Лиана Делиани

Оранжевая история

Часть первая

На самом деле я не феминистка. Хотя может показаться обратное, потому что я считаю мужчин самым нелепым и никчемным созданием природы. То есть, я, конечно, допускаю, что могут быть исключения из общего правила, но мне такие не попадались.

Все сколько-нибудь значимые мужчины в моей жизни были уродами, начиная с отца, годами валяющегося на диване, и заканчивая Артуром, от которого я залетела в девятнадцать, заявившим, что он еще не готов пожертвовать своей свободой. Я училась на третьем курсе, денег и помощи ждать не приходилось, так что пришлось взять в долг у подруги и идти в больницу. С тех пор я сделала еще несколько попыток «создать отношения», и в результате пришла к выводу, что объекты моих усилий не стоили таких затрат времени и сил.

Все гениальное просто — не знаю, кто это сказал, но сказано верно. Раз уж природа предусмотрела у мужчин и у женщин органы для взаимных контактов, но не дала никаких других ключей к взаимодействию и сосуществованию, нечего их искать. Когда мне нужен мужик для перепихона — я нахожу его. Но больше никаких «отношений». К двадцати восьми я сошла с дистанции в бессмысленной гонке за любовью и замужеством, уступив дорогу более юным и наивным.

Если вы думаете, что после этого я с остервенением принялась грызть гранит карьерной лестницы, то ошибаетесь. Я работаю менеджером по логистике в транспортной компании, а по вечерам веду счета одного продуктового магазинчика по соседству. В выходные довольно часто подрабатываю за прилавком того же магазинчика. Я никогда не езжу на отдых и хватаюсь за любую подработку, но вовсе не для того, чтобы дождаться повышения.

Просто у меня есть цель. Или мечта. Называйте, как хотите. Я собираю деньги, чтобы купить землю на побережье. Маленький домик и землю, на которой я буду выращивать овощи, фрукты и цветы. Иногда я представляю его себе, он старый, уютный, в колониальном стиле, с большими окнами, в которые стучат ветви. Почему-то мне всегда снится перед домом огромная старинная лестница с пролетами, откуда открывается необъятный, потрясающий вид на океан, а вдоль перил цветут розы. Мне очень нравится лестница, хотя умом я понимаю, какая это каторга — преодолевать тысячу ступенек вверх-вниз по несколько раз в день. Вот такое оно — место моей мечты.

Впрочем, пока о мечте приходится забыть, как только звонит будильник. Он звонит, но я не открываю глаз, пытаясь урвать еще хоть минуточку сна. Однако будильник не затыкается, и постепенно до моего сонного сознания доходит, что это не будильник, а телефонный звонок. Я нащупываю мобильник где-то под кроватью, и перед тем как приложить к уху, взглядываю на экран. Четыре часа утра. Мама моя! В смысле, звонит мама. Я доношу трубку до уха и слышу захлебывающийся мамин голос:

— Отец в больнице. Приезжай скорее, Салли, скорее…

Шесть часов утра. Мы с мамой сидим на больничной скамье у двери, над которой тревожным красноватым светом мигает надпись «реанимация». Мама тихо плачет, ссутулившись, и я, обнимая ее, несу всякую ерунду, в попытке отвлечь ее внимание от того, что происходит за дверью, от гулкой больничной тишины, наполненной резкими, тяжелыми запахами. Мама постепенно затихает, и когда по коридору проходит очередной белый халат, уже не вскакивает и не кричит «Спасите его, сделайте что-нибудь, доктор, доктор, я вас умоляю!», как делала предыдущие полтора часа. Незаметно стараясь переменить положение затекшей в объятии левой руки, я украдкой гляжу на покрасневшее, мокрое мамино лицо. Почему так? Мой отец — кобель, каких поискать, не брезговавший даже поднять на нее руку и живший в последние годы за ее счет, не сдвигая с дивана задницы и пивного пуза. И теперь, когда на своем диване он заработал инсульт, она заливается слезами, как Изольда по Тристану.

Семь часов утра. Голова пуста, как больничный коридор. Обрывки мыслей затаились где-то по углам, и мне никак не удается поймать ни одного.

Восемь утра. Рывком поднимаю голову. Кажется, на несколько минут я провалилась в небытие. Чтобы прийти в норму, тру ладонями лицо. Смотрю на маму. Она остекленевшим взглядом прилипла к мигающей надписи «реанимация».

— Пойду, принесу кофе, — говорю я и направляюсь в конец коридора, к автомату.

Пьем кофе из бумажных стаканчиков. Мама с таким же успехом могла бы выпить все, что угодно. Во всяком случае, так мне кажется в эту минуту.

Снова тянутся минуты ожидания. Внезапно дверь под мигающей надписью распахивается и пропускает медсестру с маленькой тележкой. Мы с матерью бросаемся к ней, но следом выходит уставший доктор.

— Мы сделали все, что могли. Теперь нужно ждать.

Девять часов утра. С огромным трудом мне удается оттащить маму в больничный кафетерий. Она хочет, чтобы ее пустили к отцу и не намерена сомкнуть глаз до тех пор, пока он не придет в себя. У нее самой землистый цвет лица и таблетка сердечного под языком, но я знаю, что спорить бесполезно. Уже девять, я достаю мобильный и набираю рабочий номер. Объясняю ситуацию, прошу отпустить меня на сегодня. Но тут выясняется, что Карен, моя непосредственная начальница, уже взяла отпуск, и когда шеф с нажимом произносит «у нас проблемы», мне уже ясно, кто будет их разгребать.

Я обещаю маме приехать сразу после работы, целую ее, и через минуту уже завожу свой старенький драндулет.

Кто-то любит свою работу. Кто-то ненавидит. Для меня, главное в моей работе — то, что я получаю за нее деньги. Именно это соображение заставило меня появиться в офисе в девять сорок утра невыспавшейся, вымотанной, в джинсовом костюме и со стогом сена на голове.

На мониторе уже зависла памятка «к шефу, как только появишься», набранная Мегги, секретаршей. Я мельком взглянула на свое отражение в стекле офисной двери, но тут же с ужасом ее захлопнула.

— По какому случаю переполох?

— Карен позвонила и взяла отпуск, у шефа в одиннадцать встреча с клиентами, а «Филч и Донован» прислали юриста. Похоже, они всерьез собираются подать в суд, — Мегги выкатила свои и без того большие глаза, демонстрируя реакцию шефа на все вышеизложенное. — Так что входи, дорогуша, тебя ждут.

В кабинете шефа, кроме него самого, находились еще двое: наш юрист, Патрик Моррисон, и представитель «Филч и Донован».

— А вот и мисс Пипс. Мистер Бролин, она сопроводит вас до места происшествия, чтобы вы лично могли убедиться — повреждение груза произошло не по нашей вине, как мы уже неоднократно вас заверяли. С нашей стороны были соблюдены все требования безопасности и приняты все возможные меры оптимизации рисков.

Он произнес это так, будто не я, а он лично часами висел на телефоне, вдалбливая простейшие истины в уши поочередно мистеру Мерфи, отвечавшему за перевозки на западном направлении, мистеру Доновану-младшему, занимавшемуся отправлением груза со стороны «Филч и Донован» и Сайерсу, ответственному за погрузку.

Юрист «Филч и Донован» отреагировал свысока:

— Повторяю, меня не касаются технические подробности, мистер Прескотт. У нас есть экспертное заключение о причинах аварии, и оно является исчерпывающим аргументом.

— Мы ознакомлены с экспертным заключением. Оно составлено без осмотра экспертом места аварии на основе данных отчетов аварийной службы и дорожной полиции, — парировал Патрик Моррисон.

— Поэтому мы будем настаивать на проведении дополнительной экспертизы, — поддержал его шеф, — но, поскольку мы заинтересованы в скорейшем и непубличном разрешении данной ситуации, как и ваши клиенты, надеюсь, мы хотели бы, чтобы вы осмотрели место лично. Мисс Пипс покажет вам на местности, на чем основаны наши доводы.

Тут до меня дошло, что он имел в виду. Мне предстоит проехать триста километров туда и триста километров обратно?! И это сегодня! Шеф, что, не мог поручить этого Мерфи или Моррисону? Вот она, пресловутая мужская солидарность.

— Джеймс, можно вас на минуточку? Прошу прощения, господа! — я отвела шефа в дальний угол, — Я не могу. Не сегодня.

— Салли, это ваша работа. Меня не интересует, как вы ее сделаете, вывернитесь наизнанку, если потребуется. Мы не должны довести дело до суда. Вам понятно?

Да, мне понятно. Моя теория в очередной раз подтверждается. Все мужики — уроды!

Из всех категорий мужчин, больше всего я ненавижу юристов. Именно в них мужское вырождение и способность к вранью достигают апогея. Самодовольные, выхоленные некто с наманикюренными ногтями, зарабатывающие себе на жизнь (и прилично!) потоками, ливнями, муссонами вранья, обрушивая его на уши несчастным, не умеющим говорить на их особом «юридическом» языке, где каждая запятая стоит денег, как в той знаменитой фразе про «казнить нельзя помиловать».

Мистер Бролин был именно такой юрист. Просто образчик. В недешевом костюме от кого-то там, с роллексом на запястье и холеной стрижкой. И, что хуже всего, молодчик был красив. И, разумеется, знал это. Высокий рост, фигура явно подтянута в каком-нибудь фитнес-центре или спортивном клубе. Из него так и перло двойное самодовольство — юриста и красивого самца, так что мужское эго сияло ярче солнца и разило сильнее дорогого одеколона.

Сияния несколько поубавилось, когда он увидел мою колымагу.

— А мы обязательно должны ехать на вот этом? Может, поедем на моей? — он скромно махнул рукой в сторону блестящего серебристо-черного порше последней модели.

— Нет проблем, мистер Бролин. Я только захвачу вещи и документы.

Уже сидя в салоне порше, я взглянула на часы. Половина одиннадцатого. Врач сказал, что если кома продлится дольше пятнадцати часов, последствия для мозга будут необратимы. Кровоизлияние произошло около трех. Значит, уже прошло шесть с половиной часов.

— Простите, как вас зовут? Прескотт вас представил, но у меня вылетело из головы, — беспечно поинтересовался юридический хлыщ бархатным низким голосом.

— Мисс Пипс.

Я готова была поспорить, что он не запомнит и сейчас. И когда он тем же тоном спросит, как меня зовут еще раз, ему даже не придет в голову, что это хамство, потому что, такие как он чувство такта признают только по отношению к собственной персоне. Ну, и себе подобным.

— Пипс. Как биржевая котировка? — мистер юридическое совершенство солнечно улыбнулся, видимо считая, что это забавно. — Или больше похоже на автомобильный сигнал?

Я промолчала и, тогда он добавил:

— Но у вас ведь еще есть имя?

— Салли, — ответила я, следя за дорогой. — Но, думаю, будет лучше, если вы будете называть меня мисс Пипс.

— Салли Пипс. Ха! Родители здорово постарались, выбирая вам имя. Салли Пипс. Звучит как персонаж из какого-нибудь мультика. Минни Маус, Салли Пипс.

Похоже, юридическое светило нашло себе предмет для развлечения в дороге.

— Да, нам всем иногда не везет. Кому-то достается внешность из комикса, кому-то — имя из мультика.

— Камешек в мою сторону? — самодовольно улыбаясь, поинтересовался хлыщ, приподняв брови.

— Что вы, мистер Бролин. Так, философские наблюдения вслух, не обращайте внимания, — я окончательно отвернулась к своему окну.

Мы уже выехали на шоссе и мчались на скорости около двухсот километров в час. Меня такая скорость вполне устраивала.

Зазвонил телефон, и Бролин, надев наушник, погрузился в беседу. Надо отдать ему должное, свою гоночную игрушку он вел умело, без особых усилий, вальяжно и уверенно держа руку с роллексом на руле. Крупную породистую руку с красивыми длинными пальцами. Телефонный разговор ему не мешал. У меня не было желания подслушивать, но речь шла об ужине, о киске, которая его ждет, и которой совершенно нечего надеть. Я попыталась себе представить эту миссис хлыщ, если, конечно, неодетая киска ею была. Крашеная блондинка с длинными крашеными ногтями, которой совершенно нечего надеть, кроме бриллиантов.

Двенадцать часов. Порше съехал с шоссе на проселочную дорогу, и мистеру законнику пришлось чуть сбавить скорость. После звонка своей киски, он включил музыку, решив, видимо, не углубляться в дальнейшую беседу со мной. Зазвучал хороший инструментальный джаз, уж не знаю, почему именно джаз — как показатель статуса и понтов или просто потому, что такая музыка ему нравилась, но это определенно было лучше, чем выслушивать дурацкие шуточки про мою фамилию.

К часу мы въехали в небольшой городок Невилл, и мистер Бролин, отыскав в интернете наиболее приличное из имеющихся в городе заведений общественного питания, объявил, что самое время для ланча. Пока он со слегка брезгливым видом гурмана заказывал апельсиновый фреш и что-то травянистое, я в ожидании, когда принесут мой кофе и дежурное блюдо, отлучилась в дамскую комнату. И, конечно, едва я зашла в кабинку туалета, зазвонил телефон. У меня всегда так. Это была мама:

— Салли, папа пришел в себя. Тут общая палата, шумно, а доктор сказал, что ему нужен покой. Можно перевести его в отдельную палату, тогда я смогу все время находиться с ним. Это будет стоить пятьсот долларов в сутки?

Я знала, что означает просительно-вопросительная интонация маминого голоса. Поскольку отец никогда не задумывался о таких мелочах как медицинская страховка, ночную операцию оплатила я.

— Да, мам, хорошо. Как он?

— Ой, Салли, он совсем не может двигаться и говорить. Только глаза… — тут послышались всхлипы с неразборчивым потоком слов, — …парализована вся левая половина… доктор… покажут анализы… ой, я не знаю… так страшно… так страшно…

Успокоить маму на расстоянии — задача не из легких. Похоже, у нее наступила нервная разрядка, и ей нужно было выплакаться. Мое участие в этом процессе заключалось в том, чтобы держать трубку у уха и время от времени отвечать что-нибудь успокаивающее.

— Мам, ты обедала? — перевела стрелки я, как только всхлипы на другом конце трубки затихли.

— Нет, я лучше подожду тебя. Когда ты подъедешь? Доктор сказал, тебе нужно подписать какие-то бумаги, чтобы папу могли перевести в отдельную палату. Ты ведь скоро освободишься? В шесть?

— Я постараюсь, но в шесть точно не получится. Так что перекуси там сама, а я вечером приеду и все подпишу.

— Салли, надо перевести его побыстрее. Ты понимаешь, тут шумно, да и проветривается плохо, и вообще, я смотрела ту палату — там совсем другая обстановка, там ему будет лучше…

— Мам, я же сказала, что все сделаю. Как только приеду, сразу все оформим. Ты береги себя, тебе нужно сейчас немного отдохнуть.

— Ты же знаешь, я не могу его оставить. Приезжай сразу после работы, вдруг они вечером не переводят. Я пойду сейчас, узнаю.

Когда я вернулась к столику, и кофе, и дежурное блюдо уже подостыли. Мистер юрист неторопливо, с шиком поглощал свою «скоблянку из травы-вонючки».

Я уже почти допила кофе, когда мобильник снова затрещал:

— Салли, я узнала, у них в восемь пересменка, поэтому с семи до девяти они не переводят. Я сказала, чтобы все документы были готовы, может, ты успеешь до полшестого?

— Я не знаю. Я постараюсь.

Юрист закончил есть и попросил счет.

Мама продолжала описывать круги в разговоре. С ней всегда так, особенно, когда она нервничает. Приходится повторять раз по двадцать. Под скучающе-насмешливым взглядом мистера хлыща, я старалась отвечать односложными репликами.

— Все, мне надо идти. Я сама потом перезвоню, — я, наконец, отключилась.

Юридический хлыщ и какая-то вновь вошедшая офисная львица уже обменивались оценивающими взглядами. Львица скользнула по мне глазами и недоумевающе приподняла крашеную бровь — такой импозантный мужчина в такой странной компании.

— Ну что, Пипс, едем, — небрежно уронил мистер Бролин, оставляя на столе приличные чаевые.

Не мисс Пипс. И даже не Салли. Урод. Интересно, если бы я его назвала Бролином? Или нет, может, Бройлером? Ха-ха, цыплячья тушка с роллексом на крылышке. Пять секунд удовольствия, а потом жуткий нагоняй от шефа. Нет, что дозволено Юпитеру, не положено быку.

Это очень невесело, когда ты — девушка под тридцать с туманными перспективами. С очень туманными перспективами. Место моей мечты, резко съежившись, стало таким далеким и недосягаемым, будто переместилось на Марс. Все, что я скопила за последние пять лет, уйдет на оплату лечения отца. И может быть, потом, когда мне будет под тридцать пять с хвостиком, я смогу снова задуматься над тем, как превратить мою мечту в реальность.

А пока реальностью было то, что мне придется забыть даже о крохотной съемной квартирке, в которой я живу, и переехать к родителям, чтобы помочь матери и сэкономить. Послебольничный уход тоже стоит недешево.

Глаза неожиданно резко защипало. Нет, не от жадности. Наверное, стыдно признаваться в этом, когда он лежит на грани между жизнью и смертью, но я не люблю своего отца. Я не люблю человека, который, прикрываясь какими-то мифическими делами, годами не присутствовал ни на одном семейном празднике — Рождество, Новый год, день рождения, не говоря уже о двадцатилетней годовщине свадьбы, о которой он забыл. Я не люблю человека, который ничем не помог мне в жизни, кроме нелепых советов и грубых окриков. Человека, который всегда говорил «я», но никогда «мы». Человека, который не смог и даже не пытался обеспечить хотя бы собственную старость. Как все просто для мужчин — пара минут удовольствия и через девять месяцев вот оно — существо, которое будет о вас заботиться. И не говорите, что он меня любит. Я давно знаю цену его любви. Ее хватало на то, чтобы поиграться с маленькой девочкой, но не на то, чтобы справиться с проблемами. Как только появлялись проблемы, папе было не до меня. Оставалась одна мама. И то, что я делаю сейчас, я делаю не для него, я делаю это для чистоты своей совести, и, в первую очередь, ради мамы. Но мне тяжело, да тяжело отказываться от мечты, во исполнение которой я больше пяти лет отказывала себе во всем, и не иметь возможности даже поплакать, жалея себя, потому, что сижу в чужом порше, за рулем которого самодовольный урод, называющий меня просто Пипс.

И остается только, не мигая, смотреть за стекло, чтобы не разнюниться.

Проселочная дорога перешла в колею на диком поле, и низкий порше затрясло на колдобинах. Скорость снова снизилась, хотя продолжала оставаться довольно высокой. Мы были почти на месте. Тут опять заверещал мой мобильник. Мама кричала, что отцу стало хуже, и по голосу я поняла, что она в полной панике. Боже! Я пыталась ее как-то успокоить, но машина вдруг резко ушла в сторону и въехала во что-то мягкое.

— Мама, я не могу сейчас говорить. Постарайся держаться и успокойся. Нет, я правда сейчас не могу говорить, а не не хочу. Мама…

Мистер Бролин открыл свою дверь и увидел море грязной жижи почти на уровне подножки.

— Может, вы оторветесь, наконец, от своего чертового мобильника? Почему вы меня не предупредили? Вы должны были показывать дорогу! — заорал он.

— Потому что не успела. Это как раз то место, где произошла авария, — ответила я, не отнимая от уха мобильник, из которого продолжал выплескиваться мамин голос.

— Идиотка! — прошипел Бролин, доставая свой телефон.

В этот момент маму отвлек кто-то, наверное, врач, и она отключилась.

Я приоткрыла дверь. С моей стороны грязи было меньше, и чуть напрягшись, я допрыгнула до твердой кочки и осмотрелась. В паре метров позади порше был поворот колеи, резко заканчивающийся размытым обрывистым склоном к грязной воде. Большая лужа слева, в которую мы угодили, лежала выше, и грязь в ней была более густой. Судя по всему, она образовалась после того, как подъемник, доставая свалившийся грузовик, основательно перемесил все вокруг.

Мистер Бролин вылез из порше через мою дверь, не прекращая говорить по телефону. Он оглянулся по сторонам, пытаясь объяснить аварийной службе, где мы находимся. У него был вид рекламного персонажа: напряженное лицо супергероя, мобильный в руке, дорогой костюм, взъерошенная ветром холеная стрижка, и все это на фоне бескрайнего поля, заросшего дикими кустами. Довершая картину, невдалеке поднимался холм с телевизионной вышкой, на которую везли оборудование. Бесспорно впечатляет, но… Сейчас двадцать минут третьего. Час уйдет на то, чтобы дождаться аварийку. Не менее получаса на то, чтобы вытащить порше. Три с половиной часа, чтобы добраться обратно в офис. Слишком долго!

Я подошла поближе к машине. Порше увяз в грязи довольно глубоко, но у него вообще низкая посадка. Задние колеса, если дать им опору… Я оглянулась в поисках чего-нибудь подходящего. Ни крупных камней, ни деревьев поблизости не было. Тут, словно по наитию, мой взгляд упал на нечто, сильно заляпанное грязью, но имеющее несвойственную природе прямоугольную форму. Подойдя ближе, носком туфли я наступила на прямоугольник и сдвинула кусок грязи. Судя по звуку, это был пластик, а судя по букве «Ф», появившейся на месте отколотого мной комка земли, раньше он представлял собой упаковку одного из аппаратов, которые наш грузовик так и не довез до вышки. Пару секунд я оценивала обстановку. Мистер Бролин все еще говорил по телефону, только теперь он грозил подать на кого-то в суд. Если он угрожал аварийной службе, можно было всерьез начинать опасаться, что они не приедут.

Я сняла куртку, закинула ее на заднее сидение порше и принялась вытаскивать пластик из грязи. К моей радости под ним оказался еще один такой же кусок. Я уже пристроила первый как можно ближе к правому заднему колесу, когда, обернувшись, увидела озадаченную физиономию Бролина.

— Что вы делаете?

— Пытаюсь вытащить машину.

Он выразительно хмыкнул.

— Ну да, сначала она вашими стараниями здесь оказалась, а теперь вы ее вытащите одной левой. Не смешите меня, Пипс. Скоро здесь будут специалисты.

— Если боитесь запачкаться, помогая мне, можете пока заняться осмотром места происшествия. В синей папке все необходимые снимки и документы.

Пока я тащила второй лист, Бролин последовал моему совету и с синей папкой в руках отошел к обрыву.

Я повернула зажигание и попробовала дать задний ход. Передние колеса пробуксовывали, нужна была опора и под них. Вот только, где ее взять? Разве что переложить один лист поперек под два задних колеса, а второй пустить под передние. Я принялась за дело.

Зазвонил мобильник. Я была абсолютно уверенна, что это мама. Но не ответила на вызов. Не потому, что по колено и по локти вымазалась в грязи, а потому, что у меня не было сил ничего знать. Если я подниму трубку, то просто разревусь и долго не смогу остановиться.

Под непрерывный треск мобильного я перестелила пластик. Осторожно вытащила из бардачка автомобильные салфетки для пыли и вытерла руки и ноги. Чтобы не запачкать салон, сняла туфли и кинула их на сухую землю. После этого глубоко вздохнула и повернула ключ. Ничего. Рывок назад, бросок обратно. Еще раз. Еще. Еще. И, наконец, с визгом, разбрызгивая грязь, порше вырвался на свободу. Я вышла из машины подобрать туфли. Мистер юрист уставился на меня как на нечто, слегка выросшее в его глазах, но от этого не ставшее менее противным.

— Я закончила, мистер Бролин. Если вам все еще нужны пояснения то поводу того, как произошла авария, я к вашим услугам.

Мобильник перестал звонить по одной простой причине — он вырубился. Теперь я уже жалела, что не ответила на звонок. Меня терзало мерзкое ощущение тревоги с примесью чувства вины. Я искоса взглянула на роллекс. Пятнадцать минут четвертого. Мистер Белоручка зол, поэтому в Невилле мы будем чуть позже половины. Ему ничего не оставалось, как позвонить и отменить аварийку, но, похоже, бесит его не только это. Верхняя губа брезгливо дрогнула, когда он заметил на бардачке отпечатки моих грязных пальцев. Но поскольку оставшиеся салфетки я извела на то, чтобы протереть туфли, ему придется терпеть этот вопиющий кошмар.

На горизонте показалась пригородная заправка. Я снова взглянула на роллекс. Тридцать две минуты четвертого.

Бролин начал что-то искать в интернете, но когда порше въехал на автомойку, я остолбенела.

— Вы что, собираетесь мыть машину?

— Именно. И выпить кофе.

Мой мозг отказывался воспринимать эту информацию. Битых полчаса я сражалась с грязью для того, чтобы мистер Чистоплюй мог помыть машину и попить кофе?!

— Я спешу. Отвезите меня обратно в офис, а потом можете делать, что хотите.

— Разумеется, отвезу, не бойтесь, — небрежным жестом он кинул ключи мойщику и вышел из порше.

— Мне нужно ехать. Я не могу опаздывать, мистер Бролин, — обогнув порше, я встала перед ним с решимостью, которую придают остатки последних сил.

— А я не могу ездить по улицам в таком виде. Хотя вам, Пипс, видимо, этого не понять, — он усмехнулся, насмешливо окинув меня взглядом с растрепанной головы до запачканных туфель.

И тут меня переклинило. Вместо того, чтобы просто дать ему по морде, я зачем-то выхватила у работника щетку и саданула в пах. Юридический хлыщ охнул и согнулся пополам. Длинной рукояткой я поддала ему по шее. И когда он упал, сказала:

— А теперь можете подать на меня в суд, мистер Бролин.

Я вылетаю из такси на больничной парковке без трех минут семь. Водителю, везшему меня с самого Невилла приходится отдать всю наличку, что оказалась при мне — около трехсот долларов. Я успеваю оформить все бумаги, но старшая сестра говорит, что переводить отца в отдельную палату будут после девяти, когда закончат интенсивные процедуры. Сквозь окошко я вижу тело, опутанное трубками. Едва я заикаюсь маме об ужине, ее прорывает:

— Знаешь, Салли, ты бессердечная! Я здесь схожу с ума, отец на волосок от смерти, а ты швыряешь трубку, не отвечаешь на звонки, а когда появляешься, то даже не хочешь к нему подойти. Нет, вместо этого ты идешь ужинать!

— Да, мам, я иду ужинать! И ты идешь со мной.

— Хочешь — иди. Я — не могу. Мне кусок в горло не полезет, — на этих словах у нее дрожит лицо, и я понимаю, что она опять собирается плакать.

— Мам, перестань… ну успокойся, ладно? Давай, я отвезу тебя домой, ты примешь душ, переоденешься, поешь. Доктор сказал, что состояние стабилизировалось. К десяти мы вернемся и переведем его в отдельную палату.

— Нет, Салли, поезжай лучше ты. Возьмешь мне что-нибудь из одежды и смену белья. Да, и еще очки и записную книжку. И посмотри, пожалуйста, выключен ли утюг.

Поезжай, Салли. Только на парковке я соображаю, что мой форд остался стоять у офиса. Потеряв лишние двадцать минут на то, чтобы на такси добраться туда и пересесть в драндулет, дома я успеваю лишь торопливо похватать все, что сказала мама. Уже в машине вспоминаю про утюг. Ладно, черт с ним, если до сих пор дом не сгорел, значит, утюг выключен. Тут мне на глаза попадается зарядка от мобильника, и я, наконец, подключаю телефон. На экране отпечатывается двадцать с лишним пропущенных вызовов.

Я еле успеваю вернуться в больницу. В начале одиннадцатого отца переводят, врач в тысячный раз повторяет, что состояние тяжелое, но стабильное, я осматриваю палату и, убедившись, что для мамы есть дополнительная кушетка, отдельный душ, она поужинала и успокоилась, оставляю ее в палате с отцом, и без сил опускаюсь на скамейку в коридоре.

Звонит мобильный. Джеймс Прескотт. Шеф? В такое время? Ах, да. Я нажимаю кнопку вызова.

— Мисс Пипс, вы уволены. Наша фирма не может позволить себе иметь сотрудников, которые так порочат ее репутацию. Ваше безответственное отношение…

Я отключаюсь. Мое безответственное поведение, мое бессердечное отношение… Все это будет потом. Завтра. Когда я доберусь домой, приму душ, высплюсь. А, впрочем, я хочу спать. Прямо сейчас. Я поднимаю уставшие ноги с пола и укладываюсь на скамейке. Подкладываю сумку под голову. Закрываю глаза. Господи, как хорошо!

Часть вторая

Три года спустя…

Говорят, все познается в сравнении. Скорее всего, это правда. Во всяком случае, когда я сравниваю свою мечту с действительностью, то нахожу, что, в конце концов, все устроилось не так уж плохо.

Мы переехали на побережье. Правда, у нас не собственный дом, а арендованный коттедж недалеко от апельсиновой фермы, на которой я работаю. Врачи рекомендовали отцу сменить обстановку. Ему уже намного лучше. Даже прогуливается в сопровождении мамы по окрестностям — врачи объяснили, что лежать на диване вредно, ха-ха! После случившегося он стал более уважительно относиться к матери. У нее появилось чувство собственной значимости. Думаю, ей это нравится.

Мне здесь хорошо. Наверное, я создана для сельской жизни, для работы на земле.

А еще у меня появился бой-френд, точнее не бой-френд, а регулярный партнер по сексу, Николас. Он катает на яхте богатеньких туристов — тут совсем рядом дюжина элитных вилл. Постоянно обитаемы из них всего две, но остальные заполняются на уик-энды, и, разумеется, в курортный сезон. Раз в неделю я развожу на виллы апельсины с фермы. По субботам. Сегодня как раз суббота.

— Привет, Сьюзан! Добрый день, миссис Филипс. Вам двойной запас, как вы просили.

— Благодарю вас, Салли. О, кстати, Салли, вы не забыли, про сегодняшний вечер? Я жду гостей, Сьюзан не справится в одиночку.

Миссис Филипс — одна из двух постоянных обитателей вилл. Старушенция с бурным прошлым и безупречными манерами. Ее экономка Сьюзан — моя лучшая подруга.

— Не беспокойтесь, миссис Филипс. Как только закончу с апельсинами — сразу к вам.

— Прекрасно. Я вам буду очень признательна. И, разумеется, ваши услуги будут оплачены.

— Договорились.

Еще далеко не сезон, поэтому на других виллах никого. Второй постоянный обитатель — известный писатель. Но я его почти не вижу. В основном мы общаемся с его домработницей, китаянкой Лин Ю-Сю.

— Привет, Лин. Как жизнь?

— Нисево. А как тебя?

— У меня тоже нормально. Держи.

Разделавшись с апельсинами, возвращаюсь к миссис Филипс. Сьюзан уже вовсю священнодействует на кухне. Поскольку к плите она не подпускает никого, мне достается подсобная работа. Гостей ожидается много, так что мы трудимся не покладая рук.

Перед тем, как появляются первые приглашенные, миссис Филипс спускается дать нам последние указания.

Вечером мы со Сьюзан носимся, как угорелые, подавая ужин, так что мне некогда разглядывать гостей. После ужина они переходят в гостиную, и пока мы убираем со стола, до нас доносятся их голоса. Пару раз мне чудится что-то смутно знакомое. Проходя мимо дверного проема, я мельком взглядываю в гостиную и вдруг узнаю мистера Бролина собственной персоной. Он вальяжно стоит со стаканом мартини в руке.

С этого момента мои слуховые и зрительные способности резко обостряются. Еще раз проходя мимо гостиной, я уже знаю, что здесь присутствует и миссис Бролин. Видимо, вот она, повисла на его руке. Не знаю, та ли это киска, но если та, я ошиблась в своих предположениях — она брюнетка, и у нее не глупое, а довольно волевое лицо. Из тех, кто мягко стелет, а каково спать, виднее, конечно, мистеру Бролину. Надеюсь, он меня не узнал. Но даже если узнал — какому мужчине захочется вспомнить психованную телку, чуть не отбившую ему яйца? Так или иначе, волноваться мне нечего. Но, все же, я решаю смыться при первой возможности.

Сьюзан и я загружаем последние тарелки в посудомоечную машину.

— Мы с Тедди собираемся завтра в боулинг. Не хочешь с нами?

— Не знаю. Ник вроде говорил, что в воскресение у него никого не будет. Я тебе завтра позвоню. Ну, все, пока!

— Спасибо, Салли, без тебя я бы сегодня точно не справилась.

— Ладно, всегда пожалуйста.

— Увидимся завтра, окей?

Я выхожу из кухни и сталкиваюсь с ним нос к носу. Хотя, нет, мой нос намного ниже.

— О-ла-ла. Я не был уверен, пока подруга не назвала вас по имени. Салли Пипс.

— Как поживаете, мистер Бролин? Я польщена, что мне нашлось местечко в вашей памяти, но, к сожалению тороплюсь.

Я сделала попытку проскользнуть мимо него к выходу, но он преградил мне путь, вытянув руку.

— Боюсь, Пипс, сегодня вам не удастся так просто ускользнуть. Я жду извинений или, по крайней мере, объяснений.

Черт! Его физиономия излучала просто убийственные дозы победного самодовольства. Мне очень хотелось увидеть, что за прошедшее время у него появились залысины или поплыла фигура, но нет, мистер юрист был все так же хорош.

— О, извинения… боюсь, их вы от меня не дождетесь. А что касается объяснений, думаю, они бесполезны. Вам, мистер Бролин, все равно этого не понять.

Судя по тому, как поднялись его брови, мой ответ попал в цель.

— Ах ты, маленькая, противная…

Он оборвал себя на полуфразе, с завидной быстротой утянув меня в темный закуток под лестницей. И как раз вовремя. В холле раздались шаги и послышались голоса. Кто-то из гостей собрался прогуляться на свежем воздухе. Не сговариваясь, мы оба замерли, не желая быть обнаруженными. Едва компания вышла, я прошептала:

— Дайте мне пройти, мистер Бролин, или я вас покалечу намного серьезнее, чем в прошлый раз.

— Кто предупрежден, тот вооружен, Пипс, — прошелестел шепот у меня над ухом.

Он крепко схватил меня за запястья и завел руки за спину. Я напрягла мышцы, но поняла, что мне не вырваться. Ну что ж, придется дать ему коленом по яйцам, и путь потом не жалуется, что у него не будет потомства. Но он уже прижал меня к стенке, вклинившись бедром между ног.

— Я предусмотрел и такую вероятность, — насмешливо произнес мистер юрист. Под лестницей было темно, и хорошо, что я не могла видеть при этом выражение его лица. Светлым пятном совсем близко белела рубашка, а в ноздри раздражающе бил запах дорогого одеколона.

— Пошел к черту! — злобно прошипела я, дернувшись в безуспешной попытке вырваться.

В лестничном закутке было темно, тепло, и запахи пыли и мастики примешивались к аромату одеколона. В наступившей тишине я вдруг отчетливо услышала его участившееся дыхание.

— Я сейчас буду орать, — сказала я, но тут же почувствовала, как тихо и неубедительно это прозвучало.

— Да, — выдохнул он у самого моего лица, — вполне возможно.

Он нашел своими губами мой рот, и здравый смысл покинул меня. Один раз остатки мозгов пробились к осязательным нервам, и то лишь для того, чтобы почувствовать, как я своими руками помогаю ему расстегнуть брюки. Он приподнял меня, устраивая поудобнее на углу чего-то, похожего на тумбочку, и в этот момент мой мозг отключился окончательно. Это был улетный секс. Феерическая пятиминутка с фантастическим финишем. Чтобы не закричать, мне пришлось, закусив зубами кашемировый шарф уткнуться лицом в его плечо.

Когда до меня, наконец, начали доходить звуки окружающего мира, первым, что я услышала, был мой инстинкт самосохранения. Он вопил на всю громкость: «Салли, ты влипла! Беги отсюда немедленно! Сейчас же!».

Я осторожно сползла с тумбочки, дрожащими руками кое-как привела в порядок одежду и пулей вылетела за дверь. Слава богу, он не пытался меня удерживать.

В жизни каждой женщины наступает момент, когда она делает глупость. Да, знаю, в моей жизни таких моментов было слишком много, но чем еще я могу себя утешить?! Несколько дней я проходила будто оглушенная, но, к счастью начался сбор урожая, и времени на размусоливание своих переживаний не осталось. Прекрасно — целый день проводить на свежем воздухе, между рядами зеленых деревьев, собирая по-летнему яркие плоды, чувствовать, как хлюпает грязь под сапогами, и вдыхать непередаваемый аромат влажной травы, листьев, апельсиновых плодов. Это мое место, я счастлива здесь, и никому не удастся меня этого счастья лишить. Посетив в следующую субботу виллу миссис Филипс, я убедилась, что гости давно разъехались, и успокоилась окончательно.

Что ж, мистер Бролин может считать себя отмщенным: в известном смысле ему удалось восстановить в собственных глазах свое мужское достоинство, так неудачно задетое мной, с моей же помощью. Аминь!

Мне очень повезло, что я наткнулась в интернете на это место два года назад. Френни и Джон Кемпбеллы — прирожденные фермеры, и я многому у них учусь. Это и работа, и своеобразная стажировка — если когда-нибудь мне повезет, и у меня будет своя маленькая ферма, я надеюсь не ударить лицом в грязь. А потому готова браться за все — счета, транспорт, сбор урожая, опрыскивание, прививки и т. д. Постоянно на ферме у Кемпбеллов работают их трое детей — Энн, Джонатан, Уильям, — я и Гедеон — он развозит апельсины в соседние крупные города. В сезон сбора урожая, естественно, появляются дополнительные рабочие, но это разношерстный народ. Мама с отцом тоже принимают участие в сборе апельсинов — мать срезает плоды, а отец осторожно следует за ней, опираясь на тележку на колесиках. Ему все равно необходимы прогулки, так что они совмещают доходное с полезным. Вечером я отвожу их домой.

В субботу, как обычно, я начинаю развозить заказы с виллы миссис Филипс, и чуть не въезжаю в розовый куст у ворот — во дворе стоит серебристо-черный порше. Упс! Сердце начинает тревожно колотиться, как у вора, застигнутого на месте преступления. На несколько секунд я замираю в замешательстве, но потом въезжаю во двор и паркуюсь у черного входа с кухни. К счастью, кухонная дверь не заперта, и я открываю ее локтем, придерживая ящик с апельсинами.

— Привет, Сьюзан! Надеюсь, в ближайшее время у вас больше не предвидится праздников! — я ставлю ящик на стол.

— Привет, Салли. Да нет, вроде пока все тихо, — отвечает Сьюзан, не переставая мелкими отточенными движениями резать томаты. Взглядом она указывает на противоположную дверь и добавляет, — А мистер Бролин как раз о тебе спрашивал.

Я поворачиваюсь с опасным ощущением солдата, наступившего на мину. Небрежно прислонившись к дверному косяку, он стоит, засунув руки в карманы.

— Привет, Пипс, — роняет он, как будто это обычное дело — встретить его на кухне через две недели после перепихона под лестницей.

— Здравствуйте, — говорю я и поворачиваюсь к нему спиной, — Ладно, пока, — это уже Сьюзан, которая вдруг так сосредоточенно разглядывает томаты, будто режет их впервые в жизни.

Я забираю два пустых ящика и в меру поспешно убираюсь. Но не все так просто. Мистер юрист выходит следом и идет за мной. Молча. Естественно, ему и в голову не приходит помочь мне, поэтому, не обращая на него внимания, я складываю ящики в фургон и направляюсь к водительскому месту.

— Пипс, посмотри на меня, — слышу я, когда берусь за ручку передней двери фургона.

— Шли бы вы в… дом, мистер Бролин, — отвечаю я, не поворачивая головы, и приоткрываю дверцу фургона. Открыть ее до конца, не позволяет то, что он стоит слева от меня.

— Даже так, — слышу я насмешливый голос. Он протягивает руку, и я чувствую легкое прикосновение пальцев к шее. Лаская, они легко пробегают по подбородку и поворачивают мое лицо.

— Фи, мистер Бролин, кадрите развозчицу апельсинов, — говорю я, отводя его руку от своего лица. — Машины классом ниже порше и женщины вроде меня — не ваш уровень.

— Какой к черту уровень, Пипс. Такого великолепного секса у меня давно не было, и думаю, у тебя тоже.

На мгновение я теряюсь, и этого мгновения оказывается достаточно, чтобы он успел прочесть на моем лице, что это правда так же ясно, как если бы я выкрикнула это вслух. На его лице появляется победная улыбка:

— А раз это так, то почему бы нам не продолжить? На следующий уик-энд я снял виллу по соседству.

— Прекрасно, мистер Бролин. Желаю приятного отдыха. А мне нужно работать.

— Ты забыла под лестницей шарф, — говорит он, доставая из кармана мой зеленый кашемировый шарфик, который я безуспешно искала две недели. Я, молча, вырываю шарфик из его рук и кидаю на пассажирское сиденье. Он наклоняется и засовывает визитку в карман моей куртки.

— Это адрес. На случай, если ты передумаешь.

«Питер Бролин, юрист» — читаю я на визитке, когда вечером достаю ее из кармана. А на оборотной стороне вижу его размашистый подчерк: «Вилла № 6». Ну уж нет, говорю я себе. Нет, и еще раз нет. С чувством мрачного удовлетворения я рву визитку на мелкие клочки.

В воскресенье, когда мы со Сьюзан пьем пиво, пока Тедди с приятелями играют в бильярд, она осторожно спрашивает:

— Это, конечно, не мое дело, но, кажется, у тебя что-то с тем парнем на порше?

— Ничего у меня с тем парнем, — с нажимом на слове «ничего» отвечаю я.

— Ну да. Богатенький женатик. Разве что пару раз перепихнуться. А так никаких шансов, — она искоса взглядывает на меня. Я залпом пью пиво.

Сьюзан права. Да, собственно, я и без нее это знаю. У меня с Бролином ничего общего, абсолютно ничего, ну а улетный секс — химия в чистом виде. Пара перепихонов, ощущение новизны партнера исчезает — и тупик. Это не стоит такого унижения — принять его небрежное предложение снять меня на уик-энд будто проститутку. Решение принято и обжалованию не подлежит, как говорят юристы, ха-ха.

Душевное равновесие возвращается ко мне и не покидает в понедельник, вторник и среду. В четверг мне попадается на глаза зеленый кашемировый шарф, и, взяв его в руки, я ощущаю знакомый аромат одеколона. Мне вдруг мучительно хочется закрыть глаза и зарыться в шарфик лицом. Но вместо этого я решительным жестом бросаю его в корзину грязного белья.

Вечером у меня свидание с Ником, и вот тут я впервые в жизни узнаю, как это мерзко — спать с одним мужчиной, представляя себе другого. Симптомы слишком серьезные, чтобы не обращать внимания, и они еще раз убеждают меня в правильности принятого решения.

Всякий раз, когда я начинаю относиться к мужчине серьезно, это плохо заканчивается. Достаточно вспомнить Артура — после разрыва я год рыдала по ночам. Ну а с Бролином неприятности начались с самого начала — в прошлый раз я потеряла из-за него работу, в этот раз могу потерять Ника, а он мне вполне подходит. Молчаливый и надежный, в отличие от какого-нибудь юриста. И в постели у нас тоже все было хорошо. До сих пор.

В пятницу я такая дерганная, что это замечает даже мама.

— Салли, от тебя просто брыжжет электричеством. Вы, что, с Ником поссорились?

— Нет, мама, все в порядке.

— Тогда перестань, пожалуйста, метаться по дому как угорелая.

Чтобы успокоится, я начинаю строить планы на уик-энд. Ник в выходные работает, и, честно говоря, мне сейчас не хочется его видеть. Я решаю съездить в город, сходить в кино, купить себе что-нибудь — в конце концов, я столько лет не позволяла себе ничего лишнего.

Субботнее утро начинается как обычно. Визит к миссис Филипс, посещение писателя, туристы на 3-ей вилле. И все. Никакой виллы № 6.

Я возвращаюсь домой и начинаю собираться в город. Темно-синие джинсы, мой любимый изумрудный свитер крупной вязки с треугольным вырезом. Окидываю взглядом свое отражение в зеркале: не последнего размера задница, выступающий животик, маленькая грудь. Моя когда-то короткая стрижка отросла ниже плеч, и волосы завиваются кольцами. Можно собрать их на затылке или завязать хвост. Я выбираю первое и одним привычным жестом закрепляю их на затылке с помощью карандаша — как всегда поблизости не оказывается ни одной заколки. Еще раз оглядываю себя в зеркале: я себе нравлюсь такая, какая есть, а если кто-то предпочитает секс-бомб, туда ему и дорога. Но, все же, чего-то не хватает — маленького завершающего штриха. Я достаю из шкафа зеленый кашемировый шарф и обматываю вокруг шеи. Шарф свежевыстиранный и пахнет свежестью и стиральным порошком. Да, то, что надо.

Я завожу свой старенький форд и вперед — к свободе и отдыху!

Через пару минут начинается кошмар — меня преследует исчезнувший было запах одеколона. Я, как могу, убеждаю себя в том, что это обонятельные галлюцинации и опускаю передние стекла, чтобы проветрить.

Запах одеколона не мог так глубоко въесться, если только… Стоп! Если бы шарф остался под лестницей, Сьюзан, убираясь после приема, нашла бы его и отдала мне в следующую субботу — и она и миссис Филипс прекрасно знают, чей это шарф — я часто его ношу. Значит, шарфа там не было, а это значит… что он увез его с собой! Две недели шарф пролежал среди его вещей, вот почему он так сильно пахнет одеколоном. Что это означает, когда мужчина сначала увозит твой шарф, а потом возвращает его тебе? Он не просто не забыл его взять, когда ехал сюда в прошлую субботу, он держал его в кармане, при себе. И на кухне он оказался совсем не случайно, спрашивал Сьюзан… Он приехал в ту субботу из-за меня!

Улыбаясь как пришибленная, я свернула на дорогу, ведущую к виллам. Номер 6, шестая, ага, вот она. Серебристо-черного порше во дворе не видно, но ворота оказались не заперты.

На пороге, подняв руку к звонку, я вдруг поняла, какая я дура. Мужики еще не на такое способны ради хорошего траха. Что может быть для них важнее собственного удовольствия?! Я опустила руку и тихо повернулась, чтобы уйти.

Бролин стоял за моей спиной. На губах играла довольная улыбка.

— Умница, — сказал он, и, распахнув передо мной дверь, добавил, — Добро пожаловать!

Я осторожно вошла, остро ощущая застрявший в горле комок. Что дальше? Мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Может, приготовишь что-нибудь поесть, пока я приму душ? Жутко проголодался в дороге. Я не уверен, но, кажется, кухня где-то направо.

Он исчез в пролете лестницы на второй этаж, а я осталась стоять внизу. Эта вилла сильно отличалась от того, что я видела у миссис Филипс. Пол был не деревянный, а плиточный, из-за чего каждый шаг отдавался гулким эхом. Стены светлые, в отличие от обитых деревянными панелями перегородок миссис Филипс. Мебель, стены, потолок — все оформлено в стиле техно-минимализма, который приятно смягчали расставленные тут и там растения.

У меня еще есть шанс исчезнуть, пока он наверху. А, впрочем, раз уж я оказалась здесь…

Я нашла кухню. В отличие от холла, она была оформлена в темных тонах. Черный с серебром — совсем как его порше. Вот только холодильник был практически пуст — похоже, тут давно никто не останавливался. Покопавшись, я нашла яйца, подувядшую зелень и кое-что из приправ.

— Кроме яиц и зелени в холодильнике ничего не было. Так что это омлет, — я поставила перед ним тарелку и стакан минералки.

— Спасибо. А ты? — спросил он, заметив, что я не поставила тарелку для себя.

— Там было всего два яйца. К тому же я не голодна. Выпью кофе.

— В следующий раз тебе придется позаботиться о продуктах, — сказал он, принимаясь за омлет.

Я чуть не выронила кофе. Так, Салли, спокойно, не нужно делать резких движений. Я повернулась к нему, поставила чашку на стол и села.

— А знаешь, Пипс, ты не совсем потеряна для кулинарии, — он улыбнулся, и я, неожиданно для себя тоже улыбнулась в ответ. — Я был почти уверен, что ты не придешь.

— Я была абсолютно уверенна, что не приду.

— И что изменилось потом?

— Потом мне стало интересно, приехал ли ты.

— Хотела незаметно проверить и улизнуть?

— Да.

И я, и он, оба вдруг одновременно расхохотались. Нервное напряжение спало. Пока все шло не так плохо, как я опасалась. Мы были достаточно откровенны. Почти. И он вел себя вполне сносно.

Омлет был съеден. Я убрала тарелку и стакан в мойку, затылком чувствуя, что он встал и внимательно смотрит на меня. Очень медленно я заставила себя повернуться и поднять на него глаза. Наши взгляды встретились и по коже предательски побежали мурашки. Он взял меня за руку.

— Ну что, Пипс, пойдем наверх?

Я боялась, что будет хуже, чем в прошлый раз, но ошиблась. Было по-другому, при свете дня, медленнее, нежнее, но так же хорошо. Сказочно хорошо.

Когда я проснулась, моим первым ощущением был неприятный холодок — недаром я не люблю шелковые простыни. Рядом на животе спал он, такой теплый и красивый, и его крупная, породистая рука лежала совсем близко от меня. Я подумала, глядя на эту красивую чувственную руку, что знала, с первого взгляда знала, что она будет виртуозно играть на моем теле, превращая его в тающий воск. А ведь я ни разу не назвала его по имени, даже мысленно. Как там было написано на визитке? Питер, с нежностью прошептала я, погладив его руку. Пальцы нащупали узкую металлическую полоску — обручальное кольцо. И мир сразу изменился. До меня вдруг дошло, что я влюблена в него, без пяти минут люблю до безумия, что все очень серьезно, даже серьезнее, чем было с Артуром, и если чуть позже он меня бросит, я не просто буду мучиться, нет, он разобьет мне сердце раз и навсегда, и это будет конец. Инстинкт самосохранения подсказывал, что нужно упредить удар, уйти самой, сейчас, пока еще не так больно. Я тихо выскользнула из постели, нашла трусики, джинсы, свитер и кашемировый шарф. Крадучись, с туфлями в руке, вышла из дома, обулась, пересекла двор и за воротами увидела свой форд. Оказывается, я бросила машину открытой, с сумкой на водительском сиденье, но, слава богу, все было на месте.

Так, в ночь на воскресенье, я позорно спаслась бегством в город. Там я провела тягучий, бессмысленный день, с тяжелым сердцем шатаясь по улицам и магазинам, не смогла досидеть до конца сеанса в кинотеатре, потому что фильм оказался любовной мелодрамой, и вернулась домой в понедельник.

Мама, увидев меня, сказала:

— Милая, я знаю всего один вид отдыха, после которого темные круги под глазами становятся еще больше, чем были, но, учитывая, что выходные ты провела без Ника… Тебе уже тридцать два, Салли. Не тот возраст, когда можно разбрасываться подходящим парнем.

Всю неделю я пыталась встать на четыре лапы, как побитая собака. Утешением мне служила мысль, что потом было бы больнее, что я проявила силу воли, и даже, в кои-то веки, здравомыслие. Но все мои усилия чуть не пошли прахом в пятницу вечером, когда, разбирая завтрашние заказы, я увидела среди них виллу № 6. Это нечестно! Это удар ниже пояса.

Я выловила Гедеона и спросила, не хочет ли он отвезти завтра заказы на виллы. Нет, не хочет, они с Энн собираются в город за покупками. Может, Джонатан или Билл съездят? Оба насупились и заявили, что у них другие планы. Френни предложила поехать, если нужно, и я поблагодарила ее от всей души, пообещав вместо нее поработать на ферме.

Я сдержала свое обещание. Рано встала, с утра занялась счетами, а чуть позже вышла во двор, проверить, не забыл ли Джонатан поставить трактор под навес. Я увидела, как подъехал фургон Френни, и помахала ей рукой, но когда из фургона вылезла высокая мужская фигура, не поверила своим глазам.

Он был зол, я видела это по походке и глазам, превратившимся в щелочки. И когда Питер Бролин подошел ко мне, то сказал, отрывисто и хлестко роняя слова:

— Я не знал, Пипс, что ты такая трусиха.

— Теперь знаешь, — я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной.

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему ты набрасываешься на меня со щеткой? Почему сбегаешь среди ночи? Тебе не кажется, что я заслуживаю хоть какого-то объяснения? Что твои поступки оставляют впечатление, мягко говоря, неадекватности?

— Вот видишь, у тебя уже есть объяснение. Все потому, что я чокнутая трусиха.

— Пипс, не выводи меня.

— Мистер Бролин, возвращайтесь домой, к жене. Так будет лучше для всех.

— Фу, как вульгарно, — он смеется. — Значит, все это для того, чтобы построить из себя маленькую ханжу.

— Я не ханжа. И плевать хотела на ваше с женой семейное благополучие. Я — трусиха, и боюсь той боли, которую вы с ней можете мне причинить. Понятно?! Удовлетворен объяснением? А теперь убирайся отсюда, Питер Бролин, я не могу и не хочу с тобой больше встречаться!

— О-ля-ля! Ясно. А теперь ты послушай меня, Пипс, — он хватает меня за плечи и сильно встряхивает, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я не знаю, кто тебя так покалечил, что ты скукожилась как улитка, но сейчас у тебя есть ровно пять минут до того, как я уеду, чтобы решить, что ты будешь делать. Можешь продолжать бояться и дальше, а можешь рискнуть и на какое-то время получить то, что хочешь.

Он отходит на несколько шагов и на полном серьезе засекает время на роллексе.

Я стою, широко раскрыв глаза, и пытаюсь взглянуть на происходящее с другой стороны. Я люблю его, ему хорошо со мной — когда еще выпадет такое совпадение? Мне уже тридцать два. И даже если он рано или поздно бросит меня, я буду счастлива эти несколько недель, месяцев, может быть лет.

Я подхожу к нему.

— Решила?

— Да.

— И что?

— Я хочу рискнуть.

Улыбка трогает его губы.

— Умница. А теперь поехали в кровать, наверстывать упущенное время.

Год и два месяца спустя…

— Боже, Пипс, это что — последний писк моды? — говорит он, целуя меня сзади в шею, там, где начинают расти волосы и замечая в моей шевелюре карандаш.

— Ну да, что-то вроде этого, — я смеюсь, глядя на отражение в зеркале его большого сильного тела, обернутого вокруг бедер полотенцем. Еще одним полотенцем он вытирает голову.

— Киска, тогда придется подарить тебе новый карандаш. Этот ты уже весь обгрызла.

Я замираю.

— Как ты меня назвал?

— Киска, — повторяет он, натягивая футболку.

— Еще раз назовешь меня киской — убью, — я произношу это спокойно, разделяя слова, чтобы он понял.

— А что? Тебе не нравится? — он небрежно пожимает плечами, оправляя футболку.

— Запомните, мистер Бролин, все ваши киски, мышки, зайчики остались в городе. Не нужно привозить их с собой.

Я откидываю с его лба влажные пряди, приподнявшись на цыпочки, целую в кончик носа.

— Ну все. Я поехала.

Дома, за ужином, мама швыряет мне тарелку так, словно это самый настоящий летающий объект. Она не выносит Питера, совершенно справедливо полагая, что это из-за него у меня ничего не вышло с Ником. Поэтому, уже год как уик-энды превратились в семейную проблему. Я успеваю поймать тарелку, когда она балансирует на самом краю стола.

Рабочая неделя летит быстро. В четверг раздается звонок.

— Бролин, только не говори, что ты соскучился.

— Нет, … то есть да.

— Оговорка по Фрейду, — смеюсь я.

— Глупости, Пипс, я звоню сказать, что в эти выходные буду занят. Может, сходишь куда-нибудь со Сьюзан?

— Не бойся, я найду, чем себя занять.

— Эй, смотри не переусердствуй.

— Ладно, пока.

В субботу я приглашаю Сьюзан выпить пива и сыграть в боулинг.

— Как у тебя дела с твоим законником?

— В прошлое воскресенье он назвал меня киской.

— И? Что это значит?

— Это означает начало конца.

Сьюзан сочувственно кивает.

— Я тебя предупреждала.

Я смеюсь.

— Спасибо, только я все сделала с точностью наоборот.

В следующую субботу я по обыкновению заканчиваю апельсиновый завоз на вилле № 6. Билл, помогавший мне, возвращается на фургоне на ферму, а я остаюсь ждать Питера. Первые уик-энды он появлялся рано, но теперь все чаще опаздывает. Чтобы чем-нибудь занять себя, я выжимаю фреш.

Когда он появляется на пороге, то по привычке застывает на несколько мгновений, прислонившись к дверному косяку.

— Как дела у заводного апельсина?

— Хорошо, как видишь, — отвечаю я.

Питер подходит и, приподняв меня, сажает на кухонный стол.

— Привет, — говорит он, целуя ямочку между ключицами.

— Привет, — выдыхаю я где-то у его виска.

Языком он игриво принимается рисовать узоры у меня за ухом.

— Щекотно, — шепчу я, крепко обнимая его.

Он здесь, рядом. Я зарываюсь носом в его шею. Как бы мне хотелось, чтобы это продлилось чуть дольше — его тепло, его запах, его объятия.

— Бролин, как ты отнесешься к тому, что мне придется уехать на несколько месяцев? — спрашиваю я, когда на закате мы лежим на диком океанском пляже.

— Куда? — спрашивает он, не открывая глаз. — И надолго?

— Я еще точно не знаю. Около восьми месяцев, может быть, дольше.

— Тебе обязательно нужно ехать?

— Ну, в общем, да, эта поездка очень важна для меня.

— С чего вдруг?

— Это что-то вроде стажировки. Я тебе потом расскажу подробней.

— Стажировка по апельсинам, — он открывает глаза и театрально закатывает их вверх.

Я толкаю его локтем под ребра.

— Не смейся, апельсины не менее важны, чем твои юридические бумажонки.

В одно мгновение он оказывается сверху, прижимая меня к песку своим телом.

— Так, мисс Пипс, я не ошибаюсь, кажется, вы только что неуважительно отозвались о моей работе?

— Значит, это я неуважительно отозвалась о твоей работе?!

— Да, вы, я всего лишь сказал «стажировка по апельсинам».

— Ты сказал это неуважительным тоном.

— Это лишь ваша субъективная оценка. Суд не примет подобный аргумент во внимание.

— О, так мы будем разрешать наши разногласия в суде?

— Хм, думаю, мы можем прийти к досудебному согласию… на определенных условиях…

В воскресенье вечером, собирая вещи, он спрашивает:

— И скоро эта твоя поездка?

— В следующем месяце. Ты так и не сказал, что об этом думаешь.

Он пожимает плечами.

— А что я должен думать? Ты сказала, это важно для тебя.

Но все происходит намного быстрее. В среду днем я вдруг чувствую острую боль в низу живота.

— Френни, Френни, звони врачу! Скорее, — кричу я, хватаясь за низковисящие апельсиновые ветки.

— Ну как ты, дорогая? Снова с нами? — ласково произносит Сьюзан со стула для посетителей.

— Как видишь, Сьюзан.

— Что говорят врачи?

— Что они могут сказать… Мне тридцать три. Первый аборт в девятнадцать. Естественно, вероятность выкидыша была высока. И понадобится дополнительный курс лечения, перед тем, как попытаться снова.

— Он знает?

— Боже… Сьюзан, какой сегодня день?

— Пятница. Не вздумай вставать, тебе вредно.

— Дай, пожалуйста, мой телефон. Вон он, на подоконнике.

— Сейчас, сейчас. Если хочешь, я ему позвоню.

— Не нужно, я сама поговорю с ним. Потом. Спасибо.

Я делаю глубокий вдох.

— Привет!

— О, привет! Как дела? — судя по тону и «фоновым» шумам, он не один.

— Можешь говорить?

— Скорее нет, чем да. Я слушаю.

— Помнишь, я говорила тебе про стажировку?

— Да, разумеется.

— Так вот, сроки неожиданно сдвинулись, и я улетаю уже сегодня.

— Значит, пассажирские авиаперевозки. И в каком направлении?

— Веллингтон, Новая Зеландия. Извини, я спешу, так что не могу долго говорить.

— Ладно, до встречи. И держи меня в курсе, окей?

— Окей, целую.

— Да, я тоже. Удачи!

Три месяца спустя…

— Знаешь, я тут в очередной раз задумался, что такого важного могут знать в Новой Зеландии об апельсинах?

— Привет.

— Нет, я серьезно. Столько времени говорить об апельсинах, видеть апельсины, питаться апельсинами. Ты там еще не порыжела?

— Питер…

— Чем занимаешься?

— Сейчас как раз пытаюсь немного отдохнуть.

— Принимаешь апельсиновую ванну?

— Нет. А ты чем занят?

— Утром играл в гольф с судьей, потом обед у прокурора, вечерняя пробежка, и вот, решил тебе позвонить.

— Спасибо, что вспомнил.

— Пипс, мне почему-то не нравится твой голос.

— Я… просто устала.

— Ты просто устала или просто плачешь?

— Я устала.

— Так. Скажи-ка мне название твоего отеля, я прилечу в следующие выходные.

Мне приходится сконцентрироваться и взять себя в руки.

— Глупости, Питер, я устала и немного простудилась. К тому же, через пару недель я буду дома.

— Через пару недель? Звучит уже лучше. Но все равно, передай новозеландцам, я предъявлю им иск за нарушение трудового законодательства и причинение вреда здоровью.

— Питер, в твоем случае юрист — это диагноз, — я заставляю себя рассмеяться.

Через неделю меня выписывают. Джон и Френни забирают меня на фургоне. Дома мама устраивает торжественный ужин. Приглашены Френни, Джон, Энн, Билл, Джонатан, Сьюзан, Тедди, и даже Ник приходит. Я изрядно смущена таким приемом, но все свои, на столе появляется пиво, и скоро всей компанией мы единогласно признаем, что вечер удался.

Утром я звоню Питеру. Если честно, сейчас я могу думать только о нем. «Приеду вечером», — говорит он, хотя на дворе четверг. Я нервничаю, потому что впервые мы не видимся так долго, потому что я очень похудела за это время, а главное, потому что теперь мне нужно будет соврать ему в глаза, а это не то же самое, что по телефону.

Он появляется на пороге, и сердце ухает куда-то вниз. Взгляд внимательно обегает меня с ног до головы. Этот привычный еще с нашей первой встречи осмотр сегодня затягивается дольше обычного. Ничего не говоря, он хватает меня и тащит в постель.

Видимо, я переоценила свои возможности, и после случившегося еще не готова к такому животному сексу. У меня вырывается несколько болезненных стонов, но, в пылу страсти, он принимает их за стоны удовольствия.

Поскольку мы не раздевались, первое, что он делает, поднявшись с постели, это стаскивает галстук.

— Ну, как тебе Новая Зеландия?

— Вполне ничего.

— Как погода? — он наливает себе мартини.

— Нормально. Когда мы вылетали, было солнечно.

— Да? А когда я прилетал, шел дождь.

— Ты ездил по делам? — я пытаюсь сохранить невозмутимый вид.

— Где ты была все это время?

— То, что ты меня не нашел, еще не означает, что меня там не было. Я жила не в отеле.

— Ты права. То, что я тебя не нашел, еще ничего не означает. Но то, что Пограничная служба не нашла тебя среди пересекавших границу на всех видах транспорта, означает, что ты врешь.

Я молчу.

— Где ты была? — он неумолим.

— Ладно. У меня были проблемы со здоровьем, и я проходила курс лечения.

— Насколько серьезные проблемы?

— Сейчас уже все хорошо.

— Что у тебя было?

— Я не хочу это обсуждать.

— Что у тебя было? — он повышает голос.

— Выкидыш, — тихо отвечаю я.

— Что?

— Выкидыш, — повторяю я чуть громче и получаю удар наотмашь по лицу.

— Это тебе за доверие.

Несколько мгновений, чувствуя, как начинает гореть пол-лица, и мучительно пытаясь не расплакаться, я наблюдаю, как он мечется по комнате.

Потом он хлопает дверью, я слышу быстрый топот на лестнице, шаги в холле, бешено хлопает входная дверь, и секунду спустя раздается громкий визг колес.

— Так он ничего не знал?

— Нет.

От потрясения Сьюзан не сразу находит стул на собственной кухне.

— Салли, ты больная. На всю голову.

— Сьюзан, мне и так хреново.

— Да уж, не сомневаюсь. Это надо же было до такого додуматься! И что он?

— Сел в порше и уехал. Уже больше недели ничего.

В субботу я привожу на виллу № 6 двойной заказ — шумная компания туристов из Мельбурна на весь уик-энд. Это больше не наша вилла. Ощущение такое, будто на моих глазах осквернили дорогое мне мертвое тело. На обратном пути я вытираю слезы, мешающие следить за дорогой. Все кончено.

Часть третья

Кажется, в аду семь кругов. Семь кругов — семь дней недели. Потом все начинается сначала. Но где-то в глубине души я чувствую странное, болезненное облегчение — то, чего я боялась, уже случилось, и теперь мне нечего боятся. Я плыву по течению день за днем, и река жизни выносит меня на новый поворот.

За время, что я лежала в больнице, Энн с Гедеоном поженились. Теперь они собрались перебираться на запад, в его родные места. Энн хочет продать свою долю в ферме, и, поразмыслив, я принимаю решение. Денег, что у меня есть, не хватит, чтобы купить даже маленькую ферму, но долю в ферме я вполне осилю. Ферма принадлежит Джону, Френни, Энн, Джонатану и Биллу, значит, если я выкуплю долю Энн, то стану владелицей 1/5 части. Я говорю об этом с Кемпбеллами, и по скупой улыбке Френни, понимаю, что и для них это наилучший выход.

— Дорогая, ты могла бы жить здесь, если захочешь. Энн уезжает, так что места предостаточно. И потом, теперь это и твоя собственность.

Таким образом, в тридцать три года я становлюсь Салли Пипс, совладелицей апельсиновой фермы.

Я переезжаю на ферму, оставляя в распоряжении родителей арендованный коттедж. В последнее время мне все труднее находить общий язык с матерью, я уж не говорю про отца. После инсульта он преисполнился по отношению ко мне какого-то боязливого подобострастия. Я стараюсь быть с ним милой изо всех сил, но надолго меня не хватает, слишком хорошо помню, как он орал на меня и выгонял из дому, когда был здоров и не всегда трезв. Пока в моей жизни был Питер, я отвлекалась от домашней обстановки, думая о нем. Но теперь переезд стал лучшим выходом и для них, и для меня.

Я впрягаюсь в работу с новыми силами и нездоровым энтузиазмом. Просиживаю вечера в интернете в поисках новых клиентов и поставщиков, выискиваю информацию о новых технологиях апельсиновыращивания. Один раз, в разделе новостей я натыкаюсь на сообщение: «Новым окружным прокурором назначен Питер Бенджамин Бролин. Мистеру Бролину 35 лет, выпускник юридического факультета Гарвардского университета, до недавнего времени он являлся полноправным партнером «Мерил Лойерз», ведущей дела крупнейших компаний на восточном побережье, но затем быстро сделал карьеру на государственной службе. Вновь назначенный прокурор уже подтвердил…» Я закрыла ссылку.

Полгода спустя…

С отъездом Гедеона и Энн мы лишились двух работников, но предпочли справляться собственными силами. Билл занялся транспортировкой, а я подхватила на себя обязанности Энн. Однако, когда Билл заявил, что подыскал себе работу в Сиднее и хочет уехать, стало очевидно, что вчетвером нам не справиться. Биллу только исполнилось восемнадцать, он горел желанием посмотреть жизнь, и Джон и Френни не стали его удерживать. Я разместила вакансию на сайте, а также дала объявления в близлежащих городах.

Найти водителя оказалось нелегко. Первый претендент оказался юнцом в драных грязных джинсах и с серьгами в ушах. От него распространялся ощутимый душок марихуаны, и мы с Френни, переглянувшись, отправили его подальше. Вторым был старик-абориген, у которого так тряслись руки, что я не доверила бы ему стакан, не говоря уже о фургоне. Третьим и четвертым стали парочка геев, желавших уединиться на лоне природы, так что, когда пятым оказался мужчина без сережек в ушах и с не трясущимися руками, он был принят единогласно. Так на ферме появился Дэниэл Симен.

В свой первый выходной он подошел ко мне.

— Салли, не подскажешь, чем тут у вас можно заняться на отдыхе?

— В двадцати милях южнее есть туристический комплекс. Боулинг, биллиард, вполне приличный бар. Можно, конечно, и в город съездить, если есть желание.

— Как насчет того, чтобы выпить по стаканчику? Я тут новичок, не хотелось бы напиваться в одиночку.

— Ладно, я не против.

— Ну, рассказывай, раз уж ты взялась быть моим гидом.

— Да нечего особенно рассказывать. Через пару недель сам все тут будешь знать не хуже меня. Рассказывай лучше ты.

— Хорошо, я к твоим услугам. Что рассказывать?

— Ну, например, что привело тебя в нашу глушь?

— В общем и целом, желание попробовать. Можно сказать, что я вольноопределяющийся искатель приключений.

— А можно спросить, сколько тебе лет?

Симен смеется:

— У тебя, что, анкета с вопросами на коленях?

— Нет, но должна же я знать, кого наняла… и с кем пью пиво.

— Окей, мне двадцать семь. Теперь твоя очередь.

— Что «моя очередь»?

— Рассказывать, как ты здесь очутилась.

— Ну, я давно искала местечко вроде этого. Можно сказать, это место моей мечты.

— Тебе повезло.

— В общем, да. Не каждый находит то, что ищет.

— Не каждый знает, что искать.

— Вольноопределяющийся искатель приключений, да вы к тому же и философ.

— Дэниэл, можно просто Дэниэл. Кстати, будет короче.

Я смеюсь.

— Может, сыграем партию в биллиард?

— Нет, я больше по боулингу.

— Окей, ничего не имею против боулинга.

В следующую субботу я знакомлю его со Сьюзан и Тедом.

— Откуда он взялся? — спрашивает Сью, когда мы остаемся одни за столиком.

— Из Дарвина. Путешествовал по стране автостопом.

— Темная лошадка.

— Ты так говоришь, будто я собираюсь его объезжать.

— А что, нет?

— Не знаю.

— Так с мистером юристом покончено окончательно?

— Сьюзан, не наступай мне на больную мозоль.

— Ты ведь даже не пыталась с ним помириться.

— Господи, Сью… Мы с разных планет. Он — с Юпитера, я — с Плутона. Плутон — это такая маленькая планета на задворках солнечной системы. Даже орбита у нее кривая и лежит совсем в другой плоскости.

— Просто, мне кажется, он отреагировал тогда, как человек, которому не безразлично, что с тобой будет.

— Сьюзан, не надо… уже минимум полгода, как ему это безразлично.

Сьюзан осторожно поглядывает на меня.

— Вообще-то, он звонил мне. Хотел узнать, все ли у тебя в порядке со здоровьем. Это было около четырех месяцев назад.

— Ну, спасибо, подруга! И почему же ты мне не сказала четыре месяца назад?

— Прости. Я не хотела вмешиваться.

— Да?! А сейчас вмешалась! — я перехожу на крик, посетители бара дружно поворачиваются и пялятся на нас. Впрочем, недолго, потому что я пулей вылетаю оттуда.

Я убегаю на пляж, чтобы вдоволь заняться самокопанием и пожалеть себя. Честно говоря, мое с Питером расставание я засунула в самый дальний ящик сознания, в расчете на то, что разберусь с этим когда-нибудь потом, когда буду в состоянии думать спокойно. Но думать спокойно и оценивать свои поступки у меня не получается.

Год назад, когда я отправила в мусорную корзину начатую упаковку противозачаточных таблеток, я знала, чего хочу. Я хотела быть матерью.

Если бы у меня был хоть какой-то шанс тогда, в девянадцать, я бы оставила ребенка. Но у меня была комната на троих в студенческом общежитии, счета за обучение — родители мне не помогали, вечерняя работа официантки, после которой мне с трудом удавалось сфокусировать взгляд на преподавателе, и Артур, двадцатипятилетний перспективный программист, не готовый пожертвовать своей свободой. До сих пор принятое тогда решение отзывается во мне эхом мучительных сожалений. А потом… потом всегда было что-то не так — не те мужчины, не то время, не те планы. Возможно, из чувства вины перед первым, так и не появившимся на свет, я хотела, чтобы у моего ребенка было все: нормальная семья, красивый дом, чтобы я могла дать ему то, что он пожелает. Я все откладывала, все ждала, когда будет подходящий момент. Потом случился мамин ночной звонок, и мои планы превратились в больничные счета.

Год назад я впервые не просто захотела ребенка, я захотела его именно от Питера. Я чувствовала, что нам не так много отпущено, и хотела материального, живого подтверждения нашей связи, хотела не просто ребенка, а ребенка от любимого мужчины.

Ну а наши с Питером отношения… Он с самого начала ничего мне не обещал, кроме секса по выходным. Причем, далеко не каждым выходным. Нет, я была с ним счастлива, но как он относился ко мне? Не знаю. Он назвал меня киской, как любую из своих случайных девушек, а их у него было немало, уж в этом сомневаться не приходится. Он съездил мне по физиономии, когда узнал, что я была беременна. В этот момент, Сьюзан права, он точно не был безразличным. Вполне возможно, испугался, что я собиралась устроить скандал его жене, подать в суд, требовать денег и еще непонятно чего — для него это нормально, он среди этого живет, зарабатывает на этом.

Зачем он позвонил Сьюзан через два месяца? Со мной он говорить не хотел, это точно. А значит, не собирался мириться. Совесть, что ли, взыграла, или страх покоя не давал?

Не знаю! Не знаю! Знаю одно — когда я думаю об этом — мне плохо, а это значит, я не должна оглядываться назад. Нужно двигаться, жить дальше!

Утром я звоню Сьюзан.

— Прости, что вчера кричала на тебя.

— Это ты прости. Я не была уверенна, что поступаю правильно, но хотела помочь. Ты патологически выбираешь не тех мужиков, и у меня уже нет сил спокойно смотреть на это.

— Увы! — вздыхаю я. — Наверное, этот талант достался мне от матери. Но, в конце концов, в жизни есть вещи более важные, чем мужики.

— Не спорю, но все эти вещи так или иначе связаны с мужчинами, имей в виду.

— Окей, ты положила меня на обе лопатки, — смеюсь я, — А ведь я как раз хотела сказать, что дружба — одна из таких вещей.

Это непросто — найти подходящего мужчину. Не для перепихона. Найти отца своего будущего ребенка. Думать, что, если он будет похож на родителя или унаследует его черты характера? После нескольких поисковых попыток по округе, я прибегла к информационным технологиям. Но интернет мне не помог — более того, у меня сложилось впечатление, что там, в основном, знакомятся иммигранты или психи: два русских, три китайца, один индус, тип, на каждое сообщение отвечавший длинными идиотскими стихами, и сорокадевятилетний фермер, с которым я познакомилась на форуме по апельсинам. Правда, вскоре выяснилось, что кроме апельсинов, говорить и думать он ни о чем больше не в состоянии.

И тогда я спустилась с интернета на землю и увидела, что перед самым моим носом загружает фургон вполне подходящий экземпляр — Дэниэл Симен — симпатичный, нормального роста, и насколько я успела узнать, с нормальными мозгами.

В отличие от Артура, которому я сказала, когда уже было поздно, и Питера, которому вообще ничего говорить не собиралась, с Дэниэлом я решила выяснить все заранее.

— Подожди, Салли, я не уверен, что правильно тебя понял. Ты хочешь что?

— Я хочу ребенка. Если, конечно, у тебя в семье не было ненормальных и не страдали наследственными болезнями.

— Вроде бы нет. Хотя, не уверен. После твоего заявления, я ни в чем не уверен.

— Отнесись к этому проще. Представь, что ты станешь донором. Никаких обязательств. Все, что произойдет после — исключительно моя забота.

— Да, но… Можно задать тебе личный вопрос?

— Я слушаю.

— Ты не думала о том, чтобы завести ребенка обычным путем?

— Ну почему, думала и даже пробовала. Но сейчас у меня нет возможности проходить все это снова. Мне тридцать четыре, и время играет не на моей стороне. Так что я решила опустить формальности и перейти к сути. Что скажешь?

— Знаешь, я ни разу не был донором, и уж, тем более, не получал таких предложений. Ты не против, если я немного подумаю?

— Да, конечно.

Два дня спустя Дэниэл подходит ко мне.

— И?

— В принципе, я не против. Не уверен, но, я бы, может быть, даже захотел когда-нибудь общаться с ребенком.

— Я уже сказала, что беру все, связанное с ребенком на себя, но буду очень рада, если ты будешь интересоваться им.

— Тогда, давай, не будем называть это донорством. Пусть это будет дружеская услуга, окей?

— Окей. На следующей неделе я еще раз пройду обследование. И… ты не против, если я попрошу тебя сделать то же самое?

— Без проблем. Только, извини, я сейчас на мели.

— Без проблем. Я — заинтересованная сторона, я плачу.

Я поставила перед собой цель и уверенно шла к ней. Результаты обследования были благоприятными, и я с Дэниэлом сполна использовала эту возможность. Но, как это часто бывает, чрезмерная зацикленность на чем-нибудь приводит к обратному результату. Два месяца спустя тест на беременность все еще показывал «минус одну попытку».

Но я не сдавалась. В субботу мы с Дэниэлом решили устроить пикник на пляже. Я привезла его в свой любимый укромный уголок, не посещаемый туристами, в самое подходящее время — на закате. Дэниэл забрал все необходимое для барбекю, а я захватила из багажника подстилки и полотенца.

Серебристо-черный порше вырос в поле зрения совершенно неожиданно за изгибом песчаной косы. Машина стояла практически у самой воды, на капоте виднелась человеческая фигура.

— Эй, я здесь! — Дэниэл помахал рукой, привлекая мое внимание, — Ты идешь?

Я уложила подстилки и полотенца на песок.

— Сейчас вернусь! Я ненадолго!

Мне слишком сильно хотелось увидеть его. Если, конечно, это он. Хотя я не знала в округе ни одного другого серебристо-черного порше. Впрочем, мои сомнения рассеялись очень быстро. На фоне океанского заката Питер Бролин сидел на капоте своего авто и небрежным движением руки пускал блинчики по воде. В глаза бросались непривычная, минимум двухдневная, щетина на щеках и мятая, несвежая рубашка. Таким я его еще не видела.

Я подошла совсем близко, запоздало обдумывая, что сказать, но ограничилась простым «привет». Он повернул голову, и почему-то совсем не удивился.

— О-ля-ля, Пипс, вечно ты появляешься и исчезаешь не вовремя, — по голосу я поняла, что он пьян, причем сильно. — Хотя, это даже забавно, что ты здесь.

— Что такого забавного?

— Так, ерунда, — он неопределенно махнул рукой и сделал неловкую попытку подвинуться. — Садись, Пипс, поболтаем.

Я присела рядом на капоте.

— Как дела? — одновременно начали оба. Он расхохотался.

— Я первый спросил.

— Нормально.

— Извини, тупой вопрос. Твой парень? — он кивнул в сторону фигуры Дэниэла, появившейся из-за косы.

— Да, — коротко ответила я, не желая вдаваться в подробности.

Дэниэл остановился и взмахнул рукой. Я встала с капота.

— Прости, мне нужно идти.

— Рад был увидеться, Пипс, — невнятно донеслось мне вслед.

— Кто это? Ты его знаешь? — спросил Дэниэл, когда я подошла к нему.

— Знакомый. Он сильно перебрал, так что нужно отвезти его. Он живет на вилле, здесь неподалеку.

— Ладно, я сейчас.

— Я сама. Будет быстрее, я знаю, где это.

— Хорошо, — Дэниэл явно понял больше, чем я пыталась сказать. — Где мне тебя ждать и ждать ли?

— Отвезу его и вернусь на ферму. Устроим пикник завтра, ты не против?

— Как скажешь.

Я вернулась к порше. Бролин сидел на капоте все в той же позе, только в руке появилась почти пустая бутылка виски.

— Питер, тебе надо проспаться, — я забрала у него бутылку. — Идем, я тебя отвезу.

Его речь стала совершенно невнятной, поэтому, не тратя времени на бесполезные пререкания, я стащила его с капота и кое-как довела до пассажирской двери. С горем пополам устроив Бролина на сиденье, я повернула ключ зажигания.

На вилле № 6 горел свет. Утром, когда я завозила сюда апельсины, меня встретила какая-то молоденькая девушка в купальнике, но когда я постучала, дверь открыла уже другая, тоже не старше двадцати. Однако!

— Он в машине, вырубился. Думаю, в одиночку с ним не справиться. С другой стороны, можете оставить его там до утра, — сказала я.

— Кто? — спросила девушка, переводя взгляд с меня на порше.

— Питер.

— Какой Питер?

— Простите, сколько вас здесь?

— Четверо.

— И вы никого не теряли?

— Нет, все на месте.

— Тогда извините, я, кажется, спутала номер виллы.

Я вернулась к машине. Питер бесчувственным бревном валялся на пассажирском сиденье. Я принялась тормошить его в тщетной попытке узнать, где он остановился, но, как и следовало ожидать, ответом мне было лишь пьяное бормотание. Ладно, посмотрим, где-то должны быть ключи, а если повезет, то и адрес. Чертыхаясь, я вывернула его карманы. Что-то металлическое скатилось под кресло, неудобно изогнувшись, я нащупала рукой круглую металлическую поверхность, но это оказалась стрелянная гильза. Ничего похожего на ключ. В бардачке мне сразу попался бумажник. Ага, кредитки. Еще кредитки, визитки. Нет, на визитках не пишут домашний адрес. Может, посмотреть где-нибудь еще? Права, документы? Бортовой компьютер! Есть. Вот, Сидней, домашний адрес. Но я же не повезу его в Сидней на ночь глядя. Поищем еще. Я вновь сунула руку в бардачок и вытащила пистолет. Пистолет, гильза. И тут мне стало по-настоящему страшно.

Я трясла его, не переставая, до тех пор, пока он не открыл глаза. «Питер, что это?» «Отстань», — пробормотал он и снова закрыл их. Я взяла его за плечи и хорошенько встряхнула: «Зачем это? Ответь мне! Питер, зачем тебе пистолет?» Бессмысленно улыбаясь, плохо скоординированным жестом он ткнул пальцем в висок. «Почему?» — тихо спросила я, но тут же поняла, что мой вопрос останется без ответа — Питер снова вырубился.

Я запихнула пистолет как можно глубже обратно в бардачок и замерла, пытаясь осмыслить происходящее. Что могло заставить думать о самоубийстве Питера Бролина, человека, у которого было все, что он мог пожелать? И хотя я была далека от мысли винить в этом свою скромную персону, дать ему спустить курок не могла.

Все пять часов гонки по ночной автостраде Питер проспал. В Сиднее мне пришлось довериться его бортовому компьютеру и выбрать режим «дом». И вот теперь порше стоял перед красивым особняком викторианской эпохи. Я взглянула на монитор: три часа утра. С большим трудом я дотащила Питера до дивана в гостиной. Сняла с него обувь и устроила поудобнее, подложив под голову диванную подушку.

— Кто вы? — услышала я голос за своей спиной.

Свет я не зажигала, поскольку ночь была лунная, и в белом лунном свете, обернувшись, увидела миссис Бролин в шелковой ночной сорочке и пеньюаре.

— Доброй ночи. Ваш муж был не в состоянии вести машину, и мне пришлось сесть за руль.

— В трезвом виде он бы вряд ли кому-нибудь это позволил. Где он вас подобрал?

— На пляже. Думаю, он приехал туда, чтобы покончить с собой. Пистолет в бардачке, но, вполне возможно, в доме есть еще.

— Что ж… это был бы не самый худший выход, — она пожала плечами.

— Не самый худший выход для вас?

— Для меня, для него, для всех. Кто вы? — она окинула меня внимательным взглядом.

— Никто, — я покачала головой. — Вы не против, если я вызову такси?

— Вызывайте. Вот телефон.

Я позвонила. До приезда машины оставалось несколько минут. Я взглянула на Питера. Как давно я не видела его спящим. И, наверное, не увижу больше. Я подошла к его жене.

— Вы не допустите, чтобы он сделал глупость, не так ли?

— Я не могу ему чего-то запретить. Это его выбор. В конце концов, он несет ответственность за свои поступки.

— Так же как и вы за свои.

— Как все мы. Что у вас с моим мужем?

— Ничего, — ответила я, не погрешив против истины.

— И этому ничего еще далеко до завершения, — она посмотрела на меня с усмешкой.

— Вам нечего опасаться моего ничего. Но я не могу и не буду безучастно смотреть на то, что может произойти.

— О, не драматизируйте. Утром он протрезвеет и выкинет всю дурь из головы. Но даже если нет… Вы оказались здесь очень кстати. Мои чемоданы уже собраны, и утром я переезжаю. Можете остаться и присмотреть за ним.

— Да, пожалуй.

— В таком случае, идемте, я покажу вам комнату для гостей. Спальня сегодня еще занята.

— Минуту, мне нужно отменить такси.

Я проснулась довольно поздно по фермерским меркам — около девяти. Керолайн Бролин уже уехала — в холле не было багажа, и в доме стояла тишина. Я спустилась вниз и застала Питера там же, где оставила — на диване в гостиной. Он все еще спал. Я позвонила Дэниэлу, сказала, что до понедельника не вернусь и все объясню при встрече.

Следуя первой ясной мысли, я спустилась вниз и вытащила пистолет из бардачка. Спрятала его в комнате для гостей под кровать и принялась осматривать дом. Большой, красивый, он был полон дорогих вещей. В каждой мелочи чувствовалась дизайнерская рука. Передвинуть или переставить что-либо в нем было бы равносильно кощунству. Дом — показатель статуса даже в большей степени, чем его порше. В машине все же было что-то личное, дом же оставлял ощущение стерильности.

Питер начал подавать признаки жизни во второй половине дня. Я занималась приготовлением обеда, когда из гостиной стали доноситься звуки. Судя по ним, он пытался встать. Когда ему это удалось, он добрел до кухни. Видок у него был тот еще.

— Болит голова? — спросила я.

— М-м-м… Пойду приму душ, — мучительно щурясь, сказал он.

Пока он приводил себя в порядок, я приготовила таблетку и стакан минералки. Едва ли он захочет есть в таком состоянии.

После ванной Бролин стал выглядеть намного лучше. Он побрился и причесался. Однако, чувствовал себя почти так же хреново. Он проглотил таблетку, запил ее водой и простонал:

— Последний раз я так напивался в университете. Хотя нет, не настолько.

Чувство насмешливой нежности охватило меня. Встав за его спиной, я положила ладони ему на плечи. Я массировала его плечи сквозь ткань халата, надавливая пальцами, чувствуя теплую упругость тела.

Постепенно мышцы расслаблялись. Движения моих рук тоже становились менее энергичными, более плавными, медленно переходя от плеч к шее, от шеи — к затылку. Я зарылась пальцами в его волосы, легко нажимая, пробежала за ушами и спустилась вниз по шейным позвонкам.

— Еще, — потребовал он, откидывая назад голову.

Легкими круговыми движениями пальцев я коснулась его висков, откинула волосы, долгим нежным жестом погладила лоб.

— Ну как, лучше?

— Угу.

— Раз уж ты сам заговорил об этом, может, расскажешь, по какому поводу была попойка?

Руками я принялась расчесывать его волосы. Он закрыл глаза и явно отвечать не собирался.

— Ты, наконец-то, проиграл дело в суде, Бролин?

— Почему, наконец-то? — поинтересовался он, не открывая глаз.

— Потому что нельзя все время выигрывать. Рано или поздно случается проигрыш. Ты проиграл, а твоя жена собрала вещи, потому что для вас обоих невыносима мысль оказаться в чем-то неудачниками. Так?

— Можно сказать и так, — подумав, согласился он. — Пипс, кстати, просвети меня, а ты как здесь оказалась?

— Преимущество пьяниц в том, что они всегда могут сослаться на то, что ничего не помнят, — засмеялась я. — Это я привезла тебя сюда.

— Боже!

— Хочешь есть?

— Нет. Но можешь налить мне сок.

Я поставила перед ним стакан.

— Ну, как тебе здесь?

— Красивый дом. Показушный.

Он поднял брови.

— Что это значит?

— Не для жизни. Показать, какие успешные модные люди его владельцы. А жить здесь все равно, что в музее — ничего нельзя трогать, все строго по своим местам.

— Пипс, ты просто неряха.

— Моя мать тоже все время это твердит. Что ты намерен делать?

— Убить как-нибудь этот вечер. Надеюсь, ты мне в этом поможешь.

Меня неприятно скрежетнуло по нервам слово «убить».

— Чем займемся?

— Ничем. Можем сходить в какой-нибудь бар.

— Бролин, ты слишком тяжелый, чтобы я все время таскала тебя на себе.

— Ладно, обещаю нести себя сам, — он засмеялся.

— Хорошо.

Мы вышли из дома. На пикник я надела свой любимый длинный шифоновый сарафан, зная, что он мне идет, так что теперь чувствовала себя уверенно. Питер подошел к машине, но я преградила ему путь.

— Нет, мистер Бролин, мы пойдем пешком, на своих двоих.

— Пипс, это Сидней, а не ферма. Далеко на своих двоих тут не уйти.

— Отлично, тогда пошли в ближайший бар.

— Ты думаешь, я знаю, где ближайший?

— Ну, раз так, будем идти наугад.

— Ну уж нет, — он потянулся к системе навигации порше.

— Бролин, ты можешь хоть раз в жизни положиться на волю случая? Идем, — я оттащила его от порше.

Мы шли по улицам, и я заметила, что Питер разглядывает все так, словно впервые увидел.

— Ты же говорил, что бегаешь по вечерам?

— Бегаю. В парке.

— А как… нет, я поняла, в парк ты ездишь на порше. По системе навигации.

— И что? — он недоумевающее пожал плечами.

— Нет, ничего. Смотри, вон вывеска, похоже, это то, что мы ищем.

В маленьком баре было немного посетителей. Мы устроились за столиком у аквариума.

— Платить придется тебе, у меня с собой ни цента, — предупредила я.

Питер заказал нам бренди. Я вдруг подумала, что это в первый раз мы с ним «вышли в люди». Во времена уик-эндов на вилле № 6 мы никогда не бывали нигде, кроме виллы или пляжа. Почему? Я не была уверенна, что ответ мне понравится.

Питер пил уже третью порцию и мрачнел на глазах. Я наблюдала за ним, а он порой смотрел на меня, а временами сквозь меня. Мы были похожи на двух фехтовальщиков, обменивающихся легкими, ничего не значащими уколами в ожидании, пока противник откроется.

— Эй, ты помнишь, что обещал сам себя донести домой, — я накрыла его руку своей, пытаясь сфокусировать на себе его взгляд, устремленный в сторону.

Он улыбнулся, но не мне, а красотке за соседним столиком. Та улыбнулась в ответ. Вот почему я никогда никуда не хотела с ним ходить. Но он, вообще-то, и не предлагал.

— А знаешь, Пипс, ты не права. Я не проиграл ни одного дела. Хотя мог бы. Восемь лет назад… Не то, чтобы это дело было важным, но я не хотел проигрывать ни одного. И не проиграл. Использовал заведомо ложные документы, подделанные клиентом.

— Я всегда знала, что ты враль, Питер Бролин.

— Ирония судьбы в том, что дело всплыло сейчас, когда я стал окружным прокурором. Поскользнуться на горошине в шаге от цели, — губы скривились в усмешке.

— Питер, ты как вор, что сожалеет о том, что его поймали, а не о том, что украл.

— Ты ничего не понимаешь, Пипс, — он опять криво улыбнулся, разглядывая бренди в своем стакане.

— Наверное. Я не сильна в юриспруденции. Чем это тебе грозит?

— Судебное разбирательство. Отставка. Вся моя карьера летит к черту.

— Но тебя ведь не посадят в тюрьму? Найдешь себе другую работу.

— Какую? Развозчика апельсинов? — со злой иронией спросил он.

— Ты же был юристом в частной компании.

— Во-первых, меня могут лишить права вести юридическую деятельность, а во-вторых, есть такая вещь как репутация, Пипс. После такого никто не решится иметь со мной дело.

— Но неужели скандал нельзя как-то замять. У вас влиятельная семья, связи.

Он залпом проглотил остатки бренди в своем стакане.

— Пробовал. Я пробовал, Пипс. Почти все, — он едко усмехнулся, но эта насмешка была обращена к нему самому.

Я хотела знать все, до конца.

— А твоя жена? Она ушла из-за этого?

— Она ушла, чтобы не портить себе карьеру.

Что я могла сказать? Я всегда знала, что между его и моим миром пропасть, но до этого момента, пожалуй, ни разу не осознавала, насколько она глубока. Я посмотрела в его глаза. Они были так же пусты, как стакан на столике перед ним.

— Знаешь, Питер, в день, когда мы познакомились, я была в отчаянии. Мне казалось, что ничего хорошего со мной уже не случиться. А сегодня я здесь, сижу рядом с тобой и пью бренди, вполне довольная собой. Жизнь полна неожиданностей. Все еще может наладиться. Все к лучшему. Во всяком случае, когда думаешь так, становится легче переживать действительность.

— Ты никогда мне не рассказывала об этом.

— Ты никогда не спрашивал. Ну что, может, пойдем отсюда?

Мы вышли из бара.

— Хочешь немного прогуляться? — спросил Питер.

— С удовольствием.

Мы шли и шли, пока не набрели на небольшой скверик. Несколько молодых пар у фонтана, старики на скамеечках.

— Похоже, для среднего возраста тут места не предусмотрены, — пошутила я.

Мы с Питером устроились прямо на газоне под пальмой. Мы снова заговорили о пустяках, шутили, словно и не было никакого разговора в баре. Я наблюдала за Питером, он стал совсем другим, прежним, уверенным и самоуверенным. Человеком, которому не придет в голову на всякий случай держать в машине пистолет.

Назад мы возвращались молча. Мы шли рядом, и между нами была тишина, которую не требовалось чем-то заполнять. Наступал вечер. Наконец, я нарушила молчание.

— Бролин, мне пора возвращаться на ферму. А поскольку денег у меня с собой нет, тебе придется одолжить мне долларов триста.

Он прикоснулся к моей руке, останавливая, а когда я замерла на месте, взял мое лицо в свои руки и принялся внимательно рассматривать.

— Проблема в том, Пипс, что иногда мне хочется убить тебя, а иногда — держать и никуда не отпускать, как сейчас.

Он поцеловал меня очень нежно, очень бережно, так, что сердце екнуло в груди.

— Спасибо. За то, что была сегодня со мной.

Я уткнулась лицом в его грудь, ощущая давно знакомый аромат. Он — мой самый родной, самый любимый мужчина на земле, и тут уже ничего не изменить.

— Питер, если хочешь, я могу остаться.

— Нет, Пипс. Тебе нужно ехать. Иначе на ферме зачахнут все апельсины.

— Уеду утренним экспрессом.

Я надеялась, что он придет ко мне этой ночью. Но он не пришел. Сама я не могла идти к нему — спальня принадлежала его жене, то была не моя территория. Я долго ворочалась без сна в комнате для гостей, задремала, проснулась. Спустилась на кухню выпить воды. В окно я увидела, что в салоне порше включен свет. Питер рылся в бардачке.

— Что-то ищешь? — Я подошла к раскрытой двери авто.

Он поднял голову.

— Такое ощущение, что по салону прошелся ураган.

— Если ты о своем бумажнике, то пришлось перетряхнуть его в поисках адреса. А если ищешь пистолет, то напрасно — он у меня.

Он внимательно посмотрел на меня, потом вышел из машины.

— Кажется, ты насмотрелась мелодраматических сериалов, Пипс, и вообразила себе всякую чушь. Отдай мне пистолет.

— Нет. Меня не привлекают ни мелодрамы, ни детективы, ни полицейские хроники.

Он пожал плечами.

— Ладно, как хочешь. Надеюсь, ты хотя бы умеешь обращаться с предохранителем.

Питер захлопнул двери порше и ушел, оставив меня в одиночестве. Я слышала, как он поднялся в спальню, и тоже поднялась в свою комнату. Естественно, ни о каком сне не было и речи. Я сидела на постели, нервно прислушиваясь, и, в то же время, мучительно обдумывая, что делать. В конце концов, я приняла решение и, вытащив из-под кровати пистолет, открыла дверь.

Я все-таки перешагнула запретный рубеж — порог спальни, в которой мне не было места. Питер лежал на кровати в одежде, заложив руки за голову, и разглядывал противоположную стенку отсутствующим взглядом. Потом он перевел взгляд на меня.

— Я хочу поговорить с тобой, — начала я. — Утром я уеду. Я, конечно, могу увезти с собой этот чертов пистолет, но тебе не составит труда найти другой. В общем, это не решение проблемы. И то, что ты хочешь сделать, тоже не решение. Питер… я не юрист и не оратор, может, у меня не всегда получается передать именно то, что я имею в виду… Но… В общем… Посмотри вокруг, Питер. Мир стоит того, чтобы жить. Ты здоровый, умный, привлекательный мужчина. Богатый, наконец. В этом мире есть как минимум одна женщина, которая тебя любит. Перед тобой море возможностей. Ты можешь выбрать любое другое занятие, какое тебе понравится. Любую страну. Помнишь, ты говорил, что я трусиха? Ты тоже будешь трусом, Питер Бролин, если даже не попытаешься.

Я смотрела на него, но никак не могла истолковать странное выражение его лица. К тому же я боялась, что в любой момент моя внутренняя дрожь может прорваться наружу.

— Решай сам, — сказала я, положив пистолет на прикроватную тумбочку. — Но, если решишь спустить курок, сделай это, пожалуйста, после того, как я уеду.

Мне вдруг перестало хватать воздуха. Сердце рвалось куда-то наружу. Чтобы совладать с собой, я отвернулась.

— Останешься со мной, Пипс? — раздался ответ.

Я кивнула.

В эту ночь мне не хотелось больше ничего. Даже секса. Даже услышать «я люблю тебя». Мы так и не прикоснулись друг к другу. Я тихо лежала рядом с ним и не могла пошевелиться. Во мне будто что-то лопнуло, туго натянутая струна порвалась, и осталась ошеломляющая пустота.

Я проснулась, когда Питер вошел в комнату. Судя по мокрому спортивному костюму, он успел пробежаться. В отличие от меня, с трудом соображавшей, где нахожусь.

— Доброе утро. Я в душ.

— Да, хорошо.

Я села на постели. Занавеси в спальне были плотно зашторены и не давали ни малейшего представления о том, который час. Прикроватный будильник показывал семь утра. Я встала и босиком прошлепала на кухню заварить кофе.

Питер спустился после душа, одетый в светлые брюки, рубашку и галстук.

— Куда-то собираешься?

— На работу. Пока меня не отправят в отставку, я остаюсь окружным прокурором.

— Молодец, Бролин, — мне приятно было видеть его решимость. — О, кстати о работе. Я забыла вчера позвонить Френни.

Поскольку мобильник, как и многое другое, остался в моем форде, я набрала номер с домашнего телефона.

— Привет, Френни. Это Салли. Извини, что исчезла, не предупредив, но так уж вышло.

— Дорогая, ну слава богу, а то я уже не знала, что думать.

— Просто у меня возникли непредвиденные обстоятельства. Сейчас уже все в порядке, но несколько дней отпуска мне не помешают, если ты не возражаешь.

— Салли, отпуск — не проблема, но тебе, все же, стоило меня предупредить, обсудить это как-то. Потому что, когда я обнаруживаю утром, что со счета сняты все деньги, а вас нигде нет, я начинаю представлять себе бог знает что.

— Френни, ты о чем? Разве Дэниэл тебя не предупредил, что меня не будет? И что за ерунда со счетом?

— Салли, я не видела Дэниэла с субботнего вечера. Я думала, вы уехали на уик-энд.

— Я уехала, а он должен был вернуться на ферму.

— Его нет. А сегодня утром я обнаружила, что деньги с нашего счета сняты. До последнего цента.

— Господи, — только и могла ответить я. Как он мог это сделать? Но тут же поняла, что виновата сама — в форде оставался мой бумажник, телефон, все ключи — и у него хватило ума и совести этим воспользоваться.

— Салли, я звоню в полицию. Думаю, тебе лучше приехать.

— Да, конечно. Френни, он уехал на моем форде?

— Думаю, да, раз ты об этом спрашиваешь и машины не видно. Ладно, все, мне нужно набрать полицию.

Я тупо уставилась на телефон. Вольноопределяющийся искатель приключений! Он не шутил, когда представился. Я повернулась к Питеру.

— Мне нужно срочно возвращаться.

— В чем дело?

— Кажется, нас обокрали. То есть, не кажется, а точно.

— Собирайся, по дороге расскажешь все по порядку.

Я рассказала ему то немногое, что могла: номер форда, описала Дэниэла — внешность, примерный возраст.

— Откуда он взялся?

— Он сказал из Дарвина.

— Документы какие-нибудь есть?

— Права. Мы проверяли его права.

— Какие-нибудь сведения с предыдущего места работы?

— Считаешь, к нам работники в очередь выстраиваются? Нужен был водитель, мы наняли первого подходящего.

— Это не тот парень, что был на пляже?

— Да.

— О, боже мой! — произнес он непередаваемым тоном.

Мы подъехали к его офису. Сразу Питер начал отдавать распоряжения, созвонился с управлением полиции и с нашим местным отделением, пробил Дэниэла Симена по базам данных, созвонился с кем-то еще. Я тихо сидела в углу кабинета, наблюдала за ним, за входящими и выходящими людьми, и вдруг поняла, что Питер по-настоящему хорош. Настоящий спец в своем деле. Прирожденный юрист, организатор, босс. До меня вдруг дошло, как много он теряет.

— Пипс, смотри, — позвал меня Питер, — Это он?

Я взглянула на экран. Другая стрижка и цвет волос чуть темнее, но это определенно был Дэниэл.

— Да.

— Нил О’Ши. Мелкое мошенничество, пара угонов. Все в разных провинциях. Думаю, с вашими деньгами он уже далеко. Остается выяснить, что длиннее — наши руки или его ноги.

Питер занялся какими-то бумагами. Я взяла его мобильный, еще раз созвонилась с Френни. Ничего нового мы друг другу не сказали, оставалось лишь утешать друг друга тем, что мы как-нибудь справимся. Но я пока не представляла как.

— Питер, я, наверное, поеду.

— Если подождешь еще час, сможем вместе пообедать, — ответил он, не отрываясь от своих бумаг.

— Я имела в виду, что еду на ферму.

— Пипс, не пори ерунды. От того, приедешь ты на ферму сегодня вечером или завтра утром, ничего не изменится. Утром я тебя отвезу.

Я ждала его, наблюдая за тем, как деловым, небрежно-властным голосом он отдает распоряжения, как вальяжно покачивается в кресле, разговаривая по телефону, как сосредоточенно выслушивают его подчиненные. Я думала о том, что работа и честолюбие — такое старое, забытое слово, но в случае с Питером очень точное — занимают главное место в его жизни, и не представляла, чем ему удастся возместить их потерю.

В час он, наконец, взглянул в угол, где я от нечего делать теребила пальцем листья фикуса.

— Едем.

— Я надеюсь, ты не повезешь меня в какой-нибудь помпезный ресторан?

— Я повезу тебя в ресторан с хорошей кухней. В других я не обедаю.

— Ну, конечно.

— Кстати, раз уж ты спросила, тебе не мешает переодеться.

— Во-первых, мне не во что переодеваться, а во-вторых, я нормально одета.

— Тогда сначала купим тебе что-нибудь.

— Подожди, я правильно поняла, ты считаешь, что я плохо одета?

— Пипс, ты одета в пляжный сарафан.

— Это не пляжный сарафан. Если ты не заметил, он очень длинный и вполне закрытый.

— И поэтому ты решила не снимать его всю неделю?

— Знаешь, если ты стыдишься появляться со мной, можешь просто сказать об этом. И не нужно тогда меня никуда приглашать.

— Грань между «стыдиться кого-то» и желанием гордиться тем, кто пришел с тобой, довольно тонка. Так что я не буду уточнять.

Он начал проверять что-то в интернете. В результате, мы остановились у модного бутика.

— Чем я могу вам помочь? — пропела девушка-консультант, приближаясь к нам.

— Спрашивайте у него, все равно ему платить, — я была очень зла.

Питер, как ни в чем не бывало, принялся обсуждать с девушкой, что она могла бы нам показать. Мне вдруг пришло в голову, что, наверное, он делает это не в первый раз.

— Да, это и вот это. Пипс, перестань психовать и иди, примерь.

— Может, сам примеришь?

— Не мой размер.

— Запомни, я верну тебе деньги, — я уперлась пальцем в его галстук. — И я не какая-нибудь твоя неодетая киска.

На мгновение он прищурил глаза, а потом начал хохотать.

— Так вот оно что. Неодетая киска… — он опять расхохотался.

Я вырвала вешалки из рук недоумевающей девушки и скрылась в примерочной. Там я натянула на себя первое, что попалось под руку. Им оказался брючный льняной костюм очень светлого кофейного оттенка. Я с вызовом шагнула обратно в зал на суд двух пар глаз и зеркала. Зеркало неожиданно показало, что костюм хорошо сидит, и в нем у меня деловой и элегантный вид.

— То, что надо, — кивнул Питер.

Следующим было нечто бесформенное черного цвета из тонкого натурального полотна с кружевами. Когда я увидела себя в зеркале, то оказалось, это что-то среднее между платьем и сарафаном, выглядело на моей фигуре оно прекрасно, и даже грудь откуда-то появилась.

— Отлично. Платье упакуйте, а костюм она наденет.

Когда я забрала у девушки чек и увидела сумму, уверенности, что я расплачусь с ним в ближайшее время, у меня поубавилось.

В ресторане он был таким же невыносимо самодовольным и не переставал насмешливо на меня поглядывать.

— Как ты сказала? Неодетая киска, — он снова разоржался.

— Что б ты поперхнулся, — прошипела я.

— Привет, Питер. Как дела? — к нам подошел еще один представитель холеной юридической братии.

— Привет, Дуглас. Пипс, знакомься, это Дуглас Спенсер, почти мой друг.

— Ну, спасибо, вот это ты меня представил.

— Салли Пипс, — он назвал меня, ничего более не добавляя.

— Раз познакомиться, — Дуглас улыбнулся, скользнув по мне оценивающим взглядом. — У вас деловой обед, ли я могу к вам присоединиться?

— Присоединяйся, если хочешь.

— Итак, Салли, чем вы занимаетесь? — спросил Спенсер, сделав заказ.

— У меня бизнес на побережье.

— Что-то, связанное с туризмом?

— Нет, сельское хозяйство. Я — фермер.

— Признаться, Салли, вы в корне меняете мое представление о фермерах. Вы давно знакомы с Питером?

— Около… пяти лет.

— Надо же. Он никогда не рассказывал, что у него есть знакомые фермеры.

— Видимо, это потому, что во время нашей первой встречи я чуть не угробила его машину и покалечила его самого.

— Как интересно. Он отсудил у вас солидную компенсацию?

— Нет, мы уладили дело в досудебном порядке.

— И даже сохранили дружеские отношения. На Питера это не похоже.

— А вы давно знакомы?

— О, еще со школьных времен. До сих пор иногда играем в гольф.

Еще пятнадцать минут подобной болтовни, и мы покинули ресторан. Питер отвез меня домой и оставил.

Я долго со вниманием рассматривала себя в зеркале. Это, конечно, прекрасно, но в таком костюме не ездят на фургоне или тракторе, да и комфортнее я чувствую себя в привычных джинсах с майкой или футболкой. Костюм для единичных случаев, таких же редких, как мои встречи с Питером. Что ж, пусть он будет, все же, приятно иногда почувствовать себя леди.

Я позвонила маме. У них с отцом все было в порядке, и она выразила уже привычное недовольство тем, что я провела неизвестно где и непонятно с кем очередные выходные. Я обещала заехать к ним на днях.

Звук хлопнувшей входной двери заставил меня встрепенуться в начале пятого.

— Есть новости? — спросила я у Питера.

— Твой форд нашли брошенным на стоянке в Перте, — сказал он, опускаясь в кресло.

— Слава Богу! Я так к нему привыкла, что он стал чем-то вроде домашнего животного.

— А ты не пробовала завести себе кис…

— Не смей!

— Кошку, — закончил он, издевательски подняв брови.

— Очень смешно, Бролин. Расскажи лучше, как прошел день. Точнее, его вторая половина.

— Как и следовало ожидать. Я отстранен от должности до окончания разбирательств, — он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и, ослабив галстук, встал.

— Тяжело было? — я сочувственно погладила его по руке.

— Ты знаешь, легче, чем я ожидал. В самые неприятные моменты я вспоминал про неодетую киску, так что у некоторых могло возникнуть впечатление слегка неадекватное.

— Питер, прости, вместо того, чтобы помочь тебе, я вела себя как дура.

— Ты вела себя отвратительно. И чем отвратительнее, тем лучше я сегодня себя чувствовал. Нет, правда, Пипс, я не ожидал, что этот день пройдет так весело. Спасибо.

— На самом деле, я тебе очень благодарна. За твою помощь. И даже за эти покупки.

— Я благодарен, ты благодарна. Может, стоит проявить нашу благодарность более ощутимо? — его руки обхватили мою талию и потянули к себе. Я давно ждала и очень хотела его, поэтому с радостью, нетерпеливо потянулась навстречу.

Сказать, что мы проснулись в четыре утра, значило бы погрешить против истины, потому что все это время мы дремали лишь украдкой, в перерывах между занятиями любовью. В четыре Питер встал и поднял меня.

— Пора собираться. Если выедем в пять, к десяти как раз будем на ферме.

Мы вместе приняли душ, выпили кофе. Питер достал дорожную сумку и начал собирать вещи.

— Утром сюда нагрянут журналисты. Так что я решил на некоторое время уехать.

— Приглашаю тебя к себе в гости. Что ты на это скажешь?

— Очень заманчивое предложение. Спасибо. А то я уж думал, придется напрашиваться, — мы улыбнулись друг другу.

И вот нас снова двое в порше, звучит хороший инструментальный джаз, рука Питера уверенно лежит на руле. Мы молчим, и это молчание не требует слов. За стеклами порше предрассветный сумрак, и мы мчимся по практически пустой автостраде на бешеной скорости, рождающей ощущение легкости и полета. Я смотрю на него и думаю о нем, и хотя его взгляд прикован к дороге, по улыбке, мелькающей на губах, я знаю, что он это чувствует.

— Кстати, совсем забыл, — он снижает скорость и одной рукой ищет что-то в бардачке. — Это тебе.

Он протягивает мне продолговатый кожаный футляр.

— Что это? — я осторожно открываю футляр. В нем лежит серебряная ручка, украшенная стразами и выгравированным узором.

— Извини, я обещал тебе карандаш, но подходящего не нашлось.

— Боже мой, Питер, — только и могу сказать я.

— Между прочим, ночью в машине я искал этот футляр, а не пистолет, как ты решила. Оружия у меня в кабинете предостаточно.

— То есть ты хочешь сказать, что не собирался… пускать пулю в лоб? — осторожно спрашиваю я, после секундной паузы.

— Собирался. Но, естественно, не при тебе.

— И сейчас тоже собираешься?

— Уже нет.

Я нахожу его свободную руку своей и чувствую крепкое ответное пожатие.

Часть четвертая

Я всегда подозревала, что Френни не из тех, кто теряет голову в беде, а по приезде убедилась в этом окончательно. Семейство Кемпбелл — крепкий орешек, так просто их с толку не собьешь. Джон на тракторе работал за себя и за Джонатана, заменившего за рулем фургона сбежавшего Дэниэла-Нила, пока Френни работала во дворе и в конторе за меня и за себя.

— Френ, прости, я была просто дурой.

— Дорогая, мы обе показали себя не лучшим образом в этой истории, но мне, по крайней мере, не пришлось спать с ним, — Френни похлопала меня по плечу и улыбнулась, прищурив глаза, чтобы разглядеть фигуру у машины. — Давненько вас не было видно в наших краях, Питер.

Это было так, словно судьба неожиданно расщедрилась и подарила мне кусочек вечности. В глубине души я назвала это нашим медовым месяцем. И хотя каждый день с раннего утра и до позднего вечера был полон повседневных и насущных забот — работа на ферме, поездка в город в управление полиции, возвращение моего старенького форда, оформление бумаг на срочный кредит, поиск нового водителя, переговоры с поставщиками об отсрочке и с клиентами о предоплате, — в каждой минуте отпечатался легкий, праздничный оттенок присутствия Питера.

Еще были ночи вдвоем в узкой постели моей комнаты и утренние пробуждения бок о бок друг с другом. Мы оба вставали рано, я — приступить к работе, он — для пробежки. Верный своим привычкам, Питер бегал утром и вечером, пока я занималась поливом. И если в Сиднее в его распоряжении был парк, то здесь — бесконечные ряды апельсиновых деревьев.

— Эй, ты не мог бы взять лопату и прочистить канал? — окликнула его я во время пробежки на следующее после нашего приезда утро.

Особого энтузиазма он не проявил, но лопату взял и несколько минут сосредоточенно и не очень умело ею орудовал. Потом, увидев, что я наблюдаю за ним, раздраженно отшвырнул ее.

— Не понимаю, как можно получать удовольствие от того, что копаешься в грязи.

— Это не грязь, Питер, это земля, — я подошла к нему, и, наклонившись, подняла ком влажной земли. — Воздух, вода, земля. — я вложила ком в его ладонь и сжала ее. — Вместе они дают жизнь.

Он с опаской уставился на свою руку, разжал ее, несколько мгновений держал комок земли на весу, потом стряхнул.

— Да, Бролин, фермер из тебя точно не получится, — рассмеялась я.

— У меня есть мой личный фермер, так что нет необходимости становиться фермером самому, — он подошел к насосу и принялся мыть руки. — Хотя, знаешь, кое-что в сельском хозяйстве мне, все же, нравится.

— Интересно, что бы это могло быть?

Он снял с насоса фиксатор, и с коварной улыбкой произнес:

— Орошение.

Я не успела понять, что происходит, как оказалась промокшей насквозь. Мокрые джинсы, мокрые, прилипшие к телу майка и волосы.

— Ну, все, Бролин, тебе конец.

— Мокрая и злая, Пипс, ты выглядишь очень сексуально. Эй, положи ведро…

Мы дурачились, как дети, гонялись друг за другом среди апельсиновых деревьев. Я добежала до самого конца рядов и остановилась. Перед моими глазами сияло утреннее солнце, лишь чуть-чуть приподнявшееся над холмами. Я раскинула руки, приветствуя его, и крикнула подошедшему Питеру:

— Я очень счастлива, Питер Бролин! Очень счастлива! И хочу поделиться своим счастьем с тобой, отдать тебе половину.

— Поделись, — великодушно согласился Питер. — Иди-ка сюда.

Через пару дней я получила назад свой форд. В полиции сказали, что новостей о Дэниэле, точнее Ниле О’Ши, пока нет. В участок я ездила вместе с Питером, и когда вечером собралась к родителям, он тоже поехал со мной.

Пока мы с матерью готовили ужин, Питер умудрился выудить у отца мои детские фотографии. Он рассматривал их в гостиной, и в кухню доносились папины комментарии.

— Здесь ей пять лет. С велосипедом она управлялась лучше любого парня, моя школа. А это выпускной класс. И всегда была упрямая. Чем старше, тем больше. Теперь совсем с нами не считается. Просто дрянь.

И хотя говорил он с затруднениями, глотая звуки, последнее слово получилось очень внятным.

Мать с опаской скосила глаза в гостиную.

— В последнее время он опять взялся за свое, Салли. Требует пива, пару раз замахивался на меня.

— Еще раз попробует, я его убью. Так и передай ему. Или сдам в дом престарелых.

— Поговори с ним сама. Только не об этом. Просто пообщайтесь. С тех пор, как ты переехала на ферму, ты вообще с ним не разговариваешь.

— Хорошо, мам, я поговорю.

— Когда ты говоришь это таким тоном, мне не нравится. Он все-таки твой отец. Не будь жестокой, Салли.

— Я как раз стараюсь не быть, мама.

— Прошу всех к столу!

— Салли, а почему не приехал тот замечательный парень, что был с тобой в прошлый раз? — медовым голосом спрашивает мама, бросая на Питера взгляд медузы-горгоны. — Как его зовут, Дэниэл, кажется?

— Он уехал и больше у нас не работает, — отвечаю я.

— Очень жаль. Такой приятный молодой человек, — многозначительная недосказанность в мамином голосе явственно подразумевает «не то, что некоторые из присутствующих».

— Мэри, вы уверенны, что этот суп можно есть? — спрашивает Питер.

— Что? — мама подскакивает от неожиданности.

— Просто у меня сложилось впечатление, что, будь у вас возможность, вы бы с удовольствием меня отравили, — с безмятежной улыбкой произносит Питер.

Увидев выражение маминого лица в эту минуту, я отворачиваюсь, чтобы не рассмеяться.

Дела на ферме идут не так уж радужно, хотя все работают, не покладая рук. Френ удалось договориться об отсрочке платежей со всеми поставщиками, но проходит неделя, а нам все еще не удается получить кредит. Кипа писем с отказами банков громоздится на офисном столе и в ящике электронной почты. Мы с Френни пытаемся найти выход, подавая все новые заявки в любые банковские отделения от Перта до Дарвина.

— Кажется, я перебрала все банки Австралии. Хоть что-нибудь должно сработать, — говорю я Френни.

— Надеюсь, а то я уже начала думать, что бы продать такого, что имело бы цену и не было бы нужно в работе, — отвечает она, — Но пока в голову не пришло ничего, кроме моего обручального кольца.

Френ улыбается, но мы обе знаем, что положение серьезное.

— Если я правильно понял, вам нужны деньги, — на пол ложится тень Питера, появившегося в дверях.

— Вы чертовски правильно поняли, Питер.

— Я мог бы предоставить вам краткосрочный кредит.

Френ вопросительно смотрит на меня. Я отрицательно качаю головой.

— Нет, Бролин, спасибо.

— Думаю, мне лучше пойти помочь Джону, — произносит Френни, исчезая за дверью.

Питер смотрит ей в след, прислонившись к дверному косяку в своей любимой позе. Потом переводит взгляд на меня и пожимает плечами:

— Почему нет? У вас ведь нет другого выхода.

Я знаю это прекрасно, но, все же, отвечаю:

— Впереди еще неделя. Вполне возможно, нам удастся получить банковский кредит. Я и так должна тебе за посещение бутика.

— Пипс, не мешай все в одну кучу. Речь не о личном. У меня есть свободные деньги на счете, и я могу их инвестировать в апельсиновый бизнес, если хочу. Будут они лежать в банке или пойдут в дело, я все равно получу проценты.

— Нет, Питер, спасибо, — я стараюсь, чтобы в моем голосе прозвучала окончательная точка в этом вопросе.

— Значит, ты можешь поделиться со мной своим счастьем, а я не могу поделиться с тобой даже деньгами? Круто, Пипс.

— Питер, я имела в виду совсем другое. Ты сейчас без работы, тебе предстоит судебное разбирательство, и я не хочу брать деньги, которые могут понадобиться тебе самому.

— Нет, ты делаешь это не поэтому. Так же, как не поэтому не сказала мне о беременности.

Я замираю. До сих пор мы не затрагивали эту тему.

— Да? И что бы ты сделал, если бы я тебе сказала?

— Я не знаю, что бы я сделал, но я имел право знать.

— О, я не сомневаюсь в том, что ты прекрасно знаешь свои права. Так чтобы ты сделал, скажи? Дал бы мне денег на аборт? Объяснил, что не готов взять на себя такую ответственность? Или, может, просто послал куда подальше?!

Он обнимает меня, хотя я вырываюсь, крепко прижимает к себе и не отпускает, пока я не затихаю.

— Пусти, — говорю я уже спокойно. — Хватит, давай не будем об этом.

— Хорошо, давай не будем.

Он внимательно смотрит на меня и добавляет:

— Видела бы ты, какое у тебя было лицо.

На следующей неделе мы получаем из банка в Мельбурне подтверждение о возможности получения кредита. Вооружившись кипой бумаг, я штудирую условия предлагаемого кредитного договора и графики нашей предполагаемой рентабельности на текущий год. Я рассчитываю варианты выплат так и эдак, и убеждаюсь, что взять кредит под указанный банком процент нам не под силу.

Я отправляюсь на поиски Питера, и нахожу его на террасе, в белых шортах, футболке и темных очках, удобно устроившегося в плетеном шезлонге.

— Твое предложение о кредите еще в силе? — я становлюсь между ним и солнцем, и моя тень ложится на его лицо.

— А-ха, — констатирует он непередаваемо самодовольным тоном.

— Сто тысяч — минимальная нужная сумма, а максимальный процент, который мы можем заплатить по ней — 5,3 %. Тебе подойдут такие условия?

— Надо подумать, — он напускает на себя сосредоточенный вид, а затем изрекает:

— Нет, не совсем.

— Что значит «не совсем»?

— Условия меня не впечатляют. Тебе придется быть очень убедительной. Всю ночь.

— Что-о?!

— Да, всю ночь. Любые мои фантазии и пожелания.

— Бролин, ты извращенец.

— А ты гордячка. Надо было соглашаться сразу. А теперь таковы мои встречные условия. У тебя есть время до вечера, чтобы их обдумать.

— Мы в этом доме, между прочим, не одни.

— Ха, мне нравится ход твоих мыслей. Но ты права, и кровать слишком узкая. Дай-ка мне ключи от твоего монстра.

— Что ты собираешься делать?

— Поеду в город, куплю водяной матрас.

— Почему бы не поехать на своем порше?

— Я не могу везти на своем порше водяной матрас.

— Пижон! На, держи, наслаждайся поездкой на драндулете.

— Ну как, я была достаточно убедительна? — спрашиваю я утром, чувствуя, как водяной матрас колышется под нашими переплетенными телами.

— О, да, мисс Пипс. И я буду настаивать, чтобы выплата процентов по кредиту осуществлялась этим же способом.

— Ну уж нет. Проценты ты будешь получать в денежной форме.

Я встаю и иду к кромке воды, оставляя позади себя пляж и Питера на водяном матрасе. Уже в воде несколькими сильными гребками он нагоняет меня. Но заплывать далеко сил нет ни у него, ни у меня — сказываются продолжительные «ночные переговоры». Поэтому мы просто лежим на воде. Потом одеваемся и возвращаемся на ферму.

На следующий день я, Френни и Питер по всем правилам оформляем переводной вексель, а через неделю Питер возвращается в Сидней для начала разбирательств его дела.

— Мне поехать с тобой? — спрашиваю я перед отъездом, помогая ему собирать сумку.

— Нет, я сам справлюсь.

— Хорошо. Но если я буду нужна, звони.

Небрежно забросив сумку в багажник порше, он поворачивается ко мне.

— Ну что, Пипс, поцелуй меня так, чтобы у меня был повод вернуться.

Я подхожу к нему, поднимаюсь на цыпочки, обнимаю его и целую, целую, целую…

— Я просил поцеловать так, чтобы хотелось вернуться, а не так, чтобы не хотелось уезжать, — говорит он, отрываясь от меня.

— Удачи!

Я отхожу чуть в сторону, и порше резко срывается с места.

Мой медовый месяц заканчивается, пусть и не столь внезапно, как начался. Сразу после отъезда Питера, я еду к родителям, памятуя о данном матери обещании поговорить с отцом.

— Он в саду, — говорит мама.

Я выхожу в сад и нахожу отца в кресле, слушающим радио.

— Привет. Что интересного слышно?

— Я возвращаюсь в Сидней, — говорит он. — Я уже чувствую себя намного лучше.

Хотя я научилась понимать его теперешнюю речь, мне требуется время, чтобы уяснить себе эту идею.

— А мама?

— И мама тоже. И ты. Нечего делать в этом захолустье.

— Нет, — я качаю головой, — я никуда не поеду. Мне здесь нравится.

— Это ты затащила меня сюда, — он неприязненно смотрит на меня в упор.

— Врачи прописали тебе такой режим, — отвечаю я.

— Мне уже лучше. Я здесь больше не хочу оставаться. В Сиднее у меня есть друзья, там нормальная жизнь.

— У меня сейчас нет свободных денег. Все свои сбережения я вложила в ферму, а из текущих доходов не смогу оплачивать вам квартиру в Сиднее. Я собираюсь завести ребенка.

— Ребенка? Зачем они нужны, эти дети.

Действительно, некоторым людям не стоит иметь детей, не в первый раз проносится в моей голове.

— Мне здесь скучно. Я хочу в Сидней, — обиженно продолжает отец.

Он не хочет меня слышать. Он не слышит. И не потому, что болен. Так всегда было. Всегда только «я», только «мне». Абсолютный эгоизм. Такое не лечится.

Странно, раньше это приводило меня в бешенство. Теперь я лишь грустно констатирую факт.

И, вернувшись в дом, говорю маме:

— Давно это началось?

— С самой первой минуты. Ему здесь сразу не понравилось, — спокойно отвечает мама, занимаясь мытьем посуды.

— А что ты об этом думаешь?

— Бессмысленно оставаться сейчас. Пока он считал, что ему здесь лучше, что это необходимо для лечения — смысл был. А сейчас все здесь выводит его из себя.

— Ну да, конечно, стало лучше — и потянуло в любимую сиднейскую пивнушку. А ты? Ты поедешь с ним?

Мать посмотрела на меня как на ненормальную.

— Да, разумеется.

— Мама, он превратил нашу, твою жизнь в кошмар, и ты все равно собираешься идти за ним хоть на край света?

Мама лишь на секунду помедлила с ответом.

— Салли, ты не права. У нас было много светлых моментов, особенно в начале. И потом, как бы плохо ни было с ним, без него мне будет еще хуже.

Ее слова удивили меня. Хотя, если вдуматься, должно же быть что-то, что удерживало бы ее рядом с отцом. И вот, оказывается, что.

— А как же я, мама? И… ты не хотела бы проводить время с внуками?

— Я хотела бы проводить время с тобой, и хотела бы, чтобы у меня были внуки. Но пока, из двух эгоистов я выбираю того, кто больше во мне нуждается.

— Я эгоистка?

— Ты эгоистка. С детства, — улыбнулась мама. — И не делай такие большие глаза. Вы с отцом — два сапога пара. Думаешь, я не знаю, почему ты приехала именно сегодня? Потому что он уехал. Когда ты с ним, мы тебе не нужны. Ты откупаешься от нас деньгами и считаешь, этого достаточно.

В маминых словах определенно была доля правды, но признавать ее было обидно. Я никогда не хотела, чтобы у меня было что-то общее с отцом. Тем более, это.

— За что ты так не любишь Питера?

— Знаешь, почему твой отец так и не бросил меня? Потому что он слишком безалаберный для этого. Он хватался то за одно, то за другое, но у него никогда не было достаточно серьезной цели. А этот твой Питер — другой. У него есть цели, ради которых он отдаст многое, в том числе тебя. Один раз он тебя уже бросил, ведь так? И я вижу, Салли, как ты на него смотришь. Я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки.

М-да, если я хотела сменить тему на более безопасную, то, определенно, ничего не вышло.

— Мам, ладно, давай не будем. И насчет Сиднея пока ничего не получится. У меня сейчас нет денег.

Мама погладила меня по щеке.

— Салли, девочка моя, я ничего не прошу. Ты и так делаешь слишком много. Из того, что ты нам давала, мне удалось кое-что сэкономить. Этого, конечно, не хватит, но я что-нибудь придумаю.

— Где деньги?

Мы обернулись и, в дверях увидели отца. Пока мы разговаривали с матерью, он успел переодеться — поверх футболки натянул наизнанку свою парадную рубашку.

— Дай мне деньги, я еду в Сидней, — пробурчал он, обращаясь к матери.

— Джейми, не выдумывай. Мы сейчас все вместе будем пить чай.

— Дай мне деньги! Куда ты их спрятала? — здоровой рукой он открыл один из шкафчиков и принялся вышвыривать оттуда все подряд в поисках тайника.

— Джейми, перестань, пожалуйста… — Не смей! — мы с мамой отреагировали одновременно.

— Где деньги, сука? Давай сюда, кому говорю! — медвежий рык прокатился по всей кухне, совсем как в худшие времена моей юности. И в довершение дежа-вю здоровой рукой он замахнулся на мать.

Я бросилась вперед, чтобы защитить ее, но не успела. От удара она отступила назад, мы столкнулись и полетели на пол. Точнее, я на пол, а она — на меня. Затылок пронзила тупая противная боль — головой я приложилась о ножку разделочного столика.

— Господи, господи… — услышала я сдавленный мамин голос.

— Мам, ты в порядке? — я осторожно повернула голову в ее сторону.

Мама медленно встала, держась за все, что можно. Ее глаза смотрели во двор.

— Господи, Джейми, нет, не надо, вернись! — закричала она.

Я поднялась на ноги и в раскрытую дверь увидела, как мой форд рывками движется по двору.

— Салли, сделай что-нибудь, останови его! — прохрипела мама посиневшими губами, хватаясь за сердце.

Я выбежала во двор, проклиная собственную глупость. Салли, идиотка, сколько можно повторять — не бросай ключи в машине, не бросай бумажник на сиденье!!! Дура! Дура! Дура!

Поднимая клубы пыли, форд зигзагами двигался по дороге, набирая скорость.

Я бегом вернулась в дом. Дотащила маму до дивана. Дала ей сердечное. Позвонила в 911, позвонила в полицию, позвонила Френни, позвонила Сьюзан.

В итоге, мы все оказались в больнице. Маму госпитализировали с сердечным приступом, отца полиция каким-то чудом задержала на дороге до того, как он во что-нибудь врезался и, естественно, тоже отвезли в больницу. Мне наложили на затылок пару швов и отпустили сутки спустя, запретив садиться за руль и велев вернуться в случае головокружения.

Сьюзан, которая примчалась к нам раньше, чем 911, вызвалась отвезти меня.

— Поехали ко мне, тебе сейчас надо отвлечься, — предложила она.

Миссис Филипс проявила вежливый интерес к состоянию моего здоровья, после чего мы со Сьюзан уединились на кухне за чаем. Но почти сразу же зазвонил мой мобильник.

— Как проводишь время без меня? — спросил Питер.

— Незабываемо, — ответила я, не покривив душой.

— М-да, я надеялся на несколько другой ответ, — озадаченно протянул он, заставив меня улыбнуться.

— И поделом тебе. Нечего быть таким самодовольным.

— Ну а теперь, когда ты поставила на место мое эго, можешь ответить что-нибудь приятное?

— Могу. Я очень рада твоему звонку. Как ты?

— Неплохо. Встретился со своими адвокатами, дал им пару советов.

— Боже! Представляю картину.

— Нам предстоит много работы, и я плачу им не за то, чтоб они расслаблялись. Без боя я не сдамся. Хочется хорошей настоящей драки.

— Мне нравится твое настроение.

— Могу поделиться, — радушно отозвался Питер.

— Нет уж, перед боем воины не должны растрачивать силы на женщин.

— Но они вправе получить награду после.

— Кажется, твое настроение потекло совсем в другое русло.

— Нет, но чтобы так не случилось, я отключаюсь.

— Ладно, пока.

— Пока.

Я положила мобильный на стол, поймав многозначительный взгляд Сьюзан.

— Итак?

— Что «итак»?

— Вы снова вместе с мистером законником?

— Да. Нет. Не знаю, — честно ответила я.

— Ладно, брось прикидываться. А то я не догадываюсь, почему, несмотря на весь этот кошмар, ты вся сияешь.

— Не поэтому. То есть не совсем поэтому.

— Тогда почему?

— В больнице подтвердили, но я и так знала… я беременна.

— Упс! — Сьюзан, улыбаясь, подняла брови. Но затем, вспомнив кое-что, добавила: — Надеюсь, ты ему сказала?

— Вообще-то, нет, — нехотя призналась я.

— Салли!!! Ты должна ему сказать.

— Я скажу. Но не сейчас.

— Начинается…

— Я скажу, честно. Но, во-первых, это не телефонный разговор, во-вторых, отцом может быть и Дэниэл, а в-третьих, еще слишком маленький срок…

— Сколько?

— Четыре недели.

— Ты все равно должна ему сказать. Поезжай в Сидней и скажи.

Я внимательно посмотрела ей в лоб.

— Ладно, я поняла, ты не можешь никуда ехать. Тогда пусть он приедет.

— Он тоже не может.

— Господи, вы оба меня достали, — Сьюзан закатила глаза к небу.

— Кто кого достал, еще вопрос, — выразила сомнение я.

— И вообще, причем тут этот урод? Дэниэл или как его там?

— Сью, ударилась головой я, а у тебя почему-то амнезия.

— У меня с головой, как раз, все в порядке. Сколько ты кувыркалась в постели с этим Дэниэлом?

— Две месяца. Почти.

— Вот именно, дорогая. Два месяца. И что? А теперь скажи мне, как быстро ты залетела в прошлый раз, после того как перестала принимать таблетки?

— Почти сразу.

— И ты мне еще что-то рассказываешь про Дэниэла? Больше чем уверена, у этого козла и в мыслях не было никаких детей. Так, потрахался на халяву.

— Сью, для меня не столь важно, чей ребенок, важнее, чтобы все прошло нормально.

— Ладно, я сделаю вид, что тебе поверила, но только потому, что ты ударилась головой.

Следующие две недели я провела между фермой, больницей и родительским коттеджем. Мне пришлось переехать к родителям, потому что отца выписали раньше, чем маму. Вел он себя теперь тихо как мышь, то ли от раскаяния, то ли от большого количества таблеток, которые ему выписали. Я была склонна больше верить второму варианту. В больнице мне предложили отправить его в социальный приют. Я отказалась, но в интернете посмотрела расценки более приличных социальных центров. Мне они были сейчас не по карману, однако проблему придется как-то решать, это очевидно. Больше я не оставлю маму с ним один на один. Ей было уже лучше, но я настояла, чтобы обследование было полным. Я приезжала к ней каждый день, утром и вечером. Днем работала на ферме. Отца приходилось либо возить с собой, либо оставлять дома. Чаще я брала его с собой, так и мне и ему было спокойнее. С мамой он объяснялся наедине, я вышла из палаты. Разумеется, она его простила. Со мной он практически не разговаривал, как и я с ним, ограничиваясь простым «иди кушать», «пора пить таблетки», «едем» и т. д. в том же духе.

И лишь однажды вечером, когда мы ужинали вдвоем, я вдруг увидела, что он плачет.

— Салли, дочка, не сдавай меня в приют, я там умру.

Несколько дней потом у меня было муторно на душе.

На ферму мы, наконец, наняли двух человек. Точнее, наняла Френни, а я лишь одобрила. Семейная пара родом из Мангалора — Санджай стал нашим водителем, Мадхури здорово облегчила работу на плантациях, а их трехлетний сынишка Арджун просто поднял всем настроение. Документы на сей раз тщательно проверили и оформили в полном объеме, в чем я не преминула отчитаться Питеру.

Из-за начала процесса, мы теперь перезванивались очень редко. Он не имел права в разговоре разглашать какие-либо подробности разбирательства, но голос у него был сосредоточенный, уверенный, и я верила, что он сумеет отделаться минимальными последствиями. По телевизору и в интернете я отслеживала все новости об этом процессе, какие могла найти, и пару раз видела, как Питер дает интервью журналистам, безупречно одетый, вызывающе красивый и вежливо-спокойный на грани наглости. Насколько я могла понять, он отрицал какое-либо свое участие в изготовлении фальшивок, в то время, как его бывшие клиенты, пытаясь спихнуть часть вины на него, утверждали обратное. Это было его слово против их слова. Весь вопрос заключался в том, кому поверят.

Я старалась не думать о худшем. О том, что будет, если Питер проиграет процесс, или о том, что впервые была так близка к тому, чтобы потерять маму. Источником оптимизма для меня была маленькая жизнь у меня внутри. Все будет хорошо, твердила я себе. Все будет хорошо.

В день, когда маму выписали, я устроила небольшой праздник. Когда гости ушли, мама подозвала меня к себе.

— Салли, я все вижу. Не держи на него зла. Прости. Ты должна понимать, что, точно так же, как не функционирует половина тела, отключена и половина мозга.

— Что-то я не могу найти большой разницы в его поведении до того как половина мозга отключилась и после.

— Салли, перестань. Знаешь, что я подумала? Давай, съездим в Сидней на выходные, устроим семейный праздник. Отец обрадуется, да и нам с тобой тоже сейчас нужны положительные эмоции.

— Хорошо, — кивнула я, сдаваясь.

Эта поездка превратилась в идею-фикс. Отец собрал свои вещи и всю неделю, как маленький ребенок, спрашивал, какой сегодня день и когда мы едем. Мама созвонилась со своими сиднейскими подругами и уже предвкушала встречу. Одна я никому не звонила и не суетилась, но это не значило, что у меня нет своих планов.

Мы выехали в пятницу вечером, и на дорогу ушло около восьми часов — почти вдвое больше, чем когда мы в последний раз ездили с Питером. Но, во-первых, отца от скорости укачивает, а, во-вторых, мой старичок-форд не сравнить с бролиновским порше по многим параметрам, включая скорость. Тем не менее, мы добрались до Сиднея в субботу рано утром, без происшествий, и сразу сняли трехместный номер в отеле.

Пара часов уходит на то, чтобы произвести над отцом необходимые процедуры, привести себя в порядок, позавтракать и проследить, чтобы родители приняли свои таблетки, после чего мы снова садимся в форд и двигаемся в направлении старого района, где раньше жили.

— Господи, как я скучала по Сиднею! — мечтательно произносит мама, выглядывая в окно. В эту минуту я действительно чувствую себя эгоисткой.

Но очень скоро меня тоже захватывает ощущение праздника: солнечный, яркий день, подзабытые лица соседей, знакомые улочки и вывески. Ближе к вечеру, убедившись, что оставляю родителей под надежной опекой маминой подруги Роуз и ее стодвадцатикилограммового мужа, я возвращаюсь в отель.

Естественно, я собираюсь увидеться с Питером. Мне хочется устроить ему сюрприз, поэтому я надеваю черное платье-сарафан с кружевами, которое он мне купил, босоножки на шпильке, делаю макияж, и по дороге даже заезжаю в салон красоты, чтобы сделать укладку. Я оглядываю себя в зеркале салона, и мне очень нравится то, что я вижу. Конечно, в своем нынешнем состоянии я не могу и не буду рисковать, занимаясь сексом, поэтому с моей стороны жестоко так дразнить Питера, но, с другой стороны, мне нужно чувствовать себя уверенной и привлекательной, если я собираюсь говорить с ним о беременности. Кстати, а я собираюсь, спрашиваю я сама себя. Да. Нет. Не знаю. Будет видно по ситуации, в конце концов, решаю я, двигаясь по Сиднею в другой конец города. Мы можем просто погулять или сходить в ресторан — не важно, я по нему соскучилась, и, главное, что вечер мы проведем вместе.

Я нервно звоню в дверь, запоздало понимая, что оборотная сторона сюрприза заключается в том, что ничего не подозревающего хозяина может не оказаться дома. Дверь открывается, но я вижу перед собой не Питера, а потрясающую, роскошную блондинку в вечернем серебристом платье.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — недоуменно осведомляется она, изящным движением пальцев откидывая с лица белокурую волну волос. У нее точеное, кукольное личико с неуловимым переливчатым макияжем в тон платью, и я начинаю себя ощущать если не полной дурой, то огородным пугалом точно.

— Питер дома? — спрашиваю я на автопилоте.

— Он в ванной, — отвечает она, окидывая меня с головы до ног внимательным, чисто женским взглядом.

Пожалуй, больше спрашивать не о чем, но несколько мгновений я еще стою на пороге, пытаясь осознать очевидное. Потом поворачиваюсь и осторожно спускаюсь вниз на четыре ступеньки, отделяющие дорожку от крыльца.

— Ему что-нибудь передать? — вежливым голосом интересуется блондинка.

— Нет, ничего, — отвечаю я, отступая к своему форду.

Уже за поворотом я осознаю, что, кажется, забыла, как дышать, а еще через пару метров понимаю, что не в состоянии вести машину. Вместо дорожных знаков перед моими глазами мелькают лица всех тех уродов, что ломали мою жизнь, унижали меня, причиняли мне боль — Артур, Колин, Майкл, Стивен, Эдди, Дэниэл, Питер… Питер. Я с трудом припарковываюсь у тротуара, и несколько минут сижу, стиснув руль, закрыв глаза и шумно вдыхая воздух.

Мне становится чуть легче, и я откидываюсь на спинку сиденья. Я кладу руку на живот и, ласково поглаживая, говорю:

— Все хорошо, мой маленький, все хорошо. Просто твой папа — очень большая сволочь, и, похоже, он все-таки разбил маме сердце.

Итак, я — Салли Пипс, тридцати четырех лет, которой через тридцать недель предстоит стать матерью-одиночкой, и которая с радостью и нетерпением ожидает этого счастливого момента.

Что касается человека по имени Питер Бролин, то его номер я сначала внесла в черный список, а потом удалила из телефона. Жаль, что также легко я не могу удалить его из своей памяти! Ведь, что бы я ни делала, он маячит в моем мозгу как тень отца Гамлета.

Я стала лучше понимать Керолайн Бролин и ее нескрываемое удовлетворение от перспективы увидеть Питера с простреленной головой. Если у меня это желание возникло после того, как я увидела серебристую киску, то каково ей, повидавшей весь зоопарк!

Мне не было бы так больно, если бы я была к этому готова, как раньше. Но, после возвращения из Сиднея с Питером, после месяца, проведенного на ферме, я вообразила, что наши отношения — нечто большее, нежели просто секс. Я ошиблась. Меня использовали как шофера, как женщину, как жилетку, как кухарку, массажистку, психоаналитика и даже как гостиницу. И продолжали бы использовать еще какое-то время, не окажись я не в том месте и не в то время две недели назад.

Иногда я ловила себя на том, что почти сожалею о случившемся. Мелкие и бессмысленные глупости, вроде удаления его номера из телефона, ничего не изменят — мне все равно придется каждый месяц переводить деньги на его счет, оплачивая кредит, наверняка придется встречаться с ним, я по-прежнему люблю его, а он меня — по-прежнему нет, так что изменилось? Почему бы не оставить все как было, принимая его нечастые визиты как случайные подарки судьбы? Я сама виновата в том, что все усложняю.

Но, постепенно, до меня дошло, что если я это сделаю, если я так поступлю, я стану копией моей матери, без каких-либо надежд на излечение. Я не хочу прощать, как она, терпеть, как она, я не буду так зависеть от мужчины, как она. Нет, нет, и еще раз нет! Больше ни один мужик не испортит мне жизнь. Нам жизнь. Скоро, очень скоро, на свет появится человек, который будет меня любить по-настоящему, и которому я отдам всю свою любовь.

А Питер Бролин пусть остается где-то там, позади, со своими кисками. Я тоже его использовала, и, по большому счету, получила больше, чем отдала. Теперь моя задача — сохранить, сберечь, выносить.

В эти дни я много времени проводила с малышом Арджуном, и Мадхури проявляла понимание и чуткость, позволяя мне это. Вслух никто ничего не говорил, но все старались как-нибудь меня поддержать. Даже Сьюзан, обычно защищавшая Питера, в этот раз безоговорочно приняла мою сторону. Заехал Ник, привез одежду для беременных своей жены и младенческие вещи годовалого сынишки.

— Все тебе. Принимай эстафету! Завтра еще завезу коляску, — улыбнулся он, точными бросками перебрасывая пакеты в мои руки.

Я могла выйти за него, подумала я, провожая взглядом синий пикап. Но боги пожалели его и послали на мою голову Питера, чтобы я не смогла испортить жизнь Нику.

Возможно, далеко не все мужики — уроды, возможно, это со мной что-то не так, это я патологически притягиваю отбросы противоположного пола.

Если у меня будет сын, я, пожалуй, назову его Ником, в честь самого порядочного парня из всех, что я встречала.

Никому не дано избегать действительности так долго, как хотелось бы. Уже на следующее утро на плантации меня догоняет запыхавшаяся Мадхури.

— Френни послала предупредить. Приехал этот… твой.

Черт! Несколько дней назад я перевела ему очередной платеж по кредиту, так что с Френ ему долго болтать не о чем. Значит, отправится общаться со мной. Я окидываю себя взглядом: грязные резиновые сапоги, джинсы, майка и бесформенная рубашка унисекс. Срок еще небольшой, и живот под этой рубашкой выделяется не больше обычного. Волосы заколоты наспех сломанной апельсиновой веткой. То, что нужно, большего он и не заслуживает.

Я еле успеваю принять занятый и невозмутимый вид, как Питер появляется из-за деревьев.

— Привет.

— Привет.

Он молчит, явно ожидая более эмоционального продолжения.

Все мое внимание поглощено мини-опрыскивателем, который я держу в руках. Питер, конечно, не похож на жука, но, может, стоит попробовать?

— А поцеловать?

— Мы, кажется, договорились, что проценты по кредиту ты получаешь деньгами, — я уворачиваюсь от его губ и набираю в опрыскиватель раствор для полива.

— У тебя что-то с телефоном? Я больше недели не могу дозвониться.

— Да, — опрыскиватель с шумом выбрасывает струю на апельсиновые ветки.

— Что «да»?

— Да, у меня что-то с телефоном, — говорю я, не отрываясь от работы.

— Пипс, в чем дело? Какая муха тебя укусила?

— Не знаю, она не представилась, а я не спросила, — я пожимаю плечами. — На вид лет двадцать пять, рост метр восемьдесят или около того, блондинка, ноги от ушей, третий размер бюста.

— Откуда такие сведения?

— С очень близкого расстояния. Видела твою муху своими глазами. Правда, подумала, что она — киска, — я мило улыбаюсь и снова принимаюсь за опрыскивание.

— Ты видела ее со мной?

— Нет.

— Тогда в чем дело? — в его голосе слышится облегчение. Это было бы смешно, не будь так больно.

— Я видела ее в твоем доме. Ты принимал ванну, так что я не стала тебя беспокоить — вдруг там с тобой был морской котик.

— И вместо того, чтобы удовлетворить свое любопытство, ты сбегаешь и неделями не отвечаешь на звонки, — насмешливо произносит он тоном оскорбленной невинности.

— Хорошо, можно я сейчас удовлетворю свое любопытство, раз уж ты здесь?

— Пожалуйста.

— Ты с ней спал?

— Да.

Вот так. Интересно, а какой ответ я надеялась услышать?

— Уходи.

— Я мог бы соврать, но сказал тебе правду.

— Ты молодец. Спасибо. А теперь уходи.

— Пипс, выслушай до конца…

— Я не хочу ничего слушать. Избавь меня от продолжения, Питер. Я тебе ни жена и ни любовница, так что мне не обязательно знать всю правду.

— Черт возьми, у тебя тоже был этот Дэниэл или Нил, как его там, но я же не делаю из этого трагедии.

— У меня с ним были отношения, когда мы расстались!

— А когда я, по-твоему, с ней спал?!

— Две недели назад!!! Вчера! Когда угодно!

Мне стоит большого труда взять себя в руки.

— Извини, Питер, тебе не нужно оправдываться. Ты не виноват в том, что я отношусь к тебе намного серьезнее, чем ты ко мне. Дело во мне. Просто я больше так не могу.

— Не можешь как? — в его голосе слышится шипение парового котла, готового к взрыву.

Но мне уже все равно. Мою крышу сносит.

— Так. Как сейчас. Как было всегда. Так, что я люблю тебя, а ты мной пользуешься, когда захочется!

— Я тобой пользуюсь?! Кто ты такая, чтобы я тобой пользовался? Чего ради я должен тратить пять часов на дорогу сюда и пять часов на дорогу обратно? Чтобы тобой попользоваться? Да если уж на то пошло, я могу найти, кем попользоваться и в Сиднее, и уверяю тебя, это будут девушки покруче, помоложе и покрасивее.

Я даю ему пощечину, но это его не останавливает.

— Чего ради, по-твоему, я звоню тебе эти две недели? Если я все это время кувыркаюсь в постели с двумя красотками, зачем я тебе звоню? И какого черта я прилетаю сюда в разгар процесса, по итогам которого меня могут засадить на три года, только потому, что ты не отвечаешь на звонки? Ответь мне, Пипс, какого черта я все это делаю?

— Н..н-не… не знаю, — заикаюсь я.

— Не знаешь? Я тоже не знаю! Не знаю, как меня угораздило влюбиться в самую большую дуру во всей Австралии.

В этот момент я вдруг оседаю на землю и начинаю реветь. Безудержно, по-настоящему, в голос, навзрыд, с всхлипами и соплями, как никогда не ревела с раннего детства. Мне стыдно, но я не могу остановиться.

Питер изумленно смотрит сверху вниз на меня. Потом опускается на землю рядом, обнимает и начинает успокаивать, словно ребенка.

— Ш-ш-ш! Не надо плакать, пожалуйста! — он прижимается щекой к моей мокрой щеке, рукой гладя растрепавшиеся волосы. — Прости, — я чувствую, как его губы целуют меня куда-то в висок, — Похоже, я тоже тот еще кретин, — он принимается потихоньку раскачиваться вместе со мной, в безуспешной попытке меня унять. — Я люблю тебя, Салли Пипс.

Я начинаю рыдать еще сильнее, судорожно вжимаясь руками и лбом в его рубашку. Он терпеливо гладит меня по спине, по плечам, по голове, шепча что-то нежное и почти бессвязное. От долгих слез мне становится нечем дышать, я задыхаюсь, судорожно ловя воздух ртом.

— Ну, успокойся, — он поворачивает мое горящее мокрое лицо к себе. — Черт! Ни платка, ни салфетки… — помедлив, осторожными движениями, он снимает с меня рубашку и полой принимается вытирать слезы на щеках. Потом пальцами поверх ткани, сжимает мне нос. — Давай, будь хорошей девочкой! — я послушно сморкаюсь. И тут же слезы вновь потоком начинают литься из глаз. Мне стыдно, и я закрываю лицо дрожащими ладонями. Он отдирает мои ледяные руки от лица, с испугом спрашивая: — Салли, что с тобой? Тебе плохо?

Не прекращая реветь, я пытаюсь подобрать с его колен мою рубашку — мне снова нечем дышать.

Видимо, он пугается не на шутку, потому что вдруг подхватывает меня на руки и быстрым шагом несет к ферме.

Когда Питер вносит меня в нашу конторку, плечом открыв двери, Санджай и Френни на мгновение удивленно застывают. Потом Санджай смущенно кашляя, отступает за порог, а Питер осторожно опускает меня в кресло.

— Ей надо выпить воды, — говорит Френни.

Рыдания прекратились, но теперь меня сотрясает мелкая дрожь, так что зубы стучат о стакан, который Питер подносит к моему лицу. С трудом я делаю несколько глотков, но большая часть жидкости стекает мне на грудь. С чисто женской деликатностью Френни оттесняет Питера и холодной влажной салфеткой протирает мне лицо, шею, грудь.

— Ну вот, дорогая. Легче, правда?

Я киваю и следом издаю неожиданный, жалкий звук — у меня начинается икота.

— Что с ней? — с беспокойством спрашивает Питер. — Может, надо вызвать доктора?

— Не стоит. Это просто истерика. С беременными такое бывает, — невозмутимо отвечает Френни.

Я зажмуриваюсь и задерживаю дыхание. В офисе воцаряется мертвая тишина.

— Я думала, вы знаете, — наконец произносит Френни.

— Спасибо. Теперь знаю, — раздается подозрительно спокойный голос Питера.

Я открываю глаза, чтобы увидеть выражение его лица, однако в эту минуту он наклоняется и снова берет меня на руки.

— Я… ик… — оттого, что я задерживала дыхание, звук икоты получается только громче, — …могу идти сама.

Он молчит, и мы движемся в направлении моей комнаты.

— Мне нужно с тобой поговорить, — не унимаюсь я.

— Да, нужно, — он вносит меня в комнату и сажает на постель. Снимает с меня сапоги. — Но только после того, как ты успокоишься.

— Я уже… — на сей раз мне удается преодолеть икоту.

— И после того, как успокоюсь я, — говорит он, мягко нажимая мне на плечи, заставляя откинуться на подушку. Потом обходит кровать и задергивает штору на окне.

Я чувствую, как прогибается матрас под его тяжестью, как его тело прижимается к моей спине и ногам. Одной рукой он обнимает меня под грудью, еще теснее прижимая к себе.

— Питер…

— Все, тихо. Просто помолчи.

Несколько минут тишину нарушают только звуки моей икоты, а затем я проваливаюсь в мягкий обволакивающий покой.

Сознание пробуждается постепенно. Сначала я чувствую руку Питера поперек моего тела, потом приоткрываю глаза и вижу, что опираясь головой на другую руку, он задумчиво смотрит на меня. Между бровей у него образовалась глубокая складка, и мне хочется разгладить ее. Я понимаю, что делаю это, уже когда мои пальцы касаются его лба.

— Потрясающе, ты всегда пахнешь апельсинами, — он подносит мою ладонь к губам и целует в самую серединку. Потом опускает мою руку.

— Ну что, поговорим?

— Поговорим.

Он садится на кровати и помогает мне приподнять подушку, чтобы я могла опереться спиной.

— Пипс, я не думал, что ты воспринимаешь все это так. Обычно женщины безошибочно умеют оценить степень мужской заинтересованности, — он усмехается краем рта. — Но не ты. Тебе нужно написать на лбу большими буквами. Я люблю тебя. И хотя, я знаю, ты считаешь, все юристы постоянно лгут, в этом ты можешь мне поверить. Ну, сама подумай, какой корыстный интерес у меня сейчас может быть?

Я прячу улыбку, но краем глаза замечаю, что он тоже улыбается.

— Наверное, я должен был сказать тебе это раньше, — продолжает он уже серьезно, — но я не мог, пока сам не принял мои чувства к тебе как свершившийся факт. Знаешь, это пугает — такая сильная зависимость от другого человека, от женщины. Я пробовал ее разорвать — не раз и не с одной девушкой. И снова приезжал к тебе, в расчете, что когда-нибудь мне это надоест. А потом ты исчезла на три месяца, и пережить их оказалось сложнее, чем я думал. Это напугало меня, и когда я вернулся в Сидней после нашей ссоры, я подумал — пора с этим кончать. Сначала было легко, я был очень зол на тебя, потом утвердили мое назначение, и мне казалось, что все отлично, я справляюсь. А когда стало хреново, я вдруг поехал пьяный на пляж — до сих пор удивляюсь, как по дороге не свернул себе шею… Но самое странное в том, что ты оказалась рядом — и выяснилось, что все не так плохо, что я могу смотреть на это другими глазами. Причина в тебе, я понял это тем вечером, когда мы гуляли по Сиднею, помнишь? — он смотрит на меня, и я киваю.

— Что касается Виктории, то мы с ней встречались время от времени, но я не ожидал, что она явится домой, потому что, во-первых, Керолайн… в общем, она решила, что раз Керолайн переехала, мы можем встречаться у меня, а во-вторых, я не дал ей понять, что наши отношения окончены, потому что последний раз виделся с ней еще до того, как мы с тобой помирились. Я не знаю, что она наговорила тебе, но когда она приехала, я только что вернулся с пробежки. Она рассчитывала на совместный вечер, но когда поняла, что ничего не получится, попросила отвезти ее. Я принял душ, переоделся, отвез ее домой и больше не видел, по крайней мере, до этой минуты. За что мне хочется ее убить — так это за то, что она ни словом не обмолвилась о твоем визите.

Он немного помолчал, словно взвешивая свои слова. Потом добавил:

— Кажется, это все по первому пункту. Если у тебя есть вопросы, спрашивай.

Я покачала головой.

— Теперь моя очередь. По второму пункту. Питер, я честно хотела тебе сказать. Еще в Сиднее, пока не увидела эту твою… Викторию. Ох, нет… Я вру. Я не была уверена, что скажу тебе вот так, сразу. Дело в том, что, теоретически, это может быть ребенок Дэниэла. Я встречалась с ним потому, что хотела ребенка. Я рожу его, чей бы он ни был, это мое решение. Ты ничего не обязан делать, просто ты сказал, что имеешь право знать, и поэтому… я собиралась тебе сказать.

Мы оба надолго замолкаем. Потом Питер говорит:

— Можно, я попрошу тебя об одолжении? Когда ребенок родится, ты позволишь мне сделать анализ ДНК?

— Да, конечно.

— Сколько уже?

Моя рука непроизвольно ложится на живот.

— Десять недель.

— В первый раз, у тебя ведь что-то пошло не так, да? Это может повториться?

— Надеюсь, что нет. Но я должна быть очень осторожной. И я этого очень боюсь.

Какое-то время мы оба молчим. Питер берет меня за руку, переплетая мои пальцы со своими в крепком пожатии.

— По третьему пункту. Пипс, чей бы это ни был ребенок, и чем бы это все не закончилось для тебя и для меня, я хочу, чтобы мы были вместе. Знаю, я — не подарок, да и ты — та еще штучка, — усмехается он, подняв на меня глаза, — но, похоже, вместе нам лучше, чем порознь.

У меня на глаза наворачиваются слезы.

— Эй, только не вздумай опять плакать, — полуиспуганно-полушутливо произносит Питер.

— Я никогда не надеялась услышать от тебя что-то подобное, — чтобы взять себя в руки, я пытаюсь улыбнуться. — Помнишь, когда мы встретились, ты смотрел на меня, как на какое-то противное насекомое?

— Неправда. Просто меня взбесило то, что ты творила с машиной, — улыбается Питер в ответ.

— Но если бы кто-нибудь тогда сказал тебе, что мы будем вместе, ты бы хохотал до упаду.

— Да уж, ты не принадлежала к типу женщин, который мне нравится. Но не знаю, мне кажется, чем-то ты меня зацепила уже тогда.

— Ну да, щеткой.

— А вот щетку я тебе до сих пор не простил. Ты хоть понимаешь, чего могла меня лишить? И чего могла сама лишиться? — лукаво сощурив глаза, спрашивает он.

Я фыркаю от смеха, Питер, смеясь, подается вперед, и через секунду наши смеющиеся губы встречаются. Очень быстро поцелуй из игривого переходит в глубокий, зажигающий кровь. Рука Питера ложится мне на грудь, заставляя меня податься ей навстречу, но мгновение спустя я отчаянно выдыхаю:

— Питер, ох… мне нельзя.

— Черт, извини, — виновато произносит он, отстраняясь. — Прости, я совсем забыл.

И тут мне приходит в голову одна мысль.

— Ничего страшного, милый. Это не значит, что тебе нельзя, — игриво говорю я, опуская руку на пояс его брюк. — Ты ведь у нас не беременный…

Два дня спустя раздается звонок:

— С тобой говорит безработный, но свободный человек, лишенный на ближайшие пять лет права заниматься юридической практикой. Что скажешь, Пипс, ты меня примешь?

— Конечно, приму. Приезжай.

Полгода спустя…

Я открываю глаза. Тело невесомое и странно полое внутри. Я его почти не чувствую. Вокруг, кажется, тоже что-то изменилось. Я осматриваюсь, пытаясь понять. Стены и потолок те же, та же больничная кровать, те же датчики на руках. Обстановка вполне привычная — в этой сиднейской клинике я лежу уже целый месяц — последний месяц моей беременности. И тут я понимаю, в чем дело. Я вижу свои ноги. Мне ничего не мешает. Живота нет.

Я чуть-чуть поворачиваю голову, и в поле моего зрения попадает Питер. Он стоит, глубоко засунув руки в карманы брюк, и внимательно смотрит на детскую кроватку у завешенного окна. Что-то внутри нее поглощает все его внимание.

Я пытаюсь заговорить, но это неожиданно оказывается не так просто. Губы распухли, уголки рта болезненно реагируют на попытку произнести хоть слово.

— Я тоже хочу посмотреть, — голос звучит слабо и хрипло, будто перед этим я оборалась на рок-концерте. Впрочем, так и есть. Я орала, только не на рок-концерте, а во время родов.

Питер переводит взгляд на меня.

— Как ты?

— Как будто меня переехал поезд, — отвечаю я, пытаясь привыкнуть к новому звучанию собственного голоса. — Дай мне его, — я пробую пошевелить рукой, — хочу посмотреть.

— Я боюсь его трогать, — признается Питер. — Лучше позову медсестру.

Появившаяся на сигнал вызова медсестра точными профессиональными движениями вынимает малыша из кроватки и кладет мне на руки. Он смугло-розовый, с крохотным ротиком и кукольными ручками и ножками. Глаза закрыты, кулачки прижаты к груди. Меня затопляет чувство нежности и страха. Я дам ему свою любовь, но смогу ли стать для него хорошей матерью?

— Как ты хочешь его назвать? — спрашивает Питер.

Из суеверия я не выбирала имени ребенку до последнего, даже когда УЗИ показало, что это мальчик. В самом начале беременности я как-то подумала, что назову его Ником. Николас Пипс. Я смотрю, как он вертит головкой, смотрю на маленький, четко очерченный профиль — уменьшенную копию профиля мужчины, стоящего у окна, и понимаю, что у моего малыша может быть только одно имя.

— Питер, — сын поворачивает голову на голос. Я осторожно глажу его по головке. — Питер Пипс. По-моему, звучит неплохо.

— Питер Бролин младший звучит лучше.

— Но ведь результаты анализа будут только вечером? — я вопросительно смотрю на Питера.

— Официальные — да. Но я уже звонил в лабораторию и получил предварительный результат. С вероятностью 95,2 % я — отец этого ребенка.

В его глазах я читаю отражение собственных чувств — нежности и страха.

Content

Лиана Делиани
Оранжевая история

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая