Сергей Александрович Калашников

Своё никому не отдам

Глава 1. Старая рапира

«Ох и отделаю я этого Федотку!», — Гриц немного накручивал себя перед схваткой, но старался при этом не распалиться, а сосредоточиться и настроиться на победу. И старая рапира, которую он выбрал для предстоящей дуэли, своей тяжестью вливала в него уверенность. Утренний туман ещё не выпал росой на высокую траву, отчего деревья, между которыми он пробирался, выглядели слегка размытыми, неясными и чуточку таинственными. Впрочем, двенадцать лет — это уже достаточный возраст, чтобы не испытывать страха по пустякам. Тревожил его не окружающий пейзаж, а предстоящая схватка.

Федотка, конечно, смерд. То есть ему, Григорию — отпрыску благородного семейства — не пристало драться с парнем подлого происхождения. Но и спустить обиду, нанесённую подруге, невозможно. А набрасываться на этого верзилу с кулаками было никак нельзя — Федотка крепче и не кажется увальнем. Можно было просто огрести от него от всей его крестьянской души и умыться кровавой юшкой. И Наташка потом его бы жалела, утешала и облепляла листьями подорожника, а это — совсем не то, что требовалось. Поэтому подошёл к обидчику, отвёл в сторонку, да и назначил место и время встречи.

Схватка с оружием в руках — другое дело. Его — сына благородного человека — сызмальства учили искусству боя. Поэтому, отделает он юного пейзанина так, что тот долго будет чесаться и помнить, как не следует отзываться о девушке, которая его ничем не удручила. Нет — убивать противника или даже увечить, такого намерения Гриц не имеет. Не будет он никуда тыкать этой железной палкой. Просто упругий стальной прут гарантированно не сломается, с чем бы ни пришел противник: с вилами или топором. Или с оглоблей. Право выбора оружия оставлено за каждым участником предстоящей встречи.

* * *

Федотка ждал его на полянке между старых вётел такой же босой, в портах и рубахе из домотканого полотна, какие были и на Грице. И оружие в его руке — точно такая же рапира — ставила соперников в равное положение. А после того, как мальчишки, отсалютовав друг другу, встали в фехтовальные позиции, стало ясно, что оба они — ряженые. Выпады, отводы, уходы — обе стороны действовали продумано и расчетливо. Ни один из них ни разу не «провалился», не раскрылся и не нанёс другому ни малейшей царапины. Сталь звенела сдержанно, поскольку клинки соприкасались преимущественно вскользь.

Продолжалось это довольно долго и равно безуспешно — класс бойцов оказался приблизительно одинаковым, а рисковать не хотел ни один. Рука, держащая в вытянутом положении тяжелый штырь, устала, и Гриц озадачился. Он попросту мог уже не успеть отвести очередной укол из-за того, что мышцы утомились и сделались вялыми. Более массивный и крепкий противник его переигрывал за счёт выносливости, и наметившееся преимущество вот-вот должно было сделаться подавляющим. Необходимо было выигрывать за счёт решительных действий.

Нет, убивать Федотку Гриц по-прежнему не хотел. Нужно было хлестнуть того по руке, чтобы выбить рапиру. Атака!

Что за чертовщина! Они, начали выпады одновременно, видимо, пытаясь провести один и тот же приём. Последнее, что запомнил, это, как пытался отвести конец своего клинка влево, чтобы не пронзить соперника, а потом в груди, тоже справа, возникла острая боль, от которой потемнело в глазах. Рука выпустила рапиру, и через мгновение возникло чувство, что весь бок кто-то просто вырвал из туловища.

Нет, сознания он не потерял, но само оно заполнилось ужасом и страданием, предчувствием гибели и ожиданием муки. Всего этого оказалось так много, что ничего больше в мире не осталось. Но на ногах Гриц устоял и через какое-то время как бы прозрел.

Замутнённые страданием глаза Федотки было первое, что он увидел. А потом кровавую рану на груди своего противника. Значит, не успел отвести удар. Выходит, они оба накололи друг друга и, похоже, уже не жильцы.

Закатав подол рубахи, перетянул образовавшейся полосой ткани рану. Супротивник, глядя на это, повторил действия.

— Айда к Наталке, она перевяжет.

Федотка кивнул, но не головой, а, вроде как, только наполненными мукой глазами. И, придерживая левыми руками петли ткани, образованные подолами, мальчики побрели к дому, где проживал предмет их спора, послуживший причиной этой трагической дуэли. Боль в боку не утихомирилась, просто сделалась тупой и тянущей. Притерпелся.

Спутник тоже держался достойно. Молчал и не стонал. Может, выживет? Он ведь и вправду не намеревался его убивать. Проучить только хотел. Проучил, тут уж ничего не скажешь.

* * *

Натальи дома не было — погнала корову в стадо, зато её матушка оказалась на месте — цедила недавно надоенное молоко. Когда через калитку, ведущую с огорода на неширокое подворье её скромного дома, проникли два окровавленных мальчугана, она всплеснула руками и принялась за них умело и напористо. Посадила на лавку, взглянула на то, что было прикрыто закатанными подолами рубах, и уложила обоих на левый бок, велев не шевелиться.

Вернувшуюся с выгона Наталью тоже запрягла. Кипятили воду и нитки, омывали раны, присыпали их чем-то и даже немного зашивали.

— Как это вы умудрились одинаково пораниться? Причём оба — словно на вилы навозные наскочили, да ещё и так, что как нанизались, так тут же и дёрнулись в сторону, разорвав кожу над рёбрами? — Милена частенько врачует окрестных жителей и умело заговаривает зубы страждущим. Так что парням пришлось, вместо того, чтобы стонать и вскрикивать, придумывать, как бы не сказать правды. Они вообще-то терпели, побелев от боли, время от времени выпуская из глаза скупую слезу. Или не скупую. Когда тебя шьют, это очень сильно чувствуется. Федотка изредка шмыгал носом, да и Гриц страдал не на шутку.

Раны оказались неопасными, но болезненными. Оба клинка прошли поверх рёбер, образовав продолжительное отверстие, а потом, когда дуэлянты отпустили рукоятки рапир, те, падая вниз, прорвали кожу по всей длине раневого канала. Тяжелые всё-таки «инструменты» выбрали оба «бойца».

Парнишки пытались сочинять про острый сук, торчащий из травы, или из кустов, или из листвы дерева неожиданно выставившийся, а они в тумане не заметили. Потом, когда раны были перевязаны, а Наталка побежала на речку отстирывать рубахи, её матушка от всей души отстегала ореховым прутом сначала Федотку, а потом и Гришутку.

— Врать нехорошо, — твердила женщина. — А уж тыкать друг в друга острыми железками — совсем плохо.

Гриц с тревогой поглядывал на товарища по несчастью. Ведь явно дворянский отпрыск — ну не владеют дети черни искусством боя на рапирах. А принимать побои от крестьянки благородному человеку невместно. Но парень и не думал, ни протестовать, ни угрожать расправой. Странный он. Или умный? Понимает, что порка — пустяки по сравнению с родительским гневом, и ради сохранения в тайне утреннего поступка готов терпеть побои, чувствительные, кстати.

Потом сохли рубахи, мать управлялась по хозяйству, а дочь готовила обед. Раненые на лавке молча страдали от боли — сидеть после порки оказалось почти не больно. Наконец прорехи заштопаны ловкими руками Наташки, и, учтиво поклонившись и хозяйке и её помощнице, мальчишки отправились к месту сражения. Отмыли от крови рапиры, смерили друг друга недовольными взглядами, и разошлись. Им решительно нечего было друг другу сказать. И обоим предстояло возвращение домой пред очи родительские или челяди, что тоже чревато разоблачением. Повязки, конечно, скрыты под рубахами, но… ох, что-то будет.

* * *

В заднюю пристройку к конюшне проник беспрепятственно. Дырка в заборе действует надёжно. А вот переодеться без посторонней помощи — это нынче больно. Хотя и с помощью тоже больно, просто значительно удобней. Вместо плебейских портов и рубахи — тоже рубаха и шаровары, но уже из драгоценного чайского шёлка. Он скользкий, поэтому всё легко наделось. Только, пока попал рукой в рукав, чуть не взвыл от боли. Сапожки тоже налезли хорошо, хотя, управиться с портянками было непросто. Ну а кафтан — это уже легко. Уфф.

Дядька Прокоп дождался его в закутке рядом с людской — у них давно договорено, что пока ни царевича, ни его наставника никто не видит, то все думают, будто они где-то гуляют вместе. Стало быть, и беспокоиться не о чем. Так что старый пестун прикрывает отлучки своего подопечного, коротая время за починкой сапог да чувяков, а уж потом они вместе объявляются, сговорившись, где были и что видели. До сих пор эта нехитрая уловка удавалась, удалась и в этот раз. Гриню знобило, боль в растревоженной переодеванием ране тоже отдавала в бок, поэтому он распорядился принести в беседку книги, устроился в тенистом уголке сада, да и подрёмывал в креслице до самого ужина.

Вечером же потребовал в свои покои сбитню и калач, после чего выдворил всех. Показывать кому бы то ни было повязку было категорически нельзя, а к тому, что умеет капризничать он челядь приучил давно. Главное, ни матушки, ни батюшки, которые могли бы не посчитаться с его распоряжениями, нынче во дворце нет, так что все эти стремянные да окольничие, да девки сеннные и прочая дворня — они ему не указ. Если не испугать их, конечно, показав, что поранился. Хоть и младший сын, но царский. Перечить ему опасаются.

* * *

Утром, в аккурат после завтрака, доложили, что пришла девица Наталья — соученица царевича, и смиренно просит принять её для разговора о правилах извлечения корня. Велел просить. Наташка сразу потащила его в спальню и дверь заложила засовом. Пришла пора менять повязку, для чего всё необходимое принесено с собой в корзинке. Опять разбередила рану, сказала, что процесс идёт правильно, и намазала другой мазью, не той, что вчера.

— А Федотку ты уже перевязала? — вспомнился вчерашний товарищ по несчастью.

— Да. Он, едва рассвело, примчался. Весь из себя учтивый, да предупредительный. Вы не из-за меня ли, часом повздорили? А, Гриня? Говори, не темни.

— Может, и из-за тебя. Только не так, как ты подумала.

— Интересно, а как я подумала?

Гриня понял, что выразился смешно. Ну как парни из-за девок ссорятся?! Понятно, что делят, кому достанется. А вот чтобы вступился, если другой обидел словом, да ещё и за глаза — такого он среди деревенских не примечал. Как-то они в этом на слово несдержанны обычно. И, если не кривить душой, могут неладное о бабе сказать, или о девке. Хотя, брат за сестру всегда в драку полезет, услышь про неё что нехорошее из чужих уст. Так нет у Наташки братьев. А Федотка её плебейкой обозвал. Поэтому пришлось отвести негодяя в сторонку и назначить с ним схватку с оружием по его выбору. Только, как объяснить это деревенской девчонке? Не поймёт ведь. Да и тушуется он рядом с ней в последнее время. Тревожит она его… не так, как в детстве.

— Ну, это не на счёт того, кому тебя сватать…

— И не на счёт того, с кем на Ивана Купалу под ракитами тискаться, — продолжила девушка его незаконченную мысль.

И опять Грише стало нехорошо. Он ведь уже не маленький, знает кое-что. Про то, откуда берутся дети и всё такое прочее. Прохор объяснил. Наталка его годом старше, а в тринадцать девок нередко уже и замуж выдают. А он для этого… ну не вырос пока, что ли. Или боится?

А с Наталкой они давно дружат. Хорошо и искренне. Только в последнее время слышит он в себе, вернее, в том, как относится к подруге, что-то иное. Незнакомое, неведомое и тревожное. Ну, и жениться на ней ему никак нельзя — не благословят родители брак между крестьянкой и царевичем.

— Что-то неучтивое про меня этот Федотка сказал? — Наталка въедлива и обязательно своего добьется. Клещами из него вытянет признание. — Признавайся, а то в другой раз не стану осторожничать, когда повязку буду снимать.

— Мы в лапту играли, а ты мимо шла, он и выразился, что плебейка, а несёт себя, словно княгиня. Ну, я и предложил ему встретиться с утра пораньше. Решил, что тогда он и узнает, как следует отзываться о девушках.

— Ага. Поняла. Это с твоей стороны был такой педагогический приём, — Наташка пять лет просидела с ним за одной партой, так что образование получила царское, и за словом в карман не полезет. Потрепала Гришу по вихрастой макушке, велела полежать в кровати, чтобы не тревожить повязок и дать ране затянуться. Хитро улыбнулась, и была такова.

* * *

Знакомы они лет пять или шесть. Его, тогда совсем ещё малого, начал обучать выписанный из столицы гувернёр. Тип строгий и занудливый. Гриц сбегал от него и носился и по дворцу, и по подворью. И однажды наткнулся на девчонку, что принесла лукошко зелени на поварню. С виду — одного с собою росту, да и опрятную такую, хотя и небогато одетую. Его как раз обложили со всех сторон и вот-вот должны были схватить, чтобы препроводить к преподавателю. А она ему помогла спрятаться — накрыла пустым мешком, и погоня проскочила мимо.

А потом — он уже собирался дальше мчаться — велела присесть и отдышаться. Потому что сюда долго никто не заглянет — будут в саду разыскивать чадо малолетнее. Спросила, от чего убегает, и долго смеялась, узнав, что от знаний. Он сильно тогда разозлился и повелел, чтобы её вместо него обучали всем наукам и премудростям. Как раз тогда тоже ни маменьки, ни папеньки не было в усадьбе, так что воспротивится его воле никто не посмел.

За Наташкой каждое утро ездила карета и доставляла её к гувернёру, а Гришка подглядывал и подслушивал. А однажды подсказал правильный ответ, который оказался неправильным и тогда эта крестьянка над ним смеялась. Обидно.

Как-то само так вышло, что с того случая они занимались вместе, наперегонки утомляя бедного учителя вопросами, требуя уточнений или пояснений. Через год был приглашен отдельный арифметикус, потом географикус, учителя франского, бриттского, джаппского. Поэтому Григорий и Наталья проводили вместе много времени. А вот её жизнь во внеучебные часы заинтересовала его только года через полтора. Тогда он и придумал, как сбегать так, чтобы это никого не тревожило. Наталья подучила, да и пестун его, назначенный из старых солдат, оказался ребятишкам союзником — они с Грицем давно ладили.

Поначалу они с дядькой Прокопом выезжали верхом на прогулку, ну а потом в лесу Гриц переодевался и появлялся в деревне в далеко не благородном виде. С мальчишками свёл знакомство, с мамой своей подруги. Сказал, что сын портомойки при царской усадьбе, а сюда убегает, чтобы его не заставляли шлепать вальком порты — он ведь не баба. Это объяснение не вызвало подозрений.

У крестьян жизнь не такая, как в теремах и палатах — много свободнее. А главное — у них куча интересных дел. Рыбная ловля и петли на зайцев. Починка забора или заготовка лозы. Как драть лыко и вырезать ложки. Огород пропалывать утомительно, но он ведь не слабак, чтобы ныть. Опять же если и не говорит никому о своём благородном происхождении, то уступать первенства в любом занятии царевичу не к лицу. То есть — сдаваться без борьбы.

Родители в загородную резиденцию наведывались редко, а сына в столицу призывали и того реже, поэтому причин для того, чтобы отказать себе в доступных удовольствиях было немного. Живой ум, подвижность и весёлый взгляд сына радовали царственную чету каждый раз, когда они сюда наведывались, за что и дядьке и челяди и учителям выражалось удовольствие… и всё продолжалось по-прежнему.

И вот что-то с Наташкой стало не так. В смысле — у Гришки появились к ней какие-то новые чувства. Иной интерес.

* * *

К визиту батюшки и матушки рана на боку Гришу уже не беспокоила. Затянулась и почёсывалась, однако носить повязку больше не требовалось. Да и рука действовала почти без ограничений. Наталья перестала к нему заглядывать, зато он продолжил наведываться в деревню и помаленьку принимал участие в ребячьих затеях или делах, к которым привлекали подростков. Ночное — выгон лошадей на пастбище после наступления темноты — это оказалось интересно. И купание голышом в тёмной, как смола воде, и посиделки у костра со страшными историями, и варево в котелке, куда кто только чего не положил.

Царевич черпал впечатления полной ложкой, получал подзатыльники, когда плоховал, давал сдачи, если полагал обиду незаслуженной. С Федоткой не разговаривал ни разу. Спросил у Кольки рябого, откуда этот паренёк взялся. Тот и поведал, что с Берестовской усадьбы заглядывает. Туда, мол, батюшку его перевели по службе в начале этого лета, вот он и повадился в их деревеньку, а чего повадился — кто знает? Если его не трогать — то не дерётся, а если дерётся, то больно. Так что пускай ходит.

Гриня тоже не против. Пускай ходит. Его больше тревожит, успеют ли родители уехать отсюда до Ивана Купалы. Очень уж хочется ему посмотреть на хороводы в лесу, прыгнуть через костёр, а потом взять за руку Наташку и поговорить с ней под ракитой. Не про геометрию поговорить, а о вещах действительно сложных. О будущей жизни и прошлой дружбе. Они ведь не дети уже.

Глава 2. Иван Купала

Обычай гулять в лесу в самую короткую ночь года сохранился с древних времён и блюдётся неукоснительно. Этот праздник в деревнях отмечают охотно, наверное, потому, что за ним начинается покос — время страдное, за которым вскоре следует жатва, а потом подходит срок уборки огородов. Дальше крестьянский быт наполнен трудом до самого снега, после выпадения которого жизнь замирает до весеннего сева, что раньше масленицы не начнется.

На полянах жгут костры, водят хороводы. Расстилают поверх травы скатерти, уставляя их обильным угощением. Для детей — пряники, для отцов семейств — меды стоялые, сладкая бражка девкам и бабам. Но само таинство праздника происходит в сторонке от мест, где шумит застолье. Парни и девушки, что на выданье, отходят парами в сторонку, чтобы потом испросить родительского благословения. Нет, не каждое лето такое случается, но уж если случилось молодым людям познать друг друга в эту ночь, то считается дело это благословенным и для всех добрым знаком.

Бывает, что и не случится в эту ночь воссоединения между молодыми, или случится, но не станут они от этого близкими людьми. Или не случиться, но пообещают парень и девушка друг другу, что будет это позднее, а пока они просто станут дожидаться нужного времени. Как бы ни было, но нет в этой ночи ничего грешного или запретного — дозволено всё, кроме драк между парнями. Да и чего уж греха таить — между девками. Кто бы кого ни позвал под ракиты, полагается пойти, а уж там в спокойном уважительном разговоре решить всё миром.

В прошлом году Гриша с Наташей уходили от света костров и долго сидели на поваленном дереве, разговаривая о своих мечтах и думах. Географикус, что рассказывал о далёких землях, увлёк их своими уроками и оба хотели попутешествовать, побывать в новых странах, посмотреть мир и познакомиться с разными людьми. Об этом и толковали. Иногда на испском, иногда на чайском — языкам их учили крепко.

А вот в этом году, как-то сложится беседа?! Тревожно царевичу.

* * *

Батюшка с матушкой запоздали против того срока, о котором упредили, так что уйти ночью на праздник оказалось несложно. Царёво подворье дремало, как обычно, и против конной прогулки драгоценного чада в сопровождении пестуна-дядьки никто и не подумал возражать. А что на ночь глядя — так нет в этих местах лихих людей, не о чем беспокоиться.

Гриц, как обычно у них с Прохором было заведено, переоделся в лесочке крестьянином, однако, по-праздничному. Во всё новое и чистое, да ноги в лапотки обул — так здесь летом принято по тожественным случаям. Рубаху перехватил витым шнурком с кисточками, потому что неподпоясанным можно работать или если ещё дитятей считаешься, а уж с отрочества начиная, изволь пристойно выглядеть. Это и мужиков касается и баб. Те, так даже поверх сарафана поясок накручивают, а иначе неприлично на люди показываться.

На скатерть у которой сидела Наталья с матерью выложил пряников, а саму девушку проводил до хоровода — танец девицы одни начинают, а уж потом парни начинают к ним пристраиваться да по одной уводить для бесед честных. Старшие неподалеку сидят и за порядком присматривают, чтобы всё шло заведённым с незапамятных времён порядком. Здесь на острове Ендрик в самом сердце Рысского царства свято блюдут старинные обычаи, с которыми даже святые отцы вынуждены считаться. Ни ересью не называют, ни язычеством, ни иным словом, и сами к этим гуляниям не суются. И службы в храмах не ведут в эти дни. Незачем. Прихожане всё равно не соберутся. И вообще, не жалуют чернорясников у лесных костров, могут и накостылять, если помешают чем или смутят кого.

Выждав, сколько пристоило, и вежливо хлебнув мёду — тоже ритуал, которым юноша оповещает присутствующих о том, что полагает себя человеком ответственным за свои поступки, отправился искать хоровод. Цепочка нарядных девчат, поворачивая всегда только по часовой стрелке и петляя между деревьев, уже не раз обошла и костры, и расстеленные скатерти. Девушки двигались не молча — прославили и Солнышко, и Луну — его подружку. И дочек их — Зорьку Утреннюю светлого Дня жену, да Закат Вечерний, что Ноченьке супруг. Дальше этих же персонажей полагалось хвалить, да благодарить, но это уже допускалось не полным составом, и парни принялись то и дело выкрадывать лапушек, разрывая цепь.

Отказываться считалось невежливо. Сначала следовало поговорить наедине, а уж дальше можно или возвращаться обратно к подружкам, чтобы снова в хороводе ждать когда другой парень тебя позовёт, или идти к костру — начиная с этого момента девушка свободна в выборе поведения.

Гриша выцепил Наталью сразу, как только это позволил «протокол», и повел её на тот же поваленный ствол, где они сидели прошлым летом. Долго колебался, не попытаться ли поцеловать подругу. Сердце бухало, было страшно и ещё одно его удерживало от этого шага: Как-то нечестно получалось. Вот не сможет он послать к ней сватов. Или, даже без сватов бухнуться в ноги к родительнице — и то нельзя. Никак ему на ней не получится жениться, а задумай они бежать вдвоём и спрятаться — так ведь у гнева родительского длинные руки и много зорких очей. А укрываться в странах заморских — так это уже смахивает на предательство, а не просто на противление родительской воле.

— Хочешь, чтобы я стала твоей, — это прозвучало даже не как вопрос. Девушка придвинулась к нему вплотную и чуть повернулась, но не лицом, а пропустив своё плечо чуть впереди его предплечья. Удобно оказалось притиснуть её к себе.

— Хочу, — а чего юлить? — Только не быть нам венчанными, — вздохнул протяжно.

— Это давно понятно. Ещё с тех пор, как карета стала меня по утрам забирать да на уроки возить, молва людская меня тебе предназначила. Не женой, конечно. Полюбовницей. Я по малолетству ещё и не думала ни о чём подобном, а уже считалась твоей утешительницей.

— Так ты полагаешь, про то, что я царевич, в деревне знают?

— Догадались прошлым летом. Не дурные, чай. Ну, сам посуди, как бы это сын портомойки из купальского хоровода увёл девку, которая вместе с самим царевичем науки всякие изучает?!

— Вот незадача! А я и не подумал, так разухарился тогда. Смешно было, наверное?

— Другим, кто сообразил, смешно не было. Вспоминали, кто тебя сколько раз крапивой вразумил и почёсывались. И мне не смешно.

— То есть, ты хорошо ко мне относишься?

Наташка фыркнула:

— Ты подрасти, Гришенька. Маменька сказала, что деток нам с тобой пока заводить рановато, да и просто может не получиться — молоды мы ещё. Я тоже подрасту и подожду тебя. Так что не говори мне пока слов нежных и не ластись, а подумай, как сделать так, чтобы родители твои не отправили тебя в дальние края. Без меня. Не хочу с тобой разлучаться.

— Так ты согласна стать моей даже без венца?

— А что делать, если с венцом не получится?! Живут бабы незамужними, деток растят. И вдовы солдатские, а есть и совсем непросватанные, — Наталья вздохнула и ещё тесней придвинулась. Вот и не ластись к такой.

Повернулся, прихватил губами ушко, и тут же отпустил. От осязания верхней кромки раковины и запаха волос так вдруг стало томно, что не понадеялся на свою сдержанность. Определённо, что-то с ним в последнее время происходит.

* * *

Праздник шел своей чередой, а Гриша с Наташей строили планы на будущее. По всему выходило, что в ближайшее время в жизни царевича произойдут изменения. Детство закончилось, и батюшка обязательно потребует от сына чего-то иного, чем просто жизнь в уединённой усадьбе, спрятанной от бурных событий огромного мира среди лесных просторов. Гадали, какая судьба ждёт юношу, и какое место в ней можно уготовить девушке «подлого сословия».

Судя по тому, какую жизнь обычно вели дети монарха, начиная с какого-то возраста, их окружала свита, составленная по их выбору, и найти в ней пристойное место для женщины не так-то просто. Обычно молодому дворянину служили камердинеры, слуги и были ещё товарищи для затей молодецких. Проказ или свершений — это уж позднее станет понятно. Важно, что место для Натальи в такого рода компании следует подобрать заранее. Конечно, лекарем её Гриц взял бы не задумываясь, однако на эту работу приглашают обычно дипломированного врача, прошедшего курс ученичества у известного медикуса. Знахарки или повитухи в среде людей знатных не слишком ценятся.

Кухаркой? Так тоже в порядке вещей чтобы поваром был мужчина. Вот никак не придумывается официальный статус для молодой девушки в окружении царевича. Белошвейка? Не то. На роль старой кормилицы тоже не годится. Откуда ни поверни, а отовсюду вылезает, что девицу при молодом мужчине держат для утех. И этот вариант Григорию не по душе. Ведь и приличия надо соблюсти, и не хочется ему пересудов за спиной у любимой.

Любимой. Попробовал произнести это слово вслух — Наталья ещё теснее прижалась. Значит — правильное слово. А вот способа, как остаться вместе, если случится Григорию уехать, не придумали. Отправились к кострам и накрытым скатертям, отведать пирогов да послушать пересуды.

* * *

Федотка тоже здесь объявился одетый наряднее, чем обычно, но богатством одежды не выделялся. Девицу из хоровода умыкнул, но после этого к людям не вышел. А Любава — его избранница — вернулась. Одна. И больше в танце участия не принимала. Присела за тот же стол, где и Григорий с Натальей сидели, а потом всё больше молчала, да поглядывала задумчиво. А там вскоре и рассвет пожаловал, и все разошлись. В этот раз никто не испросил родительского благословения.

Гриша добрался до своих покоев, как обычно, без приключений, и к завтраку не вышел. До обеда сладко посапывал и ни о чём не кручинился. Потом под руководством кузнеца отбил косу, опробовал её на садовых полянках, но не усердствовал — рана давала о себе знать. Челядь, привыкшая к выходкам великовозрастного чада, воспринимала его действия, как всегда, смиренно и никто не пытался растолковать «неразумному дитятке», что ему пристало деять, а что нет.

Вздохнул. Предчувствие близких перемен то и дело поднималось изнутри и сосало под ложечкой. Однако помочь с покосом Милене — Наташкиной матери — он бы очень хотел. Главное — есть уже силушка и маленько сноровки. Пусть и не за большого мужика способен сработать, но содеять может немало. Как-то нынче дела повернутся?!

* * *

— Ну ка, покажись нам с матушкой, каков ты стал нынче? — батюшка всё так же крепок и смотрит по-доброму. — Учителя тебя хвалили, и вырос ты, телом окреп.

— Да что ты, Иван Данилович! — матушка всегда зовёт отца по имени отчеству. — Мал он ещё, неразумен. Пускай поживёт пока здесь, наберётся дородства телесного, книг духовных почитает.

Родители, как всегда, спорят о том, насколько их четвёртый ребёнок готов к самостоятельной жизни. До этого маменькино слово всегда оказывалось крепче, хотя Гриша принимал сторону папеньки. Теперь же сразу видно, что решение государь уже принял и слушает жену только из вежливости.

— Ладный какой у нас сынок, не правда ли, Оленька, — это, конечно, попытка примирить мать с тем, что младшенький её уже вышел из детского возраста и пора ему начинать взрослую жизнь. Царица только вздохнула в ответ. Видимо они ещё в пути всё обговорили, а теперь просто по старой привычке продолжают спорить, впрочем, уже без горячности.

Гришкино сердце снова тревожно ёкнуло, но не от страха, а от предчувствия грядущих перемен в жизни. Приметили ли что-то по его поведению — не понял, но вид принял, выражающий внимание и покорность воле родительской.

— Покои Ваши готовы, а ужин подадут, как только прикажете, — молвил он слово учтивое, заодно показывая себя заботливым распорядителем и хлебосольным хозяином. Да что уж кривить душой — с Наталкой они в аккурат на Купалу, когда размышляли, как им суметь не расстаться, такой ход и спланировали, Так что, узнав о приближении царского кортежа, Гриша суетился и распоряжался, стараясь, тем не менее, под ногами не путаться и никому не мешать. Дворецкий, как ни крути, дело своё знает и такая малость, как суетящийся отпрыск августейших хозяев, не в состоянии помешать приготовлению к прибытию давно ожидаемых высоких гостей. Зато этот отпрыск сейчас в курсе всего и отлично делает вид, будто бы это его заботами да хлопотами…

Однако, сюрпризы начались сразу:

— А вот прими-ка, сынок, ещё князя Берестовского и сестрицу его. Прибыл он на службу проситься, так вот и потолкуй с ним, познакомься, да и подумай, для каких дел такой человек в этих землях надобен.

Ещё один намёк на предстоящее изменение в жизни. Отлично. И где же князь?

Со стороны входа сквозь расступившихся свитских в залу вступил Федотка и девочка рядом с ним. Хорошенькая. Одеты оба пристойно княжескому званию, хотя серебряного шитья на кафтане у парня и на платье его спутницы не слишком много, да и сверкает оно не особенно ярко. Небогатые гости.

Григорий пересёк свободное пространство в центре помещения:

— Здравствуй, князь! Представь меня своей спутнице, окажи милость, — спокойный, узнающий взгляд юноши на последней произнесённой «хозяином» фразе, вдруг сделался испуганным.

«Кажется, ляпнул что-то неладное», — подумалось. — «Наверное, про милость помянул не к месту».

— Здравствуйте, Ваше Высочество! — на иноземный манер ответил недавний противник. — Сестру мою зовут Татьяной, — девочка сделала книксен, тоже на иноземный манер. — Готов служить, коли удостоите меня своим доверием.

— О службе и доверии мы обязательно поговорим, а пока будьте с княжной желанными гостями. Никифор покажет вам ваши апартаменты, — кивок дворецкому и галантный поклон спутнице собеседника. Как-то напряг Гришу этот короткий разговор. Наверное, не привык он оказываться в центре внимания такого количества людей в перекрестии многих десятков взглядов.

* * *

Ужин прошел невыразительно. Присутствующие отдали должное стараниям кухарей, а вот на напитки не особенно налегали. Государь не любит, когда хмель берёт верх над людьми, и приближённым это известно. Так что царевичу наливали сбитень, да и Федоту тоже, насколько можно было судить по форме сосуда, на который он указывал служке.

Разговор шел о войне, что ведут нидеры против испов, да о набегах чурсайцев на острова тевтонов и пруссов. Судя по всему, вести эти тревожными не считались. Зато о приготовлениях сельджукского флота упоминали в иной тональности: перечисляли полки, галеры, струги. Пересчитывали пушки и рассуждали о ремонте крепостей. Так уж устроен мир, что спокойное время случается нечасто и если перерыв между войнами длится хотя бы десяток лет, то о нём долго помнят.

* * *

— Отдаю этот остров под твою руку, — в комнате, кроме царевича только отец и писарь, завершающий составление то ли грамоты, то ли циркуляра.

— А как же наместник твой. В смысле — губернатор. Он ведь тут всеми делами заправляет, а я что? Мешать ему только стану.

— Растёшь, сынок. Радуешь ты меня. Молодец. Так вот, боярин Чухнин мне в другом месте надобен, потому после жатвы он отправится к новому уделу. А до той поры ты у него дела перейми да сам и правь тут, как сочтёшь нужным. Справишься — поговорим об ином для тебя. Не справишься — тоже поговорим. Тоже об ином. Вот эта грамота тебе, а другую я сам боярину отдам, когда толковать с ним стану. Девку-то не завел ещё себе? — вот так сразу без перехода, желая застать врасплох.

— Девку? Да ну их! Глупые они все! — Гриша давненько ждал подобного вопроса и заготовка у него припасена.

— А та Наталья, с которой ты на пару науки зубрил? Учителя говорили, что шибко она умная.

— То, пап, не девка, а добрый друг. Нечего её заводить, она мне для разговора степенного куда как хороша, без всяких бабских штучек, — стушевался маленько, скомкал небрежный тон, но, вроде как, батюшка остался доволен.

— Ладно, пора придёт, и никуда от тебя ничего не денется. Всему, видать, своё время. Завтра поутру двинемся мы с матушкой сперва в Ендрикову бухту, а там и на Смальцев переберёмся, крепости по северному берегу инспектировать. Поглядим, как там к приходу сельджуков готовятся.

* * *

Ненадолго в этот раз задержался государь в своём ендрикском имении. Он немало разъезжает по островам, на которых раскинулось Рысское царство. Старший брат тоже на месте не сидит — у него по флотской части много хлопот. А средний где-то в Бриттии на корабельного мастера учится, и письма от него совсем не приходят. Он там инкогнито, стало быть, под чужим именем живёт и даже без слуги обходится.

А Григорий теперь уже ни от кого не скрываясь может делать всё, что ему вздумается. Папенька признал его взрослым человеком, а кто же станет перечить государю?! Только старого своего дядьку-пестуна, он от себя никуда не отпустит. С ним как-то спокойнее.

Глава 3. Знакомства

В этом году Григорий намеревался помочь Наталье и её матушке управиться с покосом. То обстоятельство, что словами он этого никому не обещал — это не важно. Важно воплотить в жизнь собственную задумку. А то не будет толку от любого, сколь угодно мудрого решения, если оставить его неисполненным. И ведь готовился заранее, заказав у кузнеца косу по своим, ещё не взрослым силам, да на пробы инструмента сил не пожалел. Приловчился, приспособился так, что прокосиво за собой оставлял чистое. Не стыдно теперь будет перед другими косарями. Почему-то думалось, что деревенское «обчество» свою целительницу и повитуху без пособления не оставляет, следовательно, могут появиться и другие помощники.

Утром заранее оговоренного дня вывел из конюшни оседланных лошадок, прихватил с вечера приготовленный скарб и в сопровождении одного из конюхов прибыл на подворье деревенской знахарки. Вовремя. Милена с Натальей уже приготовились — собрали в берестяные короба провизию, связали и замотали тряпицами инструменты и готовились выходить и гнать с собой Пеструху — все уходят из дома на несколько дней, так что некому будет скотину подоить. Покосы этой общины разбросаны по лесным полянам и находятся довольно далеко от селения, так что путь неблизкий.

Собственно, скорость хода коровы и задавала темп движения, поскольку остальные ехали верхом. Где шагом, где неспешной рысью, до места добрались ещё до того, как просохла роса. А тут уже мужик незнакомый литовкой машет и у старого балагана стоит короб с заплечными лямками — не иначе, помощник пришёл.

Освободившихся лошадок конюх увёл обратно на подворье, а Гриц быстренько наладил литовку и пристроился следом за косарём. Пока лежит роса, травёшка мягче. Чуть погодя за ним встала Наташка, а там и Милена, привязав корову на длинную верёвку, пошла размеренными взмахами валить лесное разнотравье.

На узких полянах особенно-то не разгонишься, тем более, на опушках приходилось пяткой срубать вылезший из зарослей кустарник и молодую древесную поросль, отбрасывать сухие ветви, отломанные от стволов снегом или ветром. Тем не менее, обогнала всех матушка его любезной, а потом и сама любезная попросила и Гришу и неведомого помощника уступить ей дорогу. Чуть погодя пятки мужчины оказались в опасной близости от косы царевича, и он тоже попросил пустить его вперёд.

Улыбнулись друг другу и поменялись местами. А чуть погодя мужчина ушел к стану и загремел там посудой. Оно и хорошо. Когда солнце начало припекать, каша поспела, смородиновый лист заварился и, извлеченный из родника, чайник с напитком был прохладным.

Сели кружком вокруг котла, выпили по глотку курного вина, довольно крепкого, а потом вычистили посудину деревянными ложками. Ими очень удобно есть из емкости с полукруглым днищем. Отдыхали до тех пор, пока не начала спадать дневная жара, а потом опять косили, покуда не стемнело.

Обвальная усталость за многие дни непрерывного физического труда накрыла царевича так, что он мало интересовался происходящим вокруг, сконцентрировавшись на том, чтобы продолжать работать и не начудить при этом. Ломило руки, плечи, поясницу, ноги и шею. Комары и слепни своими укусами заставляли кожу чесаться и левый глаз почти закрылся от волдырей. Не сразу даже приметил, что Наташка время от времени отводит его в сторонку от взрослых. Думал — хочет с ним помиловаться. Но — нет. Ворошили сено, метали копёшки, гребли — много чего делали.

А потом, словно прозрел. Помощника-то она папой зовет! Выходит, матушка её не вдова и не шалава, а мужняя жена. Только с ладой своим встречается не каждый день. Вот так история!

* * *

— Наташ! А почему тятенька твой с вами не живёт?

— Живёт, просто не так, как другие. Не задерживается подолгу дома, да и заглядывает редко. Они с мамой друг по другу скучают и когда встречаются, то я их стараюсь оставить одних. А то как-то раз подсмотрела случайно чем они занимаются, и мне так стыдно стало!

— А почему? Что ему мешает оставаться с вами постоянно?

— Он доктор. Они с мамой и познакомились у постели больного, её-то частенько зовут к страждущим. Вот с того времени и поладили. Но он не может здесь оставаться, потому что ему не хватает практики, а маме в городе не нравится. Так и встречаются случай от случая.

— А деревенские про твоего отца ни разу не упоминали. Они его что, не любят за что-то?

— Боятся папу здешние жители. Он многое знает и иногда кое-кому всякие интересные хитрости подсказывает. А с трудом крестьянским долго управляться не может. Нет у него к этому ни сноровки, ни привычки. Вот и получается что он тут сам по себе, и мы с мамой тоже немного наособицу.

— Интересно, а что же такое он подсказывает?

— Да всякое. Лёвку например, когда получилось, что братья без него землю отцовскую разделили, научил, как с дикими пчёлами управляться. Тот нынче с мёда да воска живёт, не горюет. Но секрет свой никому не выдаёт. Или Трофим, что горох сеет. Тоже, никто не знает, отчего у него урожаи такие, что до десятка саней каждую зиму в город вывозит. Другие пробовали, даже тот же горох тайком с поля воровали на посадку, а ничего-то у них не вышло: обычные сборы получаются. Или, скажем, у Михайлы всего пять коров, а он столько молока с них имеет, что сыры варит да в город возит телегами.

Только папа не всем подсказки делает, а кому же не охота богатства нажить. Потому и ждут от него совета, даже испрашивать приходят, но многие так ничего и не могут от него добиться.

— Понятно тогда, почему он тут редко показывается, — Грише даже весело стало. — Прячется от жалоб на трудную жизнь.

— Это тоже, — Наталья улыбнулась. — Пойдём искупаемся.

* * *

Подрёмывая после обеда, Гриша вспоминал короткий разговор и размышлял о Наташкином отце. С виду — человек, как человек. Его, царевича, окликает по имени, как и назвала его Милена, когда представляла. Добавила правда, что жених Натальи, на что тот неопределенно хмыкнул. Теперь понятно, почему хмыкнул. Знает он, что «жених» — царевич. И что официальный брак его с дочерью невозможен. Однако понял намерения молодых людей заняться в будущем увеличением численности людей и протестовать не стал.

С другой стороны про то, что паренёк этот вскоре станет властителем всей этой земли, наверняка знать пока не может. С третьей — понимает, что юноша обеспеченный. Нет, маловато ведомо, чтобы понять этого человека. Пока можно ограничиться тем, что лапушка папу своего любит и уважает. Её ощущениям доверять он уже привык — они давно знакомы.

Что интересно, поминали поселковые ребятишки Чертозная Викторовича. Одному тот самострел помог наладить, Гриц видел — отличная получилась штуковина. Заостренная палочка с карандаш размером в бревне оставляет вмятину с полногтя глубиной, а попасть в зайца из неё можно шагов с пятнадцати. Уж в арбалетах-то он знает толк. Так что будущий неофициальный тесть как раз из тех людей, с которыми искренне хочется дружить.

Так ведь и дочка у него не проста. Конечно! Родители часто учат деток тому, что умеют, так что секреты этого человека наверняка не от неё скрываются. Да и маменька непроста. В авторитете она. В великом авторитете, поскольку искусная знахарка. Ведь раны и хвори к ней несут со всей округи, стало быть, этот Чертознай, которого в семье называют Филиппом, и Милене немало секретов целительских открыл. Сам-то он настоящий лекарь и практикует в городе. Точно! О докторе Филиппе идёт добрая слава. Именно к нему и отправляет дворецкий прихворнувших домочадцев.

Вот так и сложилась цельная картинка из ранее известных обстоятельств. Хорошо иной раз подумать. Ему этим скоро придётся заниматься часто. Вскоре после покоса и начнёт.

* * *

Стога сметали узкие и высокие. Здесь среди леса ветром их не повалит, а зимой каждый уйдёт в три воза. Это уже по снегу на санях станут вывозить, а до той поры — пускай стоят. Как управились, взвалили на плечи полегчавшие короба (провизию-то съели), и разошлись на три стороны. Женщины — в деревню, царевич во дворец, а доктор — в город к своей практике.

Гриша взял правее, чем следовало бы. Надо ему заглянуть в Берестовку к Федотке, да потолковать без поспешности. Всё-таки на службу просится человек, понять бы, каков он. Что упрямый и не трус — это ясно. А вот обо всём остальном можно только догадываться. Если впускать кого в ближний круг, то неплохо бы сначала познакомиться ближе.

Царевич потихоньку переходил к новому для себя состоянию. Состоянию взрослого человека. То есть готовился действовать осмысленно, целенаправленно и ответственно. Почему эти мысли появились в его голове? Наверное, потому, что его так научили. Ведь не напрасно же он столько времени грыз гранит науки! Обычно его сверстники стараются кому-то что-то доказать, превозмочь, добиться. С кем-то борются или от чего-то бегут. А вот ему ничего этого не требуется, потому что он ни в чём подобном не нуждается. Всё ему дано авансом по причине высокого рождения. Остаётся просто жить и испытывать от этого удовольствие. Делать то, что хочется, получать то, что нравится.

А чего же ему хочется? Тут и думать не о чем. Стать взрослым по-настоящему. То есть человеком, на которого можно положиться. И, конечно, окружить себя людьми, которым готов доверять.

Тропа вывела его на поляну, где сено уже скошено и смётано в стога, а на её противоположном конце виднеются две женские фигурки, уходящие в сторону деревни. Милена и Наталья. Точно, он ведь повернул к Берестовке уже после того, как расстался с ними, и заложил крюк. И ему сейчас не за ними надо идти, а снова следует взять правее. Зато приятно полюбоваться на красивых молодых женщин с самого выигрышного ракурса. Хороши! Или это так кажется по контрасту с задом идущей рядом Пеструхи?

* * *

Федотка рубил дрова. Не колол, а именно рубил. То есть пересекал топором бревно поперёк. То ли устал, то ли сноровка не та, но дело двигалось неважно. Щепа неохотно вылетала из паза, который он прорубал поперёк волокон. Голый торс блестел от пота, а покрытая мокрыми пятнами рубаха сохла на тыне.

— Дяденька, а можно я попробую, — царевич подошел незаметно и обратился негромко.

— Извольте, Ваше Высочество!

Гриц осмотрел топор. Хорошо насажен, правильно заточен. Пойдёт. Однако рубаху снял заранее и принялся за работу. Опыт — великое дело. Он и на покосе так чурбаки вырубал для основания стога — сено ведь не прямо за землю мечут. Одним словом, князь трудоустроился на подтаскивании кривых, не годных для строительства брёвен, и откатывании готовых чурбаков, а царевич с удовольствием играл мышцами и наслаждался собственным мастерством. После монотонного труда на покосе тело радовалось новым движениям. Да не так уж много корявых древесных стволов тут оказалось.

Чурбаки колол уже хозяин, а гость складывал в сарае поленницу и осматривался. Пятистенок, сложенный из толстых, в обхват, потемневших брёвен, осел, но стоял прямо и выглядел надёжным. На крыше новая солома. Видно, что опытная рука постаралась. Но сам дом не барского вида. Скорее это жилище зажиточного крестьянина. Печка топится, значит стряпают. Никакой живности на подворье не наблюдается и челядь нигде не мельтешит.

Княжна Татьяна появилась на крыльце, одетая в юбку и кофточку. Маленький передник, чепец — иноземный вид имеет девочка в домашней обстановке. Рысские крестьянки летом предпочитают сарафаны.

— Здравствуйте, Ваше Высочество. Прошу отобедать.

— С радостью, княжна.

Парни умылись у кадушки, поплескав друг другу на руки надколотой крынкой, и прошли в горенку. Тут обнаружилась ещё одна женщина средних лет, сидевшая за столом и даже не попытавшаяся привстать при виде гостя. Так сидя и поклонилась, после чего разложила по мискам кашу. Добрую духовитую рисовую кашу с маленькими кусочками мяса. Вкусно получилось и сытно.

Гриша ел молча и размышлял о подмеченном. Рис в этих местах не растёт, значит, привезли из города. Тут пешком за день можно в обе стороны обернуться. Мясо в средине лета тоже лишь господа кушают. Народ попроще каши ест, пустые щи или творожок, ну и рыбкой себя нередко балуют. Но скотину режут зимой. То есть обычаи в доме, как у состоятельных людей.

Зато сервировка — проще не бывает — всё кустарное, из глины и дерева, скатерть отсутствует, как и салфетки. Прислуга есть, но питается с хозяевами за одним столом, а почему женщина не встаёт, это наверняка выяснится позднее. Достаток в этом княжеском доме весьма скромен.

После завершения трапезы брат с сестрой помогли женщине перебраться на кухню и отнесли туда посуду.

— Ноги Бригитта застудила, — объяснил Федотка. И никак эту фразу не продолжил.

А они с сестрицей молчуны знатные. Однако за стол вернулись и устроились рядом с гостем.

— Желаете выслушать нашу историю?

Кивнул. Даже ухмыльнулся про себя. Интересно стало, во сколько слов этот чурбан с глазами уложит жизнеописание своего семейства. Ведь каждое слово из себя выдавливает так тяжело, словно с родными навек расстаётся.

Но не тут-то было. Слово взяла Татьяна.

— Род наш князей Засецких, крепко повздорил ещё с дедушкой Вашим и отправился с чадами и домочадцами в земли заморские. Наделы и имения казна конфисковала, но батюшка наш довольно добра в сундуках увез, так что жили мы широко и часто переезжали. Батюшка с матушкой жизнь вели открытую, принимали у себя людей благородных, и сами званы бывали в дома именитых фамилий на балы да ассамблеи. Мы с Федотом и родились и выросли на чужбине. Я во Франии появилась на свет, а брат мой в стране нидеров. Последние годы мы провели в Сельджукии, и всё было хорошо, пока султан за что-то на папеньку не осерчал. А злится он совсем не так, как царь рысский. В дом пришли люди с саблями и всех зарубили. Нас кормилица вывела через сад сразу в лес. Там, оказывается, ход был давно приготовлен, и пока солдаты выламывали двери, мы убежали.

Много дней сидели и не показывались из зарослей, а потом долго уходили пешком и мёрзли в горах. Застудились. Федоту с той поры больно говорить, а у Бригитты ноги стали плохо ходить. Братья несли её на скрещенных палках и мы добрались до порта. Только нам нельзя было туда приходить, потому что по всей Сельджукии рыскали солдаты и искали нас. Братья украли рыбацкую лодку, на ней мы долго плыли и приплыли в Рыссию. Потом мы пришли к царю и поведали ему всё, как было, и он сказал, что если мы князья, то пусть князьями и останемся, потому что дворяне ему нужны. И пожаловал Берестово в кормление.

Федот послал Его Величеству челобитную с прошением принять на службу, вот он и позвал нас в своё Ендрикское поместье и представил Вашему Высочеству.

Девочка замолчала и посмотрела на брата. Тот успокоительно кивнул, как бы подтверждая достоверность только что прозвучавшее повествования. Гриц по очереди посмотрел на безмятежные лица собеседников и… уловил на них некоторую напряжённость, тщательно скрываемую, впрочем. Прикрыл глаза и призадумался.

Итак, гладкое повествование явно звучит не первый раз. Эмоций в речи совсем не слышно, зато некоторая затверждённость, заученность просто режет ухо. То есть этот рассказ хорошо продуман и отрепетирован.

Для начала принимаем его за правду. В пользу такого предположения говорит явное стеснение, которое испытывает семейство. То есть дети опального князя не оставлены без средств к существованию, но не более того. С другой стороны прошение о принятии на службу тоже принято. Не на высокий пост, что приличествует высокому титулу, но, тем не менее, в свиту царевича.

Гриша перевёл дух и приоткрыл глаза. Ребятишки так и сидели с напряжёнными лицами и молчали. Похоже, они в этом деле поднаторели. В молчании. Что же, думаем дальше.

Княжеское достоинство за ними сохранено. За детьми. А вот с именем непорядок. Батюшка их прилюдно назвал Берестовскими по наименованию дарованного имения. Хотя Татьяна помянула, что они Засецкие. Имя звучное и в истории оно поминалось не раз. Засека — это сооружение в лесу из поваленных особым образом деревьев, чтобы препятствовать передвижению неприятельских войск. А ведь именование дворянина по месту проживания — обычное дело. Выходит, предок их отличился на воинском поприще, и титул свой получил за великую пользу, принесённую государю при отражении неприятельских набегов.

Сколько и каких у него после этого было поместий — кто знает? А вот то, что служил Федоткин батюшка по армейской части, так это скорее всего. Хотя, можно ведь спросить.

— А скажи мне, князь, батюшка твой до опалы, как государю нашему радел?

— Поминал, что на северном берегу столичного острова крепостицы строил да инспектировал потом.

Снова призадумался царевич. Служил покойный князь Засецкий, служил. Исполнял волю царскую, исполнял. А потом впал в немилость. Деда по отцу Григорий не видел, однако матушка о свёкре своём поминала, как о человеке негневливом. Точно, одобряла она его за разумность и терпение. А ещё из истории он помнит, что до его рождения как раз война была против испов, а нидерские земли в ту пору в аккурат под испами находились. И там родился старший ребёнок в княжеской семье. А двумя-тремя годами позже, как раз когда за серединные проливы Рыссия спорила с Франией, именно там появилась на свет младшая дочь.

Гриша даже прижмурился плотней от возникшей у него догадки. Ведь более десяти лет опальный рысский дворянин, лишённый поместий, а, следовательно, и доходов, жил на широкую ногу в странах, с которыми отношения складывались не слишком дружественно. И дети его сразу побежали туда, где никогда не бывали, и откуда их родители были принуждены «бежать».

И государь их принял, спрятал, да ещё и имя им поменял.

Подивился собственным мыслям, открыл глаза и спросил:

— Вы, княжна, упоминали братьев. О ком шла речь? Или кроме вас с Федотом у родителей были другие дети?

— Нет. Только мы двое. Сын Бригитты, он Федотке молочный брат.

— Кстати, Вы помянули, что она ваша кормилица. То есть обоих.

— Обоих, Ваше Высочество. Её дочка — моя молочная сестра.

— То есть они тоже остались в живых7

— Да. Селим сейчас деревенское стадо пасёт, а Зухра в город побежала.

— Бригитта, Селим, Зухра — это ведь разных народов имена, — непонятно Грише такое сочетание.

— Дядя Ахмет вместе с папой погиб. Они в дверях рубились, пока мама камин топила. Так вот Ахмет — папин камердинер. Он — отец Селима и Зухры. И он имена им давал и вере учил басурманской. А Бригитта тоже не православная, хотя и христианка.

Гриц снова прикрыл глаза и ясно себе представил, как мать Федота жгла бумаги, отец с верными слугами сдерживал султанских гвардейцев, а кормилица уводила детей. Тайный агент Рысского царства князь Засецкий погиб ради сохранения тайны. Какой? Наверное, Федотка знает. И батюшка. А ему о том и спрашивать не следует.

Ещё немного посидел с закрытыми глазами, а потом продолжил расспрашивать.

— Что-то староста вашей деревни не больно хорошо господ своих снабжает да обиходит.

— Присылал он работников. Крышу перекрыли, полы перестелили, печку переложили и стены проконопатили. Муки мешок принесли, молоко, яички и маслице у нас каждый день свежие. Нынче же он просил дать крестьянам время, чтобы на покосах управиться. Федот разрешил погодить с работами на подворье, — отвечала, по-прежнему, Татьяна.

* * *

Понравились Григорию эти ребята. Что-то в них крепкое почувствовалось. Словно стерженёк куда-то в серёдку вставлен. Татьянка, конечно, совсем дитя ещё, проговорилась несколько раз по малолетству. Но брат на неё за это не осерчает.

Сам же царевич направился домой. Короткая тропинка как раз ведёт через деревеньку, где он любил играть с ребятами, и где стоит на краю у самой дороги дом Натальи. То есть, Милены, конечно. Дело у него к ним обеим образовалось. Надо бы выяснить, что эти знахарки полагают про ноги Бригитты и что такое стряслось с горлом у Федота.

Разговора, однако, не получилось. Топилась баня, Милена разрывалась между ношением в неё воды, коровой и стряпнёй. Наташку она услала куда-то перевязывать рану, а тут ещё увидела своего недавнего помощника с коробом за спиной и косой на плече.

— Заплутал, что ли. Уж сколь времени прошло, а никак до дому не воротишься? — и далее, не интересуясь ответом: — Давай ещё пару бадеек из колодца притащи, а то нам потом постираться нужно будет.

Не, ну прям как зятьком помыкает! Свыклась уже, что ли? Отдала мысленно доченьку свою за него? А… не жаль.

Бадеек в кадушку вошло шесть, а ещё пару в корчагу, что сбоку примазана к печи, да в избу занес, да дровец притащил, да в топку подкинул. Пеструхе отнёс пойла и, усевшаяся доить корову Милена велела ему мыться пока баня горячая.

Уже и завечерело, так что хорошее дело. А то его сегодня что-то уже и ноги не носят. Так что с устатку горячий пар будет в самый раз. Снял с колышка в предбаннике веник, пучок мочала выбрал, горшочек со щёлоком разыскал, и радостно нырнул в тепло. Пару для начала дал немного, устроился на полке, вытянулся и блаженно расслабился. Разок-другой подкинул понемногу воды на раскалённые камни, но без рьяности, да и замер на животе, наслаждаясь действием жара на искусанную спину.

Сумрачно было в парной. Через крошечное окошко света проникало немного, а зажечь светильник он не позаботился. Да и сумерки наступили.

Слышал, как кто-то заворошился в предбаннике, но особого внимания на это не обратил: мало ли чего там хозяйке понадобилось. А потом скрипнула дверь и голос Натальи над самым ухом произнёс:

— Ну ты, мам, и исхудала. Кожа да кости.

Повернулся лицом к девушке, но она как раз отвернулась, чтобы затворить за собой дверь. А потом повернулась к нему и… мочалкой по морде это очень больно.

— Ты красивая, — только и нашел, что ответить. И занесенный было ковшик так и не опустился на его голову. Наталья не стали ни визжать, ни выскакивать обратно:

— Подглядывал, небось, когда я купалась? Там, на покосе.

Кивнул. А чего отпираться.

Веником они друг друга отходили как следует, и спинки друг другу тоже потёрли от души. Однако оба были смущены и ограничились просто мытьём. Собственно, у Натальи оказалось много дел с косой — длинные волосы требуют много времени. А царевича, чтобы не пялился и не смущал стыдливость её девическую, отправила в избу поторопить мать, пока не выстыло.

Милена, взглянув на сияющего чистотой царевича, посетовала:

— Что-то Наташка запропала совсем.

— Она как раз в баню пошла. Просила свету прихватить, — понятно, почему оплошала девушка.

Хозяйка выдала Грише чистые порты и рубаху, а то в одном полотенце на чреслах прохладно вечером, и отправилась мыться, поручив присмотреть за кашей. И чего, спрашивается, за ней смотреть — стоит себе в печи и томится. Его больше интересует внутреннее убранство дома.

За печью в закуте, отделённом от остального пространства занавеской, стоит крепкая кровать на две персоны. И, судя по наличию одежды, мужчина в этом доме бывает нередко. То есть отец сюда наведывается и его тут всегда ждут. Свечи и книги, многие по медицине. Столовая посуда работы не сельского гончара, а выделанная в городских мастерских. Сразу припомнилось, что вещички, которые носит Наталья, не все из домотканой материи. Шелков он не припоминает, однако ткани мануфактурного производства видел определённо.

Надо же! Ещё недавно смотрел на всё это совсем другими глазами и, хотя видел то же самое, ни о чём подобном не задумывался. А вот календарь на стене. Лист, расчерченный на клеточки. Такие недавно вошли в обиход. Две шкатулки на полке под зеркалом — тоже признак достатка. Это вещи дорогие. Но и облик простой крестьянской избы проступает. Широкие лавки вдоль стен, полки с туесками и корзинками. Печь с ухватом рядом в углу и длинной кочергой. Кстати, как там каша?

Вовремя достал. В самый раз. А тут и хозяйки пожаловали, замотанные в просторные полотнища некрашеного полотна. Переоделись за печкой и уселись за стол.

Спал царевич и ничего не слышал. Да и не было ничего особенного, чтобы прислушиваться. Только Наталья долго ворочалась и изредка вздыхала на соседней лавке.

Глава 4. Ревность

Растолкали Григория ни свет, ни заря. Напоили парным молоком, и спровадили восвояси. Женщинам надо и в Берестово ко князю Федоту бежать, и стирку у себя заводить, так что нечего тут слоняться без дела и под ногами путаться. Такое вот впечатление осталось у него от прощания с любимой и её матушкой. И ещё показалось, что Наталья смотрела на него как-то уж слишком сурово. Ну да, в этом доме его воспринимают как своего и, ясное дело, не церемонятся. Вспомнилось из детства, когда они с Наташкой толкались играючи и опрокинули решето с перебранными и очищенными груздями, так ей от матери сразу вицей перепало. А он и себе потребовал равной кары за равную вину. Было больно, даже слёзы тогда из глаз выступили.

С того случая хоть полотенцем, хоть крапивой он от этой женщины получал безвозбранно, а соседи про то, что за разные шалости порют вместе с собственными чадами царевича, ещё и не догадывались. Наверное, потому и чувствует он к этой деревне такое уважение.

По мостику перешёл речушку, обогнул заросли тальника и через полянку между старых вётел, ту самую, на которой они с Федоткой чуть друг друга не закололи, вошел в лес. Утренний туман здесь гуще, но тропа хорошо знакома и мышцы уже разогрелись. Сонливость ушла, а ноги сами собой побежали, хоть и похлопывал по ягодицам опустевший берестяной короб.

На спящее подворье царской резиденции вошел через ворота, приветливо кивнув ночному сторожу и махнул рукой конюху. Добрался до своей горенки, переоделся в шелка. Ну вот, старая жизнь завершена. Пора начинать новую. Пожалуй, стоит для начала разобраться с тем самым местом, где обитал он долгие годы и какое-то время поживёт ещё. С этим самым дворцом-теремом. То есть посмотреть на него взрослым взглядом — у него последнее время это уже несколько раз получилось. Отчего бы и не попробовать ещё?

Вышел на середину двора и принялся озираться. Терем о двух этажах, сложенный из брёвен, толщиной примерно в один обхват — точно таких же, как и Федоткина изба. Только здесь, в значительно более крупной постройке они не кажутся толстыми. Дерево потемнело за многие годы, однако гнили нигде не видно. Стены прямые, углы вертикальные, стёкла в окнах чистые. Кругом царит порядок — ни мусора, ни навоза. Трава кое-где вытоптана до грунта, а в остальных местах скошена. Справа и слева вперёд выставляются длинные одноэтажные корпуса, в которых обитает челядь. На иностранный манер называются флигелями. Если пройти вдоль них, попадаешь на задний двор, замкнутый конюшней, за которой раскинулся ухоженный сад. Коровник, курятник, дровяник — это устроено позади флигелей.

Всё обошел, глянул издали на кровли. Тесовые. Прорех не видно. Вернулся к стене основной постройки, потыкал пальцем в щели. Паклей проконопачено. Глядь, а рядом дворецкий стоит и молчит, всем своим видом показывая, что ждёт. Распоряжения ждёт или упрека, не знает, но, коли хозяин всё обошел и осмотрел, то вот он тут.

Вообще-то, если по-старинному, по-рысски, то ответственного за такого рода большой жилой комплекс полагается называть ключником. А в крепости или гарнизоне — то комендантом. У франов его именуют кастеляном, то есть дворцовым, если перевести буквально. Похоже на рысское «домовой», потому, наверное, и нарекли дворецким, чтобы изгнать из слова любые признаки языческого духа.

Так вот этот самый дворецкий и стоит рядом с володетелем и ожидает взбучки.

— А скажите мне, Никифор Никонович, из чего паклю делают?

— Так из льна, Ваше Высочество.

— Из него же полотно ткут!

— Так перед тем, как материю соткать надо нитки спрясть, а перед тем, чтобы куделю от ости отделить, стебли вычёсывают, и как раз очёсы в паклю и уходят.

Так и стояли царевич с дворецким у всех на виду. Старший объяснял, а младший расспрашивал. Примечал раньше Григорий, как лён убирают да мнут, а остального никогда не видывал. Пряли женщины обычно зимами дома, и ткали там же. Только этого со снежной крепости или ледяной горки не рассмотришь. Поэтому вопросов было много, а потом у ворот какая-то кутерьма случилась, и оттуда прибежал солдатик.

— Девка прибёгла чернявая, говорит коряво, но что точно поняли — к царевичу просится.

— Проводи её к нам, — Гриша уже утомился выслушивать про пряжи и нитки.

Черноглазая девчонка, назвалась Зухрой и передала просьбу Натальи отправить к ней в Берестово карету, чтобы она с Федотом съездила на ней в город. Ну-ну! Это он что, недостаточно взрослым ей показался?! Стоп! Он же взрослый, и думать должен по-взрослому. Пускай едут. А он верхами да напрямки тоже туда явится и поглядит, что это они затеяли.

— Прикажите закладывать, Никифор Никонович. А девица эта пускай тоже едет с кучером и дорогу показывает.

Сам же неспешно отобедал, обстоятельно с великим тщанием собрался и уехал верхом. Один, без спутников. Он уже взрослый, а на Ендрике не шалят по дорогам.

Почему не шалят? А вот впереди казачий разъезд подъехал к развилке и остановился. Ждут, когда одинокий путник приблизится. И на него посматривают, и по сторонам озираться не забывают. По одежде признали, в нем человека знатного, однако спрашивают, как положено.

— Кто таков, Ваше Благородие? Откуда и куда следуешь?

— Григорий, сын Ивана Даниловича, государя нашего. Из терема своего еду в город по делам.

— А почто один, без свиты?

— В этих местах спокойно, а дорога тут прямая и не дальняя, не собьюсь.

— Уж не обессудь, Ваша Высокка, а только Никандр с Фролом проводят тебя до места, — усатый, возрастом старший остальных, хмыкнул в кулак. — Служба у нас такая.

И ведь ничего не возразишь. Куда денешься, коли служба у человека. Кивнул благодарно, и дальше поехал. Рысью тут часа за три добраться можно.

Верховые не отставали и с разговорами не лезли. Оставались за спиной перелески и поля, деревни и речушки. Телеги встречались — обычное дело. Не о чем разговаривать. Жатва ещё не началась, и рожь за обочинами дороги волновалась, колеблемая заметным ветерком. Потом открылся вид на бухту, и приблизились избы стрелецкой слободы. Вот тут-то, окинув взором панораму разбросанного по берегам города, Гриц и сообразил, что не знает, куда он едет. Где здесь искать Наталью и Федота?

Остановился на пригорке, съехав немного в сторону от езжего пути и принялся всматриваться в открывшийся вид. В воинском поселении основное место занимали огороды. Это понятно — рожь и овес входят в довольствие, так что пахать поля служивым не приходится, но участки под картофелем и свёклой велики. Избы здесь рубленые, обычные — на четыре стены с невысокими просторными крылечками, покрытыми, как и дома, берестяными крышами. Среди дворовых построек угадываются хлевы и конюшни, но если помещения для коров встречаются сплошь и рядом, то лошади у стрельцов — редкость. Бани, дровяники. Невольно пересчитал дымовые трубы жилых строений — чуть более сотни вышло. Дальше, лепясь к заливу, идут узкие полоски наделов горожан, обратившись одной из коротких сторон к воде, а второй — на улицу, которая обегает берег петлёй.

Казаки, пока он глазел, подъехали и встали с двух сторон от него бок о бок.

— Почто остановился, Ваша Высокка? — молвил тот, что годами старше.

— Смекнуть не могу, как разыскать свою карету. Она должна быть уже здесь, а куда дальше поехала — ума не приложу.

Казаки переглянулись и ничего не сказали. Так что продолжил осмотр местности, благо, видно отсюда многое. За дорогой, на которую со стороны моря выходили ворота жилищ горожан, простиралась луговина, не слишком, впрочем, просторная, ограниченная крутым каменистым откосом. Трава там росла неважно, и уничтожалась козами, которых как раз сейчас хозяйки загоняли домой. Стрелецкая слобода, раскинувшаяся выше, явно располагала существенно лучшими почвами, чем и пользовалась служивые и их домочадцы, а остальные обыватели могли позволить себе от силы несколько грядок, да десяток ягодных кустов. Зато подсобных построек в их домовладениях было заметно больше. Видимо — мастерские. Да и рядом с воротами прямо на улицу выходили дверями явно торговые строения. Лавки, лабазы, прилавки — у кого что.

— Так Ваша Высокка! А в карете той кучер ведь был. Куда он мог завернуть? Не иначе к трактиру подался, — бездействие смущает казаков, вот они и проявляют нетерпение. А от слободских домов в их сторону направляется полдесятка стрельцов с пищалями и бердышами. Видно даже дымки тлеющих фитилей.

— Так седоки в карете были. Князь Берестовский и дама при нём. А куда они направились — ума не приложу.

— Если с дамой, то не иначе, как в трактир. Чтобы, стало быть, в нумерах остановиться.

Гриц почуял, как в нём поднялась ярость. И ревность. И обида. Встепенулся так, что лошадь под ним, почуяв видно, запереступала ногами.

— Ты чё, Высокка?! Твоя чёль, дама?

От этих слов кровь ещё пуще ударила в голову и захотелось терзать. Вцепился обеими руками в луку седла и прикрыл глаза. Нельзя в таких чувствах ни действовать, ни говорить. Слышал, как приблизились стрельцы, как их командир заговорил с казаками.

— Чего забыли здесь, вольное воинство?

— Урядник, вот, велел сопроводить мальца. Видать, что из благородных, но, кажись не в себе маленько. Царевичем назвался. Ехал сюда, а потом встал, как вкопанный, и давай серчать. По всему выходит, что князь Берестовский девку у него свёл.

Послышались смешки, однако, вопрошавший ответил серьёзно:

— Есть такой князь на Ендрике, недалече живёт в аккурат с конца весны. И царевич есть, да про то и ты ведаешь. Его карета ещё перед полуднем проезжала сегодня в город.

— Так, коли про карету не соврал, значит и про то, что царевич, может быть правда, — в голосе казака слышно сомнение. — Слышь, Высокка, так ты и впрямь, чтоль, сынок Ивана Данилыча?

Не открывая глаз, Гриша кивнул. Смех поднялся откуда-то из глубины его организма и просился наружу, соперничая с яростью и обидой. Особенно озадачили его слова: «девку свёл». Такое не про Наташку сказано, это точно. Это она может свести. Кого надо и откуда угодно. С ума — определённо. И ещё стыдно стало за дурную ревность. Что это его вдруг так растаскало?

Приоткрыл глаза. По бокам, как и прежде, верховые казаки. Спереди стрельцы. Справа из лесочка ещё воинское подразделение приближается. С десяток солдат с фузеями. Цепью идут, но не широко. Пытаются держать строй, отчего концы шеренги заметно отклонились и вправо и влево. Траву топчут, а стрельцы смотрят на них и страдают. Наверное — чей-то покос. Конечно, кто ещё эти места выкашивает!? Казаки тоже смотрят на это дело и морщатся. Однако — молчат все.

— Девка та раны умело зашивает, — вдруг выпалил Гриц ни с того ни с сего. Хотя, почему ни с сего? Дошло, наконец, до него, тупицы петушистого, что Наталка Федотку повезла к отцу своему — настоящему опытному по науке обученному лекарю. Видно, не понадеялась на собственный опыт. И на искусство Милены.

— Да ты чо! — это стрелецкий старшой спросил. Или подначил? Вот слышна в голосе его какая-то подковырка.

Гриша распустил плетёный поясок и задрал рубаху с правого бока, где видны следы стежков через свежий ещё шрам.

Сначала Никандрова коня стрельцы аккуратно отвели в сторону, а потом к месту, с которого под Гришину подмышку было удобно смотреть, началось паломничество. Забавно было видеть, как и возрастные усачи, и юнцы считанными годами старше царевича подходили и осматривали шрам на боку. Вот она, скука службы! Любое развлечение вызывает интерес.

— Это когда тебя? — спросил молодой пехотный унтер, что привёл патруль регуляров.

— В начале лета. После Купалы косил уже.

— Так сказал бы, что знахарка в карете ехала, — командир стрельцов досадливо махнул рукой. — Куда они, кроме, как к Филиппу могли податься? Щщас, проводят тебя. Царевич.

* * *

На свист стрелецкого старшого откуда-то из-за ближних изб выскочил полудесяток конных, и через пару минут Григория уже провожали к дому врача. Казаки, сдав сопровождаемого, уехали обратно, регуляры двинулись влево, а пешие стрельцы загасили фитили своих пищалей и вернулись к крайней избе слободы, что стоит у самой дороги. Гриц ехал шагом и переживал за свою несообразительность. Ведь взревновал, и от этого начал глупости творить. Ладно, хоть немного успел. Натворить.

Дорога провела их кавалькаду мимо ряда подворий, теснившихся слева, и завернула за откос. Картина изменилась. Церковка впереди обозначилась с пустым пространством перед ней. Что-то вроде площади, вокруг которой выстроились уже не избы, а дома именитых горожан. Самый большой, наверное, наместника тутошного. Да и другие не маленькие. Одиннадцать ворот насчитал и ещё три проулочка в разные стороны. Много дальше на скалистом мысу видны крепостные сооружения. Земляные редуты с четырьмя пушками, длинные деревянные казармы и небольшая каменная цитадель. На другой стороне залива тоже угадываются редуты — тут берега сближаются и расстояние между берегами невелико. Ядро добросить можно.

А ещё отсюда видно мостки пристаней, что во множестве выставились в воду. К ним причалены ладья, два струга и несколько ушкуев, карбасы тоже и разная лодочная мелочь во множестве.

Свернули в проулок и вскоре добрались до распахнутых ворот лекарского дома. Точно, вот и карета во дворе стоит, и Наташка плачет на крылечке.

— Папа Федотку зарезал. Кончается. А Васька твой, зараза, пьян. А кони больше никому не даются, а надо за Татьяной послать, — и слёзы. И сопли. И всё это на шёлковую рубашку, да сразу много. Увидел, как стрельцы поворотили коней и уехали, а сам прижал к груди тёмно-русую головушку суженной, погладил и почувствовал, как намокает плечо. Усадил хорошую на скамью, что стоит у порога, и прошёл в дом.

— Куда? — мужик в кожаном фартуке преградил путь.

— К Федоту.

— Вот, глянь по-быстрому, но не приставай, — открылась дверь и… смотрит на них парнишка. Лежит на боку, разинув рот, а оттуда хрустального стекла язык торчит и на толстое полотенце концом опирается.

— Ты живой?

Хлопок глазами.

Помираешь?

Попытка помотать головой и боль в глазах.

— Гришка, выйди! Ему сейчас шевелиться больно, — а вот и Филлип подоспел. — Хватит мне и одной дурацкой истерики. Тоже мне барышня кисейная! Иди вон отсюда. Пациенту нужен покой.

Вышел обратно на двор. Охнуть не успел, а Наташка опять на его груди рыдает.

Взял её тихонько за косу у самого затылка и аккуратно перенаправил поток влаги снова к себе за воротник.

— Выживет Федотка. Дай ему пару дней, и дела пойдут на поправку.

Рыдание усилилось.

— Страшно-то как, Гришенька! Папа у него из горла такие большие куски мяса выдрал, и показывал мне, как это делается.

Вот, знахарка, понимаешь! Девчонка сопливая она. Тихонько огладил её по груди, получил затрещину и увидел, как стремительно сохнут слёзы на покрасневшем лице.

— Не дразнись.

А дело к вечеру. Растолкал спящего в карете Ваську. Тот, хоть и во хмелю, но лошадь царевича под присмотр принял. Расседлал и в конюшню поставил. Наталья отвела его в комнату — оказывается, есть в родительском доме и для неё светёлка. Туда и занёс он сумы, что вёз за седлом. Тут и остался — а что ему делать, на ночь глядя? Сидел у окошка, смотрел на прохожих, пока не стемнело, а там лёг в кровать, да и уснул. Лапушка к нему так и не пришла. Он и сам не знал, хочет он этого или боится. Поужинать забыл.

* * *

Разбудил его шум на улице. Отворил окошко, да и выглянул наружу. Светает уже и народ гомонится. В его карету кого-то сажают и впрягают лошадей, За забором скрипят телеги и среди слов, что доносятся, особенно тревожно звучит «чурсайцы». Это разбойники, что с моря налетают.

Распечатал свои торока и обрядился соответственно. Панцирные пластины на грудь и спину, скрепленные ремнями, на бок эспаду, не взрослую, пока, укороченную под его руку и четыре пистоля, да сумка с огневым припасом для них. С площади двинулся вслед за стрельцами — к крепостице отряд выдвигался колонной по одному, а навстречу шли жители, торопясь скорее убраться из-под удара.

Грохнули пушки, но куда они стреляли пока не видно. Стрельцы миновали редут и остановились, разжигая фитили пищалей. Снова ударили пушки из оставшегося за спиной земляного укрепления. Воздух толкнул царевича в спину, а потом всё вокруг заволокло дымом. Когда облако отнесло ветерком, разглядел впереди две шеренги регулярной пехоты, повернутые к ним спиной, причём передние стояли на колене и дальше угадывалась набегающая толпа вооружённых разномастно одетых людей.

Пехотинцы второй шеренги выпалили и принялись торопливо заряжать фузеи. Как только дым от их залпа рассеялся — стрельнули передние, что стояли на колене, и побежали назад к стрельцам, проскользнув между товарищами, орудующими шомполами. А те, выпустив ещё по одной пуле в сторону атакующих, в свою очередь пустились наутёк. Но тут залпа не получилось — палили по мере готовности, и сразу убегали.

Стрельцы, с которыми стоял Гриша, возложив стволы пищалей на бердыши, спокойно пропустили сквозь свой ряд убегающих солдат и выпалили по команде. Досадно было, что из-за дыма не видно толком, нанес ли залп урон чурсайцам. Даже не развиднелось ещё толком, как неприятель оказался рядом и начался сущий кошмар. Звучали выстрелы не пойми чьи, кто-то падал или матерился. Четыре пистолета он успел разрядить, ничего это не изменило в картине боя, хотя троих он наверняка уложил. Однако вместо убитых сзади набежали другие. Уворачивался от багинетов, уклонялся от секир, отбивал сабельные удары и тыкал своей эспадой в незащищенные места на телах чужих воинов. Большие мужики в красных стрелецких кафтанах или мышиного цвета мундирах то и дело оттирали его назад, но кто-то падал и Гриц занимал открывшуюся брешь. А время от времени бухали из редута пушки, звучали вопли чурсайцев, брань рыссов, налетевшие откуда-то конные казаки и верховые стрельцы.

А тут клинок, застрявший в панцире какого-то верзилы, вырвало из руки, а дага, которой помогал себе левой рукой, давно сломалась. Схватил бердыш убитого стрельца, а тот оказался изломан, и дальше дрался укороченной рукоятью, как дубинкой.

И вдруг всё кончилось. Отхлынул супостат, бросился к приткнувшимся у берега ладьям. Справа, от горла залива к городку скользила галера, и малые судёнышки спешили уйти туда же вправо, держась у самой суши. Редут на другой стороне залива молчал, а пушки за спиной рявкнули последний раз, и тоже перестали стрелять. Деревянные обломки и головы пловцов на поверхности указывали на то, что пушкари поработали на совесть. Правда с галеры заговорило орудие, но куда она бьёт — отсюда не видно. Поворачивает берег, загибаясь вправо и откос закрывает обзор.

Гриц стоял, покачиваясь на ватных ногах, и смотрел как казаки добивают своих раненых лошадей. Откуда-то появились бабы с полотняными лентами, доктор Филипп с помощниками, поп с кадилом.

— Сломалась твоя булавка, — прохрипел над ухом стрелец в разодранном кафтане. — Вон тот ятаган возьми. Хорошая сталь. А наш кузнец клинок тебе перекуёт под руку.

Гриц разжал мёртвые пальца неподвижного тела и осмотрел оружие. Знатной работы вещь. Ножны тоже прихватил. И кинжал подходящий нашёл. А вот пистолеты его, похоже, совсем затоптали. Да и не упомнишь сейчас, где он их отбросил.

Тем временем появились телеги, на которых стали грузить погибших, дородный боярин распоряжался насчёт пленных. Шапка на нём сидела как-то забавно. Когда подошёл ближе, стало ясно — от верхней части наискось отрублен кусок. Ага, и рукав распластан. Ну да о боярине Чухнине люди уважительно отзываются. Воинов он за собой ведёт, а не гонит.

— Что, Ваша Высокка, нашел ты свою девку?

Повернул голову — вчерашний казак, Фрол, кажись, стоит на карачках со спущенными штанами и ногу ему перевязывает не кто иной, как Наталья.

— Это она тебя нашла, гопота ты бесштанная.

Девушка в это время сделала стежок в нижней части обнажённой ягодицы, и мужик скрипнул зубами: — Ох и суровая, однако, она у тебя.

Царевич уж было собрался дальше идти, но девушка его остановила:

— Гриц, не слоняйся без дела, ножницы подай. И не убегай никуда, тебя тоже обработать нужно, в кровищи весь.

* * *

Ночью Наташка залезла к нему под одеяло и лежала рядом, осторожно прижимаясь, чтобы не потревожить повязки. Ссадин и царапин на его теле обнаружилось немало, так что он оказался во многих местах обмотан полосами льняной материи. Ночь выдалась беспокойная, девушка то и дело вскакивала и, накинув сарафан, спускалась на первый этаж к раненым. То и дело, кто-то начинал стонать или метаться от жара. Дом лекаря — место неспокойное.

Глава 5. Путешествия

Раз уж оказался царевич в городе, надо бы ему свести знакомство с губернатором и сговориться насчёт предстоящего после жатвы принятия дел. Пошёл на подворье боярина Чухнина с визитом на другой день после похорон стрельцов и солдат погибших при отбитии чурсайского набега. В ворота городской усадьбы наместника пустили его беспрепятственно, а вот когда он попросил доложить о себе, служка, к которому обратился, вздумал надсмехаться. Мол, пускай не врёт и вообще за дерзость такую полагаются батоги. Слыханное ли дело, чтобы царевич пешком пришел, да без свиты.

Дал в ухо, а когда тот вздумал ответить тем же — под дых добавил и плетью вытянул по спине. Как-то он осерчал, отчего выругал насмешника матерно, да ещё и пнул под задницу.

Надо же — тот сразу же и поверил, что не с дурнячка человек пришёл, а по делу.

Боярин сразу и вышел, поклонился учтиво — они встречались раньше, так что узнали друг друга без труда. Заезжал он в терем царский раньше и с батюшкой толковал, когда тот останавливался на Ендрике. Так что прошли в палату и побеседовали.

Фёдор Фёдорович показал карты острова и реестры того, что на нём расположено, познакомил с дьяками, которые эти документы хранят и исправляют, а также книги ведут, в которых расходы записывают и учитывают приходы от торговли, ремёсел и сбора оброка. Перечень повинностей, что несёт население, и порядок отправки собранного добра в склады государя. Посмотрел Гриц на эти вороха бумаги, и сделалось ему нехорошо. Понял, во что его папенька вляпал. Жестоко. Это ему что, пуды ржи пересчитывать, или шкуры зверя морского!? Он ведь царевич, а не дьячок.

* * *

На следующий день с Натальей и Федоткой убыл домой. Юный князь уже мог есть жидкую несолёную размазню и более менее отваживался ходить. Заживало его горло. Но говорить по-прежнему боялся.

Карета катила не торопясь. Кучера Василия предупредили, что одного из пассажиров тряска может сильно обеспокоить, вот он и старался объезжать колдобины. Недалеко отъехали и нагнали идущего пешком доктора — Наташиного батюшку. Гриц пригласил того в карету — места хватало. А чуть погодя оторвался от своих нелёгких дум об уготованной ему судьбе, и спросил.

— Филипп, почему ты не на лошади? Видел же я конюшню у тебя на дворе.

— Это для приезжих. Сам-то я коня обиходить времени не имею. Да и не так он мне часто бывает нужен, чтобы держать своего. Обычно присылают за мной экипаж. А уж карету или телегу — это как получится. Основная масса пациентов в городе живёт.

— Так ведь, пап, на тележке подкатить — это же респектабельней, чем на своих двоих добраться, — поддержала Гришино недоумение Наталка.

— Вот вы о чём, — улыбнулся доктор. — Взрослеете, однако. Статус, репутация, положение в обществе — много есть слов, обозначающих иерархию особей нашего вида — хомо сапиенсов. И усилия, употребляемые людьми для занятий как можно более высокого места на лестнице такого рода отношений, наполняют мою душу глубокой скорбью. Если бы те старания, что тратятся на создание атрибутов респектабельности, употреблялись на добрые дела, сколь бы лучше был мир!

Доктор помолчал немного, поглядывая на ребят, но они только переглядывались озадаченно. Поэтому он продолжил пояснять свою мысль.

— Вот эту дорогу можно вымостить камнем, и тогда колеса перестанут нарезать колеи, и ездить станет удобно даже в самое сырое время. Средств для такой работы требуется не больше, чем на содержание парадного выезда боярина Чухнина.

Гриша припомнил колымагу, изукрашенную так, что от её сияния на солнце невольно прищуривался, восьмёрку серых, в яблоках лошадей, шитьё на мундирах гайдуков, форейторов и стоящих на запятках лакеев. Пожалуй, прав доктор. Интересное дело, а ведь государь-батюшка пользуется этой самой каретой, которую без труда везёт пара лошадок. Её кожаную поверхность Васька натирает обувной ваксой и полирует бархоткой, а из украшений здесь — только гербы на дверцах. Латунные, кажется.

Статус царя выше статуса боярина, но хлопот с ним меньше, и, соответственно, расходов. Вот об этом и рассказал.

— Не вполне ты прав, царевич, — улыбнулся Филипп. — Когда государь встречается с иноземными монархами или их посланниками, вот тогда атрибуты высокого статуса выставляются по высшему разряду.

— Точно! Тронный зал, парчовые одежды, гвардейцы в сияющих латах, — Гриша вспомнил, как присутствовал на церемонии встречи германского короля. — А, стало быть, перед своими слугами папенька не выпендривается — они и так ниже него, во что бы ни рядились. И его внешняя простота как раз и подчёркивает более высокий статус. Точно, боярин Чухнин парадным выездом пользуется, когда к другим боярам едет, а по городу много проще передвигается. А почему тогда к царскому терему при полном параде прибывает?

— А это — выражение почтительности. Мол, вот он я, в лучшем виде прибыл приветствовать лучшего из людей, мне известных, словно на праздник сердца и души, — Филипп улыбнулся. — У нас на Земле в стародавние времена самые могущественные властители, случалось, атрибутику высокого статуса задействовали на постоянной основе. Вплоть до того, что считались богами, или их потомками, а уход за своими особами обставляли разными церемониями. Скажем, подавание башмаков или подштанников доверялось отдельному приближённому. Словом, этикеты доводились до такого уровня, что, скажем, гвардейцы, подхватившие королеву, падающую с лошади, были казнены, потому что им запрещено было к ней прикасаться. Хотя, жизнь её они спасли.

Здесь на Посейдонии, наверняка имели место сходные случаи, просто я не столь осведомлён.

— Так, ты пришелец, — Федот произнёс это неуверенно. — Говорят, они обычно недолго живут.

— Всяко бывает. Меня Милена выходила. Я, когда появился здесь, встретил её в лесу за сбором лекарственных трав. И ничего тревожного в своём организме не примечаю уже, почитай, пятнадцать лет. Она меня сразу напоила молоком и кормила обильно. Всех несушек перерезала, помню, и поросёнка-недоросля заколола. Это в начале-то лета.

Опять замолчали. Гриц думал о дорогах. Колёса кареты как раз хрустели палками, набросанными в низине, видимо в период дождей, и сейчас ушедших в глину. Проезжие гатили, протаскивая телеги через непролазную грязь. А вот как выбрались из лога, так сразу стало ровнее.

* * *

Филипп вскоре сошёл. Ему тут надо брать правее к дому боярина Проскурина.

— Наташ! А почему твой папенька сразу с нами не поехал? Знал ведь, куда мы направляемся. А он ни свет, ни заря умчался на своих двоих?

— Это потому, что ужасно рассеянный и непрактичный. Уйдет в себя и что-то там сам себе думает. А на то, что творится вокруг, даже и не смотрит. Он всё время о чём-то размышляет, случается, что и отвечает невпопад. Вернее, впопад, но неожиданно, словно мысли твои прочитал и невысказанные вопросы растолковал.

— А мне папенька мой весь этот остров под руку отдаёт сразу после жатвы, — Гриц тоже ответил невпопад.

— Ты объедь его, пока свободен от хлопот, да погляди, что тут и как, — Федотка почти шепчет, однако, слова разобрать можно.

— Ага. Тебя на службу принимаю советником. Коня пришлю с седлом. Через неделю будь готов сопровождать меня. А вот тебе деньги, — Гриша отдал Федоту небольшой кошелёк. Экипируйся, чтоб выглядело благородно, но для ночёвок у костра чтоб тоже годилась твоя справа. Так что в четыре глаза поглядим. Станешь мне помощником, — это он сразу заявил утвердительно, на что Федотка кивнул. Мол, понял, так и будет.

— А ещё я думаю, тебе, Наташа, стоит сделаться для Татьяны, сестрицы советника моего, служанкой. Камеристкой, например. Тогда получится, что князь при мне служит, а сестра при нём — ей до замужества ещё изрядно расти. Ну, а поскольку ты, опять же, при ней, то, стало быть, разлучаться нам не следует, и все приличия соблюдены. Как полагаешь, Федот? Ладно у нас получится?

Наталья притиснулась к царевичу, а сидящий напротив князь кивнул.

— Вот и хорошо. Покои для тебя и сестры твоей в моём тереме приготовят. Вы ведь частенько станете там бывать запросто, — улыбнулся своей хитрости.

Вдоль дороги волновалась рожь. Вот-вот настанет время убирать её. Да и овёс доходит. Тревога, гнездившаяся в Гришином сердце, потихоньку утихла. Справится он с задачкой, что приготовил для него папенька. Разберётся и совладает.

* * *

Третьим в путешествие взял с собой Василия. За лошадьми доглядывать. И, понятное дело, на непредвиденный случай. А еще карту прихватил для наглядности. Выехали утром в направлении к северу, намереваясь добраться до побережья и уже потом вдоль него замкнуть круг. Скакали галопом, однако не очень долго. Дорога привела в деревушку, мирно дремавшую по обе стороны дороги, которая и служила этому поселению единственной улицей. На карте она обозначена не была, однако постройки новыми не выглядели.

На лавочке перед домом сидел дед с клюкой — грел на солнышке свои старые кости. А больше никого тут не было, хотя рассвело уже — солнышко доставало до самой земли и даже слегка припекало.

— Здравствуйте, — царевич сошел с коня и поклонился. Ну, так полагается, если верить сказкам. — А не скажете мне, где люди? В полях никого не видать, и тут пусто.

— Так за ягодами все в лес подались. Как начнётся жатва — не до них станет, вот и торопятся собрать, что наспело.

— А что нынче наспело?

— Малина, ежевика, земляника. А ты что, издалека, что ли, такие вопросы спрашиваешь, будто не из этих мест.

— Просто раньше не примечал, что когда созревает, а ведь точно, земляника сейчас в самой поре. А что с ней делают?

— Малину сушат на зиму. Землянику, у кого мёд есть, так варенье варят, — старик словоохотлив, видно, что ему скучно.

— Ещё что хотел спросить. Давно ли деревня здесь стоит?

— Так это для кого как. Тебя ещё не было, когда мы сюда перебрались со старого места. Как раз лес откорчевали да спалили, когда у меня первый внук родился, а он женился прошлой осенью.

— И откуда вы съехали?

— Дальше по этой дороге деревня наша стояла. Верхом дотуда быстро доскачете, а пешком полдня шагать нужно.

— А съехали оттуда почему?

— Так земля родить перестала.

— Значит и отсюда скоро сниматься придётся? Если два десятка лет вы тут рожь сеете, то почвы должны уже истощиться, — Гриша представил себе хлопоты связанные с переездом на новое место и ему стало страшно от осознания масштаба предстоящих крестьянам работ.

— Не. Поживём пока тут. Надоумил нас добрый человек, как плодородие сохранить. Хлопотно, конечно, а только не надо теперь ни пни из земли выворачивать, ни дома по брёвнышку раскатывать, а потом на новом месте заново собирать, — старик приготовился рассказывать, а Гриша присел рядышком. — Мы по осени листву палую в лесу в кучи сгребаем, а потом по снегу свозим её на поля, да весной запахиваем.

— Это как так, если там с осени уже посеяно, ведь загубите озимые!

— Озимые мы не трогаем, а саму эту землю оставляем отдыхать. Золы туда подсыпаем, что нажигаем после очистки леса, навоз разбрасываем перепревший и камень-известняк понемногу пережигаем, а потом чуток пушонки добавляем. От этого земля легчает, и плуг по ней веселее идёт. Ну и родит не в пример обильней. Не так, как сразу после пала, но голодать не приходится.

— А в оброк много берут?

— По восемь пудов с работника ржи, да овса по двенадцать.

— И сколько ж работников тут?

— Восемь. Шесть ведь хозяйств, да у двоих сыновья взрослые уже. После жатвы один в солдаты податься хочет, а второй женится. Вон уже брёвна ждут, когда избу из них рубить станем.

— А скажите, добрый человек тот разумник, что вас землю удобрять надоумил, он не из Берестова сюда заглядывал? — есть у Гриши подозрение, что это Филипп местным мужичкам насоветовал.

— Нет. Это Волкер-немчин. Его Акулька, вдова моего старшенького, на ярмарке из холопства выкупила, чтобы было кому работать, ну да потом он уже и не холопом стал. Сошлись они по молодому делу, деток завели, да и меньшицу потом приняли. По-людски живут, — старик отвечает обстоятельно, с видимым удовольствием.

— За что же Волкера того похолопили?

— Полоняник он. Чурсайцы его в набеге взяли. Сюда на Ендрик они добычу свою привезли продавать, что награбили, да только не шибко торг у них шёл. Так что с Акулины недорого взяли.

— Необычные дела! Так что, дедушка, кроме вашей деревеньки никто больше такой способ землю в плодородии соблюдать не перенял?

— Как не перенять? В Берестове, да в Царёвке, в аккурат, куда наших девок замуж взяли, там и осели мужики на месте. Перестали на корчёвке надрываться.

* * *

«Интересные дела», — размышлял царевич. — «Это ведь, получается, что многожёнство — обычай языческий — всё ещё в ходу».

Лошади, пущенные рысью, вскоре пронесли своих седоков мимо бывшей деревни, которая угадывалась уже невнятно. И срубы, и камни печей отсюда были перевезены на новое место, а всё остальное сгнило за долгие годы. Отдельные столбы бывшей изгороди угадывались среди березняка, где крошечные ёлочки и сосенки виднелись то тут, то там. Если бы не пара развалившихся построек, видимо, брошенных из-за ветхости, и теперь догнивающих бесформенными кучами, то вообще могли и не заметить останков деревушки.

Перед полуднем увидели большой дым, а ещё через час добрались до широкой просеки, на которой пылали огромные костры. А вот тут земледелие велось старинными методами. Сваленный зимой лес просох и сгорал. В дальнем, уже выжженном конце будущей нивы, шла корчёвка. Огромными, сделанными из целого древесного ствола вагами, подсунутыми под пень через подкоп, из земли вырывали обугленные колоды с корневищами, тоже пострадавшими от прошедшего по верху пала.

Хотя, на полянке неподалеку женщины расстелили рушники, и накрывали обед для своих чумазых от растёкшегося по лицами вместе с потом пепла мужичков. Поздоровались, достали из сум пироги, что прихватили с собою в дорогу, и напросились к общему столу. Поначалу в их сторону косились, но когда хряпнули по глоточку налитого из Федоткиной фляжки курного вина, да закусили ещё мягкими — утром из печки — расстегаями, подобрели и разговорились. Гости помалкивали и выслушивали жалобы на тяжкий труд. Потом кто-то помянул балакинских ребят и все их дружно осудили за непочтение к обычаям предков и за лодырство. Они, видишь, зимой на санках катаются с заготовленной с осени палой листвой, а по-настоящему, как крепкие мужики и не работают.

Слушая разговоры и поглядывая на собеседников, Гриша вдруг словно прозрел. Ведь тут все — родственники между собой. Старший — большак. Глава рода. Всяк, сказавший слово, поглядывает в его сторону — не прогневил ли. Детворы нет — наверняка в деревне осталась под присмотром девок и молодых мамок. А парни-подростки вообще сидят молча, как и заведено исстари. Когда спрашивали, кто они такие и куда едут, то вопрос адресовался Василию — взрослому. А они, хоть и одеты не в пример добротней, вообще никого тут не интересуют. Как и их мнение.

После обеда все часок подремали, да и снова принялись за работу. Гриша стал помогать. Подростки подкапывали пни, а большие мужики прилаживали опору, пропихивали в прорытый ход бревно и наваливались на его конец. Иногда получалось сразу, иногда с невесть какой попытки после переналадки опоры, или рыхления земли вокруг корней, а бывало, и совсем не выходило. Тогда пень терзали топором и раскладывали под ним костёр, а корни подкапывали по очереди и вырывали той же вагой по одному.

Что царевич приметил — это, что топором или лопатой он действует сноровистей своего товарища, хотя до мастерства деревенских парней ему далеко. Да и устал Федот заметно скорее — считай, только оправился после «злодейства», что сотворил с ним Наташин батюшка. Поэтому слишком задерживаться здесь ребята не стали. Поехали дальше.

* * *

Заночевали в казачьей станице. Она всяко побольше и побогаче, чем деревенька обычных крестьян. Домов тут не пять-шесть, а поболе десятка. Стоит она, почитай, уже неподалеку от морского берега, отступив от кромки воды так, что море видно, но подалеку. На вышке дозорный поглядывает по сторонам, и дюжина лошадей пасется на луговине осёдланными. Сами же казаки управляются по хозяйству в своих дворах. Особенно слышен звук отбиваемых кос. Кругом поля с теми же овсом и рожью. Место тут безлесное, но постройки деревянные, поставленные тем же способом, что и в других местах — четыре стены, да сени прирублены. А вот крыши не на два ската, а на четыре, под соломой.

Гриша всё примечает и даже записывает кое-что в тетрадку. В отличие от крестьян, не проявивших особого интереса к личностям проезжих, здесь выспросили и имена и кто они такие. На счёт того, что прибыл к ним сам царевич с товарищем и слугой, удивления или недоверия не высказали и ужином накормили как следует. Попытку поговорить о видах на урожай не поддержали, так что ничего тут выведать не получилось. Да уже и не хотелось, честно говоря. Проехали они сегодня немало, так что завалились спать по лавкам в крайней избе, где нашли себе пристанище.

* * *

Тревога поднялась ночью. В свете луны и масляных фонарей выводили из стойл лошадей, седлали их и собирались у подножия сторожевой башни. На соседней вышке зажегся сигнальный огонь, поэтому десяток казаков вооружились и отправились на просьбу о помощи. Гриша с Федотом тоже к ним присоединились. А конюх-кучер Василий следом отправился.

Через полчаса скачки добрались до соседней станицы. Оказалось, что здешний часовой разглядел сигнал на следующей по цепи заставе, и отряд из этого селения туда уже убыл. Помчались дальше. Тоже около получаса энергичного движения, и стало видно, что впереди дело неладно. Среди домов ворошилось многорукая и многоногая масса людей, звенела сталь, звучали выстрелы.

Казачонок выскочил, замахал руками и закричал: — от берега зайдите!

Приняли левее, а затем резко свернули вправо и пики всадников наклонились вперёд. Кого-то они закололи, кто-то сам вылетел из седла. Шашки покинули ножны, и пошла рубка. Гриша видел только людей в незнакомой одежде и с головами обмотанными тканью и колол, рубил, отбивал, пока всё не кончилось.

Светало. Далеко отсюда в море покачивалось на волнах какое-то судно, не слишком большое. Примчался еще один десяток из дальней отсюда станицы, не успевший к заварухе. Он сразу повернул вслед группе тюрбаноносцев, убегающей в сторону корабля. Из под тел убитых и раненых извлекали казаков, и не все они подавали признаки жизни. Федотка держался за плечо — колотая рана, но, кажется, не чересчур опасная. Василий лежал на спине, и с его ноги срезали сапог, распарывая голенище.

— Это не твоё? — молодой казак протянул Грише на ладони отрублено ухо.

Схватился руками — оба на месте. И увидел в глазах парня весёлые искорки. Ох и шуточки!

— Нет, кого-то другого, — и принялся обнажать плечо своего товарища. Подошла казачка, подала смоченную водой тряпицу, чтобы обмыть. Казачонок ловко обернул раненое место полосой чистого полотна и закрепил конец булавкой.

— Дышит Феогностыч. Даст Бог оклемается, — донеслось откуда-то.

— Чуть не уделали сердешного сельджуки. Слышь, а почто вы сигнал так поздно подали?

— Так луна была за тучей и корабля мы не видели. А когда разглядели, то только-только успели приготовиться — отряд, что шел сюда, уже рядом был. Бабы с чердаков его встретили самострелами, а мы с фланга навалились, они и откатились. Только ненадолго. Командир ихний покричал, и толпа опять привалила. И потеснила нас уже между домами. Тут Сильверстова десяток на них налетел, потом Колькины примчались, а то бы рубиться нам спина к спине. Ну а как со вторых застав подтянулись, так мы их и порубали. А что это за отроки с тобой пришли, а, Кирша?

— То царевич и князь при нём. Они, понимаешь, путешествуют нынче.

— Ну-ка, ну-ка! И хто тут у нас царевич? — подошел казак с немного знакомым лицом. Наверное, один из патрульных, что разговаривали с Гришей по пути в город. — Ага, он нам седмицу назад то же самое говорил. Значит, не врёт.

Вернулся десяток, что преследовал отступающих:

— Сближаться не стали. Постреляли нескольких из самострелов, остальные и сдались.

Остальных было семеро. Они плелись со связанными ремёнными путами руками. А кораблик вдали, уже спешил на восток.

— Ладно. Пошли завтракать. Если Феогнотыч не преставится, так и хоронить никого не придётся. И эта! Царевичь! Давай к нам со своим князем, и кто там ещё при вас.

Глава 6. Казаки

Утомление от долгого вчерашнего путешествия, ночная скачка, завершившаяся сшибкой и зубоскальством, подчеркнутая непочтительность в обращении с ним, словно нарочно демонстрирующая пренебрежение — и Гриша озадачился. Воинственное это сословие живёт своим обычаем, бережно и ретиво сохраняя вольности и законы, их оберегающие. Так учитель о них рассказывал.

Говорил, что за воровство у своих, или, если в беде товарища бросишь, то кары за это ужасные, а вот при ссоре могут поубивать друг друга, и ничего за это не будет. Даже спор решить смертельной схваткой для них — обычное дело.

Ещё припоминает он, что людей этих полагают заносчивыми и задиристыми, и связываться с ними избегают, однако царю Рысскому они служат исправно, и до тех пор, пока это устраивает обе стороны, то так и ведётся. Ну и, поскольку Васькина раненая нога располагает к тому, чтобы недельку полежать, пока она подзаживёт, то, выходит, придётся пожить тут. Изучить эту часть подданных изнутри.

Здесь по северному берегу Ендрика растянута сотня, разбросанная по станицам или заставам — часть системы обороны острова.

Перед тем, как пройти на широкий двор к длинному столу, вокруг которого уже начали рассаживаться едоки, Гриша ещё раз огляделся. На севере в море ещё виднелся парус кораблика, доставившего сюда налётчиков. Он уходил направо, к востоку. А слева уже показалась галера, идущая в его сторону. Видимо Рысского флота корабль начал преследование.

Трупы нападавших лишены одежды и иного имущества, и старшие мальчики деловито оттаскивают их прицепив за лошадьми в ту сторону, где пленные копают яму под присмотром конных отроков. Ага. А его со товарищи пригласили к взрослым мужчинам.

Подошёл, поздоровался, присел, где свободно, и потянулся ложкой к ближайшей мисе с кашей. Кусок хлеба взял от нарезанного каравая. Никто на это внимания не обратил и беседа не прервалась. Казаки обсуждали происшествие.

— Не бойцы в этот раз приходили. Голытьба сельджукская собралась пограбить ткаческий квартал, а им не дали. К порту их стражники городские оттеснили, они и ушли на корабле, который сумели захватить, а то всех бы повесил визирь тамошний.

— Точно, то и одёжа у них — одни лохмотья, и оружие плохое, а доспехи только на троих были, и те старые. А что, Пырка, корабль тебе с хлопцами прихватить никак не получалось?

— Не. Он сразу, как шайку ссадил, от берега отошел и держался поодаль. Эти, которые сбежать хотели, только вплавь бы до него добрались. Сторожкий на нём командир.

— Вон оно как! Капитан на корыте, выходит, разумник, а эти сиволапые дурным манером пошли на убой. Ты прикинь, Пырка, сколько от той Сельджукии досюда плыть! Могли и в других местах к берегу пристать и погибель свою встретить. А пленники говорят, что аж досюда драпали безостановочно, стало быть, на полсотню человек и воды и еды на корабле том, внезапно захваченном, было припасено достаточно, чтобы до наших мест дойти.

Гриц помалкивал. Понятно ведь, что казачья старшина говорит. Сотник и десятники слово держат, а остальные едят и слушают. И он также поступает.

— Думаешь, ворпники это были?

— Так сельджуки, судя по тому, что воевода здешний отписал, нынче набег на нас собирают. Да чурсайцы недавно с юга в Ендрикскую бухту наведывались. Думаю, скоро пожалуют воины и числом поболее, и снаряженные богаче. Будет нам добыча славная.

* * *

Рана на ноге у конюха оказалась не шибко страшной и опасений не вызывала. Федотка и сейчас мог бы ехать, однако поспешать отсюда царевич теперь не хотел. Посмотрев, как съехавшиеся по тревоге из соседних станиц десятки бойцов отправились восвояси, оставив своих раненых под присмотром тутошних баб, сам он двинулся туда, где старый казак гонял недорослей.

Интересные, однако, занятия. Кистенём тренируются управляться и бичом. Попросился в ученики, в чём отказано ему не было. Кистень — гирька на веревочке, привязанной к концу короткой рукояти — дался ему без труда. Он ещё о прошлом годе получил свою меру синяков и шишек, когда на току попросил доверить ему цеп для молотьбы. А тут принцип сходный, так что освоился быстро. Да и много легче и ухватистей оружие, чем инструмент.

Зато бичом на своём теле успел наставить выразительных меток, пока приловчился делать щелчок вдали от себя. Очень уж непокорна эта упругая гибкая плеть, словно живая, делающая то, чего хочется ей, а не тому, кто вцепился в рукоять. О том, чтобы попасть, куда целишь, речь пока не шла. Для этого навык требуется и многие старания для их обретения необходимы. Ежедневные тренировки, одним словом.

Потом рубили лозу, что изогнутой шашкой значительно удобней, чем его прямой эспадой. Но он и своей «булавкой» не оплошал — надо ведь к собственному оружию приспособиться, а оно тоже сечь способно и в руке не тяжело. А после бились на кулачках, отчего светлый лик сына царского расцветился следами мужской доблести. Крестьянские ребятишки не так дерутся, как эти. У них побеждает сильнейший, а казаки вёрткостью берут и стремительностью. Короче — утёрся он по полной, аж слезу иной раз из него вышибали.

Вместо недели, обретался он в станице вдвое дольше, однако лучшим среди юной воинской поросли так и не стал. Этих ребят воинскому делу обучают сызмальства и заметно жёстче, чем деток боярских, княжеских или царских. Синяков только научился избегать, да бичом стал бить куда надо, ну и много чего ещё освоил. Особенно по части как спрятаться или незаметно подобраться, а потом попасть в уязвимое место из небольшого бесшумного самострела, что на иноземный манер арбалетами зовутся. Пикой на скаку научился орудовать — хороший воин должен с любым оружием быть для супостата опасным. Да и без оружия тоже.

Понятное дело, со всеми в станице успел перезнакомиться, но теплоты в отношениях или доверительности ни с кем не возникло. Всё же чужаком его здесь считали, хотя и не поддразнивали. Да и Федота никто не обижал, и к занятиям юношеским его допустили, но он тут успехами не блистал — и горло ещё не до конца здорово, и рука не совсем в порядке.

Потом началась жатва, а Васька мог уже хорошо держаться в седле, и путешественники двинулись вдоль берега на восток.

* * *

Миновали несколько станиц. Разглядев последовательно эти поселения подряд, Гриц приметил в их планировке некоторые любопытные черты. Дома на этих заставах расположены не рядами и не по кругу, а какой-то непонятной кучей, теснясь к центру и разметав огороды во все стороны. Всякий раз, когда подъезжал, возникало ощущение, что попал под взгляды со всех сторон — так смотрели на него небольшие подслеповатые окна, словно прищуривались, целясь в спину.

С этой мысли и начал анализ. А ведь эти построения содержат в себе массу будущих возможностей в плане вооруженного противостояния. Пути скрытного отхода между подсолнухами, или ползком, вдоль полосы льна. Да хоть за дровяниками или валом навоза.

Ещё можно пропустить нападающих внутрь, а потом вдруг со всех сторон на них наброситься, или обстрелять хоть из самострелов, или из мушкетов — есть у казаков и огнестрельное оружие. И с крыш камнями забросать тоже получится.

И наоборот несложно создать укрепление — узкие проходы легко перегородить звеньями забора — вот же добротный тын, раскрепленный на мощных горизонтальных слегах! Повернул его, и нет пути конному, да и пеший замешкается. А из-за того плетня удобно ударить во фланг.

Получается, что тут устроен то ли лабиринт для удобства отхода, то ли заготовка крепостицы, возвести которую можно в считанные минуты. Для женщин и детей имеются удобные пути отхода и, есть подозрение, что выводят они туда, где припрятано и оружие, и провиант, и что-нибудь ещё, нужное беженцам.

Хотя сами казаки симпатий у царевича не вызывают. Жалования они не получают, но и повинностей никаких не несут. То, что ими выращено или взято с бою — их добыча. А ещё из-за них у папеньки бывают неприятности с соседями. Они ведь время от времени посылают ватаги на разбой. Нет, Рысские земли не разоряют, но, скажем, на тех же тугалов навалиться, или бриттские городки пограбить — это запросто. Возле каждого их поселения в лодочном сарае припрятана мореходная лодка, на которой, переплывая от острова к острову, они могут добраться в любую точку Посейдонии. Тут ведь от одной земли до другой недалеко.

Сейчас во время жатвы, да ещё и поджидая начала сельджукского набега, они, ясное дело, остаются на месте, а как закончат с урожаем и поднаберут трофеев от побитых из засад агрессоров, так по осени и сорвутся на промысел. За кафтанами, как они говорят. Или за зипунами.

* * *

К последней — самой восточной в цепи казачьих застав — станице подъехали вечером. Здесь и предполагалось заночевать. Казаки вернулись с полей усталыми — сегодня уже косили рожь. Пристанище для путешественников нашлось без труда — Гриша понемногу нахватался характерных словечек и речевых оборотов, да и другие ухватки скопировал, так что эта братия его принимала за своего. Казачки — как на подбор статные и весьма решительные — в доме и на дворе у мужей своих ни на что позволения не спрашивают, и принимают приезжих, как сами полагают нужным — то есть ужином и местом для ночлега. Видимо, принимая царевича за кого-то из своего сословия, как он смеет надеяться. Или наслышаны? Кто его разберёт!

Главное — напотчевали и спать уложили. Что ещё нужно усталому путнику?

Однако отдохнуть на этот раз получилось недолго. Зашевелилось всё вокруг, хотя и без фонарей или факелов, но, едва стемнело, население пришло в движение. Шаги, тихие стуки, фыркание лошадей — понятно, что опять что-то стряслось. Вернее, обнаружена неведомая угроза, к встрече которой воинское поселение деловито и скрытно готовится.

Расспрашивать и выяснять не у кого, не до приезжих сейчас хозяевам, но пропускать что-либо ребятам категорически не хочется. Они ведь здесь для того, чтобы понять, как и чем живёт народ здешний, те же станичники.

Надев панцири и вооружившись царевич со товарищи присоединились к группе снарядившихся казаков. Слышно было, как женщины уходят, уводя лошадей и увозя детвору. А вот юноши-недоросли и отроки вооружены и находятся подле взрослых. Мушкеты держат и припас к ним, ну и при шашках, понятно.

А вообще-то, если кто следил за заставой со стороны, то вряд ли мог что-то приметить. Ночь нынче хоть и ясная, но безлунная. А в свете звёзд не много-то разглядишь. А с факелами по дворам никто не бегал, криком не кричал. Всё наощупь, всё бесшумно.

— Сельджукский парус появился на самом горизонте, когда уже смеркалось, а тот ворпник, что в камышах ховался, фонарик зажёг так, чтобы с берега было не видать. По времени — пора нам идти встречать. Дуговские и Шибаевские сразу к месту подтянутся, должны поспеть.

Ну, с Богом!

Встали и пошли потихоньку за урядником.

Недолго шли, к самому берегу подходить не стали, а затаились в густой траве. Чуть погодя донесся топот скачущих лошадей, а потом удалился.

— Шибаевские подтянулись, а Дуговские давно здесь. Ворпников повязали, их двое было, а фонарь оставили на месте, — донёсся тихий шёпот. И снова всё стихло.

Пока ждали, Гриц ворочал в голове мысли. Хитрый народ эти казаки. Сообразили, что сельджуки провели разведку боем. Отдали на убой в лунную ночь несколько десятков городских бандитов, чтобы оставшиеся на судне наблюдатели смогли разглядеть, как построена здесь оборона. Как быстро прибывает помощь, искусны ли бойцы и как они организованы.

Теперь же, наверняка, прибудут добрые бойцы с хорошим дорогим оружием и в доспехах. Вот им-то и приготовлена на берегу достойная встреча. Причем, несомненно, захват корабля — одна из главных задач. От его продажи можно хорошие деньги выручить.

Ну, где же он? Неясная тревога поднялась откуда-то из глубины. Ведь поминали, что голытьбу ту, что прошлый раз приходила, визирь мог перевешать. Выходит, не малой шайки, а всего султаната это дело касается. То есть сила с моря может прийти большая. Хотя, говорили же, что видели парус, а не паруса. Не может корабль с одной мачтой быть большим.

Неясный в свете звёзд силуэт придвинулся со стороны моря и оттуда же донёсся голос:

— Как дела, Лимо? — по сельджукски, естественно, но Гриша разобрал.

— Всё тихо, Чёрный. Можете выгружаться, — донеслось со стороны берега, откуда-то правее, чем залегли казаки. Как живая встала перед глазами картинка — пленник с кинжалом у горла вводит в заблуждение своих товарищей, чтобы спасти свою жизнь.

Тем временем неясный силуэт расширился, что указывало на поворот судна бортом к суше, потом раздалось два всплеска.

«Якоря бросили с носа и с кормы, тут всё понятно», — успел подумать царевич, и увидел, что вдоль борта шевельнулось несколько бледных, чуть различимых всполохов.

«Фитили подносят к пушкам», — понял он. — «Через открытые порты видны освещённые ими предметы»

— Ложись! — и распластался, вжимаясь лицом в землю.

Грохот выстрелов, вспышки, визг над головой, звон металла по металлу — картечины попадали в панцири.

— Васька, Федотка! Тикаем!

Подхватились и бросились бежать без оглядки, слыша за спиной, как артиллерийская прислуга перезаряжает орудия, и стонут посечённые картечью казаки. Оглянулись, отбежав, и во вспышках второго залпа разглядели выходящие из-за корпуса шлюпки с пехотой, казаков, отступающих пытаясь сохранить порядок. Как раз их и снесло свинцовой метлой.

Конюх-то и князь не просто распластались по команде царевича. Он их головы своими руками в траву втискивал. А остальные наверняка приподнимались, вглядываясь вперёд, так что досталось им свинца.

* * *

Лошадей своих разыскали там, где оставили. В стойлах. Людей в станице не было — чад и домочадцев своих воины отослали в безопасное место ещё перед сшибкой, а сами или погибли, или угодили в плен, потому что мало кто мог оттуда уйти с неповреждённой шкурой. Федоту, скажем, опять перепало по тому же плечу, что и прошлый раз, а Васька снова захромал, но не велел задерживаться ради оказания ему помощи — значит кровью не истекает.

Возможно, кто-то из казаков тоже сумел в этот раз уйти от гибели, но где их тут встретишь во тьме ночной?

Отъехали немного к востоку и остановились. Здесь на равнине видно далеко. Отчётливо можно рассмотреть корабль, потому что на нём теперь горят фонари. Между бортом и берегом деловито снуют шлюпки. Ночь тиха, и никакое волнение не мешает высадке войск. А выгружается их немало — вот уже и второй корабль подошел вслед за первым.

Так в чём же ошиблись казаки? Как так вышло, что из охотников они превратились в лёгкую добычу? Видимо, дело в том, что ожидали в гости малую группу на небольшом судне, а тут, кажется, выгружается целый полк, причём с артиллерией. Это не бандитская шайка, а регулярные войска. Значит и конная разведка обязательно с ними. Так что не стоит мешкать. Надо поскорее убираться из этих мест.

Коварный противник эти сельджуки. Считай, поймали казаков в западню, под картечь заманили. Выходит, тот самый разведчик Лимо, не жизнь свою спасал, а ответил, как заранее условились, что мол, палите сюда, братцы, заманил я ворога под наши пушки.

* * *

Северный берег острова протянулся на три дня пешего пути. Тут низменная равнина, но в тихую погоду крупному кораблю к суше можно подойти на сотню шагов, потому что дно понижается довольно быстро. Береговая линия почти прямая — мысы короткие и широкие от шторма не защищают. Зато, как высадился, так и иди, куда хочешь. Ни гор тебе, ни лесов, ни оврагов, ни болот. Встал на якорь, и пускай шлюпки. Лишь бы не штормило.

Поворотили спиной к морю и отпустили поводья. Лошади пошли шагом, сами выбирая дорогу. Седоки доверились их чутью — тьма ведь кромешная. Что тут разглядишь?

— Федот, а батюшка твой, царство ему небесное, о том, что сельджуки затеяли, ничего тебе не говорил?

— Мало он знал. Поминал, что собираются разом высадиться во многих местах, ну, и, где добьются успеха, то себе и оттяпают. Что на столичный остров посягать не станут — то точно. Ендрик при нем знакомые офицеры не поминали, но полков к кампании готовилось много. Не успел папенька всё что нужно выведать. А у нас здесь велики ли силы?

— В крепости сотен шесть солдат, стрельцов сотня пешая, да полусотня конная. Казаков тут на севере опять сотня, но уже неполная. Да бояр десятеро, за каждым дружина десятка в три бойцов. Так это всё воеводе ещё собрать надо и неприятеля разведать.

Как забрезжит, поскачем в город, Чухнину всё обскажем. А пока — ноги лошадям не сломать бы.

— Вроде, уверенно идут, — отозвался Васька. — Путь под нами езженный, вроде как с колеями даже.

* * *

Шли намётом. Это галоп такой, ритмичный и неторопливый. Если переходить с него временами на рысь, то лошадку не загонишь. Однако, как ни берегли скакунов, к вечеру те уже еле шевелились. В аккурат до терема царевича доплелись, а тут…

— Ох ты батюшки! Слава Богу, что живым добрались, Григорий Иванович! А беда-то у нас какая! Сельджуки в городе высадились, и боярина-воеводу в битве той из пушки поранило, — дворецкий тут, как тут. — Его верные гайдуки сразу к Милене отвезли, но, говорят, плох он совсем. А потом казаки весть принесли, что и на севере высадились в трёх местах по всему побережью общими силами примерно тысячи в три человек при шести четырёхорудийных батареях. Но пушечки небольшие, для перевозки лошадками пригодные.

— Коня мне пускай свежего оседлают, да писаря найди, — Гриц спешился и подошёл к горшку, из которого усталые солдатики-регуляры черпали кашу. — Не откажите братцы, поделитесь харчём с голодным царевичем.

— Садись, Твоя Высокка! Снидай, — служилые потеснились.

— Из города, что ль прибёгли, — спросил Гриц, когда ложки заскребли по дну.

— Оттель. Поутру два пузатых сельжукских корабля стали против редутов и пошли по ним палить. Нас, как цепью мы выстроились, тоже картечью приголубили. Да и стрельцов побили немало, вот мы и потекли, прикрывая гайдуков Чухнина. Они его, вишь, на руках несли, чтобы не стрясти, как лекарь велел. Так, почитай, весь день и бежали.

Вздохнул, огляделся. Стрельцы и солдаты в немалом числе видны на дворе, а иные, небось, и спят уже где-то. За день пешком от города налегке дойти несложно, даже обратно можно успеть до темноты, однако сил такой путь отнимает немало, если несёшь пищаль или фузею, и припас к ней.

Призадумался. А ведь войско это — просто толпа вооружённых людей. Не видать ни часовых, и никого, кто бы чем-то распоряжался. Дворецкий наверняка позаботился насчёт кормёжки и размещения на ночлег всей этой братии, но это для него просто гости.

Повернулся к солдатам:

— Разыщите мне братцы капралов ваших, стрелецких десятников, да пригласите на беседу в царский кабинет. Пускай не торопятся, но и не мешкают, — и пошёл в палаты. Надо было сообразить, как быть дальше. Федоту, что встал от соседнего котла, кивнул. Мол, следуй за мной.

«Вот и началась взрослая жизнь», — подумал, поднимаясь по лестнице.

Глава 7. Обломки и обрывки

— Пиши, Кузьма, — Гриша приступил к диктовке первого своего указа. Прикрыл глаза, подбирая слова повесомей:

— Остров Ендрик. Наместник царя и губернатор Григорий Иванович Вельяминов.

Рысское царство подверглось нападению Сельджукского султаната и вражеское войско вступило на землю острова.

Предлагаю крестьянам, людям работным и иным, живущим на доходы от своих занятий, препятствий неприятелю не чинить, иначе как защищая свою жизнь, или жизни близких. Продолжать заниматься, чем должно, и в боевые действия не встревать.

Боярам спешно собрать дружины и выступить ко мне. А что прознали о сельджуках — доносить не мешкая. Тако же деять стрельцам, солдатам и казакам. — Примолк, заглянул через плечо писаря, перечитал. — Довольно будет. Садись и переписывай это же на другие листы. Мне таких бумаг в разные места надо разослать много. А, коли помощник у тебя есть, так зови его. Поспешай. Я потом одним разом все и подпишу.

В кабинет начали заходить капралы и десятники, а потом и казачий урядник заглянул, так его Гриша тоже позвал к столу, на котором была разложении карта острова. Всего командиров нижнего уровня прибыло семеро, один из них принёс руку на перевязи, а другой хромал, опираясь на клюку. Федот записывал имена, и сколько бойцов с каждым пришло, а освободившиеся от этих расспросов пытал уже царевич: как шли, что видели? Казачий урядник, что примерно равнялось десятнику у стрельцов или капралу регуляров, рассказал о высадках сельджуков на севере — видимо это он поведал дворецкому то, что должен был донести до воеводы. Потому что ничего к рассказу старого слуги не прибавил.

Одним словом, и сведения о противнике казаки собрали, и гонца выслали. Хотя и потеряли они больше половины бойцов, особенно восточные станицы пострадали. А что поделаешь против картечи?!

Ещё несколько вестей оказались не слишком плохими. Во-первых, конная полусотня стрельцов осталась в дозоре между городом и царским подворьем, так что, случись оттуда супостат нагрянет, то упредят.

Во-вторых, патрули, которых всегда посылали из крепости по западному берегу, под удар не попали. Так что, ещё не меньше четырёх капральств и один поручик бродят где-то и, есть надежда, сообразят прийти сюда.

Наконец, в-третьих, стрельцы две самых лёгких своих прапорщик сумели из боя выручить, хотя с огневым припасом для них дела обстоят скудно.

А часовые выставлены. Просто царевич их не приметил. Сторожевым велено себя не оказывать, потому как сельджуки — ворог коварный — любит атаковать внезапно. Если обнаружит караульных издали, сразу поймёт что как раз сюда и нужно нападать.

У Гриши возникло впечатление, будто дурят его усачи, насупился и ничего не отмолвил. Потом стали пересчитывать, сколько каких людей имеется в наличии, и прикидывать, кого отправить по селениям, зачитывать указ, да разведывать, что поделывает неприятель. А как договорили — так и царевич и князь, взяв в сопровождение каждый по одному капралу, двинулись проверять посты.

Поспать этой ночью удалось недолго, потому что, едва рассвело, надо было отправлять гонцов-разведчиков во все стороны. Поначалу думал, количество посыльных будет ограничено числом имеющихся верховых лошадей, но всё оказалось куда прозаичней — среди солдат или стрельцов читать умели далеко не все, а уж ожидать этого от крестьян, которым в первую голову указ и был адресован, было бы опрометчиво. И какой смысл деревенскому старосте, который на самом деле глава рода, от бумажки с непонятными значками?!

Хотя, нескольким посланцам удалось вызубрить текст указа дословно. Благо, был он краток.

По одному свитку с подписью и печатью велено было оставлять в каждом поселении, хоть бы и вовсе не было там грамотеев. Гриша это нарочно распорядился, чтобы сельджуки узнали о приказании, не сопротивляться им. Глядишь, без лютостей обойдётся. Не нужны ему свежие холмики на погостах.

* * *

В Царёвке, а так звалась деревенька, где обитала Наталья со своей матушкой, все дома и сараи оказались заполнены ранеными. Обе знахарки и Филипп занимались ими с помощью баб и девок. Среди помощниц отыскалась и княжна Татьяна — отчего Федот сразу успокоился и охотно последовал в горницу, где лежал раненый воевода. Да не тут-то было. Дочка боярина замахала руками и злым шёпотом пообещала отстегать их крапивой, если посмеют батюшку обеспокоить, чем привела Наташку в прекрасное расположение духа. Она всегда хохотала до упаду, если кто из деревенских порол царевича за шалости. И сейчас, видать, припомнила былое и развеселилась. Негодница.

— Не стоит боярина тревожить лишний раз, — пояснил Филипп, — он нынче между тем светом и этим. Не поручусь, что осознаёт себя.

Одним словом, выдался Грише часок-другой для отдыха. А то уже ноги не держат после больше чем суток без сна.

* * *

Царевич сидел над картой и пытался себе представить, что станет делать неприятель. Город, крепость и стрелецкую слободу он захватил. Казачьи заставы на северном побережье — тоже, считай, сбил с позиций. В лесистые холмы, покрывающие почти весь остров, пока не суётся, как и в район то ли низких гор, то ли высоких холмов восточного побережья, где всего-то и есть, что несколько маленьких рыбацких деревушек. В той же стороне расположены боярские вотчины, но уже не на самом берегу, а, если перевалить от него за возвышенности. Тут зажиточные имения, окружённые деревеньками земледельцев, в которых можно очень даже неплохо поживиться, как, впрочем, и здесь, в теремах.

Почему неприятель не бросился сразу грабить дома самых состоятельных людей? Ведь именно тут следует рассчитывать на богатую добычу. Нет, казну и драгоценности, ясное дело, хозяева захватят с собой, потому что сбегут, но дорогая посуда, ткани и одежда, убранство комнат — много добра накоплено в жилищах феодалов.

Подошел к окну. Да, то, что творится на дворе, на сей раз уже напоминает военное поселение, а не лесную стоянку разбойников. Часовые теперь действительно на местах, солдаты при деле — в одной группе идёт обучение прицеливанию, в другой — штыковому бою. Стрельцы возятся с пушкой, но основная часть воинства разослана с поручениями во все стороны. И воинство это, увы, невелико.

Три десятка казаков сейчас присматривают за двумя или тремя тысячами сельджуков, что следуют двумя колоннами навстречу друг другу через покинутые казаками станицы. И встретиться они должны как раз там, где проводилась высадка первой группы, набранной из голытьбы. Дорога от этого места, если свернуть на юг, как раз будет сюда, к терему, самая короткая. А потом, если принять восточней, то в аккурат через боярские усадьбы и в сторону города удобный путь. С другой стороны, вторая часть сельджуков, если двинется от залива навстречу первой и пойдёт на север, то как раз с ней и встретится примерно в этих же самых местах. Так что — это, скорее всего, и произойдёт.

Только непонятно, зачем для захвата острова понадобилось столько солдат? Против тех сил, которыми на Ендрике располагают рыссы, это всё равно, что мельничным жерновом муху давить. Даже если удастся царевичу собрать под свою руку всех оставшихся бойцов, то больше шести сотен никак не получится, даже вместе с боярскими дружинами.

Гриц потянулся до хруста в костях и сбежал вниз по лестнице на кухню, выклянчить у Пелагеи пирожок. Так вдруг что-то в животе забурчало.

* * *

А вот не было сегодня у кухарки припасено ни пирожка, ни ватрушки. Оказывается, князь Федот распорядился хлебы печь и сухари сушить для походных рационов. Ну да ничего, ржаная горбушка с солью, это тоже неплохо.

Так что же за план кампании у него складывается? Опять навис над расстеленной по столу картой. Открытый бой принимать никак нельзя. Расплющит его супостат, даже если застать его врасплох на невыгодной позиции. Или в засаду заманить. Войско-то сельджукское в пять раз больше оказывается, если не в десять. Никак с ним биться нельзя. И что с этим поделаешь?

Заходил по папенькиному кабинету, то и дело подбегая к карте и соображая, где бы устроить ворогу коварную западню. Как заманить его в непроходимые заповедные леса на юго-востоке. А там ведь даже несколько болот имеется. Вот бы так подстроить, чтобы все враги в них утонули!

* * *

Казак прискакал с севера. Два сельджукских полка с артиллерией соединились там, где и предполагалось, и повернули на юг. Только их на этот раз успели хорошенько пересчитать, и назвали уточнённую цифру — чуть больше тысячи пехоты, зато пушек действительно двадцать четыре. Конных же разведчиков с каждой частью десятка по два. Через два дня неприятельские пехотинцы будут уже здесь, в теремах. Никак не больше, чем через три. Следовательно завтра-послезавтра и с юга из города можно ожидать выступления захвативших его сил.

Еще один гонец прибыл. Сообщил, что прапорщик Тыртов с почти полным плутонгом рысских пехотинцев направляется на соединение с царевичем. И идти ему тоже дня два или три, причём как раз через заповедный лес.

Бояре со своими дружинами обещались тоже завтра выступить сюда же. Велели передать, что как раз успеют управиться с подготовкой. Не сильно они скоры на сборы.

Гриша пересчитывал наличные силы, прикидывал запасы пороха, источники провианта, сроки выздоровления раненых. Снова и снова разглядывал карту, пытаясь сообразить, как совладать с задачей. Федотка несколько раз заходил, докладывал о том, сколько еще, где чего по части огневого припасу удалось сыскать, что донесли с юга, от города, ходившие туда пластуны. Потом заглянула Наталья — она перевязки меняла оставшимся в строю легкораненым, а потом заглянула проведать своего, как бы это сказать… хотя обоим нынче не до глупостей. А решать вместе разные хитромудрые задачки они привыкли давненько.

С другой стороны — труды военные — не бабского ума дело, как говаривали мужи сугубые и нарочитые. И, прежде чем делиться с подругой сомнениями, Гриша почуял в себе мощную волну внутреннего протеста. И так его это озадачило! Ведь не случалось с ним раньше такого. Переборол он своё естество, да всё и выложил.

— Гришенька, давай сразу отбросим стыд, и скажем себе, что мы уже проиграли. То есть, имеем один-единственный выход — убраться отсюда подобру-поздорову как можно скорее. Ведь сдаваться на милость победителю ты не желаешь?

— Не желаю. И как мы это проделаем? Порт недоступен. Остались лодки рыбаков и казачьи струги, если их не спалили сельджуки. Ха! А ведь что-то в этом есть. Остатки войск можно привести на помощь папеньке, влиться в его армию, и тогда хоть какой-то прок из всего этого выйдет.

На этом и расстались. Гриша уселся за писанину и расчёты: предстояло произвести много непростых действий. Нет, на самом деле оставлять остров он не собирается, но знать об этом должны немногие.

Уже через час первые гонцы с приказами отправились в путь. Некоторые из них вели за собой лошадей под вьюками: порох, синец и сухари оставлять противнику смысла не имело. В конце концов, у рыссов есть время организованно отступить, потому что никто им на пятки не наступает.

* * *

Разумеется, об изменении планов (хотя, собственно, планов никаких и не было) раньше всего постарался уведомить прапорщика Тыртова. Его семь десятков пехотинцев — самая ценная и боеспособная часть на острове — так и осталась в крепи огромного лесного массива, получив поддержку продовольствием. Воевод уведомили о том, что боя не предвидится, а будет бегство на столичный остров из одного небольшого рыбацкого посёлка, куда и следует прибыть к указанному сроку — уже завтра.

Пластуны принесли весть о том, что резни в городе не наблюдалось, хотя население победители пограбили и обычные в таких случаях безобразия учинили, после чего колонна численностью до полка выступила в направлении дома боярина Проскурина — ближайшему от захваченного порта крупному поместью.

А потом и стрельцы со своими пушками, и регулярные солдаты, и подтянувшиеся казаки снялись с места, и тоже тронулись на восток к проходу через гряду высоких холмов туда, куда сейчас стягивались рыбацкие лодки и свозились огневые припасы с боярских имений. Началась сложная и многоходовая транспортная операция, помешать которой, даже имей они крупные корабли, сельджуки не в состоянии — у восточного берега мелкие островки так и кишат, и небольшой лодке тут укрыться легче лёгкого. Тем более — ночью. Военных же кораблей, доставивших корпус вторжения, давненько не видно в водах острова. Видимо, они после высадки пехоты отправились за новыми полками.

Сельджуки деловито и последовательно заняли все поместья, в том числе и царское, а их разъезды сновали по дорогам, как у себя дома. Оккупация Ендрика прошла быстро и бескровно задолго до завершения жатвы, которая продолжалась, как ни в чём не бывало.

Единственное, что немного смущало командира экспедиционного корпуса, это то, что остатки рысского войска от него ускользнули. Особенно царевич, выкуп за которого теперь никак не возьмёшь. Зато можно доложить о полной победе и ждать от султана изъявления удовольствия и щедрых пожалований. Естественно — из захваченных земель, так удачно населённых совершенно нераспуганными крестьянами, которые именно сейчас собирают урожай. И собирают они это зерно как раз для него, Аскера-эфенди.

* * *

Аскер-эфенди не такой дурак, чтобы кормить за свой счёт несколько тысяч солдат собственного экспедиционного корпуса. Для них, да и для него есть немало дел на других рысских островах. Там, конечно, придётся заплатить за победу кровью правоверных воинов, ведь всё имеет свою цену, в том числе и будущая добыча. А осознавать, что его добро поглощается ненасытными чревами стрелков, обидно. Особенно после столь хитроумно подготовленной и проведённой операции. Так что пусть скорее убывают туда, где их ждёт воинская слава и почести. А в оставляемом гарнизоне достаточно и трёх сотен ртов.

Крестьяне и мастеровые тут покладисты. Кроме раненых, что стонут от увечий в деревне неподалеку от бывших царских теремов, ни одного вражеского солдата ни один разъезд, ни один патруль тут не видел, зато об уходящих лодках, куда, как сельдь в бочку, набивалось убывающее с острова незадачливое рысское воинство, лазутчики доносили несколько ночей подряд. Что же, противник признал своё поражение в этом пункте и ретировался.

* * *

Топот копыт конного разъезда за спиной стал отчётливым, и Гриша поспешил сойти с дороги. Остановился, пропуская десяток верховых сельджуков, и склонился в поклоне. Босоногий мальчишка в запылённых портах и драной на локтях рубахе не вызвал у патрульных никакого интереса. Впрочем, замыкающий вытянул плетью по согбенной спине. Лениво и без особого старания, но больно и очень обидно.

— Сахид! Опять ты портишь работников нашего командира, — попенял ему старший, обернувшийся на звук.

— Наоборот, я приучаю их быть покорными и терпеливыми.

Послышались смешки, и шуточки. Скучающие воины немного оживились и даже перешли с шага на рысь. А может быть, просто заторопились в город, где их ждёт отдых. Собственно, царевич спешит туда же. Только что удалось довести до конца первую часть его задумки — все подразделения ушли в заповедный лес, в самый его глухой уголок. Малые группы, отойдя от берега на лодке, огибали островок, и снова высаживались, после чего отправлялись к месту сбора звериными тропами, таясь не только неприятельских глаз, но и крестьян. Крались, а не шли. Но, кажется, сумели всё сделать скрытно.

Теперь враг должен начать вывозить отсюда войска — ну не надобны они ему на завоёванной территории, потому что население покорилось. А на других островах идут военные действия. Теперь неплохо бы выведать планы этого самого вывоза. Пластуны видели издалека, что корабли в заливе не появлялись, но вот, вроде какие-то мачты в стороне причалов вчера стали видны, поэтому про то, что творится в порту надо выведать наверняка.

Застава у бывшей стрелецкой слободы его не остановила — ясно же, что за чем-то послали пацана. Да и у пристани ему никто никаких препятствий не чинил. Пузатый барк, явно с пустыми трюмами — испский купец — ждал погрузки. Гриша зашел перекусить в кабачок, куда обычно наведывались моряки, и послушал разговоры. Потом побродил по торжищу — кое-какие лавки уже открывались. К крепости подходить даже не попытался — караулы кругом, редуты починяют, около казарм солдаты в чувяках и широких шароварах занимаются шагистикой.

Купил, хорошо поторговавшись, хомут, да и отправился восвояси. Главное он выяснил. Этот старенький барк пришёл сюда за зерном прошлого урожая, что припасено в амбарах воеводы. Но вместо этого плотники поспешно готовят стойла для лошадей, а экипаж вычищает трюмы. То есть судно готовят к перевозке воинской части. Возможно — целого полка. Конечно, поедут в тесноте, но ведь путь не так уж далёк. Даже этот тихоход вряд ли больше суток потратит на дорогу.

Хорошо, что войска уходят. Чем быстрее покинут эту землю строевые части, тем скорее он восстановит свою власть над островом. Но и отпускать отсюда боеспособные полки не очень хочется. Он ведь навалится на батюшкины войска.

* * *

Барк «Сунсьон» вышел из Ендрикского залива ранним утром. Полк пехотинцев для такого корабля — не очень большой груз, поэтому опытный капитан принял в трюм дополнительный балласт — камни. А что делать? Солдаты ведь обязательно вылезут наверх, а вес пяти сотен человек — это серьёзно. Так что по палубе станет невозможно пройти, но, по крайней мере, опрокидыванием это грозить не будет.

День прошел спокойно. Офицеры загоняли личный состав вниз, но сидеть в духоте и потёмках никто не желал и бойцы просачивались на вольный воздух, используя для этого любые возможности. А, когда солнце уже склонялось к горизонту и ветер затих, три рысские галеры появились с востока. Канониры приготовились к бою, но до наступления темноты расстояние оставалось слишком большим для начала пальбы. А потом ночью уже просто ничего было не видно.

Люди напряженно всматривались во тьму и прислушивались к доносящимся звукам. Когда во тьме возникло невнятное пятно, выстрелили сразу, как только навели орудия. Кажется, попали, и не одним ядром. Тем не менее, таранный удар проломил борт и заставил содрогнуться старый парусник. Вот только никто не понял, почему рядом с пробоиной нет никакой галеры. То есть видно же было, как неясный контур её прошел за кормой. Кто же тогда нанёс удар?

Тонул «Сунсьон» долго. Во всяком случае, когда взошла луна, он продолжал оставаться на поверхности, хотя и изрядно накренившись. Все три галеры оказались в пределах видимости. Лежали в дрейфе посреди заштилевшего моря и ни одним движением, ни одним огоньком не подавали ни малейшего признака жизни, наблюдая за попытками завести под пробоину пластырь и драку за места в шлюпке. Кажется, в этой битве погибло больше сельджуков, чем за всю Ендрикскую компанию. Выстрелы и звон клинков намекали на то, что баталия идёт нешуточная.

К месту трагедии рыссы подошли на рассвете и выловили из воды тех, кто держался за плавающие реи, бочонки и другие предметы. Шлюпки они догнали ещё при свете луны и людей с них сняли.

— Ай да Гришутка, вот вроде сопляк ещё, а ведь всё вышло, как он отписал, — командир флотилии командор Никита Иванович Вельяминов — брат царевича Гриши и сам тоже царевич — довольно покручивая ус, стоял на корме галеры и в очередной раз перечитывал послание младшего в их семье. — Поднимите сигнал. Пусть командиры кораблей прибудут, — распорядился он. — А мне кофию подать с дусским ромом!

Глава 8. Метлой их!

Самым сложным оказалось — сохранить скрытность. Полтысячи крепких мужчин — это полтысячи норовов. Заставить их усидеть на месте и грызть сухари, запивая столь скудную пищу холодной водой, потому что костров разводить нельзя, чтобы не привлечь внимания дымом — пусть кто-нибудь попробует с этим совладать. Под кронами старых елей на толстом слое хвои жаркими августовскими днями сидели, стояли, лежали или переминались с ноги на ногу люди, ничем не занятые. Даже разговаривать было велено не в полный голос.

Федотка выручил — принялся учить всех подряд гимнастике, показывая разные хитрые движения, и народ к нему потянулся. Кто-то тщился встать на голову, кто-то пробовал сделать «мостик». Соревновались в приседаниях на одной ноге или количестве отжиманий. Казаки похвалялись приемами, что использовали в своих тренировках, у стрельцов было чем похвастаться. Люди потели и спадали с тела на скудных харчах. Бояре постоянно просили позволить им сделать вылазку, но Гриша им этого не позволял категорически. Количество разведчиков, рассылаемых из лагеря, оставалось минимальным.

Подростки из молодой казачьей поросли ходили без оружия в простой крестьянской одежде и босиком, чтобы ни при каких обстоятельствах не насторожить оккупантов. Собственно, решали они очень простую задачу — надо было укараулить, когда очередной полк отправится к заливу для погрузки на корабль, а потом уже сам царевич отправлял через рыбаков весточку своему брату, чтобы тот поджидал транспорт с войсками.

Как и где его топить — этого опытному военному моряку подсказывать не требовалось — знает он здешние воды. А то, что предыдущий корабль пропал, так это случается. В море всякое бывает. После бесследного исчезновения первого судна обеспокоенности у сельджуков не возникло. Бой прошел посреди чистого моря и без свидетелей, к тому же никто в тот раз не ушёл и ничего никому рассказать не мог. А вот второй транспорт топили артиллерией и грохот канонады слышали многие — Никита подтянул два фрегата и бомбардировал зафрахтованный Аскер-эфенди тугальский галиот, потому что подкрасться к нему под покровом ночи на этот раз не получилось — дул ровный ветер и ночное светило оказалось на небосклоне не вовремя. Да и перехватить это судно смогли в узком месте почти на подходе к порту назначения.

* * *

Гриша снова корпел над картой и пытался сообразить — как теперь станет действовать неприятельский командующий. Однако долго терзаться не пришлось — еще один полк, до этого размещавшийся по трём усадьбам, походным маршем проследовал к заливу и ушел на сельджукских галерах, что как раз сопровождали до Ендрика посланника самого султана.

Аскер-эфенди дождался-таки высочайшего выражения удовольствия и фирмана, согласно которому завоёванная земля даровалась победителю — ему. Ну и сам этот победитель со своим корпусом настойчиво приглашался туда, где сейчас имеется острая нужда в свежих войсках.

Рысский флот устроил этой эскадре горячую встречу где-то в Наветренных Проливах, при этом и произошло одно из крупнейших морских сражений этой войны — обе стороны понесли большие потери и приписали победу, естественно, каждый себе. Вести, дошедшие до царевича, были отрывочны и не изобиловали подробностями. Для него важно, что на острове осталось всего-то сотни три неприятельских солдат, расквартированных в крепости, защищающей вход в залив. Из этого гарнизона высылаются малочисленные патрули по всему острову, и выставляются заставы там, где пересекаются дороги. А мест таких — два. Вот эти патрули казаки и уничтожили, как только корабли, увозящие строевые части, скрылись за горизонтом. Вслед за этим атаковали заставы и тоже перебили тех, кто не успел сдаться.

Расслабились оккупанты и позволили застигнуть себя врасплох. А главное, опять удалось сокрыть от них возобновление боевых действий на острове, что позволило «прихватить» ещё пару патрульных групп, а также смену, следующую к одному из постов. Численность сельджуков сразу сократилась на четверть. Однако коменданта не на шутку встревожила пропажа солдат, и для выяснения её причин из крепости выступил сильный отряд с конной разведкой и при двух полевых орудиях.

За ним следили издалека, стараясь не попадаться на глаза фланговым дозорам. Пару стрелецких пушек, заряженных картечью, очень хорошо замаскировали на опушке рощи. Засада получалась не так, чтобы идеальная, но если после продольного залпа по колонне навалиться из леса казаками и конными стрельцами через убранное поле, скорей всего, побегут сельджуки прямо на стрелков, что станут их поджидать в лесочке напротив. Как ни крути, но у рыссов теперь кроме внезапности ещё и численное превосходство немалое.

Всё подготовили ладом, затаились, и тут боярские дружины, засидевшиеся на застоявшихся конях, с гиком и посвистом вымчались на дорогу, атакуя вдогон хвост колонны. Пехотинцы сельджуков успели перестроиться и встретить мчащуюся на них лаву залпом, отчего часть всадников послетала с сёдел. Остальные наткнулись на частокол багинетов, замешкались, а тут рявкнули поспешно развёрнутые сельджуками орудия, и раненые лошади принялись разбегаться независимо от того, был у них кто в седле, или уже нет. Пехотинцы быстро двинулись вперёд, доканчивая холодным оружием то, что начали их пули и картечь. Всё это заняло немного времени и полностью спутало планы.

Гриша сидел на дереве, с которого просматривалось место, подготовленное к нападению. Головной дозор сельджуков только что проследовал мимо спрятанных орудий и ничего не заметил. Фланговый разъезд тоже не насторожился, пройдя вдоль опушки — кавалерия ждала команды в глубине леса и должна была подойти на рубеж атаки позднее, ведя лошадей в поводу. И тут со стороны, откуда ожидалось появление головы основной колонны, донеслись звуки боя: крики и пальба. Того, что там произошло, отсюда видно не было, но понятно, что подготовленному плану осуществиться не дано.

Трижды прокуковал кукушкой — команда на скрытный отход всем участникам затеи — слез на землю и почесал туда, где поджидали его казаки-отроки, что служили на посылках. Приказал разведать, что произошло, да только, чтобы тихо. А то, вон и головной разъезд уже поспешает на шум, и фланговые остановились и озираются по сторонам. Не надо попадаться им на глаза.

* * *

Вот и рухнул коварный план. Оккупанты не только воочию убедились в том, что рысское войско не оставило Ендрик. Они ведь и пленных взяли в этой сшибке. Из боярской конницы, что должна была навалиться на хвост колонны, когда та пройдёт мимо, из боя вышла от силы треть. Сколько-то убито, или лежат на поле ранеными. Неприятель тоже понёс потери — стреляли-то с обеих сторон. Но сельджукские артиллеристы снова оказались на высоте — не первый раз они доставляют рыссам крупные неприятности. И получается, что пушки свои они везли заряженными, как-то раньше царевичу о таком слыхивать не приходилось, хотя, что он вообще знает о пушках и делах пушкарских?!

А вот и на нашей стороне некоторый успех обозначился — увлёкшихся преследованием боярских дружин солдат подловил казачий хорунжий — его конники и верховые стрельцы, отходя по Гришиному сигналу, наехали на мародёров, занятых освобождением тел убиенных от перстней и кошелей. Взяли их на пики, не теряя темпа. И дисциплинированно продолжили отступление.

Сама колонна опять собралась и двинулась обратно в сторону города. Она тоже поредела и сделалась медлительной — много раненых оказалось на повозках, а кое-кого просто бросили стонать в поле, да и об убитых не позаботились. Кажется, страху на неприятеля нагнать удалось. Жалко, что план теперь нужно менять.

* * *

На головной дозор казаки и стрельцы наскочили всей толпой. Те и помчались наутёк к колонне, под прикрытие строящихся пехотинцев. Пушки опять навели быстро, но рыссы в атаку не пошли. Остановились поодаль, хотя и в видимости неприятеля, и ни вперёд, ни назад. Так и продолжалось стояние на месте, пока прапорщик Тыртов не подоспел с пешими подразделениями регуляров и стрельцов. Они же и орудия подкатили. Причем новые действующие лица появились с другой стороны, давая оккупантам понять, что кольцо окружения начинает смыкаться.

Некоторое время ничего не происходило — противники стояли на месте, причём сельджуки пытались перестроиться для того, чтобы отбиваться на две стороны, а рыссы не торопились попадать под картечь. Потом внезапно появилась собравшаяся и пришедшая в относительный порядок боярская конница. Осатаневшие от только что перенесённого позора дружинники сходу пошли в атаку вдоль дороги. Сельджукские пушкари задёргались, не зная, куда ещё поворачивать орудия, пехота стала сбиваться в кучу, прозвучала команда, и оружие полетело на землю. Экспедиционный отряд сдался.

Крепость в городе тоже распахнула ворота перед рыссами — людей в ней оставалось немного, да и против нападения с суши она не слишком хорошо защищена. А вид стягивающихся для штурма сил и пушек на возвышенности, господствующей над контрфорсом, ускорили принятие комендантом правильного решения.

* * *

Пленных поделили на две группы. Благородных, обещавших, что их выкупят родственники, посадили в тюрьму. Остальных похолопили и недорого продали кого казакам, кого боярам, а иных и крестьяне приобрели — их отдавали недорого. Дьяки, что служили боярину Чухнину, остались живы и здоровы, а записи о податях и повинностях так и продолжали лежать в тех же сундуках, правда, перенесённых в другие помещения. Управляющий, которого назначил на свою волость Аскер-эфенди, тоже нуждался в сведениях о том, где и что из этой земли можно вытрясти. Так что все, считай, записи сохранилось и дьяки, что их вели, остались при делах. Оброк, который по традиции собирают после жатвы, новый хозяин острова намеревался получить в полном объёме, так что озаботился сохранением людей знающих, чего и сколько даёт его вотчина.

Потери в населении на Ендрике невелики. Слишком легко досталась сельджукам победа, слишком просто удалось им прибрать к своим рукам здешние дела. Да и новые чиновники на смену старым ещё не прибыли. Так что установить новые порядки оккупанты просто не успели, зато старые сохранили и взяли под свою руку.

Раненый в день нападения боярин выздоравливал, однако Грише сказал, что к делам не вернётся, а станет тихонько жить-поживать в своём загородном поместье. На старость им с женой хватит, а дети — так у них своя жизнь. Так что городское своё подворье продал он царевичу недорого и пообещал, что уплаты пару лет подождёт — сильно сдал Фёдор Фёдорович, пока боролся за жизнь.

Старая дворня из его городского дома тоже никуда не разбежалась — они Аскеру-эфенди служили, потому и не прогнал их никто. Так что покои новому хозяину приготовили в два счёта. И помощнику его — князю Федоту. И сестрице князя — княжне Татьяне, что с мамкой, тремя служанками и кучером должна при брате жить, пока не вырастет.

Что одна из служанок Наталья, так об этом они с князем давненько условились. А вот вторая — Любава. Идея Гришина, как девушек при себе держать, но с соблюдением пристойности, Федоту тоже пригодилась, так что он и свою голубушку рядом поселил, пока её не просватали. А то крестьяне дочерей рано замуж выдают.

* * *

— Что ты нашел в этих книгах? — Наталья ворвалась в светёлку, словно солнечный зайчик впрыгнул. — Брось эту скукоту, пойдем, погуляем. А то скоро дожди начнутся, тогда и будешь в избе сидеть, да думать думы тяжкие.

— Пойдём, — Гриша не против размять ноги. Он прилично уже полистал эти толстые фолианты и, пожалуй, выписал из них то, что ему нужно. А погулять — это замечательно. Есть у него надобность осмотреть кое-какие интересные места, о каковых только слышал, но сам не видал. И не так уж они далеко.

Глянул на подругу, и не стал переодеваться. Остался в простой рубахе и портах, да босиком. Только перепоясался. Ему нынче охота забраться на вершину холма, вокруг которого загибается залив. Посмотрит на городок сверху в зрительную трубку, что сыскалась в захваченных трофеях. Она сильно приближает предметы. А потом надо еще заглянуть за обратную сторону возвышенности, где подальше от людского жилья стоит пороховая мельница.

От терема проулком сразу вышли на зады крепости. Тут нет никакой стены, просто частокол поставлен с мостками внутри, по которым расхаживает часовой. Махнули ему ручкой и дальше между кустарником двинулись в гору. Недалеко тут до ровной плоскости, венчающей коренастую приземистую возвышенность. А дальше повернулись спиной к полуденному солнышку и сквозь молодой светлый лес подошли к южному склону, с которого открылся просторный вид на бескрайнее море. Прямо вдали виднеется цепочка тёмных чёрточек — это тоже холмы, вернее, их вершины, но уже на другом острове. Слева, опять очень далеко, распластавшаяся по воде галера удаляется на восток. И не разглядеть, чья она. А еще тут неподалеку идет строительство. Мастеровые тюкают топорами, обтесывая длинные бревна.

Подошли к ним. А тут дело к обеду. Из крепости солдаты принесли котёл, вокруг которого не торопясь рассаживается артель.

— Давай и ты, Гришутка, — один из солдат протягивает ложку. — И ты Наталка, тоже садись.

Служивые знают в лицо и царевича, и милосердную сестричку. А мастеровые с ними пока незнакомы. И, кажется, солдатик собирается получить удовольствие от такого положения. Созорничать намерен, не иначе. Второй, раздавая ржаные ломти, улыбается в усы, видимо предвкушая потеху.

Варево в котле густое и горячее, поэтому, набрав его на ложку, приходится ждать, пока остынет. Трапеза получается степенной и для застольной беседы удобной.

— Что вы тут затеяли, любезные? — это Гриша спросил. И некоторое время наслаждался тишиной. Вот не по чину отроку слово молвить, если взрослый человек его не спросил, поэтому мужики и не отвечают. Ладно, хоть ложкой по лбу не стукнули, с них ведь станется. А солдаты переглядываются с ухмылками, и не вмешиваются. Не клеится, однако, беседа.

— А что, Кондрат, скоро ли вышку поставите? — второй солдат нашел способ снять неловкость.

— Послезавтра к вечеру можно наблюдателя на неё посылать, так и передай господину прапорщику, — вот взрослому мужчине артельщик ответил без промедления. — А что, рекрутов этой осенью будут набирать в ваш полк? Что там слышно?

— Пока ничего не понятно. Казарм для пополнения готовить ещё не велели. Хотя, чего там готовить? Пустуют помещения. А ты Гриц, не слыхал чего? — снова посыл в сторону царевича.

— Будет набор, как жатва закончится. Всех, кто пожелает нынче возьмут. До снегопадов можно будет приходить, чтобы не торопились раньше других поспеть, как прошлые годы — так я слыхал, баяли, — Гриша чуть не вышел из образа, но спохватился и сделал оговорку.

— Что-то царевич у нас не мычит, не телится. Другой бы на его месте полки набирал, да отправлял батюшке на подмогу, а этот сиднем сидит, и ждёт, когда без него война закончится, — Кондрат, наконец-то высказал, что наболело, и допустил промашку, отчего служивые сразу повеселели. И снова «предоставили слово» охаянной стороне:

— А про это, Гриш, чего бают?

— Бают, что на больших островах хлеба потоптаны или осыпаются уже. Много ли бабы без мужиков намолотят! Так что зерно скоро станет важнее пороха или бойцов. Супостат, он же как раз угадал в самый неудобный момент — обычно наваливались, когда урожай уже в амбарах, а тут ради внезапности да чтобы мужиков с полей долго было собирать, они вон чего удумали, в аккурат в страду пришли.

— Тогда сказ иной, — Кондрат вроде как соглашается, но не до конца. — А тогда солдат можно в поля послать, чтобы скорее с уборочной управиться.

Эта нападка не нравится уже солдату:

— Ага, приходи скорей Аскер-эфенди, и забирай наш Ендрик себе обратно?! Нет уж, не надо нам этого. Хватит, что казаков отпустили на жатву.

— Вот, ещё и казаков отправили в земле ковыряться, заместо службы. Нет, говорю я тебе, бестолковый у нас нынче воевода. Не то, что старый был. Вот тот — орёл, а этот — чистый птенец, — похоже, наболело у артельщика. Всё-то ему не по нраву, что случилось за последнее время.

Гриша прислушался к себе. Вроде как, надо бы прогневиться и раскричаться, топая ногами, что он тут не нуждается ни в советах, ни в оценках своих действий от человека ничего, кроме плотницкого ремесла не разумеющего. Но не хочется. Да и Наталке опять весело, и солдатики с трудом сдерживают смех. А ведь ситуация-то идиотская. Ну ладно, доели кондёр, пора дальше гулять.

— Викула, — это он одному из солдат. Помнит он их имена. — Пустой-то котёл ты и один обратно дотащишь. А Марк меня проводит. Знаешь ведь, где мельница пороховая? Вот и покажешь. Викула доложит, что это я тебя задержал, не сумлевайся. И спасибо за обед. Прощевайте, работники! — последняя фраза уже сразу ко всем.

* * *

Каменное здание стояло рядом с плотиной. Водяное колесо сейчас не вращалось и вообще кроме сторожа никого здесь не оказалось.

— Селитра давно уже вся вышла, — пояснил охранник. — Ещё до сельджуков. Они сюда и не заглядывали толком. — Видно, что человек намолчался и рад появлению слушателей. Всё-таки эта постройка далековато расположена от городка. За холмом, почитай.

— А серу откуда привозят? — Наталке хочется проявить свою осведомлённость, вот она и вылезла с вопросом.

— А ниоткуда не привозят. Наш Ендрикский порох и без неё хорош. Не так смердит, как обычный. Только цветом он не чёрный, а бурый.

Внутри постройки в нескольких комнатах наблюдался порядок. Чаны и просторные противни, стеллажи, мешалки и бочонки ждали времени, когда снова понадобятся людям. Осмотрев заводик и поговорив о том, что селитры вечно не напасёшься, а везут ей издалека, отправились восвояси. Вниз по ручью снова вышли на морской берег и вдоль воды вернулись обратно.

— Шаровары себе пошей, — приказал он Наталке, когда возле редута распрощались с Марком. — Верхом гулять будем, иной раз и не по одному дню. Мне тут много чего посмотреть потребуется.

Девушка хитро прищурилась:

— Что, боишься меня одну оставлять?

— Не говори глупостей. Тут каждый грамотный человек на счету. Не забывай, ты у нас не простая девка, а учёный, каких мало. Ну, не муж, конечно. Но про то, где селитру искать можешь догадаться.

Наталка надула губки:

— Это мне что, и деток рожать не позволено будет?

Вот ведь ум бабский! Война идёт. Порох надобен, а она о своём!

* * *

На поиски селитры Гриша вышел со стрельцами на ушкуе. Это лодка такая вёсельная, очень ходкая, потому что и нос и корма у неё острые, отчего она хорошо режет воду. А еще, для лёгкости, эти судёнышки делают из тонких досок, отчего их удобно вытаскивать на берег и переносить с места на место. Вот только волны они не любят, поэтому непогоду надо пережидать на берегу.

Ну да вдоль восточного берега под прикрытием островов дорога гладкая. Хорошо бежали и на ночлег остановились в самой дальней из рыбацких деревушек. Отсюда уже недалеко до береговых скал северо-западного мыса. Тут никто не селится, потому что неуютно жить на голом камне. Это если про людей говорить. А вот у птиц мнение другое. Им как раз очень даже уютно на крошечных террасках, расположенных на вертикальных стенах, потому что хищники, любители яиц, не могут туда забраться.

Про эти места Гриша вычитал в одной старой лоции. Помянул составитель гомон пернатых как один из ориентиров в условиях плохой видимости. Помнится, при чтении этого опуса они тогда с Натальей ещё поспорили, будут ли в этих самых условиях птицы гомонить. То есть при плохой видимости. Ведь в туман или ночью они вряд ли летают.

Так или иначе, но оба вспомнили про место, где птичий помёт, если рассуждать спокойно, должен многие годы падать в одно и то же место. Если, конечно, не прямо в воду, или не в полосу прибоя, откуда его смоет. А вот на этот счёт лоция ничего не упоминала. Просто было сказано, что держаться надо подальше от берега потому, что тут много подводных камней.

Подгребли к нужному пункту до полудня. Птичий гомон задолго оповестил о том, что до цели осталось недалеко, но так же недалеко оставалось и когда солнце склонилось к закату. Подводные камни заставляли щупать дно шестом. Иной раз стрельцы высаживались на вершину подводной скалы и протаскивали лодку руками. На вёслах удержать её правильно не получалось из-за переменчивости течений, вихрящихся в этом путаном лабиринте. То и дело наползали клочья низкого, стелющегося над самой водой тумана, а сверху носились чёрно-белого окраса птицы, стремительно ныряющие в воду за рыбкой, и помёт их не раз попадал на шапки и плечи.

Только нащупали более-менее подходящий проход, как ветер стал крепнуть и разгонять волну, так что старший велел возвращаться, а то не хватало им только вылететь на камни, не различимые в мутной воде. Пришлось отойти к югу, где выйти на берег оказалось несложно, и встать лагерем.

Пройти к скалам пешком тоже не вышло — встретился крутой обрыв. Горка тут прямо в воду обрывалась и под ней уже ходили нешуточные волны. Потом попытку повторили, углубившись в берег, и снова крутые откосы и расщелины помешали. Добраться до нужного места удалось только с запада, перевалив через крутые в этих местах холмы и вернувшись обратно, считай, из лесистой зоны серединной части острова. Не гладким путём прошли, а карабкаясь, перебрасывая брёвна через провалы или сооружая лестницы то вверх, то вниз.

Сам район птичьих базаров изобиловал камнями и скалами, торчащими из-под земли, отчего риск сломать ногу был весьма велик. Но напластования птичьего помёта, слежавшиеся за долгие годы, здесь отыскались. Беловато-грязная эта субстанция отвратительно пахла и уважения к себе не вызывала. Но если бросить щепотку в огонь, то пламя заметно оживлялось. То есть походило это безобразие на то, что нужно.

Стрельцы, пока дотащили до ушкуя вонючие мешки, изругались так, что Гриша нарадоваться не мог на то, что Наташку в этот поход не потащил. Тяжкая получилась прогулка.

— Слышь, Высокка, а ты часто станешь нашего брата за этой пакостью посылать? — стрельцы крепко недовольны. Только что отмылись и постирались и теперь в одном исподнем сидят вокруг костра, над которым подвешен котёл. Вечереет.

— Вас уже не стану сюда с собой брать. По всему выходит — мосты придётся возводить через расщелины, но не отсюда, не от моря, а с суши, там, где мы пробирались. Тогда телеги пройдут и не надо будет полдня корячиться с мешками на горбу.

Тревожно Грише. Где-то идёт война, и про трудности с огневым зельем — порохом — батюшка ему отписывал. Подвоз селитры сейчас сильно затруднён действиями пиратов, которые, понимая, что флот занят и гонять их как раньше не может, совсем распоясались. А он тут на Ендрике сидючи как раз может крепко пособить делу. Пусть не военной силой, но хотя бы огневым припасом.

Глава 9. Больше, чем кажется

В дверь светёлки постучали. Гриша перестал заглядывать через Наташкино плечо и отошел на полшага.

— Кто там? Заходи!

Дверь, скрипнув, приотворилась и в неё протиснулся Селим:

— Тут артельщик плотницкий пришёл. Говорит, что звали его.

— Верно говорит. Проводи его сюда, и сам приходи. Только князя Федота кликни. Он тоже надобен.

Кондрат вошел неуверенно, держа в руках шапку:

— Здравствовать тебе, царевич-воевода.

— И тебе не хворать, Кондратий-плотник. Шапку свою на колышек повесь, да садись сюда, где свет лучше падает.

Мужик, похоже, опасался гнева наместника и губернатора в одном лице, которого недавно прямо в глаза поносил. Так что вёл он себя, словно прибитый и выглядел жалко. Селим сел на лавку у стены, а князь, тоже прибежавший на зов, тяжело дыша, встал в дальнем чуть затенённом углу. Его, видать, от любимой гимнастики оторвали, вот он и не успокоился ещё.

— Карту понимаешь?

— А чего же не понимать. Рисунок такой, на котором веси и дороги показаны, — с каким-то даже облегчением ответил гость. Сообразил, видать, что не на расправу его позвали.

— Тогда смотри. Тут Ендрик наш показан. Вот здесь в скалах на северо-востоке страшные неудобья. От моря к берегу подобраться никак не выходит, а то и живота лишиться недолго на каменьях. С суши сыскали путь для одних коз пригодный, а лучшего в тех местах отродясь не бывало. Однако чтобы пособить батюшке в трудах его ратных, потребно мне, чтобы грузы оттуда стало можно вывозить. И, кроме как по мостам, кои навести ещё нужно, никак иначе это не получится. Тут тебе и овраги будут и склоны на любой вкус. Скалу рвать — пороха у нас нет, потому придётся тебе со своей артелью на сваях или иных скрепах (сам разберёшься, не мне тебе указывать) всю дорогу собрать из брёвен.

— Ох, царевич! Тут ведь чай одними моими артельными не управиться будет.

— Капральство сапёрное за тобой последует. В него как раз рекрутов набрали и людей там нынче вдвое против обычного. С ними и кашевар прибудет. Да и ты собери, кого знаешь из мастеровых. Про оплату и гвозди со скобами с князем Федотом говорить станешь, да со слугой его Селимом Ахмедычем.

А пока, Наталья, давай сюда картинки. Смотри Кондрат! Вот так пути ладят внутри угольных шахт. Кладут два бруса, а по ним корыто катают на колёсах. В тех колёсах изнутри расширение сделано, ребордой зовётся, чтобы повозка вбок не съезжала. Так телеги и колёса к ним — то не твоя забота. А вот расстояние между брусьями нужно выдержать точно. Три локтя.

— Ну, коли не надо сплошного настила из брёвен собирать, то это легче, — Кондрат посветлел лицом. — Опять же смотря, сколько быков-срубов вязать. Но, с другой стороны, ежели скоб вдосталь будет, то оно и не так долго получится, — Кондрат озадачен, однако жаловаться на многодельность предстоящих трудов не забывает.

Но это он рановато затеял — Федот лишнего ни за что не заплатит, а до разговора о цене пока далеко. Сперва следует разобраться с объёмом работ, и Гриша добывает на свет свои прикидки — кое-что на местности он успел зарисовать, кое-что — замерить. А уже завтра ему, на этот раз сухим путём, вести к селитряной долине плутонг разведчиков. Будут новобранцы учиться планы местности снимать, да не где-нибудь, а на будущей трассе.

Бубнящий тем временем о грядущих трудах Кондратий, не чуя окорота, совсем разухарился, и затею с дорогой охаял совсем:

— И это, царевич, не станет служить твоя реборда. Обломается скоро. Или всё колесо нужно из железа ковать, али лить из бронзы, аки пушку.

— Таких колёс нам не выделать, — вдруг вымолвил Федот. Хотя, если маленькие, вот такие, — он показал в обхват пальцев, то, наверное, получится.

Посмотрел на опечаленное лицо царевича, и продолжил:

— Поспрошаю я кузнецов, и на пушкарском дворе разузнаю.

— А маленькие колёса брус станут проминать, — вдруг встряла Наталья. — Ну, помнишь, Гриш, чем меньше площадь, тем больше давление. Ой, — смутилась она, поймав на себе взгляд плотника. — Извините, дядя Кондратий.

Артельщик сделал строгое лицо, он окорачивать девку неразумную не стал. Наоборот, от себя прибавил к её словам:

— Колесо потребно обычное брать от телеги, а чтобы оно с бруса не сошло, давайте я к нему изнутри второй брус положу, на четыре пальца выше. И оба их в один паз на поперечине врублю. Хотя, тогда чашка внизу получится и вода туда зальётся. Через год всю дорогу гниль возьмёт.

Толкаясь головами царевич, плотник и «служанка» принялись черкаться угольком по положенной на стол белёной доске, придумывая, как удержать колёса на пути, и чтобы при этом конструкция не копила в себе влагу от выпадающих осадков.

— Погодьте, — теперь Федот завладел «инструментом». — Кто телегу везти будет? То есть, хоть лошадью тянуть, хоть руками толкать, но идти-то между брусьями придётся. Стало быть, на каждом мосту придётся делать узкий пол во всю его длину. Вот он и станет выше брусьев, чтобы колёса внутрь не скатывались. А наружу их уже ось не пустит.

Нарисовали, исправили, снова улучшили — вроде, заиграла затея. Однако стенания Кондратия не прекратились. Тут же он вспомнил, что выдержанного материала у него в достатке нет, да и тот ещё распилить нужно, или обтесать. Так что пришлось Грише, мысленно зажмурившись, отдать припасы корабельного леса, что готовился для флотских нужд, и пообещать обеспечить перевозку. Разговор затягивался и дело дошло уже до пересчитывания суммарной длинны имевшихся хлыстов и количества потребного крепежа.

Гриша отошёл к окну. Нет, перекрывать свет своим корпусом он не стал (большой уже, чтобы осознавать последствия своих действий) держался в простенке и поглядывал на то, что творится на дворе. До него дошло, какой муравейник он решился разворошить. Но пробы образцов, что провёл мастер, изучая доставленные с северо-востока мешки, сомнений не оставлял — чистится эта селитра, и порох из неё выйдет обычный, средних кондиций. Тот самый, без которого сейчас рысские армии страдают от искусных сельджукских бомбардиров, отвечая одним выстрелом на пять. Он принял решение, и сделает то, что считает должным. За что потом и ответит полной мерой. Как взрослый. Потому что отец признал его дееспособным, то есть отвечающим за дела свои. И за бездействие.

Вернулся к столу, где некоторое время прекрасно обходились и без него:

— Дядя Кондратий! Дорогу потянем прямо от лесных складов. Путь я укажу. По гребням холмов поведём, и по ней же всё для стройки станем привозить. После очистки селитры от силы десятая часть остаётся от того, что выкопали, а пороху нужно очень много. Если не проянуть брусовый путь на всю дистанцию, то зимой на санях сколь надо навозим, а как весной дороги раскиснут, так и встанет мельница.

— Так Гриш! — артельщик совершенно забылся в пылу обсуждения. — Весной-то в паводок и наши деревянные дороги поплыть могут.

— Говорит же Гриц-бебе, по гребням холмов пути поведём, — Селим вмешался. — Кто их оттуда смоет?

— Ахмедыч, ты же сельжджук, стало быть — басурманин, — не сдаётся упертый плотник. — Откуда знаешь, что не смоет?

— Живу я здесь.

— А! Ну, тогда, верно говоришь.

— Спокойно! Селим, Федот! А ну садитесь и считайте, хватит ли леса, чтобы весь путь вытянуть, — Наташка скорее всех сообразила, что затеял царевич. Встала, подошла к буфету, налила братину стоялого мёда и с поклоном поднесла плотнику.

Тот хлебнул, и передал Грише. Потом и Селим с Федотом сделали по глотку, а девушке досталось уже совсем немного. Ритуал этот — ещё не побратимство. Даже не товарищество, однако, ниточку доверия уже знаменует.

* * *

— Вот, Кондрат тебе метр. Это франы выдумали заместо наших локтей да вершков, да пальцев. И с бриттскими ярдами, футами и дюймами путаться больше не надо, — Гриша подал старому плотнику размеченную рейку. — Тысяча метров — километр. Тоже ни вёрст тебе не надо, ни миль. А если для мелких предметов, то миллиметр — тысячная доля того же метра. Наши три локтя — это в аккурат и есть, метр с половиной. Вот по такому шаблону всю дорогу я и проверю. Держи.

Царевич только что вернулся с просеки, маршрут которой выверил сам. Прокладывал он его так, чтобы ни в низину, ни на склон дорога не попадала. Кажется, это называется «водораздел» То есть линия границы бассейнов рек. Хотя рек на Ендрике нет совсем. Здесь сплошные ручьи, по которым от устья на лодке подняться можно не более чем на пару километров, а потом сядешь на мель или упрёшься во что-нибудь.

Трасса прошла немного западней череды поместий и только потом отклонилась к востоку. Так тут рельеф указал. Чтобы будущее полотно дороги не включало в себя слишком много спусков и подъёмов, макушки холмов немножко прокапывают, а вынутый грунт перевозят в ложбины. По брусовой дороге это много легче, чем в телегах, идущих по земле. Вернее, телеги по брусовке и идут, причём и спереди и сзади у каждой стоят большие колёса, что с задней оси — плавность изгибов пути такова, что поворотливость экипажу не требуется, а двадцать пять пудов одной лошадью везти легко.

Прокладка же ведётся с той скоростью, с которой из брёвен пилятся брусья. Для оплаты найма множества работников Гриша просаживает губернскую казну, что оставил ему боярин Чухнин и жесткими приказами гонит на работы солдат регулярного полка. Повинности казённых крестьян тоже отрабатываются здесь, да и стрельцов он частенько использует для осуществления этой затеи.

А какой смысл считаться с расходами, если по любому выходит — одержи сельджуки верх над их царством, и Аскер-эфенди вернётся сюда полноправным хозяином. Высадится, а потом задавит численностью, да и, что уж лукавить, выучкой войск. Не так велико сопротивление, которое возможно организовать имеющимися на Ендрике силами. Поэтому производство пороха — задача первостепенная. Так что, темп строительства радует. Больше, чем по километру в день добавляется пути, а в сложных местах сотни работников загодя готовят опоры мостов и подъёмы со спусками. Иногда кажется, что все, кто способен держать в руках инструмент, заняты прокладкой дороги к селитряному месторождению.

* * *

Пришли вести, что основные сражения идут сейчас на Гочкисе. А ещё на Клявере и на Бутурлине. Эти острова куда как крупнее Ендрика и народу на них проживает не в пример больше. Сельджуки высадили там сильные армии, и теснят рысские полки. А тут ещё со сбором ополчения промешкали из-за страды, да пока собрали стрельцов, неприятель успел захватить и порты, и некоторые городки. Флоты мешают подвозить подкрепления, что обеим сторонам доставляет неудобство, поэтому в морских сражениях грохочут пушки и клубы порохового дыма смешиваются с утренними и вечерними туманами.

Так что до здешних хлопот просто никому нет дела. Появляются в виду острова корабли, однако к берегам не подходят. Раз в неделю галера забегает со столичного острова, привозит новости, письма. Капитан её всегда грузит, сколько войдет, ржи и овса, накопленных в казённых амбарах с прошлого урожая. Но сколько туда войдет!? Быстрый боевой кораблик — не пузатый торговец. Поэтому запасы тают медленно, а тут ещё новый оброк подвозят из ближних весей, и создается впечатление, будто склады просто неспособны оскудеть.

Приказчик, что мельницу пороховую соблюдает, пожаловался на плохое качество селитры. Мол, на её очистку много сил уходит, и годного получается не больше четверти от того, что привозят. Помаленьку пока доставляют, мешков по пять в день, пока брусовая дорога до конца не готова.

И тут Гриша сообразил, что готовить этот компонент пороха лучше рядом с местом добычи — незачем возить в такую даль то, что потом уйдёт в отвалы. С приказчиком договорился, что пошлёт он человека знающего, а в помощь ему плутонг солдат из крепости отправил.

А тогда уже прапорщик Тыртов прибыл. У него сейчас почти тысяча человек под рукой, а на самом деле только прислуга орудийная, да часовые в крепости — остальные по всей дороге раскиданы, и неведомо когда вернутся. Случись набег хоть и тех же чурсайцев, так некем их встретить.

Потом дьячок явился, что приходные книги ведёт, доложил, что денег в сундуках на самом дне осталось, а тратит их царевич так, будто из колодца бездонного черпает. А ведь даже с людей торговых нынче прибытку нет — какие могут быть обороты, если купцы в залив не приходят?! Так что только с городских мастеровых ещё и собирается, но это такие крохи, что только на кормёжку дворни может хватить, да и то не досыта. А ещё надо на жалование солдатское, да их, дьяков не позабыть своей милостью, а то ведь они совсем оголодают.

* * *

Вечером Гриша попросил Наталку разобраться в том, как тут у них деньги приходят и уходят, и объяснить ему, неразумному, что со всем этим делать. А самому царевичу недосуг. Ему в голову иная мысль клюнула — про пушки. Ведь сельджуки именно орудийной пальбой больше всего рыссов посекли. И корабли в морских баталиях тоже расстреливают друг друга нещадно. Так что, пока строительство дороги идёт своим чередом, ему стоит заглянуть в стрелецкую слободу на пушкарский двор и потолковать там со знающими людьми.

Лето уже окончилось. Ветры прохладны настолько, что влажным своим дыханием заставляют людей одеваться в длинные кафтаны. Дождики смочили землю обильно, отчего она теперь противно чавкает под сапогами. Листья на деревьях пожелтели и обвисли, намокнув. Уныло всё и на улице немноголюдно. Кто может — сидит сейчас дома и топит печку.

Пушкарский двор невелик, и никакого оживления тут не чувствуется. Из сарая справа доносятся звуки. Туда и прошел. Тут стрелец, если судить по одежде, перекладывает с места на место ядра — чугунные и каменные.

— Здравствовать тебе, — снял шапку и поклонился. — Григорий я, Иванов сын. Нынче тут на острове губернатором служу. Вопросы хочу поспрашивать, а чтобы разговор легче шёл, прими от меня мёда хмельного, стоялого.

Этот приём начала почтительного разговора нравится царевичу больше иных. Он хорошо запомнил разговор в карете с Наташкиным батюшкой. Речь тогда шла об иерархии, и о тех проблемах, что вызывает стремление людей возвыситься. Так вот, он нынче сюда не величие своё тешить пришёл, с занимаемым положением связанное. Ему нужно услышать слово весомое человека сведущего. Потому место своё он сразу определяет, будто ученик пришёл к мастеру совета просить.

— И тебе здравствовать, царевич. Петр я, сын Акинфиев. Пойдём в хату. Хозяйка моя нам чего надо к мёду подаст, да и теплее там.

Войдя, перекрестился на образа. Про себя отметил, что не только у стрельцов, но и у казаков хоть одна икона в доме есть всегда, а вот у мужиков-землепашцев — это когда как. Ну да, воины о покровительстве святого-защитника пекутся всегда, а крестьяне больше на труды свои надеются.

Поклонился хозяюшке, и присел за стол.

— Артиллерийское воздействие, как я приметил, более всего неприятеля удручает. Потому все битвы на суше вокруг артиллерийских позиций происходят. Редуты штурмуют, орудия захватывают. Вот и хочу я выведать у тебя, а не получится ли так сделать, чтобы палить удавалось чаще, если пушки заряжать не спереду, а сзаду?

— Хех! Конечно, частая пальба супостата шибко озадачит, потому что потерь нанесёт не в пример больше. А если выстрел готовить не выбегая вперёд орудия, чтобы ствол пробанить и заряд в него забить, то и прислуга сохранней будет. Вот только как ты пушке казённик затворишь, чтобы его не оторвало при выстреле. Ведь давит пороховыми газами страшно, бывает и сплошной металл не выдерживает. Разрывает стволы, и не редко.

Опять же, если даже как сейчас, со среза дульного заряжая палить без передыху, то пушка нагревается так, что, иной раз, картуз полыхает при зарядке и прибойник из рук вырывает.

— А вот глянь, Пётр Акинфиевичь! Если мы вот таким манером клин сбоку заколотим, а после выстрела встречным ударом его колотушкой выбьем? — Гриша развернул листочек с рисунком.

— Хитро! — старый пушкарь склонился над чертежом. — В линиях, что ли размеры проставлены, али в пальцах?

— Нет, в миллиметрах, — Гриша вытащил линейку и показал для наглядности нанесённые на неё две шкалы.

— Хм! Невелика пушечка. Пожалуй, осилим такую. У меня тут ведь не такая большая печь, как в столице. Обычно я для лафетов скрепы отливаю или по мелочи всякую всячину, а только если бы ещё поменьше сделать для пробы пушечку, то вернее бы вышло.

Гриша молча исправил размеры, деля их пополам. Ну и пусть двадцать пять миллиметров — это почти то же, что и в стрелецких пищалях. Тут надо сначала принцип проверить.

— А ствол я тогда от пищали перекую, железный, — словно прочитав его мысли продолжил Пётр. — Нет, длину не уменьшай, тут и прибавить можно. Чай не из бронзы лить стану, вытяну на наковальне. Ты мне лучше скажи, не вывалится ли пу… ядро из дула, когда мы его сзаду протолкнём? Опять же картуз с порохом назад упасть должен, поскольку орудие поднято и то же ядро назад выкатиться норовит, заряд выталкивая.

Кто бы что ни подумал, но вопросы эти Гриша очень надеялся услышать. Он достал следующий листок и расправил его на столешнице.

Расстались они через несколько часов. Стопочка монет на опыты, оставленных на столе, были последними из тех, которые ещё оставались в распоряжении царевича. Пора наведаться в терема и потрясти дворецкого. Быть того не может, чтобы не имелось в его распоряжении загашничка, оставленного на чёрный день предусмотрительным папенькой. А приближение этого самого черного дня он уже чует — уж больно много денег в дорогу вложил.

* * *

Карету Васька запряг тройкой. Если кто не обращал внимания, то в пароконной упряжке лошадок ставят по обе стороны одной жерди — дышла, соединённой с поворотной передней осью повозки. Это в здешних местах практикуется редко. Крестьяне обычно владеют только одной лошадкой, которая ставится между двумя жердями — оглоблями. Но если снаружи оглобель ещё по одному животному припрячь, что вот тебе и тройка. Однако на здешних лесных дорогах такой упряжкой проехать тяжело — много тесностей и иных неудобий.

Присмотрелся повнимательней — точно. Оглобли вместо дышла прилажены и колёса как-то не так прилажены, а в чём разница — не понял.

Поехали опять же не туда. Не по обычной дороге, что через стрелецкую слободу, а приняли левее и стали подниматься на возвышенность, за которой стоит пороховая мельница., оставляя справа огороды. А путь здесь езженный и впереди повозка тащится.

Только восползли наверх — остановка. Передний мужик слез с воза и на дороге ковыряется. Васька тоже к нему подошёл, начал помогать. Потом вдвоем повернули телегу и занялись каретой. Выпрягли пристяжных и привязали их сзади одна за другой. Гриша вышел посмотреть и удивился. Телега стояла на брусовой дороге. Вот чем она показалась ему странной! Оси удлинены.

Тем временем его карета, накатив левыми колесами на наклонно положенный брусок, тоже въехала на деревянную дорогу и утвердилась на ней. Потом Васька с возницей убрали подкладки, отложив их тут же в сторонку, вернулись к своим повозкам, и как поехали!

Лошади шли размашистой рысью, а оба экипажа двигались стремительно и плавно, почти как лодка по спокойной воде. Только стальные шины колёс ровно рокотали по поверхности бруса. Справа остались навесы, под которыми выдерживался корабельный лес. Как раз в этом месте над ездоками промелькнули огромные козлы.

«Видимо, брусья здесь грузят на повозки», — подумал Гриц, провожая глазами отъезжающую назад кучу опилок и пильщиков, машущих длинными пилами. Чуть погодя перебрался на козлы. Он достаточно ловок, чтобы проделать это на ходу, не останавливая движения.

— Вась, а что делать, если кто-то навстречу едет?

— Не, до полуночи все должны туда катить. А уж потом до самого обеда — обратно.

Надо же! Уже и график образовался, и мужики телеги свои переделали мигом — удлинили оси.

Слева остался заповедный лес. Его язык как раз здесь почти до самого залива доходит. Потом, время от времени, удавалось между деревьями разглядеть домики крестьянских деревень. Они обычно стоят у воды, то есть у ручьёв, которые гордо именуют речками. Отсюда, с водораздела, по которому проходит дорога, получается не слишком близко. Несколько вёрст… то есть километров. Решил же всех научить по-новому мерить, а сам забывается.

* * *

До терема докатили быстро. За час с небольшим получилось. Потом кучер свёл экипаж с колеи, запряг пристяжных и через четверть часа Гриц уже был на месте. Надо же, кажется ему тут рады. Во всяком случае, улыбаются не натужно, а приветливо. Сразу забежал к Пелагее на кухню. Получил расстегай и кружку молока. Не парного, но теплого. Хорошо-то как, словно в детство вернулся.

А вот дворецкого велел позвать в папенькин кабинет. Тут уже по-взрослому нужно поговорить.

— Никифор Никонович! Не стану ходить вокруг да около. Деньги мне надобны, и немалые. Чтобы селитру подвозить к пороховой мельнице дорогу строю за казённый счёт, и вот эта самая казна, что Чухнин мне передал, исчерпана. А траты впереди немалые. Так что, пора из тех денег, что на содержание теремов папенькой оставлены, в дело общее вложить. Уж очень худо дела обстоят в царстве нашем с огневым припасом.

— Бог тебе в помощь, царевич. А денег я сейчас принесу. Уж не обессудь, что не много их, ну да сколько есть.

Из двух кожаных кошелей, что принёс старый слуга, один оказался довольно увесистым. Второй тоже солидный, однако, меньше всё-таки. Когда садился в карету, вспомнил, что забыл отдать кучеру расстегай, прихваченный для него. Ну да ладно, он привычный, на козлах пожуёт.

Глава 10. Поездка

Когда подъехали к полотну брусовой дороги, до Гриши вдруг дошло, что до самой полуночи им в сторону города ехать не стоит. Ведь в это время идёт движение на север, а это значит, что встречные попадутся им не один раз. Очень уж лихо мужички оседлали удобный путь. То есть постоянно придётся уступать путь встречным, что вызовет множество задержек.

— А поехали на север, хоть глянем, сколь далеко дорогу дотянули, — высказал он мысль, пришедшую ему в голову.

Так и сделали. Колёса наматывали вёр… то есть километры. Деревенька вдали мелькнула лишь один раз. Они, чем дальше, тем реже попадаются. Поваленные во время стройки деревья по обе стороны были даже не очищены от ветвей и лежали неопрятными грудами. И дорога то шла на спуск и пролегала по высокой насыпи, то поднималась и оказывалась внутри неглубокой траншеи. Зато качество её не менялось. Так же ровно ворчали по дереву железные шины колёс. Ни ям, ни кочек. Красота.

Через час Василий поменял лошадь в упряжке, переставив её назад. Ехали-ехали, а конца-краю дороге так и не видно. Кое-где попадались следы покинутых стоянок рабочих, угадываемые по кострищам и по остовам палаток или шатров. А в основном стена леса тянулась по обе стороны. Леса светлого и зрелого, не слишком затянутого подлеском.

Уже вечерело, когда справа появилось явно не покинутое людьми селение. Тут и с дороги съехать было удобно — не канава и не насыпь, а ровное место. Дальше впереди виден мост, первый за весь путь, а в низине под ним запруды на перегороженном ручье и палатки, к которым ведёт спуск вдоль склона, явно недавно прокопанный, судя по свежей земле под откосом. По нему и скатились вниз потихоньку.

Тут как раз собирались ужинать, но по причине прибытия августейшей особы капрал построил личный состав в шеренгу и отдал рапорт:

— Ваше Высочество, капральство выделенное для очистки селитры готовится к ужину.

— Хлеб да соль, братцы, — рявкнул Гриша не подумав.

— Милости просим, — нестройно ответили одетые не по форме новобранцы.

— Плохо ещё обучены, — засмущался пожилой усач. И к подчинённым: — Разойдись.

Последняя команда — не иначе, как от расстройства. Или это не им, а бабе и девке, что выглянули из-за сруба из брусьев, поставленного на каменном фундаменте.

— Это те, что дорожники не приняли, — капрал уже красный, как свёкла, видимо ожидает нагоняя за то, что использовал строительный материал не туда, куда следует.

— Давайте ужинать будем. У меня мёду с собой привезено, я сейчас, мигом обернусь, — и царевич побежал к карете, где Василий уже занимался лошадьми.

* * *

В горнице тем временем накрыли стол и даже еду положили едокам в отдельные миски — видимо стараясь всё устроить по-благородному. Командир объекта и его супруга — больше никого здесь не было, постарались принять высокого гостя по-возможности церемонно, хотя разносолов особых тут не наблюдалось — густое варево, в котором и мясо встречалось. Поначалу Гришу еда занимала сильнее, чем желание поговорить, что хозяев не смущало. Потом, когда глоток меду, выпитый за приезд, растёкся по жилочкам, капрал и его супруга слегка посетовали на то, что холода уже не за горами, и лист опадает. А там выяснилась, что недельная выработка этого заводика составляет ровно десять пудов, а больше не выходит, потому что дорога до самой копи ещё не готова и во многих местах мешки с накопанным перетаскивают вручную, или веревками поднимают. А то можно и больше делать, особенно, когда печи просохнут.

Потом Гриша больше не пил, а только подливал хозяину. Крепкого мужика хмель не брал, зато разговор перешел на его старших сыновей, что нынче во флоте, на то, что младший, оставшийся в городе под присмотром замужней уже дочери, подрастает. О том, что служить осталось уже немного, а потом надо будет где-то устраиваться. И конечно, о хлопотах по обустройству в этих местах — ведь к одному из новобранцев девка уже прибыла с которой тот, как с женой живёт. А чуть погодя их тут обязательно прибавится, девок этих, и чем их всех кормить?

* * *

Утром возвращаться обратно не стал. По всему выходило, что до полудня до города им никак не поспеть, а потом навстречу пойдут телеги со строевым брусом, и придётся пережидать. Лучше, раз уж забрался в такую даль, дойти до селитряных копей. Карету оставил на месте — там впереди не повсюду проедешь. Так что двинулся пешком.

Идти по мосту оказалось страшноватенько. Ограждения никакого нет, а высота приличная. Так что держался посередине и старался не озираться. Дальше пути закончились. Здесь землекопы срывали склон. Потом снова мост начался длинный и низкий, на сваях. Дальше пологий подъём наискосок по склону. Ха, помнит он эти места ещё с того раза, как был тут со стрельцами. А что это солдатики копают?

— Здорово, братцы!

— Здравствуй и ты, коли не шутишь, — неохотный ответ, и взгляд злой. Эти не признали в нём Болшую Шишку.

— Вы, должно быть, разведчики, ваше дело план местности снимать. Кто это вас сюда направил?

— Кондратий, царевича любимчик, чтоб ни дна ему ни покрышки. Митяй в этом месте высоту обнизил, когда угол считывал, оттого дорога не проходит, как её на плане начертали. Вот этот злыдень и сказал нам на выбор хоть сваи выдёргивать да перебивать, хоть взять лопаты и привести местность в соответствие с картой, что нарисовали.

— Любимчик говоришь? Пожалуй, — ухмыльнувшись, Гриша отправился дальше. Тут прервавшийся из-за оплошки незадачливых топографов путь шел по насыпи и вынутый наверху грунт сюда и откатывали. А ничего, ещё до обеда добрался до конца, а то ведь тогда, со стрельцами чуть не два дня карабкались да лезли. Вон уже свежие срубы стоят для добытчиков, и мешки под навесом к отправке готовые ждут, когда первые телеги смогут сюда проехать. А пока крепкий парень несет на коромысле сразу пару кулей. Видимо на очистку потащил. Хорошо, что недолго уже до завершения работы.

Начальника строительства — того самого плотницкого артельщика — нашел под мостом. Тут какие-то ответственные укосины прилаживали, и он самолично притёсывал самое главное место. Подождал, пока мужики управились, а потом поздоровался и приступил к расспросам. По всему выходило, что до завершения работ, чтобы телеги можно было катать, оставалась неделя, но потом ещё с месяц требовалось на доделки — ограждения завершить, укрепить склоны. Опять же по выравниванию полотна трудов предстояло немало, но там в основном для землекопов труд. А то в иных местах дорога то вниз ныряет, то наверх карабкается — утомительно это для лошадок.

Еще мысль у Кондратия появилась домики срубить, в которых станут жить работники, следящие за исправностью пути. Как раз в тех пунктах, где раньше посёлки строителей стояли. Там, такое дело, до воды недалеко. А то ведь на самих-то горушках возле пути ключи не бьют.

* * *

Возвращаясь в город в бодро катящейся по брусьям карете, Гриша грустно думал о том, что ведь действительно, мало дорогу построить, её же ещё в порядке содержать необходимо. Тряхнул кошели, что под лавкой стоят. Может быть и хватит их содержимого на какое-то время.

Выехали они с Василием сразу после полуночи и уже незадолго до рассвета настигли вереницу телег, гружёных мешками. Не иначе, зерно повезли. А уж на продажу, или оброк — кто же его знает? Пришлось плестись в хвосте у неторопливых крестьянских кляч и, когда в утренних сумерках вдали стали видны крыши деревушки, Гриша решил заехать ещё и туда. Что-то знакомое ему почудилось.

Свести в этом месте карету с путей было удобно, да и дорога в нужную сторону сразу отыскалась. Даже тройкой ехать получилось. Широко раскатанная тропа, что вела к брусовке и та, по которой отсюда недалеко до теремов, сошлись за околицею. У избы, рядом с которой летом разговаривали с дедом, остановились. Завидев карету с царским гербом на дверце, из дому поспешили хозяева, кланяясь и имея вид заспанный и озадаченный.

Гриша спросил про Волкера-немчина. Сказали, что тот сейчас на заработках, где дорогу строят. Там вполне себе платят, а страда прошла и мужикам всё одно делать особенно нечего. На дежурный вопрос о собранном урожае ответили уклончиво. Мол, даст Господь, до весны протянут. Одним словом, разговор не получился, а в избу гостя не позвали. С тем и уехал.

Больше до самого города ничего примечательного не было.

* * *

Покопавшись в малом кошеле (из тех, что отдал ему старый дворецкий) Гриша сообразил, что это не папенькин загашник. Тут много было монет мелкого достоинства. Нашлись и обрубки серебряных гривен, и пара золотых колец. Не по-царски деньги собраны. Явно это от Никифора Никоновича поддержка. Пересчитал их и записал в книжечку, чтобы не забыть.

Князь Федот заглянул, тоже с кошелём.

— Это Иван Данилович мне оставил. Сказал — если у тебя трудности возникнут, так чтобы… чтобы… вот.

Понятно, что врёт. Но хитро, не так, чтобы попасться по-глупому. Монетки-то тут конечно из царской казны. Одного достоинства и не мелочь. Стало быть, это княжичу был подарок вместе с поместьем. Или в уплату долга перед его родителями? Кто его разберёт? Но принёс Федотка свои деньги, и не малые.

На другой день служка сказал, что старшина купеческий просится. Думал, что жаловаться станет на тяжкие времена, на упадок в торговых делах. Но нет, снова кошель принёс, попросил принять на дела богоугодные, креплению царства способствующие.

От стрельцов трое помаленьку принесли, тоже из тех, кто лавки держал в рядах. Гришка брал, говорил «спасибо», вернуть не обещал, но в книжечку записывал. Откуда эти люди прознали про трудности в финансами — ни один не сознался. Потом уведомили о приходе крестьянина, и вот тут-то царевич и призадумался. Это уж не сбор ли средств народных начался, как иногда отцы святые для постройки храмов пожертвования испрашивают. Нет, не похоже на то. Он ведь никому, кроме старого дворецкого не говорил, а Федот просто в курсе его дел — через него почти все расходы идут.

Пришел, однако, Волкер-немчин. Тот самый, что надоумил мужиков в ближней от царского терема деревне, что к северу, как плодородие в земле сохранить. Усадил его за стол, велел обед подавать, да кликнуть князя Федота и Наталью. Девушка, однако, за стол с мужчинами не села, взялась прислуживать да подливать. Гостю в основном. А царевич с князем его выспрашивали про то, как бы остальных земледельцев обучить таким же приёмам. А то кочуют веси с места на место и лес опять же изводится.

— Знаешь, Гриша, — после шестой чарки Волкер перенял манеру обращения к наместнику, губернатору, царевичу и вообще самой большой шишке на острове ту же самую, что и другие сотрапезники. — Не станут крестьяне перенимать то, что им не нужно. Лучше по старинке станут всё делать, как от отцов повелось. Были б не землепашцы, а солдаты были — тогда бы приказать им, и весь сказ. За мной-то повторять стали, когда я на своей полоске в полтора раза против ихнего собирал, вроде как показать хотели, что и они не хуже моего. А в Царёвке и в Берестове дочери мои мужиков своих поедом съели, пока те согласились позволить им палый лист зимой возить на делянку.

Работа эта не шибко тяжелая, если по снегу да на санях. Ну а потом уже, когда с хорошим урожаем оказались, носы перед соседями задрали и сами поумнели.

— Солдаты, говоришь? А сам бы ты в солдаты пошел, чтобы я тебя капралом сделал. Тогда мог бы распоряжаться и заставлять всё делать по-твоему?

— Солдат на войну посылают, а у меня сыновья ещё не выросли, да и годы мои уже не молодые, не угнаться мне за рекрутами.

— Ладно, Волкер, ты ведь нынче по хозяйству не шибко занят. Есть у меня для тебя заработок малый, если, конечно, желаешь?

— Отчего бы не желать!? Монетка-другая завсегда в прибыток пойдёт, если случай такой.

— Такой, Волкер, такой. Почитай в самом конце брусовой дороги под первым мостом имеется лагерь рядом с запрудой на ручье. Сходи туда и погляди, можно ли рядом с ним поля распахать и ладное ли место. А коли ладное, скажешь мне, и будут тебе солдаты в подчинение и тогда паши, сей только, и зерно продавай — деньги у тебя заведутся.

— Это ты, Гринь, что? На государевом жаловании хлеборобов собираешься содержать? И на довольствии вещевом и харчевом? — Федот аж взвился от возмущения. Он-то знает, во что обеспечение солдата казне обходится, сам за этим следит.

— Ты, князь не спеши кричать. Спробуем сперва, а коли не выйдет, ну так и не выйдет. Зато уж и сомневаться не станем, что не испытали задумку, — царевич и сам пока ни в чём не уверен, но перед ним нынче человек, хорошо понимающий в земледелии, и очень хочется видеть его своим соратником.

А как этого добиться? Да дело поручить. К работе приставить, к которой у него есть тяга. Пособить, чем попросит, тем более, что, вроде как на слове поймал. Слегка. Ну, про солдат в подчинении. Что же касается ответа, что ему, Грише и без того перед батюшкой ответ держать за изведённый корабельный лес и растраченную казну, так по сравнению с этим предстоящая малая трата — мелкая ерундовина, а не вина.

— А ты, Волкер, как придёшь туда, капралу от меня поклон передай.

— Постой, Гриня! Я ведь, почитай, только что из тех мест. На заработки ходил, почитай со всеми нашими мужиками. Ну, сам понимаешь, вот она рядом стройка идёт, а денежку заработать кому ж не охота. Так что седьмицу я на тех самых Селитряных казармах обретался и всё по округе видал, — Волкер сообразил, чего от него хотят.

— А тогда потребен мне человек, который вокруг того места сможет и рожь, и овёс вырастить, и огороды такие разбить, чтоб родили. Будет тебе за то солдатское жалование и довольствие. И от продажи зерна доля десятая. Только долю ту придётся между работниками делить, хотя, они тоже солдаты и на довольствии состоят.

— А как же лошади, плуги, инвентарь? За них из чего платить?

— То за мои деньги. За казённые, стало быть.

Волкер призадумался, беззвучно шевеля губами. Не иначе что-то подсчитывал. Посидели немного молча. Потом мужчина поднял взгляд, полный сомнений и какого-то страдания от неспособности решиться.

— Ладно. Покои тебе уже приготовлены, Тимка проводит. За завтраком ещё потолкуем.

На том и расстались.

* * *

Ночью пришла Наталья. Она спала иногда с ним в одной кровати, но без глупостей. Что называется, пошептаться приходила, помурлыкать. На этот раз всё было хуже. Девушка расплакалась:

— Ой, страшно-то как, Гришенька. Ты же всё не по-людски делаешь. А как не выйдет?!

— Не выйдет так — иначе попробую. Чай, не прибьет меня папенька совсем? А так прогневается, что глаз прогонит, пойдём с тобой по белу свету. Я стану горшки лепить, а ты их — на рынке продавать.

— Ага. А потом пьяный дружинник проедет на коне, толкнёт мой товар, и всё разобъётся.

Вот, незадача. Ничем её не проймёшь. Даже сказки они одни и те же читали. Елки, когда же он вырастет, чтобы как с женой обойтись с любимой?!

* * *

К завтраку Федот вышел с синяком под глазом. Князь, княжна и царевич потчевали Волкера, хранившего молчание по самому волнительному для присутствующих вопросу — согласен ли он пойти в солдаты, чтобы хлеборобствовать, как считает нужным.

Любава прислуживала, наряженая по рысскому обычаю в сарафан, а Татьяна оделась на иностранный манер в платье сельджукского кроя. Разговор вращался вокруг образования княжны. Учителя, что были приглашены для Григория, уехали ещё в начале лета, а кроме святых отцов грамотееев на острове не было. Федот просто в отчаянии, но сноситься со столичным островом нынче рискованно — кто только не шастает в это тревожное время в окрестных водах. Казаки трижды отбивали какие-то шайки, а на западном берегу патруль перестреливался с неизвестным судном, воспрепятствовав высадке со шлюпок.

Так что посылка весточки каждый раз — дело опасное. Только по великой нужде отряжают быстроходную ладью с тремя десятками стрельцов на вёслах, и редкий раз такой поход обходится без стычки.

Ещё поговорили о том, что в этом году крестьяне неплохой урожай собрали. Купцы, правда, не торопятся его скупать, полагая городские склады не особенно надёжным местом. Возвращения сельджуков опасаются все.

— Ваше Высочество! А нельзя ли восьмую часть от урожая на нужды хозяйства оставлять? А то ведь лошадей-то кормить придётся своим овсом, — вдруг спросил гость, когда дело уже дошло до кофе.

Гриша отломил краешек булочки. Вот не такие они, как у Прасковьи, и всё тут. Не хуже, но и не то. А что касается двенадцати с половиной процентов вместо предложенных десяти, так и ладно. Он ведь не считал, если честно признаться, потому что никаких исходных данных у него нет. Ну ни малейшего представления о затратах, что несут земледельцы не имеет. Но для виду подумал, помедлил, даже глаза к потолку поднял глубокомысленно, вроде как считает что-то.

— Ладно Волкер! Будь по-твоему. Только смотри же, по имени меня зови, как вчера. В кабинет пойдём, бумагу напишем для капрала. Подсказывать станешь, чего ему повелеть надобно. Тимоха! Прапорщика Тыртова пригласи, да сразу в кабинет веди.

Подумал, что прямо сейчас нужно договориться о работниках для заведения, где очищают селитру, и чтобы там заодно тем же народом ещё и пашни пахали, да рожь сеяли. Новобранцы-то тамошние все от сохи, им это не в диковинку будет.

* * *

Уехал Волкер. Командир крепости и вообще всего регулярного воинства на острове у царевича задержался. Сговорились с ним, что на жалование и довольствие для очищальщиков селитры деньги казна в полк перечислит, а на амуницию и огневые припасы — нет. Это Федот так настоял. Вроде как воины, но по хозяйственной части.

Жаловался прапорщик на то, что рекруты в этом году попались ему почти одни бестолковые. Парни крестьянские, достигшие нужного возраста, ни грамотностью не отличаются, ни склонностью к понятливости. Что послушны — это да. Строю их обучить можно, да и с ружъём управляться тоже как-то ещё выходит, а вот по основной части боя, когда сторой на строй в багинеты сходится, то, считай, на одну баталию всего пополнения только и хватит. Полягут, увальни криволапые. В первом же бою полягут!

Поначалу это не так заметно было, а как вернулась основная масса новобранцев с работ, куда по велению Григория он их посылал, так и проявилось всё.

— А что, в прошлые годы разве иначе было? — Федот, при разговоре сидел, поинтересовался.

— Другие годы мы столь не набирали. И потерь таких не было, и войны не случалось с той поры, как я на службу заступил, — Тыртов молод. Лет двадцати с небольшим.

— То есть что, строже отбор был, что ли?

— Конечно. Из желающих одного на десяток только и принимали.

— Отчего же столько много их на службу просится?

— Крестьянский хлеб не лёгок, да и надоело парням на земле пуп-то рвать. А если не женатый, так и хозяйства своего не заведёшь, то есть при отце оставаться приходится работником. Без хозяйки ни дома, ни деток не заведёшь, зачем оно им надо?

— Так женились бы? — Гриша в недоумении.

— Где ж девок на всех взять? Не каждая ведь роды переживает. Вот и выходит, что мужиков больше, чем баб. Да ещё за иного и вторая пойдёт, и третья, случается, а за кого-то и из-под палки не загонишь. Вот оттого в мужском населении и образуется неприкаянность. Опять же на государевых харчах меньше забот. Ни о пропитании думать не надо, ни об одежде, да крыша над головой имеется, — видно, что прапорщик, хоть и молод, но философ по складу души.

Гриша призадумался. Почему-то батюшка обычно отзывался о крестьянах, как о людях тёмных, но себе на уме. Что не своротишь их с пути, завещанного предками, не убедишь в том, что оброк надо сполна отдавать и повинности нести ради того, чтобы было кому защитить их от напасти. А они переедут всей весью с места на место, чтобы спрятаться и от сборов, и от работ по ремонту тех же дорог или мостов. А то боярину скажут, будто они казённые, а дьяку — мол, отдали уже все хозяину здешней земли — боярину. Сами же деревья с метками срубят на дрова или столбы межевые с места на место переставят и показывают каждому свои. Вот, поди, сыщи их сперва, а потом ещё попробуй взять положеное!

Ох, да все хитрят, чтобы добро своё сохранить. Ну да ладно, об этом в другой раз. Надо теперь о военных делах потолковать. Как-никак, война идёт, а тут чуть не тысяча бойцов под одной рукой.

— А что, стрелецкие дети или казацкие, они разве в полк не идут? Уж эти-то должны ловки быть.

— А им это не с руки, в регуляры подаваться. Они же не просто так, а привилегированное сословие. Ни с тех, ни с других, ни повинности нет, ни оброка, ни мыта. Как отец погибнет, или по старости на покой уйдёт, так кто-то из сынов на его место и заступает в сотню. Стрельцы кто торговлей промышляет, кто ремеслом, или огородничеством. А казаки могут на отхожий промысел сходить, собрав ватагу, чтобы пограбить кого из соседей. Причем в строю их от того без убыли остаётся, потому что на разбой молодь уходит. Вроде как в учебные походы отправляются, а уж куда их занесёт — кто знает. Нет, в солдаты они и не просятся, разве что изредка какой неудатный.

Ты бы царевич дружины боярские к батюшке в войско отослал, — вдруг спохватился Тыртов. — Их, когда надо, нескоро соберёшь, а если возле города лагерем держать, то бузят от безделья. Стрелки и рубаки они справные и оружие у них ладное. Как будет случай, пущай корабли пришлют и увезут туда, где им дело найдётся.

Глава 11. Гнилые погоды

Не рассосались финансовые проблемы. Деньги уходили, словно сухой песок между пальцами. В казённых амбарах прибывало и ржи, и овса — оброк свозили обычным порядком, и вместе с частью так и не вывезенного прошлогоднего урожая, можно сказать, что хранилища от него чуть не лопались. Где могли, расплачивались зерном. По-прежнему, основной расход денег шёл на содержание регулярного полка.

Дорогу до селитряных копей пустили и пороховая мельничка заработала в полную силу. Сразу выяснилось, что на бочонки под этот «продукт» тоже нужно сильно потратиться. Хорошо, хоть бондари принимали плату натурой. Гриша послал весточку батюшке на столичный остров, где отписал и про то, что зелья огневого у него теперь много и можно его безвозбранно забирать. И на безденежье пожаловался.

Галерная флотилия прибыла незамедлительно, двух недель не прошло. Никита Иванович, что привёл её, обнял радостно своего младшего братца царевича Гришу и приказал грузить корабли немедленно. Потом спросил, отчего так мало пороху припасено, и сколько ещё будет, и когда, и снова попрекнул скудостью, однако пообещал наведываться часто и всё увозить.

А вот денег не привёз. Вернее, привёз так мало, что хоть плачь. И поговорить толком не успели. Сотни гребцов из корабельных команд сноровисто, но без суеты, осторжненько взяли все приготовленные бочонки и занесли их под палубы. Охнуть не успел, как эскадра уже показала кормовые флаги, а вскоре и вовсе пропала из виду.

* * *

Чтобы совсем не оскудела казна, драгоценную утварь из царского терема продавали потихоньку, штуки шёлка и парчи, атласа и бархата, что припас дворецкий. Так же грабили и бывшее подворье боярина Чухнина, где проживали в городе. Разносолы со стола пропали — подъели то, что раньше было заготовлено, а новых трат позволить себе не могли. Потому кормился царевич и ближние его тем же, чем и дворню в людской потчевали. С одежды у них пропали красивые бляшки и пуговицы, исчезли из комнат зеркала и поставцы. Любава частенько относила вещи в ряды — торговалась она лучше остальных и нажитое поколениями предшественников добро уходило, как в прорву в содержание всё того же обучающегося полка.

С обучением штыковому бою новобранцев Гриша с Федотом дело на самотёк не пустили. Едва отправили отряды боярские под руку государя, как оставшихся на острове старых дружинников зазвали в учителя. Рукопашная, она с любым оружием рукопашная, а у людей сызмальства ей учившихся, много чего можно почерпнуть.

Уж на что, казалось, капралы гоняли молодёжь, но кряжистые деды, покрытые шрамами былых сражений, за три месяца научили рекрутов драться чем угодно и повыбили из них дурь. Царевич поглядывал на эти тренировки — не жалели ветераны детей крестьянских, отчего те сделались жилистыми и проворными. Как выпал снег, три полноценных роты погрузились на пришедшие за ними галеры и убыли на Бутурлин. Пусть и наскоро обученные, но уже не совсем сырые.

Стрельцы тоже ушли на тех же галерах — топка войны требовала всё новых и новых дров, так что из войск остался на Ендрике сильно сократившийся гарнизон крепости, да казаки. По стрелецкой слободе ещё десятка три молодых записали на службу — больше просто не набралось, и столько же пожилых, не обветшавших пока от старости, воинов вернулись к оставленному делу. С финансами сразу сделалось полегче, а тут бриттская бригантина забежала, взяла полный груз овса, причём из казённых амбаров.

Гриша купцов предупредил, что если кто вздумает ниже цену предложить, то он его за это шибко удручит, так что отдал зерно за правильные деньги.

* * *

Пришло время испытывать пушку с задним заряжанием. Выглядела она странно. Представьте себе лафет от Шуваловского единорога, на котором вместо пушечного ствола лежит обычный лом — так выглядит ствол стрелецкой пищали. Ещё можно сравнить с противотанковым ружьём. Справа у задней части ствола горит пропитанный маслом фитиль, в пламени которого калится тонкий стальной стержень. Достаточно нажать на рычажок, к которому он прикреплён, и конец его входит сбоку в отверстие в стволе.

Справа на земле стоит ящичек, в котором лежат десять цилиндров, один из концов которых чуть заметно сужен, а потом закруглён. Гриша обо многом догадывается, поэтому не задаёт вопросов старому пушкарю, а дожидается демонстрации. Особенно интересно ему как решен вопрос с запиранием канала ствола. Очень уж много при обсуждении было здесь предсказано сложностей, на которые указывал ему мастер.

Движение рычага, и угловатый железный брус, приставленный к хвосту ствола, съезжает вниз так, что жёлоб в его верхней части совмещается с отверстием. Второй номер расчета одной рукой уложил в жёлоб цилиндрик, а второй задвинул его коротким прибойником в отверстие до самого конца. Непонятно, правда, то ли впереди снаряд упёрся во что-то, то ли утолщение прибойника в канал не проходит и ничего дальше пропихнуть не в силах, но сразу вслед за этим затвор поднимается потому, что первый номер подал рычаг в другую сторону. В конце движения слышен щелчок, вслед за которым уже второй номер нажимом на рукоятку втолкнул раскалённый стержень в ствол.

Выстрел.

Новая манипуляция рычагом, снарядом, прибойником, рычагом, рукояткой.

Выстрел.

И ещё восемь раз подряд. Меньше минуты — и ящичек с цилиндриками пуст. Скорострельность просто фантастическая.

Кивнул стрельцам, а потом вместе с ними отравился к мишени. Стенка наскоро сложенного сруба в четырех сотнях метров от орудия изрядно расковыряна. Есть даже одно пробитие там, где три пули угодили в одно и то же место. Почти в одно. Остальные увязли в брёвнах, расплющившись, хотя ямки проделали заметные.

— Что же, стрельцы, быстрая пальба оказалась вполне возможной. Это хорошо. Теперь давайте о плохом поговорим. Чем наша пищаль не удалась, выкладывайте, как на духу.

— Первое дело, это картуз оказался слабым на удар. То есть, что бурый порох легко слёживается, это верно подмечено, и что его лучше сразу в той форме и слежать, в которой потом в пушку запихивать станешь, опять же верно. Опять же куделю в него ежели добавить, то горит он медленней и ствол не разрывает. Нагар, опять же от него такой, что банить можно после десятка выстрелов, а не через два-три. Но крошится он, всё таки, только чуть задень, — старый мастер поскреб затылок, и продолжил: — Второе дело, свинцовая пуля доспех или даже щит прошибёт, пожалуй. Доску на струге или ушкуе ещё проломит. А вот кораблю ничего не сделает. Увязнет в обшивке. Там ведь доски много толще.

Хотя то сужение, что поясок на пуле сминает — это ты верно придумал, и что пыж надо вставить деревянный и с пулей его скрепить, это тоже хорошо, а то снаряд бы точно сломался, чуть тронь. Словом, царевич, с припасом надо обращаться нежнее, чем мамка с дитятей тетёшкается.

Что ещё надобно сказать — без крепкого лафета нам все эти приспособления, что к стволу приделаны, никак не удержать, хотя отдача против пушки выходит слабая, а наводить, если по пехоте палишь, такую тяжесть трудно. Кучность-то отменная выходит, стало быть уже за полверсты пальбу открывать можно. Только навести по человеку с такого расстояния никак не получается ни на какой глаз это не выйдет.

Гриша выслушал обстоятельный монолог и, положив книжечку на лафет, сделал несколько записей.

— Спасибо вам, братцы. Порадовали. Вот вам денежка малая за труды. Передохните пока, погуляйте, а я в другой раз приду, тогда дальше станем говорить. Понятно, что для войны эта модель не годится, не сможет никто из неё в бою палить. Но мы сделаем так, что сможет, потому что, если оно в принципе работает, то остальное — дело нашего прилежания. Поправлять будем.

* * *

Над эскизами он в эту ночь засиделся допоздна. Про то, что в свинцовую пулю следует поместить стальной стерженёк — это решение очевидное. Просто надо придумать правильную форму для того, чтобы этот пробойник сразу потом залить — и дело с концом. Тогда можно поробовать и корабельную обшивку прострелить.

Со снарядом тоже решение нащупал. Пенал ему нужен такой, чтобы прямо из него и пулю и порох одним толчком прибойника в дно вдавить в ствол. А прибойник шток сразу на пушке закрепить, чтобы он всегда в нужное место угадывал.

Третий вопрос — поворотливость при наводке. Долго соображал, а потом придумал взять переднюю часть обычной телеги, но вместо кузова взгромоздить на неё лафет, спилив с него опорную часть. Заместо неё можно оглоблями в землю упереться — отдача-то не особенно сильная.

Ну а для прицеливания нужно зрительную трубку приделать, только метку какую-то придумать, как нанести. А то ведь непонятно в какое место из того, что в неё видать, орудие нацелено.

— Наташа, ну-ка вспоминай, что там в оптике про фокусные расстояния толкуют, и куда рисунок наносить, чтобы его вместе с изображением было видать?

Девушка сидит рядом с ним в светёлке и при той же свече штопает вязанные копытца, которые ещё носками иногда называют. И заглядывает в рисунки, что выходят из-под его пера. Похоже на идиллию семейной жизни. Покойно на душе и почему-то радостно. Хочется обнять лапушку и немножко потискать, чтобы она легонько отбивалась и вырывалась. Тогда он её отпустит и она на него посмотрит. Вот никак не удаётся этот взгляд понять.

— Гриш, мне надо к дедушке сбегать послезавтра. Видишь, снежок как ложится. Пошли на лыжах?

— А мои не здесь. В теремах остались.

— Так и мои тоже в мамином доме. Чай докатит нас Василий, а уж потом сами пойдём.

* * *

Деревенька, где обитал дед Милены — он же прадед Натальи, спряталась в таком глухом углу, что если ни разу в этих краях не бывал, то и не отыщешь. Тонкий слой снега, лёгший на не застывшую расквашенную дождями землю, прилипал к лыжам и, если бы не были они смазаны вонючей мазью, не поймёшь, с салом или воском, то ни за что бы не прошли.

Дед оказался сильно старым, сухим и почти невесомым с виду, долго спрашивал у Натальи кто она такая и какое родство их связывает. Сын этого патриарха и его невестка — родители Милены, а Наталье — дед и бабушка, тоже далеко не юны, но пребывают при ясной мысли и твёрдой памяти, заняты внуками и скотиной на подворье. В поля их уже давно не берут — есть и без них кому управляться на нивах и в лесах. Вся деревня — родственники, и Гришиной спутнице с каждым надо было обменяться словечком. Это называлось «проведать родню». Переходили из-за одного стола за другой и выслушивали бесконечные рассказы о неинтересных событиях с незнакомыми царевичу людьми. Было бы скучно, если бы он не смотрел по сторонам и не примечал то, что творится вокруг.

Печи без труб, дым из которых выпускается через окошки. Бычьи пузыри вместо стёкол. Столы и лавки ничем не окрашены, да и непонятно, струганы ли они были когда-то, потому что от скобления былую ровность или неровность (выбрать наугад) потеряли. Пол деревянный покрыт шкурами и половиками, но под ними выглядит грубым, шероховатым, хотя и устроен плотно. Не дует оттуда.

Мох в щелях между брёвнами сруба положен обильно, что говорит о не слишком тщательно сопряжённых венцах. Утварь очень грубая и скудость видна во всём, в инструментах и в одежде в отсутствии даже намёка на резные наличники или иное украшение. Освещение только лучиной. И при этом, выглядит всё это довольно опрятно. Ни вони, ни грязи, если не считать постоянного запаха горящих дров.

Даже бедностью это назвать язык не повернётся. Да и не верно было бы такое слово. Пищи вдосталь. Капуста квашеная, овощи, грузди. Каши и хлеб, мясо и сало — праздник для брюха. Скорее назвать это следует примитивностью. Или патриархальностью.

Между разговорами помянули кого-то из Натальиных сверстниц. Родами она померла, так и не разрешившись от бремени.

Пока подруга общалась, Гриша и по окрестности походил. С деревенскими пацанами подрался, а заодно вызнал, что, когда надёжно охолодает, пойдут мужики на новое место участок под пашню расчищать, и подростков с собою возьмут, чтобы обрубали сучья и кашеварили.

Вот так царевич и заглянул в мир, среди которого жил с младых ногтей, но не знал его, не понимал, что подавляющее большинство людей обитает в условиях, не то, чтобы совсем негодных, но сам он так жить не хотел бы. Во всяком случае — долго не хотел бы. В военном походе или путешествуя через необжитый край, может быть, обстраиваясь на новом месте. Это да, понятно. Но всю жизнь — нет. Слуга покорный.

Собственно, в домах деревенских он раньше бывал только в Царёвке. Народ там лучше устроен. Может оттого, что обитая вблизи богатого терема, люди видели лучший пример, да и оседлость сказывается? Вот ведь незадача какая! Выясняется, что множество народу живёт не плохо, как он полагал, а ужасно плохо. Даже холопы, обитающие при мастеровых в городе, и то удобней устроены и лучше обеспечены, чем большинство землепашцев.

* * *

С такими мыслями и шагал Григорий потихоньку через лес, не особенно поглядывая по сторонам. Наталья уже свернула в сторону дома своей матушки, а он привычно направился к терему, погруженный в свои думы. Топот копыт многих лошадей, приблизившийся сзади, заставил его сойти с тропы, давая дорогу конным. Узко здесь, даже соступил на пятно непокрытой снегом листвы. Тонок ещё зимний покров, пропитан влагой и чавкает даже под лыжами.

Всадники одеты богато и знакомых лиц среди них не видно, что странно. За последнее время, кажется, всех мало-мальски значительных людей на острове царевич встречал. Одеты, однако, на рысский лад — шубы, крытые атласом, короткого плотного меха шапки, похожие на ведёрки, кверху шире. Сапоги сафьяновые и богато изукрашенные сабли. Одеты как бы гайдуками, однако очень дорога их справа. И всё это уляпано грязью, которую обильно добывают из-под тонкого снега крепкие лошадиные копыта. Кони утомлены, да и всадники выглядят усталыми, хотя держатся молодецки.

Гриша учтиво поклонился, полагая, что они проследуют мимо и не сильно его обрызгают, хотя тропу перепашут, чем дальнейшую дорогу ему затруднят.

— Ты почему, смерд, шапку не снимаешь? — верховые остановились, и передний решил заняться воспитанием сиволапого — а одет Гриша крестьянионом. Заскучал, видать, в дороге. Молодой парень, юнец, можно сказать, тремя или четыремя годами старше.

— Здравствуйте, господа! — не понравилась царевичу педагогическая затея незнакомцев, у него насчёт вежливости другие понятия. — Холодно нынче, чтобы босой-то головой кивать.

— А поклониться в пояс, значит, тебе снег мешает? — колонна уже стянулась за остановившимся вожаком, который продолжает потешаться. Точно, издалека ехали и совсем в дороге заскучали. Держаться, однако, гуськом — конным тут вдвоём никак не встать бок о бок.

— А сами-то чего кулями сидите? Коли к незнакомцу обратились, скажите, кто вы таковы, да какое дело имеете. А расспрашивать человека о причинах его действий, не обосновав причин своего любопытства — это в обычае деток малых, до отрочества не доросших, — понятно, что одетый в простой овчинный полушубок подросток производит впечатление деревенского паренька, и отповеди от него никто не ожидает. Это такой эксперимент на внезапность, который царевич решил произвести над путниками.

Рискованный, однако, опыт он поставил. Свист плети ожидаем, и быстрый шаг в сторону позволяет пропустить удар мимо. Жалко ведь доброго полушубка. Привык он к нему. А как ведёт себя бич, прошедшей мимо цели при таком ударе, знает прекрасно. Подхватил конец палкой, так что тот обвился, и лыжей на неё наступил, да так ловко, что рука бьющего осталась вытянутой, а корпус, наклоненным в его сторону, поскольку петля на рукоятке охватила запястье.

— Это же самое, только без плети, ещё разучить бы тебе, о путник, да не боком, а как все люди, прямо сидючи, — кажется, Гриша разухарился и его понесло.

«Ох, не доиграться бы», — пронеслось в голове. А тут ещё смех товарищей незадачливого учителя и его же покрасневшее от гнева лицо.

Нет, обученный воин недолго пребывал в неудобной позе. Извернулся и рука его, выпустив плеть, пошла к левому невидимому боку, туда, где должна быть рукоять сабли незадачливого педагога.

«Худо дело». Перерезав ремешки лыж, царевич юркнул под ветви ели и задал стрекача, отводя второй, оставшейся в руке, палкой деревца подлеска. Тут его никому не догнать.

— Я тебя ещё найду и шкуру-то спущу, — донеслось издали.

* * *

На подворье терема он проник через старую добрую дырку в заборе. Всадники-то не иначе, как сюда направлялись, так что встречаться с ними нежданно-негаданно не хотелось. Уже добравшись до своих покоев, крикнул, чтобы баньку истопили, а сам уселся возле окошка, просмотреть накопившиеся за время его отсутствия послания. Вскрывал конверты, свитки и просто сложенные листки, запечатанные воском. Немного было новостей и сами они не так уж любопытны. Федот рапортичку составил, сколь чего прибыло и потрачено, да осталось. Выписка из донесений наблюдательных постов — на севере казаки снова наказали шайку чурсайцев. И чего эти недотёпы там забыли?

Зашел служка спросить, не надо ли чего, сказал, что царь-батюшка гайдуков прислал и весточку с ними передал, да только они сами из рук в руки вручат, а нынче в бане парятся. И для Гриши банька тоже готова, с обеда её топили, памятуя, что сегодня обещался быть.

Повелел накрыть ужин в трапезной и гостей туда позвать, а сам отправился мыться.

* * *

Точно, те самые верховые, что догнали его на тропе. Переднего узнал и двух, что сразу следом ехали.

— Служить тебе, царевич, наказал нам твой батюшка, — «педагог» выглядит смущённо, тоже узнал.

— Тогда лыжи мои сюда доставьте. Чай знаете, где они.

Воины запереглядывались.

— Порубал я их во гневе, — старший выглядит обречённо.

— Ладно, новые себе сделаю, садитесь за стол, гайдуки, а мне письмо отдайте, что привезли.

Ругаться Гриша не стал нарочно. Всё и так понятно, а усугублять и без того тревожное настроение командира этой группы никакого резона нет. Ну, если только чуть-чуть.

— Про встречу нашу, чай, внукам рассказывать станете, поучая их вежливости.

— Никифор я, Пенки сын по прозвищу Тынов, — ну наконец-то этот сын боярский сообразил, что для начала следует представиться.

— А я Григорий, Иванов сын из рода Вельяминовых. Вот и познакомились. Наваливайтесь братцы, чай проголодались в дороге.

Письмо батюшкино Гриша пробежал глазами сразу. Гайдуков родитель прислал, чтобы глаз с сына не спускали и стерегли неустанно. Эти три дюжины — самые наилучшие, и все люди верные, проверенные. Ещё просил пороху делать больше — великая нужда в нём. Ну и казны прислал, опять с гулькин нос.

Потом Гриша гостей расспрашивал по очереди о том, что творится в местах, где сейчас идут сражения. Неладно там. Подкрепления неприятель получает, и снабжение тоже, как флот ни бьется, а прорываются сельджукские караваны, прикрытые боевыми кораблями. На суше верх одерживает то одна сторона, то другая. Одобрительно отозвались об Ендрикском батальоне. Сельджуки его опасаются. Он сначала влился в полк, который после больших потерь пополнили свежими ротами. А после боёв в строю остались почти одни только отсюда приехавшие бойцы. Так их и держат вместе, хотя по военному времени всего-то три роты и осталось от того полка. Капралов произвели в офицеры, потому что в командирах большая убыль.

Затягивается война, и никакой уверенности в её исходе ни у кого нет. Зато батюшка решил усилить охрану третьего претендента на престол. Интересный получается расклад. Сместилось что-то в верхних сферах.

Под конец трапезы обратился ко всем сразу.

— Остров этот батюшка мне под руку оставил, и вытворять я буду то, что пожелаю. Так что, когда ходить стану в простой одежде и прикидываться хоть бондарем, хоть углежогом, чтобы вы в ваших расшитых нарядах возле меня не крутились и притворство моё не открывали! Поняли, братцы?

Положительный ответ прозвучал нестройно. А хоть бы и так. Его дело повеление отдать, а уж как оно будет исполнено — пускай соображают. Он не просил к нему нянек приставлять, тем более, сразу такую толпу. Или это рынды, которых батюшка отослал от себя за что-то? Может быть, надоели они ему. Заносчивостью, например. Надо будет помыслить об этом, да присмотреться хорошенько.

* * *

Стрельцы с пушкарского двора всё никак не могли закончить дела с пищалью на орудийном лафете. То одно место давало слабину при пальбе, то другое. Гриша в детстве заглядывал в музыкальный сундучок — диковинку заморскую, что привезли ему на потеху, нидерского мастера работу. Многие интересные хитрости, что из неё подсмотрел, припоминал и подсказывал, где как рычажок приладить, чтобы он не боком толкал, а концом. Или, скажем, пеналы с зарядами сообразил шесть штук по кольцу связать, а в серёдку еще один такой же приладить, но не полый и длиннее. Его концы, выставляясь из концов, ложились в гнёзда. Вокруг них эта сборка вращалась и, когда затвор при перезарядке уходил вниз, то опоры оси тоже опускались и уже после этого толкатель загонял и пулю и порох в ствол, который, кстати, как раз на длину заряда был рассверлен немного шире остального участка.

Много измерений было и в основании этого игрушечного орудия. Тележный передок вес выдержал без труда и при стрельбе не ломался. То есть вертеть ствол из стороны в сторону стало просто, а вот на счёт подъёма его и спуска — это пришлось шарнир добавить.

Переделывали, стреляли, снова переделывали. Случалось и обратно возвращались, когда придумка себя не оправдывала. Потом прилаживали прицел, сделанный из зрительной трубки, и пристреливали его, меняя крепление и по-иному нанося риски. Потом мастер вспомнил, про то, что из штуцера — это когда в стволе есть продольные канавки, закрученные по спирали, пуля летит много точнее. А резать их умеет только кузнец Курт, что обычно на потеху господам офицерам делал оружие по особым заказам.

— А позвать сюда мастера Курта! Сколько, сколько? Две недели?!

Так и продолжалась зима, в этом году малоснежная, зато дождливая и ветреная. Земля напитывалась влагой, и хождение по городу превратилось в преодоление топей, возникших из перемешанной ногами и копытами земли. Она здесь глинистая, липкая.

На пороховой мельнице теперь трудилось вчетверо больше народу, чем спервоначалу. Царевич очередной раз потолковал с Тыртовым, и появилось ещё одно подразделение «невоенных» солдат. То есть люди на полном вещевом и харчевом довольствии, но вместо службы занятые производством огневого зелья. Жили они кто в казармах, кто в городе и работали круглые сутки в четыре очереди. Пороху теперь выделывалось столько, что на суда грузили его через день. Остатки запасов корабельного леса ушли на постройку новых больших амбаров, в которых и была налажена просушка и фасовка — самые длительные операции, требующие к тому же великой осторожности.

Из дел повседневных примечательными были драки, что Федот и Любава учиняли между собой на заднем дворе. Захотела девка воинскому делу обучится, и всё тут. А парень обещался научить. Вот и стучат древки копий, звенят клинки, а то и пистоли грохочут. Князю крепко перепадает от лапушки, потому что силушкой и проворством Господь её не обидел, да и норов у неё крепкий. Чует сердце Гришино, что если возьмёт князь за себя княжну или боярыню, то проживёт она недолго. Боярыня. Пока с Любавой не встретится.

Между нею и Федотом давно уже лад установился. Наверное, с лета ещё. И, судя по всему, намерения у девушки в отношении князя Федота самые, что ни на есть честные.

А еще рысские галеры стали в заливе стоять и в дозоры ходить вокруг острова. Это, надо понимать, чтобы мельницей пороховой супостат не овладел.

Глава 12. Зима настала

Крепких морозов не было — климат морской достаточно мягкий. Однако ручьи замерзли и на морском берегу кое-где у берега встречались тоненькие льдины, то ли отломанные неподалёку приливной волной, то ли принесённые из южных полярных вод — с Китового Поля, но подтаявшие по пути. Ровные спокойные ветры случались редко. В основном погода стояла тихая. А уж штормов в это время года, почитай, и не случается.

Снежок помаленьку нападал и уплотнился. Как раз удобно на санях ездить — копыта лошадей, считай, и не проваливаются, зато полозья идут легко. Ну да к своей чудо-пищали стрельцы приделывать лыжи не стали. Она и на колёсах хорошо идёт. За последнее время стрельба из неё стала выходить совсем хорошо, пришёл час испытать её на дальнобойность.

Выкатили своё детище на горку к самой наблюдателььной вышке, к той самой, рядом с которой плотницкий артельщик Кондрат царевича хаял. Место удобное тем, что в поле зрения расположено несколько буёв, расстояния до которых отсюда прекрасно известны. А что позиция на возвышенности — так ведь и таким манером тоже когда-то стрелять придётся.

Так уж вышло что и главный канонир крепости, и её комендант, и капитан порта и командир стоящей у причала галеры тоже пожаловали полюбопытствовать, что ни капельки не радует ни Гришу, ни стрелков-пушкарей. У них сегодня сложная работа, для демонстрации на публику не предназначенная. Предстоит проверка таблиц, что рассчитала Наташка для стрельбы с возвышенности. Это ведь она прицел придумывала и как по делениям на нём расстояние до цели выставлять.

Сама девушка тоже с ними пришла, одетая мальчиком. Валенки, суконные штаны, тёплый овчинный полушубок и заячий треух. На её фоне рынды со своими ритуальными топориками (куда от них денешься) смотрятся ненормальными франтами.

Царевичу, однако, не до внешнего вида присутствующих. Пока нет ветра — условия для работы идеальные. Наверняка удастся рассмотреть всплески на спокойно-свинцовой воде. Вот что важно.

Две тщательно выверенные буссоли, разнесённые ровно на сотню метров. Разведчики сообщили углы от своих треног, и расстояние вычислено — благо таблицы составлены толково. Возвышение определено и установлено. Рычаги наводки на пушечке расположены удобно, а орудие хорошо сбалансировано.

— Заряжай!

— Готов!

Навёл перекрестье на бакен и потянул за скобу утопления раскалённого стержня.

Выстрел.

— Ты гад такой, пошто бакен мне ломаешь! — капитан порта несется к нему, размахивая зрительной трубой.

— Прости, Максим Максимыч! Не верил, что попаду, тут ведь тыща триста метров. Верста без малого, — Гриня увернулся от предназначенной для него оплеухи и весело удирает от старика, начавшего уже запыхаться.

Остальные зрители разглядывают выщербину на наклонном щите, заякоренном поверх плота на четырёх бочках.

— Отменная точность, Григорий Иванович, — командир галеры за такого рода стрельбами наблюдает впервые и выглядит изумлённым.

— Вторая цель: две тысячи шестьсот метров, — Наталья возвращает расшалившегоя царевича к реальности.

Новый угол возвышения, наведение, выстрел. Всплеск рядом, поправка на две риски вверх и одну вправо.

— Беглым!

— Готово!

Выстрел.

— Готово!

Выстрел.

— Готово!

Выстрел.

— Готово!

Выстрел.

— Третий попал в щит, — Прапорщик Тыртов оторвался от зрительной трубы. — Отменный результ.

Капитан порта уже рядом. Услышав о попадании во второй навигационный знак он ни секунды не медля одной рукой добрался до Гришиного уха, а тростью, зажатой во второй принялся охаживать Его Высочество пониже спины. Гайдуки с топориками мчатся выручать своего подопечного, который вопит:

— Да не задел я бочек. Только в щите дырочку оставил. Стража! Стой! — Ни гибель, ни даже телесные повреждения капитана порта ему не нужны. Сам виноват, не сообразил специальные мишени на воду вывезти и по нужным местам расставить. Вот и поделом ему, разгильдяю. Нет уж, он это для себя усвоил чётко: виноват — терпи и думай.

— Паруса крупных кораблей на западе юго-западе, — доклад с вышки.

Все взоры повернулись в указанном направлении, однако, ничего не видно. Это и неудивительно — наблюдательная площадка расположена значительно выше.

— На что похоже? — Тыртов поинтересовался.

— Сельджуки, кажется. И полоса ряби на воде в нашу сторону движется. Есть у них ветер, и здесь тоже скоро будет, — сообщают с верхотуры.

— Наших тут быть не должно, — капитан галеры пожал плечами.

Зрители полезли наверх, чтобы своими глазами посмотреть на то, что может представлять угрозу, а Гриша продолжил работы по программе. У них еще намечены цели на урезе воды, где расставлены щиты, и на противоположной стороне залива, а здесь за его горлом это весьма приличное расстояние. А потом такая же серия планируется с уровня моря.

Вдумчиво и неторопливо расстреляли второй барабан, Наталья внесла в свои таблицы поправки и серию повторили. Теперь получилось приемлемо.

К этому моменту, насмотревшись, видимо в свои зрительные трубы на далёкие парусники, с наблюдательной вышки спустились командиры.

— Трёхдечные идут, сельджуки, определённо, — на капитане порта буквально нет лица.

Всем ясно, что от таких гостей залив Ендрик защитить нечем. Трёхпалубными строят самые могучие корабли с крупнокалиберными пушками на нижних уровнях. Здешние же береговые батареи годятся и от галер отбиться, и с фрегатом потягаться способны, если повезёт. А против более чем полуметровой толщи бортов этих исполинов они бессильны. Да и сметут их просто в силу того, что в ответ восьми стволам, которыми распологают рыссы на суше, только с одного борта ударит тридцать орудий, если не больше. А всего таких кораблей три.

— Кто-нибудь с ними есть ещё из мелочи?

— Бриг приметили, вроде как для посылок рядом с флагманом держится. И тендер впереди бежит.

Что же, на трёх линейных кораблях достаточно места для десанта, незачем им тащить с собой транспорты, которые надо защищать. Вот и понятно, что грядёт сокрушительное поражение.

Командиры поглядывают на царевича. Он ведь, кроме всего, ещё и воевода здесь.

— Ксаверий! — это к старшему из своих охранников. Бегом собирай все три дюжины рынд и начинайте горожан тормошить, дайте знать, что ворог идёт сюда силой несметной, всё пожжёт и разграбит. Пускай уходят, пока есть время. Где-то после полудня пожалует к нам супостат. Исполняйте.

Теперь про камнемёты. Оба приготовили? — это уже к капитану порта вопрос.

— Оба. И с того берега и с этого.

— Вот и накажите минёрам, чтобы по последнему кораблю оба ударили. По большому, я имею ввиду. Пущай подготовят всё и проверят, да ждут. А что город будем сдавать, это вы поняли уже. Ступайте.

Теперь о батареях. Вывозите орудия с позиций и тащите сюда на высотку вместе с зарядами. Как поставить — я укажу, и пехоту со стрельцами расставлю. Ну а казаки к нам никак уже не поспеют. Выполняйте, господа, — Гриша полез на наблюдательную площадку, и Наталья за ним.

Пушкари флегматично пересчитывали барабаны с зарядами в ящике на двух колёсах. Они сегодня много наготовили для стрельбы по мишеням, есть чем по ворогу стрельнуть.

* * *

Подготовка прошла сумбурно и неорганизовано. Дури и бестолочи, съевшей массу столь необходимого времени, проявлено было с избытком. И вот всё готово. Даже удивительно, что успели к сроку. Подгоняемый ровным южным ветром одномачтовый кораблик приближается ко входу в залив. Очень поворотливая посудина.

Борт тендера окутался дымом и ядро, направленное на наблюдательную вышку, легло с недолетом. Неудобно морякам стрелять вверх, непривычно. Но после пятой попытки один из столбов этой ажурной конструкции подломился. Похоже угодила в него связка из двух чугунных шаров, скрепленных цепью. Вот и рухнуло творение рук дяди Кондрата. Благо, никого там уже не было.

Гриша по всем правилам казачьей науки прятался за одним из деревьев лесочка, неподалеку от контрфорса крепости. Отсюда видать всё, что нужно, а широкая панорама с прострным видом ему ни к чему. Проворный сельджукский корабль-разведчик уже в горле залива и скользит между берегами. С него видна крепость, не подающая признаков жизни, и город, где нет ни жителей, ни даже дымящихся труб.

Несколько ядер ударили в земляные редуты, но ответа на это не последовало. Нет там пушек. Цепочка сигнальных флажков поползла вверх по мачте, и ответ с головного трёхпалубника не заставил себя ждать. Кильватерный строй — колонна — линейных кораблей двинулся в опустевшую гавань.

«Уфф! Не стали высаживать десант на мысы», — это немного легче, потому что позволяет снять с прикрытия пороховой мельницы сразу два плутонга и переместить их на обращённый к причалам склон холма. И лес тут растёт правильно, отлично укрывает все перемещения от неприятельского взгляда.

Ендрикский залив, это очень удобное место для порта. Если бы его даже строили люди, то не смогли бы сделать лучше. Узкая полоса воды уходит в берег, огибая один из холмов, тот самый, на котором стоит крепость, невидимая с моря. Она расположена уже в узкой части так, чтобы надёжно перекрыть артиллерией всю полукилометровую ширину прохода к акватории. На противоположной стороне тоже возведено укрытие для пушек, что позволяет вести обстрел с двух сторон. Глубины в заливе исключительно удобные. На мель не сядешь, но встать на якорь можно повсюду. Конечно, крупный корабль тут нужно разворачивать с помощью гребных судов, но это не такой уж редкий приём, пользоваться им умеют все. Да и вывести судно на буксире за шлюпкой в море не трудно — не больше трёх километров тащить до открытой воды.

Итак вот уже последний из троицы втягивается в узость. Он как раз приблизился к крепости, и тут берег вспух от взрыва. Куча камней летит во все стороны, но большинство из них всё-таки осыпает мачты и палубу замыкающего. И тут же с другого берега такой же взрыв, и новая порция камней и земли. Паруса смяты, снасти порваны, часть реев сбита и рухнула на палубу, в которой даже проломы видны. Нет, утонуть этот корабль не утонет. Целы у него борта, и днище цело, но какое-то время воевать он не сможет. Пока не приведёт себя хотя бы чуть-чуть в порядок.

Камнемёты — это такие пушки, в которых вместо стволов используются глубокие ямы, прорытые наклонно, что в склоне холма очень удобно делать. Называются эти ямы штольнями. На их дно кладут много пороха, потом — деревянный щит, вместо пыжа, а уж поверх щита наваливают камни. После подрыва заряда камни летят, и большинство из них — как раз туда, куда была направлена своим выходом штольня. Конечно, чтобы применять такое оружие нужно иметь много огневого зелья. Так его-то, как раз, имеется достаточно. И ещё нужен запас времени на подготовку этого сооружения. Так камнемёты устроены давно, ещё до холодов. А уж как крепостные минёры воспламенили заряд глубоко под землёй? Так это целая кухня, на создание которой и поддержание в состоянии готовности немало было положено усилий. В общем, трубу из длинного бревна сделали, а потом через неё и пропихнули раскалённую железку длинной жердью.

И вот результат: грозный корабль, похожий теперь на мусорную кучу.

А вслед за этим ударило орудие с холма. Обе батареи — восемь пушек — стоят в траншее, на её ближнем к цели уклоне так, что стволы задраны вверх. Пока неприятеля в гавали не было, их успели пристрелять так, что ядра теперь падают, перелетев через кромку возвышенности. Наблюдатели, спрятанные в нескольких местах, кричат, как подправить стрельбу, а артиллерийские расчёты заняты своей работой. Вот и попадание отмечено, а то всё в воду и в воду.

Самые большие пушки с нижних палуб огромных кораблей вообще не могут задрать свои жерла так, чтобы послать снаряд хотя бы на верхнюю кромку холма. Размеры окон в бортах — портов — не позволяют, не говоря о конструкции станков — опор, на которых крепятся стволы. А вот артиллерия верхней палубы, подставляя что-то под передние колёса, то и дело закидывает ядра на ровную площадку вершины, поросшую молодым лесом. Но уходят они с перелётом, падая за спинами рысских пушкарей.

А еще сельджуки приступили к высадке десанта. Отходят от бортов шлюпки, наполненные солдатами. Их там настолько много, что пуля из скорострельной пищали убивает каждый раз то двоих, то троих. А на берегу недобитых поджидают стрельцы, заранее спрятавшиеся и изготовившиеся к стрельбе. Искуссные стрелки за сотню метров обычно попадают. А как выпалил — так сразу бежать, пока в него не стрельнули из пушки, что на нижних палубах. Сельджуки ведь не пожалеют ни пороха, ни ядра.

Пищаль же, что установлена на колёсном лафете, ведёт огонь издалека и отвечать ей могут только носовые погонные карронады головного корабля. Но в их порты старый пушкарь время от времени посылает по нескольку пуль, поэтому стреляют они редко и ядра кладут не очень точно.

На замыкающем же разгребают завалы камней и земли, извлекая из под них орудия, выбрасывая за борт обломки шлюпок и рангоута. А в это время рысская галера, изобразившая бегство в виду неприятеля, уже развернулась и вдоль самого берега проскользнула мимо оставшегося в открытом море посыльного брига прямо в залив. Её орудия осыпали картечью занятых «приборкой» матросов, а потом на высокие борта полетели кошки и полезли гребцы-абордажники, среди которых яркими пятнами выделяются наряды Гришиных рынд. Бриг тоже заспешил к начавшейся драке, однако, он не настолько шустр, чтобы прибыть к месту событий быстро.

Время работает на рыссов. Чугунные шары среднего калибра пробивают палубы тяжёлых кораблей, попадания следуют достаточно часто, и стрельба с кораблей становится всё реже и реже. Канониры верхних палуб несут потери от попаданий ядер, осыпающих сверху линейные корабли. Абордажная схватка на замыкающем вдруг прекращается. В виду приблизившегося брига команда галеры сыплется обратно на свой кораблик и спешно отгребает. Вспышка, клубы дыма вырываются из портов, крышки которых отброшены взрывом. Ветер относит клубящееся облако и становится видно, что из люков и проломов палубы вырывается пламя пожара.

Галера, обойдя корпус линейного корабля, разминается с бригом, обменявшись с ним залпами, и спешно уходит в открытое море. За ней погнался тендер, который тоже торопился на выручку жертве камнемётов, пройдя из глубины бухты к её выходу.

Два других больших корабля снова спустили гребные суда, но на этот раз не для высадки десанта. Им надо развернуться. Неуютно, понимаешь, под непрерывным чугунным дождём. А обстрел с берега продолжается. Высадившийся десант, наконец-то собрался, построился для атаки и поднялся по склону в сторону, откуда вырываются клубы порохового дыма, испускаемые жерлами невидимых с воды орудий. Плотная шеренга сельджуков перевалила через край склона и оказалась снова перед кромкой, на этот раз — леса. Стрельба из-за деревьёв, то есть, когда стрелок укрыт и может подпустить неприятеля на дистанцию уверенного поражения, это убийственно. А и добежал до деревьев, всё равно до стрелка не дотянешься. Нижние ветви пронизаны жердями, связаны верёвками, переплетены прутьями. Это всё надо рубить, а значит, получить пулю от успевшего перезарядиться рысского стрельца или солдата. Но вот, прорвался-таки в лес. Тут на выбор, или бердыш, или багинет навстречу. Среди ветвей и сучьев тесно, тут, иной раз ножом или кистенём ловчее, чем саблей. Странно тут выглядит рукопашная, да и соседние, незанятые в ней рыссы, хладнокровно перезаряжают свои пищали и схватка заканчивается.

Одним словом, ушел десант, и не вернулся. Постреляли сельджуков. Обратно только две шлюпки подгребли к кораблям и обе — с плохими вестями. Зато развернуть корабли получилось, и также на буксире вытянуть их все три из залива-западни. На замыкающем совладали с пожаром — команда брига помогла. Ушла эскадра. Только тендеру не повезло — галера его взяла на абордаж и увела на восток.

* * *

Потрёпанные на Ендрике линейные корабли перехватила опять же у Наветренных Островов эскадра командора Томилина. Приведённые в порядок своими экипажами после полученных на Ендрике повреждений, они, снова вступили в бой и сопротивлялись отчаянно. Обе стороны покинули поле битвы, полагая себя победителями, но и тем и другим досталось крепко.

* * *

Проводив глазами уходящие корабли, Гриша двинулся к артиллерийской позиции. Недалеко ушел — бомбардиры, стрельцы, солдаты — все они уже выбрались на южную оконечность холма и провожали глазами неприятеля. Толпа, а не армия. Чумазые-то какие!

— Слыш, Высокка! А чё, добить-то их никак не выходило? — Выразил общий вопрос один из пожилых стрельцов.

— Молод ты братец, горяч. И до победы жаден. Вот когда придумешь, чем такую громаду на дно отправить, заходи, поговорим. Я тя мёдом стоялым напою. Кстати, а в терему-то моём вина курного есть бочонок, не откажите, братцы, окажите честь по чарочке выкушать, — хоть и шутит царевич, а ноги у него подгибаются и дрожь изнутри рвётся, только что зубы не стучат.

— По чарке — это дело. Коли зовёшь, так мы со всей душой.

И без того приподнятое настроение толпы улучшилось и народ двинулся, куда звали.

* * *

Наталью он отослал из города, ещё до начала боя, едва пристреляли пушки, установленные в спешно отрытой канаве. Подруга меньше ошибается, когда считает углы возвышения, так что без её помощи он бы сильно затруднился. Однако, ушла она недалеко. У них с отцом сейчас страдное время — раненых несут одного за другим. И капитан порта осматривает своё хозяйство с видом озабоченным и разгневанным, каждый раз, как приметит угол склада, снесённый ядром, так и зыркает недовольным оком в сторону воеводы.

И дома есть разрушенные, и печальный рядок погибших складывают прямо на землю у погоста, куда уже поспешает чернорясник со своим кадилом. Смеркается. Во дворе терема царевича стоит открытый бочонок и ковшик на длинной ручке рядом. Подходят служивые, выпивают, закусывают ломтями хлеба и капустой квашеной — это Василий с Тимошкой разложили на столе и сами время от времени проверяют, ладно ли вино, не скисло ли.

Город по-прежнему пустынен и кроме как в крепостной поварне, печи ещё нигде не растоплены. Так что не стоит с этим мешкать, а то выстынут дома. Развел Гриша огонь в кухонной топке, пригрелся, да так и уснул. И что это его так сморило?

* * *

Рынды пришли, едва галера ошвартовалась вместе с пленённым тендером. Крепко их проредило дело ратное. Это ведь самых родовитых дворян дети. Служба при царе — великая честь.

— Насмерть тоже убитые есть? — Гриша уже прокинулся после короткой дрёмы и теперь, стоя во дворе, подносит чарки всем, кто заходит. Тут пока одни только участники сражения, потому что жители возвращаться ещё не начали.

— Есть, Григорий Иванович. Пятерых сельджуки зарубили, и пораненые есть, их в лекарню отнесли, — недавний «педагог» выглядит воодушевлённо.

— А кто из вас такой умный, что приказал печи заливать? Я ведь не велел, — такое вот интересное обстоятельство вдруг пришло в голову.

— Агапка, кажись. Эй, Агапий! Не ты ли заставил хозяек огни гасить? Царевич гневается, что не по его велению.

Парень от товарищей своих ничем не отличимый подошёл, получил чарку и хлебца с сальцом. Хряпнул, закусил, и только потом вступился за себя.

— А что? Я дупал, если ядром печку расколет, так уголья могут всё городище пожечь. Тушить-то некому, всех повыгоняли. Так что, казни как хочешь, но вины за собой я не чую.

— Ладно, коли не чуешь. Слышь, старшой, воина этого больше в караулы не назначай, я его сам посылать стану, куда надо. А ты, Агапий, к завтраку со мной за стол садись. Потолкуем.

Глава 13. Задачки про Ендрик

Жизнь в городе быстро вернулась в привычное русло. Гриша же, напротив, никак не мог успокоиться. Как-то неправильно получилось у него с последней баталией. Вот, вроде, отогнали неприятеля, но ведь случайно, считай, это получилось. А как бы десант высаживаться стал не в гавани, а на любом из мысов?! Конечно, это неудобно, потому что до места основных событий, которых ожидал сельджукский командир, тогда пришлось бы добираться пешком довольно долго.

Так и катал царевич в голове разные варианты, да вот только тревога в душе от этого лишь усиливалась. А главное, создавалось впечатление, будто никто кроме него, да Наташи этого не понимал. Но женский разум всё-таки к делам военным неважно приспособлен, и кроме сочувствия и сопереживания от неё он так ничего и не добился. А у всех словно опьянение настало. Ликование затмило остальные чувства, и воевода, как олицетворение того факта, что превозмогли рыссы сельджуков, на своей шкуре почувствовал это со всей возможной силой. Ему низко кланялись встречные. Хотя, оно, по статусу полагалось, но тут кланялись как-то не так. Весело и вдохновенно, с желанием и просто от души. И его это тоже настораживало. Он ведь даже не юноша ещё. Отрок, чьё дело молчать и внимать словам мужей умудрённых опытом.

Так что, когда вечером лекарь Филипп заглянул пошептаться со своей дочкой, то к ужину его пригласили сразу. А потом гость был взят за пуговицу и препровождён в кабинет.

— Дядя Филипп! Вот ты мне давеча рассказал про статус человека, про его положение в людской иерархии, про то, каких это стоит усилий и, понимаешь, какое дело, вроде как с той поры я сделался зрячим. Проще стало с людьми разговаривать, удаётся понимать, почему они так поступают, а не иначе. Расскажи, сделай милость как вообще всё в этом мире устроено? Ну, ты ведь знаешь. Растолкуй.

Лекарь некоторое время молча смотрел на собеседника, а потом хмыкнул.

— Так это ты желаешь сделаться мудрецом и хочешь, чтобы я научил тебя.

Кивок.

Филипп заходил по комнате, а Гриша так и сидел себе, терпеливо ожидая инструкций. Книжечку открыл, куда всё записывает, и карандаш приготовил.

— Тиран ты, Гриша. Сатрап, самодур и вообще не знаю, кто ещё, — наконец Наташкин отец подобрал нужные слова. — Это надо же догадаться! Потребовать от меня научить тебя мудрости! С чего ты такое удумал?

— Наталья многим на тебя похожа потому что вы часто разговариваете. А она меня один раз надоумила действовать в пределах возможного. Это когда супостат Ендрик захватил и сил у нас оставалось мало. Никак не получалось сельджуков выбить. Тогда и сообразил я, что нужно их обмануть. Сделать вид будто мы ушли и бросили остров. А уж когда он боевые части отведёт — война ведь только началась — вот тогда с оставленным гарнизоном и совладать получится.

Нынче снова та же история со мной случилась. Три линейных корабля в виду острова. Нечем нам от них отбиться. Только на Наташку посмотрел — сразу вспомнил, что действия надо планировать те, для которых имеется возможность. И сразу из головы ушло отчаяние, чувство бессилия исчезло и возник план. Убрать людей оттуда, куда достреливают корабельные пушки, а десант, который превосходит наши силы, заманить под пальбу укрытых стрелков. На то, что некоторые ядра смогут попасть в корабли я даже надеяться не смел. Думал, выбьем пехотинцев, а моряки пограбят берег в пределах, докуда артиллерия достреливает, да и уйдут восвояси. Для этого свои орудия сообразил поставить так, чтобы они бомбардировали гавань, но добраться до них врагу было трудно. Потом оказалось, что мы их совсем отогнали, но то всё из-за Натальи. Ей Богу не брешу.

— Ты, царевич, получается, привык к тому, что от одного вида моей дочки у тебя в голове проясняется. Ну да, учились ведь вы с ней вместе. Считай наперегонки. Так это тебе с ней советоваться нужно, а не со мной.

— Зря ты, Филипп, так поворачиваешь. Наташка от других девок сильно отличается. Вот, вроде и по-бабски рассуждает, а только несходно с остальными. Глубже видит, и дальше. Я тоже так хочу. Нужно мне от тебя такой же рассудительности набраться. Так что не морочь мне голову. Учи.

— Ладно. Тогда вот тебе вопрос. Для чего рысскому царству нужен остров Ендрик?

— Так для того же, для чего и остальные земли. Чтобы люди жили, деток растили, оброк с них собирать и солдат для армии готовить.

— Ответ, поспешный, Гриша. Так что задание тебе на первый урок — разобраться с тем, какую такую главную цель должен достичь здешний правитель, чтобы царь-батюшка остался им доволен?

* * *

Кручинился Гриша недолго. Попросту отправился в приказную избу и принялся читать документы обо всём подряд, делая выписки к себе в тетрадку. Состояние войны — это особый период. На него оглядываться не стоит. Надо заглянуть в недалёкое мирное прошлое. Итак:

Крестьян на казённых землях, что принадлежат царской семье проживает около пяти тысяч душ. Из них работников, тех с кого берётся оброк — а это мужчины старше четырнадцати лет — одна тысяча двести. Собирают с них оброка полтораста тысяч килограммов ржи, или сто пятьдесят тонн. А овса двести тридцать примерно. Прикинул по числу солдат, да по зерновому довольствию стрельцов, и получилось как раз в аккурат то на то и сошлось. Стало быть на прокорм воинам провианта хватает, а ещё, если мытные сборы сочесть, так опять же на жалование регулярам, да на амуницию и огневые припасы, включая казаков. Вообще-то зерна с острова некоторое количество вывозят торговцы, закупая в хозяйствах излишки, а на те деньги, что достаются крестьянам, приобретается инструмент да инвентарь у городских ремесленников.

И всё это почти без остатка делится на четыреста регулярных солдат, полторы сотни стрельцов и сотню казаков. А еще около тысячи насельцев составляют члены семей воинов. И ещё горожан да рыбаков около тысячи, из которых податями обложено две сотни.

Гриша долго складывал на разные манеры цифры. Так вот размер излишков, остающихся после целевого использования собранных средств, устремлялся как раз к сумме жалования приказных дьяков. То есть Ендрик сам себя кормил, как мог оборонял, а больше никому от него никакой корысти не выходило. По деньгам. Ох и вопросец подкинул Чертознай Викторович!

Копнул дальше, по боярским вотчинам. А вот тут выход вообще нулевой. Боярин государству выделяет только дружину свою экипированную и обученную, а оброк собирает сам и сам на что желает, на то и расходует. Известно только, что всего на острове тоже около пяти тысяч душ живёт на землях феодалов и что работных людей среди них снова около тысячи с небольшим человек. А всего таких дружин десять и это примерно триста сабель.

Вот и вся арифметика. Ендрик — участок земли посередь моря почти прямоугольной формы площадью восемь тысяч квадратных километров поставляет в случае войны триста сабель в государево войско. Остальные воины нужны просто для того, чтобы сам остров хоть как-то оборонять.

Стоп. Неразумно. Сами боярские вотчины занимают только десятую часть всей площади. Когда бы дело было только в воинах, тут бы сотню поместий организовать следовало и собирать по три тысячи конников на войну. Что-то не так. А не расспросить ли дьяков?

Решил погодить, чтобы самому разобраться, а потом сравнить полученный ответ с тем, что дадут приказные.

Приказы царские расположены в столице, чтобы управлять всякими делами и считать чего и сколько по разным землям имеется. Служат в них люди, грамоту разумеющие. Зовутся дьяками. Но по другим островам эти служащие тоже есть, и всяк в свой приказ по своему заведованию отписывает. На Ендрике они учитывают сборы, повинности и по морскому делу присматривают. Скажем, капитан порта — тоже дьяк морского приказа. А души учитывает из людского присутствия писарь. Гриша их уже всех по именам выучил, потому что, то одни бумаги от них требовал, то другие, чем держал этих штафирок в тревожном состоянии. Видят же, что губернатор самолично всё проверяет, а чего ищет — не говорит.

Совсем уж было закручинился царевич, да тут добрался он до записей о повинностях. Казённые крестьяне отрабатывали их зимой. Валили деревья в заповедном лесу и свозили хлысты к самому городу, где укладывали под навесами на просушку. Отборные брёвна выдерживались до той поры пока не приходили за ними барки-лесовозы с Порт-о-Крабса, где самые лучшие верфи. Вот тут-то и стало неуютно. По всему выходило, что именно добрый корабельный лес и потребен от острова, а он его весь издержал на дорогу к селитре. Оно, конечно, созвать мужиков и привезти под опустевшие навесы новые брёвна ещё можно, как раз подходящее время — зима в самом разгаре. Однако лежать ему надо два года. А ещё повинности этого года крестьянами уже отработаны на той же дороге, да сверх того ещё и за деньги люд работный потрудился немало. Можно, конечно, нанять их, да не на что. Казна пуста.

* * *

Рассказал лекарю о своём открытии. Думал, подскажет, как с проблемой справиться. Но тот просто похвалил за догадливость и новым вопросом огорошил:

— А теперь расскажи мне, Гриша, чего ты от жизни хочешь?

Припомнив разговор в карете, царевич решил не кривить душой, а прямо так и высказался, что желает он уважения человеческого и высокого места в иерархии. Можно сказать, душу наизнанку вывернул.

— Боюсь, что ошибаешься ты, хотя заблуждение это искренне, — Филипп присел на лавку в светёлке и опёрся спиной о брёвна внутренней перегородки. — Давай по фактам пробежим. По рождению ты у нас, считай, царевич, то есть для обретения высокого положения тебе, кроме как щёки надувать, ничего не требуется. Но ты, словно смеёшься над обычаями, одеваешься просто, не чванишься, и с людьми, хоть бы и самого подлого происхождения, обходителен, как с равными. Не перебивай, слушай, — среагировал он на попытку открыть рот. — Я точно знаю, что это у тебя не от благородства или доброты, а обычный мальчишеский бунт, протест против устоев общества самим тобой неосознанный.

Но! Это сопровождается положительным подкреплением.

Тебе удаются шутки, когда ты вводишь в заблуждение людей чванливых, а потом внутренне над ними надсмехаешься. Садист ты у нас в душе, тиран и мучитель.

А ещё тебя оперативно и точно информируют о важных событиях, потому что никто заранее не уверен, знаешь ли ты то, что излагает докладчик, или нет — ведь Высочество Твоё могло уже где угодно побывать и всё давным-давно выведать самолично.

Вот и выходит, что простота в обращении даёт выгоды, пользоваться которыми удобно. Идёт привыкание. Да и, чего уж лукавить, простая одежда удобней мальчишке.

Вывод — внешние атрибуты высокого положения тебя не привлекают.

Теперь относительно настоящего уважения. Все знают, что супостата твоими трудами дважды крепко огорчили, и что в обоих случаях мирное население от этого почти не пострадало. Да о тебе легенды слагают в народе. А хочешь шибче, так вот получи: Про истраченный самовольно лес многие понимают, что смелости тебе не занимать, хоть перед батюшкиным гневом, хоть перед супротивником. Так что большего уважения чем сейчас тебе уже не добиться.

Продолжаем рассуждать. Та задача, о которой ты баял, уже решена. Можно ложиться и помирать?

Гриша озадачился, но спешить с ответом не стал:

— Так ты намекаешь на то, что достижение высокого статуса — не единственная забота в жизни человека? Ха! Точно. Ты же её считаешь помехой, припоминаю, говорил, что из-за трат на показную роскошь для дельных вещей вечно не хватает средств.

— Не отвлекайся Гриша. Ответь на вопрос — чего ты хочешь?

— От супостата хочу отбиться. Чтобы война завершилась скорее, и потерь с нашей стороны как можно меньше было.

— Вот это уже похоже на правду. А что, как ты думаешь, больше всего мешает сельджуков победить?

— Тут и думать нечего. Корабли ихние, эти самые трёхпалубные с большими пушками. Их не так-то просто потопить, а они нашим мешают перехватывать транспорты с огневым припасом и пополнениями, вот и продолжаются баталии на суше.

Филипп с интересом посмотрел на собеседника и откланялся. Вот и скажи после этого, что он не гад! За лес, в дорогу переведённый, напряг неимоверно, а теперь ещё и возложил на бедного ребёнка ответственность за утопление неприятельских линейных кораблей. Гриша как никогда ясно осознал, что он просто мальчишка, волею жестокосердного батюшки поставленный в положение, справиться с которым просто не в силах.

Посидел немного, а потом разыскал Наталью, взял санки и пошли они кататься с горки. Ребятишки городские по дороге, что от стрелецкой слободы к порту ведёт, отличный склон водичкой полили, за что возчиками были выдраны. Но дело сделано. Сани с грузом теперь правее берут, а тут детворе раздолье.

* * *

Пришёл Тыртов. Неважно нынче дела обстоят в гарнизоне. По правилам военного времени всякого, кто пришёл и заявил о готовности поступить на службу в войско, он обязан принять, обучить и в строй поставить. А вот ни оружия, ни формы в крепости уже нет. Раньше была, припасённая ещё со времён мира. Да чуток трофейных фузей набралось, вот и хватило обмундировать и вооружить три полноценных роты. Больше ничего не осталось, а люди приходят. Изредка. По одному. Так что выкручивался он, выкручивался, но больше никакой возможности нет.

Нет ни сукна, ни полотна на мундиры, нет фузей, ремней, сапог. Ничего нет.

Выслушал Гриша прапорщика, в книжечку свою с умным видом всё записал, и проводил гостя.

— Агапий, Тихон! Подьте сюды!

Растолковав парням, что им надобно разузнать, отправил их выяснять чего и почём у ремесленников можно купить, а сам двинулся в стрелецкую слободу к пушкарям. Как-то они могут иной раз пищаль сделать, вот и надо выведать, каких и сколько от них следует ожидать. Пусть и с фитильным воспламенением, но и то лучше, чем ничего.

А вот тут ждало его откровение. То есть — открытие. Неожиданность, в общем. Стрельцы отстреливали новую затею, причём палила она быстро.

Короткий ствол длиной втрое меньше, чем обычно, отламывался для перезарядки. Приглядевшись, можно было уловить, что это та же конструкция, что и в лафетном образце, однако здесь неподвижным оказывался приклад, поэтому казалось, что ствол отклоняется вниз. Всё ведь относительно!

Так вот, в обнажившийся срез патрон загонялся прямо рукой без всякого защитного футляра или прибойника. А потом после закрытия тот же нагретый фитилём калёный стержень воспламенял заряд и происходил выстрел. Шесть раз в минуту — легко.

Первое, что Гриша рассмотрел, был снаряд. Порох оказался укрыт в матерчатом стаканчике, который и хвостовую часть пули прикрывал. Вот эта ткань более всего и была интересна.

— Нитки льняные селитрой пропитаны, — пояснил один из стрельцов. — Сгорает этот картуз дотла, пока затвор откинешь, только дунуть остаётся. Зато порох не выкрашивается, если обращаться аккуратно. Мы каждый такой патрон бережно руками берём, а носим вот в такой сумочке, где для каждого сделано отдельное гнездо.

Сумочка оказалась деревянной с уютными гнёздышками, выложенными валеночным войлоком. В аккурат на двенадцать выстрелов.

— А вы что, диаметр ствола уменьшили?

— Ага. В аккурат до пятнадцати миллиметров. Теперь у ствола стенка толще и порох бурый, как бы не слежался, разорвать её уже не может, мы даже куделю теперь в заряд не добавляем. И сам патрон плотный получается, даже без тканевого картуза не крошится почти, а уж с картузом, да в сумочке, да если осторожно с ним обращаться, то совсем надёжная штука выходит.

— Интересно вот узнать, как далеко из такого короткого ствола удаётся попадать?

— Недалеко. На полсотни метров через раз, а уж на тридцать, считай, вообще не промахнёшься. Ствол короток, однако. Зато порох сгорает быстрей и шибче толкает пулю. Так что убойная сила сохранилась, — старый пушкарь, каждый раз, как речь заходит о его детищах, бывает словоохотлив и в наводящих вопросах не нуждается. — Так что на тридцать сантиметров высверливать канал ствола куда как легко, да и снаружи его удобно обрабатывать на токарном станке. Длинный-то ствол, почитай, день ковать надо, а потом изнутри его три дня выглаживаешь, а тут с утра и до обеда со всем управляешься. А для стрельбы на далёкие дистанции мы применяем картечь. Она, вишь, пуком разлетается, и в неприятельском строю хоть кого-то, да зацепит с тех ста метров, с которых обычно стрельба начинается. А пока супротивник эту дистанцию пробежит, ещё дважды в него пальнуть можно, причём последний раз — наверняка. Ну а потом за бердыши надо браться.

Ну что же, хоть бы и таких пищалей-недомерков для солдат наделать! Пусть даже придётся им ещё и бердыши выдавать. А то ведь нельзя держать воинов безоружными.

— Дядя Петя, а сколько таких ружей ты сможешь делать ну, хотя бы в неделю?

— Так, если с помощниками, то штуки три осилю, только железа нужно прикупить, угля, опять же, масла купоросного, квасцов.

— Стало быть, в деньгах дело, — царевич сморщился, будто от боли. Платёжные средства, вернее их постоянный недостаток, сделались для него надёжным раздражителем. Про это и поведал он стрельцам. — Так что ничего, кроме долговой расписки с меня нынче не возьмёшь, — такими словами закончил он жаловаться на жизнь.

— А пусть бы и расписки, — тот стрелец, что обычно стоял у пищали заряжающим, не выглядит озадаченным. — Слову твоему нынче верят. Только ты не на всю сумму одну сделай, а по частям выписывай.

— Если так, то хоть бы и на каждый рубль по отдельности напишу.

— Вот-вот, это будет в самый раз. А на двадцать пищалей сотню рубликов потребно обязательно. Нам на них всё, что нужно отпустят безвозбранно. Так напишешь?

— Прямо сейчас, — Гриша уселся за стол и взял с полки чернильницу. «Подателю сего я должен один рубль. Григорий Иванович Вельяминов», — начертал он, тщательно выводя каждую букву.

Следующие экземпляры получались всё хуже и хуже. Случались ошибки и описки и вообще такое количество писанины быстро стало раздражать.

— Постойте братцы, мне, кажется, нужно заглянуть к гравёру.

* * *

Печать получилась прямоугольная, точно такая же, как листик в четверть странички из записной книжки, на которой был написан первоначальный текст. Чернильную подушечку мастер приложил от себя. А сделать сотню оттисков оказалось не так уж сложно. Расписки повторяли друг друга идеально, а красивые завитушки, добавленные гравёром от себя, превращали расписки в довольно привлекательные произведения.

Целую стопочку этих бумажек Гриц отнёс дяде Пете, а ещё наказал Тыртову послать в мастерскую к пушкарям капралов, чтобы прошли обучение новой придумке.

Конечно, новых ружей будет мало, это царевич понимал прекрасно. Поэтому память подсказала ему ещё один выход из положения, временный, конечно. Казаки пользуются арбалетами, причём не хуже, чем стрельцы своими пищалями. Вот и отправил он Агапия на север, растолковав, что не только на счёт этого устаревшего оружия необходимо условиться, но и учителя доставить в город.

А ещё на счёт одежды солдатской пришлось хлопотать. Тут уж Тимофей обо всём, что вызнал в городе, отчитался сполна. Домотканого полотна купить несложно, оно, конечно, ни в какое сравнение не идёт с добротным сукном или иными тканями, что поставлялись для армии, однако служить свою службу способно. И женских рук, чтобы пошить хоть исподнее, хоть мундиры, достаточно. Беда в окраске. То, что сейчас доступно — это луковая шелуха со всякими добавками. И даёт она разные тона зелёного или коричневого.

А хоть бы и так. Оперировать приходится тем, что доступно. Так ему Наталья советовала, и он ни разу не пожалел, что послушался.

А тут вдруг выяснилось, что крестьяне готовы потрудиться на лесоповале и доставке брёвен на склады корабельного леса за те самые расписки, которые он дал пушкарям. Семь бед — один ответ, и Гриша уселся ставить оттиски на бумагу.

* * *

Возможно, он уже наделал глупостей. Возможно — продолжает их совершать. Но у него есть цель — победа над сельджуками. И на пути к ней не следует быть слишком разборчивым в средствах. В конце концов, выкупить назад эти расписки он когда-нибудь да сможет. А сейчас, когда налажено производство пороха, и опустошённые ради этого лесные склады заполняются, пора придумать, как топить линейные корабли, которых у неприятеля как-то слишком много. Странно даже, ведь леса для их постройки нужно немало. Причём, это не сосны, которыми так богат Ендрик, и даже не лиственницы, а дубы, растущие в землях бриттов. И именно бритты самые лучшие трёхпалубники строят.

Нет, Григорий не эксперт в военно-морских вопросах, но он догадывается, что если кораблю пробить днище, то, скорее всего, он потонет. И чем обширней пробоина — тем скорее это произойдет. И бочонок пороха, плотно слежавшегося бурого пороха, скорее всего, прошибёт в борту любого корабля дыру нужного размера. Осталось придумать, как затолкать заряд в нужное место и запалить его в нужный момент. Вот эти задачи ему и нужно решить. Тогда рысские моряки потопят самые большие вражеские корабли, а уж после этого добить неприятеля на островах будет значительно легче.

Глава 14. Громоздкие решения

Захваченный сельджукский тендер капитан галеры продал одному из городских купцов, и положенная в таких случаях сумма попала в казну. Подумав, Гриша оповестил население, что намерен выкупить свои долговые расписки. Однако несли их вяло, с какой-то даже неохотой. И это возбудило любопытство. Что-то шло не так, как должно. Странное настораживает. Ни Наталья, ни Филипп ничего разъяснить не сумели.

И тут вспомнился купеческий старшина. Если человек принёс деньги в момент сложный, когда умные люди стараются сохранить своё богатство, то, получается, что он глуп. Но самый состоятельный и уважаемый торговец идиотом быть не может, не скопил бы он тогда столько добра. То есть получается, что человек этот необычный. Вот кого нужно расспрашивать о разных странностях.

* * *

Подумав, оделся царевичем и прибыл в гости в сопровождении нарядных рынд, да и о визите не забыл предупредить заранее. Он ведь не шалопайничать собрался, а серьёзный разговор разговаривать. Однако за столом посидел и из каждого блюда помаленьку отведал, отчего предусмотрительно оставленный с утра пустым желудок наполнился. Хороши повара, радушна хозяйка, похвала им — она не словами выражается, а отменным аппетитом гостя и довольством на его лице. Обрядов же, связанных с подношением чарки и целованием хозяйской дочки на сей раз проведено не было — это условие он нарочно передал с посыльным.

А потом и для беседы время настало. Домочадцы удалились, а охранники вышли на двор, видом своим показывая, какой чести удостоился сей благословенный дом и его обитатели. Так что и тут всё по чину содеяли. Статус, однако, и его публичное выражение.

Вопрос к хозяину давно готов, так что сформулировал его чётко и замолчал, поджидая ответа, который не задержался:

— Понимаешь, Твоё Высочество. Из-за войны торговля начала хиреть. К продавцам покупатели не идут, к мастерам — заказчики. С поставками товаров перебои. А это одни убытки. И вот приметил я, что как только ты крестьянам стал денег давать, так тут же пошло оживление. Потекли монетки обратно в город, а мастеровые снова начали, кто серпы ладить, кто сапоги тачать. Опять же девка из твоих дворовых принялась ткани богатые выносить, зеркала, жуковинье. В ответ купчины стали зерно покупать и складывать его не в городе, где того и гляди супостат всё попалит, а у новой дороги поставили амбары. Так вот и закрутились денежки, и прибыток появился.

Моряки с галер, что сюда наведываются, тоже привозят кое-чего помаленьку. Железо, например, полосовое. Опять же они в кабаки заглядывают вина испить — так и журчит денежный ручеёк. А тут опять же расписки твои появились, так ими люд здешний принялся и пошлину платить, и друг с другом расплачиваться. Они чем хороши — в кубышки не уходят. Золотую или серебряную денежку всяк норовит на чёрный день припрятать, а медяки или бумажки расходует охотней. Вот тебе и весь сказ про странности.

Посидел Гриша ещё немного, да и домой засобирался. Уходя, поклонился и хозяйке, и хозяину, что вдвойне почётно, потому что не по обычаю, чтобы царский сын купцу прилюдно почтение оказывал. Он про статусные мысли в головах человеческих помнит чётко и старшину этого полезного нарочно желает возвысить.

* * *

Про то, как можно проломить борт неприятельского корабля рассказал ему командир одной из галер, что принимала в порту провизию и порох. Оказывается, придуман способ тащить за гребным судном бревно, но не сзади, а так, чтобы вода его в сторону отклоняла. И тогда, если, скажем, прямо за кормой у врага пробежать на полном ходу, то бывает, что таран этот пробивает корпус ниже ватерлинии. Однако, не всё так безоблачно.

И увернуться от такого снаряда проще простого. И самого буксировщика закидать ядрами из пушек легко — он ведь близко должен пройти. Опять же тому же линейному кораблю ничего простым бревном не сделаешь. Не хватит силы такой толстый борт прошибить. А если буксировочный канат на корму атакованного судна напорется раньше, чем бревно до цели дойдёт, то совсем ничего не выйдет, а подобных случаев даже при тренировках два из трёх бывает, а уж в бою и вообще не счесть.

Применяют такой способ, когда удаётся подобраться незаметно. Понятное дело — против не самых крупных кораблей. Ну да на случай, когда нападающий может воспользоваться внезапностью, применяют брандеры — судёнышки гружёные всякими горючими маслами, а то и бочонки пороха в них хитро запрячут, чтобы рванули не сразу, а от врага вблизи, когда брандер уже разгорится как следует и головнями да воспламенённым маслом всё вокруг забрызгает. Но и это дело не верное. Враг ведь и удирает, и отстреливается. Так что нет надёжного средства от линейных кораблей. Разве что другой корабль, где пушки ещё мощнее, а главное — чтобы было их больше.

Закручинился царевич, позвал подругу, взял санки, и отправился кататься с горы. У него, понимаешь, детство ещё не закончено, а дела государственные обождут пока. Вот не знает он, как супостата на море огорчить.

* * *

Так уж сложилось, что к завтраку в Гришин терем сходились те, кому от него что-то требовалось. Никто не сетовал на скромное меню — кашу обычно ели, запивая молоком — да и дорогие наряды демонстрировать тут было не принято. Разговоры о всяких затруднениях — вот чем обычно занимались, перекладывая на бедную головушку царевича собственные заботы. Кучер Василий, дворовый холоп Тимошка и рында Агапий вместе с князем Федотом, его сестрой и её служанками Натальей и Любавой за столом были, считай, всегда. Каждому из них Его Высочество обязательно хоть что-то, да поручал. А вот иные участники трапезы заглядывали, когда нуждались в помощи, поддержке или разрешении. Разный люд сходился, и все по делу.

Сегодня Кондратий, редкий гость, пришёл. Мужчина это самостоятельный и мало когда нуждается в совете. Он хозяйничает на брусовой дороге и в посёлках, что рядом с ней возникают. Обходчики там селятся, купчины амбары строят. Опять же ремонтные бригады или крестьянские артели то там, то тут поселяются ненадолго, для чего срублены казармы. Так что денежки казённые дорожный смотритель получает немалые — расходы у него велики. Князь Федот его записи о расходах проверяет с великим тщанием и только руками разводит — ничего тут не поделаешь, за многие труды и платить приходится немало.

Только сегодня бывший плотницкий артельщик как-то мнётся неуверенно и смотрит затравленно, словно сплоховал, а сознаться боится.

— Тут, Григорий Иванович, такое дело. Железные шины телег древесину на брусьях лохматят и щербины делают. Замучились латать, да и держатся накладки недолго. Пропитки тоже разные пробовали — нет от них толку. Хоть режь меня, а только к лету дорога совсем пропадёт, уж больно часто по ней ездят. Настилы, по которым лошади идут, мы защищать наловчились — кованным лошадям башмаки деревянные надеваем и если кто без них — сгоняем всех с пути. Даже прибыток от этого малый идёт, потому как покупают их, кто сам сделать не может, а вот брусья надо полосой железной крыть.

Вот это новость! Своего железа на острове не делают. Привозное оно, отчего стоит дорого. Царевичу даже страшно думать, во что это может обойтись. Теперь он чувствует себя пришибленным и несчастным. А Кондрат и цифру огласил, это, надо понимать, чтобы не мучить долго.

Да уж. И как с этим жить? Покосился на Наталью — она тоже неважно выглядит. Федот только вздохнул.

— Говорил же я тебе, Гриц, что надо деньги за проезд по дороге брать. Сейчас бы с капиталом были.

— Не уверен. Крестьяне бы санями стали ездить по старым путям, а за доставку селитры ты бы сам себе платил. Однако, Кондрат, пораньше намекнул бы, оно бы не так больно получилось. Ладно. Агапий, мне надо с купцами поговорить, так ты уж наведайся к ихнему старшине и разъясни, что к чему. Да сообрази, то ли я к ним прийти должен, то ли лучше их сюда пригласить. Пускай у них будет время поразмыслить без поспешности.

А ты, дядя Кондрат, коли уж опечалил нас, давай этим же разом выкладывай и думы свои. Ведь есть их у тебя.

— Есть, как не быть. Новую дорогу строить надобно от Очистных Казарм на запад, километрах в десяти от северного берега. Казаки, такое дело, зерна собирают много, а могут ещё больше, если вывозить его в город будет удобно.

— А чего ж морем не вывезти? У них почитай в каждой станице лодки есть.

— Лодки-то есть, а коли нагрузишь их, то воинов много не посадишь, а чурсайцы пошаливают. Тут давеча торговый человек на тендере к ним приходил, так дважды отбивался от лиходеев, людей терял. Неладно морем выходит. А берег казаки стерегут, потому до дороги татям добраться будет неловко.

— Агапий, слышал, что смотритель дорожный говорил? — Гриша поворотился в сторону бывшего оруженосца. — Ты от торговых людей не таи ничего, а то они кошели свои вовек не распустят, коли выгоды не почуют.

А третью дорогу, дядя Кондрат, ты не иначе как по западному берегу захочешь вести обратно к городу в аккурат по границе заповедного леса?

— Хочу, да только нескоро. На неё леса ещё не заготовлено.

— То есть как не заготовлено?! Вернее, наоборот. Откуда ты на северную дорогу брусьев взял?

— Так, когда путь клали, деревья валили. Их опосля начала езды на путевые кордоны свезли и под навесы сложили. Дойдут к лету, пилить станем.

* * *

Через пару дней пришлось извлекать из сундука печать и штамповать расписки. Много расписок. Тысячи. Ну так а что делать? Раскошелились купчины, растрясли свои кубышки и за бумагу, обещающую возврат долга, отдали золото в казну. Был бы царевич опытнее, сообразил бы, что очень странно выглядит то, что ни о каком проценте даже речи не шло. Не иначе — какую-то свою выгоду в этом они видели. Только никому про неё не рассказали.

Неожиданности стали встречаться повсюду. Вот скажем, опять же на подворье стрелец знакомый разговаривает с Натальей и шапку в руке держит.

— Ты уж, Наталья Филипповна свет Чертознаева не обидь стрельцов отказом, сделай нам ещё два прицела из зрительных трубок, — и кланяется в пояс.

— Так сделала бы я безвозбранно, да только на первый образец царевича трубу подзорную я извела, а больше нет у меня, — и ответный поклон отвесила.

— Так вот у капитана порта мы купили, и ещё одну у боярина Шереметьева сторговали. Прими, — снова поклон и протянутые в руке сразу две трубы.

Вот и пойми эту жизнь непонятную. У всех деньги имеются, только не у царевича. Наверное, он что-то неправильно делает. По уши в долгах и без копейки за душой.

* * *

На пушкарском дворе, когда заглянул проведать старого Петра-пушкаря, увидел десяток, не меньше, стрельцов, занятых снаряжением барабанов для скорострельных пищалей, возимых на тележном передке. Иные тренировались у самих орудий, число которых оказалось сразу три. Стало быть, ещё пару штук изладили, нисколько денег на это не прося. Да ещё барабанов из ядрёной берёзы наточили целую груду и пыжей к ним ящик. Льют пули, готовят выстрелы — прям форменное перевооружение.

— Что это, братцы, такое у вас случилось? Пищали же эти против кораблей никак не годятся, только от пехоты или конницы толк с них есть, — Гриша-то думал, что короткие ружья с ломающимся стволом тут делают, а оно вон что выходит.

— Так прикинули наши командиры, что ежели с километра в чистом поле пальбу открывать, так пока враг до тебя дойдёт — до десятка барабанов расстрелять можно. Если не промахиваться, то хоть бы и роту тремя стволами положить выйдет, — старый пушкарь крутит ус и выглядит довольным. После давешнего визита линейных кораблей стрельцы силу царевичевой затеи оценили и даже озаботились взять её на вооружение, хоть бы и за свой счёт. — Ну а коли поле не чистое, а неудобья всякие: город там или лес, то короткие ружья-переломки куда как ловчее привычных нам могучих пищалей. Так что солдатикам мы свои пищали отдаём, а новые короткие оставляем себе. На десяток как раз удобно выходит. С лафетки дальних повалить, а уж кто добежал до позиции, тех мы хоть бердышами встретим, хоть пулями или картечью из ручного огнестрела…

Посмотрел Гриша на это, но речь завёл о другой пушке. Чтобы диаметр канала ствола увеличить вдвое. Не двадцать пять миллиметров сделать, а сразу пятьдесят. Главное, чтобы палила часто и заряжалась сзади. Ведь уже накоплен опыт на маленькой модели, которую, к тому же, стрельцы берут на вооружение. А топить большие корабли кроме как артиллерией решительно нечем. Ну никак ему в голову не придет, как подвести бочонок с порохом под днище неприятельского корабля. Так что нужно совершенствовать орудия. И денежек для этой работы он маленько припас. Что же касается законченной и отработанной двадцатипятимиллиметровой пищали — так для него это уже пройденный этап. Отработка принципа, не более.

* * *

Слухи о том, что Ендрик оказался не по зубам эскадре из трёх линейных кораблей, имели серьёзные последствия. Во-первых, в порт начали заглядывать иностранные суда. Больших сделок не происходило и крупных партий товара с острова не увозили, но торговля оживилась. Во-вторых, стали прибывать беженцы из других рысских земель, сильно пострадавших от войны. Благо, запасы зерна всё ещё имелись, а развезти по путевым кордонам новых едоков и прокорм для них оказалось не особенно трудно. Размещали семьи по рабочим казармам и неподалеку, выделяли земли под будущие пашни. Голова шла кругом от хлопот с обеспечением этих людей инвентарём, тяглом, семенами. Прижимистые купцы и запасливые крестьяне всё ещё без опаски брали в уплату долговые расписки, но уже как-то привычно, не особенно даже обсуждая степень доверия к этим бумажкам.

Сборы и пошлины дьяки ими принимали, да и ладно. Если даже какой торговец не возьмёт их в уплату за товар, то всяко уйдут они по своей цене. Оттого, видно, вместо злата или серебра эти знаки финансовой несостоятельности царевича использовали вместо денег без особых возражений при любых сделках. Ну а то, что вместо монет в казну поступали эти же самые клочки с оттиском печальной печати — а что делать? Зато весной засеяли большие площади, чем в мирные годы, и работников прибыло за счёт беженцев, стало быть, и оброк соберётся обильней.

Что Гришу сильно заботило, так это то, что пороха с Ендрика увозили много, а вот платить за него батюшка не спешил. Наверное, затруднялся он с деньгами, потому что на войну средств требуется много. Но, если все расписки за поставленное в войска зелье пересчитать на деньги, то задолженность перед населением гасилась легко, и избыток оставался изрядный. Однако совершится ли эта оплата хоть когда-нибудь, никто уверенно сказать не мог. Кошки скребли на душе от понимания, что получается нечто вроде обмана.

Зато пушечка пятидесятимиллиметровая к концу весны уже уверенно стреляла. Затвор для неё пришлось дольше подгонять и уже на этот раз действительно делать клином, а то отламывающийся быстро начинал пропускать газы вместе с дымом во все стороны. Ствол опять отковали из стали, для чего одновременно восемь лучших молотобойцев разом трудились над метровой поковкой, и чистовая сверловка заняла неделю, после чего ещё столько же времени ушло на полировку. В свинцовый снаряд сразу залили чугунное ядрышко, да и в сам сплав, что шёл на оболочку, меди добавили десятую часть, для твёрдости и чтобы скользило лучше. Сосновой древесины это орудие пробивало в аккурат полметра, если не издали палить. Ну а потом пошла доводка, таблицы стрельбы, прицел, возня с лафетом — не выдерживал отдачу тележный передок. Пришлось его сразу сооружать массивным и прочным.

Гриша не на шутку терзался, делать ли в стволе нарезы. С ними прицельность лучше на больших дистанциях, зато картечью стрелять нехорошо. Однако завершилась эта история неожиданно. Тот купец, что на бывшем трофейном тендере курсировал между ближними островами, пушку эту купил и на корму своего кораблика пристроил так, чтобы она вращалась от борта до борта. Очень ему удобно так отстреливаться, когда удирает от чурсайцев или от сельджукской галеры. Так и осталась она гладкоствольной. Дальнейшая судьба этого детища Гришу не особенно волновала. Главного он добился — убедился, что и таким калибром можно проводить частую пальбу, хотя и не так шибко, как из первого образчика — ну никак тут барабан не прилаживался, так что пеналы для снарядов применяли одноместные, и всякий надо было к каморе приставлять руками. А уж загонять потом до места приходилось другому, так что вместе с наводчиком получалось три человека обслуги, а не два.

Потом, ходили слухи, что на пушкарском дворе такие орудия заказывали и другие негоцианты, и с флотских галер капитаны по одной штуке устанавливали на носу и корме. Наталья прицелы для них делала и на счёт поворотных палубных станков тоже к ней обращались советоваться. Царевич только отметил, что дьяк мытной службы стал в казну немалые деньги приносить, взятые с торговли и самими этими пушками, и снарядами к ним, и даже деревянными пеналами, в которых эти боеприпасы подносились и откуда заталкивались они в ствол. Вот, кажется, простая высверленная деревяшка, а оказались в ней какие-то хитрости, вникать в которые ему откровенно некогда — опять великая стройка идёт на Ендрике. Дорога брусовая по северному берегу уже делается помаленьку. Думал ли он раньше, что править тихим захолустным островом, это настолько хлопотно.

Тот же Филипп Викторович, которого чертознаем за глаза зовут, не раз сам приходил и (наглец, конечно, что уж греха таить) нелицеприятно требовал денег на устройство школы. Неудобно ему, видишь ли, что так мало людей обучено письму. А оттого даже на санитаров почти никого обучить невозможно, потому, что они ничего записать неспособны. Нормальный-то губернатор-наместник-воевода этого просителя бы в батоги взять велел, а Гриша не может из-за слабохарктерности своей, мягкости и легковерности.

* * *

И вообще, оставьте его все в покое. Ему нужно следующую пушку сделать, чтобы ещё вдвое толще снаряд в ней был. Сто миллиметров. Такой наверняка сможет даже у линкора борт продырявить. Вот с этим и пришел он в очередной раз на пушкарский двор. А тут — дым коромыслом, пар столбом. Заказов на пятидесятимиллиметровки целая гора, а из самой столицы, из стрелецкого приказа пришло распоряжение колёсные пищали для войск делать и пули к ним лить, и барабаны зарядные точить. А людей — кот наплакал. Вот и крутятся все, как белка в колесе — ничего не успевается, и необходимо деять не то, что хочется, а то, что приказано.

Потому на царевича зыркнули недовольно: мол, снова явился беспокойственник наш с очередной своей затеей, от которой не то что вздохнуть, а даже помереть скоро станет некогда.

Посидел Гриша в сторонке, полистал наброски в своей книжечке — а в его сторону даже глядеть избегают. Вот и выходит по всему, что задачка-то вовсе не та перед ним нынче стоит, что он думал. Спервоначалу надо разобраться с хлопотами других людей, а уж потом можно ожидать от них помощи. Опять же, если убедишь их в выгодности предложения именно для них же самих. А иначе из-под палки заставлять — так от этого и сам измучаешься, и ведь не уследить за всем, напортачат.

Так и глядел на суету, грустя о несбыточности надежд о чудо-пушке, которая сразу всех победит.

Подошла Наталья со шкатулочкой. Не иначе трубка зрительная, в прицел переделанная.

Присела рядышком, притулилась тёплым плечиком.

— Помнишь, Гришка, папенька про важность статуса для каждого человека рассказывал. Про борьбу за место в иерархии?

— Помню, конечно. Ты-то, почему вдруг про это вспомнила?

— Так вот перед тобой иллюстрация к этой непростой теме. Гляди, как всяк старается на своём участке показать остальным, что без него с общим делом никак не управиться. Вроде как, пусть и в малом, но он пуп земли. А дальше — хоть трава не расти. Кажется, разделили разные участки работы, кто лафетом занят, кто замком, кто опоры для зарядного барабана прилаживает, но всяк сам по себе, — девушка почти мурлыкает, хотя слова произносит неласковые.

— Не пойму я тебя что-то, радость моя. Ведь на мануфактурах за счёт разделения труда производительность возрастает в разы. Мы же изучали это.

— Мы изучали, а эти стрельцы — нет. Но они своим умом сделали такие же выводы. Однако с неправильным результатом.

— Загадками говоришь, Наталочка! Вот, ведь знаю, что не сдуру, но в толк никак не возьму, в чём дело.

— Ладно, давай на примере рассмотрим, — подруга открыла шкатулку. — Вот прицел для пятидесятимиллиметровки. Он ничуть не проще устроен, чем пушка, и труда его изготовление требует очень много. Но я с этим справляюсь одна, потому что на самом деле работают вместе со мной несколько человек. Угломеры гравёр делает по образцу, да ещё и шаблон я ему дала, в который его изделия потом входить должны. То есть мне пришлось позаботиться о том, чтобы все важные для сборки размеры оказались верными. А тут, гляди, Севастьяну без разницы, как Карп на сделанную им опору лафет поставит, стало быть, начинается индивидуальная подгонка. То же самое происходит и на притирке затвора к срезу ствола, а потом ещё и длину рычага выверять нужно.

— А ты, как я понял, и токарю выдала сопрягаемые детали, и кузнецу, и тому, кто полировкой занимается, — Гриша быстро ухватил суть. — Так выходит, что для изготовления одного такого устройства, ты в качестве образцов раздала мастерам не меньше пяти практически готовых изделий, лишив их одной единственной детали. Той самой, которую они делают.

— Да, — согласилась Наташка. — Двенадцать.

— Чего двенадцать?

— Двенадцать прицелов можно собрать, если задействовать все детали, которые я раздала разным мастерам. Только зрительные трубки в них не настоящие, а токарем выточены из липы, — Наташка опять мурлыкнула от удовольствия.

— Это что, столько ещё людей, кроме тебя занято изготовлением прицелов?

— Больше. Не все ведь части каждому требуются. Ювелиру только, который спаивает самые важные места, полный комплект нужен.

— А тогда, что же делаешь ты?

— Налаживаю и выверяю. Видел за конюшней риски на стене? Вот по ним и выверяю углы, ось визирования выставляю, отвес регулирую.

— Умница ты у меня, — Гриша погладил любимую по голове, ткнулся носом в волосы. — А стрельцов ты не пробовала научить также поступать. Им же это намного проще — ведь они здесь вместе и прекрасно всё видят.

— Как не пробовать. Пыталась, конечно. Выслушают вежливо, и продолжают, как раньше, всяк по-своему работать.

— Странно, они ведь не глупые, и тебя уважают. Слышал я, как о прицелах сговаривались. Что за чудеса?

— Тут, Гришенька, в тестикулах дело. У взрослых дяденек этот орган сильно на голову действует. Скажем, если в оптике, баллистике и тригонометрии они ни бельмеса не пертят, то обращаются к тому, кто разбирается. И то, что это девка сопливая — им без разницы. Деньги отдали, устройство получили, и весь сказ. А вот когда в их дела неразумная утварь домашняя лезет, тут её слушать не станут, потому что для утехи или там деток родить — про это разговоры с ней разговаривать можно и нужно. А про дела важные — да ни в жисть.

— Тести… что?

— Забыл что ли, как пара яичек называется, которые у мальчиков есть, а у девочек нет. Ведь вместе на картинке смотрели, а потом сравнивали.

— Так, выходит и я такой же дурной, потому что тоже с тести… тьфу, совсем ты меня запутала. Яйцами? — как-то смутило царевича такое откровение.

— Нет. Они тебя не уводят с пути разума.

— То есть ты имеешь ввиду, что поскольку я пока не могу ничего тебе такого сделать, на что способны взрослые мужчины, то и яйца у меня пока не настоящие?

— Да настоящие уже, и всё-то ты можешь.

— Постой, а ты с чего это взяла?

— Да ну тебя! Я же частенько с тобой в одной кроватке сплю, а, кроме того, не забывай, что некоторыми познаниями относительно того, как у кого что устроено, располагаю. За разными ведь ранеными ухаживала.

— Это что же выходит, я тебя уже могу, ну, того самого, а всё никак? И ты знаешь об этом, но ничего мне не говоришь? Почему?

— Вот потому, что не хочу, чтобы ты меня того самого. То есть, не нужно, чтобы это началось слишком рано. Вон Любава с Федоткой сразу стали друг друга любить, а теперь, чтобы она не понесла, им нужно дни высчитывать, когда можно это делать без риска. И вообще, не так уж это необходимо пока. Тела наши ещё недостаточно выросли, чтобы ещё и на это силы тратить.

Присмотревшись к подруге, Гриша вдруг сообразил, что она сначала расхвасталась, потом невольно сболтнула лишнего, а теперь ей откровенно страшно, как бы он не потребовал от неё того, что, с одной стороны ей и самой любопытно, как оно, а с другой тревожно на душе.

Прикрыл глаза, подумал, и решил никуда не торопиться, и не настаивать на немедленной реализации открывшейся перспективы, а вернуться к теме действительно важной. О пушках. И ещё где-то внутри шевельнулась мыслишка, что в роли отца он пока себя не представляет, но и отказаться от неё не сможет. В общем, похоже, действительно нужно погодить. С любовью.

— Наташ, а как ты сообразила так всю работу на разных людей разложить?

— Так не сама, ясное дело. Это Курт меня надоумил. Немчин он, а они не такие, как мы, рыссы. Эта нация привыкла заранее свои планы по шагам обмысливать и наперёд всё загадывать, как оно дальше будет. Рассчитывают, да подгадывают, вот и выходит у них меньше бестолковщины, а порядку наоборот больше. Сам-то мастер этот для своих хитрых приспособлений части у многих других заказывает, вот и придумал, как добиваться от мастеров таких деталей, чтобы потом их не подгонять, да не переделывать.

А только стрельцы мне всё равно не доверятся. У них от рождения в крови правило — доработать по месту после окончательной сборки.

Замолчали. Гриша взял Наташину шкатулочку и открыл. Хитрый стал прицел с той поры, как он последний раз им пользовался. Даже не всё понятно.

— Слушай, а горизонтальный угломер на что?

— Поправку брать на скорость цели, или на ветер.

— Это что, аж на прямой угол, что ли?

— Нет, большие отклонения требуются, когда вслепую палишь, через горку. Тогда надо навести перекрестье на какую-нибудь веху, хоть бы на дерево, что сбоку растёт. А при постоянном горизонтальном угле… то есть углу… ну, ты понял, ствол вернётся к первоначальному повороту. А то ведь сбивает его отдачей. Если бы с такой штукой мы по линейным кораблям палили, могли бы и потопить кого. Чаще бы попадали.

— Потопить, это, Наталочка, вряд ли. Добавили бы своих ядер им к балласту на дно трюма. А вот ежели пальнуть из стомиллиметровки снарядом с железным сердечником, то пробить борт может и получилось бы.

Теперь Наталья открыла тетрадочку с его рисунками. Быстро разобралась — она предыдущие его проекты не только видела, но и помогала с расчётами, и даже советовала кое-что.

— Хм. Такую поковку не знаю, кто и осилит. Тут горн нужен нешуточный, и молотобойцев не меньше дюжины. А уж сверло двухметровое, что сделать, что в станке закрепить, чтобы не било — это все приспособления придётся новые строить, и оправки готовить, и зажимные устройства. Не знаю даже, мыслимо ли такое сделать. А из бронзы оно бы получилось, пожалуй. Хотя, тоже печку нужно строить, чтобы за один раз всё отлить.

Увлекающиеся, как и все дети, Гриша с Наташей перестали обращать внимание на суету пушкарского двора и принялись вырисовывать печь и опоку для отливки ствола нужного размера. Получалось нечто монументальное.

Глава 15. Всё не как у нормальных людей

Как-то затихли баталии. Обе стороны перестали проявлять активность, и сообщения о победах или поражениях более не тревожили ничьи умы. Создавалось впечатление, что рыссы и сельджуки выдохлись и принялись копить силы для новых сражений. А ведь и года не прошло с момента нападения. Гриша частенько за завтраком сетовал на то, что батюшка никак к нему не наведывается и что денег за поставки пороха не присылает. Братец Никита тоже носа не показывает. Но жизнь понемногу налаживается.

Репутация надёжного порта в это неспокойное время — великая вещь. Вот и приходят в залив негоцианты, чтобы перепродать свои товары прямиком с корабля на корабль. Грузчикам заработок, а мытному ведомству — прямой доход. Случались и курьёзы. Как-то великий штабель кирпича и черепицы оставил на берегу галльский барк, хозяин которого прельстился более доходной ворванью, накопившейся в избытке у урмского негоцианта. Считай, за бесценок уступил свой не слишком дорогой груз местным торговцам. Мытный дьяк со всех брал положенное, пусть и невеликое, но вношение в кассу.

Так вот помаленьку и копилось золото в казне. Свои долговые расписки царевич приказал казначею из оборота изымать и ему возвращать, по мере того, как попадают они вместе с разными платежами в сундук чиновника. Он ведь в точности знал, сколько выпустил их, и полагал нужным выкупить помаленьку, пока беды какой не случилось.

А не тут-то было. Неохотно от них избавлялись. Тоже курьёзы бывали — приходили к казначею просители с ходатайством заменить полустёршиеся от долгого хождения по рукам бумажки на новые. И, что интересно, обменивать их на металлические деньги не очень-то хотели. Загадка! Ведь не в кубышки же их собирают, расплачиваются на торгу и даже предпочтение отдают перед настоящими монетами. Беспокойно как-то.

Царевич радовался приближению тёплого лета, расхаживал повсюду и заглядывал во всякие места. Интересного вокруг происходило великое множество. Вот, скажем, за зиму и весну набрали плутонг новобранцев в крепость. Обмундировали их в одёжу, пошитую из домотканки — просторные порты, рубахи, кафтаны. И все их, одёжки, не солдат, уже готовые, отдали здешнему красильщику, а тот оплошал — огромный чан, куда сразу вошло много предметов, пошитых из не выбеленной толком ткани, хорошенько промешать не сумел потому, что добавлял то одного, то другого, поглядывая на результат. В итоге амуниция пошла пятнами и полосами самых неопрятных зелёных и коричневых цветов, что обнаружилось уже после её высыхания.

Разумеется, переделать работу красильщик не смог — просто вернул деньги. Но и на новый комплект формы для полусотни солдат денег в тот момент не было. Обмундировали бедолаг в это безобразие, за что, из-за пятнистости, стали их дразнить леопардами неумытыми.

Этому подразделению вообще не повезло. Ни фузей, ни пищалей им не досталось, отчего вооружили всех арбалетами, купленными у казаков. И казачий же инструктор, прибывший для обучения, сначала долго ухохатывался глядя на юнцов в полосатых одеждах, а потом поскрёб в бороде, да и взялся за дело. Научил он эту группу всему, что пристало. Не только стрельбе, но как прятаться и поражать мишени из положения лёжа, что для засад — обычное дело.

Тыртов еле сдержался, когда увидел на стрельбище этих недотёп, ложащихся для того, чтобы прицелиться. Хотел выпороть всех, однако, осмотрев мишени, поскрёб затылок — если бы из фузей так точно палили, до багинетов дело могло бы и не доходить при регулярной баталии. Оглянулся на строй плутонга и поразился тому, что на фоне освободившегося от снега склона холма различает солдат не слишком чётко. Припомнил, что царевич в основном требовал от воинов, чтобы они прятались, что в летней кампании, что в зимней, и передумал гневаться.

Через два дня доношение от него оказалось на Гришином столе. Тот сперва озадачился, потом пару раз перечитал и побежал в крепость смотреть всё своими глазами. Вот ведь как оно вышло! Стрелки-невидимки — это для врага не самые приятные люди на пути. Для больших баталий такие солдаты не особенно-то ценны, но в разведке или засаде, в дозоре или патруле. Да просто в охранении — это то, что надо.

* * *

Красильщик, когда понял, чего от него хотят, потребовал, чтобы за ту, запоротую партию ему всё-таки заплатили. И только потом взялся за покраску головных уборов и котомок. Ну а там и на ещё один плутонг накрасил пятнисток. Однако для этого подразделения арбалетов уже не нашлось. Выяснилось, что делать их куда как сложнее, чем ту же фузею или пищаль. Так что если первую полусотню казаки отдали из своих, то вторую никак не могут уступить ни за какие деньги — их просто нет, и когда мастера сделают точно сказать не могут. Материала для плеч готового столько нет, опять же цена, казной назначенная, затрат не покрывает. Одним словом — нескорое дело.

Посетовали царевич с прапорщиком на то, что всё-то им не счастит. За что ни возьмёшься — всюду клин да палка. Зато уговорили старого казачьего урядника продолжать обучение солдат. Регулярный-то строй этой команде особенно не нужен. Зато топографию и грамоту осваивать парням придётся, потому что разведывательные задачи на них, определённо, будут возлагаться.

Содержание регулярной воинской части — гарнизона Ендрикской крепости — оказалось делом хлопотным. Если, скажем, казакам вообще ничего для обеспечения своей готовности к бою не нужно, кроме как закрыть глаза на некоторые их вольности, а стрельцам только довольствие выдай самыми простыми вещами — рожью, овсом, свинцом и порохом, и опять же не мешай заниматься своими делами, то солдат надо и обувать, и одевать, и кормить, и обучать. Опять же оружием обеспечь, да и жалованье выдай, пусть невеликое, но для многих. Так что на круг выходит очень даже немало. А это и усмарю заплати за кожи, чеботарю за башмаки, шорнику за ремни… и так далее, и тому подобное. Котлы для поварни, сухари для похода, дрова для казарм.

Зато такие войска всегда наготове. Идут куда пошлёшь, и церемониться с ними никакой надобности нет. Но, скажем, нет возможности одеть бойцов в сукно — приходится в меховые безрукавки обряжать, а рукава к ним приделывать вязаные. Бардак! Те же шапки — сплошные проблемы. Обычный кивер, это и кожа особо крепкой выделки, и медный обруч, запрятанный под верхней кромкой — защита от сабельного удара. Где на всё средств напасёшься?!

Второй плутонг новобранцев, обрядили сходно с первым, однако пищали для них нашлись только укороченные, что на пушкарском дворе приспособились делать. Заряжаемые с казны патроном с тканевой оболочкой, они для стрельбы вдаль не годились совершенно. Для обороны укрепленной позиции — да, неплохое оружие, если багинетом в тебя не враз ткнут. Но в чистом поле с этим недомерком без доброй сабли в руках никак не устоять. Бердыш, конечно, посерьёзней штуковина, но, зараза такая, занимает руку, необходимую для перезарядки ружья.

Гриша остановил себя. Какая-то мысль промелькнула в его голове. Он сосредоточился и выловил её. Да. Армии пытаются вооружать так, чтобы они было пригодны для использования в любых условиях, дабы не задумываться о различиях при управлении ими. Тогда подразделения для полководца одинаковы, словно шашки на клетчатой доске. А не выходит. Есть пехота, кавалерия, артиллерия и флот. Вот это уже становится похоже на шахматы с разными, неравноценными фигурами. Но на самом деле война — это значительно сложней. Для разных условий вооружение и подготовка воина нужны различные.

Припомнил, что кроме казаков, стрельцов и солдат есть ещё боярские дружины и ополчение. И всеми этими разнородными формированиями управлять требуется по-разному. А для командующего удобней манипулировать однородными массами войск, перемещая их, словно фигуры на игровом поле. И солдаты регулярных полков в этом отношении имеют несомненное преимущество — они подчиняются одним уставам и сформированы по единому образцу.

А вот у них на Ендрике даже это не выходит. Всё не как у людей.

Второй не по правилам экипированный взвод тренировали на оборонительный бой из-за рогаток, частокола, плетня. Натаскивали на защиту редутов или засечной линии, на пальбу с опушки с последующим стремительным бегством в лес. А ещё — фехтованию. Чтобы с саблей отбиться от бердыша или пики немалый навык требуется. Инструкторы из числа старых дружинников, седоусых казаков и сивобородых стрельцов капральское жалование отрабатывали с видимым удовольствием и гоняли рекрутов до седьмого пота.

Стрельбы с закрытых позиций навесным огнём по горлу залива тоже провели ещё несколько раз. Придуманные Натальей прицелы, с которыми можно палить не туда, куда смотришь глазом, потребовали серьёзной учёбы. Однако класть ядра куда нужно стало получаться. Глядя на компактную рощицу всплесков, Гриша невольно тосковал по сельджукским линейным кораблям в качестве цели. С такой точностью они бы теперь все палубы им попроламывали, экипажи повыбили, а потом забрали, что осталось, малыми абордажными командами. Эх, знать бы заранее, да подготовиться так же, как ныне!

* * *

Поездка к селитряным копям понравилась Грише больше, чем в прошлый раз. Неопрятных завалов второпях поваленного леса в окрестностях дороги больше не было. Брёвна вывезены, сучья, посечённые на поленья, лежат штабелями, ветви сожжены, а пни корчуют. Пороховыми зарядами, между прочим. Армейские минёры совмещают тренировки и полезное дело. Не иначе — Кондратий придумал такой способ и Тыртова убедил в обоюдной полезности подобных учений.

Полотно дороги теперь идёт заметно ровнее — устроенные в верхних участках холмов траншеи стали глубже, а насыпи в седловинах — выше. И железный обод по стальной полосе идёт совсем с другим звуком.

Посёлки в местах, где с дороги удобно съехать, тоже выглядят оживлённо. Об их приближении красноречиво говорят всходы подсолнухов, тянущиеся вдоль придорожной росчисти — здесь пни выкорчевали ещё зимой. Тепло уже, солнечно. Наталья уселась на козлы рядом с Василием, одетая мальчиком. Она многие вольности себе позволяет, потому что самого царевича краля. Тимоха перебрался на запятки и устроился поверх пристроенного там дорожного сундука. Говорит, что так можно ехать на боку, вытянув ноги. Поэтому в кожаном кузове только Гриша с Агапием поглядывают по сторонам.

А вот и остановка. Тут надо съехать с брусьев и обождать. Впереди ремонт. Оставив кучера дожидаться открытия проезда среди троих тоже задержанных тут возниц, дальше отправились пешком. Ага, вот и землекопы набрасывают грунт на телеги, стоящие длинной чередой. А дальше — обратная картина — сухую, пылящую глину вываливают на насыпь и трамбуют. Судя по всему — крестьяне управились с севом и выбрались на заработки, пока покосы не подоспели.

Ещё пара километров — и придорожный посёлок. Брёвна под навесами, верёвки с развешенным на них мужским исподним, ребятишки носятся. Изба, казарма, сараи. Вправо уходит дорога — разбитая, изрезанная глубокими колеями грунтовка с мутными лужами. Ведь ту деревушку, где жил когда-то Волкер-немчин, они давненько уже миновали, значит тут что-то другое, ранее не примеченное.

— Агапий, Тимофей! Покараульте здесь, чтобы Василий мимо не проехал. А мы поглядим, что там под горой деется.

Гриша, как и подруга, тоже одет мальчиком. Полотняные порты, рубаха. Ноги босые — тепло уже. Только голова у него непокрыта в отличие от Натальи, которая упрятала косу под шапку — обычное «ведёрко», свалянное из шерсти. Могла бы и не трудиться — округлые бёдра натягивают ткань штанов, обозначая весьма аппетитную выпуклость.

А идти по этой дороге неудобно. То и дело под ногами оказываются ветви, набросанные, чтобы колёса не вязли. А вот и просвет впереди. На обширной поляне зелёные всходы, поднявшиеся над чернотой пашни. Вдали изба стоит, белея свежими стёсами, рядом мужики тюкают топорами.

Подошли ближе, а мужик-то один. Молодуха ему помогает. Толковая, однако сноровки ей не хватает.

Гриша завладел её топором и продолжил протёсывать «быка» — тонкое бревно, выполняющее роль стропила. А Наталья с женщиной, набрав щепы, ушли в избу. Вязка основы кровли — дело кропотливое, требующее оглядки и соображения. Царевич пару раз удостоился затрещины за непонятливость и один раз тычка в бок за упрямство, однако, дела не испортил, потому что раньше такую работу делал. На вторых ролях, конечно, как и сейчас. Потом их позвали за стол. Пустые щи, черствый каравай — что ещё нужно работникам?!

— Ты, эта. Оставайся пока хлев доделаю, — хозяин наконец удостоил своего помощника слова. — Харчи обещаю и тебе и девке. Мне ещё овин надо ставить, а там с покосом пособишь. Ну а коли с жатвой управиться поможешь, овса дам два мешка, да ржи, да гречихи, да проса, да ячменя по мешку.

— Спасибо за лестное предложение. Однако посеяли вы в этом году немало. Как же без лошади столько вспахали? — Грише весело и не хочется торопиться с отказом, вот он и отводит разговор в сторону, пытаясь раззадорить мужика на какие-нибудь любопытные высказывания.

— Почему без лошади? Служебную кобылу брал у обходчика за три воза сена к зиме, а плуг, хоть и неважнецкий, дьяк привёз, когда приезжал оброчную сказку составлять.

Понятно, что эта семья — беженцы. Поэтому пристойно спросить:

— И каких мест сюда пожаловали?

— С Бутулина убёгли. Там все поля солдаты потоптали в аккурат, когда зерно уже созрело. Как мы ни собирали, как ни поднимали, а против обычного только треть в амбар попало. А тут княжьи борцы за оброком пожаловали и вымели сусеки, почитай, дочиста. Сын схватился за вилы, как увидал, что не дожить нам до весны. Так и прячется где-то с ватагой таких же, как он, отчаянных головушек. А жёнка его со внуками, да мы со старухой, как оголодали, так сразу сюда подались. Думали в батраки пойти, или в закупы, только бы прокормиться. А оно видишь как обернулось — опять хозяйством обзаводимся.

Знал бы я раньше, что воевода здешний столь разумен, давно бы к нему прибёг. Тут тебе и семена, и инвентарь, и довольствие, да ещё, слышь, сельджуков он напужал так, что они сюда не суются.

— А что, их ты тоже не любишь?

— Не за что их любить. Если покажется им дерзость во взоре — сразу за ятаганы хватаются, орут не по нашему. Не поймёшь, что им надо.

— И грабят, наверное? — наводит Гриша на нужную мысль.

— Вестимо, как же без этого. И безобразят. Только не так как наши. Эти, как налопаются, так и уходят. Не подчистую выметают, и сколько смогут съесть.

— Постой, сын-то твой, выходит, в тати подался. Али в бунтовщики. Он, получается, своим помехи чинит?

— Это кто, скажи на милость, такие свои? Княжьи дружинники, что всю провизию вывезли? Или фуражиры армейские, после которых и клока сена не осталось, и корову свели, и коня мобилизовали? Да кабы не они, мы с молоком да на лебеде бы хоть как-то протянули до тепла. Молод ты, паря, чтобы о таких высоких материях судить.

Вот здешний воевода — этот свой. Пахарей сберёг, позволил хлебушко собрать, супостата объегорил и опять крестьян не обидел. Да ещё и заработки дал. Сам в долгу, как в шелку — с хлеба, говорят, на квас перебивается, зато за спиной у него от голода не бунтуют. Вот этот царевич здешний — он свой. С таким не грех и последним поделиться, потому как надёжа на него есть. А коли сытая ряха по твоим овсам зайца борзыми гоняет, да копытами их топчет, так сельджукин он или иной стати чужеземец, или одного с тобой языка — нам, податному сословию, без разницы.

Гриша достал книжечку, и быстренько записал в неё нужные слова.

— Так ты грамоту разумеешь! — почесал в затылке хозяин. — А почто в дьяки не поступаешь?

— Всему своё время, — улыбнулся царевич. Пошли, что ли ещё два быка поставим, да побегу я. Как раз дорогу закончат чинить, да и поедем мы дальше.

* * *

До самых копей катили без остановок, причём быстро получалось. И дорога не петляет, и лошадка бежит легко, да ещё и перепягали свежую из той пары, которых сзади вели для смены. На конечном пункте осмотрели постройки и собственно ямы, откуда добывается селитра. Забавно тут дело устроено. Брусовая дорога маленькая, всего-то полметра между колёсами, и её передвигают, куда надо. Низкие тележки с ящиками, наполненными точно до краёв, вывозят к большой дороге, где переставляют их уже на нормальные платформы, громоздя один на другой, и так отправляют на очистку. Это километров семь, не больше.

Дома стоят, дымится труба кухни. Никакой суеты или напряжения не чувствуется. Спокойный ровный ритм. Не на что особо и поглядеть. Поскольку уже смеркалось, заночевали. Свободные комнаты нашлись в бараке, и в столовой их покормили запросто. Работники здешние вроде как солдаты — то есть стоят на довольствии. Хотя одежа у них не форменная. Видно, что пошита на один манер из всё той же домотканки, однако красить её никогда не пытались, отчего смотрится она привычно и никакими разводами глаз не радует. Уныло, но добротно.

Капрал, из тех, кому пора уже в отставку, жалоб никаких не высказал. Он, если ему что-то надо, отписывает по команде. Но требуется здесь немногое — огороды-то свои. И мастерская есть, чтобы починить что или изготовить. Довольствие поступает, жалование платят, а чего и сколько нужно сделать — с этим тоже всё ясно. Что ещё нужно, чтобы спокойно встретить старость?

Женщин в посёлке примерно половина. Они тоже, оказывается, считаются солдатами, состоят на довольствии и жаловании и трудятся потромойками, швеями, стряпухами да за чистотой смотрят, пока мужья их машут лопатами. Общим чохом в капральстве двенадцать человек вместе с командиром и его старухой. Была мысль срубить каждой семье отдельную избу, да вот что-то заспорили между собой бабы. Это, говорят, снова постоянная индивидуальная вахта у неугасимого огня на собственной кухне? Им, когда на всём готовом, куда как сподручней. Опять же продуктов уходит меньше и на голод не жалуется никто. Потому и разгородили казарму на восемь комнатушек, где и разместились без тесноты. Все печи из коридора топятся, а дневальный за этим следит — так что и от устава отклонений нет.

* * *

На другой день вернулись к посёлку очищальщиков. Такая же казарма, и быт налажен похоже. Однако собственно на очистке больше чем на двоих работа бывает редко. Грязный материал сыплется по жёлобу прямо сверху от насыпи у моста в бассейн, где ветряная мешалка это всё баламутит. Дальше только перепускай раствор в соседний пруд и жди, когда вода испарится. А потом снова добавляй, и опять жди. И так, пока не останется на дне полметра почти белого вещества, которое и надо разложить по ящикам с крышками и погрузить на телеги брусовой дороги. А тем временем в соседнем бассейне идёт выпаривание.

Так что занятость для всех здесь случается только изредка. Потому основная масса работников трудится на пашнях под руководством Волкера-немчина. Выше запруд засеяны большие клинья и всходы виднеются на них на любой вкус. Людей в полях заметно больше, чем на очистных бассейнах. Как признался здешний капрал, с копей несколько человек пожелали сюда перебраться, а уж командиры столковались и между собой, и с Тыртовым этот вопрос утрясли.

В этот день на дороге как раз возле моста множество телег с брусом поворачивали на новый путь, что ладили вдоль северного берега, поэтому торопиться смысла не было — всё равно обогнать медлительные тяжелогружёные телеги не удалось бы. Поэтому Гриц хорошенько потолковал с Волкером о всяких удобрениях. Оказалось, что это не просто так — сыпь, мол, навоз, да прелый лист, и всё из земли попрёт, как на дрожжах, а где-то извести нужно подсыпать, где-то селитры. Не чистой, а той, что остаётся на дне первого отстойника или бассейна растворения. Некоторые камни стоит размалывать и совсем помаленьку припорашивать грунт, вроде как подсаливать. Или даже — перчить.

Заполнив записями три страницы, царевич вдруг сообразил, что через малое время не сможет в них разобраться. Наташка выручила. Спросила, не устроит ли господина Волкера жалование преподавателя агрономии, и что студентов ему предоставят и обеспечат стипендией в размере солдатского жалования, а также поставят на довольствие, это она уже от себя добавила, даже не советуясь с суженым.

Последовавшее согласие никого не удивило, а потом Тимоха принёс самую лучшую карту острова и началась феерия планирования. Считались площади, которые можно занять под те или иные культуры, прикидывалась урожайность, Волкер талдычил про чередование культур в посевах, про сохранение лесов в местах формирования ручьёв и даже про необходимость высадки молодых деревьев в местах недавних вырубок, а Наталья настаивала на постройке системы триангуляционных знаков и подробной съёмке рельефа острова. Гриша заполнял книжку всё новыми и новыми записями и с тоской заглядывал на странички с эскизами пушки, которая, по его мнению, могла обеспечить решительное превосходство над супостатом. Чтобы сделать её у него не хватало ни денег, ни мастеров, способных на подобное творение. И еще он отдавал себе отчёт в том, что сегодняшние их намётки осуществляться будут крайне медленно, потому что ни людей, ни денег на все эти затеи у него просто нет.

Тоскливо вдруг стало. Отвёл взгляд и обнаружил, что площадка перед выходом из большой казармы наполовину вымощена плитняком. Его в этих холмах немало встречается на осыпях, видел он, когда со стрельцами разыскивал дорогу к подножию утёсов птичьего базара.

— Это не по вашему ли немецкому обычаю решил ты камнями двор застелить? — проявил он интерес к новому для себя явлению.

— Да, Григорий Иванович. Так у нас поступают на Бургских островах.

Дальше расспрашивать не стал. Вспомнил, что живут немцы на двух близкорасположенных группах островов — Бургских и Штадтских. Их рыссы так нарекли оттого, что названия столицы каждого такого островочка заканчивается на «бург» или «штадт». Каждым таким клочком правит свой король или герцог и между собой они частенько не ладят. Народу в тех местах проживает много, отчего на земле теснота, а от лесов, на топливо изведённых, остались одни воспоминания, да тонюсенькие полоски между участками вдоль дорог. Потому печи топят углем, которого копают из земли много, и ещё печи у них хитро устроены. С решётками на дне топки. В городах живёт много замечательных мастеров, а многие дороги выложены камнями. Ещё славны те земли людьми учеными и батюшка-царь, если какой их них надумает в рыссию приехать, сам с ними знакомство водит и обо всяких делах беседует.

Тут же на Ендрике вспомнился ему один только Курт, да вот Волкер ещё.

Снова достал книжечку и новые мысли в неё записал. А какие? Об этом погодя. Нынче об ином он мыслить должен. Надо взглянуть на новую дорогу и на земли, что вдоль неё тянутся. Он бывал там, и припоминает, что лесов в тех краях мало, а ручьи туда текут издалека, и встречаются они редко. Зато земля родит богатые травы.

Глава 16. Ствол

Поначалу путь так и шел по холмам, и привычная взору картина взора к себе не привлекала. Переехав скромный ручеёк по невысокому мостику, оказались в посёлке, где дорожный служитель попросил их съехать с пути и обождать — дальше вперед сейчас всё равно ходу нет, и только к ночи начнётся езда.

Обидно. Всего-то часок и двигались. Ну да делать нечего. Действительно с запада подкатывают одна за другой тройки пустых телег с рогулинами, между которыми ещё недавно покоились брусья.

Раз случилась задержка, пошёл к дымящейся возле длинного сарая трубе. Он тут, в конце концов, хозяин. Стало быть, должон знать, что и где деется. Вот это здание вроде на кузницу похоже, только стука молотов оттуда не слыхать. А по характеру выхода горячего воздуха из трубы видно, что дутьё идёт, стало быть, меха качают во всю Ивановскую.

Точно. Длинный горн, метров четырёх наверное. И в нём нежится раскалённая добела железная полоса. Ровнёхонькая — словно по нитке выверяли. И вот дюжие хлопцы в кожаных фартуках потянули её из жара клещами и сразу в жёлоб кладут. Готово. Теперь длинными рычагами опустили сверху бронзовый брус, отчего противовес — бревно — пошел вверх, а работнички на рычагах повисли и железная полоса проминается по осевой линии, а дюжие молотобойцы наяривают кувалдами сверху, стараясь стукнуть все в один момент.

— Стой! — прозвучала команда мастера.

Теперь рычаги вверх, а полосу, снова клещами затягивают в длинную лохань с водой. Пар, шипение, противный запах. Так там не вода, а масло, да ещё с какой-то гадостью. И все дружно вываливают наружу, пока не угорели. Причем царевич, оказавшийся на пути, прихвачен этим потоком и вынесен на вольный воздух.

— Здрав будь, Григорий Иванович! — ба, и Кондрат тут, а то в полутьме не сразу и разглядел главного своего брусодорожника.

— И тебе не хворать, дядя Кондратий. Чего это вы гнёте такого?

— Так полосы, что на путь укладываем. Оно вишь, колёса-то не только брус терзают, но и кромку настила мнут. Вот и сообразили мы как отбортовку железную изнутри соорудить. Теперь, почитай, кроме как от гнили, ни от чего другого траты нашему труду не будет, а это много легче, чем без конца да без краю подновлять такое хозяйство. Пошли, покажу какие мы приспособления наладили.

По всему видать, что доволен мастер, и что от гордости его распирает. Ну как тут не порадовать старого брюзгу вниманием к его выдумке!

Дольше всего разглядывали вальцы, на которых покупные полосы доводили до единой кондиции. Их сразу с двух сторон катали — и по толщине, и по ширине. Причём кромки делали не прямо, а наклонно. Это, чтобы с одного края вода дождевая стекала, а с другого обода тележного колеса не резало, когда те наезжают на брусья со стороны. Или, съезжают в сторону. Профиль проката хочется назвать уголком. Хотя, перед помещением под гнучую давилку, заготовка напоминает бочечную клёпку. То есть, если сложить их короткими кромками и стянуть обручами, то выйдет труба квадратного сечения. Воображение тут же дорисовало квадратного же сечения продолговатый снаряд, потом довело его до состояния кубического ядра. Представило себе перекос этой штуки при выстреле, начало мысленно скруглять кромки. А почему бочка должна иметь квадратное сечение? — вдруг шевельнулась мысль.

Встряхнул головой, отметая наваждение. Посмотрел, как Наталка обмеряет заготовку для гнутья, нахмурился, и выбрался из-под крыши.

Потом царевича приветствовали многие замечательные обитатели этого посёлка — распознали его здесь. Разговоры были о том, какая жутко несправедливая жизнь в этих краях, что всем от тебя ничего, кроме работы не нужно… Гриша выслушивал жалобы и косился в сторону суженной. Она затихла в сторонке, время от времени протягивая руку в сторону разложенной неподалеку готовальни и изредка перекидывая костяшки на счётах. Кажется, вопрос о пушках занимает подругу значительно сильнее, чем проблема общения между ними, когда они одни. А уж извечная тяга людей к тому, чтобы пожаловаться на жизнь, её вообще не волнует.

* * *

Кажется, они здесь поживут ешё. Очень уж много моментов нужно выяснить в связи с неожиданно открывшейся возможностью собрать пушечный ствол на манер бочки из железных клёпок. Как ни странно, тут многое упирается в расчёты. Покупные полосы, привозимые от свиссов, талонцев или кедонцев заметно отличаются друг от друга и по качеству и по размерам. Собственно, поэтому и начал Кондратий прокатывать металл перед использованием, что надо было обеспечить единообразие хотя бы по размерам. Ну а уж гнутьё просто явилось следующим шагом, не таким и сложным благодаря наличию горна подходящего размера.

Так вот. Прокатать восемь полос в точный размер на имеющемся оборудовании — задача тривиальная. На это у работников рука давно набита. А то, что заготовка клёпки для будущей бочкоподобной стенки ствола должна быть много уже, чем для дороги — так это просто надо её сразу шибче с боков давить, чем сверху и снизу. Там и ширины-то получается всего четыре сантиметра. Потом на той плоскости, что останется внутри можно нанести нарезы, чтобы только после сборки проточенные канавки совпали своими концами. Тут без шаблонов не обойтись. Да и при сборке надо будет постараться избежать ошибки, для чего лучше всего сделать так, чтобы каким концом «клёпки» ни поверни, а нарезы всё равно совпадут.

А уж после этого останется только прогнуть их в жёлоб, но не углом, а дугой, и сложив вместе обмотать проволокой. Конечно, не круглой, а квадратного сечения. Вернее — прямоугольного. То есть — полосой. Горячей, чтобы она, остыв, стянула всё в монолит.

Вот эту идею Гриша с Наташей и прорисовывали, высчитывая сопрягаемые размеры, и на каждом шагу терзая работников вопросами о том, могут ли они так сделать, и при этом строго соблюсти размеры. А потом ещё и окончания ствола следовало охватить посаженными на горячее обручами. С одной стороны оформить дульный срез так, чтобы обруч при выстреле не улетел, с другой стороны позаботиться о том, чтобы образовалась камора, да опять так, чтобы труба, заключающая в себе канал для разгона снаряда, не улетела вперёд при выстреле. Учитывая, что это всё ещё и собраться как-то должно, головоломок пришлось решить множество.

Когда, наконец, нечто жизнеспособное получилось, мастера уже не знали, как избавиться от надоедливых гостей.

— Езжайте, сделаем мы по вашим почеркушкам в точности, как отписано. Только под ногами не путайтесь, — вот так напутствовал их старший из кузнецов по имени Остап.

Гриша отметил про себя, что ни о каких деньгах разговора не было. Удивился, но не стал гневить судьбу. Так и поехали они дальше по только что проложенной дороге. Шла она теперь по ровной местности, заросшей высокой травой. Обычные для Ендрика холмы были столь низки и пологи, что о их наличии догадывались только потому, что и вправо и влево местность понижалась по мере удаления от наблюдателя. Да еще изредка земля вдруг удалялась — это длинные низкие мосты, утверждённые на коротких сваях, перебрасывали путь через скудные мелководные ручьи, встречавшиеся, впрочем, нечасто.

Казачьи станицы слева в стороне невидимого отсюда моря видели только дважды на самом горизонте, хотя верхушки наблюдательных вышек удавалось разглядеть каждый раз. Значит, и дорога оттуда видна. Вот, собственно, и всё. Ах да, редкие рощицы и полосы кустарника вдоль ручьёв замечали. Вот теперь точно всё. Гриша поглядывал на этот простор с недоумением. Зачем вести такую замечательную дорогу в край, где почти никто не живёт? Ну, конечно, когда-нибудь тут, возможно, повезут хлеб. Или не повезут. А расходы на строительство — вот они, уже полным ходом идут. А потом и на содержание тратиться придётся. Дядьке Кондратию-то это понятно почему нужно: чем обширней под ним хозяйство, чем больше работников трудится под его рукой, тем весомей его слово.

Вот ведь, опять, получается, статусные соображения срабатывают. Так, за счёт казны старый плотник обеспечивает себе положение в местной, островной иерархии. А его, мальчишку легковерного, вокруг пальца обвёл, получается.

Настроение окончательно испортилось, когда добрались до места, где полным ходом шла стройка. Ни сноровка, с которой собирался путь, ни чёткая организация подачи материала и его рачительное использование — ничто больше не радовало глаз.

Дальше катили по грунту. Разницу между ездой по колдобинам и плавным ходом кареты по железным накладкам брусовой дороги прочувствовали сразу. И снова на душе стало неладно. На этот раз от того, что теперь приходится трястись, а не ехать плавно и гладко.

Когда поравнялись со станицей, куда они с Федотом и Василием выбрались к берегу в прошлом году, вместо того, чтобы повернуть к терему, решил проехать западной окраиной заповедного леса. Места там считаются вовсе ненаселёнными, и дорог быть не должно вовсе, но эта мысль даже в голову не пришла, и, как оказалось, правильно. Нашёлся путь, причём не хуже обычных, что проложены сквозь леса. И население здесь имелось, причём не такое уж малое.

Крестьяне не боярские и не казённые проживали в этих местах и никакого оброка не платили, а заодно и повинностей не несли. Деревеньки их невеликие в промежутке между берегом и заповедным бором ютились тоже в лесах, но уже не заповедных, а обычных, коими всё тут заросло. Настроения Грише это снова не улучшило, особенно, когда он сообразил, что патрули из крепости об этих людях знали, ночевали тут под крышами и даже мало-мальскую торговлю вели, унося отсюда в котомках шматы сала, а обратно принося иголки, посуду и, случалось, лемехи для плугов. А, главное, меды здесь готовили самые наилучшие и угощали ими случайных путников от всей широкой рысской души.

Так что дьяка с оброчной сказкой он сюда обязательно отправит. Хотя… странные мысли зашевелились в сознании. Подумает спервоначалу.

* * *

Дома хандра отпустила царевича в один миг. Круговерть дел сразу захватила его и разом смыла тёмный осадок, появившийся в душе во время поездки по северному побережью. Да, в конце-то концов, не последняя, чай, ошибка в его жизни эта дорога. Будут и другие, похлеще. А тут Федот весь извёлся, как ему не терпится какую-то новость выложить.

Ну да про это позднее речь. Чтобы не отвлекаться, следует окончить сказ про пушечные стволы. Именно стволы, потому что привезли их сразу два, но не сразу, а пару месяцев спустя, когда лист уже желтеть начал.

— Ты, царевич, на словах поминал, что о восьми клёпках стволы собирать нужно, а только у нас четыре вышло, — степенный Остап и сын его Семён, знакомые по мастерским, где полосы на уголки переминали, с гордостью показывают плоды трудов своих. — Остальные-то загадки, что ты и девка твоя нам оставили, разгадали, а эту не смогли. Вот, гляди!

Рогожа с воза откинута и взору представлены два орудийных ствола. Уже на глаз видно, что калибром они куда как меньше запланированных ста миллиметров. В аккурат вдвое. То есть, снова пятидесятки. Что за напасть?!

Перерыв составленные ими с Наташкой бумаги, засаленные и потёртые после использования по назначению, Гриша отыскал свою собственную оплошку. Он радиус указывал, а работнички приняли это за диаметр, как привыкли сами замерять, да прописывать. Отсюда и произошла целая цепь нестыковок, которые работники разрешили по своему разумению. И вот результат. Нарезной ствол длиной два метра сложен из четырёх продольных желобов-клёпок, стянутых не проволокой, как думалось, а посаженными на горячее обручами. Сзаду клиновой замок с рычагом, чтобы отпирался в одно движение и, что просто поразительно, прекрасно просматриваются нарезы, совпавшие на переходе от одной «дощечки» к другой. А вот камора оказалась больше, чем можно было ожидать. Её внутренний просвет в точности равнялся наружной толщине ствола.

— Не вырвет? — царевичу даже смотреть на это боязно.

— Ни в жисть. Мы всю внешнюю поверхность обточили, оставив тут утолщение. И камору от самого дульного среза сюда насадили. Да и разорвать не должно — вишь, толща какая, — сразу видно, что мастера горды собственным произведением.

Толщина в этом месте действительно вызывает уважение. Да и надетые поверх ствола обручи выглядят убедительно. Они тут в два слоя, причем, чем ближе к хвосту, тем толще.

— Палить пробовали? — не унимается Гриша.

— Было дело. Бревном стрельнули.

— А пороху сколь положили?

— Сколь в камору вошло, столь и положили. Сразу упредить хочу, лягается она немилосердно. Бревно-то далече улетело, а пушка — не очень, потому как стену проломила насквозь. А она из вот таких брёвен была, — Семён показал в обхват.

* * *

Станок, прицел, пальба обычными для делаемых уже в немалом количестве пятидесятимиллиметровок чугунными ядрами в свинцовой оболочке. Сосновую стенку метровой толщины эта пушка так и не пробивала. Собственно, не удивило это никого. Орудия так и оставили на пушкарском дворе, укрыв от непогоды кожаными чехлами. Линейному кораблю таким орудием фатальных повреждений не нанесёшь, а обычные метровые пушки этого калибра намного проще делать, станки для них поворотливей и не так страшно из них палить. А поражают они свои цели с ненамного меньшим вредом для супостата.

Потом Тыртов попросил отдать эти громоздкие сооружения ему, и их отволокли в крепость. Гриша мысленно оплакал постигшую его неудачу, в которой целиком винил самого себя. Не сообразил, как понятно размер указать, вот и вышло не то, что хотел. А стомиллиметровку он всё-таки закажет и испытает. Позднее, когда снова всё прорисует и образмерит без поспешности.

* * *

Следующая страница в истории этой незадавшейся с самого начала затеи раскрылась уже зимой. С наблюдательной вышки, отстроенной заново вместо разбитой сельджуками в прошлый раз, пришло уведомление о приближении неприятельского флота. На этот раз десяток галер и три быстроходных фрегата явно намеревались захватить порт мощным ударом. Тревога, поднятая без участия царевича, населением была воспринята привычно — все насельцы быстро покинули город со чадами и домочадцами, залив печи без особого напоминания. Приобретённый год тому назад опыт никто не позабыл.

Гриц побежал на горку, склон которой обращен к морю, а тут всё уже не так как раньше. Вправо по берегу стрельцы со своими колёсными пищалями занимают позиции. На левом мысу тоже какое-то шевеление видно. Кажется чехлы снимают с крепостных орудий, завезённых туда уже давненько. Но хорошо не разглядишь — батарея в низинке стоит и с моря её прикрывает поросший редколесьем берег. Второй батареи и не видать нигде, зато прямо тут на холме стоят два вращающихся домика из которых торчат длинные тонкие стволы — те самые неудачные «бочковые» пушки. Неприятель ещё далеко, километрах в восьми. Но наводчики уже что-то выцеливают, отчего будки крутятся из стороны в сторону и водят вверх-вниз своими длинными носами.

А вот и пальба из них пошла. Снаряды улетают вдаль, а что творится в месте, куда они попадают, разглядеть не удаётся. Стало видно три фрегата и десяток галер, идущих ко входу в залив, причём галеры, наполненные пехотой, движутся с опережением. Поспешают, растянувшись фронтом сюда, правее правого мыса. Но пара отклонилась к востоку, огибая выступ берега, чтобы и с другой стороны высадить сильный отряд уже на внешнюю сторону левого мыса.

Чуть погодя стало заметно, что одна из галер начала отставать от остальных и как-то покосилась. А тут справа ударила невидимая бывшая крепостная батарея, и всплески встали рядом с другим гребным кораблём, торопящимся к берегу. Три всплеска, а выстрелов было четыре — значит, одно ядро попало в цель. Потом слева громыхнуло, но чем кончилось дело, понять не удалось — мыс не дал. С далекой отсюда вершины отстрелялись по низкому силуэту, скрывающемуся за выступом береговой линии. Там к приглубому берегу сельджуки пытались подойти вплотную, чтобы высадить пехоту по сходням сразу на сушу. Но не дошли. Потому что второй залп той батареи был направлен во фрегат, стало быть, по мнению комендоров, галера своё уже получила. Или две? Две же сюда направлялись.

Не успевая толком разобраться в происходящем на раскрывшейся перед ним обширной картине сражения, царевич замечал лишь интенсивную стрельбу с берега и её угнетающие супостата последствия. Ядра бывших крепостных орудий ложились вокруг фрегатов, отчего те на расстояние досягаемости своих орудий к берегу не подходили. Выпущенные ими ядра плюхались в воду. Иногда невидимые на берегу орудия выпускали залп-другой по какой-то из бегущих к берегу галер, но основной урон им наносили всё-таки «неудачные» пушки. К отмелому берегу справа попытались подойти несколько спущенных с тех же галер шлюпок, но затяфкала вывезенная к этому месту батарея коротких пятидесятимиллиметровых гладкостволок, и шлюпки поломались. Как только от удара ядра разошлась на доски последняя из них, пушечки прицепили к передкам и куда-то умчали, погоняя лошадок, лихие ездовые.

На флагштоках кораблей взвились сигнальные флаги и неприятель отвернул обратно в море.

Гриша стоял растерянный и подавленный. Пока он тут хозяйнувал, Тыртов наладил оборону против действий неприятеля, как раз тех самых, которых он опасался в прошлый раз. Вот ведь, выходит сумели супостату встречу подготовить. А кто это у нас с вышки так круглопопенько слазит? Наташка, что ли. Точно. В своих мальчишеских штанах. И только что помянутый прапорщик следом. Да что тут такое вообще происходит?

* * *

— Понимаешь, Гришенька, по пушечной части оказалось, что от возможностей современной науки вся наша артиллерия отстала ужасно. Ведь и баллистические расчёты не так трудно делать, простейшие прицелы с угломерными приспособлениями дают возможность куда как точнее стрелять. Опять же станки, если приспособить их для стрельбы по навесным траекториям и подобрать разные размеры пороховых зарядов, то можно куда чаще попадать, чем, ежели по старинке всё делать.

Всё давно известно, осталось просто применить. Вот и составила я и таблицы стрельбы и рекомендации выработала, а потом мы с главным крепостным канониром пристреляли орудия, акваторию поточнее обмерили. Ну и доложили коменданту: — Так мол и так. Вот с таких мест двумя батареями мы не только горло пролива перекроем, но и подходы к мысам.

Перевезли орудия, отстрелялись по мишеням, а глядь — от десанта-то никакого прикрытия в этих местах для наших орудий и нет. Кликнули стрельцов, да с пятнистыми своими потренировались. А тут и видно стало, что не хватает подвижной батареи, чтобы с места на место её возить и маломерные гребные суда расстреливать. Крупному-то кораблю мелко здесь.

А у стрельцов подходящие пушки имеются на продажу. Но покупать их для крепости не стали. Рассудили, что их ведь перед сдачей дядькам с пушкарского двора всё равно проверять нужно, да заказчику показывать да людей его обучать правильной пальбе. Вот и собрали в крепости батарею, которая всё это делает и, заодно, все недочёты в каждом орудии выявляет. Ну ты видел их, они по обсушке подходили шлюпки расстреливать.

— Стой, радость моя! А эти длинноносые-то. Про них мне поведай.

— Так снаряд для них сделали продолговатый на манер пищальной пули. То есть стержень стальной в оболочке из свинца с медью. Прицельность у них не хуже, чем у колёсных пищалей, просто дистанция действенного огня заметно больше. Они, почитай, любой корабль расковыряют еще до того, как он до них дотянется. Вот и выходит, что от кого угодно отбиться можно, ничем не рискуя.

— Но борт линкору из них не прошибить, — Гриша ни на секунду не забывает о главной задаче, которую перед собой поставил.

— Понимаешь, не было у нас возможности проверить. Нигде не нашли такого толстого дуба, чтобы на нём испробовать. Но всё, по чему стреляли — пробивает навылет. Очень быстро снаряд летит. Что вдвое против остальных пушек — это точно. А, может статься, и поболее. У длинного снаряда масса, считай, вчетверо больше, чем у ядра, а как зависит энергия от массы помнишь?

Гриша задумчиво поводил пальцем по столешнице (они уже дома разговаривали) и заключил:

— Выходит, ты по части артиллерии сейчас наиглавнейший специалист у нас. Вот чего никак не ожидал. А что за будки вокруг пушек построены?

— Это ещё с тендера началось. Помнишь, который купец приобрёл, а потом и первую пятидесятку. В свежую погоду или в дождь бывает, что водой на штырь запальный плеснёт — вот тебе и задержка в стрельбе. Пришлось им на палубе будку городить и придумывать, как её вращать. А это нужно делать вместе со станком, вот и позвали меня посоветоваться. Довольно сложно вышло, не в один раз управились, но теперь в любой шторм прислуга в этой башне порох держит в сухости и защищена от пуль и от щепок, что ядра размётывают.

Ну а потом, когда длинноносых на берегу ставили, то такие же защитные домики и для них возвели. Чтобы дождями фитили не гасило. Эта пара стволов нынче и подходы к заливу прикрывает, и вход в гавань. Остальные-то, как их проверили в действии, так поняли, что теперь для их сохранности служат, чтобы оборонить от неприятельских нападений. А сами они — ключ всему.

Видел, небось, как галеры от их снарядов стали воду принимать, потому что пробивало их навылет. Причём выходное отверстие наверняка ниже ватерлинии, потому что входное низко, а траектория сверху вниз идёт.

— А по фрегатам из них палить пробовали?

— Конечно. Попадания отмечали, причём, как мне кажется, с пробитием борта, а вот что от этого произошло в точности не знаем. Далеко всё-таки, не много и разглядишь. Понимаешь, самих этих стволов два всего. Не могли они сразу по четырнадцати целям работать. Пару бы четырёхорудийных батарей, — Наташка мечтательно закатила глаза.

— Ну так сделают небось ещё те мужики из этого, как сельцо-то звалось где длинный горн в кузне.

— Сёмкин городок. Поеду завтра с утренней лошадью.

— Чем-чем?

— Кондратий большую карету пустил. По расписанию ездит. А встреч ей ещё одна движется. И место, где они разминаются обусловлено заранее. Вот на ней за малую денежку и доберусь. Которая утром отправляется, ту и зовут вот эдак. А ещё вечерняя есть, ночная и дневная. При ней ещё вторая телега следом идет. Ломовая, только с тентом. Вечно полна мешков, и курей с поросями в ней же везут. Ты совсем перестал вокруг поглядывать, друг мой ситный. Совсем закопался в свои бумаги.

* * *

Заключительный аккорд прозвучал мощно. И состоял он, как и положено, из нескольких внятных нот.

Наталья вернулась вскоре. Довольнёшенка! Мастера в Сёмкином городке уж и не чаяли её дождаться. Они столько приспособлений сделали для сборки этих стволов, что аж два больших сарая уставили громоздкими сооружениями. А царевич полгода не мычит и не телится. Извелись мужики от волнения — столько трудов положили, но ни похвалы, ни брани их не удостоили. А тут приехала девка царская, что слова умные знает, расписала в красках, какие замечательные пушки они изготовили, и попросила делать ещё, только, чтобы не хуже было. А потом у каждого имя спросила, в книжечку записала и денежкой всех одарила.

Еще она с Кондратием потолковала. Кузня эта, как северную дорогу закончили, ему и не особо нужна стала — он её сберегал до времени, поручая гвозди ковать, да скобы. Скрепы для телег и иную мелочь. Так что против того, чтобы пушки делать, возражений нет. Про деньги же вопросу в уплату за труд удивился. Мастера на жаловании, металл казной оплачен, как и иные материалы. Так что дополнительные средства в это вкладывать без надобности. А что почтила умельцев подношением — греха в том нет. Высокая оценка каждому приятна.

Потом брат Никита пожаловал с эскадрой и прямо с порога повелел сразу на три самые лучшие галеры поставить те самые длинные пушки. По две штуки на каждую. Осерчал даже, когда узнал, что всего-то две штуки в наличии имеется, и устроил братцу знатную выволочку. Хорошо хоть без рукоприкладства обошлось. Про то, откуда он столь быстро о них проведал — это понятно. Дьяки приказные отписали, всяк по своему ведомству, а уж Тыртов — точно сразу донесение отправил. В другой раз об их докладах речь подробнее пойдёт.

Удивил он царевича несказанно тем, что привёз богатую казну. И за поставки пороха батюшка сполна выплатил, и на новые пушки не поскупился. Только Наталья взъерепенилась — не дам мастеров подгонять, а то обязательно бестолочь произойдёт, а не артиллерия. И чтобы с посулами заплатить за поспешность никто к ним не подходил, а то она прицелов не даст и толку от тех орудий никакого не выйдет.

Из-за этого у Гриши с братом взрослая ссора получилась, даже по морде друг другу съездили, потому что на защиту суженной он с кулаками пошёл, отчего потом подбитым глазом на мир смотрел. А командор охолонул, да и мириться пришел, отчего у Гриши на следующий день болела голова и постоянно хотелось пить.

А Тыртова царевич Никита возвёл в чин поручика. Негоже прапорщику командовать гарнизоном целого острова. Это событие тоже было достойно отмечено. Однако, тут его младший брат за столом осторожничал и ушел на твёрдых ногах. Да ещё и с коварными мыслями в голове. Он на другой день новым взором прочитал уставы и, пользуясь своим положением воеводы, возвёл Наталью в чин прапорщика от артиллерии вместе с главным крепостным артиллеристом. И дядю Петю — стрелецкого пушкаря — тоже.

Федот потом просветил друга, что это дворянскому званию соответствует из служилого списка и обычно сопровождается присвоением титула — но то уже по царскому указу. А уж что за титул будет и чем из земель пожалуют — это заранее не скажешь. Впрочем, могут и не пожаловать никаким поместьем, только дворянского достоинства сей факт не отменяет. А только звать подругу иначе как Ваше Благородие уже нельзя и дьяк людского приказу об этом в столицу донесёт. Вот и появится дворянка Чертознаева в книге знатных людей.

Понятно, что у княжны Берестовской, на одну служанку стало меньше. Наталья теперь носила пятнистую форму, в которую крепостные артиллеристы переодевались по мере износа старой. Носила знаки различия и полагающийся тесак у левого бедра. Флотские офицеры, кстати, не ворчали по этому поводу и держались с нею галантно тем более, что изготовлением и монтажом орудийных башен на галерах она руководила толково. Из лучшей лиственницы их строили, так, чтобы сами они катались по чугунным ядрам, положенным в кольцевой жёлоб. На береговой батарее многие приёмы установки длинноствольных пушек были отработаны под её надзором, пока Гриша в бумагах копался.

Глава 17. Люди и бумаги

Приходится вернуться снова в лето второе от получения Григорием Вельяминовым власти над островом Ендрик. Это, когда он в растрепанных чувствах вернулся из поездки на север, начавшейся столь замечательно, а потом навеявшей великую печаль.

Сначала, проехав по строящейся вдоль северного берега брусовой дороге и поглядев на окружающие её места хозяйским глазом, он понял, что решение о постройке здесь благоустроенного пути было им принято ошибочно. Не живёт в землях, через которые она прокладывается, достаточного количества людей, чтобы так тратиться в столь непростой момент — война ведь идёт.

Позднее, продолжив путешествие по западной окраине острова, он обнаружил там множество деревенек, где селились беглые крестьяне. Ну, не то чтобы они и вправду сбежали — просто съехали из тех мест, где казна или бояре обкладывают их оброком или обязывают повинностями. А ещё выяснилось, что солдаты из крепости, ходящие в этих краях патрулями, не доносят об этих весях, зато пользуются гостеприимством их обитателей и даже торговлишку с ними ведут помаленьку, да так, что с этого никакие отчисления в казну не поступают. Такой вот вскрылся заговор молчания.

Первая мысль была — наказать, описать, обложить сборами и стребовать недоимки за прошлые годы. Ведь это справедливо. Но в голове защёлкали невидимыми костяшками счёты и воображение нарисовало пустые амбары и взявшихся за вилы мужиков, за которыми казаки и стрельцы гоняются по всему заповедному лесу. Нет уж, бунтовщики ему и вправду не нужны. Остыл Гриша и опечалился. Надо было как-то хитрее поступить, а вот как?

Так и бродил он, сам не зная о чём думать, по терему и подворью, пока не окликнул его князь Федот.

— Гриш! Евлампий пришёл, тайницкого приказа дьяк. Просит принять для разговору без видаков.

— Проведи его за конюшню. Там лавки и стол в тени поставлены. А я вас ждать стану.

С дьяком этим раньше ни о чём царевич не разговаривал. Он в приказной избе сиживал и бумаги писал да читал, он надобности в нём не возникало, вот и случая словом перекинуться не выпало.

Одет был гость неприметно. Сапоги ношеные, но крепкие, штаны серой крашеной ткани, не скажешь сразу мануфактура это или домоткань. Рубаха льняная, белая, навыпуск, перехваченная витым пояском. По летнему жаркому времени, ни камзола, ни даже безрукавки на нём нет. Шапка — колпак с отворотами, да сума через плечо доброй работы из телячьей кожи. В таких обычно бумаги носят, да перья с чернильницами. Понятное дело писари и приказные, да приказчики купеческие. По ним обычно грамотея и отличают от всех прочих. Годков мужчине немного, однако далеко не юнец. Четвёртый десяток, пожалуй.

— Здравствуй, Твоё Высочество. Евламний я Карпа сын. Из Шатуновских мы.

— И тебе здравствовать, Евлампий Карпович. А что, князю удлалиться след, или, полагаешь, и ему послушать твою весть стоит?

— Стоит, конечно. Он ведь денежки твои пересчитывает и за расходами следит. Да со мной давненько разговоры ведёт о том, что люди на острове толкуют между собой, и о слухах, что из других земель купцы приносят. Так что он уже и сам обо многом догадывается, — приветливо глянув на устроившегося на лавке Федотку, продолжил: — Про расписки твои речь.

Меняла Ёсип скупает их. Спервоначалу по девяносто восемь копеек учитывал, когда кому драхмы были нужны, али талеры. А нынче по рублю и трёх копейках берёт просто так, только неси. Оно бы и ладно, потому, как, видать, бумага от пользования не истирается и, вроде как, перевозить твои деньги куда как проще — лёгкие они. Но вот приметили, что нидерские гульдены этот мошенник начал людям предлагать за них.

Гляди, — дьяк положил рядом две монеты. Одна со следами хождения, а другая новая. На обеих чёткие оттиски с двух сторон и зубчики по краю. Новая немного толще на вид, хотя разницы в весе не чувствуется. Попробовал на зуб, как проверяют деньги на подлинность. Обе показались одинаковыми, не свинцовыми и не оловянными. На подделку похоже, однако с умом сделанную. Только по плотности и отличишь. То и поведал Гриша своим собеседникам.

— Так что, Евлампий, этот Ёсип задумал? Почто он не рубли подделывает, а чужие монеты?

— Рубли-то здесь знают хорошо и разницу многие почуют. Не положи я эти денежки рядом, нашел ли бы ты между ними разницу? И я бы не нашёл. Вот на то, видать и расчёт. Монета солидная, чуть не на два рубля ценится и в руке подержать приятно. А что плавится этот металл легче, чем золото или иные сплавы для денег применяемые, так это не каждый проверять станет. Так вот что еще. Подумай, какой силищей и сколь твёрдым штампом надо ударить, чтобы всё вот так ловко получилось? Явно ведь не из отливки делали, а из листа катанного чеканили.

Наши мастера не могут так, я спрашивал. И вполовину так не могут, и в четверть. Когда работает устройство для чеканки подобных монет, это далеко слышно, а тут на Ендрике похожего грохота отродясь не бывало. По всему выходит — издалека гульдены сии. В Неметчине их могли сделать, в Нидерии, Франии или Бриттии. Ну, самим-то нидерам оно без надобности, если считать, что на собственном монетном дворе по указке сверху. А вообще нидеры нынче с бриттами на Хаммасу спорят друг с другом кто чайцев тамошних шибче охмурит, вот и толкаются локтями. Так что запустить в обращение фальшивые гульдены как раз бриттам очень выгодно, причём именно в местах, за которые идёт соперничество. Но то догадки одни.

А вот что означает затея с расписками и чем она нам грозит — это я и не могу понять.

Дьяк замолк, кивком дав понять, что изложил всё, что хотел. Федот вообще ни звука не произнёс. А Гриша вскочил и помчался в приказную избу. По людскому заведованию бумаги смотреть. Ха, есть запись, что со столичного острова приезжал сюда человечек по имени Дэниэл Клунин. А имя это в аккурат на бриттское похоже. Привозил этот Дэниэл пудру да соли нюхательные и притирки ещё разные, отчего мытник с него положенное взял и записал в своих книгах, да в тайное и людское заведование донёс. Со следующей оказией негоциант этот убыл, а вот куда — в точности про то поминаний нет.

Помчался обратно на своё подворье и там, за конюшней, нашёл и друга и гостя, рассуждающих о сложных политических интригах. Понятно, что этим людям друг с другом интересно, только вот пора снова к делу вернуться.

Оказалось, что бритта того Евлампий не помнит, и по циркулярам имя не поминалось. Вроде как торговец разъездной — случаются подобные в портовых городах. Кликнули Любаву. Вот она гостя торгового вспомнила сразу. Румяна брала у него, а сам он по городу с ящиком на ремне ходил и во все ворота стучался. И, главное дело, обещался вскорости снова приехать с сурьмой и… ну ещё там кое-что, о чём мужчинам знать необязательно. На том и отпустили хорошую. А сами призадумались. По всему выходило, что, кроме как Клунина того дождаться и всё у него выведать, ничего иного делать пока не стоит.

Про гульдены Ёсиповские Евлампий слух распустит, что худые те монеты. Так что, если мужики с менялы назад свои, вернее, царевича, расписки стрясут, то и поделом ему хитрецу, чтобы неповадно было обман учинять. Ну не спутал бы столь опытный мудрила правильные деньги с поддельными. Стало быть, коли бока ему намнут, то ловить безобразников можно будет и не особенно старательно.

* * *

Мир вокруг оказался неожиданно сложным, пронизанным невидимыми связями и интересами огромного количества людей. Вот до какой мысли додумался Гриша, копаясь в своей памяти, когда пытался понять причину устойчиво отвратительного расположения духа. Руки опускались, подкатывало уныние и бесцельно бродя по городу он более не находил в себе никакого интереса к тому, что происходит вокруг.

Крепкие парни таскают в ладью мешки. Монотонный ритм хождения по сходням привлёк внимание. Подошёл, постоял в сторонке. А тут и погрузка завершилась — невелико судёнышко. На широкий люк, ведущий под палубу прилаживают деревянный щит, а сверху ещё и брезент собираются натянуть, а по тропе от сходней мальчик и девочка метут землю, перемешанную с нападавшим зерном. Мужик, судя по нарядной шёлковой рубахе — хозяин судна, проходя от склада шуганул детишек:

— Вот я вас, голь перекатная! А ну брысь отседва!

— Дяденька! — это у царевича само вырвалось. — А вы что, хотели эти зёрнышки сами подобрать?

Одет он сегодня крестьянским сыном, то есть босой и без шапки, потому впечатление на явно нездешнего купца производит неважное.

— А тебя, сопля, и не спрашивает никто. Молчи и под ногами не путайся.

Гнев, поднявшийся из глубины души, заставил сжать кулаки. Даже захотелось кликнуть рынд, отирающихся неподалеку с видом портовых бездельников. Но сдержался. Хотя слёзы из глаз брызнули и лицо покраснело — самому слышно, как уши пылают.

Обидчик же последовал мимо по сходню и стал проверять, как укрыли груз. Теперь на Грица накатило ледяное спокойствие, и голова заработала ясно. Всё по обычаю. Дядька сорвал на мелюзге раздражение, а попытавшемуся вступиться отроку сделал внушение. Нет, это не мир сделался сложнее, а он подрос и стал больше примечать. И нечего тосковать. Сколь сможет, столь поймёт он в хитросплетении бытия, и нечего терзаться. Получил от батюшки этот остров в качестве ноши — вот и должен нести свой груз.

Кстати, куда эти сорванцы усвистали?

А усвистали они за сарай, где на гладком камне отделяли зёрна от песка и глины. Просто выбирали пальцами, и добыча оказалась весомой — считай, целую пригоршню переложили в тряпицу. Проследив за ними, Гриша проследовал на возвышенность левого мыса, ту, на которой крепости нет, а только покинутый редут, где раньше стояла вторая батарея. Сейчас тут под оставленными солдатами навесами и в землянках, где раньше хранился огневой припас, живут беженцы. Старик со старухой, беременная баба — мать этих самых малолетков, неумытый дядька на одной ноге и несколько пьянчужек.

Беженцы, не сумевшие устроиться. Никому здесь не нужные и, если уж честно, не на многое способные. Ни работы с них, ни службы не спросишь, вот и оказались они в положении отбросов. Кто-то милостыню просит, кто-то ворует, а иные перебиваются случайными заработками.

Повернулся и ушёл, размышляя о том, что род, община, этих людей бы сохранила и использовала. Внуков нянчить, носки штопать или сказки рассказывать — вот и жили бы в тепле и не голодали. Но война вырвала их из привычного окружения и погнала туда, где не грабят и не убивают. И предоставила их самих себе. И что он может сделать? Нет, просто дать денег — это было бы трусостью. Малодушно откупиться — слишком простое решение. Но и оставлять всё как есть нельзя. Не по христиански это, хотя и некрепок он в вере, но отмахиваться от того, что делают служители Господа тоже нельзя. Однако и перекладывать на их плечи заботу о сраждущих… он хозяин острова и если не позаботится о людях, то никто не станет считать его своим.

Стоп! Вот откуда в душе горчичное семя. Тот мужик, что строил хлев возле станции посеял в душу зёрнышко понимания, почему жители столь многое спускают ему, недотёпе, с рук, да хоть бы и те же расписки, которые уже деньгами называют. Всё дело в том, насколько его действия соответствуют их чаяниям. Пока не обижаешь народ, можешь рассчитывать если не на поддержку, то хотя бы на отсутствие сопротивления.

* * *

Беременную бабу с детишками Наталья забрала в Филиппову больницу. Дел там всегда много, да и школа рядом. Опять же стряпают тут на всех — и на персонал, и на пациентов. Проживут, а там вырастут и… видно будет.

Старика со старухой отвезли на Шубинский Кордон. Васька кучер вызнал, что этот дед колодки обувные резать мастер, вот его и зазвали к Фильке-чеботарю, что для брусодорожников башмаки тачает. А уж старуха, как водится, при нём.

Одноногого к Волкеру в Очистные казармы отправили — пущай перебирает семена. Всё одно больше ничего не придумалось. А вот насчёт полудюжины пьянчужек принять решение оказалось непросто, если бы Колька-лесник не подвернулся вовремя, так и непонятно было бы, что с ними делать. А тут, вишь, приперся к завтраку жаловаться, что на лесопосадке никто трудиться не желает из-за малых расценков. Так что стрельцы ночью обложили пьяниц и попрошаек, связали, да и умчали их в заповедную чащу к лесным кострам и котлу густого кулеша, коим тут работничков потчуют. Хмельного в этих местах не сыщешь — не город. А перечить воле наместника царского — это кто же посмеет?! Или копать будут, как велено, или батоги.

Сам же царевич принялся за изучение рысского государства как системы. Раз уж назначен править островом, должен понимать, как тут что с чем взаимодействует и кто кому подчиняется. Это память вдруг сработала на Филиппову задачку о том, чего царству потребно от острова, на который он батюшкой посажен. По всему выходит, что прошлый раз он разобрался только в одной стороне вопроса — о корабельном лесе. А вот сейчас необходимо разобраться во всём значительно глубже.

Снова отправился в приказную избу и стал изучать бумаги. Есть среди них немало таких, которые должно исполнять. В одних это поясняется словами: «Царь повелел», а в других: «Бояре приговорили». Частенько встречались и такие, в коих эти фразы соседствовали. Некоторые из них заставляли дьяков поступать определённым образом каждый раз, как возникали некоторые условия. Например, при нападении ворога на места, где проходит служба — воеводе вменялось уведомить об этом государя «не мешкая». Другие служили на один раз. Например — поймать вора — князя такого-то и, взяв в колодки, везти в столицу.

То есть если первые можно было считать законами, то вторые — приказаниями.

Однако, сколько ни искал, все они касались только действий людей, состоящих на службе у государя. А вот относительно всех остальных никаких следов попыток вмешаться в их деятельность отыскать не сумел. Вроде как всяк сам по себе, и кроме как до войска да до дьяков царю и дела нет. Такое положение не противоречит логике, однако вызывает недоумение. Как будто не хватает чего-то. Ведь его с детства учили что поступать надо так, а не иначе. Ложкой по тарелке не стучать, в рукав не сморкаться и много ещё разного. Где же это всё писано? Или в каждом месте своим обычаем живут, своим умом хозяйствуют, и кроме сборов да повинностей верховную власть ничего не интересует?

Порасспросил дьяков — они его теперь перестали опасаться. Знают, что не подозрения в нерадивости людишек служилых его в вороха бумаг погружают, а любопытство детское. Потому даже чаёвничать с собой зовут и домашними ватрушками потчуют. Вот и объяснили неразумному что сборами и повинностями дьяки ведают на казённых землях и на то им все потребные веления дадены. В боярских же вотчинах только людского, воровского да тайницкого приказов работники дело своё делают, да те, что при дорогах ещё — гоны ямские, верстовые разметчики.

С вотчинами тоже не всё так просто. Даются они за готовность выставить под знамёна государя войско — дружину — размер которой оговорен. Сами бояре при этом в походы ходить не обязаны, а по обычаю, надел с живущими на нём крестьянами переходит по наследству старшему сыну. Однако, коли не исполнен уговор, или прибыли конники на клячах и лаптях с одними только пиками, то барина нерадивого могут и прогнать, хотя на деле такого не бывало. Ещё бояре бывают думные — это старейших родов знатные люди, имеющие самые великие поместья, а то и не одно. Дружинники их и в мирное время под ружьём и при хозяине служат в столице. Ещё княжеские земли бывают. Эти отбирать нельзя, потому что они в собственности, однако считается, что и князья должны дружины посылать в случае военной напасти.

Однако государь ещё и стрелецкие войска содержит — те уж точно или его слушают, или приказа стрелецкого. На этих надёжи больше, чем на воинство боярское — ближе они, вроде как под рукой всегда, хотя своротить их с места — долгое дело. Казаков не во всякое дело пошлёшь — они хороши рядом с местом, где живут, а в походе их нужно так же снабжать, как и стрелецкую конницу, но выучка у них для больших баталий не подходит. Лучше уж пусть окраины стерегут, тем более, что кормят и вооружают себя сами и кроме свинца, пороха да вольностей ничего им не надо.

Регулярные же полки слишком дорого содержать. Сплошное разорение, — дьяки много знают, и рассказывают охотно, то повторяя друг за другом, то противореча ранее сказанному. Хоть бы и самим собой. Гриша же просто впитывает, кивая или переспрашивая.

Что касается правил, так одним отцы святые учат — особенно, что нет власти, кроме как от бога, и что терпеть надо. Другим, если матери детей не выучили, так и можешь хоть сколько бумаги извести — толку не будет. Потому воров наказывать — это отдельный приказ имеется, которому писано, за какую вину сколько плетей или иного чего. Как хозяйство вести и жену в страхе держать — тоже свои правила. А только не государевы это заботы.

* * *

Не государевы, понятное дело. Тут на Ендрике — губернаторовы. Гришины, стало быть. Есть у этого острова важное отличие от других. Боярской земли тут очень мало. И бояр в аккурат по пальцам пересчитать можно. Хорошо это или плохо — кто знает? Когда б он с оглядкой действовал, да советы людей сановитых мог выслушивать, наверное бы не сделал столько ошибок.

С той поры и стал царевич наведываться в приказную избу частенько. Донесения читал, распоряжения, из столицы идущие, записи в книгах оброчных да людских. В светёлке терема часто сиживал, разбирая каракули Кондрата или рубленые фразы Волкера. Пересчитывая с Федотом казну и прикидывая, сколько расписок, взятых с торговых оборотов, можно из хождения вывести. Финансовая яма уменьшалась. Основной расход был на крепостной гарнизон, а он, почитай, не возрастает. Амуниция из пятнистой материи недорога, порох свой, провиант дёшев, и даже короткие переломные пищали не так дорого встают с той поры как Курт-немчин принялся делать их чуток на свой манер, но под тот же размер картуза и пули. Сбил он стрельцам цену, а то ишь, выдумали ломить.

Ещё Епифан — кузнец с подворья царского терема — тоже, говорят, приспособился такие ковать.

Так про финансы. Крепостной гарнизон, почитай всем с острова снабжается, вот и снизился самый большой расход. Сам царевич с ближниками своими тоже невеликих денег на прокорм требуют. Остаётся жалование работникам пороховой мельницы, да брусодорожной прислуге. А с торга деньги идут, хлебушек, что в закромах остался, по хорошей цене взяли — надо было готовить место под новый оброк, вот и опустошили склады. Если бы не затраты на обустройство прибывающих беженцев, можно было бы и вовсе изъять бумагу из обращения.

Селили прибывающих вдоль деревянной дороги кустом вокруг кордонов или казарм. Понятно — не вдоль пути, а в низинах у ручьёв или родников. Если бы сохранился обычай сеяться по раскорчёванной земле на пепле от спалённых деревьев, то скоро стал бы Ендрик голым, потому как свели бы лес. Оттого каждому, захотевшему крестьянствовать, вменили в обязанность пашню удобрять и через год давать ей отдых, али иначе делать, как воевода велит. О том бумагу составляли в чем прибывшие или имя писали, если умели, или палец прикладывали.

Будущих агрономов Волкер уже обучал. Разведчики из крепости ставили вышки на высоких местах и снимали планы местности, указывая и рельеф, и границы наделов, и новые дороги. Ладно бы всё шло гладко, так не бывало такого. Вот и писал Гриша перечни для закупок на других островах, посылая туда торговцев. Они живут на его земле, так что нечего с ними церемониться. Пущай везут, что велено, а то он найдёт, чем их утеснить. Только, чтобы в убытки не ввести, и хватит с них. Ворчали, понятное дело, люди торговые, но делали. Кому не люб воевода, так он тут никого не держит.

А ещё он кобыл купил и на богатые травы у северной дороги послал. Василию кучеру поручил приплод от них получить и далее стадо это держать на выпасе для того, чтобы лошадей на острове сделалось достаточно. Тратил Гриша по-прежнему много, вот и не получалось собрать средства на погашение долга перед людьми. Зато больше бумажек не допечатывал.

* * *

Меняла вдруг пропал из города. Ничего никому не сказал, а наутро не нашли ни его, ни денег, что, как говорили, несметные сундуки в подполе громоздятся. Через неделю — как раз до столичного острова кораблю обернуться, пришло письмо от Евлампия Шатунова. Задержал он беглеца, когда тот с Дэниэлом Клуниным повстречался. Вот обоих под белы рученьки в застенок и отвели. Допрашивают их нынче в тайницком приказе, что в самой столице…

* * *

В повседневных хлопотах и мелких частных заботах завершилось лето. Набитыми зерном складами порадовала осень. Многое свезли в город не дожидаясь снега прямо по брусовой дороге. Кондратий — боль зубная — додавил Тыртова и теперь дорожная обслуга тоже считается плутонгом. Обходчики, ремонтники, возницы — все они встали на довольствие и жалование, за что обещались начальству не перечить и из-за расценков не торговаться. То есть, считай, даром всё делать.

Когда сравнили расходы: прошлые, и те, что получились — разницы для казны не обнаружили. Гриша тогда крепко призадумался о том, что вот на копи и в очистных, и на пороховой мельнице, а теперь и на дороге у него, почитай, регулярные воинские части служат, пускай и без оружия, но с привилегиями. Всем обеспеченные, присмотренные и обогретые, хотя жизнью рисковать и не обязанные. Главное — полностью управляемые, что снимает множество проблем, которые хоть с крестьянами, хоть с купцами, да даже с мастеровыми — приносят денежные затруднения. Одним словом для размеренной жизни и ритмичной работы очень даже неплохо получается. И не так уж дорого, если затраты на содержание этих людей заранее спланированы и подрассчитаны.

Зимой же, после попытки сельджуков высадить десант вблизи залива многое изменилось, причём настолько резко, что и речь об этом пойдёт отдельно.

Глава 18. И грянул бой

Галера прежде всего предназначена для движения на вёслах. Низкий борт, позволяющий гребцам дотягиваться до воды не слишком длинными и тяжелыми вёслами, затрудняет плавание при заметном волнении, поэтому эти корабли стараются в непогоду укрываться в бухтах или прятаться за островами. Относительно невысокая мачта, несущая скромное парусное вооружение, оставляет чистой палубу на значительном протяжении на носу, где устроена площадка для воинов или орудия, и в кормовой части, где, впрочем, расположена надстройка, предоставляющая офицерам некоторые удобства и позволяющая поднять штурвал в относительно возвышенное положение.

Так вот, эту красоту сейчас под руководством прапорщика Чертознаевой сносили полностью вместе с капитанской каютой и кают-компанией для господ офицеров. И даже с буфетной. Более того, ниже палубы тоже часть помещений оборудовалась для хранения картузов и снарядов. Причём в носу это заставило потесниться камбуз.

Опытные плотники действовали сноровисто — они просто повторяли сооружения, которые перед этим несколько раз переделывали на береговой батарее. Детали станин и скрепы к ним городские кузнецы тоже готовили без промедления — не впервой и им. Словом, когда через две недели поступили первые два двухметровых ствола из Сёмкиного городка, их просто уложили в приготовленные места и закрепили. Наташка давно и успешно применяет методы, позволяющие собирать нужные ей штукенции из частей, сделанных в разных мастерских.

Первая вооружённая на этакий лад галера немедленно вышла в море для испытания новых орудий и учёбы. В это время преобладают западные ветры, поэтому обогнув левый мыс, она двинулась под прикрытие восточного холмистого берега острова. Тут нынче слабая волна — не качает галеру. Впрочем, ничего-то из этого не вышло. В том смысле — не получились учебные стрельбы, а сразу начались боевые. Три сельджукских трёхпалубника в сопровождении нескольких мелких вспомогательных кораблей попались точнёхонько навстречу, вывернув из-за острова, на берегу которого рыссы предполагали установить мишени.

Морские пушкари, из коих на береговой батарее выжали три пота во время учёбы, заняли свои места и Наталья, пожелавшая «прогуляться», чтобы продолжить наставлять новичков во время их первых стрельб с качающейся палубы, в силу привычки распоряжаться при артиллерийских упражнениях, попросила любезнейшего капитана повернуть влево на пят… четыре румба. (Не любят моряки угловых градусов).

Расстояния между башнями известно, буссольщики сообщили углы, а таблицы — вот они, только что составлены. Осталось продиктовать прицел (угол возвышения) и распорядиться об открытии пальбы. Высокий борт крупного корабля — достаточно большая цель для того, чтобы попасть в него с четырёх километров.

Господа офицеры ещё выходили на палубы, а боцманы только принялись раздавать гребцам абордажные тесаки и заряженные мушкетоны, когда обе пушки достигли расчётного темпа пальбы — шесть выстрелов в минуту. Результаты обстрела никто не мог рассмотреть — далеко. Но сближение продолжалось, и Наталья уменьшила прицел, как только поступил доклад о повреждении фальшборта на головном линейном корабле — ближайшем к галере. Ему, собственно и перепадали все снаряды. Когда дистанция сократилась до километра, в ответ ударил бортовой залп. Менее десятка пушек выплюнули свои ядра неудачно — ни одного близкого всплеска.

— Господин капитан, распорядитесь о повороте вправо так, чтобы мы пошли параллельно колонне неприятеля, опережая переднего, но не убегая от него. Канониры! Перенести огонь на руслени грот мачты. Галера, перестав работать вёслами правого борта довольно энергично развернулась «через правое плечо» и пошла параллельно курсу трёхпалубника, чуть опережая его. Злобно кряхтя комендоры поворотили лиственничные башни на левый борт и возобновили пальбу, прерванную на время манёвра.

Вот теперь стало видно, что такое эти пушки вытворяют. Выступ, к которому крепятся ванты, разлетелся в щепки в течение минуты. Дистанция уже значительно сократилась и комендоры с полукилометра могут попадать куда хотят, а не вообще «в корапь». Ванты на сельджуке провисли и огромная мачта покачнулась вперёд. Полотнища парусов стали беспорядочно падать вниз — матросы спешно обрезали крепления их к реям, чтобы скорее уменьшить продольную нагрузку. Однако несколько концов, видимо предназначенных для установки стакселей, лопнули. В такелаже возник беспорядок и скорость снизилась.

— Перенести огонь на верхнюю палубу, — Наталья деловито руководит истязанием монстра, пользуясь своим подавляющим преимуществом — возможностью жалить его, оставаясь в недосягаемости. Редкие ответные выстрелы настолько неточны, что ни на какой бой происходящее даже не похоже. Ведомые трёхпалубники ещё слишком далеко, чтобы их опасаться, а сопровождающие эскадру шхуны не отходят от пузатых неповоротливых барков. Не иначе — оберегают десант, который следует… а куда он следует? Судя по курсу, которым двигалась флотилия — к южной оконечности Ендрика. То есть — в окрестности залива. Тут много мест, удобных для высадки, от которых можно сушей пройти куда угодно, хоть бы и к городу. Просто следует высадить два-три полка и быстрым маршем проследовать туда, куда надо.

Тем не менее, избиение флагмана продолжается. Офицеры, прильнув к окулярам своих зрительных трубок, считают отверстия, проделанные снарядами в неприятельском борту. В правом. Они не представляют себе, какие воронки сейчас красуются в этих местах с внутренней стороны, и какие фонтаны щепы сопровождали образование каждой из них. Да и сам снаряд успел вволю напрыгаться внутри межпалубного пространства, нагоняя страху на бомбардиров. Представив себе ужас, творящийся во чреве этой плавучей крепости Наталья даже зажмурилась.

— Дробь. Банить стволы. Подносчикам убрать болванки. Подавать дистанционные. На буссолях давать углы. Господин капитан, нам нужно встать так, чтобы до второго большого корабля было ровно два километра.

— Чего-с, сударыня? То есть, госпожа прапорщица изволили попросить?

— Одна миля и один кабельтов.

— Не извольте беспокоиться, сейчас сделаем-с.

Командир принялся распоряжаться, а Наталья разволновалась не на шутку. Предстояло опробовать её придумку, проверенную, правда, на береговой батарее. Снаряд, начинённый порохом, в днище которого имелся заполненный другим, медленным порохом канал. Расстояние, на котором эта штука взрывалась, установили опытным путем. Стенки пустотелого цилиндра под свинцовой оболочкой были армированы железными стержнями, от разлёта которых должны были жестоко пострадать паруса.

Замысел сработал неважно. Рвались снаряды, как и задумывалось. Дырявили полотнища, рвали снасти, но было это скорее похоже на булавочные уколы, чем на существенный ущерб. Пришлось возвращаться к болванкам и крошить руслени, сократив дистанцию. А вот тут снова неладно стало. И второй и третий трёхпалубники ответили полноценными бортовыми залпами и, хоть и с предельных дистанций, просто по закону больших чисел, попадания в галеру случались. Появились раненые и убитые среди матросов, пробоины и иные повреждения.

Однако сбросить паруса линейным кораблям пришлось. Мачты не уронил ни один, всё-таки экипажи оказались искусными, но ход сельджуки потеряли. Галера двинулась к транспортам. Увы, настичь их оказалось невозможно — они выбрали направление, позволяющее им развить при таком ветре максимальную скорость, и даже с помощью парусов скорость сокращения дистанции до десантных кораблей обещала длительную погоню с неочевидным результатом. Гребцов, увы, поубавилось.

Оно и к лучшему. Снарядов оставалось маловато, да и орудия сегодня столько стреляли, что хотелось их хорошенько осмотреть в тихом месте и в хорошую лупу. Пора помочь санитарам. Что же, пусть они и не утопили никого, но сельджуков напугали знатно. И как же прав был её Гришенька со своей мечтой о стомиллиметровках! Их ей сегодня ужасно не хватало.

* * *

— Жалко, что царевичей не принято пороть! — брат Никита расхаживает по папиному кабинету, что в тереме, и сверкает глазами в сторону своего младшего брата. — Ты что здесь за нелепицу устроил? Бояре на тебя жалуются. Крестьяне от них на твои земли бегут. Появляются в городе, являются в приказную избу и называются беженцами. А им сразу и надел земельный, и инвентарь и семена. Да еще агроном приходит и говорит, что куда и когда сеять, да что в землю бросать. Да любой губернатор таких в кандалы брать повелит и хозяевам ворочать. А ты отмахнулся от дьяка, когда он тебе про то докладывал.

Ты хоть понимаешь, что если мы, люди благородные, друг другу пособлять не будем, чернь нам ничего не отдаст? Потому-то и деют все едино, оберегая права других на кормление. Не нами это заведено, а если кто иначе станет поступать, то все бояре, как один, сживут его со свету. Те же рынды твои из уважения к воле родительской дадут тебе по башке, а потом скажут: «Упал царевич, поскользнулся».

На том и стоит государство, что прежде всего оберегает интересы людей именитых и состоятельных.

Даже в бою, если супротивника благородного в плен возьмут, содержат его, как равного и отпускают за выкуп, потому что хоть в своей земле, хоть в чужой — правила одни. Чернь же должна трудиться и место своё знать.

Гриша молча слушает и ничего, кроме внимания, не выражает. Он за последнее время много чего нового для себя узнал, и с братом полностью согласен. В том смысле, что правду Никита говорит. Он и сам именитых сельджуков, что попали в плен, отдал за выкуп, чуток поправив финансовые дела. Просто потому, что так исстари ведётся. А вот теперь — поди ж ты — истинный смысл этого обычая узнал.

Этак понятно, почему богатство и знатность идут рука об руку, хотя вот купцы его выручали сильно. Люди не бедные, но о благородстве их обычно не поминают, а сам труд негоциантов недостойным считают. Ага! Выходит дворянство свою общность так защищает, чтобы не чересчур много их было, а то — чем больше братьев, тем меньше на брата. Потому-то ход в круг избранных и идёт через воинское служение, что именно на поле брани число претендентов на долю от результатов труда податного сословия уменьшается быстрее всего. Отсюда — и наследование через сыновей. Девы и жёны на войну не ходят, потому вотчинами не владеют и должны быть покорны воле мужа.

И странное слово «кормление» вдруг обретает двойной смысл. Кормщик управляет судном, кормилец — управляет наделом. За что получает корм — пропитание, стало быть. Собирая долю с тех, кого окормляет.

Ну да ладно. Разбираться со смыслом слова можно на досуге. Сейчас же явственно обозначилась нешуточная угроза. Людской приказ точно знает, сколько и каких людей прибёгло к нему их других вотчин. Хоть с этого острова, хоть с других. То есть, как только рыссы отобьются от сельджуков, старые хозяева заявят на них свои права, а батюшка царь их в этом поддержит, поскольку должен блюсти устои. Иначе — его же рынды дадут ему по башке. Так что же?

Сказать, что с Ендрика выдачи нет и пойти против всех? Боязно. Надо с Натальей потолковать. Сложно-то как всё!

— Спасибо, братец. Не понимал я того, что ты мне поведал. Раскрыл глаза. Дальше я уже с оглядкой стану деять, а если что неверное сотворил, исправлять буду. Не вдруг, сам понимаешь, а то, если людишки взбунтуются, с порохом или с пушками неувязки могут начаться.

* * *

Филипп, выслушав Гришу, принялся варить кофе. Напиток редкий и не всем по-вкусу. Наталью, впрочем, прогонять не стал. У отца с дочерью, похоже, давно отношения равного с равным, и даже на пол он ей скидки не делает, как и царевич, впрочем. Прапорщица.

Посмотрел на ладную фигурку суженой. Вот ведь умеет одеться мужиком так, что сразу видно — девка. Даже разводы на пятнистой форме, коим должно всё маскировать и смазывать, и те все к месту. Уж не кисточкой ли она их наносила? С неё станется.

— Поведаю я вам, детки, о том, что было на Земле в то время, когда я ещё жил там. Тогда в богатой стране, Францией рекомой, где говорят на франском, стало быть, языке, купечество сделалось богатым. Однако, люди благородного сословия, а по-русски звались они дворянами и богатство своё имели с земель, где трудились на них крестьяне, этих купцов всячески мордовали. В основном поборами, но и просто обижали высокомерием и заносчивостью. Или не пущали, куда нм потребно было, чтобы выгоду свою соблюсти. Словом, драть с купцов хотели так же, как и с чёрного люда.

А так там дело сложилось, что с торговли или с ремесла доходы стали много больше, чем с оброка или барщины, потому что товары производили на мануфактурах, отчего стало их много, и обороты купцов шибко возросли.

Большая сила в деньгах заключена, а буржуа — ну это если и купцов и ремесленников вместе взять — чуяли притеснение. Вот они и подговорили работников мануфактур и тоже ремесленников, но небогатых, а заодно и городскую голытьбу, на восстание. Сами знаете, голодных подбить на бунт легко. Крови тогда пролилось ужас как много. Даже машину специальную придумали, чтобы головы рубить. И дворян побили без счёту, и потом бунтовщики друг друга убивали, ну, это потому, что спорили, кому из них главным быть. Чем дело кончилось, я не знаю, вынесло меня оттуда в эти места, однако подобные события и у нас возможны. То в Нидерии безобразия происходят, то, вон, в Бриттии народ волнуется. А когда много людей сразу берётся за оружие, так, стало быть, кто-то с большими деньгами позаботился об этом.

Тут-то в Рыссии пока кроме голодных бунтов да усмирений боярского непокорства не случалось ничего, но это дело времени. Да и бунты много хлопот доставляют. Так что, Гриша, ты, вроде как с опережением движешься как раз в том самом направлении, при котором восставать никому не надо. Купцам у тебя вольготно, народ накормлен и при деле. А вот как ещё и от бояр отбиться — не знаю, что присоветовать. Сила у них большая. Это просто повезло нам, что на Ендрике их мало и сидят они тихо. Здешние-то худородными считаются в древних родах. А вот сами эти древние роды — враг это страшный, верно тебя брат предупредил.

* * *

Вот незадача! Раньше думал, что враги — сельджуки. И делал всё так, чтобы от них отбиться. А выходит, что теперь следом за преодолением внешней угрозы возникнет угроза внутренняя. Однако рынд своих он отправил к Тыртову, чтобы тот свёл их в плутонг, обучил, чему следует и отправил куда подальше. У этих сынов боярских, самых именитых, у каждого по нескольку слуг, да ещё из отчих домов посылают пристойное содержание, так что, действительно боязно в таком окружении. Нет у них ни одной причины испытывать к Грише расположение. Кроме напутствия отеческого, пославшего на службу к государю. Они ведь без жалования даже служат, на всём своём. Даже удивляешься, как до сих пор жив ещё, после того, что начудил тут.

Вот оно — средство удержания государя в подчинении! Не надо ему таких охранников. Так что напутствовал парней словом благодарным, сказал, что судьба государства решается нынче на поле брани и выразил надежду в том, что их мужество и воинское искусство устрашат ворога, и самим им принесут славу и высокое положение, коего они, без сомнения достойны.

Речь они с Федоткой три дня писали, а потом на репетицию день затратили. Уж очень важно было обыграть это положение по возможности глаже.

Впрочем, Тыртов недолго терпел у себя этих заносчивых деятельных юнцов. По одному, по два, присваивая им чины прапорщиков, отправлял то в одно место, то в другое, где из-за убыли в боях возникала потребность в офицерах. Оно, конечно, нечестно, но сложившейся практике соответствует. Важно, что сами пожалованные обиды не почуяли, а что по этому поводу подумают их достопочтенные родители — то погодит.

* * *

Наталья выяснила, что ствола длинномерного хватает выстрелов на четыреста. Потом палить из него опасно — может разорвать. А ведь при достигнутой скорострельности это всего час боя. Пусть два, поскольку на пробанивание ствола тоже время расходуется. А на производство каждого орудия потребно четыре дня, то есть штук семь-восемь за месяц получается. Понятно, что при таком положении вещей эскадра галер, этими пушками вооружённая, должна постоянно наведываться на Ендрик, хоть бы даже возила с собой пару запасных орудий. Заранее не предугадаешь, какого неприятеля встретишь, и сколько пальбы та встреча потребует.

Однако, опыт боя, проведённого Натальей, оказался полезным. Лишая хода крупные артиллерийские корабли сельджуков, рысские моряки добирались до транспортов. Подвоз подкреплений к высадившимся на рысских островах полкам стал затруднителен, и заключение мирного договора не заставило себя долго ждать. Попросту говоря, неприятелю позволили беспрепятственно уйти домой, не сильно настаивая ни на каких преимуществах для себя. Завершить войну требовалось как можно скорее, так как повсюду начались волнения, для подавления которых требовались те самые силы, что были связаны в боевых действиях. Бояре бились с бунтовщиками за своё кровное. Какое-то время до Гришиных художеств никому не было дела. Уж очень много голодных появилось на рысских островах — злых и раздражительных людей.

* * *

Кроме того, что флот брата Никиты обосновался в заливе, отчего там сделалось тесно, так ещё и матушка пожаловала с сестрицей. Гриша младший в семье. Старше него двумя годами Агнесса. Она нынче на выданьи, однако, пока ни за кого не сговорена. Обычно девушек царской крови стараются отдать за монарших отпрысков, да вот с Агушёй как-то это не ладится.

Виной тому матушка, урождённая герцогиня Геринг из Геринбурга. Древний род, из которого она произошла, имеет столь обширные родственные связи с правящими династиями Посейдонии, что ту или иную степень кровного родства можно отыскать практически всюду, где имеются женихи подходящего возраста. Вот и занимается девушка рукоделием, да книжки читает на разных языках.

В старом тереме им и их скромному двору тесновато и скучно, если по правде. Всё-таки захолустье здесь.

Ещё купцы стали приезжать, но не те, что по делам, а другие, насовсем. Землю просят, чтобы дома возвести. Город — он в воле губернатора, у него и дозволение следует получать. А только Гриша не желает этого. Итак весь берег надо причалами застроить, да складами, да казармами для флотского экипажа. А как ещё хором да палат эти богатеи наставят — вот и сделается теснота, для красного петуха раздолье. И сейчас в каждый пожар соседние постройки еле успевают отстоять, а то и растаскивают баграми по брёвнышку. Тут разом можно выгореть дотла.

Нет уж. Пускай у брусовой дороги селятся, а чем они там заниматься станут — их дело. Однако с каждым поговорил и сознался честно, что старых купцов разорять не даст, потому как в трудный час были они ему опорой — деньгами пособляли и доходов от мытников не таили. Оно, может, и не совсем правда, зато намёк толстый. Мол, своих обижать не позволю, но и вас не оттолкну. Можете тоже своими становиться. Подношения однако, принял. Так и пояснил, что хоть и не скудна у него нынче казна, но и расходы изрядные.

Хуже было с боярами. Тоже принялись с других островов приезжать, и на службу проситься. А вот тут в голове сразу звоночек зазвенел. По обычаю, если берёшь такого к себе, должен кормление ему выделить. Вотчину. То есть часть своей земли сделать для собственного вмешательства недоступной. Вот уж нет.

Своего — никому не отдам. Это он для себя твёрдо решил. Хотя, наверное, всё-таки не он. Есть среди жителей острова некоторые, что верят в него и, случись беда, не выдадут. Даже простят, коли оплошает. Нельзя отдавать своих людей другим хозяевам.

Но и самих этих хозяев прогонять как-то не след, тем более — матушка за них просит. А вот в чём их ценность, понять бы. Что воинскому делу сызмальства обучены, отчего не тушуются, когда встречают сопротивление. То есть, если уж признаться себе не кривя душой, то принуждать других, вот чём их главное свойство. Казнить, наказывать, устрашать или биться с супротивником. Али хитростью обманывать или посулами улещать — им всё едино, главное добиться своего, али того, что приказано.

Вот отсюда и нужно рассуждать. Этих людей надо использовать для решения ясно сформулированных задач. И что же это? Чего ему такого может понадобиться? Вот не приходит в голову ничего сразу. Опять же кормление по обычаю всё равно надо им назначить. Даже у Тыртова на столичном острове деревенька есть, где живёт его старая матушка А он канониру крепостному, что по службе выдвинулся, Наталье, да и Петру Акинфиевичу — всем, кого возвёл в офицерское достоинство и, стало быть, причислил к дворянскому сословию, не дал никаких вотчин.

Снова принялись роиться в голове трудные мысли. Что есть для боярина вотчина? Это ведь не только источник дохода, но и место, куда он удалится в старости, где вырастут его дети, и там же оправится он от ран. А, если сложит в битве буйну голову, то жена детей там поднимет. Получается, никак без надела не обойтись. Однако, как же не хочется резать на куски большое пространство, на котором как-то интересно у него складывается большое хозяйство.

Ну-ка, переберём знакомые варианты. Жалование можно положить и довольствие, да так, чтобы на жену, детей и престарелых родителей тоже еда и одёжда выделялась. Ещё крыша должна быть над головой и те, кто всё в исправности содержит. Хлопотно, если за казённый счёт такое устроить, однако не дороже выйдет, чем, если всё просто деньгами выдавать. У большого котла экономней кормиться, так что, если построить городок, вроде Очистных Казарм. Стоп! Ещё ведь и в Казармах Копателей люди неплохо устроились, и пороховой мельницы работники, считай, на всём готовом у него тут под боком. Вот эту мысль он и станет думать. Надо бы Федота кликнуть. Он по деньгам всё разложит, и сразу понятней станет, что к чему.

Опять же, что хорошо. Коли и сгинет воин в краю чужедальнем, семейство-то его тут останется, и детишки вырастут здесь. Опять служить станут.

* * *

Получилась в Сёмкином городке стомиллиметровка. Первым же выстрелом прошибла она полутораметровой толщины щит из сосновых брусьев и разнесла станок, на котором покоилась. Хорошо хоть людей не покалечило — береглись они. Народ под Натальиной рукой опытный и осторожный. Артиллеристы — что с них возьмёшь!

Второй станок с колёсами сделали. Он откатывался назад и продержался целых четыре раза, а на пятый рассыпался. Не успел отъехать, как ствол с него вырвало и кувыркнуло. Стало понятно, что мечтать о вдвое большем калибре не стоит, пока не решится проблема с отдачей хотя бы для орудия такого размера. Всяко пробовали крепить эту пушку. Лучше всего получалось, если установить её в узкой траншее и упереть в деревянную колоду, под которую утрамбованы камни, но тогда ведь и палить удаётся только в одну мишень. Чтобы перенаправить ствол, совсем другую канаву копать надо.

К тому же опасность разрыва возникла уже на сотом выстреле — появились трещины и на обручах, и в районе каморы. Все признаки указывали на то, что скреплять стволы необходимо значительно более толстыми кольцами.

Так вот и получалось в Гришиной жизни в последнее время, что, вроде как добрые события происходят, да только каждое из них требует от него новых усилий, словно он в вечной битве с неисчислимыми силами. Не зла силами, а чего-то иного. Каких-то недоразумений, из которых весь окружающий его привычный мир, как оказалось, состоит. И неожиданные грани бытия обнажаются перед его взором с небывалой ранее скоростью.

А может быть, это детство закончилось? Раньше, всё-таки, больше как-то хорошего случалось, теперь же одни проблемы сыплются на его бедную головушку. А ведь жизнь вокруг не менялась, это он стал воспринимать её иначе, глубже понимая связи, которыми пронизано бытие многих людей. И похоже это бытие на бой, на сражение, идущее непрерывно, на битву, где сталкиваются интересы тех, кто в мире этом сущ.

Так вот! Гриша теперь точно понял, чего он желает для себя. У рысского царства много соседей, которым часто хочется чего-то отвоевать, поэтому вся история — это сплошная череда войн, которые придётся и в будущем вести постоянно. И ему хочется, чтобы за спинами сражающихся не было голодных бунтовщиков, а производилось оружие и делался порох. Чтобы мальчики росли воинами а женщины рожали детей, не беспокоясь о том, смогут ли они их прокормить и вырастить.

И ему бесконечно грустно оттого, что путь к этому — непрерывная битва против тех, кто, кажется, желает того же самого, но на самом деле из-за вечной борьбы за место в иерархии, готов напакостить или предать, продать наконец или подбить к бунту других, не способных, может быть, разобраться во всём до конца.

Печально, но, кажется, тяжелее всего ему придётся при разговоре с батюшкой.

Что же. Бой он уже завязал. А сколько и каких эпизодов в нём произойдёт — покажет будущее.

Глава 19. Вся жизнь — сплошной обман

— Так что, боярин? Хочешь послужить мне?

— Да, батюшка Григорий Иванович! Пожгли сельджуки деревеньки мои, людишек кого побили, кого в полон увели, а земля-то сама не родит.

Вот так, с первых слов и получил Гриша полное представление о человеке, которого хотел к делу пристроить. Ясно же, что сколько-то стариков или немочных обязательно осталось на землях разорённой боярской вотчины. Но взять с них нечего, и пропадай они пропадом, пока сами не расплодятся и не начнут выращивать хлеб. А тогда и достанет этот господин грамоту о пожаловании, да приедет, чтобы потребовать своего. Пока же ему надо где-то кормиться. Семья-то с ним прибыла, и сундуки привезли, и холопов. Агапий — единственный из рынд, которого царевич оставил при себе, обо всём кого надо расспросил, сам поглядел и доложил в подробностях.

— Есть у меня для тебя служба, но тяжкая, и кормление скудное — жалование малое, да довольствие скромное. Сам понимаешь — небогат наш остров. Кроме этого ничего не посулю, зато и дружины тебе содержать не понадобится. Мирное дело, хозяйственное, а будет ли с него прибыток — как устроишь.

Интересно смотреть, как пожилой человек, только что назвавший прыщеватого подростка батюшкой, мнётся, сомневаясь. Понятно, что припасено у него на чёрный день, да вот надолго ли этого хватит? Так что довольстве было бы кстати, да и жалование не помешает. Однако надо бы о деле спросить.

— Что за хлопоты, скажи на милость?

— Смотри на карту. Вот на востоке деревеньки рыбацкие. Рыбу вяленую и солёную оттуда в город купцы везут, ну да то нас не касаемо. Берег в этих местах удобный для приставания и для высадки неприятеля. Хоть бы и чурсайцы могут наведаться или иные тати. Вот и потребен за местом этим догляд. Хочу я, чтобы крепкий человек тут за всем надзирал, о происшествиях докладывал, а при случае, чтобы рыбакам и иным насельцам помог отпор наладить гостям непрошенным.

Ружей дам, зелья огневого, свинцу. Тебе же ополченцев подготовить след. И за порядком в тех местах присмотреть, воров извести. Только гляди, чтобы рыбу как прежде ловили и чтобы помех этому никто не чинил. Ну а границы своего околотка сам на месте уточнишь, в картах вечно чего-то не хватает.

Боярин поскрёб в затылке, поторговался из-за жалования, да и отправился к месту будущего своего проживания. Некуда ему нынче особо деваться, а будет ли из этого толк — кто знает? Однако пристроил матушкиного протеже, что само по себе хорошо, и обошлось это недорого. А ружья послать в рыбачий посёлок — это он только что придумал. Нарочно для того, чтобы новый голова не попытался народ тамошний обижать. Не больно-то утеснишь тех, кому сам же оружие вручил. А тут тебе и применение старым стрелецким пищалям, что в арсенале крепости без дела хранятся.

* * *

Князь Федот поднял голову от учётной книги:

— Гриш, послал бы ты и меня куда-нибудь околоточным надзирателем. Сил моих больше нет, деньги считать.

— Я бы со всей душой, — смущённо улыбнулся царевич, — да только без тебя запутаюсь в приходах и расходах. Давай я лучше жалования тебе прибавлю, — этот разговор между ними не впервые происходит, но каждый раз звучит в нём что-то новое.

— Да ну тебя совсем. Я же из казны губернской могу взять, сколько захочу, а ты даже не заметишь. Одна беда — деньги мне и тратить некуда. Староста вон Берестовский оброк серебром прислал, так Бирута этот кошель с места на место который день переставляет. Нет, царевич, ты мне дело интересное поручи, чтобы весело было и страшно.

— Ладно. Корабль построй, чтобы стояла на нём одна единственная стомиллиметровая пушка, и мог он вокруг острова плавать и лихих людей отваживать. А с книгами учётными и Селим управится.

— Управится. Только насчёт корабля погорячился ты — этого я не осилю. Наука сия ведома мне лишь самую малость, а на то чтобы превозмочь её требуются годы. Братец-то твой сколь уж лет на чужбине в подмастерьях ходит, а пока не возвращается, значит, не совладал ещё.

— Хм! Верно говоришь. Это я что-то шибко разогнался. Тогда, давай вот о чём рассудим. Мельница пороховая у нас почему стоит, считай у самых городских ворот?

— Так, Гриш, там же ручей подходящий есть, колесо крутить водой из запруды. Не припомню я, чтобы ещё где такое удачное место нашлось тут на острове.

— Точно. А вот смотри, план от последней съёмки местности к югу от Казарм Копателей, — царевич разложил на столе лист. Из-за плохих подходов с моря и крутых холмов с суши сюда не особо совались раньше. А тут армейские разведчики провели большие полевые учения и составили подробную карту со всеми деталями рельефа. Вот и поставь тут тайную обитель с мельницей. Селитра-то, под боком. И брусовую дорогу от копей протянуть недалеко, а они у нас в тупике, там мало кто бывает. Главное — чтобы поменьше людей об этом месте знало, а то другой супостат, когда на нас навалится, обязательно попытается производство огневого зелья или себе захватить, или нам порушить.

А мы, как новую мельницу запустим, слушок пустим, будто селитру уже всю выкопали, и старый заводик закроем. Зато людей с него переселим на новое место и накажем им не болтать лишнего.

— Лучше, чтобы они сами на месте сидели, так что я там и школу устрою, и доктора найму, ну и что для жизни нужно — всего привезу. Оно, может, дорого встанет, зато лишний раз длинный язык постороннему человеку ничего не сболтнёт, — князь Федот явно увлёкся затеей секретного городка. — Слушай, а ведь таким способом можно и пушкарские тайны хранить.

— Там поглядим, сначала с этим совладай. Берёшься?

— Берусь. А денег дашь?

— У Селима проси.

* * *

— Поговорил бы ты с Агушенькой, Гришенька.

Вот незадача! Он ведь сейчас — старший мужчина в доме. Братец Никита в терем наведывается редко, всё больше в порту со своими кораблями, или в море. А Гриша чаще и чаще подолгу живёт под крышей дома, где вырос. Тут спокойнее, чем в городе, в коем присутствие флота сильно прибавило оживления. Непростые для юнца мысли легче думаются, когда он прохаживается по знакомым местам. И доклады с мест в спокойной обстановке как-то лучше осмысливать. Не так-то просто изыскивать общие подходы, решая частные вопросы. Но надо.

Вот и сейчас понятно, что маменька уж и не знает, что делать ей со своею единственной и горячо любимой доченькой. У той нынче парни на уме, а сынок, такое дело, всех дворян поразогнал в разные углы. Нет девке никого мало-мальски пристойного в женихи. Кругом одна чернь. И королевичи заморские сватов не шлют, и в столице неспокойно, где при дворе всегда крутятся благородного сословия люди.

А о чём с сестрой говорить, этого и спрашивать не надо.

— Потолковала бы ты матушка с Бирутой, да Зухру к себе приблизила. Они ведь князьям Берестовским не чужие. Родня, хоть и не кровная.

Не тут-то было. Пришлось убегать из светёлки, пока не прибила его разгневанная родительница.

Вышел на двор и присел у всхода на сеновал. Надо обождать, пока наверху завершат начатое. Слышно и пыхтение, и сладкие вскрики сестрички. Хорошо им там, даже завидно по-доброму. Нет, они с Наташкой уже бывают друг с другом так же ласковы, то есть он всё понимает и даже рад за Агнессу. Да вот не в нём дело. Чу! Затихли. Сейчас отдышатся, тогда…

— Селим! А ведь по обычаю твоего народа полагается иметь четырёх жён.

— Разрешается, Гуша, но не обязательно. Да и живу я теперь по вашим обычаям.

— Забыл традиции предков?

— Ничего я не забыл. Матушка моя с Урма, я оттуда уехал маленьким, ничего о родине своей не помню. Отец — сельджукин, так в его страну мы приехали, когда я уже большим был. Языки, да, знаю. Сказания нарочно изучал — так батюшка с матушкой хотели. А вот с богами я дружу всех наций. Хотя вырос среди вас, рыссов. При князе мы состояли, служили ему.

— Крещёный? — Агнесса набожна, как и матушка её, принявшая перед замужеством православие.

— Обряд надо мной совершали, Селиваном нарекли, и вот такой крестик на шее ношу, но богу вашему предпочтения перед другими не оказываю. Хожу в храм, когда должен, чтобы от других не отличаться. Но, понимаешь, самому мне ритуалы не нужны. Бог — он ведь не на небе и не в иконе, а в душе человеческой. Так старый князь говаривал, Федота отец. И мой батюшка тоже так полагал. Вот с этим богом в душе и полегли они, сражаясь, чтобы нас, детей своих спасти. Не вижу причины иначе поступать.

— Хорошо, что ты крещёный. Значит обвенчаться нам можно.

— Можно, только матушка гневаться на тебя станет.

— Уже гневается, — подал голос Гриша. — А ну, идите сюда, благословения просите.

Сестрица изрядно помятая и молочный брат князя Федота, тоже растрёпанный, скатились вниз и, держась за руки, встали на колени.

— Ждите, сейчас матушку приведу, вот ужо она вас! — Гриша ухмыляясь двинулся в светлицу. Пусть и не по умыслу родительскому, но по его разумению брак этот выгоден для замыслов, которые он сейчас вынашивает. Мир меняется, так что и государыне не вредно понять, что… ладно, это он ей самой объяснит.

Впрочем, долго идти не пришлось. Царица уже разглядела в окно царевну, стоящую на коленях посреди двора за ручку с парнем, которого полагала камердинером княжеским. Слугой. Поэтому кнут в руках у неё уже имелся. Остановить её никакой возможности не было. Вырвавшись из рук сына, она принялась без разбору лупцевать негодников, яростно вскрикивая. Селим закрывал царевну, как мог, но плеть огибала его мускулистый торс и концам своим хлестала девушку, рассекая ткань платья.

— Довольно! — Гриша на замахе выхватил ногайку из родительской длани. — Хватит с них, а то внуку царскому вред нанесёшь. Видишь, покорны они твоей воле, и муж жену защищает. Значит любовь меж ними не грех, а божий промысел. Не нам его воле противиться.

Удар, конечно нечестный и даже откровенно подлый, но через полчаса в часовенке пристойный обряд уже был завершён. Матушка государыня плакала, глядя на оставленные её рукой следы и на Селима смотрела гневно, однако, в целом, выглядела покойней, чем когда отправляла сына образумить царевну.

— Да уж Гришенька, всё-то у тебя не как у людей. Поперёшный ты и быстрый на дело. Это же я опомниться не успела, как дочку своими руками за худородного отдала! — сетовала она позднее, когда по обычаю молодых отвели в опочивальню.

— Ты матушка всё по обычаю учинила. Дочери царские всегда креплению государства споспешествовали, и Агнесса тому лучший пример. Селим — слуга наш верный теперь, а дело ему порученное в верных руках. Сохранит он казну в целости и приумножит. Если станешь считать его членом семьи, одним из нас, да окажешь ласку и теплом сердечным поделишься, станет он тебе опорой и надёжей. Не выдаст.

* * *

Судя по последним вестям, дела в рысском царстве приходили в порядок. Усмирили бунты, татей лесных переловили, и стало кругом тихо и спокойно. На Ендрике тоже потрясений никаких не случилось. Вдоль дороги малые городки встали вокруг казарм, а окрест их стягивались крестьянские деревеньки, покидая истощённые пашни. Питомцы Волкера-немчина указывали хлеборобам, что за чем сеять и как пашню обиходить. Они же отписывали дьяку оброчного приказа, когда и с кого в этом году надо меньше брать зерном, а на другой год недоимки отнести. А бывало и наоборот — наперёд стребовать в счёт следующего урожая.

С беженцами вопрос Гриша решил недостойным образом. Людского приказа дьяка подкупил, чтобы он в столицу много меньше показал пришлых семей, чем на самом деле прибежало, а остальных у хозяев выкупил. Так же заплатил отступного и здешним боярам, от кого к нему крестьяне утекли. Опять сундуки опустошил до выгреба и даже новых расписок в оборот запустил. Зато слушок пошёл, что с Ендрика выдачи нет.

Ехали сюда люди. Вдоль северной дороги бродили тучные стада коров, и табуны кобылиц проносились с топотом. Бойни, коптильни, сыроварни становились у путевых построек. Казармы Забойщиков и Усмарей и других профессий людей, собравшихся в этих посёлках, возникали одни за другими. Что-то по велению губернатора и на казённые деньги строилось, но большинство средствами купцов приезжих, искавших прибытку в новых для себя местах.

Западная дорога прошла через земли беглых, к которым людского и оброчного приказа дьяки так и не приходили. Подумал царевич, да и не решился ломать сложившуюся жизнь этих людей. Ничего они ему не должны и от него им ничего не надо. Некогда, в общем, ему усмирять этот молчаливый бунт. Он ведь до сих пор даже с боярами своими толком не познакомился, хотя уже который год вроде как считается, что они на службе у него.

Кстати, с Натальей Гриша обвенчался, как и князь Фёдот со своей Любавой. Сразу, как отдал сестрицу за Селима, так и сделал всё по своему разумению. Он уже столько всего натворил против устоев и традиционного уклада, что просто перестал обращать внимание на очередное отклонение от обычая. Страх… нет, не исчез никуда его страх. Другим он просто стал. Расчётливым. Хищным. Агрессивным. Боязнь ошибки сделалась иной — предусмотрительно ищущей запасные варианты и планирующей ходы по устранению последствий возможной неудачи. Гибель — да нежелательное обстоятельство. Поэтому охрана его состоит из казаков, стрельцов и солдат, зорко поглядывающих по сторонам, но, главное, сам он меняет облик и часто неожиданно перемещается.

Он ни на секунду не забывает о том, что ведёт войну. А боец должен владеть своим страхом, иначе поражение неминуемо. Тайное сражение, о котором неприятель ещё не знает, проходит с его преимуществом, потому что сопротивление некому организовать. И пользоваться моментом необходимо стремительно, решительно ломая помехи и усыпляя бдительность сторонников старинных традиций и сложившегося уклада.

* * *

Наведаться к боярину Чухнину давно уже пора. Фёдор Фёдорович, надо признаться, оставил ему остров с хорошо налаженным хозяйством и неплохо защищённый. Да и денег скопил для преемника немало. Говорят, что от ран он оправился и так и живёт в своём поместье, ни во что не вмешиваясь. С соседями знается, переписывается с батюшкой — вот, пожалуй, и всё, что о нём ведомо.

Поскакали с Натальей верхами. Она очень любит носить форму, поэтому одета прапорщиком. Короткие после традиционного отрезания девичьей косы волосы упрятаны под пятнистую шапочку — ведёрко с короткими полями, на которой красуется зелёный жестяной значок, говорящий о принадлежности носителя к воинскому сословию. Рядом с ним квадратик, говорящий об офицерском чине, и две скрещенные пушки, указывающие род войск. У жёнушки очень системный взгляд на многие вещи и придуманная ею символика легко позволяет отличить, кто есть кто перед тобой и в каком он чине.

Казаки и стрельцы здешние уже переняли эту одёжу — ловко в ней и прятаться хорошо, не то, что в красных кафтанах или ярко синих зипунах. Эмблемы только у них другие. Сабли у одних и пищали у других.

А вот Гриша одет мирным жителем. Приказчик купеческий или сын зажиточного крестьянина мог бы так же нарядиться. Шаровары, в сапожки заправленные, и рубаха не шибко дорогого шёлка. Такие нынче многие себе позволить могут. Ткани же на костюмах обоих уже мануфактурной выделки. Тут они нынче дешевле домотканки, потому что и прядильню и ткацкий цех купцы приезжие возвели и в дело запустили. Хотя, какие они теперь приезжие? Здесь живут, вот и своими стали.

Тем негоциантам, что в городе лавки держат, он это давно втолковал, а сам путается. Уж очень быстро меняется всё вокруг.

Стражи при путниках нет. Разве что дозор передовой, да фланговые разъезды, ну и в арьергарде десяток конников. А про то, что по маршруту расставлены секреты арбалетчиков он Наташке ни за что не скажет, а то она на привале даже приголубить себя не позволит. Скажет, что не на людях же. Ну да ладно, и без того до вечера можно потерпеть, а то у него при виде подруги последнее время голова начинает всё больше об усладах думать, чем о деле. Возрастное, наверное. Раньше он много спокойнее был. Хотя, чего это он подругой жену помянул? Впрочем, подруга она ему тоже, как и была.

Ну да, вот и жилище боярское — тут километров пятнадцать всего-то и было. Что тут особо скакать?

* * *

Хозяин встретил их у ворот, которые слуги поспешно отворяли. Сразу повёл за стол и обильно напотчевал.

— Гвардейцам твоим тоже снесли горяченького, хоть и ныкаются они по скрадкам, а питание должны получать, — такими словами завершил боярин трапезу.

— Рад я, Фёдор Фёдорович, что вижу тебя в добром здравии. А что, пахари от тебя не разбежались?

— Незачем им бежать. Я ведь все твои фокусы раскусил и перенял. Стёкла привёз и мастера, чтобы в избах окна устроить, печи всем кирпичные поставил с трубами, холопов своих верных к Волкеру твоему немчину отправлял, чтобы вызнали чего куда сыпать и что за чем сеять. Мне, как от дел отошёл, кроме как хозяйством и заняться-то нечем. Разве что слухи собирать. Хе-хе.

Покрутил Гриша в голове только что услышанное — а и правда, невелик расход состоятельному человеку устроить жизнь работников в своем поместье. Было бы желание.

— Соседи, наверное, перенимают?

— Не хочут они. Невместно, говорят. А тебе перечить боятся, когда ты у них беглых откупаешь. Вроде как тоже по обычаю выходит, а только рано или поздно людишки у них совсем кончатся, Бу-га-га.

— И что же с боярами-то станет?

— Ох и хитрая бестия, ты, Григорий Иванович! Будто сам не знаешь, что не станет тех бояр. Уйдут они в места, где всё по обычаю деется, и земли их к тебе отойдут. А я останусь сидеть где сидел, только не боярином зваться стану, а околоточным надзирателем. Гы-гы-гы. Войска-то боярские в этой войне худо себя показали, так что, судя по всему, батюшка твой захочет от них избавиться. Да только не сразу сообразит, как это проделать. На регулярные полки денег нужно без счёту и хлопот с ними полон рот. С другой стороны все обычаи таковы, что служилое сословие испокон веков вотчинами наделялось — на том считай, и само государство стоит. Окружение государя тоже из сплошных землевладельцев состоит, а ведь не может он им наперекор идти. Отсюда и отстаёт царство рысское от соседей, что обычаи наши переменам мешают, и получается, что никак мы не дотянемся ни до немцев, ни до бриттов, ни до нидеров.

Бросаемся перенимать новинки заморские, а они к нам не лезут. Ломаем их сами, пытаясь к своим традициям приспособить. Про это быль-небылицу тебе расскажу.

В один весёлый дом посетители захаживать перестали.

Обеспокоилась хозяйка и переменила обстановку.

А гости не идут.

Тогда она повара нового взяла.

Снова не ходят в её заведение.

После этого сменила девочек, и сразу всё наладилось.

После этих слов, боярыня Чухнина, что против обычая осталась с мужчинами, попыталась увести Наталью на женскую половину, но та только упрямо мотнула головой.

— Так вот, — продолжил хозяин, как ни в чём ни бывало, — к чему я веду. Чтобы новое принять, нужно измениться самим. А это — самое трудное. Не любят люди перемен, а пуще того, не любят меняться. Берегут свои привычки, за обычаи цепляются, за традиции. Сохраняют впитанное с молоком матери отношение к житию.

А вокруг тебя всё наоборот. Знаю, кстати, почему. Ты, куда ни погляди, удобства всем подряд устраиваешь и выгоды позволяешь. Виданное ли дело — в кабаках, где обычно речи недовольные велись, мужики на жизнь жаловаться бросили и перемывают косточки недотёпам, кто ещё в городки новые не подался или агрономам перечит.

От внимательного взгляда боярина не ускользнула улыбка, которой обменялись гости.

— Ах, вы и хитрецы. Сами, что ли балаболов этих подсылаете?!

— Люди, Фёдор Фёдорович, обычно охотней всего занимаются исполнением своих желаний. Негоже пускать это на самотёк. Иногда и подсказать не вредно, — Наталья грубейшим образом нарушила одно из основных правил поведения женщины в присутствии мужчин. Высказалась не спрошенная. Однако это сошло ей рук. Краля, понимаешь.

Боярыня обиженно поджала губы и удивлённо посмотрела на мужа. Тот, похоже, делал усилие над собой, сдерживая желание возмутиться. Хотя ещё его смех душил.

— Бу-га-га. Ну и девка, у тебя, царевич. Огонь, а не девка! — веселье одержало верх.

— Баба она, а не девка. Венчаны мы.

— Не бывать ей бабой, даже когда внуков ваших колыхать станет, так девкой и останется, бу-га-га! Сам такую выбрал, — хорошо Чухнину. Смотрит на мир взглядом зрелого человека и от всего получает удовольствие.

Что ни говори, приятно разговаривать с умным собеседником, пусть бы он даже надсмехался. Нет, не над царевичем и его спутницей. Это веселье больше похоже на гогот воинов, готовящихся к решающей битве. Понять бы, на чьей стороне окажется этот человек, когда дойдёт до конфликта. Если спросить — скажет, что поддержит Гришу. А как оно будет на самом деле — Бог весть.

Обратно пошли пешком. Наташка попросила. Да не жалко, тем более что им, как всегда есть о чём поговорить. О самом главном в их жизни. О пушках.

* * *

— Так, купцы, всем ли слышно меня?

— Хорошо слышим, батюшка царевич.

— А вот и неправда ваша. А ну-ка, передние, скидайте шубы, да локти приберите. И клобуки долой, не бояре чай. Эй, кто там сзади? Ставьте посохи к стене и давайте сюда, к короткому разговору.

А речь пойдёт о делах наших скорбных. Нынче здесь на Ендрике вашего брата много, смотрите, в какую залу еле вместились. И на торгу локтями толкаетесь, покупателя друг у друга перебиваете. И не только на торгу, а и в иных делах. Так вот, чтобы драки промеж вас не было, слушайте мою волю. Слуга у меня есть Тимофей. Чай знаете его. Он мне о проказах ваших всё доносил, чем печалил неимоверно. Знаю я, и кто амбар у Карла Деницова спалил, и почему сукно, что Никифор Пантелеев привёз, рассыпаться стало. А имбиря ни в одной лавке нет. Ни серы, ни белил по всему торгу не сыскать. А торфу привезти Волкеру моему немчину или меди на заклепки никого не уговоришь.

Зато окороков накоптили сверх меры, они уже пованивают. И чем их от запаха оттирают приказчики ваши? Беды эти и убытки оттого, что нет между вами ладу. И ни в жисть не будет потому, как от жадности своей даже выборного своего старшину слушать никто не желает. Посему Тимофея главным над вами ставлю. Он все подношения в казну отдаёт, так что сразу деньгами подкуп ему несите — ну неудобно нам продавать дары драгоценные, да и недосуг.

Так вот Тимофей и станет говорить, чего привезти потребно, и откуда какой товар забрать. Сами ему отписывайте, что замыслили или от чего избавиться хотите, а он покупателя найдёт из других, кто товару ищет. Капитан порта про то ведает и про суда, что пришли, тоже доносить станет, и купцам иноземным дорогу в купеческое присутствие покажет. А там — хотите сами договаривайтесь, хотите — суда от него требуйте. Или совета. Или приказа. Права ему на это моею волей дадены.

Всё, господа. Более не задерживаю, а коли что неясно — вот вам доверенный мой и городского головы Тимофей Безродный. Его спрошайте, — на том Гриц закончил и быстренько ушёл.

Тимоха — тот самый в недавнем прошлом холоп боярина Чухнина, с которым он схлестнулся, когда первый раз в дом тогдашнего воеводы наведался. Подрались они даже. Парня этого он выделил за стремление во всё совать свой нос, из-за которого, собственно, и не поладили они. Вот теперь его он и «подставил» разбираться в начинающихся купеческих войнах. А про то, что всё знает — соврал, конечно. Поди, разберись в этом паучином клубке.

Просто немного страху нагнал, и назначил место для разборок. Так всё же немного лучше, чем когда одна группа негоциантов собирается против другой, а третья исподтишка им подгаживает. А если Тимоха и не сумеет сбалансировать интересы этой публики, то, во всяком случае, хотя бы сведений соберёт больше. Ведь приструнить эту братию придётся обязательно. Ещё придумать бы как! Ох, не кончаются хлопоты, не иссякают заботы.

Ну, ничего. Батюшка-царь сюда едет. Вот тогда будет ему на орехи.

Подставив лицо солнцу, готовящемуся нырнуть за правый холм, юноша задорно прищурился. Будь, что будет. Он делает то, что полагает должным, и ответит сполна, без скидки на годы.

Глава 20. Знакомство

Клубы порохового дыма от приветственных салютов рассеивались неохотно. Из образовавшейся трудами флотских канониров дымки Его Величество, словно соткавшись из тумана, появился на устеленном ковром трапе и огляделся. Жена-царица на пирсе склонилась в пристойном поклоне. Старший сын в парадном мундире морского офицера смотрит соколом. Дочка-красавица в платье на иноземный манер с обручами под юбкой и пышными рукавами. И младшенький тут — долговязый прыщеватый подросток, разодетый в парчу и бархат. Считай, в сборе вся семья. Только второй сын всё ещё на чужбине превозмогает искусство кораблестроения. Ну да он тоже в порядке.

— А это что за лешие? — взгляд самодержца упал на солдат, что сдерживают толпу.

— То гвардия твоя, государь. Ендрикская, — как и пристало, младший сын отвечает. Он этой земли хозяин, с него и спрос.

— Гвардия моя Ендрикская всегда со мной. После боёв на Бутурлине только одна рота от них осталась, но бойцы прекрасные. Кто их обучал?

Гриша указал рукой на командира гарнизона, а тот, повинуясь жесту, отрекомендовался:

— Поручик Тыртов.

— Что же, полковник, если и эти подготовлены не хуже, могу только порадоваться. Покажете их на учениях?

Ошеломлённый офицер невольно замешкался, и ответить пришлось Грише:

— Послезавтра, государь.

— А завтра у нас что?

— Пушечная пальба.

Царь снова осмотрелся.

— А немного народу здесь живёт.

— Тут только некоторые, остальные ждут вдоль дороги, Чтобы поклониться тебе пристойно, не наступая друг другу на ноги. Экипаж готов, если прикажешь.

Открытая коляска на брусодорожном пути, давно уже подведённом к причалам, ждёт седоков.

— Что же, пусть запрягают, да и поедем уж.

— Не будет лошади, батюшка. Лучшие люди города собственноручно повезут.

— Слыхал я, сынок, про чудачества здешние, но, право, на лошадке мне было бы привычнее.

— Голова городской лошадей в город не пускает, так что все телеги от самой заставы, люди возят. А как про твой приезд услышали, так за право в оглобли встать большой спор был. Ведь, как ни крути, больше чем дюжине человек там никак не поместиться, да и то ноги друг другу отдавят. Ты уж не отказывай им, окажи честь.

Иван Данилович пожал плечами и прошёл к экипажу. Подсадил супругу и дочку, сам забрался.

— Поехали, коли так.

Горожане вытянулись вдоль дороги, но не вплотную. Солдаты, растопырив пустые руки, увещевали их не лезть уж совсем близко. Так что личная гвардия беспрепятственно двигалась по обе стороны, никого не тесня. Поклоны, реверансы, книксены — всяк на свой лад приветствовал царя. Кричали здравицы и просто добрые пожелания. На редкость чинно и без всякой давки. Не собралось толпы, каждого видать и слыхать, даже словечком перекинуться можно. Есть знакомые лица, но и новых много. Не первый раз Его Величество здесь.

— ЧуднО тут у нас, — только и сказал государь, когда на заставе впрягли на положеное место лошадь, рассадили гвардейцев на оснащённые многими лавками тележки, расставленные спереди и сзади, да и поехали.

Гриша не видел папеньку около трёх лет. В последний раз, когда баюшка приезжал сюда, ему было двенадцать. А нынче уж пятнадцать скоро исполнится. Он сильно вытянулся и даже сравнялся с родителем ростом. Но перемена в отце не связана с этим. Раньше этот человек был для него воплощением уверенности и мудрости. Средоточием силы, можно сказать. Теперь же он видит перед собой воплощение любопытства. Терпеливого исследователя, изучающего… что? Или кого?

— Слышал я, женился ты, сынок.

— Да батюшка.

— Когда же избранницу свою мне покажешь?

— Завтра.

— До пальбы из пушек, али опосля?

— Вместе они будут. Пушки и лада моя. Они всё время вместе.

* * *

Князя и княжну Берестовских представлять не пришлось — знаком с ними царь. На княгиню Любаву глянул приветливо, а вот зятя своего Селима Ахмедыча взором гневным окатил с головы до ног. Слов же не молвил никаких. Удалился в свои покои после обеда и больше не выходил. Царица только изредка заглядывала на кухню за напитками и ужин на подносе самолично мужу отнесла. А потом настало утро.

* * *

На берегу пустынно. Где-то тут Гришины гвардейцы таятся, но их не вдруг разглядишь. Маскируются. Батюшкины же охоронители в своих шитых серебром голубых мундирах, держатся на виду, но поодаль. Стражи уже столковались между собой кто где и что делает. Земляки, как-никак.

Галера бежит километрах в пяти. Отсюда с возвышенности через установленную на треноге большую зрительную трубу её прекрасно видно. И также видно, как за ней тянется на буксире деревянный щит с нарисованными концентрическими окружностями.

— Это что, жёнка твоя в самую серёдку снаряд собралась влепить?

— Нет, папа. Только вокруг всплески будут, ну, может, попадёт один случайно, — они тут вдвоём и официоз излишен.

Голоса, сообщающие данные для стрельбы, слышны отчетливо, а вот орудия не видно. Вернее, царевич отлично знает, где оно, поэтому способен угадать. Отец же ничего не спрашивает. Он — само терпение.

Выстрел.

Пауза.

Чуть погодя всплеск, и сразу же вслед за ним снова выстрел.

В трубу видно, что второй лёг заметно ближе к цели, и последующая серия продолжала вставать водяными столбами вокруг щита, не задев его, впрочем. Потом корабль-буксировщик принялся разворачиваться на второй заход, чтобы пройти уже на километр ближе.

Снова заговорило орудие, давно выдавшее себя густыми клубами дыма, однако по прежнему невидимое само по себе. На этот раз болванки несколько раз попали в мишень, и следы от пробоин различались отчётливо.

С трёх километров был только один промах, а с двух попадания уверенно ложились в центральную часть щита, что лишь подчеркивалось концентрическими окружностями.

— Довольно, — вдруг остановил демонстрацию батюшка. — Какая тут дистанция? В милях назови.

— Одна. И кабельтов. Ровно два километра.

— Веди меня на батарею.

Прошли на чуть обниженную ровную площадку в сотне шагов правее по берегу. Четырёхметровый ствол, устроившийся в футляре из железных уголков со множеством укосин. Сзади салазки около метра длиной. Солдатики в пятнистой форме только покосились в сторону подошедших. Заняты они нынче. Ящики, бочонок, лёгкий дымок фитиля. Наташка смотрит, ожидая распоряжений. Но государь молчит. Он вообще нынче неразговорчив.

— Работайте по плану, — Гриша не выдержал затянувшейся паузы и махнул рукой.

— На буссолях, данные!

Справа и слева прокричали две цифры. Никем не примеченный плашетист сообщил третью, после чего наводчик что-то подкрутил и, прильнув к прицелу, пошевелил в нём ещё одно место.

«Горизонтальную поправку взял на глазок», — сообразил Гриша.

— ПравИльные, пять влево, — вдруг потребовал прильнувший к окуляру солдатик.

Дюжие хлопцы, сунув ломы под раскоряченные станины, поворотили пушку, как их просили, а потом грянул выстрел. Подождав несколько секунд наводчик, видимо довольный достигнутым результатом, приказал:

— Беглым, — и более не отвлекался от окуляра, только сдвигал горизонтальное колесо.

При каждом выстреле ствол откатывался назад на метр, вышвыривая вперёд себя мощную струю воды. Вперёд — это относительно направления своего движения, а на самом деле — назад в землю между станинами, отчего грязные брызги разлетались во все стороны. Чумазые заряжающие сноровисто руками выводили его обратно, открывали затвор, подносили пенал с зарядом и вталкивали его вслед уже досланному до места заострённому спереди цилиндру снаряда. И ещё в какую-то воронку заливалось ведро воды. Потом наводчика за приделанную к его спине рукоятку отрывали от прицела и давили на рычаг утопления воспламеняющего стержня.

Выстрел.

И снова весь цикл.

И так девять раз.

Потом наводчик дал команду: — Дробь.

Царь, следивший за слаженной работой расчёта, выглядел недовольным, когда всё завершилось, но, переведя взор в сторону мишени, успокоился. Стрелять больше не по чему.

— Простите, госпожа прапорщик, я, кажется, по каркасу угодил ненароком, — наводчик выглядит смущённым.

— Оляпка — лопух — прицел обнизил, — недовольный взгляд в сторону планшетиста, — а ты что, не видел куда попадания ложаться? Поправить не мог? Растерзаю. Последним выстрелом понтон утопил, раззява, — а Наталья строга.

— Это, госпожа прапорщик, на последнем заряде перекос в пенале был. Часть пороха выкрошилось мимо. Вот и не долетело чуток, — неожиданно вступился прибойниковый заряжающий. А пенальный показал пустую деревянную трубку.

— Точно. Плохо натёрли воском, вот оно и прихватило с краю.

— Э, княгиня, если вы не заняты сегодня вечером, не заглянете ли на ужин ко мне в терем. Мы с хозяйкой моей Ольгой Фрицевной были бы рады вас принять и угостить по рысскому обычаю. Мужа вашего тоже непременно с собой берите.

Вот это дела! Кажется, папенька вернулся к обычному своему доброму расположению духа, если позволяет себе столь пикантные шутки.

Наталья же, видно сгоряча да в запале, лопухнулась мило и по-девичьи:

— А почему княгиня?

— А потому что княжной можно только родиться. А вот княгиней стать проще, или при замужестве, что, увы, не случилось, или по Высочайшему указу, что только что произошло. Итак княгиня… э-э…

— Вельяминовы мы, — второй раз подряд сплоховала Наташка.

— Это по мужу ты, дочка, Вельяминова, а урождённая?

— Чертознаева.

— Так обязательно пожалуйте к ужину. Сегодня же. И князя своего Чертознаева непременно берите с собой.

Ого!!! А папенька-то совсем расшалился. Ведь знает, кто она. Или это в его огород камушек? Или это он Наташку интригует, проказник?

— А скорострелки смотреть будете?

— Скорострелки? А это что было?

— Дальнобойка.

— Ах дальнобойка! Тогда давайте и скорострелки посмотрим.

* * *

Батарея из четырёх коротких гладкоствольных пушек вымчала из-за перелеска и развернулась пред строем деревянных щитов. Ездовые заставили лошадей чуть попятиться и придержали их, что на пару секунд отвлекло внимание наблюдателей, поэтому начало стрельбы оказалось неожиданностью. Минуты не прошло, как выпустив по десятку снарядов, орудия снова пришли в движение. Они катились обратно что есть духу за подгоняемыми конями.

— И это всё? — Иван Данилович в недоумении.

— Осмотрим щиты.

— Извольте, воевода, — батюшка, после разговора с Натальей, кажется, постоянно хочет уязвить своего младшего сына. Но не очень-то до него достучишься. Гриша уже спокоен.

Осмотрев повреждения и пересчитав щиты, царь изменил своё отношение к увиденному:

— Пять минут и трети полка нет. Это же просто избиение, а не война.

— Ну так мы к нам гостей не звали.

— Ты действительно вырос, сынок. И в наставлениях больше не нуждаешься, — тон отца изменился. Он уже не шутит. — Опять княжны твоей задумка?

— Нет. Дядя Петя, пушкарь стрелецкий со товарищи постарался. Я его тоже в прапорщики возвёл.

— Что так мало? Нам этих пушек на полях сражений ох как не хватало.

— Ему уважение нужнее жалования. А на острове только Тыртов старше в звании. Его бы, кстати, капитаном, а не полковником пожаловать, потом майором. Три бы раза человеку приятное сделали. Он тебе завтра своих пехотинцев покажет, так ты его сразу в генералы забреешь и увезёшь с собой, а у нас с ним тут ещё не всё сделано.

— Ладно, сынку. Не ругай папку. Сперва покажи, что сам хотел. Потом — что я попрошу. А уж после того разговаривать станем. Ты вот скажи мне неразумному, отчего это в том лесочке деревья словно по шнурочку растут?

— Сорные породы-затенители высадили. А как кроны сплетаться станут — сосну тут утвердим. Когда окрепнет она — тогда лиственный крупномер уберём и в печах истопим, а тут корабельный лес встанет, дерево к дереву.

— Вот уж удивил, так удивил. Лес он, видите ли сажает. Да пока те сосны вырастут, тебя уже на свете не будет.

— Шишек пособираю, с меня и хватит. А внучата ужо сообразят на корабли те хлысты пускать, али на что другое.

Иван Данилович осунулся лицом и более до самого дома не проронил ни слова. Пешком шагали, хотя коляска катила неподалеку. Только гвардейцы изредка попадались на глаза. Эта часть маршрута совсем иначе планировалась, и они были вынуждены импровизировать, прочёсывая местность. Гриша заставлял своих строго вокруг поглядывать, потому что ощущение опасности, возникшее после разговора со старшим братом, крепло в его душе всё более и более. Страх — чувство неприятное. Всегда он в себе это не любил, и боролся, как мог, преодолевая животный ужас. А вот предусмотрительным быть и избегать угроз — это верное поведение, к которому приходится себя приучать. Хотя угроз тех и не видел никто, но разум подсказывает — кому-то он уже может мешать. Значит — должен быть готов.

* * *

За ужином государь был любезен с Натальей. Спросил о князе Никите — куда девался? А вот на дочку свою смотрел жалостливо и мужа её вовсе не замечал. Селим помалкивал, и движения его были скупы до минимума. Видно, что парень старался вести себя незаметно.

Вечером же, когда пошёл разговор с отцом над картой острова, вот тут-то, делать нечего, пришлось звать нелюбимого зятька и допрашивать его въедливо. Не все тонкости, о которых батюшка спросил, царевичу ведомы.

— Так эта сукновальня твоя? — это, конечно, к сыну вопрос.

— Да папа.

— И сыроварня в Архиповке?

— Ну, казённая, то есть. Это мне без разницы.

— А сало с твоих свинарников прямо на армейские пайки безо всяких денег идёт?

— Таких денег, чтобы руками можно было потрогать, конечно, нигде не видно, но Селим в книгах пересчитывает по ценам городского рынка.

— Они же меняются!

— Да. Про то Тимофей Безродный ему отписывает.

— Тогда, откуда деньги в казне?

— Деньги, это когда купцы что-то казённого производства покупают. А это часто случается, потому что Тимоха им, купцам то есть, прежде всего, на мои хозяйства указывает.

— Жулики вы. Хотя и честные. Так выходит всеми этими денежными потоками зятёк мой руководит?

— Да папа. Такое дело только надёжному человеку поручить можно, а у Агнешки, видишь как чутьё-то бабское сработало. Вот и породнились.

Государь долго пристально смотрел на Селима, и, наконец, выдавил из себя:

— Вот нелюб ты мне, хоть режь. Но любовь — дело бабское. Можешь отцом звать, или папой. Как язык повернётся, так и ладно.

* * *

Учения провели гвардейцы государя против учебного плутонга из гарнизона крепости. До рукопашной дело не доводили, ограничившись огневым контактом. Пороха пожгли много, осыпали друг друга обугленными пыжами и разошлись довольные забавой так и не «победив» друг друга. Царю понравилось, и «прятки» с убеганиями, которыми пятнистые постоянно смущали серебряно-голубых, раздражения не вызвали. Не стал он гневаться, ни глядя на стрельбу из положения лёжа, ни на постоянное стремление местных воинов укрыться в лесу, и уж тогда обстрелять супротивника из-за укрытия.

— Такие же мудрилы хитрозадые, как и ты, — только и сказал он Грише. — Давай меняться. Плутонг на плутонг. Я тебе гвардейцев своих, а ты мне этих леших.

— Зачем же именно этих? Доученных возьми, любых на выбор. У сегодняшних ещё ни минного дела не было, ни пушкарской науки, ни топографии. Да и писать не все выучены до конца. Опять же рукопашник группой не вполне доволен.

Посмотрел Иван Данилович на сына лукавым глазом. Смолчал. Опять, что ли таинственность на себя напустить решил?

— Ну, что, папа? Завтра поедем мирных жителей проведывать. Одежду тебе уже приготовили простую. Утренней лошадью и тронемся. Я тебя рано разбужу.

— Ряжеными что ли отправимся? Это с гвардейцами-то?

— Не ряжеными, а одетыми пристойно делу, которое затеяно. В парную же не в кафтане ходят, иначе одеваются. И без гвардейцев мы будем, вдвоём. Не шалят ведь на Ендрике.

* * *

Карета походила на фургон. Лесенка из неё свисала почти до бруса дорожного рядом с возницей, и такая же сзади. Узкий проход вдоль и короткие поперечные лавки, каждая на двоих, по обе стороны. Человек на двадцать седоков. Однако пассажиров было больше — некоторые стояли в проходах, держась за верёвочные концы с узлами, свисающие сверху. Под ногами путались корзины и мешки.

Тронулись, однако. Государь с любопытством осматривал разношёрстную публику. Два солдатика в полной справе, старушки с узлами, семейство с орущим младенцем, плотницкая артель с большим котлом и ящиками, из которых наискосок торчат рукоятки инструментов. Сквозь сплошные холщовые стенки ничего не видать, однако свет проникает через широкую щель под самой крышей.

— Сидай, Данилыч! — мужичок освободил место на ближней лавке, встав с неё и обмахнув деревянную поверхность шапкой. — Ты царь у нас. Неловко мне при тебе сидеть, — смущённо добавил он, встретившись взглядом с государем.

— Спасибо, тебе, добрый человек, — в папиных глазах появились весёлые искорки.

Ехали молча. Обычные для таких поездок дорожные беседы не велись — присутствие монарха смущало всех.

— Гришь, ты бы сказал Кондратию, чтоб он хоть окошки в стенках провертел, а то ж тоска так ехать, белого свету не видючи, — наконец нарушила монотонный рокот колёс женщина с шевелящимся мешком под ногами.

Царевич достал из сумы книжечку и записал в неё про окна. — Передам непременно.

— И ещё скажи, чтобы жерди вдоль прохода под крышей пустил. Держаться за них ловчее, — встрял мужик, ухватившийся за верёвку. Видно, что нетрезвый, но пока на ногах.

Записал и про жердь.

— И, слушай, крючьев пускай по стенам набьёт, а то котомку пристроить негде, — вступил в разговор третий путешественник.

— Тогда как раз котомками все окна и завесятся, — возразил четвёртый.

Народ словно обрёл дар речи, пошли разговоры про косьбу и Миньку с Туясовникова, что ложки режет — загляденье. Чем кто кормит кур, про масло из горчицы… батюшка перестал скучать, но ни во что не встревал. Гриша его строго предупредил, что если только поддержит разговор, так его тут же научат, как царством править.

На остановках звенели монетки, которыми расплачивались с возницей. Одни сходили, другие садились. Не все теперь знали о том, что Его Величество следует этим же рейсом, поскольку новые пассажиры не видели гвардейцев, сопровождавших высокую особу до остановки, а узнать в лицо монарха могли далеко не все. Стало просторней — по мере удаления от города меньше народу садилось, а больше выходило. А бежал экипаж шустро. К обеду были на Очистных Казармах, где поспели к столу. Царевича тут вообще держали за своего, а отказать в угощении государю — это было бы как-то неправильно.

Потом перешли на северную ветку и пристроились попутчиками на воз, идущий дальше, чем им было нужно. Возница взял с них столько же, сколько и на обычной рейсовой «лошади», то есть сущие пустяки.

К станице вышли пешком мимо засеянных пшеницей полей.

— Здравствовать, тебе, Иван Данилович! Привет, Грицко! — казака этого зовут Пырка, они с царевичем знакомы давненько.

— И тебе не болеть. А ведь я как раз тебя искал.

— Если про самострелы, так через неделю, как клей до конца схватится, так и начну отстреливать. Я ж отписывал Тыртову.

— Ведаю о том. А только инструктора просят рыбаки из Плисовой бухты. Только не какого-нибудь, а чтобы до девок не шибко охочий был.

— Ух ты, как интересно. Это ж мои сыны в очередь выстроятся, как о таком проведают. Ладно. Пойдём вечерять. Тебе Гриш, как всегда, на сеновале место готово. А тебе государь, хош на печке, а хош и в кровати.

— Тоже на сеновал пойду, — вдруг решил Иван Данилович.

* * *

— Вообще-то мы приезжали на пшеницу посмотреть, — объяснил Гриша, когда они утром возвращались к брусовке. От предложенных казаками коней отказались, чтобы поговорить по дороге.

— Не лукавь со старшими, сынок. Ты мне как люди живут, показываешь. Что думают, на что надеются. Позже к этому вернёмся. А пшеница так и не вызреет. Проверяли уже.

— Новый сорт от урман привезли.

— Тогда, может и вызреет. Пробовать-то надо. Дальше-то на запад, как я понимаю?

— К купцу Селивану Кучину на коптильню. Говорят, шумят у него.

— Так стрельцов надо посылать.

— Нет пап. Стрельцы — они от супостата. А тут свои. Рассудить просят.

* * *

Рейсовая «лошадь» пришла вовремя и до места довезла быстро. В посёлке бузы видать не было, однако народ смотрел мрачновато. Государь присел в тенёчке и не стал ни в чём участвовать, всем видом своим показывая, что затею сыновнюю не одобряет.

Царевич же поговорил с несколькими мужиками, в избы зашёл, потом побывал в конторе хозяина. Когда вернулся — пора было снова двигаться дальше.

— Уйдут от него работники, — пояснил сын по дороге к полотну брусовки. — Дурак он потому что. Индюк надутый. Поделом.

Подробностями государь не поинтересовался.

* * *

Заночевали снова у казаков на крайней западной заставе. Тут за ужином разговоры крутились вокруг системы знаков, которыми обмениваются сторожевые вышки. Гриша про флажковую азбуку вспоминал, которой на флоте пользуются. Кончилось тем, что пообещал разузнать всё и отписать.

А потом снова двинулись на юг вдоль западного побережья. «Лошадь» продвигалась быстро, и пассажиров ней было совсем мало.

— Тут беглые вокруг живут, — пояснил Гриша. — Да обходчики путевые ещё на своих кордонах. Они и торг ведут с местными. Вроде факторий у них при заставах. Чтобы жители тутошние не шибко в город ездили, плата за проезд втрое против обычной взвинчена, и цены в станционных лавках изрядные. Это мы так налог с населения берём. Ну не драться же с ними.

— То есть лавки эти опять твои, — скорее констатировал, чем спросил отец.

— Да.

— Тпру! — это уже возница. — Садись, не задерживай, — кому-то невидимому снаружи.

Крестьянин вошел, и сразу к Грише:

— Григорий Иванович, здравствуй, — начал он от самой двери. — И тебе государь, здравия, — вдруг спохватился этот недотёпа, посмотрев на спутника того, к кому обратился. — Татьба тут у нас, однако. Лиходеи у меня двух коров свели, а патрульные твои по следу идти не хотят.

— Сами-то, почему не переняли?

— У них кулаки, что кувалды. Вилы отобрали и Ёсипу зуб выбили, а Фёклу нос своротили.

— Из наших, что ль, тати, если не порезали вас, как баранов?

— Не ведаю. Речи их не слышал никто, а по одёже — так ни на что не похоже. В черном с ног до головы, штанов от рубахи не отличишь. И голова в черной же тряпице, только для глаз дырки.

— И я таких не ведаю, а патрульным-то что за корысть добро ваше отбивать? Когда б разбойники те убили кого, ну тогда по злобе бы вступились.

— Дык торгуем с ними, угощаем.

— За угощение они не доносят никуда, что прячетесь. Торг с прибылью для своего кошеля ведут. А кормят их и поят другие крестьяне, что оброк в казну несут. Вот за тех и вступаются служивые.

— И что делать теперь, батюшка воевода? У кого заступничества просить, — а сам, шельмец, на царя глазом косит.

— Ты не смотри на меня, беглый. Воевода тут хозяин, — батюшка мигом обозначил свою позицию.

— Тех коров, что свели, оплачь и забудь. А коли в другой раз защиты хочешь, в город ступай к дьяку людского приказа. Он тебя запишет куда следует, потом оброчный дьяк сам приедет и обложит и тебя, и всех, кого увидит, как положено. А уж только после этого защиты проси. Хоть ясным днём, хоть тёмной ночью. Ну, ступай. Ехать нам надо.

* * *

С дороги сошли через два перегона. И снова пешочком отправились к заповедному лесу.

— Коварен ты, сынок. Лукав и обмана исполнен. Будет из тебя толк.

Осёдланные лошади и гвардейцы при них ждали в условленном месте. К ночи были в тереме. Поели на кухне вместе с солдатами — для стражников тут питание налажено круглые сутки. А будить челядь и устраивать переполох по поводу прибытия хозяев Гриша отсоветовал. Государь не стал перечить сыну, только глянул лукаво и взялся за ложку.

Перед тем, как идти к себе, отец ухмыльнулся и пробормотал:

— Вот и познакомились, сынок. Сильно ты изменился.

Царевич кивнул на прощание. Тревожно ему как-то от папенькиной покладистости. Что то будет?

Глава 21. Обухом по затылку

— Так что ты, сынок, полагаешь для нашего государства наиглавнейшим? — Иван Данилович зазвал Гришу к себе в кабинет и усадил за писарский стол. Они с глазу на глаз остались, и от этого в вопросе чувствуется сокрытое значение.

— Ты ведь не про то спросил, что крепнуть и процветать ему следует, — начал царевич пристойный ответ. Увидев согласный кивок, продолжил: — Стало быть прежде всего нужно со внешней угрозой совладать. Очень уж много кругом охотников откусить от царства нашего островок-другой. Как я понял, испы вскорости пожалуют.

Царь опять кивнул, чем дал понять, что внимательно слушает.

— Так вот и получается, что в первую голову нужен нам сильный флот. Он определяет всё. Потому, как я понял, ты старшего сына в моряки и определил, а второго в кораблестроители. Наверное, и меня хотел, как подрасту, в юнги отдать?

— Хотел, Гриша. А ты продолжай.

— Флот больших денег стоит, и взять их надо с бояр — у них на наших островах девять десятых земли. А вот тут, как я понимаю, не всё так просто. Не шибко-то любят они раскошеливаться. Привыкли дружины свои посылать конные или на лодьях, а того что нынче крупными кораблями стали воевать, в толк не возьмут. И того, что в поместье своём галеон не построить — этого им понимать не хочется. То есть отдавать деньги — это не в обычае. Вот не платят благородные люди оброка. Невместно им.

Батюшка согласно наклонил голову.

— Об этом, как я понимаю, у тебя с благородными слугами твоими споры постоянные. Они, вишь какое дело, сами хотят те корабли построить и у себя содержать, а тебе посылать их только, когда война случится.

— Так примерно, сынок, так. Всяк в своём жилище желает домостроить и сам себе господином быть. Не хотят бояре от своего отказываться ради общего интереса. Говорят — дьяки у меня всё разворуют и выйдут мои корабли худыми да гнилыми. А сами-то для торговли суда строят и, как война, так фальконеты на них поставят или кулеврины. Хотя, и торговцы без пушечек в море не выходят, так что, считай, нет боярам особого расходу и в войну. А только не выходит сильный флот, когда его вот так с бору по сосенке соберёшь, — государь вдруг остановился и улыбнулся грустно. — Прав ты, бьюсь я с боярами. Они за свои исконные права стоят, а с нынешним супротивником по-старинному не совладать. Ну, да видел ты, какие нынче боевые корабли по нашим водам плавают. Нам нужны не хуже и числом не меньше.

Сельджуки-то противник ещё не самый злой, а вот испы наверняка отобьют у нас какой-нибудь остров.

— Ну, не знаю, пап, отобьют ли. Видел я у Никиты галеру, на которую Наташкина дальнобойка встанет.

— Встать-то встанет, да что толку? Гребцов сразу уменьшится и парусов. Убегут от неё супостаты, как поймут, что близко подходить не надо. Это в первый раз повезло, что не ждал неприятель столь дальней и точной пальбы. Сам пришел и сближался охотно, не подозревая, что толстые борта его от Наташкиной пушки не защитят. Теперь, как разглядят длинный ствол на баке — так и отбегут и десант в ином месте скинут. Так что без больших и быстрых кораблей нам от испов не отбиться, хоть бы и с пушками твоей княгини. А для этого потребны огромные деньги.

Так вот, чтобы не ходить вокруг да около, собирайся. Поедешь в столицу. Советником при мне будешь, — папенька хитро прищурился. — Обещаю слушаться, хе-хе. Как-то ты тут ловко всё устроил, что страшные деньги через Селима твоего идут. И, слушай, пошто народ здешний так со мной запросто? «Царь? Привет, садись вот с краешку».

— Ну, пап, рассказали им, что государь — он тоже хочет, чтобы у всех дома достаток был, а что живёт роскошно и ест с золота, так иначе его бояре уважать не станут. Людям ведь иногда и подсказать нужно правильную мысль. Так что видят они в тебе не величие, а заботу об их благополучии и мирной жизни. Образ сподвижника, так сказать. Не чужой ты жителям Ендрика. И сын твой, князь Чертознаев, по воле твоей и дорогу построил, и пушки сделал, дабы от недругов народ боронить.

— Нет, шельма ты окончательная, Гриша. И как надумал такое?

— Разные люди народ мутят и не все к доброму зовут. Вот и подумалось вдруг, а почему мне нельзя? Буду и я подмётные грамоты рассылать да людишек на всякие затеи подбивать. Расход невелик, а как-то спокойнее на душе, если в кабаке спорят о том, куда следующую брусовку вести: на восток через боярские вотчины к рыбакам, али сквозь заповедный лес, чтобы хлысты было ловчее к причалам катать. Ну и боярам косточки перемыть, что не хотят землю под прокладку пути отдавать. Или у какого купца сукно плотнее — главное, чтобы тема им была близка.

— Ладно. Не раз ещё поговорим. Кого за себя оставить хочешь?

— Думать буду, папенька. Огорошил ты меня. Тут ведь затей незаконченных ворох, а однодумцы мои не могут всё разом бросить. Федоту тут ещё на полгода хлопот, а мне он на новом месте надобен будет.

— Ну, тогда ступай. Готовься. Скоро поедем.

— Э-э! Батюшка. А давай порознь двинемся. Тебя встретят там, как пристоит, а я тихонько появлюсь. Неприметно.

— Всё каверзы твои. Ладно. Так и сделаем.

* * *

Вышел Гриша с чувством, что получил обухом по голове. Столько замыслов оставить придётся до конца недоведенными. И надежда оставаться и далее на тихом спокойном острове развеялась, как дым. И Наташка. Как же она без своих пушек-то теперь? И кого оставить за себя на этом большом хозяйстве?

Кого оставить на хозяйстве — это и есть главный вопрос. Вот с него он и начнёт. И ни с кем не станет советоваться, потому что любое мнение, кроме его собственного, будет высказано в результате обдумывания существенно меньшего объёма информации, чем тот, которым располагает он. А потом, придётся тратить время на обсуждение и споры. В результате всё запутается и превратится в искусственно созданный клубок.

Итак, кто из ближников лучшим образом за всем проследит и, главное, найдёт решения в сложных ситуациях? Кстати, а простых-то тут и не бывает. Федотка бы, пожалуй, совладал, но… чего-то не хватает в его друге. Взгляда вперёд, пожалуй.

Агапий — так этого бывшего рынду Гриц сам до сих пор опасается, хотя на его дворянскую спесь губернаторство легло бы роскошным даром судьбы. Головастый он, инициативный, о деле думает, за то и стал ближником. Правда, и у него чувство будущего не слишком пока заметно. И кураж чувствуется, и ответственность есть. Или может быть — пусть пытается, ведь всему люди учатся. Этот-то — способный.

Есть кандидатура. Однако надо и дальше думать. Он ведь не только из благородного сословия достойных людей здесь знает. И дважды подумал насчёт способности преемника предугадать последствия предпринимаемых шагов. Это обычно свойственно людям старшего поколения — любят они пугать молодёжь предсказаниями грядущих бед. Грядущих, за непродуманными поступками, за непослушанием.

Тогда — боярин Чухнин. Умница этот Фёдор Фёдорович. Кто бы ожидал от него такой восприимчивости к новому. Вот ещё один кандидат.

Однако пойдём дальше. Что-то на краю сознания свербит, какое-то воспоминание. Когда худо казалось, а потом вышло добро. Кондратий-плотник его обманул с северной дорогой, а ныне вдоль неё пришлый народ селится охотно. Да и западный путь обзаводится всё большим и большим количеством посёлков. Ха! Так этот ворчун, выходит, знал, что понадобится всё это и загодя похлопотал. Точно. Опять же длинный горн, в котором нынче греют перед прокаткой полосы для сборки пушечных стволов — тоже его рук дело.

Каков мерзавец! Вот уж подкузьмил, так подкузьмил! И казармы же эти все тоже с его лёгкой руки образовались, да и налаживание быта там по-артельному складывалось, как Кондратию привычней — из артельщиков же человек. Нет, это ему с рук не сойдёт! Пускай теперь расхлёбывает то, что заварил. Решено. Его на губернию. А с Тыртовым в качестве коменданта гарнизона воеводские обязанности — чистая формальность. Решено.

Остаётся проблема подлого происхождения. С этим к папе — пускай поможет мужика утвердить и в глазах бояр местных, и чтобы сам этот мужик себя уверенно почувствовал. Тут схитрить придётся. Статус, чтоб его, статус. И место в иерархии. Мало Грише существенных проблем, ещё и об этом нужно думать. Хотя — люди, это и есть самая существенная проблема. Всё в них упирается, об них спотыкается или вокруг них танцует. Статус, чтоб его! Вечная помеха на пути любого мало-мальски стоящего замысла. Постоянно об него зацепы идут, что бы ни затеял.

Итак, сначала надо слухи правильные распустить. А именно по этой части как раз Агапка и старается у него. А что было делать? У государя тайницкий приказ имеется для тёмных дел или их раскрытия, так почему бы царевичу такой опыт не перенять? Тоже завёл себе команду тихих спокойных ребят, которые знают, где что сказать, кого выслушать, или спросить. Вот. А потом сразу к Тыртову.

* * *

С этим молодым офицером царевич познакомился, когда был ровно вдвое младше его. Двенадцать тогда Грише было. А нынче уже, пятнадцать, считай. Ну так что же, бремя забот, упавших в ту пору на их плечи, несли они стойко и, хотя по-человечески не сдружились, однако полагаться друг на друга научились. Одним словом, мужу этому Гриша выложил все свои задумки насчёт Кондратия.

— Не годится так, — Тыртов подумал хорошенько и слабые места в плане разглядел. — Воеводой ты бывшего артельщика поставить не отважился, что спору не вызывает. В понятиях «наместник» али «губернатор» народ до сих пор путается и от воеводских хлопот дела мирные не отличает. И вообще, если не боярин, то есть не служитель воинский, так, считай и сам он никто, и звать никак. А Кондрат и в этом тебя обскакал. Он ведь давно и сам, и люди его по моим спискам числятся служащими государю, но не бойцами, а, кто сапёрами, кто по интендантской части. А ныне ещё и в посёлке рыбацком боярин объявился, так я его и насельцев тамошних как раз принимаю на содержание — а рыбку вяленую, да солёную да ещё коптильню он там затеял, мои же интенданты возами везут и гарнизону на пропитание, и купцам отдаём по сговоренным ценам.

Так что, ставь меня воеводой и ничего больше не думай. Кондратий давно уже в прапорщиках числится, а там и повышу я его вскорости, потому что под его рукой людей в разы больше, чем солдат в крепости. Советы его я давно слушаю, и он мои пожелания близко к сердцу принимает. Опять же, согласно званию, к благородному сословию хлопотун наш отнесён, и по спискам государевым боярином числится. Не жалованным наделом, правда. То есть, вроде как не совсем настоящим. Так ведь не он один. Княгиня твоя тоже безземельная.

Гриша выслушал монолог и перевёл разговор на вопросы военные. Нового, как всегда, хватало. Сигналы передавать стали с вышки на вышку — хлопоты по созданию триангуляционной сети вот как обернулись. И теперь казаки о появлении в видимости их постов чужих кораблей докладывают скоро. Потому надо плутонг сигнальщиков обучать, а людей-то мало желающих — все уже чем-то заняты. Потому, похоже, придётся баб и девок на службу брать.

* * *

Вышел царевич из крепости с чувством, что как-то изменилась жизнь здесь на Ендрике под его рукой. Так изменилась, что он и сам этого ещё не понял. Словно потянулись люди куда-то все разом, а вот куда? И папенька это почуял, да только не знает покуда, к добру это или к худу. Потому и ведёт себя нерешительно. Вроде, как и спугнуть не хочет, и радоваться боится. Понятно, что и поставки пороха, и мощные пушки и отличная выучка солдат, которых он взял в свою гвардию, его радуют. И то, что это вышло оттого, что сынок его тут накуролесил, понимает. Но, чего же он такого накуролесил? Сынок.

Вернее, что произошло с людьми? Будто сонную одурь с них сдуло. Зашевелилось «обчество», попёрло куда-то. Будто надежда в душах затеплилась. Нужно понять, что это за надежда и… так подстроить, чтобы обмана люди не почуяли. А уж выйдет ли обман — это он поймёт, когда разберётся с надеждою. Поймёт, какой приманкой соблазнил ненароком Ендрикцев.

Вышел на склон правого холма, обращенный к морю. Тут башню поворотную ладят. Вернее, ещё не собирают её, а с платформой, что на ядрах вращается, разбираются. Крепкие парни пытаются её крутить из стороны в сторону, а усатый незнакомый капрал поглядывает в коллиматор и ругается.

— Ну куда вы, остолопы, её рванули?! Проскочили же нужное направление. А ну, давай назад.

Парни дали.

— Не, ну опять лишку. Как вам растолковать, что двигать нужно плавно, чтобы успеть остановиться, когда скажу.

— А ты им сразу скажи на сколь градусов поворотить, а то она ж сперва стронуться не хочет, а потом остановиться, — Грише уже ясно, что это новички. Вернее — опытные артиллеристы, но не здешние, а из других мест. Просто прибыли учиться с новыми орудиями обращаться.

Капрал царевича в лицо не знает. Перед ним просто горожанин, если судить по одежде. И вьюноша этого душа старого служаки требует послать неласковым словом куда подальше. Но места тут необычные, отчего сердце пришлось сдержать и ответить не чересчур грубо:

— Коли умный такой, вот и растолкуй им.

— Все ко мне. Тебя, капрал, я тоже прошу меня выслушать, — Гриша нисколько не смущён. Пред ним поставлена задача, решить которую ни капельки не сложно. Он таких занятий провёл уже много. — Смотрите, тут по кромке нанесены деления. Каждое — это один градус. Каждый пятый градус имеет более длинную риску, а десятый еще длиннее. Зубчики на юбке как раз для того, чтобы всяк мог видеть со своего места, на сколь делений поворачивается платформа.

По местам. Всем смотреть зубцы. Видите?

— Видим.

— Пять градусов ошуй, и-и, рраз!

Чуть проскочили.

— Четыре градуса одесь, и-и, рраз!

Попали.

— Десять и два градуса одесь, и-и, рраз!

Опять попали.

— Теперь с тобой, капрал. Остальным вкруг буссоли стоять и смотреть. Целим в третий буй. Твой визир нынче на нулевой риске стоит, что соответствует воображаемому направлению пушки. Крутим визир и считаем деления. Четырнадцать.

Правильные, по местам! Десять и четыре ошуй, и-и, рраз!

Ставь капрал визир в ноль и гляди, попадает ли взор на мишень?

— Попадает. Ты паря, ступай куда шёл. Мы уж как-то тут и без твоих подсказок управимся.

На такую грубость в Грише волной поднялся гнев. Почуял, как от прилива крови запылало лицо и стали горячими уши. Нельзя в таком состоянии ни молвить ни деять. Повернулся и пошел прочь.

— Десять и три риски одесь, и-и, рраз! — донеслось до него.

Понятно. На четвёртый буй перенацелили.

Надо же, как он грубость воспринял. Не брань даже, просто неблагодарность. Привык, что его кругом знают, а эти новички не знают. А ведь с Кондратием знакомство было при сходных условиях, а потом оказалось, что мужик этот — чистое золото. Вот и выходит, что опираться-то следует на то, что оказывает сопротивление. Чтобы мнение у человека было осмысленное. Правда, иной раз так хочется, чтобы не спорили с тобой, а просто делали, что велено.

Так, рассуждая о нескончаемой сложности бытия, добрёл Гриша до пороховой мельницы. Тут нынче какие-то верстаки и люд работный на вал водяного колеса новый шкив насаживает. Знакомый мастеровой объяснил, что, поскольку селитру всю выбрали и больше порох делать не из чего, то Пётр Акинфиевич лафетную мастерскую в это место перевозит.

Ага. Лафетную. Вон основы устраивают для станков. Не иначе, пищали колёсные станут делать, и лафеты для них, понятно.

Через холм перешел к контрфорсу крепости. Из солдатской едальни потянуло съестным, забурчало в животе. Зашел и получил мису наваристой похлёбки. Говорят, и Тыртов тут кормится, когда с женой полается. Ну так стряпухи и стараются, а то… вкусно в общем.

Зашло капральство, что платформу ворочало.

— Марусь, а что за вьюнош тут у вас расхаживает, да всё разобъясняет? — Один из солдатиков обратился к девке, орудующей черпаком.

— Не тот, часом, — Маруся мотнула головой с Гришину сторону.

— Тот.

— Царевич это наш, Гриша. Работа у него такая, чтобы бестолочью люди не маялись, а делом занимались.

Вот тут-то и дошло, наконец, до разума, откуда такое отношение у людей к происходящему. Это потому, что, с точки зрения мирных обывателей, жизнь становится более упорядоченной и целенаправленной. Простые и ясные цели, к которым не так уж трудно стремиться. Если сам не знаешь, как жить — иди в армию. Или в казармы рабочие. Накормят, напоят, укажут что делать. Да и в бой не пошлют, потому что есть множество мирных навсегда тыловых подразделений. Безысходность уходит, возникает надежда. Возникает система. Вот о чём думать ему нужно. И считать.

Страна — армия, как кажется Тыртову. Страна — артель, как полагает Кондратий. Страна — боярское подворье, как подумал бы любой хозяин надела. Вот мысль, которая раньше подспудно толкалась в голове и никак не вылезала в виде ясной формулировки. Формулировки задачи. Теперь всё понятно до конца и можно действовать, чётко осознавая цель. Это дорогого стоит. Спасибо Марусе. Натолкнула.

Гриша поднял на девушку благодарный взгляд. Та истолковала его по-своему и метнула скользом вдоль длинного стола миску каши. Поймал, и отправил в обратный путь освободившуюся от похлёбки чашу. Поймала. Улыбнулись друг другу.

А мысль эту он пока никому не скажет. Разве только Наташке. Любит она головоломки разгадывать.

* * *

Наташка была серьёзно занята. Она шила себе форму. Не пятнистую, в коей только на Ендрике красоваться. На столичном острове такого не носят. Там офицеры ходят в костюмах из доброй ткани да с богатой отделкой. На шляпах у них плюмажи и кокарды из чистого золота. А сапоги — со шпорами. Не может она, княгиня и супруга самого царевича выглядеть серой мышкой.

А ещё ей платья необходимы. И на рысский манер, и на иноземный. Они нынче с Агнессой ужасно заняты, и, считай, все девки и бабы, что на подворье царского терема живут и способны иголку в руках держать. Что ей сейчас судьбы царства?! Пушки — тоже не к спеху. Тут у одной купчихи она шапочку видела с цветочками из ткани, так вот если бы Гришенька выведал, отчего они не мнутся, а держатся жёстко. Ведь ему в этом ни за что не откажут. Он такой обходительный.

Взял в кулак своё нетерпение, и отправился искать купчиху. Тут сработала привычка, всегда хорошую выслушивать и мнение её в расчёт принимать. Есть у него опыт. Другой бы блажью бабской назвал, и отмахнулся досадливо. Только не Гриша.

Приятная, кстати, оказалась женщина. Болтали они по-нидерски. Она недавно в Рыссии и путается пока во многих словах. Так вот, показала она и цветы тряпичные, и клубни, из которых берётся сок для того, чтобы придать ткани жёсткость, если прогладить после смачивания. Жабо и кружевные воротнички от него тоже становятся упругими и не сминаются… сразу, если аккуратно носить. Хорошо поболтали, и несколько земляных яблок радушная хозяйка с удовольствием уступила для того, чтобы госпожа сердца гостя могла произвести достойное впечатление на столичных щеголих.

* * *

Одна из дворовых девок сдуру от яблока того земляного откусила. Сказала, что обычные лучше, и выбросила за окно. Пошёл искать и не нашёл. Тут садовник в аккурат цветник перекапывал и, может статься, засыпал ненароком. Ладно, оставшихся должно хватить. Пожаловался человеку на бестолочь-дворню, заодно предупредил, что если вылезет из земли неведомое растение, чтобы не выпалывал, а дал вырасти и потом клубни выкопал и ему прислал. А нет — так и ладно. Надкусанное-то, скорей всего не вырастет, как семечко, если повреждено.

Как-то потерялся Гриша после сделанных открытий и прояснения мыслей относительно собственных намерений. Странное чувство в нём возникло. Вот знает он, чего должен добиться, но не знает как. Как применить в других рысских землях то, что получилось здесь? Тем более, папенька чётко дал понять — советов Гришиных он станет слушаться. То есть государь желает иметь во всех землях примерно того же, чего удалось добиться на Ендрике.

Папенька у него смелый и умный. Так всегда было. Но и он растерялся, поглядев своим собственным взглядом на то, что тут творится.

Гриша ушел в светёлку, где с детства привык обитать. Достал бумаги, карандаши приготовил, и принялся конструировать будущее царство рысское. Тем же манером, каким они с Наташкой пушку придумывали. Надо было сообразить, что в этом сооружении на что обопрётся, что за что зацепится, и как придать этой громаде устойчивость. Вариант с насаждением религии, призывающей не противиться власти, не устраивал его совершенно. Общество, склеенное таким клеем, становится неповоротливым и обязательно начнёт от соседей отставать. А если положиться на денежный интерес, на алчность человеческую, то развитие ускоряется, но решение оборонительных задач затрудняется. Богачу незачем рисковать своей головой на поле боя — он более склонен перейти на сторону сильного не разбирая, свой это или чужой. Зато, если постоянно существует угроза вооружённого вторжения, а людям есть, что терять, вот тогда убедить их в необходимости потрудиться ради победы не так уж сложно.

Внешняя угроза в наличии имеется почти всегда. Остаётся обеспечить всех тем, что не хотелось бы терять, и чётко объяснить, что для этого делать. Чтобы не потерять нажитое.

Наташка пришла поздно. Засиделись они за шитьём. Зато довольная — удались наряды. И, конечно, сунула нос в его почеркушки. Потребовала всё растолковать, а потом принялась исправлять то, что ей не понравилось. Спать они легли, только позавтракав, и было им не до глупостей всяких. Насилу согласились друг с другом относительно того, к чему дело вести. А уж про то, как станут своего добиваться — это не сразу ясно станет. Сначала надо на новом месте прижиться и разобраться, что там к чему.

А царь с царицей убыли уже. Тихо и деловито. Без проводов и прощаний. Папенька несколько изменил свои привычки. Или это он только здесь может себе позволить отступление от традиционных ритуалов? Дал указание Тыртову, чтобы принимал на себя воеводские обязанности, отписал Наташке Царёвку в качестве вотчины, да и уехал с супругой. А что, дом-то княжеский и правда в этой деревушке расположен, и родительница её, Милена, там обитает. Так что велела княгиня старосте оброк больше в город не возить, а, коли матушка чего попросит, то и делать. Скорее вольность соседям получилась, чем тягость от этой перемены.

Глава 22. Всё сызнова и наперекосяк

На столичный остров поехали они с Натальей вдвоём. Без слуг, без свиты. Тот тендер, что взяли у сельджуков, а после купцу продали, на котором ещё пушка пятидесятимиллиметровая стоит с гладким стволом, бегает в этих водах и никто его не трогает. Худые люди пробовали, и больше не будут. А остальным нет до него дела. Вот и возит купец чужие товары и тоже никого не трогает. И пассажиров берёт.

Царевич и княгиня, поразмыслив, оделись простыми обывателями. Словно подмастерье и жёнка его. А то, что ещё несколько людишек Агапкиных туда же едут, так и пусть их. Мало ли кому куда надо. Платили бы денежки хозяину корабля. Тендер бежит ровнёхонько, ветер — в самый раз. А до столичного острова в аккурат три дня неспешного ходу. Правда, шкипер знает что пассажиры у него необычные, ну да и с ним, и с командой заранее условились, что болтать они не станут. Ендрикцы привыкли уже, что чудит царевич частенько, но греха в том не видят.

Гриша интересовался парусами, снастями и галсами. Выведывал, чем каракка отличается от брига, а барк от шхуны. Жена же его вышивала всё больше. Не скучали в дороге.

Пристали в сумерках прямо в столичном порту, но не у тех причалов, куда становятся богатые корабли, а неподалеку от рыбацких пристаней. Тут же и на квартиру встали к вдове. Это недорого и принятому облику соответствует. Купец подсказал, куда идти. Скарбу у путников с собой немного было, так что мигом сговорились с хозяйкой о постое, да и вселились сразу.

На другой день Гриша ходил по городу и делал вид, что подыскивает себе место. У усмаря была нужда в помощнике, но отговорился тем, что не хочет идти к вонючим чанам. На самом деле никуда он устраиваться не собирается. Ему надо выглядеть естественным и понятным, потому что разведчик не должен привлекать к себе внимания. Так что он многих обошёл, никого не насторожив. Заодно на торгу потолкался, разговоры послушал. В кабак заглянул пообедать, тут тоже народ разное толкует. Однако всё больше люди обсуждали свои заботы и ни о чём таком, что бы захватило внимание многих, речи не шло. Как всегда более всего жаловались друг другу на творящиеся несправедливости, на то, что купцы цены ломят несусветные, а бояре, когда городом едут, то и людей могут потоптать конями. Про мытников, от которых спасу нет, и про беспросветную нужду.

Глядя на добротную одежду жалобщиков, Гриша не слишком доверял их словам. Однако, настроения тут не те, что на Ендрике. Даже, кажется, что пьянства больше и буйства в гульбе. Однако интересную весть он для себя здесь услыхал. В полудне пешего пути есть мастерские купца Зимы Агеича, где большие кузницы. Так вот туда, вроде как, нужны подмастерья. Наталья тоже много где побывала с корзинкой для покупок. И она в этот день побродила по городу.

Такой способ познакомиться с местом будущей своей жизни ребята выбрали неспроста. Предчувствие скорой нешуточной битвы так ведь и не оставило Гришу. Если дома предчувствие победы уже изредка посещало его, то тут всё неизвестно. Потому оказывать себя не хотелось. В лицо его, конечно, могут узнать, но многие ли? Пока таких не встретилось. Хотя, люди из тех мест, где лицо царевича всем знакомо, вряд ли бросятся к нему с поклонами да приветствиями — он себя иначе ставил. Вспомнилось вдруг: «Царь? Так садись вот с краешку».

Другой день провёл в стрелецкой слободе. Здесь просторней, чем в городе, вокруг изб обширные огороды и дворовых построек много, хотя мастерских меньше. Зато имеется пушкарский двор, куда незнакомца пустили, узнав, что ищет он места подмастерья. Увидел торчащие из под холстин оглобли колёсных пищалей, сгрудившихся в углу. На их концах клинья приделаны, чтобы в землю втыкались и не скользили при пальбе, так что опознал легко. Однако оживления рядом с этими сооружениями не заметил. Жалко стало. Он ведь знает, насколько хороши они в деле. Да и поставить их на струг или баркас легко.

Хотел уже книжечку достать, да записать туда важную мысль, но опомнился. Грамотеи нынче редкость, потому он и сумку с собой не взял, в которой обычно хранил тетрадь и карандаш. Пошел в ту избу, что ему указали. В литейную. По пути рассмотрел хорошенько готовую продукцию здешних мастеров. Хм. Не лаптем щи хлебают, однако. Очень хорошо смотрится бронзовая пушка калибром, если на глаз, вдвое больше, чем их с Наташкой любимая соточка. То есть, судя по характеру станка, ставить её собираются на корабле вроде нефа. На нижней палубе, скорее всего. То есть готовятся встретить испов артиллеристы. Правда, судя по толщине стенок, пороху в заряде предполагается использовать немного, так что скорость вылета ядра будет невелика. Зато по рангоуту из таких садить — одно удовольствие, особенно, если сразу парой ядер пульнуть, цепью скованных. Вот ужо наломают дров из мачт и рей. Или картечью по парусам. Это не из пятидесятимиллиметровки снаряд, каким Наташка пыталась сельджуков хода лишить, да только насмешила всех.

— Ты чо вылупился, малец? — подошедший имеет право на такое обращение, поскольку сам размеры имеет неохватные и бородой зарос настолько, что даже глаза видны с трудом.

— Красивая у вас пушка, дяденька. А она далече стреляет?

— На версту. Почти. Хотя, смотря, как ствол задрать. А Ты откуда такой любопытный сюда явился?

— Тятенька меня посылает на капитана учиться, а какой же корабль без пушки. Так я и пришёл посмотреть на самые лучшие, чтобы знать, какую выбрать, когда надо будет в дальнее плавание идти.

Мужик поскрёб пятернёй бороду и озадаченно проговорил:

— Ну вот. А Фрол сказал, что ты места подмастерья ищешь, ну я и подошёл, наладить тебя отседова, мол не надо нам тут мозгляков. Так вместо этого ты со мной шутки шутить задумал. Пошли в избу, потолкуем.

— Ага. Я вот мёду стоялого прихватил. Чтобы горло не пересохло.

— Дельно речёшь. А к пушке можешь и ближе подойти. Нынче свет удачно падает, так ты глянь как жерло отполировано. Это ж зеркало, считай.

* * *

Посидели хорошо. Мастер этот, Северьян, на хмельное оказался некрепок. Не в том смысле, что до упаду насвинячился, просто язык у него развязался быстро. И про пушки всё объяснил доходчиво. Некогда им тут с хитростями возиться, потому что стрелецкий приказ велит чего и сколь надобно, так что ежели делать сзади дверцу или какой другой запор, то им не осилить заказанного количества. А про пищали колёсные совсем неодобрительно отозвался. Шибко многодельно стрелять из них. И барабаны те заряжать хлопотно, и в прицел этот наводить непонятно как, уж больно мудрёны эти колёса с зубьями да клинышки. Одним словом в столице новые веяния в пушкарском деле так и не чувствуются. На том и разошлись. А на счёт места, так это не к Северьяну надо обращаться, и подносить следует не кувшин медовухи, а нечто более звонкое.

На третий день отправился Гриша искать верфь. А нету. Ближайшая в Порт-о-Крабсе, так туда дорога дальняя. Хоть по суше ехать, хоть морем идти — без разницы. Расспросил в порту, однако никакой оказии в ближайшее время не предвиделось. На том и дело встало. А после этого планы стремительно переменились. Вернее — рухнули. Ну, а уж, если совсем не кривить душой — развалилось вообще всё — планы, надежды, расчёты. И, кажется, сама жизнь перевернулась.

* * *

Государь срочно отправился на богомолье. Так срочно, что никто об этих его намерениях даже и не слышал. В одночасье пришло к нему это решение, и отплыл он на самой быстрой галере, той, на которой сын его Никита держал свой флаг. Новость эта перебудоражила весь город, а чуть позднее, когда вернулись остальные корабли помчавшейся следом эскадры, толки пошли совсем странные.

Пользуясь преимуществом в скорости, корабль с царём на борту оторвался от эскорта, а ночью и огни его пропали из виду. На рассвете обнаружить пропажу не удалось, но следовать к месту назначения сопровождение продолжило. Каково же было удивление, когда искомого судна в порту прибытия не оказалось! И, как выяснилось, оно туда не заходило. Бросились обшаривать море, и выловили несколько обломков. По ним и заключили, что ночью в кромешной темноте галера с царём налетела на камни и, скорее всего, затонула. Во всяком случае, многодневное обшаривание, буквально прочёсывание водного пространства, кроме ещё нескольких обломков ничего не принесло.

По всему получалось, что и государь Иван Данилович, и сын его Никита Иванович, сгинули в пучине морской, отчего царство лишилось и главы своего, и первого наследника. Эта весть затронула умы горожан и вызвала в них брожение. Теперь все разговоры неизменно возвращались к этой теме, с чего бы ни начались.

Гриша тихонько прошел во дворец. Караульные из Ендрикцев его узнали и даже до вызова разводящего дело не дошло. Кивнули только печально. Багаж их с Натальей давно доставили в покои, что ещё в детстве служили ему пристанищем в те периоды, когда приходилось приезжать сюда, так что одеться пристойно положению труда не составило. А потом он поплакал вместе с матушкой.

На другой день отслужили заупокойный молебен и после из-за траура ничего не происходило. А потом бояре съехались, и началось светопреставление. Гришу вызвали на совет, и, первое, что выяснилось, это то, что второй сын почившего государя уж несколько лет, как в письме уведомил и родителя своего и думу боярскую о том, что не будет его на троне, поскольку звания своего благородного и права на престол лишился, венчавшись с девой подлого происхождения, причём, по иноземному обычаю.

Вот тут-то и сообразил Гриша, почему при первой же встрече с его избранницей папенька возвёл её в княжеское достоинство. И зачем деревенькой одарил. Княжеские земли потомками наследуются вместе с титулом в отличие от боярских наделов, что жалуются а кормление за службу, и обычно потомкам отдаются новой жалованной грамотой старшему из сыновей.

Между тем совет продолжался. Право на трон за царевичем признали все, каждый высказавшись в свой черёд. И в этом снова прозвучал отголосок далёкой старины, обычая, когда воины избирали из своего числа командира. Хотя правило о наследовании трона через старшего сына тоже давно действует, только вот где оно записано? Ведь учил же он это. Тогда, кажется, тоже «бояре приговорили». И было это во времена, когда страна сильно ослабела от княжеских усобиц. Или позднее, когда князь Святополк из рода Вельяминовых прошёл огнем и мечом по вотчинам несогласных с ним. То не важно. Важно, что отсвет старинного обычая всё ещё мерцает тут в тронном зале в самые непростые моменты, когда судьбы страны неясны. То есть этот совет сажает на царство.

Тогда, почему же все согласны с его кандидатурой? Не хотят остаться в одиночестве? Или тут что-то другое? Как же он мало знает о боярах, об их думах и чаяниях, о раскладе сил здесь в столице!

Последовавшие события внесли некоторую ясность. Речь пошла о том, что царь молод ещё и без наставника из числа достойнейших мужей ему не обойтись. С этим опять согласились все, а как только начали выкликать имя будущего управителя делами государственными — вот тут и стало ясно — нет в рядах думы единодушия. Сравнивались и древность родов, и заслуги предков и просчёты давние и недавние. Начались обиды и упрёки. Казалось, что до драки уже недалеко, потому что посохи не один уже раз вздымались. Однако заканчивалось это ударом железного подбоя об пол, и потехи так и не случилось. Однако наставника государю всё же назначили. Не из тех, кого кричали поначалу, а некого Кикина. Тоже боярина из этого круга. Не самого, кстати, приметного из числа спорщиков.

Потом Гришу усадили на трон, водрузили на него венец (держится, на спадывает), в одну руку поместили державу, в другую — скипетр, поясно ему поклонились и чинно вышли. Служки отнесли атрибуты власти в сокровищницу и на этом всё закончилось. Оставалось порадоваться за то, что Наталья так и живет у вдовы-рыбачки. События последних дней до такой степени отличались от жизни, которую она ожидала для себя в столице, в царском дворце, что кроме огорчений, ничего бы лапушка не испытала.

Сам же государь Григорий II не чуял под собой ног от внезапно навалившейся на него усталости, прошёл мимо множества кланяющихся ему людей — дворцовой челяди преимущественно — прямиком в свой старый покой и велел не беспокоить его. Царь отдыхать желает.

Однако сон так и не пришёл. Перед глазами вставали сегодняшние сцены, давние воспоминания, лица знакомцев и людей неведомых. Маета, а не отдых. А за окном уже смеркается. Выглянул за дверь — тут стража стоит. Из папиной Ендрикской гвардии воины. Они и помогли мальцу тайком выбраться из дворца неприметной калиткой. Хотели, правда, четыре плутонга с ним отправить — они, считай, всегда наготове, так что и на минуту не задержат, но царе… государь попросил по-тихому этот свой выход обставить, так что только караульные от двери в покои и пошли в город с «охраняемым». Иначе им не полагается, нельзя без дозволения разводящего предмет забот своих без защиты оставлять. Только охраняемый просил разводящего не звать.

Неподалеку от неприметной калитки человек Агапия себя проявил и проводил всю троицу в рыбачий посёлок к Наталье. На душе стало легче от того, что не покинули его… слуги? Соратники?

Верные люди — так лучше сказать.

* * *

Человек из «тихой службы» рассказал, что подслушали он со товарищи в разговорах черни о боярине Кикине. Его холуем царским полагают, а ещё — слабым и трусливым. Считают, что против других бояр этот — самый никчёмный. Ни богатства большого за ним, ни очень уж сильной дружины. Потому сам он бесхарактерный и соглашается со всеми. Любой им крутить может, как хочет. Стражники дворцовые, а они, понятное дело, тоже ни на шаг от государя не отстали, подтвердили такое мнение — размазня этот наставник, слизняк. Однако, Иван Данилыч мокрицу эту привечал и непочтительности ему не оказывал.

Сопровождающих хозяйка дома оставила на кухне — таких гостей запросто не выпроводишь. Тем более — постоялец-то царём оказался. Ну так царь этот с полюбовницей своей в комнатке остался и уж что они там делали — это всякому ясно.

А только Гриша с Натальей иным были заняты. Они оплакивали свои планы. Хотели ведь построить тут брусовую дорогу и городки вдоль неё поставить с казармами для работников. Но теперь непонятно всё стало — денежки-то намеревались у папеньки испросить, а теперь боярин этот неведомый даст ли — кто знает? Вот только наутро отправил Гриша ладу свою обратно на Ендрик и велел вестей от него ждать. Не разобрался он пока в ситуации. Может статься, если Наташку убьют — ему от этого грустно станет. И ведь могут, чтобы дочку боярскую за царя выдать. В истории таких примеров — только книги листай. Самого Гришу тоже отравить способны, потому что после него на престол сажать можно будет других людей, и опять по приговору боярскому. А тут уж — как сговорятся высокородные. В этот-то раз слишком быстро всё случилось — видел он, что не было в совете единодушия, и даже сколь-нибудь заметных групп с заранее оговоренным мнением он не заметил.

А вот если отравить его медленно, чтобы, пока хворает, приготовиться, или быстро, но в нужный момент умертвить, когда заговор уже составился, вот тогда и запросто получится, хоть бы даже и смену правящей династии учинить.

Словом, отправляет он супругу обратно, и чтобы не смела перечить! Да убоится жена мужа своего… пока он тут не разберётся, что к чему.

* * *

Во дворец вернулся на рассвете, так и не поспав. Взвинченность, однако, сохранялась и никак не уходила. Наверное, он так паникует. Гвардейцы провели его той же калиткой, тихонько обменявшись словечком с караульными, что заступили на пост уже после того, как они ушли этим же путём. Хорошо, что папенька не взял их с собой на это злосчастное богомолье. Удачно, всё-таки, что хотя бы на стражу можно положиться.

Удачно. Очень удачно. Слишком удачно. Насколько он помнит, флагманская галера такое количество солдат вместить способна без особого труда — их ведь не больше трёх сотен, его Ендрикцев. И уж на то, чтобы взять их с собой, времени практически не требуется — они за пару минут готовы. Да и без прямого приказа просто-напросто последовали бы за царем, если он покидает дворец. Не все, может быть, но те, что не стоят на постах — точно. Они ведь особу должны оберегать, а не дворец. Нестыковочка, однако.

А вторая нестыковочка — не так уж папенька был набожен, чтобы так внезапно прийти к мысли о необходимости обратиться к Господу. Вот так вот вскочить и, сломя голову помчаться… а вот это в его характере. Не долог он на сборы.

* * *

Вместе со сменившимися часовыми заглянул в кордегардию, где и позавтракал из солдатского котла. Не в диковинку это Ендрикцам, а другим они не расскажут.

Итак, перед тем как покинуть этот мир, папенька оставил ему верную охрану. Людей лично к сыну расположенных и его привычки знающих. Наводит это на хорошие мысли. Вот с ними, с мыслями этими, и завалился юный царь на боковую в своём привычном с детства покое столичного дворца.

* * *

Расположение помещений знакомо ему издавна. Поэтому, выспавшись, наконец, отправился в папенькин кабинет. А там уже боярин Кикин сидит за столом и бумаги читает.

— Здравствовать тебе, Борис Алексеевич, — учтивый поклон и ответный поклон. В пояс, по обычаю.

— И тебе долгих лет, государь. Как спал?

Хотелось нагрубить, дать понять, что его, Кикина, это дело не касается, но как всегда, почуяв в себе гнев, промолчал. Вернее, помолчал, обдумывая пристойный ответ. А всё равно резко ответил:

— О том я матушке сказывать стану, — и тут же уже извинительно, словно оправдываясь, продолжил. — Слыхал я, что делами ночными мужи сугубые не похваляются.

Приметил, как собеседник прячет улыбку, быстро склоняя голову, будто соглашаясь, и рассвирепел окончательно. Отчего принялся осматриваться по сторонам. Столов в этом не тесном помещении стояло четыре. Один явно государев, ничем не занят. Ровная чистая поверхность богато изукрашена — составлена из деревянных фрагментов древесины различных цветов, создающих красивый узор. Не припоминает Гриша такого.

Два других — размером не меньше, но расположены как-то подчинённо. В сторонке стоят у самых окон, и свет на них падает удобно. Красота столешниц, если она и есть, то проглядывает только местами, потому что лежат на них книги и свитки, листы бумаги и принадлежности для письма. Последний стол длинный, вытянут вдоль внутренней стены, здесь карты. Лавка, массивные стулья с подушками на сиденьях. Сводчатые потолки и стрельчатые окна. Светло, воздушно, просторно. И гнев потихоньку вышел.

— Расскажи, Борис Алексеевич, кто батюшке моему дела вести помогал?

— Я, государь. Письмовождение, документооборот, просмотр докладов и сводов по сказкам он мне поручал. Писари под моей рукой были. Еще хозяйственными делами ключник Ипатий Корытин вершил, а казну хранит Мокий Яров.

— Выходит, приказскими делами ведал ты, — Гриша уже уловил, в чьих руках была сосредоточена практически вся исполнительная власть в стране.

— Да.

Подойдя к единственному окну, подход к которому ничем не занят, юный царь уставился на улицу. Стёкла всегда так забавно искажают пропорции видимого сквозь них. А если немного шевелить головой, то кажется, будто деревья извиваются своими стволами. Или по кирпичной стене нетрудно пустить волну или судорогу. При этом разум отвлекается от злости или раздражения и становится годен к использованию по назначению, а не только рвать и метать.

Слабый и трусливый Кикин, червь бумажный, презираемый родовитыми и богатыми, держит в своих руках все нити, управляющие страной. Приняв на себя обязанности наставника несовершеннолетнего царя, он продолжает ту же работу, что и раньше. Почему? Потому что ни в ком не вызывает зависти. Его место никого не интересует, оно не почётное и с великими доходами не связано. Он — наименее влиятелен среди папенькиного окружения. Самый захудалый из тех, кто допущен в боярскую думу. То есть — у него идеальная позиция. Это главный нервный узел государства, надежно прикрытый своей неприметностью. Кто бы ни оказался на троне, без письмоводителя Кикина он не обойдется.

Пожалуй, только папенька мог это осознавать и… он ведь умница. То есть в конфликтных ситуациях этого слугу своего не должен был подставить под удар. Не выделять, не награждать, не хвалить. Иначе зависть иных погубит нужного человека. А такое возможно только по сговору между этими людьми. Вывод единственный — Борис Алексеевич верный соратник Ивана Даниловича. И неожиданная смерть государя должна была привести к тому, что бояре не успеют между собой сговориться, кто из них станет влиять на недоросля, получившего трон. Вот и сошлись они на мягком и слабом человеке, на том, кто легче поддастся на их увещевания. Получается, что этот ход папенькой заранее просчитан и с Кикиным обговорен.

Политика — чтоб её!

А главное — так к смерти не готовятся. Так готовятся к смертельной схватке. Осталось понять, куда Никита увёз государя.

Подошел к столу с картами и нашел нужную. Прикинул маршрут, по которому шла галера. Отыскал те злосчастные камни и прикинул, куда бы отвернуть, когда в темноте прервался визуальный контакт с эскортом. Много куда можно. Но лучше всего — на остров Вельям. Родовое гнездовище князей Вельяминовых. Туда, откуда сотни лет назад легендарный Святополк Вельяминов столь удачно подчинил своей власти многие рысские земли. Спрятаться там легко. И появиться оттуда где угодно недолго.

Коварно.

Пока голова работает, надо бы понять, кто об этом что знает. Кикин например может и не догадываться, что государь жив. Вдруг это для него проверка такая? Папенька на выдумку горазд. А вот истинная причина столь стремительного бегства вряд ли в Борисе Алексеевиче. Но явно не с целью подстановки Гриши на своё место. Не мог он сына сознательно под такое подвести! Ведь обещался же только советоваться с ним, а править сам.

Путано. Мало данных.

— Какие новости, боярин? — Гриша занял место за свободным столом — явно оно для государя предназначено.

— Матушка Ваша Ольга Фрицевна намеревается на остров Вельям отбыть. Говорит, что ей тоскливо здесь. Хочет к родне перебраться.

— В добрый путь, — Гриша чуть не подскочил от удовольствия, полученного от этой вести. Понятно, что мама спешит к папе. — Ещё что важного у нас?

— Из Испии худые вести. Пять галеонов у тамошнего короля снаряжаются, да три ещё со стапелей на воду вот-вот сойдут. Остальной флот сосчитать пока не получается, но у вассалов общим счётом тех галеонов ещё шесть. И каракки имеются во множестве. Полагаем — десятка три. Фрегатов дюжина и галер до полусотни. Прочих же судов также с полсотни наберётся. Галиоты, шхуны — всех не перечесть.

Пока хватит Грише информации, а то его мозг просто захлебнётся от её избытка. А вот одно дело отлагательства не ждёт.

— Послезавтра я отбываю на Порт-о-Крабс верфи инспектировать. Полагаю, дела в государстве нашем от этого не замрут. Тебе ведь, боярин, когда батюшка мой в отъезде бывал, случалось и без него… письмоводительство обеспечивать.

— Да, государь.

— Уеду тайно. Делай вид, что так и быть должно. Как доберусь — дам знать, где искать меня. Гвардейца конного пришлю.

Кикин подошел к нише в стене и извлёк из неё кошель.

— На дорожку вот возьми. А с гвардейцем я ещё пошлю. Сколь велишь.

Странно чувствовал себя Гриша, направляясь к себе. Словно подросток пёс, которому приветливо махнул хвостом матёрый кобель.

Глава 23. Запой

Длинный пологий берег на несколько километров своего протяжения представляет из себя сплошную корабельную мастерскую. Чего тут только нет. Фрегаты с двумя палубами, где на нижней в бортах прорезаны порты для просовывания наружу пушечных жерл. Собственно, такие же будут устроены и в фальшборте для орудий, стоящих на верхней палубе, но строители до этого пока не дошли в своих трудах — шпигаты только налаживают для отлива воды, коли волна захлестнёт.

Интересно тут. Вот на соседнем стапеле только киль утверждают, а дальше — рёбра шпангоутов соединяют толстыми стрингерами — набор завершают. Вот-вот к обшивке приступят. Дальше — скампавеи заложены. Это небольшие парусно-гребные суда, отлично подходящие для действий на мелководье и в тесных проливах. Или вот неф возвышается заваленными внутрь бортами — смотрится он несколько старомодно и обещает быть неповоротливым и медлительным. По крайней мере, на первый взгляд.

Гриша не особенно разбирается в тонкостях кораблестроения. Ему просто всё интересно. На Ендрике он бывал на местной верфи. Так она на здешнюю непохожа. Там строили круглобокие вместительные ладьи для перевозки товаров, несущие один прямоугольный парус на мачте-однодеревке. Еще струги делали да ушкуи — ну да те — просто лодки. Без палубы даже. Хотя на стругах можно было и под парусом пробежать, когда ветер с задних направлений.

А тут в Порт-о-Крабсе чего только нет. Множество абсолютно новых для молодого человека впечатлений. Сам он опять одет как подмастерье и несёт на плече котомку — вроде как работу подыскивает. Образ этот несколько портят гвардейцы. Нет они не в синих с серебряным шитьём мундирах, и не в пятнистках, которые переняли ещё в бытность свою на Ендрике. На них поношенные стрелецкие кафтаны выцветшие так, что не всяк сообразит, какого цвета были они новыми — иначе наличие сабли и короткой переломной пищали вызвало бы недоумение.

Беда в самом присутствии группы служивых поблизости от юноши. Какое тут инкогнито?! Да и ладно. Не мешают ведь главному.

Надо выбрать корабль, на который ладно встанет стомиллиметровое дальнобойное орудие. Лучше — пара. По носу и по корме. И чтобы бегал быстро и маневрировал хорошо.

Пока, если на глазок, выходит фрегат — самое лучшее. Однако как-то уж очень много верёвок путается и разных деревяшек торчит как раз там, где надо вертеться долгому стволу. Или снаряду лететь. Бушприт вообще целый сектор перекрывает вперёд, а на корме ванты бизань-мачты мешают на углах, близких к прямому относительно продольной оси.

Здесь можно долго бродить и разглядывать чудеса, но слово знающего человека не помешало бы.

— Любезный, не подскажешь ли, где корабли строят с длинными пушками? — обратился государь к мастеровому, что распоряжался установкой бимса.

Тот глянул на парнишку, на солдатиков рядом с ним.

— Сам-то, чьих будешь? Издалека, небось?

— Григорий, сын Иванов, — поклон. — В пушках сведущ, а вот среди чудес корабельных растерялся. Да и конвоиры мои впервые тут.

— Конво… хто?

— Солдатики вишь приставлены, чтобы не затерялся я и до места добрался. Конвой, если по-иноземному молвить.

— Сказал бы по-рысски. Стражи. Чем же ты провинился, что тебя вот так под конвоем к работе препровождают.

— Не за вину, а чтобы не обидел кто. Сам-то я сбегать не стану. Своей охотой приехал.

— Мастер, стало быть, орудийный. Не иначе — с Ендрика к нам. Добро пожаловать, Григорий Иванович. Викула я. Чопом ещё кличут, — ответный поклон. — Фрица Иваныча тебе искать след. За мысом галеры, что с войны воротились, на берег вытащены, — мастеровой махнул рукой, указывая, куда идти. — Стража там, ну да вас, небось, пустят.

Дальше пошли скорее, посматривая, однако, на строящиеся здесь корабли. Даже толстобрюхие галиоты встречались, а то и барки тупоносые, на бриттский манер устроенные с прямой, словно ножом отрезанной кормой. Не про все было ещё можно сказать какое судно получится из тех каркасов, что видны пока.

Мыс отсекал небольшую акваторию от остального пространства верфи и по гребню его была устроена изгородь. Часовой при калитке загодя вызвал разводящего с караулом — шутка ли, десяток оружных незнакомцев приближается. Так что задержки с проходом не возникло — старшие пошептались, и распоряжение об открытии дверцы последовало сразу.

Знакомые кораблики. Те самые четыре галеры, на которые Наталья взгромоздила двухметровые пятидесятимиллиметровки, вытащены на берег и часть обшивки с них снята. Видны внутренности корабля, детали набора и работники.

— Здорово, Гришуха, — Фриц, брат царский старший выбрался из прорехи в борту.

— Фрицуха! Я как имя знакомое от мастерового услыхал, так и заторопился.

Обнялись. Лет пять не видались, а поди ж ты, узнал его студиозус заморский.

— Щас, ко мне пойдём, со Кларой моей познакомлю, с дочкой тож, отобедаем да и отдохнёшь с дороги. А там и о делах поговорим. Скорбные они слишком, чтобы в день встречи о них рассуждать.

* * *

Фриц уже год как воротился в Рыссию, и на верфи считается мастером молодым и неопытным. С Кларой они купили домик (папа помог), и живут себе потихоньку. Матушка-царица с сестрицей навещали их, от батюшки-государя привет сердечный привозили, однако сам факт возвращения сына царского из земель чужедальних оглашению старались не предавать. Для виду отец даже гневался на него за мезальянс.

Кстати, в прошедшем времени Фриц отца ни разу не поминал, что вселило в сердце царевича окончательную уверенность, что и он Ивана Даниловича утонувшим не считает.

Заказов на серьёзные постройки новичку не поручают, зато сгрузили на него хлопоты о галерах. Расшатались они так, что приходится их разбирать, подкреплять и чуть не на треть заново перестраивать. Дело муторное и не шибко почётное, однако нужное — уж очень они в войне с сельджуками хорошо себя оказали. А испы не слабее. Хотя, борт у галеона тоньше, чем у линейного корабля бриттской постройки.

Государь с удовольствием выслушивал рассуждения брата и радовался его мыслям. Речь шла о необходимости усилить набор, отчего галера сразу потяжелеет и станет медлительней. Но без этого никак нельзя, иначе плавать придётся с постоянно заведёнными под днище пластырями, конопатя изнутри щели и после каждого боя пытаясь наложить дополнительные скрепы на набор. Уж больно здорово лягаются эти длинноствольные орудия. Расшатывают всё. Вот нет пока у корабелов никакого опыта установки таких пушек. Это о пятидесетятимиллиметровках речь шла.

Вот тут-то и сообщил Гриша братику, что готова уже артиллерия новая калибром в два раза больше, отчего ужас на лице того образовался нешуточный.

— Это ж в восемь раз шибче толчок сделается. Не выдержит этого галера, — таков был приговор. Даже когда описал салазки откатника и водяной тормоз, мастер взялся за карандаш, выспросил сколь что весит и какова длина отдачи, а потом пересчитал всё на свой манер, но и тогда результат оказался неутешительным. Масса пушки, длина её ствола и устройств, что в задней части вместе с ней вращаются — всё было учтено. Масса башни, ядер, по которым она ходит, жёлоб, где катятся эти шары — и это пришлось принять к сведению.

Расчёты оказались долгими и результаты их в характерные размерения традиционного гребного судна еле-еле втиснулись. А после прикинули силу толчка, что при выстреле воздействует на корабельный набор по разному в зависимости от того продольно пальба ведётся или поперёк курса. Проверили, грозит ли опрокидыванием импульс, развитый покинувшим ствол снарядом оценили вклад отдачи в бортовую качку. Хоть моряки к ней и привычны, но вот наводке она помешает.

Клара подносила чай, подкладывала незнакомые пирожки, а братья мели их не глядя, и заполняли лист за листом всё новыми и новыми рисунками. Такие понятия, как метацентр, остойчивость, прочность корпуса на изгиб при различных типах волнения — это для государя были просто откровения, и он с каждой минутой понимал всё отчётливей — создать артиллерийский корабль — это не просто затащить на палубу орудие и приладить его кое-как.

— Тук-тук.

Опаньки! Гвардейцы же на дворе. А они не так просятся в дом, намного громче. Кого же это такого пропустили беспрепятственно к месту, где государь делом занят?

Фриц отворил дверь и Наталья собственной персоной пожаловала прямо к разговору. Откуда взялась? Неважно. Тут про пушки речь идёт! Иди сюда, милая. А то вишь, чего мы напридумывали! Не хочет оно никуда становиться. Орудие наше. То метацентр ему мешает, то остойчивость не даёт.

* * *

— Княгиня Чертознаева, с супругом, — вот так представили августейшую чету на собрании, что проводят в Порт-о-Крабсе время от времени люди лучшие. Много тут иноземных мастеров, потому обычаи многих стран в перемешанном виде применяются во время приёмов или увеселительных сходов, куда всегда званы мастера с жёнами и дочерьми. Купцы тоже заглядывают. Танцы обязательно устраивают, а угощение — это по-разному случается. Иной раз столы ломятся, а бывает, что и закусить нечем. Смотря, кто принимает.

Сегодня они у франского корабела. Вина, малюсенькие кусочки белого пшеничного хлеба и вазочки с горчицами, из которых торчат ложки. Всяк сам себе намазывает, что понравится. Дамы в кружевах и платьях тёмных тонов. Мужчины в камзолах с большими пуговицами и коротких штанах, их под которых торчат ноги в чулках. Башмаки у всех с большими яркими пряжками. Такова местная мода. Не богатство подчёркивает этот стиль, а аккуратность и добротность. Основательность, если хотите.

Инкогнито Гришино давно раскрыто, однако это воспринято, как правило игры, угодной государю, потому обращаются к нему только по имени, а уж коли отчество помянули — значит о деле немалом собрались толковать. Удобно это.

Наташка среди женщин не выделяется — чепец ей к лицу, а поболтать она может не только по-русски, отчего жены мастеров с ней любезны — не все они освоили здешнюю речь, да и не каждый раз друг друга поймут, а тут собеседница для всех удобная появилась, мастерица слушать. Настоящая княгиня — просто прелесть.

А тут бояре окрестные стали на эти вечеринки наведываться ради того, чтобы оказаться поближе к государю. На дочек мастеров поглядывают. Раньше-то брезговали, а нынче даже общество интересное складывается. Мужчины о политике рассуждают, о кораблях и войсках — всё как и следует в Порт-о-Крабсе.

* * *

Танцам, конечно, выучиться пришлось, но это много времени не заняло. Гриша с Наташей молоды и подвижны — получают удовольствие, колготясь среди понятных людей. Тут действительно отдыхаешь, а заодно многое узнаёшь о событиях в мире, о флотах и тонкостях устройства корабельных корпусов, о различиях в рангоуте. Это ведь зависит от того, кому что интересно.

Нынче вблизи от столика с закусками разбирают вопрос преимущества фрегатов над кораблями, созданными для артиллерийского боя при построении эскадр в линию. Очень интересно. Рассуждают ведь люди искушённые, и Наташка, порхая мотыльком, собственноручно наполняет бокалы и подносит намазанные разными горчицами бутербродики, стараясь не пропустить ни слова. Не в обычае, чтобы женщина сидела среди мужчин и слушала разговоры о тонкостях морских баталий. О том, что самое слабое место у, хоть линейного корабля, хоть у галеона — это корма. И что если запулить в неё ядро, да ещё продольно, то можно одним выстрелом многих поубивать. А уж если целый залп туда положить, то, почитай, потом хоть голыми руками бери несчастного.

Затем начались рассуждения о достоинствах карронад и тут уж совсем хорошую стало отсюда не утянуть. Гриша только успевал читать её взоры и задавать наводящие вопросы. Вечером они всё запишут и попытаются представить себе, как это учесть при модернизации флота.

* * *

Очень уж непросто сделать кораблик, который окажется хорош для всех случаев. Вот скажем, чтобы принудить неприятеля к битве в открытом море необходимо иметь высокую скорость, иначе от тебя уйдут. Минимальная ширина корпуса, при которой стомиллиметровка с носа или кормы может стрелять на обе стороны — шесть метров. Тогда длина, которая для скоростного судна должна быть в восемь раз больше, получается почти пятьдесят. А это уже, считай, как у галеона. Хорошая длина, подходящая для скоростного судна уже потому, что при ней волны мало тормозят ход. Но в шторм, если нос и корма попали на гребни валов, корпус может переломиться. Чтобы этого избежать, его стоит сделать по возможности выше, но тогда возрастает риск опрокидывания на борт. Чтобы избежать опрокидывания следует увеличить осадку, понижая центр тяжести, но при этом сопротивление набегающей воде возрастает и скорость снижается.

Это первый конфликт условий. А ещё есть конфликт поворотных стволов и парусного вооружения. Ведь чем меньше площадь ветрил, тем и скорость меньше, отчего вечно торопящиеся к пункту назначения мореходы завешивают тканью всё, что только могут, изобретая всё новые и новые хитро прилаженные тряпицы, способные отобрать у ветра хотя бы ещё немного силы. И как вертеть четырёхметровым бревном среди путаницы верёвок? Да ещё, если из конца этого бревна время от времени вырывается факел, сметающий всё вокруг?

Если учесть, что хотелось бы позволить будущему кораблю действовать на мелководье, то возникает желание сделать корпус плоскодонным и слабозаглублённым, отчего поставить на него высокие мачты, способные нести много парусов, никак не получается — опрокинет. Добавим к этому, что периоды полного штиля в этих водах случаются, так что движение на вёслах желательно тоже обеспечить.

Опять же, для достижения высокой скорости нос желательно хорошенько заострить, но тогда носовая башня отодвигается от форштевня на четверть длины корпуса и попадает в окрестности мачты. Тогда газы, истекающие из ствола при стрельбе вперёд сметают с палубы абсолютно всё. Возможно даже саму её. Палубу.

И как это всё совместить? Понятно, что требуются компромиссы или некие новые решения, ранее не применявшиеся. Потому и сидят царь с царицей над чертежами. Составляют эскизы, прорисовывают деталировки, считают развесовки, прикидывают прочность, обдумывают ситуации и реакцию экипажа на них. А потом принимаются за новый вариант, где что-то сдвинули или подкрепили. И то, что у них выходит, всё более и более напоминает нидерский галиот.

* * *

Двое ребятишек — а так воспринимал Фриц брата и его княгиню — оказались в трудах этих прекрасным подспорьем. Быстрый ум, отличное пространственное воображение и оба — вполне приличные расчётчики. Постепенно, шаг за шагом, будущий носитель двух стомиллиметровок обретал всё более и более определённые очертания. Братишка-государь вообще был лишён любых тормозов на пути к поставленной цели. Он строил не грузовоз и не плавучие хоромы для господ офицеров. Догнать врага и уничтожить — более ни о чем думать он не позволял. В результате получился этакий утюг со скруглённым задом, узкий и длинный. Орудия на носу и корме встали достаточно низко — ниже уровня верхней палубы, которая оказалась намного короче килей. Их было семь на расстоянии метра между осями, при максимальной ширине корпуса в шесть метров. Естественно крайние получились короче центральных и обшивка днища крепилась к ним, словно дощатый щит на планках. Так вот. Дно напоминало салазки со множеством полозьев, но не лёгких гнутых, а сплошных и тяжеловесных. Верхняя палуба заключалась как раз между мачтами, сразу вслед за которыми в сторону каждого из окончаний корабля и располагались орудийные башни. Выше них вперед выставлялся бушприт, а назад — выстрелы для крепления гика. Окончания же межпалубного пространства завершались глухой стеной прямо за башнями. Прорезать в них двери остереглись — волна тут может и цельную доску проломить, не то, что люк сорвать.

Два метра осадки, полметра надводного борта в окончаниях и три метра в области шкафута. При пятидесяти метрах общей длины и шести ширины обычный корабль таких размерений в шторм переломился бы. Но семь килей — это больше чем один. А под верхней палубой располагалось ещё шесть продольных балок изрядного сечения. И всё это было связано мощными стойками и укосинами заменившими для бортов большинство шпангоутов. Эти же укосины связали и два ближних к центральному киля с двумя верхними балками по всей длине судна, образовав продольные фермы разделив внутреннее пространство корпуса на три продольных каньона по полтора метра шириной. Впрочем, и поперечные диагональные элементы жёсткости тоже были расставлены достаточно часто, отчего со свободным местом внутри дела обстояли весьма напряжённо. Тем не менее, когда хорошенько подумали, то команда разместилась без особой тесноты.

Еще важным элементом прочности была обшивка бортов. Её набили накрест диагонально. Фриц пошел на этот необычный шаг, когда братишка продемонстрировал ему гвозди, которыми на брусовой дороге прибивают стальной уголок — они назад не вылезают из-за насечки, а шляпка у них больше, чем обычно. А общее количество железных скрепов, применённых в конструкции, превзошло любые мыслимые пределы.

С одной стороны, корабельный мастер радовался, когда Наталья вычерчивала очередную «загогулину», облегчающую устройство непростой связи, да ещё и повышающую её надёжность, но напоминал о цене. Гриша успокаивал его, как мог. Мол, стерпит казна один-то экземпляр. Давай-ка братишка, пробежим ещё разок по окончаниям. Тут ведь низко у нас. Как от заливания при ходе в свежую погоду обережёмся?

То, что в шторм башни зальёт — об этом даже и не спорили. Ну так в сильную качку вообще не постреляешь. В такой период придётся держать неприятеля на дистанции. Ходу для этого должно хватить. Парусов, вроде, не меньше, чем у других.

На передней мачте прямой грот, на задней — косая бизань. Ну и кливеры как положено, стаксели, марсель с крюйселем и прочие полезные дополнения. С фрегатом должны вровень бежать.

* * *

К моменту начала постройки этого чуда Федот со своим тайным пороховым городком завершил, и пожаловал в Порт-о-Крабс с супругой, сестрой, кормилицей и Селимом с его сестрёнкой. Царевна Агнесса от них не отстала. Гриша и рад был до слёз и встревожен — а как же на Ендрике теперь управятся без них. Но успокоили его, сказали, что Кондратий справляется, а Тыртов обещался новый плутонг для гвардии прислать, а другой просит вернуть ему обратно, для доучивания. А потом началась постройка корабля.

Денег боярин Кикин присылал, как и обещался. Наталья по здешним кузнецам заказы размещала, да следила за тем, чтобы по шаблонам всё сходилось. Она их сама вытёсывала или сколачивала — деревенская ведь, многое умеет. Федот заказывал множество вещей для корабля потребных. Это большое хозяйство — корабль. Тут и компасы нужны и паруса пошить необходимо, и канатов немало. Сотни наименований. Те же лампадки, без которых внутри ничего не видать. Селим тряс поставщиков и проверял счета. Гриша с удивлением ощутил, как вовремя собравшаяся отлично спевшаяся команда привычно заработала на новом месте.

Агапий объявился тихонько. Стал захаживать изредка да рассказывать, какие слухи ползут. От Кондратия артель прибыла на барке с лесом — брусовую дорогу наладили вдоль стапелей, а то с подвозом пиломатериалов задержки случались. А потом эти мужики и в работы на корабле включились. Так и возник в этом месте маленький кусочек Ендрика. Задымила печка столовой, встали шатры для ночлега плотников. Федоткины это «художества» — он по части устроения городков наловчился. Потом Кикин прислал будущий экипаж вместе с капитаном и офицерами — опытные моряки, как и просил Гриша.

* * *

Только сейчас, когда всё пошло на лад, и переключилась мысль государя на систематический лад. После гибели отца и старшего из братьев, его как-то перекрутило. Намерение превратить всю страну в один армейский лагерь отступило под давлением обстоятельств. Вот не клеилось с этой затеей даже умозрительно. Теперь же — иное дело. Он словно почуял почву под ногами. В чём же дело?

Да в деле дело и заключается. Невозможно изменять страну не решая частных задач, а он их и не видел, пока не принялся за постройку носителя пушек. Недоставало ему охвата, всей картины бесконечного разнообразия происходящих по всей стране событий. А вот ныне, занимаясь решением пусть самого важного, но одного вопроса, он чётко понимает, что нужно делать на пути к успеху. Корабль испытывать и испов побеждать. Успеть бы смонтировать орудия до того, как начнётся война, а то они уж больно долго с постройкой провозились.

* * *

Первые же выходы в море выявили, что с парусным вооружением угадали. Скорость хорошая. А вот в свежую погоду выходить наверх через люк в палубе, пусть и верхней, что на шкафуте — это всё равно, что в речку нырнуть. Поэтому за грот-мачтой поставили будку со стёклами и дверью. В неё проникали снизу из люка, а уж потом отправлялись на мачты работать с парусами. Остальные выходы наверх в этот период закрывались наглухо.

Еще обнижения на носу и корме приспособились затягивать брезентом поверх съёмных балок. Тогда вода быстрее скатывалась и корабль охотнее выныривал, зарывшись носом в волну. Фальшборт заменили на леера и ещё массу мелких доделок по мелочам пришлось произвести. Орудия смонтировали, а комендоров заранее обучили на Ендрике на береговой батарее. Словом, времени не теряли. И это оказалось правильно. Испы пришли. Правда, в момент выхода «Ласточки», как нарекли это необычное создание, весть о начале боевых действий до Порт-о-Крабса не дошла, поэтому в свой переход в столицу капитан охотно взял на борт и юного царя и молодую царицу.

* * *

Канонада донеслась до ушей сигнальщиков ещё на подходе к проливу, ведущему в гавань, где обычно располагается флот. Когда приблизились — картинка нарисовалась просто каноническая. Рядок галеонов стоит на якорях против береговых батарей и ведёт их методический обстрел, кроша камень крепостных стен. Ответные ядра стучатся в высокие борта, ломают мачты, сбивают реи, что для неподвижных гигантов не слишком важно. Создаётся впечатление, что артиллерия верхних палуб на них вообще молчит и вся команда сейчас внизу, под прикрытием. Прочные всё-таки борта у этих созданий рук испских мастеров.

Три рысских нефа, перегородив вход в пролив, тоже стоят на якорях, обратившись бортом к противнику, и угощают его залпами. Где и чем заняты остальные части флотов — этого не понять. Как стали сближаться, капитан загнал всех под палубу, и точнёхонько под корму замыкающего подошёл. Торчали оттуда несколько пушечных жерл, но для них два километра ещё слишком большая дистанция. А для Ласточки — в самый раз. Вот и вдарила она продольно и десяток снарядов туда положила. Потом настало время переносить огонь на следующего, но у того поворот корпуса не позволял так удачно выстрелы направить, поэтому его гвоздили прямо в борт из носового, а кормовое продолжало пальбу по замыкающему, тоже в борт на уровне орудийных палуб.

Так и шли вдоль линии, потчуя испов и изредка поглядывая на недолёты ответных залпов. А тут, откуда ни возьмись — фрегат навстречу. Видимо, должен был с моря прикрывать галеоны, да что-то ему не дало вовремя вмешаться. Ласточка поворотила вправо, вдаль от берега в фордевинд, и противник, идущий не так круто, продолжил сближение. Вот его, начиная с дистанции в четыре километра, и принялись обстреливать. Волнение два балла плюс от своей же пальбы корпус содрогается, сбивая наводку другого орудия, так что поначалу один раз из трёх попадали. А то и из четырёх. Отстал фрегат, наверное, поломали ему что-то. После этого снова принялись подворачивать к линии галеонов, пытаясь угадать с кормы. А на тех уже пожары занимаются. Не иначе печи на береговых батареях разогрели и калёными ядрами обстреливают.

А вот подойти к цели не удалось. На этот раз отсекли их испские нефы. Сразу четыре подоспели, однако оказались они у Ласточки под ветром, а потому она выбирала дистанцию для пальбы. С трёх километров примерно ударила, чтобы снаряды напрасно не раскидывать. Так и крутились, пока не увидели, как из горла пролива одна за другой выходят рысские галеры и торопятся к галеонам. Абордаж затеяли, увидев, что примолкла артиллерия. Слева, неподалеку от испского флагмана тоже клубились облака дыма, но разглядеть, что там происходит, толком не удалось. Тут один неф попытался подобраться поближе, заложив длинный галс, так в аккурат на втором повороте у него крюйт-камера взорвалась. Снаряд из кормового орудия положили удачно. А другому вскорости бушприт отстрелили.

Дистанция уменьшилась и, кажется, наводчики стали развлекаться. Или волнение ослабло? Во всяком случае, теперь что ни выстрел, то супостату крупная неприятность. Доску вышибли в уровень с ватерлинией, шалунишки. Не во всю длину, но в аккурат между шпангоутами. И рядом. И снова. Вот так и нащупали способ от нефов отвязаться. Они, после этого тонуть принялись и сделалось им не до войны.

А на четырёх галеонах, что ближние к проливу, флаги теперь рысские вьются, замыкающий вообще горит — команда спасается на шлюпках. Двое неуклюже пытаются уйти, что при повреждённом рангоуте и против ветра, очень слабого к тому же — просто верх героизма. А из-за мыса показалось множество кораблей — это подтягиватеся та часть флота испов, что везёт десант. Как раз по расчёту времени галеоны должны были сбить береговые батареи и тогда путь к столице оказался бы открыт.

Что же, им сейчас ветер в левый борт, а Ласточке — в правый. Сможет ли стадо баранов противостоять одинокому волку? Капитана этот вопрос тоже интересует, потому что команда поспешно банит стволы и пересчитывает снаряды и картузы.

Увы. Так и не узнали правильного ответа. Испы начали разворот, а погоня при таком ветре — дело исключительно длительное. Успеть бы в гавань войти, пока не заштилело. На вёслах они — что черепаха на суше. Медлительны и неповоротливы. Тесно гребцам, хоть и всего-то для четырёх вёсел места отыскались. А шлюпку спускать — дело хлопотное. Неудобные тут шлюпбалки, из-за вантов грот-мачты морока с ними.

Глава 24. Ендрикцы и Кикинцы

Ослабший ветер и замедлившийся от этого ход, оказались благом для рыссов. В такие часы галеры и скампавеи делают то, что хотят. Замершие совсем или почти, грозные парусные корабли способны только грозить им издали, сурово зияя жерлами своих пушек. Вот и сейчас вслед уходящему флоту испов двинулось с полдюжины длинных приземистых гребных кораблей. Гриша ещё с удивлением подумал, что они могут сделать против больших пушек пузатых каракк, крутобоких нефов и строгих фрегатов?

Тем временем на Ласточке натянули убранные на время боя штаги грот-мачты и теперь стаксели и кливеры один за другим ставились командой в попытках уловить чуть слышное дыхание эола. Ванты бизани тоже натянули, и большой косой парус занял своё место.

Много новинок применено в оснастке этого весьма необычного сооружения. Скажем грот- ванты и бизань-штаги устроены не из канатов — это крепкие брусья, способные работать не только на растяжение, но и немного на сжатие. Поэтому, когда перед боем противоположные им крепления ослабляют и относят так, чтобы они не мешали ворочаться пушечным стволам, часть парусов ещё можно нести, не рискуя остаться без мачт. Во всяком случае, большой прямой грот, под которым и предполагается вести пальбу. Его брасы (верёвки, поворачивающие рей, к которому привязан парус) через блоки, прикрепленные к задней мачте, перенаправлены вниз под палубу, где расположены лебёдки. Ещё четыре лебёдки предназначены для быстрой уборки верёвочных вант и штагов, естественно, все с фиксаторами. Их из немецких земель везли: работа лучших механикусов.

Многие мелкие ухищрения буквально наполняют корпус этого плода полёта мысли государя и государыни, остуженных знаниями пусть и не слишком опытного, но хорошо осведомлённого кораблестроителя. И вот итог: проведён бой в результате которого два неприятельских корабля пошли ко дну, а многие другие знатно опечалены. И ни одного раненого в команде, не то, что убитого. Пушкари, правда, без задних ног. Наводчики и буссольщики ещё как-то шевелятся, а заряжающие и правильные так и норовят прилечь. Вот капитан и смотрит на них страдающими, как у прибитой собаки глазами. Надо бы в ухо съездить для порядку, но больше хочется пожалеть.

— А ну марш на места по-походному, мухи осенние, — наконец находит он правильное решение.

По-походному — это в койку. Лишнего простору здесь немного, поэтому у каждого есть своё местечко на рундуке или в подвесной койке, расположенной строго в определённом месте, куда и надлежит прибыть лицам в работах не занятым, дабы не мешать остальным.

У матросов верхней команды тоже такие места есть, где и провели они почти всё сражение, чтобы не оказаться на пути у носящихся, словно ошпаренные тараканы артиллеристов. Вот, вроде, длинный корабль, с галеон, пожалуй, но узкий уж очень и весь кривой изнутри. Появились уже на рёбрах балок, столбов и укосин стёсы, сделанные матросскими ножами. Это там, где коленкой врезались или чем иным. Вот и скруглили опасное место, зашкурили и покрасили. Обживаются.

Скампавея прибежала от горла залива, приняла буксирный канат, да и потащила за собой Ласточку. Слева галеоны, уходящие от места боя, огрызаются на попытки рысских гребных судов подойти для абордажа. Семь штук их у испов осталось. А пылающий бывший хвостовой в линии полыхнул крюйт-камерой. Наверное, затонет.

* * *

У пристани царя и царицу ожидали гвардейцы. Ещё какие-то солдаты теснили толпу, и карета ожидала в окружении конных.

— Как поняли, что я на борту? — спросил Гриша у молодца, приоткрывшего дверцу.

Тот глянул удивлённо и перевёл взор на мачту бомбардирского кораблика. Точно. Штандарт государя ползёт вниз, а команда на шкафуте смирно стоит со снятыми шапками и, как увидели, что обернулся их недавний пассажир, поклонилась.

Ответил тем же. Заслужили. А что крови не пролили за отечество, то не грех а благо великое. Наталья ладонь поднесла к треуголке, на иноземный манер почтение выражая, а толпа охнула и давай на колени валится, креститься и лбом в землю бить. Так и поехали.

Во дворце суета и роение. Государь пожаловал — радость-то какая. Хотя, поменьше как-то людей, чем раньше примечал. Наталью сразу отвёл в свой детский покой — чай не подерутся в одной кровати. Так что показал, где жить станут. Да и сундуки с нарядами тут так и стоят. Подруга нынче артиллеристом одета и узкие обтягивающие брюки, заправленные в высокие сапоги. У мужа её, князя Чертознаева, брюки эти мысли в голове на игривый лад поворачивают. Потому, от греха, стал показывать ей дворец. По пути, в кордегардии, перехватили они от рациона солдатского, а после, в саду, отыскал их боярин Кикин. Наставник государев.

— Григорий Иванович, рад видеть тебя в добром здравии. И тебе государыня Наталья Филипповна долгих лет и радостей.

— И ты, Борис Алексеевич, здрав будь. Небось, поведать о чём срочном желаешь? Так не томи.

— Да, государь. Наставить тебя обязан, как бояре приговорили. Что харчитесь вы со супругою от солдатского котла, в том греха нет, а вот людей знатных созывать к трапезе — это тут принято. Хоть бы и сами вы сыты были и даже ничего со стола не отведали, однако мужей достойных напотчевать в обычае у нас.

— Это я так понимаю, съехались бояре, и стол накрыт празднично?

— Истинно.

— Идём княгинюшка, — обратился Гриша к Наталье. — Переоденемся, как традиция велит, да и за пирок сядем со гостями достойными.

* * *

Пока меняли офицерский мундир девушки и иноземный наряд юноши на богатый сарафан с сорочкой и расшитый кафтан с длинной, до пят, рубахой, Наташка шепнула, что не иначе, отравления Кикин опасается и на то намекает. Не стал спорить.

Вышли в трапезную, пригласили собравшихся (много, однако, люду знатного сошлось, а он ведь и не знает никого толком), да и уселись вдвоём за столом на возвышении. Поглядели, как рассаживаются остальные участники ужина — всё тут по чину было, по старшинству, по родовитости, и, что интересно, место Кикина не шибко почётное, только что не совсем дальнее.

Молодые парни в белых нарядах рынд принялись наполнять гостям кубки и обносить угощениями. Расторопные юноши, а только видна в них какая-то отличка от тех, что служили Грише ещё в бытность его царевичем. Делал вид, что прихлёбывает, и по очереди требуя себе от разных блюд, что радовали глаз на обильном столе, перемешивал всё на тарелке и велел нового подать. Кубок ко рту подносил, а потом, даже не лизнув, требовал иного. От гостей, понятно, хитростей этих не шибко-то разглядишь, тем более, что рынды быстро сменяли тарелки и кубки.

— Чьи вы, робяты? — тихонько спросил он в момент, когда один из них наклонился рядом, протянув руку за очередным блюдом.

— Кикинского полку воспитанники.

Вот тут и стало понятно, что привлекло внимание в их нарядах. Однообразие. Нет, точной повторяемости не было, но чувствовалась рука одного портного. Итак, внутренняя, самая приближённая стража нынче из чужих солдат или стрельцов. Что-то поменялось. Ендрикские гвардейцы всё же со внешней стороны дверей стоят, а эти — вот они кругом. Помогают ему притворяться трапезничающим, что становится всё трудней и трудней — тут столько вкуснятины, что от вида её и запаха разум мутится. Наталья стойко страдает рядом. У неё достаёт мужества подносить к лицу ложки со всякими вкусностями и даже обнюхивать их, делая вид, что потом жуёт. Актёрка!

Меж тем в зале звучали здравицы. Произносили их тоже в черёд и после каждой все изрядно отпивали, а затем — закусывали. Жареные поросята, бараньи ноги, большие рыбины — всё это заметно убывало и заменялось новыми блюдами. Кувшины с напитками вообще находились в постоянном движении, не позволяя чашам оскорблять взоры присутствующих видом своего дна. Перепивших аккуратно под локотки уводили или отволакивали куда-то, причём Кикина в числе первых, а ведь черёд здравиц и до середины не дошел, но дело теперь продвигалось бодрее, поскольку в рядах гостей заметна стала убыль.

Часа через четыре самые крепкие на голову встали и чинно откланялись. Поужинали гости. Или это был пир по случаю возвращения государя? Словом — помчались они с Натальей опять в кордегардию к Ендрикцам, поскольку аппетит нагуляли — только держись.

* * *

Итак, новое явление обозначилось. Кикинского полка воспитанники проникли в ближнее окружение царя. Война с испами опять же началась, а тут ближники почти все ещё из Порт-о-Крабса сухим путём едут, когда-то доберутся? Однако надо в государственные дела вникать. Пока челядь похмеляет или отпаивает рассолами вчерашних проспавшихся гостей, можно и в папенькин кабинет заглянуть. Надо же с чего-то начинать, тем более — Бориса Алексеича ждать там скоро не нужно. Крепко он вчера выпил.

* * *

Кикин оказался в кабинете. Свежий, как огурчик и окружённый многими людьми. Дьяки и писари, нарядно одетый боярин и несколько старших офицеров создавали ощущение многолюдства, хотя гомону не было. Пытали вроде как полковника, судя по характеру шитья на стрелецком кафтане.

Гриша, как вошёл, махнул рукой, чтобы не вскакивали и не кланялись, а сам приткнулся в уголке. Наталья тож в своём артиллерийском мундире.

— Итак, Колонтай, как твоя батарея палила и что с тем галеоном случилось?

— Левым бортом к нам подошел концевой в линии, и носовой якорь стал шлюпкой завозить, а кормовой — так сбросили и сразу ход потеряли. Шлюпку ту канониры мои только вторым залпом потопили — он не дожидаясь пальбу открыл по амбразурам и щебнем каменным людей посекло. После совсем тошно сделалось — вторую орудию со станка сшибло, а от остальных то и дело камнями ушибленных относили. А ядра наши от его бортов, словно горох от стенки, и навести не даёт, подлец, мордует и мордует.

Вот тут и случился кораблик ему с кормы и мористей, да кинул с мили примерно десяток снарядов. Пальба с галеона притихла, а тут и печи калильные прогрелись. С первого орудия в открытый порт угадали горячим ядром, а с третьего по мачте попали. После мы ещё стреляли, а только ответный огонь много реже сделался и ядра в амбразуры всего-то с десяток раз залетели. А галеон разгорелся так, что команда с него кто как мог посыпалась в воду, да к берегу.

Кораблик, же, который пальнул в него издали, дальше влево шёл и по всей линии издалече постреливал. Флаг на нём нашенский и штандарт государя. Сам же галеон потоп, как в корме полыхнуло у него.

— Благодарствую, Колонтай, сидай, где раньше сидел. Писари успели записать? — Кикин распоряжается. — Так вот, кораблик тот со штандартом все приметили, и что, хоть и палил он издалече, однако пушки на галеонах от этого начинали худо стрелять. Теперь Карпонос докладай, что после абордажу разглядел?

На этот раз вышел к столу моряк и сразу доложил:

— Вот этот галеон мы взяли, закинув кошки на борт. Батарея Сухой Мельницы как скампавеи наши подошли, палить перестала, а испы на верхней палубе побиты были крошеным рангоутом и о сопротивлении не помышляли. На второй деке сеча злая сделалась, и крюйт-камеру пытался запалить офицер из старших, однако — превозмогли мы их.

А после уж разглядели дыры в правых бортах, хотя к батарее левый был обращён. Снаружи — как от яблока, а изнутри — ровно арбуз пролетел. Раненых у испов от щепы оказалось много. А кому вот этим досталось, так те и вовсе не выжили.

Карпонос показал стальной стержень, заострённый с одного конца и несколько помятый.

— Два дюйма в диаметре и полфута длиной, — пояснил он, следя за тем, как сердечник снаряда идёт по рукам. — Двадцать семь отверстий на уровнях орудийных палуб.

Допрос участников вчерашнего боя продолжался. Капитан порта и коменданты крепостей, стоящих по берегам пролива, командиры нефов, галер и даже рыбак случайно оказавшийся в удобном для наблюдения месте — все поведали о сражении то, что видели. Капитан Ласточки чётко описал свой маневр и наблюдения за неприятелем изложил, а вот по поводу орудий и корабля своего, принятого всеми за галиот, пояснения давать отказался:

— То прапорщик княгиня Чертознаева ведает, коли дозволит ей супруг её, — тут офицер замялся, видимо невольно припомнив расхожую в Порт-о-Крабсе шутку на счёт князя Чертознаева, но сдержался и даже не улыбнулся, — Григорий Иванович.

Наталья разрешения у мужа не спросила, доложила, что есть орудия, попадающие за две с гаком мили, и корабль, способный их нести, но пока это всё держится втайне, а потому просит она господ лишнего о том не говорить и самим вызнать ничего не пытаться. Пока она держала речь, Гришу не оставляло ощущение, что содержимое штанов, надетых на супругу, привлекает больше внимания присутствующих, чем замечательная пушка, стоившая им стольких трудов. Обидно.

* * *

Вернулась разведка и доложила, что испы захватили Трынов — малый остров, где кроме рыбаков и нет никого. Зато имеется удобная бухта и есть пресная вода. Чинят корабли и дают отдых матросам и солдатам. Относительно их дальнейших планов ничего неизвестно, только то, что бриги в разные стороны разосланы, для разведки, наверное.

Вот туда и пошла Ласточка, пополнив снарядные погреба и приготовив картузы. И в свиту ей назначили разных кораблей. Мало ли чего, а на буксире за галерой да под прикрытием фрегатов и нефов можно в случае чего и ноги унести.

Вот этот кораблик и склонил испов к переговорам, Очень уж наловчились комендоры выбивать доску из обшивки в районе ватерлинии и пользовались этим приёмом всякий раз, как подбирались неприятелю. С километра это получалось буквально за минуту-другую, а на таком расстоянии другие орудия не всегда и ядро добрасывали, не говоря даже о том, чтобы попадать. А вот с двумя галеонами настоящая битва случилась — пришлось даже стволы менять в ходе баталии. Но ничего особенного ни разу так и не приключилось. Расстреливали неприятеля, не входя в зону уверенного поражения.

Малой кровью войну завершили и земель новых не приобрели. Выкуп взяли за то, что домой отпустили живыми.

* * *

Кикинский полк, кикинский полк. Что это? Где это? Что за воспитанники в нём? И куда они подевались после того парадного ужина? Он ничего не понимает в происходящем тут во дворце. Слишком много событий происходит вокруг и дирижирует ими как раз Борис Алексеевич. А он, государь, так и не влияет ни на что. Наталья повадилась в кузницы Зимы Агеича. Утром туда верхом отправляется, а вечером возвращается, словно службу служит.

Гриша же составляет реестр знаков различия для регулярного войска и флота и табель придумывает, в который удалось бы затолкать всех служащих воображаемого государства-армии, государства-артели, которое они с подругой конструировали словно корабль или пушку. Государства, все части которого взаимодействуют для решения самой важной задачи — отбиться от врагов и выстоять.

Человеческое общество — это всегда иерархия. И конструкция, сложившаяся у них получалась похожей на пирамиду, в каждом слое которой, на каждом уровне, оказывались люди, выполняющие сходные обязанности. Так вот их-то и следовало попытаться расставить по ступенькам, разобрать по рангам, распределить по уровням, которые приложить как к имеющимся структурам, так и к воображаемым, тем, которые они насочиняли. Очень уж хитро сплетались разные сферы деятельности друг с другом, если речь шла о жизни вообще. Скажем, если нужно блюсти в чистоте поселение — то для этого требуется работник-приборщик со своим статусом в плане подчинённости. Если население нужно кормить — другой работник, снова определённого уровня. Привозить в то же место нужные вещи — опять человека назначай. Лечить — третий, учить детей — четвёртый. А дровишки доставлять зимой? И так далее.

Сложно тут получается и неоднозначно. У военных проще. Вот с них и начал. Тут и устав какой-никакой есть, и знаки различия на свои места становятся проще. И основные подразделения традиционно сложились, причем, в том же уставе и описаны толково.

Капральство — двенадцать солдат, в число которых входит и капрал. Треугольник на шапку или иное видное место.

Плутонг — четыре капральства да прапорщик во главе. Кубик и полсотни человек вместе с вестовым.

Рота — это уже двести с небольшим, потому что, кроме командира — поручика — тут и кашевар, и обоз. На шапку же два квадратика.

Следующим чином — капитан. Подразделение его называется баталией и состоит из четырёх рот. До тысячи человек набирается. Капитану знак — прямоугольник.

Полк включает в себя четыре баталии, да обозы, да артиллерию, да мастерские. Пять тысяч народу. Полковнику знак отличия — ромбик.

Выше — генерал. Этому — кружок и четыре полка. Двадцать тысяч человек из которых на поле боя в строю шестнадцать. Но такие большие части только во время войны собираются вместе, а то не прокормить их. В мирное же время даже полки раскиданы по разным местам поротно.

Хороший план. А теперь надо выяснить, сколько в государстве полков и где они расквартированы.

Как это вызнать? Есть у него надёжный способ. Отправился в стрелецкий приказ и принялся читать подряд все документы, изредка выспрашивая у дьяков неясности или веля разыскать потребное.

Картина путалась. В одних местах к регулярным полкам причислялись стрелецкие сотни или дружины боярские, которые в мирное время проживали вне гарнизонов и присоединялись к ним только по команде. В других в число тех же дружин вливались гарнизоны малых крепостиц: стрелецких или регулярных. Полки были раскиданы по разным островам и состав имели не менее путанный. И только на острове Кикин полк полного состава являлся полностью регулярным, и структура его и численность уставу соответствовали. Расквартирован он был во многих местах, но компактно.

Это навело на мысль о продолжении изысканий в данном направлении. Умел Гриша правильно спрашивать приказных дьяков, поэтому быстро выяснил, что остров этот боярину Кикину пожалован в кормление чуть менее двадцати лет тому назад, а расквартированный на нём полк перед нападением испов перевезён на столичный остров.

Принялся выяснять другие подробности, и обнаружил, что содержание этой, наилучшим образом организованной части, производится за счёт средств, собираемых упомянутым боярином со своей землицы.

Таким образом в качестве наставника бояре к нему приставили, считай, хозяина самой крупной организованной вооружённой силы. Тихого и неприметного слабого и со всеми согласного боярина. Боярина, оберегающего его, Гриши жизнь, иначе не предупредил бы о яде. Хотя… а был ли яд?

Нет, ну как тут об улучшениях в государстве помышлять, если под самым боком такая загадка! Хорошо, хоть Агапий уже здесь. Надо ему задачу поставить, выведать об этом боярине всю подноготную. И Федоту задание дать, придумать, куда верфь упрятать, где двойняшек Ласточки станут делать, а то выведают иноземцы все секреты и тогда отбиться от них станет уже не так просто. Чует Гришино сердце, на эту затею боярин денег даст. Замолвил же он словечко за Селима, чтобы казначей принял того к себе в помощники!

Сложная фигура этот Кикин. Однако на врага не похож. Однако его войска стянуты к столице и много ведь их. Такой полк не чета сельджукским, в которых людей вчетверо меньше.

* * *

Вот такое метание мыслей.

Гриша захаживал во всё тот же бывший папин кабинет и слушал чтение донесений, диктовку распоряжений, обсуждение многочисленных вопросов с должностными лицами — главами приказов или губернаторами, приехавшими с других островов. Борис Алексеевич казался ему человеком разумным, о государстве пекущемся. Его действия отторжения не вызывали и присоветовать ему ничего Гриша не мог. Вот не получалось у юноши помыслить столь великим масштабом, какой требовался для правления страной. Всё-таки, маловат пока разум его. Конкретное дело какое дай — справится он с ним. А всё за государство думать ещё не готов.

Мысль поговорить с Кикиным не сразу пришла в голову юного государя. Однако и до этого дошёл черёд.

— Наставник! Научи, чем бы заняться мне? — прямолинейность — лучший способ избежать недопонимания, потому он и пользуется этим столь охотно.

— Лучше всего тем, что отечеству нашему любезному более всего пользы принесёт.

— О том и спросить хочу. Присоветуй, — Гриша впервые столь чётко позиционировал себя, как ученика, отчего на лице Бориса Алексеича промелькнуло удовольствие.

— Нет в том тайны. Флотом ныне войны выигрываются. Сам ты тому способствовал, и корабль-победитель создавал настойчиво, в чём и преуспел. С той поры ничего не поменялось. А уж как крепить силу морскую, какими кораблями комплектовать, чему обучать экипажи — вот тут тебе и хлопотать нужно шибче всего.

* * *

Маета закончилась с приходом Агапия. Дознался он, что Кикин — сын конюха и дворовой девки из Вельяминовского имения. С Иваном Данилычем с детства дружен. Поначалу стремянным при нём состоял, а потом и ближником сделался. Пожалован был кормлением за верную службу, но сам в неё не удалился, а продолжал письмоводительствовать, как и ранее, при царевиче, что после воцарения покровителя его, оказалось просто переходом на место одного из влиятельнейших людей страны.

Да вот только сам он постоянно старался оставаться в тени. Бумаги читал и составлял, те, что царь подписывал, а уж потом их совсем другие люди исполняли. Видимо, опасался вызвать неудовольствие родовитых, потому в их присутствии из образа неприметного служителя никогда не выходил. То есть хитрый это человек. Али умный. Уж как кому по нраву, тот так и скажет.

Прознав об этом, Гриша окончательно успокоился. Коли такой этот человек, что ни разу ни перед кем носа не задрал, стало быть, понимает место своё правильно. Не станет он сыну того, которому положением обязан, козни строить, ибо нет ему пути выше, чем достиг. На трон такого бояре ни в жисть не пропустят, а все остальное, к чему при любых амбициях стремиться можно, — это у него уже есть. По всему, немалый, как ни крути, разум Кикина должен сделаться Григорию верным союзником, поскольку должность наставника царского — это ещё и официальное признание боярами принадлежности к числу уважаемых людей.

* * *

Знакомство с флотом началось для государя с разочарования. В военной гавани он обнаружил три галеаса. Так вот! Это такая большая галера с прекрасными просторными боевыми площадками на носу и корме, к тому же, оснащёнными бомбардами. То есть соточка становилась сюда легко и просто, причем на уже сделанные прочными основания. И эти корабли уверенно ходили как под парусом, так и под вёслами. Вот так-то.

А он сгоряча принялся за разработку нового корабля и даже построил его с разгону, вместо того, чтобы одно готовое устройство — пушку — совместить с другим готовым — кораблём, тем более, они уже имелись в наличии, просто он со своими познаниями в области флота не был об этом осведомлён.

Следующей новостью порадовала его Наталья. Но уже не столь уязвившей самолюбие. В кузницах Зимы Агеича, что тут же на столичном острове, работает домна. Чугун выплавляет, из коего льют карронады для кораблей. Так вот — ещё там горны есть, в которых мастера-пудлинговщики из того чугуна выделывают сталь не хуже свисской, талонской или кедонской. Немного, правда, зато для ствола сотки цельную болванку сковать могут. Дело за малым осталось — канал высверлить, да нарезы в нём сделать, и тогда орудия их дальнобойные служить станут долее, чем из полос собранные.

Вот и выходило, что многое в мире этом неведомо им пока, отчего целей своих добиваются они не наилучшим способом, а тем, что придумался по скудости познаний. Изучать, однако, следует страну и то, что в ней, куда как тщательней, а то чудачествами можно людей насмешить.

Глава 25. Флот как наука

— Наташ, кажется мне, что мы неправильно действуем. Ведь труды наши теперь всего государства касаются, так уж жизнь сложилась. А мы, как дети, в каждом деле стараемся до самого корня добраться и превозмочь его своими силами. Этак на все дела, коих и не счесть, не хватит наших разумов.

— Твоя правда, Гришенька. А только никак я с этим свыкнуться не могу. Всё время кажется, что если не догляжу — обязательно запорют мою задумку. Пушки ведь для Рыссии важнее всего, а капризничают они, и столько неожиданных происшествий с ними бывает… — не договорив девушка остановилась.

— Подумалось мне, в работах твоих над прицелами большая доля успехов заключена. Надобно описать их такими словами, чтобы людям, кроме чтения и счёта ничего не ведающим, можно было научиться пользоваться ими. Но главное — выучить наставников, что сами смогли бы эту науку другим преподать. А по части того, как ствол изготовить, заряжание организовать и с отдачей убороться, так на пушкарских дворах знающий люд есть. И грамотеи, что считать горазды, отыщутся. Ведь были у нас с тобой учителя, да и Фрицуха, помнишь, как лихо прочности прикидывал, да балансы, да про этот, метацентр рассуждал. Сыскать их надо и заботами нужными озадачить.

Вот бы ты за что принялась. Школой артиллерийской обзовём эту затею, а как ты дела в ней наладишь, повышу тебя до поручика.

Наталья мурлыкнула и притулилась к тёплому боку супруга. Понятно. Уже обдумывает новое для себя положение. Преподавать ей раньше не приходилось, кроме как показывать и растолковывать. А это — не одно и то же. Тем более — не книжку писать.

* * *

Изучение флота Гриша начал с документов морского приказа. Выписывал новые для себя словечки: шебека, прам, утлегарь, — чтобы потом выяснить, что они означают, но в основном пытался разобраться в том, из чего флот состоит, кому подчиняется и как обеспечивается всем необходимым. Торговые суда, присылаемые во время войны боярами вместе с припасом и экипажами, составляли, безусловное большинство боевых единиц. Встречались среди них фрегаты или нефы, но в основном — пузатые барки и ещё куча незнакомых наименований, судя по перечисленному вооружению, более пригодных для перевозки войск или припасов, чем к сражению.

Создалось впечатление, что отношение к морю, как к удобному пути перевозки сухопутных дружин, традиционно закрепилось в головах знати, если полагать, что они искренне пекутся о победе над супостатом, а не о выгодах от торговли.

Иная картина представала взору при знакомстве с регулярной частью флота. Тут преобладали парусно-гребные суда. Небольшие юркие скампавеи, пригодные для плавания на мелководье и в узостях, но и штормующее море не грозило им неминуемой гибелью. Способные перевезти плутонг солдат и равно удобные для абордажа или десантной высадки. Всего их насчитывалось шесть десятков.

Следующими по численности были галеры. Два десятка этих кораблей состояло на службе. Они могли везти уже полную роту десанта а, если брать численность бойцов вместе с гребцами, то вполне способны были в одиночку даже с фрегатом сцепиться, воткнув в него таран и перебросив трапики. Разбирая донесения об их плаваниях, отметил, что в сильные шторма они нередко переламывались, да и потери среди гребцов на них при пушечном обстреле всегда оказывались значительными, отчего на вёслах старались использовать каторжников — их не так жалко. Просто не хватало их на все корабли.

Ещё в зимнее время галеры старались в походы не посылать. Тут сказывался не только риск штормов, по и ропот экипажей, а уж каторжники, прикованные к банкам, просто мёрли от холода на ветру в мокрой одежде.

И, наконец, галеасы. Три их всего и как раз в холодное время они и плавают, принимая на этот период гребцов с галер. Места для них вывешены по бортам на манер балкона, закрытого крышей, так что от ознобления люди не страдают. Вот эти корабли в длину бывают и по семьдесят метров, и по восемьдесят — с галеон, считай. Не во всякой гавани и не у любого причала помещаются.

Понятное дело, чем больше судно, тем крупнее пушки на нём.

Парусников во флоте меньше. Самые крупные из них — фрегаты. Трёхмачтовые быстроходные корабли для дальних плаваний, у которых на нижней палубе установлены орудия. На верхней — тоже, но калибром поменьше. Их два десятка.

Еще десяток нефов. Они короче фрегатов, зато шире и орудий тоже много, и борта толсты, потому не всякое ядро способно нанести нефу вред.

Далее — общим числом десятка два — бриги, бригантины, шхуны. Они в основном служат на посылках, для разведки или охранения. То есть корабли вспомогательные, хотя с транспортным судном или равным неприятелем потягаться способные.

Разобравшись с этими сведениями, Гриша приостановился. По размышлении получалось у него, что новыми пушками вооружать нужно, прежде всего, парусно-гребные боевые единицы. Ветер, необходимый для движения парусников, вызывает волнение, отчего точность стрельбы с качающихся палуб сильно снижается и преимущество в дальности выстрела, достигнутое применением стальных стволов, уничтожится промахами. Тут и прицелы не помогут.

Зато в тихую погоду ход под вёслами даёт возможность маневрировать. Вот и получается, что на скампавеи удастся поставить колёсные пищали, чтобы из них на кораблях противника открытые порты обстреливали, и гладкостволки пятидесятимиллиметровые, чтобы окатить палубы картечью перед абордажем. Такой вот тактический приём возник в голове.

Длинноствольные нарезные пятидесятимиллиметровки встанут на галеры — они и сквозьтолстые корабельные борта орудийную прислугу противника выбьют до входа в зону действия его артиллерии. А то и рангоут повредят, лишив управляемости. Опять же для скампавей, буде таковые в боевом ордере, пособление изрядное. Опять тактическое соображение созрело.

Ну а галеасы из дальнобойных соток, почитай, любому супостату повреждения нанесут издалека, чем и галеры и скампавеи от лишних повреждений и потерь оберегут.

Есть план. Тем хороший, что имеются под него готовые корабли. И нехороший, потому, что для парусно-гребного флота желательно иметь поблизости свой берег. Большая команда много кушает, а на солонине или размоченном сыром горохе гребец недолго протянет. От такой работы ещё пьют, как лошади и воды на это надо много.

Другой момент — неприятеля хорошо бы перехватить до того, как он на берег высадится, а то вози потом туда войска, да воюй на суше. То есть потребно поглядывать за подходами и сообщать своевременно. А ведь судно, везущее весть и перехватить недолго, да и не успеть оно может запросто, если далеко. Связь!

Записал в книжечку узнать у Тыртова, как он с казаками через топографические вышки сносится. А потом открыл свод морских сигналов. Тут, в основном, описывались разные флаги, и что они означают. Команды, предупреждения, уведомления. Довольно богатый выбор, одинаково понятный и нашим и всем остальным — своего рода международный язык. Еще и слова можно было из тех флагов составлять, то есть между отдалёнными вышками при наличии подзорной трубы переговариваться можно. А если сигнальные вышки поставить на разных островах, где их верхние точку окажутся в пределах прямой видимости, так вообще куда угодно сообщение получится послать.

Рассмотрел хорошенько карту и — да — должно выйти. Конечно, иные башни придётся высокими строить, но не до небес. Снова в книжечку записал.

Так, с техникой разобрался. Если честно — это была лёгкая часть. Дальше — он это точно знает — куда труднее разбираться.

Итак, деньги на весь корабль получает капитан. Не жалование — оно отдельно, а для ремонта и пополнения припаса. Хотя, порох идёт по пушкарской части стрелецкого приказа, как и ядра с картечью. А вот всё остальное, от капусты до корабельного леса — это уже капитан закупает и рабочих нанимает, когда нужно. Людей в команду тоже он берёт, кого пожелает, а не пожелает — так и не заставишь его.

Над несколькими кораблями — эскадрой — стоит командор. Сами эти эскадры могут менять свой состав в зависимости от задач, о чем распоряжается адмирал, руководящий флотом, куда включены несколько эскадр. Всего адмиралов в Рыссии трое, а командоров одиннадцать. И денег содержание флота требует много, все казённые, то есть из царской мошны.

Опять всё в деньги упёрлось. Собираются они, как и на Ендрике, из оброка с крестьян, живущих на казённых землях и с податей, что с купцов взимаются, да с ремесленников и иного люда податного сословия. Государю принадлежит примерно десятая доля угодий страны — остальное — боярские вотчины. Зато большинство городков, портов и мануфактур тоже стоят на казённых землях. Но не все. Иные, что образовались уже после выдачи грамоты на кормление, оказались во власти слуг государевых. По прикидкам выходит, что не более пятой части собранных с населения денег попадает в казну, хотя, благородное сословие о доходах своих никому докладывать не обязано, потому тут и ошибка может быть.

Ффух! Вряд ли он из бумаг больше узнает. Пора глазами на корабли смотреть и с людьми знакомиться.

* * *

Тут нужно политически действовать, не забывая о статусе и иерархии. Поэтому первым вызвал к себе во дворец генерал-адмирала — командующего военно-морскими силами. Рядом с тронным залом, оборудованным скамьями для бояр, имеется подходящая комната, приспособленная для малых приёмов. Тут и потчевал Григорий пожилого боярина. Наталья с Любавой сами готовили, они и блюда подавали. Когда царица с царевной кубки наполняют, да кусочки подкладывают — это любого растрогает.

Мера это вынужденная. Кикин своё предупреждение, что опасается отравления царя, повторял время от времени, но объяснений не давал. Признался, что не может разгадать как, но то и дело ловят среди челяди подозрительного человечка. Тот на дыбе сознаётся, что подослан, но не может указать, кем. В том смысле, что не находят его. Тех, кого пойманный помянул при допросе, потом отыскать не могут — пропадают они куда-то. Агапий уже подмогу с Ендрика вызвал, но разгадать тайну не выходит никак. Правда, о собственной «тихой службе» Гриша «наставнику» не сообщал и тайницкий приказ не уведомлял…

Ну так, об генерал-адмирале. Флотские дела он ведал хорошо и соображения государя признал целесообразными. То есть — готов исполнить. И всегда рад служить. Одним словом — сплошной политес, учтивость и верноподданичество. Про богатую вотчину этого слуги своего, царь заранее вызнал и нынче в разговоре посетовал на скудость в финансах. Ждал, что вызовется гость дорогой доходами своими поделиться во имя крепления мощи страны на морях. Есть у него, чем поделиться — сам на широкую ногу живёт и за дочерей такое приданое даёт… А вот для флота расщедриться не догадался. Собственно, прямой просьбы боярин от хозяина не слышал, так что всё прошло благообразно и чинно. Ну не понял старик намёка, или на ухо уже туговат.

* * *

Командоры и адмиралы собрались в доме своего командующего, куда, как условились, и царь с царицей пожаловали. Впрочем, Наталья, наряженная по-рысски, сразу присоединилась к женщинам, что блюда подавали и чары наполняли. Своеобразный этикет, вернее, очень милое его нарушение, сразу поднимающее собравшихся в глазах других бояр. Но ей разговор слышать было необходимо, а коли осталась бы за столом, кто знает, стали бы мужчины рассуждать о действительно важных делах.

Снова Григорий ознакомил собравшихся со своими планами, и опять всеми было выражено единодушное одобрение. О деньгах на этот раз не поминал. Собрали ему уже сведения о достатке присутствующих. Разные они, у каждого свой. И про то, что один из них, не дожидаясь намёка, покупает кое-что для кораблей потребное на свои кровные.

Одним словом для налаживания отношений с руководством важнейшего для страны ведомства, всё что возможно было сделано. И даже — более обычного. А вот командиров кораблей созывать в одно место Григорий Иванович поостерёгся. Тут надо что-то иное придумывать, чем за столом посидеть, о делах толкуя. Сообразит позднее, как это устроить. А пока — принялся осматривать скампавеи, что стоят в военной гавани. Знакомится с экипажами, в море выходить. На двенадцать вымпелов немало времени потребно, чтобы хорошенько всё разглядеть. Но, план, плох он или хорош, надо воплощать в жизнь. Обживаться на флоте требуется, как следует.

Юный царь участвовал в учебных походах, осваивался с парусами и за весло брался, принимал участие в учениях: в абордажном, десантном и артиллерийском. Штормовал, забившись вместе с экипажем под палубу в низкий трюм, крался через мелководье, промеряя глубины футштоком. Однако через месяц успел поучаствовать в плаваниях четырёх судёнышек и основ морского дела поднабрался основательно. Задавать вопросы он умел, а отвечали ему всегда. Он и в береговой казарме не раз ночевал среди матросов, хотя и общества офицеров не чурался. Чудачества его принимали терпеливо — с разговорами по душам он ни к кому не совался, хотя и отстранённости не демонстрировал.

Ему это было нетрудно — в таком же ключе он жил на Ендрике, и это ему тогда нравилось. А сейчас — нет. Но работа есть работа. Завтра — очередной её этап.

* * *

Раннее утро. Двенадцать мичманов — командиры всех кораблей скампавейной эскадры и по три матроса от каждого экипажа глядят на то, как царь с царицей, взявшись каждый за свою оглоблю, выкатывают тонкоствольную пушечку, опирающуюся на тележные колёса. На монархе и его супруге чуднАя пятнистая одёжка серо-зелёно-коричневого цвета, в которой им ловко и ладно, судя по сноровке, с которой они управляются. Разворот, и разведённые в стороны оглобли клиньями на своих концах вбиты в землю.

— Видите отрезки брёвен, что торчат впереди? — государь поворотился к зрителям. — До ближнего кабельтов, до дальнего миля. Сейчас мы станем их колоть. У кого имеются зрительные трубки — те смогут разглядеть отсюда. Только не мешкайте, мы станем палить быстро.

Царица, встав на колени, прильнула к окуляру прицела, а супруг её заряжает, поворачивая барабан и проталкивая что-то коротким прибойником вперёд, нажатием на педаль открывая и закрывая заслонку на заднем торце ствола. Времени между выстрелами проходит — только вздохнуть. Потом следует три вдоха на смену барабана, и снова шесть раз подряд резкий звук говорит о том, что снаряд выпущен.

— А всё, — улыбается государыня. — Вы ступайте, господа, поглядите на чурбачки и оцените силу боя. Кажется, я все уронила. Да не откажите в любезности, поставьте их обратно. А мы пока с его величеством ствол пробаним. Полагается по артикулу.

А как вернётесь, так и приступим к занятиям. Сегодня до обеда устройство орудия для всех, а уж как отобедаем, прошу господ наводчиков прицелом со мной позаниматься. Его же Величество проинструктирует господ заряжающих и подносчиков.

Озадаченные моряки отправились в четырёхкилометровую прогулку, а Гриша с Наташей взялись за банник, озорно переглядываясь. Процесс обучения ускорен до предела умышленно — командиры отобрали самых смекалистых матросов, вот и надо посмотреть, насколько хорошо знают они свои экипажи. А прицел для настильной стрельбы достаточно прост. В поле зрения наводчика находятся поясные контуры человеческой фигуры, чем меньше — тем ниже. Так что с определением поправки на расстояние никаких проблем нет. Тут и ребёнок сообразит. Вот с пятидесятимиллиметровыми гладкостволками — там другое дело, но это уже следующий этап.

* * *

Обед курсантам, преподавателям и господам офицерам, от души набегавшимся от одной учебной группы к другой, доставила вместе с фрейлинами царевна Агнесса Ивановна. Правда её участие в этом было скорее символическим, потому что заботливых женских рук, наливающих похлёбку и подающих ломти хлеба, хватало — челяди дворцовой она с собой прихватила изрядно. Однако после краткого перерыва учёба пошла ещё стремительней. Дополнительно выкаченные три орудия позволили всем и за наводчика сработать, и за заряжающего. Банили стволы, снаряжали барабаны, меняли запальные стержни. После вида насквозь продырявленных брёвен, пусть и не самых толстых, валяющихся в миле от места, откуда стреляли, после демонстративного внимания, которое оказали этому оружию и обучаемым владению им августейшие особы, дело шло с огоньком.

На другой день начался монтаж пищалей на станках уже на кораблях — Гриша успел их придумать и заказать части у плотников. Дело продвигалось споро — уже через неделю эскадра вернулась с выхода на учебные стрельбы с осознанием необходимости переделать эти орудийные основания, чтобы стали они съёмными и, главное, приводные устройства для наводки следовало изменить в корне. Иначе качка мешала. А вот если не фиксировать ствол относительно турели, а удерживать его руками, словно фузею, опёртую на борт… на этом государь с государыней откланялись. Процесс запущен, исполнители в курсе вопроса и даже увлечены процессом. А флотилия завтра срочно перебазируется на остров Трынов, где князь Федот строит секретный городок для работников потаённой верфи. Вот его они и станут охранять, пока в мастерских Ендрика приготовят пушки малокалиберные, уже обозначенные в документах как лёгкие фальконеты, в отличие от уже установленных «долгих пищалей».

О сохранении тайны нового оружия думать пора всерьёз — из городка военной гавани стражники несколько подозрительных личностей выловили и отвели в тайницкий приказ. Кикин тоже так считает, он в последнее время старается Грише подыгрывать всё более и более старательно.

Гриша иногда советуется с «наставником», а тот отмалчивается и только спрашивает, сколько денег потребно на очередную затею. Даёт. А только Агапий доносит, что бояре из старших богатейших родов навещают его дома. Без особого шума, кстати. Не то, что прячутся или лицо скрывают, а просто приезжают без свиты из гайдуков и скороходов, а запросто. И ненадолго. О чём же речи с ним ведут — подслушать «тихим» не удалось.

Может быть заговор плетут? Может. Но делу пока не мешают. Им с Натальей тоже пора на Трынов. На галеасе пойдут без поспешности не пытаясь догнать стремительные скампавеи. Как раз время будет ознакомиться с этими кораблями и подумать о их перевооружении.

* * *

Появлению брата и сестрички корабельный мастер Фриц Иванович Вельяминов обрадовался. Коварный. Наверное, это семейное у них в роду. Но судостроитель действительно нуждался в помощи. Он кое-что по мелочам изменил в конструкции созданного их трудами кораблика, отчего поползли и развесовка, и эпюра нагрузок изменила форму. Предстояла куча расчётов. Он в них просто тонул. А монаршая чета в цифирном деле оказалась весьма неплоха, да и сработался он уже с ними.

Разумеется, чертежи были представлены немедленно, и понятие «немного» в отношении объёма изменений предстало перед изумлённым взором во всей красе. Первым на глаза попался выдвижной киль, прилаженный сразу за грот-мачтой и похожий на доску, чуть суженную книзу. На мелководье он поднимался воротом через колодец, проходящий через всю пятиметровую высоту корабля от плоского днища до палубы шкафута. Естественно, будка для выхода экипажа наружу в свежую погоду оказалась перед бизань-мачтой и дверь её смотрела вперёд. Собственно, всех семи килей теперь не было — они переехали под обшивку днища и поменяли имя на «кильсоны». Настил поверх них сделал дно двойным, съев немного высоты трюма.

Продольные фермы сдвинулись к осевой плоскости корпуса, сделав центральный каньон узким настолько, что кроме оснований мачт и колодца выдвижного киля ничего существенного туда уже не помещалось, а потому снарядные и пороховые погреба орудийных башен сами сюда и просились. Зато в расширившихся за счёт этого бортовых коридорах возник простор для гребцов — появилась возможность как следует развить валёк весла в длину.

На фоне столь глобальных изменений размещение двух крошечных пузатых шлюпок рядом с грот-мачтой выглядело маленьким милым штрихом. Больше одной пары вёсел на эти недомерки не становилось и, посади в одну хотя бы семерых — сохранение плавучести даже в тихую погоду вызывало сомнение. Но, хотя бы что-то, годное к спуску на воду в любой момент.

Полукруглую корму корабля заменили плоским транцем, и днище в этой части сделали приподнятым, образовав свес, под которым спряталось перо руля. Увеличился и наклон форштевня, отчего сужение корпуса книзу придало Пуночке, как решили наречь второй корабль, некоторое сходство с птицей — нос теперь походил на перевёрнутый клюв.

— Она так лучше на волну карабкается, — пояснил Фриц.

Гриша вздохнул и… Наталья открыла прихваченный с собой длинный деревянный фуляр.

— Это что за штукенция?

— Логарифмическая линейка. При кузнице Зимы Агеича мастер один распоряжается по части оборудования. Вот у него я диковинку эту и подсмотрела, ну и переняла. Умножать на ней и делить очень ловко, а особенно корни извлекать хорошо, или возводить в квадрат и куб.

— Что, мастер тот сам это придумал?

— Говорит что это из другого мира, откуда его сюда забросило. Как папу моего.

Гриша быстро достал книжку и записал туда мелькнувшую у него мысль о том, что пришельцев этих стоит держать на виду и поглядывать хорошенько, не учудят ли они какой полезной диковинки. А то Филипп-Чертознай важные сведения до него донёс, тут дощечка с пазом, а сколь расчёты убыстряет. Он с извлечением корней всегда ужасно мучился — сбивался не по разу, пока до результата добирался. В таблицы-то глядеть не полагалось — мучил их арифметикус. Да и всяко на этой линейке скорее выходит, чем кучу страниц перерывать. Ух ты! И тангенсы с синусами сюда приладили!

* * *

А всё равно долго считали. Быстрее, конечно, чем раньше, но до самого прибытия знакомого тендера из родных мест заняты были, толком и не осмотрелись. А тут опять занятия с пушкарями скампавей, но уже с короткой пушкой малого калибра — легким фальконетом, как её теперь велено звать. Тут Наталье пришлось серьёзно обучать канониров прицелу — он такой же сложный, как и у длинных пушек. Просто таблицы стрельбы другие потому, что скорость снаряда много ниже. На этот раз она из курсантов крепко кровушки попила — подготовка-то у матросов, считай нулевая. И дистанцию до цели определять, стоя к нему носом трудно — разнесение между точками от которых берётся пеленг, мало, потому треугольник строится слишком остроугольный. И поворачиваться бортом к кораблю, который собираешься брать на абордаж — да такое ни один моряк под жерлами пушек не проделает.

Надо что-то новое придумывать.

Зато канониры с тендера обучили матросов всему остальному, в том числе, как дистанцию определять издали пристрелкой, а как ближе подойдут, так и по угловому размеру известных предметов. Обычно это торс человека на неприятельском корабле. У них для этого, вишь, трубочка прицельная есть, что они на пушкарском дворе купили.

Подивились государь с государыней и тому, насколько много выдумки и хитростей применили умельцы для того, чтобы добиться хорошей прицельности, стреляя при волнении. Идея стабилизации положения ствола за счёт положения плеча наводчика, подпирающего хвостовую часть лафета, реализована была в количестве вариантов, равном количеству скампавей в эскадре. И сравнение этих решений проходило часто — при каждом выходе на стрельбы. Огневого зелья и снарядов для этого отпускалось довольно, а командор — был с ним об этом уговор — премировал отличившихся. Совершенствование мелкокалиберной артиллерии шло полным ходом. Оставалось уповать, что и с гладкостволками эти люди найдут наилучшее решение. Ну, не могут Гриша с Наташей долее заниматься этим вопросом.

Пальбе из длинностволок обучат другие экипажи комендоры галер, что ими пользовались. Потом на галеасах со стомиллиметровками эту задачу решит командир Ласточки. Фриц — братуха, всё подкрепит и смонтирует. Так что теперь государева забота — попрятать эту основную ударную силу от чужих глаз — всё-таки в столице очень много иноземных посольств.

Глава 26. Как прятать иголку в сене

Тихо и уютно спит Наташка. Вычитывала пробные оттиски наставлений по пальбе из пищалей, да и сморило её. Как маленькую укладывал, одеялко подтыкал. Она перед этим полдня на пушкарском дворе стрелецкой слободы с полковником тамошним лаялась из-за изб для занятий с крепостными бомбардирами. Тяжко даётся ей обустройство пушкарской школы. Умаялась маленькая.

А у Гриши сна ни в одном глазу. Не даёт ему покоя флот. Вернее, не сам он, а вопрос о том, как упрятать все эти корабли он глаз иноземцев, но так, чтобы собрать его в нужном месте можно было вовремя. И ворочаться в кровати боязно — она расшаталась немного и противно скрипит. В детстве такого за ней не замечалось.

Тихонько встал, оделся бесшумно, да и вышел в коридор. Парный наряд гвардейцев на месте.

— Сторожите государыню, а мне огня дайте фонарь зажечь. Я недалече, до кабинета. Обратно не ждите скоро.

Гриша давно заметил, что если людям толком что-то объяснить, то потом меньше суеты и бестолочи. Гвардейцев своих он по лицам знает, а вот как зовут кого — про всех не помнит. Велеть, что ли тряпицы с именами на мундиры нашить, чтобы знать, как окликнуть?

Тут же и в книжицу мысль записал, а солдаты светили ему своими фонарями. Потом зажёг свечу в стеклянной колбе от сквозняков, и пошёл своей дорогой.

В бывшем папином кабинете, где нынче боярин Кикин часто работает, два писаря сидят за малым столом и, пользуясь одним на двоих подсвечником, чернилят бумагу. Скосили взор на вошедшего, но, как и велено им, работы не прервали. Гриша кое-какие свои порядки во дворце установил на счёт приветственных церемоний в отношении собственной особы. Так попривыкли уже без спросу с поклонами не суетиться.

Засветил три парных канделябра и поставил их на полки над длинным столом. Раскатал рулон карты, и призадумался над ней. Рысские острова вытянуты полосой с востока на запад в южном полушарии. Поэтому и карта раскинулась вдоль столешницы. Восточнее и западнее тоже немало земель, но чужих, а то понадобился бы весь коридор, чтобы такого масштаба изображение уложить. Севернее тоже иноземные острова. Самые близкие — Бургскиий архипелаг и Штадтская гряда — частично попадают в верхнюю часть листа. Южнее простор океана почти пустынен до самой границы льдов. Редкие, встречающиеся там клочки неуютной земли, считаются рысскими, но на эту карту тоже не попали — оказались под обрезом. Однако, то что тут есть — ему в самый раз. И как здесь упрятать ударную силу флота?

На Трынове удобно. Отличная бухта, в которой Ласточка недавно заперла испский флот. И, сгони Гриша туда основные силы, пара груженых камнями крупных кораблей, затопленных в нужном месте, надолго сделает эти силы бессильными. Разве что скампавеи выволокут на руках.

Вот и первый вывод — скампавейная эскадра пускай так тут и стоит. Причем кораблики в ней стоит собрать наименьшего размера, есть у них двадцатиметровые крошки, их ещё десятибаночными называют. Заодно подумать сразу о перевозке их по брусовке. Это может пригодиться, чтобы скрытно перебросить эскадру на другую сторону острова.

Достал карту Тырнова. Точно, можно изумить неприятеля, буде таковой вздумает сунуться в те воды. А пролив защитить батареей, на навесной огонь тренированной. Четыре четырёхорудийных сделают подход к верфи недоступным. Хм. Где пушек на то напасёшься, и бомбардиров? Вот если возить ту батарею по брусовке с места на место! А как от десанта защититься? Когда бы заранее знать, куда неприятель направляется, можно было бы туда и силы стянуть, а то не меньше трёх рот потребуется на этом острове держать и полевую батарею при них.

Чтобы планы неприятеля понять, потребно наблюдать за морем, и даже ясно, с каких пунктов. А вот как бы весть доставить о том, что враг приближается? Гонец спешащие корабли ненамного опередит. Тыртов! Полковник Тыртов и его связисты на геодезических вышках! Запрашивал же его, а потом не до бумаг было.

Гриша позвонил, вызывая дежурного писаря — те, что заняты за столом даже не вздрогнули на звук колокольчика. Пришел мужчина с помятой о тиснёный переплёт книги щекой, встал, моргая сонными глазами:

— Слушаю, государь!

— От воеводы Ендрикского полковника Тыртова все бумаги, что в последние два месяца получены, неси.

— Слушаю, государь! — и ушёл.

Вот тетеря сонная, сколько ж он копаться будет?

А не так долго вышло. Хлопец вошёл с подносом писем:

— Ефим остальное подбирает, а это отдельно лежало, вот я и принёс, чтобы ты, государь в ожидании не томился, — и смотрит тревожно. Ровесник, пожалуй.

Причина тревоги тоже понятна — все печати поломаны. А писано, что Григорию Ивановичу Вельяминову предназначены.

— Кто читал?

— Я, государь.

— Потом что?

— Боярину пересказывал, Борису Алексеевичу.

— А после?

— Отпускал меня боярин.

Понятно, что писарёнок этот не по своему разумению тем занимался. Интересно, интересно.

— Мне перескажи, что упомнил.

— Поклонов Тыртов тот не передавал и здравия не желал. Сообщал, что плутонги стал взводами именовать, а то, говорит, язык спотыкается. Так взводы у него теперь клинкового боя, да древкового, да ножевого, да рукопашного, ещё маскировки, и топографического дела взвод, и минерский, и канонирский, а ещё сигнального дела взвод он в роту преобразовал и командира её из прапорщиков в поручики произвёл. Говорит, что рекруты у него по очереди в каждом взводе занимаются, а уж кого потом куда направлять — то прапорщики-наставники ему говорят. К третьему письму план приложен, где показаны сигнальные вышки. И хвастает ещё тот Тыртов, будто с другого края острова весть ему в полчаса доносят, и даже с Кривого острова.

Гриша раскрыл карту Ендрика:

— А ну, покажи, где вышки стоят?

Писарёнок ткнул пальцем в несколько мест. Насколько припоминается — верно. Были там вышки для съёмки местности. Но и несколько новых пунктов указал на других, близких островах, на тех, что в поле листа попали.

— Ты ступай, поесть принеси. В кордегардии может в котле чего осталось, али в людской. Да не спеши, хорошенько скреби, чтобы и нам и господам писарям хватило.

Пока юноша ходил, царь прочитал письма. Всё в точности парнишка пересказал и ничего не упустил. Хорошая память у человека. Цепкая.

— Ты чьих будешь? — это уже как дохлебали густые щи.

— Боярина Тычкова был дворовый, а после к Кикину попросился.

— И как боярин отпустил грамотея такого?

— Гнать меня велел из-за того, что дочка его глядела на меня ласково.

Достаточно. Дальше расспрашивать не стал. Наверняка и рубцы на спине у парня имеются — крут Тычков, это все ведают. А вьюнош не забыл ни ложки принести, ни хлебца прихватить. Головастый.

— Как звать тебя, кормилец? — Гриша умышленно применил слово, имеющее столь многогранное значение, и заметил, что и паренёк и писари непроизвольно вскинули брови.

— Филимон, Олеси сын. А кто папка — то мне не говорили.

— Вот и будешь ты Филимон все бумаги для меня читать и докладывать, что там и почему. Отпиши Тыртову, мол, премного я им доволен, что командира роты связи он может и в капитаны производить, если надумает, и пускай рекрутов туда больше берёт — баталия учебная будет. Еще, чтобы он обучал солдат погрузке на корабли и высадке на неподготовленный берег и абордажу тож. Так и скажи — велю. К обеду принесёшь, я подписую. Потом после ужина доложишь, кто мне ещё чего докладывал, али отписывал. Кикину не забудь поведать о воле моей, ступай.

Гриша вернулся к карте. Эскадра галер с длинными пятидесятимиллиметровками стоит на Ендрике. Неладно это. В том заливе от купцов иноземных не протолкнуться, как тут пушки прятать от чужого глаза? А, с другой стороны, вывозить готовые орудия тоже отсюда нужно. То есть не миновать залива Ендрикского. А надо. У посёлков рыбачьих место удобное для причалов, островами от моря прикрытое, опять же брусовку дотянуть сюда от тайной Пороховой Мельницы недалеко. Только купцов в здешние воды пускать не след. И о защите гавани этой позаботиться не забыть.

Разложил бумаги, список кораблей и эскадр развернул, и принялся за работу. Так и не разгибался, пока Зухра, княгини Берестовской сестра молочная, не кликнула его к Бируте. Овсянка на завтрак поспела.

Кормиться с дворцовой кухни государь по-прежнему избегал. С тоской вспоминал столовые, что на Ендрике встречались хоть в крепости, хоть при рабочих казармах. Нажорито там варят и почти всегда есть что перехватить. Тут, на столичном острове имеются, конечно, ресторации, трактиры и кабаки, однако атмосфера в них не та. Ха! Точно. Ведь на простой процесс приёма пищи наложился толстый пласт традиций и ритуалов, возникших в постоянном стремлением людей к повышению собственного статуса. Одним блюда в дорогой посуде подают нарядные лакеи, другим в глиняных мисках приносят расторопные половые — и это лишний раз подчёркивает положение едока на иерархической лестнице. Той самой, поддержанию которой посвящены нешуточные усилия, на что людьми знатными и богатыми расходуются огромные средства, столь необходимые нынче для перевооружения флота.

Невольно, после подобных мыслей, захочешь сорвать с этих надутых бояр их роскошные шубы, отобрать золочёные кареты и… спокойно, Гриня. Нельзя в таком состоянии не то, что деять или молвить, даже мыслить не стоит. Ему нынче о флоте следует рассуждать. Он вот собирается самые сильные эскадры по многим местам рассеять, а как со столицей быть? Уводит ведь защитников от неё! Надо разбираться. Тут без тысяцкого никак не обойтись — этим старинным словом именуется распорядитель городским обустройством и обороной, а также за порядком присматривающий боярин Шкиль.

Дал знать Агапию, каких ему надо сведений, да и продолжил рассуждать о том, куда загнать эскадру скампавей, что по сорок метров длины. На них не пятьдесят человек в экипаже, а много больше — сотни полторы. Восемнадцатибаночными их зовут. Для дальних дозоров они хороши, для патрульной службы или рейдов в прибрежных водах и в узких местах. Перевооружать их только через два месяца начнут на Трынове, а потом куда загонять? И вообще, медленно идёт оснащение кораблей новыми пушками. На малюток, с которых начали, командиры только пищалей потребовали не по одной, а по четыре, да в запас по штуке. И пушек — лёгких фальконетов, кроме как на носу ещё и на корме умудрились поставить. Так что запасы столичного пушкарского двора на это разорили полностью, теперь надо ждать, когда новых орудий наделают.

С другой стороны из-за моря о худых намерениях в отношении Рыссии вестей нет, и Федотке городки для экипажей скампавейных быстро не возвести. Как всегда — с деньгами непросто. И у Селима не попросить — он не главный тут, а на подхвате. Вот и выходит, что новых затей начинать невозможно, пока старые не завершены.

* * *

Есть в столице приказ морской, а есть — заморский. Ведает он делами посольств и ведёт с ними переписку. Вот сюда Гриша и пришел, чтобы собственными глазами всё увидеть. Поначалу бумаги читал от посланников, потом сообщения, что осведомители из-за моря присылают, ну а потом уж с боярином толковал о сношениях с другими странами. Больших бед Рыссии не грозило — никто, кроме чурсайцев, с дурными намерениями сюда не собирался, а тех разве переймёшь — никогда не угадаешь на какой остров они в следующий раз придут.

Немцы от них тоже страдают, особенно те, что на Штадтской гряде обитают.

Посмотрели по карте — крошечные клочки земли вытянулись цепью, нависая над северо-западной оконечностью их царства. Не слишком большого флота довольно было бы перекрыть эти воды — ведь пункты снабжения отовсюду близко имеются. Когда бы не собачились между собою курфюрсты, да не топили корабли друг друга в постоянных стычках, так и чурсайцев бы перехватывали. Сами убереглись, и половину рысских земель прикрыли.

— Пиши, боярин, послания правителям штадтским, что посылаю я в их воды эскадру, чурсайцев перенимать. Прошу за врагов моряков наших не считать, в порты пускать. И дозволения испроси на постройку вышек наблюдательных, чтобы злодеев заранее высматривать. А на словах передай с посланцами, что за денежку малую я и к их островам татей заморских не подпущу. Ежели денежка будет немалая, так и соседей отважу. Ну а коли совсем хорошо платить станут — так ещё и от флотов чужих стран обороню. То пускай каждый сам себе думает.

* * *

В кабак этот Его Величество зашёл отобедать. Пусть и без венца на голове, но вполне по-царски одетый и с гвардейцами в форме. Он хозяин земли рысской, потому делать может то, что желает. И знать об этом должны все. Уселся за стол вместе с двумя стражниками.

— Великка! Шти проси у кабатчика. Хороши, — незнакомый стрелец в красном кафтане советует.

Встретился с ним взглядом, кивнул благодарно и посмотрел на кабатчика:

— Мне и людям моим щей подай, — помедлил, глядя на замершего в изумлении хозяина, и припечатал: — Пожалуйста.

От последнего слова тот «разморозился» и принёс, что просили. Потом приносил ещё для пары, что у двери службу несла, а после и для внешнего наряда — гвардейцы сменяли друг друга, а государь, ожидая их, листал книжицу со своими записями и прислушивался к разговору, что вёл стрелец со своим сотрапезником.

— Не горемыка, ты Ефимка, а бездельник. Есть желаешь и пить, а трудиться для того не хочешь, вот тебя, лодыря и сгоняют со всех дворов. И даже в закупы уже никто брать не желает — знают, что как ты вина курного хлебнёшь, так хоть режь тебя, но с места не своротишь.

Лучше сам ступай в галерники, чем на воровство идти, али на татьбу. Сыт будешь, а коли безобразить не станешь, так тебя может, и не прикуют к банке. Хотя, ты тогда хмельного отыщешь и набезобразишь. Так что сразу командира проси, чтобы приковали.

Собеседник его молчал, поскольку поглощал всё, что стояло на столе. Вид он имел голодный и настолько потрёпанный, что без стрельца его бы и на порог не пустили.

— Как зовут тебя, стрелец? — Гриша спросил, дождавшись перерыва в нравоучении.

— Степан я, Кузьмы сын. Слободского полка сотник.

— Служить мне станешь?

— Готов. Что делать, Высокка?

— Послезавтра к обеду приходи. Гвардейцы проводят тебя.

— Государь, а, может и для меня служба найдётся? — это сотрапезник Степана встрепенулся, и на лице его образовалось такое преданное выражение, что стало смешно.

— Слышал, что Кузьмич тебе посоветовал? Вот и исполняй. Считай, что такова воля моя. А что у гребцов харчи добрые — то правда. Я проверял.

* * *

Тысяцкий Шкиль человеком оказался обстоятельным и толковым. Показал оборонительные сооружения, хоть и старые, но содержащиеся в порядке каменные крепости, жерлами своих пушек перекрывающие вход в просторный разветвлённый залив, в одном из бассейнов которого расположена военная гавань, а много глубже и столица. Поездка заняла весь день и огорчений не доставила. В самом же городе слуги тысяцкого расхаживали по улицам с приметными дубинами и присматривали за порядком, заставляя хозяев домов и подворий ровнять дороги перед своим жильём. То есть что-то менять в этом на первый взгляд не требовалось.

Селим, покопавшись в записях, указал какие суммы казённых денег Шкилём затребовалась на какие нужды. Гришин мозг взял полученные сведения на осмысление, но пока сделал только один вывод — надо ограничить доступ иностранцев в ту часть военной гавани, где будут стоять оснащённые новыми пушками корабли. Три галеаса и дюжина скампавей… хотя, со временем перевооружены будут и парусники, так что надо организовывать в этом месте такое поселение, откуда людям никуда отлучаться не требуется. А тогда меньше народу станет туда-сюда шастать и чужаки окажутся заметней.

* * *

— Стрелец к тебе, Гриша, — гвардейцы из Ендрикских казаков всегда окликают его по имени, а те, что из регуляров — дети крестьянские — государем зовут. Стрельцы же, используют словечко «Высокка». То ли из старого устава это осталось, то ли поверье какое среди этого сословия.

— Проводи его ко мне, чтобы не заплутал.

— Да он уж тут, это тот, из кабака.

— Заходи, Степан Кузьмич! — улыбнувшись знакомцу царь устроился поудобней и приготовился к разговору. — Расскажи мне, как с тем оборванцем знакомство свёл?

— Изловили. Он у зеваки одного кошель срезал, а сотня моя как раз дежурная была, вот и привели его на правёж. А он давай мне историю жалостливую рассказывать, какая жизнь у него неудатная. Ну да слышал ты.

— Слышал. Сдаётся мне, что дело тебе я трудное поручу и нескорое. Для начала поезжай на Ендрик и посмотри, как там люди живут. В разные городки наведайся, потолкуй с насельцами, а после все мне обскажешь и растолкуешь, что у них хорошо, а что плохо. Чтоб понял ты, к чему это я, объясняю. С того острова и порох и пушки добрые везут, а кроме того, вопреки обычаю, ещё и деньги немалые в казну поступают. Раньше-то только хватало средств войска, что там есть, прокормить да вооружить, а ныне ещё и приварок образуется изрядный.

— Э-э! Григорий Иванович! — поднял голову от своего стола Кикин. — Нельзя ли со Степаном Кузьмичём и моего управляющего направить? А то полк, что у меня на содержании, испытывает недостачу в средствах и хотелось бы научиться, как увеличить доходность.

— Изволь, Борис Алексеич, изволь. А потом мы с тобой сразу два доклада выслушаем.

* * *

— Бояре съехались. Тебя, государь, требуют.

Что же, давно к этому шло. Панцирь удобно прилажен под одеждой, под полами которой в петлях скрытно укреплены два коротких пистолета. Наручи под рукавами и добрый прямой клинок, похожий на гладиус, пристроен сзади на поясе. Скипетр в руке поможет отбить первый удар, если дойдет до потасовки. Он видел в окно, как на широкую площадь перед дворцом одна за другой прибывали кареты в сопровождении многочисленных гайдуков, вооружённых хотя и красиво отделанным, но настоящим оружием. И сейчас эти крепкие мужчины ожидают своих кормильцев. Пожалуй, только тех, кого видно, не менее тысячи.

Что же, сейчас во дворце не только гвардейцы, кикинского полка солдат тоже много тихонько сидит в закрытых комнатах. Они сошлись поодиночке, да как-то остались тут. Государь с Борисом Алексеичем решили, что для такого случая надо побольше силы во дворец стянуть. Примерно известно и то, какой разговор предстоит, хотя, как он пойдёт — этого заранее наверняка не предугадать. Встревожились мужи лучшие, углядев в деяниях юного царя угрозу своим привилегиям, но в точности планы их выведать не удалось.

Вышел в тронный зал. Бояре встали с лавок и поклонились. Пока всё по чину идёт. Ну вот, он и на стольце. Рядом, обряженные рындами, лучшие рукопашные бойцы.

— Слушаю вас, бояре.

Сразу, словно это само собой разумеется, встал Тычков, значит большинство присутствующих уже обо всём между собой уговорилось и следует ожидать от собравшихся заметного единодушия, коли сразу не бросились спорить, кому речь вести.

— Государь. Не по обычаю ты деешь, невместно. С чернью знаешься, а нас, слуг своих, позабыл совсем.

И замолчал, ожидая оправданий. Гриша безмолвствовал и ничего лицом не выражал.

— Боярин Волков грамоту сдал о пожаловании ему в кормление земель на Бутурлине, поскольку разорены они супостатом. А ты его ничем не поддержал. Не ценишь ты слуг своих, — Тычков продолжает «подогревать» соратников, а Гриша лихорадочно вспоминает, кто таков этот Волков. Явно ведь не из именитых.

— А когда помер Егор Климович, то сыну его ты грамоту на кормление выдавать не стал, только жалование офицерское и оставил. А как сложит он буйну голову в битве с ворогом твоим, куда денутся жена его, да дети малые!

А ещё бояре с Ендрика баяли, будто поуходили от них крестьяне на казённые земли, а без пахаря рожь не вырастает сама. Но беглых тех ты под руку хозяевам не вернул, и куда, скажи на милость было им податься?

Оттого и неспокойны бояре, что чуют — лишишь ты нас кормления. Потому, государь, просим наделы, что выданы уже в пользование, навсегда за нами закрепить, и за детьми нашими, а крестьянам съезжать с них запретить. Иначе служить тебе не сможем. Не князья ведь мы, не володеем тем, чем пользуемся.

Да и то, батюшка твой князя Засецкого острова родового лишил, когда прогневался на него за слово неосторожное, так что и князья волнуются, как бы и их ты достояния не лишил.

Тычков, вроде как на жизнь жалуется, но ропот в рядах прокатывается, и шевелятся посохи. Гриша же напряжённо вспоминает, кто же этот Волков. Что-то докладывал ему Филимон, а он, растяпа, запамятовал.

— А где ныне тот Волков? Кто говорил с ним?

— Не ведаю, государь, — Тычков это высказал так, будто это царь того боярина упрятал куда-то. И зал снова зароптал.

— Велю его сыскать и доставить сюда. То ж и про детей Егора Климовича велю. Про князя же Засецкого — то батюшки моего и самого князя дела, до вас, бояре не касаемые. А жаловать я за службу буду, как и предки мои. На том крепко стою.

— Тогда, Григорий Иванович, приговоривает дума наша тебя от царства отлучить, потому что обижаешь ты людей, что служат креплению отечества нашего. Отчего неминуемо случится повсюду разорение, мор и глад великие настанут и перестанет быть Рысская земля.

Тут встал Кикин и, не говоря ни слова, подошел к государю. За ним последовал Шкиль и трое ещё, которых Гриц пока не запомнил. Встали они обочь трона в ряд с «рындами». Это, получается, оппозиция боярскому сговору. Ещё двое выскочили за дверь — испугались, или помчались вызывать с площади гайдуков, неважно. Важно, что мужи телесной мощью не обиженные и начинавшие жизнь в служении воинском, выставив посохи, словно копья, бросились на царя.

Держава, запущенная Гришиной рукой опрокинула одного, а ударом скипетра удалось отвести сразу два окованных железом окончания, но панцирь затрещал от ударов и юношу вместе с троном опрокинуло назад. Рядом звучали удары, звенела сталь, гремели выстрелы. Гвардейцы вбегали из совещательной залы и в упор разряжали пищали в нападающих. Открылось, что под богатыми шубами гостей сокрыты у кого кольчуга, а у кого и кираса.

Подняться государь не смог. Достал пистолеты, но и пальнуть оказалось некуда — спины сторонников заслонили противников а несколько Кикинского полка воспитанников нарочно закрывали монарха со всех сторон. Где то неподалеку гремело настоящее сражение с залповой стрельбой, с воплями и устрашающим рёвом, а тут разрезалась одежда, ремни панциря и, почему-то вспарывался сапог. К голове прикладывали холодное, и уходило сознание. «Ох и врезали мне» — была последняя мысль.

Глава 27. А какой это свет?

— Привет, па! Вот уж не верил я… — Гриша остановился. От сухости во рту язык перестал подчиняться.

— Была у меня мысль, что ты всё разгадаешь, так что правильно, что в смерть мою не верил, — Иван Данилович, стоящий в ногах, было первое, что Гриша увидел, открыв глаза.

Теперь справа в поле зрения показалось ещё и мамино лицо. Видимо это её руки вставили ему в рот мокрую тряпицу, и сразу сделалось легче. Но говорить было по-прежнему неудобно, поэтому от объяснений насчёт того, что он подумал, будто уже на том свете, пришлось воздержаться. А потом и совсем передумал. Ощущение, что тело его долго было неподвижным и закостенело, сделалось настолько явственным, что внутри зашевелилась тревога.

— Сейчас Наталку твою позовут, — это уже мамин голос. А папа, улыбнувшись на прощание, вышел. Кажется, в шкаф.

Вот и звук быстрых шагов послышался. Наташка, она так ходит. И слышно, как выпроваживает маму.

— Я уж думала, ты совсем решил не возвращаться из страны зелёных холмов, — в глазах любимой стоят слёзы, но действия её быстры и точны. Чувствуется, как сильные, но нежные руки осторожно передвигают его конечности, отчего жизнь возвращается в тело, истосковавшееся по движениям. Будто кровушка побежала по жилочкам.

— Сама тебя шевелю, боюсь, поломают другие. Места ведь живого нет, одни раны да переломы. Ладно, синяки хоть проходят. Ну да коли прокинулся, далее дело быстрее на поправку пойдёт. Кишки целы остались, а иные места зарастут.

Вернувшиеся чувства отозвались зудом в разных местах, однако повязки снимались и слышался запах крепкого курного вина, которым лапушка протирала потерявшие чувствительность места. Вот уже и шея обрела подвижность под напором мягкой настойчивости. Удалось осмотреться и даже понять, что с ним случилось. Рука и нога в лубке. На груди тугая повязка — не иначе — рёбрам досталось.

Ну вот и сесть получилось, с помощью, конечно. Повязка на груди стала меньше давить, и попить удалось и несколько ложек жидкой размазни его съесть заставили. Тут и приметил, что в помощниках у жены двое стрельцов, причём лица их знакомы. Один у пушкарского двора караул нёс, а второй хвастался полировкой внутренней поверхности новенького ствола.

— Волнуются стрельцы. Они как прознали, что бояре царя убили — пошли в город резать всех до седьмого колена. Насилу образумила их, такие они недоверчивые у нас, Гришенька, — Наташка, конечно, шутит сейчас, но когда представил себе её перед толпой разъяренных краснокафтанников с бердышами и с пищалями, на которых дымятся фитили, стало страшно. — А Фрол с Северьяном сказали, что знакомы с тобой и меня государыней назвали, да на колени бухнулись и попросили благословения, отчего другие образумились. Сошлись на том, что присмотрят стрельцы за тем, как царя лечат, а до той поры они спать будут стоя и фитилей на ружьях своих не погасят.

— Фрол, скажи мужам достойным, что могут они уже отдохнуть. Мол, передумал государь помирать, — а что ещё сделаешь? Выбранный ироничный тон — лучшее средство для того, чтобы не дать тревоге взять верх над чувствами. — А кто ещё встревоженность в ту пору проявил?

— Флотские экипажи, ясное дело. Тоже пришли за кровушкой боярской, командиров своих повязав. Ну уж их я на пристани встретила со стрелецким полковником да сотниками, и назад поворотила. С ними-то рядом куда как спокойнее было, не то что с Кикинского полка воспитанниками, рындами обряженными.

— То есть стрельцы командиров своих не арестовывали? — проявляющаяся картинка бунта выглядит все ярче и красочней и детали её всё более и более увлекают просыпающийся Гришин разум.

— Арестовывали. Они ведь тоже боярами считаются. Только отпустили их, прощения испросили и уж с ними во главе пошли на подмогу Кикинскому полку князя Ростоцкого отбивать.

— А он-то откуда тут взялся?

— Барками пришел и в Рыбачьем затоне выгрузился. Думал, что в столице все друг друга перебьют, а тут он со своими полками порядок наведёт, ну и сядет на трон. А только побили его войско, пока флот со франами управлялся.

— Ещё и франы? Им-то что понадобилось? И почему заморский приказ не упредил?

— Так все полагали, будто франы на галлов готовились напасть, но уже когда в море вышли, сменили курс и отклонились к югу. Прошли Китовым Полем и мимо Трынов-острова прямиком к столице заспешили. Скампавеи, что на острове том стояли, бросились вдогон, но настигли их уже на подходе к заливу. А тут галеасы с дальнобойками их поджидали, и давай гвоздить. По Гряде Карасиков через цепь вышек сигнал скорее франов досюда дошёл, вот и успели подготовиться. Сзаду как раз Ласточка и десяток скампавей тревожат. А от берега батареи калёными ядрами привечают и те же галеасы из соточек дальнобойных борта дырявят, не подходя под франский пушечный выстрел.

Так что поворотил этот флот к северу и убежал. Думается мне, они к столице шли, хотели, смутой воспользоваться и разбродом, а только не вышло по-ихнему. В том смысле, что кроме как здесь, во дворце, да рядом с ним, нигде баталий не случилось. Князя Ростоцкого стрельнули ещё до начала сражения, а воеводы его побоялись сечу зачинать — видели сколь против них силы собралось.

Зато Ростоц-остров франы взяли. Как-то прослышали, что князь войска оттуда увёл.

Вот так, радостно щебеча и врачуя раны, Наташка и поведала вкратце о том, что случилось за время Гришиного беспамятства. А потом убежала, оставив его в кресле, одетого, в основном, в повязки. Стрельцы тоже вышли, видя, что государь, утомлённый, словно весь день косил, задремал. Слышал ещё, что маменька вернулась.

— Не могу я смотреть, когда Наташка тебя ворочает, да протирает, да раны твои обнажает, чтобы мази новые нанести, — вздохнула она. — Притомился ты, сыночек. Отдыхай. А я рядом побуду.

* * *

Следующее пробуждение прошло легче. Тело сразу отозвалось и задвигалось. Не было чувства окаменения. Ночь. Свеча. Наташка спит в кроватке, расположенной рядом с его креслом. Раньше тут стол стоял. Ха, и сейчас стоит. Матрас как раз поверх столешницы положен. А любимая сразу встрепенулась и выскользнула из под одеяла. Словно взгляд почувствовала. Дала попить — менее повреждённой рукой даже удалось поддержать чашку. И нога, что не в лубке, на пол опёрлась. Поёрзал сам. Почти счастье.

Потом супруга оделась, за чем наблюдать было тревожно и приятно. Явно, жизнь возвращалась к нему. Однако шаловливые мысли пришлось оставить — были вызваны из-за дверей два дюжих матроса, с помощью которых Гришу заново «перепеленали». Сил, вроде как прибавилось, и хватило даже на то, чтобы спросить, почему не стрельцы теперь здесь.

— Не одни они служить тебе хотят, государь, — ответил коренастый крепыш. — Флоту тоже знать, что не помер ты, радостно. Так что, выздоравливай батюшка, а мы ужо похлопочем, чтобы не безобразили тут всякие.

Забавно было слышать такое обращение от человека, по возрасту годного в отцы.

Утром пришла маменька, а потом и папенька выбрался из шкафа.

— Молодец сынок, что передумал помирать.

— А ты, пошто прячешься-то? Садился бы снова на трон, а то я, похоже, лишнего начудил. Не по мне венец царский оказался.

— Не сказал бы я, что не по тебе. Случись в моё правление нынешняя смута, кто знает, чем бы завершилась? Что сам ты, что Наташенька, за краткий срок столь любви сыскали в людях и пробудили в них такие надежды на скорые перемены к лучшему, каких, судя по летописям, отродясь не бывало. Так что затеи свои чем скорее проводить станешь, тем сильнее тебе будут помогать и поддерживать. Нынче девки валом повалили на Ендрик в учебный полк Тыртовский на связисток готовиться. Там, понимаешь, женихов кругом много, кормят, поят, одевают и, как на службу поступать, так ещё и избу сапёры срубят — считай, приданое от твоей милости. Кто ж выдаст такого государя?!

А вышки наблюдения, оповещения и связи носами нарекли и ставят нынче повсюду, на что люди казначею деньги даже несут. Как же не несть-то, когда через них от франов отбились, да от Мидот-острова чурсайцев отогнали — ещё до высадки поспели галеры, а к Поленову только чуток опоздали, но набезобразить разбойникам не дали. Видит народ, куда ты жизнь поворачиваешь и того же желает. Слухи на столичный остров проникают с Ендрика, будто живётся там сытно и не маетно, вот ждут люди построения здесь казарм твоих, да кордонов, да городков.

— Ох, папенька, не от тех ли слухов бояре так встрепенулись, что порешить меня затеяли?

— По всему выходит, что так и есть. А ещё от того, что людей безродных ты стал к себе приближать и давать им поручения, каких я только именитых да знатных удостаивал. Вот и приметили, что мир их рушится буквально на глазах, а почва уходит из-под ног. По всему получалось, будто вот-вот прогонишь ты слуг своих и лишишь их средств к существованию, потому, что не надобны они тебе более.

— Не может быть, чтобы ты, когда гибель свою и Никиты инсценировал, не сумел предположить подобного развития событий, — горько стало Грише и обидно.

— Никто и не собирался ничего инсценировать. Отравили нас с ним, наверное медовухой. Потому что матушка за ужином к ней не прикасалась и никакого недомогания в себе не почуяла. А мы пошли в кабинет, чтобы беседу продолжить и ещё по пути обоим дурно сделалось. Понятно, что от яду, принятого одновременно. Пока не скрутило совсем выпили воды прямо из ведра, что у конюшни стояло, вытошнили и побёгли к его галере — поспешать решили к травнику, что на Вельям-острове проживает. Ведает он и отравы и чем спасать от них.

Гвардейцы тех постов, что по пути встретились, помогли нам добраться до пристани, а то ноги иной раз не держали. А командир корабля собрал лучших гребцов из других экипажей, и пошел, что есть духу куда велели. Мы-то с Никиткой вроде как в бреду уже были, помним как доктор откуда-то взялся и пичкал он нас гадостью невыносимой, что на зубах скрипела. Опамятовались уже на Вельям-острове, вот тут-то братец твой и поведал, что тебя уже венчали на царство — он моложе, потому и оклемался раньше. Выходил нас знахарь, отпоил.

А к берегу мы не в порту пристали — капитан сразу привёз нас к знахарю и галеру чуть не у его порога на песчаную косу вытащил, чтобы штормом её не побило. Там по окрестностям людей негусто живёт, потому и про прибытие наше вести никуда не разошлись. Так вот Никита и предложил мне оставить всё, как вышло, пока мы с ним не оправимся окончательно — долго ещё слабыми оставались. А командир галеры — он ведь тоже Вельяминов, из тех мест родом, родня он нам дальняя — объяснил, кому надо, что не стоит лишнего болтать. Только к маменьке надёжного человека послал — она и приехала за нами ухаживать.

Может, куда какой слушок и просачивался, но мы из тех мест ушли. Есть в родных краях где и корабль спрятать, и самим укрыться. Вот такие дела.

Окончательно выздоровели только после того, как испов прогнали. Никита с галерой на запад ушёл на Фёклин-острове цитадель ставить и дозорную службу налаживать. Полагает, что сумеет в тени оставаться — Никит Вельяминовых в Рыссии много, так что не сразу поймут, что царевич. Ну а я сюда подался. Сижу тихонько, никому не показываюсь.

— Душно небось, в шкафу-то сутками находиться? — Гришу уже тянет в сон и мысль его не слишком чётка.

— В шкафу? — Иван Данилович рассмеялся. — Нет, я у Бори Кикина живу. Отсюда дверь ведёт через тайный проход из дворца за изгородь. Отдохни, сынок. Тебе надо сил набираться.

* * *

Вставать и ковылять с костыликом Гриша начал на третий день, а потом дела пошли на поправку значительно веселее. Папенька появлялся из шкафа по утрам, когда Наталья была занята государственными делами, а маменька проводила с сыном много времени каждый день, оставляя ночь в распоряжение невестки, «низкое» происхождение которой перестало иметь для неё значение после того, как третий ребёнок подряд устроил личную жизнь, демонстрируя полное презрение к традициям. Старший только пока ни с кем не соединил своей судьбы — как-никак престолонаследник… в недавнем прошлом.

* * *

Скампавея под парусами скользит по глади моря. Вёсла сложены под банками и не занятый работою экипаж радуется хорошей погоде и теплу, сидя ближе к кормовой надстройке. Молчат морячки, делают вид, что дремлют, а сами прислушиваются к разговорам, что ведут пассажиры — государь с государыней. Они нынче на Ендрик едут, дела у них там. Юный мичман — командир корабля — надутый от гордости словно индюк — пытался поначалу лихо покрикивать, распоряжаясь, чтобы что-то потянуть или потравить, но помаленьку успокоился и перестал суетиться.

Эскорта у них нет. Кто в этих водах посмеет напасть на боевую единицу, вооружённую двумя длинноствольными пушками? Да, калибр этих орудий невелик, зато снаряд пролетает целую милю меньше, чем за четыре удара сердца. Хотя, если по-новому, как нынче повелось, то семьсот метров в секунду — вот такая скорость достигается на дульном срезе. Двухметровые нарезные стволы из прекрасной рысской стали позволяют уверенно попадать и за четыре, и за пять километров, а масляный гидравлический демпфер спасает корпус не слишком большого корабля от потрясений при пальбе. Даже линейный корабль бриттской постройки пожалеет, что связался с этой кусачей крошкой.

Но вряд ли такая встреча возможна, потому что с сигнальной башни, которую они миновали час назад, оповещения о чужих военных кораблях в водах Рыссии не было. Это надёжно в округе километров на триста — дальше цепь вышек пока недостаточно густа, чтобы перекрыть все опасные направления. Это — дело времени.

— Гриш! Почему ты Тычкова помиловал? — вопрос сей задал Агапий. Он тоже здесь.

— Смерть его бесполезна, а желание отомстить — буде таковое имеется, обернётся государству нашему великой пользой. Он теперь на Сейвал-острове воеводой станет. Коли захочет собрать силу, то крепко ему придётся потрудиться, чтобы денег скопить на замыслы свои. Промысел китобойный наладить, прибыток с него суметь извлечь.

Ты вот сын боярский, знаешь ли почему без вашего сословия мне никак не обойтись?

— Потому что за всеми не уследишь один, всем разом не скомандуешь. Вот и получилось… ха! Удачно ты спросил. Ведь для каждого места господин назначен государевыми пожалованиями. За порядком следить, лодырей подгонять и чтобы против супостата силу собрать было легко.

— Верно, говоришь, Агапий. Да вот беда — мир вокруг нас поменялся, а господа-бояре наши держатся старых обычаев. Мне с их земель не дружины на стругах надобны, а деньги на снабжение флота и постройку сильных кораблей. На содержание тех же сигнальных башен. А по обычаю они службой должны отрабатывать — невместно им подати платить.

Те бояре, что полки регулярные содержат, гавани обороняют и за городами присматривают — от них хоть польза какая-то есть. Но, пока остаётся за мной право отозвать грамоту на кормление — они неспокойны. Им не жаль откупиться от службы деньгами, но тогда сами-то они и не нужны государству. Станут только оброк собирать, с казной делиться, да жрать. Ну, может рекрутов в войско дадут. Так чтобы оброк собрать или рекрутов у меня приказы есть. Без надобности эти люди — приказ оброчный лучше них справится с этим делом, да и людской недаром свой хлеб жует.

Армейских, да флотских ещё батюшка мой стал на довольствие переводить, да на жалование, а кормления новые выдавать прекратил. Вот с этого момента и возникла напряжённость на рысской земле. Особенно старые роды забеспокоились, у которых за заслуги предков земли огромные, а обязанностей — только в думе бородой потрясти.

— Понятно это, — Агапий вздохнул. — Трудно старое ломать. Вот как бы сразу по-правильному всё сделано было!

— Оно и было правильно сделано в то время, когда образовалось. Корабли были медлительны и не очень надёжны. Железо стоило столько, что нож трём-четырём поколениям служил. Вместо плуга пахали сохой, а ей намного меньше успеешь — тяжелее её протаскивать. А успех войны решался в сшибке молодецкой, или абордажной схватке на море — борт о борт.

Ныне же парусники куда как ходки, а уж когда брусовку пустили, так и по суше сообщаться стало веселее. Гвозди тоже в обиход вошли и те же ножи стали лучше, и больше их. Про плуги и говорить не стану. А ещё изменилось оружие. Оно сделалось сложнее и характер военных действий поменялся. И потребовать с каждого боярина по нарезной дальнобойной пушке я могу только деньгами. То есть частью собранного ими оброка. Но опять же тот оброк я и сам могу собрать и без них — учтут землепашцев приказские и положенное стребуют.

Большие перемены произошли в жизни всех и изменили они отношения между людьми. Раньше всяк больше для своих нужд вещицы сам выделывал и тем пользовался, а сейчас продают и покупают с каждым днём всё больше. По лесам прячась ни стекла в окно не вставишь, ни как поле верно удобрить не узнаешь — уже не так выгодно прятаться стало, да и земли присмотрены.

А государство наше осталось старым и у этих новых отношений в ногах путается. Одним словом, боярство себя изживает, однако мне, как есть я рысской земли хозяин, негоже людей распоряжаться способных имения лишать и заслуги их забывать, а следует отыскать им достойные дела.

Они ведь ценны как распорядители. Вот пускай и распоряжаются. Найдётся применение мужам разумным. Ну а уж если кому дело будет не по нраву, али не управится — я ж не нянька им, сопли подтирать.

Тут, понимаешь, боярин Волков, говорят, устроился на Ендрике в рыбацком поселении за порядком надзирать и дела наладил хорошо. Да так ему это по сердцу пришлось, что он грамоту жалованную на своё разорённое в войну Бутурлинское кормление обратно вернул в служилый приказ, а сам жалованием доволен. Вот и надобно поглядеть, что там к чему и насколько это ладно. Коли ладно — так ведь пахаря или молотобойца не поставишь за околотком надзирать, непривычен он большим-то хозяйством командовать. Бояре скорее с этим совладают. И можно будет околотки повсюду учинять.

— А как воровать станут? — это уже голос из «зала».

Гриша вздохнул:

— Может и станут. Понять бы, у кого. Всё, что в околотке имеется — оно вроде как околоточного и есть — всем ведь распоряжается. А ты кто таков, вопросы такие задавать?

— Капрал Егоров, Ваше Величество.

— Так вот, Егоров, не ясновидец я. Пробовать надо, да поглядывать, что выходит. Господин мичман, а что, матросы от иноземного слова «капрал» языки не ломают?

— Бывает и карпалом назовут и нарвалом, а то и вовсе забудут и старшиной окликнут.

Гриша достал книжечку и записал в неё новую мысль. Поднял взор — десятки взглядов.

— Вы чего, братцы. Коли вопрос какой, так задавайте.

— Нам бы про перемены понять. Какие будут, и когда?

— Как с Ендрика воротимся, так и начну дорогу строить до Порт-о-Крабса. Городок у кузниц Зимы Агеича и Казармы тамошние первыми со столицей соединим, а дальше вот по карте смотрите, — он вытащил из сумы складку. — Только не порвите.

Когда бы денег хватило, то и на Гочкисе бы сразу начали.

— Так ты, государь, расписок ещё напечатай, как на Ендрике делал. Они там до сих пор в ходу, и в других местах их принимают, даже потрёпанные.

Гриша поискал глазами Наталью, рассчитывая встретиться с ней удивлёнными взорами, а не вышло. У него за спиной отодвинув чехол с орудия, благоверная в компании мичмана занималась обсуждением вопросов о некоторых особенностях конструкции устройства гашения отдачи. Оставить это просто так не было никакой возможности.

— Простите господа военные моряки, что болтовнёй своей не дал вам отдохнуть, — с этими словами юноша повернулся в другую сторону, и, словно продолжая фразу, произнёс: — давайте люлькой назовём эту часть противовеса, — он в пушкарские вопросы слёту вникает, ближе они ему, чем государственные.

* * *

Собраться на Ендрике Гриша придумал потому, что здесь, кажется, ему помогают даже стены. К тому же Тыртов тут — по-сути основатель нового войска, не просто воевода, а командир целого учебного гарнизона. А ещё ведь и службы наблюдения, оповещения и связи вдохновитель и организатор. И Кондратий-артельщик, ныне — капитан интендантский. Боярин Волков, которого Гриша совсем недавно, кажется, отправил проследить за порядком среди рыбацких деревушек, организовавший в Плисовой бухте крепкий околоток в духе то ли гарнизона, то ли артели, то ли усадьбы рачительного хозяина, и отказавшегося от кормления на Бутурлине после того, как сам устроился здесь с великим для себя удобством.

Кажется, сам дух острова пропитан стремлением устроить что-то с неким вывертом на новый лад. И люди здесь выглядят спокойными и уверенными, что слышно и манере разговора, и даже в позе чувствуется.

Федотка прибыл из очередного гарнизонного городка, что возводится под его приглядом для базирования патрульных бригов на северо-восточной окраине их группы островов. Под его руку флот и переходит по мере того, как государь эскадру за эскадрой направляет на перевооружение, а потом — по разбросанным в разных местах гаваням.

Не всех Гриша знает и, пока люди сходятся, знакомится с ними и ненароком слушает поистине крамольные рассуждения, коими собравшиеся обмениваются:

— С Ростоц-острова франов сбивать не станем. Пусть моряки наши учатся корабли перехватывать и конвои. И стрельбы учебные боевыми снарядами ведут по сопротивляющемуся неприятелю. Воюющая армия крепчает, а скучающая по гарнизонам баклуши бьёт и одни хлопоты доставляет, — вот такую мысль высказал флотский командор, которого пригласил сюда Никита. Так никто на это не зашикал, не замахал руками.

* * *

— Други мои, милостивые государи. Так уж случилось, что думу боярскую частью побили, а частью членов её служить заставили от столицы вдали. А одному мне со всей Рыссией не справиться и уж коли стали вы мне сподвижниками, поведаю о том, к чему стремлюсь и остальных направить пытаюсь.

Люди давно приметили, что вместе удаётся сделать то, что поодиночке не получается. С той поры и собираются родами или деревнями, дружинами или полками. И чем лучше наставляют их или принуждают, тем сильнее сообщество, тем зажиточней. Потому руководство, хоть на подворье, хоть на поле брани, всегда приходилось исполнять людям разумным, за что заслуженно пользовались они и почётом и достатком.

Чем больше людей объединяли свои усилия, тем больше и руководителей требовалось, а потом и руководителей руководителей, и ещё выше. Так сложилось государство, где бояре служили губернатору, а он — государю, тех губернаторов или наместников поставивших. Одновременно требовался и иной служилый люд, чтобы и людей сосчитать, и пушки вовремя отлить, и оброк собрать. Бояре дружинников своих на боры посылали, да пахарей перенимали, когда те уйти пытались из-под податей.

С той поры жизнь сильно изменилась и усложнилась из-за того, что напридумывали люди новинок — инструментов, оружия, способов делать вещи разные. А у нас в Рыссии уклад государственный всё ещё опирается на старые обычаи. Это противоречие мы и начали устранять, всяк на свой лад и на своём месте, разумом заменяя приверженность традициям. И это оказалось верно — пушками, что придумали стрелецкие мастера, да кузнецы умелые, отогнали мы уже испов, и франов образумили. Вот и вывод сразу ясен — верно деяли и дальше надо так.

Властные структуры государства нашего изменять придется мне, есть у меня в этом помощники. А вот, что чем заменить или исправить — про то подсказок ждать буду и от вас, и от всех, кто отчёт о сходке нашей прочтёт. Его размножат потом и разошлют повсюду.

Но власть, как ни крути, мало что решает, потому что ограничена рамками возможного. В её распоряжении лишь то, что собрано пахарями, отковано кузнецами или выловлено рыбаками. И чем этого больше, тем проще отбиться от супостата.

Гриша осмотрелся, перевёл дух и улыбнулся:

— Зря я столько времени рассказывал, что лучше быть сытым и здоровым, чем голодным и больным, — заулыбались и слушатели. — Так что начинаю прямо говорить, чего хочу.

Околотки повсюду создаём с боярами во главе. Выбираем на это хозяйственных и домовитых. Пускай всех к делу пристроят, накормят и поселят без тесноты. Строго наказать, что любая баба, от кого бы она не понесла, должна быть уверена — детей поднимет и нужному мастерству выучит. К боярину Волкову станем новых околоточных посылать для науки.

Обратная сторона всенародной сытости и довольства — начинают лодырничать. Жрать всем охота, а трудиться иные только из под палки способны. Вот этого забывать нельзя и принуждать к труду следует лентяев, а воров и татей изводить на месте, как и раньше деяли. Али прощать до другого раза, коли жалко — то заранее не скажешь.

А ещё оружие в каждом околотке иметь, чтобы от шайки чурсайской отбиться, для чего околоточному в обязанность вменяется мужчин володению оным учить. Не так как настоящих воинов, понятно, чтобы работе не мешать, но всех. И хотя бы раз в год, смотр этому ополчению устраивать.

Над околоточными тоже боярина поставим для надзору и чтобы дрязг между околоточными не допускать. А уж как их называть — это после подуманм. Там уж как сложится, так и сделается. Не видать заранее, а только без такого порядка ни приказы разослать, ни отчёты собрать толком не получится. Понятно, что людского приказа дьяков и оброчного в каждый околоток не пошлёшь, а из губернии они за всеми не уследят.

Деревеньки податью обкладывать — опять же не околоточного надзирателя дело. Много тут пока неясного. Но школы, больницы, торжища в каждом посёлке мы сразу разместить не сможем, а быть им должно.

Для нужд государственных, чтобы оборону наладить, средств потребно много. Тратить их придётся и на приглашение иноземцев. Мастера нам нужны. Что наши хороши — спору нет, но заморские новинки принимать надо быстро, пока не обскакали нас возможные супротивники в том, о чём мы ещё и не ведаем. Заморскому приказу о том указание дано, однако отписывать его главе надобно, где в каких работниках самая большая нужда.

Ещё беда у нас — мастера не любят секретами своими делиться, чтобы без заработку не остаться, если кто тот же товар станет изготавливать. Так вот — если пропитание и одежда у всех одинаковые, жильё имеется, а товар забирают по твёрдой цене и в условленном количестве, то скрывать приёмы работы уже смысла нет. Тогда за выучеников можно хоть чествовать, хоть деньгами поощрять — и знания начнут лучше распространяться, и вещей полезных прибудет.

Главное — не забывать о постоянной переменчивости жизни, не отставать от неё и пользоваться знаниями, что учёные по всему свету собирают, когда открывают что-то ранее неведомое. Потому нужно и академии создавать и университеты, где учить юношей известным наукам и неведомое постигать умами пытливыми.

Ну вот я и обрисовал, что собираюсь с вашей помощью сделать. Теперь пусть выскажутся те, кому поправить в этом что-то надо, или добавить. А после о воровском приказе поговорим — что в нём менять пора. Степан Кузьмич Хлыст нам на сей счёт соображения доложит. Ну а остальные вопросы на листиках прописаны и всем известны. Хватит нам не на один день.

Вот так и завершил Гриша свою программную речь. Хотелось сказать значительно больше, но для первого раза и этого довольно. Нельзя сразу поменять всё. И даже сподвижников надо подготовить к грядущим переменам, а то ведь накуролесят.

Глава 28. Мирком и ладком

Побывать на Ендрике и не поговорить с Чертознаем Викторовичем, то есть с Филиппом, конечно, отцом Натальи, это было бы просто глупостью. О чём говорить? Какая разница. Этот человек действительно знает вещи, на Посейдонии пока неведомые, поэтому и не угадаешь, о чём речь пойдёт.

Доктор нынче в Царёвке — имении его дочери. Жене помогает управиться с покосом. Так и не зажила Милена барыней, не умею, говорит. Ну, да её воля. Наташка, ясное дело, тоже помчалась пособлять, прихватив для компании и мужа своего тёщу очаровывать. А что поделаешь? Родня — она завсегда родня. Мил или не мил — а свой. Издревле так ведётся, и тех, кто близких не поддерживает, осуждает людская молва.

* * *

— Хитрая бестия, ты, Гриша. Ведь какую гадость боярам учинил! Вроде, как по обычаю им земельные наделы поручать затеял и власть над людьми дал. И самим же властителям вменил в обязанность подчинённых своих вооружить. То есть злить подопечных только безумец станет, и придётся этим… околоточным боярам крутиться меж двух огней. Сверху-то сколь чего казне от них нужно — те же дьяки оброчные спросят, а если лютовать станет с насельцами — мигом ему пилюлю свинцовую пропишут, — вечером у костра, отгоняющего своим дымом комаров, покойно и рассудительно ведутся неспешные разговоры. — Батюшка-то твой тоже всё придумывал, как влияние боярское уменьшить.

Приметил, чай, что пытался он обычай кормлений ограничить. В регулярном войске жалование назначал младшим командирам, но земельных наделов не давал. Дьякам приказским тоже — они ведь по чину-то тоже боярского сословия, поскольку служилые. А только плохо это приживалось. Старшие роды благородного сословия, особенно думные бояре, за родственников своих всегда стояли твёрдо и приказу служилому на такие «оплошки» указывали строго.

Знаешь, в той России, откуда я родом, тоже был сходный период. И царь молодой и решительный на трон тогда сел. Крепко он с хранителями древних обычаев не ладил, бороды насильно состригал, одежду обрезал, чтобы короче была, на иноземный манер. Это, вроде как должно было их к новизне поворотить. Детей благородных семей заставлял за границей учиться наукам тамошним да на жизнь заморскую собственными глазами посмотреть. И воевал, расширяя пределы государства своего, даже императором назвался.

Приказы отменил и заменил их коллегиями, по рангам военным и статским служилое сословие расставил. Перестал в думу бояр созывать, и прекратил назначать туда новых людей — сенатом их заменил. Всё делал так, чтобы старинный обычай извести и заменить его писаным законом. А в результате как бы не вреда наделал. Уж не знаю как, но объегорили его.

Он наделы, что на кормление людей служилого сословия предназначались, сделал их собственностью. Хочешь — в наследство отдай, хочешь — продай. И крестьян к землям этим приписал. Закрепостил, как у нас говорили. И потом ещё полтораста лет считай, продавали их, словно рабов. Даже для больших заводов, что купцы строили, и то крепостных деревнями приписывали, чтобы они вместо барщины железо плавили или иное, что велят, делали.

С той поры бояр вроде как и не стало. Служилый люд, свои земли приобретя, в армию или в статские учреждения шёл, если хотел. Или на земле сидел, помещиком назывался, барином. К чему я речь веду — вы с папенькой этого всячески избегаете. Пытаетесь наделы, что в кормление предназначены, в казну вернуть и люду служилому жалование платить только пока пользу они государству приносят. Вот почему и вылилось сопротивление в открытый бунт. Так ли полагаешь, Гринь?

— Теперь так, а пока ты мне этого не растолковал, и сам не понимал, почему так поступал, а не иначе. Будто изнутри что-то подсказывало.

— А потому подсказывало, что твёрдо ты знаешь — крепить надо государство. И всех, кто в нём живёт нужно заставить интересы его соблюдать более чем свои собственные. Уж не знаю, что выйдет из этого, но цель уж больно привлекательная.

Вот и будут у тебя сразу с двух сторон противники. Служилые с одной стороны, и купечество, которое буржуазия — с другой. Плюс к тому внешние супостаты с визитами не задержатся. Что делать станешь? На кого обопрёшься?

— Пока, вроде как на армию, получается. И на флот. Опять же дьяки приказские для беспокойства нынче не так много оснований имеют — заменю им кормление окладами постепенно, по мере смены их на службе, а дожидаться смерти тех, что пожалованы уже, дети мои станут, да внуки.

Ты мне вот, что растолкуй, Филипп. Ты вот сказал, что в России людей к крепости приписали. А у нас разве иначе?

— Иначе, государь ты наш, недоучившийся. Рыссия по обычаям живёт, а не по законам. То есть правила только для служащих установлены, в остальном же поступают все по прецеденту. То есть если был похожий случай и кто-то как-то поступил, то так потом все делают, полагая это правильным. Потому и повелось у хозяев земельных наделов силой удерживать своих крестьян на собственной земле. Для того и дружины им потребны в первую очередь. А уж что друг другу беглых возвращать или откупать — это выработалось тоже промеж знатных, а то они в сварах между собой повырезали бы друг друга.

То есть изначально это было право сильного, освящённое обычаем, обычаем, который дворянство пожелало закрепить словом государя, полагая, что сложившийся порядок осталось только записать на бумаге. Тем более, дьячок из людского приказа за денежку малую нужные сведения всегда разыщет и сообщит. И сама эта денежка для того дьячка — законное кормление.

— Ох, Филипп Викторович, вот умеешь ты всё в ясном виде представить. Мысли после бесед с тобой в порядок приходят и, вроде как со стороны на жизнь смотришь — картина получается полная. Отчего так?

— Оттого, что жил я в мире, вроде бы и таком же, а только там всё немного наперёд, чем на Посейдонии случалось. Вот и сравниваю, будто в историю своей России попал. Ещё что на память пришло: царь-то тот, что императором назвался, новую столицу выстроил только чтобы от думы в другое место съехать. Он там другую думу себе собрал, но назвал её сенатом. Вот и ты сюда на Ендрик пригласил людей, на коих полагаться намерен. Забавно глядеть на это совпадение со стороны. Хотя и отличия налицо — ты думу силой разогнал, поскольку и стрельцы и флотские и мастеровые — все тебе одобрение выказали, и оказалось их много в нужном месте.

Это ненадолго, поверь мне. Когда переймут твои пушки в странах заморских, война опять сделается горем для всех и разорением, так что не напрасно ты секреты прячешь, стараясь продлить преимущество. Опередить пытаешься возможных недругов. Потому подскажу я тебе кое-что. Может, сообразишь, как воспользоваться?!

Первое — были уже в моё время на Земле вещества, что вспыхивали от удара или трения. Припоминаю, гремучую ртуть поминали в «Ведомостях». А второе, слыхал я будто из угольных шахт в краях чужедальних воду наверх поднимали силой пара.

— Па! Это же можно порох закладывать в железный картуз, а потом, стукнув по нему в определённом месте, производить выстрел, — конечно, Наташка прежде всего о пушках вспомнила. А вот Гриша — о том, как не мог сообразить на счёт воспламенения порохового заряда под днищем вражеского корабля.

— А что это за «Ведомости» такие?

— Газета. Ну, это листок, на котором разные новости печатают. Вот именно в «Ведомостях» как раз многие описания новинок, открытий и изобретений и публиковались.

Гриша привычно достал книжицу и взялся записывать то, что узнал и подумал. Ведь сам же слыхивал про то, что в странах чужедальних выпускают новостные листки. Вот пускай Агапий позаботится людей оповещать о том, что в стране творится. В гремучку Наташка уже вцепилась, а он… ему, выходит, пар остаётся приспособить для перекачивания воды от носа корабля за его корму, чтобы он таким образом приводился в движение. Хе-хе. Ну, и государством заодно поуправлять.

Кстати, мысль о закрепощении крестьян ему не нравится не только потому, что после введения его в стране появятся привилегированные дармоеды. С детства он порабощение человека человеком просто считает гадостью, вот и всё. А потому должен поддержать крестьян, желающих уйти от хозяев наделов. На его земли, на казённые.

— Филипп Викторович, а ведь ты подсказки свои не всем делаешь.

— Не всем. Только тем, кто людям не пакостит.

* * *

В столице обстановка внешне выглядела спокойной. Подворья именитых дворян уже опустели и отошли в казну вместе с многочисленной дворней и даже с холопами. Старые господа везли с собой в основном сундуки с нажитым и только самых ближних слуг — лишённые кормлений за бунт они уже не надеялись содержать и далее всю ту ораву, что раньше подчёркивала их высокий статус. Тут и нашлось дело бывшему стрелецкому сотнику Степану Кузьмичу Хвату — а что поделаешь, если такое прозвище у человека.

Выпал ему незавидный удел — пристроить к делу множество людей, в одночасье лишившихся средств к существованию. Поначалу они продолжали жить, где и раньше, питаясь тем, что осталось в кладовых, а вот дальнейшую свою судьбу определить мог не каждый. Опять же желающих на опустевшие хоромы немало нашлось среди купцов, а уж они-то точно повыгнали бы многих. И появились бы новые бездомные голодные люди, что Григорию Ивановичу совершенно не нужно. Так что оставил своему новому сподвижнику он эти хлопоты не просто так, а подкрепил их поставками кое-каких продуктов с интендантских складов, да и занялся делами государственными, позабыв, если честно, про обездоленных.

А чуть погодя услышал в разговорах про государев околоток. Вышел из дворца, осмотрелся — ничего вроде не изменилось. А потом, когда прошелся, тогда и углядел — на тех дворах теперь где валенки катают, где портняжничают, где чеботарят. А то и пули льют или пыжи высекают. Сговорился Степан с интендантами, и давай народ занимать делами для войска нужными — всё равно ведь кормить их приходится. А так оно с пользой выходит.

* * *

— Герцог и герцогиня Геринг! — провозгласил окольничий, и в залу вошла монаршая чета с одного из бургских островов. Впрочем, после того как Гриша с Натальей приветливо встретили их посреди зала, этикет развеяла матушка, Ольга Францевна, затеявшая обнимашки с братцем. Отобедали запросто в малой гостиной. А потом также непринуждённо, гость поведал о том, что хотел бы предложить Рыссии поставки угля за услуги рысского флота по охране берегов маленькой, но весьма привлекательного для грабителей земли Геринбург. А то Штадтские острова устроились, как у Христа за пазухой, оберегаемые рысской патрульной эскадрой, которая в Бургский архипелаг не заглядывает. А ведь, если по-родственному, то стоило бы не забывать о местах, откуда родом матушка государя.

Дальше уточнением деталей занимались уже дьяки морского приказа. Дело в том, что в немецких землях много замечательных мастеров. Так много, что им там даже слегка тесно — мешают они друг другу, переманивая к себе клиентов. Но если в места, где добрых работников ценят, регулярно ходит военный транспортник, то нетрудно съездить и посмотреть, нельзя ли там устроиться.

Частенько получается — льзя. А Рыссии нужны и полировщики линз для подзорных труб, и изготовители готовален, буссолей, и приборов для определения углов на небесные светила. А еще преподаватели требуются для школ навигацкой, да рудознацкой, да звездочётской, да коновальской, да механической, да… одним словом, пользуясь опережением в качестве вооружения и периодом относительной безопасности от вторжений извне, Гриша несколько сократил расходы на флот и сосредоточил денежные средства на подготовке своих специалистов в областях, где без обширных и разносторонних познаний хороших результатов не добиться.

К рысским послам были направлены письма, уведомляющие о желательности приобретения научных книг, и приглашении светлых голов — тех людей, что исследуют природу вещей и делятся друг с другом открытиями или сомнениями. Учёных, без которых не подготовишь преподавателей.

Тем не менее, душу молодого царя постоянно грызло какое-то сомнение. Сомнение в том, обо всём ли он подумал, обо всём ли похлопотал.

Если отбросить эмоции — дела продвигаются успешно. Замысел превратить Рыссию в государство, все жители которого работают для победы над внешним врагом, воплощается со скоростью, которую ограничивают только наличные средства и инерция мышления. То есть причины, повлиять на которые невозможно. Население не оказывает сопротивления переменам. Наоборот, способствует в меру своего соображения. Но ощущение того, что нечто важное упущено, что какую-то деталь он упустил, гложет Гришу всё сильнее и сильнее.

Итак — народ спокойно ждёт от него перемен к лучшему. То есть рассчитывает, по меньшей мере, на то, что каждый доживёт отпущенный ему век не в голоде и помрёт в своей постели. Стоп. Этого он для всех сделать не может, потому, что немало людей сложит свои головы на поле брани. Или получит увечья. Павших похоронят с почестями, а калек… приютит родня, если она есть. А если нет?

Получается, что потребны приюты для ветеранов, где их станут лечить и обиходить, а то видел он безногих на паперти.

Хм! А ведь персонал таких домов призрения требует постоянного неусыпного контроля — старые немочные ворчуны даже человека с ангельским терпением могут вывести из себя. То есть царская семья бывать в этом заведении должна регулярно и запросто, да и других благородных и влиятельных родов людям наведаться туда не вредно будет.

Вот и решение — резиденция правящего царя должна находиться рядом с пристанищем покалеченных солдат и матросов, а жёны и дочери ближников государя пусть хотя бы раз в году туда наведываются и чем-нибудь помогают по уходу за постояльцами этой печальной обители — так в обе стороны польза будет. Наверняка должный порядок поддерживать станут там, куда частенько приходят ночные шептуньи влиятельнейших людей. Женщины обычно мягки сердцем, поэтому обязательно напомнят мужам своим суровым о тех, кто не щадил жизни в боях за их страну.

Пододвинул к себе карту и принялся по ней прикидывать, что и как. Дело в том, что бывший стрелецкий сотник Степан Кузьмич Хлыст, когда из столичных боярских усадеб устроил подобие понравившихся ему на Ендрике околотков, пришел и заявил, что, если больше двух сотен семей разом поблизости друг от друга живут, то не углядеть бывает за всеми и дармоедов не враз увидишь, а они своей хитростью похваляясь или пример показывая, юношей с верного пути могут сбить, отчего дармоедство начинает плодиться и расти, как снежный ком. Этак недолго и без работников остаться, потому что зараза эта жутко привязчивая, особенно смолоду.

Оно и правда, наверное. Чем больше поселение, тем больше в нём разных личностей, и не все они хороши. Так вот потому и не стоит делать слишком крупные городки, а коли, скажем, главная база флота, где людей собрано много — так жилые слободы чуть отодвинуть и, по-возможности, отделить друг от друга.

* * *

Править Рыссией Грише не нравится. Труд этот никакими материальными преимуществами не компенсируется, да и сами они, эти преимущества, приелись ему ещё с детства, с той поры, когда труда тяжкого в жизни его ещё не было, а все остальное было. Теперь же он ещё одно важное свойство привилегированного положения приметил — взгляд от него меняется на окружающий мир.

Папенька — особенно показательный пример. Умница. Отлично знает государство, трудами его почти два десятилетия крепшее. А уж политику международную как понимает — зависть берёт. Помощь и его и боярина Кикина просто неоценимы — они и держат в своих руках все нити дел страны, докладывая ему только о вопросах, выходящих за рамки рутины.

А вот только ни папенька, ни Борис Алексеевич не чуют той самой точки, куда в данный момент стоит приложить основное усилие, чтобы результат не только проявился скорее, но ещё и не требовал поддержки для сохранения достигнутого. Как-то страна для них вся на одно лицо, причём составлено оно, лицо это, по результатам сводов и сказок, что доносят главы приказов.

Вот, скажем, вечная недостача средств побуждает их искать возможности занять золота или за границей, или у здешних богатеев — купцов, менял, ростовщиков. Гриша же вместо этого печатает расписки (не своими руками уже, ясное дело) и влезает в долг к тем самым людям, ради которых он, по-существу, и затеял все эти перемены. С оглядкой, конечно. Но, во-первых, отдавать придётся без процентов. Во-вторых, заимодатели, чем больше сами постараются, тем скорее получат обратно то, что у них слегка нечестно отобрали на время. Ведь плоды их трудов, обложенные налогами, вернутся в казну. А тогда на выкуп тех самых расписок и могут быть истрачены. И, наконец, в третьих, не так уж велика вероятность того, что долг этот соберётся в одних руках и тогда кредитор в счёт его погашения, потребует чего-нибудь… недостойного. Но, если знать меру и прислушиваться к Селиму, что присматривает за делами казначейскими Гришиным оком, то бумажки эти просто ходят в обороте вместе с деньгами и даже немножко вместо них, потому что золотишко вместе с серебром копятся помаленьку в подвале на случай, если кому-то срочно потребуется звонкая монета вместо оттисков штампа. Но пока такого не случалось. Население и купечество для расчётов внутри страны расписки устраивают, поскольку в их надёжности ни у кого сомнений нет. Вот такой маневр получился. Только средств всё равно недостаёт на всё, что нужно. Их ведь нельзя печатать скорее, чем это — то что нужно — делается. Тут — чисто физический предел. Деньги сами по себе несъедобны, не накормишь ими. Пока рожь не вырастет, мука не смелется и каравай не испечётся, бестолку платить — скорее дело не пойдёт.

Инкогнито папенькино нынче зыбко. Шепчется народ о том, что душа Ивана Даниловича вернулась в этот мир, чтобы сыну помогать — не иначе, кто-то что-то приметил. Но кроме укрепления авторитета ныне здравствующего и правящего Григория Ивановича, ничего из слухов тех не произросло. Хотя количество посвящённых в эту тайну довольно велико. Ендрикские гвардейцы, да рота Кикинцев, да воспитанники, что рынд изображают — все уже знают о том, что якобы утонувший государь трудами неустанными помогает своему сыну справляться с ворохом проблем, которые тот создал и себе и всем окружающим.

Так вот, Иван Данилович с Борисом Алексеевичем действуют в основном путём переписки с приказами. То есть отдают письменные распоряжения и изучают отчёты об их выполнении. А вот Григорий Иванович составляет об этих действиях впечатление по личным наблюдениям и сообщениям ближних своих. Естественно, уличение дьяка во лжи или нерадении — рядовое событие, но всё более и более редкое. Изменять сам управленческий механизм государства смысла не имеет. Важно то, как работнички дело своё делают, а не то, как называются их должности. Ведь дьяки-то — государственные служащие и многие из них так и живут кормлениями, поскольку тоже являются боярами. Не военными, так и что с того?

Брусодорожный приказ пришлось учредить, а дорожный и почтовый к нему присоединить, да ещё и сигнальный создать и поставить с ними заодно — все под руку одного человека. Так вот в качестве главы ведомства сообщений и пришёл в столицу Кондратий.

Остальных же не трогали.

* * *

Много месяцев подряд не происходило сколь-нибудь заметных событий в Рысском государстве. Разве что в водах Ростоц-острова то и дело перехватывали франский корабль и приводили его к причалам столичной гавани. В остальной же жизни оживления не отмечалось. Тишина эта давалась Грише непросто. Мир менялся неохотно, брусовые дороги прокладывались медленно, казармы вокруг кузниц Зимы Агеича встали быстро, но с купцом возник спор из-за того, за чей счёт они будут содержаться. Почему-то хозяин железоделательного завода решил, что казна станет всё оплачивать.

Пришлось хорошо посидеть с ним за расчётами и увеличить цену на орудийные стволы, а то действительно не хватает ни на постройку новой домны, ни на содержание школы железоделательной, хотя, тут часть расхода пришлось принять на себя государю.

В неведомой Корневке крестьянин застрелил боярина — опять сам помчался дело разбирать. По всему выходило — застрелил правильно. Лютовал старый слуга государев. Поделом ему. Но по обычаю убийцу надо наказать. Своим судом приговорил парня к галерам, а женку его и детей велел на дальний остров выслать, всем в назидание. Про то, что галера эта как раз в том городке и стоит, куда отправили семью он, понятно, никому не сказал. И про то, что нового гребца к веслу не приковали — может же он забыть такую мелочь в сопроводительной записке указать. Был пахарь — стал моряк. Сам на довольствии и семья. Но всё это далеко на западе у Никиты. Оттуда вести иной раз месяц идут. И вообще — решительные люди на флоте нужны. Слушок же о том, сколь неловко царь жестокосердие своё проявил, пошел.

Подобных проблем приходилось ему решать множество и столичный остров объехать весь. Постепенно складывалась старая знакомая мысль, подслушанная им в кабаке ещё до боярского бунта. О дармоедах. Речь не о старых и немощных, не о больных или калеках. Чаще всего тон задавало лицо начальствующее. Как раз более всего — бояре. Живя в сытости и довольстве, они не прикладывали ни малейших усилий к тому, чтобы что-нибудь улучшить или изменить. Заставить их шевелиться могла только угроза наказания — лишения кормления и занимаемого места. Но как за всеми уследить? Ведь следящие-то — а они давно назначены и расположены на следующей ступеньке иерархической лестницы — ведут себя точно также. Пока не почуяли убыли в доходах, так и не почешутся.

В самой верхней точке властной пирамидки находится государь. Тех, кто подчинён ему непосредственно он сможет достаточно часто подгонять, проверять или наказывать. Но созданный им толчок угасает по мере того, как затрагивает всё большее и большее количество исполнителей Высочайшей воли. Он видит это своими глазами. Какую же угрозу требуется создать, чтобы навсегда лишить слуг отечества покоя, ощущения безнаказанности, чувства вседозволенности?

Прекрасная задачка. Таких он ещё не решал.

Что же, тут, пожалуй, не помешает поставить несколько экспериментов. Благо, папенька с Кикиным рутинные дела вершат и без него, то есть имеет он возможность подумать об основополагающем, о том, на чём основано взаимодействие людей в любом, как он понимает, сообществе.

* * *

Ещё в период ученичества Гриша частенько обращался за помощью к Наталье. И почему бы ему не начать с этого и сейчас? Где-то она нынче среди заводов железоделательных. Там оборудуют мастерские, в которых собираются проводить исследования сплавов меди с оловом и цинком, попросту бронзы и латуни. Прибыл из Нидерии ученый человек, так ему требуется для проверок мощный пресс. Вот с ним и колдуют. Не царица колдует, ясное дело. Она-то занята собиранием будущих учеников к этому месту и их обустройством.

Здесь на столичном острове государя знают в лицо во многих местах, но не там, куда он направляется. Поэтому оделся подмастерьем, а гвардейцев с собой не взял. Вышел раненько утром через садовую калитку, и — к брусовке. В вагончике его если и узнал кто, так виду не подал. Ну едет царь, так, наверное, надо ему.

За окошком — сделал их Кондратий в стенах тележек — промелькнули слободы, а потом и деревеньки стали встречаться — они густо расположены в этих местах. Следом начались казармы: откатчиков, шихтовщиков, пудлинговщиков — бараки со многими крылечками по длинной стороне, видимо для каждой семьи отдельный вход. Сразу достал книжицу и записал, что ставить их нужно из кирпича, крыть черепицей и дорожки между ними мостить. Не нынче, понятно, а на будущее. А то ведь деревянные в случае пожара сгорят в одночасье.

Потом была пересадка на другой путь, ведущий к северу — основная ветка уходила на восток к Порт-о-Крабсу. Тут Гришу точно никто в лицо не знал, и еще сложилось впечатление, будто эти люди ездят каждый день вместе — уж очень непринуждённой была беседа, словно между давно знакомыми людьми.

— Так что, Миш, по-прежнему у вас и кипит работа? Ни вздохнуть ни охнуть некогда?

— И не говори. Камень подвезли, раствор известковый лучшего качества, а боярин, которого прислали за стройкой надзирать, весь день на ногах — ни на минуту не присядет и другим не даст. Во всё лезет, повсюду тычется.

— А слух был, государыня нынче к Званску подалась, встречают там кого-то с корабля.

— Может и подалась, а может и нет. Уследи поди. Ни свиты при ней, ни охраны. Одета как все бабы. Уж сколь раз было, присядет наш неугомонный, дух перевести, а вечером она возьми да спроси — что же ты, родимый, плотников так поздно послал леса переставлять? Так что в Званск она поехала или к вам на карьер — это мы завтра узнаем, когда она возы с песком пересчитает, да у тебя — бригадира — спросит, куда подевались три недостающие?

Парни заржали. Посыпались шуточки на счёт того, что даже вот этот незнакомец, что смотрит в окно, может оказаться государем, или человеком от него.

Ехать искать Наташку больше было не нужно. Задачку за него решили эти работники. Напомнили непутёвому своему царю, что самая страшная угроза — неизвестность. Поэтому следует и ему, и Наташке, и ближникам их взять за правило бывать запросто повсюду, среди других людей ничем не выделяясь. Тогда или за руку поймают нерадивых распорядителей, или страха на них нагонят. Тут главное не специально отправляться для проверки ряженым, а жить такой жизнью, чтобы быть естественным и неотличимым от остальных.

Скажем, у папеньки это не получится — за многие годы публичного утверждения своего высокого статуса и походкой и позой и манерой речи, он потерял способность раствориться в толпе. Но есть они с Натальей, или Федот, или Тимоха, да тот же Агапий уже наловчился сливаться с фоном. Маловато их, конечно, будет для такой большой страны. Стоит подумать, как увеличить количество людей, которым он спокойно доверил бы, может и не всё государство, но заметное влияние на его судьбу.

А пока Гриша взялся за записи.

— Эй, а что ты записываешь? Фискал, что ли?

— Т-т-то есть поедешь в карьер спрашивать про те возы песк-к-ка? — это Миша первым справился с обуявшим всех весельем. Почти справился.

Гриша улыбнулся:

— В другой раз. Недосуг мне нынче.

Хохотали до тех пор, пока не пришла пора выходить. Пресс — это интересней песка. Только к месту работы над ним попасть не удалось. Крепкие руки сильных мужчин доставили его прямиком к руководителю строительства, на правёж.

— Вот, господин, подозрительный тут такой с нами ехал. По сторонам смотрел и всё записывал. Когда спросили — царём назвался, — Миха положил на стол книжицу.

Хозяин кабинета, не поднимая глаз от бумаг, велел двоим остаться для присмотра, и дочитал письмо до конца. Потом составил ответ и велел отнести его какому-то Курдюку. Покосился на государя, безучастно ожидающего продолжения событий, и принялся листать его записи.

Кажется, это занятие боярина увлекло, потому что время от времени он просил объяснений. Тут всё-таки не связное повествование, а рабочие пометки. Этот пожилой, немало повидавший человек, не особенно разглядывал наброски устройств и приспособлений. Соображения о том, каким государству быть волновали его значительно больше.

— Что не шпион ты засланный, это, паря, понятно. А вот заумь твоя — она от недостатку опыта, потому что разумности в этих задумках изрядно. Так вот: люди, они для себя стараются, своё приумножают. Ты же желаешь, чтобы они о государстве в первую очередь пеклись. Вроде как — а сами мы как-нибудь.

Скажем, пусть ты царь, и царство, получается, твоё. А на Вельям-острове княжеская вотчина имеется у тебя и рода твоего. Тогда, если всем брать с тебя пример, выходит, что спервоначалу надо подумать о собственном достатке, о детях и родне, а уж потом о стране и народе, и о нас, боярах верных.

— Спасибо, господин, надоумил, — Гриша непринуждённо забрал со стола свой поминальник, и принялся заносить в него новые соображения. Как ни крути, а с собственностью на землю придётся разбираться до конца. Она ведь пока главный кормилец.

— Привет, Гриня, — Наталья вошла. — Это я настрожила обитателей здешних, чтобы береглись любопытных, что тайны оружия нашего пожелают выведать.

Она прекрасно выглядит в коротком камзоле поверх сорочки — такие в последнее время часто шьют для мастеровых, которые стоят на вещевом довольствии. Правда, вместо брюк на ней просторная юбка немаркого цвета, из-под которой виднеются тупоносые яловые башмаки на шнуровке. Платок, повязанный «по-бабски» дополняет образ царицы. Она тут смотрится гармонично и естественно. Он уже видел, что здешние женщины похоже одеваются.

Миха испуганно крестится, а боярин, кажется, возносит мысленно благодарную молитву Всевышнему, расположившему его к сдержанности. Хотя, это ведь тёртый калач. И умница, каких мало.

Глава 29. Доигрался

Первым доигрался Тыртов. Его пехотинцы, высадившиеся на Ростоц-острове для проведения учебных военных действий против реального противника, так досадили франам, что экспедиционный корпус сдался. Просто безо всяких условий подняли белый флаг и сложили оружие.

А что прикажете делать, если колёсные пищали торчат из-за каждого куста и валят любого, кто покажется. Это днём. Ночью всё значительно хуже. Проклятые рыссы из темноты стреляют короткими стрелами в часовых, выглянувших на шум. Попытка же атаковать пресекается залпами картечи из невесть откуда выкаченных пушек. А еще свои проклятые пищали они поставили не на два колеса, а на четыре, и запрягли в эту тележку лошадку. Отстреляются издалека, и уезжают. Гнаться за ними — это снова попасть под картечь. Пытаться обходить с флангов — самоубийство — кругом засады. Такое впечатление, что рысский котёнок с франской мышкой играет, а не война ведётся. За фуражом никуда не выберешься — никто из таких вылазок не возвращается. И ведь всегда первыми валят командиров.

Весь этот ужас усугублен полностью прервавшейся связью с внешним миром. Линейные корабли, попытавшиеся провести на родину караван судов, вернулись избитыми двумя неказистыми галиотами, дотянуться до которых из орудий не удалось ни разу. Они оказались довольно ходкими и сблизиться с собой не позволили ни разу, легко добрасывая ядра, пробивающие метровые дубовые борта. Некоторые из снарядов взрывались, причём на разный манер, но народу при этом секли — жуть.

Проворные скампавеи настигали малые суда, попытавшие счастья безлунными ночами. Кажется, их командирам что-то подсказывали с берега моргающие огоньки.

Когда много месяцев подряд не получилось ни одного удавшегося действия, счёт потерям кажется нескончаемым, а противник — неуязвимым, руки опускаются.

Вторая скампавейная эскадра, два артиллерийских корабля — Ласточка и Пичуга — и три роты морской пехоты не объединённых общим командованием, чётко выполняли поставленную государем задачу — беречь личный состав и тревожить неприятеля, используя для этого преимущество в вооружении. Хотя, совсем без потерь не обошлось.

Земли бывшего княжества Ростоцкого отошли в казну, поскольку недавний господин этой обширной вотчины совершил попытку мятежа — пришел с войском к столице в момент выступления бояр против государя. Вот так и закончил работать ценнейший полигон, где испытывались новые вооружения и опробовались свежие тактические задумки.

Вместо этого произошло массовое паломничество в столицу Ростоцких бояр, просивших о принятии их на службу царскую и подтверждении кормлений, ранее назначенных им князем. Взамен этого, Гриша предложил довольствие и жалование им и их детям и жёнам за надзор за сбором оброка. Довольствие и жалование — солдатские. Скромные.

Столица заволновалась. Одни полагали справедливым наказание слуг мятежного князя. Другие прозорливо углядели в этих действиях попытку разрушить старинный уклад и отменить обычаи. Затихший было муравейник, который государь старался не ворошить, снова забурлил и… Кикинский полк прибыл в город, а вслед за этим в порту стремительно высадились Тыртовцы. Приказных дьяков по утрам будили солдаты, препровождали к месту службы и зорко следили, чтобы не бездельничали они, и не болтали промеж себя пустого. А ещё — чтобы, ежели чего им приказано — исполнили в срок.

После этого в налаженном многолетним трудом документообороте возникла жуткая неразбериха. Перепутано оказалось всё, что можно, и что нельзя. У Кикина просто опустились руки, а папенька настолько огорчился, что обозвал Гришу олухом царя небесного. После этого начальников приказов выпороли прилюдно… и вернули на свои места, чтобы исправили ошибки подчинённых. Тех, кто отнекивался — пороли ещё раз. Делу это не помогло.

После этого такой же экзекуции подвергли и старших дьяков.

* * *

Кажется, до «обчества» дошло, что юный государь закусил удила и понёс. Вставать у него на пути — это очень больно. Документы, направляемые государеву письмоводителю пришли в порядок быстро, но распоряжения, рассылаемые для исполнения во все концы страны, ничего кроме гнева и горечи вызвать не могли. На этот раз работников самых отличившихся «учреждений» высекли поголовно. Через двое суток царский письмоводитель вздохнул облегчённо, а папенька посмотрел на сыночка… ну, как на взрослого.

График экзекуций, который Гриша уже начал составлять, пришлось отложить в сторону.

Ростоцкие бояре ответили на предложения о довольствии и жаловании согласием и вернулись домой. Уфф! И что в результате?

Внешне — всё осталось по-прежнему. Даже прибавилась заметная территория, приносящая деньги в казну. И прибавилось врагов — приказные дьяки, несомненно затаили на него злобу. Что же, он и не заблуждался — сам начал эту битву, а уж чем она завершится — кто знает? Отводить из столицы войска — погодил. И снова окружил себя гвардейцами.

А что делать?! Заменить дьяков некем. Просто грамотных людей в государстве немного, а уж тех, кто знаком с порядком распределения повинностей, организацией доставки корреспонденции или снабжением стрельцов огневым довольствием, и того меньше. Пока это так — он или заложник их самовольства, или неизбежно будет вынужден непрерывно оказывать на них настоящее силовое давление.

Вообще-то, если честно, выбора-то на самом деле никакого нет. Держать кнут постоянно занесённым над головами этого сословия ему придётся. Поэтому и действовать следует решительно и напористо.

Основал школу дьяков, а в Рысских Ведомостях, в каждом выпуске, печатали приглашение для всех грамотных людей, желающих работать на службе государевой писарской и приказской, суля и жалование и довольствие. Конечно, ни от первой затеи, ни от второй ждать толку не приходилось — если бы и получился какой результат, то нескоро. Важно было ошеломить неприятеля, обозначить для него угрозу вытеснения из-за столов и конторок новыми людьми.

Потом лекарь выковыривал из Гриши пулю, пробившую панцирь и сломавшую ребро, а стрельцы и Кикинцы вместе с Тыртовцами отгоняли от домов, где жили дьяки, мужиков с дрекольем и мастеровых с дубьём. На другой день слуг государевых снова вели в приказные избы под надёжной охраной — не приведи Господи, пришибут людей служилых людишки работные.

* * *

Стреляли в государя из пистоля. Когда б из фузеи или из пищали — тогда бы всё, не жилец он был. Однако, пока лежал, приходя в себя, стрелка допросили, и тех, на кого он указал, извели под корень вместе с чадами и домочадцами. Таков обычай. А потом наступило затишье. Кикин приносил на подпись указы, следуя которым, по одному ему известным причинам, из столицы высылались целые роды, а на место них призывались до сей поры малоизвестные люди, становившиеся во главе служб, руководители которых подверглись опале. Гриша не противился этому потому, что замены эти производили впечатление решительных действий, а кроме как попугать несогласных, он просто больше ничего не мог.

Служащих, сказавшихся хворыми, заменяли солдатами, из числа грамотных, отчего прохождение дел замедлилось многократно и опять началась путаница, но на сей раз пороть за неё никого не стали, зато отмечен был отъезд многих семей из города к своим деревенькам — отбирать кормление у хворых полагалось недостойным, потому и двинулись дьяки к наделам «для поправки здоровья», что желали оказаться подальше от гневливого, как выяснилось, государя. И досадить ему хотели, надеялись заставить почувствовать, что без их поддержки не осилит он забот об управлении огромной страной.

На самом деле Гриша не гневался и не печалился. Покручинившись о том, что не озаботился вовремя разобраться со структурами, ведающими распространением его власти на всю огромную территорию, он принялся за решение очередной «задачки» — задачки по приведению в рабочее состояние машины, обеспечивающей исполнение воли государя. Для этого имелся хороший задел — приказ, ведающий сообщениями, работал устойчиво. Дядька Кондратий служащих своих от глупостей удержал. Основная масса его сотрудников получала содержание из казны, и беспокойство о кормлениях никого не воодушевило на протест.

Зато в оброчном ведомстве, в людском и служилом царила разруха. Ещё стрелецкий приказ вызывал тревогу, но там как-то быстро навели порядок сами стрельцы. Они попросили поручить им «охрану» именно этого учреждения и доходчиво объяснили поднадзорным работникам, насколько болезненно переживают, когда зерновое и огневое довольствия поступают с задержкой.

А на оброчный пришлось направлять Селима, он искусен в делах учёта, стало быть, на него и надежда. Федотка прибыл, когда по перебоям в поступлении денег понял, что что-то разладилось. Но он сразу погрузился в хлопоты заморского приказа и никакой помощи от него не чувствовалось. А симптомы оставались тревожными. Денег в казну собиралось меньше, чем обычно, и потом, направленные к местам использования, они или попадали не туда, или сильно задерживались в пути, или совсем пропадали. И воровской приказ ничего не мог с этим сделать.

Поэтому Гриша был вынужден лично заниматься делами по налаживанию работы «обессиливших» учреждений. Хуже всего обстояли дела с заменой съехавших дьяков — все знания тонкостей функционирования подчинённых им служб они увезли с собой. Немногочисленные писари и подьячие знали только свой узкий круг обязанностей, а поставленные на замещение руководителей солдаты, или приманенные хорошим окладом обыватели, не знали и того. Приходилось разбираться самому: что-то удавалось понять, что-то приходилось придумывать, — и инструктировать работничков. Случалось, и с печальными последствиями.

Благо, Кикин с папенькой подсказывали — они хоть и не знали всего, но общую картинку задавали и представляли себе конечный результат.

Кошмар этот длился полтора года. Постепенно нашлись сообразительные люди, сумевшие наладить нормальную работу приказов и их взаимодействие между собой. Ситуация выровнялась. Ни войн, ни бунтов в этот период не случилось.

А потом пришел Федотка и сказал, что состояние войны с испами и франами никто ведь не отменял. Не было ни с теми, ни с другими мирного договора, а посольства, что он отправлял к королям противостоящих им держав, вернулись не солоно хлебавши.

* * *

Ситуация в стране к этому моменту не радовала ничем, кроме стабильности. Затеянные строительства и перемены остановились. Прокладка брусовых дорог замерла, хотя движение на готовых, ближних к столице участках продолжалось. Казарменные городки не прирастали, а жили спокойной размеренной жизнью — люди в них оставались, поскольку питание и одежда выдавались, и работа у всех была, хотя жалование и задерживалось.

В многочисленных школах, которые успели наоткрывать, как-то теплился учебный процесс. Регулярные части и стрелецкие полки сокращались за счёт естественной убыли, так как приёма в них не было — не хватало средств. Что же касается отдалённых провинций, то там просто ничего не происходило — жизнь в них текла исстари заведённым порядком. Неразбериха в столице мало затронула окраины. Рыссия напоминала корабль с обвисшими в безветрие парусами и сморённой сном командой, бросившей вёсла.

Десятки тысяч земельных наделов оставались в пользовании у бояр, по старому обычаю ничем, кроме службы государю, не обязанных. Все они содержали дружины, без которых не могли ни удержать крестьян, ни собрать с них оброк. Ендрик и ближайшие окрестности столицы — вот и все области, где хоть что-то поменялось.

Вот такую картинку и «собрал» для себя Гриша, когда привёл в порядок рулевые приспособления государственного корабля.

* * *

Иван Данилович больше не пытался скрываться. Он просто написал отречение в пользу младшего сына и отнёс его… в служилый приказ. Командор Никита Вельяминов тоже не прятался больше исключительно в восточных портах — дела службы призывали его в столицу и тайна «гибели» бывшего государя и первого престолонаследника стали достоянием гласности. Поначалу об этом шептались, а потом привыкли. Заметного отклика эта новость не вызвала. Агапий регулярно докладывал, о чём ведутся разговоры между людьми и его шептуны знали, куда повернуть беседу, чтобы она не перешла в возмущённые вопли.

Гриша чувствовал себя опустошённо. Вернее переполненно. Точнее — прекрасно представляя себе практически все взаимосвязи в государстве, в которые вникал столь долго и скрупулёзно, он уже не был способен думать ни о каких переменах или улучшениях — задача поддержания равновесия, баланса занимала теперь его более всего. Он прекрасно осознавал, какие последствия будут вызваны любым действием и боялся хоть что-то изменять.

Например — попытайся он согнать с земли переставших ему служить из-за «хвори» бояр — и начнётся великая смута. Ему войсками придётся выгонять «слуг» своих с подворий, отстроенных и укреплённых не одним поколением хозяев. А ведь и соседи могут за них вступиться…

К тому же большинство бояр по-прежнему обязаны ему только выставлением в военное время дружин, что готовы исполнить, как и уряжено с их предками было ещё пращурами. А дружины эти на самом деле ему уже не очень-то нужны. Нужны ему средства на регулярные армию и флот. Те самые средства, что расходуются на эти самые дружины. Дружины, на самом деле нужные боярам, чтобы собирать оброк, но само наличие этих дружин и есть то условие, согласно которому оброк полностью остаётся в распоряжении боярина.

Вот так замкнутым контуром и бродили мысли по печальному кругу. Пришло понимание того, что папенька тоже пытался решить эту же самую задачу, последовательно принимая новых служащих на жалование по мере того, как старые уходили из жизни от старости. И как даже такая медленная смена вида вознаграждения оказалась затруднена недостатком средств в казне. И ещё обычаем, позволявшим овдовевшей боярыне оставаться хозяйкой, пока подрастёт хотя бы старший из сыновей. Достаточно было содержать дружину, выставляя её согласно уговору. Всё тому же традиционному уговору о воинском служении.

Сейчас, разобравшись во всех этих тонкостях, юный государь загрустил. Намерение изменить страну быстрыми энергичными действиями оказалось неосуществимым. Надо было запасаться терпением и планировать шаги с расчётом достижения результатов в отдалённом будущем. И ещё об одной опасности вспомнилось, успешно позабытой. Купечество ведь крепнет и скоро должно начать борьбу за место в государственной иерархии.

* * *

— Наташ, хочу посоветоваться с тобой, да вот не пойму, как спросить? — в последнее время они редко встречались, и как-то не по таким вопросам, которые требуют устного общения.

Жена часто и подолгу отсутствовала. Артиллерийское училище — так она стала называть возглавляемую ей школу — и мастерские, в которых делали орудия, внося в них усовершенствования, — всё это часто требовало её присутствия, как и полигоны: морской, береговой, сухопутный. И ещё она почему-то никогда не клянчила средства на свои затеи. В то время, когда не хватало денег на постройку новых кораблей, деятельность подведомственных ей учреждений не замирала.

— Если не можешь сформулировать вопрос, это беда. Айда на Ендрик. Я по маме соскучилась и по папе. А тебе не мешает встретиться с кем-нибудь из старых знакомых, с теми кого давно не видел. С людьми потолковать не о списках и перечнях, а просто о жизни. Голову тебе проветрить надо от хлопот повседневных.

Гриша припомнил дела, которыми планировал заняться в ближайшее время, и согласился на поездку. В конце-концов на всех важных постах расставлены ответственные люди, достаточно разобравшиеся в своих обязанностях. А то его мысли уже по кругу начали ходить.

* * *

Из дворца они вышли без охраны. Парный наряд, стоявший у потайной калитки, однако, увязался следом, держась как бы отдельно, но неподалеку. Собираясь в дорогу, Гриша был задумчив и оделся в то, что посоветовала супруга. И теперь к почтовому пирсу пришли приказчик небогатого купца и его жёнка. И еще — два гвардейца. Сами по себе.

Шкипер, видимо не здешний, сразу спросил плату за проезд. Выяснилось, что с женщин взимается вдвое меньше, чем с мужчин, а с детей и отроков платы не берут. И еще можно ополовинить цену проезда, сев на вёсла. Девкам же и бабам на банках гребцов делать нечего. Гриша флегматично взялся за валёк и принялся за работу. Он едет развеяться и может делать то, что хочет.

Судно выполняло рейсы по расписанию и относилось к классу «корапь». Под таким названием сохранились у мореходов боевые в прошлом корабли викингов, ценимые за хорошую скорость, приемлемую мореходность и управляемость. В случаях, когда грузоподъёмность не была главным требованием, их охотно использовали во многих местах. И вот оказалось, что приказ сообщений подрядил их для регулярных рейсов на коротких линиях.

Если неторопливый тендер добегал до Ендрика за три дня, стремительная скампавея — за сутки, то это судно, как правило, проводило в дороге около двух, заходя попутно ненадолго в два порта. Наталья привычно занималась рисованием и расчетами. У неё удобная сумочка-планшет, с которым на коленях она не выделяется среди других женщин, рукодельничающих, чтобы занять время.

Грести приходилось только время от времени, в основном при входе в порты или раз при огибании мыса размялись как следует.

Пассажиров было десятка три, да пять человек команды, в трюме лежало прилично разнородного груза и за всю дорогу не произошло решительно ничего, стоящего упоминания. Питание пассажиров, как выяснилось, в цену проезда входит — вода и хлеб.

Всю дорогу государь был задумчив и даже красочная панорама острова, к которому он питал глубокую приязнь, не вызвала на его лице оживления. Узнали ли его попутчики? Может быть, но ни пересудов не слышалось, ни попытки поговорить не случилось. Вид гвардейцев тоже никого не смутил — мало ли зачем они едут?

* * *

К пристани подошли утром. Тут многие выходили, и было интересно смотреть на то, как, проходя мимо встречающего, некоторые бросают в висящий на его груди ящичек монетку. Другие проходят мимо молча, или ответив на какой-то вопрос, но тоже бесплатно. Когда дошёл черёд до государя и государыни, их спросили:

— Зачем пожаловали? — молодой незнакомый мужчина, видимо недавно в этих краях, если такие вопросы задаёт.

Гриша озадачился.

— В гости, — нашлась Наталья.

— Тогда по копейке, пожалуйста.

Чудеса! Что-то новенькое. Отдали монетки и чуть задержались, поджидая пока эту же процедуру пройдут гвардейцы. Но их пропустили просто так, ничем не интересуясь. А вот грузчики на причале царю улыбнулись. Помнят, наверное. И чудачествам его не удивляются.

Улицы города вымощены камнем — раньше такого не было. Опрятно всё, ни грязи, ни мусора. Склады портовые кирпичные построены, черепицей крытые. Длинный ряд лавок под общей крышей стоит одна к одной, имея общие стены. Понятно, что стало в городе тесно и пришлось многое в нём менять. Переходить на негорючий материал и строиться плотнее, особенно вблизи от порта. Сразу стало интересно и вывеска «Торговое присутствие» привлекла к себе внимание.

Вошли, конечно. Просторный зал со столами и лавками, справа и слева от входа два писаря скучают и несколько человек читают надписи на аспидной доске. Деготь продают, железо полосовое. А вот купить хотят свинец, льняное полотно грубой выделки и вяленую рыбу.

— Здравствуй, Григорий Иванович! Надолго к нам? — Тимоха, холоп его давешний, что торговцев наставлять был поставлен.

— И тебе здорову быть, Тимофей. Что за чудеса тут творятся. Не узнал я ни порта, ни городка.

— Не чудеса тут, а сплошные хлопоты. Капитан порта еле успевает суда купеческие переставлять. Шастают туда-сюда. Продают и покупают, как ровно с цепи сорвались. Быстро говорят, расторговаться тут получается. Иные и не заходят вовсе — по башням сигнальным сообщают чего и сколь везут, и обратно мы им знать даём, куда везти и какому купцу за какую цену отдавать. Процент от сделки они потом рейсовиком отправляют. Так не поверишь, иных и не видал, а уж вроде как знаком с ними.

— Как это, по сигнальным башням? Они что, к берегу пристают рядом с ними?

— Нет. Патрульные корабли, что досматривают их, передают. А после обратно рекомендацию принимают и шкиперу сообщают.

— Интересно, сколь ты наторговал такими… рекомендациями?

— Изрядно. Наталья Филипповна не даст соврать — ей отсылал, или куда прикажет.

Наташка скромно потупилась и соврала:

— Должна же царица иметь немного средств на скромные надобности свои.

Знает он её «надобности». Небось с замедлителем уже. А то и мгновенного действия. Но обычно со стальным сердечником.

Стало легко на душе. Прав и этот непоседа и любимая. Глупо было отправлять в казну, расходованием которой даже он с трудом управлял, деньги, нужные для совершенствования артиллерии, единственного, что только и способно выручить их в случае прихода неприятеля. А касательно самовольства, то он на столичном острове откровенно по нему соскучился. Только сейчас и здесь понял, отчего так устал — от нерешительности подчинённых, на всё требовавших его распоряжения, решения, указания или грамоты. Сделалось весело и… страшно. Точно. Федоткины слова пришли на память.

В крепости кроме часовых и хозвзвода никого не видать.

— Учебные подразделения на занятиях, — отрапортовал дежурный прапорщик. Потом отчего-то смутился, и добавил: — А на обед — только вчерашний кулеш. Подгорелый.

Подгорелого не хотелось, поэтому дошли до бывшей пороховой мельницы. Сразу увидели рядок коротких гладкоствольных пятидесятимиллиметровок на корабельных станках, выстроившихся, словно напоказ. Собственно, показ и происходил. Шкиперу явно заморского вида демонстрировали быструю пальбу, уверенно поражая мишени, самая дальняя из которых находилась в полукилометре. Обращал на себя внимание простой щелевой прицел, эффективный, впрочем, на подобных расстояниях.

Это расширившийся, после переселения в освободившиеся постройки стрелецкий пушкарский двор снабжал гостей чужедальних артиллерией, без которой ни один купеческий корабль не отправляется в путь.

* * *

Несколько дней колесили они по острову. Разница с нахохлившимся, насторожённым столичным островом разительная. Уверенные люди заняты своими делами, всем всего достаточно. Царя принимают без особых чувств, так, словно родственника или знакомого, живущего по соседству. Несколько школ работает, курсы милосердных сестёр и фельдшерское училище. Даже в деревеньках, стянувшихся к дорогам, что-то неуловимо поменялось.

Хотя, почему неуловимо? Стёкла в окнах, трубы сквозь крыши торчат.

* * *

Тыртов с заместителем по интендантской части — считай, хозяином острова, приехали в царский терем. Доклад об успехах в боевом устроительстве оказался для Гриши полным откровением. Основной боевой единицей морской пехоты посчитали разумным иметь роту, состав которой, в зависимости от специализации колебался в пределах от восьмидесяти человек, до двухсот пятидесяти.

Команды для устройства неприятелю неожиданностей или разведки вообще имело смысл использовать произвольной численности, но условно именовать взводами, сводя в роты только в мирное время для упрощения снабжения.

Отдельные же роты напротив, сводились в баталии или полки, в зависимости от масштаба операции. Сейчас как раз искались решения по организации управления такими формированиями и готовились офицеры в штабы. Проводились учения и до хрипоты спорили, как было поступить правильнее, и кто победил. Вмешательства государя в этот процесс не требовалось, потому что не станет же он спорить, что размер подразделения и вместительность корабля, на котором его доставляют к месту высадки, обязаны быть увязаны заранее.

Помощник воеводы, как и сговаривались раньше, ещё когда оставляли на этом посту Кондратия, выполнявший работу губернатора острова, разложил карту и, указывая на пометки на ней, принялся рассказывать, где что возведено, сколь чего делается и какой от этого прибыток отправляется… любезнейшей Наталии Викторовне. Постепенно пришло понимание того, что внутри Рыссии возникло маленькое самодостаточное государство, живущее по похожим, но уже немного иным обычаям. Государство, где все присмотрены и приставлены к делу. То самое, о котором он мечтал, но в пределах огромного пространства Рысских островов никак не мог выстроить. Особенно — на столичном острове увяз. Рутина дел, связанных с управлением огромным государственным механизмом, лишила его восприятия бесконечного разнообразия, царящего в в этом мире. А ведь десятки тысяч, может быть — миллионы человек решают задачи, которые ставит перед ними жизнь всяк на свой манер.

Руководя их деятельностью, невольно пытаешься всех поместить в некие понятные схемы в качестве деталей, выполняющих определённые функции. И, конечно, проигрываешь, ограничивая инструкциями и наставлениями возможности людей в применении разума. А вот тут — сплошной разгульный царизм получается. Всяк на своём месте принимает решения и набивает собственные шишки, но добивается того, что пришло в его голову.

И как этим управлять? Как эти прекрасные результаты связать в общую систему? Что же, он будет изучать свою страну и находить решения. Центральные органы, в конце концов, это лишь часть государства, распределяющая его, государево влияние. А вот чтобы понять, как влиять, надо чётко себе представлять то, на что он собирается воздействовать.

Царь-бродяга, неслышная тень, парящая меж островами. От этой мысли стало интересно. Ведь царица-Наташка уже живёт такой жизнью и, кажется, ей тоже интересно. Правда, нужно согласовать график свиданий с ней — это для других она государыня, а для него ещё и жена — царица ночи.

Глава 30. Калейдоскоп

Итак, задачу для себя Гриша в общем виде сформулировал. Он обязан мобилизовать всё население страны для достижения одной цели — выстоять в бесконечной череде грядущих войн. Для этого люди должны быть уверены, что исполняя волю государя, будут обеспечены необходимым минимумом. То есть повсюду следует поставить надзирателей за выполнением этих условий.

Первые шаги в этом направлении опробованы — создано некоторое количество околотков с боярами во главе, в обязанности коим вменено изводить дармоедов, а остальных кормить и к делу приставлять. Эти образования и должны стать минимальной административной единицей.

Его трудами таких районов, совмещающих черты боярского подворья, воинской части и традиционного рода уже образовалось немало, особенно здесь, на Ендрике. И картина, которую он видит, подтверждает правильность замысла. Люди спокойны и при деле. Затраты на обеспечение одного жителя такого поселения не больше, чем в среднем на человека по стране потому что рачительное ведение хозяйства у бояр, назначаемых околоточными — обычное дело, а питание из большого котла всегда экономней. И на роскошь расходовать стали меньше просто потому, что государь не любит этого.

Однако не всё так просто. Средства на содержание околотка поступают из казны. В Ендрикском случае — губернской. А откуда они там берутся? Когда жители трудятся на государевых производствах — то от продажи продукции. И тогда работникам ещё и денежное содержание перепадает — никакое довольствие не учтёт абсолютно всех человеческих потребностей, так что и в лавке что-то купить бывает нужно.

Если же на купца работают — тогда их заработок снова идёт в казну, а уж из него средств хватает и на довольствие, и чуток сверх того остаётся. Губернаторские казначеи хорошо следят за тем, чтобы и хватало, и оставалось — спорить с ними нанимателю не столь удобно, как c отдельным работником. Так вот, чтобы и хватало и оставалось также на детей со стариками, на хворых, фельдшеру с учительницей да околоточному со дворовыми, что прибирают на улицах, починяют крылечки, латают крыши.

Еще к околоткам приписаны деревеньки, стянувшиеся поближе к брусовой дороге. Они оброк свой околоточному сдают и продают остальное, сверх оброка выращенное. А что сверх того остаётся невостребованным, тогда — куда хотят, туда и девают… крепостным интендантам обычно.

Вот так обстоят дела в местах, где всё уже сложилось. Там, куда бояр направляют, ищущих службы и кормления. Воровать или лютовать им неудобно — мужчин-то они обязаны оружными держать и обученными. Злить таких подопечных боязно.

При этом традиционные управленцы оказываются во вполне приемлемых условиях — можно прожить. И, коли доживёт до немощных лет — в канаве не окажется. Размер такого округа получается семей на двести — если больше, то ни у кого памяти не хватит упомнить всех. Плюс — рота ополчения, в крайнем случае.

Семьи селить оказалось удобно в длинных строениях с отдельным входом для каждой супружеской пары. Лесу меньше уходит и дров, но и люди друг другу не мешают. Столовая еще обязательно, и склад для вещевого довольствия. Расстояния между домами получаются такие, чтобы при пожаре огонь с крыши на крышу не перекидывался.

Так вот, уже около четверти здешнего народу в такие городки перебралось, и новые околотки формируются. Казне от этого прибыли получаются хорошие, поэтому и находит она средства на их обустройство. Губернская казна. Ендрикская.

Ему же, государю, это также хорошо, как и государству его, потому, что может он занимать людей производством того, что требуется для снабжения армии и флота, а не тем, что приносит прибыль одним лишь купцам.

Править, как выяснилось, это, в основном, принуждать. Тяжёлая, изнуряющая работа. Хочется выполнять её, не прикладывая огромных усилий, которых стоило ему преодоление сопротивления бояр в столице. Поэтому и должен он точно выбирать цели и воздействовать на них прицельно. И сделав то, на что хватит его сил и разума, сдать страну хорошо подготовленному и энергичному преемнику, как и планировал папенька.

Папенька со своим верным Кикиным отлично владеют ситуацией и справятся с управлением страной через приказы. А он займется теми вопросами, которые определяют долгосрочные стратегические планы, изыскивая для их воплощения замечательные возможности, увидеть которые невозможно ни с трона, ни от его подножия. В конце концов, судьба страны решается в морских сражениях — это он давно и твёрдо знает.

* * *

— Государь, проснись. Командор просит тебя с княгинюшкой пожаловать незамедлительно, — вестовой разбудил Гришу с Наташей вскоре после полуночи и даже оставил на столе лампадку, чтобы им не возиться с высеканием огня. Вот ведь, только приехали посмотреть очередной флотский городок, расположенный на вероятном маршруте ожидаемого франо-испского вторжения, а тут и поспать не дали.

В помещении штаба они были уже через считанные минуты и имели счастье лицезреть заспанного Никиту Вельяминова, склонившегося над картой.

— Гляди, — указал он сразу на северо-восточную оконечность района своей ответственности. — Испы с франами идут тридцатью кораблями, пушек на каждом насчитали от шестидесяти до сотни. Фрегатов при них десяток и рассыльных судов столько же. Позавчера наши их обнаружили у Штадтской гряды, идут они ходко и послезавтра будут в Кубышкином створе.

Семафорку я отправил, чтобы галеасы сюда направили и Ласточку с Пуночкой. Жаль, Пичуга в ремонте.

— Жаль, — отозвалась Наталья. — Как доносили из заморского приказа, девятнадцатисантиметровки на их кораблях установлены с большими углами возвышения. Бьют не хуже наших, хотя палят реже. Прицелы у них неплохие и кучность такая, что на пять-шесть километров вероятность попадания приличная.

Гриша достал книжицу, и записал, что до Штадтской гряды нужно тянуть линию сигнальных вышек, а то двое суток потеряли из-за того, что весть везли скампавеей. Кстати, надо бы узнать, как выглядят эти огромные корабли с огромными пушками.

— Никита, а командира посыльного корабля и его сигнальщиков уже опросили относительно внешнего вида неприятельских кораблей?

— Нет. Он передал сведения семафором на пост наблюдения в сутках пути отсюда и вернулся, чтобы продолжить слежение за эскадрой. Пока они не пройдут траверс атолла Сайласа, есть вероятность, что сменив курс, неприятель примет восточнее и выйдет к Синюхиной лагуне.

Больше Гриша ни о чём не спрашивал. Он не военный. Они с Наташкой здесь вообще по другому делу — посещали флотские городки-базы и, вот тут, близ восточной окраины Рыссии, их прибытие совпало с получением сведений о приходе объединённого флота Испии и Франии. Поэтому он просто слушал ход совета. Стянуть к Кубышкину створу большие силы вовремя не выходило — флот разбросан по портам, расположенным во всех концах страны. А, миновав этот пролив, франы и испы легко могли высадиться на любом из десятка весьма обширных островов и обосноваться там. Вообще, находящиеся здесь земли привлекательны для захвата сами по себе, а из войск тут только несколько казачьих сотен, да пять стрелецких земляных крепостиц. Да уж! Чем отдалённей окраина, тем сложнее найти силы для её защиты, а неприятельские командиры решить исход войны стремительным взятием столицы больше не пытаются.

Четыре галеры и двенадцать скампавей — это всё, что удастся стянуть в нужное место и в нужный момент. Еще вторую линию составят судёнышки местных рыбаков и торговцев, с поставленными на них деревянными макетами орудий — это в расчёте взять неприятеля на испуг. Такие же макеты установят на мысах, чтобы немного сузить поле маневра для вражеских кораблей. В остальном же — предстоит тупое артиллерийское сражение стенка на стенку.

* * *

Отличный вид открывается с поста наблюдения. Высокая деревянная вышка установлена на холме. Государь сегодня тут единственный зритель. Остальные очень заняты, и он старается не мешать им. Корректировщики, сигнальщики, два флаг-офицера. Звучат вводные, передаются азимуты и дальности, постоянно сменяются полотнища сигнальных флагов, а три кильватерных колонны приближаются с севера. Издали похожие на старые знакомые сельджукские линейные корабли — окутанные огромными парусами испские навио выглядят грозно. Это настоящие плавучие крепости.

Рыссы поджидают их за самой узкой частью короткого пролива и угадывают момент встречи точно тогда, когда крайние колонны становятся на якоря у берегов, чтобы расстрелять имитаторы, подготовленные на возвышенностях. Флагмана центральной колонны встречают сразу четыре галеры и на носовых курсах обдирают с того весь такелаж. Стомиллиметровые стаканы с картечью снабжены дистанционными трубками, поэтому они летят далеко, словно снаряд, и только потом разлетаются, но не шариками, а обрезками цепей. Верёвкам и ткани встреча с ними приносит разрушение.

Ответный залп с той же четырёхкилометровой дистанции выглядит не слишком выразительно — отстрелялись только носовые батареи неприятельского флагмана. Но третья в рысском строю галера разворачивается обратно и стремительно мчится к берегу. Будет выбрасываться, тут и гадать нечего. Стало быть, испы действительно научились попадать в дальние цели.

Флагмана, замедлившегося от беспорядка среди парусов, огибает второй в колонне не менее внушительный корабль. Три галеры, повернувшись к нему бортом в шесть стволов «раздевают» его мачты, а с замедлившегося головного снова звучит залп.

— Четыре всплеска рядом с головной, — звучит голос одного из флаг-офицеров.

— Патрульная эскадра от Штадтской гряды показалась с севера. С кормы к испам подбираются.

Тем временем стреляет из носовых второй «раздетый» навио и теперь уже Гриша сам видит четыре высоких всплеска у борта дальней от него галеры. Эти не попали. С другой стороны флагмана обходит следующий в строю тоже очень большой корабль. Пальбу по нему ведёт только выходящая из боя повреждённая галера. Могучий бортовой залп с испа ложится кучей дальних недолётов, но и на самом этом корабле никаких признаков повреждений не заметно. Он беспрепятственно минует узость и к нему слева устремляется шестёрка скампавей. Не сближаясь, они палят из орудий и никакого результата этой пальбы заметить не удаётся.

Тем временем «раздетые» навио поворотило вправо и они оказались поперёк первоначального курса. Галеры обстреливают их без видимого результата безнаказанно — ответные ядра ложатся с недолётами. Зато кормовой залп флагмана настигает приткнувшийся к берегу повреждённый кораблик, и он просто тонет, оседая на грунт. Тем не менее, его орудия не смолкают — нос совсем на суше, а палуба приподнятой кормы ещё над водой. Затопленное искусным командиром там, где нужно, гребное судно превращено в фланкирующую береговую батарею. На ней копошатся матросы, вынося на сушу раненых и заводя какие-то канаты.

Кстати, о береговых батареях. Не все они деревянные. Успели подвезти и установить одну настоящую, стреляющую с закрытой позиции навесным огнём через гребень возвышенности. Всплески её снарядов время от времени встают среди кораблей, громящих макеты.

Диспозиция, кстати, выглядит к этому моменту неплохо. Два узких длинных мыса Кубышкина створа смотрят друг на друга остриями своих носов. Между ними около пяти километров. Вышка, с которой наблюдает за событиями Гриша, действующая батарея и приткнувшаяся к южному фасу галера, расположены на восточном мысу. «Раздетые» навио, встав поперёк, затрудняют проход в дальней от него западной части пролива, где их сейчас избивают сразу три галеры, недосягаемые для бортовых залпов. Центральная колонна последовательно следует двухкилометровой ширины проходом между всплесками ядер береговой батареи и подставляет борт полузатопленной галере, до которой бортовые орудия не достреливают.

Пройдя узкое место испы попадают под пушки шести рысских скампавей, от которых, кажется, не слишком страдают, только вот почему-то никак не могут повернуть направо, кормой к ветру, чтобы навалиться на галеры, тревожащие флагмана и его первого мателота. Снаряды их больших орудий никак не угодят в постоянно меняющие курс юркие полугалеры рыссов. Но они постоянно стараются привести их в сектор носового залпа, где, как и в корме, установлены у них дальнобойные орудия, отчего в этом месте образуется беспорядочная толкучка.

С севера подошли бригантины Штадтской патрульной эскадры и тревожат дальней стрельбой колонну франов, завершающую разрушение деревянных батарей в западной части створа, а другая колонна поднимает якоря, стоя на которых крошила макеты пушек на восточном мысе.

За южным фасом западного мыса притаилась ещё одна скампавейная полуэскадра, в дело ещё не вступавшая.

Вот испский флагман и его первый мателот бросили якоря, прекратив, таким образом неуправляемый дрейф, из-за которого другие корабли не рискуют к ним приближаться. И колонна франских линейных кораблей пошла на юг, рассчитывая миновать узость в промежутках между обездвиженными лидерами.

Галеры опять принялись за пальбу по снастям и ветрилам, но на сей раз уже два гребных судна получили повреждения от франских дальнобойных пушек. Одно затонула сразу, а второе попыталось выброситься на берег, но не дошло и ровненько так ушло под воду, оставив над водой верхушки мачт. Скампавеи западной группы успели снять экипажи, и, кажется, даже орудия были подорваны, во всяком случае, взрывы в башнях произошли выразительные, хотя и не такие, чтобы окончательно развалить галеры.

Повреждения парусов на франских линейных кораблях — сразу на двух — оказались значительными. Потеря управляемости, во всяком случае, произошла. Франов повернуло каждого в свою сторону, и третий, огибающий западного, уходя от столкновения, вылетел на прибрежные камни. Судя по полученному крену, сел он прочно, к тому же нынче отлив, что дело усугубило.

Вслед за этим прозвучал сигнал отхода, вызвавший в Гришиной душе бурю протеста, затоптанную им самим в дальний уголок своего разгневанного сознания. Никита больше него понимает и он не трус. Если велел смываться, значит, будут смываться.

Помог сигнальщикам и флаг-офицерам собрать причиндалы, получил в качестве поноски две связанные ремнями треноги и присоединился к спешно эвакуирующейся группе. Приметил, что взвод морской пехоты, прикрывший их, никуда не уходит. Тащат бочонки с порохом, камнемёт завершают. У ребят свои задачи.

Потом помогал грузить на рыбацкую лоханку орудийный ствол, снятый со станка. При этом был матерно обруган и получил направляющую затрещину от носящегося как угорелый усатого старшины. Едва завершили погрузку стволов, лафетов и зарядов на баркасы, торопливо отчалили и направились к востоку вдоль берега. В стороне, откуда они ушли, трещали ружейные выстрелы, мористей скампавея с выщербленными бортами тужилась не отстать от них, напрягая немногочисленные вёсла и следуя против ветра, а стайка разномастных лоханок увозила сделавшую своё дело бывшую береговую батарею.

Народ вокруг выглядел измотанным, но раненых не было. Крупный франский парусник удалялся к югу, заложив длинный галс с таким расчётом, чтобы настичь их после поворота, и на него поглядывали с тревогой — похоже, не уйти. Командир скампавеи в рупор переговаривался с Натальей, оказавшейся на головном корыте, а гребцы наваливались без понуканий — опасность видели все. Через полчаса-час их настигнет огромный корабль и всех перетопит. Впору выбрасываться на берег, вдоль которого они выгребают против ветра, и прятаться на нём.

— На скампавею пойдёшь гребцом. Повыбило там народ, — тот же грозный старшина, увидев выглядящего относительно свежим крепкого парня, сделал выбор.

Кивнул. Не может же он кричать: «Я царь, меня спасать надо, а не на судно прикрытия отправлять»!

Когда полугалера подошла с кормы и перекинула на корму баркаса абордажный трапик, государь вместе с другими «избранными» перешёл на неё и занял место на банке. Грести он умеет.

Банки забрызганы кровью. Весло новенькое. Сосредоточился на работе. Встречная волна не позволяет зевать.

Филигранно маневрируя, скампавея приняла людей еще с двух рыбацких судёнышек и пошла уже вполне уверенно, снова отойдя мористей. Матросы спускали с мачт части такелажа и суетились около орудий. Боцман подошел к царю и нахлобучил на его голову стеганый подшлемник, а поверх — помятую, но только что выправленную медную шапку. Делал он это ловко, словно опытная няня, обряжающая младенца. Панцирь на грудь приладил и ремешки застегнул массивными пряжками. Да так, что ни капельки не помешал грести. И перешел к следующему новичку, экипируя его сходным образом.

Вместо него подошёл другой старшина — приладил перевязь с тесаком и устроил рядом короткий мушкетон, вставший в гнездо у борта так, чтобы не мешать, но быть под рукой.

— Заряжено картечью. Оттяни курок, направь на ворога и потяни на себя крючок, что вниз торчит. А потом саблей руби, — понятно. Это такой инструктаж на случай абордажной сшибки.

Кивнул. Мол, понял, сделаю.

Фран, тем временем, сменил галс и накатывался справа на караван разномастных лоханок, огибающих крошечный мысок. Скампавея стала отклонятся ещё мористей, следуя наперерез вражескому кораблю. Заговорило носовое орудие. Хорошо, что на дальнобойных пятидесятимиллиметровках теперь тоже стоят противооткатные тормоза, и полугалеры вполне выдерживают отдачу их выстрелов. Ядра бортового залпа надёжно не долетели, а командир дал команду ворочать влево, после чего со скампавеи заговорила и кормовая пушка.

Противник тоже стал поворачивать влево, становясь к ветру кормой и приводя кусачую маломерку под носовой залп.

— Правый борт — суши вёсла, левые — навались, — скампавея чуть ли не на месте поворотила вправо и, стреляя из кормового орудия, «пропустила» подгоняемого попутным ветром противника мимо себя вдоль берега назад относительно того направления, в котором убегал караван, увозящий береговую батарею. Некоторое время линейный корабль продолжал терпеть обстрел, не имея возможности дотянуться до своего обидчика бортовыми залпами, но вот он завершил маневр, и кормовые орудия рявкнули, отправляя снаряды в цель.

Корпус полугалеры содрогнулся, перед Гришиным взором сверкнуло что-то кровавое, кольнуло в бок и в щёку, а правую ногу отбросило назад и прищемило. Тем не менее, он продолжал работать убогими скованными гребками, и другие парни делали то же самое, но уже в полный размах. А от соседа спереди осталась только нижняя часть туловища.

Боцман просунул длинный деревянный рычаг под банку у Гришиных ног, и он почувствовал, как ступня освободилась. Старшина выдернул из щеки щепку и принялся торопливо бинтовать голову поверх шлема и рта. Государь теперь грёб наравне с остальными и не удивился, почувствовав прекращение колотья в боку и сменившее его в этом месте чувство горячего тепла и запах палёного мяса. Это рану прижгли калёным железом. В аккурат в том месте, где передняя пластина панциря уже закончилась, а задняя ещё не началась.

Приводное устройство корабля «чинили» на ходу. А вот парня у другого борта, тоже раненого щепой, но бросившего весло и схватившегося за плечо, «обслужили», только оказав помощь ещё нескольким «оцарапанным», не бросившим работы. Впрочем, перевязав, его снова усадили на банку и дали в руки новое весло, взамен упущенного. Даже подзатыльников надавали. А уж потом оттащили куда-то останки погибших и занялись срочным ремонтом уключин.

У самой кормы на четырёх банках тем временем вообще не гребли — там заводили под дно брезент. Вопрос о том, как это возможно на ходу Гриша поклялся себе обязательно выяснить, если останется жив.

Пока это происходило, франские пушкари перезарядили свои ужасные пушки и выпалили снова. Корабли за это время изрядно разошлись — скампавея выгребала против ветра, а противник кормой к нему убавлял паруса, чтобы замедлить увеличение дистанции. Тем не менее, снаряды с него долетели, и один из них упал на корму, зацепив стенку орудийной башни, пробив палубу и днище. Теперь там заводили новый пластырь, что-то поправляли ломами в районе пушечных опор и матерились весело и беззлобно. Тон в этом задавал командир, явно довольный удавшимся сложным маневром. «Обкрутили» супостата — такой настрой почувствовался в репликах матросов.

Стало понятно, что мичман крепко надул неприятеля, заставив того сильно «спуститься по ветру», отчего погоню за караваном ему предстояло начинать сначала. Потом царь качал рукоятки помпы, отливая из трюма воду — изрядно приняли. Подавал плотнику доски, конопатил изнутри щели под кормовой надстройкой — это через слой воды с ладонь толщиной. Набивал порохом пеналы, помешивал в котле кашу, не давая ей пригореть — всё проделывалось в спешке, причины которой он не мог понять. Казалось, нужно как можно скорее убегать, а командир дал передышку двум третям гребцов и ремонтирует корабль на ходу, словно поджидая, когда его вдругоглядь настигнет супостат.

А супостат снова заложил длинный галс к югу и теперь, поворотив, опять настигал скампавею, отставшую от охраняемых судов настолько, что давно уже потеряла их из виду. Вот гребцы расселись по банкам и команды боцмана сдерживают ритм работы. Что-то выгадывает юный мичман, поминутно запрашивая у буссольщиков углы и дистанции. Это, выходит, часа три-четыре дожидался он повторной встречи с преследователем.

И вдруг слева в берег открылся проход. Очень удобная бухта в глубине которой можно разглядеть ушедшие вперёд рыбацкие суда. Вот туда они и вошли, ведя за собой на хвосте целый линейный корабль. Комендоры кормового орудия уже стреляют с предельной дистанции, пока безответно. Фран явно собирается ударить наверняка, километров с трёх-четырёх. Он сейчас идёт в полветра и руки для маневра у него развязаны.

Миновав мысы и достигнув центра удобной во многих отношениях просторной и укрытой от непогоды акватории, полугалера замерла бортом к неприятелю и старательно кладёт снаряд за снарядом в его носовую часть. Так вот в чём заключался план лихого мичмана! В относительной тесноте он может выбить орудийную прислугу носовой батареи и лишить франов возможности пользоваться самыми опасными пушками. А потом? Ведь потом линейный корабль подойдёт, повернётся бортом и… стоило ли так тщательно ремонтироваться? Ведь потопит.

Стало страшно. Одетая в огромные паруса громада видна уже отчётливо. Вот она уже поравнялась с оконечностью мыса и…

Из четырех снарядов, выпущенных невидимой отсюда береговой батарей сразу в цель угодили два.

Мичман привел франа в засаду.

— Табань! — неожиданная команда, как ни крути. Она, видать, и для франов неожиданная, потому что всплески от огромных ядер встали по носу, хотя и очень близко. А потом начались салочки. В тесной для морского сражения бухте маленький кораблик пытался увернуться от большого, которого угощали с берега полноценными прицельными залпами рысские пушкари. Здесь, под прикрытием берегов, ветер значительно слабее, чем в море, и пороховой дым рассеивается не так уж быстро. Кроме того, заметно, что многие орудия линейного корабля не стреляют вовсе, а остальные — редко и не слишком прицельно. Тем не менее, ядра попадают и в скампавею — уже снесена передняя башня, а сбитая мачта придавила кормовую. Есть потери среди гребцов и с носа работают сразу две длинные пищали, поднятые из трюма и установленные на турелях.

— Суши весла! На абордаж! — эти команды прозвучали одна следом за другой, а за ними последовал удар корпуса о препятствие. Вверх полетели кошки, по канатам которых полезли матросы, а некоторые нырнули прямо в распахнутый пушечный порт, с отстреленной крышкой. Потом — теснота межпалубного пространства, выстрел в фигуру, одетую не по нашему и жестокая сеча, в которой всё смешалось. Гриша ревел и слышал такой же грозный рёв своих товарищей. Нижнюю орудийную палубу они очистили быстро, яростным натиском и бешеным напором. Позакрывали люки, ведущие вниз, накатив на них то, что нашлось потяжелей, а сами поднялись выше. Вовремя. Помогли доломать возникшее здесь сопротивление своим товарищам, прорвавшимся сверху.

Франы — упорные бойцы. Да вот только живых их осталось на корабле мало. Убитых и раненых оказалось так много, что организованно сопротивляться экипаж уже просто не мог. Внешне незаметные повреждения от рысских снарядов не позволили заподозрить опустошений, которые произвели внутри придуманные Наташкой снаряды. И чего она туда напихала?

* * *

Ох и досталось ему от Наташки. Они стояли против друг друга, оба чумазые и смущённо улыбались, когда подошел боцман и сказал:

— Ты, паря, иди к командиру, просись в экипаж. Не век же тебе рыб гонять по морю. Рубишься хоть и неуклюже, но без страху, и из-за царапин не ноешь. Такие как ты нужны государю в его флоте. Иди, иди. Я уже словечко замолвил.

— Так ты, гад такой, мало того, что на боевой корабль перешёл, ещё и в драку полез! Олух царя небесного! Твоё дело людей наставлять, а не самому в пекло лезть! — вот примерно такие слова и сказала государыня, услышав слово одобрительное из уст просоленного боцмана.

На самом деле слов было значительно больше и учтивых среди них не встречалось совсем. А потом любезная бросилась обниматься, отчего Гришу чуть не подкосило от боли. Бок-то поранен изрядно.

— Ладно, бабы они завсегда такие. Покричит и отпустит. Поймёт. Твоя-то, чай связисткой в артиллерии служит, — разглядел, однако, усач знаки различия на верхней части рукава пятнистого камзола суженой.

— Не. Учителька она в пушкарском училище. А, слушай, мичмана вашего как зовут?

— Сиятельством зовут. Причём непременно Вашим, а не как-нибудь. Ни по имени, ни по прозвищу, ни по званию, ни по должности не моги — сразу в ухо получишь. Строгий он у нас, но без лютости. И франа нынче славно объегорил.

— Всё же скажи, как имя и прозвище? — и, подумав, добавил просительно. — Сделай милость.

— Журжик Геринг, немчин он.

Дальний родственник матушки задумчиво смотрел на то, как рыбаки пытаются спасти его тонущую скампавею, заводя под неё канаты и натягивая с берега толстую бечеву. Дело явно шло на лад, и надобности вмешиваться не было.

— Журжик, говоришь? А сыновья у него есть?

— Нету. А тебе на что?

— Непорядок это. Такие молодцы должны много деток делать, тогда и будет кому послужить любезному отечеству нашему.

— Ты сам сперва наделай деток, сердешный, — боцману стало весело. Он уже «прочитал» кубарик на Наташкином плече и сообразил, что толкует с государем, но взятый тон продолжает поддерживать просто потому, что разговор вышел интересный. И кричать во всеуслышание о своём открытии он не собирается.

— Я бы тоже так рубился, когда бы знал, что после боя меня такая краля обнимать станет, — донеслось из-за спины.

У тех, кто вышел из боя живым, начался, отходняк. Пошло зубоскальство.

Эпилог

— Мишутку я покормила. Неси Василька, — августейшая чета сейчас в своём доме, что выстроен на манер терема неподалеку от больницы для инвалидов. Оказалось, что после того, как стало известно о намерении государя поселится именно в этом месте, многие купцы похлопотали и возвели для себя хоромы рядом. Они так в этом преуспели, что оставили тут только один самый скромный участок, выходящий на улицу коротким забором, но расширяющийся дальше.

До брусовки отсюда недалеко — как раз пересечь рощу, в которой построено несколько бараков для увечных, требующих присмотра милосердных сестёр. Гриша проходит здесь каждый день, когда отправляется на работу. Он ездит в столицу в вагончике вместе с мастеровыми и прочим людом, среди которого далеко не все знают, кто он на самом деле. Этот час он читает свою записную книжку и придумывает, как исполнить все те задумки, что когда-то пришли к нему в голову.

Потом заходит в кабинет, где сначала выслушивает доклад личного секретаря — Филимона. Умеет человек выжимать из огромного объёма сведений самое важное и говорить кратко. Собственно, на этом общение с ним заканчивается — юноша принимается за чтение свежих депеш и просмотр докладных записок и сводных сказок, чтобы с утра выложить государю новую порцию сведений.

А потом… потом разное бывает. Или в разрядный приказ нужно идти вынимать душу из нерадивых дьяков. Или в приказ сообщений, слушать жалобы Кондратия на нехватку средств и спорить с ним о том, что скорее нужно: ветку тянуть к Порт-о-Крабсу или пускать «корапь» к Каравай-острову. Разные дела, заниматься которыми приходится, разбираясь самому. Вопросы, подготовленные заранее знающими людьми, он оставляет на усмотрение папеньки или боярина Кикина. Этот вариант принятия решения им близок и опыта этим людям не занимать.

Обедает он или в трактире, или в столовой какого-нибудь из околотков. То, что государь может в любой момент пожаловать куда угодно, известно всем — тут его узнают в лицо, но с любезностями под руку не лезут. Потом некоторое время посещает мастерские или пушкарский двор. А то в военную гавань наведается. Не грех иной раз убедиться в том, что линзы не искажают, а логарифмические линейки не ошибаются. Что цены на пшеницу не задраны выше головы, а кофе привезли не гнилой. Мелкие признаки подкрадывающихся неприятностей проявляются раньше, чем доклады от лиц начальствующих или надзирающих, а выигрыш темпа — важный компонент успеха.

Вечером вагончик доставляет его домой, и этот час в пути служит для того, чтобы разобраться во впечатлениях и наметить дальнейшие действия. Так лучше получается, если без суеты и без спешки, сложив воедино полученные за день впечатления, разложить всё по полочкам и наметить следующие шаги.

За ужином они с супругой встречаются в столовой околотка милосердных сестёр. Тут местный фельдшер обучил поварих, как надо готовить для кормящих мам, так что Наташка и обедать сюда ходит, погрузив царевичей в корзинки и повесив их на коромысло. Делает она это всегда в традиционном рысском сарафане — говорит, что в других нарядах походка получается неестественной. Хотя, на самом деле, если заорут чада, то так титьку проще выпростать.

Гришу же кормят, чем и всех. Не отощал пока.

А что делать?! Наталье он обещал твёрдо — пока сыны не пойдут своими ногами, он от неё ни на шаг не отойдёт. В смысле — надолго. Так что «парит» он над страной «невидимой тенью» только в пределах, из которых может вернуться домой к ужину.

Близнецы у них получились, кажется, первой же ночью после сражения в Кубышкином створе, считай команду, отданную боцманом, исполнили, что и обсмеивают между собой. Мол, слушаемся, господин старшина. Хотя, уже главный старшина. Введено ещё одно подофицерское звание. И ещё одно матросское — старший матрос. А что поделаешь — иерархия должна соответствовать реальности.

* * *

Сегодня Гришу в столовой ждала засада. Купцы-соседи уселись за тот же стол, что и государыня, оставив впрочем, место и для её супруга. Деваться некуда — сел.

— Скажи, Григорий Иванович, пошто ты закона одного для всех не дашь, а всем сам норовишь распоряжаться? — отличный прямой вопрос, без заходов из-за угла. Милорад вообще решительный мужчина.

— Закон — он или один для всех, или сплошной вред от него. Согласны купцы?

Все закивали.

— А ещё закон нельзя отменить, если он неудобство какое доставляет, потому что другие, кому он хорош, сразу заспорят и может начаться буча великая. Так ли говорю?

— Верно и это, но как же тогда жить, коли в завтрашнем дне не уверен? Когда не знаешь, что дальше случится.

— То, что завтра случится — это и от тебя зависит. Задерёшь ты цену на творог, и придут на твоё подворье бабы с ухватами. К кому пойдёшь защиты просить? Вот. А он ответит — не наживайся на животе чужом! Поделом тебе! А коли будет закон, что нельзя ухватами купца лупцевать, то станешь ты, сколь пожелаешь, ломить за свой товар, и никто тебе поперёк слова не скажи. Понятно, что вам, купцам, от этого и жить спокойней, и торговать прибыльней, а не про вас одних мне заботиться должно.

Жизнь меняется так скоро, что не поспеть за ней законам. Испы те же или франы пушки новые придумали такие, что против них не враз уборешься. А ведь недавно ещё не было у них столь грозных орудий. Теперь же, коли не выстоим мы против них — отхватят они от нас восточные острова и принесут туда свои законы. Я ведь не держу вас купцы — поедете туда торговать?

— Не ждут нас там, Григорий Иванович. Для своей выгоды землю воюют и нам развернуться не дадут — своим потрафят. Как ты своих не выдаёшь, так и другие. А только коли любую из наших мануфактур захочешь ты под себя забрать — ведь не у кого нам защиты просить, — молодец Милорад. Не юлит, прямо режет.

— Могу. Но не стану, доколь некого мне на них управляющим поставить, чтобы лучше вас с делами управлялся. Коли вы не кривите, и я не стану. С вас мне деньги нужны и чтобы люди не бунтовали. Доколе так — слово моё вам порука. И для меня вы со всеми вашими ловами, промыслами или заведениями всё равно, что мои собственные.

— Так и будешь всё под своей рукой держать?

— Так и буду. Твёрдо на том стою.

Купцы запереглядывались. Видно, хотели что-то обсудить между собой. Гриша занялся похлёбкой, а гости вышли.

* * *

Подкараулили они его уже у самого дома. Как раз они с Натальей и детками в корзинках подошли к калитке, а тут та же компания стоит. Гвардейцы, ясное дело, рядом, но привыкли они не вмешиваться до поры и глаза не мозолить, так что купцам от них утеснения нет.

— Заходите, гости. Сядем по лавкам, да потолкуем, — привратник распахнул створку ворот и все прошли в терем. — Чай, выбрали уже, кто слово держать станет?

В просторной зале места хватило всем.

— Мы тут потолковали, и вышло у нас, что достояния нашего ты любого можешь лишить, когда пожелаешь.

Вопрос это или утверждение, но все затаили дыхание.

— Больше скажу, — Гриша даже не пытается разводить политику. — Достояние ваше я давно своим считаю, и беречь его стану, как собственное. Только, знаю — коли возьму из мошны купеческой более уговору — так вам от того в трудах ваших затруднение сделается, потому как прикидки поломаю и планы нарушу. А сами вы мне нужны. Польза от вас государству и мне радость. Зима Акинфиевич пушки делает, так я ему денег из казны добавляю, чтобы развернуться мог. Тебе Милорад тоже грех на судьбу обижаться — снаряды твои хороши и щедростью моей ты не обижен. А вот ты, Севастьян, жуковиньем драгоценным известен и труды твои государству моему без надобности, потому как недруга браслетами да диадемами я к сдаче принудить не способен. Вот тебе от меня послушание. Знаки различия для воинов делать станешь, да награды за доблесть и хитрость, за мужество, и за то, что супостата объегорили. Придумывай, и приходи толковать.

Прочим же сразу скажу — сидит на Ендрике холоп мой верный Тимофей и купцов тамошних держит он во как! — Гриша показал сжатый кулак. — От этого держания купчины тамошние разоряться перестали, потому как знают, чего и сколь купят у них, потому и трат напрасных не делают. Коли станете с ним дела вести, да слова его слушаться — лад промеж нас настанет безо всякого закону, от одной сплошной выгоды.

— Это ты всех нас в интенданты переделать хочешь? — недовольный голос из заднего ряда.

— Хотите — пишитесь в интенданты, на знаки различия потрачусь, так и быть. А мне без разницы, как вас называть. По делам вашим приязнь моя. Извинения прошу, господа. Меду стоялого подадут вам не медля, и что к мёду пристойно, тож. Потолкуйте без поспешности, а я в кабинете поработаю. Понадоблюсь — кликните.

* * *

Надо же, кликнули.

— Государь, ещё непонятно нам, отчего ты с околотками столько хлопочешь. Растолкуй, сделай милость!

Гриша улыбнулся. Он и сам только недавно разобрался в своей приверженности этой затее дядьки Кондратия.

— Понимаете, купцы, когда слуга сыт, здоров и присмотрен, то и хозяину он служит верно. Вот потому и завожу я по всей стране такие места, где людям уютно жить.

— То есть всех в слуг своих обратить пытаешься.

— Всех. В слуг верных любезного отечества нашего. Себя — первого.

© Copyright Калашников Сергей Александрович, 14.01.2012

Content

Сергей Александрович Калашников
Своё никому не отдам

Глава 1. Старая рапира

Глава 2. Иван Купала

Глава 3. Знакомства

Глава 4. Ревность

Глава 5. Путешествия

Глава 6. Казаки

Глава 7. Обломки и обрывки

Глава 8. Метлой их!

Глава 9. Больше, чем кажется

Глава 10. Поездка

Глава 11. Гнилые погоды

Глава 12. Зима настала

Глава 13. Задачки про Ендрик

Глава 14. Громоздкие решения

Глава 15. Всё не как у нормальных людей

Глава 16. Ствол

Глава 17. Люди и бумаги

Глава 18. И грянул бой

Глава 19. Вся жизнь — сплошной обман

Глава 20. Знакомство

Глава 21. Обухом по затылку

Глава 22. Всё сызнова и наперекосяк

Глава 23. Запой

Глава 24. Ендрикцы и Кикинцы

Глава 25. Флот как наука

Глава 26. Как прятать иголку в сене

Глава 27. А какой это свет?

Глава 28. Мирком и ладком

Глава 29. Доигрался

Глава 30. Калейдоскоп

Эпилог