Антон Дубинин

Узкие врата

— Сторож! Сколько ночи?

— Приближается утро, но еще ночь.

Ис. 21. 11 — 12

Часть 1. Брат

Глава 1. Рик

Перед выходом Рик решил позвонить кому-нибудь из своих.

Он набирал номер, одной рукой придерживая телефон, чтобы тот не свалился со столика; красный аппарат был старенький, с трескучим вертящимся диском вместо кнопочной панели. Рик сидел на корточках и ждал — и вот далекие писклявые гудки прервались наконец голосом, и это был такой хороший и настоящий голос, что все окончательно встало на свои места.

— Халло?

— Делла? Это я…

— Аделлы нет дома. А кто ее спрашивает?..

Голос в трубке моментально затвердел, и Рик мысленно стукнул себя кулаком по голове. Вот ведь чума! Уже второй год не может научиться различать по телефону ее и ее матушку!

— Здрасьте, это я, Ричард… А когда она будет?

— Ну, наверное, поздно. У вас ведь сегодня этот ваш сбор, если я ничего не путаю… Что-нибудь ей передать?

— Не, спасибо… Не надо. Пусть позвонит… Или мы все равно сегодня увидимся… Спасибо. До свиданья.

Он брякнул трубку на рычаг, как всегда после разговора с Деллиной родительницей чувствуя себя полным дураком. Посмотрел на телефон так, будто оттуда могла выползти змея. Ладно, пустяки… Попробуем Филу.

…У Фила было занято — и занято, по ощущению, надолго.

— Вот ведь трепло, — осуждающе сказал Рик в пустоту, барабаня пальцами по колену; череда коротких сигналов казалась бесконечной. Впрочем, ворчал он больше для порядка: понятно же, что треплется скорее всего не старый друг, а кто-то из его родственников. Мама-учительница и две младшие сестры — это вам не шутка, иногда часа по два невозможно дозвониться…

…У Петера никто не подходил к телефону. Учится небось, отличник несчастный, с утра пораньше уже на лекции… Кто еще остался? Хенрик? Этот, небось, уже ускакал на работу, а в контору ему трезвонить смерть как не хочется… Герман? Да ну их всех… Вот с Деллой жалко, что не поговорил. Это всегда приятно — с утра поговорить с Деллой…

Ладно, подумал Рик, прыжком подымаясь на ноги. Оставлю брату записку, и дело с концом. Ерунда это все, вечером все встретимся — и дружно посмеемся над этой историей… Если это вообще какая-то история, а не сплошная путаница.

Он выдрал из блокнота листок бумажки (на обратной стороне — схематичный рисунок рыцарского шлема и недоигранная партия «морского боя» — две потопленные галеры, жирный фломастер пропитался и на другую сторону). Размашисто написал — хорошо, когда ручка новенькая, даже такой ужасный почерк, как Риковский, выглядит вполне пристойно…

«Братец! Мне тут прислали повестку в инквизицию (ха-ха). И вот я туда пошел, надеюсь, вечером явлюсь на сбор. Если меня поймают и сожгут на костре (еще раз ха-ха) то не поминай лихом. Сейчас (быстрый взгляд на стенные часы) 11 часов утра. Купи, пожалуйста, хлеб и картош…»

Слово не уместилось, и Рик оставил как есть. Он всегда так делал — из-за этого его конспекты не пользовались в колледже популярностью: кому бы понравилось читать, например, что Габриэль Антоний Гентский «потерпел сокруш. пораж. в кавал. атак.»! Особенно странна была тенденция сокращать, не дописав одной-единственной буквы, или обрывать слово на середине — там, где случился край листа…

Поразмыслив над запиской, Рик по непонятной причине перевернул листок и приписал прямо поверх шлема и морского боя: «Не волнуйся. Будь молодцом.» Потом зачеркнул «молодца» и надписал — «настоящим рыц». Слово, как всегда, не уместилось — слишком размашистый почерк. Переносить Рик, как всегда, не стал.

И вообще, уже пора бежать. Тут сказано — «к 12 часам», а ехать на одном метро не меньше получаса… это же в центре, ихняя контора-то… Рик последний раз окинул себя взглядом в зеркале — вроде все на месте, ничего не забыл! Гладко выбритый, красивый и сильный черноволосый парень в джинсовой синей рубашке, в облегающих брючках. И знак на месте, хотя его и не видно — тонкая цепочка убегает под распахнутый воротник… Обычно он одевался в черное — Делла считала, что черное ему идет, делает старше и мужественней, а кроме того, это такой лидерский, такой аскетичный цвет! Но на самом деле Рик черное не любил, вот голубое или зеленое — это другое дело… Будь его воля, все время бы ходил в ярких, светлых одежках. А впрочем, мужчине должно быть безразлично, во что одеваться.

…Еще спускаясь в лифте, он прикрыл глаза и позволил себе немножко подумать о девушке. Какие у нее узенькие плечи и шоколадные мягкие волосы, стрижечка в кружок, а из-под кромки шелковистых волос — большие серебряные кольца серег. Как Делла улыбается, чуть сощурив свои длинные, темно-кофейные глаза, как она скажет… Интересно, кстати, что она скажет?.. Что она обо всем этом подумает?..

Выходя из подъезда на яркое мартовское солнце, Рик вытянул из кармана и еще раз пробежал глазами серую бумаженцию, большой шероховатый бланк, словно ища ошибки. Ища объяснения.

…Нет, все равно ничего не понятно. Как не было понятно и два часа назад, когда почтальон притащил ему эту ерунду, вырывая из теплого сна (что-то снилось про море, летнее такое) долгим звонком в дверь. Здрасьте, это такой-то? Пожалуйста, получите и распишитесь. Повестка, явка обязательна. Не знаю, молодой человек, там вам все объяснят… Вот тебе и весь разговор, таким образом начинается отличное весеннее утро. Хорошо хоть, брата не было дома — он паникер известный, сейчас бы уже напридумывал кучу ужасов…

…Ужасов. Серый бланк на волокнистой бумаге, противный и непонятный, как все справки на свете. Какие-то колонки, пара печатей, машинописный бледненький шрифт. Ричард Эрих, ул. Цветочная, 12 — 123. Настоятельная просьба явиться сегодня же, 25 марта 135 г. Р., в районное отделение Инквизиционного Суда, расположенное по адресу… Видно, что весь текст казенный, только имя и адрес вписаны от руки — и число. Его имя, его адрес, сомнений нет. Если это шутка, то шутнику надо бы оторвать… например, голову. А если нет… Ха, значит, ими заинтересовались. Ничего себе, делишки. Значит, мы не просто компания самоуверенных мальцов, развлекающихся игрой в рыцарей, значит, мы — что-то большее. Да это, чума побери, даже приятно. Лестно, можно сказать.

…Особенно настораживала последняя строчка. «В случае преднамеренной неявки до 12.00 без указания причины Инквизиционный Суд вправе объявить судебный розыск на всей территории Республики.» Это значит, что — если не хочешь явиться, то быстренько мотай за границу? И что, интересно, значит — преднамеренная неявка? Например, если Рик сейчас, например, упадет и сломает ногу — объявят на него охоту по всей стране или все-таки нет?.. Вот взять да специально не явиться, пойти обратно домой или в гости к кому-нибудь, окопаться там — и посмотреть, что будет?..

Однако машинально юноша взглянул на часы. Наручных он не носил — они что-то быстро все у него ломались или терялись, стоило надеть, но как раз сейчас, перед входом в подземку, заметил уличный большой циферблат — длинная стрелка, дернувшись, пала на шестерку. Половина.

Рику внезапно стало очень неприятно. Он усмехнулся сам себе — ого, на костер опаздываю, пропустите! Однако побежал по ступенькам вниз с удвоенной скоростью, едва не толкнув какую-то сердитую тетеньку с тележкой. Яркое, золотое, даже жаркое солнце грело ему затылок, а спереди уже пахнуло прохладным ветерком метро.

— Эй, потише, молодой человек! С ног сшибете…

— Простите, мадам… Не хотел…

Вспомнилась какая-то дурацкая шутка — «Куда это он так торопится? На свои похороны все равно не опоздает…» Зря это все. Просто надо поскорей с этим всем покончить.

Рик хотел купить на ходу — в киоске у входа в подземку — шоколадный батончик, свой любимый — «Принц», с забавным малым на обертке. Совершенно нежизненные доспехи шоколадного принца были не раз обсмеяны и забракованы всей их компанией, так же как и его непомерно длинный, неподьемный меч; однако сама конфета была отличная, особенно та ее разновидность, что с орешками… Но — увы, кто не успел, тот опоздал. Кажется, покупать шоколадки было совершенно некогда. Рик, которого полы расстегнутой синей ветровки хлопали по бокам, вбежал в вертящиеся стеклянные двери и поскакал вниз по эскалатору.

…Как ни странно, Рик любил подземку. Он в свои двадцать два был почти что ровесником молодого Магнаборгского метро и привык на нем ездить с детства: были у него любимые станции — особенно в центре, там есть одна такая с витражами, или еще одна — где на полу мозаичные цветы… А в детстве, когда Рик жил еще с мамой, он у нее часто простил монетку — «покататься», и шел наслаждаться прелестями «подгорных чертогов» — разъезжал вверх-вниз на эскалаторе, в бесшумных стремительных подземных электричках… Это пристрастие сохранилось до сих пор — любое расстояние он предпочел бы проехать под землей, чем на каком-нибудь дурацком трамвае, даже если и надо было потратить лишний денарий на жетончик…

Но сейчас метро его почему-то не радовало. Поезд подземки казался слишком медленным. Хотя это самое здание инквизиционного суда и находилось в центре, там, где самые красивые станции с витражами…

Слово «инквизиция» вызывала у Рика только весьма отдаленные ассоциации. Учебник истории, юго-запад, религиозные войны. Горская смута… Нет, это не о том. А что о том, так это — борьба с ересями, святой Раймонд (кажется), и ересь этих самых… «Боголюбов», или «Целомудренных», веков эдак семь назад. И еще что-то про «Охоту на ведьм». И еще — что костер называется «Аутодафе», «Деяние веры», и прочая чепуха — мешанина из клобуков, святых, вопросительных комиссий, великого Эмерика Благословенного, обратившего одной проповедью сто восемьдесят еретиков… Из которых, между прочим, во время проповеди вышел демон в облике огромного черного кота, нагадил в церкви и с воем убежал прочь. В общем, обычная средневековая каша, норма для среднеобразованного юноши, увлекающегося Древними Днями — немного более древними, чем все эти страсти. Рик и думать не мог, что это слово — инквизиция — может еще как-то прозвучать в нашей современной реальности. И бланк такой обычный, как будто из какого-нибудь молодежного комитета или из уголовного суда. Вот уж не знал, что есть такая штука. И вот уж не знаю, при чем тут я.

…Последнюю фразу Рик, кажется, произнес вслух. Сидящий рядом дедушка на него недоверчиво покосился. Юноша смутился и притворился, что внимательно созерцает прилепленный на стекло поезда рекламный листок — «Лучшие колготки в стране», и ногастая девица в этих самых колготках, улыбкой напоминающая Деллу… Старичок опять покосился на Рика — с явным неодобрением. Девиц рекламных разглядывают, вот все они так, эти самые молодые… Рик улыбнулся краями губ — дедушка был смешной, напоминал кого-то, только вот непонятно, кого… Надо было с собой взять книжку, запоздало спохватился он, тем более что ее придется скоро вернуть, она же Филова — «Рыцарские ордена, их цели и практическое воплощение». А то в этом дурацком суде может быть очередь, придется опять перечитывать бланк с вызовом или считать входящих-выходящих бородатых дяденек, старинная игра для дурачков… Ладно, можно еще помолиться. Рыцари так всегда поступали, когда приходилось ждать и ничего не делать… Тем более что, возможно, Рику придется сейчас за веру пострадать. А что-то в этом есть, ребята, — в страданиях за свою веру?..

…Солнце было очень ярким, какой хороший март, весна в этом году ранняя, на деревьях уже большие почки — когда Рик, стараясь не кривить широкие черные брови, протянул свой бланк — (максимально небрежным жестом, господа) — квадратному человеку в серой форме вроде полицейской, устало взглянувшему на него из пластмассовой кабинки при входе.

…А здание у них небольшое, всего три этажа. Похоже на особнячок, какие часто занимают богатые, но вполне безопасные комитеты. Три этажа, серый камень, узкие окна — старинный, видно, домик, — за стеклами белые жалюзи… Табличка — пластиковая, блестящая: DOMUS INQUISITIONIS. Как странно смотрится в центре современного города — латынь! Оградка — смехотворная, прозрачный металлический заборчик, прутья вроде копий. За ним — автостоянка и еще какие-то домики, газон… деревья. Уже в самом деле совсем большие почки.

…Дядька в серой форме, мочаля пальцем безволосый подбородок, пробежал глазами Рикову личную карту, нажал какую-то кнопку. Стеклянные двери (подумаешь, техника… Да у нас в колледже не меньше шику в преподавательской части…) бесшумно разошлись, Рик ступил на линялый серый ковер, дорожкой подбегающий к лифту. Лифт у них, подумаешь — важность, всего три этажа…

— Третий этаж, кабинет 315, юноша.

— Ага, понятно.

Лифт оказался тоже очень весь из себя роскошный. Даже с грумом. Еще один дяденька в серой форме, с мускулами — дай Боже, и у пояса — кобура, шику-то, шику… Ступая в лифт, Рик еще произносил гордо и независимо — «третий», и какая-то часть его душе еще радовалась, что на ногах у него — хватило ума обуть! — новенькие черные ботинки с тупыми носами, а не расшлепанные кроссовки, например… А сзади его уже что-то легко подтолкнуло. По-рыцарски быстрый (чувство опасности, противник — сзади) Рик дернулся, обернувшись — и тут же устыдился. Очередной серый дяденька, даже и не дяденька — ровесник Рика, лицо — как у спящего. Или как у статуи. На рукаве, у плеча — ООНовская синяя нашивка, оливковая ветвь.

— Заходите, молодой человек. Я провожу.

И только когда лифт мягко, без толчка, заскользил вверх, Рик понял, отчего ему стало слегка нехорошо. Мягкий, тошнотворный позыв изнутри — тревога… дурнота.

Панель лифта. Панель с кнопками этажей. Их не меньше десятка.

Серый дяденька — не «провожатый», а лифтер — перехватил его взгляд, глянул в глаза. То ли Рику показалось — то ли глянул с усмешкой. Как на дурачка… и… с жалостью. Ну что, попался, мальчик? Понял, как хорошо влип?..

Прекрати, приказал себе Рик, и сжал зубы так, что его нижняя челюсть стала квадратной. Что за… дурь? Я — Ричард Эрих, житель Магнаборга, гражданин Республики, колледжер, мне двадцать два года, и никто на свете не имеет права как-нибудь нарушить мои права. Даже если на вас, господа, одинаковая серая форма, а на мне — голубенькая рубашечка (черную надо было надевать…) Он нагло улыбнулся в ответ на взгляд… полицейского — в тот самый миг, когда лифт, пролетев свой недолгий путь, остановился так же беззвучно, и двери его поползли в стороны.

Но там была, лихорадка побери, кнопка «0». Она была, я видел — сверху вниз, три, два, один, ноль… И дальше опять — один, два, три… Вниз.

— Направо, молодой человек.

Провожатый — до чего же неприятно — был за спиной. Рик послушно повернул направо, сохраняя самый независимый вид на свете, свободолюбиво дернул плечом. Надо было ответить что-нибудь вроде «Спасибо, любезный». Ты — дурацкий полицай, а я — колледжер. Я выйду отсюда через пару часов, а ты останешься на своей несчастной службе, возить людей сверху вниз и наоборот, и так тебе и надо…

— Стойте.

Триста пятнадцатая — белая дверь, вполне конторского вида, с золотой ручкой. Интересно, это у них на всех этажах такой мерзкий серый ковер-дорожка, или только на третьем?.. Немногословный страж повернул ручку, пропуская Рика вперед, окликнул в глубину кабинета —

— Ричард Эрих, сэр.

«Сэр». Вон все у них как.

…«Сэр» поднялся навстречу из-за компьютера. Рик едва не засмеялся ему в лицо. Если все ребятушки в около-полицейской форме были специально подобраны по комплекции, чтобы устрашать посетителей, то этот человечек развеивал такое впечатление за одну минуту.

Ниже Рика на голову, полненький, в очках без оправы — голые стекла и дужки за ушами. Гладенько бритый, на голове — плоская шапочка. Глянул сквозь стекла крысиными глазками — цепкие, серые, а бровей почти нет — так, намечены две черточки каким-то желтоватым пухом.

— Ричард Эрих?

— Да. (И вот назло вам всем, ни за что на свете не скажу — сэр!)

— Садитесь, молодой человек.

— Спасибо.

— А вы свободны.

Серый провожатый церемонно поклонился, закрыл дверь снаружи. Тихо. Только отогревшаяся на солнце муха лениво стучится в окно где-то между стеклом и полуприкрытыми жалюзи. Рик прошел несколько шагов по тихому серому ковру и сел напротив чиновника.

…Серый костюм — очень деловой, строгий, под пиджаком — черная рубашка. Воротник-стоечка, над ним — дряблая шея. Лет пятьдесят. На левой стороне груди, где обычно кармашек — нашивка: равносторонний желтый крест.

Чиновник слегка развернул монитор, чтобы не заслоняться от Рика, потом положил руки на стол. С сосущим чувством тяжести и неприязни (как у зубного врача) смотрел Рик на его кисти — белые и свежие, почему-то без единой морщинки. Кажется, эти руки были моложе своего обладателя.

— Вы — Ричард Эрих?

— Да. Я уже говорил.

— Улица Цветочная, двенадцать, сто двадцать три.

— Да.

— Лидер неформальной молодежной организации, самоназвание которой — «Меч и крест».

Рик дернулся, подавил порыв схватиться за знак рукой. Похоже, все-таки не так уж все хорошо. Похоже, он не зря себе льстил.

— Ну… да. А что? Что-то с этим не так?..

— Отлично, — очкарик улыбнулся — едва ли не приветливо, зубы у него оказались мелкие и белые. Как у рыбы, подумал Рик отстраненно, не желая глядеть. Как у щуки.

— Отлично, молодой человек. Я вижу, у нас с вами получится очень хорошая и откровенная беседа. Я тут кое-что подготовлю, а вы пока заполните вот эту вот анкетку.

Рик холодными пальцами подтянул к себе шероховатый большой лист.

Название организации. Дата основания. Дата официального заявления. Количество членов. Иерархия: а) строго регламентированная, б) выделяется только глава, в) произвольная. Основные идеи и цели… Сведения об участниках: первое имя, второе… Возраст… Род занятий. Как давно состоит…

— А с чего вы взяли…

Рик поперхнулся, прочистил горло. У него, что называется, «сосало под ложечкой». Очкастый чиновник поднял глаза от своих бумаг, мигнул.

— Что вы говорите?..

В этот момент запиликал телефон. «Желтый крест» схватил трубку, не успев услышать Риково твердое и героическое заявление.

— Да… Нет… Нет. Что за ерунда, брат Альбин? Нет, конечно, нет. Вниз его, да давно пора… Я занят. Спросите у брата Исакия.

Черная трубка брякнулась обратно. Маленькие, сильно увеличенные стеклами без оправы глазки опять мигнули на Риково лицо.

— Простите… Так что там за проблема?

— С чего вы взяли, что я все это буду заполнять? — юноша постарался, чтобы голос его звучал как можно более грубо. Держись, Рик, здесь от тебя хотят чего-то неправильного. Гони их всех в шею. Не поддавайся. — Это… чушь какая-то. Мне ничего не объяснили, и это во-первых… А во-вторых… Я вообще не собираюсь ничего давать. Никаких показаний, адресов там… Я не совершил ничего противозаконного, и не должен… отчитываться.

— А вот здесь, молодой человек, вы очень сильно ошибаетесь, — в голосе очкастого звучала даже какая-то жалость. Увещание. — Вы ошибочно понимаете свой долг перед государственной… и церковной властью. Вы именно что должны. Пишите.

— Да с чего вы взяли, что я буду? — почти вскричал Рик, отталкивая от себя серый лист — с почти физическим отвращением. Он качнулся на своем мягком стуле так, что передние ножки оторвались от пола. Человек за конторкой смотрел на него так же спокойно, с брезгливой, отрешенной жалостью.

— Вы будете… Потому что, как я рассчитываю, вы — умный и современный молодой человек. Человек, который может трезво оценивать ситуацию.

— Ситуацию? Я не…

— Да, вы еще не понимаете. Напрасно. Я объясню вам.

…«Меч и крест», «Меч и крест». «Сверденкрейцеры». Идея ордена была Рикова — о чем-то подобном он мечтал все детство; Фил и Хенрик поддержали, а потом пришли и другие… Сначала они просто тренировались вместе — фехтовали, обзаводились хорошими коваными мечами… Потом…

…Круглый Стол. Правда, стол был не совсем круглый, скорее овальный, но и такой сойдет. Зато — свой, хоть его не король Леодегранс подарил и не Мерлин, а просто родители одного из «сверденкрейцеров» купили новую мебель для гостиной, и тогда эту отличную штуку общими силами перевезли к себе, в подвал.

С подвалом получилось все очень законно — его удалось снять у владельца дома, и теперь, на второй год существования ордена, там стало очень уютно. На стенах — обои под камень. Кое-где росписи — щиты, девизы на латыни… Мечи. Распятие — большое, куплено вскладчину Рику на прошлый день рождения. Круглый стол посередине — закрытый алой тканью (сатин, пятнадцать денариев метр, а цвет — сущий огонь!) И огонь свечи — отличный, кстати, подсвечник, большой, чугунный, в виде чаши — озарял их лица, такие юные и прекрасные в своей общности, когда по вечерам, после тренировок, они сходились в круг, чтобы говорить…

Пили чай — по большей части из пластиковых стаканчиков; в подвале была отличная розетка, и здоровенный кипятильник решил все проблемы с едой. По праздникам пили вино — из кругового рога, купленного Риком по случаю на барахолке. Развалы — замечательная вещь, там та-аких сокровищ можно за бесценок накупить! Эти разные бабульки сами не знают, что у них там таится на антресолях — может, там вообще Ковчег Завета заваляется!..

Не так давно заказали знаки. Ювелир, их делавший, был не профессионал — так, любитель, зато и денег взял мало — за двадцать знаков всего двести марок, это не так много, если вскладчину… Саму эту штуку придумали как-то Рик с Филом ночью, сидя на кухне. Изрисовали кипу бумаги, пока не добились идеала: крестик в полтора дюйма, у которого нижний конец заостренный, как у клинка, а остальные чуть расширяются. В англской геральдике такая штука называлась бы «кросс форми фитчи». Двадцать одинаковых крестов не далее чем на Рождество раздали братьям Ордена — вместе с торжественным обращением «фраттер такой-то»… Кроме братьев, было еще три сестры. Одна из них — Делла…

Дата основания? Да года два назад, когда мы с Филом и Хенриком сидели после чьего-то дня рождения на подоконнике, потягивая пиво… Тоже весна была, ранняя. Тогда и придумали, что если в мире все так плохо, то надо быстро основать настоящий рыцарский орден. И чтобы христианский. Как артуровские рыцари… Не как все эти вымирающие клубы, в которых только и знают, что мечами махать, а дух-то, дух забыли вконец… Нет, мы бы иначе сделали, мы бы были совсем настоящие…

Это еще по какому-то поводу произошло. А, вспомнил! Как раз когда кардинальским советом упразднили рыцарское звание.

Книжки запретили уже потом. Всего-то в прошлом году, даже число можно назвать, если постараться — ну, примерно тогда, когда все это началось…

Дата официального заявления? Кажется, нету. Кажется, мы еще никуда и никогда официально не заявлялись — так что непонятно, друзья дорогие Желтые Кресты, откуда вы вообще про нас знаете… Турниров же нет давно, мы сами по себе тихонько тренируемся… Кому мы нужны, чтобы нас выслеживать? Ну кому?..

Да и что мы такого делали? Ну, махали мечами. Ну, праздновали все вместе разные праздники — Рождество там, Пятидесятницу… Ну, еще вот ругались иногда — когда очередная хорошая книжка оказывалась запретной… Например, вот что плохого может быть в «Истории Грааля» этого, как его, Августина?.. Рыцарская сказка, очень приятная… Рик в детстве очень любил. Интересненькое дело — узнавать, что книжка, на которой ты, можно сказать, возрос, на самом деле — произведение еретическое и противоречащее доктринам Церкви и Папским постановлениям, а потому из употребления изымается и преследуется по закону!.. Рик, конечно, не лучше всех в догматах разбирается — но если предыдущий Папа в этой сказочке ничего дурного не нашел, да и вообще внимания на нее не обратил, то что ж этот-то так вскинулся?..

Иерархия? Да какая у нас там иерархия!.. То есть главный, наверное, все-таки Рик — потому что так уж получилось. Он самый харизматичный, и на гитаре играет, и красивый очень, и вообще… Ну, он же все это начинал. То есть они вдвоем с Филом, конечно, начинали — но какой там из Фила лидер! Для него горше полыни — хоть кем-нибудь руководить. Ему приятней всегда быть просто молчаливой поддержкой, такой уж он человек… Вот и вся тебе иерархия. Что там еще? Основные идеи? Кто ж их знает…

Быть настоящими рыцарями вопреки всему, вот, наверное, единственная идея. Особенно теперь, когда и звания нет, и все эти раньшенные «ордена», росшие как на дрожжах, начали один за другим лопаться, словно мыльные пузыри… А больше мы ничего не придумали. Сидеть за круглым (ну почти круглым) столом, когда справа — лучший друг, а слева — возлюбленная, и свеча горит ярко, и у всех такие возвышенные, истинные лица, и Рик поднимается с рогом в руках — фраттери! Выпьем же в славный праздник Пасхи за возвращение рыцарского духа в наш оскудевший мир!..

Сведения о членах? Ну, ребята. Кто учится, кто работает… Вот Виктор, например, вообще в этом году только школу заканчивает. А у Сибиллы, напротив же, давно уже муж и даже ребенок… Делла вот, то бишь Аделла Альбина, двадцать лет, состоит в организации полтора года, сейчас вообще не имеет рода занятий. С одной работы ушла, на другую пока не устроилась… Ну, ей можно, у нее родители богатые. А когда она выйдет за Рика замуж, ей тоже работать не придется — это не дело для благородной леди, пусть лучше вышивает рыцарские гербы на коттах…

И что вы хотите — чтобы я их всех… нас всех… кому-то выдавал?

— …Да…за кого вы меня принимаете?..

Рик поднялся. Душно в комнатке, душно.

Очкастый чиновник тоже встал. Он больше не улыбался.

— За благоразумного молодого человека.

Дверь приоткрылась. Всунулся еще один серый, с желтым крестом на груди, с воротничком-стоечкой. Почти лысая голова в такой же черной шапочке, костлявый длинный подбородок.

— Отец Александр, докладные готовы? Требует…

— Да какие докладные, по допросам? В двести девятой возьмите…

— Говорит, у вас вся документация ни к Темным не годится… Путаница в датах, а за второй квартал…

— Потом, потом, — толстячок досадливо отмахнулся, перебирая что-то левой рукой — и Рик почему-то с тоскливым ужасом увидел, что это маленькие серые четки. Пластмассовые, с металлическим крестиком.

— Передай, что брат Исакий закончит… И вообще, мне некогда, я работаю. Видишь, у меня материал идет — и туда же, без стука врываться…

Длинный подбородок исчез — так же моментально, как и появился. Ужасный Отец Александр досадливо покачал головой, словно забыв про Рика; пробормотал что-то вроде «замучили вконец, разобраться не могут, я им все за всех…» Однако притом он уже просеменил к стене, нажал круглую черную кнопку. Опять обернул крысиный — нет, щучий, если бывают сероглазые щуки — взгляд на Рика.

— Не обращайте внимания, сын мой (как-то он сразу перешел на «сына», так что юноша этого даже не отследил) — кругом неполадки… Но вы не отвлекайтесь. Я говорил о благоразумии; так вот, сейчас я вам собираюсь кое-что объяснить. Например, что вы попались куда сильней, чем это вам казалось сначала. И даже чем это вам кажется до сих пор.

Слово «материал» — «у меня материал идет» — вернулось с запозданием к разуму Рика, и желудок его словно бы болезненно сжался. Да я что, боюсь, что ли, неужели это меня и впрямь пугают, рефлекторно сжимая знак под рубашкой, мельком подумал Рик с гадливым удивлением самому себе — когда на беззвучный сигнал кнопки дверь распахнулась, и двое тех, первых («полицейских», только это были уже другие люди, но такие же громилы) вступили в кабинет. Надо же подбирать людей с такими лицами. Просто почти что без никаких.

— Пойдемте, сын мой.

И они пошли.

Лысый человек шагал впереди — спокойно, без лишней суетливости; назад Рик не оглядывался — не хотел. Они были на минус первом этаже — «сверденкрейцер» не ошибся, снова поглядел в лифте на панель с кнопками — и голубая джинсовая рубашка его слегка прилипла к спине между лопаток. Лифт ходил от третьего до минус седьмого этажа.

…Такой красивенький, весь в голубом. Дурацкая эта рубашечка. Мама, как же здесь нехорошо. Ох, Господи, пожалуйста… Выведи меня отсюда.

Надо будет кому-то позвонить, засела в мозгу неотвязная мысль. Кому-то… позвонить. Уже сегодня вечером я буду дома, там, в нашем подвале с мечами по стенам и круглым столом. Это будет очень скоро. Очень.

— Сюда, сын мой.

Над дверью был овальный фонарь — как перед врачебным кабинетом: такие загораются, когда можно входить следующему посетителю. Круглый тимпан — ха, как перед входом в церковь, пронеслось у Рика в голове — с надписью по кругу: «Один Бог, одна вера». При чем тут это? При чем вообще тут я?..

Отец Александр, склонившись, ковырял ключом в замке. Лампы дневного света — синеватые, невыносимо яркие — горели, тихо гудя. Одна из ламп в конце коридора слегка мигала, выдавая рулады, по частотам напоминающие головную боль. Рик на мгновение прикрыл глаза.

Руки он теперь держал в карманах — в узких карманах джинсов, сжав там кулаки. Впрочем, из одной руки получился, кажется, не кулак, а фига. Он смотрел в затылок Желтому Кресту, у которого что-то там не заладилось с замком — и видел складочки на его шее, короткий ершик волос из-под черной шапочки, дужку очков… Дужку очков, в одном месте замотанную черной изолентой. Наконец открыл, толкнул дверь от себя — свет зажегся автоматически, невыносимо-яркий, Рика слегка подтолкнули в спину, и он вошел.

…Нечто вроде зубоврачебного кабинета. Белые стены — крашеные, пустые, только на одной — распятие. Черное, кажется, деревянное, а может, и пластиковое, с белой скорченной фигуркой Спасителя. Никаких окон (впрочем, что это ты, Рик, какие окна, это жеминус первый этаж… Посреди — кресло, совсем уж зубоврачебное, высокое, привинченное круглой ножкой к полу; подлокотники… На них какие-то хитрые приспособления (для рук… Это фиксаторы рук. И там, на платформе внизу, такие же… браслеты.) Колпак — большой, как в парикмахерской для сушки головы. Какие-то проводки. Железный ящичек. Аккумулятор? Или что это за штука? У правой стены — большая панель с какими-то кнопками и рукоятками, стеклянные панельки с цифрами и стрелками (похоже на рубильник в коридоре… На такие щиты, считающие электричество, которые есть в каждом доме. А вот за такие же ручки любят дергать очень умные шутники, чтобы во мгновение ока оставить квартиру соседей без света…)

А это что? Телефон? Да, только, кажется, без диска или кнопок. Только трубка и корпус.

Длинное устройство на ножке, похожее на бормашину — склонившееся над белым клеенчатым креслом, как голодная цапля. Господи, что…

…Зубного врача Рик боялся с детства. Не боли боялся — что-что, а терпеть он умел, научишься с таким-то отчимом!.. Нет — ожидания, клеенчатого кресла, запаха больницы и безнадеги, яркого света в глаза, ощущения жуткой безысходности, беспомощности, когда твои слишком короткие ноги не достают до пола, а человек в белом халате, с жужжащим орудием мучений в руке равнодушно поворачивается к тебе — открой-ка ротик, мальчик… Рику даже пару раз снились зубоврачебные кошмары — долгая очередь, смутный запах беды и беспомощности, скрип кожаного кресла, блестящие инструменты, страшные своей непонятностью… Ма-а-маа!..

…Рик сморгнул. Наглость его куда-то подевалась; кажется, он и вправду начал понимать. Только разум пока отказывался верить в происходящее — а тело уже реагировало, как могло: ладони, сжатые в карманах, стали холодными и липкими, а низ живота сдавило от противного напряжения, горячей слабости. Рик понял, что ему срочно нужно в туалет.

Белый свет, тоже лампы дневного света, но такие яркие, не голубоватые, как в коридоре, их тихий, почти неразличимый гул… как в метро. Все предметы, идеально чистые, блестящие — клеенчатое кресло, стекло и пластик панелей, никелированная сталь — отбрасывали невыносимо резкие четкие тени. Совсем короткие — свет-то сверху.

Рик увидел свою собственную тень, расплывшуюся под ногами, как чернильное пятно. Из такого же черного пятна обернулся отец Александр — в ярком свете его кожа была желтоватой, нездорово-пергаментного цвета, очень старой. Рик слегка опустил глаза, не в силах почему-то смотреть на него (он ужасен, ужасен… Как вурдалак), достал из карманов руки. Их кожа, влажная, противная… старая.

— Ну что, сын мой, вы начинаете понимать?..

Рик начал — ровно с этих слов. Самый настоящий страх сдавил ему горло изнутри, на лбу выступила легкая испарина (хотя здесь было, кажется, холодно…) Но этого всего не может быть, — изо всех сил крикнул его разум. Этого не бывает. Это сейчас кончится, сейчас я… очнусь.

— Этого… не может быть, — выговорил он, чувствуя, как трутся друг о друга, словно трут, его очень сухие губы. — Вы… хотите запугать меня. Это противозаконно.

Вот, вот оно, спасительное слово. Противозаконно.

— Если это то, что я думаю… Камера пыток, — последнее слово выговорил, как выплюнул, — то вам не хуже меня известно… Что Декларация Прав Человека запрещает — (даже выговорить слова можно с большой буквы! И как хорошо, Рик, что ты это читал!.. И как хорошо, что ты это читал совсем недавно! И, почти наизусть, стараясь четкостью речи изгнать жуткий призрак,) — нанесение телесных повреждений в целях получения информации.

Отец Александр (Господи, чей он отец? Это же даже не человек… Это вурдалак. С черной замотанной дужкой очков, с серыми небольшими глазами — спокойный, устало-деловой взгляд заработавшегося чиновника) — отец Александр слегка нахмурил брови. Так как бровей у него не было, нахмурилась скорее кожа на лбу. Но это была не хмурость недовольства… Скорее смех, да, скорее уж смех.

— Молодой человек, — голос его, постаревшего в ярко-белом свете, вызывал ассоциации с очень терпеливым учителем. — Сын мой, вы же на вид кажетесь таким умным юношей… Что ж вы несете такую чепуху? Нанесение повреждений, Боже ты мой… Разве непонятно — чтобы заставить человека говорить, вовсе необязательно наносить ему хоть какие-то повреждения. Современная технология позволяет… да, вполне… чтобы человек с волей одержимого через пять минут рассказал и написал все, что угодно. Маленькая дырочка в коже, крохотный электрод… Или шприц. Да что я вам рассказываю, в самом деле. За соблюдением прав человека здесь следит миротворческая полиция. Собственно говоря, я — единственная преграда между вами и ними.

— Я…

Мир стремительно начинал кружиться вокруг Рика. Так бывает, когда силишься проснуться — и не можешь, и оно все крутится, крутится, затягивая тебя, и как бывало у Рика в сильном жару болезни, он увидел перед глазами что-то маленькое и одновременно большое, какую-то вертушку, все наращивающую обороты, и лицо этого спокойного вурдалака было в середине вертушки, и Рик понял, что сейчас он закричит.

Но не закричал.

Все было так дико, что даже не страшно. Просто — до безумия недостоверно. Так же недостоверно, как то, что полчаса назад он стоял на солнечной улице и видел, что на деревьях уже большие почки…

— Молодой человек, как вас там… Ричард. Я вовсе не собираюсь вас запугивать, просто стараюсь свести к минимуму все взаимные усилия в совместной работе. Вы боитесь смерти, вы боитесь боли. (Рик хотел покачать головой — ха, пострадать за веру, ха, наш орден — но не смог. Орден и вера, они были сейчас где-то очень далеко, а он был один. Совсем один, а напротив него — сумасшедший.) Да, боитесь, не нужно качать головой и разыгрывать из себя героя… Просто мне нет ни малейшего резона быть источником ваших неприятностей. Как служитель Церкви (Чего?.. Как?.. Он это сказал — или я спятил?..) я авторитетно заявляю вам, что вы впали в ересь. Может быть, по глупости, может быть, случайно — но вы прикоснулись к вещам, которые отравлены. Пораженный гангреной орган нужно отсекать… иначе зараза распространится на все тело. Отсекать то, что уже нет надежды вылечить. Государственная власть пользуется помощью нашего Ордена, чтобы определять, кто действительно впадает в ересь, а кто попросту заблуждается. Боюсь, вы относитесь к первой категории.

В продолжение этой речи у Рика сменилось много мыслей. От бешеной (броситься на него? Убить? Нет, там двое сзади…) до отрешенной (Господи, помоги. Помоги мне остаться твердым, я, кажется, смертельно влип). Дело было только в том, что он не знал, как это — влипнуть смертельно… Он все еще не понимал.

— Я… не собираюсь ничего говорить.

— Жаль, жаль, если это ваше окончательное решение на сегодня, — ужасный человек, расплываясь и меняясь, покачал головой, и в его скучающей серьезности было нечто столь страшное, что Рик почти поверил… почти.

— Ладно, господа, отведите его… Да, седьмой. Или все-таки вы сейчас передумаете… сын мой?

Рик хотел сжать знак в кулаке, но не смог поднять руки. Он просто почувствовал его повлажневшей кожей — серебряный холодный крестик, нижний конец — как у меча… Нет, нет, нет. Я никогда не стану предателем.

— Неужели вы думаете, что организация вроде нашей не смогла бы сама добыть подобных сведений, не прибегая к помощи человека вроде вас? — голос Желтого Креста доносился как сквозь вату. — Я от вас требую не информации, а доброй воли. Готовности сотрудничать. Желания признать ошибочность прежних убеждений… потому что подобные вещи ведут вниз. Во ад, молодой человек. В преисподнюю.

…Это безумие какое-то. Вот перед ним стоит маленький толстенький человечек в сером костюме и грозит ему жуткими мучениями, и говорит на богословские темы. Маленький канцелярский человечек с желтым крестом на груди, которому нужно ответить…

— Нет.

Рик отвечал сразу на все — и когда его плеч с двух сторон мягко коснулись руки в серых перчатках, разворачивая его к выходу, успел, дернувшись, крикнуть в помятое, старенькое и усталое лицо, сам удивляясь тому, что извергают его уста:

— Нет, черт вас всех побери! Нет, и пойдите к дьяволу!..

Последнее, что он видел — это как брезгливо крестится серый человечек, скривившись от Рикова богохульства, а кошачьи лапы полицейских стали неожиданно из железа, и что-то хрустнуло у Рика в выворачиваемом плече, и пока его вели к лифту, он успел уже позабыть себя и лягнуть кого-то, выкручиваясь из последних, ха, рыцарских сил (нет, вы не имеете права, я же не…)

— Парень, дубинкой по голове хочешь? — даже не злобно — но ленивым, хоть и запыхавшимся голосом вопросил старший из двух одинаковых людей, вталкивая упирающегося пленника в лифт, и Рик, порыв которого отпустил так же внезапно, как и начался, тяжело дыша, помотал головой. Всклокоченные волосы — стриженые в каре — падали на глаза. Я что, сдурел? Господи, я с ними дрался… Сопротивление полиции, что я, с ума сошел?..

…Лифт дернулся, встал.

— Господа…

— Ступай, ступай. Сначала все вы такие… дерганые…

— Я хотел бы… Меня что, задерживают? Я… арестован?..

— Направо, — и подтолкнул. Вопроса, кажется, никто не слышал. Словно Рик говорил на сарацинском каком-нибудь наречии.

Как звучат шаги по этому полу… Не как по ковру — здесь нет ковра — но и не как по дереву или камню. Мягко, тупо… Туп… Туп…

— Если меня задержали, я хотел бы знать, на какой срок. И тогда мне нужно предупредить… Сделать несколько звонков.

В первый раз один из серых проявился по-человечески — он фыркнул. Рика пробрала дрожь от этого звука. Лампа дневного света горела и здесь — но уже одна на весь коридор, и пахло здесь… как в метро. Так, как, наверное, пахнет в туннелях подземки. И еще — Рик это понял, только когда вздрогнул — здесь было холодно. Как… да, как в погребе.

И я понял, почему так звучат — туп, туп — шаги. Потому что под ногами, кажется, земля.

— Господа, но куда…

— Стой.

Это был не ключ — нет, какие-то железные грохочущие устройства, как в бомбоубежище. Как в бомбоубежище — подвале под зданием колледжа, оставшемся со времен Республиканских Войн, железные рычаги засовов, дверь — железная, крашенная… зеленой, облупившейся краской. В сумраке восприятие у Рика так обострилось, что он видел чешуйки, отслоившиеся, как кожа на мозоли. Как… бывает на старом асфальте, мама, зачем все это, почему я здесь.

— Заходи.

— Господа, я хотел бы все-таки…

Он еще старался говорить спокойно и уверенно, как человек, который час назад стоял на зеленой улице, смотрел на большие почки, жалел, что не дозвонился до своей девушки… Но в голосе, как подземные воды, уже плясал страх. Настоящий страх.

Рик был каким угодно — только не суетливым. И заметив в себе эту нотку сейчас, он все еще пытался убить ее, договорить фразу без нее — «Хотел бы знать» — но закончил он уже, слегка подавившись словом, когда его, упершегося на пороге, одним сильным тычком втолкнули внутрь, и там, внутри, была темнота.

— …и вы не имеете права…

Договаривал он уже, сильно ударившись коленями обо что-то твердое и слегка вильнув интонацией голоса от боли — почти вскрикнув; за спиной проскрежетал засов, Рик с шумом выпустил воздух сквозь зубы… Еще стоя на коленях, все еще не понимая, что это в самом деле случилось, случилось с ним, Ричардом Эрихом, Магнаборг, Колледж святого Мартина, третий курс, орден сверденкрейцеров… поднял голову.

Было темно.

Глава 2. Ал

Было темно и так замечательно!.. Всего-то часа четыре сна, не больше, и вдруг — этот несчастный…

…Яркий свет.

Свет солнца упал ему на закрытые глаза, и он, тихонько и как-то по-детски бурча во сне и не желая просыпаться, попытался улезть, вкрутиться куда-то вниз. Ловя сон за хвост, повертелся, ища правильного положения тела.

…Рик так специально поставил его кровать — чтобы где-нибудь в полдевятого на подушку падал солнечный свет. Окна были на восток, и почти что в любое время года солнце находило своим лучом его лицо — летом пораньше, зимой попозже, но находило… Рик-то, в отличие от своего брата, любил вставать рано — более того, считал, что это очень хорошо и правильно. Он вообще был человек солнца, Рик — родился в полдень, зимой очень тосковал — потому что дня почти нет, уходишь учиться — еще темно, возвращаешься — уже темно… У каждого есть самое страшное для него время года: так вот, для Рика это была зима. Декабрь, когда самые долгие ночи, и с неба вместо света изливается тьма… и снег…

— Человек — тварюшка светлая, живет от солнышка, а спать надо ночью, — ласково выговаривал Рик, твердою рукой стягивая с брата одеяло. Ал тихо застонал, сворачиваясь, как креветка.

— Уйди, будь так любезен… у меня же еще… о-ой… почти что час есть поспать…

— А зарядку когда будешь делать? — приветливо осведомился глава рода, отдергивая занавеску так, что постель просто-таки залил безжалостный поток лучей. — Тебе еще мно-ого надо успеть. Поотжиматься, гантельки покрутить…

— Гантельки! Рик! Восемь утра… Я тебя ненавижу…

— Так и всегда — люди ненавидят тех, кто делает им добро, — скорбно сообщил Рик уже из коридора, где он чем-то позвякивал, наверное, пресловутыми гантельками, чтоб их чума взяла… — Ничего, сынок, ты поймешь, сколь я был прав, когда вырастешь…

— Не называй меня сынком! — Ал, понявший со всей очевидностью, что спать ему в любом случае больше не придется, спустил ноги с кровати и мрачно созерцал узор на обоях. Утренний взгляд его был достоин наемного убийцы.

Посмотрел на ноги — тоже зрелище не из приятных: на один квадратный дециметр ноги — в среднем по три синяка… Уа-ау, это тренировочная палка. А вид такой, будто его избивали сто разбойников на большой дороге…

Синяки делились на старые — желтоватые и расплывчатые — и новые, идеально очерченные и темно-лиловые. По различиям синяков Ал мог бы написать курсовую.

— Тебе запястья надо разрабатывать, поэтому — гантельки… Давай, крути, сынок. По пятьдесят раз — в каждую сторону…

— Не называй меня сынком… Понял, негодяй?!

— Понял, сынок, понял… Чего ж тут не понять?.. Мы, старики, народ понятливый, не то что нынешняя молодежь…

Ал фыркнул. Надо бы объяснить, что он не просто так обижается — просто это мамино слово, вот и неприятно его слышать… Но на Рика он обижаться не мог, а притворяться обиженным долго не получалось, и потому он просто фыркнул, морща веснушчатый нос.

— Жутко смешно… обхохочешься.

— Так как насчет гантелек? Или сначала отожмешься?

— Сам ты отожмешься! Я сперва — умываться, как всякий приличный человек.

Он медленно, почему-то бочком пробирался к ванной, осторожно поглядывая на брата.

— Жалеющий гантельки для сына своего — ненавидит сына своего, — сообщил Рик тем временем, натягивая покрывало на братскую постель. — Это царь Соломон сказал, а он много чего понимал в правильном воспитании… Ничего, малыш, я еще сделаю из тебя настоящего рыцаря!..

— Не сделаешь.

— Это почему же не сделаю?

— А потому что не достанешь, — на двери ванной звякнула задвижка… изнутри. Толстая струя воды звонко ударила в эмаль.

Рик прыжком подскочил к вражеской крепости, но было уже поздно.

— Ну, ничего… долго не просидишь, — зловеще пообещал он, пиная дверь ногой. — Когда-нибудь же надоест тебе в ванной плавать… А едой ты не запасся, слава Богу.

— А тебе скоро в колледж, — радостно сообщил Ал, перекрикивая шум струй, судя по изменившемуся звуку, ударяющих уже — вот ведь гад! — явственно по телу… Душ принимает, зараза. — А когда ты уйдешь, я сделаю вылазку на кухню и всем запасусь.

— Так и будешь в ванной жить? Ванный житель…

— Так и буду. И жизнь моя будет весела и прекрасна.

— Думаешь?

— Уверен. В отличие от твоей. А все потому, что у меня тут есть унитаз… Умыться ты и на кухне можешь, это да, а вот остальное… Это дает мне неописуемые преимущества, так что рано или поздно придется тебе… ха-ха, капитулировать. Или, может… Рик! Ты к соседям будешь ходить или горшок заведешь?..

— Открывай, гад несчастный, — стараясь не расхохотаться, старший брат снова пнул дверь, сдвигая брови. — Ну же… Я дверь сломаю!

Ал под душем, кажется, ликовал.

— Не! Пожалеешь! Сам недавно ставил! А задвижка у нас крепкая, ее так просто не свернешь…

— Ну Ал же, не будь гадом, — Рик взглянул мельком на стенные часы и всерьез приготовился капитулировать. — Мне идти надо… Пусти, будь добрым братом! Мне… надо.

— Попить хочешь? — невинно осведомился светловолосый подлец, выключая воду. Теперь из-за двери доносились только сухие, чуть слышные звуки — видно, он вытирался. — На кухне в чайнике есть водичка…

— Ал!.. Я начинаю помышлять об убийстве…

— Ну ладно, ладно, снисхожу к твоим страданиям, — задвижка скрипнула, дверь начала приоткрываться. — Только если мне будет гарантирована… личная безопасность… пропуск для всего гарнизона…

Но поздно: Рик коршуном кинулся вперед, вставил ногу в образовавшуюся щель. Через минуту оба брата уже катались клубком по ковру, поднимая в солнечных лучах тучи пыли. Когда пыль слегка развеялась, стало видно, что наверху из двоих оказался старший; тот же, кого прижимали обеими лопатками к земле, отфыркивался и тяжело дышал.

— Ну, сэр… И где же ваша хваленая честь?.. Я вам, можно сказать, жизнь даровал… Кроме того, не хотите ли… воспользоваться дарованными благами цивилизации?

— О, грамерси, сэр, но сначала я вас придушу…

— Сэр Рик Безжалостный! А почему это у вас такое странное прозвище — «Безжалостный»?

— А это потому, что я — безжалостный, — доверительно объяснил Рик, подымаясь и приглаживая волосы. Младший брат, в одних трусах и драной футболке, приподнялся на локтях, тяжело дыша и улыбаясь. Светлые, почти совсем белые его волосы были мокрые, а теперь еще и в пыли.

— Ну и ковер у нас. Пропылесосить бы его, что ли…

— Потом. Ты лучше гантельками займись, — отозвался Рик уже из ванной, и вскоре там зажужжала его электрическая бритва. Брился он каждый день — удивительно был чистоплотен, даже в походах каждое утро начинал с бритья и чистки зубов…

Все еще продолжая пренебрегать братским заветом, Ал повертел головой в поисках одежды… Золотая пыль кружилась в золотых солнечных лучах. Кто сказал, что солнце — белое? Оно золотое, совсем золотое. Золотой свет…

…Золотой свет падал на глаза, нестерпимо яркий, алый сквозь веки.

Он попытался натянуть на голову капюшончик спальника — или уйти в него поглубже, ввинчиваясь, как сверло. Рик, отвяжись…Рано еще…

— Э-эрих! Проснулся, наконец, солнышко… ну вот и умница.

Какой же у этого парня противный голос. Насмешливый, и громкий, как сто колоколов… Теплый сон теперь совсем разбит, его больше не соберешь, оставалось только сесть в спальнике, потирая кулаками глаза. Боже мой, сейчас ведь часов семь, не больше…

— Давай лопай. Скоро приедем.

Фил сунул ему на колени — рукой равнодушной, будто чужую собаку кормит — пачку чего-то и пакет еще чего-то.

— Держи, раззява — разольешь…

В пакете оказалось молоко — нет, еще хуже: кефир. Фил всю дорогу умудрялся покупать самую ненавистную Алану еду: растворимый кофе в пакетиках, ливерную колбасу, творожную смесь… Теперь вот и до кефира докатились. Интересно, это он специально — или просто так само получается, что этот парень призван воплощать для меня все самое ненавистное?..

Ал отхлебнул белую гадость через дырочку в бумажном пакете, подавив стон отвращения. Я ненавижу кефир всей душой, еще с трехлетнего возраста… Но тебе этого не покажу ни за что на свете.

Однако когда он взглянул на пачку, стон все-таки сорвался с его запачканных кефиром губ. Луковое печенье «Поппи», до чего все же дурацкое название, обертка синяя, с пятнистым щенком в футбольных гетрах…

Что-то он рекламирует, какую-то футбольную команду. Ал за восемнадцать лет своей жизни так и не научился в них разбираться…

Стон его — так, тихое мычание — однако же не прошел мимо ушей внимательного спутника.

— Чего ты мычишь, как теленок крошки Марты?.. Еда не нравится нежному Эриху?.. Может, кефирчик?

— Я тебе не Эрих, — пробурчал он, изо всех сил борясь с желанием выплеснуть кефир в самоуверенную рожу. Спанье на жестких лавочках электрички в тонком спальнике, от трех ночи до семи утра, не способствует хорошему настроению. Особенно когда…

— Ах, прости, опять позабыл… Алан.

Ничего он не позабыл, врет, самовлюбленный кретин. Вон, расселся напротив на полскамейки, ноги расставил, ухмыляется… Хозяин мира. Посмотрите, вот он я, Годефрей Филипп, мне целых двадцать два года, я вешу восемьдесят килограмм, я — гордость своего колледжа и всей страны, потому что я очень, очень сильный… Машу мечом, разгрызаю кирпичи, ломаю бревна о собственную голову.

Электричку мягко потряхивало. Сквозь пыльное стекло свет был совсем золотым… Золотым, и ложился полосами, а за окном из-за света не видно почти ничего — только солнце…

Ал смотрел на это солнечное пятно, пока глаза его не заслезились. Нет, так нельзя. Как бы то ни было, Фил — не враг: скорее уж единственный союзник. Конечно, лучше бы это оказался кто угодно другой. Но что же делать. Бог судил так, и пока они вместе, друг с другом надо мириться. Потом, это просто колледжерская привычка — звать друг друга по второму имени, не по первому: вот Фила всю жизнь зовут Фил, он же не обижается…

Немного взаимной откровенности — и, может быть, станет лучше.

— Нет, Фил…Я не о еде. Просто… ну, это любимое Риково печенье. «Поппи». С этим самым щенком.

Но благие намерения, как всегда, не привели ни в какое хорошее место.

— А-ах, Эрих, лихорадка побери… До чего же мы чувствительные!

Лицо Фила стало резким от… злости? Досады?.. Он отвернулся к окну, едва ли не с ненавистью воззрившись на дохлую муху меж двойными, закупоренными с зимы рамами… Ну и чума с тобой. Да и вообще… пропади все пропадом.

…Солнечный день, кому он к Темным нужен. Какой солнечный… Проклятая весна вовсю сияет, и плевать она хотела, что у Алана Эриха пропал почти без надежды его единственный брат.

Ал встал, стиснув зубы, чтобы не разреветься от внезапной слабости (Фил только того и ждет… Наверное, поэтому при нем всегда так сильно хочется это делать?..), принялся сворачивать спальник. Тот выгибался, как живой, не желая лезть в чехол, вырывался скользким зеленым хвостом из рук. Фил краем глаза смотрел за этими манипуляциями, что не придавало рукам его товарища уверенности в движениях. Наконец тяжело вздохнул, поднялся, отобрал у Алана спальник и быстро упаковал его сам.

В это время дяденька машинист внезапно пробудился к жизни: прочистил горло и как-то стеснительно сообщил из решетчатой дырочки под потолком:

— Граждане пассажиры, наш электропоезд… гр-рп-шш… пр-рибывает… гр-ррых… на конечную станц…

Тут то ли дяденька, то ли радио совсем сломались, и остался только неубедительный ропот с потолка. Да ладно. И без него понятно, что на станцию Полянск.

…Фил, как всегда, готов, уже под рюкзаком. Застегнутый на все пуговицы, стоит в проходе, презрительно смотрит — не на товарища даже, на схему железнодорожных путей, приклеенную на стене… В то время как Ал пытается разобраться, десятью руками одновременно подхватить куртку, рюкзак, пакет с недопитым кефиром… Стоит неподвижно, и черные, завязанные в хвост волосы его не отливают ничем. Ни каштановым (как у Рика), ни серебристым… Просто черные.

Елки, елки, елки замелькали все медленней и медленней, перемежаясь домами, кривыми палисадниками, какой-то невысокой бетонной стеной… Господи, помоги нам, пожалуйста. Почему такая боль?..

…Алан Эрих, по отчиму — Алан Альфред, в своей восемнадцатилетней жизни сильно любил только одного человека. Своего брата.

Раньше еще любил матушку, но это само собой кончилось в тот день, когда она заглянула к нему в комнату, побледнела… и закрыла дверь с той стороны. Даже не то что бы он перестал ее именно любить — нет, просто он не мог больше ей верить, а все остальное без этого, оказывается, немногого стоит. Но зато в тот же самый день, когда у него внутри что-то щелкнуло и сломалось навсегда, из зла получилось и добро — у Алана появился брат.

То есть брат, конечно, был и раньше — всегда был, потому что старший; но этот факт долгие годы оставался совсем незамеченным, никак не влияя на Алову жизнь, потому что ему было всего десять лет, когда Рик ушел из дома.

У мамы тогда был уже третий муж — не Аланов отец, а как раз Альф, Виктор Альфред, человек очень богатый и добропорядочный, обеспечивший бедной брошенной даме Маргарите Эрике вполне безбедное существование. Еще бы — четырехкомнатная квартира в центре столицы, отличная машина, которую он иногда давал жене попользоваться, персидская очень дорогая кошка и краска для волос по сорок марок за тюбик!.. Даже наличие у возлюбленной двоих детей не остановило этого честного человека — женился и согласился усыновить обоих, притом что по характеру пасынки были не сахар, особенно старший — наверное, это такой возраст трудный, тринадцать лет…

Алан был тихий, маленький и светлый, как мать, а вот в Рике, похоже, вовсю проявлялась кровь папаши, самого первого Маргаритиного мужа, того, который теперь тихо спивался где-то на окраине, изгнанный из дома за полную неспособность обеспечивать семью… Вторая попытка замужества, плодом коей был Алан, оказалась несколько удачнее — только продержалась недолго, и ныне этот подлец и негодяй Эрих иногда посылал денег на содержание сына от своих щедрот, прямо-таки вырывая кусок хлеба изо рта новой своей жены и двоих детей… Да еще — открытки отпрыску на день рождения. Когда Алан был маленький, в эту знаменательную дату ему от отца достался красный игрушечный самокат. Прослужил он долго и был бы бережно храним и по сей день — да вот кто-то из девчонок, кажется, Изабелла, пару лет назад оторвал ему колеса. Такие маленькие детишки, а до чего же сильные. На гадости всегда сил хватает…

Итак, Альф был последним ценным матушкиным приобретением, и терять его она ни за что не собиралась. Альфу нельзя было перечить, а любить его надлежало, как Святого Франциска — благодарным ученикам. Рик продержался ровно полгода, после чего ушел из дома, хлопнув дверью, захватив с собою сумку с учебниками и личную карту; ушел он в неизвестном направлении, как потом оказалось — к своему родному отцу в его монашескую квартирку на окраине, и имя его в доме более не произносилось. Алан быстро понял, что дело обстоит именно так — ему хватило пары огненных материнских взглядов, благо мальчик понятливый; в десять лет он не был к брату, сопернику в материнской любви, особенно привязан и особой скорби не испытывал. Кроме того, у него теперь появилась совсем своя, собственная комната!..

А через полтора года родилась первая из девчонок — Изабелла. Вторая, Маргарита, появилась на свет еще двумя годами позже, но по противности даже превосходила свою сестру. Когда Алана заставляли с малышками сидеть, он подолгу размышлял над вопросом, какая же из них вреднее — и так и не мог однозначно определиться. Старшая была поумней и придумывала всякие гадости; зато младшая умела громче орать. Кроме того, обе они были вылитый Альф — курносенькие, широколицые, с коричневыми кудряшками… Прибавьте только седины в волосы, метра полтора роста и небольшое плотное брюшко — и получится точный портрет отца.

…Сам же Алан был светлый, чуть конопатый, щуплый для своих лет — и глаза матушкины, ореховые… Вот что у них с Риком было общее — так это глаза. Единственное, по чему в них можно было признать братьев — в спортивного сложения черноволосом красавце и тихом заморыше, у которого даже брови были светлые — русые короткие черточки…

Тихость характера и помогла Алану так долго продержаться в этом доме. Любовь к матушке — да тихость характера: ничего ему, в общем-то, не было надо, дали бы маленькую комнатку с закрывающейся изнутри дверью, да пару часов тишины, чтобы можно было спокойно читать… и писать. Писал он по большей части стихи — но иногда и короткие истории, чаще всего про вещи яркие и отважные, чего нельзя было бы ожидать при такой скромной внешности и забитом характере. Пожалуй, покажи он свои творения кому из друзей — засмеялись бы; он и не показывал, никогда не задаваясь мыслью, хороши его стихи или нет. Птица поет, кошка мяучит, дождь льет, и все это делают, как умеют. Вот и он, Алан, пишет как умеет, а что с этим будет дальше — это уже не его дело. Лишь бы не очень дергали…

Но вечно такое умилительное состояние вещей продлиться не могло. Оно и не продлилось — на шестой год совместной жизни с отчимом все старания сохранить мир в семье все-таки в очередной раз пошли насмарку.

…Куда-то Альф с мамой собрались вечером — кажется, в театр, но не исключено, что и в гости. Отец двух дочерей любил вывозить в свет красавицу жену (а Маргарита в самом деле была красавицей в свои сорок с небольшим, те черты, которые немного смешили в Алане, в ее лице проявились куда более изысканно — а кроме того, эти прекрасные, слегка подкрашенные золотистым светлые волосы, в которых не разглядишь ни ниточки седины…) Так вот, Виктор с женою отправились «в свет», а сын остался смотреть за детьми.

В свои шестнадцать лет Алан мог бы стать недурною нянькой — если бы не один крупный недостаток: он не любил детей. Он изо всех сил старался возлюбить хотя бы этих, конкретных — но пока не научился: и Белла, и Рита, в свою очередь, изо всех сил старались ему в этом благом начинании помешать. Непонятно, кто тут был больше виноват — брат или сестры; но после того, как он впихал в двух кудрявых красавиц пяти и двух с половиной лет ковшик овсянки с вареньицем (ух-х, ненавижу!..), на этом программа совместных развлечений закончилась, и каждый из троих впредь должен был развлекать себя сам.

…Алан немножко попечатал, радуясь тишине — видно, детишки нашли и без него, чем заняться. Потом зазвонил телефон, бедняга-писатель с похоронным лицом потащился брать трубку — но глаза у него очень быстро полезли на лоб.

Это звонил брат.

Понимаете?.. Брат Ричард, которого нету.

— Алан?..

— А…га…

— Привет… Это я, Рик, — голос в трубке был уверенным и радостным, и неимоверно взрослым. Почти неузнаваемым. — Хорошо, что я на тебя сразу попал, а не на… ладно, ну его. Тут такое дело — у меня день рождения. Будет то есть, в воскресенье. Ты, что ли, приходи. Двадцать лет исполняется.

— Я не могу, — машинально ответил Ал и тут же пожалел — да, он действительно не мог, по воскресеньям приходил его репетитор (отчим не жалел денег, чтобы дитя поступило в институт)… Но ведь брат же все-таки, и — первый раз за столько лет… Чего это он вдруг обо мне вспомнил?.. Ладно. Отступать поздно. Нет — значит, нет, тем более что наверняка там будет толпа незнакомого народу, и все — старше меня…

— Жалко, — без особой жалости в голосе отозвался Рик на том конце провода, помолчал чуть-чуть. Алану было болезненно неловко. Надо что-то сказать — а что скажешь человеку, имя которого не упоминалось в этих стенах давным-давно?.. Всплывали и угасали предполагаемые реплики — одна другой неуместнее. «А мама с Альфредом пошли в театр…» «Я написал стихи про Галахада…» «Как ты думаешь, что хуже — когда человек орет или когда он спокойно и занудно говорит?» «Нашу кошку недавно кастрировали…» «А как там твой отец?..»

Впрочем, это, кажется, уж совсем лишнее. Риков отец умер что-то полгода назад, вспомнил Ал — и смешался окончательно.

— Ну ладно, ты все-таки запиши адрес, может, зайдешь, — предположил незнакомый брат в телефоне, и Ал записал. Неизвестно зачем нужный адрес на уголке записной книжки. Отчим записывал карандашом на обоях — но остальным в доме это делать почему-то запрещалось.

Ал записал, с превеликим облегчением попрощался и пошел обратно к своему рассказику. Уши его горели — безо всякой видимой причины.

Рассказик намечался про двух молодых крестоносцев, помирающих от жажды среди сарацинских песков. Вот набрели они — кони у бедолаг пали еще вчера — на цветущий оазис средь пустыни, и теперь, не зная толком, не мираж ли это, подползают, помирая от жажды, к сверкающему ручью…

А дальше должен был к ним выехать белый рыцарь и заявить, что он — страж источника, и каждый, желающий воды, должен скрестить с ним копья. А на щите-то у него ничего и нет, потому как затянут оный белой тканью…

Что-то похожее Алан уже где-то читал, но это его не останавливало. Пусть получится так, что эти два друга попали в замок Монсальват, вот будет интересненько… И дыхание его едва не прервалось, когда прискорбное зрелище открылось взору двух рыцарей, простирающих руки к воде — крошка Белла восседала на его вертящемся стуле за компьютером, такая хорошенькая при боковом свете лампы в своем синем платьице, и ножки свесила со стула… Маленький пальчик, чума его побери вместе с его обладательницей, упирался не куда-нибудь — нет, на кнопку клавиатуры «Удалить», и черной аккуратной дорожкой текст быстро бежал и бежал под рукой маленькой гадюки в небытие.

Алан возопил, как пещерный человек, чьего ребенка ухватил поперек туловища этот, как его… саблезубый тигр, но прыжок его запоздал:

«Рыцарь источника», гласило горестное название с экрана, но увы мне, кроме него от рассказа не осталось ничего. Пятнадцать страниц… Ты ж моя умница.

Отпихнув сестрицу, он попытался спасти потерянное — но поздно: отбиваясь, прелестный ребенок нажал пятерней штук сто кнопок одновременно, и творения двух дней канули в Реку Забвения. Где, вполне возможно, они и без того оказались бы в свой черед.

Белла, глядя ему прямо в лицо, нагло улыбалась. Ага, дорогой братец, тебя оставили тут нас развлекать — а ты увильнуть хотел?.. Ну вот мы и развлекли себя сами, как умели, да, как умели.

Я сейчас тебя убью, наверное, — подумал Ал, с трудом сдерживая сии благородные порывы. Потом все-таки порешил, что всему есть предел — и залепил ребеночку такого шлепка, что аж рука загудела. А нечего думать, что тебе все можно!.. А нечего думать, что никогда ничего за это не будет!.. Мне ж его теперь ни за что не вспомнить… все писать заново!..

Изабелла заорала, как пятьдесят детских садов одновременно. Кажется, дело было в новизне ранее неизведанных ощущений. Она вывернулась из ласковых братских рук и унеслась куда-то по темным пространствам огромной квартиры — в детскую? — завывая, как пожарная сирена. Экзекутор опустился на стул и тупо посмотрел на белый, пустой экран. Руки его слегка тряслись.

…Возмездие не заставило себя ждать. Ал почему-то совсем не удивился, когда вскорости после возвращения отчим вошел в его комнату, даже не постучав. Сидя спиной к двери, пасынок однако почуял затылком что-то совсем уж неладное — и поспешно обернулся, вскочил.

Альфред был совершенно жуток. Все еще в театральном сером костюме — только без пиджака, рукава засучены. «Седой и элегантный», но глаза как две щелки. Подбородок… как ящик стола. Выдвинутый и совершенно прямоугольный. Алан видел в книжках выражение «у него заходили желваки на скулах», но до сих пор не знал, что это значит.

— Ты ударил ребенка, — спокойным, как во время наизануднейшей своей домашней проповеди, голосом выговорил Альф. Ал открыл было рот, чтобы что-то сказать, да на полпути понял, что сказать-то, кажется, и нечего.

— Ты посмел бить младшую сестру, — еще скучнее констатировал здоровенный дядька, загораживающий ему выход всеми ста килограммами своего живого веса. Краснел он странно — почему-то от шеи; вот и сейчас лицо его оставалось бледным, а над белым воротником уже появились закатные тона.

— Виктор, понимаете…

Такое обращение — по имени, но на «вы» — было единственным, на что Алан оказался способен. Все другие варианты подходили еще менее.

— Ложись, — скучным голосом предложил тот, кивая пасынку на кушетку. — Ложись и спускай штаны. Мало тебя драли. Сейчас я это исправлю.

Тот сморгнул, думая, что ослышался. Хлопнул глазами, чувствуя, как кровь медленно приливает к щекам. Только теперь он заметил, что отчим явился не с пустыми руками — из правой опущенной кисти у него свисал длинный, намотанный на запястье ремень, и конец его болтался, как змеиный язык. Заглядевшись (туда-сюда) на качание его узкого конца, мальчик прослушал, как Альф повторил свой приказ еще один раз.

В третий раз он уже крикнул — да так, что, кажется, лампа чуть мигнула. Пожалуй, это называется не «крикнуть», а «рявкнуть»: если бы в комнате была посуда, она бы звякнула. Если бы под рукою у Альфреда был стол, он двинул бы по столу кулаком. А так в распоряжении у него оказался только голос, и уж его-то достойный торговец недвижимостью использовал на полную мощность.

Алан шарахнулся от звуковой волны, и теперь стоял, прижавшись спиною к спинке собственного стула. Именно тогда дверь приоткрылась, бледное мамино лицо возникло в темной щели. Ореховые ее глаза, огромные от испуга, скользнули по комнате, встретились на миг с перепуганным, таким же зеленоватым взглядом сына… Задержались на нем. После чего мама закрыла дверь… с той стороны.

Именно в этот момент у Алана внутри что-то щелкнуло… что-то такое, что щелкает однажды и навсегда.

Он даже сопротивляться больше не мог. Не так уж важно было, что отчим, высокий и сильный дяденька, приблизился на шаг, доходчиво объясняя, что если он сам не сделает, что сказано — то придется ему помочь. Просто у Алана, кажется, больше не стало мамы, а может, опоры, какая уж там гордость, и он с прыгающими губами подошел к своей кровати и послушно лег ничком, лицом в подушку… Потому что она закрыла дверь с той стороны.

Потом какое-то время прошло в уплотнившемся, недостоверно-гадком аду, которого не бывает: отчим бил, а Алан кусал зубами наволочку, прерывисто втягивая воздух при каждом ударе и комкая кулаками покрывало, изо всех сил стараясь, чтобы ни один самый крошечный звук не прорвался наружу. Больно было умопомрачительно — или, по крайней мере, так казалось тому, кто до сих пор ничего подобного не пробовал. Кровь тяжело колотилась в ушах, все вокруг стало мокрым и соленым. На какой-то раз он все-таки не выдержал и громко как-то не то всхлипнул, не то всхрюкнул, и следом прорвался придушенный подушкою вопль. БОЛЬШЕ НЕ МОГУ, подумал он отстраненно, будто и не о себе, меня разрезают пополам, ХВАТИТ, сейчас я ЗАОРУ — и не сразу понял, что, кажется, все. Оно кончилось.

— Сам напросился, — слегка запыханно, может, даже смущенно, но как-то словно издалека проговорил голос. Кажется, отчим немножко переусердствовал в воспитании — и теперь созерцал плоды своей деятельности с легкой неловкостью. А не слишком ли я сурово обращаюсь с сыном, подумал русский царь Иван Грозный, стирая кровь со своего жезла… Ал не слушал — он лежал неподвижно, ожидая, когда сколько-нибудь утихнет режущая боль. Потом, решив, что отчим, наверное, уже ушел — слишком было тихо и неподвижно — оторвал от подушки красное, залитое чем-то — слезами? И не только… — лицо. И в самом деле, он остался, наконец, один. Хорошо.

Алан потихоньку встал, натянул штаны. Он был сам себе слегка противен. Вытер мокрые глаза и рот ладонью, стараясь унять дрожь. На подушке осталось здоровенное влажное пятно. Жалко…

Он перевернул подушку, стараясь не сгибаться в пояснице. Потом огляделся, пытаясь сообразить, что же ему нужно взять с собой.

Настольная лампа горела так ясно, спокойно, будто бы здесь все еще был его дом.

…Потом он собрал кое-какие вещи — тетрадки, пару носков, чистое полотенце из шкафа. Вышел из комнаты на цыпочках, чтобы не дай Бог никто не задержал. Было уже около полуночи; в коридоре нашел наощупь свои башмаки без шнурков, кожаную рыжую куртку. Поворачивая в замке ключ, наткнулся ногой на что-то большое, громыхнувшее… а, мусорное ведро. Стоит в назидание — чтобы он с утра не забыл вынести.

Вот он, Альф, как он есть. Может писать труды по этике семейных отношений. «Выдрав пасынка, не забудьте выставить в коридор мусорное ведро, чтобы тот поутру вспомнил о своих обязанностях».

Однако на грохот ужасного ведра не выскочило сто человек с автоматами. Замерший на миг Ал все же повернул ключ, уже не боясь им скрипнуть — после такого-то грохота… Но почувствовал взгляд затылком — и обернулся.

Мама стояла на пороге спальни, за ней золотился тихий свет (Альф читает в постели…) Она была, кажется, в своем длинном халате; лица в темноте сын не мог разглядеть.

— И куда же ты?

В голосе ее не было ничего, совсем ничего. Алану стало смертельно стыдно, и он обрадовался, что не видит ее глаз. Ты не потеряешь его, мама, не бойся, хотел сказать он — но не стал. Ты не потеряешь ничего, я просто уйду, всем будет легче, плюнь на все, иди спать.

— Да так… к отцу.

Голос его был хриплым — сильно плакал, а потом не прочистил горло. Мама помолчала. Наверное, она собралась бы ответить или спросить что-нибудь еще — но он уже вышел, сказав почему-то «до свиданья», вышел как можно скорее, чтобы не при ней… Но и не при ней ничего не случилось: он больше не стал реветь, просто постоял, привалясь лбом к холодной стене, а потом оторвался от нее и пошел вниз по лестнице. На лбу белело известковое пятно.

…Он не знал, знать никак не мог, что точно такая же сцена уже происходила в этом доме пять с лишним лет назад, участники — Виктор Альфред и Ричард Эрих, сэр… Только с единственной разницей — если младший брат покорно лег навзничь на кровать и позволил себя выпороть, старший отгородился от отчима табуреткой и сказал, чтобы тот не приближался.

Сыновья отцов не бьют, даже приемные, так сообщил черноволосый, злой как бес подросток, берясь за стуловы ножки, но если вы сделаете еще шаг в мою сторону, я вас тогда огрею. Прямо вот этой вот штукой.

И это сам Альф сказал слово — «Убирайся». Вон из моего дома, сказал оскорбленный в лучших чувствах приемный отец, предусмотрительно отходя к двери. Десять минут на сборы, и — проваливай. Хочешь — к пьянице отцу. Хочешь — вообще на помойку… Но на мой порог больше — ни ногой.

Это он не всерьез сказал, конечно, в наше время детей из дома не выгоняют. И немало удивился желавший припугнуть гаденыша господин Виктор, когда Рик и правда ушел через десять минут, оставив маме записку, ушел и в самом деле не вернулся… Нет, потом пару раз заходил за вещами.

Разница еще и в том, что тогда было лето. Лето и день…

Осенний ветерок продувал Алана насквозь. Фонари горели ровным оранжевым светом. Сто раз бывало, что он выходил из дома и позже — но почему-то казалось, что сейчас особенно темно.

Еще на остановке, садясь в автобус, Алан вдруг осознал эту простую истину. А когда он прижался лбом к черному, чуть запотевшему стеклу, мысль обрела полнейшую четкость.

К отцу ехать нельзя.

У отца жена и дети. У него новый дом, веселый и хороший, и единственное, чего там вовсе не надобно — это подросток-сын от первого брака, с чертами лица почти как у бывшей жены и характером далеко не Синдерелльским… Поэтому за три минуты — одна остановка езды до подземки — Алан успел умереть и воскреснуть: входя в автобус, он ехал к отцу, выходя из него, уже твердо понимал, что ехать надо к брату. И не потому, что тот его поймет; не потому, что так хочется. Больше просто некуда.

Дело в том, что больше ему правда было некуда идти.

Мгновение ужаса, пока он сбегал по ступенькам пустого полночного метро: не взял адрес. Так он и лежит там, на столике около телефона, записанный на уголке странички из записной книжки…

Но, как выяснилось минутой позже, адрес весь в точности обнаружился у Ала в голове. Цветочная, двенадцать, сто двадцать три. Или… сто двадцать пять?.. Нет, кажется, три. Это когда обогнешь помойку и качели, сказал у него в ушах бодрый и уверенный Риков голос — сегодняшний голос из телефона… Человек с таким голосом, наверное, вовсе ни в ком не нуждается. Хуже нет, чем самому нуждаться в человеке, у которого такой голос.

Ну, это ж мой брат, напомнил себе Алан, ища в твердой магии этого слова надежды… обещания. Хоть какого-то знака, что все устроится. Брат. Родная кровь. Наверное…

Это ж мой брат, повторил он себе, садясь на кожаное сиденье в полупустом вагоне… Тысяча стрел боли мгновенно пронзила его до самого затылка, он даже зажмурился; потом поднялся, цепляясь за поручень — осторожно, как старик. Ему казалось — кстати, совершенно напрасно — что взгляни он на сиденье, увидит там кровавое пятно. Постоял — поезд уже свистел, покачиваясь меж мелькающих стен туннеля — подождал, пока успокоится… Из ночных пассажиров два дяденьки и девушка дремали, а парень с бутылкой пива и человек с газетой смотрели на него с нескрываемым интересом, ожидая продолжения представленья. Ну вот, номер «вскочить как ошпаренный» прошел на ура. Теперь пройдись-ка на руках, а?..

Прикусив нижнюю губу, Ал с повышенным интересом уставился на настенную рекламу каких-то шоколадок.

…Он долго держал палец на кнопочке звонка. Подъезд был страшный, лифт просто напоминал Алану о жутких лифтах его снов, из которых нельзя выбраться; стены крашены неимоверной серо-синей краской, которая уместнее смотрелась бы в морге; лампочка под потолком мигала. Может, звонок не работает?.. Но нет — его жужжанье слышимо уходило куда-то вглубь неизвестной квариры, не пробуждая ни малейшего ответного движенья. Ну что ж. Значит, так.

Алан как-то очень устало — он и правда устал — уронил руку, оглянулся на ступеньки. Надо бы сесть — но будет больно. Все-таки придется сесть — не стоять же всю ночь. И холодно здесь изрядно, как ч-чума знает где…

Он уже подумывал подложить на ступеньку свернутую куртку. И сесть… положить голову на руки… спать. Исчезнуть. Но тут за искомой дверью послышалось некое шевеление, движенье — есть ли жизнь на Марсе — и изнутри заскрежетал засов. Высокий парень в отвратительном полосатом халате высунул из дверей черную блестящую голову, и с волос его капала вода.

— Эй… вы ко мне?..

— Ричард?..

— Да. А кто…

Вот каким он, оказывается, вырос. Ощущение такое, будто из двоих братьев вырос только старший, а я остался таким же маленьким дураком.

Но узнал Алана он раньше, чем тот успел ответить, и отступил назад, пропуская его в свой дом, и Алан, почему-то подыхая от стыда, шагнул на его порог, не зная, не зная, убейте меня, не зная, что сказать, даже поздороваться не в силах… Только улыбнулся, но это вышло крайне неубедительно. Рик сделал все за двоих, и без улыбки — нет, просто и естественно, как будто именно этого гостя и ждал, обернулся к нему от дверей, сказал в темноте:

— Вот и ты. Ну проходи пока в комнату, я сейчас… Прости, у меня вода шумела, я не слышал.

Из приоткрытой двери ванной в самом деле падал желтый свет, грл-грл-грл, проговаривала струя воды, видно, из крана — в полную ванну. Рик щелкнул выключателем, жестом указуя брату путь в чертог, а сам скрылся за дверью. В прореху халата сверкнула светлая кожа в крупных бусинах воды. От брата на паркете оставались мокрые следы.

Еще ничего не понимая, Алан разулся, повесил куртку на крючок. В одних носках пошлепал вперед, крайне неуверенный от запахов чужого, не очень богатого жилища. Каждый дом имеет свой запах; и бедные дома пахнут совсем по-особому, кто знает, о чем я, тот поймет…

Вздрогнул — из ванной комнаты высунулась мокрая голова Рика. Черные, стриженые по мочки ушей волосы едва ли не залепляли ему глаза.

— Эй, Ал… Я говорю, там на столике около кровати апельсин. Можешь его пока съесть.

И снова закрылся. Алан скользнул глазами по обетованному столику. Но на нем обнаружилась только горка апельсиновых шкурок. Причем шкурок уже не первой молодости.

Он перевел глаза на стену, дивясь обычаям сего дома. На стене висел меч — настоящий, железный, с гардой в виде прямой крестовины… Под мечом — картинка, просто из книжки про Круглый Стол, только увеличенная: Король и его рыцари, со статично поднятыми вверх ладонями, дружно восхищаются Чашей Святого Грааля. Чаша, похожая на пасхальное яйцо, висит надо всеми, испуская прямые толстые лучи. Над каждым рыцарем — аккуратная надпись красным, его имя. Только сэру Гарету не повезло — имя выгнулось и попортило ему часть головы.

На столике — фотография черноволосой девушки в темном. Постель разобранная, на ней — открытая книжка, гитара, скомканные голубые джинсы.

На стене над кроватью надпись полукругом: «Папа хороший». Под нею, другим почерком, синим фломастером — «И ты тоже, Рики».

Алану вдруг стало неудобно смотреть. Будто подглядывает.

Он хотел было почитать заглавия на корешках книг в шкафу — но не стал. Просто прислонился спиной к столику и стал ждать.

Ждать пришлось недолго — Рик скоро явился из ванной, уже не в жутком халате, продранном от подмышки едва ли не до пола, а в тренировочных штанах и драной майке-голошейке. На этот раз он правда сиял улыбкой — то ли решил стать очень гостеприимным, то ли, как это ни дико, и взаправду был рад. Со странной болью в сердце — неузнанным зудом зарождающейся вечной любви — смотрел Алан на своего совершенно незнакомого кровного брата, отстраненно отмечая, что тот очень хорош собой.

— Я, наверно, должен объяснить…

— Погоди, — вот он опять куда-то удрал, на этот раз — на кухню. Уже оттуда донеслось: — Ты небось голодный? Апельсин съел?

— Нет…

— А почему? Съешь немедленно!..

— Его нету…

— Как нету? Был же! А, я небось его слопал с утра, а теперь забыл, балда пустоголовая… Ладно, извини. Ты что хочешь — макароны или… гм, или макароны?.. Яйца, кажется, кончились. Впрочем, можно еще вот овсянки сварить…

— Спасибо, я есть не хочу, — отозвался Алан, которого неизвестно почему начало оставлять бешеное напряжение. Как будто он пришел домой, и здесь нечего жрать, зато теперь все будет… как надо.

— Ну, тогда вот тебе чай, — Рик вышел с кухни с дымящейся пиалкой в руке. — Сахар, правда, кончился, но есть мед, он еще лучше.

— Конечно, лучше, — тихо сказал Ал, принимая у брата из рук липкую баночку; ему опять почему-то хотелось реветь… и спать. Даже ничего не рассказывать, просто спать.

Возле кровати Рик чем-то щелкнул — загорелся ночник, маленькая лампа с абажуром над кроватью. Верхний свет он осмотрительно потушил, по дороге прихватил одиноко стоящий стул, Алану кивнул на кровать.

— Ну, чего ты стоишь, как в гостях… Садись и рассказывай.

Как в гостях. А я где?

Рик потянулся помешать чай ложечкой. Алан смотрел на его сильную, слегка загорелую руку, на драную зеленую лямку майки, сползшую на плечо. Какой же он здоровенный, этот… брат. Странно, неужели у меня в самом деле есть брат?..

— Да садись же, чего ты… Вот на кровать. Хочешь, прикрой ее, вон там покрывало…

— Да нет… я… не буду. Садиться, то есть…

Рик посмотрел на него — очень внимательно, и Ал понял, что у них одинакового цвета глаза. Он бы и не вспомнил — но мама ему часто говорила: «Посмотри мне в глаза, сынок… Ну да, совсем такие же, как у меня!» А мамин цвет глаз он хорошо помнил, и у Рика тот же самый цвет — орехово-карий, зеленоватый… Посмотрел внимательно, как-то очень испытующе.

— Ал. Тебе, что ли, больно сидеть?..

Тот хотел сначала соврать, потом сказать какую-то речь. Но в итоге просто кивнул, изучая с прицельным вниманием цветочный рисунок на своей чашке.

— Альф, дорогуша? — просто спросил брат, и Алан снова кивнул. Хоть и самому не совсем верилось, что дела обстоят именно так, но ему впервые пришло в голову, что Рик, кажется, знает все эти дела получше некоторых, так просто у него получилось спросить… и так легко он догадался.

— Сильно он тебя?

— Ну… как-то.

— Понятно, — брат легко вскочил (куда он все время убегает?), делся… кажется, в кухню. Оттуда его голос продолжал, не прерываясь: —

Эх, все детство мечтал — вырасту большой и сильный, тогда руки кое-кому поотрываю! Вот вроде вырос, а руки отрывать, к сожалению, все равно нельзя. Все-таки муж матери, нехорошо. А жалко-то как, жалко! Где же справедливость?..

Вернулся, сунул брату в руку что-то маленькое, какой-то белый тюбик, мазь, что ли.

— Вот… Это хорошая штука, я тебе как фехтовальщик говорю. Кровоподтеки снимает за несколько часов. Ты когда пойдешь мыться, там сделай сам все, что надо, завтра будешь как новенький. Я тебе на диване пока постелю, — голос Рика доносился уже из другой — оказывается, здесь была и другая! — комнаты. — А завтра разберемся, кому где спать. Вещи можно прямо завтра и забрать… если тебе удобно.

— Какие вещи? — глупо спросил младший брат, закрывая глаза. Под веками блаженным покоем плавали разноцветные разводы.

— Ну, как какие? Твои, оттуда. Тебе ведь, наверное, понадобятся еще какие-то вещи. Ты лучше скажи, у тебя есть ли ключ — или придется нам дожидаться дорогого отчима?..

…Вот так они и начали жить всегда вместе, и все стало наконец хорошо. Правда, денег иногда не было. Рик подрабатывал в мужской школе по вечерам — преподавал там черчение; от отца-художника он унаследовал очень верную руку и хороший глаз. Алу иногда удавалось что-нибудь перехватить у себя на кафедре — перевод инструкции по пользованию аэрографом или другой какой ерундовиной. Раз в месяц ему посылал деньги отец.

Самое печальное, что Рику приходилось платить за учебу. Ну да ничего, он надеялся когда-нибудь заслужить стипендию отличника (заядлый троечник Ричард Эрих, но надежда умирает только вместе с нами…) Когда деньги были, братья ели пельмени и отдавали белье в прачечную на углу. Когда денег не было, они питались макаронами и стирали майки и пододеяльники сами, до утра замачивая их прямо в ванной… Хорошо было и так, и так. Главное, все стало правильно. Рик вносил ощущение правильности и радости куда угодно, где он пребывал… Даже когда носил черное. Даже когда злился или болел. До этих самых пор. До проклятых нынешних дней.

Глава 3. Фил

До проклятых нынешних дней Фил никогда не пил валерьянки. Он вообще никаких лекарств не пил — считал, что это не по-рыцарски. Если что-то должно поболеть — значит, так Богу угодно, поболит и само пройдет, надо принимать это стойко и виду не подавать…

Единственное лекарство, которым Фил попользовался за последние четыре года — это наркоз, под которым ему вырезали аппендицит… Даже когда рвали коренной полуразрушенный зуб, Фил просил не обезболивать…

Вообще-то он был совсем не Фил. Вернее, не совсем Фил: Филипп — это второе имя, а первое — Годефрей, Радость Божья, сокращенно — Фрей. Так уж окрестили его родители, в честь великого героя — а раз есть имя, ему надобно соответствовать. Хотя бы стараться. Но на самом деле вычурного имени Фил слегка стыдился — не то что бы стыдился, а просто оно было ему… велико, что ли. Не могла мама не выпендриваться, назвать ребеночка как все — Йохан там или Йосеф… А теперь старайся соответствовать!..

Вот он и старался. А представлялся по колледжерскому обычаю всегда Филом, Филиппом. Правда, вот Рик, тот иногда называл его иначе… Но то — Рик… Это дело совсем другое. Рику всегда все можно, потому что он — лидер… Он как яркий огонь, в котором все видно в правильном свете.

А когда огня нет, делается темно.

…В тот, самый первый, день Фил даже почти не волновался. Ну, сам провел тренировку, ну, позвонил другу домой… Имел краткую и очень напряженную беседу с Риковым младшим братом, которого за пять минут разговора умудрился раз пять смертельно оскорбить и так этого ни разу и не заметить. Нельзя же, в самом деле, так открыто и так бесстыдно психовать!.. Это могло бы проститься старенькой маме или беременной жене, но не восемнадцатилетнему малому в полном физическом здравии, у которого родственник всего-то навсего запаздывает на несколько часов!.. Даже не прощаясь, Фил повесил трубку автомата зверским рывком и на миг прикрыл глаза. Весенний дождь, свистя струями, облизывал стекло телефонной будки, и под ропот дождя в груди у юноши зашевелилась заразная паника. Та же самая, которая просто-таки рвалась только что из трубки таксофона.

Этот самый Риков брат давно уже сам оскорблял Филовы чувства просто фактом своего существования — если б не Рик, с таким типом и общаться бы не стоило. Алан воплощал для юного сверденкрецйера все то, чего он терпеть не мог в парнях: почти что девчоночью или детскую сентиментальность, абсолютную неприспособленность к жизни, и при этом — адское самомнение. Подумаешь, едва ли не рыцарем себя считает!.. Вся крестовая слава христианства у него уже в кармане!.. И это при том, что его в ордене едва ли не Делла левой рукой на обе лопатки положит. Сибилла-то уж точно положит, она исправно тренируется со всеми братьями и немногим сильно уступает…

Нет, парни такими быть не должны. По крайней мере, парни старше двенадцати лет. Не должен мужчина, да еще претендующий на то, что он — воин, проявлять открыто свои чувства!.. Не должен чуть что распускать сопли — едва ли не плакать настоящими слезами; позволять себе волноваться так, чтобы это понимали другие… И внешность у этого заморыша была подходящая — глаза как у первоклассницы, волосики светленькие, руки — как палочки… За эти самые светлые, шапочкой постриженные волосы Фил и прозвал Рикова дурацкого братца «цыпленочком». Тот жутко злился — ничего, ему это полезно, пусть поймет, что не все вокруг ему, инфанту несчастному, сплошь заботливые тетушки… Этот парень то ли вовсе не знал никогда горя и неприятностей, то ли и впрямь так его избаловали — непонятно, кто, может, маменька с папенькой — что сидеть на шее у брата казалось ему просто нормой жизни. Фила просто возмущало, как рыцарственный и непогрешимый Рик с этим малюточкой носится — «Позвоню-ка я домой, а то брат волнуется…» Ну и пусть поволнуется, ему полезно!.. «Завтра я приду с братом, ты, Фил, его уж пожалуйста не цепляй…» А что? Взрослый парень, сам бы мог защититься, если б хотел!.. «Нет, я эту десятку тратить не могу. Брату обещал сахару купить…» Ах, бедная деточка умирает без сахарочка? А с друзьями по ордену человеку не на что пива выпить — так это нормально, это не беда… Возмущало Фила даже само слово broter — звучавшее как-то наперекор орденскому обращению. Братьев много, брат — один…

Сказать по правде, Фил зверски ревновал.

Но никто на свете нипочем бы об этом не догадался. Фил был не из тех, кто плачется людям о своих растрепанных чувствах. Нет, были вещи, которых он не говорил даже себе самому.

Но позвольте, ведь у него были объективные причины!..

Например, тогда ночью, когда Фил пришел, вконец загнанный, черный и выжатый, как плод в соковыжималке, к нему домой… Впрочем, об этом по порядку.

Сначала он стал обзванивать своих. Это случилось уже на третий день после исчезновения Рика. На третий, когда стало ясно, что он не вернется.

Фил ведь ходил туда, в ихний DOMUS INQUISITIONIS — узнавать. Там за стеклянной перегородкой сидел меланхоличный страж в серой форме, с оливковой ветвью на шевроне, и, покусывая карандаш, разгадывал кроссворд.

— Здрасьте…

— Пропуск, молодой человек. Или повестку предъявляйте.

— Да я не повестку, — Фил, к стыду своему, почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Я… просто спросить.

Лицо серого человека стало совсем непроницаемым, и Фил заторопился сказать — успеть надо было раньше, чем его отсюда выгонят.

— У меня один знакомый пришел три дня назад к вам по повестке, и… пропал куда-то. Даже не позвонил. Скажите, его могли… э… у вас задержать, или… с ним что-нибудь другое случилось?..

Он говорил — и сам поражался, как глупо звучат его слова. Лицо серого человека — единственным украшением его была короткая щеточка усов — оставалось неизменным, плавало в воздухе, как мутный блин… как квасной гриб. Фил захотел ударить в этот блин кулаком — прямо через стекло… разбивая его к Темным…

— Я, кажется, спросил…

Губы полицейского дрогнули. В глазах, опустившихся сначала на какие-то записи, появился проблеск жизни.

— Молодой человек… Имя Папы, при котором был упразднен еретический Орден Рыцарей Храма. Девять букв, четвертая — «м».

Фил подумал, что ослышался. Его даже шатнуло — вот что называется «ошеломлен»: как будто тебя ударили дубиной по шлему. Клименций, едва не ответили сами собой его губы; наконец он справился с ними и проговорил голосом зверски простуженного:

— Сэр… Я же спросил, как…

— Не знаете? А псевдоним оперной певицы первых лет Реформации, исполнявшей арию Маргариты в опере «Доктор Фауст»?.. Шесть букв всего.

— Сэр… Ответьте на мой вопрос, будьте так добры.

Фил был упрям, как осел. Тверд, как камень. Тошнота и дурнота сменились жаждой убийства; от полицая он теперь хотел либо ответа, либо кр-ровищи, и без того или другого уходить не собирался.

Серый человек моментально потерял к нему всякий интерес. Легкое подобие жизни, взыгравшее было в его глазах, исчезло под толстой пленкой вроде нефтяной.

— Я не отвечаю на служебные вопросы. Деятельность церковной организации не разглашается. Чудовище-людоед из семи букв, вторая — «о». Не знаете?

Полицай, хотел ответить Фил, сам про себя усмехнувшись шутке — но усмешка даже внутри головы вышла недостоверная, кривая.

— Да какая там деятельность!.. Я про… брата хочу узнать!..

Темные тебя побери, едва не прибавил он, но сдержался. Слово «брат» вырвалось само собой — и это было, увы, не слово fratter. Это чтобы правдоподобнее, сказал себе Фил, внутренне сжимаясь. Чтобы ничего лишнего… просто родственник, и все.

— Не разглашается, — безо всякого выражения повторил полицай и снова обратился к своему кроссворду. На миг Филу показалось, что это вообще не человек. — Позвоните в вышестоящие инстанции, вам объяснят.

— Какие инстанции? Дайте телефон.

— Служебные телефоны разглашению не подлежат.

У Фила начало что-то нехорошо шуметь в ушах. Наверное, кровь прилила к голове. Серый охранник вдруг поднял взгляд — это были совсем другие глаза, уже не подернутые пленкой. Живые… и очень острые, как буравчики.

— Мальчик, ты лезешь не в свое дело. Давай, давай отсюда… А то придется позвонить.

Да обзвонись, крикнул Фил, хоть лопни — тогда я хоть пролезу внутрь… и все вам тут разнесу в клочья!.. Вернее, не совсем так: он едва не крикнул так, но ноги уже сами несли его прочь, быстро, мимо длинной чугунной ограды с прутьями как копья, мимо раздавленного колесами красного голубя — окровавленные перья и слизь, — мимо деревьев, на которых были уже совсем большие, набухшие жизнью почки… Чудовище-людоед из семи букв. Горгона. Какая безнадега. Нет, так с этим не совладать.

Но в глазах, подернутых нефтяной пленкой, он увидел что-то столь нехорошее, что, придя домой, сделал по своей комнате не менее десяти кругов… и принялся обзванивать своих. Вечер, все должны бы сидеть дома. Хотя, конечно, когда мир пошатнулся, всё может оказаться как угодно иначе.

Первым на очереди оказался Хенрик. Один из самых старых друзей — и, пожалуй, из самых надежных. Еще бы, легко быть надежным при росте метр девяносто и размахе плеч, который с трудом пролезает в дверь!..

Белобрысый старина Хенрик взял трубку сразу, будто только и ждал звонка.

— Привет.

— Привет, Фил… Ну как, узнал что-нибудь?

— Не то что бы, — из толстого, непрошибаемо-уверенного голоса собрата по Ордену Годефрей черпнул полную пригоршню спокойствия. Ничего по-настоящему плохого случиться не может!.. Это какое-то дурацкое приключение, его надо пережить — вот и все. Кроме того, мы — сила. Кто на нас?!..

— Не то что бы узнал, скорее, понял. Я туда ходил…

— Туда? — голос в трубке слегка изменился… словно Хенрик повзрослел разом лет на десять. Он и так был старше прочих в ордене, двадцать шесть лет — не шутка, можно и прислушаться, как к старшему…

— Ну да, в ихний «домус». На Старой Площади который… (На этой самой старой площади, раньше называемой Лобной, когда-то рубили голову последнему потомку Халльгера, королю Амальрику… Это сто тридцать пять лет назад, во время Реформации. А старенького, почти выжившего из ума со страху Амальрика к эшафоту доставили на инвалидной коляске… Вот он, истинный символ вырождения монархии — даже на казнь сам идти не может!..)

— Фил, — голос Хенрика был жестким, словно осуждающим. — Ты напрасно туда ходил. Больше не суйся, будь так добр.

Фил, что называется, просто опупел. Подобные чувства он испытывал только однажды — когда серый охранник спросил его насчет имени Папы, упразднившего орден Храма, и про чудовище-людоеда. Он даже не успел быстро среагировать и что-нибудь Хенрику ответить. А тот продолжал, и голос его делался все более уверенным. Обстоятельным…

— Слушай, это дела опасные. С ними не шутят. Я спрашивал у отца, ну, то есть про Рика спрашивал — ты моего отца знаешь, он слов на ветер не бросает, да и знает по долгу службы кое-чего… Он просто позеленел, когда услышал. Тебя, говорит, я через свой труп вытащу, ты мой сын; но всем остальным скажи — пусть сидят и не вякают, а то поминай как звали… Понял ты, Фил? Нам тут ничего не сделать. Надо сидеть и выжидать, оно само как-нибудь образуется.

Фил уже справился с собой и молчал только потому, что у него не было слов. То есть были — но не такие, которые стоит произность юноше из хорошей семьи, студенту колледжа. Единственное, что он смог из себя выдавить, так это — «Хенрик, ты же… ты же сверденкрейцер».

Трубка пыхнула — видно, на том ее конце усмехнулись.

— Дитя мое! Опомнись, не на Луне живешь! Орден меча и креста, да? Кончай играть, разуй глаза — мы серьезно влипли! Сейчас можно только сидеть и не высовываться, а то огребем так, что мало не покажется, сами потопнем и свои семьи потопим!.. Это же все правда. Ты что, не понимаешь? Если такой наивненький, пойди перечитай школьный учебник истории!.. Это ИНКВИЗИЦИЯ, Фил, дубина, с этим не шутят.

— Ты же… обет давал, — тихо выговорил Фил — с такой угрозой в голосе, что не знай Хенрик, как обстоят дела — он бы затрясся от страха. Но в голосе его в ответ прозвучала такая бешеная горечь, что Фил и сам чуть не выронил трубку, будто та налилась свинцом.

— Фил, старик, а ты думаешь — мне легко? Легко убеждать одного своего друга, что другой всего-навсего попал в тюрьму, и выручать его слишком опасно?.. Да если хочешь знать, я два дня себя таким дерьмом чувствовал, что вены хотел порезать!.. Я же с Риком еще со школы… С самого начала.

Фил осторожно дышал в трубку, словно боялся выдать свое присутствие.

— Только я, в отличие от тебя, Годефрей ты недорезанный, взрослый человек. Если можно что-то сделать — я сделаю, а если нельзя… Сражаться с ветряными мельницами, как этот свихнутый испанец, можно, если ты один и только за себя отвечаешь. А у меня, между прочим, Линда… И родители. Да и у тебя, если пошевелишь мозгами и вспомнишь, тоже.

— И что же… ты предлагаешь? — тихо спросил Фил, которому было страшно, как еще никогда в жизни. Он знал, что скоро не выдержит и заорет, но пока еще мог сдерживаться.

Хенрик в трубке — предатель, дерьмо, предатель — слегка оживился. Похоже, ему и впрямь нелегко, с удивлением подумал Фил — еще бы, поиграли в рыцарей ребятки, коготок увяз — теперь всей птичке пропадать… Тухло, наверное, предавать своего друга. Тухло, наверное, быть взрослым человеком.

— Предлагаю? Так я же уже объяснил, Фил, не рыпаться. Отец обещал кое-что попробовать, какие-то каналы… Если это и ему не удастся, то что же мы-то сможем? Пойти в суд и донести на себя самих, что ли?.. Кроме того, может, все еще не такая уж безнадега. Может, просто ошибочка вышла. Через неделю посмотрим…

Если Филу до этого разговора и казалось, что могла выйти ошибочка — теперь-то он точно знал, что все — самая настоящая безнадега. И безнадежнее не бывает. Даже желание заорать прошло.

— Дерьмо ты, Хенрик, — тихо сказал он и повесил трубку, и пока он нес руку до телефона, трубка оскорбленно квакала в его руке — наверное, старина Хенрик, третий человек в Ордене, один из его основателей, жутко ругался… Или оправдывался. Фил положил трубку и посидел несколько минут неподвижно, сжимая виски ладонями. У него начинала болеть голова.

Следующим, кому он позвонил, оказался Адриан. Тихий, приветливый, отличный музыкант (играл на гитаре и блок-флейте), хороший лучник. Это он первый придумал название «Сверденкрейцеры».

Адриана дома не оказалось. Вместо него к телефону подошел отец. Сказал, что Адри уехал на месяц к родственникам в Сен-Винсент, и звонить ему больше не стоит. Когда же неотвязный Фил спросил Сен-Винсентский телефон, отец помолчал несколько секунд (Фил представил себе этого человека за кадром — небольшой, наверное, очкастый, жутко интеллигентный… В обвисших на коленках тренировочных штанах.)

— Молодой человек… Насколько я понимаю, вы из этой вашей… организации.

— Да, из Ордена, — звонко сказал Фил. Слово выпало из его губ, как твердый серебряный орешек.

— Именно… Так вот, я хочу вас попросить больше Адри не звонить. Ни вас, ни других ваших… товарищей. Вообще. Не беспокоить его всеми этими… делами.

— Почему? — спросил Фил еще более звонко. То ли ему показалось, то ли от вибраций голоса и в самом деле дрогнуло оконное стекло.

— Потому что ни я, ни мой сын… не хотим неприятностей. Адриан больше не имеет с вами ничего общего.

— Это его желание? Или ваше?

— А это, молодой человек, уже не ваше дело, — и предположительный очкастый интеллигент, который на самом деле работал забойщиком скота на мясокомбинате, с хряском повесил трубку. Филу в ухо коротко плевались гудки, а он все сидел неподвижно, сжимая и разжимая левый кулак. Костяшки руки были белыми, желтоватыми.

Ладно, к Темным. На очереди Петер.

…Петер, элегантный, всегда подтянутый и собранный студент-юрист, сын очень богатых родителей (это именно от него сверденкрейцеры унаследовали круглый стол, именно на его деньги сняли подвальчик) на этот раз казался смущенным и растерянным.

— Фил, ты понимаешь… Я тут подумал. Это все, конечно, ужасно… Просто чудовищно. Раз, два, среди бела дня, в европейской державе… хватают человека, и ни слуха, ни духа. Но, если рассудить здраво, что мы можем сделать? Если называть вещи своими именами, то ведь мы — всего-навсего горстка юнцов, а это — машина. Аппарат, название само за себя говорит… Нас просто перемелют, Фил. Проглотят, и не заметят, потом разные комитеты молодежи забегают — да поздно будет… Проглотят, как… Рика. — Петер помолчал, шумно дыша. — Кроме того, я ведь юрист, я кое-что понимаю… в таких вопросах. Знаешь, Фил, это церковная власть, она совершенно не контролируется светской. Этим инквизиторам даже Президент не указ… Наша страна движется к эклесиоцентрической форме управления. Ты знаешь, что это такое, Фил?.. Это теократия… Фил, ты меня слушаешь?.. Эй… ты где там? Халло!..

Увы, лекции по политэкономии суждено было остаться незаконченной. И на этот раз Фил выругался наконец — сам даже поразился, как легко и непринужденно вырвалось из его уст трехэтажное выражение. Посмотрел на телефон так, будто хотел размозжить его кулаком. Но не размозжил (хотя сил и темперамента на это бы хватило) — вместо того набрал телефон Германа.

…После Германа, успевшего выругаться первым, Паула, поднявшего его на смех, Йохана, вместе с Филом обозвавшего всех предателями и трусливыми крысами, попрятавшимися по углам — похоже, Йохан был сильно пьян — а в конце концов сообщившего, что он и сам — такая же дерьмовая сволочь, как все, а потому, Фил, приходи, и давай нажремся, моих стариков не будет ночью, водка есть, устроим поминки по своим загубленным душам и за Рика выпьем, единственный из нас всех был не дерьмо, вот его и сожрали…

…После них всех, после Сибиллы, разрыдавшейся в трубку, и Густава, предложившего подыскать другое помещение и продолжить тренировки (Ну, жутко жаль, это так. Но это же все равно, что если б Рик попал под машину или его убили бы на войне. Но мы-то живы… Мы, сверденкрейцеры! И нам надо продолжать священное дело нашего рыцарского ордена, хотя бы в память человека, который его основал… А тренировки можешь и ты вести. Или Хенрик…), после Леона, который прямо сказал, что больше его в подобные игры играть не заставишь, потому что с огнем игры-то… После них настал наконец черед Деллы.

— Халло?.. Аделла?..

Она долго молчала в трубку, словно собираясь с духом. Потом выговорила как-то деревянно:

— Я вас слушаю.

— Это Фил.

— Здравствуйте.

Почему она говорит на вы, изумился Фил едва не до потери речи, но голос «за кадром» спросил с такой свирепой подозрительностью «Ада, кто это звонит?», что он сразу обо всем догадался. Понятно, за ней следят. Не хотят иметь ничего общего «со всеми этими делами». Еще бы… И понятно, почему у нее голос такой, как будто заговорила деревянная куколка. Если очень долго плакать, а потом ругаться, громко крича, а потом опять плакать…

— Мам, это один знакомый. Из «Флоры».

«Флора» — это фирма, где Делла раньше работала, пока ей не надоело. А может, я ошибался, с неожиданным порывом горячего понимания и сочувствия подумал Фил, и она-то как раз хорошая? Просто я всю дорогу ревновал Рика ко всем, кто ему был близок, кроме меня — и потому считал, что она дура… А она на самом деле настоящий сверденкрейцер. Верный. В отличие от всей этой… сволочи.

— Делла, ты можешь говорить нормально? Ну, уйти с телефоном куда-нибудь?

— Нет, — голос Деллы был выдержанно-равнодушным. Молодец девчонка, как держится!..

— Тогда давай встретимся и придумаем что-нибудь. Нельзя же так сидеть, сложа руки, пока его там… держат! Я буду называть дни, а ты отвечай — да или нет…

— Нет.

— Что — нет? — спотыкнулся Фил недоуменно. — Я же не назвал еще…

— Нет. Просто — нет. Всё — нет.

— Ты что… не хочешь встречаться?.. Вообще?..

— Да.

Потолок слегка качнулся, кажется, собравшись на Фила обрушиться.

— То есть… как? А как же…

— А зачем?

У нее был совсем мертвый голос, как у автоответчика.

— Зачем? Затем, что наш… друг попал в беду. Нам нужно его выручать… Нам, его братьям по Ордену, потому что кому же еще.

Делла шумно задышала в трубку, и в голосе ее зазвенели слезы.

— А как? Что мы можем сделать? Мы — никто, здесь все бесполезно, все… Только пропасть за ним следом, вот что мы можем.

Разговор принимал опасный оборот. «Ада?» — подозрительно спросила мать на заднем плане. Но Делла, видя, что дело ее проиграно, больше не могла сдерживаться, и голос ее завибрировал истерикой.

— Пошло все к Темным! Все эти Ордена, и братья, и рыцари, все, все… Если бы не вы, ничего бы не было!.. Рик бы просто жил как все, был бы нормальным, счастливым парнем, и мы бы были вместе… все время… А теперь мой Рик сгниет в тюрьме за всю эту долбаную средневековую дрянь, а ты… а вы все… Кто его довел до этого… Будь оно все проклято!.. Пошло оно все… к…

Фил молчал, как каменный, потому что сердце его почти остановилось. Шум в трубке говорил о том, что бьющуюся в истерике девицу оттаскивали от телефона, крики делались все более смазанными — происходила, очевидно, битва за трубку. Кажется, грубая сила в конце концов победила — когда вопли обоих сторон дошли до невыносимого крещенцо, они прервались наконец короткими гудками. Сейчас Деллочке дадут валерьянки или даже элениума, а он, Годефрей Филипп, сейчас, кажется, покончит с собой.

Но Фил был не из тех, кто способен из слабости покончить с собой. Он постоял у задраенного на зиму окна, слезящимися глазами глядя в девятиэтажную пропасть двора, на ручьи, прочертившие полосы по нагретому асфальту, на черные в вечернем синем свете лужи. В кулаке он совершенно неосознанно сжимал знак — меч в форме креста, крест в форме меча, кросс форми фитчи, и острый конец его — лезвие — больно впивался в ладонь, но Фил этого не замечал. Ну что, мальчики, поиграли в рыцарей? Мальчики-девочки… Выпьем же, фраттери, за наш славный орден. Пусть он помогает высокому духу рыцарства сохраняться в этом оскудевшем мире.

Филу показалось, что он сейчас задохнется.

Он дернул оконную ручку. Старый, осенью еще забитый в щели поролон посыпался грязными шмотками. Холодноватый, но уже совсем весенний ветер с синей улицы ударил Филу в лицо, поставил дыбом короткую черную челку. Волосы у него были жесткие, как проволока, когда их стригли, они туго скрипели под ножницами парикмахера.

В дверь тихо стукнули. Фил оторвался от окна, захлопнул его с грохотом, так что посыпались чешуйки белой краски. Рука, сжимавшая знак, разжалась — на мозолистой от меча ладони выступила светлая капелька крови. Та кровь, что течет у нас в руках — светлая.

— Мам?..

— Я, Фрей.

Это и в самом деле была мама. В свои сорок пять она выглядела совсем юной, худая, как девочка — хотя и родила трех детей… Только обильно убеленная голова да желтоватая кожа на лице говорили об ее истинном возрасте — почему-то в Филовой семье седели рано, он и сам уже лет в семнадцать находил в шевелюре снежно-белые волоски.

— Я хотела… поговорить. Обо всем происходящем.

— Валяй, ма.

Отношения у них с матерью были простыми и вполне равными — особенно теперь, после того, как ушел отец. Мама работала — и Фил работал, правда, пока только грузчиком на овощной базе, по вечерам — с незаконченным образованием ничего большего ему не светило; однако оба они зарабатывали себе на жизнь, оба были взрослыми людьми, оба воспитывали двух девчонок — Филовых сестер, восемнадцати и пятнадцати лет, самый трудный возраст, особенно если учесть, что особа такого возраста все время болтает по телефону с сотней разных парней и готовится стать манекенщицей, ради чего беспрестанно худеет, меняя одну диету за другой…

— Фрей, да ты, наверное, и сам знаешь, что я тебе скажу.

— Не, мам. Не знаю. Мне тут уже много чего сказали, и я несколько… запутался. Давай предлагай свой вариант.

— Я тебя понимаю, Фрей, — осторожно начала мама, присаживаясь на краешек кресла. — У тебя попал в беду лучший друг… ваш, можно сказать, духовный лидер. Конечно, долг каждого честного человека, особенно того, кто увлекается рыцарством — не оставить товарища в беде. Но подумай — только не вскидывайся сразу, дослушай меня — подумай, как взрослый, рассудительный человек, что…

— …мы можем сделать в данной ситуации? — услужливо подхватил Фил, не отрывая взгляда от окна. За окном, в невыносимой синеве весеннего вечера, кружила черная птица. Ворона, должно быть. Уцепилась коготками за железный подоконник снаружи, глухо каркнула.

Мама вздрогнула от неожиданности и прервалась.

— Чего ты, ма? Это просто ворона. Продолжай, что ли. Ты остановилась на данной ситуации.

— Фрей… Не петушись. Хотя ты очень образованный и развитый человек, и фехтуешь, должно быть, очень хорошо, — но на самом деле ты пока только мальчик, человек беззащитный и маленький… Как мы все. Разве кто-нибудь из нас, простых и слабых людей, может противостоять…

— Государственной машине. Аппарату.

— Вот, ты же сам понимаешь, — мама в самом деле приободрилась. Сын оказывался куда более понятливым, чем она сначала могла предположить. Она-то думала, он начнет говорить жалкие в своем бессмысленном пафосе речи о рыцарстве и духе братства, а может, просто не захочет ее слушать и убежит, хлопнув дверью, к кому-нибудь из своих приятелей…

— Да, мам, понимаю. Кроме того, наша страна переходит на эклесиоцентрическую форму управления. То есть этим инквизиторам сам Президент не указ… И сам потонешь, и семью свою потопишь, если свяжешься.

Госпожа Регина Филиппа, школьная учительница, облегченно улыбнулась. Кстати, учительница психологии из частной школы для девочек вылезала из нее всякий раз, когда монолог ее продолжался более одной минуты подряд. Вылезла она и теперь.

— Как я рада, Фрей, что ты оказался таким… взрослым и осмысленным человеком!.. Конечно, сумасшедший идальго может сражаться хоть с ветряными мельницами. Но именно в том случае, если у него нет семьи и он отвечает только за себя… На нас на всех лежит ответственность друг за друга, и прекрасно, что ты об этом вспомнил в такую… критическую минуту жизни.

Фил повернулся к ней лицом — и она запнулась. В комнате не зажигали света, но и в сумраке было видно, какие у ее сына глаза. Совершенно черные вместо серых, узкие, как щелочки.

— Не продолжай, ма. Я все это знаю.

— Знаешь? И очень хорошо.

— Да нет, мам, ничего хорошего. Сказать по правде, дерьмо изрядное. Извини за такое выражение — но это именно оно. Мир что-то похож на очень большую задницу.

— Не переноси свои собственные душевные неполадки на весь мир, Годефрей, — учительские нотки прорезались в материнском голосе очень сильно. Начитанная мама, вон какое имя сыну дала…

— Ладно, не буду. Что-то я сегодня низкого мнения о роде человеческом…

— Вот в этом — твоя вечная проблема, Фрей… С самого детства. Это называется — замещение, типичная реакция твоего типа личности.

— Ага, наверное. В общем, я пойду, — Фил щелкнул выключателем, бегло осмотрел свою бедную комнатенку — стул, стол, кресло (в котором сейчас сидела мама и которое ночью раздвигалось в кровать)… Сумка валялась на полу, около телефона. Понятно, он записную книжку доставал, чтобы всем звонить.

Юноша поднял сумку, запихал в нее футляр для очков (очки он почти никогда не надевал, но они у него были — видел плохо), насвистывая, огляделся в поисках ключей. Мать следила за ним с тихим отчаянием. Как же она ошибалась — сын ее был именно в том состоянии, когда говорить с ним бесполезно.

— Ключи на столе, Фрей. Ты… куда?

— Спасибо (взял не глядя, швырнул в рюкзачок). Так, пройдусь.

— Когда вернешься?..

— Наверное, завтра. Или сегодня. Ужинайте без меня, и ложитесь, не ждите.

— Сын, — поднимаясь, Регина поймала свое чадо за рукав, удержав с трудом и в очередной раз подивившись, как у нее, такой маленькой и хрупкой, умудрилось родиться такое… Такой атлет. — Сын, я надеюсь, ты не собираешься штурмовать инквизиционный суд… Или бросаться с обрыва в Вейн?

Ответил серьезным взглядом сверху вниз, глаза его снова были серыми… только невыносимо печальными. Чуть усмехнулся.

— Нет, ма. Ничего подобного я делать не собираюсь.

Она поверила и кивнула. Когда он вышел, насвистывая все ту же смутно знакомую мелодию — высокий, сильный парень, длинные волосы сзади завязаны в хвост кожаным шнурком — села в его кресло и потерла пальцами желтоватый лоб. Она в самом деле очень устала.

…На ходу застегивая «молнию» кожаной куртки, Фил шел по ночному Магнаборгу большими злобными шагами. Ходьба всегда успокаивала его; от дома до набережной — как раз часа три быстрой ходьбы, а потом — обратно, придет домой глубокой ночью, ну и прекрасно, сразу ляжет спать… Главное — устать так, чтобы уже не было сил ни о чем думать. Думать он будет завтра. Если попробовать думать сегодня, то недолго и кого-нибудь убить.

Сегодняшний день превратил Фила, и без того не отличавшегося безумной любовью к человечеству, в законченного мизантропа. Принадлежал он к тому несчастному типу личности, который в своей жизни дай Бог подпустит к себе близко кого-нибудь одного, а чаще не доверяет вообще никому. Зато уж если подпустит — то это навеки. То за друга пойдет в огонь и в воду, убьет кого угодно (хоть сто женщин и детей, как это ни печально — Филу никогда не приходилось и, будем надеяться, не придется встать в такую ситуацию — но это было так. Хотя он сам об этом только подозревал.) Да, за друга можно пойти куда угодно. Хоть на пытку, хоть на край земли. Только… если бы кто-нибудь на белом свете сказал, куда же за друга надо пойти! Что ему на белом свете поможет?!

Фил остановился, закрыл глаза, вдыхая вкусный ярко-синий вечерний воздух. Мир был сказочно прекрасен и как бы весь одушевлен — просыпались деревья, дышала земля, даже старая лавка парка, казалось, тихо покрякивает, стряхивая узы долгого зимнего сна… Скоро из земли полезет трава, из почек — листья, а Фил ничем так и не сможет помочь тому, кого он любит. Потому что не знает, как… И нет никого, с кем можно было бы это придумать, и он совсем один. Вам никогда не казалось, что весна невыносимо воняет смертью?..

…Одиночество Фила никогда не угнетало. Собственно, он всегда был один, и воспринимал это не как несчастье, но как правильный порядок вещей… пока не случился в его жизни Рик.

Они попали в одну группу в колледже. Эти два человека идеально дополняли друг друга — Рик был душою, тем, кто подавал идеи, а Фил — молчаливым воплотителем. У Рика часто не хватало воли — у Фила ее было в избытке. Похоже, это единственное, чего у него было в избытке, в отличие от изобретательности. Вот Рик бы сейчас быстро придумал, что надо делать… Даже если из этого бы ничего не получилось, он придумал бы, и можно было бы действовать. И воздух бы перестал душить… весенний, синий…

Может, его там сейчас пытают.

Эта мысль была столь сильна, что Фил…

— он почти ничего не знал об инквизиции, даже меньше, чем Рик, из учебника истории в его голове задержались только несколько устрашающих описаний — какая-то дыба, и испытание огнем-водой, и «сапоги святой Елизаветы», ничего себе святая —

…но эта мысль была столь сильна, что Фил запел.

— Добрые сэры, — Король сказал,

Пусть нас забвенье ждет.

Кто-то один ступит в Божий зал,

Чашу к груди прижмет…

Он запел, чтобы не заорать в голос, и пел (ни малейшего признака слуха у него отродясь не наблюдалось) то, что сегодня весь день пытался бессознательно насвистывать — Рикову песенку, одну из самых любимых у них в ордене, ту, что под гитарный аккомпанемент они часто исполняли многоголосым хором, почти как… ну, почти как свой гимн.

Они никогда друг друга не называли по вторым именам, как принято в коледже. Рик называл его — Фрей… И Рика он бы ни за что не назвал, как прочие студенты, Эрихом. Нет… Это было — наше…

— Кто-то один — может быть, и ты,

А остальных не жаль —

Став полумертвым, полусвятым,

Примет Святой Грааль.

Если ту мессу служить не ему —

Будет стоять на ней.

Сэры, идите, и к одному

Будет удача добрей.

…Уже почти что набережная, большой парк, пустой и прохладно-синий, оглашался тихим, совсем немузыкальным голосом. Петь громко Фил не мог. Он шагал по мокрой земляной дорожке, чавкающей под его ботинками, и пел так, будто у него горело сердце.

— Добрые сэры, — смеялась тьма,

Как выступил я в поход, -

Что же, идите, и пусть зима

Вас навсегда заберет!

Выгнуты в небо и в землю пути,

Сердце свое разрушь —

Если найдешь себе крылья ты,

Сколько погубишь душ?..

Слух свой замкнув на слова ее,

Гнал я и гнал коня.

Птицы небесные — воронье —

Пусть расклюют меня,

Пусть не слетит ни на кого

С неба златой орел —

Если он есть, мне довольно того,

Я ведь за тем и шел.

Лишь об одном уста и клинки

Буду теперь молить —

Пасть мне не дайте от братской руки

Или же брата убить!

Лед одиночества на следах,

Губы калечит ложь —

Делай лишь правое, и тогда

Тем же собой умрешь,

Тем же собой умрешь…

Фил на миг остановился, пораженный в самое сердце. Так вот она про что. эта песенка. Вот она про что — про сейчас. Хорошо же… Хорошо.

— Рыцарь уехал, легендой став,

И умолкаю я.

Думайте сами теперь, кто прав —

Кончена песнь моя

Про распахнувшийся небосвод

Над гиблой чужой землей,

Как рыцарь Инглаф уехал в поход

И не вернулся домой.

— Так рыцарь Ричард уехал в поход, — пробормотал Фил, приваливаясь спиной к влажному древесному стволу. Дерево — кажется, липа, если судить по сухим липовым цветочкам, в изобилии хрустевшим под ногами — пахло весной и смертью. Все на свете пахнет весной и смертью.

Какое глубокое небо. Господи, прости меня, а я еще думал опустить руки.

…Это была песня на стихи Рикова брата. Стало быть, во всем в жизни есть смысл — даже в этом несчастном Риковом брате.

Ну что ж поделаешь, больше-то никого не осталось. И отсюда недалеко — не более часа быстрой ходьбы… Сколько раз Фил ходил через этот парк к своему другу, мимо покосившихся скамеек под фонарями, а потом — по набережной, мимо церквушки святой Евгении, которая, говорят, как все нормальные церкви, открыта и ночью — и дворами, дворами…

Заодно можно зайти. Помолиться, что ли.

Но Фила сейчас так мутило от всех этих церковных дел — наша страна движется к эклесиоцентрической форме управления… Это теократия, Фил — что он только сплюнул себе под ноги.

Кто-то один, может быть, и ты. А остальных не жаль.

Цыпленочек, наверное, спит, с легким презрением подумал Фил — сейчас, кажется, уже больше полуночи, а пока он дойдет, будет еще позже… Ничего, проснется.

Зато, кажется, этот человек склонен предать Рика меньше всех на свете.

Глава 4. Ал

…Меньше всех на свете он ожидал увидеть сейчас именно этого человека.

Сказать по правде, когда в дверь позвонили — долгим, властным звонком, каким подымают с постели — Алан болезненно сжался от страха. Сердце его гулко ухнуло и остановилось. Ну вот, подумал он, убирая повлажневшие руки с клавиатуры, ну вот и за мной пришли. Теперь моя очередь.

Звонок трещал одним сплошным звуком. Не умолкая.

Алан встал, толкнув стул так, что тот едва не свалился, бросил взгляд на стенные часы. Два двадцать ночи. Просто великолепно. Помоги мне Господь.

Оправданием может послужить только то, что это была его третья бессонная ночь. Правда, днем он прикорнул часа на четыре — сам собою уснул, не собираясь того делать: присел на кровать, чтобы покопаться в ящике Рикова стола — а очнулся уже под вечер, с головою мимо подушки. Голова, кстати, гудела тупой болью, как паровой котел.

Может, потому он и сшиб по пути парочку предметов — телефон с тумбочки, вешалку в коридоре — пока шел открывать.

В дверной глазок он, к сожалению, не разглядел ничего. Какая-то высокая фигура, темная на фоне тусклого света… И когда Алан открыл наконец и увидел перекошенное, с тенями под глазами, худое Филово лицо — у него уже не было сил удивляться. Он посторонился, отступая вглубь тесного коридора.

— А… Привет.

Фил перешагнул порог, и светлые глаза его ощупывали Аланово лицо с легким подозрением. Ему показалось, как ни смешно, что этот небольшой хрупкий парень в доску пьян или обкурился. И не только потому, что тот стоял криво, прислонившись к стене — нет, у него было какое-то бледное, осоловевшее и перекошенное лицо, глаза — как у наркомана… Всегда чистые, аккуратно расчесанные (еще одна причина для Филова презрения) светлые волосы — свалялись у виска.

— Ты что тут, пьешь горькую, что ли?..

— Нет. Дверь захлопни… Раз уж пришел.

Голос у Алана был тоже наркоманский — совершенно дохлый, безо всякого выражения, кроме мировой усталости. Не дожидаясь, пока гость разденется, он зашлепал тапками, как старик, куда-то в кухню, загремел чайником. Чайник в этом доме был не электрический, а эмалированный, большой и белый, с цветочками, давно потерявшими изначальный цвет и национальную принадлежность (кажется, гвоздики…), и ставился на газ… В этом старом районе мало где остались газовые плиты, но вот у Рика — была.

Фил сам повесил куртку и прошел в большую комнату.

Там горела только настольная лампа — и экран монитора. Видно, цыпленочек что-то пишет по ночам, наверное, эпитафию по брату… По крайней мере, не спал он со всей очевидностью — хотя рубашка на нем застегнута криво, как на последнем бомже, а светленькие джинсы не стирались уже лет пятьдесят…

У стола в нос Филу шибанул сильный, странно знакомый запах — скорее приятный, чем противный. Он склонился исследовать этот вопрос — а, валерьянка… Откупоренный пузырек, наполовину пустой; в чашке — на дне желтоватая заварка, остатки чая — они-то и пахнут… Понятно, почему парень натыкается на стены, а глаза у него, как пуговки, такие на стене можно нарисовать, провертев две точечки. Валерьянка в больших количествах именно так и действует.

Фил одним глотком допил остатки лекарства из чашки и воззрился на монитор, когда Алан вернулся. На железном подносике стояла чашка чая и сахарница, рядом в блюдечке какое-то заплесневелое печенье. Вот оно, Эриховское гостеприимство. Война войной, а гостя поят чаем… в любое время суток. У Фила даже сердце заныло, так жалобно и одновременно дико смотрелось угощение.

— Ага… Спасибо.

— Еще есть варенье… Если хочешь.

— Нет, не хочу.

— Земляничное.

— Не надо.

Помолчал, отхлебывая из чашки. Заварка была несвежая, чуть припахивающая тухлецой. Весной и смертью. В комнате очень сильно пахло весной и смертью… Или я совсем уже спятил на этом запахе.

Легкий ветерок шевельнул полосатую занавеску, коснулся каменного Филова лба. А, так вот почему пахнет — просто форточка открыта…

— А что это у тебя за… ерунда? Кому это ты?

(Черные ровненькие строчки по экрану: «По мнению многих нижеподписавшихся, церковный суд явно превышает свои полномочия. Права человека нарушены с вопиющей жестокостью…» — и еще какая-то мура в подобном стиле.)

— Это? Письмо…

— Вижу, что письмо. И кто же… удостоился? (Это ж надо ж так сказать — «С вопиющей жестокостью». Подумать только, что этот самый человек написал «Рыцаря Инглафа»… Похоже, у него тут вовсю крыша едет, даже сильнее, чем у меня, подумал Фил с мрачным удовлетворением.)

— Да… так. Президенту.

— Президенту?.. (И точно, сильнее. Казалось бы, за эти три дня не осталось на свете ничего, что могло бы Фила расмешить — однако нет, этот парень смог-таки. Фил фыркнул, поднимая брови так, что кожа на лбу сложилась, как гармошка. Вот красивым себя Фил никогда не считал… разве что сильным.)

— А что? — голос Алана был усталым, как у больного старика. Злой нелюдим Фил ему никогда не нравился, сейчас не нравился особенно, но зато это был настоящий живой человек, пришедший к нему, хотящий того же, чего и он… Не просто один из призраков имени больного воображения и валерьянки, вроде посещавших его предыдущей ночью. — Что-то же надо делать… Какая-то же должна быть на них управа.

— Тогда ты точно не по адресу, — Фил невозмутимо взял печенюшку. По сравнению с Риковым братом он был просто роковой черный человек — весь в темном, здоровенный, непрошибаемый… — Как раз Президент на них — не управа. Они же того… церковные власти. Светские им ничего не сделают.

— А кто тогда сделает? — Алан смотрел прямо, как спокойный сумасшедший. Фил впервые в жизни заметил — как это было ни сложно при таком неверном свете — что у него точно такого же цвета глаза, как у Рика. Ореховые, зеленоватые… Только брови светлые, да ресницы…

И еще Фил впервые за этот день почувствовал что-то вроде облегчения. Вот он сидит перед ним, маленький беловолосый заморыш, весь шатается от выпитой валерьянки, и спрашивает, что нужно делать. Не рассуждает о коллективной ответственности и теократической политике, не ревет, не трусит, не поливает помоями все, что прежде любил… Просто смотрит и ждет ответа — что нужно делать, и в глазах его, обведенных черно-фиолетовыми кругами бессонницы, нет ни проблеска страха… Потому что ему важнее всего, чтобы его брат был жив.

— А кто сделает? К кому нужно обращаться?..

— Уж не знаю… К Папе в Ватикан, наверное, — криво усмехнулся Фил. — Если оно все так… эклесиоцентрически (до чего же мерзкое слово), то над ними всеми Папа главный. По крайней мере, так было в Древние Дни, — добавил он, ловя за хвост сведения, всплывающие из недр изученной в школе истории.

Глаза Алана слегка прояснились.

— Понятно. А поближе… никого нет? Ну, кардиналов каких-нибудь… А то до Ватикана далеко. Можно и опоздать.

Фил так и выпучился на сумасшедшего парня.

— Ты что… Серьезно? К Папе собрался писать?

— А что ж еще делать-то? — ореховые глаза смотрели спокойно, хотя слегка затравленно — так, наверное, глядит больной на хирурга, понимая, что операцию надо делать, хотя и очень страшно… Но понятно же, что надо. Давно уже понятно. — Надо же пытаться. Почему бы и не Папа.

— И что, ты пошлешь ему письмецо в Ватикан… Годика через два он его, может, даже прочитает. Не будь придурком.

— Можно и не письмо. Можно и самому явиться.

— Самому?.. К Папе, главе Вселенской Ортодоксальной церкви?.. Он, конечно, будет счастлив тебя немедленно принять. Увидит и расцелует.

Алан встал. Филу, как ни смешно, показалось, что сейчас этот сопляк бросится бить его в глаз — но тот только прошелся по комнате из угла в угол, остановился посредине, покачиваясь на носках.

— А ты что предлагаешь? Есть идеи?

— Нет, — честно признал Фил, со стуком отставляя чашку. — Но и у тебя, цыпленочек, их тоже нет. Потому что эта чушь насчет Папы — не идея, а сопля.

Алан был так гробово сосредоточен, что даже пропустил мимо ушей ненавистного «цыпленочка». Странное дело: этих двух противоположных людей объединял третий, объединял через любовь к нему, Рику — и сейчас, когда он попал в беду, продолжал их объединять. Рик с черными широкими бровями, Рик с громким, открытым смехом, Рик в голубой рубашечке, Рик с почти непоправимым несчастьем…

— Вовсе не сопля. Папа действительно может найти на них управу. Папу любой церковник послушается. Потом, вот святой Франциск дошел же до Папы — а он тоже был убогий, вроде нас… В рясе из старого мешка, с компанией таких же оборванцев. И Папа его принял и выслушал, потому что так было правильно.

Фил был не столь силен в жизнеописаниях святых. Он ошарашенно потер переносицу.

— Ну, это ж все-таки святой, — сказал он, потому что должен был хоть как-то возразить.

— Это неважно, — голос Алана был сухим и горячим. Да он слегка того, зачарованно понял Фил, однако же не в силах его заткнуть. При всем том, что Фил к нему испытывал, у этого мальчишки сейчас была странная власть… харизма. Огонь, позволяющий говорить. Идея, одержимость. То самое, чего никогда не бывало у Фила.

— Это совершенно неважно, к тому же тогда он еще не был святым. Просто городским сумасшедшим… Но он взялся за правильное дело, и Господь ему помог. И нам поможет, если будем просить… Стучите, и откроют вам. Только не стучать нельзя, потому что время уходит.

Вот чего-чего, а лекций о Господе Фил сейчас не мог пережить. Конечно, он был христианин; но некоторых вещей, по его мнению, не стоило никогда говорить вслух, чтобы они не стали ложью. К тому же его мутило от всего церковного… Сразу вспоминался крест над входом в инквизиционный «домус».

У него в голове все обстояло проще. Рик в беде, и надо хоть свернуть себе шею, но сделать что-нибудь… Все, что только возможно.

— Значит, ты предлагаешь заявиться к Папе на прием в рясах из старых мешков… И дальше что? Попросить за своего товарища, упасть в ноги? И он так сразу и поверит, и по мановению его руки…

— Ну, пасть в ноги, да все что угодно. Сделать все, чтобы он поверил. В рясах из мешка или в чем угодно.

Кажется, сумасшествие заразительно. Фил уже чувствовал, как огонь этого заморыша начинает медленно охватывать и его самого. А что, в конце концов… Ватикан — не Луна. До него можно доехать. И даже не так уж далеко это — по расстоянию-то, только пересечь Романскую границу в Гардвиге и сесть, например, на римский поезд… Все продать, занять денег у кого-нибудь…

Он вздрогнул — пробуждаясь от слов, словно убаюканный, чья колыбель резко покачнулась.

— Можно все продать, или там занять денег у кого-нибудь. Границы переезжать на поездах, а до них добираться как попало… Автостопом хотя бы. Я ездил прошлым летом, не так уж это и тяжко. Есть люди, которые просто ради спортивного интереса вокруг света стопом разъезжают.

Фил смотрел на Алана, как на диковину. На говорящую собаку или зеленый цветок… Это ведь он серьезно, совершенно серьезно. Планы строит. Но, Господи, Господи, лучше такие планы, чем вообще никаких. И терять нам тоже уже нечего, кроме рыцарской чести… И жизни, конечно, и жизни. Но без чести, кажется, она все равно скоро кончится.

— Эрих, — прервал он сумбурную речь, резко вставая. Ал даже вздрогнул от неожиданности. — Стой, хватит. Лучше скажи… что нам понадобится. Карта, деньги, походные вещи… Что еще?

— Еще?..

Вид у него был до крайности глупый. С трудом соображая, Алан смотрел на своего неожиданного союзника — хлопая глазами, как сычик. Он не знал, чего им понадобится еще. Просто не знал.

— Ладно, я сам подумаю. Спасибо за чай. Я пошел домой. Завтра созвонимся.

Филу, кажется, стало намного лучше. Рука его поигрывала знаком под черной водолазкой — он, в отличие от Рика, охотно, по собственной воле носил черное, — и «кросс форми фитчи» впервые за сегодня не обжигал ладонь. Фил даже слегка раскраснелся — вместо желтоватой бледности, коснувшейся его щек пару дней назад. Алан же, наоборот, приобрел совсем уж трупный оттенок. Он улыбнулся товарищу — но улыбка эта была достойна черепа королевского шута.

— Ночь же… Куда ты пойдешь?

— Пешком — нормально. К утру доберусь.

— Как хочешь, — Ал только плечами пожал, не имея силы возражать, и потащился, как фамильное привидение — замученный голодом наследник замка — за Филом в коридор. Тот бодро просунул руки в кожаные рукава, обернулся кивнуть напоследок:

— Ладно, пока. Созвонимся. Выезжать надо как можно скорее.

И уже с порога, через плечо, гуталинно блестящее в свете полудохлой лампочки:

— Вообще-то лучше бы ты лег спать. А то будешь передвигаться, держась за стены… Так к своему здоровью относиться — это не по-рыцарски.

Заперев за ночным гостем дверь, Ал прошаркал до кровати и лег навзничь, закрыв глаза. Под веками плавали пятна бешеной усталости. Кажется, я что-то совсем замучил свое тело, подумал он отрешенно. Оно уже почти не слушается… Надо раздеться. Это Рикова кровать… Ну и ладно.

Кое-как выпутавшись из штанов, Алан потянулся погасить свет — и впервые за три дня ощущение того, что он один в пустой квартире, где все насквозь пропитано братом, не вызывало судорог плача. Я иду, Рик, уже проваливаясь в сон прошептал он, вжимаясь лицом в подушку, хранящую запах братовских волос. Я иду тебя спасать, и пусть все будет хорошо. Я в это верю, что ж мне еще остается — как в это ни трудно поверить.

Глава 5. Рик

Как в это ни трудно поверить, выключателя не было.

Рик еще раз медленно прошелся ладонями по периметру стен, обшаривая. Это — или я сошел с ума — были огромные плоские камни, почему-то влажные… В одном месте Рик наткнулся на что-то мокрое и мягкое, склизкое, как студень — и с криком отдернул руку. Тьфу ты, нервы совсем никуда не годятся… Это же мох. Просто что-то, что выросло в щели… спятить можно. Неужели правда здесь совсем нет никакого света?..

Рика начинало трясти.

Так. Разберемся по порядку. Меня посадили сюда, в узкую — пять на шесть шагов — совершенно темную… камеру на минус седьмом этаже. Пол здесь земляной, а стены — из камней, и кое-где на них от влажности вырос склизкий мох. Просто какая-то средневековая темница.

У меня нет ни еды, ни воды, и я совсем ничего не вижу. Кроме того, здесь очень холодно. Как в погребе.

Вопрос: как долго это все может продолжаться?..

Ответ «сколько угодно» пришел тут же, и Рик понял, что весь дрожит. Голубая рубашка была предательски тоненькой. Хотя то, что она голубая, в такой темноте понятно одному Господу Богу.

Рик неожиданно понял, что его мочевой пузырь сейчас просто лопнет. Содрогаясь от жалости и отвращения к себе, он (но должна же быть какая-нибудь специальная дырка… Или бачок…) повернулся лицом в угол, расстегнул штаны и облегчился прямо у стены.

Хлюпающий о землю звук окончательно показал, какая же здесь мертвая тишина.

Внезапно даже для себя самого Рик развернулся и бросился плечом туда, где, по его предположениям, находилась дверь. Дверь и правда там была — плечо ощутило железо, а не мокрый камень; металл гулко отозвался, Рика отбросило назад силой собственного удара. Он ударил еще раз — уже кулаком.

— Эй!.. Эгеге-гей!

Пространство было слишком маленьким, чтобы как-то вернуть звуки; крик сухо сорвался с губ и тут же умер. Не слышно по-прежнему ничего.

— Эй! Кто-нибудь! Подите сюда!..

Тишина. А ты чего ждал, несчастный дурак.

— Это незаконно!.. Я протестую!.. От-крой-те…

Наконец испугавшись собственных криков — с каждым из них делалось все безнадежнее — Рик опустил кулак. Руку ломило от ударов по железу — до самого плеча. Мама, Господи, неужели так может быть.

Вот они, застенки инквизиции. Настоящие.

Потрясенный, почти раздавленный темнотой, Рик отошел, ведя рукой по стене. Надо найти что-нибудь, на что сесть… Хотя бы просто сухое местечко. Сесть и поразмыслить.

К стене было противно прикасаться — кое-где склизкими космами свисал этот… мох. Если это, конечно, мох.

Наконец Рик опустился на пол — сел на корточки, брезгливо вытер руки о колени. Уфф… Ну и влип. Люди добрые, что ж мне делать-то?

— Что ж мне делать-то? — повторил он вслух, но собственный голос в темноте прозвучал жалко и страшновато. Почему-то у стены (наверное, таково свойство человеческой природы) было спокойнее, чем посередине. От стены Рик не согласился бы оторваться ни за что на свете.

Беда была в том, что Рик боялся темноты.

Ну, не то что бы боялся… Не любил он ее. С детства не любил. Тогда и просил маму купить ему ночничок — хоть слабенький, чтобы брату не мешать… Потом, когда стал подростком, свой старый ночник — три маленьких фонаря на длинных ножках, красный, желтый и голубой — он закинул на антресоли, решив, что такие штучки недостойны взрослого человека. Но спать спокойнее не научился, как себя ни заставлял… Пожалуй, спать в темноте он впервые начал, когда переселился к отцу, когда у него появилась своя отдельная комната. Там за окном был очень яркий фонарь, горевший всю ночь напролет, — и если Рику было… нет, не страшно, просто неприятно — ну, бывает после страшных снов, например — он просто отдергивал занавеску.

Отец называл его — Рики, внезапно вспомнил он, безо всякой связи с происходящим.

— Рики, — сказал он зачем-то вслух, обращаясь к себе, как к маленькому ребенку. Он словно бы внезапно раздвоился, и один — большой и всепонимающий — смотрел на второго, скорчившегося у стены, с легкой презрительной жалостью.

Но первый Рик просуществовал не долее полутора секунд.

Папа, мама. Я пропал. Мне очень… страшно. Сделайте же что-нибудь… кто-нибудь!..

Так, ладно, оставим истерику, даже пусть и безмолвную. Я — сверденкрейцер, рыцарь, христианин. Сейчас я помолюсь и четко проанализирую ситуацию.

Как ни странно, прочитав «Отче наш», Рик не почувствовал себя лучше ни вот на столечко. Кроме того, выяснилось, что нет совсем никакой разницы, сидеть с открытыми глазами — или с закрытыми. За двадцать два года жизни он, оказывается, никогда еще не видел настоящей, полной темноты. Той самой, от которой болят и слезятся глаза, потому что человек не может не вглядываться.

Через какое-то короткое время Рик понял, что он бессознательно выпучивается, вращая зрачками изо всей силы. Сморгнул. Красноватые волнистые линии плавали в глазах, сменяясь какими-то противными виньетками… вроде цветочков. Так и ослепнуть недолго… Или с ума сойти, напредставляв себе Бог весть чего.

Так, по порядку. А) что произошло, б) что самое плохое может случиться, в) что мне надо делать, чтобы поступить правильно.

Но думать получалось только по пункту Б. Я не знаю, сколько прошло времени, но оно так может продолжаться очень долго. Например, сутки… Двое. Или неделю. Пока я не спячу.

А потом, когда они отопрут, он поползет на свет, хохоча и пуская слюни. Очень легко себе это представить. И сделает все, что от него потребуют… если еще будет соображать, как это делается.

Так, стоп, Рик, не паникуй. Не паникуй, Рики, парень. Какой им резон сводить тебя с ума? Припугнут, подержат в карцере пару часиков — и все. Им же что-то от тебя нужно, они тебя будут беречь, потому что ты очень ценный человек. Глава рыцарского ордена.

Тебе нужно успокоить свои нервы — в конце концов, это всего лишь темная комната, хотя и порядком грязная — и заняться чем-нибудь полезным. Поразмышлять, например. А если не можешь — попробуй поспать.

Порешив на этом, Рик оперся спиной о стену… нет, на корточках долго не выдержишь, ноги уже начали затекать. Их надо вытянуть. Морщась от омерзения, Рик снял ботинки и подложил их под себя (с детства вколоченный мамой урок — не сидеть на холодной земле, простудишь почки!), ноги в одних носках вытянул вперед. Неприятно, конечно — пол земляной — но что ж тут поделаешь. О комфорте речь не идет.

Куда более противно прислониться затылком к влажной стенке. Голову только сегодня помыл (Боже мой, неужели еще сегодня я мылся в ванной, был у себя дома, а потом — на улице, под солнцем… на свету?) Но опять-таки — что ж тут поделаешь. Последнему магистру Ордена Храма, небось, еще хуже приходилось… А он несколько лет держался, хотя его, кажется, еще и пытали…

Пытали.

Из-за страха темноты он почти забыл… Но теперь оно так ярко всплыло перед глазами — помогла темнота — это белое клеенчатое кресло, сверкающее хромированными деталями, склонившийся над ним, как злая цапля, зубоврачебный бор… Ярко-белая, гудящая лампа.

Современная технология позволяет… Маленькая дырочка в коже, крохотный электрод.

Нет! Пожалуйста…

Кажется, Рик крикнул это вслух — или ему так показалось. Он-то думал, что знает страх. Но только теперь настоящий страх — неодолимый — полез липкими руками ему под одежду, и оказалось, что все прежние страхи были просто прах. Уже при первом касании того, неодолимого страха Рик понял, что его не вынесет.

И это была не боль — то, чего Рик боялся. Нет — он боялся всего этого, еще не умея подобрать названия. Но боялся так сильно, что его даже затошнило.

Он рывком подтянул ноги к подбородку, обхватил их руками. Посидел так, сжавшись в комок, чувствуя, как все тело сильно дрожит. Цепкий холод уже давно влез под жалкую голубую рубашечку, от него слегка ломило кости. Рубашка на спине была мокрой от соприкосновения с влажным камнем.

Молодой человек, вы боитесь смерти, вы боитесь боли.

— Не дождетесь, — вслух — уже нарочно — громко выговорил Рик, но сам себе не поверил. Желудок продолжал свои выкрутасы — сжимался и бурчал, и Рик едва успел отклониться в сторону, когда его вытошнило прямо под ноги.

Дрожащей рукой он вытер губы, распрямился. Вот уж не знал, что от страха блюют. Или я просто дома съел что-нибудь несвежее?..

…Дома. В маленькой квартирке с полосатыми занавесками, где стоит низкая узенькая кровать, горит лампа-ночничок. А на кухне начинает свистеть чайник… Рику так остро захотелось домой и от этого стало так больно и страшно, что он заплакал. Какая-то очень важная палка внутри него сломалась, и он перестал стыдиться самого себя. Потому что стыдиться можно только того, кого уважаешь хоть сколько-нибудь.

Мама!..

…Да, мама. Вот бы ее увидеть. И Алана. И Фила, и всех… наших. Да Господи, хоть отчима!.. Хоть… отца Александра с желтым крестом на плече. Любого живого человека, который сейчас придет и откроет эту треклятую дверь…

Рик поразился бы до глубины души, скажи ему кто, что он провел здесь не более часа. Если быть точными — всего-то пятьдесят четыре минуты.

Самое страшное было, что он не знал, сколько прошло времени.

Но за это потерянное, лишенное плоти время Рик успел многократно умереть.

Позднее эти часы тьмы он вспомнил как отрывки из кошмарного фильма. Коротенькая пленка раскадровки: вот он, выпрямившись и прижавшись к стене спиной — уже не беспокоясь о том, как бы не запачкать рубашку — вглядывается расширенными глазами в темноту перед собой: от полной тьмы бывают галлюцинации, и ему примерещился высокий арочный проход, за которым — сероватый свет.

Вот, сжавшись в комок и трясясь, как жалкий младенец, плачет навзрыд.

Вот — молится, стоя на коленях. Снизу воняет нестерпимо. Прервав молитву, трогает пол рукой — и понимает, что устроился как раз в том углу, где недавно помочился…

Вот — просто сидит, зажмурившись, вслух повторяя слова. Имена. Слышал бы кто — точно решил бы, что он спятил: «Алан… Алан… Рики… Фрей. Мама. Делла. Делла. Папа. Рики… Хенрик. Делла… Рики… Ал.» И так сто раз. Или двести… Как дико звучит в темноте собственный голос.

Ах, пострадать за веру. За веру, за орден. Боже мой.

Лет через двадцать пребывания в темноте Ричард Эрих точно знал одно — что пострадать за веру может хотеть только тот, кто ничего не знает о вере… И о страдании.

Он, собственно говоря, тоже пока еще ничего не знал о втором. О первом — думал, что знал, но…

Смерть. Да, есть ведь еще и смерть.

Она бывает разная, быстрая и медленная, мучительная и не очень. Может быть, после смерти делается темно.

Рик не знал точно, боится ли он смерти — потому что не знал, что это такое. Она все время ходит где-то около, иногда даже удается увидеть ее почти что вблизи, потому что мы живем окруженные смертью и стыдливо закрываем на это глаза… Но лица ее мы не видим, и говорить о ней стыдимся больше, чем обнажаться при незнакомых людях… Все потому, что смерть — это дело личное, куда более интимное, чем плотская любовь. Рик думал о ней так же много, как любой человек на земле — и так же мало, потому что думал все больше вокруг да около. Но смерти он все же не боялся.

Он боялся умирания.

Того мига, когда ты еще жив, но понимаешь, что на самом-то деле — уже нет. Минуты, когда твой самолет падает в море, когда машина летит под обрыв, когда твои щиколотки и запястья защелкиваются хромированными браслетами на ножках и подлокотниках белого клеенчатого кресла. Рик узнал про себя много нового — например, что он будет орать… И что это ничего не изменит, но он все равно будет орать.

Рику было всего двадцать два года, он очень любил радоваться, любил лето и свет, любил мороженое и острые восточные салатики, любил свою девушку, друзей и брата, и то, как пахнут старинные книжки, и купаться в реке, плавая против теченья — с рекой наперегонки, и собак любил… Он очень любил жить, и не другим представителям рода человеческого его в этом винить. Еще Рик не мог быть один, потому что тогда его как бы и не было. Он видел мир через людей, и себя — как часть мира — тоже не умел видеть иначе.

Он не умел быть смелым, не будучи собой. А быть собой значило хоть как-то себя видеть. А надеяться на Господа нельзя, если тебя самого почти что нет.

И кто знает, как это происходит — но когда за ним пришли наконец, через двадцать один час после начала заключения в темноте — Рик уже стал совсем другим человеком. И этот человек, кажется, не был христианином.

…Когда за ним пришли, загрохотав засовом, он сначала зажался в угол — уже несколько часов как забыл о своих комплексах и вовсю ползал по земле на карачках, ища потерявшийся башмак — а потом все-таки рванулся на свет. Свет был хлипкий, коридорная мигающая лампа, одна на весь этаж — но Рику он показался сказочно прекрасным… ослепительным. Нет ничего красивее света. И то ли он так ослаб глазами, то ли еще что — но когда он выходил за дверь, дрожа и моргая, по щекам его текли слезы. Сами собой, без малейшего его участия… И без малейшего стыда. Похоже, за эту ночь Рик вообще забыл, что такое стыд.

Двое полицейских, слегка придерживая за локти, ввели его в лифт. Замерзшие руки Рика плохо сгибались. Самоуверенного красивого парня, который спускался на этом лифте менее чем сутки назад, кажется, больше на свете не существовало. В лифте было зеркало, и Рик увидел себя. Он опустил глаза.

Смотрите, вот он, лидер, вот он, рыцарь, весь в дерьме, руки дрожат… Вы когда-нибудь видели выпоротого мальчишку? Умножьте впечатление на десять. Или на сто.

…Вся голубая одежка — в грязи и еще в чем-то… да, его же рвало. Расстегнутая ширинка (Боже ты мой…) Лицо… Он быстро опустил взгляд.

Когда они шли по коридору, устланному серым ковром, Рика пошатывало. В слегка затененные окна лился утренний прекрасный свет, заставляя болеть припухшие от бессонницы глаза. Сейчас утро, да, утро… Интересно, какого дня?..

Еще одна мелочь — этим утром, ха, ему не судьба была побриться. Также как и умыться и почистить зубы. Во рту была просто помойка, глаза склеивались… кожа лица казалась чужой. Этот юноша не мог не бриться каждое утро. Даже в походе… даже в лесу.

Рик слегка споткнулся на складке серого ковра, и здоровенный полицейский заботливо придержал его за плечо. Второй постучал в дверь триста пятнадцатой:

— Ричард Эрих, сэр.

— А, Ричард! Да, конечно…

Отец Александр, по-домашнему уютненький в своей крестоносной форме, слегка невыспавшийся, с чем-то возился у стола. Жалюзи на этот раз были наполовину подняты, на полу лежал прямоугольник золотого света. Компьютер был еще — или уже — выключен, солнечные лучи отражались в сером слепом экране. Рик, моргая и почему-то сдерживая в горле позывы расплакаться, прошел несколько шагов до стула и тяжело сел. Плечи его сутулились.

Отец Александр бегло окинул его подслеповатым взглядом сквозь стекла — и, кажется, остался доволен осмотром.

— Молодой человек, вам чай или кофе?

Рик вздрогнул, как от удара, не поверив своим ушам. Желтый крест повторил терпеливо, как туповатому или глухому:

— Так чай… или… кофе?

— Ко… кофе, — торопливо выговорил Рик, сам поражаясь, как гадко звучит его мокрый, трепыхающийся голос. — И… если можно… сладкий.

— Конечно, конечно, — покладисто кивнув, отец Александр бросил в пластиковый стаканчик два сахарных кубика из коробки. Вот с чем он там возился у стола — ставил электрический чайник! У него тут, похоже, было все наготове — наверное, часто перекусывает чашечкой кофе на работе: упаковка рафинада, пластмассовая розетка с печеньем, и даже кофе не из пакетиков, а из круглой коричневой банки, растворимый… Самого высшего сорта.

— Я по утрам тоже кофе предпочитаю, — инквизитор аккуратно наполнил посуду дымящимся кипятком. Себе он заварил кофе не в стаканчике, а в высоком фарфоровом бокале с ручкой, с красной надписью по розовому — «Щенок Поппи и олимпиада — 133!» Рядом — портрет этого самого Поппи: висячие уши, красная шапочка, полосатые гетры… Порода щенка была — далматин, и улыбку он имел веселую и дурашливую. Не отрываясь, смотрел Рик на его забавную мордашку, и внутри у него со скрипом поворачивались какие-то ржавые колеса. Кажется, сейчас я зареву.

— Ваш кофе, — отец Александр предупредительно пододвинул пластиковый стаканчик, подложил сероватый разграфленный лист, чтобы не накапать на полировку. Рик жадно, всей пятерней схватил стакан (вот из таких же мы в Ордене пили чай… В каком ордене? Какой чай?.. Какие мы?.. Я… не помню…), отхлебнул, обжигая рот. Руку тоже жгло сквозь тоненький пластик, но он не отпустил.

Живое кофейное тепло побежало по телу — сверху вниз, в желудок, и Рик только сейчас понял, как же он промерз. Он не удивился бы, если б вокруг него курилось легкое облачко — так всегда бывает, когда войдешь с мороза в жаркий дом. Стул был умопомрачительно мягкий… даже деревянная спинка.

Отец Александр уютно уселся напротив в своем вертящемся кресле, вытянул коротенькие ноги. Коротко перекрестился на стенное распятие (Рик его вчера почему-то не заметил), шевеля губами, прежде чем начать есть. Отпивая из чашки, посматривал на Рика сквозь поднимающийся пар. То ли из-за этого самого пара, но казалось, что он подмигивает. Стекла очков его слегка запотели.

— Берите печенье, молодой человек. Очень хорошее, шоколадное. Повышает тонус… Или как это там называется.

Но у Рика уже кончился кофе. Кончился весь, даже ставший коричневым, не успевший раствориться сахар он высосал одним длинным глотком.

— Может быть, еще стаканчик, сын мой?..

Рик поспешно кивнул.

Уже наливая кипяток, инквизитор словно спохватился, поставил обратно белый чайник.

— Кстати… Перед вторым кофейком. Если вы не против.

Он вновь придвинул, подтолкнув по столу, серый длинный лист. В глазах у Рика зарябило, и он на миг опустил веки, брови его мучительно сошлись. Название организации… Дата основания… Дата официального заявления.

Рик сжал зубы так, что стало больно всей челюсти, взял заботливо поданную шариковую ручку и стал писать.

…Через пару минут он почувствовал возле локтя что-то горячее — стаканчик с кофе. Он отхлебнул, не глядя и снова обжигая рот, поморщился и укусил кончик ручки, вспоминая второе имя Адриана.

— Печенье не забывайте.

Рик взял одно, надкусил — шоколад так и таял во рту. У шоколада был привкус помойки.

Мало ж тебе надо, человек… Дешево же ты ценишь вас всех. Да и себя самого… свою бессмертную душу.

Вы не понимаете. Это была темнота.

…Наконец он дописал — едва уложился своим размашистым почерком. Кое-где остались неосознанные, ускользнувшие от его внимания сокращенья — «реконструкц. рыцарства»… «учащийся коллед.»…

Закончил, содрогаясь от отвращения к себе и к этой шероховатой толстой бумаге, оттолкнул от себя лист, не глядя никуда. Вот так, наверное, и совершаешь свое первое предательство. При этом не чувствуя ничего — ни боли, ни стыда, ни горечи… Только чешется левая лодыжка и слегка болит голова возле затылка. Да еще… хочется есть.

Отец Александр привстал — какой же он коротышка, прямо как карлик! — привстал, чтобы дотянуться, подтащил лист к себе. Пробежал глазами неровные синие строчки — невнимательно, слегка улыбаясь, потом перевернул на другую сторону… Потом поднял серый (и с чего я взял, что щучий?) взгляд. Глаза его сквозь стекла казались немного больше, чем на самом деле. Он улыбался.

— Отлично, молодой человек. Просто великолепно. Я вижу, вы вполне готовы к… сотрудничеству.

Лучше некуда, мрачно подумал Рик, слегка откидываясь на спинку стула. Я рад, что вам понравилось.

Внутри у него было пусто-пусто, как в нежилой гостиничной комнате. Что вам от меня еще надо? Я все сделал. Отпустите меня. Не мучайте меня больше.

— Так вот, сын мой… Вы помните, что я вам вчера говорил? Что все эти сведения нужны нам только с единственной целью… Как доказательство вашей доброй воли. Готовности помочь.

Рик выпучил глаза так, что они едва не выпали на стол: все так же улыбаясь — «И это единственная ценность, которую они — жжих — для нас — жжих — представляют, жжих-жжих-жжих» — Желтый Крест разорвал заполненный бланк показаний, сначала пополам, потом — еще раз, крест-накрест, и еще… Обрывки с кусками его слов бросил под стол, в корзину. Распрямился.

Рик смотрел на корзину, как зачарованный. Что-то он уже вообще все перестал понимать. Происходящее казалось совершенно лишенным смысла, как театр абсурда. Весь мир сошел с ума.

По-детски наслаждаясь произведенным эффектом, отец Александр смотрел на Рика. Гротескное сходство с младенцем придавала ему склоненная к плечу голова. Невысокий, пухленький, лысый… Слегка непропорциональный. Очень большой младенец, и он сейчас развлекается. Рвет бумажки.

— Хотя, может быть, вы думаете, что это какая-то уловка, молодой человек? Что я как-то пытаюсь отвести вам глаза? Можно сделать иначе…

Он наклонился, одним хищным движением выхватывая стопочку обрывков из корзины, чиркнул зажигалкой. Волокнистая бумага занялась мгновенно, Рик тупо смотрел на алые легкие язычки, с треском облекавшие его размашистые строчки. Огонь очень красив… огонь и свет. В кабинете чуть пахло горелым.

Когда почти вся бумага в руке инквизитора съежилась и почернела, он дунул на остаток, угашая огонь, чтобы не обжечь пальцы. Бросил дымящиеся черные клочки обратно в корзину.

— Ну что, сын мой… Теперь верите?

— Но что… — попытался сказать Рик, но голос его не слушался. Он прочистил горло, забитое какой-то слизью, попробовал еще раз. — Но чего тогда… вы от меня хотите?.. Службы?..

Последнее слово он выговорил неуверенно, но отцу Александру хватило и того. Он засмеялся, весь сотрясаясь от смеха, даже снял очки и протер выступившие на глазах слезы. Рик сидел весь сжавшись, от сладкого привкуса во рту хотелось сплюнуть. Отсмеявшись, чиновник присел, полируя стеклышки о лацкан пиджака.

— Ох, молодой человек, и насмешили вы меня… Службы. Это надо же так сказать, да еще с таким выражением лица!.. Будто вам лягушку съесть предложили, после чего отпустят на все четыре стороны… Хотя, может быть, можно выразиться и так. Службы. Но я предпочел бы говорить — сотрудничества.

— Хорошо… Ладно. А в чем оно должно выражаться?..

Лицо отца Александра мгновенно стало очень серьезным. Он водрузил на нос очки, и взгляд у него снова стал такой, что у юноши по спине побежали мурашки. Пусть он за ночь и перестал быть рыцарем, христианином, сверденкрейцером — но человеком-то он оставался, а есть вещи, от которых людям хочется бежать… очень далеко.

Взгляд, как у щуки. Или как у вурдалака.

— А вот об этом, молодой человек, — сказал он, придвигаясь вплотную к столу вместе с креслом, — я и хотел бы с вами поговорить поподробнее.

…В окно светило весеннее солнце. Совсем дневное, светлое, и Рик смотрел на него — плевать, что болят глаза, плевать, что портится зрение… Слезы от света текли по его лицу, кажется, слезы от света — совсем пресные. Одна слеза закатилась в уголок между щекой и крылом носа и замерла там, щекоча кожу. Плевать, я все равно буду глядеть — потому что, может быть, это в последний раз.

Отец Александр закончил говорить. Он опять положил сцепленные руки перед собой — небольшие, гладкие, белые. Словно бы от другого человека. Человека помладше лет на двадцать.

Рик еще посмотрел на солнце, вспомнил, как страшно и холодно было в темноте, и чего бы он только не сделал, чтобы туда не попасть снова… Но, к сожалению, оказалось, что выбора нет. Вернее, есть — но делаешь его вроде как бы и не ты. Просто ты делаешь единственное, что можешь, чтобы не разрушиться изнутри, и никакой твоей заслуги в этом нету.

Интересно, наверное, так и становятся героями, — собственную мысль Рик услышал как голос издалека. Или не так?.. Что чувствовал мученик, говоря, что он не может отречься от веры?.. Преодолевал себя — или испытывал вот такое самое… безнадежное спокойствие?.. Впрочем, неважно.

…Это даже не страшно. Почти.

Отец Александр смотрел на него, смотрел внимательно. Ждал ответа.

На какой-то миг Рику даже стало жалко его разочаровывать. И опять хотелось плакать.

Не всякому человеку выпадает редкая удача — стать в один день предателем, а потом — героем.

…Надо бы встать, чтобы сказать это торжественно. Чтобы стало понятно, что это его окончательный ответ. Но сил на то, чтобы встать, почему-то не было.

И Рик сказал очень буднично, глядя уже не на солнце, и не на распятие, вообще ни на что — на какой-то книжный стеллаж в углу, стеллаж, покрытый серой поволокой пыли… В глазах плавали зеленоватые пятна — это от солнца, весеннего солнца. И не почувствовал ничего нового, сказав, — просто сообщил, как печальный, но неизменный факт, как сообщил бы, что ему всего (или — уже?) двадцать два года… Что ездить верхом он, к сожалению, не умеет… Что он, к большому сожалению, не женат.

— Нет, отец Александр… Я никогда не буду этого делать.

…И ничего не произошло. Не обрушилась крыша, не стало хоть чуточку легче от сознания собственной правоты… Да и этой самой правоты тоже не произошло.

— Так не будете?

Голос его был даже каким-то ласковым… Упрашивающим.

— Нет.

Мягкостью интонации Рик попытался как-то смягчить резкость сказанного слова. Он смотрел на себя слегка со стороны, откуда-то из угла, и почти никак не мог участвовать в происходящем.

Коротким большим пальцем инквизитор надавил черную кнопку, и дверь открылась внутрь почти мгновенно.

Глава 6. Фил

…Почти мгновенно Алан заснул, положив голову на согнутую руку. Не мешал ему даже яркий — ну, умеренно яркий — свет шестидесятисвечевой лампочки под потлком, которую, кажется. всю ночь напролет никто не был намерен выключать. Впрочем, Фил спать все равно не собирался — он не думал, что ему бы это удалось, а даже если бы и удалось, бывают ситуации, в которых надо бодрствовать и держать все под контролем. А сейчас требовалось поразмыслить.

Фил сидел на жесткой скамье, упираясь локтями в колени и широко расставив ноги. Хотел было подпереть лоб ладонями — но наткнулся рукой на большую ссадину, да и глаз был подбит, стремительно раздуваясь мягкой опухолью… Вот чума. Нечего сказать, повезло — теперь у него точно уголовная рожа. Пожалуй, автостоп на время — по крайней мере, на дневное время — для Фила стал недоступен, придется перейти на электрички. Ни один водитель в здравом уме не отворит дверцу своего гостеприимного автомобиля для человека с такой рожей, особенно если тот не узок в плечах и одет в черную кожаную куртку с разорванной сверху донизу молнией…

Разве что Аланчика выставлять вперед, как образцово-показательный резерв.

Фил посмотрел на своего спутника — невольно, с легким отвращением. Тот лежал, вытянув ноги, накрывшись рыжей курточкой, и ресницы его чуть подрагивали в такт спокойному дыханию. Нет в мире справедливости — у этой скотины не было на лице ни малейших следов драки, свеженький, как ангелочек, без намека на щетину — похоже, в восемнадцать лет борода у него никак не могла начать расти, светлые волосы завязаны в коротенький хвост… Слишком короткие прядки над ушами, не дотянувшиеся до затылка и в хвост не попавшие, просто лежали на щеках. Пожалуй, этот урод был даже хорош собой — но в той женственной манере, которая Фила возмущала с самого детства.

Спит, идиот. И преспокойненько. Это после того, что приключилось сегодня вечером — приключилось из-за одного, а пало на обоих. Посмотрите, леди и сэры, вот из-за этого самого Эриха двое путников оказались в незнакомом городе без гроша в кармане, голодные, изрядно побитые, запертые на ночь в местном полицейском участке, а что сулит им утро — видит Бог, непонятно. Но похоже, что ничего хорошего.

Так, Фил, смотри на вещи здраво. Еще не причина для безысходной ненависти к своему спутнику тот факт, что вся мебель в комнате для задержанных — это деревянная лавка со спинкой да ржавый бачок в туалете за стеной. По хорошему дольше чем на сутки их вряд ли станут задерживать, хотя, кажется, имеют право. Кому они здесь, в конце концов, нужны?.. Вот то, что денег больше нет — это плохо. И достаточно скверно, что бок болит, как последняя гадина. Некогда у Фила было сломано ребро; те времена миновали, но о них сейчас напоминала боль, делавшаяся невыносимо острой при резких движениях. Сначала, в пылу драки, а потом — в пылу всевозможных неприятностей, он боли попросту не замечал, а теперь, стоило им остаться одним в относительном покое, оно накатило… Может быть, там трещина. Лучше бы нет, а то придется завтра искать по всему городу отделение Зеленого Креста. А там, скорее всего, захотят денег…

Денег. И началась эта история как раз с денег — как раз о них зашел разговор посреди вечернего Сен-Винсента, где высадил их разговорчивый дядька-водитель.

То был недочет Фила — на этот раз он решил поспать и откинулся на сиденье высоченного фургона, предоставив Алану развлекать доброго человека речью. Всякому известно, зачем шоферы-дальнобойщики берут попутчиков в кабину — чтобы те разговорами мешали им уснуть за рулем и вообще всячески скрашивали дорожный досуг. Тем более что двое странников надолго застряли под деревней со многообещающим названием Нижние Грязи — вот уже часа два они безуспешно попирали ногами обочину, вяло помахивая поднятым вверх большим пальцем. Собственно говоря, палец был Аланский — именно на его обаяние в нелегком деле автостопа было решено рассчитывать. Везло ему раза в три больше, чем такой громадной и мрачной фигуре, как Фил — помогали и хрупкость сложения, и светлая масть: одет он был тоже светло и безобидно, в рыжую курточку и ярко-синие джинсы, в отличие от полностью черного спутника. Алу надлежало и беседовать с заарканенными доброхотами: именно он склонялся к ветровому стеклу, делая большие и жалобные глаза, и взывал голоском приветливого школьника: «Извините, сэр, не подкинете ли нас с другом по трассе? Ну, сколько вам по пути… Если не трудно.»

Уже в машине нередко инициатива переходила к Филу — Аланчик дремал или глазел в окно, пока честный сверденкрейцер, скрепя сердце — да что там, на самом деле попросту скрипя сердцем вел с водителями долгие осмысленные дискуссии о том, где кто из них учится и работает, каковы в столице цены на пиво, а также приходилось ли Филу иметь дело с дорожными шлюхами. Почему-то проблема этих особ всплывала в шоферских речах раз за разом, и Фил, до сих пор и не подозревавший о существовании такой профессии, после десятой попутки знал о них почти все. По крайней мере, в сто раз больше, чем ему бы хотелось.

Один водила, здоровущий бритый детина с татуированными до самых плеч руками, динамик в огромном фургоне которого изливал произведения ненавидимой Филом группы «Падаль мира», даже вогнал бедного Алана в горячую краску. «А я думал, вы — девки дорожные, — разочарованно протянул он, вглядываясь сквозь опущенное ветровое стекло в их просительные лица. Алан даже подавился заготовленной фразой и издал только тоненький горловой звук. — А чего, вечер, чума вас разглядишь — стоит маленький, волосы длинные. Да еще и белые, эти самые девки все в такой точно цвет крашены… Ну, кинули вы меня, ребятки, ничего не скажешь… Ладно, залезайте, раз уж затормозили меня. Только до поворота.»

Нечего сказать, за трехдневное странствие друзья много чего насмотрелись. Подвозил их и молодой наркоман на раздолбанной грязной легковушке, принявший двух автостопщиков за собратьев по разуму и предложивший им по дешевке приобрести «отличную травку, восточный чаек». Был и усатый полицейский, подкативший на форменной серой машине с мигалкой. Этот явился вопреки ожиданиям с самыми добрыми намерениями — не оштрафовать за запрещенный автостоп, а подвезти… Алан, видите ли, напомнил ему сына. Была у Алана такая способность — напоминать людям их сыновей… Но самым удивительным дорожным приобретением оказалась ярко-оранжевая пожарная машина, которую перегоняли из столицы в город Виттенберг. Добрейший из смертных, пожилой пожарник, лысый, как колено, с красными от бессонных ночей глазами, отлично накормил двух друзей в придорожном кабаке ужином из трех блюд (правда, Фил воспротивился такому нахлебничеству и едва ли не силой впихнул благодетелю в руки бумажку в пять марок перед расставанием — чем, кажется, его немало оскорбил…) Тот же самый отличный дедуля предложил на пустынном ночном шоссе погудеть в сирену ради развлечения — и погудел, да так, что тихие лесные звери, наверное, стали за эту ночь заиками. Пожарник остался одним из самых светлых впечатлений от дороги.

А одним из самых темных — нынешняя ночка в Сен-Винсенте.

Вообще-то Алан неожиданно оказался неплохим попутчиком. Он был довольно вынослив, мило общался с контролерами в электричках и с шоферами на трассе, а открыто возроптал всего один раз — когда ему приспичило помыть голову в закусочной на автозаправке, где высадил их очередной попутчик, а Фил считал, что терять время нельзя, особенно драгоценные дневные часы. Голову цыпленочек в итоге все-таки помыл; это идиотское чистоплюйство, достойное не парня, а киношной дивы, доводило Фила до бешенства. Правда, потеряли они из-за этих банных процедур (проводившихся ледяной водой, под удивленные комментарии очереди шоферюг, желавших помыть перед едой черные от дорожной грязи руки) всего минут пятнадцать — зато самых ценных, предзакатных, когда нужно было использовать последние шансы. Ночью машин было меньше, а люди — подозрительнее; по ночам спасательная экспедиция по большей части спала, отойдя куда-нибудь в придорожный лесок и застегнувшись в спальниках, а если уж везло — спали в машине по очереди, один дрыхнет, другой развлекает водителя… Вот на этот раз так и вышло — очередь спать была Филова, и он моментально отключился на неудобном сиденье раздолбанного грузовика, сквозь сон еще какое-то время слыша, как Аланчик бодрым голоском заливает их новую историю — про то, что они с другом едут на свадьбу чьего-то кузена в Сен-Винсент, на праздник очень хочется, да и друг без них жить не может, а вот денег на поезд — не случилось… Такая неприятность.

Да не так, балда, не в город, хотел сказать Фил — но к собственному удивлению обнаружил, что спит. Дорожная усталость — штука необоримая, она к человеку не подкрадывается, а сразу бросается из засады: только что ты был свеж и бодр, топал по ночному шоссе — и вдруг р-раз — и все, просыпаешься часа через три в машине и пробуешь вспомнить, как ты в нее попал…

…В общем, Фил проснулся, когда Алан тряс его за плечо.

— Давайте, ребята, вылезайте. Сен-Винсент.

— Ага, спасибо вам большое, очень выручили…

— Да не за что. Все мы друг друга выручаем… Мне-то самому за город, так что счастливо вам добраться.

— Спасибо… Вам тоже…

И только когда они уже оказались на улице вместе со своими рюкзаками (у Фила, как водится, черный, у Алана — зелененький, только грязные одинаково…) Только тогда Фил, с еще тяжелой головой, моргая от городских оранжевых огней, понял, что же они наделали.

— Эрих! Ты что, идиот? Зачем он нас в городе высадил?

— Ну, как? Я же сказал, что нам в город надо… Кто его знал, что он дальше тоже едет. И так повезло, километров сто с лишним провез… Даже двести…

— Э-эрих…

— Не называй меня так!

— Да если бы я называл тебя, как мне хочется! — выдавил Фил, плюя себе под ноги. — Идиот, прости Господи… Младенцу известно, что вылезать из машины надо или не доезжая до города, или за ним…

— Да я знаю, только… Неудобно было…

Ал неуверенно оправдывался, переминаясь с ноги на ногу. На самом деле он попросту забыл это золотое автостопное правило, в чем теперь искренне раскаивался. В городе зависнуть, да еще и на ночь — хорошего мало. В лесу с ночлегом легко, отойдешь от дороги три шага, расстелешь спальничек… Тем более что ночи выдавались не такие уж холодные, чем дальше к югу — тем лучше, на прошлой их ночевке даже не пришлось всю ночь трястись. А к утру холод разбудит — так это к лучшему, значит, опять на шоссе пора. Можно даже костер развести, вскипятить горячего чаю к своим замшелым бутербродам. А тут попробуй разведи костерок на тротуаре!.. И ночью ты из города не выберешься — автобусы уже не ходят, а попутки только в лесу доверчивые…

— Ну ладно, — умоляюще произнес он, страдая от собственного промаха. — Завтра утром выберемся… А пока можно пойти куда-нибудь, поесть. В какую-нибудь ночную кафешку. Или на вокзал, лечь там спать в зале отдыха…

— Или в гостиницу, и снять там номер на двоих, — передразнил невыспавшийся и злой Фил, даже и в отдохнувшем состоянии не бывший особенно добрым. — Или в ночной бар-ресторан, а где еще ты в этой дыре ночью перекусишь? Посмотреть на танцы, взять по коктейлю… Идиот ты, цыпленочек. Идиотом и помрешь.

Ал прикусил губу, размышляя, что бы ответить. Беда в том, что когда попутчик начинал его напрямую оскорблять, он так терялся, что забывал все слова. А что тут скажешь? Я тебя ненавижу, поди к Темным? Тем более если Фил, по-хорошему, прав… Другое дело, что вот Рик на его месте повел бы себя совсем иначе. Он бы посмеялся неожиданному приключению, подергал бы брата за ухо, изображая негодование, и они пошли бы искать себе еду и ночлег… Рик.

Тоска по Рику так сдавила горло, что Алан привалился к фонарному столбу и прикрыл глаза. Фонари в старинном Сент-Винсенте были на редкость красивые, тоже вроде как старинные, на чугунных столбах — высокие стеклянные колпаки… В столице такие только в городском парке и на набережной, а тут — на главной улице города… Только свет у них был неприятный, оранжевый. Алан больше синие любил.

Фил тем временем махнул рукой и потянул его за плечо, видно, решив пока его не убивать, может, еще пригодится… Филу на самом деле тоже было нелегко. Во сне — ему редко снились сны, но в машине это наконец случилось впервые за несколько месяцев — он видел, как они с Риком идут по залитому светом утреннему шоссе под рюкзаками. Себя Фил не видел, но Рик был прекрасен — чуть загорелый, с сильно отросшими темными блестящими волосами, в незнакомой какой-то белой одежде, едва ли не рыцарской котте, которая так естественно смотрелась на солнечной трассе, будто бы все было наконец на своих местах… «Смотри, — сказал Рик, оборачивая к другу светлое, безвозвратно светлое лицо, глаза его сияли, блестели волосы, откинутые благодатным ветром, сияла полоска белых зубов… — Смотри, это они. Это за нами. Мы успели.»

Но кто были они, Фил так и не узнал. Потому что Алан начал трясти его за плечо.

Если бы здесь был Рик, а не его никчемный братец…

— Мой брат бы не расстроился, — как нарочно растравляя ему душу, изрек белобрысый придурок. На самом деле Филу хотелось заткнуть его каждый раз, как тот произносил слово «брат». Так надменно, с таким скрытым самодовольством, словно заявляя на Рика свои права — даже сейчас, когда тот был в беде, когда его почти что не было… Это мой брат, между прочим. А ты здесь и вовсе ни при чем.

Фил не ответил — зачем тут отвечать, зачем вообще отвечать человеку, которому приятно ковыряться гвоздиком в чужой ране… Он просто рывком оторвал его от фонаря и мрачно кивнул на противоположную сторону улицы, где виднелись огни ночных магазинов. В любом случае зверски хочется есть, и если надо как-то скоротать эту ночь — еда, в общем-то, помогает не заснуть… А потом — либо на вокзал, либо марш вперед по шоссе, голосуя наудачу проезжающим грузовикам…

Когда они переходили улицу, вокруг что-то тихо зашуршало. Фил сначала подумал, что показалось — волосы у него были жесткие и не сразу пропустили к коже головы холодные капли; но шедший рядом Алан произнес едва ли не радостно: «Ой, дождь… Первый в этом году!»

Первый в году, но вовсе нежеланный дождь припустил тем временем сильнее, и улицу пришлось перебегать. Вот ведь, везет, как военнопленным, мрачно думал Фил, дергая на себя дверь ярко освещенного магазинчика. Было заполночь, и тут, в провинции, в такое время суток на что-нибудь лучшее, нежели эта забегаловка, рассчитывать не приходилось.

Магазинчик и правда был забегаловкой — наполовину кабаком. Половину его, отгороженную невысокой стеклянной стенкой, занимала компания парней — человек десять, вовсю прожигающих жизнь за напитками в розлив. Не глядя на них, Фил подошел к прилавку, за ним неуверенно переминался с ноги на ногу Алан со струйками воды, ползущими по щекам, как слезы.

— Мадам, дайте, пожалуйста, два батона. И паштет печеночный. И пакет кефира.

— Н-нет… не надо кефир, — стон пришел со стороны Алана, но Фил даже бровью не повел.

— И пакет кефира, пожалуйста… Обезжиренного.

— Так надо кефир? — продавщица, дебелая тетенька с ярко-красными крашеными ногтями, переводила усталый полночный взгляд с одного клиента на другого. — Юноши, сначала определитесь, а потом…

— Надо, конечно, — железным голосом сказал Фил, отсчитал три с половиной марки (немало за такие мелочи, но что вы хотите от ночного магазина?) и обернулся к выходу. Алан, видно, на что-то решившись, оперся ладонями о прилавок и звонко добавил:

— Еще бутылочку пива… «Феникс», темного. И шоколадку.

Фил, не тратя слов, взял незадачливого покупателя шоколадок за локоть и попросту вытащил вон из магазина. Лицо совершенно безрадостной тетеньки за прилавком озарилось чем-то вроде улыбки. Похоже, скучно жить в этом городишке, и малое представление — в радость…

Смотрите, вот мы, бродячий цирк, клоуны Фил и Ал. Устраиваем показательные сражения в магазинах, работаем круглосуточно…

Дождь тем временем усилился, струи его звонко шелестели об асфальт. Алан вырвал свой локоть из крепких рук и привалился к стене магазинчика, обладавшей, к счастью, отличным металлическим карнизом — или навесом — о который дождь барабанил вовсю.

— Фил! Какого же Темного…

— У нас мало денег.

— У нас общие деньги, — капризно выговорил проклятый инфант, корчась, чтобы уместиться под крышу вместе с рюкзаком. Его лицо в оранжевом свете, с полосками воды по вискам, выглядело заплаканным.

— И что? — Фил скрестил руки на груди, чувствуя себя педагогом в детском саду.

— Да так… Почему-то ими с первого дня распоряжаешься ты. И еду всегда выбираешь ты, и всегда… самую противную. Я, между прочим, этот кефир… с детства ненавижу и не могу выносить, вот! И паштет… И кильку, — выплюнул это слово с настоящей ненавистью, — в томате.

Фил не знал, рассмеяться ему или заорать. Представление продолжается. Номер следующий — «Папа, дай конфетку».

Вместо ответа он расстегнул куртку, извлекая из поясной сумочки кошелек, и бросил его Алану. Тот не успел поймать, кожаный мешочек шлепнулся о витрину. А потом — на асфальт.

Алан молча поднял его и с гордым и независимым лицом удалился в магазин. Филу было тошно на него смотреть, он привалился к стеклу спиной, застегнулся и потер виски руками. В такую дрянную погоду не погуляешь по шоссе, похоже, надо все-таки отправляться на вокзал. Придется войти обратно и своим появлением еще раз потешить продавщицу, но что же делать, надо же вызнать дорогу. Штука в том, что больше всего на свете Фил ненавидел вступать в разговоры с незнакомыми людьми, и будь он один — просидел бы всю дождливую ночь тут, под навесом, или в каком-нибудь подъезде…

…Обернулся он как раз вовремя. Ал, сквозь туманное стекло особенно бледный и расплывчатый, взялся за ручку двери с обратной стороны. Другой рукой он прижимал к груди приобретения — темную желтоватую бутылку и две длинных палочки шоколада… «Принц», еще бы нет.

Парень, высокий и темный, один из тех, что пили за столиком, был у него за спиной. О чем-то, кажется, спросил… Ал, кажется, что-то ответил.

В этой сцене тончайший нюх Фила моментально почуял опасность. Так быстро, как только мог, он сбросил рюкзак прямо наземь и шагнул вперед, к стеклянной двери… Но не успел на какую-то секунду: картинка отпечаталась у него в голове, пока он длинным шагом преодолевал пространство — чужак кладет руку Алу на плечо, цыпленочек ее стряхивает, толкает его в грудь… Изумительно нелепым и бесполезным жестом. Будь Фил ночным любителем подраться — он бы за такое убил.

Парнюга за стеклом, видно, рассудил подобным же образом. Когда Фил ворвался-таки в магазин, все уже было довольно-таки плохо — Ала держал за локоть один любитель справедливости, другой, джинсовый, еще огибая разделительную стенку, уже находился в полете, чтобы двинуть цыпленочку в нос, а господа Третий, Четвертый, Пятый и Так Далее уже толпой сгрудились за спиной господина Второго, очевидно, по-своему стремясь принять участие в происходящем.

Тетенька с красными ногтями пронзительно орала, и из ее речи Филов разум вычленил только два элемента — «полиция» и «убирайтесь». Похоже, незапятнанная честь ее заведения была этой даме дороже, нежели исход гладиаторского боя. Однако мозги Фила уже стремительно перестроились на военный режим — на это хватило секунды, и рыцарь Меча и Креста превратился в смертоносную машину. Он чувствовал обостренно, будто бы видел сразу всей кожей; это помогло ему, перехватывая и заламывая руку господина Второго, одновременно наддать пинка господину Пятому, решившемуся на атаку с фланга. Алан тоже не дремал — он умудрился, невзирая на рюкзак, лягнуть г. Первого в лодыжку и высвободить, наконец, руку; но рюкзак ему явно не помогал в битве — какой-то еще г., возможно, Седьмой, в обход Фила рванул его за этот неудобнейший агрегат так, что бедняга поскользнулся на плитках пола и грохнулся на колени.

А далее, как сказал бы хронист, сие было превеликой жалости достойно. Фил дрался хорошо — если он какое-то умение в себе и ценил, так это именно умение драться; но среди господ нападающих был один добрый сэр в красной дутой куртке, который тоже кое-что понимал в этом искусстве. Кроме того, их оказалось семеро. Ал выбыл из строя довольно скоро — его за шиворот выволок из магазина г. Первый, где и принялся методично пинать во все доступные места. Фил, тоже желая как можно скорее очистить помещение — но не настолько, чтобы стать вовсе недоступными для обетованного полицейского правосудия — рванулся за ним, и драка продолжилась уже под навесом, в голубоватом свете витрины, где под ногами валялся всеми позабытый, похожий на брошенную собаку Филов черный рюкзак.

…Да, неприятная вышла история. И кончилась она неприятно — в полицейском участке. Фил уж было обрадовался своим успехам — он отвлек всех господ от Алана на себя и продержался до приезда полицейской машины — но судьба не была благосклонна: прибывший по продавщицыному вызову полицейский оказался не кем иным, как отцом одного из вышеупомянутых господ. А именно — господина в джинсовой куртке.

Оказалось, что неизвестные бродяги по ночам от нечего делать, упившись пивом «Феникс», нападают на местных беззащитных ребят… Кроме того, оных ребят было совсем не семь, а трое. Растреклятое пиво «Феникс», бутылку с которым в пылу сражения кто-то разбил о косяк, сослужило недобрую службу. К счастью, господин Первый не успел испробовать битое стекло на Аланской физиономии, зато облил его всего темно-желтой жижей, и теперь чистюля Ал вонял не лучше любого алкоголика. Фила после напряжения всех душевных и физических сил слегка трясло; он с трудом соображал, что к чему, пока их сажали в полицейскую машину с зарешеченным задним стеклом. Из разбитого лба текла кровь — кажется, у одного из этих гадов было кольцо-кастет, в глаз, наверное, метил… Однако Фил, как ни старался он в незнакомом городе не запятнать себя чем-нибудь непоправимым, тоже совершил немало. Самым печальным из его свершений была сломанная вражеская рука — сын полицейского инспектора Вильгельма Паула получил сие увечье в первые секунды боя, когда был перехвачен в прыжке с кулаком, нацеленным в Аланское лицо.

…Ждать добра двум узникам не приходилось. Правда, любящий отец, перед тем, как запереть обидчиков отпрыска, напоил их холодным чаем с их собственными бутербродами. Кефир, который им разрешили извлечь из рюкзака по просьбе опять включившего свое обаяние Ала, был выпит, хлеб — съеден. Ночь предстояла, по крайней мере, под крышей — проблема ночлега решилась сама собой. Но самое худшее откровение выбило у Фила почву из-под ног — кошелька у них больше не было.

Ал не мог даже отдаленно припомнить того момента, когда он с ним расстался. Вроде, был в руках. А потом… Потом все это началось, и дальше осмысленная нить воспоминания обрывалась. Конечно, там были не все деньги — умный Фил сразу разделил их на две части, и одну положил во внутренний карман своей куртки. Но и здесь судьба не улыбалась странникам — куртку в процессе битвы с Фила рванули, разодрав молнию сверху донизу, и когда приехали полицейские, ее пришлось поднимать с мокрой земли, где она валялась, как подстреленная ворона. Личную карту Фила — слава Богу, хоть ее не утратили! — один из полицаев извлек из глубокой лужи; остальные же карманы куртки остались пусты. Да, более ста марок и — почему-то — телефонная книжка. Исчезли также шариковая ручка и маленький складной нож, про который Фил давно уже позабыл. Вот так.

…Наутро Фил все-таки задремал. Он сидел, широко расставив ноги и откинув черноволосую голову на деревянную спинку, приоткрыв рот… Во сне ему явились не образы, а какая-то мысль, которую он понял внезапно и очень остро — что-то связанное с Алом, со сломанной рукой того джинсового мордоворота, с Папой, с Примасом Республики, к которому странники и направляли свои стопы, и с Ватиканом…

(как только ты увидел, Фрей, что его сейчас ударят в лицо, ты — потерял себя, потерял мозги — вырвал ручку из стеклянной двери, сломал —)

Но мысль осталась незавершенной, потому что (- и при чем тут брат, чей брат —) за решетчатой дверью оглушительно загромыхал засов, и молодой веселый голос прервал Филов сон на одиннадцатой минуте.

— Эй, выходите, узники контрреформации! Давайте, голуби, просыпайтесь, на казнь пора.

Алан встряхнулся, как щенок. Фил выпрямился, щуря саднящие глаза — всякий раз от недосыпания у него слегка портилось зрение. Шея затекла и ломила, и бок, Темные его побери… Фил чувствовал себя совсем разбитым. Сжал зубы, поднялся на ноги рывком.

…Молодой и веселый полицай, перемалывая челюстями жвачку, проводил их в кабинет младшего инспектора. Это оказался усталый, очень канцелярский дяденька лет тридцати, осмотревший их с головы до ног с жалостливым презрением. Он похлопывал по столу их личными картами, забранными еще вчера, и под глазами у него были синие круги, а в пепельнице дымился окурок.

— Ну, садитесь, что ли… Эрих и Филипп, герои дня.

Они, не сговариваясь, совершенно синхронным движением опустились на край кожаной скамьи. Инспектор скользнул взглядом по разбитому лицу Фила, по всей его потрепанной фигуре.

— Да, парень, здорово тебе досталось… Ладно, давайте оправдывайтесь. Я вас внимательно слушаю.

— Мы же уже вчера все рассказали, вы даже на пленку записывали, — дернул Аланчик плечом, будто муху сгонял. Вчера он долго умывался под краном в туалете, уничтожая липкую пивную грязь, и теперь выглядел даже довольно сносно.

— А-а… По-прежнему выставляете себя как потерпевших?

— Ну, что-то вроде этого, — осторожно высказался Фил, не желая спорить в открытую, но и уступать не собираясь. — Нас ограбили, сэр. Это в самом деле так. Кроме того, все, что мы делали — это защищались.

Ну разуй же ты глаза, не будь непроходимым идиотом… Или негодяем. Подумай мозгами, могли ли два безобидных странничка с рюкзаками, один из которых и драться-то не умеет, первыми напасть на компанию разжиреших, пьяных и довольных местных громил — наверное, с единственной целью оставить в их руках все свои деньги? Наверное, это такой способ благотворительности, да?

Полицейский крякнул, потянул из пепельницы дымящийся окурок. Посмотрел на него тоскливым взором и ткнул обратно. Алан тихонько вздохнул.

— Да верю я вам, парни, верю… Не такие уж вы идиоты, чтобы к нашим малышам приставать. К тому же те, как водится, напились. Однако факты — вещь упрямая: тяжкие телесные повреждения наблюдаются только с противоположной стороны. А за это можно и на неделю-другую в камеру попасть, тем более что наш старик своего наследника любит.

— Отпустите вы нас, сэр, — неожиданно тихо попросил цыпленочек. — Нам… Нельзя задерживаться. У нас друг умирает.

Фил ощутил горячий прилив крови к щекам и сдержался, чтобы не двинуть трепача локтем по ребрам.

— Какого Темного… — прошипел он, хватая и стискивая худые пальцы спутника, но полицейский заметил это движение и сощурился.

— Интересно… В самом деле, куда же господа столичные студенты направляются в конце учебного года?

— Мы не можем сказать, — быстро ответил Алан, и Фил даже глаза прикрыл от отчаяния. Разве так говорят с полицейскими, боже ты мой… Да он делает все, чтобы мы тут задержались. И не на недельку — на месяц-другой. Если их сейчас не приняли за каких-нибудь торговцев наркотиками, то это самое удивительное везение в филовой жизни.

Но, видно, запас невезухи, приготовленный судьбой на будущий месяц, весь растратился вчера. Полицай тяжело встал — оказалось, что он довольно грузный, только лицо у него худое; прошествовал к двери. Отворил ее.

— Валяйте.

— Как?.. — не сразу сообразил Фил, даже не приподнимаясь.

— Да так, отсюда. Надоела мне ваша история. За сломанную Паулову руку вам бы не мешало посидеть недельку за решеткой — но, с другой стороны, если уж справедливость восстанавливать, то вам тоже влетело. Вы мне тут не нужны.

— Можно идти? — не веря своим ушам, бодро приподнялся Алан.

— И поживей. Заберите свои личные карты и проваливайте. Вещи возьмете на проходной.

— Спасибо, — сказал Фил сдержанно, подымаясь осторожно — чтобы не потревожить больной бок. — Мы… действительно не виноваты.

— Да верю я вам, верю. Иначе бы не выпустил. Советую убраться из города… И поживее. И не влипать здесь больше ни в какие истории.

И когда они уже переступали порог, добавил негромко, и Фил увидел вблизи, какие же у него черно-синие круги усталости вокруг глаз.

— Я наших парней знаю… Они не подарок, в самом деле, не подарок. И дрались вы неплохо — двое на… сколько их там было? Вряд ли трое. Ладно, давайте отсюда, не задерживайтесь.

— Так, — выговорил наконец Фил, когда они прошли уже несколько метров вдоль по улице. Солнышко светило ясно, отражаясь в свежих ярких лужах, и Ал шагал в своей короткой рыжей курточке беззаботно и радостно, словно опьяненный свободой. Он едва ли не перескочил через открытую решетку канализации, куда, шумя и сверкая, стекала вода из длинного ручейка меж двумя озерами на потрескавшемся асфальте. Волосы его, недавно расчесанные — не где-нибудь, а в полицейском участке! — блестели, когда он встряхивал головой. Кажется, цыпленочек отлично выспался.

— Так… Отпустить нас отпустили. Спасибо этому дядьке. Что дальше делать будем? Планы есть?

— Можно в церковь сходить, — безоблачно отозвался Алан, шагавший впереди и не подумавший обернуться.

— Что? — отозвался Фил таким голосом, что тот волей-неволей все-таки оглянулся через плечо и замер, уже заранее открывая рот, чтобы возразить. — Ты издеваешься или серьезно?

— Серьезно… Воскресенье, кроме того…

— Вот же ты моя умница. Мы в чужом городе без гроша за душой, при этом не можем возвращаться, потому что должны держать путь на юг и нам надо спешить… На какие шиши мы будем сегодня жрать, ты не подумал?

— Это ж Сен-Винсент, — чрезвычайно логично возразил умный Ал, слегка шевеля плечами, чтобы привести покосившийся рюкзак в вертикальное положение. На стене серого кирпичного дома, сухого и теплого от солнца, завозилась его коричневая тень. — Здесь же есть знаменитый собор… На всю страну знаменитый. И если мы все равно не знаем, что нам делать, можно бы туда пойти… Ну, посмотреть собор и помолиться насчет хлеба и крова на сегодня. И вообще.

Больше Фил уже не мог терпеть. Мысль о том, что этот парень издевается, боролась в нем с догадкой, что он на самом деле идиот. Но что бы это ни было, таким быть нельзя. У Фила в голове слегка потемнело, и там заодно собрались лица вчерашних мордоворотов, и мечевая тренировка в Ордене, и крест — равносторонний, толстый и распяленный — над входом в серый особнячок… Сильным людям редко хочется осознанно причинить боль ближнему своему; но для Фила наступил этот редкий случай. Изо всех зол он, однако же, потрудился выбрать меньшее — даже не двинул чертова инфанта поддых, а просто, сжав зубы, шагнул вперед и вмазал ему ладонью по щеке.

Ему все же удалось не перестараться, хотя бил он достаточно сильно — так бьют, чтобы привести истерика в чувство. Ал не упал, даже не пошатнулся, вообще не двинулся с места. На самом деле он просто до последней степени обалдел, даже не сразу поняв, что его ударили — так, увидел вспышку темноты, услышал какой-то треск… Потом перевел дыхание. Фил, сдерживая желание влепить ему еще раз, стоял и смотрел сузившимися глазами, как взгляд того обретает осмысленное выражение. Он этого взгляда узнать не мог — и хорошо: один раз в жизни Ал уже смотрел так на человека, и тем человеком был его отчим. Как ни дико, глаза Рикова брата стали мокрыми; он приоткрыл рот, собираясь не то выругаться, не то еще что-то изречь — и смолчал, прикусив губу; дернул рукой — Фил холодно подумал, что тот хочет ответить ударом же, и мышцы его слегка напряглись — он был готов в случае чего перехватить эту слабую попытку. Но нет, цыпленочек был в своем амплуа — он просто почти бессознательно схватился ладонью за щеку. Потом ресницы его задрожали, он развернулся, едва не толкнув Фила толстым рюкзаком, и быстро пошел прочь по улице, наступая в сверкающие лужи. Его слегка заносило.

Фил, все еще напряженный, смотрел ему в спину, сжав зубы. Гнев оставил его так же стремительно, как и накатился; теперь ему стало неприятно от самого себя. Тьфу ты, как все мерзко… Обидели деточку. Того и гляди, заплачет маленький.

Однако когда Алан, миновавший уже серый дом, запнулся о какую-то выбоину на асфальте и едва не упал, Фил плюнул и устремился за ним следом. Ну не мог он так. Почему-то совсем не мог.

Некоторое время они шли рядом. Ал глядел в сторону; лицо его пылало, по крайней мере, та сторона, что была обращена к Филу. Ощущая смутную гадливость — будто делал что-то очень постыдное — Фил спросил, глядя в другую сторону, на черное пустое шоссе, исполосованное белыми дорожными линиями.

— Эй… Ты как? Я тебя вроде не сильно…

Голос его был сухим и грубым. Ал ответил почему-то наоборот на полтона выше, чем обычно.

— Все в порядке.

Все получалось совершенно по-идиотски.

Фил, собиравшийся сказать какую-то назидательную речь, вроде того, что «Правильно я тебе врезал, и еще получишь, если не перестанешь вести себя как балованый младенец, будь неладен тот день, когда я с тобой связался, но уж ладно, с этим покончили, а теперь слушай, наш дальнейший план действий таков…», — вместо этой речи он остановился на полпути. Чуть искоса заглянул спутнику в лицо, но опять не встретил взгляда — пришлось удовольствоваться слегка оттопыренным красным ухом и отпечатком собственной пятерни на щеке. Он не нашел что сказать. Теперь уже весь назидательный смысл акции куда-то делся, и Фил себя чувствовал прегадко. Ладонь у него чесалась, время хотелось открутить минут на десять назад. Ал заговорил первый, все так же глядя в сторону и наступая в самую середину лужи.

— Ты знаешь, — тонким голосом заметил он, — раньше за такое могли… И на поединок вызвать.

Фил хмыкнул, но не от смеха и не от возмущения. Вместо того, чтобы разозлиться, он ощущал себя изрядной свиньей. Нечего сказать, очень рыцарский поступок — бить того, кто и ответить толком не может! А кроме того, это очень достойно и мудро — раздавать пощечины своему единственному спутнику в походе, каким бы идиотом тот не оказался. Очень помогает укреплению взаимного доверия, мастер Годефрей. Раньше на подобную речь о поединке он предложил бы попробовать — но сейчас промолчал и сам себе удивился.

— Если… так пойдет и дальше… То вряд ли мы сможем вместе продолжать поход, — тихо и как-то отчаянно выговорил Алан, и Фил наконец-то понял, почему у него такой голос. Похоже, тот старался не разреветься. Боже мой, мысленно возопил он, и это от одной оплеухи, что же будет, если цыпленочек, не дай Бог, сломает руку или ему выбьют пару зубов!.. Фил, с которым случалось и то, и другое, просто не знал, что ж тогда настанет за Апокалипсис.

— В общем, ты… Извини, — выговорил он с трудом, щурясь на солнечный диск. В слабых глазах его начинали плавать зеленоватые пятна. За двадцать два года жизни этот парень извинялся третий, не то четвертый раз — первый раз как-то в детстве, перед мамой, а второй — на тренировке перед Йоханом, которому заехал мечом в голову и не успел зафиксировать удар. И вот теперь — третий. Непривычное слово показалось на вкус как полицейские гнилые бутерброды.

Алан остановился, быстро повернулся. Пару раз сморгнул.

— Извиняю, — просто сказал он — похоже, с жутким облегчением. Кажется, ему этого-то и было надо, удивленно осознал Фил, встречаясь с ним взглядом; глаза у него были точь-в-точь как у Рика, и это было очень жаль.

— Ладно… Можем пойти в твою церковь, все равно делать пока нечего. Только ненадолго.

— Месса короткая, — тихонько сказал Ал, опять отворачиваясь. А что, собор — не самое плохое место отдохнуть и поразмыслить. Там по крайней мере есть лавки и крыша над головой, а на улице, похоже, скоро опять будет дождь. Солнце сияло вовсю, но уже в разрывы бегущих облаков, и среди этих облаков попадались сероватые и неприятные, а с запада наползала совсем уж подозрительная темно-серая дрянь… Я посижу там и попробую отдохнуть, наверстать упущенное за ночь, подумал Фил, меряя шаги, а цыпленочек пусть проявляет свое благочестие, сколько ему влезет. Почему если кто-то говорит некоторые вещи вслух, мне всегда кажется, что он врет?.. Похоже, именно за это, а не за общий идиотизм подхода к жизни, я и съездил по физиономии бедному дураку… Ладно, придется терпеть. Ради тебя, Рик, хотя надежды и мало, подумал Фил, сжимая твердый металлический знак, кольнувший ладонь даже сквозь кожаную куртку.

Это же цивилизованный город. В конце концов, можно устроиться на поденную работу и за пару дней получить сколько-нибудь денег. Например, подработать носильщиком на вокзале… А потом на эти деньги позвонить домой и попросить мать прислать до востребования марок хотя бы пятьдесят. Пусть займет, например, а потом продаст его тренировочный меч… А, магнитофон, книжки, все что угодно… В общем, можно придумать какой-нибудь выход. Нельзя делать только одного — поворачивать назад.

Но даже от вокзального носильщика кое-что требуется. Например, не иметь на лице трехдневной черной щетины и целой коллекции кровоподтеков. Потому что по нему такому, какой он сейчас, вздыхает и стонет городская тюрьма. Прибавьте еще бессонную ночь и то, что начинает зверски хотеться жрать… В небе что-то стало темновато — туча не зевала и наползла-таки на солнышко, явственно собираясь их намочить. Ладно, после собора он что-нибудь предпримет. А в соборе хоть тихо и спокойно.

Глава 7. Ал

…Тихо и спокойно Фил опустился на скамью, положил голову на сомкнутые замком руки. Алан покосился на него с подозрением, отсел зачем-то подальше. Кажется, он спит… Или просто так глубоко в себе, что не нужно его дергать.

Сегодня Алан не хотел о нем больше думать. Пусть его сидит. Лучше никак к нему не относиться, а то выйдет беда… Был вчера момент, когда я его почти что любил, был — когда почти ненавидел. Понимаете, у меня почему-то мозги очень странно завязаны на физическую боль, и тот, кто мне ее причиняет или защищает от нее, затрагивает какие-то глубокие колесики, крутящиеся в самой середине души… Это так еще с детства, или даже раньше… Ладно, отставить. Какой потрясающий собор. Только почти совсем пустой. Пара старушек на передней скамье да тихий, бродяжного вида парень, коленопреклоненный перед какой-то статуей…

Святой Винсент, Дурачок Господень, семь веков назад певший и плясавший перед статуей Богородицы, чтобы порадовать Пречистую Деву, наверное, оробел бы от такого обиталища. Хотя кто его знает — каким он теперь стал там, у себя, где обитают святые… Вот Ал — так точно оробел. Проходя меж рядами скамей под высоченным готическим сводом, он слегка сжался — так здесь было… торжественно. Огромные витражи на длинных боковых окнах пропускали цветные лучи — кажется, лучи, хотя за стенами церкви шумели дождевые струи. Святой Иосиф Обручник с лилией, еще один святой Иосиф — этот с Чашей, Франциск с прирученным волком, Эмерик с весами, со звездой во лбу… Сам Винсент… Простачок, как его еще называли. Традиционно изображается в шутовском колпаке и монашеской серой рясе; на руках у него Младенец — это Младенец Иисус, которого он, стало быть, обрел в своем сердце… А может, тот деревенский мальчик, которого он воскресил, есть такая легенда. Под босыми ногами Простачка вилась алая лента с его девизом жизни — «Будьте как дети». Ох, святой, святой, повезло тебе, что ты с Филом не странствовал… Он бы тебе показал — «как дети». Он бы тебе живо объяснил, как должен себя вести взрослый серьезный человек. И подкрепил бы мысль парочкой аргументов — например, по обеим щекам…

Так, стоп, хватит. Я же в церкви, в конце концов!.. И в такой прекрасной, кроме того… Ал, закинув голову, смотрел на росписи в высоте — Агнец на небесно-голубом фоне, четыре крылатых зверя, Боже мой, у нас все очень плохо. Пожалуйста, не мог бы Ты вернуть мне моего брата. А кроме того, дай нам на сегодня хлеб и кров, потому что спать уже очень хочется, и вообще я очень устал…

Он шмыгнул на скамеечку и по примеру Фила положил голову на руки. Однако через минуту понял, что засыпает. И на всякий случай встал на колени.

На правом колене был большой синяк, немедленно о себе напомнивший. В это время невидимый органист взял первые аккорды.

…Когда они вышли из церкви, тучи куда-то подевались. В мокром, сверкающем асфальте отражалось пост-грозовое ослепительное небо, воздух был пронзительно-холодным. Алан удивился, почему в соборе не было слышно грома — судя по глубине свежих, подернутых рябью луж, это со всей очевидностью был не просто дождь, а бешеная гроза начала весны. Первая в этом безумном году.

Юноша посопел носом, с удовольствием нюхая вкусный воздух. Почему-то ему было легко и спокойно, даже на Фила он уже не злился. Хотя, казалось бы, причин для легкости и спокойствия и вовсе нету — денег ни гроша, живот подает первые признаки неудовольствия, а до Рима не проделана еще и половина пути…

Отличные мы будем послы к Примасу Республики, кардиналу Эсмеральду. Надо будет танцевать от радости, если хотя бы его секретарь, да что там — швейцар у входа в Республиканскую Коллегию в Риме при первом взгляде на оборванных паломников не вытолкает их взашей, и тогда — прощай, любимая Катрина… Это из какой-то песенки, подцепленной Аланом за время путешествия стопом — прекрасную Катрину оплакивали магнитофоны мало одной — в четырех машинах, и история сей девицы была такова, что она не дождалась возвращения из тюрьмы дружка-рецидивиста, в ходе песни признававшегося, что он последняя скотина, и руки у него по плечи в крови, и без водки он теперь ни дня не может… Пожалуй, при таких делах Ал эту самую Катрину в ее подходе к жизни несколько понимал.

А, Бог с ней, да и с ними со всеми. Уверенность в том, что все будет хорошо — да что там, ни на чем не основанное убеждение, что все уже и есть хорошо — слегка подразвеялось, когда Фил легонько ткнул спутника в спину, в рюкзак.

— Эй, богомолец… Ну вот, в церковь мы сходили. Еще предложения есть?

Как ни странно, предложения у Алана были, причем возникли они непосредственно в минуту вопроса. На них натолкнули его пестрые козырьки рыночных крыш за зеленью узкого соборного сквера, сверкавшие разноцветными клоунскими полосами невдалеке.

— Ага, Фил, кажется, вот там рынок. Я пойду, поищу какой-нибудь еды, а то живот уже что-то подводит… у меня, по крайней мере.

— То есть как это — поищешь? — черный человек подозрительно прищурился. — Побираться, что ли, надумал? Тогда это надо здесь делать, на паперти… Только давай я тебе сперва курточку порву, а то слишком хорош для нищего.

Алану совершенно не хотелось злиться, так что он даже удивился такому непривычному смирению со своей стороны. В небе, куда он смотрел, носилась быстрая маленькая птичка — похоже, что с раздвоенным хвостом, похоже, что ласточка… Высоко летает, значит, больше не будет дождя.

— Да зачем — побираться… Тетки на рынках обычно дают свой товар попробовать, так за час по всем теткам так напробоваться можно, что на три дня хватит. Можно и с собой унести, если чуточку — они легко дают, вроде как матушке показать, например. Один огурчик, или там сала кусочек…

Фил недовольно сморщился. Идея попрошайничанья на рынке глубоко возмущала его рыцарскую душу, куда легче было бы провести несколько дней без еды… Кроме того, что-то ему подсказывало, что парнюге в разорванной кожаной куртке, с небритым лицом, раздутым от побоев, честная рыночная торговка вряд ли обрадуется, как родному сыну.

— Ага, так они нам и дадут… Позовут еще полицию…

— Да дадут же! Мне, по крайней мере, — Ал понимающе пробежался взглядом по мрачной фигуре товарища. — А тебе ходить и необязательно. Посиди вот тут, в скверике, там скамейка есть… Можешь даже поспать, здесь же церковь, должно быть, не прогонят.

— Это отлично, конечно, — Фил посторонился, давая дорогу выходящим с мессы людям — чинной старой паре, она с зонтиком, он с палкой и в смехотворной старой шляпе… Вот такими, по представлению Фила, и должны быть настоящие старые католики-богомольцы. Старушка, из-за зонтика его не сразу разглядевшая, чуть вздрогнула, еще разок оглянулась на его лицо. Да, рожа, должно быть, и впрямь не самая приятная.

— Это, конечно, отлично, может, тебе даже удастся выклянчить для нас неплохой обед. Но проблема-то, в общем, не в этом. Надо бы подумать, где нам взять денег на оставшуюся дорогу. Или хоть на возвращение. А так — только время потеряем. И без того потеряли целые сутки.

— Сначала поедим и отдохнем, — неизвестно почему цыпленочек уперся, и — опять-таки неизвестно почему — Филу совершенно не хотелось с ним спорить. — Ты пойди, пойди на скамеечку. Положи под голову рюкзак и спи, а я через часик вернусь.

Дерево, бросавшее тень на деревянную некрашеную скамейку со спинкой, было — красный тис. Южная штука, на широте столицы такие не растут… Фил опустился на лавку тяжело, прислушиваясь к тупым сигналам боли в боку; деревяшка была почти сухая, чуть теплая. Давно не было такой ранней и яркой весны.

— Ладно, валяй… Только на час, не больше. И смотри, чтобы никакая скотина к тебе не привязалась… Нам только в полицию опять попасть не хватало.

— Я осторожно, — Ал уже скинул рюкзак, быстренько обтряхнул куртку, проверил пуговицы рубашки. — Да и день сейчас, никто не полезет… (Ах ты, детка наивная. Рынок — это самое то место.) Через секунду он уже шагал, легко переступая через лужи, и Фил, щурясь на свету, тревожно смотрел ему вслед. В сердце сидел маленький сосущий червячок. Все же не следовало этого позволять. Не следовало. А через два часа, если не вернется, придется пойти его искать… А, чума, много набегаешься с двумя рюкзаками.

Фил хотел его окликнуть, но было уже поздно. Ушел. Рыжее пятно курточки мелькнуло за решетчатой оградой… Ты уж помоги ему, как тебя там, Винсент, угрюмо подумал усталый юноша, устраиваясь на скамейке. Пускай этот идиот никуда там без меня не влипнет… Такие, как он, не должны ходить в одиночку. Ну, ты понимаешь, святой, на то же ты и святой.

…Алан медленно ходил меж рядами прилавков, слегка шальной от рыночного шума и яркого солнца после бессонной ночи. Кто-то сильно толкнул его вбок, выругавшись. Ал поскользнулся на рыбьей чешуе — это были рыбные ряды — и едва ли не плашмя свалился на синий крашеный стол, толкнув корзину, из которой свешивались чешуйчатые рыбьи хвосты.

— А, чтоб тебя, чума косолапая! Лезет, сам не видит, куда!

— Простите, — Ал быстро отпрянул, шмыгая в толпу — прочь от разъяренного дядьки в грязном фартуке. Пожалуй, просить у него рыбку-другую сейчас не стоило.

К щеке приклеилось несколько липких чешуек, еще пара серебрилась на рукаве. А вообще-то Ал в рыжей курточке, с чистыми блестящими волосами, выглядел вовсе недурно и вполне убедительно — эдакий бездельник-сынок, которого послали за покупками, а он вместо того шатается по базару и развлекается как может… Интересно, почему же они все не проникаются сочувствием? Почему все так неудачно?

За полный час Алану удалось раздобыть только небольшую булочку, еще чуть теплую, кажется, с капустной начинкой, и помятый помидор. И тот ему не даровала добродушная торговка — юноша его просто подобрал с земли, он выкатился из пакета растяпы-покупательницы… Негусто, нечего сказать. Тетки, да, впрочем, и дядьки тоже, как-то не проявляли бешеного восторга, когда Ал просил у них «штучку на пробу», включая самую, как ему казалось, свою очаровательную улыбку. Особенно неадекватно отреагировал на него высокий грязный парень горской наружности — тот просто замахнулся кулаком, когда Ал независимо потянулся к лотку оранжевой кураги.

— Да я попробовать, дядь…

— Топай, топай отсюда, пробальщик. Знаю я вас таких… Напробуешься еще где-нибудь.

Бедняге только оставалось оскорбленно пожать плечами и с максимальным достоинством отступить. Выражение его лица по замыслу должно было отражать следующую мысль: «Подумаешь, грязный горец. Да как ты смеешь разговаривать так со свободным жителем Республики? Нужна мне после этого твоя тухлая курага! А я уж было хотел купить килограммчиков сто…»

Нет, попробовать иногда давали. Но чаще всего — именно то, чего с собою не унесешь: щепотку квашеной капусты, кружочек огурца, глоток молока из пластикового стаканчика… (Вот из таких мы пили чай в Ордене, подумал Ал тоскливо, не отказавшись от глоточка — есть хотелось все сильнее.) Молоко было потрясающе вкусное, густое, желтоватое от сливок. Только что толку в одном глоточке? Желудок дразнить…

Молочница — совсем молодая девчонка — проводила ничего не купившего пробователя неприязненным взглядом. Не помогла даже солнечная улыбка в ее сторону… Тем более что по истечении часа солнечность Аланской улыбки что-то стала несколько напускной. Хорошее и спокойное расположение духа куда-то девалось, будто его насмерть затолкали в рыночной суете. На самом деле Эрих-младший очень не любил рынки, у него на них голова кружилась: мысль о том, что в мире слишком много людей, а потому не верится как-то, что на каждого из них смотрит Господь, обретала зловещую убедительность. Особенно когда сосет под ложечкой…

Дома, в Магнаборге, на рынок обычно ходил Рик. Он это мог… Он вообще что угодно мог.

Эх, лихорадка, да я уже почти весь рынок обошел, тоскливо подумал Алан, обводя глазами молочный ряд. Не по второму же разу у них клянчить… Так, пожалуй, и по морде можно получить. Впрочем, я сегодня, кажется, уже получил по морде… Утренняя обида, далеко ушедшая после церкви, теперь вернулась вместе с голодом и неприятно покалывала изнутри. Да, отлично, нечего сказать. Получил оплеуху, и поделом — в самом деле, бесполезный ты, Аланчик, человек. Фил правильно сказал — только время потеряем. Не надо было сюда идти, а как теперь возвращаться с пустыми руками? С гудящей головой, с крохотной булочкой в кармане и негодным помидором… Представляешь, как на тебя посмотрит непререкаемый господин Филипп, краса и гордость Вселенной?.. Вряд ли, конечно, двинет тебе еще раз по щеке — а стоило бы, цыпленочек, стоило… Тем более что и во вчерашней истории виноват по большей части именно ты. Зачем было отвечать поначалу вполне миролюбивому гопнику «Не твое дело» на вопрос, откуда они такие взялись хорошенькие? А потом бить его по рукам? Так дела не делаются… И что это на Алана нашло? В самом деле, поступил как балованый ребенок, знающий, что папа поблизости и всегда защитит от плохих парней…

Последняя фраза произнеслась в голове голосом Фила, с интонацией, знакомой до боли.

Пожалуй, Фил был не так уж неправ, закатив ему пощечину. Надменных дураков только так и можно лечить.

Эта мысль была такой болезненно-обидной, что Алан даже глаза на минутку закрыл. Ну не мог он, не мог чувствовать себя полным дерьмом и ничтожеством, тогда ему сразу жить не хотелось. Как говорил один противный парень в классе, «Экая ты, Алька, задница». А людей, подходящих под определение «задница», Ал так не любил, что хотел от них избавиться… любым путем. От себя-то как избавишься? А хочется… Ох, как хочется, святой Винсент. Плохо, когда твой внутренний образ — ага, как же, юный рыцарь, чуть ли не артуровский — не выдерживает самой мягкой критики, рассыпается от единственного взгляда на себя — со стороны…

— Эй, с дор-роги! Посторонись! Посторонись!

Алан едва успел отпрыгнуть — его чуть не сбила с ног здоровенная тележка, уставленная ящиками с апельсинами. Два чумазых малых, толкавших ее вперед, приложили путающихся под ногами сопляков крепким словцом, которое не прибавило юному рыцарю уверенности в себе.

Так, хватит, немедленно прекрати. Делай, что должен, и будь что будет, как говорил не помню кто. Но кто-то очень достойный, может, даже король Годефрей. Есть еще один ряд, где ты не был, это фруктовый, где всякие апельсины и бананы; надежды на успех мало, фрукты пробовать никто обычно не дает, но если уж пришел — надо обойти все без исключения. Двигайте, сэр, во фруктовый ряд, а потом — скорым ходом обратно, пока не стало еще хуже, например, Фил не полез тебя искать. Сharge, а думать и рефлексировать будем в другой раз.

Нагнув голову, как бычок, Ал начал пробивать себе путь через плотный людской поток.

— …Теть, можно штучку попробовать?

— А чего их и пробовать-то… Банан, он банан и есть. Покупай давай или отваливай.

— Да не, а вдруг они несвежие?

— Это у меня-то несвежие? Ты смотри, какая куколка! Крепенький, тугой… Ты мне зубы не заговаривай, по банану, по нему всегда снаружи видно, хороший он или нет, это тебе не арбуз…

— А вдруг незрелые, — неумело отбивался Алан, чувствуя уже с самого начала разговора, что проиграл, но обуреваемый чувством долга. Держаться надлежало до конца. Голодный Фил с черным фингалом под глазом, спящий где-то на скамеечке, стоял у него перед глазами неотвязным образом. Кажется, теперь он понимал, что чувствуют разные Диккенсовские персонажи, которым надо накормить голодных детей.

— Сам ты незрелый, — окрысилась тетка, протягиваясь, чтобы в случае чего перехватить Аланову руку. — Ступай-ка ты, сопля зеленая, ишь ты, еще хамит… Бананы мои ему плохи, небось у самого ни гроша!

— Ну и тьфу на вас с вашими бананами, — максимально вежливо окрысился Алан в ответ, отступая на шаг и отворачиваясь. В глазах у него щипало — от яркого света и вообще, от усталости… Почему в этом городе такие жадные люди? «Я был голоден — и вы накормили Меня»… Наверняка эти бананы — зелень и сплошная гадость.

Ну что же, нет так нет. Значит, все. Пора отсюда уходить. Эх, святой Винсент, святой Винсент, не всегда нам все удается.

…Он уже напрягся, готовый пробивать себе кратчайший путь между прилавков — к ближайшему выходу, маячившему неподалеку полотняной клоунской аркой, когда что-то — не то тихий, как выдох, звук, неразличимый в шумной толчее, не то шестое (седьмое, восьмое, девятое…) чувство меж лопаток — взгляд — заставило его обернуться, да так резко, словно ему в спину выстрелили из рогатки.

Шедшая следом тетенька с сумками спотыкнулась.

— Ах, ты, чтоб тебя, вот встал на дороге…

Потом еще несколько людей отгородили его на миг, толкнули, завертели, прижали боком к столу продавщицы-бананщицы… Но ошибки быть не могло, нет, не могло. И взглянув второй раз — уже почти совсем вплотную, глаза в глаза — Ал в этом окончательно убедился.

Адриан Тимофей, рыцарь Ордена Меча и Креста, стоял бледный, чуть приоткрыв бесцветные губы, и из накрененной пластиковой сумки катились, катились под ноги идущим крепкие солнышки апельсинов.

— Адри!

Тот сделал чуть заметное движение назад — откачнулся, словно желая раствориться, слиться с толпой, убежать… Но тугая людская волна только подтолкнула его на шаг навстречу, и он, бледный и словно похудевший, словно через силу протянул руку — но в руке была сумка, и она сама собою упала назад. Улыбнулся — растянул на мгновение углы губ.

— Ал Эрих… А я думал, показалось.

…В квартире Адриана, вернее, двух незамужних Адриановских теток, в просторной, выложенной светлым кафелем ванной Алан принимал душ. Непривычно теплая, благословенная вода, шурша, стекала по его худому телу, и юноша не без горечи отмечал, что оказался побит куда больше, чем ему казалось. Просто били не по лицу, а по ребрам и ниже; особенно крупный позорный синяк — видно, от пинка — красовался на заднице. М-да, вот таким увечьем не похвастаешься после боя. Хорошо хоть, не сломали ничего, жизнерадостно подумал Ал, в очередной раз удивляясь, как же удачно все сложилось. Попросил у Господа и святого Винсента еды и крова — и вот вам, пожалуйста, еда и кров на сегодня обеспечены! До крайности растерянный, дерганый, едва ли не заикающийся Адриан после короткой беседы в церковном скверике предложил товарищам свое гостеприимство… по крайней мере, на сегодня. И сделал это так поспешно, глядя в сторону, кусая губу и сцепляя и расцепляя длинные музыкантские пальцы — что Фил, было дело, едва не отказался. Но хватило же ума не отказаться — и это главное! При том, что выражение физически ощутимого презренья не сходило с его лица ни на миг, пока они с Адри тряслись в трамвае, пока шагали по провинциально-пустым улочкам среди невысоких домов, покрытых цветной — желтой, зелененькой, розовой — известкой поверх кирпичей… А веселенький городок все же Сен-Винсент. Приятный.

Самое смешное, что Ал начисто забыл про Адриана на пути сюда. И нипочем бы не вспомнил, что он пребывает тут в ссылке — или это не ссылка, скорее уж добровольное самоизгнание — если бы какое-то чудо не столкнуло их на базаре лицом к лицу. Подумать только, а если бы Ал не пошел туда клянчить еду? Если бы не поверил своей чудесной интуиции (э, нет, не своей, ты тут ни при чем, это было чудо, предостерегающе сказал внутренний голос) — а послушался бы Фила, сказавшего, что это пустая трата времени? Нет, что ни говорите, люди добрые, а святые наши голоса слышат. И по этому поводу волноваться не следует, все пойдет как надо. Пускай они получили только временную отсрочку — на один день, пускай в кармане все-таки ни гроша… Что-нибудь придумается, как-нибудь все образуется. И с… (Риком) с нашим походом тоже все кончится хорошо.

Алан блаженно подставил голову под щекочущие струи и потянулся за мочалкой.

Впрочем, пожалуй, лучше было ее не брать, чтобы не нарушить священных обычаев этого дома. Мочалка была розовая, в виде цветка, наверно, тетковая. Теток у Адриана имелось две — Агата и София, и обе, бездетные, в племяннике души не чаяли. Сейчас дома была только старшая из двух — София, огромная, как мастодонт, с ногами как колонны, а из ткани, пошедшей на ее цветастый халат, можно было бы нашить платьев на трех Алановских мам. Однако готовила слоноподобная тетушка бесподобно, притом что с трудом проходила в дверь кухни; впрочем, возможно, двое странников сочли бы за кулинарный шедевр любую еду — что уж говорить о мясном супе с фрикадельками, которым хозяйка деловито накормила на кухне двух неприглядных племянничьих «дружков». Обаять тетку Софию, кажется, не удалось даже Алану — наливая им по третьей порции, она подозрительно поглядывала маленькими острыми глазками то на Филово разбитое лицо, то на синяк у Алана на локте — синяк, открывшийся, когда он неразумно закатал рукава клетчатой рубашки. Впрочем, Фил ей не понравился куда сильнее — и за побитый вид, и за черную щетину, и за то, что он, едва войдя, молчаливо свалил с плеч рюкзак на ее лакированную тумбочку, в то время как Алан рассыпался в приветствиях. Даже общалась она с неблагонадежными гостями через переводчика:

— Адри, спроси приятелей, хотят ли они еще супа. Или, может быть, рис с котлетой?

— И то, и другое, — стеснительно попросил Ал, отодвигая опустевшую тарелку. Еда была не просто еда — она была к тому же домашняя, теплая, какой давно не попадалось двум стопщикам за время их пути. Трудно поверить, как в человека, да еще в такого тощего, столько еды влезает; но факт остается фактом — Алан хотел еще. Возможно, он наедался впрок.

— Адри! Дорогой, спроси приятелей — они хотят чай или кофе?

Голос у тетушки был неправдоподобно высокий и пронзительный, странный для ее габаритов. Адриан, который с трудом одолел полтарелки супа и теперь нервно пощипывал мякоть с куска хлеба, катая шарики, нервно вздрогнул. Как-то затравленно перевел взгляд с одного «приятеля» на другого.

— Ну… наверное… чай. Да, ребята?..

— Ага, — бодро отозвался Алан, приканчивая котлетку и вытирая губы клетчатой салфеткой. Фил только сумрачно кивнул. Алан почти услышал мысли тетки, как если бы она сказала их вслух — «Бандитская рожа».

— Только мы лучше попьем чай в комнате Адриана… Если нетрудно, — внезапно подал голос черный рыцарь, поднимая глаза. Адри дернулся, как если бы его ошпарили кипятком.

— Да нет… Нетрудно. Ладно, тетя?..

— И помыться бы, — умоляюще прибавил Ал, просительно поглядывая на великаншу снизу вверх. — В ванную сходить.

Он не очень понимал, почему бы не остаться на кухне — такой уютной, желто-розовой, с клетчатыми занавесками и скатертью с бахромой. Признаться, после такого хорошего обеда и чаю-то не особенно хотелось, накатила блаженная истома. Единственное, что мешало — это ощущение физической нечистоты. А на Адри было просто жалко смотреть — он то стучал пальцами по столу, то откидывался на стуле, то вновь собирался едва ли не в комок; в общем, вел себя так, будто ему в штаны и в майку насыпали резаного волоса… Нервничает, бедняга. Боится, что мы теток вконец шокируем. Еще бы — явились в дом какие-то оборванцы, грязные, побитые, лопают, как будто у них вместо желудков — бездонные колодцы, да еще и представляются лучшими друзьями племянника, мол, задержатся тут на денек! Любая самая прогрессивная тетушка таких не возлюбит. А тут еще в ванную просятся, семейные полотенца пачкать… Тем более что эта квартира, кажется, из тех, где каждая пылинка считается преступлением против бога домашнего очага… Да тут еще и часы с кукушкой. Дом старых устоев, нечего сказать.

Кукушку Алан заметил мельком, проходя мимо гостиной — она как раз выскочила из своего деревянного домика и проголосила три раза. Надо же, уже три часа дня!.. Тетка София заметила излишний интерес гостя к обстановке «залы» — наверняка эта комната у них называется «зала»! — и прикрыла стеклянную дверь, задернула занавеску. Нечего, нечего… На кухню проходите.

Тетушка выдала им длинное, махровое розовое полотенце. Наверное, когда мы уедем, она его продезинфицирует с хлоркой, с усмешкой подумал Алан, растирая полотенцем мокрые волосы. Христос Господин Людей, как же хорошо быть чистым! Теперь можно и снова в бой…

И внезапно, как раз вставляя ногу в синюю штанину, прыгая на резиновом коврике на одной ноге, Алан понял, что совершенно не знает, что же теперь делать.

Оставив полотенце на крючке в ванной и не решившись пристроить на батарею свежепостиранные носки, Алан прокрался в Адрианову комнату. В гостиной, которую для этого надлежало пересечь, тетка София смотрела телевизор; голенастая девица непринужденно рекламировала такие предметы туалета, о которых и подумать-то неловко, не то что в эфире показать… Пожилая дама с коротко, по-солдатски стрижеными седыми волосами проводила юношу неприязненным взглядом в спину. Словно бы следя, чтобы он не украл чего-нибудь. Например, фарфоровой собачки, стоящей на задних лапках рядом с зеркалом, или картинки с ядовито-желтыми щенками, нюхающими ядовито-красные розы. Алан чувствовал тетки-Софиин колючий взгляд, пока дверь Адриановой комнаты не закрылась у него за спиной.

Фил принял ванну до него, и теперь, подтянутый, гладко выбритый, с чуть влажными волосами, собранными в хвост, сидел прямо на полу, согнувшись над курткой. Он пришивал порванную в драке молнию, и если не видеть синяка под глазом и шишки на лбу, а только склоненную черную голову, впечатление производил мирное и вполне благоприятное. Носки Фил тоже сменил на чистые, такие же черные, как и прежние; черная водолазка выгодно облегала богатую мускулатуру. На табуретке на подносе высились чашки, сахарница, розетки с вареньем, что-то еще. Алан, как ни смешно, почувствовал новый укол голода, подошел и уселся на шкуру, скрестив ноги, потянулся за чаем.

…А комната у Адри была довольно уютная. В кресле — толстый и меланхоличный полосатый кот. Ковер на стене, паркет, на пол брошены подушки, на которых можно сидеть, и линялая серая шкура, вроде даже волчья. Широкая кровать — едва ли не двуспальная, над кроватью, на ковре — карта звездного неба. Полки с книгами, подсвечник — рыцарь с треугольным щитом. Вполне себе средневековый подсвечник, такой бы и в Ордене пригодился. На тумбочке — маленький, но очень хороший магнитофон, стопка кассет — это он, наверное, привез с собой из дома. На гвозде висит гитара — не черная, его концертная, а старенькая уже, но вроде с хорошими струнами… Еще в углу Алан заметил — и на душе у него слегка потеплело — длинный ясеневый темный лук, наш, тренировочный, какие мы все вместе делали на солнцестояние в позапрошлом году…

Хорошая комната, уютная, спокойная. Единственное, что портило впечатление — так это сам Адриан.

У Адри, или, как его еще называли, у Тима, и так была, что называется, нервная внешность. Тонкие пальцы, бледная кожа, большие бледно-голубые глаза. Волосы бледные, слегка вьющиеся, которые он артистически отращивал до плеч и носил разделенными на прямой пробор…

Сейчас же нервная красота Адриана вся исказилась и поблекла от более глубокой нервности, проступавшей в каждом движении. Пока гости пили чай, он не произнес ни слова, только выламывал свои тонкие пальцы. Потом заметил, что Фил глядит на его руки с холодной усмешечкой, и вздрогнул, переложил руку на подлокотник кресла, где она принялась вопреки его желанию выстукивать какой-то дробный марш… или не марш.

Фил наклонился откусить нитку, потом поднял голову. В светлых глазах его — один из которых сверкал из грозовой тучи синяка — плясал и искрился недобрый смех. Что-то он задумал, понял Алан, тревожно двигая лопатками. Что-то непростое. И еще — он очень злой. Не вообще, а вот именно сейчас.

— Тим, — непринужденно сказал он, заглядывая в свою пустую чашку, и от этого обращения Алан все понял. Да, по второму имени, не по первому. Не как в ордене. Как в колледже. Просто Адриан, придумавший название «сверденкрейцеры», Адриан, у которого на шее — Ал специально приглядывался — не висело больше тонкой цепочки, убегающей под футболку, цепочки со знаком — этот человек больше не был для Фила одним из своих. А кем же был? Предателем? Или просто никем?..

— Тим, не мог бы ты принести еще чаю. А то твоя тетушка, кажется, нас не возлюбила… Самим нам лучше не соваться.

— Да нет, тетя, она… Она ничего, она просто вообще чужих не любит… Но чаю, конечно, я сейчас, чаю я сейчас, — музыкант поспешно вскочил, схватился за поднос, едва его не опрокинув… Алан допил свой чай одним долгим глотком и добавил Адри еще одну пустую чашку.

— И мне, ладно?

Он старался говорить как можно мягче, почему-то ему было ужасно жаль Адриана и одновременно жутко неловко перед ним, будто приходилось присутствовать при чужом унижении. Тот подхватил наконец поднос, даже не прося, чтобы ему придержали дверь, сам с ней какое-то время боролся, а как только Алан додумался встать помочь — уже выскочил наружу, грохоча пустой посудой. Алан, покраснев от болезненной неловкости — не мог он смотреть, как человек мучается — перевел взгляд с закрывшейся двери на кота, вылизывающего ногу, торчавшую, как дуэльный пистолет, потом — на Фила.

Вот у того, кажется, было все в порядке. Он улыбался — широко, но холодно и как-то очень жестоко… Словно придумал достойное наказание для своего старого врага. Если у Фила будут когда-нибудь дети, он, наверное, будет их пороть, с болью в сердце подумал его товарищ, стараясь не глядеть ему в лицо. Кого-то он напоминал… Кого-то нехорошего.

— Фил… Ты что? Придумал чего-нибудь?

— Да, — тот отозвался сразу, очень удовлетворенно, протягивая длинные ноги и укладывая их на длинную подушку на полу. — Я тут придумал один планчик. От тебя требуется не мешать и молчать, в случае чего — смотреть мрачно и все подтверждать, что я ни скажу. Сможешь мрачно смотреть? Не расплываться в улыбке, как клоун?

— А чего ты хочешь-то?

Фил не успел ответить — Адриан вернулся, раскрыв дверь снаружи пинком. На подносе дымились чашки, в вазочке светлело новое печенье. «Адри, дорогой», — невнятно донеслось снаружи, но тот уже закрыл дверь, опять-таки пинком.

— Ну, вот… А это вареная сгущенка. Если вы хотите. И трубочки с кремом.

— Спасибо, — искренне сказал Алан, поднимаясь, чтобы принять у бедняги поднос. Фил сверкнул на него взглядом, но промолчал, потянулся за чашкой.

— Так, Тим. Спасибо за чай. А теперь садись, хотелось бы поговорить.

Адриан сел в кресло так, будто ему внезапно ударили под коленки. Бледное его лицо стало еще бледнее, и Алан отвел глаза. Не хотелось на него смотреть… Словно бы в пытках участвуешь. И лук, зачем-то же он привез сюда свой лук…

Едва не придавленный кот успел спастись, прыгнув на кровать, и теперь возмущенно осматривал людей, словно бы не в силах понять, кто же смеет так неуважительно себя вести в его доме. У котов, у них бывает это… повышенная гордыня.

Хозяин комнаты сидел в кресле, чуть сгорбившись, словно бы став меньше ростом. Фил же, напротив, выпрямился, поднялся на ноги. Роста он был здоровенного — теперь нависал над Адрианом, как тень.

— Хорошо, что мы тебя нашли. Мы за этим и прибыли сюда.

Что он порет? У Алана даже рот приоткрылся. К счастью, Адри смотрел не на него, а на Фила, иначе не было бы худшего способа придать Филовым словам убедительности.

Тот, скрестив руки на груди, заходил по комнате, как тигр по узкой клетке. Обернувшись, бросил через плечо — как ударил:

— Собирайся, нам пора действовать.

— К… как?

— Ну, что значит — как? — Фил свирепо воззрился на Адриана через комнату, и тот будто бы стал еще меньше. — Понятно же. Освобождать нашего лидера. Все остальные попрятались, как крысы, но ты — человек верный, мы знали, что ты не по своей воле уехал сюда… Что тебя заставили. Но ничего, фраттер, теперь, когда мы воссоединились, нас уже трое.

Алан все еще не понимал, зачем это все. Что он, с ума сошел? Да с первой минуты, со встречи на рынке, когда Адриан сделал шаг назад, словно бы желая раствориться в толпе, было понятно — никто его не заставлял и не отправлял в ссылку. Он сам сюда уехал, и уехал не просто так — а именно от них всех, от всего этого, чтобы не иметь ничего общего, отсидеться в тени… И какой из него теперь фраттер? И какое уж там воссоединение?

Но дальнейшие слова Фила удивили наивного Алана еще сильнее, так что рот его сам собою захлопнулся, как коробка.

— Мы замыслили террористический акт.

— Какой… — Адриан прочистил горло, и Алану стало опять неловко до слез. — Какой… акт?

— Да террористический. Шарахнуть по их заведению хорошенькой бомбой. А потом предъявить требования.

Адриан издал горлом странный замороженный звук, будто его душили. Пальцы его — длинные музыкальные пальцы, так хорошо умеющие зажимать дырочки на флейте — намертво вцепились в подлокотники кресла.

Фил, казалось, торжествовал. Он стоял, скрестив руки, расставив ноги на ширину плеч, прямо как памятник Антонию Гентскому, отлитый из бронзы. Голос его загремел, так что Ал даже испугался, не узнает ли чего лишнего про бомбы и террористические акты тетя София в соседней комнате. Теперь он, кажется, понял Филов план, и хотя менее неприятно ему не стало, однако Фил — отдадим ему должное — был великолепен.

— Что же, фраттер, собирайся. Завтра на рассвете выходим. В Магнаборге все уже готово, мы связались с одной неформальной организацией. Горцы, конечно, все боевики, сплошь ребята отчаянные, я бы с такими в темном переулке лучше не встречался. Зато они не подведут.

Адриан издал горлом еще один звук — будто у него начался острый приступ бронхита. Выглядел он, как утопающий. Не надо. Не надо, прекратим все это… эту экзекуцию, мысленно взмолился Алан, но подать голос не решился. Если все, что от него требовалось — это выглядеть мрачно, то вот уж с этим-то он отлично справлялся.

— Ты хочешь что-то сказать? — холодно и насмешливо удивился Фил, чуть сощурившись в сторону бледноволосого собеседника. Глаза у него были такие же, как у человека, глядящего в оптический прицел. Хотя Ал никогда не знал, какие глаза у такого человека.

— Я… да.

— Ты что… Не хочешь выходить завтра?

— Э… Угм… Ну, в общем, да. Не хочу.

— Хорошо, можно послезавтра. Один день мы можем потерять, но не больше.

— Фил…

— Что… Тим?

— Ты не понял… Я вообще… Не могу.

— Почему же? — спросил достойный рыцарь Филипп тихо и вкрадчиво, подходя совсем близко. Адри больше не сжимался в кресле, он сидел раслабленно, будто у него из тела исчезли все кости, смотрел в сторону. Коричневый кот, сменивший гнев на милость, подошел, снисходительно потерся ухом о хозяйскую коленку. Адриан вздрогнул, будто к нему прикоснулся не кот, а, скажем, электрический скат.

— Не хочу в этом участвовать.

Выговорил он ровно, но Алан, хотя и не знал Адриана близко, понял истину — что за этими словами сквозит смертельный страх. И отвращение к себе и к своему страху — такое сильное, что даже Алана протрясло. Не мучай его, оставь, едва не крикнул он, и только усилием воли заставил себя промолчать, чтобы все не испортить.

— Вот как… — тихо и жутко проговорил Фил и замолчал еще на пару минут. А он своих детей будет не только пороть — еще и приговаривать, понял Ал с тоскливым неприятием и закрыл глаза. Спать, оказывается, хочется очень сильно, так почему бы не начать это делать прямо сейчас. Все лучше, чем смотреть, как один человек издевается над другим. Голос Фила пришел как сквозь вату:

— Ты отказываешься нам помочь? Или, может быть, раз твоя… осмотрительность мешает помочь нам именно таким образом, ты поддержишь дело ордена как-нибудь еще?..

Прощай, проклятая Катрина, не вспоминай моей любви. Ведь я последняя скотина, и руки пС плечи в крови… Алан и не заметил, что в самом деле отключился — кажется, на несколько минут; очнулся он от того, что голова упала назад и стукнулась о спинку кровати; поморгал шальными глазами, вслушиваясь и пытаясь вникнуть в смысл того, что произносили голоса.

— Двести? Этого мало. Включая плату боевикам… Кроме того, если ты отказываешься сам участвовать…

— Хорошо, триста. Я… займу у теток.

— Это еще на что-то похоже. Продать что-нибудь можешь?

— Н-ну… Разве что магнитофон…

— Мы задержимся до завтра. Где-то до полудня. Попытайся успеть это сделать, тогда получится еще пятьдесят.

Алан понял, и его едва не стошнило.

Кот — большой и мягкий, тяжелый, как боксерская груша — откуда-то сверху шлепнулся к нему на колени. Презрительно муркнул на подхалимскую попытку погладить. Кота Адриановой тетки Агаты звали Фемистокл… От чая, от вареной сгущенки во рту остался почему-то привкус тухлого мяса. Господи, почему люди такие гады. Почему мы такие гады, вот что я хотел бы знать. Экая ты, Алька, задница. Преизрядная.

Глава 8. Ал

…- Задница преизрядная получилась с этим Адрианом…

— Это почему еще? — Фил вызывающе изогнул густую бровь. — А по-моему, все по-честному. Не хочешь рисковать шкурой — помоги деньгами тем, кто рискует, это закон Крестовых Походов.

— До чего ж ему скверно пришлось…

— Зато у нас теперь, цыпленочек, больше денег, чем было до этой треклятой драки. А деньги нам в самом деле нужны.

— А нельзя было по-честному все рассказать и попросить? — Алан несмело задал вопрос, не дававший ему ни минуты покоя с момента расставания с Адрианом. — Он, может, и так дал бы… Он же был в Ордене.

— Именно — был, — по изменению интонации Алан понял, что глаза у Фила тоже изменились, и предпочел не смотреть на него, глядя все так же в грязноватое окно. Лицо у Фила еще не зажило, хотя синяк под глазом сменил цвет с черно-фиолетового на чуть желтоватый; однако автостопный способ продвижения на юг пока им явно возбранялся, и ехали на электричке. Во избежание эксцессов ехали даже с билетами — денег было больше чем достаточно, почему бы и не отдохнуть от разбирательств с контролерами, раз есть такая возможность…

— А если бы… Если бы он согласился? Ну, в смысле, на этот самый акт, взрывать там чего-то… Вот бы нам тогда стыдно было. За обман.

— А он бы не согласился, — Фил, откупорив бутылку сока, звучно отпил, булькая горлом. Солнечные полосы наискось делили его лицо на две половины — светлую и темную. Прощай, прелестная Катрина, обратно мне на зону путь… — Не согласился бы, сто процентов. Потому что он трус. Я это понял, как только его здесь увидал. А трусость наказуема.

Алан сглотнул, подавившись словами о том, что все мы хороши и не нам самим друг друга наказывать… За окном бежали уже чисто южные ландшафты — степи, белые невысокие домики, странные деревья — пирамидальные тополя, кипарисы… Степь. Он почувствовал — в который раз — себя очень маленьким и очень одиноким. Наверно, потому мне до сих пор так неловко, потому стыдно перед этим дурацким Адрианом, что я и сам тоже — трус… Может, даже еще похуже его. Просто у меня нет выбора, потому что это же мой единственный брат.

— Сок будешь? — Фил преспокойно протянул пластиковую бутылку, хрустнул спиною, сам себе поворотом корпуса вправляя позвонки. — Прощай, прекрасная Катрина… Вот ведь чума, третий день от этой дряни отвязаться не могу. Крутится и крутится в голове… Прилипчивая мелодия, просто зараза. Так будешь сок или нет? А то я упакую в рюкзак.

Алан, чтобы неизвестно почему не разреветься, взял бутылку, через силу сделал несколько глотков. Ему было стыдно — уже давно не перед Адрианом, нет, перед его домом, котом Фемистоклом, перед солнечной электричкой, перед Риком, и почему-то больше всего — перед святым Винсентом, Простачком. Будьте как дети. Вот мы и есть как дети, блаженный монах… Врем, завидуем, злимся. Кто-нибудь знает, сколько зла может таиться в одном-единственном ребенке? Причем в ребенке, который еще даже не успел сделать ничего дурного. Когда Ал был маленький, он сидел в цирке и алчно ждал, когда же акробатка свалится из-под купола цирка и разобьется насмерть. А еще однажды он кинул камнем в старого больного кота. Он не думал, что попадет… И попал.

Тогда кот как-то так квакнул, или вякнул, и боком, боком побежал прочь, приволакивая заднюю ногу, прижав обтрепанные по краям уши… Как же тебе не стыдно, мальчик, сказала семилетке проходящая мимо толстая укоризненная тетенька. А мальчик, маленький Ал с шапочкой белых, золотящихся волос, мальчик в штанишках с грибочками, штанишках на широких помочах, стоял, не слыша, зачарованно глядя убегавшему зверю, и в маленькой душе у него было… темновато. Будьте как дети.

Свет на лице Фила, одна половина лица светлая, другая — в тени.

Прости нас, прости, подумал Алан отчаянно, уже не заботясь о сохранении лица, и пусть я буду реветь, и даже — пусть он это заметит… Плевать. Прости нас и ты, святой Простачок. Попроси за нас. Я больше так не хочу. Не хочу быть таким.

Но Фил не заметил, что что-то не так с его спутником — внимание его переключилось на группу, вошедшую в вагон. Две черноволосые, горбоносые женщины, не то горянки, не то — из цыган, и с ними молодой парень с сумкой на тележке. Вроде не опасные, решил повсюду ищущий врагов Фил — и расслабился, когда гомонящие тетки (горские тетки умеют гомонить, даже когда их всего две) устраивались на соседних сиденьях, через проход. Парень с сумкой скользнул подозрительным взглядом по Филу — и тоже, видно, признал соседей безопасными. Мирные парни, пьют не пиво, а сок, один — совсем хлюпик. Ничего, едем.

Алан тем временем загнал слезы обратно в глаза и тупо смотрел в деревянную раму в грязных разводах давнего дождя. Если сегодня приедем-таки в Гардвиг, надо будет пойти в посольство. Потому что впереди — переход границы, а это дело не шуточное. Об этом надо подумать, и подумать отдельно. Заполнить анкету. Купить визу.

— Эй, Эрих! А кто это — святой идиот? Ты, что ли? Это ты про себя?

Алан сначала даже не понял, о чем это. Потом, когда осознание коснулось кожи — почему-то на затылке, слегка шевельнув волосы — обернулся, чувствуя, что медленно проваливается сквозь скамью.

— Ты… О чем?

— Да вот тут же у тебя написано — «Святым идиотам неведом страх, И здесь не любят таких… А ты — проездом, так проезжай, Не медли ни дня, Галахад», — Фил перевернул откидной листок Алановой тетрадки и выжидательно посмотрел на автора, сощурясь, будто ему в глаз что-нибудь попало. — И почему Галахад, кстати? Вообще, ты со щитом-то работать умеешь? А то у тебя тут — «И в белый твой щит барабанит дождь»…

Алан, закусив губы, чтобы не заорать от ярости, выдрал у Фила свою тетрадь, едва не порвав ей обложку надвое. Руки у него слегка тряслись от бешенства.

— Не смей… Брать без спросу мои стихи, ты… Ты… Понял?

— Без вопросов, понял, — Фил презрительно двинул плечом. — Надо было сразу говорить. А то она лежит на скамейке, как нарочно подложили. Я-то, простак, думал, что искусство принадлежит народу. А оно, оказывается, для избранных, ну, что ж поделаешь. Да чего ты взбесился-то? Нервный, как окситанец…

Алан, чувствуя, как кожа на лице горит от обиды, пихал толстую упирающуюся тетрадку на дно рюкзака и старался не издать ни звука. Потому что слова, просившиеся на язык, пожалуй, не стоило произносить и вовсе. Стихи, его стихи, единственное свое, что он ценил на самом деле высоко!.. Единственное, в чем его оч-чень не надо было унижать…

Нет, я спокоен. Я совершенно спокоен, я не поддамся на уговоры демона, я не отвечу на твою провокацию. Я буду просто сидеть и смотреть в окно. Что это там за дерево? Неужели платан? И дорожные столбы, серые, черно-полосатые, кивающие, расплывающиеся, текущие по щекам…

Чтобы успокоиться, Алан стал повторять эти униженные Филом стихи, самые новые, только что, в электричке законченные, а начало их приснилось уже давно, с неделю назад, еще дома… Это были хорошие стихи, несмотря ни на что — хорошие, и их наплывающие друг на друга строчки музыкальным, правильным звучанием обещали рассудить по справедливости. Не в пользу этого ненавистного человека, нет, не в пользу.

«Когда тебя заберут домой,

О, я буду очень рад.

Ведь ни друга меч и ни ангел твой

Тебя не защитят.

Для здешних мест опасное чудо —

Такой безмятежный взгляд,

И только когда ты уйдешь отсюда,

Я буду безмерно рад.

Ты следуешь мимо пустых деревень,

Холодных и диких скал,

И прямо спросишь, войдя под тень,

О том, чего здесь искал,

И в белый твой щит барабанит дождь,

Ему не укрыть тебя, брат,

И только когда ты отсюда уйдешь,

Я буду спокоен и рад.

Разбойничий город, а ты в него

Пришел в нехороший час.

Здесь слишком пусто на мостовой,

И странно смотрят на нас,

И пьяная стража хитро вослед

Глядит от запертых врат —

Когда ты отсюда уйдешь, поэт,

Я буду, конечно, рад.

Тебе не место рядом с тюрьмой,

Ты думаешь, это сад.

Когда тебя позовут домой,

Я буду рад, Галахад,

И я наконец усну спокойно,

И первую ночь — без снов,

Без этих дальних, тревожных, стройных,

Трепещущих голосов.

Святым идиотам неведом страх,

И здесь не любят таких.

Ведь я родился в этих местах,

Мне все известно о них,

А ты — проездом, так проезжай,

Не медли ни дня, Галахад…

Когда ты покинешь этот край,

Наверно, я буду рад.

Ты был в церквах и видел во сне

Розарий из роз огня.

Но из убитых в этой войне

Не все воскреснут в три дня,

Не каждая виселица — крест,

Не все проснутся к утру…

Когда ты уедешь из этих мест,

Наверное, я умру.

А если ты открытой спиной

Получишь свою стрелу,

И бледный волхв, не встречен тобой,

Прождав, вернется во мглу,

Наверное, взгляд безмятежный твой

Станет взглядом моим,

Но ты — живой, ты еще живой,

Прошу, останься живым.

Не дай мне Бог взять твой белый щит,

Не будучи тобой —

Но каждая птица домой летит

Дорогой самой прямой,

Лицо твое худо, и бледное пламя

Вокруг, молодой изгой…

„Позвольте, сир, мне поехать с вами,

Я буду верным слугой“».

— Эй, слышь, Эрих. Я ложусь спать.

— А-а. Ложись. И не называй меня «Эрих», — запоздало возмутился он, отрывая взгляд от окна. Как ни странно, он правда успокоился. В мире есть братья, в мире есть рыцари. И есть то, чего они взыскуют. Почему бы в этом же мире не быть и некоторым другим людям? Наверное, это тоже зачем-то надобно…

— Ладно, Эрих. Не буду… Кстати, ты, пока я буду спать, подумай над посольскими делами. Тебе придется там говорить, ты же у нас более… хм… обаятельный, и синяков, опять же, не имеешь под глазами.

— Хорошо.

— И разбуди меня через два часа. Понял? Повтори легенду, которую мы придумали для посольства, чтобы там не позориться. Про двух студентов-историков, пишущих работу о падении Галльской Империи.

Алан не ответил, только кивнул. В вагоне было не по-апрельски душно, он раскачивался из стороны в сторону, будто собираясь сойти с рельсов. Юноша положил неприкаянную голову на рюкзак, на сцепленные замком руки, и стал думать о брате. Думать о брате, хотя последнее время эти мысли приносили только безысходную боль… Да еще — желание спешить. Метаться во все стороны… Спешить… Бежать… Может быть, даже совсем в другую сторону…

Лоб был мокрым от жары — из окна как раз на голову падала солнечная клякса. В уголке рта тоже скопилась влага. Ал слизнул солоноватый пот, не разлепляя глаз, тяжелая духота, лучше бы на воздух… С тяжелой головой, с мокрой прядочкой, прилипшей наискось на лоб, он и не заметил, как уснул.

…Алан шел по вагонам, стремительно шел сквозь поезд, ставший неожиданно легким, звеняще-прохладным вместо душной жары. Он спешил. И поезд тоже спешил, колеса, звеня, перестукивали под дрожащим полом, вагон чуть мотало из стороны в сторону. В тамбуре пахнуло ветром и чем-то еще, безумно знакомым, как в — но нет времени, не поймать — раздвижные двери глухо клацнули за спиной Алана, он очутился в дребезжащем пространстве междувагонья. По ногами ходили и сжимались железные гармошки. Ал стремительно просвистел сквозь последний — вернее, первый, он шел по ходу поезда — вагон, просвеченный насквозь через необычайно ясные, росяные стекла… Через клеть белого света рванул на себя последнюю дверь, в кабину машиниста. Я все-таки успел? Или нет? Скажи мне…

И тот, кто вел поезд, чей силуэт плотно темнел на фоне ветрового стекла, распрямился. Разогнулся от своих приборов и рычагов, от касания его большой — очень большой — руки завопил отчаянный гудок, раскатываясь по полям, прорезая рассекаемый воздух — уаа-ау!.. И в этом крике боли, изданном поездом — железное тело его, не в силах совладать с движением, неслось вперед — он заорал от страха, поезд заорал от страха — машинист повернулся к Алану лицом. Узкое, слегка перепачканное гарью, не то — машинным маслом, а поверх — пыль… Но машинист улыбнулся, и Алан заорал ненамного тише поезда, отшатываясь прочь, в дверь — потому что машинист был сам дьявол.

…Алан оторвал от рук потную, напеченную солнцем голову, тяжело дыша, отер пот. Он не мог понять, в самом деле он кричал — или только во сне. Отголосок гудка электрички еще затихал за окном, но Фил спал — значит, на самом деле крика не было. Горское семейство на соседней скамье о чем-то озабоченно гомонило. Неподалеку хихикали, стреляя глазками, две девчонки с синими скаутскими галстуками. Алан прижал раскрытую ладонь к сердцу, стараясь успокоить дыхание — и не успокоил. К счастью, он не запомнил лица того, но улыбку… Так страшно ему давно не было. А может, и никогда.

И это именно страх, ни с чем не связанный, идиотский и необъясимый, подбросил его с места, как пружина. Поспешно оглядевшись, Ал затолкал в клапан рюкзака последние следы проживания — пакет из-под бутербродов, платок, которым Фил отирал со лба пот… Поезд, уже бурча что-то насчет невнятного названия станции, — то ли Зануда, то ли Забота — отчетливо замедлял ход. С сердцем, стоявшим в горле комком — только бы успеть, прочь отсюда, скорее — Алан тряхнул Фила за плечо. В другое время он никогда бы этого не сделал, но сейчас у него был другой страх, а по сравнению с этим драконом недовольство Фила и потенциальная ссора были просто червячками.

— Эй! Фил! Вставай! Мы выходим!

Что-что, а моментально включаться в ситуацию Фил умел. Тут же открыв совершенно осмысленные, свежие глаза, он стремительно спустил ноги с лавки, зашнуровал ботинки двумя быстрыми движениями, подхватил рюкзак раньше, чем толстые двери в тамбуре поползли в стороны. Оба юноши — полностью готовый к битве и горящий от возбужденного страха — вывалились на платформу, залитую послеполуденным светом, до того, как Фил успел до конца понять, что же происходит.

Поезд за спиной, набирая ход, уже поволок по рельсам свое пыльное тело. Фил сморгнул мутными спросонья глазами — в них отражалась серая глыба асфальтовой платформы, за ней — чахлые деревья, березы, что ли, клонящиеся под теплым ветром. Здесь что-то не наблюдалось не только огромного Гардвигского вокзала со стеклянной крышей, но и простых стояков, доски с названием станции.

— Эрих… Это что? Почему мы здесь вышли?

Алан, закончивший возиться с поясом рюкзака, поднял голову. Внезапный ужас, погнавший его прочь из поезда, отпустил так же быстро, как и накинулся, и на смену ему пришла сосущая безнадега. Ну, все, сейчас начнется, тоскливо подумал он, роняя руки. Если бы была железная оградка вокруг платформы, Ал бы к ней привалился спиной. Но на этой крохотной станции — как ее там, Зараза, Зануда — даже и оградки не было. Только крутая платформа, а за ней — березки. А с другой стороны — жалкая горстка домиков, рассыпанных по холмистой зелени.

Фил, начавший наконец осознавать, что произошло что-то в самом деле незапланированное, жутковато сощурил глаза. От омерзения к себе Алану захотелось исчезнуть.

— Эрих. Отвечай. Какого Темного мы здесь вышли?

— Я… Могу объяснить, — выговорил Алан, слыша свой голос как бы со стороны и поражаясь, какой же он тонкий и писклявый. Ничего он, кажется, уже не мог объяснить, особенно под этим взглядом; и только осознав, что испытывает самый настоящий, препозорнейший страх, он наконец встряхнулся. Ему страстно захотелось дать этому гаду между глаз. Проклятье, сколько же можно стоять перед ним, как перед отчимом с ремнем в руке, и трястись, и бояться открыть рот, и… Ал почувствовал внезапный прилив горячей симпатии к деятелям контрреформации. Знай он наверняка, что первый Президент Карл Эквалит хоть чуточку похож на Годефрея Филиппа из ордена Сверденкрейцеров, он приветствовал бы мятежных дворян как родных братьев… Может, даже расцеловал бы их предводителя.

— Я могу объяснить. На это были причины.

— Причины? — Фил скрестил руки на груди. Вот так бы его увековечить в бронзе и поставить на платформе станции Заноза, в назидание всем проезжающим. Если бы нужно было изваять скульптурную группу аллегорических фигур, лучшего кандидата для статуи Презрения и найти невозможно. Алан в ответ тоже скрестил руки на груди, хотя от прилива адреналина эти самые руки слегка не слушались, и выдавил со всею ненавистью к филам мира сего, на которую был способен:

— Представь себе, были причины. Мне приснилось, или даже было видение, что этот поезд… Что с него надо срочно сойти. Вот.

И пусть делает теперь, что хочет. Убить, наверное, все же не убьет, а вообще плевать я на него хотел.

Солнце светило Алану в глаза, в них уже начинали плавать зеленые пятна, но он старался даже не сморгнуть. Как в детской игре «в гляделки» — кто кого пересмотрит.

Фил смотрел на него долго, пристально, словно бы изучая новое явление природы — чрезвычайно интересное, хотя и отвратительное, вроде двухголовой кошки. Не сказал он, как ни странно, ни слова. Он вообще не знал, что ему с этим делать.

Ударить его по зубам? Или кулаком в живот? Дать хорошую оплеуху, такую, чтобы идиот покатился с ног и разбил об асфальт свою цыплячью голову? Бить его по глупой роже, долго, со всех сил, пока тот не изойдет соплями?.. Бесполезно, не поможет. Да и не мог Фил его больше бить после того раза, не мог — и все. Таких нужно разве что убивать насмерть, потому что ничто другое их не изменит. А убить его он тоже не мог… Признаться честно, и не хотел. Потому что если и это окажется бесполезно, то мир — это очень глупое место, и на него останется только наплевать.

Фил только некоторое время смотрел на своего спутника, дыша носом, а потом развернулся, прищурился на сутулые спины домишек внизу. Бросил через плечо:

— Пошли. Надо найти кассу, узнать расписание на Гардвиг.

…Кассы возле платформы не было. Как не было ее и по другую сторону. Как не было даже мало-мальски приличного спуска — пара асфальтовых ступеней без перил, одна посередине расколота тонкой кривенькой березкой, проросшей сквозь камень… Ветки деревца уже опушились полупрозрачными листиками, молочно-зелеными, клейкими от сока. Двое юношей — черный впереди, светлый — сзади, едва поспевая за старшим — неловко спустились, придерживая деревцо за ветки, и заковыляли по рельсам. Неподалеку, возле поворота вниз, на деревню, виднелась белая будочка смотрителя — на нее-то и держал курс безмолвный Фил, широкими шагами перемахивая по шпалам — через одну. Алан топал за ним, спотыкаясь — в отличие от Фила в туристских высоких ботинках, он был обут в легкие белые кроссовки на резиновой подошве, и изо всех сил постарался не выругаться, ударившись большим пальцем ноги о шпалу. Похоже, на этой станции нечасто высаживались — по обеим сторонам от высокой платформы зеленела молодая непримятая трава, сквозь нее поблескивал гравий. Фил впереди уже легонько постучал в белое обиталище смотрителя, приоткрыл дверь внутрь, сначала засунул туда голову, что-то негромко спрашивая, потом высунулся, ярко освещенный солнцем, махнул рукой — так можно было бы собаку подзывать.

— Эй! Сюда. Слышь?

И исчез в домике. Теперь он меня и Эрихом не зовет, мрачно подумал Алан, дергая на себя ручку невысокой двери. Теперь я для него вообще не существую. Ладно, плевать. До чего же гномские избушки у этих смотрителей…

Фил обернулся от стола, покрытого желтоватой газетой. На стене среди рамочек с какими-то правилами и бормочущих черных динамиков висел плакат с черноволосой девицей, изогнувшейся в надменно-непристойной позе. Плакат был засижен мухами. А занавеска на окне была в голубой горошек, и на ней колыхалась под сквозняком пришпиленная бумажная иконка. Архангел Михаил, кажется. Пахло бумагой, крашеными стенами и конторской бедностью, так тесно смешавшейся с запахом бедности деревенской, что хотелось реветь.

— Не, ребята, сегодня точно не уедете, — хозяин избушки, воткнув наконец вилку старого электрического чайника в розетку, уселся обратно на продавленный стул. — Да как вас вообще сюда занесло? У нас в Заставе только Сен-Винсентская и останавливается, и то по воскресеньям. Эта шла по воскресному расписанию, потому что вчера ее отменили, а вообще у нас все приличные электрички мимо свищут. Разве что вы с товарняком договоритесь. Тут должен Гардвигский в восемь вечера стоять, может, подкинет обратно до Винсента, а оттуда уж вы куда хотите уедете…

Алан плюхнулся на табурет и потерянно уронил руки на колени.

Маленький смуглый старичок, совершенно лысый, но с висячими усами, кажется, давно исстрадался без общества. Похоже, он был наполовину окситанец, судя по акценту — а окситанцы, они народ общительный, им сидеть сутками в пристанционном домике хуже, чем в гробу лежать. Недаром поговорка есть — «нервный, как окситанец»… Вот и сейчас смотритель суетился не без радости, сыпал заварку прямо в щербатые чашки, зачем-то — наверное, для важности — надел на макушку синюю железнодорожную фуражку с кокардой, поправил налево, направо, снова снял. Дружелюбия ему было не занимать… Вот только кому от этого хорошо, скажите на милость?

— Эй, парень, кто ж так тебя? — присвистнул он, рассмотрев наконец желто-лиловую раскраску Филова лица. Тот отмахнулся, неучтиво что-то бормотнув, вроде «Да так… Было дело…», на что получил выдающуюся в своем роде рецензию:

— Ну, я надеюсь, ты в долгу тоже не остался? Навалял им по первое число? Вот и хорошо, вот и правильно, сколько их там было-то — хоть не меньше троих? Больше? Ну, хвалю, молодец-парень, а к гуле-то сырое мясо прикладывай, помогает…

Это был первый случай за три дня, чтобы фингал прибавил Филу привлекательности. Невольно проникаясь приязнью к боевитому старичку, отважный Годефрей затюкал ложкой в бокале, пытаясь растолочь кусковой сахар. Локтями он опирался на стол, и, кажется, чувствовал себя вполне уверенно, намереваясь вытянуть из смотрителя как можно более полезной информации. На Алана он даже не смотрел, не приглашал к столу, будто того и не было.

— Эй, белобрысый, давай и ты присаживайся, — старичок приветливо кивнул на третий бокал на столе. Алан помотал головой, максимально вежливо улыбаясь. Нет уж, сэр Фил, я как-нибудь в уголке посижу… Раз вам не угодно мое общество.

А главное, зачем это все? И почему, Господи Боже, почему было так страшно?.. Может, Аланчик, ты и в самом деле просто — идиот?..

Прокашлявшись, один из динамиков на стене ожил и что-то начал вещать высоким женским голосом. Старичок смотритель вскочил так резко, что продавленный стул полетел на пол, схватился за черненький ящичек микрофона — или это называется «рация», как бы то ни…

— Двести четырнадцать — тридцать два! Эр — два-один-четыре, три-два, Сен-Винсент-Гардвиг… Приостановлено движение на участке пути Застава-Гардвиг, на запасной путь…

И только минут через пять лихорадочных переговоров, с трудом продираясь через лес цифр и треск динамика, Алан наконец доподлинно понял — нет, увидел, что же произошло. В четыре с лишним часа пополудни электричка на Гардвиг, не доезжая до города двадцати километров, сошла с рельсов. Поезд, уносивший в солнечную даль горское семейство с большими сумками и пару длинноногих девчонок-скаутов в белых шортах, — под этим самым поездом только что взорвался железнодорожный мост через речку Гардстрейм.

…Минут десять Алан сидел как в тумане. Потом он с трудом осознал — сквозь новую пелену липкого ужаса и непонимания — что Фил придерживает ему рюкзак, помогая просунуть руки в лямки.

— Давайте, давайте, молодежь… Не до вас сейчас, уж извиняйте, — дедуля-смотритель, едва ли не выталкивая их прочь коричневыми жилистыми руками, тряс головой и хватался за все свои аппаратики сразу. На улице Ал сразу споткнулся о рельсу и чуть не упал. Что-то поймало его за плечо, и тот сквозь толстую стену настоящей паники, поднимающейся изнутри тугой волной (мама, при чем тут я? При чем тут мы, мама, мамочка?) увидел, что это была Филова рука. Крепкая… Очень мокрая, от нее даже на куртке осталось влажное пятно.

— Ал…

— А?

Он даже не заметил, что его в кои-то веки назвали по первому имени.

— Я не знаю, как ты это сделал… Но ты оказался прав.

— Я и сам не знаю, — тихонько и как-то очень перепуганно отозвался Ал, с трудом подавляя в себе желание схватить Фила за руку. Просто как хватаются дети за старшего… Чтобы не так бояться.

Фил неожиданно хлопнул его по спине. От этой ни на что не годной Филовой ласки, которую Алан и как ласку-то сразу не распознал, его опять скрутила дрожь.

— Ладно, пошли. Слышишь? Все сложилось очень удачно… слава Богу. А теперь мы пойдем и поищем здесь трассу, попробуем что-нибудь застопить, раз уж поезда сейчас отменяются.

— Попробуем застопить, — покорно повторил Алан, какой-то самой маленькой частичкой себя чувствуя мерзкое удовлетворение от того, что все-таки оказался прав. Но все остальное в нем просто ныло от тоскливого страха. Катастрофа оставалась словами, непонятным обозначением того, что они очень сильно влипли… Так влипли, что уже и не выкарабкаться. Вот только понять бы — куда.

Крестоносец в таком положении не удивился бы, но поблагодарил бы Господа, тоскливо подумал Алан, стараясь не отставать от Фила, как всегда, вырвавшегося вперед. Да только я, верно, не крестоносец… я слишком мал для этой истории, где взрываются и падают в реки целые поезда. Я просто хочу вернуть своего брата. Пожалуйста. Если не трудно.

— Простите, не подскажете, где здесь трасса?

Честный фермер с пучком саженцев остановился, посмотрел на двух странников, как на сумасшедших. Лохматые брови его поползли вверх, но он ничего не ответил.

— Ну, трасса, — вступил в разговор доходчивый Фил, беря на себя тяжесть общения с аборигенами. — Эм-четыре, если уж быть точным… Главная, знаете ли, автодорога.

— Да вы на ней стоите, — в свою очередь поражаясь беспросветной глупости прохожих, селянин сочувственно покачал головой. Потом для верности указал себе под ноги — на всякий случай, если кто чего не понял. Потом, по-прежнему чуть прихрамывая, он продолжил свой путь, а Фил с Аланом остались на месте — созерцать неширокую, плохо заасфальтированную дорожку под ногами — метра в два шириной. Молчание первым нарушил старший из двоих.

— Да, попуток нам тут, кажется, не светит. Ладно, пошли обратно к старикану. Посидим у него, подождем, может, чего и подвернется.

Алан вскинул на него слегка виноватые глаза. В катастрофу верилось почему-то с трудом, а неприятности, коим лично он причиной — пожалуйста, налицо… Вот они застряли на неопределенный срок в какой-то дыре, и как отсюда выбираться — непонятно.

— К тому же ты еще свой чай не допил, — и брови у Алана поползли вверх: Фил улыбнулся. Не усмехнулся, не сжал губы в прямую линию… Нет, именно улыбнулся, и зрелище это было так удивительно, что Ал даже почти простил ему насмешку над стихами, и свой собственный страх, и то, как он шел впереди, не оборачиваясь, перешагивая через шпалы… И непременно простил бы, осталось совсем чуть-чуть — да только Фил все сам испортил.

— Пошли, святой Алан Авильский. Чего зришь пространство? Может, предскажешь, как скоро товарняки пустят, а, цыпленочек?..

Старый смотритель-окситанец, просивший его по-свойски называть просто «дядька Себастьян», не имел ни малейшего права кого-то оставлять в своем домике на ночь. Это он сразу со всей твердостью заявил, подливая Алану кипятку в его весьма остывший чай. Хотя и жалко мне вас, ребята, и поговорить всегда приятно, тем более что есть о чем, это ж, как ни-то, ваш поезд кракнулся, а служба есть служба, ничего не поделаешь… И как же это вас надоумило с него вовремя свалить, с поезда-то, восхищался дядька Себастьян, не переставая, постукивая себя черенком трубки по прокуренным зубам. Алан молчал, жался в комок и не отвечал, макая поразительно твердую сушку в бокал. Чтобы не встречаться взглядом со смотрителем, уставился в одну точку — в покрывавшую стол желтоватую газету. Вообще газет в этой крохотной комнатке было много — их подшитые кипы, пахнущие плесенью и публичной библиотекой, громоздились по углам, одну из кип дядька подложил себе на сиденье — то ли для мягкости, то ли чтобы повыше было, ростом-то он не вышел. От нечего делать Алан изучал простертую перед ним страницу в пятнах жира и коричневых крошках табака. Газета была респубиканская — наполовину скрытая романской, чуть менее желтой; числа не было видно, но год — 134, то есть прошлый год… Да, долго идут новости до станции Застава.

Что-то привлекло его внимание, и привлекло столь сильно, что он даже вздрогнул.«…квизиционного закл…» Через секунду Алан уже был на ногах, стараясь вытащить из-под римской газеты искомый грязный и помятый разворот; наконец справился, едва не разорвав пополам, и, не замечая уже ни изумленного внимания смотрителя, ни расплескавшегося на стол чая, тыкал пальцем в развернутый лист, следя за выражением нахмурившихся глаз Фила.

«Побег мятежного кардинала из инквизиционного заключения. Объявлен розыск.»

— Хм, кто-то же оттуда смог удрать, — напряженно процедил отважный Годефрей, подтягивая лист к себе. Новость полугодовой давности, зато крупная новость — судя по жирному шрифту и двойной рамочке вокруг статьи. Перед глазами мелькали черные строчки — «Памятуя скандал в кардинальской коллегии… Гражданин Республики Стефан Ксаверий, кардинал-электор, обвиненный Святым Престолом в еретическом образе мыслей, был взят под стражу… Мир еще не забыл покушения на Святого Отца, состоявшегося в день избрания на площади Святого Петра… Откуда же дует ветер мятежа? Дерзкий побег вышеупомянутого кардинала-еретика служит достаточно откровенным ответом. Римское здание инквизиционной тюрьмы до сих пор считалось одним из лучших и надежнейших в стране, поэтому факт подкупа остается очевидным. Преступная группировка, рассчитывающая поколебать власть Святого Престола, со всей очевидностью продолжает действовать. Враги Церкви и национального единства пробрались даже к самому кормилу власти! Также не забыт факт, что Стефан Ксаверий в ходе конклава был одной из самых популярных кандидатур на Папский Престол, главным соперником ныне избранного Святого Отца, Петера II. Побег кардинала-еретика, автоматически являющийся отказом предстать перед коллегиальным судом, причисляет его к политическим преступникам особо опасной категории.»

Ниже шли фотографии — с того самого скандального заседания в Зале Консистории: невнятная серая фигура (в оригинале, должно быть, красная), с воздетой рукой — то ли грозит пальцем, то ли указывает… Еще фотография для розыска — по такой картинке с дурной ретушью можно было бы задержать кого угодно, хоть Фила с Аланом: безбородое лицо, вместо глаз — темные пятна, на голове — кардинальская плоская шапочка… Странно, он на фотографии как будто не старше нас, этот Ксаверий, мелькнула у Алана мысль — или это просто фотография плохая, да по ней еще и расплылось пятно от селедки…

— Вот бы нам кого найти вместо Примаса, — тыча пальцем в лоб заретушированному Стефану, высказался Фил. — Раз уж он оттуда утек, у него и связей небось полно… А главное, если он враг Папы, он эту инквизицию проклятую ненавидит только так.

— Думаешь, у него есть какая-то… организация? — осторожненько спросил Алан, стараясь не показаться дураком. Фил взглянул на него, как на грудного младенца, выплюнувшего соску и решившего сказать что-то умное.

— А ты как думаешь? Если его до сих пор не поймали, то есть, конечно. И боевики, наверное, те еще, вон, даже покушение устроили… Я бы, признаться, к нему продался с потрохами, если бы можно было так Рика вытащить.

— Да только он, наверное, где-нибудь за границей, — еще раз попробовал умничать Ал и получил новый жалостливый взгляд.

— За границей Романии, это точно. А в Республике он вполне может прятаться, в глуши где-нибудь, а то и в столице — тем более он же здешний уроженец… Да только фига с два мы его найдем, если даже инквизиция не может, — подытожил он внезапно, сминая утопическую идею, как газетный лист. — Так что никто нам не поможет, кроме нас самих. Да, может, от Примаса Эсмеральда толк будет.

— А может, и не будет, — вмешался в разговор старенький смотритель, и Алан, почти забывший, что этот дедушка тут, в двух шагах, и все прекрасно слышит, вздрогнул от неожиданности. — Я, конечно, не все понимаю, парни, о чем вы толкуете… Но одно могу точно сказать: инквизиция — это сам Папа и есть. Рука Святого Престола, вот что это такое. Ни один кардинал в своем уме против Престола не попрет, хоть Примас Республики, хоть кто… Особенно теперь, когда Папа у нас… Сильный у нас теперь Папа. Так и называется — Папа Сильной Руки. Смотрите, за полгода сколько дел успел наворотить! Один вон против него попер, — старичок махнул рукой в сторону газеты, — и чем кончил-то? А? Вот то-то и оно… Хотя чума его знает, чем он кончил. Может, и не кончил еще ничем. В газетах о нем больше не пишут.

Двое пилигримов, не сговариваясь, уставились на дядьку Себастьяна во все глаза. А тот как ни в чем не бывало посасывал чай, с усами в прилипшей заварке, а свободной рукой уминал табак в кривой обгрызенной трубке. Меньше всего на свете от этого старикана ожидалось, чтобы он разбирался в политической ситуации. Он, чьего интеллекта, казалось, едва-едва хватает на то, чтобы заваривать чай вместо табака.

— Не пишут? — глупо переспросил Алан, хлопая ресницами. Дядька Себастьян поднял от чашки острый, табачного цвета взгляд (карие глаза, окситанские, и нос тоже окситанский — большой, чуть с горбинкой…)

— Эх, ребята, ребята. Думаете, дядька Себастьян — старый дурак? Сидит тут в своей будке, сам с собой в карты играет… Ну, не профессор я, это точно. А просто на безделье газеты читаю, смотрю себе, что в мире происходит… Вот про кардинала, например, могу вам рассказать. Я за этой историей с самого начала слежу. Следил бы и до конца, да нету у нее конца-то… Или хотите лучше про окситанский парламент послушать? У них недавно раскол случился по фракциям…

— Нет, про кардинала, — хором, как послушные детишки, отозвались Фил и Алан, синхронным движение придвигая стулья поближе. Дедок еще посверлил их смеющимся взглядом, но спрашивать ни о чем не стал, только снова включил чайник и полез руками, кряхтя, в одну из газетных стопок.

— Вот, смотрите, ход конклава. Вы по-романски-то понимаете? Нет? Эх, и чему вас учат в университетах… Тогда вот тут читайте, это англская газета из Рима — учреждаются полномочия инквизиционного суда. Функции переданы ордену святого Эмерика… Смотрите сами, кто им указ, а кто — нет… Хоть по-англски-то прочтете?..

Металлический чайник — наверное, ужасно старый — начал уже бормотать, собираясь кипеть в очередной раз. Вечереющее солнце опустилось так низко над пологими холмами, что пламенное лицо его смотрело прямо в окно. Прямо в лица двум юношам, склонившимся над газетой. Алан, в отличие от Фила бегло читавший по-англски, негромко переводил товарищу церемонный текст полугодовой давности. Текст, в котором уклончиво сообщалось, что Рика не спасти, что на восток ехать бесполезно, что надежды на Примаса или любого другого защитника нет, потому что инквизиция может все.

Глава 9. Рик

…Инквизиция может все.

Я пропал. Они сломают меня, что же мне делать, я пропал.

Рик ткнулся головой в колени и заплакал. Он не знал, сколько времени прошло тут, в темноте, он уже даже не очень хорошо знал, как его зовут и за что он должен так позорно страдать. За веру? А что это за вера? Или, может, за друзей?..

— За что? — повторил он в темноте, но вопрос, на который никто никогда не ответит, упал на землю и там сдох где-то в темноте.

Штука-то в том, что никого на свете не было. Человек может любить других, только пока он хоть как-нибудь любит себя. А Ричарду Эриху хватило темноты, чтобы захотелось не существовать.

Надо покончить с собой, тупо подумал Рик, отрывая голову от мокрых колен. Надо покончить с собой, иначе потом они вернутся и сделают со мной все, что захотят. Собственное тело было ему отвратительно — липкое, дрожащее и влажное, почти не повинующееся. Отросшая щетина на подбородке колола ладони, когда он вытирал мягкое и мокрое лицо. Как кончают с собой в темноте? Повеситься невозможно. Перестать дышать?.. Нет, не выйдет. Надо вскрыть вены, Рик. Тогда со всем этим будет покончено.

Он неуверенно прихватил зубами кожу на запястье, сжал челюсти — но укусить по-настоящему сильно не смог. Плоть показалась омерзительной на вкус, тугая масса, а если прогрызть — сама мысль о липкой жидкости под толстой мягкой кожурой вызвала позыв тошноты. Кровь. Раньше считалось, что в крови содержится душа… Поэтому всякие вурдалаки за ней охотятся, поэтому люди братаются именно кровью… По странной ассоциации пришла мысль о знаке — у него нижний край острый, тот, который лезвие меча… Рик вытянул его за цепочку, принялся возиться с замком. В темноте проклятая защелочка не слушалась, он дернул посильней, кажется, порвав какое-то звено. Порванная цепочка, щекоча, стремительно скользнула по шее, ее холодный хвостик вырвался из рук… Вскрикнув — в темноте этот хриплый выдох показался самым настоящим криком — Рик попробовал ухватить падающее, но в ладонь ему металлической горкой легла только пустая цепь. Знак укатился во тьму, меч и крест, меч и крест.

На миг даже позабыв, зачем он доставал знак — чтобы вскрывать им вены — Рик бросился на четвереньки, ладонями ощупывая влажный пол. Себя вдруг стало ужасно жалко — как было бы жалко любого постороннего, хорошего и беззащитного человека, попавшего в такую страшную несправедливость… Почему-то страх потерять серебряный крестик, последнюю настоящую вещь из нормального мира, пересилил на миг все остальные страхи. Дрожащие ладони наткнулись наконец на острый кусочек металла, и Рик в изнеможении закрыл глаза, которые до того бессмысленно таращил во тьму. Вот почему глубоководные рыбы все пучеглазые — они таращатся, таращатся в темноте, силясь разглядеть… А потом слепнут, а глаза так и остаются выкатившимися, с круглыми тупыми белками…

Рик закрыл глаза и привалился к стене, и по щекам у него текла вода. Что-то за последние двое суток у него случилось со слезными железами, они совсем не держали влаги. А может быть, это просто пропала какая-то очень важная штука в голове, например, стыд, или гордость, что-то, что заставляет человека выглядеть достойно, даже если он один в пустой комнате. И теперь человек у стены сидел на корточках и не вытирал слез, сжимая в кулаке больно вонзающийся в кожу кусочек серебра. Рик боялся даже разжать руку, будто тот мог исчезнуть. Хотелось взять себя на руки, покачать, как добрый отец, поцеловать в лоб и утешить. Не плачь, мой маленький. Я тебя люблю, все будет хорошо, бедный, бедный.

— Я тебя не брошу, — сказал он себе, неожиданно — вслух. Раздвоение, болезненная жалость к себе, от которой он и плакал теперь, была столь сильной, что Рик погладил себя свободной рукой по плечу — и сам испугался этого жеста: касание было как будто чужим.

Сколько ты здесь, бедный мой? Рики, сколько ты здесь сидишь? Кто тебя защитит, кроме меня?..

Потом слезы кончились, и он просто посидел, откинув голову, глубоко дыша сквозь редкие всхлипы. Завязал на шее порванную цепочку — толстым узлом, зато порваться не должно. В мыслях у него было пусто-пусто. Скажи ему кто, что минут десять назад он помышлял о самоубийстве, Рик бы с трудом поверил. Сейчас он не думал вообще ни о чем. Перед глазами, саднящими от влаги, раскрывались огромные, дремотные, слегка подсвеченные пространства — так всегда бывает в полной темноте. Зеленый шар, мягко взрывающийся, в нем — оранжевый, и при этом оба абсолютно черны. Наверное, так слепнут.

Рик сморгнул — из уголка глаза скатилась еще одна слеза. Тупое отрешение нарушилось новой болезненной тревогой, пришедшей справа и спереди, из темноты. Так бывает, когда тебе смотрят в спину. Или когда на кассете нет записи, но магнитофон включен, и беззвучно течет, мотаясь, пустая лента — и ты слушаешь отсутствие звука, однако же отличное от полной тишины.

Но это ощущение взгляда в темноте, неподвижного присутствия… почему-то совсем не было страшным.

Я спятил, с жалким облегчением подумал Рик. Слава Господу, наконец-то я спятил. Теперь уже будет легко.

И он почти не удивился, когда из темноты его окликнули. Ладно, заберите меня, пусть так, сказал он, как казалось, сам себе, и больше не стал противиться.

Его назвали по имени.

Ричард.

— Ты кто? — спросил он вслух, вставая на ноги, чтобы встретить пришедшего не слепым взглядом снизу вверх. Хотя Рик не был уверен, что этот голос не звучит в собственном его сознании. Самое странное, что ни то, ни другое его вовсе не пугало, как будто он уже перешагнул черту, за которой действует простой человеческий страх. Люди боятся знаков с той стороны, пока сами не окажутся за ней.

Не бойся. Я слуга Господа Христа. Я друг.

— Ты кто? — повторил он, уже начиная различать — словно бы со стороны двери — слабое пятно света. Вглядываясь до боли, Рик вдруг понял, что надо делать — просто отпустить свое зрение, смотреть не глазами, а тем, чем, наверное, смотрят сны — и только тогда он увидел. И едва не засмеялся своему страху темноты — в камере было светло.

То есть нет, темнота была, все та же, абсолютная, но только на плотном, самом низшем уровне зрения. В камере на самом деле было светло, и контур ее стен, проем глухо запертой двери выисовывались в прозрачном свете словно тонкими карандашными линиями. У противоположной стены, опустив руки вдоль тела, как сделал бы некто очень сильный и очень спокойный, стоял человек. Этим зрением Рик почти не различал цветов, но видел волны тепла от собственных рук, которыми он шевельнул, протягивая навстречу пришедшему.

Гость ответил одновременно с тем, как Рик прозрел и приподнялся на ноги; он ответил, шагая вперед, и узник спокойно, как что-то очень ожидаемое, увидел его одежду — кольчужный доспех и котту поверх, белую, с алым гербом на груди. Нет, герб был не алым… Цветов здесь вообще не было, но цвет широкого сердца на груди был горячим, а на плотном уровне это выражает алый цвет. Цвет светлой крови.

Я — сэр Роберт Пламенеющего Сердца.

— Ты… выведешь меня отсюда?

Прости, брат, это не в моей власти.

Он был уже совсем близко, Рик ясно видел его черты — молодые и твердые, сквозь которые слегка просвечивал тот облик, который он, должно быть, носил на земле — как светится речное дно сквозь прозрачную воду. Прямые, недлинные волосы, короткие усы. На щеках — две прямые вертикальные складки. Широкий нос, чуть выступающие скулы. Он был ненамного старше Рика. Но Рик легко мог бы назвать его отцом.

— Скажите мне, сэр… А зачем тогда это все? За что…

Я пока не могу объяснить тебе, брат. Ты пока не поймешь. Ты еще слишком молод, чтобы это понять. Но скоро ты станешь старше.

— Я… Мне очень страшно. Я не хочу так.

Потом ты увидишь, почему это был самый мягкий путь. А пока просто поверь, что все идет так, как должно.

— Я не могу, — прошептал Рик, качая головой. Тот Рик, которым он должен был стать, готов был понимать и верить, но он еще не был тем Риком, и он плакал. Ангел, пришедший вывести его отсюда, надежда на чудесное спасение, апостолы в темнице… Какой же он был дурак. Как жаль.

Ты должен, брат. Если не можешь довериться Господу, попробуй пока поверить хотя бы мне.

— Поверить… В чем? — свет начал угасать, истинное зрение Рика словно бы слегка теряло фокус. Сэр Роберт Пламенеющего Сердца становился пятном, расплывающимся в темноте… Таким же зыбким, как зелено-оранжевые круги, как пятнышки фосфена.

В том, что никто не может причинить нам зла, рыцарь.

— Я боюсь… зла. И я боюсь остаться один, и я не рыцарь, пожалуйста, сэр, только не оставляйте меня… одного…

Ты никогда не был и не будешь один. И я тоже не оставлю тебя. А рыцарем ты скоро станешь, если сможешь выждать ночное бдение.

— Сэр… Скоро ли оно кончится?

Скоро, брат. Не твое дело знать времена и сроки. Но я принес для тебя дар — мне позволено будет быстро забрать тебя.

— Что же мне делать? — стоя на мокрой земле, залитой слезами и мочой, Рик спрашивал уже в полную темноту, и голова его меж глазами болела так, будто в нее вбивали раскаленный гвоздь.

Ответ пришел почти неслышимый, тихий. Словно его произнес сам Рик в своей голове… Только голос, тень голоса, был все-таки чужим.

Бдеть, брат. И помнить, что никто не может причинить нам зла.

Словно бы в ответ на просьбу бдеть, Рик уснул так скоро, что едва успел прочесть перед сном — впервые за эти дни — «Отче наш». Почему-то ему, кроме того, не казалось, что, засыпая, он нарушает приказ. Под голову он подложил ладони — так обычно спят маленькие дети: ручки под щеку. Таким, спокойно спящим на голой земле у стены, и нашли Рика пришедшие за ним наутро второго дня в темноте.

Глава 10. Фил

…В темноте светился только желтый круг от слабенькой настольной лампы. Алан уже спал, хотя свет падал ему прямо на лицо; но Фил при всем своем знании, что перед дорогой надо отдохнуть, не мог заставить себя лечь. Его мозг продолжал лихорадочно работать, просчитывать варианты, отвергать предпосылки… Хотя, казалось бы, все и так уже было решено.

Ванна, похоже, уже наполнилась водой. Ванну Фил набирал для себя, чтобы полежать в ней и успокоиться, а потом смочь уснуть. Погружаясь в прохладную воду — всегда терпеть не мог горячих ванн — он закрыл глаза, медленно отключаясь под курлыканье душевых струй, но ни о чем не думать все-таки не смог. Непривычно короткие волосы, намокнув, торчали в стороны твердыми пружинками — как иглы ежа. Да, Фил ведь постригся перед походом — еще на пути в Магнаборг, в том же самом Сен-Винсенте, памятуя ночную драку. Зашел в парикмахерскую, а вышел оттуда уже неузнаваем — с коротким ежиком на голове, за который невозможно ухватиться в драке. Новая прическа придавала ему вид еще более угрожающий — не знай его Алан лично, при встрече с таким на темной улице непременно перешел бы на другую сторону.

Но самому Филу нравилось. Плевать, что не красавец, зато удобно. А для того, чтобы очаровывать водителей, имеется дружище Эрих. У которого шевелюра только отросла за прошедшее время, теперь полностью прикрывая чуть оттопыренные уши…

Коротковолосую голову слегка холодил металлический бортик ванной. Хорошо — не даст уснуть в воде… В голове неотвязно прокручивалась знакомая уже до мелочей, добытая по крохам за несколько дней — за несколько суток сидения то в Интернете, то в Магнаборгской Публичной Библиотеке — ценная информация, история кардинала Стефана.

История кардинала Стефана Ксаверия поражала одним: быстротою развития событий. Даже неискушенных в церковной иерархии юнцов вроде Фила с Аланом поразило стремительное продвижение священника по должностям — семинарист, досрочно прошедший курс с отличием (вот начал он поздно, почему-то в двадцать три года, а не в семнадцать, как логично бы предположить), потом — приходской священник в какой-то дыре, потом — всего через три года — настоятель в столице, в церкви Благовещения. Далее следы Стефана на два года терялись — Примас Эсмеральд отправил его учиться в Рим, где тот и защитил кандидатскую диссертацию на тему, над которой Фил с Аланом долго хлопали глазами: «Евхаристическая концепция в трудах Отцов Церкви до Четвертого Вселенского собора». Потом — несколько лет семинарской жизни, но уже в качестве преподавателя, стремительная защита докторской, профессура кафедры теологии в Университете… Всего за восемь лет этот парень проскочил путь от семинариста до епископа Кристеншельда, а в тридцать пять, побыв два года архиепископом округа Монкен, стал претендентом на кардинальскую шапочку! Фил, забрасывая в рот еще одну горсть соленых орешков, которыми товарищи из-под полы питались в Публичной Библиотеке, изумленно помотал головой.

— Этот парень либо гений, либо… Просто колдун какой-то. И обрати внимание, как Примас Республики с ним церемонился! Это он ведь его везде проталкивал, кажется, носился с ним, как со знаменем — вот, мол, какая талантливая молодежь у нас в Республике есть… Смотри-ка, докторская Ксаверия утверждена в Риме, а числится за отделом теологии нашего Универа. И епископом-суффраганом его Эсмеральд на пустом месте сделал, просто с семинарской скамьи стащил — и митру на голову…

Алан честно покивал, глядя в расплывающийся журнальный лист. Хотел спросить, что такое «суффраган», но не спросил. Только воровато засунул в рот еще несколько орешков. Есть хотелось ужасно — время близилось к закрытию библиотеки, к восьми вечера, а сидели они тут с самого утра, не имея даже времени пристойно пообедать. Третий пакетик орешков и вода из-под крана в туалете, а кроме того, читальный зал прессы — это не то место, в котором легко и приятно провести подряд девять часов. Буковки перед глазами у Алана уже сливались в мелкие зудящие точки, а у Фила под очками — вопреки обыкновению он надел-таки очки — глаза и вовсе были слезящимися и красноватыми. Статья — надеюсь, последняя на сегодня — называлась «Большие надежды» и принадлежала перу самого господина Примаса, кардинала Эсмеральда. В девяти столбцах сей святой отец воспевал своего подопечного, молодого перспективного священника, за полтора года превратившего запущенный приход в селе Преображенское в гордость целой епархии. Собственно говоря, основной мыслью этого панегирика было утверждение, что Стефан Ксаверий очень хорошо умеет не только работать, но и управлять, сотрудничать с мирянами, и какой-то там синод диоцеза при участии мирян, который данный Ксаверий помогал готовить и вдохновлял — это просто новый шаг куда-то очень вперед и вверх… Алан потряс головой, распухшей от обилия информации и незнакомой терминологии. Из отличного приходского священника получился отличный епископ Кристеншельда. А из отличного кардинала, которого Себастьян Эсмеральд, похоже, прочил себе на смену, — отличный еретик.

— Как же он прокололся-то? Ведь все так гладко шло, даже удивительно…

Алан еще договаривал фразу, когда по коридору застучали каблучки библиотекарши — как и вчера, и позавчера, она лично шла выгонять засидевшихся читателей прочь. Предупреждению из динамика они и на этот раз почему-то не вняли…

О «проколе» кардинала Ксаверия, конечно же, им тоже предстояло узнать.

Романские газеты о ходе выборов Папы в силу незнания языка были для двух исследователей закрыты. Но оставались республиканские — «Колокол» и «Крест», специализировавшиеся на перепечатке романских изданий. Да еще отличный журнал «Благая воля», изобиловавший статьями самого Примаса. Фила слегка тошнило от этих творений с бесчисленными крестами на обложках, со сладкими улыбающимися образками в дурном газетном исполнении, от фотографий благообразных дяденек в сутанах, с младенцами на руках, от всего, всего… Сразу вспоминался ему маслянистый взгляд охранника в доме под равносторонним крестом, «один Бог, одна вера»… Все-таки церковь, кажется, зря есть на свете. Ну да что ж поделаешь, ради спасения друга Фил полез бы и в канализацию.

После кончины предыдущего Папы, Клименция ХI, — а скончался он всего чуть более полугода назад — в газетах все больше исподволь сквозила мысль, что новый глава церкви будет романцем. Еще бы, ведь Папа — это епископ Рима, и многие считают, что в первую очередь… Как бы то ни было, за несколько дней до конклава в печати все больше встречались имена кардиналов Фелици и Белли. В первый день конклава так и получилось, что борьба велась меж этими двумя романцами.

Итак, первый день: поиски большинства. Двадцать кардиналов-куриалов возглавляемы Фелици. Вторая группа — в большинстве своем не романцы — голосовала за Галлардо. На втором голосовании судьба их решилась неожиданным образом — голоса Фелици неожиданно были отданы Марцинелли, молодому кардиналу романского происхождения. Однако это еще не составляло искомых двух третей. А на третьем круге голосования неожиданно появился новый поворот — блок новаторов, стоявших сначала за кардинала Галлардо, начал искать новый выход, и в прессе засверкали новые имена — Линдсей, Мейер, Ксаверий. На следующих этапах голоса разделялись, а потом постепенно сконцентрировались на имени Ксаверия, который и стал основным противником Марцинелли. А дальше что-то случилось… Что-то, чего Фил с Аланом не очень поняли.

В газетке «Голос Рима», выпускаемой в столице Церкви специально для проживающих там граждан Республики, какой-то проныра журналист пытался восстановить весь ход конклава. Ну да, основным стратегом был Пьетро Марцинелли, но поначалу он держался в тени, только выдвинул своего человека, Фелици. Но эта кандидатура не прошла, поэтому на следующем круге голосования он наконец выдвинул себя. «Кардинал сильной руки», как называли будущего Папу, отлично понимал, что его политика не всех устраивает, и потому сделал ставку на консервативного старика Белли, чей возраст последний год давал ему возможность участвовать в выборах. Марцинелли каким-то образом поставил всех в известность, что Белли собрал большинство голосов — и многим кардиналам тут же показалось, что «кардинал сильной руки» — единственное спасение церкви от старичка. А дальше… Куда же делся Ксаверий? Последней ночью конклава кандидатов оставалось только двое, оба — молодые, перспективные, оба — яркие личности, оба с прозвищами — «кардинал сильной руки» и «кардинал мирян»… А послеобеденное голосование определило все-таки сеньора Пьетро. Может, потому, что он все-таки романец, хоть наполовину. А на вторую, интересно, кто? Не окситанец? Раз уж он такой харизматичный…

«Колокол» сообщал, что, по слухам (читай: есть такая сплетня) кардинал Марцинелли после конклава, избравшего его, отказался от предложенной ему чести. Отказался, ссылаясь на то, что он еще слишком молод (всего сорок три года) для подобной ответственности… Но кардиналы, и первый среди них — Примас Эсмеральд, упросили-таки его, и он изменил свое решение.

Фил хмыкнул, тыкая слегка обгрызенным в размышлениях ногтем в подпись под статейкой: Альфонс Доминик, секретарь его высокопреосвященства Примаса Республики.

— Хорошо, Эрих, что мы все-таки до этого Эсмеральда не доехали… А то сидели бы не в Магнаборгском филиале ихней тюряги, а прямо-таки в главном здании.

— Почему? — вскинул Ал изумленные светлые глаза, и Фил только рукой махнул.

— Так. Нипочему. Переводи давай вот эту, англскую…

Англскую газетенку из Рима, «Бэлфри».

— Ладно… Ну… «Решение кардинальской коллегии следует признать единственно резонным, и без того было преодолено множество психологических барьеров при избрании человека столь прогрессивно настроенного и молодого по возрасту, чтобы избрание не-романца стало… стало…» Не знаю этого слова. Что-то типа «стало возможным». Или «целесообразным».

— Ладно. Продолжай.

— «В обращении к кардиналам Папа, принявший по избрании имя Пьетро II, заявил: „Слово „коллегиальность“ должно быть ключевым в работе Курии. Все мы глубоко благодарны нашему предшественнику Евгению IV, создавшему такую инстанцию, как епископский Синод, секретарем которого я до недавних пор являлся. Но следует отметить, что Синод последнее время не исполнял возложенных на него обязанностей, то есть — представлять Папе для утверждения положения, которые после должна исполнять Курия. Курия же не может быть не только законодательным, но и исполнительным органом, и вопрос реализации положений пока остается открытым…“ Мы можем предположить, что Папа имеет в виду в скором времени учреждение новой инстанции с перенесением на нее многих Синоидальных полномочий и…»

— Стоп! Вот оно, — Фил энергично хлопнул по желтоватому листу ладонью. — Видал?

— Что? — Алан снова хлопнул глазами, отрываясь от чтения.

— Как — что? Вот оно, первое заявление инквизиции. Треклятой инквизиции, которую дорогой Папа Пьетро, оказывается, замыслил еще в бытность кардиналом…

— А-а.

Фил возвел глаза к небесам, но высказывать свое мнение об интеллекте товарища не стал. Чего уж там, не всем же умными быть.

«10 октября Святой Отец встречается с Генеральным Секретарем ООН, менхерром Отоном фан Зульцбах. Менхерр Отон со всей ответственностью заявил, что поддержка Организации Объединенных Наций гарантирована папскому престолу и его новой политике. „Мы надеемся, что авторитет Церкви будет направлять нашу работу по защите прав человека и охране миропорядка во всем мире,“ заявил глава ООН. „Кто, как не глава христианского мира, может обладать правом суждения, служить своеобразным индикатором нравственности? Мы надеемся, что сращение целей и совместная работа двух всемирных организаций приведут к созданию и упрочению истинно эклесиоцентрического правового государства, экумены под эгидой единого демократичного правления.“»

— Как они отлично спелись! Понятно, почему при инквизиционном «домусе» околачиваются полицаи с ООНовскими нашивками! Ладно, хватит этой газетки. И так все понятно. Теперь попробуй найти его речь при этой, как ее… Интронизации, и на сегодня с Папой Петером мы покончим. Нам бы про Ксаверия еще почитать. Надо понять, почему он там не задержался. Все больше убеждаюсь, что именно он-то нам и нужен…

На следующий день после вступления на папский престол, 21 сентября 134 года, в 9 часов утра Святой Отец Петр II принимал в зале консистории коллегию кардиналов. Помимо электоров, там присутствовали еще и пятнадцать высокопреосвященств, которым было уже за восемьдесят и потому они не принимали участия в ходе конклава.

Папа в своей речи подчеркнул широту стремлений церкви, вызвал в коллегии бурный восторг своей концепцией эклесиоцентрического мира, единой христианской державы, центром которой является Святой Престол. «И не будет ни еллина, ни иудея», — гремел, записываясь на сотни пленок, выходящий в прямой эфир голос — молодой голос, звучный, очень красивый, в самом деле заставляющий себя слушать… А потом Папа заговорил о радикальных мерах, о тех шагах, которые он предпринимает уже сейчас, сразу после избрания, чтобы расчистить пространство для новой державы, духовной столицей которой будет Рим — родина всех верующих, всех христиан…

— А почему не Святая Земля, не Иерусалим? — наивно удивился Алан, отрываясь от чтения. — Вот на средневековых картах знаешь как рисовали? Мир в виде такого трилистника, а в середине — Святой Город, сердце мира…

Фил только отмахнулся. Ручка летала по бумаге — кое-что он выписывал для себя в тетрадку, чтобы дома еще над этим подумать.

— Ага, вот и радикальные меры. «Всякая реформа должна начинаться изнутри, глубоко затрагивая сознание; ergo, всякая реформа идеологична…» Смотри, со своей единой христианской державой он тут напрямую заявляет церковный террор, а они молчат и слушают, как детки в классе, и хоть бы что! Ненавижу я все-таки церковь, — Фил взъерошил грязноватые, топорщившиеся черные волосы — никак не мог привыкнуть к новой длине.

— Церковь-то при чем? — робко вступился Алан. — Она же это… ну, не людская. Это какая-то штука, без которой ни один рыцарь не мог… И священники есть хорошие, вот у нас около дома, в святой Евгении, есть такой отец Бенедикт, так мне он даже очень нравится… Старенький такой, никого никогда не выгоняет из церкви, даже если почти ночью придешь или грязный весь, как чума…

— Итак, радикальные меры…

Как Фил и предполагал, одной из радикальных мер было создание новой инстанции, принимающей на себя часть функций синода. А заодно и получившей еще некоторые права и обязанности, связанные с наблюдением за идеологическим настроем населения. По просьбе ООН, в связи с увеличением в околоцерковных кругах числа неформальных религиозных группировок с террористическими наклонностями («Сектантов ловят, короче. А так как сами — люди светские и, стало быть, некомпетентные, вот монахов на помощь и зовут… Как все удобненько, а?») папским указом от 15 октября инквизиционные функции — канонический суд — передавались ордену святого Эмерика, благо семь веков назад этот орден таковыми функциями уже обладал. Члены ордена, помимо непосредственного монастырского начальства, подчинялись лично Папскому престолу, находились вне епископальной власти городов, своего рода «государство в государстве» (Во, видал? Какой уж тут Примас…) и предназначались в помощь ООНовским борцам с сектантами, а на самом деле — их возглавляли. Но это все было позже. А на том самом заседании в Зале Консистории неожиданно сорвался кардинал-электор Ксаверий, республиканец, несостоявшийся Папа.

Сорвался он, когда речь зашла о духовном воспитании молодежи, призванной стать основой того самого вожделенного христианского государства. О том, что слишком много псевдодуховной литературы разлагающе действует на умы и компроментирует церковь и Курию в глазах мирян, а потому каждый, претендующий на звание пастыря, должен заботиться о корме для своей паствы — как физическом, так и духовном. А именно — при всеобщей кардинальской поддержке был оглашен первоначальный (еще подлежащий корректировке) список книг, назначенных (и здесь не без миротвроцев) к «изъятию из обращения». Основание — статья такая-то из Декларации Прав Человека: личные чувства верующих любой из мировых религий запрещается оскорблять. А если какое-то псевдодуховное произведение переходит границы дозволенного, за это отвечают по закону, как за оскорбление в печати. Вот тут Ксаверий и взорвался. Почему-то именно книжек не перенес.

Тут-то и кончился прямой эфир, как сообщила конспектирующая статья — «далее — сплошные помехи, так как аппаратура самопроизвольно вышла из строя в момент кульминации конфликта». Как сообщал «Голос Рима», при поддержке двух престарелых кардиналов, Скьяпарелли и Руфино, первый из которых не участвовал в выборах вследствие преклонных лет, кардинал Ксаверий устроил в консистории возмутительный скандал, призванный перерасти в мятеж против новоизбранного Святого Отца. Взятый под стражу, мятежный кардинал «практически признался в своем участии в покушении на Святого Отца, состоявшемся в день избрания на площади Святого Петра…» О действиях лидера оппозиции и связи его с крайне-левыми преступными группировками, пустившими корни даже в Пресвятой Римской Курии, будет сообщено по ходу следствия.

— Хотел бы я знать, что такое — «практически признался», — скептически хмыкнул Фил. — Что-то вроде «немножко беременная» или «почти живой»…

— А как же… покушение-то?

— Да мало ли, может, психопат какой-нибудь пальнул… Я бы, — еще одна узкая, как порез, усмешка, — если бы знал, как оно все будет, может, тоже поехал в Рим и покусился бы… А если он и правда покушение готовил — то для нас это только хорошо.

Одна-единственная фотография — какая-то мешанина, серые (на самом деле — красные) фигуры, белый Папа в кадр не попал… Одна из фигур, с воздетой рукой, смазанная собственным движением, отмечена стрелкой — это и есть бедняга Ксаверий.

В «Благой воле» тоже была статейка — авторства Примаса. Очень возмущенная, просто-таки крик души… Называлась она — «Надежды не оправдались». В ней почтенный святой отец, некогда бывший главным покровителем многообещающего юного Стефана, горько убивался, как это он не сумел вовремя разглядеть амбициозные наклонности подопечного… Как это доверился ему так сильно, что попустил связь с преступными группировками, методы борьбы, позорящие не только члена святейшей курии, но и вообще любого христианина… Вот тебе и «Кардинал мирян», вот тебе и синод Кристеншельдского диоцеза… Жаль, что покушавшемуся на жизнь Святого Отца преступнику удалось скрыться (что не могло бы произойти без поддержки кого-то из членов курии, и теперь-то уж ясно — кого именно) — иначе были бы пути выйти на остальных организаторов заговора, кроме кардинала. Ничего, зато теперь «корень Древа зла будет выкорчеван, и смеем надеяться, что оно не успело дать обильных семян», завершал свою мысль лояльнейший из Примасов. Кардинал Скьяпарелли признан не принимавшим участия в заговоре и лишь введенным в заблуждение. А кардинал Руфино также помещен под стражу. Это ничего, что ему за семьдесят лет, мельком подумал Фил — Рику-то вон двадцать два…

Далее — пятидневный перерыв в новостях, пережевывание уже произошедшего, и наконец, 27 сентября 134 года — взрыв, толстенная рамочка вокруг статьи, «Побег мятежного кардинала из инквизиционного заключения. Объявлен розыск.»

И менее суток прошло — да, это же было вчера ночью — когда Алан, оторвавшись от подушки (Фил все смотрел покрасневшими глазами в монитор, вникая в положения предрождественской папской аудиенции Президенту) сказал голосом ясным, будто и не спал вовсе, а так — размышлял:

— Фил… А я знаю, где его искать. Я… догадался. Наверное.

— Кого? — Фил еще спрашивал, но мозги его уже знали ответ. И может быть, он и напрасно решил еще раз — как бы расплачиваясь за не доехавшую до Гардвига электричку, за тот раз, когда тоже не поверил бы, объясни ему все с точки зрения логики — но Фил решил, что послушает своего спутника (не друга, не товарища… Пожалуй, спутника — это самое то слово) всего-то один раз.

Как ни глупо это — искать беглого кардинала в его первом приходе, в деревушке, где он когда-то служил мессы, крестил детей и отпевал мертвых три года подряд, где он по целым дням в Рождественскую неделю ходил от дома к дому, звоня в колокольчики у дверей с меловыми буквами «К + М + В», имена волхвов, Каспар-Мельхиор-Валтасар, со снегом, прилипшим к подолу длинной сутаны — надо успеть посетить всех прихожан…

Искать его там, в убогой Преображенке, исходя из одного лишь соображения — из коротенькой статейки в «Благой воле», из благодарственной речи рукополагаемого в архиепископы Монкенские Стефана, который сказал, помимо прочего: «Счастливее всего я был, служа приходским священником… Но я очень благодарен за оказанное мне доверие и постараюсь так же честно выполнять и новые свои обязанности, если Господу угодно возложить их на меня.»

Счастливее всего…

Посмотрели по карте, где это несчастное село Преображенское. Оказалось, что дыра дырой — наверное, такого многообещающего и молодого священника туда нарочно отправили, если уж он и там сумеет себя показать — значит, и правда из него будет толк… Туда даже железной дороги не вело, так, тоненькая веточка от шоссе через Стейнфорт. Впрочем, и к лучшему — автостопом странствовать куда быстрее, а двое — идеальное число для странствия автостопом. Сначала — на север по тевтонскому шоссе М-2 до Стейнфорта, а дальше — на запад, вдоль Халльгерских гор… При удаче на дорогу уйдет дня четыре-пять. Не такая уж и большая потеря времени, почему бы и не принести их в жертву несомненному Эриховскому праву хоть раз быть услышанным, тем более что лучшей идеи Фил пока предложить не мог?..

…Он проснулся от шума воды, льющейся через край ванной — на кафельный пол. Подлая мочалка, подплыв с тыла, заткнула собой отверстие, через которое вода должна была выливаться в трубу, и переполненная ванна решила устроить маленькое наводнение. Тихо ругнувшись, Фил вскочил — вода с океанским шумом отхлынула, — завернул оба крана. К счастью, катастрофа не зашла еще слишком далеко — в комнату озеро не просочилось, помешал резиновый коврик у порога. Оскользаясь на мокром полу, огромный голый Фил довольно неловко собрал тряпкой все последствия собственного разгильдяйства, сполоснул руки и голову под холодным душем. Хорошо хоть, одежду перед купанием на крючок повесил — а то мог бы и на пол бросить, и сейчас было бы все мокрое — целая гора черных тряпок… Водонепроницаемые и противоударные часы — новое приобретение, интересно, долго ли оно проживет — показали, что уже шесть утра, самое время будить Алана и готовить завтрак. Впрочем, завтрак Фил, подстрекаемый непонятными благотворительными побуждениями, приготовил сам, не будя ангельски спящего Эриха — и основательно сжег здоровенную круглую яичницу из шести яиц, укоризненно глядевшую шестью желтыми глазами из скорченного почерневшего белка, пока в ней ковырялись вилкой…

И еще одно, последнее деяние совершил Фил перед выходом — положил плашмя, картинкой вниз, фотографию на Риковом прикроватном столике. Делла, в пол-оборота, улыбающаяся, с длинным вертикальным бликом на правой сережке-кольце… Делла в черных шелковых брючках и черной облегающей блузке. Делла словно бы в трауре, словно бы уже знающая, что второго апреля 135-го года, в воскресенье, когда Алан и Фил молились в соборе святого Винсента-Простачка, ей придет идея покончить с собой. Наверное, в тот самый момент, как они преклонили колени, она и отвернула посильнее горячий кран в ванной, и, напряженно улыбаясь, слегка морщась, надрезала лезвием смуглую кожу на запястье…

О смерти Деллы они узнали сразу по приезде, когда беспощадному Филу, наплевавшему на разборчивость в средствах после истории с Адрианом, пришло в голову позвонить ей — попытаться воспользоваться ее библиотечными связями, чтобы добыть нужную информацию. Крестовые походы — штука такая: кто не хочет рисковать, пусть дает деньги тем, кто рискует. Прощай, Аделла, прощай. Все могло быть лучше, но не могло быть иначе. И нечего ее фотографии тут стоять. Рик, когда вернется (если вернется), вставит ее в черную рамочку… Может быть, и правда, что в мире все всегда совершается наилучшим образом.

Глава 11. Фил

Может быть, и правда, что в мире все всегда совершается наилучшим образом, но вот в пятницу, 14 апреля 135 года, можно было назвать сразу двоих людей, которые бы в этом усомнились. Нельзя сказать, что в этот раз им везло с погодой. Раняя весна принесла грозы, которые при всей своей романтичности не помогали быстрейшему продвижению на север. Позавчера застряли на ночь в горестном селении под названием Белокозы, где из очагов цивилизации имелась только автозаправка и буфет при ней. Широченная река под неоправданным названием Малый Вейн несла свои грязно-серые воды под автомобильным мостом, за которым два пилигрима стопили на рассвете, и небо снова хмурилось и погрохатывало, обещая дождь, было сыро и холодно. Вставал серый мокрый туман, и из тумана вылетали и проносились мимо грузовики, огромные фургоны, шуршащие легковушки — не успевая разглядеть, не желая понимать, что тут на обочине кто-то просит о помощи… Алан переминался с ноги на ногу, ежился в тонкой курточке, и скулы у него то и дело сводило сдерживаемой зевотой. Филу было проще — он стоял, раздвинув ноги на ширину плеч, призывно покачивая в воздухе большим пальцем, и ничто на свете его не могло сдвинуть с места, сбить с пути… Даже разыгравшаяся от сырости и тяжести рюкзака боль в спине, начавшая уже сверлить тело острым буравчиком.

К вечеру кое-как добрались до Кристеншельда, города, где когда-то был епископом искомый спаситель. Но разумной мысли побродить по городу и повыспрашивать у местных, не знают ли они чего ценного, не судьба была воплотиться: несмотря на жалкое обозначение на карте, Кристеншельд оказался довольно большим, а кроме того, на разведку боем почти не осталось сил. В городе с романтическим названием «Щит Христов» (когда-то в имперские времена это была пограничная крепость, несшая стражу от злобных горцев) имелся довольно уютный автовокзал. Там пилигримы и устроили себе шестичасовой привал перед решающим броском, причем из шести часов один ушел на перекус в вокзальном буфете (подозрительно розовый борщ, бутерброды и горячий чай), а остальные пять — на крепкий сон в зале ожидания, на синих пластмассовых креслицах, устроенных так, чтобы на них никак невозможно было спать. Но Филу с Алом было уже все равно — сидя, так сидя, положив голову на рюкзак, зажатый между колен… Не мешали даже гулкие сообщения из вокзальных динамиков, то и дело прерывавшие блаженную тишину этого оазиса. Гроза за стенами превратилась в обыкновенный дождь, бесконечный, взбухавший на лужах маслянистыми пузырями — знак, что дождь скоро не кончится…

Первым проснулся Фил — от почти невыносимой боли в спине. Сон в скрюченном положении не поправил его здоровья, вовсе нет. Сжав зубы, чтобы не зарычать или не выругаться, он осторожненько поднялся на ноги, посгибался в пояснице — туда, сюда… Все вроде бы ничего, но при определенном повороте спины весь заржавевший позвоночник пронизала такая острая боль, что он с трудом, как древний старик, медленно разогнулся, зажмурившись от ужасной молнии, бьющей где-то меж сведенных лопаток… Сейчас бы к массажисту, чтобы он похрустел там чем положено. А потом — натереть позвонок согревающей мазью и поспать на животе часов эдак сто… Но Фил был не из тех, кто склонен к пустым мечтаниям вроде этого. Он нашел наконец некое устойчивое положение, в котором было даже не очень больно (спина получалась прямой, как доска, но это лучше, чем если бы пришлось ходить, согнувшись крючком), и принялся будить товарища. Впрочем, принялся будить — это мягко сказано. Он попросту потряс Алана за плечо, и когда тот резко вспрянул — встрепанный, с красноватыми припухшими глазами — Фил кивнул ему на круглые вокзальные часы.

— Давай, Эрих. Вставай. Рассвет скоро, пора выметаться.

— Пять же всего, даже без четверти, — слабо запротестовал тот. — Да ехать же близко, километров сто всего… Это же на пару часов…

— При удаче, — коротко заметил Фил, вздергивая на спину рюкзак и прислушиваясь к голосу опять возмутившегося позвоночника. Алан искоса посмотрел на него — (опять мрачный, вот проклятье… Лихорадка, Господи, почему я должен, когда и так все плохо, видеть перед собой человека, который черен и зол на весь мир?) — и поднялся, стараясь не зевать, поправил одежду.

И мастер Филипп, как и следовало ожидать, оказался совершенно прав. Единственный в сутки автобус на село Преображенское отправлялся из города в шесть вечера и был пилигримами с небрежением отвергнут; но уже после полудня на узенькой, одноколейной дорожке, которую трассой мог назвать только человек, склонный к обобщениям, радужные настроения Алана полностью испарились. Машины проезжали по этой неказистой автостраде примерно раз в полчаса, а в нужную сторону — примерно каждая третья. Пару раз это были битком набитые легковушки, потом — Кристеншельдский автобус похоронной фирмы «Реквием», потом — очень красивый фургон со столичным номером, который даже затормозил возле двух автостопщиков, и из него высунулся, опустив дымчатое стекло, хмельной дяденька с золотыми зубами — но для того только, чтобы спросить, это ли шоссе на Монкен? Получив откровенный ответ, что это всего лишь шоссе до сел со звучными названиями Верхние Выселки, Святогоры и Преображенское, дяденька разочарованно сплюнул Филу под ноги и укатил в обратную сторону, на развороте едва не задавив своих спасителей. Скорость его сделала бы честь медалисту-автогонщику.

Единственным ценным приобретением до пяти часов вечера стал автомобильчик с прицепом, полным щебенки. Его хозяин, за всю дорогу не сказавший ни слова селянин с лошадиным лицом, провез их километров тридцать до поворота на Выселки и безмолвно укатил, не ответив даже на дружное «спасибо». Начал накрапывать дождь, струи тихо свистели вокруг, справа и слева зеленели изумительной красоты предгорья, не вызывавшие, однако, никакой мысли — кроме того, что негде укрыться. Стоять под дождем — смысла нет, и Фил, подняв кожаный воротник, упорно топал вперед, как войско крестоносцев по пустыне. Алан тащился сзади, как обоз оного крестоносного войска, и с молчаливым остервенением грыз ногти, обдирая заусенцы до крови и думая, что никогда, ни за что на свете не попросит Фила остановиться и отдохнуть.

Жидкий поток машин с усилением дождя совсем иссяк. Есть хотелось зверски. Фил останавливался дважды — один раз, чтобы посетить с важной миссией придорожные кусты, и еще однажды, чтобы сообщить спутнику, что, похоже, эти сто километров им придется проделать пешком.

— Сколько-то нас провез тот дядька. Сколько-то мы уже прошли. Значит, на сегодня осталось не больше двадцати.

Алан едва не застонал. Его правый кроссовок совсем промок и противно хлюпал, левый еще как-то держался. Мокрые волосы, потемнев от влаги, прилипли ко лбу. Он безнадежно посмотрел вверх, на беспросветно-серое небо, и осознал, что слегка разучился думать, кроме как односложными ругательствами, а отличная практика петь про себя песенки в такт шагов иссякла в тот миг, когда струи потекли за шиворот. Фил посмотрел на него со смешанными чувствами — наверное, с отвращением — (и в самом деле, хорош… Мокрый цыпленок, и носом хлюпает…) и протянул ему свой отстежной капюшон. Алан покачал головой. Фил двинул бровью и надел капюшон сам.

В этот момент их и обогнал рейсовый автобус из Кристеншельда, полупустой, забрызганный грязью по самые окна. Фил бешено замахал рукой — но было уже поздно: обдав их каскадом брызг, подлый автобус весело погудел им из-за поворота («Ого-го! Счастливого пути!») — и потом долго еще виднелась впереди его белая сгорбленная спина, как он взбирался в гору — вверх-вниз, по мокрой черной ленте дороги… Фил посмотрел на часы.

— Полвосьмого. Опаздывает, гад. А у нас до темноты еще часа два.

И снова зашагал вперед, по следам от мокрых шин, вверх, вверх, прямой, как доска, даже не нагибаясь вперед под тяжестью рюкзака, и голова его в капюшоне казалась квадратной. Ему бы солдатом быть. Ненавижу солдат.

До темноты они упрямо шли, вперед и вверх, вперед и вверх… Дождь сменился моросью, живот уже не подводило, притом что ничего не ели пилигримы с рассвета — просто где-то в области желудка осталось слабое жжение, порой напоминавшее о себе, если остановишься. Мокрые ноги у Алана гудели, кажется, он натер себе мозоль — но только конец света заставил бы его в этом признаться прежде, чем Фил остановится сам. Было уже почти совсем темно — да еще и серая пелена мороси повисла над дорогой, и Фил остановился еще раз, чтобы надеть очки. Очки ему не сильно помогли — стекла моментально запотевали; однако зоркости хватило, чтобы рассмотреть чернеющий перелесок справа от дороги. Туда-то они и свернули на ночлег, и пока Алан при свете фонарика изучал свою ногу, Фил возился с чем-то шуршащим, а, да, натягивал кусок полиэтилена… Костер разжигаться не хотел, только дымил, выбивая слезы, и Фил с трудом сдерживался, чтобы не начать ругаться, как пьяный матрос. Из темноты, подсвеченной плотным в тумане желтым кругом фонаря, донесся какой-то даже торжествующий возглас:

— Фил! Я ногу натер! До крови.

Проклятый нытик Эрих. Господи, помоги мне его не зашибить. Чуть разгибаясь сквозь пронизывающие позвоночник навылет стрелы боли, чтобы вырвать новый листок на растопку из записной книжки, Фил процедил сквозь зубы:

— Пластырь в кармане рюкзака.

Костер наконец разгорелся. Был он чахлый, очень дымный, и дымищем заполнил все тесное пространство под тентом, но он все же был костер, огонь. На котором можно кипятить воду. Хорошо хоть, вода была, Фил набрал ее в бутылку в буфете в Кристеншельде. Алан, стуча зубами о край кружки, покорно выпил растворимый кофе из пакетика, превозмогая себя, съел несколько ложек печеночного паштета, черпая прямо из банки. Фил в императивном порядке протянул ему фляжку с коньяком — отхлебни, чтобы не заболеть. Эрих, зажмурившись, глотнул — но пожадничал и подавился, закашлял. Драгоценная жидкость потекла по подбородку на грудь… Фил отвернулся.

Имелась еще шоколадка, толстый батончик с орехами, но ее Фил определил на утро. Алан, закрывшись в спальник с головой, закуклился и заснул было — пришлось заставить его вылезти обратно и снять мокрую одежду. Может быть, беспомощного глупца и надлежало проучить, пусть заболеет, если мозги не работают — но Филу менее всего на свете хотелось потом возиться с больным младенцем. Сам он остался еще у костра — проклятая спина все равно не дала бы уснуть — и сидел в темноте, шуршащей мелким дождем, сушил дымящуюся одежду и молился, чтобы эта дорога оказалась не зря. Вернее, он не совсем молился — просто думал, упорно и хмуро, а просить он никогда не умел. Даже у Господа Бога. Особенно у Господа Бога, у которого и без того слишком много дел… Если даже Он слышит всех, во что поверить почти невозможно. Слишком много людей на белом свете, и нам остается только быть храбрыми. То есть не бояться идти, если это может оказаться совсем зря. Делай лишь правое, и тогда… И тогда… тем же собой умрешь. Ничего, Рик. Я с тобой. Я с тобой.

…К закату второго дня, чуть менее дождливого, но ничуть не более удачного, чем первый, двое странников завидели наконец внизу, под очередным изгибом дороги, серые дымки над буроватыми крышами. Преображенка. Вон и плоская — (маленькая перевернутая табуретка) — крыша церкви с четырьмя короткими башенками виднеется посредине… Чтобы ошибки не было, и указатель на двух ржавых шестах гласил: «Преображенское», и сидевшая на нем темная птица, принятая сначала за ворону, с кречетиным клекотом сорвалась вверх и повела чертить плавные круги… Эрих, поджав мокрую ногу, следил за птицей с радостным изумлением. Потом перевел глаза на Фила, показывая ему рукой — но глаза его тут же погасли, такой мрачностью был встречен его взгляд.

— Пошли, — отрезал Фил, отрываясь от железного стояка, к которому привалился: в отбитом в Сен-Винсенте боку стягивалась и разворачивалась острая спираль, отзвуки ее угасали в спине. Вот, мы пришли-таки. Шестьдесят с лишним километров за два дня. Только бы теперь оказалось, что не впустую. В этой горной деревушке, при свете солнца, должно быть, так красиво сверкающей белыми стенами в зеленой долинке, почему-то особенно сильно пахло… Не зацветающими деревьями, не мокрой землей. Весной и смертью.

Их пустили на ночлег в маленький, ладный и уютный домик — белый, под красной крышей, сложенный из крупного местного камня. В уже начавшем зацветать саду (где смертью пахло особенно сильно) бегала, задрав хвост, крупная рыжая собака, чей портрет в профиль виднелся на калитке. Правда, там она обозначалась эпитетом «злая», вследствие чего Фил заходить в калитку не захотел. Что-то у него было связано с собаками, страх, оставшийся еще детства, когда его здорово искусал соседский щенок-сенбернар; волей Фил, конечно, мог любое изъявление страха подавить, но подсознательно все же дергался, когда ему вслед ухал собачий лай. И теперь войти на законную территорию зверя, обозначенного как «злой», он желал менее всего на свете; Алан же, мокрый и усталый, наплевал на грозную табличку и на молчаливое неодобрение Фила и толкнул резную калиточку от себя. В саду его тут же встретила вышеописанная собака, обнюхала влажные колени его джинсов и с молчаливой улыбкой, вяло помахивая хвостом, проводила гостя до дверей.

Преображенка была очень красиво расположена — в круглой, как чаша, углубляющейся к центру долине, в сердце которой и стоял давший селу название храм. Улицы разбегались от него, подобно лучам; домики как на подбор — с красными или рыжевато-коричневыми крышами, по большей части маленькие, обязательно — с садиками, в вечерний час призывно горящие желтыми окошками. Алан постучался в один из самых крайних домиков — почему-то сил идти дальше почти не было, а кроме того, куда-то подевалась гордость, и фраза «Пустите, хозяюшка, переночевать бедных странников» без малейшего стеснения готова была сорваться с уст. Даже Фил не очень протестовал — на самом деле он устал куда больше своего спутника и понимал, что в скором времени уже не сможет это убедительно скрывать. Мысль об еще одной ночке на земле, в удушающем дыму костра, казалась крайне непривлекательной — боль в спине выросла за прошлую ночь и расползлась вверх и вниз по позвоночнику. Поэтому, оценив по достоинству встречу Эриха с госпожой Злой Собакой, он вошел-таки в чужой сад (и едва не споткнулся на пороге), и подоспел как раз вовремя — когда на звон колокольчика обитая кожей дверь начала открываться наружу.

Собаки отлично чувствуют, кто их боится, а кто — нет, и рыжий вислоухий страж сада не был исключением. Если Алана он только приветливо обнюхал, то на Фила зарычал, поднимая верхнюю губу — черную, в розовых пятнышках. Однако когда дверь растворилась, и из темной прихожей пахнуло какой-то непонятной, но вкусной, горячей едой, пес перестал курноситься в оскале и резво шмыгнул между ног открывшей — в домашнее тепло. Открыла дверь девочка лет десяти, странненькая, молчаливая, лицо ее в синем сумраке весеннего вечера казалось синевато-бледным. В саду умопомрачительно пахло незнакомыми весеними цветами. Зацветающие деревья бросали на личико открывшей, на ее короткое белое — платье? Халатик? Ночную рубашку? — светлый отблеск. Алан уже приоткрыл было рот, готовясь сказать что-то приветственное, попросить — не то приюта, не то извинения — но девочка, с мгновение посмотрев ему в лицо, переводя взгляд расширенных в темноте глаз с одного гостя на другого, внезапно развернулась и белой тенью скользнула обратно в дом, не закрыв за собою двери. Просто развернулась и ушла внутрь, как будто для нее самое обычное дело — впускать по ночам в дом незнакомых мокрых парней.

Отворив еще какую-то дверь в глубине прихожей, дверь, из которой упала широкая золотая полоса, странная девочка, не произнесшая ни слова, исчезла. Эрих переглянулся с Филом, недоуменно округлив глаза. Тот пожал плечами и первый шагнул через порог. С нас-то не убудет, попробовать можно.

Рюкзаков они, не сговариваясь, снимать не стали — еще примут за последних невеж, которые вторгаются на чужую территорию — и уже располагаются, как у себя дома! Алан слегка вздрогнул в темноте, увидев бледный отсвет и тень движения — но вовремя сообразил, что это зеркало. Фил споткнулся обо что-то (о веник?), что упало, мягко зашуршав. На миг они смешались в кучу, затормозив у самой двери — за которой был свет, за которой был запах тепла и еды, за которой были голоса.

— Да точно тебе говорю! Что я, врать буду, шутки ради тебя в такую даль тащить? Он тебе не только грыжу поганую, он что хочешь…

— Ты уж мне лучше верь, Николай, — вступил другой голос, мужской, толстый и веселый. Вода — очевидно, наливаемая из чайника — аппетитно забулькала о дно чашки. — Отец Стефан, он святой, если они вообще бывают в наше время. Ты тетку Катрину помнишь, ну, которая молоко продает? Так вот он ее за неделю от рака вылечил. От рака, говорю, а не от какой-нибудь там брюшной гадости, прости, конечно… Она еще три года назад желтая ходила, как холера, за стенки держалась. Кожа на ней болталась, как мешок пустой… Она когда в Кристен ездила, ко врачам, они ей говорят — резать тебя надо, бабка, да только честно скажем — вряд ли оно поможет, ты уж очень все запустила… А у ней племянница тут живет, она ее к отцу Стефану и притащила чуть ли не волоком, та вроде тебя была, ни во что не верила… Какой, говорит, еще мятный чаек? Меня, говорит, чума его дери, сам профессор Корнелий, светило медицинское, резать не взялся!

— А теперь посмотри на нее, посмотри, — снова вступил первый, женский, увещевающий голос. — Толстая, здоровая, хоть замуж выходи! Сама же тут и осталась, чтобы поближе к отцу Стефану… Руки ему целовала, денег обещала — ничего не взял…

Алан, выпучившись во тьме, как клещ вцепился в Филову руку. Видно, в порыве — удивления? Радости? Торжества? — забыл о копившейся двое суток неприязни, цыпленочек… Голоса тем временем оборвались, будто спугнутые наконец шумом и возней за дверью, и Фил, высвобождая руку, успел шагнуть вперед прежде, чем его окликнули.

Рано радоваться. Может, все еще не так здорово. Лучше не радоваться заранее, а то дорога любит подшутить — разогреть тебя как следует, а потом — ба-а- бах с обрыва в ледяную воду…

— Здравствуйте, люди добрые, — не зная, как еще обратиться, Фил, слепой от света, обратился к груде теней за тенью широкого стола, и только одна маленькая белая тень — девочка — стояла отдельно, глядя молча и со странной пугающей внимательностью.

— Слава Иисусу Христу, — пришел не менее странный ответ — тем же самым толстым, приветливым голосом, который только что рассуждал о тетке Катрине и мятном чайке. — Вечер добрый, а сами-то вы откуда ж будете, гости?

Хозяин, невысокий, квадратный дядька с брюшком, с рыжей бородой и гривой, достойной короля Ричарда Львиное Сердце, поднялся им навстречу. Кажется, Фил и Алан неожиданно вторглись на семейный ужин — по-деревенски основательный, из ста с лишним блюд, с чайком и наливочкой… Синхронно с хозяином по двум сторонам его поднялись двое рыжих мужчин потоньше и небольшая остролицая женщина, должно быть, обладательница нервного и увещевающего голоса. Она, правда, вместо гостей обратилась к тихо стоявшей девочке (она, кажется, не совсем… нормальная, понял наконец Фил. Дурочка, проще говоря.)

— Что же ты, Роза… И почему собаку в дом пустила? Сколько тебе говорить?

Роза, одетая — при свете Алан разглядел наконец — в просторную белую мужскую рубашку, достигавшую ей до колен — не обернулась на реплику матери (или бабушки?), продолжая, закинув личико, смотреть на Алана. Глаза у нее были совсем светлые, даже страшновато, а волосы — почти белые, стриженные до плеч. Пожалуй, она была бы хорошенькой, если бы не эта тихая сосредоточенность взгляда. И — если бы она не молчала.

Фил постарался прочистить горло беззвучно.

— Извините, пожалуйста, что мы вот так вломились… Мы с другом (Алан чуть удивленно вздрогнул у него за плечом — значит, я тебе на самом деле друг?) странствуем, вот, проездом через вашу… ваше село. У вас тут очень плохо ходят машины… и автобус. Нам отсюда до завтра не выбраться, и мы устали очень…

Хозяин заговорил раньше, чем Фил успел закончить свою речь. Обращался он к одному из людей, оставшихся сидеть — к девушке лет двадцати, такой же беленькой, как и крохотная Роза, но пухлой и вполне осмысленной.

— Что ж расселась, Ли? Давай, принеси для гостей еще две чашки! А может, вы, господа странники, и поужинаете заодно?

Алан за Филовым плечом благодарно закивал — и Фил, понимавший, что лучше бы отказаться, это было бы вежливее — не успел этому воспрепятствовать.

— Спасибо вам большое… Мы, конечно, заплатим…

— Что еще за глупости? — хозяин дома к этому моменту уже выбрался из-за стола, что далось ему нелегко по причине объемного брюшка, и направлялся навстречу, протянув вперед — для рукопожатия — широкую ладонь. Брови его, такие же рыжие, как и борода, возмущенно встопорщились в ответ на учтивую реплику Фила. — За кого вы нас, парни, принимаете — чтобы с гостей деньги брать? Кстати, знакомы будем — я вот Мариус, а это хозяйка моя, Лилия. А это все — дети, Келвин и Освин, Лилия младшая, а Роза вам дверь открывала… А это — дядька Николай, он тоже гость. Вроде вас.

Дядька Николай, желтовато-бледный, болезненного вида молодой человек приподнялся со стула и поочередно сунул им в руки свою вялую ладонь. А вот рукопожатие Мариуса отличалось крепостью, и руки его, горячие и шершавые, как наждачная бумага, тоже поросли густым рыжим мехом.

Когда Фил и Алан, с наслаждением избавившись от мокрых рюкзаков и курток, скинув отвратительные прелые башмаки, уселись наконец за стол и принялись набивать желудки горячим жареным мясом с картошкой, хозяин предложил им глотнуть водки за-ради знакомства. Отказаться было невозможно. Сам Мариус, прежде чем опорожнить стакан, размашисто перекрестился на — Фил только что заметил — здоровенное деревянное распятие над столом. После трех глотков водки усталого Фила, признаться, разморило, а уж Алана — тем более; тому способствовала идиллическая обстановка уюта и тепла, белая громада печки, скатерть с красной вышивкой, герань и алоэ в горшках на окне… Девочка Роза, поздний ребенок, слабоумная доченька, примостилась на краешке стула и сосредоточенно мешала сахар в чае. Худенькое запястье с голубоватыми прожилками болталось в широком засученном рукаве. Интерес к гостям она, похоже, потеряла — или просто не умела думать о двух вещах сразу. Борясь с блаженным теплом, с накатившей сонливостью, с тем, что предметы на столе слегка двоились в глазах, Фил подцеплял вилкой кусочки картошки и ждал продолжения того разговора.

Напал на золотую жилу — не уходи, покуда не исчерпаешь. В этом доме знали что-то о цели их похода. Что-то, что им тоже нужно было знать.

Но разговор плавно тек, подогреваемый сладкой наливкой, которая появилась на столе вслед за двумя добавочными чашками. Мариус, теплый и дружелюбный, как ручной лев, расспрашивал вечерних гостей о том, где они живут и учатся, как зовут их родителей, и правда ли, что в столичном метро в туннелях родятся безглазые рыбы. Говорил в основном он один — девушка Лилия косилась на Ала и томно поправляла прядь волос, мать семейства следила, чтобы у всех всего хватало на тарелках, усатый сын пил чай и сурово фыркал в усы, а второй, помладше, вскоре удалился из-за стола вместе с дядькой Николаем, и они принялись что-то бурно обсуждать в углу. Кажется, они играли в шахматы.

Фил, взявший ведение разговора на себя — Алана совсем разморило, и он только глупо улыбался — честно отвечал истинную правду: что есть у него две сестры, что в горах весной очень красиво, и что рыб без глаз он лично в метро никогда не встречал, но все может быть, все может быть… Направить разговор в нужное русло казалось невозможным, и Фил, прихлебнув настойки, прогревающей изнутри до костей, хотел было уже задать вопрос напрямую, но хозяин успел первый.

— И куда же это вы едете-то через Преображенку? Мы ж, можно сказать, на самом краю, там за нами — горы одни… Да лес. А потом уже горские края начинаются…

— Сюда и едем, — бухнул вдруг Алан, просыпаясь — вернее, отрываясь от своей чашки. Фил дернулся и хотел ткнуть его в бок, но между ними сидел хозяин.

Рыжие брови Мариуса смешно задвигались. Голубые глаза его, дружелюбные, но одновременно очень хитрые и совершенно трезвые, так и впились в Эрихово глупое лицо.

— Сюда? А чего ж столичные господа в нашей Преображенке-то не видали? Дыра и есть, разве что молоко у нас хорошее… Да виноград, и тому еще не сезон.

— А мы человека одного ищем… Вернее, хотим про него чего-нибудь узнать, — дружелюбно поведал пьяный от настойки и теплой еды Алан, хлопая светлыми ресницами. Фил, хотя и был без очков, просто всей кожей увидел, как напрягся толстый Мариус. Движение ногой — пнуть под столом болвана, пнуть, чтобы замолчал! — пришлось, однако же, в ножку собственного стула, а пинок был хороший, и Фил едва не зашипел от боли.

— Такой один кардинал… Или епископ. Бывший, у которого здесь приход когда-то был, — продолжал, как ни в чем не бывало, солнечный Алан, глядя на того с совершенно телячьим выражением. Да что там — телячьим! Если нарисовать на стене два кружочка, получится точно его взгляд. Такой же осмысленный и всепонимающий.

Фил мельком подумал, что по странной причине убийство считается уголовным преступлением. Хотя, казалось бы, иногда это — просто осознанная необходимость!.. Но помышлять об убийстве было некогда — надо было срочно что-то делать. Мариус слегка откачнулся на стуле, так что у того затрещала спинка, за мгновение из приветливого хозяина-само-радушие превращаясь в сплошной айсберг. Девица Лилия приоткрыла рот. Супруга Мариуса в полной тишине с оглушительным звоном уронила чайную ложку. Шахматисты, тихо спорившие в углу, тоже оба замолкли и напряженно уставились в их сторону.

— Бывший, говорите? — мягко повторил Мариус, протягивая руку к настойке. Голос его был вполне ровен и приветлив, но Филу захотелось удавиться. Надо же так все испортить! Боже ты мой… — Вот уж не знаю никаких бывших. Мы люди простые, деревенские, откуда нам про этих кардиналов-то знать? Да про епископов всяких… Они же все небось в Романии сидят, разве ж их по деревням искать надо? А приходской священник у нас — отец Томас, человек молодой, да знающий. До него отец Манфред был, который от печени помер. А кто до него — так я и не вспомню уже…

— Отец Петер, — подсказала тихая, как мышка, глядящая в сторону жена, собирая в ладонь остатки разбитого упавшей ложкой блюдечка. — Отец Петер, которого потом куда-то перевели, может, и в епископы…

Фил с тоскливым отчаянием видел, как рушится так долго возводимая им башня. Терять было уже нечего. Оставалось идти напролом.

— Мы случайно слышали из-за двери ваш разговор. Вы говорили про отца Стефана, а человека, которого мы ищем, тоже так зовут… Не подумайте чего-нибудь дурного, просто нам очень нужна помощь, а этот человек может нам ее оказать.

— Помощь? — Мариус задумчиво прищурился, теребя львиную свою бороду. Его усатый сын, взглядывая на Алана исподлобья, старательно дул в чашку совершенно остывшего чая. — Чем можем, мы вам поможем, вот наливкой угостим… А епископов никаких не знаем, уж извините.

— Вы говорили про отца Стефана, — отчаянно повторил Алан, в голосе которого зазвенело бешеное упрямство. — Про отца Стефана, который лечит от рака.

— Это какого еще Стефана-то? Ты, Ник, не помнишь, про которого Стефана мы говорили? — хозяин обернулся к носатому гостю, вставшему из-за шахмат с кривоватой улыбкой на лице.

— Вот уж не помню…

— И я не помню. У нас в Преображенке этих Стефанов человек пять. Больше только Паулов да Петеров… Вот Стефан каменщик, который косы точит, он еще и лечит заодно. Может, это про него мы болтали-то? И точно, про него, он у нас в селе заместо фельдшера… Да еще в магазине есть один Стефан, аптекарские курсы кончил. Племянник продавщицы…

И ясно, как ожог, всей кожей ощущал Алан с другого конца стола замерший, стеклянно-неподвижный взгляд девочки Розы.

Фил опустил глаза. Борьба была бесполезна. И — они так устали… Довольно уже и того, что они напали на след.

Хозяину, по-видимому, тоже хотелось свернуть опасный разговор. Жена, понимающая его с полувзгляда, спросила ненавязчиво, где постелить гостям — в сенях или на сеновале. Здесь-то, на диванчике, их не положишь — Николай приехал, в доме места нет…

Фил выбрал сеновал, и под нестройный хор благодарностей за ужин и за приют Мариус, светя смешным решетчатым фонарем под стеклянным колпаком, повел юношей через двор, где под ноги им опять сунулась знакомая Злая Собака, к высокому сараю с лесенкой на второй этаж, откуда ароматно и горько пахло старым сеном… и весной. И смертью.

Мариус оставил им фонарь, показал, как притушить фитиль, подкрутив ручку в боку; проследил, как они разложили на жидкой прослойке прошлогоднего сена — зарыться в сено не получилось бы при всем желании — свои влажноватые спальники, как прислонили к стене рюкзаки. Алан подложил под голову свернутую куртку, Фил вообще привык спать без подушки. Особенно этого хотелось сегодня — полежать на чем-то совершенно плоском, горизонтальном… Вежливо и по-хозяйски пожелав гостям доброй ночи, Мариус ушел наконец, осторожный в темноте, ступенька за ступенькой, покряхтывая, спустился с лестницы, притворил за собой тяжело ухнувшую дверь. Фил и Алан остались наконец вдвоем. Какое-то время Фил возился с фитилем, пытаясь затушить его, как было показано; справился наконец и обернулся к товарищу, собираясь — нет, не убить его, просто сказать пару слов… Но Алан уже спал, положив ладонь под щеку, и дышал ровно и спокойно, как дышат те, для кого сон — давно жданная радость, благословение. Поздно. Лекция отменяется, вернее, переносится на завтра. В конце концов, Эрих не ошибся. Они напали на след. И это уже много. Если только ночью их не придут убивать встревоженные хозяева, беспокоясь о судьбе своего епископа… Которого они наверняка прячут где-нибудь по домам. И у них, пожалуй, хватит ума его предупредить, чтобы он завтра же смотался отсюда куда подальше, и придется искать его следы еще месяца два… Или года три. Или всю свою жизнь.

Надо что-то сделать. Надо что-то сделать прямо сейчас.

Но прямо сейчас не было сил, совсем не было сил.

Фил лег навзничь, блаженно вытянулся. Распрямившийся позвоночник его болел тупо, отдаваясь во всех уголках тела — но не резко, не этими ужасными рывками, из-за которых хочется ходить скорчившись, как инвалид… Он решил лечь и подумать, выработать какой-то новый, сверхумный план — но прошлая бессонная ночь дала себя знать, и он отключился стремительно, даже не успев застегнуться в спальнике. Так и уснул поверх, распластавшись лицом вниз.

Разбудил Фила какой-то маленький, тихий звук. Вернее, сначала не разбудил, а пришел в сознание прямо через сон: «Ш-шурк»… Мышиный звук, коротенький, чуть слышный.

Вот, повторился. «Ш-шурк, кр-р-х…» И еще раз… И шелест. Усилием воли Фил втолкнул себя в явь, не раскрывая глаз, не двинувшись, умудрившись однако напрячь каждую мышцу, собравшись для борьбы. Теперь он слушал уже наяву, пытаясь определить направление звука — и понял, что не ошибся. Тихо скрипнула застежка-молния: кто-то тихий копался в их рюкзаках.

Осторожно-осторожно Фил повернул направо голову. Приоткрыл щелкой правый глаз. Движение на миг прекратилось, как вспугнутое. Некто смутный, кажется, небольшой, легко шевельнулся у дощатой стены. Фил собрался, как пружина, запретив себе на миг помнить о боли в спине, и одним длинным броском перехватил тихого вора уже у самой лестницы.

— А!

Вскрик подмятого им под себя человека был очень высоким, так что Фил на мгновение даже ослаб от неожиданности. И заломленная в запястье рука, моментально выпустившая все, что держала, была неестественно тоненькой и хрупкой. И раньше, чем по лестнице стремительно затопали ноги, Фил уже отпустил пойманного, сжимая его лишь за узенькие, укрытые черной тканью плечи.

— Роза?! Какого Темного ты тут…

— Ну-ка, пусти ее, шпиен проклятый, — голос Мариуса звучал достаточно категорично, но еще категоричней выглядело длинное двуствольное ружье, масляно блестящее в свете фонаря. Мариус, чьи волосы и борода пламенели, просвечивая огнем, и один из его сыновей — с фонарем — были уже наверху. Второй подоспевал снизу по лесенке, и где-то еще высовывалась, прорываясь наверх, макушка дядьки Николая. Сколько шума в три часа ночи, подумать только! Сапоги, усы, ружье. И все на нас двоих. Отличная приключенческая повесть.

Алан, встрепанный и ничего не понимающий, сел на месте, хлопая непроснувшимися глазами. Одежду он снял перед сном — все, кроме трусов, носков и белой маечки, и теперь его голые плечи, жалобно высовывающиеся из спальника, придавали остросюжетной ситуации еще больше нелепости. Не кажется ли вам, сэр, что ружье здесь излишне? Лучше сразу прикатить пулемет…

Девочка Роза, едва Филова хватка ослабла — а ослабла она, едва тот понял, что в руках у него ребенок — молча подобралась и отбежала в сторону, и теперь стояла рядом с отцом, хлопая белесыми глазищами.

Фил постоял под ружейным дулом, понимая, что единственное, что можно сделать — это оставаться спокойным, и предпочел заговорить первым, чтобы не превратиться в Пойманного-Вора-Отвечающего-На-Вопросы.

— Вот это да, хозяин. Нечего сказать, доброй ночи. Что здесь происходит-то?

— Это я у тебя сейчас спрошу, — Мариус, раздувая ноздри, поводил ружьем вверх-вниз, и Фил подумал, что при желании мог бы у него это ружье выбить. Но желания не было. Да и надобности — тоже.

— Мы легли спать, я проснулся от того, что ваша дочка копалась в наших вещах. Я думал, поймаю вора. Чем обязан такому вниманию?

Алан, проморгавшись, начал уже что-то понимать. В волосах у него торчали иглы соломы, почти такого же цвета, как и сами волосы. Вылезать из спальника, чтобы предстать без штанов перед всем этим собранием с ружьями и фонарями, он никак не мог.

— Мы никакие не шпионы, — подал он голос из темноты, пытаясь сделать слова убедительными — но получалось что-то слишком испуганно. — Мы не шпионы, правда… Нам только нужна помощь. У нас… У меня большая беда.

— Это мы сейчас проверим, шпионы вы или нет, — Мариус сунул ружье в руки второму сыну, уже вылезшему наверх и присоединившемуся к честной компании. Толстыми топающими шагами он направился туда, где совсем недавно копалась его странная дочь — к рюкзакам. Фил, скрестив руки на груди, следил за ним без малейшего движения. Он хорошо понимал, что сейчас лучше не шевелиться, вообще не делать ничего.

— Эй, Кел, посвети-ка мне. Я тебе не Роза, в темноте не вижу.

Обыск был коротким, но выразительным. Фил едва сдерживал улыбку, пока господин Мариус придирчиво оглядывал извлекаемые из карманов рюкзака вещи — коробку пластыря, колледжерский пропуск (исследованный им с особым тщанием), поджиг-набор для плохой погоды — таблетки сухого спирта, специальные охотничьи спички… Алан дернулся, но остался на месте (непонятно, по какой из двух причин: отсутствие штанов или ружье), когда со дна его рюкзака, из полиэтиленового пакетика, была извлечена толстая клеенчатая тетрадка в клеточку. Мариус склонился над ней, как коршун над добычей, жадно откинул обложку… Фил следил за ним, стиснув зубы, чтобы не расхохотаться. Тот удивленно поднял глаза, собрав наморщенный лоб, как гармошку.

— Стихи какие-то?..

— Догадались, — злобно подтвердил Алан, к своим стихам относившийся очень трепетно. — Только, пожалуйста, не пробуйте их на зуб и не просвечивайте огнем. Там нет молочных письмен между строк, вот честное слово. Если вам не трудно, потом уберите обратно в пакетик.

Мариус хмыкнул подозрительно, но ничего не ответил, даже убрал тетрадку, как и просил Алан. Интересно, какие же дураки должны сидеть в ордене святого Эмерика, чтобы набирать в шпионы личностей вроде Ала?.. Следующим извлеченным наружу предметом была Библия — вернее, Новый Завет, Рикова книжка с аккуратно продавленным шариковой ручкой мечом, крестом форми фитчи на кожаной обложке. Книга была с легким оттенком торжества — «Видели?!» — продемонстрирована молчащей почтительной аудитории.

— Они не шпионы.

Это был неожиданный голосок, тонкий, какой-то очень странный, слишком правильный, будто пришел из стеклянного, кукольного горла. Фил вздрогнул — это говорила девочка Роза. Тоненькая, в каком-то черном нелепом халате, со слишком длинными засученными рукавами, она стояла рядом с отцом, снизу вверх глядя ему в глаза. Белая голова ее слегка светилась в темноте… Голова такого же точно цвета, как готовый облететь одуванчик.

— Они не враги. Папа, отведи их к Стефану. Их можно отвести.

Мариус потрясенно обернулся к дочери, выронив маленькую Библию себе на колени. Видно, ему тоже нечасто приходилось слышать, как она говорит. Удивился и Алан — он почему-то ни на миг не сомневался, что Роза не немая, только думал, у нее что-то не так с голосом, она шепелявит или очень картавит.

Девочка обернулась, еще раз просветила его глазами (она видит в темноте), и он постарался поглубже ввинтиться в спальный мешок.

— Ладно, — выговорил наконец Мариус, когда молчание уж слишком затянулось. — На шпионов вы вроде не похожи, хотя… Хотя, парни, скажу честно, я вам не доверяю. И поэтому пускай отец Стефан с вами разбирается. Как он скажет, так оно и есть. Только и не мечтайте, что я вас к нему прямо так и поведу! — Он встал, и с коленей посыпались позабытые и неубранные вещи — ручка, блокнот, тюбик зубной пасты, пачка таблеток, Аланова личная карта… — Пойдете с закрытыми глазами. С завязанными. Да я еще, пожалуй, с утра посоветуюсь кое с кем…

— Может, тогда лучше вашему… лучше отцу Стефану к нам прийти? — робко предложил Алан, стараясь не глядеть на девочку. Что-то в ней было жутковатое. И почему-то совсем не странно, что она видит в темноте…

— Отцу Стефану, ишь ты, — подал голос младший из сыновей, опуская наконец ружье.

— Лучше было бы так, — резонно согласился Мариус, пресекая сыновнее веселье единым взглядом. — Да только он не пойдет. Он… не ходит.

— Он что, инвалид? — спросил Фил, которого наконец отпустило напряжение — и взамен тут же вернулась боль в спине. Он только и мог мечтать о том, чтобы снова лечь плашмя, когда они все наконец уйдут.

— Сам ты инвалид, — внезапно разъярился Мариус, тыча носком башмака в Филов рюкзак, похожий на сдувшегося резинового бегемота. — Думай сперва, гостюшка, прежде чем такое говорить… Просто — не ходит он. Почему — это его дело. Обет у него, может, какой. А может, просто не хочет. К нему ходят, а он — нет. Понятно?

— Чего ж тут непонятного, — покладисто согласился Фил, понимая, что еще чуть-чуть — и он не выдержит, ляжет ниц прямо при всей этой толпе. Схватка с бедняжкой Розой явно не пошла на пользу здоровью.

— Ладно, пойдемте, — махнул рукою милосердный Мариус своим домочадцам (да, да, идите, пожалуйста, да…) — А вы, гостюшки, не обижайтесь, что мы на вас так. Беда-то много у кого, а отец Стефан один на всех. Спокойной вам ночи. Поутру встретимся.

Шаги их наконец затопали по кряхтящим перекладинам приставной лестницы. Первой вниз скользнула тихая, как мышка, девочка; последним в дыре скрылся лохматый рыжий затылок ее отца. Фил постоял еще чуть-чуть, по-Годефреевски скрестив руки на груди, провожая взглядом мятущийся свет фонаря; а потом лег на пол мгновенно, почти что упал, и сказал своей боли, что все не зря, что все-таки они победили… И завтра, все-таки завтра перед ними предстанет деус экс махина, тот, кто все решит, спасительный старик.

Глава 12. Ал

…«Старик», — смутно пронеслось в голове у Алана при виде согнутой у печки сухощавой фигуры.

Домик, в котором жил Стефан, оказался потрясающе маленьким, кажется, тесным даже для одного. И деревянным, не каменным. С тонкой железной трубой, торчащей из почти что плоской крыши. Повязки с глаз только что сняли — Алан за время пути успел отбить себе все пальцы ног о торчащие из земли камни и корни, но все равно создавалось впечатление, что их водили кругами. Дольше, чем нужно, чтобы запутать: склон вверх, склон вниз, вдоль по ущельицу, склон вверх, и налево, и направо… Мариус вел не очень-то заботливо, Алан то и дело пытался упасть; кажется, Филу повезло больше — его вожатым оказался седоусый высокий старик с хваткой несколько более крепкой. Но повязки только что сняли (после, наверное, часа или полутора ходьбы в красноватой тьме), и бледный дневной свет — утро выдалось бессолнечным — заставлял глаза слегка слезиться. Хорошо еще, что в доме было сумрачно, только красноватые отсветы от разжигаемой железной печки да немного дневного света из маленького окна. Роза, шедшая впереди, в длинном платке, накинутом на плечи и едва ли не волочившемся по земле за ее маленькой фигуркой, в черном прямом платьице, обернулась, спросила глазами — постучать?

— Стучи, дочка, — кивнул Мариус, на всякий случай не снимая тяжелой руки с Аланова плеча. И она легко стукнула в низкую дощатую дверь, где между досок торчали лохмы пакли, и взялась за ручку своими слабыми руками, уже готовая толкнуть дверь вперед, предугадывая пришедший изнутри ответ:

— Заходите! Я дома.

Старик — такой, как я и думал — разогнулся им навстречу, очень загорелый от красных отсветов на обнаженных по локоть руках — рукава закатаны… И серы были его волосы, пегие от седины (ему пятьдесят с лишним), прямые или самую малость вьющиеся, отдельными прядями лежащие на шее. Но тут —

— Владыка… Мы привели, сэр… Эти двое говорили, что у них беда. Что они за помощью.

«Владыка». Вот все у них как.

Тут кардинал Стефан (сэр) обернулся, и они увидел его лицо.

…Его лицо — Алан сморгнул — было совсем молодым. Не старше меня — нет, все-таки старше, может быть, лет тридцать. Или тридцать с небольшим. Странен, как-то нелеп и неоправдан был контраст между волосами, пегими от седины, неровной шапочкой закрывавшими уши, и гладким, почти юношеским в красноватом свете лицом без морщинок, гладко выбритым, с темными, широкими, сходящимися на переносице бровями. Тому, к кому Алан шел за помощью, должен идти шестой десяток. «А может, это не тот?» — мелькнула мысль, столь же дикая и несуразная, как и все происходящее — но Стефан улыбнулся, делая шаг навстречу, и дикая мысль умерла. Он был тот. Тот, который нужен.

— Да, благодарю, Йакоб. Спасибо, Мариус. И тебе спасибо, Роза. Вы все сделали правильно.

— Но, сэр… — Старший из проводников все мялся на пороге, не решаясь ни войти внутрь, ни отшагнуть совсем уж за дверь, переставая контролировать подозрительных гостей. — Вы уверены, сэр…

— Да, уверен. — По-юношески легкий и гибкий, Стефан — высокий, даже, пожалуй, долговязый, в серой полотняной рубашке и толстом фартуке поверх, прикрыл дверцу печи, угашая алые отблески. Голос его был совсем молодым и спокойным, похожим на… Где Алан мог слышать такой голос?

— Хорошо, что вы привели их. Я их давно жду. Я говорил вам, помните, что они должны прийти.

Кустистые рыжие брови Мариуса поползли наверх. Маленькая Роза, приоткрыв бледный ротик, строго и очень осмысленно глядела на отца снизу вверх. Она одна изо всех, кажется, принимала происходящее как должно.

— Сэр! Но вы говорили, что они должны… А эти сказали, что…

— Неважно, — мягкая, но непререкаемая властность изменила интонацию кардинала-колдуна — слегка, но ровно на столько, чтобы Алану стало очень неприятно. — Вы им не сразу доверились, и они вам, естественно, тоже. Но это те самые гости, которых я ждал.

(Какие — те самые? Что это все…)

— А вы здравствуйте, юноши, — на этот раз Стефан обращался к ним, стоя уже совсем близко, почти вплотную, и Алан в ясном свете, падавшем из-за двери, видел его лицо в мельчайших подробностях — от маленького белого шрамика, пересекающего бровь, до легкой коричневатой россыпи веснушек на худых щеках. Чуть неправильное лицо, острые скулы, глаза — карие. С легкой зеленцой вокруг зрачка. — Здравствуйте, Годефрей, здравствуйте, Алан. Я рад, что вы пришли.

Глаза Фила чуть округлились, но Ал, напротив, опустил ресницы. Изнутри по телу прокатилась волна блаженного… тепла, дрожи — все идет так, как надо. Ощущение, что они наконец пришли, пришли в правильное место, и теперь будет все хорошо, было столь сильным, что глаза под веками чуть защипало. Так долго шли, Господи… Так долго… Алан понял, как же сильно он устал, словно столь долго понукаемая плоть, сделав все, что могла, наконец-то отказалась служить. Бензин кончился. Юноша опустился на что-то твердое, темное — (скамья) — и едва успел это сделать: альтернативой, как это ни печально, было только усесться прямо на пол.

— Здравствуйте… Сэр.

Это был голос Фила, и пришел он сквозь пляску алых печных отсветов под веками. Алан сидел, чувствуя себя очень маленьким, тем, кто пришел наконец к старшему и теперь может быть спокоен… Он сидел и старался не разреветься, по непонятной причине понимая, что происходит — чувство опасности, тревоги, запах смерти, бывший с ним всю дорогу, весь последний месяц, ушел. Ушел. Оборвался, как обрывается звук, и наступила тишина.

— Йакоб, Мариус, друзья, вы можете идти. Я хотел бы поговорить с юношами наедине. У нас с ними очень важное дело.

— Но послушай, Стефан, — второй проводник, матерый дядька, явно чуждый иерархического трепета и опекающий заодно со всем миром и непутевого духовного отца, уходить так просто не собирался. — Я бы, пожалуй, остался. Мало ли, что это за люди. Мы их обшарили, конечно — да только сам знаешь, у кого руки длинные! Я бы не стал так сразу с ними наедине…

— Вы можете идти, — повторил Стефан очень спокойно, а потом, кажется, улыбнулся, смягчая просьбу (приказ?) — Все хорошо, правда. Я уверен. Спасибо вам.

Пожимая плечами — шириной не помещающимися в дверном проеме — и ворча, Йакоб вывалился наконец за порог, и в домике сразу стало очень просторно. Стефан отступил к печке, освобождая узкий проход к столу, и очень хозяйским, очень простым и понятным жестом указал гостям, куда сесть — на длинные полати у одной стены, под квадратным небольшим окошком, из которого падали на стол, на пол, на Стефановы жилистые руки клеточки желтоватого света.

Алан дернулся, словно просыпаясь, поднялся на ноги. Сидел он, оказывается, на здоровенном сундуке, покрытом линялой черной овчиной. Крохотное пространство домика было напитано деревом, чуть-чуть дымом, запахом — сшибающим с ног, потому что, оказывается, смертельно хотелось жрать — печеной картошки… Еще чем-то, керосином, что ли, старой бумагой, чуть-чуть словно бы ладаном — но не смертью, Алан, не смертью. Отец Стефан, он святой, если они вообще бывают в наше время, — внятно произнес в голове вчерашний голос Мариуса. Он послушно потопал, не разуваясь, к полатям и сел рядом с подтянутым, будто каменным Филом — сел комочком, как птица на жердочку. Оперся локтями на стол.

Стол был деревянный, грубо сколоченный, но покрытый чистой, белой, очень жесткой скатертью. Занавеска на окне была такая же белая и чистая, из той же грубой ткани — холщовая, что ли — а на противоположной стене чернело большое, не слишком-то искусно сделанное распятие. Стефан, получив яростное согласие на предложение разделить с ним трапезу, возился у печи, выбрасывая на большое деревянное блюдо черные шарики картошки, дул на пальцы. А Алан, у которого в блаженной истоме плыла перед глазами тесная комнатка, изо всех сил вглядывался, набирая ее в себя. Набирая в себя от ее покоя и правильности.

Смешная была этажерка в углу у двери — как-то она шла вразрез во всей остальной, полусредневековой, отшельничьей мебелью. Этажерка — старенькая, с облупившимся лаком, но когда-то, наверное, очень шикарная, на гнутых львиных ножках, под «красное дерево». На ней — книги, бумага, связки свечей, какие-то пузырьки (масло?), на верхушке — черный радиоприемник с антенной, поблескивающий металлом колесиков; будильник, отставший от века лет на пятьдесят, металлический, с круглым удивленным лицом циферблата и здоровенной шляпкой на макушке. Этот самый будильник — из тех, что порождают шуму не меньше, чем кентерберийские колокола — громогласно тикал, архаически-четко выговаривая: «тик-так». Под потолком на крючке — керосиновая лампа. Пучки сухой травы (та самая мята?)… Над самой дверью на гвоздике — предмет, удивительный в своем одиночестве: на гвозде, прицепившись дужкой, висел — так вешают подковы от нечистой силы — внушительный амбарный замок.

Стефан поставил на стол блюдо с картошкой, вытер запачканные пальцы о фартук. Перехватил взгляд Алана — и улыбнулся углами губ, так что две вертикальные морщинки лучеобразно пробежали по щекам (или он все-таки старый…)

— Да, замок вот висит. Старые люди, опытные — вроде Йакоба, который вас привел — все говорили мне замок повесить, а то мало ли что. Я и повесил. Больше не говорят.

Фил рядышком тихонько хмыкнул. Алан только хлопнул глазами, как дурачок. Душа Фила — потемки, поди пойми, что он там думает, в голове под черными стрижеными волосами! А у Алана внутри было тепло и почти бездумно, как, наверное, бывает у маленьких детей. Он как-то весь ушел в ощущения. В запах горячей картошки, дымившейся на столе…

К картошке еретический кардинал подал на стол эмалированный кувшин с молоком и здоровенную теплую лепешку хлеба. Сам он сел за стол с другой стороны, перед тем, как разломить первую картофелину, сложил руки и тихонько что-то забормотал. С тупым уколом неловкости Алан понял, что тот молится, и захотел сделать то же самое — но почему-то постыдился Фила и не стал. Стефан размашисто перекрестился и принялся за еду, пальцы его, длинные и чуть узловатые, ломали раскаленные шарики картошки с редким изяществом — так мог бы кушать при дворе окситанского герцога какой-нибудь знатный юноша в те времена, когда что-нибудь еще можно было спасти с помощью меча. Алан ел в безмолвии, наслаждаясь вкусом настоящей, правильной еды, даже тем, что она обжигает рот, от молока же, напротив, зубы ломит холодом. Он заметил — и смутно удивился — что Стефан ест мало, всего две картофелины, и молока себе не наливает (а кружки у него были солдатские, металлические, с закатанными наружу краями). Стефан опять — уже во второй раз — перехватил его взгляд, виновато улыбнулся и отломил себе чуть-чуть хлеба. Самую подгорелую, черную корку. Про которую мама говорила двоим (двоим…) своим детям, сыновьям: «Кушайте корочку, богатыми будете… Верная примета»… А тогда бы очень не помешало стать богатыми, ведь второй мамин муж, негодяй Эрих, Аланский отец, их только что бросил, а на первого рассчитывать не приходилось… И Алан послушно ел корку — ради мамы, ел, давился и все равно жевал…

Стефан же не давился. Спокойно откусывал от ужасной корки, переводя коричнево-зеленый, очень спокойный взгляд с одного гостя на другого и не начиная разговора. Будто так и надо. Будто так и правильно, что они с Филом сидят в его домике на полатях, не доставая ногами до полу, разглядывают клочки пакли, торчащие из щелей, и едят печеную картошку. Будто он их и ждал ради того, чтобы вместе пообедать. А ведь он их ждал…

После картошки Стефан — сэр Стефан, как хотелось его называть — подал гостям мятный чай из глиняного чайника. Алан вообще-то не любил мяту, но эта была какая-то особенная. Наверное, это та самая целебная мята, которой он вылечил тетки-Катринин рак, думал Алан, прихлебывая горьковатый напиток, от которого голова становилась ясной и легкой, а гудевшие от накопившейся усталости мышцы начинали звенеть. Натертая позавчера мозоль, слегка саднившая и пульсировавшая внутри кроссовка, совсем успокоилась, и Алан даже не мог точно вспомнить, на какой же она ноге. Он покосился на Фила, сидевшего доселе с прямой спиной, словно палку проглотил — и заметил, что тот расслабился, сидит чуть более свободно, даже сгорбился, опираясь локтем о колено. Алан не знал, что у Фила прошла наконец третий день страшно терзавшая его спина — снова стал гибким и живым костенеющий от боли позвоночник — но то, что даже выражение лица у него стало мягче (трудно быть внимательным, когда тебе все время приходится терпеть боль!) он все-таки отследил. Или — показалось. Просто все идет так, как надо.

Что-то глухо стукнуло — открылась дверь. Алан вздрогнул от неожиданности, резко обернулся. Но гость, видно, стеснялся так просто войти — он стоял за порогом и молчал, только темнела на низком крыльце его тень, и что-то в этой тени было неправильное, но непонятно — что.

Стефан обернулся, не поднимаясь, махнул рукой.

— Ну же, Филимон. Заходи. Чего ты встал? Гостей никогда не видел?

Тот, кого назвали Филимоном, всунул наконец в дверной проем свое черное, узкое и смущенное лицо. Вот почему такая неправильная, длинная и невысокая тень! Он оказался собакой — Алан опять вздрогнул от неожиданности, он почему-то был уверен, что сейчас войдет дяденька вроде старого Йакоба. Но, пожалуй, пришедший Филимон все-таки был почти что человеком — так осмысленно посмотрел он на сидящих за столом, цокая когтями по полу, подошел, потянул носом воздух. Не сильно-то он смотрел снизу вверх — дай Бог всякому такое богатырское сложение: пес был размером с доброго теленка. Черный, с густющей шерстью, убеленной седыми волосками. Особенно много седины белело на морде — старой и умной, совершенно волчьей по форме (похоже, у старины кто-то из родителей был волк), но с человечьими, темно-карими глазами под седыми ресницами. Нос, мокрый и шевелящийся от нюхания, слегка блестел проплешинами.

— Филимон Цезарь, — представил пса Стефан, одобрительно кивая, и Алана вовсе не удивило, что этот зверюга носит человечье имя — мало первого, так еще и второе, как полагается… — Он здешний долгожитель, вот, заходит в гости иногда. Только дверь за собой закрывать не умеет. Зря.

Филимон тем временем уже впитал в себя запахи незнакомцев, посмотрел на Стефана, видно, одобрил. Или просто — принял к сведению. Вежливо сел недалеко от хозяина, пару раз стукнул по полу хвостом — поздоровался. Хвост у него был тоже седоватый, густой и толстый, как палка — совершенно волчий хвост. Алан заискивающе улыбнулся в ответ на приветствие, но мысль подойти и погладить даже не зародилась в его голове. Он бы просто постеснялся… так фамильярничать.

Он едва не засмеялся, подумав, что этот зверь с Филом — почти тезки. Какие глупые и спокойные мысли приходили в голову, даже удивительно — как будто бы все уже хорошо… Как будто бы никуда уже не надо спешить.

Но Фил, видно, думал иначе. Во всяком случае, разговор начал именно он. Одним глотком допивая мятный отвар и ставя на стол оба локтя.

— Сэр кардинал…

— Я более не кардинал, — мягко поправил Стефан, тоже кладя руки — сцепленные замком — на стол перед собой. Руки у него были странные — вроде бы грубые, но при этом очень красивые, длиннопалые… Только вот по лицу пробежала тень — на него как раз падал свет из окошка, так что Алан разглядел тень — мгновенную морщинку, движение ресницами — очень ясно. — Священник — да. Но не кардинал.

— Хорошо… Тогда скажите, как нам вас называть.

— Стефан.

— Пожалуйста… Стефан. (Фил ощутимо проглотил слово «отец» — смог-таки его не произнести. Извечная ненависть к священникам, ко всему церковному, к толстому распяленному кресту над входом в «домус», к слову «отец», да, и целование руки… И обращение «сын мой»). — Мы узнали про вас случайно… мы не шпионы и не хотим вам никакого зла.

— Я знаю.

Пес Филимон Цезарь за спиною отшельника громко, со свистом зевнул и улегся на пол, грохоча длинными лапами. Выдохнул — тоже с шумом, через нос, как очень усталый человек. Фил на мгновение осекся, потом хрустнул пальцами.

— Так вот… Я не знаю, откуда вы знаете, и откуда вы знаете наши имена, и почему вы говорите, что ждали нас… Но в любом случае, это очень хорошо. Значит, нам не придется тратить время на доказательства добрых намерений.

(Как ты с ним разговариваешь, едва не вскричал Алан, чьи щеки начинали гореть, словно натертые жестким полотенцем. Как с каким-нибудь водителем грузовика, от которого хочешь, чтобы он тебя подвез! Если ты не видишь, что этот… сэр, он мудрее всех — то хоть вспомни, что он священник! Но Алан не вскричал. Потому что встретил спокойный взгляд Стефана, который внимательно слушал, не желая перебивать, и было в его взгляде еще что-то… Боль? Нет, не совсем… Но Алан отвел глаза, почему-то испугавшись и внутренне съежившись, и стал смотреть на крупное переплетение нитей на скатерти. Это называется — холст. Точно, это тонкий холст. На таких пишут художники.)

— … Добрых намерений. Мы бы ни за что не стали нарушать ваш покой, так долго искать сведения о вас… Добираться сюда — по случайной догадке, которая неожиданно оказалась правильной (Ничего себе неожиданно! Я же сказал, что так и есть! Я же сказал, что правда это понял!) Просто у нас не было выбора. У нас беда, и кажется, вы можете в ней помочь… А за помощь потребовать любой платы или помощи, какую…

— Нет.

Алан дернулся, как ошпаренный. Вскинул голову, умоляющие глаза. Он оскорблен? Отец Стефан, вы… Отец. Будьте нам отцом. Спасите нас.

— Сэр, я вас очень прошу, не обижайтесь… На плату, и прочее… Это мы по глупости. А просто, ради Христа, если это возможно… Хотя бы совет.

— Нет, юноша, — Стефан покачал головой, заправил за уши пегие волосы. Пальцы его слегка дрожали, и вот тут Алану стало по-настоящему страшно. А мята под потолком так сильно пахн?ла смертью, что…

— Нет, юноши. Простите. У меня нет того, что вы ищете. Вы немного неправильно представили меня — я отшельник, а не военный вождь. Более того, военный вождь вам тоже не смог бы помочь.

— Значит, мы ошиблись, — выговорил Фил с трудом, сжимая зубы, чтобы не заорать с горя. Столько идти, столько надеяться — ради чего? Ради кружки мятного чайку и вежливого отказа!

— И снова — нет. — Стефан встал и внезапно оказался очень высоким. Он едва умещался в этом своем домишке — белый, с распахнутым воротом, седой… И теперь Алан узнал странную тень, то, что было у него в глазах. Это была жалость.

— Нет, вы не ошиблись. Вы пришли туда, куда должны были прийти, и слава Господу, что еще не слишком поздно. Юноши, вас привела сюда цель большая, чем вы предполагаете. Вас привел сюда — да, Господь. И это Он открыл мне ваши имена. Я в самом деле ждал вас.

Мысль Фила — «Боже мой, да он сумасшедший, мы сидим тут с сумасшедшим» — была столь сильна, что Алан услышал ее — так же ясно, как если бы Фил сказал это вслух. Светло-серые, как сталь, глаза его, если б могли, обратили бы спокойно глядящего пегого старика в лед. Он начал уже подниматься из-за стола, чтобы сравняться ростом со Стефаном, и голос его стал хрипловатым — как тогда, тогда, в Сен-Винсенте, среди солнечных луж, когда он просил у Алана прощения за проклятую пощечину.

— Да что вы знаете о нашей цели? А если и знаете, но отказываетесь помочь — здесь нам незачем оставаться… Спасибо за обед.

— Юноша, ты не понял, — голос Стефана стал совсем тихим, он говорил словно нехотя. Словно через силу. Странно — речь его вроде бы была обращена к Филу, но смотрел он на Алана, только на Алана, глаза в глаза, и, холодея, не в силах ни отвести глаза, ни шелохнуться, он прочел в коричневом взгляде ответ чуть раньше, чем были сказаны слова.

— Ты не понял меня. Я не смог бы помочь теперь, как и никто на земле. Вот уже две недели, как вашего собрата нет в живых.

Темнота и холод, темнота и холод, немота. Онемение. Алана словно бы ударили очень тяжелым, очень мягким мешком по темени, и он сидел, ослепленный и оглушенный, не поняв совсем ничего. Разум его как будто закрылся — сработал предохранитель, чтобы не умереть на месте — и он просто не сразу понял смысл сказанного. Не сразу понял — потому что защититься иным способом, не поверить было невозможно.

Рик — Стефан — я мало спал — обжег картошкой рот — он сказал тебе, Ал, что твой брат умер. Твой брат Рик умер. Совсем умер, как бабушка, как Делла, как две девочки в белых шортах, упавшие с моста вместе с поездом, как Риков папа. Что такое — умер? Что, вы хотите сказать мне, что Рика не получится спасти? Что я никогда не спасу Рика? Что он — все, кончился?

— Ложь.

Это сказал Фил, почти выкрикнул, и это слово разбило тупое уединение Алана, потому что в этом слове было спасение. Стефан стоял, опустив руки, и не пытался оправдываться, будто виновный в сказанном, будто сгибаясь под тяжестью вести, которую почему-то должен был донести именно он. Пес Филимон проснулся от Филова вскрика и теперь сидел, подтянутый, чуть нахмурив брови, вытянув острую большую морду, словно бы траченую молью. Алан видел каждый его седой волосок, кустики бровей, белые торчащие усы.

— Это ложь. Откуда вам знать?

— Это правда, — тихо и очень устало повторил Стефан, проводя ладонью по лбу. — Простите меня за то, что я принес дурную весть, но видит Бог, она правдива. Утешайтесь тем, что ваш собрат, Ричард, умер, как подобает христианину… И с ним все будет хорошо. С ним все уже хорошо. Вам придется куда труднее.

В висках у Алана забарабанили тупые красные молоточки. Он попытался подняться на ноги — не зачем-то, а просто потому, что воздух начинал гореть. Сквозь темноватые всполохи он видел печальное, не то юное, не то пожилое лицо Стефана, позади него — черное угластое пятно распятия. Этот инфернальный мудрец был страшен, отвратителен, страшнее всех, кого Алан видел на земле. Он едва не упал, но схватился за скатерть — и одна из кружек со стуком полетела на пол, по дороге обдав колени Алана остатками теплого мятного отвара.

— А зачем же тогда… Почему же тогда вы…

Он услышал свой голос со стороны — и голос был омерзительно-тонким. Стефан, стоя все так же неподвижно, но глядя уже ни на кого из них, а в пол, в пол — ответил на недоконченный вопрос, и опять часть сознания Алана ясно и холодно поняла, что он говорит правду.

— Почему вы должны были прийти сюда, если собрату уже не помочь? Потому что это был мост, без которого вы не дошли бы сюда. Вы двое… Вы должны сделать нечто очень важное. Более важное, чем жизнь любого из нас троих. Если вы уже готовы слушать, я скажу вам. Если пока нет — помолитесь о своем собрате, а я заварю вам мятный чай.

Но последних слов Алан почти не слышал. Черный пузырь горя, медленно взбухавший у него внутри, наконец заполнил изнутри всю голову. Шатаясь и почти не умея контролировать свои движения, он протолкнулся между столом и замершим Филом, трясущимися пальцами попробовал прихватить свою куртку — и не прихватил. Пошел к смутно светлеющему пятну двери, едва не наступив на передние лапы вежливо посторонившемуся Филимону… Стефан сделал некое движение в его сторону, но Алан отдернулся, как от огня, и едва ли не упал за порог, но успел ухватиться за ручку двери. Тело его действовало само собой, очевидно, помня, как все надо делать. Разума хватило только на одно — чтобы, развернувшись, сказать в белесое марево, бывшее, очевидно, Стефаном:

— Никогда. Никогда ты от меня… Ничего… Не получишь, ни ты, ни… Ни твой Бог. Как ты смеешь говорить, что мой брат… И про мост — как ты смеешь, а даже если так… Я не хочу! Пошли вы все! Пошли вы!!..

Никогда и ни к кому Алан не испытывал еще такой ненависти. Потому что понял, понимал с первого же мига — тот говорит только правду. В горле его что-то клокотало. Что-то — по ощущению — черное. То ли темная кровь, то ли яд. Этим ядом, душившим изнутри, Алан плюнул на порог, уже не видя спокойного, горестного взгляда Стефана, уже ничего не видя — и шатаясь, побрел — или побежал, ему казалось, что побежал — меж стволов, стараясь бешеным дыханьем заглушить четкое, как тень в полдень, осознание того, что его брат умер.

Фил дернулся ему вслед, но Стефан остановил его взглядом.

— Не надо. Пусть он побудет один… Немного. Потом я приведу его. Сам.

К собственному удивлению, Фил покорился. Он сел обратно на полати — мягкий, будто из тела пропали все кости — и так сидел, пока Стефан быстрыми, спокойными движениями заливал мятные листья кипятком из черного чугунка.

К вечеру стало холодно. С запада натянуло туч, и из них посыпал — так порой бывает в предгорьях в середине весны — не дождь, а легкий серебряный снежок, ложащийся на зеленые листья буков, припорошивший юную сон-траву… Алана, тихого и сгорбленного, как старик, покрытого мурашками под тонкой футболкой, привел в дом Стефан за пять минут до того, как снежок решил превратиться в настоящий буран. Славный день воскресный кончался под завывание ветра, и жесткий снег забарабанил в клеточки стела. Стефан усадил Алана на табуретку поближе к печке и подкрутил фитиль керосиновой лампы. Пес Филимон, он же Цезарь, ушел по своим делам несколько часов назад, когда Стефан попросил его, и опять не смог закрыть за собой дверь.

Фил задернул занавеску — стекло дрожало под напором весенней метели. Алан сидел в накинутой на спину Стефановой овчинной жилетке и тупо смотрел в огонь. Только когда старый священник — все-таки он был стар — одной рукой обнимая его за плечи, другой напоил мятным чаем, поднося обжигающую кружку к его плотно стиснутым губам, внутри юноши что-то сломалось. Он глотнул несколько раз — и наконец заплакал, ткнувшись лицом в Стефаново плечо, пахнущее потом, дымом, серой холстиной… Плакал он недолго и тихо, но когда влага его слез, теплая и соленая, просочилась сквозь ткань рубашки, лицо Стефана слегка разгладилось. Он чуть приподнял ладонь, словно бы желая погладить осиротевшего мальчика по голове — но не погладил, только подержал руку, чуть дрогнувшую, у него над горестной белой макушкой. Алан плакал, и не понимал, что это сочится у него изнутри — может быть, кровь… Судя по разъедающей боли, это могла быть кровь. Или кислота. Фил не глядел туда. Он глядел на ясное длинное пламя керосиновой лампы под потолком, ставшее таким ясным, ярким в вечерней снежной темноте, и в голове его было тихо, будто бы пусто. Он сегодня уже кричал, уже резал складным ножом — нет, не руку, а просто стол сквозь скатерть, уже швырялся кружкой с мятным чаем и потом — плакал минуты две, ровно тремя слезинками, обжигающими лицо… Все это он уже проделывал, и теперь был совершенно спокоен. Теперь он смотрел на огонь, и жесткое загорелое лицо его казалось старше. За окном шелестел весенний снег, и он думал о Рике, о том, что рыцари порой умирают, о зеленых вязах под весенним снегом, о мече и кресте, о турнирах, которые они с Риком задумывали устроить этим — приближающимся, жестким, военным летом… И о тех вещах, которые должны быть сделаны, несмотря ни на что, несмотря даже на себя самого — Рик, брат мой, братик…

…Но зрители молчат, и пьеса хороша, хотя и страшна, и я знаю свою роль и помню, что в самом конце там будет очищение. Вот я медлю последние мгновения перед тем, как выйти под яркий свет из-за кулисы. Там, снаружи, молчат. Они ждут. Они знают пьесу не хуже меня, но хотят видеть, как я сыграю то, что должно быть сыграно… Я сжимаю зубы и, пока еще являясь собой, оставаясь просто человеком, пытаюсь за эти последние мгновения вспомнить, что еще нужно сделать —

— Ваш выход! —

…сделать перед выходом.

Конец первой части.

Узкие врата

Часть 2. Король

Глава 1. Рик

…Добрые сэры, эта история — о юноше по имени Ричард, который в расцвете своей радостной юности, не успев еще запятнаться грехами, так же как и насвершать подвигов доблести, не познавший еще вкуса женской любви — попал в очень большую беду. Из которой ему, пожалуй, уже и не выбраться живым.

Так, или примерно так, напишут о тебе, парень, восхищенные хронисты лет через сто. Они, пожалуй, умолчат о том, что когда тебя везли на лифте с минус седьмого на первый этаж ночью на второе апреля, у тебя тряслись руки, а влажные штаны воняли, как у бродяги. И о том, что отросшая за несколько дней темная щетина делала твое лицо старше и некрасивее, и что-то случилось со слезными железами, что по щекам текли совсем пресные, безвкусные слезы, густые, как сукровица. Главное — умолчать о том, что плакал. Тем более что и не плакал вовсе, так, текло из глаз, это от света.

На первом этаже в дверях небольшой кафельной комнаты его встретил отец Александр, небольшой лысоватый вурдалак в сером пиджаке, с желтым крестом на левой стороне груди.

Цепкий взгляд монаха-эмериканца (а под глазами у него круги, мало спал, совсем устал…) скользнул по кривой мятущейся фигуре Рика — от макушки до пяток, потом остановился где-то посередине, на расстегнутой белой пуговице на животе.

— М-да, сын мой, вид у вас… Не самый лучший. Кстати сказать, не надумали сотрудничать? Не надоело вам в темноте сидеть?

Рик только мотнул головой. Во рту у него было горько и гнило. Он устал, очень устал. Он устал быть человеком.

— Вот ведь упрямый юноша… Воистину, осложняете жизнь себе и окружающим. Ну что ж с вами поделаешь, заходите. Приведите себя в порядок.

Серый полицай чуть придержал Рика за локоть — нежно, как мать — ребенка, помогая ему переступить через порог. Перед тем, как белая дверь закрылась за спиной, Рик успел оглянуться в странном желании увидеть свет, там должно быть окно сзади, на противоположной стене… Окно действительно было, глухо закрытое белыми жалюзи, но одна узкая пластинка отогнулась — или Рику показалось так — и за ней была полоса темноты. Значит, это ночь. Опять ночь.

Белый кафель узкого предбанничка слепил глаза, отблескивая сразу со всех сторон. Рик почему-то не ощутил ни малейшего удивления — только легкую постыдную радость, когда понял, что это душевая.

Человек в белом халате с тою же нашивкой на рукаве — оливковая ветвь — и в очках на тонком носу выдал Рику пакетик шампуня, одноразовую безопасную бритву, серое полотенце с разводами, напоминавшее одновременно о тюрьме и о больнице своим сиротским крахмальным запахом. Под молчаливыми взглядами и вежливыми указаниями — («Одежду сюда, пожалуйста») он присел на пластиковую скамейку, чтобы развязать шнурки, и увидел с брезгливым удивлением, что одного шнурка и вовсе нет, а второй затянут намертво, на два узла, и выпачкан чем-то желтым, присохшим. Сил Рика почему-то не хватило, чтобы развязать узел, и он вытянул ногу прямо так. Вместе с ботинком, когда-то представителем лучшей пары обуви, в которой ходят в колледж и в инквизиционный суд, снялся и носок. Туда и дорога. Это были лучшие, совершенно новые черные носки — «до тех пор, пока мир не сдвинулся».

Белье почему-то не хотелось снимать под взглядами столь многих людей (два полицейских, этот белый… санитар, да еще и вурдалак Александр), но «белый халат» не дал ему неуверенно двинуться в сторону кабинки как есть.

— Белье тоже снимайте, молодой человек.

Тюрьма — значит, тюрьма. В тюрьме не спорят. Рик стащил через голову девяносто раз пропотевшую футболку, обведенную по белому вороту грязным ободком от соприкосновения с телом, положил ее, противно-мягкую, на грязно-голубую груду на лавке. Теперь — самое сложное, расстаться с трусами. Почему-то это было безумно трудно, как лишиться последней защиты. Отец Александр учтиво отвел глаза в сторону, когда Рик, едва не упав, вышагнул из трусов, запутался в резинке. С мгновение он стоял голый, чувствуя себя очень мягким и белым, дрожащей плотью под яркими лампами. Кожа его почему-то слегка горела — хотя кафель и холодил ступни, хотя в гулкой душевой и было скорее холодно, чем тепло. Белый халат распахнул перед ним дверь одной из кабинок, и Рик, по странной ассоциации вспомнив Мировую Войну и газовые камеры, покорно пошел, куда ему указали. Только когда он остался один под бледно горящим плафоном, от которого не очень болели глаза, и за ним снаружи хрустнула защелка, его сотрясло безнадежное, физически болезненное отчаяние.

Нет возврата, нет… Я пропал, кто-нибудь, Господи, сэр Роберт…

Чтобы заглушить кафельное тюремное отчаяние, Рик изо всех сил отвернул оба крана.

Душ, хотя и стоячий, был отличный — куда лучше, чем у них с Аланом дома. Рик долго стоял под сильными щекочущими струями, чувствуя, как с него пластами отходит короста, грязь, отвращение к себе. Липкая грязь подземелья… Жесткой губкой, пахнущей дезинфекцией и сиротским домом, он долго тер свое бедное тело, пытаясь навек отмыться от всего, что было с ним, превратиться в прежнего себя, или нет — в голую душу… Наслаждение от мытья было так велико, что Рик даже улыбался, подставляя воде то блестящую спину, то подмышку, то запрокинутое лицо. Зеркало во всю стену, покрывшись мгновенной испариной, отражало смутные очертания тела — желтоватый на белом призрак, размываемый, расползающийся… Фыркая и вымывая остатки шампуня из поскрипывающих черных волос, Рик протянул руку, коснулся потного стекла. Надо на нем нарисовать… Да, его. Меч и крест. Меч и крест.

Этот же меч и крест, уже потекший вниз отдельными каплями, Рик старался не затереть случайно, расчищая в потном зеркале окошко, чтобы побриться.

Зубной пасты и щетки ему, к сожалению, не выдали, но он долго, минуты три, полоскал рот мыльной водой. Чувствительная кожа уже начала гореть после жестокого бритья — отскребал щетину с таким остервенением, что ободрал все лицо — а крем после бритья здесь вряд ли предложат, тюрьма есть тюрьма. Надо же, человек вряд ли в своей жизни еще увидит близких — а думает и страдает о несчастном креме! Рик отстраненно подивился натуре человечьей, растираясь жестким и кусачим полотенцем (из такой ткани бы власяницы шить…) «И облачился сэр Ланселот во власяницу, поверх же надел рубашку из тонкого полотна»… О чем это я? Не знаю, но как же я счастлив, что помылся.

Рик постучал изнутри, и ему сразу открыли — сразу же, и дали ему в руки что-то белое, какую-то кучку, и Рик раньше, чем посмотрел, понял, что это его новая одежда. Тюремная, наверное. Голубая рубашка и джинсы, аккуратно сложенные на скамейке, исчезли, будто их и не было.

Отец Александр куда-то делся, и Рик одевался под присмотром двух серых глыбообразных полицаев и белого человека в халате. У того был очень задерганный, усталый вид, как всегда бывает у заведующих хозяйственной частью большого учреждения; карманы его докторского халата слегка оттопыривались, и он порой перебирал их своими белыми, будто бы размокшими в воде пальцами. Эти руки почему-то странно приковывали внимание Рика, и он косился на них, просовывая ноги в казенные белые штанины.

Да, тюремная пижама была белой — из довольно неприятного на ощупь полотна. Штаны на резинке дополняла белая же рубашка с запАхом, с единственным украшением в виде желтых небольших крестов по обеим сторонам груди и на спине, между лопаток. Близорукий взгляд из-под очков задержался на серебряной подвеске у Рика на груди, пока тот застегивал пуговицы рубашки. Ему стало неприятно, но сжать маленький острый крестик в кулаке он не посмел, хотя и очень хотелось.

К пижаме прилагались тряпичные башмаки на мягкой подошве, Рику слегка тесноватые, и, всовывая в них холодные от кафельного пола стопы, Рик ясно понял, что эту обувь уже носил какой-то человек, и что этот человек умер. Видение было настолько ярким, что все тело словно бы свело на миг, и он замер с башмаком в руках, лишь наполовину натянутым на пятку — в этот миг он увидел, будто вспышкой, что того человека звали Гидеон, что он был Рика немножечко старше, волосы у него были темные, и что когда он умирал, ему было очень страшно. В следующий миг, после краского осознания, что он не просто умер, но

— покончил с собой, удавился — на разорванном полотенце, в душевой комнате, о Господи Боже Ты мой —

оно отпустило.

Белый человек смотрел на него внимательно, и взгляд желтоватых слезящихся глаз Рика опустился первым. Да, желтоватые белки, проблемы с печенью. Впервые лет за десять.

Рика вывели из душевой, под молчаливым конвоем — и зачем только конвой, будто есть куда бежать, будто еще возможно куда-то бежать — препроводили в лифт. Кажется, теперь руководство Риковой судьбой легло на плечи человека в халате, потому что отец Александр не возвращался; и раньше, чем здоровенный палец охранника лег на кнопку «-1», Рик уже понял, куда его везут.

И кто этот человек.

И внутри у него, в животе, где у людей расположен страх, что-то горячее лопнуло и начало растекаться по всему новому, непривычному телу.

Он не ошибся — это в самом деле была белая дверь с овальным больничным фонарем. Сзади гудела на невыносимой частоте лампа дневного света. Круглый тимпан, «Один Бог, одна вера». Человек в халате был искуснее отца Александра в обращении с ключом — белые пальцы повернули его стремительно и мягко, да только Рик застрял на пороге. Потому что все его тело стонало и протестовало — яростно, с только телу известным внутренним ужасом и неприятием, оно не собиралось входить. И Рик не мог его заставить. Вот так и понимаешь с особенной ясностью, что человек делится на тело и душу — когда они ссорятся друг с другом. Рика почти втащили внутрь полицейские — или они здесь по-другому называются — и он опять вспомнил своими размягченными мозгами, как сипел в душевой умирающий Гидеон, когда самого Рика подводили к зубоврачебному креслу.

Рик не упирался, нет. Просто связь между телом и душой на какое-то время стала совсем скверной, и он не мог управлять собой. Даже зрение слегка упало, и черное пластиковое распятие на светлой стене расплывалось, как в запотевшем зеркале, в гротескный четырехлепестковый цветок.

Когда его усадили в кресло, ноги наконец мягко подогнулись, и Рик плюхнулся, сел почти с облегчением — подошла наша очередь, мама, только когда врач будет все делать, ты стой рядом, чтобы я тебя видел, ладно? Слегка поерзал на клеенчатом сиденье, подвигаясь ближе к спинке. Слыша, как белый человек негромким голосом дает указания, но не понимая ни слова. Похоже, он забыл родной язык. Или этот человек говорил на каком-то совсем другом языке.

Хватка полицаев, когда они взяли с двух сторон его запястья, была очень крепкой — словно бы ждали, что Рик начнет выдираться. Он ничего такого не сделал, конечно — руки были немножко чужие, словно затекшие. Словно бы спал в неудобной позе, отлежал руку. Только когда хромированные браслеты на подлокотниках, подогнанные точно по охвату запястий, сомкнулись у него на запястьях и выше локтей, он закрыл глаза и стиснул зубы, чтобы не заорать.

Браслеты были очень широкие, сантиметров по десять шириной. Те, что предназначались для ног, оказались еще шире, и холодили щиколотки сквозь грубое полотно тюремных штанов. Широкая штанина на правой ноге завернулась складкой, и эта складка уже начала мучить Рика — ощущением крайней беспомощности. Он вдруг больше всего на свете захотел перекреститься — и понял, что не может, что уже и не сможет теперь. Он сидел зажмурившись — теперь это была уже не просто вода, это были слезы, то, что собиралось под веками, и кадык у него двинулся в невольной спазме. Я сейчас проснусь, Боже милостивый, я сейчас должен проснуться, подумал он отчаянно, готовый уже — десятилетний Рики — звать маму, бежать босиком из кровати к ней под бочок — но не проснулся, конечно же.

Глаза он открыл после пяти минут тишины. Обвел взглядом комнату — она была пуста. Пустая, белая, очень светлая. Светился дневным светом весь потолок, предметы стояли в чернильных лужицах теней, блестело стекло и металл стенных панелей. Только людей не было. Словно все они вдруг ушли по своим делам, забыв о том, что приковали здесь, оставили здесь его, Рика.

Какое-то время он посидел неподвижно, с сосущим страхом внутри. Пустота и тишина почему-то были ужасны. Рик сразу, как только оказался в этом кресле, решил не рваться в стороны — но теперь мышцы его невольно напряглись, стараясь вытянуть руку из зажима. Бесполезно — сидела, как влитая. Получилось только чуть-чуть подвигать вправо-влево локтями по мягким кожаным подлокотникам. Рик повернул голову — это он мог сделать, и само осознание, что он может сделать движение, придавало движению омысленность. Справа у кресла стоял тонконогий столик — больничный столик-поднос на колесиках, и на нем поблескивал металл. Какие-то инструменты, несколько длинноиглых шприцев, бутылочки. Вон та штука воде шипцов с круглыми кончиками, и вон та, похожая на плоскогубцы, но с загнутым концом… Непонятность и неоправданность металлических штуковин, так спокойно блестевших — металл на металле — заставила Рика застонать. Он отвернулся, не желая, не желая их видеть и думать о них, о том, зачем они нужны. Дверь была у него за спиной, закрытая высокой спинкой кресла, справа — стена с панелями кнопок, стрелок и рычажков, и она была еще хуже, чем инструменты, потому что еще непонятней. Оставалось смотреть вперед. А спереди было распятие.

Белый пластиковый Христос на черном пластиковом кресте. Фигурка с неестественно вывернутыми руками, настолько привычная, что уже почти не связанная со своей сутью, со своей историей. Господь наш был лучше всех, но Его долго били кнутом, а потом приколотили за руки и за ноги к двум перекладинам и так оставили умирать. Почему, Господи? ПОЧЕМУ ТЫ ДОПУСКАЕШЬ ВСЕ ЭТО?

Если бы здесь была муха, и она села бы Рику на лицо, он закричал бы изо всех сил, не в сила ее согнать рукой. Но эта комната стерильна, никаких мух, никогда, и лоб зачесался просто так — может, от щекочущей испарины, а может, изнутри — от мысли, что если лоб зачешется, его невозможно будет почесать. Желание прикоснуться к лицу, прикоснуться рукой, было так неимоверно сильно, что Рик все-таки заплакал. Тихонько, мотая головой и поскуливая, он плакал минуты две — и за это время понял ответ: не ПОЧЕМУ, а ЗАЧЕМ, и еще — что там, где приколотили и подвесили Господа, мухи, конечно же, были.

Но это никогда и никому еще не могло быть утешением, и Рик, только что начавший обретать лицо, не мог подарить себе этого знания. Оставалось принимать то, что есть, и перестать плакать, потому что они могли вернуться.

…Однако они не возвращались еще долго, очень долго. Будь здесь часы на стене, Рик узнал бы, что это очень долго было — всего один час. Он решил повторять про себя стихи, но почему-то все их позабыл, хотя когда-то знал очень много, про разных рыцарей, про крестовый поход, про глупого Персеваля и про Мировую Войну… Но в голове осталась только пара колыбельных песенок — из передачки для детей, про «Крошку Арти», да еще та, которую пела мама, «Котя, котенька-коток, приходи к нам ночевать, нашу деточку качать»… Еще была песенка, может быть, даже их гимн, «Добрые сэры, король сказал», но слова оказались пустыми изнутри, и мелодии смешались, и Рик силился, фанатично силился вспомнить строку, когда дверь за спиной наконец открылась.

Рик вздрогнул, как пронизанный болью — уже, казалось бы, он ждал и желал, чтобы кто-нибудь пришел, чтобы все это скорее началось, кончилось и перестало быть тем, чем оно было сейчас — но когда кто-то наконец пришел, Рик отдал бы что угодно, лишь бы этого не случилось.

Отдал бы что угодно, но дело в том, что у него больше ничего не было.

Однако это оказался всего-навсего отец Александр. Милый, добрый отец Александр, так сильно похожий на человека.

— Ну, сын мой, что вы теперь надумали?

Рик смотрел на него молча, не понимая. Зеленые глаза его казались совсем темными от напряжения мысли. Он силился понять. И понял.

— Мне очень жаль, что светская полиция собирается принимать свои меры. Лучше бы было, если бы вы остались в моем ведомстве. Поверьте, что подобные методы всегда были глубоко противны нашему ордену.

Рик смотрел молча, и слезы жгли ему глаза. Он уже знал, что сейчас будет, знал с точностью до жеста, до последнего слова. И знал, что он опять ответит — нет, и ответит столько раз, сколько надо, и на это у него хватит голоса. Рик уже не помнил, чего от него хотят, что ему предлагают, что именно он отвергает качанием головы (голоса все же не хватило). Но он знал одно — то, что предлагают тебе, когда ты сидишь пристегнутый к пыточному креслу, не может быть хорошим. То, чего от тебя просят с альтернативой боли, давать никогда нельзя. Что бы это ни было. Что бы это ни было.

Потому что, похоже, впридачу ты отдашь еще и то, что хорошие христиане называют душой.

Монах говорил долго (минут пять). Рик устал качать головой и закрыл глаза. Ему хотелось в туалет — наверное, от страха. Или опять же от того, что этого никак нельзя было получить. Рик сидел и слушал свое тело, слушал, как тот орган, что делал его мужчиной, медленно превращается в орудие пытки. Мама, ведь я могу обгадиться, как последний жалкий звереныш, если они сделают мне что-нибудь. Пока я еще могу это держать, но если будет очень больно…

Впрочем, Рик еще не знал, никогда в жизни не знал, что такое — очень больно, и думать об этом тоже не умел. Просто какая-то часть сознания закрывалась, падала заслонка, и он не видел ничего.

В детстве, очень давно, был у него в жизни период где-то в полгода, когда отчим часто порол его ремнем. Характер у Рика был яркий и неуживчивый, не то что у его брата, и наказание ему приходилось претерпевать примерно раз в неделю, пока он наконец не взбунтовался и не ушел из этого дома прочь. И Рик почти помнил, что это бывает — помнил, что бывает, но не помнил, как. Почему-то боль никогда не запоминается; ты видишь глазами памяти себя, себя с закушенной губой, отвратительную кожаную змею, оставляющую на теле красные полосы, свой страх, унижение и ненависть — а от боли остается только тень, неприятный кадр из фильма, от которого отводишь глаза… Пожалуй, на этом, да еще на хороших мечевых ударах с тренировок (пару раз Рику ломали пальцы, да однажды Хенрик здорово рассек ему бровь — а поделом, не дерись без шлема!) — на этом познания Рика о боли заканчивались. Неужели, Господи, мы так же не будем страдать от нынешней боли, когда она пройдет? Скажи мне, что это так, что не бывает вечной муки… Скажи мне…

Инквизитор ушел наконец, мягко закрыв за собою дверь и с искренним сожалением — ненавидел он пытки — сжимая бусины пластмассовых четок. Когда этот монах был маленьким — а он когда-то был маленьким, как и любой человек на земле, раньше он был ребенком, и тогда у него еще росли волосы, русые и кудрявые, и лет ему было двенадцать, и родители звали его по странному совпадению так же, как черного рыцаря Риковой дружины, потому что до пострига носил он имя Фил, Филипп… Когда он был маленьким и еще не знал, что станет монахом, и думал, что уйдет в благородные разбойники, как только вырастет — у него жила собака Рита. Фил сам подобрал ее на помойке, до которых в детстве был большой любитель, и вырастил в черную, поджарую дворнягу ростом себе по пояс, без малейших признаков какой-либо породы. Они с Ритой были очень-очень счастливы целых два года, а потом она заболела страшной болезнью, собачьей чумкой, и Фил сам возил ее к ветеринару на уколы, но она все-таки умерла. Целых три месяца ей кололи всякую гадость в бедную заднюю лапу, но она все-таки умерла. А до этого у нее облезла морда и слезились глаза, а потом у нее сделались судороги по вечерам, и кровавый насморк, и для нее было даже хорошо, что она наконец умерла — это называется, «отмучилась», так сказал ветеринар… Но Фил так не мог, и не умел он понимать, почему смерть — это может быть хорошо, и зачем нужно обязательно мучиться, если ты не сделал, как безобидная Рита, зверюга глупая и ласковая, никому ничего дурного. И он очень плакал, в самом деле — очень, даже сильнее, чем это допустимо для двенадцатилетнего мальчика, который собирается когда-нибудь стать благородным разбойником… Да, с тех самых пор он не мог этого понять, и еще не мог выносить подолгу запаха больницы — это еще с тех времен, как он был женат, и Агнесса в двадцать один год умерла в роддоме, со вспоротым кесаревым сечением животом, пока он сидел снаружи, у дверей палаты, и сжимал руки, подыхая от желания курить… А ребенок родился мертвый, и хорошо, что Фил еще не успел его полюбить. И хорошо, что он не видел, как жена умирала — иначе бы он все время теперь видел ее, да, всякий раз в этой белой комнате, а так он видел всего-навсего Риту, черную собаку, которая вытянулась в длинной судороге перед тем, как умереть. У нее была острая морда с яркими, по-людски страдающими глазами, карими, почти как у этого юноши, и перед тем, как умереть, она посмотрела на Фила с тоскливой ненавистью — она думала, это он ее предал. Держит за лапы, пока ее колют длинной иглой — за что?.. А как он мог ей объяснить, что это так надо, что он страдает вместе с ней… Да, с того самого времени отец Александр — Александр значит «защитник» — и не мог выносить таких взглядов. И здесь он тоже не мог помочь, как не мог помочь собаке Рите, и не для того, видит Бог, не для того он пятнадцать лет назад ушел в эмериканский монастырь.

Он хотел покоя… Хотел защищать. Хотел служить Господу. Хотел понять наконец то, чего никак не мог понять… И вовсе не хотел, чтобы на него когда-нибудь глядели такими глазами. Как на вурдалака.

Но есть такая вещь — святое послушание.

Инквизитор сжимал четки, входя в лифт, и думал о том, что брат Альбин опять перепутал всю документацию. Беда с этими послушниками, Пресвятая Дева… Сейчас еще ночь, а через каких-то семь часов уже пора служить мессу… А он так устал. Так устал.

…Палач, вернее — исполнитель при дознании, вот как называлась его должность — натянул резиновые перчатки. Это именно они так оттопыривали его карман. Удивительно, как же сильно этот человек походил на зубного врача, вообще — на врача. Рик не мог знать, что он и есть врач — медицинское образование у него было, и очень хорошее, должность предусматривала: в случае чего он мог и вывести пациента из шокового состояния, и в сознание привести… Примерно для таких целей и толпились на металлическом столике-подносе все эти баночки и шприцы, так напугавшие Рика. Потерев резиновыми пальцами виски — час ночи, Боже мой, до чего же гнилая работа, но кто-то же должен ее исполнять — он повернулся к Рику лицом. Они были здесь вдвоем, безо всяких полицейских, безо всяких инквизиторов, и Рик смотрел в худое, остроносое, очень измотанное лицо завороженно, как на самую страшную из Босховских картин. У палача были редкие усики и круглая родинка на крыле носа. Свет был такой жесткий, что лицо его казалось пористым. Глаза у него были светло-серые, и еще, наверное, у него было имя, квартира в Магнаборге, родня какая-нибудь, может быть, даже жена.

Какое-то жуткое, завораживающее мгновение Рик думал, что сейчас палач с ним заговорит. Спросит что-нибудь дикое, вроде «Как дела» или «Где ты учишься» — так странно заходили у него волоски усов над верхней губой. Но тот просто что-то просчитывал про себя, и Рик был для него не человек — нет, к счастью для обоих, тот был только ситуацией, заданием. Вопросы задает инквизитор. Приказы отдает миротворческий чиновник. Исполнитель не говорит ничего.

Прямо сквозь рукав рубашки, он легко, очень по-деловому прощупал ему бицепс — ах, красивые мускулы, которые так нравились Делле… Тот весь дернулся, напряг руку до каменной твердости от касания докторских резиновых пальцев. Палач убрал руку и прямо сквозь ткань, быстро, аккуратно и глубоко вонзил в плоть мышцы тонкую иглу. Рик даже дернуться не успел — вторжение металла в его тело было стремительным, безболезненным, но ошеломляюще-недостоверным. Вторая иголка — такая же, с белым пластмассовым кубиком на месте ушка — вошла чуть выше локтя, в окончание той же самой закостеневшей от напряжения мышцы. От иголок отходило по тоненькому белому проводку, и в проводе-то и было все дело, понял Рик, наполняясь изнутри ледяным холодом мгновенного страха — нет, нет, нет — когда человек в белом халате, подвинув в стенной панели какой-то рычажок (примерно на середину) надавил большим пальцем круглую красную кнопку.

Ледяная — огненная — пронизывающая вспышка боли, будто свело судорогой тысячу раз в секунду — прохватила руку по всей длине, изнутри, и еще, или не еще, а все она же, от плеча до кисти — и Рик заорал, выгибаясь спиной и колотясь затылком о мягкую спинку кресла, и когда кнопка была отпущена и мгновение молнии кончилось, ему показалось, что из тела исчезли все кости.

Словно вырванный из сна, он сидел, еще слыша, как затихает его собственный крик, и из уголка рта текла слюна. Совсем обалдевший — тишина, отсутствие боли было оглушительным — Рик выдохнул, обмякая и опуская веки, но влажное тепло в паху сказало ему, что это все-таки случилось. Он все-таки… Мама, мама. О, мама, мамочка, о, моя рука.

Однако рука — бедная рука — была совершенно цела. Все мышцы в ней тихо стонали, как после долгой тренировки, но она была цела. И, скосив глаза на нее, на торчащую из нее иглу, Рик понял, что это могут сделать с ним еще раз… И еще раз. Сколько угодно.

Исполнитель надавил еще какую-то кнопку, что-то тихо загудело. Рик понял, что это, из каких-то давних больничных воспоминаний — это снаружи над дверью загорелся круглый плафон.

Палач сменился — превратился — в другого вурдалака, они превращаются друг в друга, чтобы не узнать — и у этого был желтый крест на сером пиджаке, и он опять спрашивал, говоря и говоря, о чем-то просил, и Рик безнадежно ответил «Нет», почти не слыша слов. Он не мог сделать того, чего не мог. Вот и все. Здесь, кажется, ни при чем была твердость духа (у того, кто намочил штаны) или бесстрашие. Напротив, боли Рик сейчас боялся, как никогда в жизни. Нет — просто все было так, как было, и стать иным не могло. Разговор бесполезен. Один из говорящих видел перед собой вурдалака, второй — умирающую черную собаку.

Исполнитель вернулся, меланхолично переменил местоположение иголок. На этот раз жало одной из них вошло в лодыжку, в ту самую мышцу, которая помогает хорошо ходить под рюкзаком, вторая же торчала над железным браслетом на щиколотке. Теперь Рик уже знал, что его ждет, но все равно заорал, когда миллион стрел боли скрючил ногу от колена до кончиков пальцев. На этот раз он плакал — и плакал, когда инквизитор опять вошел, едва различая его сквозь кривые линзы слез, уже больше не стыдясь ничего, хлюпая носом. Не получилось выговорить слово отказа, пришлось помотать головой.

В третий раз белый исполнитель не стал втыкать иглы. Напротив, продезинфицировал ваткой крохотные следы от уколов. Сейчас он собирался сделать что-то другое, и Рик не понимал, что, и что это за штуки. Похожие на наушники от плейера, металлические, как инопланетные локаторы, но с подклеенными с одной стороны кружками поролона. Палач смочил желтые пористые кружки из какого-то пузырька и начал приматывать «наушники» — и тут Рик понял наконец, отдергиваясь всем телом — ему к голове, осторожно приклеивая полосами пластыря, так, чтобы не попадали волосы. На виски, друг напротив друга.

Движения его были уверенными и даже почти ласковыми. Когда эта боль разорвет мне голову, я сойду с ума, я непременно сойду с ума. Оно будет внутри моей головы, Господи, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, сделай что-нибудь СЕЙЧАС.

Холодные пальцы — что он хочет сделать, что он… — скользнули ему за шиворот, вытаскивая и разрезая ножницами тонкую цепочку, цепочку с уже порванным замком, цепочку, связанную в темноте узлом.

…И вот, когда его кожи — медленно, медленнее всего в мире, это для тех, кто еще не вполне человек, секунды едины, а на самом деле у них столько слоев — коснулась, и медленными стрелами с двух сторон полетела боль…

Через всю голову, насквозь, навылет, раскалывая ее напополам…

Да, именно тогда Рик вышел наружу.

Совсем наружу, похоже, что не только из этой комнаты, при этом оставаясь в ней — но и из времени, в котором она была, в котором в ней мучили первого Рика — второй Рик, с легким холодом по всему телу, стоял прямо, стоял прямо сквозь себя самого, и ничего не успевшая боль осталась позади.

Как тогда, когда он увидел, что в камере светло. Темнота никуда не девалась, просто осталась на другом уровне.

Это значит, что я умер — успел подумать Рик, пытаясь обернуться и увидеть себя, откинувшегося в кресле, с приоткрытым ртом, но не успел задуматься над этим — здесь, в тонком двойнике белой комнаты, он был не один, и происходящее здесь было важнее происходящего там.

— Ричард!

— Да, сэр.

— Воистину ли желаешь ты соделаться рыцарем?

— О… да… сэр.

— С каким намерением желаешь ты вступить в рыцарское сообщество?

— Дабы употребить… (не подведи, память, сколько книг перечитано — для того ли, чтобы забыть, как должно ответить, в самый нужный момент?) — дабы употребить свой меч на защиту святой Церкви Божией, на поражение врагов Господа, святого Креста и веры Христианской.

— Тогда прими сей меч — во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Перевязь, навешенная ему на шею, была не тяжела. Рик вынул его из ножен, вынул свой меч — и узнал его, хотя теперь он был клинком, и изменился почти во всем, формой, размером, может, даже и металлом… Но это был он, один из двадцати заказанных оптом у знакомого ювелира, его серебряный маленький знак. Меч и крест.

— Преклони колени.

Рик сделал это легко — почти бросился на колени — и закрыл глаза, когда сталь легко коснулась его плеча. Ладонь сэра Роберта, тронувшая его щеку в рыцарском ударе посвящения, была теплой, сухой и слегка шершавой. Такие руки бывают у тех, кто много тренируется в фехтовании и порой брезгует перчаткой.

— Во имя Господа, во имя святого Архангела Михаила и святого Георгия… сим делаю тебя рыцарем, Ричард. Будь тем, кем ты должен стать.

Сэр Роберт сам протянул ему руки — помочь подняться, и прижал его к груди — коротко и сильно, как отец, и губы его были сухими и теплыми, когда он запечатлел на лбу юноши рыцарское целование.

— Мир тебе.

— Сэр…

— Что, сэр Ричард?

— Я…

— Да. Посмотри.

Рик обернулся.

Слишком много их оказалось, ярких миров, ярких слоев одного и того же мира, которые он увидал. Но милосердное сознание отобрало только те, к которым он был причастен, и Рик увидел залитое солнцем шоссе, сверкающий асфальт — и двоих, что шли ему навстречу, и один из двоих был его брат, которого он любил, и от острой жалости к которому теперь плакал, второй же — тоже был его брат, и на лице его лежала тень. Чтобы утешить его, утешить Годефрея любой ценой, Рик указал ему назад, туда, откуда уже спешило сияюще воинство, множество всадников, и на концах их копий сияло солнце.

— Смотри… Это за нами, это… Это же они. Приходит их время.

Но оно опять расслоилось, ушло и рассеялось, и не во власти Рика было это удержать. Далее мелькнул отец Александр — маленький мальчик, плачущий над мертвой собакой, и Рик мог бы исцелить эту собаку и мальчика одним касанием, но знал, что так, как есть, будет лучше, хотя сейчас они этого не поймут. Он только сказал — Мир вам, и обернулся к Аделле, своей возлюбленной, лежащей в постели без сна и помышляющей о самоубийстве, и ей он ничего не мог сейчас объяснить, хотя уже видел ее в крови, хотя любил ее.

Их было много, очень много, и вот зачем нужны рыцари — потому что близко утро, совсем утро, потому что эта ночь подходит к концу, а утром будет битва, и я буду биться за вас всех.

И последним изо всех был он сам, Рик, с головой, откинутой на мягкую клеенчатую спинку кресла, и человек в белом халате, отпускающий красную кнопку — и человека этого звали Йосеф, у него имелась жена и белобрысый сын Реджинальд, пяти с половиной лет, и с ними всеми тоже все должно было кончиться хорошо. Но как же мне жаль, Господи, как жаль…

— Ты понял, брат? Ты готов?

— Я постараюсь, сэр. Но… мне так жаль.

Лицо Роберта стало суровым, когда он взял Рика за плечо, разворачивая к стене. К белой стене комнаты пыток, где чернела единственная настоящая вещь в слоящемся неплотном мире — да, о, каким же оно было большим, это распятие, и какая жара была на горе, где воздвигли его… Палестинская жара всех времен на земле, и низкое душное небо, дышащее близкой грозой, не давали Ричарду взглянуть вверх, встретиться глазами с Тем, кто прибит ко кресту — но это хотелось сделать, это надо было сделать, после этого я увижу все так, как есть, и увижу правду…

Вдыхая весь яд палестинского застывшего воздуха, уже готового, уже ждущего превратиться в сад, Рик заплакал от нестерпимой любви и от горя — и все-таки посмотрел.

В это самое время сердце его, прикованного к креслу, перестало работать — так крайне редко, но бывает, от болевого шока, какая беда, бедный исполнитель, бедный мастер Йосеф. Скорее всего, он теперь потеряет работу. Может быть, за это накажут и еще кого-нибудь. Этого не должно было случиться, как же так произошло, что Ричард Эрих ушел… Совсем ушел.

Глава 2. Ал

…Ушел, совсем ушел ночной холод, и утро в горном ущельице, среди серебристых буков и молодых майских трав, казалось прекрасным. Запах зацветающих буков не похож ни на один запах на свете, и чтобы лучше чувствовать его, Стефан распахнул низенькую дверь настежь. Легкий ветер чуть шевелил занавеску, свесившийся угол скатерти, прядку Алановых волос надо лбом. Алан почему-то мерз — но не просил закрыть дверь, сомневаясь, что и тогда сможет согреться. Он мерз не снаружи, но изнутри.

Он отпил еще мятного чаю. Без сахара мята отдавала горечью, но приятно освежала рот и что-то очень необходимое меняла в голове. Пожалуй, от мяты было все же чуть получше. Пожалуй, если бы не мята, Алан умер бы.

Стефан в продолжение разговора смотрел все время на него, а не на Фила. Будто именно от него, Алана Эриха, самого маленького и бессильного человека на земле, ожидал какого-то слова, решения. Но нечего Алану было сказать, нечего, он только слушал, слегка нахохлившись и подобрав ноги на полати, смотрел на руки Стефана, лежащие на столе, сцепленные в замок. Руки у него были красивые, хотя и грубоватые от работы — наверное, сам себе колет дрова — но с длинными изящными пальцами, сильными и узловатыми, в легкой тени темных волосков на запястьях. Руки очень сильного, очень спокойного и очень усталого человека.

Внутри у Алана было тихо-тихо, спокойно-спокойно. И смертельно пусто.

«Рик», — произнес он в своей душе — но имя не дало отклика, тихо покружилось по пустой белой комнате, залитой бледным дневным светом — по его душе. Покружилось, беззвучно упало, как осенний лист. Ни отзвука, ни вскрика. Нету у Алана больше брата.

Стефан посмотрел на него с тревожным вниманием, протянул руку и коснулся его плеча. Алан чуть вздрогнул, словно просыпаясь.

— Юноша… Ты слушаешь меня?

— Да, сэр. Я слушаю. Вы сказали, что сейчас ответите нам, зачем мы сюда призваны.

— Силы, убившие вашего брата, — слово «фраттер» жестко отозвалось в Алановой голове, — содеяли зло не только вам. Более того, содеют и большее, если попустит Господь. Я скажу вам то, чего не знает почти что никто в целом свете, и от того, поверите ли вы мне, будет зависеть не только наша с вами судьба, но и вещи куда более важные. — Стефан остановился, прямо и спокойно взглянул на Фила, скептически скрестившего руки на груди. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза — и карий взгляд победил: Фил чуть двинул плечом, усмехнулся углами рта и расцепил руки.

— Так вот, юноши. Не знаю, насколько вы хорошо помните Писание — но правда то, что наступают последние дни.

«Очень интересно», написалось на лице Фила. Но Алану стало страшно. Он продолжал смотреть на руки Стефана — и видел, как побелели у него костяшки пальцев. Потому что Стефан сжал руки, стиснул их так сильно, как только мог. Но при этом они продолжали спокойно лежать на скатерти.

Страх даже слегка отвлек Алана от тупого созерцания собственного горя. Он неожиданно услышал свой голос, спрашивающий — и в вопросе был некий проблеск жизни, легкая дрожь, тень отвращения. Все лучше, чем ничего.

— Последние дни… сэр? То есть этот, как его… Апокалипсис?

Стефан чуть усмехнулся, даже забыл поправить обращение «сэр». На лице его лежал золотистый свет, полоса света из дверей. Оно казалось молодым и прекрасным… двадцатилетним. Или чуть старше. И одновременно — безвозрастным. Алан понял, что не может себе представить Стефана ребенком, юношей. Или стариком.

— Не говорите мне, молодые люди, что сумасшедшие главы всех на свете сект только и делают вот уже две тысячи лет, что предсказывают конец света. Как раз в конце света я не уверен. Наступают Последние Дни, но один Бог знает, сколько они продлятся. И что будет после них.

Неожиданно он поднялся и отошел к дверям. Белый и высокий, стоял этот чудной человек в дверном проеме, весь залитый светом, и его кудлатые седые волосы просвечивали на солнце, как осенняя белая паутинка. Некоторое время Стефан смотрел в светлый, звенящий зеленый лес, потом развернулся. Фил и Алан напряженно ждали.

Стефан сказал, глядя ни на одного из них, но как-то сразу на обоих, и голос его был обыденным, как если бы он говорил о мятном чае. Или о том, как быстрее выбраться из леса…

— Иоанн сказал о Звере, выходящем из моря. Который возьмет власть над всяким народом, и поведет войну над святыми, и победит их. Об Антихристе. Власть его будет от дракона, а дракон — это… Темный. Вы понимаете, о ком я. Так вот, Зверь в самом деле пришел, и начались дни его власти.

Будильник тикал оглушительно, его круглое лицо млечно светилось из сумрачного угла. Фил осторожно кашлянул, прочищая горло, и хотел спросить — но почему-то промолчал. Алан услышал, как тот под столом хрустнул пальцами.

— Возможно, вы поняли, кого я имею в виду, — голос Стефана стал жестким и одновременно отстраненным. Будто он говорил издалека… Или с кем-то, кто был совсем далеко. — Но пришло время говорить прямо, и я скажу имя. Зверь, вышедший из моря, сейчас обманом захватил престол Святого Петра. Папский престол. Сказано — «Так что в храме Божием сядет он как Бог». Второе послание к Фессалоникийцам, если это для вас важно. Так оно и случилось.

Алан смутно вспомнил, что будь он… кем-нибудь еще — он бы сейчас перекрестился. Но рука почему-то не поднялась, чтобы это сделать.

— Об этом знаю я, знаю с самого начала. Теперь знаете вы. Был еще один человек, который догадался… Один старый священник в кардинальской коллегии. Но теперь его уже нет в живых, — Стефан невесело усмехнулся. — Его не тронули… тогда, но я вовсе не удивился, что он через несколько дней умер от сердечного приступа. В конце концов, он в самом деле был очень стар.

— Кардинал Скьяпарелли? — неожиданно спросил умный Фил. Стефан почему-то вовсе не удивился, лишь подтвердил — чуть заметным кивком.

— Я вижу, вы много обо мне знаете. Столько, сколько смогли прочесть в газетах. Это хорошо, мне меньше придется объяснять. Да, у отца Гильельмо Скьяпарелли было больное сердце… И для того, чтобы убить его, не обязательно было в него стрелять. Ему хватило просто… Увидеть некоторые вещи.

— Вы хотите сказать, что Папа Петер убивает тех, кто про него догадался? — тихонько спросил Алан, почему-то веря каждому сказанному слову. Хотя все эти слова отливали безумием, но особого выбора у него не было. Или верить и пытаться понять, что происходит, или не верить — и тут же умереть от горя.

— Я хочу сказать, — Стефан снова шагнул к столу и оперся на него руками, — что Пьетро Марцинелли, тот, кто сейчас обманом занимает место Папы — и больше не называйте его Папой, юноши — попросту видит тех, кто опасен для него. Опасен тем или иным образом. Я не знаю, что именно и как он видит — все же сначала он был только человеком, и я не знаю, какие из даров Темного смогло восприять его смертное тело. Может быть, он просто чувствует опасность — примерно так, как это делают звери, только стократ более остро. А может быть, и видит нужных людей обычным образом, глазами — воспринимает их в красном огне, например, или еще как-нибудь. И когда он видит врагов, он убирает их со своего пути. Тем или иным методом.

— А вас? — жестко спросил Фил, слегка сощуриваясь. — Вас он тоже — видел? Или…

Стефан наклонил голову. Тень его, согбенного, опирающегося руками на стол, лежала наискось через всю комнату.

— Да, юноши. Меня он видел с первого дня нашей встречи. Как и я его.

Он выпрямился, перехватив взгляд Фила и его вопрос, уже готовый сорваться с губ.

— Потому я и был с ним рядом… С самого начала. Мы не должны были упускать друг друга из виду. Я знал, что должен занять папский престол — иначе его захватит Зверь. Но я не смог этого сделать, подвел… тех, кто на меня надеялся. Я не смог и меньшего — попросту задержаться рядом со Зверем как можно дольше, не выпускать из виду каждый его шаг, быть наготове. Я… Сорвался, и моя слабость едва не погубила все. Но милостью Божьей я все же остался жив и могу еще послужить иначе. Если вы захотите знать мою историю, я расскажу ее, потому что в ней нет от вас тайны. Только сначала я хотел бы сказать о главном. О вас.

Алан смутно понимал, о чем говорит изгнанный кардинал — обрывки истории Стефана, как ни странно, задержавшиеся у него в голове, теперь складывались в цельную, хотя и очень жуткую картину. Ему хотелось прижаться к Стефану, как прибегает ребенок — к старшему, ткнуться носом ему в холщовое плечо и так оставаться, пока это все не пройдет… Но юноша продолжал сидеть, глядя в скатерть, и пытался привыкнуть к мысли, что, может быть, мир совсем не таков, как ему казалось раньше.

— Нет, — перебил Фил, и Стефан, как ни странно, не обиделся. Он просто смотрел на спросившего, терпеливо ожидая, готовый ответить на что угодно. Алан понял, что этого человека вообще трудно, может, и невозможно оскорбить… И почему-то устыдился. Опустил глаза.

— Нет, сэр… Стефан. Еще не все. Последний вопрос. Почему мы должны вам верить?

Тот чуть улыбнулся уголком рта, кивнул. Кажется, вопрос Фила его обрадовал, как это было ни странно. Но черный юноша все продолжал, напряженный, как пружина, словно готовый в любую секунду распрямиться и броситься… Прочь. Или на врага.

— Простите, но мне нужны подтверждения. Вы говорите о Звере. Помнится, там был еще один, в Откровении — с агнчьими рогами. Он что-то постоянно лжепророчествовал. Я не хочу вас оскорбить, но… у нас-то не было никаких знамений. И нет инфракрасного зрения, как… у вас с Папой Петером.

— Я знал, что вы так скажете, — спокойно кивнул Стефан, присаживаясь на прежнее место. — И рад, что вы не доверяете мне так просто — это значит, что на вас можно будет положиться. Но прошу вас еще раз — не называйте этого… человека Папой. Он антипапа, лжец и сын погибели. Папы у нас сейчас нет. Я скажу вам, юноши, почему беру на себя отвагу говорить как пророк — хотя им, пожалуй, не являюсь… Дело в том, что я не сам выбрал такую роль, мне ее дали — с моего согласия. Тридцать лет назад, сэры, я удостоился видеть Святой Грааль.

Он чуть приподнял лицо, ставшее как бы заострившимся, смущенным и юным… Не то как у молящегося, не то — как у влюбленного. Который вглядывается во что-то, видное ему одному. Алан смотрел на него зачарованно, ему было больно и холодно.

— Я видел Чашу Истинной Крови, более того — причастился Ее. С того дня и сделался тем, что я есть теперь. Я расскажу вам о том позже, хотя знаю, кто это сделал бы намного лучше меня. Но суть в том, что с тех пор меня порой навещает… Навещал святой Иосиф Аримафеец, тот самый, что собрал Кровь Господню в чашу. Он говорит мне то, что мне должно узнать. Он полгода назад и вывел меня из тюрьмы… вывел просто за руку, прямым путем. Так некогда ангел разрешил от уз апостола Петра, так было сделано и со мной, недостойным. Святой Иосиф оставил здесь, в месте, где я некогда был очень счастлив. Отец Иосиф сделал это, чтобы я служил дальше, как мог, выжидал время и оставался до вашего прихода.

Он прервался, еще раз обвел взглядом лица слушателей. Говорил он медленно, между фразами порой замолкая на несколько секунд — но ни один из двоих гостей не нарушал тишины.

— Юноши, я могу поклясться на Евангелии в том, что рассказал вам правду. Только, боюсь, это не поможет вам мне поверить. Либо я — то, что я и говорю, и тогда в клятве нет нужды; либо я могу лгать о подобных вещах, и тогда я настолько плохой человек, что легко смогу и лжесвидетельствовать, и клятва снова ничего не докажет. Нет, есть еще третий вариант — я могу быть одержим бесом и сам не понимать, что страшно заблуждаюсь.

Стефан снова встал. Он стоял, длинный, как журавль, слегка сутулясь; странное лицо его — (тридцать и три, вот его возраст, вот возраст всех в стране Грааля, тридцать и три) — казалось теперь куда старше. Он положил руку на грудь, нашаривая под рубашкой нательный крест — и нашарил, достал наружу, сжимая в кулаке.

— Боюсь, юноши, у вас есть только один выбор. Поверить мне — или же нет. Просто вспомнить все, что вы видели, всю вашу дорогу, слышанные слова; помолиться и сделать выбор — попробовать понять изнутри, правду я сказал вам или нет. Но я клянусь вам вот на этом Распятии, что не солгал ни словом.

Алан не сумел ничего как следует вспомнить, он увидел только свой сон близ станции Застава, только кричащий от боли поезд и того, кто обернулся к нему с места машиниста, обернулся, широко улыбаясь, с лицом, испачканным в саже… Страшно, Господи, куда же я влип, кто же может защитить меня от этого?

Тик-так, четко приговаривал будильник. Полосы солнца лежали на деревянном полу. Алан не смог с собой ничего поделать — он едва сдерживался, чтобы не потянуться к Стефану руками, ища спасения; только сказал:

— Отец Стефан… Я вам верю. Я верю вам. Скажите, что же теперь делать.

Фил еще молчал, словно и не слыша слов товарища. Он помотал головой, общаясь с какими-то внутренними своими оппонентами, отодрал кусочек корки от засохшей ссадины на локте — и сказал, глядя сквозь картинку с инквизиционным Домусом за заборчиком из железных прутьев, с дядькой в стеклянной кабинке, с глазами как нефтяные лужицы…

— Что же поделаешь. Кажется, придется вам поверить. Вы хотя бы… против них, а они — уж точно настоящее зло.

— Кто такие они, позвольте вас спросить? — неожиданно резко спросил Стефан.

Фил даже замялся с ответом, прикусил зубами нижнюю губу.

— Ну, как это — кто? Инквизиторы. Вообще церковь…

— Дался вам добрый орден святого Эмерика, — досадливо вздохнул священник. — Именно такая реакция и угодна Врагу, разве вы не понимаете? Это одна из целей, ради которых он пробрался в Святая Святых и воссел на Господнем месте. Годефрей, не дайте себя обмануть. Я зову вас не бороться против Церкви. Нет, послужить Церкви всеми силами.

— А как же…

— Я, вы двое, братья-эмериканцы со своими обетами. Кардинальская коллегия, ваш брат Ричард. Мои честные прихожане и все святые, пребывающие с Господом на небесах — мы есть Церковь. А тот, кто захотел осквернить Церковь в самом ее сердце — наш враг. Единственный враг. Вы это понимаете?

Фил опустил глаза. Он не знал ответа.

— Хорошо, — проговорил Стефан, отпуская нательный крестик. Он оказался серебряным, совсем простым и маленьким. С затертой гравированной фигуркой Распятого. — Хорошо, пока довольно и этого. На большее я не мог рассчитывать. Я очень рад, юноши, что вы хотя бы в главном мне поверили. И готов ответить, если смогу, на все ваши вопросы. «На все» значит — на все.

— Начнем сначала, — предложил Фил, на лбу которого проявилась горизонтальная стариковская морщина. — Как вы и собирались. Пришел Антихрист, который всех видит и все знает. Захватил Папский престол, чтобы осквернить церковь, и так далее. Но причем здесь мы? Зачем мы вам нужны?

И лицо Стефана было вовсе не торжественным, скорее уж грустным и слегка растерянным, когда он ответил, переводя каре-зеленый взгляд с одного юноши на другого, и было ему их, наверное, жаль, но он говорил правду.

— На свете родился Король. Истинный христианский правитель, которому суждено собрать около себя всех верных в Последние Дни. Он соберет войско из оставшихся, когда… придет день решающей битвы.

За домом гулко бухал сипловатый лай. Это старик Филимон объяснял зарвавшейся вороне, что ей здесь не место.

Двое юношей и один человек тридцати и трех лет сидели на узеньком крыльце, с трудом помещаясь на нем втроем. Фил щурился от света, держа коленями горячую металлическую кружку. Алан в свою кружку то и дело дул, самому себе мешая слушать.

— Да, род Помазанника Божия Артура, короля Былого и Грядущего, не пресекался. Да будет вам известно, что Мордред Предатель был не единственным его сыном. Если вы внимательно читали легенды Круглого Стола, вы должны это знать.

Алан слегка покраснел. Он всегда считал, что знает историю Логрии… ну… неплохо. Но сейчас он был явственно посрамлен.

Стефан, кажется, не заметил его замешательства. По крайней мере, не подал виду, что заметил.

— Когда Государь Артур был молод, он полюбил дочь герцога Санама. Звали ее Лионора. У них с Лионорой родился сын, старшее дитя Артура, по имени Борр Бесстрашное Сердце.

А, вот теперь Алан вспомнил! Имена тех, кто исцелял сэра Уррия, он помнил наизусть — и имя выскочило на свет, как одна строчка стихотворения тянет за собою целую строфу.

— Sir Borre le Cure Hardy, kynge Arthurs sone…

Стефан взглянул на юношу одобрительно, впервые за весь разговор улыбнулся — не углами губ, а широко.

— Молодец. Вспомнил. Так вот, о девице Лионоре. Король, должно быть, желал на ней жениться — но она вскоре после родов занедужила и умерла. У юного Артура тогда была война по всем границам, нужно было спасать короля Леодегранса. Да, того самого, который потом подарил ему Круглый Стол и отдал в жены свою дочь… Гвенивер. Гвенивер, которая на беду оказалась бесплодной.

Фил неопределенно хмыкнул. Но когда к нему обернулись, замотал головой — продолжайте, продолжайте — и сунул нос в кружку с мятой.

— А может быть, и не на беду. Потому что таким образом род Короля таился в тени, как семя, которое вызревает в земле до срока. Мальчика отдали на воспитание Мерлину, который его пристроил на время в хороший монастырь, а когда он вырос, то явился ко двору и стал добрым рыцарем. Честным и отважным.

— А почему о нем никто ничего не знал? — с легкой ноткой вызова спросил Фил.

— Почему же никто? Вот Алан знает, — Стефан кивнул на знатока легенд, котоый слегка покраснел. — Кроме того, так было лучше. Это помогло сохранить кровь Истинного Короля до дней великой нужды. До сегодняшних дней.

— Вы хотите сказать, что род Борра не пресекался?

— Конечно же. Он продолжался по мужской линии, хотя потомки этого рода никогда не были королями. Чаще всего они были просто честными рыцарями, вассалами, несущими свою службу. Я не уверен, что они знали, что за кровь течет в их жилах. Я и сам не знаю истории этого рода — по крайней мере, всей. Знаю только, что тот, кому суждено стать последним королем, уже родился на свет. И что он происходит от короля Артура по прямой линии.

— Но ведь… Король Артур должен был вернуться сам, — тихонько возразил Алан, с болью, с невыносимой любовью вспоминая, как об этом говорил Рик — пьяный с двух глотков вина, раскрасневшийся при свечном свете в маленьком подвальчике Ордена… «Ребята, тост: за возвращение Короля. А? Рекс квондам, рекскве футурум?» «Братик, а ты правда веришь в Артура?» «Ну… Конечно. Наверное, верю. Почему бы нет.»

— Приплыть в стеклянной ладье с острова Авильон, — кивнул Стефан, вытягивая на ступеньках длинные ноги. — Пробудиться. Вернуться. Во плоти. Кто знает, может быть, он и вернулся — таким вот образом. Я знаю только то, что я знаю, юноши. Это сказал мне отец Иосиф… Когда я видел его в последний раз. В день, когда он вывел меня из тюрьмы. Я сказал бы — из темницы, да только там было светло. Пожалуй, даже слишком светло… Но я говорю о Короле.

— Да, — вставил неукротимый Фил, щурясь поверх дымящейся кружки. — Именно. Король — это очень здорово. Если я его встречу и если он меня убедит, что он — король, я буду рад ему служить. Но если ради этого знания мы и…э-э…

— Этим знанием теперь владеют четверо людей, — продолжил Стефан, пользуясь паузой. — Это мы трое. И еще один. Зверь.

— А сам Король?

— Не думаю, чтобы он что-нибудь знал, если его время еще не пришло. Разве что догадывается. Но плохо не это, плохо другое…

— Что Антихрист про него знает?..

— Да. И не просто знает. Он понимает, что Король опасен для него, что именно этот человек наиболее всего неугоден ему среди живущих. И Зверь ищет его, чтобы убить, а искать он умеет хорошо.

Почему-то было холодно. Алан тянул горяченный мятный чай, сложив губы трубочкой, но сквозняк не переставал гулять через его тело — в открытую дверь за спиной. Вот что такое — тень, подумал он, зажмуриваясь, как от горечи во рту.

И в холоде — что ж вы хотите, еще весна, и день ветреный, по небу несутся облака, порой закрывая солнце — прозвучали слова Стефана, именно такие, каких Алан и ждал.

— Мы должны успеть первыми. Юноши, мы должны опередить Зверя в его поисках. Вы двое пришли сюда, чтобы я отправил вас на поиски Короля.

Алана на свете не интересовали никакие короли. Его интересовало, пожалуй, только одно. И хотя это был холодный интерес, недобрый и неправильный, но его нельзя было больше выносить внутри себя.

— Получается… Это получается, мы сюда шли, чтобы спасти моего брата — а пришли совсем для другого? И вы со своим… Граалевским знанием и святым отцом — все про это знали?

Стефан не ответил, но его честные, грустные глаза отвечали за него. «Да», прочитал в них Алан, и кружка так запрыгала в его руках, что сколько-то горячего чая пролилось на колени. Ал этого даже не почувствовал.

— А Рик — это что, была наживка на крючке, чтобы нас сюда заманить? Он… Мой брат… Умер ни за что, только для того, чтобы мы к вам явились?

— А то как же, — ответ пришел с совсем неожиданной стороны. Фил сидел, широко расставив ноги в здоровенных ботинках и криво улыбаясь. — А ты как думал, цыпленочек? Все святые мира придумали отличный способ нас с тобою, великих и замечательных, использовать. Заманить в эту дыру Риком, показать тебе пару страшных снов, подсунуть старую газету… А потом удивить вестью про Короля и ожидать, что мы пинком под зад отправимся, распевая благодарственные гимны, выполнять спецзадание. Что-то у мировых сил, дорогой отец Стефан, методы слишком… подловатые.

— Не говорите так, — неожиданно тихо попросил Стефан, на щеках которого проступили красные пятна. — Не нам… осуждать промысел Божий. Известно, что нас приводят всюду самыми легкими для нас путями.

— Легкими? — взорвался Алан, вцепляясь в кружку, как солдат — в последнюю ручную гранату. Слезы начинали закипать у него в уголках глаз. — Ничего себе, лихорадка! У меня, между прочим, умер брат, единственный, который… С которым мы… А, плевать! Разве это важно для ваших поганых святых? У них свои делишки, одним Риком больше, одним — меньше, для великого дела и десятью такими, как он, пожертвовать не жалко!

— Если он умер, конечно, — жутковато-спокойным голосом выговорил Фил, вставая. Против солнца он казался совсем черным… И очень большим. — В конце концов, кому какое дело? Его участие в истории закончилось.

В голове у Алана заскрипели какие-то тугие колесики, когда до него дошел смысл Филовых слов. Он тоже вскочил, весь оставшийся чай выплеснулся на ступеньки, брызнул кипятком на обнаженную руку Стефана, сидевшего посредине.

Стефан не двинулся с места, не встал, чтобы сравняться с ними ростом. Вода стекала по его запястью — на дерево крыльца, оставляя на ошпаренной коже красноватые следы. Он смотрел снизу вверх в глаза Алану, словно забыв про Фила, и Ал внезапно понял, на что же похожи цветом глаза бывшего кардинала. На Риковы глаза… А значит, и на мамины. И на его собственные, Алановы — тоже.

— Юноша, — проговорил Стефан медленно, будто подбирая слова. — Не оскорбляй в порыве горя вещей, за которые умирали люди и лучше нас с тобою. За которые, в частности, умер твой брат. Откуда нам знать, не ему ли из вас троих достался самый светлый и легкий путь? У каждого человека своя дорога, и никто другой не в силах ее изменить. Твой брат погиб не затем, чтобы привести вас сюда, но лишь ради спасения собственной души, потому что Господь ведет каждого к Себе ради него самого. А если эта смерть послужила чему-то еще — мы должны только радоваться… Хотя не мне говорить, насколько это трудно.

С Ричардом все хорошо, — добавил он совсем тихо и поднял все еще мокрую от чая ладонь, чтобы погладить Алана по мертво свисающей руке.

Тот безвольно сел обратно на скамейку, очень желая заплакать, но почему-то разучившись это делать.

— И ты сядь, — бросил Стефан неожиданно требовательным голосом, и самое странное, что Фил подчинился. Какое-то время они сидели молча — все трое, Стефан — посредине, и призрак близкой драки, только что застилавший Филу глаза, медленно распадался на пряди тумана.

Я ведь его чуть не ударил, отца Стефана, с изумлением подумал Алан, будто приходя в себя от сонной одури. Я не знаю, что это было. Хорошо, что оно ушло. Но как пусто, Боже мой, как жутко. Может, было бы менее страшно, если бы не светило солнышко и не орали бы птицы.

И голос Фила он услышал как бы издалека — усталый голос, спрашивающий так обыденно и спокойно, как о предстоящей долгой, нелюбимой, но важной работе.

— Ну, и где же, по-вашему, надо его искать?..

— …Я знаю немного. Все, что я знаю наверняка, скажу вам. Король сейчас находится в нашей стране. Я не знаю, сколько ему сейчас лет и как он выглядит. И где именно он живет — тоже не могу сказать.

— Что же, святой Иосиф из Аримафеи ничего не знает? — усмехнулся Фил одной стороной рта. — Или просто не все рассказывает, чтоб искать было интересней, а то не спортивно?..

— Юноша, не упоминай всуе имена святых, — спокойно отозвался Стефан, но Алан чуть вздрогнул от его интонации. — Я не знаю, сколько ведомо святым. Но дело в том, что все, что ведомо мне, ведомо и Зверю. Мы связаны с ним теснее, чем любому из нас того хотелось бы… И порой по ночам я чувствую, как он смотрит в мои сны, хотя и не знает, где и на какой постели отдыхает мое смертное тело. Порою же я проникаю в его мысли, сам не желая того. Но чего бы я ни хотел, сейчас мы со Зверем — как радиоприемники, настроенные на одну и ту же волну.

Фил смигнул, глядя в сторону. Ему стало очень… Не то что бы страшно, нет. Просто очень неприятно… И как-то так знакомо неприятно, что лучше об этом и совсем не думать.

— Теперь ты понимаешь, почему я знаю столько, сколько знаю. Сам я не могу искать Короля. Когда идет охота, лучше быть зверьком поменьше. А я сейчас для охотника — крупная дичь, и могу все испортить, просто покинув свое убежище. Но у меня есть весть для тех, кто пойдет в этот поход. Мне были открыты три приметы, по которым вы узнаете Короля среди других людей.

Алан почему-то воровато огляделся — не подслушает ли кто. Но из-за дома только важно вышел Филимон, уселся у крыльца и принялся церемонно чесать задней лапой седое стоячее ухо.

— Вот эти приметы. Первая: при встрече с вами Король назовет имя Господа. Это будет первое, что он скажет. Вторая примета: вам его назовут. И третья: искать Короля надлежит в Центре Веры.

Алан недоуменно хлопнул глазами и воззрился на товарища. Но на лице Фила тоже не светилось радостного понимания.

— И что это за… галиматья? Что это все значит? С детства ненавижу шарады.

— У вас хоть какие-нибудь предположения есть? — жалобно воззвал Алан, которому казалось, что над ним издеваются.

— Неважно, — Стефан покачал тяжелой головой. — Отвечу честно — да, у меня есть предположения. Мой разум породил их без участия воли. Но вам я их не скажу, потому что боюсь сбить вас с правильного пути. Если мое понимание окажется ложным, и это задержит вас в поиске хотя бы на день — этот единственный день может все погубить. Вы должны стараться понять все сами. С Божьей помощью. Ведь это ваш поход, не мой… — Он помолчал и добавил нехотя: — Кроме того, я запрещаю себе об этом думать. Для меня это слишком опасно. Вы знаете, почему.

Ох, они знали. Ох, знали, и хотя Филу никогда не снилась залитая светом электричка и оборачивающийся из кабины машиниста, улыбающийся… Но у него были свои сны. Давно еще, в детстве.

— Понятно, — быстро сказал он, чтобы не думать об этом. — Значит, в центре веры. Я понял. И что же… Считается, что Короля должен найти один из нас?

— Нет. Вы вдвоем, — поправил Стефан, забирая из Филовых рук кружку с остывшим уже чаем, чтобы дать Алану отпить. Он двинул бровями, заметив, как недовольно дернулось лицо Фила при слове «вдвоем». И Ал тоже, кажется, был не в силах радоваться перспективе что-то делать в такой компании. Ему показалось, что щека все еще саднит от той Сент-Винсентской оплеухи… Первой за всю его восемнадцатилетнюю жизнь. Но Стефан продолжал говорить, и в крайнем унынии Алан покорно понимал, что это, кажется, правда.

— Что же поделаешь, юноши, если вы сейчас — отряд. Отряды составляются не людьми, и не нам решать, кого выбрать себе в спутники. Важно только одно — насколько хорошо вы можете сделать то, что нужно. Кроме того, — он слегка улыбнулся, — вы… идеально подходите друг к другу. Если вам сейчас так не кажется, значит, покажется позже.

Да уж, не казалось так Алану, совершенно не казалось. Но его-то никто почему-то и не спрашивал, и самое странное, что он был этим доволен. Потому что все происходящее покоилось в надежных руках, и в этом была Аловская смелость. Только в этом. Немного ж было той смелости, но — уж сколько есть.

А может, эта штука называлась и не смелость, а еще как-нибудь. Например, вера. Как бы то ни было, в лесном домике возле деревушки Преображенское, наслушавшись речей о страшных чудесах, получив смертельные вести, Алан Эрих должен был что-то решить. Навеки принять, что мир совершенно безумен, ввязаться в нечто, готовое забрать его целиком… Отдать себя тому, чего он даже толком не понимал, только надеялся, что оно — правильное… Или не сделать этого.

Он смотрел на зеленую-зеленую траву, пробивавшуюся сквозь ковер прошлогодних буковых листьев. Цветущие буки пахнут одним из запахов рая, а в раю, может быть, живет Рик. И если хочется умереть, то это никак не может быть правдой, потому что смерть ужасна, если хоть слегка представить ее себе.

— Еще вы не должны проводить в одном месте трех ночей, — говорил неотвязный голос Стефана, голос, похожий на смерть. — Бойтесь опоздать и помните — если два дня не принесли вам успеха, на третий вы должны уходить.

Я не хочу, мама, я не хочу. Я хочу вернуться назад, хочу, чтобы этого всего никогда не было. Куда угодно, в какие-то минуты, которые казались мне ужасными, из которых я рад был убежать… К голодным дням в крохотной квартире, когда ушел отец. К скарлатине в девять лет, когда я лежал в больнице и чуть не помер от болезни и от тоски. К школьной драке в одиночку — против троих, да что там «драке», меня просто побили тогда, вот и все. К черному унижению, когда я лежал лицом вниз на кровати и жевал подушку, чтобы не орать под ударами отчимского ремня… К любому дню, к любой минуте, когда все было еще очень прекрасно и правильно, потому что был жив мой брат, был жив Рик.

…И именно Рик спас его своим самым незаметным деянием, тем, которому основатель ордена сверденкрейцеров не мог придать никакого значения… Но откуда нам знать, что и было нашим предназначением? Вполне вероятно, что Ричард Эрих прошел свой двадцатидвухлетний земной путь именно ради того, чтобы нацарапать несколько слов шариковой ручкой на оборотной стороне листочка, выдранного из блокнота… Листочка, где рисунок шлема и недоигранный морской бой. Записка брату, последние слова. «Купи хлеба и картош». «Не поминай лихом.» «Не волнуйся. Будь молодцом». Нет, не молодцом — «настоящим рыц.»…

И вспомнив — «Настоящим рыц.», и зная, что не ослушается брата, его просьбы с той стороны, не порвет последнюю ниточку, соединяющую их с Риком, оставляющую Рика на земле — Алан встал. Посмотрел, щурясь, в буковую золото-зеленую даль. Листва у них по весне такая, будто деревья пьют свет и зеленое молоко…

— Хорошо, Стефан. Я согласен. Я пойду искать Короля… Когда вы скажете. Только… я ничего не понял из этих примет.

Стефан посмотрел на Фила. Он сидел, привалясь затылком к деревянным перильцам, и на лице его лежала колеблющаяся тень листвы. Глаза его были закрыты.

Почувствовав взгляд, он чуть дернул губами, сжатыми в прямую линию.

— Я должен что-то сказать?

— Нет, Годефрей, — неожиданно мягко ответил Стефан. — Как хочешь. Это только твое дело.

— Да ладно уж — только мое… Все, кажется, давно за меня решили. Ладно. Я согласен в это впутаться. Не цыпленочку же одному свершать подвиги, если он не соображает, где север, где юг. Лето длинное, нашего ордена все равно больше нет, а вам я почти что верю. То есть… Не так, Стефан. Я верю только в то, что ты… Что вы хотите, как лучше.

— Спасибо.

— Что нам, кстати, делать с этим королем Кьюр-Харди, когда мы его наконец обретем? — спросил Фил, открывая глаза, и интонации его чего-то не хватало. Например, веры в то, что это в самом деле случится. — Присягнуть ему на месте, рассказать, как и что — или представить его Президенту?

— Для первого — еще рано, без второго вряд ли получится обойтись, а третьего нельзя делать ни в коем случае, — отвечал Стефан, похоже, совершенно серьезно. — Найдя Короля, вы должны привести его сюда, ко мне. Как можно скорее. А для этого вам придется все ему расказать.

— Так он и поверил, — фыркнул мерзкий Фил. — Представляешь, Эрих? Живет себе дядька, горя не ведает — и вдруг к нему заявляются двое таких вот орлов и начинают заливать про Круглый Стол и про Антихриста! Вот ты бы как отреагровал на сообщение «Здрасьте, вы наш король былого и грядущего»?

— Если меня не обманывает интуиция, с этим проблем не будет, — Стефан продолжал говорить на полном серьезе. — Трудность в другом. В том, чтобы не опоздать.

Погода, кажется, портилась. С юго-востока наползало что-то темное, меж деревьев похожее на чернильную заливку. Алан зябко пожал плечами, глядя на грозовеющее небо.

— Пойдемте в дом, — Стефан, тоже следивший за тучей, поднялся на ноги. — Хотя нет: ты, Алан, ступай в дом, а ты, Годефрей, если тебе не трудно — пойдем со мной, уберем дрова в сарай. Я сегодня сколько-то наколол, но они прямо за домом лежат…

Алан, опустив голову, как от тяжкой вины, шагнул через порог — и на миг показалось, что он пытается войти в очень узкие ворота, протиснуться в тесный дверной проем, и рвется одежда, и трещат кости… Но оказаться по ту сторону ворот очень надо. Даже если придется бросить по эту сторону все, что несешь с собой… Потому что, как ни плачь, туда, куда так сильно нужно попасть, ведет только один-единственный вход.

Глава 3. Фил

«Только один-единственный вход ведет в Царство Божие, и это узкие врата. Чтобы пройти в них, нужно многое оставить по эту сторону. Почти все. Так было, так будет всегда. Все благое, что оставите, вы обретете снова, когда войдете.»

Ага, многое нужно оставить. Учебу, работу. И драгоценное свое здоровье.

Фил опять начал кашлять, глаза его слезились. Это был проклятущий — не то грипп, не то сентябрьский бронхит, душивший его уже третий день, но сегодня разыгравшийся особенно сильно. Несмотря на могучее телосложение, здоровьем Фил не отличался — Алан, как ни смешно, оказался его выносливее, ни разу еще не чихнул, и недосыпание на нем не очень сказывалось… А на Фила почему-то даже нетопленный Монкенский вокзал сейчас действовал губительно.

Напутственные слова Стефана насчет входа в Царство Божие, как всегда, лезли в голову не вовремя. Как раз когда Фил в очередной раз пробовал на досуге мыслить над «центром веры» и своим участием в этой истории.

Они с Аланом, поразмыслив, пришли к единогласному решению, что имеется в виду какое-то место, очень прославленное с точки зрения христианства. Знаменитый монастырь там или город с какой-нибудь особенной церковью. Первое, что приходит в голову — конечно же, Хальенова Купель на Вейне, самый настоящий Центр Веры — дело даже не в тамошнем монастыре, а в том, что именно раз оттуда после Хальенова крещения христианство по стране пошло… Кто же не знает легенды про святого Гильдаса и обращение вайкинга Халлена Завоевателя?

Хальенова Купель и стала первым местом, куда двое искателей Короля поехали. Было это еще в мае, и погода стояла отличная, и во францисканском монастыре их приняли прекрасно… Знаменитая «купель» оказалась просто небольшой заводью на Вейне; невдалеке в реку впадал ее приток, Ренна, и на полуостровке меж двух потоков и стоял белоснежный монастырь. Соседний городок Фраттерен оказался чистеньким, светлым, очень старинным и очень похожим на пригород монастыря. Вообще когда Фил с Аланом первый раз увидели ярко-белые монастырские башни на фоне ярко-зеленой травы и ярко-синего неба, они было подумали, что пришли куда должно. И теперь остается сущий пустяк — войти в монастырскую церковь и увидеть там у бокового алтаря коленопреклоненную фигуру величественного сложения. Которая при виде их поднимется с колен и поприветствует словами «Слава Иисусу Христу», как это и положено делать доброму христианину в церкви… Здравствуйте, ваше величество, вот мы и пришли.

Подвез их до Фраттерена, а потом и до обители, самый настоящий монах. Вернее, послушник-водитель, везший полный фургон леса на монастырские нужды. Послушника звали Доминик, то бишь «принадлежащий Господу», и был это добрый и разговорчивый парень лет тридцати, носил бурую францисканскую рясу, но вот тонзурки пока не имел. Он угостил паломников — Алан и Фил назвались паломниками — отличными бутербродами (в пятницу — не мясными, а с красной рыбкой) и подарил им по бумажной иконке на память. Алану — изображение его святого, Короля Грааля с чашей в руках, а Филу почему-то — Михаила Архангела, с попираемым змием не больше собачонки размером. В общем, все складывалось на редкость удачно… За единственным исключением — три дня, проведенные в монастырской гостинице, не принесли никакого результата. Ал, правда, усердно посещал дважды в день монастырскую церковь; а Фил просто сердито околачивался по обители, размышляя, в какой бы центр веры отправиться следующим номером программы.

Следующим на очереди стал город Форт-Раймонд. Правда, Фил последнее время что-то охладел к ордену Святого Эмерика, но нельзя не признать, что именно монастырь святого Раймонда был самым крупным в стране эмериканским просветительным центром. При монастыре располагалась знаменитая семинария, основанная веков эдак семь назад вышеупомянутым братом Раймондом, «универсальным доктором» богословия. Есть про него легенда, что писал он богословские трактаты с двадцати до семидесяти лет, а на семьдесят первом явился к нему Господь Собственной персоной и говорит: «Раймонд, чего ты хочешь? Хорошо ты мне служил, хочу я тебя как-нибудь наградить». «Да ничего я не хочу, кроме Тебя, Господи», — отвечал старенький Раймонд, радостно смеясь. А может, и благоговейно рыдая. «Понял я теперь, Господи, что не познать Тебя разумом, и все мои трактаты — форменная чушь.» И бросил с тех пор свое богословие, принялся музыку сочинять…

Книжки с этой и другими подобными историями в обилии продавались в магазинчике при гостинице. Алан их листал не без интереса, пока Фил уныло торговался с обслугой за цену на комнатку. Вообще этот монастырь сильно отличался от Фраттеренского: какой-то он был более современный, может, из-за семинарии в его стенах, из-за издательского центра и прочих околоцерковных учреждений… Если у Хальеновой Купели в монастырской лавке торговали свежим квасом и самодельными крестами из кипариса, то здесь в книжном магазине распоряжался делового вида монах в сером костюмчике. Но эмериканский монастырь помог не более францисканского. Никто не бросался к ним навстречу, восклицая имя Божие; ни на кого не указывали сотни перстов, не слышалось восторженных выкриков: «Вот он, ваш король былого и грядущего, грядет прямо из былого в настоящее…» В общем, вечером третьего дня пилигримы уезжали прочь на туристском автобусе, увозя с собою единственный трофей — пластмассовые четки, подарок очкастого доброго монаха в сером костюмчике (так они порой по-мирски ходили, устав предписывал одеваться соответственно эпохе). Этому святому отцу почему-то приглянулся Алан. Фил же от серых монашеских фигурок все три дня дергался — все ждал, что среди них вот-вот замелькают другие фигуры, тоже серые, но темнее, с нашивками оливковой ветви на рукавах…

Алан не знал, да и не узнал никогда, что приятного вида дяденька, принявший у него нехитрую исповедь (гневался, врал… Пару раз впал в отчаяние… Хотел ударить Фила кулаком в челюсть… Больше грехов не помню, к сожалению…) и подаривший ему пластмассовые четки с белым крестиком, был Великим Инквизитором Магнаборга.

Следующим пунктом назначения двоих слегка разуверившихся паладинов стал город Гент. Там в средневековом соборе покоились мощи святой Вероники, той самой, что сохранила истинный образ Господень, утерев Ему лицо платком по дороге на Голгофу. На платке-то и отпечатался святой лик в потеках крови от тернового венца, помилуй нас и сохрани.

В Генте одну ночь пилигримы провели на вокзале, а вторую — в спальниках, под кустом в Антониевом парке, неподалеку от статуи великого полководца. Тогда уже наступил июнь — самое начало, по ночам тепло… Путь от Форт-Раймонда занял около недели. А толку все равно не было.

Недалеко от окситанской границы был прекрасный монастырь сестер-Кларисс. Правда, мужчин-паломников там не принимали, разве что в монастырском госпитале. Ничего, положенные два дня Алан с Филом провели в соседнем лесочке, здраво рассудив, что ломать ногу ради попадания в здешнюю больницу никому не хочется. Затея все больше казалась тщетной и не имеющей смысла.

Еще пара дней в Сен-Винсенте, пришедшаяся уже на середину июля, ненамного изменила мнение Алана об этом городе. На этот раз они снова влипли в драку — не везло им с этим городом! — и просидели в кутузке положенные десять суток, потерянное время, потерянное… Больше всего за время пребывания узником Фила бесил Стефанский запрет не ночевать трех ночей под одной крышей. Но кто же мог знать, достопочтенный кардинал Ксаверий, что мы нарвемся в переулке на тех же самых молодцев, что и пару месяцев назад? И они, конечно, не могли не узнать беловолосой эриховой головы, светящейся в сумерках…

Правда, Эрих на этот раз лучше себя показал. Он даже минут десять не без успеха сопротивлялся некоему бритоголовому господину, пока не приехала вызванная кем-то из прохожих полиция. И травмы были несерьезные — у Алана легкое сотрясение мозга, а у Фила порезанная левая рука. Хорошо, он в толстой ветровке был, рука цела осталась. Зато ветровка… пришлось ее выкинуть.

Славный город Сент-Винсент, истинный центр веры.

И пошло, и поехало… Монастырь бенедиктинцев в восточных предгорьях. Община «Друзей святого Франциска» в городе Кастелен. Окружной центр Успенск с храмом Успения Богородицы, самой древней церковью в стране… Город Элдборг, где, по преданию, гонители-язычники восемьсот лет назад принесли в жертву сто пленных христиан… Село Кармикаэль, Крепость Михаила, где некогда родился недавно канонизированный проповедник отец Роман… Фил и Алан искали. Они ночевали на вокзалах, в подвалах домов, в городских парках на скамеечках, в стогу сена, в палатке, поставленной на выгоне — это обнаружилось утром, когда пилигримов разбудило зычное мычание над самым ухом.

Если бы Фил был паломником-богомольцем, он, наверное, не нашел бы способа лучше провести летние деньки. За эти три месяца — нет, уже четыре — он познал о святых местах обожаемого отечества больше, чем за предыдущие двадцать два года. Но Фил паломником-богомольцем категоричеки не был, и потому сие времяпровождение вызывало у него только одно желание — плюнуть кое-кому в глаза… И он даже знал, кому именно.

Если бы не Алан, он уже непременно плюнул бы. Не в глаза, конечно, Фил не обладал мелкой мстительностью — нет, плюнул бы на эту дурацкую затею с королем и центром веры. Работу ради бесконечных познавательных странствий на лето пришлось бросить, половину хоть сколько-нибудь ценных вещей — магнитофон, энциклопедию «История оружия», дорогущий вечерний костюм — отнести в магазин «Из рук в руки». Все бы ничего, если бы подобные жертвы приносили хоть какой-то плод. Так ведь нет! Время шло, лето кончилось, в списке святых мест оставалась сплошная мелочь, за центр веры сходящая с огромной натяжкой. С неделю назад пришла осень. А с ней — необходимость выбирать: бросать колледж ради Стефановых поисков или бросать эти никчемные поиски ради продолжения учебы.

И сегодня, на вокзале в городе Монкен, в зале ожидания, где по стеклам мутно стекала осенняя морось, Фил все больше склонялся ко второму образу действий. Честно говоря, он начал к этому склоняться еще после монастыря сестер святой Клары. И так бы он и сделал в конце концов, если бы… Если бы не Эрих.

Нельзя сказать, что из них двоих Алан постоянно сохранял бодрость духа; дорожная грязь и скверное питание его огорчали куда больше, чем непрошибаемого Фила. Но оставалась в нем какая-то… спокойная уверенность, что ли. Доверие. Стефану этому дурацкому и его словам.

Эта уверенность доходила порой до идиотизма. Именно Алан, выходя за ворота Форт-Раймондской обители, жизнерадостно произнес, глядя не на мрачного Фила, а куда-то в розовеющую закатную даль:

— Ну, вот. Значит, опять промахнулись. Ну что, какой у нас там следующий центр веры на очереди?

Это он купил в Генте, в лавочке при соборе, брошюрку «Спутник паломника», которая стала на грядущие месяцы Филовым врагом номер один. В полупустых ночных электричках Алан сосредоточенно шуршал ее сероватыми листиками, выискивая новое святое место, очевидно, еще более святое, чем все предыдущие, и зачитывал торжественно, как Бог весть какую удачную стихотворную строфу:

— «Селение Изобильное, до Реформации носившее название Императорское, стоит на месте разрушенного монастыря бенедиктинцев. В 125 году Реформации община Святого Семейства воздвигла там часовню в честь монахов, мученически погибших в горских войнах. Братья святого Бенедикта выдержали полугодовую блокаду, питаясь только запасами монастыря, и каждый день трижды в сутки по округе разносился колокольный звон — осажденные служили мессу за души своих врагов, молясь, чтобы тем открылись истины христианства…» Фил! Прекрасное место! Посмотри по карте, где там это Изобильное?

И от того, чтобы выйти на следующей же станции и пересесть на электричку до Магнаборга, Фила останавливала только мысль, что Эрих-то этого не сделает. Если он, Фил, уйдет, его спутник продолжит поиски один. И подохнет на второй же день, избитый какими-нибудь местными гадами, или же просто заблудится в придорожном леске и утонет в болоте. А этого Фил почему-то не мог допустить, хотя порой с трудом сдерживался, чтобы не врезать своему треклятому спутнику между глаз. Ну не мог он его так оставить. Потому что это же был Риков брат.

Рик словно бы оставил этого младенца другу в наследство. И теперь бросить бестолкового цыпленочка на дороге неизвестно куда и зачем означало… ну, как бы Рика бросить. Не сделать что-то последнее, о чем тот попросил. Потому что Рик бы попросил…

Это ведь Алан, выйдя из Сент-Винсентского изолятора на свет Божий, потирая ладонями еще спящие, красноватые глаза (их подняли в половину седьмого утра, чтобы выпустить на вольную волю), растерянно, но совершенно твердо, будто так и должно быть, отвечал Филу на его выплюнутые, как надоевшая жвачка, слова («Ну, все, с меня хватит. Пожалуй, поискали королей — и довольно, пора домой»):

— Ты, Фил… Поступай как знаешь. А я буду искать дальше… Потому что я отцу Стефану обещал.

Обещал…

Может, это было волшебное слово «обещал». А может, еще что-нибудь. Но Фил остался, Фил вместо того, чтобы отправиться на вокзал, высматривать подходящий поезд до родной столицы, зашагал на трамвайную остановку, чтобы сначала выбираться за город, потом — стопом по шоссе до Виттенберга, а оттуда — по трассе местного значения, на Кастелен, при успехе можно дней за пять добраться, если остановиться в том же Форт-Раймонде, в их странноприимном доме — по две марки за койко-место на ночь.

И об этом своем решении он сожалел теперь, сидя в пластиковом кресле грязно-голубого цвета, мрачно глядя в темное запотевшее окно. На подоконнике — улечься бы туда, да уборщики все равно прогонят — стояла пластмассовая пальма в кадке, должно быть, украшение вокзала. Чтобы посетителям не так тоскливо было ожидать поезда. Смотри себе на пальму и думай, что ты у моря, на окситанском курорте… Боже мой, до чего же мерзкая пальма. Так бы и выдрал ее к Темным.

Фил опять согнулся, заходясь в натужном кашле. Горло его изнутри словно натерли наждачной бумагой. Сентябрь выдался не холодный, но переменчивый, с дождями, подлыми влажными ветрами — все, что вам нужно для пробуждения бронхита. Выкашливая под ноги душу, Фил несколько секунд посипел, как вымирающий динозавр, в попытке восстановить дыхание. Алан тревожно взирал на него с соседнего сиденья. Он, как всегда, читал «Спутник паломника» — вернее, пытался читать. Дело в том, что последнее предложение «Спутника» — этот самый город Монкен, некогда выросший вокруг монашеской п?стыни — было принято два дна назад. Книжечка кончилась.

Монкен, бывший архидиоцез отца Стефана, с превеликой натяжкой сходил за какой бы то ни было «центр веры». Ничего себе центр — обитель давно разрушена, от нее осталась только действующая церковь; город как город — окружной центр, четыре храма, два магазина «духовной литературы», странноприимный домик францисканцев — и тот уже по инициативе Стефана построили… Собственно, Фил согласился на посещение этого сомнительного «центра» по одной только причине — через Монкен проходило шоссе до Кристеншельда. А оттуда рукой подать до Преображенки, если, конечно, успеть на единственный в сутки автобус. Филу же очень хотелось — да нет, он был твердо намерен! — посетить в его уединении почтенного отца Стефана. Отца Стефана, инициатора этого идиотского предприятия. Разок заглянуть в его честные глаза, спросить — так, мол, и так, дорогой пророк… Не пора ли нам с Аланом домой? А то, знаете, что-то мы утомились. Может, вам еще пара откровений была, и искать все-таки никого не надо?

К Стефану хотел заехать и Алан. Но совсем по другой причине — чтобы обстоятельно доложить о ходе поисков, спросить, все ли было сделано правильно. И заодно подогреть умирающую уверенность, что они с Филом не просто идиоты, а исполнители важного задания. А кроме того, он хотел видеть Стефана. Очень хотел. Непонятно зачем — просто так… Потому что любил его, наверное. Потому что с некоторых пор ему было больше некого любить.

— Ох, Фил, как же ты кашляешь…

— Как умею, — мрачно пошутил тот, разгибаясь и с тоскою понимая, что сплюнуть здесь некуда. — Извини, дорогой, но по-другому не могу.

— Может, у тебя бронхит? — догадался смекалистый Эрих, откладывая книжку. Вид у него самого тоже был не цветущий — под глазами темные круги от недосыпания, кожа желтоватая, на подбородке — след зажившей ссадины. Это Сент-Винсентский подарочек от старых знакомых, до сих пор не исчез.

— Может, — немногословный Фил пожал плечами. Эх, сейчас бы горячего чаю с медом, да в постельку… Хотя бы в спальничек. На лавочку в электричке. Но предыдущая электричка до надобного Кристеншельда улизнула за пять минут до прихода пилигримов на вокзал, а следующая ожидалась в шесть-тридцать утра. Не слишком-то радостная весть в половину двенадцатого ночи.

— Может, у тебя жар? При бронхите всегда бывает жар…

Фил не успел увернуться — тот уже потянулся, прикоснулся ему ко лбу прохладной ладонью, а потом, обеспокоенно сдвинув брови, и губами. Губы у Эриха были сухие и чуть обметанные ветром, шершавые. Так мама с самого детства определяла у них с братом температуру, но мама Фила, очевидно, делала иначе. Потому что Фил отдернулся пораженно, едва ли не брезгливо.

— Эй… Ты чего?..

— И точно, жар, — сообщил Алан будто бы со скрытым удовлетворением, скрещивая руки на груди, как суровый доктор при обследовании. — Не выпьешь ли ты аспирина, в таком случае? А с утра мы купим вон в том киоске горячего чаю и нальем в него противокашлевых капель.

— К темным, — поморщился Фил, известный ненавистник лекарств, взъерошивая ладонью слегка отросшие черные волосы. — Ерунда, само пройдет. Аспирином тут не поможешь, поможет мне только посмотреть в глаза одному… Старому дурню.

— Стефан не дурень, — мгновенно вспыхнул Алан, краснея от собственной горячности. — Он же… Ну, Фил, он святой или вроде того. Если у нас чего-то не получается, это значит, мы что-то неправильно поняли. А сэр Стефан тут ни при чем.

— Ладно, — Филу не хотелось спорить. Признаться, было ему так плохо, что делать вообще ничего не хотелось, только лежать и иногда кашлять. Горло его изнутри саднило и раздирало, и говорить было не слишком-то приятно. — Неважно. Дай поспать.

— Ты что, ему правда не веришь? — тихонько спросил Алан, глядя в сторону. Они были одни в просторном полутемном зале, если не считать вокзальной рыжей кошки, гордо умывавшейся лапкою посредине зала, под электронными часами, и старенького бродяжки, спящего на тюках в дальнем углу. Полутемный зал, одна из синеватых ламп дневного света чуть мигала, вторая горела ровно, пальма на подоконнике отбрасывала длинную тень. Сразу видно, что это провинция — в Магнаборге в это время граждане только начинают выходить на прогулку, а этот город, похоже, уже спит. Только окошечко кассы светится, а за ним бедная кассирша, наверное, пьет крепкий кофе.

— Я? Стефану? — переспросил Фил, вместо честного возмущения, которое должен бы вызвать подобный вопрос, испытывая неожиданное замешательство. Ответил бы «нет», да только, похоже, это неправда. Ответил бы «да» — но он никогда не умел верить в некоторые вещи… В такие, как…

Стефан в самом деле умел лечить все болезни, вспомнил Фил запоздало. И ваш бронхит тоже, молодой человек — своим мятным отваром. Они с Аланом жили у бывшего кардинала, а ныне — отлученного священника без права служения — дня три, и сами видели, как к нему приходили люди. Женщина принесла кашляющего младенца; двое парней на притащили на носилках третьего, с прорубленной топором ногой. Явился и достопамятный дядька Николай вместе с сестрой, не менее достопамятной Лилией, и стеснительно рассказал про свою грыжу. На время общения с больными Стефан выставлял Фила с Аланом из дома, чтоб людей не смущали; но ребенок, когда его уносили, больше не кашлял, дядька Николай уходил с восторженно-озадаченным выражением лица, а парень с порубленной ногой обратно уковылял сам, опираясь на палку. Кто бы ни был этот Стефан, но он в самом деле лечил больных.

Он много рассказывал о себе — хотя сам не порывался это делать, но отвечал на любые вопросы. Историю Рика, которую он не знал в подробностях, Стефан выслушал с каменной неподвижностью, оперевшись на руки лбом. Алан плакал, рассказывая о брате; когда он закончил, Стефан поднял лицо от рук — и щеки его тоже были мокры от слез. Он смотрел на колеблющееся пламя в керосиновой лампе расширенными, блестящими от влаги глазами, и лицо его казалось худым-худым… Усталым-усталым.

— А, Галахад, Галахад… Как хорошо, что ты не видишь этого. Что он делает с нашей Церковью, с той, которую ты любил…

— Что, отец Стефан?

— Прости, Алан. Я… просто не сдержался. Продолжай, я слушаю тебя.

Алан еще, помнится, спросил — совсем в Эриховом духе вопрос, ни за чем не нужный — как-то раз, когда уже ложились спать (Фил с Аланом рядышком на полатях, а Стефан на тюфяке на полу, перед тем загасив керосиновую лампу и долго беззвучно молясь в темноте перед слабо мерцающей лампадкой в иконном углу).

— Сэр…

— Не сэр. Стефан. Что, юноша?

— А как вас в детстве звали? Стефи?.. Стеф?..

Почему-то не мог Алан представить Стефана ребенком, мальчиком; неизвестно, зачем ему это было нужно — но вот не мог, и все.

Отлученный священник улыбнулся в темноте — лежащий молча Фил этого не видел, но догадался каким-то шестым чувством. Ответил через несколько секунд, совсем тихо:

— Гай.

Это имя так сильно не походило ни на какое сокращение от Стефана, что Алан даже чуть поперхнулся вопросом. И так его и не задал. Но почему-то в голове у него все стало на свои места.

Стефан сам сказал еще через несколько секунд, объясняя как бы извиняющимся голосом, будто нужно было оправдываться в смене имени, в том, что раньше он был кем-то совсем другим. Просто человеком.

— Я сменил имя при рукоположении. Посмотрел в святцы на свой день рождения — 26 декабря, день святого Стефана Первомученика. Вот и все.

— Вам очень подходит, — неловко, словно искупая некорректный вопрос, шепнул в темноте Алан. Стефан чуть слышно усмехнулся с пола, и голос его — или Филу, усердно притворявшемуся спящим, просто показалось? — погрустнел.

— Хорошо, если так… Хотя пока это еще никак не проявилось. Это, должно быть, будет видно позже.

Фил не понял, что он имел в виду. Но почему-то поверил, и его пробрала легкая дрожь.

Вообще, когда Стефан говорил, Фил ему верил. Все время, даже когда старался не подпадать под действие его странной харизмы и нарочито грубил, обрывал с полуслова. И даже сейчас, после трех с лишним месяцев бесплодных странствий — шутка ли, почти всю страну низачем объехали! — Фил продолжал ему верить. Когда вспоминал его голос и безвозрастное, одновременно молодое и старое лицо — верил, да.

Стефан сказал, когда Алан спросил о его лице, что это из-за пищи Грааля. Тот, кто причастился ее, сказал Стефан, более не может стареть. Огонь и свет изнутри хранят его от болезни и от недугов времени, человек словно бы становится подобным себе, каким он будет в вечности. От пищи Грааля и разум Стефана стал ясен и остр, потому он теперь и может говорить на любом языке, едва услышит его или увидит написанные слова — порча Вавилонской Башни над ним больше не властна; и лечить он может тоже поэтому — если бы люди не пали некогда, любой из них был бы в силах изгнать любую болезнь из своего или чьего угодно тела. Зато вот есть мне теперь неинтересно, сказал Стефан с улыбкой — после пищи Грааля любая земная еда мне на вкус вроде сухого зерна, только хлеб немного получше… Кроме того, есть я часто забываю. Если бы еще в семинарские годы не взял за правило хотя бы раз в день обязательно есть, иначе тело откажется хорошо служить. Хотя в те же семинарские годы много времени получалось сберечь для чтения — еда, как оказалось, у людей полжизни занимает!

Нет, я пищу вовсе не презираю, улыбнулся Стефан на дурацкий вопрос Алана, отламывая себе за ужином кусок от круглого хлеба — пока юноши уписывали принесенную кем-то из посетителей картошку с рыбой. Просто я слегка помню, что такое еда — какой она должна быть. Это как новое, очищенное тело, которое людей по воскресении ожидает — та же самая материя, только наконец-то неискаженная, исправленная…

Но нам ли забираться в эти эзотерические дебри, приятель Эрих. Я иду, потому что я иду. Плевать на все, но этому человеку я все-таки, похоже, верю. Хотя бы потому, что если не верить, получается — Рик умер зря.

Но ничего подобного Фил, конечно же, не сказал. Хотя бы потому, что у него очень болело горло.

— Так веришь?.. Или нет?..

Вот ведь липучка. Догадливый, как Умная Герта.

— Сам не знаю, — искренне ответил Фил и откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза, показывая, что разговор закончен. Алан подождал еще немного — не будет ли более подробного ответа; не дождался, тихонько вздохнул и пошел бродить по залу в поисках иного развлечения. Спать сидя он не умел. То есть пока еще не дошел до такой степени усталости, когда спишь в любом положении.

Фил, упокоив кое-как стриженую голову, сквозь опущенные ресницы видел, как тот приседает на корточки в центре зала, чтобы пообщаться с местной рыжей кошкой, и та благосклонно трется о его ноги в грязноватых джинсах, подставляет ухо для чесания… Алан чего-то ей тихонько рассказывал, («Кошка, кошенька, кошатина…») — пока той не надоело, и она направилась, гордо задрав хвост, проверить, хорошо ли спится в углу дедушке-бродяжке. Эрих пожал плечами и побрел искать себе новое занятие — читать у стены расписание электричек. Должно быть, в надежде, что сейчас объявится случайно не замеченная, самая что ни на есть подходящая — отправление через пять минут… Фил пару раз кашлянул, сдерживаясь — иначе потом не остановишься — и прикрыл глаза.

…Сдавленный Аланов вопль подбросил его на месте, как звук выстрела. Тот уже манил его — «Фил! Смотри сюда!» — от стены, энергично маша рукой. Видя, что вроде бы никто подопечного Эриха пока не убивает, Фил направился к нему нарочито медленно, стараясь не раскашляться вновь. И все-таки раскашлялся, похрипел, втягивая воздух, замерев под часами — «00. 30.», гласили оные часы, просто насмешка, еще и часа не прошло…

Кошка и старичок, одинаково недовольные шумом, завозились в углу, глянули недовольными глазами. Но Алан не заметил. Он был впервые за последнюю неделю сильно возбужден — не болезненно, а как-то иначе, по-хорошему; это Фил заметил, когда еще не мог разглядеть близорукими глазами черной строчки в расписании, в которую его товарищ энергично тыкал рукой.

— Здесь, смотри… Вот ведь. Я и не знал, что такой город есть.

Фил, недовольно, а может, просто близоруко морщась, несколько секунд созерцал пластмассовую плашку с черной мелковатой надписью, в самом низу здоровенного табло:

«Файт, 1. 05. Ежедн.»

Еще пара секунд потребовалась, чтобы понять — это название пункта назначения. И время отправления электрички. Ежедневно. Файт, Вера. Наверное, жуткая дыра.

— Видишь?..

— Вижу, — меланхолично согласился Фил, продолжая созерцать расписание. — И что из этого? Где причина прыгать до потолка?

— Он же сказал — a center di fait, в центре веры. В центре Файт, Фил, — растолковывал Алан, чьи зеленоватые при ламповом свете щеки зацветали алыми пятнами. — Ведь может же быть, что мы все время искали неправильно? Что нам все сказали прямым текстом, только у нас не хватило ума об этом подумать?

— Наверняка, — медленно выговорил Фил, не отрывая взгляда от расписания, — провинциальный городишка. Две электрички в сутки, утренняя и ночная. Дыра дырой. Никогда про него не слышал.

— Я тоже, — Алан привалился к расписанию спиной, потирая виски. — У меня есть тетушка, которая живет в городе Голубь. Так и называется — Голубь, это на севере, рядом с тевтонской границей, — доверительно сообщил он неизвестно зачем.

— Очень интересно, — согласился Фил с ледяной учтивостью. — Мне лично известны города с названиями Козел, Длинная Губа и Лев. А так же селение по имени Нижние Грязи.

— Фил, — беловолосый инфант поднял умоляющий взгляд. Глаза у него были точно такого цвета, как у Рика. — Фил, электричка через полчаса. Ну, чуть-чуть побольше.

— Через тридцать пять минут, — согласился Фил сдавленным голосом — он старался задушить в зародыше новый приступ кашля. — И что из этого следует? Что мы собираемся в нее сесть и отправиться в славный город Вера?

— А вдруг это оно и есть? — Алан смотрел на него просительно и одновременно настойчиво, словно требуя согласия. — Вдруг нам надо было сразу туда ехать?

— Алан, — Фил и сам не заметил, что в своей усталой речи едва ли не впервые назвал спутника по имени. — Знаешь что? Я сейчас хочу одного. Добраться до Стефана и сказать ему, что мы ничего не нашли. А потом поехать домой. И по приезде позвонить в деканат и узнать, не выгнали ли меня еще из колледжа. Я не верю в этот дурацкий Файт, Ал. Ты уж извини, но это было бы слишком просто. И слишком глупо.

Брат Рика продолжал смотреть ему в переносицу, сразу в оба глаза — есть такой способ смотреть в глаза… Меж бровями его появилась маленькая вертикальная морщинка. Лицо у Алана как-то странно заострилось, словно становясь младше, и Фил узнал это выражение лица. Оно означало, что Эрих уперся намертво, и появлялось крайне редко. Всего раза три — при выходе из Сент-Винсентской каталажки, и ночью в Магнаборге, в Риковой квартире, когда Ал вспрянул от сна со словами «Я знаю, где его искать. Я догадался…» И еще один раз — на станции Застава, среди залитой солнцем платформы без крыши и перил, когда он вытянулся в струнку, меряясь с Филом взглядами. «Мне приснилось, или даже было видение, что этот поезд… Что с него надо срочно сойти.»

— Слушай… Пожалуйста. Ну… Поверь мне еще один раз.

Фил нескоько секунд смотрел в тревожное, заострившееся, упрямое лицо. Потом не выдержал — слегка согнулся и закашлял, лая, как старый пес, отхаркивая сгустки какой-то пакости. Кашель продолжался минуты две; наконец черный рыцарь сумел справиться с собой, слегка отдышался, свистя, как испорченный пылесос, и снова встретил немигающий зеленовато-карий взгляд. Алан ждал, слегка закусив обветренные губы, и Фил увидел такую простую правду — что этот парень все равно, с Филом или без него, поедет в город Файт и проведет там положенные три дня, потому что некто внутри головы сказал ему, что это надо сделать.

Но старшим из них все равно оставался Фил.

И старший потер ладонью грудь, где под ключицами клокотали какие-то новые гейзеры мокрого кашля, и сказал честно, желая поступить правильно:

— Согласен. Поехали. Я тебе не поверил тогда в Заставе, и это будет… за тот раз. Только после этого мы поедем к Стефану. Этот раз будет последний.

Алан опустил глаза, словно бы созерцая рыжую кошку, опять пришедшую с ним общаться в поисках ласки и самостоятельно ласкающуюся о его ноги. То ли Филу показалось — то ли он в самом деле пожал плечами, мол, может, и последний, а может, и — кому как! Но это было справедливо, только справедливо, поверить еще один раз. Последний, в любом случае — последний.

— Спасибо. До часа мы еще успеем, ну, слопать чего-нибудь. Зато в электричке можно поспать, она часа два идет… И чего этот город так называется, хотел бы я знать? Ни в каких «святых местах» он вообще не значится…

Однако Фила даже за резкой бутербродов — с сыром вместо ненавистной печеночной колбасы — куда больше занимала мысль, найдется ли там, в роскошном городе Вера, где сносно переночевать.

И только уходя с вокзала под ночной сентябрьский дождь, он неожиданно понял, что пальма на подоконнике вовсе не пластмассовая, а живая. Наверное, ей на нетопленом вокзале зимой бывает очень холодно.

Глава 4. Ал

…Очень холодно принимал гостей городок со звучным названием Файт.

Переночевать оказалось негде, вокзал на ночь закрывался. И кто придумал такое идиотское правило?.. Большинство людей, приехавших ночной электричкой, вяло побрело по домам, кто-то уселся в дежурившее на пятачке перед вокзалом такси. Но Филу с Аланом ехать на такси было некуда. Поэтому в четыре часа утра, в самые темные часы суток, двое путников потащились наугад — вперед по неширокой улице, должно быть, главной Файтской магистрали, куда глаза глядят. Город и впрямь казался преизряднейшей дырой.

Алан разрезал влажный и беспросветный ночной воздух, как маленький отважный корабль. Фонарей в Файте явно недоставало, а молодая луна пряталась за плотной пеленой мороси. До земли, спасибо и на этом, дождь не долетал, испаряясь в воздухе; но холод все же пробирал до костей.

Алан шагал самой своей бодрой и независимой походкой, спиной чувствуя, как мрачно следует за ним Фил. Ему было холодно, сонно и слегка стыдно — почему-то Фил со своим бронхитом вызывал огромнейший комплекс вины. Но вместе со стыдом изнутри покалывало, как это ни дико, радостное возбуждение. Центр веры, center di fait. Неужели мы наконец-то что-то нашли, Господи? Неужели все это оказалось-таки правдой? Король. И сэр Стефан. И то, что все на самом деле не зря…

— Эй, Эрих. Мы что, собираемся пропахать весь этот славный город насквозь?

Он обернулся, готовый с полным спокойствием встретить Филов неодобрительный взгляд. В воздухе пахло влажной желтеющей листвой, и в этом запахе было что-то очень знакомое. И невыносимо правильное. Как ощущение deja vu — веха на пути, которую оставил кто-то, уже здесь проходивший, может быть — твой ангел-хранитель… Запах межсезонья, запах перемены. Далеких стран, рыцарских походов… Как ни странно, запах жизни.

— А что ты предлагаешь? Улечься под кустом? И куста-то поблизости нету…

— Посмотри-ка, что это во-он там? — Фил взял его за плечо и развернул вправо, указывая на что-то непонятное, смутно-черное на стене дома. То ли темное пятно, то ли дырка.

Не дожидаясь приказа «пойди и глянь», Алан послушно потопал исследовать черное явление; на поверку оно отказалось подвальным окошком с выломанной решеткой. Из темноты юноше едва ли не в лицо выпрыгнула крупная пятнистая кошка и с воплями умчалась прочь. Наверное, она там жила и не ждала гостей.

Окошко — непонятно, для чего такие делают, может, для вентиляции — было достаточно широким, чтобы без труда пролезть человеку. Фил посветил внутрь фонариком, поводя им сверху вниз, и высветились низкие своды, стены с облупившейся от влаги желтой краской, длинный кишечник дома — система тихо урчащих труб. В углу, под одной из них — толстой и лениво гудящей — громоздилось, как ни странно, некое ложе: распоротые «по швам» картонные коробки, еще что-то светлое.

Фил спрыгнул в подвальное окошко первым, потом втащил оба рюкзака. Алан, морщась от затхлого подвального запаха, осторожненько слез вслед за ним, стараясь ни к чему не прикасаться руками. Последний раз он мыл голову шесть дней назад, в туалете на вокзале в Элдборге; а по-хорошему, целиком мылся в гостинице обители святого Раймонда, когда они ехали на Кастелен… Это около месяца назад. Конечно, Алан старался, несмотря на прохладную погоду, мыться с мылом во всех встречных речках — и не простужался, как ни странно; но это мытье не сравнить с горячим душем! И теперь чистюля Ал страдал немеряно от собственной немытости, не желая усугублять это состояние при помощи подвальной грязи.

Фил же, обладавший куда меньшей брезгливостью, преспокойно ворошил руками картонное ложе, светя фонариком и удовлетворенно хмыкая. Хотел что-то сказать — но, на беду, закашлялся. Фонарик в его руке заплясал, как на сюрреалистической дискотеке. Этот приступ длился минуты три. Алан уж было решил, что товарищ задыхается, но тот огромным усилием прекратил лающий залп, отдышался, вытер выступившие мутные слезы.

Что-то просипел.

— А?

— Я говорю, сюда иди. Тут спать можно.

Алан неуверенно пошел на свет, спотыкнулся о какую-то особо вредную трубу с вентилем и оглушительно упал, больно подвернув руку. Так бывает с каждым, кто гнушается подвальной грязи, сказал бедолага себе, поднимаясь и растирая запястье. Он все еще морщился от боли и брезгливости — как и всякий гордец, умудрился свалиться в самую грязь! У прежних жильцов здесь, видимо, была помойка, не то — продуктовый склад: сваленные в кучу пластиковые бутылки, банки от консервов… Алан почувствовал на локте что-то инородное, тронул пальцем и понюхал: так и есть, протухший шпротный паштет.

— Ну что там у тебя?

— Ничего… Упал немножко.

— Поздравляю. Ничего не сломал, надеюсь?

— Да вроде нет… Только в помойку какую-то въехал локтем.

Фил удержал при себе изречение о том, что там Эриху самое место; сказал только, стряхивая с широкой картонки давнюю пыль:

— Под ноги надо смотреть.

— Фонарь-то небось у тебя, — вяло огрызнулся тот, подходя наконец куда следует. При виде картонного ложа на настиле из досок от ящиков глаза Алана и в темноте заметно расширились:

— Слушай… Мы на этом собираемся спать? Здесь же какие-то бродяжки жили…

— Постелим спальники, — Фил уже беззаботно выпотрашивал свой рюкзак, пристроив фонарик боком на трубу. — Зато вот эта труба, она теплая. Наверное, теплую воду в дом подает. Ночка сегодня не самая жаркая на свете, и завтра ожидается что-то подобное, так что этот подвал — просто отель нашей мечты.

Алан сглотнул и промолчал. Больше всего на свете ему хотелось умыться и почистить зубы, но с этим придется подождать по меньшей мере до утра. Вот оно, настоящее умерщвление плоти — когда ты свалился в помойку, а помыться тебе негде!

К своему великому стыду, он понял, что если не отмоет пальцы от паштета, то просто разрыдается.

О, спасение! Оно пришло неожиданно — когда Алан полез в рюкзак за спальником, левая, неоскверненная паштетом его рука наткнулась на холодный и гладкий бок фляжки. Там была вода, обыкновенная вода из крана в вокзальном туалете, и набрал он ее во флягу на всякий случай: целая бутыль крепкого чая и пакет с молоком покоились где-то в недрах Филова рюкзака. Почти пританцовывая, будто нашел не фляжку с водой, а лекарство от всех болезней, мученик собственной чистоплотности отошел в сторонку и прямо в темноте умылся с мылом, сам себе поливая на ладонь. А голову завтра помоем, жизнерадостно предвкушал он, возвращаясь к уже готовому ложу. В таких городках всегда колонки с водой есть, а может, здесь и парикмахерская найдется, или даже — предел мечтаний — целая баня…

Фил уже лежал в спальнике, застегнувшись по самые уши; торчала только черная макушка. Дыхание его было хриплым и неровным, как будто в груди что-то выкипало. Фил оказался совершенно прав — под сенью теплой трубы было удивительно уютно, особенно если не разглядывать окружающую красоту, а просто лечь и спать. Алан заполз в свой спальник, стараясь не пихнуть спящего (или он еще не спит? Тогда тем более…), щелкнул кнопкой фонарика — и пригрелся, свернувшись крючком, спина к спине со своим порой невыносимым, но все-таки полезным спутником.

Однако сон не спешил приходить, хотя на улице и казалось, что набросится — дай ему только волю. Юноша лежал и слушал, как где-то в дальнем углу подвала размеренно капает вода. Рядом трудно дышал Фил, и его бронхитные хрипы вдруг расшевелили у Алана внутри такую острую и сильную жалость, что он даже повернулся на другой бок и обхватил больного за горбатившиеся плечи. Тот не проснулся, только неосознанно придвинулся ближе, и так они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, как двое спасшихся от кораблекрушения… В позе ребенка в утробе матери. Двойного ребенка.

Когда мерзнешь, лучше прижмись покрепче к своему соседу. Эту мудрость Алан вынес из совместных походов с братом — человеческие тела очень удобно прилегают друг к другу, как кусочки паззла, и у одного греется живот, а у другого — спина… Теплая труба тихо гудела над головой. Будто приговаривала что-то невнятно-ласковое на своем водяном языке. Файт, Файт, город Файт, я у тебя внутри. Защити меня, прими меня, помоги мне найти, что я ищу.

Человек, лежавший рядом, пробормотал во сне непонятное имя, двигая плечом. Наверное, что-то ему снится… Интересно, как же я к нему все-таки отношусь, подумал Алан сонно, утыкаясь лбом в широкую теплую Филову спину. Кажется, я его не люблю. Потому что он меня тоже не любит. Более того — он, кажется, меня презирает.

Есть, кроме того, ряд вещей, которые я ему никак не могу простить. Хотя теперь они все, конечно, остались за стеной — за несокрушимой стеной, отделяющей нас от блаженного периода времени, именуемого — «Когда Рик был жив». Но все же я никак, никак не могу полностью забыть… кое-чего. Того, как он смеялся над моими стихами. Того, как он уходил вперед по шпалам, а я тащился сзади, как никчемный слуга, и расшиб о шпалу большой палец. И пощечины, ох, пощечины. У него тогда сделались глаза такие… Как маленькие серые камешки, когда он меня ударил.

Но ведь и Сент-Винсент я не могу полностью забыть. Тот, первый раз, когда Фил сломал чьему-то сыночку руку. Руку, хотевшую, кстати, врезать мне между глаз… И вторую драку, когда он, не разворачиваясь, вслепую врезал поддых тому, кто навалился на меня, и сказал — быстро, сквозь зубы: «Береги голову, балда…» Зачем-то ведь ему было нужно, чтобы я берег голову. И зачем-то он все еще здесь, не дома в столице, а в мокром подвале в городе Файт. Это же мне просто, это же я верю, что мы что-нибудь найдем, а Фил — он ведь даже Стефану почти не верит… Кому же он тогда верит? Почему он все еще со мной?

Фил, словно растревоженный чужими настойчивыми мыслями о своей персоне, сильно дернулся во сне. Внутри у него что-то заклокотало, и Алан мгновенно отдернул руку, вспрянул, опираясь на локоть. Фил глухо забухал кашлем — пока еще в полусне, но уже приподнимаясь и готовясь закашлять на полную мощность…

Алан вспомнил, как однажды бронхитом заболел Рик. Так заболел, что у него даже подозревали воспаление легких. И первые несколько ночей, когда был кризис, спать братьям почти не приходилось — каждые часа полтора Рик захлебывался кашлем, а Алан просто лежал, разбуженный, за стенкой в своей комнате и изможденно пытался ему сочувствовать. На третью ночь это получалось уже плоховато…

Похоже, на этот раз что-то подобное ему предстояло с Филом. И мысль, что Филу самому от этого еще хуже, почему-то не успокаивала.

…Однако к рассвету, когда серенькое утро уже сочилось в квадратное подвальное окошко, Алан все-таки заснул. И заснул на удивление крепко. Часа два подряд он пытался как-то лечить Фила, вспоминая уроки Стефана — «Каждый человек может выгнать любую болезнь из тела. Помолись, возьми ее руками и с Божьей помощью выдерни из больного прочь. У тебя, Алан, должно хорошо получаться, я это точно знаю».

И теперь никудышный Стефанов последователь пробовал это делать по мере сил, ни словом не обмолвившись о том пациенту. Ну его, только скажет чего-нибудь обидное или просто потребует убрать руки… А так Ал тихонечко прикасался к больному, как только тот засыпал после очередного сеанса мокрого кашля (и смутно понимая, что лучше бы положить ему ладонь на голую грудь, но и так подойдет — руку на плечо, поверх спальника…) И представлял себе, по словам Стефана, что болезнь — это черная липкая грязь, которая накопилась у Фила в груди. И эту грязь надо на пальцы наматывать, как липкие веревки, Господи, пожалуйста, помоги, наматывать, а потом эти черные веревки — вытягивать, прямо через собственную руку, вытягивать, вытягивать, вытя…

Так Алан и уснул, вконец запутавшись в черных липучках, и сам не заметил, как отключился. И снилось ему, что он спит в подвале в городке Файт, Вера, куда приехал в поисках Последнего Короля. И лежит он в своем зеленом спальнике на ложе из картонок, под гудящей теплой трубой, а рядом, тяжело дыша под его рукой, спит его брат Ричард.

Пробудился он сразу от двух настойчивых мыслей. Первая — что все хорошо и правильно, а вторая — что хватит спать, спешить надо. И так вон сколько времени растратили, а опаздывать нельзя, опаздывать смертельно опасно.

Алан сел, хлопая глазами; потом потянулся тормошить и будить ровно дышащего беспробудного Рика, потыкал его в плечо.

Рик завозился, что-то бормоча, потом высунул, наконец, из спальника темноволосую голову и окончательно оказался Филом. С тихой, сладковатой болью по всему телу смотрел Алан на этого человека, радуясь про себя, что не успел его никак окликнуть по имени.

— Что, утро? Много мы проспали? Небось уже часов десять?

— Одиннадцать, — покорно ответил Алан, глядя на запотевшие изнутри циферблата часы.

Фил, всклокоченный и небритый, только присвистнул, стремительно садясь.

Подвал при дневном освещении выглядел не так уж скверно. Просторный, довольно чистый — если не считать той единственной кучки мусора, в которую вчера шлепнулся Алан. Здесь, видно, и правда по временам находили приют довольно чистоплотные бродяги, а может, и неформальная молодежь тайно от родителей баловалась наркотиками; кто бы это ни был, они соблюдали относительный порядок в своем секретном штабе. В дальнем углу из перемычки меж двумя трубами капала вода — звук этих самых капель и тревожил Алана тогда, в темноте; под водокап чья-то заботливая рука подставила пластмассовую детскую ванночку, полную сейчас почти до краев. Ал проверил — обыкновенная водопроводная вода, холодная, довольно чистая. Фил не успел пресечь геройской акции — обрадованный чистюля сунул туда голову и за пять минут вымыл ее с шампунем, после чего развернулся в поисках полотенца, с волосами, потемневшими от влаги, с такой маленькой головой, когда намокла шевелюра…

Фил поднялся на ноги, собираясь найти в рюкзаке чего-нибудь перекусить; потер ладонями грудь, словно прислушиваясь к собственному дыханию. Это кажется — или в самом деле стало легче? Вроде бы и не слышалось в груди такого громового клокотания; он пару раз кашлянул — надрывно, но разве сравнить со вчерашними достиженьями! Алан из-под полотенца на голове взирал на него пытливо и в то же время стеснительно, как прекрасная гурия из-под чадры.

— Говорил же — без всяких аспиринов быстрей пройдет, — удовлетворенно отозвался Фил на его взгляд. Тот открыл рот… и закрыл его обратно. Он совершенно не был уверен, что имеет к этому какое-нибудь отношение.

— И где мы намерены искать Короля на этот раз? — осведомился Фил между прочим, раскладывая бутерброды на тетрадном листе и разливая по кружкам молоко. Алан воззрился на него в подвальном полумраке, забыв проглотить кусочек печенья.

— Как это где? Где сказано. В центре, конечно же!

— В цетнре чего?

— Просто в центре. В центре города Файт!

— Святой Дух очень остроумный парень. Ему бы в женском журнале ребусы составлять. И кроссворды. И эти… сканворды.

— Фил…

— Да я разве против? — заслуженный скептик только повел плечом. — Я обещал, значит, три дня здесь проторчим, как обещано. Подвал у нас отличный, если законные хозяева, конечно, не явятся, и деньги еще есть. Ты вот лучше пей из кружки, поторапливайся. Это даже не кефир, к твоему сведению. Это молоко.

Центр города Файт являл из себя зрелище, скажем так, неприглядное. Неширокая круглая площадь, справа — что-то смутно зеленеющее, то есть городской парк; там, кстати сказать, обнаружилось очень полезное явление — общественный туалет, домик из местного камня, весьма ухоженный как снаружи, так и изнутри. По сторонам площади — унылого вида невысокие здания: какие-то магазины, банк, некое очень почтенное учреждение (самое высокое, пять этажей, стекло и бетон) — и драное заведение под гордым именем «Салон красоты». Тоже мне, город.

В центре асфальтового круга, призванного изображать центральую городскую площадь, высилось нечто, напоминающее здоровенный письменный стол. При ближайшем рассмотрении эта гранитная штуковина оказалась постаментом, вот только никакого памятника не было — то ли его не успели поставить, то ли, что казалось более вероятным, снесли.

Походив вокруг постамента, у подножия которого обнаружились останки железной скамейки (здесь, наверное, когда-то фотографировались счастливые молодожены или просто отдыхали восторженные туристы), Алан обнаружил выбитую в камне надпись. Когда-то, похоже, она была позолочена; теперь остались только слегка обколотые щербины в граните. Но при желании прочесть было можно, и Алан прочел вслух, потому что надо же было чем-то себя занять: «ДЭЙМ ФАЙТ МАРИЯ ФИЛИППА ТЕОДОРА, моли Бога о нас».

— Памятник какой-то святой, или, может, героине, — прокомментировал он, оборачиваясь к товарищу. Фил уже расположился на скамейке, сгрузив рядом рюкзак (вещи пришлось взять с собой, из опаски, что подвал могут навестить прежние хозяева).

— Был.

— Что?..

— Был, говорю, памятник. А теперь просто кирпич. Пожалуй, центральнее этого центра не найдешь, а, Эрих?

— Наверное, — Алан рассеянно поковырял пальцем каменные буквы, поднял воротник куртки. Поднималась противная мелкая морось, такая же точно, как вчера ночью. Город Файт не собирался жаловать гостей хорошей погодой.

— Тогда здесь и будем сидеть, — Фил задвинул рюкзаки под лавку, чтобы не мокли. — Место не хуже любого другого. Подождем до вечера, чтобы нам назвали кого следует.

Идея Фила не то что бы блистала интеллектом, но Алану нечего было предолжить ей взамен, и он послушно присел рядом, привалился к камню затылком.

От нечего делать он оглядывался, но город Файт явно не вызывал у него восторга при более детальном осмотре. Дыра дырой, больших улиц, кажется, всего две — и обе встречаются под прямым углом здесь, в центре. Та, что шла вдоль городского парка (красивого, кстати — хотя бы благодаря деревьям: буки и кипарисы, чья темная зелень от влаги только стала более насыщенной) — так вот, самая широкая улица называлась Монкенское шоссе, и по ней довольно часто шмыгали машины, по большей части фургоны и трайлеры. Наверное, транзитом туда, за горы…

Вторая улица, поуже, носила гордое имя — отгадайте, какое? Конечно же, улица Реформации. В каждом уважающем себя городе должна быть улица Реформации, желательно центральная. Куда угодно можно послать письмо с таким адресом — «Реформации, д. 1» — и не ошибетесь… На улице с таким же именем в Магнаборге проживали сейчас Аланские матушка и отчим. Но об отчиме было неприятно думать, и юноша пошел прогуляться по площади, поглазеть на магазины.

Не очень-то веселое дело — сидеть в воскресное утро (да, ведь сегодня же воскресенье, вспомнил Алан с запоздалым удивлением… Впрочем, какая разница, у нас выходных не бывает.) Сидеть в воскресное утро в центре маленького грязноватого городка на лавке, под пустым и унылым постаметном, похожим на большой кирпич, попивать столичное пиво «Феникс» и поплевывать на асфальт. Алан некоторое время развлекался тем, что крошил булку толстоватым местным голубям и смотрел, как птицы Божии дерутся из-за крошек. Был среди них один особенно толстый, коричнево-белый, которого Ал мысленно прозвал «магистром ихнего ордена»: он вел себя очень властно, разгонял остальных вовсе не вежливо и проглатывал огромные куски хлеба, почти не расклевывая.

— Я знаю, как найдет свою смерть магистр голубей, — Алан и сам не заметил, как заговорил вслух. — Он непобедим, но, кажется, помрет от жадности, попробовав заглотать целую буханку…

Магистр и в самом деле взялся за кусок корки, слишком большой даже для него; некоторое время он безуспешно давился, махая крыльями и болбоча, но наконец превзошел себя — проглотил все-таки добычу, и по толстому зобу его прокатилась тугая волна. Голуби в этом городе были совсем непуганые, топтались у юношей под самыми ногами, один даже клюнул Фила в ботинок, куда упала ценная крошка.

Фил со снисходительным неодобрением взирал на магистровы потуги; потом усмехнулся, тако же отломал от хлеба горбушку.

— Тоже мне, символ Духа Святого! Проглоты несчастные. И дерутся, прямо как горские террористы…

— Наверное, им голодно, — предположил Алан, по привычке вступаясь за обиженных. Фил хмыкнул еще раз, отламывая от горбушки изрядный кус.

— Особенно, как ты его назвал, магистру. Изголодался, бедняжка, исхудал совсем. Не знаю уж, как он летает при таком размере брюха — просто бочка с крылышками!

Он метнул хлебный кус в голубиную густую толпу, и магистр тут же завладел завидной добычей, склевав ее прямо со спины товарища. Однако такой кусище даже ему оказался не по силам, он какое-то время силился его заглотать, но не смог и был вынужден отойти в сторонку, чтобы в одиночестве заняться ритуалом расклевывания. Кусок хлеба он придерживал трехпалой оранжевой лапой, толстой и вроде как мозолистой, при этом косясь жадным оком на трапезу остальных. Наконец не выдержало магистрово сердце, он бросил свою корку и куриным прискоком бросился в гущу подданных, отнимать у них, что попало… Алану стало неприятно, и он пошел побродить в сторону «Салона красоты». Что-то в красноглазом «магистре» было настолько ему не понравившееся, что видеть его не хотелось. А шугнуть — почему-то в голову не пришло.

Однако «Салон» неожиданно оказался полезен: на табличке у входа, с перечнем услуг, числилась и такая немаловажная, как «парикмахерские услуги». Перемигнувшись умоляющими глазами с Филом, любитель помыться ринулся внутрь — и через полчаса вернулся сияющий, с отмытыми и высушенными феном волосами, от чистоты даже начавшими курчавиться возле ушей. От него пахло дешевеньким одеколоном, как от гулящей девицы. Фил неприязненно наморщил нос от подобного аромата, однако идея с мытьем головы его тоже вдохновила, и он посетил-таки парикмахерскую, откуда вышел мытый, с гладко выбритым подбородком… И подстриженный еще короче, до своего первоначального состояния — черного ежика волос, торчавших, как короткая проволока.

Но, пожалуй, этот маленький успех был единственным, доставшимся на долю двух пилигримов днем 10-го сентября. Когда воздух уже по-вечернему засинел, а потом и полиловел — стремительно, как всегда осенью, — Фил с хрустом потянулся, покашлял от вечерней сырости и предложил идти домой, в тепленький подвал. А то даже кожаная куртка уже отсырела, да и прохожие кончились. Через улицу еще перебежала пара хихикающих детей, прошла компания вполне безобидных местных хулиганов — руки в карманах, спортивные куртки, сигаретки в углах ртов… Хулиганы окинули было Алана жадным взором, но по приближении рассмотрели Фила, прочли его красноречивый взгляд — и сделали вид, что они просто тут прогуливаются. Пришли почтить память дамы Файт, еще раз зачитать досточтенную надпись на пьедестале…

Алан, ощутив, как сначала накатывается внизу живота, а потом медленно отступает тошнотворный липкий страх — быть битым — посмотрел на Фила с тоскливой нелюбовью и во всем с ним согласился. В подвал, так в подвал. И в самом деле, чего ж здесь еще сидеть. Хотя изначально, с утра, он был твердо намерен провести в Центре Веры все трое суток подряд, почти не трогаясь с места — днем и ночью.

— Ладно… Пошли.

До чего же противно быть трусом, думал Алан, шагая с отсыревшим рюкзаком на плечах и радуясь, что темно. Не видно, как щеки глупо покраснели… Самое странное, что трусость словно бы притягвает неприятности. Ну что бы ему сделали эти парни? Гуляют себе люди, очень надо им кого-то бить! Однако при виде их Алан уже заранее понял, что вот сейчас они на него навалятся разом, все четверо… И тем просто ничего больше не оставалось, как подойти и гнусным голосом спросить, который час! Хорошо, что им Фил ответил…

Какой-то я после второй драки в Сент-Винсенте стал не такой, горестно думал Алан, протискиваясь в узкое подвальное окошко. Я же раньше ничего не боялся… ну, почти. А теперь — от любого незнакомца чуть повыше меня ростом готов убежать и залечь в кустах, чтоб не заметил… Хорошо еще, что Фил на свете есть. Может, он во всем и прав, Фил — что он такой? Может, как раз таким и должен быть настоящий мужчина?..

Настоящий мужчина Фил, светя фонариком, устраивал на картонках ложе на двоих. На этот раз он поступил иначе — расстегнул и постелил один спальник, сверху накрыл другим.

— Так теплее, — пояснил, не оборачиваясь. — Друг об друга греться можно. А то еще раз промерзну — и эта чума проклятая опять прицепится…

Алан удержал при себе сообщение, что ненавидит спать под одним одеялом, и более того — даже и не уснет при таком расположении. Он молча стянул кроссовки и улегся лицом к трубе, крепко сжав зубы. Фил примостился рядом, благоухая одеколоном — в этой парикмахерской, видно, им поливали всех без разбора, не спросясь их желания. Алан весь напрягся, когда тот внезапно в темноте прижался ему спиной к спине; был он почему-то очень горячий — может, у него жар? Хорошо хоть, не кашляет больше так ужасно… Хотя мне-то что, я же все равно не засну, злобно подумал Алан, уже проваливаясь в сон — и успел удивиться, что все-таки засыпает, перед тем как сделать это окончательно…

Следующее утро застало их в полной боевой готовности, на скамейке посреди города Файт. Дурацкое это сидение на площади началось в половину восьмого утра, по воле Фила, на самом рассвете протрубившего подъем. В буднее утро площадь была немногим более оживлена — люди шли на работу, по обеим улицам трещали машины. На двух дураков, сидящих на скамейке под постаментом, порой бросали вскользь удивленные взгляды. Делать парням больше нечего в понедельник утром. Небось, неформалы какие-нибудь, вон, с рюкзаками, а светленький даже и длинноволосый…

Мороси, слава Богу, пока не было — но висел над землей утренний туман, серая мокрая дымка, так что даже парикмахерской на другой стороне почти не было видно. Только красные буквы светлели — «Салон…», и рисунок дамской головки, словно бы плавающий в воздухе.

Алан слегка дрожал от утреннего холода. Было ему, кроме того, очень тоскливо и безнадежно. Как-то все не так, как-то все неправильно и глупо… Оказаться бы сейчас дома, в постели. Он уже почти забыл, как это — спать на простыне, под одеялом! И даже душащая тоска, что в соседней комнате стоит пустая кровать Рика, проснулась бы не сразу. А потом, часов через десять. Часов через десять крепкого сна в тепле…

Фил, бросив на товарища косой взгляд, поднялся.

— Присмотри за вещами. Пойду куплю кой-чего.

— Чего?

— Да так, согревающего… Настойки, например. А то ты что-то стал похож на мокрую курицу. Верней, на цыпленочка.

Алан чувствовал себя настолько несчастным и замерзшим, что даже проглотил «цыпленочка» без малейшего протеста. Проводил широкую спину Фила, переходящего Монкенское шоссе, почти благодарным взглядом. Что-то вроде заботы, а? Что-то вроде приязни к своему спутнику?

Фил скрылся за облезлой дверью магазина, и Алан вдруг физически ощутил, что не может тут один оставаться. Просто сейчас помрет — и даже неизвестно, отчего. Хотелось, как ни жаль, сесть и в голос повыть — надо же было что-то сделать с этим дурацким, беспричинным, невыносимым страхом! Как будто рядом находится такое зло… которого исполнен весь город… что человек просто не может. Не может его выносить рядом с собой в одиночестве! Точно этот город подобрался, как зверь, и следит за тобой, чтобы улучить момент и броситься, и…

Порвать. Раздавить.

Алан больше не мог, нет, правда не мог. Он разок оглянулся на брошенные под скамью рюкзаки — еще утащит кто-нибудь, а, кому они нужны, такие здоровенные, кто тут себе враг, чтобы их утаскивать — и зарысил вслед за Филом. Ему не вещи нужны, ему нужен ты, А-алан Э-эрих… Ему… Под самым носом у белого трайлера проскочил через дорогу, шмыгнул в магазинную дверь.

Фил уже отворачивался от прилавка, в руках — сегодняшний рацион: пакетик с какой-то розоватой полезностью, колбасой, что ли, под мышкой — батон, в другой руке зажата бутылка… Неопределенно-красная, клюквенная, кажется, настоечка.

В общем, обе руки заняты. Наверное, именно поэтому Фил и не засветил спутнику в нос, когда развернулся и увидел его пред собою.

— Ты чего здесь делаешь? А вещи что, бросил?

— На минутку, — Алан независимо покрутил рукой, уже сам стыдясь дурацкого порыва, погнавшего его сюда, поближе, под защиту. — Я думал, ты деньги забыл, — вывернулся он с изобретательностью пятилетнего, толкая от себя дверь. — А ты не забыл. Значит, пойдем обратно.

Фил взглянул ему в спину… по-филовски, но сдержался и ничего не сказал. Просто вышел вслед за ним.

Светофор замигал, меняя сигнал на красный, и Фил замер на узкой разделительной полосе. Алан успел заметить его почти неосознанное движение в свою сторону — чуть придержать, чтобы… Но Алан и сам остановился сразу, как положено — он совершенно успокоился и теперь не имел намерения перебегать дорогу, по-заячьи шугаясь из-под колес. Не имел.

Но — это Алан.

Не все остальные, кто переходил улицу вместе с ними, полагали так же, да их и не было вроде бы, этих остальных, по крайней мере Алан никого не видел, он смотрел только на светофор, да к тому же мальчик был со стороны Фила, а в сторону Фила и вовсе не хотелось смотреть, и поэтому…

В общем, мальчика он не заметил. Даже и не сразу понял, что произошло — какое-то мощное движение, словно бы ветер и нечто черное, и он только хлопнул глазами, подаваясь вперед… А автомобиль, темный кабанообразный джип, глухо взревев, уже куда-то делся, выбив мокрую пыль из-под толстых колес. Да он и не останавливался, наоборот, прибавил ходу. Короче говоря, разум Алана включился в действие, только когда все уже произошло — и черный Фил, наступив по дороге на отброшенную колбасу, уже раздавленную, уже несъедобную, склонялся над человеком, которого он толкнул.

Которого он, похоже, только что спас от смерти.

Мальчик лежал посредине шоссе, перечеркивая собой разделительную полосу, и Фил склонился, чтобы что-то сделать — кажется, рывком поднять его на руки — но не успел. Слегка взялся за его плечи (Алан, врубившийся наконец, что происходит, подсуетился рядом, озабоченно суя свои руки, куда не следует) — но тот, очнувшийся от мгновенного шока, уже зашевелился сам, подтягивая ноги, хотя еще не разлепляя глаз, и с горловым тоненьким стоном схватился обеими руками за затылок. Из правого уха тянулась струйка темной крови. Пробормотал смутно, едва разлепляя губы:

— О Господи Христе, Господи, мамочка…

Фил уже вздернул его на ноги, бесцеремонно отпихнув Алановы слабые и бесполезные попытки помочь. Спросил резко, как пролаял — и тот даже не сразу понял, что к нему обращаются:

— Номер запомнил?

— Какой номер? — глупо спросил Алан, в процессе вопроса понимая все же, о чем идет речь. Но ничего он, конечно же, не запомнил, да какое там, он вообще не вспомнил, не подумал, что надо посмотреть на номер, что у машин бывают номера… Все это слишком быстро случилось, он даже и не успел опомниться… Но Филу, кажется, уже не требовались объяснения. Махнуть рукой он не мог — вместо этого дернул щекой и тут же забыл про Алана целиком и полностью, подхватывая спасенного мальчика, почти беря его под мышку, чтобы перевести — перетащить через дорогу. Алан, осознавший наконец, что на их глазах машина едва не переехала человека, испуганно улыбнулся на вопрос подоспевшей парочки пешеходов и побежал следом. Но по дороге рефлекторно нагнулся, чтобы подобрать белеющий прямо на шоссе отброшенный сильным рывком длинный батон.

Чинные прохожие, торопившиеся на работу, поняли, что трагедия отменяется, и заспешили по своим делам. Никого не раздавило. В газетке не будет вечернего сообщения в черной рамочке. Ну и хорошо. Ну и к лучшему.

…Спасенный Филом мальчик уже стоял, прислонившись спиною к столбу со светофором, и лицо его, бледное и отрешенное, имело выражение потрясенно-непонимающее. Как, наверное, и положено человеку, который только что чудом избежал гибели. Он тупо смотрел на свою ладонь, испачканную в крови. За вторую руку его под локоть держал Фил.

— Эй, ты как? Живой? Стоять сам можешь?

— Я н-нормально. Спасибо, я… нормально.

В подтверждение своих слов он попробовал выпрямиться, но зашатался и был вынужден опять вцепиться в столб… И в Филовскую руку.

Алан, уже подоспевший совсем близко, понял наконец, почему у мальчика руки в крови — хватался ими за разбитый затылок. Школьный клетчатый рюкзачок смягчил падение, не дав хозяину удариться спиной, но затылком он приложился крепко. Фил хорошо толкал — назад с разворота, локтем в грудь…

— Я н-нормально, спасибо, — опять проговорил мальчик, пытаясь улыбнуться, хотя губы у него прыгали. Потом он неожиданно, отлепляясь от Фила, сделал странный рывок от столба — в сторону мусорной урны, и Алан едва успел подхватить его под живот, когда того мучительно стошнило.

Некоторое время он приводил в порядок дыхание, лихорадочно заправляя за ухо прядочку русых волос.

— Ну, как ты? Голова кружится?

— Немножко… Уже все нормально.

— Вот заладил, как попугай! — Фил чуть поменял хватку за плечо и за талию, но менее крепкой она не стала. — Какое там «нормально». Сотрясение, похоже, себе устроил первого сорта.

— Были бы мозги — было б сотрясение, — тихонько выговорил мальчик, снова закрывая глаза и чуть приваливаясь к Филу, наконец отдаваясь на его волю. Прошло не меньше минуты, прежде чем спаситель сообразил, что этот парень намеревался пошутить.

Похоже, Филу он начинал здорово нравиться. Хотя и кретин, каких мало. Даже хуже Эриха. Мечтатель, тоже мне, нашелся — на проезжей части…

— Ладно, герой, посмеялись. В жизни всегда есть место подвигу. Теперь говори, где живешь. Мы тебя проводим. Чтобы еще куда-нибудь не влип.

— Да я тут близко, в Тополином… То есть не надо меня провожать, — спохватился мальчик, брезгливо трогая пальцем кровоточащее ухо. — Я сам дойду, правда… Спасибо. Я дойду.

— Молчи уж. Сам он дойдет. Эрих, сбегай-ка за вещами, — Фил приказал, не оборачиваясь, и Алан моментально послушался. — А ты валяй рассказывай пока, как до дома идти.

…- фонтанчик…

— Что?

— …Для питья. В парке есть… для питья фонтанчик.

— И что из этого?

— Умыться, — стараясь говорить максимально внятно, мальчик свел на переносице русые брови. Меловая бледность его не прошла, но глаза хотя бы перестали быть сонно-изумленными, приобрели осмысленное выражение. — Руки помыть… А то мама…

— Да, мама вряд ли обрадуется, — Фил окинул своего протеже критическим взглядом — весь в крови, ладони и затылок, и из уха все тянется струйка, подлюка… Пожалуй, в идее фонтанчика был определенный смысл, тем более что мальчик и самого Фила своей кровью перепачкал. — Ладно, айда умываться. Надеюсь, твоя мама тебя хорошенько выдерет по приходе. Хотя, кажется, ты сегодня свое уже получил.

Подошедший Алан помог ему накинуть на плечи лямки рюкзака. Они с двух сторон подхватили мальчика под локти (получив в награду еще пару удивленных взглядов от прохожих) — и повели вперед, почти потащили. Тот старался идти быстро, но ноги у него что-то подкашивались, как у пьяного. Он был совсем худой. Легкий. Содранный с него рюкзачок в свободной руке нес Алан, и он тоже был легкий. Почти пустой.

…Пока герой дня отмывал в фонтанчике голову и руки, Алан разглядывал его с необоснованной, но необоримой приязнью. На вид лет одиннадцать-двенадцать, небольшой такой, с острым лицом. Волосы — русые, прямые, стрижка слегка отросла — наверное, за лето — и на шее лежала тоненькая косичка. Он от фонтанчика, все еще поддерживаемый Филом за оба плеча, нерешительно улыбнулся. Еще бы, стесняется доставлять незнакомым людям столько хлопот. Глаза у мальчика оказались серые, небольшие, обыкновенные такие глаза. Не такие, как у вредин. Хорошие.

— Вот… Я все. Может, я все-таки сам дойду?.. Правда, мне нормально уже…

Фил только покрепче перехватил его за локоть.

До мальчикова дома и в самом деле оказалось недалеко. Он жил практически в самом центре, в одном из узких улочек, ветвившихся в стороны от улицы Реформации. Переулок этот носил потрясающее имя Тополиный Тупик, и тополя здесь правда стояли, развесистые, с корявыми ветками, наверное, в июне невозможно открыть окно, чтобы не налетела полная комната пуха… А осенью все подметки ботинок в желтых липучках. Зато запах цветущих тополей весной — это запах, который ребенок вспоминает всю жизнь, даже когда делается совсем большим, даже когда уезжает далеко-далеко… Может, не такой уж противный этот город Файт, подумал Алан ни с того ни с сего, когда Фил толкнул скрипучую дверь подъезда, и они вошли.

У подьезда мальчик взглянул было вопрошающе — давайте я дальше сам, а? — но наткнулся на непререкаемый взгляд Фила и смирился.

Дверь на пружине — простая, без кодового замка, без домофона, признаться, очень ветхая и тоненькая — однако же ощутимо дала Алану, шедшему последним, под зад. Фил ввиду узости лестницы (лифта в этой кирпичной трехэтажке не было и в помине) теперь в одиночку вел мальчика под локоть, свободной рукой тот держался за перила. Алан топал сзади, неся вещи. В подъезде было темно, пахло не то кошками, не то мышами; зеленая краска кое-где отслоилась от стен, и проглядывал желтоватый местный камень. «Марианна вонючка», мелом вывела по синему чья-то мстительная рука, а рядом — портрет этой самой Марианны: треугольник на тоненьких ножках, на голове огромный бант. От Аланова почему-то обострившегося внимания не ускользнуло, что мальчик чуть дернулся в сторону этой свежей надписи — но Фил крепко его держал. И они миновали этот лестничный пролет, и следующий, столь же неприглядный… Из трех дверей на третьем этаже мальчик указал на крайнюю, обитую потрескавшейся кожей. Номерок — «16» — был не покупной, а выжженный по дереву на маленькой дощечке, наверное, самим мальчиком и выжженный, подумал Алан, надавливая пальцем кнопку звонка.

Дверь распахнулась почти сразу — Алан еще не успел отпустить звонок. И эта самая дверь, открывшаяся наружу, едва не стукнула его по лбу. У женщины, представшей на пороге, руки были по локоть в мыльной пене. Фартук в мокрых разводах и подвязанные косынкой волосы — ясно, что она только что занималась стиркой, да и вода где-то в глубине квартиры слышимо лилась из крана, булькала, приговаривала свое…

Женщина приоткрыла рот, чтобы сказать какую-то заранее заготовленную фразу, которая теперь собиралась выскочить изо рта помимо воли — но осеклась, увидев, что сын явился не один, что его ведут под руки, и он очень странен, бледен, и ухо снова начало кровоточить…

— А… артур! — выдохнула она, всплескивая руками, и светлые глаза ее расширились, занимая почти пол-лица. Алан впервые в жизни увидал, как человек всплеснул руками — он думал, это книжное выражение, оказалось — нет, и от всплеска мокрых ладоней в гостей полетели мелкие брыги.

— Артур! Что случилось? Господа, он что, что-то натворил?

— Мам, ты не беспокойся, — прервал ее сын заботливым голосом, шагая на порог. — Я просто под машину попал. Немножечко.

Мама едва не задохнулась, отступая вглубь коридора. Глаза ее расширились еще больше, хотя, казалось бы, это уже невозможно, — когда она перевела смятенный взгляд на спутников сына.

— Молодые люди…

— Они меня спасли, — предупредил ее вопрос мальчик, опускаясь из цепких Филовых объятий на стойку для обуви. Он совершенно случайно поделил Филовы лавры спасителя на них обоих, и Алан это заметил, слегка смутившись — но промолчал. В конце концов, не это главное они должны были сообщить перепуганной женщине. Тем более что она заметила темный потек из уха сына, который тот пытался прикрыть, отворачиваясь к стене.

— О Боже мой, а это что у тебя?! Ты что, голову разбил?!

— Не волнуйтесь, мэм, ничего страшного, — галантный Фил заговорил даже не своим обычным голосом, а на полтона выше. — Он слегка стукнулся, когда я его толкнул из-под колес. Обычное сотрясение, я думаю, все обошлось.

— Арти, я же тебе говорила!.. Сколько раз я тебе…

— Ну мам, — безнадежно выговорил Арти, пытаясь развязать шнурок — но пальцы плохо его слушались. Алан, заметив, как обстоят дела, присел на корточки и несмотря на протестующее мычание быстро освободил его от обоих кроссовок.

Мама привалилась к стене (в дешевых, желто-полосатеньких обоях) и провела ладонью по лбу. Была она бледна, не меньше, чем ее сынок. На локтях у нее высыхали и лопались пузырики мыльной пены.

— Арти! Немедленно отправляйся в постель. Я вызываю врача.

— Да не надо в постель…

— Я кому сказала? — Мать повысила голос — ровно настолько, чтобы он обрел нотку истерической властности, столь жалобной, что ослушаться было никак невозможно. Сын, видно, хорошо это понимал. Потому что без единого возражения, только слегка вздохнув, поплелся в комнату, на прощание одарив спасителей извиняющимся взгядом.

— Ради Бога, простите, молодые люди, — женщина суетливо обернулась к ним. — Спасибо вам огромное, не знаю даже, как вас благодарить… Вы проходите на кухню, посидите, я вас хоть чаем напою, или, может быть, супчика горячего скушаете? Я сейчас, я только…

Она шмыгнула в комнату вслед за сыном, и Фил обменялся с товарищем недовольным взглядом, не успев договорить ей в спину — «Извините, нам некогда, мы бы лучше пошли…» Аланов желудок настоятельно взывал, вдохновленный одним упоминанием о горячем супчике. Фил верно прочитал взгляд товарища и пожал плечами, стряхивая наконец на пол огромный свой рюкзак.

— Ну, ладно. Только ненадолго. Мне-то что. Это же не мне, а тебе приспичило королей караулить.

И тут — или нет, мгновением позже, когда Алан уже взялся за ручку кухонной двери, и линолеум холодил его пятки сквозь полотняные носочки — да, похоже, что именно тут его мозг пронзила ослепительная вспышка.

Arthurus Rex.

Центр Веры.

Мама, мамочка.

«Вам его назовут».

«Имя Господа».

Он же сказал — «Иисусе», или «Господи», я не помню, но он…

Господи Боже ты мой.

Ясность вЗдения в этот миг стала столь сильна, что Алан пошатнулся, едва не падая на Фила, шедшего следом, и ухватился за стену, зажмуриваясь, как от электрического разряда. На мгновение ему показалось, что он сходит с ума.

Глава 5. Арт

…Он сходит с ума.

Артур Кристиан, двенадцати лет от роду, понял это, как только началась осень. Или даже раньше — кажется, это началось в конце лета, в августе, когда еще было жарко, но уже пошли первые дожди.

Или нет, по-настоящему плохо стало все же в третий день учебы, когда в школе объявили недельный карантин. Потому что в Артуровом классе заболела одна девочка, а через день — еще один мальчик, не то что бы друг, но близкий приятель Арта, и объявили, что это не пустяк какой-нибудь, а дифтерия. И занятий теперь у всего класса не будет, потому что вдруг они все заразные, то есть, как это, вирусоносители, и нельзя сказать, что кого-нибудь в классе это огорчило. Потому что неделя свободы в то время, как остальным приходится учиться, да еще и в пору золотой осени — это же мечта любого школьника! Все двадцать два человека (кроме тех двоих, что лежали в больнице) были просто в восторге… Нет, пожалуй, в восторге не был еще и Арт.

И не только потому, что заболел один из немногих его друзей, кроме того бывший и тезкой — его тоже звали Арт, только не Кристиан, а Бонифаций. Как раз в этот самый день, третьего сентября, стало совсем плохо у первого Арта в голове. Как-то темно и тесно, и опять вернулись эти сны, мучившие его когда-то в раннем детстве, да если б еще не проклятая песенка… Дело в том, что Арту казалось — за ним следят.

Не то что бы следил кто-то конкретный. Нет — просто весь город, весь мир, все подряд. Причин для этого не было никаких, и оно-то и было хуже всего. Потому что когда за тобой правда следят, ты идешь в полицию или еще куда-нибудь, где тебе помогут; а если тебе все время так кажется, то остается идти только к психиатру. Который стучит тебя молоточком по коленке, заставляет отвечать на дурацкие вопросы, а потом улыбается и объявляет, что у тебя паранойя, и поэтому тебя надлежит отправить в диспансер на обследование, и оттуда ты уже не выберешься никогда. Или выберешься через полгодика — очень тихий, очень послушный, умеющий прекрасно склеивать спичечные коробочки и строить домики из счетных палочек.

Но даже коробочки лучше, чем этот ужасный страх. Арт никогда не был особенно трусливым, как, впрочем, и особенно смелым — он был обыкновенным, нормальным мальчишкой, хотя несколько раз в жизни делал отважные деяния «на слабо» — перешел по льду озерко за городом, хотя лед трещал и пружинил под ногами; подрался-таки с Бертом из параллельного класса, хотя тот и занимался единоборствами… Но этот страх был совсем особенный. Он был не снаружи, он был изнутри. Просто Арту казалось, что он скоро, очень скоро умрет.

И ведь не расскажешь-то никому! Лучшему другу Эрну вот рассказал. Не помогло, тот ничего не понял. Захохотал и сказал, что это Арт перечитал ерунды про «Человека-в-Маске» или про «Черного Невидимку». Маме попробовал заикнуться — и тут же понял, что зря: та жутко переволновалась и потащила-таки сына ко врачу. Врач-психиатр, оказавшийся, кстати, отличным дядькой, совершенно нестрашным — маму из кабинета выпроводил и очень мило побеседовал с Артом полчаса, причем мальчик под конец купился на его дружелюбный тон и рассказал ему почти все, даже про сны… кроме как про песенку. Про песенку он застеснялся.

Доктор послушал, покивал, потом попросил Арта вытянуть руки и потрогать кончик носа. Арт удивленно проделал это все, заехав себе ладонью куда-то в ухо. Потом доктор показал ему несколько картинок, спрашивая, что они ему напоминают. Арт серьезно подумал, глядя на цветные геометрические фигуры, и честно ответил, что ничего особенного, самих себя. Потом доктор еще немножко с ним поболтал о каких-то пустяках, позвал обратно маму — и сообщил им обоим свой вердикт: Арти — на редкость здоровый и психологически устойчивый молодой человек, который просто не смог сразу переключиться после каникул на рабочий, школьный ритм. «Вам, молодой человек, я вижу, надоело ходить в школу, — подмигивая Арту, самодовольно заявил усатый врач. — Но вот честное слово, сумасшедший из вас не получится. Лучше в следующий раз используйте кашель или подверните ногу.» И засмеялся собственной шутке, радуясь, какой же он несравненный знаток подростковой психологии… «Ну что же, шустрый Арти, (Артур дернулся,) вы можете идти. Не забывайте принимать витаминчики…» Разозленный вероломством врача Арти заставил себя промолчать. Странно, — хотя именно психиатра он ужасно боялся, теперь, когда его объявили здоровым, мальчик почему-то чувствовал себя разочарованным. И выйдя на улицу, он даже понял, почему: от врача он все же ожидал хоть какой-то помощи. Например, что тот покивает серьезно, скажет: «Знаю, знаю. Это мы можем вылечить», и пропишет что-нибудь, волшебные таблетки, и все это пройдет… Так нет же. Доктор, правда, выписал общеукрепляющие витамины («У них у всех сейчас осенний авитаминоз») и еще что-то, «стабилизирующее нервную систему», но Арти было все равно — пить их или не пить. Все равно никуда не денется знание, что его хотят убить.

…Артур медленно шел по парку, загребая носками ботинок палую листву. Листья буков были как свежие, так и прошлогодние, совсем истончившиеся, паутинно-прозрачные; если подобрать, можно сквозь лист увидеть небо в тонкой сеточке, алое золото кленов, свою собственную руку… Кленовые листья — самые красивые, алые, оранжевые, и цвета заката; каштановые — похожие на раскрытые золотые ладони. И прекрасные каштановые орехи, коричневые, блестящие, которые очень хочется засунуть в рот и раскусить, хоть и знаешь, что они внутри горькие, как лебеда.

Арт ужасно любил парк. У них с Эрном и со вторым Артом здесь даже был свой собственный шалаш — в укромном местечке, куда мало кто ходит и где нет асфальтовой дорожки… Правда, зимой шалаш, сплетенный из живых ветвей, напоминал связку прутьев — но пока что он был еще очень хороший, настоящий индейский или разбойничий, смотря во что играть. Еще несколько дней назад друзья постелили там отличную чистую картонку и притащили крепкий ящик из-под бутылок, на котором можно сидеть. Здесь валялась пара журналов со страшными комиксами, пустые бутылки из-под газировки и Эрнов старый деревянный пистолет. Дерево ведь не ржавеет, а в штабе всегда должно быть оружие!..

Арт, собственно говоря, и пришел в парк, чтобы посидеть в шалаше. Они собирались тут встретиться с Эрном и во что-нибудь поиграть вдвоем, раз уж второго Арта нет и раз уж учиться пока не надо. Но Арт, пришедший первым, не выдержал там в одиночестве больше двух минут: в замкнутом пространстве, вдали от дорожки с фонарями было так невыносимо страшно, что он едва ли не бегом, стараясь не оглядываться, выскочил на центральную аллею — где лавки, где влюбленные парочки, где бабушки с колясками и дядьки с собаками, где люди! Но люди почему-то не успокоили его: проехал парнишка лет десяти на самокате, прошли две взрослые хихикающие девицы… Одна из них, кажется, оглянулась на Арта — или нет, показалось. Кто ты? Кто ты, зачем за мной следишь?

Не уйдешь.

Бабушка на скамейке. Что она тут делает в семь вечера? Самое ей время идти домой — нет, сидит, не вяжет и не читает газету, совершенно одна, и глядит на Арта… Исподлобья, косенько, странно. Да нет, Боже мой, что за бред. Старушка просто дремлет.

Что я тебе сделал? Зачем ты хочешь убить меня?..

Артур свернул с дороги. Сзади добродушно залаял какой-то пес, судя по тембру голоса, небольшой… Мальчик обернулся, как ужаленный — это оказался отличный рыжий спаниэль, он несся по палой листве, улыбаясь во весь рот и маша ушами. Одно ухо вывернулось наизнанку и было ярко-розовым.

— Алькор! Алькор! — надсадно звала девица, и рыжий Алькор, решив, что долг превыше всего, развернулся, слегка буксуя на повороте, и так же радостно помчался обратно. Арт смотрел ему вслед и чуть не плакал от презрения к себе. Трус проклятый. Что же это с тобой творится, парень?..

Большая серая ворона сидела на поваленном стволе, глядя Артуру прямо в лицо своими бусинными глазами. Он замер, скованный бешеным ощущением присутствия смерти и беды — еще не здесь, но уже рядом, рядом…

— Кыш, проклятая! — крикнул Арт и взмахнул руками, но ворона почему-то не испугалась и не улетела, только взмахнула крыльями и переступила кривыми желтыми ногами. Арт, не на шутку взбесясь, швырнул в нее камнем — и она наконец сорвалась с места, тяжело, словно бы лениво вспархивая на ветку. Но смотреть не перестала. И каркнула — коротко и насмешливо.

— Арр-ррт…

— Дрянь! — беспомощно крикнул он, оглядываясь, чем бы еще в нее запустить. Серая птица, видимо, утомившись перепалкой, снялась с ветки и шумно полетела прочь, и Артуру стало смертельно стыдно. Это же просто ворона, Арти. Какой же ты дурак.

Кто-то легко коснулся его волос. Мальчик взвился, как будто его огрели кнутом — но это был всего-навсего лист. Широкий и распяленный, как пятерня, лист каштана задел его шею, падая на землю.

Осень, Арти. Ты скоро умрешь. Уже совсем скоро.

Он ударил кулаком в шершавый каштановый ствол — раз, второй, третий, стараясь болью и бешеным ритмом ударов сменить на что-нибудь другое проклятую мелодию. Если бы хоть не эта песенка!.. Она хуже всего, хуже всего, кроме разве что снов…

Это была навязчивая, простая — аккорда на три — мелодия из детской передачи «Колыбельная», той, которую показывают по телевизору каждый вечер. Предполагается, что после короткой сказочки и мультфильма детки будут лучше засыпать, и это правда, Арт до семи лет тоже так думал, а потом просто не мог ее смотреть — и все из-за этой колыбельной. Колыбельная там в конце, под заставку, когда рисованные детишки уплывают на кораблях-кроватках в ночное небо, и это хорошая картинка, добрая и хорошая, и разве же Артур Кристиан был виноват, что в первый школьный год с ним случилось то, что случилось?..

Он об этом почти забыл. Но вот вспомнил недавно, когда песенка вернулась. Только тогда он эту песенку слышал на самом деле, а теперь в ней все время менялись слова, неотвязно ложась все в новых вариациях — на ту же простенькую мелодию, только имя оставалось прежним, ну почему авторам передачки пришло в голову именно это имя?..

Маленький Арти тогда возвращался из школы. Почему-то он был совсем один — ах, да, всех встретили родители, а его не встретили, маму задержали на работе, и он долго сидел в раздевалке, ожидая, что мама за ним придет, а потом, вежливо поблагодарив сторожиху за предолжение проводить, сказал, что ему тут близко и он доберется один. «Точно дойдешь, малец?» «Точно дойду, мэм. Спасибо вам большое.» Он правда был еще маленьким — для своих семи лет слишком хрупкий, в высоченной синей кепке, которая придавала ему росту хоть на немножко. Школа его была не самая лучшая в городе Файт — не одна из двух платных, а общая, где и мальчики и девочки учатся вместе, и стояла она не на красивой улице Школьная, а возле самой дешевой в городе столовой, в узкой улочке. Именно узкой — это очень важно: туда почти никогда не заезжали такие огромные грузовые фургоны, как…

Непонятно, откуда эта машина взялась: она ехала медленно, урча и занимая собой всю улицу целиком, и красная надпись на лобовом ее стекле, наклеенная надпись, такие покупают иногда любители шуток и приколов, гласила: «Не уйдешь». Арти тогда был маленький, он плохо читал, научился всего год назад, и некоторое время, пока этот мастодонт медленно пер на него, он смотрел расширенными глазами прямо ему в морду, пытаясь прочесть. В следующее мгновение он все-таки развернулся и побежал, причем не сразу на тротуар, а прямо, по дороге, и в глазах его все плясали красные надвигающиеся буквы. Честно говоря, он составил их в слово, только когда уже побежал, и разум подсказал ему, что надо на тротуар, и он метнулся в сторону, споткнувшись о бордюрчик и чуть не упав. Но все-таки удержался на ногах и побежал дальше, а медленный фургон — все это длилось не дольше минуты — как грузный слон, качнулся, взбираясь на тротуар передним колесом, и все происходящее было так недостоверно страшно, что Арти заорал. И сквозь собственный ор он услыхал-таки музыку, громко звучавшую из кабины водителя, а водителя не было видно, солнце ярко сияло, отсвечивая в лобовом стекле, слепя того, кто попробует обернуться… И это была не разухабистая мелодия с ритмом «Туц, туц, ту-ду-дуц», и не хриплые излияния о тюремной жизни — вид музыки, которого можно ожидать от такой машины… Нет, сладкий, высокий женский голосок вел потрясающе знакомую песенку, оглушительно-громко сквозь приспущенное ветровое стекло. И Арти, который бежал, задыхаясь, и от грохота собственного дыхания не мог больше орать, слышал ее, когда уже пахнуло сзади теплом и вонью бензинного чудовища, забравшегося-таки двумя правыми колесами на тротуар…

«Крошка Арти, ты устал,

Много бегал и скакал,

Ждет тебя твоя кровать,

Шустрый Арти хочет спать…»

Это было так ужасно, что он подумал — вот сейчас сердце разорвется.

Крошка Арти, задыхаясь и пуская слюну, наконец споткнулся, рыпнувшись куда-то вбок, и что-то тяжелое и горячее толкнуло его в спину, и он упал на колени и распластался, захлебываясь ужасом. Невыносимая темнота и вонь —

«Скоро, скоро ты уснешь,

Будет новый день хорош…

За окном луна плывет,

Завтра новый день придет…»

— смяли, сожрали, скомкали его, и он понял, что умер, что это его смерть. Так он думал все те полторы секунды, пока огромная железная тварь проволакивала над ним свое грязное брюхо, -

«Крошка Арти, мой малыш,

Наконец ты сладко спишь…»

— и снова стало светло. Еще не веря, что остался жив, Арт не сразу оторвал от земли зареванное лицо, все в пыли, в слюнях, лицо человека, только что побывавшего в аду. К нему уже бежали люди, живые люди, что-то кричала на бегу тетенька сторожиха — та самая, которая хотела его проводить и выбежала на крик, еще какие-то прохожие… «Не уйдешь», — медленно выговорил мальчик не своим голосом; тень смерти уходила постепенно, он все еще был под ней и не мог опомниться.

— Ох ты, Господи! Что стряслось такое? Ты цел?..

— М-машина, — выговорил он, стоя на четвереньках и с трудом разлепляя губы. — На тротуаре. К-колыбельная.

— Да что ты несешь? Упал, малец? Ушибся?

Арт поморгал глазами, растирая сопли и слезы по лицу, и наконец жутко, отчаянно заревел…

…Добрая сторожиха его утешила, подобрала его откатившуюся кепку, проводила ребенка до дома и сдала с рук на руки маме. В большую машину она не поверила, то есть не совсем поверила — она же выскочила из школы, как только мальчик закричал, и никакого удаляющегося фургона не заметила, да и не поехал бы он по такой улочке, что ему тут делать?.. А мама — непонятно, поверила или нет, но именно тогда она крепко схватила сына за плечи и взяла с него честное-пречестное слово — никогда не бегать по проезжей части. И не переходить улицу на красный свет… Того, как огромный фургон полез за ним на тротуар, Арт рассказывать не стал. Почему-то не получилось, вот и все. Как и про песенку.

Где-то в то же время начались и сны. Они приходили не каждую ночь, но хватало и одного раза в неделю, чтобы мир подернулся серой сеточкой. Арт тогда не мог спать без ночника, конечно, он предпочел бы, чтобы все лампы в доме горели — но на это мама не согласилась, а вот ночничок купила: очень славный, в виде маленького маячка. Башенка из пластмассы, а на верхушке — огонек. Правда, где-то через пару месяцев сны кончились, все стало хорошо, ночник отправился в кладовку, и Арт почти совсем забыл, как это было — дети легко забывают… Дети легко забывают, сказал себе посреди вечернего парка двенадцатилетний Артур, которому на этой неделе снова приснился такой же самый сон.

…Впору хоть отыскать ночничок в кладовке. Только вряд ли он поможет, потому что остаются темные пространства под шкафом и креслом, и самое страшное — под кроватью, с которым может равняться только темная щель под дверью в соседнюю комнату.

Эти сны, или, вернее, этот сон Артур никогда не мог ни с чем спутать. Притом, что начаться он мог с любой картинки, с любой обстановки — хоть дом, хоть школа, хоть незнакомый большой город… Просто наступал некий момент, когда Арт понимал — это оно. Напрасно я посмотрел в ту сторону, или напрасно я открыл эту дверь, потому что я знаю — сейчас оно начнется…

Но чаще всего это все-таки сразу был большой дом. Длинный коридор с белыми дверями, по которому Артур шел, ища выхода, потому что отсюда надо было срочно выбраться, и среди дверей была и та, что надо, та, что выводила наружу. Ошибиться было нельзя, потому что когда Арт ошибался — а ошибался он всегда, и распахивал на себя рывком неправильную дверь (но эта должна быть правильной, Боже мой, помоги, помоги, пожалуйста) — он знал, что там будет. Там у высокого окна стоял человек в длинной белой одежде (в детских кошмарах Арт определял его как «врача», может быть, потому и боялся врачей, но это было только такое название, на самом деле, кто бы он ни был, он был хуже всего на свете). Он стоял спиной к Арту, этот «врач», и смотрел за окно, держась руками за подоконник, но Арт знал, что тот ждет его. И еще он был одновременно белый и темный, потому что стоял против света, и мурлыкал себе под нос, да, конечно же, эту мелодию, «Крошка Арти, мой малыш», то со словами, то без слов, а потом медленно начинал разворачиваться к нему. Очень медленно, и Арт, замерший от последнего ужаса, который не дает дышать, понимал с безумной ясностью, что просто не выдержит видеть его лицо.

…Обычно он просыпался от собственного крика. Или просто просыпался на этом моменте — в поту, с колотящимся сердцем, с еще звучащей в ушах мелодией, и сползал с кровати, трясясь, и зажигал настольную лампу.

— Арти, ты читаешь? — сонно спросила его мама из-за ширмы, заметившая полоску света на потолке. — Уже два часа, спи. Не порть глаза.

И ему пришлось погасить свет. Так было на этот раз, потому что раньше-то мама знала, что значит, когда среди ночи Арт с криком прибегал к ней, и она брала его к себе в постель. Но теперь он уже вырос, двенадцать лет — не тот возраст, и поэтому Арт просто посидел на кровати, весь дрожа и закутавшись в одеяло, а потом сделал странное деяние: взял с полки небольшую синюю книжечку с крестом на обложке, Евангелие, и улегся с ней в обнимку, и вскоре заснул.

Конечно же, он никогда не был богомольным. Мама его в детстве крестила, как и всех в детстве крестят; и в церковь он ходил по ее же просьбам — несколько раз в год, на праздники, тем более что и церкви-то в Файте раньше не было, ее только к этому году построили, и приходилось с мамой трястись в автобусе — за горы, в Монт… Это теперь времена изменились, и в школе ввели обязательный предмет — Закон Божий, и поговаривали что-то об обязательной исповеди и обязательном свидетельстве о крещении при поступлении в институт или на работу. А раньше-то всем было не очень важно, читал ты Библию или нет, вот Арт и не читал. Так, сунул нос пару раз, попал в самый конец, где была какая-то белиберда о жене, родившей младенца, за которой охотился дракон. А вначале — еще хуже, Моисей влез на гору и спустился обратно, чтобы сообщить, что раба надо продавать по одной цене, а рабыню — по другой… Есть книжки и поинтересней. Например, про разных разбойников и рыцарей. Или про космических роботов. Или про Ирвинга, Человека-в-Маске, в приключения которого они с Эрном этим летом начали играть…

Но, конечно же, Арт был христианином. То есть рефлекторно крестился, когда было очень страшно, и держал скрещенные пальцы, когда загадывал желание. И молился на ночь Ангелу-Хранителю, как приучила мама с младенчества — «Святой Ангел, от Бога Хранитель мой, не оставляй меня в жизни земной». И распятие у него в углу комнаты висело, а рядом иконка, старенькая, бумажная — но все же видно, что на ней — Богоматерь с Ребенком на руках. И именно синенькое Евангелие с крестом на обложке потянулись схватить руки Арта позавчера, когда было так страшно, что хоть вой.

…Но против врача, кажется, ничего не поможет.

— Я не хочу сходить с ума, — громко сказал он уже полусумеречному молчащему парку, стараясь заглушить ненавистную мелодию в голове.

(Крошка Арти, ты устал,

Чтобы черт тебя побрал…

Завтра новый день придет,

Скоро смерть тебя возьмет…)

— Я не хочу сходить с ума. И я не сумасшедший. Я не слышу никаких песенок.

(В сентябре луна растет,

Скоро смерть твоя придет…)

— Ничего я не умру! И никто за мной не следит!!

(Скоро, скоро ты умрешь…

Будет новый день хорош…)

— Да пошли вы все! — заорал Арт изо всей силы, запрокидывая лицо в бледное, но уже вечереющее небо, и побежал. Нарочито громко шурша листвой под ногами, побежал со всех ног, чтобы шум собственного дыхания стучал в ушах…

В шалаше уже ждал нахохленный Эрнест. Он принес в штаб шоколадное мороженое, которое в ожидании съел уже больше, чем наполовину, и дурную весть, что со вторым Артом в больнице, говорят, все очень плохо.

Тень смерти, четко проговорил кто-то в голове у Арта. Это должен был быть ты, добавил еще кто-то, более вкрадчивый. Шалаш потрясающе пах увядающей листвой, но Арту почему-то было очень холодно. Игра в Неуловимого Ирвинга, Человека-в-Маске, сегодня явно не могла удасться. Арт съел мороженое, отчего замерз еще больше — но он-то был в куртке, мама перед выходом заставила надеть, «все-таки осень уже», а Эрн прибежал совсем раздетый — в новенькой футболке с этим самым Человеком-в-Маске на груди, подарок столичного дядюшки, и племянник такую красоту не собирался ничем скрывать.

Поэтому когда он зябко поежился, Арт понял наконец, что это не просто ему, Арту, холодно — а в самом деле вечер выдался холодный.

— Ты чего трясешься?

— Да так. Мороженое…

— Ага, мороженое. Просто кто-то выпендривается, в маечке ходит…

— А кому-то и выпендриваться нечем, — ловко отразил удар языкастый Эрн. Он вообще из них двоих был более языкастый и храбрый — а Артур зато лучше придумывал всякие штуки, например, во что можно поиграть. Эрн, пожалуй, еще был более красивый — немножко горского типа, черноволосый, смуглый и ловкий, и подростковых недостатков — прыщей там разных или угловатости фигуры — у него никогда не было. И, конечно же, Эрн был более богатый. Не то что Артур, живший с мамой в однокомнатной квартирке с черно-белым телевизором, на мамину скромную зарплату горничной в гостинице. А у Эрна была своя комната, и духовое ружье, и отличный плэер и роликовые коньки, и свой личный компьютер, и куча дисков с интереснейшими комьютерными играми! Учился в бесплатной школе он только потому, что из платной его исключили за прогулы. Правда, Арт ему никогда не завидовал. Нельзя же завидовать тому, с кем дружишь.

— Подумаешь, миллионер, — беззлобно сказал он и ткнул Эрна локтем в бок. Некоторое время они со вкусом мутузили друг друга и в пылу боя перевернули ящик для сидения; потом посидели, тяжело дыша, и понимая, что веселиться как прежде невозможно, если еще один друг в больнице. И его не выпускают. Даже наоборот — говорят, что с ним все очень плохо.

— Хочешь, пойдем ко мне, — нарушил молчание Эрн. — Брат притащил новую игру — называется «Меч и магия». Он сказал, можно взять и первому пройти. А мать утром сказала, что торт-мороженое на ужин купит…

Но Артуру что-то было не до меча и магии. И даже не до торта-мороженого. Сказать по правде, ему хотелось домой — только там он чувствовал себя в относительной безопасности. Но не скажешь же другу: «Я к тебе не пойду, потому что боюсь!» И он сказал другое:

— Поздно уже…

— Ну, и останешься на ночь. Подумаешь. Завтра же не идти учиться.

— Не, мать волноваться будет, — Арт помотал русой головой. Это была правда — госпожа Присцилла Кристиана очень не любила, когда ее сын ночевал вне дома.

— Ну ладно, маменькин сыночек, ступай к мамочке, — Эрн поднялся на ноги, зябко поводя плечами. — Тогда я пойду, один разберусь с мечом и магией. Б-р-р, холодина какой…

— Хочешь, возьми куртку, — в запоздалом припадке дружелюбия Арт стащил с плеч свою зелененькую ветровку. — А я завтра к тебе приду, и ты мне ее отдашь. Будем играть в эту твою игру.

— А ты как же? — в Эрнесте явно боролись две натуры — гордая и замерзающая. — Тебе что, не холодно?

— Да мне же близко, я за пять минут добегу, а тебе еще трамвая ждать, — Арт, желая содеять хоть какое-нибудь добро другу, раз уж отказался к нему пойти, без лишних споров накинул ему куртку на плечи. Вернее, на голову. И произошла еще одна коротенькая потасовка, после которой ребята разошлись взаимно довольные. Довод про трамвай оказался решающим, и Эрн в зеленой куртке ушел налево, к остановке, а Арт в синей маечке побежал направо, через парк и через площадь дамы Файт — домой. Твердо про себя решив, что завтра перестанет наконец трусить и к Эрну в гости обязательно пойдет, хоть днем, хоть вечером, хоть в полночь. И еще — что обязательно сходит к Арту Бонифацию в больницу.

Но часто все оказывается вовсе не так, как мы планируем. Потому что наутро Арт узнал от перепуганной донельзя мамы, что к Эрну идти ему не придется ни завтра, ни когда бы то ни было в жизни. Потому что Эрнест Фредерик, школьник, вчера вечером был найден мертвым неподалеку от собственного дома. На теле — несколько ножевых ранений, пропоровших зеленую дешевую курточку с надписью «Спорт» на спине, теперь залитую кровью. Должно быть, пьяные хулиганы хотели денег, не нашли их у мальчишки — и с досады пырнули ножом… Впервые в городе Файт, всегда славившемся тем, что в нем вообще ничего никогда не происходит, — такое ужасное преступление! Весь город бурлил несколько дней, из Монкена приехал следователь, сэр Райнер Адальберт, и задавал дурацкие вопросы как поседевшим за одну ночь Эрновским родителям, так и соседям, и одноклассникам, и лучшему другу убитого, то есть Арту Кристиану… В школе в коридоре повесили портрет Эрна в черной рамочке и написали под портретом, какой это был замечательный ученик (проклятый прогульщик Эрн), и как его любили товарищи, и как сильно всем жаль, что его убили. Спокойным и ничуть не удивленным казался только его лучший друг, Арт. Он, конечно же, ревел, и на похоронах все время хлюпал носом, и все его утешали, не подозревая, что именно он во всем виноват. Но сам-то Арт знал некую истину очень хорошо, словно бы ему сказал об этом громкий и внятный голос.

«Это должен был быть ты».

Тень смерти.

Она подходила все ближе.

Но против нее сэр Райнер из Монкенского Уголовного Розыска ничего не мог сделать.

Это должен был быть я, неотвязно (сквозь слегка поутихшую, но не ушедшую мелодию колыбельной) думал Артур и на второй день после похорон, переходя на красный свет Монкенское шоссе по дороге в детскую больницу к другу. Если так продолжится еще немножко, то он просто не выдержит и в самом деле спятит. Но самое ужасное, что Арт никому не мог об этом рассказать. Кому, Господи? Маме, что ли?.. Уже лет с десяти он порой воспринимал ее как младшую, подопечную, которую нельзя волновать. И будет ли ей легче в жизни, если дорогой сын явится к ней с сообщением, что за ним охотится тень смерти, что его ищут, за ним следят?..

Примерно с такими мыслями Арт шагнул вперед, но тень смерти только зацепила его крылом и на этот раз.

Глава 6. Ал

…На этот раз за Артуром действительно кто-то следил.

Прячась за углами домов по всем правилом слежки, не хуже Неуловимого Ирвинга.

Тем более что следить за мальчиком было крайне трудно — он был какой-то ужасно чуткий, задерганный, и то и дело оглядывался. Один раз даже остановился и минуты три смотрел в их сторону. Они, сделав независимые лица, зашли в ближайший подъезд и теперь по очереди глядели из скважины, пытаясь определить, двинулся мальчик дальше — или все еще стоит и смотрит.

Наконец на свой страх и риск Фил высунул голову — и правильно сделал: спина Артура в джинсовой курточке мелькнула, уже скрываясь за поворотом. Вот уж никогда не знал, что так невыносимо трудно следить за человеком! Дурацкое занятие слежка, неблагородное.

— И не надо было следить. Я же предлагал честно подойти, — тихонько заметил Алан, и Фил нахмурился: кажется, он не предполагал, что произнес что-нибудь вслух.

— Ну да, честно подойти. И сказать парню: привет, мы за тобой от святого отшельника Стефана, ты наш король, пойдем-ка, милок… И — под руки его, с двух сторон.

— Все равно рано или поздно заговорить придется.

— Но хоть какой-то повод должен быть, нельзя же так в лоб! — возразил Фил, упершийся, как осел. — Ладно, не страдай, если ты так рвешься разговаривать — вот первым и будешь. Я — так, я рядом постою, охрану поизображаю.

— Да, лучше мне начать, — без задней мысли согласился Алан. — Тебя он, наверное, больше испугается. То есть извини, конечно, но ты меня страшнее — здоровенный и черный, опять же извини…

— Да ладно, он и так испугается, — хмыкнул Фил, прибавляя ходу. — Двое незнакомых парнюг в узеньком переулке — я бы тоже напрягся.

— А что же делать? — Алан чуть притормозил, чтобы взглянуть товарищу в лицо. — Сейчас хоть случай подвернулся, он один, и от дома далеко… А то если его мама нас за милю увидит — сам понимаешь, что будет!

Да, Фил это прекрасно понимал. Еще бы не понять. После такого разговора, как тот, что у них вчера состоялся с госпожой Присциллой Кристианой на кухне, и слабоумный бы поостерегся ей на глаза попадаться.

…Начинался-то он совсем невинно. После короткой вдохновенной перепалки с Филом на кухонном пороге («Я тебе говорю…» «Бред собачий. Какой-то мальчишка…» «Фил, ведь он же сказал имя Господа. Фил! Он сказал! Не будь таким тупым!» «Идиот. Ему же десять лет!» «Во-первых, побольше. А во-вторых, с чего ты взял, что королю должно быть лет сорок? Известно же только, что он уже родился!» «Ну, если все так, то я вообще ничего не понимаю…» «Конечно же, не понимаешь. А раньше что, понимал? Не наше дело понимать, нам надо следовать указаниям…» «И что ты теперь собираешься делать? Похитить ребенка и доставить его к Стефану? Или все ему…» «Т-шш-ш, вон она идет. Его мать.») — итак, после краткой перепалки с Филом Алан за горячим супчиком начал с хозяйкой ненавязчивый разговор о ее сыне.

Супчик был фасолевый, довольно-таки вкусный, хотя на стареньких желтоватых тарелках, как и на всей обстановке кухни, лежала печать бедности. Не нищеты, нет — именно чистой, аккуратной бедности, которой не завуалируешь ни идеально выстиранной скатертью, ни букетиком дешевых, но ярких астр в белом горшочке, ни календарем с котятами, прикрывающим потертость на обоях.

На подоконнике выстроились горшки с цветами — герань, алоэ, толстолистые низенькие фиалки. На стенке мирно тикали квадратные пластмассовые часы со щенком Поппи. Хороший дом, бедный, уютный дом. В котором живут потомки сэра Борра Кьюр Харди, как это ни дико прозвучит.

Дом, в котором живет последний Король.

Алан отлично понимал, почему Фил ему не верит. Он и сам себе никак не мог поверить до конца, даже притом, что еще три месяца назад отдал свое сердце недостоверной сказке и уже не имел обратного пути.

— Вы и представить себе не можете, молодые люди, как я вам благодарна, — продолжала неумолкающая госпожа Присцилла, быстрыми профессиональными движениями (Алан не знал о том, но она работала горничной в гостинице) убирая их тарелки. — Вам чайку? Или, может быть, еще супчика? Простите ради Бога, но второе я сегодня не готовила, кто же знал, что гости будут! Хотя если вы хотите, я сейчас же могу омлет пожарить…

— Нет-нет, спасибо, — Алан замахал руками, улучив минутку поговорить. — Вот чайку бы, и больше ничего…

На беленькой скатерти в цветочек появились фарфоровые чашки с каемочками (гостевой сервиз, не иначе как), розетки для варенья, заварочный чайник, накрытый салфеткой. Госпожа Присцилла наконец и сама присела к столу, разливая чай — себе в последнюю очередь; руки у нее были худые, с просвечивающими синими жилками, со слегка огрубевшими от частых стирок суставами пальцев. Вид у женщины был крайне нервный и усталый.

Ради гостей она прервала стирку и сняла мокрый фартук с косынкой; теперь, в спокойной обстановке, Алан видел, что ей куда меньше лет, чем кажется на первый взгляд — всего-то слегка за тридцать. Волосы у нее были светло-русые, небрежно завязанные на затылке в нетолстый пучок, а лицо — острое и не слишком-то красивое. Пожалуй, схожи у них с сыном были только глаза — светло-серые, в тени густых русых ресниц. Не похожа была эта женщина на принцессу артуровского рода. Ну вовсе не похожа.

Стоп, а она ведь и не принцесса, мелькнуло у Алана в голове. Стефан сказал — род продолжается по прямой линии, а это значит — от отца к сыну! Значит, кровь короля — в Артуровском отце. Интересно, где же тогда Присциллин муж? И вообще — если он на свете, живет ли в этой квартирке, живет ли вообще?..

По всему было похоже, что нет. Потому что оторванная ручка у буфета — не то, чему позволит быть в своем доме взрослый мужчина, особенно если он из рода королей. И потолок не белен явно не первый год… А кроме того, с отцом и мужем эта семья не прозябала бы в такой комнатенке.

Да и искать тогда надо было бы не мальчика, запоздало понял Алан. А если именно Артур — тот, кого они ищут, значит, нет у него никакого отца.

…А может, он — незаконный сын?.. Или, может быть, они все-таки опоздали, и отец его недавно погиб, наконец настигнутый силой Врага, и не спасло его тайное убежище в Богом забытом городишке Файт?..

Алан потряс головой, разгоняя толпу несвоевременных мыслей. Чем гадать, не лучше ли попробовать узнать, как оно было на самом деле?

— Мы ведь с Артом — вдвоем на целом свете, — продолжала Присцилла, невольно отвечая на один из Алановских вопросов. — Обычно он внимательный, с ним такого никогда… да, никогда не происходило! Просто последнее время он очень подавленный, нервный; понимаете, молодые люди, у него друга убили какие-то хулиганы, а еще один друг в больнице, вот Арти как во сне и ходит, опомниться не может… Если бы не вы, я просто не знаю, что бы мы делали.

Фил с Аланом переглянулись. Потом черный рыцарь быстро спрятал тревожный взгляд за дымком, ароматным облачком встававшим над чашкою.

— А сколько ему, Арту? — невзначай спросил Алан, прихлебывая чай — отличный чай, с бергамотом, видно, хозяйка расстаралась для спасителей сына, вынула из буфета заветную пачечку…

— Скоро тринадцать, — с готовностью отвечала Присцилла, и в самом ее тоне, в том, как она говорила о сыне, Алан прочел золотую любовь, огромную тревогу… Эта женщина любила Артура. Может быть, даже слишком любила.

— Он в Файте и родился? — продолжал Алан спрашивать невзначай, стараясь, чтобы голос его звучал не слишком заинтересованно. Подмывало спросить, кто Артуров отец — или кто был Артуров отец, если вам так угодно. Но он сдерживался изо всех сил, стараясь не насторожить эту и без того настороженную женщину. Подумаешь, человек из вежливости распрашивает хозяйку о ее сыне. Алан даже смотреть предпочитал не на нее, а в окно — на убогий дворик с качелями посередке, в тени осенних тополей…

Однако Присцилла все равно напряглась. Слишком сильно, слишком неоправданно для такого пустячного вопроса. Она даже — или Алану показалось? — слегка вздрогнула, со стуком ставя чашку на блюдечко.

— Н-нет… Мы приезжие. Но практически с самого раннего детства Арти тут живет… А что, разве это имеет значе…

Маму неожиданно выручил сын.

— Ма-ам! — из комнаты раздался просительный голос, и Присцилла, едва не опрокинув стул, бросилась на зов, послав гостям извиняющуюся улыбку. Из-за двери вскоре послышались их голоса — Артов упрашивающий и Присциллин, настойчиво-уговаривающий. Кажется, он чего-то хотел, а она ему не разрешала.

Фил беззвучно присвистнул, показывая глазами в направлении комнаты.

— Ничего себе дамочка. Тебе не кажется, что наша королева-мать слишком нервная? Дергается от любого пустяка, как будто за ее ненаглядным сыном полиция охотится!

Алан быстро покивал. Еще бы ему так не казалось! Присцилла Кристиана вела себя так, будто у нее под ванной лежал незахороненный труп убитого ею мэра города, а они с Филом были следователями.

— Ага.

— Интересно, почему это она так? — Фил недоуменно подвигал густыми бровями. — Не может быть, чтобы за ней ходили полчища врагов, желая отнять сыночка…

И тут — два озарения, это, пожалуй, много за один вечер — но оно случилось опять. И с такой силой, что Алан, только что набравший в рот чая, закашлялся, едва успев его проглотить — не в то горло. Всегда готовый помочь Фил как раз стучал его по спине своей железной ладонью, когда вернулась Артова матушка, снова осторожненько села на краешек стула, теребя пальцами завязочки халата.

— Извините, молодые люди, что я вас так вот покинула… Но там у сына что-то стряслось…

Алан, конечно, был дурак. И совершенно прав был Фил, сообщивший ему об этом при первой же возможности — когда через пять минут они снова оказались на улице, за облезлой дверью подъезда. Еще бы он был не дурак — за одну секундочку испортивший всю хрупкую связь, которая только-только начала устанавливаться меж ними и худой маленькой женщиной в желтом халате, знавшей столько всего неоценимо важного!.. Надо же было так в лоб и спросить без зазрения совести… Только по той причине, что в глупую голову пришло некое знание, которое нельзя было удержать в себе и не попытаться проверить!

— А он — ваш родной сын? — спросил дурацкий Алан, как из пушки выстрелил. И нечего удивляться, что госпожа Присцилла побледнела до голубизны и выронила чашку — к счастью, почти пустую, но громко прокатившуюся по столу… Женщина рывком поднялась, сжимая замком худые пальцы. Так, наверное, вставали на пороге пещеры худые и оголодавшие саблезубые тигрицы, если какой-нибудь неразумный дикарь приходил покуситься на саблезубого тигренка.

— Вот что, молодые люди, — проговорила она медленно, но так доходчиво, что Фил одним глотком допил содержимое своей чашки и тоже встал, готовый собираться и немедленно проваливать. Алан, правда, продолжал сидеть, завороженный преображением суетливой домохозяйки — в нечто вроде валькирии.

— Вот что, ступайте-ка вы отсюда и больше не суйтесь не в свое дело. А если еще раз хотя бы подойдете близко к моему сыну — я вызову полицию. Я не шучу.

Она не шутила, кто бы мог сомневаться. И более ясно ответить на Алановский дурацкий вопрос она тоже не могла.

— Не знаю, спасли вы моего сына или нет, и что вам от него нужно — тоже не знаю, — голос женщины опасно повысился, и Артур, из своего тюремного заключения поуявший неладное, вопросительно подал голос: «Мам? Что…» — И знать я ничего не желаю. Но я вас предупредила. Я на вас управу найду, не сомневайтесь. А теперь уходите из моего дома, и надеюсь, мы больше не встретимся.

— Мам, чего у вас там… — голос Артура зазвучал еще отчетливей, и он возник на пороге комнаты, бледненький и босоногий, завернутый в клетчатый плед на манер древнего романца.

Мать бросила на него леденящий взгляд, которому он, однако, не подчинился; следующий леденящий взгляд предназначался более понятливым гостям, и через пару минут, не перемолвившись друг с другом ни словечком, оба друга уже оказались на лестничной площадке — в кое-как зашнурованных ботинках, с рюкзаками на плечах и с еще не до конца испарившимся вкусом бергамотового чая во рту.

— Спасибо за обед, — растерянно сказал Алан захлопнутой перед ним двери. Фил уже топал вниз по лестнице, и шаги его гулко отдавались в лестничных пролетах; и поделать тут было нечего — Алан вздохнул, поправил лямки рюкзака и затопал за товарщем следом.

На улице Фил, не оборачиваясь, сказал ему только одно слово, и в кои-то веки Алан в ответ не протестовал, а покаянно кивнул.

— Дурак.

— Ага.

И через несколько шагов, словно оправдываясь (хотя непонятно, почему это он должен перед Филом оправдываться, в конце концов, они, кажется, нашли кого искали, и это все благодаря его, Алана, смекалке…):

— Но понимаешь, я так это внезапно подумал, что вопрос сам выскочил… И потом, теперь мы зато знаем, что Артур — приемыш, а не родной сын. И что эта женщина чего-то боится. А это ведь уже много, правда же?.. И еще мы знаем, где он живет, так что сможем его сами найти… Хоть завтра.

На выходе со двора пилигримам пришлось посторониться, чтобы пропустить небольшую, может быть, единственную на весь город машину службы Зеленого Креста.

…- Эрих.

— А?..

— Ты сл…

Но сообразить, что Фил имеет в виду, он как всегда смог минуты на полторы позднее. А в первый-то миг хотел было возмутиться, куда это тот рыпается, когда надо тихо стоять за углом и ждать! Они добрались вслед за Артом уже почти что до самой цели — детская инфекционная больница белела за низким заборчиком, и будь Аланова воля — он бы постоял здесь тихонечко до того момента, когда мальчик закончит свои дела. Потому что мало у кого появится охота говорить о возвышенном, если ты шел в больницу к своему другу, а тебе не дали даже разузнать, что там к чему с его здоровьем!.. Вот после больницы — это пожалуйста, хоть с места в карьер…

И сдавленный, совсем тихий вскрик первым услышал, конечно же, Фил. Алан сообразил, что к чему, когда тот уже сорвался с места, и как всегда героический Эрих подоспел к концу спектакля, хотя на бегу, не додумавшись даже нагнуться за чем-нибудь тяжелым, успел увидеть все от начала до конца.

Это была крупная, черная с подпалинами собака, не то овчарка-переросток, не то бедный песий бастард, какая-нибудь помесь. Тварь примерно того же рода, что и седой Филимон из Стефановской деревни — может, даже и Филимонова родственница. Впрочем, вникать в ее родословную казалось особенно некогда: она уже чуть подсела для прыжка — без единого звука, без лая, с прямым, чуть опущенным к потрескавшемуся асфальту хвостом, с прижатыми ушами… Артур, притиснутый спиной к белой невысокой стенке ограды, держал перед собой сжатые в кулаки руки, словно примериваясь защищать грудь и лицо — а может, и бить в ответ, как это ни дико, и губы его, совсем бесцветные, закушенные, сжались в ниточку. Тот единственный короткий вскрик, сорвавшийся с его губ, явно был вырван не страхом, а неожиданностью. Этот дурень не собирался, видит Бог, не собирался звать на помощь, и хотя было уже совершеннейшим образом поздно, глаза его метнулись чуть вниз, в поисках — чего? Палки? Камня? Да чего угодно.

Как в замедленной съемке, черная с подпалинами тварь подсела на задних ногах, видно было, как напряглись ее кривые жилистые ляжки… В следующий миг в бок ей, уже почти летящей вперед, почти нацелившейся — выше защищающих рук, сметая все жалкие преграды — в бок ей с тупым звуком ударил обломок кирпича.

Сила удара, от которого послышался слабый хруст — наверное, ребра — слегка сбила траекторию полета. Да и полета не случилось: как-то хрипло буркнув от неожиданности, собака только подскочила почти на том же месте — разворачиваясь уже к новому врагу.

— Ну, собачка, — Фил приговаривал негромко и очень страшно, покачивая вторым обломком кирпича, серым, с торчащими обколотыми углами. Другой, освободившейся рукой он уже тянул из брючных петель свой толстый солдатский ремень, не глядя накручивая на руку его скрипящий конец.

— Ну, малышка. Ну, давай. Поди сюда.

Теперь собака оказалась повернута мордой к Алану, и он ясно различил беловатые клочья пены, падавшие с ее подвернутых кверху черных губ. Глаза у псины были почти совсем белые, и если вы думаете, что собаки не умеют щуриться — вы сильно ошибаетесь.

Алан был здесь совершенно лишним, он это прекрасно понял, встретившись со взглядом, которому самой природой положено быть карим и дружелюбным. Собак он никогда не боялся, вот никогдашеньки, но эта, эта — она была уже не совсем собака, она хотела кого-нибудь убить.

Следующий обломок кирпича пришелся ей как раз в оскаленную морду, куда-то в лоб. Собака взвизгнула, отпрыгивая и окончательно превращаясь в собаку из недостоверного монстра; кажется, дожидаться пинка горным ботинком в грудь или удара тяжеленной ременной пряжкой она не собиралась. Еще некоторое время поглядев врагу в глаза, роняя белые сгустки из пасти и алые — из пробитой треугольной черепушки, она наконец не выдержала поединка воль — и отступила, все урча и стараясь не разворачиваться спиной, и — слава Богу — побежала, припадая на обе правые ноги и мотаясь, как пьяная. Фил, медленно превращаясь из боевой машины — обратно в себя, опустил руку с ремнем и обернулся к человеку, спасенному им вот уже во второй раз. Лицо у Фила все еще было каменным, почти без черт — как желтоватая маска; но Алан, не успевший насториться на лад войны, хорошо разглядел все, что тот, наверное, еще не мог видеть.

Мальчик Артур напряженно выпрямился, выпуская из пальцев подобранный было им кирпичный снаряд — тот самый, первый, сломавший псине пару ребер. Глаза его не сразу обрели обычный светлый цвет и все еще казались слишком большими, но бледность словно испарилась, уступив место возбужденному румянцу. Мальчик с шумом выдохнул, переводя острый, резко осмысленный взгляд с одного помощника на другого; потом губы его дернулись, и он первым нарушил молчание, сказав:

— Спасибо.

Алан ответить «не за что» как-то не имел морального права и подавил в себе этот порыв; а Фил, похоже, просто не догадался. Он стоял посреди асфальтовой дорожки в черных узких трещинах (в детстве бывает такая игра — идешь по тортуару, не наступая на трещины, ни за что не наступая, даже если приходится для этого семенить. Или наоборот — делать великанские шаги…) Стоял безмолвно, широко расставив ноги, как герой боевика, и просовывал пояс в петли на своих черных джинсах. Так что вторую реплику нескладного разговора подать пришлось снова Артуру. Он облизал губы кончиком языка, глядя куда-то Алану за голову, и спросил очень спокойно, как только мог спокойно:

— Это ведь вы за мной следите? А зачем?

Фил от неожиданности выпустил из рук длинный конец ремня, легко хлестнувший его по ноге. Но Алан догадался, как нужно ответить — это была его часть, и здесь первым успел он, предварительно тоже зачем-то облизнув губы:

— Нет, Артур. Мы — те, кто хочет тебя спасти.

Тот вовсе не казался удивленным. Как ни странно, выражение, промелькнувшее на его узеньком лице, Алан скорее всего определил бы как облегчение. Словно сейчас мальчика невзначай освободили от какой-то страшной тяжести.

Он даже чуть-чуть пошатнулся. Или это так показалось. И оперся одной худой рукою о белую стену — не ладонью оперся, а кулаком с острыми выступающими костяшками.

— От кого?

Вопрос Артура прозвучал так естественно, и так много было в нем от огненного желания получить наконец ответ, так много давно неутоленной тревоги — что Алан едва не ответил. Но успел укусить себя за язык, памятуя неудачу в доме Присциллы, и сказал только, оглянувшись, чтобы проверить, не слышит ли кто:

— Артур, нам… Нам надо поговорить.

И прибавил запоздало, словно бы не от себя, а от лица Фила, озвучив некую его мысленную реплику, бывшую при нем с первой минуты:

— Не бойся.

И тут же понял, что это сказано напрасно.

— Я не боюсь, — дернул Артур узким плечом. Он казался особенно хрупким в слегка мешковатой джинсовой куртке — то ли с чужого плеча, то ли просто купленной «на вырост»… И Алан поверил, что тот правда не боится, и хотел сказать, что не собирался его обидеть — но на этот раз все же догадался больше ничего не говорить. Только почему-то еще раз обвел языком губы.

Фил, как и намеревался, не изронил ни слова. Он справился наконец со своим поясом и теперь молча стоял у Алана за плечом, глядя серыми глазами вдаль улочки, по которой убежала раненая собака. И хорошо, что не Арту в глаза глядя. Алан-то знал с недавних пор, что у Фила бывает такой безумный пронизывающий взгляд глаза в глаза не потому, что он злодей, а просто из-за плохого зрения: близорукий, плохо фокусирующийся взгляд заставляет все время всматриваться. Но Артур-то об этом не знает…

Артур стоял молча несколько секунд. Алан лихорадочно думал, что же еще нужно сказать. Ему казалось, что сейчас мальчик просто развернется и бросится бежать от них прочь, что с ним происходит что-то неладное — то ли нервная дрожь, то ли озноб… Ему было невдомек, каких усилий Арту стоило совладать с собой.

Совладать с собой и не кинуться к любому из них, (то ли к темному, который сильнее, то ли к светлому, который понятнее) с криком — спасите меня, добрые сэры, объясните же наконец, что со мной происходит. Ведь вы же знаете, что меня правда хотят убить.

Но у Артура Кристиана была отличная выдержка для двенадцати лет. Он ведь даже не бросился бежать от собаки, от ужасной собаки, хотевшей вцепиться ему в горло. И этим, пожалуй, спас свою жизнь.

Он копнул ногой бугорок на асфальте, освобождая из-под треснувшей корки затаившийся побег тополька, и сказал чуть хрипловато:

— Мне тут в больницу надо, одного… человека проведать. Если подождете минут десять, то ладно. Давайте говорить.

Мальчик развернулся, чтобы идти, и вся спина у него оказалась перепачкана в белой известке. Алан думал сказать ему об этом — и не сказал.

…Артур появился из проходной, как и обещал — через десять минут. Правда, за них Алан успел искусать себе губы в кровь, потому что боялся — Артур не придет. Не явится через ни час, ни до вечера, выйдет с черного хода, попросит кого угодно его проводить, позвонит с проходной маме, та приедет с полицией…

Но Артур появился, как обещал — через десять минут. И совершенно один.

Сказал как-то потерянно:

— Ну… Вот. Я готов. Мы пойдем куда-нибудь, или прямо здесь?..

Алан по давней привычке — мимоходная учтивость — хотел было спросить, как там здоровье его друга, но прочел ответ у Арта на лице. Плохо, очень плохо.

В двенадцать лет, наверное, очень страшно, когда вокруг тебя ходит смерть. Впрочем, подумал Алан горько, это не менее страшно и в любом другом возрасте. Интересно, можно ли когда-нибудь привыкнуть к смерти? В особенности — к смерти тех, кого ты любишь? Хотя бы лет в девяносто, хотя бы когда ты похоронил уже почти всех своих ровесников…

Местом разговора Арт почему-то выбрал центральный парк. Хотя, в общем-то, понятно, почему — это самое подходящее место в городе, тихое, даже со скамейками, и от дома недалеко. А лезть с новыми знакомыми в подвал он категорически отказался, и Алан бы тоже отказался на его месте. Они, кстати, наконец-то сравнялись хотя бы в одном — представились друг другу. «Меня вот Алан зовут», — неловко выговорил он, размышляя, надо ли прибавлять второе имя; а Фил удивил — сунул мальчику жесткую руку для пожатия и буркнул: «Годефрей Филипп». Тот после секундного замешательства пожал эту ладонь, бывшую вдвое больше его собственной, и тоже назвался — непонятно для чего, все и без того знали, кто он таков.

— Арт…ур.

— Очень приятно.

— Мне… тоже.

Хотя чего уж тут приятного, когда тебя тащат на непонятно какой секретный разговор двое будто с неба свалившихся незнакомых парней! Которые перед тобой возникают второй раз в жизни при таких обстоятельствах, что непонятно — то ли на них молиться надо, как на ангелов-хранителей, то ли быстро звать кого-нибудь на помощь…

Так получилось, что за всю дорогу от окраинной больницы до парка они трое не перекинулись почти что ни словом. Даже в трамвае Алан не голосом, а жестом спросил, не пробить ли Артуру талончик. Но у того оказался школьный проездной, и он так же безмолвно продемонстрировал Алану зеленую карточку с надписью «сентябрь» — почему-то готическим шрифтом. Фил безмолвно смотрел в окно, устроившись на сиденье, и на запотевшем стекле чья-то рука вывела рисунок, трогавший в Алане неизвестно какие сладко-тревожные струнки: круглый цветок-солнце, весь в потеках сверху-вниз, похожих на слезы. До сумерек оставалось еще часа полтора, судя по изменившемуся цвету туманного, хотя и бездождевого неба.

От остановки до парка Артур шагал впереди — будто бы под конвоем. Он слегка сутулился, глубоко затолкав руки в карманы своей синей джинсовки. На шее его лежала тонкая метелочка отросших за лето волос, скоро, наверное, мальчишку погонят стричься… Этот мальчик — не просто мальчик, он король, сказал Алан себе, словно ожидая от себя же ответа. Какого-нибудь слабого отклика изнутри, работы безошибочного внутреннего детектора лжи, заложенного в каждом человеке… Но детектор молчал, только неотвязно стояла перед глазами расплывшаяся по стеклу картинка — круглое солнце, острые лучи.

Защити нас, Господи, и помилуй. Помоги не совершать непоправимых поступков.

Артур неожиданно подал голос — и Алан, совсем ушедший в себя, вздрогнул, как будто пробуждаясь.

— А?..

— Я говорю, тут раньше была дама.

Рука в синем рукаве указывала на уродливый гранитный кубик постамента. Алан недоуменно сморгнул — он, признаться, не понял смысла внезапной экскурсии по городским достопримечательностям.

— Дама?..

— На коне. Святая Файт. То есть раньше считалось, что святая. Мы на нее один раз лазили с… другом. А в прошлом году ее снесли.

— А-а, — ответил Алан, пытаясь улыбаться. А что тут еще ответишь?..

…Они уселись на влажной деревянной скамейке, все втроем, не сговариваясь, выбрав именно ее. На ее гнутой крашеной спинке лежали желтые каштановые листья, которые Фил стряхнул одним длинным движением. Да, по обеим сторонам скамейки стояли, как стражи, два старых каштана, и шоколадные кругляши их орехов в обилии трещали под ногами. Опять-таки не сговариваясь, Фил и Алан сели по двум сторонам от Артура. Который сидел теперь прямой, как палка, не глядя ни на одного из них.

Фил сразу уткнулся локтями в колени, всей своей позой показывая, что намерен хранить молчание. Алан поерзал, изображая полезную суету — размещение рюкзака, завязывание ослабевшего шнурка на ботинке, и высморкаться тоже надо перед разговором… Артур молчал, глядя немного вверх, на просвет между деревьями, и лицо его казалось очень худым. Хотя по линии подбородка можно сказать, что вскоре (года через два) нижняя челюсть станет вполне себе квадратной, и скулы перестанут так выпирать. Впервые Алан заметил, что мальчик чуть-чуть веснушчатый. Только веснушки у него были не на щеках, а под глазами и на переносице. Едва заметные коричневатые крапинки.

А Арт обнял сам себя за плечи, будто бы ежась от холода — но не дольше, чем на секунду.

— Ну, вот… говорите, — подал он голос, прозвучавший тоньше, чем обычно. — Только недолго. А то меня мама ждет. Я ей обещал не слишком поздно возвращаться.

Глава 7. Фил

…Слишком поздно возвращаться, Годефрей, слишком поздно. Сказанного не воротишь, и правда или ложь вся эта безумная история — но парню вы ей, кажется, жизнь основательно испортили.

Фил смотрел на мальчика с легкой тревогой. В начинавшем уже сумеречно синеть воздухе — осенью темнеет быстро! — он сидел скрючившись, как от боли в животе, и прятал лицо в ладонях. Так он сидел уже последние минут десять разговора — если, конечно, можно назвать разговором Алановский монолог, то сбивчивый, то нервно-вдохновенный, прерываемый только короткими паузами — в которые Артур молчаливо кивал. Или даже не кивал.

Сейчас, после того, как все было уже сказано, как воцарилось молчание — Фил не представлял, что же надлежит делать дальше. Он уже слегка беспокоился за скорченного Артура, неподвижного, как камень. Ему даже пришла мысль, уж не хватил ли мальчишку удар — но прикоснуться и проверить он не решался. Не решался и Алан; обменявшись через согбенную Артову спину вопросительными взглядами с Филом, он уже протянул было руку, чтобы тронуть паренька за плечо… но рука повисла, не доходя сантиметра, в сиюминутном сомнении.

В следующее мгновение, словно почувствовав намерение прикоснуться, Артур чуть дернул плечами, издал странный звук — как оказалось, ужасно неожиданный при всей своей естественности, так что Фил даже не сразу понял, что это такое. И догадался только, когда Артур распрямился и всхлипнул еще раз.

Да, лицо его было совершенно мокрым от слез. Он плакал беззвучно, почти не гримасничая, только прикусив губы. И русые брови сдвинулись в одну черточку. Слезы катились и катились из закрытых глаз, хотя веки и дрожали, глаз Артур не раскрывал еще несколько секунд, когда уже сидел прямо. Но, кажется, слезы не мешали ему говорить — не помешали сделать это первым, предваряя вопросы.

— Я… Не хочу.

— Что? — переспросил Алан, силясь заглянуть в сведенное горечью лицо, как будто бы не веря.

— Я не хочу, — четче, но так же тихо повторил мальчик, в такт словам качая головой. — Почему… почему я должен?..

— Должен — что?

— Должен… все это. Во всем этом участвовать.

Алан не нашел, что ответить, а Фил знал ответ — но промолчал. Он вообще предпочитал молчать в этой истории, оставаясь слегка сторонним наблюдателем… и охранником. Он лучше будет смотреть и слушать. К добру или к худу, он будет просто смотреть, пока есть на то силы.

— Артур… Но ведь ты понимаешь, все это правда. Ты… веришь тому, что я рассказал?

Мальчик как будто не слышал вопроса. Он наконец открыл глаза — хотя уже почти стемнело, в синей темноте молчаливо толпились деревья, подступая ближе, ожидая услышать ответ. Кажется, в парке кроме этих троих больше никого не осталось. Подберемся же, закроем их от недобрых взглядов…

— Я не хочу быть… королем, — прошептал Арт еле слышно, но внятно, глядя в темноту распахнутыми глазами. — Это… Не я. Вы путаете. Я… просто человек.

— Но за тобой охотится… он, — так же тихо ответил Алан совершенно безумным голосом, и Филу на миг показалось, что он сидит на скамейке с двумя сумасшедшими.

Но то, что он сказал, было правдой, и Фил это знал. После сегодняшнего происшествия — знал наверняка. Более того, это знал и Артур, и возможно, что он совершенно неосознанно прижался к Филу на мгновение — однако вольно или невольно, но он это сделал.

Помолчали. Было так тихо, что Фил слышал собственное дыхание. А также, если это возможно, и дыхание своих товарищей: прерывистое Аланово и легкое, частое после слез, как после бега — Артура.

— Я сам не до конца понимаю, — слова Алана звучали так странно, с таким придыханием, как будто он вслух читал стихи. А не просто говорил, что мог. — Мы очень долго искали… Но ответ, он все равно за тобой. В конце концов, выбор очень простой. Или поверить нам, или не поверить.

Фил сдерживался изо всех сил. Он отлично понимал, что лучше ему не вмешиваться, если не хочет все испортить; что этот разговор — область Эриха, так же как опасности и драки — это его, Филова половина. Но все-таки он не смог смолчать — может быть, из-за того, что этот Арт опять шмыгнул носом, или, может быть, оттого, что это же, Боже помилуй, был просто мальчик… Совсем еще маленький мальчик. Совершенно беззащитный, хотя и храбрый. И без Филова вмешательства за последние два дня он мог умереть дважды.

— И не забудь, — услышал он свой голос как бы со стороны, и голос показался ему хриплым и неприятным, но уж какой есть. — Не забудь, что не мы одни за тобой следили. Ты же сам говорил, что вокруг тебя сейчас — сплошная смерть. Будь осторожнее, или ты не понимаешь…

Артур сильно вздрогнул, как будто пораженный новой мыслью. Вскочил почти суетливо, потянулся к клетчатому рюкзачку. Видно, Филовы слова о смерти разбудили в нем что-то совершенно отвлеченное от темы разговора.

— Мне надо домой… Скорее. Уже темно. Я маме обещал.

— Но ведь мы договорим? — Алан воскликнул почти отчаянно, стремительно подхватываясь вслед за ним. — Ты… должен подумать, я понимаю. Хорошо. Давай встретимся, например, завтра, например, на этом же месте… Во сколько тебе удобно.

— Хорошо, как хотите, — бросил Артур, уже нетерпеливо устремляясь по аллее, будто и не собираясь ждать своих спутников. Потом спохватился, приостановил ход; в свете синеватого фонаря сквозь листву он казался ужасно бледным… и очень маленьким. Король былого и грядущего. Арт, мальчишка двенадцати лет.

— Так завтра? — Алан под рюкзаком попытался заглянуть ему в лицо; но Арт торопился, он почему-то в самом деле торопился домой, и в чертах его нельзя было прочитать ничего, ни малейшей эмоции, кроме легкой тревоги. Фил поспешал с ним рядом самыми своими большими шагами, твердо намеренный Арта до дома проводить. Не спускать с него глаз. Довести до самой двери.

В городе Файт, должно быть, еще не иссяк запас бешеных собак и пьяных мотоциклистов. А хулиганов в нем, пожалуй, не меньше, чем в Сент-Винсенте.

А за этого парнишку, кем бы он ни был, Фил теперь отвечал головой. Если бы его спросили, перед кем он отвечает — перед Артуровой мамой, перед Аланом, перед сэром Стефаном или даже перед Господом Богом — он не смог бы ответить. Но твердо знал одно — он ни за что не позволит Арту идти в одиночку через темный двор.

— Хорошо, завтра, с утра, — запоздало и без тени приветливости ответил Артур в темноте, толкая железную калитку дворика. Легконогий, с невесомым школьным рюкзачком — Фил едва поспевал за ним, раздумывая, уж не прикрикнуть ли, чтобы не отрывался от провожатых. Темный подъезд — тоже место не самое притное на свете, особенно для тех, за кем охотятся силы Нижнего Мира… Но Арт сам притормозил у подьезда, вскидывая голову; и Фил, проследив его взгляд — на окно — понял, отчего тот сильно вздрогнул, отчего так рванул на себя ручку двери.

Окошко их маленькой квартиры, квадратик на третьем этаже, было темным. Выделялось среди остальных, поголовно светящихся в девятом часу вечера, дыркой, как от выбитого зуба.

Будто бы забыв, что он пришел не один, Арт ринулся в подьезд, как в двери отходящего поезда. Фил, бросившийся следом, получил под зад хитрой дверью на пружине. Эрих, как всегда, тормозил — он пыхтел где-то позади, в темноте, когда Фил вслед за мальчиком взлетал по лестнице единым духом.

Через ступеньку, и опять, и по лестничной площадке — длинным прыжком. Лампочка под потолком тускло светила из разбитого дымчатого плафона, напоминая прищуренный глаз, зрачок из-под полуопущенного века… Артур, часто дыша — не то от бега, не то еще почему-нибудь — изо всей силы надавил кнопочку звонка. Фил уже стоял у него за плечами, почти что дыша мальчику в затылок — но не был уверен, что тот отслеживает его присутствие.

Арт все давил и давил на звонок. Его мелодичный «динь-дилинь-динь-дилинь» повторялся снова и снова, уходя куда-то вглубь квартиры назойливой трелью. Почему-то это было очень страшно — даже у Фила, который вообще почти ничего не боялся, кроме Риковой смерти (а теперь, значит, и совсем ничего) внутри стало пустовато и нехорошо. Арт и вовсе не выдержал. Он не то с досады, не то желая куда-нибудь деть безысходную энергию тревоги, сильно саданул по двери ногой, одновременно добавил ей кулаком по облезлой кожаной обивке, потом рванул за медную ручку… и дверь распахнулась, едва не свалив Арта с ног. От неожиданности тот слегка опрокинулся на Фила, все еще держась за дверную ручку, и угодил ему локтем в живот. Живот Фил успел напрячь, так что скорее Арту грозило ушибить локоть — и тот впервые за последние пять минут, кажется, вспомнил о Филовом существовании. Оглянулся с чуть приоткрытыми яркими губами, скользнул по черной фигуре взглядом — но ничего не сказал, интересовало его другое, и в следующее мгновение мальчик уже вломился в свою квартиру, шаря рукой по стене в поисках выключателя и одновременно взывая вглубь коридора:

— Мам! Ма-ам!

Нет ответа.

— Ма-ма! Ты дома? — возгласил Арт еще громче, наконец нашаривая искомое; вспыхнул свет, и Фил ступил на порог не раздумывая, притом что никто его не приглашал, никто ему здесь не был рад… Но после того, как дверь распахнулась, Филов встроенный детектор опасности весь запестрил красными сигналами, и думать головой было уже поздно.

Артур стремительно прошел по коридору, толкнул плечом дверь в комнату — и щелчок выключателя и тихий, задохнувшийся вскрик прозвучали одновременно.

Это даже был не вскрик — нет, хриплый короткий вдох, будто кто-то стал Арта душить. Фил оказался на пороге одним движением, словно бы длинным прыжком — он не помнил, как; но все же мгновением позже, хотя как раз вовремя, чтобы увидеть, как Артур медленно, как во сне (доля секунды) падает на колени, хватаясь за нее, вцепляясь в нее. Пытаясь не то приподнять, не то развернуть ее на себя.

Присцилла Кристиана лежала посреди ковра в своей бедной, разгромленной гостиной, обнаженная по пояс, содранный халат едва прикрывал ей бедра. Она лежала лицом вниз, но и без того, по неестественному излому плеч, по странно согнутым пальцам заломленных рук, наконец, по темной луже, расплывшейся под ее лицом на ковре, было яснее ясного, что она мертва.

Фил на миг прикрыл глаза. Происходящее было так неимоверно страшно, что даже его железные нервы отказывались это так запросто принимать. Однако он все-таки шагнул вперед на деревянных ногах, еще один шаг по красно-коричневому дешевому ковру, на котором кровь кажется почти черной; достаточно близко, чтобы видеть на голове мертвой женщины, в комке еще вчера светлых и красивых волос красные запекшиеся дыры, проломленную кость, что-то желтеющее из густого месива.

Фил сам не видел и не знал, что его одеревеневшая рука поднялась, чтобы перекреститься.

Арту, не издавшему еще ни единого звука — ни крика, ни всхлипа — наконец удалось слегка перекатить свою мертвую мать на бок, а дальше тело под собственной тяжестью перевернулось на спину, только в подломившейся назад руке что-то странно хрустнуло — недостоверно-деревянно, будто сломалась палочка. Так руки не хрустят у живых людей.

Не надо, не тронь, хотел запретить Фил, но не смог, не успел, не решился — и Артур увидел свою мать. Что там проверять — она была мертва, мертва, но он все-таки заглянул в ее лицо, и Фил до конца жизни корил себя за это.

Лицо было страшное, мертвое. Слегка раздутое и бледное, все в красных потеках — лежало почти что в луже крови, — с прикушенным черно-синим языком… Но хуже всего были глаза. Один приоткрытый, словно подмигивающий, а другой, слипшийся ресницами, медленно раскрылся от сотрясения тела, выкатив наполовину закатившееся яблоко. Женщина умерла совсем недавно, и, должно быть, какое-то время она пыталась сопротивляться — медленно остывающая кожа стремительно темнела в местах ударов, и обнажившиеся маленькие груди, к которым когда-то припадал младенческий Артуров ротик, висели в стороны, как пустые дряблые мешочки. Присцилла Кристиана была очень худой.

Фил сквозь красную пелену, медленно заволакивающую обзор, оценил ситуацию со всей возможной скоростью. Орудие убийства валялось на ковре, неподалеку, и безумно несовместим казался этот простой и надежный предмет — утюг — с кровью, вязкими кусочками налипшей крови. Тяжелый, старый, металлический утюг с длинным хвостом провода. Таких сейчас уже не делают, сейчас в ходу легкие, пластмассовые, с резервуарчиками для воды… Таким череп не проломишь. Старый образец куда надежней.

Ярко-ярко горели три лампочки в люстре на потолке. Плафоны изображали виноградные гроздья, свешивающиеся хрустальными шариками. Свет был очень желтый, и нет ничьей вины в том, что Артур, на миг закинувший лицо вверх, увидел лампочки ярко-черными… светящимися черным светом. Ослепительную тонкую черную вольфрамовую нить в каждой из них.

Отсюда надо было уходить. И срочно. Хватать в охапку мальчика — и бежать как можно дальше, из этой квартиры, из этого города, и неизвестно, чего при этом стоит больше опасаться — побывавших тут грабителей или достославной файтской полиции. Во всяком случае, для них с Аланом — неизвестно.

Но как оторвать молчащего сгорбленного Артура от его матери, в чуть теплую, резиново-мягкую грудь которой он ткнулся теперь головой — Фил не знал. Он протянул руки, чтобы схватить мальчика за плечи и развернуть к себе, но тут послышался голос. Наконец-то разбивая черную ауру безумия, сомкнувшуюся в тишине.

Голос Алана, про которого Фил совсем забыл, (идиот, выпустил его из виду, как он мог) — внезапно послышался от порога. Это был такой живой, человеческий голос, неуместно тонкий, непривычный в обрушившемся мире — что Фил даже оглянулся изумленно, не сразу поняв, что же тот говорит. Слова показались ему совсем незнакомыми, как, наверное, было со строителями вавилонской башни — и говорил он какую-то тарабарщину, сочетания звуков, в котором Фил наконец, рывком заставляя себя выйти из ступора (непозволительная роскошь — ступор в течение двух секунд) узнал молитву.

— Отче наш, Сущий на небесах… Да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет… да будет воля Твоя и на земле, как на небе! Хлеб наш насущный… дай нам на сей день… И прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим, и не введи нас во искушение, но избавь нас… от Темного.

Это слово прозвучало слишком понятно, слишком близко, как имя собственное, и Фил первый раз в жизни понял, почему люди молятся такими словами. Кого и от чего они просят защитить, о Боже мой.

Алан без малейшей паузы начал следующую молитву, и может быть, мелькнула у Фила мысль, он делал это бессознательно. Но голос его стал немногим менее дрожащим, когда он обращался к Господней Матери, и таким настойчиво-осмысленным, как будто он не читал христианскую мантру, а обращался к живому человеку.

— Радуйся, Мария, Благодати полная… (да уж, есть чему радоваться, хуже не скажешь), благословенна Ты среди жен, и благословен плод чрева Твоего — Иисус. Святая Мария, матерь Божья, молись о нас, грешниках, ныне и в час… смерти нашей. Аминь.

Никто не отозвался. Скорченный Арт не шелохнулся, Фил указал товарищу на него взглядом. Он знал, что сейчас лучше говорить не ему.

Алан, бледный, но очень живой, пряменький и активный, шагнул в комнату, почему-то сжимая кулаки. Сейчас он казался взрослее, чем обычно, и Фил в первый раз в жизни почувствовал к нему что-то вроде уважения. Кажется, на этот раз инфант вел себя как мужчина. Боле того, даже примерно представлял, что надо делать.

И верно, знал. Это был как будто слегка другой Алан, и слегка другим был его голос, чем-то напомнивший голос Стефана, когда он заговорил, обращаясь к мальчику у своих ног, на залитом кровью плешивом ковре.

— Вот, Артур… Сир. Вы видите, мы едва не опоздали.

Артур наконец подал голос, не разгибаясь; голос его был почти веселым, тонким, на грани смешка, когда он выговорил одно-единственное слово —

— Едва?..

— Да, сир. — Если бы Фил не видел своего ни на что не годного товарища, он подумал бы, что это говорит кто-то другой. Лет на десять старше и раза в три пошире в плечах. — Это могли быть вы.

И то, что он обращается к мальчику на вы, уже не внушало удивления в мире, полетевшем вверх тормашками.

— Это должен был быть я, — выговорил Артур глухо и очень тихо. Однако следующую фразу почти выкрикнул, скребя рукой — левой, той, которая не сжимала труп за локоть — по влажному потемневшему ворсу. — Черт… Черт!!! Они убили мою мать!

Алан шумно вдохнул при имени нечистого, скрещивая пальцы — то ли осознанно, то ли машинально. Голос Артура взлетел почти до крещенцо, но слез в нем не было. Фил много бы дал, чтобы заглянуть ему в лицо.

То же, что сказал Алан, было дико, напрасно и неуместно, но он сделал это, и слова упали на землю, как маленькие камешки. Как пули в страшном сне, когда ты стреляешь из пистолета, а железные шарики выкатываются из ствола и безвольно падают вниз, вниз.

— Она не твоя мать, Артур.

— Врешь.

Голос Арта, его тембр был как у сорокалетнего. Может быть, это от того, что он говорил не в воздух… а, прямо говоря, в мертвую плоть.

— Нет, Арт. Это правда. И ты сам это знаешь.

Артур внезапно рывком разогнулся, хотя и не выпустил мертвой руки. Несколько секунд он смотрел Алану в глаза — с яркой, чистой ненавистью, которая потом сменилась чем-то другим. Не страхом. Отчаянием.

Будто бы ненависть предназначалась кому-то другому, а Алан просто стоял на пути взгляда.

Потом Арт отвернулся. Губы его дрожали, но он все еще не плакал. Просто смотрел на свою мертвую… мать, на женщину, которая вскормила и вырастила его, которая любила его, которая вот теперь умерла за него. Потому что она умерла за него, знала она о том или нет.

Которая никогда не состояла с ним в кровном родстве.

— Эрих, — новый голос, низкий и категоричный, с удивлением подметил Фил, исходил из его собственной гортани. — Надо уходить. Быстро. Сейчас же. Нам всем, троим. И мы сейчас же отсюда уходим.

Это был приказ, но Алан не шелохнулся, даже не взглянул в Филову сторону. Он стоял со все еще стиснутыми кулаками, с глазами, обратившимися в сплошные зрачки, и смотрел только на Артура. На его русый затылок, чуть поблескивающий рыжиной под желтым ламповым светом.

— Сир?

Мальчик не ответил. Только плечи его, горестно сведенные, передернулись в легкой судороге.

— Артур? — настойчиво повторил Алан, не делая ни движения в его сторону, только глядя. Дело в том, что он не мог приказывать этому человеку. Кто бы тот ни был — не мог. Тот должен был сказать свое слово сам.

Арт шевельнулся — но нет, еще не встал на ноги, только взял мертвую руку своей матери и поцеловал ее. Потом прижался к ней щекой, зажмурился на миг — и Алан весь сморщился, отводя взгляд и понимая, что не время, не место, нельзя плакать. Фил так сжал зубы, что челюсть его стала квадратной, как чемодан.

— Они за это ответят, — тихо и страшно выговорил Артур, вжимая в худую свою щеку тонкие, еще податливые мертвые пальцы. — Мама. Они ответят.

Вот тогда Фил и поверил, что этот мальчик — король.

Артур потянулся, осторожно прикрыл Присцилле глаза. Потом прикрыл ее голую грудь, подтянув повыше части разорванного халата. Потом встал с колен, разворачиваясь к ожидавшим его, и губы его были плотно сжаты, а лицо — Фил на миг увидел его таким, каким тот будет в семнадцать лет. Он увидел Артура юношей, и у этого юноши было такое лицо… такое… что перед ним захотелось тут же преклонить правое колено. Но это был морок, мгновенное видение, вспышка, отпечаток на пленке, улыбайтесь — все, готово… Можете идти.

У убитого в глазах отражается то, что он последнее видел в жизни. Например, изображение убийцы — запечатлевшееся, как на фотографии… Но это просто байки, дурацкие сказки, и Артур сам закрыл своей матери глаза.

— Я готов, — сказал он просто, голосом тонким и несчастным, но уже помнящим себя, уже настоящим голосом этого человека. — Если так должно быть… Тогда я готов… пойти с вами.

Нет, Фил бы никогда не сделал этого; не сделал и сейчас, и даже Алан не сделал ничего подобного — просто Фил увидел на долю секунды эту картинку, как яркое de ja vu, и он ничего не собирался с ней творить — просто оставил где-то внутри, а может быть, и промелькнуло и упало в темноту, — как он преклоняет колено перед этим человеком, Артуром, мальчиком, и прикасается губами к его узенькой руке.

Но это было только предвестие последнего выбора, — которого, даст Бог, еще удастся избежать — и Фил, конечно же, не сделал ничего подобного.

…Да и некогда было. На сборы оставалось минуты три, не больше; Фил деловито затолкал в рюкзак какие-то Артуровы теплые вещи — курточку с подкладкой, свитер из шкафа. С полки в комоде, из конфетной коробки были выскребены жалкие Присциллины сбережения — всего сто марок, Артуру на теплую куртку, грабители их не взяли. Да они вообще ничего не взяли, кроме Присциллиной жизни, ничего им было тут не надо — так, магнитофон исчез, хоть и был дешевый, да коробочка с бедными украшениями, да… наверное, еще что-нибудь. А когда полиция здесь все-таки побывает — скорее всего, с утра, у нас есть целая ночь форы — то поймут, что исчез еще и ребенок. Двенадцатилетний Артур Кристиан, похищенный… кем-то. Дурно — но другого выхода, кажется, не было.

Кроме того, целая ночь форы.

А дальше — Стефаново дело. Это же он у нас святой.

Главное — не привести за собой врагов.

Время слишком убыстрилось. И счет пошел не на месяцы — на дни, может быть, даже на часы. Кто быстрее, ребята, кто кого. И кажется, пока мы на ход опереждаем их… но мы едва успели, едва успели.

Документы Артура — свидетельство о рождении, медицинскую карту и табель из школы — Фил, по кратком размышлении, брать не стал. От них теперь мог быть только вред, и самому Артуру в первую очередь. Теперь для него лучше всего было притворяться, что он — не он, а кто-нибудь еще. Кто угодно, только не Артур Кристиан, город Файт, Тополиный Тупик, четыре, шестнадцать. Двенадцать лет, шестой класс, корью не болел.

…Вот, кажется. и все. И главное — поменьше хвататься руками за мебель, поменьше оставлять следов. Арт, правда, что-то еще захватил с книжной полки да какую-то маленькую картинку снял со стены, запихал в свой школьный рюкзачок. Последний взгляд в безумной спешке — война началась — не забыли ли чего? — и прочь из комнаты с мертвой женщиной на ковре, и прочь из квартиры, где крошка Арти прожил десять лет, но мир рухнул, война началась. И теперь уже ничто не останется прежним. Небесным шахматистам вздумалось увести тебя из-под шаха, белый король. Это рокировка, только рокировка, теперь — ближе к ферзю, под прикрытием ладьи, и нужно только забыть, что ты просто человек. Ты — шахматная фигурка. Последний раз посмотри на комнату, в которой ты жил, на свою мать, к которой ты приходил в постель, под бочок, когда снились кошмары; набери это все в себя, хорошенько набери, на всю жизнь, — потому что больше ты этого, скорее всего, не увидишь.

Где-то в ванной капала вода. Плохой кран, не успели вызвать мастера починить. Не успели.

На кухне тикали, светясь белым пластмассовым лицом, часы со щенком Поппи. Девять часов три минуты. Кто же теперь будет поливать герань, когда ты уйдешь, сынок. Герань и фиалки — две розовые и одна фиолетовая.

По привычке перед уходом погасив свет в коридоре (спасибо этому дому, пойдем теперь к другому…), мальчик-беглец, крепко стиснув зубы, запер снаружи дверь своим ключом.

Глава 8. Ал

…Ключом ко всей этой безысходной загадке — отчего так больно — снова и снова оказывался Рик.

Алан заснул в электричке, совершенно опустошенный — кажется, события этого дня забрали у него все душевные силы, предназначавшиеся на месяц вперед. Задремал он не больше, чем на час — лавки в вагоне были слишком твердыми, если лежать на них без спальника; а спальник юноша подстелил Артуру. Который, кстати сказать, уснул сразу же, как только трое беглецов сели в ночную электричку Файт-Монкен. Он тихо, без единого слова улегся на неудобное ложе, слабым кивком отказавшись от предложенного молока (привычные ко всему Фил с Аланом — война войной, а кушать надо — собирались этим молочком поужинать, прихлебывая прямо из пакетика)… Свернулся, подтягивая колени к животу, как малыш в материнской утробе — и, кажется, заснул. Почти мгновенно. Алан тоже прикорнул — как это ни странно, у Фила на плече; он сам не заметил, когда отключился, и сколько проспал, тоже не знал — Фил сидел, как каменный, и пробудился Алан только от того, что ужасно затекла левая нога, от ступни до самого паха. Наверное, не меньше часа продрых! Ногу покалывало по всей длине холодными иголочками, и юноша принялся ее легонько растирать, прислушиваясь к легкому дыханию Артура, спящего на лавочке напротив. Было Алану очень плохо, потому что приснился Рик.

Он за это время почти никогда не являлся своему брату во снах. А тут вдруг, за краткие минутки боевого сна на жестком Филовом плече (трудно спать на плече у очень костлявого и жесткого человека, даже если он одет в толстый свитер под ветровкой) — явился.

И был сначала такой светлый, просто живой, как будто всего этого никогда не было.

Будто бы Алан пришел домой, а там — Рик. Брат, который его просто ждал. И Алан, решив, что не будет рассказывать брату, какой нелепый и дурной сон ему приснился (представляешь, мне снилось, что тебя убили… А меня и Фила — представляешь парочку? — один священник отправил искать Истинного Короля…) — просто обнял его. И они о чем-то говорили — о чем-то несущественном, о тренировке, которая прошла в Риково отсутствие, о том, как Алан испугался, найдя записку — «Будь настоящим рыц»… А потом Рик сказал: «О, макароны сварились, иди-ка есть» — и на кухонном столе задымились макароны с тушенкой, целая кастрюля, и лук был нарезан на деревянной дощечке, а к чаю брат где-то раздобыл коробку шоколадных конфет… И только садясь с Риком за стол, Алан вспомнил вдруг — как яркая вспышка — Господи, ведь Рик все-таки мертвый. То ли что-то промелькнуло в его светлом, слишком светлом лице, то ли он странно затуманился, не отвечая на вопрос — что же там все-таки было, в этой инквизиции… Но Рик был мертв, хотя и светел, как в раю, а с мертвыми во сне нельзя садиться за стол — Алан это твердо помнил. С мертвыми во сне нельзя целоваться, нельзя вместе кушать, нельзя им ничего давать. А то за собой уведут.

Рик все смотрел на него через стол — серьезно и грустно, и на скулах у него пролегли какие-то новые тени, будто бы он стал старше… или просто — мудрее. «Садись же, братик, — повторил он не то что бы настойчиво — но так ласково и убедительно, так по-Риковски, что Алан едва не поддался. — Садись, будем ужинать.»

Но Рику он все равно не мог врать. Потому что Рик не мог желать ему никакого зла.

«Рики, ты же мертвый», — выговорил он наконец нерешительно, ужасно стесняясь — будто бы смерть была чем-то неприличным, тем, о чем нехорошо упоминать за столом. По лицу Рика пробежала слабая, едва заметная тень — но он снова улыбнулся, оставаясь собой, живым и настоящим, только по ту сторону стены. «Ну да, я умер… Но это пустяки, с кем не бывает? Просто тебе, братик, лучше бы было остаться со мной. Потому что там, где я, очень хорошо.»

Алан покачал головой, уже плача, уже понимая, что хочет сделать так, как говорит брат — он никогда не предложит дурного, он никогда не солжет, он понимает, что нужно делать. Но Алан не мог, не мог пока, у него было слишком много незаконченных дел. Что же делать, если пока что очень нужно оставаться здесь.

«Нет, Рик… Я не могу, правда. Я не должен.»

«Ну, хорошо, — этот новый Рик был покладистым, этот новый Рик все понимал, только ему было очень жалко брата. Вот почему он протянул руку погладить его по плечу, но не донес ладони, постеснялся. Мертвые ведь живых не трогают. Вдруг живым это неприятно. — Ну, ладно. Тогда иди, что ли. Удачи там тебе… и всякое такое.»

Алан проснулся, тронул рукой лицо — желая проверить, не текут ли по щекам слезы. Но, к счастью, глаза оставались сухими. И Филову штормовку не намочил своими слезами. Только вот нога ужасно затекла — это да.

…Растирая ногу, Алан невольно взглянул в лицо спящему Артуру. Тот лежал на лавочке, натянув спальник по самый подбородок, и казался очень и очень маленьким. Густые темно-русые ресницы намокли от капелек влаги — он, кажется, плакал во сне. Рот чуть приоткрыт, сквозь спутанные русые прядки розовеет круглое ухо с родинкой на мочке… Мальчик мальчиком. Король былого и грядущего. Тот, из-за кого все это и началось.

Тот, заместо которого много кто умер. В том числе и Рик.

Рик, ставший мостом, приведшим к отлученному священнику в дом двух паладинов меча и креста…

Ведь Алан не забыл Стефановых слов о том, зачем же в Domus Inquisitionis приглашали его брата Рика, и не одного Рика, нет — главы всех неформальных молодежных организаций встали под удар в тот самый день, как Пьетро Второй взошел на Петров престол. Дело в том, что Зверь искал Короля — и искал его там, где считал логичным его появление. Звезду в карман не спрячешь, короля среди слуг всегда узнаешь, и Его Святейшество разумно предположил, что юный Король проявит себя, как только сможет. И проявит как лидер. Наверняка они требовали от твоего брата помощи в своих поисках, сказал тогда Стефан, глядя в огонек лампы; и наверняка тот отказал. А были и те, кто не отказывал.

Как, вскричал тогда Алан пораженно, вскакивая со скамьи, как — искать короля? Значит, об этом знала вся папская инквизиция?.. Столько людей знало… и верило в подобные истории?

Да нет, зачем же — искать короля, невесело усмехнулся Стефан. Просто много сатанистов появилось на свете, особенно среди молодежи, и поэтому надлежит провести глобальную чистку, проверить по всем компаниям, чем они там занимаются, не пахнет ли это ересью — или, еще хуже, поклонением Темным. Монахи — честные люди, сказал Стефан, они честно делают свое маленькое честное дело. И еще далеко не факт, что они делают его охотно, но у них, понимаешь ли, друг Алан, — обеты, святое послушание. А куда попадают те, кого они вылавливают, кто оказывается похож на искомого Зверем — это уже одному Богу ведомо. И получается, как ни крути, что ваш Рик погиб ради той же самой цели. Прикрыл собою короля.

Господи, неужели этот Артур того стоил?.. Одной Риковской улыбки во весь рот, его песни про добрых сэров, нашего (Рикова) Круглого (овального) стола, картинки на стене — Рыцари созерцают Чашу Святого Грааля… Вот, Стефан, будь доволен — мы добыли, что ты хотел. Получите с рук на руки своего короля, это ничего, что ему двенадцать лет, что он еще никто — просто маленький мальчик, слабый, несчастный, только сегодня осиротевший.

Король — тот юный король, которого Алан увидел на миг в залитой кровью комнате, когда он поднимался с плотно сжатыми губами от трупа своей матери, и в серых глазах его была королевская сталь — этот человек куда-то подевался. А остался только человечек, спящий на лавочке в электричке, слегка взрагивающий в неспокойном сне, с полоской серой пыли (трогал лицо грязными руками?) на худой щеке.

И от этого Алану на миг стало очень страшно.

…Артур в самом деле был просто мальчиком.

Алан даже не знал, насколько это правда.

Он очень много что любил — своих друзей (которых всегда было немного, зато с теми, что есть, Арт почти никогда не ссорился), компьютерные игры — особенно те, где есть какая-нибудь история, поиск, приключение; мороженое любил, и приключенческие книжки, и книжки про рыцарей. И автомобили тоже любил, мечтал, что вот когда вырастет, будет гонять по горным дорогам на своей сверкающей машине и всех, кто попросит, подвозить. Любил кататься на роликах — у него, правда, своих роликов никогда не было, но у Эрна зато оказалось их две пары, и тот давал другу попользоваться. Любил ходить, далеко забредать, гуляя — в горах, например, так здорово весной и ранней осенью! Поэтому и ботинки недолго жили у Арта, подметки у них ломались или стирались мгновенно, и мама говорила, что на нем вся обувка горит. Еще любил мятную жвачку, и ковбойские шляпы, и собак — особенно сеттеров; котят, впрочем, тоже любил, и порой притаскивал в дом очередного подобранного на помойке хвостатого малыша, которого мама со скандалом выдворяла из квартиры вон. Да, маму любил, конечно — но своих мам все любят, об этом не стоит постоянно говорить… даже если мама — приемная. Когда-то, года в три, Артур об этом знал — кто-то сказал в детском садике, какой-то личный враг, в очередной раз потерпев поражение в бою, отомстил страшными словами — «А ты у своей мамы не родной!» Враг это, похоже, узнал от своих родителей, а те — еще от кого-то, но из того города они с мамой все равно вскоре уехали, и Артур забыл обо всем, о чем стоило забыть. Есть такая штука — избирательная память, и слава Богу, что она есть.

Тем более что вокруг случалось столько всего интересного.

Да, можно сказать, что Артур все любил. Ну, все, чего на свете есть хорошего и интересного. Весь мир.

В раннем детстве, лет в шесть, он часто брал огромный — самый большой, какой только мог найти — лист бумаги, любимый набор фломастеров… «Что ты будешь рисовать, Арти», спрашивала мама, хотя уже знала ответ. «Весь мир. Это будет картина про весь мир», важно отвечал ее сын, принимаясь за дело всерьез и за полчаса испещряя весь лист разноцветными подробностями — внизу море, в нем живут рыбы и змеи, и корабли; на самом верху — синее небо, в нем облака, с одной стороны — солнце, а с другой — месяц, луна и звезды, и самолеты, и птицы, и ангелы с крыльями, и воздушные шары; а потом, посредине — земля, а на ней деревья, дома, детский сад, пожарная вышка, машины, собаки, кони, петухи, люди, коты, мама, сам Арти, соседская девочка — подружка Лина, подъемный кран, цветы фиалки (в горшках), цветы полевые (в траве), лес, зайцы, магазины, рыцарь с мечом, дяденька с усами, дед с бородой, тетенька в шляпе, уличный фонарь… Обычно дело кончалось тем, что на листе не оставалось больше места — притом, что картина, по замыслу автора, пребывала еще только в начальном этапе развития. Но весь мир упрямо не влезал на лист. Должно быть, Арту просто ни разу не попадался лист подходящего размера.

Так и осталась незаконченной картина «Весь мир». Все эскизы к полотну, которые разочарованный художник бросал в небрежении, его мама заботливо собирала и складывала в папку. Эта картонная папочка с суровой надписью «Дело N…» до сих пор пылилась где-то на шкафу в Файтской квартире, и еще в ней хранились Артуровы волосы с первой стрижки (светло-золотистые и кудрявые локоны, совсем не то, что теперь), его детские фотографии — сжавшего кулачками деревянную решетку детской кроватки, называется «Узники контрреформации», и с погремушкой, наполовину засунутой в рот; еще какие-то мелочи — портрет Присциллы пастельными мелками, который сын подарил ей на день рождения лет в десять, и его первые школьные табели, и еще что-то, и еще… Так это все и останется теперь лежать там, на шкафу, уже никому не нужные, грустные вещи, чья-то мертвая любовь. Как грустно бывает вещам, когда их хозяин умирает. Они такие неприкаянные… как собака без хозяина. Присциллины синие туфли с квадратными носами, стоявшие в коридоре — «рабочие», самые хорошие ее туфли, в которых можно ходить только в приличные места… И куда там было Алану понять, что Арту сейчас снятся именно они, синие туфли с чуть стоптанным с внутренней стороны каблуком, да желтый халатик с маминым усталым запахом — ландышевые духи, стиральное мыло и чуть-чуть теплый пот — и потому он плачет во сне, а если бы знал, что ему смотрят в лицо — развернулся бы к стенке.

Арти, сынок, ты уж будь осторожнее, особенно на дорогах. Обещаешь?

Да, мам. Ладно. Конечно.

В Монкен электричка прибыла около часа ночи. Решено было ехать именно электричками — это безопаснее: соседей по вагону трудней запомнить, чем людей, садящихся в кабину твоего собственного автомобиля! К тому же водители, особенно дальнобойщики, страсть как любят поговорить: кто такие, да откуда едете, да с чего это вас по осени из дома понесло… И еще одна причина — для езды стопом нужно было бы разделиться на две партии, двое и один. Мало какой водитель найдет у себя в машине место для троих! А Фил ни за что бы не отпустил Артура под охраной одного только Эриха… Особенно теперь. Как, впрочем, не отпустил бы и Эриха в одиночестве.

Следующая электричка до Кристеншельда отправлялась в три часа утра. Не очень удачно, но могло быть и хуже. А пока они втроем обосновались в зале ожидания, купили в ночном буфете чая и бутербродов с горячими сосисками. Артур хотел было опять отказаться от еды, но Фил взял его за обе руки, и, сев перед мальчиком на корточки, принялся неожиданно так мягко и убедительно его упрашивать покушать, что тот моментально согласился и заставил себя слопать даже целую сосиску. Алан, глядя, как тот старательно, явно против воли жует, глядя светло-серыми глазами в пол, испытал к двенадцатилетнему мальцу что-то вроде восхищения. Он вспомнил себя, метавшегося и желавшего умереть при одном только известии о Риковой смерти… Это притом, что Алан так и не видел своего брата мертвым. Мертвым, с телом, изувеченным побоями, с закатившимися зеленовато-карими глазами… С кровью в темных волосах… Так, Ал, немедленно прекрати. Зачем ты это делаешь?.. Будь настоящим рыц., дурак, думай только о том, что ты еще должен закончить.

Ночные часы тянулись медленно. Артур вскоре уснул, ткнувшись головой Алану в колени. Вообще он, кажется, Алану доверял больше, чем мрачному Филу: вот и теперь неосознанно выбрал из двоих спутников его своей «подушкой». Алана самого безумно клонило в сон, и он то и дело начинал сонно кивать, заваливаясь вниз, лбом на спину спящего мальчика. Но всякий раз, слегка дернувшись, он успевал проснуться раньше, чем тыкался в Артура сонной головой.

Бездремотный, каменноликий Фил, похожий на статую на рыцарском надгробии, сидел прямо и читал, чуть сощурившись, книжку в бумажной обложке. Эту макулатуру он приобрел на одном из вокзалов, где они с Аланом недавно ждали у моря погоды; книжонка называлась «Современные средства самозащиты» и содержала невыносимо скучное описание газовых пистолетов, складных ножей, а так же рекомендации, как сделать хороший и совершенно «неподсудный» кастет в домашних условиях. Автор ее носил говорящее имя — Клавдий В. Асассин. Возможно, это все-таки был псевдоним.

Итак, Фил читал асассинскую книжку, Артур спал у Алана на коленях, а сам Алан сквозь сон тоскливо взирал на его русую макушку, вернее, две макушки — мягкие короткие волосы два раза образовывали закрученные вихорьки. Уши слегка торчали в стороны. Артур Кристиан. Крошка Арти.

Алан смотрел на него, на узкие плечи, слегка вздрагивавшие в такт неровному дыханию, и пытался разобраться в себе — любит он этого паренька или же ненавидит. В общем-то, любить его было пока не за что… А для ненависти — одна-единственная причина: он был жив, а Рик — нет.

Ночные часы тянутся невыносимо медленно, особенно если ты хочешь спать, а не можешь. Но всему когда-нибудь приходит конец, и Алан дожил-таки до трех часов, когда нахохленные от холода путники сели наконец в холодную, выстывшую, почти пустую электричку. Нет, сели — не то слово: они с Артом, конечно же, легли на скамейки и уснули, почти шесть часов езды — дело долгое, это бессонный Фил остался на страже, обещав на полпути разбудить Алана на смену. Но почему-то не разбудил, то ли забыл, то ли просто увлекся бодрствованием и не захотел тревожить (последняя мысль была слишком нетипичной для безжалостного Фила, не мог он просто так взять и пожалеть кого-нибудь будить) — но факт остается фактом: Арт и Алан проспали до самого Кристеншельда, и сон Алана был невероятно сладким, будто снилось ему что-то самое лучшее на свете… Только он не мог вспомнить, что именно, вылезая из вагона на влажный от утреннего тумана перрон в восемь утра.

Если ты уже взрослый, то можешь морить себя голодом как угодно, предаваться любым подвигам воздержания; но теперь они путешествовали с ребенком, ну, с подростком, и о нем нужно было заботиться. Алан, не привыкший заботиться о ком бы то ни было, однако же первый сообразил, что Артуру надо бы съесть горячий завтрак (желудок молодой, легче всего нажить себе гастрит, а то и язву на всю оставшуюся жизнь) — и вместо того, чтобы бешеным темпом устремиться на автовокзал, трое беглецов отправились в привокзальное кафе, где накормили Артура, а заодно и самих себя, свежей яичницей и кофе с молоком.

— А теперь — полный вперед, — скомандовал Фил, первым выходя из-под гостеприимного крова на улицу, залитую золотым светом. Осенью бывают такие деньки — когда воздух прозрачный-прозрачный, свежий-свежий, с особенным живительным запахом, и утренние теплые лучи пронзают небосвод золотыми нитями… Вот и сегодняшний день обещал быть такого свойства — впервые за дождливые недели начала осени; и Алан даже снял куртку, обвязав ее вокруг пояса и подставляя солнцу обнаженные до локтей руки. Утро еще не успело разогреться, но днем точно будет хорошо! Наконец-то тепло. И наконец-то солнышко. Как будто страшный поход близится к завершению, пилигримы подходят к Иерусалиму, и все теперь правильно и замечательно.

— Денег не жалеем, надо спешить, — прервал плавный ход его разморенных солнышком мыслей голос Фила. Алан взглянул ему в лицо — и только что заметил, как тот скверно выглядит; черные круги под глазами, лицо осунувшееся, обшарпанное, белки глаз какие-то розоватые… Может, он болен чем-нибудь, только не говорит? А спрашивать бесполезно — Фил из тех людей, про которых достоверно становится известно, что они заболели, только когда они неожиданно падают замертво… Но Алан все-таки спросил:

— Эй… Ты хорошо себя чувствуешь?

Фил слегка сощурился.

— Твоя забота неуместна, Эрих, нам сейчас о другом надо думать. Значит, так: ради скорости не жалеем ничего. Если находим в расписании сверхдорогСй экспресс до Преображенки, но хоть на пять минут раньше, чем проклятый вечерний автобус — едем не раздумывая.

Алан послушно кивнул.

Скорость действительно была дороже всего.

Хотя и мало надежды, что расписание автобусов изменилось — но все же так иногда бывает, что осенью пускают добавочный рейс…

Было девять часов утра. Удивительно ясного утра, заметьте — солнце так и заливало улицу, а улица еще и вела на восток, так что светило прямо в глаза, слепя и бликуя мелкими радугами на ресницах. Кристеншельд был удивительно приятным на взгляд городом, и улица тоже была приятная — неширокая, зеленая, дома стоят вплотную по двум сторонам — не тупые кирпичные коробки, а причудливые такие, старинного вида, с арками и балкончиками, невысокие, разноцветные — желтые с белым, белые, светло-зеленые…

Машины проезжали редко — это явно была не главная торговая магистраль, а так — зеленая улочка со множеством ресторанчиков, почтамтом, церквушкой, чья острая, венчанная крестом крыша виднелась из-за домов. И потому сердце Алана слегка екнуло, когда за спиной его заскрипели тормоза, и молодой самоуверенный голос негромко окликнул:

— Эй, молодежь!

Алан обернулся, чуть заметно вздрогнув. Синий с белым небольшой автомобильчик с мигалкой, на боку, прямо на дверце — яркий герб: две скрещенные шпаги поверх щита. МОП, Монкенская окружная полиция.

Фил с непроницаемым лицом, словно бы не понимая, что этои слова относятся к ним, продолжал шагать вперед. Пальцы его будто невзначай нашарили Артову ладошку (моментально ставшую влажной и холодной), но мерный спокойный шаг ни на миг не нарушился. Мы просто идем по своим делам, сэры, это все к нам не имеет ни малейшего отношения. Мы идем на автовокзал и не совершаем ничего противозаконного.

Алан, стараясь скрыть бешеное напряжение, которое — как он догадывался — проступило на лице пятнами румянца, отвернулся на секунду позже. На секунду, достаточную, чтобы увидеть, как вслед за молодым полицейским в сером из машины выбирается еще одна серая фигура, невысокая, худая. Солнце ярко блеснуло, касаясь лучом выбритой макушки.

Сердце Алана провалилось куда-то в область паха, и там трепыхнулось горячей тяжестью. Таких фигур он видел слишком много — особенно в монастыре Сент-Раймонд — чтобы не понять, кто это такой. И не обязательно было даже вниательно изучать нашивку на левой стороне груди, равносторонний крест, желтый, как цыплячий пух, как одуванчики. Желтый, как наша смерть.

— Эй, молодые люди! Оглохли, что ли? К вам обращаются!

Фил совсем незаметно прибавил шагу. Вторая его рука — он шел посредине — стиснула Алановы пальцы, так сильно, что тот едва не вскрикнул от боли.

— Слушай меня, — выговорил Фил сквозь зубы, чуть слышно, и через пелену тревоги разума Алана коснулась обжигающая мысль, что вот они и влипли по-настоящему. Голос полицейского, приближающийся — тот не стоял на месте, двигался в их сторону, да, зашагал им вдогон — возглашал как сквозь вату:

— Стоять, эй вы! Куда претесь? Я сказал, предьявляйте документы!

Но Алан слышал только голос Фила, горячий, едва слышный и очень убедительный. Фил говорил так, как говорят только, когда все очень плохо.

— Если попадемся к ним в руки, это все. Конец всем троим. Подворотню видишь? Да, впереди, арка вон в том доме, напротив фонаря. Как только мы с ней равняемся, ты хватаешь Арта и бежишь. Держишься дворами.

(Да не валяйте идиота, вы трое! Полиция трижды не повторяет!)

Фил со свистом втянул воздух. Был он ужасно бледен, рука его, сжимавшая Алановские пальцы, казалась липкой от пота. Алан несколько раз сморгнул — потребовалось время трех медленных ударов сердца, чтобы он наконец понял, о чем ему говорят. Он остановился бы — если бы это было возможно; но ноги шли сами, мудрое тело даже не споткнулось, хотя золотой свет и взорвался в глазах радужным фейерверком.

— Фил… А ты?..

И тут только вспомнил почему-то, что он же вообще не Фил, он Фрей, Годефрей, Радость Божья. Годефрей, вот как его зовут.

— Тише, — он проговаривал слова, почти не раздвигая губ. Прибавляя шаг еще чуть-чуть, всей спиной слушая, как сзади, не особо прибавляя скорости, их ленивыми шагами нагоняет молодой полицай.

Подворотня была всего метрах в десяти. Боже, Господи, помоги, дай пройти их, эти десять метров. Дай пройти их, не дрогнув, ничем не выдав себя.

— Вы с Артом бежите в подворотню, потом выбираетесь из города. Прятаться бесполезно, они нас уже выследили, теперь надежда только на скорость. Я остаюсь здесь и вас прикрываю. Их там двое, инквизитор не в счет. Подворотня узкая, задержу их, насколько смогу. Только помни — дворами, не светясь на больших улицах, у них машины.

Восемь метров. Семь. Шесть.

…Тот, второй полицейский, что сидел за рулем, хлопнул дверцей машины, видно, намереваясь подогнать ее поближе. Алан видел затылком, как это все происходит, видел, что второй старше, что у него кроме дубинки на поясе кобура, что он перед тем, как захлопнуть дверцу, лениво вынул изо рта и бросил недокуренную сигарету. Сигарета упала, прочертив дымный полукруг.

…Так вот что он собирался сделать.

…До подворотни осталось пять шагов. Пять ударов сердца, пять раз вдохнуть, четыре — выдохнуть. Оно все расслаивается, Алан Эрих, оно все превращается в самое себя — так на первом шаге из пяти ты увидел, что готовишься потерять брата во второй раз.

— Нет. Я не… могу. Они тебя…

— Должен, Алан, — называя его по имени, по имени, сжимая его руку с тоской, с последней надеждой — но даже взглянуть ему в лицо он не мог, даже повысить голос — только сжать холодные, словно мертвые, пальцы в своих, огненных, как красные от углей головешки. — Со мной… все будет нормально.

(Три шага)

— Вот, возьми. На всякий случай.

— Нет. Фрей…

— Да. — Голос его вдруг стал хриплым, совсем уже неслышным, когда Алан скоре услышал движения воздуха, чем слова, исходящие из гортани, из уст человека, которого… которого он так любил.

И только сейчас это поняв, только сейчас увидев с ужасающей ясностью — в золотой слепоте на миг закрывая глаза — кто же он был такой, и что все это значило, и что времени не осталось даже на то, чтобы все ему сказать —

— И только когда ты отсюда уйдешь, я буду спокоен и рад. Не медли ни дня, Галахад.

— Фрей…

(один шаг)

— Поздно. Вот сейчас, когда я отпущу твою руку, ты… Ну, брат. Давай. С богом.

Но он все медлил — уже отпущенный, уже слыша шумное дыхание подходящего сзади человека, которому нельзя было дать прикоснуться к себе, и бесшумно — на этот раз бесшумно, только с шорохом рифленых шин по асфальту, почти напротив остановилась, сверкая, сине-белая машина в золотом свете, и щелкнула, открываясь в загустевшем воздухе, ее передняя дверца.

— Фрей… Где тебя ждать? Может…

— Ну же, пошел, — тихо и страшно, почти беззвучно выговорил его брат — старший брат сказал, и нельзя было ослушаться, и даже все, что он не сказал, что теперь было уже навсегда некогда сказать («береги Артура, будь осторожен, я люблю тебя») — не могло бы сдвинуть Алана с места, потому что он было только человек и так не умел, не мог, не мог — но брат приказал ему, и его нельзя было даже обнять на прощание, уже ничего было нельзя. На все Божья воля, и Годефрей медленно развернулся к пришедшему за ними, к нагнавшему их — но они, слава Богу, успели, и в загустевшем воздухе сна Алан, навеки становясь настоящим рыц., рванул за руку Артура и побежал.

Он уже не мог оглянуться, ныряя в узенькую арку подворотни, и не мог посмотреть на только что обретенного брата последний раз — несясь так быстро, как позволяли ноги и дыхание, и в грохоте собственного дыхания, петляя меж заборов, перемахнув одновременно с Артом невысокий палисадник, услышал за спиной крики, повторяя, повторяя под тяжестью горы золотого света, с маху обрушившейся на плечи, повторяя — пока оно еще не стало пустым — имя своего брата.

Годефрей. Годефрей.

Глава 9. Фил

…Годефрей прекрасно понимал, что не останется жив.

Он только надеялся, что прихватит с собой кого-нибудь еще.

И что те двое успеют уйти достаточно далеко.

Годефрей никогда не умел молиться, но если то, что он делал, все-таки заслуживало имя молитвы — он молился о том, чтобы они успели.

…Еще никогда в жизни он не дрался в полную силу. Именно потому, что знал — он не умеет с ней обращаться. Стоит дать ей хоть маленький шанс вырваться наружу — сила и вырвется, застилая глаза розовым туманом, начнет действовать сама, без его помощи. И тогда он, Фрей, кого-нибудь, наверное, убьет — а очнется уже потом, словно просыпаясь, и увидит, как одержимый, у которого кончился припадок — тренировочный зал, залитый кровью, и на полу… кого-нибудь. Кого-нибудь, кого уже не сможет воскресить, сделать так, чтобы всего этого не было.

Однажды этот кошмар Фрея почти что сбылся: он в поединке заехал по голове своему товарищу, Йохану, разозленный, когда тот больно достал его тренировочным клинком по кисти — по и без того разбитому, дважды ломаному большому пальцу. Удар пришелся по голове — конечно же, защищенной кожаным шлемом; но шлем не помог, Фрей со всей неконтролируемой силой прорубил кожу, и Йохан упал на пол, заливаясь кровью, и его пришлось срочно приводить в сознание и тащить в травмпункт — зашивать рану. Именно там, в травмпункте, когда Йохана уже уводили в кабинетик люди в белых халатах, Фрей извинялся второй раз в своей жизни. Поймал за рукав бледного, залитого кровью приятеля и сказал неловко, чувствуя себя последним дерьмом: «Извини. Я не хотел… Извини, пожалуйста.»

Врачи увели Йохана, а Фрей дал себе мысленный обет — всегда держать себя в руках. Никогда не бить со своей настоящей силой.

И теперь, перед лицом совсем настоящих врагов, путы того давнего обета осыпались с него, как шкурка мертвой личинки. Как лопнувшая от напряжения мышц веревка.

А что, в этом было даже что-то веселое, какая-то бешеная рыцарская радость — драться насмерть. Не жалеть ни себя, ни других, совсем не жалеть, выбить ногой проклятую дверь, за которой двадцать лет держал взаперти своих демонов, выпустить их наружу, стать свободным. Если уже не важна ни сохранность членов, ни сохранность жизни — человек может совершить очень многое, о, безумно многое! В десять раз больше, чем тот, кто надеется уйти живым. И в этом у меня, осознал Фрей почти со смехом, сейчас огромное преимущество. Враги, от которых нужно прикрыть уход короля и брата, меня боятся, хотя бы слегка… А мне самому уже нечего бояться.

Кроме того, на все отчетливо Божья воля.

За оставшуюся секунду успеть многое — пока молодой полицейский, с вытянувшимся гладко выбритым лицом, разворачивается вслед беглецам, и глаза его медленно меняют выражение — от недоумения на какую-то хищную радость, понимание; пока старший полицейский, уже стоящий одной ногой на асфальте, медленно тянет из машины вторую ногу, зацепившуюся за что-то под сиденьем, а рука ползет к поясу — не то за резиновой дубинкой, не то к кобуре… Пока небольшой серый инквизитор приоткрывает рот для выкрика, вытягивая длинную руку с указующим перстом беглецам вослед…

Пока эта секунда не иссякла, у Фрея было время оценить ситуацию.

Их трое, но монах не в счет. То есть он являет собою определенную опасность, но не боевую. Его внимание скорее надо постараться переключить, чтобы он не сделал единственного, чего не надо бы — не вызвал бы по рации какого-нибудь подкрепления.

Самый опасный из двух оставшихся — старший, потому что у него оружие. И если у него хватит ума от неожиданности не броситься на Фила, он будет стрелять прямо от машины. То есть надобно все время быть отгороженным от него его же собственным младшим коллегой. У которого, конечно, есть дубинка, но при определенной степени приближения это преимущество скорее обернется недостатком.

Отлично, Фрей, это будет веселая битва. Пожалуй, ты сможешь задержать их надолго, минут на десять, а если очень повезет — то… Но главное — никогда не недооценивать противника.

Похоже, ты сможешь это сделать, Фил, подумал он, уже разворачиваясь, уже направляя свое послушное тело — лучший инструмент, данный Богом, лучшее оружие — в длинный бросок. И еще одно преимущество на твоей стороне — неожиданность. Превращаясь в боевую машину — уже в машину смерти — он на грани обычного осознания себя услышал тонкий голос, то, чего никогда не было — высокий голос, читающий стихи, и вспомнил, про что были те стихи. Спасибо тебе, брат, что написал их про меня. Но ты живой, ты еще живой, прошу, останься живым. Святым идиотам неведом страх. И только когда ты отсюда уйдешь, я буду спокоен и рад.

Все правильно, такие, как я, рождаются как раз для того, чтобы защищать таких, как ты. Как ты и… молодой король, который должен получить свое время вырасти мужчиной.

Много здесь было всего — и меч и крест, холодной звездой обжигавший грудь под рубашкой, и взгляд матери (но Фрей успел сделать, что нужно, он сунул Алану свои документы перед тем, как оттолкнуть его от себя — и теперь все будет не так уж плохо), и то, какое лицо было у Арта, когда он встал с колен. И то, чего никогда не будет — коленопреклоненный Фил, поцелуй на узенькой кисти.

Все это уже не очень важно. Потому что на все отчетливо Божья воля.

Пусть даже Фрей никого из них больше никогда не увидит. Война есть война, и безнадежная война остается собой, работая по тем же рыцарским, безнадежным законам. Но оттуда, сверху, хорошо видно, есть ли на свете что-нибудь безнадежное.

Глава 10. Ал

…Есть ли на свете что-нибудь безнадежное более, нежели вечерний стоп на трассе местного значения город Кристеншельд — село Преображенское?

Из города они с Артуром выбрались без особого труда, но Алан как всегда заплутал, и в итоге они проехали километров сорок по трассе совсем другого направления. Чтобы вернуться, потребовалось еще несколько часов. Арта надлежало покормить, потому что обедать надо, даже если у тебя убили брата, и Алан, дергаясь на каждый посторонний шорох, купил отвратительный обед — бульон из кубика концентрата и пара холодных сосисок — в придорожном кабачке на ненадобной трассе. С которой следовало убраться как можно скорее, потому что чем бы ни кончилось сражение Фила, дорог нужно было опасаться. А широких дорог — опасаться особенно сильно.

Но, кажется, им все-таки улыбалась удача: подвернулся рейсовый автобус, на котором доехали до Кристеншельдской окружной дороги, а там, не входя в город, пешком добрались наконец до нужного шоссе — не в пример прежнему узкого, «одноколейного», с вожделенным синим указателем: «Верхние Выселки 45. Святогоры 80. Преображенское 100». И кривая стрелочка, означающая, что в некоторый момент желающим попасть в Выселки придется свернуть направо.

Солнце, уже вечереющее, висело низко над дорогой; свет его сделался из золотого — красноватым, точно в золото прибавили меди. Самое любимое Аланово время суток. Да еще и краски заката на зеленых склонах виднеющихся впереди гор — красота, глубоко проникающая в сердце, разрывающая его напополам… Длинные косые лучи из-под высоких облаков над горизонтом — как будто там, за облаками, сияет Чаша Грааль. Ведь там, посреди Рая, сияет чаша Грааль. Сказал бы и умирая — сердце отдать не жаль. Там, посреди Рая, рдеет цветок один… Сказал бы и умирая — Розу ищи, паладин.

Так бились и падали в небо слова под тяжелый колокол горя, колотивший у Алана в голове. Он не знал наверняка совсем ничего, но сердце его безошибочно знало, что Годефрея он больше никогда не увидит. Чувствуя себя смертельно усталым — я не хочу никого видеть, я хочу просто доделать все до конца и спать, спать — Алан провел рукой по нечесаным волосам, убирая их с глаз. Просвечивающий сквозь них ало-золотой свет (дивная, грозная мистерия вечернего неба… Закат наискось, вдалеке — лучи до земли, алая кровь, алое золото, сумасшедшая осенняя лазурь) дробился слезной радугой. Господи, как же я устал.

В кармане было что-то твердое, прямоугольное, воткнувшееся в бок при неудачной попытке откинуться на спину. Он вытащил посмотреть — и сердце его еще раз раскололось: это была красная книжечка, личная карта, то, что вложил ему в руку Фил, прежде чем навсегда оттолкнуть его от себя… «Вот, возьми. На всякий случай». Не на Аланский всякий случай — нет, на его, Филов, на тот всякий случай, если его убьют и будут обыскивать тело, желая знать, кто он такой.

Это чтобы гадали подольше. Чтобы не трогали маму и сестер, чтобы не вышли через них на Эриха.

На черно-белой фотографии — спокойное белое лицо, черный воротничок рубашки, светлые, глядящие прямо перед собой глаза. Квадратный, выставленный вперед подбородок. Волосы еще длинные, гладко зачесанные назад, завязанные в хвост. Таким ты был, пока все это не началось. Годефрей Филипп, без малого двадцать три года. Теперь уже и в вечности — без малого двадцать три.

Артур, молчаливо стоявший рядом, чуть тронул его за рукав. Алан дернулся, словно просыпаясь — и верно: за десять минут краткого привала на обочине, вдалеке наконец появилась машина. Предыдущая, проехавшая минут пятнадцать назад, конечно же, собиралась свернуть на Святогоры через два километра, и двум усталым мальчишкам на обочине — наверное, братьям — помочь ничем не могла. Водитель, толстоватый дружелюбный дяденька с торчащим из-под майки волосатым животом, перед тем как укатить, пошарил на заднем сиденье и вручил Артуру кисловатое большое яблоко местного сорта. Яблоко Артур послушно схрупал две минуты назад, огрызок, поразмыслив, бросил в кусты. Это не мусор, это штука природная, его бросить можно.

О, машина! Очередная маленькая надеждочка! Алан согласно кивнул, затолкал Филову карточку обратно в карман, поднимаясь не без труда (Артур протянул ему было руку, чтобы помочь — но тот не заметил). Рюкзак поднимать не обязательно — пусть себе валяется пока, если повезет с машиной, сразу в багажник погрузим… Алан встал, расправляя плечи, как раз лицом к заходящему солнцу, слепившему глаза, и привычно выкинул в сторону правую руку с отставленным большим пальцем.

Солнце, светившее в правый глаз, превращало приближающийся фургончик в темный, четко обрисованный силуэт. И поэтому цвета его — синий и белый — Алан разглядел, только когда он подъехал совсем уж близко. Да что там, и без того убегать было бы бесполезно, и некуда — в сторону от дороги, и кувырком в кусты, и бегом через открытое поле — плохая уловка против Монкенской Окружной полиции.

Нелегкое дело — патрулировать все шоссе, ведущие из Кристеншельда. Тем более что искомые преступники, возможно, еще скрываются где-то в городе, а город большой, и закоулков там много… Но если речь идет о таком серьезном преступлении, как — последовательно перечисляем — убийство женщины, похищение ребенка, а потом — оказание сопротивления властям, в результате чего убит один полицейский и серьезно ранен другой, — то можно обратить внимание и на такое пустяшное явление, как жалкая сельская дорожка направлением на три не менее жалкие деревни. А дело-то касалось не только светских властей — ООНовские полицейские по просьбе эмериканского ордена (розыск, патронируемый святой инквизицией, дело каким-то образом затрагивает интересы Римского Престола) подключились к расследованию, и как было бы удачно, если бы одного из террористов удалось взять живым! Но, к сожалению, Монкенская Окружная полиция — это вам не миротворческие службы, и преступник, чья личность до сих пор не установлена, был убит при оказании сопротивления властям. Бывший при патруле эмериканец брат Амелий не подробно, но уж как мог описал приметы террористов, успевших скрыться, и вообще эта республиканская полиция ни на что не годна, если бы не монахи — все бы позорно упустила, и мало ли, кому не хочется патрулировать никчемные сельские дороги — разозленные ООНовцы всех на уши поставили, эти дурацкие инквизиторы их науськали, откуда их чума принесла на нашу голову… Так, или примерно так, размышлял молодой полицай Иннокентий Леонид, сидя за рулем и стараясь не глядеть на жующего жвачку коллегу (все время кэп их вместе отправляет, издевается, что ли — как будто не знает, что они с этим Томасом друг друга терпеть не могут… Отвратительный день, да еще и солнечный, как назло. Эх, Эмма, Эмма, ну какого же Темного так поступать? Ведь этот урод, он просто посмешище всего отделения. Эх ты, Эмма, я-то думал, ты — понимающая девушка, а оказалась обычная шлюха, которая вешается на шею тому, кто больше даст… Да еще, в добавок ко всем несчастьям, разболелся давний приятель, коренной зуб, давно пора бы вырвать, теперь уж точно вырву — завтра же пойду в клинику, сколько можно мучиться… И если бы «этот урод» Томас не толкнул его локтем под руку (машина слегка вильнула), он и не заметил бы двух голосующих фигурок впереди, на обочине. Солнце светило прямо на двоих автостопщиков, и у одного ярко блестели светлые волосы, а второй был совсем маленький — подросток. Две противоположные мысли — «Описание, кажись, подходит» и «Вот надо же, сопляки какие, куда уж там террористы» — прозвучали в голове одновременно, когда Иннокентий, трогая кончиком языка дупло в больном зубе, нажал на тормоза.

…Рука Алана все еще висела, покачиваясь, в воздухе, хотя сердце уже обрушилось в пятки. Артур, пряменький, напряженный, смотрел на него снизу вверх. Фил, черный и непроницаемый, как всегда, чуть заметно кивнул товарищу, слегка оттесняя его назад, чтобы прикрыть собой… Так, стоп, какой еще Фил? Нет никакого Фила. Это сам Алан, теперь бывший еще и Годефреем, чуть заметно кивнул тому, за кого отвечал, слегка оттесняя его назад… чтобы тот мог бежать, если все будет совсем плохо.

Как это дико и непривычно — быть старшим из двоих. Быть тем, кто отвечает за себя и за спутника.

— Привет, парни. Автостопом занимаетесь?

Этот парень в серой форме был ненамного старше Алана. Наверное, где-то Риков (и Филов) ровесник. Второй, сидевший за рулем, был чуть-чуть постарше, слегка перекошенный на лицо; а этот выглядел и обращался вполне дружелюбно.

— Ага, — съеживаясь, Алан послал полицейскому самую свою безобидную и глуповатую улыбку. Главное — не выбиться из образа, помоги мне Господь, я сейчас — дебил-подросток, прогуливающий школу, а это — мой младший брат, о, надо же было быть таким дебилом, чтобы не придумать подходящую легенду заранее.

— Ага, сэр… Простите, сэр… А разве запрещено, сэр?

— Да вроде нет пока, — полицейский — ничего, довольно красивый парень, темноволосый, с тонкими усиками — языком передвинул во рту комочек жвачки. — Хотя это смотря кому. Поэтому, ребята, давайте показывайте документы.

Он уже выбрался из машины — для порядку, должно быть, для большей внушительности; солнце, светившее у него за спиной, окружало полицая золотым ореолом.

Второй полицейский, некрасивый и рябоватый, с длинным неприветливым носом, придававшим лицу какое-то унылое, птичье выражение, забарабанил пальцами по рации.

— Ой, сэр… Документы, сэр?..

— Именно — «документы, сэр», — передразнил красивый полицейский, кокетливо кладя руку на пояс, на рукоять ужасной резиновой дубинки. Глаза Алана невольно метнулись к ней, оценивая размеры и тяжесть. Потом виновато обратились к Артуру.

— Эй, Рики (Имя, словно бы освободившееся после смерти брата, выскочило само, совершенно случайно.) У тебя есть, это… какой-нибудь документ?

— Ой, не-а, — Арт округлил серые глаза, моментально понимая и подхватывая нить спасительной игры. — Или нет, щас. Погодите, сэр. Где-то справка была из школы…

Он старательно полез искать в свой клетчатый рюкзачок, потом, расстегивая джинсовую курточку, зашарил по карманам, что-то бормоча под нос, вроде «Сейчас, сейчас… Помню ведь, была же…» Полицейский терпеливо ждал, перекатывая во рту жевательную резинку.

— Давай, ищи-ищи… Братья, что ли?

— Ага, сэр, братья. (За долю секунды пытаясь решить, что хуже — показать личную карту с магнаборгской печатью и потом объяснять, что они делают в такой дали от дома в начале учебного года, или пытаться отвертеться так?) Я Алан, а это Ричард… Второе имя Эрих, сэр.

— Не-а, Ал, ничего нету, — огорченно сообщил Артур, покаянно разводя руками. — Вот, только учебник англского лежит…

Мгновение ужаса: некоторые дети подписывают свои учебники. Но не Артур: книжица, которую он с выражением тупого недоумения предьявил полицейским, была обернута в девственно-чистую бумажную обложку. Надписан только класс в верхнем уголке — «6, группа С».

— Да зачем мне твой учебник, — уже начиная раздражаться, полицай махнул рукой. — Мне личности ваши надо установить. Знаете, что бывает с теми, кто по дорогам без документов шляется? Их сажают в тюрьму на пятнадцать суток за бродяжничество, («Ой, сэр, но ведь мы же не бродяжничаем, сэр…»), а потом отправляют их в детскую колонию. Если у них, конечно, нет дома. Где живете, парни?.. И куда направляетесь?

Еще мгновение замешательства (что соврать? А если обыщут? Наверняка обыщут… О-о, лихорадка, как же мы влипли…)

— Э… Это…

— Где живешь, я спрашиваю? Ты что, слабоумный?

— В М…В Магнаборге.

Полицейский — не этот, а другой, тот, что сидел в машине — громко присвистнул. У усатого брови слегка поползли наверх, а выражение тоскливого раздражения сменилось живейшим интересом.

— Вот как! Столичные, значит, жители?

— Д-да, сэр…

— И куда же имеем честь направляться в начале учебного года?

— Мы… Это… в Святогоры.

— Ишь ты, в Святогоры. А что вы в Святогорах забыли?

— У нас там дедушка… И бабушка.

— Удивительная любовь к прародителям, — фыркнул усатый полицейский, так и сверля Алана глазами. Солнце с каждой минутой опускалось все ниже, и свет его из оранжевого далался багровым. Как кровь, Боже Ты мой. Как кровь.

— Эй, Леонид, слышь, что он плетет? В деревню к бабушке собрался по осени. Навестить престарелую родственницу.

— А чего вам у нее понадобилось? — вопросил из глубины машины тот, кого назвали Леонидом. — И почему это вы в такой далекий путь без документов отправились, позвольте спросить?

— Отчим у нас… Очень злой, — вдохновленный безнадежным страхом, врал Алан, уже понимая, что болото затягивает все глубже, но продолжая трепыхаться из последних сил. — Вот мы с Рики и собрались оттуда подальше. Сэры, вы нас отпустите, пожалуйста, мы очень устали, очень не хотим, чтобы нас обратно отправили…

— Из дома, стало быть, сбежали? — Усатый полицейский похрустел суставами пальцев, довольный, будто совершил Бог весть какое удачное расследование. — Ну, это не наше дело. А дело это — Магнаборгской муниципальной полиции, с ней вам и разбираться, когда розыск объявят. К тому же вы, парни, еще и несовершеннолетние. Что, крепко вас отчим порол, что вы от него бежать намылились?

У Алана чуть свело лопатки. До чего же тяжело и отвратительно рассказывать эту жалкую, лживую историю, но что поделаешь, только бы получилось — и круглый дурак, забитый дома до предела, поднял перепуганные темные глаза.

— Ох, сэр… Еще как, сэр. Отпустите нас, сэр… Пожалуйста.

— Сожалею, парни, но у меня работа. Давайте-ка в машину, отвезем вас к вашему деду, установим личности. Раз документов нету.

— Документов, сэр? Так есть у меня документ, — заторопился Алан, скидывая рюкзачок. — Я-то думал, что вам вот его документ нужен. А вам, значит, главное, чтобы я документ показал?

— Матерь Божья, какой идиот, — потрясенно протянул полицай, еле сдерживая смех. Алан, как можно дольше копаясь в кармане рюкзака, то и дело что-нибудь роняя — («Да ты что, не видишь, Том — он нас дурачит! Под дебила косит, сопляк. В машину их обоих, и в Кристен на выяснение!» — злобно прозвучал из фургончика голос унылого полицейского) наконец извлек красную потрепанную книжечку, глупо улыбаясь, протянул ее усатому Тому. Может быть, еще и пронесет.

Том несколько секунд, слегка хмурясь, шевеля бровями, всматривался в фотографию, шуршал страницами. Вслух прокомментировал:

— Год рождения — 116. Ничего себе школьничек, Алан Эрих. Девятнадцать, значит, лет?

Обратил-таки внимание, гад. Обратил.

— Ладно, господа, — второй полицейский, с легкой ленцой вылезая из-за руля, звякнул какими-то зажатыми в руке ключами. — Давайте-ка, полезайте в фургон. В Кристене с вами эти… инквизиторы потолкуют — и езжайте куда хотите, хоть к бабушке, хоть к прабабушке. А то что-то вы темните много.

Он хотел открыть заднюю дверь фургона, ту самую, что с зарешеченным квадратным окошком — вот что он хотел сделать, этот полицейский с выражением лица, как при зубной боли. И теперь уже точно не осталось другого выхода, подумал Алан с тоской, с безумным страхом, все не умея, никак не желая стать Филом, но делать было нечего. Будем надеяться, что Артур успеет удрать. Добраться бы ему только до Преобораженки, а там помогут.

И Алан, больше всего на свете не желавший боя и старавшийся избежать до последнего, все-таки сделал это — у меня есть одно преимущество, неожиданность — стиснул зубы и, за полсекунды помолившись без слов, одним именем — «Годефрей» — бросил свое тело вперед, на того, кто все еще держал его личную карту, с сомнением вглядываясь в листок о полученном образовании.

Charge, добрый сэр. И забудь о своей жизни. Мама, папа, все святые, помогите мне, я не умею драться.

Быстрота сработала лучше, чем сам Алан предполагал и смел надеяться. Они с высоченным усачом, онемевшим от неожиданности, покатились на землю, полицай слегка ударился головой об открытую дверцу машины. Алан даже не мог крикнуть Артуру «беги» — чтобы не привлечь к нему лишнего внимания; лучше всего было бы отвлечь обоих полицаев на себя и только надеяться, что мальчик сам догадается, что нужно сделать. Сколько-то времени, хотя бы несколько минут, Алан расчитывал их обоих задержать. А потом, когда его все-таки убьют, останется положиться на милость Божью.

Как ни смешно, он недооценил свои силы: месяца тренировок под Риковым руководством все-таки не прошли впустую, и Алан довольно искусно вцепился врагу в кадык, изо всех сил придавливая его к земле, чтобы не дать ему вооружиться дубинкой. Хрипя и плюясь ему в лицо, полицейский не сразу принялся отбиваться — видно, совсем не подозревал хоть какой-то опасности в хлипком на вид светленьком дурачке.

Однако ужасающий удар по голове, взорвавший сгусток красноватой тьмы в глазах, едва не вышиб Алана прочь из сознательного мира. Следующий удар той же дубинки, уже не по затылку — Алан слегка завертелся, как раздавленная змея — пришелся в скулу, захрустела какая-то кость, мне сломали голову, подумал Алан, превращаясь в шар черной боли, пока полицейский тяжелый ботинок вламывался ему куда-то пониже спины, в копчик, пронизывая весь позвоночник. Однако он не разжал пальцев, уже заваливаясь на бок, попытался свести их в кольцо конвульсивным движением, которому боль только придала больше сил. Алан не знал, кто это хрипит — он сам или его враг, плюющийся сгустками слизи; цель второго врага была — разорвать их, разъединить, и он попробовал из последних сил прикрыться тяжелым, изгибающися под ним телом, пока очередной удар не вломился ему в плечо, в локоть, в шею — туда, где она переходит в спину, и торчит такой специальный позвонок, болящий, если долго сидеть за компьютером…

Он чувствовал боль — но как отдельные тупые вспышки темноты; мудрое тело, лучшее оружие, уже действовало само, независимо от осознания того, что больше он не выдержит; и оно не собиралось отпускать горло врага, не собиралось кончать драться, извиваться, уворачиваться, откатываться в сторону, пока его совсем не разобьют.

Когда новая, еще неизведанная боль прошила ему — Слава Богу, не спину, и слава Богу, не голову, нет, всего лишь левый бок, зацепив только самый край, кожу, и что там еще — мышцу, жир — он уже не смог сдержаться, заорал, разжимая пальцы и замирая на миг (вот, меня убили)… Это выстрелил наугад, добравшись-таки до пистолета, придавленный Аланом полицейский — но выстрел был не самый удачный, хотя и в упор. Впрочем, все равно хорошо — Алан, изгибаясь от боли, на миг замер, слабея, и этого мига хватило тому, что стоял над ним с дубинкой, чтобы заломить беззащитную руку, навалившись откуда-то сверху (третьим в нашу кучу-малу, а кто третьим в нашу кучу-малу), и рука страшно захрустела, будто бы отрываясь, и Алан снова закричал… Сейчас я умру, сейчас я потеряю сознание, блаженно подумал он, проваливаясь куда-то в колыхающееся небытие, а Король, наверное, успел уйти, а если нет — я все равно выхожу из игры.

Новый звук выстрела, бухнувший, как собачий лай, пинком выпроводил его из небытия обратно. Тело, навалившееся сверху, превратилось из источника бешеной боли просто в мягкую, мешающую дышать, оползающую вниз гору, и Алан сполз вслед за нею, полуослепшими глазами сквозь розовый дымок глядя на Короля.

Артур, бледный, с закушенными губами, в одной мятой футболке стоял над ним, двумя руками держа перед собой еще теплый пистолет.

Труп полицейского, с головой, запутавшейся в наброшенной сверху синей джинсовой курточке, курточке, в которой зияла прожженная выстрелом круглая дыра. Пустая кобура хрустнула под телом, мягко свалившимся набок — с мешанины тел, и дальше, на асфальт.

— Ар…ти… — выговорил Алан, с трудом разлепляя губы. Ему было трудно говорить, но еще труднее — думать, соображать, что происходит, что надобно делать дальше. — Ты… его… убил.

Мальчик кивнул. Руки его сильно дрожали. Он хотел что-то сказать, но вместо этого побледнел еще сильнее, все не выпуская пистолета, оперся на машину, согнулся пополам — и его стошнило.

Алан попробовал встать — и, как ни странно, ему это удалось. Бок слегка кровоточил, но болел несильно: пуля прошла навылет, не зацепив ничего существенного. Хуже всего оказалась правая рука, отказывающаяся повиноваться, вся пульсирующая болью, да еще — настойчивый розоватый туман, все сгущавшийся перед глазами. В голове от двух ударов что-то сместилось, и соображать давалось с трудом.

Однако нужно было доделать начатое. Усатый полицейский лежал без сознания, основательно Аланом придушенный — но мог со временем и прийти в себя. Алан, нагибаясь медленно, как старик, вынул пистолет из кулака лежащего, разгибая палец за пальцем; но выстрелить в бессознательного не смог. Так и стоял над ним в розоватом тумане, покачиваясь и слушая свое тело, которое начало болеть разом во всех раненых местах, решив наконец заявить хозяину, что пора бы ему и на покой.

Арти, которого только что вырвало, с отвращением вытер губы рукой. Посмотрел на руку с не меньшим отвращением — и вытер ее о штаны. Кажется, на этот раз мозгов у него было побольше, чем у Алана, несмотря на то, что он только что убил человека. Это осмысленный и железный Арти достал из кармана Аланского рюкзака складной ножичек и аккуратно по очереди проткнул им все четыре шины. Потом отыскал в машине рацию — черный ящичек вроде радиотелефона, у него в руках как раз начавший хрипеть и курлыкать — и несколькими ударами рукояткой пистолета размозжил его в куски.

Алан наблюдал за его деятельностью сквозь свой красный туман, и восхищался бы — но не мог. Слишком болела рука. И голова. И поясница. И бок.

Солнце светило закатным, багрово-оранжевым светом, окрашивая в красное и без того красное поле боя, длившегося не долее трех минут.

— Надо куда-то деть тело, — сообщил стеклянным голоском Арти, поднимая свою куртку с головы трупа. Алан послушно кивнул, думая, что же будет, если он потеряет сознание. Потом он левой рукой помог мальчику затолкать тело в фургон. В ту самую открытую заднюю дверь, которую закрыли бы за ними обоими.

Бессознательного человека — а что с ним сделаешь — оставили как есть. Алан хотел проверить, жив тот или нет, но понял, что если наклонится — то упадет и уже не встанет. Оба пистолета, так неуместно смотревшихся в тоненьких руках мальчика, Артур положил в свой рюкзачок, чтобы выкинуть где-нибудь по дороге. И лучше — в воду.

Теперь надо было уходить. И уходить не по шоссе, а лесом, если не желаешь, чтобы вслед за полицейскими за тобой приехало несколько десятков их друзей и коллег. До ближайшей деревни Святогоры, чьи огоньки уже начинали зажигаться за ближайшим поворотом, было совсем недалеко. А до Преображенки — еще километров двадцать, и по прямой, только в конце дорога круто забирает вправо. Может быть, если идти не по шоссе, а напрямик через лес, получится даже меньше.

Арти вытащил из Аланова рюкзака чистую майку, разорвал на две половины, сделал толстый тампон. Когда-то у двоих искателей короля была походная аптечка, а в ней бинты, йод, ранозаживляющая мазь… Но все эти сокровища остались в рюкзаке у Годефрея, а Годефрей остался далеко-далеко, по ту сторону мира, и жалеть об этом было незачем. Поэтому пришлось ограничиться жеваными листьями подорожника и тампоном, плотно примотанным к боку полосами пластыря. Пока сойдет и так, тем более что рука болела куда сильнее.

Они спустились с шоссе, примерно прикинув направление, и зашагали — сначала через поле, на котором белели скрюченные стволы маленьких горных яблонь, а потом — в лесок, все густеющий по мере продвижения, а закат на небесах догорел, и наступила осенняя ранняя ночь.

Алан шел, и каждый шаг отдавался во всем теле тупой оглушительной болью. Несколько раз он останавливался от розоватого дымка, все уплотнявшегося в глазах, и страшное головокружение выворачивало тошнотой его пустой желудок. Вернее, в первый-то раз он был еще не совсем пустой, а потом остались только мучительные позывы.

— Были бы мозги… было бы… сотрясение, — ответил он чуть слышно на встревоженный молчаливый взгляд Артура Артуровой же шуткой, с трудом отрываясь от очередного спасительного дерева. — Надо… идти. Только вот попью… водички.

Поклажей они с Артуром поменялись. Алан, который сначала намеревался решительно в этом отказать, на третьем шаге под увесистым рюкзаком безропотно отдал его мальчику. Тем более не такой уж он был и тяжелый, килограмм двенадцать, а Алану что-то нелегко было нести и свой собственный вес.

Наконец, окончательно потеряв направление в темноте, они улеглись спать куда попало, у каких-то корней, на Аланов расстеленный спальник, крепко прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть. Правая рука продолжала пульсировать болью, а левая вообще, кажется, не была предназначена ни для какой деятельности; ей даже пробку с фляжки было трудно открутить, даже, извините, растегнуть штаны, чтобы сходить в туалет. Алан уснул очень быстро, несмотря на боль, и стонал во сне, а Артур лежал рядом, греясь об его очень горячее, словно сгорающее изнутри тело, и смотрел на огромные осенние звезды меж черных ветвей. Этой ночью он впервые поплакал о своей маме. А вот спать ему почти не пришлось.

Только на рассвете, когда холод зябче всего, Артур задремал на часик, дрожа в своем свитере и простреленной куртке, куртке, запачканной в крови убитого им человека. Проснулся он от того, что начали голосить птицы — «Холодно, холодно», вопили на разные голос лесные певцы, и Артур пробудился, полносью согласный с ними, и первая мысль его по пробуждении была — что вот он и остался один. Алан лежал рядом, вытянув неестественно-синеватую в кисти руку в сторону, и рот у его был приоткрыт, как у покойника. Но он был жив — кто бы усомнился, услышав прерывистый стон, с которым тот проснулся, весь вздрагивая от прикосновения Артуровой холодной ладошки.

— Алан… Вставайте.

— Я-не-мо-гу, — раздельно выговорил тот — и все же встал, вернее, сел в следующую же секунду, складываясь пополам от новых позывов тошноты.

— Во…дички…

Арт ткнул ему в самые губы фляжку. Солдатская фляжка, Риково наследство. Алан жадно пососал холодной влаги, отдающей водопроводом, тщетно мечтая о горячем, например, чае — и побольше сахара, может быть, сладкое хоть немного развеет розовый туман, уже просверкивающий бордовыми прожилками.

Потом попробовал встать — и понял, что в самом деле не может этого сделать. Мир вокруг завертелся так стремительно, что пришлось срочно сесть обратно. По дороге еще неловко зацепился сломанной рукой за дерево — и замычал от боли.

Я и не знал, что я такой крепкий, изумленно отметила некая часть Аланова сознания. Ведь, кажется, болит вообще все… а я все живой, и даже сейчас встану и пойду. Или нет, надо объяснить Артуру, как идти, а самому тихонько лечь здесь и полежать, поспать, умереть.

Проблема только в том, что он, кажется, сам не очень хорошо понимал, куда надо идти. Вроде бы вдоль шоссе, а потом — слегка на северо-восток. Но где тут шоссе, а где северо-восток, он не смог бы ответить с уверенностью.

— Слушай, Арти… Ты бы шел, что ли. К Стефану. А я… потом тоже приду. Догоню.

Артур внимательно посмотрел на него — и нагнулся, собирая под ногами кусочки коры, прутики, палочки. Для костра.

— Зажигалка в кармане… моей куртки, — тихо сказал Алан, наблюдая за его возней и испытывая теплую, слезливую, недостойную радость больного, что его не бросят.

Арти в самом деле был молодец, кто бы мог подумать, что бывают такие разумные двенадцатилетние мальчики. Он смог развести костер с первой же попытки (кто бы знал, сколько они с Эрном и со вторым Арти тайно от взрослых разводили костров возле лиственного шалашика в городском парке!) Слил в котелок остатки воды из фляжки и вскипятил чаю, высыпал Алану в кружку целых шесть кусков сахара, почти половину всего оставшегося запаса, помешал веточкой. Заботливо держал кружку, наклоняя так, чтобы больному было удобнее пить.

Мало хорошего было в том, что вчерашний тампон на ране промок насквозь, а также промокла рубашка, и майка, и небольшое красное пятно отпечаталось даже на спальнике. Арти сменил повязку, очень желая промыть рану и посмотреть, что там, под кровавой, частично засохшей грязью — но воды было мало, жалко тратить. Вот если найдем родничок — в горах часто бывают роднички — тогда и промоем.

После сладкого чая Алану и в самом деле стало немного легче. Он встал, даже направился было к рюкзаку — но Артур его опередил, конечно же; тот не стал возражать, постарался по солнцу определить направление, и два беглеца снова тронулись в путь. День выдался прекрасный, солнечный, чудесная осень, и кто же виноват, что Алан мог думать только об одном — шаг. Еще шаг. Еще шаг. Еще шаг… Как ни странно, они шли даже довольно быстро; порой Алан останавливался и прикладывался губами к фляжке с остатками сладкого чая — этих остатков было довольно много, и разумный Артур перелил их из котелка во флягу, чтобы пить по дороге. Вспомнив какие-то матушкины советы, он то и дело предлагал другу кусочек сахара — положить под язык; правда, один раз Алана стошнило, но это не от сахара, это от сотрясения, а если вы потеряли много крови — тут нет лучше средства, чем сахар или шоколадочка… А раз уж шоколадочки нет, не взыщите. Нам нужно обязательно дойти сегодня, до темноты.

Потому что Алан совсем плох, и потому что нужно поскорее все закончить.

Потому что дороги нет, и начались предгорные всхолмья — склон, овраг, склон, овраг, ущельице с родничком, опять склон в скользких опавших буковых листьях.

Алан твердо знал, что не должен терять сознания. Что от того, потеряет он сознание или нет, зависит очень многое, почти все. И поэтому он шел, мерно считая про себя шаги — три тысячи сто восемьдесят пять… Три тысячи сто восемьдесят шесть… И сбивался, и начинал считать сначала, почему-то не с единицы, а с тысячи. И повторял про себя, уже не слишком хорошо понимая значение слов, стихи — вчерашние, еще не записанные, те, что ложились под ритм шагов по трассе, под ритм гулкого колокола горя, бившего и бившего в голове… Звонившего по Годефрею. А теперь, пожалуй, и по мне самому.

Я очень хочу дойти. Пусть я дойду, пожалуйста. Пусть я дойду.

Отважным — дары, боязливым — страх,

Ты знаешь, так было всегда.

Так белым пламенем в небесах

От века горит звезда,

И в вечном свете ее огня

Уходит вечность от нас,

За мигом миг, и день ото дня

Смотри, сгорает она,

И в листьях зеленых придет весна

Цвести, как и дСлжно ей,

Пора рассвета и дней без сна

И светлых кратких ночей,

А ты не боялся еще ничего

В мире легенд и дней,

Кроме тени черной,

Надежды мертвой

Да, может, смерти моей,

Но я скажу лишь одно — забудь

Сомненья, тени и сны,

Все дни сгорят, уступая путь

Дню Господней войны,

Никто не вынесет на руках

Другого из пламени лет,

Отважным — дары, боязливым — страх,

Но светлому — только свет.

Тысяча один. Тысяча два. Тысяча три. Тысяча четыре… шага…

И только к вечеру, когда закатное солнце начало просверкивать сквозь листву за спиной безмятежным алым золотом, Алан окончательно понял, что не знает, куда идти.

Когда они лезли на очередной склон, Алан не смог удержаться за корень левой рукой — и поехал вниз, как-то блаженно закрыв глаза, будто решив прекратить бороться со стихией, тихо сползти в овраг и умереть. Артур удержал его, вцепившись ему в воротник обеими руками; но тот был уже совсем плох. Выдохнул, сплюнув полурастворившийся во рту кусок сахара, и сказал чуть слышно (голос толчками, как пульсация крови, проталкивался сквозь розовый туман):

— Не… надо.

— Ну же, давай. Нам надо идти.

— Н…нет.

— Почему? Что ты городишь?

— Я н. не знаю, куда. Мы заблу…

И еще через полсекунды, с придыханием:

— …дились.

И еще через пару секунд, откидываясь и становясь вдвое тяжелее:

— И я, кажется, помираю.

Артур, чувствуя, как к глазам приливают горячие злые слезы безнадеги, сильно прикусил губу, чтобы не закричать на раненого.

— Вот что, — выговорил он через несколько минут, заставив себя успокоиться. — Тогда ты сиди здесь. Я постараюсь сориентироваться и вернусь с подмогой. Найду какое-нибудь жилье.

Алан безучастно молчал. По виску его стекала струйка пота. На шее сильно билась толстая жилка.

— И ничего ты не помираешь! — не выдержав наконец, в голос завопил Артур, цепляясь за корень — Алан был его все-таки тяжелее, и начал теперь оползать вниз по склону по скользким буковым листьям, и мальчик не мог так просто его удерживать. — Попробуй только… только помри! Это же я из-за тебя… Тебе поверил… про короля!..

На этом слове — неужели подействовало? — Алан разлепил веки. Даже губы его шевельнулись — на лице бледном, как у покойника, с ввалившимися щеками, и светлые волосы слиплись противными прядками… Но сказать он ничего не успел. Потому что на обоих путников упала большая черная тень.

Что-то в ней было неправильное, в этой длинной, но невысокой тени, упавшей сзади; Артур был повернут к ней спиной, и только резко обернувшись — не успел даже увидеть, как изумленно расширились Алановы зрачки — понял, что это за странность. Это был не человек. Это была очень большая собака.

…Собака, вроде овчарки, только куда здоровее, с острой волчьей мордой. Стоит, опираясь передними лапами на круглый валун, и смотрит. Похожая по стати и по черной — против света очень черной — масти на ту большую оскаленную тварь, которая напала на Артура тогда возле детской больницы.

Но теперь она была куда ближе, почти что за плечами. И именно сейчас, когда мы так слабы.

Но Артур вспомнил — только бы успеть — и глаза его, светлые, как сталь, сузились от жестокой радости. Пистолет. Даже два заряженных пистолета, которые они так и не успели выкинуть, теперь лежали на дне клетчатого рюкзачка. И рука у Артура бы не дрогнула теперь пристрелить любую собаку на свете, потому что он был уже не прежний Артур, нет, другой, тот, кто не далее чем вчера пристрелил человека. Одна незадача — пистолеты лежали в бойскаутском рюкзачке, а рюкзачок трепыхался за спиной у Алана, опрокинутого в неудобной позе.

Артур все же рванулся, силясь перевернуть товарища, вдруг все же успею, одним движением расстегнуть молнию… Но Алан, чьи зрачки так расширились при виде собаки, покачал головой, словно не веря своим глазам — даже сквозь кровавую дымку, делавшуюся все гуще, он узнал, и не мог не понять, что это их спасение.

— Фили…мон.

Пес, прядая седыми ушами, несколько раз неторопливо — он все и всегда делал обстоятельно — махнул в знак узнавания толстым палкообразным хвостом.

…Оказалось, что они и в самом деле уже неподалеку. Неподалеку от дома Стефана, недалеко от конца похода, от исцеления, от самого конца. Где можно упасть и тихо умереть, успев увидеть, что ты сделал все, что мог. Алан так и собирался сделать, меряя шаги — тысяча двадцать два, тысяча двадцать три — и стараясь не выпускать в мгновенно накатившихся сумерках из виду Филимонову сумеречную, черную спину, мелькавшую меж деревьев. Впрочем, старый пес был умница, и когда люди совсем уж отставали, он покорно ожидал их, останавливаясь или даже возвращаясь на несколько шагов назад, чтобы узнать, все ли в порядке. Глаза его в темноте поблескивали — большие, как у человека, темно-карие; особенно Филимона Цезаря волновал Алан — он то и дело порывался упасть, брел, спотыкаясь о корни. От этого человека пахло смертью… но не очень сильно, сэр Стефан отгонял запах смерти от людей, пахнувших куда сильнее. Филимона не так-то легко было обмануть этим запахом, раньше он безошибочно означал одно, но теперь все не так, теперь запах сэра Стефана, хозяина, властно пропитывал эту округу, и все иные запахи были куда слабей.

Алан и сам с невозможной надеждой — или это было желание и память стонущего тела — рвался вперед, делая — тысяча двести пять — очередной шаг, думал — не разумом, а всем своим существом — о мятном чае, о жилистых длиннопалых руках, горячих и сильных, о том, что Стефан спасет их обоих. Что он сможет обо всем позаботиться… Надо только дойти. Еще совсем немного. И тогда можно наконец позволить себе…

…Потерять сознание. Что и сделал Алан на Стефановом пороге, даже не постучав — просто всем телом наваливаясь на всегда открытую («Заходите! Я дома») дверь, и падая сначала на колени, а потом — вперед, лицом вниз, на благодатный, мягкий деревянный пол. Вот, Стефан, мы все сделали, я привел его, хотел сказать он — но не смог, только и успев увидеть в круге золотого света керосиновой лампы, как вскакивает длинный, светлый, сероволосый человек, опрокидывая табуретку, и летят на пол, кружась, белые листы — какие-то бумаги, которые он писал… Или читал…

Артур попытался удержать падающего за плечи, но не смог. Да уже и не надо было — Стефан подхватил его в падении легко, как высохшего старичка или подростка, и перед тем, как опустить на длинные полати у стены, прижал на миг к себе — прижал, как спящего сына, как раненого сына, все-таки вернувшегося с войны живым. И только после этого обернулся к Артуру, привалившемуся виском к дверному косяку — он был все еще снаружи, все еще на крыльце, и на фоне темного леса слабо светился овал очень усталого, очень юного лица.

Несколько секунд — очень длинных, очень прозрачных, когда человек слышит все — как потрескивает огонек в керосиновой лампе, как дышит за спиной холодный вечерний лес, как с тихим шорохом бежит по жилам быстрая кровь — Стефан смотрел ему в лицо. Потом шагнул вперед — и медленно, но с юношеским, пажеским изяществом преклонил перед мальчиком правое колено.

— Добро пожаловать, сир.

…Филимон просунул в дверь свою длинную умную морду. Посмотрел на коленопреклоненного Стефана. Посмотрел — снизу вверх — на гостя, которого привел. И вдруг начал бесцеремонно и шумно чесать ухо задней лапой, усевшись прямо на пороге.

Глава 11. Арт

…На пороге лежал длинный, бело-золотой солнечный луч. В солнечном луче, пригревшись, сидела, чуть шевеля крыльями, недавно проснувшаяся весенняя бабочка. Если бы какому-нибудь герольду вздумалось описывать ее крылья, то это прозвучало бы как «тенне три шеврона данцетти траур». То есть — на оранжевом поле три черных зубчатых линии, выгнутых в форме прямого угла.

Но старику и юноше, сидевшим за столом, как ни жаль, сейчас было мало дела до бабочки с геральдическими крыльями. Они, опираясь локтями о крышку стола под полотняной скатертью, сидели согнувшись и внимательно слушали. Радиоприемник — старого образца, просто вымерший динозавр для сто тридцать седьмого года Реформации — поскрипывал, выдавая череду помех за чередой, но все же работал исправно, пил силу батареек, в обмен звучным женским голосом изливая информацию. Дикторша где-то далеко-далеко за горами говорила по-романски, и штормовые моря радиоволн носили кораблик ее голоса, то и дело исчезающий в их бурном реве.

— Величайшее за всю историю человечества землетрясение… Три четверти промышленных городов Романии, таких, как… Невосполнимые утраты. Миротворческие войска занимаются эвакуацией раненых в убежища, возведенные в Корбиерских горах… К счастью для всего христианского мира, Святой Отец, глава Вселенской Ортодоксальной Церкви…

Шум усилился, прервался какой-то песенкой вроде колыбельной, от которой юношу пробрала внезапная дрожь. Старик — или он только казался стариком из-за пегой седины волос, а на самом деле был старше юноши всего-то лет на пятнадцать — покрутил колесико, тщетно стараясь поймать упущенную волну. Но не получилось, на смену ей пришел новый голос — мужской, очень бодрый, говорящий по-англски.

— Интернациональная Служба Связи сообщает, что генеральный секретарь ООН, менхерр Отон фан Зульцбах, всецело поддерживает миротворческие действия Святого Престола. Очередное подразделение миротворческих войск было отправлено на территорию суверенного государства Луанда, где, как известно, население упорно продолжает придерживаться языческого культа… В результате столкновения группы боевиков…

Седоволосый только махнул рукой. Лицо его казалось очень усталым, как у того, кто давно не спал досыта.

— Ладно, Арти, это мы уже знаем. Выключай. Хватит с нас на сегодня.

Юноша послушно повернул колесико до щелчка. Резко встал, сжав кулаки так, что пальцы хрустнули.

Было юноше лет пятнадцать, и его можно бы назвать красивым — если бы не тревога, не упрямый молодой гнев, слегка искажавший благородные, хоть и не совсем правильные черты. Стройный, но, судя по движениям, довольно сильный и ловкий для своих лет, с прямыми русыми волосами, стрижеными по мочки ушей — таким он вырос, Арт, и Стефан отлично представлял, какие еще изменения коснутся его молодого лица. То есть — как он будет выглядеть по прошествии еще какого-то времени.

Похож на своих предков, с печальной и тревожной любовью подумал Стефан — подумал неожиданно для себя, потому что никогда не видел никого из предков своего короля.

— Отец Стефан! Сколько же можно… какого Нижнего мы тут сидим?.. Я не…

— Успокойтесь, мой сир, — негромко произнес старший из собеседников, и бровью не поведя на этот отчаянный выкрик. — Вот, снята шестая печать. Теперь уже скоро.

Он переключался в своих обращениях — то «сир», а то «Арти» или даже «мальчик мой» — будто бы произвольно, по какому-то странному, только ему известному принципу. И Артура это давно уже не удивляло.

— Но каким образом?.. — Юноша, горячась, выскочил из-за стола, едва не опрокинув табуретку, и забегал по крохотной комнате, как молодой зверь по тесному вольеру в зоопарке. — Это же просто смешно! Миротворческие силы! Землетрясения! Едва ли не ядерная война приближается! А мы? На что мы надеемся? Какие там «оставшиеся верные» — мы с тобою не более, чем два жалких дурака, и ты еще зачем-то учишь меня фехтовать! Ха! На деревянных мечах! На что мы рассчитываем, ты мне можешь ответить?

— На Господа, — просто и строго отвечал Стефан, слегка хмурясь. — Я сказал, что ваше время еще не пришло, сир. Потому что еще не сняты все печати, еще не трубили трубы. Когда это случится, вы поймете, для чего я вас готовил.

— Секретное оружие, — горько усмехнулся юноша, роняя воздетые руки. Серые глаза его в самом деле были очень грустны.

— Вроде того, — кивнул Стефан без улыбки, опуская антенну радиоприемника. — А сейчас, Арти, вместо того, чтобы устраивать мальчишеские скандалы, скажи-ка мне лучше — ты заучил тот раздел травника, что я тебе вечером указал?

— Нет, — слегка смущенно отозвался Артур, из бунтовщика становясь обратно юным учеником. — Ну, я… просто не успел. Я сделаю после обеда…

— Что значит — не успел?

— Я… фехтовал.

— Это не оправдание. Фехтовали мы с тобой на рассвете, а у тебя было свободное время после завтрака.

— Нет же, я потом еще один фехтовал… Ну, с чучелом.

— Король не должен лгать, — высказался Стефан ненавязчиво, выкладывая на стол несколько книг из сундука. — Христианский — в особенности.

Арти покраснел. Чтобы скрыть смущение, независимо скрестил руки на груди.

— Ну, хитрый Мерлин… Я же не лгу. Я действительно фехтовал, только недолго. А потом… Ну, чего ж ты и спрашивешь, если сам знаешь?..

— Ты слишком много времени уделяешь истории и плаванию, — заметил Стефан, бегло просматривая какие-то записи на полях. — И слишком мало — латыни и медицине.

— Латынь! — фыркнул Арти, морща нос и шугая с порога двухцветную бабочку. — Латынь — это же мертвый язык. Кому он нужен? Ладно там — англский, романский, даже тевтонский, но латынь!.. Я вообще не понимаю, зачем мы ее учим… Подумаешь, magister narrat cur Graeci decem annos Trojam expugnavissent…

— Expugnav?rint, — невозмутимо поправил Стефан. — Откуда здесь Plusquamperfectum, если в главном предложении — глагол в настоящем времени? Вот если бы было не narrat, а narr?vit —?огда правильно…

— Ладно, — сдался наконец Артур, плюхаясь на крыльцо и протягивая руку к порхающей вокруг настойчивой бабочке. — Хорошо. Ты победил. Сейчас будет латынь, договорились. Только после этого уж — лошадь, ладно? Я даже сам в деревню сбегаю…

Лошадь — светло-серый пятилеток-андалузец с отличной родословной, подарок одного из вылеченных Стефаном людей — стояла в деревенской конюшне, за ней присматривал один из самых верных друзей Стефана, дед Йакоб. Артуру, известному всем как Стефанов воспитанник (некоторые сплетничали — незаконный сын, но сплетничать людям не запретишь, об этом еще сам Ланселот некогда говорил) очень по душе была выездка, чего не скажешь о латыни. Или о гербализме.

— Нет, Арти, не договорились, — Стефан улыбнулся, но брови нахмурил — для порядка. — Никакой латыни — да не гляди с такой надеждой, нет, сейчас мы пойдем в лес, и я тебя поэкзаменую немножко насчет травок. А потом — посмотрим.

— Ну, пускай травки, — обреченно согласился юноша, притоптывая от горя босой ногой по теплой ступеньке. — Что дубиной старушку, что старушкой об дубину — все равно бедной бабушке конец… Ух ты, прямо шевроны. Данцетти траур, в поле тенне. Хоть это и цвет позора, а все равно красиво.

— Это ты о чем?

— Да вот, о бабочке. У нее крылья — прямо как герб какого-нибудь рыцаря… Из окситанских баронов.

— С геральдикой у тебя все неплохо, хотя без нее-то как раз можно бы и обойтись, — заметил Стефан, беря под мышку книгу с заметками на полях — огромный старый травник, еще дореформационное издание. — В «цветах позора», кстати, нет ничего позорного — просто это младшие геральдические цвета, вот и все.

— Очень за них рад, — пробурчал Артур, стараясь выказывать недовольство куда более сильное, чем испытывал на самом деле. Руки его уже натягивали на загорелые ноги сапоги — конечно, май, и тепло, как в раю, но в лесу под ногами корни; кроме того, змейки уже проснулись, не хотелось бы повстречаться с какой-нибудь активной, отогревшейся на солнышке гадюкой. Стефан, конечно, не даст помереть — но все равно неприятно… Кроме того, у него есть весьма странный принцип — не лечить болезней, которые и без того скоро пройдут. Горестно, конечно, но ведь зачем-то Господом послано — значит, пусть поболит, сколько положено…

— А на змею наступить тебе было бы полезно, — непонятно, насколько серьезно сказал Стефан у Арта за спиной, как всегда, услышав его слишком громкую мысль. — Заодно поучился бы лечить змеиные укусы. Сразу вспомнил бы, как яд отсасывают, и какие травки помогают…

— Я и так помню. Почти что никакие, только общие противоспалительные, тысячелистник там… А со змеей главное — отсосать яд, надрезать кожу крестом… И жгутом не надо перетягивать.

— Молодец.

Артур уже стоял перед домом, готовый идти, и солнце слегка красило его блестящие волосы в золото, не то в рыжину. Стефан, прикрыв дверь, незаметно окинул его взглядом — своего соколенка, уже почти обученного для охоты, уже почти окрепшего на крыло.

«Теперь уже скоро, — сказал он сам себе, чувствуя, как сердце сжимается от непоправимой боли, от жалости, от… страха. Слишком большое зло было уже близко, и никакие приготовления не дадут спокойного знания, что твой замок на песке готов к осаде. К осаде армией, громящей и бастионы крепчайшего камня. — Теперь уже скоро, мой сир. Теперь уже скоро, не оставь нас, Господи. Будь милостив к нам, по великой милости Твоей. Я не смерти боюсь, и так мы живем окруженные смертью…»

Глава 12. Эпилог

«…Мы живем, окруженные смертью,

Неужели не видишь, брат.

Но не стоит бояться, верь мне,

Ибо нас для нее растят,

Как пшеницу, веют без счета —

Чтобы сделались мы тонки,

Чтобы мы вошли в те ворота,

Которые столь узки.

А потом, верно, станет ясно,

Для чего же смерть столь страшна.

И вино, и легенды прекрасны

В час, когда душа голодна,

Но иных откровений ночи

Не пытайся взять у людей:

Кто спасется, а кто не захочет —

Вот об этом думать не смей.

Смерти тьму не сделаешь краше,

К ней стремиться не дСлжно нам:

Плачут даже ангелы наши

От нее, и Спаситель сам,

Хоть и веял нас как пшеницу,

Протирал нас, словно стекло…

Но познай, во что обратится

Свет, который из врат струится,

Чем же сможет он возродиться,

Если в свет обратится зло?..

Вот так, с Божьей помощью, я, сэр Алан Эрих, последний хронист Последнего Короля, заканчиваю историю про Узкие Врата и поиски Короля.

Теперь недолго уже осталось; они окружили нас со всех сторон. На хронику этой войны мне не хватит времени, да, я полагаю, она и не нужна в нынешние последние времена — даже если они последние только для нас, для нашего мира, и на месте его будет новый, и в этом новом мире все должны будут пройти наш путь, чтобы понять все то, что мы понимали. И сейчас многое сокрыто от меня; но как бы то ни было, я знаю самое важное: что на все воля Всевышнего, и что эта воля — блага. Если же люди столь многое могут претерпеть — значит, для них это единственный и легчайший способ сделаться людьми. По крайней мере, мне показалось, что это можно описать такими словами.

Я старался, чтобы моя повесть была объективна — то есть написана без лицеприятия, так, как видели ее разные люди с разных сторон. Так как эти люди — мои братья и мой король, я надеюсь, что мое понимание их вЗдения хотя бы отчасти является правильным, насколько это возможно для слабости человеческой.

Мой король сейчас прочитал эту строчку у меня из-за плеча, засмеялся и сказал, что зря я надеюсь. По крайней мере все то, что я тут понаписал от его лица — полная чушь. И объективности ради я заношу в свои записи этот комментарий: таков мой — возможно, неудачный — способ притвориться более смиренным, чем я есть.

На сем кончаю свою хронику — кто бы ее ни прочитал, когда бы это ни случилось, храни его Господь, аминь. Если вам будет не очень лень, помолитесь обо мне и обо всех здесь упомянутых, о леди и добрые сэры.

Страстная Пятница, Последний Год из Последних Лет нашей эпохи.»

Конец.

Учитель рассказывает, почему греки десять лет осаждали Трою (ошибка во времени во втором глаголе). (Лат).

Content

Антон Дубинин
Узкие врата

Часть 1. Брат

Глава 1. Рик

Глава 2. Ал

Глава 3. Фил

Глава 4. Ал

Глава 5. Рик

Глава 6. Фил

Глава 7. Ал

Глава 8. Ал

Глава 9. Рик

Глава 10. Фил

Глава 11. Фил

Глава 12. Ал

Часть 2. Король

Глава 1. Рик

Глава 2. Ал

Глава 3. Фил

Глава 4. Ал

Глава 5. Арт

Глава 6. Ал

Глава 7. Фил

Глава 8. Ал

Глава 9. Фил

Глава 10. Ал

Глава 11. Арт

Глава 12. Эпилог