на исповѣдь; Луиза перестала даже брать уроки катехизиса, такъ какъ кюрэ не пожелалъ наставлять ее въ вѣрѣ, если она отказывается отъ исповѣди. Но ему приходилось утромъ и вечеромъ воевать со своею женою, которая сходила съ ума отъ мысли, что Луиза обречена проклятію; она чувствовала себя виновной, что у нея нѣтъ достаточно энергіи, чтобы склонить дочь къ подчиненію своей волѣ. Она припоминала свою конфирмацію, лучшій день ея жизни, — вся въ бѣломъ, кругомъ ѳиміамъ, зажженныя свѣчи; она избираетъ кроткаго Іисуса своимъ небеснымъ женихомъ и приноситъ ему клятву въ вѣчной любви. Неужели дочь ея будетъ лишена такого блаженства, словно падшая, похожая на звѣря, у котораго нѣтъ религіи? И она пользовалась малѣйшимъ случаемъ, чтобы вырвать у мужа согласіе, превращая домашній очагъ въ поле битвы: самыя ничтожныя причины порождали безконечные споры.

Ночь, полная нѣги, медленно спускалась на землю. Маркъ чувствовалъ страшную истому и изумлялся, какъ можетъ онъ — одинъ изъ троихъ — отстаивать свои взгляды съ такимъ жестокимъ мужествомъ. Ему вспоминалась вся его прежняя вѣротерпимость: вѣдь допустилъ же онъ крещеніе своей дочери, — отчего бы и теперь не разрѣшить ей приготовиться къ конфирмаціи? Тѣ объясненія, которыя приводила его жена, объясненія, передъ которыми онъ долгое время преклонялся, не были лишены нѣкоторой силы: уваженіе свободы личности, права матери, требованія совѣсти. Въ семьѣ мать неизбѣжно является воспитательницей и наставницей, въ особенности когда дѣло касается воспитанія дочерей. Если же онъ не обращалъ никакого вниманія на ея взгляды, поступалъ наперекоръ ея задушевнымъ желаніямъ, то, значитъ, онъ самъ желалъ разрушить семью. Внутренняя связь была порвана, семейное счастіе уничтожено, родители и ребенокъ находились во взаимной враждѣ, и семья, гдѣ прежде царили миръ и согласіе, испытывала теперь страшныя муки. Охваченный такими мрачными думами, онъ бродилъ по узенькимъ дорожкамъ сада, спрашивая самого себя, на какую уступку онъ можетъ еще согласиться, чтобы вернуть хотя долю счастья и покоя.

Марка сильно угнетала мысль — не онъ ли самъ виноватъ въ томъ ужасномъ несчастіи, которое на него обрушилось? Ему уже не разъ приходило на умъ, что на его отвѣтственности лежитъ великій грѣхъ: почему онъ не принялся съ самаго начала своей семейной жизни за нравственное перевоспитаніе Женевьевы, почему онъ всѣми силами не пытался внушить ей свои принципы и взгляды. Въ первое время послѣ брака Женевьева ему принадлежала вся: она отдавалась ему съ полнымъ довѣріемъ, готовая не только на тѣлесный, но и на духовный союзъ. Въ то время онъ имѣлъ возможность вырвать эту женщину изъ рукъ іезуитовъ и освободить этого взрослаго ребенка отъ вѣчнаго страха передъ мученіями ада; онъ могъ сдѣлать изъ нея человѣка сознательной мысли, настоящей подругой свободнаго дѣятеля, способной познать истину и справедливость. При первыхъ происшедшихъ между ними недоразумѣніяхъ у Женевьевы вырвался вполнѣ справедливый упрекъ: «Ты самъ виноватъ въ томъ, что наши взгляды расходятся. Ты долженъ былъ просвѣтить меня. Я была воспитана въ извѣстныхъ принципахъ; все несчастье въ томъ, что ты не сумѣлъ внушить мнѣ иныхъ воззрѣній». Теперь наступила пора, когда Женевьева уклонялась отъ воздѣйствій на нее и находила убѣжище въ своей непоколебимой вѣрѣ, которой гордилась. Марку оставалось лишь упрекать себя, что онъ пропустилъ удобный случай, и горько раскаиваться въ своемъ ослѣпленіи влюбленнаго поклонника, который умѣлъ лишь восхищаться любимой женщиной, не пытаясь проникнуть въ глубину ея духовнаго міра; такъ прошла чудная весенняя пора ихъ любви, безъ малѣйшей попытки просвѣтить ту, которую онъ выбралъ себѣ въ подруги. Въ то время онъ самъ еще примирялся со многими компромиссами, не выступалъ еще рѣшительнымъ защитникомъ истины и, увѣренный въ любви Женевьевы, разсчитывалъ на то, что сумѣетъ удержать ее въ своей власти. Всѣ переживаемыя имъ въ настоящую минуту страданія происходили отъ излишней гордости и самонадѣянности мужчины, ослѣпленнаго любовью, которая заглушала въ немъ проницательнаго мыслителя.

Маркъ остановился передъ кустомъ сирени и вдыхалъ острый запахъ цвѣтовъ, только вчера распустившихся; въ душѣ его зажглось острое желаніе борьбы, во что бы то ни стало; если онъ и не исполнилъ въ прошломъ всего, чего требовалъ долгъ гражданина, не пытался освободить умъ, затуманенный религіозными предразсудками, то въ настоящее время онъ сдѣлаетъ все отъ него зависящее, чтобы помѣшать дочери погибнуть въ томъ же омутѣ суевѣрія, въ который была увлечена его дорогая Женевьева. Если ему не удастся исполнить свою задачу, то вина его будетъ гораздо болѣе тяжкая, такъ какъ онъ, посвятившій себя освобожденію чужихъ дѣтей отъ вѣковой лжи, докажетъ свою несостоятельность, какъ учителя, не сумѣвъ спасти родной дочери! Если заурядный отецъ семейства смотритъ сквозь пальцы на ханжество жены, на ея попытки увлечь свою дочь по опасному пути и потакаетъ ей ради сохраненія семейнаго мира, это еще простительно. Совсѣмъ иначе обстоитъ дѣло съ нимъ, борцомъ за чисто свѣтское воспитаніе, внѣ вліянія духовенства; для того, чтобы созидать счастливое государство будущаго, развѣ онъ не рѣшилъ, прежде всего, содѣйствовать освобожденію женщины и дѣтей? Потерять Луизу — значитъ признать полное свое безсиліе! Всѣ его стремленія будутъ подорваны, уничтожены, смяты! Онъ утратитъ всякое вліяніе на окружающихъ, всякій авторитетъ, если не сможетъ въ собственной семьѣ искоренить опасные предразсудки и побѣдить тамъ, гдѣ его вліяніе зиждется не только на разумѣ, но и на любви. Въ какой ужасной атмосферѣ лжи и лицемѣрія должна будетъ расти его дочь, сколько перенести страданій при видѣ слабости и двоедушія собственнаго отца, который съ одной стороны проповѣдуетъ полное свободомысліе, а съ другой — мирится съ тѣмъ, что его родная дочь ходитъ на исповѣдь, — осуждая внѣ дома то, что допускаетъ въ своей семьѣ! Значитъ, онъ проповѣдуетъ одно, а на дѣлѣ поступаетъ совсѣмъ иначе! Нѣтъ! Нѣтъ! Уступки невозможны! Онъ не можетъ, не имѣетъ права отступать отъ своихъ принциповъ, не рискуя гибелью того дѣла, которому посвятилъ всю свою жизнь!

Маркъ продолжалъ свою прогулку среди блѣдныхъ сумерекъ; уже на небѣ зажигались первыя звѣздочки, а онъ все бродилъ, отдаваясь своимъ мыслямъ. Церковь торжествовала потому, что свободомыслящіе родители не смѣли отнимать у нея своихъ дѣтей, изъ боязни скандала, ради преклоненія передъ свѣтскими приличіями. Кто первый долженъ принять на себя иниціативу, даже рискуя тѣмъ, что его сынъ не найдетъ себѣ служебныхъ занятій, а дочь не выйдетъ замужъ лишь потому, что отказалась хотя бы отъ чисто формальнаго исполненія церковныхъ установленій? Пройдетъ немало времени, пока точная наука не уничтожитъ въ корнѣ суевѣрныхъ традицій, не побѣдитъ обычая послѣ того, какъ уже подорваны причины, его породившія. Кто долженъ начать борьбу? Конечно, тѣ, кто обладаетъ достаточною смѣлостью, — они должны подать примѣръ! Маркъ вполнѣ могъ оцѣнить ту страшную силу, которой обладала церковь, подчинившая себѣ женщину. Сколько столѣтій духовные отцы оскорбляли ее на всѣ лады, доказывая, что женщина — исчадіе ада, и что она одна олицетворяетъ собою всѣ смертные грѣхи. Іезуиты съ геніальнымъ лукавствомъ пытались совмѣстить ученіе о божествѣ съ неизбѣжною властью земныхъ страстей; они явились созидателями того губительнаго движенія, которое предало женщину въ руки духовенства, сдѣлавъ изъ нея послушное орудіе политической и соціальной борьбы на пользу церкви. Любовь земную сперва проклинали, а потомъ ею же воспользовались, какъ самымъ дѣйствительнымъ средствомъ для побѣды надъ непокорными. Было время, когда женщина считалась низшимъ существомъ, къ которому не смѣлъ прикоснуться человѣкъ святой жизни, а теперь этой женщинѣ льстятъ, ее подкупаютъ всякими почестями, ей внушаютъ, что она является украшеніемъ храма, — и все это ради того, чтобы заставить ее вліять на мужчину посредствомъ плотской любви и такимъ образомъ забрать въ руки всю семью. Іезуиты создали изъ чувства любви западню, въ которую улавливаютъ всѣхъ слабодушныхъ представителей мужского населенія и такимъ образомъ сѣютъ рознь и создаютъ раздоръ въ самомъ, повидимому. просвѣщенномъ общественномъ кругу. Три силы выступили на борьбу: мужчина, женщина и церковь; противъ перваго соединились двѣ послѣднія; но этого не должно быть, — наоборотъ, мужчина и женщина должны соединиться противъ порабощенія іезуитами, такъ какъ ихъ союзъ — единственно прочный и разумный, созидаемый на взаимной любви и уваженіи. Мужъ и жена сильны своею любовью, — разъединенные, они впадаютъ въ глубокое, непоправимое несчастье; соединенные узами любви и разума, они непобѣдимы; они олицетворяютъ собою истинный смыслъ жизни и создаютъ то конечное, высокое счастье, къ которому стремится человѣчество; только такимъ путемъ исчезнетъ все злое и неразумное, и наступитъ полное торжество человѣка надъ темными силами природы, которыя должны будутъ уступить мѣсто истинному свѣту разума.

Внезапно Марку стало яснымъ единственное спасительное рѣшеніе задачи: необходимо дать женщинѣ образованіе, сдѣлать ее своимъ равноправнымъ другомъ и товарищемъ, потому что только свободная женщина можетъ завершить освобожденіе мужчины.

Въ то самое время, когда Маркъ, нѣсколько успокоившись, мысленно готовился къ предстоящей ему борьбѣ, онъ услыхалъ, какъ вернулась Женевьева; онъ поспѣшно вошелъ въ домъ и засталъ ее въ классѣ, слабо освѣщенномъ умирающимъ днемъ. Высокая, стройная, несмотря на свою полную фигуру, стояла она въ комнатѣ; вся поза ея выражала такой дерзкій вызовъ, глаза сверкали такимъ гнѣвомъ, что онъ сразу почувствовалъ надвигающуюся страшную бурю.

— Ну, что-жъ? — спросила она его рѣзко. — Ты доволенъ?

— Доволенъ? Чѣмъ, моя дорогая?

— А-а! Ты еще не знаешь… Такъ, значитъ, я имѣю честь первая сообщить тебѣ великую новость…. Ваши геройскія усилія увѣнчаны успѣхомъ, — только что получена депеша: кассаціонный судъ рѣшилъ пересмотръ дѣла.

У Марка вырвался крикъ безумной радости, онъ какъ будто даже не обратилъ вниманія на ѣдкую иронію, съ какою ему было объявлено это торжественное извѣстіе.

— Такъ, значитъ, есть еще правосудіе! Невинный не будетъ дольше страдать!.. Но вѣрно ли это извѣстіе?

— Да, да, совершенно вѣрно; мнѣ сообщили его честные люди, которымъ и была прислана депеша. Радуйся, радуйся, — теперь ваше мерзкое дѣло доведено до конца!

Не трудно было догадаться, что волненіе Женевьевы является лишь отзвукомъ той бурной сцены, которая разыгралась въ ея присутствіи у бабушки. Какой-нибудь духовный чинъ, священникъ или монахъ, одинъ изъ клевретовъ отца Крабо, явился въ домъ и сообщилъ ужасное извѣстіе, смутившее всю партію клерикаловъ.

Маркъ, упорно не желая вдумываться въ состояніе Женевьевы, радостно протянулъ къ женѣ руки.

— Благодарю: ты лучшій вѣстникъ, какого я могъ бы себѣ представить. Обними меня!

Женевьева съ выраженіемъ ненависти отстранила его руки.

— Тебя обнять? За что? За то, что ты совершилъ гнусный поступокъ, за то, что ты теперь радуешься преступной побѣдѣ надъ религіей? Ты губишь свою родину, свою семью, самого себя, забрасываешь ихъ грязью для того, чтобы спасти поганаго жида, изверга, какого не видѣлъ еще свѣтъ!

Стараясь оставаться нѣжнымъ, онъ попробовалъ ее успокоить.

— Послушай, дорогая, не говори этого. Ты была прежде такая разсудительная, такая добрая, — какъ можешь ты повторять подобный вздоръ? Неужели правда, что чужое заблужденіе настолько заразительно, что можетъ помрачить самый ясный разсудокъ?.. Подумай! Ты знаешь все дѣло; Симонъ не виновенъ; оставить его въ каторгѣ было бы вопіющею несправедливостью, медленной отравой, которая привела бы націю къ гибели.

— Нѣтъ, нѣтъ! — воскликнула она въ какомъ-то священномъ восторгѣ. — Симонъ виновенъ: приговоръ былъ произнесенъ безпристрастно, — его обвинили люди, извѣстные своею безупречною жизнью; они и теперь увѣрены въ его виновности; для того, чтобы признать его невиновнымъ, надо было бы перестать вѣрить въ религію, допустить, что самъ Богъ можетъ ошибаться. Нѣтъ, нѣтъ! Онъ долженъ остаться на каторгѣ; въ тотъ день, когда его выпустятъ на волю, на землѣ не останется ничего достойнаго уваженія и почитанія.

Понемногу Маркъ началъ терять самообладаніе.

— Я не понимаю, какъ можемъ мы расходиться во взглядахъ въ такомъ ясномъ вопросѣ о правдѣ и справедливости? Есть только одна истина, есть только одна справедливость; ихъ опредѣляетъ наука, которая работаетъ на пользу разумной солидарности.

Женевьева также не могла скрыть своего раздраженія.

— Объяснимся наконецъ, какъ слѣдуетъ; вѣдь ты хочешь уничтожить все то, чему я поклоняюсь.

— Да, — крикнулъ онъ, — я веду борьбу съ католицизмомъ: я возстаю противъ односторонняго обученія въ конгрегаціонныхъ школахъ, противъ ханжества духовенства, противъ извращенія религіи, противъ губительнаго вліянія на ребенка и женщину, — признаю его вреднымъ для общественнаго строя. Католичество — вотъ тотъ врагъ, котораго намъ прежде всего слѣдуетъ убрать съ дороги. Важнѣе вопроса соціальнаго, важнѣе вопроса политическаго — вопросъ религіозный; онъ всему преграждаетъ путъ. Мы не сдѣлаемъ ни шага впередъ, если мы не уничтожимъ суевѣрій, которыя отравляютъ умы, убиваютъ души… Запомни это хорошенько! Вотъ тѣ причины, которыя побуждаютъ меня удержать нашу Луизу отъ сношеній съ клерикалами. Иначе я не исполнилъ бы своего долга, я очутился бы въ полномъ противорѣчіи со своими идеалами; мнѣ пришлось бы на другой же день оставить эту школу, прекратить обученіе чужихъ дѣтей, такъ какъ я не имѣлъ бы ни права, ни силы указать моему собственному ребенку путь къ истинѣ, единой чистой, единой прекрасной… Не жди отъ меня уступокъ: наша дочь, когда ей исполнится двадцать лѣтъ, разсудитъ сама, какъ ей слѣдуетъ поступить.

Внѣ себя отъ гнѣва, молодая женщина только что хотѣла возразить, какъ въ комнату вошла Луиза. По окончаніи занятій мадемуазель Мазелинъ оставила дѣвочку у себя и теперь сама проводила ее домой, желая объяснить родителямъ, какъ она научила свою ученицу вязать трудный кружевной узоръ. Маленькая, худенькая, вовсе некрасивая лицомъ, но удивительно пріятная, съ крупнымъ ртомъ на широкомъ лицѣ, съ прелестными черными глазами, въ которыхъ такъ и свѣтилась горячая симпатія, учительница остановилась въ дверяхъ и въ изумленіи воскликнула:

— Что это значитъ? У васъ еще нѣтъ огня… А я-то собиралась показать вамъ рукодѣлье маленькой прилежной дѣвочки!

Женевьева точно и не слышала ея словъ; она грубымъ голосомъ подозвала дочь.

— Ахъ, это ты, Луиза! Подойди поближе… Твой отецъ все еще ссорится со мною изъ-за тебя. Прежде чѣмъ я сама начну дѣйствовать, я хотѣла бы знать, что ты мнѣ скажешь.

Не по лѣтамъ высокаго роста, уже сформировавшаяся, Луиза имѣла внѣшность маленькой женщины; тонкія черты ея лица, унаслѣдованныя отъ матери, носили отпечатокъ спокойнаго, яснаго ума отца. Она отвѣтила не спѣша и очень почтительно:

— Что мнѣ сказать тебѣ, мама? Я ничего не знаю. Я была увѣрена, что это дѣло уже покончено, потому что папа желаетъ только одного: подождать, когда я стану совершеннолѣтней!.. Вотъ тогда я скажу тебѣ свое мнѣніе.

— Такъ вотъ твой отвѣтъ, несчастное дитя! — воскликнула мать, раздраженіе которой все возрастало. — Ждать! Когда я вижу, какъ ужасные уроки отца съ каждымъ днемъ все больше и больше развращаютъ твою душу и вырываютъ тебя изъ моего сердца!

Въ эту минуту мадемуазель Мазелинъ имѣла неосторожность вмѣшаться въ разговоръ: этой доброй душѣ было слишкомъ тяжело видѣть разладъ въ той самой семьѣ, гдѣ еще такъ недавно царило счастье.

— О дорогая госпожа Фроманъ! Ваша Луиза обожаетъ васъ, и то, что она сейчасъ сказала, очень разумно.

Женевьева рѣзко обернулась къ учительницѣ.

— Знайте свое дѣло, — я вовсе не обращалась къ вамъ за совѣтомъ; но постарайтесь внушить вашимъ воспитанницамъ уваженіе къ Богу и къ родителямъ… Каждый въ своемъ домѣ хозяинъ, — не такъ ли?

Учительница удалилась грустная, не сказавъ ни слова, менѣе всего желая обострять ссору; мать снова обратилась къ дочери.

— Слушай, Луиза… И ты, Маркъ, выслушай меня хорошенько… Дольше терпѣть я не могу, — клянусь вамъ… то, что произошло сегодня вечеромъ, то, что было сейчасъ сказано, переполняетъ мѣру моего терпѣнія… Вы меня больше не любите, вы издѣваетесь надъ моей вѣрой, вы хотите выгнать меня изъ дому!

Въ темной комнатѣ раздались рыданія дѣвочки: она была испугана, потрясена; у мужа сердце обливалось кровью при мысли объ окончательномъ разрывѣ. У обоихъ невольно вырвались слова:

— Выгнать тебя изъ дому!

— Да! Вы нарочно дѣлаете мнѣ все наперекоръ… Я не могу дольше оставаться въ домѣ безчестья, ереси и беззаконія, гдѣ каждое слово, каждый поступокъ меня оскорбляютъ и возмущаютъ. Мнѣ двадцать разъ повторяли, что здѣсь я не на мѣстѣ, и я не хочу погубить себя вмѣстѣ съ вами, а потому я ухожу, ухожу туда, откуда пришла!

Послѣднія слова она выкрикнула со страшною силою.

— Къ своей бабушкѣ,- не такъ ли?

— Къ моей бабушкѣ, да! Тамъ я найду тишину, покой. Тамъ меня и понимаютъ, и любятъ. Мнѣ никогда не слѣдовало бы оставлять этого святого жилища, гдѣ я провела свою юность… Прощайте! Ни душою, ни тѣломъ я не чувствую себя связанною съ этимъ домомъ!

Гнѣвная, она рѣшительно направилась къ двери, раскачиваясь немного на ходу отъ своей полноты. Луиза плакала навзрыдъ. Маркъ сдѣлалъ послѣднюю попытку: онъ поспѣшилъ преградить ей дорогу.

— Теперь я, въ свою очередь, прошу меня выслушать… Что ты хочешь уйти къ свомъ, эта новость меня не удивляетъ: я отлично знаю, какъ старались онѣ вернуть тебя обратно, разлучитъ со мною. Ты уходишь въ домъ печали и мщенья… Но ты не одна: ты носишь подъ сердцемъ ребенка. и ты не можешь отнять его у меня, чтобы отдатъ другимъ!

Женевьева стояла передъ мужемъ, прислонившись къ двери. Выслушавъ его слова, она какъ будто вдругъ выросла, сдѣлалась еще строптивѣе; почти въ упоръ она проговорила:

— Я именно потому и ухожу, чтобы отнять его у тебя, чтобы спасти его отъ твоего пагубнаго вліянія. Я не хочу, чтобы ты и этого ребенка сдѣлалъ язычникомъ, чтобы ты извратилъ въ немъ и умъ, и сердце, какъ въ этой несчастной дѣвочкѣ. Надѣюсь, что онъ еще всецѣло принадлежитъ мнѣ, и ты не подымешь на меня руки подъ предлогомъ, что желаешь удержать у себя ребенка… Довольно! Отойди отъ двери, — дай мнѣ уйти!

Онъ ничего не отвѣтилъ; ему стоило нечеловѣческихъ усилій побѣдить свой гнѣвъ и не остановить жены силой. Съ минуту они молча смотрѣли другъ на друга среди надвигавшихся сумерекъ.

— Отойди отъ двери, — повторила она рѣзко. — Пойми, что рѣшеніе мое непоколебимо. Вѣдь не хочешь же ты скандала? Онъ не принесъ бы тебѣ никакой пользы: тебѣ отказали бы отъ мѣста, и ты былъ бы лишенъ возможности продолжать то, что ты называешь своимъ дѣломъ; у тебя отняли бы этихъ дѣтей, которыхъ ты предпочелъ мнѣ, и изъ которыхъ, благодаря твоему ученью, выйдутъ разбойники… Продолжай, продолжай! Жалѣй себя, береги себя для твоей проклятой школы и позволь мнѣ вернуться къ моему Богу, который еще нашлетъ на тебя кару.

— О бѣдная женщина! — пробормоталъ Маркъ чуть слышно, съ болью въ сердцѣ,- это не ты говоришь со мною: я знаю, жалкіе люди употребляютъ тебя, какъ смертоносное орудіе; я хорошо узнаю ихъ рѣчи; я отлично знаю ихъ пламенное желаніе увидѣть меня лишеннымъ мѣста, мою школу закрытой, мое дѣло убитымъ. Имъ мѣшаетъ въ моемъ лицѣ другъ правосудія, — не такъ ли? Имъ хотѣлось бы уничтожить этого защитника Симона, невинность котораго онъ стремится обнаружить… Ты права, — я вовсе не желаю скандала: онъ порадовалъ бы слишкомъ многихъ.

— Такъ дай же мнѣ уйти, — сказала она, все еще не оставляя своего упорства.

— Сейчасъ… Но прежде всего знай, что я тебя люблю попрежнему, даже еще больше; люблю, какъ больного ребенка, страдающаго одною изъ самыхъ заразительныхъ горячекъ, леченіе котораго идетъ такъ медленно. Но я не теряю надежды: ты, въ сущности, натура здоровая и добрая, разсудительная и любящая, — придетъ время, и ты проснешься отъ кошмара… Мы прожили вмѣстѣ почти четырнадцать лѣтъ; возлѣ меня ты стала женщиною, женою и матерью, и если я и не сумѣлъ тебя перевоспитать, то я все-таки заронилъ въ твою душу слишкомъ много новаго, чтобы оно не дало себя знать… Ты ко мнѣ вернешься, Женевьева!

Она насмѣшливо захохотала.

— Едва ли!

— Да, ты ко мнѣ вернешься, — повторилъ онъ твердымъ голосомъ, — когда узнаешь истину; любовь, которую ты питала ко мнѣ, довершитъ остальное; ты — нѣжная, ты неспособна на долгую несправедливость… Я никогда не насиловалъ твоихъ убѣжденій, я всегда уважалъ твою волю; обратись же къ своему безумію, извѣдай его до основанія, такъ какъ иного средства излечить тебя отъ него не существуетъ.

Онъ отошелъ отъ двери; онъ уступилъ ей дорогу. Казалось, она переживала минуту колебанія; въ дорогое сердцу жилище проникали тьма и холодъ; домашній очагъ погасъ. Лица ея нельзя было разглядѣть, но слова мужа тронули эту женщину. Она рѣшилась сказать еще слово и внезапно крикнула сдавленнымъ голосомъ:

— Прощайте!

Луиза, плакавшая все время въ темномъ углу класса, бросилась къ матери и хотѣла, въ свою очередь, помѣшать ей уйти.

— О мама, ты но можешь насъ оставить! Мы любимъ тебя такъ крѣпко, мы хотимъ тебѣ только счастья!

Дверь захлопнулась. Послышались торопливые удаляющіеся шаги, и вдали замеръ послѣдній крикъ:

— Прощайте, прощайте!

Луиза, вздрагивая отъ рыданій, прижалась къ отцу, и они долго плакали вмѣстѣ, опустившись на классную скамейку. Понемногу ночной сумракъ совершенно сгустился; въ темномъ классѣ слышны были рыданія покинутыхъ. Въ тишинѣ пустого дома еще сильнѣе чувствовались скорбь и безпомощность несчастныхъ. Отсюда ушла жена и мать; ее украли у мужа и у ребенка, чтобы измучить ихъ, повергнуть въ отчаяніе. Маркъ ясно понялъ, къ чему была направлена вся эта долгая подпольная интрига, все это искусное лицемѣріе: у него отняли горячо любимую Женевьеву, и сердце его обливалось кровью; врагамъ хотѣлось во что бы то ни стало сломить его, толкнуть на какой-нибудь рѣзкій шагъ, который погубилъ бы и его самого, и его дѣло. Но у него достало силы принять эту пытку; никто на свѣтѣ не узнаетъ той муки, которую онъ переживалъ, такъ какъ никто не видѣлъ его горя, когда онъ, оставшись вдвоемъ со своей дочкой, единственнымъ близкимъ ему существомъ, рыдалъ, какъ безумный, въ опустѣломъ темномъ домѣ, содрогаясь отъ ужаса, что и ее могутъ у него отнять.

Немного позднѣе, въ тотъ же самый вечеръ, у Марка были назначены занятія для взрослыхъ; зажжены были четыре газовыхъ рожка, — классъ освѣтился и наполнился народомъ. Многіе изъ его бывшихъ учениковъ, рабочіе, мелкіе торговцы очень охотно посѣщали эти курсы исторіи, географіи и естественныхъ наукъ. Маркъ, стоя за своей каѳедрой, занимался съ ними въ продолженіе полутора часа, говорилъ очень ясно, опровергая заблужденія, стараясь внести въ эти затемненные умы хоть немного свѣта. Страшныя муки терзали его душу: домашній очагъ былъ разрушенъ, уничтоженъ; сердце ныло объ утраченной любви, о потерѣ жены, которой онъ не увидитъ больше въ этомъ холодномъ домѣ, согрѣтомъ прежде ея ласкою. Но онъ съ мужествомъ настоящаго героя продолжалъ свое дѣло.

Книга третья

I

Лишь только кассаціонный судъ приступилъ къ изслѣдованію дѣла, Давидъ и Маркъ порѣшили однажды вечеромъ въ темной лавочкѣ Лемановъ, что отнынѣ будетъ благоразумнѣе всего не обнаруживать ничѣмъ своего волненія и держаться по возможности въ сторонѣ. Теперь, когда просьба о пересмотрѣ дѣла была уважена, эта большая радость, эта большая надежда пріободрила всю семью. Если судъ добросовѣстно разберетъ дѣло, невинность Симона непремѣнно будетъ доказана; признаніе подсудимаго невиновнымъ становилось очевиднымъ; достаточно будетъ, если они останутся насторожѣ и будутъ внимательно слѣдить за ходомъ дѣла, не подавая виду, что они сомнѣваются въ искренности, добросовѣстности самыхъ высшихъ представителей власти. Только одна забота мѣшала этимъ бѣднякамъ предаваться вполнѣ своей радости: приходили недобрыя вѣсти о здоровьѣ Симона; неужели ему суждено умереть, не дождавшись своего оправданія? Судъ объявилъ, что, ранѣе формальнаго постановленія приговора, Симону нельзя вернуться во Францію, а дѣло между тѣмъ грозило затянуться на нѣсколько мѣсяцевъ. Но Давидъ, несмотря ни на что, не терялъ надежды и твердо вѣрилъ, что необычайная выносливость брата не измѣнитъ ему и теперь. Онъ слишкомъ хорошо зналъ своего брата и успокаивалъ родителей, заставлялъ ихъ даже смѣяться, разсказывая о томъ времени, когда они росли вмѣстѣ; онъ сознавался, какъ нѣкоторыя черты своего характера Симонъ сумѣлъ передать и ему; онъ отмѣчалъ его изумительную силу воли и постоянныя заботы о сохраненіи своего личнаго достоинства и о счастіи своихъ ближнихъ. Итакъ, въ этотъ вечеръ было рѣшено не проявлять впередъ ни тревоги, ни нетерпѣнія, словно имъ уже удалось одержать побѣду.

Съ той поры Маркъ совершенно отдался занятіямъ въ школѣ; онъ весь принадлежалъ своимъ ученикамъ, работая съ искреннимъ самопожертвованіемъ, которое точно усиливалось въ немъ подъ вліяніемъ невзгодъ и душевныхъ мученій. Во время классовъ, находясь среди учениковъ, представляя собою ихъ старшаго товарища, стараясь подѣлиться съ ними насущнымъ хлѣбомъ знанія, открыть имъ путь къ истинѣ, онъ на время забывалъ свои муки, и боль сердечной раны немного утихала. Но вечеромъ, оставаясь одинъ въ своемъ мрачномъ жилищѣ, лишенный любви, онъ впадалъ въ страшное отчаяніе и невольно задавалъ себѣ вопросъ, хватитъ ли у него силъ перенести тяжелыя послѣдствія своего разрыва съ женой. Единственной утѣхой ему служила Луиза; и все-таки, когда зажигалась лампа, и они садились за ужинъ, они подолгу молчали; каждый изъ нихъ сознавалъ свое безутѣшное горе, утрату жены, матери, которой они не могли позабыть. Они старались стряхнуть съ себя эту тоску, пробовали болтать о событіяхъ дня, — но потомъ разговоръ невольно переходилъ на дорогое существо, и они говорили только о ней; садились рядомъ, брали другъ друга за руки, словно желая согрѣться въ своемъ одиночествѣ. Всѣ вечера оканчивались одинаково: дѣвочка сидѣла у отца на колѣняхъ, обнимая его одной рукой за шею; оба плакали и тосковали при печальномъ свѣтѣ лампы. Жилище было мертво: Женевьева унесла отсюда съ собою жизнь, тепло и свѣтъ.

Между тѣмъ Маркъ не сдѣлалъ ничего, чтобы принудить Женевьеву вернуться. Онъ не хотѣлъ воспользоваться своимъ законнымъ правомъ. Мысль о скандалѣ, о публичномъ судебномъ разбирательствѣ была для него невыносима; онъ избѣгалъ попасть въ западню, разставленную похитителями его жены въ прямомъ разсчетѣ на семейную драму, какъ на средство къ увольненію его отъ мѣста, не только потому что боялся скандала, но и потому, что возлагалъ всю свою надежду на всемогущую силу любви. Женевьева одумается и вернется къ семьѣ. Больше всего ему не вѣрилось, чтобы она оставила у себя ребенка; какъ только онъ родится, она принесетъ его домой, такъ какъ онъ принадлежитъ имъ обоимъ. Если въ ней умерла супружеская любовь, то никому не удастся убить въ ней материнство; такимъ образомъ, вернувшись въ домъ, она останется возлѣ ребенка. Теперь приходилось ждать не болѣе мѣсяца, — она вскорѣ должна была разрѣшиться отъ бремени. Останавливаясь на этой мысли, сначала какъ на простомъ утѣшеніи, онъ понемногу внушилъ себѣ, что это случится непремѣнно; онъ жилъ ожиданіемъ ея родовъ, какъ будто этимъ событіемъ должны были окончиться ихъ муки. Натура честная, онъ не желалъ отрывать дочь отъ матери — и каждый четвергъ и воскресенье посылалъ Луизу къ Женевьевѣ, въ домъ ея бабушки, госпожи Дюпаркъ, мрачный и сырой, гдѣ жили благочестивые люди, но который принесъ ему уже немало горя. Быть можетъ, совершенно безсознательно, онъ находилъ въ этихъ посѣщеніяхъ дочери послѣднюю утѣху; онѣ служили доказательствомъ, какъ трудно ему порвать всѣ сношенія, какъ хочется ему удержать хоть какую-нибудь связь съ отсутствующей женой. Каждый разъ, возвращаясь послѣ своего визита къ матери, дѣвочка могла ему сообщить хоть что-нибудь про Женевьеву; и въ тѣ вечера, когда она днемъ проводила нѣсколько часовъ съ матерью, отецъ дольше удерживалъ ее на рукахъ, разспрашивая ее, сгорая отъ нетерпѣнія поскорѣе узнать, что она скажетъ.

— Дитя мое, какою нашла ты ее сегодня? Смѣется ли она, довольна ли? Играла ли она съ тобой?

— Нѣтъ, отецъ, нѣтъ… Ты вѣдь знаешь, что она давно уже перестала со мною играть. Здѣсь она была все-таки повеселѣе, но теперь я нахожу ее ужасно печальною, точно она больна.

— Больна?

— Не такъ, чтобы лежать въ постели, — она, напротивъ, ни минуты не можетъ усидѣть спокойно на мѣстѣ.- но руки у нея горятъ, словно въ лихорадкѣ.

— И что же вы дѣлали, дитя мое?

— Мы ходили къ вечернѣ, какъ всегда по воскресеньямъ. Потомъ мы вернулись домой ужинать. Тамъ былъ сегодня какой-то монахъ, — я видѣла его въ первый разъ: онъ — миссіонеръ и разсказывалъ про дикарей.

Отецъ на минуту прервалъ свои разспросы: ему было горько, обидно, но онъ не хотѣлъ ни осуждать матери въ присутствіи дочери, ни внушать ей непослушанія. Затѣмъ онъ тихо спрашивалъ дочь:

— А про меня она ничего не говорила?

— Нѣтъ, нѣтъ, отецъ… Въ этомъ домѣ никто не говоритъ про тебя; а такъ какъ ты просилъ меня не упоминать о тебѣ первой, то выходитъ, какъ будто тебя не существуетъ.

— Но, скажи, бабушка не обращается съ тобою грубо?

— Нѣтъ, она на меня даже не смотритъ, и я этимъ очень довольна: я боюсь ея глазъ, особенно если она начнетъ меня журить… Зато бабушка Бертеро — премилая, въ особенности когда мы остаемся съ нею вдвоемъ. Она даетъ мнѣ гостинцы, беретъ меня на руки и крѣпко-крѣпко обнимаетъ.

— Бабушка Бертеро?

— Что-жъ тутъ удивительнаго? Она даже сказала мнѣ, что я должна тебя очень любить. Это единственный человѣкъ, который говоритъ со мною про тебя.

И снова отецъ умолкалъ, остерегаясь, какъ бы не открыть ребенку слишкомъ рано веей горькой правды жизни. Онъ и раньше подозрѣвалъ, что печальная, молчаливая госпожа Бертеро, въ былые годы очень счастливая въ своемъ супружествѣ, потерявъ мужа, немало тяготилась строгими правилами своей матери, госпожи Дюпаркъ. Онъ чувствовалъ, что могъ бы найти въ ней вѣрнаго союзника, но настолько разбитаго, что у него едва ли хватило бы храбрости заговорить и дѣйствовать.

— Такъ будь же съ нею поласковѣе, — заключалъ онъ. — Мнѣ кажется, что, хоть она и не говоритъ объ этомъ, но и у нея есть горе… Слѣдующій разъ обними свою мать за насъ обоихъ: она должна почувствовать въ твоей ласкѣ и долю моей нѣжности.

— Хорошо, отецъ.

Такъ проходили въ этомъ осиротѣломъ домѣ тихіе вечера, полные горькой прелести. Когда въ воскресенье дочь приносила какое-нибудь недоброе извѣстіе, что у матери мигрень, что она очень нервна, онъ до слѣдующаго четверга не находилъ себѣ покоя. Онъ понималъ, что означало это нервное состояніе, и его охватывалъ ужасъ, что несчастная женщина готова подчиниться самому безсмысленному фанатизму. Если же въ слѣдующій четвергъ дочь сообщала ему, что мать улыбнулась, спрашивая про ихъ котенка, надежда его оживала, онъ чувствовалъ себя успокоеннымъ и самъ улыбался отъ радости. И снова онъ готовъ былъ ждать дорогое существо; жена должна была вернуться къ нему съ новорожденнымъ младенцомъ на рукахъ.

Въ скоромъ времени послѣ ухода Женевьевы мадемуазель Мазелинъ силою обстоятельствъ сдѣлалась закадычнымъ другомъ Марка и Луизы. Почти каждый вечеръ, окончивъ свои занятія, она отводила дѣвочку домой и старалась быть по возможности полезной въ осиротѣломъ хозяйствѣ. Квартиры учителя и учительницы находились почти рядомъ, — ихъ раздѣлялъ только небольшой дворъ, а принадлежавшіе имъ садики сообщались даже особенной калиткой. Отношенія ихъ становились все искреннѣе, въ особенности благодаря той огромной симпатіи, которую Маркъ питалъ къ этой достойной, удивительной женщинѣ. Уже ранѣе, въ Жонвилѣ, онъ научился уважать ея умъ, свободный отъ предразсудковъ, ея стремленіе дать своимъ ученицамъ основательное знаніе, облагородить ихъ сердца. Теперь, послѣ ея перевода въ Мальбуа, онъ проникся къ ней самымъ нѣжнымъ чувствомъ товарища; она представляла для него идеалъ женщины-воспитательницы, наставницы, вполнѣ способной подготовить молодое поколѣніе къ новой жизни. Онъ былъ глубоко убѣжденъ, что прогрессъ можетъ быть осуществленъ лишь въ томъ случаѣ, если женщина явится настоящею помощницею мужчины; возможно, что она даже опередитъ его на пути къ счастливому будущему. Какъ отрадно было встрѣтить хоть одну такую провозвѣстницу, умную, простую, добрую, исполняющую свой подвигъ спасенія изъ чувства человѣколюбія! Для Марка эта учительница во время его семейной драмы явилась кроткимъ другомъ, который внушалъ ему бодрость, терпѣніе и надежду.

Когда Луиза избавилась отъ мадемуазель Рузеръ, Маркъ почувствовалъ полное удовлетвореніе. Онъ не могъ взять своей дочери изъ сосѣдней школы и страшно тяготился, зная, что она находится подъ вліяніемъ честолюбивой святоши, стремящейся какъ можно скорѣе выслужиться и потому усердно угождавшей клерикаламъ. Въ этомъ сосѣдствѣ было еще то неудобство, что въ своемъ училищѣ онъ вовсе не затрагивалъ религіозныхъ вопросовъ, тогда какъ училище дѣвочекъ принимало дѣятельное участіе во всѣхъ процессіяхъ. Эти два способа обученія слишкомъ рѣзко противорѣчили другъ другу, и слѣдствіемъ являлись постоянныя ссоры въ семьяхъ изъ-за дѣтей. Такимъ образомъ все населеніе Франціи дѣлилось на два враждебныхъ лагеря, которые вели непрестанную борьбу, увеличивая несчастіе всѣхъ сословій. Неудивительно, что братъ и сестра, мужъ и жена, сынъ и мать не могли столковаться, когда ихъ умы чуть не съ колыбели были пріучены къ совершенно различному пониманію вещей. Въ то время, какъ добрый Сальванъ, хлопоча о переводѣ въ Мальбуа мадемуазель Мазелинъ, старался избавить своего друга отъ ненавистной ему воспитательницы дочери, инспекторъ академіи Де-Баразеръ, подписавъ это назначеніе, главнымъ образомъ радовался осуществленію одного изъ своихъ завѣтныхъ желаній — объединить начальное образованіе въ тѣхъ общинахъ, гдѣ имѣлись женское и мужское училища, такъ какъ успѣха въ школьномъ дѣлѣ можно было ожидать только при совмѣстной работѣ учителя и учительницы; они должны были быть проникнуты одинаковыми взглядами, преслѣдовать одинаковыя цѣли. Маркъ и мадемуазель Мазелинъ отлично понимали другъ друга и шли въ ногу къ одной и той же цѣли; въ Мальбуа начинали понемногу всходить добрыя сѣмена, зароненныя въ души маленькихъ мужчинъ и женщинъ и обѣщавшія богатую жатву.

Но болѣе всего Марка тронуло то, съ какимъ участіемъ, съ какою предупредительностью отнеслась къ нему мадемуазель Мазелинъ послѣ ухода Женевьевы. Она постоянно говорила съ нимъ о женѣ и, какъ женщина умная, исполненная глубокаго сочувствія къ чужимъ ошибкамъ, старалась объяснить, извинить ея поступокъ. Она убѣждала его не проявлять себя супругомъ жестокимъ, эгоистичнымъ и ревнивымъ властелиномъ, который видитъ въ своей женѣ не больше, какъ рабыню, вещь, принадлежащую ему по закону. И вліяніе этихъ совѣтовъ неотразимо чувствовалось въ поведеніи Марка; онъ вооружался терпѣніемъ, вѣрилъ, что его здравыя понятія, его любовь восторжествуютъ и вернутъ ему Женевьеву. Наконецъ, она окружала Луизу такой лаской, стараясь замѣнить ей ушедшую мать, что и отецъ, и дочь, чувствуя себя страшно одинокими, нашли въ этомъ человѣкѣ дивную подругу, вносившую веселье въ ихъ печальный уголокъ.

Съ первыхъ же теплыхъ дней Маркъ и Луиза проводили всѣ вечера вмѣстѣ съ мадемуазель Мазелинъ въ своемъ маленькомъ саду за школой. Учительницѣ не стояло большого труда попадать къ сосѣдямъ: она входила черезъ калитку, которую не запирали ни съ той, ни съ другой стороны; она, видимо, даже предпочитала своему собственному садъ учителя, гдѣ подъ купою липъ находились столъ и скамейки. Хозяева очень гордились этимъ уголкомъ. называли его лѣсомъ и воображали, что сидятъ подъ развѣсистыми дубами. Маленькая лужайка превращалась, въ ихъ глазахъ, въ огромный лугъ, а двѣ грядки цвѣтовъ — въ пышный цвѣтникъ. Трудовой день заканчивался мирною бесѣдою въ тишинѣ вечернихъ сумерекъ.

Однажды вечеромъ Луиза, долго сидѣвшая задумавшись, словно большая, внезапно спросила:

— Мадемуазель, отчего вы не вышли замужъ?

Учительница добродушно разсмѣялась.

— О моя дорогая, ты вѣрно меня плохо разглядѣла! Съ такимъ толстымъ носомъ, какъ у меня, и съ такой невозможной фигурой очень мудрено найти жениха.

Дѣвочка съ изумленіемъ посмотрѣла на учительницу: она никогда не казалась ей некрасивой. Она, правда, была невысокаго роста, у нея былъ слишкомъ толстый носъ, широкое лицо, выпуклый лобъ, выдающіяся скулы, но зато ея чудные глаза улыбались такъ нѣжно, что все лицо ея казалось прелестнымъ.

— Вы очень хороши, — объявила Луиза серьезно. — Еслибы я была мужчиной, я бы охотно на васъ женилась.

Это замѣчаніе разсмѣшило Марка; но мадемуазель Мазелинъ лишь съ трудомъ поборола волненіе, и на лицо ея набѣжала тѣнь грусти.

— Вѣроятно, у мужчинъ иной вкусъ, чѣмъ у тебя, — сказала она наконецъ своимъ обычнымъ веселымъ голосомъ. — Лѣтъ двадцати, двадцати пяти я непрочь была выйти замужъ, но не встрѣтила въ эти годы никого, кто пожелалъ бы на мнѣ жениться. Теперь мнѣ уже тридцать шесть лѣтъ, и было бы смѣшно помышлять о замужествѣ.

— Почему такъ? — спросилъ Маркъ.

— О, потому что мое время прошло… Женщина, посвятившая себя скромному дѣлу начальнаго образованія, если она дочь бѣдныхъ родителей, почти никогда не прельщаетъ жениховъ. Гдѣ найти такого человѣка, который согласился бы взять на себя такую обузу? Кто захочетъ назвать подругой жизни дѣвушку со скуднымъ заработкомъ, обремененную тяжелой работой, принужденную жить въ какой-нибудь глуши? Если ей не удастся выйти замужъ за школьнаго учителя и вмѣстѣ съ нимъ терпѣть нужду, она обречена на вѣчное одиночество… Я уже давно махнула на это рукою и все-таки могу назвать себя счастливой.

Послѣ короткаго молчанія она горячо проговорила:

— Бракъ необходимъ безусловно, — что объ этомъ и говорить! Женщина должна быть замужемъ: она не отвѣдаетъ жизни, не исполнитъ своего прямого назначенія, если не станетъ женою и матерью. Только полный расцвѣтъ человѣческой природы обезпечиваетъ ей и здоровье, и счастье. Въ своихъ урокахъ я никогда не забываю напоминать ученицамъ, что въ будущемъ у нихъ должны быть мужъ и дѣти… Но если дѣвушка остается обойденной, принесенной въ жертву ради другихъ, естественно, что она старается найти въ чемъ-нибудь удовлетвореніе. Вотъ почему и я нашла себѣ любимое дѣло — и не жалуюсь теперь на свою судьбу. Я ухитрилась даже сдѣлаться матерью: дѣти, съ которыми я вожусь съ утра до вечера, — мои дѣти; я вовсе не одинока, — у меня огромная семья.

Она улыбалась, говоря о своемъ удивительномъ самопожертвованіи совершенно просто, какъ будто забывая, что уже цѣлыя поколѣнія были обязаны ей своимъ воспитаніемъ ума и сердца.

— Да, — сказалъ Маркъ, — когда жизнь относится къ одному изъ насъ слишкомъ жестоко, обиженный долженъ отплатить ей добромъ за зло. Это — единственное средство отвратить отъ себя несчастіе.

Но, сидя по вечерамъ въ садикѣ, Маркъ и мадемуазель Мазелинъ чаще всего разговаривали о Женевьевѣ, въ особенности въ тѣ дни, когда Луиза возвращалась изъ дома госпожи Дюпаркъ и приносила извѣстія о матери. Однажды она вернулась очень взволнованной: во время торжественнаго богослуженія въ честь святого Антонія Падуанскаго, въ церкви капуциновъ, куда она отправилась вмѣстѣ съ матерью, послѣдняя упала въ обморокъ; несчастную женщину пришлось тотчасъ же отправить домой.

— Они убьютъ ее! — проговорилъ Маркъ съ отчаяніемъ.

Мадемуазель Мазелинъ, желая ободрить его, развивала передъ нимъ свои оптимистическіе взгляды.

— Нѣтъ, нѣтъ, — говорила она, — ваша Женевьева, въ сущности, здоровое, выносливое существо; у нея больна только голова, но эта болѣзнь пройдетъ. Вы увидите, мой другъ, что сердце придетъ на помощь, и здравый смыслъ восторжествуетъ… Вы судите ее слишкомъ строго! Она платитъ дань своему монастырскому образованію и воспитанію; несчастія женщины и невзгоды современнаго брака прекратятся не раньше, какъ съ закрытіемъ конгрегаціонныхъ школъ. Вамъ слѣдуетъ быть снисходительнѣе: ваша жена не виновата въ томъ, что страдаетъ наслѣдственнымъ недугомъ своихъ бабушекъ, находившихся въ полномъ подчиненіи у своихъ духовниковъ.

Марку было такъ тяжело, что у него вырвалось горькое признаніе, не взирая на присутствіе дочери.

— Для нашего общаго блага было бы лучше, еслибы мы не сходились. Она не могла сдѣлаться моей подругой, моимъ вторымъ я!

— Но на комъ бы вы тогда женились? — спросила учительница. — Гдѣ удалось бы вамъ найти дѣвушку буржуазной семьи, которая не была бы воспитана въ строго католическомъ духѣ и заражена всевозможными предразсудками? Мой бѣдный другъ, женщины, которую вамъ надо, вамъ, свободнымъ людямъ, работникамъ будущаго, этой женщины еще нѣтъ! Исключенія встрѣчаются, но они слишкомъ немногочисленны и почти всегда отмѣчены какимъ-нибудь порокомъ атавизма или неудачнымъ воспитаніемъ.

Она засмѣялась тихимъ смѣхомъ и кротко, но серьезно прибавила:

— Вотъ я и хочу придти на помощь и дать этимъ людямъ свободной мысли, жаждущимъ истины и справедливости, хорошихъ подругъ жизни; я стараюсь воспитывать побольше такихъ дѣвушекъ для тѣхъ честныхъ мальчиковъ, которыхъ готовите къ жизни вы… Ваше несчастіе въ томъ, мой другъ, что вы слишкомъ рано родились.

И учитель, и учительница, оба скромные труженики на пользу будущаго общества, забывали порою, что вмѣстѣ съ ними сидитъ большой тринадцатилѣтній ребенокъ, который слушаетъ ихъ съ большимъ вниманіемъ. До сихъ поръ Маркъ воздерживался отъ какихъ бы то ни было прямыхъ поученій дочери. Онъ довольствовался тѣмъ, что она видѣла въ немъ живой примѣръ доброты, искренности и справедливости, и зналъ, что она его обожала. А дѣвочка тѣмъ временемъ понемногу развивалась, хотя еще и не осмѣливалась вмѣшиваться въ разговоры отца и мадемуазель Мазелинъ. Она несомнѣнно извлекала изъ этихъ бесѣдъ пользу; по лицу ея нельзя было догадаться, что она понимала ихъ, — выраженіе, которое постоянно наблюдается у дѣтей, когда взрослые въ ихъ присутствіи говорятъ о вещахъ, недоступныхъ дѣтскому пониманію. Глаза ея бывали всегда широко раскрыты, губы плотно сжаты, только въ углахъ рта замѣчалась легкая дрожь; умъ ея работалъ; въ своей маленькой головкѣ она отводила мѣсто всѣмъ идеямъ этихъ двухъ людей, которыхъ она, наряду съ матерью, любила больше всего на свѣтѣ. Однажды вечеромъ послѣ такой бесѣды у нея вырвалось замѣчаніе, которое ясно доказало, что она понимаетъ все, о чемъ говорили.

— Если я выйду замужъ, у моего мужа должны быть непремѣнно такія же убѣжденія, какъ у папы, чтобы мы могли понимать другъ друга и разсуждать. О, если мы будемъ одинаково думать, все пойдетъ отлично!

Подобный способъ разрѣшенія трудной задачи немало позабавилъ мадемуазель Мазелинъ, но Маркъ былъ растроганъ: онъ почувствовалъ, что въ его дочери зарождается любовь къ истинѣ, зрѣетъ ясный, твердый умъ. Разумѣется, въ періодъ развитія дѣвочки очень мудрено предугадать, какой человѣкъ изъ нея выйдетъ, каковы будутъ ея взгляды и поступки. Но отцу казалось, что она непремѣнно будетъ разумной, свободной отъ многихъ предразсудковъ. Эта мысль вселяла въ него бодрость, какъ будто онъ видѣлъ въ дочери свою будущую помощницу, нѣжную посредницу, которая не только вернетъ къ семейному очагу мать, но сумѣетъ также скрѣпить порванныя узы.

Однако, вѣсти, приносимыя каждый разъ Луизой изъ домика на площади Капуциновъ, становились все болѣе печальными. По мѣрѣ того, какъ приближалось время родовъ, Женевьева становилась угрюмѣе и раздражительнѣе; она сдѣлалась до того нервна и сурова, что порою отталкивала дочь, когда той хотѣлось приласкаться къ матери. Обмороки ея не прекращались; казалось, что она нарочно ищетъ забвенія въ религіозномъ экстазѣ, подобно нѣкоторымъ больнымъ, которые, обманувшись въ дѣйствительности лекарства для уничтоженія боли, удваиваютъ дозу и обращаютъ цѣлебное средство въ отраву. Однажды вечеромъ, когда всѣ сидѣли въ крохотномъ садикѣ, полномъ цвѣтовъ, вѣсти, принесенныя Луизой, до того встревожили мадемуазель Мазелинъ, что она рѣшилась предложить Марку слѣдующее:

— Другъ мой, не хотите ли вы, чтобы я повидала вашу жену? Она всегда относилась ко мнѣ съ такимъ довѣріемъ и, можетъ быть, теперь послушается моего совѣта.

— Что же вы ей скажете, мой другъ?

— Я скажу ей, что ея настоящее мѣсто возлѣ васъ; скажу, что она любитъ васъ такъ же горячо, какъ прежде, и не знаетъ этого, не понимаетъ, въ чемъ ея несчастіе, ея горе; я скажу ей, что она избавится отъ своихъ мученій только въ тотъ день, когда принесетъ къ вамъ дорогого младенца.

У Марка даже слезы навернулись на глаза, до того его тронули слова учительницы. Но Луиза быстро замѣтила:

— О, нѣтъ, мадемуазель, не ходите къ мамѣ,- я вамъ этого не совѣтую!

— Почему, дорогая?

Дѣвочка вспыхнула; наступило неловкое молчаніе. Она не знала, что ей сказать: въ домикѣ на площади Капуциновъ говорили объ учительницѣ съ презрѣніемъ и ненавистью. Мадемуазель Мазелинъ поняла причину ея замѣшательства; давно привыкнувъ къ оскорбленіямъ, она тихо спросила:

— Развѣ твоя мама меня разлюбила? Или ты боишься, что она меня дурно приметъ?

— О, нѣтъ, мама вообще говоритъ очень мало, — созналась Луиза: — я боюсь за другихъ.

Маркъ, стараясь побѣдить свое волненіе, сказалъ:

— Луиза говоритъ правду, мой другъ: ваша попытка обошлась бы вамъ нелегко и, пожалуй, оказалась бы совершенно напрасной. Не подумайте, что я не сознаю вашей доброты: я отлично знаю, какъ вы великодушны.

Наступило долгое молчаніе. На небѣ не было ни облачка; голубая высь и розовый отблескъ заходящаго солнца навѣвали на душу покой. Распустившіеся гвоздики и левкои насыщали теплый воздухъ ароматомъ. Въ этотъ вечеръ никто больше не проронилъ ни слова; всѣ были очарованы дивнымъ концомъ прекраснаго дня.

То, что можно было предвидѣть, случилось. Прошла всего одна недѣля съ тѣхъ поръ, какъ Женевьева ушла отъ Марка, а въ Мальбуа уже всѣ заговорили о скандальной связи между учителемъ и учительницей. Разсказывали, что они поминутно уходятъ изъ классовъ и бѣгаютъ другъ къ другу; даже вечеромъ они остаются неразлучными и цѣлые часы проводятъ вмѣстѣ въ саду при мужскомъ училищѣ, нисколько не стѣсняясь, что ихъ свободно можно видѣть изъ оконъ сосѣднихъ домовъ; но главная мерзость заключается въ томъ, что маленькая Луиза находилась постоянно съ ними и являлась невольною свидѣтельницею этой грязи. Передавались самыя отвратительныя подробности; находились лица, которыя утверждали, что, проходя по площади Республики, слышали, какъ они пѣли непристойныя пѣсни. Прошла молва, и скоро всѣ уже знали, что если Женевьева и покинула домъ мужа, то это произошло именно въ минуту негодованія и понятнаго отвращенія; она не пожелала стоять на пути другой женщины, этой безбожницы, развращающей дѣвочекъ, ввѣренныхъ ея воспитанію. Слѣдовало не только вернуть Луизу латери, но надо было выгнать изъ города и учителя, и учительницу, чтобы спасти отъ гибели дѣтей, ввѣренныхъ ихъ попеченію.

Кое-какіе изъ этихъ толковъ дошли и до свѣдѣнія Марка. Но онъ только пожалъ плечами; дерзкая наглость клеветы заставила его догадаться, откуда она ведетъ свое начало. Всѣ эти толки были лишь продолженіемъ открытой войны его смертельныхъ враговъ, клерикаловъ. Не достигнувъ желаннаго скандала на слѣдующій день послѣ ухода Женевьевы, такъ какъ Маркъ, не взирая на душевную муку, все-таки не уронилъ своего достоинства, клерикалы снова взялись за свою подпольную интригу, стараясь отравить ему и настоящее положеніе. Его лишили жены, но это не давало еще повода къ отрѣшенію его отъ мѣста; если же распустить слухъ, что у него есть содержанка, и придумать о немъ самыя мерзкія подробности, то возможно достигнуть его удаленія изъ школы. Въ такомъ случаѣ будетъ очернена и сама свѣтская школа; и вотъ такимъ темнымъ дѣломъ занимались духовныя лица, желая путемъ лжи добиться торжества конгрегаціи. Если отецъ Крабо и не покидалъ своего уединенія съ тѣхъ поръ, какъ начался пересмотръ дѣла Симона, то въ Мальбуа сутаны и монашескія одежды то и дѣло мелькали на улицахъ. Крабо, казалось, занималъ слишкомъ высокое положеніе, чтобы измышлять всѣ эти козни, — однако, братья и капуцины въ своихъ черныхъ рясахъ недаромъ летали въ Вальмари. Оттуда они возвращались очень озабоченными, и вскорѣ послѣ такихъ посѣщеній по всей округѣ, въ исповѣдальняхъ, въ монастырскихъ коридорахъ и пріемныхъ, велись нескончаемые разговоры съ духовными дочерьми, съ цѣлью посвятить ихъ во всевозможные ужасы. Отсюда эти ужасы передавались дальше шопотомъ, полунамеками; распространялись въ семьяхъ ремесленниковъ, побуждали старыхъ дѣвъ, разжигаемыхъ неудовлетворенною страстью, какъ можно чаще говорить съ духовниками. Единственно, что не давало Марку покоя, это были его догадки, что въ домѣ бабушки жестокая утонченность разрѣшала свободно нашептывать Женевьевѣ самыя возмутительныя сплетни съ цѣлью навсегда укрѣпить происшедшій разрывъ.

Наконецъ мѣсяцъ миновалъ; роды должны были наступить очень скоро. Маркъ съ тревогою считалъ дни и изумлялся, что до сихъ поръ еще нѣтъ никакихъ вѣстей. Но вотъ въ четвергъ утромъ въ училище пришла Пелажи и глухимъ голосомъ попросила Марка не посылать сегодня барышню Луизу въ ея матери. Испугавшись ея голоса, Маркъ потребовалъ отъ нея объясненій, и, служанка въ концѣ концовъ, призналась ему, что госпожа еще въ понедѣльникъ вечеромъ разрѣшилась отъ бремени и до сихъ поръ чувствуетъ себя очень дурно. Сказавъ это, она поспѣшно ушла, очевидно недовольная собою, что не сумѣла выполнить порученія и проговорилась. Съ минуту Маркъ былъ совершенно ошеломленъ такимъ извѣстіемъ. Люди какъ будто забыли объ его существованіи: жена родила ему ребенка — и никто не счелъ нужнымъ увѣдомить его о случившемся. Но затѣмъ все существо его возмутилось; сердце его обливалось кровью; онъ почувствовалъ такую потребность выразить свой протестъ, что, схвативъ шляпу, тотчасъ же отправился въ домъ на площади Капуциновъ.

Когда Пелажи открыла ему дверь, она замерла на мѣстѣ отъ неожиданности. Онъ знакомъ приказалъ ей отойти и, не говоря ни слова, прямо прошелъ въ маленькую гостиную, гдѣ, какъ всегдау госпожа Дюпаркъ сидѣла съ вязаньемъ у окна, въ то время, какъ госпожа Бертеро немного поодалъ отъ первой занималась вышиваньемъ. Комната пахнула на него знакомымъ запахомъ сырости и плѣсени; въ ней царили мертвая тишина и какой-то полумракъ. Увидѣвъ вошедшаго, бабушка быстро встала со своего мѣста, изумленная, внѣ себя отъ гнѣва.

— Какъ, и вы осмѣлились… Что вамъ здѣсь надо? Зачѣмъ вы пришли сюда?

Онъ спѣшилъ сюда въ порывѣ законнаго негодованія, но такой рѣзкій пріемъ озадачилъ его и сразу вернулъ ему обычное спокойствіе.

— Я пришелъ сюда, чтобы взглянуть на своего ребенка… Почему меня не предупредили?

Старуха все еще стояла передъ нимъ и словно замерла на мѣстѣ. Казалось, будто и она поняла, что излишняя раздражительность не послужитъ ей на пользу.

— Я и не могла предупредить васъ… Я ждала, что Женевьева меня объ этомъ попроситъ.

— Такъ, значитъ, она не попросила?

— Нѣтъ.

Маркъ сразу понялъ поведеніе Женевьевы. Въ ней постарались убить не только чувство любви къ мужу, но также и любовь матери. Ей внушили мысль, что ребенокъ, котораго она должна родить, вовлекъ ее въ страшный грѣхъ, — вотъ почему она и не пришла къ нему наканунѣ своихъ родовъ, о чемъ онъ такъ страстно мечталъ, — вотъ почему она словно спряталась отъ людей, мрачная, пристыженная. Чтобы удержать ее въ своихъ сѣтяхъ, клерикалы должны были вселить въ нее страхъ и ужасъ передъ ожидаемымъ младенцемъ; свой грѣхъ она могла искупить лишь полнымъ разрывомъ тѣхъ плотскихъ узъ, которыя связали ее съ демономъ.

— Кто родился, — мальчикъ? — спросилъ Маркъ.

— Да, мальчикъ.

— Гдѣ онъ? Я хочу взглянуть на него, обнять его!

— Его уже нѣтъ здѣсь.

— Какъ? Гдѣ же онъ?

— Вчера вечеромъ его окрестили именемъ святого Климента и отдали на воспитаніе.

Маркъ вскрикнулъ отъ жгучей обиды.

— Но вѣдь вы совершили преступленіе! Ребенка нельзя крестить безъ вѣдома отца; его нельзя отнимать у отца такимъ воровскимъ образомъ… Женевьева, Женевьева! Съ какою материнскою нѣжностью кормила она Луизу, и теперь она не будетъ сама кормить своего крошечнаго Климента!

Все еще прекрасно владѣя собою, госпожа Дюпаркъ испытывала злобное удовольствіе при видѣ его мученій; она отвѣтила:

— Истинная католичка всегда имѣетъ право окрестить своего ребенка, въ особенности если она опасается, что на него можетъ пагубно повліять безвѣріе отца. Допустить же, чтобы онъ остался здѣсь, было немыслимо, — это имѣло бы самыя дурныя послѣдствія.

Предчувствія Марка сбывались: въ ребенкѣ этомъ видѣли чуть не антихриста; необходимо было окрестить и удалить его какъ можно скорѣе, чтобы не навлечь на себя бѣды. Впослѣдствіи его вернутъ, постараются посвятить Богу, сдѣлаютъ изъ него патера и тѣмъ самымъ предотвратятъ божественный гнѣвъ. Такимъ образомъ его пребываніе въ маленькомъ домикѣ на площади Капуциновъ не ляжетъ позорнымъ пятномъ на семью; отецъ его, являясь сюда повидаться съ сыномъ, не въ состояніи будетъ осквернить это жилище; но что важнѣе всего — мать, не имѣя его теперь передъ глазами, понемногу освободится отъ угрызеній совѣсти, что она его зачала.

Маркъ сдѣлалъ надъ собою неимовѣрное усиліе и проговорилъ спокойнымъ, рѣшительнымъ голосомъ:

— Я желаю видѣть Женевьеву.

Но госпожа Дюпаркъ съ такою же рѣшимостью отвѣтила ему:

— Вы ея не увидите.

— Я желаю видѣть Женевьеву, — повторилъ онъ. — Гдѣ она? Наверху, въ своей прежней комнатѣ? Я знаю, какъ туда пройти.

Онъ уже направился къ двери, какъ вдругъ бабушка преградила ему дорогу.

— Вы не можете ее видѣть, — это немыслимо… Вѣдь не хотите же вы убить ее, а свиданіе съ вами было бы самымъ ужаснымъ потрясеніемъ. Она чуть не умерла во время родовъ. Прошло два дня, а на ней лица нѣтъ, она совсѣмъ безъ голоса; при малѣйшей лихорадкѣ она безумствуетъ, какъ сумасшедшая; ребенка пришлось унести, даже не показавъ ей… О, вы имѣете полное право гордиться своимъ успѣхомъ: небо караетъ все, къ чему вы только прикоснетесь.

Маркъ былъ не въ силахъ сдерживать долѣе волненіе и, желая успокоить свое наболѣвшее сердце, глухимъ, дрожащимъ голосомъ проговорилъ:

— Гадкая женщина! Вы даже на старости лѣтъ не можете порвать со своимъ упорнымъ жестокосердіемъ и стремитесь погубить все свое потомство… Ваша работа, вашъ успѣхъ — это наше несчастье, наша медленная смерть, съ которою мы ведемъ отчаянную борьбу. Вы способны съ невѣроятнымъ озлобленіемъ изнурять своихъ близкихъ до тѣхъ поръ, пока въ ихъ жилахъ будетъ биться хоть капля крови, пока въ нихъ будетъ замѣтна хоть тѣнь человѣколюбія… Что сдѣлали вы съ вашею дочерью? Какъ только она овдовѣла, вы отрѣшили ее отъ всѣхъ радостей жизни, вы даже отняли у нея возможность говорить и жаловаться. И если теперь ваша внучка угасаетъ отъ того, что ее разлучили съ мужемъ и ребенкомъ, это было вашимъ желаніемъ, потому что никто, какъ вы, были орудіемъ въ рукахъ изверговъ, совершившихъ преступленіе… О, да, моя бѣдная, моя дорогая Женевьева, къ какой ужасной лжи прибѣгли для того, чтобы разлучить тебя со мною! Здѣсь притупили ея умъ до того, что теперь ее нельзя назвать ни женщиной, ни женой, ни матерью. Мужъ ея — дьяволъ, съ которымъ ей нельзя видѣться, иначе душа ея попадетъ въ адъ; ребенокъ ея — дитя грѣховной связи, и она обречетъ себя вѣчному проклятію, если дастъ ему грудь… Но знайте, что такимъ злодѣйствамъ будетъ положенъ конецъ. Да, правда всегда остается на сторонѣ жизни; заря восходящаго солнца съ каждымъ днемъ разсѣиваетъ все больше и больше мракъ и его призраки. Вы будете побѣждены, я въ этомъ увѣренъ, и вы возбуждаете во мнѣ не ужасъ, а скорѣе жалость, вы, жалкая, старая женщина, лишенная разсудка и сердца!

Госпожа Дюпаркъ слушала его съ надменнымъ спокойствіемъ, даже не стараясь его перебитъ.

— Это все? — спросила она. — Для меня не новость, что вы неуважительны. Да и гдѣ вамъ научиться уважать сѣдину стараго человѣка, если вы отрицаете Бога!.. Но чтобы доказать вамъ, насколько вы ошибаетесь, обвиняя меня, что я держу взаперти Женевьеву, я уступаю вамъ дорогу… Ступайте къ ней, добивайте ее, если вамъ этого хочется; вы одинъ будете въ отвѣтѣ за исходъ ея болѣзни.

Она въ самомъ дѣлѣ отошла отъ двери, вернулась на свое прежнее мѣсто у окна и, сохраняя холодное спокойствіе, принялась снова за свое вязанье.

Съ минуту Маркъ стоялъ на мѣстѣ, какъ вкопанный, не зная, на что рѣшиться. Повидать Женевьеву, поговорить съ нею, попробовать переубѣдить ее, заставить вернуться, — развѣ можно было на это разсчитывать въ подобную минуту? Онъ самъ понималъ, что такая попытка была бы и неумѣстна, и опасна. Не сказавъ ни слова на прощанье, онъ медленно направился къ двери. Но вдругъ у него мелькнула мысль, и онъ обернулся.

— Такъ какъ крошки Климента здѣсь нѣтъ, дайте мнѣ адресъ кормилицы.

Госпожа Дюпаркъ не отвѣчала; ея большіе, сухіе пальцы продолжали мѣрнымъ движеніемъ пошевеливать спицы. — Вы не желаете дать мнѣ адресъ кормилицы?

Послѣдовало опять молчаніе, послѣ котораго старуха наконецъ проговорила:

— Мнѣ незачѣмъ говорить вамъ адресъ. Подымитесь и спросите у Женевьевы, если вамъ такъ хочется убить несчастную.

Не помня себя отъ гнѣва, Маркъ въ одинъ мигъ очутился возлѣ бабушки и крикнулъ:

— Вы должны мнѣ немедленно дать адресъ кормилицы!

Старуха продолжала молчать и съ презрѣніемъ смотрѣла на него своими выцвѣтшими глазами; въ эту минуту госпожа Бертеро, страшно взволнованная, нарушила молчаніе. Въ началѣ ссоры она упорно держала голову опущенной надъ работой; покорившись своей участи, сдѣлавшись робкою, эта женщина старалась избѣгать какихъ бы то ни было столкновеній изъ боязни нажить себѣ потомъ непріятности. Но когда Маркъ началъ указывать бабушкѣ на всю тиранію ея ханжества, когда онъ коснулся ея личныхъ страданій, которыя она перенесла въ этомъ благочестивомъ домѣ со времени своего вдовства, волненіе ея возросло, долго сдерживаемыя слезы хлынули изъ глазъ. Она какъ будто избавилась отъ своей робости, подняла голову, почувствовала потребность высказать свое мнѣніе послѣ столькихъ лѣтъ покорности. Когда она услыхала, что мать отказываетъ въ просьбѣ несчастному человѣку, измученному, обездоленному, она возмутилась до глубины души и крикнула ему адресъ:

— Кормилицу зовутъ Делормъ; она живетъ въ Дербекурѣ, близь Вальмари.

Рѣзкимъ движеніемъ, точно мускулы ея способны были сокращаться, какъ у молоденькой, госпожа Дюпаркъ поднялась со своего мѣста и, грозно взглянувъ на дочь, съ которою всегда обращалась, какъ съ дѣвчонкой, несмотря на ея пятьдесятъ лѣтъ, крикнула ей:

— Кто позволилъ тебѣ заговорить, дочь моя?.. Или ты хочешь опять быть малодушной? Неужели годы покаянія не изгладили грѣховности твоего замужества? Берегись, ты все еще заражена грѣхомъ, — я это хорошо вижу, несмотря на твою напускную покорность… Но какъ ты смѣла заговорить безъ моего разрѣшенія?

Вся дрожа отъ охватившей ее нѣжности и состраданія, госпожа Бертеро попробовала возразить:

— Я не могла дольше молчать: сердце мое надрывается отъ боли и муки. Мы не имѣемъ права скрывать отъ Марка адресъ кормилицы… Да, да, то, что мы дѣлаемъ, преступно!

— Замолчи! — крикнула яростно бабушка.

— Я говорю, что мы совершаемъ преступленіе, разлучая жену съ мужемъ и теперь разлучая ихъ обоихъ съ ребенкомъ. Мой незабвенный мужъ, мой нѣжный Бертеро, будь онъ живъ, ни за что не допустилъ бы такого убійства.

— Замолчи! замолчи!

Семидесятитрехлѣтняя старуха прокричала вторично эти слова такимъ повелительнымъ голосомъ, что дочь снова въ страхѣ опустила свою сѣдую голову надъ вышиваньемъ. Наступило тяжелое молчаніе; бѣдная женщина вздрагивала отъ сдерживаемыхъ рыданій, и слезы одна за другою катились по ея впалымъ щекамъ.

Маркъ былъ страшно потрясенъ разыгравшейся передъ нимъ семейной драмой, о существованіи которой онъ только догадывался. Онъ почувствовалъ глубокую симпатію къ печальной вдовѣ, сбитой съ толку болѣе чѣмъ десятилѣтнимъ гнетомъ материнскаго деспотизма. Если бѣдная женщина и не сумѣла защитить Женевьеву, если она и оставляла ихъ обоихъ, его и жену, на произволъ ярости бабушки, онъ прощалъ ей это малодушіе, видя, какую муку терпитъ она сама.

Затѣмъ госпожа Дюпаркъ продолжала спокойно:

— Вы видите, сударь, что одно ваше присутствіе даетъ поводъ къ ссорѣ и насилію. Вы оскверняете все, къ чему бы вы ни прикоснулись; ваше дыханіе заражаетъ воздухъ, куда бы вы ни показались. Дочь моя, никогда не позволявшая себѣ возвышать въ моемъ присутствіи голоса, лишь только вы вошли сюда, выходитъ изъ повиновенія и оскорбляетъ мать… Ступайте, ступайте, сударь, къ вашимъ грязнымъ дѣлишкамъ. Оставьте честныхъ людей въ покоѣ и продолжайте работать надъ освобожденіемъ изъ каторги вашего преступнаго жида, который тамъ и сгніетъ, — я вамъ это предсказываю, потому что Богъ не допуститъ пораженія своихъ вѣрныхъ служителей.

Маркъ, несмотря на охватившее его волненіе, не могъ удержаться отъ улыбки.

— Ахъ, наконецъ-то мы договорились! — сказалъ онъ тихо. — Вѣдь въ сущности все сводится къ процессу, — не такъ ли? Вамъ надо во что бы то ни стало уничтожить во мнѣ друга, защитника Симона, приверженца справедливости, и вы хотите достигнуть этого путемъ гоненія и нравственной пытки… Можете быть увѣрены, что рано или поздно истина и справедливость восторжествуютъ: Симонъ вернется съ каторги, и день оправданія его настанетъ; настанетъ также и тотъ день, когда истинные виновники, обманщики, носители мрака и смерти, будутъ сметены съ лица земли!

Затѣмъ, обращаясь къ госпожѣ Бертеро, погрузившейся снова въ свое обычное состояніе приниженности, онъ проговорилъ еще болѣе тихимъ голосомъ:

— Я жду Женевьеву; скажите ей, что я жду ее; скажите ей это, когда вы замѣтите, что она можетъ понять васъ. Я буду ждать ее до тѣхъ поръ, пока мнѣ ее наконецъ вернутъ. Можетъ быть, пройдутъ годы, но она все-таки вернется ко мнѣ,- я знаю… Для страданія нѣтъ мѣры; надо много, много страдать, чтобы получить удовлетвореніе и познать, что такое счастье.

Сказавъ это, онъ ушелъ; сердце его ныло отъ перенесенной горькой обиды и въ то же время было исполнено отваги. Госпожа Дюпаркъ снова принялась за свое нескончаемое вязанье, и Маркъ почувствовалъ, какъ послѣ его ухода маленькій домикъ опять погрузился въ холодный полумракъ, который нагоняла на него сосѣдняя церковь.

Прошелъ мѣсяцъ. Марку было извѣстно, что Женевьева поправляется очень медленно. Какъ-то въ воскресенье Пелажи пришла за Луизой. Вечеромъ онъ узналъ отъ дочери, что мать уже встала съ постели, но очень худа и слаба, хотя все-таки можетъ спускаться по лѣстницѣ и обѣдать въ маленькой столовой. Въ немъ съ новою силою ожила надежда на возвращеніе Женевьевы; лишь только она будетъ въ состояніи пройти пѣшкомъ отъ площади Капуциновъ до школы, она вернется. Она навѣрное теперь все обдумала. и сердце ея смягчилось; онъ вздрагивалъ при малѣйшемъ шорохѣ, думая, что это ея шаги. Но проходили недѣли, а Женевьева не возвращалась; невидимыя руки, удалившія ее изъ дома, несомнѣнно держали на запорѣ двери и окна, чтобы сохранить ее у себя. Маркъ сильно грустилъ, но ни на минуту не терялъ своей непоколебимой вѣры въ побѣду правды и любви. Въ эти тяжелые дни онъ находилъ истинное утѣшеніе, навѣщая какъ можно чаще маленькаго Климента, кормилица котораго жила въ хорошенькой деревушкѣ Дербекурѣ, среди привольныхъ луговъ Верпили и живописныхъ тополей и вербъ. Здѣсь онъ находилъ чудесное подкрѣпленіе, разсчитывая, быть можетъ, на счастливую случайность встрѣтиться когда-нибудь у колыбели дорогого ребенка съ Женевьевой. Говорили, что она еще слишкомъ слаба и не можетъ выходить изъ дому, и потому кормилица каждую недѣлю носила ребенка къ матери.

Съ тѣхъ поръ Маркъ жилъ однимъ лишь ожиданіемъ. Скоро долженъ былъ исполниться годъ, какъ кассаціонный судъ началъ свое слѣдствіе, замедленное всевозможными усложненіями и новыми препятствіями, возникавшими безъ конца, благодаря усердной работѣ темныхъ силъ. Въ семьѣ Лемановъ послѣ свѣтлой радости, вызванной первымъ постановленіемъ суда о разрѣшеніи пересмотра дѣла, опять начали предаваться отчаянію при видѣ такой медлительности, въ особенности когда отъ Симона получались тревожныя вѣсти. Кассаціонный судъ, находя преждевременнымъ вернуть Симона немедленно во Францію, все-таки увѣдомилъ его, что его дѣло пересматривается. Но какимъ вернется онъ на родину? Дождется ли онъ вообще этого вѣчно откладываемаго возвращенія, и не сведутъ ни его долгія мученія раньше времени въ могилу? Даже Давидъ, всегда такой спокойный, храбрый, приходилъ въ ужасъ. И не только Давидъ и Маркъ жили въ такомъ безконечно мучительномъ ожиданіи, — вмѣстѣ съ ними страдало и все населеніе округа. На Мальбуа это отражалось замѣтнѣе всего; казалось, будто оно никакъ не можетъ оправиться отъ продолжительной тяжкой болѣзни, которая пріостанавливаетъ общественную жизнь. Такое положеніе вещей какъ нельзя лучше благопріятствовало антисимонистамъ, которые успѣли уже оправиться отъ опасной для нихъ находки въ бумагахъ отца Филибена. Понемногу, благодаря тягучему формализму, благодаря ложнымъ извѣстіямъ, распространяемымъ о таинственномъ веденіи слѣдствія, они снова увѣровали въ возможность торжества ихъ партіи и предсказывали полное пораженіе симонистовъ. Гнусныя статьи «Маленькаго Бомонца» снова наполнились ложью и клеветою. Во время торжества въ честь св. Антонія Падуанскаго отецъ Ѳеодосій позволилъ себѣ въ проповѣди намекнуть на близкую побѣду истиннаго Бога надъ проклятымъ племенемъ Іуды. На улицахъ, на площадяхъ замелькалъ опять братъ Фульгентій; онъ проносился, какъ вихрь, дѣловитой походкой, съ ликующимъ лицомъ, какъ будто онъ участвовалъ въ апоѳозѣ и выступалъ передъ торжественной колесницей. Что касается брата Горгія, то конгрегація, находя его слишкомъ неосторожнымъ, старалась по возможности удерживать его въ стѣнахъ монастыря, опасаясь, однако, удалить его совершенно, какъ удалила отца Филибена; а Горгій отличался безпокойнымъ нравомъ, — ему нравилось всюду показываться, изумлять людей величіемъ своей святости, разсуждать открыто о своемъ единеніи съ небомъ. Два раза онъ надѣлалъ много шума тѣмъ, что билъ по щекамъ дѣтей, которыя, выходя изъ его школы, позволяли себѣ шалости. Такое рѣзкое проявленіе благочестія совершенно смутило мэра Филиса, человѣка дѣйствительно набожнаго, такъ что онъ счелъ даже необходимымъ вступиться за интересы церкви. Вопросъ этотъ былъ подвергнутъ разсмотрѣнію на одномъ изъ засѣданій городского совѣта, гдѣ присутствовалъ и Даррасъ, потерявшій еще больше голосовъ; но онъ продолжалъ соблюдать осторожность въ дѣйствіяхъ, потому что и теперь не переставалъ мечтать о званіи мэра: если только дѣло Симона приметъ благопріятный оборотъ, онъ вновь будетъ избранъ громаднымъ большинствомъ, а пока уклонялся отъ разговоровъ, касавшихся этого человѣка, и держалъ языкъ за зубами; Даррасъ всегда приходилъ въ волненіе, когда замѣчалъ, что монахи и патеры начинаютъ ликовать въ Мальбуа, точно вновь одержали побѣду.

Какъ ни тревожны были получаемыя Маркомъ извѣстія, онъ ни за что не хотѣлъ разстаться со своей надеждой. Онъ находилъ теперь хорошую поддержку въ геройской преданности своего помощника Миньо, который съ каждымъ днемъ привязывался къ нему все болѣе и болѣе, раздѣляя его нелегкую долю, исполненную лишеній и борьбы. Въ душѣ этого человѣка произошелъ удивительный переворотъ, который ясно указывалъ на медленное вліяніе учителя на ученика: вначалѣ упорство, постепенное перерожденіе и наконецъ поклоненіе. Раньше никто бы не повѣрилъ, что въ Миньо кроются задатки настоящаго героя, какимъ онъ оказался впослѣдствіи. Во время процесса онъ велъ себя очень загадочно, обвиняя Симона, стараясь прежде всего выгородить самого себя. Казалось, что онъ занятъ лишь своимъ повышеніемъ; отъ природы ни злой, ни добрый, онъ, смотря по тому, какъ сложились бы обстоятельства, могъ сдѣлаться или дурнымъ, или хорошимъ. Въ это время подоспѣлъ Маркъ, человѣкъ съ яснымъ умомъ и сильной волей, который долженъ былъ неотразимо повліять на эту ясную душу, сдѣлать ее прекрасной, обратить ее къ истинѣ и справедливости. Выводъ получился блестящій: достаточно примѣра, достаточно, чтобы нашелся одинъ герой, за нимъ появятся и другіе изъ огромной и мрачной народной толпы. Въ теченіе этихъ десяти лѣтъ Миньо два раза предлагали мѣсто преподавателя въ сосѣдней сельской школѣ, но онъ отказался, предпочитая остаться возлѣ Марка. Привязанность его къ этому человѣку возросла до того, что онъ, какъ вѣрный ученикъ, выражалъ готовность не уходить отъ него никогда, дождаться побѣды или пораженія вмѣстѣ съ учителемъ. Вначалѣ, въ силу своего осторожнаго выжиданія мѣста, онъ все откладывалъ женитьбу, но потомъ рѣшилъ остаться холостякомъ; онъ говорилъ, что теперь ужъ поздно, что ученики вполнѣ замѣняютъ ему семью. Къ тому же онъ столовался у Марка, гдѣ его принимали, какъ родного; онъ смотрѣлъ на ихъ семью, какъ на своихъ близкихъ, испытывалъ всю сладость семейнаго согласія, которое становится все прочнѣе по мѣрѣ того, какъ люди начинаютъ чувствовать и думать одинаково. Когда между супругами стало постепенно обнаруживаться разногласіе, ему, какъ постоянному свидѣтелю, тяжело было слѣдить за этимъ разрывомъ; со времени ухода Женевьевы онъ былъ неутѣшенъ; не желая увеличивать хлопотъ въ грустномъ домѣ, лишенномъ хозяйки, онъ обѣдалъ теперь въ сосѣднемъ маленькомъ ресторанѣ. Но къ Марку онъ относился съ двойнымъ участіемъ, старался утѣшить его въ несчастіяхъ. Если онъ не навѣщалъ его теперь каждый вечеръ послѣ обѣда, то это объяснялось его чуткою осторожностью, желаніемъ оставить его вдвоемъ съ дочерью, которая одна могла его успокоить. Онъ стушевывался также и передъ мадемуазель Мазелинъ, которая могла бы быть гораздо полезнѣе покинутому мужу и привычной рукой сестры милосердія перевязать его раны. Когда же онъ замѣчалъ, что Маркъ становится черезчуръ мрачнымъ и изнемогаетъ отъ своей душевной муки, онъ не находилъ лучшаго средства вызвать въ немъ снова надежду и бодрость, какъ раскаиваясь въ своемъ прежнемъ показаніи во время процесса Симона и обѣщая въ слѣдующій разъ открыто провозгласить на судѣ всю правду. О, да, теперь онъ можетъ поклясться въ невиновности Симона, такъ какъ онъ самъ убѣдился въ этомъ, благодаря потоку свѣта, озарившему его воспоминанія.

Тѣмъ временемъ медлительность кассаціоннаго суда продолжала ободрять ужасную партію антисимонистовъ, и они прибѣгли еще разъ къ жестокой клеветѣ на Марка, котораго необходимо было уничтожить, чтобы разгромить свѣтскую школу и обезпечить торжество школы братьевъ. Упустить благопріятный случай значило бы навлечь на клерикаловъ неотразимую бѣду, нанести смертельный ударъ конгрегаціонной школѣ, отнять у нея право воспитывать и подготовлять для своихъ цѣлей молодыя поколѣнія. И вотъ однажды утромъ по Мальбуа пронесся слухъ, что мадемуазель Мазелинъ и Маркъ спятъ въ одной комнатѣ, смежной со спальней Луизы, и даже не закрываютъ двери. Прибавлялись возмутительныя подробности, говорили о неслыханномъ безстыдствѣ; разгоряченные умы католичекъ изощрялись въ изобрѣтательности. Однако, клевета не удавалась, потому что не было никакой возможности найти подставного очевидца; подробности зачастую совершенно противорѣчили другъ другу и лишь яснѣе доказывали всю низость лжи. Предвидя возможность скандала, Миньо въ сильномъ волненіи рѣшилъ предостеречь Марка, и на этотъ разъ учитель не въ состояніи былъ отвѣтить на такое поношеніе холоднымъ, молчаливымъ презрѣніемъ. Онъ провелъ цѣлый день въ страшной борьбѣ; сердце его разрывалось на части при мысли о новой жертвѣ, которую онъ долженъ будетъ принести ради своего дѣла. Когда наступили сумерки, рѣшеніе у него было уже принято; онъ по привычкѣ направился въ свой садикъ, гдѣ каждый вечеръ проводилъ часъ, другой въ мирной бесѣдѣ съ мадемуазель Мазелинъ. Учительница была уже въ саду. Она сидѣла возлѣ кустовъ сирени; лицо ея было задумчиво, грустно; онъ сѣлъ противъ нея и нѣсколько секундъ смотрѣлъ на нее, не говоря ни слова.

— Мой бѣдный другъ, — сказалъ онъ наконецъ, — у меня большое горе, и я хочу облегчить свое сердце, прежде чѣмъ сюда придетъ Луиза… Намъ нельзя больше видѣться здѣсь каждый день. Я думаю, что благоразумнѣе всего будетъ вообще воздержаться отъ какихъ бы то ни было сношеній… Вы понимаете, что я прощаюсь съ вами серьезно. Намъ необходимо разстаться, мой другъ.

Она выслушала его, не выразивъ ни малѣйшаго удивленія, точно знала впередъ, что онъ ей скажетъ, а затѣмъ отвѣтила твердымъ, но печальнымъ голосомъ:

— Да, мой другъ, я сегодня сама пришла сюда, чтобы проститься. Вамъ не придется меня уговаривать: я точно также сознаю необходимость разлуки… Мнѣ все разсказали. Противъ такой подлости у насъ нѣтъ иного орудія, какъ полное самоотреченіе.

Наступило долгое молчаніе. Кругомъ царила тишина. День медленно угасалъ. Желтофіоль наполнялъ воздухъ ароматомъ, а трава на лужайкѣ, истомленная за день солнцемъ, освѣжалась въ вечерней прохладѣ.

Маркъ заговорилъ вполголоса, какъ будто думая вслухъ:

— Всѣ эти несчастные, опутанные ложью и лишенные простого здраваго смысла, не могутъ спокойно смотрѣть на отношенія мужчины и женщины, чтобы не приплести къ нимъ какой-нибудь грязной выдумки: мысль о грѣховности человѣка развращаетъ все. Женщина — это самъ дьяволъ; одно ея прикосновеніе уничтожаетъ и нѣжность, и привязанность, и дружбу… Я почти предвидѣлъ то, что могло случиться, но старался не обращать на нихъ вниманія, не желая доставить имъ удовольствія, что замѣчаю ихъ козни. Но если я лично могъ бы отдѣлаться простымъ презрѣніемъ къ этой клеветѣ, то она все-таки оскорбляетъ васъ, мой другъ, и затрагиваетъ въ особенности Луизу… И вотъ они торжествуютъ новую побѣду: имъ удалось прибавить ко всѣмъ нашимъ несчастьямъ еще новую печаль!

Эти слова сильно взволновали мадемуазель Мазелинъ.

— Для меня это несчастье очень тяжело… Я не только лишаюсь пріятной вечерней бесѣды, но теряю возможность быть вамъ полезной; мнѣ тяжело и грустно думать, что я оставляю васъ теперь еще болѣе одинокимъ и несчастнымъ. Простите мнѣ мое невольное тщеславіе, мой другъ, но я была искренно счастлива, помогая вамъ въ вашемъ дѣлѣ, сознавая, что я могу служить вамъ утѣшительницей и опорой! Теперь я постараюсь только думать о васъ, одинокомъ, покинутомъ, лишенномъ даже подруги… Въ самомъ дѣлѣ, какіе есть скверные люди!

Маркъ съ трудомъ скрывалъ свое волненіе.

— Они именно этого и добивались: оставить меня одинокимъ, заставить покориться, лишивъ всякой привязанности. Признаюсь вамъ, это единственная рана, отъ которой я дѣйствительно страдаю. Все остальное — всѣ ихъ открытыя нападки, обиды, угрозы — все это только разжигаетъ и укрѣпляетъ во мнѣ потребность въ истинномъ мужествѣ. Но сознавать, что изъ-за меня не щадятъ также и моихъ близкихъ, видѣть, какъ ихъ безчестятъ, оскорбляютъ, какъ на эти жертвы обрушивается вся жестокость позорной борьбы, — это наводитъ на меня такой ужасъ, что я становлюсь малодушнымъ… Они отняли у меня жену, теперь разлучаютъ меня съ вами и скоро кончатъ тѣмъ, что лишатъ меня и дочери.

Мадемуазель Мазелинъ, глаза которой наполнились слезами, остановила его:

— Осторожнѣе, другъ мой: идетъ Луиза.

— Мнѣ нечего ея остерегаться, — сказалъ онъ порывисто. — Я ждалъ ее: она должна все узнать.

И когда дѣвочка, весело улыбаясь, подошла и усѣлась между ними, отецъ сказалъ ей:

— Дорогая моя, ты нарвешь сейчасъ букетикъ для мадемуазель; мнѣ хотѣлось бы, чтобы у нея были наши цвѣты, прежде чѣмъ я запру на замокъ дверь, ведущую въ ея садъ.

— Ты хочешь запереть дверь на замокъ! Но зачѣмъ, папа?

— Потому что мадемуазель Мазелинъ перестанетъ сюда приходить… У насъ отымаютъ нашего друга, какъ отняли твою мать.

Лицо Луизы приняло серьезное, сосредоточенное выраженіе. Всѣ молчали. Она посмотрѣла на отца, потомъ на мадемуазель Мазелинъ. Она не задала ни одного вопроса, но казалось, что она все понимаетъ; на лицо этой не по лѣтамъ развитой дѣвочки легли легкія тѣни, въ глазахъ свѣтилась тихая грусть.

— Я сдѣлаю букетъ, — отвѣтила она наконецъ, — и ты, отецъ, передашь его мадемуазель Мазелинъ.

И пока дѣвочка, выбирая самые лучшіе цвѣты, ходила взадъ

и впередъ вдодь клумбы, они провели вмѣстѣ еще нѣсколько минутъ, полныхъ грусти и очарованія. Они больше не разговаривали, но обмѣнъ мыслей продолжался; они безъ словъ понимали другъ друга, оба занятые думой о счастьѣ будущихъ поколѣній, о примиреніи враждующихъ, о женщинѣ, образованной и свободной, освобождающей въ свою очередь мужчину. Между ними была полная солидарность, исключая любви, — это лучшее, что можетъ подарить дружба двухъ существъ, мужчины и женщины. Онъ былъ ея братомъ; она была его сестрою. И ночь, надвигаясь все ближе и ближе на благоухающій садъ, вливала въ ихъ изболѣвшія души живительную отраду.

— Отецъ, вотъ букетъ; я связала его стебелькомъ травки.

Мадемуазель Мазелинъ встала, и Маркъ отдалъ ей букетъ.

Затѣмъ всѣ трое направились къ двери. Когда они дошли до нея, то остановились, постояли съ минуту, все еще не говоря ни слова, точно радуясь, что они могутъ еще затянуть минуту разлуки. Наконецъ Маркъ распахнулъ двери настежь; мадемуазель Мазелинъ прошла въ свой садъ, оглянулась и посмотрѣла въ послѣдній разъ на отца, котораго обнимала дочь, спрятавъ свое лицо у него на груди.

— Прощайте, другъ мой, — проговорила учительница.

— Прощайте, другъ мой, — отвѣтилъ Маркъ.

Это были послѣднія слова; дверь медленно затворилась. Затѣмъ съ обѣихъ сторонъ осторожно задвинули засовы, но они заржавѣли и издали короткій, жалобный звукъ. Этотъ звукъ навѣялъ еще большую грусть. Все было кончено: доброта и дружба были убиты слѣпою ненавистью.

Прошелъ еще мѣсяцъ. Маркъ остался вдвоемъ съ дочерью; онъ чувствовалъ, какъ одиночество и заброшенность подкрадываются къ нему все ближе и ближе, Луиза продолжала посѣщать уроки мадемуазель Мазелинъ, которая, преслѣдуемая любопытными взглядами ученицъ, старалась обходиться съ нею, какъ съ другими, не отдавая ей никакого предпочтенія. Дѣвочка уже не оставалась у нея послѣ занятій, а тотчасъ же возвращалась домой, чтобы готовить уроки съ отцомъ. Встрѣчаясь на улицѣ, учитель и учительница обмѣнивались простымъ поклономъ и ограничивались разговорами, имѣвшими прямое отношеніе къ исполняемымъ ими обязанностямъ. Такое поведеніе было тотчасъ же замѣчено, и въ Мальбуа каждый выражалъ по этому поводу свои догадки. Люди благоразумные были очень довольны, что они сумѣли сразу положить конецъ распущенной на ихъ счетъ низкой клеветѣ, но зато другіе издѣвались и торжествовали: это еще ничего не доказываетъ, что они соблюдаютъ приличія передъ людьми, — кто запрещаетъ влюбленнымъ видѣться по ночамъ, и если только у дѣвочки чуткій сонъ, можно себѣ представить, чего она наслушается. Когда Маркъ узналъ черезъ Миньо эти новыя подлыя сплетни, на него напало страшное уныніе. Бывали дни, когда мужество его ослабѣвало: къ чеку обращать жизнь въ мученіе, отказываться отъ счастья, если никакая жертва не удовлетворяетъ злого врага? Никогда еще одиночество не казалось ему столь горькимъ и невыносимымъ. Съ приближеніемъ ночи, когда онъ оставался вдвоемъ съ Луизой въ холодномъ, опустѣломъ жилищѣ, его охватывало непреодолимое отчаяніе при одной мысли, что можетъ настать день, когда онъ потеряетъ и этого ребенка, и у него не останется ни одного любящаго, дорогого ему существа.

Дѣвочка обыкновенно сама зажигала лампу и садилась за приготовленіе уроковъ.

— Папа, прежде чѣмъ я лягу спать, я хочу еще разъ повторить урокъ исторіи, — говоритъ она.

— Хорошо, моя дорогая, работай.

На него ночная тишина пустого дома наводила безпокойство. Маркъ не могъ продолжать поправку ученическихъ тетрадей; онъ всталъ и тяжелыми шагами ходилъ изъ угла въ уголъ по большой комнатѣ, словно желая схорониться во мракѣ, наполнявшемъ комнату, — лампа подъ абажуромъ освѣщала лишь небольшое пространство.

Проходя мимо дочери, онъ наклонялся надъ нею и со слезами на глазахъ цѣловалъ ея волосы.

— Папа, что съ тобою? — спрашивала она. — Ты все еще горюешь!

Порою на ея лобъ падала горячая слеза. Она оборачивалась, обнимала его, ласкалась къ отцу и усаживала его рядомъ съ собою.

— Ты напрасно, папа, такъ сильно отчаиваешься, когда мы остаемся вдвоемъ. Днемъ ты всегда храбрый, а вечеромъ тебя забираетъ страхъ, какъ бывало прежде со мною, когда я боялась оставаться въ потемкахъ. У тебя есть работа; ты долженъ работать.

Отецъ старался улыбнуться.

— Ты, какъ видно, гораздо умнѣе меня… Разумѣется, я сейчасъ же примусь за дѣло.

Но когда онъ взглядывалъ на дочь, глаза его снова затуманивались, и онъ осыпалъ ее горячими поцѣлуями.

— Что съ тобою? что съ тобою? — бормотала она, сама растроганная до слезъ. — Зачѣмъ обнимаешь ты меня такъ крѣпко?

Весь дрожа, онъ называлъ ей причину своего страха, сознавался, что окружающій его полумракъ еще сильнѣе напоминаетъ ему страшную угрозу.

— Только бы ты у меня осталась, дитя мое, только бы тебя не отняли также, какъ твою мать!

Дѣвочка молча ласкалась къ отцу, и они плакали вмѣстѣ. Когда же ей удавалось усадить его опять за поправку ученическихъ тетрадей, она снова принималась за повтореніе своихъ уроковъ. Проходило нѣсколько минутъ, и безпокойство съ новою силою овладѣвало Маркомъ; онъ долженъ былъ встать и ходить взадъ и впередъ. Казалось, будто онъ ищетъ въ этомъ мракѣ, въ этой глубокой тишинѣ осиротѣлаго дома потерянное счастье.

Время конфирмаціи приближалось, и всѣ опять заговорили про Луизу. Ей шелъ уже тринадцатый годъ, и весь набожный Мальбуа былъ возмущенъ, что такая большая дѣвочка остается безъ религіи и даже не посѣщаетъ церкви. Со времени ухода изъ дому матери о ней говорили съ большимъ сочувствіемъ, какъ о несчастной жертвѣ, подчиненной грубой власти отца, который умышленно разжигаетъ въ ней неуваженіе къ церковнымъ обрядамъ. Мадемуазель Мазелинъ навѣрное также старательно развращала дѣвочку. Развѣ не грѣхъ обрекать эту юную душу на погибель, оставляя ее въ рукахъ этихъ двухъ невѣрующихъ, явное безстыдство которыхъ возмущало всѣ умы? Поговаривали о необходимости вступиться за ребенка, устроить какую-нибудь манифестацію и принудить отца вернуть дочь матери, этой святой женщинѣ, которая должна была бѣжать изъ дому, возмущенная его низкимъ, отталкивающимъ поведеніемъ.

Маркъ, уже привыкшій къ оскорбленіямъ, опасался исключительно тѣхъ сценъ, которыя разыгрывались въ домѣ бабушки каждый разъ, когда тамъ бывала Луиза. Женевьева, все еще очень слабая, медленно оправлявшаяся послѣ родовъ, относилась къ дочери холодно, безучастно, предоставляя госпожѣ Дюпаркъ, этой грозной прабабушкѣ, одной устрашать дѣвочку гнѣвомъ Божіимъ и всѣми ужасами адскихъ мученій. Неужели она не трепещетъ при мысли о вѣчной карѣ, которая должна ее постигнуть: вѣдь милліарды милліардовъ вѣковъ ея грѣшное тѣло будетъ кипѣть въ маслѣ, его будутъ жечь на огнѣ и рвать на части раскаленными клещами. И когда Луиза, возвращаясь вечеромъ домой, разсказывала отцу обо всѣхъ этихъ угрозахъ, Маркъ содрогался передъ тѣмъ насиліемъ, какимъ хотѣли завладѣть этой юной душой, и старался угадать по глазамъ, удалось ли этой женщинѣ привести въ смущеніе ребенка.

Иной разъ дѣвочка бывала очень взволнована, но когда ей доводилось наслушаться слишкомъ возмутительныхъ вещей, она замѣчала спокойно и разсудительно:

— Какъ это странно, папа, неужели добрый Богъ можетъ быть такимъ злымъ?! Бабушка увѣряла меня сегодня, что если я пропущу теперь хоть одно богослуженіе, дьяволъ всю вѣчность будетъ рвать мои ноги на мелкіе кусочки… Это довольно несправедливо, и потомъ, по правдѣ сказать, мнѣ кажется это невѣроятнымъ.

Слушая такія замѣчанія, отецъ немного успокаивался. Строго воздерживаясь насиловать совѣсть ребенка, онъ не позволялъ себѣ открыто осуждать странныя наставленія, получаемыя въ домѣ бабушки, и ограничивался тѣмъ, что воспитывалъ въ дочери здравый умъ, постоянно указывая ей на высокое значеніе истины, справедливости и доброты. Быстрое развитіе ребенка, ея привычка къ логической мысли приводили Марка въ восторгъ. Въ этой хрупкой, слабенькой, по-дѣтски шаловливой дѣвочкѣ онъ угадывалъ будущую женщину съ яснымъ, твердымъ умомъ и нѣжнымъ сердцемъ. Всѣ его безпокойства возникали изъ опасенія, какъ бы другіе не уничтожили молодыхъ побѣговъ, обѣщающихъ такой пышный расцвѣтъ; и онъ чувствовалъ себя немного спокойнѣе только въ тѣ дни, когда дѣвочка поражала его своими серьезными разсужденіями взрослаго человѣка.

— О, ты знаешь, — говорила она, — я очень вѣжлива съ бабушкой. Я отвѣчаю ей, что не хожу на исповѣдь потому, что исполняю просьбу отца: дожидаюсь, когда мнѣ исполнится двадцать лѣтъ. Мнѣ кажется, что мой отвѣтъ очень разуменъ. Я чувствую себя совершенно правой. Я остаюсь при своемъ рѣшеніи, и я сильна; вѣдь кто правъ, тотъ всегда бываетъ силенъ, — не такъ ли, папа?

Порою, несмотря на свою привязанность и уваженіе къ матери, она шаловливо подшучивала надъ нею:

— Ты помнишь, папа, какъ мама сказала мнѣ: «Я сама пройду съ тобой катехизисъ», и я отвѣтила ей: «Отлично, — вечеромъ ты будешь спрашивать меня уроки, и я охотно буду слушать твои объясненія». Тогда я ровно ничего не могла понять, и мама напрасно старалась помочь мнѣ; теперь, подумай, та же бѣда:. я понимаю не больше, чѣмъ прежде… Мнѣ бываетъ очень неловко. Я боюсь, какъ бы мнѣ ее не обидѣть, и иногда мнѣ приходится дѣлать видъ, что я понимаю сразу. Но при этомъ у меня бываетъ, вѣроятно, такое глупое лицо, что она всегда прерываетъ урокъ, сердится и называетъ меня безтолковой… Недавно она осталась мною такъ недовольна, что я долго-долго плакала.

Но дѣвочка какъ будто не придавала значенія этимъ разговорамъ и оставалась веселой.

Отецъ умилялся въ душѣ. Неужели на его долю дѣйствительно выпадетъ такое рѣдкое счастье: его дочь окажется исключеніемъ, однимъ изъ тѣхъ немногочисленныхъ умовъ, поражающихъ своимъ ранними, стройнымъ развитіемъ? Въ переходномъ возрастѣ большинство дѣвочекъ отличается своими проказами; иныхъ охватываетъ такое новое трепетное чувство, что онѣ довѣрчиво слушаютъ и дѣтскія сказки, и мистическія исторіи. Какое рѣдкое счастье ожидаетъ его, если Луиза избѣжитъ общей участи своихъ подругъ! Высокаго роста, сильная и здоровая, она сформировалась очень легко. Но, несмотря на свою возмужалость, эта маленькая женщина бывала иногда настоящимъ ребенкомъ, забавлялась пустяками, говорила глупости, играла даже съ куклой, съ которой вела изумительныя бесѣды. Въ такіе дни Маркъ тревожился болѣе всего, опасаясь этого ребячества, спрашивая себя: неужели его врагамъ все-таки удастся похитить эту юную душу, омрачить этотъ ясный разсудокъ?…

— Ахъ, папа, еслибы ты зналъ, какую глупость сказала мнѣ сейчасъ кукла! Но что-жъ подѣлать? Она еще недостаточно умна!

— А ты надѣешься, что она у тебя поумнѣетъ?

— Ужъ я и не знаю. Она такая тупоголовая! Что можно выучить на-память, она запоминаетъ слово въ слово, но въ грамматикѣ, въ ариѳметикѣ — это настоящій болванъ.

И она отъ души хохотала. Въ такія минуты мрачное, унылое жилище оглашалось дѣтскимъ весельемъ, какъ будто въ него врывалось ликованіе весны.

Но по мѣрѣ того, какъ время шло впередъ, Луиза становилась задумчивѣе и озабоченнѣе. Навѣщая по четвергамъ и воскресеньямъ свою мать, она возвращалась изъ маленькаго дома бабушки всегда очень сосредоточенной и часто погружалась въ глубокую мечтательность. Вечеромъ, работая при свѣтѣ лампы, она подолгу смотрѣла на отца глазами, полными грусти. И то, что должно было случиться, не заставило себя долго ждать.

Случилось это вечеромъ; день былъ знойный, и къ вечеру все небо покрылось темными, грозными тучами. Отецъ и дочь, но обыкновенію, работали у стола, на которомъ горѣла лампа подъ абажуромъ; Мальбуа, погруженный во мракъ, давно уже спалъ; и только мотыльки, влетая въ открытое настежь окно, нарушали глубокую тишину легкимъ трепетаньемъ своихъ крылышекъ. Дѣвочка въ этотъ день провела послѣобѣденное время въ домѣ на площади Капуциновъ; она казалось очень утомленной, лицо выражало напряженную думу. Наклонившись надъ своею тетрадью, она не писала, а что-то обдумывала. Наконецъ она отложила перо и заговорила среди глубокой, печальной тишины, которая царила въ комнатѣ:

— Отецъ, я имѣю сказать тебѣ нѣчто очень печальное, что давно уже томитъ мою душу. Я знаю, что мои слова огорчатъ тебя, сильно огорчатъ, и потому я до сихъ поръ не находила въ себѣ рѣшимости заговорить съ тобою объ этомъ, боясь тебя разстроить. Но сегодня я дала себѣ слово не идти спать до тѣхъ поръ, пока не сообщу тебѣ своего рѣшенія, потому что считаю его и благоразумнымъ, и необходимымъ.

Маркъ быстро обернулся въ сторону Луизы; сердце его сжалось отъ страха: онъ угадывалъ, что наступаетъ послѣднее, самое ужасное испытаніе. — недаромъ голосъ его дочери дрожалъ отъ волненія.

— Въ чемъ дѣло, дорогая?

— Видишь ли, папа, я много думала, сегодня цѣлый день я раскидывала своимъ умишкомъ, обсуждая вопросъ со всѣхъ сторонъ, и не вижу другого выхода — я должна, если ты мнѣ позволишь, переѣхать къ бабушкѣ, чтобы жить около мамы.

Маркъ страшно заволновался и горячо оспаривалъ рѣшеніе дочери.

— Позволить тебѣ! Но я не хочу! Я постараюсь удержать тебя всѣми силами; я не допущу, чтобы ты покинула меня!

— Дорогой, милый папа! Подумай хоть чуточку надъ моимъ рѣшеніемъ, и ты самъ убѣдишься, что иначе поступить нельзя, — проговорила Луиза тихимъ голосомъ; въ словахъ ея звучало глубокое страданіе, но отецъ не хотѣлъ ничего слышать; онъ вскочилъ и быстрыми шагами заходилъ по комнатѣ, внѣ себя, въ припадкѣ полнаго отчаянія.

— Только ты одна осталась у меня — и ты хочешь меня покинутъ! Они отняли жену, а теперь отнимаютъ дочъ, — я останусь одинъ, лишенный всего, брошенный на произволъ судьбы безъ вниманія, безъ ласки. А! Я чувствовалъ, что готовится еще ударъ; я предугадывалъ, что изъ мрака протягивается рука, готовая оторвать отъ сердца послѣднее дорогое существо! Нѣтъ, нѣтъ, это слишкомъ жестоко! Я никогда не соглашусь на разлуку съ тобою!

Внезапно онъ остановился передъ дочерью и заговорилъ другимъ, суровымъ голосомъ:

— Они успѣли отравить твой умъ и твое сердце, — ты разлюбила меня? Не такъ ли? Каждый разъ, когда ты посѣщала матъ, тебѣ разсказывали про меня всякія гадости, нарочно, чтобы искоренить въ твоемъ сердцѣ любовь ко мнѣ. Не правда ли? У нихъ одна цѣль — освободить тебя отъ вреднаго вліянія проклятаго человѣка, осужденнаго ими на погибель, и вернуть тебя на путь покорности, отдать тебя во власть друзей этихъ дамъ; они сумѣютъ сдѣлать изъ тебя ханжу и лицемѣрку… И ты готова слушать моихъ враговъ, повиноваться имъ! Тебя одурманили постоянными просьбами, настойчивыми мольбами, и вотъ теперь ты готова покинуть меня!

Луиза встала и въ отчаяніи протянула къ отцу руки; глаза ея наполнились слезами.

— Папа, дорогой папа, успокойся… Увѣряю тебя, ты ошибаешься: мама никогда не позволяла, чтобы въ моемъ присутствіи о тебѣ отзывались слишкомъ дурно. Бабушка тебя не любитъ, — это правда, и было бы лучше, еслибы она многаго не говорила, когда я съ нею. Я бы солгала, еслибы стала увѣрять тебя, что она не старается всѣми силами уговорить меня переѣхать къ ней въ домъ и жить съ мамой. Но даю тебѣ слово, что эти уговоры нисколько не вліяютъ на мое рѣшеніе… Ты знаешь, что я никогда не лгу. Я совершенно самостоятельно пришла къ тому убѣжденію, что наша временная разлука принесетъ большую пользу; повѣрь мнѣ, такой поступокъ вполнѣ благоразуменъ.

— Такое благоразуміе просто безумно. Если ты покинешь меня — я умру.

— Нѣтъ, я вѣрю въ твое мужество, — постарайся только понять меня.

Луиза заставила отца присѣсть; она ласково взяла его за руки и принялась уговаривать, точно взрослая, съ обычною, спокойною рѣшимостью.

— Въ домѣ бабушки всѣ убѣждены въ томъ, что только твое вліяніе отдаляетъ меня отъ исполненія религіозныхъ обрядовъ, удерживаетъ отъ посѣщенія церкви. Говорятъ, что ты запрещаешь мнѣ подъ угрозой наказанія отдаться влеченію сердца, и что еслибы не твоя власть, я завтра же побѣжала бы въ исповѣдальню и пріобщилась Св. Тайнъ… Почему же не доказать имъ, что онѣ ошибаются?.. Завтра я переѣду къ бабушкѣ, и всѣ убѣдятся, что жестоко заблуждались, такъ какъ ничто не помѣшаетъ мнѣ повторить имъ мой всегдашній отвѣтъ: «Я твердо рѣшила не идти къ причастію, прежде чѣмъ не достигну двадцатилѣтняго возраста, для того, чтобы вполнѣ сознательно отнестись къ такому важному шагу; рѣшеніе свое я не измѣню и буду ждать».

Маркъ покачалъ головой въ знакъ сомнѣнія.

— Бѣдная моя дѣвочка! Ты ихъ не знаешь: они сломятъ твою волю; ты вѣдь еще ребенокъ. — гдѣ же тебѣ бороться съ ними. Не пройдетъ и мѣсяца, какъ ты будешь въ ихъ власти.

Тогда наступила очередь Луизы высказать свое негодованіе.

— Какъ нехорошо съ твоей стороны, дорогой папочка, не вѣрить своей дочери и считатъ ее за такую пустую и легкомысленную особу! Да, я еще дѣвочка, но я — твоя дочь и горжусъ этимъ!

Она произнесла послѣднія слова съ такимъ дѣтскимъ задоромъ, что отецъ невольно улыбнулся. Онъ горячо любилъ свою крошку, въ которой временами узнавалъ самого себя, свою собственную привычку къ логической мысли даже въ порывѣ страмти. Онъ смотрѣлъ на дочь и находилъ ее прекрасной и умной, ея лицо и строгимъ, и горделивымъ, ея ясные глаза изумительно чистосердечными. Онъ внимательно слушалъ ее, а дѣвочка, все еще держа его руки въ своихъ, продолжала приводить всѣ причины, убѣдившія ее въ необходимости переселиться къ матери, въ маленькій домъ на площади Капуциновъ. Ни словомъ не упоминая о возмутительныхъ толкахъ, распространяемыхъ по городу, она указывала на то, какъ сочувственно отнеслись бы къ нимъ всѣ люди, еслибы они перестали оскорблять общественное мнѣніе. Всѣ говорили въ одинъ голосъ, что ея мѣсто возлѣ матери и бабушекъ, и вотъ она удовлетворитъ ихъ требованію; ничего, хотя ей всего тринадцать лѣтъ, въ этомъ домѣ она навѣрное окажется самой разсудительной, и ея пребываніе тамъ принесетъ только пользу.

— Что бы ты ни говорила, дитя мое, — сказалъ онъ наконецъ совершенно усталымъ голосомъ, — ты никогда не убѣдишь меня въ необходимости нашего разрыва.

Луиза почувствовала, что онъ начинаетъ сдаваться.

— Но вѣдь это вовсе не разрывъ, папа. Маму я навѣщала только два раза въ недѣлю, а къ тебѣ я буду приходить гораздо чаще… Понимаешь ты меня теперь? Когда я буду съ мамой, она навѣрное станетъ меня иногда слушать: а я буду съ ней говорить про тебя, скажу, какъ ты ее любишь, какъ тебѣ безъ нея скучно. Она, можетъ быть, передумаетъ, и я вернусь сюда вмѣстѣ съ нею.

Они оба плакали, нѣжно обнимая другъ друга. Отецъ былъ очарованъ прелестью этого ребенка; его поражало въ дочери сочетаніе ея дѣтской простоты съ такимъ удивительнымъ умомъ. добротой и твердой надеждой. И дочь плакала у него на груди, словно большая, развитая не по лѣтамъ, благодаря всему, что происходило вокругъ нея, и что она уже смутно понимала.

— Поступай, какъ знаешь, — сказалъ онъ наконецъ голосомъ, прерывающимся отъ слезъ. — Я уступаю тебѣ, но согласія своего не даю: я возмущенъ до глубины души.

Таковъ былъ послѣдній вечеръ, который они провели вмѣстѣ. Небо оставалось попрежнему чернымъ; въ тепломъ воздухѣ ночи не чувствовалось ни малѣйшаго вѣтерка. Въ открытое настежь окно не врывалось никакого звука: городъ спалъ. Только рои мотыльковъ крутились вокругъ лампы и обжигали свои крылышки. Гроза не разразилась, и отецъ и дочь еще долго сидѣли другъ противъ друга за рабочимъ столомъ, не говоря больше ни слова, какъ будто погруженные въ свои занятія, но на самомъ дѣлѣ счастливые сознаніемъ, что они еще вмѣстѣ.

Но какой ужасный вечеръ провелъ Маркъ на слѣдующій день! Дочь ушла; онъ былъ одинъ-одинешенекъ въ пустомъ, мрачномъ жилищѣ; за матерью — дочь, — и теперь у него не осталось ни одного любимаго существа; сердце его медленно разрывалось на части. У него отняли даже утѣшеніе подруги, заставивъ, путемъ низкой клеветы, прервать всякое сношеніе съ единственной женщиной, въ высокомъ умѣ которой онъ нашелъ бы себѣ поддержку. Его постигло именно то полное несчастіе, приближеніе котораго онъ чувствовалъ уже давно, медленная работа разрушенія, доведенная до конца невидимыми преступными руками. Теперь, казалось, онъ былъ въ ихъ власти, истекающій кровью отъ сотни ранъ, измученный, всѣми покинутый, безпомощный, изнемогающій въ этомъ домѣ, надъ которымъ разразился громовой ударъ, у этого обезчещеннаго и опустошеннаго домашняго очага. И, дѣйствительно, въ этотъ первый вечеръ своего полнаго одиночества онъ походилъ на побѣжденнаго; враги его, вѣроятно, вообразили бы, что онъ отнынѣ въ ихъ рукахъ, еслибы только они могли видѣть, какъ онъ нетвердой походкой расхаживалъ по комнатѣ въ наступающихъ сумеркахъ, точно раненый звѣрь, который ищетъ, гдѣ бы ему укрыться, чтобы умереть.

Для Марка настали тяжелыя времена. Слѣдствіе, производимое кассаціоннымъ судомъ, тянулось съ возмутительною медлительностью и какъ будто нарочно тормозило дѣло съ цѣлью его похоронить. Напрасно Маркъ обнадеживалъ себя и боролся со своими сомнѣніями: они съ каждымъ днемъ все усиливались, и онъ боялся, что Симонъ умретъ раньше, чѣмъ состоится пересмотръ его процесса. Въ долгіе дни глубокой печали онъ представлялъ себѣ, что все потеряно; всѣ усилія его пропали даромъ: истина и справедливость погибли подъ гнетомъ возраставшаго мракобѣсія, отъ котораго погибала его родина; душу его охватывалъ трепетъ отчаянія, и холодъ ужаса проникалъ до самаго сердца. Рядомъ съ общественными бѣдствіями онъ переживалъ и личное горе, сознавая, что счастье его погибло безвозвратно. Теперь, когда около него не было Луизы, которая очаровывала его своимъ яснымъ умомъ и добрымъ сердцемъ, Маркъ еще сильнѣе поддался своему горю; онъ упрекалъ себя за то, какъ могъ онъ отпустить свою дочь въ домъ бабушки! Вѣдь она была еще ребенокъ; въ ней не было устойчивости, и клерикалы завладѣютъ ея душой, какъ они завладѣвали душою народа, вотъ уже въ продолженіе нѣсколькихъ вѣковъ. Ее взяли у него и никогда не вернутъ обратно; онъ никогда ея не увидитъ. И онъ самъ обрекъ свою дочь на погибель, отдалъ ее въ жертву, беззащитную, въ руки опытныхъ интригановъ. Маркъ впалъ въ полное отчаяніе; все кругомъ него рушилось, и дѣло всей его жизни, казалось, погибало, увлекая за собой его самого и всѣхъ близкихъ.

Пробило восемь часовъ. Маркъ не рѣшался сѣсть за столъ и обѣдать среди наступившихъ сумерекъ въ пустой, холодной комнатѣ; вдругъ кто-то постучалъ въ дверь, и Маркъ съ удовольствіемъ увидѣлъ Миньо, который осторожно вошелъ въ комнату и сперва только сбивчиво объяснялъ цѣль своего прихода.

— Простите, господинъ Фроманъ… сегодня вы мнѣ сказали, что ваша Луиза уѣдетъ на время, и вотъ у меня мелькнула мысль… я хотѣлъ… прежде чѣмъ идти въ свой ресторанъ обѣдать…

Онъ замялся, не зная, какъ кончить свою фразу.

— Какъ, — воскликнулъ Маркъ, — вы еще не обѣдали?

— Нѣтъ, господинъ Фроманъ. Я хотѣлъ придти и пообѣдать вмѣстѣ съ вами, чтобы не оставить васъ одного, но я долго не рѣшался войти, и время затянулось… Если вы позволите, пока вы одни, давайте попрежнему обѣдать вмѣстѣ. Надѣюсь, мы отлично поладимъ другъ съ другомъ. Неужели намъ вдвоемъ не справиться съ хозяйствомъ и съ кухней? Согласны? Вы меня очень порадуете.

Сердце Марка радостно забилось отъ такого участія, и тихая улыбка скользнула по его лицу.

— Конечно, согласенъ… Вы — хорошій, добрый человѣкъ… Садитесь, давайте обѣдать.

И они отобѣдали, сидя другъ противъ друга, молча, погруженные въ свои думы. Маркъ съ горечью размышлялъ о своей жизни, а его помощникъ безшумно прислуживалъ ему, ставя на столъ кушанье и разрѣзая хлѣбъ.

II

Прошли мѣсяцы и мѣсяцы, и слѣдствіе кассаціоннаго суда все еще не приходило ни къ какому заключенію. Маркъ совершенно замкнулся въ своей школѣ и отдался всецѣло дѣлу воспитанія и просвѣщенія дѣтей изъ народа, стараясь создать изъ нихъ людей, способныхъ понимать истину и справедливость.

Въ немъ то вспыхивала надежда, то снова гасла; переживая тяжелую жизненную драму, онъ спрашивалъ себя не разъ, съ возрастающимъ ужасомъ, какъ это вся Франція не возстала, какъ одинъ человѣкъ, чтобы требовать освобожденія невиннаго. Однимъ изъ его любимыхъ мечтаній было увидѣть свою родину, охваченную благороднымъ негодованіемъ, стремленіемъ къ высшей справедливости; Франція, обожаемая Франція, должна была выказать свое благородство и уничтожить послѣдствія одной изъ самыхъ ужасныхъ юридическихъ ошибокъ. Онъ былъ въ отчаяніи, убѣждаясь въ ея полнѣйшемъ равнодушіи, въ ея сонномъ безучастіи къ возмутительному процессу Симона; онъ могъ еще простить обществу его безучастіе, когда факты не были выяснены; но теперь на это дѣло пролито столько свѣта, вся ложь и все коварство враговъ выступали съ такою поразительною ясностью, что онъ не могъ найти оправданія для равнодушнаго отношенія общественной совѣсти, которая молчала, усыпленная годами лживаго, мрачнаго невѣжества. Неужели Франція перестала быть передовой, просвѣтительной страной? Ему точно подмѣнили его родину. Вѣдь теперь все было извѣстно, всѣ факты раскрыты, улики налицо. Зачѣмъ же она молчала, зачѣмъ не встрепенулась и не требовала справедливости? Что сталось съ этою, когда-то живою страною, — отчего она теперь ослѣпла, и самая вопіющая несправедливость не въ силахъ пробудить въ ней чувства горячаго протеста?

Всѣ его размышленія приводили его всегда къ одному выводу — къ великому значенію просвѣтительной миссіи преподавателя. Если Франція дремала, охваченная тяжелымъ сномъ безразличія, если совѣсть ея дремала, то это происходило отъ того, что она мало знала. Маркъ вздрагивалъ отъ ужаса: сколько поколѣній смѣнится, сколько вѣковъ пройдетъ, прежде чѣмъ нація, вскормленная принципами истины, постигнетъ истинную справедливость! Вотъ уже пятнадцать лѣтъ подрядъ, какъ онъ работалъ, не жалѣя силъ, надъ созданіемъ новаго поколѣнія людей, готовыхъ идти навстрѣчу желанному будущему; онъ задавалъ себѣ вопросъ, много ли шаговъ онъ прошелъ по намѣченному пути, и каковъ въ дѣйствительности результатъ его усилій. Онъ часто навѣщалъ бывшихъ своихъ учениковъ, огорченный тѣмъ, что они какъ будто удалялись отъ него. и нравственная связь, которую онъ старался установить между ними и собою, съ каждымъ годомъ ослабѣвала. Встрѣчаясь съ ними, онъ старался вызвать ихъ на откровенный разговоръ, сравнивалъ ихъ съ поколѣніемъ отцовъ, связанныхъ болѣе крѣпкими узами съ застарѣлыми предубѣжденіями, а также съ младшими братьями, которые сидѣли еще на школьной скамьѣ и подавали надежду сдѣлаться болѣе воспріимчивыми къ идеаламъ добра и справедливости. Вотъ великая задача, которую онъ принялъ на себя въ минуту горькой печали и которой оставался вѣренъ, несмотря на личныя огорченія, на минуты глубокой усталости; переживъ горькіе годы разочарованій, онъ еще ревностнѣе принимался за свой трудъ, почерпая новую силу въ достигнутыхъ успѣхахъ.

Однажды, въ тихій августовскій вечеръ, онъ прошелъ по дорогѣ въ Вальмари до фермы Бонгаровъ и увидѣлъ Фердинанда, своего бывшаго ученика, возвращавшагося съ поля, съ косою на плечѣ. Фердинандъ недавно женился за Люсиль, дочери каменщика Долуара; ему было двадцать пять лѣтъ, ей — девятнадцать; они были товарищами и когда-то играли вмѣстѣ, возвращаясь изъ школы. Молодая женщина, хорошенькая, веселая блондинка, съ кроткимъ лицомъ, сидѣла у порога дома, занятая починкою бѣлья.

— Ну что, Фердинандъ? — привѣтствовалъ его Маркъ. — Хорошъ ли урожай, и довольны ли вы нынче хозяйствомъ?

Фердинандъ сохранилъ на лицѣ обычную лукавую скрытность крестьянина; слова лишь медленно слѣдовали одно за другимъ.

— Дѣла идутъ такъ себѣ, господинъ Фроманъ: — съ хозяйствомъ много хлопотъ; земля очень неблагодарна и рѣдко возвращаетъ то, что ей отдаешь.

Его отцу еще не было и пятидесяти лѣтъ, а онъ уже сталъ тяжелъ на ногу, и все тѣло у него болѣло; сынъ, отбывъ воинскую повинность, рѣшился не искать себѣ мѣста, а помогать ему на фермѣ. Эта семья, какъ и всѣ земледѣльческія семьи, продолжала изъ рода въ родъ воздѣлывать все тотъ же клочокъ земли, на которомъ родились; они выбивались изъ силъ, не обнаруживая ни малѣйшаго желанія ввести въ хозяйство какія-нибудь улучшенія, которыя бы повысили доходность земли.

— А вы уже подумываете о маленькомъ человѣчкѣ,- сказалъ ему весело Маркъ, — который придетъ со мнѣ въ школу протирать штанишки, какъ его отецъ?

Люсиль покраснѣла, какъ оскорбленная невинность, а Фердинандъ отвѣтилъ:

— Да, вы правы, господинъ Фроманъ: онъ, пожалуй, скоро появится на свѣтъ; но пока онъ къ вамъ попадетъ, пройдетъ немало времени; да и какъ знать, что съ нами приключится, когда придетъ его чередъ засѣсть за азбуку!.. Да и вамъ мало удовольствія заниматься съ нашими неучами, — вѣдь вы такъ образованны!

Маркъ почувствовалъ въ его словахъ нахальное презрѣніе плохого школьника къ просвѣщенію; онъ всегда съ трудомъ запоминалъ урокъ, и его умъ находился еще въ состояніи спячки. Марку показалось, что въ словахъ Фердинанда заключается еще и косвенный намекъ на событія, волновавшія въ эту минуту всю округу, и онъ воспользовался этимъ случаемъ, чтобы получить болѣе точныя свѣдѣнія о настроеніи умовъ. Никакой вопросъ не занималъ его въ данную минуту такъ, какъ отношеніе населенія къ дѣлу Симона.

— О, я всегда очень радъ, — отвѣтилъ онъ съ веселымъ смѣхомъ, — когда мои ребята стараются выучить уроки и не слишкомъ много лгутъ. Вы это должны помнить, — не такъ ли?.. А теперь я особенно доволенъ, потому что дѣло, которымъ я такъ давно занятъ, приняло благопріятный оборотъ. Да, невинность моего дорогого друга Симона скоро будетъ признана передъ судомъ.

Лицо Фердинанда сразу какъ-то потухло; онъ опустилъ глаза и отвѣтилъ съ принужденной улыбкой:

— Однако, до насъ дошли совсѣмъ другіе слухи.

— Какіе?

— Говорятъ, что судьи нашли еще новыя улики противъ прежняго школьнаго учителя.

— Какія улики?

— Да мало ли что говорятъ!

Наконецъ Марку удалось заставить его разговориться, и онъ передалъ ему длинную, запутанную исторію, поразительную по своей безсмыслицѣ. Евреи дали Симону громадную сумму денегъ, около пяти милліоновъ, чтобы тотъ подвелъ подъ судъ одного изъ братьевъ христіанской общины и добился того, чтобы тому отрѣзали голову на гильотинѣ. Но дѣло сорвалось, и пять милліоновъ лежали гдѣ-то зарытыми въ землю; теперь евреи добивались того, чтобы сослать брата Горгія на каторгу, хотя бы пришлось утопить Францію въ крови, и заполучить обратно Симона, который отроетъ кладъ, мѣстонахожденіе котораго извѣстно ему одному.

— Послушайте, мой дорогой другъ, — воскликнулъ Маркъ, — неужели вы вѣрите такимъ глупымъ побасенкамъ?

Молодой крестьянинъ посмотрѣлъ на него, состроивъ удивленную рожу.

— А почему же нѣтъ?

— Да потому, что вашъ здравый разсудокъ долженъ возмутиться противъ подобныхъ небылицъ… Вы умѣете читать, вы умѣете писать; я надѣялся, что мнѣ удалось пробудить вашъ умъ и научить его распознавать истину отъ лжи. Послушайте, неужели вы все позабыли, чему учились у меня въ школѣ?

Онъ только махнулъ рукой.

— Все запомнить очень трудно, господинъ Фроманъ, — пожалуй, голова лопнетъ… Я повторяю только то, что слышу со всѣхъ сторонъ. Это говорятъ люди поумнѣе меня… Да и самъ я прочиталъ что-то въ этомъ родѣ въ «Маленькомъ Бомонцѣ», — позавчера, кажется. А разъ такіе слухи напечатали — значитъ, есть же въ нихъ доля правды.

Маркъ очень огорчился. Сколько лѣтъ труда и борьбы съ невѣжествомъ, а оно попрежнему тяжелымъ гнетомъ лежитъ на самосознаніи народа! Какъ скоро этотъ юноша сдѣлался добычей застарѣлыхъ предразсудковъ, и какъ скоро онъ повѣрилъ глупымъ, несообразнымъ выдумкамъ! У него не было ни логики, ни здраваго смысла, чтобы опровергнутъ журнальное вранье. Онъ былъ настолько легковѣренъ, что даже его жена, бѣлокурая Люсиль, пыталась выказать нѣкоторый протестъ.

— О, — проговорила она, отрывая глаза отъ работы, — сокровище въ пять милліоновъ, — это что-то много!

Она была изъ среднихъ ученицъ мадемуазель Рузеръ и хотя не получила свидѣтельства объ окончаніи курса, но казалась довольно развитой. Про нее говорили, что она немного ханжа, и учительница выставляла ее, какъ примѣръ другимъ, за то, что она знала наизусть все евангеліе о страстяхъ Іисуса Христа. Но послѣ того, какъ Люсиль вышла замужъ, она перестала ходитъ въ церковь, но сохранила личину неискренней приниженности, которая свойственна женщинамъ, получившимъ клерикальное воспитаніе. Она иногда пыталась вступать въ споръ.

— Пять милліоновъ, которые спрятаны неизвѣстно гдѣ,- повторялъ Маркъ, — и дожидаются возвращенія Симона. — Какой это ужасный вздоръ!.. А всѣ документы, которые мы нашли и которые прямо указываютъ на виновность брата Горгія, — что вы о нихъ скажете?

Люсиль стала смѣлѣе. Она сказала со смѣхомъ:

— Ну, братъ Горгій немногаго стоитъ. У него, поди, на совѣсти немало грѣховъ; но его нельзя трогать ради религіи… Я тоже читала кое-что и думала…

— Ну, если еще думать да разсуждать, — заключилъ Фердинандъ, — то окончательно не хватитъ ума. Будетъ съ насъ, если мы спокойно засядемъ въ своемъ углу.

Маркъ только что собирался возражать ему, какъ услышалъ шаги позади себя, и, обернувшись, увидѣлъ старика Бонгара и его жену; они возвращались съ поля вмѣстѣ со своею дочерью Анжель. Бонгаръ слышалъ слова сына и, обратившись къ учителю, сказалъ:

— Мой сынъ говоритъ правду. Лучше всего не ломать голову надъ чужими дѣлами и не читать всякій вздоръ. Вотъ мы никогда не совали свой носъ въ газеты, а вѣдь прожили ничего себѣ. Такъ что ли, жена?

— Такъ, такъ! — сочувственно подтвердила госпожа Бонгаръ. Анжель, несмотря на довольно ограниченныя способности, добилась свидѣтельства объ окончаніи курса у мадемуазель Рузеръ, благодаря чрезвычайно усидчивымъ занятіямъ. Лицо ея, съ довольно грубыми чертами лица, казалось иногда одухотвореннымъ внутреннимъ свѣтомъ, который пронизывалъ внѣшнюю, физическую оболочку. Она собиралась выйти замужъ за Огюста Долуара, брата своей невѣстки; свадьба была назначена въ слѣдующемъ мѣсяцѣ; женихъ ея, здоровый малый и каменщикъ до профессіи, какъ и его отецъ, надѣялся въ будущемъ устроить себѣ болѣе независимое существованіе, и Анжель разсчитывала помочь ему въ этомъ. Она замѣтила:

— А я люблю все знать. Если не знаешь, то ничего не добьешься въ жизни. Всякій васъ обманетъ и проведетъ за носъ… Вчера еще маму обсчитали на три су, и еслибъ я не просмотрѣла счета, такъ наши денежки и пропали бы.

Всѣ покачали головой, а Маркъ пошелъ дальше, погруженный въ своя мысли. Эта ферма, гдѣ онъ только что былъ, не измѣнила своего облика съ того времени, когда онъ зашелъ сюда, въ день ареста Симона, желая добиться для своего друга благопріятныхъ отзывовъ. Бонгары остались такими же, какими были тогда, недовѣрчивыми, упрямыми, погрязшими въ невѣжествѣ, приросшими къ землѣ, въ вѣчномъ страхѣ передъ людьми, власть имущими, которые могутъ ихъ уничтожить однимъ взмахомъ пера. Молодое поколѣніе не далеко ушло отъ стариковъ: въ немъ пробудилось сознаніе, но недостатокъ образованія скорѣе сбилъ его съ толку и, не давъ прочной опоры уму, открылъ доступъ къ ошибкамъ другого рода. Но тѣмъ не менѣе они сдѣлали шагъ впередъ, а малѣйшее движеніе на пути къ прогрессу является залогомъ лучшаго будущаго.

Нѣсколько дней спустя Маркъ отправился къ Долуарамъ, чтобы поговорить съ ними объ одномъ дѣлѣ, которое онъ принималъ близко къ сердцу. У Марка воспитывались когда-то оба старшіе сыновья Долуара, а потомъ къ нему поступилъ младшій Жюль, который кончилъ курсъ съ большимъ успѣхомъ. Этотъ мальчикъ былъ богато одаренъ отъ природы и, получивъ свидѣтельство объ окончаніи курса, на двѣнадцатомъ году долженъ былъ покинуть школу. Марку это было очень досадно, потому что онъ мечталъ сдѣлать изъ него учителя, стараясь направить всѣ лучшія силы именно на это благотворное поприще; онъ вполнѣ раздѣлялъ мнѣніе Сальвана о значеніи для Франціи хорошаго состава учителей для начальныхъ школъ. Онъ отправился на улицу Плезиръ, гдѣ Долуары попрежнему занимали квартиру надъ винной лавкой; онъ засталъ дома только госпожу Долуаръ и Жюля. Мужъ и старшіе сыновья должны были скоро вернуться съ работы. Госпожа Долуаръ внимательно выслушала то, что ей говорилъ Маркъ; она была отличная хозяйка и женщина съ серьезнымъ складомъ ума, но немного упрямая и не охотно поддающаяся новымъ идеямъ, которыя не согласовались со старинными устоями рабочей семьи; ея интересы сосредоточивались исключительно на хозяйствѣ и на практической сторонѣ жизни.

— То, что вы говорите, господинъ Фроманъ, не совсѣмъ легко исполнить. Жюль намъ нуженъ, и мы хотимъ его отдать въ ученіе. Откуда намъ взять денегъ, чтобы платить за его образованіе? Даже, если оно даровое, то все-же-таки станетъ въ копейку.

Обращаясь къ Жюлю, она спросила:

— Не правда ли, ты охотно сдѣлаешься столяромъ, какъ твой дѣдушка?

— Нѣтъ, мама! Еслибы я могъ дольше учиться въ школѣ, я былъ бы очень радъ.

Маркъ поддерживалъ его просьбу. Въ эту минуту въ комнату вошелъ Долуаръ со своими старшими сыновьями. Огюстъ работалъ вмѣстѣ съ отцомъ на одной постройкѣ, а Шарля они захватили по пути; онъ работалъ у слесаря. Узнавъ, о чемъ идетъ разговоръ, Долуаръ сейчасъ же принялъ сторону жены, которая являлась поддержкой и главнымъ охранителемъ семейныхъ началъ. Мужъ всегда охотно уступалъ ей въ вопросахъ практической жизни, а она, несмотря на свою честность и трудолюбіе, слишкомъ придерживалась рутины и противилась всякому новшеству. Долуаръ принесъ съ собою изъ военной практики нѣсколько новыхъ идей, но не примѣнялъ ихъ, а только любилъ разглагольствовать за стаканомъ вина.

— Нѣтъ, нѣтъ, господинъ Фроманъ, то, что вы совѣтуете, для насъ неудобно.

— Послушайте, — настаивалъ Маркъ, — будьте благоразумны. Я берусь подготовить мальчика для нормальной школы, а тамъ онъ легко получитъ стипендію, и вамъ его воспитаніе не будетъ стоить ни гроша.

— А кормить его все-жъ-таки придется? — спросила мать.

— Гдѣ нѣсколько человѣкъ сыты, тамъ хватитъ и для одного лишняго рта, — отвѣтллъ Маркъ. — Мальчикъ подаетъ большія надежды, и ради этого слѣдуетъ рискнуть на нѣкоторыя затраты.

Оба старшіе брата начали смѣяться надъ младшимъ, который, казалось, очень гордился хорошими отзывами своего учителя.

— Слушай, малышъ, — воскликнулъ Огюстъ, — ты собираешься насъ всѣхъ заткнуть за поясъ! Пока тебѣ еще нечего гордиться: и мы въ свое время получили такія же свидѣтельства. Только намъ и этого было довольно; чего, чего въ книгахъ не пишутъ, — голова пойдетъ кругомъ… нѣтъ конца премудрости… По-моему, куда легче мѣсить штукатурку.

Обращаясь къ Марку, онъ прибавилъ, все съ тѣмъ же веселымъ видомъ:

— Помните, господинъ Фроманъ, сколько вамъ изъ-за меня было хлопотъ! Я не могъ сидѣть смирно, и бывали дни, когда я весь классъ подымалъ на ноги. Къ счастью, Шарль былъ немножко посмирнѣе.

— Ну, и я не отставалъ отъ тебя, — со смѣхомъ замѣтилъ Шарль: — я не хотѣлъ прослыть мокрой курицей, — и за мной водились грѣшки.

Августъ добавилъ:

— Что тутъ толковать! Мы должны признаться, что оба были шалуны и лѣнтяи и теперь просимъ у васъ, господинъ Фроманъ, отъ всей души прощенія. Что касается меня, то я нахожу, что вы правы: если у Жюля есть способности, пускай учится. Чортъ возьми, надо же и намъ раскошелиться ради прогресса!

Эти слова доставили Марку большое удовольствіе, и онъ пока удовольствовался достигнутыми результатами, отложивъ окончательное рѣшеніе вопроса до болѣе благопріятнаго времеиа. Маркъ не терялъ надежды уговорить родителей. Онъ обратился къ Августу и разсказалъ ему, что встрѣтилъ недавно его невѣсту, Анжель Бонгаръ, и что эта особа, повидимому, очень рѣшительнаго характера и пробьетъ себѣ дорогу въ жизни. Молодой человѣкъ былъ польщенъ замѣчаніемъ своего бывшаго учителя, и Маркъ рѣшилъ разспросить его о томъ, что составляло главный интересъ въ данную минуту, — о дѣлѣ Симона.

— Я видѣлъ также Фердинанда Бонгара, брата Анжель, который женатъ на вашей сестрѣ Люсиль, — помните, какъ онъ ходилъ въ школу…

Оба брата разразились громкимъ смѣхомъ.

— О, Фердинандъ, — у него была крѣпкая башка!

— Ну, такъ вотъ, этотъ Фердинандъ разсказалъ мнѣ, когда разговоръ коснулся дѣла Симона, что евреи дали ему пять милліоновъ, и что эти деньги гдѣ-то зарыты, и ждутъ пріѣзда Симона; вмѣсто него на каторгу хотятъ сослать одного изъ братьевъ христіанской общины.

Услышавъ эти слова, госпожа Долуаръ внезапно сдѣлалась очень серьезной и вся точно застыла отъ неудовольствія. Даже самъ Долуаръ, еще до сихъ поръ здоровый и крѣпкій мужчина, хотя и съ сѣдиною въ бѣлокурыхъ волосахъ, съ досадой махнулъ рукой и проговорилъ сквозь зубы:

— Это все такія дѣла, о которыхъ лучше не говорить; такъ думаетъ моя жена, я я вполнѣ съ нею согласенъ.

Но сынъ его Огюстъ воскликнулъ, смѣясь:

— Какъ же, и я знаю про эту исторію о скрытомъ сокровищѣ: объ этомъ писали въ «Маленькомъ Бомонцѣ». Меня вовсе не удивляетъ, если Фердинандъ повѣрилъ этой сказкѣ. Пять милліоновъ, зарытыхъ въ землѣ! Выдумаютъ же такой вздоръ!

Отцу не понравилось такое замѣчаніе сына, и онъ сказалъ:

— А почему вздоръ?!. Ты еще не знаешь жизни, мой другъ. Эти жиды способны на все. Въ полку я знавалъ ефрейтора, который служилъ у еврейскаго банкира. Такъ вотъ онъ разсказывалъ, что самъ видѣлъ, какъ онъ каждую субботу отправлялъ въ Германію цѣлые бочонки золота, все золото Франціи… Насъ продали жиды, — въ этомъ нѣтъ сомнѣнія.

— Полно, папа! — перебилъ его Августъ съ довольно непочтительнымъ смѣхомъ, — брось ты эти исторіи про твой полкъ. Я самъ живалъ въ казармахъ и знаю, что это за штука! Вотъ ты самъ увидишь, Шарль, когда поступишь на службу.

Августъ недавно еще отбывалъ воинскую повинность, а Шарль долженъ былъ поступить въ солдаты въ этомъ году.

— Вы понимаете, — продолжалъ онъ, — что я не могъ повѣрить глупой сказкѣ о милліонахъ, зарытыхъ подъ деревомъ, за которыми отправятся въ одну прекрасную лунную ночь…. Но все-жъ-таки я того мнѣнія, что лучше оставить Симона тамъ, гдѣ онъ находится, не безпокоя людей разсказами о его невинности.

Маркъ не ожидалъ такого вывода: онъ радовался, что его ученикъ разсуждаетъ довольно разумно, и потому особенно опечалился, услыхавъ заключительныя слова.

— Почему вы такъ думаете? — спросилъ онъ. — Если онъ пострадалъ невинно, какія мученія онъ долженъ выносить! Мы ничѣмъ никогда не можемъ возмѣстить ему тѣ страданія, которыя онъ вынесъ изъ-за судебной ошибки.

— Ну, его невинность подлежитъ большому сомнѣнію. Чѣмъ больше я читаю объ этомъ дѣлѣ, тѣмъ больше у меня все путается въ головѣ.

— Это потому, что вы читаете ложныя сообщенія. Вѣдь теперь доказано, что пропись принадлежала школѣ братьевъ. Оторванный кусокъ, найденный у отца Филибена, является лучшимъ доказательствомъ; ошибка экспертовъ вполнѣ очевидна, и, кромѣ того, подпись сдѣлана рукою брата Горгія.

— Гдѣ же мнѣ все это знать?! Не могу же я читать все, что печатается! Я уже говорилъ вамъ: чѣмъ больше мнѣ объясняютъ это дѣло, тѣмъ меньше я понимаю. А такъ какъ судьи когда-то рѣшили, что пропись принадлежала Симону, то надо полагать, что она дѣйствительно была у него.

Онъ не хотѣлъ отказаться отъ своего убѣжденія, несмотря на всѣ усилія Марка доказать ему противное; Маркъ былъ въ отчаяніи, что молодой человѣкъ не хотѣлъ открыть свою душу для воспринятія истины. Наконецъ госпожа Долуаръ положила конецъ этому спору, замѣтивъ:

— Теперь довольно. Простите, господинъ Фроманъ, если я, изъ осторожности, прекращу этотъ разговоръ. Вы, конечно, можете поступать, какъ вамъ угодно, — это ваше дѣло; но мы — бѣдные люди: намъ лучше не мѣшаться въ то, что насъ не касается.

— Но еслибы одного изъ вашихъ сыновей осудили несправедливо, вы бы навѣрное возмутились и не сказали, что это дѣло васъ не касается? — пробовалъ урезонить ее Маркъ.

— Вѣроятно, господинъ Фроманъ. Но я надѣюсь, что у меня не осудятъ сына, потому что я стараюсь быть въ ладу со всѣми, даже съ кюрэ. Они имѣютъ большую власть, и я не хочу возстановить ихъ противъ себя.

Долуаръ вмѣшался въ разговоръ, желая выказать свой патріотизмъ.

— Ну, до кюрэ мнѣ нѣтъ дѣла! Надо спасать отечество, а наше правительство унижаетъ Францію въ глазахъ Англіи…

— Ты уже лучше помолчи, — остановила его жена: — правительство и кюрэ пусть дѣлаютъ, что хотятъ, — это насъ не касается. Постараемся заработать кусокъ хлѣба и смирно сидѣть въ своемъ углу.

Долуаръ и на этотъ разъ подчинился своей женѣ, хотя въ кругу товарищей любилъ разсуждать о политикѣ, не имѣя, однако, ясныхъ убѣжденій. Огюстъ и Шарль стояли оба на сторонѣ матери; ихъ образованіе было недостаточное и скорѣе сбивало ихъ съ толку, а не помогало разобраться въ вопросахъ жизни; они легко подчинялись эгоистическимъ побужденіямъ, потому что еще не познали истинной солидарности и не понимали, что счастье каждаго возможно лишь при общемъ счастьѣ всѣхъ людей. Одинъ лишь маленькій Жюль, охваченный жаждой знанія, слушалъ внимательно слова Марка и тревожился конечнымъ исходомъ дѣла несчастнаго Симона. Маркъ понялъ, что всякія дальнѣйшія разсужденія безполезны, и направился къ выходу. Прощаясь, онъ сказалъ госпожѣ Долуаръ:

— Мы еще увидимся съ вами, сударыня, и поговоримъ; я не теряю надежды, что мнѣ удастся убѣдить васъ отдать Жюля въ науку, сдѣлать изъ него школьнаго учителя.

— Да, да, конечно, господинъ Фроманъ; только мы не можемъ расходовать много денегъ, — и такъ его обученіе принесетъ намъ немало убытковъ.

Когда Маркъ вернулся домой, онъ погрузился въ печальныя размышленія. Онъ припоминалъ свое посѣщеніе какъ Бонгаровъ, такъ и Долуаровъ, много лѣтъ тому назадъ, въ день ареста Симона. Эти люди пребывали все въ томъ же состояніи нравственнаго отупѣнія, отказываясь имѣть собственное сужденіе изъ боязни нажить себѣ непріятности. Ихъ дѣти, конечно, кое-чему научились, но ихъ образованіе было недостаточно для усвоенія болѣе широкихъ взглядовъ и для познанія истины. Въ сравненіи съ Фердинандомъ Бонгаромъ, находившимся подъ властью земли, сыновья Долуара оказались болѣе воспріимчивыми; они разсуждали, провѣряли факты, не принимая на вѣру самыхъ несуразныхъ выдумокъ; но ихъ дѣтямъ предстояло еще пройти большой кусокъ пути, прежде чѣмъ они достигнутъ полнаго освобожденія отъ гнета прошлаго. Марку было невыразимо грустно признаться самому себѣ, что его просвѣтительная дѣятельность дала пока весьма незначительные результаты; но все же надо было примириться съ этою медленностью и, не теряя энергіи, продолжать тяжелый трудъ воспитанія и просвѣщенія народной массы.

Нѣсколько дней спустя Маркъ повстрѣчался съ чиновникомъ Савеномъ, съ которымъ у него были очень непріятныя объясненія, въ то время, когда его близнецы Ахиллъ и Филиппъ еще посѣщали школу. Савенъ являлся тогда послушнымъ орудіемъ конгрегаціонныхъ интригъ; вѣчно подъ страхомъ не угодить своему начальству онъ воображалъ, что обязанъ прислуживать клерикаламъ изъ политическихъ соображеній, хотя лично и не признавалъ ихъ, будучи по своимъ убѣжденіямъ суровымъ республиканцемъ. На него обрушились два серьезныхъ несчастья, которыя совершенно измѣнили его взглядъ и образъ его дѣйствій. Во-первыхъ, его дочь Гортензія, примѣрная ученица мадемуазель Рузеръ, пропитанная ханжествомъ и лицемѣріемъ, отдалась первому встрѣчному, какому-то продавцу молока; она очутилась въ интересномъ положеніи, и отцу, который мечталъ для нея о выдающейся партіи, пришлось ее выдать замужъ за этого негодяя. Затѣмъ онъ случайно убѣдился въ невѣрности своей жены: бѣлокурая, хорошенькая госпожа Савенъ, по настоянію ревниваго до болѣзненности мужа, посѣщала исповѣдальню, такъ какъ онъ воображалъ, что постоянное покаяніе удержитъ ее отъ паденія; и вотъ въ одинъ прекрасный день, когда онъ самъ пошелъ въ часовню Капуциновъ за женою, онъ засталъ ее вмѣстѣ съ прекраснымъ отцомъ Ѳеодосіемъ въ полутемномъ уголку; іезуитъ держалъ ее въ своихъ объятіяхъ, и они обмѣнивались страстными поцѣлуями. Оскорбленный мужъ не затѣялъ скандала, потому что боялся, что такая исторія можетъ повредить ему по службѣ, но мстилъ несчастной женщинѣ, устроивъ ей дома настоящій адъ.

Господинъ Савенъ теперь всталъ на сторону Марка, потому что возненавидѣлъ всѣхъ кюрэ и аббатовъ. Выходя однажды изъ своего присутствія, раздраженный и подавленный вѣчной безсмысленной работой мелкаго чиновника, онъ оживился, увидѣвъ Марка, и пошелъ къ нему навстрѣчу.

— А, господинъ Фроманъ! Я очень радъ васъ видѣть. Пойдемте со мною до дому: мой сынъ Филиппъ причиняетъ мнѣ немало хлопотъ, и только вы одни можете повліять на него.

— Охотно, — отвѣтилъ Маркъ, всегда готовый прислушаться къ чужому несчастью и помочь, насколько это въ его силахъ.

Они вошли въ улицу Фошъ, гдѣ Савенъ занималъ все ту же квартирку; войдя въ домъ, они застали госпожу Савенъ, все еще хорошенькую, несмотря на свои сорокъ четыре года, за работой цвѣтовъ изъ бисера. Послѣ несчастнаго случая съ женой Савенъ не стѣснялся больше работой жены, какъ бы считая, что своимъ трудомъ она искупаетъ прошлую вину. Пусть она носитъ фартуки и старается добывать деньги на поддержаніе семьи; ему теперь не доставляло больше никакого удовольствія видѣть ее въ шляпкахъ и одѣтой, какъ барыня. Онъ самъ въ послѣднее время мало обращалъ вниманія на свою одежду, и его сюртукъ былъ довольно жалкаго вида. Войдя въ квартиру, Савенъ началъ съ того, что довольно грубо обратился къ своей женѣ:

— Ты опять заняла всю комнату своимъ хламомъ! Куда же я посажу господина Фромана?

Госпожа Савенъ слегка покраснѣла и проговорила своимъ кроткимъ голосомъ, быстро собирая работу:

— Мнѣ нужно, однако, немного мѣста, иначе какъ же я буду работать?! Я тебя не ждала такъ рано.

— Ну, конечно, я знаю, что меня ты никогда не ждешь.

Эти слова можно было понять, какъ намекъ, и они окончательно сконфузили бѣдную женщину. Мужъ не могъ простить ей, что засталъ ее въ объятіяхъ красиваго мужчины; сознавая свое физическое убожество, онъ чувствовалъ, что не могъ ей внушать любви. Вѣчно недовольный, больной, раздраженный неудачами по службѣ, онъ понималъ, что его жена могла искать удовлетворенія своей страстной натурѣ, сближаясь съ тѣмъ красавцемъ, въ объятія котораго онъ самъ ее толкнулъ. Эта мысль не давала ему покоя и только усиливала его раздраженіе.

Госпожа Савенъ забилась въ дальній уголъ комнаты и склонила голову надъ работой.

— Садитесь, господинъ Фроманъ, — сказалъ чиновникъ. — Взгляните на этого взрослаго юношу: онъ сидитъ цѣлый день около матери и подаетъ ей бисеръ. Ни на какое дѣло онъ не способенъ и просто приводитъ меня въ отчаяніе.

Филиппъ сидѣлъ въ углу, молчаливый и печальный. Госпожа Савенъ посмотрѣла на него сочувственнымъ взглядомъ, на который онъ отвѣтилъ слабой улыбкой, точно желая ее успокоить. Между имъ и матерью чувствовалась связь общаго страданія. Бывшій когда-то лживымъ, хитрымъ и неряшливымъ ученикомъ, этотъ юноша казался теперь безгранично печальнымъ, лишеннымъ всякой энергіи, искавшимъ защиты у своей матери, доброй и снисходительной, которая обращалась съ нимъ, какъ старшая сестра.

— Отчего вы не послушали моего совѣта, — сказалъ Маркъ: — мы бы сдѣлали изъ него учителя.

Савенъ воскликнулъ:

— Нѣтъ! Благодарю покорно! Пусть ужъ онъ лучше такъ сидитъ и ничего не дѣлаетъ. Какое же это занятіе, за которое платятъ гроши; человѣкъ учится до двадцати лѣтъ, чтобы получатъ шестьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ жалованья, а послѣ десяти лѣтъ — жалкую прибавку! Никто теперь не хочетъ идти въ учителя, — лучше разбивать камни на большой дорогѣ.

Маркъ предпочелъ не давать прямого отвѣта.

— Мнѣ казалось, что вы рѣшили отдать Леона въ нормальную школу.

— Нѣтъ, нѣтъ, я помѣстилъ его въ лавку торговца искусственнымъ удобреніемъ. Ему еще нѣтъ и шестнадцати лѣтъ, а онъ зарабатываетъ двадцать франковъ въ мѣсяцъ… Потомъ онъ скажетъ мнѣ спасибо.

Маркъ грустно поникъ головой. Онъ вспомнилъ, какъ видѣлъ Леона на рукахъ матери. Потомъ онъ занимался у него въ школѣ отъ шести до тринадцати лѣтъ и былъ гораздо умнѣе и развитѣе своихъ старшихъ братьевъ. Маркъ возлагалъ на него большія надежды и, конечно, очень жалѣлъ, также какъ и госпожа Савенъ, что ему не дали возможности продолжать ученіе; но крайней мѣрѣ она посмотрѣла на Марка грустнымъ взглядомъ.

— Что вы мнѣ посовѣтуете? — спросилъ Савенъ. — Пристыдите этого лѣнивца: онъ цѣлые дни ничего не дѣлаетъ. Быть можетъ, онъ послушаетъ своего бывшаго наставника.

Въ эту минуту въ комнату вошелъ Ахиллъ, который занимался у судебнаго пристава. Онъ поступилъ къ нему пятнадцати лѣтъ въ качествѣ разсыльнаго и до сихъ поръ не зарабатывалъ себѣ на хлѣбъ. Онъ былъ блѣдный и худой юноша, неустойчивый, коварный, какимъ былъ въ школѣ, всегда готовый предать товарища, чтобы избѣгнуть наказанія.

Увидѣвъ своего бывшаго учителя, Ахиллъ выразилъ удивленіе и, поклонившись ему, сказалъ со скрытою злобою:

— Что такое сегодня напечатано въ «Маленькомъ Бомонцѣ», его такъ и рвутъ у торговцевъ? Въ лавкѣ госпожъ Миломъ настоящая давка. Вѣроятно, опять что-нибудь написали про это грязное дѣло.

Маркъ зналъ, что въ газетѣ появилась необыкновенно лживая и наглая статья въ защиту брата Горгія, и онъ воспользовался этимъ случаемъ, чтобы узнать мнѣніе молодыхъ людей.

— «Маленькій Бомонецъ» можетъ печатать, что ему угодно, о скрытыхъ милліонахъ и тому подобномъ вздорѣ,- невиновность Симона все же съ каждымъ днемъ становится очевиднѣе.

Оба близнеца слегка пожали плечами. Ахиллъ отвѣтилъ своимъ тягучимъ, лѣнивымъ голосомъ:

— Сказкѣ про милліоны могутъ вѣрить только дураки. Газета такъ много лжетъ, что это всѣмъ бросается въ глаза. Но намъ-то какое дѣло до всей этой исторіи?

— Какъ какое дѣло? — спросилъ учитель, не понимая еще смысла этихъ словъ.

— Да такъ; я хочу сказать, что насъ это вовсе не касается, и все это дѣло наконецъ наскучило.

Тогда Маркъ возмутился.

— Бѣдные юноши, мнѣ васъ жаль… Вѣдь вы сами считаете Симона невиновнымъ?

— Да, пожалуй. Хотя все-жъ-таки есть неясности; впрочемъ, если внимательно вникнуть, то можно согласиться, что онъ не виноватъ.

— И, зная это, вы не возмущаетесь, что онъ невинно страдаетъ?

— Конечно, для него мало радости. Но вѣдь и кромѣ него на каторгѣ есть невинные. Пусть его освободятъ, — я противъ этого ничего не имѣю. У каждаго довольно своихъ непріятностей, — очень нужно портить себѣ жизнь чужими несчастіями!

Филиппъ вмѣшался въ разговоръ и сказалъ своимъ тихимъ голосомъ:

— Я не занимаюсь этимъ дѣломъ, потому что оно меня слишкомъ разстраиваетъ. Еслибы можно было помочь, тогда другое дѣло. Но власть не въ нашихъ рукахъ, поэтому всего лучше не знать и не разстраивать себя.

Маркъ напрасно возражалъ противъ такого безучастнаго равнодушія, противъ узкаго эгоизма, которое онъ считалъ за предательство общественнымъ интересамъ. Изъ протеста каждой отдѣльной, самой скромной единицы складывается общій голосъ, создается непобѣдимая воля народа. Никто не можетъ себя считать не подлежащимъ исполненію этой святой своей обязанности: каждый отдѣльный поступокъ, отдѣльный голосъ имѣютъ значеніе въ ходѣ общественной жизни, и неизвѣстно, чье скромное мнѣніе въ концѣ концовъ перевѣшиваетъ вѣсы и направляетъ судьбу націи въ извѣстную сторону. Всякій, кто полагаетъ, что въ какомъ-нибудь дѣлѣ замѣшана одна личность, глубоко ошибается: въ каждомъ дѣлѣ затронутъ интересъ всѣхъ людей; кто защищаетъ чужую свободу, защищаетъ и свою собственную неприкосновенность. Надо пользоваться всякимъ случаемъ, чтобы дать толчокъ прогрессу и подвинуть мучительную работу политическаго и общественнаго просвѣтленія. Въ дѣлѣ Симона всѣ силы реакціи направлены противъ одного невиннаго страдальца съ единственною цѣлью удержать господство клерикальнаго режима во Франціи; для противодѣйствія такому губительному стремленію всѣ просвѣщенные умы всей Франціи должны слиться въ тѣсный союзъ во имя истины и справедливости; достаточно дружнаго усилія, чтобы побороть врага и воздвигнуть на развалинахъ отживающаго клерикальнаго суевѣрія зданіе будущаго свѣтлаго, братскаго благоденствія. Дѣло принимало все болѣе грандіозные размѣры: оно уже не касалось только личности невинно-осужденнаго, но воплощало въ себѣ несправедливыя страданія всего человѣчества; оправданіе Симона должно освободить всю Францію отъ гнета лжи и суевѣрій и направить ее на путь истиннаго достоинства и всеобщаго счастья.

Внезапно Маркъ замолчалъ, замѣтивъ на себѣ пристальный, удивленный взглядъ Ахилла и Филиппа; на ихъ блѣдныхъ лицахъ отражался почти ужасъ.

— Что вы говорите, господинъ Фроманъ! — воскликнули они. — Если вы придаете этому дѣлу такое широкое значеніе, то мы окончательно не можемъ слѣдовать за вами. Помилуйте, да вѣдь тутъ запутаешься въ такую кашу! Нѣтъ, мы ничего не знаемъ, ничего не можемъ сдѣлать!

Савенъ слушалъ Марка съ язвительной усмѣшкой; теперь онъ не могъ дольше воздерживаться и, обращаясь къ Марку, заговорилъ съ волненіемъ:

— Все, что вы говорили, вздоръ! Простите, господинъ Фроманъ, что я такъ выражаюсь. Я сильно сомнѣваюсь въ невиновности Симона! Меня трудно сбить съ толку, — я остаюсь при прежнемъ своемъ мнѣніи и ни за что не прочитаю ни строчки изъ всей белиберды, которую печатаютъ по поводу этого дѣла. Нѣтъ! Слуга покорный! Не думайте, что я такъ говорю изъ расположенія къ клерикаламъ. Нѣтъ! Это просто шайка мерзавцевъ, и я готовъ бы былъ ихъ всѣхъ задушить. Но я стою за религію и за армію; армія — это кровь Франціи. Я республиканецъ, я масонъ, и смѣю сказать, что я даже соціалистъ въ лучшемъ значеніи этого слова; но прежде всего я французъ: я не хочу, чтобы притронулись къ тому, что я считаю величіемъ Франціи. Что Симонъ виновенъ, доказано всѣмъ: голосомъ общественнаго мнѣнія, судебнымъ слѣдствіемъ, приговоромъ суда и тѣми происками жидовъ, которые производятся и до сихъ поръ, чтобы спасти Симона. И еслибы онъ даже и былъ невиненъ, то это — большое горе для страны и для ея благополучія, — надо все-жъ-таки доказать, что онъ виновенъ!

Маркъ невольно преклонился передъ такою глупостью, смѣшанной съ полнымъ ослѣпленіемъ, и собрался уходить, когда въ комнату вошла Гортензія, съ дочкой Шарлоттой, которой шелъ седьмой годокъ. Это уже не была прежняя красивая, изящная Гортензія: она значительно опустилась послѣ того, какъ вышла замужъ за своего соблазнителя, простого торговца молокомъ.

Савенъ принималъ ее очень неохотно, не будучи въ силахъ проститъ ей необдуманный поступокъ, разрушившій всѣ его тщеславные планы на блестящій бракъ, всѣ надежды мелкаго, горделиваго чиновника. Одна лишь Шарлотта своимъ веселымъ дѣтскимъ лепетомъ смягчала тяжелое, ледяное недоброжелательство.

— Здравствуй, дѣдушка!.. Здравствуй, бабушка!.. Знаешь, я была опять первой въ классѣ, и мадемуазель Мазелинъ дала мнѣ отличіе за чтеніе.

Дѣвочка была прелестна, и госпожа Савенъ бросила работу, чтобы взять ее на руки, и покрывала ея лицо и ручки горячими поцѣлуями; она казалась успокоенной, почти счастливой. Дѣвочка обратилась къ Марку, котораго хорошо знала:

— Знаете, господинъ Фроманъ, я первая ученица въ классѣ! Не правда ли, — это очень весело быть первой?

— Конечно, моя крошка, это очень весело. И я знаю, что ты большая умница; слушайся всегда мадемуазель Мазелинъ: она сдѣлаетъ изъ тебя хорошую, разумную дѣвушку, которая составитъ счастье всѣхъ своихъ близкихъ.

Гортензія сѣла, нѣсколько сконфуженная; Ахиллъ и Филиппъ переглядывались между собою: имъ хотѣлось улизнуть до обѣда. Савенъ началъ опять свою воркотню.

— Это будетъ большое счастье, если изъ дѣвочки выйдетъ толкъ, потому что ни мать ея, ни бабушка никуда не годны. Честь и слава мадемуазель Мазелинъ, если она умѣетъ хорошо воспитывать дѣвочекъ; онъ непремѣнно скажетъ объ этомъ мадемуазель Рузеръ. Женщины должны быть прилежными и способными устраивать хорошую семейную жизнь.

Видя, что его жена забавляется съ дѣвочкой и точно помолодѣла отъ радости, онъ грубо замѣтилъ ей, что не мѣшаетъ быть прилежнѣе и работать.

Когда Маркъ сталъ прощаться, Савенъ опять заговорилъ о сынѣ.

— Что-жъ вы мнѣ ничего не посовѣтуете, господинъ Фроманъ? Что мнѣ дѣлать съ этимъ лѣнтяемъ? Не выхлопочете ли вы ему, при посредствѣ господина Сальвана и Де-Баразера, какое-нибудь мѣстечко въ префектурѣ?

— Отчего не попробовать. Я обѣщаю вамъ поговорить съ господиномъ Сальваномъ.

Маркъ пошелъ домой, размышляя о результатѣ своихъ посѣщеній. Онъ говорилъ съ тремя семьями бывшихъ учениковъ, и что онъ вынесъ изъ этихъ бесѣдъ? Дѣти Савена, Ахиллъ и Филиппъ, были, конечно, развитѣе сыновей Долуара, Августа и Шарля, но эти, въ свою очередь, стояли ступенькой выше, чѣмъ низменный и легковѣрный Фердинандъ, сынъ крестьянина Бонгара. У Савеновъ онъ съ грустью познакомился съ упрямымъ невѣжествомъ отца, который ничему не научился и ничего не забылъ; дѣти его сдѣлали лишь небольшой шагъ на пути разума и логики. И этимъ ничтожнымъ результатомъ надо было удовольствоваться! Но какъ грустно увѣриться въ столь незначительныхъ успѣхахъ послѣ пятнадцатилѣтняго упорнаго труда! Маркъ невольно вздрогнулъ, представивъ себѣ, сколько еще предстоитъ неимовѣрныхъ усилій, чтобы разбудить умъ; сколько народныхъ учителей потребуется для постепеннаго просвѣщенія темныхъ массъ народа, для того, чтобы создать изъ приниженныхъ, лживыхъ, суевѣрныхъ людей — разумныхъ и свободныхъ гражданъ. Потребуется длинная смѣна поколѣній. Его мучили воспоминанія о несчастномъ Симонѣ; его терзало сознаніе о невозможности быстро собрать благодатный урожай правды и справедливости, который заглушилъ бы плевелы общественной лживости и неразумѣнія. Онъ слишкомъ легкомысленно вѣрилъ въ возможность такой жатвы въ ближайшемъ будущемъ. Сердце Марка сжималось отъ боли, когда онъ думалъ о Франціи, о бѣдной странѣ, порабощенной фанатизмомъ и невѣжествомъ. Вдругъ передъ нимъ мелькнулъ образъ Шарлотты, такой развитой, разумной, и надежда вновь проснулась въ его душѣ. Будущее принадлежитъ дѣтямъ; они своими крошечными ножонками сдѣлаютъ гигантскій шагъ впередъ, если имъ въ этомъ помогутъ сильные и просвѣщенные умы!

Почти у дверей своей школы Маркъ встрѣтилъ госпожу Феру, и эта встрѣча еще сильнѣе его разстроила. Бѣдная женщина шла съ узломъ готовой работы, которую она несла заказчикамъ. Старшая дочь ея умерла отъ тифа, послѣ продолжительныхъ мученій. Теперь госпожа Феру жила съ младшей, въ отвратительной конурѣ, работая, не покладая рукъ, и все-жъ-таки и мать и дочь только что не умирали съ голоду.

Завидѣвъ Марка, госпожа Феру хотѣла улизнуть, стыдясь своего жалкаго вида, но онъ ее окликнулъ. Ея лицо не сохранило и слѣдовъ былой красоты, и вся наружность была жалкая, приниженная; она сгорбилась отъ преждевременной старости.

— Какъ поживаете, госпожа Феру? — спросилъ ее Маркъ. — Довольно ли у васъ работы?

Она сперва сконфузилась, но потомъ быстро оправилась.

— Дѣла плохи, господинъ Фроманъ: сколько мы ни работаемъ съ дочкой, до слѣпоты, мы все же не можемъ выработать больше двадцати пяти су въ день.

— А имѣла ли успѣхъ ваша просьба о пособіи, какъ вдовы учителя, которую вы подали въ префектуру?

— Намъ даже не отвѣтили, господинъ Фроманъ. А когда я наконецъ рѣшилась и отправилась туда лично, то меня чуть не задержали. Ко мнѣ вышелъ красивый господинъ съ черной бородой и накричалъ на меня, говоря, какъ я смѣю попадаться на глаза людямъ послѣ того, какъ моего мужа, дезертира и бунтовщика, разстрѣляли, какъ бѣшеную собаку. Онъ меня такъ напугалъ, что я еще дрожала отъ страха недѣлю спустя.

Видя, что Маркъ потрясенъ ея словами, она продолжала:

— Они называютъ моего бѣднаго Феру бѣшеной собакой! Вѣдь вы знали его, когда онъ служилъ въ Морё. Онъ только и мечталъ о готовности жертвовать собою во имя братства и справедливости, и только вѣчная нищета и лишенія точно помутили его разсудокъ. Уѣзжая, онъ сказалъ мнѣ: «Франція погибаетъ въ рукахъ клерикаловъ, отравленная негодною прессою, по уши погруженная въ невѣжество и суевѣрія… ей никогда не выйти изъ этой грязи». И видите, господинъ Фроманъ, онъ былъ правъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, госпожа Феру, онъ не былъ правъ, — горячо возразилъ Маркъ. — Никогда не слѣдуетъ отчаиваться въ своей родинѣ!

Но она не слушала его и продолжала въ сильномъ волненіи:

— Я говорю, что онъ былъ правъ!.. Что вы — ослѣпли? Вы не видите развѣ, что происходитъ въ Морё? Этотъ дуракъ Шанья до того довелъ дѣтей, что вотъ уже нѣсколько лѣтъ ни одинъ ученикъ его школы не можетъ сдать экзаменъ! А господинъ Жофръ, вашъ замѣститель въ Жонвилѣ, чего только онъ не дѣлаетъ, желая угодить своему кюрэ, аббату Коньясу! Если такъ пойдетъ и дальше, то Франція черезъ нѣсколько лѣтъ разучится читать и писать.

Лицо ея дышало негодованіемъ; она походила на пророчицу, изливавшую всю ненависть несчастной женщины, раздавленной общественною несправедливостью.

— Слышите, господинъ Фроманъ, наша родина гибнетъ изъѣденная ржавчиной, и скоро она превратится въ мертвую страну, неспособную на возрожденіе.

Испуганная своею смѣлою рѣчью, несчастная женщина быстро отошла отъ Марка и скрылась за ближайшимъ угломъ, торопясь въ свою холодную конуру, гдѣ ее ждала бѣдная, изголодавшаяся дочь.

Маркъ остался стоять на мѣстѣ, пораженный ея словами; ему казалось, что это былъ голосъ самого Феру, который раздался изъ могилы, проклиная страну, возложившую вѣнецъ мученичества на голову несчастнаго учителя. То, что сказала эта женщина, — справедливо: Шанья совершенно убивалъ всякую умственную жизнь въ Морё; Жофръ точно также сѣялъ всюду суевѣріе и ложь, подъ руководствомъ аббата Коньяса; до сихъ поръ начальство не одобряло его поведенія, — потому-то ему до сихъ поръ не дали званія городского учителя въ Бомонѣ, котораго онъ такъ добивался. Впрочемъ, дѣло народнаго образованія во всей странѣ находилось на очень низкомъ уровнѣ. Школы бомонскаго округа находились въ рукахъ лицъ, озабоченныхъ своимъ повышеніемъ и потому неспособныхъ на самостоятельное веденіе дѣла. Мадемуазель Рузеръ своимъ ханжествомъ подавала примѣръ. Дутрекенъ, постепенно перешедшій въ реакцію и забывшій всѣ традиціи первыхъ республиканцевъ, ставился въ примѣръ молодымъ людямъ, сохранивъ, даже въ отставкѣ, извѣстный авторитетъ. Могли ли молодые учителя вѣрить въ невинность Симона и продолжать дѣло борьбы, если такой выдающійся человѣкъ, герой 1870 года и другъ основателя республики, перешелъ на сторону конгрегацій, желая защитить страну отъ происковъ евреевъ. Если нѣкоторыя личности, какъ мадемуазель Мазелинъ, какъ его помощникъ Миньо, стояли на высотѣ призванія, то остальной составъ преподавателей представлялъ грустную картину полнаго убожества, несмотря на новыя силы, которыя подготовлялись въ нормальной школѣ! И все-жъ-таки Сальванъ продолжалъ трудиться, все съ тою же горячею вѣрою, убѣжденный въ томъ, что только начальный учитель можетъ спасти страну, и что настанетъ время, когда онъ возвыситъ свои голосъ и побѣдитъ тьму невѣжества разумными доводами просвѣщенной науки. Онъ постоянно повторялъ: каковъ начальный учитель, такова и страна. Если прогрессъ пока медленно вступалъ въ свои права, то лишь потому, что эволюціонный процессъ долженъ былъ еще захватить не одно поколѣніе, какъ учителей, такъ и учениковъ, пока весь народъ наконецъ не освободится отъ лжи и суевѣрій.

Все, что ему приходилось слышать въ разныхъ семьяхъ, и наконецъ голосъ самого Феру, который изъ могилы проклиналъ свою родину, только убѣдили Марка въ томъ, что онъ долженъ продолжать борьбу, удесятерить свои силы, придумать новые способы, чтобы работа его приносила еще лучшіе плоды. Онъ давно уже размышлялъ о внѣшкольномъ образованіи, цѣль котораго была поддержать связь между учителемъ и школьниками, которые кончали курсъ очень рано — тринадцати лѣтъ. Устраивались дружескіе кружки, и мечтали о томъ, какъ бы соединить цѣлые округа въ дружескіе союзы и затѣмъ образовать цѣлую сѣть такихъ союзовъ по всей Франціи. Затѣмъ предполагалось устроить общество взаимопомощи, которое охраняло бы интересы учителей и учениковъ. Но самой любимой мечтой Марка было устройство вечернихъ курсовъ для окончившихъ школу, въ самомъ зданіи училищъ; такіе курсы приносили бы несомнѣнную пользу. Мадемуазель Мазелинъ уже подала примѣръ, который увѣнчался большимъ успѣхомъ: но вечерамъ она читала курсъ домоводства, домашней гигіены, ухода за больными, давая свѣдѣнія, полезныя будущимъ матерямъ. Видя громадный приливъ желающихъ посѣщать эти курсы, она даже пожертвовала своими воскресеньями, устраивая чтенія послѣ обѣда для тѣхъ дѣвушекъ, которыя не были свободны по буднямъ. Она говорила, что очень счастлива, оказывая поддержку своимъ ученицамъ, сообщая имъ научныя истины, подготовляя добрыхъ и просвѣщенныхъ женъ и матерей, которыя сумѣютъ поддержать въ семьѣ веселье и радость, здоровье и счастье. Маркъ послѣдовалъ ея примѣру и три раза въ недѣлю открывалъ по вечерамъ двери своей школы для желающихъ, приглашая кончившихъ курсъ учениковъ и стараясь пополнить ихъ образованіе практическими свѣдѣніями, необходимыми для разумной жизни. Онъ бросалъ сѣмена истины и добра безъ счету, развивая неокрѣпшіе умы, и говорилъ, что будетъ счастливъ, если изъ ста сѣмянъ одно пропадетъ недаромъ и дастъ ростокъ. Особенное вниманіе онъ удѣлялъ тѣмъ ученикамъ, которые рѣшили посвятить себя учительской дѣятельности; онъ бесѣдовалъ съ ними и подготовлялъ ихъ для нормальной школы, отдавая имъ всѣ свои силы, безъ остатка. Онъ занимался съ ними по воскресеньямъ; эти занятія были его любимымъ развлеченіемъ, и вечеромъ онъ вспоминалъ о своихъ занятіяхъ, чувствуя истинное удовлетвореніе.

Марку удалось наконецъ убѣдить госпожу Долуаръ позволить Жюлю продолжать свои занятія подъ его руководствомъ и затѣмъ поступить въ нормальную школу. Тамъ уже находился его любимый ученикъ Себастіанъ Миломъ; его мать теперь вернулась въ магазинъ и занималась тамъ продажей книгъ, тетрадей и прочихъ письменныхъ принадлежностей; ея появленіе въ магазинѣ совпало съ разъясненіемъ дѣла Симона и съ поднятіемъ значенія свѣтской школы. Но въ то же время, когда въ лавочку приходили покупатели другой партіи, она искусно скрывалась на задній планъ, дабы не испугать клерикальныхъ кліентовъ. Себастіанъ вскорѣ сдѣлался однимъ изъ любимыхъ учениковъ Сальвана; онъ разсчитывалъ, что изъ него выйдетъ хорошій сѣятель знанія, котораго онъ пошлетъ въ деревню для просвѣщенія темнаго люда. Съ новаго учебнаго года Маркъ былъ счастливъ предоставить Сальвану еще одного хорошаго ученика, Жозефа Симона, который рѣшилъ сдѣлаться учителемъ и задался цѣлью выйти побѣдителемъ на томъ поприщѣ, гдѣ отецъ его потерпѣлъ такую неудачу. Себастіанъ и Симонъ очутились въ одной и той же школѣ, одушевленные одними стремленіями, проникнутые одной вѣрой, и между ними вскорѣ возникла самая тѣсная дружба. Сколько удовольствія имъ доставляло посѣщеніе своей бывшей школы, куда они приходили въ свободное время пожать руку своему бывшему учителю.

Маркъ, среди медленнаго теченія событій, оставался насторожѣ; въ немъ то пропадала, то снова разгоралась надежда. Напрасно разсчитывалъ онъ на возвращеніе Женевьевы, которая наконецъ убѣдится въ своей ошибкѣ и спасется бѣгствомъ отъ развращающей обстановки; вся его надежда сосредоточивалась теперь на Луизѣ, которая обладала твердой волей и сильнымъ характеромъ. Она, согласно своему обѣщанію, навѣщала его по воскресеньямъ и четвергамъ и всегда приходила радостная и веселая, съ ясной душой. Онъ не смѣлъ ее разспрашивать о матери, такъ какъ сама она молчала, избѣгая непріятнаго разговора и откладывая объясненія до того времени, когда она сможетъ сообщить ему пріятное извѣстіе. Ей уже скоро должно было исполниться шестнадцать лѣтъ, и она все больше и больше постигала тѣ серьезныя мученія, отъ которыхъ страдали отецъ и мать и отчасти она сама; ей такъ хотѣлось быть посредницей, уладить недоразумѣнія и вновь соединить своихъ родителей, которыхъ она такъ обожала. Въ тѣ дни, когда она чувствовала, что отецъ ея особенно страдаетъ, ей приходилось давать ему осторожно кой-какія свѣдѣнія о томъ, что составляло ихъ обоюдное горе.

— Мама не совсѣмъ здорова, — ее нужно очень беречь: я не могу говорить съ нею откровенно. Бываютъ минуты, когда она сердечно обнимаетъ меня, глаза ея наполняются слезами, и въ такія минуты я надѣюсь, что все кончится хорошо. Но бываютъ дни, когда она жестока и несправедлива; она упрекаетъ меня въ томъ, что я ея не люблю, и говоритъ, что она вообще не знала въ жизни любви…. Видишь ли, папа, съ ней надо имѣть терпѣніе, потому что она должна ужасно страдать, воображая, что ея чувство любви не найдетъ никогда удовлетворенія.

Маркъ выходилъ изъ себя и кричалъ:

— Но зачѣмъ же она не вернется сюда?! Я все еще люблю ее больше жизни, и, еслибы она любила меня, мы были бы такъ счастливы!

Луиза съ ласковою шаловливостью закрывала ему ротъ рукой.

— Нѣтъ, нѣтъ, отецъ! Объ этомъ не надо говорить. Напрасно я завела этотъ разговоръ, — ты только напрасно разстроишься. Надо подождать. Я теперь постоянно около нея, и она должна убѣдиться, что только мы съ тобою и любимъ ее по-настоящему, — тогда она опомнится и пойдетъ за мною.

Иногда Луиза прибѣгала къ отцу веселая, сіяющая; глаза ея блестѣли отъ удовольствія, точно она одержала какую-нибудь побѣду. Маркъ зналъ причину такого настроенія и спрашивалъ ее:

— Ты опять ссорилась съ бабушкой?

— А! Ты замѣтилъ! Ты догадался! Да, это правда, она меня сегодня бранила цѣлый часъ, стыдила меня, что я не соглашаюсь конфирмоваться, расписывала мнѣ всѣ ужасы, которые меня ожидаютъ въ аду; она внѣ себя отъ злости и не можетъ мнѣ простить того, что она называетъ упрямствомъ.

Маркъ чувствовалъ приливъ бурной радости, видя, что его дочь такъ разумна и такъ тверда, и не поддается, подобно другимъ дѣвочкамъ, даже не чувствуя около себя его поддержки. Онъ жалѣлъ бѣдняжку, представляя себѣ, какъ трудно ей живется въ домѣ бабушки, гдѣ происходятъ постоянныя сцены, и гдѣ ей надоѣдаютъ самыми жестокими выговорами.

— Бѣдная дѣвочка! Тебѣ нужно много храбрости, чтобы переносить вѣчныя ссоры.

Но она отвѣчала съ улыбкой:

— О, нѣтъ, папа! Со мною нельзя ссориться. Я очень почтительна съ бабушкой; она, правда, иногда нападаетъ на меня, но я выслушиваю молча всѣ ея разсужденія и никогда не отвѣчаю ей ни слова. Когда она наконецъ кончаетъ свои обвиненія и уговоры, я говорю ей спокойно и съ подобающею скромностью: «Что дѣлать, бабушка, я поклялась отцу не конфирмоваться, пока мнѣ не минетъ двадцати лѣтъ, и должна исполнить свое обѣщаніе». Понимаешь, я всегда повторяю ей одно и то же и заучила эту фразу наизусть, не измѣняя ни единаго слова. Мнѣ, право, жаль бабушку: она просто слушать не можетъ моего отвѣта, и какъ только я начинаю свою фразу, она выходитъ изъ комнаты и захлопываетъ мнѣ дверь передъ носомъ.

Дѣвочка, конечно, страдала отъ постоянныхъ ссоръ и дрязгъ, но когда приходила къ отцу, то радостно обнимала его и скрывала свою печаль.

— Будь покоенъ! Я знаю, что дѣлаю, и меня никогда не заставятъ сдѣлать то, чего я не хочу.

Ей пришлось выдержать немало стычекъ, чтобы продолжать свое образованіе, такъ какъ она рѣшила поступить въ учительницы. Мать, къ счастью, была на ея сторонѣ, такъ какъ боялась въ будущемъ финансовыхъ затрудненій, зная, что бабушка раздаетъ свои сбереженія на дѣла благотворительности. Она теперь требовала, чтобы Маркъ платилъ за содержаніе жены и дочери, желая ему этимъ сдѣлать непріятность. Но Маркъ, несмотря на то, что ему не легко было отдавать имъ большую часть своего скуднаго жалованья, все же былъ счастливъ тѣмъ, что оставался кормильцемъ семьи и сохранялъ съ ними хотя матеріальную связь. Конечно, ему самому приходилось плохо, и ихъ хозяйство съ Миньо страдало во многихъ отношеніяхъ, но онъ все же гордился тѣмъ, что Женевьева была тронута его великодушіемъ и охотно согласилась, чтобы Луиза подготовлялась къ самостоятельной жизни. Дѣвушка ревностно посѣщала мадемуазель Мазелинъ и уже сдала первый экзаменъ и подготовлялась ко второму, что опять дало поводъ къ столкновенію съ госпожой Дюпаркъ, которая ненавидѣла науку и полагала, что дѣвицѣ достаточно знать катехизисъ и больше ничего. Луиза всегда почтительно ей отвѣчала: «Да, бабушка! Разумѣется, бабушка!» пока та наконецъ не обрушивалась на Женевьеву, которая, въ свою очередь, выведенная изъ терпѣнія, отвѣчала ей довольно рѣзко.

Однажды Маркъ, выслушивая сообщенія дочери, былъ удивленъ нѣкоторыми подробностями и спросилъ:

— Неужели мама поссорилась съ бабушкой?

— Да, папа, онѣ ссорились два или три раза. Мама, какъ ты самъ знаешь, не стѣсняется; она очень раздражительна, часто кричитъ и уходитъ въ свою комнату, гдѣ сидитъ, надувшись, по цѣлымъ днямъ.

Маркъ слушалъ слова дочери и старался не выдавать безумной радости, которая закралась ему въ душу.

— А что, госпожа Бертеро вмѣшивается въ эти ссоры или молчитъ по обыкновенію?

— О, бабушка Бертеро не говоритъ ни слова! Мнѣ кажется, что она на сторонѣ мамы, но не смѣетъ за нее вступиться, боясь получить выговоръ отъ бабушки… У нея такой жалкій видъ: бѣдняжка страдаетъ втихомолку.

Прошелъ мѣсяцъ, но надежды Марка не оправдались. Онъ воздерживался отъ того, чтобы разспрашивать дочь о томъ, что творилось въ домикѣ на площади Капуциновъ, не желая дѣлать изъ нея что-то вродѣ шпіона. Если она сама не принималась разсказывать ему о Женевьевѣ, онъ по цѣлымъ недѣлямъ оставался безъ всякихъ извѣстій и томился въ мучительномъ невѣдѣніи. Единственною отрадою являлись для него тѣ часы, которые онъ проводилъ съ дочерью, по воскресеньямъ и по четвергамъ послѣ обѣда. Въ эти дни его часто навѣщали Жозефъ Симонъ и Себастіанъ Миломъ, приходившіе изъ Бомона въ Мальбуа въ три часа и остававшіеся до шести часовъ вечера; они были рады повидаться съ товарищемъ ихъ дѣтскихъ игръ — Луизой, которая, подобно имъ, сіяла молодостью, мужествомъ и вѣрой. Ихъ бесѣды прерывались веселымъ смѣхомъ, и это веселье оживляло грустное и пустынное жилище Марка. Онъ черпалъ силу, любуясь этою жизнерадостною молодостью, и просилъ Жозефа приводить съ собою сестру Сару отъ Лемановъ, куда тотъ всегда заходилъ; Маркъ приглашалъ также и мать Себастіана, которая охотно приходила полюбоваться на сына. Марку хотѣлось собрать вокругъ себя всѣхъ честныхъ людей, силы которыхъ должны были сослужить хорошую службу въ будущемъ. Эти сердечныя встрѣчи воскрешали прежнія симпатіи, придавая имъ новый, серьезный и нѣжный оттѣнокъ; Себастіанъ интересовался Сарой, а Жозефъ — Луизой, а Маркъ смотрѣлъ на нихъ, улыбаясь, съ надеждой на лучшее будущее, когда побѣда останется за этимъ поколѣніемъ молодежи, и радовался расцвѣту истинной любви, благотворной силы, созидаемой самой природой.

Послѣ необъяснимой и мучительной проволочки кассаціоннаго суда, когда надежда на пересмотръ дѣла Симона постепенно угасала, Маркъ и Давидъ въ одинъ прекрасный день получили письмо отъ Дельбо, въ которомъ онъ просилъ ихъ придти къ нему, чтобы услышать важную новость. Они сейчасъ же отправились къ адвокату. Важная новость, которая должна была поразить весь Бомонъ, какъ ударъ грома, заключалась въ томъ, что Жакенъ, архитекторъ и старшина присяжныхъ, осудившихъ Симона, рѣшился наконецъ облегчить свою совѣсть. Это былъ очень религіозный человѣкъ, чрезвычайно честный и совѣстливый; имъ постепенно овладѣвалъ страхъ передъ тою карою въ будущей жизни, которая ожидаетъ его, если онъ не сознается въ томъ поступкѣ, который угнеталъ его чувство справедливости. Говорили, что его духовникъ, не смѣя высказать свое мнѣніе, посовѣтовалъ ему обратиться къ отцу Крабо; если архитекторъ до сихъ поръ, въ продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, хранилъ молчаніе, то это произошло отъ сильнаго вліянія отца-іезуита, который отговаривалъ его, во имя интересовъ церкви, высказать всю правду, которая тяготила душу Жакена. Но онъ все-таки въ концѣ концовъ рѣшилъ сознаться въ своей винѣ, боясь гнѣва Христа, пришедшаго на землю, чтобы возвѣстить истину и справедливость. Тайна, угнетавшая его душу, заключалась въ томъ, что предсѣдатель суда Граньонъ сообщилъ присяжнымъ въ послѣднюю минуту, предъ ихъ окончательнымъ рѣшеніемъ о виновности Симона, важный документъ, о которомъ не знали ни защита, ни подсудимый. Призванный въ совѣщательную комнату для разъясненія присяжнымъ о примѣненіи статей закона, предсѣдатель суда показалъ имъ письмо, полученное имъ послѣ окончанія судебныхъ преній; внизу письма находилась подпись, тождественная съ подписью на злополучной прописи. На этотъ документъ и ссылался отецъ Филибенъ въ своемъ показаніи, когда онъ воскликнулъ, что видѣлъ собственными глазами доказательства виновности Симона, но тутъ же заявилъ, что не можетъ объяснить свое показаніе, такъ какъ связанъ тайною исповѣдальни. Теперь было доказано, что хотя письмо и было написано рукою Симона, но приписка и подпись были поддѣланы самымъ безсовѣстнымъ образомъ и настолько грубо, что въ эту поддѣлку могъ повѣрить развѣ только неопытный ребенокъ.

Давидъ и Маркъ застали Дельбо въ самомъ радужномъ настроеніи духа.

— Ну что же, развѣ я вамъ не говорилъ! Теперь у насъ есть доказательства противозаконнаго дѣйствія предсѣдателя суда. Жакенъ только что написалъ предсѣдателю кассаціоннаго суда, сообщая ему всю правду, которую готовъ подтвердить лично на судѣ… Я зналъ, что это письмо Симона пришито къ дѣлу, потому что Граньонъ не осмѣлился его уничтожить. Но сколько труда стоило добыть его и произвести экспертизу почерка. Я догадывался о подлогѣ и не сомнѣвался, что въ этомъ дѣлѣ замѣшанъ отецъ Филибенъ… Этотъ человѣкъ, такой придурковатый съ виду, теперь становится настоящимъ геніемъ коварства и наглости. Онъ не только оторвалъ уголокъ прописи, но и поддѣлалъ письмо Симона, подсунувъ его предсѣдателю въ ту самую минуту, когда рѣшался вопросъ о приговорѣ несчастнаго. Этотъ подлогъ — несомнѣнно дѣло его рукъ.

Давидъ все еще не смѣлъ вѣрить въ столь благопріятный поворотъ дѣла.

— Увѣрены ли вы въ томъ, — спросилъ онъ, — что этотъ Жакенъ, находящійся во власти клерикаловъ, до конца выдержитъ свою роль?

— Я увѣренъ безусловно… Вы не знаете Жакена. Это одинъ изъ тѣхъ рѣдкихъ христіанъ, которые повинуются исключительно голосу своей совѣсти. Мнѣ разсказывали изумительныя подробности о его свиданіи съ отцомъ Крабо. Въ первую минуту іезуитъ хотѣлъ озадачить его, призывая повиноваться тому Богу, который прощаетъ и даже награждаетъ самыя преступныя дѣйствія, направленныя ко благу церкви. Но Жакенъ возражалъ ему во имя своего Бога, Бога доброты и невинности, заступника невинныхъ, который не допускаетъ ни лжи, ни обмана. Это былъ, вѣроятно, весьма интересный разговоръ, и я съ удовольствіемъ послушалъ бы споръ между простымъ вѣрующимъ и лукавымъ представителемъ клерикализма, Мнѣ разсказывали, что заносчивый іезуитъ въ концѣ концовъ смирился и всталъ на колѣни передъ честнымъ человѣкомъ, умоляя его скрыть правду, но тотъ рѣшилъ исполнить свой долгъ до конца.

— Однако, — прервалъ его Маркъ, — потребовалось немало времени, пока его совѣсть наконецъ проснулась.

— Конечно, онъ не сразу рѣшился исполнить свой долгъ, вопервыхъ, потому, что не зналъ о незаконности сообщенія, которое предсѣдатель суда сдѣлалъ присяжнымъ. Къ сожалѣнію, большинство присяжныхъ не знаютъ точныхъ статей закона о своихъ правахъ и обязанностяхъ. А затѣмъ, весьма естественно, что онъ долго медлилъ изъ боязни скандала. Мы, конечно, никогда не узнаемъ о тѣхъ страданіяхъ, которыя испыталъ этотъ человѣкъ, терзаясь угрызеніями совѣсти. Но я увѣренъ въ томъ, что когда онъ узналъ, что письмо снабжено поддѣльною подписью, онъ рѣшилъ сказать всю правду, убѣжденный въ томъ, что этимъ дѣйствіемъ послужитъ во славу своему Богу.

Затѣмъ Дельбо съ веселымъ видомъ объяснилъ положеніе дѣла, довольный тѣмъ, что достигъ наконецъ цѣли послѣ столькихъ напрасныхъ усилій.

— Для меня теперь все ясно, — сказалъ онъ: — пересмотръ дѣла неизбѣженъ. Въ нашихъ рукахъ двѣ неопровержимыхъ улики, о которыхъ я догадывался, но установить которыя было очень трудно. Во-первыхъ, мы имѣемъ пропись изъ школы братьевъ; подпись на ней не сдѣлана рукою Симона. А во-вторыхъ, предсѣдатель суда Граньонъ сообщилъ присяжнымъ подложный документъ, когда, по закону, онъ не имѣлъ права что-либо сообщать имъ послѣ того, какъ они удалились въ совѣщательную комнату. Такіе важные факты должны послужить поводомъ для кассаціи рѣшенія суда.

Давидъ и Маркъ ушли отъ Дельбо въ полномъ восторгѣ. Въ Бомонѣ поднялась цѣлая буря по поводу разоблаченія Жакена. Предсѣдатель суда Граньонъ, который былъ задѣтъ непосредственно, какъ оффиціальная личность, замкнулся въ своей квартирѣ и отказался давать какія-либо сообщенія многочисленнымъ репортерамъ, которые его осаждали; онъ считалъ себя серьезно оскорбленнымъ въ своемъ достоинствѣ и до нѣкоторой степени палъ духомъ, утратилъ свою безпечную вееелость жуира; для него было страшнымъ ударомъ, что вся эта исторія случилась съ нимъ наканунѣ его выхода въ отставку за выслугою лѣтъ и полученіемъ ордена. Его жена, когда-то прекрасная госпожа Граньонъ, давненько прекратила чтеніе стиховъ съ молодыми офицерами изъ дивизіи генерала Жаруса и ударилась въ ханжество, уговоривъ своего мужа измѣнить свой образъ жизни и подъ старость примириться съ религіей; онъ послушался ея, ходилъ съ ней вмѣстѣ къ обѣднѣ, причащался, прикинулся ревностнымъ католикомъ, чѣмъ заслужилъ благоволеніе іезуитовъ; поэтому отецъ Крабо и старался отговорить Жакена подавать свое заявленіе о незаконности дѣйствій Граньона, который въ настоящее время являлся гордостью церкви.

Впрочемъ, всѣ судейскія власти Бомона сплотились вмѣстѣ, чтобы воспрепятствовать пересмотру дѣла, которое считали за особенную заслугу передъ отечествомъ. Но подъ личиною гордаго самомнѣнія скрывался самый жалкій страхъ, подлый, гнусный страхъ передъ рукою жандарма, которая коснется ихъ судейскихъ мантій. Прежній прокуроръ, изящный Рауль де-ла-Биссоньеръ, уже не находился въ Бомонѣ: онъ перешелъ въ сосѣдній округъ, въ Морне, гдѣ влачилъ свое существованіе, недовольный тѣмъ, что его до сихъ поръ не перевели въ Парижъ, несмотря на необычную ловкость, съ которой онъ угождалъ смѣнявшимся министрамъ. Слѣдственный судья Дэ сдѣлался совѣтникомъ, но оставался въ Бомонѣ; его супруга, неугомонная въ своемъ тщеславіи и одолѣваемая страшной жаждой богатства, попрежнему создавала домашній адъ, упрекая мужа въ неудачахъ по службѣ; говорили, что судья тоже чувствовалъ угрызенія совѣсти по поводу дѣла Симона и тоже хотѣлъ принести покаяніе за то, что поддался настояніямъ своей жены и началъ дѣло, не имѣя на то достаточно основаній.

Весь составъ суда былъ крайне взволнованъ; чувствовалось приближеніе грозы, которая легко могла разрушить слабые устои несправедливости и пристрастнаго отношенія къ дѣлу.

Въ Бомонѣ все общество, всѣ политическіе дѣятели чувствовали немало смущенія. Депутатъ Лемарруа, бывшій мэръ города, терялъ почву подъ ногами; этотъ представитель крайнихъ радикаловъ боялся, что его унесетъ и смоетъ новая струя, готовая перемѣшать всѣ партіи, и что струя эта представитъ собою живыя силы народа. Поэтому въ салонѣ госпожи Лемарруа господствовало еще сильнѣе реакціонное направленіе. Въ немъ часто можно было встрѣтить Марсильи, представителя интеллигентной молодежи, надежду передового умственнаго движенія Франціи; депутатъ переживалъ очень тревожное время: онъ не зналъ, какъ бы ему ловчѣе поддержать личные интересы среди политической сумятицы, и боялся, что его провалятъ на выборахъ. Салонъ госпожи Лемарруа посѣщалъ также и генералъ Жарусъ; онъ сдѣлался совсѣмъ незначащею личностью, съ тѣхъ поръ, какъ на него перестали разсчитывать для вооруженнаго сопротивленія; госпожа Жарусъ продолжала всячески преслѣдовать и оскорблять своего мужа, но она теперь до того похудѣла и высохла, что бросила свои амурныя похожденія. На собраніяхъ госпожи Лемарруа появлялся и префектъ Энбизъ, со своей женой; оба желали одного — жить въ миру со всѣми партіями, потому что таково было желаніе правительства; они улыбались направо и налѣво и обмѣнивались рукопожатіями, боясь всякаго скандала, какъ огня. Пересмотръ дѣла Симона угрожалъ большими осложненіями на выборахъ. Марсильи и самъ Лемарруа, не признаваясь въ этомъ, рѣшили спѣваться съ реакціонной партіей, во главѣ которой стоялъ Гекторъ де-Сангльбефъ, рѣшившійся разбить въ дребезги партію соціалистовъ, а главное — сокрушить Дельбо, торжество котораго становилось очевиднымъ, еслибы ему удалось сласти невинно-осужденнаго мученика. Поэтому признаніе Жакена должно было серьезно смутить все общество, такъ какъ теперь пересмотръ процесса становился болѣе чѣмъ вѣроятнымъ. Симонисты торжествовали; антисимонисты пребывали нѣсколько дней въ самомъ подавленномъ настроеніи духа. На бульварѣ Жафръ, гдѣ собиралось избранное общество, только и рѣчи было, что объ этомъ дѣлѣ. «Маленькій Бомонецъ» напрасно печаталъ ежедневно, что пересмотръ будетъ отвергнутъ большинствомъ одной трети голосовъ: волненіе все же не утихало; друзья церкви справедливо боялись, что результатъ будетъ какъ разъ обратный, потому что понимали то броженіе, которое происходило повсюду.

Представители науки почти всѣ были убѣжденными симонистами, но они боялись радоваться, такъ какъ уже нѣсколько разъ ошибались въ своихъ ожиданіяхъ. Особенно радовался директоръ Форбъ, надѣясь, что его оставятъ наконецъ въ покоѣ и не будутъ требовать отставки Марка Фромана. Несмотря на то, что онъ всегда старался держаться въ сторонѣ отъ всякихъ дѣлъ и предоставить полную свободу дѣйствій инспектору Де-Баразеру, онъ все же принужденъ былъ намекнуть послѣднему, что придется пожертвовать Маркомъ. Самъ Де-Баразеръ наконецъ не въ силахъ былъ противостоять давленію общественнаго мнѣнія и сообщилъ Сальвану свои опасенія, что имъ придется разстаться съ такимъ хорошимъ учителемъ; Сальванъ былъ въ отчаяніи. Тѣмъ сильнѣе была его радость, когда Маркъ пришелъ къ нему и разсказалъ о вѣроятномъ рѣшеніи кассаціоннаго суда въ пользу пересмотра дѣла Симона. Сальванъ обнялъ его и сообщилъ о тѣхъ опасностяхъ, которыя угрожали Марку; устранить ихъ могло только торжество правды, новое рѣшеніе суда.

— Мой дорогой другъ, — сказалъ онъ ему, — еслибы дѣло не было назначено къ пересмотру, ваша отставка была бы неизбѣжна: вы слишкомъ увлеклись, и реакція требуетъ этой жертвы… Я буду безгранично счастливъ, если вы восторжествуете и наша свѣтская школа будетъ спасена!

— Да, положеніе ея отчаянное, — отвѣтилъ Маркъ: — то, что намъ удалось отвоевать, слишкомъ незначительно; суевѣрія и невѣжество царятъ всюду, несмотря на ваши усилія дать школамъ хорошихъ наставниковъ.

Сальванъ замѣтилъ съ непаоколебимымъ убѣжденіемъ:

— Потребуются нѣсколько поколѣній энергичныхъ работниковъ, но, все равно, мы будемъ трудиться и достигнемъ цѣли.

Маркъ еще больше убѣдился въ томъ, что побѣда близка, когда, выходя отъ Сальвана, встрѣтился съ Морезеномъ; тотъ устремился къ нему, какъ только его увидалъ.

— Ахъ, дорогой господинъ Фроманъ, какъ я радъ васъ видѣть! — воскликнулъ онъ. — Мнѣ, право, ужасно жаль, что наша служба отнимаетъ все время, и не удается удѣлить часъ-другой на посѣщеніе добрыхъ друзей.

Съ тѣхъ поръ, какъ былъ поднятъ вопросъ о пересмотрѣ дѣла, Морезенъ утратилъ всякій покой. Когда пропись изъ школы братьевъ и оторванный Филибеномъ уголокъ были найдены, ему вдругъ показалось, что въ этомъ дѣлѣ онъ держался совершенно невѣрной политики, открыто вставъ на сторону антисемитовъ; онъ былъ увѣренъ въ томъ, что кюрэ сумѣютъ вывернуться изъ какого угодно затрудненія, а теперь его взяло сомнѣніе: а что, если они проиграютъ партію, — тогда и онъ погибнетъ. Морезенъ наклонился къ Марку и сказалъ ему на ухо, несмотря на то, что на улицѣ никого не было:

— Знаете ли, господинъ Фроманъ, я никогда не сомнѣвался въ невинности Симона! Я даже былъ увѣренъ въ томъ, что онъ невиновенъ. Но, что дѣлать, приходится быть осторожнымъ, — таковъ удѣлъ всѣхъ служащихъ!

Морезенъ давно разсчитывалъ занять мѣсто Сальвана; но теперь, видя, что симонисты, пожалуй, одержатъ побѣду, онъ счелъ за лучшее заискивать передъ ними, чтобы быть всегда на сторонѣ сильныхъ. Однако, побѣда еще не была рѣшена, и онъ боялся слишкомъ открыто высказываться за нихъ. Поэтому онъ поспѣшилъ разстаться съ Маркомъ, прошептавъ ему:

— Торжество Симона будетъ нашимъ общимъ торжествомъ!

Вернувшись въ Мальбуа, Маркъ замѣтилъ и тамъ какую-то перемѣну. Бывшій мэръ, Даррасъ, не только раскланялся съ нимъ гораздо привѣтливѣе, чѣмъ дѣлалъ это въ послѣднее время, но и подошелъ къ нему, встрѣтивъ его на самой людной улицѣ, и весело съ нимъ разговаривалъ добрыхъ десять минутъ. Онъ съ самаго начала былъ откровеннымъ симонистомъ; но послѣ того, какъ былъ смѣщенъ съ должности мэра Филисомъ, онъ замкнулся дома и не выказывалъ никакихъ убѣжденій, занявъ дипломатическую, выжидательную позицію. Если онъ теперь рѣшился открыто разговаривать съ Маркомъ, то это означало, что шансы ихъ партіи поднялись, и что оправданіе Симона вполнѣ возможно. Пока они разговаривали, мимо нихъ, по другой сторонѣ улицы, прошелъ его соперникъ Филисъ, съ поникшей головой и сильно озабоченный. Даррасъ подтолкнулъ Марка и замѣтилъ ему съ нескрываемымъ злорадствомъ:

— А? что? Видите, мой дорогой господинъ Фроманъ, что пріятно однимъ, то совсѣмъ непріятно другимъ. Ничего не подѣлаешь: каждому свой чередъ.

Среди жителей Мальбуа происходило дѣйствительно необыкновенное броженіе. Въ послѣдующія недѣли Маркъ могъ наблюдать, какъ день за днемъ возросталъ успѣхъ того дѣла, которое онъ защищалъ. Но самымъ яркимъ доказательствомъ такого благопріятнаго оборота было приглашеніе, которое онъ получилъ отъ барона Натана, пожаловать къ нему въ помѣстье Дезираду, гдѣ онъ гостилъ у своего зятя, графа Гектора де-Сангльбефа. Баронъ просилъ зайти къ нему, чтобы переговорить по поводу наградныхъ, выдаваемыхъ имъ ежегодно для раздачи лучшимъ ученикамъ. Маркъ, сейчасъ же догадался, что это лишь предлогъ. Баронъ всегда посылалъ эти деньги, сто франковъ, квитанціями изъ сберегательной кассы, и теперь Маркъ былъ очень удивленъ, зачѣмъ ему понадобилось личное свиданіе.

Онъ не былъ въ Дезирадѣ съ того давняго времени, когда отправился туда съ Давидомъ, который надѣялся заинтересовать могущественнаго барона въ участи своего несчастнаго брата. Онъ помнилъ малѣйшія подробности своего посѣщенія, помнилъ, съ какимъ высокомѣріемъ этотъ торжествующій еврей, король биржи, тесть Сангльбефа, отвернулся отъ несчастнаго еврея, осужденнаго общественнымъ мнѣніемъ, заклейменнаго преступника. Помѣстье Дезирада стало еще великолѣпнѣе; цѣлый милліонъ былъ затраченъ на его украшеніе: были устроены еще террасы, новые фонтаны, которые придавали парку королевское великолѣпіе. Маркъ прошелъ среди цѣлой толпы нимфъ и падающихъ потоковъ воды, пока не добрался до роскошной мраморной лѣстницы, гдѣ его встрѣтили лакеи въ зеленой ливреѣ съ золотомъ. Одинъ изъ нихъ провелъ Марка въ маленькій салонъ, прося его обождать; ему послышался неясный гулъ голосовъ, долетавшихъ изъ сосѣднихъ комнатъ. Послышался шумъ запираемыхъ дверей, затѣмъ все смолкло, и на порогѣ появился баронъ Натанъ, съ дружески протянутой рукой.

— Простите, что обезпокоилъ васъ, дорогой господинъ Фроманъ, но я знаю, какъ вы любите своихъ учениковъ, и мнѣ хотѣлось сказать вамъ, что я рѣшилъ удвоить ту сумму, которую обыкновенно назначалъ для раздачи въ вашей школѣ. Вамъ, конечно, извѣстны мои широкіе взгляды, мое всегдашнее желаніе награждать истинное прилежаніе и всякій успѣхъ, въ чемъ бы онъ ни выражался… помимо всякихъ политическихъ и религіозныхъ вопросовъ. Да, я не дѣлаю различія между церковными и свѣтскими школами, — я служу только Франціи.

Онъ продолжалъ разглагольствовать въ такомъ же духѣ, а Маркъ разсматривалъ его нѣсколько согбенную фигуру, его желтое лице, плѣшивую голову и длинный загнутый носъ, на подобіе клюва хищной птицы. Онъ зналъ, что баронъ недавно схватилъ хорошій кушъ, около ста милліоновъ, благодаря какому-то колоніальному грабежу, при посредствѣ католическаго банка, который при этомъ тоже заработалъ немало денегъ. Послѣ такой удачи баронъ еще сильнѣе ударился въ реакцію; скопленные милліоны заставляли его искать поддержки клерикаловъ и арміи, для охраненія награбленныхъ сокровищъ. Онъ теперь окончательно отрекался отъ своего еврейскаго происхожденія, исповѣдуя ярый антисемитизмъ, прикидываясь монархистомъ и поклонникомъ милитаризма. Маркъ, видя его такимъ насыщеннымъ пріобрѣтенными милліонами, удивлялся его врожденной трусости; видно было, что онъ готовъ былъ спрятаться подъ столъ при малѣйшей опасности.

— Значитъ, дѣло рѣшено, — закончилъ онъ свою рѣчь, довольно запутанную: — вы распорядитесь этими деньгами по своему усмотрѣнію, такъ какъ я вполнѣ довѣряю вашему безпристрастному благоразумію.

Разговоръ былъ оконченъ. Маркъ поблагодарилъ, все еще недоумѣвая, зачѣмъ его пригласили. Если даже предположить, что барономъ руководило желаніе быть со всѣми въ ладу, поддѣлаться къ симонистамъ на случай ихъ торжества, все же нельзя было объяснить такимъ желаніемъ лестное приглашеніе пожаловать въ великолѣпное помѣстье Дезираду. Маркъ уже собирался уходить, когда вопросъ наконецъ выяснился.

Баронъ Натанъ проводилъ Марка до порога салона и задержалъ его у двери, сказавъ, съ тонкой улыбкой, но какъ будто подъ вліяніемъ внезапно пришедшей ему въ голову мысли:

— Дорогой господинъ Фроманъ… я открою вамъ секретъ… Когда мнѣ доложили о вашемъ приходѣ, я сидѣлъ съ одною личностью, чрезвычайно выдающейся, и эта особа воскликнула: «Господинъ Фроманъ! О, я бы съ удовольствіемъ побесѣдовалъ съ нимъ!» Увѣряю васъ, это восклицаніе вырвалось отъ чистаго сердца.

Онъ умолкъ и подождалъ нѣсколько секундъ, надѣясь, что Маркъ спроситъ его и облегчитъ ему признаніе; но Маркъ молчалъ, и тогда баронъ разсмѣялся, стараясь обратить все въ шутку.

— Вы, конечно, будете очень удивлены, когда я назову вамъ эту личность.

Видя, что Маркъ остается серьезнымъ, выжидая, чѣмъ все это кончится, банкиръ принужденъ былъ высказаться на-чистоту.

— Это отецъ Крабо! А? Что? Не ожидали?… Да, отецъ Крабо зашелъ къ намъ сегодня случайно, позавтракать. Вы знаете, — онъ удостаиваетъ мою дочь своего расположенія и часто посѣщаетъ нашъ домъ. Такъ вотъ отецъ Крабо высказалъ желаніе побесѣдовать съ вами. Если оставить въ сторонѣ разность убѣжденій, то надо все-жъ-таки сознаться, что это человѣкъ рѣдкаго ума. Отчего бы вамъ не повидаться съ нимъ?

Маркъ понялъ наконецъ и успокоился; въ немъ проснулось невольное любопытство, и онъ отвѣтилъ совершенно просто:

— Я вовсе не отказываюсь побесѣдовать съ отцомъ Крабо и охотно выслушаю то, что онъ желаетъ мнѣ высказать.

— Отлично! отлично! — воскликнулъ баронъ въ восторгѣ отъ своего дипломатическаго порученія. — Я сейчасъ сообщу ему о вашемъ согласіи.

Опять открылись и закрылись какія-то двери, послышался неясный шумъ голосовъ и затѣмъ все погрузилось въ молчаніе. Марку пришлось ждать довольно долго; отъ нечего дѣлать онъ подошелъ къ окну и увидѣлъ, какъ на террасу вышли тѣ люди, разговоръ которыхъ доносился до него. Онъ узналъ Гектора де-Сангльбефа и его жену, все еще прекрасную Лію, въ сопровожденіи ихъ вѣрнаго друга — маркизы де-Буазъ, которая, несмотря на свои пятьдесятъ семь лѣтъ, представляла собою полную, не лишенную прелести, блондинку. За ними на террасу вышелъ Натанъ, но отца Крабо не было видно: онъ, вѣроятно, стоялъ у большого окна салона, продолжая оживленный разговоръ съ хозяевами дома, очень довольными предстоящимъ свиданіемъ его съ Маркомъ. Это приключеніе особенно позабавило маркизу де-Буазъ. Эта особа теперь окончательно поселилась въ замкѣ, хотя и собиралась уѣхать оттуда, когда ей минетъ пятьдесятъ лѣтъ, не желая, чтобы люди говорили, что у Гектора такая старая любовница. Но такъ какъ всѣ ее увѣряли, что она до сихъ поръ очаровательна. — то маркиза и рѣшила продолжать заботиться о семейномъ счастіи графа, котораго она женила на прекрасной Ліи, вмѣсто того, чтобы заставить его влачить вмѣстѣ съ собою жизнь, полную лишеній; она явилась самой нѣжной подругой графини Ліи, освобождая ее отъ всякихъ заботъ и предоставляя ей возможность погрузиться въ полное самообожаніе. Такимъ образомъ всѣ эти люди наслаждались безконечнымъ блаженствомъ въ прекрасномъ помѣстьѣ Дезирадѣ, среди роскоши и блеска, поощряемые улыбками и благословеніемъ благочестиваго отца Крабо.

Маркъ, наблюдая за графомъ, видѣлъ на его толстомъ лицѣ съ низкимъ лбомъ протестъ противъ той чести, которую желали оказать незначительному учителю, весьма подозрительному по своимъ убѣжденіямъ, быть принятымъ въ ихъ домѣ и даже удостоеннымъ разговора съ отцомъ Крабо. Хотя графъ никогда не участвовалъ въ сраженіяхъ, но любилъ говорить о томъ, какъ онъ сокрушитъ враговъ отечества. Маркиза, устроивъ его выборы въ депутаты, напрасно старалась внушить ему республиканскій образъ мыслей: графъ только и бредилъ своимъ полкомъ и честью своего знамени. Еслибы около него не было маркизы, такой умной и ловкой, онъ бы навѣрное совершилъ цѣлый рядъ грубыхъ ошибокъ, и такое опасеніе было одной изъ причинъ, почему она не рѣшилась покинуть обожаемаго графа, И на этотъ разъ она должна была вмѣшаться въ дѣло и увести своего строптиваго возлюбленнаго, захвативъ съ собою его жену; они удалились въ паркъ, разговаривая самымъ мирнымъ и дружелюбнымъ тономъ.

Баронъ Натанъ быстро вернулся въ большой салонъ, затворивъ за собою дверь на террасу, а вслѣдъ за тѣмъ вошелъ въ ту комнату, гдѣ дожидался Маркъ.

— Мой дорогой господинъ Фроманъ, будьте любезны послѣдовать за мною.

Онъ провелъ Марка чрезъ билліардную комнату и осторожно открылъ дверь въ большой салонъ, впустилъ его туда, а самъ готовился уйти, очень довольный тою ролью, которую онъ игралъ; онъ согнулъ спину съ видомъ подобострастія, и въ этомъ движеніи выказалась вся приниженность его расы, несмотря на его высокое положеніе короля биржи.

— Войдите, — васъ ждутъ.

Баронъ исчезъ, а Маркъ, удивленный всей этой комедіей, очутился съ глазу на глазъ съ отцомъ Крабо, который стоялъ въ своей черной, длинной рясѣ посреди роскошнаго салона съ красными обоями и блестящею позолотою. Съ минуту оба молчали.

Марку показалось, что прекрасный іезуитъ, столь свѣтскій и ловкій, значительно постарѣлъ: волосы его побѣлѣли, лицо носило слѣды тѣхъ ужасныхъ заботъ, которыя онъ переживалъ въ послѣднее время. Но голосъ его сохранилъ все тѣ же очаровательные, ласкающіе звуки.

— Милостивый государь, — обратился онъ къ Марку. — простите меня, что я воспользовался случайными обстоятельствами, которыя свели насъ въ одинъ и тотъ же часъ въ этомъ домѣ, и обратился къ вамъ съ просьбою удѣлить мнѣ нѣсколько минутъ для разговора. Мнѣ извѣстны ваши заслуги, и, повѣрьте, я умѣю уважать чужое мнѣніе, если оно искренно, честно и смѣло.

Отецъ Крабо говорилъ долго, разсыпаясь въ похвалахъ своему собесѣднику, желая очаровать и одурманить его своими рѣчами. Но такой пріемъ былъ слишкомъ простъ, слишкомъ понятенъ, и Маркъ, поклонившись отцу Крабо изъ вѣжливости, спокойно ожидалъ конца его рѣчи, стараясь скрыть свое любопытство; онъ понималъ, что если такой человѣкъ рѣшился на столь рискованные переговоры, то онъ имѣлъ на это весьма уважительныя причины.

— Какъ ужасно, — воскликнулъ наконецъ отецъ Крабо, — что въ настоящія смутныя времена самые просвѣщенные умы не могутъ столковаться; между тѣмъ наши разногласія заставляютъ страдать людей, достойныхъ полнаго уваженія. Такъ, напримѣръ, предсѣдатель суда Граньонъ…

Замѣтивъ невольное движеніе Марка, отецъ Крабо какъ бы спохватился и продолжалъ:

— Я говорю о немъ, потому что хорошо его знаю. Онъ — мой другъ и, такъ сказать, мое духовное чадо. Трудно встрѣтить болѣе высокую душу, болѣе честное, правдивое сердце. Вамъ, вѣроятно, не безызвѣстно, въ какомъ непріятномъ положеніи онъ очутился благодаря тому обвиненію, которое на него взведено; ему грозятъ серьезныя затрудненія, которыя разрушатъ всю его карьеру. Онъ потерялъ сонъ, и вы сами пожалѣли бы его, видя его отчаяніе.

Наконецъ Маркъ понялъ. Было очевидно, что клерикалы рѣшили спасти Граньона, который недавно вернулся на лоно церкви, — боясь, что его осужденіе нанесетъ ей рѣшительный ударъ.

— Я отлично понимаю его мученія, — отвѣтилъ Маркъ, — но онъ самъ виноватъ въ своемъ несчастіи. Судья долженъ знать законъ, а то сообщеніе, которое онъ сдѣлалъ присяжнымъ, имѣло самыя печальныя послѣдствія.

— Повѣрьте. что онъ это сдѣлалъ совершенно нечаянно, — воскликнулъ іезуитъ, — Письмо, полученное имъ въ послѣднюю минуту. показалось ему совсѣмъ незначащимъ. Онъ держалъ его въ рукѣ, когда отправился въ совѣщательную комнату по вызову присяжныхъ, и онъ даже не знаетъ, какъ это случилось, что онъ его показалъ.

Маркъ пожалъ плечами.

— Пусть онъ все это и разскажетъ новымъ судьямъ при пересмотрѣ процесса. Я собственно не понимаю, зачѣмъ вы все это мнѣ говорите; вѣдь я ничего не могу сдѣлать.

— О, не говорите этого, господинъ Фроманъ! Мы знаемъ, что вы, несмотря на свое скромное положеніе, имѣете очень большое вліяніе. Вотъ поэтому-то я и рѣшилъ обратиться къ вамъ. Вы были главной пружиной во всемъ этомъ дѣлѣ; вы — другъ семьи Симона, и онъ сдѣлаетъ все, что вы посовѣтуете. Неужели вы не пощадите несчастнаго, погибель котораго не представляетъ для васъ никакого значенія?

Іезуитъ сложилъ руки и умолялъ своего противника такъ убѣдительно, что Маркъ былъ пораженъ, не понимая, какъ могъ такой ловкій человѣкъ рѣшиться на такой неудачный и безуспѣшный шагъ. Неужели отецъ Крабо считалъ свое дѣло проиграннымъ? Безъ сомнѣнія, онъ имѣлъ какія-нибудь частныя свѣдѣнія о томъ, что пересмотръ дѣла считается рѣшеннымъ.

Іезуитъ какъ бы отрекался отъ своихъ сподвижниковъ, репутація которыхъ слишкомъ пострадала. Онъ говорилъ о братѣ Фульгентіи, что это человѣкъ безалаберный, горделивый, что онъ, конечно, искренно вѣрующій, но что недостатокъ нравственнаго чувства побудилъ его сдѣлать весьма недостойные поступки. Что касается брата Горгія, то на него онъ совсѣмъ махнулъ рукой и отрекся отъ него, какъ отъ заблудшаго сына. Если онъ пока не говорилъ открыто о невинности Симона, то казался готовымъ подозрѣвать брата Горгія въ самыхъ ужасныхъ преступленіяхъ.

— Вы видите, господинъ Фроманъ, что я не дѣлаю себѣ никакихъ иллюзій, — закончилъ свою рѣчь отецъ Крабо, — но было бы слишкомъ жестоко заставить другихъ невинныхъ людей искупать тяжелыми жертвами минутное заблужденіе. Помогите намъ спасти ихъ, и мы, въ свою очередь, вознаградимъ васъ, прекративъ съ вами борьбу по другимъ вопросамъ.

Никогда еще Маркъ не сознавалъ съ такою ясностью, что сила правды на его сторонѣ. Онъ продолжалъ свой разговоръ съ отцомъ Крабо, желая себѣ составить ясное представленіе объ этомъ человѣкѣ. Его удивленіе все возрастало по мѣрѣ того, какъ онъ убѣждался въ его умственномъ ничтожествѣ, въ его растерянности рядомъ съ необыкновенною надменностью человѣка, которому никто никогда не возражалъ. Такъ вотъ каковъ великій дипломатъ, котораго коварный геній руководилъ всѣми событіями, и про котораго говорили, что онъ способенъ управлять цѣлой страной. Въ настоящей бесѣдѣ, столь неудачно подготовленной, онъ казался лишь жалкимъ и растеряннымъ и не могъ сколько-нибудь разумно опровергать доводы, основанные на самой элементарной логикѣ. Это былъ человѣкъ лишь среднихъ способностей, украшенный свѣтскимъ лоскомъ, блескъ котораго обманывалъ его поклонниковъ. Сила его основывалась единственно на глупости его стада, на той слѣпой покорности, съ которой его духовныя чада преклонялись передъ неопровержимостью его доводовъ. Маркъ понялъ, что предъ нимъ стоитъ самый обыкновенный іезуитъ, которому приказано было выдвинуться, очаровывать своею внѣшностью, между тѣмъ какъ за нимъ находились другіе іезуиты, — напримѣръ, отецъ Пуарье, жившій въ Розанѣ, имя котораго никогда не упоминалось, но который въ то же время изъ своего скромнаго убѣжища управлялъ дѣлами, проявляя замѣчательный умъ и ловкость истиннаго правителя.

Крабо наконецъ замѣтилъ, что разговоръ его съ Маркомъ ни къ чему не приведетъ, и въ концѣ концовъ старался возстановить свой авторитетъ нѣсколькими дипломатическими оборотами рѣчи. Они распростились съ холодною вѣжливостью. Въ эту минуту дверь открылась, и баронъ Натанъ, который все время, вѣроятно, прислушивался къ разговору, выступилъ впередъ съ довольно сконфуженнымъ видомъ и съ явнымъ желаніемъ поскорѣе освободить свой домъ отъ этого глупенькаго учителя, который совершенно не понималъ своихъ собственныхъ интересовъ. Онъ проводилъ его до крыльца, и Маркъ снова прошелъ между бьющими фонтанами и мраморными нимфами, а вдалекѣ подъ тѣнью вѣковыхъ деревьевъ онъ увидѣлъ маркизу де-Буазъ, которая медленно прогуливалась между своимъ другомъ Викторомъ и своею подругою Ліей, погруженная въ интимную бесѣду.

Въ тотъ же вечеръ Маркъ отправился на улицу Тру къ Леманамъ, гдѣ онъ условился повидаться съ Давидомъ. Онъ засталъ всѣхъ въ самомъ радостномъ возбужденіи. Только что была получена депеша изъ Парижа, посланная однимъ изъ преданныхъ друзей, въ которой сообщалось, что кассаціонный судъ единогласно рѣшилъ пересмотръ дѣла Симона при новомъ составѣ присяжныхъ въ городѣ Розанѣ. Теперь для Марка все стало ясно, и поступокъ отца Крабо не представлялся ему уже такимъ безцѣльнымъ. Очевидно, онъ уже получилъ свѣдѣнія о рѣшеніи суда и хотѣлъ спасти то, что можно было спасти, прежде чѣмъ эта новость будетъ извѣстна другимъ. У Лемана всѣ плакали отъ радости, что наконецъ ихъ мученія придутъ къ концу. Дѣти обнимали несчастную мать, постарѣвшую отъ горя, и шумно выражали свой восторгъ, надѣясь на скорое свиданіе съ отцомъ, котораго они такъ долго и такъ горько оплакивали. Забыты были всѣ оскорбленія, всѣ пытки; родные были увѣрены, что теперь его оправдаютъ; въ этомъ теперь, впрочемъ, никто не сомнѣвался ни въ Мальбуа, ни въ Бомонѣ. Маркъ и Давидъ, такъ мужественно боровшіеся за справедливость, упали другъ другу въ объятія.

Но въ послѣдующіе дни появились новыя заботы. Съ каторги получались извѣстія, что Симонъ опасно заболѣлъ, и что пройдетъ еще много времени, прежде чѣмъ можно будетъ его перевезти во Францію. Пройдутъ, можетъ быть, мѣсяцы и мѣсяцы, прежде чѣмъ начнется процессъ, а въ это время ложь и неправда будутъ попрежнему властвовать надъ толпою, а враги Симона коварно подготовлять всякія несправедливости, пользуясь невѣжествомъ народа.

III

Прошелъ годъ, полный безпокойства и борьбы; клерикалы дѣлали послѣднія усилія, чтобы вернуть себѣ утраченное владычество. Никогда еще они не находились въ такомъ отчаянномъ положеніи; со всѣхъ сторонъ слышались угрозы, и имъ приходилось дать рѣшительное сраженіе, чтобы удержать за собою еще на одно столѣтіе безпредѣльную власть надъ умами толпы. Для этого имъ нужно было прежде всего удержать въ своихъ рукахъ воспитаніе и просвѣщеніе французской молодежи; невѣжество и глупость — что были тѣ средства, при помощи которыхъ они угнетали толпу, внушая ей рабскую покорность, способствуя развитію суевѣрія и воспитывая умы въ томъ направленіи, въ какомъ было желательно для ихъ цѣлей. Въ тотъ день, когда имъ будетъ запрещено содержать школы, клерикалы должны будутъ отступить по всей линіи, и ихъ торжеству наступитъ тогда конецъ. Освобожденный народъ двинется впередъ во имя другого идеала — идеала истины и справедливости; имъ будутъ руководить научныя знанія, а не та ложь, которая столь долгое время окутывала мракомъ всякій проблескъ здраваго смысла.

Пересмотръ дѣла Симона — вѣроятное торжество невиннаго страдальца — долженъ былъ нанести послѣдній ударъ клерикальной школѣ и прославить школу свѣтскую. Отецъ Крабо, желавшій спасти предсѣдателя Граньона, самъ очутился въ очень невыгодномъ положеніи, такъ что прекратилъ свои посѣщенія свѣтскихъ салоновъ и забился въ кельѣ, содрогаясъ отъ страха. Отецъ Филибенъ скрывался въ какомъ-то монастырѣ въ Римѣ; о немъ не было ни слуху, ни духу, и многіе говорили, что онъ умеръ. Братъ Фульгентій былъ удаленъ отъ завѣдыванія школой: его начальство было недовольно убылью учениковъ, почти на одну треть; его отослали въ дальнюю провинцію, гдѣ онъ опасно заболѣлъ. Что касается брата Горгія, то онъ просто-на-просто сбѣжалъ, боясь, что его арестуютъ, такъ какъ чувствовалъ, что духовныя власти готовы были предать его въ видѣ искупительной жертвы. Его бѣгство окончательно смутило защитниковъ церкви; они совершенно растерялись и по необходимости должны были собрать всѣ свои силы, чтобы еще разъ попытаться, при пересмотрѣ дѣла Симона, занять потерянную позицію и, отбросивъ всякую жалость, спасти себя отъ окончательной гибели.

Маркъ тоже готовился къ этой послѣдней битвѣ, сознавая все значеніе предстоящей борьбы; онъ очень горевалъ о томъ, что плохое здоровье Симона мѣшало его возвращенію во Францію. Почти каждыя четвергъ онъ отправлялся въ Бомонъ, иногда одинъ, иногда въ сопровожденіи Давида, чтобы навести справки. Онъ посѣщалъ Дельбо, бесѣдовалъ съ нимъ, разспрашивалъ о мельчайшихъ событіяхъ, которыя произошли въ продолженіе недѣли. Затѣмъ онъ отправлялся къ Сальвану, который держалъ его въ извѣстности относительно настроенія умовъ въ городѣ, которое постоянно колебалось и вызывало сильныя смуты. Въ одно изъ такихъ посѣщеній, проходя по бульвару Жафръ, онъ былъ сильно пораженъ совершенно неожиданной встрѣчей.

На одной изъ боковыхъ аллей, почти всегда пустынныхъ, на скамьѣ сидѣла Женевьева, подавленная, разбитая, въ холодномъ полумракѣ, который падалъ отъ сосѣдняго собора; эта аллея была до того сырая отъ близости каменной громады, что всѣ стволы деревьевъ здѣсь были покрыты мохомъ.

Въ минуту Маркъ простоялъ неподвижно, пораженный этой встрѣчей. Онъ нѣсколько разъ видѣлъ Женевьеву на улицахъ Малибуа, но видѣлъ мелькомъ, когда она шла въ церковь въ обществѣ госпожи Дюпаркъ; у нея обыкновенно былъ разсѣянный видъ, и она даже не оборачивалась въ его сторону. Но теперь они очутились другъ противъ друга, безъ свидѣтелей, и поблизости не было никого, кто бы могъ помѣшать ихъ свиданію. Женевьева увидала его и смотрѣла на него такимъ взглядомъ, въ которомъ онъ прочиталъ сильное страданіе и какъ бы просьбу о помощи. Онъ подошелъ и осмѣлился присѣсть на скамью, на другой ея конецъ, боясь, какъ бы она не разсердилась и не обратилась въ бѣгство. Оба молчали.

Былъ іюнь мѣсяцъ; солнце медленно опускалось къ горизонту, заливая листья золотистымъ отблескомъ; жаркій день смѣнялся прохладой; изрѣдка чувствовалось легкое дуновеніе вѣтра, пріятно обвѣвавшее лицо. Маркъ сидѣлъ и смотрѣлъ на Женевьеву, не говоря ни слова; онъ былъ пораженъ ея поблѣднѣвшимъ лицомъ, которое казалось еще красивѣе; ея пылкая, здоровая, страстная красота теперь точно преобразилась въ красоту духовную, какъ бываетъ съ людьми, перенесшими или тяжелую болѣзнь, или сильное горе; оно выражало острую душевную боль, безконечную тоску, и пока Маркъ смотрѣлъ на нее, двѣ крупныя слезы выкатились изъ-подъ потемнѣвшихъ вѣкъ и медленно скатились по лицу. Тогда Маркъ заговорилъ, какъ будто они разстались лишь наканунѣ, боясь ее огорчить какимъ-либо намекомъ на прошлое.

— Нашъ Климентъ здоровъ?

Она отвѣтила не сразу, боясь выдать то волненіе, которое испытывала. Ребенокъ, которому уже минуло четыре года, былъ взятъ ею отъ кормилицы, и она его держала при себѣ, несмотря на злость бабушки.

— Онъ здоровъ, — отвѣтила она наконецъ слегка дрожащимъ голосомъ, прикидываясь также, какъ и Маркъ, равнодушной къ этой случайной бесѣдѣ.

— А наша Луиза? — продолжалъ онъ. — Ты довольна ею?

— Она не всегда меня слушается и не поступаетъ во всемъ согласно съ моими желаніями… она до сихъ поръ находится подъ властью твоего ума, но она добра, прелестно работаетъ, и я довольна ею.

Они снова замолчали: имъ обоимъ стало неловко при одномъ воспоминаніи о той ссорѣ, которая разъединила ихъ, и поводомъ къ которой было нежеланіе Марка, чтобы Луиза конфирмовалась. Но со временемъ эта причина перестала существовать, потому что Луиза дѣйствовала вполнѣ самостоятельно, принявъ на себя всецѣло отвѣтственность за свои поступки; она дѣйствовала со спокойною рѣшимостью, и ея мать теперь уже бросила свою настойчивость и, говоря о дочери, безнадежно махнула рукой, показывая этимъ, что отказалась отъ всякой борьбы; она уже не разсчитывала на то, что ея тайное желаніе сбудется.

Наконецъ Маркъ рѣшился задать ей еще одинъ вопросъ:

— А ты сама, моя дорогая, — какъ ты себя чувствуешь послѣ перенесенной болѣзни?

Женевьева пожала плечами, грустно поникла головой и съ трудомъ удержала слезы, которыя снова навернулись на глазахъ.

— Ахъ, я, право, не знаю, какъ я себя чувствую. Я просто выношу жизнь, не задумываясь, пока Богъ даетъ мнѣ силы жить.

Маркъ вздрогнулъ отъ мучительной жалости къ этой несчастной женщинѣ; онъ почуялъ такое глубокое горе, что невольно воскликнулъ:

— Женевьева, дорогая Женевьева, въ чемъ твое горе, скажи мнѣ? что терзаетъ тебя? Не могу ли я помочь тебѣ, облегчить твои страданія?

Но она невольно отодвинулась отъ него, видя, что онъ приблизился къ ней настолько, что почти коснулся складокъ ея одежды.

— Нѣтъ! Нѣтъ! Между нами нѣтъ ничего общаго; ты не можешь ни въ чемъ помочь мнѣ, потому что насъ раздѣляетъ пропасть… Ахъ! еслибы я и высказала тебѣ свое горе, — къ чему? Ты бы все равно не понялъ.

Но она все-жъ-таки заговорила, коротенькими, лихорадочно взволнованными фразами, не замѣчая того, что она исповѣдывалась передъ нимъ, вся подавленная нахлынувшимъ на нее отчаяніемъ. Она разсказала ему, что, несмотря на запрещеніе бабушки, пришла сюда, въ Бомонъ, чтобы исповѣдываться у знаменитаго проповѣдника, миссіонера, отца Атаназія, рѣчи котораго приводили въ восхищеніе всѣхъ бомонскихъ дамъ. Онъ находился здѣсь только проѣздомъ и, по слухамъ, совершалъ удивительныя исцѣленія, успокаивая самыя неспокойныя души, приводя ихъ къ умиротворяющему подчиненію; достаточно было одного его слова, одной общей молитвы, чтобы ангельская улыбка озарила лицо самыхъ несчастныхъ грѣшницъ. Она только что вышла изъ собора, гдѣ молилась два часа, высказавъ ему на исповѣди все свое страстное желаніе вкусить высшаго духовнаго счастья вѣрующей, а онъ только отпустилъ ея грѣхи, сказавъ ей, что ее смущаетъ бѣсъ гордыни, приказалъ ей смирить свою душу дѣлами благотворительности, уходомъ за больными. Но, несмотря на полную готовность смириться, несмотря на самыя горячія мольбы, она не нашла успокоенія, — она вышла изъ собора съ тою же душевною смутою: она жаждала всецѣло отдаться Богу, всѣмъ своимъ существомъ, и все-таки не могла обрѣсти то душевное и тѣлесное спокойствіе, къ которому стремилась.

Маркъ постененно началъ проникать въ душевное настроеніе Женевьевы, и сердце его радостно забилось; ея неудовлетворенная печаль служила для него залогомъ будущаго съ ней примиренія. Очевидно, что ни аббатъ Кандьё, ни даже отецъ Ѳеодосій не могли удовлетворить ея жажды истинной любви. Она познала эту любовь и не могла отрѣшиться отъ нея; ей нуженъ былъ супругъ и его страстныя ласки. Блѣдное, мистическое поклоненіе божеству не могло удовлетворить ея жажды счастья; оно только раздражало ее и доводило до отчаянія. Въ ней осталось лишь упрямство рьяной католички; она посѣщала церковныя службы и налагала на себя строгія лишенія, чтобы заглушить голосъ сердца и подавить ту горечь, которая зародилась въ ея душѣ отъ постояннаго разочарованія въ своихъ иллюзіяхъ. Все указывало на совершающійся переломъ: то, что она взяла къ себѣ сына и занималась имъ, то, что присутствіе Луизы доставляло ей истинное удовольствіе, и что она подчинялась вліянію этого умнаго ребенка, который незамѣтно внушалъ ей желаніе вернуться къ семейному очагу. У Женевьевы, кромѣ того, происходили постоянныя ссоры съ госпожой Дюпаркъ, и она искренно возненавидѣла домикъ на площади Капуциновъ, такой холодный и непривѣтливый, гдѣ она изнывала отъ скуки и вѣчной вражды. Душевный кризисъ заставилъ ее обратиться наконецъ къ этому знаменитому проповѣднику, вопреки запрету бабушки; она обратилась къ нему, какъ къ послѣднему убѣжищу, надѣясь, что онъ разрѣшитъ ея сомнѣнія и вернетъ ей душевный покой, чего не могли сдѣлать ни отецъ Кандьё, ни отецъ Ѳеодосій; но и онъ ничего не могъ ей сказать, не могъ воскресить ея увядающую душу, а посовѣтовалъ слишкомъ наивныя средства, которыя не могли удовлетворить ея духовные запросы.

— Дорогая моя! — воскликнулъ Маркъ, глубоко потрясенный мученіями своей любимой Женевьевы. — Тебѣ недостаетъ семейнаго счастья; ты скучаешь о своихъ близкихъ. Вернись, вернись ко мнѣ, и ты снова будешь счастлива.

Она горделиво отшатнулась отъ него и повторила:

— Нѣтъ, нѣтъ! Никогда, никогда не вернусь я къ тебѣ. Если я страдаю, то только потому, что раздѣляла твой грѣхъ, принадлежала человѣку, глубоко развращенному. Когда я иногда жалуюсь на свою судьбу, бабушка мнѣ всегда говоритъ, что я несу наказаніе за свой грѣхъ и за твой. Я искупаю наши общія прегрѣшенія; твой ядъ невѣрія разъѣдаетъ мою душу.

— Милая моя, ты говоришь совсѣмъ неразумныя рѣчи. Тебя наконецъ сведутъ съ ума. Если я хотѣлъ внушить тебѣ новыя мысли, то лишь въ надеждѣ, что ты раздѣлишь со мною лучшее будущее; я хотѣлъ пріобщить тебя къ той благодатной жатвѣ, которая принесетъ людямъ счастье! Мы съ тобою слились воедино и я твердо убѣжденъ, что наши дѣти вернутъ тебя къ нашему семейному очагу. Тотъ ядъ, о которомъ говоритъ твоя бабушка, — это наша любовь, и она будетъ жить вѣчно, она воскреситъ твою душу и приведетъ тебя въ мои объятія.

— Никогда! Богъ покараетъ насъ и обрушитъ свой гнѣвъ и на тебя, и на меня. Ты прогналъ меня изъ дому своими нечестивыми рѣчами. Еслибы ты меня любилъ, то не помѣшалъ бы Луизѣ конфирмоваться; какъ же ты смѣешь звать меня обратно въ свой домъ, гдѣ я не могу молиться?.. никто, никто меня не любитъ! Я несчастная, покинутая всѣми, и само небо отказалось отъ меня!

Она разрыдалась. Маркъ, ошеломленный безумнымъ порывомъ столь глубокой печали, не рѣшался безпокоить ее новыми просьбами. Часъ для примиренія еще не насталъ. Они сидѣли молча; кругомъ все было тихо, лишь издали долетали крики игравшихъ на бульварѣ дѣтей.

Въ пылу разговора Маркъ приблизился къ Женевьевѣ, и они теперь сидѣли рядомъ, устремивъ взоръ на золотистые переливы заходящаго солнца; каждый думалъ свою думу. Маркъ заговорилъ первый, высказывая выводы изъ своихъ размышленій.

— Надѣюсь, моя дорогая, что ты не повѣрила ни слову изъ тѣхъ гнусныхъ сплетенъ, которыми злые люди хотѣли запятнать мое доброе имя, заподозривъ мои добрыя отношенія къ мадемуазель Мазелинъ?

— Конечно, нѣтъ! — воскликнула Женевьева съ необыкновенною живостью. — Я знаю хорошо и тебя, и ее. Не воображай, что я такъ глупа, чтобы вѣрить всякому вздору, который болтаютъ про тебя.

Слегка сконфуженная, она прибавила:

— Про меня тоже распустили слухъ, что я состою въ стадѣ поклонницъ отца Ѳеодосія. Во-первыхъ, я не допускаю, чтобы у него существовали какія-нибудь отношенія со своими исповѣдницами; онъ немного занятъ собою, но вѣра его искренна и чиста; а, во-вторыхъ, повѣрь, я бы сумѣла отстоять свою честь.

Несмотря на свое горе, Маркъ не могъ не улыбнуться ея признанію. Смущеніе Женевьевы подсказало ему, что со стороны капуцина было какое-н будь покушеніе на ея добродѣтель, что и заставило ее искать другого духовнаго руководителя и породило съ душѣ понятную горечь разочарованія.

— Я ничуть не сомнѣваюсь въ тебѣ,- отвѣтилъ Маркъ. — Я также тебя знаю и увѣренъ, что ты не способна на такой гнусный поступокъ… Отецъ Ѳеодосій не можетъ быть для меня опаснымъ соперникомъ, хотя я знаю одного мужа. который засталъ свою жену въ очень нѣжной сценѣ съ этимъ духовнымъ отцомъ.

Женевьева невольно покраснѣла, и Маркъ убѣдился, что его догадки справедливы. Отецъ Крабо отлично понималъ настроеніе молодой женщины, ея страстный темпераментъ и потому намекнулъ госпожѣ Дюпаркъ, чтобы она посовѣтовала Женевьевѣ перемѣнить духовника и обратиться къ очаровательному отцу Ѳеодосію. Онъ доказывалъ ей, что отецъ Кандьё слишкомъ снисходителенъ и не въ состояніи управлять такой строптивой исповѣдницей, какою была Женевьева; но на самомъ дѣлѣ у него были другіе разсчеты. Капуцинъ былъ красивый мужчина, производившій обаятельное впечатлѣніе на женщинъ, и отецъ Крабо надѣялся, что своимъ вліяніемъ онъ искоренитъ въ сердцѣ Женевьевы ея любовь къ мужу. Католическіе патеры отлично знаютъ, что только новая любовь можетъ убить прежнее чувство привязанности, и чтобы овладѣть всецѣло душой, надо овладѣть и тѣломъ. Но отецъ Ѳеодосій, вѣроятно, слишкомъ поспѣшно хотѣлъ покорить молодую женщину и оскорбилъ ея цѣломудріе; онъ не понималъ эту, хотя и страстную, но честную натуру. Женевьева возмутилась и отшатнулась отъ такого духовнаго руководителя; къ ней еще не вернулось умственное равновѣсіе, но она начинала понимать, сколько грязи скрывается подъ внѣшними мистическими благолѣпными обрядами, прельстившими ея душу въ дѣтствѣ.

Счастливый и успокоенный такимъ открытіемъ, Маркъ замѣтилъ не безъ ироніи:

— Такъ ты уже не состоишь духовною дочерью отца Ѳеодосія?

Она посмотрѣла на него своимъ яснымъ взоромъ и отвѣтила очень опредѣленно:

— Нѣтъ… отецъ Ѳеодосій не отвѣчаетъ моимъ требованіямъ, и я снова вернулась къ аббату Кандьё; бабушка права, обвиняя его въ недостаткѣ религіознаго пыла, но онъ такой добрый, что успокаиваетъ меня…

Женевьева задумалась. Потомъ, вполголоса, она сдѣлала еще признаніе:

— Ахъ, этотъ добрый человѣкъ и не подозрѣваетъ, что еще увеличилъ мою душевную смуту сообщеніемъ объ этомъ отвратительномъ дѣлѣ…

Она замолчала, а Маркъ, желая узнать, что сказалъ ей аббатъ, не могъ удержаться, чтобы не воскликнуть:

— О дѣлѣ Симона?.. Аббатъ Кандьё считаетъ Симона невиннымъ?

Женевьева опустила глаза и послѣ нѣкотораго колебанія проговорила почти шопотомъ:

— Да, онъ вѣритъ въ его невинность… онъ сказалъ мнѣ объ этомъ въ церкви, передъ распятіемъ нашего Господа Іисуса Христа.

— А ты, Женевьева, скажи, — ты тоже вѣришь теперь, что Симонъ невиненъ?

— Нѣтъ, я не вѣрю; я не могу этому вѣрить. Ты долженъ помнить, что я никогда не покинула бы тебя, еслибы вѣрила въ его невинность; служители Бога обвиняютъ его, и если они ошибаются, то что же станется съ религіею? Нѣтъ, нѣтъ, я не хочу сомнѣваться!

Маркъ отлично все помнилъ. Онъ видѣлъ ее передъ собою въ тотъ день, когда она принесла ему извѣстіе о пересмотрѣ дѣла и на его радостный возгласъ отвѣтила бурными упреками, говоря, что истина и справедливость являются лишь посланницами небесъ, и наконецъ покинула его домъ, гдѣ оскорблялась католическая религія. Маркъ чувствовалъ, что вѣра ея начинаетъ колебаться, и въ немъ проснулось страстное желаніе убѣдить ее; онъ зналъ, что въ тотъ день, когда его правда восторжествуетъ, она принуждена будетъ покориться и признать, что онъ все время стоялъ за истину и справедливость.

— Послушайся меня, Женевьева, добрая, хорошая Женевьева! Вѣдь ты справедливая, разумная; твой умъ, не затуманенный суевѣріями, всегда находилъ спокойное и вѣрное рѣшеніе; неужели ты все еще вѣришь грубой лжи и коварной клеветѣ?! Вникни въ дѣло, прочти документы!

— Повѣрь, мой другъ, я все знаю, все читала!

— Ты прочитала опубликованные отчеты о судебномъ процессѣ, о разборѣ дѣла кассаціоннымъ судомъ?

— Ну да, я прочитала все, что было напечатано въ «Маленькомъ Бомонцѣ». Ты вѣдь знаешь, что бабушка покупаетъ каждое утро этотъ листокъ.

Маркъ горячо выразилъ свой протестъ противъ этой негодной газеты, полной лжи и клеветы.

— Ну, въ такомъ случаѣ я могу лишь пожалѣть тебя! Въ этой гадкой, грязной газетѣ печатаютъ лишь поддѣльные документы; она отравляетъ умъ читателей всякой самой грязной клеветой; на ея столбцахъ создаются гнусныя легенды, которыми одурачиваютъ легковѣрныхъ читателей. И ты также впитываешь въ себя эту ложъ!

Женевьева въ глубинѣ души сознавала, что въ этой газетѣ часто приходилось читать такой вздоръ, которому трудно повѣрить; она невольно опустила глаза, не зная, что отвѣтить.

— Послушай, — продолжалъ Маркъ, — позволь мнѣ послать тебѣ подлинный отчетъ, со всѣми документами, и обѣщай мнѣ, что ты прочтешь все это внимательно, безъ предубѣжденія.

Но Женевьева быстро взглянула на него и отвѣтила:

— Нѣтъ, нѣтъ, не посылай мнѣ ничего, — я не хочу.

— Но почему?

— Потому что это безполезно. Мнѣ совсѣмъ не нужно читать такой отчетъ.

Маркъ взглянулъ на жену грустнымъ, убитымъ взглядомъ.

— Скажи, что ты не хочешь его прочитать.

— Господи! Ну да, если ты настаиваешь, то я готова сознаться, что не хочу читать… Къ чему? Никогда не надо опираться на одинъ разумъ.

— Ты не хочешь читать, потому что боишься, что убѣдишься въ томъ, что Симонъ невиненъ, потому что ты уже сегодня сомнѣваешься въ томъ, во что вѣрила вчера.

Женевьева съ горькой усмѣшкой махнула рукой.

— Ты носишь въ себѣ ту же увѣренность, какъ и аббатъ Кандьё, и спрашиваешь себя съ ужасомъ, возможно ли, чтобы духовный отецъ вѣрилъ въ то, что ты отрицаешь, и ради чего ты разрушила свое счастье и счастье близкихъ людей.

Женевьева ни словомъ, ни движеніемъ не отвѣтила на замѣчаніе Марка; она какъ будто не хотѣла слышать того, что онъ ей говорилъ. Взглядъ ея былъ опущенъ на землю, и, помолчавъ, она тихо промолвила:

— Не разстраивай меня напрасно. Наша жизнь порвалась, — это дѣло непоправимое, и я бы сочла себя еще болѣе преступною, еслибы вернулась къ тебѣ. Развѣ для тебя было бы облегченіемъ узнать, что я ошиблась, что мнѣ нехорошо у бабушки, среди богобоязненныхъ людей, что я тамъ страдаю? Мои страданія не искупили бы твоихъ.

Такія слова были почти признаніемъ; они выражали какъ бы сожалѣніе, что она ушла изъ дому и сомнѣвалась въ его правотѣ. Маркъ угадалъ ихъ скрытый смыслъ и воскликнулъ:

— Если ты несчастна, признайся мнѣ! Вернись, приведи съ собою дѣтей; мой домъ — вашъ домъ; онъ ждетъ, — двери его раскрыты. Вѣдь это было бы величайшее счастье!

Женевъева встала и повторила голосомъ забитой ханжи, упрямой, слѣпой ко всему:

— Я вовсе не несчастна, — я только наказана и должна искупить свою вину до конца. Если ты хоть немного меня жалѣешь, то не пытайся меня преслѣдовать; если встрѣтишь, то отверни голову, не гляди мнѣ вслѣдъ, не говори со мною: между нами все кончено, все мертво.

И она ушла; въ блѣдныхъ сумеркахъ заката, вдоль пустынной аллеи, ея тонкій, стройный, изящный силуэтъ медленно удалялся; чудные бѣлокурые волосы загорѣлись золотомъ, освѣщенные прощальнымъ лучомъ солнца. Маркъ, согласно ея желанію, остался стоять на мѣстѣ и смотрѣлъ ей вслѣдъ, надѣясь, что она обернется и кивнетъ ему въ знакъ прощанья. Но она не обернулась; она исчезла среди деревьевъ; прохладное дыханіе вечера коснулось Марка ледянымъ дуновеніемъ, и, вздрогнувъ отъ холода, онъ всталъ, собираясь уйти. Въ эту минуту онъ замѣтилъ, что къ нему подходитъ Сальванъ, улыбающійся счастливой улыбкой.

— А! Вы, какъ настоящіе влюбленные, устраиваете свиданія въ укромныхъ уголкахъ парка! Я замѣтилъ васъ и не хотѣлъ вамъ мѣшать… Такъ вотъ почему вы сегодня пробыли у меня такое короткое время!

Маркъ печально покачалъ головой и пошелъ рядомъ со своимъ старымъ другомъ.

— Нѣтъ, вы ошибаетесь, — сказалъ онъ съ горечью: — мы встрѣтились случайно, и сердце мое изболѣло отъ этого свиданія.

Маркъ подробно разсказалъ Сальвану о разговорѣ съ женою; онъ убѣдился, что примиреніе съ ней невозможно; онъ былъ глубоко опечаленъ ея враждебнымъ къ нему отношеніемъ. Сальванъ, узнавъ о разрывѣ Марка съ женою, упрекалъ себя за то, что устроилъ этотъ бракъ, сперва такой счастливый, а потомъ приведшій къ полному взаимному непониманію. Онъ упрекалъ себя въ томъ, что поступилъ весьма опрометчиво, соединивъ крайній либерализмъ съ узкимъ ханжествомъ. Онъ внимательно выслушалъ Марка, но въ концѣ концовъ замѣтилъ ему съ улыбкой:

— То, что вы мнѣ говорите, еще вовсе не такъ скверно. Вы, конечно, не могли разсчитывать, что Женевьева бросится вамъ на шею, умоляя васъ взять ее къ себѣ. Такая женщина, какъ она, слишкомъ горда, чтобы сразу признаться въ своей ошибкѣ. Мнѣ думается, что она въ настоящее время переживаетъ серьезный кризисъ, и весьма вѣроятно, выйдетъ изъ него побѣжденной. Если истина озаритъ ее, то озаритъ внезапно, какъ молнія. Въ ней слишкомъ много здраваго смысла, чтобы быть упорно-несправедливой.

Онъ продолжалъ, увлекаясь надеждой:

— Я никогда не говорилъ вамъ, мой другъ, о своихъ посѣщеніяхъ госпожи Дюпаркъ; между тѣмъ я былъ у нея нѣсколько разъ въ продолженіе этихъ лѣтъ, но такъ какъ мои усилія не привели ни къ чему, то я и не говорилъ вамъ о своихъ попыткахъ устроить примиреніе. Вскорѣ послѣ того, какъ она васъ покинула, я счелъ своею обязанностью урезонить ее, какъ старый другъ ея отца и бывшій опекунъ. Конечно, такія права на ея вниманіе открыли мнѣ доступъ въ маленькій домикъ на улицѣ Капуциновъ; но вы можете себѣ представить, какой я встрѣтилъ пріемъ со стороны этой ужасной госпожи Дюпаркъ! Она не дала мнѣ сказать двухъ словъ съ глазу на глазъ съ Женевьевой, и каждое примирительное слово вызывало съ ея стороны взрывы негодованія по вашему адресу. Тѣмъ не менѣе я сказалъ все, что долженъ былъ сказать. Несчастная Женевьева была въ такомъ состояніи, что не отдавала себѣ яснаго отчета. Страшно было убѣдиться въ томъ, какъ сильно повліяла религіозная экзальтація на этотъ женскій умъ. Казалось, что Женевьева была застрахована отъ подобнаго мрачнаго ханжества, и все же достаточно было одного сильнаго толчка, какимъ явилось дѣло Симона, чтобы сбить ее съ толку. Она не хотѣла меня слушать; она отвѣчала такой вздоръ, отъ котораго я приходилъ въ отчаяніе…. Словомъ, я потерпѣлъ полную неудачу. Меня, конечно, не вытолкали въ дверь въ буквальномъ смыслѣ этого слова, но всякій разъ, когда я приходилъ къ ней, послѣ нѣкотораго времени, я встрѣчалъ полное нежеланіе понимать то, что я говорилъ; этотъ домъ былъ охваченъ безуміемъ, и только добрая госпожа Бертеро сохранила хотя немного здраваго смысла, но за это ей приходилось дорого расплачиваться.

Маркъ слушалъ его съ мрачнымъ и убитымъ видомъ.

— Вы сами убѣдились, что все потеряно, — замѣтилъ онъ: — невозможно заставить опомниться человѣка, который такъ далеко зашелъ въ своемъ безуміи.

— Вовсе нѣтъ… Я потерпѣлъ неудачу, — это правда, и всякая новая попытка съ моей стороны не приведетъ ни къ чему. Но у васъ есть другой ходатай, самый ловкій, самый тонкій дипломатъ, самый отважный рулевой, которому, я увѣренъ, удастся привести разбитый корабль въ тихую гавань семейнаго счаствя.

Сальванъ разсмѣялся и продолжалъ веселымъ голосомъ:

— Да, да, увѣряю васъ, это удастся вашей очаровательной Луизѣ, которой я восхищаюсь; она поражаетъ меня своимъ здравымъ смысломъ и своей энергіей. Несмотря на свой юный возрастъ — это настоящая героиня. Она выказала столько твердости, столько разумнаго мужества, какого мнѣ не приходилось наблюдать ни у одной изъ ея подругъ. Съ какою деликатною скромностью уклонилась она отъ конфирмаціи, настаивая на томъ, что рѣшится на такой шагъ, только когда ей минетъ двадцать лѣтъ! Постепенно она отвоевала себѣ право поступать согласно своимъ убѣжденіямъ, и надо видѣть, съ какимъ тактомъ она мало-по-малу покорила всѣхъ обитательницъ враждебно къ ней настроеннаго домика; даже бабушка перестала ее бранить. Но восхитительнѣе всего ея нѣжная заботливость о матери, которую она осыпаетъ ласками, какъ выздоравливающую послѣ тяжелой болѣзни, стараясь возстановить ея физическія и духовныя силы и дать ей возможность снова вступить въ жизнь. Она лишь изрѣдка говоритъ ей о васъ, но пріучаетъ ее къ вашимъ мыслямъ, къ вашимъ воззрѣніямъ, напоминаетъ ей о вашей любви. Она ни на часъ не забываетъ о конечной цѣли вернуть вамъ потерянную подругу жизни, вернуть семьѣ любящую мать и жену; ея нѣжныя ручки неустанно поддерживаютъ связь съ вашимъ домомъ и стараются поправить порванныя узы. Если ваша жена вернется, то ее приведетъ къ вамъ любовь дочери, всемогущая сила привязанности и счастья всякой семьи.

Маркъ слушалъ его, и надежда понемногу возгоралась вновь въ его сердцѣ.

— Ахъ! Еслибы ваши слова оправдались! — воскликнулъ онъ. — Но моя бѣдная Женевьева еще далека отъ выздоровленія!

— Предоставьте ее попеченіямъ вашего мудраго маленькаго врача; каждый ея поцѣлуй — самое лучшее цѣлебное средство… Женевьева страдаетъ потому, что въ ней происходитъ борьба, послѣдствіе того кризиса, который чуть не похитилъ ее у васъ; душевное недомоганіе лишь медленно поддается леченію. Какъ только здоровая природа одержитъ побѣду надъ чудовищнымъ мистическимъ безуміемъ, она вмѣстѣ съ дѣтьми придетъ къ вамъ и бросится въ ваши объятія…. Не падайте духомъ, мой другъ! Прежде всего вы вернете Симона его роднымъ, истина и справедливость восторжествуютъ, и онѣ вернутъ и вамъ семейное счастье. Было бы слишкомъ несправедливо, еслибы этого не случилось!

Они обмѣнялись дружескимъ рукопожатіемъ, и Маркъ, вернувшись въ Мальбуа, нѣсколько ободренный, сразу же очутился въ самомъ разгарѣ борьбы. Въ этомъ городѣ съ особенною силою свирѣпствовала разнузданная буря клерикальныхъ интригъ, направленныхъ къ спасенію конгрегаціонныхъ школъ. Бѣгство брата Горгія произвело страшный переполохъ, и общество было охвачено такою же смутою, какъ и во времена перваго процесса Симона. Не было дома, семьи, гдѣ бы не свирѣпствовала самая ярая борьба и не происходили бы споры о вѣроятной виновности брата Горгія, фигура котораго принимала какой-то сказочный характеръ.

Братъ Горгій, обращаясь въ бѣгство, имѣлъ необыкновенное нахальство написать письмо въ газету «Маленькій Бомонецъ», въ которымъ онъ объяснялъ свой поступокъ тѣмъ, что, покинутый начальствомъ, онъ долженъ былъ скрыться, чтобы избѣжать козней своихъ враговъ; онъ собирался на свободѣ обсудить свою защиту и подготовить свое полное оправданіе. Самое существенное въ этомъ письмѣ было его объясненіе относительно прописи, которая очутилась въ комнатѣ Зефирена. Онъ писалъ, что версія о подлогѣ всегда казалась ему мало вѣроятной и была придумана клерикалами, не желавшими даже допустить возможности, чтобы эта пропись принадлежала школѣ братьевъ. По его мнѣнію, такое отрицаніе было очевидною глупостью, а также и утвержденіе о подписи Симона. Всѣ эксперты всего свѣта могли доказывать, сколько угодно, что подпись на прописи была сдѣлана рукою Симона, но онъ, Горгій, передъ лицомъ всѣхъ честныхъ людей, признаетъ, что подпись сдѣлана его рукою. Но онъ не могъ объявить объ этомъ на судѣ, потому что всѣ его товарищи и начальники принудили его умолчать объ этомъ, угрожая своимъ гнѣвомъ, если онъ ихъ не послушаетъ. Но теперь онъ открываетъ истину, тѣмъ болѣе, что уголокъ прописи, найденный у отца Филибепа, ясно обнаруживаетъ безсмысленную выдумку братьевъ. Горгій объяснялъ дѣло иначе: признавая, что подпись принадлежитъ школѣ братьевъ и что она подписана его рукою, онъ объясняетъ ея присутствіе на мѣстѣ преступленія тѣмъ, что Зефиренъ ее унесъ изъ школы, также какъ это сдѣлалъ и Викторъ Миломъ, что она лежала у него на столѣ и что убійца схватилъ ее, совершая свое гнусное злодѣйство. Сообщеніе брата Горгія сильно взволновало всѣ умы и дало пищу самымъ противорѣчивымъ толкамъ.

Двѣ недѣли спустя та же газета помѣстила другое письмо брата Горгія. Онъ сообщалъ, что нашелъ пріютъ въ Италіи, но не давалъ своего точнаго адреса; онъ готовъ былъ явиться на судъ въ Розанъ, если ему обезпечатъ личную свободу. Онъ продолжалъ относиться къ Симону, какъ къ самому гнусному еврею, объявлялъ, что у него имѣется неопровержимое доказательство его виновности, о которомъ онъ сообщитъ лишь на судѣ. Самое удивительное было то, что онъ отзывался о своихъ прежнихъ покровителяхъ, и въ особенности объ отцѣ Крабо, въ самыхъ рѣзкихъ выраженіяхъ, съ горечью бывшаго ихъ невольнаго сообщника, отъ котораго они теперь отрекались съ презрѣніемъ. Какъ глупа была сочиненная ими басня о подписи! Къ чему было прибѣгать къ такимъ средствамъ, когда можно было открыто сказать всю правду. Всѣ они были подлые глупцы, подлые потому, что покинули его и отреклись отъ него, вѣрнаго слуги Бога, самымъ гнуснымъ образомъ, послѣ того, какъ предали геройскаго подвижника отца Филибена и несчастнаго брата Фульгентія. О послѣднемъ братъ Горгій отзывался съ сострадательнымъ презрѣніемъ, какъ о человѣкѣ больномъ, разъѣдаемомъ горделивымъ самомнѣніемъ; его сослали куда-то въ глушь, какъ бы для поправленія здоровья, не прекративъ вовремя его легкомысленныхъ дѣйствій. Что касается отца Филибена, то онъ всячески его выхвалялъ, создавалъ изъ него образъ героя, послушнаго орудія въ рукахъ начальствующихъ лицъ, преданнаго чувству долга и покорности; имъ пользовались для всякихъ гнусныхъ дѣйствій, а затѣмъ бросили и зажали ему ротъ, отправивъ въ отдаленный монастырь, гдѣ онъ жилъ настоящимъ мученикомъ. Все это говорилось для того, чтобы окружить и себя извѣстнымъ ореоломъ страданія; и надо отдать справедливость брату Горгію, онъ писалъ съ истиннымъ воодушевленіемъ и съ неслыханною нахальною дерзостью. Можно было только удивляться этой смѣси истины съ ложью, энергіи и ловкаго коварства, отважной простоты и самаго адскаго лицемѣрія. Письмо брата Горгія доказывало, что въ немъ заключалась недюжинная сила, и, еслибы она не была направлена на зло, изъ него могла бы выйти замѣчательно способная личность; теперь же онъ былъ лишь ловкій и гнусный мошенникъ.

Онъ признавался въ своемъ письмѣ, что ему приходилось не разъ грѣшить, и онъ каялся въ этомъ, лицемѣрно ударяя себя въ грудь, какъ настоящій грѣшникъ. Онъ называлъ себя волкомъ, свиньей и пресмыкался во прахѣ передъ грознымъ Судьей; онъ всегда каялся въ своихъ проступкахъ и, впадая снова въ грѣхъ, добивался усиленной молитвой отпущенія своихъ проступковъ. Онъ, какъ истинный католикъ, имѣлъ мужество сознаваться въ своихъ грѣхахъ, искупать ихъ жестокимъ покаяніемъ, но почему же высшіе сановники церкви, начальники клерикальныхъ братствъ, не поступали также откровенно? Онъ называлъ ихъ трусами и лжецами, которые дрожали за свои проступки, скрывали ихъ съ подлымъ лицемѣріемъ, сваливали отвѣтственность на другихъ, боясь суда людского. Въ первомъ письмѣ братъ Горгій говорилъ лишь намеками, жалуясь на то, что его такъ грубо лишили поддержки, послѣ того, какъ онъ былъ послушнымъ орудіемъ въ рукахъ сильныхъ міра сего; онъ приравнивалъ свою судьбу къ судьбѣ отца Филибена и брата Фульгентія и жаловался на людскую злобу и несправедливость; но во второмъ письмѣ онъ уже выражался гораздо опредѣленнѣе; къ жалобамъ примѣшивались скрытыя угрозы. Онъ искупилъ свои грѣхи чистосердечнымъ покаяніемъ, какъ добрый христіанинъ, — почему же другіе не искупили точно также своихъ прегрѣшеній? Онъ былъ увѣренъ, что Небо наконецъ обрушитъ на нихъ свой гнѣвъ, что всѣ ихъ скрытыя преступленія обнаружатся, и они понесутъ достойную кару. Очевидно, онъ намекалъ на отца Крабо и на незаконное присвоеніе громаднаго состоянія графини Кедевиль, великолѣпнаго имѣнія Вальмари, въ которомъ была основана позднѣе іезуитская школа. Припоминались разныя подробности: графиня была красивая блондинка, извѣстная своимъ распутствомъ и въ шестьдесятъ лѣтъ не лишенная прелестей; она ударилась въ ханжество; къ ней поступилъ въ качествѣ наставника ея внука Гастона отецъ Филибенъ, тогда еще молодой человѣкъ; мальчику было девять лѣтъ; онъ былъ послѣдній отпрыскъ своей семьи; родители его погибли на пожарѣ; затѣмъ въ домѣ появился отецъ Крабо, только что поступившій въ монахи, послѣ того, какъ потеря любимой женщины обратила его на путь истиннаго спасенія; онъ сдѣлался исповѣдникомъ, руководителемъ, другомъ графини, — многіе говорили, что и ея любовникомъ; затѣмъ послѣдовало печальное происшествіе — ужасная смерть Гастона, утонувшаго на прогулкѣ, на глазахъ своего воспитателя; эта смерть дала графинѣ возможность завѣщать все свое достояніе отцу Крабо при помощи какого-то неизвѣстнаго банкира, преданнаго клерикаламъ; ему было предоставлено право превратить замокъ и прилегающій къ нему паркъ во второклассную конгрегаціонную школу. Припоминалось, что у Гастона былъ товарищъ, сынъ браконьера, котораго графиня назначила лѣснымъ сторожемъ; мальчика звали Жоржъ Плюме; ему сильно покровительствовали іезуяты, и онъ затѣмъ превратился въ брата Горгія. Поэтому злобныя обвиненія этого лица воскресили въ памяти всѣ упомянутыя событія; вновь зародилось подозрѣніе, не было ли предумышленнаго убійства въ несчастной случайности, благодаря которой погибъ внукъ графини, Гастонъ. Не этимъ ли обстоятельствомъ объяснялось покровительство, оказанное сыну браконьера, свидѣтелю смерти мальчика? Конечно, они хотѣли прежде всего послужить на пользу церкви; они долго старались спасти монаха, вырвать его изъ рукъ правосудія, и если они теперь предали его, то потому, что дальнѣйшее укрывательство стало невозможнымъ. Впрочемъ, очень возможно, что братъ Горгій хотѣлъ ихъ лишь напугать; а что онъ ихъ напугалъ, это не подлежало сомнѣнію: они были въ ужасѣ отъ неожиданно появившагося кающагося грѣшника, который, повѣствуя о своихъ грѣхахъ, могъ открыть и чужія преступленія. Несмотря на то, что его оставляли въ кажущемся пренебреженіи, могущественная протекція все же оберегала его; можно было, безъ сомнѣнія, найти доказательства тому, что Горгію посылались и деньги, и горячія увѣщанія, послѣ чего онъ вдругъ умолкалъ и цѣлыми недѣлями не напоминалъ о своемъ существованіи.

Признанія брата Горгія произвели необыкновенный переполохъ среди клерикаловъ! Они считали подобныя разоблаченія за поруганіе церкви и боялись, что они дадутъ новое орудіе въ руки невѣрующихъ. Многіе изъ приверженцевъ Горгія, однако, защищали его, восхваляли за истинный католицизмъ; они охотно вѣрили его толкованію, что пропись была взята Зефиреномъ, находилась у него на столѣ, и Симонъ схватилъ ее, чтобы зажать ротъ своей жертвѣ. Такое объясненіе оправдывало и отца Филибена, оторвавшаго уголокъ съ предательскою подписью одного изъ братьевъ, изъ слѣпой преданности интересамъ церкви.

Приверженцы отца Крабо и другихъ представителей клерикализма упорствовали въ своихъ прежнихъ убѣжденіяхъ, что Симонъ укралъ пропись и, сдѣлавъ подложную подпись, наложилъ поддѣльный штемпель. Такая версія постоянно развивалась на страницахъ «Маленькаго Бомонца» и еще болѣе усложняла запутанное дѣло. Каждое утро на столбцахъ газеты упоминалось о томъ, что существуютъ неопровержимыя доказательства относительно поддѣльнаго штемпеля, и что окружный судъ въ Розанѣ не можетъ не осудить вторично Симона, въ виду такихъ серьезныхъ уликъ. Такой слухъ поддерживалъ среди сторонниковъ клерикальной партіи увѣренность въ торжествѣ конгрегаціонной школы и въ полномъ посрамленіи враговъ несчастнаго брата Горгія. Школа братьевъ теперь серьезно нуждалась въ поддержкѣ, потому что она постепенно теряла своихъ учениковъ; недавно ее покинули еще два воспитанника, благодаря тѣмъ подозрѣніямъ и неяснымъ догадкамъ, которыя подрывали ея достоинство. Одно лишь обвиненіе Симона и возвратъ его на каторгу могли поднять престижъ клерикаловъ, покрывъ вторично позоромъ свѣтскую школу. Братья рѣшили пока держаться въ сторонѣ, выжидая удобный моментъ для рѣшительнаго натиска, а отецъ Ѳеодосій попрежнему царилъ надъ своими преданными духовными чадами и предлагалъ имъ дѣлать пожертвованія св. Антонію Падуанскому, чтобы подкупить его на поддержку школы братьевъ.

Серьезнымъ инцидентомъ явился протестъ аббата Кандьё, возмущеннаго происками клерикаловъ, который онъ высказалъ въ проповѣди, открыто, съ каѳедры. Его всегда считали за скрытаго симониста и говорили, что въ такихъ взглядахъ его поддерживаетъ самъ епископъ Берзеро, точно также, какъ братьевъ поддерживалъ отецъ Крабо. Такой расколъ между служителями церкви и іезуитами долженъ былъ привести наконецъ къ серьезному столкновенію; священникъ не хотѣлъ быть уничтоженнымъ происками монаха, отвлекавшаго отъ приходской церкви вѣрующихъ и доходы; въ данномъ случаѣ правда была на сторонѣ священника, исповѣдывавшаго болѣе широкіе и правильные взгляды на религію Христа. Было время, когда самъ епископъ долженъ былъ подчиниться общественному мнѣнію и склонить къ тому и аббата Кандьё, изъ страха лишиться управленія епархіею; аббатъ принужденъ былъ присутствовать на торжествѣ, устроенномъ іезуитами въ часовнѣ Капуциновъ. Аббатъ Кандьё всегда старался держаться въ сторонѣ, исполняя требы, вѣнчая и провожая на мѣсто вѣчнаго успокоенія своихъ прихожанъ; онъ старался быть добросовѣстнымъ служителемъ церкви и глубоко затаилъ въ душѣ ту горечь, которую возбуждали въ немъ происки іезуитовъ. Но постепенный ходъ событій, исчезновеніе брата Фульгентія, увѣренія отца Филибена въ поддѣлкѣ подписи, наконецъ добровольное бѣгство и разоблаченія брата Горгія — все это вновь возродило въ душѣ аббата Кандьё увѣренность въ невинности Симона. Онъ еще могъ бы воздержаться отъ публичнаго выраженія своихъ мнѣній и повинуясъ строгой дисциплинѣ, еслибы аббатъ Жонвиля, отецъ Коньясъ, не напалъ на него, обвинивъ его въ одной изъ своихъ проповѣдей, въ довольно ясно выраженныхъ намекахъ, будто онъ продалъ себя евреямъ, измѣнивъ Богу и своему отечеству. Такое оскорбленіе вызвало въ немъ подъемъ истиннаго христіанскаго негодованія, — онъ не могъ дольше сдерживать свой гнѣвъ противъ алчныхъ торгашей, подобныхъ тѣмъ, которыхъ Христосъ когда-то выгналъ изъ храма. Въ слѣдующее же воскресенье онъ высказалъ съ каѳедры свое порицаніе тѣмъ злонамѣреннымъ людямъ, которые дѣйствовали во вредъ церкви, благодаря своему сообщничеству съ людьми, завѣдомо преступными. Слова его вызвали настоящій скандалъ среди клерикальной партіи, уже и безъ того взволнованной сомнѣніями объ исходѣ вторичнаго процесса Симона. Ихъ пугало еще то, что аббатъ Кандьё имѣлъ вѣрнаго союзника въ епископѣ Бержеро, который рѣшилъ на этотъ разъ не поддаваться никакимъ проискамъ со стороны секты жалкихъ фанатиковъ, осквернявшихъ религію.

Среди такого взволнованнаго состоянія умовъ начались первыя засѣданія суда въ Розанѣ по пересмотру дѣла Симона. Его наконецъ перевезли во Францію, хотя состояніе его здоровья продолжало внушать опасеніе; онъ еще не вполнѣ излечился отъ той злокачественной лихорадки, которая замедлила его отъѣздъ. Даже во время пути боялись за его жизнь, боялись, что силы ему измѣнятъ. При высадкѣ Симона во Франціи были приняты всѣ мѣры къ тому, чтобы сдѣлать это тайно, въ предупрежденіе насилій или оскорбленій со стороны толпы; въ Розанъ его перевезли ночью, окольными путями, никому неизвѣстными. Помѣстили Симона въ тюрьму поблизости окружнаго суда, такъ что ему приходилось только переходить черезъ улицу, чтобы предстать передъ судьями; его всячески охраняли и берегли, какъ самую драгоцѣнную личность, точно отъ него зависѣло благополучіе всей Франціи. Жена Симона, Рахиль, первая свидѣлась съ нимъ послѣ столь долгой, мучительной разлуки. Дѣти не присутствовали при свиданіи: они оставались въ Мальбуа у Лемановъ. Что испытали супруги, обнявшись послѣ всѣхъ пережитыхъ страданій! Рахиль вышла изъ тюрьмы вся въ слезахъ; она нашла мужа страшно измѣнившимся, худымъ, слабымъ, съ побѣлѣвшими волосами. Симонъ ничего не зналъ о событіяхъ, происходившихъ во Франціи въ то время, какъ онъ отбывалъ каторгу; его извѣстили о пересмотрѣ дѣла короткимъ сообщеніемъ кассаціоннаго суда, безъ всякихъ подробностей. Такое рѣшеніе не удивило его, потому что въ немъ жила увѣренность, что такъ и должно было случиться; онъ не падалъ духомъ, онъ твердо вѣрилъ, что справедливость должна восторжествовать, и эта вѣра помогала ему переносить всѣ мученія и бороться съ приступами опасной болѣзни. Онъ хотѣлъ жить, чтобы свидѣться со своими и вернуть дѣтямъ незапятнанное имя. Настроеніе его было все время очень мучительное: его преслѣдовала одна мысль — разъяснить ужасное злодѣйство, за которое осудили невиннаго. Кто же былъ настоящій виновникъ? Какъ только Симона привезли въ тюрьму, къ нему явились Давидъ и Дельбо и сообщили ему о той ужасной борьбѣ, которая разгорѣлась послѣ его осужденія между двумя враждебными лагерями. Тогда Симонъ точно забылъ всѣ свои мученія; они показались ему не стоящими вниманія, сравнительно съ тѣмъ великимъ движеніемъ, которое вызвало въ обществѣ стремленіе къ познанію истины и справедливости. Онъ, впрочемъ, вообще неохотно говорилъ о своихъ страданіяхъ и только замѣтилъ, что терпѣлъ не отъ товарищей по несчастію, а отъ сторожей, которые были приставлены къ нимъ начальствомъ; это были настоящіе звѣри, разбойники, доводившіе осужденныхъ до полнаго отчаянія, замучивая ихъ на смерть. Только благодаря выносливости той расы, къ которой принадлежалъ, и личному упорству, онъ избѣгнулъ смерти. Симонъ сохранилъ свою ясность духа и спокойно выслушивалъ сообщенія брата и Дельбо, лишь изрѣдка наивно удивляясь, что изъ-за его дѣла могли возникнуть столь поразительныя осложненія.

Маркъ записался въ качествѣ свидѣтеля и взялъ отпускъ. чтобы отправиться въ Розанъ за нѣсколько дней до начала процесса. Онъ уже засталъ тамъ Давида и Дельбо, готовыхъ къ тому, чтобы дать послѣднее рѣшительное сраженіе. Давидъ, обыкновенно такой спокойный и уравновѣшенный, поразилъ Марка своимъ разстроеннымъ и озабоченнымъ видомъ. Дельбо также утратилъ свое обычное веселое мужество; процессъ Симона имѣлъ для него громадное значеніе: онъ долженъ былъ установить его славу, какъ адвоката, и упрочить ту популярность, которая обѣщала ему успѣхъ на предстоящихъ выборахъ депутатовъ соціалистической партіи. Если онъ выиграетъ дѣло, то, вѣроятно, очень скоро побѣдитъ и Лемарруа и явится его замѣстителемъ въ Бомонѣ. Но въ послѣднее время Дельбо и Давидъ начали наблюдать очень опасные признаки, такъ что даже и Маркъ встревожился, попавъ въ атмосферу, господствовавшую въ Розанѣ, въ который онъ въѣзжалъ, окрыленный надеждою. Всюду, даже въ Мальбуа, оправданіе Симона казалось несомнѣннымъ всякому здравомыслящему человѣку. Въ откровенной бесѣдѣ даже приверженцы отца Крабо не скрывали, что ихъ дѣла обстояли плохо. Изъ Парижа приходили самыя благопріятныя извѣстія; министръ былъ увѣренъ, что развязка процесса окончится торжествомъ справедливости, и спокойно ожидалъ конца дѣла, получивъ самыя благопріятныя свѣдѣнія отъ своихъ агентовъ о членахъ суда и составѣ присяжныхъ. Но въ Розанѣ царило совсѣмъ иное настроеніе: по улицамъ носилось какое-то смутное дуновеніе лжи и коварства; оно западало въ душу и туманило разсудокъ. Розанъ былъ старинный городъ, когда-то центръ цѣлой округи, но теперь значительно утратившій свое значеніе и пришедшій въ упадокъ; жители его были проникнуты монархическими и религіозными идеями и сохранили фанатизмъ прошлыхъ вѣковъ. Поэтому для клерикаловъ этотъ городъ представлялъ отличную почву, на которой они легко могли одержать побѣду и сохранить за собою право свободнаго преподаванія, восторжествовать надъ свѣтской школой и удержать такимъ образомъ власть надъ воспитаніемъ будущихъ поколѣній. Оправданіе Симона явилось бы возстановленіемъ чести свѣтской школы; мысль освободилась бы отъ тисковъ, въ которыхъ ее держали клерикалы, и, окрыленная истиной и справедливостью, она бы создала новое поколѣніе гражданъ, способныхъ воспринять идеи солидарности и всеобщаго мира. Осужденіе Симона привело бы, наоборотъ, къ торжеству конгрегаціонныхъ школъ, къ мрачному гнету всякаго суевѣрія и невѣжества. Никогда еще Маркъ не сознавалъ съ такою ясностью, насколько важно для Рима выиграть это сраженіе, и не сомнѣвался въ томъ, что представители его приняли всѣ мѣры къ обезпеченію за собою побѣды, не брезгая никакими интригами, и работали втихомолку, пуская въ ходъ таинственныя пружины.

Дельбо и Давидъ посовѣтовали ему быть очень осторожнымъ. Ихъ самихъ охраняли агенты тайной полиціи, изъ опасенія какой-нибудь предательской ловушки; на слѣдующій день, выйдя на улицу, Маркъ замѣтилъ, что и за нимъ ходятъ какія-то странныя личности. Вѣдь и онъ былъ другомъ Симона, преподавателемъ свѣтской школы, врагомъ клерикаловъ; они желали его погибели, и Маркъ чувствовалъ, что окруженъ со всѣхъ сторонъ скрытою враждою, коварною ненавистью, готовой убить его изъ-за угла; уже но этому одному можно было судить о томъ, кто были его враги — ярые фанатики, пролившіе столько крови въ продолженіе цѣлаго ряда вѣковъ. Маркъ очень скоро постигъ, въ какомъ напряженномъ страхѣ находятся всѣ сторонники Симона; весь городъ носилъ какой-то мрачный отпечатокъ; ставни были заперты, какъ во времена эпидемій. Розанъ вообще представлялъ мало оживленія, а лѣтомъ казался совсѣмъ пустыннымъ. Рѣдкіе прохожіе оглядывались по сторонамъ, а торговцы прятались въ лавкахъ и со страхомъ смотрѣли изъ оконъ, точно боялись, что ихъ ограбятъ. Составъ присяжныхъ сильно смутилъ умы горожанъ; ихъ имена произносились шопотомъ, причемъ считалось за истинное несчастье быть сродни которому-нибудь изъ нихъ. Не трудно себѣ представить то давленіе со стороны матерей, сестеръ и женъ, которое производилось на присяжныхъ подъ руководствомъ разныхъ монаховъ, іезуитовъ и кюрэ. Въ Розанѣ всѣ женщины отличались крайнимъ ханжествомъ, составляли религіозно-благотворительныя общества и всецѣло находились подъ властью духовенства. Понятно, что онѣ ополчились противъ дьявольскаго навожденія, которое имъ мерещилось въ процессѣ Симона. Еще за недѣлю до начала судебныхъ засѣданій весь городъ былъ охваченъ разгорѣвшейся борьбой, не было дома, гдѣ бы не происходили самыя горячія стычки; несчастные присяжные замыкались у себя, не смѣя показаться на улицѣ; совсѣмъ незнакомые люди пугали ихъ свирѣпыми взглядами, вскользь брошенными угрозами мщенія, если они уклонятся отъ обязанностей истинныхъ сыновъ церкви.

Маркъ еще больше обезпокоился получивъ свѣдѣнія относительно Гюбаро, назначеннаго предсѣдателемъ суда, и прокурора республики Пакара, которому было поручено обвиненіе. Первый былъ когда-то ученикомъ іезуитской коллегіи въ Вальмари, и его быстрое повышеніе произошло вслѣдствіе поддержки іезуитовъ. Онъ былъ женатъ на очень богатой горбуньѣ, которую они ему сосватали. Прокуроръ былъ прежде ярымъ демагогомъ, но попался въ какой-то картежной исторіи; по убѣжденіямъ это былъ отъявленный антисемитъ, приверженецъ клерикаловъ, которые доставили ему выгодное мѣсто въ Парижѣ. Маркъ особенно не довѣрялъ этому послѣднему, видя, что антисимонисты притворялись неувѣренными на его счетъ, боясь вспышки прежнихъ крайнихъ убѣжденій. Между тѣмъ относительно Гюбаро они разсыпались въ похвалахъ, считая его за искренно убѣжденнаго человѣка. Клерикалы бѣгали по городу и всюду говорили, что они не увѣрены въ Пакарѣ, что онъ не сочувствуетъ ихъ воззрѣніямъ; такія рѣчи возбуждали сомнѣнія со стороны Марка и друзей Симона; они боялись какого-нибудь коварнаго подвоха со стороны человѣка, извѣстнаго илъ, какъ чрезвычайно безнравственная личность. Чувствовалось, что въ Розанѣ всѣ козни происходили гдѣ-то подъ землею. Здѣсь не было открытыхъ салоновъ, какъ въ Бомонѣ, гдѣ встрѣчались депутаты, префекты, чиновники и военные и обсуждали дѣло, поощряемые женскими улыбками. Здѣсь не могло быть и рѣчи о такомъ либеральномъ епископѣ, какимъ былъ монсеньеръ Бержеро, готовый противодѣйствовать клерикаламъ для спасенія чистоты церкви. Борьба на этотъ разъ происходила среди угрожающаго мрака, гдѣ готовилась вражда, не гнушавшаяся преступленіемъ; среди мертваго города не было замѣтно никакихъ признаковъ, которые бы указали на то, откуда можно было ждать удара, но чувствовалось зараженное дыханіе чего-то омерзительнаго, какъ во время чумы. Тревога Марка все возрастала именно вслѣдствіе того, что онъ не видѣлъ ясно сторонниковъ той и другой партіи, а только догадывался о приготовленіяхъ къ коварнымъ преступленіямъ, для которыхъ Гюбаро и Пакаръ являлись избранными, достойными орудіями.

Каждый вечеръ Давидъ и Дельбо приходили къ Марку, который нанялъ себѣ довольно приличную комнату въ одной изъ отдаленныхъ улицъ; къ нимъ присоединялись друзья Симона, принадлежавшіе къ различнымъ классамъ общества. Они какъ бы составляли общество людей, преданныхъ дѣлу, и каждый приносилъ собранныя имъ свѣдѣнія, сообщалъ свои предположенія и надежды. Они расходились, довольные и бодрые, готовые къ предстоящей борьбѣ. Маркъ и его товарищи знали, что въ одной изъ сосѣднихъ улицъ, у деверя бывшаго президента Граньона, тоже собирался кружокъ людей, враждебной стороны. Граньонъ былъ призванъ, какъ свидѣтель со стороны защиты, и дошелъ до того, что собиралъ у себя антисимонистовъ, цѣлую стаю людей, одѣтыхъ въ черныя рясы, которые прокрадывались къ нему въ сумерки, осторожно проскальзывая одинъ за другимъ. Говорили, что отецъ Крабо двѣ ночи провелъ въ Розанѣ, а затѣмъ вернулся въ Вальмари, гдѣ онъ предавался покаяннымъ молитвамъ и посту, смиряясь и налагая на себя всяческія лишенія. Когда Давидъ и Дельбо уходили отъ Марка, ихъ провожала цѣлая толпа друзей до самаго ихъ дома. Однажды ночью въ нихъ былъ сдѣланъ выстрѣлъ, и полицейскіе не могли дознаться, кто его произвелъ, несмотря на то, что они были разставлены на улицахъ въ большомъ количествѣ. Но клерикалы боролись другимъ орудіемъ — самою гнусною клеветою и убивали своихъ жертвъ этимъ орудіемъ, дѣйствуя изъ-за угла. Дельбо былъ избранъ главной жертвой, и въ самый день открытія судебныхъ преній въ «Маленькомъ Бомонцѣ» была напечатана цѣлая грязная исторія объ отцѣ Дельбо, происходившая лѣтъ пятьдесятъ тому назадъ и приправленная наглыми выдумками. Отецъ Дельбо, золотыхъ дѣлт, мастеръ, жилъ неподалеку отъ Бомонскаго округа; его обвиняъяли въ томъ, что онъ утаилъ два церковныхъ сосуда, отданныхъ ему въ почнику. На самомъ дѣлѣ его самого обокрала женщина, имя которой онъ не хотѣлъ выдать и заплатилъ стоимость похищенныхъ вещей; на томъ дѣло и прекратилось. Но надо было прочесть эту газетную статью, чтобы убѣдиться, до какихъ недостойныхъ пріемовъ могутъ дойти люди, ослѣпленные злобою и ненавистью. Они снова подняли все это забытое дѣло и съ градомъ насмѣшекъ и оскорбленій попрекнули имъ сына, причемъ не пожалѣли разукрасить свои сообщенія самыми омерзительными намеками. Нѣтъ сомнѣнія, что тотъ, кто осквернялъ память умершаго, получилъ всѣ свѣдѣнія отъ отца Крабо, который, въ свою очередь, заполучилъ ихъ отъ какого-нибудь церковнаго архиваріуса. Клерикалы надѣялись, что, нанеся ударъ въ самое сердце Дельбо, они тѣмъ самымъ лишатъ его всякаго авторитета и парализуютъ его нравственныя силы, необходимыя для успѣшной защиты дѣла Симона.

Процессъ начался въ понедѣльникъ, въ жаркій іюльскій день. Защита вызвала, кромѣ Граньона, еще многочисленныхъ свидѣтелей, а его рѣшила поставить на очную ставку съ бывшимъ старшиной присяжныхъ, Жакеномъ. Въ числѣ свидѣтелей находились Миньо, мадемуазель Рузеръ, слѣдственный судья Дэ, Морезенъ, Сальванъ, Себастіанъ и Викторъ Миломъ, Полидоръ Сукэ, дѣти Бонгаровъ, Долуаровъ и Савена. Защита вызвала также отца Крабо, отца Филибена, брата Фульгентія и брата Горгія; но всѣмъ было извѣстно, что три послѣднихъ не явятся. Прокуроръ республики вызвалъ со своей стороны всѣхъ свидѣтелей, выступавшихъ на первомъ процессѣ. Тихія и пустынныя улицы Розана въ то утро, когда началось дѣло, представляли рѣдкое оживленіе, благодаря массѣ свидѣтелей, которые потянулись въ судъ; къ нимъ присоединились журналисты и просто любопытные, которыхъ пріѣзжало большое количество съ каждымъ поѣздомъ. Вокругъ зданія суда густая толпа народу стояла съ шести часовъ утра, волнуясь отъ любопытства хоть издали посмотрѣть на Симона. Но значительные отряды солдатъ удалили толпу и очистили всѣ улицы поблизости зданія суда; Симонъ прошелъ между сплошными рядами солдатъ, такъ что никто не могъ его увидѣть. Было восемь часовъ утра, когда началось засѣданіе; выбрали такой ранній часъ, чтобы не затягивать засѣданія до наступленія полуденнаго зноя.

Зала суда въ Розанѣ не походила на залу Бомона, только что отдѣланную и блестѣвшую позолотой при яркомъ свѣтѣ, который врывался черезъ восемь высокихъ оконъ. Окружный судъ въ Розанѣ засѣдалъ въ старинномъ феодальномъ замкѣ и занималъ небольшой, длинный залъ съ низкими потолками; стѣны были отдѣланы рѣзнымъ дубомъ, а сквозь маленькія амбразуры оконъ получалось лишь немного свѣта. Вся обстановка напоминала прежнія судилища инквизиціи. На засѣданіе могло проникнуть лишь небольшое число дамъ, одѣтыхъ въ темные наряды. Почти всѣ скамьи были заняты свидѣтелями, а между ними, въ проходахъ, стояла публика. Уже съ семи часовъ утра залъ былъ биткомъ набитъ; подавленные суровостью обстановки, почти всѣ присутствующіе хранили угрюмое молчаніе, и слышался только глухой гулъ отъ сдержанныхъ движеній; но разгорѣвшіяся лица и сверкавшіе взоры говорили о напряженномъ ожиданіи. Всѣ страсти точно находились подъ срудомъ; казалось, что здѣсь, въ этомъ подземельѣ, готовилось что-то ужасное, которое должно было совершиться въ полумракѣ, среди полнѣйшей тишины.

Какъ только Маркъ усѣлся на свое мѣсто, неподалеку отъ Давида, онъ почувствовалъ весь ужасъ этой сдержанной, злобной, угрожающей тишины, и ему сдѣлалось такъ жутко, точно надъ нимъ обрушился потолокъ. Онъ замѣтилъ, какъ всѣ взгляды направились въ ихъ сторону; особенное любопытство возбуждалъ Давидъ. Наконецъ появился Дельбо, блѣдный, но мужественный; тогда всѣ уставились на него, желая прочесть на его лицѣ то волненіе, которое должна была вызвать гнусная статья, помѣщенная въ «Маленьконъ Бомонцѣ». Но адвокатъ стоялъ, выпрямившись во весь свой ростъ, какъ бы облачившись въ непроницаемую броню презрѣнія и отважной рѣшимости, и улыбался своимъ друзьямъ. Маркъ обратилъ свое вниманіе на присяжныхъ, разсматривая одного за другимъ, по мѣрѣ того, какъ они входили въ залъ, словно желая узнать по лицу каждаго, каковы были эти люди, которымъ поручена была важная миссія исправить людскую несправедливость, искупить великій грѣхъ. Большинство представляло собою невзрачныхъ съ виду людей, мелкихъ торгашей и буржуа; между ними былъ одинъ аптекарь, одинъ ветеринаръ, два капитана въ отставкѣ. На всѣхъ лицахъ лежалъ отпечатокъ мрачной тревоги, упорное желаніе скрыть внутреннее смущеніе. Они были подавлены тѣми непріятностями, которыя имъ пришлось испытывать съ той минуты, какъ имена ихъ стали извѣстны. У многихъ были блѣдныя, бритыя лица, лица ханжей, привыкшихъ къ лицемѣрному благочестію; другіе же были толстые, упитанные, страдавшіе одышкой; замѣтно было, что они уже успѣли пропустить не одну рюмочку, чтобы немного пріободриться. Чувствовалось, что эти люди являлись представителями старозавѣтнаго клерикальнаго городка, застроеннаго монастырями и казармами; страшно было подумать, что такимъ личностямъ, забитымъ средою, съ вялымъ умомъ и ложно направленною совѣстью, было поручено великое дѣло торжества справедливости.

Вдругъ всѣ присутствующіе точно замерли отъ волненія, и Маркъ ощутилъ такую душевную боль, какой не испытывалъ за всю свою жизнь. Онъ не видѣлъ еще Симона, и вдругъ онъ предсталъ передъ нимъ на скамьѣ подсудимыхъ, какъ разъ за спиною Дельбо. Страшно было смотрѣть на этого маленькаго, тщедушнаго человѣчка, съ измученнымъ лицомъ, почти голымъ черепомъ, лишь кое-гдѣ покрытымъ побѣлѣвшими волосами. Неужели этотъ умирающій, эта жалкая тѣнь — его бывшій товарищъ, котораго онъ когда-то знавалъ за подвижного и дѣятельнаго человѣка? Хотя онъ никогда не обладалъ особенно внушительною наружностью, хотя голосъ его былъ слабъ и движенія торопливы, но его воодушевляла вѣра въ свое призваніе и юношеская бодрость. И вотъ каторга вернула его изможденнымъ страдальцемъ, жалкимъ отребьемъ человѣка. и лишь въ глазахъ его сверкали неугасаемая воля и непобѣдимое мужество. Его только и можно было узнать по этимъ глазамъ: они объясняли его упорное сопротивленіе, горѣли надеждой на конечную побѣду и на торжество тѣхъ идеаловъ, которыми онъ былъ проникнутъ. Всѣ взгляды обратились на него; но онъ даже не замѣтилъ ихъ, потому что весь былъ погруженъ въ свой внутренній міръ, и самъ обвелъ блуждающимъ взоромъ всѣхъ присутствующихъ, не видя никого. Вдругъ по его лицу промелькнула необыкновенно ласковая улыбка: онъ замѣтилъ Давида и Марка, и Маркъ почувствовалъ, какъ Давидъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ.

Въ четверть восьмого приставъ провозгласилъ, что судъ идетъ. Всѣ встали и потомъ снова усѣлись на свои мѣста. Маркъ, который помнилъ шумную, не сдержанную, бушующую публику въ Бомонѣ, удивился тяжелому молчанію настоящаго собранія, хотя прекрасно понималъ, сколько страшной злобы таилось въ этомъ кажущемся равнодушіи толпы, тѣсно сплотившейся въ мрачномъ подземельѣ. Видъ несчастной жертвы только слегка оживилъ эту толпу, вызвалъ легкій шопотъ, но какъ только появился судъ, всѣ снова застыли въ напряженномъ ожиданіи. На мѣстѣ прежняго добродушнаго и грубоватаго Граньона возсѣдалъ новый предсѣдатель, Гюбаро, очень вѣжливый, изящный въ своихъ движеніяхъ и сладкорѣчивый. Этотъ маленькій человѣчекъ какъ будто весь былъ пропитанъ елейнымъ настроеніемъ, ласковая улыбка не сходила съ его лица, но взглядъ его холодныхъ, сѣрыхъ глазъ напоминалъ острый блескъ стали. Также мало походилъ и на прежняго прокурора реепублики, блестящаго Рауля де-ла-Биссоньера, настоящій прокуроръ, Пакаръ, очень высокій, худой, точно высохшій, и озабоченный смыть свое позорное прошлое быстрымъ повышеніемъ. Направо и налѣво отъ предсѣдателя сидѣли члены суда, личности совершенно незначащія, которые имѣли такой видъ, точно они въ сущности совсѣмъ не нужны и не несутъ никакой отвѣтственности. Прокуроръ сейчасъ же началъ раскладывать передъ собою цѣлую кипу бумагъ, которыя онъ перелистывалъ быстрымъ и рѣзкимъ движеніемъ руки.

Послѣ исполненія первыхъ формальностей и послѣ того, какъ былъ утвержденъ составъ присяжныхъ, началась перекличка свидѣтелей, которые всѣ одинъ за другимъ выходили изъ зала. Маркъ долженъ былъ выйти вмѣстѣ съ прочими. Затѣмъ предсѣдатель Гюбаро приступилъ, не торопясь, къ допросу Симона. Онъ говорилъ безучастнымъ голосомъ, въ которомъ чувствовалась неумолимая жестокость; всякая его фраза была составлена съ необыкновенною ловкостью и попадала въ цѣль, какъ оружіе, направленное умѣлой рукой. Его допросъ тянулся мучительно долго; онъ повторялъ каждую подробность прежняго слѣдствія, которое было уничтожено рѣшеніемъ кассаціоннаго суда; всѣ были очень удивлены такимъ пріемомъ, такъ какъ предполагали, что все прежнее будетъ оставлено въ сторонѣ, и судъ ограничится разсмотрѣніемъ тѣхъ вопросовъ, которые подали поводъ къ кассаціи; но вскорѣ стало очевиднымъ, что судъ, собранный въ Розанѣ, не придаетъ никакого значенія тому, что установлено дознаніемъ, вызвавшимъ вопросъ о кассаціи, и что предсѣдатель суда, пользуясь своимъ правомъ, рѣшилъ пересмотрѣть все дѣло Симона съ самаго начала. Вскорѣ, но тѣмъ вопросамъ, которые онъ задавалъ, можно было понять, что всѣ пункты обвиненія остались такими же, какими были и на первомъ разбирательствѣ дѣла. Опять начался допросъ о томъ, какъ Симонъ вернулся изъ Бомона по желѣзной дорогѣ, пріѣхалъ въ Мальбуа безъ двадцати минутъ одиннадцать, зашелъ проститься къ Зефирену, который ложился въ кровать, какъ онъ бросился на него въ припадкѣ безумія и наконецъ задушилъ его; только дойдя до этого пункта допроса, предсѣдатель ввелъ нѣкоторое измѣненіе, вызванное найденнымъ у отца Филибена оторваннымъ уголкомъ отъ прописи, на которомъ былъ штемпель школы братьевъ: теперь. Симона обвиняли въ томъ, что онъ добылъ себѣ эту пропись, заказалъ подложный штемпель и поддѣлалъ на углу прописи подпись отца Горгія. Повторялась всѣмъ извѣстная глупая исторія, нелѣпость которой понималъ даже братъ Горгій, признавшійся въ томъ, что подпись его не поддѣльна. Итакъ, все прежнее обвиненіе оставалось въ прежней силѣ и было дополнено лишь новой, грубой выдумкой, основанной на показаніяхъ экспертовъ Бадоша и Трабю, которые настаивали на безошибочности своей экспертизы, несмотря на полное признаніе брата Горгія. Для того, чтобы всѣмъ. была ясна сразу его точка зрѣнія, прокуроръ Пакаръ позволилъ себѣ вмѣшаться въ допросъ и обратиться къ обвиняемому, желая получить отъ него точныя отрицанія по поводу предполагаемой поддѣлки штемпеля.

Въ продолженіе этого длиннаго допроса обвиняемый держалъ себя такъ равнодушно, и видъ его былъ такой жалкій, что онъ никому не внушалъ сочувствія. Большинство, въ томъ числѣ и частъ его друзей, ожидали встрѣтить въ немъ человѣка возмущеннаго, грознаго судью, который явится на судъ, скрестивши руки и требуя возмездія за тѣ страданія, которыя онъ перенесъ; точно мертвый, возставшій изъ гроба, предстанетъ онъ передъ своими судьями. Симонъ же отвѣчалъ упавшимъ голосомъ, дрожа временами отъ приступовъ все еще его мучившей лихорадки, безъ всякаго признака возмущенія оскорбленной невинности, и, глядя на него, всѣ почувствовали сильное разочарованіе, а враги его объявляли во всеуслышаніе, что самый видъ его являлся уликой его преступности, печать которой лежала на всемъ его существѣ. Только одинъ разъ онъ вышелъ изъ себя, когда предсѣдатель спросилъ его о подложности штемпеля; Симону впервые приходилось слышать объ этомъ новомъ обвиненіи. Никакой серьезной улики не было; говорилось только, что какая-то женщина слышала отъ какого-то рабочаго, что онъ исполнилъ учителю школы въ Мальбуа довольно странный заказъ. Рѣзкій отвѣтъ Симона заставилъ председателя умолкнуть, тѣмъ болѣе, что и Дельбо всталъ, намѣреваясь опротестовать подобную настойчивостъ. Прокуроръ республики замѣтилъ, что хотя работника и не удалось разыскать, но самый фактъ тѣмъ не менѣе остается вполнѣ правдоподобнымъ.

Когда вечеромь Дельбо сообщилъ Марку подробности перваго засѣданія, онъ догадался, какой адскій планъ замышляется врагами истины и справедливости; сердце его сжалось передъ новымъ, небывалымъ назрѣвающимъ преступнымъ умысломъ. Его нисколько не удивляло спокойное, скромное поведеніе Симона, увѣреннаго въ силѣ своей невинности и неспособнаго на жалкую комедію съ цѣлью задобрить аудиторію притворною чувствительностью. Но Маркъ отдавалъ себѣ полный отчетъ въ томъ, что поведеніе Симона не могло произвести благопріятнаго для подсудимаго впечатлѣнія; онъ особенно ясно чувствовалъ все возрастающую враждебность президента, придававшаго необыкновенное значеніе самымъ ненужнымъ вопросамъ, давно исчерпаннымъ, съ цѣлью произвести неблагопріятное впечатлѣніе и навести на предположеніе о вторичномъ осужденіи обвиняемаго. Давидъ, отъ котораго онъ не счелъ себя въ правѣ скрыть свои мрачныя предчувствія, самъ былъ въ отчаяніи; первое засѣданіе суда произвело на него ужасно тяжелое впечатлѣніе, и въ немъ тоже зародились мрачныя сомнѣнія относительно исхода дѣла; крупныя слезы катились у него изъ глазъ, когда онъ бесѣдовалъ съ Маркомъ объ ихъ общемъ горѣ.

Слѣдующіе дни были, впрочемъ, болѣе благопріятны для подсудимаго: происходилъ допросъ свидѣтелей, и Маркъ и Давидъ мало-по-малу почувствовали приливъ мужественной энергіи, видя, какъ завязывается серьезная борьба. Прежде всего были допрошены свидѣтели, дававшіе показаніе на первомъ процессѣ; появилась длинная вереница всякихъ желѣзнодорожныхъ служащихъ, довольно сбивчиво высказывавшихъ свои предположенія о вѣроятномъ возвращеніи Симона съ поѣздомъ десять часовъ тридцать минутъ или пѣшкомъ. Маркъ, желая возможно дольше присутствовать при разборѣ дѣла, попросилъ Дельбо, чтобы его вызвали однимъ изъ первыхъ; онъ разсказалъ о томъ, какъ открыто было убійство, и въ какомъ положеніи находился несчастный Зефиренъ, когда его замѣтили сквозь открытое окно; затѣмъ онъ вернулся на скамью, отведенную для свидѣтелей и сѣлъ рядомъ съ Давидомъ. Ему вскорѣ пришлось порадоваться мужественному поведенію адвоката, который, несмотря на душившее его волненіе и негодованіе, прекрасно владѣлъ собою; онъ потребовалъ вызова въ качествѣ свидѣтелей Филибена, брата Фульгентія и Горгія, которымъ посланы были повѣстки, но изъ которыхъ ни одинъ не явился; отсутствіе ихъ объяснялось тѣмъ, что они не получили повѣстокъ, находясь, вѣроятно, внѣ Франціи; мѣстожительство ихъ въ точности не было извѣстно, а братъ Фульгентій послалъ докторское свидѣтельство о томъ, что опасно боленъ. Дельбо настаивалъ, чтобъ его все-жъ-таки бы вызвали, и было рѣшено послать къ нему врача, который подъ присягой долженъ былъ ска: зать всю правду. Затѣмъ Дельбо не принялъ во вниманіе отговорки отца Крабо, тоже вызваннаго въ качествѣ свидѣтеля, объяснявшаго, что его обязанности духовнаго отца и занятія въ коллегіи не дозволяли ему такой долгой отлучки; да кромѣ того, онъ заявлялъ, что ничего не знаетъ о дѣлѣ; несмотря на явное нежеланіе прокурора, Дельбо настоялъ на томъ, чтобы отцу Крабо была послана вторая повѣстка, съ повторнымъ приглашеніемъ явиться въ судъ. Этотъ инцидентъ окончательно обострилъ отношенія между прокуроромъ и защитой, и ихъ взаимная враждебность продолжалась до самаго конца процесса. Засѣданіе этого дня окончилось совсѣмъ неожиданнымъ показаніемъ младшаго учителя Миньо. Передъ тѣмъ, какъ его вызвали, говорила мадемуазель Рузеръ, которая повторила все то, что показывала на первомъ допросѣ, т. е. что она слышала около одиннадцати часовъ шаги и голосъ Симона, который, вернувшись, разговаривалъ съ Зефиреномъ; это ея показаніе послужило въ значительной степени къ обвиненію Симона; послѣ нея допрашивали Миньо, и онъ взволнованнымъ голосомъ опровергнулъ все, что говорилъ прежде: онъ ничего не слышалъ — ни шаговъ, ни голосовъ — и высказалъ откровенно, что считаетъ Симона невиннымъ, доказывая такое свое убѣжденіе многими доводами. Пришлось снова вызвать мадемуазель Рузеръ, и между ними произошло довольно драматическое объясненіе, причемъ она заколебалась, сбитая съ толку настойчивымъ утвержденіемъ Миньо, что въ ея помѣщеніи не могло быть слышно того, что происходило въ комнатѣ Зефирена. Марка пригласили высказать свое мнѣніе, и онъ подтвердилъ слова Мнньо. Маркъ встрѣтился въ судѣ съ инспекторомъ Морезеномъ, котораго вызвали, желая узнать его мнѣніе о подсудимомъ и о свидѣтеляхъ; онъ старался вывернуться изъ затрудненія, разсыпаясь въ похвалахъ о мадемуазель Рузеръ, не смѣя высказаться противъ Миньо и Марка, и даже противъ Симона, не зная, какой оборотъ приметъ процессъ и на чьей сторонѣ будетъ успѣхъ.

Слѣдующія два засѣданія были еще благопріятнѣе для защиты. На этотъ разъ предсѣдатель суда не рѣшился даже поднять вопроса о закрытыхъ дверяхъ при допросѣ бывшихъ учениковъ Симона: всѣ они теперь были уже взрослые, многіе были женаты; и вотъ передъ судьями появились Фердинандъ Бонгаръ, Огюстъ и Шарль Долуаръ, Ахиллъ и Филиппъ Савенъ и говорили о томъ, что сохранилось у нихъ въ памяти, и что скорѣе клонилось въ пользу обвиняемаго; такимъ образомъ само собою рушилась легенда о тѣхъ ужасахъ, которые будто бы сообщались дѣтьми при закрытыхъ дверяхъ и были такъ возмутительны, что ими боялись оскорбить слухъ собравшейся публики, въ числѣ которой были и женщины. Самыми сенсаціонными сообщеніями были показанія Себастіана и Виктора Миломъ. Себастіану теперь минуло уже двадцать два года; онъ откровенно признался въ своей дѣтской лжи, вслѣдствіе страха своей матери передъ скандаломъ и ея просьбы, чтобы онъ отказался отъ своего сообщенія, что видѣлъ пропись въ тетрадкѣ брата; онъ разсказалъ также, какъ его тяготило сознаніе этой неправды, и какъ онъ въ концѣ концовъ признался во всемъ своему учителю. Себастіанъ подробно разсказалъ, какъ онъ увидѣлъ пропись въ тетрадкѣ кузена, какъ она исчезла, потомъ была найдена, и какъ мать передала ее Марку во время болѣзни сына, боясь, что эта болѣзнь ниспослана, какъ наказаніе, за то, что она утаила эту пропись. Что касается Виктора, то, уступая просьбамъ матери, которая боялась лишиться клерикальныхъ покупателей, онъ прикинулся ничего не помнящимъ; быть можетъ, онъ и приносилъ пропись, захвативъ ее нечаянно, такъ какъ она нашлась въ его тетради, но подробности этого дѣла онъ забылъ, — слишкомъ ужъ много времени прошло съ тѣхъ поръ. Наконецъ появился ученикъ изъ школы братьевъ, Полидоръ Сукэ, племянникъ Пелажи, старой служанки госпожи Дюпаркъ, и ему пришлось выдержать цѣлый рядъ настойчивыхъ допросовъ со стороны Дельбо о томъ, какъ провожалъ его братъ Горгій до дома его отца, что онъ съ нимъ говорилъ, и въ которомъ часу они разстались. Этотъ свидѣтель былъ вызванъ по совѣту Марка, который подозрѣвалъ, что этотъ негодяй и лѣнтяй, поступившій въ одинъ изъ монастырей Бомона, непремѣнно знаетъ кое-что объ этомъ темномъ дѣлѣ. Дельбо, однако, удалось добиться отъ него лишь весьма уклончивыхъ отвѣтовъ, причемъ глаза его свѣтились коварнымъ злорадствомъ, а самъ онъ разыгрывалъ роль дурачка. Развѣ онъ могъ помнитъ, что случилось такъ давно? Такая отговорка была очень удобная, и прокуроръ, наконецъ, возмутился настойчивымъ допросамъ Дельбо, а публика, не понимая, изъ-за чего адвокатъ пристаетъ къ такому незначащему свидѣтелю, все же сознавала, что начинаетъ проясняться какое-то смутное очертаніе грядущей правды, дуновеніе которой уже носилось въ воздухѣ.

Слѣдующее засѣданіе вызвало тоже довольно сильное волненіе. Началось оно съ безконечныхъ разсужденій обоихъ экспертовъ, Бадоша и Трабю, которые, несмотря на признаніе самого брата Горгія, утверждали, что полустертые иниціалы представляютъ собою буквы Е и С, а не В и Г. Почти три часа подрядъ они толковали объ одномъ и томъ же, приводили доказательства, ни за что не хотѣли отступиться отъ своей первоначальной экспертизы. Публика, слушая эти безконечныя разсужденія, мало-помалу приходила въ сомнѣніе: почемъ знать, — можетъ быть, они и правы: почеркъ такая хитрая вещь, что въ немъ очень трудно разобраться. Но въ концѣ засѣданія всѣ были потрясены появленіемъ бывшаго слѣдственнаго судьи Дэ, который недавно потерялъ свою жену, мучившую его своимъ тщеславнымъ стремленіемъ къ богатству и блестящей карьерѣ; онъ явился одѣтый въ глубокій трауръ, блѣдный, согбенный, съ побѣлѣвшими волосами и совершенно исхудалымъ лицомъ. Дэ былъ въ душѣ честнымъ человѣкомъ, хотя и не могъ противостоять вредному вліянію своей злой и настойчивой супруги; теперь онъ явился въ судъ, чтобы облегчить свою совѣсть и покаяться въ тѣхъ поступкахъ, которые онъ совершалъ, желая сохранить у себя домашній миръ. Дэ не объяснилъ прямо, что на основаніи предварительнаго слѣдствія онъ по совѣсти долженъ былъ освободить Симона, такъ какъ виновность его была слишкомъ мало доказана, но онъ подробно отвѣчалъ на вопросы Дельбо и откровенно объяснилъ, что кассаціонный судъ совершенно уничтожилъ произведенное имъ слѣдствіе, и что теперь онъ вполнѣ увѣренъ въ томъ, что Симонъ невиновенъ. Это заявленіе, произнесенное тихимъ и грустнымъ голосомъ, произвело сильное впечатлѣніе на всѣхъ присутствующихъ.

Въ этотъ вечеръ собравшіеся въ комнатѣ Марка друзья и братъ Симона выказали много радостнаго возбужденія; даже Дельбо отчасти присоединился къ ихъ надеждѣ на успѣшный исходъ дѣла. Показанія слѣдственнаго судьи не могли не произвести большого впечатлѣнія на присяжныхъ. Одинъ только Маркъ оставался попрежнему озабоченнымъ. Онъ разсказалъ о тѣхъ слухахъ, которые дошли до него, о цѣлой сѣти тайныхъ интригъ, затѣянныхъ бывшимъ предсѣдателемъ суда Граньономъ, съ тѣхъ поръ, какъ онъ появился въ Розанѣ. Маркъ зналъ, что неподалеку отъ того дома, гдѣ онъ жилъ, въ сосѣдней улицѣ, у Граньона происходили совѣщанія; тамъ, вѣроятно, рѣшали, какъ вести дѣло на слѣдующемъ засѣданіи, какіе придумывать отвѣты, какіе создавать инциденты, сообразуясь съ тѣмъ, что произошло на ближайшемъ засѣданіи. Если это засѣданіе было невыгодно для обвинителей, то на слѣдующій день, въ самомъ началѣ преній, создавалось нѣчто такое, что бросало невыгодный свѣтъ на обвиняемаго. Ходили слухи, что отецъ Крабо тайкомъ посѣщалъ тотъ домъ, гдѣ жилъ Граньонъ. Утверждали, что къ нему даже приходилъ Полидоръ Сукэ, — его видѣли выходящимъ изъ этого дома. Другіе разсказывали, что столкнулись вечеромъ съ дамой, которая шла подъ руку съ мужчиной; дама была очень похожа на мадемуазель Рузеръ, а мужчина на Морезена. Но самое ужасное это была та скрытая, коварная работа, которая совершалась вокругъ присяжныхъ, принадлежавшихъ къ клерикальной партіи; Граньонъ былъ настолько остороженъ, что не приглашалъ ихъ къ себѣ, не говорилъ съ ними, но онъ подсылалъ къ нимъ надежныхъ людей, которые будто бы предъявляли имъ несомнѣнное доказательство виновности Симона; доказательство это по весьма важнымъ причинамъ не могло быть обнародовано, — однако, если защита окажется слишкомъ назойливой, придется сообщить и это доказательство. Маркъ былъ сильно озабоченъ, предполагая не безъ основанія, что готовится новая коварная комбинація, чтобы уничтожить благопріятное впечатлѣніе, полученное признаніями судьи Дэ; Граньонъ навѣрное придумаетъ какія-нибудь уловки, чтобы повредить обвиняемому. Дѣйствительно, слѣдующее засѣданіе произвело большое впечатлѣніе, и страсти разыгрались во всю. Первымъ говорилъ Жакенъ, желавшій тоже облегчить свою совѣсть. Онъ разсказалъ съ искреннею простотою, какъ Граньонъ былъ вызванъ въ комнату присяжныхъ, которые хотѣли спросить его о степени примѣняемаго наказанія; Граньонъ вошелъ къ нимъ очень взволнованный, держа въ рукѣ раскрытое письмо, и показалъ его всѣмъ, обращая вниманіе на подпись Симона, совершенно тождественную съ подписью на листкѣ прописей. Послѣ этого многіе изъ присяжныхъ, которые еще колебались, высказались за осужденіе обвиняемаго. Самъ Жакенъ тоже пересталъ сомнѣваться к былъ искренно радъ, что можетъ высказать свое мнѣніе согласно велѣнію совѣсти. Въ то время онъ еще не подозрѣвалъ о томъ, что поступокъ Граньона былъ совершенно незаконный. Позднѣе онъ испытывалъ большія нравственныя страданія, а узнавъ о подлогѣ, о томъ, что приписка въ письмѣ и подпись не сдѣланы рукою Симона, онъ рѣшилъ искупить свою ошибку, хотя бы и невольную, какъ истинный христіанинъ, откровенно въ ней признавшись. Вся аудиторія вздрогнула, когда онъ прибавилъ своимъ тихимъ, убѣжденнымъ голосомъ, что Христосъ приказалъ ему такъ поступить: онъ слышалъ Его голосъ, когда горячо молился въ темномъ углу церкви, изнемогая отъ упрековъ совѣсти. Послѣ него былъ вызванъ Граньонъ, который отнесся къ дѣлу со своею обычною безшабашностью стараго кутилы. Онъ былъ все такой же толстый, хотя и значительно обрюзгъ, и скрывалъ свой страхъ подъ напускною развязностью. Да, онъ припоминалъ, что вошелъ къ присяжнымъ съ письмомъ въ рукахъ, которое только что получилъ. Онъ былъ очень взволнованъ и показалъ его просто подъ вліяніемъ внезапнаго порыва, не отдавая себѣ отчета въ своемъ поступкѣ, а желая лишь раскрыть правду. Ему не пришлось сожалѣть объ этой откровенности, потому что онъ былъ убѣжденъ въ томъ, что приписка и подпись были сдѣланы рукою Симона; впрочемъ, и теперь еще не доказано, что и то, и другое подложно. Онъ началъ упрекать Жакена въ томъ, что тотъ прочелъ письмо вслухъ. Жакенъ вновь былъ вызванъ, послѣ чего между обоими свидѣтелями завязался оживленный споръ. Граньону удалось упрекнуть архитектора въ противорѣчіяхъ и въ забывчивости относительно чтенія этого письма. Въ концѣ концовъ онъ оказался побѣдителемъ, и публика громко выражала свое неодобреніе честнымъ заявленіямъ архитектора, подозрѣвая его въ томъ, что онъ подкупленъ жидами. Напрасно Дельбо нѣсколько разъ нападалъ на Граньона, желая сорвать съ него маску, обвиняя его въ предумышленномъ предъявленіи письма присяжнымъ, подложность котораго была ему извѣстна. Граньонъ превосходно владѣлъ собою и, довольный тѣмъ, что внушилъ недовѣріе къ показанію Жакена, отдѣлывался шуточками или разными уклончивыми отвѣтами. Одинъ изъ присяжныхъ задалъ вопросъ, на который сперва никто не обратилъ вниманія: не извѣстно ли ему о другомъ дѣяніи Симона, которое бы подтверждало дѣйствительность подписи? Граньонъ отвѣтилъ съ загадочной улыбкой, что онъ настаиваетъ лишь на сдѣланныхъ показаніяхъ, не желая говорить о новомъ рядѣ фактовъ, какъ бы достовѣрны они ни были. Въ концѣ концовъ это засѣданіе, которое, если судить по началу, должно было подорвать обвиненіе, оказалось для него весьма благопріятнымъ. Вечеромъ Маркъ и его друзья находились въ очень удрученномъ настроеніи и почти отчаивались въ возможности оправданія.

Допросъ свидѣтелей занялъ еще нѣсколько засѣданій. Врачъ, посланный къ брату Фульгентію, чтобы убѣдиться въ состояніи его здоровья, доложилъ суду, что онъ нашелъ его опасно больнымъ, неспособнымъ двинуться съ мѣста. Отцу Крабо тоже удалось избѣгнуть вызова въ судъ: онъ прислалъ заявленіе, что вывихнулъ себѣ ногу. Напрасно Дельбо настаивалъ на томъ, чтобы его допросили на дому: предсѣдатель суда Гюбаро, сперва весьма медлительный въ своихъ дѣйствіяхъ, теперь проявлялъ большую торопливость и спѣшилъ покончить съ этимъ дѣломъ. Онъ относился къ Симону очень рѣзко, обращаясь съ нимъ, какъ съ осужденнымъ преступникомъ; его раздражало спокойствіе Симона, со спокойной улыбкой слушавшаго свидѣтельскія показанія, точно говорили не о немъ, а о комъ-то постороннемъ. Только два или три раза онъ возмутился противъ слишкомъ наглой лжи; чаще всего онъ просто пожималъ плечами и печально склонялъ голову. Наконецъ прокуроръ Пакаръ приступилъ къ своей-обвинительной рѣчи. Высокій, худой, съ рѣзкими жестами, онъ старался говорить съ математическою точностью, избѣгая пріемовъ ораторскаго краснорѣчія. Ему не легко было говорить, въ виду формальнаго заявленія кассаціоннаго суда. Но онъ очень просто разрѣшилъ это затрудненіе, не упомянувъ ни единымъ словомъ о томъ продолжительномъ и подробномъ слѣдствіи, которое привело къ кассаціи. Прокуроръ спокойно принялся разсуждать на основаніи перваго рѣшенія суда, подробно коснулся заявленій экспертовъ и склонился въ пользу того, что пропись была нарочно подписана иниціалами брата Горгія, а впослѣдствіи къ ней еще былъ приложенъ поддѣльный штемпель. По поводу этого новаго обвиненія онъ позволилъ себѣ сдѣлать нѣсколько намековъ, весьма странныхъ, которые какъ бы указывали на то, что онъ имѣетъ доказательства въ подтвержденіе этого обвиненія, но не можетъ ихъ предъявить. Что касается брата Горгія, то этотъ несчастный очевидно подкупленъ евреями; онъ и всегда былъ плохой служитель церкви и наконецъ совсѣмъ ею отвергнутъ. Кончая свою рѣчь, онъ обратился къ присяжнымъ съ просьбою скорѣе покончить съ этимъ дѣломъ, столь вреднымъ для нравственнаго спокойствія націи, и высказать еще разъ, принадлежалъ ли преступникъ къ числу анархистовъ, безумныхъ космополитовъ, рѣшившихся погубить страну, оскорблявшихъ Бога и отечество, или къ числу честныхъ, глубоко вѣрующихъ гражданъ, которые своимъ поведеніемъ служили во славу Франціи и на благоразуміи которыхъ зиждились ея сила и ея величіе. Дельбо говорилъ въ продолженіе двухъ засѣданій. Его рѣчь, нервная, страстная, содержала въ себѣ также общій разборъ дѣла съ самаго начала, Но онъ приводилъ въ ней всѣ данныя, собранныя слѣдствіемъ, которое назначилъ кассаціонный судъ, и строилъ свои заключенія именно на основаніи этихъ данныхъ. Изъ всѣхъ пунктовъ обвиненія ни одинъ не устоялъ противъ логическихъ опроверженій защитника; было доказано, что Симонъ вернулся домой пѣшкомъ, когда прошло уже болѣе часа послѣ совершенія ужаснаго дѣянія; онъ доказалъ, что пропись принадлежала школѣ братьевъ, съ ея штемпелемъ и подписью брата Горгія, котораго признаніе даже не имѣло никакого значенія, потому что новые эксперты совершенно опровергали экспертизу Бадоша и Трабю. Дельбо подробно остановился на новомъ обвиненіи въ подложномъ штемпелѣ; никакого точнаго доказательства подлога не существовало; но онъ тѣмъ не менѣе внимательно разъяснилъ его неосновательность, подозрѣвая въ этомъ новомъ обвиненіи злостное намѣреніе повредить Симону. Говорилось о какой-то женщинѣ, которая слышала объ этой исторіи отъ больного рабочаго, будто бы сработавшаго фальшивый штемпель для преподавателя училища въ Мальбуа. Кто была эта женщина? Гдѣ она находилась? Никто не могъ на это отвѣтить, и потому можно было съ увѣренностью сказать, что это одна изъ тѣхъ отвратительныхъ выдумокъ, которыя печатались въ «Маленькомъ Бомонцѣ» съ такимъ наглымъ безстыдствомъ. Дельбо набросалъ всю картину преступленія: братъ Горгій, провожая Полидора, проходилъ мимо окна комнаты, гдѣ находился Зефиренъ; онъ подошелъ къ окну, бесѣдовалъ съ нимъ, потомъ вскочилъ въ окно, повинуясь минутной вспышкѣ низкой, животной страсти, и обрушился на свою жертву, на несчастнаго, невиннаго ребенка съ чуднымъ ангельскимъ обликомъ; затѣмъ защитникъ допускалъ, что существовала необъяснимая подробность относительно того, откуда братъ Горгій могъ достать пропись. Онъ несомнѣнно правъ, утверждая въ своихъ разоблаченіяхъ, что странно было носить въ карманѣ листки прописей, отправляясь вечеромъ на прогулку. Номеръ «Маленькаго Бомонца», конечно, находился у него въ карманѣ, и онъ схватилъ его и скомкалъ, чтобы зажать ротъ своей жертвѣ. Дельбо угадывалъ, какъ было дѣло, — недаромъ онъ такъ настойчиво разспрашивалъ Полидора, который уклонялся отъ его разспросовъ съ лицемѣрною дурковатостью. Впрочемъ, эта невыясненная подробность не имѣла серьезнаго значенія. Виновность брата Горгія тѣмъ не менѣе была очевидной; предполагаемое алиби основывалось на цѣлой сѣти лжи. Все доказывало его преступность: внезапное бѣгство, полупризнанія, невѣроятныя, позорныя усилія, которыя дѣлались клерикалами для его спасенія, исчезновеніе его соучастниковъ, изъ которыхъ отецъ Филибенъ оказался спрятаннымъ въ какомъ-то монастырѣ въ Италіи, братъ Фульгентій заболѣлъ загадочною болѣзнью, а отцу Крабо свыше былъ ниспосланъ весьма кстати вывихъ ноги. А сообщеніе Граньона присяжнымъ письма съ подложною подписью Силона? Развѣ этотъ поступокъ самъ по себѣ не долженъ раскрыть глаза самымъ предубѣжденнымъ противникамъ? Въ концѣ своей рѣчи онъ описалъ нравственныя и физическія страданія Симона въ продолженіе пятнадцати лѣтъ, страданія невинно осужденнаго, тщетно взывавшаго о справедливости. Дельбо тоже высказалъ свое желаніе скорѣе покончить съ этимъ дѣломъ, но покончить его честно, во имя истины и справедливости, возстановляя честь Франціи; если невиннаго осудятъ еще разъ, то это будетъ несмываемымъ стыдомъ и повлечетъ за собою въ будущемъ большія несчастья для страны.

На его рѣчь не послѣдовало возраженія; пренія были закончены, и присяжные сейчасъ же удалились въ совѣщательную комнату.

Стоялъ чудный, жаркій іюльскій день, и горячіе лучи солнца, несмотря на спущенныя шторы, немилосердно нагрѣвали комнату. Ожиданіе приговора длилось слишкомъ часъ; публика ждала молчаливо, напряженно, ничѣмъ не напоминая собою публику Бомона, столь шумную и страстную. Надъ залой точно нависла свинцовая туча, которая медленно опускалась съ низкаго потолка. Никто не переговаривался; лишь изрѣдка обмѣнивались взглядами симонисты и антисимонисты. Казалось, что въ этомъ залѣ происходитъ похоронная служба и что рѣшается судьба жизни или смерти цѣлой націи. Наконецъ появились присяжные, и среди безмолвной тишины изъ среды ихъ выдѣлился маленькій, невзрачный человѣкъ, золотыхъ дѣлъ мастеръ, который получалъ заказы отъ мѣстнаго духовенства. Его тоненькій, рѣзкій голосокъ былъ слышенъ во всѣхъ углахъ зала. Отвѣтъ: виновенъ ли онъ, гласилъ: да, виновенъ, — по большинству голосовъ, но заслуживаетъ снисхожденія, — рѣшили всѣ единогласно.

Когда-то, въ Бомонѣ, было высказано единогласное рѣшеніе о его виновности, и только весьма небольшое большинство высказалось за снисхожденіе. Гюбаро торопливо выполнилъ всѣ формальности и произнесъ приговоръ: десять лѣтъ тюремнаго заключенія; затѣмъ онъ всталъ и вышелъ изъ залы, а за нимъ слѣдомъ удалился и прокуроръ Пакаръ, отвѣсивъ поклонъ присяжнымъ, точно благодарилъ ихъ за усердіе.

Маркъ не спускалъ глазъ съ Симона и замѣтилъ на его неподвижномъ лицѣ лишь слабую улыбку, болѣзненное искривленіе губъ. Дельбо, внѣ себя, сжималъ кулаки. Давида не было въ залѣ: онъ былъ слишкомъ взволнованъ и ожидалъ рѣшенія суда на улицѣ. Этотъ приговоръ разразился точно ударъ грома, и Маркъ почувствовалъ леденящій холодъ, который пробѣжалъ у него по спинѣ. Рѣшеніе суда было такою ужасною несправедливостью, вѣрить въ которую для честныхъ людей было невыносимо; это было преступленіе, которое еще утромъ казалось невозможнымъ, отвергалось разумомъ — и вдругъ оно стало чудовищною дѣйствительностью. На этотъ разъ въ залѣ не раздавались возгласы жестокаго торжества, не чувствовалось кровожадной алчности дикихъ звѣрей, пожирающихъ свою жертву; зала была, однако, полна антисимонистами, и всѣ они молчали, потому что и они были подавлены свершившимся ужаснымъ злодѣяніемъ. Только легкій шопотъ пробѣжалъ по толпѣ, точно она вся вздрогнула, и затѣмъ молча, медленно вышла изъ дверей, какъ черный потокъ, какъ погребальное шествіе; она вышла, пораженная трепетомъ, содрогаясь отъ душившаго ее страха. Маркъ выбѣжалъ на улицу и встрѣтилъ тамъ Давида, который отчаянно рыдалъ.

Итакъ, клерикалы побѣдили, школа братьевъ снова могла возродиться, а свѣтская школа превратиться въ преддверіе ада, въ сатанинскій вертепъ, гдѣ оскверняютъ и тѣло, и душу ребенка. Отчаянное, нечеловѣческое усиліе спасло на этотъ разъ клерикаловъ, отсрочило ихъ пораженіе, неизбѣжное въ будущемъ. Пройдутъ года, и молодое поколѣніе попрежнему будетъ омрачено суевѣріями, насыщено ложью. Движеніе впередъ, по пути прогресса, будетъ пріостановлено до того дня, когда свободная мысль, какъ дѣйствительно непобѣдимая сила, все-жъ-таки пробьетъ себѣ дорогу, освободитъ народъ посредствомъ торжества науки и сдѣлаетъ его способнымъ познать истину и справедливость.

Когда Маркъ на другой день вечеромъ, разбитый и усталый, вернулся въ Мальбуа, онъ нашелъ письмо отъ Женевьевы, въ которомъ было всего нѣсколько словъ: «Я прочитала весь отчетъ о слѣдствіи; я прослѣдила весь процессъ. Совершилось ужасное преступленіе — Симонъ невиновенъ».

IV

Слѣдующій день былъ четвергъ; Маркъ всталъ послѣ безсонной ночи; его душу разъѣдали ужасныя воспоминанія о дняхъ, проведенныхъ въ Розанѣ, и онъ не могъ сомкнуть глазъ; вдругъ въ комнату вошла Луиза, которая узнала о его возвращеніи и ускользнула на минутку изъ мрачнаго домика госпожи Дюпаркъ, двери котораго попрежнему держались на запорѣ. Она бросилась на шею отца и горячо его поцѣловала.

— О дорогой отецъ! Какъ ты страдалъ, и какъ я рада, что могу обнять тебя! — воскликнула она.

Луиза была теперь уже совсѣмъ взрослая дѣвушка, и ей было отлично извѣстно все дѣло Симона; рѣшеніе суда возмутило ея честную душу, такъ какъ она вполнѣ раздѣляла убѣжденія своего обожаемаго отца и, подобно ему, преклонялась передъ великими идеями справедливости. Въ ея голосѣ слышалось неподдѣльное отчаяніе за судьбу Симона.

Увидя ее и отвѣчая на ея ласки, Маркъ вспоминалъ о письмѣ Женевьевы; мысль о ней усилила его тревожное настроеніе въ эту ночь.

— Знаешь ли ты, что мать написала мнѣ и что она на нашей сторонѣ?

— Да, да, отецъ, я знаю. Она мнѣ призналась. Еслибы ты зналъ, сколько упрековъ пришлось еи вынести отъ бабушки, которая была очень недовольна тѣмъ, что мама читала всѣ газеты, сама ходила каждое утро и покупала полный отчетъ о засѣданіяхъ. Бабушка собиралась сжечь эти нечестивые листки, но мама запиралась въ своей комнатѣ и цѣлые дни проводила за чтеніемъ… Я тоже все прочла, — мама мнѣ позволила. О дорогой отецъ! Какое это ужасное дѣло! Несчастный, невинный страдалецъ! Сколько злобы выказали эти жестокіе люди, которые терзали его! Еслибы я только могла, я бы еще сильнѣе полюбила тебя за то, что ты любилъ и защищалъ его.

Она обняла Марка и ласкала его, пока онъ, несмотря на свое горе, отвѣтилъ ей нѣжной улыбкой; его душевныхъ ранъ точно коснулся цѣлительный бальзамъ. Онъ улыбался, думая о своей женѣ, своей дочери, которыя теперь знали и поняли все — и шли къ нему навстрѣчу.

— Ея милое, дорогое письмо, — шепталъ онъ, — утѣшило меня, успокоило; надежда оживила душу. Неужели счастье улыбнется мнѣ послѣ столькихъ испытаній? Мать говорила съ тобою обо мнѣ? Понимаетъ ли она, сколько я выстрадалъ? Я всегда думалъ, что въ тотъ день, когда она все узнаетъ, она вернется!

Но Луиза ласково пригрозила ему и сказала:

— Не заставляй меня выболтать тебѣ то, что еще должно оставаться въ секретѣ. Я бы лгала, еслибы стала сообщать тебѣ слишкомъ хорошія вѣсти. Дѣла наши идутъ не дурно, — вотъ и все… Будь терпѣливъ и надѣйся на свою дочь, которая старается быть такою же благоразумною и ласковою, какъ ея обожаемый отецъ.

Луиза сообщила, что здоровье госпожи Бертеро очень плохо. Несчастная много лѣтъ страдала болѣзнью сердца, которая, благодаря послѣднимъ событіямъ, приняла угрожающій характеръ. Постоянные крики и ссоры старухи Дюпаркъ, злобное настроеніе, царившее въ мрачномъ домикѣ, очень разстраивали больную; она постоянно вздрагивала, пугалась и потомъ долго не могла придти въ себя. Поэтому она въ послѣднее время не спускалась въ маленькій салонъ, а оставалась въ своей комнатѣ и, лежа на кушеткѣ, смотрѣла изъ окна, своими печальными глазами, на пустынную площадь Капуциновъ, вспоминая былыя радости, безвозвратно утраченныя.

— Повѣрь, отецъ, намъ живется далеко не весело, — разсказывала Луиза. — Бабушка Бертеро лежитъ въ своей комнатѣ, мама запирается у себя, а старая бабушка бѣгаетъ по лѣстницѣ и хлопаетъ дверями, и кричитъ, и ссорится съ Пелажи, если ей нельзя придраться къ кому-нибудь изъ насъ… Я, впрочемъ, не жалуюсь; я сижу тоже въ своей комнатѣ и работаю. Ты знаешь, мама согласилась, и я черезъ шесть мѣсяцевъ сдаю экзаменъ въ нормальную школу и надѣюсь его выдержать.

Въ эту минуту въ комнату вошелъ Себастіанъ Миломъ, который былъ свободенъ въ этотъ день, и пришелъ сюда изъ Бомона, чтобы привѣтствовать своего дорогого учителя, узнавъ объ его возвращеніи. Вскорѣ сюда явились Жозефъ и Сара, чтобы поблагодарить Марка за его героическія усилія для спасенія ихъ отца; они разсказали, въ какомъ отчаяніи находится ихъ мать и вся семья Лемановъ; извѣстіе о вторичномъ осужденіи Симона совершенно убило его близкихъ; Давидъ послалъ имъ телеграмму, и она поразила, какъ ударъ грома, всѣхъ обитателей маленькой лавчонки на улицѣ Тру. Госпожа Симонъ вернулась къ своимъ родителямъ и здѣсь ожидала рѣшенія участи мужа, боясь враждебнаго къ себѣ отношенія обитателей клерикальнаго городка, да къ тому же и жизнь тамъ была ей не по средствамъ. Всѣ члены семьи заливались слезами; ужасная несправедливость лишила ихъ всякаго мужества, и они съ нетерпѣніемъ ждали возвращенія Давида, который остался около брата, чтобы поддержать его въ эти ужасныя минуты.

Когда молодые люди пришли къ Марку, они всѣ вмѣстѣ трогательно обнялись и подѣлились своимъ горемъ; они подружились еще въ дѣтствѣ, въ школѣ, и теперь ихъ взаимная любовь окрѣпла и развилась. Жозефъ и Сара пришли оба заплаканные; они не спали ночь и дрожали, какъ въ лихорадкѣ; при воспоминаніи объ участи отца они снова залились слезами, и Себастіанъ принялся утѣшать Сару, а Луиза взяла обѣ руки Жозефа и сама заплакала, увѣряя его въ своей дружбѣ и любви, точно хотѣла этимъ наивнымъ признаніемъ уменьшить его отчаяніе. Ей было семнадцать лѣтъ, а ему двадцать. Себастіану минуло двадцать одинъ годъ, а Сарѣ восемнадцать. Глядя на этихъ молодыхъ людей, полныхъ жизни, разума и доброты, Маркъ невольно былъ тронутъ, и ему снова пришла въ голову мысль, которая не разъ уже вызывала въ немъ радостныя надежды. Почему эти двѣ парочки не соединятся въ концѣ концовъ для совмѣстной жизни; они какъ бы предназначались другъ для друга и могли явиться благодатной жатвой свѣтлаго будущаго, благодаря своему развитію и широкимъ взглядамъ, которые научили ихъ понимать истину и справедливость.

Посѣщеніе дочери и тѣ надежды, которыя она принесла съ собой, поддержали Марка и помогли ему легче перенести горечь разочарованія; но когда она ушла, и онъ снова остался одинъ, имъ овладѣло отчаяніе при мысли о томъ ужасномъ положеніи, въ которомъ находится его бѣдная родина, отравленная, обезчещенная происками клерикаловъ. Франція оставалась спокойной и не поднялась, какъ одинъ человѣкъ, чтобы протестовать противъ такой вопіющей несправедливости! Уже въ то время, когда начался пересмотръ дѣла, Маркъ не узналъ въ ней прежней великодушной, свободомыслящей страны, освободительницы народовъ, которой онъ поклонялся и которой служилъ со страстною любовью. Онъ бы никогда не повѣрилъ, что она могла пасть такъ низко, забывъ всѣ завѣты добра и справедливости, пресмыкаться въ омерзительной нечистотѣ. Сколько годовъ и сколько поколѣній потребуется, чтобы разбудить ее изъ глубокаго сна? Была минута, когда Маркъ предался полному отчаянію, и ему показалось, что онъ слышитъ изъ-подъ земли голосъ Феру: «Проклятая страна, развращенная клерикалами, отравленная продажной прессой, пропитанная суевѣріемъ и ложью, — тебѣ никогда не выйти изъ того мрака невѣжества и подлости, въ который тебя погрузили». Маркъ надѣялся, что послѣ возмутительнаго приговора въ Розанѣ страна воспрянетъ: въ ней проснется голосъ совѣсти, и всѣ здравомыслящіе люди выкажутъ свое глубокое негодованіе. А между тѣмъ все было тихо; самые мужественные забились въ уголъ; величайшая мерзость спокойно приводилась въ исполненіе, благодаря людской глупости, подлости и малодушію.

Въ Мальбуа Маркъ встрѣтилъ Дарраса, страшно взволнованнаго тѣмъ, что его разсчеты на званіе мэра рушились, благодаря торжеству клерикальнаго кандидата — Филиса. Еще болѣе огорчила Марка встрѣча съ его бывшими учениками, Фердинандомъ Бонгаромъ, Огюстомъ и Шарлемъ Долуаръ, Ахилломъ и Филиппомъ Савенъ. Онъ въ ужасѣ долженъ былъ признаться себѣ, что всѣ его усилія воспитать въ нихъ истинное понятіе о справедливости и развить ихъ здравый смыслъ принесли лишь самые жалкіе результаты; въ нихъ не замѣчалось никакого проявленія гражданскаго мужества. Фердинандъ пожималъ плечами: онъ ничего не зналъ, ни о чемъ не думалъ. Огюстъ и Шарль Долуаръ начинали подозрѣвать виновность Симона. Ахиллъ и Филиппъ, оба близнеца, сохранили убѣжденіе, что Симонъ невиновенъ, — но что они могли сдѣлать? Не затѣять же имъ ради этого цѣлую революцію; а впрочемъ, однимъ жидомъ меньше или больше — не все ли равно? Это не можетъ имѣть особеннаго значенія. Всюду господствовалъ страхъ; всѣ прятались по угламъ, твердо рѣшивъ не вмѣшиваться ни во что. Въ Бомонѣ дѣло обстояло еще хуже; Маркъ направился туда, надѣясь найти тамъ людей, готовыхъ сдѣлать еще попытку и немедленно подать протестъ противъ несправедливаго приговора. Лемарруа, къ которому онъ осмѣлился обратиться, счелъ его за сумасшедшаго. Несмотря на свое обычное добродушіе, онъ отвѣтилъ очень рѣзко, что дѣло кончено, и что подымать его вновь было бы настоящимъ безуміемъ, такъ какъ страна изнемогаетъ отъ различныхъ распрей и совершенно утратила всякое политическое благоразуміе; приближались выборы, и республикѣ грозили серьезныя осложненія, если клерикаламъ дадутъ возможность одержать еще одну побѣду. Упомянувъ о выборахъ, онъ выдалъ свою сокровенную мысль, свою готовность отложить всякую попытку о возстановленіи справедливости, какъ и послѣ перваго процесса. Депутаты, сенаторы, префектъ Энбизъ, вся администрація, всѣ выборные были побѣждены и, не сговариваясь между собою, рѣшили молчать, боясь даже произнести имя несчастнаго, дважды обвиненнаго, которое вызывало смуту въ умахъ. Старые, испытанные республиканцы, убѣжденные вольтеріанцы, заискивали у клерикаловъ, воображая, что погибнутъ безъ ихъ поддержки, устрашенные наступательнымъ движеніемъ соціалистовъ, готовыхъ свергнуть ненавистную буржуазію. Конечно, Лемарруа былъ очень доволенъ, что его соперникъ на выборахъ, Дельбо, потерпѣлъ неудачу въ своей защитѣ въ Розанѣ; въ душѣ онъ радовался крушенію такихъ героевъ. Среди общаго разгрома одинъ только Марсильи продолжалъ любезно улыбаться и пожимать всѣмъ руки, увѣренный въ своей ловкости; онъ уже сумѣлъ проникнуть въ либеральное министерство, но готовъ былъ перейти къ болѣе умѣренному большинству, осторожно измѣняя свои убѣжденія; онъ одинъ только встрѣтилъ Марка привѣтливо, жалъ ему руку и обѣщалъ свое содѣйствіе, какъ только получитъ какую-нибудь власть въ свои руки; но его обѣщанія были очень неопредѣленны, и разсчитывать на нихъ было совсѣмъ безполезно. Клерикалы открыто торжествовали! Для нихъ было неожиданною радостью сознавать, что и отецъ Крабо, и всѣ прочіе спасены! У бывшаго президента Граньона состоялся большой обѣдъ и вечеръ, куда стеклись всѣ чиновники, всѣ власти города, не исключая и профессуры. Всѣ улыбались, пожимали другъ другу руки, счастливые тѣмъ, что опасность миновала, и что они теперь могутъ жить спокойно. «Маленькій Бомонецъ» каждое утро печаталъ самыя возмутительныя статьи, прославляя побѣду вѣрныхъ слугъ Бога и отечества. Но вдругъ онъ умолкъ и ни словомъ не касался недавнихъ событій, получивъ, вѣроятно, предостереженіе свыше. Дѣло въ томъ, что среди побѣдныхъ кликовъ почувствовалось полное нравственное пораженіе; всѣ испугались завтрашняго дня и предпочли отвлечь умы въ другую сторону. Присяжные не скрывали, что осужденіе Симона было рѣшено большинствомъ одного голоса, и по окончаніи засѣданія всѣ единогласно подали просьбу о помилованіи. Такимъ поступкомъ они вполнѣ ясно признались въ томъ ужасномъ положеніи, въ которомъ находились; вынужденные подтвердить приговоръ бомонскаго суда, они въ-то же время были убѣждены въ невиновности осужденнаго. Его невинность становилась теперь очевидной, именно благодаря рѣшенію присяжныхъ, осудившихъ и просившихъ одновременно помилованія; такое необъяснимое противорѣчіе не могло не поразить всѣхъ. Помилованіе считалось неизбѣжнымъ, всѣ чувствовали, что оно должно быть даровано, и никто не удивился, когда оно дѣйствительно было подписано нѣсколько дней спустя по окончаніи процесса. «Маленькій Бомонецъ» счелъ своимъ долгомъ еще разъ оскорбить паршиваго жида, но и этотъ листокъ вздохнулъ съ облегченіемъ, что дѣло кончилось, и что онъ наконецъ можетъ освободиться отъ той недостойной роли, которую взялъ на себя. Помилованіе заставило Давида пережить сильную муку; совѣсть его возмущалась, — но братъ изнемогалъ, лихорадка отнимала у него послѣднія силы, и если его оставить въ тюрьмѣ, то онъ, конечно, не долго проживетъ, подавленный тѣлесными и душевными муками. Его ждала жена, дѣти, нѣжный уходъ и ласки; быть можетъ, имъ удастся спасти его. Тѣмъ не менѣе Давидъ сперва отвергнулъ помилованіе, рѣшившись переговорить съ Маркомъ и Дельбо, и тѣми героями-защитниками, которые сгруппировались вокругъ несчастной жертвы; они хорошо понимали, что хотя помилованіе и не лишаетъ Симона права въ будущемъ возстановить свою невиновность, но у нихъ оно все же отнимаетъ главное оружіе — страданія осужденнаго, продолжавшаго идти по своему скорбному пути. Но имъ слишкомъ было жаль Симона, и они приняли помилованіе съ сокрушеннымъ сердцемъ. Маркъ и Дельбо отлично поняли, что теперь клерикалы имѣли полное основаніе праздновать свою побѣду, потому что дѣло Симона было такъ ловко окончено, что отнынѣ оно перестанетъ волновать народныя массы и взывать къ великодушію и справедливости.

Участь Симона была рѣшена очень скоро. Невозможно было и думать перевезти его въ Мальбуа; госпожа Симонъ оставалась тамъ еще нѣсколько дней, у Лемановъ, со своими дѣтьми, Жозефомъ и Сарою, которые должны были поступить въ нормальную школу, гдѣ вскорѣ начинались занятія. Давидъ снова принесъ себя въ жертву; его планъ уже давно былъ рѣшенъ: онъ уступалъ свое дѣло, эксплуатацію песка и камня, своему довѣренному, а взамѣнъ этого онъ покупалъ ломку мрамора въ глуши Пиренеевъ; дѣло было отличное, всѣ данныя давно собраны и всѣ подробности выяснены; туда онъ рѣшилъ отвезти Симона и сдѣлать его участникомъ предпріятія, надѣясь, что здоровый воздухъ горныхъ высотъ возстановитъ его силы, а постоянная дѣятельность воскреситъ упавшую энергію. Какъ только все будетъ улажено, госпожа Симонъ пріѣдетъ къ мужу, а лѣтомъ, во время вакацій, къ нимъ присоединятся и дѣти, чтобы побыть около отца. Весь планъ былъ приведенъ въ исполненіе съ быстротою и точностью. Симонъ покинулъ Розанъ, никѣмъ не замѣченный; путешествіе совершилось вполнѣ благополучно, никто его не узналъ, и онъ словно ясчезъ въ дикихъ ущельяхъ, окруженный высокими горными вершинами. Уже позднѣе въ газетахъ было напечатано, что къ нему выѣхала семья, а затѣмъ самое имя его было предано забвенію: онъ пересталъ существовать.

Въ тотъ самый день, когда семья Симона должна была соединиться на лонѣ дикой природы, испытывая жгучую радость свиданія, Маркъ, вызванный письмомъ Сальвана, поспѣшилъ къ нему, въ зданіе нормальной школы. Обмѣнявшись рукопожатіемъ, они сейчасъ же заговорили о Симонѣ и его женѣ, представляя себѣ трогательную сцену, которая происходила такъ далеко отъ нихъ, на южной окраинѣ Франціи.

— Пусть это будетъ намъ наградою, — сказалъ Сальванъ. — Если мы и не могли дать этому дѣлу высокое общественное значеніе, то мы по крайней мѣрѣ можемъ радоваться, что устроили счастье этихъ двухъ мучениковъ, соединивъ снова всю семью вокругъ несчастнаго.

— Да, — отвѣтилъ Маркъ, — я думаю о нихъ съ самаго утра. Я вижу, какъ они сидятъ счастливые, подъ безконечной синевой небесъ. Какая радость для этого человѣка, столько лѣтъ прикованнаго цѣпью, наконецъ вздохнуть свободно, очутиться среди природы, любоваться деревьями и отдыхать на свѣжей зелени луговъ! А его жена и дѣти! Какъ они счастливы, что снова соединились съ нимъ; ихъ ласки и вниманіе воскресятъ его силы… да, вы правы, это наша единственная награда.

Онъ замолчалъ и потомъ прибавилъ со скрытою горечью воина, у котораго отняли и сломали оружіе:

— Наша роль кончена… Помилованіе было неизбѣжно, однако оно у насъ отняло силу и возможность дѣйствовать… Намъ остается ждать той жатвы, которую мы подготовили, разбрасывая сѣмена, если только они взойдутъ на той каменистой почвѣ, которой мы ихъ довѣрили.

— Они взойдутъ и принесутъ обильную жатву, — не сомнѣвайтесь въ этомъ, мой другъ! — воскликнулъ Сальванъ. — Не надо терять вѣры въ наше несчастное, но благородное отечество. Его могутъ обмануть, оно само можетъ обмануться, но истина все-таки восторжествуетъ и разумъ побѣдитъ. Будемъ вѣрить въ свое дѣло, — будущее наше.

Онъ тоже замолчалъ и поникъ головой.

— Я, впрочемъ, раздѣляю ваше мнѣніе, что побѣда наступитъ не скоро. Настоящее весьма печально; мы никогда еще не переживали такого сквернаго и опаснаго времени. Я просилъ васъ зайти ко мнѣ, чтобы поговорить о томъ, что меня заботитъ въ эту минуту.

Сальванъ разсказалъ Марку о послѣднихъ событіяхъ. Послѣ приговора въ Розанѣ всѣ отважные піонеры правды оказались беззащитными; они были обречены въ жертву мстительности клерикаловъ и дикой ненависти подлой и эгоистической толпы. Они дорого заплатятъ за свою отважную рѣшимость стойко отстаивать истину и справедливость.

— Знаете, — Дельбо перестали кланяться въ судѣ. У него отняли половину дѣлъ, такъ какъ его кліенты боятся такого опаснаго защитника. Ему приходится вновь создавать себѣ положеніе, и онъ, очевидно, потерпитъ неудачу на выборахъ, потому что дѣло Симона сильно пошатнуло шансы соціалистовъ… Что касается меня, то я, вѣроятно, получу отставку…

Маркъ прервалъ его отчаяннымъ возгласомъ:

— Вы! Вы!

— Да, да, мой другъ… Вамъ не безызвѣстно, что Морезенъ давно уже мѣтитъ на мое мѣсто. Всѣ его интриги клонились къ тому, чтобы сбить меня съ позиціи и самому занять эту должность. Его постоянныя уступки клерикаламъ были ловкой тактикой, чтобы заставить ихъ выдвинуть себя, въ тотъ день, когда они окажутся побѣдителями. Впрочемъ, послѣ рѣшенія кассаціоннаго суда онъ нѣсколько струсилъ и началъ увѣрять многихъ, что вѣритъ въ невинность Симона. Но теперь его осудили, и Морезенъ снова заодно съ клерикалами и кричитъ во всеуслышаніе, что онъ заставитъ Баразера дать мнѣ отставку подъ давленіемъ побѣдоносныхъ реакціонныхъ силъ… Меня, вѣроятно, смѣстятъ уже въ началѣ октября.

Маркъ былъ въ отчаяніи.

— Какъ, лишиться васъ, въ такое время, когда вы нужны болѣе, чѣмъ когда-либо?! Вы даете свѣтскимъ школамъ цѣлый легіонъ убѣжденныхъ учителей, проникнутыхъ истинными, просвѣщенными идеалами добра и правды. Вы сами говорили, что вопросъ о школахъ — это вопросъ жизни и смерти; всюду, во всѣ захолустные уголки, вы посылали піонеровъ, которые разносили полученные здѣсь, у васъ, твердые принципы: они спасали Францію отъ суевѣрной лжи, распространяя свѣтъ научныхъ истинъ, освобождая приниженное стадо, облегчая страданія угнетенныхъ и несчастныхъ. Завтра Франція будетъ такою, какою ее создадутъ учителя. Неужели вы уйдете, когда ваше дѣло еще не окончено, когда его почти что приходится начинать сначала? Нѣтъ, нѣтъ, это невозможно! Де-Баразеръ въ сущности на нашей сторонѣ, и хотя онъ и не высказывается открыто, но никогда не рѣшится на такой поступокъ.

Сальванъ печально улыбнулся.

— Во-первыхъ, нѣтъ незамѣнимыхъ людей: я могу исчезнуть, — вмѣсто меня явятся другіе, которые продолжатъ начатое дѣло. Морезенъ можетъ занять мое мѣсто, — я увѣренъ, что ему не удастся сдѣлать много зла, потому что онъ не сумѣетъ создать что-нибудь свое, а принужденъ будетъ слѣдовать по намѣченному мною пути. Видите ли, есть такія дѣла, которыя, разъ они начаты, должны идти впередъ, повинуясь закону человѣческой эволюціи, независимо отъ личностей… А затѣмъ — вы плохо знаете Де-Баразера. Мы не идемъ въ счетъ при его тонкихъ политическихъ разсчетахъ. Онъ съ нами, — это правда, — и остался бы на нашей сторонѣ, еслибы онъ побѣдилъ. Но въ настоящее время наше пораженіе для него очень непріятно. У него одно желаніе — спасти дѣло, спасти обязательное свѣтское преподаваніе, которое онъ создалъ въ тѣ отдаленныя времена, когда наша республика переживала героическій періодъ въ ожиданіи наступленія торжества разума. А такъ какъ настоящая, хотя и кратковременная, побѣда клерикализма угрожаетъ разрушить его излюбленное дѣло, то онъ подчинится необходимости отдать насъ въ жертву, выжидая то время, когда снова сдѣлается хозяиномъ положенія. Таковъ человѣкъ, и не въ нашей власти его измѣнить.

Онъ объяснилъ Марку все, что тяготило его, указалъ на тѣ вліянія, которыя руководили дѣлами. Ректоръ Форбъ, погруженный въ свои отвлеченныя занятія и желавшій сохранить со всѣми миръ, рѣшительно потребовалъ отъ него исполнить желаніе депутатовъ, чтобы не имѣть непріятностей со своимъ министерствомъ. Депутаты, во главѣ которыхъ стоялъ Гекторъ де-Сангльбефъ, дѣлали одну попытку за другой, чтобы добиться удаленія всѣхъ болѣе вліятельныхъ симонистовъ, которые занимали какъ правительственныя мѣста, такъ и учительскія должности; республиканскіе депутаты, и даже самый радикальный изъ нихъ — Лемарруа, не выказывали никакого протеста, боясь раздражить своихъ избирателей и лишиться голосовъ. Профессора и наставники слѣдовали теперь примѣру профессора Депеннилье и ходили къ обѣднѣ въ сопровожденіи женъ и дочерей. Въ лицеѣ религіозные обряды сдѣлались обязательными, и всякій, кто отъ нихъ уклонялся, получалъ дурную отмѣтку и всячески преслѣдовался, пока не оставлялъ заведенія. И здѣсь сказывалась тяжелая рука отца Крабо, который хотѣлъ властвовать всюду, какъ властвовалъ въ Вальмарійской коллегіи. Наглость клерикаловъ выказалась въ томъ, что они опредѣлили въ лицей нѣсколько профессоровъ-іезуитовъ, между тѣмъ какъ прежде они являлись лишь какъ духовные руководители.

— Вы сами видите, — закончилъ Сальванъ, — что послѣ осужденія Симона они являются хозяевами страны и пользуются для своего успѣха всеобщею подлостью и невѣжествомъ. Мы должны быть готовы къ тому, что насъ сметутъ съ лица земли въ угоду ихъ креатурамъ… Ходятъ уже слухи о томъ, чтобы отдать лучшую школу, въ Бомонѣ, мадемуазель Рузеръ. Жофръ, учитель въ Жонвилѣ, требуетъ повышенія за свои услуги и грозитъ направить свое вліяніе противъ аббата Коньяса, если ему въ этомъ откажутъ; его, кажется, прочатъ сюда. Дутрекенъ, бывшій республиканецъ, а теперь перешедшій на сторону церкви, выхлопоталъ двѣ школы для своихъ сыновей, отчаянныхъ націоналистовъ и ярыхъ антисимонистовъ. Такимъ образомъ мы очутимся среди полнаго торжества реакціи; положеніе крайне обострится — и кризисъ неминуемъ; я надѣюсь на то, что страна не перенесетъ такой громадной доли яда и выплюнетъ его обратно. Моя отставка рѣшена, — въ этомъ вы можете не сомнѣваться; я вы, мой другъ, полетите вмѣстѣ со мною.

Маркъ взглянулъ на него и улыбнулся; онъ понялъ теперь, зачѣмъ его вызвалъ Сальванъ.

— Итакъ, я обреченъ?

— Да, на этотъ разъ мнѣ кажется, что бѣда неминуема, и я рѣшилъ предупредить васъ. Дѣло еще не сдѣлано: Де-Баразеръ пока молчитъ, выжидаетъ, не высказывая своихъ намѣреній. Вы себѣ представить не можете, какъ осаждаютъ его со всѣхъ сторонъ и главнымъ образомъ добиваются вашей отставки. Здѣсь большую роль играетъ этотъ дуракъ Сангльбефъ, который пляшетъ на веревочкѣ у маркизы де-Буазъ, и она внѣ себя отъ злобы, что онъ плохо исполняетъ свою роль. Три раза онъ прибѣгалъ въ префектуру и угрожалъ Де-Баразеру жалобой въ палату депутатовъ, если онъ не столкуется съ префектомъ Энбизомъ о вашей отставкѣ. Мнѣ кажется, что вы бы погибли давно, еслибы графъ не прибѣгалъ къ такимъ дикимъ средствамъ. Но видите ли, мой дорогой другъ, Де-Баразеръ не можетъ дольше сопротивляться, и его нельзя даже за это упрекнуть. Вспомните, съ какою упорной настойчивостью онъ васъ поддерживалъ въ продолженіе столькихъ лѣтъ; ему удавалось дѣлать незначащія уступки вашимъ врагамъ, а васъ удержать на мѣстѣ; это былъ верхъ дипломатическаго акробатства. Но теперь наступилъ конецъ. Я даже не говорилъ ему о васъ, потому что всякое заступничество напрасно. Пусть онъ поступаетъ, какъ хочетъ, и я увѣренъ, что онъ придумываетъ какой-нибудь хитрый планъ. Де-Баразеръ слишкомъ преданъ дѣлу обязательнаго и безплатнаго свѣтскаго образованія, чтобы позволить выбить себя изъ сѣдла, да онъ и не привыкъ сдаваться врагамъ; въ свѣтской школѣ онъ видитъ единственное спасеніе для Франціи и не допуститъ, чтобы ее совершенно уничтожили.

Маркъ пересталъ улыбаться; онъ опустилъ голову въ печальной задумчивости.

— Для меня отставка будетъ ужаснымъ ударомъ, — прошепталъ онъ: — въ своей школѣ въ Мальбуа я оставлю лучшую часть моей души, которую я всецѣло отдавалъ заботамъ о дорогихъ школьникахъ. И сердце, и умъ — все принадлежало имъ. Чѣмъ я займусь, чѣмъ наполню свою разбитую жизнь? Я не способенъ ни на какое другое полезное дѣло; я отдался своей миссіи, и вдругъ моя дѣятельность прерывается въ такую минуту, когда Франція больше всего нуждается въ убѣжденныхъ работникахъ!

Но Сальванъ взялъ его за обѣ руки, стараясь разсѣять его печаль. Онъ заговорилъ веселымъ голосомъ:

— Не падайте духомъ! Не останемся же мы со сложенными руками, чортъ возьми!

Маркъ отвѣтилъ на его рукопожатіе и сказалъ:

— Вы правы. Когда немилость обрушивается на такого человѣка, какъ вы, то каждому можно идти за нимъ. Будущее наше.

Прошло еще нѣсколько дней. Клерикалы торопились отпраздновать свою побѣду въ Мальбуа. Прежде всего они озаботились вернуть школѣ братьевъ ея ореолъ и способствовать ея процвѣтанію. Они прежде всего воспользовались ударомъ, нанесеннымъ свѣтской школѣ, и всюду кричали о необыкновенной ангельской чистотѣ конгрегаціонныхъ школъ, и, благодаря усерднымъ проискамъ, имъ удалось заманить къ себѣ около десятка новыхъ учениковъ. Но капуцины оказались гораздо смѣлѣе и нахальнѣе. Они увѣряли всѣхъ, что дѣлу помогъ никто иной, какъ Антоній Падуанскій, благодаря тѣмъ деньгамъ, которыя вѣрующіе опускали въ ящикъ передъ его изображеніемъ, прося его о торжествѣ клерикальной партіи и о погибели Симона. Это чудо еще болѣе возвысило значеніе святого, и денежныя пожертвованія стекались со всѣхъ сторонъ. Отецъ Ѳеодосій съ важнымъ, торжествующимъ видомъ поучалъ вѣрующихъ, и вотъ ему внезапно пришла въ голову геніальная финансовая комбинація: онъ рѣшилъ выпустить облигаціи по пяти франковъ съ десятью купонами, по пятидесяти сантимовъ каждый. Этими купонами можно было оплачивать всевозможныя церковныя требы, а общую сумму платежа получить въ раю. Кромѣ того, на двадцать облигацій выдавалась премія — раскрашенная статуетка св. Антонія, а сто облигацій обезпечивали годовую обѣдню. По всей странѣ были разосланы всевозможныя широковѣщательныя объявленія, въ которыхъ говорилось между прочимъ, что святой оплатитъ на томъ свѣтѣ во сто разъ каждую облигацію. Въ концѣ стояла слѣдующая фраза: «Эти облигаціи представляютъ сверхъестественную выгоду и полное обезпеченіе. Никакая финансовая катастрофа не можетъ ихъ подорвать. Даже свѣтопреставленіе не лишило бы собственниковъ права получить деньги вмѣстѣ съ процентами».

Успѣхъ этой финансовой комбинація былъ громадный. Милліоны облигацій разошлись въ нѣсколько мѣсяцевъ. Неимущія ханжи покупали билеты въ складчину и потомъ раздѣляли между собою купоны. Всѣ легковѣрныя и страждующія души отдавали свои деньги на эту странную лотерею, главный выигрышъ которой была столь желанная надежда на спокойную и радостную жизнь на томъ свѣтѣ. Вскорѣ распространился слухъ, что монсеньеръ Бержеро запретилъ такую недостойную спекуляцію, возмущавшую многихъ искреннихъ и благоразумныхъ католиковъ. Но пораженіе симонистовъ поставило его въ очень невыгодное отношеніе ко всему духовенству, которое упрекало его въ негласной поддержкѣ ихъ врага; поэтому онъ не посмѣлъ выступить противъ нихъ съ обличеніемъ, и ему оставалось лишь молиться Богу и просить Его о снисхожденіи къ его слабости; если онъ не изгонялъ торгашей изъ храма, то ради того, чтобы спасти самый храмъ, который легко могъ быть покинутъ лишенными вѣры людьми. Но кюрэ Сенъ-Мартенской церкви, аббатъ Кандьё, былъ слишкомъ возмущенъ такой продѣлкой монаховъ; вторичное осужденіе Симона было для него мучительнымъ ударомъ, и онъ въ ужасѣ слѣдилъ за тѣмъ, какъ ловко воспользовались клерикалы такою вопіющею несправедливостью. Съ самаго дня преступленія аббатъ Кандьё былъ увѣренъ въ невинности Симона, и ему было невыносимо видѣть, какъ священники и всѣ вѣрующіе христіане съ остервенѣніемъ добивались осужденія несчастнаго страдальца; аббатъ Кандьё мечталъ о созданіи независимой церкви для Франціи, основанной на болѣе широкихъ демократическихъ принципахъ, и теперь убѣдился вполнѣ въ невозможности осуществить свою мечту. Кромѣ того, капуцины своими происками отвлекали отъ его церкви всѣхъ вѣрующихъ, и его приходъ совершенно обнищалъ. Пожертвованія, требы — все направлялось къ часовнѣ Капуциновъ, къ стопамъ св. Антонія. Самъ аббатъ Кандьё велъ очень скромную жизнь и не боялся лишеній, но онъ страдалъ за своихъ бѣдныхъ, которыхъ не могъ поддерживать. Выпускъ облигацій съ расплатою за нихъ въ раю окончательно возмутилъ этого честнаго человѣка; такая чудовищная, недостойная ловушка лишила его всякаго христіанскаго смиренія. Онъ, публично, съ каѳедры, выказалъ свое негодованіе противъ такой безстыдной эксплуатаціи и, какъ вѣрный пастырь церкви, оплакивалъ ея паденіе. Что станется съ великимъ христіанствомъ, обновившимъ міръ, если недостойные слуги ея унизятъ и опозорятъ ее, свергнутъ съ той идеальной высоты, на которой она была утверждена вѣками? Аббатъ направился къ своему другу и начальнику, епископу Бержеро. Сознавая, что этотъ достойный старецъ настолько пострадалъ въ борьбѣ, что уже неспособенъ на серьезное сопротивленіе, и чувствуя свое собственное безсиліе, аббатъ Кандьё рѣшилъ подать въ отставку, оставить свой приходъ и церковь, не желая долѣе служить ея новому культу самаго низменнаго суевѣрія; онъ поселился въ небольшомъ домикѣ на самой окраинѣ города и жилъ доходами съ весьма скудной ренты.

Отставка аббата Кандьё послужила для капуциновъ благопріятнымъ случаемъ, чтобы съ полною торжественностью отпраздновать свою побѣду и бѣгство послѣдняго противника. Благодаря удачнымъ проискамъ, епископъ назначилъ на мѣсто Кандьё молодого аббата, карьериста, креатуру отца Крабо, и вотъ было рѣшено, при его содѣйствіи, устроить торжественную процессію изъ часовни Капуциновъ въ Сенъ-Мартенскую церковь и перенести туда великолѣпную статую Антонія Падуанскаго, красную съ позолотой, и водворить ее тамъ съ подобающей церемоніей. Такое церковное празднество должно было олицетворить собою окончательную побѣду, апоѳозъ клерикальнаго торжества; конгрегаціи монаховъ овладѣвали такимъ образомъ и приходскою церковью, насаждали и тамъ свою власть и свой культъ низменнаго суевѣрія, готоваго закабалить глупое и невѣжественное людское стадо. Въ чудный теплый сентябрьскій день эта процессія дѣйствительно была устроена съ необыкновеннымъ великолѣпіемъ; въ ней участвовало все окружное духовенство, и народъ толпами сбѣжался изъ окрестныхъ деревень. Часовня Капуциновъ находилась совершенно поблизости Сенъ-Мартенской церкви, такъ что процессіи негдѣ было развернуться, поэтому было рѣшено обойти весь городъ, по площади Республики и главнымъ улицамъ городка. За статуей шествовалъ мэръ Филисъ, окруженный клерикальнымъ большинствомъ членовъ муниципальнаго совѣта; за ними — дѣти изъ школы братьевъ, которыя были собраны, несмотря на каникулы, съ зажженными свѣчами въ рукахъ; за ними — дѣвочки изъ Маріинской общины, монахи и монахини изъ всѣхъ монастырей Бомона. Недоставало только епископа Бержеро, но онъ извинился, сказавъ, что не можетъ прибыть по нездоровью. Никогда еще Мальбуа не былъ охваченъ такою религіозною горячкой. люди становились на колѣни на тротуарахъ; многіе плакали; съ тремя молодыми дѣвушками сдѣлались нервные припадки, и онѣ были отнесены въ аптеку. Вечерняя служба въ Сенъ-Мартенской церкви поражала своимъ благолѣпіемъ. Никто не сомнѣвался въ томъ, что грѣхъ Мальбуа былъ наконецъ искупленъ, и что эта торжественная церемонія смыла самое воспоминаніе о негодномъ евреѣ Симонѣ.

Въ этотъ самый день Сальванъ посѣтилъ Мальбуа, чтобы повидаться съ госпожою Бертеро, здоровье которой внушало серьезныя опасенія. Выйдя на площадь Капуциновъ, онъ встрѣтилъ Марка, который возвращался отъ Лемановъ и задержался благодаря безконечной процессіи. Маркъ и Сальванъ должны были простоять еще довольно продолжительное время, обмѣнявшись молчаливымъ рукопожатіемъ, пока, наконецъ, послѣдній монахъ не прошелъ и вся процессія не скрылась изъ виду.

— Я собирался пройти къ вамъ, — сказалъ Сальванъ, — и радъ, что встрѣтилъ васъ.

— Такъ, значитъ, моя отставка подписана? — воскликнулъ Маркъ, полагая, что его другъ хотѣлъ сообщить ему самъ объ этомъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, мой другъ, — Де-Баразеръ еще не изрекъ своего рѣшенія. Онъ подготовляетъ что-то, но пока молчитъ. Будьте, однако, увѣрены, что наша отставка неминуема… Нѣтъ, — добавилъ онъ печально, — я узналъ о болѣзни госпожи Бертеро и пришелъ, чтобы предупредить васъ. Конецъ ея близокъ.

— Луиза мнѣ сообщила объ этомъ вчера вечеромъ, — сказалъ Маркъ. — Я бы охотно навѣстилъ ее, но госпожа Дюпаркъ запретила мнѣ переступать порогъ ея дома, а сама госпожа Бертеро боится поднять скандалъ, вызвавъ меня къ себѣ! Ахъ, мой другъ! Эти ханжи дѣйствительно не знаютъ состраданія!

Они прошли нѣсколько шаговъ молча.

— Да, госпожа Дюпаркъ — непреклонный сторожъ; она и меня не хотѣла пропустить, а затѣмъ прослѣдовала за мной въ комнату дочери и внимательно прислушивалась къ тому, что мы говорили… Мнѣ кажется, что она, несмотря на свою кажущуюся силу, находится подъ страхомъ потерять все со смертью дочери.

— Почему вы это думаете?

— Это трудно объяснить. Но я предчувствую, что ей грозитъ полное одиночество. Смерть отнимаетъ у нея дочь, а Женевьева и Луиза могутъ легко уклониться отъ ея деспотическаго гнета.

Маркъ остановился и бросилъ на него проницательный взглядъ.

— Вы замѣтили что-нибудь особенное?

— Да, я не хотѣлъ вамъ говорить объ этомъ, чтобы не возбудить въ васъ напрасныхъ надеждъ… Разговоръ зашелъ объ этой процессіи, которая только что прослѣдовала мимо насъ. Кажется, что ваша жена рѣшительно отказалась на ней присутствовать; поэтому и госпожа Дюпаркъ осталась дома, хотя ей, безъ сомнѣнія, хотѣлось фигурировать въ первыхъ рядахъ благочестивыхъ дамъ города. Злоба такъ и кипѣла въ ней, и взгляды ея пронизывали меня, какъ остріе шпаги.

Маркъ слушалъ своего друга со страстнымъ любопытствомъ.

— Женевьева отказалась участвовать въ процессіи. Она поняла наконецъ всю низость подобнаго идолопоклонства; къ ней вернулся прежній свѣтлый разумъ…

— Я увѣренъ въ этомъ, — продолжалъ Сальванъ. — Ее возмутили, главнымъ образомъ, эти облигаціи, выпущенныя въ разсчетѣ на райское блаженство. Что вы скажете, мой другъ, объ этой ловкой выдумкѣ клерикаловъ? По-моему, трудно придумать что-нибудь болѣе наглое и безстыдное!

Оба пріятеля медленно направились къ желѣзнодорожной станціи, такъ какъ Сальванъ собирался уѣхать съ ближайшимъ поѣздомъ, отходившимъ въ Бомонъ. Маркъ простился съ нимъ и возвратился домой, находясь подъ радостнымъ впечатлѣніемъ зародившейся въ его душѣ надежды на лучшее будущее.

Въ маленькомъ домикѣ на углу улицы Капуциновъ, погруженномъ въ мрачное предчувствіе близкой кончины несчастной госпожи Бертеро, Женевьева переживала мучительный кризисъ, вызванный охватившими ее сомнѣніями. Они появились впервые подъ вліяніемъ отчета о дѣлѣ Симона, когда замѣшанныя въ немъ духовныя лица выяснились передъ всю въ ихъ настоящемъ свѣтѣ. Мало-по-малу къ ней вернулась способность критической оцѣнки лицъ и событій; выпускъ облигацій, устроенный капуцинами, произвелъ самое неблагопріятное впечатлѣніе на молодую женщину, и она съ ужасомъ подумала: неужели ей придется посвятить всю свою жизнь сообществу съ такими людьми? Она долго старалась побороть въ себѣ проблески критической оцѣнки, но ея здравый смыслъ постепенно расшатывалъ навязываемое ей слѣпое суевѣріе. Женевьева недаромъ прожила столько лѣтъ съ Маркомъ; если она разсталась съ нимъ, то это произошло подъ вліяніемъ несходства мнѣній о виновности Симона и благодаря вліянію бабушки, которая сумѣла пробудить въ ея душѣ воспоминанія о юныхъ религіозныхъ порывахъ. Женевьева стремилась къ идеальному религіозному вѣрованію, и раскрытіе клерикальныхъ интригъ нанесло непоправимый ударъ этимъ вѣрованіямъ. Кромѣ того, она давно уже сознавала, что религія не можетъ заполнить жизни ея; испытавъ настоящую любовь и семейное счастье, ей трудно было отречься отъ радостей бытія. Все это понемногу подготовляло въ ней кризисъ, и послѣдній толчокъ въ этолъ направленіи ей дала ея мать, слѣдившая съ затаенною печалью за муками молодой женщины. Госпожа Бертеро когда-то сама извѣдала радости любви, и воспоминаніе о нихъ было единственною отрадой ея угнетеннаго существованія въ мрачномъ домикѣ госпожи Дюпаркъ; ея жизнь была одна непрерывная агонія, которая теперь приближалась къ неизбѣжному концу. Она вся была погружена въ прошлое, и этимъ объяснялось ея полное безразличіе къ тому, что творилось вокругъ нея; только послѣднее время, при видѣ страданій дочери, ея нравственной борьбы между любовью къ мужу и семьѣ и тираніей духовныхъ лицъ, она вышла изъ мрачнаго оцѣпенѣнія и почувствовала смѣлость на порогѣ могилы возстать противъ мрачнаго деспотизма своей матери.

Госпожу Бертеро не страшила мысль о смерти; ее скорѣе радовала близость избавленія отъ столь безотраднаго существованія.

Чувствуя, какъ силы ее оставляли, она проникалась жалостью къ Женевьевѣ, которую должна была оставить во власти неумолимой госпожи Дюпаркъ. Что станется съ несчастною дочерью, когда матери уже не будетъ, — какія ей предстоятъ мученія въ этомъ мрачномъ домѣ, гдѣ заглушалось всякое стремленіе къ жизни и гдѣ она сама такъ ужасно страдала? Ее угнетала мысль, что она исчезнетъ, не успѣвъ ничего сдѣлать, чтобы спасти дочь и вернуть ей здоровье и счастье. Наконецъ она рѣшилась заговорить, съ трудомъ подыскивая слова и стараясь побороть свою слабость, и высказать съ ясностью то, что накопилось у нея на душѣ.

Случилось это въ тихій, дождливый сентябрьскій вечеръ. Наступали сумерки, и комната, въ которой лежала госпожа Бертеро, обставленная съ монашескою простотою, понелногу наполнялась блѣдными тѣнями надвигающейся ночи. Больная полулежала на кушеткѣ, поддерживаемая подушками; лицо ея, окаймленное бѣлыми прядями волосъ, совершенно выцвѣло и потеряло всякое выраженіе отъ той пустоты жизни, въ которой она вращалась. Женевьева сидѣла около нея въ глубокомъ креслѣ и держала въ рукахъ чашку съ молокомъ, единственную пищу, которую больная еще могла принимать. Въ домѣ царила могильная тишина; вечерній благовѣстъ въ сосѣдней часовнѣ Капуциновъ только что замеръ на пустынной площади передъ домомъ.

— Милая моя дочь, — медленно проговорила госпожа Бертеро своимъ ослабѣвшимъ голосомъ, — мы теперь однѣ съ тобою, и я прошу, выслушай меня: мнѣ надо многое сказать тебѣ, а времени осталось слишкомъ мало.

Женевьева хотѣла остановить ее, боясь, что такое усиліе будетъ пагубно для больной, но она невольно замолкла передъ рѣшительнымъ движеніемъ больной и только спросила:

— Мама, ты хочешь говорить со мною наединѣ? Отослать Луизу?

Госпожа Бертера съ минуту колебалась. Она обратила свой взоръ на молодую дѣвушку, такую стройную и красивую, съ отважнымъ взглядомъ прекрасныхъ глазъ, которые смотрѣли на нее съ такимъ искреннимъ участіемъ, и пробормотала:

— Нѣтъ, пусть Луиза останется здѣсь. Ей семнадцать лѣтъ: она должна знать. Дорогая крошка, приди, сядь здѣсь у моихъ ногъ.

Когда молодая дѣвушка исполнила ея желаніе, больная взяла ее за руку и продолжала:

— Я знаю, что ты — благоразумная и мужественная, а если я прежде и осуждала тебя, то теперь вполнѣ одобряю твою искренность… Видишь ли, приближаясь къ смерти, я вѣрю и преклоняюсь одной добротѣ.

Она замолкла, какъ бы собираясь съ мыслями, и обернулась къ открытому окну, въ которое виднѣлось сѣрое, монотонное небо; оно какъ бы служило отраженіемъ всей ея безрадостной, лишенной солнца, жизни въ этомъ домѣ. Затѣмъ ея взглядъ остановился на дочери съ выраженіемъ безконечной нѣжности и любви.

— Дорогая Женевьева, мнѣ ужасно тяжело покинуть тебя въ такомъ печальномъ положеніи… Не пытайся отрицать, что ты несчастна… я слышала твои рыданія среди ночной тишины, тамъ, въ твоей комнатѣ наверху, когда и я томилась безсонницей. Я отлично понимаю, какую мучительную борьбу ты переживаешь… Ты страдала здѣсь нѣсколько лѣтъ подрядъ, и у меня не хватило мужества придти къ тебѣ на помощь.

Невольныя слезы брызнули изъ глазъ Женевьевы: воспоминанія о пережитыхъ страданіяхъ въ такую трогательную минуту лишили ее всякаго самообладанія.

— Дорогая мама, не печалься обо мнѣ. У меня одно горе — боязнь лишиться тебя.

— Нѣтъ, нѣтъ, дочь моя, мы всѣ должны отойти въ вѣчность, когда настанетъ часъ, съ радостью или съ отчаяніемъ, смотря по тому, какъ мы прожили свою жизнь. Но пусть тѣ, кто останется на землѣ, не упорствуютъ, создавая себѣ добровольныя мученія, а пользуются тѣмъ счастьемъ, которое для нихъ еще доступно.

Сложивъ руки и поднявъ глаза, она проговорила какъ бы въ молитвенномъ экстазѣ:

— О дочь моя, умоляю тебя, не оставайся ни одного дня больше въ этомъ домѣ! Спѣши, возьми своихъ дѣтей и возвращайся къ мужу.

Женевьева не успѣла ей отвѣтить, какъ передъ нею появилась большая черная тѣнь: госпожа Дюпаркъ неслышно вошла въ комнату. Постоянно блуждая по дому, старуха тревожилась всякій разъ, когда теряла изъ виду Женевьеву и ея дочь, вѣчно терзаясь грознымъ призракомъ грѣха. Если онѣ прятались — значитъ онѣ злоумышляли что-нибудь дурное. Она въ особенности не любила, если Женевьева и Луиза оставались съ глазу на глазъ съ госпожою Бертеро, боясь, что онѣ услышатъ отъ нея что-нибудь нежелательное, пагубное для ихъ душевнаго благополучія. Поэтому она, крадучись, подошла къ двери и прислушалась къ тому, что здѣсь говорилось; нѣкоторыя выраженія возбудили ея подозрительность, и она осторожно открыла двери, чтобы захватить дочь и внучку на мѣстѣ преступленія.

— Что ты сказала, дочь моя? — спросила старуха своимъ рѣзкимъ голосомъ, дрожавшимъ отъ сдержаннаго гнѣва.

Такое неожиданное вмѣшательство потрясло больную, и она еще болѣе поблѣднѣла, между тѣмъ какъ Женевьева и Луиза вскочили со своихъ мѣстъ, въ страхѣ передъ тѣмъ, что должно было случиться.

— Что ты сказала, дочь моя? Ты забыла, что Богъ слышитъ твои слова.

Госпожа Бертеро откинулась на подушки, закрывъ глаза, точно собираясь съ силами. Она надѣялась объясниться съ Женевьевой, не вступая въ споръ со старухой, которая внушала ей невольный ужасъ. Она всю жизнь уклонялась отъ борьбы съ нею, чувствуя, что побѣда не останется на ея сторонѣ. Но ей оставалось такъ мало жить, что земной страхъ потерялъ надъ нею свою власть; она должна была исполнить свой послѣдній долгъ и, открывъ глаза, рѣшилась повторить свою просьбу въ присутствіи грозной старухи.

— Пусть Богъ услышитъ меня! Я исполняю лишь свой долгъ, призывая дочь вернуться въ домъ мужа вмѣстѣ со своими дѣтьми; это необходимо для ея здоровья и счастья; она найдетъ и то, и другое у домашняго очага, который она такъ легкомысленно бросила.

Госпожа Дюпаркъ пыталась было ее остановить въ самомъ началѣ ея рѣчи, но не смогла этого сдѣлать, пораженная торжественностью этой минуты, тронутая невольно послѣднимъ, предсмертнымъ крикомъ жертвы, въ душѣ которой, послѣ столькихъ лѣтъ рабской покорности, проснулось наконецъ живое чувство любви и справедливости; когда голосъ умирающей замолкъ, наступила минута томительнаго ожиданія; четыре женскихъ поколѣнія смотрѣли другъ на друга въ этой тѣсной комнаткѣ, среди надвигающихся сумерекъ печальнаго осенняго дня. Всѣ четыре женскія фигуры имѣли между собою общее семейное сходство: онѣ были высокаго роста, стройныя, съ рѣзко очерченнымъ профилемъ. Но черты лица госпожи Дюпаркъ выражали всю суровость ея характера; глубокія морщины избороздили ея щеки, и вся ея фигура носила отпечатокъ ея узкаго ханжества и мертвенной нетерпимости; ей минуло уже семьдесятъ восемь лѣтъ; госпожѣ Бертеро было всего пятьдесятъ шесть лѣтъ; она была полнѣе, изящнѣе; ея блѣдное, печальное лицо носило слѣды извѣданнаго счастья, утрата котораго повергла ее въ безысходное горе. Рядомъ съ ними стояла Женевьева, дочь и внучка этихъ двухъ строгихъ женщинъ съ темными волосами и глазами; она унаслѣдовала отъ отца бѣлокурые волосы, веселый нравъ и очаровательную, страстную натуру; несмотря на свои тридцать семь лѣтъ, эта женщина все еще была обворожительна; ея дочери Луизѣ было почти восемнадцать лѣтъ; ея волосы были темные и отливали золотомъ, какъ волосы Марка; у нея былъ также высокій лобъ отца, его свѣтлые, страстные глаза, въ которыхъ горѣла любовь къ истинѣ. Постепенная эволюція замѣчалась и въ самомъ выраженіи лицъ: старуха Дюпаркъ всецѣло была рабой суевѣрнаго ханжества; и умъ, и тѣло ея были послушными орудіями въ рукахъ клерикаловъ; ея дочь сохранила внѣшнюю обрядность, но душа ея томилась и страдала, такъ какъ извѣдала земное блаженство; внyчка, несчастное, измученное существо, металась въ борьбѣ между завѣтами прошлаго, внушеннаго ей мистическимъ воспитаніемъ, и счастьемъ истинной любви супруги и матери; она должна была употребить невѣроятныя усилія, чтобы окончательно высвободиться отъ тираніи прошлаго; наконецъ, послѣднею стояла правнучка, уже освобожденная отъ властнаго деспотизма католическаго духовенства, воспитанная согласно законамъ природы, подъ яркими лучами солнца, счастливая и мужественная.

Госпожа Бертеро продолжала медленнымъ и тихимъ голосомъ:

— Слушай, Женевьева, не оставайся здѣсь ни одного дня, какъ только меня не станетъ… Мое несчастье началось съ той минуты, какъ я потеряла твоего отца. Онъ обожалъ меня, и единственные годы, которые стоитъ вспоминать, это тѣ, которые я провела съ нимъ, Я часто упрекала себя, что не сумѣла полнѣе насладиться ими, такъ какъ не знала имъ цѣны, и поняла утраченное блаженство, только когда очутилась здѣсь, вдовой, лишенной любви, оторванной отъ всего свѣта… Ахъ, какой ледяной холодъ встрѣтилъ меня въ этомъ домѣ! Я дрожала отъ мрака и могильной сырости и задыхалась здѣсь, благодаря своей глупой трусости, не смѣя даже открыть окно, чтобы подышать свѣжимъ воздухомъ…

Госпожа Дюпаркъ стояла неподвижно посреди комнаты и не рѣшалась прервать исповѣдь дочери. Это послѣднее горестное признаніе, однако, заставило ее выразить протестъ.

— Дочь моя, я не могу запретить тебѣ говорить, но, по-моему, гораздо лучше позвать отца Ѳеодосія, если ты чувствуешь потребность облегчить себѣ душу покаяніемъ… Если ты не рѣшила принадлежать всецѣло Богу, зачѣмъ же ты искала пріюта въ моемъ домѣ? Ты знала, что здѣсь ты найдешь одного лишь Бога.

— Я исповѣдывалась и не отойду въ вѣчность, не исполнивъ своего долга по отношенію къ Богу, — продолжала умирающая, — потому что я принадлежу Ему всецѣло… Я такъ страдала, потерявъ своего мужа, что никогда не раскаивалась въ томъ, что искала здѣсь пріюта. Куда бы я пошла… я была такъ предана религіи, что во мнѣ не могло зародиться желаніе искать счастья въ другомъ мѣстѣ. Я жила такъ, какъ должна была жить… Но я вижу страданія своей дочери, которая еще свободна, у которой живъ мужъ, любящій ее до обожанія, и я не хочу, чтобы она повторила мою горькую судьбу и погребла бы себя заживо въ этомъ мрачномъ убѣжищѣ, гдѣ я переживала свою медленную агонію. Ты слышишь меня, ты слышишь меня, моя дочь?

Она протянула свои блѣдныя, исхудалыя руки съ трогательною нѣжностью, и Женевьева, бросившись передъ нею на колѣни, была до того потрясена этимъ внезапнымъ проблескомъ любви на порогѣ смерти, что не могла удержать рыданій.

— Мама, мама, — бормотала она сквозь слезы, — не мучь себя ради меня. Ты надрываешь мою душу заботами обо мнѣ, когда мы всѣ здѣсь желаемъ одного — облегчить твои страданія и скрасить хоть немного твою жизнь, чтобы заставить тебя позабыть о своемъ горѣ.

Но госпожа Бертеро была охвачена все возрастающимъ волненіемъ. Она взяла голову Женевьевы въ свои дрожащія руки и заглянула ей глубоко въ глаза.

— Нѣтъ, нѣтъ, слушай меня… для меня не можетъ быть большей радости, передъ кончиной, какъ увѣренность въ томъ, что ты уйдешь отсюда и не будешь подобно мнѣ влачить здѣсь жалкое существованіе заживо погребенной. Не откажи мнѣ въ этомъ успокоеніи, не дай мнѣ умереть безъ рѣшительнаго обѣщанія. Слушай, я буду повторять свою просьбу до тѣхъ поръ, пока послѣднія силы не покинутъ меня. Спасайся отъ этого дома лжи, вернись къ покинутому очагу, къ любящему мужу. Верни ему дѣтей, и любите другъ друга всѣмъ существомъ своимъ. Въ этой любви жизнь, истина и счастье… Прошу тебя, дочь моя, обѣщай мнѣ, поклянись, что ты повинуешься моему желанію…

Когда Женевьева, потрясенная этой сценой, не могла ей отвѣтить, такъ какъ рыданія душили ее, больная обратилась къ Луизѣ, которая, тоже взволнованная до глубины души, опустилась на колѣни рядомъ съ матерью, по другую сторону кушетки.

— Помоги мнѣ, моя дорогая внучка; я знаю твои убѣжденія; я видѣла, какъ ты всѣ силы употребляешь на то, чтобы вернуть свою мать въ домъ своего отца. Ты — маленькая фея и очень разумная особа, которая много помогала тому, чтобы между нами сохранился хоть призракъ мира… Слушай, твоя мать должна обѣщать мнѣ,- не такъ ли? Скажи ей, чтобы она доставила мнѣ великую радость и согласилась вновь сдѣлаться счастливой!

Луиза схватила руки больной и, покрывая ихъ горячими поцѣлуями, шептала:

— Бабушка, дорогая бабушка! Какъ ты добра, и какъ я тебя люблю! Мама запомнитъ твое послѣднее желаніе; она провѣритъ свое сердце и поступитъ такъ, какъ оно ей подскажетъ.

Госпожа Дюпаркъ все время стояла, какъ статуя, не проронивъ ни слова, только глаза ея сверкали гнѣвомъ на застывшемъ лицѣ. И гнѣвъ этотъ все возрасталъ по мѣрѣ того, какъ она сдерживала себя, чтобы не оскорбить умирающую. Наконецъ она заворчала глухимъ голосомъ:

— Да замолчите же вы наконецъ! Вы всѣ — несчастныя еретички, оскорбляющія Бога, и обречены на пламя ада… Молчите, — я не хочу слышать больше ни единаго слова! Развѣ я здѣсь — не старшая, не хозяйка? Ты, дочь моя, обезумѣла отъ болѣзни и не знаешь, что говоришь; ты, внучка, бѣснуешься потому, что въ тебя вселился сатана, и ты до сихъ поръ не могла изгнать его, несмотря на покаяніе и молитву; а ты, моя правнучка, тоже готова идти на погибель, но я надѣюсь еще расправиться съ тобою, какъ слѣдуетъ, когда у меня руки будутъ развязаны… Молчите, мои дѣти, обязанныя мнѣ своимъ существованіемъ! Я приказываю, и вы сотворите смертный грѣхъ, если не послушаетесь меня.

Она точно выросла отъ волненія и, торжественно протянувъ руки, говорила суровую рѣчь отъ имени своего Бога, призывая Его гнѣвъ и кару. Но ея дочь, чувствуя, что подступающая смерть уже освободила ее отъ земныхъ узъ, продолжала, несмотря на запрещеніе:

— Вотъ уже болѣе двадцати лѣтъ, какъ я повиновалась тебѣ, мать, какъ я молчала и таила свои страданія, и еслибы не насталъ мой смертный часъ, я бы еще, быть можетъ, продолжала молчать по слабости и малодушію… Но теперь я хочу говорить… Все, что я выстрадала, все, что осталось невысказаннымъ, мучило бы меня въ могилѣ, и я не хочу умереть съ этою ужасною тяжестью на сердцѣ. Что бы ты ни говорила, я буду повторять свою предсмертную просьбу… О дочь моя, умоляю тебя, обѣщай, обѣщай мнѣ!

Тогда госпожа Дюпаркъ, внѣ себя отъ гнѣва, строго сказала внучкѣ:

— Женевьева, я, твоя бабушка, запрещаю тебѣ говорить.

Луиза, видя отчаяніе матери, которая рыдала, зарывшись головою въ одѣяло, переживая самую мучительную борьбу и точно изнемогая отъ ужаснаго потрясенія, рѣшилась возразить старухѣ очень вѣжливо, но рѣшительно:

— Бабушка такъ больна: ее надо пожалѣть. Мама тоже очень страдаетъ, и разстраивать ее слишкомъ жестоко… Не лучше ли, чтобы всякій изъ насъ поступалъ такъ, какъ ему велитъ совѣсть…

Женевьеву тронула до глубины души мужественная кротость дочери; она горячо принялась цѣловать умирающую и успокаивала ее нѣжной лаской:

— Мама, мама, будь спокойна! — говорила она ей, — я не хочу, чтобы изъ-за меня ты страдала хотя одну лишнюю минуту… Я обѣщаю сдѣлать все, что подскажетъ моя любовь къ тебѣ… Да, да, ты права: вся правда нашей жизни только въ томъ, чтобы любить и быть доброй.

Лицо госпожи Бертеро прояснилось отъ радостнаго умиленія; она обняла дочь и внучку и, усталая, откинулась на спинку кушетки. Наступилъ вечеръ; небо прояснилось, и комната слабо освѣщалась звѣздами, которыя зажглись на потемнѣвшемъ небосклонѣ; на площади Капуциновъ царила все та же мертвая тишина, только откуда-то издалека доносился веселый смѣхъ ребенка. И среди этой полной тишины, среди возвышеннаго, примиряющаго настроенія, которое осѣнило больную и склоненныхъ около нея любящихъ женскихъ фигуръ, снова раздался суровый, рѣзкій голосъ упрямой старухи, неспособной проникнуться даже умильнымъ трепетомъ этой трогательной минуты.

— Я отрекаюсь отъ васъ — отъ тебя, моя дочь, отъ тебя, внучка и правнучка. Подталкивая одна другую, вы теряете разсудокъ и обрекаете себя на вѣчную погибель. Господь отречется отъ васъ, какъ я отъ васъ отрекаюсь!

Затѣмъ она вышла, громко хлопнувъ дверью. Въ полутемной комнатѣ осталась лишь умирающая, окруженная нѣжною лаской дочери и внучки. Онѣ втроемъ еще долго плакали тихими слезами, прижавшись другъ къ дружкѣ, и въ ихъ общей скорби заключалось много утѣшительной отрады.

Два дня спустя госпожа Бертеро скончалась, исполнивъ всѣ послѣдніе обряды согласно требованіямъ католической церкви. Во время похоронъ всѣмъ бросалась въ глаза суровая фигура госпожи Дюпаркъ, облеченная въ глубокій трауръ. Ее сопровождала одна Луиза: Женевьева испытала за послѣднее время такое нервное потрясеніе, что лежала больная, ничего не видя и не слыша, что творилось вокругъ нея. Она провела такимъ образомъ нѣсколько дней, не поднимая головы съ подушекъ и повернувшись лицомъ къ стѣнѣ; она ни съ кѣмъ не говорила ни слова, даже съ дочерью. Иногда она громко стонала и плакала и вся содрогалась отъ сильныхъ душевныхъ мукъ. Когда бабушка поднималась къ ней въ комнату и принималась ее отчитывать, доказывая ей необходимость смягчить Божій гнѣвъ, Женевьева еще громче рыдала, и наконецъ съ нею стали дѣлаться сильные нервные припадки. Тогда Луиза, рѣшивъ избавитъ свою мать отъ такихъ напрасныхъ страданій, лишь обострявшихъ тотъ мучительный кризисъ, который она переживала, заперла на ключъ дверь ея комнаты и сидѣла около нея, какъ вѣрный стражъ, не впуская къ ней ни единой души.

На четвертый день послѣ похоронъ произошла развязка всего, что переживалось за эти дни. Одной только Пелажи удавалось проникнуть въ комнату больной, подъ предлогомъ помочь молодой дѣвушкѣ въ уборкѣ. Ей было теперь уже подъ шестьдесятъ лѣтъ; она до того исхудала, что казалась высохшей муміей; но лицо ея, съ острымъ носомъ, было попрежнему сурово и какъ бы вѣчно чѣмъ-то недовольно. Она давно всѣмъ надоѣла своей нескончаемой воркотней, и даже старухѣ Дюпаркъ нерѣдко приходилось выслушивать отъ нея дерзости; всякую новую служанку, которую приглашали ей въ помощь, она очень скоро спроваживала изъ дому. Но госпожа Дюпаркъ не могла съ нею разстаться, несмотря на ея недостатки, потому что привыкла имѣть подъ рукою эту вѣрную рабу, которой могла помыкать, неограниченно проявляя свои деспотическія наклонности. Она сдѣлала изъ нее своего шпіона, исполнительницу самыхъ низменныхъ проявленій своей воли и взамѣнъ должна была выносить вспышки ея сквернаго характера, которыя еще усиливали атмосферу мрачной злобности, царившей въ этомъ домѣ.

На утро четвертаго дня, вскорѣ послѣ утренняго кофе, Пелажи прибѣжала къ своей госпожѣ и доложила ей съ растеряннымъ видомъ:

— Вамъ извѣстно, что происходитъ на верху?.. Онѣ укладываютъ свои вещи.

— Мать и дочь?

— Да, сударыня! Онѣ вовсе и не скрываются. Барышня выноситъ бѣлье изъ своей комнаты цѣлыми стопами… Вы можете туда пройти: дверь открыта настежь.

Госпожа Дюпаркъ не отвѣтила ни слова; она поднялась по лѣстницѣ, похолодѣвъ отъ волненія. Въ комнатѣ Женевьевы она застала мать и дочь, которыя дѣятельно укладывали два большихъ чемодана; маленькій Климентъ, которому было уже шесть лѣтъ, послушно сидѣлъ на стулѣ и смотрѣлъ на то, что дѣлали мать и сестра. Увидѣвъ вошедшую старуху, онѣ слегка оглянулись и продолжали свое дѣло.

Послѣ нѣкотораго молчанія госпожа Дюпаркъ спросила холоднымъ и рѣзкимъ тономъ, не выдавъ ничѣмъ своего волненія:

— Тебѣ сегодня лучше, Женевьева?

— Да, бабушка. У меня еще не совсѣмъ прошла лихорадка, но я никогда не выздоровѣю, если останусь въ этомъ домѣ.

— И ты рѣшила поѣхать куда-нибудь? Куда же?

Женевьева поглядѣла на старуху и проговорила дрогнувшимъ голосомъ:

— Туда, куда я обѣщала своей покойной матери. Вотъ уже четвертый день, какъ въ моей душѣ происходитъ борьба и я чуть не умираю.

Наступило молчаніе.

— Твое обѣщаніе, какъ мнѣ казалось, было условно и вызвано болѣзненнымъ состояніемъ твоей матери: ты не хотѣла огорчить ее отказомъ… Неужели ты хочешь вернуться къ этому отвратительному человѣку'?!. Признаюсь, я не ожидала, чтобы у тебя было такъ мало гордости.

— Гордость! Еслибы не гордость, я бы давно бѣжала отсюда… У меня было столько гордости, что я плакала ночи напролетъ, не желая сознаться въ своей ошибкѣ… А теперь я поняла все безсмысліе этой гордости, и мученія, которыя я переживала, сдѣлались нестерпимыми.

— Несчастная! Ни молитва, ни покаяніе не могли избавить тебя отъ яда, — онъ вновь овладѣлъ тобою и доведетъ тебя до погибели, если ты впадешь въ прежній грѣхъ.

— О какомъ ядѣ ты говоришь, бабушка? Мой мужъ меня любитъ; и я тоже, несмотря на всѣ старанія, не могу исторгнуть изъ своего сердца любовь къ нему — я все также люблю его: ты эту любовь называешь ядомъ?.. Я боролась пять лѣтъ, я хотѣла себя всецѣло посвятить Богу, — почему же Богъ не далъ мнѣ успокоенія и не заполнилъ той страшной пустоты, которая образовалась въ моей душѣ? Религія не дала удовлетворенія моему стремленію къ счастью, не усыпила во мнѣ чувства жены и матери; и вотъ я возвращаюсь къ этому счастью, возвращаюсь къ ласкамъ обожаемаго супруга и бросаю все то, что было полно лжи и лицемѣрія.

— Ты кощунствуешь, дочь моя, и ты понесешь достойное наказаніе за свой грѣхъ. Ты потеряла вѣру, выступила на путь отрицанія и безвозвратной погибели.

— Да, это правда. За послѣдніе дни вѣра умирала во мнѣ. Я не смѣла признаться себѣ въ этомъ, но среди переживаемой горечи разочарованія мои дѣтскія идеальныя вѣрованія испарялись, какъ дымъ. Когда я пришла сюда, то во мнѣ ожили воспоминанія объ юношескихъ мистическихъ, туманныхъ мечтахъ; я хотѣла отдаться Іисусу, среди пѣснопѣній и благоуханія цвѣтовъ; но моя душа и все мое существо не удовлетворялись этимъ культомъ, и прежнія мечты разлетались въ прахъ. Да, теперь я вижу ясно, что во мнѣ былъ ядъ, ядъ невѣрнаго, пагубнаго воспитанія; онъ заставилъ меня вернуться сюда и пережить ужасныя страданія! Удастся ли мнѣ вполнѣ выздоровѣть? Я не знаю, — я чувствую еще большую слабость!

Госпожа Дюпаркъ старалась сдержать свое негодованіе, понимая, что всякая рѣзкая выходка ускоритъ полный разрывъ между нею и этими двумя женщинами, единственными отпрысками ея рода; мальчикъ сидѣлъ на стулѣ и слушалъ, не понимая. Старуха рѣшила сдѣлать еще попытку, обратившись на этотъ разъ къ Луизѣ:

— Тебя, мое милое дитя, мнѣ особенно жаль; я просто дрожу при мысли о томъ грѣхѣ, въ которомъ ты погрязла, отказываясь конфирмоваться!

Молодая дѣвушка осторожно отвѣтила:

— Зачѣмъ говорить объ этомъ, бабушка! Ты знаешь, что я обѣщала отцу дождаться совершеннолѣтія; когда мнѣ минетъ двадцать лѣтъ, тогда я посовѣтуюсь со своею совѣстью и рѣшу, какъ мнѣ поступить.

— Несчастная! Но вѣдь ты собираешься вернуться къ этому ужасному человѣку, погубившему васъ обѣихъ, и твое рѣшеніе для меня и теперь не подлежитъ сомнѣнію; ты будешь влачить свое существованіе, какъ животное, какъ жалкая тварь!

И мать, и дочь ничего ей не отвѣтили, не желая поднимать ненужнаго и мучительнаго спора, и, молча, продолжали укладывать свои вещи. Тогда старуха попыталась высказать еще одно свое желаніе.

— Я вижу, что вы обѣ рѣшили покинуть мой домъ, — такъ оставьте мнѣ по крайней мѣрѣ этого мальчика, оставьте здѣсь Климента. Пусть онъ явится искупленіемъ вашего безумія; я воспитаю его, какъ служителя Божія, сдѣлаю изъ него священника и вмѣстѣ съ нимъ буду молиться о спасеніи вашихъ душъ и умолять Бога, чтобы Онъ не слишкомъ жестоко покаралъ васъ въ день страшнаго суда.

Услышавъ такія слова, Женевьева вскочила на ноги и отвѣтила съ невольнымъ испугомъ:

— Оставить вамъ Климента! Но вѣдь онъ — одна изъ главныхъ причинъ, почему я покидаю этотъ домъ. Я не знаю, какъ его воспитывать, и хочу отдать его отцу, чтобы вмѣстѣ съ нимъ попытаться сдѣлать изъ него человѣка… Нѣтъ, нѣтъ, я его беру съ собой!

Тогда Луиза подошла къ бабушкѣ и, стараясь ее успокоить, сказала ей съ нѣжною почтительностью:

— Бабушка, не говори, что ты остаешься одна. Мы не покинемъ тебя, мы будемъ навѣщать тебя часто, каждый день, если ты позволишь. И мы докажемъ тебѣ свою любовь, постараемся всячески тебя утѣшить вниманіемъ и лаской.

Но госпожа Дюпаркъ уже не могла долѣе сдерживать свой гнѣвъ; онъ помимо ея воли вырвался потокомъ оскорбительныхъ словъ.

— Довольно! Замолчите! Я не хочу васъ слушать! Скорѣе, скорѣе собирайте свои вещи — и вонъ изъ моего дома! Убирайтесь всѣ трое, — я прогоняю васъ! Идите къ своему проклятому извергу, къ негодному разбойнику, который оскорбилъ служителей Бога, чтобы спасти своего грязнаго жида, дважды осужденнаго!

— Симонъ невиненъ! — воскликнула Женевьева, возмущенная послѣдними словами старухи, — а тѣ, кто его осудилъ, — лжецы и обманщики.

— Да, да, я знаю, что это дѣло погубило тебя и разъединило насъ. Если ты вѣришь въ невинность этого жида, ты не можешь больше вѣрить въ Бога. Твоя безмозглая справедливость отрицаетъ справедливость божескую… Поэтому между нами все кончено! Ступай вонъ со своими дѣтьми! Пусть ваше присутствіе не оскверняетъ долѣе этого дома, не подвергаетъ его долѣе божескому гнѣву! Вы — единственная причина всѣхъ постигшихъ его несчастій. Никогда не смѣйте переступать моего порога, — я прогоняю васъ; слышите, — про-го-ня-ю на-всегда. Никогда не пытайтесь постучаться въ дверь этого дома: она останется для васъ закрытою. У меня нѣтъ болѣе дѣтей — я одна на всемъ свѣтѣ! Я буду жить и умру одинокой!

И эта старая, восьмидесятилѣтняя, женщина выпрямилась во весь свой высокій ростъ, и вся ея фигура дышала несокрушимой энергіею. Она проклинала, она грозила и наказывала, какъ тотъ жестокій Богъ, которому поклонялась. Безжалостная и непоколебимая, спустилась она по лѣстницѣ, заперлась въ своей комнатѣ и тамъ дожидалась, пока ея дѣти, плоть ея плоти, навсегда покинутъ ея домъ.

Какъ разъ въ этотъ день Марка навѣстилъ Сальванъ и засталъ его въ большомъ классѣ, освѣщеннаго яркими лучами сентябрьскаго солнца. Занятія въ школѣ должны были начаться черезъ десять дней; хотя Маркъ ждалъ съ минуты на минуту своей отставки, онъ все же внимательно пересматривалъ тетрадки и приводилъ въ порядокъ планъ занятій для предстоящаго учебнаго года. Увидѣвъ своего друга, озабоченнаго, несмотря на привѣтливую улыбку, онъ сейчасъ же понялъ.

— Ну, дѣло кончено, — не такъ ли?

— Да, мой другъ, на этотъ разъ вы угадали. Баразеръ подписалъ цѣлый рядъ перемѣщеній, — настоящее переселеніе народовъ. Жофръ уходитъ изъ Жонвиля и переводится въ Бомонъ, — это хорошее повышеніе. Клерикалъ Шанья переходитъ изъ Морё въ Дербекуръ, что уже совсѣмъ неподходящее перемѣщеніе для такого животнаго… Что касается меня, то я просто уволенъ, а на мое мѣсто назначенъ Морезенъ, который торжествуетъ… А вы, мой другъ…

— Я тоже смѣщенъ?..

— Нѣтъ, вы только впали въ немилость. Васъ назначили въ Жонвиль, на мѣсто Жофра, а вашего помощника Миньо, который тоже на дурномъ счету, переводятъ въ Морё на мѣсто Шанья.

Маркъ былъ пораженъ этимъ извѣстіемъ, и у него вырвался крикъ восторга:

— Но я ужасно радъ!

Сальванъ, который нарочно поторопился придти къ нему съ хорошею вѣстью, радовался его радости.

— Вотъ видите, какой ловкій политикъ этотъ Де-Баразеръ. Онъ недаромъ медлилъ, выгадывая время; старикъ хитрилъ и теперь отлично провелъ и Сангльбефа, и всѣхъ реакціонерныхъ крикуновъ департамента; онъ польстилъ имъ, отставивъ меня и давъ хорошее повышеніе Морезену, Жофру и Шанья. Такая любезность дала ему зато возможность удержать васъ и Миньо, которыхъ онъ какъ будто наказываетъ, но зато не удерживаетъ въ своемъ распоряженіи. Ему удалось удержать здѣсь мадемуазель Мазелинъ, а на ваше мѣсто назначенъ Жули, одинъ изъ моихъ лучшихъ учениковъ, либеральный и просвѣщенный умъ; такимъ образомъ Мальбуа, Жонвиль и Морё обезпечены отличнымъ учительскимъ персоналомъ, прекрасными горячими работниками для лучшаго будущаго… Что я говорилъ? Повторяю вамъ еще разъ, намъ надо мириться съ Де-Баразеромъ и брать его такимъ, какимъ онъ есть, довольствуясь его дипломатическими полумѣрами.

— Я въ восторгѣ,- повторялъ Маркъ: — меня пугала потеря любимаго дѣла. Съ утра у меня болѣла душа при мысли о скоромъ началѣ занятій. Куда бы я пошелъ? Что бы могъ дѣлать? Конечно, мнѣ очень жаль разстаться со своими учениками, которыхъ я люблю всѣмъ сердцемъ, но я утѣшусь тѣмъ, что найду тамъ другихъ дѣтей, которыхъ тоже полюблю. Меня вовсе не удручаетъ мысль поступить въ болѣе скромную школу, — не все ли равно? Я и тамъ могу продолжать дѣло своей жизни, полезный трудъ сѣятеля тѣхъ сѣмянъ, которыя одни могутъ дать великую жатву будущаго, подготовить торжество истины и справедливости. О, я съ радостью вернусь въ Жонвилъ и примусъ за работу съ новыми силами, ни минуты не теряя надежды на успѣхъ!

Маркъ весело расхаживалъ по своему классу, такому свѣтлому, солнечному, точно вновь завоевавъ себѣ положеніе хозяина школы, утрата котораго была бы для него такимъ тяжелымъ ударомъ. Въ припадкѣ радостнаго веселья онъ даже бросился на шею Сальвану и расцѣловалъ его. Въ эту минуту въ классъ вошелъ Миньо; увѣренный въ своей отставкѣ, онъ уже нѣсколько дней хлопоталъ о пріисканіи себѣ мѣста и вернулся въ отчаяніи, потому что всюду наталкивался на отказъ; сегодня онъ ходилъ къ директору сосѣдняго завода, но и тамъ для него не оказалосъ занятій. Узнавъ, что онъ назначенъ въ Морё, Миньо выказалъ бурную радость.

— Морё, Морё, — вѣдь это настоящая страна дикарей! — воскликнулъ онъ. — Но все равно, — постараюсь насадить тамъ начатки цивилизаціи; намъ почти не придется разстаться съ вами, господинъ Фроманъ: между Морё и Жонвилемъ нѣтъ и четырехъ километровъ разстоянія! Эта близость меня больше всего радуетъ!

Маркъ между тѣмъ, раздумывая о своей судьбѣ, снова опечалился. Наступило молчаніе. Сальванъ и Миньо поняли, что происходило въ душѣ Марка; прежнія раны раскрылись въ его сердцѣ; онъ думалъ о своихъ надеждахъ, пока еще столь несбыточныхъ, среди всеобщаго разгрома. Предстоящая борьба не изъ легкихъ, она будетъ стоить немало слезъ, прежде чѣмъ удастся завоевать хотя крупицу счастья. Всѣ трое погрузились въ задумчивость, и Сальванъ, стоя у широкаго окна, выходившаго на площадь, съ грустью думалъ о томъ, что не въ силахъ дать Марку то счастье, котораго тотъ достоинъ.

— А! Вы ждете кого-то? — спросилъ онъ вдругъ.

— Я? Нѣтъ, я никого не жду, — отвѣтилъ Маркъ.

— А сюда подъѣхала телѣжка, нагруженная вещами.

Дверъ отворилась настежь, и всѣ оглянулись. Въ комнату вошла Женевьева, держа за руку маленькаго Климента; рядомъ съ нею стояла Луиза. Удивленіе, радость были такъ велики, что никто сперва не могъ произнести ни слова. Маркъ весь задрожалъ. Наконецъ Женевьева проговорила прерывающимся голосомъ: — Мой добрый Маркъ, я привела къ тебѣ сына. Я отдаю тебѣ его: онъ твой, онъ нашъ. Постараемся сдѣлать изъ него человѣка.

Ребенокъ протянулъ свои ручонки, и отецъ бросился къ нему и съ восторгомъ взялъ его на руки, прижалъ къ своему сердцу; Женевьева продолжала:

— И я вернулась къ тебѣ вмѣстѣ съ нимъ, мой дорогой Маркъ. Ты вѣдь предсказывалъ, что я отдамъ тебѣ его и сама вернусь… Прежде всего меня побѣдила истина. Затѣмъ я побѣдила свою гордость — и вотъ я здѣсь, у тебя… Я напрасно искала другого счастья: твоя любовь — она одна можетъ его дать. Теперь вся семья въ сборѣ, и мы будемъ счастливы, а жить внѣ семьи — это безуміе, и оно дало мнѣ одно отчаяніе… Возьми меня, Маркъ, — я всецѣло отдаюсь тебѣ.

Она медленно подошла къ нему и обвила руками шею своего мужа; въ эту минуту раздался веселый голосъ Луизы:

— А меня вы забыли?.. Я тоже принадлежу къ вамъ! Не забывайте меня.

— Да, да, ты тоже наша, моя голубка! — сказала Женевьева. — Она много помогла намъ, постоянно работая надъ возстановленіемъ нашей семьи; ея доброта и ласка побѣдили мое сердце.

Женевьева привлекла къ себѣ Луизу и поочередно цѣловала ее и мужа, который держалъ на рукахъ Климента. Наконецъ всѣ четверо снова были соединены общею любовью и нѣжностью; отнынѣ они будутъ жить заодно, въ прочномъ союзѣ души и тѣла. И въ этомъ классѣ, еще за минуту такомъ пустынномъ, въ ожиданіи будущаго прибытія школьниковъ, теперь внезапно пронеслось дуновеніе высокаго, чарующаго счастья, и глаза Сальвана и Миньо невольно наполнились слезами умиленія.

Наконецъ Маркъ заговорилъ; восторгъ его сердца вырвался наружу.

— Дорогая жена, — сказалъ онъ, — наконецъ-то ты вернулась, здоровая духомъ, свободная и радостная. Да, я понималъ, что ты предавалась сухой обрядности, чтобы заглушить голосъ сердца, призывавшаго тебя къ жизни; но твоя здоровая, разумная природа побѣдила мистическія увлеченія, ядъ суевѣрія оказался безсильнымъ — и ты снова вернулась къ своему призванію жены и матери… Да, да, ты права: любовь освободила тебя отъ мертвящей религіи смерти и адскихъ страданій, которая убиваетъ здоровое стремленіе къ истинному счастью.

Но Женевьева вся задрожала, смущенная и тревожная.

— Нѣтъ, нѣтъ, Маркъ, не говори этого. Кто знаетъ, исцѣлилась ли я вполнѣ? Боюсь, что никогда не освобожусь отъ оковъ прошлаго. Вотъ наша Луиза — она совсѣмъ свободна! Но на мнѣ лежитъ печать былыхъ мистическихъ бредней, и я содрогаюсь отъ ужаса при мысли, что это прошлое когда-нибудь заявитъ свои права. Я вернулась сюда, я отдаюсь тебѣ, чтобы найти надежную опору; охрани меня, просвѣти меня, докончи свое спасительное дѣло, — и пусть ничто никогда насъ не разлучитъ!

Они снова бросились другъ другу въ объятія; Маркъ нѣжно обнялъ жену, точно спасая ее отъ невидимаго общаго врага, а Женевьева ощутила давно не испытанное блаженство — она снова нашла тихую пристань, вѣрное убѣжище ото всякаго зла.

Въ эту минуту Луиза, которая ненадолго покинула комнату, вернулась въ сопровожденіи мадемуазель Мазелинъ, которая даже запыхалась отъ радостной торопливости.

— Мама, мадемуазель Мазелинъ тоже должна принять участіе въ нашемъ торжествѣ. Еслибы ты знала, какъ она меня любила и берегла и сколько услугъ намъ оказала!

Женевьева пошла навстрѣчу учительницѣ и нѣжно ее обняла.

— Я знаю, знаю и отъ души благодарю васъ, мой другъ, — сказала она.

Добрая учительница была растрогана до слезъ.

— Не благодарите меня… нѣтъ, нѣтъ! Я должна васъ благодарить за тѣ счастливыя минуты, которыя теперь переживаю.

Сальванъ и Миньо увлеклись общею радостью. Всѣ еще разъ обмѣнялись дружескими рукопожатіями. Среди веселыхъ возгласовъ Сальванъ передалъ мадемуазель Мазелинъ о тѣхъ перемѣнахъ и назначеніяхъ, которыя были подписаны наканунѣ. Женевьева, узнавъ, въ чемъ дѣло, радостно воскликнула:

— Мы вернемся въ Жонвиль! Это правда? Въ чудный Жонвиль, въ этотъ уютный уголокъ, гдѣ мы провели столько счастливыхъ дней! Какъ я рада ояять вернуться туда и начать тамъ мирную жизнь, полную ласки и восторга. Мальбуа невольно меня пугалъ, а въ Жонвиль я поѣду полная надеждъ.

Маркъ былъ одухотворенъ новымъ приливомъ энергіи и воскликнулъ въ порывѣ восторженной радости:

— Къ намъ вернулась любовь — и мы теперь непобѣдимы! Пусть ложь, несправедливость и злоба празднуютъ временное торжество, я все же увѣренъ, что за нами останется побѣда, и что она не заставитъ себя долго ждать.

Книга четвертая

I

Въ началѣ октября Маркъ съ яснымъ и радостнымъ сердцемъ переѣхалъ на свое прежнее мѣсто, въ Жонвиль. Душа его успокоилась, и новый приливъ силъ смѣнилъ прежній мрачный упадокъ энергіи, который былъ вызванъ судомъ въ Розанѣ.

Нельзя никогда разсчитывать достичь полнаго осуществленія того, къ чему стремишься, и онъ упрекалъ себя за то, что надѣялся на какой-то апоѳозъ торжества. Ходъ человѣческой жизни не допускаетъ рѣзкихъ скачковъ, театральныхъ эффектовъ. Было бы въ высшей степени легкомысленно предполагать, что справедливое рѣшеніе дѣла провозгласится милліонами голосовъ, что невинно осужденный вернется среди пышной процессіи и что весь народъ приметъ участіе въ этомъ торжествѣ. Всегда, и во всѣ времена, всякій прогрессъ, самый незначительный, достигался вѣками борьбы. Всякій шагъ впередъ стоилъ человѣчеству потоковъ крови и слезъ; цѣлые легіоны людей приносили себя въ жертву для счастья будущихъ поколѣній. Среди вѣчной борьбы между добромъ и зломъ нельзя было ждать рѣшительной побѣды, чего-нибудь такого необыкновеннаго, что сразу осуществило бы всѣ идеальныя стремленія, всѣ мечты справедливыхъ и честныхъ людей.

Отдавшись спокойнымъ размышленіямъ, Маркъ пришелъ къ тому заключенію, что за послѣднее время былъ сдѣланъ довольно рѣшительный шагъ впередъ, по тяжелому и мучительному пути прогресса. Среди ежедневныхъ стычекъ, страдая отъ понесенныхъ ранъ, борцы не всегда замѣчаютъ, сколько имъ удалось отвоевать у своихъ враговъ. Иногда людямъ кажется, что они побѣждены, а на самомъ дѣлѣ имъ удалось значительно приблизиться къ цѣли. Въ Розанѣ, вторичное осужденіе Симона можно было счесть за полный разгромъ, а между тѣмъ не подлежало сомнѣнію, что нравственная побѣда его защитниковъ была громадна. Создалась солидарность цѣлой группы свободомыслящихъ людей и честныхъ сердецъ; съ одного конца свѣта до другого была посѣяна будущая жатва истины и справедливости, которая лежала пока въ землѣ, покрытая снѣгомъ, но современемъ должна была пустить здоровые ростки. Съ трудомъ удалось удержать реакціонные устои отъ полнаго разрушенія; ихъ давно источила ржавчина лжи и преступленій. Все зданіе трещало до самаго основанія, и довольно было одного могучаго удара, чтобы все распалось въ прахъ.

Маркъ жалѣлъ объ одномъ, что не могъ извлечь изъ потрясающаго дѣла Симона живой примѣръ добра и справедливости для массы народа и представить ему его среди грозныхъ вспышекъ молніи. Трудно ожидать встрѣтить другой столь яркій, исключительный примѣръ соединенія всевозможныхъ злобныхъ вліяній, направленныхъ къ уничтоженію одного человѣка, невинность котораго являлась опасной угрозой для цѣлой шайки эксплуататоровъ, захватившихъ власть въ свои руки. Въ этой шайкѣ были и клерикалы, и солдаты, и чиновники, и высшіе представители власти, которые всѣми силами стремились сохранить свое вліяніе на толпу суевѣрнаго народа и продолжать свою пагубную дѣятельность, пока судьба не столкнетъ ихъ въ цѣлый океанъ грязи, въ которомъ они должны задохнуться. Благодаря дѣлу Симона, страна раздѣлилась на два лагеря: съ одной стороны находилось старое общество, имѣвшее власть въ своихъ рукахъ, но совершенно сгнившее отъ язвъ лжи и преступности; съ другой — молодое общество будущаго, уже освобожденное отъ лицемѣрныхъ суевѣрій, стремившееся къ высшей правдѣ и справедливости. Еслибы невинность Симона была признана, то реакціонное большинство было бы убито однимъ взмахомъ, и будущее сразу же открыло бы свои врата въ сторону свѣта, истины и мира. Весь народъ былъ. бы подхваченъ одною общею волною безграничнаго восторга. Дѣло Симона въ нѣсколько часовъ сдѣлало бы больше для эмансипаціи народа, чѣмъ сто лѣтъ самой горячей политической борьбы. Сознаніе того, что побѣда не удалась, что великолѣпное твореніе разбилось въ рукахъ борцовъ, должно было наполнить ихъ сердца жгучимъ и неизгладимымъ отчаяніемъ.

Но жизнь шла своимъ порядкомъ, — надо было снова бороться, бороться безъ конца, идти впередъ шагъ за шагомъ. Среди сѣренькой и неинтересной будничной дѣйствительности надо было отдавать свою кровь капля за каплей, не ожидая даже когда-нибудь присутствовать при конечной побѣдѣ. Маркъ готовъ былъ на цѣлый рядъ новыхъ жертвъ, не надѣясь добиться того, чтобы невинность Симона была признана законнымъ порядкомъ и торжественно объявлена во всеуслышаніе всему народу. Онъ сознавалъ, что теперь не время поднять это дѣло и добиваться новаго пересмотра: страсти до того разыгрались, что можно было ожидать новыхъ гнусныхъ интригъ, которыя снова собьютъ съ толку правосудіе, съ цѣлью погубить презрѣннаго жида. Надо было ожидать, пока нѣсколько наиболѣе вліятельныхъ лицъ изъ участниковъ этой драмы сойдутъ со сцены, пока произойдетъ измѣненіе въ составѣ партій и создадутся новыя политическія вѣянія; только тогда правительство могло бы взяться за это дѣло и вырвать эту позорную страницу изъ лѣтописи народной жизни. Давидъ и Симонъ сами были убѣждены въ несвоевременности всякой новой попытки и рѣшили терпѣливо ждать рѣшительной минуты, скрытые въ своемъ убѣжищѣ въ дикихъ ущельяхъ Пиренеевъ. Пока продолжалось это принудительное выжиданіе, Маркъ рѣшилъ отдаться снова всецѣло своей миссіи, на которую возлагалъ такія благія надежды; просвѣщая малыхъ сихъ, поучая ихъ дѣйствительному, реальному знанію, онъ подготовлялъ будущія поколѣнія къ пониманію истины и справедливости. То хорошее, что ему приходилось наблюдать, создалось благодаря толковому преподаванію; а дѣти и дѣти дѣтей его бывшихъ учениковъ сумѣютъ еще лучше разобраться въ жизни, освободившись отъ суевѣрія и лжи, и имъ удастся, быть можетъ, возстановить честь невиннаго страдальца. На Марка нашло большое душевное спокойствіе; онъ надѣялся на эти грядущія поколѣнія, обновленныя, возрожденныя, которыя сумѣютъ создать и обновленную Францію, великодушную заступницу за всякое попранное право.

Истина! Истина! Никогда еще Маркъ не любилъ ее такъ страстно. Прежде она была нужна ему, какъ воздухъ, которымъ дышатъ; онъ не могъ существовать безъ нея и впадалъ въ тревожное отчаяніе, если она отъ него ускользала. Теперь, послѣ той ожесточенной борьбы, которую ему пришлось выдержать ради нея, тѣхъ усилій, которыя онъ употреблялъ, чтобы извлечь ее изъ той бездны лжи, въ которую ее повергли, онъ еще сильнѣе вѣрилъ въ нее и чувствовалъ, что это такая могучая сила, уничтожить которую невозможно; скорѣе же взорветъ на воздухъ весь міръ, чѣмъ останется въ тѣхъ мрачныхъ нѣдрахъ, въ какія ее хотѣли забить. Истина двигалась къ свѣту, не зная отдыха, и Маркъ лишь пожималъ плечами, видя, что находились люди, которые вѣрили, что имъ удалосъ растоптать ее ногами и обратить въ ничто. Нѣтъ, придетъ минута, когда истина воспрянетъ во всемъ своемъ великолѣпіи, спокойная, величественная. И сознаніе, что эта вѣчно живая истина сопричастна со всякимъ его дѣяніемъ, что онъ — носитель этой будущей побѣдительницы, давало ему силы бодро приняться за работу и весело ждать желаннаго свѣтлаго будущаго.

Пережитыя страданія и волненія по поводу дѣла Симона укрѣпили убѣжденія Марка и расширили его кругозоръ. Онъ убѣдился, какъ пошла и коварна эта жалкая буржуазія, дрожавшая за свои права, какъ она лжива, деспотична и слаба, потому что, отрицая всякую справедливость, готова была на всякое преступленіе. Маркъ предвидѣлъ ея близкую гибель, если ей не удастся заразить всю націю своимъ неисцѣлимымъ недугомъ. Отнынѣ все спасеніе возможно было ждать лишь отъ народа, въ которомъ таились неисчерпаемые источники работоспособной энергіи. Онъ чувствовалъ, какъ изъ нѣдръ этого народа подымались молодые, здоровые соки, которые обновятъ соціальную жизнь и создадутъ новое могущество для своего отечества. Эти надежды придавали еще большее значеніе избранной имъ миссіи, повидимому столь скромной, простого сельскаго учителя, но которой предстояла высокая задача умственной подготовки грядущихъ поколѣній. Не было другого болѣе высокаго призванія, какъ замѣнять научными истинами темныя суевѣрія и подготовлять человѣчество къ мирному и солидарному преуспѣянію. Будущая, молодая Франція пускала ростки по всей странѣ, въ самыхъ глухихъ деревенькахъ, и тамъ-то надо было работать и подготовлять почву.

Маркъ сейчасъ же принялся за дѣло. Надо было прежде всего исправить то зло, которое сдѣлалъ Жофръ, предоставивъ весь приходъ во власть кюрэ Коньяса. Сколько радости испытали Маркъ и Женевьева, очутившись, послѣ примиренія, въ своемъ прежнемъ гнѣздышкѣ. Ничто тамъ не измѣнилось за эти шестнадцать лѣтъ; школа попрежнему была также мала, и только садикъ вокругъ нея немного разросся. Стѣны были заново выбѣлены, и Женевьева лично присмотрѣла за тѣмъ, чтобы все помѣщеніе хорошенько вымыли. Она поминутно призывала Марка и напоминала ему различные случаи изъ ихъ былой жизни въ этомъ домикѣ.

— Смотри-ка, — звала она Марка, — вотъ въ классѣ виситъ еще таблица съ полезными и вредными насѣкомыми, которую ты повѣсилъ… А вотъ вѣшалка для дѣтскихъ шляпъ, — я сама ее прибила… А, погляди-ка, въ шкафу лежатъ еще кубики, которые ты самъ смастерилъ!

Маркъ прибѣгалъ и радовался вмѣстѣ съ нею. Иногда онъ тоже звалъ ее, указывая на воспоминаніе прошлаго:

— Становись-ка на скамейку, — видишь, вонъ тамъ на стѣнѣ вырѣзаны перочиннымъ ножикомъ цифры: это день рожденія Луизы… А вонъ смотри на эту щель въ потолкѣ,- помнишь, мы говорили, бывало, что звѣзды смотрятъ въ нее и любуются нами?

Потомъ, пробѣгая по саду, они радовались деревьямъ и кустамъ, какъ старымъ знакомымъ.

— Вотъ старое фиговое дерево; оно совсѣмъ такое, какимъ мы его оставили… Около гряды крыжовника у насъ была посажена земляника; надо будетъ ее опять развести… Водокачка поставлена новая, — это хорошо. Надо бы протянуть рукавъ для поливки. Смотри-ка, смотри, наша скамейка подъ дикимъ виноградомъ! Сядемъ на нее и поцѣлуемся. Пусть нашъ поцѣлуй напомнитъ намъ поцѣлуи нашей молодости.

Они оба были тронуты до слезъ и долго сидѣли, прижавшись другъ къ дружкѣ. Обстановка, напоминавшая имъ счастливое прошлое, наполняла ихъ сердца восторгомъ и вселяла энергію. Каждая вещь точно предсказывала имъ близкую побѣду.

Но съ первыхъ же дней имъ предстояла разлука: Луиза должна была уѣхать въ учительскую семинарію въ Фонтене; она выдержала экзаменъ и теперь радовалась, что пойдетъ по стопамъ своего отца, сдѣлается простой сельской учительницей. Маркъ и Женевьева остались одни съ маленькимъ Климентомъ; они еще тѣснѣе прижались другъ къ другу, чтобы не замѣчать той пустоты, которая образовалась послѣ отъѣзда Луизы. Климентъ, впрочемъ, требовалъ къ себѣ вниманія; онъ уже становился очень разумнымъ маленькимъ человѣчкомъ, и родители съ радостью слѣдили за его развитіемъ. Марку удалось уговорить Женевьеву взять на себя преподаваніе въ школѣ для дѣвочекъ; онъ просилъ Сальвана похлопотать, чтобы Де-Баразеръ утвердилъ ее въ этой должности. Женевьева послѣ выхода изъ монастырской школы получила дипломъ на званіе учительницы, и если прежде она не взяла на себя этой должности, то лишь потому, что мѣсто было занято мадемуазель Мазелинъ. Но въ настоящее время обѣ школы освободились, благодаря повышенію, которое было дано Жофру и его женѣ; было предпочтительнѣе передать обѣ школы одной семьѣ, мальчиковъ — мужу, а дѣвочекъ — женѣ, и начальство обыкновенно не отказывало въ этомъ. Маркъ тоже находилъ удобнымъ, чтобы обѣ школы велись въ одномъ направленіи; его жена была для него преданной помощницей, которая могла поддержать его планъ относительно преподаванія и дѣйствовать съ нимъ заодно. Кромѣ того, занятія въ школѣ являлись для Женевьевы хорошимъ средствомъ для отвлеченія отъ прежняго мистицизма; ей придется постоянно напрягать свой умъ, просвѣщая и поучая будущихъ женъ и матерей и воспитывая ихъ въ томъ же направленіи, въ какомъ Маркъ воспитывалъ мужское поколѣніе. Маркъ надѣялся, что общность занятій еще тѣснѣе сблизитъ ихъ; они сольются въ одномъ стремленіи, въ одной общей вѣрѣ создать изъ своихъ учениковъ будущихъ счастливыхъ и разумныхъ гражданъ. Когда они получили извѣстіе, что Женевьева утверждена учительницей, ихъ радость была безгранична, и они почувствовали, что отнынѣ соединятся новыми, неразрывными узами.

Когда Маркъ, наконецъ, устроился въ школѣ, онъ полюбопытствовалъ посмотрѣть, въ какомъ положеніи находятся Жонвиль и его жители. Увы, то, что ему пришлось наблюдать, было очень печально. Онъ вспомнилъ, какъ, бывало, боролся со свирѣпымъ кюрэ Коньясомъ, какъ ему удалось перетянуть на свою сторону мэра Мартино, богатаго и умнаго крестьянина, въ которомъ жила наслѣдственная ненависть къ священникамъ за ихъ тунеядство. Учитель и мэръ, соединившись вмѣстѣ, успѣли нѣсколько обуздать деспотизмъ священника: учитель не звонилъ къ обѣднѣ, не читалъ псалтыря, не водилъ дѣтей на занятія Закономъ Божіимъ, а мэръ помогалъ ему выдвинуть значеніе школы и высвободить ее изъ-подъ гнета кюрэ. Занимая должность секретаря мэріи, Маркъ разными удачными практическими мѣрами поднялъ благосостояніе народа. Но послѣ его ухода мэръ подпалъ подъ вліяніе его преемника Жофра, креатуры клерикаловъ; Мартино былъ человѣкъ очень слабохарактерный и не могъ рѣшаться на самостоятельные поступки, а всегда старался найти въ комъ-нибудь опору. Какъ хитрый мужикъ, онъ рѣдко высказывалъ свое мнѣніе, а соглашался или съ кюрэ, или съ учителемъ, смотря по тому, который изъ двухъ ему казался сильнѣе. Жофръ заботился лишь о своемъ повышеніи и потому держался въ сторонѣ; аббатъ Коньясъ воспользовался этимъ и сдѣлался полнымъ хозяиномъ прихода, подчинивъ своей власти муниципіальный совѣтъ къ великой радости госпожи Мартино, которая, хотя и не была ханжой, но любила ходить въ церковь, чтобы показать свои наряды. Въ этомъ мѣстечкѣ съ особенною ясностью подтвердилось положеніе, что каковъ учитель, такова и школа, а какова школа, таковъ и приходъ. Не прошло и нѣсколькихъ лѣтъ, какъ благосостояніе населенія, улучшенное благодаря заботамъ Марка, пошло на убыль; общественная жизнь подчинилась полному застою, и всѣ живыя силы изсякли.

Черезъ шестнадцать лѣтъ наступили полная дезорганизація и полный упадокъ матеріальнаго благосостоянія. Всякое нравственное и умственное пониженіе уровня культуры влечетъ за собою и матеріальную нужду. Всякая страна, въ которой хозяйничаютъ клерикалы, медленно умираетъ. Невѣжество, суевѣрія убиваютъ производительныя силы народа. Къ чему работать и трудиться, когда все предопредѣлено свыше?! Лѣность и полная безпечность приводятъ къ постоянной голодовкѣ. Люди лишаются всякой предпріимчивости, не хотятъ ничего знать, ничему учиться. Часть полей оставалась не засѣянной, благодаря тому, что крестьяне просто не хотѣли подумать, какую пользу изъ нихъ можно было извлечь. Всякое усиліе казалось лишнимъ и напраснымъ, и страна становилась менѣе плодородной; несмотря на то, что солнце попрежнему согрѣвало землю, люди не хотѣли бросить въ ея нѣдра сѣмянъ. Послѣ того, какъ община присоединилась къ братству Св. Сердца, жители впали въ еще большую лѣность; они жаждали блестящихъ, торжественныхъ зрѣлищъ, ждали, что милость Божія обогатитъ ихъ, независимо отъ личнаго труда, и, такимъ образомъ, все больше и больше нищали и предавались полной бездѣятельности.

Маркъ былъ пораженъ общимъ видомъ страны, совершая прогулки по окрестностямъ въ обществѣ Женевьевы: поля или вовсе были запущены, или плохо воздѣланы; дороги мѣстами совершенно непроходимы. Однажды утромъ Маркъ и Женевьева продолжили свою прогулку до самой деревеньки Морё, расположенной въ четырехъ километрахъ отъ Жонвиля, и тамъ застали Миньо, который кое-какъ устраивался въ своей маленькой школѣ и, подобно Марку, приходилъ въ ужасъ отъ того, что ему приходилось наблюдать вокругъ себя.

— Вы не повѣрите, мои друзья, — сказалъ онъ имъ, — что здѣсь натворилъ этотъ ужасный аббатъ Коньясъ! Въ Жонвилѣ онъ еще немного сдерживался; но въ этой заглохшей деревушкѣ, которая слишкомъ бѣдна, чтобы содержать собственнаго кюрэ, онъ является подобно бурѣ и держитъ населеніе въ постоянномъ страхѣ. Учителъ Шанья былъ съ нимъ заодно, и они вмѣстѣ совершенно поработили мэра, простодушнаго Салера, разбогатѣвшаго торговца мясомъ. Они составили вмѣстѣ одну шайку, и я отлично понимаю, каково жилось здѣсь несчастному Феру, который наконецъ потерялъ терпѣніе и сдѣлалъ скандалъ, за что и былъ уволенъ. Это былъ истинный мученикъ!

Маркъ сочувственно покачалъ головой и сказалъ, что какъ только онъ вошелъ въ эту школу, такъ сейчасъ же ему представился образъ несчастнаго Феру, погибшаго вдали отъ родины.

— Я вижу его передъ собою, голоднаго, загнаннаго, возмущеннаго тѣмъ, что, будучи единственнымъ представителемъ интеллигенціи, онъ былъ вынужденъ терпѣть всяческія униженія отъ окружавшихъ его сытыхъ глупцовъ; они ненавидѣли его и боялись въ то же время, какъ умственную силу, передъ которой невольно робѣли… Понятно, что мэръ предпочиталъ имѣть здѣсь такого услужливаго тупицу, какимъ былъ Шаньи: этотъ не мѣшалъ ему спокойно поѣдать свою ренту и пребывать въ полусонномъ состояніи сытаго довольства.

— Да, да, — согласился Миньо, — вся община погружена здѣсь въ такой мертвящій покой; никто не рѣшится сдѣлать и шага для улучшенія своего положенія; всѣ охвачены тупымъ эгоизмомъ. Вы не повѣрите, въ какомъ состояніи я засталъ школу: она скорѣе походила на грязную конюшню, и мнѣ стоило большого труда, вмѣстѣ съ поденщицей, отскоблить всю эту грязь.

Женевьева стояла, задумавшись, у окна и смотрѣла вдаль, погруженная въ воспоминанія.

— Бѣдный Феру! — проговорила она съ сожалѣніемъ въ голосѣ, я не всегда была справедлива относительно его самого и его семьи. Теперь я себя жестоко за это упрекаю. Какъ помочь такому ужасному горю, которое на нихъ обрушилось! Мы еще такъ слабы, и насъ такъ немного. Бываютъ минуты, когда я совсѣмъ падаю духомъ.

Прижавшись къ своему мужу, она продолжала:

— Да, мой добрый Маркъ, не брани меня: я сама сознаю свою вину. Дай мнѣ время сдѣлаться такою же мужественною и безупречною, каковъ ты самъ… Мы примемся вмѣстѣ за дѣло и мы побѣдимъ, — въ этомъ я не сомнѣваюсь.

Всѣ трое разсмѣялись и весело двинулись въ обратный путь; Миньо пошелъ ихъ провожать почти до самаго Жонвиля. Неподалеку отъ деревни, у самой дороги, возвышалось большое, мрачное строеніе, похожее на казарму: это было отдѣленіе мастерской Добраго Пастыря въ Бомонѣ, которое существовало здѣсь нѣсколько лѣтъ, согласно обѣщанію, данному общинѣ, когда она присоединилась къ братству Св. Сердца. Клерикалы немало шумѣли о томъ, какимъ благодѣяніемъ для народа является устройство подобныхъ мастерскихъ; крестьянскія дѣвушки учились здѣсь изящному мастерству, зарабатывали много денегъ, и, кромѣ того, эти мастерскія должны были способствовать поднятію нравственности, отвлекая молодыя силы отъ легкомысленнаго препровожденія времени и доставляя имъ вѣрный заработокъ. Мастерскія Добраго Пастыря снабжали большіе магазины Парижа готовымъ бѣльемъ, самымъ тонкимъ, самымъ изящнымъ. Около десяти сестеръ завѣдывали этими мастерскими, гдѣ работало болѣе двухсотъ молодыхъ дѣвушекъ, которыя съ утра до вечера портили себѣ глаза тонкой, неблагодарной работой, мечтая о тѣхъ счастливыхъ богачкахъ, которымъ предназначалось все это тонкое, обшитое кружевами, бѣлье; эти двѣсти работницъ составляли лишь небольшую часть тѣхъ пятидесяти тысячъ молодыхъ дѣвушекъ, которыя были заняты въ мастерскихъ Добраго Пастыря, разбросанныхъ по всей Франціи; мастерскія приносили братству милліоны, потому что плата за трудъ была самая ничтожная; дѣвушкамъ мало платили и очень скверно кормили. Въ Жонвилѣ населеніе очень скоро разочаровалось въ этомъ новомъ подспорьѣ къ развитію его благосостоянія; всѣ надежды разлетѣлись въ прахъ, и эти мастерскія явились пропастью, въ которой погибали послѣднія лучшія силы окрестныхъ жителей. Работницы съ фермъ, дочери крестьянъ — всѣ бѣжали сюда, надѣясь сдѣлаться барышнями, прельщаясь легкимъ, изящнымъ трудомъ. Онѣ, впрочемъ, очень скоро раскаивались въ своемъ увлеченіи; трудъ этотъ являлся настоящей каторгой; цѣлыми часами онѣ должны были сидѣть на мѣстѣ, съ пустыми желудками и головною болью, лѣтомъ — въ душныхъ помѣщеніяхъ, а зимой — безъ огня, простужаясь отъ холода. Подъ видомъ благотворительности здѣсь производилась самая жестокая эксплуатація женскаго труда; здѣсь умерщвлялась плоть и убивался разумъ; работницы превращались въ послушныхъ животныхъ, изъ которыхъ выжимали возможно больше денегъ. Въ Жонвилѣ происходили частые скандалы; одна дѣвушка чуть не умерла съ холоду и голоду, другую вытолкали на улицу безъ гроша денегъ, — и многія грозили устроить сестрамъ скандалъ, открывъ всѣ ихъ злоупотребленія.

Маркъ остановился, смотря на мрачное, безмолвное зданіе, похожее на тюрьму, гдѣ убивались молодыя жизни, и гдѣ ничто не напоминало о веселомъ, производительномъ трудѣ.

— Здѣсь мы видимъ еще одно хитрое изобрѣтеніе клерикаловъ, — сказалъ онъ: — они воспользовались современными потребностями и отняли у насъ орудіе, обративъ его въ свою пользу. Клерикалы не брезгаютъ теперь никакою отраслью труда, начиная одеждою и кончая изготовленіемъ ликеровъ. Они торгуютъ и барышничаютъ, доводя плату до минимальныхъ размѣровъ, убиваютъ мелкую промышленность и разоряютъ сотни честныхъ тружениковъ, которые не могутъ съ ними конкуррировать. Нажитые милліоны идутъ на пользу церкви и питаютъ конгрегаціонныя учрежденія, увеличивая тѣ милліарды, которыми они уже обладаютъ. При такихъ средствахъ съ ними невозможна никакая борьба.

Женевьева и Миньо слушали его, печальные и подавленные; заходящее солнце освѣщало своими теплыми лучами мрачное и молчаливое зданіе мастерскихъ Добраго Пастыря. Видя, какое грустное впечатлѣніе производятъ его слова, Маркъ воспрянулъ духомъ.

— Что же это я, однако, — точно прихожу въ отчаяніе! — воскликнулъ онъ. — Они могущественны пока, — это правда. Но мы имѣемъ въ рукахъ другое оружіе — книгу; она внесетъ истинный свѣтъ, и съ нею мы побѣдимъ всю ту ложь, которую они проповѣдуютъ столько вѣковъ подрядъ… Въ ней вся наша сила, мой другъ-Миньо! Напрасно они стараются поработить этихъ несчастныхъ, отуманить ихъ разсудокъ; всѣ эти мастерскія, все, что они создаютъ, — все должно въ концѣ концовъ рушиться. Слушайте, Миньо: всякій ученикъ, которому вы объясните одну истину, явится новымъ гражданиномъ, борцомъ для торжества справедливости. Дружнѣе примемся за работу! Какъ бы ни былъ труденъ путь, который намъ мало пройти, — въ концѣ его насъ ждетъ побѣда!

Этотъ призывный крикъ, полный вѣры и надежды, раздался среди сельской тишины, въ торжественный часъ заката могучаго свѣтила, обѣщавшаго наступленіе свѣтлаго и радостнаго утра. Миньо направился домой, чтобы энергично приняться за работу, а Маркъ и Женевьева пошли къ себѣ въ школу, въ Жонвиль, съ твердою рѣшимостью посвятить всѣ свои силы принятой на себя миссіи. Имъ предстояло затратить немало воли и терпѣнія, чтобы вырвать страну изъ-подъ власти клерикаловъ, начиная съ самого мэра Мартино и кончая послѣднимъ крестьяниномъ. Когда въ Жонвилѣ было получено извѣстіе о назначеніи сюда Марка, аббатъ Коньясъ только презрительно пожалъ плечами. Онъ говорилъ всѣмъ и каждому, что этотъ несчастный, презираемый начальствомъ, обезславленный участіемъ въ дѣлѣ Симона, не продержится здѣсь и полгода; его сослали сюда, чтобы избавиться отъ него, и, вѣроятно, очень скоро совсѣмъ прогонятъ со службы. Но въ глубинѣ души аббатъ отлично сознавалъ, что въ лицѣ Марка имѣлъ опаснаго соперника, и что всякій неосторожный шагъ можетъ имѣть для клерикаловъ очень печальныя послѣдствія. Поэтому онъ рѣшилъ сдерживать себя и бытъ очень осторожнымъ. Онъ публично выбранилъ свою грубую служанку Пальмиру, за то, что та распространяла слухи, будто новый преподаватель укралъ изъ церкви въ Мальбуа Св. Дары и надругался надъ ними при всемъ классѣ. Это не было доказано, — сказалъ аббатъ, — также какъ и другая исторія, которую разсказывали про Марка, будто во время классныхъ занятій ему помогаетъ самъ чортъ, котораго онъ вызываетъ изъ стѣны. Но въ душѣ аббатъ вполнѣ сочувствовалъ такимъ сплетнямъ и распускалъ самыя невѣроятныя клеветы про Марка, рѣшившись уничтожить и преподавателя, и школу, чтобы охранить свои интересы и свою власть надъ приходомъ, въ чемъ ему помогала свирѣпая служанка, злившаяся на то, что доходы аббата постепенно уменьшались, благодаря обѣднѣнію населенія; она же приписывала такой убытокъ вредному вліянію учителя.

Маркъ между тѣмъ дѣлалъ свое дѣло и не обращалъ никакого вниманія на происки аббата и его служанки. Онъ прежде всего попытался научить людей истинѣ и разсѣять тотъ мракъ суевѣрія, который опуталъ умы крестьянъ и самого мэра Мартино. Маркъ стремился къ тому, чтобы сдѣлать школу умственнымъ центромъ, откуда лучи свѣта должны были разливаться по всей округѣ. Онъ замкнулся въ опредѣленный кругъ своихъ занятій, увѣренный въ томъ, что, развивая дѣтскіе умы, онъ подготовляетъ почву для будущей побѣды, — научая людей понимать и хотѣть. Вся его вѣра, всѣ его стремленія заключались въ этой работѣ. Ему пришлось снова сдѣлаться секретаремъ мэріи, давать совѣты мэру Мартино, весьма довольному въ сущности возвращеніемъ Марка. Ему уже пришлось выдержать не одну ссору со своей женой, прекрасной госпожой Мартино, по поводу тѣхъ урѣзокъ, которыя пришлось сдѣлать во время церковныхъ службъ, такъ какъ, съ уходомъ Шанья, не было пѣвчихъ. Поднялась опять старая исторія по поводу церковныхъ часовъ, которые совсѣмъ перестали идти; муниципальный совѣтъ разрѣшилъ расходъ въ триста франковъ, на покупку часовъ, которые и были помѣщены снаружи зданія мэріи. Тогда люди поняли, что въ Жонвилѣ дѣла пошли по-новому; многіе нашли, что такой поступокъ очень дерзкій, но другіе радовались тому, что теперь будутъ точно знать, который часъ. Маркъ, однако, былъ далекъ отъ того, чтобы праздновать такія легкія побѣды; онъ зналъ, что ему предстоятъ еще годы тяжелаго труда, прежде чѣмъ онъ добьется дѣйствительныхъ результатовъ. Каждый день, впрочемъ, онъ радовался тѣмъ сѣменамъ будущаго, которыя онъ разсѣвалъ щедрою рукою, увѣренный въ томъ, что на его сторонѣ будутъ современемъ всѣ тѣ, кто увѣруетъ въ истину и убѣдится въ томъ, что только въ ней дѣйствительный источникъ здоровья, благоденствія и мира.

Маркъ и Женевьева провели нѣсколько лѣтъ въ этой благотворной работѣ. Они были счастливы. Маркъ радовался тому, что никогда еще не чувствовалъ въ себѣ такого подъема энергіи. Возвращеніе Женевьевы, ихъ полное единеніе на любимомъ поприщѣ придавали ему новыя силы, потому что теперь его жизнь и его дѣятельность составляли одно нераздѣльное цѣлое. Прежде, бывало, онъ страдалъ отъ того, что, поучая другихъ, не могъ убѣдить свою подругу, мать своихъ дѣтей, въ истинной справедливости своихъ взглядовъ; ему казалось, что, допуская въ своей семьѣ разность убѣжденій, онъ самъ терялъ увѣренность въ ихъ правотѣ; зато теперь въ немъ проснулась непобѣдимая сила авторитета, потому что онъ доказывалъ своею жизнью, своимъ семейнымъ счастьемъ силу тѣхъ идей, которыя проповѣдывалъ. Сколько радости, сколько удовлетворенія доставлялъ совмѣстный трудъ этой дружной семьѣ; мужъ и жена работали рядомъ, свободно, сохраняя каждый свою индивидуальность. Если на Женевьеву находили иногда минуты слабости, Маркъ не насиловалъ ее, а предоставлялъ ей самой разобраться въ своемъ внутреннемъ мірѣ. Каждый вечеръ, по окончаніи классовъ, когда мальчики и дѣвочки уходили домой, наставникъ и наставница оставались одни въ своей крошечной квартиркѣ; они бесѣдовали объ этихъ дѣтяхъ, которыя были ввѣрены ихъ попеченіямъ, и они сговаривались о завтрашней работѣ, не связывая себя, однако, однообразіемъ программъ. Она была болѣе сентиментальна, менѣе вѣрила въ книгу, стараясь воспитать изъ своихъ дѣвочекъ искреннихъ, любящихъ женщинъ, освобождая ихъ отъ рабской подчиненности мужчинѣ, освященной вѣками, развивая въ нихъ чувство любви по преимуществу, дабы не превратить ихъ въ самоувѣренныхъ гордячекъ. Маркъ хотѣлъ идти дальше: онъ хотѣлъ обучать и мальчиковъ, и дѣвочекъ одинаково, удѣлять имъ то же количество знаній, съ тѣмъ, чтобы они впослѣдствіи уже сами разобрались въ соціальномъ положеніи каждаго изъ нихъ. Ему было ужасно жаль, что онъ не могъ соединить дѣтей въ одну школу для совмѣстнаго обученія, какъ это сдѣлалъ Миньо: у него было всего около тридцати учениковъ и ученицъ, и онъ обучалъ ихъ вмѣстѣ. Но въ Жонвилѣ было гораздо болѣе жителей, чѣмъ въ Морё; поэтому и число учениковъ значительно превышало то количество, которое посѣщало школу Миньо: у Марка было до тридцати мальчиковъ, а у Женевьевы столько же дѣвочекъ. Еслибы соединить ихъ, какой бы получился превосходный классъ! Маркъ былъ бы старшимъ учителемъ, а Женевьева — его помощницей. Образовалась бы настоящая семья, среди которой они явились бы отцомъ и матерью всѣхъ этихъ ребятишекъ. Такимъ образомъ былъ бы достигнутъ настоящій идеалъ школы! Ученики и ученицы преуспѣвали бы гораздо лучше изъ чувства соревнованія, и отношенія ихъ между собою только бы выиграли отъ такого совмѣстительства. Маркъ считалъ, что для учителя не можетъ быть лучше помощницы, какъ его жена! Съ какою радостью онъ разрушилъ бы ту стѣну, которая раздѣляла ихъ классы, и соединилъ бы во едину всю эту толпу малышей. Онъ внесъ бы въ дѣло свой зрѣлый умъ и свои познанія, она вліяла бы на дѣтей своею нѣжною заботливостью, и вмѣстѣ они бы создавали изъ нихъ будущія счастливыя семьи, показывая имъ примѣръ истинной любви и умственнаго объединенія.

Маркъ продолжалъ работать такъ, какъ онъ работалъ послѣднія пятнадцать лѣтъ въ Мальбуа. Здѣсь въ его классѣ было меньше дѣтей, и ощущался недостатокъ въ учебныхъ пособіяхъ. Зато онъ гораздо свободнѣе могъ примѣнять свой методъ; поле дѣятельности было уже, и получаемые результаты болѣе наглядны. Его не огорчало, что число учениковъ, изъ которыхъ онъ создавалъ будущихъ гражданъ, не было такъ многочисленно. Еслибы во всей Франціи всѣ школьные учителя работали такъ, какъ онъ работалъ, и ежегодно подготовляли бы десять, двадцать мальчиковъ, внушая имъ справедливые и широкіе взгляды, они бы скоро подготовили всю націю для той просвѣщенной дѣятельности, для которой она была призвана. Новый инспекторъ народныхъ школъ, господинъ Моруа, другъ Де-Баразера, не стѣснялъ Марка относительно программы; очевидно, онъ получилъ особенныя инструкціи отъ своего начальника. Жонвиль представлялъ собою такое захолустье, что туда рѣдко кто заглядывалъ, и учителю была предоставлена полная свобода дѣйствій. Какъ и въ Мальбуа, Маркъ уничтожилъ всѣ картины, тетради, книги, которыя способствовали развитію суевѣрія и ложно понятому патріотизму; война, убійства, грабежи — все это лишь развивало грубыя страсти и отравляло умъ дѣтей. Воспитаніе, основанное на понятіи превосходства грубой силы надъ правомъ, создавало общество съ преступными наклонностями, неспособное поклоняться истинному идеалу справедливости. Маркъ давалъ своимъ ученикамъ такія книги и такія картины, которыя бы говорили ихъ уму о высокихъ доблестяхъ мирнаго торжества науки и труда, о братствѣ между народами, о солидарности всѣхъ и каждаго въ стремленіи создать наивысшее общее счастье. Освободивъ классъ отъ вреднаго наслѣдія прошлаго, онъ старался развить въ ученикахъ чувство гражданской доблести, обучая ихъ законамъ родной страны, такъ чтобы они ясно сознавали свои права и обязанности и могли служитъ отечеству, какъ просвѣщенные дѣятели, руководствуясь не узкимъ патріотизмомъ, а общечеловѣческими и гуманными идеалами. Франція должна была стремиться покорить весь міръ не съ оружіемъ въ рукахъ, но несокрушимымъ могуществомъ свободной мысли; ей предстояла великая задача соединить всѣ народы въ одну общую, братскую, справедливую семью и тѣмъ побѣдить всякую мысль о прежнихъ ужасахъ войны.

Въ отношеніи метода преподаванія онъ придерживался по возможности программы, но иногда отступалъ отъ нея, находя, что она слишкомъ сложна. Долгій опытъ научилъ его, что знаніе — ничто, если оно плохо усвоено и не ясно понято, и если его нельзя приложить непосредственно къ дѣлу. Поэтому, не устраняя вполнѣ книги, которая оставалась основой преподаванія, онъ отводилъ много времени устнымъ объясненіямъ и старался оживить всякій урокъ, сдѣлать его интереснымъ и забавнымъ. Въ этихъ упражненіяхъ вполнѣ проявлялся его врожденный талантъ преподаванія; онъ былъ неистощимъ въ своихъ словесныхъ объясненіяхъ и умѣлъ сблизиться съ ребятами, встать на ихъ точку зрѣнія, быть и старшимъ товарищемъ, и другомъ. Пережитыя страданія и тяжелая борьба точно просвѣтили его душу и научили его понимать дѣтскіе умы и дѣтскія души; онъ радовался ихъ стремленію къ знанію и восхищался постепеннымъ развитіемъ этихъ чистыхъ, неиспорченныхъ молодыхъ отпрысковъ. Маркъ не только училъ ихъ, но и забавлялся съ ними, какъ равный; онъ охотно притворялся, что забылъ буквы, чтобы снова выучивать ихъ вмѣстѣ съ учениками, повторяя ихъ шестилѣтнимъ малышамъ. Тотъ же самый пріемъ онъ употреблялъ и въ географіи, ариѳметикѣ, исторіи и грамматикѣ; онъ открывалъ невѣдомыя страны, постепенно, шагъ за шагомъ, подвигался на пути науки, обращаясь за помощью къ самимъ учащимся и радуясь, если имъ удавалось вмѣстѣ установить какой-нибудь законъ природы; такой способъ преподаванія необыкновенно заинтересовывалъ дѣтей, урокъ казался имъ веселѣе всякой забавы, и они обожали своего учителя, какъ самаго преданнаго товарища. Отъ дѣтей можно всего добиться, если къ нимъ относиться съ искренней симпатіей; ихъ надо любить, и тогда всякое преподаваніе будетъ понятнымъ и доступнымъ. Потомъ Маркъ старался, чтобы они примѣняли свои знанія къ практической жизни. Онъ ходилъ съ ними въ поле, объяснялъ земледѣльческія работы, посѣщалъ кузницы, слесарныя заведенія, постройки, знакомилъ ихъ со всѣми отраслями ручного труда. Гимнастику онъ вводилъ въ игрѣ, и все свободное время употреблялось на физическія упражненія. Маркъ внимательно вникалъ въ жизнь своихъ учениковъ, входилъ въ самыя мельчайшія событія и старался справедливо разсудить ихъ взаимныя недоразумѣнія и ссоры; его приговоры обыкновенно принимались и той, и другой стороной, такъ какъ ученики безусловно довѣряли его справедливости, а онъ пользовался этими случаями, чтобы развить ихъ нравственныя понятія, и посредствомъ любви приводилъ дѣтей къ познанію истины. Ребенокъ, которому никогда не лгутъ и относительно котораго всегда поступаютъ справедливо, развивается въ разумнаго, ласковаго и здороваго человѣка. Маркъ съ особеннымъ вниманіемъ относился къ каждой книгѣ, къ каждой картинѣ, которую онъ давалъ въ руки учениковъ. Большинство, даже самыхъ лучшихъ, книгъ содержатъ нѣкоторую, вошедшую въ обычай, ложь, въ особенности относительно историческихъ событій. Онъ избѣгалъ каждой фразы, каждаго слова, которое не было понятно ученику, а тѣмъ болѣе всякой вымышленной легенды, всего, что возбуждало бы въ дѣтяхъ ложный патріотизмъ.

Маркъ и Женевьева проработали такимъ образомъ четыре года, стараясь исполнить свой долгъ, въ тишинѣ и согласіи. Дѣти вступали въ школу и выходили изъ нея, и Маркъ часто говорилъ, что пятидесяти лѣтъ упорнаго труда достаточно, чтобы пересоздать весь свѣтъ, если каждый ребенокъ, вышедшій изъ школы, вынесетъ въ свѣтъ истинныя понятія о добрѣ и справедливости. Конечно, четыре года труда не могли еще дать особенно блестящихъ результатовъ, но кое-что благопріятное было уже достигнуто, и сѣмена, брошенныя въ плодородную почву, пускали здоровые ростки.

Сальванъ, получивъ отставку, поселился въ Жонвилѣ, гдѣ у него былъ домикъ, полученный имъ въ наслѣдство. Онъ жилъ небольшой рентой, занимаясь культурой цвѣтовъ, вдали отъ свѣта. Въ его садикѣ была бесѣдка изъ клематисъ и розъ; тамъ стоялъ большой каменный столъ, и около него по воскресеньямъ собирались друзья, бывшіе воспитанники нормальной школы, и проводили время въ братской бесѣдѣ. Маркъ постоянно навѣщалъ его, и для него было особенно пріятно встрѣчать тамъ учителя его прежней школы въ Мальбуа, который давалъ ему свѣдѣнія о его классѣ, объ успѣхахъ его бывшихъ учениковъ. Новый учитель, Жули, былъ бѣлокурый, добрый, энергичный человѣкъ, преданный своему дѣлу; отецъ его былъ чиновникомъ, но онъ не хотѣлъ тянуть неблагодарную лямку чиновничьей службы, видя, какъ страдалъ всю жизнь его отецъ. Жули былъ однимъ изъ лучшихъ учениковъ Сальвана; онъ вносилъ въ преподаваніе самыя широкія, гуманныя начала и всякое знаніе подтверждалъ опытомъ. Въ Мальбуа онъ пользовался большимъ успѣхомъ, благодаря прирожденной ловкости; онъ умѣлъ незамѣтно провести свои взгляды и разстроить всѣ интриги, которыя противъ него устраивали клерикалы. Онъ только что женился на дочери учителя, и его жена, веселая и ласковая блондинка, оживляла школу своимъ беззаботнымъ смѣхомъ.

Въ одно изъ воскресеній Маркъ, придя къ Сальвану, засталъ его въ бесѣдѣ съ Жули, подъ роскошными сводами клематиса. Оба разсмѣялись, завидя Марка.

— Идите, идите сюда, мой другъ, — закричалъ ему Сальванъ. — Жули только что разсказывалъ мнѣ, что школа братьевъ потеряла нѣсколькихъ учениковъ. Про насъ говорятъ, что мы побѣждены, а между тѣмъ наше вліяніе растетъ и наша дѣятельность все расширяется.

— Да, — подтвердилъ учитель, — дѣла въ Мальбуа идутъ прекрасно; а давно ли про него говорили, что онъ является гнѣздомъ клерикализма… Братъ Іоахимъ, преемникъ брата Фульгентія, — очень ловкій человѣкъ; онъ дѣйствуетъ весьма осторожно и разумно и представляетъ полную противоположность своему безтолковому и грубому предшественнику. Но онъ все-жъ-таки не можетъ побѣдить извѣстное недовѣріе населенія; противъ конгрегаціонныхъ школъ растетъ большая оппозиція; многіе недовольны преподаваніемъ, и потомъ, несмотря на вторичное осужденіе Симона, въ классахъ точно царитъ чудовищный образъ брата Горгія; тѣ самые люди, которые когда-то его защищали, теперь разсказываютъ про него ужасныя вещи и подозрѣваютъ его въ самыхъ возмутительныхъ преступленіяхъ. И вотъ такимъ образомъ ко мнѣ мало-по-малу переходятъ ученики изъ школы братьевъ.

Маркъ сидѣлъ и наслаждался свѣжестью и чуднымъ ароматомъ уютнаго уголка. Онъ, смѣясь, выслушалъ разсказъ и благодарилъ товарища.

— Вы доставляете мнѣ громадное удовольствіе, — сказалъ онъ ему. — Когда я долженъ былъ покинуть Мальбуа, то оставилъ тамъ частицу своего сердца. Мнѣ было ужасно жаль оставить свое дѣло послѣ пятнадцати лѣтъ упорнаго труда, оставить внезапно и даже не знать, что съ нимъ будетъ. Ваши сообщенія относительно школы радуютъ меня такъ, какъ будто вы мнѣ разсказывали о моемъ любимомъ дѣтишѣ, которое растетъ и хорошѣетъ… Вы такъ скромны, что умалчиваете о своихъ заслугахъ, а между тѣмъ дѣло крѣпнетъ и развивается благодаря вашей энергичной дѣятельности. Я уже давно пересталъ безпокоиться о судьбѣ этой школы; я знаю, что она въ хорошихъ рукахъ. Ваши разумныя усилія понемногу искореняютъ ядъ клерикализма и подготовляютъ торжество истины и справедливости; каждый ученикъ, посѣщающій школу, приноситъ въ семью разумныя понятія о долгѣ и любви къ ближнимъ… Спросите своего наставника Сальвана, какого онъ мнѣнія о вашей дѣятельности…

Но Жули прервалъ его рѣчь.

— Нѣтъ, нѣтъ, не хвалите меня, — я лишь простой рядовой, и если храбро иду въ бой, то этимъ обязанъ своему превосходному учителю… Впрочемъ, я не одинъ работаю въ Мальбуа: у меня незамѣнимая помощница — мадемуазель Мазелинъ, которая является для меня надежной опорой. Она часто утѣшала меня и въ минуту слабости поддерживала бодрость духа. Вы не повѣрите, сколько нравственной стойкости таится въ душѣ этой дѣвушки, и если мы теперь одержимъ нѣкоторую побѣду, то благодаря ея вліянію на семьи; уже многія изъ ея ученицъ вышли замужъ и приложили къ жизни тѣ разумныя начала, которымъ она ихъ научила… главная сила женщины заключается въ любви, основанной на истинномъ пониманіи правды.

Въ эту минуту появился Миньо. Онъ часто прогуливался пѣшкомъ изъ своей школы въ Жонвиль. Воскресныя собранія были для него отдыхомъ и пріятнымъ развлеченіемъ. Онъ слышалъ послѣднія слова Жули и сказалъ:

— А! Вы говорите о мадемуазель Мазелинъ! Знаете, вѣдь я хотѣлъ на ней жениться. Никогда я никому не говорилъ объ этомъ ни слова, но вамъ скажу… Хотя она и некрасива, но я всегда мечталъ о ней, видя ея доброту, умъ и прекрасный характеръ. Когда я однажды высказалъ ей свои желанія, она сдѣлалась очень серьезна и видимо была тронута. Подумавъ немного, она объяснила мнѣ съ доброй улыбкой, что слишкомъ стара для меня, — ей тридцать пять лѣтъ: мы съ нею ровесники; кромѣ того, она такъ привыкла къ своимъ дѣвочкамъ, — онѣ замѣняютъ ей семью, и она давно уже порѣшила всѣ вопросы личнаго счастья… Мнѣ казалось, однако, что мое предложеніе пробудило въ ея сердцѣ давно забытыя чувства… Мы остались съ нею добрыми пріятелями, и я рѣшилъ остаться холостякомъ, хотя въ Морё мнѣ недостаетъ подруги; она бы облегчила мои занятія въ школѣ, взявъ на себя заботу о дѣвочкахъ.

Затѣмъ Миньо сообщилъ довольно благопріятныя вѣсти о состояніи умовъ въ его общинѣ. Весь грязный налетъ невѣжества, который ему оставилъ въ наслѣдство бывшій преподаватель — Шанья, понемногу исчезалъ. Салеръ, который все еще занималъ должность мэра, испыталъ большія непріятности, благодаря своему сыну Гоноре; онъ воспитывался въ клерикальной школѣ, но вынесъ оттуда очень мало познаній и, получивъ мѣсто въ банкѣ, проворовался и поналъ подъ судъ. Салеръ и прежде не долюбливалъ кюрэ, а послѣ исторіи съ сыномъ окончательно противъ нихъ ополчился; для богатаго крестьянина такая неудача была крайне непріятна и оскорбительна для его самолюбія. Онъ охотно перешелъ на сторону учителя Мнньо и при всякомъ случаѣ выказывалъ свою ненависть къ аббату Коньясу, увлекая за собою весь муниципальный совѣтъ. Мѣстечко Морё переживало какія-то новыя вѣянія; положеніе учителя улучшилось: ему назначили добавочное содержаніе, и Миньо уже не приходилось испытывать тѣхъ лишеній, которыя погубили несчастнаго Феру. Всѣ жители относились къ нему съ уваженіемъ, и онъ занялъ въ общинѣ первое мѣсто, которое и принадлежало ему по праву, какъ самому интеллигентному человѣку.

— Крестьяне еще ужасно невѣжественны, — продолжалъ Миньо. — У нихъ отличныя поля; они всегда сыты, но всякое новшество встрѣчаетъ съ ихъ стороны недовѣрчивое противодѣйствіе; они погрязли въ рутинѣ. Однако, я замѣчаю, что ко мнѣ теперь, относятся съ большимъ почтеніемъ; школа въ ихъ глазахъ пріобрѣла должное значеніе. Аббатъ Коньясъ очень недоволенъ, что церковь пустуетъ; это неудивительно, потому что онъ больше ругается, чѣмъ проповѣдуетъ. Здѣсь, въ Жонвилѣ, онъ сдерживаетъ свой гнѣвъ и ведетъ борьбу съ дипломатическою ловкостью, но у насъ онъ нисколько не стѣсняется.

Маркъ разсмѣялся.

— Да, я знаю, онъ часто посѣщаетъ Вальмарійскую коллегію и пользуется совѣтами отца Крабо. Но все-жъ-таки его дѣла не идутъ особенно успѣшно. Крестьяне уже не отпускаютъ своихъ дочерей въ мастерскую Добраго Пастыря послѣ недавнихъ скандаловъ. Муниципальный совѣтъ и самъ мэръ Мартино раскаиваются въ томъ, что поддались уговорамъ Жофра и присоединили общину къ братству Св. Сердца. Я ищу случая избавить Жонвиль отъ этой напасти и надѣюсь, что такой случай представится.

Наступило молчаніе; всѣ наслаждались прелестью тихаго вечера. Сальванъ, слушавшій внимательно, высказалъ свое мнѣніе съ обычнымъ кроткимъ добродушіемъ:

— Все, что вы говорили, весьма утѣшительно. Мальбуа, Жонвиль и Морё находятся на пути къ лучшему будущему, за которое мы такъ настойчиво боролись. Враги наши думали, что мы побѣждены; наступило затишье; но вотъ мы видимъ, какъ мало-по-малу добрыя сѣмена даютъ ростки, и намъ достаточно было приняться за свой трудъ, чтобы подготовить обильную жатву. Теперь ничто не можетъ ее уничтожить. На нашей сторонѣ истина, искоренить которую невозможно; въ концѣ концовъ она восторжествуетъ надъ всякой неправдой… Къ сожалѣнію, въ Бомонѣ пока еще не замѣтно поворота къ лучшему; сынъ Дутрекена, этого героя революціи, поддавшагося реакціи и подпавшаго подъ вліяніе клерикаловъ, отравляетъ умы въ союзѣ съ мадемуазель Рузеръ. Но и тамъ чувствуются вѣянія будущаго. Въ нормальной школѣ Морезенъ не пользуется никакимъ успѣхомъ; ученики навѣщаютъ меня и говорятъ, что воспоминанія обо мнѣ парализуютъ всѣ старанія Морезена дать школѣ другое направленіе. Толчокъ, который ей былъ данъ въ сторону освободительнаго движенія, слишкомъ силенъ, и ученики продолжаютъ работать въ извѣстномъ направленіи; я надѣюсь, что его скоро отставятъ отъ должности директора. Для насъ особенно утѣшительно знать, что и въ другихъ школахъ — въ Дербекурѣ, въ Жюльруа, въ Рувиллѣ, въ Бордо — разумъ одерживаетъ побѣду надъ невѣжествомъ и суевѣріемъ; учителя сумѣли поднять тамъ значеніе свѣтской школы и направить умы въ сторону истины, добра и справедливости. Всюду мы видимъ здоровые всходы будущаго; всю Францію охватило освободительное движеніе, которое поставитъ ее на должную высоту.

— Но вѣдь это вы сдѣлали! — воскликнулъ Маркъ. — Будущность Франціи создана вами. Въ каждой изъ тѣхъ общинъ, которыя вы перечислили, работаютъ ваши ученики. Жули, котораго мы видимъ здѣсь, преобразовываетъ Мальбуа, получивъ отъ васъ и знанія, и силу, и вѣру въ истинное значеніе своей миссіи. Мы всѣ — ваши духовныя дѣти, миссіонеры, которыхъ вы разослали въ глухіе уголки Франціи, чтобы учитъ и просвѣщать народъ. Если онъ наконецъ проснется, если онъ проникнется чувствомъ истиннаго достоинства, постигнетъ истинное равенство и справедливость, то это случится благодаря тому, что ваши ученики создали всюду просвѣщенныхъ гражданъ, преданныхъ своему отечеству. Вы — великій работникъ на пути прогресса, создать который возможно лишь при помощи знанія и разумной энергіи.

Жули и Миньо присоединились къ мнѣнію Марка и воскликнули съ энтузіазмомъ:

— Да, да, вы — нашъ отецъ, мы всѣ — ваши дѣти; народъ будетъ такимъ, какимъ сдѣлаетъ его учитель, а учитель будетъ такимъ, какимъ создастъ его нормальная школа.

Сальванъ, тронутый, пытался протестовать со своею обычною скромностью.

— Друзья мои, — сказалъ онъ, — не преувеличивайте моихъ заслугъ. Такіе люди, какъ я, встрѣчаются всюду, и они всегда будутъ, если имъ разрѣшатъ дѣйствовать… Даже такой человѣкъ, какъ Морезенъ, поневолѣ идетъ тѣмъ же путемъ. Для меня гораздо важнѣе другое явленіе, о которомъ вы не упомянули: въ нормальной школѣ замѣчается большой наплывъ учениковъ. Меня всегда мучило плохое положеніе учителей: имъ платили гроши, и они не могли занять подобающее имъ мѣсто. Но съ тѣхъ поръ, какъ содержаніе учителей повышено, съ тѣхъ поръ, какъ учебный персоналъ завоевалъ себѣ всеобщее уваженіе, наплывъ желающихъ поступить въ нормальную школу такъ великъ, что между ними можно всегда выбирать самыхъ достойныхъ!.. Если я и оказалъ странѣ небольшія услуги, то повѣрьте, что я вознагражденъ за нихъ сторицею, видя, что мое дѣло процвѣтаетъ и находитъ достойныхъ представителей. Теперь я лишь простой зритель и готовъ рукоплескать вамъ отъ чистаго сердца; я счастливъ здѣсь, въ своемъ уединеніи, забытый всѣми, за исключеніемъ васъ, мои дорогія дѣти.

Всѣ присутствующіе были глубоко тронуты его словами; окружающая природа, зелѣнѣющая даль наполняли сердца радостнымъ восторгомъ; въ вечерней прохладѣ розы сладко благоухали.

Съ тѣхъ поръ, какъ Маркъ и Женевьева устроились въ Жоявилѣ, Луиза проводила съ ними всѣ каникулы. Послѣ занятій въ нормальной школѣ въ Фонтене, она съ радостью отдыхала два мѣсяца въ тѣсномъ общеніи съ родителями и братомъ Климентомъ. Луиза быстро развивалась и крѣпла умственно и нравственно; она обожала свои занятія. Братъ ея Климентъ пока еще учился въ школѣ своего отца: Маркъ былъ того мнѣнія, что дѣти всѣхъ классовъ должны получать одно общее первоначальное воспитаніе и обученіе, которое должно служить основаніемъ для дальнѣняіаго образованія, смотря по способностямъ каждаго. Онъ мечталъ о томъ, что его сынъ современемъ поступитъ въ нормальную школу въ Бомонѣ, потому что Франція еще долго будетъ нуждаться въ мужественныхъ работникахъ на нивѣ начальнаго обученія, и положеніе школьнаго учителя по праву — самое почетное въ странѣ. Луиза вполнѣ раздѣляла воззрѣнія своего отца и считала для себя честью занять мѣсто простой школьной учительницы. Какъ только она кончила курсъ и получила свой дипломъ, она была очень порадована назначеніемъ помощницей въ школу мадемуазель Мазелинъ, въ Мальбуа; она вѣдь была ея первой наставницей, и Луиза искренно ее любила.

Луизѣ минуло девятнадцать лѣтъ, когда она кончила курсъ. Сальванъ просилъ Де-Баразера назначить ее помощницей въ школу мадемуазель Мазелинъ, и это назначеніе прошло почти незамѣченнымъ. Времена перемѣнились, и теперь имена Симона и Фромана не возбуждали больше такого неистоваго негодованія, какъ прежде. Шесть мѣсяцевъ спустя Де-Баразеръ осмѣлился назначить въ помощники Жули Жозефа, сына Симона, который два года тому назадъ кончилъ курсъ нормальной школы въ Бомонѣ, съ отличнымъ аттестатомъ, и началъ свою дѣятельность, какъ учитель, въ Дербекурѣ. Назначеніе его въ Мальбуа представляло лишь ничтожное повышеніе, но все же было довольно рискованно опредѣлить его въ ту самую школу въ Мальбуа, гдѣ служилъ его отецъ; это явилось какъ бы реабилитаціей его имени. Его назначеніе произвело нѣкоторую смуту; клерикалы пытались возбудитъ неудовольствіе родителей; но вскорѣ новый помощникъ учителя заслужилъ всеобщую симпатію: онъ держался очень скромно, отлично занимался съ учениками и проявлялъ много дѣятельной энергіи. Вскорѣ случилось еще событіе, которое являлось показателемъ настроенія умовъ въ Мальбуа. Обѣ вдовы Миломъ попрежнему содержали писчебумажную лавочку, но теперь роли перемѣнились. Вдова старшаго брата, Эдуарда, совершенно устранилась отъ продажи, уступивъ свое мѣсто госпожѣ Александръ, матери Себастіана, и скрывалась въ маленькой комнаткѣ за лавкой, гдѣ прежде сидѣла ея невѣстка. Произошло это оттого, что покупатели стали другіе, — они принадлежали къ партіи свѣтской школы, а клерикаловъ становилось все меньше; старшая госпожа Миломъ всегда заботилась исключительно о процвѣтаніи дѣла и потому сейчасъ же уступила свое мѣсто, замѣтивъ, что госпожа Александръ пріятнѣе для новыхъ кліентовъ и что дѣла лавочки только выиграютъ отъ такой перемѣны. Появленіе другой сестры за прилавкомъ указывало на то, что дѣла школы братьевъ приходятъ въ упадокъ. Сынъ госпожи Эдуардъ, Викторъ, доставлялъ ей много непріятностей; онъ дослужился до чина сержанта и затѣмъ впутался въ очень непріятную исторію; зато госпожа Александръ могла смѣло гордиться своимъ сыномъ, бывшимъ ученикомъ Симона и Марка и товарищемъ Жозефа по нормальной школѣ; онъ вотъ уже три года занималъ мѣсто помощника учителя въ Рувиллѣ. Вся эта молодежь — Себастіанъ, Жозефъ и Луиза, выросшіе вмѣстѣ, теперь выступили на жизненное поприще, полные энергіи и жажды дѣятельности; они были очень симпатичные, серьезные не по годамъ, благодаря перенесеннымъ страданіямъ и могли съ честью продолжать дѣло своихъ отцовъ, за которое они боролись съ такою мужественною энергіею.

Прошелъ еще годъ. Луизѣ минуло двадцать лѣтъ. Каждое воскресенье она ходила въ Жонвиль и проводила этотъ день съ отцомъ и матерью. Тамъ она часто встрѣчалась съ Жозефомъ и Себастіаномъ, которые навѣщали своихъ бывшихъ наставниковъ, Марка и Сальвана. Иногда вмѣстѣ съ Жозефомъ приходяла и Сара, чтобы отдохнуть на свѣжемъ воздухѣ. Она занималась теперь въ мастерской своего дѣдушки Лемана и выказала много трудолюбія и смышлености, такъ что дѣла мастерской на улицѣ Тру начали понемногу процвѣтать. У нея появилисъ новые заказчики, и она сохранила также заказы для большихъ магазиновъ готоваго платья въ Парижѣ; такъ какъ она не могла одна справиться съ такимъ большимъ дѣломъ, то пригласила себѣ помощницъ, которыя работали на кооперативныхъ началахъ. Госпожа Леманъ уже умерла, и старикъ, которому было семьдесятъ пять лѣтъ, горевалъ объ одномъ, что Симонъ до сихъ поръ не оправданъ по суду. Каждый годъ ѣздилъ онъ навѣщать его и возвращался довольный, что нашелъ всѣхъ здоровыми, занятыми работой въ своемъ уединенномъ уголку, въ Пиренеяхъ; но всѣ они не могли быть вполнѣ счастливы, пока несправедливый приговоръ, произнесенный въ Розанѣ, не будетъ отмѣненъ. Сара напрасно уговаривала дѣда остаться у дочери: онъ упорно возвращался на улицу Тру, говоря, что еще можетъ быть полезенъ въ присмотрѣ за мастерской. Его присутствіе дѣйствительно позволяло Сарѣ устраивать себѣ иногда небольшой отдыхъ послѣ прогулокъ въ Жонвиль.

Частыя свиданія молодыхъ людей воскресили былыя симпатіи, и вскорѣ дѣло кончилось свадьбами. Они были дружны съ самаго дѣтства и теперь рѣшились соединиться болѣе тѣсными узами. Первыми поженились Сара и Себастіанъ, и этотъ бракъ никого не удивилъ. Если мать Себастіана и въ особенности его тетка ничего не имѣли противъ его женитьбы на дочери Симона, то это служило лишь признакомъ, что настали другія времена. Но когда эта свадьба была немного отсрочена для того, чтобы ее отпраздновать въ одинъ день съ другою свадьбою, жители Мальбуа проявили нѣкоторое лихорадочное волненіе: на этотъ разъ сынъ осужденнаго собирался соединить свою судьбу съ дочерью самаго горячаго защитника своего отца; онъ былъ помощникомъ въ той школѣ, гдѣ работалъ отецъ, а его невѣста — помощницей въ школѣ мадемуазель Мазелинъ, ея бывшей наставницы. Всѣ интересовались знать, какъ отнесется къ такому браку старуха Дюпаркъ, столь непоколебимая въ своей ненависти къ семейству Симона. Трогательная идиллія любви этихъ двухъ молодыхъ людей, которые занимались въ сосѣднихъ школахъ и такъ давно любили другъ друга, работая съ истиннымъ героизмомъ и продолжая дѣло, которому служили ихъ родители, вскорѣ склонила въ ихъ пользу сердца обитателей Мальбуа. Всѣ ждали съ волненіемъ, какъ приметъ эту вѣсть старуха Дюпаркъ, которая уже три года не выходила изъ своего маленькаго домика на углу площади Капуциновъ. Свадьбы отложили еще на мѣсяцъ, чтобы подождать, какое рѣшеніе выскажетъ прабабушка Луизы.

Луиза писала госпожѣ Дюпаркъ и умоляла позволить ей навѣстить ее, но не получила никакого отвѣта. За все это время старуха не допускала къ себѣ ни Женевьевы, ни Луизы; онѣ не видѣлись съ тѣхъ поръ, какъ вернулись къ мужу и отцу. Старуха сдержала свое слово и жила одна, отдавая себя всецѣло своему Богу. Женевьева нѣсколько разъ пыталась проникнуть къ бабушкѣ; она постоянно терзала себя мыслью, что эта восьмидесятилѣтняя старуха живетъ совсѣмъ одна, вдали отъ свѣта и людей. Но каждая попытка встрѣчала молчаливое и жестокое противодѣйствіе. Однако, Луиза рѣшилась все-жъ-таки сдѣлать еще одно усиліе; ей было безконечно жалъ, что не всѣ близкіе принимаютъ участіе въ ея счастьѣ.

Однажды вечеромъ она подошла къ маленькому домику и позвонила. Никто ей не отворилъ, и звонка не было слышно, — вѣроятно, его сняли. Тогда она рѣшилась нѣсколько разъ постучатъ въ дверь. Въ отвѣтъ раздался шорохъ, и у дверей открылось небольшое окошечко, какія бываютъ продѣланы въ воротахъ монастырей.

— Это вы, Пелажи? — спросила Луиза. — Отвѣчайте мнѣ!

Она приложила ухо къ окошечку, чтобы разслышатъ голосъ служанки, который звучалъ необыкновенно глухо.

— Уйдите, уйдите: барыня приказала, чтобы вы ушли.

— Нѣтъ, Пелажи, я не уйду, — отвѣтила ей луиза. — Подите и скажите бабушкѣ, что я не отойду отъ двери, пока она сама со мною не поговоритъ.

Луиза простояла у дверей четверть часа. Она нѣсколько разъ принималась стучать въ дверь, осторожно, съ вѣжливымъ упорствомъ. Вдругъ окошечко снова пріотворилось, на этотъ разъ съ рѣзкимъ стукомъ, и оттуда раздался грозный, сердитый голосъ, точно изъ какого-то подземелья.

— Зачѣмъ ты пришла?! Ты писала мнѣ о томъ, что собираешься вступить въ проклятую семью и покрыть наше имя позоромъ, — ты убиваешь меня такимъ поступкомъ. Зачѣмъ же ты пришла?! Ты просто издѣваешься надо мною! Развѣ ты ходила къ причастію? Ты обманула меня! Убирайся отсюда, — для меня ты умерла навѣкъ; убирайся! Вонъ! Вонъ!

Луиза, пораженная ужасомъ, успѣла ей еще крикнуть:

— Бабушка, я подожду; я вернусь къ тебѣ черезъ мѣсяцъ!

Но окошечко съ шумомъ захлопнулось, и маленькій домикъ снова погрузился въ мрачное безмолвіе могилы.

Съ самаго дня смерти своей дочери и ухода Женевьевы и Луизы госпожа Дюпаркъ мало-по-малу совсѣмъ порвала съ внѣшнимъ міромъ. Сперва къ ней приходили еще нѣкоторыя знакомыя, такія же ханжи, какъ и она сама, священники и монахи. Новый кюрэ церкви св. Мартина, аббатъ Кокаръ, замѣнившій аббата Кандьё, былъ суровый и мрачный человѣкъ, говорившій постоянно объ адѣ, о страшныхъ мученіяхъ грѣшниковъ, которые кипятъ въ горячей смолѣ. Госпожѣ Дюпаркъ нравилось такое жестокое толкованіе религіи, и она охотно съ нимъ бесѣдовала. Каждое утро и каждый вечеръ старуха посѣщала церковь, присутствуя на всѣхъ церемоніяхъ и службахъ. Но съ годами она рѣже выходила изъ дому и наконецъ совсѣмъ заперлась у себя, предпочитая молиться дома; она даже приказала заколотить ставни оконъ, которыя выходили на улицу, не желая знать ничего о томъ, что дѣлается на свѣтѣ. Постепенный упадокъ клерикальнаго торжества наполнилъ ея душу мрачнымъ протестомъ, и ей было противно всякое напоминаніе о внѣшнемъ мірѣ. Только въ сумерки къ ея дому, который днемъ казался совсѣмъ вымершимъ, подкрадывались лица въ черныхъ одеждахъ: это были аббатъ Кокаръ, отецъ Ѳеодосій и, какъ говорили, самъ отецъ Крабо. У старухи были деньги, и она завѣщала ихъ Вальмарійской коллегіи и часовнѣ Капуциновъ; но не эти нѣсколько тысячъ франковъ заставляли святыхъ отцовъ посѣщать домъ на углу площади: эти посѣщенія объяснялись тѣмъ вліяніемъ, которое деспотическая старуха производила на окружающихъ, подчиняя ихъ своей волѣ. Говорили, что духовное начальство разрѣшило, чтобы въ ея домикѣ служили обѣдни и чтобы старуху пріобщали на дому; она достигла того, что, переставъ ходить въ церковь, заставила ея служителей приходить къ себѣ.

Цѣлые дни проводила она въ молитвѣ; разорвавъ всѣ связи съ непокорными членами своей семьи, она мучилась сомнѣніями, не заслужила ли она сама небесную кару за то, что позволила имъ уклониться отъ почитанія религіи. Ее вѣчно преслѣдовало воспоминаніе о словахъ дочери, наканунѣ ея кончины; она воображала, что возмутившаяся подъ конецъ душа теперь мучилась въ аду или, по крайней мѣрѣ, въ чистилищѣ. Отъ внучки и правнучки старуха совсѣмъ отказалась, предоставивъ ихъ карѣ своего жестокаго Бога; но она не могла понять, за что такое несчастье обрушилось на всю ея семью, и старалась видѣть въ этомъ испытаніе, ниспосланное небомъ, за которое она впослѣдствіи пожнетъ райское блаженство. Настроеніе ея ума сдѣлалось настолько мрачное, что даже священники не могли выносить ея суроваго покаянія, и вскорѣ и эта послѣдняя связь съ внѣшнимъ міромъ понемногу порвалась. Госпожу Дюпаркъ не удовлетворяло религіозное рвеніе отца Ѳеодосія, и даже суровый отецъ Кокаръ казался ей слишкомъ снисходительнымъ. Она упрекала ихъ въ томъ, что они поддаются свѣтскому легкомыслію и своими собственными руками разрушаютъ величіе церкви. Ея рѣчи звучали такими грозными пророчествами, что отцу Крабо первому надоѣло ихъ выслушивать, и онъ пересталъ къ ней заходить, рѣшивъ, вѣроятно, что небольшая доля наслѣдства, которая приходилась на долю Вальмарійской коллегіи, не искупала непріятностей, которыя онъ испытывалъ, выслушивая бредни этой сумасшедшей старухи.

Нѣсколько мѣсяцовъ спустя аббатъ Кокаръ тоже прекратилъ свои посѣщенія: его возмущали вѣчные упреки разъяренной ханжи, унижавшіе его достоинство, какъ пастыря. Остался одинъ отецъ Ѳеодосій, который еще изрѣдка заглядывалъ въ этотъ домъ, двери и окна котораго были плотно заперты для всего міра. Отецъ Ѳеодосій, вѣроятно, находилъ, что не слѣдуетъ брезгать наслѣдствомъ старухи, потому что дѣла св. Антонія Падуанскаго далеко не находились въ блестящемъ состояніи. Напрасно онъ печаталъ все новыя объявленія о чудесахъ и призывалъ вѣрующихъ наполнять кассу церкви: пожертвованія становились все скуднѣе; тогда ему пришла новая мысль — продавать небольшіе участки земли подъ могилы, устраивая вокругъ нихъ хорошенькіе садики, гдѣ вѣрующіе могли найти вѣчное успокоеніе, среди чудныхъ лилій, розъ и цвѣтущихъ деревьевъ. Такая выдумка имѣла успѣхъ, и такъ какъ требовалось, чтобы мѣста разбирали впередъ, то деньги снова стали прибывать въ кассу часовни Капуциновъ. Двѣ богатыя дамы уже завѣщали имъ свое состояніе съ тѣмъ, чтобы имъ былъ отведенъ самый красивый участокъ сада, во вкусѣ прежнихъ французскихъ парковъ, съ лабиринтами и каскадами. Говорили, что и госпожа Дюпаркъ сдѣлала свой выборъ: она пожелала лежать въ золоченномъ гротѣ, надъ которымъ бы возвышалась голубая скала, среди миртъ и лавровыхъ деревьевъ. Поэтому отецъ Ѳеодосій продолжалъ усердно посѣщать старуху, не обижаясь, если она его прогоняла иногда, возмущенная его слишкомъ уступчивой вѣрой; онъ даже имѣлъ свой ключъ для входа въ домъ, такъ что могъ приходить, когда ему вздумается; служанка Пелажи давно оглохла и часто не слышала звонковъ. Обѣ женщины, наконецъ, рѣшили совсѣмъ отрѣзать проволоку звонка: къ чему было сохранять еще эту связь съ міромъ?! Пелажи сдѣлалась подъ старость также сварлива, какъ и ея хозяйка; подъ вліяніемъ узкаго ханжества она совершенно потеряла разсудокъ; перестала даже ходить каждый день за свѣжей провизіей; госпожа Дюпаркъ довольствовалась теперь самою скромною трапезою: овощами и черствымъ хлѣбомъ, какъ отшельникъ въ пустынѣ.

Въ самое послѣднее время поставщикъ провизіи самъ началъ приносить съѣстные припасы и по субботамъ находилъ у дверей корзинку, въ которой лежали деньги, завернутыя въ старый газетный листъ бумаги. У Пелажи была одна большая забота — племянникъ Полидоръ, поступившій прислужникомъ въ одинъ изъ монастырей Бомова; онъ навѣщалъ иногда старуху и самымъ безцеремоннымъ образомъ вымогалъ у нея деньги. Онъ такъ напугалъ ее, что она не смѣла оставлять его на улицѣ, изъ боязни скандала; онъ поднималъ страшный шумъ и такъ стучалъ каблукомъ въ дверь, что она чуть не срывалась съ петель. Когда онъ входилъ въ домъ, то она еще больше пугалась, зная, что онъ способенъ на злодѣяніе, если ему отказать въ деньгахъ. За всю свою долгую жизнь она по грошамъ скопила около десяти тысячъ франковъ и держала эти деньги зашитыми въ матрацѣ, собираясь ихъ отдать въ церковь, чтобы тоже пріобрѣсти уголокъ земли въ чудномъ саду и заказать обѣдню для спасенія своей души. Она до сихъ поръ медлила съ отдачей денегъ, не рѣшившись еще распредѣлить свое богатство: иногда ей хотѣлось побольше удѣлить на поминовеніе души, а иногда ее прельщалъ болѣе красивый уголокъ сада. И вотъ случилось то, чего она такъ боялась: однажды вечеромъ она впустила негодяя, и тотъ переколотилъ всю мебель, разрылъ вещи и, наконецъ, нашелъ деньги, зашитыя въ матрацъ, схватилъ ихъ и убѣжалъ. Пелажи въ ужасѣ упала около кровати и задыхалась отъ отчаянія: ея кровныя деньги попали въ руки этого разбойника, и ей приходилось разстаться съ надеждою на вѣчное пребываніе въ райскомъ уголкѣ, которое она хотѣла себѣ купить этими деньгами. Несчастная старуха черезъ два дня умерла съ горя, и отецъ Ѳеодосій нашелъ ея трупъ въ грязной каморкѣ, подъ самой крышей, гдѣ она ютилась въ послѣднее время. Онъ долженъ былъ устроить похороны и позаботиться о другой старухѣ, которая оставалась теперь совсѣмъ одинокою. Госпожа Дюпаркъ уже нѣсколько недѣль не вставала съ постели, потому что ноги у ней были почти окончательно парализованы. Но и въ постели она сидѣла выпрямившись, подложивъ за спину подушки; лицо ея совсѣмъ высохло, и глубокія морщины легли вдоль провалившихся щекъ, отчего носъ казался еще болѣе выдающимся. Чуть дыша, изнемогая отъ болѣзни, она все также деспотически управляла своимъ пустыннымъ и мрачнымъ домомъ, гдѣ, наконецъ, умерло послѣднее существо, услуги котораго она выносила. Когда отецъ Ѳеодосій началъ уговаривать ее взять другую служанку, старуха ничего ему не отвѣтила; тогда онъ заявилъ, что пошлетъ сестру милосердія, потому что не можетъ же больная сама себѣ прислуживать, не будучи въ состояніи даже встать съ постели. Но госпожа Дюпаркъ страшно разсердилась на его слова и начала свои обычныя причитанія о томъ, что люди утратили вѣру и что духовныя лица потакаютъ всякимъ безчинствамъ, пока, наконецъ, церковь не обрушится имъ на голову. Отецъ Ѳеодосій, возмущенный такими рѣчами, убѣжалъ отъ нея, обѣщаясь придти на слѣдующій день. Прошла ночь, и прошелъ день, но монахъ не смѣлъ къ ней пройти и прокрался въ домъ лишь подъ вечеръ. Цѣлыя сутки госпожа Дюпаркъ оставалась совершенно одна, съ закрытыми ставнями и дверями, точно замуравленная заживо; къ ней не проникалъ ни лучъ свѣта, ни малѣйшій шумъ. Она давно желала этого, послѣ того какъ порвала всѣ связи со своими близкими и отказалась отъ общества, которое ненавидѣла. Наконецъ старуха прогнала отъ себя и духовнаго отца и осталась одна со своимъ Богомъ, ожидая, пока Онъ возьметъ ее къ себѣ и желая своей кончиной показать, какъ должны умирать истинные христіане. Когда отецъ Ѳеодосій пытался проникнуть къ ней въ домъ подъ вечеръ слѣдующаго дня, онъ нашелъ дверь запертою изнутри. Ключъ поворачивался въ замкѣ, но открыть дверь было невозможно. Кто же закрылъ ее? Вѣдь больная не вставала съ постели, а ключъ отъ дома былъ только у отца Ѳеодосія. Монахъ страшно перепугался и побѣжалъ въ префектуру, чтобы разсказать объ этомъ обстоятельствѣ и снять съ себя отвѣтственность. Послали за Луизой, которая жила въ школѣ у мадемуазель Мазелинъ; случайно тамъ находились Маркъ и Женевьева, пришедшія изъ Жонвиля, чтобы освѣдомиться о здоровьѣ старухи.

Наступила трагическая минута. Вся семья направилась къ площади Капуциновъ; пытались открыть дверь, послали за слесаремъ, но всѣ его усилія были напрасны: изнутри были закрыты желѣзные засовы. Пришлось послать за плотникомъ, который вынулъ двери изъ петлей. Въ домѣ все было тихо, и удары молотка зловѣще раздавались среди общаго молчанія. Наконецъ, когда дверь была вынута, Маркъ, Женевьева и Луиза вошли въ домъ, содрогаясь отъ ужаснаго предчувствія. Въ комнатахъ было холодно и сыро, какъ въ могилѣ, и они съ трудомъ зажгли свѣчу. На кровати они нашли госпожу Дюпаркъ мертвою; она сидѣла все также прямо, облокотившись на подушки, и держала въ рукѣ большое распятіе. Въ предсмертныя минуты у нея достало силы воли, чтобы встать съ кровати и закрыть внутренній засовъ; никто, даже священникъ, не могъ проникнуть въ домъ и помѣшать ей провести послѣднія минуты наединѣ съ Богомъ. Она снова взобралась на постель и умерла. Маркъ стоялъ около кровати, поддерживая Женевьеву, которая почти лишилась чувствъ, и ему казалось, что вмѣстѣ съ этой старухой умерло прежнее суровое пониманіе жизни, недоступное чувству любви и истинному просвѣщенію. Изъ этой смерти возрождалась новая жизнь.

Послѣ похоронъ, которыми руководилъ аббатъ Кокаръ, были разобраны всѣ вещи въ домѣ, но не нашли ни духовнаго завѣщанія, ни денегъ. Отца Ѳеодосія нельзя было обвинить, потому что онъ не входилъ въ домъ. Уничтожила ли покойная сама свои деньги, какъ бренные достатки земныхъ богатствъ, или отдала ихъ изъ рукъ въ руки духовенству, этотъ вопросъ остался открытымъ. Деньги не были найдены. Остался только домъ, который былъ проданъ, а вырученная сумма, по желанію Женевьевы, роздана бѣднымъ. Она думала этимъ угодить волѣ покойной.

Вечеромъ, послѣ похоронъ, когда она осталась одна съ мужемъ, Женевьева бросилась ему на шею и исповѣдывалась съ полною откровенностью:

— Еслибы ты зналъ… Съ тѣхъ поръ, какъ бабушка осталась одна и такъ мужественно переносила свое одиночество, я часто думала о томъ, что мое мѣсто около нея, и упрекала себя за то, что покинула ее… Что дѣлать? Я никогда не смогу отрѣшиться отъ прежнихъ понятій. Боже мой! Какая это была ужасная кончина! Теперь я вижу, насколько ты правъ, когда стремишься къ тому, чтобы жена была истинною подругою мужа, и желаешь, чтобы на землѣ господствовали настояшая любовь и справедливость.

Черезъ мѣсяцъ Луиза вышла замужъ за Жозефа, а Capa за Себастіана. Обѣ свадьбы носили гражданскій характеръ и были отпразднованы въ одинъ день. Новая благодатная — жатва понемногу созрѣвала на плодородной нивѣ, засѣянной сѣменами будущаго и тщательно воздѣланная, очищенная отъ сорныхъ травъ суевѣрія и невѣжества.

II

Прошло нѣсколько лѣтъ. Маркъ продолжалъ свою дѣятельность и въ шестьдесятъ лѣтъ не утратилъ энергіи, а продолжалъ все съ тою же горячностью бороться за истину и справедливость, какъ и въ первые годы своей юности. Однажды онъ отправился въ Бомонъ, чтобы повидаться съ Дельбо, который, увидѣвъ его, воскликнулъ:

— Знаете, вчера я былъ пораженъ странной встрѣчей: я возвращался домой въ сумерки по бульвару Жафръ и увидѣлъ передъ собою человѣка, приблизительно вашихъ лѣтъ, но въ очень обтрепанномъ платьѣ… При свѣтѣ фонаря у кондитерской, на углу улицы Гамбетты, мнѣ показалось, что этотъ человѣкъ былъ никто иной, какъ братъ Горгій…

— Какъ, нашъ Горгій?

— Да, да, тотъ самый братъ Горгій, но только на немъ была одѣта не ряса, а грязный, старый сюртукъ, и онъ шелъ, пробираясь вдоль стѣны, и походилъ на голоднаго, бродячаго волка… Онъ, вѣроятно, вернулся втихомолку и живетъ въ какомъ-нибудь углу, нагоняя страхъ на своихъ бывшихъ сообщниковъ и тѣмъ добывая себѣ средства къ существованію.

Маркъ былъ очень удивленъ и не сразу отвѣтилъ.

— О, вы навѣрное ошиблись! Горгій слишкомъ боится за свою шкуру, чтобы рисковать попасть на каторгу; если послѣдній приговоръ будетъ отмѣненъ, то ему не избѣжать наказанія.

— Вы очень ошибаетесь, мой дорогой другъ, — сказалъ ему Дельбо. — Ему нечего бояться: послѣ преступленія прошло десять лѣтъ, и убійца маленькаго Зефирева можетъ теперь спокойно разгуливать по улицамъ. Впрочемъ, возможно, что я и ошибся. Во всякомъ случаѣ для нашего дѣла возвратъ Горгія не имѣетъ никакого значенія. Что можетъ онъ намъ сообщить, чего бы мы не знали?

— Конечно, ничего. Онъ столько вралъ, что и теперь не скажетъ правды. Та истина, которую мы ищемъ, которая намъ дорога, — не онъ намъ ее повѣдаетъ.

Маркъ иногда навѣщалъ Дельбо, чтобы поговорить съ нимъ о дѣлѣ Симона, которое все еще не было разъяснено и тяготило умы честныхъ людей, лежало темнымъ пятномъ на совѣсти всей страны. Хотя о немъ и перестали теперь говорить, но оно отравляло самосознаніе народа, какъ медленный ядъ, отъ котораго нѣтъ спасенія. Два раза въ годъ Давидъ пріѣзжалъ въ Бомонъ, чтобы повидать Дельбо и Марка и узнать, нѣтъ ли надежды на полное оправданіе брата; помилованіе не удовлетворяло его: онъ продолжалъ добиваться возстановленія чести невинно-осужденнаго. Всѣ его приверженцы были увѣрены въ томъ, что если приговоръ, произнесенный въ Розанѣ будетъ кассированъ, дѣло кончится полнымъ оправданіемъ Симона; всѣ ихъ старанія были направлены теперь къ тому, чтобы найти поводъ для кассаціи. Какъ и въ первый разъ, такой поводъ существовалъ, но доказать его было очень трудно. Дѣло въ томъ, что Граньонъ снова рѣшился сдѣлать незаконный поступокъ: онъ показалъ на этотъ разъ не письмо Симона съ поддѣльною подписью, а письменную исповѣдь того рабочаго, умершаго въ госпиталѣ, который будто бы по просьбѣ учителя сдѣлалъ фальшивый штемпель школы братьевъ; эта исповѣдь была отдана сестрѣ милосердія при госпиталѣ самимъ рабочимъ, наканунѣ его смерти. Не было сомнѣнія, что Граньонъ носилъ эту исповѣдь при себѣ и показывалъ ее нѣкоторымъ присяжнымъ и судьямъ, говоря, что онъ не хочетъ показать ее на судѣ, чтобы не запутать въ дѣло сестру милосердія, монахиню; онъ добавлялъ, однако, что, если дѣло приметъ нежелательный оборотъ. онъ предъявитъ эту исповѣдь публично. Теперь понятно было, почему присяжные не рѣшились вынести оправдательный приговоръ; они были точно также обмануты, какъ и присяжные въ Бомонѣ, и полагали, что поступаютъ по совѣсти, обвиняя Симона. Маркъ и Давидъ вспоминали о нѣкоторыхъ вопросахъ, поставленныхъ присяжными, которые имъ показались тогда очень странными, но которые были вполнѣ объяснимы, если допустить, что они знали объ исповѣди этого рабочаго, публичное обнародованіе которой было нежелательно. И вотъ они осудили! Дельбо всѣми силами старался добыть этотъ документъ, предъявленіе котораго немедленно вызвало бы кассацію приговора. Но получить этотъ документъ имъ до сихъ поръ не удавалось, несмотря на всѣ ихъ розыски. Въ послѣднее время они возлагали всѣ свои надежды на одного изъ присяжныхъ, доктора Бошана, котораго одолѣвали такія же угрызенія совѣсти, какъ и архитектора Жакена при первомъ процессѣ; онъ былъ увѣренъ, что исповѣдь рабочаго была подложна. Докторъ Бошанъ не былъ клерикаломъ, но его жена поклонялась іезуитамъ, и мужъ не хотѣлъ ее огорчить своими разоблаченіями. Приходилось еще ждать.

По мѣрѣ того, какъ время двигалось впередъ, настроеніе умовъ измѣнялось къ лучшему, благодаря постепенной эволюціи въ сферѣ общественной жизни. Свѣтское образованіе, искоренявшее суевѣрія и невѣжество, возрождало всю Францію и создавало новыхъ людей при помощи народныхъ учителей и начальныхъ школъ. Школа была тѣмъ центромъ, откуда исходилъ свѣтъ; ея вліяніе сказывалось въ каждой новой благодѣтельной реформѣ, въ каждомъ шагѣ на пути къ истинной солидарности и мирнаго развитія народа. Многое, что казалось невозможнымъ наканунѣ, приводилось внезапно въ исполненіе, и обновленная нація сознательно отрицала ложь и стремилась къ истинѣ и справедливости.

При новыхъ выборахъ Дельбо побѣдилъ Лемарруа, бывшаго депутата радикальной партіи и столько лѣтъ занимавшаго постъ мэра города Бомона. Казалось, что этотъ другъ Гамбетты никогда не будетъ смѣненъ, такъ какъ олицетворялъ собою требованія средняго большинства. Но понятія измѣнились; буржуазія потеряла свой авторитетъ, слишкомъ явно выказавъ свои хищническія стремленія; она хотѣла поработить народъ, чтобы удержать за собою привилегіи, и Лемарруа являлся характернымъ представителемъ этого класса, готоваго на всякую реакцію для сохраненія власти. Народъ мало-по-малу начиналъ сознавать свою силу; благодаря разумному обученію, онъ проснулся отъ своей вѣковой спячки и обнаружилъ такую мощь и такую неподкупную энергію, бороться съ которой было не подъ силу вымиравшей буржуазіи. Торжество Дельбо сразу выяснило новое направленіе умственной жизни Франціи; этого человѣка, когда-то оплеваннаго за дѣло Симона, теперь окружалъ лучезарный ореолъ борца за правду, истину и справедливость.

Вскорѣ явилось еще другое, весьма яркое доказательство новаго общественнаго теченія — полная перемѣна фронта депутата Марсильи. Прежде онъ входилъ въ составъ радикальнаго министерства; затѣмъ, послѣ осужденія Симона, перешелъ на сторону умѣреннаго большинства; теперь же онъ снова высказывалъ самыя крайнія мнѣнія, и ему удалось быть вновь избраннымъ, благодаря тому, что онъ пристроился къ побѣдному шествію Дельбо. Въ этомъ округѣ побѣда, впрочемъ, не была окончательно на сторонѣ свободомыслящихъ: между прочими депутатами былъ выбранъ и Гекторъ де-Сангльбефъ, откровенно высказывавшій свои реакціонные взгляды. Но такова уже особенность смутнаго времени: успѣхомъ пользуются люди вполнѣ опредѣленнаго образа мыслей; но люди неясные, неискренніе не могутъ разсчитывать на успѣхъ. Такимъ образомъ рядомъ съ Гекторомъ де-Сангльбефомъ былъ избранъ Дельбо, осмѣлившійся когда-то открыто защищать Симона. Послѣ приговора въ Розанѣ всѣ симонисты почти поголовно пострадали за то, что твердо стояли на сторонѣ правды и справедливости. Ихъ всячески оскорбляли и преслѣдовали, и положеніе большинства изъ нихъ было очень незавидно. Дельбо потерялъ всѣхъ своихъ кліентовъ: никто не смѣлъ поручать ему ни одного дѣла; Сальванъ лишился мѣста; Маркъ впалъ въ немилость, и его перевели изъ Мальбуа въ захолустное мѣсто — въ Жонвиль; за этими людьми, бывшими на виду, стояло еще множество другихъ, которые претерпѣвали всякія лишенія за то, что осмѣлились остаться честными людьми! Несмотря, однако, на перенесенные удары, на всеобщее недоброжелательство, эти люди снова принялись за дѣло и работали молча, въ сторонѣ, ничѣмъ не обращая на себя вниманія, ожидая съ увѣренностью, что часъ возмездія наступитъ. И онъ наступилъ: правда побѣдила ложь, и одинъ изъ самыхъ выдающихся защитниковъ истины, Дельбо, одержалъ побѣду надъ Лемарруа, чья подлая политика состояла въ томъ, что онъ никогда не высказывался ни за, ни противъ Симона, изъ страха потерпѣть неудачу на выборахъ. Слѣдовательно, въ общественномъ мнѣніи совершился громадный переворотъ, и человѣческое разумное мышленіе одержало значительную побѣду. Сальванъ тоже испыталъ большую радость: одного изъ его учениковъ назначили директоромъ нормальной школы вмѣсто Морезена, который былъ уволенъ за неспособность; старикъ скромно торжествовалъ эту побѣду въ своемъ уютномъ садикѣ, окруженномъ цвѣтами; онъ радовался не униженію противника, но успѣху своего дѣла, которое теперь находилось въ надежныхъ рукахъ. Наконецъ самъ Де-Баразеръ призвалъ къ себѣ Марка и предложилъ ему мѣсто въ Бомонѣ: старикъ почувствовалъ, что теперь можетъ смѣло исправить свою бывшую несправедливость, и это доказывало, что дѣла приняли дѣйствительно благопріятный оборотъ. Маркъ отъ души этому порадовался, но отъ мѣста отказался, не желая разстаться съ Жонвилемъ, гдѣ работа его еще не была окончена. Замѣчались и другія знаменія времени. Префектъ Энбизъ былъ замѣщенъ другимъ, очень развитымъ и энергичнымъ человѣкомъ, который сейчасъ же потребовалъ смѣщенія Депеньвилье, превратившаго ввѣренное ему учебное заведеніе въ какую-то духовную семинарію. Самъ ректоръ Форбъ, попрежнему углубленный въ свои занятія древней исторіей, долженъ былъ принять кое-какія мѣры для оздоровленія среднихъ школъ и для устраненія клерикаловъ отъ вліянія на начальныя школы. Генералъ Жарусъ, получившій отставку, совсѣмъ покинулъ Бомонъ, хотя состоялъ тамъ домовладѣльцемъ: онъ не могъ выносить новыхъ вѣяній, охватившихъ общество, и не хотѣлъ жить рядомъ со своимъ замѣстителемъ, республиканскимъ генераломъ, который исповѣдывалъ очень свободныя убѣжденія. Бывшій слѣдственный судья Дэ умеръ отъ угрызеній совѣсти, несмотря на свое публичное покаяніе во время процесса въ Розанѣ; прокуроръ республики, Рауль де-ла-Биссоньеръ, создавшій себѣ блестящую карьеру въ Парижѣ, потерпѣлъ крушеніе благодаря какому-то грандіозному мошенничеству, въ которое былъ замѣшанъ. Бывшій предсѣдатель суда ходилъ, повѣся голову; онъ постарѣлъ и пожелтѣлъ, и вѣчно оглядывался, боясь, какъ бы ему кто-нибудь не плюнулъ въ лицо: знакомые уже давно перестали ему кланяться.

Маркъ часто навѣщалъ Мальбуа, гдѣ его дочь Луиза съ мужемъ Жозефомъ занимала прежнюю квартиру Миньо въ зданіи общественной школы; онъ радовался успѣхамъ свѣтскаго преподаванія, которое всюду разливало широкою волною истинное знаніе, а слѣдовательно — здоровье и счастье. Мальбуа уже не представлялъ собою прежняго клерикальнаго гнѣзда, которое, въ угоду конгрегаціи, избрало мэромъ жалкаго Филиса, жившаго со своей кухаркой. Прежніе избиратели допускали въ муниципальное управленіе лишь незначительное число республиканцевъ, которые не могли дѣйствовать самостоятельно. При новыхъ выборахъ всѣ республиканскіе кандидаты прошли безъ всякой задержки, и Даррасъ снова побѣдилъ Филиса, будучи избранъ громаднымъ большинствомъ. Даррасъ былъ въ восторгѣ снова вступить въ должность мэра, послѣ того, какъ его изгнали клерикалы, и теперь онъ могъ дѣйствовать смѣло, отбросивъ всякіе компромиссы, потому что за нимъ стояла сплоченная партія такихъ же республиканцевъ.

Маркъ встрѣтилъ его однажды на улицѣ и порадовался его сіяющему виду.

— О, я помню, отлично помню, — обратился къ нему Даррасъ со своимъ обычнымъ добродушіемъ, — что поступалъ не такъ, какъ вы того желали. Бѣдный Симонъ, вѣдь я былъ убѣжденъ въ его невинности и все же отказался вступится за него, когда вы ко мнѣ приходили. Что дѣлать? У меня не было и двухъ голосовъ въ муниципальномъ совѣтѣ, и въ концѣ концовъ я самъ потерпѣлъ неудачу. Ахъ, еслибы у меня тогда была такая же поддержка, какъ теперь! Наконецъ-то сила на нашей сторонѣ, и мы себя покажемъ въ настоящемъ свѣтѣ!

Маркъ, улыбаясь, спросилъ его, какъ поживаетъ Филисъ, его предшественникъ, одержавшій когда-то надъ нимъ побѣду.

— Филисъ! Бѣдняга очень огорченъ! Вы знаете, та особа, съ которою онъ жилъ, умерла? Теперь къ нему переѣхала его дочь, Октавія, страшная ханжа. Его сынъ Раймонъ, морякъ, находится постоянно въ плаваніи; такъ что бѣднягѣ живется далеко не весело. Впрочемъ, онъ, кажется, утѣшился: я видѣлъ у него очень толстую и здоровенную кухарку.

Даррасъ разсмѣялся отъ всей души. Онъ жллъ на доходы скопленнаго капитала, съ женою, которую очень любилъ, и только жалѣлъ объ одномъ, что у нихъ не было дѣтей.

— Теперь я надѣюсь, что здѣшняго учителя, Жули, не будутъ безпокоить никакими придирками, — сказалъ Маркъ. — Вы и не знаете, сколько труда ему стоило проводить свою систему обученія и подготовить то разумное большинство, которое выбрало васъ снова мэромъ.

— О, я знаю, знаю, — воскликнулъ Даррасъ, — вы были здѣсь первымъ и главнымъ работникомъ; я никогда не забуду тѣхъ услугъ, которыя вы оказали нашему городу. Будьте покойны, и Жули, и мадемуазель Мазелинъ теперь могутъ работать спокойно: никто ихъ не тронетъ… Кромѣ нихъ, здѣсь работаютъ теперь ваша дочь и сынъ Симона и продолжаютъ начатое вами дѣло освобожденія страны отъ всякихъ пагубныхъ вліяній. Ваша семья выказала много истиннаго героизма и заслуживаетъ искренней признательности потомства.

Они коснулись той отдаленной эпохи, когда Маркъ принялъ на себя завѣдываніе школой въ Мальбуа, при самыхъ неблагопріятныхъ условіяхъ, вскорѣ послѣ осужденія Симона. Съ тѣхъ поръ прошло около тридцати лѣтъ. Сколько поколѣній смѣнилось на скамьяхъ школы, унося съ собою въ жизнь свободныя научныя знанія! Маркъ вспомнилъ своихъ первыхъ учениковъ, Фердинанда Бонгара, неспособнаго и упрямаго, который женился на Люсиль Долуаръ, умной дѣвушкѣ, но испорченной клерикальными затѣями мадемуазель Рузеръ; у нихъ была дѣвочка одиннадцати лѣтъ, Клеръ, ученица мадемуазель Мазелинъ, которая была воспитана ею въ болѣе свободныхъ принципахъ. Вспомнилъ онъ также Огюста Долуара, сына каменщика, довольно лѣниваго и непослушнаго; онъ былъ женатъ на Анжелъ Бонгаръ, тщеславной и пустой бабенкѣ, и у нихъ былъ сынъ пятнадцати лѣтъ, Адріенъ, которымъ не могъ нахвалиться учитель Жули; это, по его словамъ, былъ замѣчательно одаренный юноша. Братъ его, слесарь, Шарль Долуаръ, такой же плохой ученикъ, какъ и его братъ, женился на Мартѣ, дочери своего хозяина. У него былъ сынъ тринадцати лѣтъ, Марсель, только что кончившій школу въ Мальбуа, съ отличными отмѣтками. Жюль Долуаръ, благодаря заботамъ Марка, сдѣлался учителемъ; онъ принадлежалъ къ числу лучшихъ учениковъ Сальвана и служилъ теперь въ школѣ въ Бордо, вмѣстѣ со своей женой, Жюльеттой Гошаръ, первой ученицей женской нормальной школы въ Фонтене. Это была энергичная чета, бодрая, жизнерадостная; ихъ семейное счастье скрашивалось еще маленькимъ сынишкой, четырехъ лѣтъ, Эдмономъ, который уже зналъ буквы и поражалъ всѣхъ своимъ раннимъ развитіемъ. Затѣмъ разговоръ перешелъ на двухъ Савеновъ, близнецовъ, сыновей чиновника Савена: Ахиллъ, лживый и лукавый мальчикъ, поступившій въ канцелярію пристава, сдѣлался такимъ же отупѣвшимъ труженикомъ, какимъ былъ его отецъ; онъ женился на сестрѣ товарища по службѣ, Виржніи Дешенъ, ничѣмъ не выдающейся блондинкѣ, и у него родилась прелестная дочь Леонтина, одна изъ любимѣйшихъ ученицъ мадемуазель Мазелинъ; одиннадцати лѣтъ она уже получила свидѣтельство объ окончаніи курса. Другой братъ, Филиппъ, долго сидѣвшій безъ мѣста, выровнялся, благодаря суровой борьбѣ, и теперь занималъ мѣсто директора образцовой фермы; онъ еще не былъ женатъ; помощникомъ у него состоялъ младшій братъ Леонъ, самый энергичный изъ трехъ братьевъ, который рѣшилъ приняться за обработку земли и женился на крестьянкѣ, Розаліи Боненъ; ихъ старшій сынъ, Пьеръ, шести лѣтъ, только что поступилъ въ школу господина Жули. Говоря о Савенахъ, нельзя было не вспомнить о ихъ дочери Гортензіи, этой жемчужинѣ среди ученицъ мадемуазель Рузеръ, которая въ шестнадцать лѣтъ разрѣшилась дѣвочкой, Шарлоттой; эта дѣвочка посѣщала школу мадемуазель Мазелинъ и была одной изъ самыхъ способныхъ ея ученицъ; вышедшая замужъ за торговца лѣсомъ, она недавно родила дѣвочку, которая выростетъ уже совершенно свободная отъ всякаго клерикальнаго вліянія.

Такимъ образомъ поколѣнія смѣнялись новыми поколѣніями, и каждое послѣдующее обогащалось большими знаніями, развивалось и крѣпло умственно; школа совершала эту постепенную эволюцію и приближала народъ къ тому счастливому будущему, когда окончательно восторжествуютъ истина, справедливость и братство между людьми.

Маркъ особенно интересовался семейною жизнью Луизы и Жозефа, а также судьбою его любимаго ученика — Себастіана Милома, который женился на Сарѣ. Распростившись въ этотъ день съ Дарракомъ, онъ отправился въ школу, чтобы навѣстить свою дочь. Мадемуазель Мазелинъ уже покинула Мальбуа; она посвятила сорокъ лѣтъ своей жизни воспитанію и обученію дѣвочекъ и теперь удалилась въ Жонвиль, гдѣ поселилась на очень скромной квартирѣ, недалеко отъ хорошенькаго садика Сальвана. Она бы еще могла заниматься, несмотря на свои шестьдесятъ лѣтъ, но зрѣніе ея очень пострадало, и она почти ослѣпла; единственно, что примиряло ее съ вынужденной отставкой, была надежда на свою замѣстительницу Луизу, которая могла столь же успѣшно продолжать начатое ею дѣло. Поговаривали о томъ, что Жули будетъ назначенъ завѣдующимъ школою въ Бомонѣ, а его помощникъ Жозефъ — старшимъ учителемъ школы въ Мальбуа; такимъ образомъ мужъ и жена будутъ руководить школою, гдѣ у всѣхъ въ памяти были еще имена Симона и Марка. Сынъ и дочь продолжатъ благотворную работу своихъ отцовъ. Луизѣ было уже тридцать два года; у нея родился мальчикъ Франсуа, замѣчательно похожій на своего дѣдушку Марка: у него были ясные, блестящіе глаза и высокій лобъ Фромановъ; мальчику минуло двѣнадцать лѣтъ, и онъ уже теперь рѣшилъ поступить въ нормальную школу и сдѣлаться простымъ сельскимъ учителемъ.

Былъ четвергъ, и Маркъ встрѣтилъ Луизу на порогѣ класса, гдѣ она только что дала дѣвочкамъ добавочный урокъ домоводства; она всегда занималась съ ними разъ въ недѣлю этимъ сверхпрограмнымъ урокомъ. Жозефъ съ сыномъ отправились вмѣстѣ съ другими учениками школы на ботаническую и минералогическую экскурсію по берегу рѣки Верпиль. Маркъ засталъ въ гостяхъ у Луизы Сару, большую ея пріятельницу; она пріѣхала изъ Рувилля, гдѣ ея мужъ былъ старшимъ учителемъ.

У Сары была дочка девяти лѣтъ, Тереза, необыкновенной красоты; она удивительно походила на свою бабушку Рахиль. Сара пріѣзжала въ Мальбуа три раза въ недѣлю по желѣзной дорогѣ,- отъ Рувилля было всего десять минутъ ѣзды, — чтобы присмотрѣть за мастерской на улицѣ Тру, гдѣ все еще работалъ старикъ Леманъ. Онъ былъ уже очень старъ: ему перевалило за восемьдесятъ лѣтъ, — и съ каждымъ днемъ ему становилось все труднѣе руководить мастерской.

Маркъ поцѣловалъ Луизу и пожалъ руку Сарѣ.

— Какъ поживаетъ Себастіанъ, и ваша дочка Тереза, и вы сами, моя дорогая?

— О, мы всѣ живемъ отлично, — весело отвѣтила ему Сара, — даже дѣдушка Леманъ все еще держится на ногахъ, несмотря на старость. Мы недавно получили письмо отъ дяди Давида; онъ пишетъ, что папа совсѣмъ оправился отъ лихорадки.

Маркъ задумчиво покачалъ головой.

— Да, да, это хорошо! Но все-жъ-таки у него въ сердцѣ остается открытая рана; надо, во что бы то ни стало, добиться его оправданія. Это ужасно трудно, — однако, мы не теряемъ надежды: теперь настали лучшія времена. Скажите отъ меня Себастіану и повторяйте ему ежедневно, что каждый ученикъ, котораго онъ выпуститъ изъ своей школы, явится надежнымъ борцомъ за великое дѣло торжества истины.

Маркъ посидѣлъ и поболталъ съ Луизой, сообщая ей извѣстія о мадемуазель Мазелинъ, которая жила въ Жонвилѣ, окруженная цвѣтами и птицами. Маркъ просилъ дочь послать къ нему въ слѣдующее воскресенье своего Франсуа, чтобы доставить удовольствіе Женевьевѣ, обожавшей своего внука.

— Если можешь, приходи тоже вмѣстѣ съ Жозефомъ, и мы всѣ отправимся къ Сальвану, который, конечно, будетъ въ восторгѣ увидѣть цѣлое поколѣніе наставниковъ, своихъ духовныхъ дѣтей. Мы приведемъ туда и мадемуазель Мазелинъ, а вы, Сара, возьмите съ собой Себастіана и вашу дочурку Терезу. Тогда всѣ будутъ въ сборѣ… Итакъ, до свиданья, до воскресенья.

Маркъ поцѣловалъ молодыхъ женщинъ и поспѣшилъ на желѣзную дорогу, чтобы захватить шестичасовой поѣздъ. Но онъ едва его не пропустилъ, благодаря странной встрѣчѣ, которая его нѣсколько задержала. На углу Большой улицы онъ замѣтилъ, за группой деревьевъ, двѣ мужскихъ фигуры, которыя оживленно о чемъ-то бесѣдовали. Одинъ изъ этихъ господъ поразилъ Марка своимъ блѣднымъ, — продолговатымъ лицомъ съ блѣдными, хитрыми глазами. Гдѣ-то онъ видѣлъ это лицо, глупое и преступное. Внезапно ему пришла въ голову мысль: это никто иной, какъ Полидоръ, племянникъ Пелажи. Онъ не видѣлъ его лѣтъ двадцать, но зналъ, что его прогнали изъ монастыря въ Бомонѣ, и теперь онъ скитался по разнымъ вертепамъ, среди подонковъ общества. Полидоръ, вѣроятно, тоже узналъ Марка, потому что сейчасъ же удалился вмѣстѣ съ товарищемъ; взглянувъ на послѣдняго, Маркъ вздрогнулъ отъ неожиданности: одѣтый въ потертое пальто, съ лицомъ хищной птицы, — въ немъ не трудно было признать брата Горгія. Маркъ сейчасъ же вспомнилъ о словахъ Дельбо, который говорилъ ему, что встрѣтилъ человѣка, напомнившаго ему брата Горгія, — и пошелъ слѣдомъ за этими двумя личностями, но онѣ очень быстро скрылись въ боковой улицѣ. Напрасно Маркъ смотрѣлъ во всѣ стороны. Полидоръ и его спутникъ исчезли въ одномъ изъ довольно подозрительныхъ домовъ пустыннаго переулка. У Марка невольно явилось сомнѣніе, Горгій ли это былъ, или нѣтъ. Онъ не могъ утверждать навѣрное, что узналъ его; ему казалось, что передъ нимъ мелькнулъ лишь зловѣщій призракъ этого человѣка,

Въ Жонвилѣ Маркъ теперь торжествовалъ. Тамъ, какъ и повсюду, происходила медленная, но вѣрная побѣда истины, просвѣтительная побѣда знанія надъ невѣжествомъ и суевѣріемъ. Въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ было уничтожено пагубное вліяніе прежняго учителя Жофра, который сознательно подчинился клерикаламъ и отдалъ власть въ руки аббата Коньяса. По мѣрѣ того, какъ изъ школы Марка выходили дѣйствительно просвѣщенные и здравомыслящіе люди, нравственный и умственный уровень страны повысился, и народонаселеніе освободилось отъ прежнихъ оковъ лжи и лицемѣрія; вмѣстѣ съ умственнымъ подъемомъ, съ развитіемъ братскихъ чувствъ и стремленія къ солидарности, повысился и матеріальный достатокъ жителей: извѣстно, что культура и счастье страны зависятъ исключительно отъ ея умственнаго уровня и гражданской доблести. Довольство и благополучіе снова вступили въ чистые и опрятные домики обитателей Жонвиля; поля покрылись обильной жатвой, благодаря усовершенствованнымъ методамъ обработки, и вся страна радовала глазъ, залитая горячими лучами лѣтняго солнца. Весь этотъ счастливый уголокъ шелъ по пути мирнаго прогресса, столь давно желаннаго, столь необходимаго для счастья каждаго народа.

Мартино, мэръ Жонвиля, вполнѣ подчинился Марку и дѣйствовалъ съ нимъ заодно, во главѣ муниципальнаго управленія. Цѣлый рядъ фактовъ вызвалъ и ускорилъ это доброе соглашеніе, этотъ союзъ школьнаго учителя съ сельскими властями, который помогалъ всякому благому начинанію. Аббатъ Коньясъ, возмущенный тѣмъ, что власть ускользала изъ его рукъ, позволилъ себѣ цѣлый рядъ поступковъ, благодаря которымъ даже женщины отвернулись отъ него. Онъ оскорблялъ ихъ въ церкви и на улицѣ и даже не сдержался относительно госпожи Мартино, жены мэра, что вызвало противъ него оффиціальную жалобу.

Между тѣмъ Маркъ работалъ надъ осуществленіемъ одной мысли, которая уже давно зародилась у него въ головѣ. На основаніи вновь вышедшихъ законовъ, мастерская Добраго Пастыря, гдѣ сотни женщинъ изнывали надъ неблагодарной работой, должна была закрыться, и это было большимъ счастьемъ для всего округа; одна изъ язвъ клерикализма была уничтожена. Маркъ посовѣтовалъ общинѣ купить на торгахъ все обширное помѣщеніе мастерскихъ. У него былъ проектъ устроить въ этомъ зданіи, постепенно, по мѣрѣ накопленія средствъ, большія залы для игръ, библіотеку, музей и даровую баню, — словомъ, цѣлый народный домъ, гдѣ окрестные жители могли найти и развлеченіе, и полезное времяпровожденіе. Первымъ былъ открытъ большой залъ для игръ, и это открытіе послужило поводомъ къ большому народному празднику.

Подготовленія къ нему были самыя грандіозныя. Ученики и ученицы Марка и Женевьевы собирались устроить театральное представленіе, съ пѣніемъ и танцами. Молодыя дѣвушки, одѣтыя въ бѣлыя платья, устраивали празднество въ честь полевыхъ работъ и радостей жизни. Цѣлый оркестръ составился изъ учениковъ школы, который могъ исполнять всевозможныя пьесы и танцы. Празднество должно было носить радостный характеръ, прославлять жизнь и счастье, счастье, основанное на исполненіи долга, который даетъ отраду всякому труженику, служитъ источникомъ силы и блаженства. Затѣмъ долженъ былъ слѣдовать цѣлый рядъ игръ и физическихъ упражненій, гимнастики; для игръ на открытомъ воздухѣ былъ устроенъ садъ, которымъ всегда могли пользоваться дѣти и подростки окрестнаго населенія. Для женщинъ были устроены гостиныя, гдѣ онѣ могли собираться и бесѣдовать о своихъ дѣлахъ, болтать и смѣяться. Вся главная зала была украшена цвѣтами и зеленью, и въ день, назначенный для празднества, цѣлыя толпы народа начали стекаться со всѣхъ сторонъ къ гостепріимному дому, посвященному радости и веселью.

Въ это воскресенье Миньо, по желанію Марка, привелъ всѣхъ своихъ учениковъ изъ Морё, съ согласія ихъ родителей, для того, чтобы они могли принять участіе въ торжествѣ. Домъ былъ такъ великъ, что свободно вмѣщалъ обитателей и сосѣдняго прихода. Маркъ и Миньо отправились на торжество, радостно бесѣдуя о тѣхъ благопріятныхъ обстоятельствахъ, которыя помогали имъ въ ихъ работѣ. Въ народномъ домѣ они застали Женевьеву въ обществѣ Сальвана и мадемуазель Мазелинъ, которые выбрались изъ своего уединенія, чтобы присутствовать на празднествѣ; оно являлось отчасти дѣломъ ихъ рукъ, плодомъ неустаннаго труда на пользу ближнихъ. Все было устроено очень просто и носило братскій и дружескій характеръ. Мѣстныя власти, во главѣ которыхъ находился мэръ Мартино въ трехцвѣтной лентѣ черезъ плечо, присутствовали на торжествѣ, какъ представители общины. Дѣти мѣстной школы играли и пѣли, открывая новую эру труда и мирной радости; чистые дѣтскіе голоса воспѣвали приближеніе счастливаго будущаго, и взрослые были тронуты до слезъ этимъ дѣтскимъ праздникомъ. Прославлялась вѣчная непобѣдимая юность, которой суждено создать полную солидарность между людьми. Радостная надежда наполняла сердца всѣхъ присутствующихъ при видѣ дѣвочекъ и мальчиковъ, веселаго, счастливаго юношества, отъ которыхъ ожидалась великая жатва мирнаго будущаго. Ихъ окружала толпа родителей, отцовъ и матерей, и стариковъ, прожившихъ долгую жизнь трудовъ и лишеній, но довольныхъ тѣмъ, что честно исполнили свой долгъ. Человѣчество, освобожденное отъ невѣжества и суевѣрій, возрождалось для новой жизни, идеаломъ которой являлось разумное стремленіе къ истинѣ и справедливости и къ созиданію счастья между людьми. Теперь въ Жонвилѣ открылось мѣсто для собраній, для дружескихъ бесѣдъ, свѣтлое, чистое помѣщеніе, гдѣ женщины могли доставить себѣ наивную радость пощеголять своими нарядами, не подвергаясь оскорбленію. Здѣсь будутъ собираться истинные граждане, веселые, свободные, разумные, и все мрачное прошлое исчезало подъ наплывомъ непосредственной радости бытія.

Танцы и веселье продолжались до самаго вечера. Крестьяне еще никогда не видѣли такого торжества; они весело сновали въ толпѣ въ новыхъ нарядахъ, и самою красивою между ними была госпожа Мартино. Наконецъ-то ей удалось попасть въ настоящій салонъ, которому бы позавидовали и горожанки.

Этотъ счастливый день кончился довольно непріятнымъ инцидентомъ. Когда Маркъ и Женевьева, въ сопровожденіи Миньо и его учениковъ, вышли изъ народнаго дома, къ нимъ присоединилось много женщинъ, въ томъ числѣ и госпожа Мартино. Проходя мимо дома аббата Коньяса, онѣ какъ разъ говорили о томъ, что его недавно оштрафовали на двадцать пять франковъ за оскорбленіе госпожи Мартино въ церкви. Слышалъ ли онъ эти слова, изъ-за ограды своего сада, но только его взбѣшенная фигура внезапно вынырнула изъ-за кустовъ.

— Лгунья! Негодная обманщица! — кричалъ онъ ей. — Погоди, ты еще когда-нибудь проглотишь свой языкъ, змѣя подколодная!

Всѣ были искренно возмущены такимъ новымъ оскорбленіемъ и поспѣшили уйти поскорѣе отъ разсвирѣпѣвшаго аббата, продолжавшаго свою грозную филиппику. Но этотъ печальный инцидентъ былъ вскорѣ забытъ, и дѣти начали расходиться, оглашая вечерній воздухъ веселыми пѣснями.

Въ слѣдующій четвергъ Маркъ отправился въ Мальбуа, и тамъ ему снова повстрѣчалась та мрачная фигура, о которой онъ думалъ все время, подозрѣвая, что встрѣтилъ никого иного, какъ брата Горгія. На этотъ разъ его сомнѣнія подтвердились. Переходя по пустынной площади Капуциновъ, онъ увидѣлъ высокаго, худощаваго мужчину, стоявшаго въ глубокой задумчивости передъ школой братьевъ. Маркъ сейчасъ же узналъ въ немъ того самаго человѣка, котораго видѣлъ мѣсяцъ тому назадъ на углу Большой улицы въ бесѣдѣ съ Полидоромъ. На этотъ разъ онъ узналъ его: что былъ никто иной, какъ братъ Горгій, въ старомъ, засаленномъ сюртукѣ, постарѣвшій, съ измученнымъ лицомъ, на которомъ еще больше выдавался его громадный носъ хищной птицы. Дельбо, значитъ, не ошибся: братъ Горгій пріѣхалъ въ Мальбуа и бродилъ по городу, вѣроятно, уже нѣсколько недѣль.

Погруженный въ воспоминанія посреди пустынной площади, братъ Горгій, однако, почувствовалъ, вѣроятно, устремленный на него взглядъ и, повернувъ голову, уставился на Марка. Онъ тоже, вѣроятно, узналъ его, но не пытался скрыться, а улыбнулся кривою, жестокою улыбкой, которая обнаружила рядъ длинныхъ, волчьихъ зубовъ, и, спокойно обращаясь къ нему, сказалъ, указывая на стѣны разрушившейся школы братьевъ:

— А что, господинъ Фроманъ, — васъ, вѣроятно, радуетъ видъ этой школы… Я, откровенно говоря, готовъ поджечь ее, чтобы стереть съ лица земли.

Маркъ, ошеломленный тѣмъ, что этотъ разбойникъ и бродяга осмѣлился заговорить съ нимъ, молчалъ, содрогаясь отъ ужаса. Братъ Горгій продолжалъ, все съ той же отвратительной улыбкой:

— Вы удивлены, что я заговорилъ съ вами? Вы — мой злѣйшій врагъ. Но у меня нѣтъ къ вамъ ненависти. Вы были правы, вы боролись за свои идеи. Кого я ненавижу и кого готовъ преслѣдовать до могилы, такъ это моихъ начальниковъ, моихъ братьевъ, которые должны были спасти меня, а на мѣсто того бросили на произволъ судьбы, выгнали на улицу и предоставили мнѣ на свободѣ умирать съ голоду. Они виноваты во всѣхъ несчастіяхъ, которыя обрушились на церковь и на эту школу, и сердце мое переполнено злобой и ненавистью.

Въ это время двѣ старыя женщины показались на площади, а изъ дверей часовни вышелъ монахъ; братъ Горгій боязливо оглянулся и, подойдя въ Марку, сказалъ вполголоса:

— Слушайте, господинъ Фроманъ, меня давно томитъ желаніе поговорить съ вами. У меня есть много интереснаго, что я хочу сообщить вамъ. Если вы позволите, я какъ-нибудь вечеркомъ пройду въ Жонвиль.

Онъ удалился, не дождавшись отвѣта Марка. Послѣдній никому не сказалъ ни слова объ этой странной встрѣчѣ; одной лишь Женевьевѣ онъ сообщилъ о желаніи брата Горгія зайти къ нему, и она этимъ очень встревожилась. Они рѣшили не принимать его у себя, боясь попасти въ какую-нибудь коварную ловушку, запутаться въ интригу, которая впослѣдствіи могла имъ очень повредить. Этотъ человѣкъ всегда лгалъ; онъ и теперь не скажетъ правды: поэтому его признанія не помогутъ раскрытію истины. Прошли мѣсяцы, и онъ не показывался. Маркъ сперва внимательно прислушивался къ каждому шороху, рѣшивъ не отворять ему дверей, но затѣмъ мало-по-малу началъ волноваться и жалѣть, что онъ не приходитъ. Онъ задавалъ себѣ вопросъ, какого рода могли бытъ его сообщенія, и мучился надъ этою задачею. Почему бы не принять его? — думалъ онъ. Еслибы даже брать Горгій не сообщилъ ничего необыкновеннаго, ему все-таки не мѣшало поближе приглядѣться къ этому человѣку. И онъ началъ поджидать его, досадуя, что это свиданіе такъ долго откладывается.

Наконецъ въ темный зимній вечеръ, когда дождь хлесталъ въ окна, братъ Горгій постучался въ дверь; его окутывалъ длинный плащъ, съ котораго струилась вода. Снявъ съ него промокшую одежду, Маркъ пригласилъ его въ классъ, гдѣ топилась печка. Керосиновая лампочка скудно освѣщала большую комнату, безмолвную, углы которой терялись во мракѣ. За дверью Женевьева, охваченная невольнымъ страхомъ, прислушивалась къ тому, что происходило въ комнатѣ, боясь, какъ бы пришелецъ не покусился на ея мужа.

Братъ Горгій сейчасъ же возобновилъ разговоръ, начатый на площади Капуциновъ, какъ будто они разстались всего нѣсколько часовъ тому назадъ.

— Видите ли, господинъ Фроманъ, церковь погибаетъ, потому что теперь нѣтъ тѣхъ суровыхъ, непреклонныхъ людей, которые наполняли ужасомъ сердца вѣрующихъ и держали ихъ въ своей власти… Что могутъ сдѣлать нынѣшніе люди? Они всѣ трусы и глупцы.

Онъ перебралъ всѣхъ своихъ начальниковъ, никому не давая пощады. Епископъ Бержеро недавно умеръ, восьмидесяти семи лѣтъ; этотъ несчастный всегда колебался и медлилъ, поэтому ему не удалось отдѣлиться отъ Рима и основать во Франціи самостоятельную церковь. Съ особенною ненавистью онъ обрушился на аббата Кандьё, осмѣлившагося сомнѣваться въ виновности Симона; онъ первый подрывалъ престижъ церкви, ополчившись противъ монаховъ часовни Капуциновъ, называя ихъ жалкими торгашами. Что касается его замѣстителя, аббата Кокара, то этотъ, хотя и суровый человѣкъ, по мнѣнію брата Горгія, былъ лишь неспособный глупецъ.

Маркъ слушалъ его, не перебивая, но когда тотъ обрушился на аббата Кандьё, онъ не могъ не замѣтить ему:

— Вы не знаете этого человѣка, — въ васъ говоритъ слѣпая злоба и ненависть… Онъ первый понялъ, какой ударъ религіи наносили капуцины, открыто становясь на сторону неправды и несправедливости. Онъ говорилъ, что религія должна проповѣдывать истину и справедливость, равенство и добро, поддерживать слабыхъ и несчастныхъ страдальцевъ. Между тѣмъ она открыто заступалась за лживыхъ, недостойныхъ преслѣдователей Симона, и когда правда обнаружилась, ея приверженцы должны были обратиться въ ея враговъ. Истина всегда восторжествуетъ, какъ бы не хлопотали люди о ея погибели… Да, аббатъ Кандьё все это предвидѣлъ, и онъ покинулъ свое мѣсто не изъ трусости, но оттого, что сердце его обливалось кровью, и онъ до сихъ поръ оплакиваетъ свою поруганную вѣру.

Горгій махнулъ рукой, объявивъ, что онъ не желаетъ вступать въ споръ. Глаза его горѣли, и вся его фигура дрожала отъ волненія; онъ почти не слушалъ словъ Марка.

— Хороню! Хорошо! Я высказываю свое мнѣніе и не принуждаю васъ соглашаться со мною. Но есть еще другія личности, которыхъ вы не будете, надѣюсь, защищать, — напримѣръ, отецъ Ѳеодосій?

И онъ продолжалъ свою обличительную рѣчь, обрушиваясь со страшной злобой на главу капуциновъ. Онъ не осуждалъ его за чудеса Аитонія Падуанскаго, нѣтъ, — онъ самъ вѣрилъ и ждалъ чуда, но онъ его ненавидѣлъ за то, что тотъ собиралъ деньги и не удѣлялъ ни гроша другимъ служителямъ алтаря, оставляя ихъ въ нищетѣ умирать голодною смертью. Онъ отказалъ въ помощи ему, Горгію, въ такую минуту, когда какіе-нибудь десять франковъ могли его спасти. Всѣ его покинули, всѣ! Не только этотъ ненасытный отецъ Ѳеодосій, который награбилъ себѣ большое состояніе, но и другой, главный руководитель клерикаловъ, отецъ Крабо! Ахъ, этотъ ужасный отецъ Крабо! Онъ когда-то служилъ ему, ползалъ передъ нимъ на колѣняхъ, готовый изъ преданности на всякое преступленіе. Онъ считалъ это всемогущимъ господиномъ, мудрымъ и храбрымъ, который сумѣетъ побѣдить весь міръ. Подъ его защитой онъ не боялся ничего и разсчитывалъ, что нѣтъ такого самаго запутаннаго дѣла, которое бы ему не удалось повернуть по своему желанію. И что же, этотъ самый отецъ Крабо теперь отказался отъ него, оставилъ его безъ помощи, безъ куска хлѣба, безъ крова. Онъ поступилъ еще хуже: онъ толкалъ его на погибель, готовъ былъ утопить, какъ опаснаго соучастника преступленій, отъ котораго надо отдѣлаться. Впрочемъ, онъ всегда былъ отъявленнымъ эгоистомъ, безсердечнымъ чудовищемъ!.Развѣ онъ не погубилъ отца Филибена, умершаго недавно въ Италіи, въ монастырѣ, гдѣ его держали, какъ въ темницѣ. Отецъ Филибенъ былъ герой и сдѣлался жалкою жертвою, искупившей чужую вину. Другимъ такимъ же несчастнымъ орудіемъ отца Крабо былъ братъ Фульгентій, правда, глупый до идіотизма, но искренній и преданный человѣкъ, котораго, однако, смели съ лица земли; никому не было извѣстно, живъ ли онъ и куда его запрятали. Развѣ такая жестокость и несправедливость не возмутительны? Неужели онъ не боится, что наконецъ найдется человѣкъ, который, потерявъ терпѣніе, въ свою очередь ополчится на него и раскроетъ всѣ его дѣянія?

— Да, да, — воскликнулъ Горгій, — повѣрьте, что подъ его важнымъ и гордымъ видомъ скрывается полнѣйшая пустота. Онъ не понимаетъ, что, обращаясь со мною такъ безцеремонно, самъ подготовляетъ тебѣ серьезныя непріятности. Но… пустъ онъ остерегается! Если я заговорю…

Онъ не докончилъ, потому что Маркъ перебилъ его:

— Что же вы скажете?

— Ничего. Это наши личныя дѣда, и я скажу о нихъ лишь исповѣднику.

Затѣмъ онъ продолжалъ:

— Вы знаете, конечно, что теперь школой братьевъ тоже управляетъ его креатура, братъ Іоахимъ; онъ занялъ мѣсто брата Фульгентія. Это страшный лицемѣръ, ловкій и хитрый льстецъ, воображающій, что свершаетъ ни вѣсть какой подвигъ тѣмъ, что пересталъ дергать за уши этихъ негодныхъ мальчишекъ, и вы сами видите прекрасные результаты. Школу скоро закроютъ за недостаткомъ учениковъ. Надо, какъ слѣдуетъ, наказывать всѣхъ этихъ сорванцовъ, тогда они почувствуютъ къ вамъ уваженіе. Хотите знать мое мнѣніе: во всемъ округѣ есть только одинъ достойный кюрэ — это аббатъ Коньясъ. Онъ, по крайней мѣрѣ, какъ слѣдуетъ ведетъ борьбу и побиваетъ каменьями невѣрующихъ. Онъ — настоящій праведникъ, и еслибы побольше такихъ людей, дѣла обстояли бы совсѣмъ иначе.

Горгій поднялъ обѣ руки и потрясалъ въ воздухѣ сжатыми кулаками. Его суровая, дикая фигура, полная ненависти, какъ-то совсѣмъ не подходила къ этой мирной классной комнатѣ, освѣщенной лампой, гдѣ никто никогда не слыхалъ такихъ жестокихъ и гнѣвныхъ рѣчей. Наступило молчаніе; слышенъ былъ только шумъ дождя, который хлесталъ въ окна.

— Мнѣ кажется, что Богъ покинулъ и васъ, какъ и вашихъ начальниковъ, — замѣтилъ Маркъ не безъ нѣкоторой ироніи.

Братъ Горгій бросилъ взглядъ на свою жалкую одежду, на свои худыя руки и опустилъ голову.

— Да, Господъ покаралъ меня въ Своемъ справедливомъ гнѣвѣ за мои личные грѣхи и за грѣхи другихъ. Я преклоняюсь передъ Его волей; Онъ наказуетъ меня къ моему благополучію. Но я никогда не прощу и не забуду того, что сдѣлали другіе, чтобы ухудшить мое положеніе! Они толкнули меня на путь лишеній, заставивъ покинуть Мальбуа, и если я теперь пришелъ сюда, то съ цѣлью вырвать у нихъ тотъ кусокъ хлѣба, который они мнѣ должны обезпечить.

Онъ не хотѣлъ высказать все, что таилось на днѣ его души, но, по всему его виду загнаннаго, голоднаго звѣря, можно было судить о томъ, какъ ему жилось. Его перемѣщали съ мѣста на мѣсто, въ самые глухіе и бѣдные приходы, пока онъ не потерялъ терпѣнія и, скинувъ рясу, пошелъ бродить по большимъ дорогамъ. Гдѣ-то онъ скитался, по какимъ странамъ, сколько испыталъ лишеній, какіе совершилъ проступки? Никто этого, конечно, не узнаетъ, но, смотря на его ожесточенное, худое лицо съ провалившимися глазами, можно было догадаться, что онъ извѣдалъ всѣ пороки и опустился на самое дно разврата. Вѣроятно, онъ сперва пользовался вспомоществованіемъ своихъ бывшихъ товарищей, которымъ нужно было купить его молчаніе. Онъ писалъ имъ угрожающія письма и получалъ небольшія суммы денегъ. Но, мало-по-малу, они перестали его поддерживать, и всѣ его вымогательства оставались безъ послѣдствій. Очевидно, было рѣшено, что послѣ столькихъ лѣтъ онъ уже не представлялъ изъ себя опаснаго человѣка, и онъ самъ понялъ, что его признанія теперь не имѣли значенія и только лишили бы его послѣдней надежды получать хотя небольшія суммы денегъ. И вотъ онъ явился въ Мальбуа и заходилъ то къ одному, то къ другому противнику Симона, добывая жалкіе гроши отъ этихъ людей, все еще боявшихся пересмотра розанскаго процесса. Онъ являлся для нихъ живымъ укоромъ ихъ совѣсти, которая стучалась въ дверь и угрожала справедливымъ возмездіемъ. Но было очевидно, что и эти послѣдніе источники мало-по-малу исчезали и отказывались питать его, иначе онъ бы не пришелъ сюда и не высказывалъ своего бѣшенства. Маркъ все это понялъ. Братъ Горгій только потому вынырнулъ изъ того мрака, въ которомъ пресмыкался, что истощилъ послѣднія средства и совершенно обнищалъ. Но зачѣмъ же онъ пришелъ сюда, въ эту ужасную погоду, въ темную дождливую ночь? Чего онъ могъ ожидать отъ Марка? Какую выгоду хотѣлъ извлечь изъ своихъ словъ, полныхъ презрѣнія, которыми онъ поносилъ прежнихъ единомышленниковъ?

— Вы живете въ Мальбуа? — спросилъ его Маркъ, любопытство котораго было задѣто за живое.

— Нѣтъ, нѣтъ… я живу не здѣсь… я живу… гдѣ придется.

— Мнѣ кажется, я васъ видѣлъ въ Мальбуа еще до нашей встрѣчи на площади Капуциновъ… Вы были не одни, а разговаривали съ однимъ изъ вашихъ учениковъ, Полидоромъ.

Слабая улыбка мелькнула на мрачномъ лицѣ Горгія.

— Полидоромъ? Да, да, я очень любилъ этого мальчика. Онъ — скромный и преданный и, подобно мнѣ, пострадалъ отъ людской несправедливости. Его обвинили въ разныхъ преступленіяхъ и прогнали, не понявъ и не оцѣнивъ его по заслугамъ. Я былъ очень радъ встрѣтить его; мы помогали другъ другу и взаимно утѣшались своими страданіями. Но Полидоръ молодъ, — онъ оставилъ меня; вотъ уже мѣсяцъ, какъ я его разыскиваю; онъ исчезъ. Жаль, жаль, — всѣ покинули меня въ моемъ несчастьѣ.

У него вырвался невольный стонъ, и Маркъ вздрогнулъ, видя, сколько нѣжности таилось въ душѣ этого преступнаго человѣка, когда онъ заговорилъ о Полидорѣ. Онъ не успѣлъ, однако, предаться размышленіямъ, потому что Горгій вдругъ приблизился къ нему и прошепталъ:

— Выслушайте меня, господинъ Фроманъ, — я изнемогаю, я пришелъ сюда, чтобы все вамъ сказать… Да, если вы согласитесь выслушать мою исповѣдь, я скажу вамъ всю правду. Вы — единственный человѣкъ, котораго я уважаю. По отношенію къ вамъ я не чувствую никакого стыда, потому что вы были честнымъ противникомъ. Примите мою исповѣдь и обѣщайте одно, что вы все сохраните въ тайнѣ и только тогда обнародуете мои признанія, когда я вамъ дамъ на то разрѣшеніе…

Маркъ прервалъ его:

— Нѣтъ, я не желаю брать на себя такое обязательство. Я не вызывалъ васъ на откровенность: вы сами пришли сюда и говорите со иной по собственному желанію. Если вы дѣйствительно сообщите мнѣ правду, я оставляю за собою полную свободу располагать ею по своему усмотрѣнію.

Горгій слегка заколебался, потомъ сказалъ:

— Хорошо, я довѣрюсь вашей совѣсти и все-таки открою вамъ правду.

Но онъ не сейчасъ приступилъ къ разсказу, и снова наступило молчаніе. А дождь все лилъ и хлесталъ въ окна, и вѣтеръ стоналъ и вылъ по пустыннымъ улицамъ; въ комнатѣ было тепло и тихо и свѣтъ лампы вспыхивалъ и мигалъ среди колеблющагося полумрака. Маркъ почувствовалъ непріятное стѣсненіе отъ присутствія этого человѣка и невольно оглянулся на дверь, за которою сидѣла Женевьева. Слышитъ ли она? И что ей предстоитъ услышать? Какую грязь выведетъ наружу признаніе этого преступника, и какъ ей непріятно будетъ напоминаніе ужаснаго прошлаго.

Послѣ непродолжительнаго молчанія братъ Горгій возвелъ руки къ небу и заговорилъ торжественнымъ голосомъ:

— Признаюсь вамъ, передъ лицомъ Бога, я входилъ въ комнату Зефирена въ тотъ вечеръ, когда было совершено преступленіе.

Хотя Маркъ относился очень скептически къ предполагаемымъ показаніямъ Горгія, увѣренный въ томъ, что ему придется услышать лишь какія-нибудь лживыя выдумки, онъ все же невольно вздрогнулъ и выпрямился, охваченный ужасомъ. Горгій успокоилъ его движеніемъ руки.

— Да, я входилъ или, вѣрнѣе, облокотился на подоконникъ со стороны улицы, около половины одиннадцатаго, до совершенія преступленія. Объ этомъ я и хочу вамъ разсказать, чтобы успокоить свою совѣсть… Въ тотъ вечеръ я предложилъ отвести Полидора къ его отцу послѣ окончанія службы въ часовнѣ; ночь была темная, и ребенка боялись отпустить одного. Изъ часовни мы вышли въ десять минутъ одиннадцатаго; десять минутъ я шелъ съ Полидоромъ до хижины его отца, десять минутъ обратно, — и такъ время подходило къ половинѣ одиннадцатаго… проходя мимо школы по пустынной площади, я удивился, увидѣвъ свѣтъ въ окнѣ Зефирена, которое къ тому же было открыто настежь. Я подошелъ къ окну и заглянулъ въ комнату: ребенокъ стоялъ раздѣтымъ и прибиралъ картинки духовнаго содержанія, которыя были разбросаны по столу; я побранилъ его за то, что онъ не закрылъ окна, которое находилось въ уровень съ улицей, такъ что каждый прохожій могъ въ него вскочить; мальчикъ, смѣясь, объяснилъ мнѣ, что ему жарко: ночь была очень душная, приближалась гроза, какъ вы, вѣроятно, помните… Я посовѣтовалъ ему поскорѣе лечь спать и уже хотѣлъ отойти отъ окна, какъ увидѣлъ на столѣ, между картинками, пропись изъ школы братьевъ, изъ моего класса, со штемпелемъ школы и моею подписью; я началъ его бранить за то, что онъ принесъ домой пропись, такъ какъ въ нашей школѣ запрещали уносить что-либо домой, книги или прописи. Зефиренъ покраснѣлъ и сталъ просить у меня прощенія, извиняясь тѣмъ, что онъ хотѣлъ окончить дома заданный урокъ каллиграфіи. Онъ упросилъ меня оставить у него пропись до слѣдующаго дня и обѣщалъ принести ее на другое утро и отдать мнѣ въ руки… Онъ закрылъ окно, а я ушелъ. Вотъ вся правда! Клянусь передъ Богомъ, такъ оно и было.

Маркъ успѣлъ совершенно овладѣть собою. Онъ смотрѣлъ на Горгія, не сводя глазъ, и ничѣмъ не выдалъ своихъ впечатлѣній.

— Вы увѣрены въ томъ, что онъ затворилъ за вами окно?

— Да, увѣренъ; я самъ слышалъ, какъ онъ закрылъ внутреннія ставни.

— Слѣдовательно, вы убѣждены въ томъ, что виновникъ преступленія — Симонъ, такъ какъ, кромѣ него, никто не могъ войти въ домъ? Вы полагаете, что Симонъ послѣ преступленія снова открылъ окно, съ тою цѣлью, чтобы подозрѣніе пало на какого-нибудь случайнаго бродягу?

— Да, по моему мнѣнію преступленіе совершилъ Симонъ. Впрочемъ, остается еще одно предположеніе: Зефиренъ самъ могъ открыть окно, задыхаясь отъ жары, послѣ того какъ я ушелъ.

Маркъ не выказалъ никакого волненія при этомъ предположеніи, которое давало поводъ къ новымъ догадкамъ. Онъ только пожалъ плечами, потому что понялъ сразу, что сообщенія брата Горгія не имѣютъ никакого существеннаго значенія, разъ онъ продолжалъ обвинять другого человѣка, выгораживая себя. Впрочемъ, среди этого сплетенія правды и лжи можно было хотя отчасти выяснить кое-какія подробности, и Маркъ рѣшилъ этимъ воспользоваться.

— Отчего же вы не сказали всю правду на судѣ? Этимъ вы могли предотвратить большое несчастье.

— Отчего я не сказалъ всю правду? Да потому, что я себя напрасно бы погубилъ. Я былъ слишкомъ убѣжденъ въ виновности Симона, и этимъ объясняется мое молчаніе… Кромѣ того, повторяю вамъ, я видѣлъ пропись на столѣ.

— Теперь вы сознаетесь въ томъ, что эта пропись — изъ вашей школы, съ вашимъ штемпелемъ и подписью, — однако, было время, когда вы говорили совсѣмъ другое.

— Къ сожалѣнію, да, но этому виною отецъ Крабо и его сподвижники: они приказали мнѣ разсказать цѣлую исторію, совершенно неправдоподобную, для того, чтобы поддержать показаніе этихъ дураковъ экспертовъ… Я готовъ былъ сейчасъ же объявить о подлинности штемпеля и прописи. Вѣдь это было такъ очевидно. Но мнѣ приходилось поневолѣ подчиниться ихъ требованіямъ и повторять то, что они мнѣ приказали, подъ страхомъ попасть въ обвиняемые; они бы отъ меня отказались… Вы сами знаете, какъ они возмутились и какія обрушили на меня проклятія, когда я признался до пересмотра дѣла въ Розанѣ, что пропись принадлежала школѣ братьевъ и носила мои иниціалы. Имъ хотѣлось, во что бы то ни стало, спасти отца Филибена, а также и себя отъ малѣйшаго подозрѣнія, — оттого они и до сихъ поръ не простили мнѣ, что я пересталъ давать ложныя показанія.

Маркъ замѣтилъ, какъ бы размышляя вслухъ:

— Однако, появленіе прописи на столѣ Зефирена все-жъ-таки нѣсколько невѣроятно.

— Почему? Развѣ не случалось иногда, что дѣти уносили съ собою прописи? Вспомните Виктора Милома: онъ также принесъ домой пропись, и по этому факту вы начали догадываться о томъ, какъ было дѣло… Неужели вы все еще продолжаете подозрѣвать меня и воображаете, что я разгуливалъ по городу съ прописью въ карманѣ?

Онъ проговорилъ эти слова съ такимъ злобнымъ нахальствомъ, причемъ ротъ его совершенно перекосился на бокъ, что Маркъ былъ невольно озадаченъ. При его полной увѣренности, что убійцей Зефирена былъ никто иной, какъ братъ Горгій, онъ всегда задумывался надъ тѣмъ, какимъ образомъ ему подвернулась подъ руку эта пропись. Было сомнительно, чтобы пропись находилась въ карманѣ монаха; онъ самъ упорно отрицалъ эту возможность. Откуда же она взялась? Какимъ образомъ она очутилась смятой вмѣстѣ съ номеромъ газеты «Маленькій Бомонецъ»? Еслибы Марку удалось проникнуть въ эту тайну, все объяснилось бы какъ нельзя лучше, и дѣло сразу становилось понятнымъ. Чтобы скрыть свою досаду, Маркъ попробовалъ озадачить Горгія неожиданнымъ вопросомъ:

— Да вѣдь вамъ и не надо было имѣть пропись въ карманѣ, разъ вы сами утверждаете, что видѣли ее на столѣ.

Братъ Горгій вскочилъ со своего мѣста, какъ будто раздосадованный тѣмъ, что разговоръ принимаетъ нежелательное ему направленіе. Онъ, вѣроятно, рѣшилъ прекратить этотъ непріятный споръ.

— Ну да, на столѣ. Я видѣлъ пропись на столѣ. Мнѣ незачѣмъ скрывать это обстоятельство. Представьте себѣ, что я дѣйствительно виновникъ преступленія, — съ какой же стати я бы далъ вамъ въ руки такое орудіе противъ себя? Не правда ли? Но дѣло объясняется очень просто. Если газета была у меня въ карманѣ, то и пропись должна была быть тамъ же. Докажите, что она была именно въ карманѣ, иначе вы не имѣете противъ меня солидной улики… А пропись не была у меня въ карманѣ, потому что я видѣлъ ее на столѣ,- клянусь въ томъ именемъ Бога.

Онъ подошелъ къ Марку и выкрикивалъ ему послѣднія слова прямо въ лицо, съ вызывающею наглостью; его сбивчивыя показанія съ трудомъ прикрывали истинные факты, и онъ долженъ былъ видѣть передъ собою въ эту минуту все происшествіе, со всѣми ужасными, демоническими подробностями.

Маркъ, убѣдившись, что онъ не добьется отъ него правды, рѣшилъ прекратить эти мучительные переговоры.

— Послушайте, — сказалъ онъ, — почему вы полагаете, что я долженъ вѣрить вашимъ словамъ?… Вы теперь разсказываете уже третью версію того же самаго происшествія. Сперва ваши показанія совпадали съ обвинительнымъ актомъ; вы говорили, что подпись принадлежитъ свѣтской школѣ, что на ней нѣтъ ни вашего штемпеля, ни подписи, и что Симонъ поддѣлалъ ихъ. Затѣмъ, когда былъ найденъ оторванный уголокъ, спрятанный въ бумагахъ отца Филибена, вы уже не могли опираться на безсмысленныя показанія экспертовъ и признали подлинность штемпеля и подписи, утверждая, что пропись принадлежитъ вашей школѣ. Наконецъ, сегодня, неизвѣстно, по какому побужденію, вы дѣлаете еще новое признаніе и разсказываете о томъ, что видѣли Зефирена въ его комнатѣ, за нѣсколько минутъ до совершенія преступленія; пропись лежала на столѣ, и вы упрекали его за то, что онъ унесъ ее изъ школы; затѣмъ вы ушли, а онъ заперъ ставни… Разсудите сами, я не имѣю никакого основанія вѣрить въ то, что эта послѣдняя версія дѣйствительно соотвѣтствуетъ истинѣ, и я буду ждать, пока раскроется вся правда, во всѣхъ ея подробностяхъ.

Братъ Горгій, возбужденно шагавшій изъ угла въ уголъ, вдругъ остановился посреди залы и съ трагическимъ видомъ уставился на Марка, лицо его подергивалось, глаза свирѣпо блуждали; наконецъ онъ отвѣтилъ, принявъ ироническій тонъ:

— Какъ вамъ будетъ угодно, господинъ Фроманъ! Я пришелъ къ вамъ, какъ другъ, желая вамъ сообщить подробности дѣла, которое продолжаетъ васъ интересовать, такъ какъ вы хотите, во что бы то ни стало, добиться оправданія Симона. Я разрѣшаю вамъ воспользоваться этими подробностями и не требую никакой благодарности, потому что давно пересталъ разсчитывать на людскую справедливость.

Онъ одѣлъ на себя свой рваный плащъ и ушелъ, не прощаясь и даже не оглянувшись на Марка, разгнѣванный и суровый. А на улицѣ попрежнему лилъ дождь, и вѣтеръ бушевалъ внезапными порывами. Братъ Горгій исчезъ, какъ тѣнь, слившись съ окружающимъ мракомъ.

Женевьева открыла дверь, за которою сидѣла, притаившись, слушая весь разговоръ. Она была изумлена и взволнована не меньше Марка и стояла, уставившись на него, не говоря ни слова. Маркъ былъ смущенъ и не зналъ — смѣяться ли ему, или негодовать.

— Но онъ — сумасшедшій! — воскликнула наконецъ Женевьева. — У меня бы не хватило терпѣнія выслушивать всѣ его бредни. Онъ и теперь лжетъ, какъ лгалъ прежде.

Маркъ, чтобы успокоить ее, хотѣлъ обратить все дѣло въ шутку.

— Нѣтъ, нѣтъ, — остановила его Женевьева, — я не могу смѣяться. Его рѣчи взволновали меня до того, что я чуть не упала въ обморокъ. Какъ непріятно было слушать всѣ эти подробности этого ужаснаго дѣла! Главное, я не понимаю, зачѣмъ онъ пришелъ къ тебѣ, зачѣмъ навязывалъ свою откровенность? Какая ему отъ того выгода?

— О, я догадываюсь, зачѣмъ онъ пришелъ… Отецъ Крабо и другіе его пріятели перестали платить ему деньги, ограничиваясь небольшой пенсіей. У него же разыгрались хищническіе инстинкты, и ему хочется, во что бы то ни стало, добыть средства для удовлетворенія своихъ прихотей. Я наводилъ о немъ справки и знаю навѣрное, что его всячески старались выпроводить изъ этой мѣстности; ему давали деньги, и онъ уходилъ, а когда деньги были прожиты, опять сюда возвращался. Имъ не хочется впутать въ это дѣло жандармовъ, иначе они давно бы его выселили. Вѣроятно, его рессурсы очень сократились, и онъ пригрозилъ, что придетъ ко мнѣ и во всемъ покается. Видя, что и такія угрозы не дѣйствуютъ, онъ явился сюда, кое-что мнѣ поразсказалъ, спутавъ правду съ ложью, разсчитывая на то, что я сообщу о его словахъ, — и онъ снова выманитъ деньги, пугая возможностью новаго признанія.

Такое логическое объясненіе успокоило Женевьеву, но она прибавила:

— Я увѣрена, что онъ никогда не откроетъ истинной правды.

— Какъ знать? — возразилъ Маркъ. — У него большая жадность къ деньгамъ, а сердце преисполнено ненависти. Мужества у этого человѣка достаточно, и онъ готовъ пострадать, лишь бы отмстить тѣмъ людямъ, которые его предали. Несмотря на его преступныя дѣянія, въ немъ живетъ вѣра въ справедливый гнѣвъ Божества, и онъ готовъ сдѣлаться мученикомъ, чтобы получить прощеніе за свои грѣхи.

— Ты воспользуешься тѣми свѣдѣніями, которыя онъ тебѣ сообщилъ?

— Нѣтъ, едва ли. Я сообщу о нихъ Дельбо, но я увѣренъ, что онъ рѣшится дѣйствовать лишь на основаніи неоспоримыхъ уликъ. Бѣдный нашъ Симонъ! Я потерялъ надежду дожить до того дня, когда его вполнѣ оправдаютъ!

Но внезапно выяснился новый фактъ, на который друзья Симона напрасно надѣялись всѣ эти годы. Дельбо не желалъ воспользоваться сообщеніями брата Горгія; онъ направилъ все свое вниманіе на врача Бошана, который былъ присяжнымъ во время второго процесса Симона, въ Розанѣ; бывшій президентъ Граньонъ сдѣлалъ присяжнымъ и на этотъ разъ незаконное сообщеніе, и Дельбо зналъ, что Бошанъ мучился угрызеніями совѣсти. Адвокатъ съ неутомимымъ терпѣніемъ слѣдилъ за этимъ человѣкомъ, допрашивалъ его, устроилъ за нимъ постоянный надзоръ; онъ зналъ, что жена Бошана, извѣстная ханжа, удерживала мужа отъ раскрытія истины; а такъ какъ она постоянно хворала, то онъ боялся ускорить ея кончину своими разоблаченіями, которыя бы вызвали цѣлый скандалъ между клерикалами. Вдругъ Дельбо узналъ, что эта женщина умерла. Тогда онъ ухитрился познакомиться съ докторомъ Бошанъ и склонилъ этого человѣка, измученнаго угрызеніями совѣсти, открыть всю правду; онъ получилъ отъ него письменное заявленіе, въ которомъ говорилось, что Граньонъ показывалъ присяжнымъ подложную исповѣдь рабочаго, сочиненную сестрой милосердія, въ которой тотъ признавался, будто бы сдѣлалъ одному учителю въ Мальбуа фальшивый штемпель школы братьевъ. Докторъ Бошанъ удостовѣрялъ, что этотъ именно документъ склонилъ его и другихъ присяжныхъ обвинить Симона, котораго, по ходу судебнаго процесса, они готовы были оправдать.

Когда Дельбо удалось добыть этотъ важный документъ, онъ не сразу его представилъ въ судъ, а постарался добиться и отъ другихъ присяжныхъ удостовѣренія, что Граньонъ и имъ показывалъ подложную исповѣдь рабочаго. Получивъ такія важныя доказательства, онъ могъ приступить къ объясненію дѣла, хотя главный виновникъ, прежній предсѣдатель суда Граньонъ, два раза обманувшій присяжныхъ, уже отошелъ въ вѣчность. Онъ умеръ отъ угрызеній совѣсти, совершенно утративъ свое обычное веселое настроеніе духа; въ послѣднее время на него страшно было смотрѣть, — до того онъ опустился подъ вліяніемъ душевныхъ мукъ. Смерть Граньона отчасти, вѣроятно, побудила доктора Бошанъ открыть истину. Маркъ и Давидъ уже давно были убѣждены въ томъ, что дѣло Симона разъяснится, какъ только исчезнутъ нѣкоторыя личности, заинтересованныя въ этомъ процессѣ. Умеръ бывшій слѣдственный судья Дэ; прежній прокуроръ Рауль де-ла Биссоньеръ находился въ отставкѣ, получивъ хорошую пенсію и орденъ. Въ Розанѣ медленно умиралъ бывшій предсѣдатель суда Гюбаръ, на рукахъ духовнаго отца и служанки; прокуроръ Покаръ оставилъ свою должность и переѣхалъ въ Римъ, гдѣ получилъ какое-то таинственное назначеніе юридическаго совѣтника. Въ Бомонѣ перемѣнился почти весь составъ чиновничьяго и учительскаго персонала; другія личности исполняли роли Лемарруа, Марсильи, Энбиза, Бержеро, Форба и Морезена. Непосредственные сообщники преступленія — отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій — тоже исчезли со сцены: одинъ умеръ, а другой куда-то скрылся. Оставался одинъ только отецъ Крабо, но онъ совершенно удалился отъ мірскихъ дѣлъ и замкнулся въ кельѣ, гдѣ предался покаянію и искупленію грѣховъ.

Среди обновленной общественной жизни и совершенно измѣнившагося политическаго строя, когда умолкли всѣ прежнія страсти, Дельбо, наконецъ, рѣшился энергично взяться за дѣло, основывая свое ходатайство на тѣхъ документахъ, которые ему удалось добыть. Онъ занималъ теперь выдающееся мѣсто въ палатѣ и могъ лично обратиться къ министру юстиціи, склонивъ его на немедленный пересмотръ дѣла. Министръ придалъ этому дѣлу чисто юридическій характеръ, не желая затѣвать новаго процесса, который бы снова возбудилъ страсти и обострилъ отношенія. Дѣло Симона было теперь почти совершенно забыто, и кассаціонный судъ, быстро произведя дознаніе, отмѣнилъ рѣшеніе розанскаго суда, не назначивъ, однако, новаго разбирательства этого дѣла. Симонъ былъ оправданъ уже тѣмъ, что противъ него не было начато новаго процесса; кассаціонный судъ въ нѣсколькихъ фразахъ уничтожилъ его вину и возстановилъ торжество справедливости. Такимъ образомъ просто и ясно была доказана невинность Симона, и правда наконецъ возсіяла въ полномъ блескѣ, послѣ столькихъ лѣтъ возмутительной несправедливости и нескончаемой лжи.

III

Оправданіе Симона произвело въ Мальбуа громадную сенсацію. Большинство изъ жителей были увѣрены въ его невиновности, и потому рѣшеніе суда ихъ не удивило, но самый фактъ законнаго, окончательнаго провозглашенія его невинности все же сильно взволновалъ все населеніе. Всѣ были охвачены тою же самою мыслью и, встрѣчаясь на улицѣ, говорили другъ другу:

— Несчастный, онъ такъ страдалъ! Чѣмъ вознаградятъ его за всѣ муки! Ни деньги, ни почести не могутъ искупить столь ужасныхъ и продолжительныхъ страданій!

Но когда цѣлый народъ охваченъ сознаніемъ громадной непоправимой ошибки, превратившей невинную жертву несправедливости въ несчастнаго страдальца, всею своею жизнью искупившаго эту ошибку, — онъ долженъ, по крайней мѣрѣ, открыто покаяться въ своей винѣ и воздать этому человѣку высшія почести, какъ общественное возмездіе за понесенныя страданія; такой поступокъ обезпечитъ въ будущемъ торжество истины и справедливости.

Идея покаянія и возмездія, заброшенная въ толпу, постепенно пробивала себѣ дорогу и охватила наконецъ всю страну. Слѣдующій разсказъ еще больше тронулъ сердца и расположилъ ихъ къ сочувствію невинно пострадавшей жертвы: ходили слухи, что въ то время, когда кассаціонный судъ разбиралъ дѣло о незаконномъ сообщеніи, которое было сдѣлано присяжнымъ, девяностолѣтній старикъ Леманъ медленно умиралъ въ своемъ углу на улицѣ Тру, послѣ цѣлой жизни горя и лишеній. Его дочь Рахиль поспѣшила къ больному старику и не отходила отъ его изголовья. Но старикъ каждое утро какъ бы вновь оживалъ и силою воли противился смерти, говоря, что не хочетъ умереть, пока не получить извѣстія о полномъ оправданіи своего зятя и возстановленіи чести всей семьи. И дѣйствительно, когда до него дошло извѣстіе о снятіи вины съ Симона, онъ весь засіялъ отъ радости и умеръ въ тотъ же день, къ вечеру. Похоронивъ отца, Рахиль вернулась къ мужу, въ ихъ уединенное убѣжище въ Пиренеяхъ, и, посовѣтовавшись съ Давидомъ, рѣшила остаться тамъ еще года на четыре, пока имъ не удастся продать свой участокъ и ломку мрамора и реализировать небольшой капиталъ, который бы обезпечилъ ихъ дальнѣйшее существованіе. Маленькій домикъ на улицѣ Тру былъ купленъ городомъ, такъ какъ весь этотъ тѣсно заселенный кварталъ предназначался на сломъ; здѣсь устроили широкую улицу и обширный садъ, для прогулокъ дѣтей рабочихъ, жившихъ въ сосѣднихъ кварталахъ. Мастерскую готоваго платья Сара уступила госпожѣ Савенъ, родственницѣ тѣхъ Савеновъ, которые когда-то чуть не побивали каменьями семью Симоновъ. Сара вмѣстѣ съ мужемъ Себастіаномъ переѣхала въ Бомонъ, гдѣ онъ получилъ мѣсто учителя начальной школы. Такимъ образомъ былъ разрушенъ тотъ мрачный уголъ, гдѣ горевала и плакала семья несчастнаго осужденнаго, гдѣ получались его письма, полныя отчаянія. Теперь здѣсь росли деревья, и цвѣли роскошные цвѣты; солнце заливало своими лучами свѣтлозеленыя лужайки; всюду раздавались веселые дѣтскіе голоса. Но эта радость и это веселье не могли заглушить тѣхъ угрызеній совѣсти, которыми мучились жители Мальбуа, вспоминая о Симонѣ и его горестной судьбѣ, и въ нихъ крѣпло рѣшеніе хотя отчасти загладить свою вину.

Прошли, однако, мѣсяцы и годы, и сознаніе это, хотя и томило отдѣльныхъ личностей, не могло сплотить массу и возбудить ея иниціативу. Поколѣнія слѣдовали за поколѣніями; люди, предавшіе Симона, сошли со сцены; теперь ихъ смѣнили внуки и правнуки. Весь Мальбуа возродился заново, и теперь въ немъ жили совсѣмъ иные люди, чѣмъ прежде. Благодаря новымъ людямъ и новымъ идеямъ, подготовлялось великое общественное движеніе, нарождалась та великая жатва, сѣмена которой были брошены рукою честныхъ работниковъ народной нивы; издавна подготовленная эволюція создавала гражданъ, освобожденныхъ отъ суевѣрій и невѣжества, которые могли наконецъ отдаться всецѣло служенію истинѣ и справедливости.

Жизнь между тѣмъ шла своимъ чередомъ; мужественные труженики, исполнивъ свой общественный долгъ, уступали мѣсто своимъ дѣтямъ, которыя продолжали начатое дѣло. Маркъ и Женевьева, доживъ до семидесяти лѣтъ, удалились на покой, и начальная школа въ Жонвилѣ перешла въ руки ихъ сына Климента и его жены. Клименту было уже тридцать четыре года; онъ женился на Шарлоттѣ, дочери Гортензіи Савенъ; жена его тоже подготовилась къ званію учительницы; Климентъ былъ счастливъ принять на себя веденіе школы въ Жонвилѣ и продолжать дѣло, начатое отцомъ; такимъ образомъ одно поколѣніе за другимъ отдавали свои силы единственно полезному дѣлу воспитанія народа, довольствуясь скромнымъ удѣломъ сельскаго учителя. Миньо тоже покинулъ свою школу въ Морё и поселился въ Жонвилѣ по сосѣдству съ Маркомъ и Женевьевой; его замѣстилъ одинъ изъ прежнихъ учениковъ Сальвана. Такимъ образомъ въ Жонвилѣ составилась цѣлая дружеская колонія созидателей народнаго самосознанія, сѣятелей истины, поборниковъ справедливости; Сальванъ и мадемуазель Мазелинъ тоже находились въ Жонвилѣ и съ радостью въ сердцѣ слѣдили за процвѣтаніемъ дорогого имъ дѣла, которому они отдали лучшіе годы своей жизни. Бывшій учитель въ Мальбуа, Жули, былъ переведенъ въ Бомонъ, куда направился и Себастіанъ; каждый изъ нихъ получилъ въ свое завѣдываніе отдѣльную школу. Въ Мальбуа училище, гдѣ когда-то занимались Симонъ и Маркъ, перешло въ завѣдываніе Жозефа, сына Симона, и Луизы, дочери Марка. Имъ уже было подъ сорокъ лѣтъ, и ихъ сыну Франсуа, женатому на своей кузинѣ Терезѣ, дочери Себастіана и Сары, уже минуло двадцать два года; у нихъ родилась прелестная дѣвочка Роза, настоящій херувимъ. Жозефъ и Луиза рѣшили никогда не покидать Мальбуа и слегка посмѣивались надъ Себастіаномъ и Сарой, которымъ предстояла болѣе широкая дѣятельность; поговаривали о томъ, что Себастіанъ получитъ мѣсто директора нормальной школы и продолжитъ дѣло, начатое Сальваномъ, создавая новое поколѣніе разумныхъ и просвѣщенныхъ учителей. Франсуа и Тереза тоже занимались учительствомъ, чувствуя къ этому наслѣдственное призваніе; они получили назначеніе въ школу въ Дербекурѣ. Какое чудное зрѣлище представляли всѣ эти сѣятели разумнаго и честнаго знанія, когда собирались по воскресеньямъ въ Жонвилѣ вокругъ своихъ родоначальниковъ, Марка и Женевьевы, которые съ умиленіемъ любовались этими здоровыми, молодыми порослями, сознательно стремившимися къ великому свѣту истины. Изъ Бомона пріѣзжали Себастіанъ и Сара, изъ Мальбуа — Жозефъ и Луиза, изъ Дербекура — Франсуа и Тереза съ ихъ дочуркой Розой; въ Жонвилѣ ихъ встрѣчали Климентъ и Шарлотта, у которыхъ тоже была дѣвочка — Люсіенна — семи лѣтъ. Какой длинный столъ приходилось накрывать для этихъ четырехъ поколѣній, къ которымъ иногда присоединялись еще Сальванъ, мадемуазель Мазелинъ и Миньо; они весело бесѣдовали, поднимая бокалъ за полное уничтоженіе невѣжества, этого родоначальника всѣхъ пороковъ и рабства на землѣ!

Освободительное движеніе человѣчества происходило внезапными порывами, и одно свѣтлое явленіе слѣдовало за другимъ, наполняя радостью сердца людей, боровшихся за просвѣтительную свободу. Въ палатѣ состоялось рѣшеніе объ отдѣленіи церкви отъ государства, и милліоны, которые до той поры шли на поддержку конгрегаціонныхъ школъ, теперь предназначались на усиленіе средствъ свѣтской школы и на увеличеніе содержанія учителей. Ихъ положеніе сразу измѣнилось: школьный учитель уже не былъ жалкимъ наемнымъ слугой, презираемымъ крестьянами за свою бѣдность и безправіе; улучшеніе матеріальнаго благосостоянія сразу поставило его въ болѣе выгодное положеніе, наравнѣ съ прочими представителями гражданской общины. Самые вліятельные аббаты утратили значительную часть своей власти надъ мѣстнымъ населеніемъ, а ихъ безтактные поступки отвратили отъ церкви большинство прежнихъ ея вѣрныхъ слугъ. Особенно пострадалъ аббатъ Коньясъ, возбудившій своею нетерпимостью презрѣніе и ненависть прихожанъ. Онъ уже давно пересталъ посѣщать Морё, а въ Жонвилѣ его положеніе было въ высшей степени шатко.

Въ Мальбуа отдѣленіе государства отъ церкви нанесло послѣдній ударъ школѣ братьевъ, процвѣтавшей во времена перваго процесса Симона. Монахи, однако, продолжали ее поддерживать и всѣми возможными происками заманивали туда учениковъ; новые законы объ уничтоженіи конгрегацій наконецъ совершенно уничтожили эту школу. Реформа, коснувшись сперва начальныхъ школъ, перешла затѣмъ и на среднеучебныя заведенія, вслѣдствіе чего Вальмарійская коллегія, расшатанная законами объ іезуитахъ, окончательно пришли въ упадокъ. Во Франціи было рѣшено ввести всюду исключительно свѣтское воспитаніе и образованіе, предоставивъ семьѣ вѣдать вопросы совѣсти и религіи. Принципъ безвозмезднаго обученія всѣхъ гражданъ во всѣхъ школахъ, отъ низшихъ до высшихъ, понемногу проводился въ жизнь. Къ чему раздѣлять страну на два общественныхъ слоя: на невѣжественную массу, находящуюся внизу, лишенную возможности выбиться наружу, и другую, меньшую часть, которой были предоставлены всѣ средства для развитія и образованія? Не было ли такое положеніе вещей совершенно ошибочно и не согласно со здравымъ смысломъ въ демократической странѣ, всѣ дѣти которой должны были дѣятельно поддерживать ея силы и ея значеніе? Надо было стремиться въ самомъ недалекомъ будущемъ соединить всю Францію братскими узами и дать возможность населенію изъ начальныхъ школъ перейти въ среднюю школу, а затѣмъ и въ высшую, согласно желанію и способностямъ каждаго отдѣльнаго лица. Въ этомъ заключалась самая неотлагательная потребность, и такая реформа занимала умы всѣхъ выдающихся дѣятелей. Давно было пора обратиться къ народу и черпать изъ него новыя силы, на смѣну разлагающейся буржуазіи; новые люди должны были сооружать будущее зданіе всеобщаго мира, братства и справедливости. Первымъ шагомъ на пути реформъ было безплатное обученіе дѣтей, столь же необходимое для народа, какъ воздухъ и вода, первые элементы здороваго существованія.

Новыя вѣянія не только пошатнули власть клерикаловъ, но и отразились на мѣстныхъ крезахъ, опиравшихся, главнымъ образомъ, на представителей клерикализма. Люди, бросавшіе на вѣтеръ милліоны, должны были также опомниться и оглянуться на свою жизнь. Въ знаменитой Дезирадѣ, купленной банкиромъ Натаномъ, дѣла не обстояли особенно благополучно. Во-первыхъ, Гекторъ де-Сангльбефъ не былъ избранъ въ депутаты, потому что палата не терпѣла болѣе въ своей средѣ реакціонерныхъ противниковъ народнаго образованія. Но самымъ большимъ несчастіемъ для обитателей Дезирады была смерть маркизы де-Буазъ, этой умной и тактичной женщины, которая умѣла сохранить миръ въ этой семьѣ, оставаясь любовницей мужа и самымъ нѣжнымъ другомъ жены. Послѣ ея кончины глупый и тщеславный Сангльбефъ совсѣмъ сбился съ толку, проигралъ много денегъ въ карты и попалъ въ самые грязные притоны, откуда его принесли однажды избитымъ до полусмерти; онъ умеръ нѣсколько дней спустя, и жена его даже не рѣшилась поднять судебное слѣдствіе, чтобы не опорочить окончательно памяти мужа. Когда-то прекрасная Лія, а теперь благочестивая Марія, оказалась совершенно одинокой въ своемъ роскошномъ помѣстьѣ, среди чудныхъ садовъ и фонтановъ. Ея отецъ, баронъ Натанъ, нажившій столько милліоновъ, медленно умиралъ въ своемъ великолѣпномъ особнякѣ въ Парижѣ; онъ былъ разбитъ параличемъ и впалъ въ дѣтство; послѣ его смерти дочь получила лишь небольшую часть всего состоянія отца, которое перешло въ руки аристократическихъ дамъ-патронессъ, окружавшихъ богатаго банкира со всѣхъ сторонъ и увѣрившихъ больного старика, что съ него смыто вполнѣ его еврейское происхожденіе, и что онъ теперь всецѣло принадлежитъ ихъ кругу. Конечно, немало денегъ перешло въ руки клерикаловъ, для ихъ борьбы противъ нарождающагося оздоровленія страны. Дочь Натана почтила память отца многочисленными обѣднями, стараясь обезпечить ему небесное благополучіе. Сама она, равнодушная ко всему на свѣтѣ, не умѣла управиться со своими деньгами; она не сходила со своей кушетки и совершенно запустила управленіе чуднымъ помѣстьемъ, приходившимъ постепенно въ упадокъ; толстыя рѣшетки отдѣляли этотъ уголокъ отъ всего свѣта, и сюда никто не имѣлъ права входа, кромѣ духовныхъ особъ, черные силуэты которыхъ мелькали иногда между зелеными рощами деревьевъ и брызгами фонтановъ. Ходили слухи, что отецъ Крабо, на склонѣ лѣтъ, утративъ владычество надъ коллегіей Вальмари, переселился въ помѣстье Дезираду и занималъ здѣсь маленькую комнату, бывшую лакейскую, обставленную на подобіе кельи. Тамъ стояли только кровать, столъ и соломенный стулъ. Этому восьмидесятилѣтнему старику удалось до такой степени околдовать неподвижную графиню, что всѣ ея средства мало-по малу переходили въ руки духовенства и поддерживали его въ борьбѣ съ республикой и новыми законодательными реформами. Когда однажды графиню нашли мертвою, какъ бы уснувшею на своей кушеткѣ около окна, то изъ всего ея громаднаго состоянія осталось лишь помѣстье Дезирада, единственнымъ наслѣдникомъ котораго оказался отецъ Крабо; согласно завѣщанію, онъ долженъ былъ учредить здѣсь благотворительное заведеніе для призрѣнія приверженцевъ клерикальной партіи.

Но такіе факты представляли собою лишь предсмертныя судороги умиравшаго режима; Мальбуа перешелъ совершенно во власть иного направленія, когда-то всѣми презираемаго; теперь во всемъ муниципальномъ управленіи не было ни одного члена-реакціонера, Давно прошло то время, когда мэръ Даррасъ жаловался, что у него нѣтъ приверженцевъ, что республиканская партія въ постоянномъ меньшинствѣ; не только его соперникъ Филисъ уже покоился на кладбищѣ, до и самъ мэръ Даррасъ, когда-то измѣнившій правому дѣлу, отошелъ въ вѣчность, оставляя по себѣ память, какъ о человѣкѣ совершенно неустойчивомъ и лицемѣріюмъ. Мѣсто его было теперь занято человѣкомъ высокаго ума и рѣдкой энергіи, — Леономъ Савенъ, младшимъ братомъ двухъ близнецовъ — Ахилла и Филиппа. Женившись на простой крестьянкѣ, Розаліи Боненъ, онъ принялся за устройство образцовой фермы, которая вызвала цѣлый переворотъ въ земледѣльческомъ хозяйствѣ края, повысивъ доходность земли. Ему едва минуло сорокъ лѣтъ, но вліяніе его среди мѣстныхъ жителей было громадно; немного упрямый, онъ соглашался лишь на тѣ мѣры, которыя приносили несомнѣнную пользу населенію. Занявъ постъ мэра, онъ очутился во главѣ партіи, рѣшившей создать публичное торжество для отданія чести Симону, чтобы хотя отчасти возмѣстить зло, причиненное ему общественною несправедливостью; мысль эта, до сихъ поръ не приведенная въ исполненіе, теперь воскресла съ новою силою. Нѣсколько разъ уже обращались за совѣтомъ къ Марку, и, посѣщая изрѣдка Мальбуа, онъ всегда встрѣчалъ тамъ людей, которые говорили съ нимъ объ этомъ проектѣ. Особенно взволновала его одна встрѣча съ Адріеномъ Долуаръ, сыномъ каменщика Августа Долуаръ и Анжели Бонгаръ, дочери крестьянина. Онъ прекрасно окончилъ курсъ въ школѣ Жули и сдѣлался очень извѣстнымъ и знающимъ архитекторомъ. Ему еще не было двадцати восьми лѣтъ, когда онъ былъ выбранъ въ члены муниципальнаго совѣта; самый младшій среди всѣхъ своихъ товарищей-членовъ, онъ отличался смѣлымъ полетомъ мысли, оставаясь, однако, строгимъ практикомъ.

— А, дорогой господинъ Фроманъ! Какъ я радъ васъ встрѣтить! — воскликнулъ онъ. — Я собирался отправиться на-дняхъ къ вамъ въ Жонвиль, чтобы переговорить съ вами объ одномъ дѣлѣ.

Онъ стоялъ передъ Маркомъ въ почтительной позѣ, снявъ шляпу; вся молодежь обожала Марка, какъ заслуженнаго патріарха. одного изъ неподкупныхъ поборниковъ истины, славнаго героя прошлаго. Самъ Адріенъ учился у него, будучи ребенкомъ.

— Чѣмъ могу служить вамъ, мой дорогой другъ? — спросилъ Маркъ, всегда довольный и счастливый, когда ему приходилось встрѣчать своихъ бывшихъ учениковъ.

— Правда ли, что семья Симона скоро вернется въ Мальбуа? Говорятъ, что Симонъ и Давидъ рѣшили покинуть Риренеи и вернуться въ свой родной городъ… Вамъ это, вѣроятно, извѣстно?

Маркъ отвѣтилъ съ улыбкой:

— Да, таково ихъ намѣреніе. Но я не думаю, чтобы они вернулись раньше года. Хотя они и продали свои ломки мрамора, но обѣщались послѣдить за дѣломъ въ продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ. Потомъ имъ надо еще позаботиться объ устройствѣ своихъ дѣлъ и подыскать себѣ здѣсь помѣщеніе.

— Если они вернутся черезъ годъ, — воскликнулъ Адріенъ, — то мнѣ едва хватитъ времени привести въ исполненіе свой проектъ… Я хотѣлъ посовѣтоваться о немъ съ вами. Когда вы мнѣ позволите навѣстить васъ въ Жонвилѣ?

Маркъ весь этотъ день рѣшилъ провести въ Мальбуа у дочери Луизы и сказалъ Адріену, что самъ зайдетъ къ нему сегодня вечеромъ, чтобы не откладывать дѣло.

Адріенъ Долуаръ занималъ маленькій домикъ по дорогѣ въ Дезираду, у самыхъ воротъ города; онъ самъ выстроилъ этотъ домикъ среди одного изъ полей фермы Бонгаровъ, которые приходились ему дѣдушкой и бабушкой. Старики уже давно умерли, и фермой владѣлъ ихъ сынъ Фердинандъ, отецъ Клеръ.

Сколько воспоминаній зародилось въ душѣ Марка, когда онъ своею твердою и бодрою походкой приближался къ новому домику Адріена, минуя старыя постройки фермы. Сюда онъ приходилъ сорокъ лѣтъ тому назадъ, въ день ареста Симона, и пытался добиться благопріятныхъ для своего друга показаній отъ дѣтей Бонгара. Онъ снова видѣлъ передъ собою толстаго, упрямаго крестьянина и злую, подозрительную крестьянку, которые запретили дѣтямъ давать какія бы то ни было показанія, представляя изъ себя инертную массу, грубую матерію, покрытую толстымъ слоемъ невѣжества и суевѣрій. Онъ вспомнилъ свои напрасныя усилія добиться правды; эти несчастные не были способны проявить чувство справедливости, потому что они ничего не знали и не хотѣли ничего знать.

Адріенъ дожидался Марка подъ старой яблоней, сучковатыя вѣтвя которой, обремененныя плодами, простирались надъ столомъ, окруженнымъ стульями.

— Дорогой учитель, — привѣтствовалъ Марка Адріенъ, — для меня великая честь, что вы согласились придти ко мнѣ; прошу васъ, присядьте; я принесу свою дочурку Жоржетту; поцѣлуйте ее, — это принесетъ ей счастье.

Здѣсь находилась и жена Адріена, Клеръ, молодая бѣлокурая женщина, съ пріятнымъ, привѣтливымъ лицомъ и ясными глазами. Она побѣжала за дочуркой и подвела ее къ Марку. Дѣвочка была прелестная, такая же бѣлокурая, какъ мать, и очень развитая для своихъ пяти лѣтъ.

— Слушай, моя радость, — сказала ей мать, — ты всегда должна помнить, что господинъ Фроманъ тебя поцѣловалъ; можешь гордиться этимъ всю жизнь.

— Я знаю, мама, — пролепетала дѣвочка: — я часто слышу, какъ вы говорите съ папой о дядѣ Фроманѣ. Я рада ему, — онъ точно ясное солнышко.

Всѣ отъ души смѣялись и радовались словамъ дѣвочки; въ эту минуту показались отецъ и мать Клеръ, Фердинандъ Бонгаръ и его жена, Люсиль Долуаръ; они узнали, что къ нимъ пришелъ бывшій учитель школы въ Мальбуа, и пожелали выказать ему свое глубокое почтеніе. Хотя бывшій его ученикъ Фердинандъ и не очень радовалъ его своими успѣхами, благодаря своимъ ограниченнымъ способностямъ, Маркъ все же обрадовался ему. Фердинанду было подъ пятьдесятъ лѣтъ; движенія его были попрежнему медленны и нерѣшительны, какъ у человѣка, сознаніе котораго еще не вполнѣ освободилось отъ оковъ прежняго невѣжества.

— Ну, Фердинандъ, какъ дѣла? Въ нынѣшнемъ году вы должны быть довольны: урожай былъ хорошъ.

— Такъ-то оно такъ, господинъ Фроманъ, но никогда нельзя знать, какъ кончится годъ. На одномъ выиграешь, на другомъ проиграешь. Да мнѣ и не везло всю жизнь, — вы сами знаете.

Жена его, Люсиль, болѣе смышленая, перебила мужа:

— Онъ такъ говоритъ, господинъ Фроманъ, потому, что былъ всегда послѣднимъ въ вашемъ классѣ и вообразилъ, что ужъ судьба его такова, Какая-то цыганка, еще въ дѣтствѣ, бросила въ него камнемъ; но что-жъ изъ этого, — не правда ли? Еслибы онъ еще вѣрилъ въ чорта, какъ я вѣрю; мадемуазель Рузеръ показала мнѣ однажды чорта послѣ того, какъ я конфирмовалась, а вѣдь я была ея лучшей ученицей.

Клеръ разсмѣялась, и ея дочка, Жоржетта, тоже не совсѣмъ почтительно отнеслась къ исторіи о чортѣ. Люсили продолжала:

— О, я знаю, что ты, моя дочь, ни во что не вѣришь: мадемуазель Мазелинъ отучила васъ отъ нашихъ вѣрованій. Но чорта я всетаки видѣла. Мадемуазель Рузеръ показала намъ его тѣнь на стѣнѣ класса, и я увѣрена, что это была правда.

Адріенъ слегка сконфузился и перебилъ свою тещу, приступивъ къ тому дѣлу, которое привело къ нему Марка. Всѣ усѣлись вокругъ стола; Клеръ взяла на руки Жоржетту, а старики сѣли поодаль; Фердинандъ курилъ трубку, а его жена вязала чулокъ.

— Видите ли, мой дорогой учитель, вся наша молодежь полагаетъ, что на Мальбуа будетъ лежать пятно до тѣхъ поръ, пока городъ не искупитъ своей вины передъ страдальцемъ, осужденію котораго онъ способствовалъ. Оправданіе Симона по суду еще недостаточно: мы, дѣти и внуки его бывшихъ палачей, — мы должны покаяться въ ошибкѣ отцовъ и дѣдовъ и стараться чѣмъ-нибудь почтить Симона, уничтожить слѣды той ужасной несправедливости, которая была совершена по отношенію къ этому несчастному человѣку… Вчера вечеромъ я говорилъ отцу, дѣду и другимъ родственникамъ: «Какъ могли вы допустить подобную подлость, столь же гнусную, какъ и чудовищную? Достаточно было одного разумнаго слова, чтобы помѣшать такому ужасному злодѣянію!» Они отвѣтили мнѣ, по обыкновенію, сбивчивыми объясненіями. говоря, что они не знали, не понимали.

Наступило молчаніе, и всѣ взгляды были обращены на Фердинанда, который являлся представителемъ преступнаго поколѣнія. Онъ вынулъ трубку изо рта и пытался оправдать себя и своихъ близкихъ.

— Ну да, мы не знали, мы не могли понять этого дѣла. Мой отецъ и моя мать съ трудомъ подписывали свое имя и были настолько осторожны, что не путались въ чужія дѣла, потому что за это могли быть наказаны. Я, положимъ, кое-чему научился, но тоже не далеко ушелъ въ наукахъ и боялся поплатиться за свое вмѣшательство… Глупые люди всегда трусливы… Да, вамъ теперь хорошо говорить и разсуждать: вы все понимаете и потому набрались храбрости. Я хотѣлъ бы послушать, что бы вы сказали, еслибы, ничего не понимая, запутались въ это темное дѣло? Чего только тогда не разсказывали про Симона?!

— Это правда, — подтвердила его жена Ллосиль. — Я никогда не считала себя за дуру и все-жъ-таки не могла разобраться въ этомъ дѣлѣ и старалась не думать о немъ, потому что мнѣ мать постоянно повторяла, что бѣднымъ не надо соваться въ дѣла богатыхъ, иначе рискуешь потерять и послѣдніе гроши.

Маркъ выслушалъ ихъ внимательно; лицо его опечалилось при воспоминаніяхъ прошлаго. Да, ему пришлось много разъ наталкиваться на упрямое равнодушіе крестьянъ, не желавшихъ высказать свое мнѣніе; онъ вспомнилъ свою встрѣчу съ Фердинандомъ на другой день послѣ приговора розанскаго суда, когда — тотъ, несмотря на извѣстное развитіе, только пожалъ плечами и сказалъ, что не понимаетъ, кто правъ, кто виноватъ. Сколько потребовалось времени и усилій, чтобы новыя поколѣнія наконецъ научились прямо смотрѣть въ глаза истинѣ и высказывать свои убѣжденія! Онъ покачалъ головой, точно признавалъ, что нельзя не согласиться съ доводами Фердинанда, готовый простить этихъ мучителей, не понимавшихъ, что творятъ, благодаря своему невѣжеству. Онъ обратилъ свой взоръ на Жоржетту и улыбнулся ей, какъ роскошному цвѣтку будущаго; дѣвочка таращила глаза, ожидая, вѣроятно, что ей разскажутъ какую-нибудь веселую сказочку.

— Итакъ, дорогой учитель;- обратился Адріенъ къ Марку, — позвольте мнѣ объяснить вамъ мой проектъ. Онъ очень простъ… Вы знаете, что были произведены очень серьезныя работы для оздоровленія старыхъ кварталовъ Мальбуа? Большая аллея проходитъ тамъ, гдѣ прежде находились улицы Плезиръ и Фошъ, настоящія клоаки; тамъ, гдѣ проходила улица Тру, устраивается скверъ, гдѣ собирается вся окрестная мелюзга, оглашая воздухъ веселыми криками… Напротивъ этого сквера, среди участковъ, отведенныхъ подъ постройки, находится мѣсто, гдѣ прежде стоялъ домикъ Лемановъ, этотъ печальный очагъ, около котораго проливалось столько слезъ; наши отцы когда-то бросали въ этотъ домъ каменьями, и онъ разрушался среди общаго презрѣнія и ненависти. Я хочу предложить муниципальному совѣту выстроить на этомъ мѣстѣ другой домъ, о, не дворецъ! а простой домъ, веселый, свѣтлый, и подарить его Симону отъ имени горожанъ, чтобы онъ окончилъ въ немъ свои дни въ покоѣ, окруженный заботами и всеобщимъ уваженіемъ… Стоимость подарка будетъ не велика, но этимъ мы окажемъ ему вниманіе и почтимъ его на склонѣ несправедливо погубленной жизни.

Слезы показались на глазахъ у Марка, — до того его тронула внимательная заботливость о несчастномъ, невинномъ страдальцѣ.

— Вы одобряете мою мысль? — спросилъ его Адріенъ взволнованнымъ голосомъ, видя, какъ потрясенъ Маркъ его сообщеніемъ.

Маркъ всталъ и обнялъ его.

— Я не только одобряю ваше предложеніе, мой другъ, но долженъ признаться, что переживаю самую счастливую минуту всей моей жизни.

— Благодарю васъ, учитель, но я еще не кончилъ… Позвольте показать вамъ планъ дома, который я составилъ. Я желаю — конечно, безвозмездно — руководить постройкой и надѣюсь найти подрядчиковъ и рабочихъ, которые примутъ участіе, значительно сбавивъ цѣны.

Онъ ушелъ на минуту въ домъ и вернулся съ планомъ, который развернулъ на столѣ, подъ тѣнью старой семейной яблони. Всѣ подошли и наклонились, чтобы разсмотрѣть проектъ. Домъ былъ дѣйствительно самый скромный, привѣтливый, въ два этажа, выкрашенный въ бѣлый цвѣтъ, окруженный садомъ, выходившимъ на скверъ. Садъ окружала рѣшетка съ красивыми воротами. Надъ входными дверями должна была находиться мраморная доска.

— На ней будетъ надпись? — спросилъ Маркъ.

— Да, весь домъ построенъ ради этой надписи… Вотъ что я хочу предложить муниципальному совѣту: «Городъ Мальбуа учителю Симону, во имя правды и справедливости и въ возмездіе за понесенныя страданія отъ внуковъ его палачей».

Фердинандъ и Люсиль невольно вздрогнули и взглянули на свою дочь Клеръ. Это было уже слишкомъ: ей не слѣдовало позволять мужу подымать такую исторію.

Но она стояла, облокотившись на плечо Адріена, и замѣтила, какъ бы отвѣчая на протестъ родителей:

— Господинъ Фроманъ, я участвовала въ составленіи этой надписи. Я хочу, чтобы всѣ это знали.

— Я не забуду вашего желанія, дитя мое, — сказалъ Маркъ. — Но вопросъ въ томъ, примутъ ли надпись и согласятся ли на постройку дома.

— Да, въ томъ-то и дѣло, — согласился Адріенъ. — Я хотѣлъ показать вамъ первому свой проектъ, дорогой учитель, чтобы получить ваше одобреніе и просить васъ помочь мнѣ провести этотъ проектъ. Я не боюсь, что горожане испугаются расходовъ, — о, нѣтъ, — я боюсь натолкнуться на остатки прежнихъ предразсудковъ. Всѣ члены муниципальнаго совѣта вполнѣ убѣждены въ невинности Симона, но боюсь, что нѣкоторые еще не отдѣлались отъ извѣстной трусости и уступятъ только подъ давленіемъ общественнаго мнѣнія. Нашъ мэръ, Леонъ Савенъ, которому я говорилъ о своемъ проектѣ, высказалъ вполнѣ вѣрное сужденіе, сказавъ, что рѣшеніе по этому вопросу должно быть единогласное.

Затѣмъ онъ прибавилъ подъ вліяніемъ внезапной идеи:

— Вы были такъ добры придти ко мнѣ, дорогой учитель; не окажете ли вы мнѣ еще услугу, пройдя со мною сейчасъ же къ Леону Савену'? Онъ — вашъ ученикъ, и я увѣренъ, что наше дѣло сильно подвинется, если вы съ нимъ поговорите.

— Охотно, — отвѣтилъ Маркъ. — Пойдемте, куда угодно, — я готовъ идти съ вами.

Фердинандъ и Люсиль молчали; онъ курилъ свою трубку, она снова принялась вязать свой чулокъ; крестьянинъ погрузился въ свое обычное равнодушіе, не понимая ничего въ томъ, что затѣвала нынѣшняя молодежь. Клеръ должна была спасти планъ отъ ручонокъ Жоржетты, которая потянулась за хорошенькой картинкой. Отецъ разсказалъ ей, что въ этомъ домикѣ будетъ много радостей для добрыхъ дѣтей; они получатъ тамъ награды за хорошее поведеніе. Раздалось еще много смѣха и поцѣлуевъ, пока Маркъ наконецъ не удалился въ сопровожденіи Адріена.

Ферма Аметъ, гдѣ жилъ Леонъ Савенъ, находилась на другомъ краю Мальбуа; Марку и Адріену пришлось проходить мимо сквера, недавно открытаго во вновь отстроенномъ кварталѣ. Они остановились около мѣста, выбраннаго архитекторомъ для постройки домика Симона.

— Вы видите, здѣсь соединены всѣ наилучшія условія…

Онъ прервалъ свои объясненія, увидѣвъ толстаго человѣка, который подходилъ, улыбаясь.

— А, дядя Шарль! — привѣтствовалъ его Адріенъ. — Не правда ли, дядя, если намъ удастся построить здѣсь домъ для Симона, о которомъ я тебѣ говорилъ, — ты поставишь всю слесарную работу по своей цѣнѣ?

— Да, конечно, мой другъ, если это доставитъ тебѣ удовольствіе… Я это сдѣлаю и для васъ, господинъ Фроманъ, потому что все еще раскаиваюсь за тѣ непріятности, которыя причинялъ вамъ когда-то.

Шарль женился на Мартѣ Дюпьи, дочери своего бывшаго хозяина, и давно уже сталъ во главѣ предпріятія своего тестя. У него былъ сынъ Марсель, ровесникъ Адріена, который женился на дочери столяра, Лаурѣ Дюломъ; теперь онъ самъ принималъ подряды по столярнымъ работамъ.

— Я иду къ твоему отцу, — сказалъ онъ племяннику: — я сговорился увидѣться тамъ съ Марселемъ, чтобы переговорить о работахъ. Пойдемъ со мной: вѣдь у тебя тоже есть заказъ…. Не откажитесь сопутствовать намъ, господинъ Фроманъ: вамъ будетъ пріятно повидать своихъ бывшихъ учениковъ.

Шарль видимо былъ доволенъ встрѣчей. Маркъ воскликнулъ:

— Конечно, я буду очень радъ. Кстати мы составимъ смѣту.

— О, мы еще не дошли до смѣты! — воскликнулъ Адріенъ. — Да къ тому же мой отецъ не изъ числа увлекающихся… Но все равно, я охотно къ нему зайду.

Огюстъ Долуаръ, благодаря содѣйствію прежняго мэра Дарраса, теперь также занимался подрядами. Послѣ смерти отца онъ взялъ къ себѣ старуху-мать; такъ какъ старая улица Плезиръ была уничтожена, онъ нанялъ себѣ небольшую квартирку въ нижнемъ этажѣ на новомъ бульварѣ; въ домѣ находился обширный дворъ, гдѣ онъ хранилъ матеріалъ для столярныхъ работъ. Квартирка была очень чистенькая; въ ней было много воздуха и свѣта. Когда Маркъ вошелъ въ опрятную столовую, его встрѣтила госпожа Долуаръ, мать Огюста, и Маркъ невольно снова отдался воспоминаніямъ. Ей было теперь шестьдесятъ девять лѣтъ, и она казалась все той же заботливой хозяйкой, консервативной по привычкѣ, не позволявшей ни мужу, ни дѣтямъ вмѣшиваться въ политику. Маркъ вспомнилъ, какъ она, бывало, останавливала своего мужа, высокаго блондина, еще не достаточно развитого и нѣсколько испорченнаго казарменною жизнью, любившаго повторять глупые разсказы о томъ, что Францію продали жиды. Однажды его принесли мертвымъ на носилкахъ: онъ упалъ съ высокихъ лѣсовъ и, какъ говорили, былъ въ тотъ день немного выпившій; но госпожа Долуаръ не признавала этого, потому что она принадлежала къ числу тѣхъ людей, которые всегда заступаются за своихъ близкихъ. Увидѣвъ Марка, она сказала ему:

— А, господинъ Фроманъ! Мы, кажется, съ вами порядкомъ состарились… Моему Августу и Шарлю было восемь и десять лѣтъ, когда мы съ вами увидѣлись въ первый разъ.

— Да, да, я помню. Я приходилъ къ вамъ просить отъ имени своего товарища Симона, чтобы вы позволили своимъ дѣтямъ сказать правду въ его защиту.

Несмотря на то, что это произошло такъ давно, старуха сразу стала серьезною и отвѣтила осторожно:

— Это дѣло насъ не касалось, и я была права, не желая вмѣшиваться, потому что оно многимъ причинило большія непріятности.

Въ эту минуту Шарль окликнулъ своего брата Огюста, который разговаривалъ съ Марселемъ на дворѣ дома:

— Приходите-ка сюда: я привелъ къ вамъ гостя, да кромѣ того, твой сынъ Адріенъ принесъ тебѣ заказъ.

Огюстъ, такой же высокій и сильный мужчина, какимъ былъ его отецъ, крѣпко пожалъ руку Марка.

— А, господинъ Фроманъ! Шарль и я — мы часто васъ вспоминаемъ, когда говоримъ о своихъ школьныхъ годахъ. Я былъ плохимъ ученикомъ и часто объ этомъ жалѣлъ. Но все-жъ-таки вы не очень на меня гнѣваетесь, — не правда ли? А мой сынъ Адріенъ, — тотъ уже совсѣмъ воспитался въ вашихъ идеяхъ. — Онъ прибавилъ, смѣясь: — Я отлично знаю, какой заказъ принесъ Адріенъ! Онъ хочетъ построить домъ для Симона… Ну, это, положимъ, лишнее — строить такое помѣщеніе для бывшаго каторжника!

Несмотря на добродушный, шутливый тонъ, какимъ были сказаны эти слова, они все же очень огорчили Марка.

— Неужели вы все еще считаете его виновнымъ? Вѣдь была же минута, когда вы были увѣрены въ его невинности. А потомъ, послѣ возмутительнаго приговора въ Розанѣ, вы снова стали сомнѣваться!

— Что дѣлать, господинъ Фроманъ! Когда человѣка дважды осуждаютъ судомъ присяжныхъ, то поневолѣ начнешь сомнѣваться… У насъ и времени не было разобраться въ этомъ дѣлѣ. Нѣтъ, я не говорю, что онъ виноватъ; да намъ въ сущности это и все равно; мы даже готовы подарить ему домъ, лишь бы это дѣло разъ навсегда кончилось, и намъ бы перестали жужжать въ уши объ этомъ Симонѣ. Не такъ ли, братъ?

— Да, это правда. Если послушаешь нашихъ молодцовъ, то мы одни оказываемся виноватыми за то, что допустили такую несправедливость. Мнѣ, право, досадно. Хоть бы покончить поскорѣе.

Оба кузена, Адріенъ и Марсель, заинтересованные въ этомъ дѣлѣ, разсмѣялись, празднуя побѣду.

— Ну, такъ, значитъ, мы столкуемся, — воскликнулъ Марсель, ударивъ по плечу отца. — Ты возьмешь на себя слесарную работу; дядя Огюстъ сложитъ стѣны, а я возьмусь сдѣлать всю столярную работу, — и ваша часть вины, какъ ты говоришь, будетъ покрыта. Клянусь, что мы никогда не коснемся больше этого вопроса.

Адріенъ тоже разсмѣялся и кивалъ головой въ знакъ одобренія. Но тутъ въ разговоръ вмѣшалась старуха Долуаръ, которая слушала до сихъ поръ молча, но, видимо, недовольная.

— Огюсту и Шарлю незачѣмъ выкупать свою вину, такъ какъ они ни въ чемъ не виновны; никому не извѣстно, виноватъ или нѣтъ господинъ Симонъ, и намъ, бѣднымъ людямъ, не подобаетъ совать носъ въ государственныя дѣла! А васъ мнѣ жаль. Ты, Адріенъ, и ты, Марсель, вы оба воображаете, что можете чуть не пересоздать міръ… а сами ничего не понимаете. Вашъ дѣдушка зналъ, что въ Парижѣ каждую субботу въ большомъ подземельѣ собирались всѣ жиды-милліонщики и совѣщались, сколько заплатить тѣмъ негодяямъ, которые продавали Францію нѣмцамъ. Онъ зналъ, что такъ оно и было, потому что ему разсказалъ о томъ полковникъ его полка и поклялся своею честью, что все это истинная правда.

Маркъ посмотрѣлъ на нее съ удивленіемъ; его точно перекинуло на сорокъ лѣтъ назадъ. Онъ вспомнилъ глупыя побасенки, которыя повторялъ каменщикъ Долуаръ послѣ своей трехлѣтней военной службы. Огюстъ и Шарль слушали серьезно и, повидимому, не удивлялись словамъ матери: они съ дѣтства наслушались этихъ глупыхъ выдумокъ. Но Адріенъ и Марсель не могли удержать улыбки, несмотря на всю почтительную любовь къ бабушкѣ.

— Еврейскіе синдикаты въ подвалѣ! Бабушка, — воскликнулъ Адріенъ, — давно ужъ пора покончить съ этимъ вздоромъ! Въ нашъ вѣкъ всѣ религіозныя распри давно покончены.

Въ комнату вошла его мать, и онъ бросился ей навстрѣчу. Анжель Бонгаръ, бывшая ученица мадемуазель Рузеръ, дочь крестьянина, много помогала успѣху мужа, хотя и не отличалась большимъ умственнымъ развитіемъ. Она освѣдомилась о своемъ братѣ Фердинандѣ, о его женѣ Люсили и ихъ дочкѣ Клеръ, которая сдѣлалась ея невѣсткой. Потомъ вся семья освѣдомилась о недавно родившемся Селестенѣ, которому было всего двѣ недѣли; это былъ сынъ Марселя.

— Вотъ ужъ я во второй разъ прабабушка, господинъ Фроманъ, — замѣтила госпожа Долуаръ. — Жоржетта, Селестенъ, — эти малютки — мои правнуки. У младшаго сына Жюля уже сынъ двѣнадцати лѣтъ, Эдмонъ, но тотъ мнѣ приходится внукомъ и не такъ меня старитъ.

Она старалась быть любезной и нѣсколько загладить свою сдержанную встрѣчу.

— Слушайте, господинъ Фроманъ, — мы, повидимому, не сходимся съ вами во многомъ, а мнѣ вѣдь надо васъ поблагодарить за добрый совѣтъ, за то, что вы уговорили меня отдать Жюля въ нормальную школу. Я не хотѣла, чтобы онъ былъ учителемъ, считая это ремесло невыгоднымъ; а вы его учили и помогли ему выдержать экзаменъ, а теперь онъ отлично устроился.

Старуха очень гордилась этимъ сыномъ, который былъ старшимъ учителемъ въ Бомонѣ, занявъ мѣсто Себастіана Милома, назначеннаго директоромъ нормальной школы. Онъ женился на учительницѣ Жюльеттѣ Гошаръ, замѣстительницѣ мадемуазель Рузеръ, которая одно время завѣдывала школою въ Бомонѣ. Ихъ старшій сынъ Эдмонъ поступилъ въ гимназію и учился отлично.

Адріенъ началъ обнимать бабушку, довольный тѣмъ, что она была любезна съ его бывшимъ наставникомъ.

— Какъ я радъ, бабушка, что ты помирилась съ господиномъ Фроманомъ! И знаешь что, мы выберемъ именно тебя, чтобы привѣтствовать господина Симона на желѣзной дорогѣ. Ты поднесешь ему букетъ цвѣтовъ!

Но старуха опять разсердилась.

— Ну, ужъ нѣтъ! Ни за что! Стану я еще безпокоиться. Вы просто съ ума сошли со своими глупыми выдумками!

Послышались смѣхъ и шутки, и всѣ скоро распростились. Адріенъ отправился вмѣстѣ съ Маркомъ къ мэру Леону Савену. Ферма Аметъ, которою тотъ управлялъ, занимала пятьдесятъ гектаровъ, подъ самымъ Мальбуа, около вновь построеннаго квартала. Поолѣ смерти матери онъ пріютилъ у себя отца, бывшаго мелкаго чиновника, которому минуло уже семьдесятъ одинъ годъ; изъ его старшихъ братьевъ, близнецовъ Ахилла и Филиппа, второго уже не было въ живыхъ; а старшій, поступившій тоже въ чиновники, былъ разбитъ параличемъ и находился въ такомъ печальномъ положеніи, безъ гроша денегъ, что братъ долженъ былъ пріютить его у себя. Сынъ Марка, Климентъ, былъ женатъ на Шарлоттѣ, дочери Гортензіи, сестры этихъ трехъ братьевъ, а потому эта семья приходилась ему отчасти сродни. Но Маркъ не одобрялъ этого брака и, хотя не препятствовалъ сыну поступать согласно своему желанію, но держался въ сторонѣ отъ этой родни. Онъ, конечно, не думалъ упрекать Шарлотту за грѣхи матери, которая отдалась шестнадцати лѣтъ первому встрѣчному, потомъ вышла замужъ и теперь давно уже умерла. Но у него не лежало сердце ко всей этой семьѣ, и ему пришлось насиловать свои самыя сокровенныя чувства, когда послѣдовало приглашеніе Адріена пойти къ Савенамъ, ради успѣха общаго дѣла, которое ему было такъ дорого.

Леона не оказалось дома, но онъ обѣщалъ скоро вернуться. Въ гостиной, куда они вошли, старикъ Савенъ сидѣлъ около своего сына Ахилла, прикованнаго къ креслу у окна. Комната была небольшая, узенькая, убранная въ буржуазномъ вкусѣ; семья жила въ маленькомъ домикѣ около фермы, обстроенной очень роскошно. Увидѣвъ Марка, Савенъ воскликнулъ:

— А, господинъ Фроманъ! Я думалъ, что вы на насъ сердиты! Какъ я радъ васъ видѣть!

Савенъ былъ все такой же блѣдный и тщедушный и задыхался отъ кашля; а между тѣмъ ему пришлось похоронить свою красивую, здоровую жену. Вѣчно преслѣдуемый муками ревности, онъ изводилъ ее ежедневными упреками, послѣ того, какъ засталъ жену почти въ объятіяхъ ея исповѣдника, отца Ѳеодосія, къ которому онъ самъ ее послалъ, желая охранить отъ увлеченій. Въ немъ осталась съ тѣхъ поръ глухая вражда къ клерикаламъ, но онъ не выказывалъ ее изъ трусости передъ всесильными аббатами.

— Почему вы думаете, что я на васъ сердитъ? — проговорилъ Маркъ со своимъ обычнымъ спокойствіемъ.

— Помните, мы когда-то не сходились съ вами во взглядахъ… Вашъ сынъ женился на моей внучкѣ, но это не сблизило насъ нисколько… Вы отовсюду изгоняете монаховъ и духовныхъ лицъ, а мнѣ ихъ жаль. Я всегда говорилъ, что женщинамъ и дѣтямъ нужна острастка, и теперь придерживаюсь того же мнѣнія; во всемъ прочемъ я — искренній республиканецъ, — повѣрьте мнѣ.

Маркъ невольно улыбнулся, вспоминая прошлое.

— Клерикалы имѣютъ и теперь еще большую власть, — продолжалъ Савенъ: — еслибы я обратился къ ихъ услугамъ, то не влачилъ бы жалкаго существованія мелкаго чиновника и не былъ бы теперь въ тягость своему сыну Леону. Постоянныя лишенія убили мою жену. Взгляните на моего сына Ахилла: еслибы я помѣстилъ его въ семинарію, онъ былъ бы теперь префектомъ или предсѣдателемъ суда; но я не сдѣлалъ этого — и вотъ онъ просидѣлъ тридцать лѣтъ писцомъ и лишился рукъ и ногъ; не можетъ теперь поднести ложку ко рту…

Больной дружески кивнулъ своему бывшему учителю и проговорилъ слабымъ, надтреснутымъ голосомъ:

— Да, клерикалы когда-то имѣли большое вліяніе, но теперь люди, повидимому, обходятся безъ нихъ. Теперь не трудно разыгрывать героя и являться судьей тѣхъ, кто жилъ при другихъ условіяхъ.

Онъ посмотрѣлъ на Адріена, который стоялъ молча, желая уязвить его такимъ замѣчаніемъ. Его несчастное положеніе, смерть жены и ссора съ дочерью Леонтиной, вышедшей замужъ за мелкаго торговца, окончательно испортили его характеръ. Онъ продолжалъ, желая подчеркнуть свой намекъ:

— Помните, господинъ Фроманъ, когда розанскій судъ вновь осудилъ Симона, я говорилъ вамъ, что убѣжденъ въ его невинности? Но что же я могъ сдѣлать одинъ? Лучше всего было молчать… А теперь развелось немало юнцовъ, которые считаютъ насъ подлецами и собираются дать намъ хорошій урокъ гражданской мудрости, устроивъ чуть ли не тріумфальныя арки для встрѣчи мученика! Вотъ ужъ, поистинѣ, дешевое геройство!

Теперь Адріенъ былъ убѣжденъ въ томъ, что Леонъ проговорился дома о его планахъ. Онъ постарался успокоить больного.

— Напрасно вы такъ говорите! Кто справедливъ, тотъ и добръ. Я отлично знаю, что вы лично были всегда очень разсудительны, и признаюсь, что въ моей семьѣ есть люди болѣе упрямые, не признающіе новыхъ вѣяній. Въ настоящее время надо желать одного, чтобы всѣ соединились въ одномъ общемъ порывѣ солидарности и загладили былую несправедливость.

Савенъ слушалъ этотъ разговоръ сперва въ недоумѣніи, но потомъ онъ сообразилъ, зачѣмъ сюда явился Маркъ въ сопровожденіи Адріена, — чтобы переговорить съ его сыномъ Леономъ. Сперва онъ счелъ его посѣщеніе за простую формальную вѣжливость.

— А, такъ вы пришли сюда изъ-за этой глупой затѣи! Вы желаете возстановить справедливость! Но я противъ этого, также какъ и ваши благоразумные родственники. Мой сынъ Леонъ, конечно, поступитъ, какъ ему угодно, — это не помѣшаетъ мнѣ остаться при своемъ убѣжденіи. Жиды, жиды, сударь, всегда будутъ жидами!

Адріенъ взглянулъ на него, пораженный его словами. Кто теперь ненавидѣлъ жидовъ? Антисемитская вражда кончилась, и современное поколѣніе даже не понимало, какъ можно упрекать жидовъ въ какихъ-то таинственныхъ преступленіяхъ. Теперь всѣ были равноправными гражданами. Маркъ съ любопытствомъ слѣдилъ за этой сценой, припоминая далекое прошлое; каждое слово, каждое движеніе Савена переносили его за сорокъ лѣтъ назадъ.

Наконецъ вернулся Леонъ, со своимъ сыномъ Робертомъ, которому уже минуло шестнадцать лѣтъ; онъ помогалъ отцу въ работахъ на фермѣ и унаслѣдовалъ отъ него энергичную любовь къ труду. Леонъ очень обрадовался, увидѣвъ Марка, и отнесся къ нему съ привѣтливою почтительностью. Узнавъ причину посѣщенія, онъ сказалъ:

— Господинъ Фроманъ, вы, конечно, не сомнѣваетесь въ томъ, что я искренно желаю сдѣлать все, чтобы угодить вамъ… Вы — нашъ уважаемый и справедливый учитель… Адріенъ вамъ, вѣроятно, объяснилъ, что я вовсе не противъ его проекта, — напротивъ, я буду отстаивать его всѣми силами. Мальбуа только тогда смоетъ лежащее на немъ пятно, когда искупитъ свою вину передъ Симономъ. Но я уже говорилъ о томъ, что рѣшеніе должно быть единогласное; не теряю надежды, что оно такъ и будетъ, если и вы окажете свое содѣйствіе, повліявъ на членовъ муниципальнаго совѣта.

Замѣтивъ ироническую улыбку своего отца, онъ сказалъ ему, улыбаясь:

— Не прикидывайся такимъ упрямцемъ, — вѣдь ты самъ недавно сказалъ мнѣ, что признаешь невинность Симона.

— Да, конечно, признаю. Я тоже ничего не сдѣлалъ дурного — однако, мнѣ не выстроили дома.

Леонъ отвѣтилъ ему довольно рѣзко:

— У тебя есть мой домъ.

Савена больше всего раздражало то обстоятельство, что ему пришлось прибѣгнуть къ гостепріимству сына, который добился благосостоянія личнымъ упорствомъ воли, безъ всякой протекціи тѣхъ клерикаловъ, которыхъ онъ въ то же время презиралъ. Слова сына поэтому задѣли его за живое, и онъ отвѣтилъ съ досадой:

— Стройте ему хоть соборъ, если это вамъ нравится. Я останусь дома, — только и всего.

Несчастный Ахиллъ застоналъ отъ боли въ ногахъ и проговорилъ съ горечью:

— Увы! И мнѣ придется сидѣть дома. Но еслибы я не былъ прикованъ къ креслу, я бы пошелъ съ тобою, мой милый Леонъ; вѣдь я принадлежу къ тому поколѣнію, которое хотя и не исполнило своего долга по отношенію къ Симону, но вполнѣ сознается въ этомъ и готово искупить свою вину.

Маркъ и Адріенъ ушли, увѣренные въ успѣхѣ; послѣднія слова, Ахилла произвели на нихъ очень благопріятное впечатлѣніе. Маркъ вскорѣ разстался со своимъ спутникомъ и направился къ Дувзѣ по новымъ широкимъ улицамъ и мысленно переживалъ все, что ему пришлось видѣть и слышать въ этотъ день; онъ какъ бы вспоминалъ съ самаго начала всю свою долгую жизнь. Сорокъ лѣтъ тому назадъ онъ встрѣтилъ у Бонгаровъ, Долуаровъ, Савеновъ полнѣйшее невѣжество; у крестьянина оно выражалось въ болѣе грубой формѣ, у рабочаго прикрывалось фразами, у мелкаго чиновника — лживыми разсужденіями о своемъ республиканскомъ свободомысліи; но всюду онъ встрѣтилъ узкій эгоизмъ, глупый страхъ и слѣпое упрямство. Затѣмъ народилось новое поколѣніе, которое, благодаря болѣе разумному воспитанію, нѣсколько осмысленнѣе относилось къ жизни, но не имѣло еще силъ дѣйствовать самостоятельно. Затѣмъ дѣти ихъ дѣтей мало-по-малу овладѣли болѣе логическимъ мышленіемъ, освободились отъ невѣжества и суевѣрій и почувствовали въ себѣ мужество начать великую освободительную работу будущаго, на пользу человѣчества, А ихъ дѣти, подрастая, обѣщали дать поколѣніе настоящихъ энергичныхъ и сознательныхъ дѣятелей. Маркъ, очевидно, могъ прозрѣвать будущее, когда говорилъ, что Франція потому не возстала противъ несправедливаго приговора Симона, что находилась еще подъ гнетомъ рабства и невѣжества, что ея лживыя понятія поддерживались недостойными органами печати, которые производили гнусный шантажъ. Онъ также предвидѣлъ тогда вѣрное, единственное средство, чтобы освободить страну отъ этого постыднаго положенія: это средство было образованіе народа, освобожденіе его отъ суевѣрія и ханжества, путемъ созиданія истинныхъ гражданъ, способныхъ на солидарность и на разумную жизнь. Онъ самъ посвятилъ всю свою дѣятельность на пробужденіе въ народѣ доблестныхъ чувствъ, разумныхъ понятій, основанныхъ на точномъ знаніи; онъ видѣлъ теперь, что начальная школа спасла его отечество и научила прежнюю невѣжественную толпу, безсловесное стадо, быть ревнителями истины и справедливости.

Маркъ почувствовалъ удивительное успокоеніе; въ его сердцѣ жили лишь добрыя чувства всепрощенія и терпимости. Онъ много выстрадалъ въ свое время; онъ часто глубоко возмущался людскою злобою и несправедливостью, упорнымъ невѣжествомъ и жестокимъ ослѣпленіемъ. Теперь онъ съ удовольствіемъ вспоминалъ слова Фердинанда Бонгара и Ахилла Савена. Они допустили несправедливость; но они сами признались, что сдѣлали это по незнанію, по слабости, по неувѣренности въ возможность успѣха. Имъ нельзя было поставить въ вину то наслѣдіе, выраженное въ незнаніи и безволіи, которое они получили отъ своихъ родителей. Онъ охотно прощалъ имъ всѣмъ; онъ даже не чувствовалъ злобы противъ тѣхъ, которые еще упорно настаивали на своихъ заблужденіяхъ; онъ только желалъ, чтобы всѣ приняли участіе въ торжественной встрѣчѣ Симона; ему бы хотѣлось, чтобы это событіе соединило все населеніе въ одномъ братскомъ поцѣлуѣ, въ общей радости, въ общемъ примиреніи.

Вернувшись къ Луизѣ, гдѣ его дожидалась Женевьева, Климентъ съ женой и дочкой, которые должны были отобѣдать у нея, онъ былъ очень обрадованъ, заставъ тамъ Себастіана и Сару, пріѣхавшихъ изъ Бомона. Собралась цѣлая большая семья, и пришлось раздвинуть столъ. Во главѣ трапезы усѣлись Маркъ и Женевьева, затѣмъ Климентъ и Шарлотта, съ дочкой Люсіенной, которой минуло уже семь лѣтъ, потомъ Жозефъ Симонъ и Луиза, потомъ Себастіанъ Миломъ и Сара, потомъ Франсуа Симонъ и Тереза Миломъ, кузенъ и кузина, которые поженились, и у нихъ была дочурка двухъ лѣтъ, Роза, — всего двѣнадцать человѣкъ съ хорошимъ, здоровымъ аппетитомъ.

Во время обѣда Маркъ разсказалъ о томъ, какъ онъ провелъ утро, сообщилъ о проектѣ Адріена и о своей увѣренности, что этотъ проектъ осуществится; со всѣхъ сторонъ раздались сочувственные возгласы. Жозефъ высказалъ, однако, нѣкоторыя сомнѣнія относительно добрыхъ намѣреній мэра, но Шарлотта перебила его, сказавъ:

— Вы ошибаетесь: дядя Леонъ всецѣло на нашей сторонѣ. Онъ одинъ изъ всѣхъ членовъ семьи выразилъ мнѣ сочувствіе.

Когда ея мать Гортензія убѣжала съ любовникомъ, Шарлотта оставалась въ семьѣ своего дѣдушки Савена, такъ какъ отецъ ея попалъ въ убѣжище для алкоголиковъ. Жизнь ея у дѣда была весьма непривлекательна, и ей часто приходилось даже голодать. Савенъ, забывшій, повидимому, неблагопріятные результаты клерикальнаго образованія своей дочери Гортензіи, воспитанницы мадемуазель Рузеръ, постоянно обвинялъ свою внучку въ атеизмѣ, утверждая, что мадемуазель Мазелинъ очень плохо ее воспитывала. Шарлотта была прелестная дѣвушка, честная и энергичная, любящая и разумная въ своихъ поступкахъ. Климентъ полюбилъ ее и женился на ней, несмотря на препятствія, счастливый тѣмъ, что нашелъ въ своей женѣ добрую подругу, любившую свой домашній очагъ; они жили вполнѣ счастливо, воспитывая свою дочь Люсіенну въ завѣтахъ истины и справедливости.

Маркъ тоже заступился за мэра Леона.

— Шарлотта права… онъ всецѣло на нашей сторонѣ. Самое трогательное въ этомъ дѣлѣ, что проектируемый домъ будетъ построенъ при содѣйствіи двухъ Долуаровъ: Огюста — каменщика и Шарля — слесаря, а также при содѣйствіи Фердинанда Бонгара и Ахилла Савена… А? Что ты скажешь на это, мой другъ Себастіанъ? Кто бы могъ думать, что произойдетъ нѣчто подобное, когда вы еще мальчишками сидѣли на скамьяхъ моей школы?

Маркъ сіялъ отъ радости, и Себастіанъ Миломъ присоединился къ общему веселью. Онъ еще находился подъ вліяніемъ трагическаго событія въ своей семьѣ и потому не могъ отдѣлаться отъ нѣсколько грустнаго настроенія. Весною этого года его тетка, мать Виктора, внезапно скончалась, завѣщавъ писчебумажную лавочку своей невѣсткѣ, госпожѣ Александръ. Послѣ исчезновенія своего сына Виктора несчастная женщина перестала заниматься торговлею; она въ послѣднее время, впрочемъ, и не умѣла угождать покупателямъ, сбитая съ толку новыми требованіями школы. Госпожа Александръ продолжала торговлю, желая зарабатывать себѣ самостоятельныя средства къ существованію, хотя ея сынъ и получалъ хорошее содержаніе. Но внезапно вечеромъ въ лавку явился Викторъ, узнавшій о смерти матери; онъ проводилъ жизнь въ самыхъ грязныхъ подонкахъ общества и, желая получить свою часть наслѣдства, потребовалъ ликвидаціи торговли. Такимъ образомъ закрылась лавочка, въ которой нѣсколько поколѣній школьниковъ покупали тетради, перья и прочія классныя принадлежности. Викторъ очень скоро прокутилъ свое наслѣдство въ обществѣ Полидора Сукэ, совершенно погрязнувшаго въ развратѣ.

Маркъ встрѣтилъ однажды вечеромъ обоихъ друзей въ очень подозрительномъ кварталѣ, и за ними двигалась мрачная фигура, въ которой Маркъ призналъ брата Горгія. Не прошло и недѣли послѣ этой встрѣчи, какъ полиція нашла на улицѣ, около грязнаго притона, тѣло мужчины съ раскроеннымъ черепомъ. Это былъ трупъ Виктора, погибшаго, благодаря ужасной драмѣ, которую полиція старалась затушить.

— Да, да, — сказалъ Себастіанъ, — я помню ихъ всѣхъ, бывшихъ товарищей; за исключеніемъ нѣсколькихъ несчастныхъ, они въ общемъ вышли не дурными людьми… Но существуетъ такой ядъ, который безжалостно убиваетъ свои жертвы…

Всѣ промолчали на это замѣчаніе и начали разспрашивать его о здоровьѣ матери, которая жила теперь съ нимъ въ Бомонѣ. Себастіанъ былъ всецѣло поглощенъ своими новыми обязанностями директора нормальной школы, стремясь по возможности продолжать дѣло въ духѣ своего бывшаго учителя, всѣми уважаемаго Сальвана; онъ готовился выпустить цѣлую армію начальныхъ учителей, способныхъ достойно выполнить то великое призваніе, къ которому они готовились.

— Для насъ будетъ величайшею радостью, — продолжалъ онъ, — загладить свою вину передъ Симономъ и почтить въ его лицѣ невинно пострадавшаго товарища. Я хочу, чтобы и мои ученики приняли участіе въ торжествѣ, и надѣюсь получить на то разрѣшеніе.

Маркъ, для котораго назначеніе Себастіана директоромъ школъ было какъ бы подтвержденіемъ успѣшности его миссіи, одобрилъ это его желаніе.

— Ты правъ, мой другъ, мы соберемъ и новыхъ, и прежнихъ дѣятелей, Сальвана, мадемуазель Мазелинъ и Миньо. Мы воскресимъ воспоминаніе о безвременно погибшемъ Феру… Не считая прочихъ, наша собственная семья представляетъ довольно многочисленный отрядъ піонеровъ просвѣщенія.

Всѣ разсмѣялись, потому что за столомъ дѣйствительно сидѣли все учителя и учительницы. Климентъ и Шарлотта руководили школой въ Жонвилѣ. Жозефъ и Луиза рѣшили никогда не покидать школу въ Мальбуа. Себастіанъ и Сара, жившіе на квартирѣ Сальвана, вмѣстѣ съ госпожою Александръ, надѣялись провести тамъ всю жизнь, до выхода въ отставку. Что касается молодой четы, Франсуа и Терезы, то они были назначены недавно въ школу въ Дербекуръ, гдѣ когда-то преподавали ихъ родители. Франсуа, въ которомъ соединились характерныя черты Жозефа и Луизы, также очень походилъ на своего дѣда, Марка; у него былъ высокій лобъ и ясные глаза, но въ нихъ часто загорался огонь неудовлетворенныхъ желаній; Тереза, напротивъ, представляла собою красоту своей матери Сары, получившую болѣе утонченное выраженіе отъ отца, Себастіана; ихъ дочка, Роза, младшая въ семьѣ, обожаемая всѣми, олицетворяла счастливый расцвѣтъ будущаго.

Обѣдъ прошелъ очень весело. Жозефъ и Сара, дѣтки невинно пострадавшаго, чувствовали благодарную радость при мысли, что ихъ отцу готовится искупительное торжество! Въ этомъ празднествѣ примутъ участіе ихъ дѣти и внучка, рожденныя отъ родоначальника Марка, самаго геройскаго защитника справедливости. Четыре поколѣнія соединятся вмѣстѣ, чтобы отпраздновать торжество истины; многіе изъ числа присутствующихъ пострадали за нее, но, работая неутомимо, достигли желаемаго счастья — возможности радоваться ея побѣдѣ.

Веселье оживляло собравшуюся семью. Женевьева взяла свою правнучку Розу и посадила около себя, чтобы присмотрѣть за нею. но позвала на помощь бабушку — Луизу, потому что малютка не слушалась и хватала ручонками разставленныя на столѣ сласти.

— Помоги, Луиза, — я не могу справиться съ этой шалуньей! Вотъ плутовка!

Внучка Женевьевы, Люсіенна, благоразумная семилѣтняя особа, взялась присмотрѣть за своей кузиной; она охотно разыгрывала изъ себя роль доброй мамаши, занимаясь своими куклами. Подъ конецъ обѣда выпили за радостное свиданіе съ Симономъ, и часы пробили десять, а веселое общество все еще не расходилось, пропуская всѣ поѣзда, которые должны были отвести однихъ въ Бомонъ, другихъ въ Жонвиль.

Время шло, и всѣ радостныя надежды понемногу сбывались. Проектъ Адріена, представленный въ муниципальный совѣтъ, прошелъ единогласно, какъ того весьма резонно желалъ Леонъ. Благородная и трогательная надпись, которая должна была украшать двери дома, прошла безъ единаго протеста. Все устроилось необыкновенно просто и легко, такъ что не потребовалось никакихъ хлопотъ, чтобы уладить дѣло. То, что было предложено Адріеномъ, служило выраженіемъ желаній большинства; онъ какъ бы осуществилъ стремленіе общества изгладить свой грѣхъ передъ Симономъ; у каждаго изъ жителей Малибуа въ глубинѣ души существовало раскаяніе, сознаніе произошедшей несправедливости и желаніе во что бы то ни стало возстановить поруганную честь. Всѣ ощущали невозможность пользоваться личнымъ счастьемъ помимо общей гражданской солидарности съ прочими членами общины; они убѣдились въ томъ, что счастье народа возможно лишь при полной справедливости относительно каждой отдѣльной личности. Листы, выставленные для подписки, были заполнены въ нѣсколько недѣль. Требуемая сумма для постройки дома, сравнительно небольшая, въ тридцать тысячъ франковъ, такъ какъ муниципальный совѣтъ отдалъ городскую землю даромъ, была покрыта небольшими взносами, въ два-три франка, для того, чтобы всѣ жители могли участвовать въ этой подпискѣ. Рабочіе, окрестные крестьяне давали, кто сколько могъ, по десяти и двадцати су. Работы начались съ марта мѣсяца и должны были быть окончены къ половинѣ сентября, когда Симонъ собирался вернуться въ Мальбуа. По плану Адріена, его отецъ и дядя, каменщикъ Огюстъ, слесарь Шарль, столяръ Марсель, всѣ Долуары, въ сотрудничествѣ съ Бонгарами, усердно работали надъ постройкой этого дома, который преподносился въ даръ учителю Симону; за всѣми работами дружески наблюдалъ мэръ Леонъ, сынъ Савена.

Въ сентябрѣ простой, веселый домикъ стоялъ готовый среди небольшого садика, огороженнаго рѣшеткой со стороны сѣвера. Ожидаемый постоялецъ могъ въѣхать въ него: все было готово къ его пріему. Только доска съ надписью, прибитая надъ дверью, была завѣшена холстомъ и какъ бы не окончена. Но это и былъ тотъ сюрпризъ, раскрыть который предстояло въ послѣднюю минуту. Адріенъ отправился въ Пиренеи, чтобы все объяснить Давиду и Симону. Жену его, истощенную болѣзнью, рѣшено было перевезти раньше, при содѣйствіи ея дѣтей, Жозефа и Сары. Затѣмъ, въ назначенный день, долженъ былъ пріѣхать Симонъ, вмѣстѣ съ братомъ; на станціи желѣзной дороги имъ была приготовлена оффиціальная встрѣча, послѣ чего они должны были прослѣдовать въ домъ, подаренный Симону гражданами города, гдѣ его дожидалась семья и самые близкіе друзья. Наконецъ назначенъ былъ и день его пріѣзда, воскресенье двадцатаго сентября. Погода стояла великолѣпная; солнце освѣщало городъ яркимъ осеннимъ блескомъ. Всѣ улицы Мальбуа были украшены цвѣтами: для этой цѣли были опустошены всѣ окрестные сады. Поѣздъ приходилъ въ три часа, но уже съ утра всѣ улицы Мальбуа были запружены веселою праздничною толпою; всюду раздавались пѣсни, смѣхъ, и эта толпа постоянно пополнялась крестьянами и крестьянками со всей округи. Уже въ полдень невозможно было протолкаться на площадь передъ домомъ: здѣсь собрались рабочія семьи сосѣднихъ кварталовъ. Всѣ окна сосѣднихъ доловъ были открыты настежь, и всюду виднѣлись оживленныя, радостныя лица; весь народъ горѣлъ желаніемъ въ побѣдныхъ крикахъ выразить свой восторгъ наступившему наконецъ торжеству справедливости. Зрѣлище было и торжественное, и вмѣстѣ съ тѣмъ трогательное.

Маркъ и Женовьева съ утра пріѣхали изъ Жонвиля, въ сопровожденіи сына Климента, Шардотты и ихъ дочери Люсіенны. Они должны были ожидать пріѣзда Симона въ саду, окруживъ дружескимъ кружкомъ госпожу Симонъ, ея дѣтей Жозефа и Сару, внучатъ Франсуа и Терезу и правнучку, маленькую Розу. Луиза находилась, конечно, около своего мужа Жозефа, а Себастіанъ — около своей жены Сары. Тутъ находились четыре поколѣнія, выросшія отъ дѣтей невинно осужденнаго и его лучшаго защитника. Здѣсь же были отведены мѣста оставшимся въ живыхъ, славнымъ борцамъ за возстановленіе справедливости, Сальвану, мадемуазель Мазелинъ, Миньо, а также работникамъ, желавшимъ принести покаяніе за прежнія заблужденія и недостатокъ мужества, семьямъ Бонгаровъ, Долуаровъ и Савеновъ. Ходили слухи, что Дельбо, герой и адвокатъ обоихъ процессовъ, состоявшій уже четыре года министромъ внутреннихъ дѣлъ, выѣхалъ навстрѣчу Симона и Давида и хотѣлъ проводить ихъ въ Мальбуа. Одинъ лишь мэръ, съ делегаціей отъ муниципальнаго совѣта, долженъ былъ встрѣтить обоихъ братьевъ на станціи и привести ихъ къ дому, украшенному гирляндами и флагами. Маркъ подчинился этой программѣ и ждалъ около дома вмѣстѣ съ семьей, хотя и чувствовалъ страстное желаніе скорѣй обнять своего дорогого друга, виновника торжества.

Пробило два часа; оставалось ждать еще часъ. Толпа все возрастала. Маркъ вышелъ изъ сада и подходилъ къ разнымъ группамъ народа, желая слушать ихъ рѣчи, весело раздававшіяся подъ лучами солнца. Разговоръ шелъ исключительно о прошломъ таинственномъ происшествіи, объ осужденіи невиннаго, что было совсѣмъ непонятно молодому поколѣнію; оно громко высказывало свое негодованіе, между тѣмъ какъ старики, свидѣтели этого дѣла, старались оправдать себя туманными разсужденіями, признаваясь, что плохо понимали дѣло и были сбиты съ толку. Теперь, когда истина восторжествовала въ полномъ блескѣ, дѣти и внуки не могли понять, какимъ образомъ и ихъ отцы, и дѣды могли не разобраться въ такомъ простомъ дѣлѣ и допустили столь чудовищную несправедливость, подъ прикрытіемъ ослѣпленнаго эгоизма. Конечно, многіе изъ старцевъ и теперь дивились, какъ это они могли увлечься такою очевидною ложью, и такой отвѣтъ служилъ лучшимъ доказательствомъ, какъ велика была въ то время сила лжи надъ невѣжествомъ массъ.

Въ одной группѣ почтенный старецъ каялся въ своемъ заблужденіи; другой признавался, какъ преслѣдовалъ свистками арестованнаго Симона и теперь стоитъ и ждетъ его возвращенія, желая загладить привѣтливыми криками былую несправедливость; его внукъ, еще совсѣмъ молодой человѣкъ, бросился ему на шею и цѣловалъ его въ порывѣ восторга, растроганный до слезъ. Маркъ былъ сильно взволнованъ этой сценой и двинулся дальше, прислушиваясь къ голосу народа. Вдругъ онъ остановился. Ему бросилась въ глаза фигура Полидора; пьяный, одѣтый въ лохмотья, онъ имѣлъ ужасный видъ; рядомъ съ нимъ стоялъ братъ Горгій, одѣтый въ черный, грязный сюртукъ, безъ признаковъ бѣлья. Онъ не былъ пьянъ и, выпрямившись во весь свой ростъ, обводилъ толпу суровымъ взглядомъ; глаза его горѣли трагическимъ блескомъ. Маркъ слышалъ, какъ Полидоръ, съ упрямствомъ пьянаго идіота, дразнилъ Горгія намеками на то преступленіе, о которомъ говорила вся толпа. Онъ повторялъ, заикаясь:

— Что, старина, помнишь, какъ было дѣло съ прописью? А? Что? Пропись? Вѣдь я ее стащилъ, и она была у меня въ карманѣ, и я былъ такъ глупъ, что отдалъ ее тебѣ, когда ты меня провожалъ!.. Ахъ, эта проклятая пропись!

Эти слова объяснили Марку все; они мелькнули, точно молнія среди мрака. Теперь онъ зналъ всю истину. Эта пропись, отобранная у Полидора, находилась въ карманѣ брата Горгія въ тотъ вечеръ, когда было совершено преступленіе, и вмѣстѣ съ нумеромъ «Маленькаго Бомонца», смятая, была засунута въ ротъ несчастной жертвы.

— Но… мы были съ тобой пріятели, старина, и потому молчали о нашихъ дѣлишкахъ! Мы любили другъ друга! А? Помнишь? А все-жъ-таки, еслибы я сказалъ? Помнишь старую тетку Пелажи?

Полидоръ все повторялъ свои гнусные намеки, не обращая вниманія на окружающую толпу; а Горгій только слегка оборачивался въ его сторону, бросая ему презрительные взгляды, въ которыхъ, однако, чувствовалась былая нѣжность.

Увидѣвъ Марка, Горгій понялъ, что тотъ не могъ не слышать словъ Полидора, и закричалъ на своего друга, приказывая ему замолчать.

— Смирно, жалкій пьяница! Молчи, развратникъ! Отъ тебя разитъ мерзостью порока, и ты имъ заражаешь и меня! Молчи, падалъ, я хочу говорить; я одинъ, я хочу покаяться въ своемъ злодѣяніи, чтобы Господъ сжалился надо мною и простилъ меня!

Обращаясь къ Марку, который слушалъ молча, потрясенный до глубины души, Горгій сказалъ:

— Вы слышали, — не правда ли? Пусть же слышатъ всѣ! Въ моей душѣ давно горитъ желаніе покаяться передъ людьми, какъ я покаялся передъ Богомъ, чтобы достичь высшаго блаженства. Вся эта толпа возмущаетъ меня: она ничего не понимаетъ, — она повторяетъ съ проклятіемъ мое имя, точно я одинъ виноватъ; пусть же она узнаетъ, что есть другіе преступники, кромѣ меня.

Несмотря на свои семьдесятъ лѣтъ, Горгій легкимъ движеніемъ прыгнулъ на каменный фундаментъ рѣшетки, окружавшей садъ того дома, на порогѣ котораго невинный Симонъ долженъ былъ праздновать свое торжество. Ухватившись рукою за эту рѣшетку, Горгій обернулся лицомъ къ толпѣ. Онъ, дѣйствительно, въ продолженіе цѣлаго часа слышалъ изъ устъ народа свое имя. повторяемое съ проклятіемъ, какъ нѣчто гнусное и преступное. Имъ постепенно овладѣвало лихорадочное мужество злодѣя, готоваго покаяться въ своемъ злодѣяніи и вмѣстѣ съ тѣмъ бросить въ лицо этой толпы горделивый вызовъ, что онъ, Горгій, осмѣлился совершить такое неслыханное преступленіе. Ему было невыносимо слушать, что всѣ обвиняютъ только его, его одного, что вся тяжесть грѣха обрушивается исключительно на его плечи, и что всѣ, повидимому, забыли сообщниковъ этого преступленія. Наканунѣ, побуждаемый голодомъ, онъ стучался въ дверь отца Крабо, скрывавшійся въ чудномъ помѣстьѣ Дезирадѣ; но его вытолкали въ шею, бросивъ ему двадцать франковъ со словами, что это послѣдняя подачка, и чтобы онъ больше сюда не совался. Почему же отецъ Крабо не каялся въ своихъ преступленіяхъ, какъ это дѣлалъ онъ, Горгій? Конечно, полное признаніе не заставитъ отца Крабо выдавать ему деньги, но онъ сильнѣе жаждалъ мести, чѣмъ денежной помощи; бросивъ своихъ враговъ въ геенну огненную, онъ тѣмъ самымъ уготовитъ себѣ мѣсто въ раю, а всенародное покаяніе смиритъ его гордую душу и приблизитъ ее къ вѣчному спасенію.

И вотъ началось нѣчто поразительное, небывалое. Широкимъ движеніемъ руки Горгій стремился приковать къ себѣ вниманіе всей этой громадной толпы и прокричалъ рѣзкимъ, пронзительнымъ голосомъ, который разнесся по всей площади:

— Слушайте меня, слушайте, я все вамъ скажу!

Но сперва никто не обратилъ на него вниманія; никто не хотѣлъ его слушать. Онъ долженъ былъ повторить свой крикъ два, три раза съ возрастающею, отчаянною энергіею. Наконецъ стоявшіе поблизости замѣтили его и взволновались; старики узнали его, и скоро имя его облетѣло всѣхъ присутствующихъ, и всѣ невольно вздрогнули и умолкли. Полная тишина водворилась на всей площади, залитой солнцемъ.

— Слушайте меня, слушайте, я все вамъ скажу! — повторялъ Горгій, вытянувшись во весь свой ростъ на фундаментѣ рѣшетки, блѣдный, страшный, съ горящшгъ безумнымъ взоромъ; его носъ хищной птицы на изможденномъ лицѣ, его искривленный ротъ, вся его высохшая фигура въ грязномъ сюртукѣ имѣла угрожающій видъ; онъ походилъ на привидѣніе, вырвавшееся изъ мрака прошлыхъ временъ, и глаза горѣли огнемъ возмездія.

— Вы говорите объ истинѣ и справедливости — и вы ничего не понимаете, ничего!.. Вы обвиняете меня одного; вы обрушиваете на меня свое негодованіе; но есть другіе согрѣшившіе, — вина ихъ больше моей вины! Я могъ совершить преступленіе, но другіе натолкнули меня на него, скрыли его и тѣмъ усугубили злодѣяніе. Сейчасъ вы убѣдитесь въ томъ, что я смѣло признаюсь въ своемъ грѣхѣ, какъ на исповѣди. Но почему же я стою здѣсь одинъ, готовый къ покаянію? Почему здѣсь, около меня, нѣтъ другого, всесильнаго человѣка, отца Крабо, готоваго упасть въ прахъ и унизить свою гордыню? Пусть онъ придетъ, пусть его извлекутъ изъ убѣжища, которое онъ себѣ создалъ, и пусть онъ присоединитъ свой голосъ къ моему въ эту торжественную минуту возмездія!.. Иначе я самъ все скажу, я прокричу о его грѣхѣ, потому что я, презрѣнный грѣшникъ, я выше его, я готовъ къ покаянію!

Онъ откровенно раскрылъ всѣ тайны іезуитскихъ происковъ, всѣ дѣянія этихъ людей, погрязшихъ въ роскоши и порокахъ. Его излюбленной идеей было то, что эти люди погубили церковь, что они своею уступчивостью погубили истинно христіанскій духъ. самоотреченія и высокаго сподвижничества. Онъ готовъ былъ воздвигнуть въ самомъ Парижѣ громадный костеръ и сжечь на немъ всѣхъ отступниковъ и тѣмъ смягчить гнѣвъ карающаго божества.

Онъ кричалъ внѣ себя:

— Когда грѣшникъ кается, онъ получаетъ прощеніе! Развѣ есть люди безъ грѣха? Всякая плоть немощна, и духовное лицо, впавшее въ грѣхъ, должно принести покаяніе, какъ обыкновенный смертный; покаявшись, онъ снова становится чистымъ, достойнымъ получить блаженство… Я покаялся въ своемъ грѣхѣ отцу Ѳеодосію, и онъ далъ мнѣ отпущеніе. И послѣ того каждый разъ, когда я лгалъ, когда мои начальники приказывали мнѣ лгать, я шелъ въ исповѣдальню и выходилъ оттуда съ чистой душой. Увы! Я часто и сильно грѣшилъ, — на меня посылалось испытаніе свыше, дьяволъ искушалъ мою плоть. Я колотилъ себя въ грудь до боли, и колѣни мои были въ болячкахъ, оттого, что я ползалъ по каменнымъ плитамъ. Я все искупилъ, я чистъ передъ людьми; у меня одинъ судья — Богъ, я — Его смиренный слуга. Онъ отпустилъ мнѣ грѣхи, и если я теперь всенародно каюсь, то лишь для того, чтобы цѣною этого послѣдняго униженія достигнуть высшаго блаженства.

Горгій продолжалъ свою ожесточенную рѣчь, одинъ, въ своемъ. нагломъ презрѣніи, передъ этою громадною толпою. Ротъ его искривился, обнаживъ волчьи зубы, и лицо его дышало злобною жестокостью. Полидоръ, сперва испуганный его рѣчью, вскорѣ свалился къ его ногамъ у самой ограды; винные пары лишили его сознанія, и онъ впалъ въ тяжелый сонъ. Толпа, въ ожиданіи обѣщаннаго признанія, сохраняла свое мертвое молчаніе, но ей уже начала надоѣдать эта нескончаемая болтовня. Что ему нужно? Зачѣмъ онъ просто не говоритъ, какъ было дѣло? Къ чему такое длинное вступленіе, когда десяти словъ было довольно, чтобы признаться во всемъ. Поднялся глухой ропотъ недовольства; но Маркъ, внимательно слѣдившій за словами Горгія, успокоилъ толпу движеніемъ руки. Горгій не обращалъ вниманія на выраженіе недовольства: онъ продолжалъ повторять своимъ рѣзкимъ голосомъ, что готовъ мужественно принести покаяніе, но пусть же и съ другихъ будетъ сорванъ лицемѣрный покровъ, и пусть они предстанутъ передъ лицомъ толпы въ своей безобразной порочности.

Внезапно его голосъ дрогнулъ; онъ ударилъ себя въ грудь, какъ бы подъ вліяніемъ внезапнаго приступа отчаянія.

— Я — грѣшникъ, великій грѣшникъ! Слушайте меня, слушайте, — я все вамъ скажу.

И онъ открылъ свою преступную душу, обнажилъ ее передъ лицомъ народа, разсказавъ о томъ, какъ онъ предавался обжорству, пьянству и самымъ противоестественнымъ грѣхамъ. Еще будучи ребенкомъ — имя его было Жоржъ Плюме — и обладая хорошими способностями, онъ не любилъ работать, а шлялся по окрестностямъ, приставая къ крестьянскимъ дѣвушкамъ. Его отецъ, Жанъ Плюме, бывшій браконьеръ, получилъ мѣсто лѣсного сторожа у графини Кедевиль. Мать его была бродяга, которую отецъ взялъ къ себѣ въ домъ; родивъ мальчика, она безслѣдно исчезла. Отца его принесли однажды домой мертвымъ, на носилкахъ; его подстрѣлилъ браконьеръ, его бывшій товарищъ по воровству. Мальчикъ росъ вмѣстѣ съ внукомъ графини, Гастономъ, такимъ же лѣтянемъ и шалуномъ, который предпочиталъ наукѣ погоню за дѣвушками, ловлю раковъ въ рѣкѣ и охотно лазилъ на деревья, чтобы разрушать птичьи гнѣзда. Въ то время онъ познакомился съ отцомъ Филибеномъ, воспитателемъ Гастона, и отцомъ Крабо, бывшимъ тогда полноправнымъ хозяиномъ помѣстья Вальмари, во всемъ блескѣ своего величія. Горгій въ короткихъ словахъ описалъ смерть Гастона, единственнаго наслѣдника, тайну, которую онъ до сей поры хранилъ въ глубинѣ души; мальчика толкнули въ рѣку, а затѣмъ сказали, что онъ погибъ нечаянно; послѣдствіемъ этого факта была законная передача всего помѣстья отцу Крабо.

Горгій снова ударилъ себя кулаками въ грудь и совершенно разбитымъ отъ волненія голосомъ продолжалъ:

— Я — грѣшникъ, великій грѣшникъ! Но мои начальники совершали худшія преступленія и подавали мнѣ дурной примѣръ. Да проститъ Господь мои и ихъ прегрѣшенія!

Въ толпѣ пронесся ропотъ негодованія. Поднялись сжатые кулаки, голоса кричали о возмездіи, а Горгій продолжалъ свою исповѣдь, раскрывая одинъ за другимъ тѣ факты, которые подозрѣвалъ Маркъ. Горгій поступилъ въ монахи; онъ отдалъ свою грѣшную плоть на служеніе клерикаламъ. Рыданіе вырвалось изъ его груди, когда онъ наконецъ дошелъ до разсказа о своемъ злодѣяніи.

— Да, ребенокъ сидѣлъ одинъ въ своей комнаткѣ! Это былъ ангелъ. Я только что проводилъ ученика домой и, возвращаясь по пустынной площади, подошелъ къ окну и заглянулъ въ освѣщенную комнату. У меня не было никакого грѣховнаго побужденія, — я хотѣлъ только побранить ребенка, что онъ не закрылъ окна. Вы знаете, что я говорилъ съ нимъ, просилъ его показать мнѣ картины, хорошенькія, красивыя картинки, еще пропитанныя ладаномъ… Затѣмъ, затѣмъ дьяволъ смутилъ меня и заставилъ прыгнуть въ окно, чтобы ближе разсмотрѣть картинки; сердце мое уже забило тревогу, кровь бросилась въ голову и пламя ада бушевало въ моей груди. Минута была ужасная!

Весь народъ слушалъ, затаивъ дыханіе, охваченный ужасомъ передъ тою преступною тайною, которая открывалась во всей своей ужасающей низости. Всѣ невольно содрогались передъ картиной преступленія, съ которой срывалась послѣдняя завѣса. Маркъ стоялъ съ поблѣднѣвшимъ лицомъ: наконецъ вся правда выступала наружу послѣ столькихъ годовъ ужасной лжи, вся сцена преступленія являлась именно такою, какою онъ себѣ ее представлялъ; не спуская глазъ, смотрѣлъ онъ на гнуснаго преступника; Горгій, охваченный безумнымъ порывомъ, продолжалъ говорить все, безъ утайки.

— Да, ребенокъ сидѣлъ прелестный, со своею бѣлокурою головкой, вьющимися волосами. Онъ казался однимъ изъ тѣхъ ангельчиковъ, которые были изображены на картинкахъ; сквозь сорочку сквозило его крошечное тѣльце, искривленное горбомъ. Убить его! Развѣ мнѣ это приходило на умъ! Онъ былъ такой хорошенькій, я такъ его любилъ, что не тронулъ бы волоса на его головѣ! Но змѣй искушенія уже вкрался въ мою душу, — я ласкалъ ребенка нѣжными словами, еле прикасаясь къ его тѣлу… Я сѣлъ у стола, разсматривая картинки, и посадилъ ребенка къ себѣ на колѣни. Сперва онъ былъ вполнѣ довѣрчивъ и прижался ко мнѣ, но затѣмъ, когда мною овладѣлъ дьяволъ, онъ сталъ кричать, такъ ужасно кричать! Эти крики, — я ихъ слышу до сихъ поръ!

Съ Горгіемъ дѣлался настоящій припадокъ: лицо перекосилось, на губахъ выступила пѣна. Все тѣло вздрагивало и корчилось. Въ послѣднемъ порывѣ отчаянной рѣшимости онъ воскликнулъ:

— Нѣтъ, дѣло было не такъ, — это я нарочно прикрашиваю свое мерзкое злодѣяніе. Надо сказать все, все!

И онъ раскрылъ свое ужасное преступленіе съ такими отвратительными подробностями, отъ которыхъ волосы становились дыбомъ. Онъ разсказывалъ, какъ свалилъ ребенка на полъ, какъ истязалъ его, не скрывая ни единаго изъ своихъ противоестественныхъ побужденій. Онъ повѣдалъ о томъ ужасѣ, который охватилъ его, когда жертва его начала кричать; онъ долженъ былъ скрыть свое преступленіе; въ ушахъ у него шумѣло, и ему казалось, что онъ слышитъ топотъ жандармовъ, которые приближались, чтобы его схватить. Охваченный ужасомъ, онъ искалъ какой-нибудь предметъ, чтобы заткнуть ротъ своей жертвы, и, сунувъ руку въ карманъ, вытащилъ оттуда бумагу, которую и запихнулъ въ ротъ кричащаго ребенка, единственно съ цѣлью прекратить стоны, сводившіе его съ ума. Затѣмъ онъ совершилъ убійство, сдавивъ тоненькую шею ребенка своими сухими и костлявыми пальцами; они впились въ тѣло, точно петля, и оставили на немъ черныя кровавыя пятна.

— Да, я — грѣшникъ, я — животное, запачканное кровью этого младенца… Я бросился бѣжать, какъ сумасшедшій, оставивъ окно открытымъ настежь; это открытое окно доказываетъ, что мое преступленіе было не преднамѣренно, и что дьяволъ овладѣлъ мною внезапно. Теперь я все сказалъ; я покаялся передъ Богомъ и людьми!

На этотъ разъ слова Горгія до того взволновали толпу, что она разразилась громкими криками негодованія. Эти крики все усиливались, раздаваясь по всей площади, точно шумъ громадной волны, которая угрожала обрушиться на жалкаго грѣшника, все еще стоявшаго около рѣшетки. Эти крики оскорбляли его, какъ удары: «Смерть убійцѣ! Смерть гнусному злодѣю! Смерть за смерть! Пусть погибнетъ истребитель дѣтей!» Маркъ понялъ ту опасность, которая грозила этому человѣку: толпа требовала немедленнаго наказанія! Онъ испугался, что этотъ праздникъ мира и всеобщей солидарности обагрится кровью возмездія, и несчастный преступникъ будетъ растерзанъ у него на глазахъ. Онъ бросился впередъ, чтобы стащить Горгія съ рѣшетки; но тотъ не поддавался, не замѣчая опасности, увлеченный своею рѣчью, которую еще не кончилъ. Наконецъ, при помощи нѣсколькихъ здоровыхъ рукъ, ему удалось утащить его въ садъ и запереть за нимъ ворота. Еще минута промедленія — и все было бы кончено, потому что народная волна прибывала, охваченная негодованіемъ, и крѣпкія желѣзныя ворота скрипѣли подъ натискомъ толпы. Горгій, однако, не унимался; когда его внесли въ садъ, онъ вырвался изъ рукъ своихъ спасителей и опять подбѣжалъ къ рѣшеткѣ, но уже со стороны сада, и снова началъ кричать въ лицо народа, который вплотную подошелъ къ рѣшеткѣ. Онъ продолжалъ издѣваться надъ своими сообщниками, призывая на нихъ гнѣвъ Божій; онъ повторялъ, что они одни виноваты въ его преступленіи. «А вы, жалкіе звѣри! — кричалъ онъ толпѣ,- развѣ вы понимаете мои страданія! Вы всѣ угодите въ адъ, потому что оскорбляете меня, слугу церкви, пострадавшаго за чужіе грѣхи, но искупившаго свою вину». Народъ заглушалъ его слова дикимъ ревомъ; каменья начали летать по направленію сада, и рѣшетка, вѣроятно, не сдержала бы натиска возмущенной толпы, жаждавшей расправы съ этимъ злодѣемъ, еслибы Маркъ и его друзья не оттащили его опять отъ рѣшетки и не увели во дворъ, позади дома; оттуда, черезъ маленькую калитку, его вытолкали въ узенькій переулокъ, который вывелъ несчастнаго за городъ.

Растревоженная толпа, однако, не сразу успокоилась и продолжала грозно шумѣть, поминая имя преступника; слишкомъ неожиданны были тѣ ужасныя признанія, которыя сорвались съ устъ этого жалкаго бродяги. Но вскорѣ свирѣпые крики о мщеніи смѣнились другими, радостными, восторженными криками привѣта. Сперва они доносились лишь издалека, потомъ все ближе и ближе, наростая и вспыхивая внезапными переливами. Толпа, стоявшая на площади, прислушивалась къ этимъ крикамъ и вскорѣ присоединилась къ нимъ, замѣтивъ вдали широкой аллеи приближающійся экипажъ въ облакѣ золотистой пыли. Симонъ, встрѣченный на станціи мэромъ и делегаціею отъ муниципальнаго совѣта, ѣхалъ въ просторномъ ландо вмѣстѣ съ братомъ, а напротивъ нихъ сидѣли Дельбо и мэръ Леонъ Савенъ. Экипажъ лишь тихонько могъ пробираться сквозь сплошную массу народа, и отовсюду раздавались самыя горячія, восторженныя оваціи. На площади народъ, только что выслушавшій признанія брата Горгія, еще съ большимъ энтузіазмомъ привѣтствовалъ невиннаго страдальца, столько лѣтъ искупавшаго чужую вину. Женщины плакали и поднимали на рукахъ дѣтей, чтобы показать имъ героя-мученика. Народъ бросился отпрягать лошадей, и коляску довезли съ тріумфомъ до воротъ сотни рабочихъ рукъ. Изъ оконъ, съ балконовъ, отовсюду летѣли яркіе цвѣты и засыпали экипажъ; развѣвались флаги, платки; красивая молодая дѣвушка ступила на подножку коляски и стояла тамъ, какъ статуя юности, сіяющая красотою. Слова любви, слова привѣта носились въ воздухѣ, долетали со всѣхъ сторонъ, осыпая лаской героя народнаго торжества. Никогда еще толпой не овладѣвало такое радостное волненіе; всѣ присутствующіе, какъ мѣстные жители, такъ и пришедшіе издалека, всѣмъ существомъ ощущали великій восторгъ, выражая свое полное раскаяніе за ту ошибку, которая чуть не сгубила жизнь невиннаго человѣка. Слава этому страдальцу! Слава мученику, который пострадалъ за поруганную справедливость! Его торжество есть торжество истины, которая наконецъ возсіяла въ полномъ блескѣ, побѣдивъ невѣжество и мракъ суевѣрій. Слава учителю, пораженному при исполненіи своего долга, павшему жертвою своихъ усилій въ стремленіи къ свѣту; онъ заплатилъ тяжелыми страданіями за каждую крупицу знанія, которую преподавалъ малымъ симъ.

Маркъ, изнемогая отъ волненія, слѣдилъ за приближающимся экипажемъ; ему вспомнился ужасный день ареста Симона, когда толпа провожала его оскорбительными криками; зато теперь она вся слилась въ одинъ братскій порывъ восторга. Тогда Симонъ, въ отвѣтъ на всѣ оскорбленія, кричалъ одно: «Я невиненъ! Я невиненъ!» И вотъ, наконецъ, послѣ столькихъ лѣтъ эта невинность возсіяла яркимъ свѣтомъ, и обновленное человѣчество, дѣти, внуки и правнуки его бывшихъ обвинителей искупали искреннею любовью и горячими рукоплесканіями слѣпую злобу своихъ дѣдовъ и отцовъ.

Наконецъ коляска остановилась у воротъ, и всѣ смотрѣли со слезами на глазахъ, какъ Симонъ вышелъ изъ экипажа, поддерживаемый братомъ Давидомъ, который выглядѣлъ еще довольно бодрымъ. Симонъ былъ уже почти тѣнью самого себя; лицо его, истомленное страданіемъ, носило печать духовной красоты и было окружено ореоломъ бѣлоснѣжныхъ волосъ. Онъ улыбкой поблагодарилъ Давида за его помощь, и оба брата, среди возобновившихся восторженныхъ привѣтствій, стояли рядомъ, соединенные общимъ геройскимъ страданіемъ. Затѣмъ изъ экипажа вышли Савенъ и Дельбо; Дельбо горячо привѣтствовали, какъ бывшаго мужественнаго защитника, который не побоялся бороться за истину, въ то время, когда ему за это чуть не угрожали смертью. Съ тѣхъ поръ онъ много работалъ на пользу будущаго разумнаго человѣчества. Маркъ вышелъ навстрѣчу Симону и Давиду, за которыми слѣдовалъ Дельбо, и всѣ четверо съ минуту остановились на порогѣ дома. Тогда восторгъ толпы достигъ высшихъ предѣловъ; радостные возгласы огласили всю площадь и разносились далеко по окрестностямъ. Народъ привѣтствовалъ трехъ героевъ-борцовъ и несчастнаго страдальца, котораго они освободили наконецъ отъ страшныхъ мученій и вернули въ родной городъ. Такое зрѣлище было поистинѣ величественное. Увидѣвъ Марка, Симонъ бросился ему на шею, и они оба невольно разрыдались.

— Благодарю тебя, вѣрный товарищъ, — шепталъ Симонъ. — Ты — мой второй братъ: ты спасъ мою честь и честь моихъ дѣтей.

— Дорогой другъ, — отвѣчалъ Маркъ, обнимая его, — я только помогалъ Давиду. Побѣдила одна лишь истина. Взгляни на этихъ дѣтей: они выросли въ разумныхъ понятіяхъ о справедливости.

Вся семья собралась здѣсь, въ саду; всѣ четыре поколѣнія ожидали возвращенія торжествующаго главы, послѣ столькихъ лѣтъ страданій. Его жена, Рахиль, и жена лучшаго друга и защитника, Женевьева, стояли рядомъ. За ними Жозефъ и Луиза, Сара и Себастіанъ съ дѣтьми: Франсуа и Терезой, у которыхъ была дочка Роза. Тутъ же находились и Климентъ съ Шарлоттой и дочкой Люсіенной. Всѣ плакали отъ умиленія и обмѣнивались горячими поцѣлуями. Внезапно раздалось чудное нѣжное пѣніе. Это пѣли ученики и ученицы школъ Жозефа и Луизы, привѣтствуя бывшаго наставника школы въ Мальбуа. Слова пѣсни были необыкновенно трогательны; въ нихъ звучала и нѣжность, и любовь, и надежда на лучшее будущее, когда исчезнутъ всѣ язвы общественной несправедливости. Пуслѣ окончанія пѣнія изъ группы учениковъ выступилъ мальчикъ и поднесъ Симону букетъ отъ школьниковъ.

— Благодарю тебя, мой другъ. Какой ты чудный ребенокъ! Чей ты сынъ?

— Я — Эдмонъ Долуаръ, сынъ Жюля Долуаръ, учителя. Мой отецъ стоитъ вонъ тамъ, рядомъ съ господиномъ Сальваномъ.

Когда мальчикъ отошелъ, къ Симону подошла дѣвочка и поднесла ему букетъ отъ женскаго отдѣленія школы.

— О дорогая крошка, благодарю тебя. Кто же ты?

— Я — Жоржетта Долуаръ, дочь Адріена Долуаръ и Клеръ Бонгаръ; смотрите, тамъ стоятъ мои родители, бабушка и дѣдушка, и дяди, и тети.

Послѣ нея къ Симону подошла Люсіенна Фроманъ и поднесла Симону букетъ отъ имени самаго младшаго члена семьи — Розы Симонъ, которую она держала на рукахъ.

— Я — Люсіенна Фроманъ, дочь Климента Фроманъ и Гортензіи Савенъ… А это вотъ Роза Симонъ, дочка вашего внука Франсуа и внучка вашего сына Жозефа, ваша правнучка и также правнучка вашего друга Марка Фромана, по своему родству съ бабушкой Луизой.

Симонъ взялъ своими дрожащими руками прелестную крошку и сказалъ:

— О мое сокровище, плотъ отъ плоти моей! Ты — радуга надежды; въ тебѣ воплотилось окончательное примиреніе! Какъ хороша жизнь и природа! Она работала съ нескончаемой энергіей и создала васъ всѣхъ, чудныхъ, здоровыхъ, милыхъ дѣтей! Съ какою силою развивается каждое новое поколѣніе! Сколько свѣта и справедливости внесла эта жизнь, совершая свой обычный круговоротъ!

Всѣ представители Мальбуа тѣснились теперь вокругъ Симона, пожимая его руки, цѣлуя его. Савены — въ лицѣ Леона, мэра, и его сына Роберта; Леонъ привѣтствовалъ его сперва — какъ представитель города, а теперь — какъ другъ и почитатель, столь энергично потрудившійся надъ сооруженіемъ дома. Затѣмъ подошли Долуары: Огюстъ, строившій домъ, и Адріенъ, создавшій планъ, Шарль, сдѣлавшій всѣ слесарныя работы, и Марсель — столярныя. За ними Симону представились Бонгары: Фердинандъ, его жена Люсиль и ихъ дочь Клеръ. Всѣ они перероднились и представляли теперь одну семью, члены которой обступили Симона со всѣхъ сторонъ. Увидѣвъ прежнихъ своихъ учениковъ, онъ старался припомнить ихъ дѣтскія, свѣтлыя личики и переходилъ отъ одного къ другому, обнимая и цѣлуя, проливая слезы умиленія. Внезапно онъ очутился лицомъ къ лицу съ Сальваномъ. Симонъ узналъ его и бросился въ объятія своего дорогого учителя.

— О дорогой учитель! Вамъ я обязанъ своимъ спасеніемъ! Вы создали мужественныхъ борцовъ за правду, которые обновили міръ.

Затѣмъ онъ обнялъ и расцѣловалъ мадемуазель Мазелинъ и Миньо, который былъ такъ потрясенъ, что зарыдалъ.

— Вы меня простили, дорогой господинъ Симонъ?

— Простить васъ, мой старый товарищъ Миньо? Но въ чемъ? Вы — честный и храбрый сердцемъ. Какъ я радъ васъ встрѣтить!

Трогательная церемонія близилась къ концу. Свѣтлый, красивый домикъ, выстроенный на мѣстѣ прежняго домика въ улицѣ Тру, сіялъ на солнцѣ, украшенный зеленью и цвѣтами. Холстъ, скрывавшій надпись, былъ внезапно снятъ, и надъ дверью доказалась мраморная доска съ золотою, сверкающею надписью: «Городъ Мальбуа учителю Симону во имя правды и справедливости, въ возмездіе за понесенныя страданія». А надъ этими словами крупными буквами: «Отъ внуковъ бывшихъ палачей». Съ площади, изъ оконъ сосѣднихъ домовъ раздались послѣдніе привѣтственные крики, въ которыхъ выразилась восторженная радость всѣхъ собравшихся здѣсь людей; они точно клялись, что отнынѣ не отступятъ ни на шагъ отъ истиннаго пути торжествующей справедливости.

На слѣдующій день въ «Маленькомъ Бомонцѣ» появилась краснорѣчивая статья, въ которой описывалась вся трогательная церемонія. Эта газета уже давно перестала быть тѣмъ грязнымъ листкомъ, который отравлялъ умы; она измѣнилась согласно повышенію интеллектуальнаго уровня читателей и стала тѣмъ, чѣмъ должна быть пресса, т. е. орудіемъ просвѣщенія, а не средствомъ въ рукахъ политическихъ разбойниковъ, развращающихъ читателей съ эгоистическою цѣлью. «Маленькій Бомонецъ», освѣженный, обновленный, оказывалъ теперь немалую услугу, распространяя всюду просвѣтительныя идеи на пользу всеобщаго мира и солидарности между людьми.

Нѣсколько дней спустя послѣ торжественной встрѣчи Симона надъ городомъ пронеслась гроза, одна изъ тѣхъ сентябрьскихъ грозъ, которыя всегда бываютъ очень опасны. Молнія ударила поблизости площади Капуциновъ, около школы братьевъ. Не прошло и мѣсяца послѣ этой катастрофы, какъ городъ былъ взволнованъ новымъ преступленіемъ: братъ Горгій лежалъ убитымъ около того самаго подозрительнаго дома, гдѣ былъ найденъ трупъ Виктора Милома.

IV

Прошло еще нѣсколько лѣтъ, и Маркъ, все такой же здоровый, энергичный, продолжалъ радоваться, вмѣстѣ со своей обожаемой Женевьевой, тому прогрессу, который совершался все въ томъ же направленіи, и мечта всей его жизни постепенно осуществлялась.

Новыя поколѣнія, дѣти дѣтей, росли, какъ благодатная жатва, чистыми, свободными, просвѣщенными. Прежде существовали двѣ Франціи, изъ которыхъ каждая получала различное образованіе и какъ бы отдѣльную культуру; эти двѣ Франціи ненавидѣли другъ друга и вели между собою борьбу. Для массы народа, разсѣяннаго по всѣмъ глухимъ мѣстечкамъ страны, существовало лишь начальное образованіе — немного чтенія и письма, немного ариѳметики, — самое необходимое просвѣщеніе, чтобы выдѣлить человѣка отъ животнаго. Для другой половины, которая находилась въ болѣе благопріятныхъ условіяхъ, существовало среднее и высшее образованіе, облегчая доступъ ко всякимъ должностямъ и власти. Иногда случалось, что изъ низшихъ классовъ человѣкъ пробивался впередъ и смѣшивался съ рядами избранныхъ. Но такіе люди были лишь исключеніемъ, и они лицемѣрно ставились въ примѣръ, какъ доказательство всеобщаго равенства; на самомъ дѣлѣ общее образованіе задерживалось изъ опасенія слишкомъ явнаго торжества правды. Прошли годы, и Франція начала сливаться въ одну общую братскую страну; всѣ ея дѣти должны были пройти новую, свѣтскую, безплатную школу, гдѣ преподаваніе основывалось не на схоластикѣ, а на дѣйствительной научной подготовкѣ. Надо было не только знать, — этого было недостаточно, — надо было еще научить людей любви, потому что истина только тогда благотворна, когда она основана на братской солидарности. Окончивъ эту школу, дѣти по свободному выбору поступали въ разныя спеціальныя школы, сообразно способностямъ каждаго; эти школы подготовляли работниковъ на всѣхъ поприщахъ труда, какъ практическихъ, такъ и научныхъ. Согласно новому закону, всякій гражданинъ страны считался за великую силу, которая должна быть использована, и культура этой личности считалась необходимою для всеобщаго блага, какъ частица національнаго богатства. Эти частицы, развитыя и научно образованныя, способствовали могуществу и величію страны. Сколько энергіи проснулось къ жизни благодаря. такому разумному пользованію. Изъ громадныхъ резервуаровъ народной силы можно было черпать безъ счету великихъ и могучихъ тружениковъ для промышленныхъ городскихъ центровъ. Наступалъ благодѣтельный расцвѣтъ духовныхъ силъ; народилось новое поколѣніе людей мысли и труда; заглохшія сѣмена пустили здоровые ростки. Изъ среды народа выходили истинно геніальныя натуры; всеобщее возрожденіе человѣчества подготовляло великую эпоху будущаго, когда Франція снова явится просвѣтительною и освободительною націею и, высоко поднявъ свѣточъ истины, возвѣститъ всему міру торжество справедливости. Итакъ, прежняя Франція исчезла; учителя заняли подобающее имъ положеніе уважаемыхъ тружениковъ на нивѣ всеобщаго просвѣщенія. Тѣ же преподаватели, которые обучали дѣтей азбукѣ, продолжали свои трудъ и дальше по всѣмъ ступенямъ школьнаго образованія. Было доказано, что нельзя дѣлить учителей на высшихъ и низшихъ; требовалось такое же количество знаній для первоначальнаго пробужденія дѣтскаго ума, какъ и для послѣдовательнаго его развитія. Недостатка въ учителяхъ не было съ тѣхъ поръ, какъ эта должность считалась самою почетною и хорошо оплачивалась; молодыя честныя силы притекали со всѣхъ сторонъ и съ самоотверженною готовностью подготовляли себѣ на смѣну новое поколѣніе просвѣщенныхъ гражданъ. Нація поняла пользу всеобщаго безплатнаго обученія на всѣхъ ступеняхъ образованія, несмотря на громадныя затраты. Эти деньги не пропадали даромъ, а служили для постепеннаго расширенія рамокъ образованнаго большинства. Наука выполнила свою задачу, создавъ новый порядокъ и подготовивъ народъ для братской работы на почвѣ солидарности, причемъ счастье каждаго зависѣло отъ счастья общаго.

Не проходило дня безъ того, чтобы Маркъ не отмѣчалъ новаго шага, сдѣланнаго по пути къ добру. Онъ одинъ еще остался на ногахъ изъ всей славной плеяды дружныхъ борцовъ. Почтенный Сальванъ ушелъ первымъ; за нимъ послѣдовали мадемуазель Мазелинъ и Миньо. Но больше всего потрясла Марка кончина Симона и Давида, обоихъ братьевъ, которые послѣдовали другъ за другомъ, связанные своею героическою любовью. Госпожа Симонъ отошла въ вѣчность раньше мужа, и всѣ жертвы ужаснаго дѣла теперь мирно почили въ землѣ; многіе изъ числа дѣтей ушли раньше отцовъ, потому что смерть скашивала безъ разбора, оплодотворяя ниву, на которой должны были вырости новыя поколѣнія. Маркъ покинулъ Жонвиль и поселился въ домикѣ, выстроенномъ для Симона, который перешелъ въ собственность Жозефа и Сары. Сара продолжала жить съ мужемъ въ Бомонѣ, такъ какъ Себастіанъ стоялъ попрежнему во главѣ нормальной школы. Но Жозефъ по болѣзни долженъ былъ выйти въ отставку и вмѣстѣ съ женой Луизой помѣстился въ томъ же домикѣ отца, въ верхнемъ этажѣ, надъ квартирой Марка. Такимъ образомъ часть семьи соединилась воедино и мирно доживала послѣдніе дни своей старости. Они слѣдили съ восторгомъ за плодотворною дѣятельностью своихъ дѣтей Франсуа и Терезы, которые теперь завѣдывали школою въ Мальбуа, представляя собою третье поколѣніе доблестныхъ служителей просвѣщенія.

Два года длилось это мирное существованіе членовъ семьи, собранныхъ подъ одною крышею, когда внезапная драма повергла ихъ въ отчаяніе. Франсуа, такъ любившій свою жену Терезу, въ расцвѣтѣ лѣтъ увлекся, въ порывѣ страсти, хорошенькой дѣвушкой, Колеттой Рудиль, которой было двадцать восемь лѣтъ; это была дочь старой ханжи, недавно умершей, о которой ходили слухи, что она была когда-то въ очень близкихъ отношеніяхъ съ Ѳеодосіемъ; дѣвушка очень походила на него; у нея были жгучіе глаза и чувственный ротъ съ ярко-красными губами. Вдова жила на небольшую ренту, которую значительно посократилъ ея сынъ Фаустенъ, на двѣнадцать лѣтъ старше сестры, и подъ конецъ жизни она только что не умирала съ голоду. Фаустенъ получилъ мѣсто сторожа въ замкѣ Дезирады, который совсѣмъ пришелъ въ упадокъ, благодаря разорительнымъ процессамъ; сосѣдняя община собиралась купить все это помѣстье, чтобы устроить тамъ народный домъ и пріютъ для выздоравливающихъ, среди роскошнаго парка. Колетта жила одна въ Мальбуа, почти напротивъ школы; она вела довольно свободный образъ жизни, и блескъ ея очей, веселый смѣхъ, вѣроятно, соблазнили Франсуа и зажгли въ немъ безумный порывъ страсти.

Когда Тереза впервые замѣтила измѣну мужа, она была страшно поражена и испугалась не только за себя, но и за свою дочь Розу, которой уже минуло двѣнадцать лѣтъ; безумный поступокъ отца могъ произвести сильное впечатлѣніе на дѣвочку. Въ первую минуту Тереза хотѣла обратиться къ отцу и матери мужа и спросить у нихъ совѣта, какъ поступить въ своемъ горѣ. Она хотѣла разойтись съ мужемъ, предпочитая свободу сожительству съ человѣкомъ, который не любилъ ея и обманывалъ. Но у нея былъ спокойный и твердый характеръ, и она поняла, что на этотъ разъ лучше простить. Маркъ и Женевьева, опечаленные произошедшей размолвкой, старались вразумить своего внука. Онъ откровенно признался въ своемъ увлеченіи и покорно выслушалъ упреки, но въ его раскаяніи сквозила боязнь, что онъ вновь поддастся увлеченію. Маркъ впервые почувствовалъ, какъ непрочно человѣческое счастье. Недостаточно было просвѣщать людей, — надо было еще спасать ихъ отъ рабскаго подчиненія страсти, которая лишаетъ человѣка разсудка и толкаетъ на преступныя дѣянія. Всю свою жизнь онъ посвятилъ на то, чтобы вывести людей изъ мрачнаго подземелья невѣжества и, создавая счастье для другихъ, надѣялся создать счастье ближнихъ; и вотъ въ семьѣ внука разыгралась драма, порожденная тою любовью, которая даетъ людямъ и блаженство, и страданія. Маркъ былъ въ отчаяніи, видя, что всѣ усилія его не привели къ истинному возрожденію человѣчества, потому что оно еще не могло побѣдить своей плоти, не могло вступить въ то царство мира, которое должно было царить на землѣ. Наступили каникулы, и Франсуа внезапно исчезъ. Онъ точно ждалъ окончанія школьныхъ занятій, чтобы почувствовать себя свободнымъ и убѣжать съ Колеттой. Семья хотѣла заглушить скандалъ и объявила всѣмъ, что Франсуа уѣхалъ за-границу, чтобы воспользоваться каникулами для поправленія своего здоровья. Въ Мальбуа ни для кого не была тайной истинная причина его отъѣзда, но всѣ молча принимали объясненія изъ чувства уваженія къ Терезѣ, любимой всѣми учительницѣ. Она выказала много мужества при этомъ печальномъ событіи, скрывая свои слезы, сохраняя свое достоинство и оставаясь на своемъ посту, какъ будто не произошло ничего необычайнаго. Она удвоила свою нѣжность по отношенію къ Розѣ, отъ которой нельзя было скрыть семейнаго несчастья; она старалась любить ее за двоихъ и поддерживала въ ней чувство уваженія къ отцу, несмотря на его легкомысленный поступокъ.

Прошелъ мѣсяцъ; Маркъ ежедневно посѣщалъ бѣдную женщину, стараясь ее утѣшить, какъ случилось еще новое несчастье. Роза отправилась по сосѣдству навѣстить свою подругу, и Маркъ, пришедшій навѣстить Терезу, засталъ ее въ слезахъ. Онъ долго уговаривалъ ее не терять надежды на возвращеніе мужа; когда онъ собрался домой, уже наступилъ вечеръ. Воздухъ былъ удушливъ: чувствовалось приближеніе грозы. Роза все еще не возвращалась, и Маркъ ушелъ, не повидавъ ея. Онъ спѣшилъ скорѣе къ желѣзнодорожной станціи, чтобы не опоздать на поѣздъ, какъ вдругъ услышалъ около зданія школы несмѣлые шаги, какой-то глухой шумъ и наконецъ крики.

— Что такое? Что случилось? — спросилъ онъ, подбѣжавъ къ тожу мѣсту, откуда раздавался шумъ.

Онъ страшно перепугался, самъ не зная, почему. Какой-то ужасъ охватилъ его душу и остановилъ біеніе сердца. Въ вечернемъ сумракѣ онъ увидѣлъ человѣка, нѣкоего Марсулье, обѣднѣвшаго племянника бывшаго мэра Филиса; онъ занималъ мѣсто сторожа въ церкви св. Мартина.

— Что случилось? — спросилъ Маркъ, удивленный тѣмъ, что онъ стоялъ и говорилъ самъ съ собой, разлахивая руками.

Марсулье тоже его узналъ.

— Не знаю, господинъ Фроманъ, — пробормоталъ онъ, видимо испуганный. — Я шелъ съ площади и, проходя мимо школы, услышалъ крики ребенка, который взывалъ о помощи; я скорѣе бросился на помощь и увидѣлъ человѣка, бѣжавшаго со всѣхъ ногъ, а на землѣ лежало вотъ это… тѣло ребенка… И я тоже закричалъ отъ страха.

Маркъ замѣтилъ только теперь, что на мостовой лежитъ тѣло ребенка, безъ движенія… У него явилось подозрѣніе, не Марсулье ли произвелъ на него нападеніе, тѣмъ болѣе, что онъ увидѣлъ у него въ рукѣ что-то бѣлое, — вѣроятно, платокъ.

— Откуда у васъ этотъ платокъ? — спросилъ Маркъ.

— Этотъ платокъ я только что поднялъ недалеко отъ жертвы; человѣкъ хотѣлъ, вѣроятно, заглушить крики ребенка, а потомъ его бросилъ, когда пустился бѣжать.

Маркъ уже не слушалъ его. Онъ нагнулся надъ тѣломъ ребенка, и у него вырвался скорѣе стонъ, чѣмъ крикъ:

— Роза! Наша маленькая Роза!

Да, жертвой ужаснаго покушенія была та самая прелестная дѣвочка, которая десять лѣтъ тому назадъ поднесла букетъ возвратившемуся Симону. Ее тогда держала на рукахъ ея кузина Люсіенна. Роза превратилась теперь въ хорошенькую, очаровательную дѣвочку, всегда веселую и улыбающуюся, съ ямками на щекахъ и вьющимися бѣлокурыми волосами. Преступленіе объяснялось очень просто: дѣвочка возвращалась въ сумерки по этому пустынному мѣсту; ее прослѣдилъ какой-нибудь негодяй, набросился на нее, но, услыхавъ шаги, бросилъ свою жертву и убѣжалъ. Дѣвочка лежала безъ движенія, — вѣроятно, въ глубокомъ обморокѣ, одѣтая въ хорошенькое бѣлое платьице со цвѣточками, — праздничный нарядъ, который мать позволила ей надѣть, чтобы идти въ гости къ подругѣ.

— Posa! Роза! — кричалъ Маркъ внѣ себя отъ горя. — Отчего ты не отвѣчаешь мнѣ, моя крошка?! Скажи мнѣ слово, одно только слово!

Онъ осторожно прикоснулся къ ней, боясь причинить ей боль и не рѣшаясь поднять ее съ земли. Онъ разсуждалъ громко:

— Она лишилась чувствъ; она еще дышитъ. Но у нея, вѣроятно, какое-нибудь поврежденіе! Ахъ, судьба снова обрушилась на насъ! Несчастные мы, несчастные!

Его охватилъ ужасъ. Далекое прошлое вновь встало передъ нимъ грознымъ призракомъ. Вотъ окно той комнаты, въ которой когда-то былъ убитъ Зефиренъ, и у этого окна теперь лежитъ его любимая правнучка, его обожаемая Роза, поруганная, раненая, спасенная лишь благодаря случайному прохожему. Кто совершилъ это новое, ужасное злодѣяніе? Какой новый рядъ страданій послѣдуетъ за этимъ преступленіемъ? Передъ нимъ внезапно вспыхнуло все его прошлое, и онъ вновь ощутилъ всю горечь былыхъ страданій.

Марсулье стоялъ около него съ платкомъ въ рукахъ. Онъ наконецъ положилъ его въ карманъ и казался очень растеряннымъ, сконфуженнымъ, какъ будто онъ зналъ больше, чѣмъ сказалъ, и отъ души бы желалъ не проходить въ этотъ вечеръ по площади.

— Лучше унести ее скорѣе отсюда, господинъ Фроманъ, — сказалъ онъ наконецъ. — У васъ не хватитъ силъ: позвольте, я ее возьму на руки и снесу ее къ матери, которая живетъ здѣсь, въ двухъ шагахъ.

Маркъ согласился на его предложеніе. Онъ послѣдовалъ за нимъ, поддерживая Розу, которая все еще лежала безъ движенія. Какой ужасный испугъ перенесла бѣдная мать, когда къ ней принесли дочь, единственную отраду ея жизни, въ безсознательномъ состояніи, блѣдную, со спутанными волосами, въ испачканномъ, разорванномъ платьѣ. Цѣлая прядь вырванныхъ бѣлокурыхъ кудрей зацѣпилась за кружева, которыми былъ обшитъ воротъ платья. Борьба должна была быть ужасною, потому что на тѣлѣ виднѣлись кровоподтеки, а правая рука висѣла, какъ плеть.

Тереза повторяла среди судорожныхъ рыданій:

— Роза, моя крошка! Ее убили, мою маленькую Розу!

Маркъ напрасно успокаивалъ мать, говоря, что дѣвочка дышитъ, и что на ней не было видно ни капли крови. Марсулье внесъ дѣвочку въ комнату и положилъ ее на кровать. Внезапно она открыла глаза и оглянулась въ безсознательномъ испугѣ. Потомъ она прошептала, заикаясь и дрожа отъ страха:

— Мама, мама, возьми меня, спрячь, спрячь скорѣе, — я боюсь!

Тереза бросилась на кровать и охватила руками дѣвочку, прижимая ее къ груди, задыхаясь отъ волненія, не будучи въ силахъ выговорить ни слова. Маркъ попросилъ помощницу Терезы побѣжать за докторомъ, а самъ старался разспросить дѣвочку, чтобы скорѣе узнать всю правду.

— Дорогая моя, скажи, что съ тобою случилось? Вѣдь ты можешь мнѣ сказать?

Роза взглянула на него, пытаясь его узнать, но глаза ея сейчасъ же забѣгали по комнатѣ, все съ тѣмъ же выраженіемъ дикаго ужаса.

— Я боюсь, боюсь, дѣдушка!

Маркъ принялся осторожно ее разспрашивать, успокаивая ее нѣжными ласками.

— Ты ушла одна отъ своей подруги? Никто тебя не проводилъ?

— Нѣтъ, я не хотѣла. Мнѣ надо было пробѣжать всего нѣсколько шаговъ. Мы заигрались, и я боялась опоздать.

— Когда ты бѣжала по площади, кто-нибудь бросился на тебя? Не правда ли?

Но дѣвочка опять принялась дрожать и ничего не отвѣтила. Маркъ повторилъ свой вопросъ:

— Кто-нибудь бросился на тебя?

— Да, да, кто-то… — прошептала она наконецъ.

Онъ далъ ей нѣсколько успокоиться, поглаживая ея волосы и цѣлуя ее въ лобъ.

— Понимаешь, моя голубка, мы должны знать, все знать… Ты закричала? Да? Ты хотѣла вырваться? Человѣкъ зажалъ тебѣ ротъ и уронилъ тебя на мостовую?

— Все случилось такъ скоро, дѣдушка! Онъ схватилъ меня за руки; онъ ихъ выворачивалъ. Онъ хотѣлъ, вѣроятно, унести меня. Мнѣ было страшно больно, — я закричала, а потомъ упала… и ничего не помню.

Маркъ вздохнулъ свободно, увѣренный, что ребенка не успѣли оскорбить, потому что на крикъ прибѣжалъ Марсулье. Онъ задалъ ей еще вопросъ:

— А ты бы узнала этого человѣка?

Роза снова задремала, и лицо ея выразило все тотъ же безумный испугъ; казалось, ужасный призракъ вновь предсталъ передъ нею при одномъ воспоминаніи. Закрывъ лицо рукою, она молча отвернулась и ничего не хотѣла отвѣтить. Такъ какъ передъ этимъ она взглянула на Марсулье и не выразила никакого испуга, то Маркъ убѣдился въ ошибочности своего первоначальнаго подозрѣнія. Онъ обернулся къ нему, желая его разспросить; очевидно, тотъ говорилъ правду, объяснивъ, что случайно проходилъ мимо и подбѣжалъ, услыхавъ крики дѣвочки; но и онъ могъ сказать не все, что зналъ.

— Вы видѣли убѣгавшаго человѣка? Можете вы его признать?

— Нѣтъ, господинъ Фроманъ. Онъ пробѣжалъ мимо меня такъ скоро, а сумерки уже сгустились, благодаря облачному небу. Да кромѣ того, я былъ такъ перепуганъ, что не обратилъ на него вниманія.

Однако, у него все-жъ-таки вырвалось неосторожное слово:

— Мнѣ кажется, что, пробѣгая мимо меня, онъ мнѣ прокричалъ: «Глупецъ!»

— Какъ? Почему онъ вамъ сказалъ: глупецъ? — спросилъ его Маркъ, пораженный такимъ признаніемъ. — Почему у него вырвалось такое слово?

Марсулье, испуганный тѣмъ, что сообщилъ такую, даже незначительную, подробность, понимая все серьезное значеніе малѣйшаго признанія, поспѣшилъ взять свои слова назадъ.

— Мнѣ, быть можетъ, только показалось, — я не знаю навѣрное; онъ что-то прорычалъ… Нѣтъ, нѣтъ, узнать его я ни въ какомъ случаѣ не могу.

Затѣмъ, когда Маркъ потребовалъ отъ него платокъ, онъ съ неудовольствіемъ вынулъ его изъ кармана и положилъ на столъ. Платокъ былъ самый обыкновенный, съ громадною красною мѣткою, какіе продаются дюжинами въ дешевыхъ лавчонкахъ. На немъ былъ вышитъ громадный Ф; платокъ, во всякомъ случаѣ, могъ служить лишь слабой уликой, такъ какъ такіе платки распространены въ большомъ количествѣ.

Тереза обнимала Розу съ сердечною нѣжностью, стараясь въ этой ласкѣ выразить ей всю свою любовь.

— Скоро придетъ докторъ, моя милая крошка, и до него я не хочу тебя тревожить… Дѣло кончится пустяками. Ты очень страдаешь, — признайся?

— Нѣтъ, не очень, мама… Только рука горитъ огнемъ, и въ плечѣ сильная боль.

Тереза вполголоса выспрашивала дѣвочку, озабоченная ужаснымъ происшествіемъ, опасаясь страшной таинственной неизвѣстности. Почему этотъ человѣкъ накинулся на ребенка, какія у него были намѣренія? Но каждый новый вопросъ приводилъ Розу въ нервное волненіе; она закрывала глаза, зарывалась головой въ подушку, точно не желая ничего ни видѣть, ни слышать. Она содрогалась отъ ужаса, когда мать настаивала и просила ее сказать, не знакомъ ли ей былъ человѣкъ, и не узнаетъ ли она его. Внезапно дѣвочка разразилась рыданіями и внѣ себя, словно охваченная бредомъ, громкимъ, прерывающимся голосомъ призналась во всемъ, хотя въ то же время сама, вѣроятно, думала, что говоритъ шопотомъ на ухо матери.

— О мама, мама! Какое горе! Я узнала его, да, узнала: это былъ отецъ; онъ дожидался меня, онъ схватилъ меня!

Тереза, охваченная ужасомъ, отскочила отъ ребенка.

— Твой отецъ! Что ты говоришь, несчастная?!

Маркъ слышалъ все и содрогнулся; слышалъ, конечно, и Марсулье.

— Твой отецъ! Это не можетъ быть! — произнесъ Маркъ съ недовѣріемъ въ голосѣ, подходя къ Розѣ. — Тебѣ, дорогая моя, вѣрно только такъ показалось.

— Нѣтъ, нѣтъ! Отецъ поджидалъ меня около школы; я его сейчасъ узнала по бородѣ и шляпѣ… Онъ схватилъ меня, а когда я вырвалась, толкнулъ меня такъ, что я упала, и при этомъ больно дернулъ меня за руку.

Дѣвочка упорно настаивала на своемъ, хотя не могла привести никакихъ доказательствъ. Человѣкъ не произнесъ ни одного слова; лица его она въ темнотѣ не разглядѣла и ничего не помнила, кромѣ бороды и шляпы, которыя произвели на нее ужасающее впечатлѣніе. Но это былъ ея отецъ, — въ этомъ она была увѣрена; бытъ можетъ, такое предположеніе явилось у нея оттого, что она была свидѣтельницей горя матери, послѣ ухода невѣрнаго мужа.

— Нѣтъ, это невозможно! Она съ ума сошла, — повторялъ Маркъ; его разумъ протестовалъ противъ ужаснаго обвиненія. — Еслибы Франсуа хотѣлъ похитить дочь, — зачѣмъ ему было употреблять насилія и чуть не убить малютку?

Тереза точно также спокойно и твердо отрицала возможность такого поступка.

— Франсуа не могъ этого сдѣлать. Онъ доставилъ мнѣ лично немало горя, но обидѣть ребенка, — нѣтъ, на это онъ не способенъ; въ случаѣ надобности я готова защищать его отъ подобнаго подозрѣнія… Ты ошиблась, моя бѣдная Роза…

Однако, Тереза подошла къ столу и разсмотрѣла платокъ, который принесъ Марсулье. Невольно, при видѣ платка, она содрогнулась: онъ былъ ей хорошо знакомъ; она сама купила дюжину такихъ платковъ съ буквой Ф у сестеръ Ландуа, въ лавкѣ на Большой улицѣ. Тереза открыла ящикъ комода, гдѣ лежали десять точно такихъ платковъ; Франсуа легко могъ захватить два платка, когда задумалъ бѣжать. Но ей все-таки удаюсь побороть свое волненіе, и она ни минуту не поколебалась въ своей увѣренности, что Франсуа не былъ виновенъ въ томъ несчастьѣ, которое на нихъ обрушилось.

— Платокъ дѣйствительно, повидимому, его… Но, тѣмъ не менѣе, Франсуа не виновенъ! Никогда, никогда не повѣрю, что онъ чогъ обидѣть Розу!

Вся сцена, происшедшая на его глазахъ, совершенно ошеломила Марсулье. Онъ всталъ въ сторонкѣ и, дѣлая видъ, что не рѣшается покинуть людей въ горѣ, смотрѣлъ во всѣ глаза, пораженный страннымъ признаніемъ ребенка; инцидентъ съ платкомъ усилилъ еще его смущеніе. Когда докторъ наконецъ явился въ сопровожденіи помощницы, онъ воспользовался этой минутой, чтобы скрыться. Маркъ удалился въ столовую и дожидался тамъ, пока докторъ изслѣдуетъ больную и выскажетъ свое мнѣніе. Рука у Розы оказалась сломанною, но переломъ не представлялъ опасности; кромѣ нѣсколькихъ ссадинъ на рукахъ и ушибовъ, тѣло ребенка не носило слѣдовъ какихъ бы то ни было насилій. Больше всего опасеній внушало нервное состояніе дѣвочки, вслѣдствіе сильнаго испуга; докторъ провелъ цѣлый часъ за перевязкой и всѣми мѣрами старался успокоитъ ребенка; онъ ушелъ только тогда, когда Роза наконецъ заснула глубокимъ сномъ.

Маркъ между тѣмъ послалъ предупредить жену и дочь, боясь вызвать ихъ тревогу своимъ продолжительнымъ отсутствіемъ. Онѣ сейчасъ же поспѣшили къ Терезѣ, испуганныя, взволнованныя ужаснымъ событіемъ, которое напоминало прошлую страшную драму. Три женщины составили семейный совѣтъ, прислушиваясь въ то же время съ напряженнымъ безпокойствомъ, не проснется ли дѣвочка; дверь въ ту комнату, гдѣ она лежала, оставалась пріоткрытою. Маркъ говорилъ съ лихорадочнымъ волненіемъ. Какія основанія могли существовать для того, чтобы заподозрить Франсуа въ такомъ ужасномъ поступкѣ? Онъ былъ способенъ поддаться увлеченію своей страстной натуры и бѣжать съ Колеттой, но онъ всегда былъ нѣжнымъ отцомъ, и жена его не могла пожаловаться на грубое съ нею обращеніе; напротивъ, онъ держалъ себя по отношенію къ Терезѣ вполнѣ корректно, съ должнымъ уваженіемъ. Какой тайный мотивъ могъ натолкнуть его на преступленіе? Франсуа скрывался со своей любовницей: пребываніе ихъ было неизвѣстно; еслибы у него явилось желаніе повидаться съ дочкою, онъ могъ бы его удовлетворить, но взять ее къ себѣ только бы стѣснило его. Предположивъ даже, что онъ хотѣлъ овладѣть ею, чтобы нанести ударъ женѣ, лишивъ ее послѣдняго утѣшенія, все же оставалось невѣроятнымъ, что, вмѣсто того, чтобы просто похитить дѣвочку, онъ обошелся съ нею до такой степени грубо и затѣмъ оставилъ ее лежать безпомощной. Нѣтъ, нѣтъ, несмотря на признаніе Розы и на платокъ, который служилъ вещественнымъ доказательствомъ, Франсуа не могъ быть виновенъ, — этому противорѣчили нравственныя данныя; доказательства не могли побороть логическихъ разсужденій. Однако, Маркъ все же очень тревожился, потому что передъ нимъ снова возникалъ проклятый вопросъ, снова приходилось бороться за истину, снова выяснять ее среди мрака таинственныхъ стеченій обстоятельствъ; Маркъ зналъ, что всѣ жители Мальбуа завтра же со страстною горячностью займутся обсужденіемъ подробностей ужасной драмы, благодаря болтовнѣ Марсулье, свидѣтеля и дѣйствующаго лица этого происшествія. Всѣ факты, повидимому, говорили въ пользу виновности Франсуа; неужели на него обрушится все негодованіе общественнаго мнѣнія, какъ обрушилось когда-то на его дѣда, еврея Симона? И въ такомъ случаѣ какъ защитить его, что предпринять для устраненія могущей возникнуть снова ужасающей несправедливости?

— Единственное, что меня нѣсколько утѣшаетъ, — закончилъ онъ свою рѣчь, — это то, что времена теперь другія. Мы видимъ передъ собою народъ, перерожденный нравственно, просвѣщенный, не опутанный суевѣріями. Я вполнѣ увѣренъ, что найду поддержку во всѣхъ окружающихъ; они соединятся и помогутъ мнѣ общими усиліями раскрыть истину.

Наступило молчаніе. Тереза, все еще дрожа отъ пережитыхъ волненій, заявила съ твердою рѣшимостью:

— Вы правы, дѣдушка: прежде всего надо установить невинность Франсуа; въ ней я никогда не могла бы усомниться, даже въ виду самыхъ вѣскихъ доказательствъ. Я отгоню отъ себя всякія воспоминанія о томъ горѣ, которое онъ мнѣ причинилъ, и попытаюсь всѣми силами отстоятъ его невинность… разсчитывайте на меня… я готова все сдѣлать, что отъ меня зависитъ.

Женевьева и Луиза вполнѣ одобрили ея рѣшеніе.

— Несчастный сынъ мой! — прошептала Луиза. — Какъ часто Франсуа, въ самомъ раннемъ дѣтствѣ, бросался мнѣ на шею со словами: «Милая, дорогая мама! Какъ я тебя люблю, люблю!» У него нѣжная, страстная душа: ему многое нужно простить.

— Дочь моя, — замѣтила Женевьева, — тотъ, кто способенъ любить, способенъ исправить свои ошибки! Въ обращеніи съ такимъ человѣкомъ никогда не надо терять надежды.

Маркъ не ошибся: на слѣдующій день весь Мальбуа былъ въ тревожномъ настроеніи; всѣ только и говорили о покушеніи на несчастнаго ребенка, который признавалъ въ виновномъ своего отца; разсказывали о платкѣ, который былъ найденъ прохожимъ, и который мать дѣвочки признала за платокъ мужа. Марсулье охотно передавалъ подробности, причемъ не обходилось безъ прикрасъ: онъ все зналъ, все видѣлъ, и онъ одинъ спасъ ребенка. Марсулье въ сущности не былъ злымъ человѣконъ: онъ просто былъ тщеславный трусъ, весьма довольный тѣмъ, что въ данную минуту играетъ видную роль въ этомъ дѣлѣ; въ то же время онъ опасался, какъ бы не попасть въ отвѣтъ, если обстоятельства примутъ дурной оборотъ. Онъ былъ племянникомъ ханжи Филиса и занималъ мѣсто церковнаго сторожа въ церкви св. Мартина; доходы его значительно понизились въ послѣднее время, такъ какъ число вѣрующихъ, посѣщавшихъ храмъ, сократилось; про него самого ходила молва, что онъ — большой лицемѣръ, и хотя служитъ при церкви, но самъ ни во что не вѣритъ, а держится этого мѣста лишь потому, что не находитъ другого занятія. Оставшіеся приверженцы церкви накинулись теперь на Марсулье съ желаніемъ эксплуатировать печальное происшествіе въ свою пользу, считая, что оно является указаніемъ свыше, перстомъ Божіимъ. Прихожане потеряли надежду заполучить когда-нибудь въ свои руки столь выгодный для нихъ фактъ и рѣшили приложить всѣ усилія, чтобы использовать его для своихъ цѣлей. Черныя юбки богомольныхъ старухъ опять замелькали по улицамъ; онѣ съ усиленной энергіей разносили всякія сплетни. Одна изъ особенно усердныхъ, чье имя, однако, скрывали, утверждала, что въ день преступленія встрѣтила подъ вечеръ Франсуа въ обществѣ двухъ замаскированныхъ мужчинъ, — вѣроятно, франкмассоновъ. Общество массоновъ, какъ то было хорошо извѣстно, употребляло во время черной мессы кровь молодой дѣвушки, и на долю Франсуа, вѣроятно, выпалъ жребій доставитъ имъ кровь своей дочери. Такое предлоложеніе объясняло все: и грубое насиліе сектанта, и покушеніе на противоестественное убійство. Однако, злонамѣренные созидатели такой невѣроятной комбинаціи не нашли ни одной газеты, которая согласилась бы напечатать ихъ выдумки, и имъ приходилось довольствоваться устной пропагандой среди простого народа. До вечера слухи успѣли уже распространиться по всему Мальбуа, въ Жонвилѣ, въ Морё и во всѣхъ сосѣднихъ общинахъ. Сѣмена лжи были разбросаны, — оставалось ждать ихъ ядовитой жатвы, разсчитанной на невѣжество народныхъ массъ.

Но Маркъ опять-таки не ошибся, сказавъ, что времена теперь были другія. Всюду зловѣщіе слухи разбивались о твердыню народнаго самосознанія; люди лишь пожимали плечами, слыша глупую выдумку. Прежде, бывало, дураки охотно бы развѣсили уши: всѣ были падки на всякія сенсаціонныя небывальщины; теперь же народъ многому научился и не допускалъ, чтобы такая басня была принята безъ трезвой оцѣнки. Во-первыхъ, скоро узнали, что Франсуа вовсе не былъ франкмассономъ; во-вторыхъ, никто не могъ видѣть его въ городѣ, такъ какъ онъ скрывался съ бѣжавшей съ нимъ Колеттой въ никому неизвѣстномъ убѣжищѣ, гдѣ предавался радостямъ любви. Цѣлый рядъ причинъ доказывалъ, что онъ не могъ принимать участія въ этомъ дѣлѣ; всѣ сужденія сходились съ мнѣніями членовъ его семьи: Франсуа былъ страстнымъ, увлекающимся человѣкомъ, способнымъ на необдуманный поступокъ, но онъ былъ любящимъ отцомъ и никогда не поднялъ бы руки на свою дочь. Люди стекались со всѣхъ сторонъ и высказывали открыто свое хорошее мнѣніе о Франсуа; родители учениковъ разсказывали о его кроткомъ обращеніи съ ихъ дѣтьми, сосѣди — о его почтительномъ отношеніи къ своей женѣ, даже въ то время, когда онъ готовъ былъ ей измѣнить. Тѣмъ не менѣе настойчивое показаніе Розы, найденный платокъ и разсказъ Марсулье о всей сценѣ, свидѣтелемъ которой онъ былъ, создавали вокругъ этого дѣла загадочную тайну, волновавшую всѣ умы, способные теперь къ трезвой оцѣнкѣ и правильному сужденію. Если Франсуа, несмотря на всѣ довольно тягостныя улики, не могъ быть виновенъ, то гдѣ найти преступника, какъ напасть на его слѣдъ?

И вотъ въ то время, какъ судебное слѣдствіе шло своимъ чередомъ и употребляло всѣ усилія для раскрытія таинственнаго преступленія, случилось невиданное еще зрѣлище: простые граждане стремились по собственному почину помочь раскрытію истины; всякій охотно высказывалъ свои предположенія, говорилъ все, что онъ зналъ или слышалъ, чувствовалъ или понималъ. У всѣхъ просвѣщенныхъ знаніемъ умовъ явилась естественная потребность способствовать торжеству справедливости: всѣ точно боялись, какъ бы не свершилась опять какая-нибудь вопіющая ошибка. Одинъ изъ членовъ семьи Бонгаровъ явился и заявилъ, что въ тотъ вечеръ, когда совершено было покушеніе, онъ встрѣтилъ недалеко отъ ратуши человѣка, очень встревоженнаго, который поспѣшными шагами уходилъ съ площади Капуциновъ; этотъ человѣкъ не былъ Франсуа. Одинъ изъ Долуаровъ принесъ спичечницу съ фитилемъ, какія употребляютъ курильщики; по его мнѣнію, ее могъ выронить изъ кармана преступникъ, — Франсуа же не курилъ. Одинъ изъ Савеновъ передалъ разговоръ двухъ старухъ, который случайно подслушалъ; изъ ихъ словъ онъ заключилъ, что виновнаго слѣдуетъ искать среди знакомыхъ Марсулье, который проболтался, вѣроятно, этимъ ханжамъ, желая угодить ихъ любопытству. Но самую большую услугу оказали сестры Ландуа, владѣтельницы лавки на Большой улицѣ; онѣ выказали много доброй воли и проницательности. Эти сестры были ученицами мадемуазель Мазелинъ и, какъ всѣ ея воспитанницы, были проникнуты любовью къ истинѣ и справедливости; впрочемъ, большинство добровольныхъ защитниковъ Франсуа принадлежало къ ученикамъ свѣтской школы, которые развивались подъ вліяніемъ Марка, Жули и Жозефа. Сестрамъ Ландуа пришла мысль просмотрѣть книгу, въ которой записывались имена покупателей ихъ лавки; въ отдѣлѣ платковъ онѣ вскорѣ нашли имя Франсуа, но нѣсколько дней спустя былъ помѣченъ другой покупатель, пріобрѣвшій такіе же платки съ мѣткой Ф: это былъ Фаустенъ Рудиль, братъ Колетты, съ которой бѣжалъ Франсуа. Это показаніе сестеръ послужило первымъ шагомъ къ раскрытію истины, первымъ лучомъ, который помогъ освѣтитъ это темное дѣло.

Фаустенъ какъ разъ уже двѣ недѣли тому назадъ лишился мѣста сторожа въ имѣніи Дезирадѣ, которое перешло въ собственность города Мальбуа и сосѣднихъ общинъ. Здѣсь рѣшено было устроить громадный дворецъ для народа; помѣстье отнынѣ принадлежало всѣмъ сосѣднимъ жителямъ, простымъ рабочимъ, бѣднякамъ, ихъ женамъ и дѣтямъ; трудящійся народъ могъ теперь пользоваться паркомъ, отдыхать подъ чудными деревьями, среди фонтановъ и статуй. Такимъ образомъ рушилась надежда отца Крабо устроить здѣсь конгрегацію братьевъ; не суровые монахи, а бодрый, трудящійся народъ будетъ пользоваться всѣмъ великолѣпіемъ чудной Дезирады; невѣсты будутъ гулять здѣсь съ женихами, матери — слѣдить за играми дѣтей, старики — наслаждаться вполнѣ заслуженнымъ покоемъ; всѣ они наконецъ добыли себѣ право вкушать радости жизни, которыхъ прежде были лишены. Фаустену, приверженцу клерикаловъ, пришлось покинуть мѣсто, и онъ слонялся по Мальбуа, сердитый, раздраженный своею неудачею; не желая выказать истинную причину своего гнѣва, имъ обрушивалъ свое негодованіе на сестру Колетту, безнравственный поступокъ которой бросалъ тѣнь на его добродѣтельную личность. Люди удивлялись такой внезапной строгости, такъ какъ до сихъ поръ между братомъ и сестрой не происходило разногласій, и онъ охотно занималъ у нея деньги, когда только къ тому представлялся случай. Не происходилъ ли его гнѣвъ именно оттого, что Колетта исчезла какъ разъ въ то время, когда онъ потерялъ мѣсто и нуждался въ ея помощи? А можетъ быть, онъ просто игралъ комедію, прекрасно зная, гдѣ она находится, и дѣйствуя въ ея интересахъ? Подробности были не выяснены, но самъ Фаустенъ, благодаря открытію сестеръ Ландуа, привлекъ на себя всеобщее вниманіе; поступки, слова не проходили незамѣченными. Въ одну недѣлю слѣдствіе значительно подвинулось впередъ.

Прежде всего подтвердились показанія Бонгара. Многія лица теперь заявили, что они также припоминаютъ свои встрѣчи на Большой улицѣ съ человѣкомъ, который шелъ, оглядываясь, — очевидно, встревоженный тѣмъ, что происходило около школы; этотъ человѣкъ былъ Фаустенъ: они теперь убѣждены, что встрѣтили именно его. Спичечница, найденная Долуаромъ, по свидѣтельству многихъ, принадлежала тоже ему, ее видѣли у него въ рукахъ. Объяснился и смыслъ того разговора, который услыхалъ Савенъ, такъ какъ Фаустенъ и Марсулье были большими пріятелями, и онъ легко могъ о томъ проговориться. Маркъ съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдилъ за ходомъ слѣдствія, и вскорѣ для него все стало яснымъ. Онъ принялъ на себя лично переговорить съ Марсулье, поведеніе котораго съ самаго начала внушало ему подозрѣніе. Онъ вспоминалъ его сконфуженный видъ въ ту минуту, когда встрѣтился съ нимъ послѣ бѣгства виновнаго въ покушеніи. Почему онъ такъ неохотно отдалъ платокъ? Почему выказалъ такое изумленіе, услыхавъ слова Розы, что человѣкъ, который на нее бросился, былъ ея отецъ? Почему онъ такъ смутился, когда Тереза открыла комодъ и вынула платки? Марка особенно поразило слово «глупецъ», которое было сказано сторожу убѣгавшимъ человѣкожъ, и которое Марсулье повторилъ въ первую минуту растерянности. Теперь такое восклицаніе легко было объяснить: оно было сказано съ досады пріятелю, который имѣлъ неосторожность своимъ появленіемъ испортить дѣло. Маркъ отправился къ Марсулье.

— Извѣстно ли вамъ, мой другъ, что противъ Фаустена существуютъ серьезныя улики; его, вѣроятно, вскорѣ арестуютъ. Не опасаетесь ли вы запутаться въ этой исторіи?

Бывшій сторожъ молча, съ опущенной головой, внимательно выслушалъ всѣ доказательства.

— Признайтесь, — вы узнали его? — спросилъ Маркъ, изложивъ всѣ свои доводы.

— Какъ я могъ его узнать, господинъ Фроманъ? У Фаустена нѣтъ бороды, и носитъ онъ всегда фуражку; а тотъ человѣкъ былъ съ большой бородой, и на головѣ у него была шляпа.

Это утверждала и Роза; до сихъ поръ эти подробности не были разъяснены.

— О! Представьте себѣ, что онъ надѣлъ фальшивую бороду и захватилъ чужую шляпу?! Вѣдь онъ обратился къ вамъ со словомъ «глупецъ;» вы навѣрное узнали его по голосу?

Марсулье уже поднялъ руку, готовый отречься отъ своего показанія и поклясться, что человѣкъ не произнесъ ни слова, но онъ не въ силахъ былъ это сдѣлать, встрѣтивъ ясный, твердый взглядъ Марка. Въ сущности Марсулье былъ честный человѣкъ, и въ немъ проснулась совѣсть; онъ не рѣшился совершить скверный поступокъ — дать ложную клятву изъ глупаго тщеславія.

— Я прекрасно знаю, — продолжалъ Маркъ, — что вы были съ Фаустеномъ въ хорошихъ отношеніяхъ, и что онъ нерѣдко обзывалъ васъ глупцомъ, когда вы противились быть съ нимъ заодно въ какой-нибудь неблаговидной продѣлкѣ; онъ не понималъ вашихъ честныхъ побужденій и ругался, пожимая плечами…

— Да, да, это бывало, — согласился Марсулье: — онъ часто называлъ меня глупцомъ, такъ что я наконецъ обижался.

Поддаваясь уговорамъ Марка, который старался ему объяснить, что запирательство можетъ набросить тѣнь подозрѣнія на участіе его самого въ этомъ дѣлѣ, Марсулье наконецъ во всемъ признался, руководствуясь какъ добрыми побужденіями, такъ отчасти и трусостью.

— Ну, да, господинъ Фроманъ, я узналъ его. Никто, кромѣ него, не крикнулъ бы мнѣ «глупецъ»; я узналъ его по голосу. Ошибиться я не могъ, — слишкомъ часто мнѣ приходилось слышать отъ него это слово… Я также увѣренъ, что у него была привязная борода, которую онъ оторвалъ на бѣгу и сунулъ въ карманъ, такъ какъ люди, встрѣтившіе его на Большой улицѣ, замѣтили, что на головѣ у него была шляна, но всѣ въ одинъ голосъ утверждаютъ, что онъ былъ безъ бороды.

Маркъ горячо пожалъ руку Марсулье, обрадованный его искренностью.

— Я былъ увѣренъ, что вы — честный человѣкъ, — сказалъ онъ ему.

— Честный человѣкъ… да… конечно… Видите ли, господинъ Фроманъ, я — ученикъ господина Жули, и хотя давно кончилъ школу, но не забылъ его уроковъ; когда учитель сумѣетъ внушить ученикамъ любовь къ истинѣ — его слова не забываются; иногда готовъ бываешь сказать неправду, но вся душа возмущается, а разумъ подсказываетъ не вѣрить всякимъ небылицамъ, которыя распускаются злонамѣренными людьми. Повѣрьте, я самъ не свой съ тѣхъ поръ, какъ случилась эта исторія, но что прикажете дѣлать, — у меня нѣтъ другого источника существованія, какъ мое мѣсто церковнаго сторожа, и я поневолѣ долженъ былъ потакать друзьямъ моего дяди Филиса.

Марсулье замолчалъ, махнувъ рукой, а на глазахъ его показались слезы.

— Теперь я увѣренъ, что меня прогонятъ съ мѣста, и мнѣ придется околѣвать съ голоду на улицѣ.

Маркъ успокоилъ его, обѣщаясь найти ему другое занятіе, послѣ чего поспѣшилъ къ Терезѣ, чтобы успокоить ее добытыми результатами; теперь невинность Франсуа будетъ несомнѣнно доказана. Вотъ уже двѣ недѣли, какъ Тереза проводила дни и ночи у постели Розы, непоколебимая въ своей увѣренности, что мужъ ея не могъ сдѣлать такого гнуснаго поступка; тѣмъ не менѣе сердце ея болѣло и душа страдала отъ неизвѣстности, гдѣ онъ находится, хотя всѣ газеты прокричали объ этомъ случаѣ, и онъ не могъ не знать о несчастіи. Дѣвочка понемногу поправлялась; она вставала съ постели и могла уже шевелить рукой, но Тереза продолжала мучиться, не говоря никому ни слова о своихъ тревогахъ. Почему не возвращался Франсуа? Какъ могъ онъ не интересоваться судьбою Розы? И вотъ, въ ту минуту, когда Маркъ передавалъ ей о своей бесѣдѣ съ Марсулье, у Терезы вырвался радостный крикъ: въ комнату вошелъ Франсуа. Наступила потрясающая сцена; супруги сказали другъ другу лишь нѣсколько словъ, и все разъяснилось.

— Ты не повѣрила, Тереза, что я могъ это сдѣлать?

— Нѣтъ, Франсуа, клянусь тебѣ!

— До сегодняшняго утра я ничего не зналъ; случайно мнѣ попалъ въ руки нумеръ старой газеты, я и началъ читать ее отъ скуки, — я былъ такъ одинокъ и тосковалъ, — и вдругъ я прочелъ ужасную вѣсть и сейчасъ же поспѣшилъ сюда. Какъ здоровье Розы?

— Она поправляется; она тамъ, въ сосѣдней комнатѣ.

Франсуа не посмѣлъ обнять Терезу: она стояла передъ нимъ выпрямившись, гордая, строгая, несмотря на охватившее ее волненіе. Тогда Маркъ подошелъ къ своему внуку и взялъ его за обѣ руки; по блѣдному, печальному лицу, со слѣдами пролитыхъ слезъ, онъ догадался о той драмѣ, которую, вѣроятно, пережилъ несчастный.

— Скажи мнѣ все, мои бѣдный другъ, — проговорилъ Маркъ, пожимая его руки.

Франсуа вполнѣ чистосердечно, въ короткихъ словахъ, разсказалъ о безумномъ увлеченіи, о бѣгствѣ изъ Мальбуа подъ руку съ Колеттой, которая сводила его съ ума. Они скрывались въ Бомонѣ, на окраинѣ города, занявъ комнату, изъ которой рѣдко выходили. Двѣ недѣли прожили они такимъ образомъ, среди постоянныхъ ссоръ, взаимныхъ упрековъ, причемъ Колетта, со свойственною ей горячностью, осыпала его не только оскорбленіями, но и побоями. Наконецъ она внезапно исчезла послѣ бурной сцены, когда чуть не перебила всю мебель о его голову; съ этого дня прошло три недѣли; онъ остался одинъ, въ полномъ отчаяніи, охваченный угрызеніями совѣсти, и никуда не выходилъ, точно заживо похороненный; онъ не смѣлъ вернуться въ Мальбуа, въ домъ жены, которую не переставалъ любить, несмотря на охватившую его горячку страсти.

Пока онъ говорилъ, Тереза стояла отвернувшись, ни однимъ движеніемъ не выдавъ своего волненія; когда онъ кончилъ, она сказала:

— Мнѣ незачѣмъ это знать… Я знаю одно, что ты вернулся, чтобы оправдаться во взводимыхъ на тебя обвиненіяхъ.

— Этихъ обвиненій уже не существуетъ въ настоящую минуту, — осторожно замѣтилъ Маркъ.

— Я вернулся, чтобы повидать Розу, — отвѣтилъ Франсуа, — и я пришелъ бы на другой же день, еслибы узналъ во-время о случившемся.

— Хорошо, — проговорила Тереза, — я не запрещаю тебѣ повидать дочь. Она тамъ, въ комнатѣ; пройди къ ней.

И вотъ разыгралась сцена, за перипетіями которой Маркъ слѣдилъ съ возрастающимъ волненіемъ. Роза сидѣла съ подвязанной рукой, въ креслѣ, и читала книгу. Когда дверь растворилась, дѣвочка подняла голову, и у нея вырвался крикъ, въ которомъ слышались и ужасъ, и затаенная радость.

— Папа! папа!

Она вскочила съ кресла и потомъ вдругъ остановилась, словно ею овладѣло чувство страха и смущенія.

— Папа! Вѣдь это не ты бросился на меня въ тотъ вечеръ? У того человѣка была другая борода; онъ былъ ниже ростомъ!

Въ испугѣ разсматривала она своего отца, словно находила его инымъ, чѣмъ представляла его себѣ въ своемъ воображеніи съ тѣхъ поръ, какъ онъ ушелъ, и мать такъ горько о немъ плакала. Не думала ли она, что у него стало злое лицо, и что онъ вообще измѣнился и принялъ образъ чудовища? Теперь она видѣла передъ собою прежняго «папу» съ добрымъ лицомъ и привѣтливой улыбкой, котораго такъ обожала; онъ вернулся, и у нихъ въ домѣ не будутъ больше плакать, — такъ она думала. Черезъ минуту она задрожала отъ другой мысли, которая ужаснула ея любящую душу: ей представились послѣдствія ея собственной ошибки.

— А я тебя обвиняла, дорогой папа; я съ упрямствомъ повторяла, настаивала, что ты напалъ на меня! Нѣтъ, нѣтъ, это не былъ ты! Я — гадкая лгунья; я скажу это жандармамъ, если они придутъ за тобой!

Роза упала на кресло и горько заплакала; прошло немало времени, пока отецъ, взявъ ее на руки, не успокоилъ ея, увѣривъ, что всякая опасность миновала. Онъ самъ дрожалъ отъ волненія и съ трудомъ выговаривалъ слова любви и ласки. Какъ ужасенъ былъ его поступокъ, если родная дочь составила себѣ о немъ такое отвратительное представленіе и сочла его способнымъ на гнусное преступленіе.

Тереза смотрѣла на эту сцену, стараясь сохранить самообладаніе. Она не проронила ни слова. Франсуа взглянулъ на нее, стараясь угадать, принимаетъ ли она его вновь къ семейному очагу, который онъ такъ легкомысленно покинулъ. Маркъ, видя строгое выраженіе лица Терезы, подававшее мало надежды на прощеніе, рѣшилъ увести своего внука къ себѣ, чтобы выждать болѣе благопріятную минуту для примиренія.

Въ тотъ же вечеръ судебныя власти явились на квартиру Фаустена, какъ къ обвиняемому въ покушеніи на изнасилованіе маленькой Розы. Но квартира была пуста; комната на запорѣ: обвиняемый успѣлъ исчезнуть. Всѣ розыски не привели ни къ чему: онъ скрылся и, какъ впослѣдствіи говорили, уѣхалъ въ Америку. Вмѣстѣ съ нимъ бѣжала, вѣроятно, и Колетта, такъ какъ и ея слѣдъ простылъ. Все дѣло осталось невыясненнымъ и давало поводъ къ разнымъ предположеніямъ. Не сговорились ли между собою братъ и сестра? Не совершила ли Колетта побѣгъ съ Франсуа, увлекая его согласно заранѣе составленному плану, или Фаустенъ дѣйствовалъ по собственному побужденію, стараясь извлечь пользу изъ богатства сестры? Или за нимъ стояло другое лицо, другая злая воля, руководившая имъ, которая толкнула его на гнусное злодѣяніе, желая повредить свѣтской школѣ и создать повтореніе процесса Симона? Всякія гипотезы были допустимы въ виду совершившагося факта покушенія, но въ концѣ концовъ всѣ пришли къ тому убѣжденію, что здѣсь пущена была въ ходъ сложная комбинація, устроена весьма хитроумная ловушка.

Маркъ вздохнулъ съ облегченіемъ, когда все было выяснено, когда наконецъ душа освободилась отъ тяжелаго гнета! Онъ былъ страшно взволнованъ новой попыткой клерикальной партіи повредить интересамъ свѣтской школы. Зато какая радость охватила его при новомъ торжествѣ истины и справедливости, благодаря трезвымъ понятіямъ народныхъ массъ, просвѣщенныхъ школою! Вѣдь въ данномъ случаѣ улики противъ Франсуа были куда серьезнѣе, чѣмъ улики противъ Симона.

Его обвиняла родная дочь, хотя потомъ она сознала свою ошибку, но общественное мнѣніе приписало бы такой отказъ отъ первоначальнаго обвиненія насилію со стороны родителей. Во времена дѣла Симона никто не рѣшался замолвить за него слово, — ни Бонгаръ, ни Долуаръ, ни Савенъ, — никто не рѣшался сказать своего мнѣнія, боясь запутаться въ этомъ процессѣ. Въ тѣ времена Марсулье никогда не высказалъ бы добровольно истинную правду, во-первыхъ, потому, что не сознавалъ бы необходимости въ такомъ поступкѣ, а во-вторыхъ, потому, что сильная партія реакціонеровъ и клерикаловъ не позволили бы ему облегчить свою совѣсть честнымъ признаніемъ. Конгрегаціи. отравляющія живой источникъ народныхъ силъ, еще были въ силѣ; онѣ провозгласили ложь, какъ догматъ, дѣлали изъ обмана культъ. Для того, чтобы поддерживать борьбу Рима со свободною мыслью, пускали въ ходъ партійныя интриги, вооружали одну политическую партію противъ другой, разсчитывая извлечь пользу изъ разгорѣвшейся ненависти, которая заставляла всю націю расколоться на двѣ половины; сами же конгрегаціи надѣялись такимъ образомъ удержать въ своихъ рукахъ главную массу населенія — простой, невѣжественный народъ, бѣдняковъ и неучей. Римъ былъ наконецъ побѣжденъ; конгрегаціи обречены на исчезновеніе; вскорѣ наступитъ время, когда не останется ни одного іезуита, ни одного омрачителя народнаго сознанія, извратителя фактовъ; торжество разума освободитъ закованную въ жалкія суевѣрія народную мысль и создастъ наконецъ на землѣ царство истины и справедливости. Приближеніе этой счастливой эры уже сказывалось въ развивающемся самосознаніи народа, которому преподавались трезвыя научныя истины вмѣсто прежнихъ басенъ и суевѣрныхъ толкованій прошлаго.

Маркъ, несмотря на побѣду своихъ идей, не могъ отдѣлаться отъ одной серьезной заботы, возникшей, благодаря семейнымъ несогласіямъ, между Терезой и ея мужемъ, Франсуа; передъ нимъ вставалъ неразрѣшенный вопросъ, какъ устроить полное счастье между мужчиной и женщиной, возможное лишь при полномъ взаимномъ согласіи. Увы, онъ не могъ надѣяться, чтобы человѣчество когда-либо избавилось отъ страстей, перестало страдать подъ бичомъ ненасытныхъ желаній; всегда и во всѣ времена на долю нѣкоторыхъ несчастныхъ выпадутъ страданія обманутой любви, ревности, — сердца ихъ не убережешь отъ мученій. Онъ все же надѣялся, что женщина, добившись равноправія съ мужчиной и одухотворенная свѣтомъ истинной науки, избавится отъ проклятія низкихъ страстей; сознаніе своего достоинства не допуститъ ее поднимать домашнія ссоры и внесетъ больше спокойствія въ ея отношенія къ мужчинѣ. Въ только что пережитыхъ волненіяхъ по поводу несчастія съ Розой, уже выяснилось, насколько женщина прониклась стремленіями къ справедливости, забывая собственныя обиды, ради общей благой цѣли — раскрытія истины! Женщина освободилась отъ вліянія аббатовъ, внушавшихъ ей суевѣрія; она уже не боялась ужасовъ ада, не унижалась передъ своими духовниками, не вѣрила тому, что въ ней живетъ соблазнъ міра, и перестала быть игрушкой въ рукахъ служителей церкви, которые посредствомъ нея пытались покорить мужчинъ, заставляя женщину прибѣгать ко всякимъ хитростямъ и лжи. Теперь женщина пользовалась всеобщимъ почетомъ, какъ супруга и мать, и ей предстояло выполнить послѣднюю задачу — ввести въ семью высокія понятія взаимнаго уваженія, основаннаго на культурныхъ стремленіяхъ свободы и равенства.

Маркъ, надѣясь уладить недоразумѣнія, рѣшилъ собрать всю свою семью въ большой школьной залѣ, въ которой когда-то училъ дѣтей; послѣ него здѣсь работали Жозефъ и Франсуа. Это собраніе состоялось не безъ нѣкоторой торжественности; послѣобѣденное солнце заливало весь классъ яркими лучами, скользило по каѳедрѣ учителя, по скамьямъ и освѣщало картины, повѣшенныя на стѣнѣ; несмотря на то, что уже наступилъ сентябрь, погода стояла восхитительная. Себастіанъ и Сара пріѣхали изъ Бомона, Климентъ и Шарлотта — изъ Жонвиля и привезли съ собою дочь Люсіенну. Жозефъ, предупрежденный заранѣе, вернулся изъ путешествія, очень встревоженный тѣмъ, что случилось въ его отсутствіе. Онъ пришелъ вмѣстѣ съ Луизой. Послѣдними пришли Маркъ и Женевьева въ сопровожденіи Франсуа; его жена Тереза съ дочерью Розой ожидали въ классѣ прибытія членовъ семьи. Всѣхъ собралось двѣнадцать человѣкъ. Въ классѣ воцарилась тишина: никто не рѣшался заговорить первымъ. Наконецъ Маркъ обратился къ Терезѣ со слѣдующею рѣчью:

— Милая Тереза, мы вовсе не желаемъ насиловать твои чувства, и если собрались здѣсь, то исключительно ради того, чтобы дружески обсудить положеніе дѣлъ… Я знаю, что ты очень страдаешь… Но ты страдала бы еще больше, еслибы тебѣ на долю выпало страшное горе — сознавать, что мужъ и жена говорятъ на разныхъ языкахъ, что ихъ раздѣляетъ цѣлая пропасть, и что никакое соглашеніе невозможно. Женщина въ прежнія времена была настолько неразвита, умъ ея былъ такъ омраченъ суевѣріями, что она не была способна на здравое размышленіе. Сколько проливалось ненужныхъ слезъ вслѣдствіе печальныхъ недоразумѣній, сколько распадалось семействъ, жизнь которыхъ становилась невыносимой!

Маркъ замолчалъ, подавленный воспоминаніями. Тогда заговорила Женевьева:

— Да, мой дорогой Маркъ, ты правъ: было время, когда я не понимала тебя, мучила и терзала — и потому я не имѣю права обижаться на то, что ты только что сказалъ; у меня хватило силъ побороть тотъ ядъ, которымъ меня отравляли, но сколько женщинъ погибло безвозвратно! Онѣ мучились среди опутавшаго ихъ мрака и тщетно искали выхода. А счастье семьи было разрушено; онѣ, эти несчастны жертвы, пресмыкались передъ своими мучителями, томились въ исповѣдальняхъ и отворачивались отъ тѣхъ, кто ихъ любилъ, кто хотѣлъ пробудить ихъ умъ для болѣе свѣтлой жизни! Я сама исцѣлилась только благодаря тебѣ и все же сознавала, что прошлое не вполнѣ погибло, что наслѣдіе многихъ поколѣній трусливаго невѣжества живетъ на днѣ души, и это сознаніе постоянно держало меня въ страхѣ, что прежнее безуміе вновь овладѣетъ мною… Только благодаря твоей разумной поддержкѣ мнѣ удалось бороться съ отвратительными призраками. Твоя любовь и нѣжность спасли меня… И я благодарю тебя отъ всей души… мой добрый Маркъ.

Женевьева прослезилась и продолжала съ возрастающимъ волненіемъ:

— Бѣдная бабушка! Бѣдная мама! Я такъ ихъ жалѣю! Я была свидѣтельницей ихъ страданій. Внутренній ядъ разъѣдалъ души несчастныхъ женщинъ, принявшихъ на себя добровольное мученичество. Бабушка бывала страшна въ своемъ гнѣвѣ, но это происходило оттого, что ей не удалось испытать счастья; она жила въ полномъ отреченіи отъ міра и его радостей, и у ней было одно стремленіе — подчинить другихъ такому же безумному аскетизму. Моя бѣдная мать должна была страдать всю жизнь за то, что испытала кратковременное счастье и вкусила прелесть взаимной любви! Ее заставили подчиниться культу лжи и лицемѣрнаго отрицанія всякой радости жизни!

Присутствующіе невольно содрогнулись, вспомнивъ грозный и печальный обликъ госпожи Дюпаркъ и госпожи Бертеро, ханжество и лицемѣріе которыхъ какъ бы воскрешали времена средневѣкового безумія; первая олицетворяла собою жестокую, непримиримую вражду церкви ко всякому проявленію живого духа; вторая, болѣе гуманная, умирала отъ тоски, даже не попытавшись порвать цѣпи устарѣлыхъ предразсудковъ; Женевьева, внучка и дочь этихъ женщинъ, рѣшилась выступить на мучительную борьбу и была охвачена радостнымъ сознаніемъ полученной свободы, купленной, правда, дорогою цѣною; ей удалось вернуться къ жизни, вновь испытать счастье любви. Ея взгляды невольно обратились въ сторону дочери Луизы, которая улыбалась, слушая рѣчь матери, и наконецъ бросилась къ ней и нѣжно ее поцѣловала.

— Мама, ты — самая мужественная изъ всѣхъ насъ, потому что ты боролась и страдала! Мы тебѣ обязаны своей побѣдой, ради которой пролито столько слезъ… Я все отлично помню. Я шла вслѣдъ за тобой, и мнѣ уже не стоило большого труда отрѣшиться отъ прошлаго; я не испытала жуткаго трепета передъ суевѣрною ложью, которой была отравлена твоя душа, и потому я оставалась спокойной, разсудительной, и мнѣ удалось воспользоваться суровымъ урокомъ жизни, оцѣнить весь ужасъ того несчастья, которое обрушилось на нашу семью послѣ твоего ухода, — нашъ домъ погрузился тогда въ трауръ.

— Замолчи и не приписывай мнѣ излишняго значенія, — проговорила Женевьева, цѣлуя дочь. — Ты одна спасла насъ всѣхъ своимъ мужествомъ; въ тебѣ воплотился здравый умъ; ты, не колеблясь, исполнила свой долгъ и своимъ вмѣшательствомъ поборола всѣ препятствія къ нашему семейному счастью. Мы обязаны тебѣ мирнымъ исходомъ ужаснаго положенія, созданнаго моимъ тяготѣніемъ къ мрачному прошлому; ты — первая женщина, вполнѣ свободная отъ предразсудковъ; у тебя сильная воля, направленная къ тому, чтобы создать здѣсь, на землѣ, истинное счастье!

Тогда Маркъ обратился къ Терезѣ:

— Дорогая внучка, ты родилась позднѣе, и тебѣ незнакомы былые ужасы. Ты явилась на свѣтъ послѣ Луизы, и тебя уже не заставляли изучать суевѣрныя побасенки; ты росла свободная и пріучалась слушаться лишь голоса собственной совѣсти; твой умъ не былъ омраченъ лицемѣрнымъ ханжествомъ и соціальными предразсудками. Но для того, чтобы создать такую свободную и трезвую жизнь, женщины прежнихъ поколѣній должны были выносить ужасныя мученія, безумныя страданія… И въ этомъ вопросѣ, какъ и во всѣхъ прочихъ соціальныхъ вопросахъ, благопріятное рѣшеніе возможно было только посредствомъ просвѣщенія. Женщину надо было обучить, пріобщить къ умственной жизни и сдѣлать изъ нея разумную подругу мужчины; только освобожденная отъ предразсудковъ, женщина могла содѣйствовать вполнѣ успѣшно освобожденію всего общества отъ гнета прошлаго. Пока она оставалась слугой, послушной рабой въ рукахъ священниковъ, орудіемъ реакціи, мужчина несъ тяготы взаимныхъ цѣпей и не могъ рѣшиться на отважныя, освободительныя дѣйствія. Вся сила свѣтлаго будущаго — во взаимномъ пониманіи и абсолютномъ довѣріи мужа и жены… Ты поймешь, моя дорогая, какъ мы страдаемъ всѣ, видя, что въ нашу семью вновь закралось несчастье. Между тобою и Франсуа не существуетъ болѣе пропасти взаимнаго непониманія, различія вѣрованій. Васъ связываетъ общность взглядовъ, вы одинаково образованны, одинаково свободолюбивы; онъ уже не является твоимъ законнымъ повелителемъ, а ты не представляешь собою прежнюю лицемѣрную рабу, всегда готовую на коварное возмездіе. Ты пользуешься теперь одинаковыми правами; ты являешься свободною личностью и можешь устроить свою судьбу, какъ пожелаешь. Вы поженились по взаимному влеченію, рѣшивъ устроить свое счастье на разумныхъ основахъ, и вотъ мы видимъ, что счастье это нарушено, благодаря свойственной людямъ слабости воли; миръ можетъ быть возстановленъ лишь силою любви, — къ этой любви я теперь взываю, моя дорогая Тереза.

— Я, дѣдушка, все это отлично знаю и помню, — отвѣтила Тереза, почтительно, со спокойнымъ достоинствомъ слушавшая рѣчь Марка: — напрасно вы думаете, что я могла забыть что-либо изъ того, чему вы меня учили… Но почему Франсуа поселился у васъ и провелъ эти дни подъ вашимъ кровомъ? Онъ могъ остаться здѣсь: при нашей школѣ двѣ квартиры, для учителя и учительницы; я не препятствую ему поселиться въ первой квартирѣ, сама же останусь во второй. Онъ снова примется за свой трудъ черезъ нѣсколько дней, когда кончатся каникулы… Вы правы, сказавъ, что мы свободны, какъ онъ, такъ и я — и эту свободу я желаю за собою сохранить.

Ея отецъ и мать, Себастіанъ и Сара, пытались урезонить ее съ нѣжною заботливостью; Женевьева, Луиза, Шарлотта, всѣ присутствующія женщины умоляли ее молча, взглядомъ, улыбкою. Но Тереза не обращала вниманія ни на уговоры, ни на мольбы: она оставалась твердою, непоколебимою и вмѣстѣ съ тѣмъ не проявляла ни гнѣва, ни раздраженія.

— Франсуа жестоко меня оскорбилъ, — оскорбилъ до того, что мнѣ показалось, будто я его больше не люблю; и теперь я бы солгала вамъ, еслибы стала утверждать, что люблю его попрежнему… Вы не желаете, конечно, чтобы я стала обманщицей и вновь бы начала съ нимъ совмѣстную жизнь, которая представляла бы изъ себя лишь гнусную мерзость.

Франсуа все время молчалъ, хотя замѣтно было, какъ страшно онъ волнуется. При послѣднихъ словахъ Терезы у него вырвался крикъ отчаянія.

— Но вѣдь я люблю тебя, Тереза, люблю попрежнему, даже больше, чѣмъ прежде, и если ты страдала изъ-за меня, то теперь я страдаю гораздо сильнѣе.

Она обернулась въ его сторону и отвѣтила ему спокойно и ласково:

— Я вѣрю тебѣ… вѣрю твоей искренности… Вѣрю, что ты любишь меня, несмотря на твою сумасшедшую выходку, потому что сердце человѣческое, увы, полно противорѣчій. Если ты теперь страдаешь, то мы, значитъ, страдаемъ оба… Но продолжать сожитіе съ тобой я не могу, потому что не хочу этого, не чувствую къ тебѣ прежняго влеченія. Это было бы недостойно ни тебя, ни меня, и мы еще ухудшили бы свое взаимное отношеніе вмѣсто того, чтобы облегчить наше существованіе. Самое лучшее жить по-сосѣдски, въ добромъ согласіи, работать и чувствовать себя свободными каждый въ своемъ углу.

— Но я, мама! Что со мной будетъ? — воскликнула Роза со слезами на глазахъ.

— Ты люби насъ, какъ любила всегда, люби обоихъ… и не тревожься напрасно; такіе вопросы еще не понятны дѣтямъ; ты все поймешь позднѣе.

Маркъ подозвалъ къ себѣ Розу и, приласкавъ ребенка, посадилъ къ себѣ на колѣни; онъ собирался снова обратиться къ Терезѣ съ увѣщаніями, надѣясь смягчить ея сердце, но она предупредила его:

— Прошу васъ, дѣдушка, не настаивайте. Въ васъ говоритъ любовь къ намъ, но не разумъ. Еслибы вамъ удалось склонить меня на уступку, вы бы сами потомъ раскаялись. Позвольте мнѣ. быть твердой и благоразумной… Я знаю, вы жалѣете меня и Франсуа и хотите уладить нашу жизнь и устроить такъ, чтобы мы меньше страдали. Но, зачѣмъ скрывать, страданія людей не прекратятся. Горе въ насъ самихъ, — вѣроятно, оно необходимо ради какихъ-нибудь высшихъ цѣлей жизни. Сердце человѣческое будетъ вѣчно страдать, потому что нельзя побѣдить страсть, несмотря на всѣ тѣ знанія, на все развитіе, на весь тотъ здравый смыслъ, которымъ мы теперь гордимся. Быть можетъ, страданія необходимы, какъ противовѣсъ счастью; переносимыя несчастья сильнѣе толкаютъ насъ на поиски за этимъ счастьемъ.

Всѣ присутствующіе вздрогнули при напоминаніи о людскомъ горѣ и страданіяхъ; даже солнце какъ будто задернулось туманомъ и не свѣтило такъ ярко.

— Но не тревожьтесь, дорогой дѣдушка, — продолжала Тереза: — мы сохранимъ свое достоинство и мужественно выступимъ на борьбу за наше счастье. Страданія — ничто, если только они не вызываютъ въ человѣкѣ злобныхъ чувствъ и не ослѣпляютъ его. Пусть никто и не подозрѣваетъ, что мы страдаемъ; всѣ усилія надо направить къ тому, чтобы относиться снисходительно къ другимъ и постараться умалить чужое горе, — его еще много на свѣтѣ… Только не огорчайтесь сами, дѣдушка: вы совершили все возможное для разрѣшенія великой задачи, которую поставили себѣ,- уберечь человѣчество отъ заблужденій и двинуть его на путь разумной и трезвой дѣятельности. Все остальное — личную жизнь чувства, любовь и сентиментальность — предоставьте разрѣшать каждому по личному его характеру; пусть льются слезы, — этого избѣжать нельзя. Франсуа и я — мы будемъ жить и страдать, — это наше семейное дѣло, и его касаться не слѣдуетъ. Вы исполнили по отношенію къ намъ свой долгъ: вы освободили насъ отъ суевѣрій; вы пробудили въ насъ разумъ и дали возможность познать истину и работать на благо родины и человѣчества… Вы собрали насъ здѣсь для обсужденія вопроса семейнаго, а я предлагаю оставить это дѣло въ сторонѣ, предоставить намъ рѣшить его по личному чувству и воспользоваться семейнымъ совѣтомъ для другой цѣли; я предлагаю всѣмъ собравшимся здѣсь поблагодарить васъ, дѣдушка, за все добро, которое вы свершили во имя торжества справедливости, выразить вамъ нашу признательность, наше благоговѣніе, нашъ восторгъ! Я первая преклоняюсь предъ вами, какъ передъ борцомъ за лучшее, свѣтлое будущее!

Всѣ собравшіеся громкими рукоплесканіями выразили свое одобреніе; они окружили Марка съ сіяющими отъ восторга лицами, и солнце опять съ ослѣпительною яркостью засіяло на небѣ и залило комнату золотистыми лучами, сквозь широкія окна классной залы. Да, наступилъ часъ радостнаго возмездія убѣленнаго сѣдинами дѣда, который столько лѣтъ работалъ въ этой комнатѣ, боролся за торжество истины, побѣждалъ мракъ и суевѣрія; здѣсь онъ отдавалъ народу лучшія силы души и сѣялъ разумныя и трезвыя понятія, создавалъ поколѣнія людей будущаго, сознательныхъ и просвѣщенныхъ гражданъ. Его учениками были и дѣти, и внуки, и правнуки, и всѣ они теперь окружали его, заслуженнаго патріарха, могущественнаго и стойкаго сѣятеля истины, создавшаго свѣтлую будущность для горячо любимой родины. На колѣняхъ онъ держалъ маленькую Розу, представительницу четвертаго поколѣнія; она обняла его шею своими ручонками и покрывала его лицо горячими поцѣлуями. За спиной стояла внучка Марка — Люсіенна — и обнимала его за плечи; рядомъ стояли его дочь Луиза и сынъ Климентъ съ Жозефомъ и Шарлоттой. Себастіанъ и Сара, улыбаясь, простирали къ нему свои руки, а Тереза и Франсуа упали къ его ногамъ, соединенные въ эту минуту горячею любовью и признательностью къ представителю ихъ рода.

Маркъ, глубоко тронутый и потрясенный этимъ зрѣлищемъ всеобщей къ себѣ любви, заговорилъ, стараясь скрыть свое волненіе подъ шутливой улыбкой:

— Дѣти, дѣти, не возводите меня въ чинъ божества, — помните, что у насъ теперь наступило отдѣленіе церкви отъ государства… Я не болѣе, какъ усердный труженикъ, отбывшій свою поденную работу. А затѣмъ — я не могу принимать никакой благодарности, не пріобщивъ къ настоящему торжеству свою Женевьеву.

Онъ привлекъ ее къ себѣ и обнялъ, и всѣ устремились къ ней, осыпая ласками; ихъ супружеская любовь и согласіе получили въ эту минуту всеобщій горячій привѣтъ въ этой школьной залѣ, среди простыхъ деревянныхъ скамеекъ, на которыхъ уже воспиталось столько поколѣній и ожидались на смѣну еще новыя поколѣнія, находящіяся на пути къ счастливому государству будущаго.

Такова была награда, выпавшая на долю Марка послѣ столькихъ лѣтъ непрестанной мужественной борьбы. Онъ закончилъ дѣло своей жизни. Римъ былъ побѣжденъ; Франція была спасена отъ опасности погибнуть среди злобы и невѣжества, созданнаго вѣками ханжества и рабства. Страна избавилась отъ іезуитскихъ интригъ, отъ ядовитаго дыханія суевѣрныхъ ужасовъ; народъ, просвѣщенный и сильный, воздѣлаетъ теперь почву для богатой жатвы и скажетъ свое мощное слово среди другихъ просвѣщенныхъ державъ, въ защиту истины и справедливости. Если она воскресла и пріобрѣла силу и величіе, то исключительно благодаря широко поставленному образованію народа, сыны котораго, обогащаясь знаніями, выступали изъ своей темной неизвѣстности, въ которой ихъ такъ долго держали, и становились борцами за достоинство Франціи; это были живыя силы, выступавшія въ защиту правъ народа, такъ долго пресмыкавшагося подъ игомъ невѣжества, выгоднаго лишь. для немногихъ привилегированныхъ. Все теперь должно было исчезнуть: нищета, грязь, суевѣріе, ложь, тиранія, порабощеніе женщинъ, физическое и нравственное убожество, — все то, что было создано нелѣпой системой политики и полицейскою властью, доведенной до культа. Истинный свѣтъ знанія разрушилъ вѣковыя оковы, ложные предразсудки и создалъ народное благосостояніе, пышныя жатвы и умственный расцвѣтъ цѣлой націи. Нѣтъ! Никогда счастье не идетъ рука объ руку съ невѣжествомъ; оно является достояніемъ лишь просвѣщенныхъ умовъ, содѣйствующихъ общему благосостоянію, общему счастью и въ немъ обрѣтающихъ личное благополучіе.

Маркъ былъ счастливъ тѣмъ, что ему удалось увидѣть плоды своей дѣятельности. Онъ училъ, что только истина, познанная всѣми, научитъ людей справедливости, а безъ справедливости нѣтъ счастья. И вотъ вокругъ него выросла семья, просвѣщенная, справедливая, а вокругъ семьи возродилось государство, населенное гражданами, умъ которыхъ развился и окрѣпъ благодаря широко поставленному образованію; такимъ образомъ осуществился идеалъ его — каждый позналъ истину и работалъ во имя справедливости.

Content

Эмиль Золя
Истина

Книга первая

I

II

III

IV

Книга вторая

I

II

III

IV

Книга третья

I

II

III

IV

Книга четвертая

I

II

III

IV