Вера Копейко

Аромат обмана

1

— Тебе… Мне… Тебе… Мне… — бормотала Евгения, раскладывая по аккуратным стопкам зеленые бумажки. Светлые прямые волосы, закрывшие половину лица, подрагивали от быстрого дыхания.

— Ничто так не сближает друзей, как вместе заработанные деньги, — с легкой усмешкой заметила Ирина Андреевна.

— И честно поделенные, — уточнила Лилька, приподняв острый подбородок.

Она давно сидела вот так, вплотную придвинувшись к столу, покрытому тяжелой гобеленовой скатертью. Положив руку на руку, уткнувшись носом в эту конструкцию, Лилька неотрывно следила за движениями «вечной подруги».

Ирина Андреевна Карцева, мать Евгении, наблюдала за девушками с особенным нетерпением. Она дождалась момента, когда в руках дочери больше ничего не было, и спросила:

— Моя наука не подкачала, я правильно понимаю? Если все это на самом деле ваше? — она кивнула на стол.

Дочь убрала волосы, повернула к ней розовое от удовольствия лицо:

— А чье же, по-твоему?

— Здорово разбогатели, — добродушно рассмеялась мать.

— Еще бы, — фыркнула Лилька, привычно-капризно скривив губы, яркие от помады. Она подняла голову, но руки со стола не убрала. Зачем, если ее доля денег лежит на скатерти. Она тоже повернулась к Ирине Андреевне, с усмешкой заметила: — Так, как мы, не потели в Древнем Египте или Древней Византии.

— Там было и без того жарко, как пишут историки, — улыбнулась Ирина Андреевна. — Кстати, ваши знакомые историки тоже про это пишут.

Евгения быстро кивнула, снова порозовев. Она понимала, о ком говорит мать. Лилька едва заметно поморщилась. Имени Кости, самого близкого друга Евгении, никто не произнес, но все понимали, о ком речь. Это он историк, он специалист по Древнему миру.

— Трудно пришлось? — с явным сочувствием спросила Ирина Андреевна, нарушая возникшую паузу.

— А как вы думаете? — в голосе Лильки прозвучало легкое возмущение. — Целый месяц прыгать вокруг полосатых тварей! Почти что спрашивать: не хотите ли морковки? А может, изюминку вместо нее? Как вам у нас после родного Мадагаскара? Внушать: есть сладкое — полезно. Оно даст вам энергию для победы. — Лилька фыркнула. — Знаете, сколько ночей мучилась Евгения? Переводила статьи какого-то австралийского придурка, помешанного на этих на-секомых. — Лилька таким странным образом разделила привычное слово, что все трое расхохотались от неожиданного эффекта.

— Этих «секомых» ты готова высечь за капризы? — предположила Ирина Андреевна.

— Хуже, — буркнула Лилька. — Если бы не верила… — Она чуть-чуть отодвинулась от стола, шумно вздыхая. Ее высокая грудь, на которую всегда засматривались мужчины, поднялась еще выше. Она выдохнула — грудь опустилась: — Если бы не верила в вашу приманку, Ирина Андреевна, я бы точно что-нибудь сделала с этими тварями.

— Брось, — одернула ее Евгения. — Никакие они не твари, а очень интересные существа. Представляешь, мама, — она повернулась к Ирине Андреевне, — какие сообразительные. Вмиг научились отличать геркулес от тертых яблок. Точно так, как пишет австралиец. Оказывается, в стране кенгуру и коала — этот ученый автор на редкость банально называет свою страну, — она поморщилась, — сходят с ума от тараканьих бегов.

— Это не тараканы, а настоящие беговые лошади, — ворчала Лилька, не сводя глаз со стопки денег. Она постукивала пальцами рядом с ней. Ей давно хотелось положить их в сумку. — Восемь сантиметров длиной, а усы!..

Ирина Андреевна слушала, глядя то на дочь, то на ее подругу. В общем-то, Лилька не просто подруга дочери, а нечто большее. С самого рождения. Даже с предрождения… Ирина Андреевна наблюдала за ней так, как никогда и никто за Лилькой Решетниковой не следил. На то есть причины…

— Вы мне ответьте наконец прямо и точно, — Карцева снова попыталась пробиться сквозь стену неприкрытого восторга, который у обеих выражался по-разному. У Лильки — ворчанием и деланным неудовольствием, у дочери — отчетливо, ясно, без кривлянья. — Ведь именно наука помогла выиграть забег вашим подопечным, а вам — получить эти деньги? — Она показала на стол.

— Вы требуете публичного признания собственной роли в нашей победе, доктор Карцева? — сурово сведя брови, спросила Евгения. Она повернулась к Лильке, призывая ее тоже восстать. Подруга попробовала, но Лилькины ярко накрашенные губы не могли изобразить гримасу возмущения — мешал восторг.

— Не значит ли это, что мы обязаны поделиться с вами? — Евгения старалась придать голосу несвойственную ему строгость. Она нарочито медленно отодвигалась от стола, открывая взгляду матери деньги, которые на нем лежали. — Уж не хотите ли вы, доктор Карцева, отнять у нас часть гонорара? — она едва удерживалась от смеха.

— Обычно договариваются на берегу, — быстро проговорила Лилька, инстинктивно дернувшись к своей кучке. По голосу было ясно — сейчас она не играла. Потом взглянула на Евгению и тоже отодвинулась, но не так далеко, как она. — Договариваются на берегу о цене за перевоз, — объяснила Лилька, внезапно усомнившись, что Карцевой знакома эта присказка.

— Я ни на что не претендую, — Ирина Андреевна рассмеялась, подняла руки. В свете настольной лампы блеснуло обручальное кольцо на левой руке. Она не снимала его со дня смерти мужа. — Я только хочу услышать оценку моей приманки.

— Отлично, — признала Евгения, — она сработала. Ты выиграла, мама! Но не деньги, — она подмигнула Лильке.

— А что же? — Ирина Андреевна наклонила голову набок, брови поползли под русую челку. — Как интересно. Что же там еще давали?

— Ты выиграла… нас. Потрясенные, мы готовы сдаться. Тебе. Как только получим диплом. Мы согласны работать за тот мизер, который ты платишь своим сотрудникам. Так, Лилит? — она повернулась к подруге.

Лилька от неожиданности открыла рот. Конечно, она готова! Она думала об этом. Она хотела. Но могла ли рассчитывать на удачу? Отношения Евгении с Костей приводило ее в уныние. Было ясно — Евгения получит диплом, выйдет замуж и уедет. А зачем она, Лилька, нужна Ирине Андреевне без нее?

— Так, Ева! — в тон подруге ответила Лилька.

— Гм-м… Мне как, радоваться? — спросила Ирина Андреевна. Она посмотрела на одну, потом на другую. Она видела сияние Лилькиного лица, но это понятно. Неясно, почему Евгения хочет работать. Если честно, дочь ее немного удивила. — Разве у тебя нет других планов?

— Ну… если даже… Я еще точно не знаю, где мы осядем… там или здесь… В конце концов, твоя лаборатория, твое хозяйство — это и мое тоже. Я понимаю и могу приезжать… и уезжать…

— Да-а, очень ценный сотрудник, — насмешливо заметила Ирина Андреевна. — Хорошо, об этом мы еще поговорим. — Она расцепила руки, одернула тонкий белый свитер и отступила на шаг от стола. — Продолжайте раскладывать свой пасьянс.

— С пасьянсом трудно, один портрет на всех листах, — Евгения ткнула пальцем в купюру. — Американский дяденька. — Сейчас она говорила быстро, будто старалась засыпать новыми словами прежние, встревожившие мать. Значит, мать не сомневается, что она решила уехать с Костей?

— Этот дяденька мне нравится. Гораздо больше, чем тот, который нас пробовал обаять, — фыркнула Лилька, тоже расслабляясь. — Вообще-то, окажись его мордашка на купюрах, мы могли бы дать ему шанс… нас поужинать! Правда?

Евгения покрутила головой, светлые волосы заметались по лицу:

— Он мне не понравился. Я бы не стала есть с ним даже… даже… французские трюфели.

— Это вы о ком? — остановилась на полпути к двери Ирина Андреевна, снова поворачиваясь к девушкам.

— Представляешь, мам, стоим возле тараканодрома — это такой стеклянный куб, в котором устроены беговые дорожки одна над другой, как полочки, — Евгения говорила и показывала руками размер стеклянного сооружения, длину дорожек. «Вождение руками» означало сильное волнение — мать хорошо знала свою дочь. А за спиной голос: «Ого-о… какие Евы!»

Ирина Андреевна улыбнулась.

— По-моему, вы себя видите иначе. Или все еще играете в Еву и Лилит?

— Ты правильно понимаешь, — подтвердила Евгения. — Бабушкин журнал стал для нас учебником жизни.

— Знал бы издатель, что работает для будущих поколений, — Ирина Андреевна рассмеялась, — он просто бы умер от счастья.

— Он и так умер, — отмахнулась Евгения. — Журнал выходил в позапрошлом веке. А название какое миленькое — «Чертенок». Помнишь, Лилит, ту осень и чердак?

— Ага, керосиновая лампа…

— У нее стекло сто лет не чищено, — подхватила Евгения. — Смешная сказочка, про то, как Бог слепил из глины сперва Адама, потом из такой же глины ему жену — Лилит.

— А она сразу начала вредничать, самоутверждаться. — Девушки захохотали, Ирина Андреевна тоже. — Потом Лилит сбежала от него. Тогда Создатель вырезал ему новую, из ребра. Еву, послушную жену. Ну хорошо, об этом известно всем присутствующим. — Лилька махнула рукой. — В общем, дядька пристал к нам и…

— Но появился Николай Георгиевич и увел нас, — перебила ее Евгения, — повел вот за этим. — Она кивнула на стол. — За деньгами.

Ирина Андреевна снова окинула взглядом девушек. Какие они свежие, крепкие, налитые. Они сами не осознают свою силу и привлекательность. Ей вообще нравились нынешние молодые. Приятно, войдя в офис, увидеть глаза, обращенные к тебе, в которых нет застарелой злости.

Конечно, за их улыбками скрывается много чего: неведения — на кого работают, ради чего работают на самом деле. Все правильно: меньше знаешь — крепче спишь.

— Хорошо, разбирайтесь. Но я жду подробного письменного отчета о применении моей приманки. Не тяните. Мне это важно.

— Легко, — бросила Евгения.

— Раз плюнуть, — фыркнула Лилька.

2

Работу, за которую девушки должны отчитаться и на которой неожиданно разбогатели, нашел Костя. Его двоюродный дядя открыл игровой центр в перестроенном кинотеатре на севере Москвы. Он попросил племянника об одолжении — найти биологов, которые подготовили бы к бегам мадагаскарских тараканов.

Тараканьи бега — развлечение, известное еще в Древнем мире. Было время, когда их устраивали и на Руси. Многое из ушедшего возвращается, вернулись и бега. Еще недавно они развлекали только особо важных персон, а сейчас эта забава — не более чем еще одна для представителей эконом-класса. Так называл своих гостей Николай Георгиевич Никомадис, или просто Никос — для близких.

Но этого класса становится все больше, радовался хозяин, а стало быть, тот, кто вложится в странный на первый взгляд бизнес, не прогадает. Правда, он имел в виду не себя, поскольку занялся новым делом только «на минуточку». На то были свои причины.

Девушки чуть не с руки кормили кандидатов на успех тертыми яблоками и морковкой, сдували пылинки с полосатых спинок. Они проверяли дорожки — делали спектральный анализ поверхности, опасаясь, как бы конкуренты не подсыпали невидимую для глаза отраву. Они жаждали победы для дорогих питомцев, привезенных с острова Мадагаскар — до сих пор не утраченного рая для насекомых.

Уверенность в победе булькала в тайном флаконе, запертом в лабораторном шкафу Ирины Андреевны Карцевой. В нем — приманка, которую жаждали получить подруги. Ирина Андреевна, как ее мать, тоже, кстати, Евгения, но Тимофеевна, в честь которой названа дочь, готовит пахучие приманки на гормональной основе — феромонах. В этих феромонах таится причина всякого влечения: мужчины — к женщине, самки животного — к самцу и наоборот.

— Все просто, — объясняла Ирина Андреевна, когда они втроем сидели на веранде дома Карцевых. Девушки готовились к зачету, а мать помогала им разобраться в некоторых тонкостях своей науки. — С наступлением половой зрелости в организме женщины образуется аттрактант. Это летучее вещество возбуждает половой инстинкт у мужчин. Роковая любовь с точки зрения науки — ответ на запах, больше ничего, — она пожимала плечами.

— Но этот запах как-то нужно донести до… объекта, — заметила Лилька.

— Вещество выходит вместе с потом, вокруг женщины создается аура, невидимая, — объясняла Ирина Андреевна. — Ты читала хрестоматийную историю о страданиях герцога Анжуйского?

— Вообще-то я много чего читала про сексуальное воздействие запахов, — слегка смутилась Лилька. — Но про Анжуйского, наверно, пропустила.

— Восстановим исторический провал в твоей голове, — сказала Карцева. — Этот французский мужчина пострадал от женского запаха еще в шестнадцатом веке. На пышном балу его угораздило вытереть лицо платком весьма знатной особы. Но что началось после этого! Ни есть…

— Ни спать без нее, — перебила Лилька. — Поняла.

— А где находятся самые коварные железы? — тоном сурового преподавателя спросила Евгения, закрывая учебник.

— Под мышками, в паху, под грудью, — перечисляла Лилька.

— Ага. А как насчет ступней ног? Забыла?

— Во-от почему пили шампанское из дамских туфелек! — завопила Лилька, подпрыгивая на стуле. Он жалобно скрипел.

— Побереги мебель, — предупредила Евгения. — На этом стуле сидела моя бабушка, когда начала работать с феромонами.

— Ой, — Лилька привстала. — Простите, уважаемая мебель.

— Садись, не выдрючивайся!

— Давай дальше, образовывай, — Лилька смиренно сложила руки.

— А греческие мужчины, когда танцевали страстные народные танцы, клали носовые платки под мышки, — добавила Евгения и слегка порозовела.

— Потом протягивали даме, — насмешливо бросила Лилька, — не желаете ли отереть пот с лица милым платочком? Все понятно. Вы, Ирина Андреевна, гений. Ты, — она повернулась к подруге, — Ева от гения, то есть Евгения, — продолжала дурачиться Лилька.

Зазвонил телефон, Ирина Андреевна вышла.

— Слушай дальше, — Евгения дернула подругу за руку. — Если тебя спросят на зачете, ты должна сказать, что такие важные железы есть и на руках.

— Не протянуть ли мне ручку для поцелуя моему милому лысому учителю? — Ультрамариновые глаза блестели. Рыжеватые локоны сияли вокруг головы.

Евгения замахнулась на нее учебником.

— Е-е-в-а-а! — проныла Лилька. Потом перегнулась через стол и тише сказала: — Неужели не можешь уговорить свою матушку дать нам…

— Шанс из флакончика? — перебила ее Евгения.

— Так хочется денег, Евушка. Лилит не может жить без шуршания в кармане.

— Попробую еще раз. Я разожгу в ней научную жадность.

— Как это? — спросила Лилька.

— Каждому исследователю нужны пробанты, слыхала?

— Кто это? — Лилька вытаращила глаза, подбородок подался вперед.

— Те, на ком пробуют что-то, тестируют.

— Значит, если я проверяю на верность твоих поклонников, я пробант?

— Да ну тебя, — Евгения махнула рукой. — Мы сейчас не об этом. Я думаю, маме захочется узнать, как действует ее приманка на насекомых. Они же не норки, с которыми она работает.

— Как учит нас великая наука, — с пафосом начала Лилька, лицо ее расслабилось, она снова стала хорошенькой, — механизм продолжения рода одинаков у всех живых организмов. Быстрее, чаще, больше…

Евгения легонько пнула ее под столом.

— Мама идет…

— Итак, понимаю, чего вы от меня добиваетесь, — сказала Карцева, опускаясь на стул.

— Мы о-очень на тебя надеемся, — Евгения сложила ручки, словно отличница на уроке. И преданно посмотрела в лицо матери. Лилька в точности повторила ее движения.

Карцева видела лицо дочери, похожее на ее собственное, но не очень явно, а в чем-то неуловимом. Не скажешь, что у Евгении такой же нос, такие же брови или губы. Дочь, как говорили все, кто знал ее давно умершего отца, больше похожа на него. Но слегка прищуренный взгляд, как бывает у людей с не слишком хорошим зрением, быстрый взлет бровей перед ответом на вопрос — вот в чем сходство с ней, с матерью. Оно указывает на родство характеров, на одинаковость стержня, и это нравилось Ирине Андреевне.

Ее любимое выражение: быть самим собой — это роскошь, которую могут позволить себе немногие. Она позволяла себе и старалась в дочери поддержать манкость к роскоши — Ирина Андреевна любила это неудобное слово. Пусть во всем стремится быть самой собой, а чем увлекаться, к чему тянуться — дочь выберет сама.

Ирина Андреевна Карцева всегда противилась обману. И полагала, что любая азартная игра — заведомый обман, однако сдалась.

— Хорошо. Я дам вам то, что вы хотите. Проверим магическое действие состава на заморских насекомых.

— Капля — и неистовая страсть заставит наших пойти на обгон, опередить все-ех. Ура! — вопила Лилька и прыгала на стуле. Теперь он угрожающе скрипел. Но этот звук перекрыл другой — громкий визг соседского щенка-сенбернара в саду.

— Лилька, не пугай животных. Вырастет заикой, — предупредила Евгения подругу. Лилька засмеялась и успокоилась. — Мама, как нам сказал Николай Георгиевич, ставки будут высокими. От них зависит гонорар бедных девушек-тренеров. — Евгения с нарочитой покорностью опустила глаза.

— Договорились, — Ирина Андреевна легонько шлепнула дочь по руке. — Сейчас я схожу в лабораторию и принесу.

— А мы — одеваемся и едем.

…Общество, в которое попали Евгения и Лилька, оказалось чужим и странным для обеих. Как и все, что происходило в этом развлекательном центре. Одно дело — оставаться наедине с мадагаскарцами. Совсем другое — выйти в зал, в котором энергия азарта настолько сильна, что кажется, ты сама сейчас куда-то побежишь или начнешь кричать не своим голосом и тыкать пальцем, повторяя движения «дирижера», который подгоняет участников забега в нужную сторону.

Прозрачное сооружение из стекла с беговыми дорожками внутри отражало возбужденные лица, цепкие руки, не выпускающие бокалы с напитками. Кажется, полосатые бегуны летят со скоростью ветра. Но это иллюзия: их предел — один километр в час.

Евгения и Лилька знали сценарий бегов, Николай Георгиевич рассказал им в деталях. Но все равно низкий голос ведущего заставил их вздрогнуть, а сердце — дернуться.

— Ставки сделаны, господа!

Девушки не вникали в устройство тотализатора, но Никос предупредил: если зрители хорошо вложатся, Евгении и Лильке достанется больше. Улюлюканье под звон бокалов, запах духов, сигар, аромат напитков — все возбуждало. Лилька, схватив Евгению за руку, прошептала в самое ухо:

— Мы победим!

— Обязательно! — Евгения стиснула руку подруги так крепко, что та простонала.

На этот звук к ним обернулся сладко-улыбчивый господин в сером костюме.

— Какие Евы, — расплылся он и поднял бокал. — Хотите выпить? — Он оглядел Евгению, потом Лильку. — Нет, не просто выпить, а поужинать в милой компании, очаровательные близняшки? — промурлыкал он.

Девушки оделись в одинаковые брючные костюмы изо льна, только разных цветов. На Евгении — бледно-розовый, на Лильке — бледно-фиалковый.

— Дядя, у вас плохо со зрением. Я вам прописываю витамины для глаз, — насмешливо бросила Лилька. А потом резко: — Проваливай, пр-рестарелик.

— Ах, ну да! Как я не подумал! Такая роскошная дева, как ты, неповторима… Конечно, вы разные! А я люблю двух одинаковых сразу… — Он отошел со своей рюмкой в глубь зала, бросив на прощание: — Вы мне не подходите.

— Фу, какая грубиянка, — нарочито-укоряюще проговорила Евгения.

— Он не наш клиент. И потом я всегда на посту, сама знаешь. — Она подмигнула подруге, Евгения поняла, о чем речь, и рассмеялась.

Наконец перед ними возник Николай Георгиевич.

— Ура, ура, ура! Победа, девочки! Никос поздравляет вас. — Он встал между ними, раскинул руки и обнял обеих. От него пахло трубочным табаком. Легонько похлопывая по плечам, он горячо зашептал: — Вы сделали такое, чего сами не знаете. Хе-хе. Никто не знает и знать не должен, кому не положено. Пошли, получите соответствующее вознаграждение по трудам вашим! — произнес он со средиземноморским пафосом.

Пробираясь сквозь потные, обмякшие от выпитого тела, они добрались до кабинета. Кабинет походил на странную свалку. Дело не в том, как лежали или стояли вещи, а какие они.

Модель яхты таких размеров, что она спокойно могла отчалить от берега. Наверное, ей назначено указывать на принадлежность хозяина к людям моря. Никос — этнический грек, но он родился и вырос в Москве. Почти все родственники уже уехали на историческую родину, а он говорил:

— Они предлагают мне работу. Зачем? Здесь я все предлагаю сам себе. Захочу припасть к родным берегам, тогда и спрошу себя: когда? Сяду в самолет и полечу.

Чучело головы черного козла — свидетельство мужской удачливости на охоте где-то в горах Крита. Только там водятся козлы «кри-кри». Амфоры, вазы, веера — все в куче… Казалось, сюда наспех свалили вещи то ли из богатого дома перед ремонтом, то ли из какой-то лавки, промышляющей чем-то вроде сувениров.

Девушки были не так далеки от истины — на самом деле все это свезено сюда с определенной целью, о которой они догадаться не могли…

Хозяин победителей воздевал руки к небу, выражая беспредельность восторга. Он снова обнимал Евгению и Лильку, предлагал и дальше работать у него.

— Последний курс и не только… — говорила Евгения, улыбалась. Он смотрел на нее и кивал:

— Понимаю. — Никос отрывал руки от круглого живота, на верхушке которого они привычно покоились, потирал их до скрипа. При этом швейцарский хронограф сверкал золотым корпусом. — Мой драгоценный племянник Костас спит и видит, когда его девушка наконец получит диплом. А тогда… Ах, тогда… — Он поцокал языком. — Тогда я потанцую на вашей свадьбе. А по старой традиции положу за пазуху носовой платок! — Темные глаза блестели, взгляд перебегал с одного лица на другое.

Девушки смеялись. Он тоже. Но было не время выяснять причину дружного веселья. Об одном ли смеялись они или о разном?

Лилька ничего не говорила, не желая тратить слова попусту. Ей оставалась печальная участь, которая с каждым днем раздражала все сильнее, — подчиниться обстоятельствам. Она зависела от Евгении, которая собралась замуж за Костю. Это означает, что подруга уедет в Грецию. Косте уже приготовлено место преподавателя истории Древнего мира в городе Родос, столице острова с таким же названием.

Стоило Лильке подумать об этом — кровь приливала к голове. Она пыталась сдержать свою злость — да не хочет она расставаться с Евгенией! Она срослась с ролью верной подруги. Евгения уедет — а она, Лилька, не нужна даже Никосу, потому что без приманки нет никакой гарантии, что его бегуны выиграют. А с какой радости Ирина Андреевна даст приманку ей?

Но как здорово — иметь в руках этот… флакон. С ним такое можно сделать… Бизнес, деньги… Отворот-приворот отдыхает. Нет, она не должна отпустить Евгению, не поедет она ни в какую Грецию! Они вместе будут работать у Ирины Андреевны, заниматься пахучими приманками.

А потом, думала Лилька, почему бы ей самой не открыть тараканий бизнес? Она полетит на Мадагаскар, купит первоклассных особей и — полный вперед, на запах феромонов… на аромат больших денег.

И вообще — как они могут расстаться? Они давным-давно не Евгения и Лилька, а Ева и Лилит. Светлое и темное начало. У каждой своя роль — Ева завлекает, Лилит — отвлекает, мучает… Так даже веселее!

Лилька поймала себя на том, что смотрит в отчет, который написала Евгения, а в голове что? В ней — собственный отчет. Который не совпадает с написанным. Она вздохнула. К чему вникать? Евгения все сделала правильно.

Она положила последний лист с текстом, и, когда пальцы скользнули по глянцевой бумаге, вспомнился завораживающий вид конверта с деньгами в руке Никоса. Он тоже отливал глянцем в свете хрустальной люстры…

И тут Лилька внезапно поняла, что нужно сделать…

3

Флакончик с остатками приманки Лилька забрала себе. Тогда она еще не знала точно, для чего он ей. Но подумала — пригодится. Вспоминала о нем — и настроение поднималось.

Она ходила по комнате, скрестив руки на груди. Неожиданные деньги обещали многое, желания толпились в голове, тесня друг друга.

Они с Евгенией снимали квартиру в Тушине, у лохматой художницы. Нельзя сказать, что женщина вообще не причесывалось, но никакая расческа не справлялась с копной седых волос. Казалось, они росли большим кустом, как странные цветы — лунарии. Сама хозяйка переселилась в мастерскую на Беговой — прошел слух, что местные власти намерены выселить художников с их чердака, поэтому она почла за благо караулить.

Но Лильке недолго осталось жить здесь вместе с Евгенией. Как только их отпустят делать диплом, сюда вселится Костя. Евгения сказала, что они решили попробовать жить вместе перед тем, как пожениться.

Лилька резко остановилась, будто обо что-то споткнулась. Вот так, да? Значит, иди, гуляй, любимая подруга, возвращайся в свою деревню, катайся оттуда на консультации в университет в электричке, дыши народным потом? Который, между прочим, всегда пахнет тем, что ты ешь и как живешь. Наешься дряни — от тебя пахнет не так, как после сладких яблочек. Перенапряжешься — будто три дня не мылся. А тебе, Лилии Решетниковой, приходится вдыхать все эти ароматы…

Она расцепила руки и подошла к окну. Внизу зеленел сквер, деревья тянулись к солнцу, оно — к ним, толстое и круглое. Лилька зажмурилась.

Телефонный звонок ударил по ушам, она поморщилась. Художница была глуховата, поэтому попросила мастера настроить аппарат на самую большую громкость, да так, чтобы никто и никогда не мог ее уменьшить.

— Привет, это я. — Евгения говорила быстро. — Я сегодня из библиотеки поеду домой. Мама просила. Не скучай без меня ночью, — весело предупредила она. — Вернусь завтра в восемь, вечера, конечно. Костя появится в семь тридцать, ты его накорми и развлеки.

— Идет, — коротко отозвалась Лилька.

Она положила трубку и обхватила себя руками. Зябко? На самом деле? Или эта дрожь от волнения?

Лилька теперь не шагала по комнате, она бегала. Как кошка, к хвосту которой мальчишки привязали консервную банку. Подумай, хорошенько подумай, чтобы не вляпаться, твердила она себе.

Подошла к креслу, взяла сумку, вынула пачку сигарет, которые всегда носила с собой, но курила редко. Евгения терпеть не может запах табака, да и она не очень любит. Но иногда сам жест — вынуть пачку и закурить — кое-чего стоит. В нем есть что-то притягательное…

Сейчас она должна тоже притянуть к себе… решение. Которое поможет изменить то, что она почти не надеялась изменить.

Значит, Евгения приедет завтра? — начала она сначала, вместе с первой затяжкой. Лилька поморщилась — отвыкла от табака. Это хорошо, что не сегодня, а завтра. Есть время точно рассчитать.

Рассчитать?

Чтобы рассчитать, надо иметь ясную голову, а не дымные мозги, обругала она себя. К тому же запах табака, исходящий от женщины, — самый сильный репеллент для мужчин. Они не то, чтобы мрут, как комары, но отлетают. Доказано наукой. А причина простая — дым вызывает чувство тревоги и беспокойства. Он записан в генах как сигнал беды.

Лилька пошла с сигаретой в ванную, спустила ее в унитаз. С энергичным грохотом вода увлекла окурок далеко-далеко.

Она повернулась к зеркалу. Полные губы, красные даже без помады, разъехались в улыбке. Слегка волнистые, а потому всегда пышные волосы отливали золотом. Она стояла на пересечении солнечных лучей и света лампы. От этой сшибки яркого света внутри зеркала ей открылась давняя сцена.

— Я старше тебя, — говорила Лилька. — Сама знаешь.

— Подумаешь, на два года, — фыркала Евгения.

— Я старше тебя на столько, что ты даже не можешь себе представить.

— Ох, — Евгения посмотрела на нее так, как ученый смотрит на нечто, что собирается положить под стекло микроскопа.

— Но мы вместе читали. Помнишь, Лилит слепили из глины для Адама? Это произошло намного раньше, чем Еву вырезали из ребра…

— А, ты об этом, — Евгения повернула голову и внимательно посмотрела в лицо Лильки. — Значит, я моложе, потому что Ева, да? А я думала, ты про два года, которые между нами.

— Лилит была первой женщиной первого мужчины, понимаешь?

— Допустим, — Евгения внимательно смотрела на нее.

— А это значит, что Ева была вторая.

— Ну и что?

— А то, что я должна проверить каждого, кто может стать твоим… мужчиной.

Они хохотали, валяясь на широком диване.

Лилька поморщилась, улыбка вышла кривой. Но не зря говорят — о чем подумаешь, то и случится. Она слишком серьезно отнеслась к своим собственным словам.

Первой жертвой «проверки» пал практикант Ирины Андреевны, который ходил за Евгенией по пятам. Лильке тогда исполнилось семнадцать.

В общем, началась игра всерьез, они называли ее тестом на искренность. Лилька успешно справлялась с ролью. Ей нравилось обольщать тех, кто жаждал заполучить Евгению. Она не шла до конца, она распаляла, доводила до точки, откуда так трудно вернуться в состояние покоя… Потом ускользала…

Почему ей не поступить так же с Костей?

Конечно, она понимала — у Евгении с ним не игра. Но однажды, давно, подруга сказала, что никогда не откажется от своего главного принципа: если мужчина способен изменить однажды, он ей не нужен.

Лилька чувствовала, как начинает биться сердце — тяжело, медленно. Да чем Костя лучше других?

Лилька резко отвернулась от зеркала:

— Поведется, как все, — бросила она и быстро вышла из ванной.

Она подошла к платяному шкафу. Засунула руку под белье на полке, вынула флакон с притертой пробкой.

— Еще как поведется…

Лилька допоздна смотрела телевизор, а когда по всем каналам программы закончились и у нее распухла голова от мелькания лиц, городов, пивных бутылок, соусов, автомобилей, она упала на кровать.

Воскресное утро промелькнуло без ее участия, чему она обрадовалась. Приготовила обед — Костя привык, чтобы его здесь кормили. Нет причин лишать человека удовольствия.

Лилька приготовила курицу в микроволновке, к ней — тушеные овощи. Она проверила в шкафу — вино есть. Конечно, с ней одной он вряд ли захочет выпить, но поесть — точно.

А дальше… Ох… дальше…

Костя позвонил, спасибо ему, предупредил, что появится через полчаса — уже отстоял свое на светофоре. Это самое коварное место — от него до их дома всего ничего или целая вечность. Лилька не сказала Косте, что Евгения задержится.

Она вдохнула побольше воздуха, вынула из шкафа флакон.

Куда лучше нанести каплю? Чтобы надежнее, убойнее? С некоторым недоумением смотрела на себя в зеркало. Может, туда же, куда духи? Но ими она пользовалась редко… За уши — это точно, а еще?

В памяти всплыла сцена — она сидит за столом и учит уроки. Мать перед зеркалом. У нее в руках флакон, она отвинчивает пробку, капает на палец. Потом касается пальцем за ухом… в ямке на шее… Ага, еще — на запястье…

— Мама, ты куда? — слышит она свой голос.

— Так, погулять, — хрипло смеется мать. Ее большой бюст вздрагивает.

— А зачем душишься?

— Чтобы хорошо пахнуть. Почему от меня должно все время вонять черт знает чем?

Лилька поднесла палец к флакону, повторила движения матери… За ухом, на шее, на запястье…

Лилька не знала, годится ли эта приманка для людей, но вера в то, что она сработает, возбуждала ее как никогда.

Все началось во время обеда. Лилька не ожидала такой быстрой реакции. Костя, как всегда, протиснулся между столом и стеной, потом посмотрел на нее изумленно, будто видел впервые.

Лилька улыбалась молча, чтобы звуком голоса не нарушить приплывшее к нему видение… Она протянула ему тарелку с куриной грудкой, а он, глядя в упор на ее ничем не стесненную грудь в глубоком вырезе тонкой блузки, ткнулся губами в ее… запястье.

Она чуть не расхохоталась. Вот это да!

Лилька смотрела, как он странно жует, как отпивает воду и смотрит поверх стакана на нее. Она не предложила ему вина — незачем.

Лилька украдкой взглянула на его часы. Крупные цифры хорошо видны через стол. Слишком быстро крутятся стрелки. Если прямо сейчас в постель — что она с ним станет делать? У нее своя программа — показательная, не более того.

Внезапно он отодвинул тарелку, встал и подошел к ней.

— Лилит, пойдем…

Она взглянула ниже ремня, почувствовала толчок у себя внутри. Теплый, не горячий… Костя — не ее тип мужчины. Конечно, она могла бы… уступить ему. Но опять-таки — задача другая.

Он обнял ее и тесно прижался к ней. Его бедра вздрогнули, потом начали медленно двигаться.

— Лилит… Ты настоящая Лилит, — бормотал он. — Я только что понял…

Он подталкивал ее к дивану возле стены кухни, маленькому, гостевому, как называла его хозяйка. Иногда гости спали на нем, но сейчас им незачем этот диван. Евгения должна увидеть их в постели. Голова к голове на подушке. Этакий блаженный сон после неземного полета вдвоем.

Она медленно разворачивала Костю к двери в комнату. Потом прошла вперед, а он припал к ее шее и почти повис у Лильки на спине…

Наконец они подошли к кровати. Он не осыпал ее поцелуями. Ему нужно было то единственное, для чего существуют приманки. Он сбрасывал с себя все… Потом сорвал с нее блузку, шорты…

Лилька была готова к этому, но ее готовность была другая, не такая, как его…

Он повалил ее на кровать и навалился. Лилька, давно занимавшаяся таким видом спорта, увернулась.

Он настигал ее, казалось, вот-вот Костя возьмет вожделенное. Но Лилька ужом ускользала от него.

А потом в замке раздался скрежет ключа, Лилька с облегчением почувствовала — в предощущении опасности его желание быстро остыло…

Ах, как она ждала этого скрежета ключа!

— Лилит! Это я! — крикнула от порога Евгения. Она влетела в комнату, сбросив туфли на ходу. — Ты представляешь… — начала она. И осеклась.

Она увидела две головы на подушке — рыжеватую и темноволосую. Они прижаты друг к другу так тесно, словно сросшиеся головы сиамских близнецов.

А потом молчание на троих… Недолгое.

Нарушая тишину громким воплем, Костя вылетел из постели. Закружил по комнате, точно сова, ослепшая от дневного света. Он не мог найти одежду — перед тем как кинуться на Лильку, он все сорвал с себя и раскидал, не глядя. Лилька видела: на подоконнике майка, а под столом — трусы.

Наконец парень сдернул плед с кресла и завернулся в него.

Евгения смотрела на Костю молча. Она уже видела его таким, в большом куске ткани. Это было далеко отсюда, на пляже, когда она дала ему свое ярко-синее парео, а он менял мокрые плавки на сухие…

Плед соскальзывал с потного тела, Костя подхватывал его, но тот снова соскальзывал…

— Я не знаю, почему! — закричал он. — Евгения, ничего не было! — Круглые глаза с недоумением смотрели на девушку, потом он снова кричал: — Это просто… Ну, я не знаю…

Мужчине трудно объяснить женщине, почему он лежит голый в постели с ее подругой…

Евгения не проронила ни слова. Когда он оделся, она выпрямилась, вздернула подбородок, тряхнула волосами так, что они закрыли пол-лица, и тихо сказала:

— Уходи.

От ее голоса даже у Лильки пошли мурашки по телу, которое она плотно обернула простыней. Она то ли не знала, где лежит ее одежда, то ли из солидарности с Костей.

Он тоже услышал в голосе девушки что-то такое, от чего все слова показались бессмысленными и совершенно ненужными. Костя открывал рот, потом закрывал его. Затем открывал и закрывал портфель, словно в его глубинах тщился найти объяснение происшедшему.

Наконец он взял свой портфель, тихо открыл дверь и так же тихо закрыл ее за собой.

Евгения ушла в ванную, долго стояла под душем, будто смывала липкую грязь. Когда она вернулась, Лилька смотрела в окно на кухне. Не оборачиваясь, бросила:

— Я сделала то же, что всегда. Понимаешь?

Евгения молча кивнула, наливая себе чай. Через мгновение ответила:

— Понимаю.

4

Но на самом деле она не понимала. Себя. Как могла не заметить, что между Лилькой и Костей что-то есть? Ведь не просто так, от нечего делать, они кинулись друга на друга? Значит, пропустила, не увидела очевидное.

Евгения ворочалась на кухонном диване, стараясь не скрипеть пружинами. Она долго читала и не хотела мешать Лильке, которая легла в одиннадцать.

А если Лилька устроила свой обычный трюк? Но он! Но Костя! Выходит, она, Евгения, для него просто никто?

Рыдания подступали к горлу, но она не позволяла им вырваться наружу.

Они с Лилькой не обсуждали происшедшее, казалось, их отношения остались прежними. Сегодня днем они говорили о том, когда и как начнут работать у Ирины Андреевны.

— Снова вместе, да? — голос Лильки был полон энергии. — Феромоновые приманки — это ведь черт знает что! Ты представляешь, если Ирина Андреевна все-таки захочет соединиться с парфюмерами, то тогда… — Казалось, ей не хватает слов, чтобы выразить свой восторг.

— Но уже есть духи и туалетная вода, кремы с феромонами, — сообщила Евгения. — Я видела рекламу.

— Правда? Не слышала.

— Мама считает, что все это так, чепуха. — Евгения поморщилась.

— Но то, что она делает, ведь вовсе не чепуха! — Лилька сказала с таким жаром, что Евгения удивленно взглянула на нее.

— Ты что имеешь в виду?

— Как что? — Крошечная пауза. Потом быстрое: — А бега? — На Лилькином лице — крайняя степень удивления и, как будто, облегчение. Но все это Евгения заметила только сейчас, ночью, мысленно возвращаясь к дневному разговору.

— А, ты про них. Но это же насекомые. С человеком все по-другому. Я думаю, бабушка и мама занимались феромонами человека. Не знаю, они проверяли их на людях или нет.

— Нетрудно проверить, — Лилька равнодушно пожала плечами.

Евгения повернулась на бок, диван скрипнул, она закрыла глаза, стараясь удержать слезы.

Костя звонил каждый день. Он встречал ее после занятий, высматривал в дверях библиотеки, укрываясь от ветра за постаментом памятника Достоевскому, слегка завидуя писателю — тот почти сидит, а он стоит часами. Он пытался убедить Евгению снова и снова — он не знает, не понимает, что на него накатило.

Евгения не отталкивала его, она разговаривала с ним, как с обычным знакомым — вежливо, не более того.

А ночами она плакала — так, что хозяйская подушка промокла за эти ночи насквозь. Много раз хотелось вскочить среди ночи, наброситься с кулаками на Лильку, завопить во все горло:

— Что ты наделала! Зачем ты все это сделала?

Но она натягивала одеяло на голову, снова утыкалась в подушку, давала слезам еще большую волю. Она твердила себе: Лилька сделала только то, что всегда. Она проверила Костю. И он не выдержал испытания.

Но зачем, зачем она это сделала? — поднимался протест из самых глубин. Это же мой Костя! Кто ее просил?

«Ты просила сама, много раз», — отвечала на свой вопрос Евгения.

Но то была игра — сперва детская, потом полудетская. Глупая. И поклонники такие — мальчишки. А все чувства — из телевизора, то есть никаких чувств, одни ужимки, жесты, слова.

Евгения допытывалась у самой себя в отчаянии: почему не сказала Лильке, что Костю не надо проверять?

Тоска по утраченному стискивала сердце так сильно, что дыхание перехватывало. Лилька точно знала: Костя любит ее и она его — тоже. Потому что Евгения не скрывала от подруги — только с ним, только при нем она узнала, каково это — испытывать удовольствие от каждого мига жизни. Евгения с удивлением обнаружила: стоит подумать о другом человеке — и все вокруг начинает сиять. Но для этого человека надо любить…

Но он же поддался Лильке!

Евгения больше не могла справиться со слезами. Капли влаги вытекали одна за другой, но еще секунда — их поток не перекрыть, пока сам не иссякнет.

Она приподнялась на подушке, ей не хотелось и в эту ночь спать на мокрой. Потом, прислонясь спиной к стене, вытирала слезы кулаками.

Доводы разума плохо сочетаются с отчаянием. К счастью, оно не бесконечно. Рано или поздно найдется точка, дойдя до которой скажешь себе: то, что случилось, пошло на пользу. Как, впрочем, все в этом мире идет на пользу — тебе или другим. Так рассуждала Евгения, понемногу приходя в себя.

Борьбе с отчаянием помогала и Лилькина уверенность — она ни разу не сказала, что сожалеет о сделанном.

Вот она, Евина слабость, корила себя Евгения. Это женское желание прощать мужчину, терпеть и верить в случайное помрачение разума. Не-ет, Лилька все сделала правильно. Иначе вышла бы самая ужасная ошибка в жизни — поверить тому, кому верить нельзя.

Что ж, Костя никуда не делся, теперь он просто знакомый. Вот и все. Она не собиралась спрашивать ни Лильку, ни его, будут ли они и дальше встречаться. Ей-то что?

Евгения все сильнее укреплялась в мысли, будто в любой неприятности, если постараться, можно найти что-то полезное. Ведь это же удача — Костя не успел перевезти к ней свои вещи, иначе его отъезд отсюда походил бы на настоящий развод.

Она представила себе, как он кидает рубашки, носки, бритву и много чего еще в большие сумки, потом выносит их… Ох… Она морщилась, а сердце обливалось слезами.

Евгения обнаружила еще один плюс — ее мать на самом деле не слишком одобряла ее намерение соединиться с Костей сейчас и здесь. Но Ирина Андреевна давно позволила дочери самостоятельно принимать важные жизненные решения.

Однако она предупреждала:

— Трудно учиться в университете и быть женой. Ты не думаешь, что имеет смысл закончить учебу, а потом…

— Но у нас будет… пробный брак… — объясняла дочь.

— Когда снимаешь пробу с чего-то, — насмешливо заметила мать, — ты хочешь узнать вкус настоящего продукта… Пробовать то, что сделано на пробу, — никакой чистоты эксперимента.

Но… Если бы ничего не случилось, сейчас она лежала бы, уткнувшись в Костино плечо. И никогда бы не узнала, что он может ей изменить.

Внутри засаднило — больно, неловко. Она поежилась, отлепилась от стенки и легла. Новое чувство подталкивало к какой-то мысли. Евгения хотела поймать ее, отвлечься от надоевших и утомивших. Слезы просохли, она уставилась в синеющее утром оконное стекло. Спине стало тепло, потом жарко… Казалось, тело согревает песок на морском берегу. Там, где они познакомилась с Костей.

А было это так. Ирина Андреевна отправила дочь в Грецию, на остров Родос, летом, после второго курса. Но не отдыхать на море, не загорать на горячем песке, а выполнить «послушание», как называла это мать.

Дело в том, что Ирина Андреевна состоит в международной женской организации под странным для непосвященных названием «Клуб сестер Лоуренса Аравийского». Она вошла в этот клуб после смерти матери, поскольку членство в нем передается по наследству. Будущие «сестры» готовятся войти в организацию заранее. Таким, как Евгения, полагается выполнить «послушание» — два месяца ухаживать за престарелыми членами, которые приезжают отдохнуть в Линдос, старинный городок на Родосе.

— Почему я не видел тебя в Москве? — первое, что спросил Костя, когда Мария Родопуло, греческая «сестра» матери, представила их друг другу перед ужином.

Мария пригласила Евгению домой, за столом собрались многочисленные родственники. Отмечали какой-то праздник, Евгения не знала, какой именно — для всех. Но свой праздник она запомнила навсегда. Какая радость, колотилось сердце, — Костя, племянник Марии, живет в Москве. А это значит, они могут встречаться, когда им захочется.

Евгении досталась для присмотра «сестра» из Англии. Ей восемьдесят четыре, у нее болезнь Паркинсона в начальной стадии, как объяснил доктор, давая указания по уходу за ней. Евгения должна была кормить, поить, катать и развлекать Айрин Тунстул.

Они с Костей, которого в Греции все называли Костасом, каждое утро гуляли вдоль берега до того часа, когда Евгения должна вывозить на завтрак свою подопечную.

Впервые увидев Айрин, она испугалась. Худенькая старушка в инвалидной коляске — что она будет с ней делать целыми днями?

Но чем больше времени Евгения проводила с больной, тем больше удивлялась. Ясный разум старой женщины заставлял окружающих забыть о ее физической слабости, она многим интересовалась, была активной и уравновешенной. Прежде Айрин владела фирмой, которая занималась тюнингом велосипедов. Ее заказчиками были известные гонщики.

В то утро солнце уже высунуло краешек диска из-за горизонта. На море полный штиль, хочется смотреть далеко-далеко. Евгения не отказала себе в удовольствии и увидела черточку. Рыбацкая лодка. Окажись рядом Костя, он сказал бы, кто там и что ловит. Он знает здесь всех.

Евгения неотступно думала о нем. Она с трудом удерживалась, чтобы не произносить его имя слишком часто при Айрин. Она подавала подопечной салфетки, не замечая, что улыбается… не ей. Она толкала прогулочную коляску, но не смотрела, куда катятся колеса. Однажды они забуксовали на песке, и Айрин сказала:

— Ева, остановись. — Евгения вздрогнула. — Удивлена? Я буду называть тебя так. Твое имя для меня слишком длинно. Я думала, может быть, Женни? Потом поняла — это неточно. Ты на самом деле похожа на Еву. Я узнала у Марии, как по-русски будет имя, которое по-английски мы произносим «Ив». Я хитрая, да? — Она рассмеялась. — А Женни — она поморщилась, — так звали жену Карла Маркса. Перед поездкой сюда я гуляла по Хайгетскому кладбищу. Это в Лондоне, он там похоронен. Но Маркс мне не симпатичен, — она поморщилась, — никогда не любила мужчин с бородой. Они все себе на уме. — Айрин так скривилась, что Евгения расхохоталась. — Мы засели в песке, понимаю, — промурлыкала она. — Но наш идол, Лоуренс Аравийский, боготворил песок. Я думаю, он любил его за подвижность, изменчивость, обещание нового. Я размышляла над этим, потому что долго не могла понять, почему сестры-основательницы назначили его покровителем. — Она тихонько рассмеялась. — Я поняла — все дело в песке… — Она снова рассмеялась. — Давай поговорим о любви.

— О… чем? — Евгения убрала руки с поручня коляски.

— Можно вообще о любви. Можно — о твоей. — Айрин закинула голову, чтобы увидеть лицо девушки. — Я кое-что узнала об этом явлении за свою долгую жизнь. Должна сказать: у тебя все признаки заразной женской болезни.

Евгения вспыхнула. Она хорошо знала английский, но различать оттенки английского юмора непросто. Женская болезнь? Это намек? На что?

— Как я заметила? — продолжала Айрин. — Очень просто. Любовь изменяет сознание. Заболевая любовью, мы уходим в нее от обычных забот. От сильного жара сердца почти ничего не замечаем вокруг. Например, зыбучий песок, в который ты меня вкатила. Ха-ха-ха!

— Простите, Айрин, — пробормотала Евгения. — Я сейчас…

Она схватилась за поручни коляски, толкая ее что было сил. Но колеса все глубже зарывались в песок.

— Ничего, все в порядке. Мне нравится наше маленькое приключение. Оно позволяет говорить с тобой так, как я не разрешила бы себе на твердой почве. Итак, Ева, ты повезла меня по вашему утреннему маршруту, — улыбалась Айрин. — Я права?

Да откуда она знает? Внутри Евгении вспыхнул пожар. Огонь со скоростью пламени, пожирающего леса, поля, дома, поднимался откуда-то с самого низа живота вверх, к щекам, которые уже пылали.

— Вы видели меня, то есть нас, в окно? — догадалась она.

— Нет, дорогая, я сплю, когда вы гуляете. Просто я сама много раз ходила дорогами любви. — Айрин снова рассмеялась. — Если ты однажды прошла по одной из них и в конце получила удовольствие, — она умолкла на мгновение, — это занятие влечет тебя снова и снова.

Айрин резко повернулась. Поля шляпы надежно прикрывали ее лицо от солнца. Обычно оно беспощадно высвечивает каждую морщинку, открывая чужому взгляду даже едва наметившуюся. Но лицо Айрин оставалось в тени, и Евгения увидела другую женщину — втрое моложе и очень красивую!

— За нами наблюдают, — заметила Айрин.

— Где? Кто? — поспешно оглянулась Евгения, покраснев.

— Он на камне, дорогая. Вон там, — она грациозно подняла руку, тонкие браслеты в цвет золотого песка нежно зазвенели — рука дрожала от болезни. — Там…

Евгения посмотрела. Да, это он. Костя стоял на самом мысу, уходящем далеко в море.

— У меня сильная дальнозоркость, — прошептала Айрин, будто сообщала вселенскую тайну. — Я вижу без бинокля то, чего не видит никто. А у Костаса, или Кости, как ты называешь его по-русски, бинокль.

Сердце Евгении ухнуло вниз. Оно докатилось до самых бедер, от этого удара в них снова что-то вспыхнуло, взорвалось, отчего огонь, почти погасший, запылал с новой силой.

— Этот огонь полезен, — насмешливо заметила все видящая Айрин. — Нет-нет, я ничего не заметила в тебе, но я могу похвастаться. Кроме дальнозоркости я обладаю прекрасной эмоциональной памятью. — Айрин подняла руку, прошлась ею над сердцем, потом по животу и нырнула к бедрам. — Вот этот путь, верно?

Евгению знобило.

— То же самое происходило со мной шестьдесят семь лет назад. В Африке. Мой будущий муж стоял вот так же вдали, как этот молодой человек. Ах, как он сложен! О таких говорят банальности, вроде той, что он похож на греческого бога, — она усмехнулась. — Мой будущий муж стоял на скале и сквозь окуляры бинокля обозревал окрестности. Он работал кладоискателем, как я называла его занятие, или геологом, как называли остальные. Я жаждала, чтобы он увидел в окуляры меня.

— Вы хотели стать его кладом? Находкой? — наконец Евгения расслышала ее.

Айрин расхохоталась.

— Точно. Я стала ею. Итак, иди к нему, я посижу здесь. Потом вы отвезете меня обратно.

— Вы не будете скучать? — спросила Евгения.

— Нет. Я стану думать о вас. Я позволю себе самые разные фантазии… — Она подняла дрожащую руку и сделала неопределенный жест. — Я буду вспоминать…

Евгения откатила ее под пляжный зонтик, похожий на африканское бунгало своей тростниковой крышей. И побежала к Костасу.

— Привет! Старушка отпустила меня к тебе, — объяснила она.

— Мудрая старушка, — заметил он, протягивая к ней руку. Он провел пальцами по ее плечу, открытому для солнца. — Ты загорела. Красиво, — сказал он. Потом обнял за плечи и прижал к себе.

— Ты что? Она же видит!.. У нее дальнозоркость.

— Я не могу позволить тебе упасть в море. Без меня.

— Только с тобой? — тихо спросила она.

Он прижал ее к себе еще крепче. А через секунду она была мокрая с головы до ног. Он тоже.

Евгения била руками и ногами по соленой воде, хохотала, его тело вжималось в ее тело, оно требовало впустить в себя его любовь… Снова тем же, привычным путем… Как права Айрин, когда говорила о том, что дорогами любви хочется проходить снова и снова…

Они уже прошли такой путь с Костасом впервые на рассвете, на песке, когда ее крик слился с криком чаек. После она спросила его: он знал, что здесь полно птиц?

— Конечно, — ответил он. — Этот чаячий берег называется берегом запретной любви, — он засмеялся. — Дальше, за поворотом, есть тайная бухта, где собираются нудисты.

— Фу-у, — протянула она.

— Почему фу? Греки давно узнали, что без красоты тела скучна красота ума. Красота тела влечет, возбуждает ум.

— Откуда ты знаешь, как надо быть… ласковым? — спросила она его, потрясенная тем, что случилось.

— Это, наверное, врожденное… Я знаю, от чего тебе будет хорошо, — говорил он, поглаживая ее шею, грудь, бедра.

— У тебя было много женщин? — допытывалась она, страстно желая услышать «нет». Хотя понимала, что это был бы обман. А она не терпела обмана. Значит, Костас должен сказать «да»? Если он скажет «да», тогда… это будет правдой. Значит, Костя тот, кто ей нужен. Навсегда…

Так торопливо говорила Евгения сама с собой, наблюдая за его лицом.

— Я мог бы сказать «нет», — начал он, — но ты бы не поверила. Я могу сказать «да», но тебе станет неприятно. Поэтому я отвечу иначе: ты — самая лучшая на свете женщина!

Она засмеялась. Костас целовал ее, они катались по безлюдному пляжу, он был желт и пуст, а небо — синее и тоже пустое… Двое в мире, больше никого. Только чайки, о которых говорят разное: что они — души погибших моряков или души страстных влюбленных…

Не важно, все не важно. Только одно имеет смысл — еще… снова… повторить снова то, что только что произошло.

— Я хочу быть твоим самым лучшим мужчиной, — прошептал он, устремляясь по знакомому пути, проложенному в ней…

— Ты — мой первый мужчина, — ответила она. — Это больше, чем лучший… — Евгения закрыла глаза.

Их встречи на утреннем пляже продолжались. Евгения чувствовала себя другой, совсем не такой, как дома. Она самая любимая на свете женщина.

— Только ты, и никогда — другая, — говорил Костас, провожая ее в Москву…

А теперь? Что это было — какое-то средиземноморское затмение? Наверное, если стало возможным то, что случилось…

Евгения снова уткнулась в подушку.

5

Ирина Андреевна взяла Евгению и Лильку на работу. Евгению — к себе в лабораторию, а Лильку — в отдел кормов. Лилька не слишком обрадовалась, но еще одного места в лаборатории не было. А если бы оно и было, Ирина Андреевна все равно не отдала бы ей. На то есть свои причины, которые не имели отношения к самой Лилии Решетниковой.

Причина в «Сестрах». По правилам «Клуба сестер Лоуренса Аравийского» дочь наследовала место матери в организации только в том случае, если она продолжала ее дело. Так случилось с самой Ириной Андреевной, занявшей место матери, Евгении Тимофеевны Березиной. Так произойдет с дочерью Евгенией.

Название клуба удивляло непосвященных, но оно и придумано для избранных. Такими считали себя студентки из Оксфорда в те годы, когда имя этого англичанина, не важно, кем он был на самом деле — путешественником или агентом сразу нескольких разведок — означало тайну, которую никому не дано разгадать.

Им нравилось уже то, что само рождение этого человека явилось вызовом обществу. Его произвела на свет горничная английского лорда, после чего тот оставил жену, четырех дочерей, имение, поменял свою фамилию на Лоуренс, чтобы избавить семью от сплетен.

Успехи Лоуренса в Оксфорде, образ жизни, который не всегда соответствовал нравам общества и вызывал скандалы, его рискованные путешествия, участие в войнах — все заставляло говорить о нем. Он менял имена, но под любым из них позволял себе роскошь оставаться самим собой.

Этот человек не был красавцем, но голубые глаза и светлые волосы заставляли многих женщин рыдать в подушку. А он смотрел совсем не на них…

Девушки — основательницы клуба тоже хотели позволить себе роскошь оставаться собой, но разве не вызов обществу их желание самоутвердиться в мужском мире? Рождение женщиной предполагало использовать чаще тело, чем мозги. Значит, они тоже хотели нарушить привычные правила, вместо них — установить для себя свои и жить по ним. Но это желание, как все нестандартное, стоило больших денег.

Поэтому в тридцатые годы прошлого века выпускницы Оксфорда объединились в клуб. Вряд ли они думали, что ему уготованы многие десятилетия успеха. Но все, что придумано с умом, живет долго.

Принцип клуба состоял в том, что любая «сестра» может обратиться за помощью и получить ее. Клуб создал фонд, из которого ссужал деньги на открытие своего дела, а когда оно становилось прибыльным, хозяйки отчисляли десять процентов от прибыли. Ирине Андреевне Карцевой «сестры» давали грант на продолжение работы после смерти матери.

Но для того чтобы получить ссуду, нужно поручительство «сестер». У каждой их две — «сестра справа» и «сестра слева». Справа у Ирины Андреевны — Мария Родопуло из Греции, тетка Кости, или, как его называли в Греции, Костаса.

Если Мария готова поручиться за нее, она дает ей свой кулон. Такой серебряный овал на цепочке, с портретом кумира на нижней створке и четырьмя цифрами под крышкой есть у каждой «сестры». Но эти цифры — только половина тайного номера. Вторая половина — под крышкой «сестры» справа. Сложенные вместе они дают восемь цифр — это и есть пин-код, который «сестра» предъявляет казначею клуба, желая получить деньги из клубного фонда.

Крышки с цифрами менялись, их присылали «сестре» из казначейства, когда правление клуба меняло номер счета в банке.

Мать Ирины Андреевны — Евгению Тимофеевну Березину — «сестры» заметили по статьям, в том числе в английских журналах по естествознанию. Доктор биологических наук занималась изучением гормонов животных. Предложение стать членом клуба ей сделали на научной конференции в Праге.

Мать не раскрывала детали, но Ирина знала, что мать ходила советоваться на Лубянку — так было тогда положено. В то время когда она заняла ее место, кураторов уже не было, по крайней мере, по этой теме.

Теперь она выступала в роли куратора собственной дочери — она направила Евгению в биологию.

Сейчас, думала Ирина Андреевна, Евгения вступила в самый энергетически сильный возраст, она может сделать в науке серьезный рывок. Но то, что происходило с дочерью в последнее время, совсем не нравилось матери.

Ирина Андреевна давно не вмешивалась в ее личную жизнь, даже после случая на практике после первого курса. Евгения и Лилька поехали в Нижегородскую область, а там… Что ж, можно понять — просторы полей, засеянных медоносной фацелией, голова закружилась от запахов, от свободы зашлось сердце. Студент из лесотехнического с кудрявым есенинским чубом, костры, танцы…

Дочь не рассказывала, что это была за любовь, но матери и так ясно. Как специалисту по запахам, иронично усмехалась она. От Евгении запахло женщиной, этот новый аромат улавливала не только она…

В Москве Евгения быстро забыла о герое летнего приключения. Но Костя — это совсем другой случай.

Если употребить старинное, но достаточно точное слово, — Евгения чахла на глазах от тоски по нему. Ирина Андреевна понимала: единственное, что она может, — это помочь дочери взбодриться.

Мать не собиралась читать ей лекции о пользе солнца для здоровья человека. Евгении самой известно, каким запасом энергии обладают его лучи для всего живого. А чтобы уловить ее, нужно бывать на солнце. Смешно. Не собиралась Ирина Андреевна излагать прописные для каждого биолога истины вроде той, что под воздействием солнечных лучей даже яды теряют свои свойства и становятся безвредными. Но разве не яд, только душевный, отравляет Евгению?

Поэтому в солнечные дни она отправляла сотрудницу лаборатории приманок Евгению Карцеву к восьми утра на звероферму. Она обязана до одиннадцати часов — а это время самое полезное для солнечных ванн — проверять состояние щенков норок. А с четырех вечера до пяти — тоже самые лучшие часы для солнечных ванн — Евгения должна возвращаться к животным и наблюдать за особенностями поведения половозрелых норок, для которых они готовили приманки.

Ирина Андреевна как человек, привыкший к точности эксперимента, требовала от дочери исполнения. Она объясняла ей, почему именно в это время следует делать то или другое.

Ирина Андреевна с интересом наблюдала за Евгенией. Солнечная энергия действительно преобразовывалась в энергию жизни. Ее анемичная дочь становилась веселее, она улыбалась, у нее изменилось настроение. Сама, без всякого принуждения, купила абонемент в бассейн. Ей захотелось воды.

Ирина Андреевна хвалила себя за терпение. Конечно, лучше всего морские купания. Она сама любила море и прежде каждое лето ездила с мужем на Черное, на Каспийское. А потом, когда стала членом клуба «Сестер», — на Средиземное. Больше всего она полюбила остров Санторини, куда однажды повезла ее Мария Родопуло.

Восемьдесят морских миль от порта Ираклион, главного города греческого острова Крит, на катамаране «Летающий кот» — и из морских брызг выныривает похожий на торт вулканический мир. Белые дома в скалах, синева моря и неба, много-много солнца, под которым зреет виноград на вулканическом пепле и крошечные помидоры — черри. Верно говорят: если ты увидел что-то, чего не видел никогда, ты уже другой. Потому что твой мир расширился.

После той поездки она отправила Евгению на Родос, для «послушания» — она хотела расширить мир дочери. И расширила, усмехалась она. Так, как не ожидала сама. Ее дочь влюбилась в Костю. А теперь он чем-то разочаровал ее. Или обидел? Или…

Вчера вечером, когда Лилька, их ежедневная гостья, ушла домой, они остались сидеть на веранде. Ирина Андреевна заметила, что дочь хочет с ней о чем-то поговорить. Евгения отодвинула пустую чашку, поставила локти на стол, подперла руками щеки, от чего глаза стали узкими, и спросила:

— Мама, а ты согласна, что женщины делятся на два психологических типа — матери и любовницы?

Ирина Андреевна улыбнулась:

— Не отрицаю. В этом что-то есть…

Ответ был уклончив. Мать с любопытством ожидала продолжения.

— Я читала, что американцы провели особое генетическое исследование и установили, будто одна женская ветвь происходит от Лилит, вторая — от Евы.

— Провести можно любое исследование, — мать засмеялась, — главное — получить результат и правильно его истолковать. Проблема заманчивая, кто услышит — мимо не пройдет. Всякая женщина захочет узнать, кто она. Гены — вещь интересная, это правда.

— Ты говоришь слишком обтекаемо, — заметила Евгения, еще сильнее вдавливая кулаки в щеки. — Но на основе этого исследования они объявили, что на самом деле существовало две женские ветви — от Лилит и от Евы.

— Интересный подход, — усмехнулась Ирина Андреевна. — Но кто доказал, что и та и другая не миф?

— Допустим, не миф. — Евгения убрала кулаки от лица и теперь теребила кисти старинной скатерти. — Посмотри на нас с Лилькой. Я не сомневаюсь — она произошла от Лилит. А я… Может, на самом деле от Евы?

— Ты о том мифе, который вы с Лилькой прочитали на чердаке? Что Бог, сотворив из глины Адама, из такой же глины слепил ему жену и назвал Лилит? Она оказалась строптивой, этакой первой в мире феминисткой, да? Начались споры, скандалы — кто хозяин в доме, — насмешливо говорила Ирина Андреевна, наблюдая за дочерью.

— Она не хотела покориться мужчине ни в чем. Она сбежала. Бог проклял ее и вычеркнул из текста Библии. Поэтому ее имя забыто, но не всеми. Она приходила к мужчинам во сне, соблазняла, мучила. Она… — Евгения на секунду умолкла — видимо, она стеснялась произнести что-то… Наконец решилась: — В общем, Лилит сама брала их, набрасываясь сверху… Утром они просыпались без сил.

— Ты на самом деле в это веришь? — Ирина Андреевна поморщилась.

Евгения, не ответив, продолжала:

— Тогда Адаму была создана жена из его собственного ребра. Она не могла считать себя равной. Адам остался доволен, но радовался только днем. — Она засмеялась. — Ночью он тосковал по Лилит… — Она вздохнула, снова ее пальцы теребили бахрому скатерти. — Знаешь, когда мы с Лилькой начали игру в Еву и Лилит, мы мало что понимали…

— А если бы понимали или знали? — тихо спросила мать.

— Я не стала бы играть в эту игру с Лилькой, — тихо проговорила Евгения. — Это оказалось очень опасно.

Ирина Андреевна почувствовала, как что-то толкнуло ее в сердце. Похожее на пинок, каким младенец из утробы награждает мать. Но сейчас это не младенец, а мысль, только что оформившаяся. Она поняла: все дело в Лильке. Видимо, она — причина разлада между дочерью и Костей.

— Из всего, что ты сказала, я согласна безоговорочно с одним: есть ген, который переходит по материнской линии из поколения в поколение, — Ирина Андреевна решила перевести разговор из мифологического в более приемлемый для нее, реалистический. — Он не изменился за время эволюции человека. И действительно, он многое определяет в женском типе.

Но Евгению оказалось не так-то просто сбить с мысли.

— Разве это не подтверждает, что было две праматери, а Библия называет только одну…

— Кстати, Библия переведена на шесть тысяч девятьсот двенадцать языков, — мать снова попыталась отвлечь дочь от навязчивой темы. Но не вышло, потому что Евгения продолжала:

— У Адама было две жены, мама, Лилит и Ева. Значит, они-то и должны отличаться между собой на генетическом уровне.

— Итак, одной нужен муж, семья, дети. Но не Лилит — она жаждет независимости и стремится к самореализации? Так?

— Да. Знаешь, иногда я чувствую себя на самом деле Евой, — Евгения виновато улыбнулась: — Иначе как объяснить, потому как, несмотря ни на что, мне… нужен Костя.

Вот как! Ирина Андреевна едва удержалась от вопроса — так что же случилось?

— Но в таком случае кто тебе передал этот ген? Я точно не Ева. И твоя бабушка — нет.

— И все твои «сестры»? Настоящий международный клуб Лилит! — воскликнула Евгения.

— Тогда и ты не Ева, — покачала головой Ирина Андреевна. — Я состою в клубе, следом за бабушкой. По крайней мере, не настоящая Ева, как ты сама себе внушала. — Ирина Андреевна ухватилась за удачную мысль.

— На самом деле, — с некоторой растерянностью проговорила Евгения. — Как же я получилась Евой? — Она повернула к матери лицо, на котором было написано недоумение.

Ирина Андреевна засмеялась.

— Итак, стройная теория рушится? Но, если ты хочешь видеть себя Евой, можешь считать, что произошел генетический сбой. — Она пожала плечами. — Такое случается.

Евгения покачала головой.

— Удобный научный подход, профессор Карцева. Я вас благодарю. — Евгения встала. — Пойду, поработаю.

— Иди, конечно. Я немного погуляю в Интернете. Какие мы с тобой…

— Мы трудоголики, мама, для нас воскресенье не выходной. — Она вскочила из-за стола и направилась в комнату.

Ирина Андреевна смотрела дочери вслед. Бледно-соломенный хвост плясал на воротнике желтого домашнего платья, широкого от самой шеи. Оно скрывало ее всю. Но под ним угадывалась прямая спина, тонкая талия, округлые бедра, длинные ноги. Веревочные полосатые туфли мелькали быстро, как два шмеля, наперегонки летящие куда-то…

Два шмеля? Почему она увидела их, а не что-то другое?

Ирина Андреевна вздохнула и встала. Отец Евгении изучал шмелей после института. Он называл их по-немецки — «хуммель», потому что он занялся ими после знакомства с известным энтомологом, немцем из Гейдельбергского университета.

Смешная мысль, ее незачем высказывать вслух. Если и произошел генетический сбой, то не в ее роду. Не был ли отец Евгении носителем гена Евы? Иногда Ирине Андреевне казалось, что если бы она родилась мужчиной, а ее покойный муж — женщиной, он прожил бы дольше. Ему, мягкому и нежному, нелегко пришлось рядом с такой, как она. Хотя они совпадали по запаху. С первого дня и до последнего.

6

Ирина Андреевна слышала стук каблуков дочери в гостиной. Старый деревянный дом такой просторный, его можно мерить шагами — даже когда нервничаешь, не споткнешься. Он не заставлен мебелью до миллиметра, как случается в домах, в которых одно поколение сменяет другое. Жаль выбросить старую, к ней добавляют современную, потом новую, а после — еще новее. И нате вам — людям уже некуда ступить.

У них по-другому. Мать, Евгения Тимофеевна, любила простор и свежий воздух, а потому предпочитала обходиться немногими вещами. Но хорошими. До сих пор в гостиной не царит, а по-настоящему царствует ее коричневый кожаный диван. Комод из вишневого дерева на точеных ножках разрешает пользоваться собой без всяких капризов.

Ирина Андреевна унаследовала от матери тягу к минимализму, поэтому за все время она вкатила в свой кабинет лишь большой компьютерный стол. Дочь, заметила она, любит «тряпочки» — яркие наволочки на диванные подушки. Евгения привозила их отовсюду. Самые интересные — из Греции.

После того как она отслужила у «сестер», Костя прокатил ее по Родосу, а потом повез на остров Крит. Похоже, в каждой деревушке Евгения покупала — или получала в подарок от Кости — наволочку. Из деревни Критица, что на востоке острова, самая смешная и теплая для души и тела. Понятно, старая деревня, старые манеры и вечный, незатейливый взгляд на мир. Посмотришь на вышитых шерстяными нитками горлиц возле гнезда — губы сами собой разъезжаются от уха до уха.

Улыбка вспыхнула на лице Ирины Андреевны, но быстро пропала. На самом деле жаль, что у дочери и Кости что-то не сложилось. А с другой стороны, Евгения укатила бы с ним, и кто знает, захотела бы она заниматься приманками и фермой? Теперь — занимается.

Удовольствие от успокоительной мысли было кратким. Как от первого глотка сухого белого хереса, который она любила. Следующий глоток почему-то уже не вызывал подобного восторга.

Не вызывала восторга и мысль, явившись следом за успокоительной. Необъяснимая тревога охватила ее. «Необъяснимая?» — насмешливо спросила она себя. Конечно, когда не хочешь объяснить себе причину.

Более того: чтобы отвлечься от тревоги, сделать вид перед собой, будто ничего не изменилось и ты всегда будешь уверенной, независимой, неуязвимой, начинаешь цепляться даже за самые простые вещи. А как иначе назвать ее недавний выезд в Москву за тряпками?

Ирина Андреевна привстала и расправила руками новую юбку. Она надела ее только потому, что они снова в моде. Хотя на самом деле она любит брюки. Но ее новый наряд должен кричать каждому незнакомому встречному: эта женщина не отстает от времени! А знакомому — поглядите-ка на нее! Профессор Карцева еще вполне модная дама!

Ирина Андреевна съездила в любимый магазин на Смоленке еще в апреле, когда там объявили «Сумасшедшие дни», и купила себе эту цыганскую юбку. Бледно-зеленая, сшитая из трех оборок, соединенных кружевами между собой. А в просветах мерцают загорелые ноги. По взглядам мужчин она поняла, что наряд привлекателен…

Ей уже исполнилось пятьдесят, но годы не отпечатались на ней усталостью или скорбью по несбывшемуся. Усталость она изгоняла работой, а скорбь — успехами. К юбке Ирина Андреевна купила блузку из тонкого белого хлопка. Первую оценку она увидела в Лилькиных ультрамариновых глазах. А потом девичий дуэт пропел восторженно:

— У-у-у…

Что ж, если сказать себе честно, причина беспокойства — в самой основе жизни. Сейчас это для нее — опытная звероферма и вишневый сад при ней.

Матери Ирины Андреевны предложили стать директором хозяйства, когда она защитила докторскую диссертацию. Евгения Тимофеевна Березина согласилась переехать из коммунальной квартиры в Москве в большой дом в Петракове. Такая удача — проверить на норках то, чем занималась в лаборатории.

Когда она приняла хозяйство, на ферме выращивали норок только одного цвета, коричневого. А когда место матери заняла Ирина Андреевна, то уже — четырех: коричневая, белая, голубая, жемчужная. Сейчас ее стараниями прибавилось еще два цвета — черный бриллиант и паломино. Последний цвет ей нравится больше других — название и цвет такой же, как у винограда, из которого испанцы делают сухой белый херес.

Ирина Андреевна улыбнулась, тут же одернув себя. Ах, сколько неприкрытой гордости в тайных мыслях. Верно: тщеславие — самый распространенный грех.

Почти сразу мать занялась и садом при ферме. Любительница Чехова, она посадила вишневый. Интересно, вдруг подумала Ирина Андреевна, а какого размера сад, описанный в пьесе? Наверняка больше, чем их, поспешила успокоительная мысль. Как будто небольшой размер сада обещает ему не опасаться чужого топора. Параметры их сада вполне подойдут для нескольких коттеджей, решительно огорчила себя Ирина Андреевна.

Она поежилась. Надо пореже смотреть телевизор, предупредила она себя. И почаще вокруг? Вон туда, да? На ту кирпичную стену, которую не пугают десятки километров, на которые их поселок отстоит от Москвы.

Карцева встала и прошлась по веранде, увитой жимолостью. Она приманивала жужжалок всех мастей. Ирина Андреевна поморщилась — надела бы брюки, гораздо безопаснее. Но вспомнила, как говорила мать:

— Не обращай внимания, — когда она пугалась ос, летевших на запах цветов. — Ты им неинтересна. Насекомые стремятся на запах. У тебя нет аттрактантов, которые им приятны…

Она сразу запомнила это слово — «аттрактанты», хотя ей было лет шесть. Ей нравилось рычащее «р» в середине, два «т», как звук камешка, выпущенного из рогатки бойкой девочкой. Вообще-то она походила на мальчишку, наголо стриженная до первого класса.

— Но имей в виду, для ос, шмелей и пчел у тебя нет никаких репеллентов, — смеялась мать. — Так что никогда не маши руками перед ними — пострадаешь.

Еще одно слово — «репеллент», такое летучее, похожее на пропеллер.

— Репелленты отпугивают. Ты узнаешь обо всем этом после, когда моя работа станет твоей. Тебе понравится, потому что и аттрактанты, и репелленты дают человеку такую власть, о которой не все догадываются…

Она убедилась в этом. Но до сих пор, понимала Ирина Андреевна, она не все знала о матери. Разбирая бумаги, читая письма, все яснее понимала это. Но радовалась — мать жила и работала в «бумажное» время, а не в нынешнее, компьютерное. Нажми клавишу — и как будто ничего не было.

Ирина Андреевна усмехнулась, прищурилась. Она видела новую крышу, выложенную бордовой черепицей над конторой фермы, верхний ряд окон кухни для зверей, построенной недавно. Она сама не ожидала от себя дара хозяйственника.

Впрочем, если разобраться, это дар не ее, а матери. Не дар даже — подарок. Она наградила ее «сестрами», а вместе с ними — уверенностью, что не останется один на один с любыми проблемами. Большинство из них, как показывает жизнь, решаются с помощью денег. А «сестры» их готовы дать.

Она прислушалась — стук каблучков стих, значит, Евгения успокоилась. Скорее всего, уткнулась в экран ноутбука. В последнее время, заметила Ирина Андреевна, она занимается чем-то своим, кроме основной темы.

Карцева не раз думала о том, что ее матери не просто так позволяли выезжать на конференции за границу. Она делала доклады о приманках в Германии, в Чехословакии, а потом даже в Австрии и Швеции. Едва ли случайно профессор Березина стала членом клуба «Сестер». Конечно, ее пригласили они сами, потому что мать занималась пахучими приманками, темой, близкой к той, за которую позднее американские ученые Ричард Аксель и Линда Бак получили Нобелевскую премию. Они изучали систему обоняния.

Приманки основаны на принципе биохимической реакции, происходящей в клетках эпителия носа. Пахучие молекулы проникают в нос — в каждой ноздре животного есть ямка микроскопического диаметра. Из нее идет ход в крошечную коническую камеру. Нос человека устроен похоже. Ирина Андреевна полагала, что мать проводила опыты не только на норках.

Понятное дело, трудно устоять и не проверить, как вомеронозальный орган — так называется «приемное устройство» для запахов в носу — отзывается на феромон человека. Это биологически активное вещество позволяет узнавать друг друга особям разного пола. А это уже очень интересно для широкого и разнообразного круга людей…

О том, что такое феромоны, Ирина Андреевна узнала, уже работая в лаборатории у матери. Чтобы выделить феромон человека, который привлекает противоположный пол, пришлось потрудиться ученым в разных странах. Выделили — и разразился самый настоящий бум — людей одолела страсть к препарату.

Мужчины и женщины, молодые и старые ринулись в погоню за удовольствием. Не учитывая, что с помощью феромонов они притягивают к себе всех людей противоположного пола. Из-за скандальных случаев во многих странах запретили продавать препараты, содержащие половые феромоны.

Доклад, который мать Ирины Андреевны сделала в Праге и после которого ей предложили стать членом международного клуба, был посвящен феромонам животных. Но, как сейчас понимает Ирина Андреевна, специалисты поняли, насколько близко она подошла в своих исследованиях к феромонам человека.

Это сейчас можно вступать в международные организации, почти игнорируя пристальный взгляд спецслужб. Но в то время к работе матери эти организации наверняка проявляли интерес и, вероятно, не противились, позволив стать «сестрой». А что ей предложили делать взамен? Писать отчеты? Или нечто большее? Разве нет пользы для тайных служб, если на запах можно подманить кого угодно и куда угодно? Причем легко?!

Ирина Андреевна это знает. Она не устояла, проверила. Однажды. Точнее — разрешила проверить. Подтвердилось…

— Мама, — из комнаты выглянула Евгения. — Я уезжаю!

Ирина Андреевна услышала в ее голосе возбуждение.

— Далеко? Надолго?

— Я возьму машину? — не отвечая на вопрос, протараторила дочь.

— В Москву?

Дочь кивнула.

— Бери.

— Приеду вечером. — Она уже отвернулась от матери, но, видимо, ей не терпелось сообщить новость. — Меня пригласила великая Алевтина Даниловна Горохова. К ней сегодня приезжают экологи, она хочет меня познакомить с ними.

— Вы настолько близки с ней? — с легкой усмешкой спросила мать.

— Представь себе, — Евгения засмеялась. — Ну, пока!

Ирина Андреевна пожала плечами. Что ж, Алевтина занимает особое место — на ученых старой школы спрос невелик. А у нее — полная занятость, иронично замечали коллеги. Но такие знакомства еще никому не повредили, поэтому Ирина Андреевна мысленно похвалила дочь.

Удержать в руках тему, которой они занимаются с дочерью, без поддержки нельзя. Удивительно, что до сих пор никто не попытался завладеть ею. А она, сказать по правде, ждала. Неплохой кусочек для понимающих. Но, видимо, еще не время. Пока полно того, что можно потрогать. А когда еще надо работать и работать, успех может быть, а может — нет. Так что это опасно для денег.

Поэтому стоит думать сейчас даже не о лаборатории при звероферме, а о самом хозяйстве, напомнила себе Карцева. Таких, как ее ферма, осталось по России очень мало. Недавно в Тверской области похожую звероферму продали с аукциона…

Ирина Андреевна поежилась. Солнце устремлялось к горизонту, ветерок заполз под широкую юбку, холодил кожу. Но от чего она поежилась — от ветра или от предчувствия чего-то опасного? Брось, одернула она себя. Вместо того чтобы обмирать от мыслей, надо сесть и просчитать все варианты. Причем по рыночной стоимости. А для этого немедленно пойти и включить компьютер.

7

Евгения вышла на крыльцо. Утро на редкость росистое, поэтому и цветы, и листья, и трава сверкали. Точно так, как мех ее любимой норки.

Она потянулась и посмотрела на небо. Голубое, без единого облачка. Еще недавно такое небо она назвала бы пустым, на самом деле в нем нет ничего, кроме цвета, света и бездны. Но теперь она глядела в него, и ей хотелось улыбаться. Потому что пустота или полнота неба зависит от твоей собственной пустоты или полноты.

Евгения много думала в последнее время и удивилась: неприятности, которые преодолела, позволяют иначе увидеть все вокруг. Несчастье — указание тебе: ты изменяешь самой себе в чем-то, обманываешь себя или ошибаешься. А если она просто чего-то не поняла в том, что случилось с Костей?

Он уехал в Грецию через полтора месяца после того случая. Звонил. Она разговаривала с ним, спрашивала о знакомых, которые остались после ее служения у «сестер». Он хорошо устроился на новом месте, читал лекции по истории Древнего мира в Родосском университете.

Он не вспоминал о ссоре, она тоже. Говорят, чтобы избавиться от дурных воспоминаний, нужно полгода. Если они будут длиться год, то надо пойти к специалисту. Евгения чувствовала: обида утратила остроту гораздо раньше, хотя недоумение не покидало ее.

Но теперь она уже сама звонила Косте, иногда, особенно в пасмурные дни, которые не любила. Ей хотелось солнца, а оно на Родосе светит триста пятьдесят дней в году.

Той пустоты внутри, которая казалась ей звенящей, больше нет. Как и худобы, о которой мать насмешливо говорила:

— Тебе позавидовала бы Твигги.

— Кто это? — спрашивала Евгения.

— Модель-вешалка. Англичанка, знаменитая во времена моей юности. Мы все хотели греметь костями, но так, как делала это она, мало кому удавалось. Жаль, тебя тогда еще не было.

Евгения не обижалась на мать. Она привыкла с детства к ее манере говорить. Кстати, бабушка тоже слыла насмешницей. Девушке даже казалось, это особый дар, она пыталась найти его у себя, но безуспешно.

Сейчас Евгения была в той физической форме, в которой Творец, если судить по картинкам французского художника Жана Эффеля, выпустил в мир прародительницу Еву.

Ей нравилось работать со зверьками. Они изящные, длиннотелые, одетые зимой в мех с глянцевым отливом. Гибкие, быстрые как молнии.

Евгения перестала бояться их, у нее появились свои любимцы, она брала их, ворошила мех, нащупывая густую подпушь — плотную, шелковистую. За нее особенно ценится этот мех. Кроме того, хорошо кормленная норка в воде не намокает.

Она давала им с руки кусочки рыбы, а когда на ферму привозили ратанов — или бычков, пучеглазых и большеголовых, тогда Евгения давала норке целую рыбину.

Однажды рабочий заметил, как она кормит зверюшку, он долго наблюдал за ней, потом сказал:

— Ну что за рыба-то? Ты ей дай особь с килограмм… Или ее отпусти, сама наловит.

Евгения удивилась, но оказалось: на самом деле дикая норка с легкостью ловит килограммовую рыбу. Этот зверек — смелый, ловкий, беспощадный хищник. Съест лягушку, заберет яйца в гнезде и не откажется от птенцов. Норке ничего не стоит напасть на домашних кур или уток — только зазевайся. Но ее подопечные — безопасные для природы, утешала она себя.

С помощью приманок, которыми она занималась вместе с матерью, Евгения надеялась получить новый цвет, седьмой по счету на их ферме. Она наблюдала за зверьками во время гона — в первые дни весны, норочьего «праздника любви». Она думала о том, как с помощью феромоновых приманок этим процессом станет управлять.

Кстати, сама норка необыкновенно ловко руководит собственной природой. Беременная самка умеет остановить, замедлить развитие зародышей, если почувствует опасность для детенышей. Никогда не выпустит их в голодный, холодный или опасный мир. Она сумеет сохранить их в себе дольше — не шестьдесят дней.

В последнее время Евгения часто ловила на себе одобрительный взгляд матери.

Наконец Ирина Андреевна спросила:

— Ты никогда не проводила столько времени возле животных и в лаборатории. Ты нашла что-то еще, кроме приманок?

Евгения «раскололась»:

— Я нашла такое, мама, что мы в любой холод и голод будем при деньгах!

— Как интересно, — глаза Ирины Андреевны насмешливо блеснули. — Ну-ка, расскажи.

— Но мы должны работать в паре. Ты делаешь приманки, а я — «отманки».

— Ты хочешь заняться репеллентами? — удивилась Ирина Андреевна.

— Уже занялась, — заявила Евгения. — Под недреманным оком знаменитейшей Алевтины Даниловны Гороховой.

— Ты… виделась с ней? Снова?

— Ха-ха-ха! Мама, она предложила мне консультации в любое время. Между прочим, она сейчас знаешь, чем занимается? Антигормонами, человеческими.

— Но это уже эндокринология. Совсем другая сфера, — удивилась Карцева.

— Она говорит: само время подсказывает, что делать. Только надо уметь слушать!

— Гм…м — пробормотала Ирина Андреевна. — В логике не откажешь.

— С помощью антигормонов можно приостановить раннее половое созревание. Сейчас, говорит она, очень часто происходят гормональные нарушения у подростков, особенно состоятельных родителей. А я — тут как тут! Это она говорит, не я!

Ирина Андреевна молча слушала.

— Но ведь и ты, и бабушка тоже делали отступления? В человеческую сторону? — тихо спросила Евгения.

— Кто тебе сказал? — В голове Карцевой лихорадочно проносились варианты: откуда и кто мог узнать?…

— Да это просто. — Евгения заметила, как напрягся подбородок у матери. Она не ошиблась, она догадалась правильно. Чтобы продлить удовольствие от правильного ответа, она начала издали: — Те дни, когда ты меня лечила солнцем, — она насмешливо взглянула на мать, — думала, я не понимаю, почему ты меня выставляла на улицу в определенные часы? За это спасибо. Так вот, от лечения солнцем у меня просветилась голова. Видимо, витамина Д во мне стало столько, что мысли забегали. — Она засмеялась. — Я, оказывается, не коллекционер по своей природе, а аналитик. Вот этим я и занималась. Ставила вопросы, а потом сама на них отвечала.

— Что же ты такого наотвечала? — осторожно подталкивала мать.

— Если бы бабушка не делала кое-что для людей, никто бы не дал ей денег на исследования.

— Т-а-ак. А я?

— А ты продолжала. Из любопытства. Каждый ученый хочет открыть то, с помощью чего можно управлять другими. Разве нет?

— Ну-у… разумно, — кивнула мать.

— Ты могла этим заниматься из чисто академического интереса. Потому что выпала из поля зрения тех, в чье поле входила бабушка. Они сами выпали, — хмыкнула Евгения. — Все знаем, куда — в охранно-коммерческую сферу.

Ирина Андреевна покачала головой.

— Однако… Ну что ж, я рада.

— Чему именно? — спросила Евгения.

— Что у меня есть дочь, а у нее — мозги.

Они засмеялись, довольные друг другом.

— Что ж, тогда продолжим наши игры? — спросила мать.

— Конечно!

8

После того как Евгения и Лилька начали работать на звероферме, квартира в Тушине им была не нужна. Они расплатились с хозяйкой, которая все еще дежурила в своей мастерской. Прощаясь, художница сказала, что пока никому сдавать не станет, таких замечательных девушек, как они, ей не найти, а пускать кого попало — опасно. Не дай бог, потеряет и мастерскую, и квартиру.

У нее была особенная манера говорить — короткими фразами, с расстановкой. Будто кистью, с размаха, она кидала на холст порцию краски.

— И вообще. Я готова продать. Все. Купить дом. В деревне. Все забыть.

Подруги по-прежнему почти не разлучались. Лилька, правда, ночевала у себя дома, но не всегда. Работали девушки в разных отделах, поэтому не всегда часто виделись днем.

Лильке, похоже, не слишком нравилось в отделе кормов.

— Надоели мне эти потроха, субпродукты, рыбьи хвосты, костная мука и прочие звериные радости, — шипела она, с отвращением отряхивая руки. Как будто кормила зверьков с рук.

— Мама переведет тебя в лабораторию, как только появится место, сама знаешь, — пыталась успокоить Евгения подругу.

Она испытывала неловкость. Конечно, она никогда бы не поменялась с Лилькой. Да и мать не позволила бы. У каждого свой путь, а для нее он определен слишком давно, чтобы уклониться или изменить его. Иногда Евгении казалось, что случай с Костей тоже как-то связан с этим путем. Может быть, где-то там… где управляют Судьбой, написано: она, Евгения Карцева, прежде всего должна принять то, что ей приготовили бабушка и мать. А уже потом — все остальное. К тому же напоминала она себе, если бы не они, точнее, не их дело, она никогда бы не познакомилась с Костей.

Но… Что она могла сказать Лильке? Только вот это:

— Знаешь, чем трудна доля наследницы? — Она поморщилась, потом засмеялась, призывая поддержать ее, похихихать вместе над жеманным словом «наследница».

— Чем же? — Лилька не уловила никакого юмора, в ее голосе звучал иной оттенок — неудовольствия.

— Наследница вынуждена заниматься тем же, что и предки. Глупые они были или умные — не важно. Но если они создали свое дело, то его придется продолжать. Делать спички, например, или заниматься ассенизацией.

Лилька фыркнула:

— Между прочим, знаешь, как ассенизаторы назывались при царе Горохе?

— Как?

— Золотари, — теперь Лилька фыркнула с удовольствием. Оказывается, Евгения не знает чего-то, а она — знает. Наконец-то!

— Ну да? — изумилась Евгения. — А какая связь?

— Я думаю, чтобы красотой прикрыть гадость, — Лилька поморщилась.

— А я думаю, — Евгения смотрела поверх рыжих Лилькиных кудрей, — они надеялись найти золото в любом навозе. И наверняка находили.

Лилька махнула рукой: мол, ерунда!

— Но, если честно, если бы я выбирала сама, чем заняться, то, наверное… историей русской усадьбы, — продолжала Евгения.

— Ох… — Лилька остановилась с поднятой ногой, которую она уже поставила на деревянную ступеньку. По четвергам подруги ходили в баню на звероферме, обе любили париться. — С какой это радости? — она встала на ступеньку обеими ногами.

— Моя бабушка происходит из старинного рода Апраксиных.

Лилька поморщилась:

— Что-то такое слышала. Фамилию, я имею виду. Но вообще-то все происходят от кого-то. У каждого — свой род. Даже у меня какой-то…

— Так вот, — поспешила Евгения увести ее от болезненной темы, — у Апраксиных было поместье в Ольгове. Надо ехать по Дмитровскому шоссе…

— Уж не хочешь ли ты его заполучить? — насмешливо поинтересовалась подруга, снова стоя на одной ноге, но уже на ступеньку выше. Она смотрела на свой новый ботинок, который ей нравился. Черный, узконосый, на тонком каблуке.

— Лилит, — Евгения вдруг заметила такую красоту. — В таких — и в баню?!

— Я разуюсь, когда пойду мыться, — ядовито улыбнувшись, пообещала она. — Нравятся?

— Оч-чень, — с чувством ответила Евгения.

— На всю зарплату, — вздохнула Лилька.

— Ужинать будешь у нас, — предупредила Евгения.

— Премного благодарна, ваша светлость, — церемонно поклонилась Лилька. — Или как к вам, Апраксиным, обращаться?

— Да ну тебя, какая вредная. Я о высоком, а ты…

— А я о средней высокости, — засмеялась Лилька. — О ботинках.

— Имение в нынешнем состоянии в подметки не годится твоим ботинкам, — махнула рукой Евгения. — А прежде было, говорят, замечательное.

— Понимаю, — сказала Лилька. — А может, — ее ярко-синие глаза сверкнули, — может, пойдешь снова учиться? На исторический. А я на твое место. К Ирине Андреевне в лабораторию. Ха-ха!

— Тогда я бы открыла туристическую фирму, возила бы по русским усадьбам тех, кто понимает, что это такое.

— Зачем? Какой от этого толк? — Лилька скривила губы. — Для чего смотреть тем, кому не светит никакая усадьба? Кроме кладбищенской, конечно?

— Фу-у, как мрачно, — Евгения нахмурилась. — Да затем, чтобы поняли, как надо строить свои поместья.

— Ого, оч-чень сильная… Оч-чень просветительская задача, — насмешливо протянула Лилька. — Но заметь, все, что ты говоришь, ты все равно говоришь как наследница. Понимаешь? Ты сама-то — без бабушки и матери — много могла бы сделать?

Евгения почувствовала, как из глаз подруги на нее повеяло холодом. Никогда прежде Лилька не говорила с ней так. Или говорила, а она просто не слышала?

С того печального дня Евгения невольно относилась к Лильке иначе — настороженнее, внимательнее вслушиваясь в голос. Слова — что? Их много, а голос — один. Он всегда выдаст истинную суть любого слова, если умеешь слушать.

Лилька потянула на себя дверь, вошла в холл, следом за ней — Евгения. Прохладно, но обе уловили странный запах.

— Ландыши? Чувствуешь, пахнет ландышами? — Евгения толкнула подругу в бок.

Лилька рассмеялась.

— Интересно, — она повернула к Евгении лицо, оно переменилось и стало хорошо знакомым. Сейчас она приготовилась нашкодить. — Они сами-то знают, что делает с мужчинами запах ландышей?

— А что? — спросила Евгения.

— А то, что от этого запаха сперматозоиды бегают с бешеной скоростью. — Она засмеялась. — Спросим? — подмигнула и указала на менеджера, лениво привалившегося к кассе. Он смотрел на женщину, которая сидела в окошке.

— Не смущай дяденьку, девочка, — Евгения выбрала привычную для обеих интонацию. Лилька рвется кого-то завести, потрясти, а Евгения удерживает. Ее дело — смягчать энергичный дух подруги.

— Твоя взяла, пускай живет спокойно. А то еще узнает много лишнего.

— Я хочу узнать много лишнего! — воскликнула Евгения и приказала: — Говори!

Лилька смотрела, как Евгения открывает сумочку, вынимает кошелек и протягивает деньги кассиру: «Два билета, пожалуйста. Да, в сауну». — Лилька нехотя потянула молнию своей сумки, но Евгения привычно махнула рукой: — «Брось».

Лилька не спорила.

Они сидели в тапочках, в шляпах, жар действовал на каждую клеточку, расслабляя.

— А тебе не кажется, что твое и мое дело может рухнуть? — вдруг спросила Евгения, потирая пальцами горячий живот.

— Как это? — Лилька резко повернулась к подруге. — Ты что-то знаешь?

— Я не знаю, но чувствую. Мне кажется, Лилит, — она вздохнула, хватив большую порцию горячего воздуха, закашлялась. — Для нашего вишневого сада… — хрипела она, — если и не точат топор, то уже подбирают поострее. Даже в телевизоре хорошо видно — такие места под Москвой, как Петраково, — завидные для поместья.

Лилька приподняла бровь. Вот как? Значит, и для ее деревни Скотниково, что на границе с Петраково?

Она представила себе свой домик, как она называла его следом за матерью, «домик кума Тыквы». Чтобы отремонтировать его крышу, которая течет в любой дождь, надо год не есть, не пить. С тех пор как умерла мать, она почти не жила в нем, и он, брошенный, словно мстил ей. Всякий раз, когда она приезжала из Москвы, находила новую прореху. Или стекло треснуло, или рама рассохлась и не закрывается.

Но она снова уезжала в Москву, в тушинскую квартиру. За нее платила Ирина Андреевна. Она сразу после смерти матери сказала, что берет на себя ее учебу.

Иногда у Лильки возникла мысль: нет ли какой-то особенной причины для беспокойства о ней? Прежде она думала, что так и должно быть: ее мать, Марина Решетникова работала лаборанткой у Карцевой. Но чем взрослее становилась, тем яснее понимала — никакой особенной дружбы между ними быть не могло. Но Лилька как должное принимала заботу.

Если Карцевы сами рухнут, тогда что? Ее охватила злость на собственную мать, кстати, не в первый раз. Но никогда раньше она не произносила вслух то, что слетело с ее красных губ сейчас:

— Я не согласна, будто дети должны благодарить родителей за то, что они подарили, — она с отвращением поморщилась, — им жизнь. Хорош подарочек!

Евгения открыла рот и снова чуть не задохнулась от горячего воздуха.

— Ты что? Чего плохого?

— По-моему, — настаивала Лилька, — родители должны приносить извинения своим детям за то, что их родили.

Евгения внимательно смотрела на подругу. Никогда не слышала она ничего подобного от нее. Никогда не видела такого лица — напряженно-злого. Губы истончились на глазах, яркая помада, которую Лилька не стерла, стекала с них, взмокшие от пота волосы словно утратили густоту и золотистый оттенок. Холодные глаза чужой женщины смотрели на Евгению.

— Тебе плохо жить? Не нравится? — спросила она, стараясь говорить насмешливо-весело, чтобы вернуть прежнюю Лильку.

— Я буду хорошо жить! Я заставлю эту жизнь… — она чуть не задохнулась, — прогнуться под меня! Если мать взвалила на меня мешок, я не стану эту тяжесть тащить до конца дней. Я вытряхну из него все лишнее, все ненужное. — Лилька вздернула подбородок, расправила плечи.

— Не перепутаешь, с чем расстаться, а что надо оставить? — Тон Евгении переменился. У нее тревожно дернулось сердце. С подругой что-то происходит.

— Тебе не надо брать чужое, — продолжала Лилька. — У тебя достаточно своего. А у меня нет ничего.

— Но разве поэтому ты можешь брать чужое?

— Нет, но я должна найти тех, кто даст мне сам. Твоя мать дает мне давно. Я беру.

— Но мама любит тебя, — попыталась успокоить подругу Евгения.

Лилька резко подняла руку и сказала:

— Все, что я говорю, к тебе не относится. Ты, — она в упор посмотрела на подругу, — можешь благодарить своих родителей за то, что они произвели тебя на свет. Они приготовили тебе все. Тебе даже посадили сад!

— Мне нравится наш сад, — сказала Евгения спокойно, стараясь сбить накал Лилькиной ярости.

— Мне тоже нравится ваш сад, — процедила она. — Но он ваш, а не мой. Я в него гулять хожу, а вы в нем живете.

— Но ты сама можешь посадить сад, в конце концов. — В голосе Евгении появилась досада.

— Шутишь? Это вокруг чего я буду его сажать? Вокруг моего дома? На картофельном поле? Сколько лет надо, чтобы он вырос? Да я от старости облезу и не увижу.

— Но в вашем саду что-то росло…

— Росло, ага, моя мать росла, — фыркнула Лилька. — Бабушка не выполола, пропустила… сорняк.

— Да ну тебя. Ты такая злая сегодня, — Евгения поглубже надвинула шляпу.

Но Лилька не могла остановиться:

— Тебя выпустили в этот мир не голой, как меня. Беги, Лилька! Беги! Но спасибо матери, выбрала правильное имя. Оно разрешает мне делать то, чего нельзя другим. — В голосе Лильки угадывалось удовольствие.

— Ты на самом деле веришь, что имя влияет на жизнь человека? — удивилась Евгения. И продолжала примирительно: — Я думала, у нас с тобой игра. В Еву и Лилит…

— Конечно, верю. Подумай сама, если бы мать назвала меня Галиной или Тамарой. Фу, — она поморщилась. — Да, еще небольшое спасибо матушке, что выбрала приличного биологического отца. Не надо всю жизнь прятаться — получилась не кривая, не косая.

— Да ты просто красавица, сама знаешь! — закричала Евгения. — Посмотри на себя! Фигура, рост, цвет кожи, волосы!

— Я не красивая, — покачала головой Лилька. — Я эффектная. Это больше, чем красивая. Просто красивая женщина — кукла. Во мне есть драйв, характер. Я сама знаю, я — Лилит!

Евгения молчала. Она знала: сейчас Лилька не услышит ее. Говорят, что мужчины плохо понимают женские голоса, их тембр. Они с трудом расшифровывают подтекст — просто их мозги устроены иначе. Поэтому они не сразу отвечают на вопросы женщин. Сейчас, похоже, у Лильки похожая непроходимость в мозгах.

— Я разрешила себе думать, как хочу, поступать, как хочу. Романтическая скромность не по мне. Это ты можешь себе ее позволить. Потому что тебе приготовили все — на сейчас и на потом. — Она повернулась к ней всем телом.

Такую грудь, подумала Евгения, можно снимать и печатать в любом мужском журнале. Подписка выросла бы вмиг.

— Ты думаешь, твоя бабушка ездила за границу при социализме не под контролем Лубянки? Смешно!

Евгения не любила, когда подруга говорила с ней вот так. Но смолчала.

А та продолжала:

— Твоя мать совершила невероятное — не выпустила из рук хозяйство, когда многие мужики остались с носом.

Лилька усмехнулась.

— Но все начала бабушка, — заторопилась Евгения. Ее голос звучал растерянно. Она никогда не смотрела на мать со стороны и сейчас — тоже.

— Твоя бабушка начала это дело, потому что ее назначили стать знаменитой. Ей помогала страна, — с пафосом произнесла Лилька и фыркнула. — Странные слова, я понимаю, но это правда. Не веришь? — Она не ждала ответа. Чтобы усилить странность слов, из полузабытой аббревиатуры составила два слова другой жизни, — Цека Капээсэс стояло за ней.

— С какой стати? — искренне изумилась Евгения, — этой высокой исторической организации помогать моей бабушке?

— На самом деле не знаешь? — Лилька сощурила глаза. С бровей стекал пот, она моргала, сбрасывая капли. Ее лицо лоснилось, его цвет — сероватый от пота и света пугал. — Феромоновые приманки нужны были не только норкам.

— Ты думаешь, бабушка или мама продавали их для приворота? — Евгения рассмеялась.

— Нет, я предлагала твоей матери. Я могла бы найти клиентов. Ее приманки круто работают. — Лилька засмеялась так, что круглые груди запрыгали. Она закинула ногу на ногу. Точная поза Лилит из старого журнала, заметила Евгения. Но ничего не сказала. Потом, словно спохватившись, Лилька добавила: — Ты сама видела на тараканах.

Евгения уловила суетливость в голосе — почему? Но Лилька сбила ее с мысли, как и жар, от которого она уже пылала.

— Я видела рекламу — парфюмерно-косметические фабрики добавляют феромоны в кремы, духи и прочие радости. А твоя матушка не хочет на этом зарабатывать. Если бы хотела, тогда даже если рухнет сама ферма, можно быстро отряхнуться и встать на ноги. Понимаешь?

— Мама не пойдет на это. Что обманом начинается, им и кончается. Вот ее принцип. Я — в бассейн. Ты со мной?

— Конечно. — Лилька встала.

Вода охладила тело и разум. Они ныряли, дурачились, как будто все слова, только что сказанные, вывалились из распаренных мозгов. Теперь поры закрылись. Все.

9

Костас прислушался и удивился. Не столько возбужденному голосу тетки Марии — она всегда казалась ему экзальтированной. Самому себе. То, о чем Мария болтала с московскими гостьями, почему-то цепляло его.

— Я кричу ему, ты ошибся? Ты ко мне? — хохотала тетка. — А он нацеливает на меня свою пушку и говорит по-английски: «Да. Тебе нравится?» Сынок, отвечаю, может, у тебя плоховато со зрением? Она — толкаю Елену локтем в бок — она вдвое меня моложе. А он указывает на свой инструмент и отвечает: «Он сам выбирает».

Костас сначала не понял, о чем они, но когда тетка произнесла «нудистский пляж», прислушался.

— Мне расписывали Фалераки как милое местечко. Только забыли предупредить, что за бухтой — нудистский пляж. Приношу извинения, милые дамы. — Костас услышал смех. — Никак не пойму, почему он выбрал меня? Ведь я только договариваюсь с пластическим хирургом насчет того, чтобы чуток омолодиться. Выходит, я зря обрекаю себя на муки?

Костас больше не слушал. Он вышел на веранду. Сладкий запах каприфоли, усыпанной желтыми цветами, накрыл его. Он искал просвет между лианами, чтобы увидеть что-то. Казалось, это что-то там, в перспективе. Ему пришлось потрудиться. Согнувшись, почувствовал, как отозвалась спина. Он летел из Афин от родителей в неудобном кресле. К тому же на коленях держал покупки из дьюти-фри. Он вез коньяк «Метакса», семизвездочный, для теткиного бара и — духи. Он долго выбирал их. Девушка по имени Елена — в Греции полно Елен, он прочел ее имя на бейджике, спросила:

— Вы покупаете для девушки? Для дамы?

— Для дамы, — сказал он.

— Вы хотите ее удивить? — она одарила его протяжным взглядом.

— Именно это я и хочу сделать, — Костас не только принял этот взгляд, он позволил своему устремиться ниже, к груди. Как будто старался прочесть имя на бейджике…

— Тогда — вот. — Девушка взяла с полки коробочку. — Все мужчины — у ее ног, — кокетливо добавила она.

— Вы проверяете на себе? — Он нарочито шумно втянул воздух. Она засмеялась.

— Только не на работе.

Костас засмеялся, поблагодарил, пошел платить, все еще улыбаясь. Милая девушка, но не та… Теперь, вспоминая эту сцену, он наморщил лоб. Здесь что-то есть, особенное. Оно может подвести его… к чему? Он сам не знал.

Костас выпрямился. Небо скрылось из вида, теперь он снова уткнулся глазами и носом в каприфоль. Сладость аромата пропитала воздух, голова слегка кружилась. Лучше вернуться в дом, решил он. Наверное, переутомился, с самого утра сидел за компьютером, готовился к лекции по истории Древней Греции. В этом году ему дали дополнительные часы на первом курсе.

Хозяйка и ее гости, похоже, успокоились, они молча потягивали через соломинку что-то из высоких бокалов. Видимо, тетка Мария узнала рецепт нового коктейля. Она коллекционирует их. Она похвасталась, что в ее собрании шестьсот восемьдесят четыре коктейля, но это еще не финал. Костас порадовался ее воодушевлению — приятно, когда человек делает что-то страстно и профессионально.

У нее есть все для правильного приготовления коктейлей. В домашнем баре, возле которого она сейчас стояла, мерцали металлом блендер, стакан для смешивания, щипцы для льда, пара гейзеров, то есть дозаторов, стоппер, так она называла пробку для шампанского. Костас, к собственному удивлению, уже выучил все эти премудрости. Но Мария неутомима, она привозила из разных городов и стран барные ложки, мельницы для льда, джиггеры — мерные стаканчики. О ее бокалах, рассказывала она, один из ее внуков сочинил рэперскую композицию. Каждое второе слово — из ее шкафа: хайбол, рокс, винный бокал, ликерная рюмка, коктейльная рюмка. Он не оставил без внимания даже самую обычную толстопятую стопку для водки. Ее она привезла из Москвы.

Были в ее баре напитки всех родов и видов — начиная с водки и кончая текилой. По ним можно составить карту мира, а не только винную карту из коньяков, виски, водок, абсентов, вин, ликеров с названиями, от которых кружилась голова Кости-подростка и Кости-юноши. Бейлис, куантро, самбука, малибу, трипл сек, курасао, гренадин… При мысли о сиропах, наполнявших бар, слипалось все внутри: лимонный, персиковый, ананасовый, маракуйя… Минеральная вода с газом и без, тоник, соки, сливки, кофе, чай — все наготове в любой день и час. Было бы кого угостить. Мария любила украшать бокалы разными штучками, усаживая их на края. Но из всех Костас запомнил только зонтики.

— Костас, как насчет коктейля? Я тебя не разочарую, — Мария подмигнула.

— Спасибо, — он улыбнулся. — Как вам духи? А я вас не разочаровал? — Он подмигнул ей в ответ.

В глазах Марии что-то мелькнуло. Потом она расхохоталась. Было видно, эта легкость — не сиюминутный прорыв настроения, похоже, они с гостьями уже расслабились.

— Ах, вот оно что! Ты милый шутник! Теперь я кое-что начинаю понимать. — Она подняла подбородок и посмотрела на своих гостей. — Ну-ка! Где мои очки? — Она отошла к столу. — Сейчас, сейчас я почитаю, что за состав у твоих духов. Конечно, я не смогу распознать суть всех компонентов. Это сделала бы с блеском Ирина Карцева. Ее дочь, Евгения, тоже. — Она бросила быстрый взгляд на племянника. Костас почувствовал, как скулы тотчас напряглись.

Мария надела очки в модной темной оправе с широкими дужками.

— А не сыграл ли ты шутку со старенькой теткой? Ах, мой мальчик, я тебя не виню. Я испытала несколько давно забытых мгновений. — Она снова расхохоталась.

Гостьи смотрели то на Костаса, то на хозяйку. Это две тридцатилетние женщины, с приятным загаром тренированных, ухоженных тел и милыми лицами. Было видно: они давно привыкли к отдыху, умеют насладиться каждой минутой — на море, на солнце, на воздухе. Глаза полны покоя, только любопытный блеск нарушал безмятежность взгляда.

— А что за духи? — спросила темноволосая гостья. Она повернула аккуратно стриженную голову к Костасу. У нее, заметил он, длинная гибкая шея, о чем она хорошо знала.

— Я купил какие-то необыкновенные духи, — он пожал плечами. Гостья прошлась взглядом по его накачанным плечам. — Мне выбрала их продавщица.

Мария вернулась с коробочкой.

— Вот хорошо, не раздела флакончик догола. Не успела. Читаю. Нет, лучше ты, Костас, — поморщилась она, снимая очки. — Они мне мешают.

Костас взял коробочку. Он бормотал себе под нос, быстро читая состав.

— Во-от оно что! — расхохотался он. — Фемин Энерджи Арома! Кажется, я знаю, что это. Сейчас проверим.

Он достал сотовый телефон, вошел в Интернет.

— Итак, это смесь амбры, мускуса и цибета. Они, как уверяют эндокринологи, повышают уровень эстрогенов и создают образ секси-леди.

— Мать дорогая! — воскликнула Мария. — Ты сделал меня секси-леди! Так вот почему этот тип наставил на меня свою пушку! Я… ну да, я точно помню, утром полила себя твоими духами.

Гостьи хохотали, нюхали, брызгали на себя по настоянию хозяйки. Обещали рассказать, сколько поклонников придется скинуть с парапета, когда они пойдут гулять на набережной.

— Не ходи за ними, Костас, — нарочито строго предупреждала Мария. — Я не хочу, чтобы они вцепились друг другу в волосы из-за тебя.

Костас тоже смеялся. Он согласился наконец выпить коктейль вместе с дамами. Но что-то мешало ему расслабиться до конца. Какая-то мысль пыталась прорваться сквозь гомон других мыслей.

Неужели правда, что мужчины ведутся от запаха подобных духов? Но ведь Мария не придумывает. К тому же рядом с ней сидела женщина в том возрасте, когда собственные гормоны не молчат.

Он вышел из дома в сад. Розы обступили его, прекрасные, но почти без запаха. Он с трудом привыкал к этому, по привычке тянул нос к олеандрам, с недоумением отстранялся. Сначала ему казалось, что его обоняние притупилось от множества ароматов, прежде незнакомых. Но потом понял — или запах, или красота. Неяркие подмосковные цветы пахли так, как не снилось здешним розам.

Так тонко и чисто пахло от Евгении. Он всегда удивлялся — даже слякотной осенью, холодной снежной зимой на самой оживленной трассе от нее пахло именно так. Это не духи, знал он, но ее собственный аромат.

Он вышел из розария, пересек газон и подошел к церкви. Тетка Мария не удержалась и построила свой отдельный храм. Теперь Костас знал, почему в Греции столько церквушек. Не из-за особенной набожности, внезапно охватившей состоятельных людей. Дело в другом — было время, когда правительство объявило: тем, кто построит свою церковь, будут снижены, а то и на время отменены налоги. Говорят, в стране на девятьсот маленьких церквей стало больше. В них на службу по семейным праздникам приглашают священников.

Он осмотрел дверь, подергал замок. Как бы хотел он войти сюда с Евгенией и… Он не знал, венчают ли в таких церквях.

Костас сел на ступеньки, подпер рукой подбородок. Как жаль, что так глупо вышло. С одной стороны, он уважал принцип Евгении — если мужчина способен изменить однажды, он может это сделать снова. Сам видел — так бывает. Тому пример его немецкий приятель, с которым они познакомились в Дахабе, на Красном море, — в Египет он ездил еще до того, как переселился в Грецию. Парень женат, его беременная жена осталась в Гамбурге, а он проводил ночи с ныряльщицей из Швеции.

Потом они встречались в Москве с этим парнем, он рассказал, что у него родился сын. В Гамбурге, слава богу, усмехнулся Костас. Не в Стокгольме.

Он тоже хотел сына, дочь, много детей. Но только тех, которых родит Евгения. Ева.

Он улыбнулся. Они с Лилькой здорово придумали — Лилит и Ева. Они рассказывали ему, как проверяли на верность мальчишек, которые волочились за Евгенией… Это тоже ему нравилось. Ты молодец, Лилит, хвалил он Лильку.

А потом проверили его? Костас резко выпрямился. Да, проверили. Испытания он не выдержал.

Но почему все-таки? К Лильке его никогда не влекло, что же случилось с ним в тот вечер? Ведь он не пил ничего, даже пива.

Он обошел вокруг церквушки. Вернулся к двери. Снова подергал, будто надеялся, что если войдет, то узнает ответ. Он поднял голову, посмотрел на иконку над входом. Святой Николай взирал на него — с сочувствием. Или он хочет навести на мысль… подсказать?

А может быть… у Лильки были какие-то духи?

Но он бы почувствовал.

Он помнит, как уткнулся носом между ее грудей, они сдавили ему ноздри, ничего, кроме запаха кожи, только он, сладковатый… Не такой свежий, как у Евгении. С тех пор он много читал и узнал о запахах кое-что. Мы пахнем тем, что едим. Евгения любила фрукты, а Лилька не могла жить без мяса.

Помнил он и другое, как бы не хотел забыть — собственное отчаяние. Он знал, что должен оторваться от Лильки, но его плоть искала свой путь. Лилька не впускала его. Она завлекла его, играла с ним, но не давала сделать то, за чем влекла. Она возбуждала, доводила до экстаза, но уворачивалась.

Это была чистая правда, когда он кричал Евгении:

— Ничего не было! Ничего!

Уже после, когда Евгения не поверила ему, он сам засомневался.

Иногда его охватывала злость на Евгению. Хорошо, даже если бы что-то произошло по дури, глупости, неизвестно, почему еще? Неужели это причина для разрыва навсегда?

Но полного разрыва нет, успокаивал он себя. Это размолвка, рана затянется со временем. С того дня он старался не замечать призывные взгляды женщин, он жаждал взгляда только одной.

Костас звонил Евгении, она говорила с ним, он заставлял себя думать, что этого ему достаточно. Пока достаточно, по крайней мере, его разуму. С плотью можно договориться — мужчины знают, как.

А она? Как Евгения справляется с собой, с тревогой думал он ночами. Она пылкая женщина, нежная. Она из тех, кого надо обнимать каждую ночь, ласкать и нежить.

Костас не верил, что Евгения выбросила его из головы. Тетка Мария часто летала в Москву. Она виделась с Ириной Андреевной, с Евгенией, говорила, что все будет хорошо… Тетка всегда любила его больше других племянников и племянниц.

— Никого нет в ее сердце, успокойся, — твердила она ему. — А я есть? — хотел спросить он. — Евгения занимается только приманками. Больше ничем. Феромоны, феромоны, феромоны… Наследство надо отрабатывать. Сам знаешь — бабушка и мать приготовили ей занятие на всю жизнь. Подруга тоже работает у Карцевой.

Костас почувствовал, как загорелась кожа под футболкой. Лилька могла приманить его феромонами?

Костасу стало зябко. Он посмотрел на небо, оно, как и прежде, оставалось безмятежно-голубым. Потом его взгляд прошелся по морю — оно спокойно, полный штиль. Это внутри у него хмуро и мятежно…

А если Евгения попросила Лильку протестировать его? Он представил, как она дает подруге что-то и говорит:

— Подмани… Проверь.

Сердце заныло — ну и дурак ты, Костас. Разве не помнишь ее лицо? Когда она увидела его в постели с Лилькой. Нет, Евгения никогда бы так не поступила.

А Лилька? Лилька могла взять приманку сама.

Так что теперь? Срочно позвонить и сказать: спроси Лилит, моя дорогая Ева, не приманила ли твоя подруга меня феромонами?

Глупо. Тогда что делать? Ничего. Когда не знаешь, что делать, не делай ничего. Так говорит дядя Никос, а уж он-то никогда не остается в проигрыше.

Костас встал, потянулся. Мышцы ожили, теперь под футболкой обрисовался тугой живот. Он в хорошей форме. Ему тридцать один год. Он любит женщину, которая должна понять его и простить.

Костас пошел к бассейну, раздвигая заросли гибискуса. Любимый цветок Евгении. Интересно, она не разбила керамическую тарелку, которую он подарил ей, когда она уезжала из Линдоса? На ней красовался «портрет» этого цветка, слегка стилизованный мастером. Он изобразил чрезмерно большую тычинку, которая выглядывает из лепестков. Этот цветок — символ острова, его называют родосской розой. Но он считал, что это неправильно, роз и так здесь предостаточно.

На ходу он сбросил футболку, шорты и нырнул в воду. Она теплая, пресная, но освежала. Он нырял, нырял, нырял… Ему уже казалось, что он ныряет совсем не в воду. Он ныряет в нее, в свою Еву. Она должна догадаться, что произошло на самом деле в тот вечер. А он подождет…

10

Ирина Андреевна открыла глаза. Зеленые цифры на электронных часах высветили: 2.36.

Что это с ней? Вторую ночь подряд просыпается в одно и то же время. Она поморгала, освобождаясь от видений, пытавшихся пробраться из сна в явь.

Она не помнила точно, что снилось, но ощущение тревоги осталось. Лежала на спине, вслушивалась в ночь и вглядывалась в нее. Полоска лунного света, словно луч прожектора, пересекала бордовый ковер на полу кабинета.

Ну вот нашлась зацепка-объяснение. Опять улеглась в кабинете на диване, поэтому проснулась. Спокойный сон обещает только кровать и спальня.

Как всякий человек, нашедший простое объяснение чему-то, еще секунду назад казавшемуся чем-то сложным, Ирина Андреевна расслабилась.

Теперь, всматриваясь в полоску лунного света, она видела в ней не указующий перст грядущих неприятностей, а полнолуние. Напрягая слух, улавливала легкие удары — это постукивала открытая форточка, впуская ароматы цветущего лета.

Что на самом деле ей не нравится? А ведь не нравится, это правда.

Ирина Андреевна отбросила одеяло, села на диване. Простыня, торопливо накинутая на него, съехала на пол и растеклась белой лужицей, похожей на молочную. Она вспомнила, как вчера лаборантка из отдела кормов поила молодую норку молоком из бутылочки.

Ей не нравилось ожидание, вот что. Это оно тревожило. Она терпеть не могла глухой ступор, в котором приходилось жить, ничего не предпринимая. Но что она должна сделать?

Конечно, понимала она, лаборатория приманок волновала ее больше, чем само хозяйство. Вообще-то мать создавала опытную звероферму, то есть большую научную лабораторию. По сути такой она и оставалась. Потом из названия слово «опытная» ушло, но сама ферма работала эффективнее, чем любая обычная. Чувствуя опасность, Карцева решала, что для нее важнее из того, чем владеет. Что спасать в первую очередь.

Но понимала — и лаборатория, и ферма могут существовать только вместе.

Она посылала письма «сестрам» по электронной почте, в милой болтовне желая уловить финансовое состояние клуба. Дело в том, что фонд «сестер», который дает ссуду, величина не постоянная. Если удача в бизнесе охотно посещает «сестер», значит, фонд полон, а стало быть, можно рассчитывать на большие деньги. Но бывают, как писала в циркулярном письме казначей Эрика, «неурожайные» годы. Тогда на крупную ссуду рассчитывать не приходится.

Ирина Андреевна молила Бога об «урожайном» годе. Она чувствовала, что вот-вот подступит… «нужда». Это старинное слово развеселило ее. Да о чем она? Конечно, речь не о куске хлеба. Но о большом куске работы.

Странное дело: все чаще казалось, что угроза затаилась рядом. Совсем рядом. Не покидало ощущение, что кто-то подступил вплотную. «Ага, и уже занес топор над вишневым садом?» — одернула она себя.

Ирина Андреевна положила ногу на ногу, уперлась локтем о колено, опустила подбородок на крепко сжатый кулак. Почти поза роденовского «Мыслителя», оценила она себя со стороны. И в который раз убедилась, что поза на самом деле направляет мысли куда надо.

А почему ей не последовать принципу человека, чьим именем назван клуб? Чей портрет мать повесила на стену, как раз напротив дивана?

Она резко выпрямила спину. Карцева не помнила деталей, только суть: незабвенный Лоуренс Аравийский говорил, что, если ты чувствуешь дыхание противника, но еще не видишь его, подготовься к схватке и вымани раньше.

Чье-то дыхание она чувствовала. Противника. Не абстрактного, каким можно назвать время, неудачное для ферм вроде ее, а вполне конкретного. Он должен быть, потому что всегда есть исполнитель чьей-то воли. Всегда найдется тот, кто станет им. Ведь у ее воли тоже нашелся исполнитель.

Ирина Андреевна почувствовала, как кровь прилила к вискам. Лилькино лицо, смотревшее на нее вчера, в полумраке лабораторного кабинета. Она, видимо, нарочно затеяла разговор там, чтобы придать ему большую серьезность.

— Ирина Андреевна, мне нужны деньги, — сказала Лилька, положив одну длинную ногу на другую.

— Ты хочешь, чтобы тебе прибавили зарплату? — спросила Ирина Андреевна.

— Нет, — ответила Лилька. — Если бы даже могли, вы не дали бы столько, сколько мне надо.

Тыльная сторона Лилькиной руки скользнула по столу, раскрытая ладонь с растопыренными пальцами походила на мисочку для подаяния, но это длилось всего секунду. В следующий миг рука перевернулась, Ирине Андреевне почудились клешни с кровавыми каплями на концах. Отраженные в полировке, они, казалось, приближаются к ее руке, хотя Лилька просто барабанила ногтями с алым маникюром.

Ирина Андреевна невольно отшатнулась. Лилька засмеялась.

— Ты стала такая… — Карцева не нашла подходящего слова. — Хорошо, говори, какие деньги ты просишь. — Она намеренно произнесла слово «просишь». Тем самым ставя ее на место: проситель — она.

— Я хочу получить деньги из банка.

— А как поступим с датой рождения? — Ирина Андреевна наклонила голову и посмотрела сбоку на Лильку. Лицо девушки в профиль на самом деле походило на картинку из старого журнала — Лилит. Прекрасная в фас и опасно-хищная в профиль.

Лилька, словно уловив перемену в Карцевой, быстро повернулась, улыбка изменила ее лицо, сделала теплым, нежным.

— Но если вы попросите, то… Сами говорили, там процент невелик, только гарантия надежности. Ну Ири-ина Андре-евна, — пела она, а ногти подползали к руке, лежавшей на серой компьютерной мышке. Словно желая избежать прикосновения, Карцева кликнула по мышке — экран погас.

— Сейчас я покажу тебе кое-что, — сказала Ирина Андреевна, вставая из-за стола.

Она молча вынула из кармана ключ, шагнула к сейфу, вделанному в стену, открыла его и взяла бумагу в прозрачной файловой папке.

— Вот здесь написано, почему я не могу этого сделать. Соглашение с твоей матерью. Подпись Марины. Моя подпись. Как только тебе исполнится двадцать пять лет, все получишь. — Она посмотрела на поникшее лицо Лильки. — Но ведь уже скоро, не горюй. — Ирина Андреевна потянулась к ней, положила руку на Лилькину макушку. Жесткие волны рыжеватых волос укололи ладонь, ей показалось, ее ударило током. — Ой, какие жесткие у тебя волосы! Раньше вроде бы они были мягче…

Лилька медленно высвободилась из-под руки и, улыбаясь, сообщила:

— Какое время, такие и волосы. Значит, я не получу деньги, — это был уже не вопрос, а констатация факта.

— Нет, — коротко ответила Карцева, закрывая сейф.

Потом, уловив чрезмерную жесткость в собственном голосе, посмотрела на Лильку. Теперь она увидела девочку, о которой заботилась с рождения. Неправда, одернула она себя. Еще до рождения. Она обещала себе делать это до тех пор, пока будет нужно.

— А зачем тебе деньги? — ласково, по-матерински, спросила она.

— Я хочу купить тараканов, — объявила Лилька.

Ирина Андреевна едва не рассмеялась. Ах, бедное дитя! Думает, что так легко, как удалось однажды, добывать деньги всегда.

— У тебя их мало в голове? — шутливо поинтересовалась она.

— Вы, как всегда, грубо шутите, — поморщилась Лилька. — Не понимаете — объясню. — Она говорила, не сводя глаз с ключей. Ирина Андреевна подняла их, опустила в карман белого халата. — Я хочу купить мадагаскарцев. Сейчас, пока забава в цене. Вы бы знали, кто ставит на бегах и сколько! — Лилькины щеки заалели. — Там такой бомонд, там… — Она тяжело дышала. — Я могу заработать кучу денег.

— У тебя есть помещение? Или ты хочешь купить его тоже? Боюсь, денег в банке на московский зал не хватит. А бега в деревне Скотниково или здесь, в Петракове, денег не принесут.

— Я сдам мадагаскарцев в аренду, — заявила Лилька. — Тому, у кого есть помещение.

— Вот как? А если насекомые сдохнут?

— Я знаю, как за ними ухаживать.

— В общем, Лиля, мой ответ тебе — нет! Должна признаться, я рада, что тебе нет двадцати пяти.

— Сами сказали, немного осталось, — Лилька вздернула подбородок.

— В твоем возрасте созревание происходит быстро, как у тыквы, — хмыкнула Карцева. — Смотришь вечером — размером с двухлитровую банку. А утром — уже с трехлитровую. Так же и с мозгами молоденьких девушек. Я очень надеюсь, еще передумаешь.

— Что ж, я все поняла. До свидания. — Лилька встала.

— Вечером придешь к чаю? — Ирина Андреевна не хотела жестко заканчивать разговор. В конце концов, она совсем еще девчонка…

— Приду, — Лилька улыбнулась, как прежде. — Я принесу халву из кунжута.

— Тащи! А где вязала? — поинтересовалась Ирина Андреевна.

— Привезли из Туниса. Знакомые.

— Какие у тебя знакомые… Они точно не из Скотникова и даже не из Петракова. — Лилька рассмеялась, покачала головой. — Твои кудри колышутся, как море в четыре балла. Когда купаться запрещено, — насмешливо заметила Карцева на прощание. — Ну хорошо, приходи.

11

— Сегодня у нас заморский гость, — объявила Ирина Андреевна.

Она не смотрела на дочь, поэтому не видела, как побелело ее лицо, а потом начало медленно заливаться краской.

— В-вот как? — сдавленно проговорила Евгения.

— Да, наш большой друг, который живет в это лето на самом берегу моря, — весело говорила мать, продолжая вытирать салфеткой мебель. — Ну и пыли у нас… Просто неловко перед людьми.

— Мама, а… он… на самом деле приехал? — глаза Евгении загорелись забытым светом.

— Как — приехал? — салфетка с восковой пропиткой замерла в воздухе, потом быстро опустилась на бок комода. — Он приедет вечером, — Евгения слышала учащенное дыхание матери, тихое постанывание комода, — после рыбалки.

Серые глаза теряли яркость, как два облачка, когда летнее солнце, уходя за горизонт, лишает их света.

Ирина Андреевна взглянула на дочь. Ох, Господи, что она такое говорит?

— Дмитрий Павлович, — поспешила она, наконец догадавшись, о ком подумала дочь, — он в это лето живет на Можайском море. — Она говорила так, словно не заметила в лице Евгении ничего особенного. — Из-за своих пучеглазых бычков. То ли в море, то ли в пруду он ловит их и очень доволен собой.

— Так это он приедет? — Евгения попыталась придать голосу радость. Но вышло неискренне.

— Он позвонил, сказал, что давно не занимался с Карцевыми просветительской работой. Как бы мы не превратились в деревенских лопухов. Сейчас, говорит он, появилось много любителей выкашивать подмосковные заросли.

Евгения улыбнулась, и Ирина Андреевна почувствовала, как от сердца отлегло. Она знала, что дочь относится к ее давнему другу так же, как и она сама. И всегда рада ему.

— Знаешь, я что-то стала плохо спать ночами, — призналась Ирина Андреевна, продолжая вытирать пыль.

— Тебя что-то мучает, мама? Беспокоит? — Евгения с готовностью ухватилась за новую тему. Ей стало неловко за свою ошибку. Она ждет Костю? Но знает: если бы он даже захотел приехать, он не может — работает.

Конечно, мать знает, что Костя не пропал из ее жизни, он есть до сих пор. Хотя она и говорит матери, будто он теперь просто ее знакомый. Так бывает — человек переходит из одного качества в другое. Но сейчас она выдала себя…

— Да, мучает, — призналась Ирина Андреевна. — Такое чувство, будто кто-то или что-то опасное подступает совсем близко.

— К кому? К тебе? Или к нам?

— К нашему хозяйству. Вообще к нашему делу.

— Ты слишком часто смотришь телевизор, мама, — Евгения окончательно успокоилась. — Наверняка не мигаешь, глядя на экран, как велел доктор, — насмешливо добавила она. — Точно так, как сейчас смотришь на меня.

— Ох, — Ирина Андреевна быстро заморгала. Действительно, она все время нарушает указание окулиста — как можно чаще моргать, особенно когда смотришь на экран компьютера или телевизора. У нее стали слезиться глаза, словно в них насыпан песок. Но и это не все — доктор объявил, что у нее не только блефарит и сухость глаз, но и глазной клещ на веках. — Да, я забываю капать все эти капли, — виновато проговорила она. — Разве упомнишь — четыре раза в день! Я работающая женщина, в конце концов. — Она поморщилась. — Но вполне могу остаться свободной, вот тогда стану только тем и заниматься, что капать в глаза.

— Мама, я тоже… что-то чувствую… Нас ждут неприятности, — тихо призналась Евгения.

— Вот как? Тогда это уже серьезно. — Теперь она с силой терла крышку стола.

— Я думаю, мы должны подманить врага, — предложила Евгения. — Сами.

Ирина Андреевна снова перестала мигать, потом поймала себя на этом, быстро-быстро захлопала ресницами.

Евгения засмеялась и фыркнула:

— Никогда не видела тебя такой кокетливой! Но не думаю, что это поможет обаять противника.

— Признайся, о чем ты говоришь? Или о ком? Ты кого-то подозреваешь? — Ирина Андреевна осыпала дочь вопросами.

— Тебя, — ответила Евгения.

— Ме-ня? — не поверила мать.

— Кто имеет доступ к твоему компьютеру и почте, в том числе? Я. Я заметила, что ты шлешь письма «сестрам». Это признак твоего сильного волнения. Из чего могу заключить — что-то происходит вокруг нашего хозяйства.

— Ну просто сыщик и аналитик, — пробормотала мать. — Вот не думала, что ты меня выследила. — Она с еще большим азартом стала тереть стол. — Да, ты права. Происходит. Поэтому я прощупываю почву на дальних берегах. Нам могут понадобиться деньги, причем много. Я молю Бога, чтоб в фонде «сестер» они были в достатке.

Обе молчали. Потом Ирина Андреевна продолжила:

— Если верить, что зависть, жадность и тщеславие ходят вместе, то я бы предложила присмотреться к нашему ближнему кругу.

— Пожалуй, — согласно кивнула дочь. — Зависть поражает ближний круг. Жадность толкает отнять то, чему завидуешь…

— …а все это делается в угоду тщеславию, — закончила за нее мать. — Ты смотри, как мы с тобой, а? Прямо пианистки — играем в четыре руки.

Они смеялись, довольные друг другом. Ирина Андреевна заметила, насколько быстро взрослеет дочь, это ей нравилось. Она, если честно, устала отвечать за все в одиночку.

— Ну что такое, мама, наши норки и мы вместе с ними для дальнего круга? — продолжала рассуждать Евгения. — После того как я познакомилась с людьми из Фонда защитников дикой природы, мне стали понятны масштабы их деятельности. Они, к примеру, никогда бы не узнали о нас, если бы Алевтина Даниловна не познакомила меня с ними.

— Да, — согласилась мать, — оборот нашего хозяйства для состоятельных бизнесменов — мизер. Я о тех, которые занимаются захватом, называя его изысканно — недружественным поглощением. Они больше выиграют на тараканьих бегах.

— А почему ты вдруг про них вспомнила, — удивилась Евгения. — Это такое прошлое, что я почти забыла.

— Ты забыла, а Лилька до сих пор ими грезит.

— Вот как? А я не знала…

— Она приходила ко мне.

— Да в чем дело? Возник Николай Георгиевич? Или…

— Или. Лилька просила меня забрать для нее деньги в банке.

— Неужели в испанском? — изумилась Евгения. Она стояла, прислонившись к дверному косяку и держа в руках шнур пылесоса. Как только мать закончит, она продолжит уборку.

— Да, в испанском. В другом у нее ничего не лежит.

— Но ей нет двадцати пяти. А если я правильно помню, условия никто не отменял.

— Да она готова подделать свидетельство о рождении, — усмехнулась Ирина Андреевна. — Ей просто не терпится истратить все, что оставила Марина.

— Она мне ничего не говорила, — покачала головой Евгения.

— Вот как? Значит ли это, что Ева и Лилит обретают исконные черты? — усмехнулась Ирина Андреевна. — Я ждала, когда это случится.

— Это случилось раньше, мама, — тихо заметила Евгения. — И теперь просто развивается. Но зачем ей деньги?

— Хорошо стоишь? — мать бросила на Евгению быстрый взгляд. — Прижмись к косяку, а то упадешь! Лилька хочет поехать на Мадагаскар и купить там тараканов.

— Что-о? — Евгения отскочила от косяка. Шнур выпал из рук.

— Я тебя предупреждала. Шнур — черт с ним, главное — ты в порядке, — насмешливо бросила мать.

— Но зачем ей это?!

— Чтобы разбогатеть, вот зачем.

— Но без твоих приманок вряд ли ее осыплет золотой дождь, — заметила Евгения.

— Я не стала напоминать ей об этом. Все равно деньги она не получит. Я обещала ее матери.

— Уже хорошо, — пробормотала Евгения.

Ирина Андреевна внимательно посмотрела на нее.

— Должна признаться, я рада. Солнечная энергия сделала свое дело.

— И вода, — добавила Евгения.

— Ты прекрасно выглядишь. Сама знаешь, это не только моя оценка. Помнишь, что сказал массажист в санатории?

Евгения кивнула:

— Я на самом деле себе прекрасно чувствую.

Ранней весной они ездили на неделю в санаторий на Клязьму. Массажист, который занимался обеими Карцевыми, сказал, что давно не видел такой идеальной физической формы, как у Евгении. Сама девушка объясняла свои успехи тем, что отказалась от мяса и полюбила соевые продукты.

— Вы не боитесь генетически модифицированной сои? — спросил тогда массажист.

— Птичьего гриппа тоже, — засмеялась она тогда…

— Мама, я стала другой. — Она помолчала. — Я чувствую себя так, будто недавно была сушеным абрикосом, а теперь меня размочили, и я снова — свежий фрукт, только что с дерева.

— Надо же, а ведь действительно что-то есть в тебе от этого фрукта. Цвет лица, например. Солнечный, очень свежий.

— Главное, мозги перестали быть жесткими, — добавила Евгения тише. — Знаешь, я поняла — упертость можно проявлять только в супермаркете.

— Подробнее, пожалуйста, — попросила мать, с интересом ожидая дальнейшего объяснения.

— Если тебе не нравится, как с тобой обходятся в магазине, не ходи в него, иди в другой. Но во всем остальном нужна гибкость. Надо точно знать, чего хочешь, и не спотыкаться на мелочах. Правильно выбирать приоритеты и не перепутать, что важнее — процесс или результат.

Ирина Андреевна молча смотрела на дочь. Она видела милую молодую женщину, на самом деле похожую на библейскую Еву. Но под этой внешней мягкостью она чувствовала другую, целеустремленную, похожую на нее, на мать. Это радовало.

— Знаешь, собрать бы за столом сотрудников и дать им понюхать «словогона», — продолжала Евгения. — Мы бы тогда узнали, кто завидует больше всех и кто готов нас съесть.

Ирина Андреевна удивленно вскинула брови:

— Ты запомнила это название, да? Но мама не закончила над ним работу. Однажды к ней пришли и предложили отдать все, что у нее есть по этому препарату. Она испугалась — он слишком действенный, а потому опасный. И отложила его подальше.

— А ты не занималась им? — спросила Евгения.

— Нет. Но состав знаю. Он, на удивление, простой. Твоя бабушка отличалась тем, что из простого получала сложное. Вещества, которые она ввела в препарат, притупляют торможение нейронов мозга, поэтому человек говорит без остановки. Как некоторые в алкогольном опьянении. Но от «словогона» он не просто говорит, а испытывает невероятное доверие к собеседнику. — Ирина Андреевна отошла от стола, смяла салфетку и бросила ее в корзину для мусора. — Знать бы кому, я дала, пожалуй, бы порцию «словогона».

— Ты нарушила бы свои принципы? — с любопытством спросила дочь.

— Можно, наверное, нарушить принципы, если рушится жизнь. Причем не только моя, но и твоя…

— Если у нас нет «словогона», то Дмитрию Павловичу ничто в нашем доме не грозит, — Евгения с улыбкой посмотрела на мать.

— Ему-то? Да он сам все расскажет. Для него нужен другой препарат — словоостанавливающий.

— Скотч поможет, — со смехом бросила Евгения.

— От него только скорость речи прибавится, а четкость — наоборот, убавится.

— Я не про тот, который внутрь. Я про тот, который все еще на оконной раме, — она кивнула на окно.

— Ты про этот! — Мать рассмеялась. — Слишком жестоко. — Она подошла к окну, дернула хвостик скотча. — Совсем забыла, — она дернула сильнее. — Воздуха! Всем — воздуха!

Мать и дочь открыли окна, вымыли рамы и полы, все пропылесосили. Они делали это с таким азартом, будто ничего более приятного в жизни нет и быть не может.

12

— Девочки, эти красавцы — ваши! — Мужчина вынул из багажника ведерко с крышкой. Судя по тому, как он поднял его, в нем приличный вес.

На крыльце стояли трое. Ирина Андреевна на нижней ступеньке в льняных бледно-зеленых брюках и желтой футболке с вырезом уголком. На ступеньках выше — Евгения в брючках-капри серого цвета и красном топе на тонких бретельках. А Лилька — на самой площадке. Она надела шорты черного цвета и белую блузку. Воротник стойкой почти подпирал подбородок, но нарочито гимназическая скромность рушилась, стоило ей повернуться спиной. Лилькина спина была совершенно голая.

Дмитрий Павлович захлопнул багажник желтого «Пежо» и замер с красным ведерком в руке.

— Н-да… — протянул он восхищенно. — Вы похожи… Постойте, на что же вы похожи? — Все трое ждали признания. Каких-то слов, пускай простых, много раз слышанных, но сдобренные особенной мужской интонацией. Они всегда звучат по-новому и очень приятно.

— Вы похожи на… душистый горошек! — воскликнул он. — Цветы, которые люблю с детства. Зеленый, желтый, красный, белый…

— Да иди же скорее, — Ирина Андреевна заметила заминку гостя. — Бычков пожалей.

— Вот что значит, когда у женщины мужской склад ума, — проворчал он, пожимая плечами. — Никакой реакции на мои восторги, а сразу — взгляд в даль. В цель. Иди, а то бычки протухнут. Ну, хорошо! С тобой, Ирина, все ясно. А вы, юные девы, неужели у вас в мозгу не возникло ответное восхищение — мною — на такой неподдельный восторг? — Он улыбался так широко, что уши отъехали назад.

— А вы, Дмитрий Павлович, неужели так закоснели в своей конторе, что утратили чуткость? — Евгения спустилась на одну ступеньку, встала рядом с матерью. — Мы просто обомлели. Мы — душистый горошек! — она спрыгнула на землю, подбежала к гостю и вытянула губы, желая прикоснуться к его гладкой щеке. — Привет! Вы так давно у нас не были!..

— Да, по тебе заметно. Стала взрослой дамой, — он усмехнулся. — А… прости, там кто?

— Там…

— Погоди, я сам угадаю. Я знаю ее! Она та, которая каждую ночь приходит в мужские сны… Она терзает, мучает и… бросает. Она — Лилит!

Лилька по-прежнему стояла на площадке. Она смотрела на гостя, глаза ее горели. Он увидел в ней Лилит!

Мужчина не старый, но и не молодой. Судя по машине — не бедный и не скучный. На таких «пыжиках» не ездят пристегнутые женами на строгий ошейник…

Евгения посмотрела на подругу и расхохоталась:

— Не думай ничего такого. Дмитрий Павлович много раз слышал о нашей игре. Про Еву ему уже надоело, поэтому он взялся за тебя.

— Фу, какая! Ты похожа на мать на самом деле, а не на Еву!

Гость поднялся к Лильке, легонько поклонился и сказал:

— А вот вы на самом деле похожи — вы, как Лилит в стихах Набокова и Гумилева. Они разные, но у вас есть что-то от каждой. Золото волос — от набоковской, а взгляд — как у Лилит Гумилева. Но что я вам рассказываю, вы сами читали, уверен. Итак, меня зовут Дмитрий Павлович Егоров. Я старый друг этого дома. А если вы тоже друг дома, значит, мы с вами друзья.

Лилька улыбнулась и порозовела. Потом кивнула.

— Очень приятно, — сказала она.

— Мне тоже.

Ирина Андреевна и Евгения наблюдали за этой сценой по-разному, как им казалось. Но если бы они знали, что увидели внезапно одно и то же, удивились бы.

Лилька — чужая. Как будто она выбросила платье, в котором казалась своей. Шорты и блузка — сплошная провокация. Она, конечно, надела их специально, для гостя — мужчины. Он должен заметить ее. Не важно, что он едет к другим женщинам.

— Итак, — Дмитрий Павлович повернулся к Евгении. — По цвету это ведро подходит к твоей футболке. Но бычки — черно-белые, значит, они вам тоже, Лилит, в масть. Идите, почистите их, поджарьте, а мы с Ириной поболтаем.

Евгения взяла у него ведро.

— Та-ак, наш заморский гость в своем амплуа. — Она поморщилась. — Ты чистила бычков хоть когда-нибудь? — Она посмотрела на Лильку.

— Нет, — подруга покачала головой. — Я их даже не видела ни разу в жизни.

— Сейчас они тебя увидят. — Евгения засмеялась и побежала вверх по ступенькам.

На кухне сняла крышку с ведерка и отшатнулась. На нее таращились мордатые рыбки, а глаза… На самом деле трудно сказать, кто на кого смотрит. А пахло от них свежими огурцами.

Лилька хмыкнула.

— Слушай, а может, поджарим филе сома? Я видела у вас в морозильнике. Раз-два и готово.

— Не выйдет. Мы должны не просто оценивать и восторгаться, а участвовать. Бери нож для рыбы, я — второй, и начали!

На кухне освобождались от чешуи бычки, а в кабинете Ирины Андреевны — слова от шелухи.

— Не будем ходить вокруг да около, — начала она прямо. — Знаешь, я даже хотела позвать тебя прокатиться куда-нибудь, где можно говорить то, что думаешь.

— А в этих местах — трудно, да? — Он указал рукой на сад, в который открыто окно. — Что-то мешает?

— Мешает, — сказала она. — Боль. Как посмотрю и представлю, что может случиться, сердце заходится.

— Ну, знаешь ли, никогда не подозревал у тебя слабого сердца, Ирина, — Дмитрий Павлович хмыкнул. — Я всегда думал, что такое у твоего мужа. И не ошибся.

— Да, к сожалению, ты не ошибся. Мне его не хватает…

Дмитрий Павлович протянул руку и стиснул ее левую, на которой она носила обручальное кольцо.

— Не думай о своей потере — думай о том, что обретает ушедший.

Она поморщилась.

— Я не воцерквленный человек, ты знаешь, — напомнила она.

— Я тоже, но иногда завидую им. Так хорошо — все умеют объяснить, да так складно. А главное — утешительно. Могу ли я тебя чем-то успокоить?

— Только правдой. Скажи мне, наше опытное хозяйство привлекательно для какого-то денежного мешка?

Он расхохотался.

— Аппетит неутолим, если желудок раздут. Разумеется. Шубки из норки еще никто не отменял. Зеленые попытались, ничего не вышло. Это все равно, что взять и отменить бриллианты. Мол, при их добыче терзается тело Земли. Можешь представить себе такую картину? Нет. Я тоже. Даже если отменят самого алмазного короля Оппенгеймера — не знаю, какого по счету, бриллианты все равно будут в цене.

— Но как можно отнять у нас хозяйство? Ты знаешь варианты?

— Ты тоже их знаешь, — хмыкнул он. — Проще простого — банкротство, а потом аукцион. За ничто, поняла?

— Но у нас прибыль, у нас нет долгов…

— Нет — значит, сделают.

— Что? Долги?

— Ну да. Легко. Как юрист, могу предложить желающим варианты. — Ирина Андреевна молчала, а он спросил: — Ты что-то знаешь?

— Нет. Просто интуиция. Каждую ночь в половине третьего она будит меня. — Карцева усмехнулась. — Никогда прежде такого не случалось.

— В три часа ночи начинает говорить с человеком его печень, — серьезным голосом объяснил он. — Она всегда выказывает свое недовольство именно в этот час. А печень, да будет тебе известно, первой принимает любой удар на себя.

— Вот откуда старая фраза: «Печенкой чувствую». — Ирина Андреевна от удивления округлила глаза.

— Конечно. Люди давно про это знали, но как-то забыли, — он усмехнулся. — Понимаешь, твоя печень уже что-то знает, а мозги — еще нет.

— Для этого я и сижу тут с тобой. А не за столом. — Она повела носом. — По-моему, девчонки жарят твоих бычков.

— Какие девы, — восхищенно вздохнул Дмитрий Павлович. — Опа-асные. Твоя — для мужчин, а ее подруга — для всего человечества.

— Ты о чем? — Ирина Андреевна удивленно посмотрела на приятеля.

— Не понимаешь? Ну да, материнская болезнь. Не видят того, что выросло перед носом! Да эта дева на самом деле Лилит. Бр-р… Только не снись мне ночами, Лилит!..

— Брось дурачиться. Тебе она неопасна.

— Без намеков, дорогая подруга. Я знаю все свои особенности и недостатки. Я их не только принимаю, но и люблю. Мне не страшны ни женщины, ни мужчины. Но забавно наблюдать, когда на тебя делают стойку, как на дичь. Это при том, что ей хорошо известно: данный объект — чужая добыча.

Ирина Андреевна махнула рукой. Не хватает еще Лильку обсуждать, до того ли ей?

— Мама, Дмитрий Павлович, за стол! — в дверном проеме возникла Евгения и тут же исчезла.

Блюдо, которое называла бабушка аэродромом за необъятный размер, уже стояло на столе. Безголовые бычки выложены ромашкой.

— Роскошно, девы! — восторгался Дмитрий Павлович. — Никогда в жизни никто не обходился с моими бычками с такой высокохудожественной нежностью, — говорил он, разворачивая хрустящую салфетку и опуская ее на колени. — Но! — Он поднял указательный палец вверх. — Кости. Опять-таки рыбьими костями озабочены не только мы. Уже древние греки ввели обычай сервировать рыбу кусочком лимона. Почему? — Он обвел глазами каждую. — Они верили, что, если проглотишь косточку, лимонный сок ее растворит. Эти мудрые греки мудры во всем. Евгения, где лимон?

Евгения вскочила со стула и убежала на кухню. Она вернулась с нарезанными дольками на белой тарелочке.

— Лимон на самом деле греческий, — сказала она спокойно, хотя поймала настороженный Лилькин взгляд. — В нашем магазине продают.

— Спасибо. Теперь мы уверены в счастливом завтрашнем дне. Не будем кашлять…

Ели молча, Лилька старалась, как могла, управляться с ножом для рыбы и дурацкой вилкой. Опять эта изысканная сервировка, насмешливо думала она. И больше налегая на белое вино, которое привез Дмитрий Павлович, она начинала чувствовать себя увереннее.

Сквозь пелену покоя она слышала слова, они оседали в голове. Она знала свою особенность: когда надо — вытряхнуть из памяти то, что казалось забытым навсегда.

Слова не новые. Дополнительная эмиссия акций… Банкротство… Аукцион… Новая команда… Директор — свой, непременно…

Она их слышала сто раз, но впервые от человека, с которым оказалась за одним столом. Дмитрий Павлович сидел напротив и не сводил с нее глаз. Он будто вдавливал в мозги слова, как она вдавливает в землю семена настурций — единственные цветы, которые растут у нее под окном.

После обеда пили чай на веранде. Гость любовался садом, заметил новую крышу, в цвет спелой вишни.

— Послушай, — он повернулся к Ирине Андреевне. — Почему ты не похвастаешься?

— А чем? — Ирина Андреевна удивилась, девушки насторожились.

— Как чем? Разве в косметике с феромонами — я видел рекламу — нет твоего вклада?

— Да что ты! — Карцева замахала руками. — Нет, нет и нет!

— Но там обещают такое… Всякие маги и магши — просто дети. Ты берешь духи, выливаешь на себя несколько капель и проходишь мимо… объекта. Назовем его так. Он твой, хотя не знает ни твоего имени, ни возраста. Ему не важно, красавица ты или чудовище…

— Ох, Дми-итрий, — она застонала. — Ко мне подъезжали с таким предложением, и не раз.

— А ты? Разве твои приманки хороши только для четвероногих? Все млекопитающие устроены похоже, я читал в свое время много чего. Сама знаешь, родители видели меня не скучным юристом, а великим биологом.

— Мои приманки хороши, это правда. Нужно совсем немного, чтобы они стали так же хороши для людей. Но… Понимаешь, существует такое понятие, как биоэтика. Я отношусь к нему с почтением. Если сказать проще, я уверена: то, что начинается с обмана, обманом и заканчивается.

— Ты максималистка, — заметил он. — Но это твое право, — продолжил он свою мысль, отправляя в рот ложку вишневого варенья.

— Спасибо за разрешение, уважаемый юрист, — отозвалась Ирина Андреевна, глядя в чашку.

Дмитрий Павлович, улыбаясь, спросил:

— А слабо тебе дать мне такой… эликсир?

— Зачем тебе? — повторяя его хитрую интонацию, задала она вопрос.

— Я распылю его и посмотрю, кто распалится в ответ…

— Играешь словами, — заметила она. — Вот ими и играй. То, что ты просишь, — опасная игрушка.

— Тогда вина мне. Вина! — патетически проговорил он, воздевая руки к небу.

— Тогда останешься ночевать, — предупредила Карцева.

— А кто тебе сказал, что я собирался поступить иначе? Да я мечтал спать на диване в кабинете! Я не боюсь даже… — Он наклонился к ней, — половины третьего ночи.

Она засмеялась:

— Какой смелый!

Они сидели на веранде до звезд. Гость остался ночевать, Лилька тоже.

Утром, когда она встала, машины во дворе Карцевых не было.

— Это было так красиво — желтый «Пежо» в тумане, — вспоминала Ирина Андреевна.

— А утром был туман на улице? — протирая глаза, спросила Лилька, морща лоб и потягиваясь.

— Да, на улице тоже, не только в девичьей голове, — засмеялась она.

Но в голове Лильки туман тоже начал рассеиваться. Остались слова, многие из тех, которыми сыпал гость. Некоторые из них не просто засели в Лилькиной голове, а подталкивали к чему-то…

К чему? Точно она пока не знала…

13

День ото дня Лильке становилось мало того, что могли ей дать Карцевы и их дом. Чай на закате солнца из старинного фарфора? Ужин с белоснежными крахмальными салфетками, продернутыми в специальное серебряное кольцо? Да зачем ей этот парад, когда время уходит?

Мать однажды сказала, а она запомнила: жизнь кажется бесконечной, пока живы родители. После смерти матери она на самом деле почувствовала, что у нее есть свой срок. А если так, разве можно позволить твоему времени бесполезно уйти, как оно ушло у малоизвестных ей собственных предков? Она тоже покинет этот мир ни с чем? Только с ощущением вкуса другой жизни на губах? Жизни, с которой сняла пробу, не более того?

Яркие губы дергались и кривились. Ей надо спешить жить — за других Решетниковых или как там их еще. Дать себе то, чего недополучила от них. Отцовский род, как и сам отец, ей неизвестны. В детстве Лилька приставала к матери, спрашивала, кто он, где, когда приедет. Мать отвечала коротко: его нет. Потом, когда они с Евгенией затеяли игру в Еву и Лилит, она насмешливо спрашивала себя: может, меня действительно слепили из глины?

Так куда, черт бы их побрал, все эти предки потратили свое время, если она в этом мире оказалась ни с чем? Что делали бабушки, прабабушки, дедушки, прадедушки? Лежали на печи? Пили водку? Работали на чужого дядю? А она работает на кого? Да на чужую тетю.

Лилька сказала себе это в запале и вздрогнула. Чужую? Да, чужую, повторила она и вздернула подбородок. Но эта тетя рядом всю жизнь — что-то засело внутри и мешало задушить благодарность к Карцевым.

Лилька выдернула бумажную салфетку из пластмассовой китайской салфетницы в виде разрезанного пополам зеленого яблока, вытерла губы. Глядя на красный отпечаток на белой бумаге, подумала — надо разрезать салфетки на четыре части. Так делала мать, чтобы надолго хватило.

Она усмехнулась, смяла салфетку, долго давила ее в кулаке. Ну конечно, из нее лезет родовое, никуда не денешься: каждую салфетку — на четыре части. Экономно-то как!

А туда же — пробовала устроить у себя парад на кухне, как у Карцевых. Но разве не смешно — сесть за колченогий стол между серым от возраста холодильником и газовой плитой с углами, обкусанными жизнью до черного металла, и изображать собой светскую даму? Крахмальная салфетка в кольце чего стоит — подите-ка, посмотрите на Лилию Решетникову за ужином. Художник, где ты и твоя романтическая кисть?

Лилька медленно разжала руку. Убитый комочек бумаги не шелохнулся.

Ху-дож-ник? — тремя короткими слогами, как мазками колонковой кисти, которой рисуют профессионалы, слово впечаталось в мозги. Губы медленно разъезжались, глаза от улыбки становились узкими. А что… А если… — билось сердце. Да неужели ее мысленно произнесенные слова попали Богу в уши? Вот он, ответ на ее мольбы о переменах!

Лилька швырнула на стол то, что было салфеткой, вскочила с табуретки и кинулась к телефону. Где лохматая защитница мастерской? Да в той самой мастерской сидит безвылазно, где еще?

Лилька быстро набрала номер и без всякого вступления сказала:

— Вы хотели дом в деревне. Он есть, он ваш. Приезжайте! Пишите адрес.

Она положила трубку и расхохоталась. Надо же, совсем нетрудно говорить так, как художница. Мазками. Сработало — человек ведется на все знакомое, а не только на запах. Потому что знакомое не пугает.

Интересно, думала Лилька, оглядывая кухню, стол, плиту, окно с пестрой шторой, которую после смерти матери она ни разу не стирала. Что должна увидеть женщина, чтобы захотеть купить этот дом?

Лилька медленно отодвигала штору, понемногу впуская в кухню пейзаж. Ох, конечно… Вишневый сад, который Карцевы считают своим, но на самом деле это сад фермы, не упустила возможности отметить она, въезжал и заполнял собой все. А что — все? Поле зрения, и больше ничего. Но разве нам надо что-то еще? Мы видим только то, что видим. Сад отцветал, но белого пока еще больше, чем зеленого.

А если добавить немного… чуть-чуть… тайного аромата… Полумертвые гормоны старушки попытаются очнуться, она вспомнит чувство, о котором забыла… по возрасту.

Лилька вылетела из кухни в комнату, открыла дверцу шкафа. Там, за книгами, она держала контейнер с пузырьками. Ей удавалось кое-что унести из лаборатории Ирины Андреевны. Она приходила в перерыв к Евгении, они болтали, а она жадно ощупывала взглядом надписи на флаконах. Так что Лилька зря времени не теряла, даже сидя в отделе кормов.

В пузырьке, о котором подумала, кроме кое-чего еще, есть гормон андростенол. Ученые называют его концентрацией мужской агрессии. Природа устроила так, что женщина под воздействием этого гормона чувствует себя надежно защищенной.

Лилька улыбнулась и похвалила себя. Причем не только за миниатюрную коллекцию, но и за то, что на третьем курсе сделала курсовую по гормонам млекопитающих. Иначе она до сих пор путала бы андростенол с андростеноном, гормоном юных. Для старушки, которую она собирается заманить в свой дом, от него не жарко и не холодно. Вот ей самой начиная лет с пятнадцати и до двадцати было жарко… Это потом она узнала, что дело в особом гормоне. Считается, что у девушек его вдвое меньше, чем у юношей. Но это смотря у кого… На себя Лилька не могла пожаловаться. Этого афродизиака у нее было предостаточно. Он-то и помогал переключать на себя всех мальчишек, влюбленных в Евгению.

Итак, ощущение безопасности в доме, которое она создаст для старушки с помощью науки, разве не это нужно даме, уставшей от тревог? Именно так. Следовательно, она, Лилия Решетникова, успеет получить от жизни кое-что. Сама.

Лилька поставила пузырек обратно в шкаф. Она почувствовала, как вытягивается позвоночник, какой прямой становится спина. Переезд в Москву — это уже успех. Все еще может быть!

Странная радость нахлынула так внезапно, что она испугалась. Неужели протек какой-то флакон? — с беспокойством подумала она. Брось, если и протек, то не флакон, она засмеялась. Гормоны гуляют, свои собственные, горят желанием толкнуть ее в объятия… славы!

Она замурлыкала что-то, потом прислушалась к себе. «Пароле, пароле, пароле…»

Ого, остановила она себя. Кто-то внутри поет по-французски, низким голосом… Ясное дело, не она поет, а Далида! Французская певица, давно отошедшая в мир иной по собственному желанию. Ее диск вчера крутила Ирина Андреевна, как какая-нибудь мокроносая девчонка.

— Такая талантливая певица и совершенно несчастная женщина, — сказала тогда она. — Подумать только, сколько лет ее уже нет на свете, а диски выходят. Тиражи миллионные. Слава отдельно от счастья. Вот так-то.

Лилька все равно хотела славы, как в детстве. Ирина Андреевна спрашивала ее тогда:

— Значит, ты хочешь, чтобы все тебя знали? А ты представляешь, сколько народу на земле?

— Миллиарды… — быстро отвечала Лилька.

— Миллиарды, — соглашалась Карцева. — А мы знаем про скольких? Всего-то, может, несколько сотен имен у всех на слуху.

«Но мне бы стать такой, как вы! — хотелось ей крикнуть тогда. — Как ваши родственники!»

Этот разговор происходил после того, как они с Евгений вернулись из поездки в Питер. Ирина Андреевна купила им путевки в каникулы. В воскресенье они побывали в гостях у родных покойного отца Евгении.

— У них открытый дом, — рассказывала Евгения.

Лилька не поняла, что это значит, но не спросила. Сама увидит, что это за дом.

— Хозяин — дядя моего отца, профессор-геолог, — говорила тем временем Евгения. Они ехали в метро до станции «Московский проспект». — Его сейчас носят на руках.

— Почему? — не удержалась Лилька.

— Хотят, чтобы он показал, где лежит то, про что никто не знает. Какая-то руда. Его награждают, одаривают.

— Еще бы, — фыркнула Лилька. — Они на нем круто заработают.

Девчонки весело смеялись в лифте, а когда переступили через порог, Лилька почувствовала, как спина согнулась.

— Лилия, что ты скукожилась, как зверек? — улыбалась хозяйка дома. — Не бойся, здесь все свои. Чужих — никого. Хотя наш дом — открытый. — Она улыбалась. — Но войдет в наш дом только свой человек.

Она разозлилась на себя. Почему не может держаться так, как Евгения? Она-то думала, что точно такая, как подруга. Ирина Андреевна покупала им одинаковые платья, брюки, только разного цвета. Все говорили — какие хорошенькие сестрички.

От матери ей почти ничего не перепадало. Как только Ирина Андреевна выписывала премию, Марина Решетникова относила ее на книжку. Потом махала перед носом у Лильки серыми корочками.

— Кое-что собирается!

В общем-то, собралось. Только мать распорядилась по-своему. Попросила Ирину Андреевну через ее знакомых положить в испанский банк. Лилька не знала точно, сколько там денег. Она жаждала их заполучить, но понимала — придется ждать двадцати пяти лет. Вот что устроила ей матушка.

Лилька закрыла шкаф, глаза ее скользнули по антресолям над ним. Она давно собиралась туда влезть и разобраться с «мусором жизни». Теперь придется, даже если не слишком хочется посыпать голову пылью. Хорошо, что не пеплом, фыркнула она про себя.

Лилька встала, подвинула табуретку и влезла.

Коробка из-под туфель упала ей на руки, как только она открыла дверцу. Завязана шпагатом, но в ней явно никаких туфель. Слишком легкая.

14

Лилька поставила коробку на стол, рассматривая изображенные на торце туфли на платформе. Ничего себе размерчик у матери — сорок первый. Хотелось открыть, но почему-то стало страшно. Лилька не сомневалась, что в ней лежит то, после чего все вокруг изменится.

Но разве она не хочет перемен? Она уже позвонила художнице, именно поэтому полезла ворошить антресольную пыль. Как всегда, одно цепляется за другое.

Ладно, решила она, прежде, чем открыть коробку, проверит все остальное. Мать никогда ничего не выбрасывала — пригодится. Хотя для чего могли понадобиться ее школьные тетрадки или дневники с оценками? Даже на растопку не нужны, в доме давно проведен газ.

Лилька листала тетрадки, стоя на табуретке, просто так, но не без удовольствия отмечала — ничего училась, пятерки, четверки. Потом, не закрывая тетради и дневники, бросала их на пол.

В отдельном целлофановом пакете, липком от пыли, нашла платежки за свет за последние двадцать лет. Письма и поздравительные открытки и много чего еще. Они полетели вниз. Куча возле табуретки росла.

Лилька оттягивала момент, когда придется открыть коробку. Наконец на антресольной полке ничего не осталось.

Она слезла с табуретки, села. Глядя на свои грязные руки, поморщилась. Помыть? Нет, незачем мыть прямо сейчас, в коробке тоже полно пыли.

Она развязала шпагат и сняла крышку. Лилька фыркнула. Такая большая коробка и такой маленький конверт. Сердце толкнулось в предчувствии, а пальцы вздрогнули. Она ухватилась за уголок конверта и вытащила. Он совсем простой, без марки, без налинованных строчек для адреса. Лилька открыла его и потрясла над столом. Посыпались желтоватые бумажки.

Лилька подняла квадратик картона, чуть больше автобусного билета. Надо же — билет на поезд. Совсем не похож на современные желтовато-розоватые листы с голографическими нашлепками для подлинности. На них написано про тебя все, разве что размер ботинок не указан. А на этом — только откуда и куда.

Так откуда и куда? «Москва-Новосибирск» — размашисто черканул кассир синими чернилами.

Лилька подняла билет и посмотрела на свет. Пробитые дырочки, как на пергаментной упаковке на пачке творога, означают число, месяц и год. 03.02.81. Мать хранила его столько лет? Почему?

Она разворачивала другие бумажки, ей казалось, пыль осыпается с пальцев, так сильно они дрожали.

Квитанция за гостиницу, автобусные билеты. Она посмотрела на цену. Ого, в тех деньгах — прилично. Значит, мать ездила за город. Лилька помнит, что мать вместе с Ириной Андреевной много раз ездила в командировки. В Новосибирске у них никаких родственников не было и нет, значит, поездка деловая. Тогда почему все это не сдано в бухгалтерию?

Лилька снова и снова вертела бумажки.

— Ты, матушка, даешь, — пробормотала она, заметив на каждой следы дырокола. Значит, их подшивали. А потом — вынули? Мать отчиталась за командировку, а после — попросила обратно? Зачем ей понадобились такие документы?

Документы? На самом деле… это же документы? Которым двадцать четыре года и пять месяцев.

Лилька вскочила и побежала на кухню. Она налила воды из пластиковой бутылки, выпила залпом.

Так. Этим документам на девять месяцев больше, чем ей. Она покрутила головой, налила еще воды, со стаканом в руке вернулась к столу с бумажками. Нет, с документами, поправила она себя.

Лилька уставилась на них, замерла и не дышала. И вдруг вспомнился момент, когда гость Карцевых спросил у Ирины Андреевны, не освоила ли она приманку для людей.

Черт побери, она плохо помнит, что ответила Карцева. То белое вино оказалось слишком хорошим, но очень коварным.

Ее мать работала у Карцевой давно, а если она освоила такую приманку, то…

Лилька снова вскочила и побежала на кухню. Она заливала жажду другого свойства, которую не знала, как утолить. Жажду узнать, что произошло в том феврале, в том сибирском городе.

Она пила и пила воду, казалось, жидкость заполнила ее по самое горло. Она вот-вот утонет в ней. Мысли барахтались, но выныривали. Обрывки фраз, всегдашнее внимание Карцевой, пристальный взгляд, сопровождавший ее всю жизнь. Ко всему этому прибавились знания — она хорошо училась на биофаке. А также опыт — бега и… Костя.

Лилькина рука дернулась, чтобы убрать волосы с лица. Задела пустую бутылку, она свалилась со стола, покатилась. Лилькина нога в красных домашних сабо настигла ее и раздавила. Она посмотрела на плоскую, безвоздушную посудину и уже спокойно пошла в комнату.

Лилька не села за стол. Скрестив руки на груди, она смотрела на разложенные бумажки. Зачем все-таки мать хранила их? Хотела предъявить — кому? Тому красавцу — а это видно по ней, ее дочери, — который повелся на феромоны и одарил мать своим семенем? Лилька нарочито грубо говорила с собой, чтобы неприятными словами принизить то, что произошло.

Конечно, с приманкой Карцевой можно польститься на толстую, некрасивую, если не сказать, уродливую старую тетку. Мать родила ее в сорок три года.

Но как это случилось? Мать украла приманку или сама Карцева дала?

— Дура! Вместо мозгов — мочало в голове! — выругала она себя по-деревенски. Так ругала бабушка свою дочь, ее мать. Лильке было три года, но она помнит.

Да, ее бабушка не такая, как у подруги. Евгения Тимофеевна была профессором. Ага, а ведь она тоже следила за Лилькой и за ее матерью. Так может, они все вместе…

Лильке давно казалось: да все время, сколько она себя помнит, что Ирина Андреевна наблюдает за ней, но теперь поняла — неспроста. Прежде это не тревожило, а грело — вот она какая, мать подруги любит ее почти так, как дочь.

Позднее, когда она ловила на себе пристальные взгляды Ирины Андреевны, начинала испытывать тревогу: почему она следит за ней?

Но теперь, когда узнала, какой силой обладает эта женщина, насторожилась. А нет ли особенной причины в постоянном интересе к ней Карцевой? Лилька, как зверек, подсознательно чувствовала что-то…

Какую-то тайну или… вину? С годами Лилька заметила интересную особенность — чувство вины делает любовь более сильной. Оно подогревает ее.

Одна за другой перед глазами возникали сценки из прошлого, обыденные на первый взгляд. И невзначай сказанные слова.

Она снова увидела Евгению Тимофеевну, бабушку подруги, которая говорила Лилькиной матери, собравшейся в санаторий:

— Марина, есть правила, которые стоит запомнить, — хрипела профессор Березина. Она курила, причем папиросы «Беломор». — Чтобы быть элегантной, а значит, соблазнительной женщиной, причем не для абы кого, а для настоящих мужчин, надо знать кое-что вечное.

— Что, Евгения Тимофеевна? — почтительно спрашивала Марина. Лилька помнит тогдашнее ситцевое платье матери в цветочек. Розоватый фон — из головок клевера. Местами они выцвели, но мать не выбрасывала его на тряпки — дырок-то нет!

— Ты берешь с собой брюки? — интересовалась Евгения Тимофеевна.

— Беру. В Крыму собираюсь погулять, может, вес сброшу, — говорила Марина.

— К брюкам у тебя есть туфли на плоской подошве?

— Есть, но я хотела взять на каблуках. На них повыше буду…

— Слушай, что я тебе говорю. Чем уже брюки, тем ровнее подошва.

— Поняла, — кивала Лилькина мать.

— Отлично. Ты берешь каблуки, это твое право. Но запомни, чем короче юбка, тем ниже каблук. — Евгения Тимофеевна окинула взглядом ее платье. — Оно короткое для таких босоножек.

— Снова поняла, — быстро согласилась Марина.

— Туфли и колготки должны быть одного тона. А сами туфли — темнее платья, не светлее. — Марина кивала. — И последнее, — Евгения Тимофеевна затянулась папиросой. — Лучше купить одну пару хороших туфель, чем три пары плохих.

В этом месте, вспомнилось Лильке, мать засмеялась.

— Евгения Тимофеевна, а если тебе надо и в дождь, и в пыль, и в пир, и в мир?

— Заработай, душа моя. Приди и скажи: Евгения Тимофеевна, не почистить ли клетки?

Марина продолжала смеяться:

— Скажете тоже!

— А ты нос не вороти. Если не можешь заработать другим местом, работай руками.

Они смеялись обе.

— Я имею в виду — головой, душа моя. Никаких гнусных намеков я себе не позволяю…

Оказывается, Лилька запомнила все — смех матери, голос бабушки Евгении, слова. На самом деле, убедилась она, массивные туфли делают ноги полнее и зрительно укорачивают тело. Она научилась выбирать самую лучшую обувь. Все остальные заповеди для настоящих женщин держала в голове и обещала себе выполнять постепенно. Но Лилька усвоила главную заповедь Евгении Тимофеевны: если нужны деньги — заработай тем, чем можешь.

Интересно, матери заплатили за то, что она проверила на себе приманку? Или она, Лилька, считается главной наградой?

Она отошла от стола в самый дальний угол комнаты.

— Награда? Допустим, — бормотала она. — Награда для матери.

Но матери нет, она прожила свою жизнь, скорее всего, довольная собой. Она гордилась Лилькой — такая красивая девочка. Собой — тоже. Если у некрасивой женщины красавица дочь, значит, мужчина, биологический отец, оказался хорош собой и нашел в ней нечто, чего не мог найти в других?

А какова радость от этой награды ей? Да, она эффектная молодая женщина, а дальше что? Всю жизнь сидеть в этом зоопарке? Ради чего? Все будет принадлежать Евгении. Единственное, что остается ей, Лильке, — до конца дней работать на нее и ее детей. Которых родит Евгения. Не важно, с кем.

Лилька почувствовала себя измочаленной, как ватное одеяло, которое лет двадцать назад ее собственная бабушка колотила деревянным вальком на реке то по красной стороне, то по желтой. Она запомнила ту сцену — ей казалось, что одеялу больно.

Лилька расцепила руки, она тяжело дышала. Когда перед глазами возникала красная сторона — ярость вспыхивала и обжигала живот, будто влитая в желудок вода вскипала. А когда перед глазами появлялась желтая, злость отпускала. Разум говорил: подумай, ты можешь получить свое, ты — результат научного опыта.

Лилька наконец вернулась к столу, собрала бумажки, сложила обратно в конверт. Коробку завязала шпагатом, но убрала не на антресоли, а в комод. Закрыла ящик ключом. А ключ — куда спрятать ключ? Она огляделась, потом вышла на кухню. Холодильник показался ей больше всего похожим на камеру хранения. Она открыла дверцу, засунула ключ в поддон под морозилкой.

В прихожей висело большое зеркало, Лилька встала перед ним. Свет дня был ясным, летний день долог и чист. Она смотрела на себя, пытаясь представить себя мужчиной.

Короткие волосы меняют лицо. Она взяла бейсболку, затолкала под нее кудри. Овал лица не матери, значит — отца. Нет, не отца, мужчины, поправила она себя. Черты, конечно, у него грубее, тяжелее. Сколько ему лет сейчас? А было? Показалось, она видит его. Она узнала бы его на улице?

Лилька засмеялась. Ага, узнала бы. И что? Подманила феромонами? А дальше? Фу, глупая. Да просто так, чтобы не убежал, поговорил… Но феромоны отключают мозги напрочь, они включают совсем другое место. Вот оно, тысячекратно воспетое поэтическое чувство — любовь! На самом деле за него надо благодарить обоняние. Небольшую штучку в носу. Такую ма-аленькую, а чувство любви — такое большо-ое.

Она отошла от зеркала. Что ж, мать Евгении и ее бабушка — тетеньки с головой. Похоже, они получили мужские и женские феромоны в то же самое время, что и американка, биолог, Уинифред Катлер. Лилька читала о ней, когда писала диплом. И надо сказать, завидовала. Дама получила экстракт из подмышечного пота, а потом синтезировала этот пот.

Но Лилька завидовала не этому. Эта ученая дама не просто объявила об академическом успехе, она сделала то, что сделала бы на ее месте Лилька. Но на что не пошла Карцева и не хочет даже сейчас. Она рассмеялась в ответ на Лилькино предложение добиваться коммерческого успеха. Американка выставила на рынок духи с женскими феромонами, потом открыла институт красоты и стала делать деньги.

Лилька усмехнулась. Всем в мире известно, что капля никотина убивает лошадь, но мало кто знает, что определенная капля пота может уложить мужчин штабелями, потому что в ней содержится гормон, возбуждающий сексуальные центры мозга.

Итак, если она — результат опыта, причем удачный, значит, у нее есть право воспользоваться волшебным средством. Эти феромоны могут приносить кучу денег.

А поэтому Ирина Андреевна Карцева обязана поделиться с ней. По своей воле она вряд ли согласится, а это значит… Это значит, что она должна найти способ заставить ее.

15

Как всякий человек, обременивший себя целью, Евгения умела подчиниться этой цели. Говорили, что она ничуть не похожа на мать, у которой мужской склад ума. Но так думали только те, кто не знал ее близко.

Евгения не спеша переключала передачи, выехав на широкое шоссе, перешла с третьей на четвертую. Машина хорошо отлажена, механик Ирины Андреевны с первого дня занимался «десяткой» так, будто нет для него большего удовольствия в жизни. Они с матерью ездили по очереди, у Ирины Андреевны есть служебная, с шофером.

Евгения любила кататься по старинным усадьбам Подмосковья, в которых когда-то жили известные люди — Орловы, Толстые, Гагарины, Голицыны, Лопухины. Лилька редко составляла ей компанию — она не видела ничего интересного в старых развалинах, поросших худосочными осинами да толстыми стеблями жгучего борщевика.

— Чего я там не видела? — фыркала она. — Уж лучше слетать по Рублевскому или Успенскому шоссе. Там есть на что посмотреть, чему позавидовать.

Евгения не настаивала, но «завидовать» не ездила. Это не ее любимое занятие.

Она выехала на Дмитровское шоссе, направилась в сторону Яхромы. Оттуда до Ольгово совсем близко.

Это место ей нравилось больше других. Здешние земли были пожалованы дмитровскому воеводе царем. Через сто с небольшим лет они перешли к Апраксиным, большому, образованному роду. Они ценили многое, понимали толк в оружии, живописи. Они заказывали мебель у лучших краснодеревщиков. Путешествовали по миру, привозили из разных стран то, что грело сердцу и душу долгие годы.

Бабушка Евгения Тимофеевна имела отношение к Апраксиным — ее родной дедушка по матери был женат на троюродной племяннице одного из Апраксиных.

Конечно, родство дальнее, но все равно Евгения ощущала его в Ольгове. Ей нравилось рассматривать даже то немногое, что осталось от трудов итальянского архитектора, которого пригласили когда-то хозяева. Она смотрела на лестницу, поросшую травой, но видела ту, о которой читала. По этим самым, еще живым ступенькам поднималась пушкинская «Пиковая Дама».

Флигели, жилые корпуса, церковь — они есть, в них еще можно вдохнуть жизнь. Парк не умер, как и три пруда — «Черный воробей», «Белый воробей», «Малиновый воробей». Люди окрест не ошибаются в названиях, не путают. Она назначила встречу возле «Черного воробья».

— Привет, — сказал мужчина, подавая ей руку.

— Давно? — спросила она, улыбаясь. — Или мы ехали бампер в бампер?

— Так это была ты? Я подумал, не подстава ли за мной гонится, — он рассмеялся. — Рад тебя видеть. Очень. — Он пожал ее обе руки. — Место замечательное. Я успел кое-что почитать перед поездкой. Так кого мы назначим «Пиковой Дамой»?

— Как карты лягут, — засмеялась она.

Он положил ей руку на плечо, повел под старую липу.

— Здесь самое мудрое место, если я не начал страдать топографическим идиотизмом. — Он покрутил коротко стриженной головой.

— Из-за возраста липы — самое мудрое? — спросила Евгения.

— Конечно. Если она пережила не только барские двести лет, а следующие семьдесят — совхозные.

Евгения рассмеялась:

— Какая точность!

— Но я должен был подготовиться к встрече наедине с такой милой, такой обманчиво-домашней, нежной и какой там еще? Ах, ну да, Евой. У которой на самом деле мозги работают, как у хорошо и давно знакомой мне матери.

— Дмитрий Павлович, вы серьезно? О моих мозгах?

— А тебе никто до сих пор не сказал, что у тебя очень обманчивая внешность? — Евгения промолчала. — Говорил, уверен. Он, да? Он же не самовлюбленный павлин? — Она снова промолчала. Верно, Костя говорил, что она только играет в Еву. — Посиди, я сейчас. Принесу бумаги.

Евгения смотрела на пруд, в нем колыхались листья кувшинок. Что ж, большинство видит в ней только нежную, милую девушку. А игра в Еву невольно подталкивает походить на незатейливую прародительницу человечества. Точнее, подталкивала.

Она вспомнила, как однажды Костя удивил ее. Это произошло накануне их ссоры, на его даче, куда они уехали на выходные.

— Если ты Ева, если библейская жена похожа на тебя, то, я думаю, на самом деле у нас матриархат. Только все делают вид, что не замечают этого.

— А почему? — осторожно спросила она.

— Мужчины уверены, что умеют просчитывать шаги на будущее. А женщины, этакие эмоциональные существа, способны отреагировать только на то, что происходит прямо сейчас. Причина, говорят они, в различном устройстве мозга.

— Ты читал про такие опыты? — заинтересовалась Евгения.

— Да, но они смешные.

— Например?

— Хочешь пример? Пожалуйста. Но предлагаю подумать о бесспорности доказательств, — предупредил он.

— Говори.

— К голове девочки прикрепили специальные датчики. Девочке говорят: ты плохо написала буквы. На экране монитора видно, какая буря поднимается на слове «плохо». А когда проделали тот же опыт с мальчиком, буря поднялась на слове — «написал». Из этого делают вывод о том, что мальчик способен видеть будущее, а девочка — у себя под носом.

— Ты не согласен? Почему?

— Потому что я вижу тебя, наблюдаю за теткой Марией и ее «сестрами». Я не знаю подобного мужского клуба, который за столько лет не распался бы. Большинство мужских объединений — развлекательные. Мой дядя Никос — ты его знаешь — типичный «клаббер», вокруг него такие же, как он.

— Но «сестры» создали свой клуб, чтобы помогать умным женщинам не поглупеть в мужском мире, — насмешливо заметила Евгения.

— Я буду стараться, очень стараться… быть умным, — пообещал Костя. И добавил: — Чтобы ты рядом со мной стала еще умнее.

Она легонько шлепнула его по руке, которая потянулась к ней, чтобы обнять.

— Я тебя не боюсь, — он быстро наклонился и поцеловал ее. А потом все-таки обнял и прошептал: — Это было… так здорово, я хочу, чтобы так было всегда.

— Чтобы потом всю ночь лил дождь? — тихо спросила она.

— Да хоть всю жизнь!

— Но мы почти не спали…

На самом деле в минувшую ночь они почти не спали. Никогда прежде Евгения не видела такой грозы. Синие молнии влетали в окна, гром грохотал с такой силой, что, боясь оглохнуть, она утыкалась Косте под мышку. Он накрывал ее своим телом.

Дождь омывал стекла сплошным потоком, отдельные, самые крупные капли отскакивали от бетона и взлетали вверх, мешаясь со встречными, падающими с неба. Водяной вихрь закручивал листья декоративной фасоли, отрывал красные цветы, расцвечивая дождь.

Наконец под утро все стихло. Евгения замерла, затихла рядом с ним.

Они проснулись, когда солнце сияло над домом и лесом, и казалось, ночью ничего такого не происходило. А если и было, то природа лишь повторила то, что они делали весь день в спальне, но на своем языке… Весь день они любили друг друга. С такой же неистовой силой, с какой небо любило землю ночью…

Тогда же они решили поселиться вдвоем в тушинской квартире. Костя собирался перевезти вещи, о чем Евгения сказала подруге, когда вернулась. А потом случилось то, что случилось…

— Итак, один мужчина тебе говорил, — услышала она за спиной голос Дмитрия Павловича, — что ты прикидываешься бессловесной Евой? Если да, то я второй мужчина, от которого ты слышишь это.

— Говорил, — подтвердила она.

— Значит, он нормальный мужик. Ты, Евгения, такая же разумная, как твоя матушка. Я рад, что ты не в отца.

— Он вам не нравился? — встрепенулась она. Когда-то Дмитрий Павлович был влюблен в мать, но физиология — особа жестокая. У Дмитрия Павловича обнаружились проблемы с гормонами. Причем у него — сына доктора медицины, который именно этим занимался. Печально, но факт.

Подростком Евгения спрашивала мать, может ли быть дружба между мужчиной и женщиной. Та отвечала: может, если мужчина не совсем здоров. Если с ним все в порядке — только любовь.

Потом Дмитрий Павлович и для Евгении стал другом. Она советовалась с ним, когда возникло что-то, о чем неловко было говорить с матерью или подругой. Тем более что Дмитрий Павлович юрист, у него своя нотариальная контора.

Евгения тогда приглашала своего тайного советчика в какое-нибудь кафе-мороженое, чувствуя себя так, будто идет на настоящее свидание со взрослым мужчиной.

— У твоей матери несколько качеств, которые помогали держать в руках хозяйство. В их число входит и женская хитрость, и личное обаяние. Но сейчас, дорогая моя, идет смена поколений. Твои ровесники теснят матерей и отцов. На них обаяние твоей матери не действует. А методы они избирают такие, о которых Ирина слышала, но сама никогда ими не воспользуется.

— Что будет? — спрашивала Евгения, глядя в темную воду «Черного воробья». Сейчас она показалась ей мутной.

— Сначала в таких случаях хозяйство банкротят, потом за бесценок его покупает тот, кто приложил руку к банкротству. — Евгения хотела привычно возразить, что хозяйство матери невозможно обанкротить, ведь оно прибыльное…

— Вот, — он подал ей файловую папку, — здесь найдешь все — цены на землю вроде вашей, стоимость имущества, если вас все-таки обанкротят и выставят на аукцион. Не боишься, что такой подготовкой накличешь беду? — он внимательно посмотрел на девушку. — Мать знает, что ты попросила меня сделать?

— Нет, не знает. Но беду и кликать не надо, — она усмехнулась. — Мне кажется, я знаю, откуда она явится.

— Знаешь? Так чего же ты…

— Но в то же время и не знаю. Поэтому хочу все просчитать заранее.

— Ну вот и ответ на вопрос, у кого мужские мозги. — Он удовлетворенно потер руки и продолжил: — К тому же местечко у вас в Петракове — прелакомый кусочек. Здесь и то пахнет бывшим совхозом. — Он втянул носом воздух. — А от ваших норок — никакого запаха. От живых зверей!

— Может, вытяжку убрать? — поспешно проговорила Евгения и сама поморщилась. — Это я так, глупости говорю.

— Если уберете, я бы на месте норок умер. Они привыкли к свежему воздуху.

— Это правда, — согласилась она.

— Значит так, — словно подвел итог Дмитрий Павлович. — Мы с тобой люди конкретные. Сидя под этой липой, на берегу «Черного воробья», сказали друг другу правду. Она оказалась тоже черная. Можно тебя обнять по этому случаю?

Евгения кивнула:

— Можно. Только не очень крепко.

— Я сильный.

— Вижу, какие у вас мускулы!

— Тренируюсь. Если нет бороды, должны быть хотя бы мускулы. У меня ведь не женская фигура?

— Конечно, нет.

У Дмитрия Павловича фигура была мужская, но борода не росла.

— Но я все же не понимаю, — вернулась она к волнующему вопросу, — если у нас прибыльное хозяйство, почему его можно сделать банкротом?

Дмитрий Павлович обнял ее за плечи:

— Скажи, бывает белый воробей? А черный? А малиновый?

— Нет, — она засмеялась.

— Но ты сама так называешь эти пруды и не морщишься. Значит, как назовешь, так и будет. Все поверят и станут повторять. И мы с тобой давай повторим пройденное. — Дмитрий Павлович внимательно посмотрел на Евгению. — Итак, хозяйство банкротят. Потом устраивают аукцион. Вы покупаете хозяйство.

— Но деньги…

— Мать знает, где их взять. А я знаю, как их правильно оформить.

— Но… Вы прикинули, сколько надо денег? — Она вынула из папки бумаги.

— Конечно. — Он назвал сумму.

— Как много! — Она поморщилась.

— Нет, мало, — возразил он. — Поэтому вас и хотят купить — задешево!

— Вы думаете, маме столько дадут «сестры»?

— А если нет, тогда зачем нужны «родственные» отношения? — Он засмеялся. — Аукцион, я думаю, непременно произойдет. Послушай, давай пересядем к «Малиновому воробью». Интересно, почему это он — малиновый?

— Может, пел, как малиновка. Или малина росла на берегу… Думаете, там веселее?

— Конечно.

— А не лучше сесть у «Белого воробья»? Там такие два пенька… Я привезла пироги с капустой, угостимся…

Он встал, они перешли к третьему пруду, уселись на пни, Евгения достала свое угощение.

— А-ах, — простонал Дмитрий Павлович, отправив в рот пирожок целиком. Потом, блаженствуя, опустил голову девушке на плечо.

Цифровая камера, которая следила за ними из зарослей борщевика, тихонько сработала.

Они доели пирожки, потом сели в свои машины и разъехались. Дмитрий Павлович отправился дальше по шоссе, в Талдом, по делам. А Евгения повернула к Москве.

От «Волги», в которой ехала цифровая камера, ее отделяло машин двадцать, не больше…

16

— Ты сейчас где?

— Все там же, — ответила Евгения, плотнее прижимая трубку к уху. Лилька сидела напротив, и ей не хотелось, чтобы она узнала, кто звонит.

— Ты не одна? — спросил Костя.

— Да, — коротко ответила девушка.

— Чем занимаешься? — в его голосе она услышала нечто задевшее ее. Неужели ей может нравиться его ревность?

— Все тем же, — снова уклончивость прозвучала в ее голосе.

— Надеюсь, репеллентами, — услышала она. Ее брови удивленно поднялись.

— Откуда ты знаешь? — Она не говорила Косте, что уже несколько месяцев работает над «отманкой», как называла препарат. Может, Костя знаком с кем-то из Фонда защиты природы? Но при Лильке спрашивать не хотелось.

— Мне нравится их свойство отталкивать, а не привлекать, как феромоны.

Евгения почувствовала, что краснеет.

— А откуда ты про них знаешь?

— Во-первых, наслышан от тебя. Во-вторых, у меня появился собственный опыт. — Евгения вспыхнула. Вот как? Но Костино объяснение успокоило: — Я купил тетке Марии в подарок духи. — Евгения улыбнулась. Мария ей всегда нравилась, она ей тоже. — Она меня чуть не убила за них.

Евгения расхохоталась. Она смеялась и кашляла.

— Неужели?

— Можешь хохотать сколько угодно, — сказал он. — Но они навели меня на одну мысль. — Он вздохнул в трубку. — Помнишь, я говорил тебе, что не знаю, как все вышло тогда… с этой твоей Лилит. Но после этих духов для тетки я подумал: может, она чем-то таким в тот раз воспользовалась?

— Вот как? — Евгения выпрямила спину.

— Ты проверь, нет ли утечки из сейфов Ирины Андреевны.

— Хорошо, поговорим после. Прости, мне сейчас некогда. Срочное дело. Пока!

Евгения не хотела продолжать разговор, когда напротив сидела Лилька и ловила каждое слово. А у нее был на редкость тонкий слух и очень хорошее зрение. Она перехватила взгляд подруги, брошенный на дисплей мобильника, но тот уже погас.

— Звонит? По-прежнему? — тем не менее догодалась Лилька.

— Звонит, — подтвердила Евгения. — Не сломался.

— А мог бы, — хмыкнула Лилька. — Какой упорный.

— Прочный, — с улыбкой поправила Евгения.

— Ты про что? — Лилька нахмурилась.

— Я — про аппарат. Мне нравится эта марка. Хотя он довольно старый.

— А… А я…

— Ой, погоди. — Евгения перебила ее, схватившись за трубку телефона, стоящего на столе. — Мне надо срочно позвонить.

Лилька встала:

— Я пошла к себе. Зайду потом.

Она вышла, а Евгения вернула трубку на место. То, что сказал Костя, следовало обдумать. Она встала и заперлась на ключ.

Конечно, подобное подозрение у нее возникало. Но всякий раз одно и то же видение — две головы на одной подушке — заставляло сердце обливаться слезами. И ей не хотелось заниматься поисками причин.

Но чем больше проходило печальных дней и одиноких ночей, тем чаще эта сцена, словно афишка на экране компьютера, вылезала, мешая думать, жить, спать.

Лилька ушла, наверняка решив, что звонил Костя, подумала она. Конечно, они с ней знакомы слишком давно, потому и трудно скрыть друга от друга что-то важное…

Лилька отходит все дальше от нее, вообще от них. Евгения предчувствовала, что подруга их чем-то удивит. Но чем — она не знала. И, в общем-то, не слишком хотела знать.

Новые знакомые из фонда, новая тема, увлекшая ее неожиданно сильно, беспокойство матери, а потому и ее собственное, о будущем хозяйства и лаборатории, отношения с Костей, которые, как ей казалось, становятся теплее — всего этого было более чем достаточно, чтобы не страдать от холодности подруги.

Но сейчас что-то насторожило ее. Почему-то она не слышала Лилькиных шагов. Ведь у нее такие звонкие каблуки, она ходит с утра до вчера на шпильках.

Дело в том, что Евгения и не могла слышать шагов — Лилька вышла за дверь, но не ушла, а стояла и слушала.

Уловив скрежет ключа в замке, поняла: Евгения заперлась. Лилька огляделась — никого нигде. Потом сняла туфли и на цыпочках завернула за угол. Дверь в лабораторию приоткрыта. Она юркнула туда. Она знала все, что в ней есть и где. Лилька открыла шкаф, взяла один флакон. Секунду думала, куда спрятать. Потом усмехнулась, оттянула ворот блузки, опустила пузыречек в лифчик.

Она не сама придумала такое место для хранения. Ей рассказала однокурсница, которая ездила отдыхать на Волгу. Недалеко от берега был островок, на котором бакенщик выращивал чеснок. Они плавали туда целой компанией, выкапывали чеснок, прятали в лифчики, а потом возвращались обратно. Чеснок при них, но руками махать не мешает.

Лилька вышла так же тихо, как вошла. Босиком добежала до своего рабочего места и обулась. Вынула флакон, переложила в сумку.

Разве она крадет? Она имеет право хотя бы что-то получить за труды! Много раз она просила Карцеву перевести ее в лабораторию, но та отказывалась.

Что ж, дорогие, любимые, уважаемые! Спасибо вам, конечно, но ей надо торопиться, успеть потрудиться за троих, точнее, за три поколения. Она сама себе бабушка, сама себе мать и сама себе дочь.

Вчера тоже все получилось удачно, с удовольствием вспомнила она. Услышав разговор Евгении по телефону с Дмитрием Павловичем, она решила проследить за ними. Несмотря на физиологию, он умнее тех, у кого растет не только борода, но на груди самые настоящие кущи. К тому же выглядит импозантно, вспомнила она любимое словечко Евгении Тимофеевны. Подслушать разговор не удастся, но она и не собиралась. Хотя до щекотки любопытно узнать — вспомнила свое детское выражение Лилька, про что пойдет речь. Точно ведь не о бычках. Ну и противные, черт бы их пробрал, столько костей! Она поморщилась.

Лилька вчера быстро поймала машину.

— За ними, — скомандовала она старому дядьке, который остановился у обочины, увидев ее поднятую руку.

Он молча рулил. Когда выехали на Дмитровское шоссе, Лилька уже знала, куда ехать.

— Ольгово знаете?

Он кивнул. Немой, что ли, подумала Лилька. Ни слова не проронил до сих пор, только кивал или мотал головой. Когда она открыла дверцу его машины, он наклонился и потер большим и указательным пальцем. Она поняла вопрос — сколько дашь. Ответила. Он покачал головой. Прибавила. Он кивнул. Ну и пускай — немой так немой.

Лилька знала, куда позовет подруга Дмитрия Павловича, эта романтическая натура. Про имение Апраксиных она рассказывала много раз, Лилька даже однажды поехала с ней. Груда развалин, заросших сорняками — и все…

Она увидела их машины там, где и собиралась их увидеть. Лилька не отпустила частника, который ее привез, попросила подождать.

Еще раз похвалила про себя его желтый «Пежо» — сама бы таким порулила с удовольствием! Ничего, придет время, купит себе машину-японку, как балерина-этуаль, о которой прочитала в газете. У нее будет на что, как и у балетной звезды.

Крадучись между деревьями, прижимая к себе фотоаппарат, Лилька наблюдала за парочкой. Как соблазнительно он положил голову на ее плечо! Рука тоже лежит замечательно — если немного изменить ракурс, можно подумать, что он касается ее груди. Достаточно, чтобы поднять всю муть со дна страдающей души, насмешливо подумала она.

Затвор почти бесшумно сработал.

А теперь — срочно обратно. Послать Косте, по электронной почте.

Когда она вернулась к машине, мужчина стоял, привалившись к капоту.

— Два стольника сверху, — сообщил он.

Лилька чуть не упала. Оказывается, он вовсе не немой!

— Это почему? — она остановилась, уперши руки в боки. На шее мотнулся аппарат.

— Ты следила, снимала на камеру, — лениво продолжал он, ковыряя в зубах стебельком травы. — Будешь выставлять его на деньги. Я тебя привез, значит, должна быть и моя доля тоже.

Лилька зашипела:

— Ты откуда упал?

— Не хочешь — лови другого.

Он открыл дверцу машины и уже занес ногу.

Лилька озиралась, как кошка, за которой гналась стая собак. Сейчас они выйдут и увидят ее. Она уже заметила — между деревьями мелькнули желтые брюки Евгении.

— А я ведь тебя им сдать могу, — тихо проговорил мужчина.

Лилька выругалась и села.

— Деньги вперед, — он протянул руку.

Она открыла сумочку, отдала.

— Я думала, ты немой.

— А я твой, что ли?

— Да немтырь, вот я про что.

Он засмеялся:

— Нет, я говорящий. У меня во рту таблетка была. От гаишников. Вчера перебрал, так чтобы не пахло.

Лилька съехала с сиденья пониже — мало ли, разгонятся и засекут ее в машине.

В кабинете компьютерщика, который разрешал Лильке приходить в любое время, она записала картинку на жесткий диск. Теперь отправит подарок прикрепленным файлом прямо Косте в руки. Как сделать его анонимным, ее научил один знакомый, еще по университету — он отправлял картинки рискованного содержания куда-то на север Европы.

Ей так важно было узнать, получит ли Костя этот ее привет. Потому что она, конечно, догадалась, кто звонил Евгении.

17

Ирина Андреевна ждала этого дня, этого часа, но не готовилась к нему. А зачем готовиться, просто надо сказать правду. Вернее, признать ее, когда настанет время.

К ней в кабинет, а не в лабораторию пришла Лилька. Ирина Андреевна взглянула на обувную коробку у нее под мышкой и сразу все поняла.

— Я пришла спросить, — сказала Лилька.

— Спрашивай. — Карцева указала на стул возле длинного стола, который торцом упирался в ее директорский стол. Она нажала на кнопку интеркома: — Я занята, — предупредила секретаршу. Она не хотела, чтобы их прерывали.

Лилька опустила коробку на полированную столешницу, дернула за кончик серого шпагата. Ирина Андреевна догадалась, что Лилька делала это много раз. Потом сняла крышку, вынула конверт. Вытряхнула содержимое на стол.

— Ты нашла, я вижу, — усмехнулась Ирина Андреевна. — Хочешь получить объяснение?

— Хочу. — Лилькины ультрамариновые глаза, не мигая, смотрели на Карцеву, а мелкие кудряшки, в которые она недавно превратила крупные светло-рыжие волны волос, подрагивали на щеках от учащенного дыхания.

— Что ж, Марина не брала с меня клятву унести тайну в могилу. — Ирина Андреевна откинулась на спинку кожаного кресла и, словно уходя из сегодня во вчера, сложила руки на груди. — Значит, у меня есть право сказать. Это хорошо, что ты спрашиваешь сейчас: ты поймешь, ты уже взрослая женщина…

— Женщина? — вцепилась в слово Лилька. Крик вырвался невольно. Не от удивления или протеста, а чтобы оттянуть миг узнавания. Она впилась бы сейчас в любое слово, абсолютно ничего не значащее. Внезапно ей стало страшно.

Но Ирина Андреевна тоже впилась в это слово:

— Конечно, не девушка, причем давно, — хмыкнула она. — Будто я не знаю…

— Моя мать умерла, уверенная в обратном, — сказала со смешком Лилька.

— Марина вообще считала, что все должно быть так, как она думает и хочет.

— Иногда она хотела неправильно, — отозвалась Лилька.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Ирина Андреевна.

— Себя.

— То есть? — попыталась уточнить Карцева.

Лилька тоже сложила руки на груди и слегка ссутулилась, словно закрываясь от чего-то:

— Я не считаю, что моя жизнь — подарок. Если подарок, то мать сделала его себе — меня подарила себе. — Лилька положила руки на стол, ногти сверкали кроваво-красным сильнее полировки стола. Она словно скинула с себя часть груза и ощутила даже некоторую легкость.

— Ты недовольна? — удивилась Ирина Андреевна.

— Конечно, недовольна! — Лилькины красные губы, такого же тона, что и ногти, скривились. Она повторила: — Конечно, недовольна! Для того чтобы выпускать детей на свет, им надо приготовить… жизнь.

— А ты не хочешь сама заняться своей жизнью?

— Я?! Да на это целой жизни не хватит! Сами посчитайте, вы биолог. Сколько лет активной жизни у человека? С двадцати пяти до сорока пяти. Ну, кто-то протянет до полусотни, — добавила она, глядя на женщину с намеком. — А там — финиш. Все эти годы биться, чтобы потом отвалить со сцены? — Она резко засмеялась.

— Но у тебя будут дети. Для того их и рожают, чтобы они…

— Мы с Евгенией уже говорили об этом, — перебила она. — Я сказала ей и вам могу повторить: родители должны не требовать благодарности за свой гражданский поступок, а извиняться. Мол, прости меня, Лилька, но так хотелось, так хотелось, чтобы было все, как у всех… И я тебя родила.

Ирина Андреевна смотрела на нее с некоторой несвойственной ей растерянностью. Потом задумчиво сказала:

— Извиняться надо, стало быть? Ох, какая же ты! Откуда мать могла знать, что тебе мало радости от самой жизни? Она-то радовалась…

— Ой, только не говорите, что матушка пела от счастья с утра до вечера!

— Мать надеялась, что ты сумеешь то, чего не удалось ей, — тихо проговорила Ирина Андреевна. — Она одарила тебя, а это мало кому перепадает.

— Это вы о чем? — Лилька, не поняв, наклонила голову и с интересом посмотрела на Карцеву.

— О твоей… — она подбирала более нейтральное слово, — внешности.

— А, вы про это… Ну да, большое спасибо! Не крокодил, прямо скажем! А если бы я получилась похожей на нее?

— Гм… — Ирина Андреевна пожала плечами. — Кто знает, может, ты выросла бы более… лояльной, что ли, к жизни…

— Это еще почему? — искренне удивилась Лилька.

— Потому что красота требует слишком много. Всегда.

Лилька вздохнула:

— Вот вам, между прочим, извиняться перед Евгенией не надо. Вы приготовили ей жизнь. Ей осталось не промахнуться с мужем. И она уже не промахнулась… — Лилька усмехнулась.

— Ты о Косте? — уточнила Карцева.

— Зачем ей какой-то бегунок? Помани пальцем, и он — прыг в чужую постель.

Ирина Андреевна посмотрела ей прямо в глаза, Лилька отвела их на секунду. Карцева хорошо знала — ложь всегда заставляет отвести глаза, хотя бы на миг. Ее внезапно осенило. А ведь можно поманить не просто пальцем…

— Что ж, в чем-то ты права, — сказала Ирина Андреевна, продолжая внимательно смотреть на Лильку.

Нестандартные мысли, думала Карцева, никогда не бывают сиюминутными, это только кажется. Значит, Лилька думала о своей матери, о собственном появлении на свет давно и по-разному. Она знала — Марина рассказывала, что Лилька в детстве приставала к ней, спрашивала об отце. Она отвечала просто: его нет.

Какие фантазии посещали девочку, какие варианты рождения она придумывала — неизвестно.

— Итак, ты нашла вот это, — Карцева кивнула на стол.

— Да, на антресолях.

— Решила заняться домом? — спросила Ирина Андреевна. — Что ж, пора. Дом обижается на хозяев, если им не занимаются.

— Я займусь, — пообещала Лилька. Карцева уловила что-то особенное в интонации, но сейчас, видимо, не время вникать.

— Ты догадалась, почему мать хранила документы из отчета о командировке в Новосибирск, — скорее утверждая, чем спрашивая, призналась она.

— Конечно!

Ирина Андреевна сцепила пальцы.

— Имени твоего биологического отца я не знаю. Марина не сказала мне. Она хотела, чтобы это был только ее выбор. Чтобы, как она говорила, я не гнала волну…

— Мне и не нужно имя, — тихо заметила Лилька.

— Значит, ты хочешь знать, как все было?

— Я знаю, как. Догадалась! Вы занимались не только приманками для животных. Но и для людей. — Карцева поморщилась. А Лилька продолжала: — Значит, моя мать участвовала в эксперименте.

— В какой-то мере. Она сама так захотела.

— Я знаю, что пробникам, как моя мать, платят. — Ирина Андреевна вскинула голову и насторожилась. — Я ее наследница.

Карцева засмеялась, возражая:

— Твоя мать упросила меня дать ей препарат. Если говорить о награде, то Марина считала тебя своей наградой. Так что это был не эксперимент, а одолжение с моей стороны.

— Врете, — грубо бросила Лилька. — Ни один ученый не откажет тому, кто захочет стать пробником.

— Ты не все знаешь об ученых, Лилия Решетникова, — тихо заметила Карцева. — Я не одобряла то, что собиралась сделать Марина. Есть закон жизни: что начинается обманом, им и заканчивается.

— А кого, по-вашему, обманули больше всех? — сощурилась Лилька.

— Я думаю, мужчину.

Такого ответа Лилька не ждала, это видно по ее вспыхнувшим щекам.

— Значит, вы мне больше ничего не скажете? — спросила Лилька.

— А что еще? Ты все и так знаешь. Была командировка в Новосибирск. Феромоны. Мужчина. Ты через девять месяцев. Это все.

Лилька встала, взяла бумаги, бросила их в коробку. За ними полетел пустой конверт.

— Все поняла, — зло сообщила она. — И еще. Я хочу взять отпуск.

— Ради бога, — сказала Карцева. — Отдохни, займись домом. Сейчас спокойное время на ферме.

— Спасибо.

Лилька вышла.

Ирина Андреевна захлопнула ежедневник, как будто все дела на день были закончены.

18

После разговора с Карцевой Лилька поняла, что ничего не получит от нее просто так.

Вкус феромоновых денег дразнил, разжигал аппетит. Флакон, который она унесла в лифчике, позволил заработать приличные деньги, причем с меньшими усилиями и гораздо быстрее, чем в первый раз, на бегах. Лилька оказала дорогую услугу старой знакомой — бывшей однокурснице.

С тех пор, как она отдалилась от Карцевых, круг знакомых расширился. Лилька умела привлекать к себе людей — в баре, в ночном клубе. Обзванивала знакомых по факультету, с которыми прежде едва здоровалась. Она вообще любила говорить по телефону, у нее, знала она, запоминающийся и волнующий голос — низкий, бархатистый, обволакивающий. Лилька мастерски управляла интонацией.

Старая знакомая вышла замуж между третьим и четвертым курсом за какого-то денежного типа и мечтала развестись. Но при этом не остаться, как она говорила, при собственном интересе. Для того чтобы по брачному контракту получить деньги и недвижимость, она должна доказать измену мужа. На этом условии в свое время настоял муж.

Тогда новобрачная не знала, почему, но скоро стало ясно: да о какой измене может идти речь, если он почти не прикасается к ней? Оказалось, что ему вообще не нужны женщины.

— Значит, ты хочешь, чтобы я это сделала для тебя? — спросила Лилька. Они сидели в баре на Остоженке, недалеко от дома однокурсницы. Из окна Лилька видела свежие фасады старых домов с беспредельно дорогими квартирами.

— Да, я готова заплатить, сколько скажешь, если ты его уложишь в постель! — Заплаканные глаза заблестели, уже не от слез. — Но это не под силу ни одной женщине, — добавила молодая жена в отчаянии.

«Женщине — возможно, — подумала Лилька. — А феромонам — пожалуйста… Вот она — власть, нужно только ею умело пользоваться! Эта власть над людьми принесет ей деньги».

— Адрес, телефон… — командовала Лилька.

Женщина суетливо достала визитную карточку мужа.

Они простились у входа. Лилька отказалась от машины, поехала на метро, чтобы все обдумать.

Она сидела в вагоне, смотрела на людей, но не видела их. Совсем другое в глазах и в мыслях.

Как интересно: Карцевой в страшном сне не приснилось бы, к чему приведет тот единичный случай, когда она дала матери феромоновый препарат. Думала ли она, что Лилька, выросшая под ее наблюдением, с ее постоянной поддержкой, заберет у нее дело всей ее жизни — ее лабораторию, ферму, сад…

Лилька много раз воображала сцены собственной победы. Бледное остроносое лицо Ирины Андреевны с красными от слез глазами, ее поникшую спину, которую она держит сейчас не по возрасту прямо. Глаза Евгении, полные отчаяния. Еще бы, фыркала Лилька, замуж в Грецию не уехала, наследства лишилась. Что ж, подруга, попробуй пожить так, как жила всю жизнь она, Лилия Решетникова!

Видела она и себя. Совет директоров, состоящий из одних мужчин, в костюмах не менее чем за несколько тысяч иностранных рублей, она подвигала губами, чтобы удержать их на привычном месте. Они все одобрительно кивают, оглядывая Лильку с ног до головы. Да, они согласны отдать ей пост директора. Выпускница престижного университета, окончившая биологический факультет с красным дипломом, подготовленная прежним директором Карцевой, подходит для такой должности…

Лилька тряхнула головой. Все яснее ясного. Осталось найти тех, кто купит ферму. Между прочим, до этого она додумалась с помощью слов, которые посеял Дмитрий Павлович за обедом с бычками! А что еще он может посеять? Лилька усмехнулась, вспомнив о его проблемах с гормонами. Только слова: банкротство, аукцион… Но ей ничего больше и не надо. Это мать жаждала другого семени от мужчины… Лилька улыбнулась — наконец-то она найдет в этой жизни кое-что хорошее!

Дома она первым делом вынула из шкафа пузырек с приманкой, желая услышать успокаивающее бульканье. Услышала. Кукушка в кухонных часах подала голос. Ого, уже шесть, ей пора ехать.

Лилька опустила флакон в сумку, быстро оделась и отправилась на свидание с мужем однокурсницы.

Свидание деловое, поскольку она уже позвонила ему и представилась сотрудником сельской администрации. Дело в том, что этот человек два года назад хотел скупить всю деревню Скотниково, в которой стоял и ее дом тоже. Его люди уже определили границу между Скотниковово и поселком Петраково. Оказалось, она проходит под серым, давно окривевшим штакетником Лилькиного забора.

Но поднялся деревенский бунт, народ написал прошение, мол, не хотим в лапы кровопийцы. И требовал ввести Скотниково в границы поселка Петраково.

Бизнесмен испугался и отступил. Его жена рассказывала, как трудно он расставался с мечтой — засадить все поля и все палисадники льном, который цветет голубыми цветочками. Он вообще любил все голубое, даже джин — он пил только «Бомбей» на травах, голубого цвета.

Все осталось на своих местах, но данные о границе стали известны народу, само слово «граница» вошло в обыденный обиход.

— Куда, Ивановна, с хворостиной-то? — кричала Лилькина соседка своей подружке.

— За теленком, негодник за границу убег…

Интересно поближе познакомиться с таким фантазером — надо же, деревню купить при живых-то людях. Но к удивлению примешивалась уверенность — хотеть можно все, только вопрос, сколько заплатить за исполнение желания. Значит, дело в одном — в деньгах.

Его офис на Страстном бульваре, жена рассказала, где именно. Лилька на всякий случай поехала пораньше, посмотреть. Ничего себе, приятный особняк, старинный. Он Лильке понравился. Она видела и портрет мужчины — тоже жена показала, тогда в баре. Серенький такой, в глазах — холод вечной мерзлоты. Вот и все, что она определила по фотографии.

Но ей с ним не чай пить, ухмылялась она.

Перед тем как войти в офис, завернула в туалет и поферомонилась, как она называла эту процедуру. За ушами, в ямку под шею, на запястья.

Лилька надела деловой костюм, она помнила заветы Евгении Тимофеевны, поэтому ее широкие с манжетами брюки нависали над тонкими каблуками туфель.

Рыжие кудри золотым облаком парили над белым лицом. Огромность ультрамариновых глаз и ярко-красные губы вогнали в ступор охранника. Он попятился, пропуская Лильку. Секретарша распахнула последнюю дверь — его.

Мужчина в сером костюме с серыми жидкими волосами указал ей на стул.

— Я вас слушаю, — произнес он. Серый взгляд уставился в ее синий.

Лилька вынула из кожаной папки бумагу, которую сочинила вчера и напечатала на компьютере. Она не сомневалась, что до чтения дело не дойдет.

Она точно не знала, запах от запястий или от ямки на шее сразил его. Но через пять минут они уже катили в его машине…

Слава феромону, слава видеокамере, слава Лильке! Деньги от бизнесменовой жены — тоже Лильке. А жене — развод, вместе с ним все, что записано в контракте: деньги, недвижимость… Все было легко и просто.

Один успех притягивает другой, поскольку меняется представление человека о самом себе. Вот как, оказывается, можно получить то, о чем до успеха и подумать не смел! Или отказаться от того, от чего никак не мог прежде…

Лилька осмелела окончательно и занялась продажей дома. Она заманила художницу, приготовившись как следует.

Когда художница вошла в комнату, в которой был распылен препарат, она воскликнула:

— Великолепная атмосфера! Я чувствую себя здесь в полной безопасности.

Агентство недвижимости, которым теперь владела вызволенная из брака однокурсница, провела операцию быстро и бесплатно для Лильки. Она переселилась в хорошо знакомую квартиру в Тушине. То, что произошло здесь с Костей, поднимало Лилькин дух еще выше — теперь многое возможно!

Она с жадностью впитывала все вокруг, теперь другим казался даже вид из окна. Хотя по-прежнему она смотрела на новый кирпичный дом с башенками. Даже ежевечерние крики из окна дома напротив: «Малышка! Возвращайся!» — так зазывали собаку, и «Сере-ежа! Ужинать» — ребенка, грели душу, а не злили, как раньше.

Лилька любила выходить на балкон. Ветки мелколистного американского клена лезли между щелями ограждения. Сосед снизу обломал те, которые ему мешали. Но она не станет. У нее нет никакой аллергии на зелень. Она была уверена, что вся эта аллергия не в носу, а в голове, но людям проще лечить нос, чем собственные мозги…

Да, мозгам нельзя давать спать! Если бы она предавалась романтическому сну, сейчас сидела бы там, где еще недавно сидела. Конечно, вечерние чаепития, обеды, ужины у Карцевых продолжались бы. Но все равно это не ее дом, не ее семья. Теперь все иначе. Теперь можно благодарить себя за то, что живешь, потому что жить означает для нее одно — жить богато и хорошо. И она сумеет наполнять каждый день своей жизни чем-то новым — новыми желаниями, а стало быть, новыми успехами.

19

Какой обыденный разговор вышел с Лилькой, думала Ирина Андреевна. А ведь она боялась его с тех пор, как Марина умерла. На самом деле откуда ей знать, как все происходило у Марины с тем мужчиной. Все, что она сделала — синтезировала препарат, и он сработал.

Ирина Андреевна гордилась собой — Марина Решетникова, сорокадвухлетняя некрасивая женщина, родила прелестную девочку. Для Карцевой это событие означало одно: препарат сработал не просто хорошо — отлично, так же, как аналогичный работает для норок.

Она дала своей лаборантке то, что она хотела. Марина хотела ребенка не от деревенского или поселкового мужика.

— Замуж красота не пускает, — смеялась она над собой. — А ребенок мне нужен от красивого.

Они поехали в командировку в Новосибирск, в Академгородок. Нужно было сравнить данные их и выводы ученых-сибиряков по пахучим приманкам.

Марина сказала ей на второй день командировки:

— Я увидела его.

— Ты на самом деле сошла с ума? — Карцева помнит, как забилось сердце от предощущения… Конечно, ей хотелось проверить, возможно ли такое. Но она не позволяла себе даже думать…

— Хочешь, Ирина Андреевна, я напишу бумагу — любую. Что я сама, никто не принуждал меня. Он такой красавец, у него трое детей, будет четвертый. У меня. Знаешь, столько раз снилось, что я беременна… Все получится. Я чувствую. Ну дай мне хоть кусочек счастья. Для чего тогда мы путаемся с этими гормонами-феромонами? Неужели только ради зверюшек?

Марина смотрела на нее, а Ирина Андреевна чувствовала, как по телу бегут мурашки — столько надежды в этом взгляде, выцветшем от многолетней печали, от слез. Ее лаборантка так хотела радости, обыкновенной, как у всех…

— Ты намажешься препаратом и пойдешь? К нему, мимо или…

— Не твоя забота, — губы Марины насмешливо скривились. Казалось, она знает то, о чем никогда не догадается Карцева. — Он поведется, я знаю…

Если иметь в виду только физиологию, размышляла Карцева, все должно получиться. Но… все-таки человек обладает волей, он умеет противиться желаниям, даже самым первобытным.

Еще Ирина Андреевна боялась скандала.

Марина угадала ее опасения, иногда интуиция сотрудницы удивляла и пугала Карцеву. В то же время — успокаивала.

— Никакого скандала. Он не соединит меня с тобой. Я ничего и никогда не собираюсь от него требовать. Я возьму только то, что мне надо, я подготовилась, я все высчитала, я даже — запаслась… — без остановки, на одном дыхании, говорила Марина. Она показала пробирку. Ирина Андреевна поняла, для чего…

— Ага, не только внутрь, но и на вынос, — усмехнулась Карцева. — Понимаю. Но за результат не отвечаю, — повторила она.

— За него отвечаю я, — засмеялась Марина. — Я буду растить результат, а ты — наблюдать. Только давай договоримся — я ничего тебе не расскажу. Меньше знаешь — крепче спишь.

Все получилось. Ирине Андреевне оставалось удивляться силе того, чем она владеет. С одной стороны, она рада, а с другой — страшно. Если о власти феромоновых приманок над желаниями человека узнают те, кому не стоит о них знать, неизвестно, что они от нее потребуют…

Через девять месяцев, под снегом и дождем осени родилась Лилька. Как раз седьмого ноября. Этот день, который теперь называют днем октябрьского переворота, стал таким для Марины Решетниковой и Ирины Андреевны Карцевой.

Лилька спрашивала об отце не только у матери, у Ирины Андреевны тоже. Карцева, чтобы положить конец расспросам, сказала однажды, что познакомилась с Мариной, когда Лилька уже была на свете.

Карцева нашла сигареты в ящике письменного стола, толкнула створку окна. Закурила и смотрела на сад. Затянулась дважды, потом погасила сигарету — нечего дымом мучить вишни.

Теперь Лилька знает все.

Так что же больше всего задело ее в том разговоре? — с тревогой спрашивала себя Ирина Андреевна. И ответила себе: — Конечно, Лилькины слова о том, что она наследница эксперимента. А Карцева, выходит, заставляет ее заниматься кормами за мизерную зарплату?

Она посмотрела на часы. Машина, посланная за Евгенией на вокзал, должна вот-вот приехать. Интересно, какие глаза будут у дочери, когда она узнает последнюю новость?

Ирина Андреевна встала, прошлась по комнате.

Она услышала шум мотора. Хлопнула дверца «Волги». Потом смех дочери, громкий голос водителя.

Ирина Андреевна пошла к двери. Что ж, каждый развивается по-своему и идет своим путем. Евгению пригласили в Питер экологи. Это хорошо.

— Мама, правда, что Лилька переехала? — первое, что спросила дочь, переступив через порог.

— Тебе сказал шофер? — спросила мать.

— Он. Как это?

— Ей стало тесно на границе, — усмехнулась Ирина Андреевна. — Но давай поговорим об этом после. Меня интересуют твои успехи.

— У-у-у… — протянула Евгения, откатывая дорожную сумку на колесах в угол. — Мне сделали такое предложение… Ах, я просто не знаю, как ты к нему отнесешься.

— Я? Разве предложение сделали мне? — Ирина Андреевна улыбалась. Успех дочери — ее успех. Она не сомневалась, что Евгения сообщением о репеллентах заинтересует экологов, но как именно — ей не терпелось узнать. — Говори скорее.

— Мне предложили испытать «отманку» на рыси. Знаешь такого зверя?

— Рысь? Конечно. Нет шубы более прекрасной, на мой взгляд, чем из рыси, — она мечтательно улыбнулась. — Трудно найти дороже. Разве что из соболя. А почему экологи решили защитить рысь? По-моему, этого хищника вполне достаточно в лесах Сибири.

— Именно в те леса меня хотят послать, — объявила Евгения. — В Новосибирск, а оттуда на вертолете или на чем еще — в тайгу.

— Господи, — Ирина Андреевна всплеснула руками. — В тайгу?

— А где, ты думала, можно проверить действие препарата?

— Я полагала, что ты дашь образец и кто-то…

— Не-ет, мама, я никогда никому не дам свой препарат, — сказала Евгения и осеклась. Она уловила в глазах матери что-то такое, от чего ей стало жаль вылетевших слов. — Только сама.

— Но не на себе, хорошо? — усмехнулась мать.

Евгения медленно кивнула.

— Конечно, — сказала она. — Если не будет крайнего случая, — она засмеялась.

— Когда ты едешь? — спросила мать.

— В сезон охоты. Перед поездкой мне дадут деньги и бумаги.

— Летишь одна? — в голосе матери Евгения услышала любопытство.

— Из Москвы — одна.

— А из Питера кто-то полетит?

— Нет. Но люди из фонда мне показались вменяемыми. Значит, все подготовят, встречу в аэропорту — тоже, — рассказывала Евгения. — Один окончил лесотехнический в Питере, другой — охотоведение в Вятке. Это они защищают рысь.

— Да-а, красивый мех, — повторила Ирина Андреевна. — Я видела рысью шубу в магазине, когда летала к Марии. Знаешь, сколько стоит? Тридцать тысяч евро. Вполне разумно озаботиться, чтобы не пропала рысь из наших лесов. Ты упомянула Вятку, — заметила она, — там есть институт, в котором занимаются приманками. Но это другая школа, — добавила она.

— Международный фонд готов нанять людей. Моей «отманкой» они будут перекрывать приманки охотников, — сказала Евгения.

— Ты говоришь об этом так, будто уже довела до ума то, чем ты занимаешься. — Ирину Андреевну задела чрезмерная легкость дочери по отношению к столь серьезному делу. Она помнила, с каким трепетом работала сама над приманками в лаборатории. А Евгения уверена, что своей работой, в общем-то, перекроет действие ее препарата. — Села и сварила? Но…

— Мама, — дочь подняла руку. — Ты очень галантный начальник. Ты заметила, что я сижу в лаборатории после работы, но не спрашиваешь, чем я занимаюсь. Я давно, как ты выразилась, «варю».

— Догадываюсь, — кивнула мать. — Непорочное дерево или витекс… Авраамово дерево… Антигормоны — медикаменты, которые используют для остановки полового созревания. Алевтина Даниловна Горохова хорошо разбирается в них, да? — Мать с улыбкой смотрела на дочь.

— Значит, ты про все знаешь? — Глаза Евгении остановились на лице матери.

— Не все, — покачала головой Ирина Андреевна, — но я знаю, что ты работаешь над «отманкой» давно.

Евгения кивнула. Она решила заняться препаратом еще раньше, после того как догадалась, чем Лилька заманила Костю. Точнее, не догадалась, а предположила, чем подруга могла его завлечь в постель. Так и бывает — за что берешься со страстью, то и получается.

— Я волновалась, где испытать препарат. Если честно, — Евгения фыркнула, — хотела попросить Лильку… Теперь не хочу. Алевтина Даниловна расстаралась.

— Понятно. Должна сказать, Горохова — личность известная. Хорошо.

— Меня встретят в Новосибирске люди из Академгородка. Отвезут к зверолову, к охотнику-профессионалу, который больше всех добывает рысей, — тараторила Евгения.

— Он согласен проверить твой препарат? — удивилась Ирина Андреевна.

— Ну… — Евгения замялась. — Мне сказали, что нужно сделать.

— Тайно от него? — Ирина Андреевна насторожилась.

— Нет, конечно. Он согласился принять меня с препаратом, — уклончиво ответила Евгения.

— Понятно. Видимо, у него тоже есть свой интерес, — предположила Ирина Андреевна. — Немало конкурентов, которых захочется усмирить… — Она усмехнулась. — Впрочем, это не наши проблемы.

Ирина Андреевна смотрела на дочь. Разумеется, она могла долго высказывать сомнения, давать советы, предостерегать от чего-то. Но она видела такое счастливое лицо, что заставила себя молчать.

— Пойдем, я тебя покормлю, — позвала Ирина Андреевна.

— Сначала в душ. — Евгения скрылась в ванной.

Еще утром Ирина Андреевна приготовила рыбу, она стояла в микроволновке. Повернула рукоятку таймера, указала Евгении на стул. Дочь уже вышла из душа. Влажные волосы, слегка подсушенные феном, блестели так же, как глаза.

— Рыба, это здорово! — обрадовалась она. — Мам, ну как я могла есть столько времени одну сою? Творог из сои, майонез из сои, молоко из сои…

— Переворот чувств устраивает переворот во всем, в желудке тоже, — пошутила мать. — Давай начинай.

— Надеюсь, это не бычки, — Евгения наклонилась над тарелкой.

— Нет, филе сома, оно без костей.

После обеда они перешли в гостиную.

— Вот это да-а! — Евгения уселась на диван и покрутила головой. — Никак не могу поверить…

— Ты про Лилькин переезд? — спросила мать.

— Ага. Надо же, ни слова, ни полслова. Хороша Лилит!

— Вот именно. Из Лильки созрела Лилит, — Ирина Андреевна говорила, переставляя книги на полке. Евгения знала — это признак волнения. Бабушка поступала так же. Она — нет. Впрочем, пока нет.

— Мам, может, Лилька решила устроить нам сюрприз? Позвать на новоселье?

— Сюрприз она уже устроила — неожиданным отъездом. Что ж, серьезный поступок — поменять деревенский дом на квартиру в Москве, сама знаешь какую. Да проделать все так быстро… Месяца не прошло, как она взяла отпуск.

— Когда я уезжала в Питер, она говорила, что хочет проветриться. С кем-то полететь в Крым.

— Она не говорила, откуда у нее деньги на такую операцию? — спросила мать.

— Нет, — Евгения покачала головой.

— Может, в плюс пошла земля вокруг дома. Хотя здесь она ничего не стоит, — вслух размышляла Ирина Андреевна. — Пока не стоит, — добавила она.

— Я подумала: не ты ли дала ей деньги, — сказала Евгения. — Под те, что в испанском банке.

— Нет. Она просила их, я тебе рассказывала. На мадагаскарских тараканов, — Ирина Андреевна вздохнула.

— Фу-у, — с досадой фыркнула Евгения. — Тогда, может, взяла кредит? Или помогла ипотека?

— Евгения, — Ирина Андреевна резко вскинула голову. — Иногда мне страшно за тебя, — в голосе матери звучала откровенная досада.

— Что я такого сказала? — Евгения по-детски надула губы. Ей не нравилось, когда мать говорила с ней таким тоном. — Я знаю: люди берут кредит, переезжает в другую квартиру…

— Для этого руководитель предприятия, в данном случае я, должен дать бумагу, в которой указана зарплата. Причем такая, какая позволяет претендовать на ипотечный кредит. Понимаешь? Ты про это слышала? — Мать уронила толстый словарь на пол. — Тьфу, все из рук валится.

— Но… что-то случилось еще? — тихо спросила Евгения. Она почувствовала, что градус раздражения матери выше, чем был бы только из-за Лильки. Без других причин мать посмеялась бы над ее доверчивостью насчет кредита, не больше. На самом деле зачем вникать в технологию того, что ей не нужно? Когда понадобится — тогда узнает…

— Случилось, — проговорила Ирина Андреевна. — Хотя вроде бы еще нет.

— Как это? Да или нет? — не поняла Евгения.

— Внешне нет, но на самом деле — да.

Евгения, фыркнув, высказала предположение:

— Понимаю, процесс пошел, но его признаки не проявились на поверхности?

— Примерно так.

— Расскажешь? — спросила Евгения, готовая к тому, что мать может сказать «нет». — Что-то из-за Лильки? С ней связано?

— Со мной. Я приняла неправильное решение. Но сейчас не будем об этом. В общем, чтобы закончить о Лильке, давай скажем так: девушка выросла и жаждет самостоятельности. Флаг ей в руки.

Мать подняла словарь, оглядела полки. Места не было. Но она стиснула ряд книг изо всех сил. Евгения наблюдала. Значит, загадала: если втисну, то сбудется. Она сама много раз загадывала — это, видимо, семейное.

Словарь не влез целиком. Но Ирина Андреевна оставила его зажатым между боковой стенкой полки и книгой перед ним. Значит, очень важно, чтобы сбылось, поняла Евгения.

Она угадала. Все мысли Ирины Андреевны крутились вокруг одного: сумеют ли они устоять?

В общем-то, о Лилькиной жизни в последнее время Евгения знала не так много. Они по-прежнему подруги, но степень откровенности изменилась. К тому же, как выяснилось, когда пропала необходимость «тестировать» тех, кто жаждал стать близким другом Евгении, общих дел оказалось немного.

Они обе работали у Ирины Андреевны, но бывали дни, когда ни разу не встречались. Правда, вечером Лилька обязательно приходила. У Карцевых ужинали, пили чай, а иногда — вино, которое все чаще приносила Лилька. Причем не вино, а «дворняжку».

— У тебя личный винодел? — спросила как-то Ирина Андреевна.

— Нет, личный поставщик, — засмеялась Лилька. Ее рыжие кудри прыгали на плечах, они повторяли цвет напитка, который она принесла.

— А не подбираешь ли ты вино в цвет волос? — спросила Ирина Андреевна. — Или тот, кто тебе его дарит? Сегодня — дорогой херес. На зарплату, которую ты получаешь у нас, такое вино не купишь…

Лилька продолжала смеяться:

— Я взрослая женщина. И выбираю тех, кто понимает толк в винах и в цвете волос!

Чем больше думала Евгения о Лилькином переезде, тем меньше он ей нравился. Вернее, его таинственность. Она слишком давно знает Лильку и чувствует: что-то особенное грядет в отношениях с ней.

Будь между ними все, как прежде, на вечерних чаепитиях обсуждали бы ее затею, варианты обмена, цены на дома и квартиры в Москве и Подмосковье. Они узнали бы много чего о риелтерах, даже о цвете их ботинок и волос. И, конечно, постарались бы помогать Лильке угнездиться в новой жизни.

Но сейчас — тишина и тайна — это уже не Лилька, а Лилит. А значит — предупреждение.

20

Лилька смотрела, как мужчина одевается. Сказать, что он слишком хорошо сохранился для своих пятидесяти трех, можно только с натяжкой. Понятно: ему некогда ходить в гимнастический зал, а костюмы от именитых фирм скрывают недостатки, открывая миру хоть и немногие, но достоинства. Широкие плечи, длинные ноги. Сильные, она это уже почувствовала. Лилька ухмыльнулась. А вот живот великоват. И это она испытала на себе. Удачно, что у нее его нет, а то столкнулись бы, как два футбольных мяча. Она захихикала.

Но у него есть другие достоинства, без которых нельзя взойти по мраморным ступенькам в тот департамент, в котором он занимает не последний пост. По крайней мере, не письмоводитель, как пренебрежительно Лилька называет тех, кто ничего не стоит.

Она быстро обучалась, отселившись, как говорила, от своих корней. На самом деле корней никаких давно нет. Даже мать — уже боковая поросль. А сами корни, как полагала Лилька, давно сгнили.

— Никос говорил, что ты сообразительная… — усмехнулся мужчина, — девушка.

— Правда? А вы как думали? — сладким голосом спросила она.

— Я думал, что ты не девушка.

— Вы тоже сообразительный, — ухмыльнулась Лилька.

— Я опытный, — отозвался мужчина, застегивая рубашку. — Потом протянул к ней руки: — застегни!

Лилька удивилась, увидев запонки.

— Красивые, — похвалила она.

— Дорогие, — уточнил он.

На Лильку смотрела золотая морда тигра с глазами-алмазами.

— Это талисман или оберег? — спросила она, просовывая запонку в прорезь на манжете.

— Ты догадливая, но еще есть чему учиться, — бросил он, усмехаясь. — Одна — талисман, другая — оберег. — Ему понравилась собственная находчивость, она даже рассмешила его.

— Я готова учиться, — подала голос Лилька. Знал бы дядя, какая она догадливая на самом деле.

— Я приеду еще, — пообещал он. — Поговорим и не только… — Он многозначительно поднял брови.

Лилька не встала с кровати, не проводила его. Найдет дверь, не слепой.

Мужчина ушел. Она вытянулась на жестком широком матрасе. Поморщилась — подушка сохранила запах чужого пота. У него слишком длинные волосы для такой жары.

С тех пор как Лилька переехала сюда, она потеряла покой. Варианты, которые приведут к новому, главному успеху, крутились в голове с такой бешеной скоростью, что это стало заметно другим.

Ее новый знакомый, полковник из Генштаба, сделал неожиданное сравнение, которое сначала сильно рассмешило ее. Но, подумав, она по достоинству оценила армейскую точность.

— Ты похожа на крылатую ракету, — сказал он, так же одеваясь, как только что ушедший гость.

Правда, тот после себя оставил аромат дорогого парфюма. Она снова поморщилась.

— Ты, Лилит, каждую секунду проверяешь свой курс, а в каждую следующую его корректируешь.

Как подошел бы он ей для задуманного дела! Но у него нет больших денег, да и власти тоже. Что ж, спасибо за лестное сравнение. Насколько ей известно, крылатая ракета не промахивается, а попадает точно в цель.

В общем, она искала того, кто сумеет обанкротить хозяйство Карцевой, его купить, сделать директором ее, Лилию Решетникову. Она знала, где и как искать.

Мужчины всегда обращали на нее внимание, они тянулись к ней, но многие, подойдя совсем близко, отступали. Как будто их что-то настораживало или пугало. Она долго не могла понять, в чем дело, злилась. Лилька жаждала управлять каждым, на кого посмотрит. Она хотела превратиться в настоящую Лилит — завлекать, а потом бросать распаленного от желания, мучить…

Она узнала, что кроме гормонов, которые привлекают, есть и репелленты, которые отталкивают. Вероятно, запрет на то, чтобы «пойти до конца», у нее сидел в голове, и это чувствовали мужчины. Когда она завлекала к себе в постель поклонников Евгении, распалившихся от желания, она запросто выталкивала их. Точно так она поступила с Костей.

Но теперь, когда феромоны Карцевой наготове, никто не мог противиться ей. Вот почему этот вонючий тип оказался в ее постели. На этого человека ее навел Никос, тот самый Николай Георгиевич Никомадис, родной дядя Кости.

Она помнила, как Никос смотрел на нее во время тараканьих бегов. Да-да, именно на нее, а не на Евгению. Обычно сначала все поедали глазами подругу. Первобытные Адамы, жаждущие успокоения на нежной женской груди, думала она, кривя губы. Потом, ночью, они начинают мечтать о такой, как Лилит, которая лишила бы их сил… Конечно, нехотя признала Лилька, Никос знал, что Евгения — девушка его племянника.

Но сейчас это не важно. Никос богат, он хотел ее, с ним она должна договориться.

Лилька едва дождалась утра, потом середины дня — Никос ложился на рассвете, а значит, спал днем.

Но ровно в час дня она не выдержала. Позвонила.

— Лилит! Девочка моя! Да как же тебя не помнить! Приезжай.

Лилька приехала. Она увидела его глаза, поняла его взгляд и пожалела, что потратила феромоны зря. Он и без них готов…

Он угостил ее бокалом вина, хорошего, оценила Лилька. А она сделала ему предложение, с которым пришла. Потом он повел ее в спальню…

Вытерев пот с мохнатой груди, Никос пустился в разглагольствования. Закрыв глаза, она слушая его болтовню.

— Люди покупаются на мою непосредственность. Думают, Никос давно при деньгах, он игрок, деньги сами приходят… Ха-ха… Они не знают, что Никос сам не играет, а только управляет игроками. Ха-ха… Знаешь, когда у меня был садовый домик, а не загородный дом, как сейчас, я пробурил скважину. Она глубокая, восемьдесят метров. Но вода оттуда мутнела на глазах, прямо в ведре. Сосед-химик сказал мне: — Никос, это железо. Оно растворилось, а теперь оседает. — Слушай, — ответил я, — ты меня считаешь дураком. Неужели я поверю, что железо можно растворить в воде? — Химик захлопал глазами: — А ты слыхал про Железноводск? Про воду, которую там все пьют и разливают в бутылки? — В голове моей закрутились подшипники: — Тогда почему нам не пробурить три скважины и не разливать воду в бутылки? — говорю я ему. Тогда он еще сильнее захлопал глазами.

— То были другие времена, — продолжал Никос. — Но мои мозги всегда крутились правильно… А значит, я могу оценить, как крутятся твои мозги, Лилит. Жаль, но то, что ты просишь, — не мое. Нет, не мое, — повторил он, гладя подушечками пальцев ее живот. — Я ничего не понимаю в зверях. Только в людях. Все их страсти, знаю я точно, можно купить и продать.

Лилька чувствовала, что готова разрыдаться. Он заметил:

— Ты чего, Лилит? Разве я не помогу тебе? Мне давно так не было хорошо, как с тобой. Я не знал, что такой стр-ра-астный огонь горит во мне… О… Снова… Он горит снова, посмотри, какой факел… — Он захохотал. — Фак… ел, ты слышишь, да? Ты знаешь английский? Это я придумал, заметь… Догадалась, да, на что похоже?

Лилька почувствовала, как ее надежда возвращается…

Чуть позже, вытирая пот с лохматой груди ладонью, Никос сказал ей:

— Лилит, есть такой человек в департаменте. Я познакомлю тебя с ним в клубе. Это тот химик, который все-таки стал разливать воду из моей скважины в бутылки. На этой минеральной, из Железноводска, — он засмеялся, — мы сделали первый капитал. Ха-ха…

Вечером Лилька, одетая в зеленое узкое платье с глубоким декольте, вошла в клуб вместе с Никосом. Ее украшениями служили нежная белая кожа, змеиная грация и ультрамариновые глаза. Никос представил ее человеку из департамента…

Она улыбнулась. Оказывается, это здорово — слететь с родового дерева, как слетали певчие дрозды с елки в ее огороде. Каждый год они строили на ней гнездо, выводились и улетали. Для нее этой елкой, как теперь она понимала, служил дом Карцевых. И вот теперь она улетит…

Одна неприятность — феромоны кончались. Сейчас уже не так просто проникнуть в лабораторию и взять… Отношения с Карцевыми стали напряженными с тех пор, как она переехала сюда. Внешне — все по-прежнему. Ее принимали вечером на веранде. Пили чай, обсуждали плетистые розы, которые стали хитом сезона в Петракове. А также перголы к ним из гнутых металлических прутьев. Страстное желание сограждан обладать райскими цветами хотя бы временно точно уловили мастеровые люди. Перголы, как деревенские коромысла, перекинулись над огородами. Иногда Лильке казалось, вот он — принцип времени — цепляйться, взбираться, ползти на самый верх!..

Лилька предложила Карцевым, глядя в украшенную розами даль:

— Хотите, я подарю вам перголу? По ней так удобно ползти вверх. Не обязательно розам, можно запустить даже бешеный огурец.

— Нет, — Ирина Андреевна покачала головой. — Это не наш путь. Нам нравятся деревья, которые сами тянутся вверх.

Лилька услышала в этом ответе намек, но отбросила его, не вникая. Какая ей разница теперь, что думает эта женщина.

Ей приходила мысль — купить в секс-шопе духи с феромонами, разбавить ими остатки в пузырьке. Но хотелось узнать, что там намешано на самом деле, и она спросила Ирину Андреевну.

— С ними все ясно, — объяснила Карцева. — Я уже делала анализ содержимого. — Она вынула из шкафа флакон. — Вот он. — Лилька чуть не подпрыгнула — оказался, именно такой. Тот, к которому она присматривалась в магазине. — Вылила в раковину. Надеюсь, эти, простите меня, фе-ро-мо-ны не разъели нашу сточную трубу.

Евгения засмеялась:

— Не боишься, что кто-нибудь выползет из нее на запах? — спросила она.

Лилька чувствовала, как холодеют руки. Подумать только, если бы она купила духи и развела настоящий препарат? Испортила бы все до капли! Но мать еще в детстве научила с осторожностью относиться к разным смесям. «Никогда в буфете не ешь салаты или котлеты»… — возник из детства голос матери.

— А в них есть хоть что-то, что должно работать? — не отставала Лилька.

— Кое-что есть. Я думаю, в них добавляют андростенол хряка. Он изучен, его научились синтезировать. Физиология свиней похожа на человеческую. Но духи не действуют так, как обещает аннотация. Даже для животных феромон хряка — не лучший подарок. Свинка замирает, едва дыша, а хряк начинает ходить кругами. — Она засмеялась. — Не думаю, что именно этого ожидает женщина. В общем, если это снадобье действует, то скорее психологически — успокаивает, придае женщинет уверенность.

Лилька долго перебирала тех, кто может стать проводником к успеху, пока не решилась начать с Никоса. Она даже думала про бизнесмена, которого «завалила», — мужа однокурсницы, теперь уже бывшего. Он не знает, что его страсть к Лильке оплатила жена. Но если бы он купил хозяйство, то вполне мог «забыть» сделать директором ее, Лильку.

А новый муж однокурсницы? Тоже человек при деньгах. Она познакомила с ним Лильку, представила помощницей в обретении их безоблачного счастья. Лилька почувствовала его особенный взгляд. Но знала, ничего не выйдет, потому что поняла: мужья боятся умных подруг своих жен. Опасное дело, а вдруг жена обнаружит, что ее избранник не такой умный, как ей кажется?

Мужчины вообще опасаются умных женщин. Лилька давно заметила, какие взгляды бросают на ту же Ирину Андреевну Карцеву — сперва пожирают глазами, а потом, когда она заговорит, с сожалением отводят взгляд. Она видела то, чего не видели другие — как учащается их пульс при первом взгляде, брошенном на ее грудь, мужчины это делают бессознательно: первый взгляд — туда. Жилка на шее или на виске бьется бешено. Карцева все еще хороша — не седая, не худая, как сказал о ней один из воздыхателей, а Лилька слышала. Но слишком умная…

На что вообще способны мужчины? — внезапный взрыв возмущения удивил ее. Приводить в трепет глупых гусынь своим низким голосом? А что значит этот тембр? Только то, что у его обладателя хорошо с тестостероном.

Но сегодня одним рыком мало что получишь. Теперь в цене другие качества — тонкость ума, гибкость мысли, а также терпение. Это врожденные качества не мужчины, а женщины. Причем не всякой, а такой, как Лилит. Она относила себя к этой немногочисленной категории все с большей уверенностью.

Внезапно чувство вины укололо ее. Что она делает — так поступает с Карцевыми… Но тотчас разозлилась на себя. Почему она должна их любить вечно?

Она закинула руки за голову, вытянулась в струнку и смотрела в потолок. Любить? Да что это такое? Точно так же она лежала только что, а гость делал то, что другие называют любовью.

Она никогда никого не любила, даже смерть матери восприняла как-то отраженно. Ее тронула не сама смерть, а чужая печаль — Ирины Андреевны, сослуживцев, знакомых.

В общем-то, они с матерью всегда были чужие друг другу. Иногда она смотрела на нее, а потом на себя в зеркало и спрашивала: кем ей приходится эта старая толстая тетка? Неужели матерью? Матерью ее, такой красивой, такой молодой? Пожалуй, она испытала даже некоторое облегчение, когда матери не стало. По крайней мере, не надо отбиваться от глупых вопросов. А заботиться о ней есть кому — Карцева всегда рядом.

Но если подумать, разве кто-то любит просто так? Любят потому, что ждут «адекватного» ответа, как сказал один знакомый. Странная лексика, удивилась она тогда. Но потом Лилька узнала, что для него «адекватный» — обыденное слово, как для нее, допустим, «микроскопический». И успокоилась. Профессиональный термин, который подтверждает, что человек не лжет, а на самом деле работает в МИДе…

Лилька придирчиво выбирала, кого любить. Она поставила перед собой цель, наметила пункты приближения к этой цели. В каждом пункте — блокпост, а при нем — человек, отвечающий за ее продвижение от поста к посту.

У нее в «отряде» есть удачливый бизнесмен, который познакомил ее с чиновником департамента, а тот — с консульским работником. Всех их надо любить.

Карцевы больше не входят в этот круг — они сделали свое дело, она свободна от любви к ним. И они вот-вот станут свободны, подумала она. Не только от нее. Она жаждала оттеснить их и занять их место.

Лилька все больше нравилась себе, все больше увлекалась жизнью, которая обещала стать еще занятнее. Она научилась управлять ею. И, может быть, когда исполнит то, что наметила, она даже поблагодарит мать за свое появление на свет. Мать даже деньги ей оставила, какие-никакие. Пожалуй, она не станет их забирать в двадцать пять лет, пусть продлится срок. Если все получится так, как обещает чиновник, едва ли ей понадобится эта мелочь. Разве что на черный день. Она фыркнула. Черные дни грозят черным душам, а ее душа — рыжая. Так ей сказал кто-то, она уже не помнит, кто.

Но, если по-честному, засвербело внутри: все-таки она должна быть благодарна Ирине Андреевна. Если бы не опыты с приманками, то Лилия Решетникова никогда бы не появилась на свет. А это значит, не было бы ее тела, красивого лица… Не было бы вожделенных взглядов, которые бросают на нее мужчины…

Но и Карцева должна благодарить ее за то, что она получилась, родилась, тем самым подтвердив успех ее работы.

Лилька рывком села в постели. Человек из департамента объяснил, как они начнут наступление на ферму. Скорее бы!

21

Евгения вернулась поздно, но матери еще не было. Она бродила по дому, не зажигая свет — пока еще дни длинны, а ночи коротки. Это обстоятельство радовало ее, потому что ночные видения не мучили так длинно, как зимой.

Казалось, они давно должны оставить ее в покое, она уже освободилась от печали, как от надоевшего плаща. Она усмехнулась: любое сравнение, любая параллель на самом деле оговорка. Память о ком-то у нее всегда соединялось с чем-то вещественным. Поэтому, чтобы забыть того, кого хочешь забыть, нужно выбросить из своей жизни все связанное с ним. Вот откуда взялось на первый взгляд выспреннее сравнение печали и плаща. Действительно, плащ вишневого цвета, в котором она гуляла с Костей под дождем на его даче, а также черный анорак, в котором каталась на лодке по озеру, и много чего еще — она собрала все в большой пакет и отнесла в ближайшую церковь.

Но что-то осталось при ней, такое, что не отнесешь никуда. Оно сидело внутри, иногда спокойно, не тревожа и не мучая. Но ни на секунду не позволяло усомниться: оно есть. А иногда царапало, жгло, не давало спать.

Долгое время Евгения делала вид, что не замечает этого чувства. Но теперь она не собиралась обманывать себя — в ней жила любовь. Очень сильная, которая противится сдаваться выдуманным принципам.

Иногда Евгении казалось, что ее любовь вообще живет отдельно от нее. У тебя принципы? Ты их придумала давным-давно? Замечательно, вот и нянчись с ними! Береди свою рану, плачь, омывай слезами подушку. А у меня свои принципы.

Особенно отчетливо поведение своей любви она ощущала, когда звонил Костя. Ее любовь подпрыгивала, кидала кровь в виски, подгоняла сердце… Все ее тело подчинялось, отзывалось. А голос — он тоже выдавал ее и только принцип, как гвоздь, торчал в мозгу…

Но, думала она, положив трубку, не означают ли все эти признаки, что ее любовь захватила уже все пространство ее души и тела?

Мысль, которая еще недавно казалась больной, но сладостно-успокоительной: ах, как было бы хорошо, если бы он женился! — приходила в голову все реже. Конечно, ему уже тридцать один год, у него хорошая работа. Его родственники могли найти ему кого-то. Почему нет? Но в последнее время эта мысль перестала появляться.

При слове «Греция», замечала за собой Евгения, она бросала все дела и слушала радио. Иногда новости приходили приятные, иногда нет. Только что, например, рассказали о том, как трудно приходится некоторым грекам, выехавшим из России, приживаться в новых местах. В деревенской школе, на севере страны, одноклассники покалечили мальчика за то, что он плохо знал греческий язык.

Но тут же поспешно явилась мысль: с Костей все в порядке. Он знает греческий с детства. Она сама начинала учить язык, но бросила после того, что называла разрывом.

Она тихо ступала босыми ногами, ощущая кожей прохладные деревянные половицы. Как правильно, что в старом доме они с матерью ничего не меняли, только следили за порядком.

Здесь всегда хорошо пахло — деревом, травами, геранью на окне. Мать любит герань, как любила этот цветок бабушка. Но самым большим поклонником герани был дедушка. Он умер, когда Евгении исполнилось семь. Он был намного старше бабушки. Сначала он стал больше известен в биологии своими работами, чем она, но со временем жена даже затмила его. Теперь Евгении казалось, что он всегда стоял за спиной профессора Березиной и своим крепким мужским умом направлял ее к новым идеям.

Евгения заметила, что рыжая лейка на подоконнике полна воды. Значит, надо полить цветы. Она одарила каждый горшок щедрой порцией. Ей показалось, что цветы благодарно отозвались на заботу — сильнее запахли. Она стояла, не в силах отойти от них. Запах всегда влечет, иногда он действует на человека тайно, безотчетно.

Теперь, когда она работала вместе с матерью, она узнала много такого, о чем мало кому известно. Иногда такие знания их обладатели стараются хранить в тайне.

С помощью запахов можно, например, управлять поведением не только животных, но и человека. Всякий раз, натолкнувшись на эту мысль, она останавливала себя, опасаясь, что если пойдет дальше, то начнут мучить сомнения и подозрения. От некоторых она никак не могла отделаться… Конечно, она думала о Лильке. Надо же, она живет в той самой квартире в Тушине, но эта квартира теперь ее собственная.

Евгения мысленно прошлась по ней — столько дней и ночей они провели там вместе, Ева и Лилит. Веселые, беззаботные девочки…

Внезапно в уши ворвался крик Кости: «Черт знает, почему меня повело! Сама знаешь, я никогда не смотрел на нее!»

Сердце заколотилось быстро, тревожно. Неужели от запаха герани? — попыталась она обмануть себя.

Но перед глазами появилась Лилька. Ее лицо, ее молящие глаза, устремленные на мать: «Ирина Андреевна, флако-ончик бы? Ну, Ирина Андреевна!»

Это было перед тараканьими бегами. Но… но разве они извели весь флакон с приманкой, который дала им мать?

Нет, конечно! А ты — глупая гусыня! Зачем обманываешь себя, ты же знаешь, Лилька приманила его феромонами! И совершенно ясно, зачем — теперь стало ясно, когда прошло столько времени…

Евгения поставила лейку на подоконник. Потом схватила ее и помчалась на кухню. Она налила воды из-под крана, вернулась к цветам, втиснула лейку на старое место между горшками. Пускай вода отстоится.

Евгения вернулась к столу, села на стул и посмотрела на телефон. С Грецией разница два часа, сейчас Костя не спит… А… может быть… с кем-то… Сердце заныло, она поморщилась. Брось, приказала она себе. Протяни руку, набери номер, командовала она себе. Скажи, что ты хочешь его видеть. Снова! И всегда…

Она протянула руку, но стук калитки остановил. Это мать. Она отдернула руку — при ней звонить не хотелось.

Рука Евгении зависла над столом, потом схватила первую попавшуюся книгу. Оказалось, это альбом Жана Эффеля. В нем смешные рисунки о сотворении мира. Бабушка привезла его из Парижа ей в подарок, когда Евгения еще училась в школе. Бабушка знала, во что они играют с Лилькой.

Евгения открыла альбом наугад и увидела Адама. Забавный, утрированный художником, но он чем-то неуловимо напоминал Костю. Такие же черные волосы, щетина на щеках. Только этот все время голый. А Костя только иногда…

Она улыбнулась. Ева тоже хороша — без всякого стыда разгуливает нагишом перед Адамом и Творцом.

Евгения листала альбом. Внимательно рассмотрела, как Создатель вытачивал из ребра ее для него.

— Привет, — мать тихо вошла в комнату.

— Привет, мама, — подала голос дочь из полумрака.

— Чем занимаешься?

— Я? Смотрю альбом, старый, бабушкин. Помнишь, она привезла мне давным-давно?

— Да, это Эффель. Когда-то был в большой моде. Карикатурист из коммунистической газеты «Юманите», кажется, так?

— Да, но его вариант сотворения мира такой наивный, смешной…

— Я спросила тебя о другом, — заметила Ирина Андреевна, — когда задала вопрос. Мне интересно, чем ты еще занимаешься на работе. — Она выделила слово «еще».

— А-а… — протянула Евгения.

— Ты уверена, что делаешь репеллент только для рыси?

— Нет, конечно. Меня интересуют и лисы, и кролики… — энергично принялась перечислять Евгения.

— Ах, кролики, — с иронией повторила мать. — Не хочешь ли ты предложить властям Австрии репеллент, стать почетной гражданкой полей и огородов? — мать откровенно смеялась.

— Разве там проблемы с перепроизводством кроликов? — удивилась Евгения. — До сих пор?

— А ты не знаешь? — в тон ей нарочито удивилась мать.

Она села напротив дочери и внимательно посмотрела на нее. Потом спросила:

— Ты готовишь репеллент для человека, верно?

— Ты знаешь, — тихо вздохнула Евгения.

— Если бы я не знала, чем на самом деле занимаются мои сотрудники на рабочем месте, меня самой давно бы не было на моем рабочем месте. Ты говорила, что готовишь «отманку» для рыси. Но… знаешь, как-то я усомнилась… И кое-что проверила…

— Понимаю, — призналась Евгения. — Но я хочу тебе объяснить. Мне стало интересно: если модифицировать «отманку», годится ли она для человека?

— И что дальше? — подтолкнула мать.

— Буду сотрудничать с парфюмерами, — засмеялась Евгения. — А потом серьезно добавила: — Это так интересно — управлять желаниями других людей!

— Смотри, не переборщи, когда варишь не борщи, — Ирина Андреевна поморщилась. — Ты хочешь лишить человечество естественной манкости?

— Нет, искусственной, — возразила Евгения. — Той, что приносит людям неприятности.

— Иногда очень мешает жить, — согласилась Ирина Андреевна. — Особенно тем, у кого на приманку уводят мужчин.

Евгения вспыхнула. Мать догадалась? Но она заставила себя сказать почти спокойно:

— Да, это тоже. Моя «отманка» без запаха. Незаметно прыснешь на своего мужчину, и никто чужой уже к нему не подойдет, — засмеялась она.

— Ты пробовала — твоя «отманка» перекроет феромоновую приманку? — в голосе матери звучало любопытство.

— Пробовала, все зависит от дозы. Я подумала: а не открыть ли салон отворота и приворота, — улыбнулась Евгения.

— Вот это оставь Лилит. Я уверена, она спит и видит что-то такое. Знаешь, я хотела поговорить о ней. Тебе не кажется… — мать сощурилась, пытаясь подыскать слова.

— Кажется. Даже больше, чем тебе, мама. Что-то случилось. С ней, с нами. Причем раньше, уже давно, верно? — Евгения вопросительно посмотрела на мать.

— Случилось. Но я расскажу тебе — не сейчас.

— Кстати, мама, я хочу похвастаться: в фонде составили смету на мою командировку в Сибирь.

— Когда же?

— В ноябре. И еще: они дают мне кое-что…

— Говори скорей, — глаза матери загорелись.

— Угадай! У тебя уже это было.

— Не дури мне голову, — нетерпеливо проговорила Ирина Андреевна.

Дочь засмеялась:

— Мама, только невероятно самонадеянный человек может решиться на это.

— На что? — Ирина Андреевна свела брови. — Не понимаю.

— Я тоже не понимаю, как… — Дочь наклонила голову набок, как будто этот особенный ракурс поможет найти ответ: — До сих пор не понимаю, как папа сумел задурить тебе голову.

— Это случилось слишком давно… — отмахнулась мать.

— Только не говори, что это неправда, — предупредила Евгения.

— Все правда. Но кто кому задурил голову — вопрос. — Она вздохнула. — Знаешь, иногда я думаю, что таким, как я, не стоит вообще выходить замуж.

— А как же я? — изумилась дочь. — Меня не было бы на свете.

Слова прозвучали так искренне, что Ирина Андреевна быстро спросила:

— А ты рада, что ты есть?

— Конечно, я же не Лилька!

— Значит, мы с папой не зря встретились. — Она улыбнулась. — Но ты увела разговор от темы. Продолжай.

— Фонд дает мне грант. Я смогу продолжать работу по репеллентам. По каким захочу…

— Здорово! — Ирина Андреевна поцеловала дочь в макушку, как в детстве.

22

Евгения повесила фотографию красавицы рыси над своим рабочим столом. Пушистая, с мягким даже на вид мехом, круглоголовая и усатая, она, кажется, следила за ней пристально и требовательно. Уши с кисточками на концах вслушивались в каждое слово, которое произносила девушка, обсуждая поездку в тайгу. Рысь словно спрашивала: ты на самом деле думаешь, что сможешь мне чем-то помочь?

Когда Евгения долго смотрела на портрет, ей мерещилось то сердитое рычание, то довольное мурлыканье, похожее на сытое кошачье.

Рысь, одетая в дорогой мех, — богатая награда за труды для любого охотника. Профессионалы ловят ее капканами. Евгения захотела узнать — как. Она взяла машину матери и поехала в охотничий магазин.

— Вам интересно, как их ставят? — менеджер зала лично занимался потенциальной покупательницей. — Находят след рыси, под ним убирают снег, а вместо него ставят капкан и чуть-чуть припорашивают. Чем тоньше над капканом слой снега с отпечатком следа рыси, тем лучше.

— Понятно, — бормотала Евгения, а мужчина с любопытством разглядывал хорошенькую девушку, у которой такой странный интерес. — А вы уверены, что хотите поставить капкан именно на рысь?

Она недоуменно посмотрела на него.

— А на кого же?

— Ну… может быть, на самого охотника? — он усмехнулся.

— На человека? — удивилась она еще больше.

— Ну… На мужчину, — в его голосе появились воркующие нотки.

— На мужчину? — кажется, она удивилась еще больше. — Но на него вполне достаточно феромоновой приманки, — она пожала плечами. — Менеджер удивленно заморгал.

Евгения улыбнулась ему, развернулась и пошла к двери.

А он стоял и смотрел сквозь стеклянную дверь, как она садится в красную «десятку».

Она выехала на шоссе и тут же застряла в пробке. Глядя в заднее стекло стоящего перед ней «УАЗа», она думала: как же экологи собираются применять ее репеллент? Неужели бегать по тайге и на каждый капкан прыскать «отманкой»? Глупее не придумаешь.

Наконец пробка дрогнула, будто в нее ввинтили штопор и потащили.

А ей какое дело? Ее задача яснее ясного — «отманка» должна работать. Отвращать. На это ей дают деньги. Все остальное — дело самих экологов. В Питере пообещали: если испытания препарата пройдут успешно, то закажут целую партию. А потом попросят ее поработать над репеллентами для других животных, которые нуждаются в особом внимании и защите.

Она снова думала обо всем этом, глядя на экран компьютера. Евгения писала очередную бумагу для фонда. От неожиданного стука в дверь вздрогнула.

— Тут-тук-тук! Можно к вам в норку? — сладким голосом спросила Лилька.

Евгения поморщилась. В последнее время у подруги появился этот ненатуральный голос. Она говорила им не только с Евгенией, она сама слышала. С чего бы это? У Лилит просто так ничего не бывает, особенно в последнее время.

— Это ты? Стучишь, прежде чем войти? — с досадой пробормотала Евгения, торопливо гася экран. На заставке возникла рысья морда с оскаленной пастью, из нее вывалился длинный розовый язык и повис над острыми зубами.

— Впечатляет, — Лилька кивнула на экран, усаживаясь к столу.

— Хороша, да? — спросила Евгения, улыбаясь.

— По-моему, ты решила изменить свой имидж, — засмеялась Лилька.

— То есть? — Евгения посмотрела в лицо подруги. Яркие губы, яркие глаза, яркие волосы. Лилька становилась все эффектнее.

— Ты свой имидж не изменила, ты только усилила цвет всего, — заметила Евгения. — Ты стала еще больше Лилит.

— Но ты уже не Ева, да?

— Тебя больше нет рядом, — усмехнулась она. — А что за Ева без Лилит?

— Меня нет? — нарочито энергично удивилась Лилька. — Это ты все время занята, не подступишься. Ты теперь сама, как рысь.

Лилька тоже чувствует, поняла Евгения, что между ними трещина все шире. На самом деле они столько лет жили на одном куске земли, но произошел разлом.

Лилька фыркнула.

— Я ненадолго. Просто зашла, давно не болтали.

— Болтай, — разрешила Евгения, сложила руки на груди и положила ногу на ногу.

— Ты закрылась от меня, вижу, — вздохнула Лилька. Потом уже нормальным голосом сказала: — Там, куда ты едешь, не нужны головастые люди? Полагаю, тебе платят зеленью?

— Вот именно, — усмехнулась Евгения. — Таежной травой.

— Травкой или травой? — не удержалась Лилька кинув мячик подруге.

Они всегда перекидывались словами, это видно даже по надписям под фотографиями, которыми они одаривали друг друга в старших классах. «Любуйся на этот портрет. Тешь свое эстетическое чувство, хотя я сомневаюсь в его наличии у тебя», — писала на своем портрете Лилька-старшеклассница.

В ответ Евгения дарила ей карточку, на которой изображен дикий полосатый поросенок, и писала на обороте: «Я возвращаю ваш портрет. Пришлось поработать над ним, но совсем немного. Только полосочки нарисовать». Эта игра веселила обеих. Но то время прошло. Теперь, нехотя принимая словесный мяч, Евгения сказала:

— Платят сеном, Лилька. Даже не травой.

— Понятно, все отжали до предела. Я-то думала, это международный фонд.

— Он и есть международный. Но и между народами считать умеют не хуже тебя, — уязвила ее Евгения.

— Твоя матушка расстаралась? Ну, я имею в виду, тебя туда встроить?

— Да нет, — Евгения пожала плечами. — Сами нашли.

— Понятно — знают, где искать. Что ж, у принцев рождаются принцы, у нищих — нищие.

— Где ты столько мудрости набралась? — поморщилась Евгения.

— Жизнь подпитывает, — подруга растянула губы в улыбке. — Нет, похоже, ничто, кроме своего собственного дела, не осыплет денежным дождем.

Евгения снова пожала плечами.

— Мне просто интересно. И люди приятные.

— Мужчины, хочешь сказать, — засмеялась Лилька. — Правильно, не век же страдать. Но как ты без меня в такой компании? Разберешься, кто есть кто?

— Конечно, — на удивление, спокойно сказала Евгения. — Уже разобралась. Все поняла.

Она произнесла эту фразу так, что Лилька выпрямилась на стуле. Она догадалась, о чем говорит Евгения, но виду не подала.

— Поставить крест на всех — тоже правильно. Сейчас не принято рано выходить замуж. Лично я собираюсь отодвинуть семейное счастье надолго — столько всего интересного вокруг…

— А, ты, значит, все-таки передумала? Ты уже считаешь, что жизнь — подарок, от которого не стоит отказываться?

— Но как я откажусь? Суицид — большой грех, — расхохоталась Лилька. — И потом, бывает, даже в дерьме находят золото. Я решила отдаться… — она хмыкнула, — поиску.

— Что ж, желаю удачи, — сказала Евгения.

— И я тебе. Значит, улетаешь?

— Еще не завтра, но улетаю.

Лилька — в ответ:

— Сибирь — не место для Евы.

— Евы больше нет. Создатель перелепил ее, получилась — вот она. — Евгения кивнула на изображение рыси.

— Ах, вот оно что!

Они молчали. Смотрели друг на друга и понимали обе — все кончено.

— Желаю удачи, кем бы ты ни стала, — тихо сказала Лилька. — Потом улыбнулась чуть виновато: — Но знай, я все помню. Спасибо…

Евгения кивнула. Сейчас ее благодарит прежняя Лилька, начальная Лилит. Больше она не увидит ее такой. Игра в Лилит слишком увлекла подругу. А самое главное — обнадежила…

— Тебе тоже, — кивнула Евгения.

— Я думаю, мы еще пересечемся, Ева… То есть Ев… гения. Послушай, — она вдруг остановилась и посмотрела на подругу. — Тебе рядом нужен Гений, не меньше, тогда ты снова станешь Евой. Но извини, это уже буду не я! Ха-ха-ха!

Евгения поморщилась, глядя, как Лилька выходит из комнаты. Сердце заколотилось. А ведь Лилька появится в ее жизни, это точно. Неужели так будет всегда? Евгения почувствовала, как мурашки пробежали по спине. Лучший друг становится главным врагом?

Если бы она знала, куда и с чем направляется Лилька от нее! Она бы удивилась, как точно, как правильно почувствовала, кем ей теперь приходится Лилька.

Выйдя от Евгении, Лилия Решетникова направилась к коммерческому директору.

— Галина Гордеевна, — сказала она. — Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

— Лилечка, да о чем ты говоришь!

Они вышли из кабинета, и Лилька увлекла ее в дальний конец вишневого сада.

Надо же, думала потом Лилька, она совсем не волновалась, когда заманила Галину Гордеевну Спирину в беседку для серьезного разговора.

— У меня к вам выгодное коммерческое предложение, — начала Лилька.

Галина Гордеевна выслушала, кое-что уточнила. Потом спросила:

— Не хочешь сама пойти к Карцевой?

— Ой, что вы! Я для нее все еще маленькая девочка. Мне не положено хотеть денег, как взрослым. — Она засмеялась. — Но вы понимаете, да, что это на самом деле выгодное предложение? Для хозяйства и для нас с вами? — Она в упор смотрела на немолодую женщину. Она знала, у Спириной только что родился внук, ей деньги очень нужны.

— Пожалуй, — согласилась женщина, — ты права. — Она вздохнула. — Действительно, нам это пойдет на пользу — мы просто не знали, как освободить холодильник от излишков. Греки не берут больше обычного. А продавать шкурки мелкими партиями — одна морока.

— Но вы обещаете, что забудете про меня, как только мы выйдем отсюда? Вспомните, когда надо получить процент? — Она наклонила голову набок, глядя на женщину.

— Конечно, Лилечка. Я так тебе сочувствую. Но ты у нас просто молодец. Такое дело провернула — домишко свой маханула на Москву. — Она наклонилась поближе и сказала: — Твоя соседка Ивановна говорит, мол, косматая художница бродит по огороду как неприкаянная и бормочет: бес попутал… — Лилька засмеялась. — Да, будь жива Марина, порадовалась бы за тебя, за свою дочь. Ты сумела устроиться не хуже других!

Я устроилась лучше других! — хотелось ей сообщить, но не сейчас, одернула она себя. Нет!

Значит, художница перестала себя чувствовать в безопасности? Понятное дело — препарат, которым она ее завлекла, выветрился.

Ей жаль старушку? Нет, сказала себе Лилька. Жалость и сочувствие — вот что губит людей. Погубит и Галину Гордеевну. При ней, Лилии Решетниковой, коммерческим директором станет другой человек. Впрочем, все остальные сотрудники тоже будут новые. Ни одной живой души, которая помнит ее девочкой, вызывающей жалость!

Но все произойдет по закону. Дядька из департамента знает, как законами пользоваться. Как объявить хозяйство банкротом, как провести аукцион.

И еще. Сначала ей казалось, что места директора ей достаточно. Но что она такое без пакета акций? Значит, его надо заполучить.

Она улыбнулась. Получит.

23

Ирина Андреевна недоуменно смотрела на бумаги, которые разложил перед ней главный бухгалтер.

— Не понимаю, — морщилась она и на самом деле не могла понять. Потому что никогда прежде не видела ничего подобного. — Вы хотите сказать, Петр Иванович, что нам нечем заплатить налоги? Мы платили все, до копейки, даже в худшие времена. Вы помните начало девяностых? Но и тогда наше хозяйство устояло на ногах. А теперь, когда у нас постоянная прибыль, мы не можем? — Она развела руками.

— Видите ли, Ирина Андреевна, — вздохнул Петр Иванович, — у нашего хозяйства есть один крупный недостаток.

— Какой это? — запальчиво проговорила она.

— Оно слишком хорошо работало и работает. А посему есть, я полагаю, желающие приникнуть к источнику и испить из него сполна.

— Вы хотите сказать… — начала Карцева, потом усмехнулась, — простите, Петр Иванович, вы уже все сказали. — Она сняла очки, в которых обычно работала, положила на стол. Руки — тоже. Она смотрела на свои скрещенные в запястьях кисти — смешно, как будто приготовила для наручников. — Кто-то хочет надеть на нас наручники?

— Уже надели, это дело быстрое, — он усмехнулся. Бухгалтер сидел в кресле напротив и смотрел на Карцеву. — Мне жаль. Но вы сами рассказывали — такое же хозяйство в Тверской области уже продали с аукциона.

— Его тоже сначала обанкротили, — пробормотала она.

— Разумеется. Но там проще, они — не мы. Они на самом деле едва сводили концы с концами. А для нас пришлось искать варианты.

— Ну да, в виде нового покупателя.

— Кто его привел? — тихо спросил бухгалтер.

— Он, как говорят молодые, выпал на коммерческого директора.

— Вот как?

— Она пришла ко мне, и я…

— Понимаю. В этой даме трудно усомниться, — заметил он. — Галина Гордеевна вне всяких подозрений. Покупатель — не темная лошадка, она проверила.

— Но где же он?

— Арестован его счет по каким-то особым причинам, — ответил Петр Иванович.

— Ясно. Что нас ждет?

Он улыбнулся.

— Вы всегда жаждете точности. Это хорошо, потому что прогноз и схема в данном случае известны. Наше хозяйство банкротят, потом выставляют на торги. Покупает тот, кто нас заприметил. А чтобы мы, прежние акционеры, превратились утренний туман…

— … который так хорош в этих местах в разгар лета, — подхватила она ему в тон. — И происходит дополнительная эмиссия акций.

Он молчал — без слов ясно. Получить хорошо налаженное хозяйство да еще такую территорию при нем — мечта!

— Что ж, спасибо, Петр Иванович. Я должна переварить все это.

Бухгалтер вышел из кабинета, а Ирина Андреевна уставилась в окно. Она помнила тот день, когда к ней пришла Галина Гордеевна, коммерческий директор.

— У нас новый покупатель. Он готов забрать остатки целиком.

— Откуда взялся? — спросила она, отрываясь от микроскопа.

— Говорит, мир слухами полнится. Даже знает о том, что греки якобы выдают шкурки наших норок за канадские и американские.

— Вот как? Впрочем, это их дело. Так что хочет этот покупатель?

— Взять остаток партии и заплатить дороже греков.

— Узнайте, кто он и кто стоит за ним…

Этот разговор происходил летом, когда совсем неплохо освободить холодильник от остатков. Прошлогодний «урожай» оказался небывалым — похоже, феромоны действуют так, как надо. Фирма Марии Родопуло, с которой они давние партнеры по бизнесу, а не только по клубу «сестер», забрала свою долю. Остатки возьмет новый покупатель — отлично. Коммерческий директор не спит на ходу, а это всегда и во всех людях нравилось Карцевой.

А что теперь? Как сказал бухгалтер, все в тумане? Но, она жестко усмехнулась, в тумане легко заблудиться. Поэтому очень может быть, что желающие войти в ворота, которые она заказала в прошлом году настоящим кузнецам и в которые вплетены фигурки норок, получат от ворот поворот.

Ирина Андреевна посмотрела на часы, потом на микроскоп. Позвонить Дмитрию, сообщить, насколько быстро сбываются его предсказания?

Она потянулась к телефону, но отдернула руку. Нет. Так нельзя. Для того чтобы не вылететь из своей колеи, надо продолжать то, что делала. До прихода главного бухгалтера Ирина Андреевна готовилась к конференции биохимиков в Праге. Вот это на сегодня — главное.

Когда она вернулась домой, увидела возбужденное лицо дочери.

— Мама, меня пригласили на благотворительный вечер. Его устраивает фонд.

— У тебя есть что надеть? — заставила себя отключиться от дневных неприятностей Ирина Андреевна. — По-моему, ты забыла, как носят туфли на шпильке.

— Но я не забыла принципы, о которых твердила бабушка.

— Ты о каких? — Ирина Андреевна с любопытством посмотрела на дочь.

— Чем длиннее юбка, тем выше каблук. Обувь такого же тона, что и колготки. Легкие ткани требуют изящных туфель. Плотные — более массивных, — тараторила она как школьница.

— Ах, вот ты о чем. Я тоже все это хорошо помню.

— Я не только помню, но и подчиняюсь. Поэтому надену серый костюм в полоску и черные туфли на среднем каблуке.

— Годится, — похвалила мать. — Знаешь, в тебе что-то появилось от рыси, взгляд например.

— Хищный, да? — засмеялась Евгения.

— Ну… пока, к счастью, не слишком. Он может стать хищным, но мне бы не хотелось… Ты много работаешь, Евгения.

— И буду еще больше. Но в экспедиции, я думаю, сумею отдохнуть.

— Попробуй, — с сомнением в голосе сказала Ирина Андреевна.

Все хорошо, думала она, с людьми из фонда полезно иметь дело. Кто знает, если дочь не в силах простить Костю, не познакомится ли она с кем-то из этой сферы. Как случилось когда-то с ней…

Но Ирина Андреевна не хотела, чтобы такое произошло с Евгенией. Когда-то она любила человека, но он оставил ее. Потом она встретила вирусолога, чью фамилию носит теперь ее дочь. Он был сильный ученый, но как человек слабее ее. И это мучило его. Тогда Ирина Андреевна ничего не замечала, но лишь с годами все поняла. Иногда ей приходило в голову: не ввел ли он себе вакцину в отчаянии?…

Но в чем ее вина, если природа следом за ее матерью наделила Ирину избыточным количеством мужских гормонов? Отсюда — сила, независимость и так мало тепла, которое муж получал от нее. А он в нем так нуждался…

Пожалуй, думала Ирина Андреевна, им с мужем повезло. Если бы он не ушел так рано, они испортили бы жизнь друг другу. А так осталась прекрасная дочь и хорошие, добрые воспоминания.

Больше она уже не выходила замуж, чем порадовала Дмитрия Павловича. Он мог оставаться ее другом, ни у кого не вызывая ревности.

Хорошо, снова подумала Ирина Андреевна, что дочь уезжает, еще и потому, что слишком напряженными стали их отношения с Лилькой.

В общем-то, Лильку стоит поблагодарить. Если бы Евгения уехала с Костей сразу после университета, она не узнала бы и не сделала так много в науке. Не испытала бы удивительного чувства — ощущать свою власть над поведением своенравных животных. Заставить их желать не того, что велит природа, а то, что прикажет она.

24

— Вы хотите меня, Евгения. Я увидел это по вашим глазам, — он говорил, задвигая длинный металлический засов на двери. Она уже заметила, какой он длинный и толстый, этот засов, вероятно, рассчитанный на случай, когда в дом начнут рваться беглые из зоны или медведи-шатуны.

Евгения сидела за столом, на лавке, вжавшись в бревенчатую стену. Сердце колотилось, но не бешено, оно отстукивало удары так, словно вовсе не сердце, а набат, чьи редкие удары собирали всех окрест. Собирали, чтобы общими силами отразить что-то, угрожающее жизни или чести.

Жизни ее мало что угрожало, но чести… Да, именно чести.

Мужчина отошел от двери, встал посреди комнаты, медленно снял жилет, подбитый мехом бобра. Она смотрела, как он небрежно держит его рукой, а блестящий в свете керосиновой лампы мех касается деревянного пола.

Он проследил за ее взглядом.

— Чепуха, — бросил он жилет на пол. — Если вы захотите, Евгения, я брошу на пол все меха, которые я приготовил…

Теперь он расстегивал рубашку, медленно, пуговицу за пуговицей вызволяя из петель.

Она увидела густо заросшую грудь, волосы вспыхнули бледным золотом. Тугие мышцы, плоский живот с аккуратным пупком — сгусток затаившейся энергии.

— Я вижу, вам нравится… Это всем нравится. — Он засмеялся. — Но ни одна женщина не сумела выманить меня отсюда, из тайги.

Евгения молчала. Сейчас он не услышит ее. Он словно находился не здесь, люди, по разным причинам избравшие для себя уединение, не обходятся без чего-то, что позволяет им изменить сознание, расширить его с помощью разных препаратов. Она знала: в тайге таких растений целый ботанический сад.

— Евгения, — говорил он между тем. — Ваше имя — семейство миртовых. Ха-ха, даже на латыни ваше имя точно такое… Евгения — вечнозеленое растение изящного строения. — Он окинул ее взглядом. — Это правда, — он снова засмеялся. — Вы знаете, что такое мирт? — Ответ ему не был нужен, он продолжил: — Эти белые душистые цветы появляются летом… Я хорошо знаю ботанику, — добавил он, расстегивая ремень.

Евгения молча наблюдала.

Он не сможет… Не сможет сделать то, что задумал, твердила она себе. Пузырек с «отманкой» лежал в кармане, она готовилась засунуть руку и отвернуть крышку. Она выльет его на себя целиком, и он не сможет подойти к ней.

Евгения почувствовала, как онемела спина, потяжелели ноги, руки. Казалось, они пудовые, нет сил сдвинуть с места. Если он подойдет, то ничего не сможет сделать. Так должно быть. Она правильно приготовила препарат.

Евгения закрыла глаза, когда увидела, что он расстегивает первую пуговицу на камуфляжных штанах. Она знала, что увидит.

Мелкая дрожь пробирала тело. Ей говорили, что этот человек непредсказуем, неуправляем. Он сам по себе. Однажды спустился из вертолета по веревочной лестнице и остался жить в тайге.

Евгения открыла глаза и…

Мужчина стоял посреди комнаты в застегнутых штанах, подпоясанный ремнем. Он был уже в рубашке. И улыбался. На кого он сейчас похож? На кого-то очень знакомого… Она рылась в памяти, но, скованная страхом, память не хотела выпускать ничего, она закрылась на замок.

А он улыбался.

— Вы ведь не этого ждали, да? — спросил он совершенно ясным голосом.

— Я… я… — заикалась Евгения, чувствуя, как снова оживает.

— Я знаю, чего. — Он засмеялся. — Но я не беру женщин силой. Я ставлю на них капкан…

— Как на рысь, да? — прохрипела Евгения, пытаясь улыбнуться.

Рука все еще лежала в кармане куртки, теперь пальцы медленно разжимались, выпуская флакон. Хорошо, что она не поторопилась, не извела репеллент.

— Капкан на рысь? — повторил он за ней. — Про меня говорят разное, я знаю. Но я уверен, что в отношениях мужчины и женщины должно быть обоюдное удовольствие, а оно невозможно без желания обоих участников. Сами знаете, как бывает, — сказал он, застегнув последнюю пуговицу рубашки и спрятав свою пышноволосую грудь под клетчатой тканью. Взял с пола жилет на бобровом меху и протянул ей. — Вам не зябко? По-моему, вы только что дрожали. Наденьте, — насмешливо предложил он.

— Спасибо. Вы похожи на Лоуренса Аравийского, — память оттаяла и выдала то, чего не ожидала сама Евгения.

— На Лоуренса Аравийского? — он вскинул светлые брови. — О таком персонаже я читал. — Он усмехнулся. — А вы-то почему о нем знаете?

Евгения пожала плечами:

— Так вышло.

Он сделал к ней шаг, потом второй. Свел брови на переносице, его лицо снова стало похожим на то, которое так напрягало ее.

— Наше сходство лишь внешнее, Евгения. Его осаждали женщины, но он любил мужчин. Я — другой. Если бы меня жаждали женщины с такой страстью, я не бежал бы от них, не искал приключений. Только если с ними… — Его серые глаза блестели, кажется, все внутри смеялось.

Евгения тоже улыбнулась, потом поежилась.

— Возьмите жилет, — приказал он. — Не позволяйте себе заболеть. Я не стану за вами ухаживать, я не гожусь на роль сестры милосердия.

Она взяла жилет, от него пахло мехом и теплом.

— Сейчас я затоплю печь, накормлю вас. Вернуться в норму после такого потрясения, — насмешливо, но уже с другой, ласковой интонацией, добавил он: — поможет хороший кусок мяса.

— Но я…

— Только не говорите, что вы не испугались. Вы представили себе — тайга, непроходимые завалы, вот-вот начнется пурга, домик на запоре, странный мужик, про которого чего только не говорят…

Она застегнула жилет на две большие пуговицы.

— Я шил его вот этими руками, — он вытянул перед собой руки. У него красивые руки, ровные пальцы и чистые ногти. Это удивило еще больше. Почему он здесь? Откуда? Местные говорили разное. Молодые женщины — с придыханием. Старые — со странной ностальгией. Мужчины крутили пальцем у виска. Мол, слетел с катушек где-то в Европе, потом спрыгнул в тайгу. Но ловок, больше всех берет рысей.

— Здорово, — сказала она. На самом деле жилет был сшит преаккуратно.

— Меня здесь зовут по-разному, — заметил он, укладывая поленья в печи.

— Я знаю, — быстро сказала она.

— Например? — так же быстро спросил он.

— Во-первых, Вадим Зуевский.

— Это по паспорту, — согласился он.

— Белый дьявол…

— Еще, — подгонял он.

— Бледный шаман…

— Вы мне льстите, Евгения, — усмехнулся он.

— Но я не знаю другие имена, — она прислонилась к стене. — Скажите, Вадим, а разве есть такое растение — Евгения? Или вы все придумали?

— Есть, не придумал.

— Вы так хорошо знаете ботанику? — Она следила за тем, как он кладет щепу и кору.

— Я всегда плохо знал ботанику. Но я подготовился к вашему появлению.

— Как?!

— У меня здесь разные книжки, — он кивнул на стеллаж. — Я читаю, иногда даже вслух. Чтобы не забыть, как звучит голос. Есть одна — о цветах. То, что я рассказал вам, там написано. У меня фотографическая память. Можете проверить.

Евгения засмеялась. Она смеялась и не могла остановиться. Она чувствовала, как вместе со смехом уходят остатки нервного напряжения. Вадим не смотрел на нее, он занимался своим делом.

Наконец она умолкла. Стало тихо, только трещали загоревшиеся дрова, и от этого тишина казалась особенно густой.

Молчание длилось, они сидели в разных углах. Разделенные золотистым светом лампы или, напротив, соединенные им?

Она удивилась — ей вдруг захотелось, чтобы этот свет их соединял, а не разделял. Тепло от его жилета, тепло от печи — это прекрасно. Но ей внезапно захотелось тепла его дыхания. У него жаркое дыхание, она это знает. Оно пахнет хвоей, она уже уловила этот запах. Она читала, что в тайге люди жуют сосновую смолу от цинги.

— Вы… А вы жуете смолу?

Он повернулся к ней быстро, как разворачивается ящерица. Казалось, она едва держится на кромке перил, но миг — она уже совершила полный оборот. Они видели ящерицу вместе с Костей, в Линдосе, на крыльце дома тетки Марии.

— А вы не думаете, что я кипячу ее в бочках? — быстро спросил он.

Она снова расхохоталась:

— Но вы не похожи на рогатого и волосатого труженика преисподней.

— Вы так думаете? Это мне льстит. Да, я жую смолу, а не «орбит без сахара». Потому что в тайге провожу слишком много времени. Я редко выезжаю отсюда.

— Вот я и почувствовала. Ваше дыхание пахнет хвоей.

Он усмехнулся.

— У вас тонкое обоняние. Это радует, значит, вы получите удовольствие, когда я…

Она почувствовала, как дернулось сердце. Может быть, все может быть…

— Когда я вас угощу… по-таежному. Ужином.

— Спасибо, — пробормотала она.

Евгения сама не знала, как далеко пошла бы с этим таежным человеком. Она так давно и так старательно держала себя в руках, что вдали от людей, в высоких снегах, готова сделать что-то такое…

Сделать, а потом?

Ох, это всегдашнее потом…

Он поставил сковороду на плиту, через минуту мясо уже шипело, его аромат заполнил домик. Евгения спокойно оглядывала жилище, оно вызывало странные желания.

Остаться здесь.

Не возвращаться.

Забыться.

Она почувствовала, как напряжена, бессмысленно напряжена ее жизнь. Принципы, придуманные в детстве или взятые напрокат у других… У родных, знакомых, коллег. А эта смешная игра с Лилькой в Еву и Лилит?

Она вздохнула.

— Как хорошо у вас, Вадим. Как вы догадались, что вот так — хорошо?

Он не отвечал. Долго. Они слушали треск дров, шипение мяса на сковородке.

— Легко догадаться, — наконец услышала она, — когда точно знаешь, что хуже не будет.

— Вы от чего-то убежали сюда? — догадалась она.

— А вы? — ответил он вопросом на вопрос. — Когда человек летит в такую даль, он всегда бежит от себя, хотя думает по-другому. Да, я бежал. Я устал от себя, от своей жизни. И моя жизнь устала от меня. Устала так сильно, что дала мне пинка под зад, уж простите за грубость.

— Пинок такой силы, что вы приземлились среди глухой тайги? — насмешливо спросила Евгения.

— Вот именно. А вы сообразительная.

— Спасибо, не жалуюсь.

— Мясо готово. По-моему, вы пришли в себя. Значит, не разобьете тарелки, если я попрошу вас достать их из шкафа?

Он произнес это так, словно они сидели в центре Москвы, в квартире со старинной резной мебелью.

Евгения встала, подошла к шкафу. Для этого она сделала всего полтора шага. Или два — один большой, другой — маленький.

— Ого, — не удержалась она.

— Вас что-то удивило? — насмешливый голос донесся из-за печки.

— Какой у вас фарфор!..

— Я рад принимать у себя человека, который отличит «веджвуд» от «вербилок».

Евгения расхохоталась, но уже не от напряжения. Ей стало весело. Он знаком с дорогим английским «веджвудом». Вот это да! То, что он видел тарелки из Вербилок — это нормально. Наверняка знает, что прежде они тоже были не вербилкины, а Гарднера.

Она осторожно взяла две и понесла к столу.

— Вы не заметили подставные? — ехидным тоном спросил он. Она порозовела. Здесь? Такие церемонии? Она и дома только при гостях ставит одну тарелку на другую.

— У вас есть и они? — пробормотала Евгения.

— Да, хотя жизнь и выкинула меня сюда пинком, но я вылетел не без родовой памяти. И у меня здесь полно времени, чтобы думать, читать, сопоставлять.

— Послушайте, Вадим, кто же вы? — она спросила и замерла возле шкафа.

— Вы на самом деле хотите знать? Хорошо, я расскажу. Позднее. Если сочту, что вы способны понять.

Он снял сковороду с печи, на разделочном столе из светлого дерева переложил мясо на большое блюдо. Потом достал баночки с приправами, которые можно найти в дорогом московском супермаркете.

— Боже мой, — воскликнула она. — Каламата!

— Вы знаете этот сорт оливок? — Он с интересом посмотрел на Евгению.

— Здесь написано, — быстро ответила она.

— Вы правы, — усмехнулся он. — Но только слово «каламата» по-английски — с другой стороны баночки. Вам не видно. Значит, вы читаете по-гречески? Но почему? Вы занимаетесь приманками, если мне все правильно рассказали.

— Да, все правильно, — торопливо подтвердила она. Хорошо, что не сказали, «отманками», с облегчением подумала она.

— По-моему, вам есть, что мне рассказать, Евгения. Например, от чего бежали вы сюда?

— Но я скоро вернусь обратно. Это моя командировка, не более того.

— Гм… — неопределенно отозвался он. — Что ж, я рад, если вы увидели здесь старинную знакомую — каламату. Прекрасный вкус. Мне нравится и темный вариант, и светлый. Из оливок и из маслин.

— Но откуда она у вас? — Евгения не сводила глаз с баночки.

— Привезли друзья с родины оливок, — сказал он.

— Из Греции, я вижу. Сделано на Крите.

— Вы там были?

— Да.

— Вы там будете еще, — тихо добавил он.

— Почему вы так решили? — она вскинула голову. Он что-то прочитал в ее глазах? Или жар, вспыхнувший во всем теле, обжег и его тоже?

— Вы сами сказали, что меня называют Белым шаманом. Здесь имена просто так не дают.

Вадим вынул приборы из ящика стола, она проследила за его движениями. Она уже не удивилась, что вилки и ножи — серебряные. Причем старинные.

— Да кто вы, черт побери! — снова спросила она.

— А вы не такая кошечка, как кажетесь. Вы похожи на рысь, — сказал он. — Их повадки я хорошо знаю. — Он рассмеялся. — Они мне нравятся.

— Поэтому вы ловите их стадами? — внезапно вырвалось у Евгении.

— Да, — просто ответил он. — Я за равновесие в природе. Когда нарушается популяция животных или человека — в любую сторону, — случаются катастрофы. А мы ведь не хотим катастроф? Прошу вас, — он указал на скамейку, на которой она сидела. — Вернитесь…

— Чтобы не нарушилось равновесие? — насмешливо спросила она.

— Да, — честно ответил он. — Приступим к ужину и беседе, весьма увлекательной — так я предчувствую. А также спорам, верно?

Евгения села напротив Вадима. Он положил ей на тарелку кусок лосятины.

— Приступим. Я не предлагаю ничего алкогольного.

— Вы не пьете?

— Пью. Чай из душистых трав. После еды через полчаса. Угощу. Но от вас все равно будет пахнуть, — он потянул носом воздух, — как от хорошеньких женщин, сливочным мороженым.

— А вы какое имеете в виду? Которое продавали в ГУМе? — рассмеялась Евгения. — Мне про него еще бабушка рассказывала. Неужели вы его сами покупали? — Серые глаза стали совершенно круглыми.

А его глаза — узкими.

— Намекаете на мой возраст? Должен заверить вас, что мужчина в моем возрасте отлично разбирается в запахах.

— А я думала, что лучше всего в запахах разбирается моя бабушка.

25

По мере того как длился ужин, слов стало совсем мало, а только звуки, отличающиеся продолжительностью: «М-м-м… У-у-у… О-о-Ох».

Когда на тарелках не осталось и следа от дикого мяса, только разводы от фиолетовой оливковой пасты, он кивнул на них и сочувственно спросил:

— Вы скучаете по нему, верно?

— По… ко… По чему? — быстро нашлась Евгения и, промокая губы крахмальной салфеткой, уже не удивлялась, что такая здесь водится. Ей хотелось зарыться в салфетку, чтобы он не видел, как она краснеет.

— Скуча-аете, но не делаете шага навстречу, — заключил он, отодвигая свою тарелку. — Знаете что… хотите я вам расскажу про вас?

— Вы? Про меня? — Ее сердце заколотилось: да, да, да! Она хочет знать, какая она на самом деле. — Вы не слишком самонадеянны? — спросила, стараясь не отвести взгляд.

— Вы точно подметили. Я самонадеян. Иначе не сидел бы здесь. А если бы сидел, то не в таком домике, ел бы не на серебре и тонком фарфоре. Человек должен быть самонадеян, то есть надеяться на себя. Самоуверен, то есть уверен в себе. Вы против? Все стремятся к этому, но, не умея достичь того и другого, а это значит, мало потрудившись, над собой в том числе, обвиняют таких, как я, бог знает в чем. — Она слушала молча. — Должен заметить, если бы не перечисленное мною, вас не подослали бы ко мне. — Евгения дернулась, открыла рот. Она хотела возразить или удивиться. Но Вадим поднял руку, запрещая говорить. — Именно так. Не прислали, а подослали. Я знаю, кто и зачем. — Но при всей моей самонадеянности я не понял пока — почему именно вас.

Она откашлялась:

— Я не…

— Я подумал, возможно, рассчитывали на ваши нежные чары. — Он усмехнулся. — Я проверил, но быстро понял — не то. Значит, вы обладаете чем-то иным, что может меня… увлечь? Соблазнить? Или подкупить. Но чем-то особенным, я полагаю. Иначе — с какой стати они побеспокоили именно вас, Евгения?

— Так кто же вы, Вадим? — тихо спросила Евгения, чувствуя во рту острый солено-кислый вкус греческой пасты.

— Я? Я хозяин тайги, — рассмеялся он. — Помните? Нет, нет, вы вряд ли помните, был такой фильм про милиционера. Я не такой хозяин и не такой тайги. Я купил этот кусок тайги. Я здесь живу, охочусь. Больше всего люблю рысь.

— Поэтому вы ловите ее в таком количестве? — вырвалось у Евгении.

— Стоп. Я понял, кто вы. Вы себя раскрыли, милая посланница защитников рыси.

— Я не скрываю, меня прислал фонд. Мне дали командировочные деньги.

— Но что вы должны за них сделать?

— Выяснить, как изменилось количество животных за последние пять лет в этом районе.

— Замечательно. Узнаю руку друзей. Ровно пять лет с большими проблемами я купил то, что хотел. Я получаю лицензии на отлов рыси. Но есть люди, которые считают, что я слишком быстро окупаю затраты. Они хотят меня остановить вопреки законам — законам природы в том числе. Знаете ли вы, Евгения, что превышение определенного числа животных грозит исчезновением другим обитателям тайги? У которых точно такое же право на жизнь, как у рыси? Она должна чем-то питаться. Чем больше рысей, тем больше нужно еды. Да, сейчас мода на рысь, у меня покупают шкурки. Вы знаете, сколько стоит шуба из рыси?

— Тридцать тысяч евро, — быстро ответила Евгения.

— Знаете. А поскольку вы говорите цену в евро, значит, видели ее в Европе. Если бы в Москве, вы перевели бы в доллары.

— Я не сама видела. Моя мать.

— Ей понравилась?

— Еще как!

— Вам бы очень пошла такая шубка. Сейчас, секунду.

Он быстро встал, вышел в сени. Евгения услышала стук, как будто отпустили тяжелую дверь. Или крышку сундука.

Он вернулся. Она ахнула. В каждой руке Вадим держал по шкурке, они были ему почти по грудь, а это значит — больше полутора метров. Мех блестел и переливался, светло-рыжий, с пятнами по бокам, с нежным белым брюшком.

— Ох, — выдохнула она.

— Подойдите ко мне, — позвал он.

Евгения встала и подошла. Он набросил одну шкурку на одно плечо, на другое — другую.

— Подойдите к зеркалу.

Евгения подошла к зеркалу, висевшему в простенке. Из меха выглядывало только лицо с блестящими сумасшедшими глазами. Такой красивой она никогда себя не видела.

— Теперь вы знаете, какая вы… — проговорил Вадим, бесшумно подойдя сзади. — Если бы на вашем месте оказалась другая женщина, я бы подарил их ей. — Она удивленно оглянулась. Какая — в ее глазах читался вопрос. — Женщина, которая рассказала бы, зачем ее подослали ко мне на самом деле, — ответил он на ее невысказанный вопрос.

Она резко повернулась к нему, быстро сняла с плеч шкурки и перевесила на него.

— Спасибо, но я не ношу натуральные меха. Хотя могла бы спать под одеялом из них с самого рождения.

— Расскажите, что за меха могли овевать ваш сон? — насмешливо поинтересовался он.

— Норка. Не так плохо, верно?

Он поднял брови.

— Ваши…

— Моя мать — директор опытного зверохозяйства, которое выращивает норок. До нее была моя бабушка. А после, предполагается, всем этим должна заняться я.

— Любопытно, — пробормотал он. — Загадочно. Вы этого хотите? — он иронично посмотрел на нее.

— Потомкам всегда тяжело, — улыбнулась она. — Хочешь или нет, становишься преемником налаженного дела. Но я уже вникала, мне, в общем-то, нравится. К тому же у меня есть время — моя мать еще долго будет управлять хозяйством.

— Вы сказали все правильно. — Он улыбнулся. — Даже сама не знаете, насколько. Но все-таки допустили одну ошибку. Предостерегу вас от нее.

— Какую ошибку? — Евгения смотрела ему в лицо, напряженно ожидая продолжения.

— Как говорят эксперты по ценам не на «мягкое», а на «черное золото»…

— То есть на нефть, — торопливо вставила она.

— Когда кажется, что цена останется высокой навсегда, она сразу падает…

Евгения задумчиво отвернулась к окну.

— Вы думаете, с мамой или с хозяйством что-то может произойти?

— Я ничего не думаю. Я знаю одно: когда все слишком хорошо, а это хорошо — давно, что-то обязательно случается. Опыт. Причем не в первом поколении.

— А вы… из каких… — она подыскивала слово, но он опередил ее ответом:

— Мои предки — поляки. Их сослал царь на каторгу в эти места. Они участвовали в польском восстании 1863 года. Срок закончился, мой прадед женился, осел в тайге, занимался охотой, промыслом. Его имение не стало таким знаменитым, как имение Яновских, — мой прадед попал на каторгу вместе с известным паном Михаилом Яновским. Тот купил себе полуостров на берегу Амурского залива недалеко от Владивостока. Он так и стал называться после — полуостров Яновского.

А вот дальше — все похоже. Только Яновскому повезло больше — в начале двадцатых годов прошлого века он понял, что его час пробил. Если помните историю, тогда шла к концу Гражданская война, белые уходили в Корею, Манчжурию, Китай. Он, богатый помещик, понимал — пора. А мой прадед не считал себя слишком богатым и остался. Но судьба, если захочет, уравняет всех. Мой дед и сыновья Яновского встретились в одном лагере…

А потом много чего было, но я всегда хотел одного — при первой же возможности вернуть землю, удобренную потом предков. Их землю за многие десятилетия поглотила тайга. Но все, что в ней, считаю моим по праву. Другие это право оспаривают, хотя я заплатил деньгами за возможность вернуть. Нынешними, законными деньгами.

Вадим усмехнулся. Евгения смотрела на его профиль. Красивый, особенно сейчас, когда внутри вспыхнуло пламя с новой силой, пламя, которое, видимо, не гасло у предыдущих поколений Зуевских.

— Я вообще-то биолог-охотовед. Но в начале девяностых звезды сошлись так, что мне привалили большие деньги. Я продал большую партию меха в Китай, вложил сюда. Кое-кому это не нравится до сих пор.

— Это может не понравиться, — заметила Евгения. — Я понимаю.

— Есть люди, я их знаю, которые прикрываются разными бумагами. Они готовы убедить несведущих в биологии людей, что защищать рысь в моей тайге так же необходимо, как панду в Китае.

— Значит, вы считаете, вас хотят остановить… с корыстными целями? — тихо спросила Евгения.

— Разумеется. Если у меня не будет пушнины, мне придется продать то, что купил. Во что вложил, как и мои предки, свои силы. Вообще, должен сказать, на всякое хорошо поставленное дело загораются чужие глаза. Имейте в виду, присмотритесь, сперва к близкому окружению. Нет ли желающих освободить вас от забот о вашем норочьем хозяйстве? Вы продаете шкурки в Грецию, — не вопросительно, а утвердительно сказал он. — Я думаю, наши шкурки встречаются в одних магазинах. Они могут пожать лапу друг другу, — он улыбнулся по-детски.

— Вам бы сказки сочинять про животных, — заметила Евгения.

— И про людей тоже. Хотите, расскажу про вас? Пускай это будет сказка.

— Хочу.

— Вообще-то сказка-быль. Итак, на самом деле вы приехали сюда, чтобы узнать что-то, что помогло бы остановить меня. Вы много раз были в Греции, на той стороне есть некто, жаждущий породниться с вами. Возможно, с вашим хозяйством тоже. Чтобы в одних руках соединить все процессы: зверьки — шкурки — фабрика — магазин.

Евгения чувствовала, как глаза ее становятся все круглее.

— Я не говорю ничего нового. Естественный, очень разумный проект. Я сам думал об этом. И буду думать, если вы меня не проведете как-нибудь… тайно. — Он засмеялся. — Но я не дамся, имейте в виду. Вы не уедете отсюда, пока я не узнаю точно, как вы придумали обвести меня вокруг пальца.

Евгения смеялась. Она нащупала в кармане куртки флакон. Не могла же она не попробовать то, что сама создала? Действует ли ее «отманка» на рысь?

— Я должна позвонить, за мной приедут на снегоходе, — сказала она, глядя на часы.

— Зачем? Вы можете спать спокойно. В моем доме нет мышей. Утром я возьму вас в тайгу. Покажу, как ставлю капкан. Вам ведь интересно, верно?

— Конечно, — согласилась она, все еще колеблясь.

Зазвонил мобильный телефон. Она вынула его из кармана.

— Евгения, вы должны срочно уехать, — сказал голос. Он был мужской, незнакомый.

— Как это? — не поняла она.

— За вами приедут, — настаивал голос.

— Кто? Петр Арсеньевич? — он принимал ее по просьбе фонда.

— Нет. Его срочно вызвали… Он уехал. За вами приедет красный снегоход. Номер… — Он диктовал номер, а она не воспринимала ни букву, ни цифру.

— Я не поеду, — проговорила она холодно, удивленно заметив, что непреднамеренно повторяет резкий тон матери.

— Вы сами сделали выбор, — мужчина недобро рассмеялся и отключился.

26

Она держала перед собой аппарат, смотрела на него так, будто на ладони у нее высыпала проказа. Она вспомнила, как после поездки на остров Спиналонга вместе с Костей она вот так же осматривала свои руки. Ей казалось, в воздухе носятся бациллы проказы, потому что еще полсотни лет назад на острове был лепрозорий. Это сейчас развалины старой крепости отданы туристам — ходите, смотрите, трогайте…

— Что-то не так? — тихо спросил Вадим.

— Мне… Я… В общем, я не поеду. Я останусь у вас, — сказала она, не вдаваясь в объяснения.

Глядя в ее глаза, он прочитал в них страх.

— Чем вас так испугали?

Она пожала плечами:

— Интонацией даже больше, чем словами…

— А вы чуткая, Евгения. Сейчас предпочитают пугать интонацией, потому что если и записывают чужие разговоры, то это только слова. А интонация подчас бывает яснее слов. Может, вам просто пожелали спокойной ночи?

— Нет, мне сказали, что я сама сделала выбор. Видимо, имея в виду, где мне ночевать.

— Вот как? И кто же это?

— Я не знаю, он не представился. А тот, кто занимался мною, — Петр Арсеньевич, — улетел срочно куда-то. Не понимаю, ведь фонд с ним договорился еще в Москве, при мне…

— Зато я понимаю, — серьезно сказал Вадим. И вдруг спросил: — Вы умеете стрелять?

— Я? Да нет, куда мне! Про меня говорили, что я не умею стрелять даже глазами, — она вспомнила и рассмеялась.

— А вам это не нужно.

— Зато Лилит всегда умела. А сейчас даже лучше, чем раньше.

— Лилит? Кто это?

— Лилька, моя подруга. Она была Лилит, а я Ева. Такая наша игра с детства.

— Вы много читали, — заметил он. — Потому как про Лилит мало кто знает… Ну, раз вы не умеете стрелять, то будете подносить патроны, — насмешливо добавил он.

— Кому? — не поняла она, но руки отчего-то похолодели.

— Мне. Сегодня ночью на нас нападут.

— Но почему!

— Потому что я добыл… много… В общем, рысей… Это большие деньги. Местные люди переправляют шкурки в Китай. Они шьют там греческие шубы. Понимаете?

— Ох, — еще не веря окончательно, выдохнула она.

— Еще недавно всем казалось, что мир утопает в гуманизме и никогда больше не наденет на себя натуральный мех. Но потепление климата происходит только в расчетах ученых мужей, а зимы на самом деле крепчают. Снег прошлым летом выпал даже на итальянском побережье. А мои знакомые в мае поехали в Египет и так ни разу и не искупались.

Он намеренно отвлекал ее от навалившегося страха. Этого нападения Вадим ждал давно, но почему оно совпало по времени с ее приездом?

Ну конечно, они поняли, что контроль над ним хотят установить другие. Не важно, как они называют себя — от фонда, от науки, черт знает от кого еще. Приезд Евгении они восприняли как камуфляж для особо крутых. Поэтому решили поторопиться.

Вадим быстро вышел из комнаты, свистнул три раза. Раздался топот, вбежала пара черных волкодавов.

— Сидеть, — приказал он, отведя их за большой ларь в сенях.

Этих собак он привез не так давно из Питера — знакомый тренер подготовил их отменно. Он привез их тайно: чем меньше людей знают о том, какое у него оружие кроме огнестрельного, тем безопаснее. По заказу собакам сделали кевларовые жилеты, они закрывали их от шеи до хвоста. Сейчас самое время надеть их на собак.

— Евгения, — предупредил он, — не выходите без меня ни для какой надобности. Я посадил сторожей.

Она кивнула, ноздри раздувались на бледном лице. А у нее есть энергия, кураж, темперамент, с удовольствием отметил он. Внешность скрывает то, что внутри. Ему это понравилось. И снова подумалось о том, о чем он думал уже не раз: порода и в человеке, и в животном всегда видна.

Он прошел в соседнюю комнату без окна, где держал оружие, патроны, там же стоял металлический сейф для шкурок. Он вынул карабин с пятизарядным магазином. Этот «винчестер» остался от деда. Его сумел сохранить отец в избушке в тайге, хотя в то время и был обязан сдать его в милицию. Отец понимал: никогда обратно уже не получит его.

Вадим выглянул и поманил Евгению.

— Когда все начнется, будьте здесь. Лиственница, из которой построена изба, стала крепче металла. Пуля не пробьет.

— А… вы?

— Я? Я буду защищать свой дом.

— Но неужели мы не можем вызвать…

— Милицию? Вы шутите, Евгения. На чем она сюда доедет? И потом — зачем им я? Я чужой в первую очередь — им.

— Значит, у нас нет выбора?

— Вы же сделали выбор?

— Но я выбрала вас. Я вас уже знаю.

— Правда? — он окинул ее насмешливым взглядом. — Готов вернуть вам ваши слова — вы слишком самонадеянны.

— Допустим, но того, кто звонил, я вообще не знаю.

— Вы осторожны, это похвально. Значит, будем считать, что вы не пойдете на них с красным флагом или с томом Уголовного кодекса.

— А он у вас есть? — спросила она, улыбаясь.

— Конечно. Я читаю его перед завтраком.

Она засмеялась.

— Итак, сейчас я приведу лаек в дом, вы их видели, они мирные собачки, а волкодавы останутся на посту. Мы запремся на все засовы. Выключим свет и тогда…

— У вас есть прибор ночного видения? — спросила она.

— Вы и про него знаете?

— Смотрю телевизор.

— Есть. Даже прицел на карабин со специальной оптикой. Но у них тоже есть.

— Вы на самом деле их знаете?

Он вздохнул:

— Разве можно забыть «друзей», пускай даже очень, очень старых?

— Вот как?

— Никто так сильно, как друзья, не способен завидовать твоим успехам. Вы еще это не поняли? Значит, пока не добились больших успехов. Но вам будут завидовать, уверяю вас. Все мы проходим одной дорогой — той, которую выбрали.

Он подошел к лампе, задул ее.

— Если что — вот фонарик. — Он вложил ей в руку крошечный фонарь. — Не смотрите, что мал — включите-ка!

— Ох, — не удержалась она. Луч света бил с такой силой, что она увидела за стеклом дальнюю сосну. Возле нее утром ее высадил снегоход, не рискуя ехать дальше по аллее.

— Вы нарочно прорубили такую кривую аллею? — спросила она.

— Вы догадливы, — он нашел ее руку и пожал. Его рука была теплой и крепкой. Ее — тоже не дрожала. — А насчет аллеи — пускай помучаются любые гости, особенно непрошеные.

Они недолго сидели в темноте. Внезапно яркий свет залил окно, обращенное к аллее. Гул мотора тут же раздался и с другой стороны.

— Ого, даже вертолетный бензин не жалко, — пробормотал Вадим.

Грохот, скрежет, выстрелы, крики — все смешались. Через минуту Евгения плохо понимала, где она — перед экраном телевизора или за ним. Домик дрожал стенами, полом.

— Ничего, пока это только психическая атака. Они думают, что я выскочу. — Или она, подумал он.

Они схватят ее, а он, как истинный джентльмен, помчится следом. Тогда они возьмут то, что хотят взять в доме. Они даже не станут громить его — зачем?

Евгения замерла.

Наконец все стихло. Из-за двери раздался голос. Она узнала его — этот человек говорил с ней по мобильнику.

— Вадим Васильевич, вы как? Выйдете к гостям поговорить или нам откроете, чтобы мы вошли?

Вадим мочал.

Почему они не разобьют окно, подумала она.

Он словно угадал ее мысль и тихо объяснил:

— Стекло бронированное, дверь металлическая.

— Я не заметила.

— Это хорошо, — усмехнулся он.

— Не хотите, стало быть, разговаривать? Значит, решили лечь под фонд? Что ж, в его лице у вас милый представитель. А знаете ли вы, какой подарочек она привезла для вас?

Вадим молчал. Евгения почувствовала, как у нее сдавило виски. Они все знают. Куда она влезла? В какие игры ее вовлекли?

— Она еще не полила ваши приманки своими репеллентами? А знаете, кто платит за то, чтобы ваши рыси, Вадим Васильевич, ушли с рынка? Ха-ха-ха… Подумайте, мы много дадим за вашу последнюю партию.

Голос подчеркнул — «последнюю».

Внезапно загрохотали моторы, вспыхнул свет, через мгновение все снова стихло.

— Тюфэк трак, юрдэк квак, петушина чок, юрдэк иок. Старая охотничья поговорка, ее я услышал в Болгарии. Ружье стреляет, утка крякает, перья остаются, утка улетает.

Евгения засмеялась:

— Я должна это понимать так, что бояться больше нечего?

— Верно. Это присказка не про стрелков-мазил. А о том, какая утка сообразительная.

Они продолжали сидеть в темноте. Наконец Вадим зажег свет и посмотрел на нее.

— Они считают, что я им остался должен.

— Вы? Должны?

— В начале девяностых мы поделили большую партию меха. Я поместил его удачней всех. — Он объяснил: — Все решают контакты. У меня они были на той стороне, — он махнул рукой в сторону, как поняла Евгения, Китая. — Я продал шкурки по цене, которая не снилась моим напарникам. А они свою долю отдали в руки, к которым деньги быстро прилипли. Разумеется, они что-то получили, но гораздо меньше. И с тех пор никак не могут успокоиться. Слышите, кричат?

— Слышу, — она слышала и то, как колотится сердце. — Я думала, они совсем уехали. Неужели они все-таки?…

— Успокойтесь, лезть они не рискнут. Это только психическая атака — насмотрелись фильмов. Они не станут дом ни поджигать, ни расстреливать.

— Но откуда у них столько техники?

— С тех пор они тоже не дрова рубили. А если рубили, то продавали даже щепки. Научились. Теперь-то они развернулись! — Он хмыкнул: — Никогда не догадаетесь, на чем они деньги делают.

— На чем же?

— На женских гигиенических прокладках.

— Ох!

— Сначала продавали лес, потом обнаружили, что дело стало убыточным. Не знаю, кто навел их на такой бизнес, но вышло удачно с этими прокладками. Они сделали хороший ход — соединились с китайцами. Негласно, разумеется. Часть производственных операций делают там. Так что эти вещицы на самом деле — китайский продукт.

Евгения почувствовала, как ее сердце замедлило бег. Она слушала об обыденных вещах, они, словно кнопки, пришпиливали по углам лист бумаги, только что трепетавший на ветру. Он больше не трепыхался. Она успокоилась тоже.

— Здорово, — сказала Евгения.

— А теперь вы. Рассказывайте. Все.

27

Евгения рассказывала торопливо, словно боялась пропустить любую деталь или подробность. Без слов Лильки о ее жизни-не-подарке, или крике Кости «я сам не знаю, как получилось» у Вадима… или у нее самой? — не будет полного представления о том, что случилось. «Это и есть эффект попутчика?» — спрашивала она себя после. Когда рассказываешь подробно и откровенно собственную историю кому-то совершенно чужому? Только в ответ на проявленный к тебе интерес, возникший из необходимости скоротать время?

Она говорила и удивлялась, как жадно слушает себя. Как много, оказывается, оставляла прежде без внимания. Теперь, заполняя провалы между событиями, восстанавливая подробности, сама удивлялась очевидной логичности происходившего, прежде незамеченной ею.

Умолкнув, Евгения отвела взгляд от окна, в котором начинал светиться синий рассвет, взглянула на Вадима — проверила: нет ли насмешки на его лице? Или обидного сочувствия? Ни того ни другого ей не хотелось видеть. Его лицо напоминало бледный рассвет. Понятно, в эту ночь они оба не спали ни минуты.

— Я рад, что вы со мной искренни, — сказал он без всякого комментария.

Евгения свела брови, потом удивленно подняла. Он ничего не добавит? Сердце тревожно дернулось — не хочет обидеть?

Он встал и предложил…

— Пойдемте, кое-что покажу.

Евгения, не спрашивая, словно привязанная к его ноге веревочкой, поднялась и пошла следом.

Вадим остановился на крыльце. Весь снег перед ним и на аллее вспахан, взрыт, словно стадо диких кабанов искало что-то. Но не нашло, разозлившись, с фырканьем унеслось восвояси.

— Вы хотели мне показать это? — тихо спросила она.

Какое чувство следует ей испытывать сейчас, став невольной участницей нападения? Если бы не ее приезд, перед крыльцом лесного дома лежал бы ровный чистый снег, по нетронутой сосновой аллее взгляд убегал бы в толщу таежных зарослей. Была бы еще одна спокойная ночь в жизни Вадима Зуевского, его волкодавов, которые дремали бы в своих будках. Кому повезло, так это лайкам, их на ночь впустили в дом. Они и сейчас спали под столом.

Как это странно — быть вовлеченной во что-то за тысячи километров от дома… Разве не удачей считала она командировку в тайгу от фонда? Ей дали деньги на поездку, чтобы испытать то, что она придумала, сидя за лабораторным столом. Как повезло, думала Евгения совсем недавно. Мало кому так везет, гордилась она собой.

Вздрогнув, посмотрела на Вадима — он вложил в рот два пальца и свистнул. Раз, два, три…

На счет «три» раздался шорох. Он донесся откуда-то сверху. Евгения подняла голову, пытаясь разглядеть, кто осыпает снег с верхушек сосен и елок, схлестнувшихся друг с другом.

— Привет, — тихо поздоровался он с кем-то невидимым. — Свистнул еще раз, но тихо, тонко, одними губами. — Спускайся.

Евгения посмотрела туда, куда и он. Но ничего не увидела.

— Ах! — вскрикнула она через мгновение, попятилась к двери, а Вадим, словно не ожидал ничего другого, раскинул руки и удержал ее.

— Все в порядке. Фруська, свои!

Перед крыльцом стояла рысь. Она спрыгнула с дерева и уставилась на Евгению. Морда в точности такая, как на портрете, который так нравился Евгении и висел у нее над столом.

— Знакомьтесь. Фруська, это Евгения. Она приехала, чтобы испытать на тебе репеллент. Это что-то вроде антисекса, — ухмыльнулся он. Потом повернулся к Евгении и спросил: — Я правильно говорю? — Она медленно краснела. А он улыбался. — Эта ученая дама хочет, Фруська, — он снова перевел взгляд на огромную пушистую кошку, — чтобы ты не искала объект любви там, где тебе хочется и когда тебе хочется. Видишь, какая, да? Она жаждет управлять твоим желанием. — Рысь чихнула. — Тебе смешно, да?

Евгения задержала дыхание.

— Как у вас здорово получается, — пробормотала она. — Вы настоящий дрессировщик.

Он не отозвался — он говорил с Фруськой:

— Ты согласна участвовать? Не-ет, конечно, не даром. Сама она, знаешь ли, хочет на этом сильно разбогатеть. Как станет платить? Мы сейчас спросим.

Вадим повернулся к Евгении.

— Платить? — Она быстро включилась в игру. Как ее мать, Ирина Андреевна, умела мгновенно перейти из одного состояния в другое, если того требуют обстоятельства. — Какая валюта у вас в ходу? — спросила она, глядя на громадную кошку.

Она увидела ее глаза — желтые. Зрачки, на удивление, узкие, как черные щелочки. Рысь смотрела не на нее, на Вадима. Евгении показалось… а может быть, какая-то безнадежно влюбленная женщина превратилась в рысь? Чтобы быть рядом с ним… Рысь замерла, слушая его голос, она вбирала его в себя до последнего звука, даже белые усы не шевелились.

У Евгении запершило в горле. Черный блестящий нос кошки насторожился. Рысь чувствует ее запах — чужой, поняла Евгения. Вряд ли он ей нравится. Она высунула розовый язычок, он был узкий и тонкий.

— Она согласится на что-то съестное, — сказал Вадим. — Я так думаю.

— Но у меня… — Евгения мысленно рылась в своем рюкзаке. — У меня только мюсли. Целая коробка. В них рожь, пшеница, кукуруза… в общем, восемь злаков и тропические фрукты, кусочками — манго, папайя, киви…

— Пожалуй, подойдет. Она такое еще не пробовала.

— Вы взяли ее котенком? — догадалась Евгения.

— Правильно. Я поймал ее мать. Фруська жила у меня в доме, росла веселая, игривая. Вы держали кошек? — Евгения кивнула. — Тогда вы знаете, какие они забавные. — Он засмеялся. — Со мной еще жила жена. Фруська ей тоже нравилась. Но потом они обе меня покинули. Жена вышла замуж, укатила в Питер, а эта особа удрала в лес. Вот тогда бы мне ваш препарат, — он быстро повернулся к ней, — Фруська осталась бы у ноги. — Он любовался животным, а оно, похоже, получало не меньшее удовольствие от того, что видит этого человека.

— Но она хорошо живет, — продолжал он. — Я знаю. Она стала настоящей хищницей. Как мне не жаль было отпускать ее, я понимал: она должна жить в лесу. Прекрасно ловит зайцев, может поймать молоденького кабанчика или козу. Если зазеваются тетерева — эти птицы спят в лунках на снегу, то и они — ее добыча.

Наконец после бессонной ночи и неожиданного потрясения Евгения начинала приходить в себя. Зверь — не мираж, рысь по-прежнему стояла перед крыльцом и смотрела влюбленными глазами на Вадима.

— Она прекрасно лазает по деревьям, вы сами видели, — продолжал свой рассказ Вадим. — Она устраивает на дереве засаду и кидается на добычу. Она спокойно оседлает дикую козу и не отпустит, пока не перегрызет ей горло. — Евгения поежилась. Он улыбнулся. — Не бойтесь, она не кидается на людей. Если они не кидаются на нее. Так что же? Вы готовы попробовать то, за чем приехали? Давайте, вам предстоит отчитаться перед теми, кто вас послал. Я все понимаю.

Евгения колебалась. Конечно, она хотела проверить то, что привезла. Засунула руку в карман куртки, нащупывая пузырек, который готовила вчера для… него. В отчаянии, не догадавшись, что он устраивает шоу.

Евгения шарила в глубоком кармане, вылавливая пузырек. Но что-то смущало — она сама не знала, что именно. Какая-то тревога начинала мешать. Она не любила это чувство. Когда оно накатывало на нее, старалась поскорее узнать причину и избавиться.

Пузырек. Вот он. Стиснула пальцами и потащила из кармана. Но… какой он легкий…

Евгения быстро выдернула руку. Взглянула. Он был пуст!

— Так что же? Как проведем эксперимент? Я полагаю, вас научили, как? Я думал над этим, — он рассмеялся, — когда понял, кто вас прислал. Итак, я ставлю капкан на рысь, а некто проходит по моим следам и перекрывает запах моей приманки. Я верно говорю? Но ваши педагоги, — он с такой иронией произнес слово «педагоги», что она быстро взглянула на него и отвела глаза. Чтобы Вадим Зуевский не заметил ее отчаяния. Но он успел его уловить. — Я вас чем-то… напугал? — тихо спросил он. — Обидел?

— Нет, — она покачала головой. — Нет. Ничего нет. Пусто. — Она потрясла флакончик. — Видите? Ни-че-го, — раздельно, по слогам произнесла Евгения.

— Но… куда все подевалось? — он переводил взгляд с нее на флакон и обратно. — Я вижу, пробка притертая… Если ее не выкручивать с силой, она сама не выпадет.

Евгения медленно краснела. Вчера, когда она готовилась обороняться от Вадима, дергала и крутила флакон… Господи, она собиралась вылить этот репеллент для рыси… на себя, ради собственного спасения…

Он вылился. Но не тогда, а позже, ночью, в суете и грохоте…

Вадим увидел, как она краснеет, наклонил голову набок, оглядел ее.

— А я-то думал всю ночь: ну почему я не хочу… ну совсем не хочу такую хорошенькую женщину? — в его глазах плясали ехидные огоньки. — Ха-ха-ха! — захохотал он во все горло. — Да потому, что она полила себя рысиным антисексом! Господи! Ну почему она это сделала? Мы бы сейчас кувыркались прямо на снегу, да? — Евгения отвернула от него покрасневшее лицо. — Я шучу. Но, видимо, на самом деле какая-то высшая сила существует, она не позволила вам навредить мне.

— Да, — сказала она. — Я вообще начинаю думать, что влезла во что-то…

— Понимаете, Евгения, я заметил одну вещь. Стоит сделать что-то осмысленное, всегда найдутся люди, которые попробуют превратить это в бессмысленное. — Он смотрел на нее, а ей показалось, что его глаза сейчас похожи на глаза Фруськи.

— Что ж, — пробормотала она, — тогда валютой для расчетов будут не мюсли. А отрицательный ответ. Мой реппеллент не годится для рыси, — сказала она. — Я так и напишу в отчете.

— Фруська огорчится. Она любит пробовать все новое.

— Я просто угощу ее, — Евгения улыбнулась: — Я думаю, кусочки тропических фруктов ей понравятся — финики, манго, киви…

— М-м-м… — промычал он.

— Вас — тоже. Так и быть, — она повернулась и пошла в дом.

28

— Послушайте, Вадим, — вдруг задумчиво проговорила она, когда он уже собирался везти ее в город. — Вы хотите сказать, что люди, которые послали меня, не имеют никакого отношения к Фонду защиты природы?

— Имеют. Всем нужна организация, ассоциация, клуб, наконец. Без крыши, даже соломенной, не обойтись ни в жару, ни в холод. Просто они знают меня. Им хорошо известно, чем я занимаюсь, причем успешно.

— Но почему они…

— Вышли на вас?

— Ну да. Вы же не думаете, что я…

— Не думаю. Но они не сегодня родились, они следят за тем, что происходит в сфере, которая их интересует. Вычислить нетрудно. Статьи, выступления на конференциях… Откройте Интернет и задайте поиск. К удивлению, вы найдете там, чем знаменит ваш сосед, если вы, конечно, дали себе труд узнать его фамилию.

— Да, — согласилась она. — Верно.

— Ваша матушка, да еще следом за своей матушкой, занимается приманками. Легко предположить, если у вас есть голова на плечах, если вы не видите себя актрисой или топ-моделью, то наверняка продолжаете их тему.

Евгения улыбнулась:

— Вот уж никогда не мечтала стать актрисой или топ-моделью!

Он кивнул, продолжая:

— А потом обнаружили, что вы устремились дальше — к репеллентам.

— «Отманкам», — поправила она.

Он вскинул брови:

— Логично. Приманка — «отманка». Вот они и послали вас ко мне. Я немного жалею, что мы не смогли проверить на Фруське действие препарата. Но, я полагаю, оно все-таки работает как антисекс.

— Вы знаете Петра Герасимовича? — спросила Евгения.

— Конечно. Он тоже из нашей бывшей компании, начинали вместе в девяностые годы. — Он засмеялся. — Я, знаете ли, уже старый охотник… за жизнью, — добавил он неожиданную фразу, от которой Евгения вздрогнула.

— Вот как? Ну, допустим, мой препарат сработал. Что дальше? — спросила она.

— Они заказали бы вам партию.

— Да, они обещали, — кивнула Евгения.

— Они полили бы тайгу вокруг меня. И вот я уже сижу без добычи. Привет всем!

— Бросьте, это невозможно! — поморщилась Евгения.

— Возможно. Если вы сделаете анализ здешнего воздуха, вы удивитесь его чистоте. Поэтому препарат долго будет работать в такой среде. — Она нахмурилась. Это ей в голову не приходило. — Рысь — тонко чувствующий зверь. Не по нраву — она уходит в другие места. Мне осталось бы сидеть в избушке и читать книги. По ботанике. Проверять, правильно ли врезалось в память определение цветка под названием «Евгения», — он явно смеялся.

Она покраснела.

— Послушайте, — спросил он неожиданно, — а не знакома ли ваша любимая подруга Лилит с людьми из фонда?

Евгения вздрогнула.

— Вы думаете…

— То, что вы о ней рассказали, позволяет увидеть завистливую, расчетливую и беспардонную особу.

— Я так рассказала? — Евгения от удивления открыла рот.

— Вы не так рассказали. Это я проанализировал и понял.

— Но зачем ей это?

— Трудно сказать. Корыстные интересы раскрываются иногда, к сожалению, слишком поздно. Но у меня чутье.

Евгения нахмурилась. Она вспомнила разговор с Лилькой незадолго до отъезда…

— Куда это ты собралась? — Лилька оглядела Евгению с головы до ног. — Ого, серый костюм, блузка сливочного цвета. Ух, ты… Асфальтово-серые туфли. Так. Все поняла. Ты идешь на деловую встречу.

— Какая ты тонко чувствующая, — засмеялась Евгения.

— Слушаю, о чем говорят умные люди. По-моему, ты очень хочешь что-то получить, да?

— Я бы не отказалась, — подтвердила Евгения.

— Ты очень-очень хочешь это получить? — настаивала Лилька.

— Хочу. Потому что предложение, которое мне сделали, меня очень заинтересовало.

— Считай, ты уже получила, — сказала Лилька и махнула рукой.

— Почему ты так уверена? — Евгения резко повернулась к подруге.

— Ну… я же знаю тебя, — Лилька отвела глаза в сторону. — Ты сумеешь победить на любых переговорах.

— Почему ты так решила?

— Потому что ты всегда точно знаешь, чего хочешь. Можешь это сформулировать убедительно и точно. Никогда ни перед кем не стелешься. Ни на кого не давишь.

— Понятно. А ты разве стелешься или давишь?

— Всякое бывает, — Лилька засмеялась, но у нее вышло это надсадно…

Значит, она сказала: «Считай, что ты уже получила»? Но этот разговор был так давно…

Она поежилась, но не могла бы поклясться, что Вадим абсолютно не прав.

— Вы что-то вспомнили? — тихо спросил он.

— Да, но это… другое. Мне удивительно, как вы проанализировали ситуацию.

— Понимаете ли, Евгения… Говорят, если ты видел восход солнца над тайгой, ты уже другой человек. Если ты стоял на краю ущелья, в которое едва не свалился, ты тоже другой человек. Дело не в том, что зрелище завораживает или страх отравляет кровь избытком адреналина. Просто ты меняешься, когда что-то увиденное или прочувствованное перетряхивает слежавшиеся в кучу ощущения, мысли. Когда ты все это разворошишь, ты меняешься. Уверяю вас: вы уедете отсюда другой.

29

Он оказался прав — она вернулась из Сибири другой. Словно почувствовав перемены, люди, которые посылали ее, как она теперь поняла, не просто проверить действие препарата, а именно к Вадиму Васильевичу Зуевскому, куда-то пропали.

Евгения названивала тем, кто нашел ее на благотворительном вечере, но телефон не отвечал. «Недоступен», — сообщал металлический голос. Она спрашивала Алевтину Даниловну Горохову, куда они подевались. Но та отвечала, что сама в тот день видела их впервые.

— Деточка, — говорила она, — за свою жизнь я стольких людей свела друг с другом, что отношусь к этому просто. Вы умная, милая, они умные, милые, к тому же фонд, который устраивает такие приятные вечера, тоже милый. Почему бы вам всем не соединиться?

Евгения чувствовала, что внутри все начинает бурлить. Как же так, а еще ученая дама!..

Когда она рассказала все матери, та только усмехнулась:

— Алевтина — давно вся в прошлом. Если не сказать хуже. Знаешь, есть несколько категорий человеческого возраста. Я не стану перечислять все, но скажу — даже если Нобелевскую премию дают кому-то после семидесяти трех, это не более чем надгробная плита для ученого. Алевтине исполнилось семьдесят восемь.

— Никогда бы не подумала, — удивилась Евгения. — Она делала пластические операции?

— Едва ли, — улыбалась мать, — разве что на собственном характере, но в течение всей жизни. Будь милым со всеми — что-то да получишь.

— Мама, ты никогда со мной так не говорила, — удивилась Евгения.

— Но ты никогда еще не была взрослой, — парировала мать.

— Как это? Ты не знаешь, сколько мне лет?

— Знаю. Но до сих пор они не отражали твой… биологический возраст.

— Ты так уклончиво называешь незрелость моего ума, да?

— Ну, это было бы слишком грубо, — засмеялась мать. Она подошла и обняла дочь. — Ты приехала совсем другая…

— Ты считаешь, семь дней так много для перемен?

— За семь дней мир сотворен. — Мать улыбнулась. — Полистай альбом своего любимого Эффеля, там все нарисовано. Но если говорить серьезно, я верю: иная неделя многих лет стоит.

Евгения вздохнула. Потом высвободилась из объятий матери и сообщила:

— Сибирские морозы прочищают мозги.

— Знаешь, я рада, — продолжала мать. — Я больше не буду чувствовать себя… прости за грубость, — она усмехнулась, желая смягчить слова, которые собиралась произнести: — с голым задом на ветру.

Евгения от удивления даже вздрогнула.

— Именно такое ощущение у одинокой женщины, — объяснила Ирина Андреевна. — Можно быть даже сильной, но без мужской… хотела сказать: спины, но лучше — без мужского бока рядом, то есть без поддержки — именно такое неприятное ощущение. Теперь мы с тобой вместе… С тобой, которая стала уже другой. А поддержка сейчас очень даже понадобится.

— Что-то произошло, пока меня не было? — Евгения посмотрела в глаза матери. И заметила под ними темные круги. Все ясно — ночами мать не спала.

— Произошло, когда ты еще была здесь, — сказала мать. — Но я не хотела тебя расстраивать перед поездкой. Что ты могла сделать или посоветовать? — Евгения уловила некоторую досаду в ее голосе.

— Ты зря, я заметила — ты была чем-то озабочена. Но поняла я это, признаюсь, лишь издали — в избушке, когда разговаривала с Вадимом.

— Все правильно, — кивнула Ирина Андреевна.

Так, беседуя, мать принимала таежные подарки дочери — кедровые шишки с орехами, баночку меда, чайный сбор. Всем этим одарил Вадим. Но все делалось как-то механически, буднично, без особых эмоций. Если бы вокруг все складывалось по-другому, сколько бы радости доставил каждый подарок!..

— Вадим предлагал взять вяленую рыбу, но я отказалась.

— А этот Вадим… — начала Ирина Андреевна.

— Нет, ничего такого, — дочь поняла невысказанный вопрос. — Но мы расстались не противниками. — Она подошла к зеркалу. — А если я поменяю прическу? — спросила она, вороша волосы. — Мне надоели эти девушкины локоны.

Мать улыбнулась.

— Надоели — отрежь. — Она провела рукой по своей коротко стриженной голове.

— Нет, не так коротко, как у тебя. Завтра же я стану другой — не только внутри, но и снаружи, — пообещала она себе, глядя в зеркало. — Мне не нужен «газон», скорее — такая шапочка, пышная на темени, до самых ушей.

— Пожалуй, — согласилась мать. — Она пойдет молодой энергичной особе, которую я вижу перед собой. Я…

Ирина Андреевна хотела сказать что-то еще, но мобильник, прицепленный к карману ее брюк, подал музыкальный голос. Евгения узнала — это мелодия из какой-то песни Далиды, певицы, которой мать, наверное, не изменит никогда. Она однолюб и в этом тоже.

Ирина Андреевна слушала недолго. Потом коротко бросила:

— Да, я поняла.

Дочь, взглянув на мать, похолодела. Такого лица у нее она не помнила.

— Что?… Уже? — догадалась Евгения.

— Да, уже. Началось.

— Мама, говори, что…

— Все так, как предрекал Дмитрий Павлович. Схема простая. Нас обанкротили. Выставляют на аукцион. О дате сообщат.

Они сидели в гостиной, не зажигая света.

— Я никудышная бизнесменка, Евгения, — глухим голосом сказала она. — Моя мать никогда бы не довела до такого краха свое хозяйство и себя.

— Бабушка жила и работала в другое время. Ты же говорила: она сама не зарабатывала деньги для фермы — их давали из бюджета.

— Это так, но, уверяю тебя: если бы она жила сейчас, из нее вышла бы такая бизнесменка, что поискать.

— Ты тоже ничего, — успокаивала Евгения, как могла.

— Я? Да что ты! — Мать махнула рукой. — Я, можно сказать, дальний свет фар, которые зажгла твоя бабушка.

Евгения покачала головой.

— Ох, я вспомнила — надо отрегулировать дальний свет фар. Тебе как — не мешает? — она пыталась отвлечь мать от печальной темы.

— Я давно не ездила в темноте, — бросила Ирина Андреевна, но тему продолжила: — На самом деле матери давали деньги для фермы из бюджета. И на научные исследования. Все правильно. Но она умела удерживать при себе людей, что-то значащих в этом мире. А я — нет. Самое печальное знаешь что?

— Что? — Евгения увидела покрасневшие глаза матери. А ведь раньше она никогда не плакала.

— Самое печальное, что я не могу догадаться, кто стоит за нашим банкротством, — продолжала мать, вздохнув. — Но я помню, даже на излете прежней жизни мать умела узнавать то, что лежало в папке под грифом «секретно». Как-то ей сообщили, что наше хозяйство внесли в список предприятий, опасных для экологии. Нас хотели переселить.

— Куда? — спросила Евгения. Она никогда не слышала об этом.

— В Вятку. Точнее, за черту этого города. То есть за тысячу километров от Петракова и самой Москвы.

— А эту землю, сад, — перечисляла Евгения, — отдать под коттеджи?

— Ну да. Но мать спасла нас. Она сумела найти людей, которые тихо вычеркнули ферму из этого списка.

— Внесли кого-то другого? Чтобы не нарушать нумерацию? — догадалась Евгения.

— Вероятно, — мать пожала плечами. — Список — величина постоянная, но перечень — нет.

— Понимаю. Но… ты тоже сможешь… «Сестры» дадут деньги, правда? — спросила она.

Ирина Андреевна подняла глаза на дочь. Она уже промокнула глаза носовым платком. Евгения не заметила, когда.

— Я позвонила Марии еще до твоего приезда. Она моя «сестра» справа. Она готова поручиться за меня, дать крышку своего кулона.

— Значит, ты раньше узнала, что банкротство произойдет и аукцион тоже? — Евгения сощурилась, стараясь в темноте разглядеть выражение материнского лица.

Мать засмеялась:

— Но я же все-таки дочь своей матери. А ты как думала? — Она тоже внимательно изучала лицо Евгении. — Теперь пришло время выйти на сцену тебе, моя дорогая наследница. Я не могу сейчас оставить хозяйство, ехать к Марии. Это слишком опасно. Поедешь ты.

— Я? — Евгения в растерянности открыла рот, и это рассмешило мать.

— Я дам тебе свой кулон, Мария — свой. А потом ты полетишь в Нюрнберг, к казначею Эрике. На все это у нас только четыре дня.

Евгения чувствовала, как кровь давит на виски, она словно пытается вытеснить мысль, давно и тупо засевшую в голове. Как же она поедет? Ведь Костя там, на Родосе! Он живет в доме Марии.

Но, глядя на сосредоточенное и снова уверенное лицо матери, вспомнила, что не спросила о главном для них обеих.

— Сколько, ты думаешь, придется заплатить? — голос Евгении прозвучал хрипло.

— Дмитрий Павлович прикинул. — Мать назвала сумму, от которой брови Евгении взмыли вверх.

— Ого! Не слабо!

— Он сказал, что это мизер. Потому и банкротят, чтобы купить за бесценок.

— Если так, то эти таинственные люди сработают на нас, — улыбнулась Евгения. — Знаешь, мама, Вадим сказал одну фразу, которая мне понравилась.

— Только одну? — мать насмешливо посмотрела на дочь.

— Нет, мне понравилось все, что он говорил. Вернее, почти все, — уточнила она, вспомнив показательный стриптиз. — Но в этой — суть того, что происходит.

— Я слушаю.

— Стоит сделать что-то осмысленное, как найдутся люди, готовые превратить это в бессмысленное. Примерно так.

— Гм…м… Получается, как говорили раньше: ни себе ни людям, — заметила Ирина Андреевна.

— Да.

— Итак, паспорт у тебя есть, виза — не проблема, в общем, я даю тебе свой кулон, звоню Марии, и ты летишь.

Евгения молча кивнула. Она уже встала и пошла к двери, когда зазвонил ее мобильник.

Она поднесла трубку к уху, потом отстранила. Какой-то странный звук. Похож на урчание. Снова прижала к уху трубку. Урчание повторилось, отчетливо. А следом — смех.

— Говорит Фруська, — сказал мужской голос.

— Ох, это вы, Вадим! — Она засмеялась. — Поверенный в рысиных делах.

— Нет, это она сама. Но поскольку вы никогда не говорили с ней по телефону, то не узнали ее голос. Он сытый, правда? Фруська, повтори, — приказал он.

Евгения снова услышала тяжелое дыхание и что-то, похожее на мяуканье.

— Переведите, пожалуйста, — попросила она.

— Она благодарит вас за вкусный завтрак. Все тропические фрукты ей по нраву. Но больше всего — кусочки киви.

Евгения засмеялась.

— Вы скормили ей мюсли?

— Боюсь, теперь мне придется кормить ее этим продуктом до конца моих дней. — Вадим шумно вздохнул. — Никогда бы не подумал, что у дам всех пород на редкость одинаковые вкусы.

— Всегда приятно узнать что-то новое, разве нет? — кокетливо спросила Евгения.

— Если честно, я звоню, чтобы узнать, как ваши дела. Мне что-то тревожно за вас.

— Я улетаю в Грецию, — сообщила она.

— Проблемы?

— Ну… — Ей хотелось рассказать и в то же время — с какой стати? Кто он ей? Случайный попутчик, который оказался рядом?

Она умолкла, но ей не нравилось собственное молчание. Невежливо. В конце концов, молчание по телефону дорого обходится тому, кто звонит из Сибири.

— В Грецию, — между тем повторил он. — Мой совет: не забудьте подальше убрать пузырек с «отманкой», когда встретитесь с Костей, — он тихо засмеялся.

Евгения расхохоталась.

— Вы не про то подумали. Я в Грецию не за тем. Я еду по делу.

— Тоже мне, новость, — осадил он ее. — Мы все ездим по делу, даже ходим. Без дела со стула не встанем.

— У нас проблемы с хозяйством, — выдохнула Евгения. — Большие. Все так, как вы предсказывали.

— Предсказывал? Я не гадалка. Я нарисовал типичную картину, не более того.

— Нас обанкротили. Выставляют на аукцион.

— Новость плохая. Но ее можно сделать хорошей. Купите свою ферму за бесценок. Вам нужны деньги? Сколько?

— Да, нужны. Мы знаем, где взять, — сказала Евгения.

— Видите, уже хорошая новость. Если понадобятся еще, скажите мне. Я тоже знаю, где взять.

— Спасибо, — поблагодарила Евгения.

— Желаю успеха. Я должен вам признаться… Впрочем, за тем я и звоню, — тихо продолжал он, — вы у меня вызываете чувство, о котором я почти забыл. — Она внутренне сжалась. Не собирается же он объясняться ей в любви? — Доверие.

От сердца отлегло.

— Спасибо, — просто повторила она.

— Я готовлю вам подарок на свадьбу, — уже другим тоном заявил он.

— Ох, боюсь, вам придется держать его у себя слишком долго, — засмеялась Евгения.

— Не могу — испортится.

— У вашего подарка есть срок годности? — насмешливо спросила она.

— Есть, но не годности. Он увеличится в размерах, тогда вам с ним не справиться.

— Шутите, да?

— Я говорю серьезно. В общем, Евгения, у вас все будет в порядке. Я за вами слежу.

Закончив разговор, Евгения вдруг поняла, насколько изменилось ее настроение. Теперь все будет в полном порядке, раз так говорит Вадим. Он — еще один человек, который позволяет себе быть самим собой…

30

Костас рассматривал Венеру Морскую. Маленькая, изящная, из белого мрамора, она стояла в зале археологического музея и наполняла его особым покоем. Хотя, казалось бы, она — морская, значит мятущаяся. Но она глубокая, и нужна высокая волна, чтобы нарушить ее покой.

Ему всегда доставляло удовольствие разглядывать эту скульптуру. В самый первый раз, когда увидел ее, он почувствовал, как все тело отозвалось. Она же мраморная копия Евгении!

Потом он посмеялся над собой. Если сказать ей, на кого она похожа, Евгения поколотила бы его. Маленькими кулачками в грудь. Тук-тук-тук… Да войдите же! — хотелось крикнуть ему всякий раз, когда она так поступала, но он сдерживал себя.

Она, конечно, поколотила бы его за такое сравнение — эта красавица была гораздо полнее ее. Но если бы Евгения немного поправилась, то любой скульптор с вожделением заполучил бы подобную модель.

Он заметил, что в Греции до сих пор украшают дома копиями древних скульптур. В специальном магазине он мог найти все, что вынуто из земли ценного в результате раскопок. У каждой вещи есть паспорт, подтверждающий, что копия выполнена таким-то скульптором.

Сегодня он прошелся по старому городу, внутри толстых стен его можно всякий раз заметить то, чего не видел прежде. Как, например, сегодня.

По здешним традициям в выходные родственники собираются вместе, жарят на вертеле козленка, прямо перед домом, на такой узкой улочке, что протяни руку из своей двери, и ты поздороваешься с соседом напротив.

Костас не переставал изумляться ловкости водителей, которые не только протискивались на своих разнонациональных «мини» между стенами домов, но и разъезжались со встречными машинами. Сам он едва не натолкнулся на очаг, свернув в такой переулок.

В старом городе он даже хотел снять квартиру, когда приехал сюда, настолько необыкновенную жизнь обещало ему это место. За триста евро в месяц он мог поселиться в трехкомнатной. Но тетка Мария настояла, чтобы он жил у нее в Линдосе. У нее большой дом, она совершенно искренне готова делить с ним кров, тем более что ее дети давно разлетелись по всей Европе. А у нее больное сердце, использовала она последний довод. В любой миг ей может понадобиться свой человек. Он согласился.

Родственники приняли семью Никомадисов, к которой принадлежал Костя, так, как он не ожидал. С одной стороны, первобытнообщинный уклад, как он называл семейные принципы местных греков, может показаться чрезмерно утомительным. Но с другой — в трудные времена этот уклад помогает устоять на ногах.

Окажись Костя-Костас обыкновенным понтийским греком, решившим начать новую жизнь на исторической родине, сейчас он собирал бы помидоры на чужих плантациях за гроши, как это делают его знакомые, тоже бывшие москвичи. Один молодой мужчина окончил историко-архивный институт, работал в крупном хранилище, а теперь грузит ящики с помидорами. Но, кажется, и у него засветилась надежда. Местное турбюро нанимает его менеджером. Но только на следующий сезон. Понятно, что хозяин не прогадает — на Родосе будет больше туристов из России, а пока немцы, англичане и скандинавы подставляют свои бледные тела под жаркое солнце острова.

Но Костасу ничего такого не нужно. Местом в университете он доволен.

Тетка Мария вообще-то предлагала войти в ее бизнес. У нее меховой магазин, небольшая шубная фабрика. Много лет Мария Родопуло закупает шкурки норок у Ирины Андреевны Карцевой. Это мех хорошего качества. Сейчас самый модный цвет, как он узнал вчера за ужином, — черный бриллиант. Он видел такую шубку и подумал, что Евгения в ней была бы точно, как Венера Морская… одетая.

Он улыбнулся. Кстати, вспомнил он, никогда не видел ее в чем-то меховом, хотя мать и бабушка могли бы закутать ее в мех с самого детства. Но, видимо, насмотревшись на красоту зверька в живом виде, ей самой не хотелось.

Бизнес Костаса не привлекал, а преподавание, наука — очень. Он уже попробовал себя в Москве — читал лекции по истории Древнего мира в Гуманитарном университете.

Наконец он отошел от Венеры и направился в закуток, где сидел реставратор. Он заметил, что в последние дни тот занимается мозаикой. Скорее всего, подумал Костас, нашел остатки византийской. Хотелось проверить, так ли это. Мозаика производила на Костаса странное впечатление — он просто столбенел, глядя на огромные панно с птицами, рыбами, цветами, выложенными из разноцветных кусочков. Однажды, еще из России, он летал в Тунис. Конечно, он не прошел мимо столичного музея, в котором самая большая в мире коллекция мозаики. Он гулял по его залам с открытия до закрытия, и так неделю подряд.

Едва он подошел к двери мастера, как зазвонил мобильник. Костас посмотрел на дисплей. Номер тетки Марии.

— Костас, лети срочно в аэропорт. Надо встретить одного человека. Ты можешь?

— Разумеется, тетя Мария. Кто он?

— Повесь табличку с именем Костас, он сам тебя найдет, — протараторила Мария.

— Уже еду.

Он много раз встречал гостей Марии. На прошлой неделе — двух девушек из Белоруссии, которых она наняла в магазин укорачивать шубы клиентам. Костас посмотрел на часы. Потом с грустью — на дверь мастерской. Времени нет.

Он повернул к выходу. Не важно, успокаивал он себя, реставратор просидит над мозаикой и сегодня, и завтра, да ему целой вечности мало, чтобы постичь тайны старых мастеров.

Костас сел в машину и помчался в аэропорт. Там он поставил ее на стоянку, вынул из багажника табличку с именем и пошел в зал прилета. Рейс из Москвы уже прибыл, пассажиры проходили паспортный контроль.

Привалившись к стене, он рассеянно осматривал толпу — не он ищет кого-то, а его ищут, поэтому напрягаться незачем. Но когда поднял глаза и увидел, кто к нему идет, он похолодел.

По залу прямо к нему шла Евгения. Она катила за собой пламенно-красный чемодан. Костас посмотрел на него и тоже вспыхнул.

— Привет, — сказала она.

Ее лицо, обращенное к нему, было бледным, но глаза сияли. Как будто она ничего не могла с ними сделать…

— Здравствуй, — сказал он, протягивая к ней руки. — На самом деле это ты? — Он растерянно всматривался в толпу.

— Ты кого-то еще встречаешь? — спросила она. — Не меня? Мария сказала, что ты меня встретишь.

— Вот как? Но она предупредила насчет таблички, — он недоуменно смотрел на картонку на груди со своим именем.

— Значит, она тебе не сказала, что это я? — Лицо Евгении начинало розоветь.

Он засмеялся, потом тихо сказал:

— На случай, если ты забыла, как меня зовут.

— Нет, Костя, я не забыла, — так же тихо ответила Евгения и протянула ему руку.

Он схватил ее обеими руками. Ему хотелось схватить не только руку. Ее всю. Обнять, прижать к себе и никогда больше не отпускать. Не важно, пускай помнется ее белоснежная блузка, даже лопнут кружева, которыми оторочен вырез…

— Какая ты красивая, — шептал он.

— Пойдем, — сказала она, и он кивнул. Не выпуская руки Евгении из своей, повел к выходу.

Он вез ее в машине, то и дело бросая на нее взгляды. Если бы можно было не смотреть на шоссе…

— Ты надолго? — спросил он. Как бы ему хотелось, чтобы она ответила: навсегда…

— Нет, — сказал она. — Я по срочному делу.

Он кивнул, не желая дальше огорчать себя ее ответами. Он украдкой смотрел на ее лицо, когда вез по набережной Линдоса. Отсюда виден пляж. Помнит ли она светлый мелкий песок, волны, которые накрывали их, крик чаек? Он увидел по ее лицу — она все помнит.

Костас привез ее в дом Марии. Тетки не было, он проводил Евгению в ее комнату, а сам не мог найти себе места. Пошел в кабинет, включил компьютер и только сейчас вспомнил, что давным-давно не проверял почту.

Он открыл и первое, что увидел — фотография. На ней Евгения и неизвестный мужчина сидели на берегу пруда в нежной позе. Она положила голову ему на плечо, а его голова клонилась к ее локонам… Кстати, локонов у нее уже нет, значит, карточка не такая свежая, пытался он успокоить сильно бьющееся сердце. Но сама поза яснее ясного указывала: эти двое хорошо знакомы и нежны друг с другом…

Он лег в постель, но не спал — думал. И наконец решил, что Евгения имеет право встречаться с кем хочет, когда хочет. Он ей никто. И сейчас она прилетела сюда не к нему. Она сказала — к Марии, по делу.

Костас медленно закрыл глаза, обещая себе, что заснет, как человек, все точно объяснивший самому себе.

Внезапно он услышал топот ног, голоса, шум и крики.

Он вскочил с постели, набросил на себя халат, выбежал на балкон. У входа в дом стоял реанимобиль.

«Евгения?» — ударила мысль. Но тут же пропала — он увидел, как она в красном махровом халате бежит следом за санитарами.

Тетка Мария!

Костас сбросил халат, натянул шорты, просунул руки в рукава рубашки, застегивая ее на ходу. Ночная прохлада заставляла ежиться. Он бежал через дворик, туда же, куда и все.

— У Марии инфаркт, — крикнула Евгения с отчаянием, глаза ее были полны слез. — Она в коме.

Он обнял ее, она прижалась к нему и заплакала. Рыдания сотрясали тело, он все теснее прижимал ее к себе. На секунду мелькнула мысль: как хорошо, что она плачет. Но, вспомнив о причине слез, немедленно прогнал эту мысль. Костас подвел ее к дивану в холле, усадил, опустился рядом.

Они смотрели друг на друга. Без слов понимали то, что не решались сказать вслух — прозвучало бы банально. Они внезапно осознали: вечности нет, твой час может пробить в любую секунду. Поэтому надо простить друг друга, если они по-прежнему друг другу нужны, отбросить полудетские принципы, принятые на себя неопытными, незрелыми душами.

— Ты приехала по делу, — наконец сказал Костас. — Значит, его нужно сделать.

— Да, — подтвердила Евгения. — Я приехала к Марии. Но теперь… Мне надо дальше, в Испанию. Костя, у меня осталось два дня. Если я не успею, мы с мамой погибли…

Костя встал:

— Я свяжусь с сыновьями Марии, обзвоню родственников. Ты сообщи своей маме, а утром мы все решим.

Он обнял ее и повел в комнату. Он помог ей снять халат, под которым надета длинная шелковая ночная рубашка. Костя уложил ее в постель и укрыл одеялом.

— Костя… Ты придешь… еще? — тихо спросила она.

Он почувствовал удар, но не в сердце. Это был удар такой силы, от которого он едва устоял на ногах.

— Ты… — он хотел спросить: «хочешь, чтобы я пришел»?

Но он не спросил — ответ читался в ее огромных серых глазах.

— Я поняла, как быстро уходит время… — прошептала она.

Он колебался. Уйти сейчас и прийти после? Но он снова может что-то упустить, не понять, а значит — потерять. В конце концов, то, что она сейчас хочет, — доказательство ее любви, несмотря ни на что.

Костя подошел к двери на ногах-котурнах. На самом деле он чувствовал себя каким-то маскарадным героем — какие-то длинные деревянные ноги…

Он запер дверь изнутри. Возвращаясь к ней, сбросил рубашку, шорты. Он взглянул на себя и едва удержался от улыбки. Вспомнил тетку Марию и ее рассказ о нудисте на пляже.

Евгения смотрела, как он идет к ней. Она медленно снимала ночную рубашку. И встала перед ним, нагая.

Сердце зашлось, его охватило пламя. Венера Морская. Белоснежно-мраморная, но живая и теплая!..

— Ты теплая, Венера Морская, — прошептал он…

Дальше он ничего не помнил, только вкус губ, горячих и сладких, только вздохи, и — полный провал в бездонную пустоту.

Наверное, думал он потом, счастье — это и есть бездонность, сколько ни падай — не ушибешься…

Евгения смотрела на него, когда он лежал. Капли пота стекали ей на грудь. Она водила пальцем, соединяя капли друг с другом.

— Дождь, — улыбнулась она. — Помнишь, как тогда? Ведь был дождь…

Он с трудом разлепил глаза. Помнит ли он дождь, который лил на даче? Конечно, он помнил.

— С тех пор затяжной дождь мне всегда напоминает о тебе… — прошептала она.

Утром Костя проснулся рано и сразу позвонил в клинику.

— Марии больше нет, — тихо сказал он, отвечая на вопрошающий взгляд Евгении.

Она заплакала, позвонила матери.

— Мама приедет на похороны, но в Испанию должна ехать я.

— Я с тобой, — сказал Костас. — Делами Марии займутся ее самые близкие люди. Мы успеем вернуться к похоронам.

— Но я… Мне неловко, Костя… Ты знаешь испанский, конечно… Но Энрикета говорит по-английски, так что мы с ней поймем друг друга. — Но потом все-таки призналась: Я рада, что ты поедешь со мной.

Они молчали в машине, пока ехали в аэропорт. Эта смерть потрясла, они никак не могли поверить, что все происшедшее — реальность.

В самолете, который из Афин уже переносил их в Мадрид, когда границы отделили их от прежней жизни, они наконец заговорили.

— Ты знаешь, Костя, однажды я уже потянулась к телефону — хотела позвонить тебе и сказать, что все поняла. Но, видимо, тогда я еще не была готова… Я уехала в Сибирь, а когда вернулась, мама сообщила о банкротстве. Она отправила меня к Марии. Ты знаешь, она ее «сестра» справа. А теперь, когда ее нет, только «сестра» слева сможет поддержать мамину просьбу о ссуде. Когда я увидела тебя и эту табличку с именем «Костас», я почувствовала, как ноги подкосились. Подумала: с этой табличкой ты ждешь не меня…

— Ты так побледнела, — улыбнулся он, вспоминая.

— Но я быстро догадалась, что это проделки Марии. Она всегда любила меня. И шутить тоже любила.

— Она давно хотела соединить нас, — кивнул Костя.

— Но не все, оказывается, этого хотели, — усмехнулась Евгения. — Даже не думала, что моя ближайшая подруга способна на то, что она сделала.

— Ты имеешь в виду Лильку? — тихо спросил он.

— Да. Теперь я хорошо понимаю после того, как стала заниматься приманками и репеллентами, что нами управляет не только разум, не только сердце, но и многое другое. Ты сам догадался, что Лилька подманила тебя феромонами. Она крала препарат, я знаю. Она украла бы и технологию, но это ей не по зубам.

— Не по зубам ей и другое, — он покачал головой.

— Еще что-то? — Евгения резко повернулась к нему, и стаканчик с водой на столике едва не выпал из своего гнезда. Он протянул руку и удержал.

— В тот вечер, когда я привез тебя к Марии, я открыл почту и обнаружил фотографию. Ее кто-то прислал, без обратного адреса.

— А что на ней? Точнее, кто? — Евгения спросила тихо, догадываясь, что она услышит нечто неожиданное.

— Ты. С каким-то мужчиной в обнимку, — Костас наблюдал за лицом Евгении. Он видел, как удивленно ползут брови вверх, а серые глаза непонимающе смотрят на него.

— Я? В обнимку? Наверное, это компьютерный трюк. Но почему?

Он засмеялся:

— Не-ет, картинка настоящая.

— Да быть такого не может. Я хочу посмотреть. Скажи, как он выглядит?

— Он в очках, лет ему вдвое больше, чем тебе. У него гладкое лицо, приятная улыбка.

— Господи, да это же Дмитрий Павлович, мамин давний друг! Мы с ним действительно виделись, у пруда. Но мне жаль тебя огорчать, — насмешливо сказала она. — Точнее, ту, кто сделал снимок и послал его тебе. — Она вздохнула. — Он только внешне мужчина. Он мне как родственник… Значит, Лилька следила за мной. Даже поехала в Ольгово… Мы с ним встретились в усадьбе Апраксиных, это на севере от Москвы.

— Ты все еще увлекаешься старинными усадьбами? — спросил он.

— Да. Но неужели она считала, что ты поверишь?

— Она же считала, что ты поверишь, когда заманила меня к себе в постель? И ты поверила, что я сам прыгнул к ней…

— Да, она с нами с обоими поработала, — усмехнулась Евгения. — Только не учла одного — что бывают отношения… навсегда. Их можно отодвинуть на время, но…

— Но может не хватить времени, чтобы вымести весь мусор, которыми эти отношения засыплют… — Он резко повернулся в кресле, его лицо оказалось близко от ее лица. — Мы будем жить в Греции? — неожиданно спросил он.

Она засмеялась, покраснела и предложила:

— Может, сразу в двух местах — летом в Греции, а зимой в России?

— Понял, — он кивнул. — Наши дети будут говорить на двух языках?

— Нет, — она отрицательно покачала головой. Глаза озорно блестели.

— Ты не хочешь, чтобы они говорили по-гречески? — Костя удивился.

— Хочу.

— Тогда… Ты не хочешь, чтобы они говорили по-русски? — еще больше удивился он.

— Хочу, — она снова качала головой.

— Тебе идет такая прическа, — наконец заметил он, положив руку на ее пышное темя.

— Я хочу, чтобы они говорили на четырех языках, — сообщила она.

— Да? На каких же?

— На греческом, русском, английском и немецком.

— Тогда не вредно и на испанском. Потому что у нашей дочери сестра «слева» останется испанкой. Так?

— Ты прав. Наша дочь станет членом клуба «сестер».

— Замечательно. Значит, сначала у нас пойдут мальчики, много, а потом девочка. Мы обязаны ее родить, сколько бы мальчиков перед ней не было.

Она засмеялась:

— Все, как ты скажешь.

— Слова, достойные умной жены, — похвалил Костя.

— Это только слова, — не удержалась она от ехидного замечания.

В Испании они нашли Энрикету, получили ее кулон и улетели в Германию. В Нюрнберге казначей Эрика, соединив цифры на крышках двух кулонов, дала чек на имя Ирины Андреевны Карцевой.

31

— Ты почему не сказала, что эта Карцева — богатая женщина? — Чиновник из департамента, вваливаясь в прихожую, со стуком захлопнул дверь. Лицо и шея багровели на фоне белой рубашки, надетой под черный костюм. Брызги слюны попали на ее щеку, Лилька вытерлась рукой, кожа на щеке вспыхнула.

— Откуда я знала, что она богатая? — прошипела Лилька. — Сам мог бы проверить. — Но сердце холодной льдиной ухнуло вниз. Неужели… Неужели сорвалось? Лилька стиснула руки. — Неужели… все?

— Я думал, — он швырнул портфель на диван, — ты все про них знаешь. «Ах, ах, я ей, как дочь»! — пропищал он тонким голосом.

Лилька почувствовала, как лед внутри медленно тает, она попробовала ухмыльнуться. Не вышло. Пока нет. Но и у тебя дядя, не получается, подумала она, стараясь вызвать злость на него, чтобы перестать злиться на себя. Но у нее никогда не было такого противного тонкого голоса, каким он сейчас передразнивает ее.

— Карцева состоит в клубе «Сестер Лоуренса Аравийского»! — Он топнул ногой, штанина подпрыгнула, Лилька увидела серые хлопчатобумажные носки. Как она раньше не заметила, какую дрянь он надевает на себя. Бабушка Евгении говорила, что мужчина должен всегда носить черные туфли и черные носки хорошего качества, которые никогда не сползают с ноги воланами. Да-да, воланами, а не волнами. Она улыбнулась.

— Ты! Ты еще смеешься! — она увидела, как он стиснул кулаки. Фу, какие у него неухоженные ногти. А вот у Никоса они даже покрыты бесцветным лаком. Он сам сказал, что покупает за три сотни флакон.

— Нет, — сказала она. — Я улыбаюсь про другое.

— А про то, что я тебе сказал, ты как? Улыбнешься или заплачешь? — Он опустил руки, но кулаки не разжал.

— Про это — ничего не понимаю, — она посмотрела ему прямо в лицо.

— Куда тебе! Со свиным-то рылом в калашный ряд, — он поморщился.

Лилька почувствовала, как сжимаются ее собственные кулаки. Так, да? А сам-то, сам! — хотелось ей закричать. Он рассказывал, из какой коммуналки выползал в мир. Говорил, что, если бы на самый верх не пришли люди из третьего эшелона начальников прежней жизни, никогда бы ему не заполучить стол в департаменте и секретаршу, пускай даже одну на троих.

Но она удержалась. Сообщение ошеломило ее. А он продолжал, еще громче, его голос теперь срывался на визг:

— Международный женский клуб! Эти тетки со всего мира, как осы на мясо, налетят и сожрут любого! — Он сделал два шага к ней. Она не пошевелилась. — Они могут купить все, что захотят! — шипел, обдавая ее своим дыханием.

Ты тот, что ты ешь — это точно. Она чуть не расхохоталась: он ел кукурузные хлопья на завтрак, от него пахло синтетическим красителем.

— Это частный клуб, в него входила мать твоей директрисы, доктор Березина. Слыхала? А после нее вошла в клуб сама Карцева.

Лилька нахмурилась. Как же так — столько лет прожила рядом с Карцевыми и не знала ничего про клуб? Вообще-то слышала, но думала, это игра такая…

Вспомнила фотографию мужчины на стене в домашнем кабинете Карцевой. Он смотрел на нее столько раз, а она не обращала внимания. Теперь Лилька по-другому прочитала его взгляд — он смеялся над ней и как будто спрашивал: ну что, скушала?

— О, Господи! — простонал он. А в ответ ему раздался призывный собачий вой. Он не обратил на него внимания, но Лилька знала — это «хозяин» их подъезда, ничейный пес, который привычно дежурил возле крыльца. Значит, псу кого-то стало жалко.

Но Лильке не было жалко чиновника. Ей было смешно. А как хорошо все начиналось, так солидно. Это он велел ей навести коммерческого директора на покупателя. Это он звонил при ней Карцевой, представившись помощником аукциониста. Особенно ей понравилась бархатная интонация, с которой он говорил в трубку:

— Вы знаете дату аукциона. Если сочтете себя кредитоспособной, — микропауза, которая стоит часа грязных угроз, — можете участвовать в торгах.

А она радовалась: нет у Карцевой таких денег. Дура! Она помнит свой вопрос, от которого прыгало сердце:

— Что, что она сказала?

Правая рука зачесалась, будто снова укололась о жесткую ткань его пиджака. Тогда она нетерпеливо дергала его за рукав.

— Она сказала, — ухмылялся он, — что подумает.

Лилька хорошо помнила, как вслед за этим ответом они упали на кровать, не раздеваясь. Сцепились в объятиях и покатились по ней, срывая друг с друга только то, что мешало исполнить желание. В общем-то, ему с нее ничего не надо было срывать, халат сам собой распахнулся. А при ее ловкости пуговицы на его брюках без сопротивления вылетели из петель. Тигромордые запонки мотались у нее перед глазами, дергались, когда их тела сотрясались в такт…

— Может, ты хотела сделать Карцевой подарок, а меня водила за нос? Если так, то держись, девушка! Ты мне много должна…

Он брызгал слюной, багровый от злости.

Лилька похолодела:

— Как? Значит, ничего не вышло?

— А как могло? Мы для чего банкротили — чтобы купить дешево. Но дешево для нас, купить для себя. А что вышло — мы сработали на Карцеву. Ты понимаешь? Она купила хозяйство. В собственность!

Он подошел к балконной двери, рванул ее на себя так, что стекла задрожали. Потом рассказал, какую она предложила цену. Перекрыть ее никто не посмел. Ведь не за тем пришли. Но и эта цена оказалась гораздо ниже реальной.

Лилька замерла, обхватив себя руками.

— Ну что, довольна? Скушала? А меня как подставила? Мне полагался процент от сделки. И какой! Тридцать! И акции.

— А я должна была стать директором, — пробормотала Лилька. — Получить лабораторию приманок…

— Ну-ну… Тебе только директором — да тебя в детский сад нянькой не возьмут, — он сплюнул с балкона. — Я-то думал, ты правда крутая. А ты — обыкновенная девка. — Лилька почувствовала, что готова вцепиться ему в волосы. А он продолжал: — Ты понимаешь, что произошло, а? Ты, дубина деревенская?

Этого Лилька вынести не могла. Она медленно пошла на него. Глаза сверкали синим пламенем, локоны вздыбились и пылали вокруг лица, словно растревоженные змеи.

Он попятился.

— Еще полслова, и ты пожалеешь, — прошипела она.

— О чем это я пожалею? — бодрился он.

— Что родился на свет, вот о чем!

Она схватила со столика пузырек и стиснула в руке.

— Ты хочешь меня чем-то полить? — стараясь говорить насмешливо, спросил мужчина.

— Не хочу, а полью сию же минуту! — громко рассмеялась она, отвинчивая пробку. — И твоя глупая морда навсегда останется без шкуры.

Мужчина попятился, боком проскользнул между косяком и Лилькой, схватил черный портфель и побежал к двери. Через секунду он исчез из Лилькиной жизни навсегда.

Дверной замок клацнул. Лилька опустила на стол флакон. На самом деле в него была налита довольно опасная жидкость. Она утащила его из сейфа с ядами, когда уезжала вчера с работы. Никогда больше она не собиралась возвращаться на ферму в Петраково. В прежнем качестве, конечно. На самом деле она надеялась, что аукцион принесет ей желанное место директора.

Лилька сидела, не мигая уставившись в открытую балконную дверь. Облака бродили по небу. У одного из них она заметила странные очертания, напоминающие лицо в раме.

Она постаралась получше рассмотреть, но что-то мешало. Она старательно моргала, и тут капля упала на нос. Она не поверила — слезы? Быстро вытерла кулаком глаза — Лилит никогда не плачет! Она не плакала столько лет, сколько лет была Лилит…

Лилька снова посмотрела на небо. Но этот раз в облаке она различила лицо. На нее смотрел он. Тот, чей портрет висел на стене в домашнем кабинете Ирины Андреевны.

Она помнит, как спросила Евгению:

— Это чей портрет? — Лилька указала на фотографию красивого мужчины в деревянной светлой рамке. — Кто-то из ваших родственников?

— Да что ты, это Лоуренс Аравийский, — ответила Евгения.

— А-а, — кивнула Лилька. Она не знала, кто это, но не хотела показаться невеждой. Ее раздражало и обижало, если Евгения знала что-то, а она — нет.

— Почему не спросишь, кто он такой? Ты ведь не знаешь, я вижу, — улыбнулась Евгения.

— Сама скажешь. Ты любишь меня просвещать, — произнесла Лилька с вызовом.

— Да брось, нечего смущаться. Мало кто знает Лоуренса Аравийского, если специально не интересовался. Его время прошло, — Евгения махнула рукой. — Почти для всех, кроме некоторых избранных женщин, — Евгения засмеялась.

— И кто же он? — спросила Лилька, теперь уже смело, получив разрешение на незнание.

— Он странный. Кто-то считал его шпионом, кто-то — разведчиком, многие — просто путешественником. Я думаю, он был авантюристом. Англичанин из богатой семьи. Его отец, настоящий лорд, сбежал от жены и четырех дочерей с их нянькой. Она родила ему еще шестерых мальчиков. Самый старший — он. Все это случилось почти сто лет назад.

— А почему он тут у вас висит? — изумилась Лилька.

— Да моя бабушка им увлекалась. Он ее герой.

— Она была с ним знакома?

— Нет, она знакома с его обожательницами и последовательницами, — объяснила Евгения.

— У него было какое-то особенное учение? — Лилька вставила значительное слово — учение.

— Было. Может, не совсем учение, но его последовательницы наделили его своими идеями. По-моему, они выбрали его своим кумиром ему назло. Женщины всегда любили его, а он любил не женщин. Тогда они решили назвать себя его сестрами. И организовали клуб его имени.

Лилька записала в мысленный перечень: Лоуренс Аравийский. Прочитать. При случае она смогла бы поразить Ирину Андреевну своими познаниями.

Жаль, что тогда так и не дошла до библиотеки…

Что ж, сказала она себе, если все так случилось с аукционом, придется приступить к запасному варианту. У нее есть программа номер два.

Мадагаскар, тараканы, бега…

Человек из консульского отдела должен прийти завтра. Но зачем тянуть? Пускай придет сегодня. Ей нужна виза и как можно скорее — она летит на Мадагаскар.

Лилька встала и вышла на балкон. Поежилась, на дворе не лето. Зато на Мадагаскаре погреется, успокоила она себя. Удачно получилось, что Ирина Андреевна уже перевела деньги на ее счет. Лилька не ощутила той радости, с которой ждала их. Кстати, оказалось, денег не так уж много. Потому что для нее «много» стало другим.

Для того чтобы сделать расставание с Карцевыми, а за одно и с прежней жизнью, элегантным, она должна написать заявление об уходе. Она, младший научный сотрудник отдела кормов, просит освободить ее от занимаемой должности.

Лилька повернулась и посмотрела на свою комнату. Она сядет за компьютер и пошлет. Но не сейчас.

Если вдруг она задержится на Мадагаскаре, то квартиру сдаст, вместе со всеми воспоминаниями о прежней жизни. И заработает на этом… Лилька со скоростью, сравнимой со скоростью калькулятора, сосчитала, сколько она получит в год, в два и так далее… В общем, игра стоит свеч, решила она.

Лилька вошла в комнату, закрыла балконную дверь. Сейчас она позвонит знакомому человеку в МИД, в консульский отдел.

Набирая номер, она видела его перед собой. Он не был слишком заносчивым, что ей нравилось. Происхождение, а она теперь анализировала всех знакомых, не позволяло чрезмерно высоко задирать нос. Его отец служил пограничником в Средней Азии, дослужился до полковника. Это он направил его изучать суахили, потом помог поехать в командировку в Африку, а оттуда уже протиснуться в МИД.

Ее обрадовал его радостный голос — он на самом деле готов приехать сегодня вечером. А потом увезти ее на всю ночь.

Куда? В квартиру, которая площадью сто сорок квадратных метров. Они с женой купили ее в строящемся доме и третий год «приводят в чувство». Но с тех пор, как он познакомился с Лилькой, он не особенно спешит. Жена сказала ему, что ноги ее там не будет, пока отделка не закончится. Вот он и тянет…

32

В большом доме Марии, в Линдосе, многочисленная семья собралась перед самым Рождеством. Подошло время поминок по Марии. Приехали ее сыновья, брат Никос из Москвы, Карцевы.

Вспоминали о ней, о завещании, которое удивило всех, но никого не огорчило.

Кто бы мог подумать: оказывается, что она так любила Евгению и не сомневалась, что они с Костасом все равно будут вместе.

Тетка Костаса распределила свое состояние весьма причудливо на сторонний взгляд. У Марии нет дочери, но она послала специальный запрос руководству клуба, чтобы ей сделали исключение. Своей преемницей она назначала Евгению Карцеву. Да, конечно, она станет «сестрой» после матери. Но мать молодая и сильная женщина, а Евгения уже делает успехи…

Так Евгения стала «сестрой» своей матери.

Костасу она завещала меховой магазин. Фабрику поделила между тремя сыновьями. Прекрасно устроенные в жизни, они не были бы в обиде на мать, даже если бы она им вообще ничего не оставила. Дело в том, что из наследства покойного мужа она в свое время ничего не взяла себе — все отказала в пользу сыновей.

Никогда в жизни Евгения не чувствовала себя такой защищенной, как теперь. Она соединялась с большим и сильным родом. Она смотрела вокруг, ловила на себе взгляды, чувствовала, что нравится людям, и все они нравились ей.

Никос! Евгения увидела Николая Георгиевича, который, как всегда, говорил громко, жестикулировал, хохотал. Она прислушалась.

— Она пришла ко мне и сделала такое предложение, что я… Я потерял дар речи. — Его темные глаза, не мигая, смотрели в упор на Ирину Андреевну.

Ирина Андреевна была хороша в новом светлом костюме с юбкой до колен, в черных туфлях на высоком каблучке. Она похудела за последнее время, но это ей пошло на пользу. Едва заметная косметика освежала лицо. Евгения любовалась матерью и прислушивалась к словам Никоса.

— Она предложила мне купить ферму! Оказывается, это ваша ферма, Ирина Андреевна. — Он крутил головой так отчаянно, что Евгения испугалась, не повредит ли он шейный позвонок. — Я спросил: а что, разве она продается? Все продается, — ответила она. — Вопрос только в деньгах.

— Когда это было? — уточнила Карцева.

— Это было летом, это было жарким летом… — пропел Никос строчку из старой песни.

— Вот как? Значит, все началось так давно?…

Евгения сделала шаг вперед, но не решилась подойти к матери. Она отпила глоток вина, чувствуя, как в горле начинает пересыхать. Значит, это началось, когда они еще пили чай на веранде, шутили, смеялись… Лилька хотела подарить им перголу для плетистых роз… А сама уже!..

— Но у нее было условие: тот, кто купит, делает ее директором, — рокотал Никос.

Евгения почувствовала, как дыхание перехватило.

— Вот как! — изумился Костя.

— Я сказал — нет. Я ничего не понимаю в зверях. Но, я свел ее с человеком, который мог что-то посоветовать…

Дальше Евгения не слушала. Зачем? Все ясно. Лилька нашла тех, кто захотел купить и знал, что такое их ферма.

— Дядя, что ты такое говоришь? — Костя воздел руки к небу. Оно было над ними, открытое, звездное. Выдался теплый вечер, ночь тоже обещала не огорчить.

— Что было, то и говорю, мой дорогой племянник. Я честный человек. Я не был тогда знаком с вами, — он поклонился Ирине Андреевне. А потом вдруг просиял. — Но разве не мой поступок помог вам, моя прелестная, стать полноценной хозяйкой? Ха-ха! Вы должны меня одарить своей благодарностью. Разве вы не согласны, что в жизни так и бывает: кто-то роет яму, а кто-то из нее добывает золото!

Ирина Андреевна засмеялась:

— Вы правы, Николай Георгиевич. — Она наклонилась и поцеловала Никоса в щеку.

— А вы слышали, что сделала Лилит? — продолжал Никос. — Как она попала на этих чертовых тараканах? Купила на все деньги, которые у нее были, а они сдохли. И она осела на острове Мадагаскар.

Евгения почувствовала, как у нее все шире раскрываются глаза.

— Бедняжка не знала, — Никос деланно вздохнул, — что я взял тех тварей на один раз, напрокат. Но у меня была сверхзадача, о которой она не знала.

— Какая? — быстро спросил Костас.

— Я должен был помочь другу-чиновнику пустить пыль в глаза.

— Кому? — снова спросил Костас.

— Городским властям. И я это сделал блестяще! — Никос, сияя, отпил из бокала.

— Расскажи, — настаивал Костас.

— Легко! Мой друг — чиновник из департамента. Ему надо было отчитаться, что он закрыл казино и игровой зал с тотализатором.

— У тебя было казино? — Костас вытаращил глаза.

— В тот вечер у меня было все, — гордо заявил Никос, снова отпивая глоток белого вина.

— И что? — Костас не отступал.

— Утром он закрыл мое якобы казино, бега, тотализатор. Одним выстрелом! Ха-ха.

— А потом?

— Я отдал тараканов обратно. Между прочим, девушки обращались с ними нежнее нежного. Истинный владелец, не скажу кто, оценил это. Так вот, одноруких бандитов увезли хозяева. Рулетку — тоже. Все увезли, чем был украшен мой кабинет и что придавало ему, так сказать, солидность.

Так вот почему в кабинет Костаса было свалено черт знает что! — осенило Евгению. Это был маскарад!

— А что теперь? Там? — Костя едва удерживался от смеха.

— Кинотеатр. Мой.

— Зачем он тебе, дядя?

— Ты думаешь, мне не нужны деньги? — охо-хо! — Сегодня правильный кинотеатр все равно, что в тридцатые годы в Америке. Тебя осыпают золотом, если в кинотеатре есть система «долби» или как там ее… Мой инженер знает, — Никос махнул рукой.

— Ты продолбил мне мозги, — Костас схватился за голову. — Значит, ты купил кинотеатр. Дорого?

— Мне его подарили.

— Кто? — Костас всплеснул руками.

— Тот самый чиновник. За то, что я помог ему отчитаться. Он был первый, кто выполнил предписание главного начальника — он закрыл казино, бега…

— Люблю своего дядю! — Костас хохотал.

— Да-а, жаль Лилит. Ах, она была такая… страстная… — Он пожевал губами. — Остров лемуров — так называют Мадагаскар — не так плох, и люди там хорошие. Культурные французы, знаете ли, португальцы. Но есть и местные. Чернолицые и не очень. — Он захихикал. — Я интересовался, когда узнал, что Лилит улетела на Мадагаскар. Должен сказать, обитатели острова именуют себя малагасами. Чудесное название. Есть такой напиток «малага». — Он облизал губы. — Звучит многообещающе. — Два главных племени — гова, оливкового цвета с курчавыми волосами, и сакалава, они совсем, совсем черненькие. Интересно, кто у Лилит имеет больший успех? — Он захихикал. — Говорят, она вышла замуж за местного торговца. Удачно, они к тому же — христиане…

Эпилог

Евгения сидела на пустынным берегу. Солнце уже прогрело песок, даже толстая бамбуковая циновка стала теплой. Оказывается, она очень любит солнце, она научилась погружаться в него, растворяться в нем.

— Ты любишь жару больше, чем я, — как-то сказал Костас. — А мне положено ее любить по праву рождения.

— Может быть, я отняла у тебя часть этой любви? — насмешливо спросила Евгения.

— Поскольку ты отняла часть меня, — смеясь сообщил он, — может быть, тебе досталась та, которая отвечает за любовь к греческой жаре.

— Я думала, что я забрала тебя всего целиком, а не часть…

Он целовал ее, соглашаясь и отдавая себя с такой готовность, с какой… Впрочем, такая готовность посещала его не только на рассвете… Евгения засмеялась. И не нужно никаких феромоновых приманок.

За спиной белел маленький старинный городок Линдос, с красными цветами ее любимого гибискуса вокруг домов. Эти цветы вышиты на скатертях, на занавесках, на покрывалах. Кажется, весь город накрыт ими, с самой верхней точки — на горе, до самой нижней, в бухте.

За городом — оливковая роща, посаженная предками Костаса. Дальше — горы, с вершины которых видно море. Вот это, которое у нее перед глазами. Бескрайнее, бездонное. Она готова сидеть и смотреть на него, не отрываясь. Иногда ей казалось, что смотрит на него, а заглядывает в себя.

— Девушка, вы кого-то ждете? — однажды спросил Костас, подкравшись к ней сзади.

Она отвечала, не оборачиваясь:

— Жду. И он уже здесь.

А потом эти слова стали их утренним паролем.

Глядя на воду, Евгения всегда испытывала чувство благодарности. Но сегодня утро особенного дня, это уже третий такой по счету ее жизни. Три года, как они с Костей поженились.

Тихие волны лизали песок, она следила за ними. Ждешь подарок? — спросила она себя. Главный подарок уже есть. Самой себе она могла в этом признаться и не показаться смешной. Это ее жизнь. Но не просто само существование в этом мире, а та жизнь, которую ты сама создаешь ежедневно, постоянно…

Свое блюдо жизни ты готовишь из всего — из поступков, отношений, слов, взглядов, приправленных интуицией, упорством. Твоя главная задача — не испортить продукты, которые у тебя есть. Не добавить тех в твое блюдо жизни, которые испортят его. Не надо отталкивать со страхом то, что кажется болезненным, печальным — это лишь жгучая приправа. В небольшом количестве — даже полезно. Как для мусаки, улыбнулась она. Это греческое блюдо, в котором есть все…

Она собиралась рассказать об этом матери. Ирина Андреевна сейчас в Афинах, на конференции. Евгения сделала свой доклад по репеллентам на два дня раньше. А вечером мать будет у них.

Евгения встала с циновки, надела купальную шапочку, очки для плавания и вошла в море. Прохладная вода ужалила кожу, Евгения поежилась и нырнула в волну.

Она плыла, как игривый дельфин, выскакивая из воды и снова ныряя. Потом легла на воду лицом вниз, она любила рассматривать рыбок.

Не спеша они скользили под ней, грациозные, независимые. Полосатые, пятнистые, размером с ладонь и больше. Раньше казалось, стоит протянуть руку — они твои. Она попыталась, но скоро поняла — соленая вода не подпускает к ним.

Евгения перевернулась на спину и сквозь очки смотрела на солнце. Оно разбрасывало лучи с такой силой, что пронизывало всю толщу воды. Плывя на спине, чувствуешь каждый позвонок, ей нравилось уверенно владеть своим телом, а значит — собой. Теперь можно плыть к берегу, брассом.

Едва опустив лицо в воду, Евгения вынырнула на поверхность. Что это? Видения из прошлого?

Она снова опустила лицо, уже медленно, широко раскрыв глаза. Она чувствовала, как сердце колотится быстрее. Евгения вытянула руку, попыталась нырнуть. На дне, на песке, лежал таблоид. Кто-то оставил на берегу толстую газету, а волна смыла. Она раскрыта на этой странице, как будто специально для нее…

Евгения вынырнула, потом попыталась снова преодолеть сопротивление воды. Не вышло — море сопротивлялось. Страница колыхалась на дне, сверху проплывали рыбки, полные достоинства. Евгения сдалась. Она повернула к берегу.

Она хорошо рассмотрела фотографию и прочла подпись по-английски. Никаких сомнений, кто такая мадам «Лилит Сирнель». Это Лилька. Такие синие глаза и рыжие локоны — ее.

Все остальное — неправда. Не могла она уйти в мир иной, как написано в газете.

Евгения стянула с головы тугую шапочку, выпуская влажные волосы на свободу, сняла очки. Посмотрела на воду. Сердце ее никак не могло успокоиться, оно трепетало, как волны у кромки песка.

Надо же — увидеть Лилькин портрет на дне моря…

Она набросила на плечи широкое оранжевое полотенце. Значит ли это, что Лилькина жизнь удалась? Если ее портрет помещен в таблоиде? Бизнес тоже удался? «Лилит Сурнель», — написано в газете, — «влажная туалетная бумага, освежающие салфетки разного назначения. Поставки в страны Восточной Европы».

Но там написано, что она умерла, одернула она себя, пытаясь проникнуться новостью. Смешно! Да она снова хочет кого-то обмануть. Скорее всего, бежит от кого-то… Но теперь не Лилия Решетникова, а Лилит Сурнель.

Бежит от своего мадагаскарского мужа? Или уже покинула его раньше, прихватив кусочек его бизнеса?

Нет, она не может умереть, как тысячелетия жива настоящая Лилит. Она перевоплощается из одного тела в другое. И мучает, мучает, мучает тех… кто готов мучиться.

Евгения ходила по песку, не отрывая глаз от моря. Поискать таблоид? Но она даже не знает, как называется газета, в какой стране выходит. Ее, видимо, привез кто-то из туристов, а их здесь — не сосчитать.

А зачем ей знать? Она внезапно остановилась, волна омыла маленькую стопу, лизнула тонкую щиколотку. Достаточно того, что она уже знает — Лилька исчезла из их жизни сразу после аукциона. Она отправила по электронной почте заявление об уходе. Вот и все. Она помнит, как радовалась мать, что незадолго до этого получила Лилькины деньги и отдала ей.

— Я чиста перед Мариной, — сказала она, имея в виду мать Лильки.

В тот же вечер Ирина Андреевна рассказала Евгении о том, что произошло в Новосибирске двадцать пять лет и девять месяцев назад.

Евгения предполагала что-то похожее…

Потом, год спустя, гуляя по Интернету, наткнулась на объявление: «Лилит. Приворот по-научному». Это она? Или, может быть, вот это она: «Лилит. Кошачий антисекс. Надежно»? Возможно и то и другое…

Она огляделась. Нигде никого. Только она и Лилька. Вдвоем, рядом, но не вместе…

Солнце пригревало. Евгения вернулась к циновке, села на нее. Она успокаивалась. Их общее прошлое уверяло ее: Лилька жива, просто она готовится к новому броску. Куда-то? К кому-то?

Евгения легла, вытянулась во весь рост. Скоро придет Костас и приведет детей. У них уже двое. Мальчик Тимофей и девочка Мария. Костас приведет кого-то еще. Она закрыла глаза и под веками вспыхнуло солнце, только мягкое, пушистое, с пятнышками и крапинками. Она улыбалась. Он приведет всеобщего любимца по имени Тильдик.

Таежный человек Вадим не шутил, когда говорил ей, что готовит свадебный подарок. Он приехал на Родос и привез котенка той самой Фруськи, на которой Евгении, к счастью, не удалось проверить свой репеллент…

Content

Вера Копейко
Аромат обмана

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Эпилог