Такая долгая полярная ночь

(фрагменты воспоминаний)

Светлой памяти моей матери посвящаю.

Мстислав Толмачев

Глава 1

«Лишь познавшего страданья

Осеняет вдохновенье!»

Шота Руставели

На закате своей жизни я решил написать о том, что пережито мною в не лучшие годы для моей страны и народа. Написанное мною — это повесть об отрезке моей жизни, именно в буквальном смысле о куске моей жизни, отрезанном беспощадной рукой судей из числа той банды сталинских опричников, которая была порождена Системой и защищала тоталитарную Систему.

Я не уверен, что написанное заинтересует кого-либо, даже моих близких. Хотя и не надо бы людям забывать мудрое изречение об Иванах, не помнящих родства. Кто хочет, тот попытается узнать о своих родных, что-то про своего деда, о родственных корнях, связывающих человека с Родиной. А кому это не надо, пусть Бог его простит, ибо живет он только настоящим, к сожалению, даже нравственные связи с прошлым ему не нужны.

Примите это искреннее повествование о пережитом человека, прошедшего 17 сталинских лагерей и, слава Богу, оставшегося в живых.

О ты, читая эти строчки,

Не будь ко мне чрезмерно строг.

Не жду от смерти я отсрочки,

Отбыв колымский страдный срок.

И потому спешу поведать,

Что на себе пришлось изведать,

Меня как север пощадил,

Живого все же отпустил…

Когда меня доброжелательно, но несколько наивно, спрашивают о моих впечатлениях о Колыме, моя рука нащупывает на груди бугорок от неправильно сросшегося с грудинной костью ребра — результат удара прикладом винтовки конвоира. Потом моя рука скользит по голове, и пальцы останавливаются на вмятине на моем многострадальном черепе — это след от рукоятки нагана охранника. Таковы мои воспоминания о Колыме.

Итак, мой читатель, перед тобой не детектив, столь популярный сейчас как жанр, породивший изрядное количество писателей. Что же поделаешь? Мода!

Закончу словами Мишеля Монтеня: «…Содержание моей книги — я сам, а это отнюдь не причина, чтобы ты отдавал свой досуг предмету столь легковесному и ничтожному. Прощай же!»

Глава 2

«В минном поле прошлого копаться —

Лучше без ошибок, потому

Что на минном поле ошибаться

Просто абсолютно ни к чему».

Владимир Высоцкий

13 июня 1916 года я родился. Сейчас я старик. Возраст, когда думающий пишет мемуары. Или хотя бы оглядывается на прожитую жизнь и пытается с относительной объективностью оценить прожитое и пережитое.

Годы 1990 и 1991 для меня слишком юбилейные. 20 декабря 1940 года я был арестован, а 29 января 1941 года осужден так называемой «тройкой», которая в армейских условиях носила название военного трибунала. Таким образом, 50-летний «юбилей» я вполне мог отмечать дважды — в 90-м и 91-м годах. Но лучше об этом поворотном, решающем мою судьбу моменте вспомнить и рассказать подробнее.

В 1939 г. я по окончании педагогического института работал в школе, преподавал русский язык и литературу. И был призван на действительную военную службу в ноябре 1939 года. Первоначально в военкомате был направлен в танковые войска под Киев. Но из-за задержки расчета на работе, в школе, был, так сказать, переадресован на Дальний Восток, и служить мне пришлось в Черемхове на берегу реки Будукта в 41 отдельном батальоне связи 69 стрелковой дивизии 19 стрелкового корпуса 2-й Отдельной Красной Армии (ОКА), которой командовал тогда Иван Степанович Конев. Ехало нас на Дальний Восток десять человек. Все с высшим образованием. Старшим группы был коммунист Ермаков. Он вез наши документы. Ехали мы в пассажирском вагоне и должны были говорить, что мы едем работать по заключенному договору. Соблюдалась такая конспирация и такой метод отправки новобранцев из-за того, что были случаи крушения эшелонов с новобранцами. Не исключалась диверсия, так как время было тревожное и даже не слишком политически грамотные люди, но реально мыслящие, понимали, что близка война.

Дивизия, в составе которой был наш батальон связи, в народе называлась «колхозной», так как красноармейцы широко использовались на полевых работах в местных совхозах и колхозах. О боевых качествах дивизии, командиром которой был генерал-майор Шеменков, а комиссаром полковой комиссар Дятлов, судить не берусь. О батальоне связи и о телефонной роте, где я служил, могу сказать одно: к войне эта часть не готовилась. Командиром батальона был капитан Миронов (кажется так), а комиссаром Середа. Ротами командовали лейтенанты с низкой культурой, посредственным кругозором и, к сожалению, очень низким уровнем образования. Все они были люди семейные, в военном городке у них были семьи, и они являлись в батальон «отбывать» часы, всецело все передоверяя младшему комсоставу — старшинам и сержантам, людям с пещерно-обывательской психологией. Приведу несколько примеров занятий с нами наших «отцов-командиров».

Лейтенант Зенин проводит занятия по специальности — телефонное дело. Мы, новобранцы из Горького и Ленинграда, все с высшим образованием, слушаем его речь: «Вот ета, товарищи, полевой телехвон уна-еф-31, что значит унихвицированный с хвоническим вызовом. Вот ета телехфонная трубка, ета телехвон, он прикладывается к уху, а ета микрохвон, он прикладывается ко рту. Не перепутайте!»

Что это? Насмешка над нами, городскими жителями, неоднократно пользовавшимися телефоном, или просто стандартное занятие без учета уровня аудитории? Среди нас ленинградец Маркин, инженер, специалист по АТС. Он задает вопрос: «Товарищ лейтенант, скажите, а как работает АТС — автоматическая телефонная станция?» вопрос, конечно, ехидный. Следует ответ: «А что такое АТС?» Действительно, что это? Другой пример — боевая подготовка. Занятия ведет лейтенант Кожемякин. Лето. Жарко. Задача: ползком занять огневой рубеж, далее самоокапывание, то есть малой саперной лопаткой лежа вырыть маленькую ямку-окопчик для стрельбы лежа. Наша экипировка такая: на спине — ранец, сверх ранца пристегнут алюминиевый котелок в защитного цвета чехле, через плечо сумка с противогазом, на ремне малая саперная лопатка в чехле, а с другой стороны на ремне штык в чехле. В руках русская пятизарядная трехлинейная винтовка Мосина 1891 дробь 1930 года. На голове стальной шлем. Ползем, представляя, что это переползание происходит под огнем противника. Нам сказано, что в соответствии с приказом наркома обороны Тимошенко, учения и маневры проводятся в «обстановке, максимально приближенной к боевой».

Приподнимаю голову, оглядываюсь. Кругом ползут зеленые черепахи, нет, какие-то кочки, как будто поползли одногорбые верблюды. Боже мой, да ведь их видно за тысячу метров! Прекрасные мишени для противника, пока воображаемого. Окапываемся, явно демаскируя себя своими «горбами». После такого «учения» я обращаюсь к лейтенанту Кожемякину. Говорю о нецелесообразности переползания с ранцем и котелком на спине. Демаскирует, да и котелок сразу же будет продырявлен пулями противника. Кожемякин некоторое время смотрит на меня, не просто смотрит, а всматривается. Потом рявкает: «Не вашего ума это дело!»

Сейчас много говорят и пишут о «дедовщине». Теперешние журналисты конъюнктурно жуют эту тему. Когда я служил, у нас в батальоне этого гнусного явления не было. Было третирование нас, рядовых красноармейцев с высшим образованием, были наряды вне очереди, было специальное назначение «этих с высшим» перебирать гнилой картофель, чистить конюшню, копать яму для отхожего места и т.п. Рукоприкладства не было. Был один единственный случай на учениях, но об этом позднее.

Анализируя поступки наших командиров, начиная с младших сержантов и до лейтенантов, я думаю, что их отношение к нам было выражением невежества и зависти к образованному человеку, а компенсировалось это чувство зависти командным превосходством, возможностью унизить, отыграться на «этих с высшим».

Глава 3

«Я могу обещать быть искренним,

но беспристрастным — ни за что».

Гете

Помню, как летом 1940 года мы копали в летнем лагере батальона на берегу речки Будунды яму для отхожего места, а если литературно — под солдатский туалет. Копали ленинградцы — режиссер Азбелев, концертмейстер Будунов Серафим Александрович и я, филолог из Горького. Песок осыпался, сводя нашу работу на нет. Лейтенант Зенин приказал: «Копайте глубже». На мое замечание, что надо бы стенки ямы крепить фашинами, последовало презрительное молчание. Результат не заставил себя ждать: часть стенки ямы рухнула и засыпала находившегося на дне ямы красноармейца Будунова. Я кричу, обращаясь к находящемуся недалеко лейтенанту Зенину: «Товарищ лейтенант, Будунова засыпало песком». Характерен ответ Зенина: «Нехай бы его совсем завалило. От этого революция не пострадает».

Стоит ли удивляться, что с такими «отцами-командирами» нам пришлось отбиваться от фашистов на Волге. Ведь лучшие, талантливые военачальники и даже средний командный состав, имею в виду людей мыслящих, были или расстреляны, или заключены в тюрьмы и лагеря. И если мы победили в Отечественной войне 1941-45 годов, то это была победа ценой колоссальных человеческих и материальных жертв. Мне кажется, это была Пиррова победа.

Первые годы войны народным языком характеризуются так: «Он меня утюгом, а я его матюгом». Но о войне мне не дано судить глазами очевидца и участника, ибо я начало войны встретил «далеко от Москвы», да и вообще от сколько-нибудь цивилизованного мира, т.е. в лагере на Колыме в компании тысяч заключенных.

Большинство моего поколения, «комсомольцы 30-х годов» (я сужу о своих коллегах-студентах) были буквально насыщены идеями свободы, справедливости, братства, чувством достоинства советского человека, гражданина первой мире социалистической страны.

И как эти идеи и чувства расходились с действительностью! И сколько горячих молодых голов полетело с плеч или наполнило тюрьмы и лагеря с благословения «мудрого вождя и учителя, верного продолжателя дела Ленина, отца народов Сталина»!

Помню, когда я учился на втором курсе факультета языка и литературы (филологический факультет) педагогического института в 1937 году, как НКВД громило старшие курсы нашего института. Были репрессированы ректор института Федотов, его жена Федотова, преподаватель института, преподаватели исторического факультета, в их числе антифашист Ольберг. Арестовывали профессора психологии Василейского, профессора педагогики Вейкшана (он бывал в заграничных командировках, значит, «завербован» иностранной разведкой — такова «логика» сталинских опричников), доцента Свободова, преподававшего фольклористику и историю древней литературы, преподавательницу французского языка Шапошникову Лидию Эрастовну, родную сестру нашей преподавательницы французского языка Козловой Ольги Эрастовны. Была разгромлена военная кафедра и множество студентов исчезли в подвалах НКВД. Помню Шевандина, Морева, Семагина, Налбандяна. Это все старшекурсники. Мир праху этих мучеников! Среди студентов появились осведомители, «патриоты»-провокаторы. У нас на курсе был такой слишком явно «работавший» — Безручко. Сей тип обычно заводил провокационные разговоры, явно с жадностью ожидая неосторожного слова собеседника.

Кто умел мыслить нестандартно, не по подсказке зависящих от властей средств информации, кто был «критически мыслящей личностью», тот видел резкое расхождение фактов действительности с крикливо прокламируемыми сталинскими догмами. Вспомнить хотя бы изречение Сталина: «Скромность украшает большевика», и одновременно видеть обилие бюстов и воздвигнутых памятников Сталину. Вот это скромность! Или это не большевик? Ни один русский царь при своей жизни не воздвигал себе памятников. Только во времена Древнего Рима императоры при своей жизни воздвигали свои изображения в виде божественных статуй.

А уничтожение маршалов и крупных военачальников? Как можно было поверить, что люди, сражавшиеся на фронтах гражданской войны за советскую власть, вдруг оказались врагами народа и этой самой власти?

А загадочная смерть Аллилуевой, жены Сталина? Ходили упорные слухи, что он пристрелил жену. А обилие арестов, поистине человеческая гекатомба? Неужели все эти репрессированные были врагами народа? Неужели он, «великий вождь и учитель», «мудрейший из мудрых» не знал о том, что творили его дегенераты-палачи, все эти следователи-опричники? Конечно, он знал. И это мне стало ясно еще в те ужасные годы. Только вначале я, глупый, хотя и достаточно начитанный, комсомолец, считал, что «зря не сажают». Но слишком много было этого «зря». И тут возникает вопрос: если все эти злодеяния творились с его ведома и по его указанию, то неужели он не испытывал угрызения совести, купаясь в крови невинных людей? Прав был француз Вольтер, сказав: «Люди никогда не испытывают угрызений совести от поступков, ставших у них обычаем».

Печать усиленно оболванивала людей, назойливо внедряя в сознание образ мудрого отца народов, продолжателя дела Ленина.

Все эти сомнения, вся сумма кричащих противоречий вначале смутно и неоформленно роились в моей голове, и прошло немало времени и встреч с умными людьми в лагерях Колымы и Чукотки, прежде чем все приобрело ясность.

Но я уклонился от воспоминаний о своей армейской жизни на речке Будунде. Тяготило и оскорбляло мое человеческое достоинство хамство, грубость и невежество как младших командиров, так и лейтенантов и капитанов. Один эпизод. Мы, «эти с высшим», несколько ленинградцев и горьковчан, чистим картофель на кухне. Разумеется, не все из нас получили в семье хозяйственные навыки, не все овладели «искусством» чистки картофеля. Я получил такое воспитание, что это умел, умел пилить дрова, колоть их, носить воду, пришивать пуговицы и штопать носки. А некоторые из нас такой подготовки не имели, и, конечно, чистили картофель весьма неумело. Входит начальник ПФС (продовольственно-фуражного снабжения). Сей капитан обозревает нас, чистильщиков картофеля, критическим взглядом и глубокомысленно с достаточной резкостью в голосе произносит: «И чему это вас в институтах учили!» И черт меня дернул. Я становлюсь по стойке смирно, «ем его глазами» и выпаливаю: «Так точно, товарищ капитан, в учебную программу институтов не входит обучение чистке картофеля!» В ответ злобный взгляд, поворот налево кругом, ушел. Хлопнула дверь. Все дружно смеются.

Конечно, такие швейковские выходки с моей стороны я сейчас объясняю молодостью и плохим знанием людей, граничащим с глупостью. А надо бы понимать, что низменные мещанские натуры с весьма ограниченным кругозором и душевной скудостью всегда злопамятны и мелочно мстительны.

Среди ленинградцев, моих коллег по армейской службе, помню Илью Мышалова, окончившего университет, факультет языков Дальнего Востока, Маркина, Мучника, Алексея Мачинского, научного работника какой-то академии, концертмейстера Серафима Александровича Будунова, режиссера Азбелева, учителя Раззадорина. Всего их было десять. И десять горьковчан: Ермаков, Кошжевников, Александр Колпаков, Скворцов, Николай Лещин, Соломон Абрамович Фих, я (трое последних из пединститута), Михаил Алексеевич Куликов, скрипач Дождиков, а одного еще забыл фамилию.

Концертмейстер Будунов метет в казарме бетонный пол. Старшина и сержанты ржут: «Мети, мети, это тебе не на пиянине играть!»

И много еще можно бы рассказать об этих «прелестях» армейской службы, о нарах в два яруса, о воровстве, о том, как ворье делились наживой от сбыта краденного со старшиной Останиным, коротышкой, ненавидевшим рослых красноармейцев. Но хватит об этом.

Глава 4

«Несчастье бывает пробным камнем характеров».

О. Бальзак

Тоска по дому, по любящей, справедливой и мужественной в горе и нужде матери, по Ане, жене, к счастью для нее, не зарегистрированной со мной по советским законам (вводя Аню в нашу семью я сказал маме своей: «Перед тобой, Богом и людьми она моя жена») — все это искало разрядки, бурный поток мыслей и чувств искал прорыва, чтобы излиться широко и свободно. Но я не привык, да и знал, как это в человеческом обществе бывает, безрассудно, делиться с кем-либо посторонним своим сокровенным. Выход один — дневник. Нет, это, конечно, не «Журнал Печорина». Так как я по своей натуре далек от эгоизма. Мысли, сомнения, изложенные в дневнике — это попытка поделиться своими раздумьями с тетрадью, предназначенной для самого себя. Дневник, на мой взгляд, — это клапан, регулирующий внутридушевное давление.

Финал этого дневникового успокоения души и подчас оскорбленного человеческого достоинства не трудно было предвидеть, будь я более опытен в жизненных вопросах. Летом 1940 года дневник у меня отобрали и посадили на гауптвахту на 10 суток. «Отцы командиры», вероятно старательно, насколько им позволяла их грамотность, читали мои записки в дневнике. Конечно, в дневнике ничего антисоветского не было. Была гордость своей родиной и искреннее желание, чтобы она была могучей и процветающей державой. Но там были и критические замечания о невежественных и грубых командирах, о нечестности младших командиров, о слабой военной подготовке батальона. Такое простить было нельзя. Логика проста: ты критикуешь порядки и отмечаешь недостатки в каком-то войсковом подразделении, значит ты возводишь клевету на Красную Армию Советского Союза. А это не что иное, как антисоветская агитация. Итак, дневник — это то, за что можно зацепиться, чтобы избавиться от человека, осмелившегося думать и критически относиться к позорным явлениям жизни.

Надо заметить, что у командования батальона, особенно у комиссара батальона Середы был на меня «зуб». За смелость одного моего высказывания на партийно-комсомольском собрании я, очевидно, у них числился «неблагонадежным». И за мной, надо думать, «присматривали».

Я на практике, служа в армии, стал постигать такую простую истину — вся жизнь соткана из противоречий. Так будучи рядовым красноармейцем, я был назначен преподавать краткий курс истории партии младшему комсоставу. Сержанты и старшины на занятиях подчинялись мне. Учили краткий курс, обязаны были отвечать мне на занятиях, получать за ответы оценки и объяснять, почему пропустил занятие или опоздал на него. В остальное время я был у них в подчинении, и они отыгрывались на мне. Так вот на комсомольско-партийном собрании батальона (о нем я уже упоминал) я выступил с критическими замечаниями в адрес некоторых старшин и сержантов, учащихся у меня по курсу истории партии. Критиковались они за плохую посещаемость и успеваемость. И тут с места раздается командный окрик: «Прекратить обсуждать действия командиров!» На что я возразил: «Здесь, на этом собрании, нет командиров и рядовых, есть члены партии и комсомола». Однако комиссар батальона Середа вздумал меня одернуть, так сказать, «поправить». Тогда я, молодой комсомолец, болезненно чувствующий любую несправедливость, во весь голос задал вопрос: «Кто же старше — партия или армия, кто кого создал, армия партию или партия армию?» Вопрос повис в воздухе. А Середа, как я догадываюсь, взял на заметку мое выступление. И, как я думаю, стал рассуждать, примерно, так: «Этот грамотей опасен, может написать куда-нибудь, и тогда жди неприятности, надо бы от него избавиться».

Но дневника, чтобы меня упрятать в тюрьму, было явно недостаточно. Подвернулся еще один случай, который при достаточной подлости можно было использовать против меня. На летних учениях наводили телефонную связь. Красноармеец Раззадорин, ленинградский учитель математики, выбился из сил, неся на спине катушку с разматывающимся телефонным кабелем, и стал просить сержанта Панова заменить его вторым номером. На что Панов, здоровенный детина, постоянно без меры жрущий в красноармейской столовой, «стимулировал» движение Раззадорина вперед сильным тычком в затылок. Раззадорин упал носом в грязь. Наши «с высшим» были возмущены этим рукоприкладством, ибо оно не вязалось с нашими представлениями о советской армии. Кто-то возмущенно произнес: «Если бы он меня ударил, я бы заколол его штыком». Я уже писал, что под меня «подбирали ключи». Этот случай, чужая фраза и два негодяя-лжесвидетеля — вот все компоненты продуманного начала следствия по моему «делу».

Все приобретало законную окраску: дневник с якобы антисоветской агитацией и высказывание (которого с моей стороны не было) о намерении убить этого битюга-сержанта Панова. Высказывание, подтвержденное двумя «свидетелями».

Чтобы придать большую законность всему этому, осенью комиссар батальона Середа в легковой машине «М-1» («эмке») везет меня в Благовещенск и помещает в невропатологическое отделение военного госпиталя. Там меня обследуют невропатологи и психиатры и убеждаются, что я не «псих». Тем временем в гарнизонной прокуратуре полным ходом идет следствие. Мой дневник подвергают графологической экспертизе, чтобы доказать идентичность почерка моих писем к матери и дневника. Кстати, о письмах. Даже у тех, кто не был под следствием, письма вскрывались старшиной и сержантами. Цель этих действий мне не ясна. Возможно они думали поживиться, извлекая из конвертов бумажные деньги, которые иногда родные имели неосторожность посылать красноармейцам. Не думаю, чтобы они искали в содержании писем крамолу. Для этого надо было иметь не такой ум, как у этих «цензоров».

Окончательно убедились врачи в моем здравом уме и твердой памяти после того, как я прочел в доме отдыха комсостава лекцию о Л.Н. Толстом.

Итак, я был вменяем, не был одержим какими-либо патологическими фобиями, т.е. психически здоров и вполне годен для тюрьмы. Еще летом 1940 года, когда у меня отняли дневник, я был посажен на гауптвахту. Мотивировка — писание дневника. Десять суток я провел на гауптвахте, познакомился с интересными людьми и их судьбами.

Глава 5

«В армии учишься подчиняться дисциплине и безоговорочно выполнять приказания, а в тюрьме учишься не участвовать в жизни и смотреть на нее только сквозь решетку окна».

Бронислав Мушич «Автобиография».

Правила содержания на гауптвахте в то время были существенно изменены в сторону ужесточения. Такие изменения ввел новый нарком обороны Тимошенко, назначенный Сталиным вместо Ворошилова. А если еще на тебя «имели зуб» «отцы — командиры», то вполне понятно, что старшина роты, этот коротышка Останин, «забывал» прислать еду «арестанту» Толмачеву. Со мной некоторое время в камере гауптвахты сидел военфельдшер, к сожалению, я забыл его фамилию. Посадили его якобы за самовольную отлучку из части, где он служил. Он и его товарищ — старшина ходили в соседнее село в гости, заведя знакомство среди молодежи. Им обоим понравилась одна девушка. Однако она была благосклонна к этому фельдшеру. Фельдшер и старшина часто ходили в гости, никому не докладывая о своих отлучках из военной части. Когда однажды фельдшер, будучи один в гостях у любимой девушки, задержался там на ночь, старшина, его товарищ, донес на него и вместе с военным патрулем пришел в дом этой девушки арестовывать «преступника». Фельдшера за самовольную отлучку, разумеется, арестовали, оторвав от объятий любимой, как сказал бы любитель сентиментальных романов. Девушка плюнула в лицо старшине и высказала все, что думала о нем и о его подлом поступке. Так фельдшер оказался в одной камере со мной. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Отделался ли он штрафным батальоном или наше «справедливое» советское правосудие упрятало его в тюрьму — не знаю.

Летом 1940 года в камере гауптвахты, где мы с ним сидели, было жарко, душно. Ему хотелось курить, что запрещалось новыми правилами содержания на гауптвахте, установленными наркомом Тимошенко. Кормить нас порой «забывали». Тогда этот фельдшер и я решили петь, т.е. делать то, что тоже было запрещено. И мы дружно и громко, так сказать, «во весь голос», стали петь гимн Советского Союза — «Интернационал», «Вставай, проклятьем заклейменный…» — гремело из окна нашей камеры и разносилось по всей гауптвахте. По коридору забегали, засуетились. Часовой в коридоре открыл «кормушку» — маленькое оконце в двери камеры и потребовал, чтобы мы замолчали. В ответ фельдшер швырнул в дверь круглый чурбан, назначение которого было заменить табуреты. Прибежал дежурный по гауптвахте офицер, потребовал, чтобы мы замолчали. Но мы продолжали петь. Звуки гимна нашей родины разносились по всей окрестности. Верхом на коне прискакал комендант гарнизона. Он вошел к нам в камеру и строг приказал нам прекратить пение. Тогда я спросил его: «Как! Вы запрещаете нам петь гимн родины — «Интернационал»?» И фельдшер добавил: «Петь «Интернационал» запрещают в странах фашизма».

Сник комендант, заулыбался, угостил папиросами фельдшера, отдал ему всю пачку. Я от угощения отказался, т.к. не курю. Затем по-человечески попросил не петь, так как это грозит ему неприятностями. На человеческую просьбу мы откликнулись, пообещав больше не петь. Но напомнили о том, что нас забывают кормить.

И еще вспоминается встреча с человеком, чью судьбу искалечило советское «правосудие». Сидел со мной в камере гауптвахты Кузьма Гуржуев. На него тоже завели следственное дело, а пока он сидел как провинившийся, но, что он подследственный, он даже не подозревал.

У него было резко выраженное плоскостопие или то, что в народе называют «медвежья стопа». С таким дефектом ног в царской армии не призывали на военную службу, браковали. В Красную Армию таких брали, признавая их вполне годными. Это не делает чести врачам на призывных пунктах. Пострадавшие от таких врачей всегда их проклинали и считали их мерзавцами и приспособленцами. Впрочем случай с Гуржуевым не единичный. У нас в гарнизонной библиотеке работал, то есть служил действительную военную службу солдат с костным туберкулезом голени. У него на ноге был секвестр, и оттуда выходили маленькие кусочки. И врачи признали его годным к военной службе!

Но вернусь к судьбе Гуржуева. Он служил в пулеметной роте и на учениях, когда широко практиковались марш-броски, должен был на плече тащить ствол станкового пулемета «Максим». Из-за плоскостопия отставал от бойцов роты, плелся в хвосте, а то и вообще один, не в силах догнать ушедших в лихом броске бойцов. Получал за это взыскания. Старшина его возненавидел и всячески придирался. И вот однажды, когда утром был объявлен осмотр состояния малых саперных лопаток и все красноармейцы взвода, разобрав свои лопатки из пирамиды, стали в строй, Кузьма не обнаружил своей лопатки в пирамиде. Он в растерянности заметался по казарме, предвидя новый наряд вне очереди. При этом он воскликнул: «Ну, увижу у какого гада моя лопатка, зарублю его этой лопаткой». Лопатку держал в руках старшина… Старшина спросил сержантов: «Вы слышали, что он хотел меня убить лопаткой?» Сержанты дружно подтвердили. Так было состряпано дело по статье 58-8, которая означала террористический акт или подготовку этого акта. Так избавилась пулеметная рота от солдата с физическим недостатком — плоскостопием.

Кузьма сидел со мной летом на гауптвахте, когда меня посадили якобы за писание дневника. Я просил его, если ему удастся, когда он выйдет с гауптвахты, написать моей маме и Ане обо мне, адрес я ему дал. Забегая вперед, скажу, что он сдержал слово.

Отсидев на гауптвахте десять суток, я был выпущен в батальон. По отношению к себе «этих с высшим», моих коллег по военной службе, я понял, что для меня дело не кончилось гауптвахтой. Из всех только ленинградец Маркин, беседуя со мной с глазу на глаз, сказал, что многих вызывал следователь военной прокуратуры, расспрашивал обо мне, стараясь найти в моих высказываниях и в моем поведении что-либо «антисоветское».

Потом была поездка в Благовещенск на обследование невропатологами и психиатрами. Но о ней я уже писал. Тревожно было на душе, я чувствовал, как надо мной сгущаются тучи, видел и всем своим существом ощущал тревожные взгляды, молчаливую напряженность тех, кто знал о следствии, но боялся об этом сказать. И вот наступило, наконец, 20 декабря 1940 года. Утром я был вызван в военную прокуратуру к следователю (я забыл фамилию этого подлеца, но если кого-либо это заинтересует, то в моем «деле» она есть), который предъявил мне обвинение в совершении преступления по статьям 58/10 и 19-58/8. В ответ я заметил, что абсолютно не знаю, что означают эти статьи. Тогда следователь мне разъяснил, что 58/10 — это антисоветская агитация, которой я якобы занимался в батальоне, а 19-58/8 — это подготовка террористического акта, которой я занимался, готовясь убить командира (вероятно, сержанта Панова). Вздорность обвинения была настолько очевидна, что я рассмеялся и сказал: «Эти статьи ко мне никак не клеятся». «А мы приклеим», — ответил следователь, потирая руки. «Ну, клейте», — ответил я, — только ничего этого я не совершал и даже в мыслях у меня этого не было!» Потом меня под конвоем препроводили в следственную камеру гауптвахты.

Камера гауптвахты была та самая, в которой я летом отбывал десять суток, только теперь из-за меня она называлась следственной. Режим такой же: днем спать запрещалось, койка-нары на петлях пристегивалась к стенке на целый день. Сидеть можно было на полу или на чурбаке, обрезке бревна 30-40 см. длиной и 20 см. в диаметре. Табуретов не полагалось. Не знаю, такая «меблировка» камеры была по приказу наркома обороны Тимошенко или это творческое усердие местных Скалозубов.

К следователю меня водили под конвоем, как мне помнится два раза. Обвинение я отрицал, а следователь мне грозил передать меня в систему НКВД. На что я выразил по своей наивности, граничащей с глупостью, что НКВД — это не застенки гестапо, и там разберутся, что я ни в чем не виноват. Следователь в ответ усмехнулся. В этой усмешке было что-то похожее на сожаление и удивление глупостью моей.

Так в камере гауптвахты я встретил новый, 1941 год.

Глава 6

«Но не все, оставаясь живыми,

В доброте сохраняли сердца,

Защитив свое доброе имя

От заведомой лжи подлеца.

Хорошо, если конь закусил удила,

И рука на копье поудобней легла,

Хорошо, если знаешь — откуда стрела,

Хуже — если по-подлому, из-за угла».

В. Высоцкий «Песня о времени»

И еще раз меня отконвоировали к следователю, который объявил мне об окончании следствия и дал мне мое «дело» для ознакомления. Читая, я убедился, насколько нелогично, небрежно, поспешно и подло было состряпано это «дело террориста и антисоветчика» Толмачева. Видя ряд нелепостей, я попросил бумагу и карандаш, чтобы сделать по поводу несуразности и противоречий свои заметки. Но следователь мне отказал в этом элементарном праве обвиняемого при ознакомлении с делом. «Не положено», и он, видите ли, торопится. А нелепости и искусственного нагнетания обвинения в этих бумагах «дела» было много. Например, на таком-то листе-деле дается ссылка на другой лист-дело и утверждается, что именно там я показаниями свидетелей изобличен как распространитель антисоветской агитации. Смотрю этот лист-дело, а там даже политрук Кяачан дает показания, что ничего антисоветского от меня не слышал. И так было состряпано все «дело». И «оформлена» мне статья 58/10. Что же касается статьи 19-58/8 — террор, то тут фигурировали показания двух «свидетелей». Один из них — Михаил Алексеевич Куликов, из Горького, окончил строительный институт, пользовался отсрочкой службы в армии, семейный, он тяжело переживал разлуку с семьей. Будучи неврастеником, часто истерически плакал. Я, глядя на его мефистофельский профиль и в общем мужественные черты лица, удивлялся, как бывает обманчива внешность и как она не соответствует внутреннему содержанию. И этот неврастенический хлюпик, очевидно, дал себя уговорить (следователь постарался) и показал, что именно я сказал: «Если бы он (сержант Панов) меня ударил, я бы его убил».

По поводу этой фразы я следователю говорил: «Послушайте, я этого не говорил, но даже если бы и сказал, то надо понять, что фраза имеет условный характер — если бы, то… Действия, тем более террора здесь совсем нет». Но следователь торопился: он выполнял план по отлову «врагов народа». Приписываемая мне Куликовым фраза была ложью, но зацепкой для следствия. Правда, следователь мне сказал: «Если вы отрицаете, что вы это сказали, то назовите того или тех: кто это говорил». Но я, несмотря на свою неопытность, догадался, что он хочет состряпать групповое дело. Наверное, за это больше платили. И, конечно, я ответил, что не слыхал и не знаю.

Но пора рассказать о втором лжесвидетеля. Им оказался мой однокашник, человек, который учился со мной на одном курсе и факультете Педагогического института. Это был Соломон Абрамович Фих. От него такого подлого удара в спину (а он прекрасно знал, куда его лжесвидетельство меня загонит) я не ожидал.

Глава 7

«Из всех страстей зависть самая отвратительная. Под знаменем зависти шествуют ненависть, предательство и интриги».

К. Гельвеций

Конечно, я знал, что Фих пройдоха и ловчила. В этих его качествах я убедился за время учебы в одной группе одного курса факультета языка и литературы (филологического). Но что он еще такой подлец — это мне открылось только после ознакомления с материалами следствия.

Когда я учился в пединституте, всем успевающим, хоть на тройки, студентам платили стипендию. Получал ее, разумеется, и Фих. Но было еще одно условие — надо было аккуратно посещать лекции, прогульщиков могли лишить стипендии. Фих вел себя как вольнослушатель. Хотел — посещал лекции, не хотел — не посещал. Студенческий коллектив жалел его, так как жил он один в квартире, которую, очевидно, оставила ему мать, оказавшаяся каким-то загадочным (по крайней мере для меня) путем в Пермской области. Я не любитель лезть в расспросами в чужую душу и никогда не проявляю излишнего любопытства. Фиху говорили, чтобы он поаккуратней посещал занятия. Все это без каких-либо выводов и кляуз в деканат. Но он продолжал посещать лекции выборочно, не забывая, конечно, аккуратно получать стипендию. На семинарских докладах ловчил, если не был готов, то пользуясь тем, что у него было предрасположение к носовым кровотечениям, ловко, начиная семинарский доклад, провоцировал кровотечение из носа и выходил из аудитории. Доклад (уже другой) делал другой студент. На экзаменах тайком, держа на коленях чужую тетрадь с лекциями, готовил ответ на вопрос экзаменатора. И при всех этих качествах он обладал огромным самомнением и страстным желанием сделать научную карьеру. Я довольно поздно понял, что он, считая себя одаренным и весьма способным, завидовал мне. Да, я учился лучше его, мои успехи, моя добросовестность и мои способности, как потом выяснилось, мешали ему спокойно жить.

Нанести мне решающий удар в институте он никак не мог, но ждал подходящего момента. За время учебы я никогда не пользовался на экзаменах шпаргалками. Добросовестно записанные лекции, хорошая начитанность еще до поступления в институт, разумно планируемое время для подготовки к экзаменам — все это обеспечивало мне успешную сдачу экзамена. За все время учебы в институте я имел только четыре тройки. Только из-за того, что больной ангиной шел сдавать экзамен.

Но вот наступило время государственных экзаменов. Экзамен по всеобщей зарубежной литературе принимал доцент Николаев, наездами из Москвы читавший нам курс зарубежной литературы ХХ века. Это был хорошо эрудированный преподаватель, но не блещущий моральными качествами. Временно разлученный с семьей, живущей в Москве, он, как говорится, не растерялся и соблазнил мою однокурсницу А. Е. Расстроенная с красными от слез глазами она хотела бросить институт. Уйти с последнего курса! Девушки-студентки пооткровенничали со мной. Я был старостой курса. Такая «мораль» преподавателя меня возмутила. Он оказывается наобещал А. Е. много всего о совместной жизни, добился своего, а потом решил с ней расстаться. Я поставил в известность администрацию пединститута. Николаев чуть не расстался с партбилетом. Ясно, что большой любви ко мне он не испытывал. Я не исключал его придирок на экзамене, поэтому особенно тщательно подготовился. Мои опасения разделяла и моя жена Аня. Мне достался билет «Творческий путь Анри Барбюса». Материал я знал хорошо, но Аня, боясь за меня, передала мне программу (ею можно было пользоваться), а в программе шпаргалку, написанную ее рукой. Фих это заметил и немедленно донес Николаеву.

Шпаргалка, написанная не мною (это было ясно без экспертизы) и лежавшая между листами программы изобличала меня. Я не хотел подставлять под удар Аню. Было легко по сличению почерков установить, кто написал и почему передал мне. Сказал, что не знал о шпаргалке среди листов программы, что я ее не писал, не заготавливал. Но пришлось этот экзамен (государственный экзамен!) пересдавать. Тема билета — Фридрих Шиллер. Отвечал я очень хорошо, даже поймал самого Николаева на неточности указания даты одного из стихотворений Шиллера. Оценка ответа — хорошо. Так Соломон Фих добился, что я не получил диплом с отличием. По четырем госэкзаменам у меня три отлично и одна хорошо.

Только одному человеку я откровенно сказал об этой злосчастной шпаргалке. Это была жена заведующего кафедрой Ермакова Ивана Ивановича. Она читала нам факультативный курс по истории театра. Она поняла, что любовь Ани заставила ее так меня «выручать» на экзамене, а моя любовь заставила меня молчать.

А «правдолюб» Фих не донес на свою жену Антонину Соколову, когда она на госэкзамене, держа тетрадь с лекциями на коленях, готовила ответ на экзаменационный билет. Но все старания Фиха испортить мне жизнь были напрасны. Когда на распределение выпускников нашего факультета приехал нарком просвещения РСФСР Тюркин, я был представлен ему как лучший студент-выпускник. И нарком распорядился оставить меня в Горьком, а когда откроется аспирантура, отозвать с учительской работы и зачислить в аспирантуру.

И судьбе было угодно, чтобы я попал с Фихом в один батальон, даже в один взвод. Читая следственный материал моего «дела», я увидел клеветнические показания Соломона Абрамовича Фиха (на курсе мы звали его «Буся Фих»). Выходит, этот мерзавец решил добить меня, своими показаниями превратив во «врага народа» и тем самым обрекая меня на муки заключения.

Времени до суда и после суда у меня было достаточно, чтобы сделать психологический анализ личности Фиха, взвесить мотивировку его поступков и окончательно решить, сволочь он или нет. И вот теперь, забегая вперед своего повествования, подводя итог своим размышлениям о Фихе, могу сказать, что Соломон Фих — гнусный конгломерат Яго, Тартюфа, Иудушки Головлева и Ромашова — Совы. Было в нем еще что-то от Клима Самгина. Возможно, претензия на интеллигентность и стремление осмеять каждого и подчеркнуть свое интеллектуальное превосходство.

Глава 8

«Осуждение невинного — есть осуждение самих судей».

Сенека

Итак, следствие, или гнусное подобие следствия, было закончено. Хочется заметить, что никто из ленинградцев, вызванных следователем для дачи показаний, пятнающих меня, ни слова не сказал в мое осуждение. И только два негодяя, мои земляки — Куликов и Фих оказались способны оклеветать меня.

Даже политрук роты Качан вынужден был дать показания, что никогда ничего антисоветского от меня не слышал.

Но вот настал день, когда меня решили отправить в Благовещенск. Там меня ожидала следственная камера в Благовещенской режимной тюрьме . С остатками моих вещей (большую часть украли сержанты, пока я находился на гауптвахте под следствием) я погрузился в открытый кузов грузовика, который «попутно» отвозил меня в тюрьму, а потом должен был забрать какой-то груз для батальона. И вот в январе 1941 года меня в шинели и ботинках отправляли из Черемхова Благовещенского в город Благовещенск. О гуманном отношении ко мне со стороны «отцов — командиров» не может быть и речи. Для них я был «враг народа». Должен заметить, что в Приамурье зимы суровые, и, конечно, январь 41 года тоже был морозным. Как сейчас помню: я стою в кузове, из казармы вышли бойцы, т.е. красноармейцы, и некоторые командиры. Охрана: два вооруженных винтовками с примкнутыми штыками красноармейца в полушубках и валенках и сержант с документами, по которым меня должны сдать в тюрьму. Окинул я их всех «прощальным взглядом» и резко в мое сознание вошла вся мрачная контрастность того, чему нас и меня, конечно, учили и воспитывали партия и комсомол, вся сталинская пропаганда и действительность. Подлая расправа с человеком, который не совершил никакого преступления. И я запел:

«Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек».

Кто-то из командиров поспешно махнул рукой. Сержант влез в кабину, конвоиры ко мне в кузов, и мы поехали.

Я не помню, сколько километров от нашего гарнизона в Черемхове до Благовещенска, но во всяком случае несколько десятков, может быть, 40. Конечно, в шинели и ботинках «враг народа» чувствовал себя не комфортно. И если бы не мое знание хатха-йоги и приемов согревания тела, мне пришлось бы весьма плохо. Наконец, мы оказались у стен режимной тюрьмы. Впереди идет с документами сержант, за ним я, меня сопровождают два конвоира с винтовками наперевес. Подходим к воротам. Вспоминается Данте и его: «Оставь надежду всяк, сюда входящий». И в этот момент произошло что-то странное: я не поскользнулся, но вдруг стал падать навзничь. Конвоиры едва успели наклонить винтовки, и я по их штыкам съехал на землю. Они и сержант расценили это, как попытку уйти из жизни, упав на штыки. Они поспешили сдать меня тюремщикам. Но я, вспоминая этот эпизод, должен сказать, что и не помышлял таким способом уходить от тюрьмы. От мысли о безнадежности, вероятно, наступила странная слабость, и я, не теряя сознания, вдруг стал падать. Но вот тюремщики ввели меня в помещение, где производили весьма тщательный обыск. Надо заметить, что прибыл я с конвоирами к тюрьме уже в сумерки. В помещении горел свет. Процедура обыска была не только унизительна, но и омерзительна. Раздеться надо было до гола. Всю одежду тщательно прощупывали, затем голого человека осматривали, заглядывая в рот, подмышки, заставляли повернуться к осматривающему задом, наклониться и раздвинуть ягодицы. Что они искали в заднепроходном отверстии, для меня осталось загадкой.

После обыска меня препроводили в подвальное помещение тюрьмы, где находились следственные камеры. Так я очутился в следственной камере №6 (если не забыл этот номер). Там вот уже три (!!) года сидели под следствием два умных и порядочных человека — Алексеев и Львов. О себе они много не говорили, опасаясь, как я догадался, «наседок», т.е. осведомителей и провокаторов, которых время от времени им «подбрасывали» в камеру. Оба они, как понял, были видными партийными или советскими работниками Хабаровского крайкома или Благовещенского обкома, а может, этих исполкомов. Я проявил достаточный такт, воздержавшись от излишнего любопытства. Видя мою сдержанность, не склонность к болтливости, а тем более к провокационным разговорам, они стали относиться ко мне с большей доверчивостью. Я понял, что к следователю их не вызывали уже очень давно. О них забыли! Или сделали вид, что забыли. За три года они, совершая многочасовую ежедневную «прогулку» от стены камеры, где было забитое, темное окно, до двери, протоптали в каменном полу хорошо заметную тропинку. Эта камера была одиночной, но в ней, когда я там находился, сидело до пяти человек. Из бесед, так сказать «между строк» наших разговоров, я понял, что репрессии против ни в чем не виноватых — не ошибка, а система уничтожения. Когда я попал в эту камеру там были только двое — Львов и Алексеев. Потом нам добавили «жильцов», еще двух, конечно, в разное время.

Очень запомнился мне старик-золотоискатель, так называемый старатель из Экимчана или Лукачка. Борода с обильной проседью, проницательные глаза, заботливая внимательность к сокамерникам, неторопливая речь и полное отсутствие болтливости. Он очень внимательно выслушал меня о моем «деле», скупыми вопросами уточняя мое повествование. Мне не было надобности что-либо скрывать, когда меня спрашивали коллеги по несчастью. В беседе со мной этот старик-старатель, узнав, как состряпано дело, а вероятно, и лучше меня разбираясь в нашей «радостной» жизни, дал мне понять, что я уже без суда несправедливо осужден.

И я вспомнил, что, когда я находился под следствием в камере гауптвахты и был там один, ко мне в камеру вошел комиссар дивизии, полковой комиссар Дятлов. Он поговорил со мной, потом, озарив меня сочувственным взглядом умных внимательных глаз, сказал: «Вы молоды, окончили институт, но вам предстоит еще суровый институт жизни. Я знаю, что вы из тех, чью грудь мог бы украшать орден, но…» Я понял и его сочувствие, и это многозначительное «но», и его бессилие спасти меня от беззакония и произвола следствия. Он знал тогда, что я обречен. А я еще на что-то надеялся. Старик-золотоискатель как бы подтвердил мою обреченность. С помощью Алексеева и Львова я понял, что следователь, фальсифицируя материалы следствия, сделал меня виноватым, фактически без суда осудив.

В этой следственной камере подвала Благовещенской тюрьмы, откуда меня к следователю не вызывали, так как следствие было закончено гарнизоне, я видел два сна. Первый: иду я будто по левой стороне главной улицы города Горького (Нижнего Новгорода), недалеко от здания государственного банка, мне надо перейти на правую сторону, но по мостовой мчится табун лошадей. Они дико скачут, встают на дыбы и скалят зубы. И я не мог перейти улицу. Я рассказал свой сон старику, и он произнес поистине вещие слова: «Правоту свою ты, парень, судьям не докажешь. Ложь, злая ложь не дает тебе сил выйти на правую сторону».

Однажды меня вызвали из камеры. Оказывается начальство решило судить меня в гарнизоне. Так сказать, на страх другим, чтобы никому не повадно было заниматься «антисоветскими» делами. Хотя мне до сих пор не ясно, как писание дневника лично для себя и более ни для кого можно отнести к агитации. Понятие агитации предполагает распространение каких-либо идей среди какой-то людской массы.

Итак, меня в январе 1941 года в санях, запряженных лошадкой, на сене, в сопровождении двух конвоиров, сержанта и ездового, правившего лошадью, повезли в гарнизон. Выехали мы под вечер. Оказывается сержант развлекался, посетив клуб, посмотрев кинофильм, побывав в столовой или ресторане. Поэтому и взяли меня поздновато.

Глава 9

«Я — не первый воин, не последний.

Долго будет родина больна.

Помяни ж за раннею обедней

Мила друга, светлая жена!»

А. Блок «На поле Куликовом»

Лошадка не спеша шла по зимней дороге. Ездовой заботливо прикрыл сеном мои ноги в ботинках, обуви явно не по сезону. Январь, Приамурье. Стемнело. Конвоиры идут за санями, ездовой со мной в санях правит лошадью. Сержант в хромовых сапожках (он ведь в клуб ходил, в кинотеатр и вообще развлекался) топает и приплясывает около саней, периодически садясь на край саней. Один из конвоиров, отдал винтовку другому, сел под кустом по естественной надобности, сержант вздумал курить и остановился, долго чиркая спичками, второй конвоир, положив в сани обе винтовки, вместе с сержантом стал раскуривать самокрутку. Ездовой, бросив мне вожжи, сказал: «Ишь ты, курят без меня. Держи вожжи, пойду покурю. А лошадка идет себе не спеша. Мои спутники отстали от меня больше, чем на 50 метров. Я лежу в санях, держу в объятиях две винтовки и вожжи. Еду и ничему не удивляюсь. Ведь они, очевидно, не считают меня злодеем, опасным преступником, «врагом народа». А так называли всех политических «преступников» в годы диктатуры «вождя и учителя, отца народов» Сталина.

Копыто лошади звякнуло об лед. Этот звук заставил меня привстать и посмотреть вперед. Прямо передо мной светились огни Сахаляна (Хайхе) — это Маньчжурия, оккупированная японцами. Мы нарушили границу, перешли ее по амурскому льду, задутому снегом. Натягиваю вожжи, останавливаю лошадь, выскакиваю из саней и с винтовкой в руках замираю около лошади. Подходят все четверо, Сержант спрашивает, что случилось. Я ему бросаю отрывисто: «Хайхе!» Сержант шепотом ругает ездового. А тот новобранец, с дорогой не знаком, доверялся инстинкту лошади. В общем мы как можно тише вернулись на территорию Советского Союза. Сержант умоляет меня никому не говорить обо всем этом. Я даю слово об этом молчать. И молчал многие годы.

Несколько дней я пробыл опять на так мне знакомой гауптвахте. Но те, кто планировал устроить мне публичное судилище в гарнизоне, очевидно, спохватились, что я не ограниченный и тупой человек, что у меня за плечами филологический факультет и что я все время логическими доводами отрицаю то, что мне вменяется в вину. Они поняли, что эффект суда будет не в их пользу. Показательного устрашения не будет. И меня отвезли обратно в тюрьму. Там я попросил водворить меня опять в камеру. В дорогу мне дали немного еды, завернутой в газету. Как этой газете обрадовались Алексеев и Львов!

Накануне 29 января 1941 года я увидел сон, второй сон, который мне объяснил старик-старатель. Видел я во сне, что стою я в реке, место мелкое, вода мне по колено, в воде около меня большая деревянная бочка, в ней мутная вода. И я из этой бочки вытаскиваю большую рыбу. «Осудят тебя, получишь срок», — сказал старик, когда в перерыв суда, я снова был в камере.

29 января утром я не успел рассказать сон, как меня вызвали из камеры. Оказалось — на суд военного трибунала.

Глава 10

«И этот черный трибунал

Искал не правды обнаженной,

Он двух свидетелей искал

И их нашел в толпе презренной».

Владимир Раевский «К друзьям в Кишинев»

Военный трибунал в составе трех человек (иначе «тройка») под председательством, если я не забыл, Губского, собрался в свободной тюремной камере, где наспех был поставлен стол, стулья, скамья. Казенный защитник, прибывший за 30 минут до начала заседания военного трибунала, торопливо перелистал мое «дело», т.е. ту клеветническую белиберду, которую состряпал следователь, и суд начался. Из так называемых «свидетелей» был только Куликов Михаил Алексеевич. Фих, как всегда, схитрил и под каким-то предлогом не поехал из гарнизона в Благовещенск. Не буду повторять тот вздор, который зачитывался этими «судьями» из материалов следствия. Несмотря на то, что мне было отказано, при моем ознакомлении с «делом», в письменных замечаниях по усмотренным мною нелепостям и клевете, я все же кое-что помнил и, решительно опровергая подлые обвинения, отверг обвинения по обеим статьям. Даже казенный защитник сказал, что статья 58/10 не может быть мне инкриминирована. Забавным было выступление моего лжесвидетеля Куликова. Он подтвердил якобы сказанные мною слова: «Если бы он (сержант) меня ударил, я бы его убил». Но при этом сказал, что в этой фразе он не видит ничего криминального, что он сам мог бы сказать такое, как законную реакцию на насилие, на оскорбление советского человека и гражданина. Конечно, судьи не обратили внимание на то, что Куликов сам готов произнести такую «ужасно криминальную» фразу. Не обратила внимание «тройка» и на замечание защитника, и мне оставили статью 58-10 — антисоветскую агитацию, якобы имеющуюся в моем дневнике, который никто, кроме следователя не читал, и в котором не было ни одного антисоветского слова.

Обычно, как я узнал об этом позднее, «тройка» быстро расправлялась с обвиняемым и щедро отпускала ему или срок, или расстрел. Но со мной они почему-то возились долго. Несмотря на свою юридическую неопытность и неискушенность в сутяжных делах, я все же отчаянно защищался (на защитника нельзя было надеяться). Мне помогала в этом моем сражении с советским «правосудием» способность логически мыслить и оперировать явными, кричащими фактами, которые опровергнуть эти «судьи» не могли. В общем был объявлен обеденный перерыв. До того как меня отвели в мою следственную камеру в подвал, я перебросился несколькими фразами с моим лжесвидетелем Куликовым. Я просил его, когда он вернется в город Горький, посетить мою мать и рассказать, как сложилась моя судьба. Куликов смотрел на меня и чуть не плакал, наконец поняв, какую гнусную роль сыграл он в моей гибели. Не скажу, что мне стало его жалко, но и презрение по отношению к нему я не показал. Но вот за мной пришли и отвели меня в мою камеру. Алексеев и Львов засыпали меня вопросами о суде. Я рассказал обо всем, а также старику-золотоискателю рассказал о своем сне, как вытащил большую рыбу. Старик сказал: «Получишь срок около червонца». То есть меньше десяти лет. Есть не хотелось, нервы были напряжены до предела. За мной пришли. До начала заседания тройки я получил от этих судей письмо от мамы (разумеется распечатанное) и посылку. Но перед тем, как мне выдали все это, председатель тройки прошелся со мной по тюремному коридору и весьма убедительно доказывал мне необходимость признать себя во всем виновным. Он в ответ на такое «искреннее» признание в том, что не совершал, обещал смягчить приговор до минимума. Я, разумеется, «сердечно» его благодарил за сочувствие, проявленное ко мне. Мне пошло на пользу пребывание в подвале Благовещенской тюрьмы. Общение с Алексеевым и Львовым научило меня весьма недоверчиво относиться к «благодетелям» в лице следователей, прокуроров и судей, ибо все они холуи системы, цель которой господствовать, опираясь на страх и внедряя этот страх жестокостью и беспредельными расправами. Вот почему на лицемерное участие Губского в моей судьбе я ответил лицемерной благодарностью и обещанием следовать его советам. В так называемое правосудие я уже не верил. Если, сидя на гауптвахте, я наивно надеялся на справедливость, то последующие события обогатили меня большим скепсисом и недоверчивостью по отношению ко всему, что носило имя законности и справедливости. Ибо на деле и то и другое было лицемерной маской, прикрывавшей произвол, беззаконие и жестокое осуждение на муки и смерть множества невиновных.

После обеденного перерыва трагикомедия суда продолжилась. Я не последовал «сочувственным» советам председателя трибунала Губского и, защищаясь от голословных обвинений, сказал, что этот суд напоминает мне суд в фашистской Германии над Димитровым по делу о поджоге рейхстага. Да, своими словами я провел знак равенства между фашистским и советским судом. Оба фальсифицировали дело и оба были несправедливы. В заключительном слове я сказал, что если все адресованные обвинения судьи смогли бы доказать, то я заслуживаю расстрела. Во всяком случае если бы они, судьи, обвинялись бы в инкриминируемых мне преступлениях (подготовка террористических актов против командиров Красной Армии), а я был бы их судьей, то я осудил бы их на расстрел. Приговор мне гласил: «семь лет исправительно-трудовых лагерей и три года поражения в правах. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Потом меня препроводили в подвал, в следственную камеру за «вещами». Я попрощался с Алексеевым, Львовым и стариком-старателем. Он оказался прав — я получил меньше «червонца». Был уже вечер, когда меня отвели в камеру, где находились уже осужденные. Дверь за мой захлопнулась звякнул запор, и я очутился во мраке. «Добрый вечер», — сказал я. Ко мне подошел кто-то, зажег спичку, осветил меня. «А, тоже из армии, — сказал, увидев меня в красноармейской форме, — За что, и сколько получил?»

Глава 11

«Не оплакивай былого,

О Грядущем не мечтай,

Действуй только в Настоящем

И ему лишь доверяй!»

Г.У. Лонгфелло «Псалом жизни»

Так началась моя тюремная жизнь в камере, где в разное время было 10-12 человек, уже «окрещенных» нашим «справедливым» судом. Старостой в нашей камере был тоже осужденный по 58-й статье красноармеец Иван Скрипаль. Его природный украинский юмор, его забавные и смешные истории, которые он часто рассказывал нам, помогали немного отвлечься от нашего тяжелого положения, несколько забыться и даже посмеяться. Вот сейчас, когда я вспоминаю прошлое, встает передо мной облик Ивана Скрипаля. Немного выше среднего роста с продолговатым лицом и несколько крупноватым носом, с хитрым прищуром добрых глаз, с украинским говором, он невольно располагал к себе каждого, кто с ним вступал в разговор. Он, староста камеры, принял меня в ряды однокамерников весьма доброжелательно. Оно и понятно: ведь я был его коллега по несчастью. Такой же боец Красной Армии, так же несправедливо обвиненный и также несправедливо осужденный. В нашей камере, к счастью, преобладающее число заключенных было осуждено по 58-й статье. Таким образом мы, политические заключенные, были ограждены от произвола уголовников, как это было в пересыльных лагерях, где нередко за пайку или хорошую одежду и обувь убивали владельца такого «добра». В этой тюремной камере по обеим сторонам ее стен были широкие нары, на которых ночью спали ее обитатели. Днем спать не разрешалось. Окна были снаружи закрыты деревянными козырьками. Приблизившись вплотную к грязному бетонному подоконнику, можно было увидеть наверху в просвет между козырьком и стеной клочок неба. Из обитателей камеры, состав который не был постоянным, помню немногих, причем фамилии их забыл. Помню Генриха (?) Панкраца, пожилого немца. Он, кажется, был пастором секты ментонитов. Были в камере жители Благовещенска Ламзин (его отец-старик, до революции владевший мельницей в городе, сидел в другой камере) и молодой парень, кажется, шкипер одного из амурских судов, речник, балагур и похабник. По какой статье он сидел, не знаю. Большая часть моих «компаньонов» сидела по 58 статье, хотя однажды в нам в камеру «подбросили» одного бандита. У него были отбиты легкие, он кашлял кровью и знал, что обречен скоро умереть. Тогда старостой камеры был уже я. Ивана Скрипаля взяли на этап. Я распорядился положить больного на нарах ближе к отопительной батарее. В глазах бандита я прочел огромное удивление. В тех камерах и в той среде, где он раньше был, такое не делалось. Там у батареи, дающей тепло, обычно лежал здоровяк, «авторитетный» вор или просто сильный зверь. Этот больной парень подозвал меня, предварительно узнав у других, что старостой меня избрала камера, и тихо сказал мне: «Вижу, что ты человек». На что я ему ответил, что все мы люди в этой камере, и что нелюди нас сюда посадили.

Глава 12

«Нет выше радости для человека, чем отдавать и помогать…»

И.А. Ефремов

Мы, обитатели камеры, жалели нашего больного бандита, видя, что он обречен, что жизнь у него отнята. И какой бы он ни был в прошлом, чтобы он ни совершил против людей раньше, сейчас, в настоящем это был умирающий, харкающий кровью человек. И он, человек уголовного мира, столь чуждого нам, понял и оценил человечное отношение к нему. Однажды в нашу камеру втолкнули испуганного довольно жалкого на вид человечка. У нас было принято задавать вопросы вновь прибывшему. Новичок отвечал сбивчиво, путано, жаловался на произвол тюремных властей, глаза его беспокойно бегали. Он производил впечатление жалкого и одновременно скользкого человека.

Наш больной бандит все время лежал, часто укрывшись с головой, однако он пристально вглядывался в нового обитателя камеры. Потом подозвал меня и тихо сказал: «Предупреди всех своих. Это «наседка», я его узнал. Его забрасывали и к нам в те камеры, где я был». Я поблагодарил парня за такое предупреждение и в тот же день осторожно предупредил всех однокамерников о грозящей нам опасности от этого «стукача». Возник вопрос, как избавиться от этого «верноподданного», который мог оклеветать любого из нас. Ламзин, шкипер, Панкрац и я обсудили это положение, в какое попала наша камера, и решили избавиться от «наседки» довольно необычным способом. Конечно, можно было затеять драку и избить подброшенного нам стукача, но не хотелось из-за такой дряни страдать кому-либо из нас, сидя в карцере. Панкрац, Ланмзин и шкипер были местные, то есть жители Благовещенска. Они регулярно в определенный день получали от родных передачи. Решено было обкормить стукача, выразив ему свое доброе отношение. Настал день, когда местные получали передачи. Наше счастье, что в камере сидели те, кого можно было бы назвать политзаключенными. В нашей камере не было воров, блатных, то есть уголовников. Поэтому продукты и кое-какие вещи, переданные родными моим коллегам по несчастью, в целости доходили по назначению. Со мной, старостой камеры, поделились из своих передач те, кто их получил. А я обеденную порцию тюремной баланды и кусок хлеба дал «наседке». Надо заметить, что миска старосты камеры по емкости больше прочих мисок. В нее входит двойная порция. Стукач с благодарностью съел не только мою порцию но и порции баланды всех, получивших передачи. Потом ему дали соленого сала с хлебом. Он был несказанно обрадован таким хорошим к нему отношением. Но через пару часов у него начались страшные рези в животе. Не только мне, но и другим стало ясно, что от такого обжорства у нашего «подопечного» возможен заворот кишок. Я постучал в металлическую дверь камеры и вызвал коридорного дежурного. Я объяснил ему, что один из нас тяжело заболел. В общем его забрали, вероятно, в медсанчасть тюрьмы, а мы дружески с ним попрощались. Больной бандит в промежутках своего страшного кашля смеялся и хвалил нас за умно придуманный способ избавления от «наседки». «Этого бы не было, если бы ты не предупредил нас», — сказал я ему. Мы, обсуждая случившееся, пришли к выводу, что добро и милосердие надо проявлять к тому, кто нуждается в нем, а не к тому, кто несет в своей сущности и в своем проявлении зло.

В нашей камере появился новичок — Макаров. Красноармеец, «террорист и антисоветчик», срок — 8 лет. Мне хочется рассказать, как «справедливо» разделались с этим довольно ограниченным и явно некультурным парнем. Расправились, абсолютно не вникая в психологическую сущность его поведения, не задумываясь о правомерности всего случившегося. Но перейду к изложению истории Макарова, возмутившей меня и вызвавшей негодование тех сокамерников, кто не утратил способность реагировать на такие явления нашей действительности.

Макаров служил действительную военную службу в одном из гарнизонов 2-й ОКДВА (Отдельной Краснознаменной Дальневосточной Армии). Однажды он получил увольнительную и в одном из окрестных сел хорошо выпил. Он вовремя вернулся в часть, но чувствовал себя от выпитого вина плохо. Его тошнило, рвало, и он решил на ужин не ходить, попросив кого-то из красноармейцев принести ему от ужина только полагающийся сахар. Старшина скомандовал построение роты на ужин. Макаров после очередного приступа рвоты продолжал лежать на нарах. Поясняю, что во многих гарнизонах казармы имели для солдат и младшего комсостава в качестве спальных мест двухъярусные нары. Старшина, персонально обращаясь к Макарову, приказал ему стать в строй. Напрасно Макаров пытался убедить старшину, что ему нездоровится, и что он не может в данный момент принимать пищу. Старшина заявил, что он приказывает Макарову стать в строй и идти в столовую. Макаров наотрез отказался. И тут происходит то, что, наверное, возможно было только в обстановке дикости и произвола. Старшина отдает приказание сержантам силой поднять с койки Макарова и поставить в строй. Сержанты роты стараются, проявляют усердие и весьма неаккуратно сдергивают Макарова на бетонный пол казармы. Макаров по своему характеру отнюдь не кролик. Он вспыльчив и в момент раздражения способен на весьма резкие поступки. Ударившись затылком о пол, Макаров вскакивает на ноги и расшвыривает сержантов, раздавая удары направо и налево. К нему подступает старшина и получает такой удар, что летит на пол. Тут все набрасываются на Макарова, валят его на пол. Вся эта суета сопровождается взаимно выкрикиваемой нецензурной бранью. Явился командир роты и, наклонившись над связанным Макаровым, произнес: «А, контрик, враг народа, судить тебя будем, под трибунал пойдешь!» На что Макаров ответил, что этот офицер сам контрик, присовокупив ряд трудно излагаемых существительных и прилагательных. Затем Макаров плюнул ему в лицо, выкрикнув искреннее желание убить гада.

Парень, конечно, был явно диковат. Он и у нас в камере пытался вести себя дерзко и даже агрессивно. Я уже писал, что в то время я был старостой камеры. Мне пришлось доступным для него языком объяснить ему, что тут тюрьма, что я не офицер, а рядовой, его товарищ по несчастью и что ему придется «поджать хвост» и подчиниться дисциплине, установленной в камере. Он понял, т.к. в камере с ним сидели тоже «террористы».

Я присматривался к нему, наблюдал за ним и убедился, что это простой, прямой и бесхитростный весьма слабокультурный парень с примитивным мышлением и дикой реакцией на все, что ему не «по сердцу». Мне стало жаль его. Ему было разрешено написать кассационную жалобу на приговор военного трибунала. А дали ему 8 лет по статье 58-8, то есть террор. Я написал ему кассацию, причем указал в ней на его первую судимость за хулиганство, о которой он мне рассказал. Я подумал, что первая судимость Макарова, как хулигана облегчит его судьбу при рассмотрении кассационной жалобы. Я написал, что пишу за него, так как он даже не знает значения слова «террор», подчеркнул в этой бумаге свойство его характера и его примитивность. И о радость! Ему заменили срок тремя годами штрафного батальона, и он от нас ушел. Конечно, теперь, когда я пишу эти строки, я думаю, а к добру ли это привело? Ведь летом началась война, и мало кто из солдат штрафбатов остался в живых.

Глава 13

«Пока свободен, жизнью наслаждайся,

Попав в тюрьму, не унывай,

Но волю позабыть старайся.

Отбудешь срок, тюрьму не забывай»

М.Т. Февраль, 1941 года, на стене камеры тюрьмы.

Ненадолго в нашей камере оказался мой старый знакомый по гауптвахте — Кузьма Гуржуев. Он мне сказал, что выполнил обещанное, то есть послал моей маме и Ане письмо о моей судьбе. Я сердечно его поблагодарил. Он тоже был осужден по статье 58-8. Этот крестьянский парень, прямой и честный, вскоре был взят на этап. Появился в нашей камере еще один красноармеец — Савин Николай Петрович. Небольшого роста, худенький, с детским лицом, он производил впечатление мальчишки. Да и держал он себя как-то по-мальчишечьи. Кто-то сказал, увидев его, — «Боже, уже детей судят».

В манере Савина рассказывать о себе было что-то странное, что я почувствовал и стал внимательнее вслушиваться в его речи. Он говорил неспеша, как бы обдумывая каждую фразу, как бы подбирая слова и подходящие выражения. И я понял: в его словах не было звука «р». Каким богатым словарным запасом надо было владеть, чтобы говорить о себе, о пережитом и не употребить ни одного слова, имеющего звук «р». Это свидетельствовало о характере Николая Савина. Из его рассказов о себе, которые он искусно отсеивал от слов со звуком «р», я понял, что его мать, два брата и сестра живут в Таганроге, что он поступал, но, кажется, не поступил в институт, был призван в армию и из армии попал в тюрьму. Его статья 58-8. Террор! Савин хлестнул прутом (лоза для фашинника) сержанта по морде. И, конечно, наш «справедливый» советский суд расценил этот факт, о хитрая и подлая Фемида, как покушение на жизнь командира РККА. Савин вел себя в камере спокойно, явно покорясь своей судьбе, чаще всего был бодр и весел. Любил шутить, явно украшая свою речь остротами. Я позднее узнал, что его инфантильность и хрупкое, пожалуй, детское телосложение объяснялось тем, что он был крипторх. Причем крипторхизм его был двусторонним. Нередко с ним случались обмороки. Скачет по камере с лицом, выражающим разные гримасы, и вдруг слабый вскрик и падение на пол. Беру его на руки, а весил он мало, — «цыпленок» — говорили в камере — и кладу на нары. Несколько однокамерников садятся так, чтобы загородить лежащего. Днем лежать не полагалось.

О политике разговоры не велись. Говорили о воле, о доме, вспоминали занимательные истории из своей жизни или жизни тех, кого знали. К нам в камеру пришел местный, т.е. благовещенский, часовых дел мастер. Ему расстрел заменили десятью годами. Фамилию его не помню, и за что «справедливые» судьи решили лишать его жизни, не знаю.

Глава 14

«Умереть лишь раз, но уж надолго».

Мольер

Рассказ этого часовщика о том, как он сидел в камере для смертников, показался мне очень интересным, таящим в себе нечто загадочное. В камере с ним, ожидая расстрела или замены его сроком, было еще трое. Два китайца, перешедшие границу по льду Амура с оружием в руках. Причем они отстреливались от японских пограничников. Я уже писал, что тогда Маньчжурия была оккупирована японцами. Китайцев было трое, но одного убили наши пограничники, толком не разобравшись, кто в кого стреляет. После долгого следствия присудили этих китайцев к расстрелу. Конечно, все изъятые у них ценности (деньги, золотые вещи) были «законно» конфискованы. А между прочим эти китайцы, узнав из нашей пропаганды о счастливой жизни в СССР, переходили границу к нам в надежде на эту самую счастливую жизнь. Оружие им было нужно, чтобы уйти от японцев. Теперь за переход границы с оружием и со стрельбой (в наших пограничников они не стреляли, пули к нам летели японские) их приговорили к расстрелу.

Третий обитатель камеры был душевнобольной красноармеец, который молча сидел в углу и время от времени шептал: «каша, суп, хлеб, хлеб, суп, каша, суп, каша, хлеб» и т.д. Его преступление заключалось в том, что он убил старшину роты. На мой взгляд, преступление совершили те, кто признал шизофреника годным к службе в армии. В армии он проявлял при своей безропотности и покорности странную страсть к коллекционированию ножниц. У него были аккуратно рассортированные различные ножницы от крошечных маникюрных до садовых и ножниц для стрижки овец. Покорность и безотказность этого «коллекционера» давали возможность обнаглевшему старшине посылать его в наряды вне всякой очереди, явно злоупотребляя своим положением начальника над этим парнем. Однажды он любовно протирал наждачной бумагой парикмахерские ножницы, находясь в наряде — дневальным по казарме. Была ночь. Другой дневальный выразил удивление, что слишком часто старшина назначает этого парня в наряд. «Правда», — задумчиво сказал он, прошел к тому месту, где спал старшина и с силой вонзил ему ножницы в глаз. Естественно, старшина был убит. Приговор окончательно сдвинул психику парня. На первых порах он все о себе рассказал, но ночные выводы на расстрел из соседних камер, крики обреченных на смерть, бессонница ночная в ожидании своего выхода в ничто — все это добило непрочную психику и без того шизофреника. И если первоначально он достаточно связно рассказывал о себе, то потом явно лишился рассудка. Но продолжу пересказывать то, что нам в камере рассказал часовых дел мастер. Он говорил, что ночами они сидели, вытаращив глаза, и слушали… Напряженно слушали шаги по коридору не остановятся ли они перед их камерой. Спали днем, сидя в неудобных позах. И вот однажды один из китайцев, говорящий, хоть плохо, на русском языке, обратился к часовщику с вопросом: «У тебя есть собачка, маленькая, беленькая? Я ее видел во сне». Получив утвердительный ответ, китаец продолжал рассказывать свой сон. Он сказал, что собачка села перед ним, китайцем, и сказала, что ее хозяин будет жив, смерть его не ожидает и потребовала, чтобы китаец сказал это ее хозяину. Часовщик, рассказывая нам это, был искренно удивлен и потрясен таким сновиденьем чужого человека. Он задал вопрос, какова судьба этих двух китайцев. И китаец сказал, что он такой вопрос задал собачке, и она ответила, что скорее всего 15 лет, но не исключена и смерть. Пополам», — как сказал китаец. «А его что ждет?» — спросил часовщик, кивнув в сторону тихо, бормочущего коллекционера ножниц. Китаец жестом показал — смерть. И вот настала ночь, когда обитателям камеры стало ясно, что просьба о помиловании кому-то из них возвращена без удовлетворения. Шаги замерли у двери их камеры, дверь отворилась, и здоровенный широкоплечий человек в военной форме назвал фамилию помешанного. Тот в ужасе прокричал: «не я, не я», — и указал на часовщика. Часовщик рассказывал, что ужас сковал его всего, сердце, казалось, оторвалось и куда-то упало, горло сжали спазмы, и он смог только отрицательно замотать головой. Помешанного схватили, чтобы не кричал, в рот вставили «грушу», руки назади, на них — браслеты. Его почти унесли дюжие молодцы. Потом пришла китайцам замена расстрела 15-ю годами, а часовщику — десятью годами. Так он появился у нас, испуганный и, я бы сказал, суеверный.

Глава 15

«Издевательство над чужими страданиями не должно быть прощаемо».

А.П. Чехов

В нашей камере новый обитатель — молодой китаец. Я попросил потесниться и дать ему место на нарах. Он явно изумлен. Из разговора с ним (а он довольно сносно объясняется по-русски) я понял, что он удивлен тем, что ему дали место на нарах. В других камерах его загоняли под нары. Я разъяснил ему, что мир делится на людей сочувствующих горю других и на жестоких негодяев. Доброе отношение к этому китайцу со стороны моих сокамерников освободило его от скованности и настороженности. Он откровенно рассказал, как попал в Благовещенскую тюрьму. Жил он в Хайхе (Сахалян), городке напротив Благовещенска, на другом берегу Амура. Это была Маньчжурия, оккупированная японцами. Он работал у китайского парикмахера подмастерьем. Дела у этого парикмахера шли неважно. Налог и необходимость спасать свою семью путем заискивания перед каждым японским военным обрекали парикмахера на разорение.

Однако он слышал, как хорошо и счастливо живут все честные труженики в СССР. И этот несчастный парикмахер, ослепленный эфемерной надеждой решил бежать с женой и детьми в счастливую страну — Советский Союз. Забрали нехитрый скарб, а главное — парикмахерский инструмент, и бежали по льду Амура в Благовещенск. Сирота-подмастерье этого парикмахера тоже отправился с хозяином и его семьей в страну счастья. У наших пограничников хватило ума не открывать огонь по семье, идущей по льду. Так к нам попали парикмахер, его жена и двое детей. Один из них совсем малютка, его несли на руках. И, конечно, парикмахерский подмастерье. Наши «гуманные» власти разлучили семью и вели тщательное расследование, а не заброшены ли в СССР хитрыми японцами шпионы и диверсанты в образе этой семьи. Вероятно, наша разведка, находящаяся на той стороне, все же дала верные сведения об этих несчастных людях. И их «гуманно» осудили за переход границы на 5 лет лагерей. О судьбе детей китаец-подмастерье ничего не знал. Он рассказывал, как его допрашивали, принуждая признать свою связь с японской разведкой. Он говорил: «Луский капитана пилюли давайла и кричала: «Ты цпион». «Пилюли» — это избиение, вероятно, кулаками.

Глава 16

«Выдержите и останьтесь сильными для будущих времен».

Вергилий

Прежде чем перейти к моим путешествиям по этапу, т.е. из одного пересыльного лагеря в другой, я кратко расскажу, как по недоразумению попал на этот этаж тюрьмы, где были одиночки-камеры для осужденных на расстрел. Я уже писал, что трибунал, судивший меня, в приговоре сделал примечание: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Я думаю, что эти с позволения сказать судьи были раздражены тем, как я защищался на этом «суде». И вот однажды меня вызвали в слабо освещенный тюремный коридор. Это было неожиданным, сердце мое тревожно забилось. «Распишись, что читал», — сказал тюремный надзиратель. Бумажка с плохо отпечатанным текстом при плохом освещении коридора, мое волнение и… я расписываюсь, ничего не разобрав в этой бумажке. Через некоторое время меня переводят в расстрельный корпус. Дело в том, что тюремщики привыкли, что в таких бумажках обычно «за мягкостью» приговор отменялся, значит — расстрел. Вот меня и перевели.

Камера, в которую я попал, очевидно, недавно была освобождена от своего обитателя. Говорят, в 1937 в такие одиночки набивали больше десяти осужденных на расстрел. Мне «повезло»: я был один в одиночке. Мой предшественник не успел дописать изречение, нацарапанное им на стене: «Homo homini…». Я маленькой пряжкой от брюк дописал: «lupus est, Счет времени я потерял, и не могу сказать, сколько я там пробыл. Двое, трое суток, не знаю. Урывками дневной сон, а ночью спать невозможно, так как ужас витает в пространстве всего этого корпуса тюрьмы. Ночью выводят из камер на казнь. В одну из таких ночей я ясно слышал, как из соседней камеры вывели человека, должно быть военного. Он, прощаясь с однокамерниками, щелкнул каблуками и, обратившись к подручным палача, четко произнес: «Не надо». Вероятно он отказался от «груши», той затычки, которую втискивали в рот обреченному на смерть. Потом он, обращаясь ко всем, сидящим в таких камерах, уже в коридоре произнес громко и четко: «Прощайте, товарищи». В ответ послышались трудно различимые выкрики из камер и женский истерический вопль. От этого вопля похолодела моя душа и, казалось, сердце перестанет биться.

Я ярко представил себе, как чувствуют себя обреченные на смерть в ожидании или замены казни (об этом объявляют днем) длительным сроком, или множественных шагов ночью, когда выводят на смерть. А в таком томительном напряженном ожидании люди прибывает 100 и более дней, нередко и несколько лет. Это ежесуточная пытка ожиданием смерти. Такую пытку не все выдерживают, сохраняя психическое здоровье. Но вот днем открылась дверная форточка «кормушка», и улыбающийся дежурный, протягивая мне миску с тюремной баландой, радостно сказал: «А вы тут по ошибке, вам разрешено написать кассацию, отменено решение суда, что приговор обжалованию не подлежит». И он предложил мне поесть, а потом возвращаться в камеру заключенных с соответствующим сроком. Но я попросил чернила, ручку и бумагу с целью здесь в одиночке сосредоточиться и написать кассационную жалобу. Забегая вперед скажу, что председатель военной коллегии Ульрих (будь он трижды проклят!) оставил приговор в силе и без изменений. Написав кассацию, я вручил ему, дежурному, который явно радовался, что хоть один из его «ведомства» уходит днем и живой. Я попросил его отправить меня в мою 16-ю камеру, где я был старостой. Он исполнил мою просьбу, и я вернулся к своим в свою камеру. Им, своим однокамерникам, я объяснил это недоразумение. Один из них заметил: «Ничего себе, чуть по ошибке не шлепнули человека». На что я сказал, что это было недоразумение, а по ошибке стреляют постоянно. Панкрац, лежащий на нарах, кивком подозвал меня и напомнил, что надо быть сдержанным и осторожным в высказываниях. «Даже здесь у нас нельзя ручаться за всех», — добавил он.

Иногда в нашу камеру попадали блатные. Помню, сунули к нам двоих воров, молодых парнишек. Но вскоре они были удалены в другую камеру. Дело в том, что среда нашей камеры явно их не удовлетворяла. Не с кем было сыграть в карты, не было благодарных слушателей рассказов о воровских похождениях, наконец, не было возможности отнять пайку или вещи. Они понимали, что такая активность, как утверждение воровского господства в камере у нас, невозможна, и с опаской поглядывали на наших парней в военной форме. За попытку спустить нитку из окна на нижний этаж, что было довольно трудно, так как на окне был колпак из дерева, их забрали от нас.

Глава 17

«Самая жестокая тирания — та, которая выступает под сенью законности и под флагом справедливости».

Монтескье

Не помню, в апреле или начале мая меня с вещами вызвали на этап. Точно сказать, когда это было я затрудняюсь. В тюрьме время тянется медленно, но серые тоскливые дни все же идут своей чередой. А календарное их значение подчас неведомо заключенному. Меня препроводили в камеру этапников. Перед этим я получил свои вещи, которые привез из батальона и которые не обыскивались, так как меня дважды привозили в тюрьму. Камера этапников представляла большой зал, который был когда-то тюремной церковью. Мой чемодан был разграблен еще в гарнизоне сержантами нашей роты, был сей чемодан почти пуст, и я его с легким сердцем отдал одному блатному, который одолжил мне спички, чтобы я сжег все письма моей матери, полученные мною в гарнизоне. Над парашей я сжег то, что было мне в тот момент дороже жизни. Я смотрел, как чернела бумага от огня, как дорогие, такие ласковые строки исчезали в пламени, и сердце мое разрывалось от тоски. Лишь последнее письмо от мамы, врученное мне в день суда председателем трибунала я сохранил и держал его в левом кармане своей военной гимнастерки у сердца своего. Настал день, когда нас, этапников, построили в колонну вне тюрьмы. Я оглядел всю колонну, так как был в первых рядах этого сборища. Боже мой! Сколько тут было военных бушлатов, шинелей, толпа пестрела буденовками и пилотками. Мне показалось, что из этого количества военных арестантов вполне можно сформировать батальон. А сколько таких батальонов томилось в тюрьмах и лагерях! Пешком протопали мы, окруженные конвоирами и свирепыми овчарками, до вокзала. Наше движение по городу Благовещенску не вызывало интереса или удивления у граждан, еще не посаженных в тюрьму и вольно передвигавшихся по улицам. К таким колоннам арестантов люди привыкли. На вокзале нас довольно быстро рассортировали по «столыпинским» вагонам, причем при посадке подвергли обыску. Какой смысл такого обыска, мне до сих пор непонятно. Ведь нас в тюрьме неоднократно обыскивали, выгоняли в тюремный коридор и долго шарили в камере. При поступлении в тюрьму обыскивали, раздев догола. Что искали сейчас? Я думаю, просто они выполняли указания инструкции. В тамбуре вагона хохол-конвоир обшарил меня и извлек из кармана моей гимнастерки последнее дорогое, что связывало меня с родными — письмо матери. Я ему объяснил, что при обыске в тюрьме мне его сохранили, что получил я его из рук председателя военного трибунала. Но этот тупоголовый выродок, держа письмо в руке, произнес: «А мы его почитаемо». Я вырывал письмо матери из рук этого болвана и мгновенно со словами: «Не для твоих грязных лап это письмо», изорвал и клочки выбросил в открытое окно тамбура. Моментально мне скрутили руки назад и, надев наручники, впихнули в карцер. Карцер представлял собой металлический шкаф, в котором можно было сидеть на корточках, упираясь спиной в заднюю стенку, а коленями в дверь с маленьким зарешеченным окошечком. Мне не стоило большого труда, сидя на полу карцера, перевести руки, скованные наручниками, сзади — вперед. Я был тощ и достаточно гибок, чтобы проделать это. Посадка заключенных шла своим чередом, как вдруг охранники засуетились: появился какой-то начальник. Я в окошечко карцера разглядел его и услышал, что в карцере уже сидит один, то есть я. Тогда я сказал четко, по-военному: «Разрешите обратиться». Начальник приказал открыть дверь карцера, я вышел, щелкнул каблуками и, смело глядя ему в лицо, доложил, за что посажен в карцер. Он увидел человека в военной форме в летном шлеме и должно быть понял, что за нарушитель и преступник. Строгим голосом он приказал немедленно освободить меня от наручников и проводить в свободную камеру вагона. Я говорю камеру, так как эти купе отделялись от коридора крепкой решеткой со скользящей дверью тоже решетчатой. Впору в таком купе перевозить тигров или других хищников. Приказание было выполнено. Проходя по коридору вагона мимо заполненных уже «купе», я увидел, что «купе» набиты до отказа. Поэтому, войдя в пустое «купе», я немедленно залез на верхнюю полку, чтобы при набивании камеры-купе людьми не лежать или даже не сидеть всю дорогу на полу. Мое купе тоже набили людьми. Их набилось человек десять. Нижнюю полку, подо мной заняли два молодых воришки, из числа тех, кого в лагере называли «дешевло». Они корчили из себя «шибко блатных», сквернословили и всем присутствующим демонстрировали не только блатной жаргон, но типичные для такой среды ухватки. Наконец наш поезд отошел от перрона и двинулся на восток. Один из помянутых мною воришек заглянул ко мне на верхнюю полку и потребовал, чтобы я слез и уступил ему это место. На что я ответил, что путь попробует занять полку, если ему не очень дорога жизнь. С ругательствами он вернулся к товарищу и сообщил о неудачной попытке занять спальное место, добавив при этом, что на полке лежит военный летчик. На это другой воришка посоветовал не связываться со мной. В нашей камере путешествие проходило без эксцессов, чего нельзя сказать о других. Выводили кого-то в наручниках, водворяя порядок и тишину. Соседняя камера была женская. По разговору, я понял, что ехала этапом молоденькая кассирша, которую посадили за недостачу или растрату. С ней все время беседовала блатячка, возможно воровка или проститутка. Она задавала этой девушке двусмысленные похабные вопросы, так, что соседствующая с ними другая камера, где, вероятно было блатных побольше, чем у нас, ржала во все горло. Так мы ехали в Хабаровск, в пересыльный лагерь.

Глава 18

«Истинное мужество обнаруживается во время бедствия».

Ф. Вольтер

Вероятно, тюремная камера, несправедливость «самого справедливого суда» в Советском Союзе, понимание безнадежности своего положения — все это как-то ожесточило меня, я мысленно простился с жизнью, точнее с перспективой выжить, остаться в живых. Возможно, это определило мое, я бы сказал, непокорное поведение. После мелкого конфликта с воришкой меня никто не беспокоил, и я продолжал ехать «с комфортом», т.е. лежа на верхней полке. Я заметил, что ко мне приглядывается один из сидящих внизу, на нижней полке. Это был по сравнению с мной уже не молодой человек с худощавым лицом, темными седеющими волосами, невысокого роста, на одной руке отсутствовали ногтевые фаланги пальцев. Лицо не выражало каких-либо черт «приблатненности», напротив, оно носило отпечаток перенесенных страданий и было достаточно интеллигентно. Его национальность я безошибочно определил еще до того, как он заговорил со мной. Еврей, возможно, из технической или научной интеллигенции, подумал я. Он попросил у меня разрешения забраться ко мне на полку, посидеть со мной рядом и побеседовать. Видно было, что он мается душой, желая с кем-либо поговорить, но собеседника не находит. Он сказал мне, что его фамилия Шехтер, что он бывший директор ленинградского завода «Электросила». Его обвинили, что он польский, английский и еще какой-то шпион, планомерно занимался вредительством и чуть ли не готовил на заводе диверсию. Конечно, все эти обвинения были плодом больной и извращенной фантазии примитивно мыслящего следователя. Но в те времена произвола и беззакония дегенераты и убийцы «состряпывали» дела и получали за свои гнусные деяния награды и поощрения по службе.

Шехтер рассказывал мне, как его избивали, заставляя подписать все, сочиненное следователем. Рассказывал, как следователь бил его наганом, завернутым в газету, и, когда несчастный от такого удара по голове валился со стула, приговаривал: «Ишь какой интеллигент, падает, когда его гладишь по голове газетой». Несмотря не пытки Шехтер не подписывал бумаги, сулящей ему расстрел. Он хотел жить. И вдруг… следователя-палача сменил другой, весьма вежливый и любезный, сочувственно говорящий и осуждающий методы предыдущего следователя. В одну из таких «бесед» следователь потянулся рукой к пачке бумаг на столе, а Шехтер отшатнулся, точнее шарахнулся от протянутой руки следователя, думая, что он хочет ударить. До чего выработали негодяи у несчастного рефлекс самоспасения! Следователь сочувственно посетовал, дескать, до чего довели человека. Потом следователь достал из вороха бумаг фотографию и показал ее Шехтеру. Это было фото его жены с ребенком. «Вот вы отказываетесь подписать эти бумаги, неужели вы хотите, чтобы и с ними было то, что с вами?» — спросил этот психолог-следователь и ткнул пальцем в фотографию. «И я все подписал!» — воскликнул Шехтер, заканчивая свое повествование. Потом был суд, неправедный и гнусный, большой срок, Север, лесоповал, отмороженные пальцы. Возвращался Шехтер после пересуда, куда его вывозили с Севера. Приговор оставили в силе и прежний, и этот несчастный снова по этапу шел туда, куда его забросит злая воля новых опричников.

Наконец мы прибыли на вокзал Хабаровска, и нас стали высаживать из столыпинских вагонов. Поезд наш стоял на втором пути. По перрону ходили пассажиры, было немало людей, конечно, вольных. Около нас кругом была охрана. Вот нас всех «выгрузили» и построили на рельсах первого пути по пятерке в ряд. Потом раздалась команда: «На колени!» Вся масса этапируемых покорно опустилась на колени. Возможно, это было с их стороны мудро. Остался стоять я один. И тут вся гордость моих предков, вся их ненависть к произволу и тирании, все отвращение к унижению человеческого достоинства горячей волной охватили меня. И я, понимая, что мне за это будет, звонко во весь голос крикнул: «Не стоял я перед вами на коленях и не буду стоять!» Люди на перроне стали смотреть на меня, многие, идущие, остановились. Ко мне приблизился командир охраны, а я стою и смотрю ему в глаза. Жду удара или выстрела в упор. Но… присутствие публики, с интересом наблюдающей за этой сценой, предотвратило, казалось, неизбежное. И что меня несказанно удивило, этот командир конвоя мягко сказал: «Не становитесь на колени, просто сядьте на свои вещи». И я сел на тот жалкий узелок, который был моими вещами.

Глава 19

«Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России —

Забыть не в силах ничего».

А. Блок

Нас провели через боковые вокзальные ворота на привокзальную площадь. Здесь нас ждали уже «воронки», небольшие черные автомобили с закрытым кузовом фургонного типа. Внутри их зарешеченные отсеки и место для конвоиров. Я ожидал, что за мой поступок на перроне меня при посадке в «воронок» изобьют. Но все обошлось вполне благополучно. Хабаровский пересыльный лагерь мне плохо запомнился. Запомнилась охота воров на так называемых «мужиков», «контриков» — это из русских, а также на «зверя» — это из нерусских. Грабили, вырывая из рук скудные вещи, грабили спящих на голых нарах этого лагеря. Примечательно было недолгое знакомство с Иосифом Ивановичем Капустиным. Он о себе говорил мало. Я даже точно не знаю, был ли он до ареста директором леспромхоза, или занимал какую-то ответственную должность в лесном хозяйстве страны, но что он был умным, способным анализировать явления жизни и умело свои аналитические выводы облекать в философски-отвлеченные рассуждения, — так это я быстро понял. Мы прогуливались по территории лагеря и беседовали о… счастье. Капустин умело направлял течение нашей беседы. Почему разговор шел о счастье? Когда тебя несправедливо лишили свободы, обрекли на смерть в рассрочку, а во всей стране средства информации и вся пропагандистская машина, запущенная Сталиным и его приспешниками, трубили о счастливой жизни людей в самой счастливой социалистической стране, то задумаешься и в соображении осторожности будешь отвлеченно, философски рассуждать о проблеме человеческого счастья. Мне уже тогда было понятно, что в стране, где нет справедливости и свободы, человек не может быть счастлив. Должно быть мне помимо осознания собственного несчастья помогли беседы в следственной камере тюрьмы с Алексеевым и Львовым. Мой собеседник и я согласились с мыслью, что понятие счастья глубоко субъективно. Трудно вывести общеупотребительное определение счастья. Я попытался дать определение этого понятия: счастье — это ощущение и осознание удовлетворения жизнью. Капустин сказал, что легче всего сказать, без чего невозможно счастье. И он перечислил это. Итак, счастье человека невозможно без физического и психического здоровья, без жизненно необходимых благ (пищи, одежды, жилища), без общественно необходимого, а также творческого, необходимого личности, труда, без семьи, ибо одиночество не делает человека счастливым. Согласился с этими мыслями Иосифа Ивановича. К сожалению, мое знакомство с ним было непродолжительным. Очередная перекличка, и новая партия заключенных отправлялась на этап. Так исчез и Капустин.

Совершенно случайно я встретил на этой Хабаровской пересылке Ивана Скрипаля, того самого красноармейца, который был старостой шестнадцатой камеры в Благовещенской тюрьме, и после того как его взяли на этап, я в этой камере стал старостой. Мы обрадовались друг другу, и я ему поведал, что меня тяготит одно: я не могу подать весть о себе своим родным. И этот неунывающий украинец меня успокоил, сказав, чтобы я немедленно написал письмо матери. Дал бумагу и карандаш. Я быстро написал несколько строк и адрес. Скрипаль сказал, что у него тут есть одна женщина бесконвойница, она часто выходит за зону и отправит мое письмо. Так затеплилась во мне надежда, что родные узнают обо мне. А потом была снова перекличка, и мою фамилию выкликнули, и опять этапирование на восток. Так я приехал в пересыльный лагерь порта Находка.

Прежде чем охрана, наши конвоиры, загнали нас на территорию лагеря, нас подвергли унизительной процедуре. Всем заключенным в шинелях бойцов Красной Армии стали обрезать шинели, укорачивая их до самых карманов. Смысл этого надругательства? Наверное глупое опасение, что в шинели легче пройти мимо бдительных часовых и бежать из заключения. Наконец нас после «стрижки» шинелей и тщательного обыска повели в лагерь. Наша колонна проходила мимо колючей проволоки, ограждающей женскую пересыльную зону. За проволокой стояли женщины, и оттуда в наш адрес раздались разные реплики: циничные и явно похабные от воровок и проституток и другие, выражающие соболезнование, явное сочувствие нам, молодым в военной форме. И вот нас вновь прибывших, распределяют по баракам этой пересыльной зоны, а если точнее, то этого огромного пересыльного лагеря. С группой заключенных вхожу в барак. Он очень большой, по обе его стороны двухъярусные деревянные нары. С левой стороны, с нижних нар раздается голос, явно принадлежащий командиру: «Товарищи военнослужащие, идете сюда». Я и еще несколько в военной форме подходим к нарам. На них более десятка парней в военной форме. Нас приветствует коренастый, широкоплечий в командирской форме и хромовых офицерских сапогах молодой человек. Он называет себя: «Старший лейтенант Орлан». Лицо энергичное, волевое, прямой нос, четко выраженный подбородок, суровые карие глаза, русые волосы. Отрывисто, командно говорит: «Располагайтесь здесь, с нами». И через паузу: «Их вон сколько». Их — это блатных. А их в этом бараке 80 или около того. Мы, вновь прибывшие, присоединяемся к парням в военной форме. Теперь нас уже человек двадцать, и у нас есть командир — Орлан, а также еще один, крещенный боями на Халхин-Голе, это командир разведывательной группы сержант Быков, награжденный орденом «Красной Звезды», а потом за что-то получивший срок. Об Орлане расскажу.

Глава 20

Ты смутно веришь этой вести,

Что вероломно предана любовь.

Узрел… бушует чувство мести —

За оскорбленье льется кровь.

М.Т.

Орлан служил в одном из гарнизонов Дальневосточной Красной армии. Вполне возможно, что и в том, где служил я. Он и его жена, которую он горячо любил, жили в доме на территории гарнизона, в доме, где жили семейные офицеры. Орлана, отличного, аккуратного и исполнительного офицера довольно часто назначали дежурить по гарнизону. Дежурства были и ночные. Кто-то из соседей по этому офицерскому дому дружески сказал Орлану, что в то время, когда он объезжает гарнизон на коне ночью, в его комнате слышен мужской голос. Орлан не верит, что предана его женою любовь. Чувство, которое, как он думал, было главным в их совместной жизни. Потом о том же сказал кто-то другой, и все еще не веря, что попрана, растоптана его горячая любовь к жене, не веря, что ее чувство к нему было гнусным обманом, он в свое ночное дежурство привязал неподалеку от дома коня и подошел к двери своей комнаты. Прислушавшись он услышал шепот. Кто мог шептаться и с кем? Ведь в комнате оставалась одна жена Орлана? Орлан плечом высадил дверь и… из постели в белье выскочил некий мужчина и с оконным переплетом, т.е. с рамой на шее выпрыгнул со второго этажа в кусты, росшие около дома. А любимая жена в костюме Евы с ужасом смотрела на мужа, который так горячо ее любил, нежил и жалел. Орлан выпустил в жену весь барабан нагана и продолжал нажимать на спусковой крючок, хотя пуль уже не было и его уже сбежавшиеся живущие в доме офицеры схватили за руки. Сбежавший любовник был тоже офицером. Он выпрыгнул в белье и на стуле осталась его форма и документы. Его исключили из партии и понизили в звании, а Орлан за убийство жены получил 10 лет. Он из всех нас военных, живших в бараке лагеря Находки, был единственный «бытовик», а все мы были «контрики», «враги народа».

Глава 21

«Помнишь ли ты нас, Русь

святая, наша мать,

Иль тебе, родимая, не велят

и вспоминать?»

Федор Вадковский. «Желания»

Время от времени нас по ночам выгоняли из барака для «шмона», Так на воровском жаргоне называют обыск. Нас выстраивают рядами, у наших ног лежат «вещи», т.е. то жалкое, что еще не украдено уголовниками и не изъято обслугой или охранниками. Мне до сих пор непонятно, что искала обслуга и охрана в эти ночные построения заключенных. Они заставляли развертывать на земле наши узелки и мешки, внимательно разглядывая их содержимое. Но что было особенно интересно для меня, это то, как тщательно наши «ревизоры» обходили и не осматривали две матрацные наволоки, до верху набитые вещами и стоящие рядом с Сашкой Питерским, а по-христиански — Александром Лаптухиным, ленинградским, если угодно, петербургским, вором «в законе». Около этих больших мешков стояли его «шестерки», т.е. воры помельче, его воровские лакеи. Вероятно Питерский был настолько «друг народа» и настолько пользовался авторитетом, что его не тревожила ни обслуга лагеря, ни охрана. А нас, врагов народа» в военной форме особенно придирчиво обыскивали, и в одно из таких «ночных бдений», когда мы трое — я, Орлан и Быков стояли рядом, к нам подошел конвоир с винтовкой и, глядя на гимнастерку Орлана с блестящими командирскими пуговицами, произнес: «Пуговички, командирские, командир, значит», — и рванул пуговицу вместе с карманом на левой стороне гимнастерки. Быков мгновенно вырвал у него из руки винтовку, Орлан сильно его ударил, а я подставил ему ногу, т.е. дал подножку, и конвоир грохнулся на землю. «Ну, это смерть, — подумал я. — Сейчас нас перестреляют». Быков с решительным видом держал винтовку наперевес. Среди охраны возникло движение, возгласы. На наше счастье появился командир охраны, а может начальник лагеря. Орлан спокойно взял винтовку из рук Быкова и, обратившись, как принято у военных, к этому начальнику вручил ему винтовку и объяснил ситуацию. Начальник выслушал нас, увидел наполовину оторванный карман у гимнастерки Орлана, остановил свой взгляд на моем летном шлеме и, повернувшись к столпившейся «псарне», виноват, охране, рявкнул: «Прекратить издеваться над бывшими военнослужащими». Так закончилась эта памятная мне ночь.

Был ли наказан конвоир за утрату винтовки, мне неизвестно.

Иногда в барак приходил нарядчик и набирал людей на работу по принципу — «кто попался на глаза». Так я однажды был послан копать братскую могилу еще с одним незнакомым мне парнем. На сопке, где было относительно ровное место было уже выкопано несколько могил. Нам двоим надо было продолжить копку одной из могил, углубить ее до заданной глубины. Могилы были братские, предназначенные для нескольких умерших. Мой напарник сказал, что уложат покойников «штабелем» и засыплют землей. Для меня это звучало дико: как можно укладывать умерших людей, как сардинки в банку! Но размеры могилы примерно 5х5 метров с глубиной около 2-х метров убеждали меня в том, что именно так хоронят заключенных. В такой могиле вполне можно было установить артиллерийское орудие. Видно, смертность в этом пересыльном лагере была не на последнем месте.

Мне рассказывали, что в числе обслуги огромного находкинского пересыльного лагеря была команда советской подводной лодки. Это были краснофлотцы, дружно смеявшиеся на политинформации по поводу какого-то политического замечания одного из матросов. Но ни с кем из них мне не пришлось познакомиться. Бродя по лагерю, я познакомился с крымским татарином, кажется, бандитом. Будучи по убеждениям интернационалистом, я, воспитанный своей матерью в духе дружелюбия ко всем национальностям, видно, расположил этого бандита на откровенные разговоры. Он поведал мне, что в одном из пересыльных лагерей, когда его этапировали из тюрьмы, он увидел прокурора, который его посадил и требовал на суде для него смертного приговора. Этот татарин дождался ночи и, так по крайней мере он мне рассказал, войдя в барак, где спали этапники, разыскал нары, на которых спал прокурор, наверное посаженный по 58-й статье, и пригвоздил прокурора к нарам заточкой. Совершив этот акт возмездия, мой рассказчик удалился. Если его рассказ — правда, то я тщетно ищу в своей душе осуждение его поступка.

Воспоминания о пересыльном лагере в бухте Находка хочется дополнить еще некоторыми эпизодами, сохранившимися в моей памяти.

Блатные всегда охотились за вещами «мужиков», «зверей» (так они называли людей из Средней Азии), «контриков» (это были мы, «враги народа»). Помню, как воры хватали шапки узбеков и туркменов в надежде найти в шапках зашитые деньги. Но это я наблюдал еще в Хабаровской пересылке. Здесь же тупоголовое ворье в нашем бараке решило украсть у горца Идрисова его молитвенный коврик. Он очень дорожил этим ковриком и глиняным кувшинчиком для омовения по мусульманскому обряду. Жулье предположило, что в коврике зашиты деньги. Результат попытки украсть коврик для воров был печальным. Идрисов, рослый и хорошо сложенный молодой горец, схватил доску от нар и страшными по силе ударами свалил нескольких воров на землю. Но воров в бараке было, наверное, около 80 человек. Раздавались крики: «Воры, наших бьют». Орлан сказал: «Надо нам вмешаться». Я и еще несколько наших военных ребят подошли к побоищу. Драка прекратилась. Я познакомился с Идрисовым. Не помню, кто он был — чеченец, ингуш или лезгинец. Он сказал, что молельный коврик и кувшинчик дала ему мать, когда его забирали в тюрьму. Воры стояли поодаль, и я им сказал: «Дураки, на этом коврике мусульманин молится, и он ему дорог как необходимая вещь для молитвы».

Глава 22

«Сострадания достоин также тот, кто в дни скитанья,

С милой родиной расставшись, обречен на увяданье».

Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре»

Дни бежали, а мы ждали этапирования и, конечно, на Колыму. Я уже не помню всех рассказов и воспоминаний моих коллег по несчастью, одетых в военную форму. Помню несколько попыток воров обокрасть нас, военных, в ночное время, когда даже в заключении, ясно поняв свою судьбу, все же спишь. Из-под меня стянули пиджак, в котором я приехал на военную службу и который я так и не успел отправить домой из гарнизона. Кое-что в ночное время украли и у других бойцов. На воровском жаргоне это звучало так: «пополоскали по-сонику». Значит, обокрали спящего. Днем как-то подошел к нарам, на которых лежал я, один вор и намеревался что-то у меня отобрать. А у меня в козырьке летного шлема было спрятано несколько бритвенных лезвий. Одно из них я еще раньше достал — кто-то из ребят им брился.

Я спросил, что вору надо. Он ответил, что он видит нужные ему вещи. Тогда я, зажав между пальцев лезвие, сказал ему, что он сейчас может больше ничего не увидеть. Конечно он, боясь за свои глаза, ретировался.

Но вот настал день, когда стали выкликать фамилии заключенных, конечно, по определенным буквам алфавита, для этапирования. Так я был разлучен с нашей дружной «военной командой».

В ночное время нас собрали на берегу находкинской бухты. Как попало построили эту массу людей, и мы стали ждать рассвета. Я случайно попал в ряды поляков, тоже «врагов народа». Только мне не было ясно, какого народа?

Среди поляков мне запомнился энергичный майор Секунда, пытавшийся ободрить, организовать и сплотить в общем-то растерявшихся людей. Тусклый рассвет, серое небо, масса разноголосых людей, периодически слышен зов кого-то на незнакомом языке. Боже, сколько здесь разноплеменных, разноязычных людей, объединенных одной бедой: все они этапники, заключенные, рабы тех, кто бессовестно расхваливает страну как плот счастливой жизни для ее населяющих. Межу нашими рядами шныряют не воры, а воришки, т.е. те, кого по-лагерному зовут «торбохватами» и «кусошниками». Сейчас им приволье: люди деморализованы, растеряны, лишены способности сопротивляться и протестовать. Эти мелочники вырывают из рук скудные вещи и не спеша удаляются с добычей. Жертва грабежа или что-то кричит вслед жулику, или молча провожает негодяя печальным взглядом. Ведь у несчастного похищено последнее, что он имел, отправляясь в далекий, полный страданий путь. Я стою в одном ряду с поляками. Вероятно, меня сунули сюда, думая, что я тоже поляк, т.к. большинство из них в недавнем прошлом военные. А на мне военная форма и кожаный летный шлем, который я предусмотрительно застегнул под подбородком. Шапки здесь срывают и даже бросают подальше. Поляк, обычно они были жертвами такого воровского приема, устремляется за брошенным подальше головным убором военного образца, а тем временем другой жулик крадет оставленный без присмотра чемодан.

Вот около меня и стоящего справа поляка остановился очередной воришка, ищущий легкую добычу. На воле он, вероятно, был обыкновенным карманником. Воровал, надо думать, у старушек гроши, а здесь он чувствует себя крупным грабителем: ведь «контрики» подавлены злой волей, сознанием несправедливости содеянного властью. И главное — они разобщены.

Воришка оценивающим взглядом рассматривает меня и стоящего рядом поляка. Он колеблется: с кого начать, кого первого грабить. Он подходит ближе, прицеливаясь, к жертве. Он знает, что поляки, видя такую зловещую фигуру, жмутся и замирают. И вдруг я делаю шаг ему навстречу и громко говорю: «А ну, вали отсюда, гад, пока не получил по харе». Воришка отскакивает, он удивлен: «поляк» в летном шлеме заговорил по-русски, да еще недвусмысленно замахнулся, чтобы ударить. «Охотник» за чужим добром удаляется. Поляки окружают меня и благодарят. За что? Я им говорю, что надо им дружно противостоять этой мрази. Они спрашивают мое имя. «Мстислав», — отвечаю я. «Пан, поляк?» — спрашивают они, произнося мое имя — Мечислав. Я их поправляю — Мстислав — и поясняю, что я такой же несправедливо посаженный в лагерь, как и они, только я из советской армии.

Наконец, началась посадка на пароход. Заключенные, подгоняемые охранниками и овчарками, сплошным потоком хлынули на пирс и по трапу на пароход. В такой давке я потерял из виду поляков и не увидел никого из армейцев, с кем был в бараке. Пароход «Минск», приписанный к Одессе, имел два трюма — верхний и второй, под верхним, в глубине корабля. На трюмной палубе, разделяющей верхний трюм от нижнего, я оказался рядом с двумя казахами. Обменялись краткими репликами. Они ученые, преподаватели университета, растеряны и глубоко подавлены несправедливостью. Опять в давке к ним подошел вор и потребовал деньги, будучи уверен, что казахи их хитро прячут. Наглость блатных меня возмутила. Не укладывалось в сознание, как люди, находясь все в таком бедственном положении, способны на несчастье наживаться, грабить. «Отойди от них», — злобным шепотом произнес я. — «А то я тебя задавлю». Вор взглянул на мою военную форму, на летный шлем и исчез.

Вот теперь, на склоне своих лет, вспоминая эти в общем-то противные эпизоды, я пытаюсь объяснить себе, почему я так реагировал на наглость воришек, именно воришек, так как настоящий вор, уважающий себя, не станет грабить растерянного, убитого горем «мужика» или «контрика». Ведь во время лесного пожара скопившиеся у воды (реки или озера) обитатели леса не нападают друг на друга. Волк ищет спасения от огня рядом с оленем, лисица рядом с зайцем. Настоящий вор — это волк, не шакал, не гиена и тем более не пакостник-хорек.

Так почему я осмелился противодействовать этим мелким воришкам, которых воры называли «торбохватами» и «кусошниками»? Думаю, что это было от сознания собственной безысходности. Я знал, что обречен на смерть, что умру в заключении. Раньше или позднее, не все ли равно? Только не задумываясь о самосохранении можно совершать отчаянные поступки.

И вторая причина: так уж я был воспитан матерью — когда слышишь голос, молящий о помощи, или видишь безмолвные, испуганные просящие глаза, иди на помощь, забыв о себе.

Нас, этапников, подгоняли, набивая нами трюмы парохода. Моя неопытность в такого рода «путешествии чуть не обернулась для меня скверно. Я спустился в нижний трюм. Нашел место на двухъярусных нарах. Нижнее место. Стал оглядываться и прислушиваться. Крики, гнусная ругать, вопли обираемых. Ко мне подошли двое. Говорю им, что у посаженного в тюрьму красноармейца нет ничего, чем бы им можно поживиться. Ушли. Судя по плеску волн о борта, мы уже плывем. Душно, дышать нечем, пахнет мочой, у кого-то понос. Все это делается под нары. Чтобы нормально отправлять свои естественные функции, надо выбраться из нижнего трюма в верхний, и из верхнего по лестнице-трапу на палубу, где у борта сооружен деревянный гальюн. Мне стало ясно, что именно здесь, на дне нижнего трюма меня ожидает смерть. Все во мне запротестовало: нет, умереть, но только не тут в духоте, в смраде мочи и фекалий, ни за что!

Глава 23

Мой путь и долог и тернист.

Судьбой моей владеют черти.

И я — осенний павший лист,

Влекомый ветром к смерти.

М.Т.

Оставив на нарах свой жалкий узелок и сказав незнакомому соседу, что скоро вернусь, только схожу в туалет, я с трудом выбрался из нижнего трюма в верхний. Из этого трюма крутой трап вел на палубу, виден был клочок неба. Как я обрадовался этому серому небу! У трапа толпились люди, дико рвущиеся на палубу, в гальюн. На палубе у люка стоял часовой, методично ударом приклада сбрасывающий слишком активно рвущегося на палубу. Сброшенный летел на стоящих внизу у трапа. Отборная ругать, озверевшие лица. Я на минуту представил себе, как бы это все было, если бы пароход тонул. Долго не раздумывая, я решился, пока еще есть во мне силы, пробиться на палубу, на воздух, к солнцу или хотя бы к сумрачному, пасмурному небу.

И я энергично, сколько хватало сил, стал продвигаться к трапу, к желанному воздуху. Странно, но я почти не встречал сопротивления со стороны блатных, в тот момент изрядно озверевшей массы человекоподобных. Осмысливая это, я прихожу к выводу, что в то время велико было уважение нашего народа к армии, особенно к ее воздушным силам. Я говорю нашего народа, а ведь и воры, и все уголовники, все, все были частью нашего советского народа. Ведь на мне были военная форма, а на голове летный шлем. И лишь когда я был на трапе, ведущем на палубу, кто-то стал хватать меня за ноги. Но достаточно было с моей стороны нескольких «взбрыкиваний», как тот кто-то отвалился. Больше меня никто не пытался удержать. Близок выход с трапа на палубу. Надо мной нависает конвоир, дежурящий у трапа, привычный взмах винтовки, обращенной прикладом к очередному заключенному, вылезающему на палубу. Невольно зажмуриваюсь, ожидая удара. Но меня минует приклад: часовой увидел военную гимнастерку и летный шлем. Я беспрепятственно выхожу на палубу, бормоча: «Я в уборную, в гальюн». Свежий морской воздух ударяет в мое лицо, заполняет мои легкие, я глубоко его вдыхаю, и все темнеет в моих глазах, я падаю на палубу. Очнулся от резкого запаха нашатырного спирта. Надо мной склонились женщина и мужчина. «Обморок, — говорит женщина. «Наверное, врач, — думаю я, — и тоже заключенная». На вопрос, как я себя чувствую, отвечаю, что удовлетворительно и прошу поместить меня в верхний трюм, где воздух не такой спертый. «А ваши вещи?» — задают мне вопрос. «Какие у меня могут быть вещи?» — отвечаю тоже вопросом. — «Все со мной и на мне». Меня препровождают в другой трюм, в его верхнюю часть. Спускаюсь туда по трапу, и меня окликает знакомый по пересыльному лагерю крымский татарин, бандит, убивший, как он мне говорил, уже в лагере своего прокурора. Мне найдено местечко около него и его товарища. Так я плыву до Магадана. Татарин пожаловался мне, что плывем, дескать, на север, а у него легкие брюки. Я подарил ему свои армейские зимние стеганные штаны, за что он был мне благодарен и при раздаче пищи ухитрялся на нашу маленькую компанию притащить лишнюю миску пищи. Путешествие наше однажды, кажется, в проливе Лаперуза, было прервано японским военным кораблем. С него в мегафон спросили, куда плывет пароход «Минск» и с каким грузом. В мегафон с нашего парохода ответили, что курс корабля в бухту Ногаева, а везет пароход партию завербованных рабочих на строительство Магадана и на прииски. Конечно, при этом конвойная охрана «завербованных» спряталась, и японцы ее не видели. Но мы прекрасно понимали, что японцы не дураки и очень хорошо знают, что за пассажиры систематически едут на Север на советских судах.

Мне рассказывали, что такие путешествия на Север не всегда были благополучны для отправителя рабов в трюмах. Однажды охрана, спрятавшись при приближении японского военного корабля, забыла в гальюне одного заключенного, и сей «завербованный по контракту» прыгнул за борт между советским невольничьим кораблем и японским военным. Японцы его выловили и, надо думать, во всех подробностях узнали о «контрактниках» пассажирах советских трюмов. И еще мне рассказывали, как этапируемые в Магадан заинтересовались нижним трюмом, а он был заперт. Предполагая, что там продукты, блатные проникли туда. Но трюм был загружен тюками с хлопковой ватой. Кто-то из воров заронил искру. Вата загорелась. Капитан дал команду пустить в трюмы воду или пар, и задраить люки, чтобы воздух туда не проникал, и горение бы прекратилось. Весь этап погиб, но пароход был спасен! Жизнь заключенных ничего не стоила. Ведь это — рабы. Погибли эти, еще тысячи будут доставлены на прииски, рудники и лесоповалы. По прибытии в порт назначения, когда этапников выводили на пирс, то как правило, выносили в среднем 8-10 трупов. Умерших от болезни или убитых? Не все ли равно?

Глава 24

«Не будь мне мачехой, Колымская земля», —

Так многие, наверное, просили.

Этапом шли они в суровые края,

В далекие жестокие края России».

М.Т.

Сколько суток мы плыли по Охотскому морю, не могу сказать: время для меня остановилось. Ночи были светлые, значит, мы плыли в высоких широтах «белыми ночами», Погода была тихая, не штормило. Море было благосклонно, даже милосердно к рабам в трюмах «Минска». Наконец, до меня донеслись крики чаек. «Скоро прибудем на место», — подумал я. Прибыли в порт Магадан, расположенный на берегу бухты Нагаево. Было пасмурно, моросил мелкий дождик. Началась выгрузка этапа. Нас отвели в пересыльный лагерь. Здесь я познакомился с хорошим человеком, который жил с семьей на сибирской станции Могоча, работал бухгалтером. Но все это было. Теперь он был просто заключенный. Звали его Григорий Иванович Иванов. Странно, что судьба послала мне в будущем друга на Чукотке точно с таким же именем и фамилией. Не помню, сколько времени мы пребывали в неизвестности. Я думаю, что только заключенный, имеющий опыт лагерной жизни, может как-то сориентироваться и, возможно, определить свою дальнейшею судьбу. Мы — я и Григорий Иванович в этой пересыльной лагерной жизни были новички и, пожалуй, в большой мере беспомощны.

Настал день, когда нас согнали к бане для санобработки и выдали лагерное обмундирование. Григорий Иванович еще раньше дал мне пару белья (вискозного шелка). В нем, как многие считали, не заводятся вши. Перед баней крутятся подонки из обслуги с шакальими глазами. Это «друзья народа» — воры, мошенники и прочее отрепье человечества. Они покрикивают на согнанных к бане людей. Торопят, понукают, чтобы люди скорей раздевались до гола, жадно оглядывая вещи, которые люди стаскивают с себя. Особенно лакомый объект — это поляки. Их вещи, их обувь, брошенные на землю, привлекают жадные взоры лагерной обслуги. Бросать в кучу надо все свое. Мотив один — вы все обовшивели в этапе, после мытья в бане вам дадут все новое. Но зачем тогда при бане «жарилка», тепловая дезинфицирующая вещи камера? Мерзавцы из обслуги отбирали даже вещи, которые держали в руках несчастные кандидаты на санобработку. У меня на глазах обслуга грабила польский этап. Я не имел никакого «ручного багажа», все было на мне. А именно: красноармейская гимнастерка, синие суконные брюки, на голове летный кожаный шлем и на плечах бекеша на меху. Цвет ее был шинельный. Эта вещь не была армейской, в этой бекеше на меху горного козла я приехал служить в армию. А старшина Останин, этот дешевый коротышка, не удосужился отправить наши гражданские вещи, в которых мы приехали в гарнизон, нашим родным. Так получилось, что я шел по этапу в полугражданской и полувоенной форме. Около меня замер в выжидательной позе какой-то шакал из обслуги. Очевидно, накинутая на мои плечи бекеша на меху, летный шлем и, возможно, шерстяная гимнастерка возбудили в нем повышенный интерес. Шакал почуял добычу. «Быстрей раздевайся, — командовал он мне, — до гола, там получишь все новое. Кидай барахло в кучу». Я не спеша разделся, оставшись в армейских ботинках и в летном шлеме на голове. Все снятые вещи я не бросил в кучу других чужих вещей на землю, а зажал между ног. Шелковое белье, увидев которое шакал сказал: «Давай сюда», я резким рывков разорвал на половинки — рубашку и кальсоны. Шакал обматерил меня и подойдя к охраннику, стоящему у входа в баню, что-то ему сказал. И когда я вслед за другими подошел к дверям бани, намереваясь туда войти, охранник преградил мне путь, потребовав, чтобы я все вещи бросил туда, где горой высились отобранные у рабов вещи. Я молча отошел в сторону и стал у входа в баню напротив охранника. Я стоял в терпеливом ожидании, не зная даже, чего я жду. Но вот появился какой-то начальник в военной форме. По тому, как подтянулся стоящий напротив меня охранник, я понял, что он побаивается этого военного. И я, голый, в летном шлеме, держа в левой руке свои вещи, поверх которых лежала моя воинская гимнастерка, щелкнул каблуками по-военному, шагнул к этому начальнику и произнес: «разрешите обратиться». Получив разрешение, я сказал, что меня не пускают на санобработку и кивнул в сторону охранника. «Пропустить!» — рявкнул начальник. Так я помылся в бане и прошел санобработку, получив лагерное обмундирование: бушлат, должно быть сатиновые летние брюки, точнее штаны и такую же гимнастерку. Остригли под ноль, обрили все волосатые места, причем бритвой, которой брили лобок, брили и лицо. А я в это время думал о своем завистнике и гнусном негодяе Соломоне Фихе, моем лжесвидетеле. Невольно перефразируя Пушкина, вспоминал своего однокурсника Фиха словами из «Скупого рыцаря»: «…приятель»! Проклятый жид, презренный Соломон». Насколько этот негодяй, завистник и шкурник отличался от страдальца еврея Шехтера!

Сколько времени я пробыл в пересыльном лагере Магадана не могу вспомнить. Но, кажется, это пребывание было кратковременным. Дело в том, что в таких тяжелых нервных ситуациях трудно наблюдать и запоминать время, когда находишься в безысходном состоянии. Видел издали в щель в заборе в другой зоне, где помещалась обслуга лагеря, Орлана. Не удивился: ведь он бытовик — убил жену, а значит друг народа. А я, например, никого не убил и не намеревался это сделать, но зато я «враг народа» или «контрик». Мне в виде особых «благ» уготована смерть в рассрочку на тяжелых работах. В какой стране я живу? Ведь это восточная деспотия с ее непременным атрибутом — рабовладением!

Наконец наступил день, когда стали собирать заключенных на этапирование. Выкликнули и мою фамилию. Выкликали фамилии на буквы С и Т. Затем путешествие в открытых грузовиках, сидя на корточках под пристальным наблюдением конвоира, опирающегося спиной на кабину шофера. Среде-Кан. Потом водой. Дорогой познакомился с Николаем Танояном, тоже «враг народа», шахтер из Ткварчели, осталась жена и двое детей. Сидя на палубе, делим с ним пополам кусок соленой кеты и хлеб — это наш этапный паек. Прибыли в Юго-Западное горно-промышленное управление Дальстроя МВД — рудник им. Чапаева. Эх, знал бы Чапаев, за что он воевал! Лагерь этого рудника расположен в долине, точнее у подножия гряды сопок; по долине, сколько глаз охватывает, за лагерем тайга. Вся долина имеет уклон в сторону мелководной речушки, по мере повышения уровня, долина переходит в подножие сопок, а дальне сопки, местами поросшие кедровым стлаником. Проходим через ворота лагеря, нас считают и делают перекличку по формулярам, т.е. пофамильно. Нас разглядывают «старожилы». Вид у нас достаточно ободранный, поживиться нечем. Всем ясно, что нас на пересылке уже хорошо обчистили. Я слышу реплики в наш адрес. Вот стоят двое, по лагерному довольно прилично одеты. Один плотно сбитый, круглолицый и рослый с соломенного цвета волосами, другой — худощавый с продолговатым лицом с насмешливо искаженным ртом. Кто-то из них, разглядывая нас, замечает: «Ну эти в первую зиму дубаря дадут, до весны мало кто из них доживет». Потом, позднее я узнал, что круглолицего фамилия Вальман, а второго — Дремов, он был электриком в шахте.

Глава 25

«Во глубине сибирский руд

Храните гордое терпенье…»

А.С. Пушкин

Бараки, в которых, размещались заключенные, были явно не для Колымского климата. Они представляли собой огромные брезентовые палатки, снаружи обложенные большими кусками торфа или дерна, вероятно, «для тепла». Внутри по обе стороны двухъярусные досчатые нары, посередине «печка», собой представляющая вертикально поставленную железную бочку с вырубленным для дверцы боком, внутри прилажены колосники, поперечные железные толстые брусья. Перед такой печкой — кусок бочки с каким-либо топливом чаще с углем.

Вновь прибывшим выдали из каптерки по грубошерстному армейскому одеялу, матрацную наволочку и наволочку для подушки. Ответа на вопрос, чем же их набить, никто не получил. Новый этап распределили по бригадам, и «в забой направился парень молодой», как поется в известной русской песне. Лагерь и рудник Юго-Западного горнопромышленного управления Дальстроя МВД, или НКВД, назывался «рудник имени Чапаева». Я подумал, если бы Василий Иванович Чапаев увидел, в качестве туриста, «свой» рудник, он, наверное, понял бы, что он «за что боролся, на то и напоролся». Я эту фразу много раз слышал от большевиков-ленинцев, посаженных по приказу Сталина в качестве «врагов народа». Да я и не уверен, будь жив Чапаев, не попал ли бы он этапом на Колыму, как это случилось со многими героями гражданской войны, воевавшими за Советскую власть, и которых не успели расстрелять сталинские опричники.

Как я уже говорил, наш лагерь был расположен в наклонной к речке долине, у подножия сопки, а в сопке, метрах в 300-х вверх был вход в шахту. Там мне суждено было работать; со мной в бригаде был и мой этапный спутник — шахтер Николай Таноян. Он сразу стал работать бурильщиком. Я, естественно, не имеющий шахтерского опыта и никаких навыков, был поставлен отгребщиком породы для расчистки забоя. В первые же дни моей горняцкой работы у меня в бараке украли новое одеяло. На вопрос мой, адресованный дневальному, о судьбе моего одеяла, я получил выразительный ответ, состоящий из гнусной ругани. Смысл ответа: дневальный — не сторож и не обязан сторожить мое барахло. Вопрос, для чего же он, дневальный? — не получил ответа. Потом, с годами, проведенными мною в лагерях, я понял, что торговля вещами новичков, конечно, не блатных, — это источник наживы для дневального. За украденное у солидного вора дневальный мог лишиться здоровья, а, возможно, и жизни. Потеряв одеяло, я весьма спокойно отнесся к краже матрацной и подушечной наволочек. Когда поставил крест на своей жизни, когда уверен, что умрешь и никогда не увидишь тех, кого любишь, то что для тебя какие-то материальные потери? Ценность жизни выше всех материальных благ и вещей.

Размышления о ценности человеческой жизни привела меня уже тогда к ясному пониманию, что власть, вся система абсолютно равнодушна к судьбе человека, ей совершенно безразлична смерть множества людей, а все эти пропагандистские разговоры и печатные статьи о заботе советской власти о людях — все это ложь, гнусное лицемерие, ибо осужденные тоже люди. И «заботу» о нас я ощущал на себе

Моя работа на руднике им. Чапаева и жизнь в ОЛТПе этого же имени подобна жизни всех, кого злая воля обрекла на жалкую жизнь и медленное умирание. Помню, что со мною в бригаде работали двое из польского этапа: Феликс Романович Типпе и молодой, рослый, физически сильный Буйвило. Типпе был немолод и страшно угнетен своей горькой судьбой и судьбой Польши, его родины. Помню, как, подымаясь по склону сопки утром на работы в шахту, он тяжело вздыхал и тихо бормотал о жалкой судьбе и судьбе Польши, его родины. Я шепнул ему: «Еще Польша не сгинела…» Это, кажется, слова из их гимна. Он благодарно взглянул на меня своими печальными глазами. Однако, ближе к осени поляков куда-то увезли. Ходили слухи, что из них формируют части для военных действий против фашистской Германии. Я подумал, что перед этими несчастными, привезенными на Колыму и вкусившими все «прелести» советских лагерей, стоит дилемма: или сражаться за Советский Союз и Польшу против фашистских агрессоров, или сдаться в плен немцам и погибнуть в фашистских лагерях. Третьего не дано.

До сих пор мою душу тревожит одно загадочное явление: 22 июня 1941 года наша бригада, как обычно, вышла с вахты лагеря на работу, было раннее утро, тепло, светило солнце, обещая жаркий день, и вдруг… в моих ушах ясно зазвучали крики: «Ура! Ура! Ура!» О начале войны мы еще ничего не знали. Я упорно прислушивался, нет, сквозь какую-то трескотню и шум, стоящие в моих ушах, я продолжал слышать неоднократно повторяемые крики «ура». И вот теперь на склоне своих лет я думаю: не был ли это момент, когда погиб мой двоюродный брат Борис, с которым я рос в семье тети в Нижнем Новгороде. Мы очень любили друг друга…

Глава 26

«Люди гибнут за металл…»

Мефистофель. Гуно. Опера «Фауст»

Только значительно позднее, когда я был в лагере на Чукотке, я узнал, что Борис Николаевич Пачев, очевидно, погиб в первые же дни войны под Гродно.

Не помню, через сколько дней после начала Отечественной войны начальник лагеря собрал заключенных под навесом летней столовой и сообщил о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Обращаясь к нам, заключенным, он выразил уверенность, что «партия и правительство» примут решение освободить нас, вооружить и направить защищать свою страну и этим искупить свою вину.

Стоящий рядом со мной уголовник произнес: «Дали бы волю, да оружие, ох, и гульнул бы я». Я понял, как он думает «гульнуть». Посмотрел на него пристально и сказал: «Мы, кого зовут «контриками», вас, «гуляющих» и грабящих, постарались бы побыстрее пострелять». Видно, много было в моих словах и взгляде озлобленности, он промолчал. Итак, фашистская Германия напала на нас. «Фашистская», — сказал начальник лагеря. Вспомнилось мне, что совсем недавно, в армии нам запрещалось произносить слово «фашистская», надо было говорить — «национал-социалистическая». В библиотеке была изъята книга академика Тарле «Марксистсо-ленинская историческая наука против фашистских фальсификаторов истории». На политзанятиях политрук говорил красноармейцам удивительный вздор о том, что воевать с нами Германия не будет, подписан договор о ненападении, что успехи строительства социализма в СССР убедили Гитлера в необходимости в социал-националистической Германии тоже строить нечто подобное. И главное — войны не будет. И это говорилось в 1940 году!

За шутливое искажение фамилии фашистского министра иностранных дел Рибентропа на Рибентриппера сажали на гауптвахту. А когда на политинформации я доказывал политруку Качану сущность и агрессивность фашизма и приводил в доказательство высказывания Сталина о фашизме, он, возражая мне, говорил, что это устарело и что надо верить официальным данным, публикуемым в центральной прессе. Так убаюкивалась мысль о неизбежности войны с Германией. А потом, когда фашисты напали, стали лидеры наши болтать о внезапности нападения, о вероломности, о неожиданном повороте событий. Только позднее стало ясно, что эти официальные заявления были попыткой заморочить людям головы и оправдать свою недальновидность и даже глупость.

А мы, заключенные, продолжали работать в шахте рудника имени Чапаева. Исчезли заключенные поляки. Говорили, что из них формируют армию для борьбы с фашистской армией. Да, что в душе поляка будет преобладать — ненависть к фашизму и фашистам или «любовь» к коммунизму и советскому режиму? Об этом думал я, работая в горняцкой бригаде.

Работа в шахте не могла лишить меня возможности думать, вспоминать прожитое, и от этих воспоминаний в сопоставлении их с роковой действительностью становилось еще тяжелее на душе.

Работал я отгребщиком, расчищая забои от обломков пустой породы и руды, последняя была особенно «весома». Ведь это был кассетерит, оловянная руда. Работал я также откатчиком, толкая перед собой груженую рудой вагонетку, которая весила не менее полутонны. Самое тяжелое было, когда одно из колес вагонетки соскакивало с рельса, вагонетка «срезалась», как говорили тогда. Откатчику надо было «дрыном», т.е. толстой дубиной, используя ее как рычаг, «подважить» вагонетку, иными словами приподнять ее край и поставить на рельсы. Я никогда не отличался большой физической силой, и такое «подваживание» вагонетки, казалось мне, вытягивало из меня все жилы. Работал я и крепильщиком в шахте. Нас несколько крепильщиков, среди них были немолодые мужики, направляли крепить бревнами (стволы лиственницы) новые выработки и гезенки. Гезенк — это вертикальная подземная выработка, что-то вроде колодца, соединяющая разные ярусы шахты, не имеющая выхода на поверхность. Помню, когда я стоял на крепёжене в гезенке примерно на высоте метров шести от нижнего яруса шахты, а до верхнего еще было метра три, сверху на меня посыпалась порода. Разных размеров куски падали сверху, а я прятал голову и плечи под верхнюю крепежину. Однако все же несколько солидных кусков породы ударили меня по плечам, и я едва держался, стоя на толстой крепежине, чтобы не сорваться вниз. Работяги мне говорили, что мне повезло на этот раз. Видно моя смерть где-то задержалась в пути.

Колымское лето 1941 года было жаркое, прохлада шахты, как мне казалось, освежала, несмотря на тяжелую работу. Начальником нашей шахты была назначена молодая женщина, горный инженер, Елена Игнатьевна Норд. Мне думается, что ее, выпускницу горного института, «распределили» на такую работу. Главное, что особенно хочу отметить, мы заключенные, с особой бережливостью отнеслись к этой скорее всего девушке и всячески старались помочь ей и обезопасить ее пребывание в шахте. Мы не могли обращаться к ней со словами «гражданин начальник», абсурдно было бы и «гражданка начальник». Мы звали ее по ее имени и отчеству: Елена Игнатьевна. Она смело в сопровождении заключенного бригадира или заключенного горного мастера лазила по выработкам в шахте, по гезенкам, давала указания. Если учесть, что охрана с оружием не имела права зайти даже в штольню, то безопасность Елены Игнатьевны обеспечивалась только самими заключенными. Для нас она была тем милым и добрым, что покинуто нами, возможно, навсегда и что сейчас именно было так для нас, узников, дорого. Работу в шахте нарушил крик «Танояна завалило!» Николай Таноян, мой товарищ по этапу, с ним я делил этапную пайку, горняк из Ткварчели. Я бросился к гезенку, который вел к выработке второго яруса шахты. И вот я, стоя на коленях около лежащего навзничь Николая, вглядываюсь в его лицо. В затылок мне кто-то порывисто дышит. По запаху одеколона или духов понимаю, что это она, Норд. Лицо Николая еще не выражает того, что называется маской смерти. Живые карие глаза широко открыты и как бы выражают удивление. Но я понимаю, что это уже смерть — из ушей течет кровь. Я обеими руками поворачиваю его голову, наклоняя то в правую, то в левую сторону и слышу, как булькает кровь, которая вытекает из ушей и носа. Слышу: «Он живой? Живой!» Это голос Елены Игнатьевны. С трудом отвечаю: «Елена Игнатьевна, он мертв». Она не верит и взволнованно просит: «Приведите его в чувство». Мне очень тяжело видеть смерть человека, с которым недавно говорил, с которым когда-то на палубе, где сидели этапники, делил пайку. «Елена Игнатьевна, я отдал бы свою левую руку, чтобы он был жив, но он умер», — говорю я. Подоспел гормастер и рабочие. Осторожно вынесли Танояна из шахты и в домике-конторе положили на деревянный топчан. Я и Норд все время находились около него. Появился главный инженер Бочарошвили. Норд умоляет меня делать искусственное дыхание, увы, мертвому. Она плачет, а я, чтобы успокоить ее, делаю искусственное дыхание. Бочарошвили, осведомившись о моей фамилии, говорит: «Толмачев, не мучайте мертвого, этим его не сделаете живым». Потом он спрашивает меня, разбираюсь ли я в медицине. Я отвечаю, что обладаю познаниями в медицине. Бочарошвили задает мне вопрос, отчего произошла смерть Танояна. Я отвечаю, что рухнувший на бурильщика закол ударил его по голове, и смерть наступила мгновенно от перелома основания черепа. Он не понимает, и тогда я поясняю примером: если ударить по перевернутому глиняному горшку, по его дну, то обломаются его края. Главный инженер понимает. Норд все плачет. Я понимаю ее. У нее, вчерашней студентки горного института это первая смерть в шахте. Позднее Норд сказала мне, что мой диагноз смерти Танояна подтвержден. Она назначила меня экспедитором этой шахты, и я стал со склада в долине, точнее в распадке между сопок и тайгой, носить и возить в вагонетке бремсберга в шахту электролампы, бурильные молотки и т.п.

Бресберг — это рельсовая дорога по склону сопки от шахты до бункера внизу; по рельсам с помощью лебедки, установленной около шахты, движется вагонетка, вниз с рудой, вверх порожняя или с экспедитором (вроде меня) и материалами для горных работ.

Глава 27

В моих страданьях грев ковался,

Презрение к живому богу,

И ненависть копилась понемногу.

Излить же душу не пытался

Тая свой гнев и о стране тревогу.

М.Т.

Лето 1941 года на Колыме, там, где находился я — Юго-Западное горно-промышленное управление Дальстроя МВД — было жаркое. Мой ослабленный организм реагировал на жару частыми и обильными кровотечениями из носа. Пожилой заключенный посоветовал мне, чтобы прекратить кровотечение, подымать вверх руку, именно ту, которая соответствовала ноздре, откуда шла кров. Вроде, стало помогать.

Нас, работяг рудника им. Чапаева, огорчила весть, что инженер Норд Елена Игнатьевна рассчитывается и уезжает. Жаль, очень жаль, т.к. такого гуманного отношения к нам уже, конечно не будет.

И вот наступил день, когда Елена Игнатьевна сдавала то, что числилось за нею, т.е. кое-какой шахтерский инструмент. Принимал у нее это хозяйство какой-то «вольняга», въедливый формалист. Елену Игнатьевну уже ждала автомашина (грузовик, попутного рейса), а по описи не хватало несколько кувалд, лопат и кайл. Расстроенная, чуть не плача, она обратилась ко мне с вопросом, как же ей быть. Я, все же экспедитор, поговорил с парнями, разумеется ворами, из числа наших шахтеров. «Булка хлеба и лопаты, ломы и кайла будут», — был ответ. «Где возьмешь?», — спросил я. «А вон там траншея, в ней брошен инструмент, и я с напарником принесу все», — отвечал мне этот ловкий и сообразительный парень. Инструмент был доставлен и сдан по ведомости, но не хватало шести или восьми кувалд. И опять заартачился принимающий шахту осел. Тогда я вспомнил, что в главном стволе шахты есть кладовка, где лежат связанные проволокой кувалды, без ручек. Но только что произвели отпалку, густой дым от аммонала желто-ядовитым облаком выползал из шахты. И я решился. «Толмачев, ты куда?» — закричал гормастер. «В шахту, за кувалдами», — ответил я и нырнул в дым. Прикрывая рот и нос рукавом, с трудом дыша, я все же добрался до кладовки и ощупью захватил две связки кувалд, надеясь, что их хватить для отчета. Задыхаясь и кашляя, я выбрался наружу. Долго с другом дышал. Шахта была принята, и Норд сказала, чтобы я проводил ее. Некоторые вещи ее были собраны, и она спросила меня, как ей отблагодарить меня за то, что я сделал. Она считала, что эти кувалды для отчета по описи могли стоить мне жизни, так как после отпалки надо ждать, когда шахта проветрится, а не нырять в аммональный дым. «Вы курите?» — спросила она. Я ответил отрицательно. От денег я тоже отказался, но Елене Игнатьевне очень хотелось хоть чем-то отблагодарить меня. Я сказал, что если ей не трудно и она не боится, то пусть, приехав на Большую Землю по написанному адресу отправит эти несколько строк, что я при ней напишу своей маме. Она согласилась и взяла мой краткий привет той, кто мне был дороже всего — матери. На обороте был написан адрес, по которому надо было послать письмо.

Узнав, что я не курю и никогда не пил вино, а люблю сладкое, Норд насыпала мне в пакет шоколадных конфет. Я пожелал ей счастливого пути. Забегая вперед, скажу, что письма мама не получила. А по некоторым смутным источникам новостей, пароход, плывущий с пассажирами и грузом из Магадана, был в Охотском море торпедирован неизвестной подводной лодкой. Возможно, что эта милая девушка с такой северной фамилией — Норд, погибла.

Лишения лагерной жизни и общение с людьми, не утратившими способность мыслить, все больше вносили ясность в мое сознание. Я прекрасно понимал, что те блага, которые официально назывались завоеваниями Октября, пионерские лагеря, бесплатное образование и здравоохранение — все это было хорошо. Но я с детства усвоил понятие «хорошо» и «плохо», «можно» и «нельзя», и конечно, «надо». От моего аналитического взора наряду с «хорошо» не ушло и «плохо». И этого «плохо» было много: лицемерие и ложь вождя и его окружения, тяжелый гнет «глаза и уха» государева, явные, бросающиеся в глаза массовые репрессии, являющиеся человеческими гекатомбами. И все это в «самой свободной счастливой строящей социализм» стране. Вопиющие противоречия слов и дел Сталина. Загадочные смерти около него и чудовищные обвинения тех, кто был предан своей стране. Становилось ясно, что практика диктатуры Сталина явно шла вразрез с агитационной болтовней для народа, такого доверчивого, подчас просто темного или запуганного страхом занесенного над головой клеветнического обвинения во всех смертных грехах.

Словом: «Молчи, скрывайся и таи все думы и мечты свои». Вот именно таи все мысли, иначе найдется «патриот» и донесет на тебя, тем показав свои верноподданнические чувства к обожествленному «вождю мирового пролетариата, отцу всех народов, мудрому учителю, продолжателю учения Маркса, Энгельса, Ленина» и прочее, и прочее. Только наивные или просто глупые считали, что весь произвол и беззаконие, творимые карательными органами страны, совершались без ведома Сталина. Перефразируя Некрасова: «вот узнает барин, барин всех рассудит». Но, барин-вождь» все знал, и все это кошмарное злодеяние творилось с его ведома и по его указанию.

Если в лагерях кто-либо по неосторожности высказывал правду о нашей действительности, его «венчали» новым сроком, добавляя еще какой-нибудь пункт 58-й статьи. Медленно в мое сознание вползала мысль, что у власти в стране советов стоят не те, что демагогической болтовней не могут прикрыть они весь ужас и страдания миллионов людей.

Глава 28

«Кто пострадал, тот не забудет»

Цицерон

Приближалась осень. Я снова работал в шахте. С отъездом Норд, вероятно, нарядчик, надо думать, не за так, назначил нового экспедитора. Маленький эпизод всплывает в моей памяти. За кражу у меня перчаток (еще с воли) я бью морду «Машке», пассивному педерасту, утехе блатных. Он взывает к ворам о помощи. Мой аргумент: «У кого, сволочь, крадешь? У такого же заключенного, обиженного прокурором и судьями?» Драку прекращает вор-конокрад. Он на воле воровал лошадей вместе с лихими цыганами. Он говорит воришке-педерасту: «Ты что не видишь — он (кивок в мою сторону) же война (т. е. военный), и жизнь ему совсем не дорога». Опять моя военная гимнастерка и летный шлем убеждают зрителей мордобоя в весомости, если не моих кулаков, то словесных аргументов. Мой летный шлем и военная гимнастерка, а также моя сдержанность в речах соблазнили на довольно странные беседы со мной одного из лагерников. Это был крупный и сильный молодой мужик по фамилии Кравец. Говорили, что он из банды Короля. Об этой банде говорили, что эта кулацкие сынки, попав в лагерь, они не признавали никаких законов уголовного мира, т.е. отбирали еду и вещи у всех: у «мужиков» и у блатных. Активно сопротивляющихся тихо убивали. Когда до наших стражей дошло сознание опасности в лагере такой организованной банды, банду Короля разбросали по разным лагерям. Разговоры этого бандита по фамилии Кравец, все время вращались около одного — могу ли я управлять самолетом. Уж очень моя военная гимнастерка и летный шлем убедили Кравца, что, как я догадался, в случае нашего совместного побега, добравшись до аэродрома, можно улететь. Куда? Я убедился еще раз, что масса тела не способствует увеличению массы ума. Наивность, я бы сказал, ущербность мышления Кравца меня уже в это время не удивляли. Чаще всего большинство из уголовного мира не отличались способностью мыслить, оценивать обстановку, объективно и широко понимать действительную жизнь за пределами лагеря. Забегая вперед, скажу, что Кравец все же совершил побег, уговорив одного вора (кажется, его фамилия была Скачков), уйти в тайгу. Охрана их настигла, и бандит Кравец, спасая свою жизнь, сдается, а вор Скачков, вооруженный топором отчаянно сопротивляется. Финал один: Скачкова пристрелили, а Кравца привели в лагерь. За побег он получил добавку к сроку.

Нашему руднику и поселку вольнонаемных при руднике потребовались подсобники. Так я попал в подсобную бригаду, которая на ответственность бригадира работала без конвоя в поселке и по лагерю. Бригадиром был опытный немолодой плотник. Ему было разрешено носить бороду. Я не знаю, был ли он из колхозных мастеров, умельцев на все руки, был ли он из сектантов, но главное — это был степенный, знающий свое дело человек. И еще несколько «мужиков», как говорили блатные, составляли опытное ядро этой подсобной бригады, потом были те, функция которых были — «подними и брось», «подержи и понеси». Но нарядчик лагеря подбирал в бригаду подсобников не воров, т.к. бригада работала и в поселке вольнонаемных, и надо было исключить из ее деятельности квартирные кражи. Подсобниками у «мужиков»-плотников были «контрики» и те, кто когда-то претендовал называться интеллигентом. Моим напарником по пилке дров и другим подсобным работам был человек, с грустью вспоминавший о московской консерватории. Я тактично не выспрашивал его о прошлом, и потому мне до сих пор неизвестно, был ли он преподавателем консерватории или окончившим ее музыкантов. Его фамилия была Скриль. Приятным голосом он часто, беседуя со мной, напевал песенку, где были слова: «Запах анемона…» Все другие слова я забыл. Однажды бригадир и его крепкие мужики подрядились что-то делать кому-то из вольнонаемных. Наше присутствие не было необходимо. «Отдыхайте», — сказал бригадир. Скриль и я сели на песок около ручейка. Неподалеку в яме лежали крупные коричневого цвета куски чего-то, что я вначале не мог определить. «Это мука», — сказал Скриль. «Да, — подтвердил я, рассмотрев поближе содержимое ямы, — «Но она актированная, испорченная», — заметил я. «Ее можно есть», — заявил Скриль и, набрав несколько твердых коричневых кусков в железную банку трехкилограммовой емкости, и залил эту «муку» водой из ручья. По его просьбе я помог разжечь костер. Вскоре эта мучная «затеруха» закипела. Ложки мы всегда носили с собой. Скриль, дуя на ложку этого варева, стал есть. Он предложил и мне отведать этого «кушанья». Я своей ложкой зачерпнул из котелка и попробовал нечто, напоминающее мучной клей коричневого цвета. Таким мучным клеем, помню, клеили обои. Горечь во рту заставила меня выплюнуть этот мучной клей. «Не ешьте, это испорченная мука, можете отравиться», — закричал я. Но Скриль продолжал есть это ядовитое варево. На другой день Скриля в бригаде не было, а несколько позднее я узнал, что он умер. Голоден тогда я был не меньше Скриля, но что остановило меня от употребления в пищу отравленной муки? Разум или инстинкт? Инстинкт волка, не хватающего отравленную приманку? Или разумное, ясное понимание опасности?

У меня появился новый напарник. Мы вдвоем пилим дрова «вольнягам», колем дрова и носим в сарай или в дом. За это нам дают хлеба. Напарник вдвое старше меня, ему лет 50. Молчалив. В беседе со мной о моем осуждении «по закону» проявляет прекрасное знание статей Уголовного кодекса. В лагере, когда его спрашивают некоторые любопытные, отвечает, что убил прокурора. Я догадываюсь, что он сам бывший прокурор, но тщательно это скрывает. В самом деле, если бы блатные узнали, что он прокурор, утро следующего дня он бы не увидел.

Однажды меня и моего молчаливого напарника назначили в распоряжение заведующего продуктовым складом на поселке. Надо думать, нарядчик сознательно послал на склад не воров. Целый день мы, по указанию заведующего складом, передвигали и перетаскивали ящики, мешки, бочки с разнообразными продуктами. Тут были разные консервы, копченая и соленая кета, крупы и макаронные изделия, печенье и сухофрукты. Мы, довольствующиеся лагерной баландой и мизерной порцией каши, только облизывались, глядя на это продуктовое богатство, и вдыхали манящие запахи копченостей и соленой рыбы. Когда окончился наш рабочий день, мы нерешительно попросили у заведующего складом хлеба. Велико было его изумление. «Как, вы целый день проработали среди продуктов и еще голодны?!» — вскричал он. На его удивление я с искренней дрожью в голосе ответил: «Но мы ничего не взяли, ничего не съели из этих продуктов». Он посмотрел на нас, как на дураков. А мы были честные дураки, воспитанные идеологией, вбитой в наши головы о священности социалистической собственности. Хлеба он нам дал. Мы так ему понравились, что он у нарядчика выпросил нас и на другой день — заканчивать работу в складе. Мы снова работали на складе продуктов, а «прокурор», мой напарник сказал: «Жизнь разрушила все наши представления о честности и понятия порядочности». После такого высказывания он украл три соленых кеты и спрятал в кустах кедрового стланика. Работу на складе мы закончили рано, и заведующий складом на прощанье дал нам хлеба (одну булку на двоих), одну соленую кету на двоих, сказав при этом, чтобы мы съели это, не принося в лагерь. Ожидая, когда бригадир нас окликнет, чтобы идти в лагерь, мы расположились среди кедрового стланика и съели данное нам и еще одну из украденных «прокурором» рыб. А две он спрятал в корнях куста стланика. На следующий день я работал в бригаде, а моего напарника не видел. Наведавшись к месту, где были спрятаны две кеты, я их не нашел. Я понял, что «прокурор» уже перевоспитался, он усвоил лагерную мораль: «умри ты сегодня, а я — завтра».

Глава 29

Нomo homini lupus est

Все больше чувствовалось приближение осени. Однажды выпал первый снежок, правда, на следующий день он растаял, и опять установилась ясная, но довольно свежая погода. Как-то после работы бригадир и «мужики»-подсобники, раздобыв на поселке овощи, решили сварить в бараке для бригады овощной суп. Я и еще один паренек из нашей бригады «кочегарили» у печки. Варево, именуемое супом или щами, еще не закипело, когда какой-то блатной с довольно мрачной рожей взял наше ведро с «супом» и понес вглубь барака. Оказывается у него на нарах лежал приятель с «мастыркой». «Мастыркой» в лагерях называлось искусственно сделанное повреждение своего тела, чтобы не работать. При разоблачении такого «умельца» его «работа» над своим телом называлась членовредительством, а увиливание от работы не длительное время расценивалось как контрреволюционный саботаж (статья 58-14). «Мастырщику» добавляли срок, и он из вора превращался в «контрика». Увидев, что ведро с овощной похлебкой изъято таким наглым способом наши мужички-плотники заволновались и заохали. И более ничего! Так они были напуганы на этапах и пересылках произволом блатных и попустительством охраны. Я пошел к этой парочке воров, сидевших на нарах с ложками в руках. «Суп еще не сварился», — сказал я им и забрал ведро, грозя ошпарить этих негодяев горячей похлебкой. Ведро снова было поставлено на печку, чтобы доварить это овощное блюдо. Наш суп уже закипал, когда я, отойдя за топливом для печки, обнаружил, что этот вор снова забрал ведро, и наши старшие по бригаде и бородатый бригадир снова проявили свою нерешительность. Опять они что-то стали протестующе бормотать. А вор тем временем со своим искусственно-больным напарником уже приступили к трапезе. Я подошел к ним и сказал: «Здесь одни овощи и нет мяса». Потом я из-под матраца своего бригадира взял его плотницкий топор и, подойдя к этим двум негодяям, сказал: «А сейчас будет мясо». Тогда стащивший у нас ведро с похлебкой прямо в белье побежал от меня, а я за ним с топором. Он по свежему снежку обежал вокруг барака и скрылся где-то, наверное, спрятался в другом бараке. Конечно, я на своих опухших от цинги ногах не мог догнать его, но он достаточно ясно понял мое намерение зарубить его.

На другой сопке стали бурить новую штольню. Я уже работал на подноске крепежного материала. Это были довольно толстые высотой с человеческий рост или немного выше бревнышки — сырая, только что спиленная лиственница. И вот такую тяжесть надо было тащить метров 300 вверх к штольне. Я, изнуренный авитаминозом и скудной лагерной пищей, с трудом носил на плече эти крепежные бревна. Более того, тяжесть ноши и общее ослабление организма влекли одно неприятное проявление всего этого, медленно убивающего здоровье и жизнь человека, — я каждые 10-15 метров пути вверх по тропе этой сопки останавливался, чтобы помочиться. Конвоиру такие остановки не нравились, и он «стимулировал» движение к штольне подносчиков этих бревнышек ударами приклада винтовки в спину, угрозами применить штык (даже штыком пропорол мне бушлат) и отборной руганью. В отношении меня и некоторых других он выкрикивал вперемешку с чисто лагерной руганью такие слова, как «фашисты», «контрики», «враги народа». В общем все то, чем напичкана его тупая голова. И я не выдержал: не употребляя лагерную лексику, я высказал все, что о нем и о ему подобных думал, о их «героизме» в расправе над безоружными цинготными заключенными. И это тогда, когда родина отбивается от настоящих фашистов. Самое бранное слово в моих словах, обращенных к этому конвоиру, было «сволочь», «отброс человечества». Он шел за мной и лаял на меня по-лагерному, а я смеялся обзывал его «героем», «гадом» и «сволочью». Дойдя до входа в штольню, я сбросил с плеча свою ношу, а этот пес остановился метрах в 30 от меня и в ярости навскидку выстрелил в меня из своей винтовки. И… промахнулся. Должно быть, руки тряслись. Второй выстрел был уже в небо: бригадир подбил ему винтовку вверх.

Глава 30

«Мольбы и стоны здесь не выживают —

Хватает и уносит их поземка и метель,

Слова и слезы на лету смерзают, —

Лишь брань и пули настигают цель.»

Владимир Высоцкий

Пришлось мне работать помощником взрывника. Вгрызаясь в сопку, мы взрывали вручную (с факелом) пробуренные бурильщиками шпуры, предварительно начинив их аммоналом и завершив начинку детонатором с бикфордовым шнуром. Штольня уже протянулась метров на 60. Были проложены рельсы, и по ним откатчики в вагонетках вывозили то, что оставалось после отпалки, т.е. после взрывов. Взрывником был бандит Измаилов, его помощником «враг народа», террорист Толмачев. И это не было случайностью: на опасных работах чаще всего работали заключенные, наделенные щедрой рукой советского правосудия наиболее опасными статьями Уголовного кодекса.

Так однажды, забив в шпуры патроны с аммоналом и детонатор с выведенным наружу шнуром и все это плотно с помощью длинной палки (подобием шомпола) заполнив глиняными в виде колбасок пыжами, мы стали факелом поджигать выведенные наружу шпуры от детонаторов. Вслух считаем, должен быть 21 шпур, 20 подожжены… а где же 21-й? Контрольный шнур в руке взрывника, на котором насечки, скоро догорит. А где же 21-й шпур? Ведь если он не будет взорван, то при очередном бурении от взрыва может погибнуть бурильщик. Бур наткнется на детонатор «отказа» и взрыв неминуем. Наконец при свете факела и керосинового фонаря мы отыскали 21-й, он подожжен. «Беги!» — кричит взрывник, и, припустившись бежать добавляет: «Сейчас рванет!» Бегу вслед на ним, свернуть некуда, штольня — прямой коридор. Впереди — светлое пятно выхода, на его фоне фигура-силуэт Измаилова. Сзади, за моей спиной — смерть. Рвануло… над моей головой просвистел кусок взорванной породы, на счастье мое, лежит на боку вагонетка, ныряю в ее кузов, поджимаю ноги, свертываюсь в клубок, а взрывы следуют один за другим. По привычке считаю — 19, 20 и 21. Все! Отпалка закончилась без отказа. Удушливый дым взорванного аммонала захватывает штольню, ползет к выходу. Кашляя, бреду к выходу и слышу, как снаружи кричит взрывник: «Толмачева убило!» Я появляюсь, и все удивлены. Жив и даже не ранен, чьи-то недоверчивые руки ощупывают меня «Жив, Жив», — говорю я. «Струсил?» — спрашивает взрывник. Отвечают, что было страшно, когда по кузову вагонетки где я съежившись лежал, барабанили куски породы, летевшие со страшной силой. Люди смеются.

Наступила зима, выпал снег, он покрыл сопки и долину. Новая шахта уже работает. Проложен по клону сопки бремсберг. Ветер упорно заметает снегом рельсовую колею бремсберга. Нас заставляют чистить от снега рельсы. Но… лопату бросишь, три лопаты наметет моментально. Парни ругаются и говорят: «Мартышкин труд». Холодно, ветер забирается под бушлат, продувает ватные стеганые, не первого срока носки, штаны. Конвоир ругает нас и требует, чтобы мы, несмотря на метель, чистили бремсберг. Ему тепло: он в добротном полушубке, в валенках и на руках меховые рукавицы.

В нашей бригаде работает Вальман (я о нем упоминал в 24-й главе). Он бросает лопату и решительно направляется в теплушку. Конвоир требует, чтобы он вернулся и продолжал работать. Вальман возражает, говорит, что замерз и что в такую пурговую погоду чистить бремсберг бессмысленно. Конечный результат препирательства: стрелок-конвоир стреляет, и Вальман убит.

Нас снимают с этой нелепой в пургу работы. Снегу выпало немного, еще только начало ноября. Сильно устаю на работе. Рабочий день — 12 часов. Питание — скверное — лагерная баланда. Это «щи» из зеленых листьев капусты и пополам разрубленных некрупных селедок. На второе какая-нибудь каша. Ячневая сечка, перловка, горох или чечевица. Порции скудные и в столовой копошатся те, что вылизывают миски после блатных, которые ухитряются питаться лучше, так как повара на лагерной кухне тоже воры.

Несмотря на дневное утомление, часто ночью просыпаюсь от криков. Это кричат замерзающие в изоляторе «штрафники». Сажают в этот рубленый из толстых бревен лиственницы изолятор без печки с грунтовым полом тех, кого по своему усмотрению надзиратели и охрана считают нарушителями лагерного распорядка. Сажают в белье, и это когда температура воздуха —3 — 30 градусов С! Ночью раздаются крики: «Дежурный! Дежурненький! Выпусти, замерзаю!» Крики настолько пронзительны, что в конце-концов «дежурненький» идет к изолятору (изолятор на возвышении, на специально разровненной площадке), гремит запор. Голос: «Замерз, вот я тебя погрею». Сухой щелчок револьверного выстрела. И… несут еще недостреленного в медпукт, В руку ему всунут камень. Он надрывно дышит, с каждым выдохом из его рта хлещет кровь. Охранник говорит: «Напал на меня, я защищался». На вахте и на вышке могут быть спокойны — все по закону, и главное — ночных криков больше нет.

Да, хочу добавить, что приятель убитого Вальмана, электрик Дремов (глава 23) в эту же зиму замерз, спускаясь из шахты в лагерь, он решил в сарайчике для аммонала переждать пургу и заснул вечным сном. Так два приятеля, предсказывающие этапному пополнению смерть в первую же зиму, сами ушли в эту зиму в небытие.

7 ноября 1941 года нашу бригаду после работы днем (12 часов на открытом воздухе) ночью выгнали чистить от снега автотрассу. Дорога была сильно передута снегом, и машины не могли отвозить руду на обогатительную фабрику.

На эту ночную работу нас окриками, бранью и ударами прикладов подгоняли охранники. На трассе при свете фар застрявших автомашин я увидел груду лопат, которые разбирали заключенные, чтобы приступить к работе. Передо мной один старик-заключенный, видно хозяйственный и аккуратный в прошлом человек, стал выбирать лопату получше и пошире. Конвоиру показалось, что он долго копается, и конвоир с маху ударил старика прикладом к грудь. Старик, охнув, покатился с косогора вниз в долину. Я не сказал, что автотрасса вилась около сопки, с одной стороны сопка, в с другой — обрывистый склон в долину.

Я не выдержал и, глядя на конвоира, сказал: «Вот и поздравил нас с Великой Октябрьской революцией, с праздником!» Конвоир озлобленно направил на меня штыком вперед свою винтовку. В этот момент фары автомобиля осветили меня. И я, рванув бушлат, выставил навстречу штыку охранника свою грудь в военной гимнастерке. И, глядя на этого взбесившегося пса, сказал: «Что ж, я думал, что эту гимнастерку проткнет японский штык, а оказывается — русский». Увидев мою гимнастерку и летный шлем, который я продолжал носить и который не раз уже меня выручал, охранник отдернул винтовку и произнес: «Вспомнил…»

Глава 31

«Не веди, начальник, сам дойду.»

«Лучше кашки не доложь, но от печки не тревожь.»

Лагерный фольклор

Мне пришлось постигнуть значение трех «Д»: дистрофия, диспепсия, деменция. Три роковые «Д». Если к этому еще добавить побои, наносимые заключенные дегенератами-охранниками, и умерщвление прямое или косвенное в штрафном изоляторе, то, пожалуй, полностью вырисовывается картина жизни и смерти человека в сталинских лагерях. Ускоряет приближение смерти и труд, весьма тяжелый при 12-ти часовом рабочем дне. О питании и говорить не приходится. Зима завладела Колымой. Снег и мороз добивали людей. Все больше в лагере появлялось «доходяг», т.е. изможденных, истощенных, пораженных цингой людей.

Фельдшер лагеря рудника имени Чапаева Олег Георгиевич Потехин, кажется, ленинградец, (за что он был осужден, не знаю) говорил мне, что зима многих унесет на тот свет. Потехин, узнав, что я обладаю медицинскими познаниями, сочувственно относился ко мне. Внезапно для нас, заключенных, был собран этап из наиболее ослабленных. Это был очередной лагерный сюрприз. К этому надо было привыкнуть. И не сразу мне удалось усвоить, что в лагере каждый следующей день совершенно непредсказуем. Возможно, хотя я не уверен, что Потехин посоветовал нарядчику включить и меня в состав этапа, так как подумал, что смертность в лагере растет, а я могу быть следующим кандидатом в «жмурики». И надеясь, что на новом месте мне «повезет», зачислил меня в этап. Впрочем, это только мои домыслы. Очевидно, в то время я еще верил в добрые помыслы и дела людей. Жизнь в дальнейшем убила эту веру.

Руки мои к тому времени зажили. А случилось со мной следующее, из лагеря нас под конвоем погнали в тайгу, надо было на своих плечах из тайги принести шести или восьмиметровые бревна — спиленные раньше лиственницы. В тайгу за этими бревнами ушло 10-12 человек, в их числе был и я. Цинга давала себя знать. Ноги мои при каждом шаге как будто ступали по надутым резиновым подушкам. Чтобы спасти десны и зубы я жевал луб лиственницы, а в лагере от цинги пили приготовленный из лиственничной «лапки» — иголок чай. Горькую терпкую жидкость готовили, заливая кипятком в деревянной бочке нарезанную массу игл лиственницы.

Итак, мы шли в тайгу за бревнами (начальство затеяло что-то строить в лагере). Я ковылял одним из последних. Бригадир вернулся ко мне и сказал, чтобы я подобрал упавшего и с ним вернулся в лагерь. Дав мне такое задание, бригадир поспешил к началу колонны работяг. Колонна — это слишком громко сказано: я уже говорил, что было нас 10 или 12 человек и один конвоир. Пройдя сотню-другую метров по протоптанной людьми в снегу узкой тропинке, я увидел лежащего ничком работягу-заключенного. Я стал его поднимать, но он мычал что-то нечленораздельное и не имел сил, чтобы встать. Я понял, что колымский мороз сделал свое дело — сознание у несчастного уже было потеряно, наступило то, что называют общим переохлаждением организма. Я пытался его поднять, но сил моих на это не хватило: ноги, пораженные цингой, меня самого еле держали. Тогда я стал на колени и подлез под него, потом поддерживая его, беспомощного и мычащего, стал отжиматься с этой ношей от снега, на котором мы с ним волей судьбы оказались. Наконец, я встал с этим парнем на своих плечах и, покачиваясь, пошел назад, к лагерю. Моя ноша периодически что-то мычала и соскальзывала с моих плеч. Я одной рукой зацепил его за карман бушлата, а другой за ворот. Сколько я прошел, мне трудно сказать, но парень, как мне казалось, становился все тверже и все тяжелее, и упорно сваливался с моих плеч. Тогда я зубами сбросил с обеих рук свои обледеневшие рукавицы и голыми руками крепко схватил его за одежду. Сколько было сил я поспешил, правда, не думая о своих руках. Мороз в тот день был, вероятно, не меньше – 40 градусов. До лагеря я не дошел, а с трудом добрел до лагерной бани на берегу ручья. Там мылась какая-то бригада заключенных. Я перешагнул порог бани и, теряя сознание, упал вместе со своей ношей. Мне потом говорили, что тот, кого я нес, при падении на пол бани застучал по доскам, как мерзлая баранья туша. Кто-то увидел мои совершенно белые кисти рук и, не долго думая, сунул мои руки в тазик с горячей водой. От нестерпимой боли сознание вернулось ко мне, и я дико закричал. Парня, которого я вынес из тайги, спасти не удалось — от умер от переохлаждения организма. С кистей моих рук от обморожения сошла «перчатками» кожа с ногтями. И после лечения, которое давало мне возможной передохнуть от горных работ, — этап на рудник имени Лазо.

И вот в сопровождении охраны, одетой в добротные полушубки и обутой в валенки, нас, человек 40-50, пригнали к воротам лагеря Лазо. Наши конвоиры ушли в помещение проходной, где обычно дежурят охранники у ворот. Там топится печь, тепло им всем, слышен громкий смех. А мы стоим и коченеем от мороза. Нас впускать в лагерь не торопятся. Но наша одежда и обувь не для колымского мороза. Люди дрожат, трясутся от холода. Блатные злобно матерятся. Их отборная ругать адресуется не только «псарне» — охранникам, но и всему режиму и укладу жизни в нашей стране. Один из воров, одетый в кальсоны и потрепанную телогрейку, которая из-за дыр и полного износа не греет, начинает кричать, требуя, чтобы быстрее впустили нас в зону. Его крик подхватывает вся масса этапников, крик превращается в дикий, звериный вой. «Концерт» охране не нравится, охранники с отборной руганью загоняют нас в лагерную зону. Там нас расселяют по баракам. На другой день это «трудовое пополнение», состоящее из ослабленных цинготников и дистрофиков, распределяет нарядчик по бригадам.

Я попадаю в шахтерскую бригаду. В бадье нас спускают вниз, не знаю, на сколько метров в глубину планеты. В бадье же по окончании трудового дня (12 часов!) извлекают из глубины. Тяжелая работа не улучшает самочувствие цинготника или дистрофика. Я и еще один, по физическому состоянию мне подобный — (его фамилия была Бондаренко) — особенно не понравились бригадиру. Мы не выполняли производственное задание (норм тогда не было, или о них не принято было говорить). Бригадир за то, что мы не смогли выполнить задание, решил нас наказать и, когда всю бригаду поднимали наверх, оставил меня и Бондаренко на ночь «заканчивать» то, что мы не смогли сделать в дневную смену. Бондаренко заплакал и запричитал. В его словах я между всхлипываниями и сморканием различил жалобу, что он оставлен без обеда (лагерной баланды!) и что страшно оставаться ночью под землей. Потом он стал меня уговаривать приступить к работе и доделать то, что мы не смогли сделать за смену. В ответ на его плач и стенания я засмеялся. А потом сказал, что дорабатывать то, что из-за своего физического состояния не смог сделать за день, ночью я не буду. Сказал, что в шахте не так холодно, как снаружи на поверхности, что я буду спать и ему советую. Пусть мы остались без пищи, но зато отдохнем, выспимся до прихода дневной смены. Сон хоть немного восстановит наши силы. Мои речи убедили Бондаренко, и мы, найдя в шахте удобный тупичок, «легли на грунт» и заснули. Утром нас разбудили голоса нашей бригады. Бригадир дал наши пайки хлеба нам, за что ему большое спасибо. Это было человечно. Потом, пристально поглядев на нас, сказал: «Сидите и ничего не делайте, мать вашу…» Конечно, нас списали из этой бригады. «Доходяги» для шахты не годились.

Познакомился в этом лагере рудника им. Лазо с Цесельским. Судя по его осведомленности в области политики, иностранной техники, я понял, что «на воле» он был не простой заурядный человек. Думаю, что он работал, может быть, в таком ведомстве, о котором вслух нельзя было говорить. Судьба Цесельского была весьма плачевна. В борьбе за существование он, уже явный «доходяга», изобрел довольно странный способ выжить: надел старую стеганую телогрейку, сверх нее лагерный бушлат, тоже на вахте, и, защитив таким способом тело от побоев, в столовой, когда бригадиры получали хлебные пайки для бригады у хлеборезов, хватал с подноса пайку, нырял под столы и, спрятавшись там, поспешно съедал украденную пайку хлеба, не обращая внимания на пинки. Кончилось это для него плохо: по жалобе бригадиров, у которых он хватал хлебные пайки, он был посажен в штрафной изолятор. Охрана, разумеется, его раздела до белья. Он там простудился и умер в больнице лагеря от двухстороннего воспаления легких.

Был в нашей стране народный комиссар речного флота Пахомов. Как «врага народа» его «верный сын партии» Ежов уничтожил, а сын Похомова оказался на руднике Лазо. Он работал в ремонтных мастерских и с единомышленниками готовил, как говорили, восстание заключенных. На токарном станке эти смелые люди изготовляли самодельные гранаты, начинять их намеревались аммоналом. С детонатором эта железная цилиндрическая граната, очевидно, была достаточно опасна. Но… нашелся «патриот», он предал их всех. Пахомов и его единомышленники, говорят, были расстреляны на руднике им. Лазо.

Информации о ходе войны мы, заключенные, разумеется, не получали. Но, кто способен был еще думать, кое о чем догадывался. Я не случайно говорю о способности думать, так как дистрофики, люди истощенные, страдающие авитаминозом и цингой, превращались в живых с замедленными движениями голодных роботов. На них часто сыпались удары более сильных и здоровых уголовников и пинки охранников. Конечно, в числе таких, страдающих деменцией, были не только политические, но и уголовники, т.е. те, кто в этой борьбе за существование не сумел выкарабкаться.

Внутри лагерной зоны вдруг соорудили еще маленькую зону, т.е. большой барак-палатку, огороженную колючей проволокой. Туда поместили, собрав со всего лагеря, всю 58-ю статью. Около меня на нарах лежал парень, который мне сообщил, что он сын адмирала Семенова. Отца расстреляли, а сына отправили на Колыму. Я эту особую изоляцию воспринял с достаточной ясностью: на фронтах для нас плохо (тогда решалась судьба Сталинграда), и мы, как у хорошего хозяина кролики в загоне в любой момент (если фашисты возьмут верх) можно кроликов зарезать: они под руками.

Глава 32

«Заплатишь ли, бессовестный злодей,

За пот и кровь измученных людей?»

М.Т.

По состоянию здоровья я, как непригодный к работам в шахте, был переведен в бригаду на наружные работы. Немногочисленная бригада (человек 10-12) работала на склоне сопки, перегоняя лопатами от одного человека к другому по металлическому желобу руду до бункера, к которому подгонялась грузовая автомашина. Когда бункер наполнялся рудой, открывался в бункере люк, руда сыпалась в кузов автомобиля и затем отвозилась на обогатительную фабрику.

Попал я в бригаду Иогана Кнехта, которого почему-то называли «Костя». Меня удивило, как в войну с фашистами над заключенными русскими ставят бригадиром Ганса Кнехта. О бригаде Кнехта скажу несколько слов. Прежде о тех, кто не работал, но процент выработки начислял себе хороший.

Сам Ганс Кнехт, его помощник-уголовник, татарин, который подгонял и бил работяг, затем в теплушке сидел за столом старичок в очках, единственных грамотный среди этих паразитов, он оформлял наряды и выписывал проценты выработки, и еще молоденький воришка, который следил за печкой, исправно ее топил, чтобы бригадиру и всей компании было тепло. В теплушке отсиживался и конвоир. Назначение молоденького воришки мне разъяснили другие заключенные. Этот юноша был пассивный педераст, «жена» Ганса Кнехта. Итак, мы, 10 работяг, перегонявших руду лопатами по желобам на склоне сопки, обрабатывали четырех паразитов, которые писали себе наши проценты выработки. В бригаде на этих желобах работали инспектор кавалерии Киевского военного округа, летчик Милов или Минов (точно не помню) и те, чьи имена или фамилии я забыл. От истощения и работы на холоде мои товарищи по бригаде вдруг внезапно исчезали. Возможно, не все умирали, но на прежнюю работу они не возвращались. Непосредственно за нашей работой следил помощник бригадира Кнехта уголовник-татарин. В руках он держал лопату с длинной ручкой, и вот этим черенком лопаты он подгонял ослабленных и озябших людей. Конечно, он все время не торчал около нас, предпочитая греться в теплушке вместе с Гансом Кнехтом. Время от времени он появлялся около нас, «стимулируя» нашу работу ударами черенка лопаты. Однажды он ударил меня. Я немедленно нанес ему ответный удар не ручкой лопаты, а самой лопатой, стараясь попасть ему острой штыковой лопатой по горлу. Но для этого удара я шагнул вперед, и моя нога поскользнулась на гладкой блестящей поверхности металлического желоба. Острый край моей лопаты вырвал из его бушлата кусок ткани с ватой и пуговицей. Испуганный татарин с криком буквально скатился по склону сопки и кинулся в теплушку к Кнехту. Кнехт вышел из теплушки и позвал меня. Держа лопату в правой руке, я спустился на ровное место недалеко от теплушки. Иоган Кнехт приближался ко мне с ломом в руках. «Брось лопату!» — скомандовал он. Я бросил лопату и, глядя на эту свиную розовую морду ненавидящими глазами сказал: «Ганс, если ты меня ударишь, я зубами вырву твое горло».

«Иди в контору», — сказал Кнехт. Конторой он называл теплушку, где грелись и отсиживались эти подонки. Там конвоир, взяв со стола линейку, ее ребром несколько раз ударил меня по правой руке (по тыльной стороне кисти). Я с любопытством посмотрел на этого дегенерата в военной форме и сказал: «Вам, очевидно, доставляет удовольствие это делать». Тогда он прекратил бить мою руку линейкой. После работы меня вызвали к «куму», как в лагере заключенные звали оперработника. Функция этого чина НКВД заключалась в оформлении новых дел на провинившихся, по мнению администрации, заключенных, а также он занимался вербовкой «стукачей», т.е. лагерных осведомителей, доносчиков из числа заключенных. «Кум» задал мне вопрос, почему я отказался работать. Я понял, что в теплушке старичок в очках, по распоряжению Ганса Кнехта, состряпал на меня лживую бумагу. Я ответил «куму», что от работы не отказывался, но на наносимые побои ответил ударом на удар. Потом я выразил удивление, как получилось, что бригадиром назначен Иоган Кнехт. Кто его назначил? И это тогда, когда на нашу страну напала фашистская Германия. Как получилось, что эта свиная харя, этот упитанный немец в хорошем обмундировании командует ослабленными и больными людьми? «Кум» отпустил меня, не ответив на мои вопросы. А я был переведен в аналогичную бригаду вора Игнашкина. Видно, Кнехт решил избавиться от меня — уж слишком много ненависти прочел он на моем лице. Бригадиры Кнехт и Игнашкин, вероятно, договорились о моей дальнейшей судьбе. Игнашкин поставил меня направлять лопатой на склоне сопки куски породы в желоб, который был коротким. Я должен был стоять выше желоба и лопатой направлять мчащиеся сверху куски и глыбы породы, а может, руды Значительно выше меня на площадку перед входом в шахту выкатывалась вагонетка, опрокидывалась и куски породы, скорее всего — руды, большие и малые летели вниз, скакали и проносились по воздуху. Попадание одного такого даже некрупного куска в голову означало смерть. К счастью, посреди сопки был вкопан довольно толстый столб высокой метра в два. Я спасал свою голову и по возможности тело от бешено летящих кусков. Я понял, что меня умышленно обрекли эти два негодяя — немец Ганс Кнехт и вор Игнашкин — на смерть. А когда это произойдет, то легко объяснить несчастным случаем на производстве. Одним «контриком» будем меньше. В бригаде Игнашкина был один парень, тоже вор который «косил», т.е. притворялся немым. Он внизу открывал люк бункера, когда приходила автомашина. Так этот «немой», увидя, куда меня на явную смерть поставил бригадир, разразился отборной руганью в адрес бригадира, обвиняя всю эту гнусную компанию в стремлении убить меня. Меня тут же убрали с этого опасного места. Я не знал этого «немого», не помню его имени и прозвища. Единственное, что я мог сделать, — это сказать ему: «Спасибо, друг».

И вот я уже в третьей бригаде с аналогичными трудовыми обязанностями. Снова склон сопки, железный желоб и мы, доходяги, лопатами перегоняющие руду по желобу в бункер. Большинство из нас, работающих на этой передвижке руды, явно были во власти роковой для заключенных алиментарной дистрофии. Я никогда не слыхал о галлюцинации обоняния, но такие галлюцинации наблюдаются медициной. Об этом я узнал значительно позднее. Тогда же был поражен, стоя у желоба на склоне сопки, я явственно вдыхал запах жареных котлет. В другой день в воздухе разносился запах жареных маминых пирожков. Голодная слюна заполняла мой рот, а запах вкусной еды продолжал тревожить, окружая морозный воздух таким манящим, таким чарующим ароматом. Мои коллеги по работе негромкими, явно ослабленными, голосами вспоминали, как вкусно готовили еду мать или жена, перечисляли особенно вкусные кушанья. Я понимал, что колымский мороз, дистрофия нас добьют. Одежда на нас тоже была не для Колымы с ее морозами и ветрами. Странно, что каждое мытье в бане заключенным выдавали один раз трусы, другой раз кальсоны. Все это из обыкновенной хлопчатобумажной ткани. И вот стою я на морозе, на мне ватные стеганые рваные штаны, в дыры, где нет ваты, просвечивает синее в «гусиной коже», как у дохлой вороны мое бедро. Я в этот промежуток между двумя банями ношу холщовые трусы под рваными штанами. И вот настал день, когда я потерял сознание и, ткнувшись головой в кучку руды в желобе, упал туда. Работяги были настолько физически слабы, что вынести меня на руках со склона сопки на ровное место не могли. Мне потом рассказывали, что кто-то «догадался», и меня уложили в желоб и спустили вместе с рудой в бункер. Под бункером в это время стоял грузовик, и шофер, увидев что в бункер с рудой спускают тело человека, разразился отборной матерщиной. Я, или то, что я представлял, проявляя слабые признаки жизни, вместе с рудой упал в бункер, а потом и в кузов автомобиля. И шофер, когда убедился, что я еще жив, пригнал машину не на обогатительную фабрику, а в лагерь, где я, все еще в глубоком обмороке, передан был на попечение медицинских работников, «помощников смерти», как их называли заключенные. Потом была так называемая «слабосилка», т.е. на 10 или 12 дней я и еще несколько дистрофиков были помещены в отдельное с двухэтажными нарами помещение. Одежду у нас отобрали, и мы после санобработки в одном белье «нежились» в очень теплом отделении, вероятно, лагерной больницы. Спасибо медикам — они на этот раз спасли мне жизнь.

Питание было под контролем лагерной медицины, нам его приносили и раздавали, ничего у нас не украв. Хоть «наркомовская» норма питания и была скудной, но она выдавалась в «слабосилке» без утайки. От цинги регулярно пили горькую терпкую настойку стланика или иголок лиственницы.

Тепло и отсутствие подневольного труда на морозе и колымском ветру, а также много свободного времени располагало меня углубиться в мысли. Анализируя свое положение и положение тысяч таких же, как я, рабов, я пришел к выводу, кто главный палач и убийца, и где его резиденция. Этот кремлевский затворник был главным шахматистом, играющим на шахматной Доске Смерти. А все прочие разных рангов были соучастниками этой дьявольской Пляски Смерти. Здесь же на Колыме нас убивала в рассрочку мелочь: палачи, дегенераты и разные отбросы человечества.

Глава 33

«Отечество наше страдает

Под игом твоим, о злодей!»

П.А. Катенин

Лежа на верхних нарах в этой «слабосилке» и наслаждаясь теплом, когда, как мне казалось, каждая молекула моего тела с жадностью впитывала нагретый воздух, я предавался своим мыслям. Ничто не отвлекало меня, и я задумался.

Мысль о том, что я, как и многие, обречен на смерть, что медленное умирание, «смерть в рассрочку» щедро отпущена мне властью. Да, советской властью, правительством «первого в мире социалистического государства», что мне уготована смерть в стране, где так «вольно дышит человек». Уверенность, что никогда не увижу свою мать, Аню и всех близких и родных мне людей, все более овладевала мною. И все более я утверждался в мысли, что этот главный — Иосиф Джугашвили с партийной кличкой Сталин — все знает, и все эти зверства творятся с его ведома. Повелитель жестокостью нагонял страх и принуждал к повиновению. И вся «страна социализма» прославляла его! Слабосилка, где я находился, в лагере рудника имени Лазо (Юго-Западное горно-промышленное управление Дальстроя МВД) лишь на время продляла наше существование. Возможно, что слабосилка была организована по инициативе медицинских работников лагеря. Ведь большинство медиков были заключенные, а среди них не так уж много было сволочей. Как пример гуманного отношения приведу факт, рассказанный мне одним заключенным, который лежал в лагерной больнице и был выписан после лечения. Он сказал, что в регистратуре больницы работает заключенный командир крейсера «Красный Кавказ». Спасибо тем, кто вопреки гибельному заданию, спущенному свыше, пытался спасти клейменных тавром «врагов народа».

Я понял, что много было людей, которые солидаризировались с властью «за боюсь», как говорили заключенные. Страх за себя и семью, надо думать, запирал критические уста, а у многих отверзал уста для славословия.

Пребывание мое в слабосилке закончилось и был я направлен в подсобную бригаду, которую использовали на наружных работах. Несмотря на некоторую передышку от мороза и тяжелых работ, я все же был слаб и движения мои были замедлены, я двигался, как во сне и понимал, что это тоже болезнь. Помогая рабочему (заключенному) на пилораме, я наступил на обрезки дерева, поскользнулся и упал грудью на пилораму, где бешено вращалась циркулярная пила. Я упал, невольно подставив бок пиле, полетели обрывки бушлата и вата. Рабочий на пиле, с лицом белым от ужаса, выключил рубильник и отчаянно заорал. Прибежал бригадир, бледный, он кинулся ко мне. Но я уже стоял на своих ногах и не чувствовал никакой боли. Бригадир ощупал меня, задрал на мне бушлат и поддетую под ним телогрейку, обнажив мой бок, он убедился, что зубья циркулярки, разорвав бушлат и телогрейку, на какие-то миллиметры не достали до тела. «Ну и счастлив же ты!» — воскликнул он. Не менее его я сам был удивлен, что не лежу с выпущенными из меня внутренностями. На разных работах пришлось мне работать, все больше ощущая, как тают мои силы. И все больше убеждаясь, что я обречен, что мне суждено умереть здесь, на Колыме.

Глава 34

«Но раб есть раб, и не в его власти решать свою судьбу.»

Саббатини «Одиссея капитана Блада»

Незаметно режим в отношении 58-й статьи как-то ослаб. Наша внутренняя зона, куда мы были водворены, не проверялась, ворота были нараспашку, и мы свободно ходили по большой зоне, а некоторые переселились в другие бараки. Только позднее я догадался, что мы обязаны тому факту, что Сталинград не пал, что Красная армия добилась ряда успехов на фронтах. Необходимость расстрела осужденных по 58-й статье отпала. Приближалась весна, зима 1942 года была на исходе. И опять чины Дальстроя МВД решали нашу судьбу. На руднике Лазо стали собирать этап. Конечно, каждый начальник лагеря старается отправить в этап всех тех, кто ему не нужен. В этап идут «доходяги», т.к. они не работники, штрафники, т.е. разные мелкие шкодники и очень редко воры, которых не назовешь кусочниками или торбохватами. Таким образом, в этап зачисляются ослабленные, нередко кандидаты на тот свет, и всякая воровская мелочь. И вот нас в теплый весенний день доставили в Сеймчан. Пересыльный лагерь состоял из нескольких больших бараков-палаток. Двухъярусные нары. Чисто, сквозь брезент потолка светит солнце. В том бараке, куда вошел я, людей мало, просторно, и я выбрал себе место на верхних нарах. Вероятно, недавно из лагеря уже ушел этап, а после санобработки помещений приняли наш этап. Около меня держится какой-то парень тоже с рудника Лазо. Я его не знаю, но чувствую, что ему одиноко. Его товарищи по бригаде в этап не попали, и он решил держаться около одного из лагеря в военной гимнастерке, т.е. около меня. О себе он ничего не рассказывает, да это и не принято в лагерной жизни. Редко бывают среди заключенных задушевные беседы. Ночи светлые, «белые», как обычно в высоких широтах после ухода зимы. На верхних нарах пусто. Ложусь, конечно, одетый, по соседству парень с Лазо и неподалеку какой-то цыган. Он не стар, но лицо его изрядно потрепано. Рано утром просыпаюсь, левый карман гимнастерки расстегнут, исчезла фотография Ани и кое-какие мелкие бумаги. Денег у меня не было. От моего резкого движения просыпается парень, мой спутник по этапу. «Пополоскали», — говорю ему. «Это он», — кивает он на цыгана. Цыган притворяется, что спит. Наваливаюсь на него и крепко сжимаю его горло. Парень садится ему на ноги. Животный ужас в его глазах. «Гад, — шепчу я, — крохобор, сейчас подохнешь». Парень, сидя на ногах цыгана, обшарил его. «Куда девал?» — спрашиваю. Цыган глазами указывает на потолочную балку, на которую натянут брезент палатки-барака Достаю то, что он украл: самодельный из голенища сапога бумажник и в нем фото Ани и моя армейская фотография. Мы отпускаем цыгана. «Живи, сволочь», — говорю на прощанье я. Цыган исчезает.

Наконец нас согнали на перекличку перед этапированием. Куда? В какие гибельные места нас, как негров-рабов в не столь уж далеком прошлом, повезут? Какой-то полуграмотный тип в военной форме, должно быть самый образованный из охраны, по формулярам стал выкрикивать фамилии заключенных, отбираемых на этап. Выкликнутый отвечал: «Я» или «Здесь» и отходил в сторону к куче уже отобранных для этапа и охраняемых. Но вот я услышал, как грамотей» выкрикнул мою изуродованную им фамилию. Впрочем передам это в транскрипции: «Толмачев, он же Мостислов, он же Павлович». «Я», — выкрикнул я, а стоящие рядом со мной блатные с уважением посмотрели на меня. Это надо же: у парня три «кликухи», т.е. клички. Видно опытный и отпетый человек! Потом мы плыли вниз по Колыме. Плыли для меня в неизвестность. Но ведь раб и не должен знать, куда его везут. Некогда и неграм, когда их из Африки везли в трюмах парусников в Америку, не сообщали маршрут путешествия. Плаванье наше протекало без каких-либо существенных происшествий. Запомнился только один эпизод, когда я потребовал, чтобы баланду получали, соблюдая очередь, так как тут все равны и нет особо важных. Тогда ко мне подскочил один из воришек, тип, имеющий весьма потрепанный вид. Молод, но заостренное худое лицо с впалыми щеками землистого цвета, полубезумные глаза — все говорило мне, что этот воришка на воле злоупотреблял морфием или кокаином. Ощерясь своим узкогубым ртом, показывая свои гнилые зубы, он бросился ко мне драться. Ударил меня головой в подбородок, «взял на калган». Я не ожидал этого, видя в нем просто нервного, точнее психопата. Получив от него удар, я с правой руки дал ему крюк по голове и одновременно левой рукой сильно ударил его в грудь. Он отлетел от меня и чуть не упал, его поддержали своими руками другие воры. Он что-то выкрикивал ругательное в мой адрес. Я различил слово «падло». «Ты сам падаль», — возразил я, — и не грози мне, живи спокойно, чтобы тебя такого бешеного не задавили». Позднее я узнал, что его фамилия «Счастный». Фамилия чешская, но явно не настоящая. Скорее всего кличка, превращенная в фамилию. В результате этой потасовки губы мои от удара головой этого психопата были разбиты об мои еще не выпавшие от цинги зубы. Миску баланды я отдал одному из своих соседей по этапу.

Наконец наше плавание по Колыме закончилось. Мы прибыли в Зырянку. Это район Верхнеколымска на правом берегу Колымы. Сфера Колымского речного управления Дальстроя МВД (КРУДС). Центральный лагерь в Зырянке, там же и все управление лагерей по реке Колыме, все начальство во главе с начальником КРУДС Ткаченко. Начальником Управления лагерями был Никаноров. После основательной санобработки мы вошли на территорию лагеря. Меня поразила чистота лагеря и порядок в бараках. Еще больше я был удивлен питанием заключенных. Нас сразу зачислили на получение питания по «горной категории». Это 900 г. хлеба в день и трехкратное питание. Хлеб выдавался по 300 г. в каждый прием пищи. Умный, очень толковый и достаточно гуманный (по тем обстоятельствам) начальник лагеря Чудинов прекрасно понимал, что привезли заключенных на Север для того, чтобы они работали, так как уничтожить их можно было на месте, не затрачиваясь на перевозку. А раз привезли так далеко, то надо, чтобы люди работали. А чтобы работали, их надо кормить для поддержания их сил. Так, надо думать, рассуждал Чудинов. Дополнительно к лагерному «наркомовскому» пайку Чудинов организовал доставку на лагерную кухню колымских налимов. Это рыба 1,5-2 м длиной, и она шла на питание заключенных в качестве добавки. «Боже, — думал я, — если бы так питались мои близкие там в Горьком (Нижнем Новгороде) ». Поварами работали не блатные, не урки, а бывшие командиры Красной Армии Стрелков и Заборонок, вероятно, посаженные по делам, когда уничтожали весь генералитет нашей армии во главе с Тухачевским. В лагере я увидел и воровского «пахана» Сашку Питерского, он же Александр Лаптухин. Того самого, который во время ночных обысков курил трубку, невозмутимо поглядывая на охранников, а около него «шестерки» берегли две матрацные наволочки, до верху набитые вещами. Это было в Находке, но похоже, что и здесь, в Зырянском лагере, он чувствовал себя неплохо. Вор в законе, авторитет, который если будет работать, то не прикладая рук, а процент ему запишут хороший. Охрана, правда, не нянчилась уголовниками. Сажали в изолятор, строптивых били, часто совершали налеты в бараки с обысков. Хорошо была поставлена осведомительная службе, т.е. достаточно было стукачей, тех, кто в «оркестре» состоял, где дуют и стучат. Стучат «куму», т.е. оперативному работнику, оперу.

Глава 35

«Переноси с достоинством то, что изменить не можешь.»

Сенека

Я, учитывая опыт тех, кто пострадал от «патриотов»-информаторов, замкнулся в себе и стал более молчалив, чем словоохотлив. За время отбывания срока в Зырянском лагере мне пришлось работать на разных работах. Работал в бригаде, готовившей посадочную площадку для военных и транспортных самолетов, перегонявшихся из Америки к нам, на Запад в районы боевых действий. Наверное, все эти поставки, как военные, так и продовольственные, были по так называемому Ленд-лизу. Но нам в то время заключенным, лишенным какой-либо информации, это не было известно.

Работал я и в порту Зырянки грузчиком или, как принято говорить, докером. Мне постепенно стал ясен сталинский метод уничтожения людей, попавших в мясорубку советской законности. В лагере вроде бы и не было доходяг, каких было много в лагерях рудников им. Чапаева и им. Лазо. Но были истощенные и больные пеллагрой и алиментарной дистрофией. Это были из контингента тех этапов, что шли в Зырянку с приисков и рудников. Естественно, что тех, кто все же мог хоть как-то работать, использовали на подсобных работах.

Я довольно быстро физически «пришел в себя». И это для меня было загадкой. Возможно, способность организма моего к относительному восстановлению объясняется тем, что я никогда не отравлял себя алкоголем и никотином. Да и питание в Зырянке намного отличалось от того, какое было в шахтерских лагерях, где администрация не следила за расходом продуктов, где все было поставлено на произвол блатных. Где процветали такие, как Кнехт, Игнашкин, разное ворье. Обыкновенным работягам от отпущенных для питания продуктов доставались крохи, а на разводе — приклад винтовки в спину или дубинка обслуги (из воров) по спине, конечно, доходягам. Здесь же, в Зырянском лагере, если ты держал себя спокойно, уверенно, не нарушал лагерного порядка, не дерзил охранникам, то шансов получить на разводе пинок или укус овчарки было меньше.

Со мной в бригаде, разгружавшей морские баржи с продуктами, работал молодой вор. Фамилию его я забыл, все и я тоже звали его Ленчик. Он почему-то уважительно относился ко мне. То ли потому что я был старше его, то ли моя статья 58-8 — политическое убийство, террор, внушала ему уважение. Ведь это не карманная кража! В условиях заключения, когда злая сила обрекла тебя на гибель, отняв у тебя молодость, здоровье и дорогих твоему сердцу близких, ты имеешь возможность пересмотреть многие внушенные тебе ранее этические нормы. Когда ты заключенный, посаженный в колымский лагерь ни за что, почти уверен, что живым не вернешься к матери, переоцениваешь догму о неприкосновенности социалистической собственности и сознательно, работая докером, берешь себе что-либо из продуктов питания, которые таскаешь в склад на своих плечах, то твоя человеческая совесть оправдывает твой поступок. У тебя власть отнимает жизнь, а ты отнимаешь у власти эту возможность и стремишься продлить свою жизнь.

Вряд ли так рассуждали воры, мои однобригадники. Они просто брали и ели все, что можно было тайком от часового и дежурного по производству охранника, съесть. Наиболее умные ели на работе, а не несли взятое в лагерь. Бригады, работавшие по разгрузке и штабелеванию продуктов в порту Зырянки, при возвращении после работы в лагерь тщательно обыскивались охраной. У тех, кто нес в зону какие-либо продукты, все отбиралось, нередко такого «несуна» били и обязательно сажали в изолятор. Изъятые продукты, естественно, были трофеем охраны.

Я постиг одну истину: содержимое моего желудка не поддается обыску, а карманы моего бушлата и вся одежда, подвергнутые тщательному осмотру, всегда были пусты. Так текла моя докерская жизнь. Бывало так, что шкипер морской баржи, которую мы разгружали, просил нашего бригадира, чтобы парни из бригады не портили груз, не разбивали много ящиков с продуктами, а брали на бригаду один ящик и ели потихоньку консервы, не унося их на территорию складов или в лагерь. Нередко шкипер предоставлял в распоряжение бригады камбуз баржи. Тогда бригадир оставлял в камбузе двух парней кулинарить, а остальные лихо работали, разгружая баржу. Шкипер был доволен скоростью разгрузки, а бригада выделяла по два-три человека для обеда в камбуз. Остальные работали, бригадир, конечно, толковый бригадир, внимательно следил за процессом насыщения бригады и за не прекращающейся ни на минуту разгрузкой баржи. Однажды, когда мы разгружали ящики с консервами, бригадир спросил меня: «Толмачев, можешь ли ты уронить ящик на палубу, чтобы он сразу раскололся?» «Сделаю», — ответил я.

Выхожу из трюма с плоским ящиком на плечах. В нем консервы — сардины. «Спотыкаюсь» на палубе, и ящик падает с моих плеч углом на железную палубу. Треск, из расколотого ящика сыпятся банки, плоские с надписью «Сардины». Бригада быстро расхватывает банки. Издали шкипер смотрит на это и говорит бригадиру, чтобы разбитый ящик не выбрасывали: нужен для списания.

Муку штабелюем на высокие очень прочные подмостки. Часть бригады на штабелевке, часть разгружает баржу, и мешки с мукой нам подвозит грузовик с газгольдером, который топится деревянными чурками. Цилиндр газгольдера очень горячий. Один из бригады в разрезанном мешке с мукой, добавив туда воды, месит тесто. Лепешки наклеиваются на цилиндр газгольдера. Автомобиль, вернувшись с берега от баржи, нагруженный мешками муки, снабжает нас испекшимися лепешками. Видит ли это часовой, стоящий на верхушке штабеля мешков с мукой? Наверное нет.

Сегодня лепешки делает Ленчик. Я затаскиваю из кузова автомобиля мешок для штабелевания и слышу ругань и мальчишеский голос Ленчика. Его бьет какой-то парень, не слишком юный на вид. Подхожу и спрашиваю, за что он ударил парнишку. Тот с руганью обещает и меня избить, он замахивается. Бросаюсь к нему вплотную и правой рукой с силой стискиваю ему горло. Он хрипит, выпучив глаза. Я прижимаюсь к нему, и он не может размахнуться руками. Я твердо заявляю ему, что он забыл закон воров: он вор и бить вора без веских причин не имеет права. Я его отпускаю, и мне становится смешно: я — «контрик» преподаю воровскую мораль!

Его фамилия Погосов, и он, конечно, не бандит, не из крупных «авторитетных» воров. За него никто не заступился, так как понимают, что прав я, а Ленчик — пострадавший от дурного настроения физически более сильного. Погосов угрожает меня убить, на что я отвечаю, что жизнью не дорожу, но с удовольствием прикончу при случае его. Ребята смеются, и инцидент исчерпан. Ленчик с собачьей преданностью привязался ко мне. Несчастный парнишка! Познакомился я в лагере (живем в одном бараке) с Иваном Никишихиным. Статья бандитская — 59-3. Он в прошлом шофер. О его деле я слышал еще, когда был студентом на последнем курсе института. Тогда общественность требовала ему расстрела. Суть дела: легковая машина, которой управлял Никишихин врезалась на большой скорости во взвод красноармейцев, шагавших по шоссе. Никишихин мне откровенно сказал, что он и его друг с девушкой перед этой роковой поездкой «погуляли», то есть друзья выпили и поехали покататься. Никишихин был шофером на служебной легковой машине. Друг, не имеющий прав на вождение, попросил «порулить». Иван передал ему руль, и все произошло, когда за рулем был друг, а не Иван. Кто-то из красноармейцев погиб, несколько было изувечено. Иван все взял на себя, так как прекрасно понимал, что не имел права передавать руль автомобиля. Расстрел ему заменили десятью годами. Он был старше меня, держался спокойно, я бы сказал солидно. То ли пережитое наложило отпечаток на психику, то ли статья страшная обязывала держаться замкнуто и с достоинством.

Ко мне он относился благожелательно. Наверное, это отношение было вызвано спокойным, выдержанным моим поведением, сочувствием ему, а может и моей террористической статьей.

Глава 36

«Несчастье побеждается только сопротивлением».

Андре Шенье

Никишихин работает мотористом на катере, иногда приносит хлеб. У него на вахте буханку хлеба не отбирают, так как это не продукт из склада. Однажды ко мне в бараке подошел, точнее неслышно приблизился вор по фамилии Котик, кличка «Кот». Круглая голова, небольшие прижатые к голове уши, слегка вздернутый нос, острый внимательный взгляд. Быстрые поистине кошачьи движения, бесшумные шаги, вся его фигура создавала впечатление чего-то кошачьего, хищного и одновременно ладного, я бы сказал изящного.

«Здорово, землячок», — обратился ко мне приветливо Кот. «Почему землячок?» — спросил я. «Так ты же из Горького». Я не скрыл своего удивления. А Кот продолжал: «Тамару Малюгину помнишь?» Да, я помнил эту девочку, с которой учился в седьмом классе. «А я ее брат Витька», — заключил это «земляцкое» знакомство Кот. Я вспомнил, что у Тамары был брат, который отбился от рук семьи, путался с воришками, избрал такой жизненный путь, какой вел только к тюрьме. «Никогда не говори никому о моей настоящей фамилии», — добавил Кот. Я, конечно, обещал.

Однажды блатные, из числа авторитетных воров, среди них Котик, играли, сидя на нарах, в карты. Неподалеку я, лежа на своей постели (нижние нары), читал книгу. Кто-то, как это бывает часто в лагере, «дунул» на вахту о картежной игре в бараке. Идущих надзирателей заметил стоящий «на стреме». По сигналу тревоги игра прекратилась. Но с приходом охранников в бараке ожидался «шмон», то есть обыск и наказание того, у кого найдут карты. Кот держал в руках колоду. «Давай мне», — сказал я и заложил миниатюрные изящно сделанные карты в книгу, которую читал. Вошедшие в барак надзиратели приступили к обыску, а я лежал и читал книгу. Меня тоже подняли, обыскали мою постель на нарах и меня. Я стоял, держа поднятые вверх руки, в правой руке книгу, которую читал. Обыск кончился для охраны безуспешно. Надзиратели ушли, а я вернул Коту карты. И воры сказали обо мне: «Человек!»

Как-то проснувшись утром, чтобы идти в столовую завтракать, а потом в составе бригады опять на разгрузку барж и штабелевания мешков с мукой и крупой, я обнаружил, что мой самодельный бумажник пропал. В нем была фотография Ани, а также карточка на питание в столовой. Такие карточки выдавались всем работающим заключенным. Каждая карточка давалась на три дня. Таким образом я лишался возможности питаться девять раз. Заявлять о пропаже не имело смысла, так как утрата не компенсировалась. Ведь заявивший об утрате мог просто проиграть эту карточку в карты. Я сказал о пропаже дневальному барака вору Пименову по кличке «Монгол». «Поищу», — сказал он и добавил: «Какой-то торбохват кусошник поселился у нас». А я ушел на работу без завтрака и в перспективе без обеда и ужина. И так три дня до получения новой карточки. На обед я вернулся с бригадой в лагерь, не имея возможности обедать. Зашел в барак, увидел Ивана Никишихина и сказал, что меня ночью «пополоскали за пищевую карточку». Иван организовал чай с сахаром и изрядным куском хлеба. Монгол подозвал меня и показал мне на верхних нарах под скудной подстилкой (это была постель) мой бумажник. «Вот этот дешевло спер у тебя карточку», — сказал Монгол. «А где он?» — спросил я. Выяснилось, что этот воришка работает в ночную смену, немного в утренние часы спит, а потом днем где-то рыскает по лагерю. Монгол сказал мне: «Завтра утром я скажу, что надо делать». Перспектива на три дня лишиться нормального питания мне не улыбалась, но ничего иного мне не оставалось. Надо было надеяться на случайную добычу на продуктовом складе, где работала наша бригада. Утром Монгол позвал меня и показал на спящего на верхних нарах воришку, потом дал мне полено и сказал: «Бей его, а когда проснется, спроси, куда девал он твою пищевую карточку». Я понимал, что такое для нервов и психики внезапное пробуждение от удара поленом. Но что мне оставалось делать? Без питания я обречен был работать три дня до получения очередной трехдневной карточки. И я ударил, вложив в удар всю силу моей злобы на таких мерзавцев, мелочников, которые маскируясь под крупных воров грабили нас, «мужиков» и «контриков» на этапах и пересылках. Я знаю, как такое пробуждение действует на человека. А я задал ему один вопрос: «Где украденная им карточка?» Рядом со мной стоял «вор в законе» — Монгол. Воришка замотал головой и ответил сдавленным голосом: «Нет ее у меня». «Ладно», — сказал я и забрал у него мой самодельный бумажник, доказывающий, что он обокрал меня.

«Завтра повтори ему эту побудку», — сказал Монгол. На другое утро я повторил эту процедуру пробуждения жулика с помощью полена. Конечно, карточку я не получил. Да и день уже был третий моего если не голодания, то поста. Потом Монгол отлупил этого торбохвата и выгнал из барака, заявив, что в его бараке живут честные воры, то есть порядочные люди. Если когда-нибудь эти строки кто-либо прочтет и возмутится зверскими нравами, могу ответить, что личность, ввергнутая насильно в среду, где господствуют волчьи нравы, или погибает или приучается вести себя по-волчьи. Три дня прошло, я работал все время в грузчицкой бригаде на складах. Ленчик ухитрялся проносить через вахту наволоку с мукой, подвязанную к спине ниже пояса. За это место при обыске надзиратели и охрана не щупали. Другим тоже удавалось проносить муку или тесто, которым облепляли тело. Карманы были пусты, в руках ничего не было, а под рубашкой на теле тонкий слой теста. Один изобретательный работяга носил старую зимнюю шапку. При обыске он демонстративно расстегивался, бросал шапку на землю, его обыскивали и… ничего не находили. А придя в барак, он разжигал печку и пек лепешки. Оказывается изрядную порцию теста (на несколько лепешек) он проносил под подкладкой своей зимней шапки. Когда бригады проходили на обед их тщательно обыскивали. Конечно, тех, кто работал на продуктовых складах. Я об этом уже говорил. Но надзиратели следили — из труб какого барака появился дым. Значит там что-то готовят из украденных и остроумно пронесенных через вахту продуктов. Начиналась охота на ловких «кулинаров». Мне три дня вынужденного поста, конечно, не вредили лепешки из муки, которую хитро проносил Ленчик. Обычно я, расстегнувшись шел к надзирателю, а еще два надзирателя досматривали других. Охрана знала, что у меня никогда ничего съестного не находили, но из-за моей фигуры появлялся Ленчик и говорил моему досмотрщику: «Я уже». Вид его был обычный после обыска, бушлат расстегнут и распахнут, как у меня, рабочие рукавицы смяты, значит в них ничего нет. Задача была одна: испечь лепешки. Мы с Ленчиком видели, как охрана громила пекущих лепешки — дым выдавал «пекарей». Ленчик и я додумались большую лепешку класть в миску, разгребать золу и перевернутую миску класть на колосники печки, потом сверху засыпали углями и горящими дровами. Охранники сдирали с железной печи налепленные лепешки. Владелец их, конечно, не находился. А мы с Ленчиком после ухода охранников доставали свою миску и ели лепешку, разделив ее поровну. Эти лепешки помогли мне три дня продержаться без питания в столовой лагеря.

Глава 37

«Против всего можно устоять, но не против доброты.»

Ж.-Ж. Руссо

Наша бригада разгружала большую железную баржу, «морскую», как ее называли мы. Она была загружена мешками с мукой. Но это была не американская мука «тридцатка» в сравнительно не тяжелых мешках. Эти мешки были русские, и мука в них была наша, отечественная. Мешки были большие и тяжелые. С палубы баржи был перекинут трап на довольно высокий берег. Я нес мешок муки, вдруг трап, точнее одна доска трапа подо мной с треском ломается, и я с мешком муки на плечах и с обломком доски, застрявшем между моих колен, падаю в не слишком гостеприимные воды Колымы. Избавившись от мешка с мукой и от обломка доски, я выбираюсь на берег, так и не поняв, как глубоко я «нырнул». Шкипер баржи успокаивает бригадира: «Сейчас вытащим мешок». Вид у меня жалкий, и бригадир спрашивает меня, сильно ли я пострадал от этого падения. Рядом с ним стоит охранник, дежурный, кому подчинены конвоиры. Я морщусь и потираю колени. «Спусти штаны», — командует охранник. Картина незавидная: вся внутренняя сторона обеих голеней и колен ободрана и в крови. «Это дока от тропа, она застряла между ног, когда я падал», — поясняю я. — Бригадир матерится в адрес тех, кто установил дрянной трап. Охранник приказывает мне идти в лагерь в санчасть. Я несколько удивлен человечным отношением. На горных, шахтерских лагерях такого не наблюдал. Придя в лагерь (впервые за все время моего страдного пути я шел без конвоя), я познакомился с санчастью, с лагерной амбулаторией, а точнее — медицинским пунктом. Но об этом позднее.

Вспоминается один любопытный эпизод, который я наблюдал и пытался анализировать. В бараке, где я жил блатные играли в карты. Иван Козлов по кличке «Козел», большого роста детина, резкий и грубый, сознающий свою физическую силу, выиграл какую-то сумму денег у вора по фамилии Геворкян. Небольшого роста, шустрый и темпераментный этот армянин сильного переживал проигрыш и, сказав, что завтра расплатится с Козлом, лег спать в нашем бараке, т.к. ночью по зоне он не хотел идти в свой барак. Очевидно, опасался нарваться на надзирателей. Оказывается у Геворкяна были при себе деньги, но чужие, и он ими не располагал и не мог отдать карточный долг. В общем, когда он проснулся, денег у него не оказалось. Дневальный сказал, что их у спящего взял Козел. То есть по-воровскому говоря «пополоскал этого вора по соникам как фраера». Иначе говоря, вор ограбил спящего вора как простого не блатного человека. Геворкян был возмущен, он кричал, что дал слово вора, что деньги — проигрыш он вернул бы в этот же день, что у него подло вор взял, то есть украл чужие деньги, на которые он сам не имел права. На возмущенные крики Геворкяна Козел нагло усмехался и с руганью заявлял, что он забрал выигранные деньги. Геворкян вытащил нож, но не ему, тщедушному, было под силу справиться с сильным и наглым Козлом, который был по «профессии» то ли бандит, то ли грабитель-убийца. Козел отобрал нож у Геворкяна и вышвырнул его из барака. А сам тоже куда-то ушел. Я подошел к дружку Козла Мише Нехорошеву, сел рядом с ним на его койку на нижних нарах и сказал: «Миша, я хочу откровенно с тобой поговорить, только откровенно». Миша согласился на доверительную беседу. Все знали, что я не блатной, не вор, что я «контрик» и статья (одна из двух) у меня террор, т.е. политическое убийство (?!). И, кроме того, все знали, что я человек, т.е. не стукач, не шестерка и, разумеется, не «Машка», и даже не «мужик», т.е. обыкновенный простак, объект для грабежа и изъятия вещей, которые приглянулись ворам.

Воры видели мою прямоту, твердое и одновременно с пониманием ситуации отношение и главное — что я не был «дешевлом», т.е. продажным человеком. Итак, я спросил Мишу, все ли блатные, то есть люди из уголовного мира, должны соблюдать неписанные воровские законы. Получив утвердительный ответ, я спросил, как же так получается, что сильный вор грабит спящего слабого вора. Ведь вор вора не должен бы грабить по воровским законам. Выходит закона нет, правил нет, а есть право сильного. Раз силен, то можешь отнять все, что тебе надо, у кого угодно, будь то слабый вор или «фраер». Миша ничего вразумительного в оправдание своего дружка Козла не мог мне сказать. Так жизнь меня убедила, что не только советские писанные законы, но и воровские неписанные — туфта, т.е. ложь, фикция, лицемерное средство оболванивания доверчивых.

Вернусь к рассказу о моем знакомстве с санчастью зырянского лагеря. Мои ободранный при падении с трапа в Колыму ноги обильно смазали йодом. Я разговорился с врачом, конечно, заключенным. Его звали Иван Михайлович Кнорр. В разговоре я употребил несколько медицинских терминов и латинских названий медикаментов и болезней. Когда Кнорр выяснил, что я обладаю медицинскими познаниями, он предложил мне работать в санчасти.

Кнорр — хирург-гинеколог, прекрасный врач и душевный, очень гуманный человек. Он из немецкой семьи, предки которой давно осели в г. Миллерово. Это в Ростовской области. Он часто вспоминает семью, с которой разлучен как «враг народа», вспоминает дочь по имени Октавия. Познакомился я и с фельдшером Сергеем Мотузовым. Он, кажется, бытовик, значит «друг народа». Санитар при амбулатории хромой Синицкий. Когда-то ломал ногу, и она у него неправильно срослась. Сытый, самодовольный, жуликоватый. Как потом выяснилось — стукач, одновременно не бескорыстно угождавший блатным.

Мои функции как медицинского работника не очень сложны. Я помогаю врачу и как санитар, и как фельдшер, так как мои медицинские знания превосходят навыки санитара. Помогаю в амбулатории и особенно в стационаре. К нам привозят заключенного туркмена Бай-Мурата. Попал под циркулярную пилу, и ему срезало коленную чашку и большую часть коленного сустава правой ноги. В лагерь по этому случаю пришел вольнонаемный врач, начальник санчасти Никитин. В прошлом Никитин — врач в экспедиции О. Ю. Шмидта на ледокольном пароходе «Челюскин». Задача экспедиции была повторить рейс ледокола «Сибиряков», который в одну навигацию прошел в 1932 г. из Архангельска во Владивосток по Великому северо-восточному пути. Однако «Челюскин» был раздавлен льдами в Чукотском море. Это случилось в феврале 1934 годах. Участники экспедиции были спасены советскими летчиками. Потом награждены орденами. Мне было неясно, за какие грехи «челюскинец», орденоносец Никитин оказался на Колыме, в Зырянке. Но он «отрабатывал» доверие к своей персоне. К заключенным относился, как патриции к рабам в древнем Риме. Осмотрев тяжелую травму Бай-Мурата, Никитин дал указание Кнорру ампутировать ногу выше колена, после чего изволил удалиться, очевидно, считая, что недостойно такое начальнику-врачу ассистировать на операции. Отхватить ногу у заключенного можно и без него, Никитина. Тем более, судя по его поведению, он старался подчеркнуть свое высокомерное отношение к заключенным, даже медикам.

«Ну, Мстислав, что будем делать с ногой Бай-Мурата?» — спросил меня доктор Кнорр. Я понял, что он испытывал меня, выяснял мое отношение к страдающему человеку, а заодно и мою медицинскую компетенцию.

«Я думаю, Иван Михайлович, что ногу надо спасать, а не ампутировать», — отвечал я. С явным удовлетворением моим ответом Кнорр сказал: «Будем спасать». После операции, когда Иван Михайлович, видя, что большая часть коленного сустава срезана циркулярной пилой, решил сохранить ногу, как продолжение кости бедра, мы наложили гипс, оставив «окошко» для перевязок места операции. Протекали дни, я делал перевязки Бай-Мурату и с радостью наблюдал, как заживал операционный шов.

В другой палате лежал блатной с «мастыркой». На воровском, лагерном языке такой вид членовредительства назывался так. Чтобы не работать, игла с толстой ниткой, смоченной керосином или соляром, пропускалась под кожей или даже через мышцу. Такое издевательство над своим телом приносило хозяину этого тела флегмону, подчас оканчивающуюся летальным исходом, т.е. смертью. Иван Михайлович поручил мне делать перевязки и применять медикаменты в маленькой «гнойной» палате обязательно в резиновых перчатках. Вхожу в палату и вижу моего старого «знакомого» — Погосова. Того самого, что бил Ленчика и грозил убить меня, а я так удачно держал его за горло. В его глазах мелькнул страх. Я спокойно посмотрел на него и стал обрабатывать его плечо с зияющей зловонной раной, из которой я пинцетом удалял клочки мертвой серой разлагающейся ткани. Это были куски бицепса левого плеча, куда этот «умелец» сумел заложить соляр. Я многие дни ежедневно делал ему перевязки с назначенными Кнорром лекарствами. Он терпеливо переносил появившуюся боль, значит, не все омертвело в районе флегмоны. Погосов с любопытством поглядывал на меня, а я в марлевой маске с засученными рукавами халата и в резиновых перчатках спокойно делал привычную работу. Наконец, температура у Погосова стала нормальный, живые ткани помогали ране рубцеваться, начиналось заживление. «Вот ты и выкарабкался с того света», — сказал я. «Почему ты не убил меня?» — спросил Погосов. «Дурак, — ответил я, ведь на мне белый халат, а ты для меня тяжело больной, я тебя жалею и лечу. Вот когда ты выздоровеешь, а я не буду в белом халате, и ты все равно захочешь меня убить, вот тогда я тебя задавлю». Он засмеялся и сказал: «Спасибо тебе». Схватил мою левую руку и поцеловал место выше резиновой перчатки.

Какая радость! Бай-Мурат ходит. Правая нога (оперированная) прямая, ведь коленного сустава нет, но он ходит, радуется. А мы с Иваном Михайловичем тоже радуемся. «Ай, как хорошо. Ай, спасибо доктор. Ай, спасибо тебе», — обращаясь ко мне говорит вор. «Вернусь домой, два нога есть и на лошади могу ездить», — радостно приговаривает он. А мы все радуемся, глядя на него.

Глава 38

«А главное все-таки: люби, люби и люби свое отечество! Ибо любовь эта дает тебе силу, и все остальное без труда совершишь».

М.Е. Салтыков-Щедрин

Ивана Михайловича очень уважал и хорошо к нему относился начальник Зырянского райотдела МВД Алексеенко. Дело в том, что жена его во время родов была в безнадежном положении. Врачи-«вольняги», возглавляемые уже упомянутым мной Никитиным, признали ее безнадежной, а хирург-гинеколог, «враг народа» Иван Михайлович спас женщину, и вся семья была ему благодарна, особенно сам Алексеенко. Он часто приглашал Кнорра к себе, и нередко к нам в наш «медицинский домик» вахтеры под руки приводили Кнорра со словами «Возьмите вашего доктора и уложите спать».

Тихий и покорный, как сонный ребенок, он благодарил нас за заботу и шептал одно слово — «Тавочка». Я знал, что так он зовет свою дочь Октавию. Я не забуду медицинский домик, не барак, на четыре койки для заключенного медперсонала. Здесь, когда мы оставались вдвоем, Кнорр беседовал со мной откровенно. Он говорил: «Мстислав, ты молод, будем надеяться, что сохранишь здоровье к тому времени, когда будешь свободен, разыщи Тавочку и расскажи ей обо мне». Я обещал, хотя и тогда сомнение давило мою душу. Мне казалось, что в этой лагерной истребительной машине и моя жизнь будет раздавлена. Но чтоб утешить Ивана Михайловича, чтоб не видеть слезы в его глазах, я готов был, если останусь живой, разыскать его дочь.

Приходил к доктору Кнорру в наш «медицинский домик» Роберт Беккер. Меня это не удивляло: немец проведывал немца. Только при мне (очевидно, Кнорр сказал, что на меня можно положиться) Беккер с торжеством говорил об успехах германской армии, о том, как доблестно с превосходной техникой немцы бьют русских. Я старался ничем, даже мимикой, не выдавать, как ранили меня его восторженные речи и дифирамбы фашистской армии. Да, Беккер был нацист и вся его психология была фашистская. Он презирал всех нас, русских и другие национальности и откровенно при Кнорре мне это высказывал. Я не выдержал: «Как горько вам, Роберт, будет, когда фашистская армия будет разгромлена, а главари фашизма погибнут».

В ответ Беккер рассмеялся, с явным превосходством тевтонского крестоносца смерил меня взглядом с ног до головы, меня, жалкого славянина, «фашизм — идеология истинно арийской расы победит и будет править всем миром», — сказал он. Теперь я рассмеялся: «А вы, Роберт, плохо знаете историю, когда пытаетесь восхвалять арийскую расу. Такой на деле нет, нет чистоты арийской крови. Напомню, что в четвертом и пятом веках гунны захватили большую часть Европы, покорили ваших хваленых арийцев-нибелунгов, готов и другие германские племена и своей кочевой, монгольской кровью «осквернили» чистоту арийской крови, беря в жены и наложницы женщин из германских племен». И я добавил: «Так что теория о человеках и недочеловеках — это фашистский бред для оболванивания легковерных и невежд». Теперь Беккер имел не столь самоуверенный вид, а Кнорр рассмеялся и сказал, что Роберт для дискуссии не того оппонента нашел. «И напоминаю вам, Роберт, что Суворов говорил: «Русские всегда бивали прусских», а немцы не захватывали Москву, русские же захватывали Берлин. Да и человеконенавистническая теория Гитлера и его философов многим на нашей планете не нравится», — добавил я. Роберт Беккер, этот аккуратно, чисто одетый немец (он, вероятно, работал на какой-то чистой работе, не «вкалывал» на «общаге») явно разозлился. А злость в споре не помощник.

«Я вижу, вы большой защитник советского режима, так за что вас посадили?» — в раздражении произнес Беккер. «В культурном споре не принято касаться личности спорящих, — отвечал я, — но я вам, Роберт, отвечу. Посадили меня за любовь мою к родине, за желание, чтобы страна моих предков была сильна и справедлива. Что касается защиты режима, то тут вы, Роберт, ошибаетесь. Надо понять, что режимы в странах устанавливаются правителями, а правитель — это не страна, не народ. Можно горячо любить свою страну и ненавидеть ее правителей».

«Браво», — сказал Иван Михайлович. «Так вы уверены, что Германия проиграет эту войну?» — с усмешкой, довольно злобной спросил Беккер. «Убежден, — отвечал я, — вспомните, сколько раз германцы, германские племена, тевтонские рыцари, не смотря на свою самоуверенность и наглость были разбиты. Римляне после поражение Вара в Тевтобургском лесу все же покорили германские и галльские племена, вспомните разгром тевтонцев на льду Чудского озера в 1242 году, вспомните поражение германского ордена в 1410 году при Грюнвальде. Да, наконец, первая мировая война. Кайзеровская Германия переоценила свои силы. История в каком-то роде повторяется. Я верю в свою страну. Русь много нашествий пережила, выдержала и в конечном итоге победила». «Вы, Мстислав, фанатик», — в запальчивости вскричал Беккер. «Нет, я не фанатик, а патриот, ненавидящий тиранию и глубоко любящий свою родину, сочувствующий ей и верящий в нее», — отвечал я. Так этот спор и закончился. Нацист меня не переубедил, а я с достоинством поставил его на место, чтобы в своей ненависти не зарывался.

Глава 39

«Порядок странный на этом свете —

Вот ветер странствий, печальный ветер.

Судьбой гонимый, я вновь в пути.

Молитвой, мама, ты защити

От пули ВОХРы и от ножа.

Брожу по жизни я не спеша.

Давно я понял, что правды нет,

А милосердья пропал и сред»

М.Т.

Странно, но я, чаще всего погруженный в собственные мысли и посильную помощь доктору Крорру, не вникал в жизнь лагеря. Иногда болтал с симпатичным парнем Николаем Васиным. Он художник, в лагере работает пожарником и по совместительству пишет плакаты. Москвич, за что судим, я не знал. Но думаю, что за остроумие, за острый язык и способность рассказывать анекдоты. Он в курсе всех дел в зоне и даже вне зоны. Васин рассказывал один красочный эпизод. Он — этот эпизод — интересен тем, что характеризует нравы и моральный облик тех, кто держал в своих гнусных лапах нашу жизнь.

Начальником КРУДСа МВД был Ткаченко. По виду он был старик. Ходил по Зырянке и иногда в лагерь слегка ссутулившись. Лицо всегда злобное, голос с интонациями раздражения, резок, и часто пересыпана его речь отборной матерщиной. Однажды он в сопровождении двух охранников (это его телохранители) пришел на наш аэродром. О том, что я участвовал в подготовке летного поля и корчевал пни я уже говорил. В момент, когда на аэродроме появился Ткаченко, на поле стоял двухмоторный «Дуглас». Его заправляли горючим. Командир корабля и бортмеханик катали к самолету бочки с горючим. Потом командир «Дугласа» отошел на край аэродрома, сел на пенек и закурил. Я все время называю наше зырянское сооружение аэродромом, но точнее следовало бы называть — взлетно-посадочная площадка с запасом горючего для заправки перегонявшихся из Америки самолетов.

На курившем и отдыхающем командире самолета поверх военной формы была надета замасленная телогрейка: ведь он катал бочки с горючим. Сидит он, курит, отдыхает. К нему подходит Ткаченко и, как это было в его манере, спрашивает с руганью, почему он не работает. «Отдыхаю», — невозмутимо ответил летчик. Ткаченко разворачивается и бьет летчика. Тот встает с пенька, на котором сидел и говорит: «У нас так не бьют». И так ударяет Ткаченко, что тот валится на землю. Охранники Ткаченко ошеломлены. Ткаченко вскакивает и дрожащей рукой вытаскивает пистолет. Летчик распахивает замасляную телогрейку и кладет руку на свой пистолет. Ткаченко видит перед собой рослого молодого парня в военной форме и на груди его несколько орденов. «Простите, я думал, что это заключенный, отлынивающий от работы», — бормочет Ткаченко. «А заключенного можно бить, он не человек, так что ли?», — говорит летчик и медленно идет к своему самолету. Так это было или нет я не видел, а пересказываю то, что мне рассказал Николай Васин.

А между тем в Зырянке готовился этап в низовья Колымы. Я работал в санчасти, не будучи зачислен в штат. Как меня проводил официально Кнорр, я не знаю. Но в общем я оказался зачислен в списки этапируемых. Как это получилось, не знаю. Может фашистский «чистюля» (он, кажется, работал в бухгалтерии лагеря) Беккер «помог» мне плыть по Колыме? Мне это неизвестно. Но от этого нацистского ублюдка можно было ожидать любую подлость. Я едва успел проститься с Кнорром. И вот наш этап плывет в буксируемой железной морской барже вниз по огромной реке. Берега ее покрыты хвойным лесом. Воздух чист, только иногда к нам в трюм баржи, где сооружены двухэтажные досчатые нары, ветерок заносит дым нашего буксира. Плывем.. Впереди неизвестность. Сколько дней мы плыли, я не могу сказать. Я заметил, что в этапе время течет так однообразно, дни такие серые, обычные. Если нет каких-либо происшествий, то «путешествие» по этапу в памяти вне времени. Проплыли мимо Нижнеколымска, проплыли впадение в Колыму рек Омолон, Большой Анюй и Малый Анюй и, наконец, выйдя из устья Колымы и пройдя не слишком далеко и долго по восточно-Сибирскому морю прибыли в место нашего назначения — Амбарчик. Говорили, что небольшая открытая всем ветрам и штормам бухта Амбарчика называлась Бухтой Смерти. Название для нас, заключенных, подходящее. Лагерь Амбарчика стоял на небольшой возвышенности, перед ним, понижаясь к морю, было голое пространство и недалеко от берега складские помещения. За лагерем начинался пологий подъем местности к невысокой сопке. Этап распределили по бригадам, и началась грузчицкая работа в этом морском, мягко выражаясь, порту. По неизвестной мне причине нарядчик тасовал людей в бригадах. Возможно, он пытался подобрать наиболее работящую бригаду, укомплектовать ее «львами», как шутили заключенные. Но «львов» не было, были трудяги «ослики» или «шакалы». Из-за меняющегося состава бригады я работал на разных работах. Помню, как тяжело было разгружать морскую баржу, в трюмах которой помимо разного груза были тюки сырых оленьих шкур. Весил я тогда не более 60 кг, а тюк шкур, как было написано на бирке тюка, весил 120 кг. Четверо парней клали такой тюк мне на плечи, и я на дрожащих ногах, чуть ли не на четвереньках, подымался из трюма баржи на палубу и, пройдя несколько метров, сбрасывал тюк на пирс, где его грузили на вагонетку и отвозили на склад. Говорили, что эти шкуры после срочной выделки пойдут на шитье теплой одежды летчикам и разведчикам. Вспоминал я с благодарностью пожилого, почти старика, с седой бородой заключенного в Зырянке, который, оглядев меня, мою тощую, с весьма тонкой талией, фигуру, сказал: «Ты, парень, на работе грузчиком сразу надорвешься. Тебе надо хороший кушак». «А где мне взять такой хороший пояс?» — спросил я. «Пойдем в клуб, он все равно не работает, а там мы возьмем, что нужно», — ответил он. Проникнув в запертый клуб через окно, мы сняли со стены какой-то лозунг, написанный меловой краской на кумаче длинной метра два. Старик показал мне, как надо сложить этот кусок ткани и опоясаться им. С тех пор этот пояс верно служил мне в моей докерской работе, спасая мой позвоночник. Пришлось мне работать в ночную смену в грузчицкой бригаде, бригадиром которой был какой-то, как говорили воры, «чучмек». Он был или кавказец или скорей всего цыган. Парень он был простой и не злобный. Но работа была до идиотизма нелепа: в шторм на море нам надо было мешками с трюма морской баржи, пришвартованной к пирсу, выгружать уголь. Баржа, несмотря на швартовы, от удара волн скакала, как взбесившийся конь. Угля было немного — на дне трюма. Надо было с мешком угля на плечах подняться по крутому трапу и, пройдя немного по пирсу, высыпать угол, потом вернуться, и процедура этой «разгрузки» продолжалась. Но баржу мотало штормом, вот один из нас с мешком угля летит с трапа на дно трюма, ломает себе ребра. С большим трудом бригадиру удалось убедить дежурного охранника снять бригаду с работы из-за штормовой погоды с обязательным выходом бригады уже не в ночь, а в день, отработать положенное, если волнение на море успокоится. Бригада была построена на пирсе по пять человек в ряду. Мы ждали команду, чтобы идти в лагерь, появились два конвоира (они, очевидно, грелись все время в теплушке). И вдруг дежурный охранник, не конвоир, заорал: «Падай!» Бригада с бригадиром вместе падает на пирс ничком. Один я стою: недоумение и злость охватывают меня. «Этот пес еще издевается над нами, ведь мы не совершили никакого проступка, зачем же так куражиться над людьми. Нет, лежать перед этим дегенератом и нюхать доски пирса я не буду», — так промелькнуло в моем мозгу, и я остался стоять. Охранник пробежал до меня по лежащим людям и рукояткой нагана нанес мне удар по голове. Потеряв сознание, я рухнул на пирс. Вероятно, оглядев меня, мое залитое кровью лицо и не обнаружив признаков жизни, этот мерзавец увел бригаду. Я был оставлен на пирсе, очевидно в качестве мертвеца, при жизни получившего все, что положено получить непокорному заключенному. Штормовое море сжалилось надо мной: большая волна перехлестнула через край пирса, и ледяная вода обрызгала мое лицо. Я очнулся и с удивлением заметил, что я один. Бригада ушла. Тошнило. Кружилось голова. Провел рукой по лицу и почувствовал что-то липкое, то была кровь. Надо идти в лагерь. И я пошел. А на вахте лагеря удивились: «Ты еще живой?» Наверное, этот пес — дежурный охранник, сказал, что убил меня. Меня направили в санчасть. Перевязка, из-за тошноты и рвоты (сотрясение мозга) освобождение от работы. След от рукоятки нагана, вмятина в левой части головы, как память о зверском отношении человекообразного к человеку сохранилась у меня на всю жизнь. Но всему наступает конец. Нас грузят в морскую баржу, в трюм на досчатые двухэтажные нары. Уже глубокая осень, мы плывем обратно в Зырянку. Начинается на Колыме ледостав, и льдины с противным скрежетом царапают железные борта нашего «ковчега». Особенно жутко ночью от ударов льдин и зловещего скрежета. Ночью свое белье очищаем от вшей, прикладывая к горячей трубе железной печки.

Глава 40

«Страшней, как ни странно,

Ранения есть:

Душевные раны,

Отнятая честь.»

Мстислав Толмачев

Ранка от рукоятки нагана, небольшая по размеру, но глубокая, постепенно заживала. Мы плыли против течения Колымы. Плыли медленно. Я слышал опасения, что ледостав нас остановит, и мы зазимуем, где-то вмерзнув в колымский лед. Времени было достаточно, чтобы уйти в свои мысли и воспоминания. И я снова обратился к прошлому, к тому, с чего все это началось. Конечно, это «пережевывание» души не способствовало умиротворению моего сознания. Душевная рана была глубока, образно говоря, кровоточила и, да простят мне все искренние христиане, звала к мести негодяям, которые обрекли меня, если не на медленное умирание, то на постоянную игру со смертью. Я дал себе клятву: если судьба будет ко мне благосклонна и совершится чудо, и я вернусь на свободу живой, то постараюсь уплатить долг всем тем, кто непосредственно виновен в моих страданиях. Если кто-то из слишком религиозных людей меня упрекнет в мстительности и неспособности прощать, то напомню: «Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся» (От Иоанна святое благовествование 20, 23).

Хорошо помню, как в 1937 году мой дядя — муж моей родной тети, сестры моей мамы — ночью в белье подходил к окну и тревожно вглядывался в мрак улицы. Я чутко сплю и, проснувшись, спрашиваю его, что случилось, почему он не спит. Он шепотом говорит, что на улице остановился автомобиль. Позднее я догадался, что мой дядя тревожно ожидал «черного ворона» — машину НКВД. Но почему? Он волжский капитан, сильный, мужественный человек боялся ареста ни за что. Значит, так хватали людей, что можно было без какой-либо вины попасть в подвалы НКВД. Достаточно было гнусного доноса какого-либо мерзавца, завистника или просто «отрабатывающего норму» доносчика, и ты попадаешь в лапы извергов-следователей. И мой дядя, заслуженный волжский капитан Федор Иванович Иост не спал ночами, ожидая «гостей» с ордером на обыск и арест. Что он ожидал, было мне ясно, но вот за что — я не понимал. Но все же причина его беспокойства мне стала известна. Капитан речного флота Иост, до революции плававший капитаном на пароходах компаний «Самолет» и «Кавказ и Меркурий», после революции приложил много труда и усилий для сохранения национализированного речного флота. За это Федор Раскольников наградил его именными часами, поздравил и пожал ему руку. Но когда Раскольников был объявлен Сталиным «врагом народа», вполне мог в пароходстве, в Нижнем Новгороде найтись негодяй, который мог бы «дунуть», что Иосту враг народа пожал руку и наградил часами. Этого было достаточно в то время, чтобы истязаниями палачи-следователи добились «признания» во всем, что выдумает гнусная фантазия опричников. Слава Богу, мой дядя не дожил до таких страшных дней: он умер в 1938 году от болезни сердца в больнице, а не в застенке НКВД.

Мы все плывем по Колыме, а я все в думах. И еще мой аналитический ум и моя беспокойная душа напомнили мне одну, обычную для того времени трагедию. Учился я в 1934-35 годах на курсах подготовки в педагогический институт. Со мной учился Александр Константинович Уржумов. Это был способный, в особенности в области математики и физики, парень, несколько вспыльчивый, с торопливой речью. Его отец был рабочий одного из лысковских заводов. Лысково — это один из небольших районных городов Горьковской (Нижегородской) области. Старшая сестра работала на радио-телефонном заводе г. Горького, у нее он жил. Мы поступили в институт, он на физико-математический факультет, я — на факультет языка и литературы (филологический). Со мной на одном факультете, в одной группе училась Анна Уржумова, родная сестра Александра. Мы подружились, а потом и полюбили друг другу. Как мне помнится, в 1937 году Александра арестовали. Я уже говорил, что в эти 37-е годы сталинские опричники особенно старательно репрессировали людей, граждан единственной в мире социалистической страны. Аня очень переживала за брата, а я сочувствовал ей и пытался узнать, за что его арестовали. Однажды Александр сидел на завалинке барака общежития для рабочих завода, где он жил у сестры, и занимался каким-то предметом математического курса. К нему подошел секретарь районного комитета комсомола и стал его агитировать подписаться на государственный заем. Очевидно, этому секретарю, по фамилии Сарбаев, был дан план, как можно больше собрать подписчиков на заем. Александр ответил, что взаймы государству он ничего не может дать, так как живет у сестры на ее иждивении, а она на заводе подписалась на заем. «Значит, ты не хочешь помочь государству?» — спросил Сарбаев. «Не могу, а не не хочу», — отвечал Александр. Сарбаев продолжал назойливо «уговаривать», подчеркивая, что нежелание подписаться на заем есть не что иное, как враждебное отношение к СССР. Он настолько надоел, что Александр послал его непечатными словами подальше. Результат: донос Сарбаева об антисоветских высказываниях студента Уржумова. Его арестовывают и немедленно в пединституте исключают из института, как антисоветский враждебный элемент. Александр был областным судом осужден за антисоветскую агитацию на 10 лет. Прошло некоторое время и однажды один студент, член коммунистической партии, посвященный в горе Ани и, надо думать, внутренне возмущенный таким «правосудием», шепнул мне, что Сарбаев арестован как враг народа. Этот факт вдохновил меня на, с точки зрения того времени, поистине безрассудный поступок. Вместе с сестрой Александра я явился в областную прокуратуру. Аня осталась в коридоре, а я в кабинете прокурора области высказал то, что обдумал, идя на эту встречу.

Я сообщил прокурору, что Сарбаев, арестован как враг народа, значит, он оклеветал Александра Уржумова, сына рабочего, способного студента. Следовательно, дело Александра надо пересмотреть. Прокурор пристально посмотрел на меня, как бы изучая нечто новое, и спросил, откуда мне известно об аресте Сарбаева. Я молча достал свой комсомольский билет, положил ему на стол. Потом сказал, что я комсорг курса. Прокурор снова посмотрел внимательно на меня, и я заметил, что выражение удивления сменилось на секунду мелькнувшей жалостью. Я потом, анализируя эту встречу и этот разговор, понял, что прокурор был удивлен безумной смелостью моей, комсомольца, рискнувшего в такое время заступиться за «врага народа» Александра. Но на лице прокурора мелькнула жалость. Да, он на секунду пожалел меня, представив, чем может закончиться мое безрассудство.

Тем не менее он затребовал дело Александра и, внимательно его просмотрев, сказал, что, к сожалению, он ничем помочь не может, так как вспыльчивый Александр наговорил суду такое, что только за это высказывание его можно было осудить. Так благополучно для меня окончились мои хлопоты. А Александр отбывал срок на Колыме.

Плывя в барже, лежа на нарах и борясь со вшами, я продолжал думать об истребляемых ни за что людях, о судьбе родины, которая несмотря на большие созидательные (руками народа) успехи, устилала на своем пути к коммунизму всю дорогу кровью этих самых созидателей светлого будущего. Мне было ясно, что кровью людей не построить счастливое общество.

Тягостно было моей душе все это сознавать. А между тем, несмотря на ледостав, наш буксир, расталкивая несущиеся ему навстречу льдины, все же благополучно доставил нас, работяг, в Зырянку.

Глава 41

«Подлинная гуманность означает прежде всего справедливость.»

В.А. Сухомлинский

Снова баня, санобработка, прожаривание нашей одежды. При бане была прачечная, где стирали белье заключенных. И тут я увидел высокого старика с благородными, я сказал бы, несмотря на старость, красивыми чертами лица. Его высокий рост, стройная фигура и какая-то подтянутость всего его худощавого тела, говорили мне, что этот седой красивый старик бывший военный. Я поинтересовался, кто он. Мне сказали, что он в прошлом командир императорского кирасирского или кавалергардского полка. Я искренно удивился: как это наши борцы за социальную справедливость по распоряжению «рабоче-крестьянской» власти не расстреляли его. И я смотрел на него с нескрываемым любопытством, как может смотреть любознательный человек на что-то древнее, изящное, чрезвычайно красивое, но носящее на себе следы времени. Потянулись дни работы в бригаде на складах на разгрузке барж и даже аварийной, получившей пробоину борта. Из ее трюма, из воды мы вытаскивали американские мешки с ячневой сечкой и какой-то другой крупой. Мешки были скользкие, разбухшие, и их было очень тяжело выносить из трюма по мокрому трапу. Но наконец зима вступила в свои права, Колыма замерзла, начались морозы и снегопады. Я в свободное от работы время заходил к доктору Кнорру, беседовал с ним. Он интересовался мной, моей семьей и даже пытался выяснить, надеюсь ли я на что-то хорошее, или надежда уже умерла. Однажды в наш зырянский лагерь с какой-то командировки, т.е. с лагпункта, а возможно с Угольной (там тоже был лагерь) привезли три мерзлых трупа заключенных. Выгрузили их в морге. Морг был недавно построен недалеко от вахты лагеря. Это были первые «обитатели» нового морга. Начальство намеревалось провести судебно-медицинское вскрытие. Вероятно, предполагалась насильственная смерть всех трех. Но для вскрытия их надо было оттаять, так как по твердости они походили на что-то деревянное. Наш медицинский начальник Никитин приказал подготовить вскрытия на следующий день в 12 часов. Кнорр обратился к санитару, чтобы он ночь в морге топил печку и позаботился оттаять «мерзляков». Санитар в ужасе и отказывается провести ночь в обществе трех мертвецов. «Выгоняйте на общие работе, но я не буду там сидеть ночь», — заявил он. Фельдшер Мотузов сказался больным. Я видел, как расстроился Иван Михайлович, и сказал, что я буду в морге топить печь всю ночь. Это вызвало изумление всех присутствующих при этом разговоре. «Не боишься, Мстислав?» — спросил Кнорр. «Знаете, Иван Михайлович, я уже давно таких, что в морге, не боюсь. Еще в давние времена один из прославленных пиратов Флинт или Кидд сказал, что мертвые не кусаются», — ответил я. Кнорр засмеялся и распорядился принести в морг побольше дров. Вечером меня в морге запер на замок надзиратель. Печку растопили еще до моего прихода. Было тепло, приятно пахло от стен морга свежими досками лиственницы — ведь морг был новый Мне предстояло решить задачу: в морге было три деревянных топчана, а нас было четверо. Я не намеревался всю ночь сидеть перед печкой. Решение пришло быстро: двое, уложенные на топчаны, были подвинуты поближе к печке, третьего, твердого, как дерево, я веревками обвязанными у него под мышками, поставил около печки, тут же я поставил топчан, на который улегся сам, предварительно набив топку печки дровами.

Стоящий у печки замерз с поднятой рукой, он как бы приветствовал меня. Я быстро заснул, приказав себе через час проснуться. Проснулся, когда дрова уже догорали, а в морге было очень тепло, даже жарко, снова зарядил печку дровами и задремал. Проснулся от прикосновения к моему плечу руки. «Кто меня будит?» — подумал я. Оказывается, стоящий у печки оттаял настолько хорошо, что опустил на меня свою руку. Вскрывал этих троих я, оперработник записывал все обнаруженные повреждения у этих умерших явно насильственной смертью. Но детали их преждевременного ухода в мир иной остались мне неизвестны. Предполагать можно многое. Свои прикончили, охрана ли в изоляторе «собирала их ребра в кучу» или на лесоповале попали под падающее дерево — все эти предполагаемые причины их смерти промелькнули в моей голове. Я зашивал уже третьего, когда Никитин стал меня торопить: он спешил подписать протокол вскрытия, а морг надо было закрыть, вероятно, в присутствии всех этой комиссии. «Я заканчиваю, гражданин начальник», — ответил я Никитину и на секунду, продолжая зашивать труп, поднял голову и посмотрел на Никитина. И в этот момент игла вонзилась мне в ладонь левой руки. Я вскрывал без резиновых перчаток (их не было), а руки мои были густо смазаны вазелином. Я прекрасно понимал, что такое игла, побывавшая в трупе, какую смертельную опасность таит ее укол. Подняв с поля щепку, я соскоблил вазелин и высосал, часто сплевывая, ранку на ладони. Начальство ушло, надзиратель запер морг. Когда я зашел в амбулаторию, я услышал уже конец разговора. Кнорр убеждал Никитина, говоря: «Он честный человек, не жулик, обладает медицинскими познаниями, исполнительный и дисциплинированный, и мне кажется, что было бы справедливо проявить к нему гуманное отношение», — говорил Кнорр. Я не стал мешать разговору Ивана Михайловича с начальником и тихо ушел

Вечером Иван Михайлович сказал мне, что Никитин назначил меня фельдшером на медпункт лесозаготовительного участка 4 (ЛЗУ-4). «Ты, Мстислав, справишься, а трудные случаи травм и заболеваний отправляй сюда», — сказал Кнорр. Так я стал работать в медицинском пункте в тайге, где 80 заключенных валили лес и готовили стволы спиленных лиственниц для плотов. Доброе, человечное отношение ко мне доктора Кнорра я буду помнить всю свою жизнь. О результатах расследования причин смерти тех троих, привезенных в морг нашего лагеря, я не расспрашивал Кнорра, не проявлял лишнего любопытства. Да и сам Кнорр вряд ли знал, так как заключенному «не положено» знать то, чем занимается оперативный отдел. Если это убийство, то была ли справедливая реакция?

Глава 42

«…Знай, что для несчастного, осужденного на труды или страдания, истинное бедствие состоит в потере мужества».

Мильтон «Потерянный рай»

ЛЗУ-4, куда я был назначен, был от Зырянки километрах в 10 или 12. Конечно, расстояние я определил приблизительно, по льду Колымы и по тайге. Начальником этого лесозаготовительного участка был Петров Александр Павлович. В прошлом заключенный, «бытовик», значит «друг народа». Отбывал Петров свой срок в качестве дневального, а по-старому — денщика, у самого Ткаченко. Естественно, что когда срок у Петрова кончился, Ткаченко своего холуя назначил начальников ЛЗУ. Так сказать, в знак особой милости и доверия. И доверие начальства этот подонок старался оправдать и убедить, что он хороший начальник над заключенными работягами. Штрафной изолятор, сделанный из бревен лиственницы и напоминающий сибирскую бревенчатую ловушку для медведя, не имел печки. Петров сажал в изолятор в чем-либо провинившихся или не понравившихся ему заключенных. Колымские морозы — это 40 или 60 по С. Провести ночь в нетопленном изоляторе — это получить отморожение пальцев рук или ног. Так зверски издевался над заключенными бывший заключенный Петров. Мои попытки обосновать с медицинской точки зрения всю нелепость и жестокость «вымораживания» людей в изоляторе привели к одному: Петров обзывал меня отборной руганью и грозил расправиться со мной. Печку установить в изоляторе отказался, осыпав меня матерщиной. Говорят «брань на вороту не виснет», я думаю, что такое воспринимается людьми по-разному: одному оскорбление «как с гуся вода», а другому гнусные оскорбления ранят душу и вынуждают реагировать. Все чаще приходилось мне освобождать от работы людей с диагнозом Congelatio (отморожение). Если имевшие отморожение второй степени (пузыри) еще поддавались лечению на месте, то больные с третьей степенью и особенно с четвертой (влажная или сухая гангрена) подлежали госпитализации. Я их отправлял в центральный лагерь, в Зырянку. В направлении я ставил диагноз, а больному передавал по секрету рапорт начальнику санчасти Никитину, где объяснял, при каких обстоятельствах получено отморожение. Меня удивляло, насколько глуп и жесток Петров, сознательно из рабочих, валивших лес и подготавливавших спиленные лиственницы к сплаву по Колыме, делающий больных и калек. Приезжал Никитин, проверил, правильно ли я освободил от работы двух работяг, вероятно, Петров в разговоре с Никитиным старался меня запачкать. Не получилось: освобождение я дал правильно, по правилам медицины.

Никитин осмотрел барак, где жили заключенные. Понравились прядок и чистота в бараке и на кухне. Хотя барак из бревен лиственницы и пол из однореза, т.е. весь из полукруглых половиц. У меня ЧП: спиленная лиственница при падении комлем травмировала лесоруба. При виде раненного парни разбежались. Их смутила скальпированная рана головы, вся в опилках. Издали это выглядело как обнаженный мозг. Все думали, что несчастному сорвало верх черепа. Рану я обработал и потребовал срочно везти раненого больницу лагеря в Зырянке, сопровождать буду я. Накануне был сильный снегопад. Заключенный возчик, пожилой работяга Торопов с лучшей якутской лошадью, запряженной в сани, раненый на санях, укутанный потеплее, и я двинулись по глубокому снегу. Попеременно я и Торопов торили, т.е. протаптывали в снегу тропу для лошади. Добравшись до Зырянки мы, несмотря на мороз, вместе с лошадью были мокрые от пота, и от нас валил пар. Парня госпитализировали, Кнорр наложил 18 швов. Я передохнул, а на другой день с завхозом нашего ЛЗУ Раппопортом пошли мы пешком на свой лесоповал. Заблудились в тайге, в глубоком снегу, блуждали ночь и только утром, услышав, как били в рельс подъем, добрались до лагпункта. Мы, надо думать, не 12 км. прошли а раза в два больше. Раппопорт не послушал меня, когда я убеждал идти в лагпункт ЛЗУ по замерзшей Колыме. Он знал «кратчайшую» дорогу через тайгу! Петров все больше злился на меня. Утром на разводе рабочих он, получив от меня листок бумаги с фамилиями, освобожденных по болезни, «крыл» меня отборной руганью, всячески унижая и издеваясь. Однако его ругань в мой адрес не вызывала у заключенных лесорубов даже улыбки. Люди в своем большинстве относились ко мне хорошо. Они прекрасно знали, что до своего «фельдшерства» я работал на общих работах и не был «дешевлом», т.е. мелочным, пустым человеком, беспринципным. Только один раз, как сейчас помню, случилась неприятная сцена. Перед разводом ко мне в медпункт вошел парень и сказал: «Запиши меня в свой талмуд, отдохнуть хочу». «Как я могу тебя освободить от работы, ведь ты не болен», — говорю ему я. «Запиши!» — потребовал он. Я возразил: «Я тебе не должен, освобождение от работы тебе в карты не проиграл». Дело в том, что нередко медработники не из «контриков», а бытовики проигрывали в карты с блатными освобождение от работы. Я об этом слышал и сказал ему. Тогда он вытащил нож и стал приближаться ко мне. Я отступал, пятясь к столику, на котором был перевязочный материал и большая бутылка из-под шампанского с риванолем. Не дожидаясь выпада ножом в мое тело, я схватил бутылку с риванолем и энергично опустил ее на голову нападавшего. Ошеломив его я отобрал у него финку и выставил вон из медпункта. На другой день мой «больной» пришел ко мне в медпункт. Я приготовился к драке, но он, улыбаясь, сказал: «Я вижу, что ты стоящий парень, извини меня. Тогда я осведомился, не болит ли у него голова от знакомства с моим «перевязочным» средством. Он засмеялся и сказал, что зимняя шапка его защитила. Я хотел вернуть ему его нож, но он отказался, сказав, что мне финка может пригодиться в каком-нибудь жизненном случае. Забегая вперед, скажу, что этот парень, когда я опять работал на общих работах, на разгрузке кокса, а он в бригаде на продуктовых складах, проходя мимо нашей бригады, дарил мне банку с отличным печеночным паштетом.

Моя жизнь и медицинская работа были омрачены одним скверным эпизодом. Петров, начальник ЛЗУ — 4, частенько, подбодрив себя изрядной дозой спирта, вечером ходил по лагпункту и придирался к заключенным, ища предлога посадить в изолятор. Конечно, охранники ему помогали. Думаю, что они также «помогали» ему в уничтожении спиртного. Однажды вечером, закончив прием больных и сделав необходимые перевязки, я с пустой миской пошел в столовую за причитающимся мне «ужином», т.е. порцией лагерной баланды. Конечно, остатки этого супа уже остыли, и я нес свою порцию к себе в медпункт, где я жил, чтобы разогреть и съесть с куском хлеба. И тут на меня наскочил Петров. Осыпая меня отборной руганью, он кричал, что я «окусываюсь» в столовой, получая там что-то особо вкусное. На это я ответил, что он ошибается, и что мы можем вернуться в столовую, и он сам может проверить содержимое моей миски. Ударом кулака он выбил из моих рук миску с супом и, выкрикивая угрозу посадить меня в изолятор, набросился на меня, схватил за горло. «Плохо, — подумал я, — так я потеряю сознание, и он меня бесчувственного затащит в изолятор, в эту морозилку». Злоба закипала во мне, и я, вспомнив, что когда-то занимался боксом, вырвался из рук Петрова, вцепившегося мне в горло, и нанес ему правой удар в челюсть. Он упал в снег. Мне так хотелось станцевать на нем «танец Шамиля», но стояли люди, смотрели, а мне не нужны были лишние свидетели.

Расстроенный, я вернулся в медпункт, зажег керосиновую лампу и, присев на топчан, не снимая шапки и рукавиц из овчины (их лагерники за их фасов называли «краги»), задумался о перспективе отношений с начальником ЛЗУ. Кто-то вошел в тамбур, что-то там поставил, потом резко ворвавшись ко мне в медпункт, ударил меня кулаком в ухо. Это был, конечно, Петров. Злость хлынула мне голову. Здесь уже не было свидетелей. Не сбрасывая рукавиц я нанес Петрову несколько ударов правой и левой рукой в голову, в лицо и по корпусу, в солнечное сплетение. К счастью, печка моя, маленькая, железная не топилась. Ее мы в драке свернули на бок. Петров под моими ударами пятился в угол, где были сложены коротенькие круглые поленья для моей печки. Кругляки катались под его ногами, а он, перейдя в атаку, пытался, нагнувшись после очередного полученного удара «под вздох», ударить меня головой. Но я уже когда-то такой удар получил от Счастного, и, отступив, поймал сцепленными руками его затылок и ударил его лицо об свое колено. Он вырвался и кинулся в тамбур, там в углу он оставил свое ружье, а я, одержимый ненавистью к этому подонку, схватил топор с длинной ручкой (топор «канадских лесорубов»), стоящий в углу. Петров с ружьем в руках при виде поднятого над ним топора кинулся вон из тамбура. И тут не знаю, молитвы ли матери моей, или случай, но рукоять топора в моей руке повернулась, и я нанес спешащему уйти Петрову удар обухом топора меж лопаток. Он «выпал» в снег вместе со своим ружьем. Я поспешно закрыл тамбур на засов. «Убью», — услышал я дикий крик Петрова. Погасив керосиновую лампу, я нырнул под свою койку, так как Петров орал уже под окном, которое вместо стекла имело вставленную льдину из колымского льда. Долго раздавалась матерщина и угрозы, но выстрела не последовало. А я потом зажег лампу, установил как надо железную печку, затопил ее и долго не мог от волнения заснуть. Утром я пошел в контору, Петров был там, там же был заключенный бухгалтер и нарядчик. «Чего тебе?» — спросил Петров. Я, не соблюдая вежливость, потребовал пропуск: «Я ухожу в Зырянку», — сказал я. «Жаловаться, гад, пойдешь — злобно произнес он, — не дам пропуска, а самовольно пойдешь, стрелки тебя пристрелят, как беглеца». При этом он ухмыльнулся, чрезвычайно довольный, что выразил так свою злобу. А я с удовольствием разглядывал синяки на его харе.

Глава 43

«И что б ни случилось, —

Себе говорю я, —

Беда приключилась,

Ее поборю я».

М.Т.

Конечно, о случившемся, о незаслуженной попытке Петрова насильно водворить меня в изолятор я написал рапорт начальнику санчасти Никитину. Но как его доставить по адресу? Петров, предвидя мои действия, стал очень осторожен и тщательно сам (не охрана!) обыскивал каждого больного, отмороженного или травмированного, отправляемого в центральный лагерь, в Зырянку. Он искал мою докладную или иначе — рапорт начальнику. Люди, работяги, над которыми измывался этот негодяй, получивший волей своего барина Ткаченко над ними власть, ненавидели его. В лес, где валили огромные лиственницы, т.е. в лесосеку, он выходил всегда в заряженным ружьем, кроме того, где-то неподалеку находился охранник — конвоир бригады.

Выход был найден: к старым, весьма неказистым валенкам (если бы они выглядели новее, их Петров бы заменил на рванье), были сапожником подшиты старенькие подошвы, а под ними мой рапорт и накопившиеся докладные. И мой больной с отморожением пальцев рук, в этих валенках был отправлен в Зырянку. Внезапно действие моих докладных о произволе, творимом Петровым, нашло довольно странное решение в голове начальника санчасти Никитина: он направил мне замену в лице фельдшера Мотузова. Предполагаю, что он своим умом начальника и человека, вынужденного неизвестно (мне!) за что находиться на Колыме, рассудил, что вольнонаемный Петров всегда более прав, нежели заключенный Толмачев. Значит, надо убрать Толмачева. Моя дальнейшая судьба совершенно не интересовала Никитина. Вот почему Сергей Мотузов имел на руках бумагу о его назначении на медпункт ЛЗУ-4 и ничего о моей дальнейшей судьбе. Получилось, что меня не отзывали в Зырянку, и я оставаться должен уже в качестве лесоруба. Петров заявил мне и Мотузову, который сказал, что я должен вернуться в Зырянку в распоряжение санчасти, что раз бумаги нет, «ты, гад, вкалывать в тайге будешь, кубики мне ставить будешь». Петров тут же распорядился, чтобы я переходил в барак к работягам. Мотузов ему заявил, что спешить с этим нельзя, что я должен передать ему по описи все инструменты и медикаменты, оформить передачу актом.

Была суббота. Я знал, что по воскресеньям Петров и охрана «празднуют», глотая спирт. Мы с Мотузовым решили, что в воскресенье я, конечно, без пропуска ухожу в Зырянку. «Мою постель и вещи пришлешь мне», — сказал я Сергею. В воскресенье, узнав, что пьяный Петров поехал кататься в санях, запряженных лучшей якутской лошадью, которая вывозила даже по глубокому снегу спиленные деревья, я «рванул» в Зырянку. Фактически это был побег, так как заключенный без пропуска, идущий по колымским просторам, легко мог получить пулю как беглец. Я шел тайгой по тропе зайцелова, по бокам тропы высились сугробы снега, да и сама тропа была изрядно засыпана снегом. Я внимательно всматривался в тропу и окружавшее меня снежное пространство с кустами, густо покрытыми снегом. Но что это? На тропе поперек ее свежий след росомахи. Место довольно открытое, след ведет в сугробы. Возвращаюсь по своим следам шагов на 20. Так и есть: росомаха идет по моему следу. Забегает вперед, выискивая удобное место для засады и внезапного нападения сзади, на спину. Она опередила меня и выбрала уже укрытое за снежными кустами место около тропы, по которой я должен пройти. Нет, ты просчиталась, милая! Сворачиваю с тропы на снежную целину и, увязая в снегу чуть ли не по пояс, выбирая более открытые места и держа наготове финку, держу «курс» на берег Колымы. Выйдя на лед Колымы, я спасался от внезапного нападения росомахи, но здесь была другая опасность — встреча с пьяным вооруженным Петровым. Такая встреча была вполне возможна, так как катался этот произвольщик, конечно, не по тайге, а по ровному льду Колымы, плотно покрытому снегом. Придя в Зырянку, я опять стал работать на общих работах — разгрузке кокса.

Глава 44

«Что будет дальше, знаем по картинке:

Крылом дырявым мельница махнет

И будет сбит в неравном поединке

В нее копье вонзивший Дон Кихот».

С. Маршак «Дон Кихот»

И вдруг однажды меня вызвали в районный отдел МВД. Тревожно стало на душе. Возникли вопросы: за что? Почему? Пошел к Кнорру, и он ничего не знал и ничего посоветовать не мог. Вызов к «куму» всегда для честного заключенного неприятность. Делать нечего. Пошел и даже без конвоира. Оперуполномоченный Белахов встретил вежливо. А я весь в напряжении ожидаю, что будет дальше. Белахов дает мне несколько листов бумаги и спрашивает: «Это вы писали?» Эти бумаги — мои докладные и рапорта. «Я, — отвечаю, — только они были адресованы не вам». «Нам их передали», — сказал Белахов, потом добавил: «Здесь все правильно написано?» Я ответил, что раз на этих бумагах стоит моя подпись, то все изложенное правда. Белахов с нескрываемым уважением посмотрел на меня. Далее он сказал, что за умышленное издевательство над людьми, повлекшее нетрудоспособность и даже инвалидность рабочих из лагконтингента, а также за потерю в пьяном виде убежавшей неизвестно куда лошади, Петров находится под следствием. Наивное сердце мое возрадовалось — есть еще справедливость! Белахов сказал, что завтра он со мною выезжает на лесоповал в ЛЗУ-4. Я буду в роли кучера, и так должен говорить, когда прибудем на место.

На другой день по распоряжению, исходящему из райотдела (начальник Алексеенко) меня одели во все новое: новые стеганые брюки, телогрейка, шапка и валенки, выдали во временное пользование огромный тулуп, запрягли в сани хорошую лошадь, и я тихо, без лихости в назначенный час подъехал к райотделу.

Мы ехали по Колыме, избегая мест, где над промоинами, образованными ручьями, подымался пар, и лед был ненадежен в соседстве с такой дымящейся полыньей. Мороз был — 60 С. Плевок долетал до земли в виде мерзлого шарика. И я вспомнил рассказы Джека Лондона, с таким интересом читанные в юные годы. «Как бы нам появиться там по возможности незаметно и внезапно», — сказал Белахов. «Только через лесоповал можно рискнуть», — ответил я и направил лошадь вверх по берегу реки под углом в 45 градусов. Мы шли рядом, а лошадь, как олень, по снегу на склоне берега взбиралась на ровное место, где уже прошел лесоповал. Но пни торчали в снегу! Мы с Белаховым приподымали сани, а умная лошадь тихо шла вперед. Так мы миновали лесосеку и вышли сзади лагпункта никем не замеченные. А на высоком берегу стоял с ружьем Петров, всматриваясь в ледяное пространство Колымы. Он явно ждал «гостей», надо думать, уже предупрежденный кем-то. Я придержал лошадь за баней, а Белахов, на ходу расстегивая кобуру пистолета, приблизился к Петрову, отобрал у него ружье и, предъявив ему какую-то бумагу, повел его в домик охраны. Через некоторое время Петров в сопровождении охранника был отправлен в Зырянку. Белахов в медпункте в присутствии Мотузова и моем стал расспрашивать избитых Петровым и обмороженных в изоляторе заключенных. Я писал акт медицинского освидетельствования. Потом оперуполномоченный Белахов и его «кучер» Толмачев вернулись в Зырянку. Через некоторое время Мотузова отозвали в Зырянский лагерь, а меня вновь назначили в медпункт ЛЗУ-4. Временами я приходил в Зырянку за медикаментами. Рыбий жир, который выдавался мне для перевязок обморожений, работяги отказывались пить, а мой организм требовал такой подпитки. Видно общие работы сильно подрывали мой и без них некрепкий организм. Я в день пил приблизительно 60-80 гр. рыбьего (трескового) жира. Это мне помогло и в будущем, т.к. судьба моя вела себя весьма капризно. То тяжелые общие работы, то облегчение — медицина, потом снова полоса тяжелых работ. Теперь я думаю, что остался жив благодаря этим «медицинским антрактам».

Однажды в один из моих пешеходных (12 км.) рейдов в Зырянку за медикаментами в амбулатории лагеря произошел разговор и некоторое обсуждение новости: наш начальник Никитин женился на молодой и весьма бойкой сотруднице управления КРУДС. Мы были удивлены — Никитин был уже не первой молодости, а его избранница была очень молода. Во время обсуждения этого события, я уже во много наслышанный о нравах в Заполярье, ляпнул, что Никитину в его супружестве кто-нибудь будет помогать. Посмеялись. И всё. Оказалось не всё.

Разговор медиков подслушал санитар Синицкий. Я уже говорил, что он был стукач. И он донес Никитину об этом разговоре, вероятно, выделив особо мое замечание о женитьбе. Синицкий давно косился на меня, так как я, когда пришлось спасать вора, отравившегося люминалом, сказал Кнорру, что кто-то похитил люминал из шкафчика в амбулатории и снабдил им воров, надо думать, не безвозмездно. Я не сказал, кого подозреваю, но Кнорр догадался. Конечно, мои принципы жизни — честность и справедливость — явно в условиях заключения не могли принести мне пользу.

И вдруг к нам на лесоповал приезжает Никитин. Он уже был раньше на ЛЗУ-4, проверял мою работу, и ему тогда не пришлось высказывать недовольства. Теперь же он ко всему придирался, во всем старался найти недостатки и мои, главным образом, просчеты, ошибки и нарушения. Но медикаменты у меня хранились по правилам, освобожден от работы один заключенный вполне законно. Никитин решил придраться, осматривая барак, где жили работяги. Он в резкой форме спросил меня, почему стены барака не побелены, почему не вымыты полы. Я был удивлен несправедливостью его претензий и в ответ на его резкие замечания не менее резко ответил, что внутренность барака со времени его первого визита нисколько не изменилась. Однако он тогда никаких замечаний не сделал. Стены барака из круглых неошкуренных бревен, на них кора и смола, белить такие стены нельзя, пол из однореза, его можно только подметать. Никитин повысил на меня голос, а я сказал, что только черт может угодить такому начальнику. Никитин воскликнул: «Боже, какие у меня фельдшера!»

Через несколько дней на мое место прибыл врач (!) невропатолог, кажется, с Угольной. Так Никитину хотелось меня выкинуть. И я снова «слетел» на общие работы. Но приближалась весна, природа оживала. Лед на Колыме готовился к «отплытию» в Ледовитый океан. Я проанализировав случившееся и доверительно поговорив с Иванов Михайловичем Кнорром, сделал вывод, что искать справедливость в столкновении с мелочно-мстительным дураком-начальником безнадежное дело. Вскоре я был направлен на работу на лесозавод. Анализируя свои взлеты и падения в трудовой деятельности я понял, что «зуб» на меня сей медицинский начальник имел уже до своего приезда на ЛЗУ-4. Моя дерзость причиной не была. Никитин еще раньше решил придраться и убрать меня на общие работы. Бригада на лесозаводе была дружная, меня встретили хорошо, помогали советом и показом, как надо, например, отесывать топором комель огромной лиственницы, чтобы бревно могло по размерам пойти в пилораму.

Глава 45

«Что бы ни случилось, не теряй бодрости»

Л.Н. Толстой

Однажды, когда я, трудясь на лесозаводе, отесывал бревно, ко мне подошел мой знакомый по лесозаготовительному участку Бабаджанян. Он в ЛЗУ-4 работал нормировщиком, там заканчивал свой срок. Бабаджанян часто приходил ко мне в медпункт, и мы вечерами беседовали и рассказывали друг другу интересные истории из прочитанного так бесконечно давно на воле. Бабаджанян уже вольный, работающий в Управлении КРУ ДС был удивлен, увидев меня на общих работах, спросил о причине. Я ему рассказал и откровенно поведал о своем шутливом замечании по поводу женитьбы Никитина, о, надо думать, доносе на меня. Отсюда и все шишки на мою голову. Бабаджанян заметил: «Мелочная месть старого дурака».

Мне нравилась веселость и интеллигентность этого умного армянина, репрессированного с четвертого курса физико-математического факультета Ереванского университета. Через несколько дней он снова подошел ко мне и сказал, что он рассказал обо мне молодой жене Никитина. Бабаджанян оказывается работает в одном с ней отделе Управления. Эта молодая миловидная и довольно бойкая женщина расхохоталась, а потом сказала, что сожалеет, что ее «старый муж, грозный муж» так глупо рассчитался со мной за шутку. Я просил Бабаджаняна передать ей мою благодарность за сочувствие, добавил, что если Никитин не потонул на борту «Челюскина» в холодном Чукотском море, то наверняка смерть ждет его в горячих объятиях любви. Мы посмеялись. Бабаджанян сказал: «Передам ей и эти слова».

В бригаде появились новые люди: Стрелков и Заборонок, командиры РККА, ранее работавшие в лагерной столовой поварами. Видно, кому-то не угодили и попали на общие работы. И еще появился мой земляк из одного со мной города, широкоплечий с огромной физической силой вор или бандит не знаю. Фамилию его я забыл, а кличку помню — Иван «Луна». С такими людьми было легче штабелевать 6-8 метровые стволы лиственниц, имевших в комле, в отрезе 80 см — 1 метр. Штабелевать приходилось в шестой ряд. Малейшая ошибка одного из штабелюющих, и бревно, сорвавшись, могло насмерть раздавать тех, кто был внизу, на земле с рычагами-дрынами в руках. Появился в бригаде и мой «партнер по боксу», бывший начальник ЛЗУ-4 Александр Павлович Петров. Ему суд «отвалил» 5 лет лагеря за все его гнусности. Я с нескрываемым презрением посмотрел на него. Петров угостил махоркой, «Луну». «Луна» принял угощение, свернул самокрутку, а Петров, кивнув в мою сторону головой, сказал: «Вот этот намотал мне срок». Луна затянулся самокруткой, сплюнул и сказал: «Так тебе и надо, сколько людей ты избивал и поморозил, мало тебе дали. Люди помнят о тебе все». Я знал, что люди помнят и обо мне все, помнят мое доброе, сочувственное отношение к ним, знают, как я отношусь к произволу. Это сознание вливало в меня силы, и я не падал духом, хотя уже тогда мысль, что живым я не вернусь, часто тревожила мою душу. Но я старался выработать в себе философское отношение к моему бытию. Работяги сказали мне, что Петрова в бане заключенные били шайками, т.е. тазиками, а через некоторое время, работая на плотах, он «случайно» утонул. Работа на плотах была опасной и утонуть можно было «неслучайно». Мне пришлось работать на плотах. Едва на Колыме уходил в сторону Ледовитого океана лед, сразу же с лесозаготовительных участков пригонялись в Зырянку плоты. На реке напротив лесозавода сооружался бон. Это растянутые в цепочку и связанные попарно бревна, образующие как бы гавань, залив, куда вводились плоты. Их надо было разбивать «на челенья», т.е. перерубать связки и оставлять на плаву свободные от крепления бревна. Двое парней на лодке подгоняют бревна к «лесотаске», где бревна (по 2-3) связывают петлей троса, и лебедка по досчатому настилу затаскивает бревне на берег ближе к лесопилке. Я пишу так подробно, будучи совсем не уверен, нужно ли это. В памяти возникает любимое выражение моей тети Милицы Николаевны Иост: «Кому это надо?»

И вот на разбивание плотов на отдельные бревна был назначен я. Лето, точнее его начало, на мне легкие лагерные брюки и рубашка, на ногах не лагерная обувь — офицерского покроя из брезента защитного цвета аккуратные сапоги. Сшил мне их сапожник, благодарный за то, то я его лечил, спасая от смерти. В своих сапогах я влезаю в огромные кожаные сапоги. Их голенища выше моих бедер, сапоги пристегиваются к моему поясу, в руках у меня острый топор и багор. Балансируя на качающихся бревнах разрубаемого мною плота, топором рублю связи плота, оставаясь на его бревнах, которые, освободившись от связки, расползаются в стороны, я чудом не проваливаюсь меж бревен в Колыму. И так день за днем. Но наступил день, когда бревна столь стремительно разошлись в стороны, что я оказался в реке. К счастью, я успел положить багор на разъехавшиеся бревна. Огромные сапоги полны воды, держусь за багор, ребята на лодке спешат ко мне, с трудом втаскивают в лодку. На берегу я падаю на спину и задрав ноги, выливаю из сапога должно быть несколько ведер воды на себя и без того мокрого. Бригадир Скорик кричит: Бегом в котельную, сушись и грейся». Старик, заключенный истопник локомобиля, говорит: «Повезло тебе, парень, багор, говоришь, спас и ребята во время подоспели, а то нырнул бы под плоты и хана». Я с ним соглашаюсь и, раздевшись до гола, отдаю ему свою одежду, он раскладывает ее на горячих баках локомобиля. После этого «купания» в холодной Колыме я не заболел, только на шее выскочили фурункулы.

Собирают снова этап в низовья Колымы, в Амбачик. Иван Михайлович Кнорр позвал меня и сказал, что наш начальник санчасти Никитин зол на меня, за что не говорит, но явно терпеть не может меня. Я искренно удивился и заметил, что никаким действием я не оскорбил этого мелочного человека. Квартиру его я не обокрал — это не мое амплуа, с его женой рога ему не наставил — я заключенный, она — вольная, и я ее никогда не видел. За что же такое отношение ко мне? Кнорр сказал: «Тебе надо исчезнуть, не быть в его власти. Если не возражаешь, я включу тебя в этап как сопровождающего медика, постарайся остаться в Амбарчике подальше от Никитина. Вот этот азербайджанец Ахмед поедет с тобой, он твоя защита, а ты при случае помоги ему». Я поблагодарил Ивана Михайловича и с Ахмедом был включен в этапный список. В день этапирования я попрощался с доктором Кнорром. Ящик с необходимыми медикаментами охрана погрузила на морскую железную баржу, погрузили людей, и мы поплыли вниз по Колыме, буксируемые колесным пароходом.

Глава 46

«Сердце, стерпи и это:

ты так уже много терпело.»

Гомер «Одиссея»

Помещения на барже для медпункта не нашлось: конвой занял все, расположившись с удобствами. Ящик с медикаментами, естественно, был у охранников, а я был в трюме баржи вместе со всем этапом. Мои коллеги по заключению и плаванию по Колыме относились ко мне хорошо, я бы сказал уважительно: ведь я, «контрик», посмел восстать против произвола жестокого негодяя, начальника лесозаготовительного участка и сумел помочь закону «намотать» ему срок. Люди это помнят. Люк трюма, где находились все мы, был открыт, но выходить на палубу было запрещено. На палубе баржи стоял конвоир, «попка», как этих «вояк» называли заключенные.

Мы проплывали мимо живописных берегов Колымы, поросших лесом. Редко попадались рубленые домики, точнее избушки. Лиственница среди колымских лесов преобладает, и берега были красивы именно обилием лиственницы. В трюме баржи было жарко и душно. Люди поочередно поднимались по широкому трапу и высовывали свои головы из открытого люка, чтобы глотнуть свежего воздуха. Ветерок доносил до нас хвойную свежесть берегов и иногда дымок нашего буксира.

Внезапно у одного парня пошла носом кровь. Я вышел на палубу, чтобы из ящика с медикаментами взять вату и поискать что-то кровоостанавливающее. Конвоир на палубе заорал на меня и потребовал, чтобы я вернулся в трюм. Я пытался ему объяснить, что я медицинский работник, что надо оказать помощь одному из заключенных, что мне нужно взять кое-что из медикаментов. При этом я продолжал медленно идти по палубе к месту, где, по моему представлению, были медикаменты. Тогда этот выродок-конвоир прикладом винтовки сильно ударил меня в грудь, я упал, а этот дегенерат с отборной руганью хотел продолжить избиение упавшего прикладом винтовки. Дикий вопль и отчаянные крики с руганью из трюма баржи остановили его. Прибежал начальник конвоя, меня он не слушал, а конвоир всегда прав.

Я кашлял и сплюнул кровь, одно ребро у меня было выбито из места его соединения с грудиной. Эту память о Колыме я храню до сих пор, так как ребро хрящом приросло грудине неправильно, оставив навсегда выпуклую хрящевую «мозоль». Начальник конвоя посадил меня в носовой отсек баржи, где обычно находились якорные цепи. Это помещение морской баржи конвой использовал как карцер, а заключенные говорили: «Посадили в «шакшу». Вскоре в «шакшу» ко мне сунули одного вора. То ли он возмущался расправой со мной то ли карты у него искали и не нашли, но в общем у меня был компаньон в этом металлическом карцере. Грудь болела, болела душа от подлости мерзавцев, в чьих руках была наша жизнь, и они могли безнаказанно издеваться и даже убивать нас. Когда настало время кормежки, нас выпустили из этого импровизированного карцера. Парни встретили меня сочувственно, не уставая проклинать «пиратов».

Глава 47

«Тропа моей жизни причудливо вьется.

Бреду, спотыкаясь и падая молча.

Не ведаю, когда тропка прервется,

Издам ли я стон, иль завою по-волчьи…

Случайности жизни, как ветер свободный.

Сегодня он теплый, а завтра — холодный.

Мстислав Толмачев

Мы плывем по Колыме и коротаем время в разговорах на разные темы. Подлый поступок охранника, ударившего меня прикладом винтовки тоже обсуждается людьми. Многие жестокость при удобном случае по отношению к нашим конвоирам оправдывают. Так оправдывают убийство конвоира при побеге с Угольной Ивана Канунникова. Я понимаю жестокость и беспощадность зеркально отражаются и нередко настигают жестоких и беспощадных людей.

Кто-то из парней был на Угольной, когда бежал Канунников. Рассказывают, что Канунников катил тачку с углем, вдруг колесо тачки сорвалось с доски, по которой обычно «гоняли» тачки, Канунников упал и дико заорал, что сломал ногу. Конвоир допустил ошибку, подойдя к лежащему, который со стороны поднимался. Потом последовал удар куском угля в висок конвоира. Тот упал, а Иван Канунников хладнокровно заколол лежащего конвоира штыком его же винтовки, забрал подсумок с патронами и крикнув: «Я пошел», поспешил исчезнуть.

Убийство конвоира одни оправдывали в споре заключенных, моих спутников, другие осуждали, говоря, что это убийство еще больше ожесточает охрану. Но никто не осудил сам факт жестокости. Большинство считали, что это возмездие — вы нас убиваете, а мы, если случится, — вас. Царит звериный закон.

Мы приплыли в устье Колымы. Здесь несколько поросших зеленью и кустами лозняка островков. На левом берегу находится лагпункт Михалкина протока. Здесь по заблаговременно составленному списку (еще в Зырянке) часть этапа и в том числе меня (медицина!) высаживают. Этап далее плывет в Амбарчик. Михалкина протока — это угольная база для пароходов, здесь они пополняют запас угля для дальнейшего плавания. Но кроме этого, здесь заключенные из пригнанных по Колыме плотов собирают для морской транспортировки так называемые «сигары». «Сигара» — это многослойный из бревен плот с заостренным носом. Вот для сооружения таких «сигар» нас высадили в Михалкиной протоке. На берегу несколько домиков, барак для заключенных, дом для охраны и магазин, а также домик начальника нашего «производства» Ивана Федоровича Мороза и пекарня. Готовые «сигары» пароходы буксируют по морю на восток — в Певек, а может, и дальше. Но не всегда это сооружение доплывает по адресу. Нередко шторм разбивает «сигару», и разбросанные штормом бревна долго плавают, угрожая морским судам, пока волны не выбросят их на берег. На берегу Чукотки немало такого плавника.

Небольшой домик разделен на две половины, в одной мой медпункт, в другой — мастерская по ремонту обуви. Наш лагпункт даже не назовешь лагерным пунктом. Это бесконвойная командировка на летний сезон. Командиру охраны и 2-м или 2-м охранникам абсолютно делать нечего. Утром кто-то из них проводит бригаду на морскую сплотку «сигар», по истечении рабочего дня подсчитает людей и проводит до жилья. Заключенный бригадир и нарядчик отвечают за людей. Я познакомился с начальником аэропорта Валентином Селезневым. Он недавно получил срок. За что я не допытывался. Он бытовик, не «контрик». Хороший, очень симпатичный человек, молодой, энергичный. Похоже наш начальник Мороз знает его по воле. Нас собралась небольшая компания: Селезнев, кузнец, сапожник и я, фельдшер. Каждый старается для такого содружества что-нибудь раздобыть из пищи. Я помогаю на морской сплотке, т.к. больных почти нет. Редко придет кто-нибудь на перевязку или пожалуется на желудок. Мне нравится наш начальник Мороз. Это высокий широкоплечий мужчина, спокойный, уравновешенный, не самодур. Он знает дело и уверенно руководит морской сплоткой. Заключенные довольны им, мы все повидали в начальниках всякую сволочь, а это, слава Богу, человек. На нашей командировке есть, кроме охраны, еще вольнонаемный человек, заведующий факторией по фамилии Гаранжа. У него жена — молоденькая якутка или ламутка, она помогает ему в магазине. Зовут ее Ира. Гаранжа часто с начальником охраны напивается до бесчувствия и за компанию заставляет пить спирт (водки в этих краях нет) и жену. Потом, когда очухается, ревнуя Иру к начальнику охраны, избивает ее и топором рубит вещи, которые сам же ей покупал. После всей этой дикости он зовет меня к избитой жене — оказать ей медицинскую помощь. Прихожу, советую, как лечить синяки и ушибы, а больше веду тихий и добрый разговор с несчастной женщиной. Но, наконец, мое терпение лопнуло, так как слишком часто Гаранжа стал пить и пускать в ход кулаки. И я после очередного вызова к избитой Ире решил серьезно поговорить с Гаранжой. Мы прогуливаемся с ним по берегу Колымы, и я ему говорю: «Если вы по-настоящему любите жену, а вы, вероятно, все же любите, раз в минуты, когда жалеете о своем диком поведении, зовете меня для оказания медицинской помощи избитой женщине, то вам надо полностью изменить свое отношение к распитию спирта с другими мужчинами, никогда не поить жену спиртным. Помните, что напившийся до беспамятства муж — находка для менее пьяного собутыльника, а пьяная жена этого пьяного мужа — трофей для изголодавшегося без женщин мужчины. Это говорю я вам, я, заключенный фельдшер, который моложе вас, но способен соображать лучше вас. Мне жаль вашу жену, и вы ради нее бросьте пьянку с командиром». Не знаю, подействовала ли на Гаранжу моя речь, но его жена Ира сказала, что он прекратил пить с командиром охраны и перестал скандалить и драться дома. Надолго ли?

Здесь в Колыме ловится отличная рыба, очень большая — нельма. Впервые я за работу получил деньги. Зашел в магазин к Гаранже, и Ира мне продала огромную нельму. Когда я нес ее, держа за жабры, то ее хвост касался моих пяток. Парни, увидев, что из-за моего плеча выглядывает голова этой рыбы и разглядев ее всю, радостно приветствовали меня. Мы, все четверо, дня два питались превосходной этой рыбой. Впервые за все мои лагерные испытания здесь, у Мороза, я почувствовал, как можно отбывать незаслуженный срок в человеческих условиях. Вблизи нашей командировки в довольно высокой траве и среди тундрового ивняка стаями пасутся куропатки. Их можно добывать, бросая палки во взлетающую стаю. Работяги так «охотятся» и добавляют к «наркомовскому» пайку суп из куропатки. Наш пекарь Бухтеояров, симпатичный круглолицый с красивыми усами, сам сложил печь и выпекает из американской «тридцатки» хороший белый хлеб. Норма — «горная категория», т.е. 900 г. Люди, несмотря на тяжелую работу, ожили: нет произвола, питание хорошее, начальник справедлив и человечен, в «кандей» никого не сажают. Да, кажется, на нашей командировка «кандея», т.е. изолятора нет. Во всяком случае ко мне на медосмотр перед посадкой в изолятор никого не приводят, никто о таких «воспитательных» мерах не говорит. С Валентином Селезневым я ходил в гости в бригаду вольных рыбаков. Они его знают, встретили нас радушно, накормили ухой. О своей жизни и работе на Михалкиной протоке скажу одно: видно судьба сжалилась надо мной и послала мне такое облегчение от произвола и тяжкого труда. А грудь все еще болит от удара прикладом. Будь он проклят этот выродок! Работа по морской сплотке закончена, «сигара» готова, и ее на буксире повел в Восточно-Сибирское море пароход. Мы грузим лес в трюм парохода-лесовоза. В трюм свалился Алексей Сушицкий («Леха Днепропетровский»), сломал одну из костей голени. Он очень вежливый, достаточно умный, я бы сказал интеллигентный вор. Его специальность — поезда и вокзалы, т.е. он вор-«банщик» (от Banchof — немецкое — вокзал). Вокзал по фене — «бан». Отправил его после наложения шины в Амбарчик.

Посетил Михалкину протоку Начальник Главсевморпути Иван Дмитриевич Папанин, прославленный полярник, который с лета 1937 г. по февраль 1938 г. дрейфовал на льдине — исследовательской станции «Северный полюс-1» с тремя спутниками (Федоров, Ширшов и Кренкель). Папанин ознакомился с деятельностью работающих на морской сплотке и на заправке пароходов углем. Иван Федорович Мороз представил ему меня, фельдшера этой командировки, и Папанин доброжелательно пожал мне руку, как впрочем, и другим заключенным — нарядчику, бригадиру, кузнецу. Мне это понравилось. Прост по-русски и доброжелателен. Таким запомнился мне Иван Дмитриевич Папанин.

Однажды к нам на Михалкину протоку прибыл из Певека, т.е. с Чукотки, человек, очевидно, с такими полномочиями, что их должен выполнять каждый, относящийся к системе Дальстроя МВД. Этим человеком был начальник санчасти Чаун-Чукотского управления Дальстроя МВД врач-хирург Лунин Сергей Михайлович. Он уединился с Морозом, а нам «чернокожим», разумеется, было неведомо, о чем они говорили. Наступил вечер, стемнело. Вдруг Лунин пожелал увидеться со мной. И вот, прохаживаясь по берегу Колымы мы беседовали. Лунин явно хотел знать обо мне как можно больше. Я полюбопытствовал, зачем ему это. Как принято в нашей лагерной жизни, я обратился к нему со словами «гражданин начальник». Он мягко поправил меня: «Зовите меня Сергей Михайлович»; Потом он мне пояснил, что имеет распоряжение взять часть заключенного контингента с Михалкиной протоки на Чукотку, так как все равно с наступлением осени заключенные из-за отсутствия работы будут отправлены в Амбарчик или снова их повезут в Зырянку. Лунин спросил меня, согласен ли я с отобранными им самим людьми уехать на Чукотку. Я напомнил ему, что я заключенный, а у такого сорта людей согласия не спрашивают. С ними поступают по принципу «тащить и не пущать». Он засмеялся и сказал, что спрашивает меня, так как я штатный медицинский работник и числюсь за санчастью Зырянки. Меня он может включить в список этапируемых в Певек только моего согласия. Мне понравился Лунин вежливым обращением ко мне, речью с искорками юмора, своей приятной внешностью. «Такому на сцене первые роли играть», — подумал я. Я вспомнил прощальные слова Ивана Михайловича Кнорра: «Тебе надо уйти из-под власти мстительного самодура Никитина». И я сказал: «Включайте меня в список уезжающих на Чукотку, Сергей Михайлович». И отобранные на Чукотку, в том числе и мой «санитар» азербайджанец Ахмед, отплыли морем в Певек. Когда мы благополучно приплыли в Певек, в комендантском лагере, где была центральная лагерная больница, Ахмед меня поблагодарил и сказал, что он нашел знакомых и устраивается парикмахером в лагере. А я стал под пристальными взорами лагерных заключенных медиков работать в больнице. Началась чукотская жизнь.

Глава 48

«В те дни я отдан был снегам,

Был север строг, был сумрак долог,

Казалось — никогда ветрам

Не распахнуть свинцовый полог».

Владимир Кириллов. «В те дни»

Жена Сергея Михайловича Лунина Эдита Абрамовна Соботько весьма миловидная, я бы сказал — красивая, женщина работала в лагерной больнице Певека операционной сестрой. Я, глядя на эту красивую еврейку, почему-то вспомнил Ревекку из романа Вальтер Скотта «Айвенго». Сергей Михайлович, очевидно, рассказал ей обо мне, и она спросила меня, доброжелательно глядя на меня своими красивыми карими глазами: «Мстислав, Мстислав, а как тебя звала мама?» Я ответил: «Славик». «Я буду звать тебя всегда Славик», — сказала она. Лунин потом рассказал мне, что он сообщил жене о фельдшере Толмачеве. Оказывается Лунин на Михалкиной протоке расспрашивал Мороза обо мне. И тот сказал, что фельдшер честный, знающий свое дело работник, не терпящий произвола, и что в Зырянке этот заключенный фельдшер за произвол и издевательство над людьми «намотал» срок вольнонаемному начальнику лесозаготовительного участка. Говоря со мной, Лунин заметил: «Вот такие медработники мне и нужны». Я все время чувствовал, что ко мне присматриваются в лагерной больнице Певека. Медицинский коллектив как бы негласно проверял меня на профессиональную пригодность и на нравственную порядочность. Вдруг настал день, когда Лунин сказал мне: «Мстислав, я решил направить тебя на медпункт 24-го километра, там лагпункт, там ты очень нужен». Я знал, что 24 километр — это штрафной лагпункт на автотрассе Певек — прииск Красноармейский. И я воскликнул: «За что, Сергей Михайлович, меня на штрафняк!» «Не за что, а для наведения порядка, считай, что это назначение означает особое доверие к тебе», — ответил Лунин. Потом он пояснил, что на этом лагпункте работает фельдшер-старичок Осинкин, его просто терроризируют блатные. «На испуг» получают освобождение от работы. Осинкин — фельдшер чуть ли не времени первой мировой войны, а гражданской точно. Старенький запуганный человек. Там в медпункте нужен человек к «колымским стажем». В таком смысле я получил разъяснение моего назначения и от Эдиты Абрамовны.

И вот я на 24-м километре. Лагпункт невелик, в зоне барак для заключенных (их человек 80), отпетых парней, и другая постройка — кухня-столовая, а с другой стороны к этой столовой примыкает медпункт с отдельным входом. Зона огорожена колючей проволокой, с ее задней стороны — вышка, с которой часовой просматривает всю территорию лагпункта. Вахта, ворота, как все это знакомо мне по другим лагерям. Ведь только на Михалкиной протоке не было никакой зоны. Только там заключенные в свободное время могли с палками «охотиться» на куропаток или удить рыбу, а ездовые собаки Гаранжи свободно ходили, где им вздумается. Однажды ко мне подошел черный пес-лайка и, скуля, протянул ко мне свою морду. Я раньше часто гладил его и говорил ему ласковые слова. На его морде, закрывая один глаз, торчала, врезавшись в орбиту глаза, яичная скорлупа. Очевидно пес разорял в тундре чье-то гнездо и поспешно поедал яйца. Поспешность привела к тому, что яйцо, точнее скорлупа, воткнулась острыми краями в верхнее веко и скуловую часть морды. Я осторожно убрал яичную скорлупу и погладил пса. Гаранжа подошел и выразил удивление, сказав, что пес свиреп и странно, что он так доверчиво относится ко мне. Я ответил, что пес чувствует доброе к нему отношение. Но я отвлекся, вспоминая Михалкину протоку.

Осинкин был несказанно рад, что явилась ему замена, сказал, что «пациенты» берут на испуг, сломали два термометра и теперь «косят», будто температурят и требуют освобождения от работы. Осинкин уехал на попутной машине в Певек, а я стал осматривать свое медицинское «владение». Мой медпункт имел весьма малые размеры 3,5х3 метра, Два топчана — один для медработника, другой для пациентов. Перед крошечным окошком столик, на нем кое-какие медикаменты, бутылки. На стенке над изголовьем топчана для больных шкафчик, где тоже медикаменты и перевязочный материал. Как войти слева небольшая железная печка. Медпункт имеет тамбур, там металлический ящик с углем для отопления и две бочки с нерпьим или моржовым жиром — от цинги. Но блатные его не пьют. В медицинский штат входит санитар — молодой парнишка, московский вор — Сергий Майоров. Он день в медпункте, а спит в бараке, где весь штрафной контингент.

Вечером веду прием больных. Входит огромный парень, фамилию его я забыл, а кличку «Сохатый» помню. Спрашиваю, на что он жалуется «Больной я», — рычит он, делая зверское лицо. Вероятно, зверский голос и такая же мимика приводит ли бедного Осинкина в трепет. Задаю вопрос: «Что болит?» «Температура», — отрывисто кидает мне это слово. Измеряю ему температуру своим термометром (американский, фаренгейт), привезенным из Певека. «Сохатый» удивлен, ведь термометры давно уже блатными раздавлены! Температура у Сохатого нормальная. Слушаю его фонендоскопом, сердце усиленно бьется, в остальном все в норме. Поясняю этому «больному», что тахикардия вызвана им «чифиром», т.е. очень крепким чаем. Температуру высокую питье чифира не дает. Уходит, бормоча, что и этот термометр будет разбит.

На другой день, после снятия на кухне пробы с баланды на завтрак, после непременного присутствования на разводе, я хожу по лагпункту, захожу в барак. Бригады строем и под конвоем выходят на работу. Начальник охраны Радченко изумлен: освобожденных от работы нет. За зоной инструменталка, там лопаты, кайла, нехитрые инструменты для ремонта инвентаря. Инструментальщик — заключенный Баракин. Он немолод, круглолиц, глаза с хитринкой, на щеках румянец. Не пойму от огня примитивной кузницы или от свежего морозного утра. Речь его пересыпана шутками и библейскими назиданиями. Мысли осторожны. Вижу, что умен и обогащен жизненным опытом. Прошу у него ручку березовую новую для кайла, прошу прожечь в верхней более тонкой части дырку для сыромятного ремня. «Зачем?» — удивляется он. «Для амбулаторного приема», — поясняю я. «Риск», — говорит он. Отвечаю: «Я ведь с Колымы». «Желаю успеха», — без улыбки, внимательно оглядывая меня, произносит он. За зоной небольшая баня и, конечно, изолятор, для особо провинившихся. Метрах в 50-ти от зоны домик вольнонаемного начальника дистанции, т.е. 24 км. трассы Певек-Красноармейский. Его фамилия Сергунин. Напротив лагпункта через автодорогу казарма охраны. Вечером веду прием. Идут блатные не с жалобами на болезни, а чтобы приглядеться ко мне, определить, что я собой представляю. Некоторым, наиболее наглым, говорю, что в случае раздавливания термометра подмышкой я применю привезенный с Колымы «термометр» и показываю березовую ручку от кайла. Сломаешь термометр, я на твоей голове ломаю этот «термометр». В один из таких амбулаторных приемов в медпункт пришел вор, очевидно, более крупного разряда, по фамилии Столяров, а по кличке «Огурец». Он не болен, «косит», объясняю ему, что «чифир», не дает повышение температуры, но вредно, если долго его пить, влияет на сердце. Уходя, он говорит: «Голову тебе отрубим». Я окликаю его, он возвращается, а я показываю ему пустое пространство под моей койкой и говорю: «Видел, здесь много места для ваших голов».

Еще на прием приходит какой-то блатной, не получив освобождения от работы, он в сердцах в тамбуре на глазах других, ожидающих приема, бьет в зубы моего санитара Сергея Майорова. Слышу возню, выскакиваю в тамбур и слышу, как Сергей кричит: «За что вора бьешь?» Без разговоров я изо всей силы бью в челюсть блатного, вспомнив былое увлечение боксом, он падает через бочку с нерпьим жиром в ящик с углем. Я говорю: «Закона, гад, не знаешь, за что, если ты вор, ударил вора?» Пинком выгоняю его вон. Пациенты удивлены такой «медициной» и явно одобряют. Внутренно смеюсь: «контрик» учит соблюдать воровской закон!

На 24 км. в лагпункт прибыли колымчане. Они меня прекрасно знают. Знают, что я работал на общих работах с ними, что я лечил их, будучи в белом халате. Их несколько человек, за что-то отправленных сюда в штрафной лагпункт. Но это ребята серьезные — бандиты и крупные воры. И мой авторитет растет. Обо мне хорошо отзываются, и все эти «рубщики голов» явно чувствуют себя неудобно. Правда один из них помельче рангом, не получив утром до завтрака освобождения от работы, пытался с миской утренней баланды, когда нес ее в барак (в столовой «солидные» не ели, а несли в барак еду), всячески отборной руганью оскорбить меня, назвав «жидовской мордой». Я по утрам, выйдя из медпункта, обтирался снегом до пояса. Снег уже выпал, свежий чистый снег октября. Я на ругань быстро отреагировал и как был до пояса обнаженный погнался за ним. Он ускорил свое движение в барак, суп вылился из миски, и он отшвырнул миску. Я влетел за ним следом в барак, схватил кочергу и стал наносить ему удары по спине и по бокам «Воры, меня бьют», — завопил он. Тогда я сказал: «Воры, меня мамочка нежно воспитала, и я не люблю грубых слов, а этот гад меня ни за что облаял скверными словами. Считайте, что я с ним рассчитался». Никто за него не заступился. Ночью в медпункт зашел парень с колымского этапа Пирогов. Знает меня с Зырянки. Колотая ножевая рана плеча. «Упал с нар и наткнулся на гвоздь», — сказал я вопросительно глядя на Пирогова. «Угу, так и было», — ответил он, усмехаясь. «Извини, но с освобождением туго», — заметил я. «Ерунда, бригадир знает, прокантуюсь день на работе», — спокойно сказал он, наблюдая, как я обрабатываю его рану.

Колымский этап пришел несколько позднее нас, прибывших с Михалкиной протоки. Я был ошеломлен новостями, сообщенными мне колымчанами. Мой земляк Кот, Котик, Виктор Малюгин погиб, зарубленный топором. Зарубил его (по некоторой версии — отрубил ему голову) грузинский бандит Гогошвили. Рассказывали, что будто бы за лагерный бандитизм, за убийство дали ему расстрел. Я вспоминал Кота, его мягкую неслышную походку, его быстрые движения, его округлое лица, маленькие уши и мягкий тихий голос. Мне искренно было жаль его. Я вспоминал, как еще при мне, когда я работал в Зырянке, Кота поставило начальство на должность бригадира. Это соответствовало новой мудрой тактике воров: «работай, где можешь, но будь человеком», что нарушало воровской принцип — вор не должен работать и особенно на должностях, поддерживающих лагерное начальство. Котик, закрывая наряд, «обидел» одного вора, поставив ему маленький процент выработки. Вор этот на объекте работы бригады вообще ничего не делал, т.е. «кантовался», а бригада работала. Причем в бригаде были «мужики», воры и «контрики». Котик имел полное право с согласия бригады вообще никакого процента выработки этому лодырю не писать. Обиженный вор в бараке стал спорить с Котом, требуя больший процент выработки за свое отлынивание от работы. Кот, естественно, отказался с соответствующими выражениями удовлетворить наглое требование обиженного лентяя. Тогда этот вор ударил Кота ножом. Но он не учел молниеносную реакцию Кота. Кот мгновенно повернулся, и нож вместо сердца попал в левое плечо. Кот улыбнулся такой кошачьей ухмылкой и исчез. Все сказали вору: «Ну, теперь ты покойник». Естественно, из барака осведомитель, а по-нашему стукач, «дунул на вахту». Пришли два надзирателя, чтобы увести этого вора с ножом в изолятор за поножовщину. Кота, пострадавшего, нигде не нашли. Через тамбур барака мимо большой железной бочки с водой (противопожарное мероприятие) идет охранник, за ним вор, ударивший ножом Кота, замыкает «шествие» другой охранник. И вдруг из-за железной бочки вырастает фигура Кота. Кот неуловимыми для глаза движениями наносит своему обидчику 17 ножевых ранений, убивая его на месте при отрывших рты от изумления охранниках. Затем, оттолкнув охранника, Кот прибегает на вахту и кладет им на стол нож.

Тогда, когда я был в Зырянке, за лагерное убийство добавляли срок. И вот я узнаю, что мой «землячок» Виктор Малюгин погиб. Жаль такого ладно скроенного природой парня, испорченного жизнью и качествами своего характера.

И другая новость, рассказанная мне колымчанами. В Амбарчике один молодой вор ухитрился пронести в зону украденные на складе консервы и собирался с товарищем их съесть. К ним подошел Иван Козлов, по кличке «Козел», и забрал консервы. Вор, владелец консервов, громко протестовал, а Козел смеялся. Так наглядно попирался воровской закон — вор у вора не крадет. В барак вошел мой земляк, с которым я когда-то работал на лесозаводе в Зырянке, Иван Луна. Он потребовал, чтобы Козел вернул отнятые консервы. Козел, бандит большого роста и очень сильный, пытался силой противодействовать Луне, а тот схватив его за пояс, поставил его вверх ногами, уперев головой в пол. Консервы вернулись к владельцу, а через несколько дней, когда Луна сидел у парикмахера, Козел нанес ему ножевой удар в спину. Луна все же поправился, а Козла расстреляли. Конечно, застрелить могли и без решения суда. Просто можно было избавиться от такого лихого убийцы, застрелив его «при попытке к побегу», а также «при нападении» на охрану.

Глава 49

«Во цвете лет свободы верный воин,

Перед собой кто смерти не видал,

Тот полного веселья не вкушал

И милых жен лобзанья не достоин.»

А.С. Пушкин

Вот такие новости сообщили мне парни из колымского этапа, прибывшего позднее нас. Но я об этом уже говорил. Сообщили мне, что самый блатной, весьма авторитетный вор, которого я помнил еще с пересыльного лагеря в Находке, «Сашка Питерский» (Александр Лаптухин) был заколот ножом или заточкой в бараке в Зырянском лагере. Не знаю почему, но мне было жаль Котика и Луну. Пусть они воры, приносившие людям горе и беды, но в лагере им было присуще чувство справедливости. Возможно за это качество они были симпатичны мне. У меня в медпункте побывали с визитом начальник охраны Радченко, начальник медслужбы дорожного строительно-эксплуатационного участка Екатерина Ивановна, а позднее сам начальник ДСЭУ — Соон. Я догадался, что Радченко был хорошо осведомлен обо мне и захотел лично подробнее познакомиться с фельдшером, который не побоялся угроз блатных парней. Разговорились, я кратко рассказал о себе и о том, что меня тяготит невозможность сообщить своим близким, что я жив. Тогда этот начальник охраны (!) предложил мне отправить телеграмму моей маме. Денег у меня не было, но он сказал, что сам отправит. Так я получил от мамы известие, что мой двоюродный брат Борис, лейтенант инженерных войск Борис Пачев, погиб в первые дни войны под Гродно. К сожалению этот отзывчивый начальник охраны Радченко был переведен куда-то, кажется, через месяц. Теперь думаю, а не осложнила ли ему жизнь такая отзывчивость?

Екатерина Ивановна заехала с проверкой, как работает новый, назначенный Луниным, фельдшер. Показал ей карточки, заведенные на каждого, обратившегося в медпункт с пометками на жалобы, объективную запись и отметку об освобождении от работы. Ей такая аккуратность понравилась. Рассказала о себе, была на фронте, ранена была тяжело. Еще раз убедился, что нет человека, не испытавшего удары судьбы.

Я не раз выходил на объект работ и убедился, насколько тяжел труд заключенных на автотрассе Певек-прииск Красноармейский. Суть работ: подсыпка автодороги обязательно в морозное время года грунтом, взятым с ближайшей сопки. Инструмент — кайло, лопата и короб из досок наподобие саней. Работают тройками: один кайлит на склоне сопки, разбивая крупные куски породы, потом с помощью двух других лопатами насыпают мелкие рамки в короб, двое его волокут на дорогу, где идет подсыпка трассы. Один за веревку тянет, другой за две торчащие ручки толкает этот короб-сани. Такова работа бригады. 12 часов на морозе и ветре, два конвоира, которые сменяются, да и одеты они в валенки и добротные полушубки.

И я стал раз в 10-12 дней давать отдохнуть работягам. Каждый должен был знать свой день, и тогда он «болел», и я его освобождал. Начальник ДСЭУ Соон в разговоре со мной просил меня давать отдохнуть работягам, так как никаких выходных и праздничных дней не было. Я сказал ему, что я это делаю, понимая, насколько тяжела такая работа на морозе. «Да вы молодец!» — воскликнул он и добавил: «Спасибо вам». Я подумал, что эстонец Соон, наверное, сам хлебнул такого же горя, потому так отзывчив.

Вместо Радченко назначен новый начальник охраны. Это злобный и грубый человек, резко усиливший режим в этой маленькой зоне. Начались избиения заключенных и заключение их в штрафной изолятор в одном белье. Правда железная маленькая печка в изоляторе была, но топлива для нее оставляли мало. Нарушая правило, водворяли в изолятор без медосмотра. Надзиратели, особенно жестокие и зверски настроенные, с наганом в руках врывались в барак. На одного такого злобного дурака с верхних нар прыгнул заключенный Кочубей, не побоявшись револьвера. На разводе перед выстроенными на работу людьми начальник охраны отборной руганью осыпал меня за двух освобожденных от работы. Я ему громко напомнил, что я штатный медработник и нахожусь при исполнении своих обязанностей. Он продолжал при людях материть меня. Тогда я шепотом, стоя рядом с ним, обращаясь к нему на ты, спросил его: «Что ты, падло, тянешь меня? Почисти зубы и потяни меня зубами за…» Он задохнулся от ярости, но ударить меня при восьмидесяти свидетелях не посмел. Конечно, мои слова, обращенные к этому охранному псу, я сам не оправдывал, они не свидетельствовали о моем воспитании, культуре и образовании. Это был лагерный лексикон, но «с волками жить, по волчьи выть». Он, этот вохровский дегенерат, мог понять только такую речь.

Ко мне в медпункт часто приходили, и мы подолгу беседовали, заключенные «контрики»: Водинский Всеволод Александрович, немолодой, интеллигентный, очень начитанный, в прошлом инженер, превосходно знающий химию, когда-то увлекавшийся теософией; Его родители — обрусевшие поляки, отец — инженер-путеец; и второй мой собеседник, тоже политзаключенный, получивший уже в лагере вторую судимость по 58-м статье за «антисоветские разговоры» (стукач «дунул» «куму», т.е. оперработнику) белорус Пархоменко Иван Ефимович, хороший портной. Он в штрафной зоне пробыл недолго: начальство у него шило себе костюмы, военную форму и т.п. Поэтому его скоро перевели в обыкновенный лагерь, где его ожидали заказы вольнонаемных и работников МВД. А произвол охранников продолжался. Кто-то с машины, идущей на прииск и груженой мешками с мукой, сбросил на трассу недалеко от 24 км. мешок муки. По подозрению охрана завела одного заключенного к себе в казарму, его избили и заставили есть муку, потом посадили в изолятор, раздев до белья.

Мне эти методы были знакомы. Такое практиковал на Колыме, на лесоповале начальник Петров. Правда охранники так не лютовали. Я решил вести борьбу с этими произвольщиками. В Певек Лунину пошли мои рапорта о беззаконии и истязании людей. Мне рассказывали, что еще до моего приезда на эту штрафную зону из этой зоны ушел заключенный Аржуханов. Конечно, зимой (это случилось за год до меня). Это не было побегом. Просто Аржуханов долиной уходил к морю, к руднику Валькумей, т.е. в другой лагерь. Пуля стрелка-охранника достала его прямо в затылок.

Однажды ко мне в медпункт ночью пришел начальник штаба дивизиона охраны Шведов. Сказал, чтобы я забрал перевязочный материал, необходимые медикаменты. Это все всегда было в моей сумке военного образца с красным крестом. Я подумал, что в казарме охраны несчастный случай, что кто-то кого-то ранил. Оказалось другое. Шведов пошел со мной не в казарму, а по автотрассе, слегка передуваемой поземкой, в направлении Певека. Прошли мы 2 или 3 км, и я увидел фигуру в тулупе, поверх полушубка, с винтовкой подмышкой. Это был конвоир. «Ну, что он там?» — спросил Шведов. «Лежит, — ответил конвоир, и добавил, — песец к нему идет, волка нет». Ясно было заметно, что конвоиру жутко, что все это ему в первый раз. А на трассе лежал навзничь человек. Я подошел к нему, нагнулся и убедился, что он мертв. Правый висок его головы был слегка оцарапан, кровь запеклась или замерзла? Зато справа, область печени обильно была покрыта замерзающей кровью. «Окажите ему помощь!» — крикнул мне Шведов, не приближаясь к убитому. И добавил: «Он живой?» «Послушайте этот звук», — сказал я и, сняв рукавицу, постучал пальцем по открытым замерзшим глазам убитого. Шведов сказал, что пришлет смену часовому у трупа, и мы вернулись в лагпункт. Дорогой Шведов спросил меня, отчего умер этот заключенный. Я удивился наивности, если не глупости заданного вопроса. Я ответил, что даже не смертельное ранение на такое морозе и ветре с поземкой всегда оканчивается смертью. Потом я добавил, что выстрела было два, первая пуля слегка оцарапала висок, но вторая прошла навылет через печень, рана смертельная, так как немедленной хирургической помощи в условиях стационара оказать было невозможно. Эвакуировать смертельно раненого мешала начинающаяся пурга, довольно сильный мороз, который быстро прекратил его мучения. Кроме того, никаких транспортных средств у охраны не было. Да и не слишком беспокоила охрану, ее командира и начальника штаба Шведова смерть «беглеца».

Фамилия убитого Арембристер. Почему он вздумал уходить ночью в Певек, мне до сих пор неизвестно. Угроза ли расплаты за карточный долг, а может решил уйти в комендантский лагерь, воспользовавшись погодой? Кто знает. Но ночью Арембристер прополз под воротами вахты, где в тепле сидели два надзирателя и грелись у печки. Часовой, что обычно стоял на вышке, вздумал, возможно, чтобы погреться, обойти зону, усидел на снегу под воротами след проползшего человека. Он поднял тревогу, и один из надзирателей, дежуривших в помещении вахты, бросился догонять ушедшего заключенного. Надзиратель Заводчиков был одет не для бега по задуваемой поземкой трассе. Хромовые сапоги и кожаная тужурка подгоняли его по чуть заметному следу «беглеца». Примерно на 22 или 21 километре он его настиг и выстрелил из нагана. Первая пуля оцарапала Арембристеру висок, а вторая, пробив печень, его убила. Это все произошло во время визита в охрану начальника штаба. Думаю, он приехал разбираться по моим рапортам Лунину. Это еще больше обозлило охрану.

И мне приснился «чудный сон». Это было уже когда после пурги дорога была расчищена и машины свободно двигались до прииска. Странный сон: будто иду я летом вдоль зоны с наружной ее стороны по узкой тропинке, кругом зеленая трава. А я приехал на штрафную, когда уже выпал снег, и вдруг вижу во сне лето и зелень. Иду, но мне загораживает дорог нарядная маленькая девочка, раскрыв руки, как для объятия, она преграждает мне путь по тропинке, а за нею идут две молодые дамы красиво одетые в шляпах с большими полями. Я с большим трудом, но бережно отстраняю маленькую девочку и продолжаю идти по тропинке. Рассказал этот сон Водинскому, и этот бывший теософ сказал, что мне в близком времени грозит смертельная опасность и добавил, что я должен быть осторожен. Прошло немного времени, может быть два или три дня и вдруг поздно вечером, когда я собирался лечь спать, ко мне в медпункт входит дежурный надзиратель с вахты Лапонин, здоровенный, высокого роста мужик. Он говорит, чтобы я немедленно шел к начальнику дистанции Сергунину, он меня вызывает. Прихожу на вахту, там второй надзиратель Заводчиков. Входя, я пропустил вперед Лапонина, подумал: «Бить будут». «Проходи», — сказал Заводчиков. «Я и здесь постою», — ответил я, оставшись в дверях вахты. В голове мелькнуло: железная печка раскалена до красна, Заводчикова толкну на печку, а Лапонина надо ударить в пах. Говорю: «Сергунин меня звал? Надо к нему идти». Я выхожу с вахты, Лапонин за мной, я иду почти вплотную к колючей проволоке ограды по снегу, Лапонин по тропе отступя от меня на три шага. До домика Сергунина недалеко, но я косым взглядом вижу, как Лапонин снимает рукавицу с правой руки и тянет из кобуры наган. До домика начальника дистанции Сергунина оставалось несколько метров, а я, услышав щелчок взведенного курка, прыгнул через сугроб, надутый ветром перед домом, и скатился к дверям под сухой в морозном воздухе звук револьверного выстрела. Заскочив в сени, я в темноте не мог найти дверную ручку в помещение Сергунина, а Лапонин стоял уже около меня и, уперев мне в живот ствол нагана, злобным шепотом требовал, чтобы я вышел из сеней дома. Я как можно громче, чтобы было слышно в доме, сказал Лапонину: «убери наган, гад, сволочь, я отсюда не выйду, попробуй выстрели в упор, пиратская морда». Открылась дверь, и в освещенном пространстве появился… Сергей Михайлович Лунин. «Сергей Михайлович, — воскликнул я, — этот гад хочет меня застрелить!» Лунин схватил Лапонина за руку, вырвал у него наган и завел его к Сергунину, а мне сказал: «Иди к себе в медпункт и никуда ночью не выходи, утром к тебе зайду».

Когда я через вахту возвращался в зону, Заводчиков искренно удивился, что я живой. Ведь Лапонин должен был пристрелить мен.

Утром Лунин, совершающий инспекционную поездку по медицинским точкам, сказал мне, что сегодня же он переводит меня в медпункт 33 километра (это другая дорожная дистанция с бесконвойными заключенными). И добавил, что я должен уйти, пока он здесь. Лунин задержался, ожидая, когда пойдут машины после расчистки трассы от снежных заносов. Он добавил: «Они тебя ненавидят и не скрывают, что по поводу или «по ошибке» тебя застрелят». Когда я со своими нехитрыми вещами шел на 33 км мои славные штрафники, чистящие от снега дорогу, сняли шапки и долго махали шапками мне вслед. Я шел, за спиной подобие рюкзака, а на плече матрац из оленей шкуры, шел и думал, что сон-то был вещий.

Глава 50

«Анализировать и наблюдать,

И помнить — моя доля,

В неволе мыслить и страдать

Забытым колоском на поле

Под бурным ветром и снегами

Живу, примятый сапогами.»

Мстислав Толмачев

Дистанция 33-го километра имела две точки с бесконвойными рабочими: 33 и 38 км. Задача рабочих была одна: обеспечить бесперебойную эксплуатацию автотрассы, по которой регулярно шли поставки горючего, стройматериалов и продуктов питания прииску (в то время) Красноармейскому (Пыркакайская долина). В Певек в прииска шли машины с рудой. Начальником дистанции был дорожный техник Пирогов. Работяг было не более пятидесяти человек. Зоны, изгороди не было, барак, кухня, контора в ней же медпункт, инструменталка и домик начальника дистанции, а на 38 км. просто небольшой барак. Помню, как эпидемия гриппа, докатившаяся до нас из Певека, свалила почти всех нас. Парни температурили, я и повар с температурой выше 390 работали, выполняя свой долг перед людьми. Мы все же справились с болезнью без осложнений, а чукчи в своих стойбищах умирали от гриппа, точнее от пневмонии, как осложнения после этой инфекции. Невольно я задумался о тех «благах», какие несет цивилизация. Я периодически ходил на 38 км.: медицинская помощь и просто наблюдение за здоровьем людей там тоже требовались. Однажды темной полярной ночью я шел по задутой пургой автотрассе на 33 км. Слева и справа громоздились снежные бугры от прежней расчистки дороги. Вдруг с одного из бугров бесшумно что-то большое прянуло ко мне и пронеслось надо мной. Вздрогнув, я застыл на месте и не сразу пришел в себя, сообразив, что это была большая полярная сова. В другой раз меня долго провожал одинокий волк, а я по своей неопытности думал, что это хитрый песец, останавливающийся, когда я останавливался, и упорно идущий за мой, когда я продолжал идти. Нарядчик Тужилкин объяснил мне, что не писец, а волк был моим спутником т.к. у волка светятся глаза, на что я обратил внимание, рассказывая об идущем за мной. Среди работяг был один паренек Илья Горелик. Судя по его речи и поведению, он, вероятно, был из интеллигентной семьи, родом из Астрахани. Как он попал в воровскую категорию заключенных, мне не было известно, но мне было его жаль, так как он не был силен, не отличался крепким здоровьем. Я предложил ему быть санитаром в медпункте. Он горячо поблагодарил меня за сочувствие и… отказался, сказав, что он вор и, несмотря на глубокое ко мне уважение, должен будет выполнять требование старых воров стащить в медпункте что-нибудь «глотнуть» или «понюхать». А такую подлость в отношении меня он не способен совершить. Как-то раз, когда я на кухне проверял качество пищи, в медпункт заскочил один блатной и из небольшого пузырька, схватив его из шкафчика, выпил 30 грамм спиртовой настойки стрихнина. Я пришел в ужас, отругал парня-санитара, которого я взял на вакантное место, а он, оправдываясь, сказал, что колол рядом дрова. Но все обошлось — русский вор и стрихнина не боится.

Некоторое время я проработал на 47-м километре. Это центральная точка ДСЭ (дорожно строительного эксплуатационного участка). Весной Лунин назначил меня в больницу лагеря прииска «Красноармейский». На прииске было два лагеря. Первый с больницей и амбулаторией, второй — с амбулаторией. Главный врач, он же начальник санчасти прииска, Гузиков — хирург, его жена Ангелина (Лина) Михайловна — терапевт. Это вольнонаемные врачи, а я заключенный фельдшер живу при больнице и отвечаю за нее круглосуточно. Гузиков с женой живут в небольшом домике за лагерной зоной на возвышенности, там же амбулатория для вольнонаемных работников прииска. Фельдшер Ретпко уезжает. Кажется, у него кончился срок заключения, а я вместе него.

Мое знакомство с замечательным человеком Котовым Валентином Фомичем произошло при трагичных для него обстоятельствах. Недавно осужденный, он был направлен на «Красноармейский». Он считался «местным», т.е. не первый год, а многие годы живущим на Чукотке. Он на Чауне заведовал факторией. Срок ему «устроил» его бухгалтер Тинин за то, что песцы раскопали и опустошили ямы с рыбой для корма упряжных собак. Получилась недостача, Котову срок, но и донесший на него бухгалтер тоже получил срок. Так и Котов и Тинин, организовавший ему дело с недостачей, оказались в заключении на прииске. Администрация прииска устроила Котова в колбасную, где из оленьего мяса изготовляли колбасу. Разумеется для «вольняг». Однажды электромясорубку «заело», и Котов, забыв выключить ток, стал рукой очищать приемник мяса в мясорубке. Внезапно механизм заработал, и Котову на правой руке смололо в мясорубке все пальцы, кроме мизинца и содрало кожу «перчаткой» от запястья к тому, что было измолото и было пальцами. Порванные сосуды и сухожилия представляли довольно жуткую картину. Гузиков сквозь свои очки осмотрел травмированную руку и сказал: «В Москве у Склифосовского попытались бы спасти то, что осталось от кисти, а здесь, когда оленье мясо, металлические опилки смешались с порванными тканями — невозможно». Котов сказал: «Отнимайте все изуродованное, буду жить с одной левой рукой». И Гузиков под большой местной анестезией (он почему-то избегал работать, применяя общий наркоз) стал ампутировать кисть чуть выше лучезапястного сустава. Слабое зрение даже с очками заставило Гузикова сказать: «Мстислав, перевязывай сосуды и продолжай операцию». И я под наблюдением Гузикова ампутировал правую раздробленную кисть у Котова. Сделал я это по всем правилам военно-полевой хирургии.

А в это время в палате нашей больницы от двухстороннего воспаления легких умирал тот, кто посадил Котова — Тинин. После вскрытия умершего Тинина я, зашивая его тело, положил ему под грудину на сердце изуродованную кисть человека, которого он посадил, чью семью (мать-старушку, жену и двоих дочерей) вверг в нужду и лишения. Я сказал: «Пусть рука эта лежит на сердце негодяя». Значительно позже, когда Валентин Фомич освободился и стал работать в фактории Певека пушником, т.е. специалистом по пушнине, я уже освободившийся из заключения, бывал у него на квартире. Его семья радушно принимала меня и оставляла ночевать, предварительно накормив. Гузиковы уехали, срок их договора окончился, и они уехали в теплые края. «В Молдавию», — как мне сказала Лина Михайловна. Главным врачом и одновременно начальником санчасти был назначен Ивченко Семен Емельянович, а хирургом и вообще врачом «по всем болезням» прислали заключенного врача с Иультина Худорожко Ивана Николаевича. Там на Иультине заключенные добывали вольфрамовую и молибденовую руду. У нас на прииске — касситерит (SnО2 — оловянный камень).

Вспоминаю, когда мы с Ходорожко заканчивали пятую плановую операцию, в операционную заглянул санитар и сообщил нам страшную новость: в шахте рухнула кровля и накрыла бригаду заключенных. К больнице в санях, запряженных быком (лошади на прииске все, кроме одного коня, поумирали от авитаминоза), привезли первых пострадавших, в зону еще на двух санях привезли извлеченных из завала. Был вечер, врач и я уже устали после пяти операций, но долг медика — не думать о себе. Худорожко, оставаясь в операционной, поручил мне отобрать из поступивших в больницу нуждающихся в срочной хирургической помощи. И вот я, в перчатках и стерильном халате, осматриваю лежащих на полу просторной прихожей больницы искалеченных обвалом кровли людей. Четыре санитара (дневная и ночная смена) мгновенно выполняют мои указания. Несчастных с раздавленной головой и грудью, без признаков жизни уносят в морг, нуждающихся в помощи — в палату. Подхожу к лежащему на полу здоровенному парню, спрашиваю, что у него болит. Отвечает, что ничего не болит. «А почему не идешь в барак?» — спрашиваю его. «Не могу, — отвечает, — ноги не идут, ничего не чувствую». «Боже, — думаю я, — ведь у него сломан позвоночник». Санитары аккуратно укладывают его на большой лист фанеры и относят в палату. Закончив сортировку раненых и мертвых, иду в операционную помогать Ивану Николаевичу.

Под утро мы закончили работу в операционной. В маленькую палату (двухместную) пришлось положить умирающего Ханько. У него сломана грудная клетка, повреждены легкие. Только сильное сердце продлевает его муки. А в большой палата спокойно лежит, ни на что не жалуясь, со сломанным позвоночником Сухомесов. Как тяжело видеть их обреченность, неотвратимость их смерти и не мочь их спасти! Санитар сказал мне, что Ханько просит меня подойти к нему. Я пошел в маленькую палату для умирающих, наклонился над Ханько, а он тихо произнес: «Посиди рядом со мной, ты добрый, и руку мою возьми». На губах пузырилась кровь, при слабом дыхании его слышно было, как бурлит и клокочет кровь в его сломанной груди. Я взял его руку и сжал ее в своей руке, как будто моя жизненная сила и воля к жизни могли остановить его смерть. «Побудь со мной», — задыхаясь прошептал он. И я сидел около него и закрыл ему глаза. Сухомесов тоже умирал. Все парни в палате знали (санитар проболтался), что дни человека со сломанным позвоночником сочтены. И когда я и повар обратились к больным с просьбой отказаться от полагающейся им порции молока (сухого), так как Сухомесов ничего не мог есть, и мы поили его теплым молоком, то все дружно согласились отдать эту порцию молока умирающему.

Иван Николаевич сказал, что в условиях иной жизни и иной медицины, то есть не лагерной, в клинике, где работают нейрохирурги, возможно Сухомесова удалось бы спасти.

Потом были у нас на «красноармейском» неотложные, срочные операции. Удалось нам — Худорожко и мне — спасти двух парней с перфорированным аппендицитом. Помню их фамилии: Марченко, у него еще был стойкий нистагм, то есть глаза «бегали», и Евгений Мильчаков. Работали мы, спасая этих людей, вдвоем, так как новый заключенный врач Ерков Константин Владимирович, увидев кишки оперируемого «скис», чуть не упал головой на операционное поле и был удален из операционной санитаром Василием Алимовым.

Врач Ерков для меня, с моим обыкновением подвергать психологическому анализу наиболее любопытные человеческие экземпляры, представлял некоторый интерес. Я познакомился с Ерковым, когда еще работал на 47 км. и приезжал в Певек за медикаментами. Останавливался я у медиков в стационаре лагеря. И там после обеда меня познакомили с врачом Ерковым, прибывшем в этапе из Магадана. Небрежным тоном, как бы снизойдя до беседы со мной, Ерков спросил: «Ну-с, Мстислав, что ты читал? Давай поговорим о литературе». Мне всегда было противно зазнайство, высокомерный тон и подчеркнутое превосходство таких вот самовлюбленных эгоистов и, в сущности, интеллигенствующих хамов. Мне стало смешно. Я понял, что беседуя о литературе с такой «мелочью», как фельдшер Мстислав, он в присутствии других врачей и фельдшеров (тоже заключенных) покажет свою эрудицию, культурность и начитанность. И я ответил, что, кроме журнала «Мурзилка» и газеты «Пионерская правда», я кое-что все же читал. Потом добавил: «Давайте, Константин Владимирович, беседовать и начнем, пожалуй, с английской литературы, с «Кентерберийских рассказов» Чосера, потом перейдем к Мильтону, его «Потерянному и возвращенному раю», так понемногу доберемся до Шекспира, Диккенса, Байрона и до Оскара Уайльда». Дружный смех всех присутствующих и вытянутое, покрасневшее лицо Еркова закончили нашу литературную беседу. А я добавил: «Ну а французскую литературу мы начнем с Франсуа Рабле». Кто-то из врачей сказал Еркову: «С кем вы связались, ведь Мстислав Павлович окончил филологический факультет педагогического института помимо среднего медицинского образования». И вот этот самовлюбленных хвастун у нас на Красноармейском прииске. К счастью, он был назначен вести амбулаторный прием в лагере и некоторое время не касался больницы, а опыт приглашения его ассистировать на операциях оказался весьма неудачным.

Отец Еркова был в годы гражданской войны в отряде казачьего атамана Пепеляева, боровшегося с большевиками. Врач Ерков прибыл на Чукотку с этапом. Ранее он отбывал срок в лагере «Пестрая дресьва» и получил «добавку» к сроку за фиктивные акты об умерших, а фактически убитых охраной, заключенных. Застреленного или забитого насмерть Ерков «за боюсь», как говорили колымчане, оформлял медицинским актом как умершего от пневмонии или дизентерии. Конечно, Ерков боялся за свою жизнь, чтобы и самому не получить пулю и умереть «от желудочно-кишечного заболевания». Комиссия на «Пестрой дресьве», как говорили, кому-то из произвольщиков лагерного персонала дала срок, а кого-то даже «шлепнули», чему я не очень верю. А доктор Ерков за укрывательство убийц-произвольщиков получил добавку к сроку.

Помню доставленного из шахты Стойкова. Работал бурильщиком, на спину ему рухнула рудная порода, и на какое-то время он был прижат животом к рукоятке бурильного молотка. Ручка бура отдавила ему несколько петель кишечника, и они омертвели. Парень медленно умирал, так как спасти его при наших хирургических возможностях мы не могли. От него узнал, что он болгарин из Мелитополя или Мариуполя, точно сейчас не помню. Сказал я в разговоре с ним несколько болгарских фраз, слышанных когда-то от матери и бабушки. Стойков обрадовался, услышав родную речь, а я и не знал, как скрасить ему последние часы жизни, и заговорил на родном ему языке, языке моих предков по материнской линии.

Кроме помощи Ивану Николаевичу Худорожко на операциях, в мои обязанности входила и работа в морге при паталого-анатомических и судебно-медицинских вскрытиях умерших в больнице и погибших на производстве или от пули конвоиров или лагерной охраны.

Хоронили умерших по заведенному в лагерях порядку: ночью к лагерному моргу подъезжали сани, запряженные быком (это зимой), нарядчик (заключенный или староста лагеря тоже заключенный) брал у нас в больнице ключи от морга и с двумя штрафниками, предварительно привязав фанерные бирки с номером личного дела к ноге и руке мертвеца, заталкивал покойника в матрацную наволочку. На склоне сопки были заблаговременно вырыты, нередко с помощью взрыва аммонала, продолговатые ямы. Туда в эту яму сваливали труп, вытряхнув его из матрацной наволочки (она еще пригодится для приличной транспортировки следующего мертвеца), и поспешно засыпали комьями мерзлой земли. Нередко весной и летом, когда поверхностный слой земли оттаивал, из этой так называемой могилы вдруг торчала нога или рука. Был случай, когда у нас на «Красноармейском» конь, который выжил благодаря тому, что стал плотоядным (догонял в тундре сусликов, убивал их копытом и пожирал), схватил зубами торчащую ногу погребенного и выволок его из-под небольшого слоя земли, которым был присыпан мертвец.

Как-то вечером в больницу лагеря был доставлен с ножевыми ранениями заключенный Киреев, по кличке «Пат». Это был большого роста, сильный, хорошо сложенный парень. У него колотая рана под левым соском, другая тоже колотая рана живота, глубокие порезы пальцев правой руки. Худорожко и я в операционной, но нам не хватает хирургических рук: у Пата колотая рана левого легкого. Нож убийцы чудом не задел сердце. Но пневмоторакс открытый внутри с подкожной травматической эмфиземой. А рук хирургических не хватает, ведь надо работать на легком. Дважды посылал санитара к Ивченко, Семену Емельяновичу, нашему начальнику. Ведь он врач. Его сожительница сказала, что его нет дома. Однако Вася Алимов, наш операционный санитар, через плохо задернутые занавески видел, что наш Ивченко за столом выпивает с приисковым начальством. Я просил санитара настойчиво сказать, что нужна срочная операция для спасения жизни, на что Ивченко ответил, послав санитара и всех нас нецензурными словами подальше. Конечно, Пата мы потеряли. Ивченко три дня не появлялся в больнице. Обычно он каждый день по утрам делал обход. Видно, понимал, что вел себя не как врач, а как бездушный мещанин, меняющий свой врачебный долг на выпивку с начальством. Когда он появился в больнице, я в больничном коридоре схватил его за галстук и несколько раз стукнул его головой о стенку. Ходячие больные отняли его у меня. А вечером я свалился с тяжелым инфарктом миокарда. Оказывается у меня получился нервный спазм коронарных сосудов и результат — инфаркт. Был уверен, что это конец. Успел написать письмо маме и распределить людям свои вещи — после смерти они мне не понадобятся. Не тревожила мысль о возможном наказании, ведь я, заключенный, поднял руку на вольнонаемного. Но Лунин во всем разобрался. Я отлежался и выжил. Ивченко куда-то уехал со свей Матреной. Худорожко освободился и временно, как вольнонаемный стал работать вместо Ивченко.

Когда я поправился, то был направлен на рудник Валькумей. Там была только амбулатория, где я работал с заключенным врачом Благовым. Там я отказался, как медик, присутствовать при увязывании скандалящего бесконвойного заключенного (он, кажется, в Певеке напился) охраной в смирительную рубашку, когда, запаковав человека в такую рубашку, подтягивают его пятки к затылку и связывают все вместе с рукавами рубашки. Как бы ни был виноват подвыпивший парень, но присутствовать при таком истязании я наотрез отказался. Видеть человека-пресспапье я не хотел и не мог.

Потом Лунин снова назначил меня заведовать медицинским участком дорожного строительного эксплуатационного участка с центром на 47 километре.

Глава 51

О лестница жизни! Крутые ступени.

Шагаю по ним, уходящим в ничто.

А в памяти снова — прошедшего тени,

Со смертью игра в роковое лото.

М.Т.

После Валькумея с его лагерной зоной и режимом, работа на 47 километре, где не было зоны, и люди жили в бараке без каких-либо оград, была для меня, пожалуй, приятнее. Я вел прием в маленьком домике, который был амбулаторией, или как тогда называли, медпунктом, там же я жил. Бесконвойные работяги работали на автотрассе, соединявшей Певек с приисками. Только на объекте работ дежурил конвоир, да вечером в бараке охранник проводил перекличку.

При мне за время моей работы побегов не было. Было одно таинственное исчезновение. После весеннего таяния снега речка, которая текла по долине, где была расположена главная точка дорожно-эксплуатационного участка — 47 км, была полноводна и бурлива. Часто на берегу в нерабочее время видели заключенного по фамилии Локуть. Он задумчиво смотрел на бурную воду и что-то шептал. Люди говорили, что он молитлся. И вдруг он исчез. Охрана всполошилась. Начались расспросы и допросы. Но ни подготовки к побегу, ни высказанного намерения убежать выяснить не удалось. Заключенный парикмахер Павел Михайлович Зайченко в конфиденциальной беседе со мной сказал, что Локуть утопился, и полноводная речка, ее название Милю-веем — Заячья река, унесла его в море. Я вполне согласился с его версией. Тем более, что труп не был найден.

Вспоминаю, когда я работал в больнице лагеря «Красноармейский», а это была единственная больница на прииске, в срочных случаях в нее поступали вольнонаемные. При Худорожко нам пришлось повозиться с женщиной, у которой было обильное кровотечение.

Так вот, когда я был в лагере прииска, с 47 км. бежали двое — Чебунин, вор или бандит с довольно зверской физиономией (невольно вспоминаю теорию Ламброзо) и лагерный парикмахер заключенный бесконвойник Тропин. Вот зачем бежал Тропин, мне непонятно. Работой он не был обременен, передвигался по автотрассе и по всем командировкам свободно, без сопровождения конвоя. Зачем бежал? Чебунина поймали где-то близ устья Малого Анюя. Тропина с ним не было. Зато в его мешке нашли куски человеческого мяса. Так Тропин уже в разобранном виде сопровождал людоеда Чебунина. Получив за побег и недоказанное убийство дополнительный срок, Чебунин цинично говорил лагерникам, что в побеге запасом продуктов он себя не обременяет: мясо идет рядом с ним. В то время за убийство в лагере заключенным заключенного только добавляли срок. Редко отъявленного бандита по суду лишали жизни. Чаще «при попытке к бегству». Тогда многие в лагере среди заключенных удовлетворенно вздыхали: еще одного мерзавца не стало. Разумеется, с облегчением вздыхали чаще всего те, кого именовали «контриками», т.е. 58 статья, и кто нередко страдал от наглости и жестокости таких индивидов. Но, повторю, солидные воры и настоящие бандиты, а не маскирующиеся под них, не унижали себя мелочными кражами у «мужиков» или «контриков». Нагло и жестоко действовали их «шестерки», т.е. их холуи. Медицину и ее работников как правило не трогали.

Нередко для спасения собственной шкуры подобные уголовники нарушали неписанные воровские законы. Вспоминаю такой случай: когда я работал в качестве фельдшера в амбулатории ОЛП №2 на прииске «Красноармейский», в медпункт надзиратель привел группу заключенных штрафников из изолятора. Все сидели в большой прихожей медпункта под надзором одного надзирателя, а другой приводил ко мне по два человека. Время от времени от выходил в прихожую покурить, оставляя со мной двух штрафников. На перевязке был Мирошниченко. Однофамилец оперированного с перфорированным аппендицитом. У него на голени левой ноги была «мастырка» в виде не заживающего ожога. Он поверхность ожога систематически раздражал на работе соляркой, солидолом, слюнями и всем, что ухитрялся добыть. Цель одна — освобождение от работы. А было лето, промывочные приборы работали, руду надо было возить тачками, работа тяжелая, а врач (его ногу смотрел врач) и фельдшер не дают освобождение от работы. Я ему сказал: «Не будешь издеваться над собой, дашь ноге заживать, я тебе на свою ответственность перед врачом дам освобождение от работы на три дня». Но Мирошниченко, как это свойственно примитивным натурам, решил по-другому. Он в изоляторе штрафникам, которые с ним сидели, сказал, что, придя на перевязку, убьет меня. Большинство отнеслись к его словам, как к пустой болтовне. Однако в портянке, намотанной на его здоровую ногу, был спрятан нож. Именно им он намеревался ударить меня, когда я буду бинтовать его искусственно изъязвленную ногу. Расчет был прост: от своего срока от отбыл года 2-3, значит за убийство заключенного фельдшера добавят до 10 лет столько же. А пока будет вестись следствие, лето пройдет, тяжелые работы на тачке с приходом зимы прекратятся, и он, убийца, отсидится в следственном изоляторе.

Но привести этот план в действие помешала одна, казалось бы, мелочь, а именно пристрастие надзирателя, вооруженного наганом, к витаминам в драже. Получив от меня десяток драже, он уселся на табурет и, глядя, как я обрабатываю ногу Мирошниченко, стал говорить мне, как он любит сладкое и особенно витамины в драже. В расчеты Мирошниченко не входило убивать меня ножом при надзирателе, так как надзиратель запросто пристрелил бы его. Другой штрафник-заключенный пристально следил за Мирошниченко, дожидаясь своей очереди на перевязку фурункула. Едва перевязанный Мирошниченко вышел в прихожую к другим, дожидавшимся приема, как парень, подойдя ко мне, шепнул мне и надзирателю о ноже и о плане Мирошниченко. Когда после приема штрафников, уже в изоляторе надзиратели пытались «разоружить» Мирошниченко, он в ответ на требование отдать нож выхватил его с криком: «Подойти и отними». Застрелить его при таком большом количестве свидетелей, тем более — он никого не ранил, было нельзя. Лезть под нож никому не хотелось. Тогда староста лагеря, он же был и нарядчиком, тоже заключенный, вошел в изолятор, дал тумака Мирошниченко и отобрал нож. Я вспомнил фамилию старосты — Федырко.

Специфика работы фельдшера в амбулатории или больнице определялась самими условиями жизни людей в лагере, т.е. в заключении и, конечно, самими заключенными. Помню, как однажды в обеденный перерыв, когда бригады с работы пришли на обед и прием в медпункте не велся, какой-то «шибко блатной», как тогда говорили, стал рваться в медпункт, сопровождая попытку сломать дверь отборной руганью. Санитар вышел к нему на крыльцо и объяснил, что вести прием в обеденный перерыв начальство запретило. Этот претендующий на роль больного ударил санитара в лицо и разбил ему нос. Увидев окровавленное лицо санитара, я вышел к «пациенту» и ударом в челюсть сбросил его к крыльца. А в это время от вахты к медпункту шел охранник. Сидящие на завалинке барака крупные воры и бандиты, смеясь, говорили: «Вот и подлечили одного змея». Охранник приблизился и намеревался скандального драчуна-пациента отвести в штрафной изолятор. Я его упросил не делать этого, говоря, что наглец получил все, что ему причиталось. Закон воров — не гадить санчасти.

Но были и другие посетители медпункта, вежливые, уважающие медицину и держащие себя с достоинством. И это не только те, кого называли «контриками», в большинстве интеллигентные люди, но и некоторые представители уголовного мира.

Помню Ивана Алесинского. Рослый, хорошо сложенный, с умным энергичным лицом и внимательно смотрящими глазами, он был очень вежлив и охотно помогал нашей санчасти двух лагерей на прииске, ремонтируя наше медицинское оборудование. Он был бесконвойник, работал в механических мастерских прииска, а в дни, когда вольнонаемные (среди них большинство освободившихся по отбытии срока) получали зарплату, Алексинский играл с ними в карты. Чаще всего он выигрывал довольно крупные суммы. Охранники на вахте лагеря думали поживиться выигрышем Алексинского. Тщательно обыскали и ничего не нашли. В дальнейшем они отказались от попыток отобрать у него выигрыш. А Иван их настолько приручил, что, когда он возвращался в лагерь после очередной игры в карты, они поздравляли его с выигрышем и получали от него в подарок килограмм спирта. Второй килограмм он беспрепятственно приносил в зону, чтобы угостить своих авторитетных коллег.

Врач Худорожко, освободившись по истечении срока, некоторое время исполнял обязанности начальника санчасти. Потом уехал. Вместо него начальником санчасти был назначен тоже закончивший свой лагерный срок латыш Платис Эрнест Юрьевич. Все звали его «доктор Платис». Однако его земляки и русские, живущие в Латвии и следовавшие в прибалтийском этапе, смеясь, говорили, что в медицину Платиса записали охранники и лагерная администрация На самом деле Платис был доктор психологии. Конечно, он вполне мог работать невропатологом и психиатром. Мне немного времени потребовалось, чтобы, познакомившись с Платисом, понять, что он глубоко порядочный, честный, прямой и справедливый человек. Мне он понравился, хотя его националистические взгляды были мне противны и явно коробили меня. Говорили, что Платис, явный латышский националист, сидел в одной камере в коммунистом Лацисом при буржуазном правительстве в Латвии. Могу представить их споры. Я нередко, познакомившись с Платисом ближе, в беседах с ним не соглашался с его мыслями и выводами. Но наши дискуссии велись корректно. Он высказывал удивление, почему латышам и русским, родившимся в Латвии, советские следователи предъявляли обвинение в измене родине. «Ни я, ни все репрессированные уроженцы Латвии не изменяли своей родине», — говорил Платис. Я засмеялся: «Вас это удивляет, — сказал я, — но мы «контрики» и «враги народа», как нас обзывают уголовники и все прочие «друзья народа», не удивляемся бредовой фантазии дегенератов-следователей и таких же мерзавцев-судей. Ведь они отрабатывают то, что деликатно называется «социальный заказ». А я бы сказал — приказ». Я продолжал: «Главный охотник — кремлевский затворник, затем идут ему повинующиеся ловчие и загонщики, и потом уже вся свора псов».

Конечно, такие беседы с Платисом велись с глазу на глаз. Я слишком хорошо знал, сколько в лагере среди заключенных «патриотов», т.е. стукачей. Ведь стукачи способствовали второй судимости уже в лагере моих хороших знакомых. Так «венчали» добавкой к сроку по 58 статье Пархоменко Ивана Ефимовича, Водиникого Всеволода Александровича, земляка Платиса доктора Стреле Артура Фрицевича. Стреле даже за его резкие протестующие разговоры среди заключенных, разговоры, полные критики и презрения в адрес Сталина, осудили на расстрел, замененный потом десятью годами.

Сидя в камере осужденных на расстрел, Стреле сильно голодал, так как бандиты и разные убийцы в ожидании исполнения приговора отбирали пищу у «контрика» Стреле. Когда с новым сроком доктор Стреле возвращен был в лагерь, он, прекрасный врач-диагност, имел одну слабость: работая в больнице лагеря №1 Красноармейского прииска, он, когда больничный повар Назад Рустам-оглы Аббас сади говорил: «Доктор, обед на столе», по-детски хлопал в ладоши и восторженно говорил: «кушать, кушать будем». Мое сердце при этом сжималось от жалости. Платис мне говорил: «Вот до чего довел коммунистический режим, советская власть страну и народ и нас, прибалтийские нации». Я возражал ему: «Доктор, благодарите своих земляков — латышских стрелков, которые спасли большевиков, Ленина и его окружение, от разгрома в момент мятежа эсеров».

Еще раз скажу, что разговоры такие ввиду их опасности велись без свидетелей.

Глава 52

«Не чувствовать страданий несвойственно человеку, а не уметь переносить их не подобает мужчине».

Сенека

Моя дружба с чукчами, а по-научному с чукотскими аборигенами, началась еще когда я работал в медпункте 47 км. Особенно я подружился с тремя братьями Готгыргыном, Нанаем и Ымтыкаем. Ымтыкай — младший из них, в школе учителя давали чукотским детям русские имена, и его русское имя Тимофей. Пожилого отца трех братьев зовут Энлё. Подружился я и с коллегой — медсестрой Олей. Ее чукотское имя Нутерультынэ. Она похожа на японку, и я думаю, что она не чистокровная чукчанка, а метиска. Наверное, полурусская, получукчанка. И если кто-либо из знакомых чукчей проходит через Пыркакайскую долину, где расположен прииск «Красноармейский», они стараются увидеться со мной. Я фельдшер больницы, бесконвойный, и поэтому свободно хожу по двум лагерям и по территории прииска. Если через наш прииск, направляясь в свое стойбище, идут чукчанки и нередко посещают магазин, то я, увидев их, советую не задерживаться тут, а быстрее уходить, так как на прииске много бесконвойных заключенных, «изголодавшихся» по женскому телу.

К нам на прииск привезли каторжников. Это даже не этап, а группа истощенных, умирающих людей, их менее сотни. Их поместили отдельно в особо охраняемое помещение. Лагерники такие небольшие зоны называли БУР, то есть барак усиленного режима. А начальство прииска и лагеря называет «тюрьма». Каторжников везут в нашу лагерную больницу. Одеты они в одежду, меченую номером, литерами «КТР». Даже шапочка с такими отметинами. На одежде — телогрейке, верхней рубашке и на одной штанине вшиты белые полосы с номерами. Нам, медперсоналу, запрещено узнавать их фамилии и имена. Надо обращаться примерно так: «147-й», как ты себя чувствуешь?» Или санитар бежит ко мне и говорит: «А 43-й уже умер». Все, поступившие в нашу больницу, страдают алиментарной дистрофией. Истощены они до крайности. Я прихожу в ужас, обхватывая кольцом своих пальцев — большого и среднего — бедро в верхней трети взрослого мужчины. Это скелеты, обтянутые кожей. Потом, позднее, после войны я видел фотографии трупов в фашистских концлагерях. Такие же были поступившие в наше больницу каторжники. Только это были еще чуть живые трупы, говорящие слабыми голосами.

И они умирают в нашей больнице один за другим, а в коридоре поставлен конвоир. Меня удивила и рассмешила такая распорядительность начальства. Я поинтересовался, зачем этот пост у палаты, где лежат умирающие. Охранник ответил: «Чтобы не убежали». Я расхохотался, глядя в тупую физиономию стража. Охранник стоит в коридоре, в тепле стоять ему 12 часов, потом его сменит другой. Мне этого «часового» стало жалко, он явно тяготился своим стоянием на таком «ответственном» посту, и я велел санитару дать охраннику табурет. Страж с благодарностью уселся на табурет у дверей палаты с каторжниками. Боже мой, кто бы они ни были, но сердце содрогается, когда смотрю на эти живые скелеты. Платис распорядился умершего не оставлять ни на минуту в палате, а выносить в коридор на час-полтора, а потом уносить в морг. И вот я подхожу к охраннику и говорю: «Еще один КТР убежал». «Куда?» — вскакивает с табурета охранник. «Далеко, — говорю я, — ты его не догонишь». Он не понимает. Тогда я поясняю: «На тот свет, где нет тюрьмы, лагеря и охраны». «А-а-а», — облегченно мычит охранник. В это время на топчан в коридоре напротив сидящего на табурете охранника санитары кладут тело навсегда освободившегося от земных мук очередного каторжника.

Вскрываю в морге умершего каторжника. Присутствует Платис. Мы потрясены: организм в борьбе за жизнь не только «съел» подкожную жировую клетчатку, но и мышцы и даже стенки кишок, которые обычно состоят из трех слоев: слизистой оболочки, мышечной и серозной. Ничего этого нет — кишки поражают своей стекловидностью. Они как стеклянные трубки, только эластичные. Нет у кишок бархатистого вида, так как ворсинки, покрывающие всю поверхность слизистой оболочки «съедены» организмом. Как бы ни питали мы такого больного, пища не будет усваиваться, и он обречен. И таких обреченных на смерть среди этих привезенных на Чукотку каторжников немало.

Спрашивается: зачем их везли на Чукотку? Уморить их наша «справедливая» власть могла бы, не этапируя людей так далеко.

Когда из палаты, где размещены эти умирающие каторжники, их уносят в морг одного за другим, и никто из них не пытается совершить побег, тогда начальство все же соображает снять пост караулящего у палаты в коридоре охранника. Сочувствуя охраннику, который из молчаливого стал словоохотливым, мы даже поили его чаем. Он пил и поглядывал в окно больницы — не идет ли поверяющий такой «ответственный» пост. Он боялся, что ему будет взыскание за то, что из рук заключенных брал кружку с чаем.

Боже, почему вся жизнь у нас построена на страхе? Понимаю, что славословия нашему рексу тоже не от души, а у многих от страха. С радостным лицом охранник сообщил, что пост снят, и ушел из больницы весьма довольный.

К нам в больницу привели из каторжного барака двух врачей, тоже КТР. В такой же меченой одежде, с номерами. Ввели их в наш лагерь три вооруженных автоматами конвоира с двумя овчарками. Сколько начальству задало страху еще большее начальство, если надо было на диком чукотском прииске принимать такие меры предосторожности! Конечно, я и не подумал этих двух врачей-каторжников называть по их номерам, нарисованным на куртках. Одного звали Петр Яковлевич Семенов, хирург, ученик Дженелидзе. Второй — терапевт Иван Митрофанович Кислов. Оба врача — фронтовики. Семенову дали каторжные работы за высказывание, содержащее острую критику Сталина. Кислова советское военное правосудие осудило за сдачу в плен фашистам. «Почему не застрелился?» А было дело так: фашистские танки прорвались к военно-полевому госпиталю. Защищать его было некому Да если бы и было какое-нибудь маленькое подразделение красноармейцев, то что бы смогли сделать бойцы, вооруженные винтовками, против нескольких танков? Кислов вышел навстречу фашистским танкистам с пистолетом ТТ в руке. Смеясь, у него танкист выбил пистолет из рук. Рассказывая, Кислов страдальчески морщит лицо, он вспоминает, что его увели, а что эти фашистские мерзавцы сделали с женским персоналом госпиталя и с ранеными, можно без труда догадаться.

Я спросил Петра Яковлевича Семенова, почему их этап до такой крайности истощен. Ведь в нашей больнице они умирают каждый день один за другим, а сколько их умерло, пока пароход довез их до Чукотки! И Петр Яковлевич ответил, что морской путь от Находки по Певека был долгим, обслуга этапа была из «друзей народа», т.е. уголовников, воров, бандитов и прочих «не контриков». Обслуга пожирала продукты и из «патриотических побуждений» обкрадывала и объедала этапников КТР. Пока плыли ни одного мертвеца опустили в море, а прибыв на Чукотку, люди продолжали умирать от необратимых процессов в организме, вызванных алиментарной дистрофией.

В палате, где лежали, можно сказать, умирающие каторжники, на койке недалеко от входа в палату лежал истощенный со шрамами от ранений человек. Номер его я не запомнил, фамилии не знаю. Записи об этих людях делать я не мог. Это грозило добавкой мне срока. Этот человек однажды вечером подозвал меня и тихо, но с каким-то невыразимым словами нервным подъемом в голосе попросил сесть рядом с ним на его койку. Какой бы ни был режим в лагере, какие бы ни были запреты общения с каторжниками, но для меня просьба умирающего — святой закон. Я сел на его койку, и он прерывистым шепотом поведал мне правду о себе. Это была предсмертная исповедь.

Он был командиром батальона. Его батальон отважно сражался с фашистами. Но однажды он получил приказ своим батальоном атаковать позиции гитлеровцев, укрепленные полосой заграждений из колючей проволоки и минированной полосой перед ней. Он, опытный командир, потребовал предварительной артиллерийской подготовки и хотя бы нескольких танков, за которыми он поведет в атаку свой батальон. Ему приказали без артподготовки и танков бросить свой батальон в атаку, т.е. на смерть, так как даже слабоумному было ясно, что такая атака обречена на провал, а люди — на гибель. И он, командир батальона, отказался губить свой батальон. И этот умирающий каторжник сказал, что очень был удивлен, почему его не расстреляли, а обрекли на каторжные работы рядом с полицаями и изменниками родины. Его искренний рассказ много раз прерывался, он отдыхал, просил пить и снова прерывистым шепотом с сильным нервным напряжением продолжал свою исповедь. В конце своего повествования он спросил: «Вы верите мне?» Я ответил утвердительно и крепко пожал его руку. Да и как было усомниться в словах умирающего. Он умер, и я закрыл ему глаза.

Глава 53

«Взволнован даже Авиценна,

И я искал всегда ответ:

За что жизнь человека так бесценна,

То есть — цены ей вовсе нет».

М. Толмачев

Я нередко задумывался, в чем причина человеческой жестокости ко всему живому и особенно человека к человеку. Безусловно, в условиях лагерей, где власть и исполнители ее воли никогда не проявляли гуманности, жестокость, беспощадность человекоподобных извергов по отношению к рабам-заключенным, увы, считалась как бы естественным порождением всей государственной системы. Но равнодушие и даже жестокость среди заключенных, проявляемые по отношению к таким же заключенным, я склонен объяснить с одной стороны — окаменелостью души, а с другой — нравственным оскудением человека.

И тогда доминирует лагерный принцип: «умри ты сегодня, а я — завтра». И чем дальше я усваивал принципы жизни в заключении, тем больше убеждался, что «человек человеку — волк». Конечно, это не вязалось с моими принципами жалости, сочувствия, сопереживания страданиям человека. Мать ли во мне это воспитала, а медицина добавила, или таким я родился — не знаю. Знаю лишь одно: только на злобу, жестокость и несправедливость надо реагировать действиями, далекими от гуманизма и христианского всепрощения.

Помню, когда на 47 километре автотрассы Певек-прииск «Красноармейский» и «Южный» я заведовал медицинским участком, у меня в амбулаторных условиях погиб от инфекционного гепатита молодой заключенный парень. Автотрасса была задута пургой, отправить его в центральную лагерную больницу в Певек я не мог. И он умер. Я очень тяжело переживал смерть этого совершенно мне не знакомого человека. Бригадир-заключенный и члены бригады умершего восприняли смерть товарища равнодушно.

Вспоминаю, как летом на 47 км. с прииска «Красноармейский» пришли двое заключенных. Они самовольно ушли, направляясь в Певек, в главный «комендантский», я бы сказал, лагерь. Попросили в пекарне у заключенного пекаря хлеба. Тот им дал буханку. Тут их догнала охрана. Ведь их считали беглецами. Их повели пешком обратно на прииск. Но автомашины по трассе ходили, ведь было лето. Однако их повели пешком. Охранники вывели их из долины реки Милю-веем, где был расположен наш 47 км., на плоскогорье, и там их расстреляли из автомата. Нет предела злобе и жестокости твари, именуемой человеком!

Вспоминаю, как, когда я работал заведующим медицинским участком автодороги на 47 км. десять дней дула пурга. Заключенные, дорожные рабочие, отсиживались в бараке, а я и мой санитар литовец Масионис Ионис Болис — в медпункте. Вечером в самый бешеный порыв пурги к нам постучались. Я открыл дверь тамбура, перешагивая через надутый в щели сугроб, и с удивлением увидел своих друзей-чукчей братьев Готгыргына и Наная. После того, как был вытряхнут и выколочен снег из кухлянок, они вошли в медпункт и сказали, что трое суток лежали, зарывшись в снег и пережидая пургу. Я поспешил напоить их горячим чаем, и стал готовить в кастрюле оленину. У меня, к счастью, был запас мяса оленя, купленного у дружественных чукчей-оленеводов. Но соли не было. Масионис вызвался сходить на лагерную кухню-столовую за солью. Кухня отстояла от медпункта метров на 15. Он ушел. Но время шло, а он не возвращался. Тонкий слух чукчей услышал крик человека, донесшийся сквозь завывание пурги. «Это Масионис», — сказал я и, отворив дверь тамбура навстречу яростным порывам ветра со снегом, тоже услышал крик. Бензин, зажженный в железной банке, давал короткую вспышку, а пурга сразу гасила пламя. Я быстро оделся и, сказав чукчам: «Оставайтесь тут», — пошел на крик, стараясь запомнить направление ветра, чтобы не ошибиться, возвращаясь. Идя против ветра я нашел Масиониса недалеко от реки, метрах в 100 от медпункта. Я вцепился в его телогрейку, а он — в мою руку, и так мы пошли назад к медпункту. Пурга подгоняла нас. И все же, несмотря на то, что я вроде бы запомнил, как надо идти по порывам пурги, дующей в спину, мы с Масионисом чуть не ушли навечно в тундру, так как я только случайно наткнулся на дальний угол нашего домика-медпункта. Держась за стенку дома мы добрались до входа в медпункт, где у открытой двери нас дожидались встревоженные чукчи-братья. Масионис плакал и благодарил меня за спасение, а я не представлял себе, что мог бы поступить иначе. Потом Масионис говорил, что, возвращаясь из столовой с солью, он был буквально сдут порывом пурги, закружился, и пурга увлекла его на берег реки. Потом наступил страх, и он стал кричать, не надеясь, что кто-нибудь услышит. Но короткую вспышку зажженного в банке бензина он видел и решил стоят на месте, не пытаясь идти. Так я его и нашел. Я не подозревал, что, рискуя жизнью ради спасения заключенного санитара, я вырасту во мнении о себе в глазах моих друзей-чукчей.

В эту пургу на прииске «Южный» в 5 метрах от крыльца замерз человек, вышедший на пургой обдуваемое крыльцо и сдутый с крыльца. В эту же пургу в тундре заблудился гусеничный трактор, и три человека, покинувшие его (горючее кончилось) бесследно исчезли в снежных просторах чукотской тундры. В августе я нашел случайно в тундре закопченный полушубок тракториста. Конечно, без его владельца.

Нередко задумываюсь не находя ответа на вопрос: какова цена жизни человека на Севере? Где совершенно не имеет цены жизнь заключенного, если даже смерть вольнонаемного работника воспринимается равнодушно как обычное явление. Смерть, гибель человека многими воспринималась как издержки производства. Гибли заключенные, гибли вольнонаемные, чаще в пургу, реже на производстве. Заключенные нередко погибали не только от пули охранника, но и от жестокой расправы при конфликтах в своей среде.

Помню, когда я только начинал работать в больнице прииска «Красноармейский», где хирургом и начальником санчасти был Гузиков, а его жена Ангелина Михайловна — терапевтом, было лето, промывочный сезон, то есть руда доставлялась на промывочные приборы. Естественно тачками и вагонетками. Работа тяжелая, и вдруг в больницу под руки привели молодого якута с проломленной теменной костью черепа. Я увидел, как прямо на моих глазах у парня стало перекашиваться лицо и начинался правосторонний парез конечностей. Я послал за Гузиковым. Хирургический инструмент в электрическом стерилизаторе был готов, а хирург Гузиков еще не вошел в лагерь, то есть к нам. И я рискнул: усадив парня в перевязочной на табурет и убедившись, что его хорошо поддерживает санитар, я, обработав рану, положил на голову раненого остеотом, а на него поперек долото и этим долотом поднял вдавленную, как раскрытую книжку корешком в мозг, кость. Используя долото как рычаг, я выправил вдавленную кость. Пришел Гузиков, и мы вместе наблюдали, как исчезали явления пареза у парня. Очевидно, вдавившаяся кость, не повредив мозговой оболочки, давила на центры мозга, вызывая явления частичного паралича. Кость была поднята, выправлена, давление прекратилось, признаки начинавшегося паралича исчезли. «Счастливая у тебя рука, Мстислав», — сказал Гузиков.

Оказывается один «очень блатной», не желая работать, решил просидеть в следственном изоляторе все время промывки руды, обвиненный в убийстве другого заключенного. Срок ему за это добавили бы до 10 лет, а от его «десятки» он отбыл года два. Значит, убив человека, он получал «добавку» до 10 лет, то есть 2 года. Зато все время следствия от «отдыхал» бы в изоляторе! Молодой якут из «якутского этапа» (устье реки Яны), его называли «янский этап», был безобидный парень, за его убийство никто не стал бы мстить убийце. Таков был расчет негодяя, опустившего кайло на голову парня. К счастью раненый выжил, а Гузиков хвалил меня за быстроту и удачу в спасении якута.

Глава 54

«Справедливость заключается в том, чтобы воздать каждому свое».

Цицерон

Небольшое количество каторжников все же осталось в живых, и даже они, собранные в небольшую бригаду, под усиленным конвоем выводились на работу. Бригадиром у них был Иван Канунников. Тот самый, что бежал в Зырянке с Угольной, убив конвоира. Он один или с бандой, я не знаю «гулял» по колымским трассам, убивая охрану грузов на автомобилях. На его счету было уже 7 или 8 убийств, когда его взяли. За бандитизм он получил 20 или 25 лет каторжных работ. Он, бригадир каторжников, здоровый и сильный — ведь он в этапе не голодал — ладил с охраной. И эти дураки, забывшие, что он убивал на Колыме охранников, доверили ему быть бригадиром каторжной бригады. Он ведь был «друг народа», а члены его бригады — «контрики», изменники родины. На правах бригадира и патриота он щедро раздавал пинки и удары работающим каторжникам. Но в бригаде были не только полицаи и другие предатели, служившие фашистам Были и такие, как тот командир батальона, исповедавшийся мне перед смертью. И у этих несчастных фронтовиков, осужденных, быть может, как умерший командир батальона, сохранилось чувство собственного достоинства. Они не могли безропотно терпеть издевательства и побои от бандита.

Каторжники копали шурфы для геологов. В один из шурфов спустился Канунников. Бригадир, он проверял качество работы, т.е. достаточно ли глубоко вырыт шурф, убран ли с его дна лишний грунт. И вот тогда кто-то, я думаю из фронтовиков, стоя на краю шурфа трижды ударил Канунникова острием нового лома в голову. Только одна рана была скользящая вдоль виска, а две были проникающие глубоко в мозг. Вытащенный из шурфа Иван Канунников прикладывал платок к голове, вытирая выступивший мозг. В больнице он несколько раз срывал повязку с головы, и я вынужден был распорядиться привязать его простынями к койке. Разумеется, такое ранение мозга не только мы в лагерной больнице, но и лучшие нейрохирурги не могли бы излечить. Хирург Семенов Петр Яковлевич, сам КТР, сказал: «Ну что ж, он получил свое».

Жестокие бригадиры, притеснявшие и оскорблявшие членов своей бригады, попадались в лагерях довольно часто. Но не все они сохранить могли свою жизнь. Рано или поздно неотвратимое возмездие за их подлость, а подчас и злодейство, настигало их. Помню такого бригадира на прииске «Красноармейский». Его фамилия была Сигуренко. Он «прославился» тем, что в особо жестокие годы произвола и беззакония избавлялся в своей бригаде от «доходяг», т.е. дистрофиков, перешедших уже в состояние деменции, и, конечно, совершенно не способных работать. Пошептавшись с конвоиром, Сигуренко, растолкав сидящего у костра доходягу, приказывал пойти за дровами по снежной целине. Плохо соображающий дистрофик все же спрашивал, можно ли идти за топливом. Получив утвердительный ответ, от шел туда, куда его послал бригадир и где никаких дров не было. Когда он по снегу уходил метров на 100, стрелок-конвоир без промаха, с колена целясь, пристреливал его. Одним доходягой в бригаде становилось меньше. Так «бригадирил» Сигуренко.

В промывочный сезон, когда я работал в лагерной больнице Красноармейского прииска, в больницу привезли бригадира Сигуренко с проломленным ударом кайла черепом. Конечно, человек с выпущенными наружу мозгами жить не может. Через двое или трое суток Сигуренко умер. Пока он еще дышал, к входу в больницу приходили люди и спрашивали: «Сдох?» А потом, получив ответ, что еще дышит, интересовались, а наверняка ли ему проломлен череп, а не может ли этот гад выздороветь. Оказывается Сигуренко осмелился ударить лопатой Михаила Крылова, колымчанина, то есть парня из «моего» колымского этапа. Я знал Мишку еще по лесозаготовительному участку на Колыме близ Зырянки. Он был поваром, именно он налил мне в миску суп, который у меня из рук выбил Петров. Такой парень, как Крылов, стерпеть удар бригадира не мог и с достаточной силой кайлом (не обухом) проломил негодяю череп. Люди благодарили Крылова. А я подумал: «Вот оно, возмездие за жестокость и подлость».

На бремсберге сорвалась вагонетка и переломала ноги одному из каторжников. Открытый осколочный перелом обеих голеней. Привели под конвоем из каторжной тюрьмы Семенова. Сейчас врачей уже не водят автоматчики с собаками. Семенов осмотрел поломанные ноги каторжника. «Ампутация?» — спросил я. И тут Семенов удивил меня: «Лечить будет консервативно», — ответил он. Я был потрясен, но, уважая этого прекрасного хирурга, промолчал. И начались дни и ночи мучений этого с переломанными ногами. Я добросовестно делал перевязки в отрытых между шин окнах. Но начавшаяся газовая гангрена делала свое дело. Больной невыносимо страдал. Наконец, Семенов (я на инструменте за операционную сестру и ассистирую) ампутирует одну ногу в верхней трети голени. Через несколько дней — другую также. Гангрена ползет выше. Еще через несколько дней — ампутация обеих ног в верхней трети бедра. Швы на кожу не наложены, обеспечен отток. Я в маске, так как запах при газовой гангрене и даже после такой ампутации весьма неприятный, делаю перевязки каждый день. И все же мне удалось понять поведение Петра Яковлевича Семенова. Наш пациент с жалкими обрубками вместо ног до осуждения на каторжные работы, которые, к слову сказать, ничем не отличались от работ обыкновенных заключенных у нас на Чукотке, был обыкновенным советским колхозником. Их колхоз был на оккупированной фашистами территории. Естественно, фашисты колхоз разогнали, колхозникам, готовым сотрудничать с оккупантами, «подарили» колхозных лошадей. И этот крестьянин на подаренной фашистами лошади за немецкие марки вывозил в ближайший овраг на расстрел председателя колхоза, учительницу, которая учила его детей, фельдшерицу, которая лечила его семью. За все эти деяния он получил каторжные работы. Вероятно, Семенов был потрясен гнусностью и подлостью поведения этого человека на оккупированной немцами территории и не считал каторжный срок полной мерой наказания. Думаю, что русский врач Семенов наказывал подлеца физическими муками, не спеша ампутировать ему ноги. Но это лишь мое мнение, моя догадка, не более. Такое раздробление костей обеих голеней, когда осколки выходили из размозженных тканей тела наружу, дает основание на немедленную ампутацию, не дожидаясь газовой гангрены.

Однажды я, как обычно, делал перевязку обеих культей бедра этому человеку. Лицо мое было закрыто марлевой маской, на руках резиновые перчатки. И вдруг этот безногий громко воскликнул: «Боже, за что мне такие муки?» Моя обычная нервная выдержка не могла спокойно отнестись к его словам. И я не выдержал. Каким-то звенящим голосом так, что остальные лежащие на койках больные каторжники спрятали свои головы под одеялами, я с дрожащими от волнения интонациями загремел: «И ты смеешь призывать имя Бога, ты спрашиваешь Бога, за что страдаешь? Ты вспомни тех, кто делал добро тебе и твоей семье, тех, кого ты за фашистские деньги отвозил на расстрел. Нет тебе здесь прощенья, и я верю, что Бог его тебе не даст!»

Я бросил пинцеты на пол и сказал санитару: «Забинтуй этому культи». Меня всего трясло от такого перед Богом проявления наглости. Неужели этот человек не понимал, что он совершил? Всегда ли преступление против живого, против жизни наказывается по заслугам?

Пока я работал в больнице прииска, на автотрассе в августе случилось трагическое происшествие. Охранники, они же надзиратели в штрафном лагере на 24-м километре, Заводчиков и Гажеман пошли на охоту за гусями. Заводчиков впереди, Гажеман за ним. Должно быть по своей привычке конвоира Гажеман держал охотничье ружье в руках наперевес. На расстоянии двух метров от спины Заводчикова ружье Гажемана выстрелило. Гусиная дробь кучно поразила печень Заводчикова. Года два тому назад Заводчиков из нагана прострелил печень заключенного Арембристера. Я об этом рассказывал. Заводчиков, очень сильный, крепкий человек, довезенный живым до Певеке (24 км.) умер на операционном столе. Гажеман получил срок с заменой высылкой на фронт. Итак, простреленная печень у жертвы и у убийцы? Совпадение? Верующий сказал бы: «Перст Божий».

Глава 55

«Дурные последствия преступлений живут гораздо дольше, чем сами преступления, и, подобно призракам убитых, всегда следуют по пятам за злодеем».

Вальтер Скотт

В больнице центрального лагеря, который мы нередко называли «комендантским» в Певеке работал заключенный врач терапевт Хмыров Николай Андреевич. Он прибыл в Певек в этапе заключенных в навигацию 1948 года. Врач Хмыров давал показания на Нюрнбергском процессе над главарями фашистов. О себе он предпочитал отмалчиваться, но я думаю, если он на процессе над фашистами был свидетелем, то наше советское правосудие отпустило ему немалый срок за сотрудничество с фашистскими врачами-извергами, занимавшимися в лагерях военнопленных античеловеческими опытами. Я заметил, что Хмыров утром, а нередко и вечером, старательно щеткой чистил свою верхнюю одежду, выйдя на крыльцо больницы. Что он хотел вычистить? Ведь он из больницы никуда не выходил, запачкать брюки и куртку не мог, но упорно чистил их щеткой. Мне кажется, что эту психологическую загадку я разгадал.

Хмырова, его психику, мучило сознание, как он запачкан страшным прошлым. Но тяжелый груз на душе — это не пыль, щеткой не вычистишь. Душа не очистится от ошибок или преступлений прошлого, сколько не три щеткой одежду.

Забой оленей для полярторга на 33 км. трассы Певек-прииски. Я встретил знакомых чукчей, угостил их трубочным табаком, а молодежь сигаретами, купил у них тушу оленя. Без головы, шкуры и внутренностей олень приблизительно весил 60 кг. Продавшие и купивший были взаимно довольны друг другом. На забое я увидел охранника Лапонина. Того самого, что пытался на 24 км. пристрелить меня из нагана. Я рассказал об этом эпизоде чукчам. Несмотря на свою природную сдержанность, они были возмущены. Лапонин купил для командира дивизиона охраны оленя. Работники полярторга загрузили кузов автомобиля купленными мерзлыми тушами оленей. Я сверху их оленей положил своего и сел наверху своего груза. Лапонин на правах охранника, а они чаще всего вели себя нагло, уселся в кабинке рядом с шофером.

Оказывается Лапонин, этот здоровенный, высокого роста мужик, не удосужился сам положить купленного оленя, а приказал это сделать чукчам. Я, узнав у торговых работников, сколько погружено туш оленей, понял, что в кузове сверх оленей полярторга лежит только мой олень. Не доезжая до места, куда я ехал, я слез с грузовика вместе с моим оленем. Потом я узнал, что около склада полярторга Лапонин не получил оленя, так как его не было. Были только туши оленей, закупленные полярторгом. Через несколько дней Лапонин отправился к чукчам в их стойбище и стал требовать оленя. Ему резонно ответили, что раз он купил, то должен был взять покупку и сам погрузить. Лапонин по вохровской привычке стал угрожать наганом, крутил его перед носом стариков, чем оскорбил старейшин. Отборно ругаясь Лапонин ушел ни с чем.

Когда он ушел довольно далеко от яранг, и его фигура отчетливо выделялась на снегу, кто-то из чукчей «принял» его за беглеца из лагеря и стрелял из винтовки с расстояния 800-900 метров. Лапонин с трудом доковылял до автотрассы с простреленным бедром. Обо всем этом мне рассказали мои друзья-чукчи. Я подумал, что этот Лапонин, потенциальный убийца, все же почувствовал на своей шкуре, что такое пуля, входящая в собственное тело.

Однажды, когда я работал на 47 км. заведуя медицинским участком автотрассы (200 км.), ко мне пришел Ымтыкай Тимофей, младший из сыновей старика Энлё. Он взволнованно сказал мне, что в тундре пропали его старшие братья — Готгыргын и Нанай. Было лето, погода стояла на редкость хорошая. Оба брата даже без огнестрельного оружия пошли проведать пасущихся в тундре своих и колхозных оленей. И вот два опытных оленевода-охотника бесследно исчезли. Ымтыкай выразил опасение, не убили ли их беглецы. Его обычно бесстрастное лицо, как у большинства северных народов — чукчей, эскимосов и канадских индейцев, явно выражало тоску предчувствия беды. Мы все, в том числе и чукчи, были оповещены о побеге группы заключенных с Красноармейского. Опять ушел Чебунин, а с ним Кириченко, Мартюшев и Фомин. Только Фомин не был в полном смысле отпетым уголовником. В прошлом военный летчик, он что-то натворил на военной службе и получил срок. Кириченко имел на Украине брата, крупного партийного работника, который писал лагерному начальству: «Держите мерзавца полный срок на тяжелых работах». Об этом мне говорили лагерные работники, офицеры. Ымтыкай звал меня в тундру искать его братьев и, если удастся, рассчитаться с беглецами. Ымтыкай интуитивно чувствовал, что братья убиты. Но у меня был больной, которого я должен был отвезти в Певек, и я сказал Ымтыкаю, что, в случае встречи в тундре с людьми, надо приказать им поднять руки вверх. У Мартюшева на правой руке нет двух пальцев. Я сам их когда-то на прииске ампутировал. «Вот тогда вы можете их всех перестрелять», — добавил я. Но охрана поймала всех четверых в людном месте, на стоянке катеров, и пристреливать их постеснялась. Беглецы думали захватить катер и морем добраться до Аляски. А мать Ымтыкая, движимая, мне трудно об этом говорить, материнским инстинктом, нашла своих убитых заколотых ножами — сыновей в неглубоком ручье, протекавшем по тундре.

Убийцы получили срок, содержались в особом бараке для большесрочников, а потом под конвоем выводились на горные работы. А я потерял двух друзей, двух братьев-чукчей. Но не потерял веру в неотвратимость возмездия за содеянное. Давно в моем сознании родился афоризм: «жизнь — это преодоление». И чтобы выжить в условиях, куда меня ввергло «правосудие» эпохи «великого и мудрого вождя и учителя», надо найти в себе силы преодолевать, бороться. Бороться с ударами судьбы, с потерей друзей, с гибелью тех, кому сочувствуешь, кого жалеешь всем своим сердцем. Злоба и жестокость должны быть наказаны, а ты сумей побороть, преодолеть беду и горе потери.

Хочу сказать, что эта глава моего повествования в изложении эпизодов, воскрешенных в моей памяти, не следует хронологии событий. Писал о том, что вспомнилось.

Глава 56

«Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили ее».

Мишель Монтень

Летом ко мне в медпункт на 47 км. из тундры пришел человек. Это был председатель чукотского оленеводческого колхоза «Теркипхат» Торопов Иван Дмитриевич. Шел он издалека — с Чауна, направлялся в Певек и нес документы, содержащие отчетные материалы для прокуратуры. По законам Севера я принял этого гостя со всем возможным радушием. После того, как он поел, напился чаю, он рассказал мне свою историю, не стесняясь в выражениях в адрес тех, кто старательно набрасывал ему на шею петлю. Оказывается, районные начальники всех рангов невзлюбили Торопова за то, что он по случаю праздников (а в году их не один) не преподносил каждому начальнику, включая в эту категорию и прокурора, по туше оленя. Они обозлились на независимое и честное поведение этого председателя колхоза, искали случай, чтобы придраться и, как говорят, «накинуть ему на шею аркан». Случай представился: в перегонном стаде оленей, предназначенных на забой, не хватило восьми или десяти оленей. Это вполне естественная потеря, так как волки всегда сопровождают такие стада оленей. Но пастухи-чукчи в большинстве были неграмотны, да и когда можно было вести бумажную отчетность, перегоняя стадо по тундре. Итак, Торопов не представил отчет о недостаче. По тем временам и при старании негодяя-прокурора и советской власти на местах, то есть в районе — срок «за растрату» Торопову сулили немалый. Он нес отчетные документы, подписанные чукчами-пастухами, членами колхоза. Дело в том, что чукчи его уважали, я бы сказал — любили. Он был честен, справедлив и, что очень ценится людьми, всегда держал данное слово. Женат он был на метиске — получукчанке, свободно говорил на чукотском языке. Но уверения чукчей, членов колхоза, то есть представителей народа, коренного населения, подкрепленные письменной (пусть с запозданием) отчетностью, актами на павших оленей, на негодяев, поставивших цель — посадить Торопова, не подействовали. Как оказалось, документы не были приняты во внимание ни прокуратурой, ни судом. Торопов, уходя от меня, сказал: «Все равно я сидеть в заключении не буду». Я пожелал ему удачи и успеха во всем, что он задумал.

Конечно, Торопова судили и дали ему за «растрату» 8 или 10 оленей 12 или 15 лет. Я лишний раз убедился в лживости и подлости того, что называлось советским правосудием. «Самым справедливым в самой свободной стране». Стране, где сотни тысяч были истреблены и, надо думать, миллионы сидели в лагерях или были высланы.

Торопов был умным и очень предусмотрительным человеком, кроме того он внимательно выслушал советы стариков-чукчей. Вероятно, они не очень верили в справедливость суда в Певеке. И Иван Дмитриевич подготовился к худшему и, очевидно, подготовил и свою жену.

И снова мной овладели мысли о справедливости. Помню, в лагере №1 на Красноармейском был начальник культурно-воспитательной части Бабанский. По секрету мне сказали, что он был снят с должности следователя, оперработника, за излишнюю гуманность, то есть скорее всего вел себя честно. О начальнике лагеря Батурине ничего не могу сказать. Знаю только, что к медикам он относился снисходительно. Однажды Бабанский спросил меня, заключенного фельдшера лагерной больницы, за что я сижу в заключении. «Правда не знаю», — отвечал я и продолжил: «Обычно в заключении многие говорят, что осуждены ни за что, или что слишком большой срок дали, а я, не удивляйтесь, не знаю, за что меня осудили. Может, за честность мыслей и за прямоту речи». «Я посмотрю ваше дело», — сказал Бабанский. Через несколько дней он во дворе лагеря, оглянувшись и видя, что никого нет поблизости, сказал мне: «Вы оказались правы, я посмотрел ваши статьи и прочее, оказывается: вы ничего не совершили, за что бы вас надо было осудить. Ваша статья 19-58-8 говорит о том, что, якобы было ваше высказывание «если бы он… то я бы его…» Это статья 19, то есть высказывание намерения без конкретной подготовки к действию, то есть действия нет». Он добавил: «Человек ничего не совершил, а срок получил». И с печально задумчивым лицом отошел от меня. Таких мыслящих и здраво рассуждающих офицеров МВД я еще не встречал.

Август, конец месяца, начало сентября. На Красноармейском опять побег. Причем очень громкий, групповой побег. На промывочный прибор вывели бригаду заключенных — большесрочников из БУРа (барак усиленного режима). В этой бригаде был и Торопов, получивший, как я уже рассказывал, большой срок. По какой-то причине в бригаде на работе не было бандита Чебунина. Зато был Кириченко. Высокий, жилистый с авторитетом убийцы, он почему-то был назначен съемщиком промытой руды. И вот Кириченко, стоя на эстакаде промприбора и глядя в лоток, где промывалась руда, громко кричит: «Золото, золотой самородок!» Конвоир, вооруженный винтовкой и тоже находившийся на эстакаде, из любопытства приблизился к промывочному лотку, чтобы увидеть золотой самородок. Он наклонился, а Кириченко изо всей силы опустил на его затылок молоток, бывший в руке этого отпетого убийцы. Момент для убийства был выбран вполне обдуманно: был обед, бригада обедала, и конвоир с автоматом ушел в казарму тоже обедать. По его возвращении другой конвоир должен был пойти обедать. Конечно, только беспечностью конвойной охраны можно объяснить все случившееся. Кириченко схватил винтовку и подсумок с патронами убитого охранника, но заключенный Лукашевич, в прошлом фронтовик, взял у него оружие, сказав при этом, что надо еще добыть автомат другого охранника, когда он вернется с обеда. Самые отъявленные убийцы-большесрочники предложили бригаде уйти в побег, но часть заключенных отказалась и потребовала, чтобы отказавшихся бежать связали те, кто бежит. Вязать было нечем и им скрутили руки и ноги кусками колючей проволоки. Однако один из заключенных, удалившийся по естественной надобности, где ползком, где согнувшись, крадучись убежал в поселок, намереваясь известить охрану об убийстве конвоира и задуманном побеге. Дорогой он встретил возвращавшегося с обеда автоматчика. Охрана была поднята на ноги. Первые же охранники, бросившиеся к бригаде большесрочников, попали под прицельные выстрелы Лукашевича. Когда кто-то из охраны бы убит, а кто-то ранен, охрана открыла беспорядочный автоматный огонь. Лукашевич был тяжело ранен и, передавая винтовку и патроны Торопову, сказал: «Иван Дмитриевич, пристрели меня, не хочу тяжелораненым достаться им в руки». Просьба умирающего — закон. Торопов выстрелил Лукашевичу в голову и, заметив, как на все побоище опустился густой туман, скомандовал оставшимся в живых уходить выше тумана на вершину сопки. Уцелевшие поспешно стали уходить, а в тумане продолжалась перестрелка, так как охранники, не зная, что меткий стрелок убит, палили наугад, и, кажется, в тех охранников, что пошли в обход. Бандит Кириченко, зная, как опытен Торопов, пристал к нему и стал его спутником в побеге Охрана со служебной овчаркой стала преследовать беглецов, добивая их. На вершине сопки остановились двое заключенных, один из них был ранен и убеждал товарища бежать, но тот отказался покинуть друга, и оба были застрелены.

Торопов, сопровождаемый Кириченко, спустился в долину и направился туда, где было расположено несколько яранг чукчей. Но лай служебной собаки, идущей по следу беглецов, заставил Торопова и Кириченко залечь за бугорком, поросшим травой и мелким кустарником. Появилась овчарка на длинном поводке и охранник, ее проводник (иначе — кинолог). Собака и человек бегом кинулись к вставшему во весь рост Торопову. Охранник выхватил наган, а Торопов спокойно приказал ему спрятать оружие. Охранник, видя винтовку в руках Торопова, пустил на него овчарку, и Торопов, подпустив собаку к себе на расстояние метров шести, застрелил ее, а охраннику сказал, что не хочет его убивать и пусть он идет обратно. В яранге Торопова чукчи встретили радушно. Снабдили продуктами и винчестером. Торопов говорил с чукчами на их языке. Понятно, что навязавшийся ему в спутники бандит, убийца двух чукчей (моих друзей) и конвоира, был ему совершенно в тягость, и вести его с собой туда, куда шел Торопов, было невозможно. Старик-чукча сказал: «Ты, Иван Дмитриевич, добрый человек, тебя наш народ любит и всегда тебе поможет, а за этим, — он указал на Кириченко, — кровавый долг, он убил двух наших людей». Затем старик сказал, чтобы Торопов шел рядом с Кириченко, которому он передал винтовку. Они ушли от яранги на несколько десятков метров, когда пуля старика поразила в голову Кириченко. Торопов благополучно пришел в свой колхоз и вместе с женой, забрав собачью упряжку, оружие, исчез. Вероятно, его хорошо приняли богатые чукчи-оленеводы в отдаленных местах Чукотки. Эти чукчи еще в те годы не подчинялись советской власти. Кстати, он раньше с ними вел торговлю. Когда мне обо всем этом рассказали разные люди, в том числе — чукчи, я искренно порадовался за Торопова.

Глава 57

«Ты, погружаясь в глубь воспоминаний,

Избавься от иллюзий и мечтаний

И ясность мысли сохрани,

Итожа прожитые дни».

Мстислав Толмачев

За время моей жизни на Чукотке исчезновение Ивана Дмитриевича Торопова можно считать удачным побегом. Даже, мне рассказывали, побег нескольких «власовцев», вырезавших всех чукчей, от мала до велика, в небольшом чукотском стойбище (2-3 яранги), окончился истреблением этих озверевших беглецов. Это несмотря на то, что первоначально они сумели перебить охрану, овладеть ручным пулеметом, винтовками, будучи уже вооружены винчестерами убитых чукчей. Беглецы-власовцы», должно быть, по глупости рвались на восток, задумав попасть на Аляску. Но пограничники были предупреждены и ждали убийц. «Власовцы» уходили, пользуясь захваченными у убитых ими чукчей собачьими упряжками. Их преследовали по пятам чукчи, стремившиеся отомстить за убийство своих собратьев, русские охотники, работники власти, охранники дивизиона. В нескольких схватках часть беглецов была перебита, а оставшиеся на собачьей упряжке были расстреляны с самолета — ледового разведчика. Обо всем этом мне рассказали геологи, у них беглецы убили двух геологов, попавшихся беглецам на пути. Честно говоря, истребление озверевших убийц я считаю вполне справедливым. Я думаю, что долго среди людей будет царить закон: «жестокость за жестокость», «смерть за смерть». Нет предела человеческому озверению! На фоне всеобщего зверства, беспощадности и несправедливости человек, исповедующий доброжелательность, выглядит белой вороной и просто умственно неполноценным. Какое может быть следование добру в мире зла!

Если убийство убийц я считаю справедливым возмездием, даже оправдываю жестокость отнятия жизни у того, кто неоднократно отнимал жизни у других, то решительно осуждаю жестокость, зверство, жажду убийства ради убийства.

Помню, когда я работал в больнице лагеря №1 прииска «Красноармейский» был такой случай: было лето, работали промприборы, заключенные возили на промприборы руду. Один парень из якутского этапа полуякут-полурусский, по фамилии Семенов, присел ненадолго покурить. К нему подошел дежурный по производству охранник. Вроде того, который когда-то в Амбарчике опустил на мою голову рукоятку нагана. Охранник на изысканном лагерном диалекте спросил Семенова, почему он не работает. Тот ответил, что присел на минутку покурить. Охранник продолжал изрыгать матерщину. Семенов, не будучи интеллигентом, «контриком», а обыкновенным вором, ответил охраннику на столь его знакомом диалекте, послав его подальше. Разъяренный таким проявлением некультурности и неуважения к власти, охранник выхватил наган и почти в упор выстрелил Семенову в голову. Тот молча упал на землю. Пуля попала в лицо. Естественно, на подъем трупа явилось начальство и, конечно, медицина. Охранник объяснил, что он вынужден был в целях самообороны стрелять в этого заключенного. Правда, камень или кайло всунуть ему в руки не удалось — в стороне были еще заключенные, то есть нежелательные свидетели. Когда около, казалось бы, пристреленного Семенова собралось достаточно людей, он сел и, сплевывая изо рта кровь, произнес, глядя на стрелявшего охранника: «Падло, выбил мне зуб». В больнице выяснилось, что пуля, пробив правую скуловую кость и небо, проникла в полость рта и, не задев языка, выбила зуб на нижней челюсти, пройдя навылет. Мне рассказывали, что сами охранники смеялись над своим коллегой: дескать, даже убить не сумел, стреляя в упор. Я, имея еще колымский опыт, сказал раненому Семенову, что эти «законники», едва он выйдет из больницы, постараются его дострелить. Да, так организована наша «справедливая» власть, что те, кто должен был более всех соблюдать законность, нарушали не только законы, но и обыкновенную человеческую справедливость. Мне удалось оставить выздоравливающего Семенова в больнице в качестве санитара. И скажу, что не часто приходилось мне встречать таких честных и исполнительных людей. Хотя меня предупреждали, что я рискую, оставляя вора санитаром в больнице. Нет, все же я продолжал верить в чуткость и доброту человеческого сердца, в способность человека быть благодарным, когда ему делают добро, оберегая его.

Шел последний год моего заключения. Я работал в больнице прииска «Красноармейский». Начальником санчасти был Эрнест Юрьевич Платис. Он, отбыв свой срок, был уже вольнонаемным работником нашей чукотской медицины. Был уже сентябрь или начло октября, выпал нег. Однажды Платиса вызвали на подъем трупа «беглеца». И снова то же самое: собралось начальство, разглядывая лежащего на снегу заключенного и слушая пояснения охранника, стрелявшего в так называемого беглеца. По его рассказу, он вел проштрафившегося заключенного с объекта работ в изолятор. Вдруг тот с дороги свернул на снежную целину и побежал. После предупредительного выстрела охранник, якобы, выстрелил прицельно с расстояния в 150 метров. Все сказанное было ложью, весьма примитивной. Платис, девизом которого вероятно, было выражение Декарта «во всем сомневаться», распорядился, чтобы санитары, пришедшие с носилками несли застреленного в больницу. Едва санитары дотронулись до этой жертвы охранника, как раненый сел на снегу. Платис сказал начальнику опергруппы прииска Павлунину Борису Николаевичу: «Как только раненый сможет говорить, он даст вам свои показания о случившемся». Мне пришлось ассистировать хирургу Семенову Петру Яковлевичу (его срочно привели в больницу из барака КТР). Несколько часов мы работали, спасая этого недостреленного парня. Пуля стрелка попала ему в шею и, не задев шейных позвонков, проникла в голову, сломала нижнюю челюсть, сломала часть верхней челюсти и вышла, разворотив гайморову полость. Семенов поверил, что выстрел был с 150 метров, а я высказал мнение, что охранник стрелял с расстояния 30-35 метров, прицельно и с колена, судя по углу полета пули. Петр Яковлевич удивился и спросил, откуда у меня такие познания. Я ответил, что на Колыме я приобрел такой опыт, что обычно, чтобы наверняка застрелить, пристреливали или в упор, или с расстояния в 30-40 метров, когда промах исключен. Платис присутствовал при этом разговоре и немедленно отправился на место, где был ранен этот заключенный. Я попросил Платиса обратить внимание на след от колена стрелка (ведь он стрелял с колена) на снегу. Я был уверен, что следы не все были затоптаны. Через несколько часов Платис вернулся и сказал, что выстрел был с 38 метров, и что он на месте с оперработником все проверил Тогда я сказал, что первый выстрел был прицельный, а второй в воздух, так называемый «предупредительный». Охранники чаще всего «путали» последовательность выстрелов.

Хирург Семенов и я, его ассистент и одновременно операционная сестра, выправляли раненому сломанные челюсти, закрепляя их специальной проволокой, накладывали шелковые и кетгутовые швы на мягкие ткани и так работали несколько часов. Когда наш раненый смог говорить, а это произошло через немалое время, Платис пригласил в больницу начальника опергруппы (заключенные таких называли «кумом») Павлунина. Платис настоял, чтобы при снятии показаний присутствовал я, так как раненому может быть плохо от длительного «разговора» со следователем. И вот правда об этом происшествии, рассказанная тихим, часто прерывающимся голосом изуродованного, но выжившего человека.

Их бригада работала на наружных работах около входа в шахту. Сам он или по инициативе других заключенных, но вдруг решил уйти с места работы и, дойдя до поселка, на пекарне попросить хлеба. Задуманное ему удалось, и он, прижимая к груди буханку хлеба, возвращался уже в свою бригаду. Навстречу ему стремительно шел конвоир, разъяренный недостачей в бригаде одного заключенного. Этот охранник, очевидно, лишенный нормальных человеческих понятий, вместо того, чтобы отвести самовольно ушедшего в бригаду, наложить на него взыскание за отлучку, предпочел пристрелить парня. Он повел его, якобы, в штрафной изолятор, приказав сойти с дороги на снежную целину — «так дорога короче», и с расстояния менее 40 метров в положении «с колена» выстрелил из винтовки, целясь в голову.

Я даже зверством это назвать не могу. Зверь убивает свою жертву, чтобы самому выжить, он нуждается в пище, а человек, убивает другого человека «просто так», уверенный в безнаказанности своей жестокости.

Я уверен, что никакой неприятности этот охранник за такой выстрел по «беглецу» не имел. Кстати, следы на снегу показали, что недостреленный парень с буханкой хлеба шел медленно, жуя кусочки хлеба, отломанные от буханки, а не бежал. Так что рассказ о выстреле по бегущему (куда?) был вымыслом жестокого дегенерата.

Мне вспоминается другой случай, когда пуля «предупредительного» выстрела попала в человека, а не была пущена в воздух. Я только прибыл с Михалкиной протоки в Певек, навигация была в разгаре. Прибывали новые этапы заключенных, их принимала охрана, из трюмов парохода выносили трупы умерших (убитых?) заключенных. В общем все шло по обычному распорядку в период навигации. Выгружались продукты, бочки с горючим различные товары и обмундирование для заключенных. Все это под надзором охраны заключенные размещали по различным складам.

Сергей Михайлович Лунин, его жена Эдита Абрамовна Саботько, медперсонал больницы комендантского лагеря в Певеке присматривались ко мне, новому фельдшеру, определяя и оценивая мои деловые качества и, может быть, кое-что в моем характере. И вот однажды днем привозят в морг при больнице убитого заключенного. Немедленно было назначено судебно-медицинское вскрытие. Собралось всевозможное начальство, и начались недоуменные разговоры. Стрелок, застреливший этого заключенного, утверждал, что, дав предупредительный выстрел, он прицельно стрелял два раза. Однако раны на теле убитого вызывали недоуменные вопросы. Высокое начальство обратилось к хирургу Лунину, а он глубокомысленно молчал. Картина стрельбы была такая: на складе муки часовой стоял на стеллаже с мешками муки, а по двору склада бежал заключенный с наволочкой с мукой. Бегущий нес эту наволочку на спине, держа ее верхний конец правой рукой на уровне груди. После выстрелов он упал, убитый наповал. Ранения: 1) бицепс правой руки рассечен, как разрублен топором, 2) на левом боку, на уровне 9-10 ребра входное пулевое отверстие — выходное справа в области печени, 3) входное пулевое отверстие в области теменной кости головы, выход под челюстью слева, вход под большую грудную мышцу, выход из нее,и сплющенная винтовочная пуля обнаружена в белье убитого. Столько «дырок» в теле несчастного заставляло комиссию ломать голову, как это изобилие объяснить в акте двумя выстрелами.

Лунин молчал, а я, набравшись смелости, сказал: «Разрешите, я попытаюсь объяснить эти пулевые ранения». Начальство переглянулось между собой, а Лунин сказал: «Попробуй объяснить». И я объяснил, что первый неприцельный выстрел по бегущему часовой считал предупредительным, однако пуля рассекла бицепс правой руки, толчок был настолько силен, что раненый повернулся левым боком к стрелявшему, последовал прицельный выстрел в левый бок с выходом пули справа из печени, смертельно раненный стал валиться навзничь, третий выстрел, прицельный был в голову, в область теменной кости черепа. Затем пуля «нырнула» под грудную мышцу и на излете была найдена в белье.

Такой квалифицированный анализ удивил начальство и явно облегчил им составление акта. На вопрос кого-то из начальников, кто я, Лунин ответил, что это «наш работник, фельдшер с Колымы». Разумеется, Лунин составил обо мне определенное мнение.

Глава 58

Окончен срок. Волнуешься и места не находишь.

К чему тебе волненье это.

Из малого ты лагеря в огромный переходишь —

В страну-концлагерь и одну шестую света.

Мстислав Толмачев

Приближался конец моего заключения — 20 декабря 1947 года. Я продолжал работать в больнице прииска «Красноармейский». Периодически приходилось некоторых больных отвозить в Певек, в центральную лагерную больницу. Платис поручал мне сопровождать больного. Григорий Иванович Иванов, человек, которого я могу назвать другом своим, ибо «единомыслие создает дружбу», как сказал Демократ, в то время уже работал в больнице комендантского лагеря в Певеке, сказал мне: «Не радуйтесь, Мстислав Павлович, выходя из заключения на свободу, вы покидаете малый лагерь и переходите в большой, то есть в лагерь-страну».

Я ему ответил, что не радуюсь, так как прекрасно понимаю свое положение, чувствуя постоянно властью поставленное на меня клеймо «врага народа», что, конечно, отражено и в документах — своеобразная «Каинова печать». И я подумал, как изменила взгляды Иванова жестокая несправедливость и постоянное восприятие и наблюдение произвола и даже террора по отношению неугодных режиму, который в сущности своими деяниями показал миру все лицемерие, всю лживость, всю подлость пропаганды «самой гуманной страны социализма». Да, несправедливость и ложь действительности изменили взгляды Иванова — коммуниста, крупного советского и партийного работника Якутии, лично знавшего Серго Орджоникидзе. И когда мы с Григорием Ивановичем бывало в новогоднюю ночь выпивали по 100 грамм спирта, закусывая оленьей строганиной, Иванов произносил один тост: «Пусть издохнет!» Я прекрасно понимал, что это пожелание было адресовано Иосифу Сталину. Много, видно, пришлось испытать этому пожилому уже бывшему коммунисту в период полачского следствия, на многое у него открылись глаза.

Разумеется, я, испытавший значительно меньше того, что испытал Григорий Иванович, но наделенный, слава Богу, способностью мыслить, во многом разделял его мысли. Я явно чувствовал и понимал, что от «нашего королевства» пахнет гнилью. Мне становилось уже тогда ясно, что это диктаторское зловоние исходило от «великого и мудрого вождя всех народов». Но я понимал, что героическое самопожертвование нашего народа в труде и в обороне страны от фашистской агрессии нельзя объяснить только силой советской пропаганды. В нашем народе с древних времен заложена была забота о родной земле, стремление оберегать землю предков.

Накануне выхода в «большой лагерь» я стал подводить итоги всего пережитого и всего передуманного. Моя привычка анализировать явления человеческой жизни привела к мысли о первопричине бедствий моего народа. Все эти прокуроры, палачи-следователи, вся свора опричников — все это было условиями существования системы, установленной диктатором Сталиным. Способные мыслить прекрасно понимали, что этот «великий и гениальный вождь и учитель» вовсе не великий, тем более не гений, а в учителя совсем не годится. Но он себя аттестовал народу, как продолжатель дела Ленина, как его ученик и соратник. Тем более, что Ленин в одном своем высказывании своему «ученику и последователю» давал козырную карту. Вот эта цитата: «Советский социалистический демократизм единоличию и диктатуре нисколько не противоречит… волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим» (т. 40, с. 272 ПСС В. Ленина).

Выходит, Иосиф Джугашвили, он же Сталин, он же Коба следовал указаниям Ленина как его верный ученик. Кстати, почему все эти революционеры выдумывали себе клички, или как в лагере говорили воры «кликухи»? Почему не Ульянов, а Ленин, не Бронштейн, а Троцкий, не Аппельбаум, а Зиновьев? Список можно продолжить до нескольких десятков «борцов с царизмом», придумавших себе «клички». Это была конспирация? Царская охранка отлично знала их клички. Вряд ли они придумывались из отношений осторожности. Не Скрябин, а Молотов, Не Джугашвили, а Сталин. Что и зачем скрывали вы своими «кликухами», товарищи большевики, объявившие себя коммунистами? Однако по зрелом размышлении большевизм и коммунизм не одно и то же, между ними — огромное различие.

Сказать громко правду о нашей «счастливой» действительности и о ее теоретиках и практиках в годы сталинской диктатуры и разгула ежовско-бериевской опричнины означало добровольно подписать себе смертный приговор. Пример погибших, честных и отважных, обрекал других на молчание, а приспособленцев и холуйствующих — на славословие, словоблудие в унисон с официально изрекавшейся демагогической болтовней, превращавшей оболваненных в духовных импотентов. Мыслящему человеку бессовестная ложь бросалась в глаза, заставляла критически анализировать действительность и… молчать ради сохранения жизни.

Итак, дилемма: молчи или восхваляй. Последнее было выгоднее, и поэты, ашуги, акыны в стихах и песнях восхваляли Сталина, сравнивая его с горным орлом. Ведь он был кавказец. Но это если и был орел, то орел-стервятник, питающийся трупами тех, кого обрек на смерть в застенках и на гибель в лагерях. Выслуживались клеветники и «стукачи», то есть информаторы — секретные сотрудники. В царское время их, кажется, называли филерами. Нередко в лагерных условиях стукачи «таинственно» умирали. На производстве это случалось как авария или обвал в шахте, в бараке лагеря — это заточка в грудь спящего стукача.

Итак, я вышел из лагеря на «свободу». Осталось после семи лет лагерей три года поражения в правах, т.е. был рабом, остался не римским вольноотпущенником, а полурабом под надзором «всевидящего ока». Что это для меня? Туманный рассвет или призрачный лунный свет сквозь черные тучи?

Но о жизни Мстислава — «вольняги» я, если Бог даст мне силы и здоровье, быть может, еще напишу. И это будет «Ненастный день», а может «Туманный рассвет».

Глава 59

Мир злобы мною не любим.

И я, по жизни пилигрим,

Лишь верю в собственные силы

И трачу их, шагая до могилы.

Мстислав Толмачев

Если кто-то, читая мои воспоминания, выскажет удивление, почему я подчас оправдываю жестокость и второе — почему критика жестокой эпохи так запоздала. Отвечу своим афоризмом: «Побывавший в зубах Сатаны вряд ли преисполнится Христианского смирения и всепрощения».

О критике того, что названо сталинизмом — даже способный анализировать и независимо мыслить, не сразу может подвести итог анализа эпохи. Для этого нужно время, наблюдение и анализ фактов, собственные переживания. Скромно назову так — надо выстрадать и пережить, тогда, по возможности, объективно оценишь эпоху.

И еще, а это главное, ведь я пишу эти воспоминания на склоне своих прожитых лет. Жизнь ломала и трясла меня, порождая мысли, оценивающие действительность и даже дающие переоценку главных таких понятий, как жизнь и смерть.

Еще в заключении я узнал, что в Певеке утром на разводе бригад заключенных на работу прямо у ворот лагеря охранник застрелил Счастного. Того самого вора-психопата, который подрался со мной, когда мы плыли по Колыме. Наверное, его психика была уже настолько больна, что он помимо ругани «прыгнул» в сторону охранника. Естественно, в ответ — выстрел. Стреляли, как я уже говорил, без всякого повода, а тут повод был. И этот случай всеми воспринят был как очередной эпизод, обыденное явление.

Мне рассказали о групповом побеге под руководством бандита-людоеда Чебунина на прииске «Красноармейском». Конец августа — начало сентября. В тундре — ягода голубика, навигация в разгаре. Охрана бросилась в разные стороны, пытаясь наткнуться на следы беглецов, руководствуясь соображениями о возможном пути этих заключенных. Однако Чебунин схитрил: он увел группу беглецов на сопку, возвышавшуюся над Пыркакайской долиной, значит, над «Красноармейским», и там на небольшом плато, точнее полянке между сопок, расположился. В ночное время Чебунин и его «команда» спускались с сопки в поселок и грабили. Ограбили магазин и склады, запасаясь продуктами, одеждой, обувью и даже палатками и спальными мешками. Тщетно обыскивали бесконвойных заключенных и предполагаемые места, где можно было спрятать украденное. А «рейды» воров продолжались. Но вот выпал снег. Какой-то охранник рано утром пошел на охоту, надеясь подстрелить зайца, и вдруг на снегу увидел следы, ведущие вверх, на вершину сопки. Следы были свежие, оставленные кем-то обутым в новые валенки. Идя по следу «охотник» обнаружил между сопок полянку, а на ней палатки и у небольшого костра группу людей в новой одежде и валенках.

Охранник буквально скатился со склона сопки. Дальше все, как обычно — тревога, «лагерь» Чебукина захвачен врасплох. Сколько постреляли беглецов и сколько сдавшихся взяли живыми, я не знаю. Было уже утро, и Чебунин в спальном мешке лежал в палатке. На требование выйти из палатки он, естественно, ответил отборной руганью, и охрана его пристрелила в спальном мешке, где он ночевал с таким комфортом.

О смерти еще одного из убийц братьев чукчей я при встрече известил Ымтыкая. Пусть меня кто-то осудит, а, может, и Бог, но смерть жестоких и подлых никогда не вызывала у меня сожаления. Я жалел невинно загубленных, погибших и погибающих от произвола служителей сталинской системы и от рук тех, кто в условиях произвола губил других людей. Имею в виду уголовников, убивавших «мужиков» и «контриков» за вещи, за пайку хлеба. Вот этих гиен и шакалов, порожденных режимом, мне не было жалко. А система, созданная диктатурой Сталина и его холуев, создала в лагерях то, что на языке заключенных называлось «сучье движение».

Сталинская система изобрела еще один способ истребления людей. В системе лагерей стал насаждаться своеобразный режимный прием: из среды заключенных набирать так называемую «самоохрану». Конечно, в самоохрану администрация лагеря набирала людей не из осужденных по 58-й статье, а только из среды уголовников, «друзей народа». И вот в лагерях появились парни с нарукавными повязками, своеобразные помощники охранников и конвоиров. Тех, кто пошел на такую службу воры «в законе» называли «суками» или ссучившимися ворами. И в лагерях началась резня. «Честные» воры резали ссучившихся, а те в свою очередь резали «честных», не ссучившихся. Когда-то кто-то из мыслящих авторитетных уголовников высказал чисто житейский лозунг: «Работай где можешь, но будь человеком!» Подсказано это было самой действительностью: лагеря были наполнены не только политическими заключенными, но и огромным количеством уголовников. Ворам уже не было возможности в небольшом количестве внедряться в бригады «мужиков», чтобы те их обрабатывали, а бездельничающим уголовникам бригадир «за боюсь» или по договоренности писал бы процент выработки. «Вор не работает» — этот принцип явно уже не годился, а сидеть в изоляторе на штрафном пайке за отказ от работы уже никому не хотелось, тем более, что в годы войны отказ от работы расценивался властью как контрреволюционный саботаж — статья 58-14.

Беда в том, что новоявленные самоохранники из уголовного мира никогда «человеком» не были, особенно когда органы внутренних дел дали им власть. Уже не только охранники и конвоиры могли зверствовать, чиня произвол, но и их властью поставленные «самоохранники». В процессе этого изобретенного властью истребления были зарезаны многие из колымского этапа, то есть те, с кем я работал на Колыме и кого знал.

Пришли вести (неведомо какими путями) с Колымы. В Зырянке бандит Гогошвили отрубил голову Виктору Котику — «Коту», моему земляку, был зарезан «вор в законе» Сашка Питерский, он же Александр Лаптухин и еще не один в этот период внутрилагерного истребления.

Помню в 1950 году меня за неимением подходящего медицинского работника (врача) назначили начальником санчасти нового ОЛПа №11; этот лагерь спешно построили на возвышенности между комендантским центральным в Певеке и лагерем рудника Валькумей. ОЛП №11 имел до восьми тысяч заключенных. А в навигацию этапы все прибывали. Новый этап временно разместили на огороженном колючей проволокой пространстве недалеко от ОЛП №11. Но прибывшие не были «пригнуты», не были «ссученными». Они наотрез отказались выходить за пределы своей временной зоны. Спали на земле, принимали воду и еду, а когда какой-то дурак направил к ним уголовников-самоохранников, снабдив одного из них пистолетом, произошла схватка. Самоохранников немножко порезали самодельными ножами (из обручей бочек для воды), а один из этих «самоохранных» урок применил пистолет и тяжело ранил одного из этого этапа. После всего этого зверского и глупого начинания «пригнуть» вновь прибывших «честняг» оцепление, состоящее из конвойных бойцов, хлестнуло по заключенным очередью из ручного пулемета. Я получил приказ оказать помощь раненым и эвакуировать убитых. При всем этом беззаконии и произволе присутствовал оперуполномоченный райотдела МВД Дальстроя Бузанов. Я спросил его, стоило ли так далеко везти этих заключенных, чтобы здесь и их убивать, их можно было бы убить не перевозя так далеко, без лишних затрат. НО их везли на Чукотку, чтобы они здесь работали, а не умирали от поножовщины и конфликтов с такими же урками. Бузанов мне ответил, что у Ленина есть высказывание, что преступный мир сам себя уничтожит. На это я ответил, что изучал труды Ленина, но такого высказывания не встречал. Меня даже не удивила эта ссылка на высказывание Ленина. Я уже давно понял, что люди, совершая даже подлость, всегда стараются обосновать справедливость содеянного, придумывая оправдание своим поступкам, так сказать, теоретически доказать правоту злодеяния.

Люди не отдавали убитых и раненых. Я в белом халате и мой санитар вошли в зону. Мой санитар мне шепчет, что его, вора, который уже не «честный», могут убить. Меня всегда смешило выражение «честный вор», но я ведь числился в рядах «врагов народа», а они — «друзья народа», и мне трудно было судить, кто из нас самый честный Я успокоил санитара, сказав, что странно — ведь вор, забыл неписанный воровской закон: «не смей обижать спасающих тебе жизнь». Ты же в белом халате», — добавил я. С большим трудом мне удалось уговорить вожаков этого этапа отдать трупы убитых и раненых, которым мы сделали перевязки. Я дал им честное слово, что доставлю раненых в больницу и что их дорогой не дорежут. Еще до того, как я с санитаром вошли в зону, я увидел нескольких парней из «моего» колымского этапа, приехавших с приисков «пригибать» или резать вновь прибывших. Администрация (по чьему указанию?) их даже отпустила с приисков на «прием» этапа. Я пристыдил их, обнаружив у них ножи, и строго велел им исчезнуть, сказав, что медицина им не простит резню и предаст их медицинскому проклятию. Раненых и убитых погрузили в кузова двух автомашин. Опер Бузанов спросил меня, как мне удалось уговорить вожаков, я ответил, что дорогой ценой. «Какой?» — удивился Бузанов. «Я дал им честное слово, что раненых не убьют», — ответил я и добавил — «Я буду ночевать в лагерной больнице». «Хорошо», — сказал опер.

Глава 60

«…Первый, основной долг каждого человека — это долг перед самим собой, перед собственной совестью и честью…»

Рафаэль Сабатини

Я эту главу своих воспоминаний о Севере решил посвятить некоторым людям, встреченным мною на моем жизненном пути. Конечно, образы этих людей будут даны эскизно, штрихами, ибо наблюдать их хороших и плохих у меня не было возможности — кратки были встречи.

Сергей Михайлович Лунин, замечательный, талантливый хирург, широко эрудированный интеллигент, прямой и справедливый человек. Он в недавнем прошлом политзаключенный, отбывший срок на Колыме (Чай-Урья). Там он познакомился с медсестрой-хетагуровкой Саботько Эдитой Абрамовной, чуткой и миловидной женщиной, которая ради любви и брака с бывшим политзаключенным «осмелилась» положить, то есть отдать свой партийный билет.

Хетагуровское движение — это массовое патриотическое мероприятие, возглавляемое комсомолкой Хетагуровой, и суть его в переселении молодых женщин и девушек на Дальний Восток и Север, то есть в места малонаселенные, где требовались женские руки. Например, рыбоконсервные заводы Дальнего Востока, медицинские учреждение и тому подобные.

Я помню блестящие операции Лунина, когда так называемые вольные врачи берегли свою репутацию и не брались оперировать в тяжелых случаях. Да, врачи, приехавшие по договору, то есть, как тогда говорили, «за длинным рублем», дорожили своим авторитетом и не хотели рисковать в трудных хирургических случаях.

Врачи-договорники хирург Поломарчук и ее муж Ушаков (кажется, я по памяти верно их назвал) не рискнули оперировать монтера, сорвавшегося с обледенелого столба на мерзлую землю и получившего при этом падении разрыв печени. Лунин его прооперировал и спас ему жизнь.

Работал Сергей Михайлович самозабвенно, отдавая делу спасения жизни весь свой талант хирурга. Когда умирала жена одного начальника в Певеке и врачи певекской больницы уже обрекли ее на смерть, Лунин взялся ее оперировать (это была сложная полостная операция) и спас ей жизнь. Я спросил Лунина, как он рискнул оперировать обреченную консилиумом врачей на смерть женщину. Он ответил, что если бы она умерла, то смерть ее была уже предсказана специалистами, и, выходит, они были правы. А спасение ее, вопреки смертельному диагнозу, — это уже заслуга его, Лунина.

Значительно позднее, когда я с Чукотки вернулся к своей маме, я узнал, что Лунин работал в Боткинской больнице Москвы в срочной хирургической помощи в авиационном подразделении.

Также самозабвенно работала операционная сестра, жена и помощница Лунина Эдита Абрамовна. Чуткая и отзывчивая, спокойная и уравновешенная в отношениях с больными и медперсоналом, она для нас, медиков, была тем хранителем доброты, к которому всегда можно было обратиться со своим горем или заботами. Мне нравилось ее слегка смугловатое лицо с красивыми карими глазами и ее мягкий, добрый голос. Но я думаю, что красивее ее лица была добрая душа этой миловидной еврейки.

Григорий Иванович Иванов, сахаляр, то есть полуякут полурусский, человек, весьма уважаемый всеми якутами из Янского этапа. В Якутии он занимал какой-то крупный пост. Кажется, был председателем Совета Народный Комиссаров Якутии. Но я не уверен так это или нет. О себе, о своем прошлом Григорий Иванович предпочитал молчать. Я, приглядываясь к нему, убеждался, что он заново пересматривает и переоценивает всю свою прожитую жизнь. Все партийные законы и идеологические догмы были разрушены сталинской опричниной и, что главное, ему, Иванову, пришлось все это испытать на себе, все это наблюдать, воспринять душой и разумом и переоценить. Оценку режима, созданного сталинской системой, Григорий Иванович давал только в разговоре с людьми, кому можно было довериться. Он прекрасно знал, сколько в лагерях стукачей и провокаторов. Я не уверен, сохранилась ли в его сознании коммунистическая убежденность, верил ли он теперь в возможность построения коммунизма в оскудевшем душою и озверевшем человеческом конгломерате. Или все же сохранилась вера в светлое и справедливое будущее человеческого общества?

Когда Иванов освободился, отбыв десять с лишним лет в заключении, он получил паспорт, естественно, с «клеймом» — 39 статьей паспортизации. Григорий Иванович имел неосторожность летом в навигацию в качестве «вольного» идти по улице Певека. Патруль охранников МВД задержал его, убедившись по его паспорту, что он именно тот меченый «контрик», его без судебного решения препроводили в трюм парохода, чтобы отправить в ссылку. Система снова показала свое сталинское человеконенавистническое лицо. Так, выловив отбывших по 58-й статье «вольных», власть без приговора, но, очевидно, по предписанию из Москвы, собирала новый этап для ссылки туда, где эти, недобитые в лагерях, должны умереть. И я лишний раз убеждался, насколько бесчестна и жестока «самая гуманная власть первого в мире социалистического государства».

Эрнест Юрьевич Платис, врач, точнее — доктор психологии, латыш, убежденный латышский националист, крепкого сложения мужчина с пристальным взглядом светло-серых глаз и крутым упрямым лбом. Мне он нравился логичностью мышления, умением корректно вести спор, а спорили мы с ним часто. В ответ на его хвалебные речи, адресованные латышской нации, я противопоставлял свою терпимость и свое уважение к любой нации. А когда он особенно резко начинал критиковать славян и особенно русских, по недомыслию поддержавших октябрьский переворот, именуемый революцией, я говорил ему, что за все, что получилось после победы большевиков, он должен благодарить своих умных, хозяйственных и расчетливых земляков — латышских стрелков, спасших во время мятежа эсеров в Москве Ленина и все его окружение. Следовательно, мы — я и Платис, сидя в заключении, в конечном итоге должны быть «благодарны» латышским стрелкам. Впрочем, я об этом уже говорил раньше.

Платис отвечал, что темные люди, одураченные пропагандой и обманутые красивыми обещаниями, способны совершать глупости. И это, добавил Платис, один из курьезных законов в человеческом обществе. В своей деятельности Платис был честен, прям и справедлив. Когда он уехал на «большую землю», он по пути на родину навестил мою маму и тетю, конечно, ненадолго, проездом. О его посещении мама и тетя говорили немного, не вдаваясь в подробности.

При Чаун-Чукотском горнопромышленном управлении Дальстроя МВД в Певеке был создан санотдел, а в крупных лагерях из числа вольнонаемных медиков были назначены начальники санчастей. Начальниками Чаун-Чукотского горнопромышленного управления Дальстроя МВД, сменяя друг друга, были Дятлов, Туманов и, может быть, другие, кого я не запомнил.

Запомнился мне полковник Житомирский, прямой и справедливый человек. Его жена, капитан медицинской службы Шевеленок Любовь Александровна, была начальником санотдела, а значит и нашим начальником. Это была красивая голубоглазая со светло-русыми волосами стройная женщина. Мундир капитана очень ей шел, впрочем я видел ее и в обыкновенном женском платье, которое тоже ей шло, красиво облекая ее ладную фигуру. Справедливая и требовательная, чуткая и внимательная, она всем нам, медикам, очень понравилась. Она очень ценила в нас добросовестное отношение к своим обязанностям и способность сочувствовать пациентам. Чуткость и забота — вот, пожалуй, главное, что характеризует Любовь Александровну в ее повседневной деятельности. Однажды, когда автотрассу только расчистили от снега, она вызвала меня в Певек. На попутной машине я довольно быстро с 47 км. прибыл в Певек и явился в санотдел. Смотрю: лицо у нашей начальницы суровое, брови сдвинуты, голубые глаза холодно смотрят на фельдшера Толмачева. Она начинает меня «распекать», обвиняя в недисциплинированности и самоуправстве. При этом она встает, я тоже встаю со стула, молчу и изображаю дисциплинированного слушателя, стараясь понять, за что мне достался этот «разнос». И опять про себя отмечаю, как она хороша, этот мой начальник, капитан медицинской службы. Выяснилось: я заслужил этот выговор за то, что в пургу, уйдя из Певека, прошел 47 км. до своего медпункта. «Как вы посмели рисковать жизнью! Причем рисковали без большой надобности!» — восклицает она и добавляет: — За такое нарушение дисциплины вас надо отправит на гауптвахту!» Я не выдерживаю и, глядя в ее разгневанное лицо, откровенно смеюсь. Она поражена: «Он еще смеется», — возмущенно говорит. И я говорю: «Любовь Александровна, не сердитесь и не пугайте меня гауптвахтой. Я сидел в режимной тюрьме, прошел ряд убийственных лагерей, по мне стреляли, я смотрел не раз смерти в глаза, а вы думали, что сидение на гауптвахте меня испугает». Она рассмеялась и сказала: «Поймите, Мстислав Павлович, мне очень тяжело было бы, если бы вы погибли в пургу. Я не хочу терять таких хороших людей и добросовестных работников как вы». «Спасибо за высокую оценку моей персоны и обещаю больше не рисковать», — сказал я.

Помню был конец апреля, автотрасса была задута пургой и ее только начинали очищать от слоя снега. Капитан медицинской службы на собачьей упряжке совершала инспекционный объезд санчастей приисковых лагерей и медпунктов отдельных командировок с небольшим контингентом заключенных. Я не знал о ее поездке на собаках и, увидев, как к нам в долину с горного плато спускается собачья упряжка, заинтересовался, кто же это к нам едет. Каюр почему-то не поехал по деревянному мосту через речку, а направил упряжку по льду реки. Недалеко от берега лед провалился в воду, и упряжка оказалась в воде среди обломков льдин. Тут было неглубоко, и умные ездовые лайки рванули нарту за собой и выскочили на покрытый снегом берег. Я, подбежав к этим «путешественникам», вижу мокрого по пояс каюра и… мокрого начальника санотдела, Любовь Александровну, мокрую выше колен. В ее глазах недоумение и вопрос: как же так получилось? Поздоровавшись, беру ее на руки — не идти же ей в мокрых унтах по снегу, быстро несу своего окунувшегося в ледяную воду начальника в медпункт. Санитар Масионис быстро раскалил дровами и соляркой нашу железную печь докрасна, а я снял с ног Любови Александровны унты и шерстяные чулки, отдал их санитару высушить, растер ее босые ноги спиртом, потом надел на ее ножки новые чижи. Чижи — это меховые носки, мехом к телу, чижи надевают перед тем, как обуться в унты или торбаса. Поспел чай, я напоил Любовь Александровну горячим сладким чаем, закутал ее ноги одеялом, а она с улыбкой наблюдала за моими хлопотами и потом сказала: «Вижу, как быстро и квалифицированно мой фельдшер оказывает помощь нуждающимся в ней». Трасса вскоре была расчищена от снега, машины пошли, и мой капитан медицинской службы в сухой обуви — Масионис ухитрился все высушить — уехала уже в автомашине, идущей в Певек.

Мне нравилась эта семья: полковник Житомирский и его милая дочь (он был вдовец) и эта его жена, Любовь Александровна, и ее дочь. Обе девочки были примерно одного возраста, дружные и милые, они были как сестры. Только дочь полковника была брюнетка с темнокарими глазами и красивым овалом лица, а ее сводная сестра была вылитая мать в детстве: светлорусые волосы, белое с румянцем лицо и большие голубые глаза. К сожалению, полковник получил другое назначение, и эта добрая и милая полуеврейская и полуславянская семья уехала из Певека. Мы, медики, приуныли, так как понимали, что вряд ли в тех условиях возможно появление другого начальника санотдела, хотя бы отдаленно добротой, гуманностью и справедливостью похожего на капитана медицинской службы Шевеленок Любовь Александровну.

Глава 61

«Пройдя сквозь Севера страданья,

Как человек — частица мирозданья —

Мир принимаю даже злой

Своею скорбною душой».

Мстислав Толмачев

В Певеке появился новый начальник санотдела Иван Кузьмич Тургенев. Про него говорили, что он был главным врачом одного из санаториев Крыма или Кавказа. То ли он украл что-то, то ли брал взятки «не по чину», как говорил Н.В. Гоголь, но от срока его спас партийный билет. Билет члена коммунистической партии часто был тем спасательным кругом для жуликов и взяточников, который не давал им утонуть в судебном омуте. Так этот человек с фамилией знаменитого русского писателя отделался легким испугом и вынужден был сменить благодатный юг на Заполярье и дышать не ароматом цветущих роз и мимоз, а безмикробным воздухом Чукотки. Подобно врачу Никитину в Зырянке, Тургенев «отрабатывал» свое верноподданство тем, что презрительно относился к медицинским работникам, отбывшим срок, то есть недавним политзаключенным, а также совершенно равнодушно, я бы сказал антигуманно к заключенным в лагерях. Тургенев, вероятно, хотел показать власти, какой он хороший, пусть жулик, но советский и с партбилетом А мы, отбывшие срок политзаключенные, все же «контрики», а не порядочные преданные советской власти партийные казнокрады и взяточники.

Неприятное чувство в душе оставляло сознание, что нередко фамилии великих людей носят мерзавцы. На Колыме был начальник шахты Репин, злобный эксплуататор, гнусный матерщинник, который в другое время был бы прекрасным надсмотрщиком на хлопковой плантации в Америке, зверствуя над неграми-рабами.

За время моей жизни на Чукотке сменилось несколько начальников Чаун-Чукотского горнопромышленного управления Дальстроя МВД. Это: Дятлов, Туманов, Житомирский, то есть кого я помню. Но они непосредственного влияния на нас, заключенных, не имели. Мы были в полном распоряжении начальников Управления лагерей МВД. Вспоминаю весьма колоритные фигуры некоторых начальников чукотского управления лагерей. Надо разу сказать, что все они совершенно не считались с законами государственной власти. Советскую власть в Певеке и районе, части Чукотского национального округа, осуществлял районный исполнительный комитет, с которым начальники из органов МВД совершенно не считались и игнорировали законы советской власти. Закон, запрещающий разорение гнездующихся в Заполярье птиц, особенно гнезд гусей и лебедей, начальниками в голубых фуражках и в форме МВД в то время, когда я жил на Чукотке, не соблюдался. Так начальник чукотских лагерей Ващеко, как впрочем и все остальные, кого я упомяну, в период, когда у диких гусей появлялись гусята, на катере в сопровождении охраны выезжал в места, где гнездились гуси, то есть в устья чукотских рек. Там хищнически грабил Ващенко гнезда гусей, его холуи хватали бывало до 300-500 гусят. Дорогой погибших (до половины пойманных) выбрасывали в море. Оставшихся выращивали в вольерах, сооруженных около домов, где жили эти хищники в форме хранителей закона. К годовщине Октябрьской революции, к 7 ноября, или к Новому году у начальников были на столе жареные гуси. Ващенко не брезговал ничем, что можно было схватить и присвоить. Однажды он приехал на прииск «Красноармейский», зашел в медсанчасть лагеря. Час был такой, когда приема больных не было, медики, вероятно, играли в домино. Ващенко увидел, что косточки домино художественно сделаны из моржового клыка или из мамонтовой кости, и нагло сгреб домино в свой карман, заметив, что надо работать, а не играть в домино. Мне рассказывали, что проездом на приисковые лагеря вблизи 47 км., где я работал в медпункте, Ващенко увидел летящих двух гусей. Гуси летели к морю над нашей долиной. Ващенко вылез из «Виллиса» и выстрелил из охотничьей двухстволки в гусей. Смертельно раненная гусыня спланировала в траву около автотрассы, а гусак с жалобным криком спустился к ней и гладил ее своим клювом по голове и крыльям, а Ващенко устремился к своей добыче. Гусак, видя подбегавшего двуногого зверя, раскрыл крылья, прикрывая умиравшую гусыню, и сердито зашипел, А Ващенко почти в упор его застрелил. Вольнонаемный шофер остановившегося вблизи грузовика и наблюдавший эту сцену сказал: «Ну и сволочь ты, мать твою…»

Другой начальник лагерей, после Ващенко, был Друкер, тоже любитель гусятины, плюющий на законы и разоряющий гусиные гнезда. Он наживался за счет спекуляции табаком-махоркой, которая предназначалась для заключенных. Дело в том, что по неизвестной мне причине махорка вдруг стала дефицитным товаром. Одна закрутка в лагерях стоила 30 руб., то есть одну красного цвета с изображением Ленина бумажку. Предприимчивый Друкер, приехав в какой-либо подчиненный ему лагерь, проверку лагеря осуществлял с каптерки или склада, где у заключенного, ведающего складом, шофер Друкера забирал ящик махорки, грузил в «Виллис» и великий коммерсант Друкер отбывал. Через своего заключенного шофера махорку Друкер сбывал заключенным перекупщикам крупными партиями, а те уже в лагере торговали «закрутками». Причем махорка была уже с примесью жареных опилок. Какой-то процент с выручки от этой табачной комбинации получал шофер Друкера, а львиная доля шла Друкеру для личного обогащения. Не случайно, когда такие «труженики Севера» уезжали и грузили на пароход нажитое ими добро, капитан одного парохода, наблюдая с мостика за погрузкой багажа одного из уезжающих после «трудов праведных», крепко выругался и заметил, что прилетали вы, такие, разэдакие, с маленьким чемоданчиком, с каким в баню ходят, а уезжаете, награбив много всякого добра.

Особо хочу сказать о начальнике Чаун-Чукотского управления ИТЛ МВД Дальстроя гвардии майоре Улшине. Это был исключительный казнокрад и произвольщик. Табачную спекуляцию он проводил с таким же мастерством и по такой же схеме, как и Друкер. Но «аппетит приходит во время еды», как говорят французы. Ульшин со складов и каптерок лагерей, подвластных ему, забирал все, что ему навилось или было нужно его семье. Так забрал он бочонок красной кетовой икры, предназначенной в качестве премиального добавочного пайка особо отличившимся на производстве заключенным. Не брезговал и казенными новыми одеялами и премиальным спиртом для заключенных-шахтеров. Материалы на этого казнокрада шли в Магадан, но его магаданский начальник генерал Деревянко все эти материалы и докладные, как говорится, «клал под сукно». Причина такого «жуликолюбия» крылась в одном: регулярно генерал Деревянко получал от Ульшина «дары» в виде шкур белых медведей и шкурок песцов. Только тогда «непотопляемость» Ульшина поколебалась, когда Деревянко внезапно умер, а досье на Ульшина завел в Певеке Отдел контрразведки во главе с капитаном Баскаковым. Конечно, людям бросалось в глаза, что по улице Певеке ходят дети Ульшина в песцовых шубах, когда шкуры песца, по советским законам, были объявлены «мягким золотом». Эти шкурки песца надо было сдавать, и они в Певеке не продавались свободно. Мне известен случай, когда один заведующий факторией, сам на охоте добывший трех песцов, подарил три шкурки любимой женщине, и «справедливый» советский суд дал ему срок в несколько лет заключения за утаивание «мягкого золота». Ревизия в его фактории не обнаружила недостачи. Шкурки были его собственностью, не числились по отчетности фактории.

Ульшин нагло песцовыми шубами своих детей демонстрировал презрение к закону и вседозволенность таким, как он, работникам МВД. Гвардии майор Ульшин любил в пьяном виде зайти в зону лагеря и избить первого встречного заключенного. Мне приходилось составлять акт и писать докладную о телесных повреждениях избитых им людей. И это происходило не во времена крепостного права, когда самодур и тиран помещик мог безнаказанно избивать своих крепостных крестьян. Ульшин зверствовал в годы советской «демократии», то есть во времена расцвета произвола сталинских опричников. Материалов, разоблачающих и доказывающих всю подлость этого произвольщика и казнокрада было уже достаточно, и, как мне писали, Ульшина то ли увезли, то ли вызвали для ответа в Магадан или Москву. Но я думаю, что такой негодяй в обстановке подлости все же выкрутился. К сожалению, в своем большинстве работники этой системы Дальстроя МВД своей деятельностью, своим отношением к людям были хапугами и извергами. Но ведь они были псами сталинской системы истребления.

Глава 62

«Подлинная гуманность означает прежде всего справедливость».

В. А. Сухомлинский

О мерзавцах я рассказал. Теперь я хочу сказать о тех немногих, кто в условиях доносительства и насаждавшейся сталинской системой всеобщей подлости все же пытались остаться людьми. А некоторые вопреки всему останутся в моей памяти хорошими, честными и справедливыми людьми. Одним словом — порядочными. В моем понимании быть порядочным человеком означает быть честным, чутким, чистоплотным духовно и душевно.

На прииске «Красноармейский», когда я там, будучи заключенным, работал в лагерной больнице ОЛП'а №1 фельдшером, был начальником опергруппы, а по-лагерному «кумом», Борис Николаевич Павлунин. Он, кажется, был мой «земляк», т.е. нижегородец. О некоторых его поступках, которые никак не вязались с правилами и установками для работников МВД того времени, мне рассказывал заключенный Николай Васин, которого я знал еще по лагерю в Зырянке. Васин был хороший художник, и ему было поручено к какому-то празднику нарисовать членов сталинского Политбюро и даже портрет Сталина. Качество нарисованных портретов советских правителей пришел проверить начальник опергруппы Павлунин. Нарисованное он одобрил, но когда он взглянул на портрет Сталина, то в изумлении воскликнул: «Это что?» Даже не кто. Васин ответил: «Это портрет товарища, извините, гражданина Сталина». Заключенный не мог Сталина назвать товарищем. С этого «портрета» на Павлунина смотрели злые глаза, хищно топорщились усы, властно искривлены были губы у этого лица кавказской национальности. «Ты что, прохвост, нарисовал?» — зловещим шепотом произнес Павлунин. «Прохвост» — было любимое слово у опера. Васин мне рассказывал, что душа его при такое шепоте «кума» ушла в пятки. Павлунин, глядя на этот скорее шарж, чем портрет, спросил, видел ли кто-либо эту мазню. Получив от художника отрицательный ответ, строго приказал немедленно при нем уничтожить этот так называемый портрет. «Никогда» слышишь, прохвост, не пытайся даже рисовать его», — добавил Павлунин, уходя из помещения лагерного клуба. Рассказывая об этом «портретном» эпизоде, Васин сказал: «Вижу, что «кум» — человек, не сволочь, не мелочный человек. Ведь мне за этого усатого великого вождя явно можно было намотать срок». Но Васин еще раз встретился с оперработником Павлуниным. Как-то он рассказал в кругу заключенных анекдот, который, видно, был по тогдашней оценке антисоветским. Конечно, стукач немедленно «дунул» в опергруппу. И вот Николай Васин сидит в кабинете Павлунина. «Ну-ка расскажи мне анекдотик, что ты рассказывал в бараке», — сказал Павлунин. И Васин рассказал. Павлунин покрутил головой и, глядя на сильно приунывшего Васина, сказал: «Вроде ты, прохвост, не дурак, а так рискуешь собой». И добавил: «Иди, прохвост, и чтоб запомнил — не болтай себе на беду. Пошел вон!» И Васин буквально выкатился из кабинета. Позднее рассказал мне об этом. Ясно было, что такой «кум» — редкость среди этой породы людей, не гад, выполняющий план репрессирования людей.

Однажды ко мне в больницу на «Красноармейском» пришел мой тюремный товарищ Савин Николай Петрович. Я о нем уже рассказывал, о знакомстве с ним в камере Благовещенской режимной тюрьмы. Оказывается на Чукотку он прибыл раньше в этапе из Находки, чем мы, колымчане. Мы прежде чем быть этапированы на Чукотку, проходили «стаж» заключенного на Колыме. Савин нисколько не изменился: такого же небольшого роста, тот ж мальчишеский облик лица, тревожные глаза. Ко мне он относился с уважением, хотя я был старше его только на два года. Он был растерян и пришел ко мне за советом. Оказывается его вызвал опер Павлунин и предложил ему стать осведомителем, а по-лагерному стукачом, в среде заключенных. Я понимал, что Павлунин выполняет приказ или директиву о внедрении в среду заключенных большего количества информаторов. Вероятно, там, в этих органах МВД велась определенная статистика и отчетность. Савин, будучи честным человеком, не мог принять такое предложение, отказ скорее всего грозил неприятностями. А при его слабом здоровье и, пожалуй, детском телосложении, тяжелые физические работы, представлявшиеся ему за отказ сотрудничать с опером, были для него гибелью. Он ушел от опера, сказав: «Подумаю». И пришел ко мне за советом. Обдумав ситуацию, я посоветовал согласиться на определенных условиях. А именно: сказать, что о мелочах, каких-то там глупых репликах, анекдотах он, Савин, сообщать не будет, но если будет готовиться в недрах лагеря какое-либо крупное событие, например, групповой побег, убийства, восстание, то он как гражданин своей родины об этом сообщит. Конечно, таких материалов, Савин не имел и ни о чем не сообщал, а Павлунин его не беспокоил… Савин, как еще одна единица, нужен был, как я догадался, для отчетности.

После Павлунина был Григорий Листопадов. О нем я сказать могу немного. Я с ним общался дважды, будучи приглашен на оперативную работу в качестве судебно-медицинского эксперта. Должно быть, по рекомендации Сергея Михайловича Лунина, а он, вероятно, помнил мой «дебют», когда я определил по пулевым ранам количество выстрелов, начальник штаба дивизиона охраны вежливо предложил мне разобраться с найденными в тундре останками человека или двух, расчлененными и явно, как он сказал, убитыми. «Наверно, чукчами», — добавил он. Я тактично возразил, что с чукчами общался, знаком и что если надо убить, то просто всадят пулю из винчестера, а расчленять убитого не будут. Но подробнее о своей работе в качестве судебномедицинского эксперта я расскажу в другой главе.

Я хочу рассказать об одном из немногих людей, работавших в то время в Системе устрашения и истребления. О человеке умном, видевшем историческую перспективу, справедливом и гуманном. Это был начальник ОКР'а (отела контр-разведки) капитан Баскаков. Дело в том, что после открытия на Северном урановой смолки или уранинита было открыто ведомство «луч», а я, уже будучи вольнонаемным, стал работать в «Луче», дав подписку о неразглашении специфики этого ведомства. Мы подчинялись не Магадану, а Москве, конечно, имея тесные деловые контакты с Магаданом, столицей Дальстроя МВД. И ведал нами и нашей деятельностью не райотдел МВД в Певеке, а Отдел контрразведки. Начальник этого отдела капитан Баскаков и его помощник лейтенант Добротин, а также начальник «Луча» полковник Ермилов, его помощник майор Чичерин были живым контрастом всем этим ульшиным, друкерам, игнатовым и прочим хапугам и произвольщикам.

Именно Баскаков, когда я работал начальником санчасти ОЛП-II, оформил досье-дело на негодяя Ульшина. Как-то в разговоре со мной Баскаков сказал, что твердо убежден в моей невиновности, видит мою порядочность и преданность родине, именно родине, понимает, как мне тяжело было без вины отбывать срок заключения. Потом он добавил, что я должен верить, справедливость будет восстановлена и судимость будет с меня снята. Он, Баскаков, в этом убежден. А когда летом начался «отлов» освободившихся из лагерей осужденных по 58 статье, когда патруль в Певеке останавливал людей и проверял документы, а потом «пойманного» без решения суда садили в трюм парохода и отправляли в ссылку, Баскаков посоветовал мне: «Вы, Мстислав Павлович, не появляйтесь на улицах Певека. На время, пока навигация, скройтесь». Конечно, я последовал совету этого справедливого и гуманного человека, не желая разделить судьбу моего друга Григория Ивановича Иванова. Я последовал дружескому совету капитана, контр-разведчика, и стал прятаться от облавы. Работая начальником санчасти одиннадцатого лагеря, я с одни парнем построил каркасно-засыпной домик и сарайчик для собачьей упряжки. Когда в окно мы видели приближающийся к дому патруль ловцов 58-й статьи, я прятался на дно самодельного дивана, где была постелена оленья шкура. На диване сидели мои знакомые или гости. Начальник патруля, глядя в свои записи, справлялся обо мне, а ему отвечали, что я в командировке на одном из приисков. Зимой под новый 1952 год я улетел на двухмоторном самолете ЛИ-2Главсевморпути в Москву. А пропуск на самолет в Москву мне, бывшему политзаключенному, выдал ОКР, то есть капитан Баскаков. Как я ему благодарен за доброе ко мне отношение!

Глава 63

«Память моя то скачет, то шагом плетется.

Тропы жизни своей вспоминаю я снова.

Я не ведаю сам, где тропа оборвется,

И сказать ли успею последнее слово».

Мстислав Толмачев

Было лето, нам, составлявшим оперативную группу, предстояло пешком пройти приблизительно 150 км к тому месту, где были обнаружены человеческие останки. Группа состояла из пяти человек: оперработник Григорий Листопадов, лейтенант охраны, проводник стрелок охраны Кичигин, я в качестве судебно-медицинского эксперта и один заключенный в качестве понятого. Мои сборы были недолгими: в рюкзак я положил выданные мне продукты, шерстяной подшлемник, шерстяные перчатки, жилет на меху и накомарник, за голенищем — финский нож, изделие лагерных умельцев, а в кармане — медицинские резиновые перчатки. Опер и лейтенант с пистолетами, Кичигин с винтовкой-«трехлинейкой». Полярный день, солнце не сходит с небосклона, мы идем за стрелком-проводником. Он сибиряк, в прошлом охотник, молчалив. Когда идем долиной по берегу реки или недалеко от реки, берега которой поросли тальником в человеческий рост, Кичигин снимает с плеча винтовку и вглядывается в тальник. Я его понимаю: летом медведь отдыхает в тени, в зарослях тальника. На коротких привалах немного подкрепляемся взятой в поход едой, запиваем водой из речки. Достает гнус, комары не проникают сквозь сетку накомарника, зато мошка ухитряется жалить шею. На сетке накомарника и на шее сплошной паштет из раздавленной мошки. На привале кладу ноги на рюкзак, повыше, чтобы отдохнули. Из долины подымаемся на горный перевал и далее по крутизне сопки, где местами лежит снег. Достаю из рюкзака теплые вещи. Мои спутники зябнут, так как ветер на сопке и на горном перевале холодный. Листопадов удивляется и говорит мне: «Вижу, что вы опытный и предусмотрительный человек, вы предвидели, очевидно, где мы пойдем». Я ему отвечаю: «Просто я не первый год на Чукотке, уже ознакомился с ее природой: в долине комары, на сопках можно замерзнуть». Мы спустились в долину, и снова нас атакуют комары и всюду проникающие мошки. Сибиряк Кичигин, наш проводник, метким выстрелом из винтовки пулей убил куропатку. Подобрал ее и тут же говорит: «Зря убил, варить не в чем, да и на пятерых это мало». Я прошу: «Дайте мне». Он, не успев бросить в кусты убитую птицу, отдает ее мне. Я привязываю куропатку за лапки к ремешкам рюкзака. Где-то в тальнике на другом берегу речки рявкнул медведь. Идем дальше. Наконец, мы пришли на летнее стойбище чукчей, пасущих колхозное стадо оленей. Пастухи с семьями жили в нескольких ярангах. Нас встретил стрелок из охраны, который оставался до прихода нашей группы вблизи найденных человеческих останков. Листопадов и лейтенант приняли решение отдохнуть после такого перехода — за двое суток более 150 км, а потом пойти к месту, где лежат останки человека (одного или двух?). Листопадов, как оперработник он возглавлял нашу группу, лейтенант и я вошли в ярангу пастуха Еттуги. Он отсутствовал — пас стадо оленей. Я поздоровался по-чукотски и был приятно удивлен, что увидел свою знакомую, медицинскую сестру из Певекской районной больницы Олю, а по чукотски Нутэрультинэ и ее мать Тейунны. Оля мне объяснила, что у нее отпуск, и она отдыхает у родителей и помогает по хозяйству маме. Я отдал ей куропатку и попросил сварить для нас. Опер и лейтенант повалились на постланные оленьи шкуры, собираясь спать. Тейунны вытащила из кожаного мешка шкуру белого оленя и постлала ее мне. Это был знак особого уважения, так как такая шкура стелется невесте. Я переобулся, разостлал портянки на траве, освещенной солнцем. Переход все же сказался, и я быстро уснул Проспали мы часа два. Оля разбудила нас, сказав, что куропатка уже сварилась. Я поблагодарил ее. Тем более надо было благодарить, что в кастрюле с кусками сваренной куропатки были немалые куски оленьего мяса. Мы, трое, с аппетитом уплетали это угощение, а Листопадов не удержался и сказал, что он очень удивлен отношением чукчей ко мне. Он, обращаясь ко мне, спросил, как можно объяснить, что я, фельдшер Толмачев, принят ими как свой, как близкий им человек. Он добавил, что видел, как мать Оли сидела около меня и веткой отгоняла от моего лица, пока я спал, комаров. Я ответил, что чукчи ценят и уважают меня за честность, за прямоту и бескорыстность в отношениях с ними, за то, что я никогда не обидел ни одной их женщины или девушки, за медицинскую помощь, когда работал на 47 км в медпункте.

Конечно, я не сказал, что Оля, моя коллега, мне нравилась. Своей миловидностью она была похожа на японку. А, очевидно, во мне жила еще моя детская память о моей бонне Куа-сан, которую я очень любил и у которой учился японскому языку. Но в то время об этом лучше, безопаснее было не вспоминать и не говорить. Я сказал, что родители Оли знают меня еще с тех пор, когда я работал в медпункте 47-го километра. Однажды Еттуги и Тейунны, возвращаясь из Певека, зашли ко мне в медпункт. Оля сказала им, что именно у меня им будет оказан добрый прием, именуемый гостеприимством. Однако их видели стрелки охраны. Они зазвали к себе отца Оли, напоили его до пьяна и уговорили позвать к ним в их помещение жену. Метод был у них обычный — напоить женщину и коллективно, по-товарищески ее пьяную насиловать. Мне известны были такие случаи, когда эти деятели МВД, эти законники, творили такую пакость, коллективно пользуясь телом беспомощной пьяной женщины. Ко мне в медпункт тогда пришел охранник и сказал, обращаясь к Тейунные, что ее зовет муж. Я понял, что затеяли эти звери, и сказал ей по-чукотски: «Нельзя, я запрещаю выходить из медпункта, пусть она спит здесь». Охраннику сказал, чтобы он передал ее мужу, что ей нездоровится, она устала и никуда не пойдет. Вот это помнили отец и мать Оли. Всю эту историю я рассказал Листопадову.

Место, где лежали останки человека, находилось довольно близко от яранг пастухов. Мы пришли и увидели то, что для поверхностного взгляда было загадочным: в тундре отдельно лежала голова человека в зимней лагерного образца шапке, подвязанной тесемками под подбородком, отдельно лежали две ноги, обутые в валенки, отдельно в стороне в ватной телогрейке лежали обе руки с лопатками, причем руки были в рукавах телогрейки, остальная часть человека, т.е. туловище в расстегнутом лагерном бушлате и рваной гимнастерке лежало отдельно. Листопадов приготовился писать, зафиксировав положение тела по компасу. Он должен был записать все то, что я скажу на основании осмотра этих фрагментов человека. Я надел резиновые перчатки и приступил к работе. Осмотр бушлата убедил, что огнестрельных отверстий на нем нет, нет и следов крови. Понятой узнать человека не мог, так как песцы изгрызли лицо. Но было ясно, что это заключенный. На ребрах, ключицах и костях бедра видны были следы зубов крупного хищника. В кармане остатков гимнастерки были обнаружены деньги — 800 рублей. Ног, как я уже говорил, было две, лежали они порознь, отделенные острыми зубами хищника от таза. Один валенок был подшит тонким войлоком, так как очевидно при сушке был обожжен огнем. Опер Листопадов записывал мой вывод из осмотра останков человека: человек не был убит, он зимой (об этом свидетельствует его одежда) в сильную пургу замерз, а летом его, уже после того как обгрызли лицо песцы, нашел медведь, который оторвав голову, рванул бушлат, бушлат расстегнулся, но телогрейка была крепко застегнута, тогда медведь разгрыз ключицы и оттащил телогрейку с руками в сторону и занялся поеданием внутренностей и бедер своей находки, предварительно отгрызя ноги от тазовых костей. Как этот человек оказался в тундре вдали от лагеря, очевидно, выяснит оперработник. Когда все эти выводы записывал Листопадов, подошли чукчи и рассказали, что были очень встревожены, заметив недалеко от пасущихся оленей огромного бурого медведя. Медведь был значительно крупнее обыкновенного тундрового бурого медведя, который обычно весит 80-120 кг. Этот же был так велик, что чукчи были озадачены, откуда такой явился. Он дважды приходил к определенному месту в тундре и там что-то рвал лапами. Чукчи издали наблюдали, не зная, чем занят медведь, и опасаясь за своих оленей. Решили этого могучего зверя застрелить. Когда он снова стал копаться лапами на том же месте, ползком приблизились трое чукчей. Первым стрелял самый молодой из японского карабина (трофейные винтовки немецкие и японские продавались в полярторге по 100 рублей за штуку). То ли рука дрогнула, то ли оружие было уже давно в деле, но вместо головы зверя была прострелена его передняя лапа. Зверь встал во весь свой огромный рост и увидел трех чукчей. Второй, стрелявший поспешно стал стрелять, передергивая затвор винтовки. Пули попадали, а зверь бросился к чукчам. Тогда самый старший из них, старик Тынаурхгакай сел и с упора на колена своих ног, когда медведь был уже от них метрах в двадцати, выстрелил в медведя из новенького крупнокалиберного американского винчестера. Пуля попала в шею зверя и как перерубила топором горло и позвонки. Мясо медведя отдали ездовым лайкам, а шкуру повесили сушить. Она была от верха яранги до самой земли. А череп был поистине огромен. Это был бурый камчатский медведь, а они весят до 700 кг и ростом 2,5 м. У меня сохранился блокнот того времени. В нем я записал: с 22 августа 1947 года по 25 августа пройдено 158 км со средней скоростью 4 км/час.

Установить личность погибшего Листопадов не мог и вынужден был сказать, что заключенных было двое, их некто из начальства в декабре накануне Нового года послал к чукчам купить оленя. По рассказу чукчей эти заключенные купили тушу оленя и, несмотря на предупреждение о близкой пурге, ушли. «Где же второй?» — спросил Листопадов. Я ответил, что пурга их разбросала в разные стороны, и второй, вероятнее всего, дошел до берега реки, свалился с обрыва на лед и замерз, а весной вода унесла его со льдом в море. Листопадов со мной согласился, он, кстати, за это расследование получил благодарность. Не знаю, был ли нагоняй тому, кто послал двух заключенных покупать оленей. Должен добавить, что пришлось простым способом разрешить сетования Листопадова о том, что невозможно установить, кто из погибших был найден медведем. Я взял кисти рук того, кто был человеком и у кого, видно, оставался небольшой срок до освобождения. Иначе бы заключенного не отпустили в такую «командировку» за оленьим мясом. Кожа на пальцах несколько мумифицировалась, но я в больнице ввел шприцем раствор формалина в подушечки пальцев, и опер смог произвести дактилоскопию. Скажу объективно, что Листопадов относился ко мне вежливо, корректно, без такого распространенного хамства по отношению к заключенным, какое было принято у этих надзирающих и караулящих. Он прежде всего видел во мне знающего человека, а не политзаключенного.

И снова меня в качестве судебно-медицинского эксперта пригласили в компании с Листопадовым в район Северного, где геологи, разведывавшие залежи урановой смолки, обнаружили в распадке останки человека. Была уже осень, на сопках и горных перевалах появился снег. В мрачном распадке, где торчали голые скалы, и не было признаков ничего живого, лежало то, что когда-то было человеком. Скелет в одежде лежал навзничь по склону, головой вниз. Я говорю головой, но это был череп в шапке. Одежда лагерного образца, а обувь — ватные чуни в галошах свидетельствовала, что это беглец-заключенный, бежавший лет 8 тому назад, так как только тогда в лагерях на Чукотке выдавали такую обувь. Под лохмотьями лагерных штанов были меховые из оленьей шкуры брюки. На берцовых костях кое-где сохранилась мумифицированная кожа. «Кто бы это был?» — задумчиво произнес Листопадов. Я, рассматривая кусочки мумифицированной кожи на подбородке черепа сказал: «Это не русский, не европеец, это был человек монголоидной расы, скорее всего это чукча, беглец из лагеря, наведите справки, кто лет 8 тому назад был из чукчей осужден и бежал из лагеря». Листопадов удивленно поинтересовался, как я могу делать такие выводы. Я ответил, что у русского беглеца за время побега отросли бы волосы на подбородке, здесь же кожа без волос, состояние суставов и скуловые кости черепа тоже говорят в пользу моего вывода о времени и национальности, да и одежда погибшего говорит в пользу моего мнения. Все подтвердилось: лет 8-9 тому назад трое чукчей убили заготовителей оленей. Двое умерли в лагере, третий бежал. Когда я освободился, в райотделе уговаривали меня списать находку на Локутя, но я наотрез отказался.

Глава 64

«Быль расскажу, но она такова, что покажется сказкой»

Овидий

Пережив на Колыме из трех «Д» (дистрофия, диспепсия и деменция) две — дистрофию и диспепсию, я, слава Богу, не докатился до деменции. Все время своего заключения я сумел думать, размышлять о том, что же случилось со страной и с моим народом. Вопросы: как это получилось и кто виноват, что в расхваленной пропагандой стране народ живет в страхе и миллионы людей влачат жалкое существование в лагерях, повторяю, эти вопросы тревожили мою душу, побуждали анализировать факты и делать выводы, которые надо было во имя сохранения жизни держать в себе.

На горле народа Сталин все туже затягивал красивый шелковый шнурок. Процессы над троцкистами, вредителями, шпионами и просто над теми, кого называли антисоветчиками убеждали легковерных, одураченных в справедливости закона. По сталинскому сценарию разыгрывались человеческие трагедии, когда измученные пытками люди на судебном процессе каялись в греховных умыслах и деяниях против советской власти, то есть оговаривали себя уже не ради спасения собственной жизни, а ради избавления от мучительства сталинских палачей. Часто за мелочи, за неосторожно рассказанный анекдот, за частушку, созданную народом и спетую в присутствии мерзавца-доносчика, люди по 58-й статье отправлялись в один из лагерей огромного, по выражению Солженицына — совести России — архипелага ГУЛАГа.

Мне известно, что полуграмотную крестьянку-колхозницу судили по 58-й статье за частушку:

В колхоз мы шли — юбки новые,

Из колхоза идем — ж… голые.

Это расценивалось как антисоветская агитация.

В тридцатые годы, незадолго до начала второй мировой войны в Советском союзе, не скажу везде, так как не знаю, но во многих городах наблюдался недостаток мяса (говядины и свинины). И это было закономерно: образованные насильственным путем колхозы не могли создать в стране изобилие. Тогда Система вышла из созданного ею положения: в пищу пошла конина, в магазинах стали продавать колбасу из конского мяса. Народ откликнулся на этот пищевой эксперимент советской власти частушкой:

Товарищ Ворошилов! Война-то на носу,

А конница Буденного пошла на колбасу.

За эту частушку тоже давали 58-ю статью. Вспоминаю, что со мной в шестнадцатой камере Благовещенской режимной тюрьмы сидел осужденный, кажется, на 10 лет учитель с украинской фамилией Топчивод. Какой-то «патриот», а по-нашему стукач, донес на него, что он использует на уроках дореволюционные журналы. При обыске у этого учителя изъяли журналы, издававшиеся до революции 1917 года: «Солнце России», «Нива», «Огонек», «Синий журнал», «Сатирикон». В обвинительном заключении, на основании следствия, было сказано, что Топчивод хранил и использовал в антисоветских целях контрреволюционную литературу без антисоветского (?!) содержания. Каким надо быть ослом этому следователю, чтобы не знать, что когда издавались эти журналы еще даже намека на советскую власть не было. Однако «справедливый» суд осудил учителя.

В период моего пребывания в тюрьме я от заключенных, моих коллег по судьбе, слышал две поразившие меня истории. Вот первая: в одном из совхозов Дальнего Востока прославился своими производственными успехами один трудолюбивый человек. Его даже командировали в Москву на Выставку Достижений Народного Хозяйства (ВДНХ). Очевидно, он был там с экспонатами из своего совхоза. Его наградили орденом. А когда он вернулся в родное село и совхоз, то некоторые заболели и были поражены черной завистью. Более всего, как об этом потом догадались (а мы, как правило, догадываемся после совершившегося), завидовал секретарь партийной организации совхоза. Как так — награжден рядовой рабочий совхоза, а не он, партийный лидер, обеспечивший успехи совхоза в животноводстве и в сборе урожая? Был какой-то праздник, и сам парторг пришел домой к награжденному, вернувшемуся из Москвы, и пригласил его на нечто вроде банкета, а по-русски, застолье. Напрасно этот отличник совхоза отказывался, так как он был непьющий хороший семьянин. Его жена настояла, чтобы пошел — ведь его приглашает сам парторг. Дальше все было так, как было задумано. Непьющего напоили до умопомрачения, и, когда он свалился около крыльца, парторг и директор совхоза стали его тормошить и звать еще выпить. Он, пьяный, послал их подальше весьма нецензурно. Парторг, тоже пьяный, заявил, что в его лице оскорблена партия. Пьяный награжденный орденом отличник совхоза послал их всех вместе с партией тоже подальше очень крепкими словами. Результат: при свидетелях агитировал против партии и советской власти, 58-я статья, срок.

И другая история: в одном из учебных заведений Хабаровского края юные ученики вступили в конфликт с учителем и не нашли ничего умнее, как перевесить все портреты в классной комнате вниз головой. Портреты были «великого и мудрого вождя и учителя» Сталина и членов ЦК партии. Дальше, как обычно — следствие, выяснение зачинщиков, суд и срок всем по 58 статье. Один из осужденных юношей был сыном прославленного и награжденного за боевые операции на Халхин-Голе летчика. Этот летчик, не помню его звание, прилетел в Москву и чуть ли не в ногах у Сталина валялся, моля за сына. И вождь велел выпустить мальчишку. А остальные остались сидеть в лагерях.

Глава 65

«Я никогда не верил в миражи,

В грядущий рай не ладил чемодана, —

Учителей сожрало море лжи —

И выплюнуло возле Магадана…»

Владимир Высоцкий

Теперь, на склоне своих лет я часто задумываюсь, что же помогло мне стать не коммунистом, в смысле — большевиком, не псевдодемократом, и вообще как получилось, что действительность не создала из меня лицемера и карьериста.

Моя мать и чтение умных, хороших книг воспитали меня как честного мыслящего человека. Я рано стал анализировать явления жизни и поступки людей. Причем разных людей, какое бы общественное положение они не занимали. Так я стал реалистом. Именно реальная жизнь, подвергнутая анализу, давала мне обширный материал для размышлений. Но делиться своими мыслями, особенно в студенческие мои годы, я мог только с матерью, так как действительная жизнь нашего советского общества была полна фактов репрессирования людей, которые даже не проявили себя как инакомыслящие. Многим бросалось в глаза и заставляло задумываться странное явление советской жизни: обильная агитация и восхваление «верного сына партии» при выборах в Верховный Совет, а через короткое время извещение о том, что этот «верный коммунист», преданный партии и советской власти, вдруг оказался врагом народа или иностранным шпионом. Выходит, народ был одурачен и голосовал за негодяя, и этот ставленник правящей в стране партии чем-то не угодил диктатору Сталину, и его немедленно репрессировали с ярлыком «враг народа». И у меня возникал в моем сознании вопрос: так кто же враг настоящий? Если вчера ты был «верным сыном партии и любимцем народа», а сегодня ты уже «враг народа», то что остается думать человеку, способному ясно мыслить, чья голова не одурачена пропагандой?

Я был в студенческие годы членом коммунистического союза молодежи, то есть комсомольцем. Многие из молодежи, искренно преданные родине, были увлечены коммунистическими идеями. В самом деле, как было бы хорошо построить за земле братство всех людей, социальное равенство, жизнь человека свободного в свободном мире. «Утопия» Томаса Мора, книга Фомы Кампанеллы «Государство Солнца», работы по социальному справедливому устройству мира социалистов-утопистов Роберта Оуэна, Шарля Фурье, Сен-Симона и особенно «Путешествие с Икарию» французского коммуниста Этьена Кабэ — все эти мыслители и их труды вдохновляли и, как был сказал я сейчас, очаровывали, то есть вселяли веру, формировали то, что умники называют идеологией. Но действительность умеющего мыслить и анализировать отрезвляла, показывала резкие противоречия идей социализма и коммунизма, внедряемых в сознание людей, с методами их, якобы, претворения в жизнь. Анализ порождал сомнение. И теперь я думаю, что мало было таких людей, кто бы искренно верил в возможность построения коммунизма в одной стране. Но эта доктрина насаждалась в сознание людей диктаторской властью. Для меня, попавшего в жернова сталинской репрессивной системы, к сомнению и недоверию по отношению к официальной идеологии присоединился скепсис — результат анализа — в мыслях о свободе человека в нашей стране и была ли она дарована народу революцией 1917 года. И жизнь моя в заключении и после освобождения вдохновлялась изречением Рене Декарта: «De omnibus dubitandum» (Во всем сомневайся). Это изречение стало девизом в моей жизни до сих пор.

Разные люди по-разному относились к действительности. Одни были шкурники, лицемеры, с помощью партийных и комсомольских билетов пробивавшие себе карьеру. Это были люди беспринципные, ни во что не верящие, эгоисты и демагоги. Они сохранились до сегодняшнего времени. Я их считаю функционерами нынешней так называемой демократии в нашей стране. И были другие — преданные родине, искренно служащие ей, возможно, одураченные пропагандой, внедряющей в сознание, в сущности, утопические идеи, слепую веру в чарующие идеалы. И были еще одни — их было не так уж много — преданные родине, самозабвенно ей служащие, критически мыслящие, способные анализировать и иметь собственное мнение о явлениях современной жизни, то есть не опьяненные господствующей идеологией. Естественно, такие люди отрицательно относились к политическим авантюристам-флюгерам, которые чаще всего была ренегатами. В народе их называют «оборотнями».

Моя вера в юные годы в социальные химеры, так усердно внедряемые в доверчивые головы, быстро исчезла, столкнувшись с реальностями жизни и особенно с произволом и жестокостью тюрьмы и лагерей, когда воочию можно было убедиться во всей идеологической лжи Системы, построенной Сталиным и его сообщниками. Теперь, после «хрущевской оттепели», связанной с критикой и разоблачением культа Сталина, после брежневского «закручивания гаек» и гонения на свободомыслие, в годы разговоров о правах личности, о гуманности, о свободе слова и мыслей я вижу немалое количество пройдох и негодяев, которые в мутной волне демократии стараются извлечь для себя выгоду, «погреть свои лапы». Или, как говорят в народе, «ловят рыбку в мутной воде». Появились ловкие дельцы, никогда не испытавшие произвола власти, возглавляющие разные организации, будто бы защищающие реабилитированных политзаключенных, болтуны-демагоги, извлекающие личную выгоду из получаемой гуманитарной помощи, адресованной бывшим узникам сталинских лагерей. Деньги, присылаемые для помощи бывшим политическим узникам, тоже присваиваются пройдохами. Такова действительность. Наивным бы я был человеком, если бы поверил в справедливость человеческих отношений. И еще одно любопытное явление: появилось много борцов со сталинским режимом и советской властью, которые кликушествуют о своей активной борьбе, о том, какие они мученики и страдальцы, претерпевшие все ужасы советской системы зажимания ртов протестующим. А на деле эти «мученики», да простят меня читающие эти строки, ни разу даже своей «кормой» не ударились о тюремные или лагерные нары. В самом «страшном» случае в ними резко говорили в КГБ, некоторых отпускали заграницу и только немногие сидели в заключении. Но именно бывшие политзаключенные меньше всего кричат о своих страданиях, не добиваясь приобщения себя к лику мучеников за демократию. И опять, наблюдая все это, всю эту возню ловкачей и «мучеников», я обращаюсь к изречению Рене Декарта. Смешно, когда какой-нибудь, пострадавший от Системы, начинает убеждать других, что он чуть ли не с детских лет ненавидел Сталина и с юности уже активно боролся против советской власти и коммунистической партии. Я всегда хочу такому борцу задать вопрос: «Как же вы, такой активный борец, остались живы? Ведь даже по клевете, без доказательств вины, люди умирали в лагерях имея большой срок заключения?»

Глава 66

«Правда требует стойкости: за правду надо стоять или висеть на кресте. К истине человек движется. Правды надо держаться — истину надо искать.»

М.М. Пришвин

Если кто-то когда-то прочтет строки, написанные мною, то возможно, он захочет задать вопросы мне: все же кто ты, автор этих строк, во что ты веришь и на что надеешься? Я предвидел эти вопросы и потому пишу эту главу. Я же говорил, что императивом в моей жизни, едва я стал задумываться о смысли жизни, было одно, как девиз — анализируй! А, следовательно, «лучшее, что я храню в себе, это живое чувство к хорошим людям» (М. М. Пришвин). И не менее живое чувство презрения и даже ненависти к плохим людям. Воспитывая меня, моя мать с моих малых лет привила мне четкое понимание того, что хорошо и что плохо, что можно и что нельзя. Еще совсем маленькому мать и Куа-сан дали мне понять, что добро и что зло. С взрослением «НАДО» стало для меня своеобразным божеством Сложился и мой взгляд на определение интеллигентности. Я думаю, чтобы называться интеллигентным человеком мало быть образованным, воспитанным и культурным, надо быть порядочным, то есть честным, чутким, чистоплотным духовно и душевно. Я встречал людей образованных, встречал внешне воспитанных, но до порядочности им было далеко. Мне вспоминается высказывание русского писателя Константина Паустовского: «Человек должен быть умен, прост, справедлив, смел и добр. Только тогда он имеет право носить это высокое звание — Человек». И я всю свою сознательную жизнь старался быть человеком с такими качествами. Постоянно наблюдая человеческую глупость, я все же не утратил веру в человеческий разум, в его светлые и добрые свойства. Я считаю, что истинный разум должен обладать главной отличительной чертой — доброжелательностью. Человечество, охваченное злобой и жаждой самоистребления, несколько преждевременно и незаслуженно назвало себя Homo sapiens. Доброта на превалирует у этого «человека разумного», значит, так ли разумен он? Я не согласен с мыслью Достоевского, что красота спасет мир. Нет, только доброта может спасти мир, то есть всю нашу многострадальную планету. Готово ли человечество к спасению мира? Сейчас, конечно, нет. Но мечтать о счастливой жизни на земле никому не запрещено. Верить даже в химеры. «Блажен, кто верует, тепло ему на свете!» — писал Грибоедов. И опять хочу сказать несколько слов о светлой мечте человечества, так опошленной политическими авантюристами, о коммунизме. Ведь мысли о братстве, о земной счастливой жизни впервые высказал Иисус Христос. Так возникла вера, религия, если хотите, идеология. Уместно привести высказывание замечательного русского ученого, мыслителя, писателя-фантаста Ивана Антоновича Ефремова: «…только в начале своего возникновения любая религия живет и властвует над людьми, включая самых умных и сильных. Потом вместо веры происходит толкование, вместо праведной жизни — обряды, и все кончается лицемерием жрецов в их борьбе за сытую и почетную жизнь». Вера в возможность создания земного рая при анализе состояния человечества рассыпается в прах.

В процессе своего эволюционного развития человек приобрел такие качества: лень, жадность, страх, жестокость, злобность, зависть, глупость, способность к вероломству, лицемерию и лжи, патологическую мстительность, потрясающую жажду убийства.

Способен ли человек с такими качествами построить на Земле справедливое и счастливое общество, земной рай, коммунизм? Прекрасный, мудрый французский писатель Анатоль Франс говорил, что, возможно, в весьма далеком будущем человечество, если не погибнет от собственной глупости, сможет создать относительно счастливую жизнь для всех людей.

Жду ли я на склоне своих лет что-то от жизни? Отвечу строками из чрезвычайно мудрого стихотворения М.Ю. Лермонтова:

Уж не жду от жизни ничего я.

И не жаль мне прошлого ничуть…»

Я и в заключении, в лагерях под гнетом произвола, и когда освободился из заключения и жил на Чукотке под наблюдением «всевидящего ока» не ждал от жизни ничего, так как был уверен, что вряд ли останусь в живых и смогу вернуться к своей матери. Ведь можно было погибнуть при обвале в шахте или от ножа какого-нибудь подонка, или от пули дегенерата-охранника, наконец, просто замерзнуть в пургу. Постоянное сознание близости смерти выработало равнодушное отношение к ней. И только раз за все мое пребывание на Колыме и Чукотке я испытал даже не страх, а ужас, встретившись со смертельной опасностью. Это случилось 14 апреля 1948 года. Я уже был так называемым «вольнонаемным» медицинским работником в системе Чаун-Чукотского управления Дальстроя МВД и заведовал медицинским участком автотрассы, соединявшей Певек с приисками. На трассе были расположены отдельные лагерные пункты с заключенными, работавшими на ремонте трассы. Все эти точки и лагпункты были под моим медицинским контролем. Я уже раньше говорил, что центральной точкой был 47 км, где и находился мой медицинский пункт. В тот день меня известили, что в лагпункте 24 километра заболел один заключенный. Трасса была задута пургой, и машины по ней не ходили. Получив известие утром, я быстро собрался и вышел, одетый в оленью кухлянку, на плече полевая сумка с красным крестом, за голенищем унта охотничий нож. Выйдя утром, я рассчитывал к вечеру вернуться к себе на 47 км. Придя на лагпункт 24-го километра, я осмотрел больного, написал направление в больницу комендантского лагеря в Певеке и договорился с охраной, чтобы на следующий день, как только пойдут по трассе машины, отвезли больного в больницу. Был уже по времени вечер, стемнело, когда я пошел обратно на 47 км. От лагпункта на 33 км. начинался пологий подъем на перевал между двух сопок. Слабо мерцало полярное сияние. Я быстро шел по задутой пургой автотрассе, по бокам ее торчали деревянные вешки, обозначающие, где под слоем снега лежит автомобильная дорога. Вдруг в стороне от автотрассы я увидел как бы блеск автомобильных фар, светящихся вдали. Потом услышал мягкий стук бегущих ко мне лап. Это были полярные волки. Чукотский волк больше крупной овчарки, его высота в плечах доходит до 100 см, а вес до 70 кг. Зимой его шерсть почти белая, скорее серая, светло-серая. И вот такие вольные обитатели тундры приблизились ко мне. Их было пять. Я не останавливаясь, выдернул из снега одну вешку, она была тонкая, я ее бросил, взял другую и продолжал идти вперед, держа в левой руке вешку, а в правой нож. Волки шли параллельно моему пути. Один из них, самый крупный, переходил передо мной дорогу. Таким образом справа от мена шли три волка, слева два, потом слева три, а справа два.

Крупный волк, должно быть, вожак, переходя передо мной дорогу, рассчитывал, что я остановлюсь, но я упорно продолжал идти, моля Бога об одном — только бы не поскользнуться, только бы не упасть, так как подняться они мне не дадут. Наконец, вожак зашел вперед и сел напротив меня. Его, сидящего, голова была на уровне моей груди. От ужаса, чувствуя неминуемую смерть от этих хищников, не ощущая своей шапки, так как она была уже на стоящих дыбом волосах, я продолжал идти на сидящего вожака, выставив правую руку с ножом. Уже не разум, а инстинкт руководил мною. Волк, нехотя, медленно уступил мне дорогу. Провожали волки меня один километр или полтора. На вершине перевала, это был 38 км я хотел спуститься чуть вниз до яранги охотников, но заметил, что волки ушли. Они раньше меня почуяли дым от яранги. И я пошел дальше. Почему они не напали? Они были сыты, накануне долиной прогнали большое стадо оленей. Моя оленья кухлянка своим запахом привлекла их внимание, и они некоторое время сопровождали меня. Но смертельный ужас, охвативший меня, я буду помнить до конца своей жизни. Я не испытывал страха смерти, когда в меня, заключенного, стрелял охранник, а потом охранник-надзиратель Лапонин, но ужас встречи с волками был настоящим страхом смерти.

Глава 67

«Блажен, кто предков с чистым сердцем чтит».

И. Гете

Мне кажется, что настала пора познакомить читающего эти строки с автором написанного, то есть «какого он рода-племени».

Мой отец Павел Николаевич Толмачев-Ротарь из старинного рода новгородцев. Его род жил в Великом Новогороде и в Новой Ладоге. Родовое гнездо-усадьба в селе Колчанове. Это, кажется, устье реки Сяси. Родился мой отец в 1879 году. Не знаю, в силу каких обстоятельств дворянский род Толмачевых, как принято было говорить, «оскудел». Сыновья пошли на государственную службу. Брат моего отца Сергей Николаевич был инспектором народных училищ в Петербургской губернии. Мой отец, окончив Петербургский университет, увлекся изучением телеграфных аппаратов различных систем и пошел служить в почтово-телеграфное ведомство. Он в числе других специалистов еще совсем молодым человеком участвовал в прокладке телеграфной линии Кяхта-Пекин. Их группе был придан казачий конвой для охраны от хунхузов, то есть китайских бандитов. Опасная работа была завершена успешно. Затем мой отец заведовал полевой Мукденкской конторой, перевелся в Инкоу. Потом мой отец служил в почтово-телеграфной конторе Порт-Артура. Здесь его и мою мать застала русско-японская война 1904 года. В воспоминаниях одного портартурца, напечатанных в журнале «Почтово-телеграфный вестник» за 1912 г. №№14, 19, 42 помещены фотографии моего отца и рассказано о нем. До службы в Портр-Артуре мой отец, хорошо владевший английским языком, заведовал телеграфным отделением при русском посольстве в Пекине. И уже потом переведен по службе в Порт-Артур. Так писал в своих вспоминаниях Холостенко. После разрушения японскими снарядами почтово-телеграфной конторы отец работал на полевом телеграфе, потом в поезде наместника царя в Порт-Артуре, поддерживая телеграфную связь с императорской ставкой в Петербурге по позывному «Лев». Потом снова работал в военно-полевом телеграфе, а когда командование обороной Порт-Артура обратилось с призывом усилить ряды защитников города, мой отец стал волонтером, то есть добровольцем. Как офицер, он командовал 6-й Квантунской Дружиной, был ранен. Позднее награжден орденами святой Анны, святого Станислава и святого Владимира. За участие в боевых операциях он получил эти ордена с мечами.

После падения Порт-Артура все военные попадали в японский плен. Мой отец снял форму офицера волонтеров и будучи до этого гражданским лицом, имеющим семью (жену, ее мать и ее сестер), почтово-телеграфным чиновником третьего разряда, спокойно, насколько позволяла его выдержка, наблюдал за оккупацией японцами города. Самое примечательное — не нашлось ни одного подлого человека, который бы выдал японцам Павла Толмачева, еще только вчера офицера волонтеров. Так штатский Толмачев мог с семьей на английском пароходе, захватив только ручной багаж — таково было распоряжение японского командования, отправиться в плавание до России. Моя мать рассказывала об одном эпизоде, свидетелем которого был мой отец. Однажды отец услышал пронзительный женский крик, раздававшийся с улицы. Он поспешно вышел за ворота дома, где жил с семьей. По улице бежал японский солдат, держа в руках свернутый в трубку ковер, а за ним с криком бежала женщина. Дорогу бегущему преградил японский патруль с офицером. Резкий окрик офицера. Солдат выронил свою ношу и как окаменел. Офицер вынул из чехла японский императорский флаг — на белом поле красное солнце с лучами. Он громко спросил, говорит ли кто из наблюдающих эту сцену по-английски. Отец по-английски ответил утвердительно. Тогда офицер с помощью моего отца как переводчика спросил женщину, что сделал солдат. Она ответила, что солдат, войдя в ее дом, забрал ковер и быстро удалился, а она побежала за ним, крича, чтобы он отдал похищенное. Офицер спросил солдата, подтверждает ли он слова женщины, тот ответил утвердительно, понимая, чем грозит ему содеянное. Офицер попросил отца перевести по-русски все, что он скажет. И он сказал, что императорский указ под страхом смерти на месте преступления запрещает мародерство и насилие по отношению населения захваченного города. Япония, победив в войне Россию, европейскую державу, стремилась показать всему миру, как цивилизованно японцы воюют. Вспоминаю, как нецивилизовано японская солдатня действовала в Китае в 1937 г., грабя и насилуя в университете китайских студенток. Но в 1904 году Япония стремилась признания ее культурной и гуманной страной. Офицер обнажил саблю и, хотя женщина, взяв свой ковер, просила простить солдата, отрубил солдату голову. Таков был приказ Микадо — японского императора. Такое «Цивилизованное» выполнение императорского приказа заставило содрогнуться моего отца. Потом было длительное морское путешествие на английском товарно-пассажирском пароходе, вывозившем не желающих жить в захваченном городе. Шанхай, Гонконг, Сингапур, Коломбо, Аден, Каир, Константинополь, Одесса — вот города, названные мне моей матерью. Именно здесь останавливался пароход, везущий русских из Порт-Артура. Пока пароход заправлялся углем или грузом, мои родители сумели увидеть эти портовые города, а в Шанхае даже сфотографировались у фотографа Лай Фонга. Я берегу эту фотографию. В Одессе отец, прекрасно владеющий английским языком, служил на индоевропейском телеграфе, получал по тем временам хорошее жалованье, но революционное поветрие 1905 года коснулось и его. Он принадлежал к числу той мыслящей интеллигенции, именно русской интеллигенции, которая бескорыстно, без политических авантюр, чаще всего корыстных, всегда в той или иной степени оппозиционна любому правительству. Поражение в русско-японской войне, падение Порт-Артура, позорный мир — все это как результат слабости правительства и бездарности военного командования вызывало у русского человека чувство протеста. Так мой отец принял участие в революции 1905 года, а моя мать спасала от черносотенных погромов еврейских женщин с детьми, пряча их в своей квартире и выставив на окнах иконы. Отец с дружиной революционных рабочих участвовал в перестрелке с «черной сотней», этой бандой погромщиков

Когда началась реакция, прямых улик против отца не нашлось, но все же его перевели по службе в Хабаровск, где он некоторое время наблюдался жандармским ведомством. Ничего предосудительного за ним замечено не было, и он продолжал вскоре службу в почтово-телеграфном ведомстве на станции Пограничная, недалеко от Владивостока. Здесь родился я. Шла первая мировая война. Отец получил назначение начальником почты при российском консульстве в Китае, город Ханькоу. Это было последнее место его службы. Здесь он заболел и умер в 1919 году. Поездка в Японию, в города Нагасаки и Фукуока, лечение у хороших японских врачей не привело к выздоровлению. Нервный спазм пищевода предложено было лечить в обход пищевода, т.е. трубкой в желудок. «Жить с дудкой не хочу», — заявил отец. Не знаю, цела ли его могила в Ханькоу. Может хунвейбины надругались над нею. Мне не дано это видеть и знать.

Моя мать Павлина Николаевна Толмачева, урожденная Пачева, болгарка. Ее предки бежали от турецкого ига в Россию. Правительство Российской империи выделило братьям славянам земли на юге Украины. Так там образовались болгарские села, были на этих землях и села немецких колонистов. Шли года, некоторые болгары переселялись в города, оседали там. Отец моей матери Николай Дмитриевич Пачев заведовал винными подвалами какого-то грека-виноторговца в Одессе, где родилась моя мать в 1881 г. Ее мать Евгения Григорьевна, урожденная Попова, имела, кажется, довольно большую родню в одном из болгарских сел. Семья Пачевых, в прошлом связанная своими корнями с крестьянством, с хлеборобами, в городе уже по тогдашним понятиям относилась к мещанству. Жили скромно. Только четверым детям сумели дать образование, а было достигших взрослого возраста восемь: четыре сына и четыре дочери. Три дочери: Павлина, Милица и Елена окончили гимназию и один из сыновей — младший — Петр, окончив гимназию, получил еще техническое образование. Моя мать, окончив гимназию, закончила еще акушерские курсы, а после замужества с помощью моего отца овладела знанием английского языка. Когда мой отец с женой приехал в Колчаново к своей матери и всей толмачевской родне, то его мать, строгая и властная женщина, не скрыла от сына, что она шокирована таким мезальянсом — дворянин женился на мещанке, родня которой болгары-крестьяне. Мой отец, чуждый дворянской спеси, в беседе со своей матерью подчеркнул, что в свое время граф Шереметьев женился на крепостной крестьянке, и устои империи не рухнули, и дворянство в обморок не упало. Впрочем, моя мать, тактичная и умная женщина, к тому же мастерица шить, вышивать и готовить вкусные блюда, сумела растопить дворянский лед в сердце свекрови. Моя мать рассказывала мне, что мой отец, истинный сын Великого Новгорода, был человеком свободомыслящим, всегда имеющим собственное мнение и никогда не подпадающим под чужое влияние. Одним словом — новгородец. Смерть отца едва не погубила мать, только то, что у нее на руках был я, а мне тогда не исполнилось еще трех лет и последние слова отца: «Береги сына и живи ради него», — были тем импульсом к жизни, который поддерживал эту мужественную женщину.

После смерти отца мама и я уехали во Владивосток. Здесь моя мать стала работать в отделе иностранной корреспонденции Главного почтамта города. Ей пригодились знания английского языка. Не буду подробно распространятся, как было трудно жить во Владивостоке в то время. Менялись правительства, в городе хозяйничали то казаки атамана Семенова, то японцы, оккупировавшие город и помышлявшие отхватить Приморье. Но им помешали американцы, тоже высадившие военных моряков во Владивостоке. Жили мы у различных хозяев, сдававших комнату маме. Мама брала меня на работу, и я сидел на маленьком коврике у нее под столом. Помню два эпизода нашей жизни. Жили мы тогда в районе Голубиной Пади. Так назывался жилой район на возвышенности, можно сказать на сопках, окружающих Владивосток. Была зима, чуть брезжил рассвет, и мама со мной спешила на работу. Впереди темная мужская фигура, увидев маму, шарахается в сторону, но, увидев меня, говорит маме, что сейчас так опасно ходить в такое время, что он испугался, приняв маму в предрассветном мраке за грозящую ему опасность. Пошли вместе. Он тоже спешит на работу. Идем по тропинке между снежными сугробами по склону. Вдруг мужчина останавливается и говорит: «Мешок» — и ощупав его, с ужасом восклицает: «В мешке тело, на ногах женские туфли на каблуках, Боже, убили женщину!» Так мы с мамой ходили на работу. Однажды мама шла со мной, держа меня на руках, я устал идти пешком. Мне ведь тогда не было пяти лет. Улица, по которой мы шли, полого спускалась к центральной улице города — «Светланке». Там шла стрельба. Из ворот частного одноэтажного дома выбежала пожилая женщина и стала отговаривать мою маму идти туда, где стреляют, а мама ответила, что если она не придет на работу, ее уволят. «Оставьте ребенка у нас, — попросила женщина. — Ведь вы идете на смерть». Мама оставила меня, вручив и документы мои (метрическое свидетельство). К счастью, она вечером вернулась живая, а мои слезы в течение дня успокаивала собака — сеттер по кличке «Норма». Так нас приютила семья Микрюковых. Дочь и зять хозяйки были в партизанах, которые боролись против японцев в отступивших в Приморье частей белой армии. Скажу одно: редкое мужество моей матери помогло нам выжить в эти сумбурные годы. Наделенная добрым, отзывчивым сердцем и твердым, гордым мужественным характером, она жила мною, своим единственным сыном, не помышляя о новом замужестве. Ей, только ей я обязан тем, что она воспитала во мне черты порядочного человека, воспитала во мне чувство чести, которое превыше жизни.

Много пришлось пережить моей матери за свою девяностолетнюю жизнь. Она умерла на 91-м году жизни 12 октября 1971 года. Только четыре войны пережить и прочувствовать умом и сердцем — это уже подвиг. А беды: смерть мужа, перелом бедра сына в гололедицу во Владивостоке, когда ведущий хирург городской больницы Кеслер сказал, что мальчик останется калекой — хромым на всю жизнь, и несказанная радость, что это не произошло. Сколько волнений: русско-японская война 1904 года, ранение мужа, первая мировая война, в промежутке — боязнь за мужа, участника революции 1905 г., смерть мужа, гражданская война в России, в Приморье, тяжелая борьба за существование, нелегкая жизнь в Нижнем Новгороде, осуждение сына и уверенность, что он погиб. Отечественная война и все лишения, связанные с войной. Великая радость, когда вернулся сын. А от радости тоже умирают — сердце не выдерживает. Такова героическая жизнь моей матери. Да успокоит Бог ее душу! До своей смерти я благодарен своей матери. За ее любовь, мужество, за ее героическую душу.

Глава 68

«Кто мог пережить, тот должен иметь силу помнить».

А. Герцен

Заканчивая свое повествование о трудном отрезке моей жизни, я не могу не возвратиться к размышлениям о том, как это было. И возникают ставшие стереотипными для русской интеллигенции вопросы: кто виноват, что делать? Кому это выгодно? И будет ли за все это возмездие? Должен заметить, что глубина размышлений, требовательность к себе и другим людям нередко приводит к разочарованиям. Анализируя пройденный мною жизненный путь, я могу сказать, что ясность видения и понимание действительности и, как следствие, неприятие лжи, отвращение к сталинизму пришли ко мне не тогда, когда я перестал сосать грудь матери или в школьные год. Именно так «фантазируют» сейчас некоторые «борцы» антисоветчики и антикоммунисты. По их сказочно-былинным «воспоминаниям» они еще в школьные годы на стенах школы расклеивали листовки против Сталина и советской власти. И как только они остались в живых и даже многие не сидели в тюрьмах и лагерях? Но сейчас они страдальцы, и им нужна гуманитарная помощь. Впрочем, об этом уже говорил в главе 65. Да, только после того, как я на себе испытал всю лживость, лицемерность, подлость и жестокость сталинского режима, после того, как я убедился, насколько массовы и жестоки репрессии, применяемые сталинскими опричниками к народу страны «социализма», только тогда я полностью прозрел. Но Михаил Алексеевич Куликов, но Соломон Абрамович Фих?Что заставило их своим лжесвидетельством отправить человека, не сделавшего им зла, на гибель? С Куликовым мне все ясно, я уже писал об этом неврастенике. Но Фих, мой однокашник? Я уже писал, что он был завистлив и тщеславен, а зависть — первоисточник злодеяний. Ведь и Сатана восстал против Бога из зависти. Конечно, завидовать мне, солдату Красной Армии, солдат Фих вряд ли должен был. Но в его гнусной душе все время жила неприязнь ко мне. Напрягаю память и стараюсь восстановить прошлое, студенческие годы свои и моего однокурсника Фиха Я уже писал, что он вел себя как студент-вольнослушатель, но стипендию получал аккуратно. Вел он себя, как я вспоминаю, очень самоуверенно, как бы зная, что у него есть покровитель. Мои однокурсницы Рая Гликман, очень умная и милая девушка и ее подруга Мальвина Белявская как-то шепнули мне, что бедный Буся (Соломон) Фих живет один в квартире, что его мать живет в Молотовской (Пермской) области на севере. И вот теперь, вспоминая и сопоставляя факты, я думаю, если мать Фиха была выслана на север как неблагонадежный в 30-е годы элемент, то мог ли сын сосланных родителей в ту сталинскую эпоху поступить в институт? А если все же Соломон Фих поступил, то какой ценой было заплачено за это поступление? Ценой отказа от матери? Ведь Сталин говорил: «Сын за отца не ответчик». И… по распоряжению Сталина, дети «врагов народа» водворялись в лагеря или расстреливались. А как же Фих? Думаю (это мое предположение, основанное на логике), что отказа от матери покровителям Фиха было мало, и он был завербован как осведомитель, секретный сотрудник, иначе информатор, а по-лагерному — стукач. Именно в то время стукачей внедряли в студенческую среду. Так «покровители» помогли сыну сосланной матери поступить в институт. Бывало Фих громко в аудитории в присутствии студентов приветствовать Льва Нелидова: «Здорово, жид»! На что Нелидов, у которого мать была еврейка, а отец русский, известный в городе врач, отвечал: «Заткнись, антисемит». Фих со смехом говорил: «А ты полусемит». Стоит ли говорить, что в те времена слова «жид», «хохол», «кацап» были запретными, их, во избежание неприятностей, нельзя было произносить. Но Фих бравировал, как бы вызывая кого-либо отреагировать. Итак, я убежден, что Соломон Абрамович Фих со студенческих лет был стукачом. Возможно, поэтому он не присутствовал на суде, когда меня судил военный трибунал, который, будто бы, ограничился его письменными показаниями. Когда я на Колыме, находясь на грани смерти, вспоминал, как со мной поступили, то давал себе клятву, если останусь жив, то отдам свой «долг». Порядочный человек должен всегда платить долги. А у меня «родился» афоризм: «Любая нация может иметь своего Иуду». Так что Куликов, Фих, а в историческом прошлом Майборода, Азеф, Дегаев и много еще мерзавцев не редкость в человеческой среде. Забегая вперед, скажу, что, вернувшись к своей матери с Чукотки, я уплатил Фиху долг.

Глава 69

«Важно не то, долго ли, а правильно ли ты прожил»

Сенека

Вот и настало время попрощаться с тем, кто прочтет мои северные записки, мои фрагменты памяти, точнее — фрагменты воспоминаний. Конечно, в своих воспоминаниях я постарался не касаться особо личного, то есть тех фактов личной жизни после освобождения из заключения, которые я не намерен выставлять на всеобщее обсуждение. Раздевать свою душу до гола — не в моих правилах. Я думаю, что у читающего эти строчки возникнет вопрос: «Как же ты, побывавший в зубах у Сатаны, все же остался жив?» Я отвечу: «Только мой ум, мои знания, моя начитанность помогли мне, человеку не богатырского здоровья, выжить и даже вернувшись, обнять свою мать и тетю.

Еще в лагере рудника имени Чапаева я нередко рассказывал ворам кое-что из приключенческой и фантастической литературы. Майн Рид, Фенимор Купер, Хаггард, Луи Жаколио, Луи Буссенар, Жюль Верн, Конан Дойль, Беляев — вот, пожалуй, те авторы, произведения которых я рассказывал. Надо сказать, что большинство блатных, или «урок», имели весьма ограниченный кругозор, а об их представлении о книгах, тем более интересных, увлекательных и говорить не приходится. После работы хоть на час меня звали и просили рассказать что-нибудь интересное. Часто такое повествование затягивалось на несколько дней. Роман, повесть бывала с продолжением. И вор «в авторитете» командовал «шестерке»: «Сбегай за кухню, скажи, чтобы «романисту» (это мне!) как следует положили поесть». И я подкреплялся полной миской каши. Это было весьма кстати, так как спасало меня от полного истощения. Кроме почетного прозвища «романист», после рассказов об индейцах я получил еще одну «кликуху» — «индеец». Меня это не смущало, так как я был по-прежнему «контрик», мыслящий, свободный рассказчик прочитанного мною в юные годы и таким способом зарабатывающий себе дополнительное питание.

Мое медицинское образование периодически, когда у лагерного начальства не было «бытовика» медика, превращало меня из работяги на общих работах в фельдшера, и я некоторое время спасался на медицинском пункте или в больнице. Потом появлялся медик не «контрик», и я снова водворялся на общие работы.

Работая на медицинской работе, я был человечен, жалел людей и, очутившись снова в бригаде на общих работах, встречал среди работяг сочувствие и поддержку.

На Чукотке Сергей Михайлович Лунин не кидался медицинскими работниками, берег их и не допускал, чтобы медработника вдруг снимали на общие работы. Так я выжил, до сих пор не поняв, случайность ли это, удача ли моя или молитвы моей матери спасли меня. Мои старые годы, годы человека, видевшего много смертей и самого не раз смотревшего в глаза смерти, помогают мне перед лицом приближающейся «непрошенной» спокойно посмотреть на прожитое и пережитое и вспомнить слова Мишеля Монтеня: «…меня не обуревает ни страстная ненависть, ни страстная любовь к великим мира сего, и воля моя не зажата в тиски ни нанесенным ей оскорблением, ни чувством особой признательности». («Опыты», кн. III, гл. 1).

Прежде чем попрощаться с тобой, читающий эти строки, я хотел бы, чтобы ты не был слишком суровым критиком моего правдивого повествования. Я писал о том, что пережил, что видел, с кем встречался, кусочек чьей-то судьбы видел, а может, слышал о боли другого человека. И все написанное правда, здесь нет вымысла. И о многом я не написал, избегая неэстетичных сцен и эпизодов, как в медицинской практике моей на Севере, так и в лагерной жизни, и даже когда я уже освободился из заключения.

Заканчиваю свое повествование главой 70. В ней кое-какие стихи из моего большого «Лирического дневника». Писал стихи еще на Севере, заучивал их наизусть и рвал написанное, так как не хотел себе неприятности при обысках, а по-лагерному — «шмонах». Потом по памяти стихи восстановил. Написал новые. Так появился большой «Лирический дневник». В 70-й главе из него я поместил 16 стихов.

Прощай, мой читатель! Вряд ли мне удастся написать «Туманный рассвет», продолжение «Ночи».

Глава 70

«Никакой туман не устоит против лучей правды».

Ф.М. Достоевский

Стихи мои из «Дневника»

Есть плод раздумий и души волненье.

Я не смотрел на жизнь издалека,

Я чувствовал ее сердечное биенье

Как мог я выразил страдание души

И кратко в это посвящаю.

Нехороши стихи иль хороши,

Не мне судить — я это знаю

***

Снега ль мели, дожди ли моросили,

Или гремел из тучи гром,

Цари, вожди удары наносили,

Всегда, везде я думал об одном:

О службе Родине, России,

Где прах отцов и предков слава,

Где русский дух все беды пересилил,

Где русскими была сильна Держава.

***

Тайфуны, наводнения, пожары

Принять планете суждено.

Я — человек, и мне судьбы удары

Понять, простить, конечно, не дано.

Не примирюсь с судьбы веленьем,

Нарушу я жестокий приговор,

И ангелам на удивленье

Пойду судьбе наперекор.

***

В моих страданьях гнев ковался,

Презрение к живому богу…

И ненависть копилась понемногу.

Излить же душу не пытался,

Тая свой гнев и о стране тревогу.

Северные раздумья

Давно-давно на край земли

С командой зверской и угрюмой

На запад плыли корабли,

И неграми набиты были трюмы…

Крутые годы… Вновь живым товаром

У пароходов трюмы полны.

На Дальний Север нас везут задаром.

Куда? Об этом знают только волны.

Рабы России! Вы нужды кому?

Ведь ваша жизнь гроша не стоит.

Но вас везут на Колыму,

Где смерть вас скоро успокоит.

Спасибо вам, «великий мудрый» вождь,

Спасибо вам за этот «мягкий климат»,

За этот снег, за этот дождь,

За ямы мерзлые, что нас всех примут.

***

«Не будь мне мачехой, Колымская земля», —

Так многие, наверное, просили.

Этапом шли они в суровые края,

В далекие жестокие края России.

И я такую же молитву возносил,

Но не было в душе моей смиренья.

У палачей своих пощады не просил,

Навеки им грехов не отпустил,

Злодейству не дал я забвенья.

О хрупкости жизни

Да, жизнь моя подобна паутинке…

Жучок ползет по тоненькой травинке,

Такой малюсенький, так мило суетлив.

Шагни вперед — и хрустнет под ботинком

Травинка жалкая… Жучок уже не жив.

Так жизнь моя тонка, легка,

Жучком висит на маленькой былинке,

Подвластная удару сапога,

Приклада, в спину иль дубинки.

Да, жизнь моя подобна паутинке…

***

А под расстрелом вы стояли,

Спиною чуя холод скал?

А в вас когда-нибудь стреляли

В упор? Вы смерти ожидали?

Вы видели ее оскал?

Вечная мерзлота

Для туши мамонта сто тысяч лет не срок,

Он в вечной мерзлоте. Он мертв. Он одинок.

Его за выживание упорная борьба

Окончилась давно. И такова его судьба.

Моя судьба мне не дала пощады:

На мир смотрел сквозь вышки и ограды.

Я ввергнут был в край вечной мерзлоты,

Где смерть со мной была всегда на «ты».

И мерзлота была в сердцах людей.

И безнадежность долгих дней…

Там власть утратила гражданский стыд,

Жестокость там царит, а совесть крепко спит.

***

Я видел город Магадан,

Я видел заключенных,

Измученных и изнуренных,

Создавших шахты, города,

Неправдой страшной оскорбленных

В жестокие кровавые года

Богатство Родине добывших

И Родине вину ее простивших…

Вождей я к Родине не причисляю

И им злодейства не прощаю.

***

Я топтал своими ногами

Ту колымскую мерзлоту,

Мои ноги всходили сами

На чукотских хребтов высоту.

За богатствами полные

Недра северных далей

Мы в года произвольные

Смерти лучших людей отдавали.

Мы меняли людей на металлы.

Свою кровь на металлом богатые жилы

Как породу пустую в отвалы,

Молча мертвых валили в могилы.

***

О люди! Если памяти верны вы

И равнодушие вам не заткнуло рты,

Вы вспомните эпохи той нарывы,

А не одни победы и цветы.

И если вам террора жертвы милы,

Вы помните колымские могилы.

***

Да, много лет назад

Пришлось познать мне жуткий ад:

Попал я в руки палачей,

И тело мне и душу изломавших,

И молодость мою отнявших

В глуши колымских лагерей.

***

Жестокости жизни меня не сломили,

В горниле страданий меня закалили.

Гнуснейших сатрапов я зрел лицемерье

И гибель невинных и честных людей.

Все это могло породить и безверье,

Крушенье великих и добрых идей.

Но вынес я все, и, душой не калека,

Из ада я сердце принес Человека.

***

Так мне хочется лечь и забыться,

Отдохнуть от житейских тревог,

Чтобы сердце мое продолжало бы биться,

В крепком сне чтоб подвел своей жизни итог.

Бог, пошли мне спокойствие духа

При оценке прожитого мной,

Не лишай меня зренья и слуха

В строгом споре с моею судьбой.

***

Я знаю, что отжил свой срок.

Уйду, но все-таки оставил,

Я несколько заветных строк.

Хоть в них эпоху не прославил,

Но свой я выполнил урок.

Content

Такая долгая полярная ночь
(фрагменты воспоминаний)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70