Фэйбл Вэвиан

Золотая рыбка-2

Вэвиан Фэйбл

Золотая рыбка-2

Такую красавицу не часто увидишь. Я ловлю себя на том, что не в силах отвести глаз от ее лица, но девушке на это наплевать. По словам врача, она не в себе. Пять суток прошло с момента роковой встречи с маньяком, а девушка по-прежнему сидит в постели, обложенная подушками, и не мигая смотрит перед собой.

Лацо придвигает стул к изножью кровати и тоже самозабвенно любуется прекрасным лицом. Видать, Ковбоя всерьез зацепило — оказывается, он даже вздыхать умеет. Правда, вздох тут же маскирует покашливанием, но меня не проведешь.

Густые темно-каштановые волосы обрамляют округлое девичье лицо. Дерзкий изгиб тонких бровей, темные, чуть раскосые кошачьи глаза, маленький изящный носик, пухлый, красивой формы рот, ямочки на щеках… И эта сказочная красавица тупо смотрит в пустоту.

Пресытясь необычным зрелищем, я оставляю девушку на попечение Лацо и отправляюсь на поиски лечащего врача. Мужчина приятной наружности и лет тридцати с небольшим встречает меня предупредительно, голос его звучит профессионально успокаивающе.

— Через несколько дней наступит улучшение, — заверяет он. — Пострадавшая придет в себя. Она пережила чудовищный шок, такого врагу не пожелаешь…

— Заявление делает честь вашей гуманности. Вы хотите сказать, что, придя в себя, она вспомнит обидчика?

— Не обязательно. Бывали аналогичные случаи, когда у пострадавших начисто стиралось в памяти обстоятельство, вызвавшее шок, и они отказывались верить, когда им рассказывали, что произошло.

— Вечно мне не везет со свидетелями, — вздыхаю я.

Доктор рассеянно кладет руку мне на плечо и забывает ее там.

— Тут трудно проследить закономерность. Не исключено, что наша подопечная вспомнит все до мельчайших подробностей. Как знать…

— Вы меня успокоили. Надеюсь, воспоминания свои она начнет с имени и адреса убийцы.

— Отчего вы так раздражены? — Рука его по-прежнему покоится на моем плече.

— Психические состояния — по вашей части. Вы же врач, а не я.

Пока я отсутствовала, Лацо вместе со стулом перебрался к девушке поближе. Он держит ее за руку и безнадежно взывает:

— Илеана, вы слышите меня? Отзовитесь, прошу вас. Я хочу вам помочь.

Илеана не отзывается. Уставясь в одну точку, она пятые сутки не сводит с нее глаз. А мерзавец, который содеял это, разгуливает на свободе.

Тяжко вздохнув, Лацо бережно опускает руку девушки на одеяло. Ладонь его покоится на пальцах Илеаны. Я растроганно наблюдаю за этой нежной сценой, перевожу взгляд на руку девушки, и в голове вдруг раздается какой-то щелчок.

На мизинце правой руки Илеаны, у кромки ногтя, что-то поблескивает. Подхожу ближе, внимательно приглядываюсь. Лак с ногтей смыт, но недостаточно тщательно.

— Попрошу покинуть палату, — певучим голосом говорит вошедшая сестра. — Пациентка нуждается в отдыхе.

— Скажите, — спрашиваю я, — у вас всегда принято смывать больным лак с ногтей?

— Видите ли, — словно оправдываясь, поясняет сестра, — цвет ногтей о многом может сказать врачу, а лак только мешает. При том состоянии, в каком была доставлена к нам пострадавшая, эта мера являлась необходимой…

— Где ее вещи?

Сестра указывает на шкаф в углу. Я достаю сумочку девушки, роюсь в ее содержимом и скоро натыкаюсь на искомый предмет. Флакончик лака для ногтей — бледно-розового в золотистую крапинку. Скромный, неброский оттенок.

— Что там такое? — интересуется Лацо.

— Лак, — говорю я со значением, словно сообщаю имя убийцы.

Погрузившись в размышления, Лацо утвердительно кивает.

— А ведь правда! Все жертвы пользовались этим лаком. Как же я прохлопал?!

— Кто же обращает внимание на такой неприметный оттенок, тем более что сейчас в моде черный.

— Как видишь, кое-кто обращает… — парирует Ковбой и бросает на Илеану прощальный взгляд, от которого у меня заходится сердце. — До чего хороша девушка, верно? — рассуждает он вслух по пути к выходу. — Правда, боюсь, она из той породы людей, что повергают в трепет, пока не раскрывают рта… А стоит им заговорить, и волшебство рассеивается.

— Желаю тебе, чтобы она оказалась гением. Посмотрим, что ты тогда запоешь, закоренелый женоненавистник!

— Посмотрим, — буркает Лацо, и вопрос сходит с повестки дня.

На нас сваливается уйма мелкой рутинной работы, неизбежной при подобном расследовании. Снова и снова мы ворошим имеющуюся информацию, вникаем в заключения экспертов, просиживаем задницы до мозолей, корпя над картой с помеченными местами преступлений и пытаясь установить хоть какую-то систему в действиях убийцы.

— Придется завтра объехать эти места, — подводит итог Лацо. — Распределим между собой участки, порасспрашиваем владельцев бензоколонок и торговых ларьков. Идет?

— Что значит «распределим между собой»? Выходит, я должна раскатывать в одиночку? Ладно, будь по-твоему. Сейчас красить ногти или обождать до утра?

— Так уж прямо на тебя он и кинется, — смеется Лацо. — Да еще средь бела дня. Не подбирай автостопщиков — ничего и не случится.

— Ах, до чего легко и просто!

— Ну и будем молить Бога, чтобы Илеана поскорей пришла в себя и заговорила. Хотя я сомневаюсь, что нам удастся изловить этого бандита.

— Знаешь, что я подумала… А что, если дать объявление в газетах: пусть, мол, обратятся в полицию водители, которым доводилось подбирать в тех краях пассажиров. И вообще те, кто постоянно ездит по этому шоссе и заметил что-то подозрительное…

Лацо обдумывает мое предложение.

— Пожалуй, рановато. Подождем, пока Илеана сможет давать показания. Вдруг да появится какая-нибудь зацепка…

Ну что ж, подождем так подождем. У меня от голода живот подвело, спала я всего ничего — до споров ли тут! Скорей бы добраться домой… Я прослушиваю автоответчик — ничего интересного. Последним звонил Мартин: «Дай знать, когда можно заскочить — сменить бельишко».

Я набираю номер Конрада.

— Передай этому вульгарному типу — моему братцу, — что чистые трусы я для него приготовила.

— Увы, не могу, — отвечает Конрад. — Он уехал на съемки.

— Спасибо.

— Погоди минутку, — негромко говорит Конрад. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Валяй! Лишь бы телефон выдержал.

— Вчера ночью, когда Мартин ко мне заявился, мы на пару вернулись к вашему дому. Любопытно было узнать, с чего это тебе вздумалось выпроводить его на ночь глядя.

— И как, удовлетворили свое любопытство?

— Ага. На рассвете подкатила тачка с тремя амбалами. Все трое рванули к вам наверх, а потом сразу же скатились обратно и умотали.

— Хороший признак. Вот если бы не умотали, а остались поджидать, было бы ясно, что намерения у них дурные.

— Да ты не беспокойся! — Тон Конрада скромным никак не назовешь. — Ребята присматривают за тобой.

— Что за дурачество!..

— Есть еще кое-какие новости, но об этом не по телефону.

— Сгораю от любопытства!

— Всему свое время. Пока!

Полученная от Конрада информация вынуждает меня заглянуть в платяной шкаф и ящик для постельного белья. Ничем не нарушенный порядок несколько успокаивает, позволяя вернуться к неотложным делам и заботам. Из ума нейдет «лаковый» маньяк. Страшным видением маячит Хмурый, которого, если не ошибаюсь, сегодня опять изобьют до полусмерти. Хочешь не хочешь, пора опять превращаться в домохозяйку. Первым делом я отбираю подходящие емкости и забиваю ими морозилку: надо запастись льдом к тому часу, как измордованного Даниэля доставят домой. Затем ломаю голову над очередной задачей — что бы этакое изобрести на ужин. Мелькает мысль о картофельном пюре, но на поверку оказывается, что стряпня Мартина стоит почти нетронутая.

Я достаю из холодильника кусок мяса. Что тут у нас еще есть? Ага, лук, сметана, горчица, соль, перец… Начинаю колдовать. Моя новехонькая, сверкающая кофеварка выдает в точности такую же отраву, какую готовит Беллок. Обильно сдобрив сливками, я прихлебываю крепкий напиток.

Господи, какая же пустота в доме!.. Потерянно слоняюсь я по квартире, сопровождаемая запахом перестоявшего ужина, и восстанавливаю в памяти события последних дней. Итак, Дональда отстранили от дела. Вспоминается разговор с Шефом. Меня ведь тоже отстранили от расследования. Даниэль подался в кинозвезды. Как тут не позавидовать Квазимодо, которому никто не указчик — чем хочешь, тем и занимайся. Ну а я?.. Если уж пианистки из меня не вышло, может, заняться частным сыском?

Вместо этого я с тоски усаживаюсь за швейную машинку. Бьюсь как проклятая над брючными карманами, что отвлекает меня от прочих неприятных мыслей. Но не надолго. Брюки почти готовы, где их будущий хозяин?

Вот и снова все пошло по кругу… Теперь мыслями моими завладевает Лаковый маньяк. Поди догадайся, отчего именно этот оттенок лака вызывает в нем бешеное желание пустить в ход нож! Зато по крайней мере у нас появилась хоть какая-то зацепка. Ведь не случайно же у всех убитых женщин ногти были покрыты именно таким лаком. Напрашиваются два предположения: либо маньяк много раз ездил автостопом, и лишь четыре — вернее, пять женщин — чем-то спровоцировали его на убийство, либо он наметил жертву заранее, где-нибудь у придорожного кафе или бензозаправочной станции, а вовсе не голосовал на обочине шоссе. Или же он намеренно охотится за определенным типом женщин и подсаживается в машину прямо на месте?

Вдвоем с Лацо нам быстро не размотать это пакостное дело. Легко сказать — проверить все общественные места — забегаловки, бензоколонки, кино для автомобилистов и тому подобное — на всем протяжении магистрали!.. Конечно, Илеана могла бы вспомнить, где их пути скрестились, и, вероятно, сумела бы описать внешность убийцы, но и тогда не факт, что нам удастся его отловить. Маньяк прекрасно понимает, что пятая жертва, коль скоро она осталась в живых, способна навести на его след, и давным-давно сбежал или залег на дно.

Пойдем дальше. Сама я ногти никогда не крашу, однако не мешает узнать, насколько популярен среди женщин этот цвет. Возможно, выбор отнюдь не случаен. Скажем, каждая четвертая модница с розовыми в золотую крапинку ногтями раскатывает по путям-дорогам, и Лаковому маньяку остается лишь выждать, когда на него наедет, а там — ножичек в карман, и вперед! Возможно, эта мания сродни писательскому вдохновению: зреет исподволь, а потом только дай ей выход…

Вставать с места мне неохота, и ценой сложных акробатических трюков я ухитряюсь дотянуться до телефона, не загремев на пол вместе со стулом. В больнице отвечают, что состояние Илеаны без изменений.

Значит, завтра начнем прочесывать северное шоссе номер один. С утра надо будет взять машину из ремонта и заглянуть в несколько универмагов, поинтересоваться насчет лака в крапинку. Да, и не забыть бы предупредить секретаршу Шефа: пусть на время перейдет на другой лак или же объезжает стороной роковое шоссе.

Когда наконец открывается входная дверь, я остервенело крою вторую пару брюк. Дело идет к ночи, однако усталость как рукой снимает, стоит только позади раздаться рокочущему, словно морской прибой, басу:

— А я-то думал, ты спишь…

Я оборачиваюсь: вроде бы руки-ноги целы. За спиной Даниэля в комнату прошмыгивает Мартин.

— Могли бы явиться и пораньше. Ужин не только остыл, но и окаменел, пока вас дождался.

— Не беда, — бодро отвечает Мартин. — Сметем все подчистую.

— Сперва под душ или сначала отчитаться? — спрашивает Даниэль.

— Отчитаться.

— Ладно. Кандидат на Нобелевскую премию, твой приятель литератор, при виде меня испытал легкий шок. Ни слова не говоря, я вручил ему фотографию.

— А он что?

— Там было на что посмотреть. Сначала он побледнел, потом посерел. Затем пошел красными пятнами и, наконец, снова сделался весь серый. После чего разрыдался, и тут его всего перекосило — челюсть-то у твоего ухажера сломана. Порвал снимок в клочки, потом принялся складывать обрывки. Словом, спектакль шел без перерыва, только сменялись картины. Ну а когда смотреть надоело, я удалился.

Мартин бросается в кресло и, заглушая жалобный стон пружин, во все горло хохочет.

— Судя по описанию, это Круз, вот только я не понял, о чем речь.

— Оно и к лучшему, — замечаю я.

Дождавшись своей очереди, Даниэль продолжает:

— Съемки прошли нормально, если не считать того, что затянулись допоздна. А что у тебя новенького? Схватила убийцу?

— Отложила на завтра. — Мне хочется спросить Даниэля, насколько он в курсе этого дела, обсудить с ним кое-что, посоветоваться, но у бдительного Мартина ушки на макушке, так что придется воздержаться.

— Даниэль сказал, что съемки прошли нормально, а ты, вижу, и поверила, — встревает вездесущий братец. — Если Файшак хочет помочиться, то штаны ему застегивай каскадер. Это, по-твоему, нормально?

Отложив в сторону шитье, я встаю.

— Совсем ты, братец, зарапортовался, — одергиваю я Мартина. — Услышала бы мама, в какой манере ты теперь разговариваешь, ее пришлось бы холодной водой отпаивать.

— Чего ты к парню цепляешься? — недоумевает Хмурый.

— Ничего! Наверное, радоваться надо, что он не хнычет, как хлюпик, а рассуждает под стать взрослому мужику.

— Знакомство с Даниэлем мне на пользу, — хвастливо заявляет Мартин.

— Отчего бы вам не поселиться вместе? — предлагаю я и, сурово насупив брови, спрашиваю у братца: — Ты говорил Даниэлю, какой фортель вы с Конрадом выкинули сегодня ночью?

— Говорил, — подтверждает Хмурый и направляется в ванную. Я швыряю ему вдогонку только что сшитые брюки. Подхватив их, он, не сбавляя темпа, продолжает путь. И никаких комментариев.

— Ну и что он тебе сказал? — киваю я в сторону ванной.

— А что он, по-твоему, должен сказать? Мы ведь не лезли на рожон, а всего лишь следили за домом.

— Откуда?

— На все дальнейшие вопросы отвечу лишь в присутствии своего адвоката, — парирует бесстыжий мальчишка и нагло добавляет: — Дала бы пожрать, а то мне через час сматываться.

— Куда это ты намылился? Ночь на дворе.

— Не заставляй меня повторять одно и то же.

Я смотрю на него и диву даюсь. Да, это несомненно мой брат Мартин, но как же он изменился! Может, дать ему по башке, чтобы мозги на место встали? Господи, что это я! Ведь по башке ему уже дали. Пожалуй, с того момента и начались удивительные метаморфозы.

— Что с тобой? Ты в порядке? — смеется братец, глядя на меня.

— Не сказала бы… — отмахиваюсь я.

Позднее, за ужином, Мартин продолжает свое показательное выступление:

— Не пойму, Дениза, у еды такой странный вкус, потому что она перестояла, или все дело в том, что это ты ее готовила?

Хмурый молча жует, игнорируя мои отчаянные взгляды. Приходится самой отбиваться от нападок.

— Видишь ли, я решила не лазить за подсказками в поваренную книгу, а доверилась свободному полету фантазии.

— Помнится, мальчишкой я так восхищался тобой! Ты была для меня кумиром и идеалом, честное слово. Мне казалось тогда, что у тебя богатая фантазия.

— А что еще тебе тогда казалось?

— Что моя сестра — самая умная, самая красивая и самая храбрая на свете.

— И что же?.. — нетерпеливо подстегивает его Даниэль.

— Как — что? — Мартин подбирает остатки соуса с тарелки. — По-твоему, моя сестрица не такая? — Последняя капля соуса повисает у него на подбородке. Наспех промокнув ее салфеткой, братец летит к двери. — К утру вернусь, — бросает он с порога.

— Когда? — переспрашиваю я слабым голосом.

Даниэль берет меня за руку и ненавязчиво просвещает:

— Мартин уже взрослый.

— А я и не успела заметить, как он повзрослел.

Не сказать чтобы на душе у меня полегчало, хотя перед сном мы с Даниэлем обсудили все мои дела-заботы. Почему-то мне кажется, будто некоторые мои вопросы, в частности по поводу Дональда и Шефа, Беллок попросту пропустил мимо ушей. Я не настаиваю, поскольку в голове у меня начинает постепенно складываться целостная картина. Даже смысл загадочного замечания секретарши Шефа вроде бы проясняется. Не факт, что сон мой станет безмятежней от этих открытий.

Зато маньяк явно вызывает у Даниэля интерес. Он даже советует приставить к Илеане охрану.

— Но ведь мы имеем дело с психом, который вряд ли способен планировать свои действия! — удивленно возражаю я. — Думаешь, он попытается навеки заткнуть ей рот?

— Именно этого я и боюсь. Суди сама. Если благодаря лаку и удастся несколько сузить круг поисков и если верно твое предположение, что преступник орудует на определенном участке шоссе, все равно вам придется проверить массу людей. Но и тогда у него остается шанс выскользнуть из сетей. К тому же следствие займет уйму времени. А девушка в любой момент может заговорить и рассказать о бандите. Газеты расписали эту историю во всех подробностях, и при желании он без труда выяснит, в какой больнице находится пострадавшая. Илеану необходимо уберечь, она — ключ ко всему делу.

Наутро, прихлебывая ядовито-крепкий кофе, я обмозговываю совет Даниэля. Перед уходом из дому звоню Лацо, который, судя по всему, в своих ночных раздумьях пришел к такому же выводу, поскольку сообщает, что уже принял необходимые меры.

Облаченный в только что сшитые штаны Даниэль, вальяжно развалясь в кресле, почитывает газету. Время от времени он исподлобья бросает на меня взгляд, с усмешкой стороннего наблюдателя взирая на мои лихорадочные сборы. Не станешь же объяснять, что с утра у меня всегда мозги набекрень и, пока соберусь с мыслями и переделаю все необходимые дела, ноги мои отшагают по квартире не один километр!.. Да и сами объяснения требуют времени, которого у меня и так в обрез.

— Я все понимаю, у тебя тысяча дел, — негромко говорит Даниэль, словно в ответ на мои мысли. — Но зачем четырежды переодеваться с головы до пят?

— Разумеется, гораздо проще было бы носить форму.

— Тогда можно и поспать лишний часок.

Я пропускаю его замечание мимо ушей. Мужчина и есть мужчина, что с него взять! Не заботься я о своем и его гардеробе, с него станется носить свои белые холщовые брюки не снимая.

— Где сейчас Элла? Ты увидишь ее? Сегодня опять съемки? Если освобожусь вовремя, заскочу взглянуть на твои выкрутасы.

— Ладно, — отвечает он сразу на все мои вопросы и снова утыкается в газету. Попробуй с таким поговори!

На бегу поцеловав Даниэля в лоб, я оставляю его наедине с газетой.

Зной на улице обдает меня нестерпимо горячей волной. Только этого не хватало — в самое пекло раскатывать весь день по шоссе. Надо бы переодеться в пятый раз и напялить что-нибудь полегче.

Машина моя после ремонта как новенькая. Зато на мотоцикле обдувало ветерком и транспортные пробки не представляли помехи. Да-а, сегодня мне ничем не угодишь. В каком же настроении я буду к вечеру?!

У продавщицы парфюмерного отдела я с первой же минуты вызываю стойкую антипатию. В отместку капризно требую один флакончик лака за другим и скрупулезно сравниваю оттенки. Когда наконец находится тот, что нужен, я отставляю флакончик в сторону, но продолжаю терзать девицу, упорно выспрашивая, какой лак сейчас в моде. Продавщица клянется-божится, что черный. Вот, говорит, смотрите, сама им пользуюсь. Ну и пользуйся на здоровье. Дольше проживешь.

В конце концов терпению моему наступает предел. Я одаряю девицу сладкой улыбочкой, в ответ она с отвращением пялится на меня из-под низко спущенной на лоб модной повязки. Уголки глаз у нее подведены золотистой тушью, веки кажутся вдвое тяжелее из-за теней кофейного цвета, ресницы отливают желтизной. На скулах густые мазки румян, словно за прилавок красотка встала сразу после лыжного кросса. Обведенные контурным карандашом губы накрашены оранжевой помадой, а на подбородке красуется мушка. Неудивительно, что от моего убожества девица готова на стенку лезть!

— Вы уж на меня не сердитесь, пожалуйста, — пытаюсь я ее умилостивить. — Видите ли, мне приходится выполнять черную работу и под ногти забивается грязь. Как же тогда за ними ухаживать, ведь под темным лаком и грязи не углядишь. Этот светло-розовый, пожалуй, практичнее будет. Часто у вас его покупают?

— Покупают… — презрительно тянет она. — Клуши старомодные…

С трудом подавив смех, я делаю невинные глаза.

— А что бы вы порекомендовали тем, кто склонен к авангарду?

Вовремя подоспевшая пожилая продавщица отстраняет размалеванную красотку и приветливо осведомляется, что мне угодно. Я объясняю и тотчас получаю всю необходимую информацию и флакончик розового лака в придачу. На работе, поджидая Лацо, решаю опробовать свое приобретение и принимаюсь красить ногти.

Аккерер остолбенело наблюдает за моими манипуляциями.

— Чего уставился? — вскидываюсь я на коллегу.

— Смотрю, как ты прихорашиваешься. Далеко собралась?

— За очередным маньяком, разумеется.

— Думаешь, клюнет на твои ухищрения?

— Разве тебе не известно, что этот псих зациклился на розовом лаке в золотую крапинку? Над чем сейчас работаешь?

— Тружусь на пару с Тиллем, — отвечает Аккерер. — Пытаемся изловить «Ю».

— Ну и как? Есть шансы?

— Возникли непредвиденные помехи, — усмехается он. — Пока что выводим на чистую воду фальсификаторов.

— Не понимаю. Объясни подоходчивей.

— После того как подвиги Юстиции были преданы огласке, последовали одно за другим несколько самых банальных убийств, где жертвы были помечены знаком «Ю». На этом сходство кончается… хотя мотив вроде бы тот же: расправа над преступником, избежавшим правосудия. Попытка приписать это самоуправство «Ю» неудачна: «народный мститель» действует точно, аккуратно и без кровопролития, а на него хотят свалить грубую мясницкую работу.

Я молча перевариваю информацию и слегка дергаюсь: Лацо опаздывает, где его черти носят?! Однако, едва лак на моих ногтях успевает просохнуть, Лацо тут как тут. Ковбой преобразился в бравого полководца и, подготовив всю королевскую рать к штурму северного шоссе номер один, явился за своим флигель-адъютантом. Несколько телефонных звонков, и командующий делает мне указующий знак — пора на выход.

В коридоре я сталкиваюсь с Дональдом. Взъерошив мои волосы в знак приязни, он спешит прочь, под мышкой у него толстенная пачка бумаг.

— Притормози, Дональд, — окликаю я его вдогонку. — Хочу спросить, что с Сабой? Она все еще у вас?

— Да, — отвечает он и возвращается ко мне. — Недавно Саба набросилась на несуществующих бандитов. Айрис вступилась за собаку и была тяжко ранена, правда, никаких ран я не заметил. Так что теперь они утешают друг друга.

Дональд, без сомнения, спятил. Я демонстративно жестикулирую, чтобы проверить его реакцию на мои накрашенные ногти. Он моей боевой раскраски в упор не замечает, из чего я делаю вывод: его психоз явно какого-то другого происхождения.

— Если Саба вам в тягость…

— Какое там — в тягость!.. Не беспокойся, мы позаботимся о ней. — Дональд исчезает в дверях кабинета.

Позднее, когда в организационных хлопотах Лацо наступает короткая передышка, я вылезаю с вопросом:

— Известно что-нибудь насчет Марион?

— Она улетела в Америку. Поговаривают, будто пробудет там месяц. Готовит новый журнал мод.

Интересно, неужели Марион увезла Нелла с собой? За последние дни я ни разу не возвращалась мыслями к мальчику и женщине, которая опекала его. Где же они скрываются?.. Но и на сей раз не суждено мне ломать голову над этой загадкой. Лацо втемяшилось с места в карьер атаковать маньяка. Он снабжает меня подробными инструкциями и исчезает.

Северная магистраль номер один. Движение сейчас слабое. По обеим сторонам шоссе тянутся лесные полосы, отбрасывая на дорогу тень и слегка смягчая зной. Чтобы прочесать весь участок, понадобится немало времени. Задача не так проста, как может показаться. Не пропустить ни одной площадки отдыха, где путников неизменно поджидают лоточники с немудрящим товаром. Этих мелких торговцев тоже нельзя сбрасывать со счетов, среди них вполне может оказаться и наш Лаковый маньяк, и я завязываю разговоры…

Около полудня, с ощущением полной безнадеги, я без особого аппетита поглощаю обед и думаю о Лацо: наверняка он тоже успел убедиться, что работы непочатый край. Нам по-прежнему ровным счетом ничего не известно о маньяке. Среднего роста, вероятно, крепкого сложения — вот и вся информация, коей мы располагаем. Большинство мужчин, с которыми я сталкивалась сегодня, отвечают этим «приметам».

После обеда снова усаживаюсь в машину. Включаю музыку и даю волю мыслям. Мерзавец заживо искромсал четверых женщин, а те даже не оказали сопротивления. Ни у одной из них эксперты не обнаружили под ногтями ни частиц эпителия, ни волоска. Почему? Все происходило так быстро, что жертвы не успевали сообразить, что к чему? И как он умудряется останавливать машины с одинокими женщинами? Вряд ли наш дружок отличается неприглядной внешностью, скорее всего он вполне симпатичен и умеет расположить к себе.

Из раздумий меня выводит сигнал радиотелефона — звонит Лацо. Вздыхая, мы обмениваемся мнениями, у него тоже нулевой результат. На прощание он сообщает, что каждый час справлялся о состоянии Илеаны и в больнице его послали ко всем чертям.

Переваривать эту радостную новость я отправляюсь в придорожный буфет, где приветливый владелец подает мне чашку кофе и развлекает беседой. Недавно в окрестностях произошло событие: прищучили одного здешнего жителя, который охотился на кошек.

— Представляете, кошки стали пропадать одна за другой!

Я представляю. И даже заказываю апельсиновый сок.

Хозяин промокает вспотевшее лицо и продолжает волнующую историю:

— Народ диву давался, куда это кошки деваются. А потом выяснилось — в зоопарк. Этот тип чуть ли не каждый день убивал по кошке и продавал в зоопарк, а там плел небылицы, будто он, мол, нашел ее на шоссе, видать, машиной сбило. Служителей зоопарка заинтриговало: что же это за место такое, где что ни день под колесами гибнут кошки?

— Прошу прощения, — скучающим тоном говорю я, — но зачем зоопарку дохлые кошки?

— Вы что, никогда не бывали в зоопарке?

— Последний раз несколько лет назад.

— Но ведь про животных-то, которые питаются падалью, небось слышали? Гиены, орлы-стервятники… Вот для них и покупают дохлых кошек. Не ахти какая прибыль, но если кто терпеть не может кошек, то сразу убивает двух зайцев. Деньжатами на мелкие расходы разживется и неприязни своей даст выход.

Во мне пробудился интерес к этому истребителю кошек, однако хозяин счел тему исчерпанной и перешел к рассказу о некой даме, которая ежедневно заходит сюда поужинать.

— Живет она через два дома от меня, так что я ее знаю как облупленную. Представьте себе, дамочка эта никогда не моется! Хорошо, если раза два в году чуть-чуть в воде пополощется.

— Да что вы говорите! — деланно изумляюсь я. Как бы снова вернуть разговор к губителю кошек? Но ничего не попишешь, придется дослушать байку про водобоязнь.

— Право слово, не вру! Воды она, видите ли, боится. И одежку свою не стирает, хотя все вещи у нее хорошего качества, дорогие. Она их даже бережет на свой манер — по хозяйству себя не утруждает. Готовит, стирает, убирает ее родная сестра, она же и деньги зарабатывает. А эта фифа целыми днями сидит сложа руки, по вечерам же на люди выходит: заявляется сюда и ужин заказывает — два блинчика! И уж она их и так поворотит, и этак, а от самой вонища — хоть топор вешай!

— С ума сойти!

— Все так оно и есть, от слова до слова, — заверяет меня хозяин, тронутый моим участием. — Каждый вечер рассиживается тут, аккурат на том месте, где вы сейчас сидите.

А вот этого ему не стоило говорить. Я тотчас же перескакиваю на другой стул. Хозяин рассыпается в уверениях, что после немытой дамы каждый раз проводит основательную дезинфекцию, тем временем в кафе вваливается целая компания посетителей, и среди них две женщины, ногти которых накрашены тем же лаком, что и у меня. Буфетчик бросается обслуживать новых посетителей.

Улучив удобный момент, я делаю ему знак. Хозяин доверительно наклоняется, обдав меня запахом отбивной котлеты с чесноком.

— Скажите, а что стало с тем охотником на кошек?

— Да ничего не стало! Одно почтенное семейство решило вывести детишек в зоопарк. Подоспели они аккурат к кормежке и увидели, как стервятник поклевывает их домашнюю любимицу. Отец семейства ворвался к соседу и разделал его под орех, тот потом два дня отлеживался. И поделом ему, скажу я, неповадно будет над чужими животными измываться!.. А какая тут у нас вчера вечером потеха приключилась — вы и представить себе не можете! Сестра этой дамочки немытой недавно познакомилась с одним мужчиной и решила судьбу свою устроить, да тот — не будь дурак — заявил, что нипочем не станет жить под одной крышей с этой мымрой вонючей. И вот сестрица зазвала в дом двух мужиков покрепче, и неряху эту силком в ванну затолкали. Ну и переполоху было, вся округа сбежалась, даже полицейский и тот пришел, потому как дамочка орала: караул, мол, убивают. Вымыли ее честь по чести, одежки сунули в стиральную машину, они там и сейчас, наверное, вертятся…

— Как же она сегодня будет есть свои блинчики? В чем мать родила?

— Кончились для нее блинчики… Едва доплелась она к себе в комнату после купания да и скопытилась от сердечного приступа.

— Веселая у вас тут жизнь, не соскучишься. А этот кошачий изверг тоже поблизости обретается?

— Третий дом отсюда.

— И как он выглядит?

— Доходяга. Роста вроде бы нормального, но тощий как скелет. Лет сорока. По виду не скажешь, что и муху-то способен прихлопнуть. Да он не только с виду хлипкий — пенсию по инвалидности получает. Как ветерок на улице задует, его из дому не выманишь, боится, как бы не унесло… Вы ведь из полиции, верно? Последнее время полиции тут видимо-невидимо. Оно и понятно, дела-то страшные творятся. Только кошачий душегуб — не тот, кого вы ищете. Из местных на этакое изуверство никто не способен. Но вы-то, конечно, сами должны разобраться, что к чему.

Я ловлю буфетчика на слове и пытаюсь разобраться, что к чему. Выспрашиваю об официантах, о завсегдатаях заведения. Тем временем прибывшая после меня компания встает.

В голове гудит от уймы ненужных сведений, вываленных хозяином, но ясности не прибавилось. Взглянув на часы, я говорю, что мне пора. Однако хозяин просит обождать минутку, он только заглянет на кухню, а потом мы еще поговорим.

От соседнего столика доносится короткий обмен раздраженными репликами, затем буфетчик возвращается, громогласно сетуя на официантов. Ох уж эта нынешняя молодежь, работать не любит, а требования предъявляет. Хорошо хоть племянник тут у него на подхвате, безотказный, работящий молодой человек. Не поддержав разговор о трудолюбивом племяннике, я спрашиваю, часто ли в кафе заглядывают одинокие женщины.

— Заглядывают, конечно. Место тихое, спокойное. И женщины, понятное дело, наведываются — кофе попить, перекусить. Кухня у нас отменная. Блюда, может, и незатейливые, зато приготовлены вкусно. И цены доступные, верно я говорю?

Коль скоро об этом зашла речь, я расплачиваюсь и собираюсь уходить.

— На днях снова к вам наведаюсь. Хочу показать кое-какие снимки. Смогли бы вы по фотографии узнать посетительниц?

— А сейчас нет у вас при себе этих фотографий? Жаль, что не захватили. Память у меня что надо. Вот вас, к примеру, и через десять лет узнаю. Стоит мне хоть раз увидеть человека и словом с ним перемолвиться, я его навек запомню. Так что привозите ваши снимки, сразу вам скажу, видел я этих женщин или нет.

— Спасибо.

— У меня к вам просьба. Автобус уже ушел, а два моих помощника задержались. Не подвезете их в город?

По спине у меня пробегает холодок. Вот и ответ на вопрос, каким образом маньяк мог очутиться в машине одинокой женщины. Ушел автобус, нельзя ли подвезти…

Должно быть, хозяин кафе заметил, что я изменилась в лице. Похлопав меня по плечу, он хохочет.

— Готов поклясться, знаю, что у вас на уме! Только напрасно вы опасаетесь, за этих парней я головой ручаюсь. Котелок у вас варит, слов нет, но не думайте плохого. В наших краях вам такое не грозит.

— Не обращайте внимания. Профессиональная болезнь.

Я чувствую, как отхлынувшая было кровь возвращает моей физиономии первозданный цвет, а хозяин тем временем знакомит меня с будущими попутчиками. Того, что повыше, лет двадцати пяти, зовут Транис. Широкоплечий, белокурый, он чем-то напоминает Конрада. Улыбка от уха до уха, вкрадчивый, приятного тембра голос.

Второй, племянник хозяина, по имени Уве, какой-то вялый, странноватый, вроде лунатика. Неприметный внешне, он явно проигрывает рядом с Транисом. Устроившись на сиденье позади меня, Уве тотчас отключается. А Транис заводит разговор:

— Старик, наверное, совсем заговорил вас…

— Я вижу, у вас тут такая бурная жизнь.

— Вот-вот! Хозяину некогда работать, с утра до вечера собирает слухи и дальше передает. Не будь нас, лавочка давно прогорела бы. А это правда, что вы сыщик?

— Хотите сделать чистосердечное признание?

— В точку попали! Чистосердечно признаюсь: вы мне нравитесь. Не сердитесь на меня?

— Нет. Чувствуется, вы привыкли с ходу брать быка за рога.

— А чего резину тянуть! Сами знаете, старость не радость, а молодость пролетит — оглянуться не успеешь. За маньяком охотитесь?

— Вы его знаете?

— Знал бы, так помог отловить. Это правда, что он набрасывается на красивых женщин?

— Правда.

— И вы не боитесь?

— Почему я должна бояться?

— Потому что вы красивая.

— Рада слышать. Я сумею постоять за себя.

Уве сладко всхрапывает у меня за спиной. Транис бросает на него косой взгляд и снова поворачивается ко мне.

— Уве ходит в любимчиках у старика. Герой труда!.. Едва смену дотянет и сразу вырубается.

— Куда держите путь?

— В театр. За день набегаешься, вот и тянет расслабиться, сладкой жизни вкусить. Вы замужем?

— Нет.

— Может, присоединитесь к нам?

— Как-нибудь в другой раз. Сегодня полно дел.

Транис болтает без умолку, а я прислушиваюсь к своим подспудным ощущениям. Ведь, в конце концов, он тоже может оказаться маньяком. Но нет… Правда, выражается Транис расхожими штампами, но в целом вызывает доверие. Никаких дурных предчувствий у меня не возникает.

Высадив парней у театра, я мчу домой.

Вскоре вижу из окна, как подкатывает «мазда» и оттуда выбираются чумазый, запорошенный кирпичной пылью Даниэль Беллок и его верный паж Мартин.

Братец ко мне даже не заглядывает, Хмурый прямиком направляется в ванную.

— Поймала? — спрашивает Даниэль, когда я захожу к нему.

— Отложила на завтра, — отвечаю я. — У меня на выбор шестьсот человек, а с учетом пригородов число подозреваемых возрастет в геометрической прогрессии…

— А надо ведь еще прочесать ремонтные мастерские около шоссе, проверить водителей грузовиков, потолковать с дальнобойщиками.

— Ты занимался сыском или участвовал в съемках?

— Участвовал в съемках.

— Как же тебе удалось так изгваздаться?

Даниэль смеется, пригоршнями плещет водой в лицо и, отдуваясь, говорит:

— Хотел заскочить домой переодеться, но не успел.

— Почему? — Я немного сбита с толку.

— Собираюсь пригласить тебя куда-нибудь поужинать. Тем более что Мартин сегодня вечером занят.

— Почему? — тупо повторяю я.

— Похоже, здесь замешана женщина. Не потрешь мне спину?

— Мне терять нечего, я и без того вся вымокла.

Я стаскиваю с себя одежду, и мы намыливаем друг другу спины. На сей раз я угождаю Даниэлю не из каких-то там нежных чувств, просто мне хочется вытянуть у него секреты Мартина. Но все мои попытки терпят крах: Даниэль Беллок — непревзойденный мастер заговаривать зубы, мне у него учиться и учиться.

В шумном итальянском ресторанчике мы заказываем обильный ужин и, наевшись до отвала, попиваем вино.

— Как по-твоему, Даниэль, — задумчиво говорю я, — почему случилось невозможное и я до сих пор жива?

— Не понимаю.

— Я имею в виду Хольдена. Вот уже сколько дней прошло, а на мне пока не отыгрались за побег. Странно.

— Хольден лишь сегодня вернулся из-за границы. Если даже Эзио и доложил ему о случившемся, то он скорее обозлился на своего подручного, чем на тебя. Но это лишь одна сторона медали.

— Слушаю тебя. — Я не только слушаю, но и смотрю на Даниэля, и нахожу в этом радость. Нет, Круз не прав, я просто обязана была его бросить ради такого мужчины. Беллок всем хорош, не придерешься. Если он только что побрился и еще не успел обрасти щетиной, женщины на улице оборачиваются ему вслед. В особенности теперь, когда он стал уделять внимание своей одежде.

— А оборотная сторона медали — Нелл, — продолжает Даниэль. — Для них важнее заполучить мальчика живым, чем спровадить тебя на тот свет. Оглядись повнимательней и, пожалуй, заметишь, что тебя держат под колпаком. Надеются, что ты наведешь их на след мальчика.

— И где же, по-твоему, может быть Нелл?

Даниэль молча пожимает плечами, но я не унимаюсь:

— Неужели они не боятся скандала из-за Эллы?

— Из-за Эллы? — недоумевает он.

Плеснуть в него вином? Безмятежно улыбнувшись, я терпеливо втолковываю:

— Элла — это твоя дочь. Та, которую похитили. Которую собирались прикончить заодно со мной.

— Ты здорова, Дениза? — озабоченным тоном справляется он.

— И ты туда же, что и Дональд?

Допив апельсиновый сок, Даниэль с наигранным удивлением смотрит на меня.

— Чем мы с Дональдом тебе не угодили? Поехала бы ты отдохнуть, что ли… С нервами у тебя творится неладное.

О да, с нервами у меня действительно творится неладное. Иначе как объяснить, что я опрокидываю стол ему на колени! Затем, пулей вылетев из ресторана, куда-то несусь сломя голову. Перед самым носом у двух отчаянно ревущих мотоциклов перебегаю на другую сторону улицы и там, в сквере, среди деревьев, перехожу на шаг. Пар я выпустила, теперь не грех и пораскинуть мозгами.

Что же это с ними происходит? Не могли же все эти замечательные мужчины в одночасье превратиться в трусов, а если и правда струсили, то с чего? Ведь я сама тоже не стала трубить на весь свет о том, как нас мордовали в подвале хольденовского дома, а отвела Эллу к человеку, который, на мой взгляд, способен был обеспечить ей полную безопасность. Что же движет моими друзьями — трусость, осторожность или какие-то другие мотивы?

Кто-то трогает меня за плечо, и я резко оборачиваюсь. Хмурый! Лицо его в темноте едва видно.

— Вот что, Ден, — негромко говорит он, — не могла бы ты кое-что сделать для меня? Швыряйся столами, я не против. В следующий раз, когда обозлишься, можешь повторить свой аттракцион. Надоест жонглировать столами, займись делом — лови маньяка. Прошу тебя только об одном: прояви терпение!

— Не собираюсь строить из себя дуру! Достаточно того, что ты считаешь меня таковой.

— Первое время, когда мы только что познакомились, я действительно опасался, что в тебе есть какой-то дефект. Дело прошлое, не стоит вспоминать…

Браво, Даниэль, мастерский ход! Главное, умело перевести разговор, и я тотчас попадаюсь на крючок собственного тщеславия.

— Какого же дефекта ты опасался?

— Неполадок сексуального рода.

— А точнее?

Даниэль смеется и обнимает меня.

— Видишь ли, когда женщина ведет себя так, как ты, резонно предположить, что за агрессивностью и взбалмошностью кроется банальная сексуальная неудовлетворенность.

— Мне на это плевать!

— Слушай, не заводись с пол-оборота, а? В начале нашего знакомства ты казалась мне самоуверенной, дерзкой и даже нахальной. Но со временем я понял, что при желании к тебе можно приспособиться. Вот ведь даже красавчик Траволта, и тот приноровился.

— Ты имеешь в виду Круза?

— Именно. Когда ты собираешься навестить его?

— Чего ради?

— Разве тебе не за что его поблагодарить?

Я останавливаюсь.

— Послушай, Хмурый, я хочу знать: почему? Почему вы отстранили меня от всех своих дел, почему списали со счета? Вы мне не доверяете?

— Если уж на то пошло — НЕТ.

— Понятно. А почему?

— Готов объяснить, и на этом закроем тему. У тебя поразительный дар фокусировать на себе внимание. Фигурально выражаясь, взгляды всех и каждого постоянно прикованы к тебе. Сейчас для тебя самым разумным было бы прикинуться кроткой и безобидной, как овечка. Ну и, разумеется, необходимо схватить маньяка, пока он не учинил новых злодеяний.

Я стою соляным столбом. Чувствую себя раздавленной, словно только что выбралась из-под асфальтового катка. Грудь разрывается от боли — похоже на предвестие инфаркта. Куда ни ткни, везде признаки тяжелейшего нервного расстройства. Думается, глянь я себе под ноги, и воочию увижу обломки рухнувшего мира.

«Вы мне не доверяете?» — «Нет!»

— Я возвращаюсь домой. Одна.

— Не выйдет. — Даниэль по-хозяйски берет меня под руку. — Теперь сплошь и рядом тебе придется спрашивать у меня разрешения.

Я не даю ему свести разговор к шутке.

— Домой я еду одна!

— Неужели я испортил все дело? — чуть слышно бормочет он.

Привстав на цыпочки, я целую его в лоб и поворачиваю прочь.

Красота Илеаны заметно поблекла. Искусственное питание никого не красит. С тех пор как я видела девушку, она похудела, белое лицо почти сливается с подушкой. Выпростанные поверх одеяла руки не просто тонкие, а прямо-таки костлявые.

— Жизнь ее снова висит на волоске, — озабоченно заявляет доктор. — Придется назначить другое лечение. Сейчас наша задача — любой ценой вернуть пациентку хотя бы в прежнее состояние…

— Когда же это произойдет? — Лацо тоже побледнел и осунулся за последние дни. Следствие застопорилось. Шеф торопит, время идет, а мы топчемся на месте. В довершение всего Илеане грозит смерть от истощения.

Словом, у каждого забот хоть отбавляй. Врач полон решимости вытащить пациентку с того света. Лацо мечтает поспать часок-другой, но вместо этого корпит над ворохом записок, рапортов и донесений, часть из которых составлена для него другими, остальные сам пишет Шефу. Делает он заметки и для себя — придумывает головоломки, которые ему же и предстоит решать. В свободное от бумажной волокиты время Лацо стирает подметки, заглядывая в десятки мест и расспрашивая сотни людей. Но больше всего ему хочется, чтобы кошачьи глаза Илеаны наконец ожили и глянули на него с интересом.

Выспаться и мне бы не мешало. Но если даже и получается выкроить время, уснуть я не могу. Разгуливающий на свободе маньяк повинен в моей бессоннице лишь отчасти. Основной грех — на совести Даниэля. Я тщетно пытаюсь внушить себе, что человека с таким именем попросту не существует. Не было, нет и не будет.

Стоило мне чуть отвлечься, и Лацо дал волю эмоциям. Мне вовремя удается вырвать из его лап возмущенного доктора, который не в силах удержаться от замечания:

— Вы ведь не случайно работаете на пару, не так ли? Если один из вас в покладистом настроении, другой хамит за двоих.

— Правильно, доктор. Один пытается порвать на вас халат, а другой тем временем рассыпается в извинениях. Зато представьте себе, что будет, если преступник угодит в лапы моего коллеги. — Я улыбаюсь доктору обезоруживающей Улыбкой.

Лацо приносит врачу извинения и сладострастно развивает мою мысль:

— Только попадись мне этот изверг! И пусть потом меня вышибут с работы, но я голыми руками разорву его на куски. Затопчу ногами. Сожгу заживо. Искромсаю ножом. Утоплю в бочке с водой. Выварю в кипящей смоле.

— Для одного маньяка, пожалуй, многовато. — Я дергаю Лацо за рукав, давая понять, что нам пора уходить.

Рассеянно оттолкнув мою руку, Лацо дожидается, когда врач выйдет из палаты, и приступает к эксперименту, ради которого мы, собственно, и явились. Он достает пакет с фотографиями. Полагаясь на свои субъективные ощущения, мы отобрали из числа опрошенных примерно сорок человек. Снимки этих людей Лацо и подсовывает поочередно Илеане.

С рвением начинающего психиатра он терпеливо демонстрирует немигающему взгляду девушки галерею мужских портретов и при этом говорит не переставая. Результат — нулевой, как и у профессиональных медиков.

От нечего делать я слежу, как через подведенную к руке девушки трубочку капля по капле вливается животворная жидкость. Другая трубочка змеится из-под одеяла, отводя мочу. Знакомая картина… На ум мне приходит Мартин. Его я тоже вот уже который день в глаза не видела. Нет, не хочу я думать о близких мне мужчинах!

Лацо разочарован больше некуда. Спрятав фотографии, он долго, не отрываясь, вглядывается в лицо девушки, затем резко встает и отходит к окну. Я смотрю на его поникшие плечи и испытываю острую жалость. Невольно перевожу взгляд на Илеану и мысленно заклинаю ее, молю очнуться, подать хоть какой-то признак жизни.

И тут вдруг Илеана закрывает глаза. Рука ее приподнимается и вновь падает на одеяло. Дрогнули веки, глаза открылись и смотрят… прямо на меня!

— Лацо… — прерывающимся шепотом зову я.

Ковбой крутнулся как ужаленный. От его порывистого движения веки девушки вздрагивают и опускаются. Затем она поворачивает голову и устремляет взгляд на Лацо.

— Пить… — хрипло шепчет она пересохшими губами.

Видно, как мой коллега готов разорваться на части, чтобы немедля вызвать врача, напоить девушку, снова показать ей фотографии, — и все это одновременно.

— Успокойся, — говорю я. — И сядь рядом с ней.

Выскочив в коридор, я пролетаю мимо вооруженного охранника у дверей и врываюсь в ординаторскую. При виде моей физиономии врач подхватывается и опрометью несется к больной.

Илеана разглядывает новые лица, глаза ее движутся с усилием, но в них отражается кое-какой интерес. Я наливаю стакан воды и чайной ложкой осторожно смачиваю ей губы. С жадностью младенца она хватает ложку зубами, облизывает, обсасывает ее. Высвободив ложку, я вновь зачерпываю воду и подношу ко рту.

Склонясь над постелью, Лацо внимательно следит за моими действиями.

— Не спеши, давай понемногу.

— Попробуй сам. — Я передаю ему стакан и ложку.

Он поит Илеану, бормоча ей какие-то ласковые слова.

Я перевожу взгляд на доктора, и он делает мне знак выйти.

— Ну вот, — с улыбкой говорит он в коридоре, — что и требовалось доказать. Беда в том, что вы с вашим коллегой начисто лишены терпения.

Терпение!.. У меня аллергия на это слово; правда, милейший доктор здесь ни при чем.

— Нам ведь хочется поскорее схватить этого мерзавца, — улыбаюсь я в ответ, — а без помощи Илеаны поиски могут надолго затянуться.

— Вполне понятно… Попросите коллегу, пусть оставит меня с пациенткой наедине. Кто-то из вас может дежурить поблизости, и, если состояние больной улучшится, я разрешу побеседовать с ней. Только не говорите, как она здесь очутилась. Вдруг она сама вспомнит…

Круз сидит на постели — под ногу подложена опора, с лица сняты повязки, осталось лишь несколько нашлепок пластыря. В руке зажат пульт видеомагнитофона. Он даже не оборачивается на скрип двери. Да оно и неудивительно: фильм, к которому приковано его внимание, и у меня вызывает интерес. При одном взгляде на экран в грудь мне словно впивается тонкая игла: Даниэль Беллок увертывается от преследующей его машины, перепрыгивает через дорожное ограждение и сваливается в лужу. Автомобиль проносится в двух шагах от него.

— Надеешься, что его задавят?

Разыгрывается сцена из дешевого фильма: Круз роняет пульт, и экран гаснет.

Как ни в чем не бывало я пересекаю палату, подбираю пульт и отматываю запись назад. При этом не свожу глаз с побледневшей физиономии Круза. Ему наверняка уже известно, что смонтированная фотография — всего лишь злая шутка, а на самом деле я жива-здорова. Значит, побледнел потому, что узрел меня в натуре. Неужели взыграла совесть? Я не спешу запускать фильм, жду, что будет дальше.

— С меня ты слез и пересел на другого конька? Наверное, недешево обходится твое стремление ежедневно быть в курсе съемок. И как ты благодаришь оператора за эту скромную услугу?

— Уйди, — невнятно бормочет он, не разжимая губ. — Мне стыдно.

— Правильно! Есть чего стыдиться! — Придвинув стул, я сажусь и жму на кнопку.

На экране Файшак и Беллок сменяют друг друга, хотя последний задерживается в кадре гораздо дольше. Не завидую Крузу, который крутит ленту целыми днями… Ведь с первой минуты ему должно быть ясно, что выбор мой вполне понятен и естествен. Правда, эта пленка все равно пойдет в корзину, поскольку все мизансцены будут повторены с Файшаком, чтобы после монтажа никто не догадался, что головоломные трюки были выполнены каскадером. Теперь мне ясен смысл хохмы Мартина, когда он иронизировал, что даже штаны Файшаку застегивает дублер: в окно, расположенное совсем низко, вместо актера влезает Беллок. А уж Хмурого я даже со спины ни с кем не спутаю.

Неотразимый Файшак, мешками получающий любовные письма от поклонниц, фигурирует в будущем фильме лишь кадрами крупного плана. Э, нет, зря я поторопилась: следует постельная сцена, с которой герой-любовник справляется самостоятельно.

Но вот опрокидывается автомобиль и метров десять ползет на правом боку, прежде чем завалиться вверх тормашками. Кто выбирается из-под груды железа? Правильно, Даниэль Беллок. Главного героя сталкивают с лестницы… Кто, по-вашему, позвонками пересчитывает ступеньки? Все он же!

Круз с нетерпением ждет, когда закончится сеанс. Выключив видак, я поворачиваюсь к нему.

— Что тебе нужно? — цедит он.

— Просто захотелось повидать тебя. Не бойся, я не затем пришла, чтобы ты исповедовался в своих грехах. Пусть кто-нибудь другой дает тебе отпущение. Жаль только, что ты никак не уймешься. Придумал еще какой способ порыться в чужом белье, сунуть нос в его или мои дела?

— Только видеокассета, и больше ничего.

— Приятного времяпрепровождения.

— Дениза…

Я выжидательно оборачиваюсь с порога. Он избегает моего взгляда.

— Поверь, я хотел всего лишь припугнуть тебя…

— В следующий раз, когда вздумаешь заложить меня со всеми потрохами, не забудь проинструктировать исполнителей.

В конторе на рабочем столе меня ждет ряд сообщений. Фамилии тех, кто фигурировал в нашей фотоколлекции, мы отправили на проверку в бюро уголовной регистрации, и оказалось, что один из них более чем подозрителен.

Тивадар Солон, тридцати лет от роду, работает на бензозаправочной станции в десяти километрах от места последнего убийства. В тот день у него был выходной, и он не может внятно объяснить, где провел ночь.

По данным картотеки уголовных преступников, этот субъект отсидел три года за изнасилование и нанесение ножевых ран пятнадцатилетней девчонке. Преступление было совершено восемь лет назад, с тех пор ни в чем дурном Солон не замечен. С фотографии на меня смотрит малосимпатичный субъект — вытянутое лицо, толстые губы, неприятный взгляд исподлобья. Такого типа я бы к себе в машину ни за что не пустила.

Звоню в больницу и сообщаю новость Лацо. Он просит меня приехать. Илеана в том же состоянии, в каком я ее оставила: хочет есть и спать, никакого другого интереса к жизни пока не проявляет.

С фотографией Солона мы терпим фиаско. Илеана никак на нее не реагирует.

— Выясни, где сейчас находится этот тип, и поговори с ним. — Вид у Лацо крайне огорченный. — Только прихвати с собой кого-нибудь. Если понадоблюсь, звони мне сюда.

В конечном счете я отправляюсь одна, выяснив, что Солон на работе. У бензоколонки, на глазах у людей, мне ничего не грозит! Проверяю, при себе ли снимки жертв. Если быстро управлюсь с Солоном, наведаюсь к словоохотливому владельцу кафе.

Северное шоссе нынче в моде — убеждаюсь я, увидев полосу, перекрытую из-за киносъемок. Меня одолевают предчувствия, я замедляю ход, и действительно: среди множества микроавтобусов и частных машин приткнулась знакомая серая «мазда». Через полминуты решение окончательно созревает. Отчего же так заходится сердце? Черт бы побрал Хмурого, я бессильна совладать с собой, все нутро мое рвется, навстречу ему!

Вылезаю из машины и направляюсь к месту съемок. У автостоянки околачивается кучка зевак. Меня окидывают беглым взглядом и равнодушно отворачиваются. За лесополосой, на поросшем травой лугу, суетится съемочная группа. Некий ретивый распорядитель с повязкой на рукаве подскакивает ко мне. Ленивым движением я достаю полицейское удостоверение и сую ему под нос, словно предлагая попробовать на вкус. Он что-то бормочет, забрызгивая слюной кожаные корочки, но дороги не уступает. Я отстраняю его и иду дальше. От моей решительности прыти у него поубавилось, и он отстает, напоследок недобрым словом помянув мою мать. На обратном пути непременно преподам ему урок вежливости.

К съемочной площадке я приближаюсь аккурат по команде «мотор!» и вижу, как Эзио и Даниэль набрасываются друг на друга. У Хмурого вид измученный, лицо небритое, сердце мое готово разорваться от любви и жалости, но я заковываю себя в броню. Серия выпадов и обманных движений длится минуты две, но вот нога Эзио резко взлетает вверх, и сраженный ударом в затылок Хмурый валится трупом. Все, судья может вести отсчет.

Пока Хмурого приводят в чувство, Тахир вдоль и поперек разносит Эзио, поскольку, согласно сценарию, в нокаут должен был отправиться он. Мрачно усмехаясь, Эзио пожимает плечами и взглядом обводит близстоящих, словно наслаждаясь триумфом.

Наши глаза встречаются, и усмешка застывает у него на губах, но в следующую секунду Эзио как ни в чем не бывало отворачивается. Видя, что Даниэль встает на ноги, я в темпе ретируюсь к автостоянке, пока он меня не заметил. Шустрый распорядитель куда-то испарился. Будем считать, что ему повезло.

Солон сидит напротив меня в служебной клетушке и нервно помешивает кофе. В глаза он не смотрит, взгляд его скользит по стене над моим плечом.

— Вы забыли упомянуть о своей судимости, — строгим тоном начинаю я.

Он вскидывает голову, но по-прежнему смотрит не в глаза мне, а на кончик носа.

— Стараюсь забыть! — сдавленным тоном произносит он. — Я не убийца и не псих, с головой у меня все в порядке. Та девка сама зазывала меня пойти прогуляться, проходу не давала, лезла ко мне… Ну и получила, что заслужила, — сейчас так говорю, и тогда так говорил. Ей-то почему никакого срока не припаяли? Вот уж кого стоило бы упечь за решетку! Доводят человека до того, что зверем становишься, и все им, стервам, сходит с рук.

— Для вас же лучше было бы при первом разговоре упомянуть о том давнем деле. Тогда ваше умолчание не показалось бы подозрительным.

— Тут молчи не молчи, один черт! Все равно ведь я не могу представить алиби на ту ночь, когда произошло убийство. Некому подтвердить, что я был дома и спал, нет у меня свидетелей. Но я не убийца, понятно вам?!

— Восемь лет назад та девчонка осталась в живых лишь потому, что вас силой от нее оторвали. Иначе бы вы ее всю искромсали ножом. Помните, как было дело?

— Не помню и вспоминать не хочу! С тех пор я никого пальцем не тронул. Живу, никому не мешаю, никто мне моим прошлым в глаза не тычет, так чего вы ко мне привязались? Что я, до конца своих дней должен носить на себе клеймо?!

Нелишне бы вас, таких, метить, думаю я, но не хочу его злить. Никакого результата я, в сущности, не добилась. Чутье подсказывает, что Солон — не тот, кто нам нужен. Но я ведь могу ошибиться…

— Успокойтесь, мне и надо-то всего лишь минуту-другую поговорить о вашем алиби. Пейте свой кофе и постарайтесь сосредоточиться. Той ночью вы ни с кем не общались, хотя бы по телефону? Может, кто видел вечером, как вы возвращались домой?

Дохлый номер, соседей мы уже опросили. Где бы ни находился Солон, в тот вечер его никто не видел.

— Нет у меня свидетелей и алиби нет! Хотите засадить по новой — сажайте, мне насрать. Убийцу они, видите ли, отыскать не могут… За чем же дело стало, есть у вас козел отпущения, он завсегда готов статистику подправить… Главное — не забывать, что восемь лет назад курва вонючая получила то, на что напрашивалась.

— Как у вас с тех пор складывались отношения с женщинами?

Он вскидывает на меня взгляд из-под сальных, свисающих на лоб волос.

— Дерьмовая у вас работенка — совать свой нос во все, что вас не касается. Может, еще поинтересуетесь, когда я в последний раз трахался с бабой и сколько кинул кряду?

— Надо будет — спрошу.

Чуть поостыв, он наконец-то смотрит мне в глаза затравленным взглядом.

— Ничего не могу с собой поделать, каждый раз срываюсь, когда об этом заходит речь. Что было, то прошло. Кому понравится, если без конца попрекать старыми грехами! Сам знаю, что вел себя в тот раз как последняя скотина, но ведь это когда было… Годы молодые, одна похоть на уме, еще подвыпил крепко, да и девка руками как давай по мне блудить… Представляете, сама меня хватала, сама лапала, а потом рассмеялась в лицо и смыться захотела!

Судорожно сглотнув, я изо всех сил стараюсь не покраснеть. Делаю ему знак продолжать. Он закуривает, но тотчас, смяв сигарету, бросает ее в пепельницу.

— Здесь нельзя курить… Значит, связями моими интересуетесь? Сейчас у меня никого нет. Несколько лет жил с одной бабенкой, а она к мужу вернулась. Теперь я один.

— Когда произошел этот разрыв?

— Три месяца назад… — Чуть погодя он продолжает: — По большому счету, у меня и друзей-то нету. Так, приятели только — в кино иногда сходить, в картишки перекинуться, пивка попить… Вот и все.

— Вам известно, что первое убийство совершено как раз три месяца назад?

— Как тут не знать, когда меня десятки раз тягали-допрашивали!

— А во время допроса вы упомянули, что как раз тогда порвали со своей любовницей?

Солон вскакивает, стиснув кулаки.

— Пусть, по-вашему, я примитивный и жестокий. Но не такой уж я псих, чтобы из-за какой-то дуры-бабы бросаться с ножом на других. Ушла — и ушла, скатертью дорога. Я никого не убивал, и признаваться мне не в чем, ясно вам?!

— Очень огорчил вас уход этой женщины?

— Нет! Осточертела она мне! Если муж такой болван, что принял ее обратно, пускай на себя пеняет! И нечего мне дело шить — расстроился, мол, психанул и пошел убивать! Если в полиции служите, значит, можно в чужой жизни как в мусорной куче копаться? Нет у вас такого права! И еще раз повторяю: никого я не убивал!

— А я этого и не утверждаю.

— Ну да, вслух, может, и не говоришь, зато про себя думаешь. Эх, врезать бы тебе промеж глаз! Воображаешь, будто лучше других, раз в полиции служишь. Все вы, бабы, на один манер! Ишь, начикалась, волосики начесала, ногти накрасила, вырядилась… Все вы стервозины: тут в обтяжечку, там в облипочку — лишь бы мужиков раззадорить, а потом удивляются, чего пристают…

Я жестом пытаюсь успокоить его, отчего он совсем звереет. Бросается на меня, норовя вцепиться в волосы. Перехватив его руку, я заламываю за спину. Рухнув на колени, Солон рыдает…

В офис врываются двое мужчин, которые через окно вот уже несколько минут наблюдали за нами. Прежде чем они успевают накинуться на Солона, я говорю:

— Дайте ему стакан воды.

— Разве вы его не арестуете?!

— Нет. Хотя со временем из него вполне может получиться убийца. Но сейчас нам нужен другой человек.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Тот, кого мы ищем, действует хладнокровно. А кроме того, какая здравомыслящая женщина пустит Солона к себе в машину — хоть днем, хоть ночью? Да вы взгляните на него!

Солон залпом проглатывает воду, плечи его сотрясаются от рыданий. Мне становится почти жаль его.

— Больше мы вас беспокоить не станем, — говорю я ему на прощание. — Во всяком случае, с тем давним делом все ясно.

Владелец кафе радуется так, словно я привезла ему мешок денег. Придвигает мне стул, тщательно вытирает сиденье, вытанцовывает вокруг меня, пока я прикидываю, что бы этакое заказать на ужин.

— Снимки-то захватили? — заговорщицки подмигивает он, приняв заказ.

— Да. Но прежде чем мы вернемся к той неаппетитной истории, я бы хотела подкрепиться.

— Сей момент! — с готовностью откликается он, однако заказ приносит Транис. Разделение труда.

Транис тоже подмигивает мне, как старой знакомой.

— Мюзикл оказался грандиозный. Жаль, что вы с нами не пошли.

В самом деле жаль. Надо было сходить в театр, а я сдуру предпочла общество Хмурого. Я улыбаюсь Транису и, решив, что мое рабочее время истекло, заказываю джин с апельсиновым соком. Надеюсь, этакая малость не помешает мне добраться до дома. Взбодрившись после спиртного, решаю держать словоохотливого хозяина в узде, чтобы не слишком увлекался историями о своих соседях. Управимся в два счета, а там — домой, и наконец-то отосплюсь.

Ужин обильный и вкусный, но половина еды остается на тарелке. Я все еще под впечатлением разговора с Солоном. Желудок мой время от времени бунтует, но не могу же я обидеть гостеприимного хозяина неуважением к его стряпне. Чтобы подавить рвотный позыв, прошу воды с лимоном и без сахара.

Разговорчивый хозяин убегает, напиток приносит Транис.

— А мне покажете фотографии?

— Потом, — отмахиваюсь я и, залпом опрокинув кислятину, спешу в туалет.

Долго плещу в лицо холодной водой и, когда чувствую, что полегчало, возвращаюсь к своему столику. Вечером здесь и правда многолюдно. Я разглядываю посетителей. Некоторые ведут себя непринужденно, как дома, — это наверняка местные. Должно быть, им известно, кто я такая, поскольку они с любопытством пялятся на меня. Попадаются и случайные посетители. Эти наспех глотают ужин, выпивают кофе и едут дальше.

Наконец хозяин подсаживается ко мне. Методично изучает все снимки, затем отодвигает их. Чересчур резко и поспешно, на мой взгляд.

— Видите ли, — говорит он, — я же не торчу на месте как пришитый. Возможно, дамочки эти и бывали в кафе, но я ни одной не видал. Вот бедняги, погибнуть ни за что ни про что такой страшной смертью!.. Извините, у меня дела.

Получай, Дениза, дырку от бублика и ешь с маком. Транис убирает со стола тарелку и приборы, но через минуту вновь возвращается. Он не говорит ни слова, но я понимаю его намек и жестом указываю на фотографии. Транис перебирает одну за другой. На фотографии Илеаны взгляд его задерживается дольше прочих, затем переходит на меня. Лицо молодого человека утрачивает обычное свое бесшабашное выражение.

— Прекрасно помню эту девушку. Она была настолько хороша собой, что я никак не мог налюбоваться. Даже к столику ее подкатился, хотя обслуживал тогда сам хозяин. Вдруг, думаю, удастся хоть словом перемолвиться с этакой красоткой. Но она меня разочаровала. Едва я успел рот открыть, она смерила меня взглядом, выразительно этак, с головы до пят, заказ, говорит, принят, а голос капризный такой, будто кошка мяукает. Неужто тоже погибла?

«Прости меня, Илеана», — мысленно говорю я и утвердительно киваю.

— Подумать только, жалость какая! — Транис поворачивает прочь.

— Минуту! — говорю я ему вслед. — Когда была здесь эта девушка?

Он пожимает плечами.

— Трудно сказать. Все дни одинаковые… Пожалуй, недели две-три назад…

— Она была одна?

— Нет. Вроде бы с подругой. Но вы же понимаете, я смотрел только на нее! Кто-то был с ней, это точно: после того как она меня отшила, я слышал ее мурлыканье.

Транис снова намеревается отойти, поскольку хозяин с другого конца зала делает ему зазывные знаки, но я хватаю парня за рукав.

— Транис, если девушка произвела на вас неотразимое впечатление, наверняка вам запомнились еще какие-то подробности. И кстати, не было ли в их компании мужчины?

— Конечно, нет. Тогда я не стал бы подкатываться. Зато, если хотите, могу описать, как она была одета. На ней был тонкий черный свитерок в обтяжку, и там, признаться, было что обтягивать. Остального не удалось разглядеть, пока она сидела, но когда пошла к выходу, тут уж я смотрел во все глаза. Нижний этаж здорово портил фасад: талии почитай что нет, зад тяжеловат, бедра широкие, мощные… Но лицо!.. Такую красоту редко встретишь. По-моему, в ней была какая-то примесь восточной крови… Постойте! Помню еще ее серьги: ромбы крупные такие, блестящие — в ушах болтались, и кольца золотые на руках — штук пять, не меньше. Руки ухоженные, лак на ногтях — все честь по чести. Но я больше в лицо ей смотрел, глаз не мог оторвать.

— Взгляните еще раз на фотографии, вдруг да узнаете девушку, которая с ней была.

Транис выполняет мою просьбу, но опознать спутницу Илеаны не может. Затем он убегает по своим делам, а я кладу деньги на столик и выходу к машине. Прежде чем включить зажигание, закуриваю, и эта небольшая разрядка приходится как нельзя кстати: я не слишком раздражаюсь, когда мотор отказывается работать и вырисовывается перспектива заночевать прямо здесь.

Наконец я выруливаю на шоссе, и проклятый мотор снова глохнет. Я выбираюсь из машины, поднимаю крышку капота, но моих знаний автомеханика хватает лишь на то, чтобы отличить мотор от аккумулятора. И тут на выручку приходит мужчина. Уве, племянник владельца кафе.

— Бензин в баке есть? — спрашивает он.

— Это единственное, что я и сама могу определить. Заправлялась совсем недавно.

— Разрешите? — Уве ныряет в разверстое нутро машины, ковыряется там, затем поднимает голову. — Садитесь за руль и попытайтесь сдвинуться с места. Хорошо бы чуть отъехать, а то вы застряли на автобусной остановке.

— Вы ждете автобус?

— Да. Должен подойти через пять минут. Если до тех пор не обнаружим поломку, придется толкать машину, чтобы освободить место.

Я включаю зажигание. Мотор судорожно всхрапывает и снова умолкает. Уве просит какую-нибудь тряпку и минуту спустя предлагает попробовать снова.

Мотор заводится с пол-оборота, его ровное урчание радует слух. Облегченно вздохнув, я открываю правую дверцу.

— Садитесь, я вас подвезу.

Он располагается рядом со мной, откидывает голову на спинку сиденья и закрывает глаза.

— Очень устали?

— Как всегда. Не люблю машины. Несколько месяцев назад попал в аварию и с тех пор не сажусь за руль. Из чувства предубеждения, — усмехается он. — Вас не раздражает, что я не смотрю на дорогу?

— Вполне достаточно, если смотрю я.

— Но я не сплю, так что мы можем разговаривать. Да, кстати… Мне ведь вы не показали фотографии.

— Вас не было в зале.

— Вы приехали, когда моя смена закончилась. Я вас видел издали. Дядя сказал, что вы собираетесь показать фотографии, но мне уже надо было уходить.

— Как только приедем в город, покажу. Между прочим, Транис опознал одну девушку.

— Только одну? — смеется Уве. — Да он за каждой юбкой норовит приударить.

— А вы разве нет?

— Я поразборчивее.

На это вроде бы нечего ответить. Тем временем совсем стемнело, свет фар неуверенно пытается пробить сгущающийся ночной мрак. Я не свожу глаз с дороги, Уве тоже молчит — возможно, уснул.

А я-то сама смогу ли уснуть сегодня? Вот уже который день я только и мечтаю, как бы добраться до постели, но стоит лечь, и сна ни в одном глазу. Если и сегодня будет так же, придется хлопнуть рюмку-другую коньячка. Конечно, это не панацея от всех моих бед, но хотя бы позволит отключиться, а это уже кое-что. Еще несколько дней, и все пройдет, забудется. Время врачует любую беду. Какую еще беду? — тотчас вскидывается мой здравый рассудок. Нечего придираться к словам, не все ли равно, как назвать то, что занозой сидит в сердце!.. Не надо было мне сегодня видеть его — сперва у Круза, на пленке, потом вживе, на съемочной площадке. Хмурый тоже отнюдь не в блестящей форме, свалился под ноги Эзио, как дохлый кролик. Надеюсь, это из-за меня все у него пошло наперекосяк. Тогда в чем же беда?

Чтобы не спятить от этих назойливых мыслей, закуриваю. Мотор работает безукоризненно, вот только вода в радиаторе нагревается. Стрелка термометра угрожающе ползет вверх, а я понятия не имею, как заставить ее утихомириться. Мысли перескакивают к Шефу. Утром снова начнет приставать с сакраментальным вопросом: «Ну, что у нас новенького?» И что прикажете отвечать? Не успеваю я изобрести ответ повнушительнее, как стрелка резко дергается.

— Уве…

— Да-да? — вскидывается он.

— Радиатор перегрелся.

— Сильно?

— Сильнее некуда.

— Сверните на обочину. — Он со вздохом выпрямляется. — Только мотор не выключайте, пусть работает на холостом ходу. Посмотрю, что там можно сделать.

— Не хотите снять пиджак? Перепачкаетесь.

Уве молча ныряет под крышку капота. Через несколько минут возвращается и заглядывает в окно с моей стороны.

— Хорошо бы фонариком посветить…

Слава небесам, я сразу обнаруживаю фонарик в бардачке. Уве опять исчезает. Я кручу рычажок радио и за шумом эфира ничего не слышу. Внезапно кто-то трогает меня за плечо, и я подпрыгиваю.

На меня, улыбаясь, смотрит Уве.

— Клейкой ленты не найдется?

Я перевожу дух и снова лезу в бардачок. Протягиваю ему рулон и продолжаю искать музыку. Все радиостанции словно сговорились — крутят несусветную чушь. Я включаю магнитофон.

Стрелка охладителя, вздрогнув, медленно ползет на место. Уве захлопывает крышку капота и забирается в машину.

— Придется несколько минут подождать. Чтобы снова не перегрелось.

— Как вам эта музыка?

— Иной раз не мешает расслабиться. — Задев рукой крышку бардачка, он роняет фонарик и нагибается за ним. Я отодвигаю ноги, чтобы не мешать ему, и смотрю вниз.

Фонарик неожиданно вспыхивает, слепящий свет бьет мне прямо в глаза.

Когда зрение возвращается, я вижу в руке Уве нож.

— Удивились? — Голос его звучит хрипло.

Я заслоняю глаза рукой, словно все еще ослеплена, и в следующий миг резко бью его локтем в лицо. Точность и силу удара сбивает вонзающийся в руку нож, но и его лицо залито кровью, хлещущей из разбитого носа.

Я пускаю в ход другую руку: ребром ладони бью по затылку. Глаза Уве лезут на лоб от боли, но он не отключается.

В воздухе мелькает нож.

Я перехватываю руку с ножом. Шею мою заливает кровь — уж не знаю чья. Руки Уве, которые я сжимаю в тисках, слабеют, нож со стуком падает на пол за сиденьем.

Резким движением я выталкиваю Уве из машины. Он со стоном вываливается на дорогу, лицо его искажено от боли и ярости.

Я пытаюсь захлопнуть дверцу, но он цепляется за нее. Нога моя сама нажимает педаль газа. Машину швыряет вперед, и Уве отлетает в сторону. Вдавив педаль тормоза, разворачиваюсь. Из ран на руке и ноге хлещет кровь, но я ничего не замечаю.

Уве застыл на карачках посреди дороги и смотрит на меня с видом смертельно раненного зверя. С явным усилием он поднимается на колени, такое впечатление, будто сейчас в последнем броске метнется к машине.

Я, словно завороженная, не свожу с него глаз. Чего уж проще — поддать газу и сбить эту скотину… Но на меня вдруг столбняк напал.

А Уве тем временем поднимается на ноги. В кулаке у него зажат камень, он делает шаг вперед и летит в лобовое стекло.

Зажмурившись, я бросаю машину прямо на него. Уве теряет равновесие и сползает под капот. Правое переднее колесо подскакивает, и по машине словно проходит дрожь.

У меня вырывается истошный крик.

Я жму на тормоз, машина останавливается, но заставить себя вылезти я не могу.

Сзади мелькнули огни, я оборачиваюсь. С включенной мигалкой мчит патрульный автомобиль.

Однако кошмар на этом не кончается. Я и слышать не хочу, чтобы ради меня вызывали «скорую помощь», клянусь, что я в полном порядке и если в чем и нуждаюсь, так это в глотке спиртного. Сержант перевязывает мою руку, его напарник обследует распростертого под колесами Уве.

— Живой, — сообщает он, выбираясь из-под машины.

Полицейские вызывают «скорую» и дают знать о случившемся Лацо, который все еще торчит в больнице у постели Илеаны. В считанные минуты шоссе оживает: прибывает подкрепление в виде нескольких патрульных автомобилей; завывая сиреной, подлетает карета «скорой помощи».

Избитое, раздавленное тело укладывают на носилки, врач с сомнением качает головой:

— Вряд ли дотянет до утра…

Он делает Уве укол и вообще развивает бурную деятельность, словно вопреки всему надеется спасти пострадавшего. Я-то убеждена, что Уве вот-вот соберется с силами и снова набросится на меня, лишь бы довести дело до конца, лишь бы осуществить свою навязчивую идею, и ничто его не остановит — ни перебитый нос, ни раздавленные колесом машины внутренности…

«Все, хватит!» — обрываю я себя. Меня колотит нервная дрожь, и кто-то из полицейских набрасывает мне на плечи свой мундир.

— Вы бы присели, — предлагает сержант.

— Неужели ни у кого не найдется глотка спиртного? — умоляюще взываю я к коллегам.

— Расскажите, что тут у вас произошло. Нас переполошил владелец придорожного кафе.

— С ним-то я и хочу поговорить. Немедленно!

Даю голову на отсечение, болтливый толстяк опознал на фотографии Илеану и ее спутницу. Тогда почему же он не признался?

— Ехали бы вы лучше домой, — уговаривает меня сержант.

— Ничего со мной не случится. — Я принимаюсь ковылять по шоссе взад-вперед, хотя раненое бедро возмущенно протестует против такой разминки. Делать нечего, я забираюсь в патрульный автомобиль и не терпящим возражений тоном отдаю распоряжение водителю. Взвизгнув покрышками, автомобиль срывается с места, и мы уносимся в ночь.

Стараюсь припомнить недавние события. Пока я сидела в кафе, Уве покопался в моторе. Когда же я обнаружила поломку, он оказался тут как тут и предложил свою помощь. Позже стер тряпкой, выпрошенной у меня, отпечатки пальцев и окончательно реанимировал мотор. Господи, до чего же все гениально просто! — с тоской вздыхаю я. Не мешало бы на курсах автовождения построже спрашивать с нашей сестры. Освой я в свое время некоторые азбучные истины техники, не встала бы в тупик при самом пустячном повреждении и вовремя усекла бы его подозрительные манипуляции. Не ленитесь, подруги, учиться, чтобы не стать жертвой очередного психа.

Смешно и нелепо! Но мне не до смеха. Меня не забавляет даже эта случайная промашка бандита: ведь подцепи он Илеану и ее спутницу не рядом с кафе, в котором работает, а где-нибудь в стороне, нам не напасть бы на его след. А тут мне, можно сказать, повезло: Транис запомнил красотку Илеану. Запомнил ее и болтливый владелец забегаловки… подвернись он мне только под горячую руку!

У придорожного кафе огромное скопище людей, в центре — милейший хозяин. Я выбираюсь из автомобиля, на плечах у меня болтается чужой мундир, нога отчаянно ноет. Прихрамывая, я устремляюсь к своему доброжелателю и набрасываюсь на толстяка:

— Как вы посмели меня обмануть?!

— Я ужасно растерялся… Хотелось собраться с мыслями. Когда я увидел фотографии, мне сразу пришел на ум Уве. Как-то раз — уже после той автокатастрофы — я застал его пьяным. Он был совершенно не в себе, все проклинал свою подружку, по вине которой случилась авария. С тех пор Уве и за девушками-то перестал ухаживать, во всяком случае, я не замечал за ним такого.

— Почему же вы ни словом не обмолвились об этом?

— Уж больно перепугался, да и верить дурному не хотелось. Ведь Уве мне не чужой человек, а родной племянник… Позднее, когда вы разговаривали с Транисом, я выглянул в кухонное окно и увидел Уве на парковочной площадке. Что ему там делать, никак не мог я взять в толк, ведь Машиной он после той катастрофы так и не обзавелся. А потом Транис обмолвился, что он, мол, видел, как Уве подсел к вам в машину… В тот вечер, когда сюда заглянули девушки, — ну те, что на ваших снимках, — я поднялся в комнату Уве, потому что мне предложили перекинуться в картишки, и хотел, чтобы племянник подменил меня. Но малого и след простыл. Тогда я попросту осерчал, а потом-то, как задним числом вспомнил, мне показалось это подозрительным. Вот и сейчас, как все у меня в одну цепочку выстроилось, я мигом кинулся к телефону — клянусь вам! Вы и представить себе не можете, что я пережил за это время!

Я демонстрирую ему свои перевязанные руки и бедро — моей ободранной, исцарапанной физиономией он и без того имел возможность налюбоваться. Когда, на мой взгляд, добрый человек в достаточной мере прочувствовал, что пережила я, пришло время сменить гнев на милость.

— Принесите-ка мне джина, да побольше!

Завывая сиреной, подлетает полицейский автомобиль, ко мне со всех ног бросается Лацо, а я медленно, с наслаждением, потягиваю джин.

К вечеру следующего дня эксперты подтверждают мое предположение о том, что Уве покопался в моторе. Не щадя усилий, Лацо из-под земли достает приятельницу Уве, которая была с ним в машине, когда произошла авария. Миловидная молодая женщина, чуть подумав, вспоминает, что ногти ее в тот день были покрыты розовым в золотистую крапинку лаком. Теперь становятся понятными приступы безумия, охватывавшие Уве, хотя от этого, конечно, никому не легче.

Как только из больницы нам сообщают, что Лаковый маньяк скончался, охранный пост у палаты Илеаны снимают. В состоянии девушки наступает явное улучшение: она садится в постели и начинает говорить — вполне внятно и связно. Называет свое имя, адрес, профессию, отвечает на любые вопросы, вот только о страшном происшествии не помнит ровным счетом ничего, пока ей не показывают фотографию Уве. Тут Илеана впадает в истерику, ей вводят успокоительное, и несчастная девушка погружается в сон. Лацо торжествующе смотрит на меня, словно мы одержали бог весть какую победу. Я не разочаровываю его, съеживаюсь, скукоживаюсь, ухожу в себя, словно свернувшаяся в клубочек гусеница.

Шеф суетится, настаивает, чтобы я выступила перед репортерами, и делает какие-то туманные намеки: я, мол, должна показать всему свету, что не было и нет у меня другой заботы, кроме как этот Лаковый маньяк. Ладно, покажусь, пускай смотрят. Не станешь же объяснять всем и каждому, что забот у меня хватает. Это моя личная беда, что мысли заняты одним лишь Даниэлем Беллоком. Да и кто он такой, этот Хмурый, чтобы так о нем убиваться?!

Все же я покупаю вечерние выпуски газет, а Дома первым делом бросаюсь к телевизору. Когда выпуск новостей заканчивается, раздается телефонный звонок. Мама.

— Не знаю, что и сказать, дорогая! Принести свои поздравления? Неужели кроме тебя не нашлось желающих рисковать жизнью? Как ты себя чувствуешь?

— На какой из твоих вопросов отвечать в первую очередь? Начнем с последнего. Чувствую я себя хорошо. Лучше некуда.

Обреченно вздохнув, мама передает трубку отцу.

— Дениза, этот твой очередной памфлет я тоже должен опубликовать? — интересуется он и, как бы в свое оправдание, добавляет: — Я все ждал, что ты объявишься и снабдишь меня инструкциями.

— Понятия не имею, папа, о чем речь.

— Тогда я приеду к тебе.

— Приезжай.

В ожидании отца я заглядываю к Мартину, однако в квартире брата пустота, мебель покрыта толстым слоем пыли. Смятая постель свидетельствует, что братец иногда наведывается домой переночевать. Где же он кормится, да и ест ли вообще? Хватает ли ему денег? Как он себя чувствует? С кем пропадает?

Звонок в дверь, но это не отец: дверной косяк подпирает Дональд. Танцующей походкой проходит в гостиную, разваливается в кресле и, щелкнув пальцами, указывает на столик с напитками. Обслужив дорогого гостя, я устраиваюсь на ковре у его ног. Он прихлебывает виски и усмехается.

— Ну, как ты? Небось скажешь, все в порядке? Что ж, тебе видней… Я прямиком к тебе, чтобы ты узнала одной из первых: я завершил роман! Не желаешь выпить по этому поводу?

— Как не выпить, если есть повод. — Я наливаю себе бокал.

Дональд внимательно приглядывается ко мне, затем ерошит мои волосы. На грустном лице его мелькает улыбка.

— Выглядишь паршиво. Надеюсь, ничего серьезного?..

— Ты, наверное, слышал про мою вчерашнюю стычку с неким психом. Так вот, все началось, когда он задал этот же самый вопрос…

— Ох, напугала до смерти! Меня-то хоть в психи не записывай. Если кто в твоем окружении и прикидывается кретином, то исключительно лишь из любви к тебе. Кстати, каждый, кто любит тебя, — сущий кретин. И я в том числе. Это я и хотел сказать. А еще ставлю тебя в известность, что у меня теперь новый сосед. В тот дом, что стоит в глубине сада, вселился некий заросший щетиной тип, с отчаяния готовый на все.

— Мне-то что за дело?

— Собственно говоря, я его не выпытывал, с ним говорила Айрис. Зачем ты устроила этот цирк? Ведь мы с тобой не первый год знакомы, прежде у тебя хватало ума пожаловаться, если что было не так, и я, по мере своих возможностей, помогал тебе залечить душевные болячки. За чем же теперь дело стало?

— Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Например, о Беатриссе Холл.

Дональд выпрямляется в кресле и, вытянув шею, озирается по сторонам.

— Ты уже ликвидировала подслушивающие устройства?

— Скажите, как смешно! Выкладывай, зачем явился. Твой сосед, наверное, и не подозревает, что ты тут плетешь интриги.

— Ну что ты расфыркалась, как обозленная рысь? Ни черта не смыслишь в людях, стрижешь всех под одну гребенку. Словом, скажу ему, что заглянул к тебе и ты умираешь от желания его видеть.

— Ну уж нет, Дональд! Не хочу иметь с ним ничего общего! Он уходит от ответа на все мои вопросы. Тайны, тайны… да он набит этими тайнами, как плюшевый мишка опилками. Ничего другого у него и нет.

— Неправда, другое у него тоже есть. Вовсе не обязательно целыми днями точить лясы. Можно, к примеру, заняться любовью.

— Займусь. Но с кем-нибудь другим.

— Стоит ли тратить время и силы на поиски, если под боком уже кое-кто есть?

— Я люблю тебя, Дональд, но если ты зациклился на этой теме, тебе лучше уйти. Или давай сменим пластинку.

Глаза у Дональда усталые и грустные, но от всего его облика веет искренней доброжелательностью, и это согревает мне душу. Я кладу голову ему на колени. Он гладит мои волосы, затем отстраняется и встает. Неуверенно вертит в пальцах бокал, потом наполняет его в края и, залпом опрокинув, прищелкивает языком.

— Ну ладно, я пошел, Ден. Мое дело — сказать, твое — выслушать. Дура ты полоумная! Истеричка чертова! Курица безмозглая!

— Пока, Дональд.

Мой лучший друг уходит, недопитая бутылка маячит перед глазами. Я наливаю себе стаканчик. В ожидании отца без дела шатаюсь по комнате, демонстративно обходя стороной швейную машинку, роюсь в свалке на столе — вдруг подвернется газета. Но без конца подворачивается сценарий фильма, и я наконец сдаюсь: беру его в руки и принимаюсь читать.

Пробегая глазами сцену за сценой, я пытаюсь представить Хмурого, и во мне крепнет уверенность, что к концу съемок он непременно свернет шею, если Эзио с подручными не прикончат его раньше. В груди растекается болезненный жар, словно горсть раскаленных углей жжет нутро. Я подхожу к открытому окну. Возмущению моему нет предела. Какие там «душевные страдания», меня терзает самая настоящая физическая боль. И хоть бы какая-нибудь язвительная мыслишка, чтобы заглушить, уменьшить, высмеять эту муку!.. Но нет, о чем я ни думай, боль все время со мной, во мне, жжет и испепеляет.

«Почему вы отстранили меня от своих дел? Вы мне не доверяете?» — «Если уж так настаиваешь — НЕТ».

Назойливо дребезжит телефон. Снимаю трубку.

— Я не смогу сегодня приехать, — говорит отец. — Если не догадываешься, о чем мне хотелось с тобой поговорить, загляни в утренний выпуск газеты. А сейчас ложись отдыхать. Желаю, чтобы тебе не снились маньяки, — смеется он.

Не стоило ему этого говорить — маньяк мне снится будто назло. Я слышу собственный стон и просыпаюсь. Вскочив на постели, нашариваю выключатель. Простыня подо мной — хоть выжимай, по спине ручьями струится пот, все тело сотрясает дрожь, зуб на зуб не попадает. На подкашивающихся ногах ковыляю в ванную и становлюсь под душ, на обратном пути к кровати прихватываю с собой бутылку. Привалясь к стене, я сижу на кровати и курю сигарету за сигаретой в страхе уснуть. В окне, выходящем на западную сторону, все еще непроглядный мрак, а противоположный квадрат постепенно светлеет. Над городом занимается заря.

Утренний выпуск газеты предлагает вниманию читателей очередное воззвание «Юстиции». Оказывается, среди нас живут люди, выдающие себя за других, — преступники, с помощью пластической операции изменившие свою внешность и тем самым успешно скрывающиеся от ответственности. Называются конкретные имена, перечисляются громкие дела, оставшиеся нераскрытыми, поскольку виновные как сквозь землю провалились. Автор воззвания сулит в ближайшее время вывести их на чистую воду и призвать к ответу.

Брызги кофе попадают мне на блузку, приходится переодеваться. Голова после кошмарной ночи гудит, к тому же я подмечаю в себе признаки раздвоения личности. Текст первого воззвания составила я, но это второе «коммюнике» — совершенная новость для меня. Что бы это значило? Кто-то перехватил у меня инициативу или же я сама написала этот текст и напрочь о нем забыла? Нет, это исключено, успокаиваю себя, пока что я в здравом уме и твердой памяти. Но кто же тогда включился в игру?

Пролистав газету дальше, я убеждаюсь, что маньяк с северного шоссе продолжает будоражить умы репортеров. Здесь же помещены фотографии Уве, его жертв и моей персоны, а из интервью, которое якобы я дала представителям прессы, с интересом узнаю, что мне поручено очередное ответственное дело, но я пока не вправе разглашать подробности. Неслабо, а?

В родной конторе я застаю Даниэля Беллока собственной персоной — он старательно тюкает на пишущей машинке. Закончив печатать, вытаскивает бумагу, пробегает глазами, подписывает. На меня он не смотрит, я тоже стараюсь не пялиться на него в открытую. Вырезаю из газеты сообщение о своей производственной загруженности, наклеиваю на чистый лист бумаги и сую в папку документов на просмотр Шефу. Теперь остается черкнуть записку Лацо и быстро смыться.

Однако далеко уйти мне не удается: выскочив из вертящейся двери, я попадаю прямо в лапы Шефа.

— Чего ради вы заявились? Я же велел вам Денек-другой посидеть дома, отдохнуть, прийти в себя.

Я выслушиваю его с каменным лицом.

— Все верно, но, как я узнала из газет, мне поручено очередное важное дело. Давайте его сюда, мигом распутаю.

Шеф гладит меня по голове, я с досадой отстраняюсь. Дональд гладил меня как сопливую девчонку, и этот туда же. Надоели они мне со своими отцовскими чувствами!

— Разумеется, Дениза, но на этой неделе я больше не желаю вас видеть. Договорились?

Кивнув, я показываю Шефу спину. Можно подумать, я без него не знаю, чем себя занять до конца недели. Человеку вечно не хватает времени, но стоит возникнуть разладу в загадочном уголке нашего существа, именуемом душою, и не знаешь, куда себя деть и что с собой делать. Гложет тоска-печаль, хочется скрыться от сторонних глаз, точно умирающему слону. Так происходит со всеми нормальными людьми, но только не со мной.

Из-за угла появляется Арджил. При виде меня на лице его расплывается широкая улыбка. Фотограф, чья профессия фиксировать смерть во всех ее чудовищных и неприглядных обличьях, сам человек на редкость живой и веселый. Озорной взгляд голубых глаз, плутоватая усмешка делают Арджила похожим на юнца, хотя ему уже под сорок.

— Я так старался, а ты хоть бы поблагодарила! — хватает он меня за плечо.

— Виновата. Благодарю.

— Открой секрет, для чего тебе понадобилась та жуть?

— Долгая песня, — с намеком отвечаю я и не ошибаюсь в своих предположениях.

Арджил тотчас ловит меня на слове. Выпустив мое плечо, он решительно поворачивается спиной к зданию полиции и заверяет:

— Мне не к спеху.

Мы неторопливо бредем вдоль улицы, и я вкратце излагаю ему историю с розыгрышем Круза. Фотограф усмехается и с укором качает головой.

— Неужели ты ни капельки не суеверна? Заигрывать со смертью — кощунство!..

— По-твоему, ставить на кон собственную жизнь — это не кощунство?

— М-да, каверзный вопрос… Кстати, тебе не жарко? Откровенно говоря, я сегодня имел на тебя виды. Надо бы, думаю, подбить ее на какую-нибудь авантюру. Что, если нам отправиться поплавать, а потом закатиться куда-нибудь?

— Вот так предложение!

— Приходится спешить, скоро на тебя будет такой спрос, что не подступишься. Газеты трубят тебе славу, публикуют твои фотографии. Не сегодня-завтра почтальоны начнут мешками таскать любовные послания, отвергнутые красавцы станут из-за тебя вешаться и стреляться, а пока что удели мне хоть малую толику своего благосклонного внимания. Давай возьмем напрокат парусную лодку и рванем в открытое море. Только не говори нет»! В конце концов, нам нечего терять, оба мы свободные люди.

— Солидные дамы вроде меня обычно не принимают всерьез таких балагуров, как ты.

— Чего ты все задираешься, Дениза! Побудь хоть разок мягкой и уступчивой. Давай руку, и пошли!

Настойчивость Арджила начинает меня раздражать, и я мысленно подыскиваю благовидный предлог, чтобы отвязаться от него. Но что ждет впереди? Бесконечная череда мрачных, тоскливых дней, и в данный момент Арджил — пусть недолгое, но избавление от этой перспективы.

— Ладно, пошли!

Арджил остолбенело смотрит на меня.

— Повтори-ка еще раз! — На лице его ни тени улыбки.

Краем глаза уловив знакомую фигуру, я заливаюсь переливчатым смехом.

— Пошли!

Арджил обнимает меня за плечи. Спиной чувствуя взгляд знакомого мужчины, я горделиво выпрямляюсь.

— Сколько я бился, сколько тебя уговаривал, и все без толку, — ликует Арджил. — У меня уже мозоли на языке от этих уговоров. Но на сей раз я тебя заловил и не отпущу!

В подтверждение своих слов он подхватывает меня и кружит в воздухе. Откинув голову назад, я хохочу, а когда Арджил опускает меня на землю, томно прислоняюсь к нему. О пульсирующей боли в раненой ноге стараюсь не думать.

Знакомый мужчина проходит мимо. Нас он в упор не видит, а я как последняя идиотка таращусь на его затылок. Тут и Арджил врубается. Догнав Хмурого, хлопает его по спине:

— Послушай, что я тебе скажу! Потрясная новость!

Даниэль оборачивается и одаривает фотографа ледяным взглядом.

— Дениза соизволила принять мое предложение, и мы едем кататься на яхте! Ты ведь знаком с Денизой, не так ли? Тогда наверняка оценишь мой успех!

— Ага, — кивает Хмурый.

Он смотрит на меня, я опускаю голову.

Арджил продолжает дурачиться, пока наконец Хмурый не перебивает его:

— Не теряй времени, старина! Радуйся каждой проведенной с ней минуте. Думаю, мало не покажется.

Арджил растерянно смотрит ему вслед, затем поворачивается ко мне.

— Какая муха его укусила?! И что это за дурацкие намеки?

— Всего лишь дружеский совет. А твою «потрясную новость» он наверняка истолковал в том смысле, что у нас с тобой наклевывается интрижка. Хотя в действительности об этом и речи нет.

— Ай-яй-яй! До чего же у людей грязные фантазии!

С этой минуты Арджил оставляет свой игривый тон, весь день ведет себя мило, предупредительно, не пытаясь острить или паясничать. Мы купаемся в море, подставляем тела солнцу. Разговор изредка вспыхивает, чтобы вскоре угаснуть. Разомлевшим от зноя, нам лень даже говорить. На обратном пути я засыпаю.

Арджил будит меня, веля перейти в тень. Он довольно ловко управляется с парусами, приноравливаясь к порывам ветра. Ближе к закату он вновь оживляется и достает фотоаппарат. Щелкает спуск, увековечивая на пленке мою особу во всевозможных ракурсах.

Ужинаем мы в китайском ресторанчике, и я не в силах устоять перед сакэ. Сначала опрокидываю в себя содержимое украшенной рисовыми зернами чашечки якобы для аппетита, а потом проделываю то же самое уже безо всякого повода. Арджил не пьет, ссылаясь на то, что он за рулем, и в утешение я уступаю ему свой десерт.

Мой кавалер поминутно взглядывает на часы, и вскоре я понимаю почему.

Распахивается входная дверь, и на пороге появляется новый посетитель. Я видела его всего лишь раз, но тем не менее узнаю с первого взгляда. Зыркнув по сторонам, он направляется к нашему столику, приветствует нас сдержанным кивком и опускается на стул. Меня пугает выражение его глаз — тревожное, почти безумное.

— Полагаю, вы меня узнали, госпожа Врай? Постараюсь быть кратким. Об этой встрече известно только нам троим. — Сделав короткую паузу, Любош Хольден конфискует у меня четвертую по счету чашечку сакэ и залпом опрокидывает в себя. — Прошу прощения… Настоятельно советую завтра с утра прогуляться к Озоновой площадке. Прихватите с собой снаряжение для подводного плавания, можно будет понырять в озере — против того места, где от бетонной дороги отходит тропинка. Через несколько дней я снова дам о себе знать и тогда расскажу все, что нужно. Вручу вам ключ от некоего сейфа, а в остальном… полагаюсь на вашу совесть. Если у вас станут допытываться, почему вы решили отправиться к озеру, придумайте какую-нибудь отговорку. К примеру, сошлитесь на сведения, полученные от «Юстиции». До свидания!

Не успеваю я вновь обрести дар речи, как Любош исчезает. Отгородясь от меня дымовой завесой, Арджил поглощен сигаретой и старательно избегает моего взгляда.

— Прежде чем воздать хвалу твоим организаторским способностям, прошу просветить меня. Я что, нализалась до зеленых чертиков?

— Не сказать, чтобы ты была как стеклышко, — отвечает Арджил, — но и до белой горячки еще далеко.

— Может, мне чудятся призраки?

— По-моему, призрак был весьма импозантный. Конечно, со мной ему не сравниться, но в своем роде неплох.

— Значит, не привиделось. В таком случае поздравляю. А если банда киллеров попросит тебя выступить посредником, ты также пойдешь им навстречу?

— Не стоит преувеличивать… — пытается он отшутиться.

— Я-то думала, ты на целый день забросил все дела ради моих красивых глаз!

Арджил давит в пепельнице сигарету.

— А разве ты согласилась поехать со мной ради моих красивых глаз? Ну, значит, мы квиты… — усмехается он. — Я насладился каждой минутой этого дня, как мне и советовали.

Делаю знак официанту, разряженному китайским мандарином, и тот уже летит к нашему столику с новой порцией сакэ. Закурив сигарету, обдумываю неожиданный поворот событий и наконец качу пробный шар:

— Отчего бы тебе не устроить рандеву и с Другим братцем?

— Боже упаси!

— Нет так нет. Ладно, завтра отправляюсь на озеро.

— Место сказочное — среди хвойных лесов горное озеро. Если никогда там не бывала, стоит прогуляться.

— И что я найду в этом самом озере?

— Понятия не имею! И сегодняшний день, между прочим, я действительно планировал как сплошное удовольствие. У тебя нет никаких оснований не доверять мне.

И этот туда же! Каждый, кому не лень, заводит со мной разговор о доверии. Опрокинуть на него стол, что ли, как тогда на Хмурого?.. Никак мне не избавиться от мыслей об этом типе! Я обреченно вздыхаю и тушу сигарету.

— Арджил, ты знаешь, где живет Дональд?

— Я тебя отвезу.

Не задавая лишних вопросов, Дональд тщательно запирает за мной калитку, словно опасаясь, как бы я не передумала. Затем бросает меня в саду и поспешно скрывается в доме, все окна которого ярко освещены.

Я бреду по дорожке к темному зданию в глубине сада. Открываю дверь и попадаю прямо в гостиную. У окна с наглухо задернутыми шторами, в круге света, отбрасываемого торшером, стоит кресло, где расположился Хмурый — в неизменных белых полотняных брюках, ноги вытянуты, на коленях книга. При моем появлении Даниэль даже не отрывает взгляда от книги, всего лишь перелистывает страницу.

— Эй! — окликаю я. — Где твоя хваленая бдительность? Я запросто могла бы тебя пристрелить.

— И хватило бы духу? — Он опускает книгу на ковер.

— Пожалуй. — Я усаживаюсь к нему на колени и заглядываю в его глаза. Он отвечает мне неулыбчивым взглядом. — А ты смог бы пристрелить меня?

— С превеликим удовольствием. Выкладывай, зачем пожаловала. И пересядь, пожалуйста, на стул, от твоего перегара окосеть можно.

— Грубые у тебя, однако, манеры. — Все же я отсаживаюсь от него подальше.

— Насколько помнится, в первый раз, когда ты ко мне заявилась, тебе требовалось выспаться. Кровать и сейчас в твоем распоряжении.

— Хотелось бы промочить горло на сон грядущий. Может, угостишь стаканчиком?

— Стаканчика тебе хватит? Угощайся, бутылка позади тебя.

Видали этого гостеприимного хозяина?! Я бы на его месте вообще выставила меня за порог, а он еще церемонится.

— Не составишь компанию? — Мне не жаль, выпивка не моя.

К моему удивлению, он кивает. Мы опрокидываем по стаканчику виски, но мне этого мало, я продолжаю губить здоровье куревом. Получив определенную дозу стимуляторов, беззастенчиво излагаю цель своего визита:

— Хотелось бы знать, постель предлагается вместе с хозяином постоялого двора?

— Нет, — резко встряхивает он головой. — Имеется в виду отдельная кровать.

— Значит, теперь у нас все врозь?

— Ты очень хорошо загорела.

— На таком солнце нехитро загореть. Дурацкий какой-то разговор получается, прямо не знаю, что тебе сказать.

— Была ведь, наверное, причина, ради которой ты дала себе труд наведаться ко мне.

— Невелик труд.

Хмурый молчит, все чаще поглядывая на книгу, словно ждет не дождется, когда можно будет продолжить прерванное чтение, и я с ужасом осознаю: он говорит то, что думает.

Впрочем, я тоже.

— Не беспокойся, сейчас уберусь. Если, конечно, не попросишь меня остаться.

— Попросить? Да я за всю жизнь столько не умолял ни одну женщину, сколько упрашивал тебя!

— Что-то не заметила.

— И запомни раз и навсегда: больше я этого делать не стану.

Лицо Беллока на миг смягчается, и я спешу воспользоваться этой минутной слабостью.

— Ну что ты ко мне цепляешься? Видишь же, я сама к тебе пришла, и вовсе не для того, чтобы почитать вслух.

— По-моему, я предлагал тебе лечь спать.

— Где?

— Идем.

Хмурый ведет меня в спальню и указывает на двуспальную тахту — располагайся, мол. Потом собственноручно застилает постель и уходит.

В самом деле, отчего бы не прилечь? Я натягиваю на себя одеяло и почти в тот же миг засыпаю.

Когда я, заспав хмель, пробуждаюсь, за окном все еще царит ночь. Первое ощущение — жгучего стыда: господи, как меня угораздило очутиться здесь? Следующее заставляет меня выскочить из постели. При свете ночника обнаруживаю в стене узкую дверь, ведущую в ванную комнату, где я получаю возможность убедиться, что хозяин дома явно питает пристрастие к старинным вещам. Помимо его привязанности к допотопной кофеварке, об этом же свидетельствует и прочая утварь. Я умываюсь над широкой фаянсовой раковиной и проверяю результат в зеркале с ограненными краями. Сама ванна, опирающаяся на мощные чугунные лапы, стоит под крохотным оконцем. Краны и вешалки для полотенец сияют желтой медью, вдоль стен развешены застекленные шкафчики для туалетных принадлежностей.

Приняв душ, заворачиваюсь в огромную купальную простыню и заглядываю в гостиную. Хмурый по-прежнему там. Разница лишь в том, что за это время он добрался до последней страницы. Захлопнув книгу, он устало трет веки и потягивается.

— Можешь ложиться. Возвращаю тебе постель. С благодарностью. Завтра снова снимаешься?

— Нет. На ближайшие дни назначены павильонные съемки, так что великий актер справится в одиночку.

— Кое-что я видела на кассете, а кроме того, прочла сценарий. Как ты мог добровольно согласиться на это побоище?

— Я работаю с удовольствием.

— О да, наблюдала я это «удовольствие». — Я вглядываюсь в его измученное лицо. — Однажды подоспела аккурат в тот момент, когда симпатяга Эзио ловким подзатыльником отправил тебя в нокаут.

— Приятно слышать, что проявляешь интерес к моей особе. Кстати, а где ты видела фильм?

— Круз Гвард каждый день получает копию отснятого материала, система идеально отлажена. А потом, лежа в постели, оценивает твое мастерство и растравляет свою нежную душу.

— Как по-твоему, даст он мне переписать кассеты? — смеется Беллок. — Тоже хотелось бы сохранить что-нибудь на память об этих золотых денечках.

— Похлопотать за тебя?

— Спасибо. Ну а теперь моя очередь ложиться.

— Не желаешь прогуляться завтра в горы? Если знаешь, где обретается Мартин, могли бы прихватить и его.

— Я — за.

— Машина пока еще в лаборатории — слегка потрепанная и залитая кровью. Так что придется вызвать такси.

— Прости, не успел тебя поздравить. — Проходя мимо, он гладит меня по голове. — Дело ты размотала на удивление быстро. Вот только смерть преступника — не в твоем духе.

— Скорее, это в его духе.

— Возьми мою машину, а за мной заедешь. Идет?

Я киваю. Хмурый стоит рядом, готовый выпроводить меня. У меня нет сил шелохнуться, чтобы сделать задуманное. Я хватаюсь за дверную ручку, как утопающий за соломинку. Затем поворачиваюсь, приникаю к двери спиной и смотрю Хмурому в лицо.

— Меня пугает твоя твердокаменность. Неужели случилось непоправимое?

— А что, собственно, случилось?

— Помню опрокинутый стол, темный сквер и как ты заявил, что не доверяешь мне. А еще помню безрадостные дни и бессонные ночи.

— Дальше, — подгоняет он меня.

— А дальше — ничего.

— Разве? Я, например, помню некоего субъекта по имени Арджил, — продолжает он. — Что за ребячество, Дениза! Тебе не удалось уязвить меня, в отчаяние я впал вовсе не из-за твоей глупой выходки.

— Тогда из-за чего же?

— Пока ничего не могу сказать. Когда все будет позади — обсудим.

Я обнимаю Даниэля за шею, спина его напряжена, он не отзывается на мою ласку.

— Неужели ты не понял, что ни для тебя, ни для меня это никогда не будет позади?

— Вопрос времени.

Я целую его в жесткие, неподатливые губы, прижимаюсь к нему всем телом. Он делает попытку отстраниться, но я не разжимаю объятий.

— С каждым днем будет все хуже и хуже, — шепчу я, уткнувшись ему в шею. — Ты понимаешь это так же хорошо, как и я. Свое упорство ты уже доказал, теперь можешь расслабиться. Вспомни, я ведь тоже упряма как осел. И завтра я скорее дам разрубить себя на куски, чем стану упрашивать тебя.

Даниэль высвобождается из объятий, но руки его сжимают мои пальцы.

— Сейчас я ничего не могу ответить. Возвращайся завтра утром, а вечером, если хочешь, все обсудим. Мне надо выспаться.

Хмурый отпускает мои руки, дает ключи от машины и документы на нее. Понурив голову, я выхожу в сад. Электронный замок мягко щелкает, распахивая калитку, и я сажусь в «мазду». Включаю фары, но из-за слез все равно ничего не вижу. Напрасно Хмурый тогда, в сквере, бросил мне в лицо обидные слова. А я напрасно оставила его там одного. На мою беду, у него гипертрофированное чувство собственного достоинства. На его беду, у меня — тоже.

Затем мыслями моими завладевает Любош Хольден, и я воспринимаю это почти с облегчением. Интересно, что же я должна обнаружить в озере? Тайную лабораторию по производству наркотиков или оружейный склад? Человек, которого характеризовали как слабака и размазню, показал себя готовым на все еще в ту нашу первую встречу, когда выпустил меня и Эллу из подвала заколдованного замка. А в китайском ресторане это впечатление лишь усилилось. Похоже, Любошем двигала ярость. Что же заставило его так ожесточиться? Он обещал позднее рассказать обо всем. Пусть расскажет, я жажду услышать.

Итак, по порядку. Какие сюрпризы могут подстерегать меня в глубинах озера, и вообще, что оно собой представляет? По возвращении домой первым делом достаю путеводитель по окрестным горам. Об интересующем меня горном озере написано скудно: вода в нем холодная, прибрежная глубина от пяти до десяти метров, а далее считается бездонным. Кроме того, богато рыбой.

Тогда завтра на ужин, очевидно, будет рыба. Но, что я ни вылови, кто же поверит, что этот улов — случайный? Возможно, маньяк Уве случайно попался на крючок. Ведь сама я по своей воле ни за какие блага мира не пустила бы его к себе в машину, подстраховывай меня хоть все небесное воинство с нарядом полицейских в придачу. Но если завтра опять всплывет какой-нибудь любопытный улов, в такую случайность поверили бы, будь я мисс Марпл, но Денизе Врай не поверит ни одна живая душа…

Действия мои с самого начала вызывают подозрения. Видя, как я упаковываю маски и ласты для подводного плавания, Мартин нахально обзывает меня идиоткой и предлагает отправиться к морю.

— О-о, да там такая жарища, можно свариться заживо. Не желаешь ехать в горы, сиди дома.

— И не надейся! — Братец усаживается за телефон сколачивать компанию.

Подбирается целая моторизованная бригада. Рокеры на полной скорости проносятся мимо дома Дональда, приветственно взмахивая рукой, — мол, на месте встретимся. Электронный замок не отзывается на звонок у калитки, навстречу нам выходит Айрис собственной персоной. Холодно поздоровавшись, заявляет, что у нее нет времени на прогулки, но Дональд охотно присоединится к нам.

Я возвращаюсь к машине и усаживаюсь на заднее сиденье. После томительного ожидания наконец появляется вся компания во главе с Мартином. Дональд располагается рядом со мной и заученным жестом гладит меня по голове.

— Если еще хоть раз кому-то вздумается погладить меня по головке, клянусь, глотку перережу! — зверею я.

— Не выспалась, что ли? — оборачивается через плечо Хмурый.

— Сколько ни спи, ваши опекунские замашки милее не становятся! Тоже мне папаши выискались… Зарубите на носу: я давно уже вышла из пеленок.

— Ну, пошло-поехало! — с трагической миной вздыхает Мартин.

Дональд безуспешно сражается со своей сверхмодной удочкой, пытаясь поставить ее стоймя, но она упорно валится. Наконец он сдается, укладывает удочку на полу у моих ног и принимается размещать прочие рыболовные снасти. Его неутомимые хлопоты невольно привлекают мое внимание. Время от времени он с легкой усмешкой поглядывает на меня, но бледно-голубые глаза его откровенно смеются. Дональд достигает своей цели: я постепенно успокаиваюсь. Ничего не поделаешь, Дональд — моя тайная слабость.

Наконец я ласково глажу его по голове.

— Это что еще за телячьи нежности? — хохочет он.

— У тебя такой разнесчастный вид, вот я и расчувствовалась.

Поглощенный своим снаряжением, Дональд оставляет колкость без внимания. Вот он приподнимает крышку какой-то коробки, проверяя ее содержимое. При виде копошащихся червяков я отворачиваюсь, а он словно назло вываливает их мне на колени. Розовые дождевые черви, извиваясь, расползаются по моим брюкам, ловко прячась в складках. Я стискиваю зубы.

— Собери эту дрянь! И не надейся, визжать не стану!

— А с чего тут визжать? Они же не кусаются. Вполне безобидные твари.

Дональд по одному подцепляет червей пальцами и, прежде чем опустить в коробку, внимательно разглядывает каждого, разве что на вкус не пробует.

Хмурый наблюдает в зеркальце за его манипуляциями и озабоченно справляется:

— Ну и как, гланды у червячков в порядке?

Мартин в пароксизме хохота бьется о дверцу машины.

— А стул как, не слишком жидкий? — спрашивает он, давясь от смеха.

Я молча внимаю их плоским остротам. Пусть себе развлекаются!

Что они и делают. Теперь наступает очередь Дональда:

— Вам не кажется, что цвет лица у них бледноватый?

— Почему тебе вздумалось разместить этот ползучий лазарет на мне? — Я с отвращением разглядываю измаранные слизью брюки и, завершив обследование, успокаиваю Мартина: — Все в порядке, стул у них в самый раз.

— Надеюсь, не понос? — беспокоится братец.

Захлопнув коробку с червями, Дональд продолжает наводить порядок в своем хозяйстве. В результате по всему заднему сиденью разлетаются искусственные мухи, но поскольку они как две капли воды похожи на настоящих, я не выдерживаю:

— Если не пустишь меня к рулю, — тычу я пальцем в спину Хмурого, — усядусь к тебе на колени.

Хмурый вроде бы и не слышит. «Мазда» сворачивает на достопамятное северное шоссе.

Дональд наконец-то угомонился. Откинувшись на спинку сиденья, он смотрит в окно.

— Что ни говори, а приятно сознавать, что жизни твоей ничто не угрожает! — восторженно вздыхает он. — И этим счастьем мы обязаны тебе, Дениза. Да, кстати, ты ведь еще не рассказала подробности своего последнего приключения.

— Полагаю, ты иногда читаешь газеты?

— Но меня интересуют твои субъективные впечатления. Не говоря уже о том, что мы были возмущены до глубины души. Верно, Даниэль?

Мартин не сводит с него внимательных глаз, затем переводит взгляд на Даниэля, который, конечно же, отмалчивается, и под конец братец смотрит на меня.

— Чем я вас прогневила на этот раз? — кротко спрашиваю я.

Дональд входит в роль.

— Тут, понимаешь, выкладываешься как последняя собака, из кожи вон лезешь, лишь бы уберечь ее от опасности, а она знай прет на рожон. Скажи, ну какого черта ты заманила этого психа к себе в машину? Неужто не колебалась?

— Нет, более того, страшно обрадовалась. Не без задней мысли, конечно, — будет кому помочь, если мотор снова забарахлит.

— А у него имелись свои задние мысли, о чем он не преминул дать тебе знать.

Мартин издает довольный смешок. Для Дональда мой братец — благодарная аудитория, как и для каждого, перед кем мальчишка благоговеет.

На сей раз и Хмурый удостаивает меня замечанием:

— Я читал протокол экспертизы. Там сказано, что обшивка на спинках передних сидений машины изрезана в клочки.

Эти слова заставляют меня задуматься. Связная картина событий напрочь выпала из памяти, запомнилось только паническое чувство бессилия.

— Любопытно, я протокола еще не видела. Выходит, тебя заинтересовал этот случай?

— Да, — кивает он. — Вот я и не поленился прочесть.

Машина петляет по серпантину, который является продолжением северного шоссе.

— Одного понять не могу, — возмущается Мартин, — чего ради ты лезешь с разговорами к каждому встречному-поперечному?

— Что ты этим хочешь сказать?

— К примеру, вчера я видел, как ты кокетничала с каким-то типом. У этого, часом, не было задней мысли пощекотать тебя ножом?

— Этот готов был выдернуть мачту и положить ее к ногам прекрасной дамы, — буркает Хмурый.

— То был мой коллега, — улыбаюсь я Мартину. — Надеюсь, ты заметил нас по чистой случайности. Не заставляй думать, будто ты шпионишь за мной. Или все-таки следил?

— У тебя мания преследования, — вздыхает парень.

Смотрите-ка, и этот тоже научился уходить от прямых вопросов! Переимчивый где не надо. Я отгоняю досадливые мысли, тем более что уже показалась обзорная башня — взметнувшееся ввысь сооружение на вершине горы, в гордом одиночестве внимающее шуму ветров.

Да, кстати, об одиночестве… Я склоняюсь к плечу Хмурого:

— Надеюсь, ты выспался и пересмотрел вопрос о выдернутой мачте.

— Выспался я или нет — не в том дело.

— А в чем же?

— Вечером обсудим.

При нашем обмене загадочными репликами Дональд и Мартин дружно отворачиваются. Я снова откидываюсь на спинку сиденья, однако зря стараюсь: «мазда» останавливается, дальше идет лишь пешеходная тропинка. Мы вылезаем из машины, и я обнаруживаю на мыске туфли одинокого розового червячка. В полном отчаянии он крутит головой из стороны в сторону, пытаясь определить, куда же подевались его собратья. Я стряхиваю его в траву, пусть заводит новые знакомства. Мне бы его заботы!..

Лифт взлетает вверх, поднимая нас на смотровую площадку. Внизу воздух застыл в полной неподвижности, здесь же мы оказываемся на семи ветрах. Гриву мою треплет так и этак, просторная блузка хлопает парусом. Кругом, куда ни глянь, причудливые очертания горных хребтов, смазанные пятна зеленых массивов. Отсюда совсем недалеко до неба, до солнца… Вцепившись в заградительный барьер, я впадаю в лирико-философское настроение. В простирающемся под ногами озере отражается безоблачная голубизна неба. Зрелище этой водной глади возвращает меня к мыслям куда более прозаическим.

Дональд сидит с удочкой. Мартин почти неподвижно распластался на воде. Вокруг плещутся его дружки-приятели, в том числе Конрад и Фанни. Хмурый уткнулся носом в траву и рассеянно крутит в пальцах очки для подводного плавания, затем подхватывается и бежит к воде.

Я переворачиваюсь на спину, подставляя тело лучам солнца. Перед зажмуренными веками пляшут яркие оранжевые точки, солнце сушит кожу, щекочет нос, старательно прогревает колени, — словом, трудится надо мной неутомимо. И, блаженно отдавшись его ласковым заботам, я засыпаю.

Пробуждение подобно кошмару. Рывком сажусь и сбрасываю с себя скользкую, холодную как лед, трепещущую рыбину. Заслоняя солнце, надо мной возвышается Дональд и с довольной ухмылкой наблюдает за моим ужасом. Несчастной рыбине не до веселья, она задыхается.

Я вскакиваю. В первую секунду Дональд не догадывается о моих намерениях, но, осознав, что я с его добычей устремляюсь прямиком к озеру, поднимает крик. Я изо всех сил пытаюсь удержать скользкую рыбину, норовящую вырваться из рук. Бросаюсь в озеро, ныряю поглубже и плыву, держа рыбу перед собой. Удалившись от берега, разжимаю руки. Сверкнув серебром чешуи, пленница скрывается в спасительном сумраке. Я машу рыбке вслед, прося не забывать о моих желаниях. У каждого озера есть своя повелительница вод.

Вынырнув на миг, чтобы глотнуть воздуха, я вновь ухожу под воду. Поросшее водорослями дно кажется живым, зеленые нити липнут к рукам, щекочут колени. Я огибаю этот изумрудный островок, стайки рыбешек с любопытством застывают и бросаются врассыпную при моем приближении. Дырявое ведерко беззвучно взывает о чем-то широко распахнутым зевом, затянутый илом, горюет одинокий башмак, а впереди колышется очередной зеленый пятачок. Запас воздуха в легких на исходе, и я всплываю. Трясу намокшими волосами, протираю глаза. Предметы вновь приобретают четкие очертания, и я возвращаюсь в реальный мир. Мне вдруг становится зябко, и я в темпе добираюсь до берега. Хмурый, наплававшись, опять растянулся на траве.

— А где очки?

— Ребята отобрали.

— Где моя рыба? — накидывается на меня Дональд.

— Какая еще рыба?

— Утоплю собственными руками, — обещает мой любимый друг.

Я усаживаюсь, обхватив колени, и, задумчиво глядя на него, произношу:

— Ах, Дональд, Дональд, ты и рыбу-то ловить не умеешь. Нет чтобы хватать первую попавшуюся, какую попроще, а ты позарился на Золотую рыбку. Хорошо, что нам с ней удалось сговориться: отпусти, просит, меня на волю, а я за то исполню три твоих желания. Ее предшественница из озера возле твоего дома сулила то же самое, да, видно, забыла. Ну а повелительница здешних вод торжественно поклялась обещание выполнить. Мне оставалось лишь сдержать слово и отпустить ее на свободу.

— Ты решительно не в своем уме! — бормочет Дональд.

Хмурый приподнимается на траве, но внимание его обращено не к нам. В воде происходит непонятная возня, кто-то издает сдавленный крик, всполошенно взмахивая руками. Фанни! Уж не уснула ли она, лежа на воде? Впрочем, за жизнь ее можно не опасаться, Конрад и Мартин помогают ей выбраться на берег.

Однако заботливо уложенная на песок Фанни не успокаивается, у нее вырываются какие-то бессвязные крики и восклицания, а слезы текут в три ручья. Опустившись рядом с ней на колени, Хмурый снимает с нее очки для подводного плавания и помогает девчонке сесть.

Согнувшись в три погибели, Фанни стонет, ее сотрясает приступ рвоты. Все мы в полной оторопи взираем на нее, и мною вдруг овладевает дурное предчувствие. Наконец девчонка приходит в себя и мало-помалу обретает способность говорить.

— Там, на дне… она стоит на дне… — бессмысленно бормочет Фанни. — У нее прямо изо рта выплыла рыба…

Хмурый напяливает очки и мигом скрывается под водой. Кто-то из ребят сует Фанни фляжку со спиртным. Сделав глоток, девушка отплевывается и, не в силах совладать с дурнотой, скрывается в кустах.

Вся компания столбом застывает на берегу, Дональд забывает о закинутой удочке. Я остаюсь сидеть из страха, что весть от Любоша Хольдена свалит меня наповал.

Хмурый на миг всплывает на поверхность глотнуть воздуха и тотчас снова ныряет под воду. Так продолжается какое-то время, а затем, всплыв в очередной раз, он поворачивает к берегу. Зажав в руке очки, он быстрым шагом проходит мимо нас к машине. Солнечный луч на столбике радиоантенны пляшет вверх-вниз.

Мы не стали дожидаться, когда водолазы поднимут труп на поверхность. Чтобы отвязать груз — тяжелую бетонную плиту, прикрепленную к ногам, понадобится немало времени.

Мартин усаживается на мотоцикл позади Конрада, а Фанни мы забираем к себе в машину.

Хмурый всю дорогу молчит, Дональд сосредоточенно чистит ногти. На полпути к городу он вдруг подает голос:

— Какое счастье, что та рыба не досталась нам на ужин.

Фанни вновь разражается слезами.

Когда дверь дома захлопывается и мы остаемся втроем, Хмурый становится разговорчив. Выпив стаканчик виски, он останавливается передо мной:

— Кто это?

— О ком ты говоришь?

— О женщине с простреленной головой, которую мы обнаружили на дне озера.

— Почем мне знать?

— Чего ты к ней прицепился? — спешит мне на выручку Дональд.

— А разве тебе ее поведение не кажется странным? Заявляется ни с того ни с сего с предложением прогуляться в горы. В горы! Когда любой нормальный человек мечтает окунуться в море. Но нет, она стоит на своем, поедем к Озоновой площадке — и точка! Все уши нам прожужжала, чтобы мы не забыли плавки, а сама прихватывает снаряжение для подводного плавания. Итак, Дениза? Кто эта женщина?

— Откуда я знаю? Я даже не видела тела.

— Оно и к лучшему. Труп находился в воде не меньше недели. Как только тело окажется в морге, нам сообщат. Поедешь со мной…

— Слыхал? — взываю я к Дональду. — Он уже приказывает!

— А по-моему, просит, — возражает Дональд.

— Хватит кривляться! — Хмурый расхаживает взад-вперед. — У меня смутное ощущение, будто я уже видел эту женщину. Лицо, правда, не сохранилось, и одежды на ней нет никакой, но волосы…

— А что там такое с волосами? — вопрошает Дональд, громыхая стаканами.

— Волосы ее… — повторяет Хмурый, и передо мной встает лицо Любоша Хольдена и его исступленный взгляд. Внутри у меня все каменеет.

— Говори же!

Хмурый прекращает свое раздражающее кружение по многострадальному ковру.

— Темные волосы, в воде они стояли нимбом вокруг головы. Вроде бы длинные, ровно подстриженные. Должно быть, при жизни частенько падали ей на глаза.

Все верно. При жизни она зачесывала волосы на косой пробор и поминутно изящным движением отбрасывала их назад, открывая свое прекрасное лицо. Нет-нет, этого не может быть! Марион Терон сейчас должна быть в Америке.

— Мне пора! — Я бросаюсь к двери.

— Где тебя искать? — спрашивает Хмурый, прожигая меня испытующим взглядом.

Как бишь говаривал Квазимодо?

— Везде. И нигде.

Саба провожает меня к калитке.

На проверку гипотезы уходит остаток дня. Я нахожу модельное агентство и даже того самого агента, который организовывал поездку в Америку. Услышав имя Марион, располневший мужчина вальяжно разваливается в кресле, постукивая авторучкой по столу.

— Марион Терон? — произносит он задумчиво, словно помогая своей памяти. — По правде говоря, команда уже была укомплектована и мы включили Терон буквально в последнюю минуту по настоятельной просьбе ее покровителя. Хотите знать, как она нас отблагодарила? Любая другая на ее месте самолично явилась бы сообщить, что у нее изменились планы, а эта нахалка позвонила за час до отлета. Она, видите ли, передумала, Америка ее не волнует. Слыханное ли дело для начинающей фотомодели стартовать прямо с Америки! Вы бы, наверное, были на седьмом небе от радости. Кстати, вы не фотомодель, случаем? Вроде бы мне ваше лицо знакомо.

— Кто-нибудь, кроме меня, интересовался у вас насчет Марион Терон?

— Простите, чем вызваны эти расспросы и кто вы такая?

— Была и остаюсь Дениза Врай. Марион моя близкая знакомая, у нас с ней один общий должок. Ну не беда, расплачусь сама.

— Я же вам сказал — она отказалась ехать в Америку.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напоминаю я.

Толстяк откладывает ручку. Лицо у него открытое, симпатичное, этакий Орсон Уэллс в расцвете славы.

— Я ведь тоже задал вопрос, а вы не ответили. Кто вы такая?

Ну что же, сам напросился. Сую ему под нос служебное удостоверение. Как и следовало ожидать, толстяк тотчас, подобно улитке, прячется в свою раковину.

— Итак, — настаиваю я, — о Марион Терон кто-нибудь справлялся?

— Нет… вернее, да. Приятель Терон, тот самый, кто ее рекомендовал. Позвонил, чтобы выяснить, все ли в порядке и отбыла ли его протеже в Америку. Я еще, помнится, удивился его неосведомленности.

— Что же вы ответили?

— Сказал как есть. Что Марион отказалась лететь. Догадываюсь, о чем вы хотите спросить. Ну так вот, не утруждайте себя, все равно не отвечу!

— Коль скоро вопрос вам известен, я жду ответа.

— Чуяло мое сердце, что с этой девицей неприятностей не оберешься.

Я сочувственно киваю, а толстяк все жмется… Приходится менять тактику. Я доверительно наклоняюсь к нему, голос мой звучит проникновенно, вкрадчиво:

— Давайте договоримся: вы называете имя, и я тотчас исчезаю. Об этом разговоре забудем. Я к вам не приходила, вы меня сроду в глаза не видели. По рукам?

— Тогда другое дело… Любош Хольден.

Этого я и опасалась. Поблагодарив покладистого агента, я убегаю. На улице я не оглядываюсь по сторонам в поисках такси, лучше пройтись пешком, привести мысли в порядок.

Итак, Любош Хольден намеревался отправить свою возлюбленную за океан и выждать, пока улягутся страсти. Замысел сорвался, Йон опередил брата. Почему решено было убрать Марион? Откуда Любош узнал, что тело ее находится на дне озера? Вопросы теснятся бесконечной чередой…

Любош обещал снова дать знать о себе, так что я смогу получить от него все интересующие меня сведения. Вот только что я буду с ними делать?

Хмурый настигает меня дома и тащит в морг. Однако, несмотря на все его просьбы и уговоры, я не соглашаюсь переступить порог прозекторской. Жду его в коридоре, и моему воображению предстают утопленники, каких я перевидала за годы практики. Возможно, моя фантазия бедновата, поскольку закаленный Даниэль Беллок вываливается из прозекторской с таким видом, будто насмотрелся апокалиптических видений. Взяв под руку, он молча увлекает меня за собой.

Меня так и подмывает обсудить с ним вопросы, не дающие покоя, но я не могу себе этого позволить. Так получается, что это опять вроде бы мое дело. Хмурый снимается в фильме, Дональд пишет роман — интересно, который по счету, — а Шеф тотчас указывает на дверь, стоит только упомянуть Хольдена. А кроме того, внутренний голос, близкий к седьмому чувству, тихо, однако же настойчиво повторяет: ТЫ НА ОЧЕРЕДИ! Это предостережение имеет двоякий смысл. Первый кажется мне более приемлемым: настал мой черед действовать, исполнить свой долг перед погибшей Марион. Второе значение отбивает всякую охоту действовать: возможно, и меня подстерегают глубины какого-нибудь озера.

А сейчас я тону в мрачных глубинах глаз Хмурого. Как только мы выходим на улицу, он разворачивает меня к себе лицом.

— Выкладывай, Дениза, кто эта женщина? — Голос его дрожит от ярости. — Ведь ты не вошла внутрь лишь потому, что не хотела видеть ее! Ты знала ее при жизни! Кто она?

— Я не знаю. Все вышло чисто случайно.

— Неправда! Без твоей подсказки нам ни за что ее не опознать. Почему ты так странно ведешь себя?

— Поверь мне, — тихо говорю я.

Хмурый выпускает меня, рот его искривлен горькой усмешкой.

— Не узнаю тебя, Ден! Черт знает что такое, не могу договориться с женщиной, которую люблю! Похоже, тебе доставляет удовольствие мучить меня.

— Вбил себе в голову невесть что, и я же виновата! Еще раз повторяю — все получилось случайно. Ладно бы это я наткнулась на нее под водой, так нет же! — С отчаяния я призываю на помощь Агату Кристи: — Разве повинна несчастная мисс Марпл в том, что стоит ей где-либо появиться, как тотчас происходит убийство?!

— Имя!

— Как об стену горох! Не знаю я, кто эта женщина. Недавно, не находя себе места из-за бессонницы, я переворошила все книги в шкафу. Наткнулась на путеводитель по окрестным горам, вот и захотелось прогуляться. Можно подумать, будто летом следует таскаться лишь к морю, а в горы добро пожаловать зимой, когда на туристов обрушиваются лавины! Если же кому-то вздумается вести себя не как все, значит, сразу же надо подозревать его во вранье? Да, я не захотела идти с тобой в морг, и что с того? Похоже, ты начисто забыл, что на днях меня чуть не изрезали на куски. Думаю, после этих кровавых приключений я могу позволить себе роскошь хоть на время избавиться от зрелища женских трупов. Доведись тебе в одиночку отбиваться от озверевшего безумца, наверное, и ты был бы на какое-то время выбит из колеи.

— Ладно, — устало вздыхает Хмурый. — Когда надоест служить в полиции, смело можешь податься в адвокаты. Блестящая речь! Подсудимый оправдан за недостатком улик, но в виновности его никто не сомневается.

— Хватит тебе! — Я вполне довольна результатом своей «адвокатской» речи. — Утопленницу наверняка удастся опознать, достаточно просмотреть список без вести пропавших.

— Ну, знаешь ли! — невольно смеется Даниэль. — Это уже наглость.

Я считаю за благо промолчать. Хмурый по-прежнему вне себя от досады, но пытается скрыть свои чувства. В этом он уже как следует поднаторел. Молча шагает рядом со мной, рука его на ходу иногда задевает мою руку.

Робко вскидывая на него глаза, я любуюсь его профилем и чувствую, как меня затопляет жаркая волна. В ушах звучат струны арфы, все тело пронзают электрические разряды, я слабею до дрожи в коленках. Хоть тресни, но я бессильна противостоять этому наплыву чувств, тщетно призывая на помощь спасительную язвительность и самоиронию. Я способна лишь злиться на слабую, глупую, влюбленную бабу, которая живет во мне.

— Куда мы так несемся?

— Не знаю.

— Вечер уже… — рискую я заметить.

Притормозив, Даниэль поворачивается ко мне.

— Вижу, что вечер. Но мыслей и забот столько, что голова пухнет.

— Вот и хорошо! Безмозглых и беззаботных вокруг пруд пруди, а мне хочется поговорить с человеком умным…

— О чем? О Хольдене, об опрокинутом столе, о бессонных ночах, о невероятных совпадениях?

— Обо всем на свете.

— О'кей. И где же?

— Посидеть бы где-нибудь…

— Судя по всему, ты не прочь выпить.

— И сигареты тоже кончились…

— А как насчет прочих потребностей?

— Спасибо, что напомнил. Есть очень хочется.

Хотя Хмурый и не верит в случайные совпадения, однако без звука сворачивает к ресторану, возникшему перед нами словно по мановению волшебной палочки. У него даже не возникает подозрения, что и тут не обошлось без моих колдовских чар. Я покорно следую за ним: такова наша женская доля.

От еды и выпивки Хмурый отказывается, довольствуясь чашечкой кофе и стаканом апельсинового сока. Откинувшись на спинку стула, он молча и пристально изучает меня. В таких условиях кусок, разумеется, в горло не лезет, и я вяло ковыряюсь в тарелке. Наконец отставляю в сторону недоеденный ужин, выпиваю бокал белого вина и закуриваю.

— Программа выполнена? — любезно осведомляется мой спутник.

— Да, — киваю я. — Поела, попила, закурила. Теперь можно и поговорить. Какие у тебя ко мне претензии?

— Я с самого начала просил не воспринимать меня как забаву, как игрушечного паяца, которым можешь манипулировать по прихоти. Но тебя ведь просить бесполезно. В прошлый раз сидели душа в душу, мило ужинали, а потом ты опрокинула стол и понеслась куда глаза глядят. Должно быть, это показалось тебе проще.

— Проще чего? — уточняю я.

— Проще, чем вникнуть в суть моей просьбы поберечь себя. В тот вечер, когда ты оставила меня с носом, я попытался утешиться: ты, мол, устала, хочешь побыть одна, и не стоит сейчас навязываться. Но позже я понял, что у тебя был иной замысел. Как выяснилось, ты не считала разрыв окончательным, просто тебе захотелось поиграть на моих нервах. Ты ожидала, что я стану увиваться вокруг тебя, а когда твои ожидания не оправдались, решила поддразнить меня Арджилом. Дешевый прием, Ден, типично женская логика, ничего оригинального. Правда, одно все же доказала: с досады ты способна на предательство. О сегодняшнем случае я уж вообще молчу.

— Теперь, может, и меня выслушаешь? Если запрещено ссылаться на такие возвышенные понятия, как любовь и доверие, проанализируем голые факты. Ты пытался отстранить меня от дела Джилланов вовсе не потому, что опасался за мою жизнь. Просто мое постоянное присутствие мешало твоим таинственным отлучкам. Да и само расследование служило тебе всего лишь предлогом, чтобы шнырять по городу. Ты и впоследствии не прекратил этих своих разъездов. Однажды вечером, когда мы с Мартином отправились в кино, ты якобы отсыпался дома. Однако капот твоей машины почему-то был теплым — я случайно обнаружила это, когда, проходя мимо, коснулась рукой. Или взять, к примеру, ту ночь, когда ты заявился к Дональду, избитый чуть ли не до потери сознания… Скрытничаешь, тайны разводишь и меня же еще упрекаешь в недостатке доверия!

— Все сказала?

— Нет, не все. Ты делаешь вид, будто целиком поглощен съемками и тебя, мол, нисколько не волнует история с похищением Эллы. Никогда не поверю, чтобы человек, который жаждет мести по пустякам — из-за того, что его бросили на улице, — вдруг мог забыть о том, что случилось с его дочерью. А стоит только намекнуть на некоторые несуразности твоего поведения, как ты моментально переводишь разговор на другое. Вздумай я упомянуть Хольдена, и ты готов забиться под стол. Хольдена тебе, может, и удалось бы провести подобными уловками, но меня не обманешь. И остальные тебе под стать. Как только речь заходит об этом гангстере, все прикидываются либо глухими, либо дураками. Почему я должна верить в байку, будто бы Дональд, старательный и добросовестный полицейский, вместо своего основного дела занимается сочинением романов? Почему я должна принимать за чистую монету страх Шефа перед одним только упоминанием имени Хольдена, когда всем известно, что Шеф — заклятый враг подобного отребья?

— Потому что это и в самом деле страшный человек.

— Неправда! — срываюсь я на крик.

— Правда, Дениза. — Беллок невозмутимо смотрит на меня. — Теперь моя очередь говорить, а ты слушай. Значит, по-твоему, вы с Мартином ходили в кино, а я отсыпался дома. Ну так вот… вы не были в кино, а я не отсыпался в постели. Я отправился вслед за вами, чтобы взглянуть, какой способ самоубийства вы избрали, и в случае необходимости вмешаться. Придя к выводу, что эту ночь вы переживете, я поспешил к тебе домой и нырнул в постель. Теперь о другом эпизоде. Ты очень мудро поступила, когда, вырвавшись из подвала, не повела Эллу к себе, поскольку, обнаружив побег, Эзио Кальви и его подручные устремились прямиком туда. Возможно, тебя и не стали бы убивать, а всего лишь припугнули, чтобы заставить держать рот на замке. Однако дома они тебя не застали, вот и оставили «жучок». Поэтому им из первоисточника известно, что Хольден и его делишки тебя не волнуют, ты поглощена одной-единственной заботой: отловить очередного маньяка.

— Откуда ты знаешь про «жучок»?

— Со слов Мартина и Конрада, наблюдавших за входом в дом, я выяснил, сколько бандиты пробыли наверху. Этого времени было чересчур мало, чтобы предположить, будто они хотели дождаться хозяйку, но многовато для блиц-визита. Условие задачи проще некуда: в квартире побывали посторонние, а следов своего пребывания вроде бы не оставили. Необходимо отыскать эти следы. Я пошуровал и обнаружил подслушивающее устройство в гостиной за карнизом. Затем проконсультировался со знающими людьми, и мне сказали, что где-то неподалеку от твоего дома — в какой-нибудь квартире или припаркованной поблизости машине — сидят дежурные и прослушивают твои разговоры. Машину я обнаружил через два дома от твоего, но Шум поднимать не стал. Скоро шпионам надоело без толку тратить время, так что пост сняли и «жучок» убрали. Понимаешь теперь, почему мне не нравилось, когда ты садилась на своего конька?

— Не проще ли было бы рассказать мне обо всем?

— Ну и как бы ты поступила?

Хороший вопрос, попробую себе представить… Наверняка мне мешало бы сознание, что каждое слово, произнесенное в моем доме, становится достоянием чужих ушей. Поначалу меня бы это просто раздражало, постепенно выработалась бы аллергия, а затем…

— О'кей, ты прав. — Я допиваю вино.

— Будем считать, мы все выяснили? — Хмурый снисходит до улыбки.

— О нет! Кое-какие объяснения ты мне подкинул, но картина отнюдь не полная.

— Все, что можно было, я сказал. Если ты чего-то не услышала, значит, я этого сказать не мог. Даже тебе. Прими это как неизбежный факт.

— И покорно склонить голову? Не дождешься! Нюхом чую тайную миссию.

— Начинаешь по новой?

— Ведь я могла бы тебе помочь.

— Ты ловко организовала появление команды «Юстиция» — шляпу долой! Но одна промашка все же вкралась — Круз Гвард. Угроза нависла не только над твоей жизнью, но и над жизнью Эллы. Не хочется считать, сколько дней я не видел дочку, но можешь мне верить: я очень по ней стосковался. К чему было поднимать эту шумиху, чего ты добилась?

— Истинный «Ю» знает, что он не одинок.

— А как ему выйти на тебя? Дать объявление в газете?

— В этом нет необходимости. «Ю» — кто-то из моего окружения. Я не знаю его имени, но это ведь и неважно. Пусть хранит свое инкогнито, я не стану его выслеживать. Читал в газетах его очередное обращение?

Отхлебнув глоток сока, Хмурый кивает.

— Как по-твоему, он действительно преподнесет нам сенсацию?

— Раз обещал, так и сделает, — улыбается Даниэль. — При условии, что это обещание исходит от него.

— Откуда же он раздобудет фотографии людей, подвергшихся пластической операции?

— Думаю, он собирал их исподволь, постепенно. Работа, конечно, кропотливая. В некоторых новомодных клиниках введена компьютерная регистрация пациентов. Какое-то время там хранятся все данные на каждого больного, включая фотоматериалы поэтапного изменения внешности.

— Вряд ли, — с сомнением качаю я головой. — Уверена, в какую больницу ни сунься, не найдешь и следов госпитализации преступников.

— Здесь ты права. С момента появления публикации люди, заинтересованные в сохранении тайны, наверняка успели стереть из электронной памяти всю компрометирующую информацию, а в других лечебных заведениях уничтожили истории болезни.

— Тогда зачем Юстиции понадобилось заранее раскрывать свои карты?

Двумя пальцами Даниэль подцепляет с края пепельницы мою сигарету и подносит к губам. Чуть скривясь, выпускает дым и неожиданно смеется.

— Как это — зачем? Обнародует информацию со всеми фотоматериалами и тем самым даст улики полиции. Разошлет свои сенсационные разоблачения в редакции газет, телекомпании, облепит улицы листовками, как в свое время сделали вы. Полиция поначалу окажется в дурацком положении, люди будут смеяться над ее бездействием, но затем механизм сработает. Укрывающихся от возмездия преступников станут опознавать прохожие на улицах, соседи по дому, а то и близкие родственники. В полиции телефоны будут трещать с утра до вечера, а наше дело — реагируй на звонки. Получили сигнал, что разыскиваемый преступник обретается там-то и там-то, извольте брать тепленьким. Защелкнул наручники — и дело в шляпе. Лицо изменить можно, отпечатки пальцев — нельзя.

— Похоже, ты симпатизируешь этому народному мстителю.

Лицо Даниэля тотчас делается серьезным.

— Не совсем так… Просто я пришел к определенному выводу. Борьба между преступниками и сыщиками в наши дни начисто утратила спортивный характер. Прежде Полицейский считался лицом священным и неприкасаемым, теперь его можно ухлопать как простого смертного. Когда мы охотимся за преступником, каждый наш шаг моментально становится известным ему, ведь что ни день приходится составлять десятки рапортов, донесений, докладных записок. Не хочу сейчас касаться вопроса об утечке служебной информации, это особая статья… Суть же заключается в том, что преследуемая дичь легко превращается в охотника. Стоит бандитам уложить одного-двух из наших, и готово дело: третий уже ни под каким видом не пойдет на столь явное самоубийство. Храбрые подвержены смерти точно так же, как трусы. Достаточно вспомнить события в Италии. Стоило кому-то в открытую выступить против мафии — будь то прокурор, судья, журналист или карабинер, — и тотчас следовала кровавая расплата. Нет улик — нет и преступника. Выход один: перенять их методы — уйти в подполье, действовать скрытно. С точки зрения целей Юстицию не назовешь преступником, ну а что касается метода… Иной раз это единственно возможное решение. Скажем, от того, что ты прикончила маньяка, ты ведь не стала убийцей?

— Не знаю, может, я все же убийца…

— Неужели у тебя есть какие-то сомнения на этот счет? — искренне изумляется Беллок.

— Я проехала по нему колесом. Правда, у меня не было другого выхода, но это слабое утешение.

— Надеюсь, тебя не введут в комиссию, которой надлежит решать вопрос о целесообразности смертной казни.

— Ты меня неверно понял, Беллок. Когда Юстиция или палач лишают кого-то жизни, это другое дело. Мои нравственные сомнения вызваны тем, что в данном случае исполнителем смертного приговора выступила я.

Даниэль с облегчением вздыхает.

— В следующий раз это чувство уже не возникнет.

— Не пугай!

— Теперь, когда я ответил на все твои вопросы, что у нас на очереди?

Мой взгляд яснее ясного дает понять: напрасно он о себе так хорошо думает. Но взглядами Хмурого не проймешь, и я продолжаю допрос:

— Если принять твои объяснения, то остается невыясненным всего лишь один вопрос: что будет с нами? Неужели нам не надоест дрессировать и укрощать друг друга?

Хмурый шпарит из Экзюпери как по писаному:

— «Надо запастись терпением. Сперва сядь вон там, поодаль, на траву. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе…»

— Здорово, — с одобрением киваю я.

— Значит, согласна?

— Не совсем. Звучит так, словно ты диктуешь мне условия.

Даниэль делает пренебрежительный жест, очевидно давая понять, что я начисто лишена чувства стиля. Я допиваю остатки вина.

Пока мы с Хмурым переливали из пустого в порожнее, «народные мстители» действовали. Листовками усеяны тротуары и мостовые, белые прямоугольники лепятся к ветровым стеклам машин, торчат из почтовых ящиков, порхают в воздухе. Бред какой-то, думаю я, подбирая один из листков. Это вам не ксерокопия, а типографский экземпляр.

— Первоклассная работа! — восхищается Даниэль, внимательно исследовав несколько листовок.

— Безусловно. А для того чтобы раскидать их одновременно по всему городу и исчезнуть, прежде чем спохватится полиция, нужна целая армия единомышленников.

— В первую очередь нужна типография.

— Это не проблема, — снисходительно роняю я. — Теперь у каждой мало-мальски приличной фирмы есть своя типографская машина для рекламной ерунды.

— Может, и так… — рассеянно соглашается Хмурый.

Боже правый, ужасаюсь я, как бы он с ходу не начал расследование! Переловит всех участников этой фантом-команды… А кто, кстати, входит в нее? И куда подевался Мартин?

Даниэль ведет машину, а я верчу головой из стороны в сторону, высматривая мотоциклистов. Однако рокеры, что попадаются нам по дороге, никаких подозрений не вызывают. Оно и понятно, летучая бригада давно сделала свое дело и залегла на дно, с чего бы ей раскатывать по городу!

— У меня алиби, — говорю я. — Тогда чьих же рук это дело?

— По-моему, твою гениальную идею похитили, — смеется Хмурый. — Но ты не расстраивайся. Исполнение ничуть не хуже.

— В следующий раз запатентую свое изобретение, — для порядка ворчу я.

И снова напрашивается вопрос — который по счету за сегодняшний день:

— Но эти листовки, по крайней мере, дело рук Юстиции?

— На блеф не похоже.

— Как бы мне хотелось взглянуть ему в лицо! — мечтательно вздыхаю я.

— А еще чего бы тебе хотелось?

— Какой смысл мечтать, не зная, кто объект твоих воздыханий. Вдруг это какой-нибудь бравый супермен со стальными мускулами…

— Вроде Шварценеггера? — усмехается Даниэль.

— Да этот красавчик по сравнению с Юстицией просто робот с накачанными мышцами!

— Запахло очередным романом, — глумится Хмурый.

Я не спорю, поскольку пребываю в растерянности. Машина останавливается у моего дома, а Даниэль ничем не выдает своих дальнейших намерений. Сидит за рулем как ни в чем не бывало и смотрит на меня.

Выбравшись из машины, я в сердцах хлопаю дверцей. Так мне и надо!

Но нет! Хмурый тоже выходит из машины и пристраивается в кильватере — тихо, спокойно, без всяких громких слов и демонстративных жестов, в своей обычной манере. Переступает порог моей квартиры и внимательно осматривается по сторонам, словно он здесь впервые.

Я делаю вид, будто у меня гора хозяйственных дел и делишек, а в действительности неотрывно слежу за ним.

— Не воображай себе бог весть что, — ухмыляется он. — Меня привела сюда грубая животная страсть.

— А как же потребности души?

— Потребности души? Что это такое?

— То и другое, вместе взятые, создают гармонию.

— Ладно, на досуге разберемся. — Тем самым Даниэль считает вопрос исчерпанным.

В следующее мгновение мы оказываемся в темной спальне, где даем выход долго сдерживаемым чувствам. Наше любовное воссоединение более всего напоминает схватку, цель которой — побороть самого себя. На час-другой нам удается достичь этой цели. Переполняющая нас страсть вытесняет за порог сознания все те комплексы, что выработались в нас по отношению друг к другу и оказались лишними. Она изгоняет стыд, мешающий нам в открытую высказать свои мысли и выказать чувства. Мы не преуменьшаем и не приукрашиваем свои переживания, всякое притворство летит к чертям, а за ним следуют стыдливая сдержанность и гордыня. Даниэль и я остаемся один на один.

Поначалу Даниэль чуть ли не яростно сбрасывает с себя напряжение, говорит и обращается со мной почти грубо, чем крайне возбуждает меня, и я тоже аналогичным образом срываюсь с тормозов, затем этот неудержимый поток замедляет свой бешеный ход, позволяя нам прислушаться друг к другу и почувствовать друг друга.

Позднее мы включаем лампу, но даже свет не лишает нас жгучей потребности раскрыться до конца. Напротив, он способствует чуду, доводит все ощущения до полноты и совершенства. Даниэль благодарно впитывает в себя каждое мое слово, а я счастлива, что могу наконец высказать, выкричать ему и себе всю свою любовь.

Но утром все станет как прежде. День набросит свои покровы на наши тайны, и мы сделаем вид, будто все эти безумства нам приснились, и будем молчать, чтобы сохранить их в душе. Наши искусанные губы, натруженные мускулы, сладостно ноющие клеточки тела чуть слышно шепчутся о пережитом чуде, а свежевыбритый Даниэль Беллок, ухмыляясь распухшими губами, бормочет стихи Тристана Клингсора:

Но если стану капитаном

и звезды золотые цветами на погонах расцветут,

Красотку куклу деревянную

возьму себе в невесты — и все тут.

Фата, шлейф белый, свадебное платье,

бьют барабаны и играют трубы,

как будто женится король на королеве.

Мартин на редкость ловко уклоняется от встреч со мною. Вот уже несколько дней я, можно сказать, гоняюсь за ним, форменным образом преследуя братца. Мой интерес понятен: недавняя акция группы «Юстиция» произвела эффект разорвавшейся бомбы, и мне хочется знать, какова его роль во всем этом. Слухи о действиях загадочной команды уже распространились по всему городу, а у нас с утра до вечера только и разговоров что о ней. Мнения прессы неоднозначны. Некоторые газеты открыто нападают на полицию: разве не стражам порядка следовало бы выводить преступников на чистую воду?! Неужели никто, кроме Юстиции, не додумался разоблачить трюк с пластическими операциями? Подобным каверзным вопросам несть числа.

Популярность Юстиции достигла апогея, народный мститель превратился в народного героя, повсюду ему возносят хвалу и славу. Он неуловим, а значит, может оказаться кем угодно. Люди другими глазами смотрят на соседей, на друзей, кое-кто туманными намеками пытается внушить собеседникам мысль о своей причастности к справедливому возмездию. Словом, Юстиция на коне.

Хотелось бы мне взглянуть сейчас на неуловимого «Ю»! В течение трех суток четверо преступников, разоблаченных при помощи листовок, угодили за решетку. Вокруг клиник пластической хирургии назревает скандал. Парадоксальным образом дурная слава обращается на пользу самим врачам. Сотни людей, вдруг уверовавших в чудеса пластической хирургии, загорелись желанием изменить свою внешность к лучшему, ликвидировав следы перенесенной автокатастрофы или тяжелой операции. Газетная шумиха в свою очередь способствовала рекламе. Целая серия научно-популярных статей была призвана рассеять предубеждение: пластическая хирургия — отнюдь не роскошь и предназначена не только для преступников. Помимо удаления морщин и манипуляций с бюстом, современная медицина располагает поистине чудесными возможностями.

Круз Гвард тоже мог бы высказаться по этому поводу. После целой серии пластических операций его изуродованная физиономия обрела почти прежний вид, и, вопреки начальным опасениям, следов от кованых башмаков Гремио Джиллана почти не останется. Однако сам Круз на этот счет помалкивает, словно ему ничего не известно об очередных деяниях Юстиции. Хотя, вполне возможно, он по-прежнему подозревает, что за кулисами этих акций стою я. Тем не менее он соглашается одолжить видеокассеты и съедает банан, который я чищу для него. Говорит он мало, однако, судя по целому ряду признаков, ко мне благополучно охладел.

Я наседаю на Тилля, но все мои усилия напрасны. По его словам, к расследованию этого дела он больше никакого отношения не имеет, оно выведено из компетенции нашего ведомства и передано Чрезвычайной комиссии («по паранормальным явлениям» — насмешничает Тилль, ведь «Ю» превратился в некое мистическое существо).

— Если хочешь знать мое мнение, — не унимается коллега, — то я лично болею за «Ю». В храбрости его сомневаться не приходится, да и во всех прочих отношениях это, должно быть, личность неординарная. Нет, его ни за что не поймать!

— Не он первый, не он последний. Можно подумать, у нас стопроцентная раскрываемость.

— Интересно, как ему удается вербовать помощников?

Я раскачиваюсь на стуле.

— Полагаю, все очень просто: на глазах у всего честного народа излечил парочку прокаженных, обратил в воду вино, а камни — в хлеб, и готово дело! Наглядно и убедительно!

— Это меня и пугает, — ухмыляется Тилль. — Как бы не окончил он свои дни в компании двух разбойников!

Даниэль не участвует в разговоре, ему не дает покоя неизвестная женщина, извлеченная со дна озера, даже к съемкам стал относиться спустя рукава. Однако на сей раз Хмурый не выдерживает и вставляет замечание:

— Мне кажется, вы вторгаетесь в прерогативы Папы Римского.

Фабио демонстративно закрывает глаза на провокационное поведение мухи, осатанело бьющейся о стекло.

— Не знаю, вправе ли я внести предложение… — начинает он, и мы все, как один, поворачиваемся к нему. Что, если наш повелитель мух додумался, как выловить в огромном городе новоявленного Фантомаса? Но нет, к счастью, Фабио додумался до другого: — Если этот субъект мужского пола, то отчего он называет себя Юстицией? Могут ведь возникнуть недоразумения. Логичнее бы взять кличку Юстицио.

— Надо бы посоветоваться с медэкспертами, а потом, в зависимости от их рекомендаций, заняться лингвистическими изысканиями. — Настроение у Дональда отменное. О причине эйфории ведает лишь он сам, предоставляя другим догадываться. Я подозреваю, что блаженное расположение духа напрямую связано с его литературным творчеством, поскольку из недавнего разговора с отцом почерпнула ценную информацию. Оказывается, мой друг наделен талантом, блестящий стилист, способный играть словами, как жонглер — мячиками. В подробности отец вдаваться не стал, но и без того очевидно, что мой друг Дональд — гроза пресноводных рыб и жонглер изящной словесности — вскоре предстанет пред нами в амплуа маститого писателя. Ведь связь между романом Дональда и издательством моего отца столь же очевидна.

Мысли мои прерваны появлением Шефа, который, нежно пошептавшись с Даниэлем, сгребает с его стола ворох бумаг и переваливает на мой.

— Вот вам очередное задание, Дениза, — холодно произносит он. — Задачка не из простых, так что можете гордиться. Установите, кто эта женщина, кем она была застрелена и как попала на дно озера. По идее вам бы стоило работать на пару с Беллоком, но у него, как известно, полно дел. Без него сорвутся съемки фильма, и режиссеру не видать «Оскара»… Словом, трудитесь, дерзайте, вы ведь об этом мечтали, не правда ли? Вот мы и бросаем вас в глубокую воду.

Вряд ли это образное сравнение уместно в применении к данному расследованию, что ясно читается на моей физиономии. Интересно, чем вызвано такое решение Шефа? Известны ли ему подозрения Беллока на мой счет, согласно которым ответы на вышеупомянутые вопросы уже у меня в кармане? Возможно, именно потому и спихнули на меня это дело, а может, просто оно кажется им глухим «висяком». Но что бы там коллеги ни предполагали, они наверняка не догадываются, чьи останки запечатлены на этих жутких снимках.

Так что прежде всего я убираю фотографии с глаз долой, потом вспоминаю Любоша Хольдена, который не спешит объявиться, и, наконец, поднимаю глаза на Шефа, продолжающего топтаться у моего стола.

— Хотите, чтобы я прямо сейчас назвала вам и жертву и преступника? — с наигранной легкостью вопрошаю я.

— Вот это был бы класс! — подначивает Хмурый.

Шеф отеческим жестом кладет мне на плечо свою лапищу.

— День-другой могу потерпеть. Не стоит горячку пороть, работайте спокойно. Если потребуется помощь, обратитесь к Аккереру, пусть он заменит Беллока.

— Но только в служебных делах, — бормочет Дональд.

Коллеги являют собой благодарную публику — все, за исключением Аккерера, который мигом отбивает подачу:

— Я и тебя могу заменить, Дональд. Тащи сюда все, что там у тебя накопилось за последнее время.

Шеф как ошпаренный бросается к двери, и я слышу его раздраженную воркотню:

— Еще один шутник выискался… С ума с ними сойдешь!

После его ухода все старательно прикидываются, будто завалены срочной работой, что, впрочем, соответствует истине — запутанных дел, которые только и ждут, чтобы их «размотали», у нашей маленькой группы всегда предостаточно. Однако на сей раз лихорадочная деятельность — сплошная видимость.

Затолкав поглубже в стол унаследованный от Хмурого ворох бумаг, я отправляюсь на тренировку. Одна. Коллеги, ссылаясь на сотни уважительных причин, сачкуют, Даниэль же торопится на съемки.

Танос уделяет мне особое внимание, в результате чего пот с меня льет ручьями, дыхание сбито, руки-ноги трясутся. Однако тренеру этого мало, у него другая цель. На сегодня я избрана в качестве жертвы, или спарринг-партнера, и на мне, как на наглядном пособии, он преподает группе новый материал. Не заставь он нас во время разминки поупражняться в падении и приземлении через кувырок, я бы давно уже свернула себе шею.

Когда мне кажется, что ни единой целой косточки уже не осталось, тренировка подходит к концу. Танос отпускает лоснящихся от пота учеников и делает мне знак занять место на циновке перед ним. Присев на корточки, я выжидательно смотрю на мастера.

— Надеюсь, ты усвоила? — улыбается он.

— Что именно?

— Как надо драться.

— Если ты намекаешь на маньяка, то твоя наука уже не поможет. Он нашел свой конец под колесами автомобиля.

— Не исключено, что рано или поздно тебе опять придется туго, а под рукой не окажется автомобиля, чтобы переехать бандита, — с серьезным видом поучает он меня.

Танос всерьез относится к своему делу, как и положено мастеру подобного ранга. Уж он-то на моем месте не стал бы медлить да тянуть. Помести его с противником хоть в спичечный коробок, одним движением пальца сразит врага наповал. Понятно, что он не может не расстраиваться из-за такой недотепы, как я.

— Отныне мое тело станет опасней танка, — пытаюсь я утешить своего учителя.

— Напрасно веселишься, девочка, ты по уши в дерьме. Ну ладно, ступай! Холодный душ и хоть короткий отдых тебе не повредят. Да, кстати… По-моему, ты давно не виделась с Квазимодо.

— Виновата, исправлюсь.

Я добредаю до душа и стою под ледяной водой, пока не начинаю клацать зубами. Неплохо бы составить план дальнейших действий. Первым делом необходимо выцарапать свою машину. Надеюсь, невероятное количество протоколов, неизбежных в подобных случаях, уже составлено и я смогу воспользоваться своей тачкой не в целях самообороны и обуздания противника, а по прямому назначению — как средством передвижения. Поскольку Любош Хольден, вопреки обещанию, не дает о себе знать, надо бы выяснить, отчего он передумал. Хочется верить, что он цел и невредим. Тогда что же заставило его нарушить данное слово? Постараюсь деликатно выведать у Арджила, решаю я уже на грани замерзания, и хватаюсь за полотенце. Зубы мои выбивают дробь.

Неудобств в нашем городе хватает. Чтобы не ходить далеко за примерами, упомяну об отсутствии кондиционеров на улицах. Поэтому жара убийственная. Очумелая от зноя муха из последних сил бьется о заднее стекло машины, и я раз в кои-то веки жалею, что рядом нет Фабио, заклятого врага всей летающей нечисти. Приходится самой вступать в единоборство, и сомлевшая от жары муха расстается с жизнью во время короткой остановки у светофора. Смахнуть со стекла ее бренные останки я уже не успеваю, поскольку пытаюсь вспомнить, в каких краях живет Арджил. Правда, я дважды бывала у него, но оба раза в компании, а в таких случаях плохо запоминаешь дорогу.

Зато саму квартиру я помню хорошо. Из узкой прихожей попадаешь в гостиную-спальню, где тебя встречает неубранная постель и чудовищный беспорядок. Одна дверь ведет в фотолабораторию, другая — в кухню, которая служит также столовой, а если учесть отгороженную занавеской душевую кабинку в углу, то и ванной комнатой. На случай, если хозяин квартирки вдруг заболел бы клаустрофобией, недостаток пространства призвана восполнить терраса, являющаяся как бы продолжением единственной комнаты. Здесь гнетущее чувство мигом улетучивается, поскольку на террасе вполне мог бы разместиться теннисный корт. Огромная крытая площадка с видом на море. Эта необычная примета и помогает мне сориентироваться.

Нога за ногу я взбираюсь по лестнице и, окончательно разомлев от жары, наваливаюсь плечом на кнопку звонка.

Звоню я впустую. Великий фотохудожник либо занят в лаборатории, либо дремлет на террасе. В любом случае звонок он вряд ли услышит. Я поворачиваю ручку двери и вхожу в квартиру. Беспорядок в комнате на сей раз больше обычного. Уйма раскиданной повсюду одежды, белья и предметов обстановки не слишком уж поражает. Но вот что не вписывается в картину, так это кровь.

Кровь на ковре и стенах. Кровь на неубранной постели и на телефонном аппарате, на экране телевизора и на бронзовой статуэтке в углу.

Затаив дыхание, я раздумываю, не убежать ли отсюда без оглядки. Возникает странное ощущение, что я не одна в квартире, но это не чувство опасности, а нечто другое, гораздо худшее. Неотступно глядя под ноги, чтобы не наступить в кровавую лужу, и по-прежнему сдерживая дыхание, делаю шаг к французскому окну. Мягко колышется легкая занавеска. Я отодвигаю ее, чтобы выйти на террасу. Здесь повсюду цветы: в вазах, глиняных горшках, в кадках среди садовых стульев и столов. Сейчас вид у цветов жалкий — стебли поломаны, листья оборваны, головки помяты, растения сплошь в брызгах крови, уже успевшей засохнуть.

А вон там, из-за опрокинутого стола, торчат ноги в мятых, задранных брючинах. Я подхожу ближе и вижу мужчину, лежащего в неестественной позе, с раскинутыми в стороны руками.

Его нельзя узнать. На окровавленном теле клочья одежды, туловище обезглавлено, и головы нигде нет. Чудовищный обрубок шеи, весь в запекшейся крови, прямо передо мной, но я не кричу от ужаса. Стою оцепенело, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, не в силах отвести взгляд.

Да, это Арджил, я узнаю его по густой поросли на груди. Но не стоять же здесь вечно! Я заставляю свое окаменелое тело сдвинуться с места, и взгляд мой падает на высокую пальму в кадке у края террасы. Деревце нежно колышет листьями, посылая привет голубеющему простору моря, и его ничуть не смущает, что земля в кадке пропиталась кровью, а из этого кровавого месива торчит голова Арджила. Лицо изуродовано, над ним вьется шмель, и назойливое жужжание — единственный звук в окружающей меня гробовой тишине.

На обратном пути я тоже слежу, чтобы не наступить в кровь, но это стремление не осознанно, оно помогает сдержать рвущийся наружу крик. Дверь бесшумно захлопывается, воздух в стеклянной лестничной клетке раскален до предела. Добежав до машины, я первым делом хватаюсь за сигареты.

Ну вот, а теперь, Дениза, изволь напрячь извилины. Истерику в сторону, слезами тут не поможешь. Жадно затягиваясь сигаретой, я стараюсь собрать воедино панически разбегающиеся мысли. Надо срочно с кем-то посоветоваться, но с кем? Смерть Марион я храню в тайне, но вправе ли я умолчать и о гибели Арджила? И вообще, научусь ли я когда-нибудь отдавать себе отчет в собственных поступках? Начнем сначала.

Вероятно, Арджил должен был умереть потому, что встречался с Любошем Хольденом. Могут быть и еще какие-то не известные мне мотивы. Однако ясно как белый день: Арджил тоже одна из жертв Иона Хольдена, но кто мне поверит, вздумай я высказать свою догадку вслух? Доказать это без помощи Любоша я не сумею. Но, захочет ли он и сможет ли мне помочь?

Включив зажигание, медленно трогаюсь с места, сейчас мне не до бешеных гонок. Пристальнее, чем когда-либо, слежу за транспортным потоком, поскольку на автоматизм привычек лучше не полагаться. Мозг мой словно заволокло пеленой, затеняющей даже ветровое стекло.

Арджила перед смертью пытали. Насколько можно судить по его изуродованным останкам, бедняга должен был выложить мучителям даже то, о чем понятия не имел. Знать бы, из-за чего он погиб! Ну а Марион, из-за чего погибла она? Из-за того, что любила младшего Хольдена, или же она замахнулась на большее? Настроила Любоша против брата, так что Иона это встревожило всерьез?

Решив наведаться к Квазимодо, поворачиваю к его району, но дорогой успеваю передумать. Нет-нет, я пока еще не в себе, надо малость поостыть, привести мысли в порядок.

Смотрите-ка, владелец белого «пежо» позади тоже пребывает в нерешительности. Он тоже передумывает ехать к Квазимодо, причем одновременно со мной. Вот чем хороши зеркала заднего вида: иной раз даже такая разиня, как я, способна извлечь пользу из этого гениального изобретения. Я катаюсь по городу, «пежо» катается следом. Правда, он старательно держит дистанцию. Эта его привязанность не кажется мне трогательной. Голова у меня и впрямь остывает, а царящий в ней хаос обретает подобие порядка.

Пальцы мои также становятся холодными, испарина на коже высыхает. Такое, что ли, состояние называют смелостью, когда холодеешь настолько, что начинаешь соображать, как тебе поступить? По-моему, дело в другом: просто инстинкт самосохранения на время притупляется.

В «пежо» сидят двое мужчин лет тридцати. Из-за бликов на стекле лица их рассмотреть не удается, остается лишь общее впечатление, зато уж оно-то врезается в память.

Ударив по газам, я делаю рывок к центру, в каменные джунгли, и паркуюсь на первом попавшемся свободном месте. Несколькими шагами пересекаю тротуар и влетаю в подъезд ближайшего дома. То, что нужно: крайне запущенная, провонявшая капустой лестничная клетка, от одного вида и запаха с души воротит. Перескакивая через две ступеньки, мчусь наверх, взбираясь все выше, и наконец слышу, как кто-то бежит за мной следом. На одном из лестничных поворотов останавливаюсь и прячусь за кабиной лифта.

Шаги замедляются, становятся более осторожными. До меня доносится едва уловимое поскрипывание ботинок, сухой металлический щелчок, и от этого звука волоски на руках встают дыбом. А чего, собственно, я ожидала? Не с томагавком же ему за мной гоняться, как-никак мы цивилизованные люди.

За моей спиной вниз ведет узкая лестница — должно быть, черный ход, как бы не сверзиться ненароком. На сей раз фортуна протягивает мне руку помощи: несколькими этажами выше раздаются чьи-то шаги, и мой преследователь ускоряет темп, решив, что это я. Осторожно выглянув, я убеждаюсь, что нас отделяют друг от друга считанные метры. Бандит напряженно смотрит вверх, в правой руке зажата пушка.

Выждав, пока он приблизится чуть ли не вплотную, я выскакиваю из своего укрытия и наношу удар в голову, кулак мой дробит его челюсть, и тотчас, развернувшись вполоборота, бью коленом в пах. Перехватив руку с пистолетом, с силой придавливаю бандита к лестничным перилам. Пистолет летит вниз.

Мерзавец сгибается пополам, лицо его искажено болью, рука безжизненно виснет, однако он припас для меня кое-какой сюрприз — удар ногой по почкам. Я не успеваю увернуться, и удар приходится прямо в цель. На мгновение оба мы позволяем себе отдаться боли, но только на одно короткое мгновение. Я первой прихожу в себя и, пользуясь тем, что мой противник все еще скрючен, возвращаю ему удар. Затем, запустив пятерню в его волосы, рывком дергаю голову вниз. Основательно приложась физиономией о перила, он падает на колени и обеими руками цепляется за решетку, словно за последнюю опору в своей преступной жизни.

— Ты убил Арджила? — шепотом спрашиваю я.

Бандит не отвечает; бессильно свесив голову, он чуть слышно стонет. И тут я вспоминаю прием, который однажды продемонстрировал мне Танос с глазу на глаз. Тогда я не придала ему значения, а сейчас решаю испробовать.

«Герой» странно кричит — беззвучно. Голова его запрокинута, разбитое лицо окровавлено.

— Никого я не убивал, — хрипит он. — Нам велено было ждать у дома, подстеречь того, кто явится на квартиру фотографа, и схватить. — Выражается он вполне грамотно, однако смотреть на него неприятно: он судорожно вбирает воздух, разбрызгивая слюну и сопли, пальцы по-прежнему скребут решетку.

— Кто заказчик?

Он трясет головой и неожиданно разражается слезами, одним глазом косясь на меня. То ли копит силы, чтобы броситься в атаку, то ли и вправду впал в отчаяние.

— Кто твой заказчик? — повторяю я.

Какая жалость, что мне не суждено дождаться ответа! В последний момент я отскакиваю в сторону, почувствовав за спиной неслышно подкравшегося напарника бандита. Подстегнутая здоровым инстинктом самосохранения, я бросаюсь к черному ходу и лечу сломя голову вниз. Лестница узкая, крутая, у поворота я не врезаюсь в стену лишь потому, что вовремя успеваю выбросить руки вперед. Ушибленные запястья ноют, зато шея цела. Одна за другой в грязную штукатурку позади меня впиваются пули, а до выхода еще два марша… один… Я перескакиваю через перила и вылетаю на улицу. Ни на миг не сбавляя темпа, устремляюсь вперед, проскальзываю меж прохожих, а они, сами того не ведая, прикрывают меня.

Ворвавшись в первый попавшийся универмаг, замедляю бег и ныряю в отдел верхней одежды. Нарочито неторопливо шествую вдоль вереницы пальто, затем снимаю одно из них с вешалки-кронштейна и спешу в примерочную кабину. Когда же и позаботиться о теплой одежде, как не в тридцатипятиградусную жару!

Не выпуская из рук пальто, выглядываю из-за складной двери-гармошки и вижу толпу покупателей. Краем глаза замечаю сбоку какое-то движение. Крутнувшись, обнаруживаю лишь собственное отражение в зеркале.

Я вновь слегка раздвигаю гармошку двери и вижу своего преследователя. Разгоряченный погоней, он мечется, заглядывает в лица женщин, правая рука опущена в карман. Я выжидаю. Напарника не видно, скорее всего, зализывает раны. Гангстер подходит к лестнице на второй этаж и нерешительно начинает подниматься. Привалясь к зеркалу, я жду: хочется быть уверенной, что он действительно поднялся наверх, а не предпринял обманный маневр. Когда я снова приникаю к щелке, бандита и след простыл. Сбросив с себя пальто, выхожу из примерочной и размеренным шагом направляюсь к выходу.

За порогом жара разит наповал. Подстегиваемая опасностью, я устремляюсь к машине. Со стоянки выкатываюсь беспрепятственно, только по спине ручьями струится пот, даже руль скользит во влажных руках.

Квазимодо молча выслушивает меня, отпаивает ледяным чаем, выжав в чашку целый лимон. Я пью с жадностью, но от избытка кислоты даже зубы скрипят.

— Почему ты не постелишь там ковер? — Я указываю на потускневший паркет посреди комнаты.

— Видишь ли, на этом месте я обычно падаю, — смеется Квазимодо. — А если подстелить ковер, этак и улететь недолго.

Я трогаю языком зубы, прикидывая ущерб, нанесенный лимоном. Голос мой тоже звучит кисло.

— Странно, — качаю я головой. — Казалось бы, скользко должно быть там, где с паркета не слез лак…

— Возможно, все дело в привычке, — небрежно отмахивается от побочной темы Квазимодо и устраивается напротив меня. — Ну что ж, Дениза, ты пришла в себя, так что можем продолжить разговор. Значит, ты обнаружила труп Арджила, за тобой увязался хвост, но тебе удалось избавиться от преследования. Неплохая легенда, но в ней есть кое-какие пробелы. Прежде всего, зачем ты туда поехала?

— К Арджилу?

— К Арджилу, — кивает он с видом мученика, терпение которого безгранично.

— Затем, чтобы… Ладно, расскажу все как есть. На днях мы с Арджилом катались на яхте, а после захода солнца забрели в ресторан. Вскоре после того там появился некий мужчина, подсел к нашему столику, снабдил меня краткой инструкцией и пообещал в дальнейшем кое-какую информацию. Это был Любош Хольден, мой благодетель, выпустивший нас с Эллой из подвала. На другой день я, Даниэль и компания ребят отправились на прогулку в горы и обнаружили труп на дне озера. В том самом месте, куда настоятельно рекомендовал заглянуть Эл-ха. Полагаю, ты слышал об этом случае, так ведь?

Квазимодо секунду медлит с ответом, силясь сообразить, кто такой Эл-ха, затем утвердительно кивает.

— Слышал. Ну и чей же это труп?

Я пытливо вглядываюсь в его голубые глаза, но, похоже, любопытство Квазимодо искреннее и на сей раз ему действительно не удалось меня обскакать.

— Любош Хольден был на грани нервного срыва, а выловленный труп оказался женского пола… Сопоставив эти два факта, я пришла к чудовищному предположению и постаралась проверить его. Знаешь, Квазимодо… боюсь, что погибшая женщина — Марион Терон.

Лицо Квазимодо мрачнеет.

— И ты никому не сказала об этом. — Он не столько спрашивает, сколько утверждает.

Чашка, когда я в сердцах хватила ею об стол, к сожалению, не разбивается. Вскочив на ноги, я разражаюсь гневной тирадой — надо же отвести душу после столь долгого молчания.

— А кому, спрашивается, я должна была сказать? Кого, по-твоему, могла взволновать эта новость? Даниэлю плевать на все с высокого дерева, он занят своими секретными делами, какими — не знаю, но тебе они наверняка хорошо известны. Могла ли я взять грех на душу и отвлечь его от подпольной деятельности, или как еще назвать его секретную миссию?! Ну а если не Даниэль, то кто там еще остается? Шеф? Ты его знаешь, хотя в ту пору он еще не был большим начальником. Правда, и трусом он тогда не был, это теперь по любому поводу норовит спрятать голову в песок. Послушай, Квазимодо! В тот день, когда мы после съемок приводили Беллока в божеский вид, ты заявился якобы проведать пострадавшего и у вас состоялся этакий двусмысленный разговор — вроде бы ни о чем и в то же время о чем-то важном, понятном только вам двоим. Позднее, когда у нас с тобой зашла речь о Юстиции, ты обмолвился, что неплохо бы помочь этому новоявленному Фантомасу. Именно из твоих уст я впервые услышала об изменивших свою наружность гангстерах, а «Ю» выступил с разоблачениями гораздо позднее. Ты поддерживаешь с ним связь, так что будь добр, поинтересуйся, чего он тянет с Йоном Хольденом?

— Выпьешь еще чайку?

— Давай уж лучше лимонный сок в чистом виде… Ладно, можешь не называть его имя, но только не вздумай уверять, будто не знаешь, кто под этим псевдонимом скрывается. Поначалу я тоже думала, что речь идет об одиночке, но еще до того, как стронула эту лавину с листовками, я поняла, что «Ю» не один. Хольден — опасный противник. Марион убита, Арджил убит, и теперь, судя по раскладу, на очереди я. Мне необходимо наладить контакт с «Ю». Помоги мне!

Взгляд Квазимодо исполнен терпения. Когда наступает его черед говорить, он откидывается назад и лицо его тонет в полумраке.

— Йон Хольден опасен, но не потому, что силен. Его сила заключается в людях, которых с помощью подкупа или угроз ему удалось привлечь на свою сторону, и, если их не отстранить, смерть самого Хольдена ничего не даст. Его место тотчас же займет какой-нибудь Эзио Кальви или кто-то другой. Покуда тыл Хольдена нерушим, возглавляемый им преступный клан, даже утратив главаря, останется цел и невредим. «Ю» — не поддельный, истинный — в одной из своих «визитных карточек» объявил, что следующий на очереди Хольден. Но тут вылезла ты со своим блефом и спутала все карты; впрочем, это не беда. Однако тебе нелишне знать, что с Хольденом будет покончено в результате продуманной и заранее спланированной акции, а прежде чем ее развернуть, необходимо собрать неопровержимые доказательства против хольденовских покровителей. Для тебя же лучше не знать, кто входит в перечень этих влиятельных персон. Только учти: мне крайне неприятно выслушивать твои критические выпады в адрес Шефа. Понятное дело, ты смотришь на события другими глазами, чем, скажем, я. Но когда даешь волю языку, помни, что стены имеют уши, а иной раз и глаза. Я думал, ты умнее и осмотрительнее, но оказалось не так, поэтому тебе и незачем совать свой нос куда не следует. И без того благодаря своему частному расследованию и воле случая собрала информации больше, чем следовало.

— Тебе приятно было бы погибнуть дурацкой смертью?

— Это не вопрос престижа! Лучше бы заботилась о том, как уцелеть во всей этой передряге. Твои шансы на выживание падают буквально с каждым часом.

Я вскакиваю с места для очередной пробежки по комнате. День клонится к вечеру, по углам сгущаются тени.

— Все вы мастера уходить от прямого разговора, и ты тоже, Квазимодо. Ведь сам собой напрашивается вопрос: кто будет собирать неопровержимые доказательства против хольденовской мафии, а затем обнародует их? Кто этот безумец, который не побоится добровольно полезть в петлю? Куда ни глянь, что-то не вижу подходящей кандидатуры.

— Твои горизонты пока что не шире четырех стен кабинета, откуда ты выходила на охоту за маньяками. Слов нет, поиски безумцев — занятие небезопасное, но лучше бы тебе при нем и остаться. Акция против хольденовской группировки хорошо спланирована и, разумеется, проводится в тайне. Ты же только и делаешь, что в открытую прешь на рожон. Ладно, оставим это… Стоит ли напоминать, что в прошлом году разразился скандал вокруг одного из кандидатов в президенты?

— Не стоит, сама помню, — усмехаюсь я. — И знаю, куда ты гнешь. Разоблачив соперника, президент предрешил успех выборов и одержал блистательную победу. Я тоже голосовала за него.

— Нет, Дениза, я имел в виду другое. Возможно, ты читаешь в газетах только светские сплетни и на первые страницы не заглядываешь, а потому позволь освежить твою память. Вместе с кандидатом в президенты оказались скомпрометированы несколько человек из руководства полиции, однако круг еще не замкнулся. Ретивые журналисты копнули глубже, и президент при вступлении в должность вынужден был пообещать разгрести завалы и провести чистку государственного аппарата…

— Кто же в наше время способен принимать всерьез подобные обещания?

— Похоже, что президент намерен сдержать слово, — с улыбкой продолжает Квазимодо. — Но люди, что взяли на себя этот тяжкий труд, рискуют жизнью. Имена их должны оставаться в тайне, поэтому даже в случае успеха их прикроет Юстиция.

Едва успев плюхнуться в кресло, я снова вскакиваю как ужаленная. Квазимодо поспешно подбирает ноги, чтобы я не споткнулась.

— Черт бы побрал все эти дипломатические выверты! Что это за государство, где бороться за справедливость можно лишь из подполья, крысиными методами!

— Уж какое есть! — сердито огрызается Квазимодо. — У нас нет ни времени, ни возможностей выбирать средства, и единственный способ очистить выгребную яму — спуститься в клоаку. Да и то счастливый финал отнюдь не гарантирован. Жизнь — это не фильм Спилберга.

— А жаль.

— Сама подумай, глупышка, что будет, если упрятать за решетку хольденовскую мафию? Всего лишь упрочатся позиции его соперника, и нам снова придется выводить на чистую воду очередного главаря гангстеров. Процесс может длиться до бесконечности. Пока внимание общественности сосредоточено на одной одиозной фигуре, его соперник в тиши и покое копит силы. Коза Ностра могла бы у наших кое-чему поучиться.

Никогда еще я не видела Квазимодо таким взбудораженным. Все, кто знал его до катастрофы, в один голос утверждают, что прежде он всегда очень эмоционально реагировал на любые проявления зла и несправедливости. Словно прочтя мои мысли, Квазимодо утрачивает пыл.

— Я был точно таким же бодливым козленком, как ты, — грустно улыбается он. — И вот допрыгался. Хочешь стать калекой, если не трупом? Остынь, Дениза. Займись личной жизнью, сажай цветочки, охоться за маньяками, на худой конец. Прочее предоставь мужчинам.

— Есть в этом доме какая-нибудь приличная выпивка? Желательно покрепче и без лимона.

Квазимодо указывает рукой, и я направляюсь к столику у окна. Наливаю коньяка в два бокала: если хозяин откажется, хлопну сама. Он не отказывается, и я ограничиваюсь своей порцией.

— Разговаривать с вами сплошное удовольствие — что с тобой, что с Беллоком. В два счета доказываете, что я — круглая дура. По вашим убогим понятиям, бабье дело — герани разводить, не так ли? А все прочее передоверить вам, мужчинам? Ну вот и договорились: оказывается, наш народный герой Юстицио — всего лишь крыша для крыс. Правда, народ о том ни сном ни духом, девицы все поголовно влюблены, а парни мечтают походить на него. Хольден с приспешниками готовы в штаны наложить при одном упоминании его имени и хотели бы вообще исключить букву «Ю» из алфавита. Но преимущество пока что на их стороне, все им сходит с рук. Они безнаказанно убивают, и следующая на очереди — я.

— В этом нет ни малейших сомнений, — безмятежно улыбается Квазимодо.

— Значит, приспела пора твоему другу «Ю» заняться делом. Ведь у каждой сенсации срок три дня. Шумиха вокруг преступников, изменивших внешность с помощью пластической операции, вот-вот уляжется, и безликая тень нашего борца за идею канет в никуда. Будь у него более четкие очертания, он бы остался жить.

— Вот и подумай на досуге, как бы придать ему очертания, — усмехается Квазимодо. — А пока послушайся совета, Дениза. Не шляйся без оружия, а главное, не гоняйся за Любошем Хольденом. Я попытаюсь выяснить, жив ли он вообще, и пока не получишь от меня вестей, не лезь на рожон. Даже в случае, если объявится сам, будь осторожна. Не обольщайся на его счет, даже если он пообещает выдать своего братца со всеми потрохами. То, что сейчас происходит вокруг нас, — не просто борьба Добра и Зла, все гораздо запутаннее и сложнее. Главная твоя задача — выжить, любой ценой остаться в живых. Поостынь, горячая голова. И неплохо бы посвятить Даниэля в твои «случайные» открытия. Как знать, вдруг это поможет в его — как ты выражаешься — секретной миссии.

Я качаю головой.

— Мне с самого начала ясно, к чему ты клонишь, не думай, будто я не способна сложить два и два.

— Тогда почему ты скрываешь от него правду?

— Потому что он держит меня за дуру.

— В данном случае он совершенно прав. Ну вот что, ступай с глаз моих долой и обдумай хорошенько то, что я тебе сказал.

— Следующий твой наказ мне известен, — обрываю я его. — «Наберись терпения».

Квазимодо растягивает рот в улыбке.

— Не гоняйся за славой, Дениза. Куда приятнее просто жить. К тому же с сознанием честно выполненного долга. Все мы со временем станем хладными трупами, но зачем торопить события!

Улыбнувшись, я чмокаю его в щеку.

— Терпеть тебя не могу! И люблю.

— Именно в такой очередности?

Прежде чем я успеваю ответить, меня выставляют за дверь. На улицу я выхожу со странным чувством, словно говорила с Квазимодо совсем не о том, о чем хотела, и забот моих не только не поубавилось, а наоборот. У меня нет ни малейшего желания спешить домой, чтобы продолжить душеспасительные разговоры с родственником Квазимодо. Для этого я прежде должна решить, скрыть гибель Арджила или сообщить о ней Даниэлю. Поверит он в очередное случайное совпадение? Вряд ли…

Чтобы потянуть время, захожу в первый попавшийся супермаркет и, лениво бродя вдоль полок с яркими коробками, продолжаю думать о своем. Мне не дает покоя образное высказывание Квазимодо, сравнившего горизонт моего мира со стенами следовательского кабинета. М-да… Как ни кинь, кругом получается, что я дура. С досады хватаю с прилавка альбом, раскрываю и… Погружаюсь в созерцание рисунков, покуда из динамиков не раздается хорошо поставленный женский голос, проникновенно взывающий к покупателям: «Просим заканчивать покупки, завтра ждем вас снова…»

Нет уж, не стану откладывать на завтра, куплю альбомчик сегодня. Тут на глаза мне попадается новый роман Вэвиан Фейбл — тоже приятный сюрприз. Плевать я хотела на Беллока, вечером будет чем заняться. Выходя из магазина, я прижимаю к себе книги, не зная, с какой начать, потому как обе одинаково соблазнительны.

Сев в машину, снова листаю альбом. Имя автора — Джой Крафт — мне ни о чем не говорит. Герой рисунков кратко обозначен заголовком на обложке: «ТЫ».

Мужчина, изображенный на страницах альбома — то в карикатурном, то в идеализированном виде, то с юмором, то с нежной любовью, — вылеплен столь ярко и выпукло, что как бы заполняет собой тесное пространство автомобильного салона. Загадка, как удается Джой Крафт достичь подобного эффекта, но над некоторыми рисунками я хохочу до упаду, а над иными готова пустить слезу. Умей я рисовать, именно так рассказала бы о Даниэле. Но где мне, я и словами-то рассказать не умею. Только раз удалось — в ту сумасшедшую ночь нашей любви.

С завистью отложив альбом в сторону, включаю зажигание. Что это со мной? Оказывается, мне не терпится попасть домой!

Из предосторожности не останавливаясь возле дома, я совершаю «круг почета». Внимательно присматриваюсь к припаркованным поблизости машинам, обшариваю взглядом окна домов на противоположной стороне улицы. Не решатся они пойти на это, внушаю я себе. Во всяком случае, не сейчас и не здесь.

Повторяя эти слова как заклинание, я поднимаюсь по лестнице. В подъезде — ничего подозрительного, в квартире — Даниэль Беллок в неизменных белых брюках и в черном настроении.

— Где ты пропадаешь? — набрасывается он на меня.

— Ходила по магазинам. Наведалась к Квазимодо.

— Могла бы позвонить. Язык отсохнет, что ли, два слова сказать? Со мной, мол, все в порядке. А кстати, с тобой все в порядке?

Вместо ответа я сую ему в руки альбом.

— Смотри, что я купила.

— А другая книга?

— Вряд ли тебя заинтересует.

Удовольствовавшись таким ответом, Даниэль раскрывает альбом, с ухмылкой листает страницы, затем откладывает в сторону.

— Потом изучу на досуге. А сейчас я должен отлучиться.

— Куда — лучше не спрашивать? — подхватываю я.

Он гладит мои волосы.

— Правильно, лучше не спрашивать. Что-то у тебя скверное настроение. Повздорила с Квазимодо?

— Это всего лишь одна из причин. В остальные не стану углубляться, поскольку ты должен бежать.

Я давно не смотрелась в зеркало, но когда вижу, как Хмурый изучающим взглядом проходится по мне — от физиономии вниз, а затем с сочувственной миной снова плюхается на стул, тотчас решаю при случае проверить, что в моей наружности способно вызывать в людях жалость.

— Все оставшиеся годы моей жизни я посвящу тебе, — произносит Даниэль своим глубоким, низким голосом.

Звучит обнадеживающе, однако я не спешу приступать к исповеди, не представляя, с чего начать. С Даниэлем советоваться бесполезно, я и без того знаю, что он скажет. Начни, мол, с начала. Но я-то намерена поделиться с ним лишь частью информации и, зажмурясь, бросаюсь в глубокую воду.

— Арджил убит.

Беллок выслушивает новость, не дрогнув ни единым мускулом лица, но при этом мрачнеет. Знать бы, как ему это удается!.. Раздумывать над сим феноменом некогда, и я продолжаю:

— Взбрела мне на ум одна мыслишка, и я решила наведаться к нему домой. Вся квартира залита кровью. Обезглавленное тело Арджила валяется на террасе, голова — в кадке с пальмой. Выскочила я оттуда, не помня себя, и помчалась прямиком к Квазимодо.

— Потом ты купила две книги…

— Это было потом, — киваю я. Наконец лицо его дрогнуло, я угадываю растущее недоверие и близящуюся вспышку гнева.

— Решила наведаться к Арджилу… — повторяет он мои слова и, чуть запнувшись, добавляет: — Значит, Арджил был твоим любовником.

Я пялюсь на него в изумлении. Он ухмыляется, однако взгляд по-прежнему мрачен.

— Иначе зачем бы тебе тащиться к нему домой? Ведь любую другую причину ты отметешь, не так ли? Ну а при этом естественном объяснении последующая цепочка случайностей уже не будет казаться подозрительной.

— Не болтай глупости. Когда мы катались на яхте, Арджил меня фотографировал. Вот я и заглянула за снимками.

— Это все, что ты хотела сказать? — сухо спрашивает он.

— Да.

— Ты уверена, что больше ничего не случилось?

— Не врубаюсь, о чем ты.

— Ну ладно. Сейчас я действительно должен идти, но постараюсь вернуться пораньше. А ты к тому времени постарайся присочинить какие-нибудь правдоподобные детали, чтобы сказочка твоя звучала достовернее. Кстати, могла бы повнимательнее изучить альбом, который купила, — вдруг да научишься ценить и понимать любовь.

Наконец-то сменил пластинку!..

— Как бы я хотела познакомиться с этой Джой Крафт, — оживленно подхватываю я тему. — Вот уж, должно быть, незаурядная женщина.

На некоторых рисунках явно присутствует и она сама — с весьма импозантным мужчиной и в довольно откровенных позах, однако в самой их внешности вроде бы и нет ничего особенного, впечатление незаурядности создается настроением рисунков.

Беллок — уже почти у двери — небрежно бросает через плечо:

— Джой Крафт и впрямь поразительное существо. Проживи ты на свете хоть две жизни, тебе никогда не стать такой ласковой и душевной, как она.

Из этой скупой информации я тотчас вылущиваю зерно.

— Ты с ней знаком? — кричу я вдогонку.

Неуловимым жестом Даниэль дает понять, что догадка моя верна, а затем я упираюсь взглядом в захлопнувшуюся дверь. В моем взбудораженном мозгу вдруг зарождается здравая идея, вспыхивает подобно искре и вот уже полыхает, обдавая жаром. Джой Крафт поможет «Ю» обрести человеческий облик — конкретный и в то же время не привязанный ни к какому реальному прототипу. Юстицио — черт бы побрал этого упорного конспиратора! — опять будет стричь купоны с моей очередной гениальной идеи. Плевать, мне не жалко, лишь бы был толк.

Теперь мой путь ведет к зеркалу. Ну и видок: под глазами круги, лицо помятое, взгляд всполошенный, спина сутулая… Неудивительно, что Хмурый, приглядевшись ко мне, снова плюхнулся на стул, жаль только, что не остался сидеть сиднем. Я принимаю душ, переодеваюсь. Приготовленный Даниэлем ужин в свежем виде, вероятно, являл собой кулинарный шедевр, но теперь я глотаю его давясь и между делом разглядываю альбом. Чередование скупых, легких штрихов открывает глазу подробности, не замеченные мною ранее, — только диву даешься.

Неисчислимые тысячи людей расхаживают по свету — с уймой бед и забот, с широчайшей шкалой чувств, мыслей, впечатлений, — и лишь очень немногие умеют выразить себя. А ведь каждый, кто наделен хоть какой-то творческой способностью, знает: для того мы и появились на свет, чтобы высказаться, выразить себя. Предпринимаем попытки вновь и вновь, всякий раз надеясь: получилось, удалось! И опять испытываем разочарование — нельзя, невозможно со всей полнотою выразить себя. Сделал, что смог, другие пусть сделают больше, и дело твое будет продолжено в грядущих поколениях… Должно быть, в результате подобных философствований возникли храм Святого Петра и атомная бомба.

Кошмарный ужин я запиваю превосходным белым вином. Наливаю очередной бокал, вдруг вспоминаю напутствие Квазимодо и из заоблачных высей, куда вознесло меня созерцание альбома, низвергаюсь на землю, к своим будничным заботам. Извлекаю противно холодный пистолет и подхожу к зеркалу. Засовываю пушку за пояс, выхватываю, целюсь от бедра в свое испуганное отражение и снова прячу. Правда, недалеко, чтобы утром не забыть прихватить с собой.

Однако после столь хлопотного дня я не в; состоянии заснуть, хотя тупая боль в пояснице напоминает об ударе по почкам, а ноющие мускулы воздают должное методам тренера Таноса. Поэтому я наугад прихватываю пару кассет из коллекции Мартина — в квартире у него пусто, уж и не упомнить, когда мы с братцем виделись последний раз, — и, поплотнее задернув шторы, устраиваюсь перед телевизором.

Кто везучий, тому везет. Желая расслабиться после трудного дня, я выловила американский фильм ужасов. Название не указано, титров нет, зато трупы валятся направо-налево, убийца играючи расправляется со своими жертвами. С этим затейником не соскучишься: забравшись в лесную чащу, он с ловкостью фокусника меняет орудия убийства. То алебардой, то ятаганом, а то и просто вертелом щекочет обреченных на гибель. Жертвы же ведут себя на редкость бездарно. Стоит им услышать подозрительный шорох или шум, и они, выпучив глаза от ужаса, замирают как кролик перед удавом. Убийце-маньяку только и забот, что пырнуть разок добычу и упиваться предсмертными воплями и стонами.

Мне это удовольствие скоро приедается, и я меняю кассету. Новый фильм рассчитан на любителей сладкой жизни. Яркое солнце, роскошная яхта, реки шампанского, шикарные женщины и умопомрачительные красавцы-мужчины, карманная собачка с розовым бантом на шее — словом, весь расхожий набор.

Я выключаю ящик с твердым намерением отныне воспитывать вкус Мартина и бросаю вожделенный взгляд на постель. Надо ли удивляться, что именно в этот момент звонит телефон? Когда же ему и звонить, как не в ту минуту, когда ты жаждешь завалиться на боковую!

Сдергивая с кровати покрывало, я буркаю в трубку нечто нечленораздельное. В ответ слышится торопливая, сбивчивая речь, я даже не сразу улавливаю смысл.

— Это я, Конрад. К тебе топают два амбала, они уже в подъезде. Как-нибудь продержись до нашего прихода.

Коротко и неясно. В трубке сигнал отбоя. Я стою как дура, с назойливым вопросом на языке «Что бы это значило?», но задать вопрос решительно некому. Наконец бросаю трубку на рычаг и бегу за оружием, мечусь по темной квартире, пока меня не осеняет спрятаться в платяном шкафу в прихожей.

Ситуация — глупее не придумаешь, и я уже готова крыть на чем свет стоит олуха Конрада с его идиотскими шуточками, как вдруг с треском распахивается входная дверь. Вместо того чтобы повернуть дверную ручку, амбалы предпочитают работать плечом. Вот и ищи потом отпечатки пальцев!

В следующий момент у меня пропадает охота шутить. Мою только что разобранную постель прошивает автоматная очередь. Возможно, виною тому удар по почкам, но мне тотчас нестерпимо хочется в туалет. Не беда, утешаю я себя, типичная здоровая реакция организма и лишнее подтверждение того, что я все еще жива. Затаясь в шкафу, я стараюсь не дышать.

Один из налетчиков включает карманный фонарик, узкий луч света обшаривает спальню, я прячусь за ни разу не надеванным вечерним платьем и сквозь щелку в дверце шкафа вижу гротескно увеличенные тени наемных убийц.

— Загляни в соседнюю квартиру, может, она там, — распоряжается второй громила и светит фонариком под кровать.

Рука моя судорожно стискивает пистолет. Если один сейчас умотает к Мартину, я, пожалуй, попытаюсь управиться с другим. Да вот беда: бандитская пушка снабжена глушителем, а полицейским подобная роскошь не положена, так что выстрел всполошит всю округу.

Оба визитера выходят из спальни, после чего из гостиной доносится грохот опрокидываемой мебели. Я чувствую, как пальцы мои мгновенно холодеют, и бесшумно выскальзываю из шкафа. Ковер скрадывает шорох шагов, к тому же ступаю я босыми ногами. Подкравшись к двери, осторожно заглядываю в гостиную и вижу, что амбал — один, зато потрудиться намерен за двоих, круша что ни попадя. В порыве справедливого негодования я подбираюсь к бандиту, который очень кстати наклонился вперед, и рукояткой пистолета бью его в затылок. Атака проведена почти безупречно. Громила валится как подкошенный, но автоматический пистолет, с которым он не расставался ни на секунду, вдруг выдает очередь. Сыплются осколки пробитого пулями зеркала, валятся со стены картины, с гулким стуком падает на пол фонарик. Вот тебе и управилась без лишнего шума!

Второй амбал с тяжелым топотом несется из соседней квартиры. Глушитель глушителем, но любой мастер узнает свой инструмент хоть и по самому тихому звуку. Правда, на мое счастье, автоматная очередь наводит бандита на мысль, что стрелял напарник, вот он и влетает, позабыв об осторожности, а я подстерегаю его за дверью.

Дальнейшие события разворачиваются как в кошмарном сне. Амбал устремляется в гостиную, я изготовилась к броску, как вдруг, издав боевой клич индейцев, в квартиру врывается ватага парней. Распахнутой до отказа дверью меня размазывают по стенке и всем скопом наваливаются на бандита, не успевшего пустить в ход оружие. Куча мала — как на матче по бейсболу, ребята подминают громилу под себя и лупят почем зря. Каждый норовит, что называется, приложить руку. Придерживая ушибленную голову, я кое-как выбираюсь из-за двери, ощущение такое, будто по мне прошлись катком.

— Идиоты! — слышу я собственный крик.

Вспыхивает свет, и картина обретает ясность. Кто-то из ребят за ноги вытаскивает из гостиной оглушенного мной киллера и укладывает его рядом с напарником. Конрад и Мартин подходят ко мне, каждый горд, как младенец, впервые покакавший в горшок.

— Ты в порядке? — интересуется Конрад.

Я вяло тычу рукой в сторону узкой щели между дверью и стеной и потираю ушибленный лоб. Взгляд мой падает на бандитов: лежат тихо-мирно, будто спят сном праведников. Один из них мне знаком — именно он огрел меня по почкам. За те часы, что мы не виделись, он слегка привел в порядок физиономию и вправил себе руку, но это, без сомнения, мой давешний знакомец. Ну и живучий, гад!

Преодолевая пульсирующую боль в голове, я накидываюсь на Мартина:

— Откуда вам стало известно, что готовится налет? И как вас угораздило ворваться в квартиру, если вы знали, что здесь бандиты? Ведь вы запросто могли напороться на пули!

Парни не успевают ответить. Штора на окне вздрагивает, пропуская пронзительный визг сирены.

Конрад застывает на месте.

— Кто это вызвал полицию?

Лишь сейчас я обвожу взглядом всю компанию и насчитываю тринадцать парней, затем мысленно уточняю: двенадцать, тринадцатая — Фанни. Она крепко держит Конрада за руку, привычно сонного выражения на лице девушки как не бывало.

Мои спасители не сговариваясь испаряются, благо идти недалеко, всего лишь в соседнюю квартиру. Сжимая пистолет, я горделиво вышагиваю у поверженных врагов, словно это моя победа, и жду.

Не проходит и минуты, как через взломанную дверь в квартиру врывается группа полицейских с сержантом во главе. При виде вооруженной девицы, стерегущей недвижные тела, они резко тормозят.

— Думаю, излишне спрашивать, не ошиблись ли соседи, когда сообщили в полицию о стрельбе в вашей квартире, — с чуть заметной усмешкой говорит сержант; он явно узнал меня.

— Совершенно излишне, — киваю я.

Сержант делает знак своему напарнику, и тот отправляется осматривать комнаты. Из квартиры Мартина несутся оглушительные звуки танцевальной музыки.

— Что здесь произошло? — интересуется сержант.

— Эти ублюдки взломали дверь и ворвались в квартиру. Изрешетили мою постель, прошили стены. Вот этим, — босой ногой я указываю на валяющиеся в прихожей автоматы.

— Ворвались, постреляли, а потом улеглись как пай-мальчики, — усмехается сержант.

«Тут и слепому ясно», — думаю я и невинным тоном произношу вслух:

— Ага, улеглись.

К тому времени, когда возвращается Даниэль, протокол уже составлен. Прихватив громил, полицейские уходят.

Хмурый смотрит им вслед, потом переводит взгляд на меня:

— По-моему, ты не скучала.

— Да уж тут не соскучишься. Наводи порядок, а я пока загляну к Мартину. — С этими словами я выскальзываю за порог.

В соседней квартире царит пропитанный сигаретным дымом полумрак, грохочет музыка и все трясутся как сумасшедшие. Музыку и образец для подражания обеспечивает видеомагнитофон. Первым делом я включаю верхний свет, потом хватаю пульт и убираю звук. Танцовщик-негр с прежней энергией отплясывает на экране, правда теперь беззвучно.

— Итак, я жду ответа, — обращаюсь я к Мартину.

Мой родственник не отрывает глаз от танцора. Негр решает вознаградить его за повышенное внимание: закидывает ноги за шею и, встав на уши, выходит из кадра. Я выключаю магнитофон, зашвыриваю пульт под тахту, придвигаю стул и усаживаюсь. Взгляд мой перебегает с Мартина на Конрада и Фанни, затем на остальных ребят. Я даже не знаю, как их зовут, а парни не колеблясь бросились на выручку.

Конрад сует мне в руку стакан с какой-то подозрительной жидкостью. Любая лаборантка с первого же взгляда выдала бы заключение: процент крови в моче слишком высок.

— Что это? — с отвращением спрашиваю я.

— Кампари с апельсиновым соком.

Я осторожно пробую на язык. В самом деле, кампари. Сделав добрый глоток, вновь беру Конрада в оборот:

— Не вздумай пудрить мне мозги и ссылаться на случайное стечение обстоятельств!

— Никаких случайностей. Изрил, — Конрад показывает на какого-то худосочного паренька, — живет в доме напротив, так что из его окон видны вход в твой подъезд и окна твоей квартиры. После случая с Эллой мы днем и ночью, сменяя друг друга, следим за подъездом. Сегодня вечером тебе крупно повезло, что мы гужевались всей кодлой, вот нам и удалось подоспеть вовремя.

— И чем же я заслужила эту круглосуточную опеку?

Конрад отвечает безмятежной улыбкой.

— Ну, допустим, мы к тебе неровно дышим.

Мартин разражается демоническим хохотом, словно герой «Сельской чести».

— Не знаю, каких тебе еще нужно объяснений, — перекрывая этот оперный смех, продолжает Конрад. — Твоя жизнь нам не безразлична… И времени у нас навалом, сейчас каникулы. Тарахтеть моторами и распугивать малышню в песочницах тоже, скажу я тебе, тоска зеленая. А так от нас по крайней мере хоть какой-то прок. Надеюсь, ты не заложила нас сыщикам?

Наступает моя очередь покатиться со смеху.

— Нет. Я скромно промолчала, а они поверили, будто я в одиночку уложила двух бугаев со стволами наготове. После победы над маньяком каждое мое слово принимается на веру. Задали, правда, вопрос на засыпку — где, мол, я находилась, когда бугаи ворвались в квартиру, — но я тоже не вчера родилась… Ну а теперь о другом. Вот уже который день я охочусь за вами, и мне, конечно, в голову не стукнуло поискать вас в доме напротив. Хотелось бы выяснить один пустячок: насколько глубоко вы увязли в последней акции «Ю»? Я имею в виду разоблачение преступников, прибегнувших к пластической операции.

— Что ты сказала?! — Возглас Конрада заглушает скрип входной двери.

— То, что слышали! — отрезаю я, не удостоив Даниэля даже взглядом.

Зато он пялится во все глаза, потом пристраивается на тахте, чуть сбоку от меня. Закидывает руки за голову, какое-то время нежится под восторженными взглядами юнцов и наконец, лениво растягивая слова, говорит:

— Ты тут вроде проводишь опрос…

— Ну и что?

— Мне бы тоже хотелось кое-что выяснить.

— Валяй. — Я разворачиваюсь так, чтобы видеть лицо Хмурого.

— Не так давно ты обмолвилась, что обнаружила Арджила мертвым.

— Да, к сожалению.

— После чего якобы поспешила к Квазимодо.

— Совершенно верно.

— Ну а эти визитеры с чего явились по твою душу? — Он кивает в сторону соседней квартиры, где изрешеченная пулями постель ждет, когда я преклоню свою усталую голову.

Я пожимаю плечами и вижу, как Даниэль бледнеет. Перехватив его взгляд, адресованный Конраду, я вдруг соображаю, что вся эта гоп-компания в заговоре против меня. Мартин под моим испытующим взором уползает под тахту и шарит там в поисках телевизионного пульта. Раскачиваясь на стуле, я осторожно опускаю одну из его ножек на распластанную руку братца, которой он опирается на пол. Из-под тахты раздается истошный вопль, переходящий в ругательства. Я — ноль внимания.

Хмурый распрямляется, как пружина, хватает стул за спинку и высвобождает из тисков руку Мартина, при этом не сводя с меня глаз и не прерывая своей речи:

— Тебя выслеживали от самого дома Арджила. Как тебе удалось оторваться от хвоста?

— С чего ты взял, будто за мной следили?

— Сегодня днем в центре города, в подъезде одного из домов, двое мужчин напали на женщину. Жилец этого дома видел финал стычки. Он услышал выстрелы и сообщил в полицию. Полицейские, разумеется, ничего не обнаружили… кроме пятен крови на полу и на лестничных перилах и двух пуль в стене на лестнице черного хода.

— Можно подумать, тебе было бы приятнее, если бы эти пули обнаружили у меня в спине.

— Тебе просто повезло, Дениза. Тогда и сейчас. Не предупреди тебя Конрад, бандиты с автоматами пристрелили бы тебя в постели.

Я оборачиваюсь. Негр на экране снова лихо отплясывает, но на сей раз почти без звукового сопровождения. Парни смотрят Даниэлю в рот, пляшущий негр им до лампочки.

— Спору нет, ребята, я обязана вам жизнью, — расшаркиваюсь я перед своими спасителями. — Звонок оказался как нельзя кстати. Я успела спрятаться и обезвредила одного амбала, когда другой шуровал у Мартина. Но пока подоспела подмога, двадцать раз могла бы стать покойницей. И надо было видеть, как они ворвались в квартиру, — обращаюсь я к Даниэлю. — Представляешь, всей ватагой! Тут любой бандит из начинающих запросто перещелкал бы их прямо у порога.

— Это ты про нас, что ли? — интересуется Мартин, бережно массируя отдавленную кисть.

— Про вас, про кого же еще! Бугай не поднял стрельбу, потому как впал в столбняк. Наверняка подумал, что напали команчи.

— Не самый плохой способ — застать врасплох и ошеломить. — Хмурый не находит ничего предосудительного в безумной выходке ребят. А я ведь еще умолчала о том, что меня расплющили дверью.

Мне подают новую порцию кровавой смеси в любимой посудине Мартина, как две капли воды похожей на лабораторную колбу, и я с благодарностью принимаю, поскольку божественный вкус напитка заставляет забыть о неприятных ассоциациях.

— Что это ты пьешь? — вопрошает сидящий напротив меня трезвенник.

Я протягиваю ему колбу, он принюхивается, словно опасаясь подвоха. Расстояние между его носом и краешком колбы постепенно сокращается, и наконец Даниэль делает пробный глоток: нельзя же подвергать риску свою репутацию супермена, когда на тебя устремлены тринадцать пар неравнодушных глаз.

— Кампари с апельсиновым соком, — благоговейно поясняю я.

Хмурый моих восторгов не разделяет.

— Пакость та еще. По-моему, на что с виду похоже, то и есть на самом деле, — сурово высказывается он, и я чувствую себя задетой.

Даниэль встает сам и поднимает меня на ноги.

— Пошли домой!

— Куда?! — тоскливо вздыхаю я. — Изрешеченная постель и прошитые пулями стены — это, по-вашему, дом?

Когда мы остаемся одни, я слоняюсь по развороченной квартире, лишь бы не ложиться в оскверненную постель, а Хмурый продолжает допрос с пристрастием:

— Сюда заявились те же бандиты, что напали на тебя там, в подъезде?

— В каком еще подъезде?..

Он с такой силой стискивает мои плечи, что я не могу сдержать стон.

— Изволь отвечать, когда спрашивают! И не вздумай увиливать, все равно вытрясу из тебя правду!

— Откуда тебе известно обо всех мелких происшествиях в городе? Сам же сказал, трупов нет, пострадавших не обнаружено, так из-за чего весь этот сыр-бор? Можно подумать, будто патрульные обратились к тебе с запросом, не твоя ли это подружка влипла в историю. Если в нашем городе двое мужиков прищучат какую-то бабу, значит, это непременно Дениза Врай!

— Именно так. О происшествии мне стало известно из сообщения по рации, я случайно подключился в тот момент, когда полицейских информировали о звонке свидетеля. Вечером наведался на место происшествия. Полиция, естественно, не придала этому случаю особого значения, поскольку обошлось без жертв, но я-то был настороже, потому как знал от тебя об убийстве Арджила. Ну а по описанию очевидца нетрудно узнать мою полоумную подругу.

— Много он мог разглядеть с верхотуры, этот твой очевидец!.. — Я прикусываю язык, но поздно.

Хмурый разжимает тиски и с довольным видом скрещивает руки на груди.

— Откуда разглядеть? — с улыбкой уточняет он.

— Рядом не было ни души, — поспешно подхватываю я, — значит, он мог видеть только откуда-то с верхнего этажа.

Оправдывайся не оправдывайся, все бесполезно. Даже если бы это не за мной гнались бандиты в том провонявшем капустой подъезде, Даниэль все равно не поверил бы.

— Итак?

— Итак, от дома Арджила за мной увязался белый «пежо». Я не сразу обнаружила хвост. Рванула было к Квазимодо, но дорогой передумала. Тут-то и засекла преследователей. Тогда я решила оторваться или же попытаться заманить их в ловушку. Вероятно, мне удалось бы вытрясти информацию из бандита, который потопал за мной в подъезд, но едва мы разговорились, как подоспел его напарник. Ну мне и пришлось уносить ноги.

— Отчего было не рассказать все с самого начала?

— И что изменилось бы?

— Неужели не ясно, что они от тебя не отвяжутся? Человек, заказавший твое убийство, не передумает только потому, что ты расквасила рожу одному из подручных.

— Расскажи я тебе все как было, и ты бы засел поджидать киллеров в моей квартире. А теперь они ждут тебя за решеткой, ступай и выясни у них все напрямую.

Беллок внимательно изучает следы от пуль в стене и как бы мимоходом роняет вопрос:

— Отчего умер Арджил?

— Дурацкий вопрос! Оттого что его убили.

Спина его не дрогнула ни единым мускулом, он по-прежнему разглядывает пробитую пулями стену.

— Вы с Арджилом покатались на яхте, позагорали, а на другой день тебе вдруг приспичило поехать в горы, где ты — по чистой случайности — наткнулась на труп.

— Не я наткнулась.

— Верно. Однако если бы на него не наткнулась Фанни, пришлось бы тебе отыскивать самой. Словом, ты обнаружила труп. И вскоре после этого — разумеется, по чистой случайности — угробили также Арджила. Но это еще не конец. Сегодня вечером гангстеры заявились к тебе не ради того, чтобы пожелать спокойной ночи. Автоматные очереди обеспечили бы вечный покой.

— Аминь. С какой стати ты подозреваешь, будто я знаю причину?

— Ошибаешься. Я не подозреваю, я убежден. Ты знаешь, почему на тебя объявлена охота, и знаешь, кто та женщина, которую обнаружили в озере.

— Черт подери, я, например, понятия не имею о твоих секретных делах, но и не вынюхиваю, не шпионю за тобой! Отчего бы тебе тоже не оставить меня в покое?

— Меня никто убивать не собирается.

— Неправда! Я бы не прочь.

Хмурый наливает коньяк в два бокала, но мне дает только один. Держится он с поразительным самообладанием, но по мрачному огню в глазах я догадываюсь, что лишь хорошее воспитание не позволяет ему поднять руку на женщину. Превозмогая себя, он даже улыбается.

— Не исключено, что мои секретные дела преследуют ту же цель, что и твои безумные выходки. Пожалуй, мы могли бы объединить усилия и действовать сообща. Но если эта цель тебе не по нраву, я мог бы просто помочь тебе — исключительно по доброте душевной.

Вольготно устроившись в кресле, я демонстративно отставляю бокал с коньяком.

— В таком случае прогуляйся к Шефу и сообщи ему, что по приказу Йона Хольдена убиты Марион Терон и Арджил, а в данный момент его киллеры охотятся за мной.

Даниэль тоже садится. Залпом опрокидывает свой коньяк и молча переваривает услышанное. Поскольку и я молчу, он вынужден заговорить первым:

— Ты уверена, что это Марион?

— Абсолютно. Ну и что ты теперь намерен делать?

— Обожди, — он делает успокоительный жест. — Я должен обдумать твое сообщение.

— Чего тут раздумывать?

— Есть у тебя минута? — Хмурый одаряет меня подкупающей улыбкой.

— Есть.

— Ну тогда помолчи минуту.

— Слыханное ли дело! — апеллирую я к небесам, вернее, к потолку. — Сам всю плешь проел мне, чего, мол, я молчу, а теперь требует попридержать язык.

Даниэль пропускает мои слова мимо ушей. Озадаченно качая головой, он хватается за телефонный аппарат, но затем, передумав, кладет трубку на место. На лбу его прорезаются морщины, которых я прежде не замечала.

Надо бы взглянуть, что творится в спальне. Подумать только, каких результатов можно достичь с помощью всего лишь автоматной очереди. Двум вагонам мышей не наделать таких основательных разрушений. Разорванное в клочья и пропахшее порохом постельное белье я сгребаю в охапку и запихиваю в мусорное ведро. То, что открывается взгляду из-под снятого белья, тоже зрелище не для слабонервных. Невольно задаешься вопросом, как теперь использовать изрешеченную кровать. Разве что в качестве дуршлага.

Что ни говори, а пора бы уже завалиться на боковую. Но взломанную дверь-то не запрешь! Безвозвратно канули в прошлое добрые старые времена, когда все двери в квартире были настежь и никого это не волновало. Мне вспоминается, как Даниэль впервые пришел ко мне и в темноте пытался нащупать сонную артерию, чтобы узнать, жива ли я. Ну разве не трогательно?! Я возвращаюсь к Даниэлю.

Вскинув взгляд, он протягивает ко мне руки, и я не задумываясь усаживаюсь к нему на колени. Обнимаю его за шею, он прижимает меня к себе и тихонько бормочет на ухо:

— Я готов благодарить небо за каждый час, проведенный с тобой. Другой такой одержимой отродясь не встречал. Твоя храбрость граничит с безумием, а это уже опасно для жизни. По списку убитых я вычислил твоего информатора. Любош Хольден, верно?

— Браво! Только он ведь тоже исчез с горизонта, и боюсь, мы рискуем наткнуться на еще один хладный труп.

— Даже Йон Хольден не все может себе позволить.

Я в упор смотрю на Хмурого.

— Где спрятан Нелл?

— Нелл? — медленно переспрашивает он, и я понимаю, что соврать у него сейчас язык не повернется, но и правды мне не узнать.

Даниэль обнимает меня за талию и прижимается губами к моим губам. Поцелуй длится нескончаемо долго, ну да нам не к спеху, и так вот-вот рассветет. Едва я успеваю подумать, что Хмурый испытывает меня на прочность, как он, оторвавшись от моих губ, поднимает меня и несет в спальню, где бережно укладывает на постель. Оказывается, после столь суматошного дня на некоторые вещи смотришь сквозь пальцы. А может, взять патент на пороховой запах как стимулирующее средство в сексе?

Амбалы клянутся-божатся, будто вломились с целью ограбления, меня они знать не знают и никто им не заказывал мое убийство. На вопрос, для чего грабителям автоматы, последовали сбивчивые объяснения. Усталому сыщику очень скоро осточертели оба киллера — и поодиночке, и вместе взятые. Когда мы с ним остаемся с глазу на глаз, сыщик, прихлебывая полуостывший кофе, устремляет на меня измученные, воспаленные глаза.

— К тебе у меня тоже есть несколько вопросов… Как мне прикажешь поступить?

— Поверь нам на слово, — советую я.

Преувеличенно суетливыми движениями он перекладывает с места на место протокол допроса, затем жестом фокусника сметает его в стол и указывает мне на дверь. Дважды меня просить не приходится, и уже на пороге я слышу негромкий голос коллеги:

— На твоем месте я бы поостерегся очередных «грабителей».

Спасибо, до этого откровения я и сама додумалась. Паршивое, однако, ощущение: где бы ты ни был, чем бы ни занимался, постоянно ждать — вот сейчас, здесь… Того и гляди, сунут взрывчатку в машину, швырнут гранату, скосят автоматной очередью. Пристрелят в упор из пистолета, подсыплют яду, пырнут ножом…

Чтобы заглушить страх, я пускаюсь во все тяжкие и опять начинаю мутить воду. Утром за чашкой кофе я изложила Даниэлю смысл своей просьбы к Джой Крафт, значит, это колесико уже завертелось. Теперь, дабы окончательно подтвердить свою репутацию гениального сыщика в юбке, решаю доказать, что Шеф был совершенно прав, поручив именно мне, и никому другому, идентифицировать неопознанную утопленницу. Мое заявление о том, что убитая — Марион Терон, вызывает эффект разорвавшейся бомбы.

Вдаваться в подробности я, естественно, не могу. Рада бы, мол, назвать убийцу, но мотив не ясен, и коллеги делают вид, будто верят этой отговорке. Впрочем, сейчас не до мелочных придирок: обнаружен изуродованный труп Арджила Раффина, и всеобщему возмущению нет предела, ведь с учетом покушения на меня в списке жертв уже три сотрудника полиции. А тут еще «Ю» подлил масла в огонь. Прошлой ночью, пока я резвилась с амбалами, наш народный герой снова завалил город листовками. Их сенсационное содержание наводит ужас и кажется поистине невероятным. Перечисляются поименно лица из руководства полиции, прокуратуры и министерства юстиции, повинные в коррупции и преступном пособничестве. Призванные служить делу справедливости и правопорядка, эти деятели берут под свое крылышко крупных гангстеров, уничтожают или подтасовывают улики, стремятся замять дела, всячески мешают следствию, способствуют побегу арестованных преступников или организуют их убийство в тюрьме, чтобы спрятать концы в воду.

«Ю» подчеркивает, что это не голословные обвинения. Он располагает неопровержимыми доказательствами в виде магнитофонных и видеозаписей, письменных документов и фотоматериалов, каковые в ближайшие дни будут обнародованы.

Сногсшибательная новость воспринимается по-разному. Простой народ откликается с воодушевлением, радиостанции стараются придерживаться фактов и избегают комментариев. Газеты пока не успели отреагировать, а в обшарпанном здании, где я имею счастье — или несчастье — трудиться, царят полнейшая растерянность, шок и… затаенная надежда. Люди пересказывают друг другу содержание листовок, но не дают своей оценки.

Чуть позже, пораскинув мозгами, коллеги рискуют высказать предположение, что страшная гибель Марион Терон и Арджила Раффина каким-то образом связана с разоблачением полицейской верхушки, а покушение на меня объясняется тем, что я опознала погибшую.

Я остерегаюсь высовывать нос за порог своей конторы, хотя, сдается, на меня сейчас всем наплевать, поскольку мою разоблачительную деятельность затмила очередная бомба «Ю». Но нет, оказывается, я ошибалась. Приходит Шеф и ведет меня за руку на самый верхний этаж. Пышные ковры и целая пальмовая роща в кадках, три секретарши в приемной. В роскошном кабинете, где свободно можно устраивать рыцарские турниры, нас поджидает элегантный господин, пользующийся персональным лифтом и прочими благами положения, царь и бог нашего ведомства.

Толстыми пальцами он подцепляет листовку и издали показывает мне.

— Что вам известно об этом? — Он сверлит меня взглядом.

— О чем именно?

От кофе и спиртного я отказываюсь. Сажусь и изучаю высокое начальство: мужчина зрелой поры — вернее, чуть перезрелой, — веки подпухшие, кожа лица дрябловатая, тщательно ухоженная бородка пегая из-за пробивающейся седины. Этот человек включен в обличительный список Юстицио.

— О происхождении этой листовки, — уточняет он.

Мне вспоминаются напутствия Шефа — по дороге сюда он заклинал меня вести себя сдержаннее, — и я раздвигаю губы в улыбке.

— Впервые увидела ее сегодня утром.

— Вот как? Я располагаю информацией о нападении, которому вы подверглись у себя дома минувшей ночью. Чем вы объясняете это происшествие?

— Ничем не могу объяснить. Бандиты мотивировали свой налет тем, что хотели ограбить квартиру.

Уголки его рта чуть заметно кривятся. Можно принять это за усмешку, но скорее за гримасу недоверия. Затем он лезет в ящик стола и достает папку в зеленой обложке.

— Это ваше служебное досье. Нуте-с, посмотрим… Возраст — двадцать семь лет, образование — высшее, стаж работы в полиции — шесть лет. Та-ак… Насколько я могу судить, карьера ваша складывалась удачно. Вам почти сразу же стали давать ответственные поручения.

— Если считать ответственным поручением шляние по улицам в качестве приманки для маньяков, — ехидно вставляю я, но он пропускает мое замечание мимо ушей.

— Коллеги из вашего непосредственного окружения отзываются о вас положительно, но, по мнению других, ваши манеры оставляют желать лучшего. На занятиях по самообороне вы показали себя способной соперничать с любым мужчиной и в то же время, по отзыву вашего непосредственного начальника, в работе предпочитаете руководствоваться интуицией, охотнее прислушиваетесь к инстинктам, нежели к доводам рассудка.

Я перевожу взгляд на Шефа — тот отвечает мне скромной улыбкой, затем снова поворачиваюсь к «царю и богу». Вроде бы я смекнула, к чему он гнет.

— Поговаривают, — продолжает он, — будто вы с некоторых пор состоите в связи с одним из коллег…

— Вы его знаете? — склонив голову набок, вкрадчиво интересуюсь я. — Тогда вы, должно быть, на себе испытали его неотразимость.

— Мне случалось читать кое-какие ваши рапорты, и я пришел к выводу, что вы не слишком заинтересованы в работе у нас. Отец ваш — владелец газеты и собственного издательства, мать — художник по интерьерам, словом, семья не бедствует. Чего ради, спрашивается, вы пошли в полицию?

— Люблю, знаете ли, романтические приключения, — расплачиваюсь я дешевым штампом.

— Кто скрывается под псевдонимом Юстиция? Назовите имя! — Взгляд его мечет громы и молнии, но по вискам струится пот. Я не испытываю к нему жалости, меня не трогают его усилия сохранить остатки авторитета, ну а попытки запугать меня и вовсе лишены смысла.

— Я много думала об этой группе «Юстиция», — спокойно говорю я, — и, по-моему, предположение, что здесь действует один человек, не выдерживает критики. Даже приговоры приводились в исполнение не в одиночку, каждый раз действовала группа единомышленников, где один прикрывал другого, поэтому они и работали чисто, не оставляя следов. И только в конце, во время решающего поединка, с приговоренным схватывался кто-то один. Насколько мне известно, в городах США, в жилых кварталах с повышенной криминогенной обстановкой, созданы аналогичные организации — гражданская самооборона или что-то в этом роде. Цивильные лица сами следят за охраной района, ловят хулиганов, нарушителей общественного порядка.

— И чинят над ними расправу, — перебивает меня хозяин кабинета. — По-вашему, это нормально? Куда заведет такой путь?!

— Намного ли чище руки у тех, кто самолично не участвует в убийствах, совершаемых с их ведома и молчаливого согласия? Язык не поворачивается хвалить этих пособников зла только потому, что сами они вроде бы не марали рук!

— Иными словами, вы одобряете сей пасквиль? — он гневно взмахивает листовкой. — Тогда как ваш долг — разобраться в клеветнических домыслах!.. Неужели можно поверить, будто бы я, к примеру, тоже ничуть не лучше убийцы, поскольку якобы потворствую преступникам?!

Шеф осторожно покашливает в кулак, но я не обращаю внимания на предупредительные знаки.

— Видите ли, до сих пор в каждой очередной листовке приводились подлинные факты.

Пегобородый «царь и бог» откидывается в кресле, дряблая кожа неожиданно натягивается на скулах. Резким движением, очевидно подсмотренным у какого-то киногероя, он ломает карандаш надвое.

— Значит, вы не желаете способствовать поимке банды «Юстиция»? — с угрозой в голосе вопрошает он.

— Отчего же? — удивляюсь я. — У меня даже есть вполне конкретное предложение. В приемной сидят три секретарши, готовые выполнить любое ваше желание. Велите им отобрать дела по всем нераскрытым преступлениям и распределите их по степени важности. Задействуйте всех своих сыщиков, чтобы работали в полную силу, обеспечьте их безопасность, скажем, на случай внезапных покушений. Как только дела будут расследованы все до единого, команда «Юстиция» прекратит свое существование. Необходимость в ней отпадет. А поскольку создана она была именно в силу необходимости, я и не представляю себе иного способа ликвидировать эту организацию.

— Сладко поете, — говорит он, скривившись, точно от уксуса. — Вам бы фантастические романы писать.

— Я обдумаю ваше предложение, — киваю я. — Мир обезумел и погряз в преступлениях, а вы стараетесь допытаться, что мне известно о команде «Юстиция». Ваше время истекло. Ведь если имя ваше упомянуто в листовке, значит, со дня на день жди разоблачений. В принципе вам следовало бы подумать о защите… или бежать. Разыгрывать шахматные партии в подобной ситуации непозволительное легкомыслие.

— А я докажу, — елейным тоном начинает он, — что командой «Юстиция» движут низменные побуждения: зависть и подрыв авторитетов. Кстати, именно по этой причине вы и попали в число подозреваемых в соучастии, ведь авторитетов для вас не существует, начальство вы в грош не ставите, а заветная мечта ваша — прорваться в верха. При явных анархистских замашках и невротическом складе ничего удивительного, вот только место вам не в полицейском аппарате, а в клинике для душевнобольных. Ну а что касается деятельности «Юстиции», то тут мы имеем дело с тщательно спланированной подлой акцией. Учитывая прекрасную осведомленность и профессионализм, можно сделать вывод, что организация эта вербуется из наших рядов и с одной-единственной целью: вышибить нынешних руководителей и занять их место. Но этот номер у вас не пройдет!

— Сей глубокомысленной гипотезой вы лишь доказываете собственную профессиональную непригодность, о чем, кстати, идет речь и в листовке. Вам нужно найти козла отпущения, и вы присмотрели на эту роль меня. Только ведь никто не поверит, будто я рвусь занять ваше бархатное кресло.

— Идет война Добра и Зла, — любезно просвещает он меня, — и не подлежит сомнению, на чьей стороне окажется победа. Лично я — как поступал и всю свою жизнь — делаю ставку на Добро. Ну а вы поплатитесь за свои коварные интриги.

Шеф все плотнее сжимает губы и время от времени теребит свою редеющую шевелюру. Наконец терпение его явно иссякает и он срывается с места.

— Разрешите вставить два слова! Как правильно заметила Дениза, вам необходим козел отпущения, поскольку «Юстиция» стала вашим личным врагом. Но если вы вздумаете отыграться на Денизе, вы все равно ничего не добьетесь — силу организации вам тем самым не подорвать. К тому же вас неверно информировали: круг симпатизирующих Денизе Врай значительно шире ее ближайшего окружения. Да и вообще, распинать на кресте первую попавшуюся сотрудницу только потому, что она слегка невоздержанна на язык, — это устарелый метод. В наше время люди привыкли думать своим умом и на такую дешевую приманку не купятся.

— Извольте сесть, — бросает хозяин кабинета, и взволнованно расхаживающий Шеф снова опускается в кресло.

— В вашем арсенале самое разное оружие, — перехватываю я инициативу. — Если ничего не добьетесь уговорами, можно перейти и к более верным методам. К примеру, прозрачно намекнуть приятелям, и те снова натравят на меня киллеров. Но я бы вам не советовала это делать. Думаю, за каждым вашим шагом следят, каждое слово фиксируется, так что постарайтесь не впадать в панику и не увязнуть еще глубже. — Я провожу по волосам и внезапно натыкаюсь на крохотную заколку. На мгновение замолкаю, потом продолжаю с еще большим воодушевлением: — Моим коллегам затыкают рты. Дошло до того, что талантливейшие сыщики вынуждены заниматься формальными отписками по делам, которые у них давно отобрали! Что здесь происходит? Допустим, война Добра и Зла — несколько высокопарное определение, но ведь какая-то война действительно идет, причем скрытая, тайная. И вашей задачей должно быть не усовершенствование военных методов, а прекращение самой войны. Действуй вы в интересах полиции, вы бы так и поступили. Чьи же интересы вы представляете? Убита некая женщина по имени Беатрисса Холл, а сыщику не позволяют искать убийцу. Убиты двое наших сотрудников — Марион Терон и Арджил Раффин, покушались и на мою жизнь. Уж кому другому, а вам-то должны быть известны ответы на эти загадки. Вы знаете имя главного виновника так же хорошо, как и я.

«Царь и бог» величественно поднимается со своего бархатного кресла и указывает на дверь. Шеф поспешно покидает кабинет. Когда дверь за ним закрывается, хозяин подходит ко мне вплотную.

— На неделю отстраняю вас от работы за вашу безобразную выходку. И за то, что вы задержали информацию о гибели Терон.

— О-о! И вы сумеете это доказать?

— Постараюсь. Я убежден, что вы причастны к похищению ребенка, и вам это даром не пройдет.

Он сопит мне прямо в лицо, и я делаю шаг назад.

— О каком похищении идет речь?

— Общественное мнение выставляет Терон несчастной жертвой, но в действительности она похитила Нелла Хольдена и не соглашалась выдать его местопребывание. Вам, так же как и ей, известно, жив ли ребенок и где он находится.

— К сожалению, я ничего не знаю. Зато мне известно, что эту информацию вы не могли получить ни у кого из моих коллег. Назовите вашего информатора!

Пегая Борода смеется, глаза его довольно поблескивают, толстое брюхо трясется. Сытый, уверенный в себе негодяй!

— А теперь, с глазу на глаз, могу дать вам несколько советов. Если хотите жить, научитесь заключать компромиссы. А если хотите жить хорошо, то сами назначайте цену этим компромиссам. Не обязательно в звонкой монете. Допустим, мы сейчас придем к соглашению, от вас ведь требуются сущие пустяки. Всего лишь несколько имен, ну и обещание держать за зубами свой длинный язычок. Взамен получите новую должность и отдельный кабинет. Жизнь есть сделка, и вам предоставляется возможность проявить себя деловой женщиной. Нельзя же вечно гоняться за маньяками!.. Кстати, какое у вас жалованье? Ну вот, это же курам на смех. Словом, считайте себя во временном отпуске. Но прежде чем мы расстанемся, вы обязаны выложить мне все о команде «Юстиция».

— Вы обратились не по адресу. Я не знаю, кто входит в «Юстицию», так что помочь вам не могу. И вообще, вас ввели в заблуждение на мой счет. Я не представляю для вас ни малейшей опасности. И собственного расследования не веду. Разве что невольно прислушиваюсь к тому, что вокруг говорят, сопоставляю услышанное и делаю выводы. Уверяю вас, мне искренне хотелось бы переложить это бремя на чужие плечи. Я имею в виду разоблачение преступника, который настолько чувствует себя в безопасности, что не потрудился уничтожить кое-какие улики. Правда, рано или поздно он спохватится и тогда появятся новые трупы… Вот вы сейчас по сути уговаривали меня заняться проституцией, поскольку сами давно уже ступили на этот путь.

Он снова усаживается за свой стол, в уголках рта играет странная, таящая угрозу усмешка.

— Значит, вот как… Одно подмечено верно: для меня вы действительно не представляете опасности. От источников опасности следует своевременно избавляться. Когда покинете стены этого здания, помните о Терон и Раффине. Если существует загробный мир, не исключено, что в скором времени вам предстоит с ними встретиться. И кстати, не стоит тратить понапрасну силы и трепать языком о нашем разговоре. Вам все равно никто не поверит. Все, я вас больше не задерживаю. Не забудьте сдать служебное оружие и удостоверение.

Ах, до чего же мерзкая у него ухмылочка!

— Где-то, — я провожу рукой по волосам, — крутится пленка, фиксируя каждое слово нашего разговора. Если со мной что-либо случится, этот материал тотчас станет достоянием гласности. Так и передайте вашему хозяину Йону Хольдену.

Не дожидаясь его реакции, я вылетаю из кабинета. Крошечная заколка по-прежнему прикреплена к моим волосам, и, торопясь вниз, я пытаюсь вспомнить, кто из коллег гладил меня по голове в последний раз. Чистая работа. Меня старательно приучали к этой мимолетной ласке, пока я не перестала обращать на нее внимание, так что ничего не стоит при случае спрятать в пышной, взлохмаченной шевелюре крохотный микрофон. С ума можно сойти! Все всех подслушивают, все подсматривают, а я, как последняя идиотка, то и дело попадаю впросак. Иногда мне кажется, что наконец-то все поняла, все расставила по местам. Но вскоре оказывается, что это далеко не так.

Ворвавшись к Шефу, я выразительно тычу пальцем в собственную башку:

— Это ваш сюрприз?

Он отмахивается и переводит разговор на другое:

— Мне только что звонили. Извольте сдать оружие и удостоверение.

— Пришлю по почте. Пока!

Я делаю ручкой и поспешно убираюсь, поскольку чутье подсказывает, что надо поторопиться. За спиной слышатся шаги: за мной гонится Дональд, его здоровенные ботинки грозно стучат по полу. Я не сбавляю темпа, и ему удается настичь меня лишь на улице. Мой верный друг заталкивает меня в свою машину и тотчас дает по газам — без единого слова, с непроницаемой миной.

В довершение этого безумия, проехав несколько кварталов, Дональд останавливает машину, мы вылезаем и пересаживаемся в такси.

— Ты-то хоть на чьей стороне? — ехидно осведомляюсь я.

Дональд гладит меня по голове, но я теперь привычная, не реагирую.

— Я по-прежнему твой друг, — с улыбкой отвечает он.

Вскоре мы расстаемся и с такси, прогуливаемся вдоль берега моря. Гулять так гулять, я не против, все равно мне некуда податься. Огневая точка, именуемая моим домом, не гарантирует безопасности, тем более что Даниэль уехал. Где-то в горах продолжаются съемки фильма, которым, похоже, конца не видно.

Выясняется, что туда мы и держим путь. Дональд берет напрокат машину, вежливенько подсаживает меня под локоток и мимоходом интересуется:

— Что ты опять натворила?

— Когда?

— Только что. Шеф влетел как очумелый и распорядился спрятать тебя от посторонних глаз.

— В таком случае тебе все известно и мне нечего добавить. Ты тоже в этом замешан?

— В чем? — искренне удивляется он.

— Понятия не имею. Вокруг идет настоящая война, а кто на чьей стороне, понять невозможно. Знать бы еще, куда я сама отношусь…

— Ты — с нами. — Он ласково похлопывает меня по коленке.

— Есть хочу, — объявляю я.

— Начинается! — Дональд досадливо чешет в затылке. — Потом окажется, что тебе нужна зубная щетка и смена белья. Ладно, не горюй, разберемся.

Дональд замыкается в себе и в упор не замечает моих настойчивых попыток продолжить разговор. Все его усилия сосредоточены на том, чтобы время от времени сбиваться с пути, а затем утыкаться носом в автодорожную карту, на чем свет стоит кляня съемки, Шефа, Беллока и меня.

В конце концов мы добираемся в то самое, проклинаемое им место, хотя Дональд считает, что имело бы смысл взять напрокат вертолет, а не автомобиль.

Съемочную площадку наверняка подготовили раньше; участники съемок только что прибыли, а работа уже идет как по маслу. Впрочем, неудивительно — вокруг простирается райский пейзаж: суровые горы, густые леса, быстрые ручьи и кроткие серны — словом, все атрибуты рая. Солнце с безоблачного неба низвергает потоки тепла, света, и лишь по едва уловимому шелесту крон можно догадаться о легком ветерке.

Возле жилого фургончика я вижу великолепного и неотразимого Айка Файшака, там же суетятся Андрэ Тахир и оператор, подрабатывающий поставкой кассет Крузу Гварду.

Зато не видно ни Эзио, ни его амбалов. Даниэль в компании четырех мужчин подпирает стену наспех сколоченного деревянного домика, наше появление его ничуть не удивляет. Не двигаясь с места, он ждет, когда мы сами к нему подойдем.

Дональд молча сует ему в руки пакет с покупками, Хмурый заглядывает внутрь. Ничего интересного — зубная щетка и женское бельишко.

— Эмигрируешь? — улыбается он и гладит меня по голове.

Проверки ради я тоже трогаю волосы, но крохотной заколочки как не бывало. Ну и ловкачи, думаю я и даже испытываю некоторую гордость: ведь дражайшие коллеги именно меня избрали слепым орудием своих темных делишек.

Даниэль представляет мне своих знакомцев, причем называет только их имена:

— Патрик.

Высокий, спортивного сложения, темноволосый и темноглазый мужчина крепко сжимает мою руку. Лицо его кажется мне смутно знакомым, но я не успеваю над этим поразмыслить, так как Даниэль подталкивает следующего:

— Стив.

Этому на вид лет тридцать, мужской идеал давно минувших пятидесятых годов — зачесанные назад белокурые волосы заплетены в косичку и перехвачены узкой ленточкой, должно быть в память о Фанфан-Тюльпане. Стив также высокого роста и со спортивной выправкой, выражение лица добродушное, но в светлых глазах сквозит затаенная печаль.

— Луис.

Следующий в компании тоже не зеленый юнец — под тридцать, — но мальчишеского склада: очень тоненький, с густой шапкой курчавых волос, пухлые губы, небольшой вздернутый нос. Лицо упрямого ребенка.

— Рюль.

Последний незнакомец явно самый старший, худющий, высокий, даже чуть сутуловатый, мощный нос нависает над губами, лицо какое-то унылое.

Одарив меня протокольной улыбкой, вся четверка ретируется в сторонку. К ним присоединяются и Дональд с Беллоком. Оставшись в одиночестве, я от нечего делать слоняюсь среди трейлеров, вездеходов и киношной братии.

— Ого, полиция к нам пожаловала! — окликает меня Тахир.

— Никакой полиции, — с лучезарной улыбкой отвечаю я. — Перед вами будущая пианистка.

— А рояль вы хоть когда-нибудь видели? — продолжает режиссер с неиссякаемой любезностью.

Я делаю вид, будто вопрос поставил меня в тупик, но тут же, внезапно озаренная, восклицаю:

— Да, конечно! В одной кинокомедии. Там его то и дело роняли на пол.

Тахир кивает. Чуть погодя на губах его появляется ухмылка.

— Я ведь вам должен сотню. Помните?

Как не помнить! Именно столько я уплатила за право высказать свое мнение в первый день съемок.

— Непременно верну должок. — Лицо его оживляется, и он спешит к оператору. Оба начинают совещаться, придирчиво разглядывая меня. Все ясно: вырисовывается новый эпизод фильма с моим участием. Интересно, что мне уготовано по замыслу, — сверзиться с отвесной скалы или сгореть заживо?

Дональд незаметно исчезает, Хмурый возвращается ко мне.

— Рассказывай! — велит он.

— Разве Дональд тебя не просветил?

— Хочу знать начало истории.

— Шеф пригласил меня на собеседование к Главному. Дело обернулось увольнением и моим паническим бегством.

— Не переживай, обойдется, — с улыбкой утешает он.

— Думаю, тебе нелишне знать, что меня пытались подкупить, а затем пригрозили расправой. Впрочем, ты и без того все узнаешь, когда прослушаешь запись.

Оказывается, даже Даниэль не всеведущ.

— Какую запись? — Он удивленно смотрит на меня.

— А ты ни сном ни духом не ведаешь? Неизвестно как в волосах у меня запутался крошечный микрофончик, а значит, нашу доверительную беседу где-то прослушивали.

— То, о чем ты просила утром, будет выполнено, — говорит он вроде бы невпопад.

О чем, бишь, я его просила? Ах да, воображаемый портрет «Ю»! Теперь ясно, почему этот симпатичный Патрик показался мне знакомым. Я отыскиваю его взглядом в группе людей и внимательно изучаю. Никаких сомнений, передо мной оригинал тех самых рисунков из альбома «ТЫ».

Тут есть над чем подумать, но последнее время я только и делаю, что разгадываю одну головоломку за другой, и, похоже, втянулась.

— Дениза, ты останешься здесь при одном непременном условии, — говорит Хмурый в своей неподражаемой манере. — Изволь сидеть тихо и не рыпаться. Не лупи Тахира по щекам и не…

— Минуту, Беллок! Я вовсе не хотела сюда приезжать и не жажду здесь остаться. У меня дел выше крыши, а я «изволь сидеть и не рыпаться». Ты бы здорово облегчил мне жизнь, если бы подсказал, где я смогу отсидеться в относительной безопасности, пока «Ю» не расчистит завалы.

Даниэль безмятежно следит за полетом бабочки. Грациозное создание, мелькая крылышками в желто-коричневую крапинку, порхает с цветка на цветок, затем круто взмывает вверх, в лучезарное небо. Слепящее солнце вынуждает нас отказаться от созерцания этого чуда природы.

— В данный момент самое безопасное место для тебя здесь, — негромко произносит Даниэль, обнимая меня за плечи. — Ведь ты читала сценарий? Сейчас снимаются сцены, когда главный герой и его друзья готовятся к решающей атаке на гангстеров: тренируются, разрабатывают тактику, как бы лучше подобраться к дому — бандитскому логову в лесу, проникнуть туда и раздобыть необходимые улики. Считай, тебе повезло, ты увидишь настоящий парад каскадеров. Парни, с которыми я тебя познакомил, играют роли друзей киногероя. Говорят, что повсюду в мире, где группы подобных профессионалов вынуждены проводить время вместе, они развлекаются тем, что ежедневно выбирают из числа присутствующих слугу. А тот, в свою очередь, обязан безропотно выполнять любые, самые нелепые поручения. Так что гарантирую, скучать ты здесь не будешь.

Мои новые знакомцы завороженно следят за действиями длинноносого Рюля, который пишет их имена на клочках бумаги и, свернув трубочкой, опускает в шляпу. Затем они делают Даниэлю знак подойти. Хмурый запускает пятерню в шляпу и, выудив бумажку, читает: «Луис».

Избранник судьбы сокрушенно трясет курчавой башкой, его приятель с косичкой, посмеиваясь над неудачником, тотчас посылает «слугу» за прохладительным. Едва они успевают осушить стаканы, как помощник режиссера хлопает в ладоши, призывая к началу съемок, Тахир тоже развивает бурную деятельность. Один лишь Файшак откровенно нудится; то и дело вытирая покрасневший нос, он клянет свой насморк.

Я подбираюсь поближе к оператору, тот улыбается мне как старой знакомой.

— Нашей кухней интересуетесь? Держу пари, такой камеры вы никогда не видели. Даже среди коллег многие не подозревают о ее существовании, это, можно сказать, опытный образец. Суть в том, что можно снимать одновременно на пленку и видеокассету, поэтому отснятый материал сразу же проверяется, видно, где в крупных планах каскадера следует заменить актером, и наоборот. При старой технике иной раз по нескольку дней приходилось переснимать одни и те же сцены, а ведь необходимо, чтобы освещение было одинаковым, да и на мелочах ничего не стоит проколоться: допустим, в первый раз у исполнителя на руке были часы, а потом, при дубле, он забыл их нацепить. Трудно вообразить, сколько времени экономится, не говоря уж о деньгах. Ведь монтаж частично тоже можно провести прямо здесь, на месте.

— Понятно, — с умным видом киваю я, силясь хоть что-нибудь понять.

— Конечно, непосвященному это вряд ли интересно, так что намекните, когда я вам надоем. Сам-то я никак не нарадуюсь этому чуду техники.

— Смысл одного из чудес я раскусила. Кассету потом можно переписать и раздать желающим.

— Ерунда, — небрежно отмахивается он. — Мы с Крузом приятели, так неужели же я откажу ему в такой пустяковой услуге! Я вам про другое толкую. Вот забрались мы в горы и можем сидеть здесь, пока не отснимем всю натуру. По вечерам смотри на видео отснятый материал, а наутро, если потребуется, вноси поправки. И нет нужды потом снова мотаться туда-сюда по два-три раза, канителиться с декорациями, тратить лишние деньги.

— Ясно…

— После окончания съемок фильм поступает к зрителю на кинопленке — на большом экране все же лучше смотрится, — и тот же самый материал остается у нас на видеокассете, его ведь при желании тоже можно продать. Скажу больше: можно пустить в оборот и видеоклип о самом процессе съемок. Сейчас на эту продукцию хороший спрос.

— Вряд ли Файшак будет в восторге, — говорю я, радуясь, что удалось извлечь хоть какое-то рациональное зерно из его рассуждений.

— Еще бы! — смеется оператор. — Посмотрел клип, и сразу ясно, что он не надрывался. Но сейчас Файшак — звезда, на его фильмы зритель ходит, значит, и мы вынуждены с этим считаться.

— Тогда ему наверняка не по нутру ваша суперсовременная техника… А еще у меня сложилось впечатление, что вы неравнодушны к деньгам. Полагаю, вы кровно заинтересованы в успехе фильма.

— Именно так, — кивает он, но не вдается в подробности, поскольку к нам подходит Тахир.

Пристроившись чуть позади, я сижу тихо как мышка и пялюсь во все глаза.

Режиссер дает указания каскадерам и главному герою. Девушка-гример ловко припудрила простуженному красавцу покрасневший нос, промокнула слезящиеся глаза, и Файшак творит — не бог весть какой талант, но в мужском шарме ему не откажешь. Следующие мизансцены изображают ближний бой, и я начинаю жалеть, что невольно проникла в закулисные тайны. Теперь уже вряд ли смогу когда-нибудь смотреть фильм и при этом не думать о нудной, кропотливой работе, о частых паузах и бесконечных дублях. На съемочной площадке события развертываются не столь стремительно, как на экране. Едва актеры успевают разыграться, режиссер объявляет перерыв. Файшак шумно сморкается, гримерша снова наводит лоск на его физиономию. При виде этой сцены Стив уходит в сторону просмеяться, а Даниэль и Патрик соревнуются, кому из них лучше удастся состроить каменное лицо. Ну и вся каскадерская группа в перерывах потешается над Луисом, придумывая «слуге» новые и новые хитроумные задания. В данный момент, к примеру, он карабкается на высокое дерево: Рюль облюбовал себе веточку на самом верху и пожелал, чтобы Луис обмахивал его этим опахалом.

Я сижу как на иголках, в городе осталась куча дел, а я вынуждена убивать здесь время из-за того, что начальник полиции пригрозил ухлопать меня. От мрачных мыслей иногда отвлекают дурачества этих взрослых людей. Кое-кто из съемочной группы вознамерился было тоже вступить в игру и поэксплуатировать безотказного слугу, однако Луис решительно пресекает эти поползновения: он обязан прислуживать только своим. Очередное задание он получает от Стива — наловить экзотических букашек. Изящными козлиными прыжками Луис устремляется за какой-то зеленой козявкой, та перепархивает с листка на листок, а он, как истый спортсмен, дает слабому сопернику фору. Будь его воля, он бы до вечера играл в догонялки без малейших признаков усталости.

Словом, все резвятся как могут, время тоже не стоит на месте. После короткого перерыва наступает сцена обеда, когда компанию должна скрасить подружка главного героя.

Юная актриса, темноволосая красотка, демонстрирует модный ныне стиль игры, сочетая стервозность с обаянием. Голос у нее сладострастный, под стать той актерской продукции, которую она выдает. Застолье отснято, и в тени деревьев возле дома должна разыграться шутливая сцена, когда мужчины обучают девицу приемам самообороны, однако режиссерский замысел срывается.

Тахир предлагает актрисе сымпровизировать, она повисает на ближайшем мужчине, и мизансцена мигом приобретает столь непристойный характер, что так и просится в какой-нибудь порнофильм. Слившись с жертвой, девица пытается его изнасиловать; во всяком случае, Тахир именно так трактует увиденное и хватается за голову.

Режиссер растолковывает девице, чего он от нее ждет. Та пытается выполнить его указания, в результате чего красноносому Файшаку достается ногой в подбородок. Кинозвезда с оскорбленным видом покидает площадку. Тахир растеряно глядит ему вслед, затем, пожав плечами, поворачивается в мою сторону.

— Где тут у нас чемпионка по оплеухам? Можете изобразить то, что мне требуется?

С превеликой радостью! Взмах ногой, и я припечатываю режиссерский подбородок. Вдохновленный столь ошеломительным результатом, Тахир требует, чтобы я с ходу обучила девицу. Несмотря на все напутствия Даниэля держать язык за зубами, я не могу удержаться от замечания:

— Будь я в таком прикиде, мне бы тоже не шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тут уж надо решить, что требуется от исполнительницы, — свободно двигаться или красоваться манекеном на экране. Брючки на ней шикарные и сидят как влитые, но в них ведь ни вздохнуть, ни выдохнуть.

К моему удивлению, девица соглашается и бежит переодеться. Правда, здесь возникают известные трудности, поскольку за обеденным столом она восседала в брюках в облипочку, а значит, в кадре надо как-то намекнуть на смену туалета. Решение выбирается самое простое. Актриса облачена в закрытый купальный костюм под брючками, которые после обеда она одним небрежным движением сбрасывает при всем честном народе.

Хмурый явно изнывает от скуки. Пока режиссер работает с девицей, они с Патриком отходят в сторонку и вольготно разваливаются на траве. Я не свожу глаз с этих спокойных, уверенных в своей силе мужчин. Они переговариваются между собой — негромко и безо всякой жестикуляции. Даниэль жует травинку и время от времени поглядывает на меня отстраненным, невидящим взглядом. Меня охватывает непреодолимое желание подслушать, о чем они толкуют.

Режиссер уломал-таки Файшака вернуться на съемочную площадку и продолжить работу над прерванной сценой. Однако все его усилия напрасны, профессиональные актеры не справляются с трюками. Так что Даниэль вынужден прервать сиесту и включиться в работу.

Несчастный режиссер, весь в поту, пытается выжать из кумиров экрана все возможное и наконец в отчаянии опускается на стул возле камеры. Стив берет под крыло актрисочку и, призвав на помощь все свое обаяние, слегка поднимает в ней бодрость духа, но отрабатывать приемы она наотрез отказывается.

— Ничего не поделаешь, значит, у меня недостаточно гибкие мышцы! А главное, я должна выглядеть на экране эффектно! — Порхающей походкой малышка дефилирует перед Тахиром. Зрелище и в самом деле эффектное.

— Ну как ты не поймешь! — разоряется режиссер. — Здесь необходима легкая, почти шуточная сценка, чтобы разрядить напряжение зрителя. Попробуй еще раз, Эдита! Впрочем, нет. Эй, драчунья, — обращается он ко мне, — изобразите-ка дуэт со своим приятелем.

Даниэль ободряюще подмигивает, и я выхожу на съемочную площадку. Оживив в памяти уроки Таноса, я развиваю атаку, а мой противник притворяется, будто сражен наповал, и, проделав обратное сальто, недвижно распластывается на траве. Его тотчас сменяет Стив, а после того как умело поставленным блоком ударов я «укладываю» и его, на арену вступают Луис и Рюль. Вся троица, видимо, прошла одну и ту же школу, в ловкости им не откажешь, да и на юмор они не скупятся, так что со стороны есть на что посмотреть. Очередь за Патриком, который тоже пасует передо мной. Пятеро суперменов трупами валяются в траве, а я покатываюсь со смеху.

— Нельзя ли без шутовства, — ворчит Тахир. — Давайте повторим еще раз.

— Уж не крови ли жаждете в такую жару да за какую-то жалкую сотню? — нагло осведомляюсь я.

По знаку режиссера ко мне подходит гримерша, крутит меня перед собой так и этак, зачем-то ощупывает волосы. Из вполне естественного побуждения я тотчас запускаю пятерню в свою гриву: надо же проверить, что она там спрятала. Тревога ложная, ничего подозрительного не обнаруживаю. В следующую секунду руки мои сами хватаются за пояс брюк, поскольку шустрая девица мигом расправилась с застежкой и готовится с меня их стянуть.

Хмурого эта картина от души забавляет, его приятелей — тоже. Чтобы подпортить им удовольствие, я перестаю цепляться за эту важную деталь гардероба, самостоятельно избавляюсь от брюк и медленно поворачиваюсь перед зрителями: пусть полюбуются. На краткий миг вся компания в шоке, но затем физиономии каскадеров вновь растягиваются в ухмылке.

Тахир вяло машет рукой, и гримерша — возможно, она же костюмерша — уводит меня в один из фургончиков и предлагает облачиться в точно такой же купальник, как на Эдите.

Под конец дня мы вшестером уходим в лес. Стив и Луис неистощимы на выдумки, по лесу гулко разносятся раскаты смеха. Скоро выясняется, что лесок совсем небольшой: взбегает к вершине холма, да там и кончается. По другую сторону холма, в долине, виднеется крохотное озерцо. Лучи лениво клонящегося к закату солнца отражаются в недвижной водной глади, окрашивая ее в золотисто-багровые тона.

В позаимствованной у Даниэля рубашке я вхожу в озеро, погружаю в воду лицо и волосы, долго плаваю, пока не устают мускулы. Притихшие мужчины держатся вдали. Наконец Хмурый отделяется от компании и плывет ко мне. Лежа на спине, мы покачиваемся на поверхности, пальцы наших рук сплетены. Изредка всплеснет хвостом рыба, оглушительно орут лягушки, нацелившийся на добычу комар назойливо зудит над головой, а мы молчим.

Ах, не призывали бы в город неотложные и прерванные дела, я была бы счастлива предаться покою, но сейчас… от постоянного напряжения горло стиснуто спазмом, желудок бунтует. Я выбираюсь на берег и, опершись ладонью о ствол дерева, делаю глубокие вдохи, пытаясь побороть дурноту.

— Жаль… — бормочет за спиной Хмурый.

— Чего тебе жаль?

— Все складывается не лучшим образом.

— Да уж! — согласно киваю я. Прислонясь к дереву спиной, ловлю его взгляд. — А со стороны такое впечатление, будто ты участвуешь в съемках от нечего делать и ради собственного удовольствия. Поделись опытом, как тебе это удается.

— Почему ты не согласилась на роль дублерши?

— Я же не знаю, сколько продлится эта вынужденная эмиграция! И вообще, Тахир мог бы подыскать профессиональную каскадершу.

— Он не может этого сделать по двум причинам. Бюджет фильма практически исчерпан, а кроме того, всех профессионалов публика знает в лицо как облупленных.

— Скажи, люди в группе Патрика… они вроде тебя или боевиков Эзио?

— Нет. Они в известном смысле профессионалы.

— Профессионалы — в чем?

Ответ можно вычислить заранее — Даниэль меняет тему:

— Ты врезала Главному, потому что обнаружила заколку в волосах?

— Врезала потому, что он поинтересовался моим мнением. А мне он был антипатичен с тех самых пор, как узнала, что в его распоряжении персональный лифт и целый этаж, устланный коврами. Что с меня взять, я ведь, оказывается, по складу своему склонна к интуиции.

— К интуиции и суициду, — ухмыляется Хмурый. Видя, что мне полегчало, он подходит ближе и обнимает меня за плечи. — Пойдем обратно, иначе нас съедят комары, хотя нам самим не мешало бы поужинать.

— Обожди! По-моему, сейчас ты вполне мог бы раскрыть суть своей тайной миссии. Я оказалась вне игры и жду не дождусь, когда все кончится.

— Почему я должен верить в это, если ты сама не веришь? Да я по глазам вижу, что ты только подстерегаешь удобный случай, чтобы угнать машину и умчаться в город!

Одарив Даниэля улыбкой, я прижимаюсь к нему.

— А вот и не угадал! Я останусь с тобой.

— Тогда пошли ужинать, а потом ты отправишься на боковую.

— А ты?

— Чуть позже.

— Значит, опять…

— Все верно, опять «секретная миссия». Наверняка ты успела сообразить, о чем речь. Есть группа людей, которые в обстановке полнейшей секретности делают все возможное для достижения некой почти утопической цели.

— Зачем вам понадобилось втягивать меня в это дело?

— Видишь ли, все получилось само собой. Ты «засветилась», зато мы как бы оказались в тени. Словом, ты невольно помогла нам. А дальнейшие события на твоей совести. Ты ведь у нас большая мастерица мутить воду и притягивать неприятности, в то же время вызываешь в людях нетривиальные реакции. Одни, пообщавшись с тобой, испытывают неодолимую потребность излить душу, другие в ответ на твои провокационные выходки впадают в ярость. Я по-прежнему против твоего участия в деле, и меня нисколько не утешает тот факт, что «неизвестные доброжелатели» помимо твоего ведома страхуют тебя. Ведь защитить практически невозможно. Не умей ты постоять за себя, давно бы уже сыграла в ящик. Ну а у меня свои виды на тебя — иного характера и весьма далеко идущие.

Мы приближаемся к лагерю, изголодавшиеся комары жадно пьют нашу кровь. За деревьями вспыхивает огонь — там разводят костер.

— В общих чертах мне ясно, а теперь я хочу узнать детали.

— Ты забыла, что мы на отдыхе? — негромко смеется Даниэль.

— По-моему, нам пока не до отдыха. Я-то мечтала, как потом… когда все будет кончено, мы вместе с Эллой уедем куда-нибудь, подальше от бандитов и преступлений.

— Прекрасная мысль! Ради этого мы и стараемся.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

— Может, все же посвятишь меня в свои тайны?

— Нет.

Пожав плечами, я устремляюсь вперед.

Патрик с приятелями сидят у костра, к ним присоединился кое-кто из съемочной группы. Файшак шумно сморкается у себя в трейлере, Тахир в стороне от всех расположился в шезлонге и, обхватив голову руками, должно быть, обдумывает замысел следующего фильма. Юная актрисочка, спасаясь от комаров, облачилась в толстый вязаный свитер и поминутно заливается смехом, склонив головку на плечо Стива. Оператор в рабочем фургоне прокручивает отснятый за день материал и время от времени громогласно делится с Тахиром своими замечаниями.

Патрик смастерил импровизированную жаровню и обильно сдабривает куски мяса горчицей и пряностями. В ответ на мое предложение помочь он с улыбкой кивает и велит Луису разровнять раскаленные угли.

У костра рубашка Даниэля мигом высыхает на мне, и я решаю, что нет смысла одеваться теплее: комары близ огня ведут себя сдержанней, да и жара с закатом лишь чуть спала. Сидя на траве, я чувствую, как земля дышит, словно живая, отдавая накопленное за день тепло.

Патрик не забывает подкладывать мне все новые и новые куски жаркого. На несколько минут воцаряется молчание, челюсти сосредоточенно работают, а я бросаю на Патрика косые взгляды; пожалуй, этого мужчину тоже нелегко разговорить. И все же кое-кому это удалось, иначе альбом с кратким, но выразительным названием «ТЫ» никогда не увидел бы света.

Даниэль тоже присоединяется к нам, а вскоре щекочущий ноздри аромат мяса притягивает к жаровне и остальных. Начинается пир горой, звякают банки с пивом, кровожадные комары, расхрабрившись, снова тучами кружат над нами.

Даниэль уговаривает меня одеться потеплее, Стив разнообразия ради переключает свое внимание на девушку-гримершу, а Эдита, юная актрисочка, пристраивается возле меня. Чокнувшись со мною своей пивной банкой, она доверительно улыбается.

— Я пока лишена «звездных» амбиций, так что у тебя полная свобода действий. Если хочешь, будь моим дублером. Когда я бралась за роль, мне и в голову не приходило, что все эти прыжки-кувырки не выполнишь с ходу. У тебя это получается легко и естественно, а мне сроду так не сделать. Но я смотрю на жизнь просто: каждый умеет делать то, чему обучен. Можно быть хорошей артисткой и не ставить рекордов в спорте.

— Если хочешь, могу тебя потренировать, — уклончиво отвечаю я.

— А-а, безнадежное дело! — Эдита перехватывает проходящего мимо мужчину с бутылкой виски в руках и отхлебывает приличный глоток. — Благодарю, как нельзя кстати… — Она снова обращается ко мне: — Эпизод ведь совсем крохотный! Послушай, давай начистоту: лишь бы сцена хорошо смотрелась на экране, это главное. Никто не станет вникать, я или не я выполняла трюки, зато славы моей прибавится. Ну как, уговорила я тебя?

— Уговорила, — киваю я и, допив пиво, прислоняюсь к плечу Даниэля. Огромная, круглая луна заливает серебром полнеба, кроны деревьев мягко шелестят над головой.

— Что-то скучновато у нас, ребята, — вздыхает Луис.

— Слыхали?! — возмущается Стив. — Скучно ему!

— Плети паутину и лови мух! — советует чей-то хриплый голос.

— Развлекаться так развлекаться! — вскакивает Патрик. — Айда в кино!

Приятели, включая Хмурого, рассаживаются по машинам, и только их и видели. Едва успевает развеяться облако выхлопных газов и шум моторов стихает вдали, я облюбовываю бесхозную машину и усаживаюсь за руль. Никому здесь до меня нет дела, так что я беспрепятственно покидаю лагерь. С транспортным средством мне повезло, зато разбитая, разъезженная дорога приберегает кое-какие сюрпризы. Первый из них — колдобина, которую я не успеваю вовремя заметить. На полном ходу машина почти взлетает в воздух и, с грохотом приземлясь, опасно кренится набок. И это всего лишь начало.

Участники ралли Париж — Дакар вряд ли позавидовали бы моему пробегу — конечно, узнай они о нем. Тем не менее я все же выбираюсь на шоссе, ведущее в Лайн. Первым делом устремляюсь в придорожную забегаловку промочить горло, а затем отыскиваю затерянную в прокуренном зале телефонную будку.

— Ночь на дворе, — ворчливо отзывается Квазимодо.

— Знаю, не сердись. Есть для меня какие-нибудь новости?

— Новостей всегда хватает. Где ты сейчас?

Мы уславливаемся о встрече, и я радостно подхватываюсь, но на стоянке притормаживаю, поскольку никак не могу вспомнить, которую из машин позаимствовала у съемочной группы. Наконец мне удается опознать автомобиль по густому слою пыли.

Квазимодо, явившийся первым, поджидает меня, расхаживая взад-вперед возле машины. Позади него, укрытая зарослями кустов и деревьев, несет свои мутные воды река, поблизости высится целая гора из старых автомобильных покрышек и банок из-под пива.

— Беллок знает, что ты сбежала? — интересуется он.

— Не знает, но догадывается. — Чиркнув спичкой, я выдыхаю дым в сторону реки. — Итак, что новенького?

— Прищучили было твоего братца, — радует меня мой бесценный друг.

Я отшвыриваю сигарету, так как к горлу мигом подкатывает дурнота, и молча жду продолжения. Квазимодо ободряюще улыбается.

— В подъезде Мартина подстерегали двое. Но парень тоже был не один, поэтому его не тронули. Все допытывались, где ты да что с тобой. Мартин заявил, что ему нет дела до полоумной сестрицы, и возможно, ему поверили. Во всяком случае, парочка умотала ни с чем… А вот тебе другая новость: Любош Хольден находится в клинике для душевнобольных и вряд ли угодил туда по собственной воле. Боюсь, никому не удастся поговорить с ним, пока его там держат.

— Где эта клиника?

Квазимодо называет место, подробно описывает здание, вот только не знает, в каком крыле палата Хольдена. По его мнению, мне не стоит туда соваться, Любош наверняка под надежной охраной. Я не допытываюсь, откуда ему все это известно, равно как не спрашиваю, каким образом он узнал про инцидент с Мартином и про мои злоключения. Скорее следовало бы удивляться, пребывай Квазимодо в неведении.

— Квазимодо, ответь мне на один вопрос, — решаю я сменить тему. — В своей последней листовке Юстицио обвинил группу чиновников в коррупции и связях с мафией. Когда он собирается обнародовать доказательства?

— Полагаю, на днях.

— А не может так получиться, что все это чистый блеф?

— И ради этого ты на ночь глядя вытащила меня из постели? — смеется Квазимодо. — Не беспокойся, это не блеф. Кстати сказать, субъект, который тебя уволил, делает одну глупость за другой. Так что недолго ему осталось.

Беллок и Квазимодо все откровеннее со мной, а это значит, что безумная свистопляска близится к концу и завершится — будем надеяться — нашим триумфом.

— Взгляну-ка я на эту клинику, — небрежно роняю я.

— Да ведь сейчас ночь!..

— Ну и что? Изучу подходы, а завтра попытаюсь как-нибудь проникнуть.

— Тогда и я с тобой. — Квазимодо делает мне знак садиться в его машину.

Я не в восторге от этого предложения, но помалкиваю. Случись какой прокол, и мы оба влипнем в беду, но разве вылезешь тут со своими опасениями! Кроме того, сдается мне, физическая ущербность Квазимодо смущает кого угодно, только не его самого. Не случайно ведь он выбрал себе это прозвище… Если наше присутствие обнаружат, он не сумеет постоять за себя, и я мысленно даю обет соблюдать осторожность вдвойне.

Тут мысли мои уходят в сторону. Если кто-то всерьез захочет меня отыскать, задачка, в сущности, легче легкого. Достаточно перетрясти моих знакомых. Эзио отлично известно, где сейчас обретается Даниэль, ну а если даже сам не додумается до такого простого решения, любой из съемочной группы может сообщить о моем появлении на съемках. Вот и напрашивается вопрос: почему киллеры не заявились по мою душу?

Несмотря на свою увечность, Квазимодо блистательно справляется с автомобилем, хотя ничего не переделывал в машине и не монтировал никаких специальных приспособлений. Мы вихрем проносимся через город и покидаем его пределы. Затем прячем машину в кустах на опушке леса и продолжаем путь пешком, стараясь держаться за деревьями.

К счастью, идти от развилки приходится недалеко, и вскоре мы упираемся в кованую ограду. По ту сторону видны редкие группы сосен и лужайки, в центре высится большой трехэтажный дом, напоминающий старинный загородный особняк. К окруженному колоннадой парадному входу ведут мраморные ступени, из длинного ряда окон лишь в одном-двух мерцает слабый свет.

В саду и возле дома ни шороха, ни движения.

— Удивляешься, наверное, почему на окнах нет решеток? В здании повсюду установлены кондиционеры, поэтому окна не открываются, а стекла пуленепробиваемые. Но методы лечения куда более архаичные. Клиника похожа на камеру хранения, куда богатые клиенты сдают отслуживших свой век родственников. В случае со стариками особенно не придерешься, склероз иной раз дает симптомы похлеще любой душевной болезни. Среди пациентов помоложе попадаются алкоголики или наркоманы, так что и эти тут вроде бы ко двору, — сыплет информацией мой подручный банк данных. — Лечат в основном с помощью транквилизаторов. Отсюда мало кто выходит на свободу. Словом, здесь приют, но не для бедных, а, напротив, для пациентов из обеспеченных семей… Ночью на каждом этаже дежурит по санитару, а врач и вовсе один на всю больницу. Входная дверь снабжена электронным замком, ее открывает сидящий внутри швейцар, но только проверив по монитору, кто именно просит его впустить.

— Значит, проникнуть в клинику невозможно?

— С чего ты взяла? — усмехается Квазимодо. — В правом крыле расположен гараж с самой обыкновенной откидной дверью. Правда, она запирается, но, как правило, запирать ее забывают. Днем здесь бывает довольно оживленно: привозят продукты, лекарства, чистое белье и забирают в стирку грязное. Приезжают рабочие, монтеры, а иногда и посетители, и каждый обязан ставить машину в гараж. Из гаража одна дверь ведет в отсек служебных помещений, другая — в холл на первом этаже. В такую пору обе двери наверняка заперты.

Не ахти какое привлекательное место этот погруженный в темноту мрачный дом, где душевнобольные спят сном праведников, если спят вообще. Зато есть и плюсы: особняк стоит на отшибе, и сейчас здесь царит покой — не то что днем.

— Попытка не пытка, — касаюсь я руки Квазимодо. — Я пошла, а ты жди возле машины.

— Не торопись. Дом снабжен особой охранной системой. Бывали случаи, когда пациенты, попавшие сюда не по собственной воле, пытались бежать. Поэтому и поставили сигнализацию, которая срабатывает, как только человек ступает на верх ограды. Сигнализация включена круглосуточно.

— Значит, перелечу через стену.

— Умница! Оружие есть?

— Нет.

— В таком случае тебе не мешает знать, что сегодня днем Йон Хольден в сопровождении телохранителя заезжал проведать любимого братца и, хотя отбыли они тоже вдвоем, горилла за рулем машины был уже другой. Значит, охранники сменяются каждый день. Кроме того, предстоит выяснить, где держат Любоша. И если даже удастся его найти, не факт, что он будет в состоянии говорить. Не забывай, это психиатрическая лечебница, где пациенту могут вколоть что угодно, начиная от слабого транквилизатора и вплоть до лошадиной дозы скополамина.

— Пытаешься внушить мне, чтобы отказалась от своей затеи?

— Я еще не договорил, Дениза. Если мы проникнем внутрь (я отмечаю про себя это множественное число), то непременно оставим следы. Забрать Любоша, скорее всего, не удастся, а значит, своим визитом мы подвергаем его дополнительной опасности.

М-да, есть над чем призадуматься. Затем мне вспоминается Луис. В один из перерывов между съемками я нагло задала ему вопрос, как его угораздило при такой субтильной внешности податься в супермены. На что он со скромной улыбкой живописал несколько эпизодов из своей профессиональной практики. Весьма поучительные истории, окончательно утвердившие меня в мысли, что недостаток физической силы можно с успехом компенсировать ловкостью, хитростью, смекалкой, а иной раз умением напустить этакого мистического туману. Рассказы Луиса меня немало позабавили, но сейчас самое время проверить, насколько хорошо я усвоила урок.

Мою шутку — «перелечу через стену» — следует понимать буквально. Я преодолеваю препятствие с нависающей над оградой ветки ближайшего дерева; Квазимодо, увязавшийся следом, тоже легко справляется как с лазанием по деревьям, так и с прыжками вниз. Мы бесшумно подкрадываемся к гаражу, и на попытку приоткрыть дверь она отзывается жалобным скрипом. Я проскальзываю в щель и придерживаю дверь, пока Квазимодо протискивается вслед за мной. Через помещение гаража — на удивление чистое — на цыпочках крадемся к лестнице служебного входа.

Квазимодо молча колдует над замком, который через каких-то полминуты уступает его напору и умению, и теперь уже я следую за ним, как послушный подмастерье — за мастером. А он беззвучной тенью скользит по слабоосвещенным коридорам, движется раскованно, ловко, не вызывая ни малейшей жалости, даже хромота его словно исчезает.

Минуя длинный ряд дверей с надписями «Кухня», «Фотолаборатория», «Техническая мастерская», «Архив», мы устремляемся по служебной лестнице наверх, и тут, осененная внезапной идеей, я хватаю Квазимодо за рукав.

Сделав ему знак, молча поворачиваю назад. Открываю дверь с надписью «Кухня», внутри — тьма-тьмущая. Но если коридоры снабжены приглушенной ночной подсветкой, то и здесь ей следует быть. Я нащупываю выключатель на стене, а чуть поодаль нахожу еще один зеленоватый фосфоресцирующий квадратик. Легкое нажатие пальцев, и помещение освещается неярким призрачным светом.

— Проголодалась, что ли? — ворчит Квазимодо.

Загадочно улыбаясь, я подхожу к грузовому лифту и останавливаюсь перед раздаточным пультом возле него. Вот она, сводная таблица, сплошь утыканная карточками, которые при необходимости можно заменять. Еду здесь раскладывают порциями и затем развозят по палатам, каждому больному свое. Любошу Хольдену, пациенту из 310-й палаты, предписана жидкая диета. Из карточек выясняется, что палаты рассчитаны на одного-двух человек, и Любош Хольден занимает одноместную. Но почему он обречен на жидкое питание, пока не ясно и вызывает некоторую тревогу.

Мы покидаем сверкающую чистотой и пропитанную съестными запахами кухню и по служебной лестнице взбираемся на третий этаж, но, прежде чем войти в нужное нам отделение, Квазимодо заглядывает в смотровое окошко, похожее на иллюминатор. Еле освещенный коридор со стенами цвета морской волны кажется безлюдным, ковровая дорожка того же оттенка, что и краска на стенах, идеально чистая, без единого пятнышка, но вся в бороздках от колесиков кресел-каталок.

Чтобы попасть в 310-ю палату, надо миновать расположенную посреди этажа процедурную, из-за неплотно прикрытых дверей которой доносятся обрывки разговора.

В следующую секунду в процедурной раздается резкий звонок и над ближайшей к нам дверью вспыхивает красная лампочка. Мы тотчас отступаем на лестницу.

Приближаются шаги, и грубый мужской голос недовольно ворчит:

— Опять ему неймется!

Я испытываю неудержимое желание хоть краешком глаза взглянуть на санитара, но Квазимодо не пускает меня. Он стискивает мое плечо, и я, чувствуя его недюжинную силу, не сопротивляюсь.

Санитар входит в палату, оставляя распахнутой дверь, и принимается орать на какого-то бедолагу, который отвечает слабым голосом. Раздается шум льющейся воды, брат милосердия ворчит и наконец, буркнув: «Все, на сегодня хватит!» — выкатывается из палаты, в сердцах хлопнув дверью. Возникает жуткое ощущение, будто находишься не в лечебном заведении, а в тюрьме. Конечно же, запертым здесь, в четырех стенах, некому пожаловаться на обращение, кроме как тем же стенам. Через окошко-иллюминатор я смотрю вслед удаляющемуся санитару, вижу его широкую спину, слышу шарканье ног, обутых в мягкие шлепанцы.

Квазимодо шепчет мне на ухо:

— Давай в палату и вызови санитара снова. А я тем временем загляну в процедурную.

— Спятил?!

— Делай, что говорят.

Приходится подчиниться. Прошмыгнув через коридор к дверям палаты, ныряю внутрь. Синяя лампочка над койкой отбрасывает неширокий круг тусклого света, позволяя разглядеть лежащего в постели тщедушного старичка. Глаза его устремлены прямо на меня. Руки распростерты поверх одеяла, яркая капля крови с тыльной стороны кисти указывает место, куда сердобольный санитар только что вкатил укол; ватный тампон, которым следовало бы зажать ранку, валяется на полу под койкой.

Прижав палец к губам, я шепчу, что бояться нечего, но старичок явно не из пугливых. Растянув в улыбке беззубый рот, он спрашивает тоненьким голоском:

— Это ведь ты, Патти?

— Нет, к сожалению, — отвечаю я, не погрешив против истины.

— Нет так нет, — ничуть не огорчается старичок. — Больно уж ты на нее смахиваешь. Ну ладно, спать пора.

— Может, на сон грядущий вызовете еще разок санитара?

— С удовольствием! Видишь ли, днем дежурят такие симпатичные молодые сестрички, просто смотреть приятно, а у ночных санитаров только одно на уме: как бы самим поскорее на боковую. Злющие точно псы цепные. Ну иногда и вызовешь лишний раз — пусть позлятся, — лукаво подмигивает мне старичок.

В некоторой растерянности я прячусь за дверью. Какая тут, к чёрту, клиника для душевнобольных! Мой собеседник рассуждает вполне здраво и ведет себя как совершенно нормальный человек.

А старичок решает подтвердить мое первое впечатление. Нажав кнопку вызова, он заговорщицки улыбается мне:

— Держу пари, ты его стукнешь!

— Попытаюсь, — киваю я.

— А потом отберешь ключи от шкафа с наркотиками. Верно?

Я делаю ему знак помолчать. В наши расчеты вкрадывается ошибка: санитару лень идти на вызов, из динамика на стене раздается его раздраженный рык:

— Какого черта трезвонишь?

— Напичкали всякой дрянью, — тоненьким голоском пищит мой старичок, — того и гляди вывернет наизнанку.

«Где вы видели таких толковых психов!» — мысленно восхищаюсь я, не в силах сдержать улыбку.

Чуть погодя санитар врывается в палату:

— Сам заткнешься, старый кретин, или помочь…

Сейчас я тебе самому помогу, думаю я и, подкравшись сзади, бью его ребром ладони по затылку. Злобно всхрапнув, бугай оборачивается, тотчас получает промеж глаз и валится мешком. Я наклоняюсь проверить, прочно ли он вырубился, а старичок довольно хихикает.

— Свяжи его на всякий случай, — советует он. — Вон там есть ремешок, чтобы подтягиваться, когда садишься. Им и вяжи. Уверена, что ты не Патти?

— Кто она, эта ваша Патти? — интересуюсь я, выполняя мудрые советы своего сообщника. Санитар безвольный и расслабленный, как мешок с тряпьем, но на «всякий случай» я одалживаю у старичка носовой платок и засовываю пленнику кляп.

— Патти — это моя жена. Вот уже десять лет как умерла.

— Спасибо за все, — улыбаюсь я, покончив со своим делом. — Если кто станет выспрашивать, вам совсем не обязательно обо мне помнить.

— Я и не помню… Вздремну, пожалуй…

— Спокойной ночи.

Я выглядываю в коридор и вижу Квазимодо. Он стоит в дверях процедурной, по-наполеоновски скрестив руки на груди, в голубых глазах торжество победителя.

— Загляни к Любошу Хольдену. Гориллу я успокоил.

Проследив за небрежным движением его руки, бросаю взгляд в процедурную. Там царит полный порядок, нарушаемый единственной лишней деталью — парой ног, торчащих из-под стола. Одобрительно подмигнув Квазимодо, спешу в 310-ю палату.

Здесь также горит синяя лампочка над койкой. В ее призрачном свете некогда красивое, а сейчас исхудалое, обтянутое кожей лицо Любоша Хольдена кажется неузнаваемым. При моем появлении он открывает глаза, но веки тотчас устало опускаются. Я трогаю его за плечо, окликаю — не реагирует. В руку воткнута тонкая игла. Призвав на помощь все свои медицинские познания, я прихожу к выводу, что ему внутривенно вводят питательный раствор и какие-то сильнодействующие препараты.

Все мои попытки пробиться к его сознанию кончаются неудачей, и я возвращаюсь в процедурную, где за время моего отсутствия количество торчащих из-под стола ног удвоилось.

— К нам в гости наведался дежурный со второго этажа, — отвечает на мой вопросительный взгляд Квазимодо. — Ну, что там?

— Живой труп. Либо мы уносим его отсюда, либо он уносит все свои тайны в могилу.

— Значит, уносим! — небрежно кивает Квазимодо.

Пересчитав ноги поверженных противников, я ничуть не сомневаюсь в его решимости, однако остается открытым вопрос: как? Дежурный с первого этажа и ночной швейцар пока еще дееспособны, а с бесчувственным телом ведь не перелетишь через ограду. Надо что-то придумать…

Я беру на себя санитара с первого этажа и швейцара, а Квазимодо, отыскав кресло-каталку, усаживает Хольдена. Задача оказывается легче, чем я предполагала: дежурный спит как сурок, и я оглушаю его лишь ради перестраховки. Разница только в том, что он перестает храпеть. Выбежав в коридор, вижу, как на табло лифта скачут цифры. Проскользнув через пустой холл, на миг останавливаюсь у клетушки швейцара перевести дух, чтобы учащенным дыханием раньше времени не выдать своего присутствия. Внутри — ни шороха, ни звука. Готовая к любой неожиданности, осторожно заглядываю в швейцарскую. Напротив двери стоит телевизор, на столике рядом — видеоприставка со светящимся циферблатом. На экране безмолвно мелькают кадры какого-то фильма, а в кресле, приоткрыв рот, безмятежно посапывает ночной цербер. Камера, фиксирующая вход, отключена, монитор темный, а на распределительном щите у стены целый ряд кнопок с надписями, объясняющими их назначение.

Сейчас на экране телевизора кого-то убивают, что отнюдь не придает мне боевого настроения. Спящему сторожу на вид не меньше шестидесяти, маленький, сухонький человечек — рука не поднимется стукнуть такого. Пусть себе спит… Я нажимаю кнопки с надписями «тревога» и «ворота», после чего над первой гаснет красный огонек, а над второй, наоборот, вспыхивает. Последний взгляд на спящего старика, и я испаряюсь. Пробегая мимо лифта, вижу, как на табло зажигается квадратик с обозначением цокольного этажа. Перескакивая через две ступеньки, несусь в гараж и распахиваю дверцу больничного фургона, чтобы Квазимодо мог усадить туда Любоша Хольдена. Пока он возится с беспомощным телом, я успеваю открыть ворота гаража, после чего вскакиваю внутрь фургона. Квазимодо включает зажигание, и мы на скорости вылетаем в ночной сад, залитый ярким лунным светом.

Ура, прорвались! Все во мне ликует, однако стоит обернуться назад и взглянуть на Любоша, и радости как не бывало. Неужели этот риск и все наши усилия напрасны, а в результате вывезем бездыханный труп?

Я касаюсь руки Хольдена — кожа холодная, влажная, пульс едва прощупывается. Меж тем мы минуем ворота и несемся по шоссе. После недолгой гонки Квазимодо сворачивает в сторону и, попетляв среди деревьев, тормозит неподалеку от своей машины. Мы сообща переносим бесчувственное тело Любоша и укладываем на заднем сиденье, после чего Квазимодо возвращается к фургону и с завидным самообладанием принимается вытирать дверные ручки, переключатель скоростей и руль. Готова поклясться, что то же самое он проделал и в клинике со всеми дверями и дверными ручками.

Затем, с чувством исполненного долга, усаживается рядом со мной. Крутя баранку и не отрывая глаз от дороги, он ведет по мобильному телефону загадочный разговор:

— Алло, это Нянька. Еду к детям. Нужен врач, немедленно!

Я же становлюсь зрителем и участником редкого аттракциона — Квазимодо демонстрирует, как можно нарушить все мыслимые и немыслимые дорожные правила, при этом особенно не потревожив лежащего на заднем сиденье больного. Время от времени я касаюсь руки Любоша, чтобы убедиться: жизнь еще теплится в нем. От тревоги за него меня отвлекает одна важная мысль, и я тороплюсь высказать ее вслух:

— Ну и дела! Я-то думала, великий народный герой — Танос, а оказывается…

— Оказывается — что? — флегматично спрашивает Квазимодо.

— «Ю» — это ты!

— А ты у нас известный разоблачитель тайн, — смеется он. — В твоих словах есть доля правды, но на самом деле все сложнее.

— Сложнее некуда, — вздыхаю я.

— Со временем поймешь. — Он покровительственно гладит меня по голове и при этом обгоняет бесконечно длинный трейлер, проскакивает на красный свет, загоняет на тротуар одинокого велосипедиста и вынуждает резко подскочить уровень адреналина в крови уличных регулировщиков. Бедные стражи порядка так и не успевают засечь номер взбесившегося автомобиля.

Мы вырываемся на автостраду, затем сворачиваем на какие-то захолустные, хотя и с хорошим дорожным покрытием пути; я давно перестала ориентироваться и даже смутно не представляю, где мы. Тело Хольдена сотрясает дрожь, временами он стонет. Теперь я уже не выпускаю его запястье и с разговорами к нему не пристаю, только молю Бога, лишь бы остался в живых.

Наконец мы подкатываем к какому-то отдаленному хутору, на террасе перед низким домом горит свет. Квазимодо ставит машину возле знакомой серой «мазды», и я испытываю шок. Распахивается дверь, наружу выбегают двое мужчин, слаженными движениями осторожно извлекают из машины Хольдена и поспешно уносят в дом. В полной оторопи я узнаю Патрика и Стива. Не в силах двинуться с места, сижу с отвисшей челюстью. Результат моих недолгих размышлений привычный — дура я, дура!

Откуда ни возьмись, появляется Хмурый и встревоженно склоняется, помогая мне выйти из машины.

— Что с тобой? — Голос его звучит хрипло.

Мне, понятное дело, не до объяснений. Я молча переступаю порог и попадаю в просторную кухню, где за длинным столом сидят двое заспанных, одетых в пижамки ребятишек. Нелл Хольден и Элла Беллок. При моем появлении девочка вскакивает и бросается ко мне. Она обвивает мою талию, стараясь захватить в свои объятия и отца, но ручонки слишком коротки. Я целую ее милую мордашку. Теплая со сна девчушка повисает у меня на шее и восклицает сквозь смех: «Здравствуй, Дениза!»

В соседней комнате уложили Хольдена, над ним хлопочет Рюль. Какой разносторонний каскадер, мелькает у меня мысль. Рюль делает больному укол в бедро и продолжает осмотр. Несколько минут тягостного, напряженного ожидания, затем он обводит присутствующих взглядом и говорит:

— Его напичкали наркотиками. Правда, давали с таким расчетом, чтобы просто спал беспробудным сном. Как только начиналось обезвоживание или истощение организма, вливали питательный раствор. Остается выждать, пока вся эта гадость выйдет из организма, но больному необходима жидкость, много-много жидкости. Так что выметайтесь отсюда, а я займусь делом. Шеллен поможет мне — так или иначе, больного придется оставить на ее попечение.

Шеллен? Да, это та самая женщина, которую однажды утром я видела в обществе Нелла и под охраной двух собак. Выходя из комнаты, мы натыкаемся на мальчика. Стоя у порога, он не сводит широко раскрытых глаз с лежащего на кровати мужчины, и его тихий вздох звучит вопросом: «Папа?»

Не дожидаясь, пока Рюль управится со своими обязанностями, мы снова усаживаемся в машину Квазимодо, на сей раз к нам присоединяется и Даниэль. На предельной скорости влетаем в город, чтобы, пересев в угнанную мной машину, снова покинуть Лайн и еще до рассвета тайком вернуться к месту съемок. По дороге мужчины переговариваются, обсуждая операцию. Толика одобрения перепадает и мне за проявленную инициативу. Время от времени я пытаюсь влезть со своими вопросами, но тщетно…

— Кто же эти парни — Рюль, Стив, Патрик и Луис?

Ноль внимания.

— Неужели мне так и не узнать, кто скрывается под псевдонимом Юстиция? — настаиваю я, но мужчины не обращают на меня внимания.

На берегу реки Квазимодо прощается и уезжает.

Теперь Хмурому не отвертеться. Поскольку я сижу за рулем, он, чтобы спастись от расспросов, погружается в изучение истории болезни Хольдена.

— Положи сейчас же, или я разорву ее в клочья!

— Ты что?! Знаешь, как интересно!..

— Допустим. Но меня в данный момент занимает совсем другое. До сих пор мне казалось, что «Ю» — это Танос…

— А теперь?

— А теперь выходит, что Квазимодо.

— И как ты до этого додумалась?

— Однажды у нас с Квазимодо зашел разговор по душам, и он рассказал, как вы разошлись во мнениях. Я не поленилась наведаться в архив и выписать из того давнего дела все фамилии, а затем проделала то же самое с материалами по расследованию несчастного случая с Квазимодо. Полученный список я сопоставила с перечнем субъектов, приконченных «Ю», и обнаружила столько совпадений, что это не могло быть случайностью. Позднее мне понадобилось кое-что уточнить, но, когда я сунулась в архив, оказалось, что вся документация бесследно исчезла. Чуть пораскинув мозгами, я пришла к выводу, что, поскольку во время первых карательных акций «Ю» тебя в стране не было, да и расстались вы с кузеном не самым лучшим образом, значит, мститель — не кто иной, как закадычный друг Квазимодо. Тем более что Танос как нельзя лучше подходит для этой роли. Моя навязчивая идея успешно продержалась до сегодняшнего вечера. Ну а ночью выяснилось, что кривобокий, хромой калека сильнее и опаснее, чем когда бы то ни было. Мне долго не давала покоя мысль, почему в его огромной, не заставленной мебелью гостиной стерт паркет посередине комнаты. Однажды я не выдержала и спросила напрямую, а Квазимодо — в полном соответствии с истиной — ответил, что обычно на этом месте падает. Конечно же, гостиную он использовал как тренировочный зал и до тех пор терзал свои мускулы на жестком полу, покуда те не сделались стальными… И все же концы с концами не сходятся. Если допустить предположение, что «Ю» — это два человека, Танос и Квазимодо, вся моя теория рушится.

— Дело в том, что ты перепутала все нити, — смеется Даниэль. — Зато подкинула нам колоссальную идею. Когда я по возвращении на родину услышал о подвигах «Ю», в памяти моей был жив образ прежнего Квазимодо, здорового и невредимого. При его темпераменте он вполне мог быть причастен к этой истории, так что и я проделал в архиве ту же самую работу и пришел к тем же выводам. Когда же Тиллю было поручено расследование дела, я подлым образом стащил из архива документацию и отправился к Квазимодо. Ткнул ему под нос бумаги и призвал к ответу. Разговор вышел жесткий, я накинулся на него с упреками и обвинениями, и тогда он, вспылив, сгреб меня в охапку и швырнул в угол. Легко так бросил, словно пуховую подушку. Очухавшись, я тотчас ушел, не сказав ни слова. Документы оставил ему на память. Ну а потом вмешалась ты со своими листовками и, так сказать, придала действиям мстителя общественный резонанс. Тут меня осенило, что команда «Юстиция» может послужить надежной ширмой для выполнения порученной мне задачи. При нашей очередной встрече Квазимодо с энтузиазмом согласился сотрудничать. Партнер из него получился лучше некуда, он располагает связями и возможностями, да и оригинальных идей у него хоть отбавляй. Впрочем, ты и сама могла убедиться…

— Твоя задача состоит в том, чтобы разоблачить коррупцию в полицейском аппарате?

— В общих чертах — да. Кстати, могла бы и сама догадаться.

— Так кто же ты есть?

— Даниэль Беллок, к вашим услугам. — Он отвешивает мне церемонный поклон.

— Грандиозная новость.

— Президент после своего переизбрания уволил нескольких чиновников высшего эшелона и посадил своих людей. Один из них почтил меня доверием. Отряды единомышленников вербовались в обстановке полнейшей секретности, так что поначалу мы даже не были знакомы друг с другом. Впрочем, не стану вдаваться в подробности. Руководить одним из таких отрядов было поручено мне. В связи с этим я и начал сниматься в фильме, первое время даже не догадываясь, чего ради все это затеяно. Участие в съемках обеспечивало свободу действий — целыми днями я на глазах у Эзио, а потому вне подозрений, не то что ты. Если бы ты прислушалась к моим просьбам, мы могли бы с первой минуты действовать сообща.

— Ага, по твоим намекам поймешь, что к чему… Почему прямо не сказал?

— Господи, да мы тысячу раз пережевывали эту тему! Могла и сама проявить сообразительность.

— Мартин тоже участвует?

— Можно сказать, поневоле влип, — улыбается Даниэль, — когда его измордовали у рынка. С этого дня для них с Конрадом все и началось, а потом ты втравила ребят в авантюру с листовками. Но в отличие от тебя Мартин не задавал лишних вопросов, просто старался помочь. Ребятам тоже пришлось потрудиться. В один из съемочных дней Мартин уснул в машине, а открыв глаза, увидел, что Эзио внимательно разглядывает его через стекло. Парень, конечно, струхнул — ведь если убийца Беатриссы Холл узнал нежелательного свидетеля, то ему несдобровать. Конрад с компанией организовали круглосуточное дежурство, и подстраховка пришлась как нельзя кстати, когда к тебе заявились киллеры.

— А Эзио узнал Мартина?

— Кто его знает. Все внимание бандитов было приковано к тебе, а с тобой, как известно, не соскучишься. Другая участница событий — Марион Терон — тоже прибавила им забот. Правда, ее интересовал только Любош и она даже не задумывалась, насколько опасно вставать старшему Хольдену поперек дороги. Если Любош придет в себя и сможет говорить, мы узнаем подробности. Будут еще вопросы?

— Конечно! Сотни… Ничего, если я буду задавать их не в алфавитном порядке? Тогда скажи, кто такие Патрик, Стив, Луис и Рюль?

— Тахир — независимый режиссер, они с оператором снимают фильм на собственные средства. Заполучить Файшака на главную роль обошлось в кругленькую сумму, зато нашелся продюсер, готовый субсидировать фильм на определенных условиях, и одно из этих условий — привлечь к участию в съемках вышеназванных джентльменов. Каскадеры они первоклассные — сама видела. Ну а поскольку нам приходится вместе работать, ничего удивительного, что мы подружились. Сообща отлучаемся иногда, и это никому не бросается в глаза. Патрик Вайн — руководитель оперативной группы отдела по борьбе с организованной преступностью и терроризмом. Остальные парни — тоже коммандос. В прошлом году они сыграли немалую роль в сенсационном разоблачении Карла Хабрея. На сей раз задача у них посложнее, но справляются парни блестяще. Потерпи, Дениза, скоро конец, тогда сможем поговорить и на другие темы.

— Какие именно?

— Не отвлекайся, дорогая. Сейчас речь идет о том, как продержаться эти последние дни. Обещай ничего не предпринимать без моего ведома и никуда не отлучаться в одиночку.

— Обещаю.

— В ближайшее время в газетах, на радио и телевидении появятся разоблачительные материалы о коррумпированных чиновниках самого высокого ранга. Но наши имена не всплывут. Мы по-прежнему останемся безвестными исполнителями, уступив славу «Юстиции», члены которой должны оставаться в тени. От тебя требуется лишь одно — побеседовать с Любошем Хольденом, а прочее предоставь нам.

— Не понимаю… Если все негодяи изобличены и пойманы с поличным, чего вам бояться?

— Как это — все пойманы? — искренне удивляется Беллок. — Зараз всех не выловишь. Процесс это длительный, сейчас ему лишь положено начало. Выявлен определенный круг лиц, которым место за решеткой, но и те, кто угодит за решетку, вряд ли смирятся с поражением.

— Выходит, «Юстиция» не будет распущена?

— Конечно, нет. Она еще не раз сослужит службу. Полиции, президенту, народу.

— И станет олицетворением Справедливости? Как бы ей со временем не переродиться в нечто другое…

— Ты имеешь в виду, что тем самым устанавливается как бы двойной подход: один — диктуемый юридической нормой, другой — осуществляемый Юстицией? Нет! Это будет скорее Совесть, чем справедливость, ясно?

Я не спешу с ответом, занятая важным делом: лихорадочно раскладываю информацию по полочкам. Проходит какое-то время, прежде чем я рассовываю все по местам, и тем не менее остаются кое-какие пробелы.

— Ясно, — подытоживаю наконец. — В этом есть здравый смысл. Досадно, конечно, что я долгое время не могла тебя раскусить. Иногда у меня возникало предчувствие, что наши тайные тропки рано или поздно пересекутся, но для меня в центре внимания оставался Хольден. Да-а, мы с тобой словно соревновались, кто первым доберется до него, только ты шел обходным путем, а я перла напролом. До чего же приятный сюрприз: Даниэль Беллок способен свернуть шею негодяям, которые мнят себя хозяевами жизни! Спору нет, избранник моего сердца — великий человек!

Мы нагоняем серую «мазду», водитель которой приветственно подмигивает тормозными огнями. Я отвечаю вспышкой фар и пристраиваюсь сзади.

— Соглашайся дублировать Эдиту, — с улыбкой советует Даниэль. — Тогда и съемки закончим раньше. Какие у тебя планы?

— Обивать пороги — вдруг примут обратно в полицию… Да, кстати… Шеф и Дональд тоже в числе посвященных?

— Да. А вот Арджил оказался замешан случайно. Возможно, Любош Хольден прольет свет на обстоятельства.

Свернув на лесную дорогу, я умудряюсь влететь в ту же яму, куда угодила в начале пути.

— Не знаешь, чья это машина? — осторожно интересуюсь я.

— Сейчас выясним. Если не ошибаюсь, Стив должен вручить тебе тряпку, чтобы привела в порядок его тачку.

Но Стив не нагружает меня лишней работой, хотя, как оказывается, у нас с ним общий жилой фургон. Пожелав друг другу спокойной ночи, мы отправляемся на боковую, когда небо на востоке начинает светлеть. Даниэль самоотверженно делит со мной ложе, где удается поместиться, лишь прижавшись друг к другу вплотную. Едва голова касается подушки, я проваливаюсь в тяжелый сон.

Ясное, бодрящее утро… Одурманенная спросонок, я брожу, натыкаясь на людей, пока кто-то не сует мне стакан апельсинового сока, а затем чашку кофе. Не знаю, кто этот доброжелатель, даже лица его толком не разглядела. Мыслительный процесс требует полной сосредоточенности. Удивительно, что вообще удалось заснуть после столь бурной ночи. Сумятица чувств и мыслей поистине необъяснима. Упростив до предела, можно бы выразить мои чувства такими понятиями, как «опасение», «страх», «надежда», «ошеломленность» и далее в том же роде. С другой стороны, иные явления становятся понятны лишь в том случае, если предельно обнажить их, чтобы на поверхность выступила суть. Так тому и быть. Хочешь объяснить причины своего затрудненного дыхания, слабой реакции на внешние раздражители, мучительного сумбура в мыслях и чувствах, довольствуйся этими ключевыми понятиями, Дениза.

Даниэль тактично оставляет меня в покое, чего не сказать о режиссере, и я пытаюсь взять себя в руки, прячу поглубже взвинченность и нацепляю на физиономию лучезарную улыбку. Притворство дается нелегко, внутренний хаос время от времени прорывается сквозь наигранную веселость, словно предостерегая: мы еще встретимся. Что на это ответить? Да я жду не дождусь этой встречи! Достаточно пожив на свете, я не раз встречалась сама с собой в подобном взбаламученном состоянии и вроде бы научилась разбираться в его природе. Беспокойство такого рода обычно предшествует зарождению грядущей безмятежности. Но если внешние обстоятельства не дают с головой погрузиться в этот внутренний процесс, если требуется активно участвовать в рутине, если в угоду второстепенному приходится откладывать на потом противоборство с болевым фантомом, это вызывает в человеке гораздо больший стресс, нежели долго сдерживаемый оргазм.

Выхода нет, и я снисхожу до участия в мелких, совершенно несущественных делах. Уподобясь энтомологу, зорким глазом разглядываю Айка Файшака. Куда до него какому-нибудь Спартаку! Римский профиль, благородные черты гладиатора, высокий, чистый лоб под крутыми завитками волос, прямой, не слишком длинный нос, четкий контур полных губ и непременная ямочка на подбородке. Тошнотворное совершенство этого лица нарушается застенчивой улыбкой — не прирожденной, но благоприобретенной, и Файшаку, вероятно, пришлось немало потрудиться, отрабатывая ее. При моей склонности к поспешным суждениям я тотчас решаю, что идеальный римлянин — существо пустое и тщеславное. Разумеется, здесь я не ошибаюсь, хотя в двух словах характер человека не обрисуешь, но не вдаваться же в анализ его привлекательности, мне и без того хватает над чем поразмыслить, только вот свободной минуты нет…

Айк Файшак нежится на солнышке. Блаженно щурясь, он одаряет меня заученной улыбкой и конфиденциальным признанием:

— Представляете, мой насморк прошел! Все же я ничуть не раскаиваюсь, что предпочел эту бивуачную жизнь гостиничному комфорту.

— О да, конечно! — глубокомысленно поддакиваю я.

— Нет, кроме шуток, жизнь на лоне природы пошла мне на пользу. Никакой тебе сутолоки, вечной спешки, гонки, суеты.

— Мне этого не понять, — скромно признаюсь я. — Мсье Руссо — вот он знаток в подобного рода вопросах.

Файшак отвечает взрывом смеха, а я ретируюсь в сторонку. Каскадеры уже провели жеребьевку, и роль слуги на сегодня выпала Рюлю. Луис долго ломал голову, как бы отомстить доктору за его вчерашние каверзы. При виде ассистентки режиссера, расположившейся на солнышке в купальнике и с вязанием в руках, он радостно восклицает:

— Изволь к вечеру связать мне шарф!

Нос Рюля вытягивается еще больше, но приказ доктор выполняет неукоснительно. Одолжив у опытной вязальщицы спицы и клубок шерсти, он усаживается в тени и начинает осваивать приемы непривычного занятия. Через несколько минут все женщины из съемочной группы обступают его плотным кольцом и наперебой снабжают советами. Спицы с бешеной скоростью мелькают в руках способного ученика, длина шарфа на глазах растет, равно как и популярность самого Рюля. Его некрасивое лицо чудесным образом преображается, согретое лучами заслуженной славы.

Остальным участникам забавы приходится поднапрячь мозги, изобретая новые проделки, ведь первый и, казалось бы, хитроумный ход завел в тупик. Выскочив на одной ноге из своего фургончика, Стив повелительно щелкает пальцами:

— Эй, слуга! Отыщи мой ботинок!

Рюль с успехом справляется с задачей, но Стиву этого мало — извольте обуть его и лишь потом вернуться к прерванному вязанию. Усиленно фехтуя спицами, доктор тщетно пытается нарастить темп, когда Стив вдруг спохватывается:

— Рюль, я забыл почистить зубы!

Вязание откладывается в сторону, Рюль срывается с места, и начинается мучительная процедура, где Рюль — палач, а Стив — добровольная жертва. Орудуя зубной щеткой, как скребком, слуга усердствует на совесть, и, когда десны начинают кровоточить, Стив великодушно предлагает продолжить самому, ан не тут-то было. Споласкивая пасту, Рюль не жалеет воды, попадающей и в нос, и в глаза подопечному. После чистки зубов Стив измучен и опустошен, как молодой супруг после первой брачной ночи, а «слуга» снова берется за спицы, не скрывая злорадной ухмылки: уж теперь-то его хоть на время оставят в покое.

Между тем подготовительная работа завершена и Тахир, взгромоздясь на свой режиссерский помост, объявляет о начале съемок. Все идет как по маслу, даже Файшак не доставляет никаких хлопот, с видимым удовольствием вживаясь в роль. Вынужденная отдать должное его профессионализму, я поневоле испытываю разочарование. Похоже, сама обстановка действует на актера благотворно. Он ни разу не запинается, текст шпарит как по писаному и даже несложные акробатические трюки, разок отрепетировав, проделывает сам.

Подходит очередь Эдиты. Актриса вываливается из своего жилого фургончика, бледная и помятая, словно с перепоя. Гримерша бросается к ней, пытаясь подручными средствами скрыть темные круги под глазами и прочие следы бурной ночи. Однако, судя по всему, перед мысленным взором Эдиты мелькают страницы какого-то другого сценария. Став перед камерой, она заслоняет глаза ладонью, вглядываясь вдаль. Из этой выразительной пантомимы ясно, что кто-то — или что-то — приближается к ней. Актриса машет рукой — сперва робко, затем все более воодушевленно, — делает несколько шагов навстречу и вдруг проворно отскакивает в сторону. Нечто, видимое только ей, проехав мимо, удаляется. Эдита ошарашенно смотрит вслед и сердито восклицает: «Эй, погоди!» Она ждет секунду, но, видимо, безрезультатно, потом бежит вдогонку, лицо ее искажено гневом. «Я ведь не поздороваться с тобой сюда вышла! Как только у тебя хватает наглости проехать мимо и не посадить меня на телегу! Вернись, слышишь?! Возьми меня с собой!»

Воображаемая телега скрывается за деревьями, расстроенная Эдита, понурив голову, опускается на землю и, сорвав пучок травы, подбрасывает вверх. Несколько травинок застревают в ее темных волосах. Эдита поднимает голову, в глазах ее стоят слезы, голос звучит жалобно:

— Вечно одна и та же история. Выхожу на дорогу, кричу, машу, а она думает, что всего лишь хочу поздороваться. Поравняется со мной, подмигнет — и проехала мимо.

— О ком ты, черт побери?! — вне себя кричит Тахир.

Эдита переводит на него взгляд, между делом вытаскивая из кармашка блузки сигарету. Глубоко затягивается, надолго задерживая выдох. Черты лица постепенно разглаживаются, она улыбается режиссеру.

— Не желает меня подобрать, хоть тресни. Но я не отступлюсь. Я не я буду, если не вскочу на эту телегу.

Еще одна глубокая затяжка, и Эдита лениво поднимается с земли. Движения ее мягкие, гибкие, как у кошки, напряжение в голосе пропало.

— В следующий раз этот номер у нее не пройдет. Встану посреди дороги — и ни с места. Пускай она остановится и подберет меня.

— Кто — она? — Файшак не скрывает насмешки.

Эдита делает очередную затяжку.

— Жизнь, кто же еще, по-твоему!

Докурив до конца сигарету, девушка меняется до неузнаваемости — лицо спокойное, кроткое, она с улыбкой оглядывается по сторонам.

— В такие минуты даже дерьмо кажется розовым.

Давая понять, что импровизация окончена, Эдита резко встряхивает головой. Бросает окурок, каблуком вдавливает его в землю и повторяет:

— В такие минуты любое дерьмо видится в розовом свете.

Я готова наградить ее аплодисментами, но боюсь, публика неверно меня поймет. Зато решаю при случае непременно разжиться розовой сигареткой, а то и двумя. Вдруг мне тоже поможет…

Начинается репетиция. Тахир подозрительно следит за Эдитой, но не находит, к чему придраться. Оба актера сегодня играют выше всяких похвал, и на съемочной площадке царит приподнятое настроение.

Вскоре после полудня доходит до повторения вчерашней сцены с моим участием. На сей раз камера меня уже не смущает, я с удовольствием заменяю Эдиту в эпизоде с драками. Остальные участники работают в том же ключе, что лишь немногим облегчает задачу, ведь драться приходится по-настоящему. Каскадеры не падают на землю при одном моем приближении, как вчера; я всерьез нападаю, они защищаются, не делая сверх того ни единого лишнего движения, но никоим образом не идут на контакт. Патрик и Стив с непостижимой быстротой и ловкостью увертываются от всех моих попыток достать их рукой или ногой и лишь под конец, опережая вмешательство Тахира, дозволяют мне управиться с ними. С доктором не нужно долго возиться, он услужливо подставляется под удар. Остаются Луис и Даниэль Беллок. Обоим игра доставляет явное удовольствие, в особенности Луису, этому мальчику-мужчине. Разыгрываемое нами действо вновь приобретает элементы бурлеска, но ведь даже в сценарии сказано «шуточная сцена». И Луис дает себе волю, обратным сальто, кувырками через голову, обезьяньими прыжками с дерева на дерево и прочими фантастическими трюками повергая в восторг присутствующих. Попробуй к такому подберись! С досады я бросаюсь на Хмурого. Он увертывается от ударов, падает на землю и откатывается в сторону, со смехом подначивает меня и наконец получает по полной программе. Луис, сидя на нижней ветке дерева, небрежно покачивает ногами и чистит ногти, с видом победителя посматривая на меня сверху. И вдруг сук под ним ломается и Луис вместе с веткой летит на землю. Какое-то мгновение они недвижно покоятся в обнимку, затем Луис, отбросив сук, встает и хохочет как ни в чем не бывало.

С чувством честно исполненного долга я удаляюсь со сцены.

— Что вам стоило вчера сыграть так, — ворчливо замечает Тахир.

— Вчера я еще не доросла до вершин искусства, — с улыбкой отвечаю я.

Поморщившись от такой дерзости, режиссер хвалит Луиса за классную работу и объявляет перерыв на обед. Далее предстоит сложная сцена, и Тахир желает, чтобы съемки шли без репетиций и дублей.

Пока же участники съемок предаются радостям желудка, веселье брызжет и бьет через край. Рюль не знает ни минуты покоя: приятели потребовали, чтобы порции мяса каждому он разрезал на кусочки, а Луис так и вовсе пожелал, чтобы ему клали в рот. «Слуга» исполняет пожелание, да с таким энтузиазмом, что после каждого кусочка обтирает подопечному рот недовязанным шарфом. Свое творение — вместе со спицами и нитью, пуповиной тянущейся от клубка, — Рюль повсюду таскает за собой, перебросив через локоть, как официант — салфетку. По-видимому, меня он тоже держит за своего парня, поскольку походя нет-нет да и сунет кусочек и, не дожидаясь, пока я разжую и проглочу, подносит ко рту стакан с апельсиновым соком. Нить от шарфа скрепляет наше единство, обматывая всю компанию за рядом ряд, по мере того как Рюль выписывает возле нас круги. При этом доктор не произносит ни слова, так как рот у него набит собственной порцией жаркого, и стоит исчезнуть во рту последнему кусочку, он захватывает зубами следующий.

Чуть поодаль, за накрытым столом, обедают Эдита, Файшак и Тахир. Девушка развлекает компанию, сама почти не притрагиваясь к еде. То и дело она поглядывает в нашу сторону, ее явно забавляют старания Рюля, и не понять, кому она больше сочувствует, — хлопотливому доктору или всем нам, плотно опутанным пряжей.

За всеми дурачествами Рюль не забывает и о своем вязаном шедевре и, дабы его труд не пропал окончательно и бесповоротно, через какое-то время начинает описывать круги в обратном направлении. Нить постепенно сматывается в клубок.

Стив неотрывно следит за манипуляциями Рюля.

— Вращается, как спутник вокруг планеты, — усмехается он.

— Поберегите Рюля, — вмешивается Патрик. — Вечером ему предстоит выхаживать больного.

— Вечно ты влезаешь некстати, — недовольно ворчит Луис. — Только я было почувствовал, что мы здесь на отдыхе…

— Всему свое время, — улыбается Патрик.

— И так всю дорогу, — жалуется мне Луис. — Стоит заикнуться об отпуске, летнем отдыхе, просто о нормальной жизни, на все один ответ: еще не время.

— Не расстраивайся, парень, — утешает его Стив. — Зато Эдита с тебя глаз не сводит.

— Потрясная девица! Так бы и расцеловал ее за эту сцену с повозкой. Тахира чуть удар не хватил.

Смотав клубок, Рюль разрезает арбуз на дольки и садится в стороне корпеть над своим рукоделием.

— Бывает, что дерьмо кажется розовым, — откликается он, пощелкивая спицами. — Но иногда верно и обратное утверждение.

— Притормози! — осаживает его Стив и, обращаясь ко мне, поясняет: — Если Рюль ударится в философствование, всем придется прибегать к розовым сигареткам.

— Дениза уже взяла эту идею на вооружение, — негромко замечает Даниэль.

— А ты откуда знаешь?

— Догадался по выражению твоего лица.

— Ну, если ты раскрыл мой секрет, можно и впрямь отлучиться за сигаретами. Все равно до вечера я здесь не нужна.

— Как это — не нужна? — возражает Патрик. — Нам предстоит покорить водопад.

— Этого нет в сценарии. И вообще… покорять водопады — не женское дело.

— Сейчас Тахир подойдет к нам, — вроде бы невпопад с улыбкой отвечает Патрик, не снисходя до объяснений, и принимается за арбуз. Сидя по-турецки, исполненный достоинства, он вкушает сочную розовую мякоть, однако живые глаза подмечают все вокруг. Теперь, когда я знаю, что моделью для рисунков послужил именно он, такое ощущение, будто мы знакомы с незапамятных времен. Да и чувства художницы мне понятны. Жизнь бок о бок с таким субъектом — не всегда сахар, но зато уж если сахар — то о-очень сладко.

На меня вдруг падает тень. Я поднимаю глаза — рядом стоит Тахир.

— Вот что, драчунья… Я просмотрел отснятый материал, и, по-моему, публика будет в отпаде. Предлагаю дальнейшее сотрудничество.

— Водопад? — интересуюсь я, украдкой переглянувшись с Патриком.

— Угадали. Ну как, согласны?

— А может, Эдита сама имеет виды на водопад?

— Эдита актриса, а не акробатка. Во всяком случае, она так заявила.

— Что верно, то верно, — киваю я. — Только ведь я тоже не акробатка.

— Кто же тогда?

— Уж и не знаю, как себя назвать… Кстати, сколько заплатите?

— И вы туда же… — сразу скисает Тахир. — По-моему, за тот гонорар, что вам обещан, не грех и звездануться разок-другой.

— В этом будет вся соль сцены?

— Да. Перцу вы уже задали.

— Пожалуй, соглашусь… Но лишь потому, что вы мастер уговаривать. И как это вам удается? Прямо-таки чувствуешь себя польщенной, если светит перспектива в угоду вам переломать себе кости.

С довольным видом Тахир отходит в сторону. Кладет на колени сценарий и принимается вносить исправления. Перо все стремительнее бежит по бумаге, а настроение у маэстро на глазах улучшается, что не сулит мне ничего хорошего.

Я оборачиваюсь к Патрику.

— На днях купила альбом… Какие удивительные рисунки, просто диву даешься!

— Тогда вы поймете мое удивление, — улыбается Патрик. — Я впервые увидел их в завершенном виде. Когда альбом уже вышел.

— А меня вы разве не видели? — неожиданно встревает Стив.

— Где?

— Думаете, на одном альбоме свет клином сошелся? У нашей компании с этой художницей в свое время были кое-какие общие приключения, после чего она привлекла к сотрудничеству знакомого писателя. В результате вышли в свет несколько иллюстрированных романов. Успех был колоссальный! Неужели правда они вам не попадались?

— Теперь ясно. Значит, все ваши усилия направлены на то, чтобы дать художнице материал для очередной книги?

— Она предпочитает иллюстрировать события, в которых сама принимала участие. А поскольку почти ни одна наша авантюра не обходится без нее, недостатка в темах не испытывает, — говорит Стив, поглядывая на Патрика.

— Кстати, — уже серьезным тоном добавляет тот, — ваша просьба выполнена. Вечером получим готовый портрет.

Водопад и слыхом не слыхал про своего знаменитого родича по имени Ниагара, но ведет себя под стать американцу. Падает с отвесной скалы, крутит водовороты, взбивая пену и вздымая водную пыль, чтобы через несколько метров спокойно и вольготно заполнить собой широкое русло ручья. По причине неустойчивой погоды он иногда разбухает до размеров небольшой речки, затопляя прибрежную зелень. Сегодня он довольствуется статусом ручья, а поскольку дно здесь каменистое, то вода чиста и прозрачна.

Низвергающийся поток бурлит у наших ног, и, смерив взглядом расстояние до вершины скалы, я понимаю, что мое всегдашнее легкомыслие вновь заманило меня в ловушку. Правда, пока я со своими молчаливыми спутниками карабкаюсь вверх по замшелой, неровной стене, все навязчивые мысли, доселе не оставлявшие меня в покое, отступают. Оказывается, нет лучшего средства против нервного перенапряжения: штурмом берешь отвесную скалу, используя ногти и зубы в качестве альпинистского снаряжения, и исцеление гарантировано. Вскарабкаешься на вершину, истрепав туфли, а все твои беды-заботы останутся далеко внизу.

Конечно, это лишь упрощенная схема, и, пока долезешь до спасительной вершины, не раз сорвешься, да чем эффектнее, тем лучше, желательно в бурлящую воду, чтобы сердце Тахира порадовалось, а потом изволь наверстывать упущенное, снова начинать подъем. Теперь все должно идти гладко, ибо нет таких гонораров, ради которых стоило бы опять срываться вниз. Не надо быть профессиональным скалолазом, чтобы до этого дотумкать.

Наконец наступает передышка. Времени для этого предостаточно, режиссер и оператор снимают крупные планы с Файшаком. А я решаю отправиться на прогулку. Ковром расстилается изумрудно-зеленая трава, повсюду пестреют цветы, да и неудивительно, ведь с отвесной скалы сбегает множество ручейков, тонких водяных струек. Я стараюсь смотреть под ноги, чтобы ненароком не нарушить экологическое равновесие. Стрекозы и бабочки, сомлевшие от жары, ленятся вспорхнуть с цветочных головок, а лягушки безо всякого аппетита поглядывают на них; в вышине, распластав крылья, парит какая-то крупная птица — возможно, орел… Кажется, это называют естественной цепочкой питания?

Мои мысли о природе отвлекает Хмурый, руки его обнимают меня за талию, и как нельзя кстати: плоский камень, на котором я удерживала равновесие, заваливается набок. Прекрасный предлог, стоя по щиколотку в холодной воде, опереться на плечо Даниэля. Ну а если уж идти на сближение, то нечего останавливаться на полпути; я обнимаю его за шею, прижимаюсь лицом к колючей щетине.

— Хорошо тебе?

— Хорошо. Только надолго ли?

— Не ищи бед на свою голову. Смотри вокруг и радуйся жизни.

— Тебе легко говорить.

— Не спорю, — соглашается Даниэль, и мы выбираемся на сухое место. — Со вчерашнего дня гораздо легче. Но хотелось бы знать, над чем ты ломаешь голову весь сегодняшний день.

— Ни над чем конкретным, в этом вся беда. Надо бы обдумать то, о чем мы говорили ночью, но для этого необходимо побыть в одиночестве.

— Ты и будешь одна, пока мы с парнями заняты на съемках. А потом нам придется съездить на хутор и еще кое-куда.

Я цепляюсь за руку Даниэля:

— Ты не должен оставлять меня!

По упругой, шелковистой траве, по мелким камешкам мы шагаем к лесу, надеясь, что там, в тени, будет легче переносить жару. Я пытаюсь внятно сформулировать терзающие меня вопросы, Даниэль терпеливо слушает.

— Типография… — говорю я. — Где печатаются листовки?

— Ведь ты сама заметила, в большом городе это не проблема. У каждой мало-мальски приличной фирмы есть свои наборно-печатные машины.

— Понятно… И еще одна мысль не дает мне покоя. Теперь, когда действия «Юстиции» приняли такой широкий размах, как поведет себя Квазимодо? Отступится ли он от своей изначальной цели?

— Отчего бы тебе не обсудить этот вопрос с самим Квазимодо? По-моему, он вряд ли откажется от своей мании.

— Ты как-то упомянул, что, когда на Квазимодо пало подозрение, ты обвинял его… в чем?

— Если ты решила, что я осуждаю его, то ошибаешься. Пусть я в чем-то с ним не согласен, но это еще не значит, что я прав.

— Нельзя ли поподробней?

— Меня возмутило, что он так по-дурацки взялся за дело. Сам Квазимодо никогда не появлялся на месте до решающего поединка, всю предварительную работу проделывал Танос, а при его неприметной внешности он никому не успевал примелькаться. Но как можно было не учесть совершенно очевидной вещи: после первых же шагов «Ю» полиция проведет расследование, чтобы выяснить, нет ли какой взаимосвязи между жертвами и еще кем-либо. Простое уравнение с одним неизвестным, решить его — пара пустяков. Как только мы переберемся в новое здание, нынешнюю древнюю картотеку заменят компьютеры.

— Ну, это когда еще будет…

— Не сегодня-завтра. Однако вычислить Квазимодо не составляло труда даже без компьютеров. В каждом конкретном случае справедливость была на его стороне, но с официальной точки зрения это не аргумент. Пускай «Ю» избавил общество от закоренелых преступников, от убийц, у которых руки по локоть в крови, и что с того? Разве обязательно было лишать их жизни? У нас есть полиция, суд — пусть разберутся. Словом, известная песня… Вот почему так называемыми законными методами к Хольдену не подступиться, методы эти настолько легко обойти, что их словно бы и не существует. Прежде всего необходимо расчистить тылы Хольдена, а уж потом браться за него и ему подобных. Может, благодаря Любошу мы раздобудем конкретные улики. Но в конечном счете не так уж важно, какие именно преступления Хольден хотел прикрыть, убирая свидетелей, суть в том, что на его совести немало загубленных жизней.

— Убийца, он и есть убийца.

— Конечно. И в его руках сосредоточена огромная власть. Вот тебе наглядный пример. Прикрываясь именем брата, он пытался скупить львиную долю газет, презрев антимонополистический закон, ограничивающий число изданий в руках отдельного лица. Закон справедлив: ведь владелец газеты в известной мере формирует общественное мнение. Поскольку в печати не упоминается о коррупции и грязных делах Йона Хольдена, можно подумать, будто этой проблемы попросту не существует. Но это лишь одна из причин хольденовского стремления стать газетным магнатом. Не следует забывать о колоссальных прибылях от рекламы. И здесь, как обычно, Хольден прибег к своим излюбленным методам. Все нуждающиеся в рекламе — хотят они того или нет — должны публиковать объявления в его газетах, прочие печатные издания, лишившись основного источника дохода, оказывались на грани банкротства, и Хольден скупал их за бесценок. Далее, его наркобизнес застопорился из-за провала Хабрея в прошлом году, но существует множество других способов огрести денежки, скажем, заняться обучением боевиков. В наши дни такой бизнес процветает, поскольку на телохранителей большой спрос. И Хольден понимает, что это поистине золотая жила. Конечно, в подобных делах Хольден использует подставных лиц, но фактический владелец этого процветающего бизнеса вправе считать себя генералом, так как под его началом целая армия.

— Страшная картина вырисовывается…

Мы выходим на лужайку и устраиваемся на траве. Растянувшись на животе, я слежу за муравьем, который не захотел обходить травинку, а решил перелезть через нее. Вот он взобрался на самый верх и раскачивается, не зная, куда податься. Весьма поучительное зрелище.

— Теперь понимаешь, с каким опасным врагом ты вздумала тягаться — удовольствия ради!

— Видишь ли, Беллок, к этому «удовольствию» меня подтолкнули веские причины. Замученная до смерти сестра Конрада, Мартин, которого чуть не убили, изуродованный Круз…

— Выходит, все дороги ведут к Хольдену? Вот это и называется мафией. Беда лишь в том, что наше общество не готово вступить с ней в открытую войну.

— Это я уже слышу в сотый раз и заранее знаю, что ты скажешь. Законным путем к Хольдену не подобраться, хотя веревка по нем давно плачет. Я хочу спросить о другом. Покровители Хольдена уже известны, сам мафиози фигурирует в списке «Ю», Любош Хольден похищен из клиники… все это подталкивает Хольдена к ответным действиям. Или, по-твоему, он предпочтет унести ноги?

Даниэль не сводит глаз с муравья, тот по-прежнему раскачивается на кончике травинки, перебирая тонюсенькими ножками. Должно быть, со страха даже глаза зажмурил. Ему бы, бедняге, спуститься вниз, но на узкой травинке не развернешься. Интересно, умеют ли муравьи пятиться задом? Ситуация разрешается неожиданным для меня образом. Даниэль подставляет палец, и муравьишка с явным облегчением перебирается на твердую почву. Замерев на миг — видимо, чтобы перевести дух, — муравей проворно исчезает в траве.

— Как знать, — Хмурый переводит взгляд на меня, — может, Хольден не прочь унести ноги… Но — продолжая твою метафору — пока еще не подмазал пятки.

— А ты, похоже, только этого и ждешь. Ладно, лишь бы не проворонить…

— Не беспокойся, за ним следят во все глаза. И хватит о Хольдене, надоело!

— Первый начал!

Беллок покаянно опускает голову и оглядывается, ища, что бы еще такое пожевать. Сунув в рот какой-то листик, он переводит разговор на другое:

— Тебе когда-нибудь приходилось слышать, будто растения способны чувствовать?

— Я и сейчас слышу. Слышу, как пищит несчастный лист, который ты терзаешь зубами.

Мигом выплюнув травяную кашицу, Даниэль поворачивается ко мне и сжимает мое лицо ладонями. Не знаю почему, но взгляд его смущает меня. Хочется спросить, что означает этот странный взгляд, но Беллок, не дожидаясь вопроса, поясняет:

— Пока что я раздеваю тебя только взглядом. Но это лишь начало. А вот как накатит на меня животная страсть…

— Один мой знакомый в таких случаях просто говорил — хочу тебя.

— Вот зануда!

— Когда доходило до дела, он вел себя отнюдь не как зануда, — подзуживаю я, догадываясь, что Даниэль не собирается сейчас заходить далеко. Мои поклонники — это его уязвимое место: давних он не жалует, да и новоприобретенным вряд ли обрадовался бы.

— Ну что ж, расскажи, а я послушаю, — мрачнеет он.

— А-а, ничего интересного, — отмахиваюсь я и, не в силах сдержать любопытство, спрашиваю: — Такие темы — верный способ укротить твою животную страсть, не правда ли?

— Да уж, метод гарантированный.

Я судорожно ищу выход из ловушки, в которую сама себя загнала.

— В таком случае оставим изысканный литературный стиль и будем называть вещи своими именами, как подобает современным людям. Отныне клянусь влюбляться только в мужчин вроде тебя, которые и словом, и делом валят наповал.

— Согласись, что, за исключением тех моментов, когда мне хочется свалить тебя наповал, я выражаюсь вполне изысканно, — смягчается Даниэль.

— Как же, как же… Помнится, когда ты впервые предложил мне свои услуги, изысканная формулировка звучала примерно так: «Хочешь со мной переспать? Тогда вернемся обратно».

— Но мне действительно было неохота, поверь! — усмехается он.

— Как не поверить! Ты же специально подстроил покушение на Мартина, лишь бы отвлечь меня от игривых мыслей, — подхватываю я, и тут мне вспоминается та наша безумная ночь и многие другие ночи любви. От воспоминаний ток крови, толчками бьющий от ног к лону, а оттуда к голове, разливается по всему телу, создавая равномерное постоянное напряжение. Как в электрической цепи. — Вот это метаморфоза, — невольно вырывается у меня.

— О чем ты?

— Об изменениях на гормональном уровне.

Лицо Даниэля чуть заметно искажается, и я приникаю к нему. Его гормональная система тоже действует безупречно, и растущее желание любимого мужчины распаляет мою страсть. Солнце, которому надоело цепляться за верхушку ближней сосны, медленно скатывается вниз и исчезает из вида. Жара спадает, и травы, стряхнув с себя оцепенение, распрямляются. От земли поднимаются теплые испарения, пропитывая влагой воздух, — наверное, это и есть вечерняя роса… Какие слова ни подбирай, я бессильна описать то, что происходит с нами там, в траве, в тот вечер. А может, и нет их, подходящих слов? Ладно, попробую подыскать потом, уж это минимум, которым я обязана Даниэлю. Если существуют чувства, каждый раз словно рождающиеся заново, то я испытала их лишь благодаря ему.

Позже, опершись на грудь Даниэля, я изучаю его лицо — измученное и в то же время открытое, просветленное. Он отводит с моего лица волосы и улыбается.

— Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?

— Знаю. И мне еще очень не скоро наскучит слышать это.

— Тем не менее я бы не хотел рисковать.

— Ну и зря, — не соглашаюсь я.

К тому времени, когда мы возвращаемся в лагерь, наша компания уже покончила с ужином и шарф связан. Довольный Луис красуется в обнове, а Рюль по-прежнему в центре внимания женщин. Сегодня он — герой дня.

Не сказать, чтобы сейчас я так уж рвалась поскорее добраться до Хольдена, тем более что мы с Даниэлем упражняемся в искусстве тянуть время. В конце концов, ведь ужинать тоже надо и выпить не мешает… да мало ли сколько бывает занятий, удобных для того, чтобы не отрываясь пялиться друг на друга. Со стороны, должно быть, смешное зрелище, а по мне, так век бы это удовольствие не кончалось.

Патрик какое-то время смотрит на наши забавы сквозь пальцы, потом не терпящим возражений тоном заявляет:

— Хватит прохлаждаться, нас ждут дела!

— Дело превыше всего, — соглашается Хмурый.

Слова Патрика воспринимаются как приказ, они с Даниэлем тотчас прикрываются маской суровости, словно соревнуясь друг с другом, кто мужественнее и неприступней. Этот номер с успехом мог бы пройти перед публикой, видящей наших киногероев впервые. Впрочем, я тоже не желаю уступать им и стараюсь выглядеть более женственной и мягкой.

Мы рассаживаемся по машинам и, успешно миновав разъезженную лесную дорогу, выбираемся на автостраду. Доставшийся мне в спутники Стив во время головокружительной гонки охотно отвечает на мои осторожные расспросы насчет художницы, о которой у нас зашла речь днем. Он рисует настолько привлекательный портрет моей ровесницы, что это способно вызвать зависть даже у самого независтливого человека. И симпатичная-то она, и остроумная, и к тому же богатая! Затем Стив рассказывает, при каких обстоятельствах они познакомились с Джой Крафт, и я понимаю, что у нее действительно предостаточно материала для романов в картинках.

Сам Стив тоже личность, достойная внимания, приверженец оригинального стиля — одна ленточка в волосах чего стоит! Я подкатываюсь к нему с наводящими вопросами, и он в скупых словах повествует о себе. Много лет назад он потерял жену: завязалась перестрелка между гангстерами и полицейскими, и несчастная женщина, не подозревая об опасности, угодила на автомобиле в самую гущу событий. Пуля попала ей в лоб, и уже не имело значения, из чьего ствола она вылетела.

Стив излагает факты небрежно, как бы мимоходом, но я уверена, что это напускное, а за своими дурачествами он пытается спрятать боль. Возможно, когда-нибудь ему и удастся…

Путь нам предстоит неблизкий, и Стив успевает похвастаться сыном, который сейчас находится на попечении Джой Крафт.

— Ловко мы раскидали своих детишек по чужим домам! За маленьким Хольденом и Эллой Беллок присматривает Шеллен…

— А о Шеллен можете рассказать что-нибудь интересное?

— Вы, часом, не из полиции? — Стив делает вид, будто шокирован моим любопытством.

— Выходит, вы ничего о ней не знаете…

— Когда узнаю — расскажу, — усмехается он. — Насколько могу судить, ей не по душе городская жизнь, она очень любит детей, и храбрости ей не занимать. Во всяком случае, она храбро отбивает все мои попытки к ней подкатиться.

Стив жмет на газ, но оказывается, что нам незачем было спешить.

Любош Хольден по-прежнему недосягаем. Когда не спит, мечется в постели, терзаемый галлюцинациями. Выполняя предписание доктора, Шеллен то и дело дает ему питье. Сына Любош узнал, но в краткие моменты бодрствования вел себя настолько беспокойно, что Шеллен перестала пускать к нему Нелла.

Удрученные этими неутешительными новостями, мы заходим в комнату больного. Рюль проводит тщательный осмотр, затем делает Хольдену укол и усаживается у постели. Стоя возле него, я всматриваюсь в исхудалое лицо Любоша. Мне вспоминаются замученные Марион и Арджил, поплатившиеся жизнью за знакомство с этим человеком.

— Долго он пробудет в таком состоянии?

— Трудно сказать. Надеюсь, через несколько часов сознание прояснится. Хорошо бы вам побыть с ним хоть какое-то время.

— Ладно, побуду.

С тяжелым вздохом я опускаюсь на освободившийся стул, а доктор выходит из комнаты. Я оглядываюсь по сторонам. Обстановка строгая, ничего лишнего. Маленькое оконце смотрит в темный сад, сквозь тяжелую штору проникает ночная свежесть.

— Любош! — окликаю я больного. Глаза его полузакрыты, пальцы беспокойно шарят по одеялу. — Любош, это я, Дениза. Взгляните на меня! Я выполнила вашу просьбу, побывала на озере. Мы нашли Марион.

Веки слегка дрогнули, потрескавшиеся губы пошевелились. Влажной салфеткой я касаюсь его лица, затем, приподняв голову, даю несколько ложек чая. Он глотает и издает слабый стон.

— Марион убита, ее застрелили. Вы ведь знаете, как это произошло?

Любош Хольден смотрит на меня мутным взглядом и судорожно вцепляется в одеяло.

— Ключ… — едва слышно произносит он. — Возьмите ключ.

— Ключ от сейфа? Где его взять?

— Спрятал. Я его запрятал… куда-то…

Я вытираю ему испарину, касаюсь руки в надежде хоть чуть-чуть успокоить. Любош борется с дремотой, но он слишком слаб. Еще минута, и он погружается в сон. Я выскальзываю из комнаты.

Тем временем часть компании исчезла, остались только Рюль и Даниэль. Сонная Элла сидит на коленях у отца. При моем появлении девочка оживляется.

— Могли бы хоть раз приехать и днем, — говорит она, обиженно растягивая слова.

— Скоро мы опять будем вместе, — заверяет ее Хмурый.

— А почему ты не привезла Сабу?

— Саба ждет тебя в вашем новом доме.

— Разве это дело? — Девочка недовольно морщит нос. — Мы — здесь, Саба — там. И вообще, почему мы должны прятаться? Скажи, Ден, Золотая рыбка не только немая, но и глухая, что ли?

Вошедшая Шеллен предлагает выпить, и я не отказываюсь. Потягивая напиток, обдумываю ответ, но, так ничего и не придумав, пожимаю плечами. Во что-то ведь человеку нужно верить, тогда отчего бы не верить в Золотую рыбку? Сколько разочарований подстерегает нас на жизненном пути, так что к Элле, уверовавшей в благую силу Золотой рыбки, я испытываю не только жалость, но и легкую зависть. По мнению ученых, ребенок подобен компьютеру, куда до шестилетнего возраста закладываются готовые программы. Если это правда, то нет на свете другой такой вычислительной машины, с которой впоследствии пришлось бы столько возиться, меняя прежние записи, начисто стирая их и заполняя новыми.

Увлеченный разговором с Эллой, Даниэль от спиртного отказывается. Он расспрашивает дочку о том, как она проводит дни, ладит ли с Неллом. Выясняется, что поначалу они не ладили, но теперь сдружились. Мальчик не понимает, каким образом он очутился здесь, но не жаждет вернуться в хольденовский особняк. Появление отца взбудоражило Нелла, и Шеллен вместе с Эллой весь день пришлось отбиваться от его настойчивых расспросов.

Шеллен — пышноволосая и круглолицая женщина лет тридцати — присоединяется к разговору. О мальчике она отзывается с нежностью и теплотой. По ее словам, ребенку не повезло: братья Хольдены готовы были друг другу глотку перегрызть за право отцовства, а Нелл между тем рос, лишенный родительской ласки. Матери он, в сущности, не знал, часто сменявшиеся воспитательницы не успевали к нему привязаться, а отцы были заняты куда более важными делами. Нежная забота Шеллен оказалась мальчику внове и навела его на грустные размышления, ну а сама она дала понять, что не хотела бы расставаться с ним. Когда Марион препоручила Нелла ее опеке, Шеллен и понятия не имела, в какую жуткую историю влипла. Марион намекнула лишь, что у нее серьезный роман и сейчас возникли некоторые осложнения. Правда, потом посвятила подругу кое в какие подробности и просила соблюдать осторожность; не исключено, мол, что убежище Нелла будет обнаружено, и тогда всем им несдобровать. Эти опасения вскоре сбылись. Однажды утром в дом ворвался то ли пьяный, то ли напичканный наркотиками тип и, угрожая пистолетом, хотел забрать Нелла. Собак налетчик пристрелил на глазах у женщины и мальчика, и, по всей вероятности, такая же участь ждала и Шеллен, не желавшую подчиниться Хону Джиллану. Спас их неожиданно появившийся Квазимодо. Прикончив беснующегося Джиллана, он затолкал Шеллен с ребенком в машину и увез в другое место. Позднее выяснилось, что своим бегством они всего лишь на какой-то час опередили хольденовских киллеров, шедших по следу Джиллана и нагрянувших в дом Шеллен. И если бы даже ей чудом удалось отбиться от Джиллана, то против второй атаки явно не выстоять. О гибели Марион она узнала лишь недавно и вестью этой была просто сражена.

В словах Шеллен я улавливаю не страх, а лишь недоумение, как будто она не в состоянии постичь смысл обрушившихся на нее злоключений. Шеллен искренне удивлена, и это естественное состояние человека, впервые узнавшего о могуществе зла.

Элла засыпает на руках у отца, Рюль с книгой устраивается в сторонке, Даниэль и Шеллен продолжают разговор, а я наведываюсь к Любошу. Он спит, лицо его спокойно, руки не мечутся по одеялу. Я тихонько усаживаюсь возле его постели и погружаюсь в размышления. Пора разобраться в себе, иначе внутреннее напряжение разнесет меня на куски.

Странным образом — наверное, из-за Эллы и Нелла — вдруг всплывают воспоминания детства, а затем беспорядочно мелькают картины моей прошлой жизни. Все это происходит само собой, без помощи розовых сигарет; краски, запахи, вкусовые ощущения, мимолетные чувства, давно забытые впечатления накатывают волнами. Голова кружится, череп словно раскалывается, желудок сжимает спазмами. Знать бы причину этого снедающего меня беспокойства! Когда-то все в жизни казалось мне простым и ясным, а потом запуталось, осложнилось. Надо во что бы то ни стало распутать этот узел и разработать защитную стратегию. Словом, подходящая задачка для Денизы Врай.

Конечно, самое разумное попробовать излечиться с помощью Даниэля, ведь во многом именно он — причина царящего во мне хаоса. С тех пор как я оказалась в водовороте событий, Даниэль волей-неволей подталкивает меня к определенным решениям, да и не только он, немалую роль сыграли Мартин, Круз, Конрад и Квазимодо. Несколько лет назад, когда я выбрала работу в полиции, она казалась выходом из положения. Мне импонировало ее разнообразие, щекочущее чувство страха при погоне за мелкими преступниками возбуждало, как Эдиту — розовые сигаретки с пьянящим дурманом. Я упивалась пустяковыми успехами, наслаждалась своим статусом охотницы… Неужели все это была одна лишь видимость, на самом же деле мужчины ограждали меня от настоящих дел? Неужели все эти годы я прожила вхолостую?.. М-да, пора бы наведаться к психиатру…

Хольден беспокойно ворочается в постели. Я смачиваю ему губы влажной салфеткой, и он затихает. Если говорить о метаморфозах личности, то вот уж кому досталось. Любош Хольден пытался выйти из роли, а результат, что называется, налицо. Впрочем, его участие в этом деле вполне объяснимо, так же как участие Квазимодо. Ну а чего ради ввязались в драку Беллок, Патрик и остальные? Стоит взглянуть на расклад сил, и сразу ясно, что ни один здравомыслящий человек не ринется в неравный бой очертя голову и к тому же по собственной воле. Даже надежды на так называемую славу они лишены изначально. Каждому из них есть что терять; наверное, и дурачатся, без конца изобретая новые шутки, только чтобы отогнать страх.

— Ключ… — Любош Хольден стискивает мне руку. — Заберите оттуда ключ.

— Но где он?

Любош смотрит на меня ясным взглядом и делает попытку сесть. Я помогаю ему приподняться и подношу к губам чашку. Он жадно глотает чай, несколько капель проливается на шею, но он даже не замечает этого.

— Вы ведь бывали у нас… Помните, в лесу стоит домик, где можно отдохнуть? Там я и спрятал ключ. Марион убедила меня, что единственный способ выйти из-под власти Йона — вывести его на чистую воду. Ну я и собрал кое-какие документы. Конечно, мне было страшно, я ведь очень боялся брата, но… сколько можно терпеть? Йон лишил меня самостоятельности, отнял у меня жену, сына, а под конец и Марион… Правда, здесь он поторопился и допустил промах. Расправиться с Марион Йон поручил двум киллерам, одного из которых впоследствии хотел ликвидировать за какие-то прежние грешки. Слух об этом дошел до того типа, и он не нашел ничего лучшего, как обратиться ко мне, — ему нужны были деньги, чтобы сбежать за границу. А взамен рассказал об участи, какая постигла Марион. Я отказывался верить своим ушам!

Лицо Любоша искажается от волнения. Я протягиваю ему влажную салфетку. Он молчит, собираясь с мыслями, потом продолжает свою исповедь:

— Я представил, как все произошло и что должна была чувствовать Марион. С тех пор так и вижу ее перед собою: с простреленной головой, утопленную на дне озера… Муки адовы! Деньги киллеру я дал, но предупредил Йона. Мне хотелось, чтобы палач тоже поплатился жизнью и сдох от руки своего хозяина. Думаю, так оно и вышло. Из-за убийства Марион у нас с братом произошла бурная сцена, а чуть позже я заметил, что он установил за мной слежку. Я рвался поговорить с вами, ведь самому-то мне невозможно было подобраться к сейфу, да и сил не хватит довести дело до конца. Пусть Йона постигнет та же участь, что и тех, кого он убил. Марион часто упоминала двух своих коллег, вас и Раффина. Как-то раз мне удалось обмануть преследователей, и я встретился с Раффином. Мое первое впечатление было не в его пользу; впоследствии я несколько изменил мнение, но ясно было, что ключ ему доверить нельзя. Извините за путаный рассказ, я очень устал.

— Давайте устроим передышку.

Любош улыбается.

— Вы не поверите, но я ужасно хочу есть. Нелепое, даже какое-то оскорбительное желание.

— Природа берет свое. И мозг, получив подкормку, заработает в полную силу. Так что вы пока отдохните, а я тем временем спроворю какую-нибудь еду.

Я торопливо выхожу из комнаты. Рюль и Беллок мирно почитывают; Эллу, по всей вероятности, уложили в постель, Шеллен возится на кухне и, судя по плывущему оттуда аромату, готовит кофе. На мой вопрос, чем бы покормить Хольдена, лицо ее вспыхивает радостью, и она ставит разогревать суп. Я верчусь вокруг нее, пытаясь помочь, и тут на пороге появляются мужчины.

— Больной хочет есть, — сообщаю я доктору.

— Сказал он что-нибудь? — тут же вцепляется в меня Даниэль.

— Да, начал говорить.

— Только не перекармливайте его, — вмешивается Рюль. — Дайте немного супчику, и пусть изливает душу…

Поставив тарелки на поднос, Шеллен устремляется к больному. Я не спешу присоединиться, полагая, что Любошу будет приятна ее заботливость.

— Где же ключ? — Хмурый смотрит на стенные часы, затем переводит взгляд на меня.

Прежде чем ответить, я тоже сверяюсь с часами.

— Вряд ли мы сумеем добраться до него сегодня ночью. Вот-вот рассветет.

— Я спрашиваю — где ключ?

— В доме Хольдена, — улыбаюсь я.

— Да уж, лучшего тайника не придумаешь.

— Ну и задачку подкинули нам, — сокрушается Рюль. — И без того дело донельзя сложное и запутанное, а Любош еще добавил пару узелков.

— Не забывайте, ведь поначалу они с Марион надеялись сами очистить эту выгребную яму, а наша фирма не удосужилась послать им визитную карточку.

Даниэль наливает себе кофе и язвительно замечает:

— Вот только Любош Хольден позаботился подстраховаться, а кое-кто другой попер на рожон.

— А я во всем такая, — небрежно бросаю я. — Вплоть до интимной жизни.

— Пора принимать роды? — деловито осведомляется Рюль, закатывая рукава.

Поперхнувшись от смеха, я долго не могу прокашляться. Даниэль, склонив голову набок, внимательно разглядывает меня, в уголках рта таится усмешка. Затем он прихлебывает горячий кофе и снова принимает серьезный вид.

Рюль по-прежнему стоит передо мной, воздев руки, в позе хирурга перед операцией.

— Не к спеху, — делаю я ему знак расслабиться.

Снаружи слышится звук автомобильного мотора, затем хлопают дверцы и в дом вваливаются Патрик с компанией. При виде застывшего статуей Рюля Патрик на миг удивленно замирает, потом плюхается на стул.

Стив обходит доктора со всех сторон и даже тычет в него пальцем, проверяя степень окаменелости.

— Что это с ним? — спрашивает он у меня.

— Он дожидается.

— Ах вот как! — Стив еще внимательнее разглядывает приятеля. — И чего же он дожидается?

— Вдруг потребуются акушерские услуги. Ведь он врач, не так ли?

— Врач. И каскадер. А также снайпер.

Патрик, которому надоела очередная клоунада, протягивает мне сложенный листок:

— Просили вам передать.

Я разворачиваю бумагу, и у меня дух захватывает от восторга.

— Гениально!

Я ничуть не преувеличила. Не будь у нее фантазии и таланта, Джой Крафт вряд ли взялась бы за карандаш и перо. Приступая к работе, она попыталась представить себе, каким видится людям «Ю», и наверняка вынуждена была признать, что каждый лелеет в воображении иной облик. Рисунок, который я держу в руках, способен удовлетворить любой вкус. Если кому-то народный мститель представляется молодым, красивым и стройным — получайте классического киногероя. Ах, вам кажется, что он старше, солиднее и не столь хорош собою? Будь по-вашему. Конечно, не каждому по душе супермены. Джой Крафт предлагает вам портрет рядового гражданина, наделенного положительными качествами. Все эти лица вписываются в пресловутую букву «Ю», распростертую над Лайном, а из города бежит кучка негодяев, среди которых можно различить и всем известного гангстера, и пегобородого «царя и бога».

— Нравится? — спрашивает Стив с такой гордостью, точно это его собственное творение.

Я сую рисунок Рюлю, и, скосив глаза на листок бумаги, он оживляется.

— Карикатура года! Потрясающе! Джой — универсальный талант.

— Но ведь это готовая листовка! — Даниэль настроен на деловой лад.

— Верно, — кивает Патрик. — Ими усеян весь город. — Он переводит взгляд на меня. — Квазимодо просил передать, что он говорил с вашим братом. С Мартином все в порядке… Вам удалось разговорить Любоша?

— Да. Сейчас у нас перерыв, поскольку больной изъявил желание поесть.

Будь моя воля, я не разлучалась бы с этой неунывающей компанией, но тут входит Шеллен с пустыми тарелками на подносе, и я возвращаюсь к своим печальным обязанностям.

Хольден, обложенный подушками, полусидит на постели. Не дожидаясь, пока я сяду, он сразу начинает разговор:

— Вы уж простите, собеседник сейчас из меня никудышный… Если Йона упекут за решетку, возможно, я смогу вернуться домой и как-то наладить свою жизнь. Правда, я уже не слишком молод, чтобы строить радужные планы, в особенности после всего случившегося. Ну да ладно, я ведь вам еще не все успел рассказать. Словом, я понял, что Раффин — не тот человек, какой мне нужен. Нет в нем целеустремленности и одержимости, да и вообще он показался мне несколько легкомысленным. Но мы условились, что он сведет меня с вами. Поначалу Арджил отнесся к моей просьбе настороженно, видимо опасался, как бы я не заманил вас обоих в западню, и тогда я в общих чертах объяснил ему, для чего мне нужно встретиться с вами. Через день-другой, когда Йон узнал, что тело Марион обнаружено, он напустил на меня своих горилл. Мне вкатили какой-то наркотик, и больше я ничего не помню. Очнулся уже в больнице, но не успела голова проясниться, как мне снова сделали укол. В результате я совершенно утратил представление о времени, сон и явь перемешались. Представьте, уже здесь мне вдруг привиделся мой сын — явственно, как будто и не во сне. Ах, если бы снова его увидеть, пожалуй, я смог бы подняться. Нелл ведь тоже жертва…

— Нелл здесь. Утром вы с ним встретитесь.

— Нелл — здесь?! Умоляю, помогите мне! Конечно, это немалый риск с вашей стороны — подобраться к ключу, а затем к банковскому сейфу. Йон вряд ли сдастся так легко, и все же я очень на вас надеюсь. Сделайте так, чтобы мы с Неллом смогли вернуться домой.

— Вы кое-что опустили в своем рассказе.

Любош недоумевающе смотрит на меня, затем его глаза заволакиваются слезами и он кивает.

— Йон угрожал мне… говорил, что убьет. Его костоломы обрабатывали меня кулаками, топтали ногами, и я не выдержал. Да, я выдал Раффина, но о вас не упомянул ни словом.

— Раффин погиб страшной смертью, — жестко говорю я. — Его пытали, а потом отрезали голову. Но он молчал до конца, мое имя у него вырвать не удалось. Вот вам и «легкомысленный»… Скажите, до знакомства с Марион вы ни разу не пытались пойти против брата?

Глаза Хольдена устремлены в потолок; похоже, он прикидывает, как отнестись к моей резкости.

— Иногда мы спорили, — помолчав, отвечает он, — но брат был тверже, решительнее и умел навязать свою волю. Если вы имеете в виду, подумывал ли я о том, чтобы донести на него, отвечу: да, эта мысль частенько приходила мне в голову, но я боялся Йона. У меня были улики против него, но воспользоваться ими не хватало духу. Послушайте, стоит ли терять время на душеспасительные беседы? Найдите ключ и уничтожьте хольденовскую империю зла! — Он делает короткую паузу. — Как вы думаете, что будет со мной, если брата арестуют?

— Что бы я ни думала, это не имеет значения. Вы освободили нас из подвала, спасли жизнь мне и невинному ребенку. Цель у нас с вами общая.

— Выпустив вас, я вернулся и запер дверь на ключ, — улыбается Любош. — Ваши тюремщики все мозги сломали, но так и не сообразили, как вам удалось бежать. Эзио и его бандиты боятся вас. Воспользуйтесь этим!

— Иной раз неплохо, когда тебе приписывают сверхъестественные способности. Как вам кажется, сможете переждать здесь, пока карьера вашего братца не полетит ко всем чертям?

Минутное оживление Любоша уступает горечи, глаза его вновь наполняются слезами.

— Если Нелл будет рядом, пожалуй, смогу. Мы так давно не были вместе!.. Не держите на меня зла из-за Раффина, я ведь не предполагал, что его убьют.

— Будто вы не знаете своего брата!.. Мой вам совет: отсюда ни ногой. Никто не догадывается, где скрываетесь вы и Нелл, и в этом ваше спасение.

— Мы еще встретимся? — спрашивает он.

Пожав плечами, я подробно выспрашиваю его о тайнике, уточняю кое-какие детали и прощаюсь. В кухне меня поджидают Шеллен и Даниэль, остальные уже отбыли. Мы тоже трогаемся в путь.

По дороге Хмурый сообщает, что первые бомбы взорвались: начались аресты, пегобородый тоже угодил за решетку. Голос Даниэля звучит бесстрастно, а я, издав ликующий вопль, бросаюсь ему на шею. Смеясь, он выруливает на обочину и приникает к моим губам.

— Неужели правда? — спрашиваю я, когда ко мне возвращается способность дышать. — Кого благодарить — вас?

— Идея была твоя. — Он гладит меня по волосам. — Ты здорово помогла нам, Дениза. Лавина стронулась и набирает скорость. Завтра, точнее, сегодня вечером настанет черед Йона Хольдена. Я отправлюсь за ключом.

— Нет, — решительно трясу я головой. — Ведь ты же не знаешь, где искать.

— Как же быть?

— Поедем вместе.

Даниэль снова выводит машину на шоссе и с безразличным видом, как бы мимоходом, осведомляется:

— Что за шутку разыграли вы с Рюлем?

— Да я, по своему обыкновению, молола чепуху. А почему ты спрашиваешь?

— Думал, ты хочешь кое-что довести до моего сведения.

— Что хотела, то и довела. Пока что у тебя нет оснований для беспокойства, мой единственный.

— Я вовсе не беспокоюсь.

— Ну, может, я не точно выразилась. Скажем, этот вопрос тебя занимает.

— Да, занимает, поскольку ты навела меня на мысль, которая мне очень даже по душе. Как только кончится эмиграция, тебе предстоит жить по соседству с Дональдом.

— Чем тебе не нравится соседство Мартина? — возмущаюсь я.

— Если не ошибаюсь, Дональд твой обожаемый друг.

— Не ошибаешься, но Мартин — мой обожаемый брат.

— Мартин — взрослый мужчина. Лучше тебе узнать об этом от меня.

— Так я тебе и поверила!

Опустив голову на плечо Даниэля, я закрываю глаза. Над городом занимается заря.

Мне дозволено спать хоть целый день, что я и делаю. Тем временем великолепная пятерка трудится в поте лица. Бравые мужчины взбираются на скалы и прыгают вниз, перебираются через водопады и переплывают озера — словом, как только могут, украшают собою приключенческий фильм. Когда дело доходит до сцены со стрельбой, я верчусь с бока на бок, проклиная оглушительный треск выстрелов. Хорошо хоть в сценарии не значится эпизод с бомбардировкой. Едва я успеваю снова задремать, как на меня накатывает один из навязчивых кошмаров. Я вскакиваю вся в поту, и причиной тому не жара.

Дальнейшие попытки заснуть ни к чему не приводят. В тревожном полузабытьи мне то и дело являются родители и Мартин, связь с недавним кошмаром кажется несомненной. Широко раскрытыми глазами я таращусь на потолок и стены фургона и стараюсь успокоить себя: Мартина оберегают друзья, да и вообще Мартин — взрослый мужчина! А разве Арджил Раффин не был взрослым мужчиной? — коварно нашептывает внутренний голос. Тут уж не до сна.

Мало того, в фургон залетает шмель, в тесном пространстве его охватывает приступ клаустрофобии. Он мечется как безумный, гудит, жужжит, бьется об оконное стекло. Поди разбери этих тварей, суются без приглашения и давай шуметь, галдеть, хозяев будить. На мою беду, и этот шмель оказался из забывчивых — ну что ему стоило запомнить, через какую щель проник внутрь! Ведь где вошел, там можно и выйти. Короче, если бы не эти досадные помехи, спи хоть целый день.

Не дают спать — приходится вставать. По лагерю слоняются два-три человека, осоловелые от жары. Я прямиком направляюсь к озеру. Как и следовало ожидать, съемочная группа почти в полном составе собралась там, так что не искупаешься.

Но нет, бывают и приятные разочарования. При виде меня Тахира осеняет очередная гениальная идея, и через несколько минут я за деньги проделываю в воде те самые трюки, к которым рвалась собственного удовольствия ради. Вот уж спасибо Эдите с ее отсутствием спортивной закалки!

Между делом мне удается перемолвиться словом с Даниэлем.

— Всю ночь донимали кошмары, так что хочу наведаться в Лайн.

Его ничуть не радует мое заявление.

— Подожди немного, и поедем вместе.

— Не стану я ждать! Зато вместо тебя могу прогулять твою машину.

— Что толку говорить «нет», ты ведь все равно не послушаешься.

— Я же объяснила — мне приснился дурной сон, а дурные сны не к добру.

Тахир призывает Хмурого к работе, и дублеру не остается ничего другого, кроме как встать перед камерой. Переодевшись в сухое, я сажусь за руль «мазды». Несмотря на невообразимую жару, от непонятной тревоги меня колотит дрожь, зуб на зуб не попадает, руки-ноги вялые. По заведенной привычке я влетаю в колдобину на лесной дороге, в результате чего прикусываю язык. Для одного дня предостаточно, думаю я, сглатывая кровь, и решаю положиться на машину — авось вывезет.

С правой стороны дороги что-то поблескивает. Мигом насторожившись, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. В гуще деревьев прячется зеленый автомобиль, вроде бы без людей. Меня это настораживает, я осматриваю дорогу впереди и сзади, но поблизости никого не видно.

Минуту спустя сворачиваю на подъездную дорогу, а оттуда по широкой дорожной развязке выезжаю на автостраду. Движение оживленным никак не назовешь, так что я жму на газ и решаю до въезда в город обзвонить родственников по сотовому телефону. В квартире родителей никто не отвечает, и зубы мои еще громче выбивают дробь. Звоню Мартину, набираю номер собственной квартиры — результат тот же самый. Пытаюсь дозвониться до Конрада — там тоже никто не берет трубку. Вымер, что ли, наш город?

Я включаю радио, могла бы сообразить и пораньше. Передают новости, диктор сообщает о волне арестов, и это отчасти успокаивает меня. Да, «Юстиция» сделала ловкий ход: изготовили несколько копий документов, разослали по разным инстанциям, на каждом экземпляре указав, кому еще отправлены материалы. Меня ожидает очередной сюрприз. Когда речь заходит о пегобородом боссе, звучит одна из магнитофонных записей, и я слышу свой голос. Рука моя непроизвольно тянется к волосам. Имя Денизы Врай не названо, однако угрозы моего собеседника говорят сами за себя. В передаче использованы и другие записи, изумлению моему нет предела. Не знаю, каково сейчас рядовым слушателям, если даже я ошарашена градом откровений.

Прослушав до конца, снова берусь за телефон, на сей раз пытаюсь отловить Квазимодо. Гудок за гудком на другом конце провода, я уже теряю надежду, и тут в трубке раздается голос моего друга.

— Я на пути в Лайн, — не давая ему опомниться, говорю я. — Хочу повидать родителей; Это необходимо!

— Никакой необходимости нет, с ними все в порядке. Лучше бы о себе позаботилась. Ты одна?

— Да.

— На твоем месте я бы повернул обратно! — Квазимодо кладет трубку.

Гудки отбоя. Я раздумываю, не послушаться ли мне совета, но страх не отступает.

Звоню Дональду домой — никого. Набираю номер нашей конторы. Трубку снимает Фабио, я не представляюсь, прошу Дональда. Фабио узнает меня и сообщает:

— Господин писатель отбыл на презентацию своей книги. Передать ему что-нибудь?

— Передай мои поздравления.

Если Дональд на торжествах в издательстве, значит, родители тоже там. Но где же Мартин? Надеюсь, плещется в реке вместе с приятелями. Или носится по городу на мотоцикле.

Словно в ответ на мои мысли, в зеркале заднего вида возникает мотоцикл, несущийся на огромной скорости. У меня ёкает сердце, я силюсь определить марку мотоцикла, затем одергиваю себя. Выдумала тоже! Каким образом мог здесь очутиться Мартин? Теперь видно, что за мной следует вовсе не «кавасаки». Мотоциклистов двое, лица их скрыты шлемами. Они подбираются ко мне все ближе, затем берут влево, готовясь к обгону. Я бросаю взгляд в другое зеркало.

Мотоциклист на заднем сиденье выхватывает из-под куртки какой-то предмет — не слишком большой, но неуместный на оживленной автостраде. В следующий миг мотоцикл скрывается из поля зрения. Я выворачиваю руль влево. Значит, вот откуда этот необъяснимый страх, совершенно некстати мелькает у меня в голове.

Водитель «хонды» тоже вынужден вывернуть влево. «Мазду» прошивает автоматная очередь; когда выстрелы стихают, я обнаруживаю, что жива, но стекло за спиной разбито вдребезги. Мотоциклист поддает газу, я же, напротив, резко сбрасываю скорость. Прежде чем пригнуть голову, успеваю заметить в зеркало, как стремительно приближается мотоцикл. Что-то с грохотом ударяется о борт машины, и снова гремит автоматная очередь. Яростный крик, рев мотора, и мотоцикл, высекая искры об асфальт, сползает к живой изгороди, отделяющей встречную полосу.

Я спохватываюсь и от души вдавливаю педаль газа. «Мазду» рывком швыряет вперед. В зеркале мне видно, что «хонда» валяется у живой изгороди, придавив одного из мотоциклистов. Его напарник, прихрамывая, перебегает через дорогу и скрывается в кустах. К месту происшествия подъезжают два автомобиля, чуть притормаживают и мчат дальше.

В зелени разделительной полосы я обнаруживаю прогалину: здесь обычно разворачиваются ремонтные и полицейские автомобили, так отчего бы и мне не воспользоваться такой возможностью! Над головой рокочет вертолет, направляясь к месту происшествия. Интересно, боевик, убегая, прихватил с собой оружие?

Постепенно я прихожу в себя. Страх отпустил, сердце снова гонит кровь к ледяным пальцам. До подъездной дороги я добираюсь быстрее, чем думала. Когда летела в город, взбудораженная дурными предчувствиями, мне казалось, что время тянется долго. Прячется ли еще у лесной дороги тот зеленый автомобиль? Если водитель должен был лишь предупредить по рации мотоциклистов, то сейчас уже смылся. Но если он по-прежнему торчит там и увидит меня целой и невредимой… Можно не сомневаться, как он отреагирует на эту неприятность.

На развилке у лесной дороги я сворачиваю на тропу, загоняю «мазду» в гущу кустарника и дую пешком напрямик. Машина укрыта надежно, и у Даниэля есть шанс получить ее обратно, хотя вряд ли его обрадует ее плачевное состояние.

Стараясь держаться поближе к дороге и по возможности не слишком шуметь, я срезаю повороты и продираюсь через кусты. Поскольку при мне нет оружия, я гоню мысль о том, чтобы взглянуть на зеленый автомобиль. Но мысль не уходит, и ноги сами несут меня в ту сторону. Чем ближе подкрадываюсь я к заветному месту, тем медленнее и осторожнее становятся мои движения, но, похоже, все сухие ветки в лесу разбросаны именно на моем пути. Прислушаешься, и такое впечатление, будто стадо слонов устремилось на водопой. Я вынуждена присесть на корточки и собраться с духом. Затем, почувствовав, что пальцы снова оледенели, поднимаюсь и иду вперед.

Вот он! За деревьями притаился зеленый «опель». Ни внутри, ни возле него — ни души. Бесхозная машина, да и только. Вокруг ни шороха, ни звука, глухая тишина. Странно…

Если хозяин автомобиля не ушагал отсюда пешком — а с чего бы, спрашивается, создавать себе такие неудобства? — значит, должен быть где-то здесь. Но где?

Я продолжаю путь. Двигаюсь настороженно, все чувства обострены, от меня не ускользает ни малейший шорох, поэтому проходит немало времени, прежде чем впереди намечается просвет, — площадка, где стоят жилые фургоны. Только-только я собираюсь выпрямиться, как в кустах мелькает чья-то спина.

Незнакомый субъект, пригибаясь, крадется к припаркованным машинам. Я во все глаза слежу за ним и едва не налетаю на толстый сухой сук, валяющийся на земле. В последний миг все же успеваю переступить через него, а затем подбираю сук. Дубина тяжеловата, но зато теперь я хоть как-то вооружена. Путь внезапно преграждают заросли крапивы. Я делаю шаг в сторону, вдыхаю запах желтых цветов с ближайшего куста и чувствую, как запершило в носу. Приходится срочно менять дислокацию, чтобы не расчихаться.

Короткий бросок — и теперь меня скрывает мощный ствол дерева. Незнакомец тем временем подобрался к машинам вплотную и распластался на животе у «тойоты» Патрика. Вот он достает из кармана какую-то небольшую штуковину и прикрепляет ее под задней дверцей, после чего ползет к машине Стива.

Пользуясь тем, что злоумышленник поглощен своим занятием, я осторожно выпрямляюсь и выглядываю из-за дерева. Картина обнадеживающая: с другого конца поляны, разбившись на группки, к лагерю движутся участники съемок. Незнакомец тоже слышит голоса и ящерицей переползает к третьей машине. Не знаю, что за подарки оставляет он нам на память, но подозреваю, что если эти намагниченные штучки не взрываются, то подают радиосигналы, чтобы легче было проследить за передвижениями машины.

Диверсант кончил шуровать под «сузуки» Луиса и теперь высматривает путь к отступлению. Мне виден его профиль, резко выступающий нос, острый подбородок. Нас разделяют всего лишь несколько шагов, и я их преодолеваю броском.

Заслышав шум за спиной, он оборачивается и тянется к карману, но выхватить оружие не успевает.

— Встать! — командую я.

В первый момент он пялится на меня, как на призрак, но в следующую секунду вскакивает на ноги и бросается вперед. Я притормаживаю его толстым концом дубины. Он пытается ухватить дубину и вывернуть ее у меня из рук, но я успеваю другим концом огреть его по шее. Торопливо оглянувшись, он осознает, что пора уносить ноги.

И снова меня выручает универсальная дубинка: я вовремя подставляю ее, противник, споткнувшись, ныряет носом вниз, но тотчас вскакивает на ноги. Сзади раздается чей-то вскрик, однако нам некогда разбираться, кто и чего испугался. Этот тип наконец выхватывает оружие…

В следующую секунду гремит выстрел.

Мой враг дергается всем телом и, захлебываясь кровью, валится замертво. Вся сцена разыгрывается в мгновение ока.

Я со вздохом опускаюсь на траву и упираюсь взглядом в Рюля — рот до ушей, длинный носище едва не касается зубов. Снайпер дует в ствол своего пистолета, разгоняя пороховой дымок. Возле Рюля выстроилась вся боевая команда, позади испуганно толпится съемочная группа.

У Даниэля лицо мертвенно-белое, у меня, должно быть, тоже. Стив вытирает лоб. Луис, сунув руки в карманы, покачивается с носка на пятку, Патрик, опустившись на колени, изучает труп моего врага, участники съемок, силясь перекричать друг друга, допытываются, что здесь стряслось.

Эти отрывочные картины мелькают перед глазами, не доходя до сознания.

— Долгая история, — повиснув на плече Даниэля, отвечаю я на его вопрошающий взгляд.

— Ты в порядке?

— Да. А вот машине твоей досталось.

Рюль и Стив пытаются успокоить и разогнать горланящих киношников, а Патрик направляется к нам.

— Что явилось предметом конфликта? — изысканно формулирует он свой вопрос.

— Взрывные устройства или черт их там разберет… Этот гад присобачивал их к машинам.

— Погоди, — осаживает Хмурый приятеля. — Давайте по порядку. Значит, ты, Ден, отправилась в город…

— …и по пути обнаружила в лесу спрятанный зеленый «опель», но меня это не слишком взволновало. Затем обзвонила всех, за кого беспокоилась, и узнала, что с ними все в порядке. Только с Мартином не удалось связаться, и, поскольку думала о нем, мое внимание привлек увязавшийся следом мотоцикл. Вот тут-то я и углядела у одного из мотоциклистов автоматический пистолет. Я сбила мотоцикл и рванула назад. Помня о зеленом «опеле», укрыла продырявленную «мазду» в кустах и двинула на своих двоих. У самого лагеря наткнулась на этого типа, он аккурат прилаживал к машинам свои сюрпризы. Ну и решила, что управлюсь с ним до вашего прихода и сдам тепленьким.

Руки мои постепенно согреваются, дышать тоже становится легче.

— Что стало с мотоциклистами? — спрашивает Патрик.

Тем временем Луис собирает прикрепленные к машинам «подарки».

— Радиомаяки, — поясняет он, и парни мрачнеют.

Все, кроме Стива, избравшего меня объектом своего остроумия.

— Знавал я одну девицу, — начинает он. — Тоже занятная была особа. Стоило ей выйти за порог, и неприятности прямо-таки слетались к ней, как мотыльки на огонь.

Коротким выразительным взглядом Патрик заставляет его умолкнуть и одаряет меня улыбкой.

— Ну что ж, неплохо… — изрекает он, и по выражению лиц остальных я понимаю, что в его устах это высшая похвала. Как если бы мне вручили «Оскара» или Нобелевскую премию.

Даниэль все свои слова оставляет при себе, зато я улавливаю его облегченный вздох. Тоже кое-что. Ведь просил же он меня не трепыхаться и оказался прав.

Парни разбредаются кто куда. Никаких документов при убитом гангстере Патрик не обнаружил и отправился обследовать зеленый «опель». Других дел у них, наверное, тоже хватает, только мне об этом ничего не известно, и никто не горит желанием просветить меня на этот счет.

Даниэль отводит меня в фургон, укладывает на койку и присаживается рядом. Несколько минут он молча смотрит на меня. Я тоже разглядываю его глаза, прямой нос, складки в углах рта, проступившую на подбородке щетину. Налюбовавшись всласть, подаю голос:

— Может, принесешь выпить чего-нибудь покрепче?

— Ты ела сегодня?

— После поем. Сперва нужен глоток спиртного — в желудке будто кол стоит.

— Видел я, как тебе заехали этим колом.

Лицо Даниэля мрачнеет при этом воспоминании, затем он кивает и отправляется на поиски спиртного. Обнаружить ему удается только виски, но я не привередничаю. Поперхнувшись первым глотком, откашливаюсь и деловито уточняю:

— Когда едем к Хольдену?

— Отчего бы тебе не освоить вязание, Дениза? Обратись к Рюлю, он даст пару уроков. А хочешь, я научу тебя стряпать?

— Патриархальный образ жизни не для меня. И вообще, могу съездить одна, дорогу знаю…

— С тебя станется. — Он делает глоток виски. С кем поведешься, от того и наберешься. Еще немного общения со мной, и Даниэль пристрастится к алкоголю. — В следующий раз выбирай дубинку полегче.

— Предпочитаю действовать ногами.

— Лучше бы мозгами, — ворчит Хмурый, но затем, сменив гнев на милость, целует меня.

Именно этот момент выбирает Тахир, чтобы самым бестактным образом ворваться к нам. У изголовья постели он притормаживает и, с трудом сдерживая бешенство, спрашивает:

— Кто разрешил устраивать скандал во время съемок?

— Какой скандал? — удивляюсь я.

— А субъект, которого застрелили?

— Был — и нету, выбросьте из головы. Никакого скандала не будет. — Я наливаю полный стакан виски и с радушием истинной хозяйки дома угощаю режиссера.

Он принимает подношение и, влив в себя спиртное, продолжает:

— Собственно говоря, фильм закончен — я имею в виду натурные съемки. На прощание могли бы посвятить кое в какие детали…

— Что именно вас интересует?

— Ну, например, кто этот человек, которого убили?

— Отпетый головорез. Два часа назад меня пытались убить, и это не единственное покушение за последние недели. Но вам лучше в детали не вникать, если мечтаете о долгой режиссерской карьере.

— Этот фильм поглотил почти все мои капиталы, и я надеялся, что прокат окупит затраты. Но то, что творится здесь, вряд ли послужит хорошей рекламой.

— Помилуйте, да лучшей рекламы не сыскать!

Тахир делает шаг ко мне и вопит:

— А что, если вместо этого головореза явятся другие? Коли решили убить, то так просто не отступятся, не надейтесь. Но я не желаю быть хоть каким-то, боком причастным к этим разборкам. Получите свои деньги и проваливайте. Мы тоже здесь не задержимся. Жалею, что клюнул на эту удочку: романтическая обстановка, съемки на лоне природы, жилые фургоны…

— «Разборки», как вы изволили выразиться, могли произойти и в прозаической гостинице. Странно, что вас нисколько не возмутило, когда Эзио Кальви и его подручные на глазах у вас мордовали дублера. Кстати, это ничего, что вы стоите на моей ноге?

Тахир пятится назад, но даже с расстояния в несколько шагов видно, что он носит контактные линзы. Ох уж это киношное тщеславие!

— Мог бы и сам догадаться, что с вами неприятностей не оберешься! — раздраженно пыхтит он. — Был здесь вчера один из людей Кальви, как раз вашей персоной интересовался. Ясное дело, не к добру…

— Жаль, что нас не предупредили, — мрачно роняет Даниэль. Кончиками пальцев он проходится по щетине на подбородке. — Значит, опасаетесь за судьбу своего фильма? А известно ли вам, что кое-кто приторговывает видеокассетами с отснятым материалом?

— Что вы говорите?!

— Пустячок, а может обернуться неприятностями. Чего доброго, украдут какую-нибудь из ваших ценных режиссерских идей. Ну а события, которые разворачивались здесь, у вас на глазах, могут пригодиться для очередного сценария. Все, Тахир, тема закрыта. Идите к дьяволу!

Режиссер впадает в задумчивость, затем физиономия его расплывается в ухмылке. По принципу самообслуживания он наливает себе виски и говорит уже совсем другим тоном:

— Если начистоту, то я бы не прочь и в дальнейшем снимать фильмы на таких условиях. Сперва мне предложили вас дублером. — Тремя пальцами он делает выразительный жест, на всех языках означающий одно — деньги. — Часом позже заявился Хольден, привел своих людей. — Снова тот же выразительный жест. — Чуть погодя пожаловали ваши приятели и также скостили немалую сумму с расходов. При этом продемонстрировали высший класс. В целом свете не найти каскадеров, которые бы так выкладывались. В общем, до сих пор я был даже благодарен обстоятельствам. Чтобы не утратить чувства благодарности, не стану спрашивать, какая игра тут разыгрывалась. Но теперь с меня хватит. Уезжайте немедленно!

Даниэль согласно кивает и делает дяде ручкой. Однако «дядя» и не думает убираться восвояси. Потягивая теплое виски, он явно намерен продолжить беседу.

— Если вы имеете в виду, что Зербе, наш оператор, продает своему приятелю переписанные видеокассеты, то я знаю об этом. Зато вы не знаете, что камера эта изготовлена по проекту Зербе и фирма-производитель содрала с нас бешеные деньги. Затраты уже отчасти окупились, поскольку благодаря новой камере период съемок значительно сократился. А Зербе, помимо всего прочего, сделал умный ход: этот его приятель — журналист, а значит, обеспечит блестящую рекламу его изобретению.

— Желаю удачи. Найдите кого-нибудь, кто согласится подбросить нас до развилки. Оттуда мы доберемся своим ходом.

— Я уже было привык к вам, — задушевным тоном произносит Тахир. — Без вас станет скучновато.

— Одолжить носовой платок?

— Даже к вам привязался, драчунья. Честное слово!

Даниэлю надоели его излияния, а поскольку Тахир и не думает уходить, мужчина моей мечты подхватывается и начинает собирать пожитки. Всякий раз, проходя мимо режиссера, он как бы ненароком задевает его плечом. В уголках рта появляются морщинки, которые при желании можно принять за улыбку.

Чутье подсказывает мне сосредоточить внимание не на Хмуром, а на Тахире. За его навязчивой болтовней я улавливаю некую неуверенность. Словно бы он хочет поделиться какими-то секретами, но не решается. Что ж, поднесем еще стаканчик для храбрости.

Прихватив спортивную сумку, Даниэль уходит, оставляя нас наедине. Развалясь на свободной койке, Тахир бросает на меня многозначительный взгляд.

— Я имею обыкновение слушать радио. И не держите меня за простака, тут любой сообразит, что к этой волне разоблачений вы наверняка приложили руку. Иначе с чего бы так взъелись на вас те, у кого из-под задницы выдернули бархатное креслице?

— Какое образное сравнение!

— О том и речь. Вы умеете писать?

— Если умею читать, то, надо полагать, умею и писать.

— Вот и написали бы сценарий. Конечно, не обязательно придерживаться абсолютной достоверности. Вам ведь известен расхожий прием: сюжет — плод творческой фантазии, персонажи — вымышленные лица, любое совпадение является чисто случайным, и так далее. Хотите знать, как делаются фильмы? Проще простого. Заклятым врагам жанра и в голову не придет, что мы ничего не сочиняем. Включаешь телевизор, слушаешь радио, читаешь газеты, и отправных идей навалом. Сюжет моего теперешнего фильма тоже взят из жизни — подцепил из одного репортажа. Так что предлагаю вам сотрудничество.

— Хотите фильм ужасов? С убийцами, сексуальными маньяками? Пожалуйста!

— Нет, меня интересует «Юстиция».

Я наливаю виски в оба стакана и располагаюсь так, чтобы нам хорошо видеть друг друга. Сейчас начнутся откровения.

— Есть у меня один знакомый… — чуть погодя продолжает Тахир. — Он вынужден бежать из страны — здорово припекло… Но пока еще торчит здесь. Знаете, почему?

— Не знаю, — говорю я и про себя добавляю: «Но догадываюсь».

— У этого человека есть сын. Ребенка похитили, и отец уверен, что с вашей помощью мог бы его отыскать. Я хлопочу в ваших же интересах. Если вернете мальчика, мой знакомый готов забыть о вашем существовании. Иными словами, вам будет дарована жизнь. Если откажетесь, человек все равно уедет, но потом непременно вернется. Ради ребенка он готов на все. У каждого из нас свои привязанности, вы ведь тоже дорожите своими близкими, не правда ли?

— Видите ли, Тахир, вашему приятелю я кажусь наиболее подозрительной. Но ведь даже в детективных романах преступник всегда не тот, кого автор расписал черной краской. Передайте это заинтересованному лицу.

— Со мной можете говорить вполне откровенно.

Я улыбаюсь и подношу ему еще стаканчик.

— Могли бы заметить, что я всегда откровенна. Корабль идет ко дну, Тахир, бегите, пока не поздно.

— Недолго вам осталось шутить, драчунья, — пьяно смеется режиссер.

Снаружи меня окликает Даниэль, и я направляюсь к двери.

— В вашем раскладе почему-то не нашлось места для младшего брата, — бросаю я через плечо. — Это человек крутого нрава, он жаждет отомстить. В полиции его встретят с распростертыми объятиями.

Я спрыгиваю на траву, Хмурый берет меня за руку и ведет к машинам. Он блаженно щурится в лучах заходящего солнца, зубы сверкают в улыбке.

— Ну как, замутила воду?

— Не без того.

— Молодец! Знаешь, Луис не стал ликвидировать «маячки», просто переместил их на другие машины. Один, к примеру, пришлепнул к тачке Тахира.

— Остроумно.

— По-моему, тоже. Хольден запаниковал. Пытается привлечь на свою сторону каждого встречного-поперечного. Придется не спускать с него глаз.

Эдита с сигаретой в зубах ждет нас в своей машине. Едва мы успеваем сесть, как машина срывается с места.

— Жаль, что я была занята всего лишь в нескольких эпизодах, — улыбается она. — Играть в таком фильме — сплошное удовольствие. Мы с Айком рассчитываем задержаться здесь после того, как все уедут. Уж очень красивое место!

— Да, место хорошее, — подтверждаю я.

Эдита проваливается в мою любимую яму, и я, по обыкновению, прикусываю язык. Откинув голову на спинку сиденья, пробую кровь на вкус. Неплохо, в особенности на голодный желудок.

— Даниэль, а знаете, по вечерам не только вы с приятелями имели привычку исчезать…

— Какая теперь разница, — небрежно машет рукой Хмурый.

— Вам судить, — хихикает Эдита. — Зербе и Тахир тоже ездили покататься, не сиделось им на месте. Даже если этот фильм никогда не выйдет на экран, они все равно поймали за хвост удачу. Кстати сказать, вчера между ними произошла размолвка, я случайно подслушала. Кто-то велел оператору прицепить к вашей машине такую штуковину, которая подает сигналы. Прикрепить-то он прикрепил, а вы взяли да обронили ее где-то по дороге. Заказчики, видно, устроили выволочку обоим — и Тахиру, и Зербе, а те пытались свалить вину друг на друга.

— Какая рассеянность! — Даниэль лучезарно улыбается Эдите. — И где же я ее обронил?

— На какой-то заброшенной дороге. В тех краях нет поселений, лишь один-два хутора, а вокруг — заповедная зона… Ну вот, мы и приехали.

— Спасибо, Эдита.

К моему величайшему удивлению, спрятанную «мазду» мы находим с первого захода. Не обращая ни малейшего внимания на плачевное состояние машины, Даниэль садится за руль и включает зажигание. Не успеваю я захлопнуть дверцу, как «мазда» срывается с места. Дверца больно ударяет меня по лодыжке, и я укоризненно смотрю на Хмурого, но ему на такие мелочи наплевать. Прикусив губу, он вжимает в пол педаль газа.

— Спокойно, Даниэль. Давай рассуждать здраво. Даже если за тобой вчера и следили, «маячок» вовремя отцепился и сбил их со следа. Вряд ли они отправились на поиски среди ночи, впотьмах, не зная толком, куда ехать…

— А карта на что? Глянь и сразу сообразишь: надо обшарить одинокие хутора, тем более что в тех краях их не много.

— Зачем же тогда они понатыкали «маячки» на машины Патрика и остальных?

— Чего не знаю, того не знаю. Зато Хольден все это время точно знал, где тебя искать. Спрашивается, почему именно сегодня он отдал приказ о твоей ликвидации? Да потому, что ты уже навела на след. — Лицо Даниэля мрачно, лоб пошел морщинами, все его мысли, естественно, о дочке.

Я прокручиваю все сначала — на сей раз про себя. Пусть даже боевики и наткнулись на потерянный «маячок», вряд ли они попрут наобум, не зная, сколько нас и в какую сторону мы подались. Возможно, позднее они даже видели на той же дороге машину Патрика и остальных, когда те проследовали на хутор. Не исключено, что именно это обстоятельство заставило их повернуть обратно. Вряд ли они сумели сориентироваться на незнакомой местности да в ночной тьме. Ну а если сумели?..

Тогда непонятен смысл сегодняшних событий. Тьфу, черт, да мне ни в жизнь не понять логику Хольдена и его громил. Допустим, они нашли Нелла — страшно подумать, что творится на хуторе! — затем решили расправиться со мной и выяснить, какова роль группы Патрика.

Нет, все не так. Если бы Нелла нашли, Йон Хольден тотчас бы покинул страну. Он прекрасно осознает, что петля стремительно затягивается на его шее.

Мы проезжаем место моего столкновения с мотоциклистами. Разбитая «хонда» по-прежнему валяется на дороге, правда теперь у обочины, пятна крови присыпаны песком. Обернувшись, я смотрю на мотоцикл, пока тот не скрывается из вида.

Даниэль трогает меня за колено.

— Поделись впечатлениями!

— Ты о чем?

— Трудно было решиться сбить их?

— Ты оказался прав, второй раз действительно легче. Если бы я не изводилась из-за Мартина, то вообще не обратила бы на них внимания, и они могли расстрелять меня в упор… — Я умолкаю, видя, как лицо Даниэля становится все более напряженным.

Чуть позже, по его просьбе, я терзаю телефон, но ни по одному из номеров не отвечают.

Сумрак сгущается. По ухабистой дороге Хмурый гонит с холма на холм, не щадя старушку «мазду». Я молюсь про себя, однако, судя по всему, молитвы напрасны: мы мчимся навстречу гибели — если уж не в дорожной катастрофе, то от пуль хольденовских боевиков. Глаза мои шныряют по сторонам дороги, но чужих машин не наблюдается. Своих, впрочем, тоже.

Мы взлетаем на вершину холма, за которым находится дом, и у меня перехватывает дыхание. Дома нет. В вечернем сумраке чернеют обугленные руины, опаленные огнем деревья тихо прощаются с жизнью. Вокруг ни души.

Хмурый останавливает машину и какое-то время сидит недвижно, тупо уставясь в пространство. Затем открывает дверцу и выбирается наружу. Время тянется бесконечно. Даниэль добредает до развалин и пытается разглядеть следы. Я не двигаюсь с места. В голове кружатся обрывки мыслей, но что можно сейчас сказать Даниэлю, сраженному горем? Мысленно твержу про себя имена погибших: Элла, Шеллен, Любош… Нелл?..

Даниэль постепенно удаляется от пожарища, выбирается на ближайший холм. Наклоняется, шарит под деревом, что-то поднимает с земли. Прячет находку в карман и продолжает поиски. Я достаю из бардачка карманный фонарик и спешу к нему. Хмурый молча берет фонарик. Через несколько метров следы теряются, Даниэль наугад шарит лучом света и наконец отказывается от бессмысленных поисков.

Заслышав курлыканье мобильного телефона, я сломя голову лечу к машине.

— Это Патрик, — раздается в трубке низкий мужской голос. — Беллок там?

— Дети… — начинаю я, но он перебивает меня:

— Скажите ему, что все в порядке. Ждем вас к ужину.

Голос в трубке смолкает, я задумчиво захлопываю ее и вижу Даниэля, направляющегося к машине. Стряхнув оцепенение, спешу ему навстречу, чтобы порадовать новостью. Лицо его мигом проясняется.

— Пожар был вызван взрывом. А на холме я обнаружил стреляные гильзы. Интересно, как нашим удалось спастись?..

Вскоре все выяснится. Краткость сообщения Патрика не ставит Даниэля в тупик, мы возвращаемся в город. Лайн живет своей жизнью, наши заботы и беды его не волнуют. Хмурый паркует машину у входа в какой-то ресторан.

За накрытым столом в одиночестве сидит Патрик Вайн. Едва мы успеваем опуститься на стулья, он начинает говорить:

— Не беспокойся, Даниэль, они в безопасности. А произошло там вот что. После вашего отъезда Любош никак не мог уснуть, поэтому встал и вышел прогуляться. Поднялся на холм и заметил трех типов. Уже начинало светать, и, возможно, Любош их узнал. Во всяком случае, он встревожился, быстро вернулся в дом и разбудил Шеллен. Та подняла детей и велела Любошу спрятаться вместе с ними в лесу. Сама же задержалась в доме. Открыла краны газовых баллонов, оборвала провода электроплиты и холодильника, после чего схватила ружье и побежала на вершину холма. Оттуда ей хорошо было видно, как к дому подкрадываются три человека. Убедившись, что поблизости никого нет, эти типы взломали дверь. Шеллен выждала, пока они ворвутся в дом, и открыла стрельбу. Понятное дело, изнутри ей ответили; газ взорвался, и вспыхнул пожар. Шеллен бросилась вдогонку за беглецами и вывела их из леса. По дороге приметила спрятанный в кустах джип и решила им воспользоваться. Это оказалось как нельзя кстати, поскольку Любош едва держался на ногах. От первой же бензоколонки Шеллен позвонила Квазимодо. Ну а тот укрыл их в надежном месте.

Даниэль опрокидывает в себя бокал коньяка. Лицо его разглаживается, только складки в углах рта не желают исчезать. Откинувшись на спинку стула, он молчит, да никаких комментариев тут и не требуется. Тогда слово беру я и пересказываю то, что нам удалось узнать от Тахира и Эдиты.

Затем мы заказываем ужин, и в ожидании жаркого я накачиваюсь апельсиновым соком, чтобы не хлопнуться в голодный обморок.

— Йон Хольден засел дома и никуда не выходит. Я получил приказ приступать к операции. Ваша задача — раздобыть ключ от сейфа. Затем наведаемся в банк и, когда документы будут у нас в руках, произведем арест.

И тут меня пронзает страшная мысль.

— Вам известно о выходе со стороны реки? — взволнованно спрашиваю я.

Патрик смотрит на меня немигающим взглядом, и его молчание красноречивее любого ответа. Я рассказываю о потайных воротах в бетонной стене, понимая, что не дождусь похвалы от своих слушателей.

— Жаль, что ты с опозданием делишься своими секретами, — не удерживается от упрека Даниэль. — И много их еще у тебя в заначке?

— Итак, — вмешивается Патрик, — необходимо проверить, не удрал ли Хольден через потайной ход, и если да, то куда подался. Возможно, Любошу известны убежища братца. Упустить Хольдена равносильно катастрофе. Вы ужинайте, а я тем временем попробую кое-что выяснить. — Он встает из-за стола, затем, передумав, снова садится. — Поиски ключа я предпочел бы доверить своим людям. — Патрик испытующе смотрит на меня, но я решительно трясу головой.

Он молча кивает, переглядывается с Даниэлем и поспешно покидает ресторан. Эти единомышленники без слов понимают друг друга, зато меня не намерены посвящать в свои планы.

— Никаких военных советов, знай себе посиживай в ресторане и набивай брюхо! — в сердцах бросаю я.

— Чем плохо? — невозмутимо откликается Хмурый.

— В логово Хольдена полезем безоружными?

— Вопрос не по адресу. Командуешь парадом ты, а я жду твоих указаний.

— Нечего уходить в кусты! — не выдерживаю я и улыбаюсь — сперва Даниэлю, затем подоспевшему ужину. Оба одинаково соблазнительны, однако в данный момент я предпочитаю радости желудка. Стараюсь есть спокойно, небольшими кусочками, как и полагается приличной даме.

Мысли мои без конца возвращаются к Патрику Вайну, его невозмутимой сдержанности, какую я имела возможность наблюдать в последние дни. В конечном счете вроде бы удалось понять, у кого в моем окружении есть причина охотиться на Хольдена, но почему этим занимается группа Патрика и Даниэль? Неужели они никогда не позволяют себе расслабиться, выпустить пары?

Правда, Даниэля мне доводилось видеть вышедшим из себя. У любого другого человека подобное состояние непременно сопровождалось бы припадком бешенства или потерей сознания, а этот стиснет зубы, прикусит губу, наморщит лоб — вот и все внешние признаки.

— Даниэль! Хочу с тобой поговорить…

— Валяй, не стесняйся.

— Вот я все думаю о вас… Стив, Луис и Рюль компенсируют нервные затраты тем, что дурачатся без конца. А ты и Патрик? Чем спасаетесь вы, чтобы не сойти с ума?

Мой вопрос повергает Хмурого в задумчивость. Какое-то время он не отвечает, погруженный в свои мысли, затем, перегнувшись через стол, сжимает мою ладонь.

— Если я правильно уловил, то это вопрос на засыпку. Не знаю, право, что и ответить. Ну а за Патрика и вовсе не могу говорить.

— Должен же быть какой-то ответ! Разгуливаете с непроницаемыми физиономиями, никогда не срываетесь, не орете, не топаете ногами, но надо же как-то снимать напряжение. Так что давай, выкладывай правду! В чем твой секрет?

Даниэль отправляет в рот кусок мяса и усмехается.

— Пожалуй, в тебе.

— Во мне?! М-м… ну ладно. А раньше, когда меня не было?

— Возможно, это прозвучит глупо, но все проще простого: напряжение снимается как бы само собой. Прежде, когда мы с Эллой были вдвоем, она развязывала узелки, а теперь у меня есть еще и ты. Равновесие поддерживается любовью. Хотя, конечно же, и мои нервные клетки истощаются и гибнут, как у каждого нормального человека.

— Значит, все дело в любви, — без особой убежденности бормочу я.

— Я же говорил, звучит глупо, — улыбается Даниэль. — Заигранная пластинка. Но это так.

— Высокопарные слова!

— Скорее, возвышенные. Догадываюсь, каким будет твой следующий вопрос. Как можно сохранять спокойствие, имея дело с тобой? Это и для меня самого загадка. Но если уж требуется объяснение, я бы сказал так — в первую очередь важны не те слова, что срываются с твоего длинного языка, и не твои бесконечные закидоны, а то, что за ними стоит. И если чутье меня не обманывает, под бурными волнами скрывается прочная твердь. Возможно, для тебя это новость, но я привык шевелить извилинами. Способность мыслить, между прочим, тоже один из способов снимать напряжение. Когда удается все расставить по местам, сразу становится легче.

— Как просто…

— Но это и в самом деле просто. Примечай и раскладывай по полочкам. Например, к тебе я приглядывался с самой первой минуты. Поначалу был шокирован твоими манерами и стилем, но с тех пор, как ты могла заметить, тоже кое-чего от тебя поднабрался. Не без пользы для себя. Однажды я сделал открытие, что люди твоего типа с порога производят впечатление умников, а к молчунам вроде меня окружающие относятся свысока.

— Величайшее заблуждение.

— Взять, к примеру, это твое замечание. Отделываешься ничего не значащими репликами и тем самым сохраняешь дистанцию между собой и собеседником. И если со временем эта дистанция сокращается, внутренняя сдержанность слетает с тормозов, и чувства — а то и страсти — вырываются на свободу.

— С тобой страшно иметь дело, Даниэль Беллок.

— Что и требовалось доказать.

Я корчу гримасу. Даниэль сохраняет серьезность.

— Ден, на этот раз ты не обведешь меня вокруг пальца. Своими дурацкими замечаниями ты старательно подталкиваешь беседу в нужном направлении, рассчитывая вытянуть из меня то, что тебя интересует. Выкладывай, что тебе не дает покоя!

— Возможно, всему виной усталость, но мне кажется, все шло слишком уж гладко. Я имею в виду последнюю акцию «Юстиции» и аресты шишек.

— Это результат хорошо спланированной и умело организованной работы, надежной конспирации и отвлекающих маневров. У этой тактики большое будущее. Кое-какие приемы мы позаимствовали у самих преступников. К примеру, прежде ребята Патрика не возражали, когда их фотографировали, в дальнейшем же постараются поменьше попадать в кадр. Не мешало бы и тебе взять это на вооружение. До сих пор тебе дьявольски везло.

— Везенье всем нам не помешает, — намекаю я на предстоящие испытания.

Даниэль отодвигает тарелку и берет бокал.

— Помнишь нашу первую совместную работу? — спрашивает он, пытливо вглядываясь в мое лицо.

— Еще бы! Для меня это было как головой в омут.

Нам тогда предстояло задержать одного типа, о котором стало известно, что он не только носит при себе оружие, но и любит пускать его в ход. Хитрости и осмотрительности ему тоже было не занимать. Изучив привычки бандита, Беллок предложил взять его обманом — с моей помощью. Узнав об этой гениальной идее, я с ходу, прямо в кабинете Шефа, подняла крик. Даниэля я к тому времени еще не успела раскусить, и меня занимала мысль, можно ли его вообще вывести из себя, и уж никак не хотелось ставить эксперимент на собственной шкуре. Оказалось — можно. Беллок отбросил свою невозмутимость и при поимке опасного преступника проявил себя во всей красе, а у меня ни один волос не упал с головы.

Вспомнив об этом нашем совместном приключении, я улыбаюсь.

— Пожалуй, тогда-то я и влюбилась в тебя.

— Как и я в тебя. Наблюдать за тобой было на редкость поучительно. Ты ужасно волновалась и всячески пыталась это скрыть, но как только началась операция, внезапно успокоилась. Действовала уверенно и хладнокровно. Правда, когда все кончилось, сразу же хлопнула одну за другой несколько рюмок водки.

— Что ты хочешь этим сказать?

Даниэль не успевает ответить, поскольку его зовут к телефону, а я предаюсь воспоминаниям. На дворе тогда стояла зима, мне казалось, я привязана к Крузу, со снисходительным пренебрежением относилась к Мартину, да и к себе самой. Бывали периоды, когда никого не хотелось видеть, так как меня терзали вопросы, на которые могла ответить только я сама. По ночам часами валялась без сна в жаркой постели и клацала зубами от холода. Круз отдалялся, а вместе с ним отодвигались, отходили в необозримую даль все радости жизни. Подобно энтомологу, я как булавкой пронзала взглядом каждого, кто попадал в поле зрения, но что-то самое важное все время ускользало от внимания. Потребовалось как следует разобраться в себе самой, чтобы наконец ухватить это важное. Просто-то оно просто, но ведь не значит, что легко…

Покончив с ужином, я закуриваю и вместе с дымом отгоняю воспоминания о прошлом. Тут возвращается и главный объект моих размышлений, но за стол не садится. Если до сих пор мы делали вид, будто никуда не торопимся, то теперь всячески доказываем обратное…

Даниэль бешено пришпоривает стальную лошадку «мазду», а я пытаюсь хоть чуть-чуть продлить безмятежно мечтательное настроение — подобно тому, как прихватывают впрок остатки ужина. Откинувшись на спинку сиденья, любуюсь профилем Даниэля. Лицо его расцвечивают световыми бликами и снова погружают в темноту мелькающие мимо уличные огни. Интересно, если любовь постепенно делает красивым в наших глазах любимого человека, есть ли предел этому процессу?

Внезапно Даниэль сворачивает к неосвещенной автостоянке у огромного здания заводского типа, и мы пересаживаемся в другую машину, на заднее сиденье. Если б мне достало глупости поверить, будто парадом командую я, то сейчас иллюзии мигом развеялись бы без следа. На переднем сиденье дурачится Луис, за рулем сидит молчаливый незнакомец. Шутки соседа он пропускает мимо ушей, да они и адресованы не ему и не нам, а самому себе. Луис постепенно раскаляется, прикоснись к нему — искры посыплются. Теперь-то я знаю, таким образом он заряжается храбростью. По-моему, метод, достойный подражания. Я чувствую, что начинаю успокаиваться, страх отпускает.

Дорога сворачивает к реке. На другом берегу высится бетонная стена с зарослями бурьяна внизу. Пейзаж отпугивает своей мрачностью, вокруг нет ни одной живой души.

Машина останавливается почти на том самом месте, где я когда-то обнаружила моторную лодку, и, едва только мы трое — Даниэль, Луис и я — выбираемся наружу, уносится прочь.

Меряю взглядом высоту ограды: к сожалению, она не стала меньше со времени нашей предыдущей встречи. Не успеваю я расправить крылышки, как Луис, метко прицелясь, забрасывает на стену крюк и поторапливает Беллока тычком в спину. Я хватаюсь за конец веревки.

Согнув ноги в коленях, я приземляюсь по ту сторону стены и перекатываюсь по земле. Даниэль не отстает от меня. Вот наверху появляется и Луис, но прежде чем соскочить вниз, прячет свое альпинистское приспособление; сложенное наподобие зонтика, оно скрывается в глубине кармана. В следующую секунду блистательный молодой человек пропадает во тьме.

Даниэль крепко держит меня за руку, и мы ныряем в ночной мрак. Убывающая луна отбрасывает тусклый свет, но включать фонарик опасно. Путь наш пролегает через лес в ту сторону, где, по моим предположениям, на берегу ручья находится охотничий домик. Не сказать, чтобы окружающая природа встречала нас с распростертыми объятиями. Ветви деревьев так и норовят хлестнуть по лицу, листья щекочут шею, словно недобрые пальцы, тянущиеся к горлу. Одного этого достаточно, чтобы напугать до смерти, а тут еще филин громко ухает над головой, будто желает навести врагов на наш след. Я крепко стискиваю рукоятку полученного от Луиса узкого ножа в кожаном чехольчике, надеясь, что это придаст мне храбрости.

Кто не блуждал по ночному лесу, вряд ли может представить, что это за удовольствие. Тьма непроглядная, а то немногое, что удается различить, не поддается опознанию и лишь вселяет страх. Вот впереди сверкнул чей-то хищный глаз, а на поверку выясняется, что это листик куста, освещенный луной. С оглушительным треском ломается сучок, и трудно поверить, что хрустит он под твоей собственной ногой. Упругая ветка цепляется за брюки — чем не вражья рука?!

Полно, Дениза, всюду тебе мерещатся враги. Что делать людям — кроме нас — в этом огромном парке? Возможно, и в доме-то уже никого не осталось и мы сражаемся с призраками. На чем свет стоит кляну Любоша Хольдена, мог бы спрятать ключ где-нибудь еще, будто во всем городе не нашлось удобного, хорошо освещенного места!

Стиснув мою руку, Даниэль замирает на месте. Затаив дыхание мы вслушиваемся в ночные звуки. Журчание ручья! Еще несколько шагов, и мы видим, вернее, чувствуем: вот он, перед нами. Идем вдоль берега против течения и вскоре различаем темные контуры здания.

На террасе этого домика когда-то состоялась наша дружеская беседа с Йоном Хольденом, во время которой экзотическая прислужница потчевала нас диковинными освежающими напитками. По словам Любоша, этот садовый павильон — нежилой и предназначен для отдыха гостей, увлекающихся конным спортом. Если в компании оказывались и дамы, здесь вполне можно было уединиться ради скачек иного рода.

Не без страха я прикидываю, что будет, если Йон Хольден именно сейчас решит покинуть владения через потайной ход и вышлет своих людей на разведку. Затаясь позади дома, мы несколько минут настороженно прислушиваемся, и наконец Даниэль знаком велит мне идти. Если когда-нибудь у меня родится ребенок, ни за что не стану рассказывать ему про Красную Шапочку и волка — даю я себе зарок.

В несколько прыжков пересекаю террасу и проскальзываю внутрь. Бусины на дверной занавеске издают мелодичный звон, и я еще долго слышу их затихающий шелест. Достав миниатюрный, толщиной с карандаш, фонарик, направляю луч света себе под ноги. Ага, вот и шкафчик-бар за дверью! Согласно полученным от Любоша инструкциям, запускаю руку, ощупывая шкаф снизу.

В следующую секунду раздается громкий щелчок и я стискиваю зубы, чтобы не заорать от боли. На глазах выступают слезы. Неужели сломаны пальцы? Выронив фонарик, свободной рукой я пытаюсь вызволить пострадавшую, а затем разглядываю неожиданного врага.

Мышеловка, куда как оригинально! Непременно скажу Любошу, что это приспособление давно вышло из моды. Существует множество эффективных химических средств, а если такой способ борьбы с грызунами ему не по нутру, пусть заведет кошку. Острая боль в кончиках пальцев постепенно стихает, и я, чуть приободрясь, желаю, чтобы неприятные сюрпризы на этом и закончились. Шкаф-бар длиной почти с кушетку, а мышеловка — чуть больше спичечного коробка, но если уж я сунула руку, как же было не угодить в капкан! Осененная внезапной идеей, я ухмыляюсь и, натянув пружину, прячу мышеловку в карман.

Вовремя вспомнив, для чего я здесь нахожусь, сжимаю фонарик зубами и ложусь на живот. Крутя головой из стороны в сторону, проверяю, не подстерегает ли меня еще одна такая же западня. Мышеловок больше не видно. Отложив фонарик в сторону, переворачиваюсь на спину и запускаю руку под шкаф. Кончиками пальцев тщательно прощупываю каждый квадратный сантиметр поверхности и наконец у дальней ножки обнаруживаю чуть ощутимую неровность. Отдираю ногтями клейкую пленку, вместе с ней отходит и ключ. Зажав ключ в кулаке, сажусь. Теперь можно перевести дыхание. Дело сделано, пора сматывать удочки.

Осторожно раздвинув занавеску, выскальзываю из домика. Позвякивают бусины, но меня это не волнует. Тут из мрака возникает Даниэль и, схватив меня за руку, увлекает в гущу деревьев. При этом ладонью зажимает мне рот, и хорошо делает, иначе я бы заорала с испуга.

— Нашла? — шепотом спрашивает он.

Я молча киваю, поскольку рот у меня по-прежнему зажат. Надеюсь, Даниэль не возьмет в привычку подобный способ общения.

Он снова склоняется к моему уху, и от его слов у меня пропадает всякая охота острить.

— В лесу полным-полно горилл.

Тут же вспыхивает фонарь, выхватывая из темноты силуэты двух мужчин, направляющихся к домику. Обладатель фонарика освещает дверь и тотчас выключает фонарик. Собственно, и нет нужды смотреть туда, поскольку окаянные бусины все еще предательски колышутся и позвякивают.

Даниэль подталкивает меня в темноту. Стоит этим типам посветить в нашу сторону, и мы пропали. Два шага, еще шаг — и мы прячемся за куст.

Охранник, что повыше ростом, выставив вперед руку с пистолетом, крадется к дому. Затем замирает, прижавшись спиной к стене у входа, — видно, собирается с духом. В следующую секунду он шарит за занавеской и в домике вспыхивает свет.

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, мы срываемся с места. Прикрывая глаза от хлещущих по лицу ветвей, я почти не вижу. Споткнувшись о сломанный сук, по инерции делаю два шага, прежде чем растянуться ничком.

Даниэль рывком ставит меня на ноги и тащит за собой. Такое ощущение, будто он норовит забраться в непроходимую чащу, даже сквозь плотную ткань брюк я чувствую, как в тело впиваются шипы, а за одежду цепляются колючие плети кустарника. Вслепую продираясь за своим поводырем, я едва не опрокидываю его наземь, когда он внезапно застывает на месте. Даниэль резким движением бросает меня на землю.

В нескольких метрах от нас раздаются шаги и чей-то хриплый шепот:

— Где ты, Бен? Я тебя не вижу.

— Не на меня смотри! Здесь кто-то есть. А ну, дай сюда фонарь!

Луч света прощупывает все вокруг, постепенно приближается и замирает над гущей скрывающих нас зарослей. Прижавшись к земле всем телом, я мечтаю зарыться, уйти поглубже, только бы спастись. Вспоминаю про нож и готова разреветься с досады: он лежит в том же самом кармане, куда я сунула дурацкую мышеловку. Хорошо еще, что пружина не защелкнулась под тяжестью моего тела.

Раздается слабое попискивание, и луч фонарика над моей головой уходит в сторону.

«Бен! — доносится хриплый шепот рации. — Вайс утверждает, что в домике кто-то побывал. Я тоже слышал чьи-то шаги. Надо отыскать гостей как можно скорее!»

Даниэль незаметно ускользает, и, обнаружив его исчезновение, я чуть не впадаю в панику. Усилием воли подавив страх, продолжаю настороженно прислушиваться.

Шаги постепенно удаляются. Поднявшись с земли, я устремляюсь в прежнем направлении, к спасительной ограде. У нас уговор — если потеряем друг друга из виду, будем ждать там, где перебирались через стену. Вот только как отыскать это треклятое место?! Далеко уйти мне не удается. Внезапно совсем рядом раздается треск, из ночного мрака выныривают силуэты, слепящий сноп света бьет в глаза. Сбоку подскакивает какой-то тип. Не успеваю я очухаться, как он тычет пистолетом мне под лопатку, другой рукой хватая за волосы. Остается только поднять руки.

Луч света шарит по моему лицу. Я зажмуриваюсь и тут же снова открываю глаза, стараясь смотреть в темноту. Делаю осторожный, скользящий шаг назад.

Субъект за моей спиной еще глубже заталкивает мне под лопатку дуло пистолета, которое должно выйти наружу где-то под левой грудью. Его напарник бьет меня фонариком в лицо. Я отдергиваю голову, и шея немеет от боли.

— Обожди! — останавливает его тот, что с пистолетом. — Сперва допросим ее!

— Первым делом надо обыскать! — советует напарник.

Свободной рукой тот тип, что сзади, ощупывает мои брюки. Добравшись до оттопыривающегося кармана, пятерня его замирает, и я слышу довольное хихиканье. Рука бандита скользит в мой карман… щелчок, и незадачливый враг с истошным воплем дергается от боли.

Ужом вывернувшись из-под дула пистолета, я бью противника локтем в подбородок и, резко вскинув ногу, встречаю ударом метнувшегося ко мне «фонарщика». Даже не успевая восстановить равновесие, ныряю в кусты, перекатываюсь через корни деревьев, вскакиваю и делаю рывок вперед. Притаившись за деревом, нащупываю в кармане рукоять ножа.

Мои доброжелатели, изрыгая проклятия, суетятся, пытаясь отыскать меня. Один, правда, топчется на месте — видимо, старается освободиться от стальной перчатки, зато его напарник медленно приближается. Затолкав нож обратно в чехол, я плотно прижимаюсь к стволу дерева и сдерживаю дыхание.

Громила уже поравнялся со мной, ну же… Он внезапно замирает и прислушивается. Голова его медленно поворачивается в мою сторону. Не выдержав, я что есть мочи бью его ногой, удар приходится в горло, голова охранника резко дергается и безвольно падает на грудь. Он хрипит, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Не мешкая, я награждаю его увесистым ударом по основанию черепа и опрометью бросаюсь прочь.

Жертва мышеловки стреляет на шум и припускает за мной вдогонку. Гул выстрела эхом отзывается в лесу, ему вторит возмущенное уханье филина.

Распластавшись на земле, я лишь слегка приподнимаю голову. Преследователь, почуяв неладное, замедляет шаги и озирается в поисках подходящего укрытия. Осторожно запустив руку в карман, я стискиваю рукоятку ножа, но не успеваю его метнуть. Над головой бандита приходит в движение густая крона дерева, толстая ветка клонится вниз, и хольденовский приспешник падает под тяжестью придавившего его противника. Издав какой-то невнятный звук, он недвижно замирает.

Поднявшись на ноги, Даниэль устремляется ко мне. Пальцы наши сплетаются в крепком пожатии, и мы, не разнимая рук, дружно несемся вперед. Я вздрагиваю от уханья филина, раздавшегося над самым ухом, Даниэль же толкает меня в гущу кустарника и принимается трещать цикадой.

Путь нам предстоит неблизкий, и к концу его мы успеваем пройтись по всем томам Брема. Но вот снова подает голос надоедливый филин.

Какой-то шорох, шелест — поблизости явно кто-то есть. Луис! Минуту-другую все мы молчим, прислушиваясь к звукам ночного леса, но ничего подозрительного не улавливаем. Наконец Луис нарушает молчание, я с трудом различаю его шепот:

— Оживленное тут движение… Ключ?

— У меня.

— Я иду первым. — Луис исчезает в темноте.

Чуть погодя Даниэль протягивает мне руку, и мы уже более уверенно двигаемся по ночному лесу к заветной цели. Время от времени Хмурый и Луис перекликаются птичьими и зверушечьими голосами, мы то и дело замираем на месте, затем снова пробираемся вперед.

Иногда слышится шум шагов, где-то вспыхивает и тотчас гаснет фонарик, я чуть не спотыкаюсь о чье-то безвольно распростертое тело и лишь в последний миг успеваю переступить через него. Глаза все больше привыкают к темноте, и через какое-то время я с удивлением обнаруживаю, что прекрасно все вижу.

Еще несколько шагов, и мы упремся в стену ограды. Наконец-то! Из зарослей кустарника выныривает Луис и делает нам знак пригнуться.

— Как только услышите сигнал, лезьте через стену, меня не ждите! — инструктирует он и вручает Даниэлю альпинистское приспособление, похожее на складной зонтик.

Мы ждем у подножия стены, боясь пошевельнуться, однако своим появлением мы раздразнили комаров, и они лезут тучами. Стиснув зубы, я терплю их неумолчный, назойливый звон. Нестерпимо хочется отмахнуться или хотя бы почесаться, но, покосившись на Даниэля, сдерживаюсь. Он обнял меня за плечи и сидит так тихо, что даже дыхания не слышно. Я утыкаюсь лицом в его рубашку, вдыхаю родной запах и почти пьянею. Вскоре ловлю себя на том, что, позабыв о комарах и тягостном ожидании, ищу его губы. По счастью, они недалеко, и я блаженно вздыхаю.

Стиснув мои плечи, Даниэль чуть отстраняется.

— Потом, — едва слышно шепчет он.

— А почему не сейчас?

Он усмехается. Пожалуй, даже не придется прибегать к насилию, про себя радуюсь я. Мне вспоминается темпераментная Оливия, и я склоняюсь к мысли, что, рассуждая о природе плотской страсти, она кое в чем была права. Тревожная обстановка и впрямь действует возбуждающе.

Раздается условный сигнал. Даниэль вскакивает, рука его описывает полукруг. Крюк цепляется за верх стены, веревка змеей падает к моим ногам. Даниэль подбадривает меня щипком, и я взвиваюсь, как заправская гимнастка. Вскарабкавшись наверх, ложусь на живот и прикидываю, как быть дальше. По другую сторону стены, в буйных зарослях, прячется Стив. Спрыгнув, я приземляюсь рядом с ним, он пытается самортизировать мое падение, и мы в обнимку валимся в жгучую крапиву.

— Ну и везучий я, — ворчит Стив и поясняет только что спрыгнувшему Беллоку: — Раз в кои-то веки девушка бросилась в мои объятия, и тут же я угодил в крапиву.

— Комары не лучше, — со знанием дела отзывается Хмурый.

Стив встает и протягивает мне руку:

— Давай ключ!

Даниэль легонько подталкивает меня локтем, и я без особого восторга роняю в подставленную ладонь крохотный ключик.

Через минуту к нашей компании присоединяется и Луис. Я смотрю на часы — времени прошло не так уж много, а мне казалось, что в хольденовском парке я провела полжизни… Интересно, какая дальше программа?

Издали доносится постепенно усиливающийся треск мотора, к нам подкатывает «кавасаки», чуть притормаживая на ходу. Стив прыгает в седло позади водителя, и мотоцикл с ревом уносится прочь.

— Не может быть, — трясу я головой, отказываясь верить своим глазам. Впрочем, достаточно взглянуть на физиономию Даниэля, чтобы убедиться: мне не померещилось и именно Мартин Врай увозит добытый мною ключ. Мой братец, со сломанной рукой, битый, да недобитый.

Едва успевает стихнуть рокот мотоцикла, как беззвучно раскрываются потайные ворота в стене и оттуда выныривает «ягуар». Мотор работает почти бесшумно, автомобиль сворачивает влево и тотчас скрывается в темноте.

С досады я готова кричать и топать ногами, но, оказывается, неожиданности на том не кончаются. К нам подкатывает — на сей раз справа — «тойота». Луис перемахивает через капот машины и занимает место рядом с водителем. Даниэль награждает меня тычком, и я проворно забираюсь на заднее сиденье. Даниэль плюхается рядом. Водитель жмет на газ, и я пребольно ударяюсь башкой о заднее стекло.

— В «ягуаре» Йон Хольден, — невозмутимо оповещает нас Патрик.

— Да уж догадались, — сердито буркаю я, ощупывая шишку на голове.

Не желая испытывать наше терпение, Патрик вводит нас в курс событий:

— Возможно, ключ от сейфа во многом уже утратил свое значение. Хольдену доложили о взрыве на хуторе, и он решил, что Нелл тоже погиб. Теперь его ничто здесь не удерживает, но напоследок ему захотелось попортить нам кровь. Под вечер Эзио Кальви отправился в город, а поскольку воробей он стреляный, ему удалось улизнуть от слежки. Три вооруженных налетчика — в том числе Кальви — ворвались в приморский ресторан и застигли врасплох некую молодежную компанию. Одну из девушек для острастки подстрелили и смотались, прихватив с собой заложника, явно намеченного заранее, поскольку им оказался Магнус Петрофф, девятнадцатилетний сын министра юстиции. В данный момент Квазимодо рыщет по городу, пытаясь напасть на след Кальви. Остается слабая надежда, что Любош Хольден подкинет какую-нибудь идею, где может скрываться Эзио, и тогда удастся его перехватить, прежде чем они с хозяином встретятся в условленном месте. А пока у нас руки связаны. Мы знаем, что Йон Хольден сейчас на своем ягуаре пытается удрать из страны, но тронуть его нельзя.

Даниэль внезапно впадает в буйную ярость, чем поражает всех нас, хотя, казалось бы, после всех этих кошмаров удивляться нечему.

Выждав, когда Хмурый чуть поостынет, Патрик продолжает вываливать на нас свои сногсшибательные новости:

— Придя в себя после утренних происшествий, Любош Хольден вновь обрел способность здраво размышлять, и выяснились весьма любопытные вещи. Он на редкость хорошо осведомлен о делах брата, поэтому неудивительно, что Йон прибегнул к наркотерапии, дабы вызвать нарушения мозговой деятельности. Любош знал, что брат вынашивает идею бежать за границу, вот они с Марион и поспешили вмешаться. Ну а поспешность стоила ей жизни… Что же касается бегства, то, по словам Любоша, Йон — сторонник воздушного сообщения и на спортивном аэродроме его ждет самолет, готовый к полету в любое время дня и ночи. Не исключено, что «ягуар» направляется именно туда, однако, чтобы отсечь все другие пути отступления, нашей небольшой группе пришлось разделиться. Часть людей будет задействована на аэродроме, другая группа выехала в порт, где пришвартована хольденовская яхта, ну а мы с вами сидим на хвосте у «ягуара». Наша задача — не мозолить Хольдену глаза, так как в случае активных действий с нашей стороны Эзио Кальви прикончит заложника. Словом, ситуация невеселая.

— Да уж, тут не до веселья, — встреваю я, но Патрик не отвлекается на пустопорожние разговоры.

— С того момента, как Эзио предъявил ультиматум, охотничий пыл у наших руководителей заметно поостыл. От нас уже не требуют любой ценой схватить Хольдена, напротив, строжайший наказ начальства — ни в коем случае не подвергать заложника риску.

Даниэль что-то негромко говорит Луису, и тот протягивает ему карту. Не спрашивая разрешения у Патрика, мы включаем в салоне свет, склоняемся над картой и лихорадочно ломаем голову, выдвигая одно фантастическое предположение за другим.

На мой взгляд, нам есть в чем себя упрекнуть, но я не вылезаю с самокритикой, понимая, что у моих товарищей и без того забот хватает. Однако мне никак не удается отогнать тревожную мысль, что к решающей схватке Йон Хольден подготовился лучше, чем мы думали. Отвлек наше внимание мелкими вылазками, которые мы приняли за отчаянные попытки прорваться, а сам тем временем тщательно выверял пути к отступлению — возможно, не без тайной надежды, что до бегства дело все же не дойдет.

Луис поочередно хватается то за трубку сотового телефона, то за микрофон радиопередатчика, голоса эфира не умолкают в салоне автомобиля. Каждую минуту поступают новые сведения, кроме самого важного: где находится Эзио Кальви и что с заложником. Зато мы узнаем, что Стив и Мартин добрались до банка, где их уже поджидали вытащенные из постели компетентные лица, чтобы присутствовать при вскрытии сейфа.

Нас мало утешает тот факт, что Любош Хольден не блефовал и теперь предостаточно улик, чтобы упечь его братца за решетку до скончания века. Разоблачительный материал незамедлительно передадут репортерам — их тоже подняли среди ночи с постелей, — и ни замять, ни затушевать скандал уже никому не удастся.

Но и эта весть не проливает бальзам на наши раны, поскольку главный злодей со всех ног улепетывает, а мы не можем его остановить. Пока Йон Хольден жив и находится на свободе, нам не видать покоя. Пусть даже он узнает, что Нелл уцелел, это ничуть не поубавит его злобы. Хольден наверняка составил черный список и не уймется, пока не вычеркнет оттуда имя каждого из нас. Деньги у него есть, связи тоже, и, даже уйдя в подполье, он сможет чинить подлости.

Не зная, на что решиться, мужчины обсуждают информацию и держат совет над картой, я же молю о чуде. Над городом занимается утро, дома вдоль дороги мелькают все реже, и чем обширнее становятся сады, тем ближе до аэродрома.

Теперь уже ясно, что «ягуар» направляется именно туда.

Похоже, у Патрика на душе становится чуть легче от сообщения, что трое его людей, опередив Хольдена, добрались до аэродрома и засели в спортивных самолетах неподалеку от хольденовского. Оружие у них наготове, и они намерены беспрерывно поддерживать связь с нашим передвижным информационным центром, где, с моей точки зрения, не хватает лишь буфета, душа и гардероба со сменной одеждой.

Очередная весть также заставляет наши сердца забиться поживее. На сей раз объявляется Квазимодо и, не скрывая самодовольства, докладывает, что в отличие от беспомощного полицейского аппарата ему есть чем похвалиться. Его люди прочесали город в тех местах, где предположительно мог появиться Эзио Кальви, и обнаружили машину гангстера.

— Если бы не тонированные стекла, можно было бы с уверенностью сказать, он это или нет, — завершает свое сообщение Квазимодо.

— Сам-то ты сейчас где?

— У Кальви на хвосте. Правда, за пределами видимости. По-моему, его цель — аэродром.

— Послушай! — решительно говорит Патрик. — Придумай какой-нибудь трюк, чтобы хоть на несколько минут задержать Кальви. Только ни в коем случае не подвергай риску жизнь парнишки.

— Кальви не знает, что его машина обнаружена, так что можно попытаться. А у тебя какой план?

— Хольден с минуты на минуту будет на аэродроме; неплохо, чтобы Эзио чуть-чуть подзадержался.

— Кажется, я кое-что придумал. Мне и самому любопытно, действительно ли мы идем по следу Кальви. Да и на парнишку не мешает взглянуть хоть одним глазком. Все, перехожу на канал SOS!

Луис наспех перебрасывается словом с коллегами на аэродроме, после чего мы настраиваемся на волну Квазимодо.

«…повторяю: говорит Юстиция! Я не случайно обращаюсь к вам, дорогие сограждане, именно по этому каналу, мне необходима ваша помощь. Тех, кто сейчас находится поблизости от перекрестка у поворота к горному ущелью, прошу прибавить скорость. Требуется на несколько минут задержать темно-синий «БМВ» с номером LN 98-542. Юстиция просит вашего содействия. Задержать на несколько минут и отпустить, никаких самостоятельных мер не предпринимать, в машине находится заложник».

Эфир взрывается возбужденными голосами, Квазимодо отключается. Занятый своей важной миссией, он даже с нами несколько минут не выходит на связь.

К нам поступает очередная новость: Йон Хольден на время своего отсутствия передал полномочия некоему Финтану Хехиру, начальнику школы по подготовке телохранителей. Когда же представители власти вознамерились арестовать Хехира, оказалось, что его и след простыл.

Мне невольно вспоминаются неоднократные предостережения Даниэля. Я опрометчиво ввязалась в борьбу с Хольденом, ровным счетом ничего не зная о его разветвленных связях, о структуре преступной организации, между тем как даже хорошо информированные люди и те попадают впросак.

Из раздумья меня выводит возбужденный голос Квазимодо.

— Получилось! Сначала подоспели лишь несколько машин, а потом пошли одна за другой, и у перекрестка образовалась грандиозная пробка. Такого мне еще не приходилось видеть! Кальви застрял аккурат в середине. На месте ему, естественно, не сиделось, и он даже вылез наружу оглядеться. Будь у меня при себе оружие, я бы его снял. Ребята наши носились вдоль колонны на мотоциклах, и Фанни удалось заглянуть в «БМВ». Парнишка там, целый и невредимый! Сейчас, когда я с вами говорю, пробка постепенно рассасывается. Нет никакого сомнения, Эзио направляется на аэродром!

Вот и мы наконец там же. Выжидаем в «тойоте», готовой в любой момент рвануться вперед, то же самое делает и «ягуар», только он занял позицию у самолета, а мы гораздо дальше, у края бетонного поля.

Патрик переговаривается с одним из своих людей, засевших в спортивных самолетах. Хольдена им не разглядеть за темным стеклом, лишь по контурам силуэта можно предположить, что он беспокойно ерзает на сиденье.

Я веду себя точно так же. Вынужденное бездействие сводит с ума, медленно ползущие минуты выматывают нервы. Хотя мы и убедились в правильности своих предположений и преследуемая дичь с минуты на минуту соберется на одном пятачке, меня терзают опасения, как бы не упустить добычу. У нас по-прежнему связаны руки. Что толку в непревзойденном снайперском мастерстве Рюля Фрессона, караулящего в засаде со своей винтовкой? Стрелять он не имеет права, поскольку на карту поставлена жизнь девятнадцатилетнего юноши.

По другую сторону летного поля виднеется полоска леса, верхушки деревьев позолочены лучами восходящего солнца, как и выстроившиеся самолеты. Светло-золотое сияние, отражаясь в стеклах кабин, слепит глаза, прикованные к «ягуару». И вот затуманенным взглядом я вижу, как открывается дверца машины и элегантный, в темных очках Йон Хольден, несколькими шагами преодолев расстояние до самолета, поднимается по трапу и исчезает внутри. Взрывается ревом мотор, приходят в движение пропеллеры, но самолет стоит на месте.

И тут появляется «БМВ». Автомобиль проносится мимо, и мне чудится, будто я вижу торжествующую физиономию Эзио Кальви. Машина дерзко катит по летному полю, с каждой секундой приближаясь к самолету. Внезапно прямая, точно стрела, траектория ломается, «БМВ» начинает бросать из стороны в сторону. Не успеваю я опомниться, как Патрик уже выскочил из «тойоты» и взял «БМВ» под прицел. Даниэля и Луиса тоже как ветром сдуло.

Правая дверца «БМВ» распахивается, оттуда вываливается худенькая фигура. Откатившись на несколько метров в сторону, паренек недвижно замирает, прикрыв руками в наручниках голову. Несколькими выстрелами Эзио разбивает заднее стекло «БМВ», но, к счастью, промахивается. Патрик и Даниэль открывают ответную пальбу.

Не обращая внимания на ожесточенную перестрелку, Луис стремглав летит к пареньку. Я открываю рот, чтобы предостеречь Луиса, но тут Кальви переключается на «тойоту». Автоматная очередь пробивает радиатор машины, следующая вдребезги разносит ветровое стекло. Едва успев пригнуть голову, я чувствую, как боль огнем обжигает плечо и растекается по руке.

Автомат смолкает.

Самолет с Хольденом, взяв короткий разбег, круто набирает высоту. Стройный силуэт машины плывет в расплавленном золоте солнечных лучей. Если продолжить сравнение, можно бы сказать, что я тоже плаваю — в луже собственной крови.

Оглушительный рев мотора приводит в движение оставшихся на земле. Из распахнутой дверцы «БМВ» на бетонную дорожку вылетает автомат, следом появляется его хозяин. Голова и руки Эзио вздернуты вверх, однако на физиономии ни малейшего намека на покорность судьбе. Он проклинает взлетевший без него самолет и дерзкого парнишку, лишившего его последней надежды спастись. «БМВ» тяжело оседает на простреленных шинах.

С автоматическим пистолетом в руке — с так называемой «блохой» — Луис замирает над лежащим ничком юношей, но опасность угрожает им не со стороны Кальви. Одновременно оживают моторы трех самолетов, и проворные спортивные машины проносятся по взлетной полосе, едва не задев Луиса и паренька.

Патрик широкими скачками бежит к лесу, где его уже поджидает самолет. Не успевает за ним захлопнуться дверца, как самолет устремляется вслед остальным.

Даниэль тоже не бездельничает. Бросив быстрый взгляд в мою сторону и удостоверясь, что я жива, он направляется к Кальви. Руки, по обыкновению, в карманах, походка спокойная.

Кое-как я выбираюсь из машины, кровь вроде бы уже хлещет не так сильно. Паренек, поддерживаемый Луисом, неловко поднимается и прихрамывая ковыляет ко мне. Сквозь слезы на его ободранном в кровь лице проступает улыбка облегчения.

Позади слышатся возбужденные голоса и топот. Мне нет нужды оборачиваться, чтобы с уверенностью сказать: подоспела бригада Квазимодо — Фанни и все остальные, кроме Мартина. Но, думаю, и он долго ждать себя не заставит.

Взгляды всех устремлены в небо, в ослепительную безоблачную голубизну, где крохотной серебристой точкой уходит вдаль самолет Патрика. Кто-то уверенной рукой обхватывает меня за плечи; обернувшись, я решительно отстраняюсь. Тогда мужчина в белом халате подступает к Магнусу, но пареньку тоже не до него. Он, как и все мы, пристально вглядывается в сияющую высь — в пустоту, в наши разбитые надежды. Ломит затекшую шею, но мы стоим все в той же неудобной позе, и трудно сказать, прошли минуты или долгие часы.

Луис занимает позицию за спиной Эзио Кальви, Даниэль — напротив своего давнего врага. Они меряют друг друга взглядами и при этом вслушиваются в гул самолетов. Оба сохраняют спокойствие — Эзио не задирается, и Даниэль не спешит задать ему трепку. Наконец, подгоняемый нетерпеливыми тычками Луиса, Кальви неохотно бредет к зданию аэропорта.

Мимо пробегает бригада техников, торопящихся убрать с летного поля останки «БМВ». Упираясь подобно заупрямившемуся ослу, машина еле-еле ползет на простреленных шинах.

И тут все мы становимся очевидцами невероятных событий в воздухе. Сперва слышится нарастающий гул моторов, затем глаз различает пять серебристых точек в небе. Они напоминают диковинный цветок: в центре пестик, обрамленный четырьмя лепестками. Невиданный групповой полет, мастерский воздушный парад — незабываемое зрелище! Приближаясь, самолеты увеличиваются в размерах, и мы в страхе ждем: вот-вот они столкнутся и, объятые пламенем, рухнут на землю.

Самолет в середине «цветка» невероятно активен, он пытается отыскать брешь в кольце, вырваться, ускользнуть. Но все напрасно. Беглеца настигают, садятся ему на хвост, берут в клещи, давят сверху, подпирают снизу. Маленькая эскадрилья проносится над нами и, прежде чем скрыться из вида, разворачивается. Плотный строй нарушается, «пестик» отделяется от «цветка» и идет на снижение. Два «лепестка» плотно эскортируют его, а остальные два, приветливо качнув крыльями на прощание, взмывают ввысь.

Луис издает ликующий вопль, а Квазимодо придвигается к остановившемуся Эзио. При виде вынужденной посадки хольденовского самолета на лице гориллы проступает жесткая усмешка, затем, стиснув зубы, он бросает быстрый взгляд в сторону Даниэля.

Самолет Хольдена катит мимо нас по бетонной дорожке, постепенно замедляя ход. Прикинув на глаз место предположительной остановки, туда спешит Луис со своей «блохой» наизготовку. Наконец колеса машины прекращают свой бег, иллюминаторы, отражая яркий солнечный свет, пялятся на нас слепыми глазами. Дверца самолета плотно закрыта.

Вскоре собираются все участники воздушного парада: Патрик Вайн и коренастый, молчаливый субъект — тот, что доставил нас к бетонной ограде хольденовского парка. Когда же это было, сколько лет отделяют нас от недавних ночных событий?.. Под конец из последнего самолета выбирается Рюль со снайперской винтовкой в левой руке; правую он галантно протягивает какой-то девушке, помогая ей спрыгнуть на землю. Она со смехом откидывает упавшие на лицо длинные волосы и смотрит на Патрика.

Медленно открывается дверца первого самолета, и на бетонную площадку соскакивает Йон Хольден. Он поворачивается к нам, поднимает руку, демонстрируя, что не вооружен, и снимает большие темные очки, закрывающие пол-лица.

— Но это же не Хольден! — восклицаем мы с Эзио в один голос.

Самозванец держится с высокомерно-насмешливым видом. Кальви он в упор не замечает, а когда подбежавший к нему Патрик, сграбастав в охапку, заталкивает его под брюхо самолета, не оказывает сопротивления. Из-за широкой спины Патрика нам не видно, что там происходит. Субъект, выдававший себя за Хольдена, испускает крик и мешком оседает на землю. У него явно пропала охота наслаждаться удачным розыгрышем.

Эзио делает шаг вперед, жестом давая понять Даниэлю, что хочет поговорить с пленником, но его инициатива пресекается. Лицо бандита зеленеет от злости, затем багровеет.

К нам приближается девушка-пилот, от нее ни на шаг не отстает Рюль. Он весь настороже, не сводит глаз с Эзио, указательный палец — на спусковом крючке винтовки. Внезапно Кальви, кинув мстительный взгляд на Даниэля, срывается с места и бросается к девушке.

Предостерегающий крик Патрика и выстрел звучат одновременно.

Силы оставляют меня. Я отворачиваюсь и, прежде чем упасть, успеваю заметить бегущую со стороны здания аэропорта долговязую фигуру. Мартин!

На несколько минут я проваливаюсь в беспамятство, а когда прихожу в себя, обнаруживаю, что обстановка уже изменилась. Квазимодо и Конрад с ребятами куда-то исчезли, зато появились новые действующие лица. Руки юного Магнуса освобождены от наручников, отец, мать и брат обступили парнишку.

Я пытаюсь сесть, но кто-то снова укладывает меня на носилки. Все тот же мужчина в белом халате поправляет повязку на моем плече, настолько тугую, что вся рука онемела. Труп Эзио Кальви в черном мешке на «молнии» загружают в мрачноватого вида фургон; дублер Хольдена, давясь непритворными слезами, пытается что-то втолковать Патрику и Даниэлю.

Мужчина в белом халате, обхватив меня за талию, помогает встать.

— Пойдемте, вас ждет карета «скорой помощи». — Голос его звучит вполне официально.

Оглядевшись по сторонам, я вижу, что Магнус тоже сражается с представителями медицины, и это придает мне сил.

— В больницу не поеду. Я жива-здорова!

— Решать этот вопрос…

— …мое дело, — подхватываю я, спрыгиваю с носилок и удираю от доктора. Он не бросается вдогонку, а спешит на выручку коллеге, но даже вдвоем им не совладать с Магнусом. Юноша послушно подставляет врачам лицо, чтобы те продезинфицировали ссадины, соглашается присесть на край носилок, пока ощупывают его распухшую лодыжку и одним резким, точным движением вправляют вывихнутый сустав. Затем встает и осторожно наступает на больную ногу. Почувствовав, что вправленная конечность вновь готова служить ему верой и правдой, паренек отстраняет врача, и тот с надеждой поворачивается к лже-Хольдену, но самозванец тоже держится молодцом. За неимением пострадавших «скорая помощь» отбывает ни с чем.

Я подхожу к группе людей, окруживших хольденовского дублера, чтобы до дна испить чашу позора, ведь нас обвели вокруг пальца. Правда, замысел Хольдена не вполне удался. Он надеялся, что Кальви, прикрываясь заложником, улетит и подмена не обнаружится. Двойника — Мэйсона Остина — Хольден подыскал еще год назад, когда почувствовал, что рука правосудия вот-вот схватит его за горло. Целый год он платил Остину деньги лишь за то, чтобы тот был готов в нужный момент выступить в его роли. Сходство между ними не было разительным, но это и не требовалось. Мистификация удалась благодаря затемненным стеклам «ягуара», очкам, скрывающим пол-лица, и, конечно, тому, что мы даже не подозревали о подвохе.

И все же Остин — последний, кто говорил с Йоном Хольденом и получил от него приказ действовать. В тот момент, когда они расстались, патрон был настроен на самые жесткие меры. Больше из двойника ничего вытянуть не удается, хотя Патрик угрозами пытается развязать ему язык.

— Пока Хольден жив, ни один из нас не может чувствовать себя в безопасности, — роняет Даниэль, когда пленника уводят.

Осторожно, чтобы не разбередить рану, я пожимаю плечами.

— Что же нам теперь, совершить групповое самоубийство?

— Пора браться за дело! — вмешивается Патрик. — Облаву начнем с хольденовского дома. Хорошо бы к нашему приезду доставить туда Любоша.

Мы снова усаживаемся в продуваемую сквозняками «тойоту», и Луис берет на себя радио- и телефонную связь. Сведения поступают ежеминутно, однако о Хольдене ни слуху ни духу. Машина с пробитым радиатором ползет как улитка, настроение у нас под стать — хуже некуда.

Даниэль привлекает меня к себе, но способен ли утешить тот, кто сам безутешен!

— А где Элла? — вырывается у меня тревожный вопрос.

— Про то знает лишь Квазимодо. Но думаю, Хольдену до нее не добраться.

— Меня теперь ничем не удивишь.

Все это время мне не дает покоя некое предположение, настолько нелепое, что я не сразу решаюсь высказать его вслух.

— Этот Магнус… почему-то кажется мне знакомым…

— Будто ты его уже видела прежде, — невесело усмехаясь, подхватывает Даниэль. — Поинтересуйся у Мартина.

— Подумать только!..

Но подумать я не успеваю, поскольку мы подкатываем к главному входу в хольденовский особняк, который не грех назвать и дворцом. Полиция нас опередила, однако Патрика это ничуть не смущает. Сколько ни заверяет его старший группы, что полицейские, мол, ничего достойного внимания не обнаружили, Патрик отыскивает взглядом Любоша Хольдена, и они вместе входят в дом.

Я предпочитаю побыть на свежем воздухе и наедине со своими беспокойными мыслями. Прокручиваю информацию о Финтане Хехире и раздумываю, что, пожалуй, стоило бы пошуровать в этой школе телохранителей, наверняка там сыщется человек, который мог бы сообщить кое-что интересное. Эта идея тотчас порождает другую, но я упорно гоню обе прочь, понимая, как, далеко они меня заведут. Дерзкий замысел упорно не дает мне покоя, и в результате я прошу у него отсрочки, пока не посоветуюсь с Квазимодо.

В попытке уйти от назойливых мыслей я слоняюсь вокруг дома. Тем же самым занимаются полицейские и какие-то — видимо, важные — персоны в штатском, и лишь некоторые из них, не желая открыто расписываться в собственном бессилии, энергично носятся взад-вперед, перебрасываются репликами, отдают распоряжения.

У входа внушительные силы полиции отражают атаки целой армии репортеров, сгоняют нескольких фотографов, вскарабкавшихся на стену. Не в силах совладать со своим зловредным характером, я походя бросаю полицейским вопрос:

— Чем объяснить, что еще вчера вы шарахались от этого места, как от чумного барака?

Так и не дождавшись ответа, снова поворачиваю к дому с твердым намерением отыскать Даниэля и, если он сам не додумался, вразумить его, что наше пребывание здесь напрасно, Йон Хольден подготовился к этому визиту и не оставил ничего стоящего.

Хмурый в свою очередь сообщает мне любопытную подробность:

— Полицейские перерыли вверх дном спальню и ванную комнату Хольдена и в мусоросборнике обнаружили сбритые волосы и использованное бритвенное лезвие. Так что Хольден решил начать новую жизнь и первым делом обрился наголо.

— Новую жизнь? Вряд ли она будет чем-то отличаться от прежней.

Любош осматривает кабинет брата. Но в письменном столе нет тайников, а в сейфе пусто, хоть шаром покати. И вообще, полицейские успели здесь все обшарить до нашего прихода.

Устало опустившись на диван, Любош протягивает руку к нарядному термосу на ближайшем столике. В термосе оказывается горячий кофе, Любош на правах хозяина наливает себе чашку и смакует по глотку. Судя по вольготной позе, господину Хольдену-младшему не к спеху, и у меня на язык просятся очередные колкости, но тут, озабоченно наморщив лоб, Любош заговаривает сам:

— Я вот о чем думаю… Служил у нас лакей — из тех анекдотических фигур, без которых не обходится ни одна кинокомедия. Надменный, с чопорными манерами, иной раз, бывало, самому Йону замечание делал, если тот неправильно произносил какое-нибудь слово. У этого парня была пренеприятная привычка — брить голову наголо. По-моему, это отвратительно. Наградила тебя природа шевелюрой — радуйся…

— Ну и что? — нетерпеливо подстегивает его Патрик.

Любош пожимает плечами, и тут в открытую дверь врывается чей-то взволнованный голос:

— В подвале нашли кое-что!..

Присутствующие мигом устремляются вон, я следую за ними без особой спешки. Не нравится мне этот дом, ох как не нравится! Обстановка изысканная, комнаты просторные, а такое ощущение, будто вот-вот задохнешься.

— Когда вы сюда прибыли, в доме было пусто? — обращаюсь я к бравому стражу порядка, занявшему пост на лестничной площадке. — Ни лакея, ни горничной, ни одной живой души?

— Никого, — качает он головой. — Всю прислугу удалили еще с ночи.

Нашел кому рассказывать! С некоторыми из «прислуги» я имела счастье повстречаться ночью в парке. И все же странно… Допустим, хозяин дома и его гориллы вынуждены были впопыхах сматывать удочки, ну а горничным и кухаркам-то чего так спешить? Значит, наверняка Хольден отослал их. И у меня возникает очередной вопрос:

— А что с лошадьми?

Полицейский удивленно смотрит на меня. Наконец взгляд его останавливается на моем забинтованном плече, и выражение лица смягчается. «У дамочки, должно быть, мозги набекрень от пережитого», — читается в его сочувственном взгляде.

— С лошадьми? — вкрадчиво переспрашивает он. — Это которые в конюшне?

— Вот именно, которые в конюшне.

Он растерянно разводит руками.

— И то правда, где же им еще быть! Каждая в своем стойле, хотя все дверцы распахнуты настежь.

— А конюхи?

— Конюхов нету, — мягко произносит он, боясь огорчить меня ответом.

В моем воспаленном мозгу с бешеной скоростью сменяются пугающие картины. Злобно ухмыляющаяся физиономия Хольдена, избитый до полусмерти Мартин, исполосованная ножом Беатрисса Холл, застреленная и утопленная в озере Марион Терон, замученный и обезглавленный Арджил Раффин, целая серия покушений на меня… С трудом сдерживая рвущийся изнутри вопль ужаса, я бегом устремляюсь по лестнице вниз. Кто-то мчится мне навстречу, выкрикивая на бегу:

— Срочно вызывайте саперов!

Прежде чем свернуть к лестнице в подвал, я успеваю заорать на толпящихся в вестибюле:

— Все вон из дома! Быстро!

У подножия лестницы я миную группу людей. Они замерли у стены, склонившись над какой-то находкой и явно не решаясь к ней притронуться. Не замедляя хода, я лечу дальше, кто-то пытается меня удержать, но я вырываюсь, и вдогонку мне несется:

— Куда вы? Немедленно вернитесь! Всем покинуть подвал!

Позади слышны сбивчивые выкрики, топот, кто-то, споткнувшись, падает на лестнице. Я прыгаю через ступеньки и за очередным поворотом подвального коридора наконец вижу своих.

Они выстроились перед распахнутой дверцей сейфа, вмонтированного в стену, — Патрик, Луис, Любош и Даниэль. Коридор слабо освещен, и Луис направляет луч карманного фонаря на разостланный лист бумаги, остальные, держа в руках круглые металлические коробки, изучают их содержимое.

Я вижу, как Луис внезапно бледнеет и судорожно стискивает фонарик, затем, чуть совладав с собой, набрасывается на Любоша:

— Где подземный ход?! Живо!

Патрик сует коробочку за пазуху и, к чести его будь сказано, не допытывается о причинах странного поведения своего подчиненного. Мы пускаемся бежать, догадываясь, что Луис узнал нечто ужасное…

Неожиданный взрыв сотрясает здание над нами, и, перед тем как погасли лампы, я успеваю заметить, как стены коридора ходят ходуном. Взрывы следуют один за другим, пол под ногами дрожит. Луч фонарика выхватывает из темноты многочисленные трещины в стенах, сверху сыплются обломки, легкие забивает пыль. Добежав до конца коридора, мы упираемся в тупик.

Остановившись как вкопанный, Луис обращает к Любошу искаженное отчаянием и гневом лицо, но тот с разбегу налетает на стену, которая поддается его напору. Патрик и Даниэль тоже наваливаются на преграду, фонарь высвечивает их бледные, напряженные лица. Наконец потайная дверца распахивается, и мы бежим дальше вдоль темного туннеля.

Снова глухие взрывы вверху, еще один — на сей раз ближе; удушливый дым смешивается с висящей в воздухе пылью, рот словно забит известкой. И вдруг — яркая вспышка позади, оглушительный грохот, и объятая пламенем потайная дверь валится на пол.

Мы ускоряем бег. Топота не слышно за шумом взрывов, судорожного хрипа легких, борющихся за каждый глоток воздуха, — тоже… Кромешную тьму разрывает лишь луч фонарика, скачущего в руках Луиса. Тусклый, пляшущий свет, адские взрывы, удушливый дым — это ли не апокалипсис! Сама смерть гонится за нами по пятам.

Чуть поотстав, Даниэль обхватывает меня за талию, увлекает за собой и кричит, но в адском грохоте не разобрать слов. Стены и потолок за нашими спинами рушатся. Фонарик иногда выхватывает двери по бокам коридора, и в моем помутившемся сознании мелькает мысль: выходит, мне суждено погибнуть здесь, в этом подземелье, откуда однажды я выбралась живой.

Следующий взрыв раздается уже в непосредственной близости от нас, и Патрик невольно пригибается под тяжестью рухнувшего ему на плечи крошева, но продолжает бежать. Груды обломков под ногами образуют завалы, мы, спотыкаясь, карабкаемся через них, огонь подбирается к нам чуть ли не вплотную, легким отчаянно не хватает воздуха.

Луч света снова упирается в глухую стену, и тут я бросаюсь вперед. Даниэль приподнимает меня, Луис подсвечивает фонарем, а я ломаю ногти, силясь открыть задвижку люка. Наконец мне удается откинуть крышку, и я подтягиваюсь, начисто забыв о простреленном плече. Над головой бьет копытом и отчаянно ржет старый знакомый — Пилот. Испуганные лошади беспокойно мечутся в стойлах, тревожно ржут, зрачки расширены от ужаса.

Пока остальные вслед за мной выбираются из подвала, я взлетаю на спину Пилота и, схватив кнут, выгоняю обезумевших животных из стойл. Один из жеребцов, взвившись на дыбы, загораживает узкий проход, и охваченные паникой лошади сбиваются в кучу. Бросив быстрый взгляд назад, я вижу, что Любош уже сидит верхом, за его спиной пристроился Луис. А вот и Даниэль! Накинув уздечку, он тоже пытается вскочить на коня. Взмахнув кнутом, гоню беснующихся лошадей к выходу. На волю, в лес — скорее!

Наконец мне удается пробиться к дверям, и лошади одна за другой устремляются вперед — туда, где голубеет небо. Любош скачет к лесу, мы пытаемся не отставать и все же не успеваем отъехать далеко от конюшни, когда белоснежные стены длинного здания вдруг распадаются, изрыгая пламя и клубы дыма. Обломки шрапнелью накрывают все пространство вокруг меня, Пилот взвивается на дыбы. Скованная болью рука не слушается, и я крепче беру в шенкеля, чтобы удержаться на спине лошади. Управляясь одной рукой, кое-как успокаиваю Пилота и посылаю его вперед. Даниэль рвется мне на помощь, но его собственная лошадь, обезумев от страха, вертится волчком на месте. А Луис орет во всю мочь, веля поскорее убираться отсюда.

Лес, ручей, охотничий домик… Безоблачный день, сияющее небо, ослепительное солнце… Все это сейчас не для нас. Пожар подступает все ближе, разметанные взрывом деревья тонут в море огня, вспугнутые стаи птиц кружат над головой, их всполошенные крики заглушает треск горящего леса.

До бетонной стены уже рукой подать, как вдруг впереди тоже раздается взрыв. Огонь быстро набирает силу, и вот уже, куда ни глянь, повсюду одна и та же жуткая картина. В ужасе мечутся лошади, у одной вспыхивает грива, несчастное животное катается по траве и наконец падает в ручей, в огромных, расширенных глазах застыли боль и недоумение, от душераздирающего лошадиного ржания заходится сердце.

Сидящий за спиной Любоша Луис приказывает свернуть к подъездной дороге и машет нам, чтобы следовали за ними. Напуганные его криками и резкими жестами, наши лошади сперва шарахаются назад, но затем прорываются сквозь заросли кустарника. За ними устремляются и остальные животные; вероятно, инстинкт подсказывает им, что мы на верном пути: узкая полоска автомобильной трассы — единственное место, куда не достает огонь. Копыта гулко цокают по асфальту, на кону в этих скачках — жизнь. Наконец мы перемахиваем через обломки взорванной ограды, и лошади с ходу бросаются в реку.

Даже во время нашего панического бегства Луис ухитрился сохранить сунутый в карман листок бумаги, так что теперь и нам становится понятен чудовищный замысел Йона Хольдена. Взрывная система, установленная в доме, в подвале, в конюшне, в лесу и у каменной ограды, пришла в действие, как только открыли дверцу сейфа. Схема минирования лежала в сейфе, под металлическими коробками с героином, — в расчете на тех, кто заглянет туда и узнает о своей плачевной участи. Спастись никому не удастся, взрывы цепочкой, следующие один за другим с определенными интервалами, прикончат тех, кто все же попытается бежать.

Три просчета вкрались в план этой адской мести, что в результате сократило число жертв: удаление из дома всех слуг, небрежно проложенный кабель взрывной системы, который кое-где удалось обнаружить, и слабость Йона Хольдена к лошадям. Отворенные дверцы денников должны были обеспечить животным путь к спасению, прежде чем волна взрывов докатится до конюшни.

Месть Хольдена адресована не мне, я понимаю. Она направлена против любого, кто вторгнется в дом, который сам Хольден вынужден покинуть. Против каждого, кто решил скрестить с ним оружие. Против всех, кто превратил его в преследуемого зверя. Пусть знают: сила и власть все еще за ним, Ионом Хольденом. До сих пор он совершал убийства втайне, руками таких, как Финтан Хехир и Эзио Кальви, теперь же Хольден сбросил маску, обнажив свое подлинное лицо. Он объявил нам открытую войну.

Значит, теперь не до отдыха. Какие там голод, усталость, раны, когда на воображаемом прикладе винтовки вырезаны наши имена и охотник за скальпами спит и видит, как бы поскорее поставить против каждого имени зарубку. Трезвый расчет и оперативность — вот что, пожалуй, еще может нас спасти. Газетчики уже раззвонили о роли Любоша в разоблачении брата, а стало быть, он тоже взят на прицел. Упрятав Любоша в клинику, Йон, возможно, не помышлял о его убийстве, но отныне жизнь младшего Хольдена не дороже комочка жевательной резинки.

Подобные мысли одолевают не одну меня. Стив, тряхнув косицей, констатирует:

— Наши акции, ребята, резко упали.

Рюль Фрессон, Луис Струве, Стив Дельгадо, Патрик Вайн, Любош Хольден, Даниэль Беллок и Дениза Врай — не такой уж и маленький список, в особенности если охотник жаждет собственноручно прикончить каждого.

Придя к этому малоутешительному выводу, мы переодеваемся в сухую одежду, наспех перекусываем и двойными порциями кофе приводим в относительное равновесие свои расшатанные нервы. Затем приступаем к разработке оборонительного плана. Как известно, лучшая защита — нападение, тут только одна загвоздка: где отыскать противника, которого предстоит атаковать?

Общественный скандал приобрел столь грандиозные масштабы, что теперь мы можем рассчитывать на поддержку властей. В данный момент интересы высших кругов совпадают с нашими собственными. Йон Хольден должен быть схвачен — таково всеобщее мнение, однако в этом хоре выделяются хотя и негромкие, но решительные голоса, гнущие свою линию: если при попытке оказать сопротивление преступник будет убит, тем лучше. Скандальное дело о коррупции благополучно похоронят, концы в воду. Что ж, такой расклад, пожалуй, нам на руку. Сенсационные разоблачения, погоня за преступниками, чистка авгиевых конюшен… пусть это берет на себя «Юстиция». Мы остаемся в тени, преследуя свою сугубо эгоистическую цель: лишь бы выжить.

Поддержка не заставляет себя долго ждать. Денежные мешки и высокопоставленные чиновники, прекрасно знакомые с подлыми хольденовскими методами, понимают, что жизнь их близких в опасности. С телеэкранов практически не сходит фотография Хольдена, его демонстрируют как с шевелюрой, так и бритым наголо. Хотя с Йона станется наклеить усы или обзавестись париком, изобретательности ему не занимать. Во всяком случае, для проверки «сигналов от населения» выделена специальная группа.

Военный совет мы держим в надежно охраняемом помещении, отведенном нам как для отдыха, так и для работы. Здесь же находится и Любош Хольден, который, похоже, не намерен слезать со своего конька.

— Помните, я недавно рассказывал о бритоголовом лакее? — задумчиво вопрошает он.

— Недавно? — возмущается Луис. — Да мы с тех пор десять раз могли расстаться с жизнью!

— Эта мысль не дает мне покоя. С какой стати Йону вдруг понадобилось сбривать волосы?.. Возможен такой вариант. Если Йон покинул дом после того, как отправил своего двойника на «ягуаре», то вряд ли он вслед за ним сунулся к главному входу. Скорее всего выбрался через тайный ход, ведущий к реке, а там сел в моторную лодку. Если плыть вверх по течению, то километрах в тридцати от поместья расположен остров, где живет его бывший лакей. Во всяком случае, собирался там поселиться… Лакей этот вообще вел себя довольно странно и незадолго до своего ухода обмолвился, что намерен купить этот остров, чтобы остаток дней провести в тиши-покое и созерцании.

— Насколько я знаю своего брата, — продолжает Любош, — а уж можете мне поверить, я его изучил досконально, он будет жить на этом острове не вместе с лакеем, а вместо него. Ну а тогда, памятуя об окрестных жителях, надо хотя бы в какой-то степени имитировать внешнее сходство.

— Эта его пакостная манера подставлять вместо себя двойников уже в печенках сидит! — опять срывается Луис, и остальные с ним соглашаются.

Но у меня свои соображения, и я высказываю их вслух:

— Тут есть одно смущающее обстоятельство… Если вы верно разгадали намерения Хольдена, тогда почему же он не уничтожил сбритые волосы? Может, здесь какая-то уловка?

— Вполне возможно, — кивает Даниэль.

— Ответ настолько прост, что трудно поверить, — улыбается Любош. — Йон даже галстук ленится собственноручно завязывать. А мусор уж и подавно за ним выносили другие. Спрашивается, кто стал бы делать уборку в доме, который уже покинула — или собиралась покинуть — прислуга!

Меня эти аргументы не убеждают.

— За последние несколько часов выяснилось, что Хольден готовился к нашему приходу, не жалея ни денег, ни времени, ни фантазии. Подобрал себе двойника, напичкал взрывчаткой дом и парк, обо всем позаботился, вот только забыл избавиться от сбритых волос!

— Если Любош прав, то Йон уже знает о нашей находке, — вмешивается Патрик, до того молча слушавший нас.

— Разве на острове есть телевидение?

— И телевизор, и радиоприемник могут работать от батареек или аккумулятора. Кроме того, у Хольдена повсюду свои люди, которые наверняка снабжают его информацией.

— Надо же что-то делать, а мы все разговоры разговариваем! — взрываюсь я.

Рюль одаряет меня насмешливым взглядом и обращается к Патрику:

— Помнишь, последний раз мы тоже влипли в передрягу, когда пригласили женщину к нашему столу. Ох уж эти женщины!.. Поначалу прикидываются кроткими ангелочками, розовый бантик тут, розовый бантик там, а потом вдруг оборачиваются сущими фуриями.

Отмахнувшись, Патрик бросается к телефону и атакует какого-то неподатливого собеседника, который в конце концов уступает напору. На усталом, небритом лице Патрика появляется улыбка.

— Они едут сюда! — торжествующе сообщает он.

— Йон Хольден с лакеем? — интересуюсь я.

— Рюль прав, — замечает Патрик, — как только кончится эта свистопляска, пожалуй, надо будет свести вас с Джой Крафт. Думаю, вам найдется о чем поговорить. А теперь — за дело! Любош может отсыпаться. Если он вдруг понадобится, разбудим. К нам идет подкрепление, и с островом мы сами разберемся. Дениза и Даниэль пусть отыщут Квазимодо и с его помощью попытаются выйти на след Хольдена в городе. Будем поддерживать друг с другом связь.

Мужчины принимаются согласовывать детали, а меня снова донимает мысль, которую я на время было отогнала. За неимением лучшего придется-таки осуществить свою бредовую идею.

Квазимодо мой замысел не по душе, но в конце концов он все же дает себя уломать.

— Я, конечно, сделаю, как ты просишь, но зачем тебе лишняя головная боль!

После его ухода я забираюсь в ванну и не вылезаю оттуда, пока вода не остывает почти до точки замерзания. Выведенный из себя моей идеей Даниэль носится кругами.

— Ты решительно спятила! — выкрикивает он. — Нормальному человеку такая дурь никогда в голову не придет.

— Отчего же? — возражаю я, закутываясь в полотенце. — Испытанный прием, кстати у тебя же позаимствованный. Через газеты выставить себя напоказ, и приманка готова. Чего мне гоняться за Хольденом, если он сам охотится за мной? Отправляйся-ка лучше к Шефу, обсудите с ним все хорошенько и приступайте к подготовке.

— Нет, нет и еще раз нет!

Склонив голову к плечу, я разглядываю Даниэля. Господи, ну что я в нем нашла?! Ответить на этот вопрос не удается, поскольку зубы начинают выбивать дробь, хотя все тело горит огнем. Не хватало только слечь с простудой!

Заметив, что я собираюсь выйти из строя, Даниэль с облегчением вздыхает. Подхватив на руки, он укладывает меня в постель, бережно укрывает одеялом и убаюкивающим, монотонным голосом нашептывает:

— Все-то ей мало! Одна пуля прошила руку насквозь, другая задела плечо — ничего удивительного, что температура подскочила. Организм просит пощады, так прислушайся к нему. Тебе необходимо отлежаться. Хольден от нас не уйдет. И незачем трезвонить всему миру, будто ты находишься в больнице. Ты уже десятки раз служила приманкой — хватит, уймись! Думаю, тебе не мешает знать, что Квазимодо вовсе не намерен плясать под твою дудку. Его цель — найти Хольдена, и он его из-под земли достанет. Переломанные кости, искалеченное тело… согласись, это достаточная причина, чтобы он мог претендовать на право первым схватиться с Ионом, а тут ты вылезаешь со своими дурацкими штучками! Патрик и его ребята — профессионалы высшего класса, на них можно положиться. А твое дело — зализывать раны, набираться сил… — Речь его журчит так усыпляюще, что Даниэль достигает цели. Я погружаюсь в сон.

Пока я сплю, сотни других людей бодрствуют. Молодые парни, в том числе и Магнус Петрофф, носятся по городу на мотоциклах, получая и передавая информацию, не выпускают из виду ни одного из тех, кто может вывести на Хольдена. Продолжается волна арестов, круг сторонников Йона сужается, но сам главарь мафии по-прежнему неуловим.

Патрик и его товарищи тоже не пребывают в бездействии. Сначала к острову направляют вертолет, снабженный новейшей съемочной аппаратурой. После изучения снимков выясняется, что в прибрежных зарослях тщательно спрятаны несколько катеров, а неподалеку разбит небольшой лагерь. От всевидящего ока телеобъектива не укрыться ни малейшей детали, поэтому с легкостью устанавливают, что большинство из «островитян» были объявлены в розыск. Однако Йона Хольдена ни на одном снимке нет.

Патрик решает, что ради столь представительного сборища не грех и постараться. На исходе дня над островом появляются вертолеты, сбрасывают вниз небольшие пакеты, и вскоре райский уголок весь окутан дымом. Задыхаясь, боевики вылезают из своих укрытий и бредут к спрятанным у реки лодкам. Но лодок и след простыл. Расползающийся над островом едкий дым загоняет гангстеров в воду. Вконец ошалев от газовой атаки, они бросаются вплавь, надеясь спастись на далекой суше.

Ни вода, ни свежий воздух не помогают против удушья, и быстроходный катер, который вылавливает пострадавших, кажется им посланцем небес. Правда, некоторые пытаются оказать вялое сопротивление, когда на них надевают наручники, но бойцов Патрика это лишь забавляет.

Патрик самолично изучает физиономию каждого пленника, однако никого даже отдаленно похожего на Йона Хольдена среди них нет.

Бандитов подвергают допросу, и им приходится выложить все свои секреты, поскольку Патрик знает безотказный способ развязать человеку язык. Выясняется, что Йон Хольден в сопровождении Финтана Хехира отправился в город и до утра вряд ли вернется на остров. Эта информация дополняется кое-какими не слишком существенными подробностями, от которых внимание Патрика отвлекает поистине сногсшибательная новость.

Оказывается, одним из пунктов коварного плана Хольдена значится нападение на дом у берега моря, где живет Джой Крафт, возлюбленная Патрика. Детали готовящейся акции бандитам не известны.

Джой Крафт вместе со своим приятелем Ричардом Куэррой, писателем, чьи опусы она иллюстрирует, предается блаженному ничегонеделанию. Вдоволь наплававшись в море, оба развлекаются тем, что обследуют прибрежные скалы. Взобравшись на одну из скал, они вдруг видят, как к дому подкатывает автомобиль, оттуда выскакивает четверка незнакомых субъектов и через сад прямиком устремляется в дом. Через несколько минут раздосадованные незнакомцы выбегают наружу и тщательно обшаривают берег. Джой и ее приятель, затаившись среди скал, следят за действиями вооруженных до зубов гостей. После короткого совещания двое из непрошеных визитеров, в одном из которых Джой узнает Йона Хольдена собственной персоной, отбывают, а оставшаяся парочка устраивается в засаде неподалеку от входа в дом. Для них оказывается настоящим сюрпризом, когда откуда-то сверху на головы сваливаются хозяйка дома и ее приятель.

Прибывшие к месту происшествия полицейские увозят бесчувственных пленников и оцепляют дом. Джой Крафт набрасывает портреты незваных гостей, а Ричард в деталях описывает их наружность.

Постаревшего на добрый десяток лет Патрика Вайна ждут сразу две радости: Джой и их общий друг целы и невредимы, а Йон Хольден оставил несколько горячих следов, которые не мешает проверить.

Поискам вслепую пришел конец, вскоре и Квазимодо извещен о том, как выглядит сейчас Хольден, в автомобиле какой марки разъезжает и примерно в каком районе города может находиться. Мой братец Мартин на пару с Фанни обнаруживают хольденовский автомобиль, о чем незамедлительно оповещают остальных. В ходе преследования Мартина сменяет его приятель, и гонки продолжаются, хотя по-прежнему не ясно, куда направляется Хольден.

Сообщение по рации перехватывает и Даниэль и, поскольку находится неподалеку, тотчас устремляется вдогонку. Йона Хольдена он замечает в тот миг, когда тот заходит в бар, пользующийся в округе дурной репутацией. Проверив, под рукой ли оружие, Даниэль выбирается из машины и открывает дверь в бар. Там стоит полупьяный гомон; посетителей в зале хватает, однако Хольдена среди них нет.

К бару подкатывают полицейские машины и мотоциклисты из команды Квазимодо, дверь туалета распахивается, выскакивает Хольден и автоматной очередью сражает Даниэля. Пули косят без разбора, валя с ног случайных посетителей. Прежде чем полицейские успевают ворваться в бар, Хольден и его напарник выбираются через окно туалета. Погоня продолжается в окрестных дворах, Хехир и Хольден отстреливаются, не жалея патронов, благо запас их, судя по всему, немалый.

Одновременно с каретами «скорой помощи» к злосчастному бару подкатывает Квазимодо. Он видит уложенных на носилки раненых, а переступив порог, натыкается на тех, кому помощь уже не требуется. Квазимодо заходит в туалет, осматривает подоконник. Чуть заметно прихрамывая, заглядывает в каждый уголок, ищет, не оставили ли бандиты каких следов, но, так и не обнаружив ничего существенного, кроме нескольких стреляных гильз, возвращается к машине.

Включив микрофон, Квазимодо настраивается на волну SOS, и радиослушатели второй раз за день слышат голос Юстиции. В течение нескольких минут город становится похож на растревоженный муравейник. По улицам оживленно снуют автомобилисты, не оставляя без внимания ни одного бритоголового мужчину. Незнакомые люди, сбившись в небольшие группы, патрулируют улицы, заглядывают в увеселительные заведения. Сыщики — как профессионалы, так и добровольцы — опрашивают таксистов и гостиничных портье.

Некий ретивый журналист, услышав сообщение Юстиции, тотчас спешит в больницу, куда доставили раненых, и после недолгих пререканий с администрацией добивается разрешения вести прямой репортаж из операционной.

Даниэль Беллок без сознания. На лице его маска, через которую поступает наркоз. Свет мощной лампы направлен непосредственно на вскрытую грудную клетку. Чуть слышно позвякивают инструменты в руках хирургов, торчат зажимы, тампоны сушат операционное поле. К рукам и ногам раненого прикреплены датчики, терапевт и анестезиолог следят за показаниями приборов. На лбу у врачей бисеринками проступает пот, капли его увлажняют марлевые маски.

Из тела раненого извлечено несколько пуль, кровотечение остановлено, хирурги готовятся накладывать швы. Тончайший лазерный луч помогает обрабатывать внутренние повреждения. Проходит немало времени, прежде чем кропотливая работа врачей завершена…

Проснувшись, я вижу склонившегося надо мной Дональда. Он подносит к моим губам чашку с чаем, сует в рот таблетку; давясь, я глотаю лекарство. В гудящей голове мешаются обрывки сна и действительности. Я пытаюсь вспомнить, что со мной произошло накануне, и постепенно в памяти всплывают рушащийся дом, туннельный свод, лавина огня, мечущиеся лошади.

— Хольден?.. — неуверенно спрашиваю я.

Дональд качает головой, некрасивое лицо его полно печали.

— Даниэль?

Он издает тяжелый вздох.

— Хольден ранил его.

Нестерпимая боль рывком поднимает меня со дна колодца забвения. Вскочив с постели, я начинаю одеваться, а Дональд всячески успокаивает, убеждает, уговаривает, умоляет остаться. Даниэля прооперировали, он спит, незачем мне туда бежать… Но я должна видеть его!

— Подожди до утра! — выйдя из себя, орет Дональд. — К тому времени хотя бы выяснятся его шансы выжить. — Заперев дверь, он прячет ключ в карман.

— Я должна его видеть! — в отчаянии кричу я и заливаюсь слезами. Молю отдать мне ключ, но Дональд лишь молча трясет головой.

Разумом я прекрасно все понимаю, но, дойдя до точки, все же оглушаю своего лучшего друга отработанным ударом, вытаскиваю у него из кармана ключ и выскакиваю вон из нашего убежища. Всю дорогу я упрашиваю таксиста гнать побыстрее, врываюсь в больницу как фурия, сметаю с пути сестер и санитарок и наконец добираюсь-таки до заветной палаты.

Даниэль спит. На бескровном лице резко проступает черная щетина. Нос закрыт маской аппарата искусственного дыхания, грудь, плечо, рука в бинтах. К кистям и щиколоткам подключены электроды. В вену из капельницы поступает кровь, отовсюду раздаются негромкие звуки — всхлипы аппарата искусственного дыхания, тонкое попискивание мониторов. Даниэль неподвижен.

Все эти механические звуки сливаются в моей душе в один сплошной вопль: «Нет-нет-нет-нет!» Стоя у изножья кровати, я смотрю на Даниэля, все тело мое сотрясает дрожь, а в голову лезут дурацкие, эгоистичные мысли: что же будет со мной? Мне-то как теперь жить? Да и зачем жить без него?

В палату неслышно входит врач — проверить состояние пациента. Время от времени он поглядывает на меня, но заговорить не решается. Заметив на губах его слабую улыбку, я цепляюсь за эту соломинку надежды. Когда доктор уходит, я взываю о помощи к Золотой рыбке, но она молчит. Умолкаю и я, только слезы все льются и льются.

Подойдя к окну, утыкаюсь лицом в занавеску и вновь прокручиваю в памяти все с начала и до конца. Прикидываю мысленно все, что я приобрела и что могу потерять. Затем оборачиваюсь к Даниэлю. Он спит, если это состояние можно назвать сном. Мне приходит на ум Элла — знает ли она о случившемся? Ну а остальные, куда они подевались?

В палате я больше не в силах оставаться, с ума можно спятить от назойливых хрипов, писков, пощелкиваний приборов, от скачущих на табло зеленоватых цифр. Неужели это и все, что мы способны узнать о необъятном мире, именуемом человек?! Так и не решась прикоснуться к Даниэлю, я пячусь к двери и начинаю расхаживать взад-вперед по длинному больничному коридору. Дежурные сестры негромко переговариваются в своей стеклянной клетке, делая вид, будто я их не интересую.

Нервы постепенно успокаиваются. Я заглядываю в болтающуюся на плече сумку — да, оружие на месте. Улучив момент, когда никто не смотрит в мою сторону, достаю пистолет и засовываю в карман брюк. Пожалуй, он даже не слишком выпирает.

Хотела попасть в больницу — вот и попала. Подожду еще немного, вдруг как раз сейчас решается судьба Даниэля. Но долго расхаживать взад-вперед невмоготу. Надо действовать! Убью Йона Хольдена и постараюсь сама погибнуть при этом.

Внезапно со стороны главной лестницы доносится звук осторожных шагов и тотчас стихает. Почудилось? Из стеклянной клетки слышны обрывки разговора, затем вдруг раздается сигнал вызова, и обе сестры одна за другой спешат в палату. В опустевшей дежурке звонит телефон — долго, настойчиво, но некому снять трубку. Дойдя до конца коридора, я слышу, как рядом открывается дверь служебного хода. Из темноты навстречу мне выступает мужчина и останавливается. Ждет, чтобы я его узнала.

Наголо обритая голова прикрыта кепчонкой, на глазах черные очки. Не так давно он принимал меня в своем доме, верхом на лошади и разодетый на манер английского аристократа, держался надменно и пытался нагнать страха. Сейчас на нем дешевый костюм, лицо усталое.

— Явилась, значит. — В голосе его звучит удовлетворение. — Беспокоишься за своего любовничка?

Не вынимая руки из кармана, я стреляю в Хольдена. Звук выстрела эхом раскатывается по пустому коридору, и тотчас же раздается топот.

Раненный в бедро Хольден на миг теряет равновесие, но в следующую секунду вскидывает пистолет. Я снова давлю на спусковой крючок, и два выстрела сливаются в один.

Хольден роняет оружие, рука у него прострелена. Он разворачивается, собираясь в очередной раз скрыться, но дорогу ему преграждает Квазимодо.

Хольден готов броситься на калеку, но внезапно передумывает. Похоже, нам обоим приходит в голову одна и та же мысль, обоих нас переполняет отчаяние и ненависть. Он отнял у меня Даниэля, а я лишила Хольдена того, что мнилось ему властью. Расплатой за это может быть только смерть.

Кто-то берет меня железной хваткой и отрывает от Хольдена. Я успеваю заметить, как Квазимодо наступает на руку Хольдена, сжимающую оружие.

Тщетно я пытаюсь вырваться из объятий Патрика. Хольден садится на полу, одна рука его безвольно висит вдоль тела, другой он массирует горло. Он переводит взгляд с меня на Квазимодо, а затем куда-то мне за спину. И тут я тоже замечаю их: Конрада, Мартина, Луиса, Стива, Рюля. Выходит, все они были здесь. Ждали Хольдена.

Квазимодо рывком поднимает своего врага с пола и улыбается.

— Ты меня, конечно, не помнишь. — Голос его звучит почти бесстрастно. — Ведь я всего лишь один из многих. Видишь, как отделали меня твои подручные? За это они заплатили сполна. Нет в живых того, кто швырнул камень в ветровое стекло моей машины. Умер и тот, кто позднее снова переломал мне кости. Распрощались с жизнью и те двое, которые по твоему приказу пытали отца Беллока. Ты тоже умрешь, и на лбу у тебя останется моя метка: «Юстиция». Да, это я, урод и калека, вершу над тобой суд.

Йон Хольден трясет головой, словно отказываясь верить своим ушам. На лысине его поблескивают капли пота, глаза сузились в щелки, лицо искажено злобной гримасой. Вырвавшись из рук Квазимодо, он бросается не к лестнице, а на меня, но Квазимодо делает ему подсечку. Хольден растягивается на полу. Для него все кончено.

Патрик отпускает меня, и я со всех ног бегу к Даниэлю. В палате меня встречает все та же картина: приборы оживленно пощелкивают и попискивают, а Хмурый без сознания.

В палату гуськом заходят остальные. Мартин, не так давно являвший собою столь же безотрадное зрелище, с трудом сдерживает слезы.

Элла не плачет. Ее самообладание поразительно. Молча сидим мы по обе стороны кровати, не сводя глаз с Даниэля. Маски на лице уже нет, он дышит свободно, но капельница по-прежнему подсоединена к руке. Я касаюсь его теплых пальцев, он на миг приподнимает веки и снова проваливается в сон.

Под вечер Даниэль просыпается, открывает глаза, узнает нас. Лицо его озаряется улыбкой, но даже это утомляет его, и он снова засыпает.

В палату заглядывает сестра, зовет меня к телефону.

— Чуть не забыл тебе сказать, — слышу я голос Патрика. — Один из арестованных проговорился, что в твою машину подложена взрывчатка. Надеюсь, это был последний сюрприз. Я уже распорядился вызвать саперов…

— Но ведь машина стоит у входа в полицию!

— Ну и что с того? — тихонько смеется Патрик.

Несколько ошарашенная, я понимаю, что он прав.

Когда я возвращаюсь в палату, Элла сидит на краю постели, припав головой к плечу отца. Даниэль гладит ее по спине, глаза его закрыты. При моем появлении он вскидывает взгляд и улыбается.

— С тобой все в порядке? — хрипло спрашивает он.

— Какой, к черту, порядок! — отвечаю я. — Кофе сварить некому, ужин никто не готовит, посуду не моет…

— Потерпи немного, — утешает меня Даниэль и просит пить.

Потом он снова засыпает, и мы покидаем больницу. Такси мчит нас по ночному городу, Элла через боковое стекло разглядывает улицы, залитые неоновым светом реклам и вывесок. Машина останавливается на красный свет, и Элла, вдруг встрепенувшись, указывает мне на стенку телефонной будки:

— Смотри, Ден!

К стене приклеен плакат: забавный пес разлегся на земле, вытянув сонную морду, уши поникли, но один хитрый глаз приоткрыт. Такси рывком берет с места, однако мы успеваем прочесть надпись под рисунком: «Юстиция дремлет, но не спит!»

Дома мы с Эллой сразу же ложимся, но как тут уснешь, когда из-за стены несется оглушительная какофония хард-рока. Соседи явно не теряют времени даром. И то правда, им надо торопиться, скоро лету конец, впереди новый учебный год. Если, конечно, прошедшие месяцы не считать учебой.

Элла спит, а я, лежа с ней рядом, таращусь в потолок, пока не начинает светлеть выходящее на восток окно.

Content

Фэйбл Вэвиан Золотая рыбка-2

Вэвиан Фэйбл Золотая рыбка-2