Леонид Михайлович Пасенюк

Съешьте сердце кита

ГЕНКА — ПОДВОДНЫЙ ОХОТНИК

1

Генка нацелился было сорвать с водоросли капсулу с рожками, в которой морская лисица откладывает яйцо. Капсулу местные жители называли «русалкиным кошельком», и в действительности она походила на забавную сумочку для мелкой монеты. Но рука сильнее сжала ружье: медленно пошевеливая мясистыми плавниками, прямо на него плыл морской кот. Хвост у кота подергивался, обнажая ядовитую палочку-шип. Говорят, что ядом тропических скатов-хвостоколов индейцы когда-то смазывали наконечники стрел. От брызгалец наподобие шор, прикрывавших глаза, и до кончика хвоста скат имел размах, пожалуй, не меньше метра.

У Генки заныл на спусковом крючке палец.

С легким шорохом скользнула стрела, замысловатой петлей взвилась в воде капроновая жилка гарпун-линя — и кот дернулся, почувствовав, как обжег его наконечник.

Стрела пронзила кота, но это ничуть не лишило его способности сопротивляться. Натягивая гарпун-линь и с хрипом отплевывая клокочущую в дыхательной трубке воду, Генка лихорадочно соображал, что же предпринять в следующую минуту, но так ничего и не придумал. Кот потянул его вглубь.

Генка нырнул вслед и, энергично работая ластами, приблизился к нему вплотную. От шипа он защищался ружьем, но от удушья ничто не спасало. Как назло, ножа при себе у Генки не было. Обычно он только мешал ему.

Оставалось лишь отступить, но отступить — значило бы оборвать гарпун-линь и «подарить» коту стрелу с наконечником, застрявшую в его теле. Хорошенькое дело! Как будто ее в здешних местах легко приобрести. И потом — страдало Генкино самолюбие. Не справиться со скатом! Между тем Генку знали как искусного охотника. После драматического поединка с хищным луфарем, достигавшим — без преувеличения — чуть ли не длины самого Генки, о нем говорил весь поселок. Он метко попал в луфаря — в голову около жаберной крышки, но тот все равно ушел бы, если бы Генка тотчас не насел на него. Да, тогда был нож…

Наступил тот решающий момент, когда уже не приходилось думать ни о стреле, ни о самом ружье. Но Генка все еще пытался повернуть кота вспять.

Вдруг над ним прошло крепкое тело пловца в ярко-красных плавках, белесо проблеснуло длинное ружье — и кот встал на дыбы, ужаленный еще одной стрелой.

Бой был выигран, хотя, надо признать, и ценою чужой помощи. Мелко сотрясаясь зеленовато-бурым телом, скат беспомощно лежал теперь на берегу.

Генка удовлетворенно обозрел пляж, пестревший клочками купальников и плавок. К Генке уже отовсюду бежали.

Издали он заметил Нила — высокого, как жердь, и худого. Его трудно было не заметить, тем более что он тоже увлекался подводной охотой, а, как известно, рыбак рыбака видит издалека.

— Симпатичный котик, — одобрительно сказал Нил, подходя. — Но зачем он тебе?

— Как зачем? — удивился Генка. — А печень? У кота отличная печень, только нужно ее хорошенько прожарить. Если французы едят морских лисиц…

— Французы много кой-чего едят, — насмешливо отозвался Нил. — Как ты с ним справился? Хотя после того луфаря…

Генка покраснел и начал сматывать гарпун-линь. Он и сам лишь сейчас толком рассмотрел неожиданного избавителя, всадившего в ската вторую стрелу.

— А я не один. — Он кивнул на охотника в красных плавках. — Мне вот товарищ помог.

Нил обернулся и обрадованно сказал:

— Ба, ба, ба!.. Роберт Николаевич! Вы только третий здесь день, а уже совершаете спортивные подвиги.

Охотник в красных плавках смутился.

— Да ну уж… так сразу и подвиги. Вообще я только-только знакомлюсь с подводной охотой, постигаю азы. Взыграло под старость ретивое…

— Не прибедняйтесь, нас не проведете. Кстати, как вам здесь, в Бетте?

— Восхитительное местечко! — убежденно сказал Роберт Николаевич. — И охотников мало.

Что ж, Бетта в самом деле казалась особым местом на кавказском побережье. Здесь не росли еще пальмы и эвкалипты, не низвергались субтропические ливни, у чайной «Три пескаря» торговали не бананами и фигами, а кукурузой и алычой, но солнце и над Беттой сияло напропалую, лишь слегка остужая свой накал в аквамариновом море.

— Знаешь, Генка, а ведь Роберт Николаевич — писатель. У него много книжек. В некотором роде нам с тобою везет.

— Почему везет? — спросил несколько уязвленный писатель.

Нил усмехнулся.

— Длинная история. В прошлом году — правда, не без моей помощи, я ведь преподаю английский язык и по совместительству историю — Генка познакомился с охотившимся в этих краях Джеймсом Олдриджем. На своей книге «Подводная охота» Олдридж начертал Генке автограф, которому хоть кто позавидует.

Роберт Николаевич хорошо знал Олдриджа по книгам. Еще бы: летчик, путешественник, обаятельный человек…

— А какой автограф?

Генка с излишней сосредоточенностью стал укладывать в яркую жестянку из-под конфет «Эсмеральда» разную необходимую для охотника мелочь: наконечники, запасную резиновую тягу, проволочки и шнурки.

— Автограф? — Нил приложил ко лбу палец. — Дай бог памяти… «Генке Савину — эксперту подводной охоты, знающему, как охотиться и где охотиться»[1]. Правда, ничего себе аттестация?

— Аттестация подходящая, — согласился писатель. — Автограф хоть куда! По такому векселю нелегко будет уплатить.

Генка самолюбиво пожал плечами. Говоря строго, экспертом его назвали по праву, без скидок на тогдашние тринадцать лет. Потому что Генка знал о подводном спорте все, начиная с биографий корифеев (Ив Кусто, Квиличи, Ганс Хасс) и кончая подробными сведениями об амах — японских ныряльшицах за жемчугом. Не считая уже того, что и сам он был практиком со стажем.

Конечно, приятно, что его выручил из довольно-таки незавидного положения именно этот писатель. Может, даже известный. Впрочем, что касается знаменитостей, то к ним Генке не привыкать. В прошлом году, например, Генка охотился не только с Олдриджем. Он совершал подводные прогулки с чемпионом Союза по стендовой стрельбе. У чемпиона была такая прелестная малокалиберная винтовочка бельгийского образца «геко». Он бил из нее птицу влет. А потом приехала чета конькобежцев-фигуристов, занявших восьмое место в Скво-Вэлли. Он познакомился с ними еще в Москве, когда сдавал нормы на третий разряд по фигурному катанию. Правда, Генка забросил фигурное катание, не без резона заключив, что это не совсем подходящее для мужчины занятие.

Нынче ни чемпион-стрелок, ни фигуристы в Бетту не приехали. Тем лучше, если к Нилу и Генке примкнет писатель. Будет веселее. И уж, во всяком случае, Генкина бабушка, под присмотром которой он жил здесь, перестанет беспокоиться, что ее внучек попадет в компанию дурных мальчишек. Писатель — все-таки это марка! Да и Нил у бабушки на хорошем счету.

Роберт Николаевич деловито поплевал на стекло маски, чтобы не запотевало в воде, как то советовали знающие люди, слегка затем ополоснул.

— Я, пожалуй, мало-мало еще порезвлюсь… Глядя, как легко он пошел сразу от берега

вплавь, Генка решил уточнить для ясности:

— Он действительно писатель, ваш Роберт Николаевич?

Нил назвал его фамилию. Генка протяжно свистнул.

— Да я же читал его книги! Он все о путешествиях, о знаменитых мореплавателях пишет.

— Да. Я тоже кое-что читал. В последней книге у него что-то о Беринге, о Джемсе Куке.

— Ага. Здорово, правда?

— Ничего, ничего… — Нил в некотором сомнении вздернул порыжевшие на солнце брови. Только мне кажется, что Джемса Кука он из каких-то непонятных соображений приукрашивает. Помнишь, как у него описана сцена убийства Куке туземцами Сандвичевых островов?

Генка кивнул.

— Видишь ли, в чем дело… Марк Твен совсем по-другому освещает этот эпизод, дает ему другое звучание. Он винит в смерти Кука самого Кука, и весьма доказательно. Ведь как было дело? Туземцы повсеместно встречали Кука очень хорошо, заваливали его корабли грудами продовольствия. Почему-то они принимали его за своего весьма почитаемого бога Лоно, который в незапамятные времена куда-то запропал. Кук же вместо благодарности издевался над ними, помыкал, как рабами. Ну, расправа была страшной. Его мясо соскоблили с костей и бросили в огонь. Сердце подвесили в одной туземной хижине, а детишки, обнаружив его и посчитав за собачье, съели. Такого рода подробностей у Марка Твена много, но главное — его беспристрастность в оценке событий. Роберт же Николаевич вдруг начинает винить в случившейся трагедии туземцев, а Джемса Кука изображает этаким страстотерпцем. Что-то у Роберта Николаевича не соблюдено, какие-то, понимаешь ты, Генка, пропорции…

Генка внимательно слушал Нила. Книгу Роберта Николаевича он читал с интересом. Он боготворил Джемса Кука, и ему пришлось по душе именно такое толкование причин беды, постигшей великого мореплавателя. Конечно, следует прочитать Марка Твена, но и Марк Твен может ошибаться!

Нил осторожно заметил:

— Я не хочу навязывать тебе какого-то превратного о Роберте Николаевиче мнения. Он очень даже приятный, обязательный человек. И как будто спортсмен. Я познакомился с ним сразу, как только он сошел с катера.

Генка молча жевал помидор, макая его в морскую воду. Нил тоже извлек из свертка помидор.

— Но, видишь ли, все-таки не могу удержаться от замечания. Прежде чем что-то сказать о Куке, Марк Твен побывал на Гавайских островах и узнал, что такое эти самые туземцы. Уверен, что ни на каких таких островах Роберт Николаевич не был.

Рассудительно и как-то устало Генка возразил:

— Не очень-то побываешь на Гавайских островах, даже если захочешь. На Гаваях американские базы теперь.

Нил поднял руки.

— Ну, если базы, сдаюсь. — Он крикнул вылезающему из воды Роберту Николаевичу: — Как вы насчет того, чтобы пройтись по берегу? Тут есть живописные уголки.

— Я готов, — сказал Роберт Николаевич, выпутывая из волос ремешок маски. — А вам не кажется, что похолодало? И видимости в воде поубавилось, а?..

— Да, — согласился Генка. — Но там, куда мы пойдем, видимость будет. Здесь мергели растворяются, плывешь, как в жидкой известке.

С места в карьер Нил и Роберт Николаевич затеяли сложный спор о нашумевшем романе. Генка тоже читал этот роман, но до спора еще не дорос: жидковато было с аргументами, да и позиция не определилась.

Его занимало другое: приросшие крошечными домиками к мергелям рачки-балянусы, и подвижные пателлы, прикрытые сверху миниатюрными щитками, и выброшенные прибоем пористые губки. Генка даже наткнулся в песке на рака-отшельника диогена, самочинно оккупировавшего раковину какого-то моллюска: вход в свое жилище он грозно защищал крепкой левой клешней, более развитой, чем правая.

— Это диоген? — усмехнулся Роберт Николаевич. — Что ж, ему в его «бочке» только фонаря не хватает. Тоже философ — в масштабах своей раковины.

— Все мы философы в известных пределах, — глубокомысленно заключил Нил.

Погибающий от жажды Генка стал на четвереньки и принялся осторожно хлебать морской рассол.

— Исключая меня, — сказал он, вытирая рукавом губы.

— Исключая тебя, — согласился Нил. — Мышление у тебя узко практическое. Ты не философ. Ты Бомбар. Аллен Бомбар. Ты скоро научишься глотать сырую рыбу, причем не разжевывая.

Генка даже не усмехнулся.

— Хотел бы я быть Бомбаром, — сказал он задумчиво. — А морскую воду пить можно. Сначала покажется горьковатой, но зато потом полное утоление жажды.

В бухточке, окруженной выходами крепких древних пород, Генка оживился и вполголоса затянул песенку об отважном капитане. Зеленоватые валы с грохотом накатывали на берег, в них, как в стеклянных игрушках, которыми торгуют местные кустари, вздымались дыбом космы водорослей и сразу же опадали. Вода выглядела прозрачной. Но вот Генка приумолк: он заметил невдалеке от облюбованного им грота девчонок в пестрых купальных костюмах. Девчонки походили на нимф-нереид, вынырнувших из глубин морских, чтобы погреться на солнышке и подразнить мраморных крабов.

— Отойдем подальше, — насупился он. — А то вон эти… все равно помешают…

— Почему? — благодушно спросил Нил. — С этими девчурками даже интересней.

Генка недовольно отвернулся. Вечно этот Нил…

Да, он был благороден, как Дон-Кихот, бескорыстен, как Дон-Кихот, и нескладен, как Дон-Кихот. И, как Дон-Кихот, он был наивен. Мог бы, кажется, уразуметь, что для Генки охота — священнодействие, она не терпит постороннего глаза. Либо охота, либо флирт… Кстати сказать, если для Нила девчонки вписывались в окружающий пейзаж, как пастушки в картине художника восемнадцатого века, если для Нила природа без этих модернизированных «пастушек» в полосатых купальниках выглядела бедной, то, на взгляд Генки, визгливые девчонки только вносили диссонанс в гармонию простирающихся перед ними стихий.

Деликатный Нил впадал иногда в душевную близорукость. Наметанным глазом человека, привыкшего разбираться в людях, Роберт Николаевич с сожалением это отметил. Он полностью разделял точку зрения Генки. Он сказал:

— Генка, разумеется, прав. Вон там, на той стороне бухты, есть более подходящее местечко. Там и поохотимся.

Генка и Роберт Николаевич разделись и одновременно вошли в воду. Они поплыли туда, где заросли цистозиры ослабевали и уже можно было заметить кое-где хрупкие рожки водоросли кодиум и похожую на листья салата съедобную ульву.

В подсвеченной жиденьким солнцем голубовато-белесой воде вспыхивали, как противорадарные блестки, морские караси — ласкири.

Впрочем, Роберта Николаевича интересовала сейчас не рыба. Он завороженно следил за головокружительными экзерсисами Генки. Они отмечались бурей серебристых пузырьков, вскипавших под хищно рифлеными плоскостями ласт — барракуд. Генка плавал артистически. Уступая рыбе в стремительности, он превосходил ее в маневре. Он плыл в толще воды лицом кверху, опускался на дно, ложился, еле шевеля ластами, в колючие перины дазии и цистозиры, повисал на краю пропастей, затем медленно сваливался туда, в индиговые омуты, в обиталища горбылей и скатов-хвостоколов.

Роберт Николаевич усердно повторял Генкины пируэты — увы, ему недоставало изворотливости, сноровки, он чаще выскакивал на поверхность, чтобы передохнуть.

Роберт Николаевич остро позавидовал мальчишке. Ему захотелось стать достойным спутником в Генкиных подводных заплывах. Роберт Николаевич был легок, подвижен и плавал в общем недурно, — он мог надеяться, что не подкачает. Конечно, охотник он никудышный. В кота он попал просто потому, что, взнузданный Генкиным гарпун-линем, тот был почти недвижим. Ну что ж, он ведь только начинает. А мальчишку он все-таки выручил…

Их знакомство отлично началось. В мыслях Роберт Николаевич уже видел, как он дарит Генке книжку с автографом. Что-то такое нужно придумать пооригинальнее, какой-то афоризм, чтобы мальчишка гордился его автографом не меньше, чем…

Он не додумал заманчивой ситуации в подробностях: сонный и медлительный, впереди показался горбыль.

Роберт Николаевич поднырнул снизу, чтобы не пугать рыбу. Как правило, неприятностей она ждет чаще сверху (так объясняют знающие люди). Еле-еле пошевеливая плавниками, флегматичный, безобразно вспученный горбыль тоже пошел вниз. Должно быть, что-то его насторожило.

Ну да, это опять Генка. Но момент он упустил и выстрелил горбылю уже вдогонку. Наконечник тупо скользнул по черепу рыбы. Горбыль качнулся и чуть быстрее поплыл дальше. Его невозмутимость прямо-таки поражала.

Генка поспешно перезарядил ружье, но в следующую минуту, влекомое инерцией азарта, перед ним мелькнуло поджарое тело Роберта Николаевича, полыхнули бешено-алого цвета плавки… Генка почувствовал себя бычком, которого дразнят.

На Роберта Николаевича он не мог сердиться. Давая выход досаде, мальчишка насмешливо заключил: «В этих своих плавках Роберт Николаевич должен казаться рыбам стилягой. И они будут его чураться, как проказы».

Генка знал одного такого. Не такого, как Роберт Николаевич, конечно. Нет, натурального охотника-стилягу. Он приехал в Бетту на мотороллере черт знает откуда, за шестьсот километров — из Ростова, что ли… Привез жену, палатку, сковородки, кастрюли — в общем соорудил на берегу семейный вигвам. Он и впрямь был похож на молодого индейского вождя на красном мотороллере, вооруженный самодельным ружьем с огромным трехзубым гарпуном благословенного красного цвета, опять же с красной к нему массивной ручкой пробкового дерева… Он ласково называл «роликом» эту свою ультрасовременную колесницу для царственных выездов на лоно природы. Хо-хо! У него было все: гарантированная трудовым отпуском свобода от забот, нежно любящая жена и свежие помидоры, которые, имея персональный транспорт, легко приобрести по дешевке даже на Черноморском побережье Кавказа. Для полного счастья ему не хватало разве охотничьей удачи.

О, эта охотничья удача! Генке хотелось, чтобы она сопутствовала Роберту Николаевичу. А впрочем, только от Роберта Николаевича это и будет зависеть.

Нил уже разжег на берегу костер. Он пожаловался подошедшему Генке:

— Что-то пусто в воде, как ты считаешь? Вытащил всего только гофрированную кишку — вероятно, от акваланга.

— А скелета в маске вы там не встретили?

— Как же, — охотно поддержал шутку Нил. — И около него два ржавых баллона, из которых до сих пор идут пузыри.

Греясь у костра, поворачиваясь к огню то животом, то спиной, Генка вспоминал об упущенном горбыле.

— Я его по черепу долбанул, — рассказывал он, — а этот тип только головой покачал и поплыл себе. — Растирая на теле пупырышки гусиной кожи и все еще постукивая зубами, Генка опечаленно продолжал: — Зачем врать? Зачем писать в инструкции, что ружье на три метра сохраняет убойную силу, когда заведомо известно, что на три метра оно не бьет? Терпеть не могу, когда врут. Государственное учреждение, завод, а хуже каких-то частников…

Симпатичное ружье-пистолет Генки уступало по своим качествам бесхитростному дешевому ружью Нила. Более дальний полет стрелы из ружья Нила объяснялся и тугой резиной и длиной направляющего ствола. Правда, Нил добывал куда меньше рыбы, чем Генка, но это уже вопрос ловкости и мастерства. Вопрос конструктивных усовершенствований, на которые Генка был горазд. Чего стоил хотя бы один его наконечник, который, пронзив рыбу, тотчас отваливался от гарпуна и повисал на крепком капроновом шнурке! С жесткого стержня гарпуна рыба часто срывалась, но тут, соскользнув на шнурок, она бесполезно растрачивала энергию в пустых и вялых движениях.

Между тем Генка никак не мог успокоиться, его возмущали незадачливые сочинители инструкции.

— Пишут: «Подводное рыбоохотничье ружье». Рыбоохотничье! Будто под водой можно убить еще и зайца.

Он не лишен был юмора, этот Генка. Кривоногий, несобранный, цепляющийся ружьем на берегу за все ветки и камни, в воде он поразительно преображался, становясь гибким и сильным. Роберта Николаевича он окончательно покорил.

— Не сходить ли нам завтра-послезавтра в Адлерову щель? — предложил Нил. — Или к дольменам. Тут один пастух наткнулся в лесной чащобе на дольмены.

Поглядывая в сторону грота — туда, где задрапированные куцыми ситчиками «нереиды» в неземном восторге сражались с крабами, Роберт Николаевич поспешно отказался:

— Нет, нет, нет. Только море. Только охота. Генка механически повторил за ним вслед:

— Только море. Только охота.

У него это прозвучало, как клятва.

Нил пожал плечами: море так море. Его устраивал и такой вариант.

Оставалось предположить, что между ними отныне возникнет нечто вроде священного мужского союза, некий триумвират, в котором Роберт Николаевич будет олицетворять собою творческое начало, этакий дух созидающий, Нил — авантюризм в махровом его виде, с походами в Адлерову щель и агитацией за розыски в окрестностях Бетты дольменов, а Генка — двигатель с немалым возрастным запасом прочности.

2

— Матисс! — с восторженной издевкой вскрикнул Роберт Николаевич, просунув голову в дьерь. Где-то над ним маячила еще одна голова — кудлатая голова Нила.

Восклицание Роберта Николаевича относилось к ядовитой по краскам картине, что висела над Генкиной кроватью. Сам Генка еще спал. Он спал сознательно и преднамеренно, будучи уверенным, что на море волнение, а стало быть, вставать чуть свет нет никакого смысла. Он даже проспал завтрак в «Трех пескарях» и теперь, всего вероятнее, обречен был на полуголодное существование (поскольку бабушка спозаранку ушла на пляж принимать солнечные ванны).

И пока Генка спал, Роберт Николаевич и Нил повели весьма просвещенный разговор о «шедевре», висевшем на стене. Художник не был оригинален. Он в десятитысячный раз повторил избитый мотив. Классические гуси-лебеди, сказочные терема с терпко-красными крышами, оранжевое озеро, на берегу которого монументально высились дебелые девы, писанные с бесконечным небрежением анатомией человеческого тела…

— Я бы назвал такую живопись базарно-абстрактной, — высказался Нил.

Роберт Николаевич пожал плечами.

— Матисс! — повторил он убежденно, потому что перед ним висело действительно в своем роде откровение. — Удивительная декоративность. По краскам это настоящий постимпрессионизм. И если закрыть глаза на некоторое несоблюдение правил анатомии… а впрочем, даже Рубенс позволял себе плевать на анатомию! Но по композиции…

— Наскальная картинка пещерного человека, — твердил свое Нил.

Снисходительно посмеиваясь, Роберт Николаевич гладил заросший белесой щетинкой подбородок.

— Что вы, Нил? Как можно? Вы взгляните на этот полуовал, на этот треугольник, в котором решена композиция. Это архитектоника мастеров Возрождения. Если помните «Мадонну Бенуа», то…

Нил страдал некоторой прямолинейностью. Негодуя, он уже слышать не мог собеседника. А Роберт Николаевич между тем продолжал валить все в кучу — он искренне потешался и над Нилом и над картиной.

Окна в комнатушке были распахнуты настежь. В Бетте поразительно легко дышалось. Она славилась чудесным сосновым бором, дубняками, акацией глухих кубанских хуторов, шаслой и изабеллой.

С ветерком доносило диковинный аромат — аромат туалетного мыла «Лесное», которое, как известно, «содержит биологически активные вещества хлорофилл и каротин, извлеченные из свежих хвойных веток».

— Здесь уникальный воздух, — шумно потянул носом Роберт Николаевич. — Он возбуждает первобытный аппетит.

Генка открыл глаза. Он уже давно не спал, а только притворялся.

— Есть балык из черноморской акулы, — прищелкнул он языком. — Во вещь! Рыбаки вчера угостили.

— Бр-р! Балык из морской собаки! — содрогнулся Нил.

— Вы удивительный чистюля, — укоризненно покачал головой Генка. — Вот уж не подумал бы…

— Он гурман, — свирепо констатировал Роберт Николаевич. — На днях одна экзотическая девица угостила его прованским булябезом, изготовленным по лучшему французскому рецепту. Он до сих пор не может опомниться. Но что такое, собственно, гурман?.. Римский император Виттелий, живший в первом веке нашей эры, в один присест съедал тысячу устриц. Он гурман или чудовище, монстр?..

Генка не поверил.

— Тысячу устриц? Да ну, это невозможно…

— В жизни все возможно, — подмигнул Нилу Роберт Николаевич. — Так как насчет балычка из черноморской акулки? Я лично ничего не имею против. Я считаю, что в жизни все нужно попробовать, иначе попробуют другие. Хорошо, если только попробуют, а то и съедят! Балык оказался суховатым.

— Осетровый, я бы сказал, малость повкуснее, — промямлил Нил, выковыривая ногтем из зубов остатки «деликатеса».

— Бросьте ваши причитания, Нил, — засмеялся Роберт Николаевич. — Вкус — вещь относительная, впрочем, как и все под луной. Если бы вас приучили есть вяленых сколопендр, вы бы их уплетали за милую душу, Где-то я вычитал, что какой-то король Август любил жареных пиявок с кровью. Пиявок здесь нет, а сколопендр в избыточном количестве. «Три пескаря» — это звучит затасканно. Что бы вы сказали по поводу вывески: «У сколопендр»? Ежедневно ром, чай и бифштекс с кровью. Умеренная плата. Скитальцам морей десятипроцентная скидка.

Генка давился от смеха. Нил огорченно потер руки.

— У меня даже слюнки потекли. Но мы никакие не скитальцы. Мы «индусы», как здесь говорят. Ин-ди-ви-ду-аль-но устраивающиеся.

— Между прочим, вчера я раздавил сколопендру вот на этой размалеванной клеенке, — все еще смеясь, сообщил Генка. — Но сейчас их яд не имеет силы…

— И что тебе после этого снилось? — живо поинтересовался Роберт Николаевич.

— Сто мохнатых ножек. — Генка вдруг стал серьезным. — А вообще под этой разруганной вами картиной меня посещают чудесные сновидения. Снится Большой Барьерный риф. Из оранжевой воды выплывают вот такие рыбы. «Красный император», например… коралловая форель…

— Гм… «Красный император», — растерянно повторил Роберт Николаевич. — Но почему Большой Барьерный риф? Боже мой, от Бетты до Австралии немногим меньше, чем до Луны!

— Там сейчас Олдридж.

— А точно он там?

В разговор вмешался Нил:

— Во всяком случае, в прошлом году он туда собирался. Мы его приглашали опять в Бетту, а он пообещал, что, может быть, через год… Расскажи, Генка, про трезубец, который он тебе подарил.

Генка, между прочим, был далеко не словоохотлив. Может, потому, что сознавал превосходство своих товарищей, для него что-то значил их возраст…

— Чего рассказывать? —- Он растянул в улыбке большой рот. — Просто я позавидовал трезубцу Олдриджа. Трезубец — во, как у Нептуна. Каждое острие с этаким проволочным жальцем. На моем наконечнике рыба обычно неистовствует, а у него на трезубце, я видел, замирает, будто ее чем парализует… Олдридж молча свинтил этот трезубец и протянул его мне. — Генка с минуту помолчал. —, Но он не подошел к моей стреле, резьба другая…

Роберт Николаевич сочувственно покивал головою.

Нил втайне подозревал, что он завидует не только спортивному и литературному успеху Джеймса Олдриджа, но и близости отношений этого мальчишки с английским писателем.

— Да, — без выражения сказал Роберт Николаевич. — Там, я полагаю, потрясающе интересная охота, на тех рифах. — Он скользнул взглядом по книге Ф. Д. Фэйна и Дона Мура «Боевые пловцы», что лежала под Генкиной подушкой, затем осторожно взял с подоконника нарядную крупную раковину рапаны. — Пойдем поныряем за рапанами. Нил вот рассказывает, что дно в той бухте песчаное и они там хорошо видны.

Генка успел уже умыться. Он ходил с полотенцем через плечо, слегка по-стариковски покряхтывая. У окна ветер безжалостно взъерошил его жесткие космы, только что старательно причесанные.

Допускаю, что видимость там сегодня кое-какая есть, — важно сказал он. — Но и глубины… Лучше разоблачайтесь до самых низов — пойдем сразимся в бадминтон.

Не то чтобы Генка боялся глубин — он их нисколько не боялся, — но ему хотелось уберечь от разочарования слишком резвых охотников до приключений.

Роберт Николаевич взял книжку Фэйна и Мура.

— Ну, ну, ты… Боевой пловец! Гроза черноморских акул и скатов! Пожиратель печенок глубоководных страшилищ!

Генка покраснел. Ему льстило, что Роберт Николаевич — очевидно, не совсем в шутку — так его аттестует. И потом он такой смешной. Он прямо на ходу сочиняет разные небылицы, сыплет словами, как горохом. С ним не заскучаешь.

— Что ж, пойдем. Я вообще-то не прочь понырять. Идите собирайтесь, а я тут все-таки организую себе завтрак. Куплю у хозяйки молока…

Он появился на берегу, когда его товарищи вдоволь уже позагорали.

Вместе полезли в воду. Нил, впрочем, не изъявил поспешного желания нырять за рапанами. Он скользил над замшелыми камнями, небрежно пытаясь поймать за хвост утратившую бдительность зеленуху. Попутно он размышлял о Роберте Николаевиче. Его занимал Роберт Николаевич не столько как писатель, сколько как человек. Он пока не мог в нем разобраться, да, может, и лень ему было разбираться. Но иногда Нил удивлялся его попыткам не отстать от Генки — попыткам, часто обреченным на неудачу; удивлялся юношески подобранной фигуре, слегка обезображенной наметившимся на животе жирком; удивлялся резкому несоответствию морщинистого, с блеклыми глазами лица гимнастическому рисунку тела — и все поведение, какое-то неожиданное поведение Роберта Николаевича его слегка озадачивало.

Он уже знал, что Роберт Николаевич холост, что он и не был женат, что у него нет детей и что он детский писатель.

И, может, некоторая его инфантильность — это маска, поневоле выработанная годами общения с чужими детьми (если такое общение было), годами жизни в мире сочинительства и вымысла. Может быть, именно так…

Во всем остальном он человек весьма даже обходительный и компанейский.

Нил продрог.

— Да ну его к чертям, — крикнул он, — уши болят от этого ныряния! Я пас. Поворачиваю к берегу. Соу лонг. Гуд лак. Пока. Жду вас на берегу.

Генка шумно выдул воду из трубки и вытолкнул языком загубник.

— А как вы?.. Поплывем?

— Да, да, — заторопился Роберт Николаевич. Ему не терпелось заполучить крупную раковину. Такую, как у Генки на подоконнике. Кроме того, самолюбие не позволяло отставать от неугомонного партнера, и он следовал за ним по пятам, как за флагманом, просигналившим «делай как я!».

Вскоре, круто сломавшись, тело Генки скользнуло в глубину — искристым опахалом взметнулись за ним пузырьки. Роберт Николаевич повторил его маневр, но воздуха у него хватило, только чтобы коснуться песка. Череп как бы расперло изнутри, и он вот-вот должен был расколоться. В ушах заломило от боли и звонко что-то зацокало, Роберт Николаевич сглотнул слюну. Давление прекратилось — вернее, он уже не ощущал его столь болезненно.

И тут Роберт Николаевич заметил большую раковину — она лежала отверстием кверху. Вокруг моллюска просвечивал оранжево-эмалевый ободок. Роберт Николаевич разволновался и чуть было не хлебнул воды. Он стрелой взмыл кверху.

Тяжело бухало сердце. Возраст, возраст… Но, передохнув, Роберт Николаевич нырнул снова. Он не привык отступать и уступать.

Рапаны он почему-то не обнаружил — должно быть, его снесло течением в сторону. Наконец разыскав раковину, он почти коснулся ее пальцами. Но и только.

Пришлось сделать еще и еще попытку.

Раковина то появлялась в поле его зрения — тогда, когда он уже выдыхался, — то вдруг необъяснимым образом куда-то исчезала. Все-таки здесь было очень глубоко.

Роберт Николаевич недоуменно скосил глаза: на донышке маски хлюпала почему-то ставшая коричневой вода. Сразу пропала охота нырять, дала себя знать усталость.

Невдалеке вынырнул Генка. Он потряс в воздухе мешочком с рапанами.

— У вас кровь идет, — сказал он, выслушав короткий отчет Роберта Николаевича. — Кровь из носу. Вы плывите к берегу, а я поищу ее. Вы говорите, где она лежит?

— Нет, нет, только не ценою крови!

— Кровь из носу, а я ее достану, — бессознательно съязвил Генка.

Выйдя минут через десять на берег, он действительно держал в руке раковину — она все-таки не была такой внушительной, какой показалась в воде.

— Возьмите. Она ваша, — сказал Генка.

— Зачем же? — нерешительно пробормотал Роберт Николаевич. — Я понимаю, каких трудов стоило ее достать.

— Да ну, труды… — усмехнулся Генка, махнув рукой. — Я себе еще найду, берите. Или вам больше нравится та, что у меня на подоконнике?

— Да, та, пожалуй, лучше, — смущенно согласился Роберт Николаевич. — Я, знаешь ли, собираю раковины…

Нил нехотя полюбопытствовал:

— А этикеток от спичечных коробок вы не собираете?

— Нет. Почему вдруг вы решили?

— Я не решил. Я вспомнил, что у меня этим увлекается дочурка. Правда, ей еще мало лет.

3

День выдался тихий и ласковый, как голубиный пух.

— Море лоснится, — обрадованно сообщил Генка, с утра пораньше заявившийся к Роберту Николаевичу. Через плечо у него висели длинные барракуды и прочая амуниция.

Вдвоем они не без труда растормошили Нила. Он конечно, любил подводную охоту, но, кроме того много еще кое-чего любил: поспать, например, поесть, поболтать по-английски и потолковать на историко-археологические темы (ох, уж эти дольмены!).

— Но нельзя же упускать такой день! — ужаснулся Генка.

— Подчиняюсь большинству. А кстати, что у вас в авоське? Собачий балык?

— Жареные сколопендры, — мрачно изрек Роберт Николаевич. — Еда королей…

Хотя они собрались в общем быстро, по прибрежному гравию уже важно вышагивали некие морские девы. Первая из них была в розовом купальнике и издали казалась голой. Впрочем, она казалась голой и вблизи.

Генка презрительно фыркнул и засмотрелся куда-то на небеса.

За Беттой стали встречаться — хотя и реже — парочки молодоженов, проводящих здесь свой медовый месяц. Эти были уже решительно нагие. Время от времени они входили в пену морскую и выходили из нее — те, что женского пола, — вроде самозванных Афродит.

Роберт Николаевич назвал эти парочки проще — «адам-и-евами». Он наблюдал за ними не без интереса и ехидно кричал «прикройтесь, райские люди!» только у критического предела, за которым нравственности молодоженов угрожал легкий шок.

Но, оправившись от смущения, молодожены благожелательно напутствовали их:

— Ни хвоста, ни чешуйки!

— Какие превосходные ню! — потерянно шептал Нил. — И я умудрился забыть дома фотоаппарат!

Он простодушно изображал из себя циника, па самом деле всем было известно, что «ню» встречались ему и в предыдущие прогулки, когда на плече у него висел еще фронтовых времен трофейный «кодак». Он не набрался бы нахальства исподтишка фотографировать обнаженную натуру. Как известно, он был благороден.

Что касается Генки, то его пока не интересовала анатомия. Он предпочитал видеть голыми только рыб.

Они пришли к так называемой «яме» — в район, где химерически громоздились подводные скалы, образуя крутые ущелья, замысловатые карнизы, пещеры. Тут водились такие горбыли! Тут стаями шныряла кефаль…

По береговым кручам тянулись к небу сосны, их корни пластались узлами и завитушками, как лепные украшения.

— Этот уже здесь, — хмуро сказал Генка, кивая на вылезшего из воды стройного и загорелого (под цвет старой меди) парня. — Пройдем чуть подальше, а то всю охоту испортит.

Но его спутники замедлили шаг. Потому что парень был весьма примечателен. Сдвинутая на голову маска с удобно прилегающим флянцем казалась короной, достойно увенчавшей сильнейшего. Поблескивали на солнце ее боковые иллюминаторы (так раздвигающие кругозор пловца!). Аргонавт — свидетельствовали глубоко отштампованные на резине буквы.

Разве не позавидуешь такой маске?!

Пришитый к его плавкам красный лоскуток обозначал рыбку. Точно такая же рыбка красовалась у него на боксе с фотоаппаратом. Чувствовалось, что бокс тяжел — сразу заметна была работа от руки, и несколько странно выглядели на болтиках невинно оттопыренные младенческие соски: чтобы внутрь не просачивалась вода.

То был Генкин «индейский вождь». Или аргонавт, если судить по надписи на маске.

Роберт Николаевич задержался для беседы с «аргонавтом». Любопытство являлось у него профессиональной чертой. Он изучал характеры, интересовался подробностями житейского пути индивидуумов, попадавших в поле его зрения, вникал в их внутренний мир. Творчески обогащаться Роберту Николаевичу помогал метод прямых расспросов.

Нил относился к этому методу скептически. Но помалкивал. Все-таки тут он был не совсем компетентен.

Среди волн на полосатом надувном матраце плавала изящная жена «аргонавта» — может быть, она даже уснула там.

Глядя на нее, Нил огорченно заметил:

— Боже, какого только не придумает человек насилия над водой! Вот он уже изобрел надувной матрац…

Вскоре их догнал Роберт Николаевич. Он тихо улыбался.

— Однако занятный тип! Вы заметили у него на шее амулет — отшлифованный камешек?

— Да, — презрительно сказал Генка. — А у его жены такая блестящая клешня краба на цепочке висит. Они сами всё это шлифуют, наводят блеск, как в настоящей мастерской. Нижут на бечевочки мелкую ракушку. Запасают сувениры!

— Так вот, парень говорит, что попал вчера в огромного лаврака. Говорит, не было счастья, пока плавал без амулета. Как надел, тотчас лаврак и спекся. Говорит, потрясающий был лаврак: силуэт резной, хвост четкого рисунка, стремительных линий, глаза как линзы. — Роберт Николаевич явно не без зависти вздохнул. — Вы видели у него ружье с пробковой ручкой? Видели, какие жуткие тяги из ленточной резины?

Генка сухо уточнил:

— Из резинового бинта. А вообще ерунда. Никакого лаврака он не убивал, врет все… Я же знаю. Я тут каждый день брожу. Его эти тяги как раз и подводят: резина мощная, отдача сильна — и удар получается неточный, гарпун вибрирует, ходит туда-сюда. Я же видел его охоту.

Нил молча раздевался.

Роберт Николаевич недовольно посапывал: ему очень понравилось ружье «аргонавта». Он, конечно, заметил и блекло-оранжевую клешню краба, чуть сбившуюся с шеи на забронзовевшее округло-покатое плечо его жены: плавучий матрац как раз пристал к берегу.

— И амулет этот ерунда, — не унимался Генка, реалист, каких в этом возрасте поискать. — Что такое: надел не надел, убил не убил?.. Это даже не предрассудок, а…

— Это блажь, — подсказал Нил.

— Вот видите. Это блажь. Я тут всяких уже перевидал, в Бетте. Есть настоящие спортсмены, за ними не угнаться. Даже мечтать нечего. А больше фокусников разных: то стуком о ствол ружья будто бы приманивают рыб, а то красятся в марганец под цвет водорослей и устраивают засады… А нужно вот что всего-навсего: хорошо нырять, умело стрелять, ну и, разумеется, знать рыбу. Потому что каждая рыба требует особого маневра. Даже глупый горбыль.

И тогда Роберт Николаевич сдался. Ему понравился задор, с каким Генка отстаивал усвоенные им простые, но незыблемые истины. Как говорится, он еще не чуял в нем беды…

— Старик! — воскликнул Роберт Николаевич, обнимая Генку. — Ты меня убедил. На твоей стороне трезвый опыт, это уже кое-что… Да плюс прямолинейность, которая нам, увы, уже не свойственна. Я верно говорю, Нил?.. Но ведь, по совести говоря, правда же, парень колоритен? Нет, почему вы молчите, мужи?!

«Тоже мне — «колоритен»! Побрякушки на шее «под туземца», аргонавт он липовый», — непримиримо подумал Генка. Он терпеть не мог разных таких кривляк, а именно этот «стильный охотник», по Генкиным понятиям, и был самым что ни на есть типичным кривлякой и позером. Гонор есть, а дела сделать не умеет. Да еще и врет что-то, будто лаврака убил. Лаврак — это ого-го рыбина! С ним схватиться — может быть, и смелость нужна, одной сноровки мало.

Вынеся это «частное определение», он успокоился. Правда, уже в воде. Но вода хоть что остудит, хоть кого освежит.

После штормовых дней к берегу нагнало мириады основательно потрепанных медуз. В воде они напоминали массированный десант парашютистов.

Генка скользил сквозь их плотный заслон, разгребая медуз рукой, отодвигая их стволом ружья. Студенистые комочки щекотно касались шеи, плеч — оставалось только стерпеть это. Потому что аурелия. — безвредная медуза. А огромные красавицы пилемы, чьи стрекательные органы способны причинить раздражение кожи, встречались здесь редко. Но и пилему можно было стерпеть.

Генка немного понаблюдал за шустрыми ласкирями, обгрызающими края зонтиков аурелий. Бедные аурелии никак не могли оторваться от своих мучителей.

Пронеслись перед маской узкие, как молнии, и так же холодно сверкнувшие сарганы. Их спасало змеевидное тело. Стрелять по такой мишени было бы так же безрассудно, как тщиться пальцем проткнуть небо.

Генка перевернулся на спину — ив поверхностном слое воды, как в зеркале, опрокинуто отразились барельефы сосновых корневищ, хитро закрученных на скалах, и сами скалы, и что-то еще. Но вот прошмыгнул полосой ветерок — и мелкая рябь взблеснула стеклянными чешуйками, этакой непрочной черепичкой. Преломившись о черепичку, на дне взыграли зайчиками лучи.

Генка залюбовался своими руками. Они казались розовыми-розовыми и даже слегка размочаленными. Ногти отливали опалами, сердоликами, аметистом… То были вовсе не Генкины руки, то были длани юного суетного божества с пляшущими на них солнечными узорами, и божественной безделушкой выглядели водонепроницаемые часы с черным циферблатом в кайме тихих радужных бликов. Ружье стало нематериально легким и голубым. И вкрадчиво влекла в себя голубая глубь…

Было так хорошо на душе, и душа моря была так покойна и доверчива, что он даже перестал думать об охоте. Он ощущал себя натуралистом, для которого важно узнать, но не обязательно убить.

Вон, скажем, мимо той барабульки он никак не мог проплыть равнодушно.

Рыбка забавно копошилась в песке усиками-ножками, иногда зарывалась в него по самое рыльце, а затем переплывала дальше. За ней, как следы, оставались ямки.

Рыльце у нее было тупо срезано. Чешую пятнали кроваво-ржавые разводы. Еды в ней, правду говоря, нашлось бы немного. Но остановись, мгновение! Ее весьма высоко ценили именитые древние римляне, о ней писали и Сенека и Цицерон… Может быть, даже Аристотель. Впрочем, сей грек о чем только не писал, даже о ловцах губок, которые погружались на дно в вертикально перевернутых горшках, надетых на голову, — в этаком прообразе нынешней Генкиной маски с трубкой!

Мгновение не остановилось, и Генка забыл о барабульке. Его окружили прелестные крошечные рыбки — их называли ласточками или монахами. На ласточек они походили раскорячистыми хвостиками, стригущими воду, как ножницы. Ласточки держались стайкой, но рассредоточенно. В испещренной бликами воде их окраска представлялась фиолетовой, почти кобальтовой, но при ближайшем рассмотрении тельца просвечивали рыжеватинкой. Они совсем не боялись пловцов, никого они не боялись и были не по-монашески любопытны. Иной раз Генке мнилось, что они тычутся рыльцами прямо в стекло маски, но стоило протянуть руку, как их будто ветром сдувало.

Сопровождаемый эскортом ласточек, Генка сделал еще один разворот и поплыл к Нилу, который, кажется, что-то выследил.

Нил выследил симпатичную кефаль. Он лежал над ней, а рыба, увлеченная скусыванием какой-то живности с водоросли, его не замечала. Соблазнительно синела ее мускулистая спинка.

Подкравшись на расстояние верного выстрела, Нил нажал крючок. Но что он, что он делает?! С кефалью такие шутки плохи, она даром свою жизнь не отдаст!

Ленясь нырнуть, Нил поспешно подтягивал рыбу за гарпун-линь, и она, что есть мочи трепыхаясь, сползала со стрелы. Нил, правда, успел перехватить стрелу раньше, чем кефаль соскользнула с нее.

Ему повезло! Генка не мог спокойно вынести этого зрелища, ведь поведение Нила противоречило элементарным правилам охоты. Но потом он вспомнил, что Нил однажды жаловался, будто у него уже на двух метрах глубины дико ноет зуб и саднит в ухе. К тому же победителей не судят, а Нил, при нырянии зажав на стреле свою добычу, бурно плыл к берегу.

Да, сегодня погодка установилась что надо! Море совсем заштилело. Только вдали вода приняла оттенки пронзительной синевы и казалась ершистой, словно по ней прошлись рашпилем.

Растянувшись на горячих камнях, Генка прислушивался к тому, как что-то блаженно замирает у него в настуженной середке. Это проникали внутрь электрические токи солнца. Краем глаза он смотрел на горизонт, протертый рашпилем. Завзятый катер, похожий на жучка-плавунца, тащил куда-то в сторону Туапсе невообразимую махину красавца танкера. Был виден даже буксирный трос — он обозначился в струящемся мареве провисшей разжиженно-стеклянной нитью. С неисправного танкера доносились удары молота обо что-то железное, гулкие, как из пустой бочки.

— Генка! Что тебя потянуло к морю? — схоластически полюбопытствовал Роберт Николаевич; он уже устал восхищаться кефалью Нила и только небрежно отмахивался от пчел или ос, облепивших в авоське вяленую кефаль. Удивительно, что их тоже влекло на соленое.

— А разве что-то должно к морю тянуть? — удивился Генка, — Оно само тянет. У него такая масса — она притягивает, как магнит. Ну, если подробнее, то года четыре назад в этих местах отдыхал Евгений Гришин, — знаете, конькобежец?.. Где-то за границей он купил маску-единорог. Плохая маска, закрывает все лицо, и рог этот торчит совершенно по-дурацки. Дышать можно и носом и ртом, но стекло запотевает. Так вот, Гришин дал мне однажды поплавать в ней. Я глянул в воду — и обмер. Я такого даже придумать не смог бы. Цвета оказались такими яркими — ну, знаете, как на цветной фотографии. Водоросли — как джунгли,.. И рыба совсем меня не боялась — это поразило больше всего… Ну, а к концу лета я сделал маску из противогаза и смастерил из дюралевых трубочек ружье.

Попозже, когда мальчишка скрылся под водой, Нил уверенно заявил:

— Генка станет большим человеком. Может быть, спортсменом с мировым именем. Или ученым-океанографом. В своей привязанности к морю он фанатичен. Но, кроме того, заметьте, ничто человеческое ему не чуждо. Ни чтение непозволительных в его возрасте книг, ни, предположим… сухое вино, которым вы его не раз потчевали.

— О-хо-хо! Сухое вино, оно на радость нам дано! — петушком прокричал Роберт Николаевич, вставая. — Сейчас бы бутылочку напареули — знаете, прохладного, но не со льда. Как, старина, недурственно, а?..

Нил размягченно потянул носом. Роберт Николаевич вздохнул.

— То-то и оно. Странно, почему мне так катастрофически не везет. Не везет — и баста! Стрелы летят мимо, будто заговоренные. Видел сегодня классический образец зубарика — настолько близко, что можно было при желании пересчитать все его зубы. Они у него вроде лошадиных: крупные, желтые и торчат вперед. Круглый такой зубарик — вроде мишени. Ну, стрельнул — и угодил в камень. Затупил наконечник. Полчаса драил его потом напильником.

— Секрет успеха — в фанатичности, — значительно, как сентенцию, изрек Нил.

— Секрет — в особом восприятии среды. Среда-то все-таки непривычная! А кроме того, не отпугивают ли рыбу мои плавки? Попробую-ка я нагишом…

— Берегите казенную часть, — серьезно посоветовал Нил. — Знаете, поверхностный слой воды — он как увеличительное стекло. Можете пострадать.

— Рискну, — засмеялся Роберт Николаевич. — Все-таки казенная часть — это, знаете ли, не голова. Солнечного удара с ней не случится.

Генка между тем заплыл далеко, в те места, где хаос покрытых водорослями скальных образований постепенно сглаживался, уступая место равнинному рельефу глубин. Этот рубеж любила кефаль, хотя она подходила и гораздо ближе к берегу. Генка уже заметил стайку кефали, — опустившись на дно, она хватала песок и затем, как бы прожевав, выплевывала его изо рта мутными облачками.

А вот и кефаль покрупнее — лобаны. На вираже мельхиорово взблеснули их животы. Рыла были округло-тупые, как у акул.

Лобаны не замечали охотника — он замер выше их и немного сбоку. Подпустив рыб метра на три — ближе они не соблаговолили подойти, — Генка выстрелил. Стрела на излете глухо ударилась в живую торпеду, сковырнув несколько чешуек. Образовался белый кружок. Лобан пораженно застыл, а затем тяжело ринулся мимо Генкиной щеки. Он сделал вокруг Генки оборот, словно бы исследуя странное чудище, причинившее такую боль, и только потом юркнул вдогонку за косячком.

Генка не успел перезарядить ружье, пока отупевший от неожиданного толчка лобан по инерции скользил вокруг него, — и огорчился. Перед глазами долго стояла акулья голова лобана — округлая и плоская. Но охота продолжалась, кефали — массивные лобаны, верткие сингили и остроносы — довольно часто шныряли то справа, то слева.

Промелькнул поблизости Роберт Николаевич. Ага, вот он выстрелил. Но рыба опять ушла невредимой. Генка поплыл к нему.

И тут из-за плеча у Генки выскочил лобан, вспыхнул перед глазами старым серебром. Он именно выскочил, будто его кто-то за ниточку дернул. У лобанов есть такая привычка — заходить на охотника с тыла. Но, познакомившись с ним и попробовав стрелы, в дальнейшем они держатся на почтительном расстоянии.

Да, любопытство иногда вещь наказуемая. Генка проткнул лобана почти в упор и сразу же нырнул за ним. Пожалуй, нет рыбы, с большим остервенением рвущейся на стреле. Кефаль готова растерзать себя в клочья, она неистово трепыхается и только что не кричит. Генка знал случаи, когда, разорвав себя почти пополам, кефаль все-таки уходила. Но у него это бывало редко: выручал отваливающийся, на шнурке, наконечник.

Генка подхватил стрелу, вместе с лобаном оседавшую на дно, и ударил его ружьем по голове. Рыба продолжала сопротивляться, хотя уже не столь самозабвенно. Генка прижал ее к шершавому от мелких ракушек камню и просунул под жабры кукан. Теперь .ее песенка была спета.

К нему спешил Роберт Николаевич с приготовленными заранее и впрок изъявлениями восторга.

После продолжительных «ахов» и «охов» он сообщил, блестя глазами:

— А знаете, друзья, у меня возникла идея. На днях съезжу в Геленджик и куплю еще одно точно такое же ружье. Свяжу их проволокой — и у меня будет два ствола. Я уже изучил повадки кефали: если на ее жизнь совершено покушение, она незамедлительно подойдет вплотную, чтобы навечно запечатлеть облик наглеца. И тут ее можно почти наверняка сразить из второго ствола!

Нил схватился за живот и захохотал.

— На вашем челе печать гения! Так сказать, усовершенствование конструкции ружья не за счет изменения принципа боя, а за счет количественного накопления стволов!

— Но я же не специалист, не конструктор, обиделся Роберт Николаевич.

— Такое громоздкое ружье лишит вас маневренности, — не очень уверенно заметил Генка; пожалуй, он немного завидовал тому, что Роберт Николаевич так запросто может поехать и купить еще одно ружье. — А вообще попробуйте, посмотрим.

Видно было, что Роберта Николаевича начинает всерьез огорчать невезение, и его болезненная реакция на сплошные промахи вылилась в болезненное желание превзойти самого себя. В конце концов два ствола — это надо было придумать! Это уже от недюжинного воображения… Не раз оно его выручало. Как знать, может, выручит и в этом, совершенно особом, случае!

4

Сегодня охота не клеилась: вялое солнце почти не прогревало толщу воды. К тому же оно стояло в зените, и его лучи сосредоточивались под охотником, как в расплывчатом мутном фокусе.

У Генки от переохлаждения слегка ломило голову.

Рыба что-то не появлялась, во всяком случае кефаль. Мелочи, вроде ласкирей и зеленухи, было в преизбытке. На камешках, застеленных перинками белесого ила, возлежали пузатенькие бычки и щурили подслеповатые от сытости глаза. Они были довольны собой и своими женами. Тут же на камнях белели воронкообразные водоросли падины — их одинаково можно было принять и за анемичный цветок и за плоскую узорчатую раковину.

Переохлаждение — вещь неприятная, чтобы не сказать опасная, а поэтому Генка подумывал насчет легкой закуски и сливового компота, прихваченного в «Трех пескарях». Он посмотрел на берег.

Его друзей там еще не было, а впрочем, они скорее всего уже отдохнули, согрелись и опять полезли в воду. И точно, Генка заметил невдалеке чью-то трубку. Присев, он резво крутнулся и поплыл к ней.

Вскоре в воде проступило смугло-желтоватое тело Роберта Николаевича с его двуствольным изобретением, скрученным узловатой алюминиевой проволокой. Вот он неестественно дернулся, и в ту же секунду Генка увидел кефаль — шустрого сингилечка, что было духу сиганувшего от стрелы. От стрелы, но не от Роберта Николаевича. Едва оправившись от испуга, а может, и не оправившись, кефаль под крутым углом повернула к нему. Он заторопился, замахал руками — и Генка впервые позавидовал, что у Роберта Николаевича в запасе еще одна горячая, взнузданная тугой резиной стрела.

Генка замер: вот он сейчас даст, он сейчас врежет! Ну же, ну же, а то улизнет!..

Роберт Николаевич… промахнулся. Это надо было видеть! Он промахнулся с двух стволов: первая стрела пошла выше рыбы, а вторая немощно скользнула вниз.

Генка застонал от разочарования. Собственно, он почти наверное знал причину невезения Роберта Николаевича. Все дело в том, как прицеливаешься. Нельзя сосредоточивать внимание на точности наводки ружья, а пуще всего недопустимо совмещать мушку в прорези прицела с рыбой, как это советует дурацкая инструкция завода. Пока будешь «совмещать», рыбы и след простынет. Не спускать с рыбы глаз — Вот что главное! И руки непроизвольно поднимут ружье до заданного уровня. Это еще не значит, что попадание наверняка обеспечено, — а то и рыбу всю в море перебили бы, — но постепенно у охотника вырабатывается необходимый глазомер и чувство цели.

Разумеется, он учил Роберта Николаевича нехитрым сим премудростям, но усваивалась Генкина наука, должно быть, не лучшим образом.

Когда Генка опомнился, Роберт Николаевич куда-то запропал. Напряженно озираясь, он поплыл к берегу и вскоре вновь наткнулся на незадачливого охотника. Но что это?! Усиленно работая ластами, Роберт Николаевич как раз подплывал к сингильку, торчком стоявшему в воде. Близ его жабр рвано обозначилась сквозная рана.

« Все-таки Роберт Николаевич убил его, — обрадованно подумал Генка и сразу же засомневался: — Странно, я же видел, что стрелы не задели рыбу!»

Но факт был налицо, и успокоенный Генка, проследив, как энергично воткнул Роберт Николаевич пальцы в рану опять встрепенувшейся рыбы, поплыл к берегу. Он чересчур долго был в воде.

Жуя холодную картошку с колбасой, к нему подошел Нил.

— Вот, Генка, был случай, — с полным ртом сказал он. — Пробил я сингиля насквозь, стал тянуть, а он сорвался. Уже, можно сказать, совсем был мой…

— Так вам и надо, — злорадно сказал Генка. — Не тяните. Не ленитесь нырнуть.

— Да, впредь наука, — согласился Нил. — А вообще страшное зло берет. Я же так удачно его клюнул как раз возле жабр — долго он все равно не протянет.

— Возле жабр? — переспросил Генка.

— Да. Классное попадание. В яблочко.

— Ну, тогда радуйтесь. На вашу рыбу наткнулся Роберт Николаевич, через минуту он будет здесь. Да вот он плывет.

Роберт Николаевич подплыл к самой кромке прибоя: маска скрывала выражение лица, но руки, намертво стиснувшие рыбу, ликовали, и, казалось, еще ярче стали пылать плавки, и ласты подтанцовывали на подрагивающих от возбуждения ногах.

— Вот она, моя кефаль! — ликующе возвестил он, будто в трубу протрубил. — Кэ-эк я ее сплеча!.. Только чешуя брызнула! Видите попаданьице? Экстра-класс! Почти в голову! В яблочко…

— Нил и Генка смущенно переглянулись. Затем Нил мучительно покраснел и отвернулся.

Генка, покряхтывая, кружился на месте, будто наступил в прибойной полосе на ядовитого ерша-скорпену и теперь его донимала сверлящая, очень похожая на зубную, боль.

— Что случилось, ребята? — бодро спросил Роберт Николаевич. — Нет, вы взгляните же, каков экземпляр!

Генка стал как вкопанный. У Генки горело лицо.

— Ничего не случилось, — осипшим голосом сказал он. — Если не считать того, что вы… что вы… что это неправда!

Роберт Николаевич опешил.

— Как прикажете вас понимать, сударь? — спросил он, бледнея. — Тебя что, не научили до сих пор, как разговаривать со старшими?

Генка сорвался на крик:

— Всему меня учили! Вот только лгать меня не учили! А рыба эта не ваша! Ее Нил вот убил. Спросите у него…

И, согнувшись, он побрел вдоль берега, маленький такой й жалкий.

— До чего же нервная пошла молодежь, — обескураженно вымолвил Роберт Николаевич, адресуясь к Нилу. — Но я действительно убил эту кефаль!

— Не усугубляйте вашу вину. Я хоть и не судья, но случай такой, что другого ничего не скажешь. — Нил недоуменно развел руками. — Не убивали вы эту рыбу. Генка же видел.

— Н-да, — сказал Роберт Николаевич. — Незадача. В сущности, пустяк…

Нил решительно не знал, как вести себя.

— Для меня, скажем, пустяк, — пробормотал он. — Допустим, что пустяк! Для Генки нет…

К Роберту Николаевичу вернулась всегдашняя его беспечность.

— Да ну, ерунда. Отойдет, — тихонько засмеялся он. — Вы знаете, мне почему-то вспомнились сейчас слова Чехова. Знаете, в одной из записных книжек у него есть примерно такое: уважать людей, мол, — это наслаждение. Когда, мол, я читаю прекрасные книги, мне нет дела до того, как авторы любили, играли в карты, я вижу только их изумительные дела.

Роберт Николаевич что-то еще хотел добавить, но Нил вдруг ожесточился. Он по-своему донял цитату.

— То есть вы хотите сказать, что пишете прекрасные книги и, таким образом, стоите вне критики как личность?

— Нет, — снисходительно, почти ласково пояснил Роберт Николаевич. — Самомнением я грешу, но не в такой чудовищной степени. Я как раз хочу сказать, что все мы не без греха. Н-ну, этот малец принял шутку всерьез. Он даже оскорбил меня. Но он мне нравится. У него есть характер. У него есть пыл. И я допускаю, что он на самом деле когда-нибудь станет большим человеком. То есть, короче говоря, это меня радует в нем…

Нил не был человеком вздорным и умел многое прощать. Ему вовсе не хотелось портить отношений с Робертом Николаевичем. Все-таки они хорошо спелись все трое. Завидный был союз. Триумвират. Только-только собирались сходить к дольменам, о которых еще не подозревал ни один археолог в мире. Может, их там ожидали сокровища, кто знает, что там могло оказаться?

Но, подумав о неприкаянном Генке, он ничего не простил.

— Не задевайте вы мальчишку, — сказал он глухо. — Генка лучше, цельнее нас, поняли вы?! — Влюбленный в Чехова, он неожиданно добавил: — А что касается этого самого классика, которого вы цитировали, то он для меня не икона. Мало ли что вздумалось ему сказать!

Молчком возвратился Генка. Собирая разбросанное по камням снаряжение, он вдруг спросил:

— А что, Роберт Николаевич, вы на каких-нибудь островах были?

— Нет.

— А где вы были?

— Ну, как где?.. В Москве, в Ленинграде, в Свердловске был, в Крыму, на Кавказе… в Прибалтике… — Роберт Николаевич недоумевал, но старался не обострять положения. — А почему это тебя интересует?

— Да так. — Не поднимая головы, Генка горько посетовал: — Выходит, вы толком и не путешествовали нигде и ничего вы не видели, и обо всем судите в ваших книжках только понаслышке…

Роберт Николаевич позволил себе усмехнуться.

— Раньше ты так не рассуждал. Раньше тебе мои книжки нравились. Может, ты лицемерил?

Генка все же посмотрел на Роберта Николаевича. Но это был взгляд, исполненный бесконечного презрения.

— Я не лицемерил. Раньше мне ваши книги действительно нравились. Вот Нил может подтвердить. Скажите, Нил… А сейчас не нравятся. Я сейчас знаю, как вы их пишете. Вы их от буквы до буквы сочиняете, вот что я вам скажу… То есть я, конечно, понимаю, что книги вообще сочиняются писателями. Но одни, сочиняя, знают, о чем говорят, а другие не всегда.

Высказав все это, он взвалил на плечо авоську, подбросил в руке ружьецо и ушел не оглядываясь. Вскоре Нил догнал его.

— Зря ты так, — сказал он. — Какой ни писатель, а все-таки писатель. Вот он книжку тебе собирался подарить. С автографом.

— Нужны мне его автографы!

— И человек он уже немолодой…

Нил как будто вспомнил, что он педагог: лучше поздно, чем никогда.

— А я ему что, мальчик?

— Пишет он все ж преимущественно для мальчиков, — намекнул Нил.

— То-то и скверно, что для мальчиков, — вздохнув, сказал Генка. — А не всякий ведь мальчик разберется.

Нил подумал, что Генка-то разобрался. Но в конечном счете он был уже не мальчик.

ХОРОНИТЕ МЕРТВЫХ БЕЗ ПОЧЕСТЕЙ

Ты, море, всей гремящей солью брызни, Чтоб подтвердить печальный мой рассказ.

П. Антокольский

1

Ночью Борис проснулся оттого, что его вдруг окатили холодной водой. Спросонок он ничего не понял: вскочил на постели и больно ударился головой о потолок кубрика.

В кубрике разливался мутный, в четверть накала, электрический свет. Рыбаки на койках чертыхались, тревожили бога и святых, разыскивали в рундуках портянки…

Перед Борисом стоял капитан-бригадир Остюков с ведром воды в руках, уже наполовину опорожненным, и гоготал во всю свою луженую глотку

— Го-го-го!.. Это тебе заместо обтираньица! Водичка дюже вещь пользительная! А ну-ка подъем!!

Был Остюков тощий и низкорослый, на длинной шее у него торчала маленькая злая головка. Звали его матросы Колдуном — то ли за худобу, за лицо, обезображенное шрамом на переносице, то ли за страшную силу, таившуюся в цепких, костлявых пальцах рук. Гнул он пальцами пятикопеечные монеты, в мгновение распутывал тугие узлы…

Борис пригнулся и вырвал у него ведро.

— Уйдите, — сказал он глухо. — Уйдите от греха!

Капитан-бригадир оторопел, с минуту, не мигая, смотрел в искаженное гневом лицо Бориса. И отступил. Скомкав глупую ухмылку, сжав рот так, что побелели губы, он после некоторого размышления предупредил:

— Ну смотри… Смотри! Тебе видней!

И загромыхал сапожищами по ступенькам трапа. В кубрике установилась гробовая тишина.

— Здорово ты его, — одобрил матрос Захар Половиченко, надевая робу. — Он давно уже на комплимент напрашивается. Разошелся Колдун на всю катушку.

— Чего там здорово? — голоском потоньше возразил матрос Мякенький; фамилия у него была Мякотных, но называли его всегда ласково-унизительно: «Мякенький». — Чего здорово? Нашего брата только так и поднимать. До двенадцати ночи в клубе проваландались, а теперь что Колдуну — домкраты под нас подводить? Поневоле водичкой брызнешь.

В кубрике заговорили все враз, и ничего уже нельзя было разобрать. В общем капитанский способ побудки мало кому пришелся по душе.

Борис спрыгнул на пол и достал из шифоньерки одежду. Он и сам понимал, что разбудить рыбаков в три часа ночи не так легко. Особенно если учесть, что многие допоздна протанцевали в поселковом клубе, проходили с девушками на берегу. А ночью, вернее на зорьке, самое время половить бычка… Но и водой обливать… Тем более что Остюков выкидывал этот фокус не впервые… Нет, Борис верно поступил, что оборвал его. Колдун жесток, с матросами-рыбаками он обращался бесцеремонно и грубо. Хотя, пожалуй, матросиков он подобрал себе под стать. Разный ведь народ приезжал по вербовке на рыбные промыслы. Сезонники. Куда ветер подует, где посулят заработок, туда и сезонники. Все равно, что перекати-поле…

А Борис… был он грамотным парнем, закончил девять классов. На море с детства тянуло, и потом еще вербовщик говорил, что с его, Бориса, образованием можно стать судоводителем или механиком. Пожалуй, он не обманул, да только вот начинать пришлось с добычи бычка. Договор договором — свой срок нужно отработать.

Днем Борис сидел на спардеке в облюбованном местечке, защищенном от ветра пробковыми поясами, уложенными один на один. Неподалеку стоял ящик, в котором обычно хранили от сырости сухари и хлеб.

Борис жевал сухари и читал книгу. К нему подошел Паня Тищук, старый его приятель, и, блаженно растянувшись на просмоленном брезенте, подставил солнцу голый живот.

— Хочь, я тебе приключение расскажу? — предложил он. — Спрашивал о тебе Колдун.

Борис лениво осведомился:

— Чего ему еще?..

— Говорит, что это за фигура. То есть ты что за фигура. Все, мол, с книжками, все по городу мотается, который раз ни придем… И в пивнушки не заглядывает.

— Это он зря, — скупо улыбнулся Борис. — Бываю я в пивнушках. Не часто, это правда, только по настроению. И Колдуна не приглашал, это тоже правда.

— Ну, он вроде того что подозрение имеет… Может, ты член партии, или какой бригадмилец, или я не знаю кто… Он тебя как-то видел, когда ты в парткабинет заходил.

Был такой случай действительно. Однажды Борис по всем библиотекам бегал в поисках статей об эхолотах. Эти эхолоты только-только начали устанавливать на рыбацких сейнерах; хотелось узнать поподробнее, что за диковина. И у выхода из библиотеки горкома партии он столкнулся с проходившим мимо Остюковым. Тот настороженно его оглядел, прищурился на книжки под мышкой у Бориса и угрюмо спросил:

— Науку постигаешь?

— Оно и вам бы невредно, — ответил Борис.

— …А я ему туману напустил, — продолжал Паня. — Я говорю, что ты, мол, такой человек! Образованный — одно, а другое — в горкоме партии бываешь. Ну, по молодости лет еще не партийный — просто подготовку ведешь, что ли… Знакомства там у тебя. А он говорит: «Побожись!» А я говорю — ну, зачем я буду божиться, я точно, мол, говорю.

Они помолчали. Паня смотрел на высокое синее небо, на легкие облачка, недвижно застывшие над самой, казалось, мачтой, — подпрыгни и коснешься рукой. Борис листал книгу, но что-то уже не читалось.

— Он тебя, Борька, боится! Ты думаешь, он бы тебя ночью не осадил, что ли?.. Запросто! А то хвост поджал и боком-боком в дверь, как тот краб. Очко сработало!

— А и черт с ним, — зевнул Борис. — Неохота мне с ним связываться, понимаешь?

2

Остюков исподволь разузнавал Бориса, присматривался к нему, хитрил, выжидал. Он говорил коку:

— А что, как там с картохой положеньице? Маем на ужин, чи уже подчистую сожрали?

— Не то чтобы сожрали, но… вышла, — ответствовал кок со вздохом. — Я вам скажу так, что бога в животе наша братва не имеет.

— Тогда что ж, — беспомощно оборачивался

Остюков. — Слышь, боцман… Ты загони там рыбки ведер несколько. Сменяй на картошку в поселке. Да не продешеви!

И просительным тоном объяснял Борису: — Как же без картошки?.. Без картошки и суп не суп и еда не еда. Петр Великий был не дурак, знал, какой продукт в Россию завезти.

Борис молчал, и только серые мрачноватые глаза его поблескивали да кривился рот. Что-то угадывал он противозаконное в меновых махинациях Остюкова, да не мог как следует взять в толк: может, и нет большого греха в том, что пару ведер рыбы сменяют на картошку? Пусть меняют! Но, конечно, рыбой торговать Борис не будет. Нет. Он матрос. Рыбак. Да будет известно Остюкову.

Остюкову было известно. Но он ни в чем не перечил Борису. Похоже, что он в самом деле его опасался. Он старался даже завести с Борисом дружбу. Приятельски похлопывал его по плечу, любопытствовал, как расценивается в газетах международная обстановка и какая такая любовь, которая в книжках («Правду говорят, что яд из-за нее принимали и натурально под поезда бросались?..»).

Остюков и раньше, случалось, ходил в передовых рыбаках, но вот пришли дни, когда он загремел. «Креветка» шла первой по вылову рыбы среди всех судов базы. Портрет капитана-бригадира красовался на городской Доске почета. Он был не только руководителем бригады ловцов, опытным рыбаком, но, с трудом освоив премудрости судовождения, совместил две профессии. Его ставили в пример. Им гордились. В областной газете вспоминали его боевое прошлое, писали о нем, как об израненном вдоль и поперек солдате, тонувшем и неутонувшем, прошедшем сквозь огонь и дым. Именно человеку такого склада, воителю и труженику, могли стать подвластными стихии. И стихии покорялись Остюкову. И он невозбранно брал с них дань и приносил эту дань на алтарь Отечества. Вот как о Колдуне писали в газетах. И никто не догадывался, что на сторону, «налево» уходило уже не ведро хамсы, а центнер либо два… Крепко поработали, можно и кутнуть!

А Борис… Разве к нему приезжают корреспонденты? Кто о нем знает? Что он может? Что умеет? Щенок, одно воображение только… И все жестче становился взгляд Остюкова при встречах с Борисом. Да, поначалу он опасался строптивого матроса, но потом раскусил, что зелен паренек, зелен…

Мякенький прижал однажды Бориса к площадке и посоветовал, добродушно-нагловато улыбаясь:

— Были тут у нас когда парторг с профоргом, приметил я, что больно уж ты около них увиваешься! Совесть тебя, что ли, гложет какая?.. Так ты плюнь на совесть, это от сырости, от плохой погоды. В общем чтобы без философии, не сболтни . чего лишнего при народе. При гостях, так сказать. Понял? А то худо будет, если не понял!

Борис, вспыльчивый по натуре, схватил Мякенького за жгут хамсароса, которым тот подпоясался. Дернул на себя.

— Пугаешь, значит, да? Но вот вопрос, кто из нас двоих более пугливый окажется! Ты уже и сейчас боишься. Отвечать боишься, понял?..

Голубые, слегка навыкате глаза Мякенького стали наивно-глуповатыми, а нос сморщился, будто он собирался чихнуть.

— Чего ты вскипел? Гляньте на него, какой… Я ж тебе только советую. Потому что сам мозгой шевельни — судить в случае чего могут. А на сейнере есть семейные, всякие, словом. И не сказать, чтоб все уж такие воры. Я-то и в заключении не пропаду, разве я об себе?..

Ссутулившись, Борис выпустил из рук жгут хамсароса. Может, в самом деле всех осудят? Даже наверное осудят. И черт его знает, как тут поступить, как такую ответственность на себя взять. Остюкова, конечно, не жалко, пусть его сатана пожалеет, но вот ребята… Он растерялся.

Паня Тищук, стоявший неподалеку, со вздохом сказал вслед Мякенькому:

— Славненько поговорили. Вот спирохета бледная! Благодетель выискался! — Он подошел ближе, положил на плечо другу руку. — Прав ты, Борька, чего уж тут… Пора прикрывать эту лавочку.

— Какую лавочку?

— Ну вот… рыбу налево.

— А-а, рыбу… Зачем же ты с ними связался? Не продавал бы. Я-то вот не продаю.

Паня опустил голову и поковырял ногтем краску на планшире.

— Не продавал бы… И сам не заметил, как втянулся. Раз, потом другой… Ведь по мелочи начинали, на кружку пива… А ты думаешь, если в стороне, то и чистенький, да?.. Ты думаешь, если что откроется, так ты срок не схлопочешь, да?.. Молчание, оно, брат, расценивается как соучастие. Видел, мол, как воруют, а почему же молчал?

— Н-да, — сказал Борис и отвернулся. — Ничего себе уха.

Где-то далеко на горизонте прошел дубок под парусом — еле заметной черточкой с косым белым крылом. Борис позавидовал тем, кто на дубке: пошли себе куда-то, и горюшка им мало; перебрасывают из порта в порт арбузы, дыни, помидоры, виноград… Поработают вволю на погрузке — и сидят себе, загорают, семечки плюют до порта выгрузки! Когда-то еще прихватит их погода, но, кстати, они ведь далеко и не ходят.

— Что же ты предлагаешь? — спросил он, побледнев. — Чтобы я пошел, выдал вас?

— Я этого не говорю. — Тищук тоже побледнел и поспешнее стал ковырять краску. — А только ты тоже какую-то неинтересную позицию занял. Нейтралитет! Какую-то Швейцарию изображаешь. Тут надо «или — или», понял? Посередке, да еще в одиночку, не устоишь.

Тищук, наконец, вытер измазанный палец о брюки.

— Вот ты рассуждаешь: не продавал бы, — продолжал он охрипшим, виноватым голосом. — Ну, хорошо, мы эти два месяца в героях ходим. На Доску почета повесили. А раньше-то ведь как было, когда на бычке прогорели? Мы и получки-то в глаза не видели. Только вот и удерживало на сейнере бесплатное питание. А у меня жена…

— Тем более, если жена, — тихо намекнул Борис. — А там и дети, глядишь, появятся. Головой соображать надо, а не…

Да, приятель отступился, отошел от Бориса еще раньше, еще в те времена, когда он «искал» жену. Искал он ее истово, по-хозяйски, хотя вполне мог походить в холостяках года три-четыре.

— Мне, — говорил он, — только чтоб честная была. Не из таких, которые тут в общежитиях. Эти в жены не годятся. Мне — чтобы она все по дому могла и собой чтоб симпатичная. Чтобы кругленькая.

И он нашел ее, симпатичную, кругленькую, чернявую. Нашел свою Маню как раз в общежитии, которого так чурался. Единственным утешением ему было то, что она хоть из общежития, но «честная».

Паня Тищук регулярно, с восторгом и удивлением сообщал всем, что Манечке «хочется глины» — у них, мол, у беременных, всегда так, сами не знают, чего хотят. Двумя днями позже он рассказывал уже о том, что глины Манечке перехотелось, но теперь ей жизни не дает запах не то чтобы глины, а прямо-таки навоза с глиной, из которого саман лепят («Вот так бы, — говорит, — и съела»).

Тищуку нужны были деньги. На пиво и на распашонки. А кому деньги не нужны? Разве Борис отказался бы от них? Не захотел бы купить себе приличный костюм, ну, там желтые штиблеты на каучуке?.. Тут все дело в выдержке. В том, на какие деньги покупать костюм. По справедливости ли человек их заработал. И как Панька этого не поймет? Тут же простая арифметика.

— Ну что ж, — сказал вдруг Борис, — попытаемся прикрыть лавочку. На тебя-то рассчитывать можно? На твою помощь?..

Тищук посмотрел на него исподлобья и уклонился от прямого ответа.

— Вон чего-то в кубрик нас зовут. Пошли, там

Колдун. Речу, наверно, будет толкать.

— Пошли, — неохотно вымолвил Борис.

Он сошел вниз и остановился у трапа. В кубрике собрались почти все рыбаки. Курили. Перебрасывались шуточками.

На столе стоял чугунок с картошкой и сбоку — алюминиевая, до краев наполненная хамсой миска.

Остюков разинул рот и швырнул туда половину разварной, поблескивающей зернами крахмала картофелины. Захватил щепотью хамсы — он ел ее, не обрывая голов, смачно разжевывая и жмуря от удовольствия глаза. Наконец дожевав, уперся плечами в шифоньерку.

— Уф! — выдохнул он и снял очки; были они с обыкновенными стеклами, и носил их Остюков единственно затем, чтобы немного прикрыть дужкой кожицу чуть выше переносицы, пульсирующую, как детский «родничок». — Уф! Аж вспотел. Так я вот по какому делу, ребяты… Ели вы красную рыбу? Приходилось вам?..

— Не ели! — вразнобой зашумели матросы.

— А в глаза видели?

— Не видели! — уже организованнее прозвучал ответ.

— А что? — спросил кто-то. — На рацион нам выдадут?

— Да не-е… Какой к черту рацион! Тут дождешься. Одним словом, сегодня ночью будем с красною рыбой. Я сказал — точка! Только держать язык за зубами.

Не было ничего удивительного в том, что рыбаки не ели красной рыбы и в глаза не видели осетра, белугу или севрюгу. Были они большей частью из глубинных полесских сел, из украинских местечек. И тут, на море, их «Креветка» промышляла только бычка да камбалу…

Матросы были заинтригованы.

— Ну, что-то отмочит наш Колдун, — ликовал, потирая руки, Мякенький. — Будет какая-нибудь авантюра!

Он не ошибся. В начале ночи «Креветка» вошла в пролив. Непроницаемый туман навалился на воду, белый и липкий, как молочный кисель. Стоило протянуть руку — и уже не видно было пальцев.

В такие ночи бредущие в море корабли жгут огни, помимо тех, что расплывчато мерцают на фок-мачте, по сторонам надстроек. Пронзительно завывают сирены. Матросы колотят в рынду. Не ровен час — можно столкнуться.

Но «Креветка» не зажигала своих огней. Не ревела на ней сирена. И вахтенный не терзал рынду до изнеможения. «Креветка» входила острым форштевнем в туман, как нож входит в масло… Тихо-тихо работала машина. На носу смутно проступал силуэт впередсмотрящего: столкновения все-таки опасались.

Но вот пахнуло от недалекой земли душным ветерком, и туман осел, порастаял, прижался вплотную к ночной стылой воде. Проступили огни — они казались запутавшимися в космах тумана звездами.

«А ведь это Тамань, — подумал Борис удивленно. — Какого все-таки рожна нам здесь надо?»

Он сидел на трюме уже давно, пожалуй, с тех пор, как сейнер отдал в рыбацком поселке швартовы и вошел в пролив. Поначалу Бориса, как и всех, заинтриговала таинственность, необычность рейса. Да и не могли не волновать молодого, очень молодого еще человека ночь без звезд, туман, и сейнер без огней, и приглушенное татаканье машины, и впередсмотрящий… Во всем этом ощущались и романтическая приподнятость и едва уловимый душок опасности.

Борис много на своем коротком веку почитал, и теперь лезли ему в голову и куперовский «Пенитель моря» и бесстрашные корсары, мерещились контрабандные черные юркие шхуны…

Да, да, что-то в эти минуты роднило «Креветку» с книжным, выдуманным и призрачным, миром. Ночной поход к берегам Тамани обрел притягательную силу, хотя умом Борис понимал, что затевается недоброе.

Он вспомнил слова Остюкова о красной рыбе, хихиканье Мякенького, многозначительные недомолвки боцмана… Рейс без огней, без полнокровного ритма машины, без мелодичного позванивания рынды оборачивался своей грязной стороной.

На сейнере становилось тревожно. Торопливо прошел мимо Остюков, бросил на ходу:

— Где багор? Крючки приготовили?

— Приготовили, — ответила темнота голосом боцмана.

Рядом неслышно присел Панька Тищук и скрестил на груди руки.

— Знаешь, куда пришли?

— Тамань, — вздохнул Борис. — Самый скверный городишка из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голоду, да еще вдобавок меня хотели утопить.

— Тебя, что ли, хотели утопить? — удивился Тищук.

— Да нет. Это Лермонтов. Помнишь, «Герой нашего времени»?.. А ведь здорово, что тут бывал Лермонтов! Вот как мы с тобой. Ходил, разговаривал с жителями, да еще какую чудесную подсмотрел или подслушал историю!

Борис говорил с вдруг вспыхнувшим воодушевлением, то ли завидуя в чем-то Лермонтову, то ли на самом деле поражаясь, что судьба занесла великого поэта в столь отдаленные и скучные края.

—Ты постой, — «Дернул его Панька. — Это я читал в школе, помню… А ты Догадываешься, зачем мы сюда?..

— Колдун, наверно, какое-то браконьерство придумал, — неуверенно предположил Борис.

— Хуже! — мотнул головой Тищук.

— Ну, что еще хуже? Не десант же он надумал высаживать для захвата Тамани.

— Не десант, понятно… — согласился Тищук и добавил тише, хотя поблизости никого не было: — Красную рыбу из колхозных ставников выгребем. Краснючка, понял?..

Борис вздрогнул. Несколько минут он молчал, шаркая по палубному настилу подошвой сапога.

— Так ты что, радуешься этому?

— Нет, зачем. Я не радуюсь. А только интересно, понимаешь ты, обставил это дело Колдун. Как в кино! Да и рыбка, говорят, вкусная…

Сейнер совсем заглушил машину и шел уже по инерции — тихо-тихо, так, что было слышно, как ворчит, скользя вдоль бортов, вода. Приближалась зона ставных неводов — ставников, — и не мудрено было влететь в сети, накрутить их на винт…

— Слева по носу ставник, — глуховато сказал впередсмотрящий.

«Креветка» легла право на борт и вскоре остановилась на неподвижной, спокойной воде.

— Подтягивай баркас! — вполголоса распорядился Остюков. — Живей, живей, ребяты, а то рассветет! Прыгай по очереди. Без грому, без грому…

Он повернулся, чтобы взять на трюмном люке свой крючок — недлинную палку с загнутым на конце железным острием, — и споткнулся о ноги Бориса.

— Кто тут? — наклонился он. — Ты, что ли, Ярошенко?.. Тищук?.. Почему в баркас не прыгаете?

Борис встал.

— А я и вам не советую прыгать.

— Это почему такое? Ты что-то, парень, темнишь. Вкалывать-то кто за тебя будет? Товарищи твои?..

Сбоку, как тень, поднялся Тищук и учащенно засопел.

— Незаконное дело вы затеяли, — сипло проговорил он. — Грабеж. Не согласны мы.

— Грабеж, — хмыкнул Остюков. — Грамотные, ничего не скажешь. Слова всякие знаете… А рыбку-то вы жрать будете, праведники?

— Не будем! — крикнул Борис. — Да и как бы вам самим она поперек горла не стала!

Остюков, по-видимому, не столько был озадачен бунтом Бориса, сколько поведением Пани Тищука.

— Не знал я, что ты такая балерина, — вымолвил он недоуменно, пытаясь рассмотреть Паню в лицо. — Ну как есть балерина!

Из темноты, с баркаса, донесся голос Захара Половиченки:

— А вы не обзывайте, товарищ капитан… И принуждать ни к чему тоже. Если разобраться, так ведь правду…

Остюков круто повернулся к баркасу, с минуту постоял в раздумье и бросил через плечо Борису и Пане:

— Сидите, праведники! Обойдемся.

Его растерянность угадывалась и по тому, что он ничего не ответил Половиченке, и по тому, с какой поспешностью спрыгнул он в баркас. Что ж, понятно: сегодня Тищук, завтра Половиченко, а послезавтра…

И все же Остюков увел баркас к ставникам. Все глуше доносился плеск весел.

Клочьями плыл туман. Плыл и плыл. К утру похолодало, и он опять поднялся выше, и в нем утонули верхушка мачты, нос «Креветки», в нем исчезли береговые огни.

Время сместилось. Борис уже не соображал, сколько он сидит на трюме, не вставая, — час, сутки, год?.. Сто лет?..

Может, и в самом деле там, за молочными разливами тумана, на замшелых береговых камнях Тамани дожидается контрабандиста Янко дивчина с русалочьими волосами, гибкая, как хворостина, изворотливая и упругая, как змея. И, может, уже бежит с горы навстречу Янко — слепой мальчик с мешком, в который сгреб, что под руку попалось: шкатулку, шашку в серебряной оправе и дагестанский кинжал странствующего с подорожной по казенной надобности офицера…

Борис крепко потер лоб, отогнал наваждение.

«Так нельзя, друг ситцевый. Так нельзя — ни два ни полтора. Надо знать, за что стоишь. И стать — так уж стать. До конца. Иначе худо тебе будет. Да и не только, дружок, тебе. Всем худо. До какой жизни мы этак докатимся?»

Из раздумья его вывел Тищук.

— Сдается мне, не испугался нас Колдун, — тихо сказал он. — На славу свою надеется. Авторитетом, сволочь, давить будет. Ребят науськает, коситься начнут.

— Не ной! Мне, думаешь, сладко? А только мне кажется, есть один путь: вот придем на базу и расскажем все начальнику. В парторганизацию пойдем! В горком! — возбужденно проговорил Борис, чувствуя, как с каждой минутой укрепляется в нем решимость бороться с Остюковым какими угодно средствами, не уступать ему, не сдаваться. — Хватит, о нем статьи писали! Пусть теперь ему статью припишут, Колдуну этому…

Паня рассудил по-другому:

— Он теперь месяц на базу не заявится. Рацион на борту есть, задание получено идти в Черное море, к берегам Кавказа…

— Только и его времени, что месяц. Перетянем на нашу сторону Половиченко, Мацневича — они хлопцы хорошие, — и ничего Колдуну с нами не сделать. Самовольничать ему не дадим. А рано или поздно мы его выведем на чистую воду.

В тумане послышались плеск весел и сдержанный говор гребцов.

— Эй, на сейнере, — позвал с баркаса боцман. — Держи осетра!

Но на сейнере осетра не подхватили, и он шлепнулся в море.

3

Борис еле открыл дверь кубрика. Ее прижимало ветром, она разбухла от воды, литыми глыбами обрушивавшейся на «Креветку».

Борис задохнулся — ветром забило рот, выжало из глаз слезы. Берет — «Жалко, новый был берет!» — сорвало с головы и унесло в море.

Несколько минут он стоял в проходе, судорожно сжав пальцами поручни. «Креветка» то и дело опрокидывалась в провалы между волнами, черпала бортами воду. Вода в шпигатах хрипела, и казалось, что сейнер захлебывается.

Шторм нагрянул, может, и не такой уж страшный, ко «Креветка» шла с трюмом, доверху наполненным ставридой. К тому же сейнер был не новейшей конструкции, когда-то сработали его из дуба, а не из сосны, и осадку он имел низкую: даже при малом волнении захлестывало.

Перед глазами Бориса мельтешила размочаленная швабра. Поднимаемая волной, она то распластывалась на ней вровень с бортом, то приставала к оголенной обшивке, будто приклеенная. У швабры был толстенный держак, сделанный из обломка багра, и удержать ее в руках стоило немалых усилий. Мякенькому когда-то попало от Остюкова за то, что он не удосужился малость обтесать деревяшку, когда привязывал к ней пеньковые шкертики. Мякенький не внял словам капитана-бригадира, и по общей лености швабра так и осталась неуклюжей, к работе малопригодной.

«Надо бы ее втащить на палубу, а то вечно болтается за бортом, — вяло подумал Борис и взялся за держак, привязанный к поручням, но толстый мокрый держак выскользнул из пальцев. — Заходим в порт обвешанные разным хламом. Людей стыдно».

Он еще раз попытался ухватить держак. Но когда резвая волна накрыла его с головой, он отскочил от борта.

Около трюма боцман с Тищуком откачивали помпой воду. У обоих были растерянные лица. Оба были мокры, по извилинам зеленых, твердых, как жесть, роб текли ручьи.

— Откуда вы ее качаете? — озадаченно спросил Борис.

— Откуда! Из трюма! Не видишь, что ли? — сердито ответил боцман и, на мгновение выпустив ручку помпы, вытер лоб.

Борис присвистнул.

— Не свисти! — строго сказал боцман.— На море не положено свистеть. Накличешь беду, свистун!

Борис поежился от пронизывающего ветра и нехотя отозвался:

— Ох, боцман… Ты как бабка столетняя… в приметы веришь.

Тищук переглянулся с Борисом. Как и предвидел Паня, сейнер уже долгонько не появлялся на базе. Рыбу сдавали где придется. Остюков помалкивал, но про себя что-то таил. Бориса он вообще не замечал, будто его и не было на сейнере. Торговлей больше не занимались.

— Что-то не убывает вода, боцман. А?.. — сказал Паня. — Течь, я думаю, появилась, а?..

— Какая течь? Типун тебе на язык! Говорю: плохо трюм задраили, волной плеснуло… — Боцман вздохнул. — Поменьше бы свистунов было…

Прошел час, может, два… Надвигались сумерки. Проступила первая звезда, изредка нырявшая в мутные, гонимые к берегу облака. И волны гнало ветром к берегу. И «Креветку». Берег был близко, совсем близко. Миль, может, пять. Или десять. А может, там, в рубке, напутали с курсом, и судно рыскало теперь наугад.

— Прибывает вода, — снова сказал Паня. Боцман промолчал.

— Рыбу надо выбросить, — угрюмо сказал Борис. — Да поживее бы. Ее тонн восемнадцать.

Борис почувствовал, что сзади кто-то стоит. Он обернулся и в упор встретился с узкими за стеклышками очков глазами Остюкова. Тот стоял под гакабортным фонарем.

— Ты чего тут паникуешь? — нахмурился он, и «родничок» на переносице дрогнул, запульсировал. — Никакой такой течи! Качайте подюжей! Вот он, берег. А за рыбу я в ответе, и нечего тут агитацию разводить. А то разбогател! Выбросить! Государственное добро выбросить! За это, знаешь…

Борис пожал плечами и решил сходить отдохнуть перед вахтой. Может, страшного-то и нет ничего. Колдун хотя и малоопытный капитан, зато рыбак завзятый, всю жизнь на воде. Должен соображать.

В кубрике надсадно гудела печка, и по темным углам растеклось смрадное, угарное тепло. Топили печку жидким топливом, распыляемым форсункой. И обычно поблизости, на полу, выстланном линолеумом, блестела соляра. Форсунка брызгала и плевалась. А внутри, в раскаленном чреве печки, грохотал и безумствовал огонь.

Борис поскользнулся на соляре и нечаянно обжег руку. Он метнулся в сторону от печки, прыгнул на люк, плотно прикрывавший отверстие в пайолах, — и вдруг снизу упругими фонтанчиками цвикнула вода.

«Черт побери! И тут вода! — подумал он смятенно и осторожно присел на койку. — А ведь так можно и утонуть…»

Вверху кто-то рванул дверь. Вслед за скатившимся в кубрик Мякеньким хлынула вода.

— Закрой дверь, ты! — крикнул Борис. — Мало воды, что ли?

Мякенький обессиленно навалился на столик и сказал икая:

— Ут-тонем… Ей-богу, ут-тонем! В трюме течь-Рыба… И штуртрос заедает. А Колдун б-бесится…

В кубрике, мечась между рундуками, захлюпала помутневшая жижица.

Борис одним прыжком достиг трапа. Повелительно бросил Мякенькому:

— Давай-ка наверх!

Мякенький послушно оторвался от стола. Сразу же около поручней Борис столкнулся с Остюковым. Тот собирался закурить, сунул в рот папиросу… Мякенький пробежал дальше.

— Обождите, капитан! — сказал Борис; у него как-то не выговорилось слово «товарищ». — Обождите! Надо выбрасывать рыбу, а то уже и в кубрике вода. Надо что-то предпринимать!

Остюков надвинулся на Бориса, прижал его к поручням. Жесткий отворот плаща капитана-бригадира больно задел лицо матроса. Борис отодвинулся.

Было что-то в облике Остюкова страшное, и Борис не мог понять, смеется ли бригадир, просто ли он не в себе…

Матрос стоял недвижимо, сжав кулаки, закусив губы.

Остюков меж тем отвернул полу плаща и достал спички. Воровато взглянул по сторонам, заслонился от ветра и резко чиркнул спичкой по коробку.

Подлый удар локтем, рассчитанный тонко и наверняка, опрокинул Бориса через бортовое ограждение. Он опомнился только в воде и сгоряча полизал рассеченную губу. Сапоги потянули его книзу, он торопливо посучил ногами, и сапоги, просторные, с запасом на пяток портянок, пошли ко дну.

Когда Борис вынырнул, «Креветка» уже отошла порядочно. Еле различимый в сумерках, Остюков смотрел на Бориса и по-бабьи взмахивал руками, как бы ужасаясь тому, что произошло, и не зная, что предпринять. Он ничему не ужасался и ничего не хотел предпринимать. Ведь силы в удар он вложил куда больше, чем требовалось для того, чтобы чиркнуть спичкой. И никто теперь не докажет, что Колдун утопил Бориса намеренно. Никто. Шторм. Смыло волной. При таком напряженном положении могли и не заметить.

Расправа произошла без свидетелей.

«Спишут за счет погоды!» — пронеслось в потрясенном мозгу Бориса, и он закричал, и охрип от крика.

Быстро темнело.

Поначалу Бориса удерживала на воде вздувшаяся проолифенная роба, но намок ватник. Он снял робу и ватник. Ватник тотчас утонул.

Что-то задело руку Бориса. Это была швабра, та самая швабра, которую он хотел недавно вытащить на палубу. Падая, он, наверное, зацепился за нее и оборвал. Теперь швабра могла ему пригодиться.

Борис руками и зубами оборвал на ней размочаленные веревки и приспособил на толстенном держаке скомканную вчетверо жесткую робу. Получилось нечто вроде плотика. Мысленно он поблагодарил Мякенького за необтесанный держак.

Придерживаясь за плотик, Борис поплыл. Он взлетал на гребни волн и проваливался вместе с ними. Ветер и вода несли его к берегу. Да, к берегу, потому что ветер дул вестовый, и впереди лежала земля. Вода жгла холодом, но была она не ледяная. Ставриду ловили на юге, и в начале октября тут еще купались.

Но день выдался ветреный, штормовой, и радости от неожиданной купели Борис не испытывал.

Он все же не растерялся. Ему уже случалось тонуть, подолгу оставаться в воде. Совсем недавно, месяца полтора-два назад, когда «Креветка» лежала в дрейфе близ Тендровской косы, Борис решил искупаться. Он тихонько нырнул и отплыл порядочно от сейнера, прежде чем увидел, что из трубы «Креветки» показался легкий дымок и она повернула в море.

Кричать уже не стоило. День и тогда выдался ветреный, а к тому же у Одессы дни вообще стояли холодные, хотя грело солнце.

Сцепив зубы, Борис повернул к косе. До нее оставалось мили полторы-две. Песок, раскаленный солнцем, издали жег глаза, как нестерпимый лезвийный блеск. Он доплыл до косы и ступил на песок, пошатываясь. Он шел на дымок костра. Рыбаки варили уху. Они были пожилые и ласковые люди. Они сказали ему: «Садись», — и придвинули глиняную миску с ухой из кефали. Кефаль лежала под блестками жира и лепестками луковок разваренная, белая, с ало-оранжевыми стрелками плавников. Ароматный дух простецкого варева ударил Борису в ноздри так, что закружилась голова. Он взял дрожащими руками деревянную ложку и склонился над миской.

Один из рыбаков, бородатый, кряжистый, крикнул в сторону шалаша: «Марья, хлебца парню! И помидоров захвати!»

Из шалаша вышла Марья. Борис почему-то не смел поднять головы, ему почему-то было неловко, но он видел по ногам, босым, загорелым, мускулистым, что она здоровая и молодая, эта Марья. Она протянула ему хлеб — черную ржаную краюху из муки грубого помола, пахнувшую домашней печью, золой и капустными листьями. Он смотрел на хлеб и на ее руку — пальцы у Марьи потрескались, набрякли в суставах, а твердые заскорузлые ногти стыдливо «зацвели» — много было на них белых крапинок, дарованных, как утверждают, человеку на счастье.

Борис знал, что Марья прекрасна. Иной она не могла быть. Он робко взял краюху и вдруг взглянул на девушку отчаянно и покорно. Он увидел обветренное лицо с тугими щеками, слегка вывернутые яркие губы, приплюснутый нос и тяжелые пшеничные, прямо-таки золотые волосы, собранные небрежным жгутом на затылке.

Борис потупился. Ему захотелось поцеловать мозолистую руку этой удивительной дивчины.

«Креветка» вскоре вернулась к косе, и Борис больше не встречал Марью.

…Он плыл неторопливо, стараясь сохранять силу, и полагался больше на то, что его пока поддержат палка с проолифенной робой, да помогут волны, да подгонит ветер. Он плыл, и так как надо было о чем-то думать, все равно о чем, но только не о постигшей его беде, то он и думал… о Колдуне, о «Креветке», о шести месяцах жизни на ней…

Прошло немало времени, и ему стала попадаться дохлая ставрида. В темноте хорошо было видно беловатое свечение ее животов и фосфоресцирующий блеск чешуи.

— Ага, — сказал он вслух, — вы все-таки выбрасываете рыбу. Вас все-таки допекло. Чтоб вы поутопли, сволочи!

Он так и сказал: «поутопли». Он думал о них грубо. Он не хотел, чтобы они благополучно доплыли. Нет. Он устал, замерз, холодом свело челюсти, и первые судороги подергивали ноги. Кажется, он погибал… Он погибал сам и призывал погибель на их головы. Это было бы справедливо. Он был не в состоянии уже сообразить, что утонет и «Креветка», утонут и Паня Тищук и Захар Половиченко…

— Ну и пусть! Пусть они утонут! — в исступлении шептал он деревенеющими губами.

Он изнемогал. Из рук выскользнула спасительная палка, и смыло волной робу, добротную зеленую робу…

— Доплыть бы до порта, — проскрипел он зубами, — до тех кубов, усеянных крабами.

В порту, у волнореза, были навалены огромные бетонные кубы, и всякий раз во время отливов их усыпали крошечные и желтоватые, как медные монеты, крабики. Крабов смывало, а они все лезли и лезли на гладкий замшелый бетон, будто им осточертела вода, опротивело море, будто захотелось им солнца…

Бориса сносило левее кубов, левее порта, и, может, это было даже лучше — не налетит в темноте прохожий корабль, не швырнет волной на бетонные углы, на высокую стенку волнореза.

Потом он как будто стал терять сознание. Но плыл. Почему-то мнилось, что там, на берегу, его должна встретить и протянуть руку с прилипшими к ладони крошками хлеба та красивая синеокая дивчина с налитой грудью, крепкими бедрами и тяжеловатой мужской статью. Та дивчина с Тендры…

И он плыл к ней, он ясно видел протянутую руку, и резал ему глаза ослепительный, снежный блеск песчаной кромки, проступившей в ночи.

А затем потянулась перед глазами нескончаемая, стылая, тупая желтизна. И опрокинулось черное небо.

Рушились миры. Сталкивались звезды. Огненноликие кометы влачили расшитые червонным золотом хвосты.

4

Рушились миры. Лбами сталкивались звезды. Кометы почему-то походили на пережженно-красные кирпичи с привязанными к ним бычьими хвостами.

Бред… Бред продолжался день, два… А на третий Борис очнулся и долго лежал, уставясь в аккуратно побеленный потолок. Пахло лавровым листом, лекарствами и чем-то приятно щекочущим — кажется, мандариновой сушеной коркой.

Борис осмотрелся. Рядом, на табуретке, стояли микстуры в зеленых бутылочках с ярлычками. Дальше, на столе, лежал кусок выделанной шкуры катрана — черноморской акулы; хозяин дома, очевидно, любил шлифовать дерево. Возможно, он был столяр… Или рыбак.

Борис отчетливо помнил комету с бычьим хвостом. Он силился сообразить, откуда вдруг у кометы взялся бычий хвост. И вспомнил. И усмехнулся.

В детстве отец рассказывал ему, как когда-то, еще до революции, в глухой деревушке, где он жил, солнечное затмение приняли за начало страшного суда. Затмение перешло в ночь. И всю ночь взбудораженные селяне жгли костры, молились и, ждали, когда свалится с неба камень с привязанным к нему бычьим хвостом… Вероятно, бычий хвост являл собою знамение сатаны, может статься, был его визитной карточкой.

В комнату вошла древняя старушка. Она горестно покачивала головкой.

— Очнулся, болезный?

Морщинистыми пальцами, обтянутыми сухой желтой кожей, она взяла с табуретки бумажку.

— Глони вот лекарство, дохтурша велела… Борис протянул за лекарством руку.

— И-и, болезный, чего-чего ты тут наговорил, бог тебе судия, — продребезжала она, пришепетывая. — Ты не с того будешь кораблика, что вот ноньче на мели затонул? Сказывают, «Креветка»…

— «Креветка»? — встрепенулся Борис.

— Ну, я и говорю… Проглони, проглони! Сказывала дохтурша — поможет. Простуда у тебя, вишь. И ослабление организьму.

— А люди, люди? — шепотом спросил Борис, чувствуя, как потеют у него руки. Слабость навалилась на тело, душная и непроницаемая, как плотное одеяло.

— Утопли люди, болезный. До единого утопли. Они, считай, на берегу уже были — ну, ночь, не приметили, вот стало «Креветку» ту на мели валять да обкатывать. Могло быть, они еще в море захлебнулись, бог тому свидетель. Тебя вот сынок мой подобрал на берегу, он сейчас на работе, сынок-то…

— Как утопли? — приподнялся Борис. — Не могли они, не имели они права утонуть!

Ну нет, теперь, когда он спасся, ему не хотелось и смерти тех, на кого он призывал ее еще недавно. Он хотел встретиться с Остюковым, чтобы, может, избить его, выругать, разоблачить… Что-то резко в нем надломилось, и свежий, еще кровоточащий излом должен был привести к возмужанию характера, к более зрелым и продуманным поступкам. Прежним он не мог оставаться.

Борис упал в подушки. Да, да, конечно, они утонули. Рыба, столько рыбы… Поздно спохватились. Понадеялись на Колдуна, и Колдун на что-то понадеялся. А Мякенький говорил, штуртрос заедало. Могло поставить сейнер боком к волне… Это конец. И все-таки он не хотел верить, что сейнер утонул. Не мог!

Днем он убежал из приветливого домика на берегу моря и пробрался в город на кладбище, где хоронили рыбаков.

Съехались их родные — матери, отцы, жены… Гремели оркестры, и рыдающие звуки похоронных маршей как-то не вязались со слепяще-праздничной медью труб.

Да, рыбаков хоронили с почестями, хотя таких похорон они не заслужили. Но стоило им благополучно добраться до порта и сдать рыбу — и встретили бы их тоже как победителей. В газетах написали бы о бригадире, что он-де провел судно сквозь шторм и ветер, через опасности и невзгоды, но не выбросил ни одной рыбы… И никто не пожурил бы его и не намекнул, что он рисковал сейнером, людьми… собой наконец! Победителей не судят.

Гремела праздничная медь, каждым клапаном отражая солнце. Таял случайный снежок, выпавший в штормовые дни. У обочины кладбища бежали говорливые ручьи, кружило в них щепки, жухлую траву, конфетные бумажки и цветы, цветы, веселые живые цветы из траурных венков.

Борис протиснулся сквозь толпу, подошел к раскрытым гробам. Вряд ли кто узнал бы его. Был он страшно худ и черен, а на плечах висел мешковатый пиджак бабкиного сына. Да он и не смотрел на людей, он не хотел видеть скорбных материнских глаз, не хотел видеть плачущих жен. Он не давал себя разжалобить — у него были свои счеты с покойниками.

Первым, кого он увидел, был Остюков. Капитан-бригадир лежал в гробу какой-то громоздкий, синий, с одутловатым, странно непохожим без очков лицом. И как ни неприятно было на него смотреть, Борис смотрел.

Ему горько подумалось, что капитана, который при жизни был сволочью, хоронят как героя. А он, Борис Ярошенко, знает, каким этот человек был на самом деле, кого он пытался из него, из Пани Тищука, из других матросов сделать… Но Борис не мог крикнуть об этом всем, всем, кто собрался на кладбище — и жене Остюкова и его матери, — не мог крикнуть не только потому, что это прозвучало бы кощунством, что могли бы и не поверить, но и потому еще, что не имел права на обвинения и упреки. В жизни растерявшийся, он глупо плутал между трех сосен. Деликатничал. Ребят боялся обидеть. А за ребят драться надо было, вот что! А теперь кричать ему о какой-то обиде и низко и бесполезно.

Он взглянул дальше, в конец длинного ряда гробов, ища глазами еще одно лицо и боясь его увидеть. Этого человека, Паню Тищука, он ни о чем не спрашивал, ни в чем не корил. Мертвый, он ни на что не дал бы ответа.

Борис увидел Паню, его синеватое, как у всех утопленников, молодое, доверчиво-спокойное лицо. Завиток волос надо лбом шевелился, как у живого. И у шевелящегося завитка нестерпимо блестели черные, гладко зачесанные волосы Мани, жены Тищука. Вдовы. Лица ее Борис не рассмотрел. Тупая боль сдавила его сердце. Он согнулся, как от удара, и незаметно выбрался из толпы.

Парень в душе прямой, он не хотел, да и не мог себе лгать. Ложь плохую сослужила бы ему службу. Он думал о себе так, как сказал бы о нем посторонний, но неподкупно правдивый человек. И не в первый уже раз Борис убедился в страшной истине: он тоже виноват в гибели сейнера, в смерти Пани Тищука и других рыбаков. Да, он… Он… Он!

. Все могло повернуться по-иному. Иными могли быть у «Креветки» трассы, иными рыбацкие жизни. Но Борис вовремя не схватил Остюкова за руку и никого, никого не попросил, чтобы ему помогли с капитаном справиться.

Он задыхался от стыда за себя, от стыда, что пудовым камнем лег на сердце. И горе, потрясшее его до глубины души, не могло вылиться в надсадном, звенящем, облегчающем крике.

Борис плакал беззвучно. Он шел, не разбирая дороги, все выше, выше… С гор налетал свирепый ветер, горячил щеки, сушил слезы…

А слезы текли. Текли и высыхали.

СЪЕШЬТЕ СЕРДЦЕ КИТА

Поселок Китовый, единственный на острове, насчитывал десятка три домов, включая службы и складские помещения. Он примостился на узкой кромке берега, за века отвоеванной Охотским морем у литых вулканических скал. Камни нависали над строениями грузно и внушительно, хотя не сулили обвалов: по расщелинам и выступам их крепко переплел вездесущий кустарник, въелась в самые поры цепкая трава.

Поселок нравился Ольге своей живописностью. Когда случался штиль, вода залива, носящего имя какого-то путешественника, становилась зеркально гладкой, и в ней отражались заросшие курчавым ольшаником обрывы, дряхлый вулкан, будто гранатовым ожерельем схваченный у кратера бугорками шлаков, трубы китокомбината…

Говорили, что пограничники с дальних застав отзывались о поселке с явной завистью и вожделенно: «О, наш Сингапур!»

Ольга знала, что Китовый — место далеко не худшее на Курильских островах. Поначалу она с трудом переносила густую вонь, волнами расходившуюся от мутно-багровой воды, начиненной вздувшимися внутренностями китов, от жироварного цеха.

Ей говорили, что к запаху можно привыкнуть, и она в конце концов постаралась привыкнуть. Она даже рискнула спуститься в жироварный цех, но к горлу подступила тошнота — от больших клокочущих печей исходил удушливый чад, готовая продукция отдавала едкой горечью.

Народ в поселке подобрался сплошь крупногабаритный, хриплоголосый. Эти парни, знающие себе цену китовики, немножко рисовались своим делом, близостью к морям и океанам, довольно большими в разгар сезона заработками. Они отпускали дурацкие окладистые бородки. Их бутафорские сапоги были подбиты острыми шипами, чтобы не поскользнуться на слипе.

Этими шипами они попирали островную землю и полы общежитий. Ольга почти физически ощущала их топот в столовой, где работала: шипы вонзались в дерево со скрипом, дробя щепу…

Ничто в поселке ее особенно не удерживало, могла бы уйти к рыбакам, с которыми работала зимой, но она и приехала-то на остров, как в отпуск, —- чтобы отдохнуть от качки, от пронзительных ветров, от сырости. Кто-то уезжает для этого в Гагру, а для кого-то может быть хорошим и маленький клочок земли, затерянный в середине Курильской гряды. Кроме того, она здесь работала. Она привыкла к постоянной, бессменной работе с детства. И, кроме того, она жалела Геннадия…

Геннадий недавно окончил университет, и невезучая кость при распределении упала цифрой, означавшей Курилы… Он не напрашивался сюда, но и не пустился «по инстанциям», чтобы остаться на материке. Здесь по крайней мере предполагалась обширнейшая практика. Здесь было чем заняться инспектору по рыбо- и китонадзору.

Ольга не сразу обратила на парня внимание: мало ли их ходит в столовую! Но он плохо, без аппетита ел. Конечно, выбора особого не представлялось: консервы, да и то большей частью свиная тушенка…

Однажды она не утерпела, подошла к нему.

— Хотите, я вам закажу кальмара? Я сама его сделаю. Хотите?

Геннадий поднял голову — у него были светлые, чуть с зеленцой, глаза и очень бледное лицо. Воротник форменного кителя отчеркнул на шее красную полоску.

Упорно глядя на нее, Геннадий внятно и с удовольствием выговорил:

— Пусть его кашалоты едят, вашего кальмара.

— Почему же кашалоты? — обиделась Ольга.

— Они от такой еды набирают в весе. Это их любимое лакомство. Но — увы! — не мое…

За соседним столиком китообработчики шумно доедали отварную вермишель, вспоминая при этом давнюю попойку.

— Ну, забурили мы два по двести и еще шампанского, — как шмель, гудел долговязый человечина с рыжей бородой, — показалось мало…

Приятель подтолкнул его.

— Что вспоминать? Ты бы подошел к ней, к Олюхе, у нее в загашнике должна быть… Какая же она буфетчица, если не припасла, чем горло промочить морскому человеку?

Долговязый подозвал Ольгу к буфету, ощупал глазами ее грудь, обтянутую кофточкой из декоративного шелка.

— Какая ты сегодня… как бы это выразиться… нарядная. Вся в цветах. Гм… — Он растопырил пальцы до размера стопки. — По махонькой по случаю хорошей погоды, а?.. Неужто не найдется для таких красавцев?

— Это в магазине, — жестко сказала Ольга.

— Не продают в магазине, — сокрушенно качнул головой бородач. — И у тебя, значит, сухой закон?

— Значит, сухой.

— Небось своим-то… из-под полы…

Ольга смерила его презрительным взглядом — от рыжей бороды до разношенных порыжелых сапог.

— Небось своим — конечно.

Детина рассердился. Он взглянул на себя и вдруг повел, подрожал плечами, как увешанная монистами цыганка. Казалось, он вот-вот выкинет этакое коленце, этаким чертом пройдется по столовой.

— Да в мои-то годы… с моим туда-сюда — и сухими консервами давиться?!

— Ничего, Витенька, — успокоила его Ольга и засмеялась, — не подавишься. Не такая у тебя телесная конструкция.

И, оставив обескураженного китообработчика (с его выходками она уже была знакома), Ольга подошла к столу Геннадия. Он смотрел на нее все так же внимательно, чуточку даже настырно.

Она проговорила, как бы оправдываясь:

— Вот уж безобразие! Наш торг завез сюда на миллион рублей вина и всего лишь на триста тысяч продуктов!

Геннадий искренне подивился:

— Что вы? Но ведь и пьяных не видно!

— Это потому, что вино продают по субботам и воскресеньям. В такие дни ими хоть пруд пруди.

— Да, да, верно. — Геннадий повернулся к ней вместе со стулом, глаза его блеснули. — Но надо же как-то протестовать. Бить тревогу, что ли… Как же можно молчать?

Ольга пожала плечами, осторожно взяла вилку из его руки.

— Вы думаете, это просто? Там, на материке, были свои расчеты, балансы… И хотя я человек маленький, а тоже выступала, когда было профсоюзное собрание. Да что толку?..

Ольга понимала, что говорит неубедительно. Не может быть такого «баланса», чтобы вместо продуктов населению предлагали в подобной «дозировке» вино, спирт…

Понял несостоятельность ее полуоправданий и Геннадий. Чтобы вывести Ольгу из затруднения, он покорно сказал:

— Ну, несите вашу каракатицу. А то я действительно проголодался.

Как-то он заглянул в столовую перед самым закрытием.

— Поздненько вы, — сказала Ольга. — Что будете есть?

Он запустил пальцы в русые вихры, взметнувшиеся над бледным лбом, и грустно просмотрел меню.

— Кабачки, нарезанные кружочками, консервированный гуляш, окунь, отварной рис. Еще компот… И это все?

— Вы пропустили сердце кита. Съешьте сердце кита.

Геннадий снисходительно усмехнулся одними губами и перестал мять вихор.

— Когда-то, сразу после войны, я ел китовые консервы. Знаете, тогда они мне показались вкусными. Время было такое, что ли.

— Наверное, время, — согласилась Ольга. — Но сердце кита — это на самом деле очень вкусно! Вы только попробуйте, вас за уши не оттянешь.

Он недоверчиво спросил:

— А вы пробовали?

Ольга покраснела, и руки у нее покраснели, и она поспешно сунула их под передник.

— Нет, не пробовала. И пусть не покажется вам это смешным. Я всегда считала — не знаю почему, — что это еда мужчин. Что от такой пищи у мужчин должны проявиться черты мужественности, какие-то положительные качества. — Она спохватилась. — Я не кажусь вам странной?

Он и вправду смеялся. Впервые за много дней Ольга видела, как Геннадий смеется, какие у него ровные, чуть темные от табака, зубы, какой он, в сущности, простой и безобидный.

— Кажетесь, ей-богу, кажетесь и странной и смешной. — Геннадий присел поблизости у стотика. — Но сердце кита после такой рекламы я отведаю обязательно. Пусть дадут порцию побольше. И потом… и потом вы не откажетесь побродить со мною? Вдоль поселка, по берегу…

Она пожала плечами: пожалуйста. Но глазами сказала больше: да, конечно, с удовольствием.

Теряя равновесие на обглоданных прибоем камнях, покачиваясь и осклизаясь, она впервые шла у самой воды, не пугаясь ее отталкивающей окраски, ее муторного запаха, не затыкая уши от надсадного крика глупышей. Она только сказала:

— Ну и душок!

— Представьте себе, — заметил Геннадий, — что мы должны быть благодарными этим надоедливым глупышам. Облепляя внутренности китов, они, как маленькие, но мощные сепараторы, перерабатывают в сутки до пяти килограммов разной этой требухи. Каждый! Без глупышей мы, наверное, задохнулись бы…

— Я им благодарна, — чопорно поклонилась Ольга.

Имея такого гида, она с любопытством ходила по слипу. Слип был покрыт китовым, смешанным с кровью жиром. Чтобы не поскользнуться, приходилось держаться за руку Геннадия.

Он почти силой заставил ее влезть в разверстую пасть кита, будто свалянной шерстью покрытую костяным ворсом, и щелкнул затвором фотоаппарата.

— Любая девушка позавидует такому снимку. Ольга счистила с плеча пятнышко.

— Пусть приезжает сюда, — заметила она резонно. — Ведь любой девушке это доступно.

Потом их без церемоний прогнали, и они наблюдали издали, как на стебель хвоста очередной жертвы был надет строп и вся туша медленно, без рывков, поползла вверх по слипу. Вообще весь процесс разделки кита — будь то финвал, сейвал или кашалот с кожей, как дубовая кора, с рылом, похожим на обрубок бревна, — показался непостижимым по быстроте и красочным зрелищем.

Засверкали в воздухе длинные и острые, как секиры, фленшерные ножи. Вот уж подрезали голову кашалота, и масленой струей хлынула кровь — и тот самый длинновязый «Витенька», с которым спорила Ольга в столовой из-за вина, зычно крикнул:

— Вира голову!

И лебедка с помощью троса легко отвернула голову, в которой сально засветился белый спермацет. Ее все еще подсекали ножами — слышался треск хрящей в позвоночном столбе.

— Вира сало!

И тросы с хрустом (так хрустит спелый арбуз, вспоротый ножом) отодрали громадные полосы сала, обнажив слои жил, крест-накрест, подобно груботканому полотну, опоясавших туловище.

— Вира мясо!

И кровавые многопудовые куски его тотчас были оттянуты в сторону.

И потом юзом, стремительно набирая скорость, помчались вниз белые, розовые, зеленые внутренности, шибающие в нос острым парным духом. От плюхнувшейся в воду массы булькнул и грузно опал фонтан.

— Раньше я не могла смотреть на такие вещи без содрогания.

— А теперь?

— Теперь? Ну, теперь я даже вижу определенную картинность, будто все это пишется перед глазами кистью старого мастера, какого-нибудь обжоры…

— Обжоры-фламандца, — согласился Геннадий. — Удачная характеристика. Да, но парни-то какие! Этакую глыбу — и они ее располосовали буквально за несколько минут! Красиво, слаженно, легко!

Ольга отвернулась и пробормотала:

— Биллибонсы.

— Что, что вы сказали? — засмеялся Геннадий.

— Я сказала — биллибонсы. Это у Стивенсона, кажется,, в «Острове сокровищ» есть такой пират, которого хватил в конце концов удар, — Билли Боне. Посмотрю я вот на здешних парней и нахожу одно только для них слово — биллибонсы. Одни их пиратские бородки чего стоят. А вон тот верзила, с которым я, помните, в столовой повздорила, — он у меня Главный Биллибонс.

Геннадий улыбнулся, потом нахмурился. Он был высокий, даже чересчур. Ольга смотрела на него снизу вверх.

— Они, мне кажется, не заслужили подобной классификации.

— Грубые они. А это, как известно, никому не должно прощаться.

— Ну, знаете… — Геннадий поднял голыш и швырнул его далеко в море, туда, где багровая вода сливалась с белесой, чуть зеленоватой. — Тогда можно поискать более благовоспитанное общество. У меня, скажем, служба, необходимость. А у вас что? Почему вы здесь?

— Не знаю почему. Я их, должно быть, люблю и таких, этих смешных биллибонсов. Я им говорю: ешьте сайру, потому что в ней много железа…

В тон ей Геннадий добавил:

— Ешьте сердце кита.

— Ешьте сердце кита! — не желая замечать насмешки, убежденно отозвалась девушка. — И пусть впитает ваш организм больше железа, фосфора, йода, — пусть впитает и усвоит столько, сколько положено человеку, чтобы стать сильным.

— Да. И вы превратитесь в голиафов, в былинных героев. — Геннадий остановился, и резко прозвучали его слова: — Ну, предположим. Но почему вы сами не отведаете сердца кита? Станете героиней, станете… кем вам хочется стать?

Может, самым странным и необычным в этом разговоре было то, что велся он всерьез, каждое слово принималось за чистую монету и стоило чистой монеты. Разумеется, Геннадий немного насмешничал, подтрунивал над девушкой. Но Ольга слегка даже нервничала и волновалась.

Они углубились в остров. В этом месте перешеек был настолько узок, что с одной стороны доносился могучий прибой Тихого океана, а с другой — ворчливые всплески Охотского моря.

— Вы задели больное место, — нехотя и далеко не сразу сказала Ольга. — Вы, наверно, знаете, что я была в блокаде?

— Слышал от вас же.

— Потом нас вывезли. В конце концов мы очутились с мамой на Кубани, но там попали в оккупацию. После войны я работала в колхозе звеньевой — наполовину еще горожанка, наполовину уже крестьянка. Работала, наверно, хорошо, и звено было дружное, и из меня стали делать героиню.

— Ну да? — недоверчиво покосился на нее Геннадий. — По правде сказать, я чего-то недопонимаю.

— Ах, тут нечего понимать! Нашему звену давали лучшую землю, больше удобрений, исправный транспорт — конечно, в ущерб другим звеньям. Меня должны были бы представить к Герою, уже оформляли разные там документы, потому что рекордный урожай был, как говорят, налицо. И, как говорят, оставалось только убрать его вовремя и без потерь. Вот тут-то я и сбежала от незаслуженной славы, от всего незаслуженного шума… — Ольга вздохнула, переживая давнишнюю быль. — Меня не отпускали, конечно, уговаривали, улещали. Тяжело было председателю колхоза отказаться от «собственной» героини. На самом деле, в других колхозах они были, а в нашем не было. Но я не могла так, понимаете?.. Никакой героиней — внутренне, по своим качествам — я не была. А меня делали ею искусственно. Уж не знаю, характер я показала или бесхарактерность — скорее последнее, — но я ушла из колхоза.

Геннадий сосредоточенно дымил папиросой. Высокий его лоб бороздили некрасивые морщины. Уголок рта страдальчески кривился.

— Скажите, это плохо, что я из «героев» ушла в буфетчицы, в повара?.. Скажите, плохо?..

Он ничего не мог сказать. Он зябко передернул плечами.

— Но вот послушайте, как это случилось. Я ведь тоже была в те годы боевой. Мальчиковую прическу носила, когда ее никто еще не носил и моды такой не было. Приехала я на Камчатку — чтоб подальше, чтоб забыть все и чтобы доказать что-то самой себе, именно самой себе! Заявилась в управление тралового флота. Увидел там меня капитан один. «Добро, — говорит. — Хочешь коком?.. Коком возьму». А больше меня никем не брали. Что было делать? Сказала — хочу. Сказала — и не жалею. Меня еще мама кое-какой кулинарии учила, пока была жива. У, нас семья до войны была известная. Папа — доктор наук, за границу ездил. Короче, умели в нашем доме готовить, только я это плохо помню, мне, должно быть, кулинарные способности по наследству передались. Я рыбакам — не верите? — как закачу фаршированного осьминога с шоколадной приправой, что тебе в лучших домах Парижа и Барселоны. Пожалуйста! Или нарезанную ломтиками каракатицу, запеченную в тесте. Мои едоки пальчики облизывали. Не верите?

— Почему, верю, — сказал Геннадий. Он вспомнил, что уже ел каракатицу Ольгиного приготовления, хотя и не запеченную в тесте. Не сообщи она ему заранее об этом, он принял бы блюдо за какой-то неведомый деликатес.

Ежась от вечернего туманца, Ольга глуховато и монотонно продолжала:

— Иногда мне кажется, что я не нашла своего места в жизни. Что я такая и разэтакая. А иногда я, наоборот, убеждена, что вот оно, мое место,— море, суда, плавучие и береговые китобазы, среди этих биллибонсов, — и что против них я должна драться, и что с ними я должна дружить. Правда, последнее у меня не всегда получается. Это потому, что я злая…

Они не заметили, как возвратились в поселок. Стало ветрено. Еще ниже пал туман. Лампочки на столбах расплылись мутными пятнами, они как бы висели »в воздухе сами по себе, подобно белесым солнцам, отъединенные от всего для глаза привычного. Таинственно журчала вода — она срывалась со скал, со снежных заплат, которыми пестрели окрестные сопки, бежала между корневищ ольшаника. Этой водою был жив поселок. Люди направили ее в трубы, разогнали по колонкам. Но где она оставалась свободной, там продолжала петь свою постоянную, никому не подвластную меланхолическую песню.

— Так что же, и ордена вам не дали? — спросил вдруг Геннадий.

Ольга посмотрела на него изумленно и с сожалением.

— И ордена не дали. А за что, собственно, орден?..

— Ну, все-таки…

— Только за «все-таки» ордена не дают.

Уже через неделю Ольга знала уйму разных разностей о китах. То есть она и сама могла бы кое-кого просветить насчет того, что самое чудесное сало у пищевых китов ушное, содержащееся как бы в мешках вокруг ушных раковин, — оно не дает запаха рыбы. На нем можно жарить не только мясо, котлеты, но и хворост, сдобу. Она знала, что в августе сейвалы едят много рыбы и мясо у них в эту пору пахнет ею, а вот кашалот потребляет преимущественно головоногих моллюсков, и сердце у него нежное по вкусу. Ах, да что там, был бы только кит свеженький, кондиционный!..

Но для Ольги было новостью, например, что в вонючей пищевой муке, получаемой после перемола костей и мяса, содержится до шестидесяти процентов белка и килограмм такой муки стоит дороже самой лучшей пшеничной.

В чистом виде никакая тварь ее не станет есть, но, если добавлять ее понемногу в корм, у птиц увеличивается яйценоскость, у скота — привес.

Геннадий сказал, что недавно Швеция хотела купить у нас этой муки, но ей пришлось отказать, потому что вся она разошлась на внутреннем рынке.

О китах через неделю она знала все или почти все.

Через две недели она знала кое-что и об инспекторе рыбонадзора (он был неразговорчив и скрытен) и даже смотрела у него коллекции раковин, а заодно уж множество стереофотографий.

С этой диковиной она столкнулась впервые. На особой подставочке Геннадий ребром к ребру закрепил две тускловатые с плоскостным изображением фотографии. И в увеличительном стеклышке — стоило только найти правильный угол зрения — невыразительный снимок вдруг обретал стереоскопичность, в фотографии появлялась глубина, многоплановость, деревья, кустики, камыши у реки как бы шевелились и дышали, каждая веточка сама по себе становилась настолько живой, что ее хотелось тронуть рукой.

Иногда и пустяк способен взволновать, если он что-то говорит сердцу. Ольга повернула к хозяину раскрасневшееся лицо и сказала шепотом:

— Здорово! Вы молодец. Вас все интересует. — Оробев и как-то стушевавшись в непривычной обстановке, она внимательно посмотрела вокруг. — И книги у вас какие разные. А я только художественные читаю, да еще разве по кулинарии.

Геннадий тоже оробел: в том, что он увлекался стереофотографией, не было никакой особой заслуги.

— Хотите, я вас научу?..

Она округлила глаза и замотала головой. Геннадий поспешно уточнил:

— Это очень просто, Оля. Главное, найти точку съемки, и потом от точки…

— О-ой, не надо-о, — жалобно протянула она. — Я ведь все равно ничего, ничего не пойму. Это вам кажется, что просто. Я же вижу, что вовсе это не просто.

Ольга была у Геннадия один только раз, любопытства ради. Правда, они часто прогуливались. Но жаль, что вечера были туманны, что белая мгла окутывала все вокруг: каждую живую душу, каждый безгласный предмет — липко и плотно, будто в вату упаковывала.

Но бывали другие вечера, бывали иные ночи.

Бывали ночи, когда почти натуральная луна Куинджи, наперекор всему перекочевав сюда с Днепра, висела в ненатурально высоком, звездном и звенящем, отороченном кованым серебром небе. А скифские бабы лавовых нагромождений, такие угрюмые днем, выступали тоже при полном параде, и их подагрические загогулины окружал легкомысленный нимб…

После кино в одну из таких ночей Ольга немного постояла у своего дома, обозревая притихший, как бы вросший в берег комбинат, о чем-то помечтала и ушла спать.

Разбудил ее легкий стук в окно.

«Геннадий», — подумала она и, запахнув на груди простынку, белая, как привидение, подошла к окну.

Точно, это был он. Несколько секунд Геннадий безмолвно вглядывался в окно, будто видел в нем нечто непривычное, поразившее его до немоты. Потом поманил пальцем — выходите, мол…

Ольга торопливо оделась и вышла.

— Грешно спать в такую ночь.

— Да, легко вам говорить. А мне с раннего утра на работу.

Он нерешительно кашлянул и потоптался на месте.

— Сейчас, в окне за темным стеклом, вы показались мне геммой, оттиснутой в драгоценном черном камне.

Ольга помолчала, вздрогнула от озноба. Ей приятны были эти слова Геннадия, хотя она и не знала, что такое гемма. Она была прямой девушкой, и она сказала:

— Я не знаю, что такое гемма. — А когда он объяснил, добавила: —Так бы и говорили, что брошь. Гемма… Красивое слово. И еще эта, как ее, камея, да?.. Но только какая же я вам гемма?

Они побрели куда-то к морю, изредка в такт шагам сталкиваясь плечами. И эти молчаливые шаги, эти нечаянные касания плеч были весомее, значительнее, определеннее слов.

И ночь действительно была хороша, из тех, какие выпадают на долю острова за год одна-две…

Теперь скалы и небо разграничивало уже не строгое серебро, как поначалу, когда луна висела низко, а золотая, искристая, зыбкая канитель. С этих скал, от этого неба нисходили могучие токи воздуха — дневную вонь они прижали к воде, отодвинули в море, и чудовищно запахло освеженными клейкими листьями ольхи. Этот запах способен был лишить разума в той же степени, что и какая-нибудь баловница благодатных почв мята или маттиола.

Геннадий резко остановился и резко повернул к себе девушку, запрокинул ее лицо.

Она вывернулась, больно оцарапав его пуговицей подбородок.

— Это вы зря, Геннадий, — сказала она тихо и как бы даже без осуждения. — Все-то вы испортили. Решительно все!

Ей почему-то стало так обидно — за то, что испорчена ночь с этой изумительной канителью по скалам, с этим очищенным и терпким запахом ольхи, с причудливыми бабами вкривь и вкось нагроможденной лавы, стало обидно за него. Вздумалось ему — взял, повернул, полез целоваться, будто она какой-нибудь столб неодушевленный, будто случайная какая-нибудь…

Укоризненно качнув головой, она повернулась и пошла домой. А он остался стоять позади, подавленный и, наверное, пристыженный. Она ему и слова не дала сказать в свое оправдание, да и что ему говорить?!

С Геннадием она теперь не встречалась. А зря. Ему было трудно по службе, ему было неуютно на острове… Он привык к большому городу, жил в достатке, его оберегали от болезней и бед. Его успокаивали, если случалась неприятность, и сулили добрые перемены. Что ж, он ждал этих перемен, ждал необычно увлекательной жизни, необычно красочной обстановки, знакомства и общения с необычно предупредительными людьми.

И кое-что, если не все, ему действительно выдали, а он не мог даже толком осмыслить этого и оценить. Он слишком сыто и беззаботно жил — и ему нелегко теперь было за небогатой едой, за повседневной неустроенностью рассмотреть общий фон, глубинный смысл, широкую перспективу нового своего бытия.

Но он тщился рассмотреть этот общий фон, он пытался постичь глубинный смысл того, что происходило вокруг, что непосредственно его задевало, что требовало его участия.

Не оттого ли он казался иной раз каким-то потерянным, иногда же попросту жалким? Ольга угадывала его состояние в общем верно. Ну что ж, он сам виноват…

А потом он надолго пропал, ушел с китобоями в море. Это случалось и прежде, но всего на день, два, три…

Корабли возвращаются рано или поздно, хотя и не всегда. Вернулись и китобои, с которыми уходил Геннадий.

Ольга повстречала их в столовой.

За столом эти скитальцы морей вели себя шумно и в выражениях, как правило, не стеснялись. Если Ольга не бывала занята с посетителями,, она одергивала остряков. Но сейчас, отпуская хлеб и консервы, конфеты и сдобу, стуча костяшками счетов, она едва успевала прислушиваться к разговору китобоев. А разговор ее встревожил.

Они бессердечно потешались над Геннадием. Ольга смутно уловила, что он действительно оплошал, оказался в своем деле явно не на высоте.

Когда китобоец вошел в стадо кашалотов, гарпунер (один из тех, что сидели за столиком) сказал Геннадию:

— Если ты такой специалист, акты на нас составляешь за каждую ошибку, становись и определи, какого кашалота бить. Для меня, к примеру, все на одно лицо. Какого скажешь, того и убью.

Геннадий выбрал одного — это был недомерок. И еще дважды он ошибся.

Теперь китобои над ним хохотали.

Ольге стало стыдно за этих людей. Будто Геннадий не делает общего с ними дела. Будто не заботится о том, чтобы этим же самым весельчакам было что бить завтра, через год и через десять лет. Будто у него какие-то личные капризы, а не государственный интерес. Ну да, он ошибся, у него нет опыта. Но эти-то — они знают, какой кашалот годен для убоя, а какой нет. У них свои приметы, и глаз наметан остро, они же сразу увидели его промах. Они знают и видят, но хитрят. И потешаются над парнем, который только что от учебников оторвался. Это легко — потешаться. Но это бессовестно.

У Ольги не было времени испортить самодовольной компании аппетит. Но Геннадий… с ним надо повстречаться, ему нынче неспокойно, как, может, никогда до этого. Вот он даже в столовую не пришел.

После работы она пошла в магазин купить чая и варенья. Ей встретилась приятельница — лаборантка с китокомбината — и со смешком, блестя глазами, сообщила:

— Знаешь, Олька, наш инспектор в море как опростоволосился… Теперь не знает куда глаза девать. Ребята по ошибке убили недомерка — так он прошел мимо и будто не заметил. А раньше-то придирался к каждому пустяку. — Помедлив, она добавила с легким испугом: — Говорят, китобои грозились избить, если что…

— Ну… избить, — бесстрастно проговорила Ольга, внутренне напрягшись. — Избить — это в наше время не просто. И на драчунов управа найдется.

Уже не слушая приятельницу, она смятенно подумала: «Геннадий прошел мимо! Да как он мог? Отступился от обязанностей своих, от убеждений?.. Может, сплетня, а может, и правда. А может, и струсил».

В магазине она его увидела. В очереди перед ним кто-то покупал спирт.

— Мне тоже спирту, — сказал Геннадий. Продавщица робко взглянула на него. Для нее это было новостью.

— Вам… тоже спирту? — нерешительно переспросила она.

— Да. — Нечаянно обернувшись, Геннадий встретился с прямым взглядом Ольги. — То есть… не нужно. Извините, пожалуйста. Извините.

Так и не купив ничего, он круто повернулся и выбежал из магазина.

Может, это было некрасиво и безнравственно — Ольга в такие тонкости не вдавалась, — в тот же день она пошла к Геннадию.

Он не удивился ее приходу.

— Садитесь, — подвинул ей табуретку.

Он похудел и, казалось, повзрослел. На шее уже не было красной полоски — ее покрыл загар.

— Я принесла вам спирту, — сказала Ольга. — Мне подумалось, что там, в магазине, вы постеснялись меня. Вы не стесняйтесь, пейте.

Как бы защищаясь от неожиданного выпада, Геннадий взмахнул рукой.

— Я не пропойца какой-нибудь. Но иногда глоток спирта необходим, как в жажду глоток воды.

— Ну и глотните.

— Нет. Теперь уже ни к чему. Жажда прошла. За окнами стемнело. Он щелкнул выключателем, загорелся неяркий свет.

Потом он стал перебирать бумаги на столе, явно тяготясь присутствием Ольги. Она это чувствовала. Что ж, она понимает. Она уйдет. Но пока еще не были сказаны какие-то все объясняющие слова. А их надо было сказать.

Силясь перебороть неловкость, она не впервые уже стала разглядывать книги на самодельной этажерке. И не впервые уже она подивилась склонностям хозяина. По книгам их нельзя было определить. Книги сбивали с толку. Геннадий интересовался «Воспоминаниями о развитии моего ума и характера» Чарлза Дарвина, «Борьбой самбо», «Грамматикой и словарем-минимумом языка эсперанто», «Школой шахматной игры» Пауля Кереса, заглядывал в справочники по высшей математике и в курс радиотехники…

У Ольги голова пошла кругом от пестроты названий.

«Да, а пока, — подумала она, — пока он следит за развитием чужого ума и характера, он проходит, даже не взглянув, мимо кита-недомерка. Это тоже развитие характера, но только в какую сторону?»

Она равнодушно взяла с полки книгу и равнодушно прочитала на обложке:

— «Ди лайден дес юнген Вертерс». Гм… «Страдания юного Вертера» Гёте.

Геннадий оторвался от бумаг и обрадованно спросил:

— Вы знаете немецкий?

— О, ну да, конечно, — усмехнулась Ольга. — В пятом или шестом классе, года через три после войны, когда учителей не хватало, к нам в станицу прислали одного… Он сразу заявил, что, мол, ребятки, немецкий язык я знаю плохо. Ну еще там, как перевести «Вир бауэн тракторен» и «Анна унд Марта баден», я знаю. И про стол, про нож и окно я знаю… Потом его разжаловали в физруки ; я тогда была уже, кажется, в седьмом. — Ольга приподнялась, встала в позу, нахмурила брови. — Он спрашивал нас, этот, черт бы его взял, учитель: «Что такое тактика?» Но мы молчали, и он отвечал сам: «Тактика — это такая навука, которая приказыват: хошь не хошь, а ползай!» Геннадий засмеялся.

Ольга водворила книжицу Гёте на ее законное место и нехотя сделала вывод:

— Вот и у меня знания немецкого языка на том же примерно уровне, что у того «физрука». Так получилось, что с восьмого класса я вообще ушла. Хвалиться тут, конечно, нечем. Это просто к слову пришлось.

Уже собравшись уходить, Ольга в упор, как это она иногда умела, задала вопрос:

— Это правда, что вы сегодня прошли мимо недомерка и даже бровью не повели? Будто это вас и не касается, а? Это правда?

Геннадий всегда немного сутулился. А сейчас на него неприятно было смотреть. У него будто что-то сломалось внутри.

— Правда, — глухо и без вызова сказал он.

— Что же вы так?.. Это же — ну, долг ваш, работа ваша, для этого вас сюда послали и деньги вам платят.

Геннадий не выдержал, сорвался на крик:

— Ну, послали, ну и что же?! Послали и оставили наедине со всеми этими… штуками. А что я один могу? — Он сказал тише, уже взяв себя в руки: — Приходится кое-что и не замечать, проходить мимо.

Ольга стояла и качала головой.

— Ах, бедненький… Нянька понадобилась?

Ей нравился этот парень. У него было тонкое интеллигентное лицо, большие серые глаза, прямой нос с нервными ноздрями. У него были такие потешные вихры. Она думала, что лучше бы Геннадий десять раз ее тогда поцеловал, даже не заикнувшись о любви, чем читать ему сейчас нотации. Да, ей показалась незначительной тогдашняя обида : поцеловал — и не убыло бы ее от этого (правда, так рассуждала она задним числом, под впечатлением минуты).

Может, у нее не было права читать ему нотации? Сама-то она какой была? Не ошибалась, не падала? Никогда не пасовала?.. Да, но она все-таки женщина. Это ее не оправдывало, но позволяло требовать от мужчины, чтобы он был мужчиной.

И она проговорила безжалостно: — Ненадолго же тебя хватило… юный Вертер! Ну что ж, оставайся, страдай.

Трудно было ожидать, что после такого разговора Геннадий попадется Ольге на глаза. Впрочем, говорили, что он опять ушел с китобоями. Она чувствовала: это надолго. Она знала: это хороший признак, это все-таки заявляет о себе характер… Конечно, Ольга была злой, казня Геннадия презрением, — а чем бы еще смогла она его пронять? Презрение — оружие отточенное. Иногда оно глубоко ранит. Но если в человеке есть хоть гран гордости, хоть один гран…

В те дни по острову победно — от Кратерной бухты до мыса Морских Львов — шествовала Одри Хэпберн, изящная девушка с одухотворенным лицом статуи. Она была непосредственна, шаловлива и по-женски умна. Она была само врожденное лукавство. Она была Великой Женщиной и тонко давала это понять в любой роли, будь то Наташа Ростова из «Войны и мира» или изломанная принцесса Анна в «Римских каникулах».

Ольга ходила смотреть эти фильмы шесть раз — отчасти потому, что ей намекнули, будто у нее такой же, как у Хэпберн, разрез глаз, отчасти потому, что больше некуда было пойти.

В обществе этой актрисы Ольга отнюдь не скучала. Она забывала и размолвку с Геннадием. А если о чем жалела в эти дни, то разве об одном: на остров (вместе с Одри Хэпберн) завезли продукты в достаточно разнообразном ассортименте, а вдобавок какой-то глупый китобоец сообщил по радио на капитанском часе, что имеет на борту пяток лишних мешков свежей капусты. Не нужна ли, мол, капусточка. Какой глупец, ему что же, невдомек, что на острове сей фрукт, увы, не произрастает?

А кроме того, приводили кондиционных китов, и в столовой она делала роскошные котлеты с чесноком и сушеным луком.

В общем питание наладилось, жить стало веселей. И Ольга жалела, что Геннадий болтается где-то там в море. У нее, видно, в крови было: она должна за кем-то ухаживать, о ком-то заботиться. У нее это, видно, было в крови…

Может, потому-то и только потому она зачастила в общежитие китообработчиков, чтобы быть в курсе, как там на промысле и где бороздит море китобоец «Буран», на котором находился Геннадий.

«Буран» ушел на север Курил и обслуживал теперь другой китокомбинат. Но в последние дни он стал перемещаться к югу…

Как-то Главный Биллибонс, яростно стукнув по столу костью домино, на секунду повернулся к Ольге и подмигнул:

— Завтра, слышь, приходит «Буран». На капитанском часе узнал. Уж ты встретишь дружка свово милово. — Он явно дурачился. — Свово разлюбезново Генку…

Ольга посмотрела на него, как на больного.

— Ты бы стучал меньше по столу, больше бы головой думал.

— А «козел» после перетягивания каната — самая умственная игра, — съязвил он. — Так что можешь не переживать за мою голову.

— И пил бы поменьше.

— Ну, не скажи… Без питья на Курилах никак невозможно. Курилы, дорогуша, — край вулканов и камней, проспиртованных людей!

Ольга покрутила у виска пальцем, и это означало, что, несмотря на «самую умственную игру», У Главного Биллибонса с умственными способностями не все в порядке.

Ольга была на комбинате, когда «Буран» бросил на рейде якорь. И она увидела Геннадия, едва тот ступил на берег. Но она его с трудом узнала: у Геннадия отросла светлая окладистая бородка. Он стал как заурядный биллибонс — в этих своих сапогах, с бородой, обветренный. Он ничем теперь не отличался от других китобоев.

Ольга в смятении отступила, но он заметил ее, подошел, дружелюбно протянул руку.

— Здорово, Оля. Как живешь?

— Ничего живу, — сказала Ольга. Он помедлил, что-то соображая в уме.

— Зашла бы вечерком, а? Я ведь скучал по тебе. Правда, скучал…

— Не знаю. — Ольга посмотрела в сторону. — Зачем? Ни к чему ведь это.

Он переступил с ноги на ногу, тоскливо поджал губы.

— Ну, если ты так считаешь… А мне было бы приятно. Знаешь, в море я еще не бывал по стольку. Меня порядком трепануло, травил до жвакогалса. Потехи было!

Ольга усмехнулась, хотя не было смешно. Он стал говорить, как завзятый мореман. Слова-то какие: жвакогалс, трепануло, травил.

Она не знала, как отнестись к нему — к его виду, лексикону, некоторой развязности. Все это могло оттолкнуть ее, потому что попахивало явной дешевкой, а на дешевку у нее был хороший нюх. Но она видела, что вместе с тем он стал сильнее — может, не физически, может, изменения, происшедшие в нем и с ним, вовсе не выражались только внешне.

Вечером она пошла к Геннадию — сделала вид, что заглянула мимоходом. Он обрадовался, и засуетился вокруг стола, освобождая уголок от груды фотопленок, и бегал вокруг электроплитки, на которой что-то жарилось и аппетитно чадило.

Ольга впервые увидела, что, как и в столовой, пол его комнаты тоже был исколот, изодран шипами сапог.

Искоса за ним наблюдая, она вдруг отметила, что бородка ему, кажется, идет.

— Хочешь сердца кита? Горячее, с пылу, с жару, как раз со сковородки. — Геннадий тут же спохватился: — Или кофе со сгущенкой?..

Она бездумно сказала, не сообразив даже, что их роли странно переменились: — Хочу сердца.

Он положил ей на изящную японскую тарелочку несколько .ломтиков.

Ольга машинально жевала эти ломтики — они имели приятный вкус говяжьей печени. Потом она отодвинула тарелочку и о чем-то случайно начала говорить.

Он подсел к ней — в комнатушке кровать была единственной «мягкой» мебелью — и, в свою очередь, поведал о приключениях на китовом промысле.

Он говорил снисходительно к самому себе, к своим промахам и заблуждениям. Он что-то усвоил и принял, а что-то презрел и постарался забыть.

Рука Геннадия тронула ее талию, она легла на талию доверительно и по-братски — может, потому Ольга не оттолкнула его, не дернулась в испуге. Ольга даже подумала, что на такую руку приятно опереться. Почему бы и нет?.. Рука была неожиданно крупной, мозолистой, с обломанными ногтями.

Все-таки Ольга отодвинулась т— легко, чтобы не обидеть его, потому что ведь он ничего такого в мыслях не имел… Вдруг она поняла, что не испытывает к нему прежнего влечения, да ведь и он был не тот, не прежний. Что-то было в нем к лучшему, и что-то в ней успокоилось.

Мир показался простым и ясным.

Незаметно для себя Ольга придвинула тарелочку с синей каймой. Доедая ломтики сердца, она пришла к выводу, что и сама изменилась. Что завтра — именно завтра, не откладывая и не торгуясь с совестью, — пойдет и скажет насчет того вина, которого завезли на миллион… Она еще не знала, кому следует об этом сказать. Но она скажет. Надо будет — напишет. Надо будет — закричит. Она не станет презрительно коситься на Витьку Биллибонса. Она возьмет его в оборот. Сделает ему совсем красивую жизнь. Уж на это у нее сил хватит.

Над морем рокотала гроза.

Такой грозы Ольга не видала. Затейливые рисунки ее молний пропитывали коричневую штору на окне. Штора как бы тлела и дымилась. Она готова была вспыхнуть жадным бесноватым пламенем.

Ольга смотрела на штору, и ей чудилась световая реклама больших городов. «Пейте томатный сок?» — требовали торопливо бегущие неоновые буквы. «Храните деньги в сберегательной кассе!» — убеждали они. Но если бы Ольга была рекламодателем, то повелела бы написать на крышах всех городов неоном, аргоном, чистым пламенем: «Охотьтесь на львов!», «Покорите пустыни и обуздайте моря!», «Пейте ледниковую воду высокогорий!», «Ешьте сердце кита!» Плохо, что нет такой рекламы. Она должна быть. Люди должны знать вкус, цвет и запах крутого таежного чая. Они должны научиться ценить удобства палаток и судовых кают — это нехитрое жилье воспитывает много надежного в человеке. Оно вырабатывает иммунитет против ветра ледяных пустынь и зноя тропических дебрей.

Ольга почти не слушала, что говорил ей Геннадий. Но его присутствие, и эта его огрубевшая рука, и речь, достаточно прямая, — все это могло служить гарантией того, что предлагала Ольга воображаемым собеседникам. Во всяком случае, тем из них, кто испытал в жизни меньше, чем она, молодая женщина каких-нибудь двадцати пяти — двадцати семи лет!

А она предлагала им, кроме прочего, отведать и сердца кита. Конечно, они не станут от этого вдвое сильнее и, может быть, не станут такими уж отъявленными смельчаками. Скажем так: это куда сложнее.

Но все-таки съешьте, съешьте сердце кита!

ГНУС

1

В конце мая Ксению вызвали к начальнику партии и назначили руководителем поискового отряда. Она что-то промямлила в ответ, но по своей слабохарактерности и отказаться-то наотрез не посмела. Вообще в кабинетах начальства Ксения чувствовала себя неловко, стесненно, как бы не в своей тарелке. Она казалась сама себе девчонкой в сравнении с этими солидными людьми, терялась, краснела: куда мне, мол, разве я справлюсь, разве я смогу?..

Ксения догадывалась, что, может статься, так Думал и начальник партии. Просто у него не было выбора! Небольшие поисковые отряды уходили от базы в тайгу лучеобразно, во всех направлениях. Опытных геологов не хватало. В конце концов как рассуждал начальник? Эта девчонка окончила институт. Сезон прошлого года провела в тайге. Исполнительная. Непривередливая. Жевать может что придется и спать привыкла под открытым небом. Чего же еще? Ей и карты в руки. Очень точные, хорошие карты.

Все-таки он сказал, как бы оправдываясь:

— Ну, ну… Не так это сложно. Не боги горшки обжигают. В отряде неплохие люди. С ними не пропадете. А если уж говорить начистоту, Ксения Ивановна, так ведь надо привыкать и к самостоятельной работе, к самостоятельным решениям. — Он лукаво покосился на нее, подергал жиденькую прядку волос на темени. — Вы вообще это зря прибедняетесь. Говорили мне, как вы однажды в отряде разорялись. Прошлым-то летом…

И эти его последние слова окончательно обезоружили Ксению. Ей нечем было крыть. Даже теперь, год спустя, она краснела, вспоминая давнишний случай.

Хорошо мужчине! Он может и ругаться и ударить, если того потребуют критические обстоятельства. Да, начальника-мужчину слушают беспрекословно. Но стоило Ксении сказать несколько крепких слов одному нахалу и лодырю — и это стало известно всей партии.

И вот она опять в тайге, но не под началом у кого-то, нет! Отныне она сама должна отвечать за поиски, руководить людьми.

Ксения сердито дернула с плеча полотенце и вошла в палатку. В ней было сумрачно и душно. Надсадно звенели отогревшиеся комары.

— Котеночкин, — сказала Ксения, — твоя же очередь завтрак готовить! Марш за водой!

Котеночкин — голубоглазый полнощекий парнишка с крутыми бровями — глухо отозвался из спального мешка:

— Ну вот вы заладили, Ксения Ивановна… Котеночкин, Котеночкин! Будто у вас и слов других нету.

— Я кому говорю?! — Ксения тщетно пыталась придать своему голосу суровость.

— Счас. — Котеночкин вылез, наконец, из мешка и шагнул к выходу, взял ведро. — Я пойду, как в замедленном кино, — сообщил он, высоко задрав ногу и ухмыляясь.

— Иди хоть на голове, — засмеялась Ксения. — Как дите несмышленое, правда! И смешно и обидно на тебя смотреть. Ты бы, Жанна, занялась его воспитанием, что ли…

Котеночкин вприпрыжку побежал к реке.

Жанна поправила на груди кофточку, поискала в изголовье гребешок и принялась расчесывать волосы. Черные глазки ее сверкали, как угли. Врастяжечку, нехотя она ответила:

— Мне, видишь ли, воспитывать не положено. Я в отряде рядовой товарищ. Радиометристка!

— Да, но вы… но у вас…

— Вот уж это не важно, что у нас. Ты лучше смотри, что у тебя…

Жанна была славной дивчиной, начитанной, умной, немножко тяжеловатой по характеру, угрюмой с виду. Ксения познакомилась с ней давно — они вместе, на одной машине, добирались когда-то в партию. Правда, работали до последнего времени в разных отрядах. Но вот свела все же геологическая судьбина!

Откровенно говоря, Ксения никак не могла понять Жанниного увлечения беспутным, несерьезным Котеночкиным. Да он попросту шут гороховый!

«Любовь зла», — подумала она. И, не утерпев, спросила с едкой усмешкой:

— Жанна Котеночкина — это, по-моему, неудачное сочетание. По-моему, не звучит, а?.. Вроде как Терпсихора или Муза Быкова!

Жанна сердито дернула гребень — так, что затрещали волосы, и ответила со сдержанным вызовом:

— Я с детства музыкальным слухом не отличаюсь. Для меня любая фамилия звучит. А кроме того, я могу не менять, останусь на своей, это же простая формальность.

Снаружи донеслось:

— Жанка, а ну помоги крупу промыть!

— Бегу! — крикнула девушка, хватая впопыхах полотенце. — Я ведь еще не умывалась.

Глядя ей вслед, Ксения медленно, с недоумением покачала головой. «Да, любовь зла, — вновь подумала она. — А что же Мамонов, до сих пор дрыхнет?»

Но Мамонов, четвертый обитатель палатки, не спал. Он сидел в мешке, до пояса обнаженный, и почесывал взлохмаченную светловолосую голову. Заметив взгляд Ксении, прокашлялся и сказал сонным баском:

— Вы бы вышли, товарищ начальник, отсюда. Поскольку я парень стеснительный и вот… некоторым образом голый. Встать бы мне надо.

— Давно бы надо, — сказала Ксения и вышла. Ей вспомнились слова начальника партии, что люди, мол, в отряде хорошие, в беде помогут, «с ними не пропадете». Вот они, люди, вот они, помощнички! Нет, Ксения брать греха на душу не хотела: отряд все-таки работал, и ей все-таки подчинялись, но как?.. Уметь бы разгадывать людей, что каждый из них собой представляет, чего добивается, к чему стремится. Но это уже талант особого рода. Нет такого таланта у Ксении! Не учили ее этому…

Она мельком взглянула на стремглав промчавшегося к реке Сашу Мамонова. Худой он до невозможности, жилистый и высокий, настоящая каланча… Лицо костистое, и кости туго обтянуты веснушчатой кожей. Надо же быть таким непривлекательным! Вот глаза только светло-голубые, ясные. Он их всегда прищуривает, взглянет — будто ударит.

Он сильный. Рассказывают, в партии наперегонки с лошадьми бегал. А здесь, в тайге, на подходе к лагерю, как рванет, бывало, — все комары тучей сзади остаются. Хохочет: «Не тащить же такую радость в палатку».

«Да, гнус, — вяло подумалось Ксении. — Душит, проклятый!» Она опустила на лицо противокомарную сетку.

Завтракая, обжигаясь борщом, сваренным из сушеной капусты и мороженого сладковатого картофеля, Ксения размышляла над тем, пришлет ли начальник обещанную помощь. Лошади нужны позарез! Без транспорта в дальний маршрут не сунешься. Палатку на себе не потащишь, а кроме того, лопаты, киркомотыги, промывочные лотки… Люди тоже отряду нужны, рабочих мало.

Пока что отряд обследовал ближние от лагеря притоки, мшистые, говорливые, неугомонно буравящие мерзлотную землю. Притоки выносили с водораздела золотые крупицы, правда редко, но алмазов, ради которых велись поиски в тайге, не было вовсе.

Днем, рассматривая в лупу мельчайшую, матово поблескивавшую золотинку, Саша Мамонов уважительно произнес:

— Все-таки золото вещь! Можно зуб вставить, если кто выбьет по случайности здоровый, и вообще… Золото в прошлые времена большую ценность имело. Валюта!

Жанна хмуро сказала:

— А то мы не знаем! Прочитай нам лекцию в популярной форме.

— В популярной могу, — охотно согласился Мамонов. — Историю могу рассказать. Про Дунькин пуп. Не слыхали?

Чуя подвох, Ксения все же нерешительно протянула:

— Да вроде нет.

А Котеночкин плотоядно улыбнулся.

— Ну вот, слушайте. — Мамонов попятился и сел на камень. — Был, значит, на Алдане тракт, по которому всегда старатели, приисковики и разная шантрапа ходили, а на том тракте — трактир. На бойком месте. И содержала его Дунька — продувная такая, гулящая баба. А женского полу на тыщу верст ни души. Ну вот… она и пользовалась: за ночку любовных утех брала золотого песку, сколько пуп вмещал. А пуп вмещал, должно быть, немало, раз такой установила тариф!

— А побесстыднее ты ничего не мог придумать? — тихо, с закипавшим в голосе возмущением спросила Ксения.

Мамонов посмотрел на нее своими прищуренными, с голубинкой глазами и обидчиво буркнул:

— Могу и помолчать. Мое дело телячье. А только сами же просили.

Котеночкин привстал и, ссыпая в мешочек отмытый шлих с крупицами золота, наставительно поднял палец.

— Это, Ксения Ивановна, не выдумка, а исторический пример. Есть такой «Дунькин пуп» — наследие проклятого прошлого? Есть. Факт, который из истории не выкинешь. Правда, трактира уже нет, да и Дунька давно померла, но местность и по сей день так называется.

— Слушай, историк… — Жанна ласково, но с угрозой подергала Котеночкина за пиджак. — Мы народ грамотный, обойдемся без комментариев. Понял?

Отсверкивая и рябя на перекатах, бежал ручеек с рыжей золотоносной водой, недобро темневшей у ослизлых коряг, близ круто стесанных камней… Сияло солнце. Ветерок еле шевелил лапы лиственниц.

Ксения дробила молотком камешки, образцы пород, изучая их сердцевину, и записывала результаты опробований.

«Неужели то, о чем рассказал Мамонов, было в действительности? — думала она смятенно. — Как же тут люди жили, чем дышали они?..»

Конечно, по книгам она представляла тогдашние нравы и порядки, знала о волчьих законах тайги, о преступных способах наживы, вплоть до ограбления старателей, вплоть до убийств… Об этом писали и Мамин-Сибиряк и Шишков Так что могла ли удивить Дунька? Она ведь никого не грабила и не убивала…

Мамонов тронул ее за плечо.

— Мне в боковой маршрут надо бы. «Боковым маршрутом» у геологов называлось сходить в уборную.

— Ой, боже, ну иди, что ли, — покраснела Ксения. — Будто я тебя держу. — И когда Мамонов отошел, она сказала Жанне: —А вообще он циник, этот Мамонов. Мог бы ведь и что-нибудь другое рассказать, а не обязательно эту притчу. Ему всегда хочется вогнать меня в краску, досадить, испортить настроение…

Жанна не согласилась:

— Да ну, Ксенька! Зря напраслины не возводи. Парень простой, сибиряк. Со странностями, правда. Но он не вредный…

— А, тебе все нравятся, — раздраженно и не без намека вымолвила Ксения и сунула пикетажную книжку в полевую сумку. — Ну, где он там, этот остряк? Надо закругляться. Дело к вечеру. Пока дойдем…

2

Солнце сильно подалось к горизонту и уже задело краем частокол жиденького сухостоя, когда отряд возвратился в лагерь. Неистовствовали комары.

В палатке их было тоже полно.

— Дымокур надо развести, — пробормотал Мамонов, сбрасывая с сутулых плеч рюкзак, набитый камнями и мешочками с песком. — Котеночкин, тащи моху, который повлажней…

Ксения поморщилась. Она терпеть не могла дымокуров. В дыму задохнешься, а комаров до конца все равно не выгонишь. Потом кашляй всю ночь и глаз не открывай…

— Шел бы ты, Саша, со своим дымокуром подальше, — сказала она нехотя. — В боковой маршрут, что ли…

— Ого! — засмеялся Мамонов. — Однако, сильно сказано, товарищ начальник. А дымокур я все-таки разведу. Загрызут же.

Он разворошил принесенный Котеночкиным мох, сунул туда сухих прутиков, чиркнул спичкой… Дым повалил ядовитый — белесый и желто-зеленый… Спасаясь от удушья, Ксения выбралась наружу, жадно глотнула чистого, холодного воздуха. И тотчас начала выплевывать комаров.

Зайдя через полчаса в палатку, она сразу, кое-как раздевшись, юркнула в спальный мешок, разгребла мох поблизости и ткнулась в него носом. Дым все равно просачивался. Ксения приподняла край палатки и высунула нос наружу. Но комары почуяли лакомый кусочек — и пришлось носу убираться восвояси.

Ксения сердито закуталась с головой, но вдруг ее слуха коснулись топот и чья-то речь. Кто-то там, в тайге, напевал, чеканя слоги:

Бе-са-ме му-чо!..

Без се-мьи луч-ше-е!.

— К нам, — пробормотала спросонок Жанна и толкнула Котеночкина: —Вась, встань, посмотри…

Но встать он не успел. Полог палатки небрежно отдернули в сторону, луч жужжащего фонарика прободал темноту, и пришелец, выпрямившись, с веселой хрипотцой сказал:

— В сплошном дыму, в развороченном бурей быте!.. Принимайте гостей! Благородный идальго дои Игорь Дудкин и его верный оруженосец — каюр Анисим Объедкин. С ними два чесоточных оленя, а в тороках хлеб, селедка и пол-литра чистого спирта!— Сделав широкий жест, он крикнул: — Объедкин, тащи! Музыка, туш! Сии подаяния, как вы, верно, догадались, перепали вам от великих щедрот начальника партии. И можете принять их по накладной. Я человек честный и документы привык уважать. Поэтому спирт доставлен сполна! Остальное не так существенно.

В палатку втиснулся Объедкин — грузный, одышливый толстячок. Ксения зажгла «летучую мышь» и рассмотрела его как следует. Он был кривой на один глаз. А парень стоял в тени, и лица его не было видно.

Но вот он швырнул в угол рюкзак, положил на него красивую, как игрушка, малокалиберную винтовку с оптическим прицелом и вошел в полосу света.

— Уф! — сказал он, дернув книзу блестящую «молнию» меховой тужурки. — Жарко у вас.

«А он ничего себе, — подумала Ксения, и сердцу на минуту стало зябко и тревожно. — Видный».

Ребята тем временем затеяли полночный пир. Правда, Ксения всего спирта не отдала — мало что может случиться в тайге! — и выделенную для пиршества часть Мамонов развел речной водой пожиже.

Выпили. Закусили селедкой — она была рудая, «ожелезненная» какая-то, а от искрошившегося черствого хлеба разило оленьим потом. Но даже обычно разборчивая в еде Жанна, завороженно глядя на Дудкина, жевала все подряд.

Он поведал о самоновейших событиях, происшедших в штабе экспедиции, в том дальнем, благоустроенном поселке на берегу Вилюя, который геологи благоговейно величали «градом стольным». Новостей было много, целый ворох, и даже толстокожий, ничем, по мнению Ксении, не интересующийся Мамонов снисходительно внимал рассказу гостя. Однако он не утерпел и шепнул Котеночкину:

— А какие у него усики-щекотунчики! Вот бы и нам отпустить! За нами девки гужом бегали бы.

Котеночкин прыснул в кулак.

— Гужом, гужом — да мимо! — проговорил он сквозь смех. — Куда уж нам, Сашок, с нашими физиями!

А Жанна поудобнее уселась в спальном мешке и ткнулась подбородком в подставленные кулачки.

— Скажите, пожалуйста, Игорь… ничего, что я вас так называю?.. Скажите, где вы раньше работали? Мне знакомо ваше лицо!

— Да в экспедиции же, — охотно сообщил Дуд-кин, рассматривая опорожненный стакан на свет. — От ОРСа работал. Заведующим столовой…

Для всех это было несколько неожиданно. Котеночкин переглянулся с Мамоновым, а Жанна — с Ксенией. Только Объедкин сохранял полную невозмутимость, сонно клюя носом.

— Ах, так… — протянула Жанна. — То-то я вас там и видела. Помню, помню. Еще в вас все девушки конторские поголовно были влюблены. И поголовно все незамужние геологини. Да, да, вы там щеголяли — труп налево, труп направо!..

Все засмеялись, засмеялся и Дудкин.

— Ну, щеголял… Придумали! Я же не виноват, что они…

Ксения нерешительно осведомилась:

— А почему вы ушли из столовой? Ведь здесь, в тайге, с непривычки…

— Я вас понял, — кивнул Дудкин. — Я сознаю, что трудности. Но я учел, я знаю себя… А из столовой меня попросили. — Он засмеялся. — Был такой казус. Обедал как-то главный инженер экспедиции. Ну, персона… Персона грата! У него звания, степени. И вот показалось ему, что мух в столовой много. «Послушайте, — говорит, — у вас в столовой столько мух! Они прямо бьются в лицо! И не исключена возможность, что какая-нибудь из них свалится мне в тарелку. Нет, нет, вы что-то должны предпринять». Они все, эти большие инженеры, немножко странные, немножко не от мира сего… Греха не утаю — мухи действительно летали, вывести их всех просто не представлялось возможным. Я улыбнулся и сказал: «Да, да, товарищ инженер, мною уже дано распоряжение: вызвана авиация — самолеты, вертолеты. Произведем опыление…»

Дудкин говорил о превратностях своей судьбы спокойно и обстоятельно, незлобиво над собой посмеиваясь, но не упуская случая оттенить смешные стороны и у тех людей, с которыми он прежде сталкивался. Он никого не обвинял — может быть, сознавая и свои провинности. Ксении это понравилось.

И только неугомонный Саша Мамонов, укладываясь спать, нарочито громко сказал:

— Красавец писаный, а?.. Даже неприятно. Как женщина…

— Признавайся, это ты от зависти, конопатый, — уколола его Жанна. — Уродись я такой конопатой, я бы с горя повесилась.

Мамонов смолк, будто захлебнулся, но, на беду его, слова услышал и гость.

— Досадно, приятель, — необидчиво сказал он, — что вы смешиваете избыток доброты на физиономии закоренелого бабника с банальной женственностью.

Дудкин попытался отвести от себя издевку. Попытался свести ее к грубоватой шутке, это же ясно! И никакой он не бабник!

Мамонов был бит по всем статьям. Он притих. Да и вообще надо было спать. Предстоял день, полный труда и хлопот.

3

День начался как обычно: с умывания в реке, с пререканий Ксении и Котеночкина, с какой-то непутевой истории, рассказанной Мамоновым.

Дудкин сидел на пеньке и старательно пришивал к брезентовому пиджаку пуговицы. Рыжеватым облаком кружились над ним комары.

— Ест вас гнус? — участливо спросила, подходя, Ксения.

— Да. Едят меня мухи, — в тон ей шутливо ответил парень, не успевая отмахиваться. — Но у меня есть накомарник. Вот…

Он вынул из кармана какое-то кружевное изделие. Ячея в сетке была слишком велика, и напяливать такой накомарник на голову не имело смысла.

— Это вам, очевидно, какая-то штабная поклонница сшила. Они там смутно представляют, что такое гнус.

— Нет, почему же… — Дудкин смутился и покраснел.

Краснел он, как девочка: покрывался румянцем весь, и даже мочки ушей пунцово пламенели, и даже руки…

Мамонов критически пощупал накомарник.

— Это у тебя сетка не от комаров, — сказал он холодно, — а от африканской мухи цеце. На, возьми мою. Я себе еще сработаю, у меня есть кисея.

У Ксении от удивления глаза стали круглыми: скажите, на какое самопожертвование способен Мамонов!

Собственно, можно было уже и в путь-дорогу выходить, да вот Котеночкин, как всегда, некстати решил побриться. Будто ему на свидание! Будто он не может побриться после маршрута!

Ксения уже готова была обрушить на голову Котеночкина громы и молнии, как вдруг из тайги донесся слабый треск. Ксения недоуменно оглянулась. Что за странные звуки? Что-то гудит, потрескивает…

Внезапно Котеночкин выбросил вперед руку с безопасной бритвой и повернул к девушке намыленное лицо. В наивных его глазах отразился испуг.

— Пожар! — крикнул он не своим голосом. — Наши продукты!

А на взгорке, среди сквозной таежной чащи, сухой, как солома, уже бушевало оранжевое пламя и мельтешили черные копотные блики.

У Ксении оборвалось сердце.

— Хватай ведра! — сразу охрипнув, сказала она.

— Где наши лопаты? Окопать надо, — суетился подле палатки Мамонов.

Спотыкаясь и падая, расплескивая из ведра воду, Ксения бежала и думала о том, что черт с ними, с продуктами, удалось бы только предотвратить таежный пал! Все сожрет неуемный огонь: и палатку, и приборы, и документацию… Но и без продуктов как обойтись? Не скоро ведь доставят! Угораздило же их устроить склад именно на том взгорке! Откуда там взялся огонь? Кто виноват?

Но размышлять обо всем этом было некогда. Огонь, охватив с десяток высоких лиственниц, гудел ровно и мощно, как в доменной печи. С шипением и свистом разлетались угли и горящие сучья. Тлел и дымился мох. Расплавленная синька неба дрожала и плыла, проливаясь на головы людей жидким обжигающим стеклом. Сухое пламя опаляло лица, пыхало перед глазами пронзительной желтизной и пороховой зеленью.

Кашляя и отплевываясь, закрывая рукавами лица, девушки тщетно выплескивали воду в громокипящую пучину. Пламя уже слизало угол брезента, которым были накрыты ящики с консервами и мешки.

— Руби лес, ребята! — крикнул Мамонов, сверкнув топором. — Иначе хана! Где Котеночкин, туды его…

А Котеночкин как ни в чем не бывало добривал щеку.

— Я счас, — сказал он, когда к нему подбежала Ксения. — Мне только мыло смыть.

Ксения размахнулась и выплеснула ему в лицо ведро воды.

— На! Уже смыто! — Она дрожала от злости и готова была растерзать его. — Где твой топор?

Мимо, шумно дыша, пробежала черная Жанна.

— Так ему и надо! — одобрила она злорадно. — Нашел время красоту наводить!

Тонкие подрубленные лиственницы падали в чудовищный костер одна на одну, кружком… И костер, беснуясь и треща, швыряя клубы едкого дыма, догорал на корню, не в силах переметнуться за черту вырубленного леса.

— Вот теперь его можно водичкой, — выпрямившись, сказал Мамонов изнеможенно и счастливо; он похлопал Дудкина по плечу. — А ты, брат, крепкий. Не подкачал!

Тот повернул к нему закопченное пылающее лицо. Над лбом спиральками вились обгоревшие рыжевато-золотистые волосы.

— Если спокойно смотреть, сами сгорели бы, — пожал он плечами. — Куда деваться? Ожоги вот только… все лицо в ожогах.

Мамонов отвернулся, проследил взглядом за Ксенией.

— Ну, это пара пустяков, — по-свойски сказал он. — Баб у нас хватает. Налепят примочек. — Подумав, добавил: — Сгореть-то мы не сгорели бы. Прижало бы нас к реке. По крайности, забрались бы мы в воду. А вот продукты наши… кажется, дуба дали. Дело пахнет керосином!

После того как пожар окончательно затушили, Ксения проверила продукты. Мешки с сухарями и крупами сгорели. Много обгорело сахару… Стеклянные банки с консервами превратились в крошево, но металлических огонь не осилил. В общем кое-что при желании можно было наскрести.

— Н-да-а, — процедил сквозь зубы Мамонов. — Будем жрать подогретую тушенку без хлеба.

— Хотела бы я знать, кто тут курил, — чуть не плача, проговорила Ксения; губы у нее дергались.— Сколько вреда, сколько беды… Как же мы теперь?..

Дудкин потер слезящиеся глаза.

— Тут никто, я полагаю, не курил. Объедкин дымокур утром для оленей развел.

— Вот циклоп одноглазый! — вырвалось у Мамонова. — Вот прислали на нашу голову!

Ксения вздохнула: что с него возьмешь, с Объедкина? Даже отчитывать его не хотелось.

— Извиняйте, барышня, — покорно сказал старик. — Будто и залил, а он, гляди, куды вышел, огонь… Дымокур-то в стороне был, а это мох, стало быть, в нутре тлел, тлел…

Ксения бессильно отмахнулась.

— Не надо, дед… Не надо оправдываться. Нам от этого не легче. — Она рассеянно потрогала банку и отдернула руку. — Жжет! Ну, давайте рассортируем, что ли… Какой уж сегодня маршрут? Пропал день.

Мамонов огорченно потряс головой.

— День пропал — не беда. А вот как нам продукты доставят? Вода упала, перекаты везде повыпирали… Мы теперь как в мышеловке!

— Не паникуй! — оборвала его Ксения. — Кричать караул еще рано.

Получив приказание возглавить отряд, она разузнала на складе, какие продукты заброшены в тайгу.

Пожалела, что нет муки… Кладовщик развел руками: вышла!.. Даже пекарня в партии не работает, муки в обрез, для детишек только.

Ксения пошла к начальнику. Она, разумеется, не собиралась отнимать муку у детишек, которых на базе развелось порядком. Но лишний раз напомнить начальнику о муке не мешало.

И он пообещал ей, что, как только из экспедиции пригонят баржи, тотчас распорядится забросить в отряд муку.

Очевидно, ее в партии еще не было, вот даже Дудкин привез кусок черствого, месячной давности хлеба!

Ксения нет-нет да и наблюдала за Игорем. Он ей нравился. Было в нем, правда, что-то хрупкое, но внешность может и обмануть. Он, наверное, спортсмен, гимнаст. Гимнасты всегда тонкие, сухощавые.

Ведь вот с огнем он сражался и ловко и бесстрашно. Надо смазать ему чем-то волдыри. Мамонова — того не жалко, кожа у него дубленая. А за Котеночкиным есть кому ухаживать…

К ночи от переживаний, дум и забот у Ксении разболелась голова, пришлось глотать пирамидон. Таблетки помогали плохо, она долго ворочалась в мешке. Но, заснув, проснулась не скоро.

За стенками палатки Мамонов говорил кому-то возмущенно:

— Прислали вот циклопа одноглазого и оленей в коросте! И покоряй «белые пятна», ищи алмазы! На кой черт мне такая музыка?

«Какой он все-таки грубый и бессовестный, — расстроилась Ксения. — Ведь говорит человеку пакости прямо в глаза и не краснеет. Объедкин инвалид, а он, поди ж ты, на каждом шагу еще и оскорбляет его!»

Она встала, протерла слюной глаза и, схватив шпильками волосы, вышла из палатки.

Навьюченные олени растирали о деревья бока и грузы. Все, оказывается, уже позавтракали, и только Объедкин, надув щеки, как Гаргантюа, не спеша тянул из- кружки густой чай.

Ксения всполошилась и побежала умываться. А вверху, у палатки, продолжал бушевать Мамонов. Он все донимал Объедкина:

— Эти мне каюра! Прежде чем идти оленей ловить, чай пьют. Оленей поймают — опять чай. И навьючат — чаюют. И вообще спросил бы я нашего начальника, — он повернулся к подходившей Ксении, — спросил бы я, зачем нам эти олени в коросте нужны? Заразы набраться?

Что ж, особого доверия к оленям не испытывала и Ксения. Ей уже случалось ездить на них. Олень обязательно завезет в какой-нибудь куст и свалит либо прет прямо на деревья, обдирает седоку бока. Но ведь нет лошадей! Нет их и на базе. Все в разгоне. В других отрядах. Значит, на те отряды больше надежды, на них главный упор… Надо работать, пока хватит сил, используя в полную меру то, что, как говорится, бог послал.

Она ничего не сказала Мамонову. Бесполезно читать ему мораль. Он в этом смысле непробиваемый.

Но вдруг заговорил Дудкин — тихо, даже ласково :

— Вот кричим мы, приятель, что денег нам иной раз вовремя не заплатили, а иной раз продукты не те дали, лошадей нет, того, другого, третьего… Всё требуем, всё шумим. Чуть что — претензии. И это очень грустно, приятель. И сразу видно, что мы вроде поденщиков, люди в тайге случайные, урвем кусок — и прочь… Нам не важны интересы дела…

Мамонов посмотрел на Игоря, сбычившись.

— А тебе, значит, они важны? А мне, значит, нет?.. Я, значит, человек в тайге случайный?

— Ну что ты заладил — «значит, значит»? — отмахнулся Дудкин. — Я не о себе или о тебе речь завел. Я говорю вообще… Я могу привести убедительный пример — возьмем Обручева в молодости. Ты слыхал, надеюсь, о таком геологе?

Котеночкин запоздало хохотнул, а Мамонов никак не отреагировал на вопрос — быть может, он и не знал, кто такой Обручев.

— Ну, так вот… Обручев коня на свои деньги покупал, проводнику платил, молоток геологический и тот не даром ему достался. И ходил он в тайгу сам. За ним, представь, не летели самолеты, пароходы не доставляли ему продовольствия! Но он шел, а потом месяцами расплачивался с долгами. Вот это энтузиаст! И вот кто по праву может называться настоящим геологом — не из каких-то меркантильных соображений, а по призванию!

Мамонов выслушал эту тираду терпеливо, не дрогнув бровью и не изменившись в лице. Потом беспечно отозвался:

— Ну, так он же геолог по призванию и образованию, а я работяга. Мне подавай гроши и харчи хороши.

Ксения хотела что-то сказать, но не решилась. Одно ей показалось отрадным — появился этот Дудкин, и как-то сразу стало яснее вокруг. Она почувствовала себя и крепче и уверенней. Есть на кого опереться.

— Вот что, — сказала она, доедая горелый сухарь с тушенкой, — берите-ка, ребята, рюкзаки. Хватит уже вам.

4

Растянувшись цепочкой, отряд вышел на еле приметную во мхах тропинку. Сзади понуро брели два оленя и переваливался на коротких ногах, обутых в ичиги, каюр Объедкин.

Нижние ветви лиственниц и стволы обросли бурым мхом, свисающим, как бороды, и эти «бороды» нещадно рвали накомарники. В накомарниках было душно, и мир сквозь черную кисею казался убогим и недужным, лишенным сияния красок и свежести воздуха, и небо нависало бесцветное, крохотное, с овчинку…

Ксения подняла сетку, приладила ее сверху на полях соломенной шляпы и, наконец, вздохнула посвободнее, глубоко и радостно. Небо рванулось навстречу глазам размашистое и бездонное, мхи разметались привольно, мягко, в них утопали ноги, как в дорогих коврах. Летала сухая шелковистая пряжа паутины и щекотно касалась разгоряченной кожи.

Цвели беспомощные анютины глазки, испятнал кусты розовый накрап бутонов шиповника, волшебно пахло смолой, соками растений. Пахло жизнью!

Но гнус — эти кровожадные рыжие комары, эта махонькая блестящая мошка, эти огромные пауты, кусающие с налета! Гнус проникал в нос, в гортань, он уже затмил небо, и не хотелось смотреть на буйно расцвеченные мхи. В воздухе звучала хорошо организованная, бессмысленная и тоскливая мелодия, выводимая мощным хором пискливых, тонких и даже басовитых голосков.

Приуныв, Дудкин запел с видом бывалого, много пережившего геолога:

Нас кормят наши ноги верные,

Мы все ревматики, наверное,

А. голова для накомарника,

Должно быть, только нам дана…

Ксения усмехнулась, прихлопнула комара на щеке и опустила сетку.

Отряд вышел к высоченной гряде известняков, сверху черных, изукрашенных потеками, посредине серых и внизу, у самой воды, розовых.

— Внизу известняки кембрийские, — пояснила Ксения. — Вверху юрские. Любопытно! А вдруг эта толща известняков не немая? А вдруг мы обнаружим в ней фауну?.. Трилобитов, например? Может быть, это кое-что объяснит.

Дудкин поднял плоский, вроде блина, известняк и спросил:

— А что такое трилобит?

Ксения не успела ответить.

— Первая тварь на земле, — отвернувшись, с неудовольствием пояснил Мамонов. — Надо бы знать. Обручева знаешь, а трилобитов не слыхал. Вот ищи, его можно найти в известняках кембрия! Он такой… с рожками.

Так, походя, фауну не легко было обнаружить. Ее и не обнаружили. А гряду плечом не опрокинуть. Прошли дальше и остановились у ручья с крутой излучиной. Дно в ручье было светлое, сплошь вымощенное мелкими камешками.

Мамонов и Котеночкин полезли с лотками в воду. Жанна открыла кожаный футляр своего радиометрического прибора, готовясь «прощупать» окрестности «на уран», а Ксения по обыкновению что-то записывала. И только через несколько минут хватились Дудкина. Он исчез.

— Он остался там, у известняков, — догадался Мамонов. — Рогатых трилобитов, дурак, ищет!

— Не смей так говорить! — крикнула, не сдержавшись, Ксения.

— Ну, пожалста, — согласился Мамонов. — Я против него ничего не имею. Только ни фига он в нашем деле не смыслит. Я что? Я ничего…

— Ты ничего… — успокаиваясь, проговорила Ксения. — Ты всегда ничего.

Стали кричать хором. Наконец, к общей радости, Дудкин откликнулся. Вскоре он вышел к излучине.

— Еле догнал вас, — сказал он, запыхавшись. — Не хотел бы я остаться один, не зная броду…

Медленно вращая в руках лоток, чтобы слить с водой крупную гальку, Мамонов неодобрительно заметил:

— Да-а, бывает, что здешние медведи скальпируют людей. Они злые. Муравятники. Мы прошлым летом оставили парня-рабочего в тайге. Денька на два, поберечь продукты от зверья. Так он повалил вокруг себя огромные деревья, обложился кострами, чуть тайгу не поджег, вроде как у нас Объедкин… И все время кричал…

— То есть как это кричал? — насторожившись, тихо спросил Дудкин.

— Ну, как… Обыкновенно. Благим матом, — пояснил Мамонов. — Потом отряд там проходил, чужой, не наш, ну его и подобрали чуть живого с перепугу. Слаб в коленках оказался.

Все притихли. Ксения через силу официально вымолвила:

— Попрошу вас больше не отставать, Игорь. В тайге шутки плохи. И вам худо будет, и нам не мед… Напомните мне в лагере — на всякий случай я вам дам компас.

В последующие дни Дудкину пришлось-таки худо, но не потому, что он отстал или заблудился. Нет, он уже старался не отставать, он просто растер с непривычки ноги.

Стали чаще делать привалы.

Ксения бинтовала ему ноги, и у нее это получалось неплохо, как у заправской сестры милосердия. Если бы она смогла, то и рюкзак понесла бы за Дудкина. Ведь она видела, как уставал парень!

Но, странное дело, его почему-то мало кусали комары. Он совсем от них не отмахивался и почти не носил накомарника, подаренного ему Мамоновым. Только, отмывая шлихи, царапал ногтями мокрые руки. Вот рук комары не жалели!

Ксения ему посоветовала:

— Вы опускайте руки в воду, когда отмываете шлих. Всё не так будут жалить.

Дудкин внял доброму совету. Мамонов строил предположения:

— У тебя, наверно, состав крови не тот. Не подходящий для комаров. Или ты чем другим питаешься.

— Да, — дружелюбно отвечал Дудкин. — Марципанами…

Даже обычно молчаливый и нелюдимый Объедкин вмешался в этот разговор.

— Насчет крови — это может быть, — согласился он. — Однако, я еще когда был в армии, в ту еще, гражданскую, расквартировали наш полк в грязных до ужасти казармах. А внутре, в казармах-то, все как есть было обито фанерками. И клопов за теми фанерками была тьма-тьмущая. Как только свет долой — они сразу все на потолок, прицепляются и, значит, пикировают. Без промашки, однако, с лету на голое тело. Вот я и говорю — на кого пикировали, а на кого нет. Потому — кровь не та, не того скусу. Клоп — он насекомая с перебором!

— Эх, — вздохнул Котеночкин, — сказки сказками, а вот комар никакого не признает перебору. А жаль. Потому что, может, какой человек больше заслуживает, чтобы его комары грызли, а какой вовсе не заслуживает!

Но Ксения радовалась: не боится Дудкин комаров — и отлично! Они все-таки едят его поедом, но он старается не показывать вида.

Ксения поймала себя на том, что ждет, может быть, случайных взглядов Игоря. Ей хотелось говорить с ним, сидеть рядом, она испытывала смутное волнение, когда брала у него горелый сухарь, кружку чаю…

Однажды она шла с Дудкиным по берегу ручья. Ручей ворчливо напевал: «тррур-рю-рю, тррур-рю-рю…» Жара обессиливала. Пот заливал глаза. Хотелось пить. Зной сморил даже комаров.

Дудкин вдруг упал на колени и потянулся пересохшим ртом к воде, холодной как лед.

Ксения поспешно придержала его за плечо.

— Что вы, Игорь!.. В маршруте пить нельзя. Потом мы ведь не знаем, какая тут вода. Вот выпьем скоро чаю. Встаньте.

Не поднимаясь с коленей, Дудкин смотрел на девушку снизу вверх. У него был такой взгляд, что Ксения невольно убрала руку с его плеча.

— Не надо, — сказала она неизвестно к чему. — Встаньте.

— У вас солнышко, — сказал Игорь.

— Какое солнышко? Где?

— Вот, около шеи. Ну; божья коровка. Это на Украине дети называют ее «сонэчком». Я почему-то запомнил…

Ксения медленно, как-то ни о чем не думая, тоже опустилась на колени.

— Ах, вы о божьей коровке! Их в здешних краях, по-моему, нету. Это брошь.

— Ну-у?.. — удивился Игорь. — А сделана искусно. Махонькая. И не подумаешь.

Они, не сговариваясь, вскарабкались повыше, на сухой бережок.

— А скажите, Ксения, — спросил Дудкин, запнувшись, — можно ли вот так, случайно, найти здесь крупный алмаз? Ну, очень крупный, каратов десять, двадцать, а то и все сто?..

Ксения грустно усмехнулась, развела руками,

— В принципе — да… почему бы и не найти? Всякое ведь бывает. Но я сейчас мечтаю об алмазной пылинке… О такой, что и глазом не увидишь, а только в бинокуляр… Нашла бы я пылинку, а там и сто каратов я бы нашла! — Она потеребила рукав куртки, вытерла на нем засохшую грязь. — Почему вы спросили?.. Зачем вам такой алмаз?

— Ну, зачем… Украшение… Даже в эфесе шпаги Наполеона торчал алмаз. «Регент». Слышали?

— Ну, слышала. И что же?..

— А я бы нашел и подарил его вам! — торжествующе воскликнул Дудкин. — Алмазная брошь, например, пошла бы вам куда лучше, чем эта скромная божья коровка.

Ксения покраснела и отвернулась: ей польстили эти слова.

— У алмазов есть хозяин! Да и я не Наполеон. Мне и божья коровка сойдет…

Она уже досадовала, что где-то сзади застряли Мамонов, Котеночкин и Жанна. Разговор приобретал беспокойный оттенок, и Ксения не могла смотреть в глаза Дудкину. Она растерянно выщипывала вокруг себя мох.

— Что Наполеон? — горячо возразил Дудкин. — Вы вдвойне заслужили такую награду. Вы ищете их, алмазы… Вы рискуете жизнью! — Он добавил почти шепотом: — Вам так пошла бы алмазная брошь!

Ксения упорно продолжала выщипывать мох, и вскоре вокруг нее влажно забурела земля и замерцала кое-где голубая наледь мерзлоты.

Она искоса взглянула на Дудкина и спросила в раздумье:

— Вам нравятся красивые вещи, да?

— Я принимаю красоту в самых разных ее проявлениях, — отозвался Дудкин, и лицо его как-то странно преобразилось, заблестели глаза, расширились ноздри. — Я когда-то поступал в художественное училище. Меня срезали на рисунке. Мне плевать на рисунок. Сезанн был плохим рисовальщиком, но это зачинатель целого направления в живописи, его имя знает мир… Он был маг. Одна черная краска под его волшебной кистью давала спектр… Да что там! Сурикова из-за рисунка поначалу даже в академию не приняли. Эти неучи! Эта бездарь! В общем меня срезали, и я поступил в торгово-кооперативный техникум.

Ксения не знала Сезанна. Кажется, слышала мельком это имя. А в музеях и выставочных залах, в которых она бывала еще студенткой, полотна Сезанна ей не встречались. Либо она не помнила их… Но, наверное, он очень интересный художник! И ей любопытно было узнать, что знаменитого Сурикова не приняли в академию за слабый рисунок.

Ксения смотрела на Дудкина благоговейно.

— И вы бросили ваши занятия живописью? Досадливо морщась, Дудкин смотрел на приближавшихся товарищей. Он сказал вставая:

— Нет. Я не бросил и не брошу. Может, потому-то я и в тайге, чтобы вобрать в себя… ну… это небо, эту его чудодейственную глубину, чтобы ощутить, почувствовать эту тайгу, эти суетные ручейки, чтобы увидеть и познать свет алмаза, свет… ваших глаз…

Его речь становилась вдохновенной.

Ксения вспыхнула, что-то невпопад пробормотала и долго не могла поднять лица. Не могла поднять, потому что рядом стояла Жанна и сутулый Мамонов уже грохотал чайником.

Попив чаю, отряд двинулся вверх по ручью. Дальше и дальше, в глубь тайги.

5

В конце июня, возвращаясь по другому маршруту в лагерь, отряд наконец-то обнаружил в шлихах знаки пиропа — темно-вишневого минерала, спутника алмаза. Определили наиболее вероятное направление поиска по пиропам и пошли и пошли, не зная сна, забыв о еде… Дважды, правда, Объедкин привозил из лагеря продукты — все ту же тушенку и спекшийся, плавленый, грязный сахар. Пиропы то исчезали, то появлялись снова, и вели они неукоснительно к водоразделу, на возвышенные места, и там, под бродячими песчаными дюнами-тукуланами, исчезли окончательно. Ушли в землю, в юрские породы, засыпал их искрящийся, как снег, песок. Рыться в нем было бесполезно.

Котеночкин взмолился:

— До каких же пор мы будем здесь маяться? Нет тут никаких алмазов, и нечего за ними гоняться наобум.

Мамонов упаковывал лоток, ставший теперь ненужным. Он криво усмехнулся, покачал головой.

— Ты, Вася, рассуждаешь совсем как тот сезонник, которого привезли на Север по договору золотишко добывать, а он возопил: «А, такой-сякой начальник, говорил — греби да бери, а тут пенья, да коренья, да мерзлая земля!»

Котеночкин не обиделся.

— Все есть, — взмахнув руками, уныло согласился он. — И пенья и коренья, а вот алмазов нету.

— Вась, — предостерегающе вымолвила Жанна и стиснула губами травинку.

— Ну, хватит, хватит уж на меня влиять! Я ничего такого не говорю. Скажут мне — греби этот песок, пока до самой магмы не доберешься, — я буду гресть. Я такой человек…

«Ах, Котеночкин, Котеночкин! — благодушно подумала Ксения. — Уж такой ты человек… Может, и хорошо, что свела тебя судьба с Жанной. Она, пожалуй, научит тебя почитать родителей!»

А Дудкин молчал. Он похудел, оброс. Его фигуру спортсмена брезентовый пиджак не облегал так плотно, как прежде. Он уже не пел «Бесаме мучо — без семьи лучше…». Но позиций не сдавал. Спотыкался, но шел. Таскал рюкзак и отмывал шлихи.

Конечно, трилобитами он тоже перестал интересоваться. Они были для него уже пройденным этапом. Историей. Ископаемой фауной, и только. Кажется, он перестал мечтать и об алмазе в сто каратов.

Однажды ночью Ксения проснулась оттого, что кто-то пристально и долго на нее смотрел.

— Игорь, вы? — сонно спросила она.

— Я. Мне что-то не спится. Посидим?

Ксения оглянулась: все спали, ни одна голова не торчала из мешка. Намаялись за день.

— Ну, хорошо. Перекатывайтесь сюда поближе, — согласилась девушка.

Они сидели, до плеч закрытые спальными мешками, и молчали. Плыла белая мглистая ночь. Едва брезжил алым и розовым занимающийся рассвет. В тайге сторожко прошел опушкой лось, гордо пронес красивую голову.

— Величественный какой.

— Да. — Игорь выпростал из мешка руку, закурил.

Ксения смотрела на его руку, припухшую, красную.

— Это у вас от воды?

— Что? Рука? Не знаю. — Он тихонько засмеялся. — Может, это последствия ленинградской блокады. У меня дистрофия была.

— А потом? — забеспокоилась Ксения.

— А потом меня вывезли оттуда в Казань, позже — на Украину. Еще маленьким. Я смутно помню то время. Мать вскоре померла. Все, что могла, она отдавала мне.

— Оттого, наверно, она и померла?

Дудкин пожал плечами и, размяв между пальцами окурок, швырнул его прочь.

— Потом я у тетки жил. Так сказать, воспитывался. Ничего тетка, дошлая. Мороженым торговала. Если на развес, это выгодно. Ну и… вот такая жизнь… такие люди…

Он явно чего-то недоговаривал, обходил какие-то не очень освещенные углы своей жизни, но Ксения воспринимала его слова заторможенно, их скрытый смысл не задевал ее рассудка.

Она невольно погладила его руку.

Игорь неверно ее понял. А может, и верно. Стряхнув с плеч мешок, он властно обнял ее и, больно сжав ладонью подбородок, поцеловал в губы.

— Что вы, что вы… что вы, Игорь? — закрыв ему рот рукой, испуганно шептала она. — Ну, что вы, в самом деле?..

Отшатнувшись от него, она сидела красная и растерянная. На простенькой, в крапинку блузке почему-то оказались расстегнутыми пуговицы. Потупив глаза, она отвернулась. Вымолвила негромко:

— Вы не обижайтесь, а?.. Ладно?..

— Я не обижаюсь, — обиженно сказал он.

Помолчав, не сводя глаз с горизонта, наполнявшегося красками и влагою рассвета, она счастливо призналась:

— Вы знаете, Игорь, вы сразу понравились мне, когда пришли. Такой веселый, общительный, остроумный. И когда про Обручева говорили… Вот, подумала я, теперь мне легче будет. А то ведь этот Мамонов меня до белой горячки довел бы.

Дудкин посмотрел на нее пристально.

— Вы меня любите?

— Я этого не говорю, — зная, что любит его, уклончиво отозвалась Ксения. — Не будем пока об этом. Не будем?..

Он опять разыскал где-то в изголовье папироску. Нервно затянулся.

— Вот только не пойму я, почему вас из-за каких-то мух уволили. Это же несправедливо! И обидно: вы, Сезанн, столовая и… мухи! Я знаю главного инженера. Он неприятный, правда?.. У него щеки свисают на воротник. Ему бы еще этакие благообразные бакенбарды — и можно наниматься в швейцары, правда?..

— Правда, — глухо сказал Дудкин. — Неприятный тип.

После этой ночи Мамонов ни с того ни с сего начал петь недвусмысленную песенку:

Ах, усики-щекотенчики,

Доведете до греха,

Будут птенчики!

— Сам сочинил, — признавался он потом Жанне по секрету.

— Талант, — неопределенно ответила Жанна. А Ксения пожаловалась Дудкину:

— Ну, какая он дрянь, этот Мамонов! И что за человек такой, не пойму?..

— Человек, — скривился Дудкин. — Человеки…

В поиске он уставал. «Что ж, — думала Ксения, — взялся за гуж… Но, конечно, он выдержит. Он должен выдержать…»

6

Отряд возвратился в лагерь. Здесь царило запустение, витал нежилой, прелый какой-то дух. Палатка еще более выцвела, порыжела.

— Снимите в конце концов верх! Оставьте палаточный вкладыш — и нам будем достаточно, — распорядилась Ксения. — Ну, вы, мужчины!

Котеночкин неохотно повиновался. Мамонов ему подсобил, палатку сняли, смели с белого вкладыша хвою…

Внутри стало так светло! Жанна даже похлопала в ладоши, а Ксения снисходительно и довольно усмехнулась.

— Заживем, как в раю, — сказала она. — Нам бы еще райских яблок.

— Что ты, Ксения! — замахала на нее Жанна. — Искушения и так хватает. Мало, что ли, парней! Один Игорь вот…

Ксения опустила голову.

— Да, Игорь, — сказала она механически и тотчас перевела разговор на другое. — Вот жевать у нас нечего, душенька-подруженька. Несколько банок консервов — и… и все, пожалуй.

По ее расчетам, отряду должны были вот-вот доставить муку. Но как? Да и забыли, может, о муке в будничной сумятице?! Ведь в партии не знают о бедствии, постигшем отряд. Рации нет. На реке обнажились перекаты, местами она почти пересохла. Связи, по существу, никакой… А работы уйма.

Ксения ломала голову над тем, где можно сесть самолету, если он прилетит. Такого места не находилось. Были, правда, три косы поблизости от лагеря: Тонкая, Звонкая и Прозрачная. Но косы действительно отвечали своим названиям. Прозрачная только местами поднималась над водой, невдалеке от Звонкой нависли глыбы известняков, готовые вот-вот сорваться вниз, а Тонкая… — что ж, она была «тонкая», на ней самолету не развернуться, не сесть и не взлететь. Оставалось одно: сбрасывать муку в мешках!

Так и случилось: самолет прилетел, покружился, сбросил мешки с почтой, а со второго захода полетели мешки с мукой. Один упал в воду. А остальные два взорвались на берегу, как бомбы, захлестнув палатку и людей, стоявших поблизости, облаком удушливой белой пыли.

— Дур-рачье, — сказал, отплевываясь, Мамонов. — Дур-раки, а?.. Ведь вот — их не сеют, не поливают, они сами растут. Ну, кому это взбрело в голову так сбрасывать муку? Надо зашивать мешок в мешок, с амортизирующим слоем, а иначе, понятно, мешок лопнет, и делу конец. — Он деловито расстегнул штаны. — Вот которая мука в воде, та не должна пропасть. Корка намокнет, а внутри будет сухо.

Котеночкин тоже разделся. Они вместе нырнули, стукнувшись плечами, и кое-как приволокли треснувший по шву мешок к берегу. Было неглубоко, им это удалось.

— Тесто, — сказал Котеночкин, отмахиваясь от комаров, льнувших к влажной коже. — Будут лепешки. А все я!

— Ой!.. Уж ты! Хвастун, — с тихой гордостью сказала Жанна.

А Мамонов уточнил:

— Тесто тестом. Но я же говорил, что внутри сухо. Настоящая внутри мука, знали бы вы!

Жуя кислую лепешку, исходившую ароматным щекочущим парком, Ксения долго с тоской смотрела на реку, по которой гулял ветер-сквозняк. Ксения думала о том, что отряд бесполезно потратил уйму времени, так и не добившись какого-то утешительного итога. Ну, не ее вина, что пиропы вылезли на водораздел и спрятались под наносы. Она держала в руке эту пироповую нить, пока в силах была держать. Надо бить шурфы на большую глубину, а отряд сделать это не в состоянии, по крайней мере сейчас: пороха маловато… Следует поискать обходных путей, не сидеть же сложа руки! Но люди устали, им нужен хотя бы кратковременный отдых, хотя бы день, два… А потом еда… Продовольствия, собственно, нет, кроме килограммов двадцати — тридцати муки да кроме нескольких банок осточертевшей свиной тушенки.

Но, несмотря на невзгоды и передряги, в которые то и дело попадал отряд, Ксения испытывала состояние необъяснимого торжества. Как будто она должна была завтра найти месторождение алмазов, как будто алмазы уже лежали на ее ладони… Она, разумеется, понимала, что дело не в алмазах, что до алмазов, наверное, далеко… Но Игорь был рядом… Но от Игоря исходил свет, и этот свет ложился на лицо Ксении и на ее душу. Она стала красивой. Она это чувствовала. Она это знала. Игорь любил ее. И она любила Игоря. За что? За то хотя бы, что он молодой. Что он талантливый — его дарованию просто помешали развернуться обстоятельства. Что он смел и решителен, иначе не рискнул бы податься в тайгу. Что ему тут несладко, но он терпит, не хнычет. На такого человека всегда можно положиться. Это не Мамонов и не Котеночкин.

Вечерами, серыми, длинными, наполненными густым стоном гнуса, просиживали у палатки, подживляли костер и говорили кто о чем, но больше о еде… о том, какими деликатесами приходилось каждому когда-то лакомиться. Вспоминали кафе и рестораны. Причмокивая языком, хвалили домашние разносолы.

— Что там говорить о гусях с яблоками да с гречневой кашей!.. — засмеялась однажды Жанна, зябко ссутулившись. — Ксенька, вспомни, как мы с тобой в прошлом году сюда, на базу партии, добирались? По льду, на попутной машине. В последнюю банку сгущенного молока добавили снегу и мороженое сделали, чтобы больше было. А потом раскопали-таки в кузове машины пустую бочку, а в ней, на самом донышке, мерзлые кочаны чьей-то капусты. В партию кому-то шофер из экспедиции захватил. Ух, как мы ее грызли, помнишь?..

Ксения помнила. Она сказала с грустью:

— Да, всякое бывало. В тайге-то всего полтора года, а есть что вспомнить.

Она украдкой посматривала на Игоря, не принимавшего участия в разговоре. Он ковырял прутиком раскаленные уголья и затем размахивал им в воздухе, описывая искрящуюся дугу. Лицо его пылало, лежали на нем красные и синие отблески. Ксении нравилось, что он молчит, когда говорят о еде. Беседа не для мужчин! Он выше этого. Наверное, в душе он посмеивается над голодной фантазией своих товарищей.

Ксении стало стыдно. Она опустила голову. Не так ведь плохо они питаются. Мука есть.

А где-то за костром, почти закрытый снопами огня, шумно взлетающими в сумеречное, без звезд, небо, Мамонов докучливо убеждал каюра:

— И кто тебе такую фамилию придумал, Объедкин? Неприличная фамилия, на разные мысли наводит. Ты ее замени. Вот у меня в детстве знакомая была, в школе вместе учились, — Герка Обжорина. Так она заменила себе фамилию…

— Ага, — хохотнул Котеночкин, сморщив от удовольствия нос. — Стала Неелова, да?..

Все засмеялись. Потом помолчали. Но кто-кто, а Мамонов не такой был человек, чтобы долго молчать. Он обладал поразительной способностью сболтнуть иногда такое, что ни в какие, как говорится, не лезло ворота…

— Почему, — спросил он вдруг, — почему, когда человек поест, у него, скажем, семьдесят килограммов весу, а немного походит, становится семьдесят два?

— А потому… — начал было Котеночкин и запнулся.

Дудкин покривил в усмешке губы, яростней завертел прутиком и ничего не сказал.

Жанна пренебрежительно выпятила губу.

— Пустозвон ты, Сашка!

— Ага! Не знаете? — возликовал Мамонов. — Да потому, что припек у него получается! Ведь вот хлеб пекут — бывает припек. Так же и у человека.

Жанну закусали комары. Чтобы не ходить и в лагере в громоздких влажных резиновых сапогах, она обула легкие полуботинки, хотя чулки едва ли были для комаров преградой.

Она встала и направилась к палатке. За ней поспешил Котеночкин.

Глядя им вслед, Дудкин хмуро сказал:

— Если у женщины кое-как натянуты чулки, меня тошнит. Это уже не женщина. Это чудовище,

Ксения вспыхнула — ей стало обидно за подругу до слез.

— Игорь! Ты несправедлив. Ты забываешь, что она в тайге, а не в театре или где-нибудь на людном проспекте. Тут иногда и не до чулок…

Дудкин решительно мотнул головой, сверкнул глазами.

— Это не имеет значения! — воскликнул он с горячностью. — О своем внешнем виде человек, и в особенности женщина, должен помнить везде. Нельзя ронять своего человеческого достоинства.

— Ронять нельзя, — тихо сказала Ксения, все еще пытаясь защитить подругу. — Но ведь устала она…

Мамонов, к удивлению Ксении, промолчал. Только злее заходили на худом лице желваки. А ведь он не терпел Дудкина. Не пришлись они по душе друг другу с самого начала. Слишком разными были людьми. Тогда, на пожаре, ненадолго сошлись, сблизила их горячая работа, а потом все-таки дала себя знать эта разность — разность характеров, житейских биографий, общего развития… Иными причинами Ксения не могла объяснить их вражду.

Но она больше доверяла Игорю, да и не скрывала этого. Она не стыдилась своих припухших от поцелуев губ.

7

…На рассвете Ксения проснулась: было прохладно. Она высунула нос из мешка. Рядом кто-то ворочался.

— Жанна, ты?

— Да. Вот давлю комаров. Они сейчас примороженные.

Ксения наблюдала за тем, как подруга расправляется с совершенно беззащитными комарами. Они, прихваченные легким морозцем, густо сидели на белых, просвеченных первыми лучами солнца стенках палатки.

Жанна со сладострастным упоением методически уничтожала их, пятная палатку кровавыми следами.

— Сколько нашей кровушки трудовой ими выпито! — вздохнула она сокрушенно.

Вдруг ока насторожилась.

— Ксенька! Что ты там жуешь?

— Ничего. — Ксения повернулась к подруге. — Ты выдумаешь!

Но в палатке в самом деле было слышно сочное похрустывание. Потом оно прекратилось.

— Показалось мне, что ли? — вскинула брови Жанна. — Галлюцинации начинаются. Лягу-ка я, посплю еще… Всех комаров не передавить.

Столкнувшись с Ксенией утром у реки, она сказала:

— Нет, знаешь, все же какая-то сволочь объедалась ночью. И не иначе, как огурцом!

— Ну-у, огурец! Откуда тут взяться огурцу? Была бы еще колбаса, что ли, тогда понятно, копченую колбасу на складе в партии я сама видела, — засомневалась Ксения. — Но огурец… Им-то и сыт не будешь. Гм… Давно я не ела огурцов, даже стала забывать, какие они на вкус.

Жанна шумно вздохнула и сжала кулачки.

— Вот подлец! А еще мужчина! Уличить бы его… Я бы ему…

— Что же ты ему? — усмехнулась Ксения, думая о том, уж не Объедкин ли пользуется какими-то единоличными запасами.

— Я ему… — Щеки Жанны залила краска негодования, но тут же девушка сникла, поскучнела, не найдя, очевидно, подходящего отмщения.— Я бы ему сказала: «Не подавись!»

К обеду Мамонов принес из тайги огромного рыжего глухаря, в котором, наверное, было килограммов семь чистого мяса.

— Молотком убил, — сообщил он, сам не веря своей удаче. — Пошел тут на ручей поблизости шлишок отмыть — просто так, ради спортивного интереса, на авось… В шлишке, понятно, ничего не оказалось, я уже собрался уходить, глядь, а в сушняке глухарь прохаживается. И меня не боится, смотрит, дура этакая… Я и швырнул молоток с досады. Шутя. И прямо по кумполу попал. У него, верно, крыло подшиблено было… У Ксении невольно вырвалось:

— Ты просто золото, Саша! Мамонов пробормотал:

— Какое там золото? Медь, некуда деть! Глухариный бульон с лепешками получился выше всяческих похвал. Пили душистое жирное варево, приберегая мясо для маршрута. Потому что дело оставалось делом и время уходило быстро. Следовало, наверное, обойти тукуланы, прощупать грунты легкой шурфовкой по периферии и пробраться дальше, в тыл пескам. Кто сказал, что кимберлит, если он вообще находится в том районе, обязательно таится под тукуланами? Вряд ли… Ну, пиропы ушли под пески, и только. Никаких иных признаков голубой глины, никаких иных спутников алмазов не было ведь обнаружено.

— Задачка не из легких, — сказала Ксения, бросив на карту карандаш. — Кстати, товарищи, в маршрут я не пойду. Мне придется съездить с Объедкиным в партию. Мы возьмем одного оленя, навьючим его шлихами, а оттуда захватим продуктов. Дальше так нельзя. Кроме того, в партии нас могут направить на путь истинный. Кое-что мы все-таки сделали, выяснили. Нужны выводы.

Мамонов недоверчиво взглянул на карту, разгладил сгиб, рассекший надвое желтое пятно тукуланов.

— М-да, — качнул он головой. — Вряд ли в партии нам что скажут, Ксения Иванна. — Он уже не называл девушку строго официально: «Товарищ начальник». — Но в партию идти надо, это вы верно решили. А то мы так долго не протянем.

Ксения опять склонилась над картой.

— Пойдете двумя группами. Котеночкин с Жанной обойдут тукуланы по левому краю, Мамонов с Игорем — справа. Вот здесь, у развилки реки, вы должны встретиться, чтобы вместе возвращаться в лагерь. Старшими в группах будут Жанна и Мамонов.

Жанна согласно кивнула, а Мамонов надул щеки.

— Кружочек дай боже, — протянул он с подозрением. — Как якуты говорят, километров здесь… однако, семьдесят, однако, девяносто!

— Будем считать семьдесят, — жестко сказала Ксения. — Если верить этой карте…

Она подошла к Дудкину.

— Вот, Игорь, — сказала она огорченно и погладила рукав его куртки. — Я ухожу. Что тебе привезти из партии?

— Белку и свисток, — хрипло пошутил Дудкин.

— Ты простыл. Надо потеплее одеваться. Ночи стоят холодные. — Она посмотрела на него умоляюще. — Ты немножко думай обо мне, ладно?

— Ладно.

Она хотела прижаться к нему, но постеснялась. Если бы не смотрел Мамонов…

— Ну, хорошо. Удачи вам! — взмахнула она рукой и ушла в палатку.

Объедкин начал вьючить оленя.

А Ксения еще долго — час или два — ходила по опустевшему лагерю как потерянная. Скучно оставаться в тайге одной без дела. Скучно и страшно. Даже если над головой палатка, и есть спальный мешок, и мука, и огонь…

8

Возвратилась она из партии дней через пять. И, конечно, знала, что отряд вряд ли управится в такой срок с заданием, но все-таки надеялась…

В лагере не было никого. Тускло отсвечивая, валялись в ровике около палатки консервные банки с кроваво-сочными этикетками.

Лил проливной дождь. Тайга до краев пропиталась стылостью и влагой. Ксения неосторожно задела рукой верх палатки, и через несколько минут в этом месте стала просачиваться и капать вода.

Река вышла из берегов. Жилье надо было перемещать повыше. Этим и занялись Ксения с каюром.

— Вот, Анисим Захарович, — тревожно сказала она, вбивая последний колышек для оттяжки. — Мы, можно сказать, обосновались. У нас найдется сухое, чтобы переодеться. Мы запасли хороших щепок, и спички у нас не намокли. А вот как они?.. Игорь, Жанна, Котеночкин?.. Саша Мамонов?..

Объедкин грустно посмотрел на девушку единственным глазом.

— Саша ничего, — только и сказал он. — Саша не пропадет,

Ксения подивилась тому, что каюр как будто не в обиде на Мамонова, а ведь кто не давал покоя старику, кто называл его «одноглазым циклопом», кто потешался над его пристрастием к обильным чаям?.. Этого Ксения не понимала.

В тот же день в лагерь возвратился Дудкин. Он пришел один, заросший, жалкий. Громыхая, волочился по камням приклад его винтовки.

— Чуть было не выбросил свою пушку, — пожаловался он, вытирая со лба и со щек капли воды. — Льет! В тайге болото. По колено…

— Вернулся, — сказала Ксения странно сухим, обеззвученным голосом. — Я так боялась… Ну, как там?.. А где остальные?

Она сунула руку в рюкзак и сразу же ощутила душное ласковое тепло беличьего меха. Она-таки привезла Игорю «белку», роскошный привезла шарф из беличьих хвостов, нанизанных на бечеву.

— Остальные?.. Остальные там, в тайге, — неопределенно махнул рукой Дудкин.

— Они что, подойдут сейчас?

— Не знаю. Котеночкин с Жанной заблудились, наверное. В общем не вышли к условленному месту. Мы ждали их сутки, а потом я… я нашел кимберлит! Голубую глину…

Глаза у Ксении стали круглыми, и кровь прилила к вискам.

— Ты нашел кимберлит? — спросила она сдавленным от волнения голосом. — Где же он? Покажи! Дай пощупать!..

— Нет его, — угрюмо ответил Дудкин. — Я нашел, а Мамонов мне за это морду набил. Его счастье, что ружье мое далеко лежало.

— За что же он… тебя? Дудкин отвернулся.

— Ему виднее. Может, из зависти. Не ему же улыбнулась удача, а мне. Ну, я и ушел. Спасибо, что ты дала мне компас.

Дудкин смотрел на нее хмурыми, но честными глазами, такими красивыми, с такими пушистыми ресницами.

Ксения вынула руку, тихонько подула на пальцы, к которым пристали беличьи волоски.

— Да, да, — сказала она, не зная, что думать и что предположить. — Ты, конечно, не мог… не мог поступить иначе. — После тягостного молчания добавила: — Выпей спирту. Я привезла. Тебя хоть выжми…

И пока он короткими булькающими глотками пил разведенный спирт, Ксения медленно поднялась от рюкзака.

— Ну да, конечно, — почти беззвучно шевельнула она губами, что-то мучительно соображая. —  Ну да…

К утру прояснилось. В просветы между рваными мглистыми облаками брызнула зябкая синева, а верхушки лиственниц заискрились под солнцем льдистой капелью. И хлынули комары — неповоротливые, с прибитыми дождем крылышками, голодные и злые.

Ксения решила, что медлить нельзя, что надо идти навстречу отряду, надо разыскивать заблудившихся. Ах, Жанна, Жанна… Ах, Котеночкин! Но Мамонов — вот фрукт! Назначен старшим — и решил сводить в маршруте личные счеты. Она отвела полог палатки.

Объедкин разводил невдалеке дымокур для оленя.

У реки стоял высокий стройный Игорь. Он делал какие-то энергичные движения, потер себе шею, запрокинул лицо…

— Умывается, что ли, — пробормотала Ксения недоуменно. — Или молится?..

— Не знаю, начальник, — отозвался Объедкин. — Мажется чем-то…

— Мажется? — Ксения проворно выбралась из палатки. — Мажется, вы сказали? Что же у него? «Метаморфоза»? «Молодость»? А у меня лицо обветрело, все в лишаях…

Кошачьими шажками она сбежала к реке.

— Доброе утро, Игорь! Дудкин вздрогнул.

— Да у тебя никак диметилфталат! Где достал?

— Нигде, — покраснев, сказал Дудкин. — Завалялся пузырек в рюкзаке.

— Завалялся, значит. — Лицо Ксении покрывалось матовой бледностью. — Так вот, оказывается, какой у тебя «состав крови», вот почему тебя комары не трогают! Теперь мне все ясно. Ну, черт с ним, с диметилфталатом. Но ты, ты, ты…

Она задохнулась, и губы у нее беспомощно задрожали.

Флакон выпал из рук Дудкина. Светлая, схожая с глицерином, противокомарная жидкость пролилась на обкатанные камни.

— Как же я тебя целовала?.. Как же я тебя спиртом отпаивала?.. Чтобы не простудился, а?.. Господи, какая же я дура!

Согнувшись, Ксения побрела в гору, к палатке. Споткнулась и чуть не упала. Выпрямилась. Крикнула Объедкину:

— Приведите оленя!

Ей не пришлось отъехать от лагеря дальше нескольких километров. Там, где тропа-зимник упиралась в реку, Ксения повстречалась с отрядом. Впереди брел Мамонов с двумя рюкзаками, торчавшими из-за плеч в разные стороны. Сзади плелись Котеночкин и Жанна. Котеночкин поддерживал девушку — та слегка прихрамывала.

Ксения посмотрела Мамонову в глаза. Они показались ей бездонными — может, потому, что легла под ними густая болезненная синева. Может, потому, что он не прищуривал их, как обычно. Губы у Мамонова запеклись и обветрились, пристали к ним крошки мха-ягеля.

— Вы что, мох ели?

— Пробовали. Невкусно.

— А где олень?

— Сорвался с кручи. У нас уже не было сил спуститься, чтобы освежевать, забрать мясо. Надо провернуть это дело… насчет мяса…

Ксения пропустила Мамонова и подождала Жанну.

— А у тебя что с ногой?

— Пустяки. Пройдет.

— Заблудились?

— Да. Когда работаешь с прибором, начинает барахлить компас, стрелка мечется, как угорелая. Ну вот… Потеряли ориентировку. Еле я определилась по руслу какого-то высохшего ручья. По траве — ее когда-то течением прижало. — Жанна слабо кивнула. — Тут еще… котеночек этот… Говорит, это не течением, а ветром траву пригладило, и надо, мол, в другую сторону податься. В общем начали спорить, а время шло. Спасибо вот Сашке — его костер утром заметили. Уж не знаю, как он его развел.

Жанна трудно дышала, ноздри у нее раздувались, и глаза лихорадочно блестели.

— Я, наверное, заболела, — сказала она виновато. — Все время в воде. Ты не сердись, я немножко… Я поправлюсь. Пройдет.

— Что ты, Жанна? Я не сержусь. Я так рада, что мы снова все вместе. Садись-ка на оленя. Подсоби, Василий…

Она боялась разговора с Мамоновым и с тоской душевной ждала его первого вопроса, первых слов.

Когда между деревьев промелькнуло белое пятно парусины и ноздри пощекотал жирный дымок лагерного костра, Мамонов не утерпел и спросил наконец:

— Вернулся… он?

— Вернулся, — ответила Ксения. — Что у вас там стряслось? Он действительно нашел кимберлит?

— Да, случайно. Столкнул в ручей диабаз, а под ним вдруг голубая глина. — Мамонов помолчал, сплюнул. — А потом мохом притрусил, чтобы я не заметил. Уж не знаю, зачем ему это понадобилось. Чтобы славой не делиться, что ли? Мне его слава как собаке пятая нога. В общем слово за слово, и я его съездил разок по скуле. Для профилактики…

— Подлец он! — сквозь зубы и не поднимая глаз проговорила Ксения. — Так я и подумала.

А Мамонов сжал рот так, что узкие губы побелели, стали неразличимыми на сухом лице.

— Здорово, Объедкин! — только и сказал он, подходя к костру. Расширенными от голода глазами смотрел он, как готовит каюр густую, с длинными волокнами мяса, похлебку.

— Пойдем, — сказала ему Ксения. — Потерпи немного. Вот сготовит он свой рассольник — и будем обедать.

— Не пойду я в палатку, — процедил Мамонов. — Не могу… Видеть его не могу!

— Пойдем! — настойчиво повторила Ксения. — Пойдем, я что-то скажу…

Мамонов опустил голову и побрел за девушкой, тяжело, след в след ставя ноги.

В палатке она мельком взглянула на Дудкина, забившегося в угол и молча посматривавшего оттуда сузившимися глазами.

— Возьми, Саша, рюкзак этого… несостоявшегося живописца… Возьми и выбрось его к чертовой матери!

Мамонов не заставил просить себя дважды. Он в точности исполнил повеление начальника отряда. Шутки шутками, но дисциплину он все-таки уважал. Перевернувшись два раза, рюкзак Дудкина бесформенно осел на галечнике, из него вывалилась стеклянная банка с маринованными огурчиками и, дребезжа, покатилась к реке. Ксению это уже не удивило. Лишнее звено в одной цепи…

Но у Жанны загорелись глаза.

— Так вот они чьи, огурчики! Ксения сказала сдавленным голосом:

— Можете уходить, Дудкин. Такой вы нам не нужны. Компас, я надеюсь, вы сдадите в партии: это казенное имущество.

Дудкин встал. Ссутулившись, протиснулся в проем палатки и погрозил уже изнутри:

— Вы за это ответите! Кимберлиты нашел все-таки я!

— Игорь! — сказала, не выдержав, Ксения. Жанна удержала подругу.

— Не унижайся. Не стоит. — Подумав, добавила: — А вообще обидно, что голубая глина пристала к таким грязным рукам!

Ксения безмолвно опустилась на вытоптанный желтый мох, устилавший низ палатки.

— Возьми свою оптику! — крикнул где-то там, у реки, Мамонов. — Не бойся, не брошу. Жалко красивую вещь! Ну, а оруженосца теперь у тебя не будет. Не положено. Разжалован ты, приятель.

Видно, Дудкин ответил что-то, и снова донесся голос Мамонова:

— Катись, катись! В случае чего —вали лес, обкладывайся кострами и кричи.

Ксения встрепенулась, потащила к себе рюкзак.

— Вот, вот! Я забыла… Тут ему беличий шарф. Пусть возьмет. Он же охрип. Кашляет!

Жанна взглянула на подругу свысока.

— У тебя никакого самолюбия. Дай шарф! Да ты еще такого парня полюбишь… А этот… Пусть он себе кашляет на здоровье!

В палатку неуклюже, одним боком протиснулся Мамонов. Он пошарил в своем рюкзаке и извлек оттуда кимберлит — обломок алмазоносной породы с вкрапленным в него ограненным камнем.

— Теперь он скажет в партии, что мы его по злобе прогнали. Еще и виноваты будем.

Ксения съежилась.

— Не будем, — сказала она обессиленно. — Нашел он эти кимберлиты — ну и пусть! Хотя без нас он бы их не нашел. Но пусть, пусть! Спорить не станем. А только выгнали его — и правильно сделали. Воздух в тайге… чище будет! А нам тут еще искать да искать. На наш век хватит.

…К вечеру Мамонов занялся приготовлениями к разведению дымокура. Достал бумаги, наковырял мха… Ксении теперь было все равно. Пусть дымокур, пусть комары, пусть что угодно…

Она лежала на спальном мешке, а пальцы Мамонова мельтешили перед ее глазами. Кожа на них была багровой, и кое-где, у ногтей, пальцы кровоточили. Как только он отмывал ими шлихи?

Тогда она робко предложила:

— Лучше же будет, если пальцы тебе забинтовать? Хотя бы на время, а?..

Мамонов нерешительно согласился:

— Можно… Вот я с дымокуром управлюсь. Из палатки пришлось убегать: повалил дым.

Он валил из всех щелей, и даже парусина слегка приподнималась, будто дышала, будто была живая. А в дыму, как мелкие хлопья сажи, кружились сотни полузадушенных комаров.

— Гнус, гнус! Сколько его! — тягостно прошептала Ксения.

— Не так уж много, Ксения Иванна, — возразил Мамонов. — Бывали года, так не продохнешь! Ну, мы его дымком!

И она вынуждена была согласиться, что пока, пожалуй, самое испытанное и надежное средство против гнуса — дым.

СНЕГ ВО ВСЕМ МИРЕ

Хотя срывался редкий снег, нужно было ехать. Федор и так уже запаздывал. А там, на сейсмологической станции, что расположена близ самого высокого в Азии вулкана Ключевского, его ждут не дождутся. Конечно, Федор теперь не сможет принять дежурства у Бушмина с таким расчетом, чтобы тот до Нового года успел возвратиться в поселок, но хотя бы они этот Новый год встретят вместе, все веселей будет. Пожалуйста: Федор с двумя каюрами, да Бушмин, да его каюр… уже подбирается компания! Если бы только не погода. В такую погоду вообще не стоило снаряжаться в дорогу, сидеть бы лучше в тепле, вожделенно отсчитывая дни, остающиеся до большого празднества. Но парни там своз отдежурили с лишком…

Собаки повизгивали в упряжках, от нетерпения загрызались между собой, ждали слова, чтобы рвануть во всю мочь.

В последнюю минуту явился охотник Сомов — ссохшийся мужичок лет под шестьдесят, — попросил взять его мешок с провизией.

Нарты были перегружены — Федор уезжал в горы не на один день, но Сомову по знакомству он не решился отказать. Ехать им было по пути.

Правда, Сомов еле держался на ногах: обходя напоследок друзей перед охотой, у каждого опрокинул «посошок»…

— Вам придется идти пешком, — предупредил Федор.

— Уж как по возможности, — виновато потоптался Сомов. — Наиглавней, чтоб харчишки… Вот еще передача от жены каюра Степки — туда, стало быть, на сейсмостанцию, как Новый год подступает. Жимолостной настоечки пузырек…

«Пузырек!» — хмыкнул Федор и со вздохом передал поллитровку своему каюру Михаилу.

Наконец тронулись, напутствуемые десятком провожающих: счастливцы, они оставались в поселке.

Засвистел в ушах ветер, и нарты стало мотать в колдобинах уезженной дороги. Тут еще можно было отвести душу. Тут даже Сомов притулился сбоку на задней нарте, пока не выехали за поселок.

Вдогонку что-то прокричал с телефонного столба связист, но ответить ему никто не успел.

— Жулейкин хитер, пес, — обернувшись к Федору, кивнул на связиста Миша; его черные глаза блеснули негодующе. — Нюхом чует, когда кто поедет по целине, а сам только по готовому следу мастак ездить. Вот увидите, к вечеру он нас догонит, а то и ночью. Он еще вчера толковал, что поедут по линии, где-то связь у них нарушена. Но только он нарочно выжидал, чтоб мы первыми проскочили.

Задувало с востока. То была неважная примета: восточные и даже северные ветры несли здесь мокрый метельный снег, по которому и полозья-то не скользят, тогда как с Охотского моря, всегда студеного, наступал мороз…

Пришлось вскоре остановиться, натянуть на себя кое-что потеплее.

Каюр Дмитрий извлек из мешка белую камлейку. Цельношитая из плотной ткани, она предохраняла путника от вьюжных порывов ветра, от въедливой стылости.

— Надену свою попандопулу, — скупо блеснул он в усмешке зубами.

Лицо у него было черное и жесткое, непривычно удлиненное, как у святых на иконах рублевского письма. Физиономия Миши, напротив, была добродушно-округлой, слегка приплюснутой, озорноватой…

Миша тоже напялил на себя «попандопулу» — и оба они сразу стали похожими на привидения.

Федора отлично грело толстое шерстяное белье, в котором хаживал еще дед-егерь. Дед, когда еще жив был, говорил как-то, что белье ему выдали в русско-японскую войну. Но оно, кое-где подштопанное, служило еще и внуку. От камлейки Федор отказался — тем более что идти в ней на лыжах неудобно, жарко.

Мише не давала покоя жимолостная настойка: ее горлышко соблазнительно торчало из бокового кармашка рюкзака.

— Тяпнем по вот столечки, а, Федор Константинович?.. — вкрадчиво говорил он. — Для повышенной температуры.

— Нет, — сказал Федор, — нельзя пить в дороге. Да и потом она же чужая, жимолостная эта. Ее Степану жена передала.

— Со Степаном мы завсегда сочтемся, — отмахнулся Миша. — Свой брат, каюр. А тут, понимаете, Новый год, вот он…

— Слушайте, ребята. Ну зачем вам так по-дурацки, без настроения пить? Приедем на ночлег, сообразим для закуски горячего…

Тут дружка поддержал с фланга Дмитрий:

— Э, Федор Кстиныч, вы знаете, почему собаки долго живут? Они холодное все едят. Да и текет у вас эта настойка! Пробка, должно, не годится. Поди, вытекет?..

Федор отвернулся.

— Пожалуй, пойду я, пока дорогу не замело.

Он не любил спорить с каюрами. Он всегда видел в каюре верного товарища, с которым иной раз придется перетерпеть и злую годину. Разве не бедовали они с Мишей в самые пурги прошлой зимой, почти полмесяца добираясь с гор в поселок? Сперва только крупу рассыпали в бумажные мешочки от сейсмограмм — вводили строгий рацион. Когда голодных дней оказалось больше, чем мешочков с крупой, переключились на юколу, которая для собак… Отварная, она была едва ли лучше каши, сваренной из березовой коры. Да, тогда им пришлось туго, и Миша уже приглядывался к собакам: с какой начинать.

Конечно, все это не значит, что он должен быть с каюрами запанибрата, потакать их слабостям. Вот пить им сейчас ни к чему бы… Но несколько глотков жимолостной «для повышенной температуры» в конечном счете особенно каюру не повредят.

Федору досаждал мокрый снег, уже залепивший щеку ледяной коростой. Он не успевал соскребывать ее.

Вскоре его догнал Сомов. Был он, что называется, в стельку пьяный — наверное, в дополнение к утреннему заряду отведал с ребятами еще и жимолостной. Несмотря на такое свое состояние, шел он удивительно споро и вообще вид имел необычный.

Казалось, он спал на ходу, потому что пьяненькие его глаза не открывались. Руки были засунуты в рукава тулупчика. Ноги, обутые в разношенные ичиги, семенили по-птичьи, слегка даже с подскоком. Сомов шел с закрытыми глазами, почти не качаясь, чувствуя край покамест глубокой колеи, проложенной тягачами к силосным ямам в тайге, как лунатик чувствует край крыши, на которую взобрался во сне.

— Зачем же вы столько пили, идя в дорогу? — не удержался Федор от упрека. — Зима же, да и метель тут как тут…

— Понятно, выпил, ч… ч… чего толковать.— Язык у Сомова работал явно хуже, чем ноги. — Однако, думаю, что дойду.

Его наивный оптимизм рассмешил Федора.

— Еще бы не дойти. Придется дойти. На собак сейчас расчета нет. Собак хоть самих тащи.

К оптимизму Сомова примешалась некоторая доля сомнения.

— Ежели разобраться, то в ольховнике и я пропаду. А вот ежели в березничке либо лиственничнике, то сориентируюсь… Вы только на меня не обижайтесь, Федор К… К… Кстиныч!

— Да нет, какая тут обида. Просто жаль вас.

— Вот то-то, что и жалеть поздно. Зачем жалеть? Свое я прожил, а чего там по мелочи наскребется, обратно этим же манером проживу.

Показались нарты, и часа через два у старой развалюхи, где жили некогда лесорубы, решили почаевать. Митя держался крепко, молодцом, но Миша совсем раскис, потерял где-то рукавицы. Не дойдя до развалюхи, ткнулся головой в сугроб.

Каюром Миша слыл отличным, и подвела его сейчас только жимолостная. В бутылке оказался настоящий спирт, слегка для маскировки закрашенный моченой ягодой.

Федор ругал себя за бесхарактерность. Но если бы он знал, что там в бутылке!

После чая немного приободрились, ожил и Михаил…

Идти теперь предстояло через тайгу, по целине, до телефонной линии, на которой после каждых двенадцати-пятнадцати километров связисты летом понастроили пахнущих смолою избушек. Только бы дойти до избушки, до этой отрады в глубоких снегах, все вспухающих и вспухающих под длинными бичами метели.

Собаки плелись с трудом, вывалив влажные розовые языки. Время от времени какая-нибудь садилась, тормозя всю упряжку, и торопливо выкусывала между когтями намерзший, ранящий, как стекло, лед.

Федор и Сомов встали на широкие лыжи, обитые оленьей шкурой — камусом. Даже такие лыжи глубоко проваливались в снегу. Поднять каждую стоило всякий раз усилий. Но хотя собакам было легче тянуть нарты по образовавшейся лыжне, они и теперь еще здорово отставали.

Через каждые полкилометра лыжники менялись местами: сзади, идя вслед, можно было немного передохнуть. Федор шел впереди: спутник жаловался, что в пояснице у него «почикивает». Это, конечно, возраст. Но Федору не хотелось оправдывать Семена: мог бы все-таки и не пить. В пояснице «почикивало» бы меньше.

Наконец вот она, линия…

Федор вспотел. В такт трудной поступи в глазах у него дергалась туда-сюда снежная пелена, вставала на дыбы просека, точно телеграфная лента, простроченная черточками столбов. Он вел им точный счет — от столба до столба было метров шестьдесят.

«Вот и представь себе, что где-то в Оранжевой Республике нет сейчас снега, — рассеянно подумал он. — И даже не бывает. А может, все же изредка бывает?.. Может, снег сейчас везде?.. Этакая, может, вселенская метель!»

К первой избушке добрались засветло и прошли мимо, не останавливаясь. Нужно было торопиться, пока тайгу не замело начисто. Вот тогда кричи не кричи, а дело труба…

Поздно вечером уткнулись во вторую: она стояла на самой просеке, так что не обойдешь.

Федор с чувством непередаваемого облегчения снял широченные лыжи, тяжелые, как вериги, сбил с одежды коробящиеся латы снега.

В избушке стоял промозглый холод, но дров вокруг хватало — не ленись только, руби… И самым желанным сооружением ее «интерьера» оказалась бочка из-под горючего. Этот «реактор» способен был мгновенно нагнать такую жару, от которой недалеко уже не только до пожара, но и до расщепления атома.

Зажгли огрызки свечек. Развесили по стенам намокшую одежду. Зашипел на раскаленной бочке снег в чайниках.

Взобравшись на нары, Михаил с опаской рассматривал красные, как медь, задубевшие руки. Пальцы настыли так, что не разогнуть.

Его донимала совесть.

— Вы на меня рассерчали, Федор Константинович? — извиняющимся тоном спросил он. — Там, видите, какое дело, спирт был, а не настойка. Сгоряча не распробовал.

— Это свинство, так поступать в дороге. Вы же, что называется, лыка не вязали.

— Вязал, почему не вязал? Я все вязал, что положено. Вот рукавицы где-то уронил, вот это худо. Вы, главным делом, Федор Константинович, не сомневайтесь, не подведу ни при каких таких обстоятельствах. Не подведу-у. Я ведь понимаю. Я ведь не какой-нибудь без понятия. Я на таких, которые без понятия, за жизнь свою насмотрелся.

— И какие же они, которые без понятия?..

— Разные. На них лучше не рассчитывать. А не угадаешь по виду, какой он червивый снутри. Вот если вспомнить, к примеру, фронт, как десантом на Шумшу высаживались…

— Значит, вы воевали?

— А то как же! С японскими самыми самураями, все честь по чести. Для всех, можно сказать, война кончилась, а для нас здесь, на востоке, только началась. Вот и Митька со мной тоже в боях участвовал. Помнишь, Мить, как наш батальонный, майор Подопригора, забоялся в атаку вести?.. Около тех дотов, которые на берегу?..

— Почему не помню, — снисходительно отозвался от печки Митя. — Пока, значит, мы в тылу у себя дома стояли, он нас всяко разно воспитывал, как, значит, Родине служить, присяге верность блюсти. Это я все до мелочей помню.

— А у нас та присяга, та честь воинская, можно сказать, сызмальлства в крови — что ж мы, не российские какие, или как? — Михаил не на шутку расстроился от воспоминаний. — Да наши деды-прадеды еще с англичанами и французами дрались. Как кликнул клич адмирал Завойко к местному населению, чтобы подсобили, так все и поднялись, ровно стена. Что камчадал, то и охотник первостатейный. Патронов было мало — ну и стрелять старались аккуратно, чтобы одной пулей двух врагов пронзить — спаривали, значит…

— Да ну, а как же насчет майора? — усмехаясь, поторопил рассказчика Федор.

— Вот и майор, значит… Струсил он, подлец! А как это можно так, не могу до сей поры в голову взять! Чтобы человеку столько звезд, значит, по порядку прохождения службы навешали на погоны, а он такое вдруг оторвал… Огонь тогда был сильный, это точно, это и Дмитрий не даст соврать — нигде так самураи не огрызались, как спервоначалу на Шумшу. Потом им двинули маленько в зубы — они сразу по-заячьи на задние лапки и уши книзу. Вот я и говорю — огонь был, головы не поднять. А сзади вода, море — тут и спасаться некуда, чего уж тут трусить. Одна дорога — вперед, до победного конца. Ну, а еще замполита убило. Комбат, стало быть, струсил, где-то под шумок скрылся наш Подопригора… Нет комбата! Нет и нет! А тут уже в атаку в самый раз подниматься нужно, потому что начисто под огнем изничтожают нас. Косоприцельным, и прямым, и навесным… Тогда встает в рост комсорг, совсем молоденький, совсем только младший лейтенант, — ну, мыслимо ли дело, чтобы комсорг молоденький, он ладом еще и на свете не жил, чтобы он цельным батальоном командовал?! А он вроде бы даже и не боится, но бледный весь, пистолет «тэтэ» уже на ходу из кобуры выдергивает и говорит так тихо-тихо, а нам почему-то всем слышно, как вот ровно в трубу кричит — вперед, говорит, за Родину, назад нам пути нету!..

Да, а потом того нашего майора сыскали все ж — куда ему, остров, кругом вода, — привели в расположение части, а мы на него как на чудо какое смотрели. Он за сутки седой весь стал. Вот был русый такой, а стал седой, будто его медведь под себя подглял. И как это его так повело, что он весь седой сделался?..

Федор пожал плечами. Он уже не таил обиды на каюра из-за той жимолостной. Ничего же не случилось, да и не могло случиться, пока они все вместе. А рассказ каюра его взволновал.

Федор мог бы попытаться объяснить поведение незадачливого командира. Может, майор — отец многодетного семейства. Сработал инстинкт самосохранения ради, так сказать, сбережения потомства. Детишек вспомнил, жалко ему стало — и детишек и себя тоже. Жена еще молодая. Конечно, узковатый инстинкт, настолько узкий, что отдает патологией.

Война есть война. Это такая буря, что вырывает с корнями и крепкие вроде бы деревья: то ли корни неглубоко проникли в почву, то ли в стволе гниль…

Думая уже о своем, Федор вспомнил сейсмолога Щенникова — рослого и красивого, можно даже сказать, породистого мужчину, застигнутого врасплох извержением близкого к Ключевской сопке вулкана. Через два дня после неожиданного взрыва Щенников явился в поселок серый от усталости и пыли — он мог бы смыть пыль, но пыль походила на вулканический пепел — и заявил коллегам, что пережил кошмарную ночь, что от вулкана летели огромные камни, падали вокруг сейсмостанции и барабанили по крыше, и вот им с каюром пришлось уйти от греха подальше. Не ровен час, станцию могло снести, как это произошло однажды с другим домиком в том же районе.

Но извержение, способное за шестнадцать километров смести воздушной волной домик, случается не чаще одного раза в столетие — и по теории вероятности Щенников был в девяноста девяти случаях из ста от него гарантирован.

Позже Федор не поленился и тщательно обследовал окрестности домика в поисках тех мифических камней, которые якобы летели от вулкана и грохотали по крыше. Увы, камней не было.

Смешно вспомнить, но о «геройстве» Щенникова писали в газетах. Подчас в газетах сообщаются такие небылицы, что человеку сведущему от стыда хоть сквозь землю провались.

Но Щенников не сгорел от стыда. Он принял как должное всю эту версию, по которой выходило, будто бы он наблюдал за ходом извержения из несуществующего убежища, в то время как он задал стрекача и находился где-то на полпути между вулканом и поселком.

Щенников равнодушно считал, что, может быть, и на самом деле он герой, покоритель стихии. Ведь семьдесят километров, лежащих между сейсмостанцией и поселком, тоже стихия, способная буйствовать и противиться воле человека.

Впрочем, легко судить других.

Федор представил себе того комсорга. Представил его побелевшее от скрытого напряжения лицо. И рот, изломанный тихим криком: «Вперед, за Родину!..»

Федор поставил себя на его место. А смог бы он точно так же встать над залегшими бойцами, и закричать им что-то имеющее силу вздымающейся девятым валом волны, и увлечь за собой? Нет, наверное, не смог бы. Трудно вообще сказать.

Во всяком случае, он ни за что не поступил бы так позорно, как Щенников… Федор однажды наблюдал извержение того вулкана, что расстроил Щенникову нервы. В разверстом обнаженном кратере, как маяк в ночи, светился накаленный купол. Изредка кратер сотрясало взрывом, и затем бесшумно взлетали ввысь огромные-преогромные, красные бомбы. Они летели по своим траекториям и в воздухе медленно раскалывались на части, выстилая нутро кратера пламенным, с тусклыми переливами, бархатом.

Да, то было извержение, когда тоже летели камни, и, пофантазировав, ничего не стоило вообразить, что они вот-вот достигнут сейсмостанции, тем более что в принципе (в девяноста девяти случаях из ста) это не исключалось.

Однако никакого страха Федор не испытывал, а им владело только острое любопытство, желание подойти к вулкану поближе, проследить вплотную за циклами его деятельности. Но вулкан был совсем не рядом, и Федор не мог оставить дежурства у приборов и надеялся лишь на то, что вот-вот из поселка доберутся сюда его коллеги-вулканологи…

Накормив юколой собак, в домик вошел Дмитрий.

— Да-а, братцы мои кролики, а снег-то все валит и валит. Как же теперича-то?..

Миша, как всегда, был настроен бодро.

— Ништо-о, доползем!

Склонный к преувеличениям и ленивый от роду, Дмитрий саркастически усмехнулся.

— Нам ништо! Про собак не забывай. — И посочувствовал заодно Федору: — Все едино к Новому году не доберемся. Уж лучше бы вы, Федор Кстиныч, провели его по-людски с Павлинкой дикой-то.

Федор ссутулил и распрямил плечи: да, разумеется, было бы лучше.

— Лучше вместо хлеба есть печенье, — сердито сказал Миша.

Федор поощрительно ему подмигнул.

— Видите, Михаил знает, что лучше, а что хуже. Однако он предпочитает все же хлеб!

Вообще с каюрами у него установилось некоторое родство, потому что его девушка, «дикая» Павлинка, была истинной камчадалкой. Да! В жилах Павлинки текла кровь ее вольных предков — искусных лучников и стрелков из ременных пращей. Она и по фамилии была Харчина —не родня ли того Федорки Харчина, что возглавил в начале восемнадцатого века восстание камчадалов, вконец разоренных непомерными поборами, своеволием сборщиков ясака для государевой казны?.. Может, и родня, хотя Харчины на Камчатке нередки.

Сам Федор был внуком дворянина, хотя и неродовитого. Его деду пожаловали дворянство за особые военные отличия. Он штурмовал со Скобелевым Шипку. А в первую империалистическую участвовал в дерзких вылазках против неприятеля на австро-венгерском фронте… В память о деде внуку достался массивный серебряный перстень с печаткой-монограммой, и он постоянно носил его, пренебрегая насмешками, потому что дедом гордился. Не его, разумеется, дворянством, а его боевой биографией.

А теперь Федор полюбил камчадалку Павлину, и каждый раз в поселке, когда случалось свободное время, они проводили его вместе и вместе ходили на танцы, вечеринки, в кино, и мысли у них были очень схожими, хотя, может, и не всегда… Многие удивлялись, как это Федор с ней дружит, ведь он москвич, у него высшее образование, знание языков, его родители — и отец и мать — доктора наук. А Павлинка — просто так, медсестра поселковая, к тому же «дикая»!

Наверное, от отца и матери Федор унаследовал некоторую флегму, даже, быть может, педантичность, но от деда — упрямство и крутой норов. Павлинка пришлась ему по душе, а до остальных, до того, кто и что о них болтает, ему никакого дела не было…

Взвыла собака, скучая на привязи. Вскоре одна за другой ей стали вторить все.

— Воющая собака — паршивая собака, — глубокомысленно произнес Митя. — Упряжку бунтует.

Но собаки на сей раз взвыли неспроста. Их вой перешел в возбужденное, радостное подтявкивание.

— Никак Жулейкин едет? — вслух подумал Миша.

— Да ну, какой Жулейкин, теперича поздно уже, — возразил Митя. — По такой-то метели…

— Вот и торопится, пока наш след вовсе не замело.

И точно, вскоре подкатила нарта, раздались за стенкой сердитые голоса. Наконец в избушку ввалились три человека — и такая уютная, обжитая, она вдруг стала тесной и настуженной.

— Кто, кто в нашей хатке? — хрипло вопросил передний — высокий, с черными, лихо подкрученными усами.

Федор видел его впервые, фамилии не знал, но усач как-то сразу приглянулся ему выверенностью движений и добротой, сквозившей в голосе.

Из-за его плеча выглядывал Жулейкин.

А третий из вошедших, отыскав глазами Федора, тотчас с ним заговорил:

— Все-таки догнал я вас, Федя! Помните меня? Помните, я был в прошлом году на вулканостанции в поселке, — художник Порошин?..

— Как же, как же! — оживился Федор. — Отлично помню. Здравствуйте. Ну, а теперь вы куда?..

— Вот хочу с вами пожить на сейсмостанции. Горы, понимаете ли, уединенность. Пленер… Прилетел я в поселок вчера вечером, сразу к вам не зашел, а тут мне утром говорят, что такая возможность была, что час назад вы уехали в горы. Представляете мою досаду? Но не знаешь, где потеряешь, а где найдешь. Ребята оказали мне услугу, прихватили с собой. — После этой напряженной тирады художник, наконец, перевел дыхание. — Так что же, принимаете к себе?..

— Разумеется, — улыбнулся Федор, — нам с Мишей будет веселее. А надолго вы?..

— Надо полагать, на недельку. Все упования на погоду, как распорядится ее величество метель.

Художник был красив и самоуверен, как молодой викинг. Только узкая щетинка под носом казалась приметой более позднего времени. Худощав, подобран — этим он определенно нравился Федору, тяжеловатому, крупной кости…

Его разговору с художником мешал Жулейкин — не горбатый, но похожий на горбуна. Он без конца сновал между дверью и столом и не молчал ни одной минуты. Он глушил обитателей избушки наивным, как первородный грех, матом. Жулейкин вывалил сразу, быть может, месячный запас ругательств, но никак не мог уняться и при этом невнятно жаловался, что всего-то выпил у Заворотова двести пятьдесят граммов спирту, а вот допекло,— и собаки плохо бежали, и снег будто песок («аж полозья скрежещут»), и еще вдобавок дверью вот сейчас по лбу себя хватил…

Заворотов, как и Сомов, промышлял зверя — правда, поближе к поселку. Жулейкин знал, что у него можно подзаправиться, потому и не проехал мимо его таежной обители.

— Закусил бы как следоват, — укоризненно покачал головою Сомов, сам-то будто бы и не пивший сегодня. — У Заворотова всякой всячины напячено, всяко разная дичь и не дичь.

— Да, — согласился усач. — Заворотов ничем не брезгует, разве что ворону упустит. Ворон он не кушает.

— Справный мужик, в хорошем теле, — вздохнул Сомов. — Ноги крепкие, глаз востёр. У него план завсегда на все двести процентов.

Тут же, с ходу, Жулейкин поставил чай. Он все еще не мог успокоиться, сыпал непутевым матерком.

— Молодой, — улучив момент, когда Жулейкин вышел, извиняющимся тоном сказал усач. — Что с него возьмешь?

— А дети у него есть? — спросил Федор.

— Как же, двое.

— Детей сообразил — до какой же поры самому в недорослях ходить? — как бы поддержал Федора Сомов. — Пора бы и понятие мало-мало обо всяко разном иметь.

Сомов сидел ближе к печке, сушил свои ичиги, и усач подал ему в бумажном кульке чай — неизвестно, грузинский, индийский, китайский или то, может, были корешки дурмана: все сошло бы за чай, дало бы только крепость.

Сыпь, сыпь, не жалей, — приговаривал усач, следя за Сомовым. — Чай нужно так заваривать, чтобы нож стоял. Вот в самый раз, пожалуй…

Накурили, да и печка слегка дымила.

Федору нравилась суета этих дымных и многолюдных избушек, где не съедобного на вид, с душком и вывалянного в трухе кижуча режут охотничьими ножами, а после теми же ножами ковыряют мерзлое сливочное масло, и соскребают наледь с нартовых полозьев, и потом опять-таки режут хлеб… Ах, эти избушки, в которых вкусно пахнет сыромятной кожей упряжек, людским потом и псиной, в которых плохо законопачены стены, а из углов сквозит так, что приходится спать в шапках!

Одной такой ночевки хватило бы иному любителю экзотики на всю жизнь, а у Федора вся жизнь обещала быть точно такой же нескончаемой и неустроенной поездкой. И еще вопрос: всякая ли девушка из прежних московских его подружек согласилась бы разделить с ним подобное житье-бытье? Что касается Павлины, то для нее, хотя она была не какая-нибудь там камчатская амазонка, этот вопрос попросту не имел никакого значения.

Напившись чаю, Жулейкин отодвинулся в глубину нар и удовлетворенно погладил живот.

— Уф, — с трудом выговорил он. — Середка сыта, и концы заиграли!

Впервые прозвучала вполне человеческая его речь. Похоже было, что и он трезвел.

Наконец Федор получил возможность продолжить разговор с Порошиным. В прошлом году Порошин действительно ездил по долине Камчатки, заглядывал он и к вулканологам, писал этюды… Потом ему не повезло — взяли его поохотиться на уток, и на самой речной быстрине моторка перевернулась. Утонули краски, этюдник — в общем вся его «мастерская». Отличный пловец, сам-то он выплыл, хотя вода по тому времени стала уже почти ледяной. Да и все тогда выплыли…

— Ну, как ваши успехи? — поинтересовался Федор.

— Некоторые удачи есть… Частные, правда. Кое-что у меня взяли иллюстрированные журналы, кое-какие акварельки, так, пустяки. — Порошин назвал журналы. — Вы разве не видели?

— Нет, не видел, — сказал Федор; он просматривал эти журналы регулярно. — Вы, кажется, работаете над большим полотном? Я встречал у вас среди этюдов что-то в духе Дейнеки.

— Да, да, может быть. Только вы судите предвзято, — поспешно уточнил Порошин, нервно подрагивая варварскими усиками. — Кое-что я взял у него, это правда. Ну, скажем, любовь к натуре примитивной, пышущей здоровьем, белозубой… Может быть, контрастность мазка. Но согласитесь, что я стараюсь разъять ту же натуру иными средствами, дать ей другой, более сложный подтекст. В общем то, что вы смотрели у меня в этюдах, сейчас это уже почти готовая картина. А ныне… мне необходимо ныне, понимаете ли, проникнуться духом этих мест… пафосом этих вулканов, этой скрытой их мощью… чтобы еще раз выверить фон. — Он расслабленно отодвинул кружку с недопитым чаем. — А кроме того, хочется просто отдохнуть перед решительным штурмом, побегать на лыжах в этом Эльдорадо.

Федор обрадованно шевельнулся.

— У вас какие лыжи?

— Горные. Для слалома.

— Вы слаломист?

— Немного балуюсь. У меня первый разряд. Федор завистливо вздохнул.

— Здесь таких лыж не достать. Вот поеду в отпуск, обязательно привезу из Москвы. Я как-то не подумал раньше, ведь здесь их не достать.

Что касается акварелей Порошина, то в журналах их не было. Не было — и все. Он врал безвинно, как розовый младенец. И сам уже верил тому, что однажды сгоряча придумал.

Исчерпав разговор на спортивные темы, Федор недовольно засопел и отвернулся. Давно пришла пора спать.

А снег все валил и поутру. Кружила и подвывала заправская метель.

— Что ж, поедем, — сказал Федор нерешительно.

— Нет,— сказали каюры.— Не пройдем и трех километров, как из сил выбьемся, заметет нас. Придется палатку ставить. Так уж лучше в тепле переждать.

Связисты тоже оставались. Действительно, имело смысл переждать непогоду. Все же под крышей…

— Умываться будем? — зябко поеживаясь (избушку за ночь настудило), спросил Дмитрий, и, освещенное огнем смолистой щепы, его лицо приобрело еще более разительное сходство со строгими ликами Рублева; он сунул щепу в печку.

— Зачем умываться? — прогудел в спальном мешке Жулейкин. — От грязи микробы дохнут.

Его усатый товарищ уже пошел с телефоном на линию — переговорить с поселком о положении дел.

Вскоре он ввалился в избушку — белый, как настоящий дед-мороз. С усов у него капало. На бровях и ресницах лед нарос так, что глаза еле открывались.

— Как там дома? Есть связь с поселком? — спросил Федор.

— Что дома? Дома полный порядок. Уже, поди, пробки из бутылок вышибают.

Отогреваясь, он сидел на лиственничном чурбаке неподвижно, лишь изредка поглаживая рукой мокрый аппарат.

Точно такой же аппарат был и на сейсмостанции в горах. Дело в том, что рация совсем никуда не годилась. Москва обещала прислать сразу четыре новые, но покамест они еще где-то путешествовали. Вот для случаев срочных, когда стряслась бы вдруг беда, снабдили сейсмостанцию телефонным аппаратом, но, увы, не снабдили телефонной линией. А от сейсмостанции до линии насчитывалось никак не менее тридцати километров. И когда однажды опасно заболел каюр, Федору пришлось оставить его одного и добираться в злую порошу до этой самой линии. Вовек теперь Федору не забыть, как, не имея кошек, чуть ли не со слезами карабкался он на обледенелый столб, подключался без надежной изоляции к проводам и «вел переговоры» с поселком поистине «на высшем уровне». Нелегкая то была работа!

Усач извлек из кармана носовой платок, чтобы протереть аппарат тщательней. И усмехнулся.

— В тридцатых еще годах премировали одну камчадалку патефоном. Она пришла домой и хвалится мужу: мол, паря, дали мне премию — ясцицек, который крицит. Вот и меня смолоду не хуже наградили ящиком, который кричит, — да на всю, видно, жизнь.

Федор умылся до пояса и теперь растирал полотенцем грудь. Как-то помимо воли сравнил он Павлину с этой анекдотической камчадалкой, лишенной внешнего выражения и возраста. Павлина была совсем-совсем не такая, и не потому, что она никогда не «цокала». Не цокали и парни-каюры, штурмовавшие Шумшу, да и мало кто из камчадалов так разговаривал на Камчатке, все отлично знали и русский язык и точные его интонации.

Нет, Павлина необъяснимо была совсем иной.

Познакомился он с Павлиной в ночь под прошлый Новый год в поселковом ресторане. Там в складчину было организовано торговыми властями сборище-празднество. Столы тесно посдвинули, но люди, тоже уплотненные, не всегда даже знали ДРУГ друга. Хотя, конечно, многие пришли в ресторан семьями либо компаниями.

Федор тоже пришел с товарищами. Немного танцевал вокруг елки. Немного был он тогда уже хмельной, потому что час встречи Нового года пробил и канул.

Вдруг он заметил Павлину. Она не танцевала. Она стояла у стойки буфета и немного иронически, как бы даже свысока, наблюдала шумное кружение подвыпивших людей. Он и раньше где-то ее видел, кто-то ему о ней говорил. Знал, что ее называют почему-то «дикой». И знал — об этом толковал весь поселок, — что однажды она совершила нелепый, с точки зрения здравомыслящих людей, поступок. Какой-то парень пытался убить из мелкокалиберной винтовки собаку под тем, как позже выяснилось, предлогом, что собака бегает к его чистопородной суке и может повредить сукиному потомству.

Оказавшаяся поблизости Павлина прыгнула в момент выстрела к ружью, сбила прицел. Парень Павлину чуть не избил. Собака собакой, но ведь мог бы человека искалечить, а потом поди докажи в суде, что она сама на ружье прыгнула!

Теперь она стояла в ресторане одинокая такая, в черном платьице с большими белыми пуговицами и белым воротником, и глаза у нее были удрученно разные, как бы с легкой косиной или неодинаковым блеском. Позже он рассмотрел, что глаза у нее самые обыкновенные, но тогда так ему показалось.

В общении с девушками Федор инициативой не отличался, и к другой он, наверное, побоялся бы подойти, а к Павлине почему-то подошел, не робея и не испытывая неловкости.

Он сказал ей сразу попросту:

— Чего такая невеселая?

— А тебе не все равно?

— Понимаешь ли, обидно, когда человек в такую ночь невеселый. Это нелогично. Другим от этого тоже становится не по себе.

— Тебе, например?

— И мне.

Она замолчала; выражение лица у нее было отсутствующим. Федор сказал:

— Ты Павлина?

— Да вроде. А что?

— Ничего. Просто приятно убедиться, что ты Павлина.

— А ты Федор?

— Да, — удивился он. — А где это написано? Павлина загадочно улыбнулась.

— У тебя на лбу. Кроме шуток, я знаю. Я же местная.

Помолчав, она так же загадочно произнесла:

— Зеленая лошадь…

— Где зеленая лошадь? — оторопел Федор. — Нигде никакой лошади.

— Вон. — Павлина ткнула пальчиком. — Которая с этим черным танцует.

Федор опасливо посмотрел в сторону, куда она показывала, и увидел вполне нормальную женщину — она работала инженером по сплаву на лесокомбинате. Но что-то в ее унылой стати и впрямь наводило на мысль о лошади.

— Почему же зеленая?..

— Не знаю, — пожала плечами Павлина. — Почему-то она всегда ходит в зеленых платьях. Вот и нынче… только что платье пошикарней.

Федор от души засмеялся.

— А вон медсестра Харя, — продолжала в том же духе Павлина.

На сей раз ее перст указующий пал на рыхлого мужчину, работающего в штатной должности медсестры в той же больнице, что и Павлина.

— Только ты не подумай, — поспешно добавила Павлина, — что это я его так прозвала. Это наши девчонки. Зеленую лошадь — да, моя вина, а медсестру Харю — тут я не виновата. Он очень добрый, я же его хорошо знаю, только у него внешность подкачала, да и сам посуди, как же это так, чтобы мужчина — и вдруг медсестра?..

В самом деле, это звучало несколько непривычно.

— Ты что же, каждому можешь дать такую характеристику? — побаиваясь Павлины и уже восхищаясь ею, спросил Федор.

— Почти. Но не совсем, конечно, такую… Ведь я в больнице работаю и знаю о других все, даже у кого какой состав крови…

Федор не бывал в здешней больнице, бог миловал.

— Какой же у меня состав крови?

Павлина быстро на него взглянула и потупилась.

— Хороший, — чуть слышно произнесла она. Федору как-то сразу стало жарко — вот хоть рви на себе рубашку. Поплыл перед глазами пестрый и суматошный, как растревоженный муравейник, зал, качнулись елочные петрушки и ослепительные шары.

Ударила в уши музыка — что-то обнаженное, влекущее, как запретный плод. Тем более влекущее, что громыхающие, изломанные ритмы вовсе не были лишены известного задора и известной мелодии.

— Тебе нравится? — хрипло спросил он.

— Что?

— Этот мотив.

— Нет.

— Почему? Ты только вслушайся. Вот, вот переход… Тра-та-та-та… там-там… Здорово, а? Смотри, вступают барабаны… Знаешь, эту пластинку мне прислали из Одессы, а я принес ее сюда на вечер. Это Глен Миллер.

— А мне все едино. Я же тебе сказала, что не смыслю в такой музыке.

Прежде она ничего ему не говорила. Федор огорчился.

Но тут же и обрадовался, что она не смыслит в такой музыке. Вот и отлично! Вот и прелестно, что ей неприятен Миллер, — это, наверно, инстинктивно восстает против всяческих извращений ее здоровое естество.

Федор искоса рассматривал девушку. У Павлины была не по-камчадальски гибкая фигура и по-камчадальски крепкие мускулистые ноги. У нее был бледный рот. И волосы, как у Брижит Бардо, — моды в нынешнее время доходят из Москвы до Камчатки ровно за пятнадцать часов полета реактивного лайнера.

В общем она, кажется, была некрасива. Здесь Федор столкнулся с нередким в человеческом общежитии случаем, когда некрасивая затмевает признанных красавиц, рослых, с матовыми, будто изваянными, как принято говорить, плечами и с лицами, будто вырисованными по лекалу. Он и раньше понимал, что для подлинной красоты одного лекала недостаточно, а иногда оно вовсе даже необязательно. Для подлинной красоты нужно нечто, чему никто никогда не придумал еще названия. Нечто легкое, как лебяжий пух, и тяжкое, как бездна.

— Не грусти, ладно? — попросил Федор.

Она улыбнулась, и губы у нее были как не свои. Пойдем станцуем?

— Нет, — сказала она, — не хочется.

— Сходим завтра в кино? Павлина встрепенулась, ожила.

— Сходим. Кино я люблю. А что будем смотреть?

— Не знаю. Не все ли равно? А теперь выпьем немного шампанского?

— Нет, — сказала она. — Не хочется. Ты позвони мне завтра, ладно? Если не передумаешь. Запиши телефон приемной…

Он записал.

Павлина торопливо потерла переносицу.

— Вспомнила! Я еще хочу попросить тебя… Я слышала, что в вашей библиотеке есть книга «Эроусмит». Не помню автора. Это об ученом, он с чумой боролся. Наш главврач говорит — здорово! Поищи, а?..

— Поищу, — пряча улыбку, сказал Федор. — На всякий случай запомни: это роман Синклера Льюиса. Толковый писатель. Когда он был молод и беден, ему приходилось продавать сюжеты для рассказов, И покупал их по нескольку долларов за штуку не кто иной, как Джек Лондон.

Павлина впервые посмотрела на него пристально.

— Глянь-ка, сколько ты знаешь всего. А почему он покупал?

Федор помолчал в раздумье.

— Это уже был не тот Джек Лондон. Его слава была на закате. Он устал, понимаешь? И видел мало хорошего вокруг себя. И много пил.

— Не пей много, — серьезно сказала Павлина, Федор засмеялся.

— Нет, вино не моя стихия.

На следующий день они встретились, и потом такие встречи пошли чередой.

У Павлины оказался трудный характер. Настроение у нее часто менялось. Вот уж точно дичок! Но она привязалась к нему всерьез.

— Ты какой-то непонятный, Федя, — говорила она. — Очень простой, что ли. Будто даже и не из Москвы. Будто здешний, наш… в кого такой, а?..

— Я в деда. У меня толковый был дед. Ты бы его полюбила.

Она соглашалась.

— Вот, наверно, ты в деда. Ты простой. Как раз дураки — те важные, что-то всегда воображают, деревянного бога из себя ставят. А ты нет. Ты у-ум-ный, только таишься. Я же вижу.

— Ну, положим, — снисходительно кивал Федор. — И что из этого следует?

— А следует, что на другого бы я и не посмотрела!

— Так уж и не посмотрела бы?

— Да!

— Ладно, ладно. Верю. Если бы не попался тебе я, ты бы, конечно, прожила сама по себе. Как исключение, в природе иногда встречается подобное… Но природа вообще-то таких штучек не терпит. Между прочим, они ей противопоказаны. Но раз ты знала все насчет моей крови, тебе легко было сориентироваться.

— Замолчи! — кричала она, негодуя и злясь. — Подумаешь, какой выискался умник! Насмехается! Думает, дурнее себя нашел!

Но Павлина долго не злилась. Через несколько часов она звонила Федору и как ни в чем не бывало спрашивала:

— На какой сеанс будем брать билеты в кино?..

Летом Федор устроил Павлине поездку в Москву — она еще никуда с Камчатки не выезжала. Конечно, ей там трудно пришлось бы с непривычки, но Федор дал Павлине адрес родителей, получивших новую квартиру на Юго-Западе. Федор и сам не растолковал бы сейчас внятно, где они там живут. ,

Москва Павлину утомила и расстроила. Федор догадывался почему. Разумеется, не потому только, что привыкшую к простору и тишине девушку закружили суета, оживленность московских улиц, множество переулков и тупичков, обилие машин… Но потому главным образом, что девушку не очень-то приветливо встретили его родители. Они не такой желали бы сыну партии, и Федор их понимал. Ну там преемственность семейных традиций: сын со временем тоже доктор наук, а дальше какой-нибудь член-корреспондент, если не полный академик; жена — бесспорно, умница, пожертвовавшая своим талантом в угоду мужу, ради его очень важной научной деятельности. Этакая не проявившая себя до конца Склодовская при этаком вполне себя проявившем Кюри!

С появлением Павлины все эти старчески благостные расчеты родителей рушились. Они не приняли во внимание одного серьезного обстоятельства, что сын свою будущность спланирует сам, что при этом, возможно, не исключены и ошибки.

Может, Павлина как раз и была такой ошибкой. Федор этого не знал, да и не хотел знать. Поначалу он еще не мог разобраться, любовь ли это. А сейчас, после Павлинкиной поездки в Москву, к его родителям, уверился, что любит девушку остро и безнадежно. Безнадежно потому, что тут ничего уже с собой не смог он поделать и никуда от этой любви не смог бы уйти.

Федор думал о Павлине весь день, хотя вроде и принимал участие в каких-то разговорах о полетах в космос, об осенней охоте на медведя и выкрутасах абстракционистов, и просматривал свои записи по сейсмическим наблюдениям за Ключевским вулканом, и занимался мелкими хозяйственными поделками.

Уже затемно возвратившийся с дровами из тайги Михаил сообщил успокоенно:

— Вызвездило. Звезда в звезду, как дробь. Можно сказать, повезло. Завтра двинем дальше. — Он нерешительно потоптался около Федора. — Нет ли там чего по случаю Нового года?..

— Нет, — жестко сказал Федор. — По случаю Нового года вы, кажется, попробовали вчера.

Михаил, виновато понурившись, отошел.

Утро и впрямь занялось прекрасное.

Показалась Ключевская и ближние ее соседки — они высились совсем рядом, только тронуть рукой. Лимонные грани вершин были впаяны в бирюзу, откованную морозом до звона. Черной ретушью вписались в общий фон баранкосы вулканов. Розовыми клубами повисли испарения над кратером Ключевской. На божественных картинах в таких розовых облаках всегда гнездятся сонмы ангелов, плутовато подсматривающих, что происходит на грешной земле. И при этом каверзно выпирают их упитанные задки: ничего не поделаешь, у ангелов тоже есть задницы…

В вымороженном небе плыла вечная нерастворимая синева, кое-где провисшая преходящими сполохами восхода.

Жулейкин и тот ходил какой-то разморенный, ни разу за утро не вспомнил он всуе мать чужую. Таинство обновления красок, совершающееся ежедневно, сегодня беззащитной своей наготой проняло даже его, в своем развитии отошедшего от пещерного человека ровно на то расстояние, которое уже позволяет судить, в чем различие между ременной пращой и дробовым ружьем двадцатого калибра.

— Говорят, Кент — откровение, Кент — мир в себе, если можно так сказать, — изменившимся голосом проговорил художник, наблюдая жгуче-проникновенную картину восхода солнца в завьюженных горах. — Кент в высшей степени обыкновенен! Краски Кента — они ничуть не условны, таков воздух его Аляски, Гренландии, разных там Адирондакских гор. И я думаю, что стоит только перенести в первозданном виде этот небывалый восход на полотно — и оно потрясет зрителя.

— И оно превратится в цветную фотографию, — сухо заметил Федор. — Видите ли, живопись должна сообщать зрителю некое святое волнение, она должна приподымать человека, открывать ему вещи в новом, не будничном их звучании. Разумеется, я говорю прописи. Но Кент потому и Кент, что он эти прописи гениально усвоил. Кроме того, он кое в чем преуспел и помимо прописей, а?.. И уж, извините, сами по себе вас никакие краски не выручат.

— Вы поняли меня слишком упрощенно, — оскорбившись, сказал Порошин.

— Может быть, — рассеянно согласился Федор.

Лыжники добрых часа три пробивались в ослепительных наметах снега, посеребренного солнцем, но преодолевать их сейчас стало радостно и легко.

Отходчивый художник уже рассказывал о видном полярном исследователе, страстью которого на зимовках была бесконечная возня с охотничьими ружьями. Однажды потехи ради ему подбросили лишний винтик, и исследователь несколько раз кряду собирал и разбирал свой винчестер, прежде чем окончательно убедился, что винтик решительно никуда не лезет.

Еще Федор узнал об ученом секретаре, волею судеб оказавшемся на той же зимовке. И тамошние остряки обвинили благовоспитанного и вполне корректного ученого секретаря в том, что он в пьяном виде откусил у коллеги ухо. Секретарь принял розыгрыш всерьез и со слезами просил прощения у якобы пострадавшей, который ходил перевязанный, как Винцент Ван-Гог на знаменитом автопортрете.

— А о Ван-Гоге вы знаете? Насчет уха.

— Ну да, разумеется. Это уже невменяемость гения.

— Ладно, ладно, не будем судить гениев. Не нам их судить.

Пощелкав на прощание фотоаппаратом «Смена» («снимочки для памяти») и пожелав счастливого пути, связисты пошли по линии, а остальные свернули направо, в редкостойную тайгу, в предгорья.

— Как думаете, Миша, к вечеру дойдем? — спросил Федор.

— Дойдем, если наши дружки-приятели хотя бы до землянки Сомова проедутся и примнут малость снег.

— Примнут, — сказал Федор. — Они же заинтересованы в том, чтобы мы скорей добрались. Небось все глаза проглядели.

Солнце высветило каждую снежинку во все цвета радуги. Больно было смотреть на сверкающее мириадами алмазиков пространство. Пришлось разыскивать темные очки.

С повышением местности снег уплотнялся и затвердевал. Но не настолько, чтобы выдержать вес человека. Поэтому впереди нарт по-прежнему шли на лыжах — теперь уже втроем: Федор, Сомов и Порошин. Каюры бодро понукали собак. С мелодичным скрипом скользили полозья. Бирюза в небе понемногу оттаивала. Лимонные грани вершин бледнели, выступала их шероховатость.

Свернули в разлогое русло забитой снегом речушки. Здесь идти стало еще привольней, Федор даже что-то про себя напевал.

Когда они с Сомовым оказались вдвоем позади Порошина, Федор спросил:

— Надеетесь на хорошую охоту? Сомов скривился.

— Кака охота? Была охота… Соболей чегой-то нет, лисы редко попадаются, оленей волки разогнали. Так, езжу сюда, харч перевожу. Еле-еле себя оправдываю.

— А баранов встречаете?

— Встречаю. Да что мне от барана корысти?.. Перво-наперво, охота на них запрещена, а и когда не была запрещена, за бараном не всегда мне было угнаться. Ведь он, стервец, все больше на крутизне, где повыше. Тут и обувь, и снаряжение следоват иметь подходящее, и вообще прыткость. У него, У барана, копытца мякенькие, как резинки, — с любой скалы свалится, спружинит — и хоть бы что. А тут сверзишься — считай, что костей уже не соберешь. А уж заметит он тебя — глаз не спустит, так и водит, так и водит, за каждым звуком следит, ровно тот натуральный локатор, что на еродроме. Конечно, когда был я помоложе да посправней…

Сомов сосредоточенно высморкался, утер рукавицей нос.

— Оно, конечно, были когда-то и мы рысаками. Однова, уже, считай, по зимнему времени, шел я по березничку, а там кака-то яма с водой, — не засек, свалился. Вода-то дюже холодна была. Вот с тех пор поясница у меня и почикивает. Иной раз как присяду — и не встать. Не могу — и все тута! Э, теперь одна маета. А уходить из лесу все одно не хочется. Привычная тут ситуация, вот кака причина.

— А лечиться вы не пробовали? Может, стоило бы вам подлечиться — и…

— Оно, видите, Федор Константиныч, пробовать я пробовал. Еще в двадцать осьмом году дал мне врач лекарство против поясницы, питное, и сказал: «Береги, паря, рецепт!» Больше, мол, такого лекарства не сыщешь. И правда. В тридцатом прихожу в Усть-Камчатскую больницу при Первом рыбозаводе, говорю — поясница… А мне в ответ: ставь, слышь, горчичники… А я: они на меня не воздействуют. Ну, чего же еще, мол, тебе? «Мне, — говорю, — питное нужно, вовнутрь чтобы». Врач эдак двинул плечиком: «Первый раз слышу, чтобы против поясницы вовнутрь принимали».

Я и подаю ему рецепт — вот, мол…

Прочитал, опять двинул плечиком: «Нет сейчас такого… Больно редкое».

Все ж таки зашел я однова в аптеку — и дали мне по тому рецепту, что в аккурат и следоват. Но рецептик тот по давности затерялся где-то. Сейчас вот маюсь, лет, считай, тридцать…

Федор сменил Порошина, и тот ушел в хвост. По-детски радуясь, Сомов сказал:

— А я никак схитрил, мне уже передом, вроде того бульдозера, не идти.

— Что, устали? Поясница?..

— Не-е… За поворотом уже землянка моя.

— Да, да, точно. Скоро ваша землянка.

И —о удача, о благословенная взаимовыручка — от землянки в горы тянулся свежеуезженный след, — значит, приезжал оттуда вечером или даже сегодня утром Степан, пробивал дорогу!

Повеселев, Федор повернулся к Сомову.

— А у вас земляночка ничего. Можете даже приемы устраивать.

— По нужде все разместились бы как ни то, — согласился Сомов. — У меня таких хором много. У меня на Хапице дом, на Голубельне дом, на сопках Удиных тоже…

Федор в деланном испуге округлил глаза.

— Да вы буржуй настоящий. Вас нужно экспроприировать.

Сомов не понял мудреного слова.

— Да, да, пришло времечко, — на всякий-случай сказал он. — Ну, зайдем, почаюем. Тем часом и собачки прибегут.

— Нет, нет, чаевать мы не будем, — отказался Федор. — Нужно к вечеру быть на станции. Вот тут у меня в кармане какие-то Павлинкины пирожки и сахару немного. Как, Лев Никитич, пожуем на ходу?..

— Всегда готов жевать в любом положении, — бодро сказал Порошин. — Только зовите меня, пожалуйста, Левой. Не люблю всякой такой официальщины.

— Левой так Левой. Так сказать, пришли к упрощению позиции.

Бежать по нартовому следу было не очень-то удобно. Приходилось широко расставлять ноги, чтобы лыжи попадали в след полозьев. Причем один полоз в Степановой нарте почему-то вминал снег глубже.

— Идем с правым уклоном, — пошутил художник ; около землянки он переобулся и встал на свои длинные, с металлической окантовкой лыжи; здесь уже можно было показать спортивный класс, не то что на тех обшитых камусом туземных досках.

Федор не отозвался. Он все еще думал о старике Сомове, даже по болезни до конца дней своих не желающем уходить из тайги. У Федора в душе осталось к нему неосознанно теплое чувство, нечто вроде сыновнего уважения.

Федор крепко нажимал, чтобы выдержать предложенный Порошиным темп. Он смотрел на сложные крепления порошинских лыж со смешанным чувством зависти и неприятия: «Ему легко на таких!»

Быстро темнело. Снег, окрасился лилово, затем малиново, затем сине. Небо усеивали необыкновенно крупные звезды, все оно стало похоже на драгоценную ткань с блестками и стеклярусом.

Час от часу где-то в вышине вздымался огненный отблеск — то клокотала в жерлах Ключевского вулкана лава. Сполохи этого зарева служили ориентиром, на который бежали в кромешной тьме лыжники, потому что нартовый след давно уже потерялся на оголенных, с жестким настом взлобках.

Сейчас на Ключевскую, грозную своими камнепадами и крутизной склонов, восходили целыми группами альпинисты, научные работники, просто любители острых ощущений. Но после первого восхождения, совершенного шихтмейстером экспедиции Биллингса Даниелем Гаузом, что по тому времени явилось настоящим подвигом, у кратера знаменитого вулкана целых полтораста лет не было ни единого человека! Но, может, следует считать, что первым восходителем на Ключевской был не Данила Гауз, а барон Беневский, настоящее имя и титул которого сокращенно звучали так: «Барон Мориц Анадар де Бенев, его императорского римского величества обрист и его величества принца Альберта герцога саксен-тешинского действительный канцлер…»

Был барон пройдохой-парнем и рыцарем без страха и упрека. Он предлагал свои услуги в качестве солдата то одной стране, то другой, и случалось, что сражался он за правое дело. В чине полковника польских конфедератов он попал в плен к русским, был отпущен под честное слово и снова схвачен с оружием в руках. В конце концов его сослали на Камчатку — «снискивать там пропитание своим трудом».

Вот в бытность свою на Камчатке барон Беневский якобы и поднимался на Ключевскую. Из его мемуаров, изданных в Лондоне в 1790 году, явствует, что он будто бы поднялся на пятикилометровую сопку и спустился с нее в течение одного дня, да еще и зимою. Когда он находился невдалеке от кратера, произошел выброс пепла и камней, и барон упал. Конечно, сообщал барон в мемуарах, он неизбежно должен был испечься в пепле, но спутники-камчадалы вытащили его из кратера железными крючьями. Ему смазали ожоги китовым жиром — и он, так сказать, отделался легким испугом.

Почитаешь такое — и сразу видно: анекдот. Чтобы в один день совершить подъем и спуск с подобной вершины, да еще попутно свалившись в кратер? При всем при том в пору метелей и морозов?..

Но вот совсем недавно сибирский геолог Марков вместо того, чтобы ехать в Ялту, решил провести зимний отпуск в горах Камчатки. Он взобрался в течение дня на Ключевскую один, немножко, правда, потерял там ориентировку и спокойно устроился на ночлег вблизи кратера. И даже ног не обморозил!

Человек в состоянии совершить иной раз непостижимое. Но бывает, что уже задним числом под возможность или невозможность его деяний подводится разная такая научная база, а само деяние разымается на части холодным скальпелем сомнения.

Федор тоже мало верил, что Беневский взбирался на Ключевскую. Скорее всего была такая попытка. Но подобное восхождение в принципе не исключалось. Следовало только спокойнее рассмотреть личность этого Беневского. А Беневский, поднявший на Камчатке бунт среди ссыльных и служилых и сумевший уйти с ними на захваченном корабле во Францию, был личностью отчаянно смелой и незаурядной. Его опасалась Екатерина. Но, человек по натуре легкомысленный и увлекающийся, наделенный суматошным воображением, Беневский мог отнестись к своим приключениям на Камчатке и в других краях как к благодарному материалу для написания авантюрной повести в духе рассказ зов барона Мюнхгаузена, с которым он, кстати сказать, жил примерно в одни и те же годы. Так что различить нынче, где вымысел в его похождениях, а где правда, — иногда нелегко.

Что касается Федора, то и он мог бы уже побывать на Ключевской. Но ему катастрофически не везло. Всякий раз, когда предпринималось восхождение, он дежурил. Однажды он попросил начальника дать ему подмену на время восхождения, но тот отнесся к его просьбе невнимательно и сказал, что мало ли чего, что все, мол, хотят подниматься на Ключевскую, что надо же кому-то и внизу оставаться.

Федор отличался сугубой дисциплинированностью. Он ничего не возразил начальнику. Но, конечно, ему стало обидно.

Допустим, у Федора не героическая внешность, нет у него этакой квадратной челюсти и огня во взоре. Он, конечно, ничуть не похож на какого-нибудь Беневского или хотя бы на Маркова, вздумавшего в одиночку заниматься альпинизмом. Вполне резонно Федор считал, что чудаков на белом свете достаточно и без него. Даже не на всем белом свете, при желании можно уложиться и в такой незначительный масштаб, как сейсмостанция на Ключевской. Чего стоит, например, только Бушмин: рассорившись с женой, он опрометчиво вызвался дежурить на сейсмостанции один, без смены, только бы продуктами своевременно снабжали.

Из поселка Бушмин захватил собрание сочинений Золя и читал дни напролет.

Читая Золя, он зарос и опустился. А в зимние дни и вовсе перестал высовывать нос наружу. И приехавшие из поселка товарищи узрели собственными очами неприглядную картину нравственной и физической деградации их коллеги. Он, безусловно, сделал несколько шагов вниз по лесенке, ведущей в темный, как погреб, каменный век. Его не выручил даже Золя. Скорее всего Золя ему посодействовал…

Ах, все это блажь, блажь… Ну, какая радость для нормального человека без конца торчать на удаленной от людей станции не ради дела, а единственно ради какой-то вдруг пришедшей в голову фанаберии?

Но хорош и этот, Окулько… Только что окончивший московский вуз, нарочито небрежно, как то предписывала мода, одетый, он любил блеснуть эрудицией в диапазоне от философии экзистенциализма до менструального периода в жизни женщины. Кроме того, он знал толк в геофизике (да что там, он «любил» геофизику!) и, уезжая с сейсмостанции, воткнул в трещину на стенке свою прокуренную трубочку, чтобы рано или поздно возвратиться за ней. Он верил в приметы. На самом деле цветущий юнец тот, годом или двумя моложе Федора, удрал в Москву, чтобы не загубить интеллекта, не притупить на дремучей окраине оригинального мышления, разумеется аборигенам не присущего. Федор подозревал, что к аборигенам принадлежит теперь и он.

Федор устал идти за Порошиным. Он подумал, что виною этому, конечно, ватные брюки. Они сковывают шаг. Не нужно было их надевать. И оттого, что он так подумал, брюки действительно как бы отяжелели.

Вот Порошин идет прямо-таки завидно. У него нет ватных брюк. И у него эти лыжи. Сейчас, по плотному насту, на таких лыжах почему бы и не бежать.

Он, Федор, просто раздражен. Порошин — превосходный лыжник. Только и всего. Так что нечего придираться.

А вот художник он все-таки «не того»… Конечно, Порошин считает, что много и напряженно путешествует, наблюдает натуру и жизнь в ее суровом, без косметики, обличий и уже по одной этой причине в некотором роде личность незаурядная и потенциально уже по одной этой причине его ждет успех. Не маловато ли для успеха? А что же тогда ум, даже не ум в его обычном понимании, а некое парение духа, неразрывно связанное с подлинным творчеством?.. А что же тогда талант?..

Да. Что такое, в сущности, талант, если попытаться ответить на столь банальный вопрос, может, не совсем уж банально?.. Разумеется, это умение идти по такой вот дороге, проваливаясь в снегу, вымокая под дождем, задыхаясь от пыли, —словом, идти в поте лица своего. Но это и цепь озарений, освещающих трудную дорогу, как могут ее осветить багровый закат, луна, мерцающая вдалеке звезда, именуемая Вегой, Сириусом или альфой Центавра…

Хорошо, когда есть голенастые ноги, а к ним лыжи с креплениями «кандахарры», надежными, как амбарные замки. На севере это годится, особенно в горах. Но плохо, когда нет озарений. Эту штуку в магазине «Динамо» не купишь.

На снегу за очередным увалом дрожал рассеянный блик — в домике сидели при керосиновой лампе. Энергию аккумуляторов берегли для работы и ради удовольствия послушать вечером радио.

— Все. Пришли, — сказал Федор.

— Довольно неожиданно, — удивился художник. — Я, знаете ли, ожидал худшего. А теремок будто в сказке.

— В этих краях он даже лучше. Поскольку в нем радио. Ни в одной сказке нет радио.

Федор с усилием нагнулся, чтобы развязать на лыжах ремни.

Заливисто лаяли у дома собаки.

Распахнулась дверь, и навстречу с радостными криками выбежали все тот же Бушмин — в общем милый, хотя и недалекий парень, которому непомерное поглощение книг обидно не пошло впрок, —. а с ним каюр Степан.

— Что же к Новому-то опоздали? — посетовал Бушмин.

— Спешили как могли, — развел руками Федор. — Но снег, утаптывали собакам дорогу. А вчера из-за метели на линии просидели.

— Ну, ничего, ничего, — возбужденно выкрикивал Бушмин. — Все это ерунда. Главное, что, наконец, добрались. А насчет Нового года —- мы можем и задним числом, было бы чего.

— Пол-литра есть, — заговорщицки сказал Федор. — Усиленно хранил сие обстоятельство в тайне во избежание происков со стороны пристрастной к спиртному оппозиции. Ну, как у тебя тут, все в порядке?

— Ажур! Не хуже, чем в аптеке. Можешь принимать хозяйство не глядя.

— Верю, верю, — похлопал его по плечу Федор. — Для порядка я сегодня все же просмотрю аппаратуру, а завтра уезжай не мешкая, пока стоит погода.

— Ну, это будь спок… Своего мы не упустим. Я тут, понимаешь, совсем было заскучал, — пожаловался Бушмин. — У Вересаева всего пять томов. Не рассчитал, не хватило, понимаешь…

— Ага. С Золя было надежней.

— Ну, с Золей мы душа в душу… Усмехаясь, Федор отряхивал с валенок снег.

Только внутри домика, присев на топчан, почувствовал он, как страшно устал. Ноги ныли, будто их измолотили вальками.

— А ноги-то, — пробормотал он тихо, — ноги-то себя оказывают, как говаривает Сомов.

Во рту пересохло. Он подошел к бидону и зачерпнул воды. В окно уставилась Луна, покрытая рыжеватыми «жабами».

Неподалеку на возвышенности была установлена бинокулярная труба с двадцатикратным увеличением. В минуты меланхолии и тоски по людям, по «дикой» Павлинке Федор любил наблюдать в трубу за Луной. Она висела в небе холодная и чужая, ее увеличенные кратеры уже не походили на «жаб», они блистали каплями тяжелой росы, а острую, как серп, ущербину покрывал узор, колючий и красивый. Он напоминал иней… В обширных лунных цирках плыла, подрагивая, малярийная желтизна. И тогда казалось, что ничего в мире нет, кроме той желтизны, и тогда смещались обычные мерки и представления. Это безлюдье, эта весомая тишина, которая давит, эта немыслимая заснеженность вокруг, это мрачное зарево, вздымающееся и опадающее в ночи над кратером Ключевской, наводили на мысль, что Федор обитает на планете неизведанной и пустынной…

Он бежал от бинокулярной трубы и все же возвращался к ней. Спутник Земли вызывал в нем жгучее любопытство, особенно теперь, когда где-то там, в бездыханной пыли, исхлестанной метеоритными дождями, лежал советский вымпел.

— Сходите-ка, Лева, взгляните на Луну, — предложил он художнику. — Там, на холме, труба, в которую мы наблюдаем за состоянием ближних вулканов. Она годится и для Луны.

Когда Порошин ушел, Федор подосадовал, что сказал ему о Луне. Ведь он не заметит там ни робкой вспышки в кратере Альфонс (как будто и впрямь ее замечал когда-либо Федор!), ни зыбкого марева над морем Дождей.

Но он еще раз позавидовал Порошину, увидев в ясный день в трубу, с какой головокружительной быстротой спускается он со склонов Ключевского вулкана. Везде выглядывали предательские глыбы застывшей лавы, шлаки и вулканические бомбы, но Порошин уверенно обходил их, резко бросая на поворотах из стороны в сторону тренированное тело. Может, у Тони Зайлера эти зигзаги выглядели бы эффектней, но Порошин, без спору, тоже был мастером хорошего класса.

Он, можно сказать, приехал сюда, чтобы отдохнуть. И для душевного равновесия порисовать на пленере, на ослепительном здешнем воздухе. Воздух казался здесь чем-то вещественным, что можно наблюдать, как снег, и пить, как вино.

А у Федора пошли будни.

Федор всегда начинал с того, что снимал со стен картинки предшественника, чтобы повесить что-то созвучное собственной душе… Одних возбуждало бурное море Айвазовского, другие прикалывали цветные снимки спортивных состязаний, Бушмин же, например, обожал смазливые рожицы кинозвезд и в некоторый противовес им обстоятельно и благостно выписанную Лактионовым старую гвардию Малого театра.

Федор предпочитал аскетическую живопись нового времени и фотографию, где графически резко сосуществовали свет и тень.

В нынешний приезд он выбросил к чертям вишневый мундштучок некоего юного интеллектуала, а заодно и оставленную им под топчаном разношенную тапочку с тем же, что и у мундштучка, символическим предназначением.

Выбросив все это, он облегченно выпрямился и утер лоб, как после тяжелой работы.

Его время в общем распределялось так: в восемь, шестнадцать и двадцать четыре часа он проявлял сейсмограммы; Ключевскую лихорадило, ее лихорадило вот уже год, и втайне Федор надеялся, что именно при его дежурстве сопка рявкнет как следует. В двадцать два он обычно включал прием-кик «Родина», работающий от аккумулятора, и настраивался на калифорнийскую станцию «Долина Сакраменто», чтобы ненароком не заснуть до двадцати четырех… «Долина Сакраменто» передавала мелодии для среднего, без отклонений от нормы, американца, и мелодии эти приятно было слушать. Изредка они перемежались рекламой сигарет и фирменных блюд в местных ресторанах — рекламу пел смешанный хор женских и мужских голосов, она звучала довольно комично.

Случалось, что Федор задерживался на промежуточных станциях, и тогда игрушечный домик, жарко натопленный березовыми дровами, сотрясала музыка вечная, как мироздание, и торжественная, как закаты за сопками Зимиными. Она подавляла своим величием и совестливостью. Федор преклонялся перед гением Бетховена, Грига, Моцарта, Гайдна — и бежал от их монументальных творений, которые спокойней все-таки слушать в концертном зале с мраморными колоннами и обилием музыкальных девушек, пахнущих духами «Белая сирень», но которые решительно не подходят человеку, если он зимует один в горах Камчатки и ему необходимо сохранить рабочее настроение с неким запасцем мажора, рассчитанного на месяц.

Поддаваясь гипнозу радиопередач, Федор иногда забывал, где он находится: совсем рядом гомонили о чем-то своем Алеуты, их забивало рекламой роскошного блюда, приготовленного калифорнийскими кулинарами из золотой макрели, где-то наяривали твист, а капитан рыболовного траулера «Юрий Гагарин» рассказывал о личной встрече с космонавтом. И тогда Федору казалось, что нигде в мире нет никакой зимы, а везде в мире солнце, и колышутся зеленые рощи, и плещут лазурные волны. Так ему казалось, пока не наступало ровно двадцать четыре часа — время очередного проявления сейсмограмм. Как раз к этому часу все, думалось бы, неиссякаемое тепло домика улетучивалось бесследно, и нужно было идти за дровами и выковыривать полено за поленом из скрипучего, морозного, жестко слежавшегося снега.

Обычно хозяйственными делами занимался каюр, но Федор отпустил Михаила на охоту, и того уже не было дня три.

Порошин увлекся своей «музыкой» — она тоже была доступна пониманию Федора. Федор легко поддавался суровому очарованию здешних красок и тонко их ощущал. Жаль, что он не был художником. Жаль, что он не был музыкантом.

Он мог лишь безмолвно внимать этой симфонии красок, он мог лишь безмолвно созерцать чересполосицу темных провалов и слепящего снега на горах Кумроча, ближе к вечеру покрывающихся жестью кадмия и пронзительными мазками закатной киновари. Ах, эти закаты, эти дрожащие опахала света, встающие за сопками Зимиными, простирающиеся ввысь и постепенно поглощаемые сизым небом сумерек! И как точно разграничены эти опахала, рассечены ребрами гор: вот вам шафран, а вот терпкая зелень, а вот вволю, вполнеба, колыхающейся малины… В довершение картины там и сям, обведенные золотым галуном, тускло тлеют клубы недвижно повисших над кратерами испарений.

Искусник Север — щедрый на выдумку мастер. Войдя во вкус, он не жалеет для убранства подвластных ему краев ни солнечной канители, ни снежного бисера, ни пышных, как юбки деревенской модницы, свитков сияния. Камчатку же он дарит своей благосклонностью особо.

Но все попытки Порошина не могли передать души этого искусника, а лишь приводили к тому, что художник запечатлевал внешние, броские его приметы; легкое озорство красок и непостижимая их глубина при этом тускнели, как радужная чешуя рыбы, выброшенной на берег.

Федор рассматривал его этюды сочувственно.

В конечном счете у Порошина могут взять что-то и на выставку. Он работал вполне профессионально, владел живописной техникой… И, уж во всяком случае, он не халтурил, этот железный парень с лицом викинга, имеющий на своем счету десяток костоломных падений на склонах Ключевской, но как ни в чем не бывало ежевечерне возвращающийся к домику в целости и сохранности. Федор даже начал испытывать к нему симпатию. Он только не мог принять его живописи, потому что Порошин не имел своего художнического лица. Он не владел приемом. А что же такое прием — ему, увы, не растолкует никто, потому что никто этого не знает.

Однажды, как обычно, в двадцать два Федор настроился на «Долину Сакраменто». Были сильные разряды, он сбился и долго рыскал на волнах, где разнузданно вихлялись рок-буги, рок-мамбо, калипсо и твисты, скорее всего сбываемые солдатам Окинавы, чтобы меньше размышляли о всяческих материях. И вдруг сквозь плотный заслон этой меломеханизированной продукции пробилась и пронзила сердце мелодия трепетная, как шелковистая паутина, и напряженная, как стальная струна.

Хор юношеских голосов в сопровождении электрооргана и вроде бы аккордеонов тревожно незнакомо, но старательно выводил:

…В небе ясном заря догорала;

Сотня юных бойцов из буденновских войск

На разведку в поля поскакала.

Они ехали долго

В ночной тишине

По широкой украинской степи…

Пели японцы — наверное, ровесники Федора. Им, может, только отцы рассказывали, как там было на Шумшу и в Маньчжурии. Рассказывали без утайки и без прикрас, с горечью, но и с надеждой, что навсегда всем войнам положен конец. Им, может, только отцы об этом говорили… Но радиоактивное пламя Хиросимы опалило их еще в колыбели. И сегодня, крепко взявшись за руки, покачиваясь в едином ритме-порыве, они кричали Эйзенхауэру «Убирайся вон!», и сегодня, случалось, они запевали песни времен нашей голодной, оборванной и неистовой революции, поправшей мир насилия…

«Завязалась кровавая битва», — коверкая букву «л», пели чистые голоса.

…И боец молодой вдруг поник головой,

Комсомольское сердце разбито.

Он упал возле ног Вороного коня…

Спазма перехватила Федору дыхание. Он вспомнил деда — егеря царских войск, новоиспеченного дворянина, который, начхав на свое дворянство, в преклонном возрасте пошел красным офицером к Олеко Дундичу, в те же буденновские войска. Его дед был юн душой и помыслами. И Федор остро ощутил свое кровное родство с тем «бойцом молодым», чьи «капли крови густой из груди молодой на зеленую траву сбегали». Потрясенный, он долго не мог обрести равновесия.

То, что обычно понравилось бы ему, сейчас раздражало. Флегматичный, нерасторопный внешне, склонный к раздумьям, всякой другой музыке тем не менее он предпочитал легкую. «Долина Сакраменто». «Черные утки». Олег Лундстрем…

Резко щелкнул выключатель. Федор не мог всего этого перенести.

Странно, а ведь тот майор, о котором рассказывал Миша… майор, струсивший перед атакой на острове Шумшу… он ведь с детских уже лет, с пеленок слышал эту песню и пел ее на пионерских сборах. Может статься, он был даже кадровым командиром, и его учили воинскому искусству, и платили деньги — все того ради, чтобы по первому зову Отечества он встал на его защиту так же самозабвенно, как тот боец, которого едва ли учили особым военным уловкам, и не платили никаких денег, и кормили недосыта.

Но когда пришел час, майор поседел от страха.

Потом, если его не расстреляли по законам того времени, он отработал свое на рудниках или на строительстве в тайге и вернулся домой, и мать сказала детям о его сединах что-то возвышенное, чтобы гордились, а не краснели…

Но как он мог, как мог?.. Теперь Федор пытался ответить не Михаилу, а себе, своему внутреннему «я». И опять он беспомощно пожал плечами, ничего не понимая. Конечно, это физиология. Темная вещь. Условные рефлексы, область подсознательного. Павлов. Фрейд…

А может, тот майор просто шкурник — и ни при чем здесь Павлов и Фрейд? Ну, а шкурник — зачем он в этом мире, сработанном точно, как часовой механизм? Шкурник, подлец, трус — они ведь как пыль, а какой механизм не страдает от пыли?.. Федор прилег на топчан.

Что-то назойливо полезло в голову — не тот ли треклятый Миллер, что слушали они с Павлинкой в поселковом ресторане?.. Да, Федор любил джаз… Но в эти минуты неврастенические синкопы Миллера показались ему чудовищными. В сознании проступило лицо Павлины — слегка приплюснутый кос, не очень большие глаза, бескровные губы.

«Я в ней не смыслю», — сказала она.

А потом почему-то вспомнилось незлое и все же неприятное лицо тетки Маруси, Федоровой соседки, и она сказала:

«Вы, Федя, не ходили бы с Павлиной, про нее разное говорят…»

Федору не хотелось уточнять, но он спросил тогда помимо воли:

«И что же разное?..»

«Ну, разное… И туберкулезом вот она больная». «Знаете, не больна уже она туберкулезом. Вылечилась».

«Как же вылечилась, вон люди видели, она из больницы в кино через форточку убегала, мыслимо дело?..»

— Знаю, что убегала в кино, — неожиданно сказал Федор вслух. — Но вылечилась…

Порошин встрепенулся и отвлекся от книги — он читал Вересаева, оставленного здесь Бушминым.

— Что вы сказали?

— Да нет, ничего, — смутился Федор. — Старое вспомнил, свое. — И, мысленно адресуясь тетке Марусе, закончил давнишний разговор: «А если бы и не вылечилась, то какая отсюда мораль?.. Какая мораль, если я Павлинку люблю?..»

Да, он тогда не сказал так тетке Марусе, а надо было. Потому что она тоже как пыль, эта тетка, если разобраться строго.

Прошло еще два-три дня. Резко стал падать барометр.

Порошин заторопился и уехал с Мишей, заодно каюр должен был привезти из поселка кое-какие приборы, не захваченные сразу ввиду большого снега.

Федор остался на станции совсем один, варил не спеша зайцев, пойманных в петли, да проверял сейсмограммы, да кое-какие записывал размышления и выводы в связи с проштудированными за последний месяц необъятными фолиантами корифеев геофизики.

Вскоре началась метель, унылая, затяжная, как тихое помешательство, и он не успевал откапывать дорожку к дровам.

Как-то он собрался с духом и просмотрел записи своего предшественника в тетради, где отмечалось состояние вулканов и их сейсмическая активность.

Бушмин писал забавно:

«Обычная смена. Вулканы закрыты. По слуху — спокойны. Ветер — не поймешь, в общем понемногу крутит отовсюду».

«Толбачик утром газовал, Ключевская пришла в равновесие».

«Пасмурно. Ужасный ветер. Перегорела в приемнике лампа. Регистрация идет нормально».

Федор покачал головой — перо у Бушмина было бойкое, сказывалась усиленно поглощаемая беллетристика. Он перелистал тетрадь назад до чистой страницы и пометил число. Еще раз обмакнув перо и старательно очистив его от прилипшей соринки, вывел ровным почерком:

«Ветер NW, очень сильный. Пурга. Лопнула пружина тормоза на оси регистрира. Запасной нет, сделал из сталистой проволоки. — Посмотрев в затянутое белой мглой, будто обложенное стерильной ватой, оконце, он совсем не по-деловому, скорее даже по-бушмински приписал вдруг: — Снег, снег, снег — должно быть, во всем мире. Регистрация идет нормально».

ПОЭМА О ТЫСЯЧЕ ДЕВУШЕК

ВЕРХНЕМЕЛОВЫЕ ПОРОДЫ И ЖИВЫЕ ЛЮДИ

Поставив у ног чемоданчик, я облокотился на планшир. У неприступно-литого, как айсберг, борта радужными рыбинами всплескивались плашкоуты. И там, внизу, радугою дрожали платки, шапочки, шляпки, береты. Только синие, серые, зеленые, карие и всякие другие глаза, обесцвеченные туманом и нетерпеливым ожиданием посадки, были неразличимыми на блеклых лицах. И неразборчивый, то опадая, то поднимаясь, над плашкоутами висел гомон, изредка прорывающийся негодующим криком ошалелой женщины.

На ближней корме сиротливо взблескивала кучка сайры в ящике — всего, может, с десяток… Неизвестно, чья была та сайра, — наверное, для кого-то запасенная, потому что кому-кому, а этим девчонкам она приелась до смерти.

Суетился у приспущенного трапа вахтенный матрос — трап то поддергивали кверху, то майнали вниз, так, полегоньку, чтобы не сотворить беды, не покалечить кого-либо из тех, что внизу…

Кого-то еще ждали — эти плашкоуты, щепками мотающиеся вместе с сотнями людей и кучкой жалкой сайры, подошли вроде бы не в свою очередь.

Лихая бабенка из толпы крикнула вахтенному разбойно и нараспев:

— Чего ты, мальчик, бегаешь, дразнишься?! Майнай трап!

Я вглядывался в очертания острова, сглаженные мороком рассвета, тоже нетерпеливо пытался различить в разжиженном оплывающем тумане все новые и новые плашкоуты, стягивающиеся к нашему пароходу. Скорее бы уж высадка, что ли… для этих, что внизу, посадка, а для меня — высадка.

Остров не был для меня загадкой, новой землей, которую предстояло открыть и исследовать, — слава богу, весь полевой сезон в прошлом году ходил по нему с геологическим молотком — именно открывал и исследовал.

Оставались кое-какие пробелы в работе по геологическим структурам этого островного района. Их можно было бы заполнить при случае, заехал бы сюда через год или два, но всякая невыясненность предпосылок мешала мне достичь точности в выводах, мешала без остатка переключиться на другие задачи.

Правда, я сейчас меньше всего думал о работе. У меня был законный отпуск, отпуск на несколько месяцев. Можно уехать к маме во Владивосток, можно проскочить и дальше, до самого Черного моря, которого я никогда не видел. Но эта невыясненность предпосылок!..

Так или иначе, я решил недели на две — от парохода до парохода — заглянуть все-таки сюда, побродить по старым местам, что-то уточнить. А перед отъездом забежал еще в обком комсомола: не будет ли каких-нибудь поручений.

— Едешь на Шикотан? — переспросил товарищ из общего сектора; я его немного знал. — Что-то у меня было для Шикотана, хоть убей не припомню. В общем поезжай, островок симпатичный, там тоже отдохнуть можно.

— У меня верхнемеловые осадочные породы, Виталий. Словом, структуры острова, — посчитал нужным уточнить я. — Не в санаторий еду.

Виталий понимающе кивнул.

— Отдыхать, разумеется, выгоднее подальше от Курил. Для здоровья полезней, когда кислорода в атмосфере излишек. — Он досадливо потер переносицу. — Да, вот что у меня к тебе будет, вспомнил… Ты там разыщешь девушку одну, грамоту ей не смогли вручить, заболела она, что ли… Так ты вручи.

Я помолчал, соображая, какими осложнениями это мне может грозить.

— Ладно, давай.

— Только ты с душой… чтоб торжественно. Обстановочку создай.

— Ладно. Как получится.

— Нет, серьезно. Это же, понимаешь ты, в жизни девчонки событие.

— Понимаю, что событие. Но как смогу… Пока готовили грамоту, Виталий пожаловался, ероша пятерней чуб:

— Ты вообще представляешь, что такое Шикотан?.. Там тысяча этих… ну, женщин. Девушек, словом. И поступают разные сигналы оттуда. Что безобразия. Что даже разврат. Насчет разврата — это, конечно, у страха глаза велики. Далековато, вот в чем загвоздка. Поезда туда по расписанию не ходят. Но нужно, позарез нужно кому-то из аппарата побывать там, разобраться на месте. Самому через месячишко съездить, что ли. А?.. Так ведь не выйдет, заела текучка!

Я не знал, как вести себя в свете, так сказать, последних сообщений заведующего. Не дай бог скажет — послушай, братец кролик, а ты ведь член обкома все-таки, вот тебе полномочия, по форме бумага с печатью, как положено быть, разберись там насчет того, устроен ли у девушек быт, культурно ли они досуг проводят…

А у меня, однако, маршрутики, работа. И… и вообще отпуск!

— А мужчин там тоже много?

— Да нет. Какие мужчины? Только вот разве с сейнеров…

Мне что-то стало невдомек, я усмехнулся.

— Почему же «сигналы»? Будто там не Шикотан, а остров Лесбос!

Виталий сморщился от непонятной фразы.

— Какой еще, ты говоришь, остров?.. В общем без шуточек — бери свою грамоту и жми. Желаю с пользой провести отпуск.

В последнюю минуту я усомнился:

— Но где и когда я буду искать ее, эту девчонку? Пойми же, наконец, у меня верхнемеловые отложения, они потребуют времени…

— Э, твои отложения, дорогой мой, лежали миллионы лет и еще пролежат столько же. И на здоровье им. А тут живые люди, ты это можешь уяснить?

После такого довода особенно упорствовать не приходилось.

…Сейчас я пристально вглядывался в эти плашкоуты, битком набитые девушками, неразличимыми, неразгаданными… Почему они уезжают? Ведь сезон промысла сайры, по существу, только еще начался. Наверное, сроки их договоров истекли. А может, не истекли. А может, рыба идет плохо, потому и в людях избыток. А то и попросту бегут, используя любую возможность.

Впрочем, я не судил об этом в строгой последовательности, а воспринимал утренние картины на рейде, эти плашкоуты с гомонящими толпами как-то общо, бездумно открывался сердцем всему, что видел.

У меня мелькнуло только, что, может, тут и Маша Ростовцева — та самая, которой предстояло вручить грамоту. Не хотелось бы разминуться…

И о Маше я спросил почти сразу же, как только устроился в поселковой гостинице.

— Ростовцева?.. — на миг задумалась прохожая девушка. — Не знаю. Нас тут на одном только заводе тьма. Разве так сыщете? Это вы лучше через отдел кадров…

Я и сам знал, что «через отдел кадров». А спросил просто так, наудачу.

Наверное, спешить с этим не стоило, найдется Маша… Не в воскресенье, так в понедельник. Вот искупаться бы в Матокутане! Тем более что, растопив туман, просияло все же солнце, выцветшей бирюзой запахнулись сопки.

Там, на Сахалине, не часто случалось мне купаться, дни и месяцы чередой пробегали в маршрутах, в тайге.

Матокутан — прелестная, отлично прогревающаяся бухта — простерлась длинно и узко. Ее берега были сложены изверженным ноздреватым андезитом и росли на них где врассыпную, а где частоколом, вроде щелястого забора, сухощавые черные елочки. Елочки казались черными потому, что бамбуковый подлесок — шустрая щетинистая трава — был повсеместно бронзово светел. Со стороны моря бухту замыкал в перспективе остроклювый, с покато-рисованными плечами, вулкан Тятя, курильское чудо. Он как бы отряхнулся от брызг и воспарил птицей.

Вот уж не рассчитывал этим летом посетить сии берега!

Пощупав ногой воду, купаться я все же не рискнул и занялся фотографированием бухты, так законченно увенчанной вдали зыбким, как мираж, пепельно-серебристым видением Тяти.

От горловины бухты шли голоногие девушки в каких-то распашонках — видно было, что с купанья. Одна, всех выше и голенастей, бодро шагала впереди, замыкала же троицу плотненькая такая и важная коротышка в очках…

Именно этих девчонок недоставало для Матокутана, для Тяти, недоставало их беспечных улыбок, остропеременчивых взглядов, крашенных в яркие цвета сумок с пестрыми одежками. Не очень церемонясь и даже не вступая с девушками в переговоры, я начал накручивать и выщелкивать кадр за кадром. Наверное, со стороны мои нацеливания, приседания и перебежки напоминали стрельбу по движущимся мишеням.

Девушки взволновались, разом уронили сумки и разом вытащили из них отутюженные брючки, торопясь, позастегивали на груди пуговки распашонок — облеклись в броню.

— Вы это зря, — поспешно сказал я, подступая к ним с фотоаппаратом и жестикулируя, — вы понимаете, Матокутан, Тятя — все это мертво без вас и никому не нужно и все это оживет на фотографии, если…

— Вы что, фотокорреспондент? — спросила высокая, с красным от солнца, остреньким личиком (остренькие глаза, губы колючим бутоном, удлиненный подбородок).

— Нет, — растерялся я и лихорадочно начал соображать, что же ответить. — Я любитель. Я… я зверовод.

— А что, — спросила коротышка, — на острове разве занимаются зверями? Какой же зверь преимущественно вас интересует?

— Ну, лиса… черная.

— А рыжие? Рыжими вы не увлекаетесь? — лукаво сверкнула острыми глазками высокая девчонка.

— Нет, — хмуро отозвался я; задним числом я никак не мог уразуметь, зачем так нелепо соврал.

— Зря. Рыжие дороже, — убежденно сказала она.

— А вы женатый? — неожиданно спросила та, что шла посередине, я и не рассмотрел еще ее толком; нельзя было понять, шутит она или ей в самом деле хочется выяснить мое семейное положение.

— Нет, холостой. А что?..

— Ничего, так, — сказала девушка без улыбки. — Просто любопытно. А кстати, мне нравятся холостые. Могу по сему случаю представиться: Соня. А это Диана, или, проще, Дина. А это Вика.

Викой оказалась коротышка. Она ужимчиво пропела:

— Холосто-ой! Сам-шестой, холостой… Веселый повстречался мне народец для начала! Но вот что было подозрительно — девушки не походили на сезонниц.

— Вы студентки?

— Да.

— Из Владивостока?

— Да. А что?

— Из гидромета?..

— Ну да. — Соня не утерпела, засмеялась. Правда, здорово похожи?

— Мои родные живут неподалеку от гидрометтехникума. Я вас, конечно, не видел, потому что года три не был дома, а вот похожих на вас все-таки встречал.

Вика удовлетворенно вздохнула.

— Почти родня. Завидую вам, девочки: обожаю симпатичных родственничков. И почему я не студентка?

Галечный берег почти захлестывался приливом, сбоку нависали скалы, и идти по-прежнему нужно было гуськом. Как-то так получилось, что теперь троицу замыкала Соня, а я частил сзади, приноравливаясь к семенящим шажкам своих спутниц.

Соня заметила на моей спортивной курточке альпинистский значок. И вдруг выяснилось, что она тоже альпинистка, во всяком случае — увлекалась когда-то, а однажды была в том же лагере, что и я, со мной почти одновременно.

— Жаль, что сроки не совпали, — искренне огорчился я. — Так приятно было бы встретить — и где? На Шикотане! — знакомую девушку!

— А сейчас неужто не приятно?

— Нет, почему, но сейчас я вас не знаю, просто случайная встреча.

— Ничего, поселок небольшой. Теперь будем встречаться, если только вы в поселке живете, а не где-нибудь в сопках.

Она так просто это сказала — «будем встречаться…». И сразу как-то просторно и тепло-тепло стало в мире!

Близ старых рыбацких кострищ холмиками возвышалась чилимья шелуха — чилимами здесь называют разновидность креветок. Вид этой шелухи невольно вызывал в памяти яркое зрелище бокалов, увенчанных пышной пивной пеной.

— Жара, — сказала Соня. — Выпить бы пива сейчас…

Посредине бухты запаренно тарахтел грязный мотобот с надстроечкой, и видна была просвеченная солнцем мелкоячеистая сеть, спущенная в воду. Усатый дядька всматривался в нас и щурил глаза то ли от слепящей красоты девушек, то ли от махорочного дыма.

— Познакомиться бы с дядечкой, который чилимов ловит, — опять сказала Соня. — А потом сходить бы еще на траулере в Южно-Курильск, посмотреть, что за городок…

— А потом посмотреть бы еще, как сайру ловят, — поддакнула Дина.

— А потом сходить бы с рыбаками ночью вот сюда, в бухту, за кунджой, — засмеялась Вика.

Соня обернулась.

— Это они меня разыгрывают, высмеивают мое любопытство. Ну, Динка зря, она ведь и сама любопытная, да еще побольше моего… А вообще нужно во все вникать, ничего не чуждаться.

Пока дошли до поселка, она успела расспросить каких-то ребят с метеостанции, куда они «в остров» за жимолостью ходят, поинтересовалась у мужичка в синем кителе, болотных сапогах и при ружье, на какого зверя он будет охотиться. Прощаясь, она горячо мне посоветовала:

— Нет, вы обязательно сходите как-нибудь на лов сайры. Это так интересно, так интересно! Это, знаете, ночью…

Я пообещал, что схожу, если представится случай.

Девушки убежали: им в ночь было заступать на смену. Приехали они сюда по комсомольским путевкам на время летних каникул и занимались резкой и укладкой рыбы в баночки.

А я повернул к магазину, оттуда выбегали уже другие девушки, и было их много, и почти у каждой из-за отворота курточки или из кармана, а то и просто из-за пазухи выглядывали сверточки ситца — белого, в розовую полоску…

Торговали ситцем — и народ толпился в магазина так же плотно, как утром на плашкоутах. Но у продуктового прилавка было посвободней, здесь велись разного рода переговоры, обсуждались женские и вообще мировые проблемы, которые помельче… У гнутой витрины с конфетами, джемами и печеньем стоял в обществе двух девиц разболтанный, душа нараспашку, матросик, и они поочередно застегивали на нем разнокалиберные пуговицы обвисшего джемпера, докладывая обстоятельно и с чувством:

— А мы гуляем уже который день… второй, что ли…

— А через почему это такое вы гуляете?

— Дак вы ж рыбу не ловите. Рыбы-то нет!

— Погода, вишь, девки… погода! Вот и сегодня ни с чем с моря возвернулись.

Одна из товарок, неприятная, с бородавкой на подбородке и грубо накрашенными губами, не теряя времени попусту, повернула разговор в практическое русло:

— Котик, это все хорошо-отлично, но купи мне, котик, конфет. Знаешь, чего я хочу? Конфет.

— Делов-то! Сейчас куплю.

Та, которая поскромней, уточнила, переживая и томясь:

— Купи ей дешевых, вон которые по шестнадцать коп.

— Да нет, я уж дорогих, пусть заткнется.

— Ты купи, купи. Дорогих купи. Пусть заткнется, — возбужденно хихикая и заговорщицки подталкивая товарку, согласилась та, что поскромней.

«Однако, нравы», — подумал я немного даже расстроенно, выискивая в кармане мелочь на хлеб и колбасу.

И впервые только сейчас, в магазине, смутно осознал, что к этим нравам, вообще ко всему, чем живут здесь девушки, имею отныне самое прямое касательство. Имею касательство и к хорошему и к дурному. Не потому только, что являюсь членом обкома и мог бы получить на сей счет специальное поручение. А просто потому, что комсомолец. И просто по-человечески…

Но мысль эта была мимолетной, и я как-то отмахнулся от нее.

Те же товарки, получив вожделенный кулечек с конфетами, толкались уже у прилавка, где отпускали ситец, но не ситца ради, а и сами не знали зачем, ко всему приценивались, примерялись и ничего не покупали. Только изредка слышались восклицания :

— О, какая шапочка симпотная!

— Что ты! Укачаешься!

— А вон та кофта, с начесом?

— А вон там, видишь, в углу?..

Кое-как выбрался я из магазинной толчеи, и сразу же меня задели локтем, оглянулись, рассмотрели в упор, а какая-то девица сказала жеманно:

— Ах, какой красивый у вас значок! Это на нем горы нарисованы?

— Нет, верблюды, — ответил я сердито.

А сойдя с крыльца, поспешно отстегнул значок. Конечно, напрасно, потому что не успел пройти дат же несколько шагов, как уже понеслось вдогонку:

— Тамарк, Тамарк, ты взгляни, не идет, а пишет!

И мне вдруг стало стыдно своей щеголеватости и подтянутости, вдруг ощутил я всей кожей, всеми пятью чувствами, что может испытывать девушка, проходя под перекрестными взглядами мужчин.

Ах, девушки, девушки! Вас здесь тысяча, а то и две, вас здесь много, и вы работаете и пользуетесь преимуществами своего положения, в то время как вон те матросики и рыбаки работают в море, а на берегу выглядят гостями, бродят по улицам праздно, явно испытывая неуверенность, и непокой, и томление духа…

Над ними, непривычно робкими, нынче ваша власть, и еще хорошо, что вы не очень-то злоупотребляете ею.

«Этакий матриархат, а?» — отметил я с усмешечкой, еще не решив толком, как же отнестись к столь необычному в наше-то время явлению.

В конце концов пришел к выводу, что нужно, видно, как-то приспосабливаться и что, боже ты мой, ведь не на зеки вечные установлено это весьма условное владычество прекрасного пола. Собственно, еще нет серьезных оснований для беспокойства…

И так бегло размышляя обо всем этом, иронизируя про себя, направился я в кино.

В клубе демонстрировался новый кинофильм — «Иваново детство».

Был дневной сеанс, передние стулья в зале пустовали, на них громоздились авоськи с хлебом, банки с томатами и сгущенным молоком.

Кто-то впереди крикнул:

— Ирка! Пересаживайся сюда, поржем!

«Ну, ну! Как раз подходящий фильм». Не без сомнения окинул я бегло ряды: куда бы присесть, чтобы не оказаться по соседству с теми, кто уже настроился по младенческому неведению и в простоте душевной «поржать».

И тут же увидел девушку всю в рыжем — тонкий коричневый свитер, темно-коричневые брючки, и волосы рыжей волной, и притушенное потемками лицо.

Я сел рядом с этой подчеркнуто рыжей, и тут же с другой стороны присела еще одна девушка. Очень такая была она простенькая, в каком-то неопределимом платочке, в светлой кофте, в черных вельветовых брюках, с выглядывающими из туфель пальцами. И этот платочек, и кофта, и вельветовые брюки так живописно подчеркнули ее стройность, что было глаз не отвести…

И почему-то я сразу уверовал, что фильм доставит им удовлетворение, что они сбоку не станут скучно зевать, что тяжкий взлет событий и судеб на белом полотне экрана свяжет нас троих невидимыми нитями сопереживания.

Я уже во всем положился на девушек и почувствовал, что они мне тоже доверяют. Выбор этот произошел подсознательно и не случайно. Наш жизненный опыт — в общем, наверное, равноценный, — круг взглядов, и устремлений, и даже привычек, столкнувшись на долю минуты у трех смежных стульев зрительного зала, высекли искру приязни и взаимоуважения. Иначе одна из девушек отодвинулась бы, а другая бы рядом не присела.

А может, мне так только показалось. Может, я немножко «сочинял» их.

Раз или два в зале хохотнули. Ах да, кто-то заранее собирался «поржать»! Но смех прозвучал всплеском глупой рыбы в заштилевшей перед бурей воде. Его будто бы даже и не заметили.

От тяжелой, иногда нарочито усложненной картины заломило в висках.

И вспомнилось безотносительно к тому, что я видел на экране, но с неким вторым смыслом: «То тебе, брат, верхнемеловые отложения, а то живые люди!»

Так сказал мне в обкоме Виталий. Эта фраза имела точный адрес и прямо относилась к той рыжей и той стройной, к тем, что выхлопотали себе на радость кулечек конфет, и к тем задиристым Девушкам, которых повстречал я сегодня на Матокутане. Еще более прямое отношение она имела ко мне, члену обкома комсомола. Для меня она звучала как приказ, но приказ, увы, со смутно сформулированной задачей.

В ОБЩЕМ И ЦЕЛОМ НЕ ТА СОЦИАЛЬНАЯ ОСНОВА…

В понедельник я заглянул на рыбозавод.

Над входом висел черный кружок репродуктора — Ив Монтан пел о Мари Визон.

Без халата прошел по коридору к цеху, пока меня не остановили, и только мельком взглянул в распахнутую дверь на длинные — двумя змеино прогибающимися потоками — ленты транспортеров, тускло-серебристые от резанной дольками сайры. В цехе стоял ровный гул механизмов. Со свистящим шорохом летели по проволочным спускам откуда-то с потолка порожние баночки. По первому впечатлению почти недвижимо, будто в обряде, застыли склоненно сотни девичьих голов в белых шапочках.

Поднялся затем по лестнице на второй этаж в контору цеха, мельком уяснив для себя из «молнии», висевшей на стене, что отличные показатели на укладке сайры имеют работницы Рим Бок Хи, Зоя Зезюлько и Соня Нелюбина. Дальше следовала не маленькая, наверное, цифра выполнения норм сменной выработки, но мне, человеку несведущему, она пока ничего не говорила.

Я искал начальника цеха Дергунова. Путано отрекомендовался ему — ведь, собственно, полномочия мои не были скреплены высокими печатями.

Дергунов, видно, был неплохой дядька. Во всяком случае, он понял, что я не самозванец. Что я действительно «из обкома». Разрешил при случае навещать цехи, знакомиться с производством («Беседуйте себе с молодежью, раз вам это нужно»).

Когда официальная часть разговора была закончена, я неожиданно для самого себя поинтересовался :

— Какие они в общей массе, эти ваши сезонницы?

Еще не старый, быстрый в движениях и словах, Дергунов не сумел скрыть усмешки и отвернулся, стал ко мне вполоборота.

— В общей массе приехали они сюда работать, и работают будь здоров. — Подумав, уточнил и моральный облик «общей массы»: —Разные, конечно, есть. Есть которые заявились время как-то провести, с морячками покуролесить, тары-бары, шуры-муры — и назад. Есть которые чтобы деньгу скопить, как водится в подобных случаях, — и мы ничуть не возражаем, блюдем принцип материальной заинтересованности и насчет плана стараемся, давайте, мол, жмите. Есть которые вроде того, чтобы замуж выйти, если на материке не удается. — Он поманил меня к окну. — Вон, к примеру, прохаживается во дворе экземпляр подобного рода. Но как тут ей найти мужа, если вчера она рыжая, сегодня брюнетка, а завтра придумает третий вид лица… Замечу вам, что мужчины любят в женщине постоянство внешности и привычек.

Я пожал плечами: совсем не обязательно, разные ведь есть мужчины; а как быть, когда женщина стареет?.. Это он узко судит, пожалуй.

— А такие, чтобы оседали на острове, оставались тут жить, — такие встречаются?

— Скоро завод перейдет на круглогодичную работу: кончится сайра, будут камбалу ловить, окуня, палтуса, рыбы много… Думаю, что найдутся и постоянные кадры, — сказал Дергунов. — Уже сейчас есть девушки, приезжающие сюда третий сезон подряд. Хотя, конечно, здесь житье не очень-то… Если по-настоящему завести подсобное хозяйство, чтобы все свое под рукой, тогда другой разговор… А то ведь на всем привозном, на консервах… А ведь можно здесь иметь и молоко свое и овощи. Сейчас-то мы завозим с Кунашира, с Сахалина всю эту продукцию. Потом взять климат: туманы, дожди, — я уж не говорю, что тут зимой делается: света белого не взвидишь. — Дергунов покашлял и усмехнулся. — Не зря же ходит у нас тут присловьице: «Меняю квартиру: предлагаю самые Южные Курилы на самый Северный Кавказ», Я посмеялся для приличия, а затем несколько нерешительно спросил все же:

— Мне что-то говорили, будто бы тут… Ну, даже разврат иногда…

Дергунов стер усмешку, лицо у него стало сухим и плоским.

— Иногда! — хмыкнул он. — Ишь ты! Мало ли что кому сдуру померещится! Социальная основа, дружочек, не та. В общем и целом не та социальная основа — это уже надо соображать, имея за плечами высшее образование.

Чувствуя, что краснею, я пробормотал несвязно :

— Да я и не думал никогда… я даже наоборот… Я и сам не верю! Но бывают ведь частности, исключения!

— Касательно частностей — могу порекомендовать пройтись с дружинниками по нашим общежитиям. Я это распоряжусь. Я председатель поселковой народной дружины. Вот и разберетесь сами — есть частности или нет их…

Поспешно поблагодарив его, я ушел. Действительно, вопрос какой-то дурацкий… гм… разврат!

В общем я понял, что только беглым посещением завода, двумя-тремя беглыми беседами с девушками, ну, например, хотя бы насчет того, как они досуг проводят, мне теперь уже не отделаться.

Мысль эта была категорична, и я от нее теперь не отмахнулся. Но и жить здесь, отныне намеренно стеснив себя рамками условностей, что-то расследуя и выясняя, я не хотел. Ведь обязанности могут проявляться разно. Иногда лучше, если они лишены формального признака, если они естественны и привычны, как рукопожатие.

А МЫ ЧЕМ НЕХОРОШИ?..

Однажды я столкнулся на тропе с девушкой — в уголке воротника на ее платье блестел круглый, под целлулоидом, значок — Юрий Гагарин.

Я взглянул девушке в лицо — невзрачное личико, решительно сжатый рот, напряженный взгляд. Горстка ежевики в руке… Было что-то в ней хрупкое, как стекло, но и тугое, как пружина.

Мы разошлись молча — и я, наверное, не посмел бы сказать ей что-либо, даже если бы захотел.

В голове вертелось почему-то, что вот они все здесь, такие в общем разные, иногда неприкаянные, — все они современницы эры спутников и ракет, все они вроде бы в духе эпохи, и она, воинствующая и высокая, неизменно сообщает их душам и помыслам эту свою воинственность, эту свою высоту. Если, конечно, не вдаваться в частности. Если, конечно, судить вообще. Предположим, о тысяче девушек. Предположим, обо всех девушках страны.

Если говорить о тысяче девушек, то здесь, на острове, они особого склада, думалось мне. Они здесь страшно самостоятельны. Конечно, тысячу, а то и больше девушек можно встретить на любом каком-нибудь текстильном комбинате то ли в Минске, то ли в ИваыоЕе. Но у тех поблизости — может быть, в том же Минске или Иванове — есть тысяча мам. И даже возможно, что тысяча пап (их всегда почему-то бывает меньше). А здесь ни пап, ни мам.

Здесь только туманы, как разливанный океан, и океан, непроглядный, как туманы. И захотел бы уйти от этого, так до срока не уйдешь. Живи.

И живут. По доброй воле.

Вот они гурьбой выходят с рыбозавода, и идут, и растекаются по улочкам, в магазины и столовые, от остроты и грубоватости их разговоров в эти часы «пик» в поселке пахнет табаком и перцем — вовсе не духами; весь он, поселок, становится, как театральное ревю, где бесчисленным статистам заданы каждому свой маршрут, реплика и жест.

Одеты эти «статисты» почти сплошь в узко, стесненно облегающие тело синие, с каймой у шеи, так называемые тренировочные костюмы и почти сплошь обуты в резиновые сапоги, уродующие ноги, но в то же время и объединяющие девушек в целостную группу, отмеченную как бы знаком кастовой принадлежности.

Вот они идут — и земля дрожит от топота их шагов.

…Нетрудно догадаться, как я обрадовался, когда после недельной отлучки увидел сверху чашу бухты, испещренную продолговатыми игрушечными коробками судов, и поселок, игрушечно, будто на макете, обступающий вспененную полосу прибоя.

Все это было знакомо и желанно. Все стало своим, как дом родной.

Мне казалось Бременами, что я даже с Машей Ростовцевой знаком. Многих девушек в поселке я уже знал, со многими беседовал и теперь почти мог догадываться, какая она, эта Маша. Потому что черты самых разных, самых непохожих девушек как бы напластовывались на незримый контур, облекали его в плоть и кровь, и с помощью незримых транспарантов краска ложилась к краске. И вот я уже видел Машу будто бы наяву. Крепкие рабочие руки в ссадинах. Дерзковатый взгляд. Полные (обязательно полные, слегка даже чувственно вывернутые, как у актрисы из довоенного фильма о любви) губы. Такая себя в обиду не даст, да такая и себя не побережет. Живет, как говорится, на полном накале.

В отделе кадров когда-то мне сказали, что Маша в больнице на Кунашире.

Решил зайти в общежитие узнать — может, уже приехала…

Но прежде я немного отдохнул на койке в гостинице. Шел от самой Церковной бухты — не близкая здесь дорога!

В общежитии барачного типа, на двери комнаты под номером не то 13, не то 18 (я что-то не разобрал) красовалась нарисованная одним росчерком плотницкого карандаша или даже угля развернутая к зрителю «кормой» кошка. У кошки был оптимистично задран хвост. Я робко постучал.

И первое, что увидел и что меня уже всерьез смутило в самой комнате, были опять те же кошки, кошки разной конфигурации и выполненные на палевых обоях в разной живописной манере, иногда — если на строгий вкус — прямо-таки непотребно.

Потом я заметил коротышку Вику в очках, с которой познакомился еще на Матокутане. Вот так встреча!

— Вы здесь живете? — обрадованно спросил я.

— Ага. И Соня Нелюбина — альпинистка, помните? — она тоже здесь, только сейчас ее нет.

— И Соня?.. А Маша Ростовцева?

— Маша?.. Вам нужна Маша? Вы ее знаете?

— Да нет, я ее не знаю. Мне поручили ее разыскать. Мне сказали, что она живет здесь, это же тринадцатая?..

Отозвалась еще одна девушка, очень рослая, золотоволосая и можно бы даже сказать красивая, если бы не кукольная, какая-то ненастоящая вылепленность черт лица.

— Сейчас Маша на Кунашире в больнице. Но она действительно жила в этой комнате и будет тут жить, когда возвратится. Она тут постоянно, даже зимой…

— Я знаю, что в больнице. Но думал — уже вернулась.

— Нет.

Тут же Вика заметила пригорюнившись:

— Ох, и трудно ей здесь, бедняжке, приходится.

— Почему?

— Да ведь она с ребенком! Разве вы не знаете? Здесь у нее… произошло это… года два назад — и опять она почему-то сюда возвратилась. — Вика сняла очки, потерла уголки глаз. — Если бы, конечно, к мужу или к родственникам, — правда же, Муза?.. — Муза повела плечом неопределенно. — А то жизнь у нее — одни переживания…

— Да, нелегкая жизнь, — согласился я, не зная, что еще можно говорить в таком случае.

Меня, скажу прямо, стесняла писаная красота Музы. Молчать глупо, а что такой скажешь? Все какие-то банальности в голову лезут. Теряешься. И вид у тебя при этом, должно быть, жалкий. Я хотел было повернуться и уйти, но Вика, водрузив очки на переносицу и испытующе блестя их профессорски-квадратными стеклами, попыталась выведать :

— Ну, Маши нет. А вы, собственно, зачем к ней, если не тайна?

— Я привез ей из обкома комсомола грамоту.

— Ага. Что ж, она женщина работящая и принципиальная, — согласилась Вика, — всем нам нос утрет. А все же ведь и мы не плохи. Вот хотя бы и Соня Нелюбина какую выработку дает. Да и вообще Соня нас всех «самее». У нее красная косынка есть.

Муза вставила справедливости ради:

— Красные косынки в нашей комнате у каждой.

— А что такое красная косынка?

— Их вручают девушкам — передовикам производства.

Разговор все же не вязался, и я подумал, что, может, это из-за отсутствия Сони, которая «всех самее». Нелюбина?.. Так это о ней читал я тогда в молнии: «Рим Бок Хи, Зоя Зезюлько и Соня Нелюбина…»?

У меня появился интерес к этой девушке, в которой, вообще-то говоря, не было ничего примечательного. Ни ростом не вышла, ни точеной талии, как вот у Музы, — а что-то все же привлекало!

Я думал о Соне, когда ходил по острову, и отбивал геологическим молотком образцы, и вскарабкивался за ними на скальные обрывы, и продирался сквозь кустарники и чащобы в малодоступные распадки, где могли выходить верхнемеловые осадочные породы.

На острове наступала заманчивая пора — август, созревание ягод. Небо казалось стеклянным, старательно промытым. Сыто, дремотно дышало море.

Воздух, насыщенный солью, йодом и смолой, был густ и прян.

Я жадно дышал им, и чему-то радовался, и действительно много думал о Соне. Меня это самого удивляло.

ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, ТОВАРИЩИ РЫБАКИ!

Я впервые пришел в клуб на танцы. Было пыльно, душно, многолюдно, радиола задавленно хрипела. От дергающихся ритмов «Истамбул-Константинополя» подрагивали стекла.

В центре зала образовался круг, и в этом кругу две пары танцевали что-то среднее между упрощенным роком и чарльстоном, достаточно быстро, достаточно нервно и (черт побери!) одухотворенно. Все смотрели на них без звука.

Я тоже смотрел изумленно. Смотрел на палевый джемперок и тусклое платьице, на личико, приподнятое кверху, мило оробевшее, тронутое полуулыбкой-полугримасой, смотрел и глаз не мог оторвать от чуть сморщенного потешно носа, вздернутых бровей и нарочито взлохмаченных, падающих к плечам волос.

Ее партнер был высок, сухощав, длинно- и светловолос, крупные конопатины чешуей покрывали его лицо, а когда улыбался, редко и неприятно блестели зубы… Что-то в нем было от ужа, замораживающего взглядом лягушку. Одет он был обтерханно, незавидно, хотя одежда как-то и не принималась в расчет, — только эта опытно-сочувственная улыбка, только этот обволакивающий взгляд… Я возненавидел этого подержанного красавца тут же, не сходя с места.

А девушка танцевала, будто песню пела, будто вздыхала во сне — на одном порыве — и было восхитительно на нее смотреть, и было ее жаль.

Рядом танцевала другая пара — не вдохновенно, а только старательно, и опять-таки в этой паре весьма примечательной казалась девушка в черной рубашечке, и черные на ней погончики с белым кантом, с перламутровыми «пувичками» и «уда-вочка» с бляшкой на воротнике, и этакий мощный красный пояс, какие носят только девушки и, может быть, маршалы — когда при параде. То была шустрая девушка, шустрая, как десятилетний оголец. Даже обстоятельно поразмыслив и понаблюдав за нею, я не сказал бы ничего более. Разве только, что ноги у нее порядком уже окрепли в фокстротах и чарльстонах и вполне годились бы, чтобы лазать по скалам в маршруте. Такую я взял бы в помощники без раздумий.

Потом танцевали уже все, точнее, топтались на месте в некоей всеединой меланхолии, навеянной скрипучей мелодией, и я заметил вдруг старого знакомого, которого знал еще по прошлому году. То был мичман запаса Ашсудинов — плотный бравый морячок, отслуживший лучшие свои годы на Курилах в близком соседстве с флотским камбузом. То был посему упитанный мичман, и величали его Адмиралом, и он, случалось, тоже носил широкий ремень вроде бы с инкрустацией. Биографией своей он мог гордиться, боевая была биография, — на фронте, если складывалась так обстановка (а она почему-то нередко так складывалась), он брал на себя руководство боевыми действиями, и под его началом анкудиновцы всегда одерживали верх, а противник постыдно всегда бежал. И быть бы мичману при немалых чинах, если бы не осечки разного рода, а в осечках тоже недостатка не ощущалось. Главная из них стряслась в сорок третьем году, когда бравый мичман в пьяном виде въехал на ишаке в батумский ресторан.

— Все еще танцуете? — спросил я его в перерыве.

— Надо, надо кости поразмять, — отвечал важно мичман. — А вы не женились еще на какой-нибудь из этих… из геологов?

— Да нет пока. Пользуясь вашим самоотверженным примером…

— Так ведь у меня есть жена, мой пример ненадежный. Она при квартире дислоцируется, в Очакове, — слышали такой исторический городок на Украине?.. Море там Черное, песок и пляж… стихия… люблю! Н-да-а… А я вот здесь, на Шикотане, кантуюсь. Разобраться, так тут тоже стихия…

— И даже в квадрате, — подтвердил я, потихоньку ретируясь.

Я надеялся встретить здесь Соню Нелюбину, хотя, может, в том себе и не признавался тогда. Но Сони я что-то не заметил, не видно было на танцах ни Вики, ни Музы, ни длинноногой остренькой Дины (может, пошли в ночь на смену), и мне осталось только пройтись в общежитие. Кто-нибудь да окажется же там!

Дома была одна только Муза. Она посоветовала через закрытую дверь:

— Идите-ка, лезьте в окно, девчонки, растяпы, потеряли ключ от двери, приходится пока брать барьер — через подоконник…

— А удобно будет?

— Нам-то удобно!

Я вышел наружу и легко преодолел подоконник.

— Вот видите, у вас это даже сноровистей получается, чем у нас. Что значит — спортсмен!

— Или вор, — засмеялся я.

— Ну уж — вор! Я воров знаю, встречала, у вас не та конституция.

Я спросил как можно равнодушнее:

— Соня на работе?

— Нет, ушла танцевать.

— Ну да! Я только что оттуда, ее в клубе как будто нет.

— Там она. Скоро придет, она не любит задерживаться допоздна. А сегодня ей в ночь на работу, в третью смену. Хотите конфету?

— Спасибо, нет.

— Папироску?..

— Я не курю. Хотя давайте, все равно…

— Тут один парень-гвоздь забыл пачку «Казбека». — Муза дала мне папиросу, зажгла спичку. — А я, извините, прилягу. Ничего?.. Рыба сейчас идет мелкая, а норма почти та же, что и на крупной. Устаешь страшно. Столько стоять приходится — как вы думаете, плоскостопия не будет?

— Думаю, что не будет. Но плоскостопие, — сказал я, стараясь пустить дым колечком, — это не самое страшное, что может случиться с человеком. У меня вот плоскостопие тоже, но в институте я был первым бегуном на длинные дистанции. Да и сейчас без конца хожу и хожу…

— Значит, не страшно?

— Думаю, что нет. Особенно девушке. Вам же в армию не идти.

Муза увидела клопа, опрометчиво выползшего из-под неплотно приклеенных обоев на рекогносцировку местности.

— Ах ты, рысь! — возмущенно вскрикнула она, подхватилась и прижала клопа газетой. — А говорят, что на Курилах клопов нет. Э, все узнается на собственном опыте. Может, на Северных Курилах и нет их, поскольку там климат злее, а здесь… Уж домой бы скорее от этих клопов, от этих туманов! И правда, вспомнишь какой раз захудалый павильончик с газводой и мороженым — прямо сердце защемит.

Я насмешливо качнул головой.

— Не много же нужно, чтобы у вас сердце защемило, Муза… А как же вы будете жить, когда закончите учебу и пошлют вас в глушь на метеостанцию?

— Не знаю. — Муза стала серьезной. — Буду жить. Все живут. Только дома все равно лучше. Там мама, китайская кухня — я люблю китайскую кухню, мы долго жили сразу после войны в Харбине.

Она приподнялась на локте и включила приемник «Рекорд» — был он взят напрокат у студентов-мальчишек, а те купили его в складчину с больших заработков, чтобы увезти к себе в студенческое общежитие.

— Здорово, что мальчишки хоть на время снабдили нас этим музыкальным ящиком. Как говорится, связь с миром…

После шорохов и треска отчетливо донесся простуженный басок:

— Добрый вечер, товарищи рыбаки! Добрый вечер. Прошу доложить обстановочку.

Местная диспетчерская служба открывала вечернюю перекличку с рыболовными судами, уточняла районы промысла, планы и перспективы на будущий день. С этой переклички и начинались этапы прохождения сайры, сегодня еще не пойманной: перекличка, лов, сдача на рыбозавод, резка, и ленты транспортеров, провисающие под навалом тугих долек, и быстрые, сноровистые пальчики какой-нибудь Музы или Вики, и так далее, и так далее.

Но покамест эта перекличка Музы не касалась. Муза, естественно, хотела музыки. Она легко поймала какую-то ближнюю японскую станцию, расположенную на полуострове Немуро, и в комнату ворвалась непотребно синкопированная мелодия как будто бы «Подмосковных вечеров». Но только из знакомой мелодии без сожаления была вынута душа, а остался всего лишь хрусткий дребезжащий костяк ритма.

И вроде бы в такт ему над «Рекордом» принужденно покачивался голый пластмассовый ребеночек на нитке.

— Прелестный малыш, правда ведь? — серьезно спросила Муза, щелкнув по игрушке отшлифованно-лаковым ноготком.

— Ничего себе, — согласился я и глупо Добавил: — Только пластмассовый. Предпочитаю в натуральном виде.

Но Муза легко меня поддержала:

— Откровенно говоря, я тоже. У меня обязательно будет их трое, натуральных. Я росла у матери одна, без брата и сестры, и знаю, как это невесело. Я всегда мечтала о брате или сестричке. У меня будет тройка малышей, это точно.

— Гм… Почему же тройка? — В разговоре с нею я уже совсем освоился. Ничего, оказывается, страшного. Девушка совсем простая, не кривляка.

— Так… Не знаю. Третий, самый маленький, будет любимчик.

Прободнув занавеску, в черном проеме окна показалась чуть кудлатая, мальчишечья голова Сони, и округлое ее лицо расплылось в улыбке.

— Салют, доньи Ба́рбары! — Она заметила меня. — Ох, тут даже дон! Вас тут всего двое, оказывается. Я не помешала вашей уединенной беседе?

— Нет, нет, — поспешно сказал я.

— Ну, а ключа-то так и не нашли?

— Вроде нет, — сказал я. — Давайте руку, помогу.

Рука у нее была маленькая, крепкая и шероховатая от мозолей и порезов.

— М-м… Кажется, поцарапала палец. Тут битое стекло везде. — Она схватила порез губами. — Видно, стекло в форточку нам так и не вставят. Комендантша сказала, пока котов не сотрем.

— А ну и пусть, — протянула с неудовольствием Муза. — Все равно не сотрем. Вместо стекла я фанеру приспособлю.

Я напряженно прислушивался к тому, как говорит Соня. До сих пор я как-то не обращал на ее голос внимания. А сейчас вслушался: тембр девичий и как бы даже не девичий. В нем что-то, ну, как это говорят, чарующее, но и властное. Серебро и медь.

Я обрадовался, что нашел определение. Серебро и медь!

— Что-то ты поздно. Тебе же на работу, — пожурила подругу Муза.

— Драка была на танцах, — сообщила та, смеясь. — Драка-то диковинная! Объявили дамский вальс. И дамы должны были приглашать кавалеров. Вот одна пригласила, а другая, стоявшая рядом, что-то ей такое оказала по сему случаю не в дугу. И началась потасовка. Ну, парни обрадовались, крику было! «Браво, бис, повторить!» Пришлось разнимать. Не очень это почетная работа — разнимать дерущихся дур.

— А я вас не видел, — огорчился я. — Станцевали бы. Видел две пары, они танцевали что-то вроде рока, у одной пары это так слаженно получалось.

Соня кивнула и пригладила перед зеркальцем волосы.

— Это Жанна из нашего барака. А с ней один там самец-красавец. Танцует он замечательно, слов нет.

— Противный тип, — не утерпел я и тут же неожиданно для самого себя спросил: — Вы завтра днем свободны, девушки?

— Я — да. Муза днем работают. Вика, — не знаю, она сейчас на работе. А что?..

— Сходим на Матокутан — покупаемся, подзагорим немного. Лето ведь уходит. У меня впереди еще какой-нибудь крымский пляж, а у вас, увы… коридоры в техникуме.

— Я с удовольствием, — согласилась Соня и, держась за спинки смежных кроватей, легко вскинулась, поболтала в воздухе ногами. — Я такие прогулки люблю. Вообще люблю смотреть, как живет мир.

— Завидую вам, — вздохнула Муза. — Как-нибудь в другой раз и я увяжусь за вами — понаблюдать, как и чем живет мир.

Втайне я ликовал. Уже не стоило скрывать пе-РвД самим собою, что я скучал без Сони. Правда, я еще не пытался всерьез проанализировать свои чувства — и хорошо делал. Похоже, что тут анализ оказался бы ни к чему. Не тот, наверное, случай…

СОНЯ — ДЕВУШКА БЕЗ ТАЛАНТОВ

День выдался солнечный. Небо окрасилось в блёклые выполосканные тона. Разбросанные по сопкам елочки как бы споткнулись на полушаге, прислушиваясь к сморенному шепоту бамбукового подлеска.

Соня вышла из общежития легкая, как бабочка, даже казалось, что за спиной у нее вот-вот сверкнут и прострекочут прозрачно-перепончатые крылья. А вообще была она плотно сбитой, и впечатление ее как бы невесомости исходило от одежды: от пестро-зеленой ситцевой юбки колоколом, от белой блузки свободного покроя, от легких полукед.

— Девочки не пойдут: спят, устали. Ночью было много сайры, я уложила что-то около тысячи банок.

— Значит, и вы устали?

— Да, чуть-чуть, но это ерунда, я отосплюсь перед работой.

— Вот и хорошо, что мы пойдем одни, — подумал я. — Девочки, конечно, симпатичные, слов нет, но Соня… А что, собственно, Соня?»

В растерянности я отвернулся, чтобы она не видела моего лица.

Море от Матокутана, сколько хватал глаз, натуго было стянуто вроде бы варом, и непостижимым казалось, как из черно-смолистой его массы мог вырасти и вознестись изящный абрис Тяти, сотканный из солнечной пыли и брызг, нематериальный, как намек, впечатляющий, как пирамиды египетские…

Мы остановились у деревянного щита, выброшенного прибоем: на нем можно было удобно расположиться.

Уже лежа, Соня сказала с наивной многозначительностью :

— Говорят, сюда японский император когда-то приезжал отдыхать. На дачу. Микадо этот самый. Когда еще японцы здесь хозяйничали…

— Гм… Уж и микадо? — усомнился я. — Вроде он местечка потеплее в Японии не нашел.

— Может, он искал попрохладнее. А чем вам остров не нравится?

— Да мне-то нравится. Но я же не микадо.

Мы немного поплавали среди бурых и скользких камней, в шипящей пене. К низкой температуре можно было все же притерпеться.

Однако вылез я из воды довольно поспешно, сразу же вслед за Соней.

— Вы любите бутерброды со сливовым джемом?

— Люблю. Давайте мажьте.

На самом деле я не очень-то уважал сладкое.

— Я сладкоежка, — призналась Соня. — И ничего другого, никакой иной еды мне не нужно. Побольше джемов, побольше сгущенки.

На ее руке тикали водонепроницаемые часики: время бежало незаметно. Я позавидовал:

— Занятные у вас часики.

— Это подарок. Это когда я уезжала из Вильнюса, с завода «Эльфа» — знаете, магнитофонные приставки, разная такого рода продукция? — мне мои комсомолята подарили.

— Ваши?

— Я была комсоргом цеха. Вот они и подарили на память.

Я лежал рядом с ней, закинув руки за голову. Легкий загар покрывал ее кожу. Маленькими лупами посверкивали на коже прозрачные капли. Волосы были взлохмачены. Они всегда были слегка в беспорядке, и так даже шло ей, когда немного лохмами…

— Далеко же вас занесло от Вильнюса.

— Далеко, — согласилась Соня. — В общем это Целая история. Я ведь во Владивосток приехала без пропуска, сама по себе, как птица. А могла же поступить учиться в Москве, там у меня тетка, было бы, наверно, легче. Ну, а я во Владивосток, куда подальше… Приехала — и сразу в милицию попала, спасибо милиционеру, симпатичный дяденька, он в каком-то звании — ну, разобрался, помог… Назад не выслали. Вот… я и поступила с десятилеткой на третий курс гидрометтехникума.

Я исподтишка любовался ею. Она что-то говорила и говорила, и я впитывал каждое слово как-то бессознательно, улавливая их смысл заторможенно уже задним числом, наслаждаясь больше самой их мелодичностью, серебряно-медным звоном.

Соня щурила глаза. Между губ, чуть тронутых вчера химической помадой (оказывается, ее не так-то легко смыть), солнечно блестели крепкие подковки зубов.

— Отец помогает вам?

— Нет.

— Наверное, думает, вам достаточно?

Живо повернувшись на бок, она с досадой возразила :

— Я извиняюсь, но он должен понимать, что на шестнадцать рублей стипендии не очень-то разгуляешься! А ведь он военврач — там, в Вильнюсе,— зарабатывает, мог бы сколько-то и прислать иной раз.

— Но ведь можно же… ну…

— Попросить, да? Ну, нет, просить я не умею. Проживу и на шестнадцать рублей. Вот здесь, например, я все-таки получу большие деньги.

На обратном пути она охнула и присела.

— Взгляните, пожалуйста, что у меня в пятке. Иногда кольнет, как иголкой.

Я наклонился.

В замозолевшей, белой от воды пятке чернел в обескровленном гнездышке камешек.

Я попытался извлечь его оттуда острием английской булавки. Камешек провертывался свободно, как шарик в подшипнике, и не выступал наружу.

Соня смотрела на меня, сжав губы.

— Знаете, это немножко больно.

— Терпите. Придется потерпеть.

Поняв, что булавкой с камешком не справиться, я крепко сжал кожу гнездышка. Камешек сам собою вышел на поверхность. Подковырнул его ногтем — и операция с блеском была закончена.

Я даже эгоистично пожалел, что так быстро, но и улыбнулся, когда Соня освобожденью выпрямилась. Тотчас же, как бы в уплату за услугу, она придавила у меня на плече комара.

Эти маленькие, пустячные происшествия не то что сблизили нас, а как-то смутили, и мы уже избегали смотреть друг другу в глаза.

— Я хотел вас сфотографировать, но не мог выбрать момента.

Она засмеялась.

— И не надо. Знаете, один паренек дружил с девушкой, изредка фотографировал ее, а потом напечатал снимки — и ужаснулся: «С кем я ходил?!» Мои фотографии получаются не очень удачно. Вообще, я слышала, девчонки хвалят ваши снимки, говорят — как в журнале, вы кому-то их показывали, да?.. Это хорошо, когда такие способности.

— Да нет, какие способности, — засмеялся я, — фотографирую как бог на душу положит, иногда случайно получается приличный снимок. А у вас что, какой-нибудь талант у вас есть?..

Наверное, вопрос прозвучал не очень-то тактично.

Она выпятила губу, старательно припоминая.

— Не знаю. Всем понемногу увлекаюсь, но ведь это как раз признак отсутствия таланта. Еще спорт люблю: и плаванье, и альпинизм, и лыжи…

Уже когда мы подходили к поселку, Соня смущенно призналась:

— Мне нравится, что вы стриженый. Вы очень какой-то непоказной. Вот вам нравится быть стриженым — вы и стриженый. Разве не так?

— Святая правда, — сказал я со снисходительной серьезностью, но втайне радуясь ее признанию.

ОЙ, НЕ НУЖНО РОМАНТИЧЕСКОГО ТРЕСКА!

— Кажется, вы собирались побывать в общежитиях? — напомнили мне однажды дружинники; среди них были и девушки. — Нам Дергунов велел контактироваться с вами, и в комитете комсомола сказали… Вы же из обкома? Вам ведь нужно?

Меня порадовало, что ребята сами предложили сходить с ними в общежития.

— Что ж, в принципе действительно нужно, Я давно хотел…

— Ну, тогда пойдем, все законно. Увидите наших принцесс. Познакомим вас с Жанной Вертипорох…

Мы заглянули в одну, другую, третью комнаты, сообщая о своем приходе требовательным, но все ж таки деликатным стуком и энергичным словцом «дружина!», звучавшим всякий раз как пароль. И точно — все двери открывались.

Комнаты в общем были одинаковы, иные аккуратней, иные погрязней. Правда, в последней над окном висели шесть наплавных шаров, забранных в капроновые сетки. Такие шары отрывало штормом от рыбацких снастей. Эта комната не походила на другие. Здесь чуть-чуть уже пахло морем. Тут обитала девчонка с выдумкой, но жаль, что она сейчас была на заводе. Вообще почти все были на работе, и в комнате с шарами лежала только простуженная — по бюллетеню, а на смежной кровати спала девушка из ночной смены.

.— Понимаете, некоторые отлынивают от работы. — Старший дружинник презрительно высморкался в платочек. — Зачем такая роскошь — ехать за десять тысяч километров, чтобы посачковать? Психологически меня это не убеждает. Можно же найти местечко поближе к центру, чтобы не работать. А то дорожные передряги, неудобства — и вот приехали, здрасьте! Приехали барыни на теплые воды, приехали фу-ты ну-ты — ножки гнуты! — Успокоившись, он добавил уже буднично: — Ну, еще бывает, что в комнатах неряшливо, или посторонние живут, или еще мало ли что… Вот мы вам покажем Жанну Вертипорох!

Честное слово, я уже боялся этой Жанны с грозной фамилией Вертипорох.

Я с трудом, почти по складам, разобрал «сентенцию», вытатуированную на свесившейся с кровати руке спящей девушки. Сентенция недвусмысленно утверждала: «Отец, ты спишь, а я страдаю». Странной казалась эта апелляция к отцу. А почему не к матери?.. С другой стороны, почему бы ей страдать в таком цветущем возрасте?

— Она страдает! — не поверила девушка-дружинница. — Я страдала-страданула, с моста в воду сиганула…

Простуженная защитила подругу:

— Вы потише, пусть спит… Ее страдания вас не касаются.

— Нас все касается, — авторитетно заверила та же дружинница. — Стала бы я лично сюда ходить, если бы меня ничего не касалось!

Дружинники гуськом вышли из комнаты, и я пожалел, что не услышал голоса этой «страдающей» девчонки, ее слов, не увидел ни единого жеста, —. какая она?.. Почему эта глупая татуировка? Ведь она теперь наверняка и сама стыдится ее.

Но девушка сладко епала. Ей в ночь на работу. Она приехала сюда работать — наверное, не барыней и вряд ли за экзотикой.

Потом я познакомился еще с учетчицей Нилой, которая с ходу заявила, что любит, когда ей разные интересные рассказы рассказывают. А иначе и с парнями не ходит, если ей рассказов не рассказывают. Говорила она, будто каждое слово выпевала, и слова становились круглыми, мягкими, упитанными, как и она сама. От нее почему-то пахло тмином — и от слов тоже пахло тмином, как от малосольных огурцов.

— Хлопчики, садитесь, я вас картошкой с томатами угощу, — напевала она по-украински мягко. — и грибки у меня есть и сальце, только скажите мне, будь ласка, чи правда, что…

— Неправда, — отодвинув стул, перебил ее старший дружинник. — Некогда нам этим самым заниматься, растабарывать тут.

Нила с легким осуждением покачала головой.

— Знаю, знаю, к Жанке спешите; ну да, Жанка вон она какая, со всех сторон, и гитаристка вроде как с оркестра — все дни с гитарой упражняется. Да с кровати не встает.

— Поднимем!

— Как же! Не такие поднимали…

— Тяжелая? — спросил я у дружинников.

— На подъем — да, тяжеловата. Но красивая, зараза. Вон та форточка, справа, заткнутая полотенцем, — это она в той комнате живет.

Полотенце было добротное, банное, с малиновыми бритоголовыми то ли служителями мифического культа, то ли драконами тысячезубыми. Край с махрами жалко свисал наружу белым флагом, взывающим о милосердии.

Хозяйка была дома. Полулежа в постели, она небрежно переворачивала на сковородке бледные блинчики: электроплитка стояла рядом на табурете. Масло на сковороде не блестело — маслом, как таковым, даже и не пахло. Витал только легкий запах подгорелого теста.

— Что ж ты без масла? — спросил представительный, с силушкой в жилушках дружинник.

— Я же тебя как-то просила: принеси, Яша. Зажал, да?.. Не принес?..

Яшка отмолчался.

— Ничего себе вы живете, — удрученно осмотрелся я; роль постороннего наблюдателя у меня как-то не получилась. — Существуете целиком на подаяния доброхотов, не правда ли?

— Правда ли, — охотно согласилась она. — А что?..

Я посмотрел на нее с внезапным интересом. Я узнал ее — ту самую девушку, что танцевала рок с длинным конопатым парнем, редкозубым и увилистым, как уж… Ту самую Жанну. У нее было смуглое личико, шаловливые глазки, копна каштановых волос и что-то такое во всем вдохновенное, вызывающее, бесстыжее. Если лень может быть вдохновенной, то становилось неоспоримым, что Жанна вдохновенно ленива. И бесстыдство ее было вдохновенным. И черт знает что: от нее трудно было отвести взгляд, и я мог понять, почему Яшка стушевался и приумолк.

Жанна отодвинулась от сковородки, взяла кружку воды, выпила с наслаждением. На запрокинутой ее шее трепетала натянувшаяся кожа.

— Пей воду, наводи тело! — захохотала она.

— Что ж так бедно? — невинно спросил старший дружинник и повертел в руках флакон из-под одеколона, валявшийся на столе.

— Почему же бедно? — хохотала Жанна, беря гитару. — У кого какие потребности. Наш директор Шикотана, — вдруг запела она не без приятности, — объявил сухой закон. Водки нету — ну и что же? — будем пить одеколон. Вот так-то!

— Это ты, пока молодая, такая разухабистая, — сказал Яшка, не глядя на нее. — А потом кому ты будешь нужна — такая.

Внезапно Жанна истерически крикнула:

— Я и сейчас никому не нужна! И вообще скучно, скучно, и катитесь вы… Тут никаких нарушений и никто ничего ни у кого не украл. Не украл, не украл! Может, только выпросил. А это пока законом не воспрещено.

— Просить — не воспрещено, побираться — да, — держался на своем Яшка, и только по красному его лицу можно было догадаться, какого душевного напряжения это ему стоило. — А ты уже как побирушка… а такая красивая… и ничуть не стыдно — вот чего я не могу понять!

— Скучно слушать эти ваши дешевые слова! — опять крикнула Жанна. — Лидка, скажи им, что скучно. И пусть они убираются отсюда, пусть не мешают тебе заниматься!

Лидка — тихая, незаметная, с тихими незаметными веснушками по длинненькому личику — листала на своей кровати учебник алгебры. Начался учебный год, и Лидка не теряла времени даром. Даже работая сезонно, пошла в вечернюю школу, в восьмой класс. Лидка училась, потому что ничем другим, может статься, она взять свое в жизни не могла. Ничем другим, кроме знаний, кроме рабочего навыка, кроме тоненьких, красных от стирки и варки рук. У нее не было ни каштановых волос, которые у Жанны как волна, ни припухлых, мазанных бордовой помадой губ, ни ямочки на подбородке, такой обольстительной ямочки… Лидка не обольщала и не обольщалась.

Я немного знал ее — она забегала в тринадцатую комнату по разным хозяйственным нуждам и дальше порога обычно не проходила, стеснялась «посторонних».

— Перестань, не кричи, — сказала она Жанне. — Ну чего кричишь? Что от этого изменится? Вот и правда — мешаешь только заниматься!

Уже стемнело. Я включил свет. Такую, как Жанна, мне трудно понять. Потому и спросил, наверное, не о том, о чем нужно было бы:

— Вас что-нибудь увлекало в жизни по-настоящему, Жанна, — ну прямо так, чтобы до слез?

— Еще чего?.. Ха-ха! До слез! А вообще не знаю. Не припомню.

— А что-нибудь удивляло, что-нибудь радовало? Жанна призадумалась. Поправила или только сделала вид, что поправила полу халатика на оголенной ноге.

— Да бросьте вы вашу сковородку с постными блинчиками, — уже злясь, сказал я ей, — и посмотрите на бухту. Посмотрите: огни в ней плавают, как в бездне. И море мерцает сегодня как-то так загадочно, волшебно. Вас это не трогает?

Вот уж действительно — почему ее это должно трогать?!

Никакой ведь там бездны, и море как море. Хо-лоднючее, даже не искупаешься. Но все же как смотреть…

— Я не люблю красивых слов, — отмахнулась Жанна. — Не нужно романтического треску! Я им сыта по горло. Видите, куда приехала за этой самой романтикой… Если хотите знать, вместо романтики я тут недавно вышла замуж за одного парня. Он приезжал сюда, но вообще он сейчас на Кунашире. Я ездила к нему на Кунашир, там продают вино, я брала у здешних ребят денег взаймы, мы их там пропили с мужем, и сейчас я жду, когда он приедет и заберет меня окончательно. Вот моя романтика на сегодняшний день! Он приедет — и мы уедем. Он тоже не любит красивых слов — но в общем, кому задолжали, мы всем отдадим.

Яшка не смотрел на нее. Он упорно смотрел в окно. Хотя, разумеется, ему сейчас было не до огней, которые плавали в бухте, как в бездне. Круто выступили у него скулы — и щеки разом запали.

— Уж полночь близится, а Германа все нет, — сказал он с горьким злорадством, не щадя ее.

— Ну и черт с ним, с Германом! — Жанна стащила с подушки гитару. — Раньше жили — не тужили, так и дальше проживем!

— Шла бы ты лучше работать, — отчаянно предложила девушка-дружинница, — ведь все наши девчонки работают. У всех девчонок есть сливочное масло, а у тебя нет.

— Боже мой! Сливочное масло! У меня бывает все, что я захочу. Это временные затруднения. Перебои с доставкой продуктов. Я жду все-таки мужа…

Старший дружинник хмуро предупредил, стуча ребром ладони по столу:

— Выселят тебя в двадцать четыре часа с острова, ты, я вижу, дождешься. Выселят, как… ну, как морально разложившийся элемент.

Она беспечно отмахнулась, но в глазах мелькнула тревога.

— Да прямо там — выселят! Свистнул дед-мороз — и началась буря! Вы себе запомните, парни: я ничем таким не занимаюсь. У меня муж. Вы не имеете права выселить, пока я сама не уеду.

— Ты не работаешь. А потом — мы ведь за тобой не следим, занимаешься ты чем таким или нет. Если занимаешься, само выплывет.

Жанна повела плечами? как бы пытаясь отодвинуться от забот и попреков, свалившихся на нее, опять забренчала на гитаре, подпевая:

Рок, рок, чудо века,

Ты испортил человека!

Она склонилась над Лидкой, задела ее грифом гитары:

Эх! От работы кони дохнут.

От учебы девки сохнут.

Не ходите, девки, в школу,

А танцуйте рокенролу!

Не приставай, Жанна, — заткнули уши та. — Очень нужна мне твоя рокенрола! Я уже вижу, до чего она тебя довела.

Эх! Не читайте на досуге,

А танцуйте буги-вуги!

Лидка закрыла уши подушкой. Я взял у нее учебник.

— У вас что, извлечение корней? Давайте помогу…

Лидка обрадовалась.

— Вот спасибо! Сама бы я не справилась. А Жанна знает, но помогать ей лень.

Старший дружинник нерешительно кашлянул.

— Ну, мы, наверное, пойдем. Чего тут… Ситуация нам давно уже известна.

— Идите, догоню, — кивнул я. Мне все же хотелось еще поговорить с Жанной.

С корнями я управился в рекордно короткое время.

Лидка вытаращила на тетрадку глаза, как на чудотворную икону.

— Вот это у вас голова-а! — протянула она с детским восхищением. — Не голова, а Дом Советов.

Увы, она мне не польстила.

— На кандидатскую диссертацию пока не тянет. Чего уж там про Дом Советов…

Жанна исподтишка следила за мной, и мне почудилось, что она даже чего-то опасается — то ли предстоящего разговора, то ли просто малознакомого человека.

— Итак, — начал я бодро, но как-то сразу скис под пристальным взглядом Жанны. В ее глазах попеременно прошли, как свет и тень, тоска и бесстыдство, бесстыдство и тоска. — Итак…

Я окончательно растерялся, оттого, наверное, что Жанна ни на кого не походила из тех девушек, что были мне знакомы не только здесь, на острове, но и вообще.

— Удивительно, до чего вы все здесь разные, — пробормотал я какие-то случайные слова.

Жанна присела за стол, уткнулась подбородком в скрещенные руки.

— Мы, может, дома разные. А здесь нашей жизни — один сезон. Здесь мы все одинаковые, одного цвета, как в Сочи на пляже.

Она лгала. Ей хотелось думать, что все такие, как она.

Я все же понемногу разговорил Жанну. Она нехотя сообщила, что отец у нее управляющий трестом «Горгаз» в крупном промышленном центре на Урале. Мать всю жизнь работала продавщицей, а в последние пять лет — только дома, только по хозяйству. Попросту, ничем не занималась она в последние годы («Беру с нее пример», — меланхолически заметила Жанна).

А Жанна училась — правда, не очень охотно. Кончила кое-как десятилетку. В институт и не пыталась поступать. Папа подарил мотороллер. Вот — каталась на мотороллере.

Пробовала устроиться на работу — не могла подобрать дела по себе. Как-то ничто не увлекло. Разные курсы, вроде кройки и шитья, тоже бросала — от этого шитья можно сутулой стать.

Хотела выучиться на шофера такси, ей нравилось быть шофером, это все же не кройка и шитье. Работа мужская и вроде чистая, девчонки позавидовали бы. Но эти правила уличного движения… этот двигатель… В общем она не стала шофером такси.

Мне было жаль ее и досадно за нее. Я не мог избавиться от ощущения, что за всей этой ее бравадой и наивным цинизмом — обнаженные нервы, нагая тоска по чему-то, что могло сбыться, но не сбылось.

А на что же она рассчитывала? Что должно было сбыться? И от кого это могло зависеть? Только от нее, пожалуй…

Да. Только от нее. И немножко от мамы. И немножко от папы. И немножко от всех, кто ее до сих пор окружал, от всех скопом или порознь.

Но если можно довольно легко установить вину папы и мамы, то в чем виноват перед ней я — человек в ее жизни случайный, мимолетный, как дождинка, скользнувшая по лицу?

А вину свою я знал. Она заключалась в том главным образом, что я не находил такого убедительного поступка, такого всесильного слова, которое помогло бы открыть ее душевные тайники, открыть и пересмотреть их: все лежалое выбросить, все затхлое проветрить. Я не мог, не умел доказать ей, что, если всмотреться, мир так же многокрасочен, как и радуга, только его краски нужно уметь видеть, в мире они рассеяны, тогда как в маленькой радуге дана их концентрация, пучок, фокус. Жизнь может быть такой же многоцветной, как радуга, но она может поблекнуть, съежиться и стать такой же унылой, как промозглый осенний денек. Если идти по ней в грязной обуви…

— Нужно работать, Жанна, — сказал я вместо всего этого. — Нужно, чтобы работа стада потребностью, иначе ни черта у тебя не выйдет. Чтобы она, понимаешь, стала удовольствием…

— Это, наверно, при коммунизме она будет удовольствием, да и то я пока сомневаюсь.

— Моя работа для меня и сейчас удовольствие, — резко ответил я.

— А какая ваша работа? Вы новый воспитатель? Или же лектор из района?..

— Я геолог.

— А-а… Не воспитатель, значит… Ну, может, у геологов другое.

Не имело смысла с ней больше спорить.

Я только взглянул ей в глаза напоследок.

Глаза у Жанны были подрисованы по-модному враскос, над ними испуганно трепетали тяжелые крашеные ресницы. («Уж полночь близится, а Германа все нет»…) В глазах набухал слезою испуг. Из-за «Германа»?.. Из-за чего?..

Уже на улице я невольно обернулся: белый флаг полотенца со скомканными драконами рвался на ветру из форточки, как вопль о пощаде.

НА КРАЙ СВЕТА

Девушки выбежали на дорогу, основательно навьюченные авоськами с хлебом, консервированными баклажанами, сайрой, и, уж конечно, в пакетах у Сони покоилось до поры до времени изобилие сластей.

Я даже оторопел.

— Вы так отоварились, будто и впрямь собрались на край света!

— Мы любим поесть, — без обиняков заявила Муза.

Поход на мыс, именуемый Краем Света, затевался уже давно, хотя только сегодня после ряда перемещений по сменам девушки смогли собраться все вместе: Соня, Муза, Вика и длинноногая Динка.

Я не видел Дины еще с той первой встречи, когда она спрашивала у меня, не увлекаюсь ли я «рыжими лисами». Сегодня она хохотала громче всех, дурашливо подпрыгивала, бежала с кем-то наперегонки, обследовала каждый ручей — есть ли в нем форель, бесстрашно лезла в колючие малинники — есть ли еще ягоды…

Динка оказалась особой суматошной, непоседливой — словом, егозой и попрыгуньей.

Муза выразилась коротко и точно, как это она обычно умела:

— У нее экстерьер хорошей гончей. — Она что-то вспомнила, усмехнулась. — В прошлом году нас послали на уборку картошки в колхоз, там грязища такая, ну и Динка так увязла своими длинными ногами, что еле три мужика ее вытащили. Чуть было за тягачом не послали…

До Края Света через весь остров предстояло пройти километров восемь, поэтому девушки шли налегке, в одних купальниках, радуясь возможности хоть немного загореть и порезвиться.

Я все еще наблюдал за Динкой. Тело у нее было поджарое, сухое — для бега и прыжков. В сущности, и такие маленькие груди годились именно для бега — именно такие груди с шелковистым треском рвут всегда финишные ленточки.

Край Света увидели еще издали с возвышенности. Даль океана взблеснула цельновыпуклой линзой и заискрилась бликами. Над рифами вставали, истончаясь до прозрачности стекла, громадные валы. С размаху одолев невидимое препятствие, они рушились, растревоженно бурля пенной сутолочью. Сверкали брызги. И все это пронизывал свет почти нестерпимый, хотя, казалось бы, и неяркий.

Распахнув руки, Муза проговорила:

— Тишина такая, что хочется замереть и раствориться в ней.

— Нельзя, — отсоветовала Вика, и стекла ее очков строго блеснули. — Страна лишится первосортной укладчицы сайры. И это только на данном этапе. А в будущем — видного метеоролога… Нельзя поддаваться размагничивающим эмоциям.

За полчаса сбежали вниз, к воде, расположились на берегу кто где смог.

Ели здорово после купания — пошли и баклажаны, и сыр, и хлеб, и конфеты, и компот, в общем все припасы. И, кажется, Диана не насытилась. Ей бы косулю какую-нибудь, чтобы вгрызться в тугое мясо, или, на худой конец, пару рябчиков…

После еды она мотнулась туда-сюда, вправо по берегу, влево по берегу, нашла раковину морского гребешка, большую, как тарелка, притащила несъедобную водоросль, увлекла куда-то и Соню за собой.

— Ну и энергии у тебя, — сказала ей Муза добродушно. — Если бы ее всю да в мирных целях…

Вика стирала в ручье носки.

— Давайте, я и ваши постираю, — предложила она мне. Я было замялся, но Вика настояла: — Давайте, чего там, мне образование позволяет…

Вика не была студенткой. Она казалась проще, добрее своих подруг, хотя, пожалуй, была не меньше их начитанной, развитой. Поступить в техникум или вуз ей помешали семейные обстоятельства, болезнь отца, но она еще не теряла надежды…

Вика чем-то повторяла Соню и внешне и внутренне. Только Соня была ярче, активней, попросту злей. У Сони были убеждения. А Вика, наверное, не подозревала, есть у нее убеждения или нет. Она жила себе и жила: работала, стирала свое барахлишко (могла и чужое), запоем читала книжки, любила порезвиться, побродить в компании…

Муза между тем загорала, лежа на крупном шероховатом песке. Волосы ее разметались на подостланной газете.

— Красивые у вас волосы, Муза, — сказал я. — Цвета золота девяносто шестой пробы.

— Да, — согласилась она. — Наверно. Кстати, меня в прошлом году из-за них из техникума исключили. Точнее, из-за прически. Не понравилась нашей руководительнице моя прическа. Потом, правда, восстановили — и с преподавательницей этой я «по корешам», отлично знаю ее предмет, она, видите ли, этого не предполагала. Чтобы с такой прической — и такое знание какой-то занюханной химии. Да я эту химию в школе как семечки щелкала! Боже мой, мало ли на свете ханжей… Из-за них сколько приходится женщине воевать за свое право оставаться женщиной!

— А ведь правда, — отозвался я сочувственно. — Нам это не так видно, мужчинам…

— Ах, что там вообще вам видно, кроме самих себя! — с видом житейски усталого превосходства сказала Муза.

Нужно было собираться в обратный путь, потому что девушкам с пяти предстояло заступать на смену.

— Ну вот, побывали и на Краю Света, — удовлетворенно подытожила Динка. — Теперь отыскать бы еще резиденцию этого самого микадо — и тайн на острове для меня не останется. Да, правда, еще нужно взобраться на сопку четыреста двенадцать. Вика сморщила гримаску сожаления:

— Ай, не ходите на эту четыреста двенадцатую! — протянула она. — Там никакой романтики, одна только ипритка, что она с нашими бедными девочками сотворила, если бы вы посмотрели!

— А я все равно пойду туда, — упрямо сказала Динка. — Подумаешь, ипритка! Наверно, она не на всех одинаково действует. Это зависит — у.кого какой организм.

Лиана сумах ядовитый, или, как называли ее японцы, ипритная трава, — бич Южных Курил. С иприткой шутить не стоит. Она выделяет эфирные масла, обжигающие даже на расстоянии. Хорошо еще, если страдает только кожа, но иногда ожог вызывает и общее заболевание организма.

Хорошо жить на севере, где воздух чист, свеж и жесток! Он не дает возможности плодиться разного рода нечисти, микробам и ядовитой траве. Да здравствует север!

Но хорошо и на юге, вот хотя бы на таком острове Шикотан, на таком Краю Света, за которым уже только океан и океан, до самой Америки океан! И где воздух свеж, но не жесток. И где уже можно купаться в море, и загорать, и где росла бы, наверное, японская вишня секура, если бы ее посадили, а уж капуста — точно.

Назад не шли, а почти бежали по утоптанным стежкам, по бамбуковой поросли, мимо елей с причесанными вершинами, коренастых и важных… Но в низинах, в сумраке, где струились ледяные ручьи, ели, опутанные бородами сизого мха, были влажны и неприятны. Мох сочился стылой зеленцой, касался разгоряченных плеч, на гнилых корягах осклизались ноги, но дышалось все же хорошо и тут.

Потом опять высверкнуло солнце — его много осенью на Шикотане, опять засипела, зашелушилась звуками бамбуковая равнина, и закачались ежастые малинники по краям дороги, и неизъяснимая пролегла окрест необъятность.

Мы бежали по этой необъятности, через весь огромный остров, от Края Света и до его сердцевины — до рыбозавода, вокруг которого, как вокруг вспыхнувшей звезды, зародилась вся жизнь острова, вся его центростремительная сила. Мы бежали налегке, и плечи у девушек забронзовели, и только на Соне беспечно трепыхалась блузочка (будто распашонка). Мы то шли, то бежали, почти не останавливаясь, через весь остров, как через бесконечный пляж, и солнце припекало, и изредка кропило нас рассредоточенным, спотыкающимся дождем, в котором не было злости, а только шалость, ия с Соней оторвались от всех, даже от Дианы, изредка падающей ниц на ягодах.

Диана, если разобраться, была крайним проявлением Сони. У Сони далеко не все чувства проявлялись свободно, в первозданном виде, зачастую она их держала на «стопе». Так вот, Диана не признавала стоп-сигналов, не обращала внимания на тормоза, если увлекалась чем-то, достойным ее завидного любопытства.

Но сейчас мне не было дела до Дианы, я радовался тому, что остался наедине с Соней, что больше никого в мире нет в радиусе хотя бы километра. Иногда на заболоченной тропе я пропускал Соню вперед и видел, как на мускулистых бедрах у нее выпрастываются из-под трусиков полоски ликующей, молочной, еще мамой дарованной белизны, не тронутой солнцем. Да, она была сдержанной, милая Соня, немного даже пуританкой, но эти молочные полоски словно криком кричали, что она цветущая, увлекающаяся девушка, что ей не чужды и обожание и страсть, что с надеждой и опаской она будет ждать первого робкого толчка живого существа в своих нежно-потаенных глубинах под сердцем, того толчка, ради которого и родятся на свет женщины: дурнушки и красавицы, легкомысленные и рассудочные, Клеопатры и пуританки.

Было в Соне что-то поразительно земное, надежное, приспособленное ко всяким условиям бытия. Будто ее, только родившуюся, тепленькую, еще розово-никакую, слегка растрясли, небрежно, а все же с понятием обжали, затем шлепнули по заднему месту, принявшему должные очертания, и велели — живи! И, получив от этого шлепка заряд жесткой энергии, она жила настырно и беспокойно — на радость синему миру.

Я чувствовал, что в мою жизнь входит что-то огромное, тоже еще розово-никакое, еще не получившее завершенной и точной формы. Я помалкивал, терпеливо прислушиваясь к самому себе. Я не хотел вносить в жизнь Сони какую-то сложность, какое-то смятение. А кроме того, молчала и Соня: кто знает, что она там думала обо мне!

Обогнули сопку — и тотчас завиднелись беленные известью бараки общежитий.

Соня пошла медленней.

— Теперь можно не спешить. Успеем даже пообедать на скорую руку. Видите, во-он еще только «баночки» пошли, я Веру Маломеру узнала. У нее росточек дай боже.

— А почему «баночки»?

— Мы так называем тех, кто подносит банки для спуска на поток. Вот они наготовят банок, а потом можно уже и нам идти на работу. Без банок все равно дела не будет.

Она часто дышала, и от нее чуточку пахло грозовым дождем, как бы очень тонкими духами.

— Пойдем к нам, выпьем чаю цейлонского, — предложила она, — разберем у вас в рюкзаке где чьи одежки…

В комнате у девушек оставалась одна только невзрачная Сидоркина — я знал ее почему-то именно по фамилии, — сейчас она гладила «стильные» брючки, от которых пахло рыбой.

— Никак не вытравить этого запаха, — пожаловалась она, — хоть стирай, хоть не стирай.

— А вы на танцы собираетесь?

— Чего это на танцы? Вообще в магазин пройтись — и то дело. А на танцах — с кем я буду там выплясывать, разве с Адмиралом?..

Соня с ходу занялась чаем, подключила электроплитку прямо к лампочному патрону. Эта плитка заслуживала описания в специальном толстом учебнике, она годилась и для выставки в музее: по просьбе и наущению девушек некий кустарь-одиночка соединил и обрамил жестью два кирпича, а в кирпичах выдолбил замысловатый лабиринт для спирали.

Ввалились Вика и Муза, усталые, запыхавшиеся, но возбужденные.

— Вы как на пожар бежали, — пожаловалась Муза.

— Бежали, — сказала Соня. — А почему было и вам не попробовать?..

Чайник невыразительно сипел. Произошло к тому же замыкание — скипелась уродливая спираль, надсадно возгудел синий глазок сплава, мигая слепящими ресницами.

К плитке подступила Муза — она за эти месяцы поднаторела в электротехнике. Приходилось вести постоянную борьбу с монтерами, по мнению которых девушки грубо попирали правила противопожарной безопасности. Монтеры якобы уличили девушек в том, что они обертывают провода бумагой, тогда как это было злостное измышление: на изоляцию шел добротный лейкопластырь из Сониной аптечки.

Укладывая сведенную спираль на место, Муза поделилась затаенным:

— Хорошо бы на медленном огне этой печки поджаривать в нынешнем модернизированном аду грешников мужчин. Особо вредных изредка с помощью короткого замыкания…

Девушки засмеялись.

— Хоть бы уж портативные атомные реакторы завезли, что ли, — как-то даже не смешно сказала Муза.

Соня поддержала ее:

— Это идея. Для расщепления макарон в кастрюлях на более калорийные продукты.

А Вика уточнила для себя:

— …конечно, жутко способствующие ужиманию наших талий. Иначе я не согласна.

Не дождавшись чаю, Муза занялась туалетом; извлекла из тумбочки флакон со слабым раствором перекиси водорода, обмакнула ватку, вытерла лицо и особенно старательно — красивый, кукольный носик.

Заметив недоумевающий мой взгляд, объяснила:

— Чтобы прыщиков не было. Я здесь, честно говоря, не умываюсь. Здесь вода жирная, и лицо потом жирное.

— Много у вас забот, Муза, — посочувствовал я ей.

— А то, думаете, мало? За собой как приходится следить — не будешь же телепаться неряхой. И стирка и варка…

Я невольно сравнил ее с Соней. Я теперь всех сравнивал с Соней. У Сони было округло-широкое, с азиатчинкой, задорное лицо. Нос ее ни в какое сравнение не шел с уникальным носиком Музы, будто вылепленным из теста пшеничной муки очень тонкого помола, с носиком, будто даже пахнущим ванилью.

И при всем том, казалось бы, очевидная, тщательно оберегаемая и протираемая слабым раствором перекиси водорода красота Музы выглядела какой-то неприятно-стерильной. Правда, Муза могла похвастать вдобавок и отличным сложением.

Ну что ж, кому что нравится, а мне…

Я наклонился к уху Сони, простирывающей в тазу косынку.

— Я приду к вам сегодня на завод, можно?..

— А помогать будете?

— А как вы думаете?

Она посмотрела на меня с недоверием.

— Я шучу, конечно. Но если вас пустят… Ах да, вас пустят! Ну, приходите. — Она поправила плечом прядку. — Только в эти дни идет большая рыба, работаем как проклятые.

— Вот и хорошо, что большая рыба. Я ведь, в сущности, еще толком не посмотрел ваше производство.

— А вам, геологу, это очень нужно?

— Мне нужно это как человеку, интересующемуся здешней жизнью и вами тоже… вашей работой…

Соня засмеялась.

— Ну, если так… если вы такой интересующийся…

Вика глянула на часы и с визгом сорвалась с табуретки.

— Девочки, опаздываем! Кончай чаевать!

ИДЕТ САЙРА

В цехе мне вручили почти стерильной чистоты халат.

Я разыскал Соню у стола, куда лента транспортера выносила лотки с уложенной в баночки сайрой. На каждом таком металлическом лотке вмещалось по пятнадцати банок, и он был тяжел. А если лотки шли сплошь, друг за дружкой, их нужно было подхватывать на лету, иначе они становились и боком, и на попа, и неприкрытые банки летели в разные стороны. А потом эти лотки нужно было укладывать один на один, иногда высоко, пока их не отвозили дальше, в автоклавы, и при этом приходилось еще вести учет, собирать с каждого лотка нумерованные бирочки укладчиц.

В общем работы набегало так много, что обычно не всякая девушка тут управлялась, если считать, что иногда и мужчины, грузящие продукцию на многоэтажные тележки, не отказывались от помощи.

Как раз девушка, простоявшая здесь смену накануне, заявила наотрез:

— Что я, дурнее паровоза, такие тяжести ворочать? Я еще рассчитываю детей производить. А заработать — заработаю и на укладке, сколько мне нужно.

— Наверно, придется вам, Соня, стоять пока здесь, — сказала Сонина начальница, технолог цеха. — Вы как будто других покрепче. Вашим будущим детям, надеюсь, это не повредит.

— Ерунда, — засмеялась Соня. — Только боюсь, что с непривычки я тут дров наломаю.

— Можно ей помочь? — попросил я; за полчаса, что я стоял здесь, в общих чертах вырисовался несложный, хотя и напряженный характер предстоящей работы.

Женщина взглянула на меня критически; я как-то встречался с ней в конторе, она меня знала.

— Не пойму, что вам за корысть… А вообще помогать милости просим. Халат у вас есть.

В этот день особенно густо шли лотки, просто потоком. Поступала крупная рыба. Восемь-десять долек — и уже банка. Тогда как мелкой сайры нужно было уложить в банку двадцать, тридцать, а то и больше долек. Естественно, что затормаживался производственный процесс, выработка у девушек падала. Они проклинали дни, когда поступала мелкая сайра. Они ее ненавидели.

Пока Соня разбирала бирки — номерок к номерку — и записывала что-то в учетную ведомость, я подхватывал лотки, складывал их один на один подальше от приемочного стола, помогал их отгружать. В четыре руки у нас как будто стало получаться.

Изредка у меня выкраивалось и совсем свободное время, я наблюдал за цехом, пытался проследить все рабочие циклы. Не знаю, зачем мне это было нужно. Просто интересно…

Над головой, позванивая и мельтеша, скатывались баночки, сливаясь к концу спуска в бронзовеющую тесьму. Внизу их наперебой подхватывали укладчицы, набрасывали в ящики доверху, разносили по своим столам. Не запасешься лотками — будешь стоять, не достанешь вовремя банок — тоже простоишь. Укладчице необходимы не только сноровистые, ловкие пальчики, но и практическая хватка, изворотливость, умение в нужный момент оторваться от работы (а она так спорится, что уйти от стола бывает превыше сил!), оторваться и ринуться на розыски свободных лотков!

Грохотали баночки, металлической стружкой отсвечивали тушки сайры, матово мигали забранные проволокой плафоны под потолком, по бетонному полу, шипуче пузырясь, растекались струи воды из брандспойтов уборщиц, смывая грязь, освежая рыбу в желобах транспортеров, бледно-кремово мерцали сосредоточенные лица под белыми шапочками или косынками — все это вместе создавало единую картину ночной смены, одно ее настроение…

Соня была совсем некрасивой в черном замасленном халате, еще не собранная, растерянная, и лицо ее как бы расплылось, и нос огрубел… Она беззвучно шевелила губами, подсчитывая сложенные горочками номера. Нет, нет, она была все-таки очень привлекательна и по-девичьи убедительна даже в этой своей растерянности, и на ней лежали отблески этих единых для всего цеха красок, этой сотрясающейся вверху баночной бронзы, этого радужного свечения сайры.

Выдалась пауза, и я, уже давно заприметив среди прочих укладчиц рослую Музу, решил проведать ее.

— В гости пришли? — усмехнулась она, не отрывая взгляда от баночки. Ее пальцы не то что шевелились, пригоняя дольку к дольке, а как-то неуловимо трепетали, баночка наполнялась сайрой в мгновение ока, будто автоматически, вот осталась еще дырочка посередке, миг — и туда ловко всунут узенький хвостик! Другая, третья, десятая…

— Не только в гости. Могу и помочь, — предложил я, изумленно глядя на эти удивительно трепещущие пальцы со шлифованными, изящно удлиненными ноготками.

— Становитесь. Вот вам банки. Дерзайте.

Я попытался изобразить из пальцев некую фигуру, точно так, как это делала Муза: два пальца она прижимала к внутренней стенке баночки, а третий, средний, оттопыривала, он-то и служил для каждой очередной тушки временным зажимом. Вся сайра проходила под этим оттопыренным пальцем! Но у меня, как я ни старался, эта фигура не выполняла своей роли, тушки выскальзывали из-под пальцев, весь их строй в банке перекособочивался, они, юля, расползались по донцу. Хуже всего, если дольки расползались и падали, когда они должны были стоять друг к другу впритирку.

Значит, начинай всю операцию снова.

Муза предложила другой способ укладки, на ее взгляд, менее эффективный: зажать банку так, чтобы внутри у стенки оставался только большой палец, и, держа ее отверстием к себе, пригонять к этому пальцу тушки бочком, одну за другой, вкруговую.

Как ни удивительно, у меня дело пошло сноровистей.

— Это потому, что крупные дольки, — пояснила Муза, — с мелкими вы бы таким манером не управились. Укладывать крупную рыбу — одно удовольствие. Работа становится легкой, как субботний вечер во Владике. — Она сама порадовалась удачно найденному сравнению. — Но вообще-то, говоря между нами, работенка совершенно механическая, тупая. Какое уж тут, с позволения сказать, творчество! Но эта механическая работенка дает ту лишнюю копейку, за которую можно даже в четвертый раз сходить на «Девять дней одного года», посмотреть Смоктуновского. Получается что-то вроде духовной компенсации за чисто физические издержки.

— Вы любите Смоктуновского?

— Мало сказать — люблю. Обожаю! Один его монолог о дураках чего стоит в этом фильме…

Трудно было увязать все это вместе: сдобный носик, пахнущий ванилью, монолог о дураках, пластмассового ребеночка над приемником «Рекорд» и молниеносную укладку сайры в баночки. Я на этот раз не сделал никакого вывода, хотя в общем-то какая-то склонность к анализу и обобщениям у меня есть…

Возвратился к Соне. Соня по крайней мере проще, понятней, но и значительней, пожалуй. В Соне угадывалась цельность.

Кто-то мне сказал не без зависти — кажется, Диана, — что у Сони есть даже орден за работу на заводе «Эльфа» в Вильнюсе. Сама она никогда об этом не говорила, и, может, никакого ордена в действительности не было.

Сейчас я спросил:

— Вам давали красную косынку?

— Да. У нас почти всем девчонкам давали. Их часто вручают за показатели.

— А почему же никто не носит?

— Как-то непривычно. Да и выделяться не хочется.

— Считаете, что неудачное это начинание — вручать такие косынки?

— Не знаю. Может, и удачное. Только заметьте: у нас как-то не принято кичиться заслугами, тем более прошлыми. Вот и мы: смену носили — достаточно. А еще и неудобно: красный цвет.

— Но ведь красный цвет — это цвет нашего…

— Вот потому именно. Может, нет серьезного резона и туда его и сюда. По поводу и без повода…

Вышли с завода вместе.

От Сони после душа веяло почему-то холодом и чуточку все-таки попахивало рыбой.

Была темная, мглистая ночь. У пирса сонно покачивались сейнеры и тральщики, мелодично хлюпала в сваи вода.

— Позавтракаем вместе? — предложил я.

— Если не поленитесь зайти разбудить.

— Зачем будить? Я дождусь, когда вы встанете.

— О нет, я могу долго не встать. Я катастрофически не высыпаюсь. Но меня нужно будить всеми силами — только и всего… Потом я как огурчик.

Утром мы заспешили в столовую.

Мимо проехала машина, груженная картонными коробками с консервами. На выбоине кузов покачнуло, и две коробки грузно плюхнулись в пыль.

Соня сорвалась с места в карьер.

— Шофер! Остановись! — крикнула она. — Коробки упали!

Машина не затормозила, и Соня побежала вдогонку. Здесь, в поселке, ездили очень медленно из-за частых поворотов и ухабов.

За ней кинулся и я.

Между тем Соня ловко вспрыгнула на подножку.

— Коробки уронили, подберите! — сказала она, трудно дыша.

Водитель нехотя выглянул из кабины, обернулся.

— Всего две? Ну и пусть полежат, подберу, когда буду назад ехать.

Соня рассердилась.

— Вы дурочку не валяйте! Тут сколько машин — одни лепешки от банок останутся!

Водитель посмотрел на нее с досадой.

— А чего ты вообще-то на горло берешь? Что ты за начальница новая?

У меня что-то соскочило внутри, ну, вот как боек в сердце ударил. Я рванулся к подножке, но Соня заступила мне дорогу, очевидно не полагаясь на мою выдержку.

А машина потихоньку ползла.

— Я ради этих консервов на остров приехала по путевке райкома. Ты меня понял? Я эту сайру укладываю не для того, чтобы она потом в пыли валялась. Ты что-нибудь все-таки понял?

Водитель быстро взглянул на меня и, не желая форсировать событий, пробормотал:

— Понял, понял, слазь заради бога. Подберу. Ничего бы с этими банками не содеялось, полежали бы с полчаса. Сайры на острове хоть заешься.

Шофер дал задний ход, и Соня успокоенно спрыгнула на дорогу, отряхнула руки.

Действительно, сайры на острове хватало. Уж чего-чего… Так бы и лежали коробки в пыли нетронутыми, не мешай они движению. Никто бы на них не польстился. По части сайры на острове достигли полного изобилия.

В столовой я заказал гуляш со свежей картошкой, омлет и два стакана какао.

— Три, — попросила Соня. — Я в основном нажму на какао.

— А остальное?

— Ну, съем еще омлет.

Она жива была преимущественно сладким. Я не сразу учел эту ее особенность — и теперь прихватил еще оладьи с джемом.

— Все-таки сволочь шофер. — Соня не могла еще забыть происшествия на дороге. — О других говорят, особенно о молодежи, что, мол, жизни они не знают. А этот пожилой знает жизнь? Он имеет хоть малейшее представление, как там, на материке, с рыбой? Особенно в деревнях — там селедки не видят, а уж сколько мы ее ловим по всем морям…

— Все он знает, — проговорил я медленно. — Только ему плевать. Есть такая разновидность человеков, которым на все плевать, был бы собственный карман туго набит.

— Да ну его к чертям, — отмахнулась Соня. — Давайте завтракать. Коробки-то он все же подобрал.

Еды мы набрали вдоволь, спешить было некуда, и я неторопливо осматривал зал, гудевший голосами. Он был битком набит работницами, как раз подошло время обеденного перерыва.

Усмешки, шуточки, выкрики… Звон посуды, суета… Топот резиновой обуви… Блеск анодированных часиков почти на каждой руке…

Ох, эти часики «под золото»! Ох, это извечное стремление женщины выглядеть лучше своих товарок!

И как не засмотреться вон хотя бы на ту, сероглазую, на ее набрякшие неперебродившим соком губы! По-восточному зауженное лицо ее почти плакатно оттенял белый плащик с зябко поднятым воротником — на улице дождь, на улице хлынул дождь!

Он никому не страшен сейчас, дождь, в этой теплой, надежно сработанной столовой.

А вон та, с льняными волосами, без выдумок собранными копной на затылке, — а свитер у нее черный, а брючки тоже черные, и в тон льняным волосам желтенькие туфли на полукаблуке (были бы на «шпильке», но «шпилька» тут не годится), — есть в ней что-то змеино-гибкое, что-то от женщин, привыкших повелевать и властвовать. И рядом с ней вульгарно накрашенная толстуха с волосами, забранными в частые овечьи кудерьки, — и обе они, та царица по осанке и эта кустодиевская не то купчиха, не то попадья, — обе они стоят на резке сайры где-то у черта на куличках, не в Москве и не в Казани, нет, у края света, где трясут по ночам землетрясения, бьет в берега злющая волна, сыплются удушливой пылью туманы, льют серые дожди…

Я уже не стеснялся рассматривать девушек, а к тому же они ведь тоже не стеснялись смотреть на меня почти в упор.

— На вас смотрят, — сказала Соня, покраснев. Я почувствовал, что тоже краснею.

— Пусть. В первые дни меня это смущало, а сейчас я привык. Я-то ведь на них тоже смотрю.

— А вы не смотрите, — сказала она не то шутя, не то всерьез.

— Да нет, почему же, — возразил я. — Для того вы и по земле ходите, чтобы вами любовались.

— Мы не только для этого по земле ходим. — Она помолчала. — Вы кого-нибудь из них знаете?

— Почти никого. Вот ту, видите, стройную, с этакой царственной осанкой, ее я встречал не раз, даже разговаривал с ней о чем-то, но имени не знаю.

— Мы зовем ее Ириной Скобцевой — очень похожа, правда? — а имени тоже не знаем. Кажется, она работает на резке.

У этой царицы (или «Ирины Скобцевой») была странная манера вести себя. Однажды она даже зашла в мужскую парикмахерскую и долго там сидела. А и спросила только у меня:

— У вас есть время?

Я ответил ей.

В другой раз покупал в магазине сыр, и она сказала:

— Этот сыр какой-то невкусный.

Сыр был что надо, он перезимовал, перемерз где-то на складе, в нем появилась острота рокфора, а цена снизилась.

— Что поделаешь, — ответил я. — Другого нет. Съедим.

На почте я писал телеграмму и, нечаянно качнув стол, извинился.

Она хмыкнула — это, вероятней всего, должно было означать следующее: скажи ты, какой образованный, еще и извиняется! Нашел где извиняться…

Я тогда решился посмотреть на нее внимательно — и она вдруг вся вспыхнула, взялась огнем, и даже светлые глаза взблеснули тревожно, отраженным пламенем. Наклонившись над бланком, она торопливо дописала малограмотной башкирке денежный перевод.

Мне стало обидно и больно вчуже, что такая чистая и пламенная красота снисходит до того, что задевает без повода случайного прохожего, зачем-то сидит в мужской парикмахерской, говорит незнакомому человеку какие-то необязательные слова. А ведь девушка знала цену своей красоте, иначе не нашла бы ей оправы хотя бы в виде простой, почти спортивного покроя, одежды, иначе не носила бы такой вызывающе немодной прически, такого льняного снопа, небрежно собранного на затылке.

Сейчас она пила маленькими, даже брезгливыми глотками апельсинового цвета кисель, и пальцы ее, сжимающие граненый стакан, были забинтованы: порезы, уколы — случаются на баночках острые закраины, на резке тоже не без этого…

Милая «Ирина Скобцева»!

Терпимость не универсальное снадобье ото всех бед, ото всех печалей, но если у женщины на руках такие бинты, если у женщины пальцы, задубевшие от едучей соли, с пергаментно сморщенной от холодной и горячей воды кожей, — терпимость в самый раз. Такой женщине лично я многое простил бы.

ДЕВУШКА С ЦИКАДОЙ

В предзакатные часы остров освещался иногда поразительно, от елей по сопкам опрокидывались задиристые, как рыболовные крючки, тени, но его облик все равно оставался приветливым, и отовсюду струилось тихое сияние, будто через витражи огромного храма. Только море сгущало синь свою, куталось в дымчато-перистые хлопья…

В предзакатные часы сопки дыбились ржавой жестью, будто брошенные в полыхающий малиновым жаром горн и уже накалившиеся — вот-вот начнут плавиться и течь. Где-то далеко среди моря все зримей к ночи утверждался Тятя этаким усталым владыкой, наконец отряхнувшим звонкую мишуру дневного парада. Теперь обнаружилось, как стар он, и сед, и костист, прорезались глубокие морщины рвов, начиненных ножевыми оползнями снега.

Сегодня было очень тихо вокруг. И из этой тишины внезапно донесся приглушенный стрекот, он все нарастал, будоражил, заставлял недоуменно вертеть головой.

Но навстречу мне и Соне шла только гордая такая девушка в красном с облегающим воротом свитере, в жесткой юбке. Похоже было, что стрекочет у нее что-то внутри, дает о себе знать какая-то хитрая заводная машинка. Но в одной руке она несла хлеб, а в другой… а в другой озорства ради зажала, наверное, цикаду, и стрекотала эта цикада безостановочно, так что просто поражало, откуда столько трескучей, самосотрясающейся энергии в ее тщедушном каркасе из сухожилий, в каркасе, почти лишенном плоти и крови.

Девушка была хороша и серьезна видом, и казалось, что она освобожденно вышла прямо из этого заката, как выходят из парной бани на свежий воздух. Ноздри ее настороженно и радостно трепетали, глаза искали что-то свое, недоступное чуждому и равнодушному взору, а цикада стрекотала и стрекотала. Хотя нужно заметить, что этот ее назойливый стрекот чуточку не подходил к красному свитеру, черной юбке и как бы невидящему взгляду девушки, но, может, это было уже не так важно.

Девушка с цикадой прошла, а мы долго еще стояли, глядя ей вслед, завороженные непривычностью ее вида и отчужденностью глаз.

— Смешная какая-то, — сказала Соня, пожимая плечами.

— Красивая, — сказал я. — Неужели и эта работает у вас на заводе?

— Не знаю. Наверно, Может, в другом цехе.

— Странная. Интересно жить, когда люди странные.

Соня суховато заметила:

— Если они сами не очень упиваются этой своей странностью. А то и работать некому будет.

Но Соня тоже ведь ни на кого не была похожа, тоже выглядела иной раз странной, хотя и не подозревала об этом! Может, и лучше, что не подозревала.

Над бухтой шмелями жужжали растревоженные радиолы. В одном углу какая-то истинно русская душа с потягом, так что сердце обрывалось, вела-выводила: «Я знаю, у красотки есть сторож у крыльца. Никто не загородит дороги молодца!», а в другом, игриво частя, ей пошловато, но со знанием дела возражали: «Ах, зачем такая страсть? Ах, зачем красотку красть?»

Соня хохотала.

— Это ребята на рефрижераторах чудят. Я их знаю.

— Я их не знаю, но ребята, видно, юмористы, — пришлось мне согласиться. — С таким народом не заскучаешь.

Мы возвращались из клуба, где проходило шумное собрание в связи с тем, что завод в середине сентября уже выполнил годовой план выработки продукции. Директор сказал особо прочувствованные слова о студентах, самоотверженно, не жалея ни времени, ни сил, трудившихся на путине. Поэтому у Сони настроение было приподнятое — приятно, когда хвалят. А к тому же сегодня впервые за всю путину объявили выходной день — точнее даже, выходной вечер. Благо не поступала рыба. В клубе накурили, сгустилась над головами перхучая облачность, протуберанцами разгорался и опадал накал лампочек, волосы вставали дыбом — студенты пели со сцены про бухенвальдский набат… А потом некая фифа из местной самодеятельности почти вслед набату завела скрипучим голоском о том, что «…в высоких стенах общежитья я горе свое изолью». Черное ее платье было оторочено презренным заячьим мехом, и она потела от этого зайца и от этой песни, в которой решила излить свое «горе», и неприятно было видеть на сцене такую упитанную после траурно-трубных слов о Бухенвальде.

— Убежим, — сказала Соня, — хватит, пожалуй. А то я начну свистеть. А потом еще — у нас ведь выходной вечер!

…Под щелястым штакетником сидел пьяный парень, мыча что-то невразумительное.

— Ага! — сказал я мрачно. — Есть все-таки жизнь на Марсе! Нет, здешние ребята и впрямь юмористы… А говорили, что на острове сухой закон, пить нечего.

— Нечего, — заверила меня Соня. — Разве морскую воду. Но свинья всегда лужу найдет.

Вечерняя улица шелестела голосами, этак неторопливо проплывали парочки, парочки, преимущественно девушка с девушкой, и девушка девушке сообщала:

— …Думала-думала я, что сотворить с этим капроновым платьем, уже и на барахолку ходила, и туда, и сюда…

А следом — вкрадчиво-поучающий голос парня:

— …Или ты отдаешь себя, допустим, любви, или ученой степени. Тут все зависит, куда ты поворачиваешь…

И опять девушки — наверное, студентки:

— …Не разделяю твоего беспокойства. Ну, шут с ним в конце концов, с этим Виктором. К подобным историям нужно относиться мудрее. Знаешь, как гласит третья заповедь корана: «Все будет так, как должно быть, даже если будет по-другому».

— Метафизика, — прозвучал суровый ответ. — А тут, Симка, знаешь, — как ножом по живому…

Подобные разговоры в сумерках, когда почти не видно лиц и уже проклевываются желтыми цыплятами первые звезды, сотканы из немыслимых днем откровений и ерунды, из недомолвок и томительных полуслов-полушелестов, они не имеют обычных для них трезвых значений — в них есть что-то от поэзии, от хмельного питья, даже если это про барахолку.

А где-то на горизонте еще дотлевала на корню полоска шафрана. Он был приглушен и мил понимающему сердцу, как шепот любимой.

И где-то стрекотала цикада — суматошный верещал кузнечик. Его трескучая песня становилась все напористей.

Я тронул руку Сони: не у нее ли в кулаке зажато это наваждение? Я бы ничуть не удивился.

Но стрекот донесся уже откуда-то издалека. Где-то стороной возвращалась от моря девушка с цикадой.

ЖИВЕШЬ НА ОСТРОВЕ — ДРУЖИ С МОРЕМ

— И вообще, — вдруг остановилась Соня, — почему бы нам не прогуляться к морю? У нас уйма времени, выходной вечер, выходная ночь, а завтра я заступаю только в третью смену. Давайте пригласим девочек. Заодно уж я что-то накину на плечи, а то зябко.

Я согласился.

Вскоре подошли Муза, Вика, где-то разыскала Соня и Диану Стрелец — словом, подобралась постоянная, уже сдружившаяся в такого рода походах компания. .

К морю бежали наперегонки — разумеется, только Диана и Вика соревновались со мной. Что касается Вики, то она рвалась к спортивным игрищам, будто юноша-спартанец, только, увы, конечными результатами похвастать не могла. Ее показатели никуда не годились.

Она и теперь отстала, уступил из джентльменских соображений я — и Диана праздновала, кричала что-то суматошно и победно.

Сумеречно взблеснуло море. Оно тут было везде, и даже не море, а целый неразменный Тихий океан — пропасть грохочущей, переменчивой своей плотью, мерцающей фосфором, горькой солью воды.

Сегодня океан был спокоен, ничто в нем не грохотало и не содрогалось. В шелесте его волн чудилось что-то убаюкивающее. Выгиб зыби был высок и плавен, как вздох женской груди, шипучая пена прибоя казалась сцеженным молоком, и каменистая почва всасывала его без конца, днем и ночью, жадничая и спеша, и только этой пеной, этим молоком океана была жива и будет жива вечно.

Устав от прыжков с камня на камень, через клыкастые расщелины, мы присели передохнуть.

И притихли, глядя на рейд, на краболовы, усыпанные золотым пшеном огней, — будто город на воде вырос, — и каждая из девчонок думала о своем и каждая по-своему, но в общем-то одинаково, и мысли их, должно быть, текли сумбурно и неприхотливо, как вешняя вода в изменчивых руслах.

Вот живут же люди — наверное, думали они, — как в сказке живут на этом «Чеботнягине», а особенно на «Андрее Захарове», вот где романтика, живут же люди, все там «под орех», всюду блеск и чистота, салончики, на четверых рабочих — уже отдельная каюта, это не скопом в твиндеках, как на старых краболовах; при шести баллах уже не работают, не дай бог сезонная публика укачается, дурно будет себя чувствовать. И справедливо! Лучше отлежаться, чтобы вестибулярный аппарат не барахлил. А как там в космосе с болтанкой?..

Девушки явно завидовали тем, кто на краболовах, но точно так же они завидовали и тем, кто улетает в космос, и точно так же, по-житейски, рассудили бы, что, мол, живут же они там, в ракетах, ну прямо как боги живут — звезды всегда тысячеваттными лампами, никакого тумана, кроме легкой космической пыли, и варить ничего не нужно, высококалорийная кормежка из тюбиков (из тюбиков!), и нечего опасаться монтеров из-за кирпичной плитки, в которой спираль бугрится змеей.

А где-то сзади на сейнерах, что стояли в тихой бухте (говорят, в незапамятные времена она была кратером вулкана, но кто может знать это точно, кроме ученых?), крутили пластинки, и радиола чуть слышно доносила сюда будоражащие слова: «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…» И здорово было, что на острове тоже, если разобраться, будто на крошечной планете, все понятно и все неизведанно, и вечер такой проникновенный, и мерцающий океан, от дыхания которого солью спекаются губы, и эта бухта, даже не бухта, оказывается, а кратер древнего вулкана, залитый водою, и рейд в россыпи золотого пшена. Здорово было, что все это получало множество смыслов, разногранность звучания.

— Ну что ж, — сказала Муза, — двинем домой?

— Наверно, пора, — согласилась и Соня, вставая.

Дина по-девчоночьи захныкала:

— Посидим еще, ну, пожалуйста, я очень прошу… Тут черт знает о чем только не мечтается. Это от волн, которые шумят. И от этих громадных краболовов, наверно. Их, наверно, и не качает вовсе.

Ока догнала нас только у поселка. Здесь мы наткнулись на парочку живописных девчонок, но особо выделялась маленькая и гибкая, одетая в тельняшку и брючки, с фотоаппаратом и мотком капронового репшнура на боку. Сзади невозможно было угадать, кто она, а по общим приметам и настрою одежды Соня безошибочно определила хотя бы ее «географическую» принадлежность.

— Шикотаночка. И, видно, довольно симпатичное существо.

Всякое изящество форм у других особ своего пола Муза воспринимала как личное оскорбление. Она ядовито изрекла:

— Прямо уж! Прямо Маруся Бондаренко с наганом на боку!

— А кто такая эта Маруся Бондаренко? — поинтересовалась Диана Стрелец, которую все так или иначе связанное с «наганом на боку» не на шутку интриговало и влекло.

— А была такая песенка, еще мой папа пел когда-то: «Горела степь донская от дыма и огня, казачка молодая садилась на коня. Молоденька девчонка с наганом на боку садилась, говорила седому старику: «Прощай, отец мой родный, прощай, родная мать, я еду за свободу, за счастье воевать». — Муза перевела дыхание. — Вот это и была знаменитая Маруся Бондаренко, какой-то красный атаман. Кроме как в песне, я нигде о ней ничего не слышала. Но раз песню сложили, то, надо думать, неспроста,..

—. Веселое было времечко, — позавидовала Диана. — Нашлось бы где развернуться.

— Куда уж веселей, — снисходительно покивала Муза.

— А ведь я ее узнала, — сказала Вика о «шикотаночке». — Это же Шура — ну, которая ходила в такой рубашке с погонами.

Да, то действительно была шустренькая девушка в очередной романтической одежке. Зачем ей понадобился капроновый шнур на прогулке? Кто мог знать об этом, кроме самой шустрой шикотаночки, она же девушка с погончиками, она же Маруся Бондаренко, она же завтра — вполне может статься — феерически раскрашенный индеец в перьях, вышедший на боевую тропу.

— Скалолазанием занималась, — подсказала Соня, у которой любая веревка, способная выдержать вес человека, сразу же вызывала воспоминания об альпинизме.

— А знаете, девушки, я слышала, что она устраивается на какой-то логгер или даже краболов, — сообщила Вика.

— Нужна она там, — сказала Муза, непримиримая в своем женском естестве. — Темнит она просто.

— Да нет, почему, — не согласилась Вика. — От такой можно ожидать чего угодно.

— А я бы пошла на логгер, — вдруг воодушевляясь, сказала Соня. — И даже не раздумывала бы. И кстати, меня ребята с «Мойвы» уже приглашали — правда, только лов сайры посмотреть. Черт знает как хочется посмотреть лов сайры! Вероятно, красота неописуемая. Ночью…

— Тебе все нужно увидеть, — почему-то загорячилась Муза; может, она втайне завидовала подруге. — Без тебя, наверно, и сайры не поймают. Ох, не доведет тебя любопытство до добра! Ты и мужу изменишь из любопытства, чтобы посмотреть, что из этого может получиться…

Девушки захохотали, но Соня ничуть не обиделась.

— Хорошего же вы мнения обо мне. А еще называются подруги!

Вика вполголоса что-то ей сказала.

— Ну?! — сразу взъерошилась Соня. — А где она стоит, «Мойва»?

— У причала. Они сегодня уйдут не скоро, у них ламп недохват и корзин для сайры вовремя не расстарались.

— Бегу! — крикнула Соня. — Впереди пропасть свободного времени, почему не использовать с толком? — Она живо повернулась ко мне: — Бежим? Честное слово, не пожалеете!

Я засомневался:

— А как туда пробраться?

— Я знаю такое местечко, посигналю оттуда и ребята спустят за нами шлюпку. С контрольно-пропускным лучше не связываться. Там могут не пустить. У них есть такая библия — их устав пограничной службы. Бежим, Динка?..

Динка расстроенно отозвалась:

— Не-ет. Мне завтра с утра на работу, я не успею.

— Живешь на острове — дружи с морем! — на бегу выкрикивала Соня. — Сходим, чего там, может, больше не представится такой случай. Скоро ведь нам в техникум уже собираться. В конце сентября — начале октября.

Она действительно подала какие-то знаки своим ребятам («Отличные ребята! Я была у них, они даже ужином меня накормили»), и от борта тральщика, юля между сейнерами, отошла шлюпка.

— Хорошо, что взяла заранее джемпер, — шепнула Соня возбужденно.

Только в одиннадцатом часу вечера логгер «Мойва» вышел на лов. Нужно было успеть добраться в район промысла до рассвета, иначе пиши пропало. А ходу туда набиралось несколько часов.

Я не без любопытства рассматривал такелаж судна, сплошь отягощенный тонкими бамбуковыми стволами. На стволах висели так называемые люстры — многосвечовые синие лампы одна к одной в ряд. Сама сеть — ловушка для сайры — тоже была привязана к бамбуковым стволам — благо что их море выбрасывало бессчетно, рядом все-таки находилась почти субтропическая Япония.

Нас пригласили поужинать. На столе возвышались холмы жареной сайры, был разлит по мискам рисовый суп со свежей картошкой, а чай подали заваренный вкрутую, по-морскому, так что и пить становилось страшно без привычки.

Но Соне особенно понравилось, что соль да и вообще разные сухие приправы стояли в стаканах из того же бамбука!

Капитан занимал нас светской беседой о том, о сем, кстати сообщил, что сайра здесь никогда не переведется, она здесь жирующая, а икру мечет где-то далеко в других широтах, в укромных морях, и нет риска, что ее будут ловить в пору икрометания, а жирующую — ее лови сколько хочешь, потомство уже где-то подрастает, не страшно, вот лососевые — с ними труднее, их становится все меньше, прямо беда, японцы, случается, в обход всех конвенций (частная лавочка!) вылавливают их еще на путях миграции, да и в реках во время нереста ей достается. Вот киты — это тоже проблема, тут есть над чем призадуматься…

Потом крутили приключенческий фильм «Белая пряжка» — только для нас, потому что команда смотрела его уже дважды. Смотрели и мы теперь, но жизнь детективов всерьез нами не воспринималась, я вообще к такого рода произведениям искусства симпатий не питаю.

А потом вахтенный сообщил, что эхолот на глубине тридцати метров под килем «пишет» рыбу, и все повыскакивали на палубу.

Аврал! Торопливо натягиваются робы. Лебедка исправна, трюмы свободны, корзины и лед на подхвате!

На носу траулера струей распыленного газа вспыхнул прожектор; его луч, все более утончаясь, обрел, наконец, фокус, стал острослепящим, как выхваченная для поединка шпага. Вот он вспорол волну, и, как из прохудившегося мешка, из нее начали выбрасываться вверх, трепеща и играя, стрелоподобные рыбки. Море вскипело.

— Пожалуй, подходяще, — сказал юный капитан, поскреб в секундном раздумье бритый до глянца подбородок и поднял мегафон. — Этот косячок мы сейчас сорганизуем. Стоп, машина.

Между тем прожектор держал сайру цепко, а она безумствовала, возбужденная светом, и тянулась за лучом неотступно, куда он ее ни вел, — шла вплотную к борту траулера, и тут на нее обрушился из люстр синий ливень. Сайра заюлила у борта, не уходя из добровольного полона, ей незачем было уходить из этого блаженного, размагничивающего, лишающего рыбьей воли и разума странного мира. Сайре не дано было познать его коварства, она это познает разве тогда, когда участь ее будет уже решена. Напротив, в овал синего света сбегались все новые и новые рыбки, они стремились сюда стаями, косяк постепенно уплотнялся и грузнел.

Теперь, когда косяк был «сорганизован», по команде капитана его начали «переводить» за другой борт, к ловушке. Еще команда — и на левом борту поочередно погасли все люстры. Воцарился мрак, но где-то рядом, всего лишь за носом траулера, рассеянно светлел под какой-то лампой желанный оазис, и сайра скопом обогнула форштевень, бурно устремилась туда, где над ловушкой уже прямо-таки синим солнцем лучилась самая мощная люстра.

Опять команда, кто-то невидимый защелкал переключателями — и вдруг вместо синих огней над ловушкой вспыхнули красные, и палуба, и надстройка, и лица людей осветились рубиново, драгоценно.

Эта неожиданная перемена света как бы парализовала сайру, она как бы на время оторопела, тупо сбилась в сглаженный водой ком. В ловушке ворочалось и вскипало живое варево. Но вот уже ребята с помощью лебедки стянули вход в ловушку, вот уже они выбрали на борт излишек сети, «подсушили» ее — ив действие вступил механизированный черпак.

Струисто сочилась из него вода — и затем рыба сжато просыпалась в разверстый зев трюма.

Изредка потрескивали, разлетались цветными осколками лампы: на них падали брызги, и раскаленное стекло не выдерживало.

Тут же ходили галсами японцы — их шхуны выглядели в ночи волшебно, как-то бенгальски мохнато от лучистых солнц земного накала, этих солнц на каждой шхуне было не сосчитать, пронзительно-синих, а то вдруг прорезывались где-то над ловушкой зловеще-красные, кровавой марсианской густоты… Легкая зыбь мотала все эти светила, будто семафорила ими. Весь океан здесь был полон разговоров, полон нервического кода: массовый лов рыбы — дело азартное и зачастую шумное.

Я откровенно любовался рыбаками. Этак расточительно подсвеченные, они не походили на тех разухабистых парней, что постоянно ищут на берегу, чего бы попить (в смысле выпить), — нет, теперь они были совершенны, как боги. Что значили теперь все живописные тряпки, все кузнечики и погончики тех девушек с рыбозавода, вся их мишура и суетность! И, может осознав это, Соня будто съежилась в ливне безжалостного света, ощутила досадную свою потерянность среди этих парней, среди чудовищно раскаленных люстр, среди этого по-мужски молчаливого моря.

Здесь, на лову, только та хрупкая девушка со значком Гагарина пришлась бы, наверное, к месту, — та, у которой бледное личико и вселенской пыльцой веснушек запылена переносица. Ничего, что она выглядела хрупкой, во взоре у нее что-то отсвечивало металлом. Я невольно сжался под единственным, да и то случайным ее взглядом там, в глубине острова, на ягодниках.

— Мне плохо немножко, — сказала Соня, сутулясь. — Это зыбь. Она, говорят, хуже шторма. Это просто смешно, что мне плохо. Ведь я будущий океанолог, мне нужно привыкать. Мне даже придется помногу жить на экспедиционных судах.

— А вы прилягте в кубрике.

— Да нет. Ведь я будущий океанолог. — Соня доверительно шепнула мне — так, чтобы не услышали рыбаки, хотя рыбакам было теперь не до нас: — Я бы здорово укачалась, конечно, если бы не эти огненные виды. Они меня отвлекали. Потрясающе, правда?.. А вы?.. Не жалеете, что я так нахально умыкнула вас с берега?

Я легонько пожал ей руку в запястье, у часиков, показывающих рассвет.

— Нет, конечно. Я тоже поражен, я даже счастлив, что приобщился ко всему этому.

— Вот и я… А девчонки — дуры, что не пошли с нами. Исключая, конечно, Динку. Динка бы пошла.

Теперь Соня стала похожа на девушку со значком Гагарина. Только у Сони был мягче взгляд — всеми помыслами своими она оставалась пока на земле.

Я ВАМ НЕ ПРОТОПЛАЗМА КАКАЯ-НИБУДЬ…

После заседания комитета комсомола, на котором, говоря официально, обсуждались вопросы быта и досуга девушек, мы гурьбой вышли в заводской двор.

— Кстати, не много ли вашего брата уезжает отсюда с каждым рейсовым пароходом? — спросил я, вспомнив битком набитые людьми плашкоуты в то туманное утро. — Ведь путина еще продолжается…

Комитетчица Надя Злобина, девушка серьезная и с математическим складом ума, успокоила меня:

— Если считать среднеарифметически, то пока все нормально. Уезжают не обязательно девушки. Ведь народу разного на острове много. Сейчас отсюда просто ни к чему, ну, просто грех уезжать…

Я попытался уточнить, как это — «если считать среднеарифметически», но Надя вдруг предложила:

— Давайте сходим к директору завода, у него как раз приемные часы. Вот и послушаете тех, кто стремится отсюда уехать. Р1ногда бывает занятно послушать, вроде бы в какой-то пьесе действие происходит, такие типчики — ну, почти кругом со знаком минус…

А что ж, это и впрямь был резон — посидеть там, послушать, какие претензии предъявляют девушки начальству, о чем хлопочут, чего добиваются.

Когда мы рука об руку с Надей протиснулись в кабинет директора, «хлопотали» пока что мужчины — бригада пожилых сезонников. Эти были откровенны в своих претензиях. Приехали они сюда за длинным рублем и не скрывали этого. Работали грузчиками. И жаловались, что зарабатывают мало, что им нет выгоды в такую даль ехать и остаться «при своих интересах», что на подноске ящиков от мойки будто бы не учитываются неудобства подходов, параметры груза и так далее.

Все же оказалось, что параметры и неудобства учитываются, это было подтверждено документами.

— Когда я грузил плашко, я куда больше зарабатывал, — не унимался худой морщинистый грузчик, и рот у него был открыт, даже когда он молчал. — Правда, упирался рогами, как положено быть, это точно, зато и гроши имел.

Терпеливо его выслушав, директор — еще молодой, но лысоватый мужчина со смешливыми глазами, выдержавший за годы руководства сотни, а то и тысячи таких наскоков, — сказал в свою очередь:

— А вам известно, что до вас на переноске ящиков работали ребята-студенты — и справлялись, и зарабатывали побольше вашего? Правда, правда, мы можем поднять наряды, ведомости — сами убедитесь.

— Не знаю, как уж они пахали, — развел руками сезонник, устремив взгляд куда-то поверх головы директора. — Уж я мастер пахать, но так пахать, как эти студенты… Им вообще-то хорошая характеристика нужна для комсомола, вот что им нужно, а нам она для какой надобности?..

— Вот это-то и плохо, что вам она без надобности, — огорченно заметил директор. — А еще хуже, что на работу вы иной раз приходите пьяными. Вот вы, лично вы, — разве не вас я на прошлой неделе прогнал с территории завода?

— Э, товарищ директор, с кем не бывает…

— Ну, это вы бросьте!

Между тем одна из девчонок, чинно рассевшихся на стульях вдоль стены, уже наступала на директора завода с более убедительной, как ей хотелось думать, аргументацией:

— Я должна уехать. У меня кончился срок командировки от Приморского комбината.

— По нашей просьбе вам ее продлят.

— А зачем? Путина к концу, рыбы все равно почти что нет, а если и есть, то вот такая мацапуренькая, и в руки ее не возьмешь.

— Подойдет покрупнее туда, к концу сентября. Тогда девушка выпалила свой последний «аргумент», и неубедительный и нелогичный:

— Мой папка тоже ловит сайру. Но он не ловит такую дохлую. Он вот какую ловит. — Показала что-то чересчур длинную. — Сама видела…

— Вот я и поговорю с твоим папкой, что ты хочешь сбежать. Дезертировать, а?.. Он кто, папка-то твой?..

— Капитаном сейнера он. Матвеев… Только я не дезертировать, мой срок кончился… А рыба, сами знаете, какая…

Затем пожилая работница попросила в связи с состоянием здоровья перевода на более легкую работу, на перчик.

— А сейчас вы разве не на перчике?

Стоять «на перчике» — значило выполнять самую легкую работу в цехе: посыпать сайру сверху перчиком, крошкой лаврового листа…

— Нет, я на баночке.

— Добро, мы вас переведем. На баночке действительно нужен кто-то помоложе, там успевай только поворачиваться.

Но любопытнее всего было в этом почти сыгранном, спевшемся хоре выступление довольно энергичной, чуточку нахальной девицы, требовавшей расчета, на что она не могла претендовать ни по какой статье: ни по срокам договора, ни по болезни, ни хотя бы по семейным обстоятельствам. Тем не менее девица, потрясая светло-пепельными редкого оттенка кудрями, настойчиво доказывала, что у нее больная мать (справки или заверенного врачом телеграфного вызова у нее, конечно, не было).

— У матери нервная система, понимаете вы или нет, что такое нервная система? — негодующе наскакивала она.

— А раньше, когда заключался договор, вы этого не знали? Насчет этой самой «нервной системы»?

— Нет, я ничего не знала, если бы знала, я бы не поехала. А теперь у нее нервная система, и я прошу расчет.

Директор попытался что-то втолковать ей: вскоре, мол, все разъедутся по домам, путина, так или иначе, к концу, лишний месяц даже на чьей-то нервной системе вряд ли отразится болезненно.

— Это вас, наверное, пустяковое землетрясение напугало — вот что было на днях, — осторожно предположил он.

Девица досадливо отмахнулась.

— Э, какое там землетрясение!..

Конечно, если бы она сама придумала этот резон, то и сыграла бы на нем, а теперь было уже поздно. Немного подумав, она отыскала еще одну причину, лишавшую ее на острове сна и покоя.

— И вообще, чтобы вы знали, жить тут невозможно, уже холода какие, замерзаем мы, печек в общежитии нет. Потом шнырят тут всякие в общежитиях, тапочки у меня стащили!

Директор посочувствовал не без иронии:

— Большая потеря. А кто, собственно, шнырит-то?

— Кто, кто!.. Известно. Мужской род…

— Ну что ж. Отправим пароход со студентами, перевезем вас в другое общежитие, которое получше. Чтобы с печками…

— Не нужно нас перевозить. Мы и пешка́ можем дойти, нам чтоб только печки были… — Но это уже, кажется, вступила в разговор — чтобы дуэтом — девушка с несколько другими мотивами, с несколько отличным от товаркиного темпераментом А то въеду отсюда и расчета мне вашего не нуясно, сяду и въеду. У вас вот ничего не болит, а мне здесь не климат, у меня голова болит и давление…

— «Сяду и въеду», — повторил директор, задумчиво глядя на молодую женщину. — Что ж, это серьезное предупреждение. Это, как пишут в иных дипломатических документах, первое серьезное предупреждение. Полагаю, что мы с вами тянуть резину не станем — извините мне этот недипломатический словарь — и до сотого предупреждения дело не дойдет. Обещаю вам, что вы уедете гораздо раньше.

А та, у матери которой «нервная система», выводила свое:

— Жить холодно, понимаете вы это?.. Понимаете вы, что тут песню поют: «Шикотан не Аргентина и не знойный Уругвай. Здесь такая холодина, хоть ложись и помирай». Это вам как?.. А еще мужской род шнырит…

Директор не имел права рассчитывать людей по таким голословным их заявлениям, иногда наивным, иногда попросту смешным. Путина все-таки еще продолжалась. Сайра поступала. Он трудно искал слова, которые и не обидели бы девушек и в то же время показали всю несостоятельность их притязаний.

Он пробормотал, выигрывая минуты:

— То, видите ли, плохо, что нет мужского рода, а то он прямо уже так и шнырит.

Он был терпелив. Другой на его месте, выслушав с десяток подобных «арий», взъерепенился и начал бы грохотать кулаком по столу. Но директор всякий раз старался кончить дело миром, и хотя не всякий раз, но часто ему это удавалось.

— А вообще, — вдруг уже в голос заголосила девушка — прямая наследница маминой неблагополучной «нервной системы», — я вам не протоплазма какая-нибудь сырая, Я человек такой: вы ко мне не прикасайтесь, а войдите в мое положение, чтобы я могла…

И впервые директор проговорил резко:

— Не хочу я входить в ваше положение! Нет у меня такого желания. Не тот случай. Договор у вас на руках, сроки в нем указаны, сами вы живы-здоровы — извольте работать. И, кстати, не мешайте работать другим. Все. Разговор с вами окончен. Что там у вас, Петрова?

Но с Петровой разговор не состоялся.

В кабинет стремительно вошла фельдшерица местной больницы и сказала, еще не отдышавшись:

— Филипп Иванович, извините, пожалуйста, но у меня к вам срочное дело: может погибнуть человек. Помогите.

— Какой человек? Какая нужна помощь?

— Нужно отвезти на Кунашир, в райбольницу, Жанну Вертипорох.

— Жанну Вертипорох?.. Какую Жанну Вертипорох?.. Ту самую, злостную прогульщицу?!

Фельдшерица сухо поджала губы.

— Этого я не знаю. Сейчас она больна.

— А что еще с ней?

Фельдшерица наклонилась над столом, шепнула одно только слово.

— Гм… — Директор тоже понизил голос: — Новое дело. Как же это вы напортачили с ней?

— Филипп Иванович! — оскорбленно воскликнула женщина. — Можно все-таки выбирать выражения. — И опять наклонясь: — Она сама…

Директор расстроенно замахал руками, встал» подошел к окну.

— А вы тут сами, на месте, разве не в состоянии привести ее в чувство?

— Нет, уже поздно. Ее нужно в районную больницу.

— «Пассажир» не ходит, машина в ремонте.

— А если на каком-нибудь рыбацком сейнере?

— Над сейнерами я не властен. Им нужно план выполнять, а не… а не таких вот развозит по больницам.

— Она умереть может…

Директор вернулся к столу.

— Ладно. Приема сегодня не будет. Завтра, как всегда, от четырех до пяти. Пойдем в диспетчерскую, может, устроим эту Жанну на какое судно, чтобы с заходом в Южно-Курильск.

Уже в дверях, пропуская вперед девушку с «нервной системой», он сказал ей не без раздражения:

— Так вот: насчет того, протоплазма вы или нет, не берусь судить, вам это виднее. А мужчины в общежитиях действительно «шнырят» — это я уже понял.

…На улице Надя спросила:

— Слышали?

— Речи ваших девчонок, что ли?..

— Да нет. Насчет Жанны Вертипорох.

— Краем уха. Вы же все, как сороки, сразу застрекотали в коридоре.

— Вот уж точно на этой Жанне минусов негде ставить. Вся отрицательная.

— Ну уж, — усомнился я не очень активно. — А вы бы немного пораньше к ней присмотрелись,, когда, может, она еще не была сплошь такой отрицательной. Вот и получилось, что минусов накопилась некая критическая масса. Вот вам теперь и трах-бах!

— Не сообразили, — искренне погоревала вместе со мной Надя. — Да и разве обо всех все знаешь, все упомнишь? Мы же тут не какие-нибудь штатные, мы работаем на сайре, как волы. Придешь с работы — земли под собой не чуешь. Да еще плюс ко всему начались занятия в вечерней школе…

Я посмотрел на нее сверху вниз — на маленькую такую и неказистую. И ничего не стал более говорить. Она, эта Надя, и впрямь не семи пядей во лбу. Не разорваться же ей…

— Куда вы сейчас? — спросила она.

— А туда, — махнул я рукой, — наверное, туда… Ладя поняла.

— Ну пойдем, — сказала она покорно. — Раз нужно. Она вообще-то очень такая симпатичная, могла бы стать хоть кем, хоть актрисой. Вы ее видели?..

— Видел.

ДЕВКА СОВСЕМ БЕЗ ПОНЯТИЯ

Я и сам не понимал, каким образом очутился в этой комнате. Кажется, меня попросили помочь вынести Жанну к машине. Но не было пока носилок. Побежали искать санитарные носилки.

А я так и остался стоять здесь, растерянно оглядываясь, ища взглядом Надю, которая куда-то запропала в сутолоке.

По-прежнему флагом капитуляции — на этот раз безоговорочной — свисал из выбитой форточки край полотенца с чем там, с дракончиками, что ли?.. По-прежнему висела в изголовье Лидки-ученицы еловая шишечка на резинке — для забавы и отвлечения. Только самой Лидки не было — верно, работала. На старом месте стояли и электроплитка со сковородкой, только не видно было на ней малокровных блинчиков.

Что было не по-прежнему, что резало глаза нестерпимо, так это белое лицо Жанны, слипшиеся от пота пряди волос, искусанные губы с нелепо размазанной помадой. Чтобы не смотреть на нее, я вышел в коридор.

А здесь уже столпились, уже судачили девушки, многоопытные девушки, которым казалось, что они знают все и которые еще решительно ничего не знали, для которых все было тайна, что связано с мужчиной, с рождением ребенка, с муками женщины, с ее горестными слезами и влюбленным смехом.

Откуда-то шла Соня. На ходу она недоуменно пожимала плечами:

— Девка совсем без понятия…

Я тоже пожал плечами.

В комнату и из комнаты сновали какие-то добровольные не то акушерки, не то сестры милосердия, не то просто сочувствующие, жалельщицы, у которых глаза всегда на мокром месте.

Заглядывая через плечи столпившихся в приоткрытую дверь, девушка с погончиками, она же шустренькая, она же шикотаночка, она же Маруся Бондаренко, сказала с тайным удовлетворением:

— Вот, девчонки, вот они — гримасы нашей жизни! — У нее вроде бы негодующе встопорщились крылышки погон.

— Ты, кажется, знаешь, кто он? — спросила Соня у шустренькой, с которой немного успела познакомиться. — Кто он, этот подлец?

— Какое это имеет теперь значение? — как-то слишком устало для своего вида и поведения, как-то даже по-мужски ответила та. — Ветстудент он, но не просто ветврачом будет, а он в цирке дрессировщиком выступать будет. Им, дрессировщикам, нужно разбираться в болезнях зверей… В общем артист он.

Она сказала это как бы даже с ноткой уважения: все-таки артист!

— Артист, — покачала головой Соня. — Пожалуй, это заметно, что артист. Это уже вполне прояснилось.

Я между тем заметил и девушку со значком Гагарина, с почти неразличимо на бледном личике сжатыми губами, но она единственная здесь не интересовалась Жанной, она прошла в соседнюю комнату с полотенцем через плечо, свежеумытая, очень уж хрупкая, и веснушечки у нее обозначились как-то ненадежно, тронь их — посыплются. Только глаза горели серым, холодным огнем, и все здесь представлялось для них мелочью, несущественным, несерьезным…

Появилась откуда-то и девушка с цикадой. У нее все еще стрекотал давнишний кузнечик, а может, уже другой, будто машинка внутри какая. Одета она была теперь посветлее, в цветастое платье, собранное в талии, внизу обручем, и улыбалась непонятно чему, и кузнечик стрекотал очень уместно по отношению к платью, что обручем, и непонятной улыбке. Но и кузнечик и девушка в своем светлом платье были тут совершенно лишними, в этой комнате, около этой смятенной, тихо страдающей, тихо исходящей криком стыда и боли Жанны с боевой фамилией Вертипорох.

Девушка с кузнечиком все улыбалась, но ей можно было простить, потому что улыбка ее была давнишней и ни к чему, что здесь происходило, отношения не имела, никого не задевала.

Вскоре девушка ушла, а в полутемном коридоре как будто остался неуловимый свет — отблеск ее улыбки, как будто все звучал и звучал приглушенно непутевый стрекот цикады. Она ушла, наивно задиристая, чудаковатая и отчужденная.

— С Машей тоже так было, наверно, — грустно сказала Соня.

— Как — было? С какой Машей?

— С Ростовцевой. С той, для которой вы привезли грамоту обкома комсомола. Ее тоже кто-то обманул, девушку легко обмануть. Но она родила. Не знаю, что она испытывала или испытывает сейчас, но она родила. Она такая болезненная, Маша, такая прозрачная… И этот ребенок на руках. Может, даже лучше, что у Жанны… так вот,.. А то какая была бы из нее мать!

Кто его знает! Рождение ребенка — акт не только физиологический, но и психологический, он способен потрясти молодую женщину до самых ее глубинных основ и вызвать дремлющие в ней светлые силы, врожденную доброту. Всякий раз рождение человека можно только приветствовать, бить в литавры, и чтобы пронзительной медью кричали фанфары, если мальчик, и чтобы проникновенно выпевали, задыхаясь и пришепетывая от умиления, флейты, если девочка…

Но Жанна рассудила по-своему. Что ж, ей виднее. Только жаль, что в этот раз не будут пронзительной медью кричать фанфары, не запоют умилительно флейты.

Жанна отняла у мира капельку музыки.

ШУМЯТ ТРОПИЧЕСКИЕ циклоны

Над островом чередой проносились циклоны: кряду несколько дней лил обычно дождь, лил, не останавливаясь ни на минуту, и вдруг иссякал весь до капли. Сияло солнце, воздух, насыщенный влагой, был банно душен, становилось как-то сладостно, разморенно, ничего не хотелось делать, а только бы нежиться в нежданных потоках тепла.

Таков был тропический циклон, за промозглым холодом которого, как исполинский пушистый веник, влачилась духота тех краев, где произрастают кокосовые пальмы и аллигаторовы груши. И казалось, что даже пахло чем-то незнакомым, какой-то вроде бы розовой дынной мякотью.

На острове устанавливались жаркие дни — три, четыре, пять, — и неубедительной, непрочной казалась эта всеблагость стихий после диких тайфунных ливней и унылых, на неделю замешанных туманов.

Но в нынешнем году солнечных деньков осенью все же набиралось немало. Весь сентябрь был прозрачен, светел и тихозвонен, как тонкая поделка из стекла: урони — разобьется.

Недаром искони назывался этот клочок Курил невдалеке от Японии — Лучшим местом. Именно «Лучшее место» и означал Шикотан в переводе с языка айнов. Айнам здесь пришлось, правда, несладко. Завезли их когда-то японцы с Северных Курил насильственно и принудили заниматься посевами, огородами, разведением скота. Было это непривычно «мохнатым курильцам», приспособленным к более суровым условиям бытия, к зверобойному промыслу.

На Шикотане айны зачахли, почти вымерли. А между тем земля шикотанская к пришельцу всегда добра, и уж чем-чем, а скотоводством можно бы здесь заниматься с большим размахом. Во всем в природе сквозят здесь такая откровенность и приятие, и даже вот японский микадо чем-то прельщался некогда на Шикотане.

Вот на этом попадаешься — ищешь ярких красок и выразительных для них определений, а ярких красок нет, все пейзажи острова выполнены в приглушенной, но теплой тональности, в одной цветовой гамме, имеющей множество неопределимых на слух, почти невидимых глазу оттенков-звучаний.

Нужно долго прожить на острове, чтобы уловить, наконец, откуда вся эта прелесть его. Она, вероятно, оттого, что катаклизмы, потрясавшие некогда эту часть земного шара, здесь уже не напоминают о себе жестоко и обнаженно. Рельеф повсеместно сглажен, и камень, эта извечно мрачная материя, укрыт от взоров под бамбуковыми, рододендроновыми и можжевеловыми коврами-заплатами, их умиротворенный блеск отзывается в душе человека вроде бы и минором, но минором торжественным.

Камень в разъятом своем естестве виден только над морем, он громоздится здесь кручами, расступается надежными бухтами, в которых дремлют корабли, увешанные гроздьями зеркальных ламп и ожерельями вяленой сайры.

Он все может, камень, его силы неизмеренны, он клокотал когда-то вулканическим расплавом, и лился, и шипел пузырями, и всплескивался огненной пеной, и дрожью давнего его буйства до сих пор сотрясается временами остров, колебля деревянные дома, пугая людей. В общем-то жив курилка! И камень еще под градусом! Он еще во хмелю, где-то в скрытых своих безднах, где-то бродит там шипучее тесто радиоактивного распада и в подкоровых нервных центрах пухнет, выгибается эпилептически магма… На соседних островах она нет-нет да и вырвется, бешеная, наружу, здесь же утихомирилась, дремлет. Здесь заплеснула и ублажила это сатанинское кипение планетной плоти зеленая хлорофилловая кровь. Здесь зреют-колосятся травы, и под их густой тяжестью никнут сопки, оползают их вершины и уже даже не представишь себе, что и они когда-то корчились в первозданном хаосе, что их склоны дыбились расщепленно, что вместо выположенных долин разверзались у их подошв пропасти, что низвергаясь, громовые камнепады секли зигзагами частую в ночи искру, и потоки серных расплавов, жутко бормоча, извивались в расщелинах, и дымом, дымом вселенского пожарища заволакивало все окрест.

А нынче над островом проносятся тропические циклоны, опаивая его землю приворотень-зодой, дуют тугие приворотень-ветры, дуют-раздувают девушкам юбки (которые бочонками и колоколами), космато ерошат им волосы, которые с укладкой и стриженные прямо, без затей.

Возвращаясь из очередного маршрута, я прямо с рюкзаком и молотком в руке направился по обыкновению проведать девушек: как живут, чем собираются заняться вечером…

Шел я мимо речки, где веселый девчачий народ полоскал свое бельишко разного колера и фасона, и торопился пройти это опасное место, над которым с повизгом летала частушечка:

Уберите эту речку,

Чтобы не было воды.

Уберите этих девок,

Чтобы не было беды!

«Фольклор, фольклор, — облегченно вздохнул я, — сплошное на острове устное сочинительство. Ну, кажется, пронесло, не задели…»

Но обрадовался преждевременно, потому что сзади тотчас крикнули задорно:

— Дядя, куда торопишься?! Не боись! Нам не нужна твоя сберкнижка!

Поздно! Я был уже далеко, вне досягаемости злых язычков, и весело нашептывал: «Уберите этих девок… Уберите их, потому что они тоже стихия, способная клокотать огненным расплавом и рушить любые берега!»

В конечном счете здорово, что они такие. Что им не нужна ничья сберкнижка.

Шумят над островом тропические циклоны. Будто началась материковая весна, так тепло и так вольно дышится. Раздувает шалым приворотень-ветром юбки, которые бочонками и колоколами, треплет блузки, которые бесхитростны, как сорочки у бравых парней. Сквозь волосы, спелой травой оплетающие лица, липнущие к губам, разбойно взблескивают глаза, и губы дрожат, пухнут от сдерживаемого смеха: «Уберите эту речку…»

Я постучал в комнату номер восемнадцать: здесь жила еще недавно Жанна Вертипорох. За дверью сказали как будто «да». Я вошел.

На кровати лежал кто-то, с головой укрытый бордового цвета одеялом, и никого больше в комнате не было.

— Простите, я хотел узнать, что с Жанной…

— А вы, часом, не ветеринарный студент?

— Нет.

— Жанна уехала.

— Как уехала? Она же была больна. Ее еще в больницу увозили…

Голос, доносившийся из-под одеяла обесцвеченно-монотонно, все же показался мне знакомым.

— Ей Соня Нелюбина дала денег, потому что у той ни гроша, а еще немного местком выделил… Не знаю, за какие трудовые натуги.

— Соня дала денег?

— Дала, а что?..

— Не похоже на Соню, чтобы такая благотворительность…

— Бросьте вы! Какая уж она ни есть, Жанна, но не пропадать же ей на корню, у всех на глазах. Не хочешь работать — катись, мы тебе даже денег дадим на проезд и харчишки. Может, на материке придешь в чувство, там для этого более подходящие условия. Я ей тоже немного дала. Много — такой пожалела, а немножко — пусть пользуется.

Выслушав это, я сказал:

— Откройтесь же вы наконец!

Одеяло шевельнулось, выпростались русые волосы и красный, как бы обожженный солнцем лоб, . почти неразличимыми щелочками сверкнули и потухли глаза.

— Здрасьте, Павел. И не смотрите на меня, пожалуйста. Я то, что раньше называлось Дианой Стрелец.

— Ба, ба, ба! Здорово, Дина! Как вы здесь очутились, вы ведь жили в другой комнате?

— Сменила прописку. Лидка попросила — вот которая в вечернюю школу ходит, чтобы я ей с математикой помогла.

— Да, но что же это с вами приключилось?

— Я ходила на сопку четыреста двенадцать. Жила с девчонками, еще в той комнате — они какие-то унылые девчонки! Их ничто не интересует. Сидят себе на кроватях, а то ходят на осточертевшие эти танцы, возвращаются в пылюке и жалуются, что скучно, что скорее бы домой… А какой чудесный остров! Они его не знают… Ну, я и пошла сама.

Диана подтянула одеяло жутко бордового цвета. Осталась видна только полоска лба, отблескивающего червонной медью.

— Там, знаете, как здорово? Там есть такая береза, ее стволы стелются почти над землей и образуют как бы изогнутые рамы, а в те рамы видна бухта наша, и поселок, и сейнера — и так все это весело, все нарядно. И там еще между двух холмов виден клин океана в барашках, будто тельник на груди моряка…

— Смотрите, как у вас получается, — сказал я. — Вроде стихи…

— Да, да, да! А сверху видна вся эта земля, весь Шикотан и Край Света тоже.

— Покажите ваше лицо. Ипритка?..

— Она. Сумах ядовитый… Я там, знаете, поспала немного. И вообще это было давно, с неделю назад. А вчера волдырчики повыступали на теле, зуд ужасный. Ну, я еще в ночь сходила на работу, а сейчас вот лежу. Глаза почти не раскрываются, позапухли. Такая гадость… хуже яда. Яд хоть высосать можно, если змея укусит, а ипритка входит в тело незаметно и таится. А потом — через неделю или две — нате вам, пожалста!

Она шевельнула под одеялом рукой. — Там, на подоконнике, ипритка. Три каких-то вида. Один — точно ипритка, потому что все они лежали у меня за пазухой, а теперь у меня такой образовался пояс из волдырей.

— Каракатица тоже ваш трофей?

— Ага.

— Зачем она вам?

— А так, поймала в прибое. Можно сварить для пробы, их ведь едят, но вот некстати слегла. Нужно Музе сказать, она знает в них толк. Ее конфетами не корми — дай пожевать каракатицу.

Я смотрел на нее, на эту девушку, сознательно привившую себе пренеприятнейшую болезнь, чтобы узнать, как справятся с нею упрямый дух и тренированное тело, и думал, что она так же спокойно, если придется, привьет себе чуму, или холеру, или какую-нибудь новую болезнь, чтобы выведать, как с ней надобно людям бороться. Диана была из племени героических людей.

Рубенс, и Ренуар, и даже пасторальный Буше, писавшие классических Диан, — все они жалкие дилетанты. И Рубенса и Ренуара ослепляла пышная, по-осеннему изобильная натура. Но Диана никогда не была склонной к полноте. Она имела талию на загляденье! Короче, образцовая Диана — это Динка Стрелец. С ее остро удлиненным лицом, с сухими формами прирожденной охотницы и следопыта, с ожогами от ипритки. Вот образцовая Диана, если на то пошло.

Я предложил с усмешкой:

— Теперь вам осталось только поспать на гвоздях.

— Почему же на гвоздях?

— Был такой у Чернышевского чудак Рахметов.

— Ну да, как же, знакома…

— Он закалял свою волю, спал на гвоздях… ел только грубую пищу.

Диана засмеялась.

— Ну да, знаем мы его грубую пищу! Бифштексы из говядины! Это он недурно устроился. Это и я бы так сумела… — Она разом оборвала смех, приумолкла. — Спать на гвоздях — ерунда, конечно. Но в жизни нужно быть готовым ко многому и заранее вырабатывать иммунитет.

Я смотрел на ее обезображенное лицо уважительно. Я думал, что должны же быть какие-то истоки, причины того неистового явления, которое именуется Дианой Стрелец. Должны быть родители, способные сообщить дочери такую неистовость, жадность к познанию жизни в самых разных ее проявлениях.

— Кто ваши родители, Диана?

— О, мои папка с мамкой чудные! Они служили радистами в противовоздушной обороне, это называлось ВНОС, что ли, а может быть, как-то по-другому… Там они и поженились, еще на войне. А сейчас папка — машинист тепловоза, а мамка — мамка работает в овощном совхозе. Вот и все мои родители.

Обыкновенные родители…

Я листал томик Мельникоза-Печерского (что-то о княжне Таракановой), прислушиваясь в то же время к торопливому говорку девушки, поверженной иприткой в постель.

Диана, которой порядком наскучило лежать здесь в одиночестве, жаловалась в шутку, что вот только влюбиться ей еще не удалось, нет подходящих парней, не встречаются. Ей по душе парни сильные, спортсмены (точнее, боксеры), с такими не страшно хоть где… Но, с другой стороны, эти боксеры обычно туповаты, то ли дело юноши в очках, эти несравнимо тоньше, с ними интересней дружить, у них такое выражение лица… А что они зачастую слабы физически, так это и не важно, в крайнем случае у нее, у Динки, силенок за двоих…

Я взял с подоконника ее карманное зеркальце и перочинным ножом накрошил на него таблетку стрептоцида.

— Ну, хорошо, сильный вы, героический вы человек. Довольно стесняться. Вообразите, что я доктор. Я даже сам удивляюсь, почему я не доктор — при моих способностях к врачеванию. Покажитесь. Ну, вот так. Я засыплю вам, где можно, ранки стрептоцидом. Вы чем-нибудь вообще мажетесь?

— А мазаться ничем нельзя. Вакцины против ипритки тоже еще не придумали. Нужно горячие угли прикладывать к этим струпьям, что после волдырей образуются, а углей нет. Но можно еще и уксусные примочки. Уксусные примочки я уже делала.

— Вот и прекрасно. А теперь мы сверху стрептоцидом… Если он не поможет, то и не повредит, пожалуй.

На Диану невозможно было долго смотреть. Веки заплыли. Лицо опухло. Мелкие волдырчики полопались, слились кое-где в сплошной ожог. Но температуры, как у других девчонок, пострадавших от ипритки, у нее не было.

— Только зуд, — жаловалась она. — Вчера, до уксусных примочек, прямо нестерпимый был зуд. Теперь легче. Месяц, как некоторые, валяться в постели я не намерена. К вечеру, когда станет потемнее, поднимусь. Сыграть вам на гитаре?.. Вот только что и осталось от Жанки — гитара. Почему-то она не взяла ее с собой.

Я увлекся врачеванием и помотал головой отвлеченно.

— Нет, не нужно. Не нужно играть на гитаре. Старая она прелестница, старый хитрый музыкальный инструмент! Боюсь гитары… А вы знаете, я рассчитывал организовать сегодня культпоход на Матокутан. Заглянул к Соне, а она тоже больна — лежит, съела чуть ли не пару банок сгущенки.

Диана улыбнулась запекшимися губами и опять потащила одеяло к самым глазам,

— Беда ее будущему мужу. Обдерет она его, как липку. Любит сладкое до чертей, ну прямо как медведь. И кто бы мог подумать, такая серьезная девушка…

— Что ж, теперь поход отменяется, — разочарованно сказал я. — Пойду, что ли, в одиночном порядке. Конечно, интересней, если бы со мной пошел от «медведь»… который пострадал от самозабвенной любви к сладкому. Или с вами, Дина… Диана огорченно подшмыгнула.

— Я бы пошла, я и вчера еще днем купалась, уже с волдырчиками. Но сегодня лицо… понимаете, лицо…

При всей героичности натуры она оставалась все-таки девушкой, для которой вовсе не безразлично, уродлива она или нет. Идти с таким лицом, как это бордовое одеяло, ну уж… как бы не так!

— Что ж, оставайтесь. Ничего не попишешь, Я еще проведаю вас. А где, кстати, Лида из этой комнаты?

— Сейчас на работе. Но ее и вечером почти никогда не бывает: учится. Все мы, все мы, боже ты мой, еще только учимся! Когда же дорвемся до дела?

ПРОСТО ГАЛКА

Я пошел к Матокутану не по дороге, а попытался спрямить расстояние. Но вскоре залез в такие дебри ощетиненного и высокого здесь бамбука, что уже не рад был ни своей затее, ни проглянувшему между елей Матокутану. Того и гляди мог влететь в злополучную ипритку. К тому же берега Мато-кутана в этой конечной своей части оказались заболоченными. Наконец я забрался в топкую залипучую грязь и еле выкарабкался из нее.

Решил обойти Матокутан по дуге, чтобы попасть на противоположный берег. Хотя тут во множестве впадали в бухту ручьи и речушки, чуть подальше, на проезжей дороге, через них были сооружены мостки незамысловатых конструкций и незавидной прочности.

Еще издали я увидел девушку в алой майке и синих рейтузах. Она шла навстречу. Очевидно, решила пройти по этому берегу к морю.

«Пожалуй, примет меня за диверсанта, собирающегося взорвать в этом болоте эти стратегические мосты, — подумал я едва ли не всерьез. — Эх, увязнет она здесь!»

Я прошел мимо девушки, этакой жгучей, как огонь, и колюче-гибкой, как рапира, опасливо ожидая первых ее слов. Она должна была о чем-то спросить у меня — хотя бы о дороге, что ли…

— Там, где вы были, можно пробраться к бухте, вообще к морю? — тотчас раздался за спиной глуховатый низкий голос, как бы немного простуженный; таким и должен быть у нее голос, не очень мелодичным, хватит того, что она сама как задорная песня.

— Пожалуй, нет, если не вплавь. Тут заболочено, а дальше берег обрывается утесами прямо в воду.

— Как же так? Отсюда берег хорошо просматривается.

— А вот так. Я иду как раз оттуда.

Я пошел себе, а незнакомка осталась стоять в нерешительности, слегка раскачивая на плече сумочку-ведерко из освежеванно-красного кожзаменителя. Под мышкой у нее была зажата «Исповедь сына века» Альфреда Мюссе — это я точно заметил.

«Может, она ждет, чтобы я пригласил ее следовать в кильватере? А почему бы и нет? Было бы попросту жалко оставлять ее здесь на перепутье, такую смуглую, с такими горячими глазами и этими белыми клипсами в мочках ушей…»

Я повернулся с озабоченным видом.

— Вы не приняли меня за нарушителя границы?

— Нет. Нарушители не такие.

— А какие?

— Не знаю.

— Ну, если вы меня не боитесь, пойдем вместе, — предложил я и, поразмыслив немного, внес полную ясность в обстановку: — В принципе я не кусаюсь.

Она неторопливо пошла за мной, выискивая в осоке подсушенные кочки, изящно, как скаковая лошадь, перебирая тонкими ногами.

— Между прочим, я сразу догадалась, что вы не кусаетесь.

— Какая вы догадливая.

Я протянул руку к ее плечу, и красное ведерко, окантованное по швам белой кожей, свободно, будто только того и ждало, соскользнуло мне в ладонь.

— Спасибо, — сказала она и улыбнулась одним прищуром карих с нефритовой зеленцой глаз.

Она, конечно, привыкла к тому, что мужчина должен быть обходительным кавалером. Она угадала в моей персоне именно такого кавалера.

Неподалеку на замшелой свае сидела иссиня-черная ворона, которая, конечно же, наблюдала всю эту ситуацию в подробностях. Она очень проникновенно, почти человечьим голосом, гортанно и на кавказский манер воскричала:

— Нэ нада! Нэ нада! Нэ нада! Я замахнулся на нее.

— Ну ты, пифия! Катись отсюда!

Ворона неохотно взмахнула крыльями и боком, стремительно планируя, скрылась за излучиной речушки.

Я покосился на незнакомку, спросил не сразу:

— Как вас зовут?

— Галка.

— Гм… Так вот, Галя…

— Галка.

— Так вот, Галка, мы пойдем на ту сторону бухты. Такой маршрут вас устроит? Там красиво, даже лучше, чем на этом берегу.

— Мне все равно, лишь бы это был Матокутан.

— Матокутан я вам обещаю. У вас сколько свободного времени?

— Часа три.

— Вполне достаточно.

Эти клипсы у нее в смуглых мочках — они мерцали звездами, маленькие, но тяжелые с виду, как истые «белые карлики».

— Вы не боитесь ипритки? — поинтересовалась Галка.

Вспомнив опухшую Диану, я уклончиво ответил :

— Более или менее.

— А меня уже покусала однажды — вот, видите на руках следы? Только меня немножко, чепуха — я поостереглась.

Пляжик, куда мы стремились, выглядел вполне прилично, тут хоть чилимья шелуха не пестрела в изобилии и не было риска напороться на обглоданный скелет кунджи. Тут был уголок обетованный. Дальше по берегу, для оригинальности, нависали ноздреватыми комьями выходы лавы, сглаженной временем. Просветленно-условно, картиной го-хуа, рябил над ними частокол елей. В общем все способствовало полезному времяпрепровождению.

— Вы натуралист?

— Смотря как это понимать. А почему вы решили?

— Я однажды встречала вас в поселке с фотоаппаратом и этим… подводным снаряжением в руках.

— Какое там снаряжение! Это на всякий случай ласты, маска, трубка. Посмотреть берега под водой. Не таят ли они чего неожиданного. Шхуны какой-нибудь времен парусного флота, где бы в каюте у капитана обнаружился кованый ларчик с жемчугами и бриллиантами.

— Так вы все же кто? — спросила она опять, игнорируя мое сообщение о шхуне с драгоценным ларчиком.

— Геолог. А вообще-то, по социальному, так сказать, положению, преимущественно отдыхающий. Провожу здесь отпуск.

— Ага. Занятно. Отпуск на Шикотане… Девушка медленно стягивала майку — ее тело было такое же ровно смуглое, как и лицо.

Она долго ходила по берегу, подыскивая удобное — для того, чтобы лечь, — местечко, затем разостлала на песке полотенце, расшнуровала свое «ведерко», достала какую-то еду в целлофане.

— В другой раз нужно взять термос. И кофе. Кофе очень подходящий напиток для таких прогулок.

— Да. Особенно если черный, — согласился я. — И когда с коньяком.

И отметил между прочим, что Галка рассчитывала уже за двоих.

— Кофе — это вещь, — продолжал я благодушно, прислушиваясь к хриповатым интонациям Галкиной речи. — Между прочим, когда в Европе не было кофе и чаю, вина пили в пять раз больше. Абсолютно проверенные сведения из журнала «Знание — сила».

— Вот видите, — сказала Галка, — мы обязательно возьмем термос с кофе. Тогда будет весело. — Она не очень-то старалась вникать в то, что я говорил; часто вставала, ходила себе по берегу, как бы что-то выискивая; под мышкой у нее был теперь зажат вместо Мюссе продолговатый блокнот с карандашиком на шелковом шнурке. — Вы видели лов сайры?

— Да.

— А я нет. Но я еще успею. А то укладываешь, укладываешь эту сайру и даже не представляешь, как ее ловят. Лов — это уже творчество. Наша работа — работа автоматов.

— Ну да? — сказал я полувопросительно, вспомнив примерно такую же беседу с Музой.

Все же я не мог не согласиться, что, в сущности, Галка права. Только не до конца последовательна, а то добавила бы, наверное, что как бы там ни было, а ручная работа постепенно вытесняется автоматизированными поточными линиями. Даже на этом заводе, что стоит на краю света, многие процессы автоматизированы. Но пока не придуман автомат для укладки скользких, разной толщины тушек сайры. Ее и пальцами не всякий раз возьмешь.

Галка затенила глаза косынкой и полистала лежа Мюссе. На той стороне бухты ворочался по ветру траулер — зашел подзаняться текущим ремонтом, починкой ловушки. Когда корпус разворачивало так, что нос был устремлен прямо на меня, получался готовый этюд «Отдых» для воскресного номера любой газеты. Нос траулера, если смотреть от земли, когда почти скрадывалась полоса воды, как бы приближался к Галке в упор, образуя совместно с ее телом букву «Т». Непривычно было видеть большой траулер, знакомый с океанскими штормами, в этой тихой заводи. Он казался маленьким и уставшим, он действительно пришел передохнуть. Зато Галка, если смотреть в объектив, рисовалась крупно и потому тоже устало, леностно. У меня была цветная пленка, и этюд мог получиться превосходный, тем более что немало значил и весь «антураж»: красное ведерко с белой шнуровкой, «Исповедь сына века», в которую Галка углубилась, красочность ее купального костюма… Изредка она что-то записывала в блокнот карандашиком на шелковой бечевке, изредка вроде бы даже рисовала что-то, устремляя, как это отмечают в старинных романах, взгляд прекрасных глаз в задумчивую даль.

Галка покосилась на мой фотоаппарат, но ничего не сказала.

Черт побери, она, конечно, что-то там рисовала, но со знанием дела рисовалась и сама. На меня она произвела-таки впечатление. Оставалось только пасть перед нею ниц, застыть коленопреклоненно.

Но я между тем спокойно вывинтил телеобъектив, ввинтил в аппарат обычный «Юпитер-11» и закрыл футляр.

— Зачем вы сюда приехали? — спросил я в упор.

—. Официально — зашибать деньгу. А неофициально — проветриться, посмотреть, какие-такие Курилы. Выйдешь замуж — потом не очень-то поездишь: муж прикрутит гайки.

— Вы студентка?

— Нет. Не прорезало. Я просто Галка-сезонница.

После того как она поплавала немного, сходила с блокнотом к утесику, на вершине которого чубом щетинился еловый подлесок, я обнаружил «перемену декорации»: вместо клипс в мочках ушей у нее покачивались уже серьги — этакие прямоугольные дощечки, чернь по серебру. Ей очень шли эти серьги, не то что клипсы. Хотя клипсы тоже, кажется, шли. Она была все-таки необыкновенно привлекательна.

Э, черт! Я дал себе волю и откровенно залюбовался ею, стараясь не смотреть только в глаза — жаркие и в то же время обдуманно спокойные. Неподкрашенные губы усмешливо дрогнули, когда она все же встретилась со мною взглядом.

Я отвернулся.

«Губы у нее почему-то плоские, — подумал я, тщась отыскать в ее облике хоть какой-нибудь изъян. — Хотя зачем я придираюсь? Пожалуй, господь бог делает таких по одному стандарту, с незначительными отклонениями — и царицу Савскую (если не считать ее копытец), и египтянку Клеопатру, и Кармен, и Земфиру, и вот просто Галку».

— Ну что ж, пора и по домам. Мне на работу, — спохватилась Галка. — Приятно мы провели время — было мало болтовни и много чего-то такого для души, настроения, что ли… В другой раз мы прихватим кофе.

«В другой раз ты меня сюда калачом не заманишь. — подумал я, радуясь своей решимости.— В конце концов я не Антоний, и мне Клеопатра ни к чему».

ЗДРАВСТВУЙ, САХАРОК!

Муза отнеслась к моей прогулке с Галкой неодобрительно. Логика здесь была железной: Муза не признавала иной красоты, кроме своей собственной.

Я снисходительно усмехнулся, слушая ее «разоблачения».

Соня сегодня задерживалась на работе.

Я уже давно ее не видел, но теперь предстояло встречаться чаще, так как с геологическими структурами острова на сей раз было покончено. Я ничего здесь не рассказываю о своей работе — с одной стороны, потому, что она не так-то много времени тогда у меня отнимала, а с другой — намеренно не хочу отвлекаться, как это говорят, от основной темы.

Что ж, геология — дело моей жизни, и, в свою очередь, она потребовала бы серьезного и обстоятельного разговора. Когда-нибудь я расскажу все же о тех приключениях в горах и тайге Дальнего Востока, какие мне довелось пережить только за первых три года работы. О множестве огорчений. И о малом числе удач, таких дорогих мне…

— Уж эту Галку я как-нибудь знаю, — говорила Муза, встопорщенно расхаживая по комнате и задевая всякий раз угол стола. — Знаю, какая она. Тоже мне роковая женщина! Мюссе! Мюссе — это у нее для отвода глаз. Очень он ей нужен.

Я смотрел на нее уже сожалеюще. Муза злилась.

— И вообще, кто такой этот Мюссе? Я даже рот разинул.

«Вот вопрос вопросов! Существовал ли когда-нибудь в природе некто Альфред Мюссе? Не мистифицируют ли нас эти комики французы?..»

— И блокнотик у нее для форса, чтобы думали, будто она художница. — Муза притормозила в очередном «забеге» по комнате и растерла на голых руках пупырышки «гусиной кожи». — Что-то я замерзла. Вика, брось мне клифт — во-он на кровати.

Меня покоробило это словечко из блатного жаргона.

Я и прежде замечал, что Муза без стеснения употребляет в своей речи всякие такие «клифты», «корочки»… Есть необъяснимая связь между языком человека и его внешностью. Прописные физиологи, психологи и лингвисты могут, конечно, с этим не согласиться. Но стоило мне услышать из уст хотя бы Музы подобный «перл», как я всерьез начал подозревать, что ее роскошные волосы, пожалуй, не такое уж откровенное золото. Не крашеные ли они в самом-то деле?..

И вообще красота Музы была какой-то неактивной, замытой и размытой перекисью водорода, неуверенной в себе. Особенно если сравнить Музу с той же Галкой, за которой в глубину веков по ранжиру выстроились Земфира, Кармен, Клеопатра и даже царица Савская с ее бесовскими копытцами.

Наверное, об этом смутно печалилась и сама Муза.

Сегодня она явно была в расстройстве чувств.

Поскользнувшись на лужице, выругала новую жилицу Настю. Но та была неуязвима для окриков. Что-то было в ней от нерушимого в своем деревянном спокойствии идола.

— Что ж — налила?!. Налила — вытеру. Оторвавшись от штопки, Вика сообщила Насте:

— Володька был, знаешь?

— Ну, был и был. Слез-то…

И впрямь ничем ее не удавалось пронять: ни резким словом, ни даже вестью о том, что приходил ухажер…

Остров ей не нравился. На заводе работала себя не щадя и на книжке уже кое-что имела. Но завод ругала. Скорей бы домой, куда-то за Урал, там молочные реки…

Вика обычно ее урезонивала, приводила в припер японского императора:

— Тут даже микадо отдыхал — и ничего, ему нравилось, наверно, а тебе, видишь, нет. Ты, наверно, не такие места видела, да?..

Настя упрямилась:

— Император! Микада! И чего он здесь не видел? Нешто тумана? Нешто ипритки? Нешто этих крыс, что вы здесь порисовали для смеху?

Вика извлекла из сумочки карандаш.

— Ужо подпишем, — усмехнулась она, — чтобы не путали. Подпишем мою вот так: «КЫСА». Муза, а, знаешь, комендантша грозилась, что нашу комнату в стенгазете «обрысуют» за этих кошек.

Муза холодно отозвалась:

— Пусть. В конце концов что за шум, уедем — сотрем. Простой карандаш. Он легко стирается резинкой, и будут чистые обои. Да и обои — их нужно сдирать, потому что клопы. Вот клопы — это действительно гадость. Кстати еще, когда будем уезжать, завернем нашу электроплитку в вощеную бумагу, обвяжем лентой из твоей косички и подарим это неуловимое нарушение правил пожарной безопасности электрикам. Они будут тронуты.

Вошла невзрачненькая Сидоркина — только что с работы, — в узких своих брючках, отглаженных остро, как для воскресной прогулки, но неистребимо пахнущих рыбой. Она поздоровалась как-то равнодушно, рассовала в разные углы комнаты свое рабочее платье, ополоснула над тазом руки и затем уж извлекла из тумбочки хлопчатобумажный пузатый мешочек. Лизнув что-то в нем, счастливо произнесла, будто в мажоре ноту вывела:

— Здравствуй, сахарок!

Глаза ее засветились наслаждением.

Потом она чистенько приоделась, расчесала и схватила сзади мятой ленточкой куцый хвостик выгоревших волос — и ее опять неудержимо повлекло к тумбочке.

— Здравствуй, сахарок! — сказала она, и процедура в точности повторилась.

К этой ее причуде все уже попривыкли, никто не обращал на Сидоркину внимания — и вообще она была девушкой, которую не замечали, будто ее вовсе и не существовало на белом свете.

Ее принимали всерьез только ночью, потому что во сне Сидоркину что-то терзало, и, не просыпаясь, она жалобно-требовательно упрашивала нараспев:

— Подымите, пожалуйста, мне голову. Очень вас прошу, подымите, пожалуйста, мне голову!

Когда с Сидоркиной такое приключилось впервые, никто не смел к ней подойти, не будучи уверенным, лучше или хуже станет оттого, что ей поднимут голову. Просили почему-то Вику — она была помоложе других.

— Слушай, Вика, ну подними же ей голову! Вика подняла. Вика подняла бы и без просьбы, только она поначалу тоже растерялась.

Всего-то и нужно было поднять и опустить Си-доркиной голову — и наваждение исчезало.

И, вздохнув во сне, с глубоким удовлетворением Сидоркина шептала:

— Спасибо-о. Настя сделала вывод:

— Заучилась, бедная.

Сидоркина спросила в тот первый раз у Вики:

— Я кричала что-то ночью?

Делая круглые глаза, Вика ответила со вздохом:

— Знаешь, уж-жасно.

— Ты подняла мне голову?

— Да. Ты же просила!

— Спасибо тебе. Пожалуйста, ты и дальше так делай.

Однако она ни разу не сказала, что ее мучает, в чем, собственно говоря, причина ее странного поведения, а девушки не спрашивали: соблюдали такт… В конечном счете мало ли какие у человека могут быть тайны. Да и если разобраться, как ведет себя во сне любая из них? Никто же сам себя во сне не видел, наверное, и разговаривают, и сбрасывают на пол одеяла… Есть очень во сне буйные. Ну, а за то, что делает человек во сне, он не отвечает. Спасибо, хоть за это не отвечает.

Ночью ли, днем ли, а у каждого из нас, у каждой из этих девчонок есть своя причуда, свой «сахарок». Хорошо, конечно, если «сахарок», а то попадается и «горчичка».

С «горчичкой», конечно, сложнее. Но ведь и один только сахар — это уже не очень-то вкусно, сплошная будет литься патока.

Терпимость вообще ключ не ко всем хитро закрученным случаям жизни, как это уже было сказано. Но если вы любите сахар, а вам вдруг подсунут в качестве принудительного ассортимента еще и горчицу, нельзя сгоряча забывать, что и она имеет все права на существование. Абсолютно равные с сахаром. Весь вопрос в том, что к чему подходит.

РАБЛЕ, ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ И СОНИН ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

На стадионе кричали:

— Судью на сайру!

Дела обстояли серьезно, если уж дошло до такого «оргвывода».

Но я футболом не «болел» и равнодушно прошел мимо стадиона. Я спешил к киоску, в котором выдавали корреспонденцию «до востребования», а заодно можно было купить газету либо книгу. Тут всем писали до востребования, и в ясную погоду, когда на соседний остров прилетал самолет, стоило ожидать, что оттуда катером доставят почту и сюда.

Я избегал встреч с «просто Галкой», но, когда завязано столько знакомств, волей-неволей с кем-то встречаешься, а там, глядь, вот она и Галка…

Сейчас я увидел ее около магазина — она обстоятельно толковала о чем-то с Адмиралом, любителем «поразмять кости» на танцах.

В ее руках были какие-то пакетики и банки с крабами. Крабы стали дефицитным продуктом даже здесь, на востоке, в районах непосредственного их промысла. И этим продуктом Галку снабжали безвозмездно знакомые матросы и штурманы с краболовов. Вообще она не терялась и жила насыщенно — только не так, как Жанна Вертипорох, только не так. Она ни на чьем не была иждивении, разве что не отказывалась от крабов. Но она была очень красивая, просто замечательно красивая. А много ли на свете замечательно красивых девушек, способных устоять перед соблазном нести свою красоту открыто, да еще пофлиртовать чуть-чуть, поводить простачков за нос?..

Я удачно обошел ее, и у киоска вскоре повстречал Музу в пышном, как бы взбитом платье. И вся Муза была праздничная, как ее платье, и воздушно светящаяся. А рядом стояла Вика в очках — тоже праздничная и светящаяся.

Я спросил, как жизнь, как настроение…

— Как жизнь? Ничего себе жизнь, — ответила Муза. — Вот гудок утром загудит — и встрепенешься, кажется, что это паровоз во Владике. Соскучилась я…

— Кто бы мог подумать, что вы такая мамина?

— Да, она такая, — улыбнулась Вика. — Она мамина. У нее к дому тяготение, к уюту.

Подошли к киоску.

— Вы знаете, у Сони сегодня день рождения, — сообщила Вика. — Она сказала, если мы вас увидим, чтобы пригласили. Нужно купить подарок — какую-нибудь книгу.

— Вот Рабле, подарочное издание, три рубля… Мы купим ей Рабле, специально подарочное издание, — сказала Муза, меланхолически окидывая взглядом книжные полки.

Вика позволила себе усомниться.

— Рабле — это вещь, конечно, если подарочное « издание. И содержание такое, что на пустой желудок возбуждает аппетит. Но ведь она и без Рабле способна осилить две банки сгущенного молока зараз.

Муза покивала.

— Это верно. Вовремя вспомнили. Ну, тогда вон ту, перевязанную голубой ленточкой, — «Неизбежность странного мира». Это насчет теории относительности? Она обожает насчет теории относительности. И ленточка в хозяйстве сгодится. Как, Павел?..

Мне о таком увлечении Сони ничего не было известно, но и я тоже «проголосовал» за теорию относительности, в конечном счете за неизбежность странного мира. Со своей стороны я купил десять плиток шоколада «Экстра», чтобы про запас, действуя, наверняка: уж что-что, а шоколад Соня обожала, тут сомневаться не приходилось.

Когда я покупал в магазине шоколад, вдруг застрекотала цикада. Я оглянулся, но девушки в красном свитере не было. Цикада стрекотала где-то между банок с компотом из мирабели и корюшкой в масле.

«Уже рефлекс, — подивился я. — А жаль, что нет той девушки. Чего-то не хватает без нее. Чего-то постоянно ждешь, какого-то события».

Темнело, и, никуда более не заходя, я пошел с девушками в общежитие.

Соня выглядела в своей рубашонке из японского тетрона очень свежо и нарядно. Она никогда не носила ни клипсов, ни сережек, а тут вдруг в мочках ушей у нее я увидел маленькую такую как бы ягоду-брусничку, нанизанную на длинные проволочки. И так Соня нынче была хороша, и так была к лицу ей эта алая брусничка, эта белая рубашонка, что у меня сердце захолонуло от нежности и как бы даже приостановилось.

Похоже, что Соня тоже мне обрадовалась.

— Я думала, что увижу вас в эти дни и приглашу. Но хорошо, что вы встретились с девчонками. А то бы я пошла в гостиницу. Что ж, теперь можно и за стол. Извините, но вина нет.

Зато все остальное, что обычно покупалось под вино в качестве закуски, на столе было, включая прославленную баранью колбасу, знаменитую тем, что ее запасы не иссякали на острове в продолжение всего лета. С болгарскими томатами и баклажанной икрой она была весьма недурна.

— Эх, девчонки, скоро будем во Владике, — завела свою песню Муза. — Разве такой стол мы там сообразим!

— Соответственно — на стипендию, — съязвила Вика. — Вот я, рабочий человек, я закачу…

— Почему на стипендию? — возразила Муза.— Втравим мамку в это полезное начинание. Мама моя в буфете работает, она все достанет.

— Что касается меня, то мне и здесь хорошо, — тихо сказала Соня, разглаживая встопорщенные складки ситцевой юбки.

— Куда уж хорошо, — засмеялась Муза, сморщив сдобный носик. — Только дома пониже да асфальт пожиже.

Я и сам не сообразил, почему вдруг очутился между Музой и Сидоркиной. Вовремя не сориентировался, что ли…

Выпили за здоровье именинницы «Сахалинского освежающего» — было известно, что этот напиток, приготовляемый на Сахалине из ягод лимонника китайского, имеет тонизирующие свойства.

Муза без умолку что-то щебетала и постепенно овладела моим вниманием. Она рассказывала о своем доме, о том, как жили они когда-то в Харбине, и как из семьи ушел отец, теперь уже подполковник, и как был у нее отчим, шофер, он избивал мамку и тоже наконец-то ушел, да и лучше, что ушел, чем такая жизнь… А Муза училась себе, была такая рослая, завлекательная; непонятно, как вышло, что «втянули меня в преступный мир», вот откуда все эти «корочки» и «клифты», до сих пор на языке тарабарщина разная воровская, но не успело засосать ее это болото, сумела выкарабкаться, мать очень переживала, даже в больницу слегла из-за нее — в общем вовремя помогли ей, поддержали, выручили из беды… Решила поступить в техникум — в вуз трудно, а в техникум легче со средним образованием, сразу на третий курс. А мать была против, говорит — и зачем тебе эта «гидромуть» нужна, иди, мол, по торговой части, вот как я, мол, тут хоть с голоду не помрешь. А Музе нравилась именно «гидромуть», иначе поискала бы другой техникум. Кроме того, она знала, что если пойдет по торговой части, то с голоду действительно не пропадет, а душой завянет, обрюзгнет, что ли…

Откровенно говоря, в жизни мало случалось хорошего. Даже влюбиться по-настоящему не влюбилась, а ведь не страхолюдина какая-то, могла бы голову хоть кому закружить.

Настя слушала в пол-уха эти речи Музы и, морщась, прихлебывала «Сахалинский освежающий». По-видимому, ее он недостаточно тонизировал. Наконец не утерпела, выволокла из-под кровати хозяйственную сумку.

— Что ваш квас? Вот вам косорыловка! — хмуро возвестила она, стукнув донцем бутылки по столу. — Хоть чудок градусов, вроде пива…

То был медок, сваренный здесь же, в поселке,— изредка им приторговывали в столовых. Муза, смеясь, чуть со стула не слетела.

— Ой, держите меня! Косорыловка! — и вытерла платочком слезы. — Первобытный юмор…

Воспользовавшись общим оживлением, я пересел к Соне, налил ей в рюмку шикотанского зелья.

— Нет, нет, Павел, я пить не буду, — замахала Соня руками.

— Ну хорошо. Я и не настаиваю. Я тоже не буду пить.

Мы помолчали, сразу оробев. Потом я сказал:

— Соня…

Она быстро-быстро проговорила:

— Не нужно. Не сейчас, Павел! А, была не была! Давайте-ка выпьем все же этой косорыловки — день рождения у меня сегодня или нет? Имею я право или не имею?..

МИР, В КОТОРОМ ВЫ ЖИВЕТЕ…

— Я провожу вас немного, подышу свежим воздухом, — сказала Соня, надевая свой черный с клиньями джемпер.

Воздух был чуть моросисто влажен. Пахло морской капустой.

На корявом, с гнутыми досками мостке через речку («Уберите эту речку») стояли в кружок девушки — так, что и не обойти их («Уберите этих девок»). Они довольно слаженно, сильными голосами пели о том, что «…денег нет, денег нет в карманах узеньких брюк, а жить так хочется без всяких забот и мук…».

На столе ритмично покачивалась тусклая лампочка.

Одна из певиц неожиданно хлопнула меня по плечу.

— О дядя, свитер у тебя хороший!

Я опешил, пробормотал в ответ что-то наудачу. Сразу почему-то вспомнилась Жанна Вертипорох — и я допустил здравое предположение, что эта, которой понравился свитер, тоже в свое время мечтала стать шофером такси.

Соня глухо, но с силой проговорила:

— Ненавижу!

— Кого?

— Вот этих… которым жить так хочется без всяких забот и мук.

Я растерялся.

— Ненависть — это в конечном счете не лучшее из чувств, — сказал я, помешкав, не сразу подбирая нужные слова. — Следовало бы поискать общий с ними язык. Ну, даже как-то побороться с тем дурным, что в них есть. Даже в дружинники ради этого пойти…

Соня вздохнула.

— Можно и в дружинники. Но это всего лишь полдела. Да и потом, чтобы бороться с безобразиями, с разной такой грязью, вовсе не обязательно быть на это уполномоченным, носить в карманчике удостоверение. Вопрос — как бороться? Это ведь нужно умеючи делать. Ну хорошо, а вы… вы знаете, как можно изменить, перевоспитать… таких вот?

Вздохнул и я.

— Э, я был бы Лев Толстой тогда. Я только убежден, что нельзя создавать искусственных барьеров между такими, предположим, как Жанна Вертипорох, как эти певички на мосту, с одной стороны, и между вами, Музой, Викой, Дианой — с другой… Вы должны быть вместе и заодно.

— А мы и так вместе… в общем. Но разговор у нас о частных случаях.

Я остановился.

— Кстати, мне вспомнился один такой частный случай. Вы дали денег Жанне Вертипорох, когда она уезжала. Это как будто не в ваших правилах…

Остановилась и Соня, но так, будто налетела на невидимую в темноте преграду. Я даже испугался, что она ушиблась.

— Нет, нет, — сказала Соня, — это просто от неожиданности… это вы уличили меня в предосудительном поступке. — Она немного успокоилась.— Да, я на самом деле дала ей денег. Но по-иному я с ней никак не сумела бы разговаривать. Я сказала ей: «Ты накрашенная дура». Я так и сказала ей: «ты дура», а что ей можно еще сказать?.. Ты дура, говорю, весь твой прелестный цвет лица при таком образе жизни — с натяжкой до двадцати двух лет, а тебе уже девятнадцать. А потом уже тебе мальчики не станут таскать масло, чтобы ты жарила свои несчастные блинчики. А она говорит: ладно. Все мы, мол, теряем цвет лица так или иначе. Я говорю: да, с той только разницей, что я рассчитываю на хороший цвет лица в худшем случае хотя бы до тридцати пяти лет, а ты на этот срок рассчитывать не можешь. Да и вообще — на что ты можешь рассчитывать?.. Вот я даю тебе деньги, но это чистая случайность, на меня что-то нашло, я презираю таких, как ты, но я даю тебе деньги, которые мне самой вот как нужны, — даю, потому что у тебя действительно безвыходное положение, и уезжай ради бога отсюда, и не связывайся больше ради бога с такими подонками, как этот твой артист-ветеринар. Неужели ты такое, говорю, ничтожество, что даже на муку и масло для себя не заработаешь?.. Вот так мы поговорили славно. Я думала, правда, что после этого разговора она денег у меня не возьмет, но она взяла. Ей еще в завкоме от излишней сентиментальности какую-то сумму отчислили — и подалась она на материк.

Соня говорила напористо, с искренней досадой на Жанну. Я слушал ее и думал, что все-таки у нее задатки воспитательницы, она ведь выложила Жанне все, что и положено было выложить в подобных обстоятельствах, другие слова, более тонкие интонации тут заведомо были бы ни к чему.

Это Жанна, а есть и другие, которые вовсе не так воспитывались, без персональных мотороллеров, то ли сплошь безотцовщина, то ли без матерей. Вот даже Муза. И у Сони с родителями что-то неладно… Нужно все-таки постараться понять этих девчонок. Но и девчонкам… Уважения к самим себе — вот чего им остается иногда пожелать, больше уважения к самим себе.

Я мог бы добавить, что этого самоуважения зачастую недостает и парням, но разговор-то сейчас шёл не о парнях, нам проще, мы неуязвимей…

В мире много противоречий. Но тем интереснее жить в нем — бороться, работать, горюя от поражений и шумно празднуя победы. Здесь, на острове, маленькое звено этого бесконечного мира, полного противоречий. Маленькая его ячейка, вокруг которой плещется безграничная вода — лужица, если разобраться. Океан, если говорить всерьез. Для человека — океан.

В сущности, многое зависит еще и от проекции, милые девушки: крохотный Шикотан может стать огромным, как вселенная. В зависимости от того, светит ли солнце, брызжет ли дождь, цвет юпитеров, образующих эту проекцию, меняется; тем лучше, что он переменчив, что он непостоянен. Можно отвлечься после нещедрого солнца. Можно обсохнуть после унылого дождя. Распрямив плечи, можно отряхнуть с них докучливые хлопья тумана.

Точнее говоря, все зависит от взгляда на вещи. Глаза должны, быть как юпитеры, цвет которых по ходу действия можно переключить. Черт побери, они для того и дарованы человеку, чтобы использовать их с наибольшей разрешающей способностью, на полную светосилу!

ПОГОВОРИМ, КАК КОММУНИСТ С КОММУНИСТОМ…

Собственно, с острова пришло время уезжать: Соне, Музе, Динке, еще многим и многим — учиться, мне — в отпуск, к маме, в любую сторону Советского Союза… Прежде всего к: маме — я давно не видел мамы, это свинство забыть о ней совсем…

Я мог бы и раньше уехать — так и быть, с заездом в Южно-Сахалинск, чтобы потолковать в обкоме комсомола обо всем, что узнал и увидел. Но без Сони я уже не мог…

Хотелось бы повстречаться и с Машей Ростовцевой, чтобы вручить ей грамоту из рук в руки, для верности, для собственного успокоения.

Мы решили с Соней в последний раз пройтись на Матокутан. Уже начался октябрь, а пятого числа ожидали пароход. Но на острове в узких бухтах вода стала теплей, чем летом.

Соня вышла заспанная и невыспавшаяся. Она постоянно недосыпала — вероятно, из-за боязни пропустить что-нибудь интересное и значительное, что могло бы произойти в мире, пока она спит.

Как обычно, мы прошли к самой горловине бухты, куда доносился слабеющий шум океанского прибоя, где вода была позлей, и расположились на давно облюбованном дощатом щите.

Было парновато, душно: недавно отшумел очередной тропический циклон — наверное, последний, — им в этом году и счет уже потеряли.

Ерзая боками по шероховатым доскам, косились друг на друга — это был тот случай, когда без слов трудно, как-то неуверенно и неуютно. А говорить слова — боязно.

Я ждал, что Соня расскажет больше о себе, о жизни, которою жила свои двадцать два года, о родителях. Даже незначительные слова приобретали в ее произношении звон серебра и меди, до озноба меня волнуя.

Может, Соня поняла это, может, уже невмочь стало ей, но она сказала впервые «ты», впервые назвав меня уменьшительным именем:

— Видишь ли, Павлик… Мне очень хорошо было в Вильнюсе… не знаю почему, вообще хорошо. На производстве. В городе. Все знакомо, все были такие свои. А в семье мне было скверно, очень скверно. Мать моя умерла еще в годы войны, я немножко жила у теток — то у одной, то у другой… А папа там, на фронте, сошелся с одной женщиной… тоже военной. Лейтенант она медицинской службы. Вот эта женщина-лейтенант и стала моей второй матерью.

Я не нашла с ней контакта. Я, конечно, не была на войне, но это не моя вина, и если бы пришлось, я ведь тоже рукодельем не занималась бы, а взяла бы автомат… в общем чего там гадать?.. Я бы вела себя не хуже других. Но если она была на войне, это еще не повод, чтобы на меня кричать. Я не люблю, когда на меня кричат. Не то что я к этому крику не могу привыкнуть — я не люблю крика.

Я понимаю, что она женщина нервная, и ничего не говорю против. Понимаю, что фронт. Но я не могла позволить, чтобы на меня кричали по каждому пустяку. У нее нервы, но ведь и у меня не веревки! Так не лучше ли было уйти вообще? Уважая ее нервы, но уважая и себя…

Правда, перед этим я серьезно потолковала с отцом. Мне это надоело. Я сказала наконец: папа, давай поговорим, как коммунист с коммунистом…

Я живо к ней повернулся. Я был изумлен. Я переспросил :

— Ты коммунистка?

—- Да. А разве я тебе не говорила?

— Нет. Ты мне вообще ничего о себе не говорила.

— Ну уж, неправда. Я говорила про отца, еще что-то о техникуме… Ты слушаешь дальше?

— Конечно!

— Ну вот… С отцом в общем мы ни к какому конструктивному решению не пришли, я забрала свои манатки, чемоданчик, то, се — и была такова. Понимаешь, получилась такая ненормальная картина, что я жила в общежитии, а моя подруга у нас, у моих родителей, то есть как бы на квартире, что ли. Это же смешно!

Ну, как бы там ни было, а я в конце концов очутилась во Владивостоке в техникуме, без ломаного гроша… Я, разумеется, рассчитывала, что изредка отец будет присылать сколько-нибудь, а он меня, блудную дочь, в свои расчеты не принял. Когда-то я любила одеваться, в смысле модничать, когда на шее бедных родителей сидела. Вот и продавала поначалу раз за разом кое-что из одежды. Отец однажды золотые часики подарил, какие-то несусветные, не иначе трофейные, с цепочкой, как медальон. Они и тогда шли плохо, а потом вовсе остановились. Снесла в ювелирный, но им там поломанный механизм ни к чему. Ну, я и растаскивала их по частям: сперва цепочку отнесла, потом крышечку, а потом и весь корпус. Этим и жила. Да вот еще зимой подрабатывала — сторожем.

Не смейся! Ночной сторож! Сидела в конторе одной и отвечала на телефонные звонки полуночников разных. Словом, дежурила: готовилась к занятиям, читала романы, чтобы не заснуть. Вообще немного подремывала — тащить из конторы все равно было нечего.

В прошлом году отец не поздравил даже с днем рождения. Не знаю, как в этом он поступит. У нас на четыре дня разница в днях рождения. В прошлом году я, конечно, не могла ему никакого подарка послать, а в этом, с сайрозого заработка, что-нибудь пошлю. Я ему все-таки пошлю что-нибудь!

Соня приумолкла, комкая в руке косынку.

— Соня, — тихо сказал я, — ответь, пожалуйста, почему ты вступила в партию? Я имею в виду — в такие молодые годы…

— Если ты ждешь высоких слов, то…

— Я как раз не жду высоких слов. Откровенно, я считаю людей, стыдящихся высоких слов, просто ограниченными. Они не зря существуют в нашем языке — высокие слова. Они придуманы для точной передачи высоких чувств.

Соня как-то нехотя согласилась:

— Да, да, я понимаю. Но все равно я не умею и не могу говорить такие слова — может быть, я как раз ограниченная. Я вступила в партию, чтобы чувствовать личную свою ответственность и за собственные поступки и за все вообще, что вокруг меня происходит.

Я медленно сказал, запинаясь от восторга:

— Мир не видел такой коммунистки.

— Ну что ж, пусть он посмотрит, мир, если ему это интересно.

— Ты не обижайся. Я действительно не встречал таких юных коммунисток. Это, может, только в гражданскую войну или, может, в отечественную…

Она подсказала с легкой завистью:

— А Ленин в семнадцать лет, знаешь, что говорил?

— Знаю. Он сказал — мы пойдем иным путем…

— Вот видишь: в семнадцать лет он уже твердо знал, каким путем пойдет. Каким путем он поведет других!

— Так то же Ленин все-таки…

— Но и мне уже не семнадцать, а двадцать два. Кроме того, я действительно знаю — с помощью Ленина, — каким путем мне идти. Хотя бы в масштабах собственной моей жизни…

Справедливо, конечно. Но мне представлялось почему-то, что в ее словах больше самоуверенности, чем убеждения. Может, давал себя знать именно возраст, сказывались ее двадцать два года…

— Ты не подумай чего-нибудь такого, — вдруг спохватилась она. — Я себя не сравниваю, это же глупо, я себя только равняю по Ленину.

Я не ответил. Я не знал, что тут можно ответить. Мне было хорошо слушать ее слова, а т а к и е слова и подавно.

Но все же вдруг не утерпел, брякнул:

— Ленин косорыловки не пил.

Вновь переходя на «вы» — похоже, сама того не замечая, — Соня терпеливо проговорила:

— Вы хотите меня разозлить почему-то. Но я человек в общем спокойный. А вам — вам и вовсе не удастся меня разозлить… по одной тайной причине. Что касается Ленина… Ленин! Может, он и пил когда-нибудь такую штуку, откуда вы знаете? Такую — или она по-другому называлась. Поднимая тосты за хороших людей, за революционные преобразования, за будущее… Делаем иногда из него икону. А он человек. Справедливый, волевой, необъятно умный, но человек. Не икона.

Соня встала — на ее теле полосато-прерывисто отпечатались дощечки — и пошла к воде.

А я, оставшись в одиночестве, задумался… О разговоре с нею, о том, зачем ей понадобилось так по-босяцки приезжать во Владивосток, без пропуска, просто приключения ради, и это при своей-то парт-принадлежности. Несолидно как-то. Правда, она потому без осложнений и устроилась во Владивостоке, что была человеком серьезным и с серьезными документами. Думал я и о словах, какие мне еще предстояло Соне сказать. До сих пор я мог говорить непринужденно — ну, мало ли о чем?.. Теперь мне оставалось сказать о своей любви — и мысли спутались, а сердце начало биться часто.

Я смотрел, как быстро, не опасаясь камней, входит Соня в воду, как свободно она плывет и при этом обкатанными голышами сверкают под солнцем ее плечи. Она при всем строговато-сдержанном складе натуры была такой женственно теплой… Странно — потому что и стать она имела скорее юношескую, нежели девичью: развитые плечи, зауженные бедра, едва намеченную грудь.

Я надел маску, привычно, как в галоши, сунул ноги в ласты, сразу — нырком — окунулся… Вскоре в поле моего зрения прошло крупным планом тело Сони — вытянутое, как у рыбы, окруженное ворохом белесых, стеклянно мерцающих пузырьков.

Я отвернул в сторону, ушел вглубь.

В маску почти уперся огромный кирпично-красный окунь, тупое рыло его этак передернула гримаса брезгливости: шляются тут всякие… Я вознамерился ткнуть ему пальцем в бок, чтобы не нагличал, но окунь небрежно вильнул хвостом и опустился в заросли моховидных водорослей.

Подскочил еще неведомо откуда роскошный чилим — зеленоватый, студенисто просвеченный, в черных франтоватых кружочках и усатый, как таракан…

Понаблюдав за картинами здешней жизни, полюбовавшись как бы размочаленными в воде лучами солнца, я успокоился, обрел ровное состояние духа. Холод меня освежил.

Соня уже отдыхала на щите, закрыв лицо согнутой в локте рукой. Вокруг ее грудей, скрытых линялой полоской ситчика, кольцами обозначилась белизна.

Подходя к Соне, я смотрел куда-то в пространство.

Океан струился вдали, дробно отражая поверхностью солнце, и казалось, что то не океан вовсе, не горько-соленая, плотная, почти ледяная вода, а кипение овеществленных, грубо зримых квантов света.

Над водою бухты, притихшей проникновенно-сине, летели гуси-лебеди Рылова — точно так же, как на полотне, медлительно и картинно.

Когда я склонился над Соней, она быстро убрала с глаз руку. Я впервые засмотрелся в них без опаски, будь что будет. Они были светло-зеленые — если это имело хоть какое-нибудь значение. Потому что ничего решительно не изменилось бы, окажись они голубыми или карими. Они были ее глаза. В их светло-зеленой бездне задумчиво плыли облака, взялись откуда-то и лебеди Рылова… Они отражались в ее глазах точно так же, как отражаются облака и лебеди в беспредельности океана. И бесшабашно кувыркались в Сониных глазах какие-то чертики-фотончики: ни числа, ни счета — целый океан.

— Красота такая, — прошептала Соня, — что кружится голова.

Влажно блеснули подковки ее зубов.

Я отвел со лба у нее прядь и осторожно поцеловал Соню в губы, в подковки зубов.

Она не успела отвести лица, чуть только шевельнулась. И тотчас запрещающе покачала перед лицом у меня пальцем — тик-так, тик-так, будто качнулся туда-сюда маятник. И пока этот палец-маятник покачивался, я медленно бледнел, я просто болезненно ощущал это.

Я ничего не сказал, да и к чему слова?

Я только мучительно бледнел, будто вся моя кровь капля по капле впитывалась песком, как промокашкой.

Я прилег и перевернулся на спину. Сунул руку под голову.

Я ни за что не поцеловал бы ее, не почувствовав -сердцем, не прочитав в блеске глаз, что она ждет этого поцелуя. Я не поцеловал бы ее ни за что! Значит, сердце ошиблось. Что ж, оно не электронно-счетное устройство, может и ошибиться, может дать заведомо ложную информацию, лишь бы она только обнадежила и успокоила…

Соня заговорила сразу, но с усилием — что-то в ней происходило и что-то волновало ее. До меня, наконец, дошло, что ничего страшного не случилось, что Соня растеряна, что ей этот поцелуй, наверное, не безразличен. И кровь опять хлынула к лицу. Я как бы ожил. Но притаился, еще ничему не веря.

— О тебе хорошо отзываются девушки на заводе, — сказала она. — С юморком, как это многие умеют, с подковыркой, но и уважительно, тепло. Говорят, что ты интересную беседу в десятом бараке провел. Хотя и про геологию, а, говорят, все равно интересно.

Я сказал мрачно:

— Просили в другой раз про любовь… Соня улыбнулась.

— Чем ты их все же привлек? Помимо внешности, разумеется. Для нас, девушек, внешность мужчины — далеко не самое важное.

— Не знаю, — все так же мрачно сказал я. — Не только геологией. И, должно быть, не внешностью. Тем, должно быть, что к ним я тоже всегда относился уважительно.

— Это допустим. Но тут что-то у тебя есть такое… от природы, что ли…

— Флюиды какие-нибудь, — суховато отозвался я; мне очень не хотелось говорить на эту тему. — Феномен пси.

— Что это такое — феномен пси?

— Способность человека к телепатическим передачам, что-то в этом роде. Внушение на расстоянии…

— А я серьезно, Павел…

— Феномен пси — это тоже серьезно. — Я насупливал брови, что-то обиженно соображал, но вот все же мои губы сложились в улыбку, вспомнилась мать. — Хочешь, — сказал я, — хочешь, Соня, расскажу тебе о матери?.. Чтобы ответить на твой вопрос?..

Она сказала одними глазами: да!

— Видишь ли, мы, я и моя сестра, мы очень любим, можно сказать, идеализируем нашу маму. Она для нас образец Женщины с большой буквы. Дело в том, что наша мама осталась с нами двумя на руках, когда ей исполнилось всего только двадцать четыре года. Она тогда была лишь на два года старше тебя. Но мужчин в доме мы не встречали ни разу за всю нашу жизнь. Мама красавица, ей, наверно, не трудно было бы связать свою жизнь с мужчиной, даже имея детей. Но она не захотела приводить в дом отчима, тянула лямку забот сама. Все хорошее в нас, если считать, что оно все же есть в нас, — от мамы… Между прочим, на службе ее называли «женщиной с черемухой».

Соня завистливо прошептала:

— Тебе повезло. У тебя такая мама. А я своей почти и не помню. И эта символическая черемуха. Тебе страшно повезло, Павлик, ты это сознаешь хотя бы?

— Да, конечно, — согласился я по привычке.— Мама у нас прелесть. Знаешь, иногда мне кажется, что я тоже, ну… с черемухой. Что я, ну…. мужчина с черемухой. Но вроде бы это уже не звучит.

Наверное, мне и впрямь не стоило об этом говорить вслух. Но Соня запротестовала даже с горячностью :

— Нет, нет, звучит! — Голос ее осекся. — Для меня это звучит…

Вдруг она стремительно перевернулась со спины на живот, стремительно поцеловала меня в бровь, прижалась на секунду как-то робко-самозабвенно.

Я бережно отвел от себя ее голову, еще не веря тому, что произошло.

— Это навсегда, Соня?..

Чуть припухшие ее глаза были влажны, в лоб бисером вжались песчинки.

Я искал слов необычно приподнятых, торжественных, как праздничные знамена. Я не мог их найти. Я проклинал себя за скудость ума…

Но что-то меж нами уже яростно зазвучало — быть может, эти невысказанные слова. Да, они уже стали музыкой, просыпались дробью мелких колоколов, загудели густым набатом…

Соня взволнованно привстала. Все понимая, она смотрела на меня, не сводя глаз.

И, посуровев, вдруг тихо, еле слышно подтвердила :

— Навсегда.

Но жаль, что я не нашел все-таки слов…

Я уважаю высокие слова. Потому что, если существуют такие звезды, как Солнце, такие девушки, как Соня, и переливающиеся тонким золотом закаты, и ребристо взлетающие в поднебесье горы, и грохочущий океан, то должны быть и высокие слова. Их не зря придумали — чекан этих слов, и сверкание, и звон. Но я оскорбляюсь и испытываю обиду, когда их, такие многоценные, произносят всуе, говоря о том, что подобных слов не заслужило. Тогда-то они теряют вес, блекнут — им уже никто не верит.

Я люблю высокие слова, но не чураюсь и низких. Потому что если кто-то поет: «Водки нету — ну и что же? — будем пить одеколон», то должны быть и уничтожающие, презрительные, низменные слова. Без них пока не проживешь.

— О чем ты задумалась? — спросил я, гладя ее плечи — сильные покатые плечи пловчихи.

— О тебе. О том, что из всех девушек в мире только у меня есть парень с черемухой.

Мне ни к чему была монополия на черемуху.

— Ты здорово обеднила и обидела мужскую половину рода человеческого. Я думаю, нас, которые «с черемухой», больше. Кто-то, может, из соображений мужской гордости стесняется в этом признаться, но такие вещи не скроешь, они ощущаются.

— Извини. Но сейчас я эгоистка. Я думаю, что ты все же один такой на всем земном шаре.

МАША — ДЕВУШКА ТЫСЯЧА ПЕРВАЯ

У окна в комнате кто-то стоял, листая книжки, горкой сложенные на подоконнике.

Прежде чем Соня успела меня познакомить, я шестым чувством уже догадался, что это Маша Ростовцева, — догадался по тонкому личику, как бы подсвеченному изнутри, тронутому нездоровым румянцем. Таких одухотворенных трепетных девушек писали еще в восемнадцатом веке, а то и раньше. Чем-то Маша напоминала княлшу Лопухину, писанную Боровиковским, даже точнее — Урсулу Мнишек Левицкого…

Совсем не такую Машу видел я в своем воображении. Совсем не такой представлял ее.

— Наверно, это вы… это вы меня искали?

— Это он тебя искал, — подтвердила Соня, как-то по-особому, со значением выделяя слова.

— Мне поручили… отдать вам грамоту.

— Да, я знаю, — сказала Маша. — Они уже привозили ее. Могли бы оставить…

— Ну вот, все-таки она попадет к вам…

Я испытывал неловкость оттого, что такой здоровый, а сегодня просто, наверное, цветущий, возбужденный, чуточку даже ненормальный от счастья, — что вот я стою перед этой слабенькой девушкой, которой трудно живется, и не могу скрыть своего настроения. И еще — зря я, оказывается, воображал, что имею какое-то представление об этой огромности девчонок, обо всей их тысяче, воображал, что будто бы изучил их запросы, вник в быт, познал внутренний мир. Познакомившись по счастью или несчастью с десятью или двадцатью, я уже самонадеянно решил, что такова и вся тысяча.

Но вот явилась Маша — и с первого взгляда стало ясней ясного, что она ни на кого не похожа, что она ликующе, победно выделяется возвышенностью облика, тонкостью душевных движений, простотой и выверенностью жизненных правил…

Каждая из них — это мир в себе. Целый мир со сменой дня и ночи, с приливами и отливами, с молниями гроз и зеркальными полосами штиля…

И стало мне грустно. Стало грустно со всеми ими расставаться, не отдав им больше от своей души, от своих знаний, не взяв щедрее от их душ, доверчивых, чистых, иногда неспокойно-задиристых.

И стало волнительно до слез — со мною навсегда теперь Соня.

— Жалко уезжать отсюда, — сказала Соня, привычно подключая электроплитку к патрону лампочки. — Столько здесь было доброго, светлого, впервые изведанного. Всякого было…

— Доброе и светлое — оно обычно летом, — тихонько заметила Маша, робко переводя взгляд с Сони на меня. — Зимой здесь дико и трудно, хотя и люди как будто бы, и снабжение, все как положено. А летом — как в цветнике. Вон сколько тут нашего брата! Приезжайте еще как-нибудь летом.

«А тебе не страшно даже зимой, — подумал я с внезапно возникшим чувством уверенности в ней, такой вроде бы с виду непрочной. — Ты выдержишь. Ты такая же, как этот весь просветленно-сквозной остров: океан не океан, извержение не извержение, а он стоит, раз такое его суровое призвание».

И я засмеялся легко, освобождённо.

— А и правда, Соня, когда-нибудь мы сюда приедем летом. Вот именно летом, когда идет сайра.

1

В действительности Джеймс Олдридж дал такой автограф московскому школьнику Косте Бобину. (Прим. автора.)

Content

Леонид Михайлович Пасенюк
Съешьте сердце кита

ГЕНКА — ПОДВОДНЫЙ ОХОТНИК

ХОРОНИТЕ МЕРТВЫХ БЕЗ ПОЧЕСТЕЙ

СЪЕШЬТЕ СЕРДЦЕ КИТА

ГНУС

СНЕГ ВО ВСЕМ МИРЕ

ПОЭМА О ТЫСЯЧЕ ДЕВУШЕК

1