Алексей Рыбин

ТРОФЕЙЩИК

Часть первая

I

Щуп легко вошел в жирную, мягкую землю и почти сразу тюкнулся о железо. Алексей, впрочем, ни минуты не сомневался, что так и случится. Не здесь, так через двадцать шагов правей или левей, через полчаса-час, через пару выкуренных сигарет, но это произойдет. Предчувствие большой удачи начало расти в нем давно, день ото дня оно становилось больше и больше и наконец целиком заполнило его, сменившись крепкой уверенностью в правильности своих действий и в том, что они непременно увенчаются успехом.

Ни один из маршрутов, которыми ходил Алексей, не разрабатывался им так тщательно, как этот. Он работал все лето, втихаря исследовал архивы своих друзей, стараясь по возможности не акцентировать на этом их внимание. Он тратил почти всю свою зарплату на покупку карт военных действий с маршрутами передвижения войск. Петербург — город большой, много в нем живет разного народу. И много можно в нем найти, выменять или купить таких вещей, что иной раз диву даешься — как они до сих пор сохранились, как попали в руки людям, подчас понятия не имеющим об их настоящей ценности, не понимающим, чем они обладают?

Алексей находил в городе личные дела офицеров СС и советских снайперов, военные билеты, штабные документы под грифом «совершенно секретно», карты минных полей и в огромном количестве — письма. Он покупал, ему дарили, он рылся на складах макулатуры, ползал в полуразрушенных расселенных домах, проникал в архивы ведомственных библиотек. Алексей хвалил себя за то, что ему хватило в свое время упорства закончить университет, что давало теперь возможность пользоваться Публичной библиотекой, в посещении которой, правда, он строго себя ограничил — раз в два месяца, не чаще. Уж больно специальными вещами он интересовался.

К осени зона поиска определялась окончательно. Из огромного вороха бумаг вычленялись мелочи, документы, сами по себе ничего не значащие, карты калькировались и накладывались одна на другую, разрозненные факты обретали единственно верную временную и территориальную последовательность, и общая картина становилась ясней с каждым днем.

Как в ванночке с проявителем, на письменном столе Алексея со все увеличивающейся скоростью проявлялось изображение нужной ему зоны. Оно становилось контрастней, объемней, начинало переливаться живыми красками. Становились видны детали — трава, листья, сучья, камни. По ночам Алексей слышал шорох кустов, скрип деревьев, тупые удары о землю капель дождя, стрекотание кузнечиков, чувствовал свежесть, приятный напор осеннего ветра. Он уже знал эти места, словно родился и прожил там много лет.

Когда он, ликвидировав последние пробелы, собрал все недостающие кусочки мозаики и поместил их в нужных местах, картина начала тускнеть: краски теряли яркость, стирались, оставляя лишь черно-белые контуры обугленных застывших стволов, летящие в воздухе комья земли, небо цвета грязи, черные дыры раскрытых в крике ртов, сверкающие белки глаз… Она покрывалась паутиной траншейных линий, прямоугольниками складских построек, язвами воронок и нарывами дотов. Насекомыми по зудящему телу земли ползли танки и автомашины, увязая в полях с начисто срезанным дерном. Лес, словно губка, впитывал в себя бесчисленные тонны рваного железа, тяжелел и в конце концов замирал в неподвижности.

Алексей поругивал себя за излишнюю сентиментальность, читая чужие письма, старался не думать о тех, чье оружие он собирал уже четвертый год. Что было, то прошло, а мертвым уже ничем не поможешь. Со странной гордостью он иногда вспоминал о том, что в отличие от большинства «товарищей по оружию» никогда не копал на фронтовых, не известных почти никому, кроме профессиональных трофейщиков, кладбищах. «Гайки» он, правда, находил и брал, но старался от них избавляться при первой возможности — менял на знаки отличия, детали военной формы, ножи, штыки, каски и прочую дешевую мелочь. С нелюдями, вырывающими у скелетов золотые зубы, он старался ни в коем случае не общаться.

Алексей осторожно перехватил полутораметровый, сделанный по специальному заказу телескопический щуп, держа его строго вертикально, и медленно потянул вверх. Эти секунды всегда были одновременно радостными и жуткими — хотя он точно знал, что противопехотных мин здесь быть не должно, но черт его знает, что за железку сюда могло забросить. Мины он вообще не любил, считая их подлым изобретением. В лес Алексей ходил один, а с миной, если ты не профессиональный сапер, в одиночку лучше дела не иметь. Сапером же он становиться не собирался — только в силу необходимости…

Вытянув щуп из земли, он аккуратно положил его рядом, встал на колени и тихонько похлопал ладонями по траве. Снял с пояса лопатку и аптечку, положил их рядом со щупом, затем поднял с земли свою гордость — блестящий, вычищенный и смазанный ППШ, почти как новый, если бы не приклад, выдающий возраст оружия глубокими царапинами, — и спрятал его слева от себя, сунув под низенький, но густой куст. Автомат этот он долго доводил до ума в своей купчинской квартире, потом в два приема вывез по частям вместе с другими необходимыми вещами в окрестности зоны поиска и спрятал до поры в самодельном подземном тайнике, завернув в промасленную тряпку и обмотав тремя слоями полиэтилена. Без оружия он далеко в лес не ходил никогда. Навидался уже всякого.

Нельзя сказать, чтобы у него случались эксцессы, и оружие, кроме как в тренировках, он, слава Богу, пока не использовал ни разу. А люди в лесу редко, но встречались. В ватниках или в пятнистых защитных куртках, с охотничьими ружьями, но на охотников как-то не похожие, с обрезами или винтовками… Один как-то раз вышел из леса прямо на него. Алексей тогда мгновенно вспотел, слова не шли из горла, он едва смог улыбнуться и приветливо поднять руку. Второй же рукой машинально поправил висевший на плече карабин. Лесной человек на улыбку не ответил, повернулся и молча исчез в кустах. Копать тогда Алексей не стал, а, кружа и оглядываясь, рванул к тайнику, стараясь успеть до темноты, разобрал и закопал карабин, переоделся в городское и шагом, чтобы не выдать себя тяжелым дыханием, направился к станции. Но это было давно, и оружие тогда у него было другое — старенький незаряженный карабин, который Алексей только еще думал опробовать, уйдя поглубже в лес. «Хорошо, что на нем не было тогда написано, что он не заряжен», — думал он иногда.

Алексей достал сигареты и закурил, сев на траву. Он испытывал приятное и будоражащее ощущение разбега, как прыгун в высоту перед надвигающейся планкой. Все тренировки, нервные ночи, прикидки, сомнения и советы тренеров позади, спортсмен уверен в себе и точно знает, что возьмет высоту. Еще несколько шагов, взлет, а потом — ревущие трибуны, триумф, слава, награды и сознание честно проделанной большой работы.

Он любил это ощущение, он чувствовал себя единственным хозяином леса, хозяином своего времени и своей жизни. В городе он никогда не испытывал ничего подобного. Протянув руку, он положил ее на автомат и улыбнулся. Как хорошо, что вокруг наконец никого нет. Он может взять оружие и выпустить длинную очередь в ближайшее дерево, смотреть, как летят щепки, слышать грохот выстрелов. Он чувствовал себя на равных с огромным лесом, сила его была сопоставима с силой растущих вокруг деревьев, с ветром, треплющим их кроны, с гранитными валунами, некогда заброшенными сюда ледником. С лесом, который пережил миллионы людей, бессмысленно суетящихся и пытающихся решить свои микроскопические проблемы. Пережил всех этих слабых, неуклюжих существ, убивающих друг друга, сжигающих и взрывающих все вокруг себя в жажде самоутверждения, а в результате бесследно исчезнувших и растворившихся в утробе спокойного и мудрого зеленого зверя. Лес проглатывал всех, кто лишь чуть-чуть зазевался, расслабился и потерял осторожность. Всех, но только не его. Он всегда выходил победителем — победил и сейчас. Он нашел то, что хотел найти, и возьмет столько, сколько ему будет нужно.

Алексей выбросил окурок, встал на колени и саперной лопаткой начал аккуратно резать дерн, намечая небольшой квадрат. Он работал спокойно и неспешно, в сотый раз проделывая знакомые операции. Сняв дерн, он руками осторожно стал разгребать землю, сантиметр за сантиметром уходя все глубже. Вот сейчас руки должны коснуться чего-то — каски, снаряда, винтовки, фляжки или просто куска стали…

Черное вылетело справа, и во лбу что-то оглушительно и звонко щелкнуло. Он отчетливо увидел перед собой лицо Катьки — капризной и взбалмошной выпускницы Театрального института, красавицы, трахавшейся со всеми напропалую, умницы Катьки — его любимой девушки. Катьки, которой все были всегда рады, которая знала всех и все про всех. «Леш, ну что ты опаздываешь? — спрашивала Катька, а глаза у нее почему-то были не зелеными, как всегда, а красными, как у кролика. — Леш, я ведь одна пойду. Там уже все собрались, Ванька только что звонил. Так и будешь валяться, алкаш несчастный? Я ухожу…» — «Кать, что у тебя с глазами? — перебил ее Алексей. — Что с тобой?» — «Придурок, у меня же операция была, я же шестьсот раз тебе говорила — новая роль у меня, весь спектакль буду на сцене голая и с красными глазами. Я же только что с репетиции». — «Ладно, встаю. Подожди пять минут, сейчас только побреюсь и пойдем…»

Мягко ударило в затылок. Катькино лицо застыло стоп-кадром и покрылось массой золотистых сверкающих точек, которые сгущались и сгущались, в конце концов закрыв Катьку совсем. Из золотистых они превратились в красные, потом почернели и стали разлетаться в стороны. Открылся ровный серый фон.

Алексей моргнул и понял, что видит небо, затянутое привычным плотным слоем облаков. Несколько секунд, а может быть, минут потребовалось, чтобы вспомнить, где он находится. «Что случилось? Я копал…» Лицо вдруг начало стягиваться в одну точку чуть выше переносицы. Он попробовал пошевелить правой рукой. Это ему удалось, и тогда, осторожно дотронувшись до лба, он удивился его непривычной форме. Лоб был мокрым и имел вид конуса с закругленной вершиной, торчащей вперед. Ладонь тоже стала мокрой и красной.

— Встать! — услышал он низкий хриплый голос.

Алексей поднял голову, посмотрел вперед и увидел деревья, разрытый участок земли, свою лопатку. Опираясь на локти, стал медленно подниматься. Отталкиваясь ладонями, встал на колени и тут же получил слева страшный удар в челюсть. На этот раз он успел заметить шнурованный высокий американский ботинок — он давно хотел купить такие для походов, но деньги все время уходили на иные неотложные нужды. А ботинки действительно классные, в них можно передвигаться по лесу почти бесшумно — легкие, ногам в них удобно и степеней свободы больше, не в пример его кирзачам. Именно об этом думал Алексей, заваливаясь вправо и чувствуя, как кровь хлынула изо рта по подбородку широким и вольным потоком. Челюсть словно мгновенно заморозили, как на приеме у дантиста. «Сломал», — мелькнуло в голове.

— Встать! — повторил тот же голос.

— Не бейте, — одной половиной рта выдавил из себя Алексей, стараясь не шевелить губами.

— Не ссы, щенок, бери лопату и копай, — сказал другой голос, хорошо поставленный, как у телевизионных дикторов, четко произносящих каждую букву. — Копай могилу, брат.

Шаря по земле руками, Алексей встал на четвереньки, развернулся и сел. Теперь он увидел их. Один — в тех самых американских ботинках и в пятнистом маскировочном костюме, в такой же кепке с длинным козырьком, с рюкзаком за плечами и с обрезом в руке. «Это он прикладом меня…» Лицо у пятнистого было совершенно не запоминающееся, как у персонажей из старого советского киножурнала «Новости дня», из какой-нибудь хроники работы цеха № 10 завода № 20, когда лица рабочих у станков мелькают и мгновенно забываются. Неопределенного цвета темные волосы, слегка курносый нос, круглые розовые щеки. Физиономия, правда, ухоженная. Руки без перчаток и без грязи под ногтями. Городского вида руки. Алексей машинально отмечал все эти детали, переводя глаза на второго.

Внутри что-то оборвалось. «Вот и все», — подумал Алексей. Второй, низенький, сухопарый человек без шапки на лысой голове, в легкой светлой куртке, в джинсах и белых чистых кроссовках, был без оружия. По крайней мере, в руках у него ничего не было. Алексей смотрел ему в глаза и холодел. Он вспомнил, как кое-кто из знакомых, побывавших в тюрьме, рассказывал ему о людях определенного типа, которые держат в руках всех заключенных вне зависимости от собственной физической силы. «Могилой несет от них», — говорили отсидевшие знакомые. Алексей тогда посмеивался про себя. «Досмеялся», — пронеслась мысль.

От голубых выцветших глаз лысого несло таким холодом и равнодушием, что не было сил отвести взгляд, но и смотреть в эти глаза тоже было невозможно. Человек с такими глазами, кажется, хоть стреляй в него, хоть бей ножом, боли не почувствует и не сморгнет, а подойдет, придушит голыми руками, вытрет их о штаны и пойдет по своим делам.

Неожиданно из глаз закапали слезы. Алексей не собирался плакать, он вообще редко плакал, но слезы текли сами собой, не поддаваясь никакому контролю. Он снова вспомнил Катьку — веселую, светящуюся, вспомнил почему-то, как однажды ходил с ней вместе с баню… «Эти так просто не отпустят», — вертелось в голове. Слезы текли и смешивались с кровью на подбородке. Тренированное тело обмякло. Впрочем, он и не думал сопротивляться. Надо было что-то придумать, но мысли лезли в голову совершенно к делу не относящиеся — он думал об отце, о приятеле-американце, снимавшем у него комнату и оставившем приглашение в Штаты, о театре, в котором он работал машинистом сцены, снова о Катьке, о вкусе водки «Золотое кольцо», о любимом грузинском кафе, куда иногда ходил обедать…

— Отпустите… — (совсем как в детстве — «Дяденька, пусти…») пробубнил сквозь слезы Алексей.

— Сколько лет тебе? — спокойно спросил лысый.

— Двадцать пять. — В голове стало пусто, ни одной мысли, ни одной картинки, только лицо лысого перед глазами.

Лысый подошел к пятнистому и стал что-то тихо говорить. «Убьют. Точно убьют». — Пустота в голове стала наполняться тяжелым черным ужасом. В глазах потемнело, и вдруг Алексеем овладела злоба такой силы, которой он никогда прежде не испытывал. «За что, суки, за что?! Не дам, блядь, не позволю! Кто вы такие, гады, что вам от меня нужно?! Разорву!» Перед глазами замелькали красные вспышки. «Посмотрим еще, как повернется. Руки-ноги целы…»

— Пойдем, пацан, — сказал пятнистый, — подымайся. Вещички собери.

«Автомат. Автомат они не видят, — понял он. — Иначе взяли бы сразу».

— Что, повторить? — Лысый сунул руку в карман и, вытащив ее, звонко щелкнул чем-то в кулаке. Вылетело лезвие, и снова обдало холодом.

— Да, да, сейчас. — Руки дрожали, голова стала пустой, он, трясясь, поднялся на ноги и встал лицом к лицу с пятнистым. Тот смотрел на него и улыбался.

— Не дрожи, не дрожи. Ничего страшного. — Лысый сделал шаг к Алексею.

Четыре года он бегал по лесу, кувыркался, падал, прыгал, стрелял лежа, стоя, с колена, три раза в неделю занимался карате — все бесчисленные тренировки встали перед глазами одновременно. В голове было по-прежнему пусто. Страшно медленно, долго, закручиваясь вправо, он падал назад, туда, где лежал автомат. Коснувшись правой рукой земли, перекатился на спину и раскинул руки. Автомата не было.

— Ты чего, пацан? — Пятнистый стал нагибаться к нему, протягивая руки вперед. — Ты что, шутки будешь тут…

Алексей уже ничего не слышал. Лицо пятнистого заслонило весь мир, губы его беззвучно шевелились и приближались. Алексей оттолкнулся ногами от земли и дернулся назад. Правая руки нащупала ствол. Как-то неуклюже, согнув в локтях руки, он вцепился в оружие, прикладом уперся в землю и, почти касаясь торчавшего из подмышки ствола щекой, закричал, вернее, замычал что-то и нажал на курок. Правое ухо забило звенящей пробкой, а глаз почему-то перестал видеть.

Лицо пятнистого превратилось в красную грязную лужу. Его резко дернуло назад, и он, исчезнув из поля зрения, повалился на спину, открыв стоявшего за ним лысого с ножом в руке.

«Как в тире», — подумал Алексей. Вдруг пришло равнодушие. Захотелось лечь и заснуть часов на десять. Он нехотя сел, взял автомат наизготовку и выпустил короткую очередь в лысого. Нажимая на курок, он отвернулся, а после прогремевших выстрелов даже не посмотрел вперед. Отбросил автомат в сторону и упал лицом в ладони.

Алексей открыл глаза и посмотрел на часы. После всего — он старался не формулировать случившееся, не давать этому названия, запереть все последние события в черный ящик и спрятать в самый дальний уголок памяти — после всего прошло двадцать минут. «Анализ потом. Все потом. Сейчас надо выбираться отсюда». Он повернулся на спину, встал на четвереньки и огляделся по сторонам.

Перед ним лежала небольшая балочка, по склонам поросшая редким ельником, за которым начиналась густая и непролазная путаница высоких деревьев, переплетенная по низу разросшимся кустарником, пройти через который можно было, лишь предварительно разведав и запомнив небольшие прогалины.

Алексей посмотрел на два лежащих рядом тела. Лица пятнистого он старался не замечать, лысый лежал на животе, подвернув под себя правую руку с ножом. Следов от путь не было видно — по крайней мере, на спине. Обрез пятнистого валялся рядом с Лешкиной амуницией.

«Анализ потом. Все потом. Марш-бросок, солдат!» — приказал он себе и поднялся на ноги. Медленно и аккуратно, стараясь ничего не пропустить, он собрал свои вещи — лопатку, планшет с картами и компасом, аптечку, — нашел в траве окурок и спрятал его в карман штанов, развинтил и засунул в чехол щуп, закинул его за спину вместе с автоматом. Окинув взглядом в последний раз поле боя, он повернулся, глубоко вдохнул и побежал по балке. Лицо выламывало изнутри, словно в черепе накачивали хороший волейбольный мяч, кровь продолжала сочиться со лба и изо рта, стекая под гимнастерку вместе с потом. Иногда он переходил на шаг, потом снова бежал по знакомому маршруту…

Лысый, шатаясь, поднялся на ноги. В глазах зеленело, мелькали красные точки, шелест деревьев и поскрипывание мелких сучков под ногами звучали страшно отчетливо и отдельно друг от друга. Земля и лес качались и выглядели совершенно нереально, как на экране кинотеатра. Он повернул голову и увидел, как вдалеке раздвинулись кусты и из них показалась огромная фигура в спортивном костюме.

— Железный, сюда, — прохрипел лысый и сел на траву.

Тот, кого называли Железным, быстро подбежал к лысому, присел на корточки, озираясь по сторонам, потом быстро спросил:

— Кто?

— Не знаю, потом. Помоги.

Здоровяк начал расстегивать заляпанную травяной зеленью и порванную на плече потемневшую куртку лысого, но тот остановил его:

— Не лезь. Пошли к машине. Возьми ствол.

Железный осторожно взял его под мышки, легко поставил на ноги и, придерживая одной рукой, повел вверх по склону.

Алексей рухнул на землю рядом с гранитной скалой, грязно-серой от времени, но в некоторых местах просвечивающей яркими жилками породы. «Не думать ни о чем, сейчас только уходить. Быстро и спокойно». Он расстегнул аптечку, достал маленькое круглое зеркальце и поднес его к лицу. Куском ваты вытер со лба и щек грязь, смешанную с кровью. Челюсть распухла и посинела, но это было не слишком заметно под суточной щетиной. В основном в глаза бросался неприятного вида багрово-синий рог, выросший чуть выше переносицы и своим основанием захвативший брови, теперь удивленно поднятые. Шок проходил, и с каждой минутой боль становилась ощутимей.

Сняв с пояса фляжку и сделав несколько глотков, он плеснул разводы воды на лицо, смыл разводы грязи и быстро обработал ссадины перекисью. Потом, аккуратно закрыв аптечку и положив ее рядом в собой, привстал и, запустив пальцы глубоко в землю, снял квадрат дерна прямо у основания камня. Под дерном находился кусок доски, уходившей под скалу. Алексей лопаткой подцепил его край, приподнял и подсунул под доску толстый сук.

Засунув руку почти по локоть в образовавшееся отверстие, он вытащил полиэтиленовый мешок с одеждой. Быстро разобрал автомат и вместе со щупом аккуратно запаковал его в тряпки и пленку. Потом снял сапоги, портянки, галифе, ватник и гимнастерку, оделся в свою обычную одежду — джинсы, теплый свитер, спортивную защитного цвета куртку, крепкие кожаные ботинки. На голову надел кепку с длинным козырьком. «Почти как у него…», — вздрогнув, подумал Алексей, натянув козырек пониже, чтобы хоть как-то прикрыть разбитый лоб.

«Уже могли начать искать. Автомат слышен далеко. На станцию в любом случае нельзя. Только на шоссе». Алексей посмотрел в последний раз на два свертка — с оружием и с одеждой, в который он сунул также флягу, аптечку, куда хотел было пихнуть и планшет, но потом решил взять его с собой — была не была… Уложив свертки в яму, он вытащил сук, и доска с тупым хлопком легла на прежнее место. Прикрыв ее дерном, он потоптался на нем, постоял на месте, оглядываясь, и двинулся к шоссе. Голова кружилась и разламывалась, его подташнивало, он шел, уже не обращая внимания на надвигающиеся сумерки, на треск сучьев под ногами, на ветки, хлеставшие его по лицу. До шоссе оставалось еще километра три…

II

Ваня Ревич работал врачом скорой помощи и при случае подрабатывал на дому — за два сеанса прерывал нежелательную в силу разных причин беременность методом массажа. Деньги у него водились, он был молод, толст в тех пределах, чтобы еще нравиться женщинам, жил на Стремянной в отдельной трехкомнатной квартире один — жена ушла год назад, не выдержав темпа Ваниной жизни. Ваня купил ей квартиру и, кажется, ничуть не расстроился потерей десяти тысяч долларов и любимой женщины и продолжал жить в свое удовольствие. Каким образом он зарабатывал суммы, для его друзей просто фантастические — даже учитывая подпольные аборты, это были слишком большие деньги, — не знал никто, а в темных веселых еврейских глазах Ивана Давидовича Ревича нельзя было прочитать ничего, кроме душевной теплоты и неизменной приветливости.

— Никогда никому не говори, что ты не любишь оперу, — говорил Ваня своему другу художнику-примитивисту Юране. — Это признак дурного воспитания и неразвитого вкуса. — Ваня раскраснелся, черные волосы растрепались и прилипли к потному лбу, он ронял на стол пепел с забытой в руке сигареты и задевал манжетами рубашки за тонкие хрустальные рюмки, едва не сбрасывая их на пол.

— А почему я должен лицемерить? Я считаю, что это совершенно мертвое искусство. Как и балет, кстати. — Юраня взял со стола пустую жестяную баночку «черной смерти» и потряс ее, поднеся к уху. — Вань, давай чирик.

— Секундочку! — Иван Давидович проворно вскочил с табуретки и деловитой походкой покинул кухню.

Войдя в комнату, служившую ему кабинетом, и включив настольную лампу, он увидел лежащих на кожаном офисном, купленном по случаю у одной закрывшейся конторы диване Катьку и своего старого приятеля музыканта Гену. У музыканта Гены сегодня был день рождения, и он всю ночь обходил своих друзей с пакетами, полными водки и еды, всем наливая, со всеми выпивая и закусывая, и, дойдя наконец до квартиры Ивана Давидовича, дальше двигаться уже не смог. Сейчас он пытался стащить юбку с лежащей спиной к нему Катьки, которая не подавала признаков жизни. Гена тоже владел своим телом с большим трудом и никак не мог справиться с поставленной задачей.

— Прошу прощения, господа, — пробормотал Иван Давидович, выдвинув ящик письменного стола, достал из маленькой картонной коробочки («для мелочи») десятитысячную бумажку, секунду подумал и добавил к ней еще две, закрыл ящик и вышел из комнаты, оставив свет включенным.

— Юраня, вот тебе тридцатник, возьми только чего-нибудь приличного и нормальных сигарет. Вообще, я, как врач, тебе советую — не пей баночную водку. Одному Богу известно, что там внутри.

Юраня пожал плечами, взял деньги и вышел в прихожую.

— Я быстренько, — сказал он, надевая ботинки.

— Давай-давай, ждем-с. — Ваня аккуратно закрыл за приятелем дверь и отправился на кухню.

В прихожей раздался звонок.

— Черт, да что он забыл?! — Иван Давидович устало прошаркал к входной двери.

— Юраня, ты?

— Я, я. С другом твоим. Открывай, Вань.

Иван Давидович распахнул дверь, и Юраня втолкнул в квартиру шатающегося Братца — Алексея Валинского, Ваниного одноклассника, весельчака и задиру, с блеском окончившего университет, начитанного скандалиста, афериста по жизни, соблазнителя, сверкающего остроумием и светящегося в любой компании от избытка внутренней энергии, короче говоря, замечательного парня. Братца изрядно шатало, кепка была надвинута на самый нос, ботинки и джинсы заляпаны засохшей грязью, подбородок и щеки покрывала густая черная щетина.

— Гость пришел, — прокомментировал Юраня появление Братца, — к двум часам ночи гость хороший идет, напористый. Ну, я сейчас. — И он затопал вниз по лестнице.

Алексей молча, не глядя на Ивана Давидовича, прошел на кухню, неуклюже плюхнулся на табурет, привалился спиной к батарее и вытянул грязные ноги, не снимая ботинок.

— Что, нажрался, что ли? — растерянно спросил Ваня. Он очень не любил, когда по его квартире ходили в грязной обуви.

Алексей снял кепку.

— Вань, посмотри, что у меня тут, — промычал он, почти не открывая рта.

— Ого! Ну ты, Братец, даешь! Подрался, что ли?

— Подрался.

— А где? — Ваня всегда интересовался подобными вопросами. По улицам он ходил с опаской, хулиганов побаивался и, когда ему сообщали о драках, происходящих в непосредственной близости от его дома, расстраивался, проецируя случившееся на себя. Если же битвы случались в районах отдаленных, успокаивался и чувствовал себя в безопасности.

— Далеко. На Ржевке.

— Чего это тебя туда занесло?

— Вань, может, у меня сотрясение?

Иван Давидович пощупал разбитый лоб Алексея, попросил его оскалить зубы, поводил пальцем перед глазами, следя за движением зрачков.

— Нет, сотрясения никакого нет. Не тошнило тебя?

— Не так чтобы очень…

— Что значит «не так»? Не блевал?

— Да нет. От голода, наверное.

— Хм, от голода. В лесу, что ли, живешь?

Алексей странно посмотрел на Ваню и промолчал.

— Нет у тебя никакого сотрясения. Но приложили тебя знатно. Чем, если не секрет? Палкой?

— Угу.

— А, и по челюсти схлопотал. Ну-ка, покажи. Так болит?

— Болит.

— Не колет? Какая боль?

— Да не колет. Просто болит.

— В общем и целом картина ясна. Все у тебя в порядке, но болеть будет долго. Сейчас принесут анестезию, полечим тебя немножко. А вообще, тебе нужен полный покой и приятное женское общество. — Ваня хихикнул. — Ну, ты красавец. Иди побрейся пока. Где ты был-то? Как с фронта вернулся.

Алексей молча встал и нетвердой походкой пошел в ванную.

— Разуйся, мать твою! — не выдержал наконец Иван Давидович.

Что-то было с Братцем не в порядке. Ваня чувствовал, что случилось что-то крайне необычное и, возможно, крайне же неприятное. Насколько он знал, долгов у Братца не было, из-за женщин он никогда особенно не переживал, на улицах дрался — это случалось, — но даже бывая бит, оставался веселым и полным оптимизма, рассказывая о своих битвах с шутками-прибаутками.

Сейчас же он был просто на себя не похож. Ваня думал о том, что же могло случиться с Братцем, но в глазах его по-прежнему ничего нельзя было прочитать.

Вернулся Юраня с двумя бутылками «Пятизвездочной». Иван Давидович достал из холодильника початую банку с маринованными огурчиками, буженину, смахнул со стола в ведро надкушенные и подсыхающие кусочки копченой колбасы. Юраня поднял бутылку, поцеловал ее и наклонился над Ваниной рюмкой. Алексей протянул руку к мойке, взял стакан и поставил перед собой.

— Ну что же, будем считать, что это штрафная, — секунду помедлив, согласился Юраня и наполнил стакан наполовину.

— Доливай, — сказал Алексей без выражения.

Иван Давидович внимательно смотрел на Братца.

Юраня пожал плечами и долил стакан до краев.

В кабинете что-то с дробным грохотом упало на пол. В дверном проеме кухни появилась Катька, растрепанная, но казавшаяся совершенно свежей и трезвой.

— С добрым утром! — звонко крикнула она и пригладила рукой густые светлые волосы. — Алешенька! Любимый! Какой ты сегодня хорошенький! — продолжала она выкрикивать, заметив сидевшего со стаканом в руке Братца.

— Да уж, — согласился Иван Давидович.

Алексей залпом, не дожидаясь остальных, выпил водку до дна, закусил куском буженины, встал и подошел к Катьке.

— Катя, поедем ко мне.

— Ой, Леш, ты такой страшный. Ребята, смотрите, какие у него глаза бешеные. Ты не заболел? — Она дотронулась до его лба и хохотнула. — У тебя нездоровый вид.

— Катя, поедем ко мне, ты мне очень нужна.

— Господа, я его боюсь. Он ведь меня изнасилует, а потом съест.

— Катя, поезжай, — сказал вдруг Иван Давидович. — Видишь, плохо человеку. Помоги ему добраться.

— А выпить?

— Катя, я куплю по дороге. Деньги есть.

Иван Давидович молча разглядывал свою наполненную рюмку, вертя ее в руке.

— Ладно. Я ведь чрезвычайно человеколюбива. Лешенька, помни мою доброту.

— За здоровье молодых! — Юраня проглотил водку и хукнул в кулак, — Между первой и второй перерывчик небольшой… — Он потянулся к бутылке.

Алексей молчал всю дорогу. Такси пронеслось по Загородному, не тормозя перед мигающими желтым светофорами, обогнуло светящуюся в темноте громаду вокзала и выскочило на пустынный ночью Витебский проспект, попав сразу из центра города на странное подобие пригородного шоссе. Мимо проносились черные купы деревьев, мрачные пустые корпуса заводов, вереницы гаражей. Катька пыталась расшевелить Братца, просила то сигарету, то зажигалку, заговаривала о репетициях и предложениях из разных театров, половина из которых была ею придумана только что, а вторая половина в прошлом, но Алексей, отвернувшись от нее, смотрел в окно. На углу Славы и Будапештской он попросил остановить машину и вышел к ларькам. Вернулся быстро, и через пять минут такси плавно подъехало к длинному девятиэтажному дому.

Они молча поднялись в лифте на пятый этаж, вошли в пустую темную квартиру — после смерти матери Алексея два года назад его отец сменил работу, устроился в какую-то коммерческую структуру и стал зарабатывать больше, но дома бывать почти перестал. Звонил иногда — то из Москвы, то из Ханты-Мансийска или Владивостока, приезжал неожиданно, звал Алексея в ресторан, оставлял ему денег и снова исчезал на недели, а то и на месяцы.

— Пойдем в комнату, — сказал Алексей.

Включив большой свет, он рухнул на диван, бросив у журнального столика пакет с дарами ночных ларьков.

— Ой, выключи, темнота — друг молодежи, — пропела Катька и погасила люстру, оставив гореть торшер с одной лампочкой.

— Кать, достань там все…

Она полезла в пакет и стала выгружать на стол литрового «Смирноффа», четыре жестянки пива, два пакета апельсинового сока и несколько целлофановых упаковок соленых орешков.

— Плавленый сырок эпохи перестройки, — сказала Катька, разрывая упаковку. — Леш, — спросила она, вдруг изменив тон. — Леш, что случилось? Что-то не так у тебя?

— Рюмки достань, пожалуйста.

Разлив водку, он поднял рюмку.

— За тебя, Катя.

— Спасибо.

Он поставил пустую рюмку на стол и стал медленно открывать пакет с соком.

— Скорее, скорее, — замахала Катька руками перед открытым ртом.

Справившись с соком, он разлил по второй.

— За тебя, Кать.

— Леш, за меня мы уже пили. Давай за тебя.

— Тогда — за нас.

— Ой-ей-ей… — Она улыбнулась. — Мы что, в загс завтра идем?

— Выпей.

Он достал пачку «Мальборо» и щелкнул зажигалкой.

— Чего это гуляешь сегодня? Денег заработал?

— Ага, заработал. Кать, знаешь, я хочу тебе сказать — возможно, нам придется скоро расстаться.

— В каком смысле?

— Я могу уехать. Надолго.

— Слушай, объясни наконец, что происходит?

— Ничего, Катя, ничего. Просто я люблю тебя.

— Ну, я тебя тоже люблю, а что за трагедия-то?

— Да нет, не бери в голову. Никакой трагедии. Это я так, устал просто очень.

— А куда ехать-то собрался?

— Еще не знаю.

Катька села на диван рядом с Алексеем, обняла его за плечи и прошептала на ухо:

— У тебя неприятности? Лешенька, скажи, что с тобой?

— Ну, неприятности.

— Лешенька, все пройдет. Все будет хорошо. Не расстраивайся. Я тебя люблю, миленький мой, красивый мой…

— Налей, пожалуйста.

Катька вскочила, быстро наполнила обе рюмки, потом мгновенно сбросила с себя юбку, стянула через голову белую рубашку и села верхом Алексею на колени, обхватив его за шею руками. Он обнимал Катьку, гладил по спине, чувствовал ее теплую небольшую грудь под черным кружевным бюстгальтером — ее тело было знакомо ему до мельчайших родинок, он помнил каждую выпирающую на худых боках косточку, форму лопаток, помнил ее запах и ощущение в пальцах от гладкой, атласной кожи. Она выгнулась назад, взяла двумя руками рюмки из-за спины, одну вручила Алексею и, сказав: «Не пролей», — освободившейся рукой стала расстегивать его джинсы.

— Любимый мой, Хочу тебя, хочу, хочу, хочу…

Он путался в одежде, срывая ее с себя и вытягивая из-под прижавшегося к нему Катькиного тела. Наконец, освободившись от всего, почувствовал, что освободился и от черного ящика в памяти, давившего и разламывавшего своими углами его голову всю эту ночь. Не было больше ничего, кроме любимой Катьки, ее жадных глаз и быстрых рук.

Когда Катька, пошатываясь, сползла с дивана и залезла в мягкое кресло, одновременно наливая водку и грызя орешки, Алексей взял сигарету и пошел на кухню. Ужас, сопровождавший его до самого приезда домой, отступил. Он чувствовал себя свежим и полным сил, словно выкупался в проруби, растерся жестким свежим полотенцем и выпил стакан перцовки. Выпил, впрочем, он и так уж немало, а в комнате его ожидало продолжение.

«А почему, собственно, меня должны найти? — думал он. — Никто не знает, что я там был, никто, кроме покойников, — он вздрогнул, — меня не видел, следы… Даже если найдут тайник, во что трудно поверить, — часть пути он протопал по болоту по щиколотки в черной стоячей воде, — отпечатки мои вряд ли там есть: я все делал в перчатках. Да и с чего это будут искать именно меня? В картотеке трофейщиков меня почти наверняка нет, если только стукнет кто, когда всех начнут трясти…»

«… А ведь могут начать. Земля-то разрыта профессионально — тут вопросов не будет, кто и зачем. Потрясти могут, но почему это должен быть именно я? Синяки — да, конечно, и ребята меня видели ночью. Ну, ребята здесь, положим, ни при чем, их-то допрашивать не станут. А мне нужно отсидеться, пока лицо не заживет…»

«… Да, обосрался я капитально. Надо же, как это страшно — в человека… Хотя какие они люди? Бандиты. Всегда говорил — стрелять таких надо. Вот и пострелял… А что же все-таки они делали там? Тоже искали, что ли? Ладно. Забыть, как кошмар».

— Куда ты от меня убежал? — спросила Катька, когда Алексей вернулся в комнату.

— Вот он я, весь как есть. Кать, слушай, может, поживешь у меня недельку?

— Ну-у-у… Леш, у меня же работа, репетиции, дела всякие…

— И сегодня работа?

— Сегодня я буду спать! С тобой!

— Серьезно, поживи. Я хочу неделю посидеть дома, вообще на улицу не выходить. Эксперимент проведу по полному оттягу. Кать, оставайся, деньги у меня есть — отец неделю назад уехал, оставил. Да и я кое-чего заработал.

— Ладно, посмотрим. Может, и поживу. А готовить кто будет?

— Раз я сижу дома, ты покупай, а я буду готовить. Yes?

— Посмотрим. Слушай, светает уже. Я ложусь. Укатали сивку крутые горки.

Ивана Давидовича Ревича разбудил телефонный звонок. У Вани сегодня был выходной день. Ночью он, как любил выражаться, «позволил себе» и сегодня хотел как следует выспаться, вдумчиво опохмелиться, отдохнуть, спокойно посмотреть телевизор. Все предпосылки для этого имелись — в кабинете спали музыкант Гена и Юраня, которые с удовольствием в любой момент дня и ночи готовы были идти в магазин и компанию составляли нескучную и неглупую.

Иван Давидович поднял трубку и удрученно произнес: «Алло».

— Ваня, здравствуй, извини, что разбудил. Это Виталий Всеволодович. Ты сегодня не очень занят?

— Что вы, Виталий Всеволодович… Здравствуйте! Извините, я спросонок туго соображаю. Для вас я всегда свободен. — «Черти бы тебя взяли, — подумал он. — В выходной день сейчас будет напрягать». — Я вас слушаю.

— Ванечка, нужна твоя помощь. За тобой сейчас заедут на машине. Это недолго, просто нужно проконсультироваться. На всякий случай соберись.

— Хорошо, Виталий Всеволодович, у меня все собрано, я через десять минут буду готов. А что случилось? Что брать с собой?

— Ванечка, за тобой заедут. Спасибо, выручил старика. Завтра приглашаю на обед. Позвоню вечерком, скажу куда и когда. Но это если ты, конечно, не будешь занят.

— О чем речь, Виталий Всеволодович! Буду ждать вашего звонка.

— Ну, счастливо тебе, до вечера.

— До свидания.

Иван Давидович посмотрел на часы. Семь утра. Вот дьявол! Ваня прошел в ванную, поплескал на лицо холодной водой, поскреб бритвой подбородок — из лени он носил усы, сокращая тем самым процедуру бритья почти вдвое, — почистил зубы. Войдя в кабинет, растолкал Юраню и сказал: «Слушай, мне нужно срочно съездить по делам, спите спокойно. Потом, если не лень, приберите немного и купите чего-нибудь опохмелиться. Мне оставьте, а лучше дождитесь. Вот деньги — на столе. Пока». Юраня, молча кивнув головой, снова уткнулся в спину музыканта Гены и мгновенно заснул. В дверь позвонили.

— Здравствуйте, Иван Давидович.

— Здравствуй, Коля. Зайди на минутку. Я в принципе готов. Слушай, а ты не в курсе, что случилось? Я в том смысле, что мне брать с собой.

— Виталий Всеволодович просил передать, что произошел несчастный случай с его другом, сквозная рана, нужна консультация. Я вас туда и обратно мигом.

— Так. — Ваня взял чемоданчик. — Ну, поехали. Коля, а далеко?

— Да нет. Не очень.

Невзрачная Колина «тройка» была невзрачной только с виду. Легко обгоняя редкие в воскресное утро машины, выехали на Кировский мост, пронеслись по Каменноостровскому, повернули налево и через десять минут были уже в Ольгино. Остановились у небольшого, скрытого деревьями и высокими кустами домика, и Коля сказал: «Ну, прибыли».

Они прошли в дом. Ваня украдкой оглядывался и видел довольно бедную, обычную дачную обстановку: буфет с побитыми углами, деревянный некрашеный стол, продавленный раскладывающийся диван из самых дешевых, черно-белый телевизор с проволочкой вместо антенны у окна в углу, стены, оклеенные невзрачными бледно-зелеными копеечными обоями.

— Иван Давидович. — Коля придержал его за плечо. — Он в соседней комнате. У него пулевое ранение в плечо, говорит, что ничего страшного, но вы уж посмотрите, пожалуйста.

«Чем дальше в лес, тем больше дров», — подумал Ваня, но виду не подал и кивнул головой, сказав: «Ну, конечно, конечно». Коля показал рукой на дверь в соседнюю комнату.

Войдя, Ваня оказался в малюсенькой клетушке, обстановка которой состояла из тумбочки, какие ставят между кроватями в пионерских лагерях, этажерки с книгами и металлической кровати с никелированными спинками. На застеленной кровати поверх одеяла лежал пожилой лысый человек, прикрывшись тонким пледом. Он был в джинсах, носках, выше пояса раздет, плечо забинтовано. Сквозь бинт проступало кровавое пятно. Лицо лысого было серо-зеленым, глаза внимательно смотрели на Ивана Давидовича.

— Здравствуйте. Что случилось? — приветливо и по возможности бодро приветствовал лысого Ваня.

— Здравствуйте, доктор, — ровным и четким голосом ответил лысый. — Вот незадача какая случилась. Вроде бы ничего такого, но вы уж посмотрите, пожалуйста, помогите на ноги встать.

Ваня стал осторожно снимать повязку. Кровь не успела засохнуть, продолжала сочиться из большой рваной раны на неожиданно мускулистом крутом плече лысого. Это не было сквозное ранение — две пули прошли почти рядом по касательной, разорвав плечо сбоку довольно глубоко. Рану явно ничем не обрабатывали, края ее начинали воспаляться.

— Потерпите, пожалуйста, — сказал Ваня и посмотрел на лицо пациента. Замечание было излишним — лысый спокойно смотрел в потолок, словно все, что делал Ваня, происходило не с ним и ничуть его не трогало.

Ваня продезинфицировал рану, сделал укол.

— Я бы порекомендовал обратиться в больницу. Нужно обработать как следует, зашить…

— Доктор, — равнодушно сказал лысый, не глядя на Ваню, — может быть, вы сами? Виталий очень просил.

Ваня молча кивнул, вздохнул и принялся за работу.

— Но предупреждаю, — сказал он, закончив, — риск есть. Если к вечеру станет хуже, немедленно звоните мне, будем решать с больницей.

— Спасибо, доктор. Да, еще ногу посмотрите.

Ваня осторожно стащил носок с левой ноги лысого.

Лодыжка посинела и распухла.

— Сейчас не молчите, отвечайте, где болит и как, — слегка раздраженно попросил Иван Давидович.

— Здесь болит, — монотонно говорил лысый, — здесь — нет. Здесь тоже.

— Без рентгена точно сказать не могу, возможно, трещинка, но, судя по всему, разрыв связок.

Он наложил тугую повязку.

— Полный покой. И еще раз говорю, если что — немедленно звоните. Это не шутки.

— Спасибо, доктор. Коля, — крикнул лысый, — Железный! Доктор освободился. Отвези домой. А ко мне Таню позови, путь поесть приготовит. Спасибо вам еще раз. — Он снова посмотрел на Ваню безо всякого выражения.

На обратном пути Ваня чувствовал себя крайне неуютно. Вся эта история ему очень не нравилась. Беспокойство овладело им еще ночью, с появлением в его квартире непохожего на себя Братца — беспокойство беспричинное и непонятно с чего взявшееся. Что-то Братец носил в себе жуткое, что-то такое, с чем явно ни он, ни Ваня в жизни еще не сталкивались. Теперь вот этот… Лысый.

— Вот работка, — сказал он Коле, — всю ночь пили, потом приятель пришел избитый весь, я его смотрел, часа три всего спал… Вот что значит врач. Ха-ха, клятва Гиппократа душит, проклятая, жизни никакой не дает.

— Откуда ж ей взяться, жизни-то спокойной, — ответил, помолчав, Коля. — Я вот вообще сегодня не ложился. Такие дела. А что с приятелем твоим?

— Да так, побили на улице. В лоб дали так — смотреть страшно. В два часа ночи пришел, говорить не может, челюсть едва не сломана, грязный весь, — рассказывал Ваня, ухватившись за беседу, которая хоть немного снимала напряжение, и беспокойство, казалось, покидало Ваню вместе с вылетающими словами.

— А что за приятель? — зевнув, спросил Коля. — Может, помощь нужна? Разобраться там с кем-нибудь? Ты спроси.

— Да одноклассник мой. Аферюга, но милейший человек. На армии помешан: все знает — оружие, форма, история. Ну, да чем бы дитя ни тешилось… Строит Рэмбо из себя. Ну и нарывается время от времени.

— Трофейщик, что ли?

— Как?

— Ну, знаете, Иван Давидович, ходят по лесу, раскапывают старые окопы, оружие гнилое домой тащат, на стенки вешают. Маньяки. Этот, приятель твой, тоже, что ли, копает?

— Нет вроде. Ничего мне не говорил. Вряд ли. Да нет, конечно, я бы знал.

Коля молча смотрел на дорогу. Ваня тоже замолчал, снова ощутив тяжелый осадок в сердце. «Похмелье это все и недосып. Сейчас нужно будет водки грамм сто холодной, поесть как следует, и все пройдет. Скорей бы уж».

— Ну, спасибо вам, — сказал Коля, остановив машину возле Ваниного дома. — Извините за беспокойство.

— Да ничего, Коля. Ерунда. Слушай, кстати, мне тут нужно будет вещи кое-какие от жены перевезти. Не поможешь на недельке?

— Договоримся.

— А как тебя найти?

— Я вам сам завтра позвоню, скажете, когда понадоблюсь.

— О’кей.

Ваня вошел в свою квартиру и сразу услышал звук работающего телевизора. «Моя смерть едет в черной машине с голубым огоньком», — пел проникновенным чувственным голосом певец в очках.

— Ваня, ты? — раздался из гостиной голос Юрани.

— А кто еще? — Иван Давидович снял плащ, потянулся к вешалке и увидел на одном из крючков кожаный, потертый, с виду совершенно древний планшет. «Что за черт? Это еще откуда?» — изумился Ваня. Сняв планшет с вешалки, он прошел с ним в комнату.

Вчерашние гости были уже в полной боевой готовности — на столе стояло несколько бутылок пива, коньяк, лежали пакеты с чипсами и остатки вчерашней буженины.

Маленький, худой, как булавка, музыкант Гена не обратил на появление хозяина никакого внимания, не в силах оторваться от экрана телевизора. Теперь на экране артист Толоконников говорил артисту Евстигнееву, что «в настоящий момент каждый имеет свое право», а Гена согласно кивал головой, запустив одну руку в длинные жидкие волосы, во второй держа зажженную сигарету, наполовину уже истлевшую, с согнувшимся цилиндриком белесого пепла, который Гена постоянно забывал стряхивать в пепельницу. Штаны его, подлокотники кресла и пол вокруг были уже густо припорошены. «Давно сидит», — отметил Ваня, печально предчувствуя грядущую уборку.

— Это не ваше, господа? — спросил Иван Давидович, протягивая планшет.

— Дай-ка посмотреть. — Юраня взял планшет в руки и стал крутить его перед глазами. Толстые пальцы, поросшие рыжими волосками, гладили кожу, он ковырял ее обломанными грязными ногтями, поднес к носу, понюхал и зажмурился. — Сильная вещь. Настоящая. Нет, не моя. — Он бросил Планшет на стол, чуть не сбив посуду и бутылки.

Юраня вообще всегда приносил домам, в которых появлялся, определенный ущерб. Стулья разваливались под его бочкообразным, тянущим к центнеру телом, толстыми руками он задевал вазы, статуэтки и прочие предметы роскоши, заботливо расставленные хозяевами на полочках и тумбочках. Его тяжелое драповое пальто постоянно срывалось с вешалки, чудесным образом увлекая за собой всю остальную одежду. Закручивая в ванной кран, он срывал резьбу, а закрывая окна, ломал шпингалеты. При встрече он всегда заключал приятелей в объятия, рискуя случайно придушить их, и троекратно целовал в губы, царапая их лица жесткой рыжей бородой. Пил же по тщательно составленному собственному графику — всегда прикидывая сроки сдачи заказов, которые лились к нему непрерывным потоком от издательств, рекламных агентств, магазинов и частных лиц, точно рассчитывал свои силы и время и отмечал в календаре красные дни. В эти Юранины праздники искать его дома было бесполезно — либо он у кого-то гостевал, либо похмельный лежал на диване, отключив телефон и никому не открывая дверь.

— Это Лешкин, наверное, — не поворачивая головы сказал Гена. — Он ведь был здесь вчера? Юраня, был?

— Был, был. Пьяный уехал в Катькой. А что ты волнуешься, Вань? Приедет, заберет.

— Ладно, давай наливай, — ответил Иван Давидович.

Выпив большую рюмку коньяку, Ваня, против ожидания, не расслабился. Сосущее беспокойство продолжало шевелиться внутри, мешало сосредоточиться, и он слушал монологи Юрани вполуха, не улавливая до конца их смысла, что, впрочем, Юраню нисколько не беспокоило — он пребывал в своем любимом состоянии полной релаксации, и реакция объекта, к которому он в таком состоянии обращался, его совершенно не беспокоила.

— Я бы вообще запретил производить эти штуки серийно. Только в единичных экземплярах. И чтобы работали с ними только добровольцы, полностью изолированные от общества. И под строжайшим контролем.

— Это ты о чем? — включился Ваня.

— О чем? О компьютерах. Это же интеллектуальная диверсия Японии против всего человечества. Они уже разложили полностью Америку, теперь эта зараза и к нам проникла. Я у своего Митьки «Тэтрис» отобрал, разломал на его глазах и в ведро выкинул. Телескоп купил ему — пусть на звезды смотрит, пока их еще с Земли видать. Скоро уж не увидишь — все смогом затянет, к едрене фене.

— Да, а амёриканцы-то ведь уже двинулись, — сказал Гена. — Одни эти Барби чего стоят. Это же ужас какой-то. Я, как художник, говорю. Вот недавно купил я в магазине эту Барби и еще Кена — дружка как бы ее. Собрались все братки с детьми, винца взяли, поехали в Солнечное, и детишки наши эту парочку и похоронили там торжественно в лесочке. Я все на видео снял, целый фильм получился — «Похороны Барби». Очень веселый фильм.

Юраня взял бутылку пива и яростно присосался к горлышку. «Этим ведь дело не закончится, — подумал Ваня, наблюдая за интенсивно и размеренно ходившим Юраниным острым кадыком. — А может быть, так и лучше будет — нажраться сегодня как следует, сбросить всю эту чепуху. Да что со мной? Что случилось-то? Ну, Братец подрался — так ведь не в первый же раз. Ну, лысый этот — ведь не я же его подстрелил. Мне-то что за дело?»

— Гена, плесни-ка коньячку. — Он взял рюмку и опрокинул ее в себя. — Эх, хорошо. А поесть купили чего-нибудь? Или только это? — Он взял пакет с чипсами и зачерпнул из него горсть похожих на кусочки желтой пластмассы хлопьев.

— У меня есть предложение, подкупающее своей новизной, — пробормотал он сквозь трещавшие во рту и колющие десны ломтики сухой картошки.

— Как, уже? — изумился Юраня.

— Конечно, давай, Юраня, затарься по полной. Чтоб десять раз не бегать. Навешали на меня дел с утра, хочется расслабиться. Вы как?

— Мы очень даже положительно, — ответил Гена.

Иван Давидович набрал номер телефона Братца.

Трубку никто не поднимал. Беспокойство не уходило. Иван Давидович положил трубку и налил себе еще коньяка.

III

— Ну, расскажи, как там с Фьючерсом? — спросил лысый.

— Да что с Фьючерсом, Саша. Похоронил я Фьючерса, — мрачно ответил Железный. Он сидел на табуретке посредине маленькой комнатки с лежащим у стены на железной кровати лысым.

— В лесу закопал?

— А что делать, Саш? Куда ж его было девать? Я и так думал, поседею, пока туда-обратно ехал. А если б менты услышали или еще кто? Куда мне его тащить? Закопал аккуратно, следы вроде все убрал. Яму зарыл за пацаном, дерном прикрыл. Если специально не искать, то вроде ничего и не видно. Жалко Фьючерса.

— Жалко, жалко… Себя тебе не жалко? А меня не жалко? Всех жалко. Да, вот глупость-то, — продолжил он. — Откуда этот мудила там взялся? Щенок. Найду — убью. Кто ж знал, что у него автомат? На вид — дохляк дохляком. Сопли сразу распустил. Фьючерс его стукнул пару раз, он и сломался. Пижон сраный. Принарядился, как на парад. Гондон штопаный. Планшет, аптечка, щуп сделал… Форму напялил. Мудак. — Лысый Саша ругался тихо и равнодушно, глаза его упирались в дощатый потолок. — Пионер. Следопыт. Найду ублюдка — раздавлю. Я с ним ведь поговорить хотел, пугнуть раз — да он и так в штаны наклал после Фьючерса. Обидно, Железный, обидно. Ладно — разборки. А тут шкет какой-то левый… Ну, никуда он не денется. Питер — город маленький. Тряхнем трофейщиков — это же все сопляки, сразу наведут. Настоящих-то мужиков там по пальцам сосчитать. Пионеры сраные…

— Да, Фьючерс попал, — показал головой Коля-Железный.

— Попал. Хороший мужик был. У него ведь в Питере нет никого.

— Да знаю уж. Из Сибири он, что ли?

— Да. Работяга. Тупой, правда, был, но работяга честный. Жаль его. Глупость.

— Саш, Виталий обещал к восьми приехать. Я посплю пока? Сил уже нет никаких — дорогу не вижу перед собой. Вечером еще ездить…

— Давай поспи. Таня что, ушла?

— В магазин. Скоро придет.

— Ну ладно, давай.

Когда за Колей закрылась дверь, лысый взял чашку с остывшим бульоном, сделал глоток. Поковырял в тарелке с остатками вареной курицы, отставил ее на тумбочку.

Откуда же он взялся, этот тип? Молодые роют в основном в одних и тех же местах — он знал их все главные направления. Этот же либо просто идиот, одиночка, лезущий в лес наудачу, на авось, не зная, где и что искать, либо действительно профессионал, знающий то, чего не знают другие, и шел он по карте в конкретное место. О третьем варианте даже думать не хотелось. Ну а все же, что, если он пронюхал про склад? Значит, в городе кто-то еще в курсе этого. Значит, Петрович обманул, продал уже это место кому-то раньше. Но не этому же мудаку, который рыл землю в километре от склада? Нет, ничего он не знает…

И снова лысый возвращался к исходной точке — почему этот парень там оказался? И планшет — у него были карты. Но какие? Откуда? Если бы взять его, расспросить как следует, все бы рассказал как миленький. А там бы посмотрели, что с ним дальше делать. А ведь не просто же так он с автоматом гулял. И выстрелил сразу, как только смог до ствола добраться. Плакал, гад, хитрил. Нет, знает он что-то, точно знает. Искать его нужно, и немедленно. Всех поднимать.

Найдем — душу вытрясем. И Петровича нужно проверить.

Звали лысого Александр Евгеньевич Звягин. Бывший преподаватель Института культуры, бывший заключенный, грузчик, приемщик стеклотары, светотехник. Убийца. Александр Евгеньевич редко думал о прошлом, совсем не думал о будущем, а настоящее для него заключалось только в данной минуте. Это началось у него давно, еще в тюрьме, куда он попал по обвинению в попытке изнасилования своей студентки-первокурсницы. Леночка подставила его под статью, а он так и не успел получить удовольствие. Зачем ей это было нужно? За что она так с ним обошлась — он не понимал да и не хотел понимать. Глупая девчонка, провинциальная сучка, дрожащая за свою девственность, с круглыми серыми глазами, в которых не было видно ничего, кроме врожденного и абсолютного идиотизма. Чем она так приворожила Александра Евгеньевича — человека умного, образованного и женским вниманием уж никак не обделенного, — этого он тоже не понимал.

Когда он обнимал ее, она начинала дрожать, размякала и становилась восковой, податливой и беспомощной. А однажды, когда он уже почти добился своего, вырвалась и полураздетая метнулась в прихожую. Он даже не стал ее останавливать, думая, что это просто очередной ее каприз, девчоночьи игры, но она выскочила с криками на лестницу, стала звонить соседям, рыдать, падать на колени на бетонный пол лестничной клетки, закрывая ладошками голую, уже вполне женскую грудь.

Севших за «пушнину» — изнасилование несовершеннолетних — на зоне не уважали. И хотя Александр Евгеньевич был осужден лишь за попытку, это мало что меняло. Однажды в столовой ему было сделано недвусмысленное предложение о дружбе, Александр Евгеньевич ничего не ответил, но когда в мастерской, за штабелем вагонки, к нему подошли двое и повторили предложение, Звягина, что называется, замкнуло. Один из желающих подружиться обхватил его сзади и стал расстегивать штаны. Звягина даже не держали за руки, не считая способным к сопротивлению. Но Александр Евгеньевич, зажав в кулаке гвоздь-сотку, ударил им в щеку стоявшего впереди, улыбающегося и не ожидавшего нападения зека.

Удар пришелся сбоку. Гвоздь пропорол щеку, выбив два зуба и лишь чуть-чуть пропоров гортань. Разверни Александр Евгеньевич кулак чуть вперед — это был бы конец для любителя крепкой мужской дружбы.

Его тогда страшно избили и, едва живого, отправили в больницу. Несколько дней Звягин не приходил в сознание, а когда пришел, то был уже совершенно другим человеком. Не стало преподавателя русской литературы Александра Евгеньевича Звягина, не стало веселого, жизнерадостного любителя Окуджавы и Галича, знатока творчества Чехова и Куприна, либерала, говорившего на своих лекциях о Высоцком и Булгакове, знакомящего студентов с именами Аллена Гинзберга и Уильяма Берроуза, Вагинова и Добычина. Осталось тело, крепкое, сухое, с сильными, натренированными в летних байдарочных походах руками, с начинающей%лысеть головой, с чистыми легкими, никогда не знавшими никотиновой гари, и с хорошим, не обожженным спиртом желудком.

Он вдруг понял, что вещи, казавшиеся ему ранее просто невероятными, на самом деле вполне осуществимы и в жизни занимают такое же место, как еда, например, или чтение книг, или поездки на юг. Он понял, что убийство человека не является мировой катастрофой и что это вещь такая же заурядная, как грипп. До сей поры он идентифицировал человеческую жизнь и человека вообще с целой отдельной вселенной и ощущал эту вселенную и в себе, и в окружающих людях. Но разрушить все это оказалось настолько легко и просто — несколько слов, ударов, несколько дней за решеткой, — и сверкающий разноцветный огромный мир, который он носил в себе, мир, казавшийся ему бесконечным, просто перестал существовать. Он завязался в маленький серенький нечистый узелочек с единственно необходимыми для жизни вещами — едой, сном и отправлением других естественных потребностей. Все остальное, понял он, — разговоры о любви, искусстве, вечности — лишь тонкая яркая кожура на гнилом апельсине. Кто сдерет эту кожуру и в какой момент — зек-педераст или уличный хулиган, глупая сопливая девчонка или камень, случайно упавший с крыши, — какое это имеет значение? Главное, что сделать это не труднее, чем вынести на помойку ведро с мусором. И это может произойти с каждым в самый неожиданный миг. Так зачем же тратить себя на пестование иллюзий и любование кожурой?

Что за трагедия — смерть? Человек исчезает, несколько дней в его комнате рыдают люди, в соседних квартирах покачивают головами, а уже в соседних домах никто ничего не знает и знать не хочет. А через полгода в его комнату въедут другие и станут жить, не вспоминая о нем и не зная, о чем он думал, что его терзало и мучило, был ли он счастлив, чего он хотел и что он мог. Будут жить и казаться себе единственными, главными и вечными. До тех пор, пока не придет их час, пока кто-нибудь или что-нибудь — человек, государство, болезнь — не сдерет с них за месяц, день или минуту их тонюсенькую оболочку, называть которую можно как угодно — добротой, образованием, интеллектом, любовью, — и не оставит их сердцевину голой, открытой всему миру. А мир презрительно сморщится и брезгливо отвернется и через мгновение уже забудет их. Зачем ему такая гадость, если вокруг еще миллионы таких же, только еще живых и с виду красивых.

И что ему Антон Павлович, если он не знает, что получит, стоит ему выйти из больницы, — заточку под ребра или член в задницу. И никакого значения не будет иметь, чей перевод Пруста лучше, и ничего не изменят литературные эксперименты Андрея Белого, когда шило или отвертка будут торчать в его печени. Настоящая, реальная жизнь вот она — вор-туберкулезник, лежащий на койке слева…

И зачем ему их Бог, прощающий им все (они в этом уверены): убийства, насилие, ложь, любые мерзости. И где он был, этот Бог, когда его били за штабелем досок? «Он был, вероятно, занят, — думал Александр Евгеньевич, — отпускал в этот момент грехи бандитам, заехавшим после разборок в сверкающий золотом окладов бесценных икон собор».

«Ты мужик рисковый, но глупый. И сел ты по глупости — это мы знаем, — сказал Александру Евгеньевичу после того, как он вышел из больницы, один из авторитетов. — Поучим тебя маленько, а там поглядим…»

Звягин спал, когда к маленькому домику за кустами и деревьями почти бесшумно подъехал серый «ауди» с единственным человеком, сидевшим за рулем. Человек аккуратно запер дверцу машины и не спеша пошел к дому.

IV

Алексей стоял у окна и смотрел на ровное поле, покрытое небольшими холмиками, озерцами и узкими протоками-канавками, с группами деревьев ближе к горизонту. Если посмотреть чуть правее, то в поле зрения попадали отдельные, но довольно часто торчащие постройки — заводики, склады, жилые здания, разбросанные там-сям — кажется, без всякого плана и порядка. Здесь город наступал на поле, не прорезая его сразу длинными стрелами улиц, застраивающихся одновременно по всей длине, а словно выбрасывая из катапульты отдельные снаряды, падавшие как попало, — сначала редко, потом все чаще и чаще. И уже лишь засеяв поле отдельными постройками, город начинал заполнять пространство между ними лужицами и речками асфальта, выпуская туда батальоны автомобилей, которые обживали местность, наполняя ее движением, звуками и атмосферой города — грохотом и скрежетом, дымом, выхлопными газами, запахами разогретых металла и резины. Люди приходили уже потом, когда пространство было достаточно защищено со всех сторон, они старательно изолировали себя от земли, от окружающей их природы и чувствовали себя в относительной безопасности лишь тогда, когда их ноги касались не земли, но асфальта, бетона или паркета, когда от солнца и дождя они были укрыты крепкими крышами, а от ветра — надежными стенами.

«Живем здесь, как пришельцы», — думал Алексей, глядя на редкие столбики дыма, поднимающиеся со стороны Пулковского шоссе, где находились оранжереи, аэропорт и медленно ползущие к Пулковским высотам жилые кварталы. «Скоро до Царского Села все застроят». Он с грустью понимал, что полю недолго осталось жить своей жизнью. Летом он часто гулял здесь, уходя далеко от домов, которыми в этом месте заканчивался город. Шел извилистыми маршрутами, долго блуждая между канавами и наполненными водой ямами, — напрямик здесь было не пройти. Он точно знал, что, уйдя километра на три в поле, со стороны города становится почти недосягаемым. По прямой проехать это расстояние можно было разве что на тракторе. Или на танке. Любая машина увязла бы в беспорядочном лабиринте крохотных болотец, проток, воронок и неожиданных, скрытых высокой травой холмиков.

Здесь не слышно было городского шума, лишь электрички, периодически в отдалении грохочущие по бывшей царскосельской железной дороге, напоминали о настоящем времени.

Он брал с собой книги, но почти никогда их не читал. Просто ложился в траву и лежал часами. Он видел высокое, бесцветное невское небо, птиц, летящих к югу, как и сотни лет назад, мимо этих мест, мимо Купчино — деревни, что стояла здесь с XVI века, когда на этих полях сеяли рожь, ячмень, овес, пасли коров, ловили рыбу в озерах, а воздух был свеж и чист, земля жирная и черная, люди здоровые и розовощекие. Он поворачивал голову и смотрел в заросли травы с ползающими в ней муравьями и другой бесчисленной мелкой живностью, которую можно заметить, только лежа в траве и не думая ни о чем. Стоит вспомнить свои городские дела и житейские проблемы, как пропадут, исчезнут за назойливыми, неуютными мыслями горящие темно-зелеными огоньками спинки жучков, не различить будет изломанную траекторию полета летних малюсеньких мошек. Пропадут из поля зрения удивительной формы муравьи и совершенно сюрреалистического вида стрекозы. Все, что останется от летнего поля, — это вызывающие нестерпимый зуд укусы крохотных неуловимых насекомых, трава начнет колоть спину, солнце — слепить глаза, земля покажется сырой и холодной, мелкие камешки набьются в ботинки, пыль забьется за шиворот…

Нельзя здесь оставаться городским пришельцам — отторгает их поле, из последних сил отстаивая свое право на существование. Алексей же всегда чувствовал себя здесь прекрасно. Ижорский погост — так всегда называлась эта земля — свободная, огромная, с густыми непролазными лесами, чистыми реками, со стоящими на ней крепкими деревянными домами, бывшими ее частью. И ветер, дождь и мороз не разрушали эти дома, а лишь помогали им стать крепче, глубже врасти в почву. Бревна стен становились звонкими и прочными, словно сталь, неподвластными тлению.

Он вставал и шел обратно к белой сплошной стене одинаковых, вытянувшихся в линию домов с ровными рядами черных точек-окон и черточками балконов. Птицы над головой летели вовсе не на юг, а на мясокомбинат. Под ногами чем ближе к домам, тем чаще хрустело бутылочное стекло, скрипела рваная жесть консервных банок, шуршал бумажный мусор. Пограничная линия — асфальтовая дорога вдоль домов, отделяющая город от поля, — была чистой, гладкой и безликой. Тысячи километров подобных дорог бежали на север, пронизывали город во всех направлениях, разделялись на сотни ответвлений, переплетаясь, кружа, возвращаясь назад и закручиваясь в спирали.

Поднявшись в свою квартиру, он подходил к окну и снова видел Ижорский погост — чистый, светлый, бескрайний и безлюдный. Эта земля излучала покой, которого нет в северных и западных районах, в направлении Финского залива, — там с каждым годом все кучнее прорастают дачные домики, виллы, особняки, открываются магазины, вытягиваются новые заборы и проволочные заграждения, а десятки тысяч отдыхающих перемещаются сплошной горячей массой, оставляя за собой вытоптанную траву и горы мусора.

Он вышел на балкон. Солнце повисло справа над Пулковским шоссе. Во рту было сухо и противно, но голова после сна стала совершенно ясной и свежей — похмелье хоть и давало о себе знать, но оказалось сегодня легким и не мешающим думать. Все случившееся вчера казалось далеким, нереальным и как будто произошедшим вовсе не с ним, если бы не следы на лице и не грязная одежда, разбросанная на полу в комнате и в прихожей.

Он быстро принял душ, растерся полотенцем, и остатки похмелья улетучились окончательно. Выйдя на кухню, поставил чайник, закурил. Не найдут его, конечно. Как найдешь? Следов-то нет. Шофер легковушки, которую остановил Алексей на ночном шоссе, тоже вряд ли что скажет. Как они смогут на него выйти? Подумают — бандитские разборки. Мало ли что, бандиты рыть землю не могут? Вполне могут. Оружие им тоже нужно.

Он почти совсем успокоился и, решив прибраться, направился в прихожую, чтобы начать с самого начала. Поднял свою любимую зеленую куртку, брошенную вчера в расстроенных чувствах на пол, отряхнул, повесил на вешалку. Поставил ботинки — свои и Катькины — модные, тупоносые — ровными рядами на полочке для обуви.

— Катя! Просыпайся!

— У-у-у, — донеслось из спальни. — Леш, который час?

— Три. Ты не видела мой планшет?

— Что?

— Планшет. Кожаная сумка, в которой карты носят.

— Да я знаю, что такое планшет. Не видела.

— Черт, я же с ним приехал, а куда сунул, не помню.

— Леш, ты без него ехал.

Алексей вошел в спальню.

— Точно без него?

— Леш, я ведь проспалась к твоему приходу. Точно, ты был без него.

Так. Не хватало еще потерять карты. Размеченные, с нанесенным на них маршрутом, с обозначенными местами поиска. В таком состоянии он ведь мог оставить его в машине на шоссе, потерять по дороге в городе — что за черт!

Он позвонил Ване. В трубке долго звучали призывные гудки, потом наконец после щелчка послышался шум, громкие голоса, замешанные с трудно определимой музыкой, и Алексей услышал долгожданное «Аллоу!» По тому, как было сказано это «Аллоу», Алексей понял, в каком состоянии находится Иван Давидович. Ваня вообще-то напивался редко, и то, что в три часа дня он был уже готов, с его стороны являлось поступком неординарным.

— Вань, ты чего празднуешь?

— А-а-а, Братец! — заорал на другом конце провода Иван Давидович. — Ну, приезжай.

— Да нет, Вань, я спросить хотел…

— Давай приезжай, мы тебя полечим…

— Вань, подожди. Я у тебя планшет не забывал?

— Забывал… Наливал, выпивал, заблевал, шпаклевал. Мухлевал.

— Вань…

— Наповал, перевал, открывал, карнавал. Пировал, горевал, вышивал, подпевал. Приезжай, мы все дома. — В трубке раздался треск и короткие гудки.

Планшет нужно было забирать: пока он был в другом месте, Алексей чувствовал, что вчерашняя история не закончилась. «Что это я ночью перетрусил? — думал он. — Какой толк сидеть неделю дома? В лицо меня никто не узнает, в лесу никто не видел, кроме тех двоих. Что за идиотизм?» Он решил списать вчерашнюю панику на усталость и нервное перенапряжение. Да, собственно, было от чего запаниковать.

— Кать, не хочешь со мной к Ване съездить?

— Как, опять туда? Тебе не надоело? И вообще, ты же собирался дома сидеть.

— Видишь ли, я там у него забыл одну штуку. Она мне срочно нужна. Поехали, а? — Он обнял Катьку за плечи. — Заскочим ненадолго, а потом купим чего-нибудь и вернемся. Или в гости куда-нибудь, если захочешь. Мне-то в таком виде не хочется, но я — как ты…

Вид у Алексея и вправду был достойный — на бровях выросли две огромные шишки, изменив совершенно форму глаз и придав им азиатский характер. Из-за сильно распухшей челюсти лицо стало асимметричным и в целом выглядело как отражение в кривом зеркале, которые веселили народ много лет в забытых уже комнатах смеха городских парков.

Только повесил трубку Иван Давидович и направился было к столу, как телефон снова зазвонил. «У аппарата», — значительно сообщил Ваня невидимому абоненту.

— Ваня, Виталий Всеволодович беспокоит.

— А, да-да, — ответил Ваня, слегка трезвея и пытаясь сосредоточиться. — Здравствуйте еще раз, я вас слушаю.

— Ну, как дела? Все в порядке?

— Да, Виталий Всеволодович. Я съездил, посмотрел, все нормально. Недавно только вернулся.

— Ну вот и хорошо, — констатировал Виталий Всеволодович. — Отдыхаешь теперь?

— Да, знаете ли, гости зашли вот…

— Завидую тебе. Самому никак не удается отдохнуть по-человечески. А я бы с удовольствием расслабился, но дела, дела… Ванечка, значит, так — завтра у нас воскресенье, ты не работаешь?

— Вечером нужно в больницу.

— Хорошо. Давай часикам в двум подъезжай ко мне. Дома спокойно посидим, поговорим, пообедаем. Будешь?

— Конечно, буду, спасибо.

— Ну, тогда до завтра.

— Всего доброго, Виталий Всеволодович.

Ваня вернулся к столу. За то время, пока он беседовал по телефону, Гена опять успел заснуть в кресле. Юраня же был бодр, энергичен, багров лицом, но тверд в движениях.

— Вань, пошли ко мне в мастерскую. Пройдемся заодно. Погода — класс! Все возьмем с собой, посидим…

— А Гена? — Иван Давидович неожиданно тоже захотел сменить обстановку, а в Юраниной мастерской ему вообще всегда нравилось бывать.

— А что Гена? Напишем ему записку, оставим похмелиться, проснется — придет. У тебя ведь дверь захлопывается?

— Захлопывается.

— Ну вот. Закроет и придет. Никуда не денется. Только Лешке позвони — ты ж его зазывал. Пусть тоже ко мне едет.

Когда они вышли на улицу, солнце уже скрылось за углом Лешкиного дома, уйдя дальше на запад. Было тепло, редкие встречные прохожие несли плащи или легкие куртки на изгибе локтя — августовское похолодание, кажется, закончилось, но питерцы — народ, к погоде относящийся с большой осторожностью, приученный к ее внезапным переменам и, как ни странно, теплолюбивый, хоть и живущий в северном городе. «У нас при десяти градусах мороза холодней, чем в Сибири при двадцати», — говорят они со странным удовлетворением. «У нас влажность больше», — продолжают, покачивая головами, — дескать, несем свой крест и не ропщем. А в апреле, когда в затемненных местах еще лежат груды снега, когда солнце только начинает просыпаться и пригревать Петербург неуверенно и несильно, словно пробуя себя после долгого перерыва и боясь надорваться от внезапного перенапряжения, под бурой стеной Петропавловской крепости, обращенной к Неве, мгновенно вырастают хорошо видные с противоположного берега белые столбики. Это самые нетерпеливые, обезумевшие от зимней темноты, морозов и весенней промозглой сырости горожане, отчаянно сбросившие с себя опостылевшую одежду, стоят и, съежившись под ветром, впитывают первый загар.

Они решили доехать на электричке до Витебского вокзала и, чтобы немного прогуляться, дойти до Юраниной мастерской пешком — Ванин звонок с сообщением о перемене места застал их уже в дверях.

«Какой он все-таки смешной, — думала Катька, искоса поглядывая на Алексея, вышагивающего с обычным гордым видом в надвинутой на прикрытые темными зеркальными очками глаза кепке. — Вот уж действительно — попирает шар земной». Алексей шел медленно, но шагал широко. Ногами, обутыми в высокие сапоги-казаки, подфутболивал мелкие камешки и громко отвечал на приветствия почти всех прохожих, встречавшихся на пути к станции электрички.

«Здравствуйте, Алексей!» — приветливо говорила пожилая женщина с авоськами, неспешно шествующая домой из гастронома. «Леха, привет! Выпить хочешь?» — кричали из шумной компании, сидевшей на обломке бетонной плиты посреди газона и традиционным способом коротавшей досуг. «Добрый день», — весело бросил мальчишка, обогнавший их на велосипеде. «Вот она, народная любовь. Даже завидно».

— Леш, ты что, весь район здесь знаешь?

— Знаю. Я живу тут — как же не знать?

Витебский вокзал встретил их обычным гулом. Шарканье тысяч ног об асфальт перронов разносилось по гигантскому павильону, отражаясь от сводчатых металлических стен и потолка, эхом возвращаясь вниз. Люди кружили между железными колоннами в ожидании электричек, выстраивались в кривые короткие очереди у киосков с пирожками и газетами, курили, пили пиво, бродили вдоль книжных развалов с отсутствующими лицами. Внизу на улице было еще более суетно и тесно от рядов бабушек, торгующих сигаретами, грузчиков, вытаскивающих из автомашин непонятного назначения ящики и тут же загружающих их в другие машины. Десятки удивительно похожих друг на друга мужчин — все, как один, маленького роста, большинство в пиджаках, грязных, прорванных на локтях и спинах, с лицами, прорезанными глубокими и частыми морщинами, с бородами или щетиной, синяками и ссадинами — озабоченно сновали между торговцами и покупателями, подбирая пустые бутылки, прося закурить, выклянчивая сто, пятьсот, тысячу рублей. Настреляв определенную сумму, приобретали бутылку самой дешевой водки, ядовитой даже с виду, и исчезали в шевелящейся, дышащей и пульсирующей темной глубине вокзала.

«Порционные мужички, — подумала Катя. — Кто это сказал? Толстой или Лесков? Действительно порционные. Маленькие все такие, на один раз. На порцию. Как их жизнь прижала! Ничего не могут, не умеют… Выперли с работы, другую не найти — ведь это ж надо ходить, с людьми говорить, себя показывать. Годков ведь им уже каждому под пятьдесят, а то и выше… Так до смерти и будут теперь — подай, поднеси, подержи. И пиджаки их эти — почему они все в пиджаках? Остатки свадебных костюмов, должно быть. Откуда же еще? — не покупали ведь специально… Несчастные люди. А почему, собственно, несчастные? Не хотят ведь работать — лишь один из тысячи берется торговать газетами или идет грузчиком в кооператив. А там, глядишь, можно и подняться потихоньку. А остальные? Только глаза залить, больше ничего им не нужно. Мозгов уже совсем не осталось. А все равно жалко».

— Леш, тебе бомжей этих не жалко? Вокзальных?

Они миновали короткий переулок, вышли на Пионерскую площадь и медленно пошли по кривой дорожке, огибающей ТЮЗ — тракторообразное светло-серое здание.

Алексей не ответил. Он замолчал, как только они вышли из электрички. Всю дорогу от дома он шутил, рассказывал анекдоты, предлагал Кате выйти за него замуж, все это лилось безостановочно, легко и весело. На вокзале же он погрустнел и до сих пор не произнес ни единого слова.

Катя повернулась к нему:

— Леш, чего молчишь?

Лицо Алексея вдруг позеленело, он резко отвернулся, согнулся пополам, и его начало жутко рвать — с громкими стонами, хрипом, икотой, с утробным ревом, как демонстративно рвет актеров в кино.

Катя громко расхохоталась:

— Алешенька, какой ты чувствительный! Боже мой! Это у тебя на бомжей такая реакция?

Алексей поднял голову. Лицо его стало красным, он снял очки, достал платок и стал вытирать вспотевшее, с текущими слезами лицо. Выбросив платок на газон, он взял смеющуюся Катьку за руку, сделал несколько шагов и сел на траву, увлекая ее за собой.

— Катя, извини. Я все держался, думал, что все кончено, а сейчас что-то прихватило. Я не хотел — так уж получилось. Само как-то пошло.

— Леша, да что с тобой? Вчера какой-то невменяемый был, сегодня вот… Что, заболел, что ли? Или перепил?

Алексей посмотрел ей в глаза.

— Катя, я человека убил. Вернее, двоих.

— Слушай, я тебя серьезно спрашиваю. — Она начинала сердиться. — Хватит голову морочить.

— Я серьезно. Убил.

— И в землю закопал, и надпись написал. Может, хватит?

— Не закопал, — сказал он медленно, — и не написал.

— Слушай, может быть, хватит? Ты что, меня пугаешь, что ли?

— Катя, это правда. Вчера в лесу.

— Что, опять копать ездил? — Катя знала о его хобби, но всегда считала это проявлением инфантилизма и не принимала всерьез. Несмотря на кажущуюся свою легкомысленность, она, когда нужно было, умела молчать, а почувствовав свою болезнь, сделала это умение вторым «я». Алексей понимал это давно и не раз убеждался в том, что Катька никогда и ни в чем не подведет и не обманет. Ни в чем серьезном, по мелочам же — будь здоров! Алексей часто красовался перед ней у себя дома то в полной эсэсовской форме, то в советском генеральском мундире, показывал оружие, проходившее через его руки: пистолеты, ножи, гранаты. Пугал, грозя выбросить в окно минометную мину, лежавшую у него под кроватью. «Ружье должно выстрелить», — цитировала она Чехова, смеясь над Лешкиной дурью. «Посмотрим, посмотрим», — отвечал он, стоя перед зеркалом с пистолетом или автоматом в руках.

— Мало тебе этого говна дома? Сколько можно — взрослый мужик, а все как мальчишка… В солдатики играешь! Что, это действительно правда?! — зло выкрикнула она.

— Правда. — Алексей опустил глаза.

— Доигрался, придурок. — Она помолчала. — Ну, и что теперь делать будешь?

— Не знаю. Ничего не буду делать.

— А кто это был? Что за люди?

— Бандиты. В лесу бывает такое. Напали на меня, избили. Убить хотели. Я защищался…

— Ага, доказывай потом. Какой ужас, Леша, какой ужас…

— Перестань, Катя, успокойся. Меня никто не видел. Я сразу ушел и все следы убрал. Никто меня не найдет.

— Какой ужас, Леша! А может быть, ты их все-таки не убил?

— Не знаю. Одного — точно. В лицо прямо. — Он судорожно сглотнул. — Второго тоже наверняка. В упор из ППШ.

— Да-а-а, вот веселье-то. Еще замуж зовет. Вот так выйдешь за тебя, а ты пристрелишь потом.

— Катя, не надо, пожалуйста. Не до шуток, знаешь ли.

— Ладно, — сказала Катя, поднимаясь с травы, — пошли.

— Слушай, а ты не передумала? Поживешь у меня?

— Поживу, поживу, что с тобой делать. Ты же как дитя малое. За тобой глаз да глаз нужен. Пошли к Юране.

— Так, — сказал Виталий Всеволодович, выслушав рассказ лысого. — Понятно.

Виталий Всеволодович, человек лет пятидесяти, с небольшим брюшком, хорошо заметным под толстым мохнатым свитером, носил очки в тонкой золоченой оправе. Черты лица его были правильные, резкие, словно вырезанные на большой голове с аккуратно причесанными, седыми, короткими волосами. Серые широкие модные брюки, сверкающие коричневые ботинки, единственное тонкое золотое кольцо на пальце дополняли облик Виталия Всеволодовича — облик солидного, опрятного, преуспевающего, бодрого бизнесмена.

— Веселая история, — продолжал он, похлопывая рукой по колену, — а главное, вовремя. Конечно, найти мальчишку необходимо. Но не это главное. В Петровиче я совсем не уверен. Алкаш — он и есть алкаш. Психика порушена, контролировать себя не может. Вот судьба-то — сам себя погубил человек. Были и перспективы у него, и знания, и опыт — а выбрал вместо нормальной человеческой жизни водку. Ну, каждому свое, в конце концов, это его личное дело, а вот то, что он нас под монастырь может подвести, — это нехорошо. Коля, — обратился он к стоящему у двери Железному, — как чувствуешь себя?

— Так себе, Виталий Всеволодович.

— Поспал хоть немного?

— Поспал, поел.

— Сможешь сегодня до Петровича доехать?

— Эх, — Коля покачал головой, — если надо, доеду, конечно.

— Ну вот и славно. — Лебедев взял лежащий на постели лысого радиотелефон и набрал номер. — Миша? Алло, Миша, ты? Привет. Как здоровье? — Последовала долгая пауза, потом Лебедев, не выключая, положил телефон на колени. Из динамика слышалось невнятное бормотание и крики. Примерно через минуту он снова поднес трубку к уху и сказал:

— Ну, понятно, понятно. Слушай, мы тут будем рядом с тобой, может быть, заскочим. Что же ты так неэкономно? Ну, подкину, подкину тебе денег. Хорошо. Отдыхай.

Он снова повернулся к Коле.

— Коля, сам понимаешь — дело есть дело. Мне не хочется тебя мучить, но придется съездить. Он там пьяный уже, но ты поговори с ним как следует. И самое главное — мне нужна гарантия, что больше никто никогда от Петровича ничего не узнает. Ты меня понял, Коля?

— Понял, Виталий Всеволодович. Сделаем. Что с этим алкашом церемониться?..

— Коля, для тебя он не алкаш, а Петрович, Михаил Петрович. Он в свое время много хорошего сделал. Удачи тебе, Коля.

— Спасибо. Можно ехать?

— Поезжай, поезжай. И действуй на свое усмотрение.

V

На улице Тамбасова, напротив необъятного полигона, отгороженного высоким забором из частой проволочной сетки и принадлежащего бывшей киностудии «Ленфильм», стоит среди одинаковых белых длинных домов красное кирпичное здание — так называемый торговый центр. Вокруг этого массивного, странной формы неуклюжего строения с неожиданными закруглениями, выступами, нишами, башенками и какими-то отростками концентрируется обычно вся светская жизнь микрорайона. Большинство необходимых услуг, в которых нуждаются окрестные жители, они получают именно здесь. Несколько сортов магазинов, от продовольственного до цветочного, парикмахерская, прачечная, отделение милиции, что-то еще — много внутри красного дома лестниц, дверей без надписи и коридоров.

Михаила Петровича Кашина, или — для друзей — просто Петровича, привлекало в этом центре одно место, ставшее уже много лет назад его вторым домом, а именно пивная, расположенная в правом, если смотреть с фасада, торце здания.

Утром Михаил Петрович Кашин чувствовал себя отвратительно. Последний месяц он пил каждый день и помногу, пренебрегая качеством напитка в пользу его количества, и результаты были налицо. Трясущимися руками он открыл ящик старого рассохшегося письменного стола. Ящик был почти пуст, за исключением набросанной в беспорядке разной мелкой дряни — пары старых, невесть откуда взявшихся значков, поздравлявших планету с праздником 1 Мая, скомканных автобусных талонов, табачных крошек, квадратных кусочков бумаги «для заметок», исчирканных неведомыми хозяину номерами телефонов и именами, ничего ему теперь не говорящими. Тут же были лет пять назад остановившиеся часы «Ракета» без ремешка, неработающая зажигалка, скрученная в мягкий цилиндр широкая бумажная лента с запечатанными в нее десятью презервативами, еще какие-то бумажки.

Михаил Петрович проехал ладонью по дну ящика и нашарил в дальнем углу под шуршащим хламом то, что искал, — пятидесятитысячную купюру, последнюю из многих, полученных им месяц назад. Хрустящая, новенькая бумажка принесла уверенность и покой. Михаил Петрович медленно, покачиваясь и с трудом переставляя не слушающиеся ноги, вышел на кухню, открыл кран и подставил рот под холодную, с металлическим привкусом струю воды. Сделав несколько глотков, он застыл с открытым ртом, давая воде свободно выливаться из него в раковину, полоская воспаленный, распухший язык и десны. Потом засунул под кран голову и с минуту терпел ледяной холод в затылке. Когда ему показалось, что стало немного легче, он вернулся в комнату и сел на раскладушку. Кроме этой древней, с мятыми алюминиевыми трубками и прорванным выцветшим брезентом походной кровати и стола, в комнате не было ничего. Не было стульев, телевизора, не было шкафов, книг, картин. Не было холодильника, стола, кастрюль, сковородок, чайника на кухне. В прихожей не было вешалки, полочки для обуви. На подоконнике стояли четыре граненых столовских стакана, общепитовская же вилка торчала из поллитровой банки с застывшими жуткого, неживого цвета остатками «Борща украинского», что было обозначено на блеклой этикетке. Рядом с банкой на мятом газетном листе возвышалась гора плоских бело-серых окурков «Беломора» с редко торчащими желтыми цилиндриками сигаретных фильтров. Гора дала оползень, и значительная ее часть уже находилась на полу, и без того грязном, в темных липких пятнах и в пыли.

Михаил Петрович положил деньги, которые все это время сжимал в кулаке, на подоконник, запустил руку в кучу окурков, разворотив ее и сбросив на пол очередную порцию, нашел почти целую беломорину и снова отправился на кухню прикуривать от постоянно горевшей газовой конфорки.

«Опять все просрал, — подумал он, усевшись на раскладушку и разглядывая пятидесятитысячную. — Что ж я за мудак? Два лимона. Надо было пять просить, этот мажор и пять бы дал. — Он мрачно посмотрел на загаженный подоконник. — Или самому нужно было все толкать потихонечку. Перетрусил я, а зря. На новых бандитов, конечно, выходить боязно — эти грохнут и не моргнут, а старые люди… Да, впрочем, кто из старых, кроме Виталия, мне поверит теперь? Для Виталия два лимона — тьфу! Отмазался, гад, от старого друга, а сколько он на этом заработает — не сосчитать. Мог бы и в долю взять».

Папироса зашипела, и Михаил Петрович почувствовал во рту вкус горелой бумаги. Бросив потухший окурок на подоконник, он встал, взял деньги и вышел в прихожую. «Ладно, надо что-то делать. Сейчас срочно пивка, потом возьму бутылку и разберемся. Что-то надо делать», — тупо повторял он про себя, напяливая изношенные скороходовские ботинки, закрывая с трудом дверь на ключ и выходя на улицу.

Яркий свет ослепил его, Михаила Петровича снова зашатало, затошнило, каждый шаг требовал полной концентрации и внимания, он медленно двигался вперед, но расстояние до торгового центра, казалось, не уменьшалось. «Три столба», — сосчитал он уличные фонари, стоящие вдоль дороги, и бесконечно долго шагал от одного к другому. Миновав последний, подбрел к ступенькам — пять ступенек вверх, он войдет в знакомое помещение, и все будет хорошо, все будет просто прекрасно, главное — не расслабляться и не паниковать.

Он почувствовал, что теряет сознание, и, зажмурившись, почти бегом рванул вверх по лестнице.

Перед стойкой толпилось несколько человек — Семен, высоченный дядька, ровесник Михаила Петровича, но выглядевший и чувствовавший себя не в пример лучше, стоял первым. Семен был одет в нейлоновый спортивный костюм, обтягивающий его огромный живот, мощные ляжки и шары бицепсов. Бритая наголо голова Семена росла прямо из необъятных плеч. Он улыбался, шутил со стоящими за ним двумя заморышами-мужичонками, «волчившими» на «Ленфильме», то есть работающими без оформления грузчиками на день. Мужичонки подобострастно хихикали, с нетерпением поглядывали искоса на две пятилитровые банки, медленно наполняющиеся мутным пивом из спаренных блестящих кранов. Михаил Петрович не раздумывая двинулся прямо к Семену.

— Петрович, здорово! — заблестел зубами Семен, — Ой-ой-ой, завязывать пора, Петрович, не пущу без очереди, ха-ха, не пущу! Совсем ты неживой, ха-ха.

Михаил Петрович молча смотрел в пол. Голос Семена уходил дальше и дальше, смысл слов почти не улавливался.

— Две. — Он положил деньги рядом с банками Семена.

— Серега, ладно, налей ему парочку. И мне тоже, — милостиво приказал Семен хозяину пивных кранов. — Завязывай, Петрович, сдохнешь ведь. Нельзя же так пить. Сколько дней-то уже?

— Сейчас, Сеня, подожди, подожди. — Михаил Петрович неловко взял кружки и, чувствуя, как трясти начинает не только руки, а уже все тело, понес их к одному из высоких круглых столиков. Поставив, вернее, почти уронив их на столешницу, он схватил одну кружку двумя руками и, проливая пиво на грудь, стал судорожно глотать.

— Сдача вот твоя, — сказал подошедший Семен, бросив на стол четыре десятки и несколько скомканных мелких бумажек. — Чего ты скис, Петрович? Делом займись, пропадешь ведь.

— Не пропаду, Сеня, не пропаду. Есть у меня наколка одна, хорошее дело, денежное. Не пропаду. — Голос Михаила Петровича дрожал по-прежнему, но сознание возвращалось, голова прояснялась и появлялось ощущение причастности к окружающему миру — ноги начинали чувствовать пол, руки из ватных становились живыми и относительно послушными. — Повторим? — Он посмотрел на Семена посветлевшими глазами.

— Опять разгоняешься? Иди отдохни, Миша. Ты в зеркало-то на себя смотрел сегодня? Чистый труп. Хорошо тебе.

— Как хочешь, как хочешь. А я тебе дело предложить хотел. Хорошо подняться можно.

— Подняться надо тебе, Миша, фиг ли ты в жопе такой сидишь? Пить бросай, сразу поднимешься. Дел сейчас навалом, работы навалом. Приведешь себя в порядок, ты ж умный мужик, е-мое…

— Сейчас, я парочку еще возьму… Не спорь, не спорь со мной, я свой организм знаю. Еще парочку, и все — завязываю. А то до дома не дойду. — Михаил Петрович, повеселев, направился к прилавку. — Мужики, мужики, мне повторить, — полез он в густевшую с приближением полудня толпу.

Семен ушел, забрав с собой свои десять литров, и с ним покинула Михаила Петровича появившаяся было после четырех кружек пива обычная легкомысленность и беспечность. Он не отвечал на замечания случайных соседей по столу, не смеялся, как водится, над простецкими анекдотами, молча пил, поглядывая по сторонам, и, к, собственному удивлению, не пьянел. Это неожиданно его порадовало. Он поставил на стол недопитую кружку и вышел на улицу. Что-то зрело в его голове, он уже смутно понимал, что именно, но боялся спугнуть, сформулировать мысль раньше времени, назвать ее неправильно и превратить в пошлость, в смешную глупость. Кашин бережно нес ее в себе, создав некий мягкий кокон, в котором она из нежной неоформившейся субстанции превращалась постепенно в твердое, увесистое убеждение, ощутимое физически. «Мысль — материальна», — вдруг вспомнил Михаил Петрович.

Он взял в ларьке бутылку водки, вернулся домой уверенным шагом и, сев на раскладушку, позволил наконец распиравшей его мысли полностью овладеть сознанием. «Бросаю пить, — произнес он вслух и сам удивился сказанному. — Мне пятьдесят лет. Связей — половина города. Все можно поправить. Не совсем же идиот. Оденусь поприличней — это главное. Нет, главное — Виталий. Начать нужно с него. Пусть берет в долю. Не сможет он мне отказать. Скажу — завязал, дела мы с ним хорошие делали, можно и продолжить. Я его никогда не подводил».

Он посмотрел на украшающую подоконник бутылку. «Стакан перед сном — иначе не уснуть будет. Утром — стошку и завтра вечером — опять стакан. Так можно плавно выйти. Впрочем, если дела пойдут, то и не до этого будет. Звонить Виталию немедленно, нужно срочно встретиться и обо всем поговорить».

Но Виталий неожиданно позвонил сам — Михаил Петрович попытался было рассказать ему о своем решении и договориться о встрече, но услышав, что тот заедет, сначала было обрадовался, но, повесив трубку, почувствовал легкое беспокойство. Что-то было не так. С чего бы это Виталий собрался к нему в гости — он угрюмо посмотрел на пустую грязную комнату. Не то это место, чтобы Виталий заехал отдохнуть. По старой дружбе? Тогда бы к себе пригласил — напоил бы, накормил, он любит общаться с комфортом. А этой квартирой он вообще всегда брезговал. Что-то ему надо. «Мы заедем» — кто это «мы»? На беспокойство наложились уже давно знакомые, но не ставшие менее угнетающими похмельные страхи, когда в голову лезут самые ужасные предположения и предчувствия. Михаил Петрович взял с подоконника бутылку и поставил под раскладушку, спустив до пола угол одеяла и прикрыв ее совсем. Потом открыл окно, чтобы выгнать кислый, затхлый дух, стоявший в квартире, лег и закрыл глаза.

Железный оставил машину за два дома от девятиэтажки Петровича, взял в ларьке две литровые «России» — отвратительной дешевой водки, которую терпеть не мог. Впрочем, сейчас пить ее он не собирался — напиток предназначался для дяди Миши. Подойдя к дому, он посмотрел в угловые окна первого этажа. На улице уже почти стемнело, свет же в окне квартиры не горел. «Спит, что ли, пьяный?» — подумал Железный.

Он не волновался — ключи от квартиры Петровича у него имелись давно, хотя воспользоваться ими пока не приходилось.

Дверь открылась сразу, как только он позвонил. Петрович стоял в темном проеме, загораживая собой вход.

— Здорово, хозяин, — сказал Железный, — принимай гостей.

— Здравствуй, здравствуй, Коля. А где же Виталий? — От Петровича шел густой запах перегоревшего в желудке пива.

— Сейчас придет, у него тут еще дела. Ну, приглашай, что ли.

Петрович посторонился, пропуская Железного в квартиру, и запер дверь.

— Присаживайся, Коля, — указал он на раскладушку. — Вот мебелью все никак не обзаведусь.

— Ну, ты даешь, Петрович! Хуже бомжа живешь.

Михаил Петрович промолчал. Это пробойник молодой еще будет замечания делать. Кто он такой, этот говнюк? Виталий его и держит ради грубой силы — все мозги в мясо перекачал, а туда же — учить его будет. Беспокойство и раздражение росли — где Виталий? Почему этот мудила один пришел? Чего им надо?

Железный достал из спортивной сумки две большие бутылки.

— Похмелиться тебе привез. Посуду сполосни. — Он кивнул головой на стаканы.

Михаил Петрович пошел на кухню. «Они такую водку не пьют. Уж Виталий-то точно — всегда нос воротил. Два литра. Ну-ну. Я же ему по телефону сказал, что завязываю, с ума он сошел?» Под ложечкой Кашина засосало, и ноги вдруг стали ватными. Михаил Петрович пытался отогнать охватывающий его ужас, но скрип раскладушки под центнером живого веса Железного звучал не только в ушах — заполнял голову, отдавался в грудной клетке, в предплечьях, в коленях, парализовал все тело и не давал ухватить ни одну из проносившихся в голове мыслей.

— Петрович, чего застрял?

— Сейчас иду, Коля, иду. — Остатки алкоголя улетучились совершенно.

Бежать нужно! Он не понимал, откуда у него этот страх перед Железным, но давным-давно, еще в те времена, когда они с Виталием работали вместе — и неплохо работали, — Виталий всегда полагался на его интуицию. И КГБ, и Петровка в Москве только сопли утирали. На Литейном их знали как облупленных, а подкопаться не могли. Петрович всегда чуял, когда нужно остановиться, а когда — бежать. И убежали в результате от тюрьмы только они вдвоем — все остальные посидели, а некоторые и полегли.

А куда бежать? Неужели действительно Виталий решил его пришить? Но зачем? Чтобы не делиться? Так он и не просил ничего сверх двух лимонов, только еще собирался… «Нет, нужно с ним поговорить. Ишь, думают, алкаш. Хе-хе, мы еще посмотрим, кто чего стоит. Но с этим-то быком как справиться? Он же отмороженный — говорить что-то бесполезно, только бить. Да куда там — такая туша…»

— Ну, наливай, Коля, — сказал он, войдя в комнату и поставив стаканы на пол перед Железным. Сам сел на корточки напротив и смотрел, как тот наполнил их до краев.

— Не многовато, Коль? — спросил Кашин, взяв все еще дрожащей рукой свой стакан.

— Давай, давай. — Коля чокнулся с ним и выпил полстакана.

— Ты что, не за рулем?

— Нет, мы с Виталием на его тачке.

Михаил Петрович поставил стакан на пол.

— Не пьется чего-то. Слушай, я же Виталию сказал, что завязываю. Что вы раздухарились?

— Да? Ну ладно, Петрович, пей давай. — Коля взял его стакан и протянул Михаилу Петровичу под самый нос. — Не обижай.

Все ясно. Интуиция не подвела и на этот раз — бежать нужно. А то в лучшем случае вольет в него Коля литра полтора, сунет в руку горящую сигарету да для страховки сам малость подпалит. Найдут потом Петровича в «позе боксера», как говорят патологоанатомы, и две пустых «России» — еще один сгорел на работе… Это в лучшем случае. О худшем Михаил Петрович даже думать не хотел. «Ну что ж, — подумал он, мрачно усмехнувшись про себя, — начнем новую жизнь решительным поступком». Он подошел сбоку к сидящему Железному и встал между окном и раскладушкой так, чтобы, ногой чувствовать спрятанную под свешивающимся одеялом поллитровку.

— Ну ладно, давай, Коля, выпьем. В последний раз. — Он поднял стакан и поднес его к губам.

Коля опрокинул остатки водки в рот и, зажмурившись, со свистом стал втягивать воздух через огромный красный кулак. Он не ожидал никакого подвоха, и это давало Михаилу Петровичу пусть маленький, но шанс. Синхронно с ритуальными движениями Железного, стараясь изменить свое положение в пространстве по возможности плавно и естественно, Михаил Петрович присел на корточки, одной рукой поднося стакан к губам, а другой крепко сжав горлышко бутылки под раскладушкой. И двигаясь в одном ритме, в тот момент, когда Коля занюхивал кулаком, плавно вытащил ее из-под одеяла и так же плавно, нешироко размахнувшись, с силой ударил гостя сзади под правое ухо.

Голова Железного продолжала траекторию движения бутылки, и он ткнулся лбом в пол, уронив стоящие перед ним сосуды и выпустив из руки пустой стакан, покатившийся по полу с дробным частым стуком.

Дальше Михаил Петрович действовал, подчиняясь только инстинкту преследуемой дичи. Ясно было, что Железный сейчас встанет — даже таким неожиданным и опасным ударом Петровичу его было не вырубить. Но секунд тридцать он все же, вероятно, выигрывал. Михаил Петрович бросился животом на подоконник и перевалился наружу, неуклюже плюхнувшись на газон. Тут только он заметил, что все еще продолжает сжимать в кулаке бутылку.

Было уже совершенно темно, вдоль улицы Тамбасова горели редкие высокие фонари, напротив черной стеной стояли заросли на полигоне «Ленфильма». Прохожих, как обычно после наступления темноты и закрытия торгового центра, на улице почти не было. Собачники еще не вышли на последний перед сном выпас своих животных, а добрым людям на Тамбасова в темноте делать было нечего — небольшой дикий парк справа от киностудии по ночам становился источником различных неприятностей и неудобств для слабо подготовленных физически граждан. Впрочем, в любой части города было по ночам гулять опасно — все уже к этому привыкли и по возможности приспособились.

Михаил Петрович повернул налево и бросился по газону вдоль стены дома, цепляясь за кусты и стараясь быстрее миновать освещенные места. Он бежал задыхаясь, в левом боку кололо — давно уже ему не приходилось заниматься спортом. Он мгновенно вспотел, сердце колотилось не только в груди, но и в голове, и во всем теле. Казалось, нет внутри ни легких, ни желудка — ничего, кроме сердца, болтающегося на тонкой, готовой вот-вот оборваться веревочке. Оно билось в грудь, в спину, подскакивало к горлу и стремительно ухало вниз, больно ударяясь о тазовые кости. Михаил Петрович знал, что Железный сейчас бросится за ним, и не оглядывался, экономя силы и не желая терять скорость. Зацепившись ногой за низкое железное ограждение газона, он упал, проехавшись животом и руками по холодному крупнозернистому асфальту и наконец-то выпустив из рук бутылку, разбившуюся с тихим всхлипом. На секунду застыл распластанной лягушкой, ожидая удара сзади, но удара не последовало, и, кое-как поднявшись, Михаил Петрович побежал по широким дорожкам лабиринта, созданного одинаковыми корпусами стандартных домов.

Михаил Петрович Кашин родился 9 мая 1945 года, сделав для своих родителей праздник Победы праздником вдвойне. Маленький Миша радовал школьных учителей покладистостью, аккуратностью и исполнительностью. Учился он средне, но поведением отличался изумительным, общественную работу выполнял любую и год за годом выше и выше поднимался по ступенечкам пионерско-комсомольской школьной общественной лесенки. Однако на самом деле председатель совета пионерской дружины Миша Кашин вовсе не был таким уж патриотом своей родины и идейным октябренком-пионером-комсомольцем. На все это ему было глубочайшим образом наплевать. Юный пионер Миша больше всего на свете любил две вещи — читать и мечтать. Первое в Мишиной семье поощрялось — Кашин-старший работал мастером на Металлическом заводе, по общественной линии особенно не продвинулся, читал в жизни достаточно мало — все некогда было, и тяга сына к знаниям его искренне радовала. Мать же Миши, фрезеровщица, трудившаяся под началом мужа, просто умилялась чистенькому, умненькому, идеологически подкованному сыну, гордости всей школы. А «гордость школы» очень рано поняла, что нудные и томительные уроки можно с комфортом сменить на более интересные и милые молодому сердцу вещи, если подойти к этому делу с умом.

Чьи гены проснулись в Мише — уж точно не мамы-фрезеровщицы и папы-мастера — выдающийся ли полководец был среди его предков или гений придворных интриг, но маленький Миша Кашин оказался выдающимся организатором. Он настолько умело и ненавязчиво распределял дела пионерские и комсомольские между одноклассниками, каждому выделяя малую толику и из своей порции, что самому оставалось только сдавать вышестоящей администрации блестящие отчеты о невиданных достижениях. В свете своих успехов Миша чаще и чаще стал пропускать занятия — то у него была конференция, то пленум, слет, симпозиум, и везде он блистал постепенно развившимся ораторским искусством, сверкал глазами и верноподданнической улыбкой. Домашние задания он списывал у товарищей, которых, в свою очередь, оделял мелкими пионерскими привилегиями. Он всегда вовремя попадался на глаза руководству и в нужное время оказывался в нужных местах, так что действительно создавалось впечатление, будто Миша разрывается на части и живет лишь общественной жизнью. На самом деле Миша почти все свое время проводил либо дома, либо у своего деда Родиона Родионовича.

Мишин дел был в семье белой вороной и не отвечал пролетарским принципам и представлениям о добре и зле папы Кашина, презиравшего его за страсть к наживе. Родион Родионович был коллекционером в широком смысле этого слова. Коллекционирование являлось его основной профессией. Ничего не смысля в живописи, музыке, литературе, он собирал почтовые марки, книги, граммофонные пластинки, открытки. Его тридцатишестиметровая комната с высоченными потолками была плотно забита снизу доверху бессчетными вместительными шкафами, полками, ящиками, в которых Родион Родионович хранил свои сокровища. Сокровища же эти постоянно приумножались, поскольку Родион Родионович, не отдавая себе отчета в художественной ценности имеющихся у него вещей, прекрасно разбирался в их рыночной стоимости, каталожной цене, спросе на них в данный момент и наличии потенциальных покупателей.

Торговать частным образом, разумеется, было чрезвычайно опасно, так как за спекуляцию, как это называлось, можно было лишиться не только коллекции, но также и свободы, и Родион Родионович менялся. Узкий, но не такой уж малочисленный круг коллекционеров собирался по выходным дням в саду имени Карла Маркса и в еще нескольких специально отведенных для общества филателистов, филокартистов, нумизматов и букинистов местах, и, что удивительно, все эти одержимые расходились по домам, так или иначе приумножив свое состояние. Миша, которого дедушка часто брал с собой в эти промысловые дни, никак не мог понять, как же так получалось, что дедушка, походив два часа по саду, вместо одного кляссера с марками уносил домой два. Потом на квартиру к нему приходили какие-то люди, забирали несколько книг или пластинок, а на следующий день привозили дедушке другие и числом побольше. Дедушка же на Мишины вопросы только улыбался, покупал в магазине развесной шоколад, черную икру и ананасы, при рассказах о которых папа Кашин мрачнел и уходил курить на лестницу.

Дедушка Родион Родионович воевал, в отличие от папы Кашина, проработавшего всю войну на родном заводе. Служил он интендантом, чем Миша без конца хвастался перед одноклассниками, считая это чем-то вроде генерала. Когда Мише исполнилось десять лет, Родион Родионович привез в дом любимого внука шкаф с более чем пятью сотнями томов, как позже понял Миша, не очень котировавшихся в то время на черном рынке писателей: Достоевского, Тургенева, Лескова, Мопассана, Пушкина, Ибсена, Куприна, Золя, Гюго и еще около двух десятков знаменитых фамилий. Миша аккуратно читал том за томом по порядку, и чем дальше он продвигался вдоль книжных полок, тем более унылыми становились для него школьные будни. Одноклассники, потеющие от страха перед вызовом к доске и крутящие чернильными пальцами пуговички форменных пиджаков по дурацкой примете, будто эта замысловатая процедура убережет их от надвигающейся беды, — как смешны они были в своих мешковатых ворсистых серых костюмчиках. Да и какие это были костюмчики — робы рабочие. Знал Миша уже, что такое настоящие костюмчики, те, что шьются веселыми, вежливыми парижскими портными, за которые швыряешь небрежно сотни франков и затем отправляешься на Монмартр в кафе пить абсент — вкуснейший, должно быть, напиток — и обнимать красивых француженок.

Улыбка Миши на комсомольских собраниях уже не была верноподданной — он видел старшую пионервожатую Ларису, безуспешно старавшуюся замаскировать свою замечательной высоты и объема грудь под официальным прямоугольным синим костюмом, стоящей на углу какой-нибудь авеню или стрит в туфлях на высоких каблуках, в черных шелковых чулках и коротеньком розовом платьице. Почему именно в розовом, Миша отчета себе не отдавал, но так казалось лучше. Он небрежно берет ее под руку и ведет в отель. После шампанского и устриц (это что-то вроде соленых грибов с черной икрой) он сажает Ларису на кровать, целует, гладит колени — ощущение теплоты под скользким гладким шелком было настолько реальным, что Миша сжимал руки в кулаки и жмурился, сидя в президиуме и снизу вверх искоса наблюдая за стоящей рядом и рассказывающей о проявленной их школой находчивости при очередном сборе металлолома Ларисой.

Миша бродил по вечернему Невскому, в тяжелом горячем томлении не замечая толкающих его прохожих, — он видел только Ларису, поднимающуюся по ступенькам кафе «Север», выходящую из такси, выбирающую себе украшения в галереях Гостиного, Ларису, идущую, стоящую, лежащую… У Миши уже появились собственные деньги — уроки дедушки Родиона не прошли даром, и Миша выменивал у одноклассников серебряные советские полтинники, почтовые марки, в которых уже неплохо разбирался, таскал им дефицитные книги и все чаще бывал в саду имени автора «Капитала» без дедушки — уже по своим делам. Однажды у станции метро «Электросила» на черном нумизмато-филателистическом рынке он познакомился с высоким красивым парнем — Виталием Лебедевым.

Железный отключился лишь на несколько секунд. Эти секунды он блаженствовал — наконец-то, думалось ему, он дома, в своей постели, наконец-то можно не открывать уставших глаз, а отдохнуть и поспать сколько душе, вернее телу, будет угодно. Он слышал, как Петрович, зачем-то пришедший к нему в гости, вылезает из квартиры через открытое окно. «Вот кретин, — думал Железный, — с десятого этажа…» Он хотел остановить обезумевшего алкаша, но было лень окончательно просыпаться. Решив повернуться на другой бок, Железный зашевелился, и вдруг у него страшно заныл затылок. Он открыл глаза и увидел в сантиметре от них грязный пол, едко пахнувший техническим спиртом. С мгновенным удивлением Железный обнаружил себя лежащим в луже водки, скорчившимся, с поджатыми под себя локтями и окончательно пришел в себя, вспомнив все последние события.

«Не уйдешь, сука». — Железный вскочил на ноги и бросился было к окну, но внезапно остановился, взял лежащие на полу бутылки и стакан, аккуратно обтер их краем одеяла и снова бросил на пол, накинув на плечо ремень своей сумки, выключил свет и мягко перепрыгнул через подоконник, упруго приземлившись на траву. Петровича видно не было. Железный решил не паниковать и быстрым шагом двинулся вдоль стены дома, вышел на пешеходную дорожку и стал прикидывать, в какую сторону мог рвануть негостеприимный хозяин. Вряд ли далеко, скорее всего, к дружкам своим. Железный знал некоторых из них в лицо — в голодные годы Петрович, уже к тому времени достаточно опустившийся, промышлял в своем районе торговлей водкой и дешевым портвейном. Он лихо, одним из первых в этих краях, наладил дело, но быстро ушел сначала на вторые роли, а потом и вовсе стал работать на подхвате — руководство автоматически перешло к более крепким физически и менее пьющим предпринимателям. Но Петровича, как пионера местного бутлегерства, любили, ценили и баловали. На трезвую голову, что случалось, правда, достаточно редко, но все же случалось, ему приходили ценные мысли, направляющие водочный бизнес в нужные русла. Виталий же время от времени командировал Колю проведать старого приятеля, и коллег Петровича Железный повидать успел.

Он шел по пустынным темным дорожкам, посматривая по сторонам, направляясь к своей машине. Петрович должен быть где-то рядом. Из-за угла показалась высокая плечистая фигура. Железный узнал идущего навстречу человека, еще не видя его лица. Один из дружков этой падлы. Он редко позволял злости управлять собой, но сейчас был именно тот случай. Он покажет этим гопникам дешевым, кто настоящий хозяин. Всем покажет. Не меняя скорости и стараясь придать лицу приветливое выражение, он шел прямо на приближающегося к нему здоровяка. Тот шагал озабоченно, смотря прямо перед собой, руки держал в карманах спортивной куртки. Его массивный корпус при каждом шаге чуть поворачивался из стороны в сторону, так что казалось, будто он пританцовывает на ходу. «Ишь, деловой какой. Мешок с говном», — подумал Железный.

— Который час, не подскажешь? — спросил он, не останавливаясь и быстро подходя к толстяку. Тот притормозил и, не вынимая рук из карманов, явно чувствуя себя хозяином улицы, выпятил пузо вперед и хотел что-то сказать, но Железный с ходу изо всей силы быстро метнул вперед каменный кулак и впечатал его прямо в лоб противнику. При неумелом ударе нападающий в такой ситуации легко может заработать лучевой перелом предплечья. А при умелом противник мгновенно теряет ориентировку и на некоторое время перестает понимать происходящее. Железный свое дело знал. Толстяк плюхнулся на задницу, словно ему сзади подрубили колени, и, не успев ничего понять, получил справа по челюсти кроссовкой. Не давая ворочающемуся на земле мужику подняться, Железный врезал ему по почкам, схватил руками за плечи, приподнял и поставил на подгибающиеся ноги. «Ну, бля», — начал было толстяк, но тут же согнулся пополам, почувствовав, что ему в солнечное сплетение, пробив толстый слой жира, влетело пушечное ядро. Железный опять не дал ему упасть и, продолжая держать за плечи, коленом ударил его еще два раза — в живот и в нос. Толстяк крякал и булькал, но внезапно окреп и уже собрался было схватить нападающего за горло, но колено въехало ему в промежность, и он вновь обмяк, зашедшись в тихом вое.

Двумя пальцами Железный защемил кровоточащий нос соперника и резко крутанул его вправо. Под пальцами хрустнуло. Железный опустил руки и позволил наконец толстяку рухнуть на колени. Он стоял и смотрел, как поверженный враг раскачивается взад-вперед, закрыв лицо руками.

— Где Петрович?

— У, бля, у, бля, у бля… — монотонно причитал толстый.

— Где, сука, Петрович? — Железный схватил прижатую к разбитому лицу руку и, сжав мизинец в кулак, рванул его вниз. Толстый заорал, но Коля, выпустив сломанный мизинец, тыльной стороной ладони двинул его в подбородок. — Где Петрович, убью! — Злость уже отпустила его, теперь Железный просто занимался делом.

— Не знаю, — промычал толстый.

— Идем к тебе.

— Зачем? — Толстый смотрел вверх, и глаза его бегали по сторонам. Железный наклонился и приблизил его лицо к своему.

— Я должен повторять?

Толстый, охая, поднялся. Железный крепко взял его под локоть и сильно тряхнул:

— Пошли.

Михаил Петрович звонил в дверь Семена несколько раз, но никакой реакции его действия не вызывали. Свет у Семена горел — Кашин специально обогнул пятиэтажный хрущевский дом, взглянув на окна последнего этажа, — значит, Семен если и вышел, то ненадолго. Сев на ступеньки лестницы, он решил ждать здесь — нужно было дождаться во что бы то ни стало: позвонить кое-кому, помыться, прийти в себя, собраться с мыслями и начинать действовать. Он чувствовал возвращение утраченной много лет назад уверенности в себе. «Шокотерапия», — усмехнулся про себя Кашин.

Хлопнула дверь парадного, и кто-то стал подниматься по ступенькам. Лестницы в хрущевских домах не имеют пролетов, и увидеть идущего по ней можно, лишь перегнувшись через перила, — в этом случае становится видна площадка следующего этажа, и на этом обзор заканчивается. На площадки же размером 3x3 метра выходят четыре входных двери квартир, так что никакая маскировка не поможет остаться незамеченным. Михаил Петрович встал, подошел к перилам и попытался увидеть идущего вверх, вглядываясь в ладони, рывками ползущие по полоскам перил.

VI

— Ну как, Сережа, не удалось тебе пока ничего выяснить? — Лебедев лежал в ванне так, что из густой пены торчала только красивая его голова, — ванна была длинная, и он спокойно вытягивался в ней во весь рост. К уху Виталий Всеволодович прижимал трубку радиотелефона. — Я понимаю, что суббота, но хоть что-то смог? Хорошо. Слушай, давай так, завтра часикам к четырем подъезжай ко мне на обед, поговорим, возьми с собой что ты там наковырял. Жду. — Лебедев положил трубку на табурет рядом с ванной, но она тут же тихо заверещала, и, поморщившись, Виталий Всеволодович снова взял аппарат. — Алло. Что? Коля, ну как же так? Все, молчи, поезжай на старую квартиру. Все, я сказал. Сиди там и жди. Ничего не предпринимай. Все под твою ответственность. Я приеду сам завтра вечером. Деньги у тебя есть? Хорошо. До завтра.

— Антоша, — крикнул он, положив трубку. — Антон!

В ванную комнату вошел высокий, атлетически сложенный юноша лет двадцати, одетый в узкие белые джинсы и белую рубашку с широко распахнутым воротом. На загорелой груди сияла золотая цепочка с двумя медальонами, светлые волосы были аккуратно зачесаны назад.

— Я вас слушаю, — пропело низким бархатным голосом небесное создание.

— Антон, будь так любезен, принеси коньячку, пожалуйста. И посиди со мной.

— Неприятности у меня, Антоша, — продолжил он, когда молодой человек вкатил на сервировочном столике бутылку, две рюмки и тарелочку с шоколадными конфетами.

Вообще Лебедев уделял мелочам этикета и поведения людей особенное внимание, деля все человечество на людей приличных и жлобов, начиная оценку с того, как собеседник держит нож и вилку, как сморкается, вытирает салфеткой губы, как садится и встает со стула, — тысячи мелочей формировали мнение Лебедева о людях еще до того, как те успевали открыть рот и что-нибудь сказать или просто представиться. Он выгнал домработницу за то, что, вернувшись однажды вечером домой, обнаружил в мойке грязную посуду. Претензия его состояла не в том, что посуда не вымыта, — Наталья Павловна была дома, работала, до кухни просто руки не дошли. Лебедева не устроило то, что грязные тарелки лежали в раковине, а не рядом с ней, как он всегда требовал.

— Хороший коньяк, не правда ли? — Он посмотрел на Антона, боком сидящего на краю ванной с рюмкой в руке.

— Замечательный.

— Это французский, настоящий. Сто пятьдесят Долларов за бутылку.

— Очень хороший, — повторил Антон, допив рюмку и жуя конфету.

— Антоша, завтра утром сходи, пожалуйста, на рынок. У нас будут гости, пообедаем дома. Сами все с тобой приготовим, хорошо?

— Хорошо, с удовольствием.

— Устроим маленький праздник — я ведь обожаю готовить. Ни о чем не нужно думать, кроме того, что под руками. Это такое удовольствие… Дай, пожалуйста, сигарету… Спасибо. Это нужно делать только в состоянии полного душевного покоя, всего себя отдавать, тогда получится вкусно… Очень вкусно. — Он гладил рукой бедро Антона.

— Что покупать? — Антоша накрыл ладонью руку Лебедева.

— Утром решим. Устал я сегодня. Такая нервотрепка была…

Мастерская Юрани находилась совсем рядом с Ваниным домом — на улице Пушкинской. Огромный шестиэтажный грязно-серый дом под номером 10 уже несколько лет являлся прибежищем разномастных, разнокалиберных и разновеликих людей, либо занимающихся какой-либо формой творчества, либо существующих при тех и за счет тех, кто занимается. Квартиры дома служили мастерскими художникам, музыкантам, актерам, писателям, а также странным личностям, не являющимся ни теми, ни другими, ни третьими. Что они в этих квартирах мастерили, было неизвестно, но вид все имели бодрый и на судьбу не жаловались. На первом этаже в углу двора существовала ночлежка для бомжей, где зарегистрированные бездомные могли поспать и получить по тарелке супа или каши. Иногда на улице устраивались раздачи старой одежды разнообразных фасонов. Однажды летом какая-то организация, решив блеснуть благотворительностью, привезла целый грузовик военных резиновых штанов и сапог — «химзащиты». Никто не удивился, и за полчаса химзащиту растащили по углам запасливые обитатели Пушкинской, 10. Двор жил своей странной жизнью, и темп ее, и цель, если она вообще существовала, заметно отличались от тех, какими жил весь остальной город. Круглые сутки народ здесь колобродил, перетекая из одной мастерской в другую выпить, поесть, попросить сигарету или денег, соли или луковицу, позвонить — в некоторых квартирах имелись телефоны — посмотреть у наиболее респектабельных творцов телевизор.

В отличие от основной массы непризнанных гениев, населяющих этот грязноватый и неуютный ковчег, Юраня гением не был, но зато имел, кроме мастерской, еще и хорошую квартиру — большинство же проживали прямо на рабочих местах. Кроме того, он неплохо, а самое главное, регулярно зарабатывал. В двухкомнатной квартире, выделенной ему городскими властями под мастерскую, на кухне стояла работающая газовая плита, функционировало электричество, в комнатах было чисто, и вид помещение имело жилой, хотя ночевал здесь Юраня редко, а большей частью работал. В маленькой комнате имелись диван, видеомагнитофон, телевизор и аудиосистема, большая же вся была заставлена мольбертами, подрамниками с холстами, на огромном письменном столе у окна аккуратно лежали перья, карандаши, кисти, краски и прочие аксессуары, кормившие и поившие Юраню уже много лет.

Планшет Ваня, конечно, оставил дома.

— Не переживай, Братец, зайдете потом ко мне, заберешь. Давайте, господа, лучше выпьем.

— Помолчи, пожалуйста. — Катя в который уже раз смотрела на видео «За пригоршню долларов». Иван Давидович был к вестернам равнодушен, он любил серьезное кино — Тарковского, Феллини и подобных им мэтров — и с раздражением переставлял на полу рюмки, бутылки и блюдца с закуской — похоже, что на сегодняшний вечер он лишился собеседников. Ну, Юраня с Братцем — понятно, — эти еще не выросли, все в солдатиков играют, но Катерина-то — взрослая женщина!

— Катя, я поражаюсь тебе. Сколько знал девушек, но ты единственная, кто любит эту муть.

— Ванечка, люди любят смотреть на то, чего им в жизни не хватает. Правда, Лешенька?

— Конечно.

— Лешенька — вот у нас чистый Клинт Иствуд. Смотри, как похожи — вечно его бьют, а он все веселится.

— Да уж, веселюсь в полный рост. — Алексей посмотрел на Катю. Этой все нипочем, все шуточки. Или же она просто пытается его взбодрить?

Глядя на Катьку, он вдруг понял, что денег у него почти не осталось, а обещанная им неделя отдыха сулила большие незапланированные расходы. Алексей мог вполне существовать более чем скромно и обходиться в день тарелкой риса с кетчупом, но когда деньги у него появлялись, он любил жить на широкую ногу. А жить с женщиной без денег — это вообще нонсенс. Алексей, гуляя по улицам, всегда накупал в ларьках кучу разного хлама — зажигалок необычной формы, брелоков, авторучек, новых препаратов от комаров, шампуней, расчесок, если ему вдруг нравилась их форма или цвет, а с женщиной — с женщиной количество милых дурацких покупок увеличивалось до бесконечности. Вернее, до тех пор, пока вся наличность (к деньгам Алексей относился легко) не выйдет. Он не представлял себе, как можно не покупать женщине цветы, не ходить с ней в ресторан, не возить ее на такси, не говоря уже о таких обязательных вещах, как подарки.

Алексей решил позвонить Гимназисту и напомнить про его должок, четыреста тысяч, — не Бог весть что, но все же какие-никакие деньги. Гимназист месяц назад совершил крупную покупку из арсенала Алексея — мосинскую винтовку, несколько пар белогвардейских погон, два штыка и еще кучу разной, не нужной Алексею военной амуниции. Гимназист вообще был помешан на Первой мировой войне, белом офицерстве, дуэльных кодексах, монархизме и русских романсах. В голове его была полная каша, поскольку он воспринимал только внешнюю сторону белогвардейщины, как обзывал Алексей предмет его страсти, и историей серьезно не увлекался. Принимая гостей, он обычно расхаживал по дому, скрипя хромовыми сапогами и портупеей, аксельбанты с его кителя свешивались на стол и пачкались в салатах и вине, он курил длинные папиросы, которые доставал с большим трудом, пил исключительно смирновскую водку. Копать Гимназист, по сути дела, не ездил — не умел да и мест не знал. Занимался он большей частью перепродажей того, что поставляли ему приятели-трофейщики, и, как подозревал Алексей, не только этим. Гимназист со своей странной любовью к серебряному веку не чужд был кокаина, а это штука серьезная и дорогая, подразумевающая определенный круг знакомств.

Моей некая трехлинейка образца 1891 года просто очаровала Гимназиста, зашедшего как-то к Алексею на чашку кофе, и он буквально вцепился в нее своими тонкими длинными пальцами, не желая расставаться с самым совершенным оружием XIX века.

Где и как он собирался ее хранить, оставалось загадкой, поскольку дома держать боевое оружие боялся — могла найти мать, и пришлось бы объяснять, что и как, но арсенал у него был достаточно большой, по крайней мере, у Алексея он купил немало разного добра. Вообще он посмеивался над конспирацией, которой учил его Братец, и, если бы не мать, то и винтовку оставил бы дома. Но однажды Гимназиста, что называется, «в нетрезвом виде» задержали на Невском, одетого в офицерскую шинель. В отделении милиции, к всеобщему веселью дежурных милиционеров, под шинелью оказались гимнастерка с погонами, аксельбантами, Георгиевским крестом и портупеей. Тогда у него были неприятности — обыск в квартире, несколько вызовов на Литейный, но со временем все поутихло и, слава Богу, вроде бы обошлось.

У Гимназиста долго никто не отвечал, потом вдруг длинные гудки с резким треском перешли в короткие — кто-то поднял и сразу положил трубку. Алексей перезвонил, но линия была занята. «Пьяный он, что ли, или просто разговаривать ни с кем не желает — кайфует?.. Черт, а деньги-то действительно нужны». Он позвонил еще несколько раз, но результат оставался прежним.

Клинт Иствуд сегодня раздражал его. Алексей хорошо помнил, как изменилось лицо того пятнистого, когда он нажал на курок своего ППШ. И после каждого выстрела на экране он с холодком в спине ожидал вдруг снова увидеть это лицо.

— Слушай, Вань, пошли к тебе. Нужно планшет забрать, да мы с Катькой двинем домой. Да, Кать?

Катерина пожала плечами и странно взглянула на него. Что-то очень знакомое видел Алексей в этих глазах, хорошее и теплое. Как будто встретил на улице милейшего старого знакомого, с которым много лет и много раз замечательно оттягивался, с которым всегда было легко, которого понимаешь с полуслова и любишь, но почему-то забыл его имя. Катя раньше никогда так на него не смотрела.

— Отчего же не пойти, — согласился Иван Давидович. — Сейчас вот еще по рюмашке, и пойдем.

Свет не горел этим вечером в большой квартире одного из домов на Большой Пушкарской улице. Дом доживал свои последние дни — сияющий ослепительным блеском меч капитального ремонта уже был над ним занесен, но, по счастью или же по вошедшему в правило недоразумению, возносился он, равно как и опускался, крайне медленно и неохотно. Жильцов еще не просили покинуть помещение, не заходила пока речь о смотровых ордерах на новую, временную или постоянную, жилплощадь, но странная тихая печаль была уже рассеяна в воздухе гулких парадных с широкими щербатыми от времени ступенями лестниц, в многочисленных коммунальных и редких отдельных квартирах. Обитатели дома, как и прежде, справляли дни рождения, 8 Марта, Новый год, провожали в армию сыновей и выдавали замуж дочерей, пили водку, чай, смотрели телевизоры, читали газеты, по-прежнему ссорились и завидовали друг другу, но все радости, дрязги и волнения стали поверхностными и не бороздили глубоко, как прежде, души ответственных и обыкновенных квартиросъемщиков. Грядущий капитальный ремонт хоть в чем-то одном, но уравнивал всех — бедных и богатых, здоровых и больных, академиков и спившихся грузчиков. Всем нужно было съезжать, сниматься с насиженных и належанных мест и отправляться в неизвестное будущее, пусть хорошее, даже лучшее, чем серенькое, грязноватое, надоевшее, но зато знакомое до последней Соринки на полу и ржавого пятна на раковине, до каждой скрипящей половицы и ругательства, выцарапанного на стенке лифта.

Окна квартиры номер 10, выходившей на Большую Пушкарскую, были темны. Впрочем, вечерами свет и так не часто проникал на улицу из-за темных толстых штор, на ночь скрывающих происходившее в квартире от любопытных соседских глаз. Эта квартира, одна из немногих в доме, была отдельной на протяжении всего своего существования — уплотнения и подселения счастливо обошли ее стороной, так как обитавших в ней людей ценили власти и царские, и коммунистические, и социалистические с человеческим лицом, продолжали вроде бы уважать и нынешние, странные и непонятные. Семья Машковых жила здесь с незапамятных времен. Главной фигурой в доме был в свое время Алексей Петрович Машков. Предки его были людьми значительными, но деяния их давно уже канули в Лету. Алексей Петрович в свое время являлся крупнейшим инженером-путейцем, сделавшим очень много для железных дорог России и еще больше — для СССР. Он умер десять лет назад, оставив после себя удивительное количество историй и легенд, по сию пору ходивших в среде технической и творческой интеллигенции города. В 10-й квартире проживали теперь Людмила Сергеевна — 80-летняя вдова Машкова, ее дочь Людмила Алексеевна и любимый внук Толик.

Толстые стены не пропускали в квартиру ни единого звука из соседних, поделенных на коммунальные ячейки помещений, потрескивал рассыхающийся дубовый паркет, темнели на стенах картины, которые начал собирать еще отец Алексея Петровича, а сын продолжил и стал со временем страстным и искушенным коллекционером. В гостиной предательские трещины уже обозначились под кое-где разошедшимися обоями, на кухне с потолка то и дело сыпались на пол хрупавшие под ногами кусочки штукатурки, не закрывались плотно двери, соединяющие смежные комнаты, — квартира медленно умирала вместе со всем домом, но тем не менее в ней держалась особенная атмосфера покоя, значительности и достоинства. Так человек, построивший своими руками дом, окруживший его садом, вырастивший в нем большую и дружную семью, становится куда значительнее горожан, обитающих в одинаковых, выделенных им отсеках-камерах многоквартирных зданий.

Толик сидел в глубоком кожаном кресле в своей дальней комнате, небольшой, но вместившей в себя все его любимые вещи: портреты царей, два книжных шкафа, забитых романами — французскими, русскими, немецкими, — и преобладал здесь девятнадцатый век. На нижних полках сверкали золотом корешки Брокгауза и Эфрона, дореволюционный Брем, «Наполеон» профессора Слоона и «Смерть Артура» Мэлори.

На письменном столе с аккуратно разложенными на столешнице бумагами и письмами стоял бронзовый подсвечник с единственной горевшей свечой. На коленях у Толика лежала раскрытая «Божественная комедия», в руках он держал пустую рюмку. Литровая бутылка «Смирноффа», наполовину уже опустошенная, стояла рядом на полу. Толик смотрел на огонек свечи, стоящей совершенно неподвижно — сквозняков в комнате не было, — и улыбался. Встав и уронив на пол книгу, он подошел к стеллажу с аппаратурой, поставил на проигрыватель компакт-диск «Времена года» Вивальди. Нажал кнопку «play», постоял, покачиваясь в такт любимой музыке и продолжая бессмысленно улыбаться. Подойдя к столу, стал перечитывать несколько исписанных своим ровным, красивым почерком листов бумаги. Закончив чтение, аккуратно сложил их стопочкой на столе и, вернувшись в кресло, наполнил рюмку, медленно, в несколько глотков, выпил, поставил рюмку на пол, взял револьвер, лежавший рядом с бутылкой, и выстрелил в сердце.

Как всегда перед визитом к Виталию Всеволодовичу, Ваня испытывал двоякое чувство. Неприязнь и какой-то непонятный страх, все время тревоживший его при общении с Лебедевым, занимали в его душе ровно столько же места, сколько предвкушение получения хорошей суммы, приятной прогулки, интересных и нужных знакомств или просто роскошного обеда. Виталий Всеволодович был другом Ваниного отца, ныне проживающего в суверенном государстве Израиль, и Ваня помнил, как он приходил в гости к большой семье Ревичей, ютившейся в коммунальной квартире, как помогал при переезде в новое, уже собственное жилье со взрослым значительным названием «кооператив», которое маленькому Ване казалось чем-то иностранным, современным и модным. На вопросы одноклассников в новой школе, где он живет, Ваня гордо отвечал: «В кооперативе», — а уже потом называл адрес. Ваня помнил и то, как свадебный подарок Виталия Всеволодовича поразил не только его невесту Таню, но и всех присутствующих на свадьбе — большой бумажный конверт со вложенными в него десятью тысячами рублей — старых, «брежневских», настоящих… Сумма более чем значительная.

Иван Давидович решил выйти из дому пораньше и пройтись до улицы Халтурина, бывшей и ставшей вновь Миллионной, где и проживал Лебедев, ждавший его к обеду. Вчера Иван Давидович, как ни пытался себя сдерживать, снова злоупотребил и едва помнил, как добрался от Юраниной мастерской до дома. Как он разделся, расстелил кровать и лег — этого Ваня не ведал совершенно и утром был удивлен, обнаружив себя в собственной квартире и вне компании.

Он шел по набережной Фонтанки, и двухдневное похмелье уходило замечательно быстро и легко. Народу на улице было много — как обычно, в последние августовские дни город заполнили вернувшиеся по месту проживания отгулявшие каникулы студенты и школьники, веселые, отдохнувшие и бывшие до начала учебного года как бы не при делах, вследствие чего использовавшие оставшиеся свободные дни в полное свое удовольствие. К середине осени все войдет в свою давно проложенную колею, и лица их примут вид озабоченный, на плечи лягут повседневные большие и мелкие проблемы, но сейчас, не будучи отягощенными гнетом ежедневных забот, они выглядели словно туристы, полностью свободные в своем круглосуточном досуге.

Ваня поддался окружающему его физически ощутимому настроению беззаботности и повеселел. Интересно, сколько отвалит сегодня ему Всеволодович? То, что отвалит, в этом сомнений не было никаких, но вот сколько? Ваня стал прикидывать, какой бы подарок ему сделать себе за вчерашнюю нервную и малоприятную работу. Лебедев уже несколько лет пользовался Ваниной профессиональной помощью и оплачивал его работу так, что все эти годы Ваня не знал первичных материальных трудностей. Он вполне был спокоен насчет того, что будет завтра есть и пить, легко мог купить по пути с работы домой приглянувшиеся ему джинсы или ботинки, не бегая для этого за деньгами домой и не подсчитывая, сколько осталось до получки. Нельзя сказать, чтобы у него вовсе не было финансовых проблем, — были, конечно, но уже совершенно другого уровня, не связанные напрямую с пустотой в желудке и мокрыми ногами в прохудившейся обуви.

Однажды, еще в бытность Вани студентом, Виталий Всеволодович позвонил ему и попросил помочь его близкому другу, сказав, что у того серьезные проблемы с алкоголем. Тогда к нему и заехал впервые Коля — так представился здоровенный неопределенного возраста мужик, с которым Ваня потом встречался очень часто по разным делам и который за годы их знакомства, кажется, не постарел ни на день — выглядел таким же моложавым, с бурлившей внутри неимоверной физической силой, краснощеким деревенским мужиком, втиснутым в городской модный спортивный костюм. Фасоны и марки костюмов периодически менялись, менялись и автомобили, на которых ездил Коля, менялись и пациенты, поставляемые Виталием Всеволодовичем.

Первый из них, положивший начало не слишком регулярной и обширной, но доходной Ваниной практике, выглядел совершенно разбитым, худым до отвращения стариком с наголо выбритой головой и седой клочковатой щетиной на землистом лице. К удивлению Вани, он оказался ровесником и другом розовощекого, пышущего здоровьем и оптимизмом Лебедева. «Помоги Мише, пожалуйста, — просил Виталий Всеволодович, — хороший человек пропадает».

«Хорошего человека» колотило так, что он не мог держать в руках не то что стакан, а вообще ничего — ни ложки, ни вилки, ни сигареты. Ваня поставил капельницу и весь вечер просидел с пациентом и Колей, который обещал отвезти его домой, — больной жил в Сосновой Поляне, и путь оттуда до Стремянной был долог. На следующий день Коля снова привез молодого врача к Мише, как называл друга Лебедев. Еще одна капельница, димидрол, глюкоза. Приехал Лебедев, напоил Ваню на кухне хорошим коньяком после того, как успокоившийся Миша заснул, внимательно выслушал Ванины рекомендации и напоследок, уже уходя, выдал растерявшемуся Ване триста рублей. Он стал отнекиваться, мяться в прихожей, уверять Лебедева, что затраченные им лекарства стоят гроши, и это было сущей правдой, но Лебедев аккуратно сунул ему тонкую пачку четвертных в нагрудный карман рубашки и похлопал по нему ладонью. «Ванечка, — сказал Лебедев, обняв его за плечи и заставив тем самым слегка поежиться, — здесь тридцать рублей за то, что ты сделал, а остальное — за то, что ты эти два дня ничего не делал, ничего не видел и ничего не слышал. Надеюсь, ты правильно меня понял?»

Ваня понял Лебедева правильно, но все-таки недоумевал — для чего нужно скрывать выведение из запоя этого безобидного, законченного алкаша и от кого — от жены, что ли, от детей? Триста рублей избавили студента Ревича от обязательных, сопровождающих юность каждого любящего активную жизнь долгов и подарили несколько вольготных и приятных дней.

Окна просторной гостиной Лебедева выходили на набережную Невы, за которой открывалась роскошная панорама Петропавловской крепости. Виталий Всеволодович сидел за овальным обеденным столом, накрытым белой скатертью, спиной к окну, против света, рядом с ним — белокурый Антон («Опять этот пидор здесь», — с неприязнью подумал Ваня), который то и дело привставал со стула, чтобы подложить гостям мяса, салата, пододвинуть корзиночку с хлебом, время от времени уходил на кухню с грязной посудой и подливал в бокалы минералки или вина.

Место по правую руку от Лебедева занимал худой, словно высушенный, «вяленый», как сразу определил его Ваня, высокий, лысый, но сравнительно еще молодой человек. Лебедев называл его Сережей, Ване же вяленый представился Сергеем Андреевичем Замето. Или Замета — последнюю гласную вяленый проглотил, пристально глядя Ване в глаза и долго не выпуская его руку из своей. Ел он с жадностью, как будто действительно голодал, отрезал большие куски жареной, с золотистой хрустящей корочкой нежнейшей свинины и рвал их с вилкой мелкими, выдающими курильщика с большим стажем коричневыми зубами, глотал с тихим, но внятным звуком упавшего в каменный гулкий колодец мешка с тряпками. «Или трупа», — почему-то подумал Ваня.

Говорил Виталий Всеволодович за обедом, как всегда, много и на разные темы — о войне в Чечне, о строительстве метро «Адмиралтейская» — «Что делают, идиоты, рухнет город, рухнет, все изроет, загадит русский народ-богоносец», — о том, что его «ауди» пора на свалку, о выставке Шемякина в Манеже. Вяленый Сережа поддакивал, роняя то и дело капли жира на скатерть и на брюки, предусмотрительно прикрытые прежде белоснежной, а теперь мятой и грязноватой салфеткой. Осведомился Лебедев и о том, как обстоят дела у Вани на работе, как поживает его бывшая жена, хватает ли ему денег на жизнь — тяжелые времена теперь, как говорят американцы, — нужно очень быстро бежать, чтобы стоять на месте, — коротко хохотнул Виталий Всеволодович и поинтересовался, что Ваня думает делать дальше — не всю жизнь на «скорой» мотаться, в самом деле: умный, способный взрослый мужчина, давно пора уже подумать о будущем.

— К отцу бы съездил. Он что, пишет? Нужно тебе мир посмотреть, а то ведь здесь совсем зачахнешь.

— Да, — согласно кивнул Ваня, — действительно, а то глядишь, коммунисты снова всех за горло возьмут, так и не разъездишься особенно…

— Да что там коммунисты, какие-такие коммунисты. — Виталий Всеволодович помахал вилкой в воздухе. — Не в этом дело. Кто у них там не коммунист? Ельцин, может быть, секретарь обкома, не коммунист? Вот Сережа у нас — тоже коммунист. — Лебедев весело махнул рукой в сторону вяленого.

— Ну, когда это было, — пробормотал тот с набитым ртом.

— Во-во. Нас, Ваня, хоть горшком назови, только в печку не посади. Ты зря придаешь такое большое значение словам. Коммунисты, демократы, фашисты… Жили мы и при коммунистах, и отец твой жил, и ты, и сейчас живем неплохо. Да, Антоша? Неплохо живем, а? — Лебедев резвился, глаза его блестели, на щеках выступил румянец. — Что ты думаешь, все эти спикеры и парламентарии, они за дело Ленина сражаются?

— Да нет, конечно, Виталий Всеволодович, что тут говорить… Да и если уж на то пошло, «дело Ленина» само по себе довольно сомнительно.

— Ну, вот видишь. Это только народ-богоносец несчастный все за чистую монету принимает. Стадо баранов. — Лебедев снова усмехнулся. — Даже не баранов. Козлов. Так же воняют. Сами ничего, ни-че-го сделать не могут. Го-о-сударство им дать должно. А с какой стати? Те, кто сами могут головой и руками работать, при любой власти хорошо живут. А это быдло безмозглое всегда будет в заднице сидеть. Дай ему денег — пропьет за неделю и снова просить прибежит. Сколько примеров уже было. Лескова почитать — еще тогда человек все понял и сумел выразить. Так эти уроды не читают даже — куда там! — Лебедев поднял фужер с минералкой. — За наше светлое будущее!

Ваня плеснул себе в рюмку «Белого орла» и чокнулся с Лебедевым и вяленым Сережей, который за обедом всем напиткам тоже предпочитал водку.

— Я прошу прощения, но мне на службу, — сказал Ваня, вставая из-за стола. — Спасибо вам, обед был прекрасный.

— Да что ты, Ванечка, все ведь на скорую руку… Но я рад, что ты доволен. Впрочем, это все Антошина заслуга. Ну, пойдем, я тебя провожу. И подумай о своей работе — видишь, и с друзьями тебе спокойно не посидеть, дерготня сплошная.

В прихожей Лебедев взял Ваню под локоть.

— Как там вчера, все обошлось? Ты уж извини, но сам понимаешь — поранился человек, а ружье у него не зарегистрировано, сложности могли возникнуть. Вот тебе, кстати, за труды. — Он привычным уже для Вани жестом выудил из кармана пачку денег и положил ему в руку. — Ваня, тут дело серьезное, я не хочу тебя пугать, но на всякий случай прошу еще раз — ничего не видел, ничего не слышал, никуда не ездил.

— О чем речь, Виталий Всеволодович, мы же договорились.

— Ну вот и хорошо. Созваниваемся. Счастливо тебе поработать.

Пока Лебедев закрывал за Ваней дверь и возвращался в гостиную, ласковая отеческая улыбка на его лице растворилась, ее сменило выражение строгое, озабоченное, даже хмурое. Не останавливаясь у стола, он бросил вяленому Сереже: «Пошли» — и исчез за портьерой, скрывавшей дверь в кабинет.

— Ну, показывай, что там у тебя. — Лебедев стоял у окна и не смотрел на вошедшего за ним Сережу, сжимавшего двумя руками толстый портфель.

Сережа стал доставать и выкладывать на письменный стол папки, общие тетради и отдельные листочки бумаги в полиэтиленовых обложках.

— Вот, Виталий Всеволодович, все, что удалось вчера раскопать. Не так уж мало. Полковник ведь не в курсе…

— Чтобы я не слышал здесь этого слова! — тихо, но с неожиданной злобой зашипел-закричал Лебедев. — Сколько раз тебе говорить?

Сережа молча взял папку бумаг и придвинулся к Лебедеву.

— Вот…

— Что «вот»? Объясни, где что. Я не могу твои каракули расшифровывать.

— Вот, смотри. Это — из картотеки, наши копальщики, зарегистрированные. Это — те, кто в розыске. По возрасту не подходит ни один. Вот поисковые организации, связанные с ветеранами. Работники музеев… Школьники. Этих вычислили по данным из больниц. Кто подорвется, кто товарища подстрелит…

Лебедев перебирал бумаги, бегло просматривая десятки характеристик на засвеченных трофейщиков — любителей дармового оружия, золотых зубов, искателей кладов и просто сумасшедших. «Белая гвардия», «Товарищество российских офицеров», «Белая роза», «Возрождение», «Союз монархистов», «4-й Рейх», «Свастика», «Новые сталинцы» — сталинцы юные, сталинцы пожилые… Лебедев перелистывал страницы с возрастающим интересом. Анархисты, гитлеровцы, организации «Борьба», «Белое дело», даже «Красные бригады» в родном городе, оказывается, существуют.

— Ух ты! «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Во дают мужики! Совсем спятили. И что, все с оружием?

— Все. У одних побольше, у других поменьше. Вооружаются, революции готовят, перевороты, фюреров своих пестуют. Только что харакири еще себе не начали делать.

— Так что же, все так и гуляют с оружием по городу? Их же брать надо!

— Да кому они нужны, козлы! — В голосе Сережи появились прежде не слышные железные нотки. — Пусть ковыряются, пригодятся, может быть, со временем. А взять их всех — сутки, да нет, что сутки — за полчаса всех можно. Ладно, вот смотри — это уже моя работа. Ребята дикие, неорганизованные, каждый сам по себе. Вчера только раскопал. Пять человек, но, может быть, друзья у них еще этим занимаются. Все молодые: то, что ты просил. Энтузиасты.

— Хорошо. Сережа, спасибо, извини, что погорячился, нервы уже сдают. Столько проблем — только успевай поворачиваться.

— Виталий, ты смотри, все-таки особенно не заморочивайся со своими делами. А то полковник… — Он сделал паузу, глядя Лебедеву прямо в глаза и ожидая реакции на нарушенное табу, но Лебедев молча слушал. — Полковник, — повторил Сергей Андреевич Замето, капитан госбезопасности, — может снова начать землю рыть, уже не отмажешься. Много чего за эти годы случилось.

Лебедев улыбнулся и подошел к вяленому.

— Ты что, Сережа? Я не понял — ты что, пугаешь меня, что ли? А?

— Да что ты, Виталий, — стушевался капитан Замыто, — я так, чтобы ты знал.

— A-а, ну, спасибо за информацию. Ладно, пойдем по рюмашке хлопнем, молодец, хорошо поработал. Знаешь, я все это оставлю у себя, вечером посмотрю повнимательней. Ладно?

— Можно. Материалы по диким можешь держать, остальное я завтра заберу. Идет?

— Договорились.

VII

Алексей открыл глаза и пошевелился. Правая рука нашла лежащее рядом теплое человеческое тело. «Катька», — понял он. Это уже хорошо. Белый потолок перед глазами никакой дополнительной информации не дал.

— Кать, а Кать, — пропел он слабым голосом.

— У-у, — ответило тело под рукой.

— Кать, а как мы вчера домой добрались?

— Ха, — внятно и весело ответило тело. — А кто тебе сказал, что мы добрались?

Боковым зрением Алексей определил свое местоположение. Они с Катькой лежали одетые на диване все в той же Юраниной мастерской. Вокруг было чисто — ни пепельниц, ни рюмок, ни бутылок, — кто-то убрал все следы вчерашней вечеринки.

— Юраня уехал домой, когда ты уже вырубился. — Катерина села на диване, поправляя волосы и массируя ладонями заспанное лицо. — Ну, Клинт Иствуд, какие планы?

Алексей тоже осторожно сел, ожидая резкой головной боли, тошноты и прочих прелестей, но ничего подобного не произошло. Напитки вчера употреблялись качественные, количество их было невелико, и Алексей, вероятно, отключился просто от нервного перенапряжения. Сейчас он чувствовал себя свежим, отдохнувшим, с вернувшимся к нему обычным оптимизмом. Черт возьми, у него миллион друзей, он молод, здоров, Катерина вот рядом — пошли они в жопу, эти бандиты. Тяжело, конечно, все это, но это был честный бой. Все, к черту!

— Катерина, сейчас я позвоню, съездим в одно место, мне там деньги должны. А потом что хочешь, то и сотворим.

— Ну вот, опять ехать. Давай я здесь посижу, а ты вернешься. Только сначала мне, пожалуйста, завтрак. Будь так любезен. А то мы с тобой разлетимся на белых вертолетах любви.

Алексей спустился во двор, вышел на Лиговский и купил в ларьке бутылку «Холстена», два апельсина и пачку печенья. Возвращаясь назад, он улыбался — солнечный августовский день даже бомжам с Пушкинской придавал вид игривый и беспечный: несколько человек, одетых довольно живописно и уже слегка пьяных, стояли на углу и, радостно махая руками, что-то громко друг другу рассказывали. Угостив веселых бездомных парой сигарет, Алексей поднялся в мастерскую. Катерина накинулась на апельсины, а он снова набрал номер Гимназиста.

Трубку подняла Людмила Алексеевна, и он удивился, услышав, как обычно звонкий и громкий ее голос стал сегодня низким и глухим.

— Алло, Людмила Алексеевна, здравствуйте. А можно Толика?

— Лешенька, это ты? Лешенька, приезжай, пожалуйста, к нам. Толик умер, застрелился. Приезжай скорее. — Она уже рыдала в трубку. — Я не могу больше говорить, приезжай.

Катерина весело вгрызалась в апельсин, не разламывая его на дольки, а с наслаждением высасывая, очистив наполовину. Вот так, подумал Алексей, с этого апельсина и началась для него новая жизнь. Не вчера и даже не позавчера, с автоматных выстрелов, те два дня он еще толком ничего не понял, пребывал в шоке. Это была не реальная жизнь, а какое-то затянувшееся кино. Сейчас наконец свет в зале зажегся, и оказалось, что все происходило на самом деле.

Гимназист застрелился. Вот так их оружие начало наконец работать. Сначала он двоих уложил, теперь вот Толик. Что же дальше? Столько лет он копал, столько прошло всего через его руки и у кого-то осело. Голос Людмилы Алексеевны стоял у него в ушах. Кому еще его оружие изменило жизнь и судьбу? Из чего Толик выстрелил в себя? Из того револьвера, который купил у него год назад?

Алексей с Катей поехали на Большую Пушкарскую.

Машкова с трудом отвечала на осторожные вопросы Алексея. Тело Толика уже увезли.

— Алешенька, Толик оставил тебе письмо. Он всем оставил. И мне… — Слезы снова потекли по ее лицу.

— Спасибо. — Алексей взял конверт, вынул из него лист бумаги и восемь пятидесятитысячных купюр. — Людмила Алексеевна, возьмите деньги, вам сейчас нужно.

— Не нужно, Лешенька, не нужно. Спасибо, родной. Толик мне денег оставил столько, что на всех хватит. — Она продолжала плакать, но говорила ровно, чужим низким голосом. — Мне ничего не нужно, Толика только похоронить. За что он так со мной, Толечка, любимый мой Толечка?.. — Она качала головой, и пальцы ее бегали по столу, как у слепой, задевая чашки и пепельницы. — Господи, какой он был смешной. Глупенький, в солдатики играл… За что?..

Катя обняла ее за плечи, села рядом и стала что-то шептать на ухо.

— Следователь приходил, все осматривал. Спрашивал про друзей, сказал, что придется всех вызывать. Пистолет забрал. Лешенька, что же это такое? Откуда у него пистолет? Ну сабли эти все, форма — ладно, но пистолет, пули? Сказали, что дело серьезное. Лешенька, объясни, пожалуйста, что же это такое? Может быть, он тебе написал? Я письма-то следователю не показала, у себя спрятала. Ты мне скажешь, что он тебе написал, правда?

— Конечно, конечно, Людмила Алексеевна. Вообще, мы с вами теперь будем, поможем во всем, не оставим. Толька ведь действительно был моим другом.

— Лешенька, он тебя так любил, все время рассказывал, какой ты замечательный, хороший.

Алексей взял листок с последним посланием Толика и стал читать.

«Дорогой Братец! Не могу не попрощаться с тобой. Пойми меня, пожалуйста, правильно и прости за все. Я тебя очень сильно уважаю и люблю больше всех остальных. Хотя их люблю тоже. Хорошая у нас была компания. Алеша, я всегда хотел быть на тебя похожим, но у меня это плохо получалось. Сейчас я не могу поступить иначе, хотя и знаю, что ты никогда бы так не сделал, но у тебя и причин таких, как у меня, возникнуть не могло бы. Прошу тебя, будь осторожней. Я знаю, о чем говорю, и поэтому повторяю — будь осторожен. И, пожалуйста, прости меня и не поминай дурным словом. Хотелось написать — „с нами Бог“, но Он не любит самоубийц. Так что просто — прощай. Твой Гимназист, Анатолий Машков.

Не оставляйте маму».

Да-а, дела. Бедный Гимназист. Кто-то на него надавил. Иначе с чего бы это все?.. Наркотики? Скорее всего. По оружию его вряд ли до самоубийства бы довели — не за что, да и знал Алексей всех, кто был с этим делом связан, по крайней мере всех тех, кто общался с Толиком. В любом случае говорить матери о делах Толика нельзя. А вот следователь… Теперь всех потащат. Из дома нужно все увозить, и как можно быстрее. Желательно прямо сейчас.

— А что в больнице? — тихо спросил он.

— Я недавно только вернулась. Сейчас там Аня и Сережа — мой хороший знакомый, Толика он тоже знал. Они получают все справки. Все… Господи, какой кошмар… Лешенька, а что у тебя с лицом, что случилось?

— Да так, ерунда, Людмила Алексеевна, пустяки. Не обращайте внимания.

— Мальчик мой, будь осторожен, не связывайся ни с кем. Видишь, жизнь какая страшная. В одну секунду все можно потерять… Лешенька, я тебя прошу, следи хоть ты за собой!

— Чем мы можем вам помочь? — сменил тему Алексей.

— Ой, ребята, спасибо вам, да ничего мне не нужно. Посидите со мной только. Может быть, переночуете здесь? А, Алеша, может быть, останетесь? Очень страшно мне одной. Бабушка наша на даче, еще не знает ничего…

Алексей посмотрел на Катю. Она молча кивнула. Он сказал:

— Значит, так. Я сейчас быстренько смотаюсь домой. — Катя вопросительно подняла на него глаза. — Нужно кое-что взять, потом пройдусь по магазинам и вернусь. Хорошо? А Катя пока здесь побудет.

Женщины согласно переглянулись.

— Давай, Леша, побыстрее. Сам понимаешь.

— Понимаю, Катя, все понимаю. Людмила Алексеевна, я быстро.

— Хорошо, Алешенька, делай, как тебе удобней.

«Будь осторожен» — эта фраза не давала ему покоя. Почему-то казалось, что предупреждение Толика связано с его позавчерашними лесными приключениями. «Да нет, ерунда. Быть этого не может», — думал он, но мысль не отступала, а, засев в мозгу, не давала сосредоточиться. Конечно, скорее всего, смерть Толика связана с наркотиками. Там люди серьезные работают, Толик мог крупно задолжать, мог кого-то подвести. Эти могут надавить так, что мало не покажется. Странно, вообще-то… При всей своей браваде Гимназист был человеком аккуратным, особенно в денежных делах — до щепетильности, даже мелочь всегда отдавал, которую иногда, не имея карманных денег, просил у друзей на кофе или на сигареты. Все долги записывал, потом вычеркивал, возвращая в срок… Был он также и трусоват — в сомнительное дело никогда бы не полез. Очень все странно. И страшно.

— Молодой человек, извините, пожалуйста, не подскажете, как пройти к зоопарку? — Алексей остановился и повернул голову назад.

— Что, простите?

— Мы к зоопарку правильно идем? — Пожилая женщина с ребенком лет семи стояли и смотрели на Алексея. Ребенок держал женщину за руку и переминался с ноги на ногу в нетерпении, свободной рукой расстегивал и застегивал молнию на светлой летней курточке, и в глазах его хорошо читалось желание поскорей попасть в искомое место.

— К зоопарку? — Они стояли на Кронверкском проспекте у выхода с Сытного рынка, среди лотков с помидорами, яблоками, арбузных развалов, в толчее продающих, покупающих, толкающих перед собой широкие металлические тележки, груженные ящиками фруктов, среди алкашей, промышляющих на бутылочку, среди обычного осеннего петербургского рыночного изобилия цветов, ярких платков торговок картошкой и луком и разноцветных автомобилей, принадлежащих лицам кавказских национальностей, направляющим процесс обмена овощей и фруктов на денежные знаки.

— Правильно. Прямо по проспекту, а потом слева увидите вход.

— Спасибо большое, молодой человек! Коля, скажи дяде «спасибо».

— Пасиба, — улыбаясь, внятно произнес мальчик.

— Да не за что. — Алексей смотрел им вслед — женщина уверенно шла по проспекту, держа Колю за руку и что-то весело ему объясняя. Коля кивал головой и время от времени подпрыгивал на ходу от переполнявшей его энергии, от ощущения приближающегося счастья.

«Пасиба»… Алексея что-то мягко толкнуло в солнечное сплетение и осталось там теплым тяжелым комком. Едва не согнувшись от неожиданности пополам, он, сделав несколько шагов в сторону, прислонился к стене…

Алеша Валинский чувствовал тепло маминой руки и играл в игру, давно уже знакомую и сопровождавшую все их прогулки, — он пытался выдернуть свою ладошку из маминой мягкой небольшой, такой же почти, как и у него, ладони. Алеша резко дергал рукой, но не в полную силу, так, чтобы мама успела среагировать и крепко сжать Алешины пальцы в своих — сильных и красивых. Иногда после нескольких неудачных попыток он поджимал ноги и почти повисал на маминой руке, но она держала его крепко, и Алеша заливался счастливым смехом, делая резкие выпады в сторону, назад, рвался вперед, и, когда прохожие начинали оборачиваться на расшалившегося мальчика, мама, сдерживая улыбку, строго говорила: «Ну перестань, перестань!» Несколько шагов они проделывали спокойно и чинно, но Алеша знал, что мама, несмотря на свои замечания, готова продолжать игру и что замечания эти делаются скорее для встречных прохожих, косившихся на них, а не для него — мама почему-то думала, что их игра кажется взрослым, гулявшим по улице, неприличной, а Алеша ничего неприличного в ней не находил, да и прохожие в большинстве своем улыбались, видя счастливое порозовевшее лицо мамы.

Алеша всю неделю ждал этого — субботние прогулки с мамой были для него обязательным и любимым праздником, — так же как и воскресные поездки с отцом в Павловск и катание там на лыжах, так же как и Новый год, день рождения, Первое мая и 7 ноября… Эти прогулки были для Алеши возможностью полностью расслабиться, сбросить напряжение школьных уроков и домашних заданий, поиграть в маленького (он-то считал себя уже вполне взрослым), поговорить с мамой о своих делах — о том, что он будет делать после окончания школы, например. До этого было еще очень и очень далеко, но тем сладостнее и заманчивее звучали названия институтов, которые на выбор Алеша прокручивал у себя в голове — Педагогический, Медицинский, Театральный, Политехнический, — взрослая магия этих слов завораживала его, а отдаленность перспективы встречи лицом к лицу с проблемой экзаменов и подготовки к ним давала возможность мечтать и выбирать неторопливо название, которое было больше по душе. И они с мамой фантазировали целыми часами, гуляя, по Невскому — их почти единственному месту субботних прогулок. Вернее, началу их — потом они могли пойти и в Таврический сад, и поехать в ЦПКиО, но начинали всегда с Невского. На углу Литейного и Невского проспектов Алеша с мамой всегда заходили в пирожковую — это было обязательной частью субботнего ритуала, там были жареные пирожки с мясом по 11 копеек — темно-оранжевые, хрустящие, с вкуснейшей мясной начинкой. Еще с луком — печеные, кругленькие, желтые с коричневым пятном посредине, — лук так и норовил вывалиться из них, так и не попав в рот.

Мама была для Алеши безусловным авторитетом — все, о чем он думал на уроках в школе, о чем говорил, бродя вечерами с друзьями по пустырям Купчино, все его выкладки и жизненные планы в субботу оказывались несостоятельными перед маминой мудростью — она осторожно, не обижая его, легко доказывала, что обижать девчонок нехорошо, что учиться нужно стараться лучше, и невероятным образом эти фразы, многократно повторяемые учителями и вызывающие у него и его приятелей смех, сказанные мамой и подтвержденные примерами, казались совершенно правильными и единственно достойными внимания.

И конечной целью всех поступков Алеши становилось не уважение одноклассников, что, впрочем, тоже было не на последнем месте, не поощрение учителей и восхищение родственников и знакомых, а радость в маминых глазах, ее слово «Молодец!» И оказывалось, что если стремиться к этому, то будет и уважение, и поощрение, и все остальные прелести…

Алексей смотрел вслед удаляющемуся маленькому Коле. Господи, какое оно хрупкое и беззащитное, его маленькое счастье — вот так гулять с мамой за руку, идти в зоопарк, потом в кафе-мороженое… Недолговечное, но самое большое счастье, память о котором остается на всю жизнь, и ее уже ничто не может стереть. Не будет ничего равного этой полной гармонии с окружающим миром, этой растворенности в нем, органичного существования и бессознательного подчинения законам этого мира, полного, безоговорочного и безграничного счастья.

Он отделился от стены и медленно пошел в сторону Каменноостровского. Нужно было поймать такси, заехать домой и выкинуть все к чертовой матери, вытащить в поле и утопить в пруду, зарыть в кустах, с глаз долой. Хватит воевать, хватит ходить по краю, пора наконец начать жить!

VIII

— Проходите, Виталий Всеволодович. — Заметно посвежевший по сравнению со вчерашним безумным днем, Коля гостеприимно повел рукой в сторону комнаты. — Он здесь сидит, все в порядке. Замучил меня, гад. Чуть не убил, ей-Богу! — Коля улыбнулся.

— То есть как это — чуть не убил? — Лебедев остановился в прихожей. — Серьезно?

— Ну да, бутылкой по башке меня треснул. Я выключился, а он убежал. Еле-еле его вычислил. Ну, побил маленько для острастки.

— Да-а, вы прямо как дети. Одних оставить нельзя — порешите сразу друг друга. Ну, он говорить-то может?

— Да все в порядке, Виталий Всеволодович, я же понимаю. Мы с ним уже снова подружились.

Лебедев вошел в комнату и увидел сидящего у окна Петровича, прикованного наручником к батарее. Он смотрел в сторону, молча курил, держа папиросу в свободной руке, и, казалось, чувствовал себя совершенно спокойно и умиротворенно.

— Коля, освободи его, — тихо попросил Лебедев.

Коля отомкнул браслет на руке Кашина, похлопал освобожденного узника по спине.

— Давай подымайся.

— Ну, здравствуй, дорогой. Что ж ты наворотил? Объясни, что происходит?

— Здравствуй, здравствуй, Виталик. — Кашин встал, потирая руку и продолжая не смотреть на собеседника. — Ты у Коленьки спроси, зачем он ко мне приехал. А может, ты и сам знаешь?

— Едрен батон, в гости я приехал, а ты, мудило, на меня накинулся. Что ты хотел, чтобы я тебе спасибо сказал?

— За дурачка-то меня не надо держать. Я еще мозги не пропил. «В гости». Ты кому-нибудь другому расскажи про гости. С таким лицом в гости по последнему разу заходят. Виталий, это ты, может быть, объяснишь мне, что происходит?

— Ну ладно. — Лебедев сел на широкую тахту и откинулся назад. — Поговорим. Коля, ты, по-моему, перетрудился. Поезжай домой, отдыхай. Миша уже реальной опасности не представляет, правда, Миша?

Кашин безразлично хмыкнул.

— Ну, вот видишь. Давай, Коля, спасибо за службу, я тебе позвоню.

— Ну, смотрите, Виталий Всеволодович, я могу и остаться. Как скажете. Если что — я дома.

— До свидания, Коля, не волнуйся. Привет.

Когда за Колей закрылась входная дверь, Виталий Всеволодович встал и вышел на кухню. Кашин сидел в кресле, продолжая потирать руку, но уже не для того, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, а просто томясь ожиданием и неизвестностью — что-то все-таки им от него надо было, иначе замочил бы Коля и его, и Семена еще там, в Сосновой Поляне, да Семен и так уже был еле живой — так его Железный отделал. И за что, спрашивается? Зверь, а не человек. Ничего себе, злобу сорвал! Его Коля тоже хорошо приложил дома у Семена, но, зная Железного давно, Кашин чувствовал, что бил он несерьезно, для порядка. Но ощутимо. А потом тихо-мирно привез его, пристегнул к батарее, дал даже выпить и лег спокойно спать. Кино, да и только.

— Кофе будешь? — послышался из кухни голос Лебедева.

— Буду.

— Ну что, Миша, совсем ты охуел, — с этой фразой Лебедев, изящно покачиваясь, вынес в комнату железный поднос с двумя чашками дымящегося кофе, шоколадными конфетами на блюдечке и сахарницей.

«Что он, конфеты с собой, что ли, возит?» — подумал Кашин, продолжая молчать.

— Допился уже, дальше ехать некуда? Так, что ли? Сколько раз я тебя вытаскивал, все без толку. Ну, что скажешь, алкоголик?

— Виталий, слушай, зачем ты мне его прислал? И не допился я, как раз хотел с тобой серьезно поговорить, а тут этот. Что ему нужно было?

— Так ты что, трезвый вчера был? — В глазах Лебедева появился искренний интерес. Он помолчал, разглядывая опухшее лицо Кашина с синяком под левым глазом. — Да, похоже, ошибся я. Ты всегда был умным человеком, Миша. Ну, давай поговорим.

— Виталий, слушай…

— Нет, это ты меня послушай. Потом ответишь мне, я тебя выслушаю. Так вот, Миша, коротко говоря, вляпались мы все в говно. И есть подозрение, что из-за тебя. — Кашин поднял брови. — Не надо, не строй глазки. Дело серьезное, мы с тобой друг друга знаем, я тебе все честно говорю. Ты сам понимаешь — когда человек бухает с такой силой, как ты, он может что угодно болтать, где угодно и кому угодно.

— Ты о чем, Виталий? — перебил его Кашин.

— Помолчи пока. У меня человек погиб. Другой ранен. Кроме того, место, которое ты мне дал, засвечено. И полезли туда одновременно с нами. Вот я и думаю, что ты, Миша, на два фронта работаешь. Ты же сам говорил мне, что никто, кроме тебя, ничего не знает. Откуда же левая информация пошла?

— Виталий, ну я не знаю. Может, случайность? Я тебе клянусь, ни сном, ни духом…

— Может, и случайность. Может, и еще что-нибудь. Но пока я не буду в этом уверен, ты будешь сидеть здесь и ждать. И не обижайся, дело есть дело. Люди гибнут. И если выяснится, что из-за тебя, будем разбираться.

— В смысле? — Кашин опять почувствовал отпустивший уже было, но быстро вернувшийся вчерашний ночной ужас.

Лебедев встал и заходил по комнате.

— Не знаю. Не знаю, Миша, не знаю. Но что мне делать? Если мы все загремим? Ну что ты смотришь на меня? Докажешь, что это не твоя работа, — все будет в порядке, можешь не бояться.

— А я и не боюсь. Чего мне бояться? Я тебя не продавал. Не ожидал я просто, что ты меня за такую дешевку держишь. Я вообще хотел в дело вернуться…

— Ой, Миша, только не надо! В какое дело? Посмотри на себя, в какое тебе дело вернуться? Думаешь, я все по деревням езжу? Время другое, Миша, и дела другие. Теперь не за границу «доски» отправляют, не на Запад продают, а там покупают и сюда везут. У нас теперь люди богаче и цены выше.

— Слушай, ты меня что, совсем за дурачка держишь? Думаешь, я пил, так и не знаю, что в стране происходит? Все знаю. Мозги на месте. Думал, может, пригожусь…

— Помнишь кино — «Неуловимые мстители»? «Вам унитаз нужен? Был нужен, уже взяли. А может, и я на что сгожусь? Может, сгодишься, если рот будешь пошире открывать». Ну ладно, не обижайся. Дел много разных. Пить не будешь — поглядим… Но, Миша, пока мы с этим дерьмом не разберемся, сидеть тебе, Миша, под арестом. Уж извини. Жить будешь здесь. Запирать тебя не буду, охранять тоже. Сбежишь — пеняй на себя. Ты меня знаешь. Найду где угодно, хоть в Мексике, хоть в Африке. Тогда все. Так что, думаю, не сбежишь. Сиди и жди. Деньги есть?

— Нет.

— А, понятно. Вот тебе деньги на еду. — Он положил на поднос несколько стотысячных. — Будешь бухать, посажу на цепь. Впрочем, твое дело.

— Так сколько ждать?

— А это, милый друг, пока не поймаем одного приятеля. Может, твоего, а может, и нет — вот и выясним заодно, чей это приятель. Дело нескольких дней. Так что, если твой, лучше сразу скажи.

— Не мой.

— Ну, тебе виднее. И не обижайся, Миша. Если ты ни при чем — все будет хорошо. Мне не звони, я сам. Все, счастливо отдохнуть. — Лебедев не подал Кашину руки, повернулся и быстро вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

Михаил Петрович подошел к окну и стал смотреть, как Лебедев сел в машину и медленно стал выруливать к арке, ведущей со двора на 23-ю линию Васильевского острова. «Аккуратно ездит, — равнодушно отметил Кашин, — бережет себя». Еще бы — есть у Лебедева что беречь. Пока Михаил Петрович пьянствовал, этот — гляди, как поднялся — разговаривать не хочет, руку не подал, сука. Ну ладно, хоть ясно, из-за чего весь сыр-бор. Кашин немного успокоился — он был почти уверен, что никому не рассказывал о том, что имел в виду Лебедев. Почти — потому что действительно напивался иногда до беспамятства. Но и те, с кем он пил, были просто мелкой дворовой великовозрастной шпаной и, как правило, тоже ничего не помнили, а если и помнили, то не понимали, а если и понимали, то не верили, да и сил у них уже не было чем-либо серьезно заняться. Нет, это ерунда. Отсюда подвоха быть не может. Значит, вообще ниоткуда. Поймают они там, кого ищут, и все выяснится.

Он вдруг почувствовал, что по-настоящему голоден. Последние дни это чувство не посещало его — достаточно было какой-нибудь копченой вонючей рыбы в пивной на Тамбасова, банки консервов вечером — остальные калории приносила водка. Голод — это хорошо. Значит, работает еще желудок, значит, жив еще Михаил Петрович Кашин. За несколько дней здесь можно будет прийти в себя: отъестся Петрович, отоспится, отмоется, глядишь — и станет опять приличным человеком. Хотя бы начнет становиться. В общем, нет худа без добра.

Он вышел на кухню, заглянул в холодильник, в буфет — кроме кофе и сахара, в доме не было ничего. Отложив несколько бумажек про запас, он взял сто тысяч и вышел в прихожую. На тумбочке возле двери лежал ключ. Кашин открыл дверь, вышел на лестницу и стал спускаться вниз. «К новой жизни», — усмехнулся он, выйдя во двор.

Лебедев заехал домой, вынул из сейфа, стоявшего в спальне открыто, без киношных драпировок и ниш в стене, кожаный дорогой чемоданчик и вскоре уже ехал по улицам Сестрорецка. Миновав центр, застроенный типовыми высотными домами, он очутился возле трехэтажного особняка с красными кирпичными стенами, выглядывающими из-за сплошного высокого зеленого забора. Посигналив у ворот, которые, чуть помедлив, медленно разъехались в стороны, Лебедев тихонько вкатил свой «ауди» на небольшой участок, залитый асфальтом перед парадным крыльцом. Кивнув добродушного вида старичку в галифе и зеленой застиранной футболке, запирающему ворота, он легко взбежал по ступенькам и без стука открыл застекленную входную дверь. Вторая дверь, железная, обитая деревянными планками, была распахнута — она запиралась только на ночь или при длительном отсутствии хозяев. Лебедев прошел по коридору, по обе стороны которого также находились двери, обычные, деревянные, скрывающие четыре комнаты первого этажа, и, миновав наконец коридор, со словами «Приветствую всех, а вот и я», произнесенными громко, дабы предупредить обитателей дома, вышел на просторную веранду.

— Все тебя взаимно приветствуют. — Седой крепкий пожилой мужчина в спортивном костюме сидел на диване с газетой в руках, от чтения которой, видимо, оторвал его Лебедев. — Все тебя слушают.

— Вы один?

— Нет, меня много. Виталий, ты чего суетишься? Давай садись, чайку попьем. Или чего покрепче?

— Я за рулем, Яков Михайлович.

— Ты что, один ездишь? И не боишься? — Яков Михайлович кивнул на чемоданчик Лебедева. — Или ты пустой приехал?

— А честным людям, Яков Михайлович, бояться нечего. — Лебедев положил чемоданчик на колени, открыл его, последний раз окинул взглядом содержимое и, привстав, двумя руками подал Якову Михайловичу. Тот принял чемоданчик, отложив в сторону газету, молча посмотрел на аккуратные зеленые пачки стодолларовых купюр, покачал головой, закрыл и поставил на диван рядом с собой.

— А мы уж заждались. Значит, проблем у тебя нет? Все идет нормально?

— Все в порядке, — удивленно ответил Лебедев, — а какие могут быть проблемы? Что вы имеете в виду? Все под контролем.

— Все под контролем… Ты прямо Дон Корлеоне у нас. Все под контролем… Сейчас ничего не может быть под контролем. Запомни это. Ты же не мальчик — должен понимать, что все эти группировки только в кино такие организованные. Бригадиры, командиры… Я вот газеты читаю — ты читаешь? Нет? Зря. Хохочу до боли в желудке. Группировки… У них там такой же бардак, как и везде. Каждый за себя. Кто покруче, конечно, вертит всем, но чтобы так — «все под контролем» — этого в нашей стране не было, нет и не будет никогда. Все на игле сидят — новая мода у них теперь. По городу в тачках ездят обдолбанные — все, практически все. Окно откроют у машины, оттуда шмалью так и прет. Или по вене вмажут и за руль… А ты говоришь «все под контролем». Ну ладно, вернемся к нашим делам. Скажи, с Ильгизом у тебя есть какие-то аферы?

— С Ильгизом? Нет. Бог миловал.

— Ну и очень хорошо. Ильгиз-то допрыгался. Последние денечки гуляет.

— Значит, туда ему и дорога, — сказал, улыбаясь, Лебедев. — А что натворил?

— Натворил. Это родители его натворили, когда зачали этого гада. Обычные дела, ничего выдающегося. Наркотики, рэкет, оружие… Ильгиз, слава Богу, ничего экстраординарного не натворил. Если бы что-то было для него из ряда вон — это как минимум ядерный терроризм. Как минимум. В общем, хватит ему на свободе болтаться. Достал уже всех. И никакие ему группировки и бригадиры не помогут. А ты говоришь — «все под контролем». У меня вот и то не все. Почти. А вот и наша баба Дуся!

На веранду вышла хрупкая маленькая старушка в опрятном светлом, в цветочек, платье с довольно большим вырезом, не таким, конечно, чтобы его можно было назвать фривольным, но все же… В руках она несла поднос с заварочным чайником, двумя чашками и вазочкой с колотым сахаром.

— Баба Дуся, здравствуйте. — Улыбка, не покидавшая лица Лебедева последние пять минут, стала еще шире. — Вы сегодня просто красавица. Позвольте, я вам помогу. — Он подошел было принять у бабы Дуси поднос, но та ловко отвела его в сторону.

— Не беспокойся, не беспокойся, Виталик, сидите спокойно. Я сама прекрасно управлюсь. Сейчас чайничек принесу и варенье — ты еще не пробовал моего свежего. Ты какое больше любишь? Есть малина, черника, клубника, яблоки…

— Баба Дуся, какое дадите — на ваш выбор. — Лебедев снова занял свое место в кресле и положил ногу на ногу. — Хорошо тут у вас, спокойно. Сидел бы вот так и сидел. Воздух какой… Как держится хорошо, — заметил он, когда баба Дуся пошла за вареньем и чайником.

— Да, молодцом, — подтвердил Яков Михайлович. — Она еще нас с тобой переживет. Старой закалки человек. Красавица была в свое время. Берия ее в лагеря засадил за то, что ему не дала. Да я тебе рассказывал. Зарядку каждый день делает. Настоящая женщина — семьдесят лет, а за собой следит внимательней, чем другая двадцатилетняя. И с головой все в порядке. Говорят, старость, маразм, а баба Дуся наша как компьютер — все помнит, все знает. Логика у нее потрясающая. Все, все, молчи — идет. Не любит она, когда ее за глаза обсуждают.

— Баба Дуся, садитесь с нами, — предложил он, когда старушка появилась в дверях со вторым подносом, уставленным вазочками с вареньем разных сортов.

— Яшенька, спасибо, я уже пила, и потом сейчас погулять собралась. К ужину ничего взять не нужно? Я могу заодно чего-нибудь вкусненького купить в ночном — гастрономы-то все закрыты.

— A-а, очень хорошо. Вы меня выручите. Купите, пожалуйста, сыру какого-нибудь хорошего. Деньги есть у вас?

— Есть, Яша, есть.

— Ну, тогда купите побольше, запишите там, сколько стоит, я вам отдам. Ну, счастливой прогулки!

— Спасибо, Яшенька. Виталий, до свиданья.

— До свиданья, баба Дуся. Не боитесь ее одну отпускать — поздно уже. Хулиганья развелось — в городе, по крайней мере, — шагу ступить нельзя. Старая женщина все-таки…

— Да ее ребята ведут все время. Она и не подозревает. Любит самостоятельность. И правильно. Держит себя в форме, не раскисает, а про магазин — что, думаешь, у меня некому в магазин сходить? Ей же просто нравится свою нужность осознавать, быть полезной. Работяга она, всю жизнь пахала так, что будь здоров. На ужин останешься?

— Нет, к сожалению, не могу. Поеду в город. Время — деньги, Яков Михайлович.

— Да, деньги — дело хорошее. Слушай, я к тебе на неделе одного человечка своего подошлю — поговори с ним. Ему нужна хорошая квартира. Это по нашей партийной части. Выборы скоро, нужно своих людей собирать, селить в городе. Может, подберешь ему что-нибудь. Он сам тебе скажет, как и что. Ценой тоже не души, свои люди, нужные.

— Нет проблем, пусть приходит. — Лебедев поднялся и протянул руку. — Ну, желаю здравствовать.

— Что же ты варенья-то не поел совсем? Обидится баба Дуся. — Яков Михайлович пожал руку Лебедева и укоризненно покачал головой. — Ну ладно, счастливо тебе.

Лебедев сошел с крыльца и, подойдя к машине, оглянулся на дом Якова Михайловича. Окна первого и второго этажа были темны, а на третьем в единственном окне, выходящем на фасад, свет горел. Тишина стояла такая, что издалека изредка доносился шум электрички, днем обычно неслышный. Дом, казалось, молча и терпеливо ждал, когда Лебедев уберется со двора, именно уберется, как назойливое насекомое, от которого и рады бы избавиться, да то руки не доходят, то забывают, то просто лень. А насекомое по фамилии Лебедев еще и было необходимым в хозяйстве — этакая пчелка, собирающая мед для завтрака хозяев. Пчелка, знавшая сладкие, медовые укромные местечки лучше других своих собратьев. Но стоит кому-то из них оказаться проворней и умней, как его тут же сменят. Раздавят на стекле, поймают на липкую ленту, подвешенную к потолку, отравят каким-нибудь мерзким, вонючим аэрозолем… Его мальчики бабу Дусю ведут! Кого еще они, интересно, ведут? Может, и его, Лебедева, подслеживают?

Виталий Всеволодович почувствовал, что раздражается не на шутку и приказал себе думать о чем-нибудь приятном. Нельзя злости давать власть над собой — этому он научился давно и пытался вдолбить своим соратникам, но, похоже, это было бесполезно. Соратники постоянно влипали в неприятные истории, грязные и кровавые подчас, так что приходилось вызывать этого мальчишку-врача, — а все из-за амбиций, из-за неумения сдержаться, в ответ на оскорбление не хвататься за нож или пистолет, не бить по голове бутылкой, а своей головой подумать, как и что сделать, чтобы обидевший осознал свою неправоту, грубость и впредь больше никогда бы так не поступал.

Он кивнул головой старичку в галифе, появившемуся бесшумно у ворот, и мягко выехал на дорогу. Неуютно он себя чувствовал сейчас по нескольким причинам сразу. Ощущение чужого присутствия его не покидало всю дорогу, хотя на этот раз никто за ним не следил, а две телевизионные камеры, установленные на втором этаже и на крыше красного трехэтажного особняка, отследили его передвижение лишь до поворота на шоссе в полукилометре от резиденции Якова Михайловича.

Разговор с хозяином особняка несколько изменил планы Лебедева. Не нравилось ему то, что начало происходить в последние дни. Жизнь его никогда не была спокойной и размеренной, хотя он всегда к этому стремился и вот, казалось, уже добивался, но снова неожиданно обстоятельства заставляли все менять, ломали замечательные планы, и опять приходилось что-то придумывать на ходу, изворачиваться, рисковать. Петрович был на эти дела мастер — в молодости Лебедев перекладывал на Кашина решение неожиданных задач, сейчас их приходилось решать самому. А покоя с годами хотелось все больше и больше, однако не видно было конца суете. Так хоть бы она не сопровождалась грязью и мерзостью разборок — этого Виталий Всеволодович просто терпеть не мог, хоть бы все это закончилось и можно было работать спокойно, не оглядываясь на жлобье, заполонившее страну, на этих уродов в кепках, кожаных куртках, с чугунными кулаками… Лебедев тихо выругался про себя. Однако ведь именно такого рода знакомства стали основой его последнего бизнеса, благодаря этим бандитским группировкам его состояние выросло так, как он и мечтать не мог, когда носился на потрепанном «Москвиче» с Мишкой по деревням и скупал иконы у старушек и колхозных алкашей.

Лебедев остановился в Ольгино у домика, где вчера оставил раненого Звягина, запер машину и постучал в дверь. Он услышал легкие знакомые шаги, от одного звука которых на мгновение все дела, бывшие и будущие, вылетели у него из головы, и Лебедев превратился в здорового, безмозглого и возбужденного самца. Встряхнув головой, он прогнал наваждение, но не до конца. Таня открыла дверь, не спросив, кто стучит, — как будто ждала его появления. Ей было тридцать пять лет, и более красивой женщины Лебедев не видел никогда в жизни. Он несколько лет безуспешно пытался скрывать от нее то, что происходило с ним, когда она находилась непосредственно в поле его зрения. Она же, конечно, догадывалась, но тоже виду не подавала. Или ей было просто безразлично — Лебедев был не единственным страдальцем, не первым и, вероятно, не последним из тех, кто терял голову от одного вида Тани, причем некоторые теряли ее в прямом смысле этого словосочетания. И помогал им в этом единственный мужчина, которому сама Таня благоволила, — Звягин.

— Здравствуй, Виталий. А мы уж думали, что ты про нас забыл. Заходи. — Она чмокнула вошедшего Лебедева в щеку равнодушно, почти не смотря на него, вызвав мгновенную дрожь во всем его теле. — Саша, Виталий приехал!

— Ну, слава Богу! — Звягин, опираясь на палочку, вышел навстречу из боковой каморки. Он был по-прежнему в джинсах, в широком свитере, скрывающем забинтованное плечо, и выглядел почти здоровым, если бы не хромота. — Отвези-ка нас домой, Виталий. Надоело здесь торчать.

— Как сам-то? — Лебедев кивнул неопределенно на палочку.

— Слушай, да ты что, первый день меня знаешь? Никак сам-то. Эту тему можно закрыть.

— Эту тему рано закрывать. Тут работа есть, а ты…

— Ладно, работа, работа… Дай отдохнуть. Домой отвези, а там поговорим. Ты без шофера?

— Откуда ты знаешь?

— Виталий, я все знаю. — Звягин улыбнулся. — Не бойся, не бойся, мы с Таней весь день у окна, как две кумушки, сидим. Я это к чему — поехали к нам, выпьем, все обсудим. Есть что обсуждать, кстати. У нас и заночуешь.

— Насчет «заночуешь» — не знаю, но я, собственно, за вами и приехал. Вы готовы?

— Мы всегда готовы, — ответила Таня. — Ну что, тогда одеваемся? Саша, помочь тебе?

— Не нужно. — Он прохромал в прихожую и надел длинный черный плащ. — Пошли.

До города они ехали молча, Лебедев внимательно смотрел на белую разделительную полосу шоссе и пытался поймать мысль, которую вызвала внезапно у него эта полоса и так же внезапно исчезнувшую. Он поймал ее только на Каменноостровском и улыбнулся.

— Саш, я такую штуку сейчас придумал…

— Какую штуку?

— Дома расскажу. Тебе понравится. — Лебедев снова замолчал и всю дорогу продолжал улыбаться, не отрывая глаз от несущегося на него в пятне света фар асфальта.

IX

— Ты всем позвонил?

— Всем. — Они лежали обнявшись на диване в комнате Гимназиста. — Леш, а этот Сережа — странный какой-то тип. Правда?

— Обыкновенный тип. Функционер советский. Ничего странного, Кать. Просто горе такое — вот и странный. А сделали они все так быстро — за один день, да еще воскресенье — как только ухитрились. И с кладбищем договорились. На Богословском-то это не так просто в наше время. Бешеные деньги.

— Серьезно? А ты откуда знаешь?

— Да уж знаю, к сожалению. Мажорское кладбище. Ну, Толика-то к отцу подхоранивают — это проще. А так ведь туда просто не попадешь… Слушай, я пойду, чайник поставлю. Все равно не гаснуть. — Он натянул джинсы, рубашку и вышел из комнаты. На кухне сидел Сережа — неопределенного возраста худой мужчина с залысинами, в черном мятом костюме, слегка осветленном на плечах нестираемым налетом микроскопических частиц перхоти. Лицо у него было усталое, глаза полузакрыты, он пил кофе из большой чайной чашки и быстро и часто затягивался неведомо какой по счету беломориной — две полных пепельницы стояли перед ним на столе, и он тряс пепел поочередно то в одну, то в другую, безнадежно пытаясь пристроить окурок на вершине одной из грязных пирамидок.

— Не спится? — спросил Сережа, взглянув на появившегося Алексея. — Да, дела. Кофе будешь?

— Спасибо, буду. И еще одну чашечку. — Он подставил ее под носик наклоненного Сережей большого кофейника.

— А ты давно Толика знал? Извини, если некстати спросил, просто интересно, вернее, не то что интересно, а хочется вспоминать все время…

— Давно. В школе еще познакомились. Вернее, мы-то в разных школах были, и как-то в компании, на дне рождения чьем-то, что ли?.. Уж и не помню точно, — удивился Алексей. — Надо же — не помню. Как будто всю жизнь его знал.

— Да, вот и у меня так же. Я все сюда в гости ходил, ходил, к отцу его сначала, потом вот к Люде… Ну и с Толиком общались, конечно.

— Мы его Гимназистом звали. — Алексей взял со стола пачку сигарет и вытряс одну. — Правда, похож он был на гимназиста?

— Гимназистом? Хм, да, пожалуй. А «мы» — это кто?

— Ну так, вообще… Друзья. Сережа… простите, непривычно как-то…

— Ничего, ничего.

— Сережа, а как вы так быстро все организовали сегодня? Я с этими делами в жизни пару раз уже имел дело, так это такая смурь, такие бабки…

— Ну, у меня, к сожалению, опыт большой. И потом, связи, по работе там, то, се… Помогают люди.

— А вы где работаете, если не секрет?

— Отчего же секрет — никаких секретов. В КГБ работаю.

— Что, серьезно? — Брови Алексея резко взлетели и почти исчезли под черной челкой. — А кем? Подождите-ка, так ведь КГБ уже нет — ФСБ, вы имеете в виду?

— Да я много лет уже в КГБ. Не удивляйтесь, Алеша, во-первых, голову всей стране журналисты заморочили, что в КГБ все в страшном секрете. Ничего подобного. Обычные люди работают, такие же, как все остальные, так же пьют, едят, спят, женщин любят. И работа там тоже разная — не только то, о чем в газетах пишут. Я уж не говорю о книгах — столько туфты откровенной сейчас издают, тошно просто становится. А что касается меня, то я — обычная мелкая сошка. Работа канцелярская, скучная. Но связи есть, в жизни очень много я через эти связи получил. Правда, не только хорошего, но все же… А ФСБ, КГБ… Что ты думаешь, название другое, так и люди другие? Куда же все кагебешники подевались? Да никуда. Все на своих местах сидят. Так что работаем спокойно на благо. И зря люди боятся — меньше нужно было «Огонек» читать в свое время. Вот уж, действительно, желтая пресса. У нас — «Смена», в Москве — «Московский комсомолец» — ужас, что пишут. Обидно мне бывает — у нас тоже всякой сволочи много, но я думаю, что в этой самой «Смене» или «Огоньке» процент такой же. Что же они всех под одну гребенку… Посмотрел бы я, что все эти журналисты и редакторы без КГБ делали.

— А ты чем занимаешься? — спросил Сергей после короткой паузы, сделав несколько глотков из чашки. — Вот тебе вопрос по моей специальности. — Он слегка усмехнулся. — И выброси ты из головы всю эту чепуху про КГБ. Договорились?

— Да я запросто. У меня тоже свое мнение на этот счет. Я так — мыкаюсь пока. Универ закончил, филфак, сейчас вот в театре — машинистом сцены. Это тоже временно все, хотя работа нормальная, ребята клевые. Не знаю… Живу просто. Стараюсь другим не мешать и жить, просто жить. Столько в мире есть хорошего, хочется все посмотреть, потрогать, попробовать. Боюсь где-то замкнуться и всю жизнь просидеть в какой-нибудь конторе — хотя бы профессором в университете. Насмотрелся я на них, бедняг.

— Ну, это и в мой огород камешек. Я ведь тоже всю жизнь на одном месте, в одном кабинете сижу. Так что и меня пожалей.

— Ну, вы извините, но если так, то по большому счету и вас тоже жалко.

— Мне самому себя жалко. Мне бы твои годы — так меня бы здесь уже и вовсе не было. Теперь-то завяз здесь, привык, врос в землю. Даже в отпуск не езжу никуда, хотя мог бы. Сижу в Питере. Не хочется ничего. Иссяк источник.

— Ну, так уж и иссяк. Вам, простите, сколько лет?

— Мне? Да много мне лет, много. Что, трудно определить? Ты же с кагебешником разговариваешь, х-хе. — Сережа опять невесело хмыкнул и прикурил потухшую папиросу. — Да, я бы на вашем месте валил бы отсюда как можно дальше. На другое полушарие. А то Европа уже почти вся загажена — соцлагерь-то разлагается, гниль расползается. А в Америке, например, можно устроиться. Туда еще не скоро эта мерзость докатится. Доползет, конечно, но на ваш век жизни там вполне хватит. Не думал ты об этом?

— Вы так говорите, как будто в разведчики меня вербуете. Да думал, конечно, но что-то не надумал. У меня здесь столько друзей, все меняется, интересно здесь жить. Мне, кстати, нравится, как дело поворачивается. По-моему, все будет нормально. Бандиты здорово зверствуют, но это уж, извините, ваша работа. Так что, если КГБ и милиция нам помогут, мы и тут нормально поживем. Я не прав?

— Нравится тебе, значит? А мне вот не нравится. Ничего здесь не будет хорошего. Народ беспомощный совершенно и безмозглый. Безвольный, беспринципный. Достаточно «без»? Могу еще. Все будет подтверждено примерами. Хочешь?

— Хм. Ну, я ведь тоже — народ…

— И я — народ. И Люда — народ. И все мы такие, как я описал тебе. Просто про себя не хочется никому конкретно нелицеприятные вещи рассказывать. Я же не говорю, что плохие люди — нет, масса хороших есть. Масса даже замечательных. Но совершенно все бессильные. Как овечки. Ты не согласен? Ладно, Алеша, извини меня — все это бред. Устали все сегодня — такой сумасшедший день… Катя-то спит?

— Куда там… Сейчас позову ее — вместе кофе попьем. — Алексей встал и направился в сторону комнаты, но столкнулся с идущей навстречу Катькой.

— Ну что, полуночники? Ложились бы… Ой, а мне можно кофе?

— Присаживайтесь, Катя, с нами. — Сережа пододвинул к ней чашку. — Что же все-таки с Толиком случилось? У вас нет никаких соображений?

— Да черт его знает. Можно папироску? — Алексей взял протянутую ему беломорину. — Спасибо. Не знаю. Врагов у него не было, по крайней мере, я не знал. А он мне все рассказывал. Он вообще скрывать не умел ничего. И врать не умел. Черт знает, что такое!

— Катя, вы как себя чувствуете? — Сережа, казалось, не слушал Алексея. Он по-прежнему без выражения смотрел на лицо его подруги, и она, поймав его взгляд, внутренне съежилась — что-то было в нем нечеловеческое, безжизненное. Но сидящий напротив Сережа был живым, на лице его играли мускулы, подрагивали губы, веки время от времени моргали, глаза же смотрели из прошлого, они не существовали в настоящем, жили совершенно отдельно от всего остального.

— Нормально, а что?

— Нормально? Мне кажется, вы больны. Вы уж извините меня, Катя. Я вообще-то врач. Точно все хорошо?

«Телепат какой-то», — с неприязнью подумала Катя.

— Да ничего, ничего. Я просто не спала совсем, устала. Как и вы, наверное.

— Да, да, понимаю. Ладно. — Сергей Андреевич неуклюже поднялся с табуретки. — Пойду я домой, пожалуй. Люда спит. Вы здесь остаетесь?

— Да, переночуем. А не поздно вам идти? Куда вам ехать? Мосты развели уже.

— Недалеко мне. На Черную речку. Дойду потихоньку. Ну, держитесь, ребята. — Он протянул Алексею руку. — Катя, до свидания. Не болейте.

Дверь за собой Сергей Андреевич закрыл так тихо, что Алексею и Кате еще некоторое время казалось, что странный Сережа все еще здесь, и они молчали, дожидаясь возможности остаться наедине.

— Ну, как он тебе теперь? — наконец поинтересовался Алексей. — Все кажется странным?

— Не то слово.

— Вот, понаблюдал настоящего гебешника. Надо с ним поближе познакомиться. Может, пригодится в жизни.

— Откуда ты знаешь, что он гебешник?

— Сам сказал.

— Мне он сказал, что врач.

— Ну, врач. А что, в КГБ врачей нет, что ли? Да, действительно странный. Замученный какой-то. Все у него сволочи, все у него плохо. Прижала, наверное, нынешняя власть, кормушки позакрывались, вот и плохо ему. Пойдем спать.

Утром он вышел на улицу купить сигарет. Ларек, стоящий совсем рядом с домом, был открыт. Алексей протянул деньги в окошечко, но у продавца вышла какая-то заминка — он неловко взял у Алексея пятерку и тут же уронил ее на пол. После чего сам исчез из виду, нагнувшись за деньгами под прилавок, и завозился, невидимый, зашуршал чем-то, послышались глухие удары о стенку ларька, продавец пыхтел внизу, задевая плечами за ящики с товаром — водочными бутылками, упаковками «Баунти» и коробками сигарет, — чертыхался, но никак не мог, видимо, найти спланировавшую куда-то купюру. Алексей стоял, переминаясь с ноги на ногу, шли минуты, он начинал нервничать, как всегда, когда ему приходилось стоять в очереди либо просто вот так бессмысленно ждать, когда кто-то наконец соизволит выполнить свои непосредственные обязанности. В очередях он обычно не стоял — предпочитал лучше пройти лишний квартал до другой булочной, гастронома или ларька, чем хоть на пять минут примкнуть к угрюмому и покорному сообществу, привычно убивающему свое время в тягучем ожидании. На узкой железной полоске, выступающей перед окошечком и служащей зачаточным — или, скорее, недоразвитым — прилавком, было нацарапано слово, знакомое каждому с детства, — короткое, омерзительно конкретное, бесполое, как ни странно, слово — выразитель безысходной, ставшей естественной частью человеческого существования тоски, слово, которое должно быть начертано на знамени всего советского народа. Алексея при виде этих доморощенных граффити всегда охватывала невыносимая скука и жалость к согражданам. Он вспоминал фотографии Нью-Йорка, которые показывал ему его американский приятель, вспоминал разноцветные, разрисованные затейливыми узорами и расписанные немыслимыми шрифтами стены негритянских кварталов, и ему становилось просто обидно за свой народ, за его ограниченность и самодовольство! «Хуй!» — и все, мол, этим сказано, чего еще мудрить! На окнах вагонов метро нацарапанное монеткой, на стенах домов — мелом, краской, углем, вырезанное перочинным ножиком на школьных столах и стульях, старательно закрашиваемое, но все равно отчетливо читающееся, на кафеле кабинок общественных туалетов — пальцем и… Алексей сплюнул и попытался заглянуть через маленькое квадратное окошечко внутрь ларька.

Там тем временем прекратилось всякое шевеление и стояла полная тишина. Он постучал по стеклу, встав на цыпочки, попытался сверху через ряды сигаретных пачек разглядеть продавца, но не обнаружил его. Ларек был маленький, Алексей видел часть пола, табурет, стоящий рядом с ним термос, но, к удивлению его, продавца внутри не было. Как он успел выйти так незаметно? Алексей сделал шаг в сторону и увидел, что единственная боковая дверь в ларек заперта снаружи на обычный дешевый висячий замок. Свалил-таки! Но зачем? Неужели решил обмануть на пять тысяч? Да нет, бред какой-то. Что за дела? Алексей почувствовал себя неуютно, как бывало всегда, когда он переставал контролировать ситуацию и оказывался в зависимости от кого-то, особенно если этот кто-то был неизвестен ему и предсказать дальнейшие события не представлялось возможным.

В другой раз он бы плюнул, ругнулся про себя и пошел бы дальше, забыв через минуту идиотское происшествие, но сейчас что-то мешало ему отойти от ларька. И не просто отойти — он понимал, что даже повернуть голову и осмотреться ему становится тяжело и почему-то страшно. Страх взялся непонятно откуда, и стоило только Алексею обозначить его, как он начал усиливаться, обволакивать его душным холодным облаком, начал застилать глаза, заморозил позвоночник и облепил ноги тяжелой невидимой грязью. С трудом, медленно, словно вместо воздуха его окружал густой кисель, Алексей всем телом развернулся и посмотрел на улицу. Вот оно! Улица была совершенно пуста. Вернее, вдалеке, метрах в пятидесяти, она жила своей обычной жизнью начала рабочего дня, первого дня недели. Там ехал троллейбус, удаляясь от Алексея, через проезжую часть перебегали люди, по тротуару брели собачники со своими любимцами, на перекрестке перед светофором возле остановившихся «жигулей» стоял милиционер и молча, недвижимо выслушивал объяснения владельца машины, махавшего руками, — красный пиджак его развевался по ветру и выглядел намного более ярким, чем мутный глазок светофора. Что он говорил, Алексею не было слышно, как, впрочем, и монотонного шороха троллейбуса, отрывистого лая собак, не было слышно ни стука каблуков, ни рычания разрегулированных двигателей истаскавшихся по питерским ухабистым дорогам стареньких машин.

Алексей резко обернулся — сзади улица была так же пуста до самого конца. С этой стороны она упиралась в Каменноостровский проспект, и ни одного пешехода не было видно на ней — только по проспекту, на миг появляясь в просвете между старыми домами Пушкарской, проносились редкие автомобили — слишком редкие для такого часа.

Из-за угла вышел человек и направился в сторону Алексея. Он вдруг понял, что ждал этого человека, что это и есть причина внезапного страха, что, как ни готовился он к этой встрече, все равно утренний одинокий пешеход застал его врасплох.

Лысый шел медленно, глядя ему прямо в лицо. Он был еще далеко, но то ли зрение у Алексея от страха стало необычайно острым, то ли действительно глаза лысого излучали какую-то жуткую энергию, Алексей видел их очень хорошо — еще не различая общего выражения лица, деталей одежды… Он видел неподвижные зрачки, пустые, словно проколотые булавкой, за которыми скрывалась бездна, затягивающая, холодная, липкая бездна — без-дна…

Он повернулся и медленно пошел по тротуару туда, где текла нормальная, будничная городская жизнь. Он увидел, что водитель в красном пиджаке, видимо, уладив дело по-хорошему, сел в свою «девятку» и быстро исчез из виду, свернув в первый же двор, милиционер же, сунув что-то в карман брюк, помахивая полосатым жезлом, двинулся прочь. Алексей хотел было ускорить шаг, но почему-то это показалось ему опасным. «Нельзя привлекать внимание», — вертелось у него в голове, хотя привлекать чье внимание? Люди, маячившие вдалеке, почему-то все как один смотрели в противоположную от него сторону. Спина милиционера исчезла за углом дома. Улица впереди стала быстро пустеть. Алексей уже дошел до светофора, возле которого происходило разбирательство с краснопиджачным нарушителем, а все собачники, прохожие и автомобили куда-то подевались, и снова он видел их движение метрах в ста впереди себя.

Из-за угла медленно выплыла прямоугольная коробка троллейбуса — раньше троллейбус здесь не ходил, но Алексею было не до удивлений, и он, не обратив внимания на номер, торчащий на заднем стекле машины, бросился наконец бежать вслед спасительному общественному транспорту. В троллейбусе по крайней мере были люди, был водитель, была возможность спрятаться, убежать, уехать в любом, все равно каком направлении от невыносимого, жуткого человека, идущего сзади. Хотя троллейбус начал плавно тормозить, расстояние между ним и бегущим, мгновенно вспотевшим и почему-то запыхавшимся Алексеем не уменьшалось. Для него обычно такие пробежки были плевым делом, чтобы по-настоящему запыхаться, ему нужно было бы пробежать раз в десять больше, но то ли от страха дыхание сбивалось, то ли — он готов был уже в это поверить — лысый действительно притягивал его к себе невидимыми нитями, затрудняя движение вперед. Оглянуться теперь хотелось все время, и если прежде это вызывало страх, то теперь Алексею приходилось бороться с собой — так и тянуло его повернуть голову назад и посмотреть еще раз в пустые глаза лысого.

Троллейбус остановился в тот момент, когда Алексей поравнялся с задней дверью. Створки с глухим стуком разъехались, и, перед тем как поставить ногу на ступеньку, Алексей все-таки взглянул в сторону лысого. Тот продолжал идти к нему, не ускоряя шага. Он заметно поотстал, но, казалось, был полностью уверен, что легко наверстает упущенное, — шел спокойно, слегка пошаркивая подошвами, — кроме механического плотного лязга дверей троллейбуса, это были единственные звуки, нарушавшие тишину пустынной улицы.

Гармошки дверей, издав резкое шипение, сошлись за спиной, и, уцепившись рукой за холодную трубку поручней, Алексей перевел дыхание. Редкие пассажиры не обратили внимания на единственного вошедшего — на этой остановке, кроме него, никто больше не сел в троллейбус и никто не встал со своего места, чтобы выйти. Никому не нужна была сегодня Большая Пушкарская. Алексей, покачиваясь, прошел по дрожащему слегка полу, устеленному резиновыми ковриками, проглатывающими звук шагов, и присел на переднее сиденье — он любил занимать это место: с него открывалась дорога впереди, за лобовым стеклом, и этот вид был для него всегда интереснее, чем монотонно плывущие мимо дома. Соседа его, сидевшего ближе к окну, наоборот, видимо, интересовало происходящее на тротуаре — голова его была повернута в сторону, и Алексей не видел его лица, только коротко стриженный затылок и россыпь перхоти на воротнике черного пиджака. Алексей, всегда брезгливо относившийся к подобной неаккуратности, сейчас почему-то не мог оторвать глаз от серых меленьких подлых хлопьев, которые незаметно для хозяина превращали его из элегантного джентльмена в опустившегося неудачника. Троллейбус начал медленно замедлять ход — приближалась остановка — и синхронно с торможением голова сидящего у окна стала поворачиваться. Алексей узнал его еще до того, как полностью увидел лицо.

— Убежал? — спросил участливо Сережа, Сергей Андреевич, — приятель мамы Гимназиста, обсыпанный перхотью гебешник.

— Убежал… Откуда вы? Ах да, извините. — Вдруг Алексей понял, что гебешник-то все должен знать, ведь не случайно же он здесь оказался, в этом троллейбусе. Вот наконец и спасение. Конечно, будут неприятности по трофейным делам, но не убьют же, не посадят, а от лысого спасут.

— Что же ты их застрелил, Алеша? — спросил кагебешник. — Отвечать придется. Отвечать по всей строгости закона. Тут уж я ничего не могу поделать. — Сережа покачал головой и похлопал Алексея по плечу.

— Кого застрелил? — сиплым голосом спросил Алексей.

— Как кого? Здорового дядьку и лысого вот этого. — Большим пальцем руки он показал назад. Алексей обернулся и увидел лысого, стоящего на задней площадке троллейбуса и державшегося за спинку ближайшего сиденья. Лысый смотрел в окно и был на вид совершенно спокоен.

— Этого? Так ведь он жив…

— Ну прямо скажешь — жив. Как же это он жив? Может быть, и я — жив? — Он приблизил свое лицо к Лешиному. В зрачках Сережи были такие же черные проколы, кожа лица шелушилась серыми чешуйками, зубы отсутствовали. — Что, зубы? Вырвали мне зубы твои товарищи, Алеша. Золотые были у меня зубы. Может, ты знаешь кто? Кто-о-о?! — вдруг заорал, захрипел он сиреной, так что стало закладывать уши. — Кто-о-о?!

Алексей рванулся в проход, резко развернулся и увидел себя лежащим на диване в комнате Гимназиста. За окнами было темно, лежащая рядом Катька громко кричала.

— Катя! — Он схватил ее за плечо и повернул лицом к себе. — Катя!

Продолжая кричать, она открыла глаза и тут же замолчала.

— Господи, Леша, фу ты, ну и ужасы мне снятся. Это все кофе в три часа ночи. Который час?

— Да рано еще, видишь — темно.

Он встал и подошел к окну. Большая Пушкарская являла собой продолжение жуткого сна — совершенно безлюдная, черная, размеченная по всей длине гирляндой фонарей, висящих вдоль улицы. Ровной глубокой траншеей уходила она в обе стороны, пустой, заброшенной траншеей. Бой отгремел давно, победители прошли дальше, побежденные лежат в земле, дух выветрился, затих грохот взрывов, скрежет металла, растаяло эхо криков боли и отчаянной ругани, кровь впиталась в землю, и на поверхности не осталось никаких следов. Но стоит копнуть глубже, снять слой свежего дерна, как откроется все, что здесь происходило: ничто не пропадает совсем, как ничто не возникает ниоткуда, — этому учат в школе. Разрытый окоп с облегчением выдохнет прямо в лицо, как долго задерживаемый в легких воздух, запах пороха, гниющих костей, отхаркнет кровавые сгустки. Как смрад гниющих зубов, поползет из него облако зарытых на долгие годы, законсервированных в земле чьего-то смертельного страха, ненависти, ярости и боли.

Земля не любит чужих, ради любопытства или наживы нарушающих ее покой и вносящих беспорядок в медленную подземную темную жизнь. Она кусает и царапает рваным ржавым железом, бросает в лицо камни разрывами припрятанных в глубине гранат, отрывает руки и ноги запасенными впрок снарядами и минами. Нет числа ее не поддающимся никакой классификации ловушкам — неожиданным ямам, трясине, завалам упавших деревьев, словно специально рухнувших в самой середине лесной чащи, — почему ветер ничего не тронул с краю, на опушке, а повалил их там, куда, казалось бы, ему и не добраться вовсе?

В лесу Алексей не был чужим, и земля принимала его как своего, посвященного в ее тайны, мирилась и терпела его вмешательство, но сейчас он вдруг почувствовал себя чужим в этом городе. Он нарушил какие-то прежде неизвестные ему табу и шагнул за ту черту, которую переступать нельзя, за которой ждет либо немедленная и суровая расплата, либо нужно будет жить уже по совсем другим правилам — второй, тайной жизнью огромного города, не парадной, фасадно-магазинно-телевизионно-обыкновенной, а той, что прячется в подвалах и на чердаках, ночной, не зависящей от людей жизнью старых домов, кривых узких улочек, тупиков, заброшенных особнячков, помоек и трущоб. Настоящей его жизнью.

И самое главное, что пути назад уже нет. Дверь со скрежетом захлопнулась, оставив за собой зелень улицы, солнечный свет и смех прохожих. Ключа от замка нет, и впереди скользкие обшарпанные ступеньки вниз, в темный холодный коридор с лужами на полу, с заплесневелыми грязными стенами, со множеством ответвлений, поворотов, подъемов и спусков, и где второй выход, знает один Бог. Если знает. Нарушившего раз пограничную черту город уже никогда от себя не отпустит, его клетки проникают прямо в кровь и ассимилируются в организме, начинают руководить его жизнедеятельностью, направлять его поступки и вести по пути, который им нужен.

Улица за окном начинала сереть, погасли фонари, прохожих еще не было видно, но время от времени слышался шум проезжавшей машины. Проснулись городские голуби и с громким утробным гугуканьем расселись на карнизах спящих окон. Через полчаса пойдут на свои заводы рабочие, с тихим воем проедет по Пушкарской первый троллейбус, и закрутится обычный, похожий на все остальные день, которому нет никакого дела ни до Алексея, ни до Кати, ни до смерти Гимназиста. Город зевнет, глотнет едва успевшего посвежеть воздуха и медленно начнет пережевывать сам себя — сначала лениво, медленно и неохотно, но затем войдет во вкус, и заработают его неохватные челюсти с лязгом и скрежетом.

X

Роберт проснулся рано, еще только начинало светать, а сон отлетел, словно бы и не было его, хотя сегодня он устроился довольно уютно и рассчитывал выспаться как следует. Эти скоты, новые эти русские, гниды поганые, конечно, — но с паршивой овцы хоть шерсти клок. Столько они выбрасывают на помойки хороших вещей — уму непостижимо. В его время, Робертово золотое времечко, о таком и помыслить никто не мог. Джинсы порвались чуть-чуть — на помойку, ботинки треснули — в бак, свитер пошел катышками — на асфальт его. Шубы, куртки, перчатки, сумки… Вот, бляди, денег некуда девать. Ворье, одно слово. Он всю жизнь работал, на заводе его уважали, слесарем Роберт был от Бога — без штангенциркуля доводил любую железку так, что с ОТК никогда проблем не было. Ну, выпивал — не так, как сейчас, конечно, поменьше, хотя и крепко. Но чтоб работу прогулять — никогда. С любого бодуна прибредал он в цех, мальчишек-учеников сразу за портвешком отправлял — и через полчаса как огурчик. И зарабатывал прилично. Не хуже других. Не голодал, всегда в доме было и выпить, и закусить, и пальто зимнее, и шапка пыжиковая… И не позволял он себе никогда ботинки выбрасывать, пока их еще носить можно, — в ателье накатик сделает, через год — еще накатик, шов пройдет дома, с шилом и ниткой суровой: чего деньги зря платить, эпоксидкой подметку прихватит — руки-то не из жопы растут! Пиджак — бензином, тряпочкой, брюки — щеточкой — носить и носить, костюм свадебный двадцать лет таскал, и ничего. Последнее время, правда, уже только на работу — истрепался пиджачок, но ходить-то можно было, не пижон. Нормально жили, нормально работали, сколько радости было: друзья, праздники, бабы замечательные, простые — песни пели, танцевали на вечерах заводских, ничего им особенно не надо было — конфет купишь коробку, красненького бутылочку, и в койку! Сколько он в общаге ночей провел — не сосчитать. И общага-то ведь была уютней, чем другая отдельная: все свои, все тебя знают, любят, выпьешь с корешами, есть хоть кому рассказать о себе, о работе своей. А работали как! Кто сейчас из этих трепачей так работает? В выходные, если мастер скажет, — весь цех, как один, на работе с утра. Другие, мало их, правда, было, умничать начинали — имею право, мол, но такие долго не удерживались. Иди со своими правами в другое место, там их и качай. И работали, не жаловались, страну кормили, защищали, строили, жили, как люди. Хруща скинули, кукурузника сраного, не дали все разбазарить, не дали жидам богатство народное себе прибрать. Брежнев, хоть и мудак был, все же при нем лучше всего жилось. Все на свои места встало. Жидов он погнал отовсюду — мудак — мудак, а русский человек. И все хорошо шло. Андропов после него быстренько порядок навел, всю сволочь еврейскую, которая снова зашевелилась, быстренько на сто первый километр спровадил — там им и место, тунеядцам хреновым!

Все Горбатый виноват. Проклятый лысый жид с отметиной на лбу. Все он. Развалил Союз, от которого дрожал весь мир. Весь мир! Американцы, засранцы, со своей жвачкой, как коровы, и не пикали тогда, сидели тихо, рубль был Рублем — что там эти вонючие доллары! Горбатый все продал жидам, все и всех. Молодежь во что превратил — музон американский повсюду, раньше длинные волосы в парадняках ножницами кромсали и по харе еще пару раз, чтобы не выдрючивались хиппаны сраные, — Роберт сам в народной дружине не один раз этих ублюдков ловил. Сейчас ходят, волосами, как флагами, машут, суки, улыбаться им приходится, сигареты стреляешь, а он смотрит на тебя сочувственно, гад, руки нежные, пальцы тонкие, кошелек откроет, а там доллары одни. Найдет тысчонку рваную, сунет тебе — на, подавись. И давишься этой водкой американской, из говна, что ли, они ее делают — дуреешь только, а веселья никакого. Точно, из говна. Чтобы вымерла русская нация подчистую, чтобы все здесь себе захапать. Кто защитит? Кто?! Эти хлюпики волосатые? Да они первые побегут — Америка, блядь, доллары!.. Свобода! Независимость! Гласность ебаная! Он бы всех этих писак лично расстрелял и не вздрогнул. Задушил бы, зубами бы рвал гадов: заморочили головы всей стране — «приватизация», «рынок». Вот он теперь во что превратился с этим их долбаным рынком! Ни квартиры, ни денет, ни друзей, ни жены — ничего. Всю жизнь горбатился, был уважаемым человеком, а теперь то разгрузит на Московском вокзале вагон с баночным пивом, то сворует чего-нибудь у пьяного прохожего… Откуда только силенки берутся — жрать-то не каждый день получается, но есть, есть еще мясо на костях грязных, чешущихся рук, по морде еще может дать Роберт подонку какому-нибудь. Да не стоит пока этого делать. Не стоит. А то не дадут на водку, на хлеб, лучше по-доброму, ласково глядя в глаза, просить, просить, умолять пока… Пока. А там посмотрим. Может, вернется еще его времечко. Ему-то вряд ли уж удастся по-человечески пожить, так хоть посмотрит, как будут душить эту зажравшуюся сволочь, посмеется тогда над этими жирными боровами, каждый день входящими в «Невский Палас», толпящимися у обменных пунктов, покупающими в ларьках «Мальборо» и опасливо сторонящимися его, Робертова, грязного пиджака — мордами их, мордами в грязь, в говно, сапогом по харям, по харям…

Роберт заворочался на равномерно разложенных тряпках. Он лежал, почти упираясь головой в клетку лифта, уже много лет не работающего и служившего для Роберта и его предшественников одновременно унитазом и мусоропроводом. На площадку шестого этажа этой лестницы в доме на Пушкинской, 10, кроме него, практически никто не забредал. Двери четырех квартир были крест-накрест заколочены досками, дворники не поднимались выше первого этажа, а жильцам снизу было все равно, что над ними происходит. Несколько раз изменив положение своего замерзшего на ночном холоде тела, Роберт понял, что заснуть снова ему уже не удастся. Он лениво поворошил рукой кучу тряпок, которые набрал вчера вечером во дворе, — кое-что вполне можно было носить и даже припрятать на зиму, места для хранения у него были в подвале, и он надеялся, что никто еще из его уличных дружков про них не пронюхал. На вокзал, что ли, сходить? Милиции он не боялся: милиция уже давно потеряла к бомжам всякий интерес — что с них взять, кроме вшей, а задерживать — куда сажать, чем кормить, морока одна с ними.

Роберт, продолжая лежать — одна из выработанных бездомной жизнью привычек экономить силы при любой возможности, — достал из нагрудного кармана пиджака окурок, вернее, почти целую, едва обугленную в начале своем сигарету «Стрела», помятый коробок спичек и неторопливо, со вкусом, шевеля губами и присвистывая, прикурил. На вокзал. Там можно и пожрать чего-нибудь, перехватить в буфетах, и сигарет-папирос на полдня вперед настрелять, и денег подзаработать. А если не денег, то уж налить-то, по крайней мере, кто-нибудь нальет. Осторожно затушив о стену недокуренную до конца «Стрелу», он сунул ее обратно в карман, с тихим кряхтеньем поднялся на ноги, сдвинул кучу тряпок, служившую ему постелью, в сторону, подальше от света, и стал медленно спускаться по лестнице.

Солнце еще не взошло, но во дворе было вполне уже светло — тихо, безлюдно, спокойно и свежо. Роберт с тоской вспоминал в такие ранние чистые утра, как прежде, в прошлой своей жизни, такими свежими безоблачными утрами выходил он из дома и неторопливо шел к автобусной остановке, куря на ходу вторую или третью уже папиросину, помывшийся, побрившийся, позавтракавший, иногда уже выпив пивка, припасенного с вечера, иногда просто в предвкушении большой граненой кружки у ларька, среди своих мужиков, веселых и простых, знакомых до последнего масляного пятна на задубевших спецовках. Он садился в автобус под номером 114 на проспекте Славы, втискивался в битком набитый салон, наступал кому-то на ноги, толкал локтями, ему тоже наступали и его толкали больно и с силой, но без злобы, с шуточками, веселым матерком — все были здесь едины, всем было по пути, и дела у всех были одинаковые. На пути к остановке он думал об этом автобусе почти с ненавистью — особенно когда был с похмелья, а это было почти всегда. Хотелось сесть в мягкое кресло, подремать, расслабиться, опустить гудевшую голову на грудь, но где там! Автобус забивался до предела за много остановок до той, где садился Роберт, даже нарушая этот последний предел. И на каждой следующей народ лез и лез — куда, казалось бы? Но нет, на работу опаздывать нельзя, и каким-то непостижимым образом в результате ругани, пинков и сдавливания с трудом дышащих пассажиров в салон помещались все желающие. «Автобус не резиновый», — привычно шутил водитель, все трясущиеся, потеющие и качающиеся, падавшие друг на друга, стиснутые так, что можно было поджать ноги и висеть, все пассажиры каждый день посмеивались над традиционной шуткой и передавали пятаки, если они были. А если и не было, то это не страшно. Никто не осудит. Все свои.

Роберт, сощурившись, осмотрелся. В углу у арки на земле догорал костер. Рядом с тлевшими угольками на ящиках из-под пива сидели двое. Вокруг них было набросано много разного добра — десяток пивных бутылок, — Роберт сразу почувствовал легкое возбуждение: десять бутылок, неплохое начало дня. На это уже можно было выпить Что-нибудь, не выклянчивая у прохожих мелочь, а честно, с достоинством, выпить на свои. А дальше будет уже легче… Пустые водочные — Роберт тоже отметил это — были почти бесполезны: их сдавать труднее, в ларьках не берут, пункты еще закрыты, хрен с ними. Двое продолжали выпивать — это было ясно. Пили они, вероятно, всю ночь — на такие дела у Роберта глаз был наметан, и у них еще было. В таком состоянии эти могут и подогреть немного. Им уже все равно кто и зачем. А вид эти двое имели не бедный. Ну вот и хорошо. Экспроприация экспроприаторов.

Он начал не спеша кружить по двору, не приближаясь пока к сидящим у костра, заглядывая в углы, как бы искал что-то, — привычная картина, надо дать им привыкнуть к себе, чтобы не вызвать раздражения. Если сразу попросить бутылки, могут и послать, а так, униженно, нерешительно (хотя в душе-то решимости больше чем достаточно), снизу вверх заглядывая в глаза, — он научился смотреть снизу вверх, даже стоя во весь свой довольно впечатляющий рост перед сидящим на корточках субъектом, — попросить: «Ребятки, бутылочки можно взять?..» Ребяток он теперь уже хорошо разглядел, и любви никакой они у него не вызвали. Впрочем, давно уже никто не вызывал у Роберта к себе положительных эмоций. Все сволочи.

Один, что пониже, — толстый чернявый еврей с длинным носом, курчавый, в широких модных штанах — что-то говорил, качая головой и разводя руками, второй — худой, волосатый, в кожаной «косухе», джинсах и высоких кожаных сапогах — клевал носом, не слушая собеседника: здоровья у него явно было поменьше, и ночная пьянка, похоже, его уже сломала. «Тоже ведь, скоты, не работают! Тоже ворюги — на что жрут всю ночь? А сейчас спать поползут, тунеядцы. Раздавил бы уродов, уничтожил…»

— Ребятки, можно бутылочки ваши взять? Не нужны вам?

Ребятки, по всей видимости, его просто не услышали — жиденок продолжал бормотать, волосатый наконец повернул к нему голову и согласно закивал: «Да, да, да…»

— Ребятки, так я бутылочки возьму… — Роберт начал было нагибаться к обещающим легкую опохмелку и приятное утро пивным бутылкам, но волосатый вдруг встрепенулся, глазами-щелочками сверкнул ему в лицо и тонким голосом заорал:

— Пошел в жопу отсюда! Чего надо, урод? Вали давай!..

— Гена, ты что? — удивленно спросил жиденок. — Отдай ты ему бутылки, Бог с ним, чего набрасываться на человека? Забирайте, забирайте, пожалуйста. — Он махнул оторопевшему Роберту рукой. — Нам не нужно.

Волосатый злобно смотрел на Роберта и молчал. Потом достал из кармана куртки сигарету, начал разминать ее, крутя в пальцах.

— Ладно. Выпить хочешь, дед?

Роберт молчал. Гаденыш, в другое время плюнул бы, растер, и ничего бы не осталось от этой мрази волосатой. Какие ребята у него на заводе были! А этот — ни кожи, ни рожи, а орет, гад, угрожает еще. Снизошел вот до него, «выпить хочешь?»… Сука.

— Можно, — тихо сказал он одними губами.

— Ну, садись давай с нами. — Волосатый кивнул на доску, валяющуюся напротив него. — Выпей, дед. Ваня, доставай.

Еврейчик взял стоящую у него между ног бутылку коньяка и плеснул в два граненых стакана.

— На здоровье, — сказал он, протягивая один Роберту, другой — своему волосатому приятелю.

— Спасибо, друг. Дай вам Бог здоровья. — Роберт принял стакан, понюхал, удовлетворенно хмыкнул. — Хороший коньяк у вас, ребята. Давненько такого не пил.

— Работать надо, будешь пить, — пробормотал волосатый. — Давай не задерживай.

— Хе, работать… — Роберт, выпив, занюхал рукавом, аккуратно поставил стакан рядом с ногой волосатого. — Работать-то я умею как надо. Обстоятельства, ребятки, такие… Время поганое…

— Вы на Гену не обижайтесь, — ласково проговорил еврейчик. — Несчастье у нас. Друг умер. Вот и пьем тут сидим. Гена, успокойся ты, и так, видишь, невесело. Не приставай ты к человеку.

— А отчего умер? Молодой был?

— Да ровесник наш. Застрелился. Вот такое у нас горе.

— Ну, вы даете, ребята! Застрелился! Чего же не живется-то вам? Что же вам еще нужно? Я в ваши годы и подумать о таком не мог — застрелиться! Ну и дела… Вся жизнь впереди. Вот вы чем занимаетесь, извините, конечно?

— Ну, я, допустим, врач. — В голосе еврейчика появилось напряжение. — Гена вот музыкант. А что?

— Да ничего, ничего, ребятки, не сердитесь. Простите старика — вы-то хорошие парни, а то столько всякой дряни развелось, бездельников, болтают языками, не делают ни хрена, все себе заграбастали…

— Как же это они все заграбастали, если ни хрена не делают? — невнятно промычал-пробубнил волосатый Гена. — Ты-то вот хули попрошайничаешь? Что, газеты лень продавать? Неохота? Так больше насобираешь за день?

— Ну что ты грубишь, что грубишь? Не знаешь же ничего, а грубишь. У меня, может, тоже несчастье, а ты сразу в жопу лезешь, елки… У меня вот квартиру украли, гады, на старости лет, а ты так сразу начинаешь…

— Кинули, что ли? Продать хотел?

— Обменять. Гниды. Сдружился уже с одним, бухал и бухал и с ним, а теперь вот я здесь сижу, а он бабки заработал, гад, и не найдешь его. Спрятался где-нибудь, не достанешь. Целая банда их была. Доверенность у меня взяли, я-то поверил, дурак, — думаю, свои ребята… И пиздец моей квартире! Вот так. А ты говоришь… Расстреливать надо таких!

— Да, надо, — подтвердил еврейчик. — Ну а вы что же? Что же так неаккуратно-то? В таких вещах внимательней надо быть… Держите-ка вот еще. Нам уже и так много. — Он протянул Роберту стакан с новой порцией.

— Спасибо.

Коньяк быстро согрел привычно застывшее за ночь тело, но, против ожидания, настроение не поднялось, а лишь усилилось раздражение, которое Роберт испытал при первом взгляде на эту парочку. По фигу он им. Вот как этот жиденок — покивают головами, полстакана плеснут, если настроение у них хорошее, и пошлют подальше. Кому он нужен со своими горестями? Роберт вдруг понял, что он уже не сидит на сырой занозистой доске, а, приседая, топчется, подбирая с земли бутылки и засовывая их в один из драных и скользких от жира полиэтиленовых мешков, распиханных по карманам его пиджака.

— Спасибо, спасибо, ребятки, дай вам Бог… — бормотал, оказывается, он все это время. А ребятки про него, кажется, и вовсе забыли — голова к голове сидели они, покачиваясь, подносили стаканы ко ртам и тихонько переговаривались, уставившись на дымящиеся угольки костра.

— Не дай Бог вот таким стать, — глядя на спину удаляющегося в сторону арки бомжа, сказал Гена.

— Не станешь, не бойся. Никто из нас не станет. — Иван Давидович встряхнул пустую бутылку и бросил на землю. — Не так мы воспитаны. Ты-то что? КГБ тебя в свое время давило, давило, так и не задавило — как играл на гитаре, так и играешь. Нет, мы всегда вылезем, выкрутимся. Гимназист вот уже не выкрутится, а мы-то прорвемся.

— Ты почему так уверен, Вань? Ведь здесь все, что угодно, может случиться. Придет Жирик к власти — неизвестно вообще, что будет.

— Видишь, разница между нами и этим бомжом в том, что он изначально считал себя хозяином народного достояния. Хозяином непонятно чего, но чего-то очень большого. Всего, короче говоря. А когда он все то, что, как он думал, имел, в одночасье потерял — тут и сломался. Привык быть владельцем социалистической собственности. Страшная иллюзия. Он же ничего за свою жизнь не заработал, все эти подачки государственные, зарплата эта иллюзорная — она же не зависела от него. От его работы фактической. Он все имел априори как бы. — На Ивана Давидовича нашел похмельный стих, теперь он мог говорить и полчаса, и час, слова лились легко, мысли цеплялись друг за друга и тянули за собой следующие. — Он родился уже с сознанием, что он хозяин этой страны. А с какой стати? Вот сейчас его поставили перед фактом, что никакой он не хозяин, и все. Но мы-то с тобой давным-давно уже знаем, что ничего здесь на сто процентов нашего нет и не было. И долго еще не будет. Я с тобой согласен — все, что угодно, может произойти. И никто не пикнет, что самое замечательное. Вернее, почти никто. Я в герои не лезу, пойми меня правильно, я и сам не пикну. И ты не пикнешь. Мы просто снова в такое же полуподполье уйдем, снова будем я джинсами спекулировать, ты — дисками. Мы же привыкли ничего не иметь, нам с нуля начинать — запросто. Так что такими мы не станем, не волнуйся. Меня другое тревожит. Этим бомжам вот — смотри — всем за пятьдесят, а то и за шестьдесят. Нам бы до их лет дожить — вот наша проблема. Я как врач говорю. Столько навидался уже жмуриков молодых. От старости, иной раз подумаешь, вообще перестали умирать. Хе-хе, победили старость. А молодые — каждый день. Далеко ходить не надо…

— Да уж. Вань, пошли к тебе спать. Мне до дому не доехать — я уже рублюсь просто.

— Ну, пойдем.

Ваня помог обмякшему и теряющему координацию товарищу подняться на ноги и, придерживая его, тихонько повлек прочь со двора. Выйдя из полумрака арки на Пушкинскую, они попали в совершенно другой мир. Здесь уже нельзя было жечь по ночам костры и пить до умопомрачения, спокойно беседовать о жизни, сидя на асфальте, за призрачной границей, отделявшей двор от всего остального города. Нужно было сразу напяливать на себя маску добропорядочного гражданина, выпившего, но совсем чуть-чуть, идти по возможности ровно и следить все время за тем, чтобы не налететь на прохожих, в ранний час уже снующих по каким-то своим насущным делам, не оказаться под автомобилем, сворачивающим на перекрестке без предупредительного мигания фарой поворота, не вызвать у фланирующих парами милиционеров подозрения в чем-нибудь и не оказаться в результате за мутным небьющимся стеклом «аквариума» в отделении милиции.

Миновав длинный, неправильной формы, то расширяющийся в сквер, то сужающийся до коридора с односторонним движением проходной двор, они вышли на Марата, благополучно пересекли проезжую часть и, чуть не смяв небольшую толпу ранних алкашей возле ларьков близ бани, скрылись за углом Поварского переулка.

Сдававший бутылки Роберт едва успел подхватить на лету выбитую чьим-то беспардонным локтем из его руки посудину, беззлобно ругнулся, передал спасенное добро равнодушной девчонке-продавщице в темное нутро ларька и обернулся посмотреть, кто же чуть не лишил его крайне нужной и такими унижениями добытой пятисотенной. Он успел их заметить — еврейчик и волосатый уже заворачивали за угол, но мгновенный удар ненависти фотовспышкой выскочил и на миг затормозил, заморозил движение двух пошатывающихся фигур. Вспышка была настолько яркой, что Роберту пришлось зажмуриться.

— Чего заснул, отец, давай двигайся. — Его беззлобно толкнули в спину.

Он молча принял у старавшейся не смотреть на него соплячки-ларечницы холодную жестяную баночку водки «Аврора» и вывинтился из короткой, но тесной очереди. «Суки, гады…» — проносилось в его голове, и ничего больше он не мог сказать и ни о чем другом не мог подумать — два этих утренних подонка совершенно расстроили его сегодняшние планы. Он пошел по Стремянной, но не в сторону вокзала, как собирался, проснувшись, а к центру — зачем, куда, он не знал. Фиолетовая банка «Авроры» — 45 градусов, если верить тому, что на ней написано, — давала уверенность, что хотя бы первая половина дня пройдет спокойно, а там как Бог даст. Он остановился в маленьком садике перед улицей Рубинштейна, сел на парапет, разделявший чахлый, серый от пыли газон и растрескавшуюся, заплеванную пешеходную дорожку, и открыл баночку.

XI

Звягин постукивал карандашом по письменному столу. Виталий уехал. Уехал и Андрей, выслушав их ночной план, изрядно его развеселивший. Да и Звягину он сейчас нравился — дорого все это, конечно, но, с другой стороны, это проблемы Виталия. Раз сам придумал — значит, не жалко ему денег. Зато как красиво — кино, да и только. Андрея вызвали ночью — специально, дело срочное, как сказал Виталий. А Андрей тоже клоун, любит такие штуки. Примчался, выслушал все, сразу прикинул по времени — сказал, что один справится. Ну, дай Бог ему здоровья. Рисковый парень, но профессионал. Жалко будет, если они его потеряют. Тьфу, тьфу, тьфу. Звягин отложил карандаш и слегка похлопал пальцами по столешнице. А вот этим молодым он сам займется. Виталий все-таки молодец — быстро он материальчик собрал. Гарантии, что его лесной дружок здесь, в этих бумагах, конечно, нет никакой, но какая-то зацепка может высветиться.

Он поворошил лежащие перед ним бумаги. Ну, тихушник, откуда, как не от ментов, вся эта информация: домашние адреса, работа, телефоны, краткие досье — кто чем увлекается, что собирает, с кем живет… Ничего ведь про ментов не говорит, а наверняка у него там своя крутая лапа. Ну и славно, впрочем, что крутая. Виталий — человек порядочный, не продаст. Его дело, с кем дружить. А то, что Андрюша с этим быдлом покончит, — это тоже хорошо. Не любил Звягин залетных мастеров — особенно с юга. Расистом он не был, но этих рыночных заправил искренне презирал и старался избегать с ними компромиссов, а по возможности просто от них избавлялся. Любыми способами. После ночной беседы настроение его заметно поднялось — одним гадом уж точно меньше станет, Андрей свое дело знает.

— Таня, — позвал он. — Танечка! Ты проснулась?

— Твоими стараниями. — Таня вошла в комнату — фотомодель из «Плейбоя», выглядевшая вполне на свои тридцать пять, — но зато каких тридцать пять и как выглядевшая! Ей не нужно было играть двадцатилетнюю свежатинку, подтягивать кожу на лице, строить с помощью уколов и прочего дерьма грудь, сидеть на диетах; годы не смогли разрушить великолепное тело, вовремя он ее подобрал — еще немного, и сломалась бы она, сломалась от недосыпаний, изматывающей, тупой, бессмысленной работы, от очередей в магазинах, затхлый воздух метро, насыщенный испарениями нечистых тел, стер бы краски с ее лица, и, как хамелеон, она бы приняла нейтральную серо-зеленую городскую окраску. Мерзкая водка на пьянках с сослуживцами разрушила бы ее печень, налила бы дряблые мешочки под глазами, сгорбилась бы она от тяжести сумок, уродливая обувь изменила бы походку, грубые неумелые руки любовников измяли и истерли бы нежную кожу, стала бы она обычной советской бабой — смазливой, доступной, испорченной склоками и полуядовитой колбасой, с издерганными нервами и плохими зубами от растворимого кофе и польских сигарет.

Он пришел к ней на кафедру только после того, как у него появились деньги, квартира, после того, как он, выйдя с зоны, провернул несколько удачных дел, познакомился с Виталием и стал с ним работать. Лишь тогда решился Звягин навестить девочку-лаборантку, о которой помнил все кошмарные годы заключения и затем — не менее кошмарные — на воле. В институте одни бывшие коллеги с ним не здоровались, другие улыбались и протягивали руки, которые он жал, улыбался в ответ, отвечал односложно: «Да, все в порядке, лучше не вспоминать. Работаю где? Да так, по мелочам. Ошибка? Да, ошибка, что делать — жизнь. Счастливо…»

Он хорошо, во всех почти подробностях помнил этот день. Зашел в буфет на первом этаже, неожиданная робость удивила его, он с утра был совершенно спокоен и уверен в себе — нет так нет, бывали обломы и покруче в его жизни, но сейчас он стоял в бедном, хамском институтском буфете, где сосиски вразвес только для преподавателей, где под видом кофе подают едкий раствор черного порошка в теплой водичке, где на стаканах следы яркой помады, а студенты-заочники громко гогочут и вспоминают вчерашние гульбища, глупо нервничают и лапают неуклюжих сокурсниц. Сколько он ее не видел? — да, скоро будет десять лет. Не знал, застанет ли ее сегодня на работе. То, что она продолжает работать в институте, он выяснил еще в прошлом году, встретив на улице своего бывшего коллегу, но только сейчас собрался навестить. Какой она стала? Если есть муж, это в принципе не проблема, вообще ничто не проблема, если он будет ей нужен.

Поднялся на третий этаж, на знакомую кафедру литературы. Ничего за годы его отсутствия здесь, кажется, не изменилось — те же расписания семинаров и консультаций на блестящих зеленой масляной краской стенах, сверкающий паркет, одинокие неуспевающие, в надежде пересдачи зачета рыщущие в поисках преподавателей студенты с тусклыми лицами… И Таня, вдруг появившаяся из раскрывающейся высокой добротной двери в аудиторию. «Здравствуйте», — сказала она спокойно, без внешнего удивления, как будто и не было этих десяти лет. «Здравствуй, Таня» — «Вы ко мне?» — «К тебе». Он пригласил ее к себе в гости, и она согласилась просто, без вопросов и кокетства: «Хорошо, я приеду». Уже дома, выпив коньяку, поужинав почти молча, она наконец спросила его — зачем Звягин ее пригласил, что ему от нее нужно. Про его подвиги она, конечно, знала. То, что сейчас он не был похож на добропорядочного функционера, — это бросалось в глаза любому. Это был период первых в его жизни больших денег. Потом, спустя несколько лет, он научился не то чтобы маскироваться, а просто посолиднел — и одеваться стал скромнее, и рестораны посещать другие, не выходящие фасадами на оживленные центральные проспекты, официальные и апробированные злачные места, где часто собирается всякая денежная шушера, а маленькие, укрытые рядами пышных деревьев на линиях Васильевского острова, приютившиеся в изломанных глубоких каменных коридорах Петроградской стороны. Но в то время он был весь на виду.

И тогда он сказал все, что хотел сказать, — слова были готовы давно. Спокойным тихим голосом, сидя в кресле и внешне почти равнодушно Звягин предложил Тане жить у него и с ним. Он высказал и все, что думает по поводу женитьбы, если она этого вдруг захочет, если вообще захочет дальше находиться у него после такого монолога. На его взгляд, записываться не стоит, он не хочет ее связывать, жизнь у него опасная, мало ли что может случиться…

Таня молчала, потом лениво поднялась с кресла и спокойно сказала: «Кофе есть у тебя? Я сварю», — и пошла на кухню. До этой минуты она была со Звягиным на «вы» — по старой привычке, сохранившейся еще с тех пор, когда они встречались в гостях и он пел песни Галича под гитару, а она — совсем молоденькая девочка — забивалась в угол и оттуда влюбленными глазами впивалась в Александра Евгеньевича — блистательного, умного, неотразимого… «Так как?» — спросил он, выйдя вслед за ней. «Саша, ну что ты хочешь от меня? Я, когда сюда ехала, уже все поняла. Мне нужно кое-какие вещи перевезти…» Он дернулся к ней, ища ее губы, но она отстранилась: «Последнее, Саша, чтобы уже к этому не возвращаться, — больше не надо никаких вопросов, никаких объяснений, я с тобой, и все, на этом закончим, ладно?», — и сама прильнула к нему, обняла за шею, и Звягин вдруг решил дать себе передышку и перестал думать. Вообще перестал — много лет он не позволял себе так расслабиться, — стер на время из памяти; весь кошмар тюрьмы, все, чему он там научился, что успешно использовал потом, выйдя на волю, которая оказалась и не волей вовсе, а продолжением тягостной, тихой внешне, изматывающей партизанской войны, начавшейся внутри него, — войны со всем миром, в котором не было для него друзей, а были только враги или союзники.

Лишь спустя несколько месяцев, каждый день наблюдая за ней и видя, как его Танечка на глазах хорошеет, расцветает, становясь при этом спокойной, нет, не спокойной — это слишком просто, — а умиротворенной, достигшей своей, ей одной известной цели, он понял ее. Что же, думал он, что так ей мило здесь, с ним, ведь она была в курсе почти всех дел, хотя никогда не расспрашивала его? Он сам рассказывал то, что считал нужным. Опускал лишь кровавые истории, но догадывался, что мог бы и не опускать. Таня была женщиной умной, современной и с богатым воображением. Он понял, что появился вовремя. Понял всю глубину безысходности и отчаяния, в котором находилась эта женщина.

— Ну, как ты, вояка? — Она обняла сидящего Звягина сзади за плечи, он дернулся, когда Танина рука задела перевязанное плечо. — Ой, извини, пожалуйста.

— Ничего, ничего. — Он погладил ее по животу, обхватил сзади за крепкие маленькие ягодицы и притянул Танины узкие бедра к своему лицу. — Слушай, давай в «Экю» съездим? Пивка попьем хорошего, в биллиард…

— Тебе только в биллиард с одной рукой играть. Сиди, выздоравливай.

— Ну, не хочешь, как хочешь. — Звягин снова повернулся к столу и потянул к себе бумаги.

Он сам, лично будет этим заниматься. Виталий хотел было задействовать всех, но Звягин выпросил разрешения на то, чтобы самому найти этого молодого гаденыша. «Ну, если ты гарантируешь, что найдешь, то пожалуйста. Мне же легче», — просто сказал Виталий.

Злость на мальчишку у Звягина уже прошла. Остался чистый, холодный азарт охотника — одно из любимых его состояний, когда жизнь приобретала на время смысл, все действия и мысли были подчинены одной цели — найти, узнать, обезвредить, уничтожить… «Еще одна сторона жажды познания, — думал он иногда, — самой сильной человеческой страсти».

Хорошо, что этим арбузником займется Андрюша, грязная работа и противная. Даже давить этих уродов рыночных и то противно. Как клопов надо бы, но так неприятно… А здесь будет игра — настоящая, но и не такая уж для него сложная. Найти в пятимиллионном городе мальчишку, имея информацию, которую привез ему Лебедев, — на это в лучшем случае будет достаточно пары дней. В худшем — ну, неделя, если использовать его личные связи. Но начнет он сам. И если доведет дело до конца без посторонней помощи, то это будет еще одной, хоть и маленькой, но победой над этим вонючим миром.

— Ильгиз, слушай, тут такое дело… — Колян переминался с ноги на ногу, глаза его бегали, руки он то вынимал из карманов широченных «труб» «Дизель», то снова глубоко засовывал. — Понимаешь, сейчас бабок нет, Машке за коробку сигарет два лимона фальшивых дали, а она, дура, взяла… — Он оборвал повествование и взглянул на Ильгиза. Лицо у слушающего было почти синим — верхняя часть от загара, нижняя — отглаживаемая три раза в день «Жиллет-сенсором», сдабриваемая гелями, пенками, одеколонами, умащенная кремами.

— Говори, говори, я тебя слушаю. Очень интересно рассказываешь.

— Ну вот, полтинники фальшивые — сейчас сколько их… Она и лоханулась. Подожди часок, наторгуем, в крайнем случае я займу у ребят…

— Колян, давай деньги, слушай, я тороплюсь, дорогой. Это все кому-нибудь расскажи за ужином, да? Давай, давай, не задерживай. Дела у нас, да?

Колян, высокий молодой парень с мятым похмельным лицом, вздохнул и полез в карман, достал пухлую пачку разнокалиберных купюр и начал было расслаивать ее, отделяя бумажки разного достоинства, но Ильгиз спокойно вынул пачку из его пальцев и сунул в один из бесчисленных карманов-отсеков своей необъятной черной кожаной куртки, под которой вполне можно было незаметно носить небольшой автомат.

— Я сосчитаю, дорогой, сдачу верну, да? — Он улыбнулся широко, по-доброму, заблестел глазами и хлопнул Коляна по щеке шершавой ладонью. — Не расстраивайся, да? Я же друг тебе, дружба важнее, да? Что тебе деньги эти — заработаешь еще столько и десять раз по столько, да?

— Ну да, конечно, Ильгиз. Только слушай, тут у меня вся касса была, я неделю работаю за это — там больше…

— О чем речь, дорогой? — Ильгиз еще раз потрепал Коляна по щеке. — Товар-то хорошо идет?

— Да идет помаленьку… — Колян осторожно оглянулся по сторонам.

— Не бзди, ты же взрослый мужчина, да? Еще возьмешь потом.

— Да прошлую партию еще не расторговали…

— Возьмешь еще. — Ильгиз бросил последнюю фразу уже через плечо, уходя от столика Коляна, от разложенных на нем десятков пар кожаных турецких ботинок, трубчатых вешалок со сплошным ковром турецких же джинсов и водопадами пушистых свитеров, ярких рубашек, при первой же стирке съеживающихся на два размера и остающихся на весь свой недолгий век мятыми и тусклыми.

Ильгиз шел размашистым ровным шагом сквозь густую толпу, волнами перекатывающуюся в перегороженном Апраксином дворе, чудесным образом не снижая скорости, не топчась на месте, как все окружающие, — толпа как-то сама по себе расступалась перед мощной фигурой Ильгиза, причем дорогу уступали даже те, кто в момент приближения кожаного броненосца стоял к нему спиной, — такой силы энергия и уверенность исходили от него, что ощущались физически, будто плотным клубком катились они чуть впереди и теснили толпу.

Шланг шел в двух шагах позади хозяина — телохранитель, напарник, самый близкий приятель и доверенное лицо Ильгиза, выполняющий самые щекотливые его поручения, трясущий особенно противных должников, присутствующий при всех договорах и на всех разборках, длинный, худой, неладно скроенный мужик, отменной, однако, несмотря на тощее тело, физической силы и неуклюжей, некрасивой, некиношной совсем прыткости и ловкости, в драке машущий руками, словно мельница. Никогда не разгибающий ноги в коленях, сутулый, он давал сто очков вперед молодцам-популяризаторам кун-фу и кикбоксинга, и слухи о нем ходили на городских рынках самые неправдоподобные.

Ильгиз недавно стал появляться в Апраксином — здесь заправляли, как любил он говорить, очень взрослые мужчины с четкой иерархией и отлаженной структурой. Ильгиз же был одиночкой — сильным, наглым и жадным, но, кажется, ему удалось выговорить себе какую-то малую долю участия в большом общем деле.

Он имел отношение к поставке товара, турецких шмоток, на рынок и постепенно вытеснял мелких разрозненных челноков — большие оптовые партии были дешевле и удобнее, продавали их свои, вернее, их, «взрослых мужчин», парни, а Ильгизу была строго-настрого запрещена всяческая самодеятельность в виде изменения ассортимента в сторону оружия и наркотиков. Какое-то время поработав, так сказать, честно, Ильгиз увидел, несмотря на все разговоры о контроле, общаке, честном слове и других понятиях, мало имевших отношения к реальной жизни, — воровали, приворовывали и тащили на себя практически все. Меру этого приватного бизнеса тоже знали все, и большая часть прибыли все же шла по назначению — тот самый общак, вклады в развитие предприятий, взятки, зарплата, ну и, естественно, дивиденды хозяевам дела.

Ильгизу быстро наскучило заниматься бухгалтерией — хоть и в самом зачаточном виде, но тем не менее, — он любил живую работу, движение и наличные деньги. Быстро поняв, что хваленая питерская организованная преступность организована только на страницах газет, а на деле — в частности, на рынке — вид имеет по-прежнему диковатый и разобщенный, он стал потихоньку отпускать тормоза и внедрять параллельные способы заработка. Запугать нескольких лохов-продавцов, вроде того же Коляна, труда никакого не составило — он обработал их всех за двадцать минут, пригласив в одну из облюбованных им чебуречных, — продавцы с кислыми лицами выслушали его короткое предложение, помялись, посомневались, заговорив было о своих прежних хозяевах, но Ильгиз быстренько разрешил все их сомнения, заверив, что кому надо — тот в курсе и, если им мало его защиты, пусть идут в ОМОН, а потом уже он с ними будет говорить по-другому.

Дело закрутилось — да Ильгиз, впрочем, в этом и не сомневался, он всегда верил только в силу своих кулаков и все, чем он обладал в свои тридцать пять лет, поимел лишь благодаря им. Коллеги по работе причисляли его к разряду «отмороженных»: Ильгиз был абсолютно непредсказуем, переговоры с ним в большинстве случаев заканчивались кровопролитием и в большинстве же случаев в его пользу.

— Слушай, сейчас к Саньку заедем, возьмем его с бабками, телок возьмем и на природу, да? — Он говорил почти не поворачивая головы, но идущий сзади Шланг все хорошо слышал.

— Санек небось не расторговался еще…

— А-а-а, расторговался, не расторговался, какая разница! Отдыхать надо, а? Завтра расторгуется. Поехали к Саньку.

Они вышли на площадь Островского — Ильгиза ждал черный «джип» со скучающим парнем за рулем. Шланг сел в красную «девятку», стоявшую позади ильгизовской крепости на колесах. Уходя с рынка, они не оборачивались и не могли видеть, как к Коляну подошел мужичок совершенно неприметной наружности — в курточке, брючках какого-то серенького пролетарского вида, маленького росточка, сухонький, безликая молекула в броуновском движении рынка — и тихонько тронул Коляна за руку. И уж подавно не могли они слышать, как сухонький человечек тихо сказал продавцу: «Ты молодец, Коля. Не бойся ничего, они тебя больше доставать не будут. Работай как работал. Нам хорошие работники нужны». «Спасибо», — ответил Колян так же тихо, потом достал сигарету, прикурил и затянулся смачно, долго и вкусно, поднял голову и, прикрыв глаза, окинул посветлевшим взглядом рынок — привычный, радующий своей суетой, подмигнул знакомым девчонкам, переминающимся с ноги на ногу над развалом блестящих туфель: «Как дела, девчата?» — и, не слушая их ответного хихиканья, плюхнулся на раскладной брезентовый стульчик. «Вам что? Можете примерить, конечно, конечно… Очень стильная вещь, мы сами все в таких ходим…»

На диаметрально противоположной стороне площади в задрипанных «жигулях» Андрей и его приятель-напарник Компьютерный наблюдали, как «джип» Ильгиза выруливал на набережную Фонтанки.

— Что-то рановато они сегодня, — заметил Компьютерный. — Слышишь, Андрюша, что скажешь?

Андрей молча наблюдал торжественный выезд Ильгиза с рынка, не отрывая глаз от двух машин, застрявших у светофора.

— Смотри, а это еще кто?

Едва черный «джип» и «девятка» Шланга выехали на мостик через Фонтанку, как за ними пристроился серый «мерс», стоявший до этого у тротуара набережной и ничем особенным не привлекавший к себе внимания.

— Это машина не из их гаража. — Компьютерный прищурился. — Что, думаешь, с ними?

— Я не думаю, я чувствую. — Андрей медленно тронул машину и поехал вокруг площади, не теряя из виду уже три автомобиля, один за другим сворачивающих на противоположной стороне набережной в сторону Московского проспекта.

Компьютерный взял лежащий на заднем сиденье радиотелефон, набрал номер:

— Мы выехали. Как дела? Ну и хорошо. Ждите пока.

Они ехали медленно, впрочем, днем на набережной особенно было и не разогнаться — плотный поток автомобилей короткими рывками, притормаживая, двигался к светофору у Гороховой. На перекрестке «мерс» обошел ильгизовскую короткую кавалькаду и свернул в сторону Загородного.

— Похоже, все-таки этот не с ними.

— Посмотрим, посмотрим. — Андрей посерьезнел. — Помнишь, как в кино — ничего нельзя гарантировать. Но если нас прижмут к реке, то всем нам будет…

— Крышка. — Компьютерный улыбнулся. — Сплюнь, Андрюша. Смотри не потеряй клиента.

— Не волнуйся, никуда они не денутся. Ребята на месте?

— Все работает, как часы, Андрюша. Сидят и ждут дружка нашего. Не волнуйся.

— А я и не волнуюсь. Вот, смотри — видишь его?

Они ехали по Витебскому проспекту и у сложного поворота на Типанова снова впереди «джипа» возник давешний «мерседес». Он появился неведомо откуда — на прямой трассе Витебского перед «джипом» Ильгиза его видно не было, а дорога просматривалась далеко вперед.

— Похоже, Компьютерный, усложняют нам задачу. Вот только кто?

Торговое место Санька бойким никак нельзя было назвать — угол Типанова и Гагарина, — место равноудаленное от остановок городского транспорта, нет здесь ни магазинов, ни школ, ни кинотеатров — незачем народу собираться на этом перекрестке. Местные жители покидали свои дома, с тем чтобы отправиться или на Московский проспект за покупками, развлечениями, в метро, или в сторону проспекта Космонавтов — к кинотеатру «Планета», в поликлинику, в библиотеку, либо же к началу проспекта Гагарина — к магазину «Электросила», к мебельному, к Парку Победы… Лишь пивной ларек, испокон веку стоящий на противоположной стороне Типанова, несколько оживлял пустынный, унылый пейзаж, окружавший гору черно-зеленых арбузов, матовых и пыльных, словно задохнувшихся от выхлопных газов.

Изредка подходили алкаши от ларька — стрельнуть трешку или пятерку до завтра, приносили наручные часы, книги, электрические утюги на продажу за копейки, иногда покупали вскладчину арбуз — закусить водочку в кустах за ларьком.

Торговал, впрочем, большей частью Славик — пятидесятилетний работяга, получающий у Ильгиза зарплату и в его дела не посвященный. Конечно, Славик понимал, что не все здесь так просто, не на арбузах хозяин заработал «джип», и не с продажи продовольственных сезонных товаров он содержит свою свиту, Санька того же, который ни хрена не делает, а целыми днями курит траву в своей машине, припаркованной метрах в пятидесяти от места торговли. Славик тихо злился на Санька и вообще на всю эту банду, но по большому счету ему было на них наплевать. Он получал неплохую зарплату, а многие его старые друзья и знакомые вовсе ничего не зарабатывали месяцами, продолжая работать на государственных предприятиях. Славик же ежедневно уносил в кармане сорок — пятьдесят тысяч — не Бог весть что, но холодильник был всегда полон и всегда можно было налить стакан друзьям-приятелям, зашедшим вечерком пожаловаться на проклятую жизнь.

— Слушай, Славик. — Тихо подошедший сзади Санек говорил протяжно и невыразительно. Славик, обернувшись, посмотрел на напарника — ну точно, опять укурился: глаза у Санька были мокрые, мутные, с красноватыми прожилками, смотрели они вроде бы на Славика, а вроде бы и куда-то мимо, вернее, сквозь него. — Славик, я отвалю скоро, разберешься сам с машиной, а?

— Да ладно, ладно, иди уж. — «Чего он вообще здесь сидит целыми днями? Толку-то никакого». — Иди, я загружу. А выручку-то кому? Ильгиз приедет или нет?

— Да оставь себе, завтра рассчитаешься. Ты же мужик надежный — завтра принесешь. О’кей?

— О’кей, о’кей.

— Я арбузик возьму с собой — пить охота, черт. — Санек нагнулся и стал дрожащими пальцами трогать пыльные арбузы, пытаясь неведомым никому способом определить степень спелости и вкуса совершенно одинаковых с виду грязно-зеленых шаров.

Раздался очень громкий сухой треск, и одновременно несколько арбузов под руками Санька лопнули, словно решив вздохнуть наконец полным арбузным нутром. Санек мгновенно стал красным с головы до ног — он изумленно выпрямился, развел руками, посмотрел на Славика и повалился на спину. Треск повторился — и еще два арбуза превратились в кровавое месиво. Только тогда Славик посмотрел на дорогу и ту же рухнул на землю, закрыв голову руками. Падая, он удивился, сколько мыслей пронеслось у него в мозгу за долю секунды — и все были законченные, четко сформулированные, ясные и трезвые.

За короткий миг падения, после того как он увидел серый «мерседес», стоящий напротив арбузной кучи, и ствол автомата, высунувшийся из заднего окна, который ритмично дергался и из него вылетали маленькие тусклые огоньки, Славик вспомнил всю свою жизнь, проанализировал все свои поступки и составил яркий и единственно правильный план на свое дальнейшее существование — план, который он искал почти сорок лет и никак не мог сформулировать, в результате чего он, Вячеслав Петрович Давыдов, и оставался всю жизнь неудачником — ни то ни се. Серенькая работа, маленькая зарплата, некрасивая и нелюбимая жена, с которой он ел, пил, спал, заводил детей по привычке, без каких-либо не то что высоких, а даже зачаточных чувств.

Сейчас же он, еще не коснувшись земли, успел выработать для себя линию поведения на всю оставшуюся жизнь, осознав также, что осталось ее еще не так уж и мало — что такое пятьдесят?! — здоровье у него вполне, руки-ноги целы, голова на месте, так какого же хрена связался он с этими бандитами? Деньги? Да денег у него все равно никогда не было, а уважали его все — и на работе, какой-никакой, а все же работе. Не торгашом-арбузником сезонным был, а нормальным работягой — в Парке Победы каждая собака его знала: он и газоны подстригал, и сучья подрезал на деревьях, зимой снег красивый, чистый, легкий с виду, а как, бывало, пропотеешь, пока с ним возишься… Господи! Как хорошо-то было! Как спокойно!.. Нет, к черту, к дьяволу все это — бизнесменов, бандитов, демократов, всю эту катавасию, весь этот бардак! Во что его превратили, друзья только посмеиваются — Славка-бизнесмен, Славка-коммерсант… Столько нормальных людей вокруг — что его к этой мрази занесло? Господи, прости, прости, по совести жить буду, все брошу, только спаси сейчас!

Он ударился о землю лицом, вернее, носом — воткнулся в мягкую землю газона, но боли не почувствовал, прикрыл голову руками, но через секунду решил взглянуть на происходящее и слегка приподнялся, оперевшись на локти. Из носа что-то текло, он скосил глаза вниз и увидел темные пятна, появляющиеся одно за другим на светлой, серо-зеленой, выцветшей за лето траве. «Кровь», — испугался было, но быстро напряг все тело и понял, что он не ранен: мышцы слушались приказа и боли не было. «Нос расквасил, ерунда». Славик повернул голову в сторону дороги. Потом он Много лет благодарил Бога, что тот надоумил его посмотреть на серый автомобиль.

Дверца «мерседеса» открылась, и из нее вылез молодой человек в синем нейлоновом спортивном костюме с автоматом в руке. Таких автоматов Славик раньше не видел, чем-то похож на «шмайсер», но не «шмайсер» — магазин подлиннее, сам покороче, современная какая-то штука. Парень остановился возле машины, не захлопывая дверцу, и поднял оружие. Он стоял теперь к Славику спиной и целился в сторону перекрестка.

Вячеслав Петрович посмотрел в направлении ствола и почувствовал какую-то уже совсем полную нереальность происходящего: с улицы Типанова, не сбавляя бешеной скорости, вырулил черный «джип» хозяина, Ильгиза, и теперь несся прямо на серый автомобиль с застывшим рядом автоматчиком. Парень в спортивном костюме, казалось, ничуть не волновался — спокойно и неторопливо как-то, словно в тире, прицелился в лобовое стекло «джипа» и дал длинную очередь. Славик снова удивился звуку стреляющего автомата — не гулкий, с хорошо слышными отдельными, хоть и частыми выстрелами, как у «Калашникова» — «дум-дум-дум», а трещоткой — «тррррр…»

На лобовое стекло «джипа» словно брызнули чернилами: оно мгновенно покрылось черными точечками — дырочками от пуль. Квадратный автомобиль резко тормознул, но не остановился, а, дергаясь рывками, словно в судорогах, завернул на газон и въехал тупой мордой прямо в арбузную гору, с хрустом давя не расстрелянные еще зеленые шары. Все это выглядело каким-то кошмаром, Славик начинал терять ориентацию и переставал понимать, что происходит вокруг, — во все стороны разлетались арбузные корки, «джип», завязнув в центре красно-зеленого болота, пошел юзом, и Славик, словно загипнотизированный, смотрел, как черная громадина, развернувшись, несется прямо на него. В лицо брызнуло холодным, липким и сладким соком, и, очнувшись, он сжал кулаки, зажмурился и со стоном, с каким-то утробным воем покатился в сторону. Перевернувшись несколько раз, он замер на земле, не открывая глаз.

Он не видел, как из красной «девятки», вылетевшей на проспекте Гагарина на встречную полосу и там резко затормозившей, выскочил Шланг с пистолетом в руке и бросился к «мерседесу», стреляя на ходу, как автоматчик мягко, звериным расчетливым движением юркнул в салон, как «мерседес» резко рванул с места задним ходом, разворачиваясь по кругу, и врезался багажником в бегущего навстречу Шланга, как тот переломился пополам и отлетел далеко назад, ударившись спиной в свою красную машину, и словно бы стек по ней на асфальт.

— Ребята, отбой, быстро все сворачивайте, — сказал Андрей в трубку.

Белые «Жигули» Компьютерного медленно ехали по Гагарина, обогнув место побоища, и Компьютерный внимательно смотрел в зеркало заднего вида, наблюдая за маневрами «мерседеса», который, окончательно развернувшись, пошел по Гагарина в обратном направлении, в сторону выезда из города.

— Ну что, за ними? — спросил Компьютерный.

— А догонишь?

— Ха, ты что, Андрюша, я машину на толчке разве покупал? Ты же меня не первый день знаешь.

— Стремно. Крутые ребята. А вообще, давай покатаемся. Посмотрим, кто это нам всю малину обосрал.

Славик медленно поднялся на ноги и огляделся. Ну и дела. Вот попал так попал. Жил ведь спокойно, никого не трогал, а теперь стоит на газоне, а вокруг четыре трупа. В «джипе» никакого шевеления не происходило, Славик подошел поближе и заглянул в окошко. Шофер лежал, уткнувшись лицом в рулевое колесо, а гигант-хозяин откинулся на сиденье с открытыми глазами и маленькой дырочкой в центре лба. Славика шатало, в глазах вспыхивали и гасли золотистые веселые искорки — не хватало еще только сознание потерять. Нет, держись, Вячеслав, держись! Он полез в карман и достал накладные на арбузы. Ему почему-то показалось, что эти документы, хоть и филькина, конечно, грамота, но подтвердят его непричастность к этой бойне. Милиции видно не было, прохожих тоже. Вдалеке у пивного ларька застыла неподвижная очередь, наблюдавшая всю сцену от начала до конца. Славик нетвердыми шагами направился к ларьку. Когда он подошел, мужики молча расступились, и он, сунув в окошечко пять тысяч, сказал: «Налейте пока кружечку», — и тут его словно проткнули насквозь — так укололо под левой лопаткой, что Славик охнул и, не выпуская из рук кружки, заливая грудь белой пористой пеной, боком повалился на замусоренный, влажный и липкий асфальт.

XII

— Ну что, Кать, давай поженимся?

Они шли мимо метро «Горьковская» в сторону Петропавловской крепости. Площадка возле метро была, как всегда, полна народу — независимо от того, выходной день, рабочий, праздник или траур, здесь всегда шла своя жизнь, насыщенная, быстрая жизнь-однодневка, финалом которой, счастливым или печальным, являлся подсчет дневной выручки. Количество ларьков увеличивалось в этом месте, кажется, с каждым днем: «Пита-шаверма», чебуреки, мороженое, газеты, книги, сигареты, женское белье, копеечные зажигалки, тайваньские электронные одноразовые часы с подошедшим к концу сроком годности, пара-тройка местных сумасшедших, грузчики, выгружающие из фургонов ящики со светлым дешевыми пивом — самым ходовым и прибыльным товаром, смеющиеся милиционеры, беседующие с крепкими кожано-бритоголовыми охранниками, и закручивающееся движение толпы. Ее по частям ритмично выбрасывало из стеклянных дверей метро, и почти каждый ее элемент, будь то мужчина или женщина, юноша или девушка, вместо того чтобы сразу двинуться дальше по своим делам, застревал у ближайшего ларька, а потом автоматически переходил к следующему и так дальше, дальше, пока не будет осмотрен самый последний, скрывающийся за кустами у трамвайной остановки. В движущейся людской массе иногда попадались застывшие, словно статуи, фигуры с запрокинутой у рта пивной бутылкой, и толпа мягко обтекала их, пока не кончалась жидкость в зеленой бутылке, потом бутылка быстрым движением ставилась на асфальт, и утоливший жажду присоединялся к общему ритму, вливался в медленное, бессмысленное кружение.

— Ой, Лешенька, как ты меня мучаешь! Ну самое время сейчас. Может, пивка лучше выпьем?

— Да выпьем, выпьем. — Алексей сунул руку в карман, остановился у ближайшего ларька и догнал Катерину, держа в руках две открытые бутылки. — На, держи.

— Спасибо, Лешенька. Слушай, а как Америка твоя?

— Да вот, думаю, надо сейчас ехать. На неделе пойду билет покупать. Что тебе привезти, Кать? Давай список. Вот приеду, и свадебку сыграем, да?

— Посмотрим. Может, и сыграем. Слушай, давай вернемся? Как там Людмила Алексеевна — надо бы с ней посидеть все-таки.

— Кать, да спит она — столько снотворного съела, пусть отдыхает. Нам там сейчас нечего делать. Давай немного погуляем — в себя надо прийти. У меня же тоже проблемы.

— Да уж, вляпался ты, Лешенька. Давай-ка, действительно, сваливай в Америку. Здесь пока уляжется все это…

Алексей вдруг почувствовал себя посторонним. Именно так — посторонним и непричастным к тому, что было вокруг них. Толстые стволы старых деревьев, густая листва которых еще не была тронута осенней желтизной, тихо похрупывающий под ногами сухой гравий дорожки, свежий, особенный петербургский воздух, заплеванные ступеньки станции метро — он вдруг увидел все это со стороны, внезапно выйдя из круга их воздействия. Они больше не влияли на него, не изменяли настроения — словно дзэнский монах, он отрешенно наблюдал за всем этим и впервые за последние несколько дней почувствовал полный покой. Покой и абсолютную личную безопасность. Удивительное дело — в городе он никогда совсем не расслаблялся. Впрочем, Алексей был уверен, что никто здесь не расслабляется, — всегда, в любой праздник, во всякой радости, в любви, в веселой пьянке с друзьями, на воскресной прогулке с детьми, в магазине, в музее, в метро, везде и в любое время маленький участок мозга концентрирует подозрительность, недоверие, страх, готовность ответить ударом на удар, словом на слово, толкнуть, закричать, побежать… Сейчас же ему казалось, что между ним и городом выросла стеклянная стена, причем не просто стеклянная, а пуленепробиваемая. И непробиваемая также для негативных эмоций, которые излучает в толпе, как правило, каждый второй, если не каждый первый.

Он внезапно, не заметив и не зафиксировав этот миг, полюбил всех вокруг. Улыбнулся бритоголовым бандитам, пропустил, остановившись, задрипанного пьяного, опустившегося совершенно, до последнего предела мужичонку с двумя пустыми пивными бутылками, двинулся дальше, догоняя ушедшую чуть вперед Катерину. Он шел, высоко подняв голову и смотря прохожим прямо в глаза. Встречный взгляд, как обычно, он видел очень редко: идущие навстречу люди либо упирались глазами под ноги, либо смотрели куда-то мимо, а если глаза Алексея попадали в поле их зрения, то они тут же либо как-то нервно смаргивали, либо поводили зрачками в сторону — привыкли уже все, что прямой взгляд в глаза на улице может означать в 99 процентах случаев угрозу. Только угрозу. Алексей улыбался и желал увидеть ответные улыбки на лицах, но окружающие почему-то хмурились, опускали головы и спешили пройти мимо.

— Чего лыбишься? — громко спросил его здоровенный парнище в кожаной куртке, стоящий у ларька с только что открытой бутылкой пива и только что громко ржавший в ответ на шутки своих приятелей — таких же здоровяков, переминающихся с ноги на ногу рядом с ним, а теперь мгновенно согнавших с лица улыбку и придавших ему злобное, закрытое, каменное выражение. — Чего надо, а?

— Да ничего, я так просто. Кайф вокруг, мужики, настроение просто хорошее. Удачи вам.

— Эй, постой, — парнище, чуть помедлив, крикнул вслед удаляющемуся уже Алексею, — подойди-ка сюда.

— Леш, пошли, пошли, чего тебе от них надо? — Катерина потянула его за рукав. — Пошли, у нас своих дел хватает.

— Да сейчас, подожди. — Он повернулся и подошел к тройке кожаных здоровяков. — Привет!

— Ты кто? — спокойно спросил его парень с пивной бутылкой.

— Алексей. — Он снова улыбнулся и протянул руку для пожатия.

— Кто это тебя так, Алексей? — спросил кожаный, не поднимая руки и смотря Алексею в глаза.

— Да, была тут у меня кровавая битва…

— Ну-ну. Игнат. — Кожаный сжал руку Алексея в своей. «Вот он, Каменный гость», — вспомнилось при мгновенной боли от пальцев-тисков кожаного. Рукопожатие затягивалось — уже давно пора было опустить руки, но Игнат продолжал сжимать кисть Алексея и наконец впервые улыбнулся.

— Игната, не мучь парня, кончай, — сказал один из кожаных приятелей.

Игната разжал наконец пальцы. Алексей, продолжая улыбаться, потряс онемевшей кистью.

— Вы чего, спортсмены, мужики? Фу-у-у. — Он подул на пальцы. — Ну и ну.

— Пива выпьешь?

— Выпьем, выпьем. — Подошедшая Катерина протянула свою ладошку кожаному. — Катя.

— Ну, Алексей, какая барышня с тобой! Смотрите, ребята, это Катя. Катя, это Федор, это Володя. Ну что, по бутылочке? — Он повернулся к амбразуре ларька. — Пять «тройки».

— Фу, «тройку» я не пью. — Катерина поморщилась. — А чего-нибудь другого?

— Так, ребята, барышня просит чего-нибудь другого. — Низкорослый Федор отвел руку Игнаши от прилавка. — Значит, так, берем коньячку и ко мне в кабины. — Он вдруг захохотал. — Алексей, пойдете с нами в КАБИНЫ? — Последнее слово Федор пророкотал зловещим, рычащим голосом, громко, так что проходящая мимо женщина средних дет шарахнулась в сторону. — Ха-ха, ну как?

— А что за кабины? — Алексей продолжал улыбаться, но почувствовал себя неуютно. — Это куда?

— Катя, послушайте, — заговорил молчавший до этого Володя. — Катя. — Тут его заметно качнуло, и Алексей вдруг понял, что все трое совершенно пьяны. Маленький, квадратный, плотный, с небольшим брюшком Федор то и дело смахивал пот с красного лба, Володю пошатывало, Игнат же при ближайшем рассмотрении находился в зомбическом состоянии, и, когда Федор отвел его руку от выставленного уже пива, он подчинился беспрекословно, вероятно тут же забыв о том, что собирался что-то покупать. — Катя, — в третий раз повторил обретший равновесие Володя. — Вы случайно в театре у Данилевского не работали?

— Ого, — удивленно подняла брови Катерина. — Работала. А вы что, знаете…

— Что такое театр? Федечка, ой, я умру сейчас. — Володя качнулся вперед и уперся рукой во вросшего в землю каменной статуей Федора. — Они же нас за бандитов принимают…

— А кто мы есть? Чистые бандиты. Посмотри на себя — тебе только пальцы веером — и вперед…

— Ну ладно. Алексей, пойдете в кабины-то или как?

— Алеша, пошли в кабины. Как интересно! — Глаза у Катерины заблестели. — Ребята, а вы кто?

Очнувшийся Игнат тем временем складывал в сумку три бутылки коньяка, огромную полиэтиленовую флягу с лимонадом, соленые орешки, шоколадки, еще какую-то мелкую дребедень.

— Так, ну, двинулись. — Володя махнул рукой на Кронверкскую.

Когда они свернули с проспекта, Катерина спросила, обращаясь ко всем троим кожаным:

— Слушайте, а мы не на «Ленфильм» случайно направляемся?

— О, братцы, вот это женщина! — заорал Володя. — Врубается моментально. А у Данилевского я вас видел, Катя, точно, видел.

— Да видели, конечно. Я от него год назад ушла.

— А что случилось?

— Вернее, меня ушли. За развязное поведение. — Катерина стрельнула на Володю глазами.

— Ну ладно, ладно, развязное поведение. Это невеста моя. — Алексей взял Катерину под руку. — Прошу любить и жаловать.

— Так. — Игнаша остановился. — Давайте поставим все точки над «i». — Монолог явно давался Игнате с трудом, но, уцепившись за мысль, он желал высказать ее до конца. — Алексей, за кого ты нас держишь? Невесту твою мы не обидим. Идете с нами дальше?

— Конечно, идем. Ребята, а от вас позвонить можно будет? — Катерина обняла Алексея и чмокнула его в щеку. — Алеша, надо Людмиле Алексеевне через часик позвонить, ага?

Они свернули под высоченную арку и миновали маленькую деревянную избушку с сидевшим в ней старичком-охранником, не останавливаясь, только Игнаша, повернув голову, махнул сторожу рукой. Тот кивнул в ответ и не стал требовать у компании пропуска. Территория бывшей киностудии «Ленфильм» была совершенно пуста — если Алексей здесь не бывал никогда и принял пустынный вид как должное, то Катерина, последний раз появлявшаяся на «Ленфильме» года два назад, была крайне удивлена отсутствием какого-либо движения, обычного прежде для этого места. Не было видно гордого вида такелажников, неспешно везущих из мебельного склада в павильон огромную металлическую телегу, нагруженную шкафами, пианино, диванами и стульями, с бегущей за ней, охающей и ахающей женщиной-реквизитором, ответственной за то, чтобы, не дай Бог, не поцарапали по пути полированную мебель, не порвали обивку стульев, не уронили пианино, не разбили зеркало. Куда-то подевались все машины: лихтвагены, тонвагены, камервагены и прочие «вагены», обеспечивающие доставку на съемочную площадку необходимого оборудования, не бегали из павильона в кафе и обратно истеричные ассистенты режиссеров в поисках внезапно, в самый нужный и ответственный момент исчезнувшего рабочего, светотехника, реквизитора, костюмера или главного актера, молчала столярка — высокое здание, где изготавливались декорации и откуда всегда доносился вой механических пил.

— Ребята, а что, кино вообще перестали снимать?

— Давно уже перестали. Все больше клипы клепают. То Пугачиха приедет, то еще какое-нибудь явление природы, — ответил Володя. — В Москве-то все дороже, вот они сюда и катаются. А студия, вообще-то, продана давно по частям. Разные аферюги сидят теперь. Вернее, и не сидят даже — видите, нет никого. Все кабинеты закрыты, что они делают, новые хозяева, одному Богу известно. Фирмы так называемые. У них у всех в уставе есть в конце одна маленькая строчечка, помимо всего остального, — «Производство киновидеопродукции». Вот за счет этого они здесь и осели. А сами кто рыбой торгует, кто бананами, кто металл в Прибалтику гоняет — что им кино, на хрен оно им нужно. В Москве снимают что-то, у нас если только иностранцы какие-нибудь приедут — арендуют павильон, валюту дирекции заплатят, снимут, уедут, — и опять тишина. А мы, светотехники, халтурим с ними. Деньги они хорошие платят, жаль, что не часто это бывает, от случая к случаю. Сейчас вот халтуру сделали, так можно вас угостить. Сюда. — Он показал на дверь, видневшуюся за пышными деревьями маленького, но уютного скверика во дворе студии. — Это называется «операторские кабины». Здесь камеры хранятся, операторы как бы отдыхают, ну и свои дела делают.

Они прошли по узкому коридору, и Володя постучал в одну из совершенно одинаковых дверей, расположенных по левой стороне. Дверь открыл маленький человечек, заросший бородой по самые глаза — острые, яркие, живые, они быстро, словно сфотографировали, осмотрели компанию.

— Ну наконец-то. Заходите.

Иван Давидович и Гена проснулись одновременно. Гена, к собственному удивлению, несмотря на то что спали они всего часа четыре, чувствовал себя вполне отдохнувшим и относительно свежим.

— Вань, ты как сам-то?

— Нормально. А ты?

— Удивительное дело, но я в порядке. Пивка попьем?

— Да, пойдем прогуляемся. Гена, слушай, мне потом прибраться тут нужно будет, да и дела всякие поднакопились…

— О чем речь, Ваня. Нет проблем. Я тоже к дому двину. Устал что-то я за эти дни.

Удивительно хорошо было на улице — хорошо и немного печально, как всегда бывает в Петербурге в конце лета. Солнце старело. В этом городе солнце вообще живет всего один год — рождается в марте, быстро набирает силу, в июне становится ярким, по-юношески агрессивным, иногда даже свирепым, не может угомониться даже ночью, исподтишка, из-под линии горизонта выбрасывает рассеянные лучи, не дающие темноте завладеть городом, от избытка сил круглые сутки щедро оделяет светом болотистые равнины и берет на себя невыполнимую задачу высушить их и утвердиться здесь единственным хозяином. В июле оно взрослеет, делается мудрым и зрелым, сильным, но знающим меру, вовремя ложится спать, не лезет на рожон и не кичится своими возможностями, своей силой. В августе же солнце стареет. По-доброму, ласково и мудро смотрит оно вниз, зная уже, что дни его сочтены, и старается не обидеть горожан своим невниманием, не испугать предчувствием скорого конца, дарит себя щедро, но усталость все больше одолевает его, все дольше и дольше затягивается сон, сила уже на исходе, но солнце бодрится и всегда успешно обманывает жителей города, которые еще ездят на залив загорать и, его стараниями, подчас забывают о приближении осени.

А потом, словно мудрое животное, оно уходит умирать с глаз долой, в низкие, мягкие, удобные серые тучи, на перины пушистых облаков, и на несколько месяцев остается только его портрет — не греющий, молчащий и равнодушный, изредка появляющийся на небе и создающий иллюзию жизни.

Они сели на лавочку в проходном дворе с Марата на Пушкинскую, вокруг было тихо, никто не проходил по двору, высокие серые стены защищали от ветра, пиво приятно щекотало гортань, и остатки безумной ночи уходили, и все бы ничего, если бы не Толик…

— Ну, я поехал, — сказал Гена, вставая и протягивая руку. — Спасибо, Вань. Созвонимся.

— Угу. — Иван Давидович сделал последний глоток и поставил бутылку на землю. — Давай. Счастливо тебе.

Гена действительно собирался ехать домой в Купчино, но, выйдя на улицу Марата, направляясь к станции метро «Маяковская», непроизвольно затормозил у ларьков на Стремянной и купил еще бутылку пива. Спускаться в метро с бутылкой было как-то не с руки. Гена перешел на другую сторону Невского и пошел в направлении улицы Некрасова, углубляясь в тихие ущелья района, столь отличные от сумасшедшего Невского. Он шел, медленно прихлебывая из бутылки, и вдруг внезапно почувствовал, что на глаза, казалось бы, ни с того ни с сего наворачиваются слезы. Через секунду он уже понял, что это слезы жалости, и не к кому-нибудь, а к себе.

Он чувствовал, что одиночество, ставшее для него уже давно привычным состоянием, которое он даже временами любил, отвоевало еще одну клетку на шахматной доске его жизни, заняло еще одну ячейку в его душе. «Чем дальше, тем будет быстрей», — вспомнил он строчку из стихотворения одного своего давнего знакомого.

Гена был на десять лет старше Братца, Ивана Давидовича, Толика, вообще всей этой компании. На первый взгляд он выглядел их ровесником, но только на первый. А со второго, при ближайшем рассмотрении, становилась видна сеть тонких морщинок на лбу, глубокие складки, идущие от носа к уголкам рта, уже неубираемые мешочки под глазами, волосы, хоть и длинные, но какие-то безжизненные, становившиеся все более редкими с каждым годом, — Гена мыл голову каждый день, чтобы придать своей шевелюре видимость пышности. Это было необходимо для работы — Гена давно уже понял печальную истину, что музыка, которую он играет, по большому счету никому не нужна. Вернее, нужна ему и нескольким десяткам таких же сумасшедших, возведших ее в ранг философии, превративших ее в наркотик, в смысл своего существования. Он вспоминал, как все это начиналось, как он и его друзья бросали институты и ломали карьеры, тратили последние деньги на инструменты, да и до сих пор он за концерт иногда получал меньше, чем стоят струны на его гитаре, которые Гена менял раз в неделю. А иногда он зарабатывал очень много, и это давало на какое-то время иллюзию собственной значимости, нужности людям, причастности к этому миру, возможность что-то изменить. Но это была всего лишь иллюзия. Из тех тысяч, что приходили на большие концерты, от силы человек сто приходили с тем, чтобы послушать музыку, оценить находки, фантазию автора и мастерство музыкантов. Остальные же просто ничего не понимали и понимать не хотели. Гена в свои тридцать пять был хоть и маленькой, но легендой в музыкальном мире Петербурга, и вот эти самые остальные и приходили не на музыку, а на легенду — посмотреть, покричать, попить пива и обсудить свежие сплетни с друзьями.

Иногда он искренне себе удивлялся: зачем эти бесконечные репетиции, бессонные ночи, когда он сидел на кухне и — выдумывал новые ритмы, разукрашивал гармонии, тратил на это огромное количество своего времени, здоровья, денег на демонстрационные записи, новые инструменты, из своего кармана доплачивал музыкантам, которых привлекал для своих новых проектов, для чего это все и кому, кроме него самого, нужно? Но менять свою жизнь он уже не мог, да и не хотел. Это действительно, с точки зрения нормального среднестатистического гражданина, было полным безумием, и Гена, будучи человеком взрослым, смирился с этим и воспринимал себя и своих коллег именно как безумцев. Ну, разве в порядке вещей — на последние деньги, вместо картошки, мяса и риса, чтобы дожить до следующей получки, следующего гонорара, покупать еще один компакт-диск в свою коллекцию? Или репетировать две недели днями и ночами, уговаривая массу людей, чтобы в той или иной форме они ему помогли, а затем выступить бесплатно на каком-нибудь фестивале или празднике.

Он увидел перед собой лицо Толика — елки-палки, такой молодой парень, мальчишка… С годами Гене приходилось хоронить своих друзей все чаще и чаще, он много раньше думал об этом, а потом стал относиться философски. Ничего не поделаешь — поколение, к которому принадлежал Гена, медленно, но верно вымирало. И ведь слабеньким его, поколение, нельзя было назвать, а скорее, порочным. Да, порочное поколение. Сформировавшееся в семидесятые годы, когда в стране царил уже полный бред — «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», — вспомнилась Гене эта фраза оттуда, из глухих семидесятых. Алкоголь стал культом, так же как и музыка, и литература, и театр, — это были средства ухода от реальности, убогой и страшной. Теперь это поколение пожинало плоды своей бурной молодости. Гена иногда ловил себя на мысли, что с некоторыми из старых друзей он встречается теперь только на кладбищах во время похорон очередного перегоревшего товарища по юношеским безумствам.

Но эти-то, молодые… Навстречу Гене двигались ровесники Толика и Братца — веселые, хорошо одетые, со «сникерсами», йогуртами, кока-колой, с пивом, мороженым, хот-догами в руках, с красивыми девушками. Здоровые, краснощекие, они громко хохотали, махали руками, заходили в дорогие магазины, садились в машины и ехали куда-то — кто на работу в банк, в офис, на биржу, кто в ресторан, кто в театр. «Как им повезло, — думал Гена, — они даже не понимают, как им повезло. Для них все это в порядке вещей. Они все могут, все получают, что захотят. Все эти трудности — налоги, рэкет, взятки — это же такая фигня! За границу — пожалуйста, а для нас это была сказка, были только книги Фолкнера и Керуака в самиздате…»

«Но что же Толик-то, — продолжал он вспоминать молодого приятеля, — чего же ему не хватало?»

Гена посмотрел вокруг и понял, что он уже находится на Кировском мосту, по пути к Петропавловской крепости. «Что это я забрел сюда, за каким хреном?» Он остановился, закурил и неспешно отправился дальше, решив сесть в метро на «Горьковской» и доехать все-таки сегодня домой. Нужно было прийти в себя — послезавтра похороны, хорошо бы отойти к среде.

Миновал мост почти не глядя вниз, на реку, что было против его правил: Кировский мост был одним из любимых Гениных мест в городе, и когда он оказывался на его вершине, над серединой реки, то обычно подолгу стоял, глядя на стрелку Васильевского острова, на крепость, на Дворцовый мост, чувствуя себя отчужденным и независящим от суеты, царящей на берегу; он замечал, что люди, проходящие по мосту, так же чуть-чуть менялись на то короткое время, что находились над водой, — становились спокойней, шаги их замедлялись, голоса делались тише, — на несколько минут они отрывались от повседневных дел и проблем, оказывались вне влияния бесконечного городского движения.

Гена пошел вдоль канала, отделявшего крепость от Петровского острова, и у деревянного, теплого короткого пешеходного мостика, ведущего к главному входу в Петропавловку, почувствовал на своем плече чью-то руку.

— Геночка, привет!

Гена обернулся и увидел Надюшку. Она улыбалась ему снизу вверх — Гена и сам был невысокого роста, а Надюшка даже по сравнению с ним казалась совсем маленькой девчонкой. Рядом с ней стояла девушка, увидев которую, Гена мгновенно почувствовал тяжесть своего тела, теплый сок крови, остатки похмелья исчезли окончательно, голова стала ясной и свежей, воздух, вдыхаемый с удвоенной частотой, приобрел замечательный вкус газировки без сиропа — будоражащий, слегка веселящий, утренний какой-то вкус. Ростом с Гену, с короткими светлыми волосами и с лицом красивым особой, чисто русской красотой: слегка курносый нос, большие синие глаза, крупный, правильной формы рот, кожа, покрытая ровным загаром, ресницы, словно выцветшие на солнце два японских веера… Она была одета в узкие кожаные шорты и белую майку, под которой отчетливо виднелись точки сосков.

— Это Лена. — Надюшка слегка подтолкнула подругу к Гене.

— Гена. — Он чуть поклонился.

— А я вас знаю, — сказала Лена, протягивая ему свою длинную загорелую руку, — я на ваших концертах была.

— Это замечательно. — Гена слегка сжал ее узкую ладонь и тут же отпустил — испугался, что может забыться и вообще никогда ее не выпустить.

— Ген, а ты чего такой грустный? — весело осведомилась Надюшка.

— Приятель у меня умер. Застрелился. Молодой совсем, послезавтра похороны.

— Ох, ну ничего себе. — Надюшка вытаращила глаза. — Ужас какой…

— Да, вот так. Ну что, — Гена замялся, — я пойду, что ли. — Уходить ему совершенно не хотелось, на Лену он не смотрел, но боковым зрением следил за ее реакцией.

Надюшка посмотрела на подругу. Лена качнула головой:

— А у меня сегодня день рождения. Гена, если хотите, приходите.

— Даже не знаю. Спасибо большое, но как-то так вдруг…

— Ген, да пойдем. — Надюшка оживилась. — Пойдем с нами. Ленка, давай прямо сейчас его заберем?

— А народу много у вас будет?

— Почти никого. Ленка не любит, когда много гостей. Ген, пошли, поможешь нам заодно. Сделаем такой праздник маленький… Все, решили. Лена, его не отпускаем. Поехали?

— Ну, поехали, если это удобно… — Гена почувствовал, что краснеет, но не от стыда, а от ожидания чего-то очень хорошего.

XIII

Они почти уже подъехали к Царскому Селу, когда «мерседес» впереди вдруг съехал на обочину и остановился.

— Не тормози, — сказал Компьютерному Андрей. — Едем мимо.

— Андрюша, у меня такое ощущение, что они нас давным-давно вычислили. Это ребята не простые.

Словно в подтверждение его слов, дверца «мерса» открылась, и из нее вышел не давешний стрелок в спортивном костюме, а невысокий широкоплечий средних лет мужчина и поднял руку, голосуя их «Жигулям», — других машин на шоссе в тот момент не было.

— Остановимся. — Андрей вытащил из-за пояса пистолет и сунул его Компьютерному. — Держи. Я выйду пустой. Ты уж смотри, если что, но я не думаю, что до этого дойдет.

Они остановились, чуть-чуть не доехав до «мерса». Андрей вышел из машины и направился к ожидавшему его пассажиру серой киллерской иномарки. Мужчина был одет в неброский свитер, мягкие брюки, хорошие, дорогие ботинки — одет, на самом деле, совершенно неприметно, но дорого и со вкусом. Он стоял и широко улыбался.

— Что случилось, браток? — Андрей внешне был спокоен и участлив, выйдя словно бы оказать помощь, как водила водиле. Он понимал, что это валяние дурака шито белыми нитками и ничего у «мерседеса» не сломалось, но в данной ситуации считал такое поведение наиболее логичным и давал возможность сделать первый ход противнику.

— Я вас приветствую, — продолжая улыбаться, громко сказал мужчина в свитере. — Представляться не буду, ни к чему это, вы уж меня простите. Вашего имени тоже не спрашиваю. Отойдем? — И он, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел вперед по шоссе.

Андрей догнал его и зашагал рядом, храня молчание. Они отошли метров на пятьдесят, и только там человек в свитере остановился и повернулся к Андрею лицом. Андрей смотрел на него и старался как можно подробней запомнить лицо этого персонажа — раньше он его никогда не видел, это точно. Обычный мужик, нос картошкой, брови густые, вида ухоженного, стрижка стильная… Лет сорок пять…

— Ну что, мы люди деловые, зачем нам гоняться друг за другом. Я вас еще на Загородном засек. Езжайте домой спокойно, здесь вашего интереса нет, делить нам с вами нечего. Ильгиз нас подставил — это наши проблемы. Так что хороший мир лучше доброй ссоры, так ведь? — Он прищурился.

— Разумеется. — Андрей ждал, когда же его собеседник скажет главное. Интуиция его еще никогда не подводила — мужик явно чего-то не договаривал.

— Да, вот еще что, — словно прочитав его мысли, заговорил пассажир «мерседеса». — Лебедеву передайте, что клиент у него сменился, теперь с нами все дела будет вести. Все остается в силе, как и прежде, только партнер другой. И еще передайте, что мы за него работу сделали. За него. Или — за вас? — Он снова улыбнулся. — Ну ладно, это не суть. В общем, для него все остается, как и прежде, а мы его сами найдем. Ко всеобщему удовлетворению. И привет передавай.

— От кого?

— Ну, расскажите ему, что видели, он поймет. Вы уж извините, что не представляюсь, но и я вас не знаю. Может быть, потом как-нибудь…

— Хорошо, я вас понял. Бывайте.

— Бывайте, бывайте.

Вернувшись в свою машину, Андрей посидел немного молча. Компьютерный вежливо ждал, не спрашивая раньше времени о беседе с киллерами.

— Поехали в город, — сказал наконец Андрей. — С Виталием нужно срочно встретиться. Дай-ка телефон. — Он набрал номер машины Лебедева. — Виталий? Тут разные вещи произошли, надо бы увидеться. Да, очень важно. Нет. До вечера терпит. Хорошо, договорились. Буду. — Он посмотрел на Компьютерного. — Мы вдвоем подъедем. О’кей.

Компьютерный молча смотрел на Андрея и ждал разъяснений. Андрей откинулся на спинку сиденья и сказал:

— Слушай, поехали, пообедаем где-нибудь, а? По дороге все расскажу. Надо это все переварить как следует.

— А ты не выдумываешь? — Игнаша оказался самым стойким из всей троицы. Крепыш Федор уснул сразу, как только они вошли в кабину, бодрившийся Володя выпил-таки три рюмки и присоединился к коллеге — они полулежали-полусидели на узкой короткой лавочке, идущей вдоль стены крохотной операторской ячейки, где оператор-постановщик Николай Штурм хранил свое добро: яуфы[1] с отснятой и чистой пленкой лежали в небольшом холодильнике, футляры с оптикой, камера, штативы, еще какие-то штуки… Коньяк подходил к концу, и Николай Штурм отправился в магазин за добавкой, взяв у Игнаши денег. Алексей тоже вошел в долю — он не пьянел, коньяк лишь согревал его, бодрил, но не туманил голову и не отягощал.

Язык тем не менее развязывался. Слово за слово Алексей рассказал Игнаше в общих чертах то, что случилось с ним в лесу, не упомянув только о том, как он стрелял в лицо пятнистому, сказав, что выстрелил в воздух и убежал.

— Да, Алексей, если это все правда, лучше тебе действительно сейчас в Америку валить. Питер — город маленький. Ты можешь запросто этих деятелей на Невском где-нибудь встретить и во второй раз не убежать. Смотри, это люди серьезные. У нас на студии пара трофейщиков работала, такого понарассказывали… А потом одного посадили, а другой сам уволился, от греха подальше. Из пиротехнического цеха пистолет пропал, и, конечно, на него бочку покатили, но доказать ничего не смогли, он и уволился. А первого — не знаю за что точно, знаю только, что дома целый склад у него был, — когда обыск проводили, еле все увезли. Так что ты давай поосторожней с этим делом. А нас не бойся, не заложим, здесь как коммуна — все свои люди. — Игнаша разлил остатки коньяка по рюмкам. — Кстати, если что, приезжайте ко мне в гости, можете пожить немного — я у жены живу в основном, а квартира пустая в Озерках, сдавать не хочу — там у меня как бы отстойник, иногда надо отлежаться, отмокнуть, ха-ха…

— Спасибо, Игнаша, приедем обязательно. — Катерина подняла рюмку. — За вас!

— Спасибо, солнышко. — Игнаша опрокинул рюмку в рот, не сморгнув и не поморщившись. — Ах, хорошие вы ребята… Поезжай ты, Алексей, в Америку да и оставайся-ка там. Я бы на твоем месте точно остался. Чего тебе тут делать? Молодой, здоровый, Катерину свою выписал бы потом к себе, работы там навалом, только ленивый не работает. Детей бы вырастили нормально, спокойно, здоровые были бы, питались бы хорошо. Это я тут завяз уже — поздно срываться, а был бы помоложе — так ведь когда я был помоложе и не выехать было вовсе. Так что подумай!

— Игнат, знаешь, мне совсем недавно то же самое одни кагебешник говорил. Тоже — давай, мол, езжай в Штаты. Да не хочу я там жить! Вон Катерина видела: у меня во дворе все — друзья. Люди отличные, не важно, кто они — бомжи, хулиганы, инженеры, — это же внешнее все, а если жить по-доброму, по совести, то все будет нормально. Со всеми. И в стране у нас все в порядке будет. Люблю я это место, просто люблю, и все. Вот тебя встретили, а ты нас сразу в гости зовешь, пожить даже приглашаешь. Мы же все одним миром мазаны, все свои. Легко здесь жить.

— Ну-ну, раз так, то конечно… Съезди посмотри… Катя, а ты как думаешь?

— Игнаша, я — как Алеша. На кой черт мы там нужны?

— А здесь — нужны?

— Наверное, кому-нибудь нужны. — Катя погрустнела. — Не знаю.

Надя выскочила на Каменноостровский проспект и остановила такси.

— На Васильевский. — Она с улыбкой смотрела в глаза молодому водителю. — Сколько?

— Садитесь, — он открыл замок задней дверцы, — разберемся.

Денег у Гены оставалось совсем немного, разве что купить бутылку хорошей водки — день рождения все-таки, но, судя по уверенным действиям Надюшки, эта проблема сейчас не стояла. На переднее сиденье села Лена, а его Надюшка толкнула на заднее, вскочив вслед за ним, толкнув горячим бедром, задев локтем и наступив на ногу. Энергии ей было не занимать.

— Знаете, сначала давайте заедем на Зверинскую, — сказала Лена. — На пять минут.

— А что там у тебя? — спросила Надюшка.

— Так, хочу себе подарок сделать.

Они остановились у музыкального магазина, и Лена попросила Надюшку посидеть пять минут в машине, а Гене предложила пройтись с ней.

В магазине Лена сразу направилась к дальней стойке с компакт-дисками — по ее уверенности Гена понял, что она была здесь не в первый раз и знает, зачем пришла. Лена взяла компакт Чарли Паркера «Птица», расплатилась и спросила Гену:

— Ты это слышал?

— Конечно. Отличная вещь. Вот только я не думал, что вы любите боп, Лена.

— Отчего же?

— Ну, как вам сказать, в наше время это редкость. Особенно для женщины. Я думал, вы «Аквариум» будете покупать или «Нирвану» какую-нибудь…

— Гена, давайте перейдем на «ты». Да, я люблю джаз. И много чего еще. Приедем ко мне, посмотришь на мою коллекцию.

— Лена, мне жутко неудобно, я как-то ко дню рождения не очень готов, без подарка, это все так неожиданно. Может, водки какой-нибудь купить?

— Гена, у меня все есть. Впрочем, если захочешь, купишь потом. Если тебе не хватит.

Лена жила в коммуналке на 1-й линии. Но коммуналка была весьма условной — кроме девушки, в квартире жил старичок-пенсионер, тихий, милый и интеллигентный, в прошлом научный сотрудник музея-квартиры Пушкина, до сих пор время от времени работавший там, то кого-нибудь подменяя, то консультируя. Но это только в те короткие зимние месяцы, когда он был в городе, — ранней весной он уезжал на Валдай, где у Сергея Михайловича, как его звали, был собственный домик и где жил он на природе до глубокой осени, так что Лена большую часть года являлась хозяйкой большой однокомнатной квартиры. Ее это вполне устраивало, тем более что Сергей Михайлович был реалистом и не раз уже заводил разговор о том, чтобы Лена копила деньги для того, чтобы после его смерти (говорил он об этом очень спокойно) она могла выкупить его комнату и стать полноправной хозяйкой квартиры. Сергей Михайлович был немного влюблен в свою соседку, и отношения у них были лучше не придумаешь.

Войдя в комнату, которую занимала Лена, Гена увидел широкую тахту, книжные полки, шкаф. Тумбочка, на которой стоял телевизор с видео, была открытой, и взгляд Гены уперся в пачки пластинок; нагнувшись, он стал читать названия: Майлс Дэвис, Чик Кориа, Джон Маклафлин — звезды современного джаза. На отдельной полке стояли компакт-плейер и магнитофон, а по стенам плотными рядами висели пластмассовые ячеистые блоки, под завязку забитые кассетами и лазерными дисками.

— Ух ты! Ну, Лена, это сильно.

— Нравится? — Она устало плюхнулась в кресло, широко расставив ноги. — Надюша, сейчас немного отдохнем и на кухню.

— А кто еще придет? — осторожно осведомился Гена.

— А тебе нас мало? — тихо спросила Лена.

— Вполне достаточно, — так же тихо, помедлив, ответил Гена.

— Андрей Вадимыч будет, — Лена заговорила обычным своим, чуть сиплым голосом, — преподаватель из университета. Отличный мужик.

— А-а… — Гене искренне не хотелось знакомиться с отличным мужиком. Еще он старался не смотреть на Лену — боялся, что, взглянув, уже не сможет оторвать взгляда от ее длинных ног, от тонкого тела, на котором белая широкая майка болталась, словно парус в полный штиль, открывая время от времени маленькие аккуратные груди, от чуть выдающегося вперед точеного подбородка, мягких волос…

Потом он чистил на кухне картошку, вдыхая сумасшедший, запредельный запах гуся, шипящего последний раз из духовки, бегал в комнату с мисочками салатов, втыкал штопор в бутылки сухого, открывал консервы.

— Слушай, Надюшка, если бы вы меня не встретили, так что — это все на троих готовилось?

— Ага. Ленка любит поесть. Не смотри, что она такая худая, — все сметет.

— Да, Гена, я слишком много энергии трачу, надо подкрепляться, — улыбаясь, подтвердила Лена.

— А на что ты ее тратишь, если не секрет?

— Думаю много, — глядя ему прямо в глаза, ответила она.

Они позвонили в квартиру Гимназиста, когда на улице уже стемнело. Распрощавшись на «Ленфильме» с душевным Игнашей — остальные члены компании, включая оператора-постановщика Штурма, спали, — Алексей с Катей наконец добрели до Пушкарской и теперь стояли у крепкой, старинной двери квартиры Машковых. Никто не открывал. Алексей позвонил еще раз, результат был тот же.

— Неужели она до сих пор спит? — спросила Катя.

— Очень может быть. Только не «еще», а «уже».

— Слушай, мы же ночевать, наверное, здесь уже не будем сегодня? Мне бы…

За дверью послышались шаги, лязгнул замок, и дверь открылась.

Алексея внезапно тряхнуло, словно от удара током, сердце прыгнуло к горлу и упало на прежнее место, как будто замерев и перестав биться. Алексей по своему старому, проверенному много раз в критических ситуациях способу сжал изо всей силы кулаки, и это, как всегда, помогло — во всяком случае, на лице, похоже, не отразился шок, который наступил у него при появлении в дверях гостя из ночного кошмара — кагебешника Сережи, все в том же припорошенном на плечах пиджаке, с тем же скорбным выражением лица.

— A-а, это вы. Пройдете? Людмила легла спать. Передала вам, что можете отдыхать здесь, если хотите. А если уедете — просила завтра позвонить.

— Мы тогда поедем, пожалуй, — бодро, как ему казалось и хотелось, проговорил Алексей. — Да, Кать, поедем?

— А что с тобой случилось? — спросил Сережа, глядя Алексею в глаза своим туманным, равнодушным, но очень внимательным взором. — Неприятности?

— Да нет. А почему вы так думаете?

— Да так… Ну что, не зайдете?

— Сергей Андреевич, спасибо вам, мы все-таки поедем, отдохнем. До завтра.

— Ну, тогда счастливо вам. Берегите себя. — Сережа стоял, не закрывая дверь, и смотрел на них.

Кате и Алексею ничего не оставалось делать, как повернуться и, чувствуя на себе взгляд Сергея Андреевича, словно что-то липкое присосалось к их спинам, начать спускаться по лестнице. Они вышли на улицу, так и не услышав звука захлопывающейся двери.

— Фу, ну и тип! — сказала Катя, глубоко вдохнув посвежевший ночной воздух.

— Да, ничего себе. Мужчина, приятный во всех отношениях, — попытался пошутить Алексей, но получилось как-то несмешно.

— Леш. — Катя остановилась и взяла Алексея за рукав. — Леш, слушай, я поеду домой.

— Ты что, Кать? Как это — домой? Мы ко мне едем, это однозначно. — Он улыбнулся и обнял ее за плечи. — Кать, ну поехали?

— Леша, — Катя посмотрела прямо на него, — Леша, ну как ты не понимаешь? Мне же переодеться нужно. Который день уже так хожу, ну что ты, маленький, что ли?

— Так. Я все понял. Идем на «Горьковскую».

— Леш, может, ты меня на тачке добросишь?..

— Катя, идем, все нормально.

Ряды ларьков на «Горьковской» работали допоздна, не все, правда, но в некоторых еще горел свет и виднелись ленивые фигуры продавцов, читающих детективы, слушающих радио или пересчитывающих деньги в кассе.

Алексей повертел головой и, махнув в сторону одного из приглянувшихся ему ларей, сказал Катерине:

— Выбирай.

— Что выбирать?

— Ну, ты подойди поближе и бери, что тебе необходимо из гигиенических соображений. У меня еще деньги остались.

На витрине выбранной Алексеем торговой точки рядом со связками темных очков, часов, носков и носовых платков висело несколько комплектов женского белья самого легкомысленного вида — солидное белье в таких местах не продают.

Катерина хмыкнула:

— Я опускаюсь все ниже и ниже. — И стала рассматривать и оценивать небогатый выбор ночной петербургской торговой сети.

— Ну что, едем ко мне? — Алексей сунул покупки в полиэтиленовый пакет и вопросительно посмотрел на Катерину.

— Ну а куда еще в таком белье. Вернее, с таким бельем. Только в гости.

Они вышли из такси, остановившегося прямо напротив Лешиного дома. Он, помогая Катерине вылезти из салона, говорил о том, что завтра они пойдут в магазин и выберут ей какую-нибудь верхнюю одежду, она смеялась и махала руками, но Алексей вдруг замер и замолчал, глядя вверх.

— Что за черт!

— Что случилось, Алеша?

— Смотри. — Он поднял руку — на пятом этаже в окнах его квартиры горел свет.

XIV

Двадцатилетний Михаил Кашин пришел из армии в 1965 году. Служилось ему легко — помогала хорошая пионерско-комсомольская подготовка. Он умел молчать, умел улыбаться, исполнять приказы, не перечить начальству, ладить с подчиненными, не делать того, что делать было нельзя, по крайней мере тогда, когда была хоть малейшая доля риска попасться, был обаятелен, розовощек и бодр. То, что на самом деле ему было омерзительно до тошноты все эти нескончаемые два года подчиняться полным, как он считал, дебилам и общаться с товарищами-дегенератами, осталось незамеченным никем из его сослуживцев. В армии он получил водительские права, окреп, научился стрелять и стал отличником боевой и политической подготовки. Помимо всего этого, Миша Кашин научился также пить, чего раньше, на гражданке, не умел и не любил, да и годы были не те еще — пацан совсем был, пионервожатый зачуханный…

Дома праздник не получился — мать гладила его по головке, как маленького, отец пил водку. Он вообще, как выяснил Миша позже, последний год стал много пить, опустился, на работе были сплошные неприятности, мать переживала, он злился оттого, что и дома, и на работе без конца ловил на себе ее укоризненные взгляды. Вечерами орал на нее, стучал кулаком по столу, и Миша мгновенно понял, что так теперь будет всегда. Что никогда эти люди, его родители, не разведутся, не разъедутся по разным квартирам, а до конца дней своих будут пилить друг друга, плакать, ругаться. Отец будет пить все больше и больше, мать совсем скоро состарится, и будут они на людях, при гостях или на улице, встречая соседей по лестничной клетке, которые давно уже, конечно, в курсе всего, изображать счастливую советскую семью, а дома тоска окончательно зеленой тиной затянет оставшиеся годы жизни.

Отец послал мать за водкой — бутылка, купленная к встрече сына, быстро кончилась: папа не рассчитывал, что Миша с такой легкостью будет употреблять наравне с ним. Лицо его прояснилось, он смотрел на сына, которого не видел два года, и ему начинало казаться — может быть, от выпитой за день водки? — что вернулись те времена, когда покупал он Мише книги Жюля Верна и строительные конструкторы, когда они с женой в новогоднюю ночь прятали под елку, стоящую в гостиной, — Миша ложился спать в начале первого, выпив под бой курантов по телевизору лимонаду, — завернутые в несколько кусков «подарочной» бумаги коробки с солдатиками и шоколадки, ходили в зоопарк и в Артиллерийский музей.

— Папа, я пойду переоденусь.

Михаил столько дней ждал, когда наконец сможет сбросить с себя эту уродливую, опостылевшую ему с той самой минуты, когда он ее на себя напялил, форму, и вот сейчас этот миг настал. Он вошел в свою комнату, открыл шкаф и стал перебирать доармейскую свою одежду — костюм, рубашки, свитера, брюки… Костюм оказался мал — кургузый пиджачок жал в плечах, рукава были до смешного коротки, из широких штанин далеко вылезали худые Мишины лодыжки — клоун, да и только. С другими брюками была та же история, но выбирать не приходилось, и Миша натянул на себя узкий, тесный свитер с оленями на груди, влез в светлые брючки, стараясь как можно ниже спустить их на бедра, — бесполезно, стоило сделать шаг, и они снова взлетали вверх, обнажая ноги чуть ли не до колен. «Черт с ними, — подумал Миша, — завтра нужно будет сходить в магазин, одеться нормально».

— Ну, сынок, чем думаешь заниматься теперь? — спросил отец умильным, неестественным голосом. Его развозило на глазах, лицо краснело, глаза были мокрыми, волосы слиплись на лбу, он снял белую нейлоновую полупрозрачную рубашку и сидел в голубой майке, стряхивая в пепельницу бесконечные свои беломорины, промахиваясь и соря на стол серыми комками пепла.

— В кино думаю завтра сходить, папа, — ответил Миша, развалясь на стуле и вытянув под столом ноги.

— Ну и правильно, отдохни немного, осмотрись. Там вам кино-то показывали?

— Конечно. Сколько угодно, папа. «Кубанских казаков» раз десять посмотрел.

— О, здорово. Отличная картина. Помню, помню, как же… Ну, кино — это хорошо. А потом-то что думаешь? На завод не хочешь ко мне? С мамкой нашей вместе бы работали, все, втроем, вместе, нас люди уважают, зарплата вполне. Ну, поучишься маленько, станешь рабочим настоящим, как я, как мамка наша…

— Я подумаю, папа. — Михаил широко зевнул.

Конечно, ни о каком заводе не могло быть и речи, но не хотелось в первый же день раздражать отца, даже не раздражать, а обижать — Миша вспомнил постаревшее, усохшее лицо матери, взглянул еще раз в слезящиеся глаза сидевшего напротив него почти совсем чужого мужчины и почувствовал тяжелую жалость к родителям. Тяжелую оттого, что изменить в их тоскливой жизни он явно уже ничего не мог. «Денег им давать буду побольше, — сказал себе Миша, — хоть что-то…» В том, что денег у него будет много, он не сомневался, хотя и не совсем отчетливо представлял себе, каким путем будет их зарабатывать. Но уж точно не на заводе.

Пришла мама, принесла очередную бутылку водки, каких-то еще консервов. Все остальное было заранее куплено — шоколадный торт к чаю, конфеты, лимоны, апельсины. Семья Кашиных готовилась к встрече сына, подзаняли денег до получки на работе, у соседей — мать понимала, что Мише нужна будет новая одежда, что ему нужно хорошо покушать, погулять некоторое время, а потом, Бог даст, найдет он приличную работу, заживут они втроем, и, глядишь, наладится опять жизнь, и старость будет счастливой и спокойной.

— Спасибо, мама. — Михаил встал и поцеловал ее в совсем уже седые волосы, редеющие, тонкие, ломкие. Какая она стала маленькая — во второй раз за сегодняшний вечер удивился Миша. Первый раз был, когда он увидел ее в дверях — такая сухонькая, высосал из нее завод все здоровье, да еще папаша, тоже деятель… Гегемон.

Отец открыл бутылку и наполнил три рюмки, но Михаил отставил свою в сторону и, посмотрев на мать, сказал: «Мама, давай-ка лучше чайку» — и увидел, как она вдруг на миг расцвела, правильно он попал, достала ее эта водка, папаша постарался. Хоть немного мать порадовал, а выпить Мише хотелось жутко — напиться, забыть всю эту армейскую грязь, вытянуться на домашних, чистых простынях, на мягкой постели, завернуться в ватное тяжелое одеяло и спать, пока сам не проснешься, потом просто лежать весь день в постели, курить, читать, потом пойти гулять по вечернему Невскому, найти девушку…

— Давай чайку с лимончиком, а, пап?

— Ну, будь, сынок. — Отец опрокинул рюмку, и кадык на плохо выбритой морщинистой шее противно дернулся, словно судорога прошла под дряблой, пористой кожей. — Это правильно, что ты не пьешь. Гадость эта водка. Я тоже не буду. Завтра не буду. А сегодня праздник у нас. — Он снова потянулся к бутылке.

Мать, как будто не замечая действий мужа, сняла с плиты давно уже стоящий на слабом огне чайник, испускающий тонкую, слабую струйку пара, и заварила крепчайший, как она всегда любила, напиток.

— Индийский, — гордо улыбаясь, сказала она, обращаясь только к Мише, — там-то, наверное, такого не пил?

— Да уж, конечно, — согласился Михаил. Не рассказывать же ей, как чефирили они с армейскими приятелями в ленинской комнате по ночам с этим самым индийским чаем. Да вообще, нечего толком рассказывать — гадость и мерзость одна.

— Тортик пока разрежь, сейчас заварится. Ох, как я рада, Мишенька, как я рада! Ты-то соскучился? Как тебе дома-то?

— Ну, мама, что ты спрашиваешь? — Миша откусил огромный кусок торта. — Я уж с трудом дотерпел, конечно, соскучился. — «Черт, — думал он, — она еще так немного поговорит, и я точно на завод пойду работать. Как жалко ее — сил нет смотреть, разревусь сейчас, как нюня… Говно я, конечно, говно. Писал бы хоть почаще. Как она тут жила с этим уродом…» — Внезапно он понял, что отец все это время что-то безостановочно говорит, ковыряясь вилкой в банке с рыбными консервами:

— …В дружину, а я говорю, на хрен мне ваша дружина, я на работе с утра до ночи и в выходные, и в праздники как проклятый и отгулов у меня на месяц, а я не беру, потому что надо, чтобы крутилось все, чтобы работали люди, чтобы людям хорошо было, каждый свое место знать должен, из 5-го Лешка ко мне просится, раздолбай, возьму, все равно работать некому, мне в санаторий надо на лето, здоровье никуда не годится, сын помощник, теперь вздохну, хоть есть с кем выпить, поговорить, сын весь в меня, молодец, сделал его человеком…

«Не сделал ты меня человеком, слава тебе Господи, — подумал Михаил, — и никогда я таким, как ты, не буду. А все деньги буду маме отдавать. Ты же все равно пропьешь. И конченый ты, папа, человек. Ничего тебе уже не поможет».

— Мама, спасибо, я пойду прилягу, а? Можно?

— Конечно, конечно, Мишенька, иди, я тебе сейчас постелю. Отдыхай. А ну, давай заканчивай пьянку, — вдруг сурово прикрикнула она на мужа. Тот удивленно поставил только что взятую бутылку.

— Что, что?

— Сворачивайся, говорю. Дай сыну отдохнуть. Иди на диван ложись, я прибираться буду. — Щеки у нее раскраснелись, она говорила грозно, но в глазах стояла радость. В эту минуту она чувствовала себя хозяйкой, одновременно подсознательно понимая, что в доме появился защитник, который не позволит мужу кричать на нее, напиваться за полночь, валиться под стол с невнятным матерком.

— Давай, давай, я жду!

И он, с застывшим на лице удивлением, что-то тихо бурча, поднялся, шатаясь, и побрел в спальню.

Он лежал в своей комнате в темноте, которая в городе по ночам никогда почему-то не бывает абсолютной — с улицы через оконные проемы просачивается рассеянный свет уличных фонарей, волнами налетают огни проезжающих машин и автобусов. Город даже в самые глухие предутренние, предрассветные часы словно бы слегка светится, как радиоактивный элемент, и непонятны источники этого свечения. Миша, привыкнув к этой относительной темноте, хорошо различал книжный шкаф, полный замечательных вещей, и предвкушал удовольствие, которое он начнет получать прямо с завтрашнего утра, перерывая и листая сотни томов, по которым он так скучал столько времени. Письменный стол, тумбочка, шкаф с ненужной уже теперь детской одеждой, теплый паркетный пол — комната была хорошо прибрана, вид имела слегка нежилой, — мама все расставила и разложила по местам, но завтра он наведет здесь легкий беспорядок, придающий особый уют, беспорядок, означающий жизнь, действие, движение.

В коридоре громко зазвонил телефон. Миша с удовольствием слушал резкие переливчатые звуки, прикрыв глаза, — наконец-то звонит Его телефон, у Него дома, может быть, это кто-то уже звонит Ему… Шлепая задниками старых, разношенных домашних тапочек, протопал в коридор отец. Миша представил его у телефона — с заспанными глазами-щелочками, с опухшим лицом, в голубой майке и широченных черных трусах. «Эх, папа…»

— Алло, — хриплым голосом заговорил отец, подняв трубку. — Чего вы ночью звоните? С ума посходили? Спит он. Приехал, да. Завтра звони.

— Пап, я не сплю, — закричал Михаил. — Я сейчас подойду!

— Разбудили вот. Идет он, идет, подожди.

Михаил отбросил одеяло и выскочил в коридор, босой, завернувшись по пути в коротенький свой старенький халат.

— Да?

— Ну что, боец, вернулся?

— Виталик? Ты? Собака! Чего же ты раньше не позвонил?

— Раньше не мог, Миша. Давай приезжай ко мне, отметим твое возвращение.

— Виталик, я тут как бы лег уже… Может, завтра?

— Ну ты даешь. Тут куча народу собралась, все тебя ждут. Миш, раньше не могли, ей-Богу. Дела. Приезжай, все расскажу. Бери такси, если денег нет, я оплачу. Адрес-то помнишь?

— Ладно, Виталь, скоро буду. Ждите.

— Миша, ты что, уходишь? — Из кухни выглянула мама.

— Мама, Виталий в гости зовет. Я съезжу к нему — тут недалеко, ты же знаешь. Посидим с ребятами.

— Ой, Миша, поздно уже, как ты ночью-то поедешь?

— Да на такси, мам, денег на машину хватит. Не волнуйся. — Он улыбнулся. — Я уже большой.

— Ну что, поезжай, конечно. Только, как доедешь, обязательно позвони.

— Конечно, мам. Не расстраивайся. Все будет нормально. Я позвоню.

Он вышел на темную набережную Фонтанки — жили Кашины на углу Дзержинского и набережной — и не стал ловить такси, а решил прогуляться: до улицы Петра Лаврова он не спеша дойдет минут за тридцать.

Он шел по Фонтанке к Невскому, наступая в глубокие лужи. Через несколько шагов ноги были уже совершенно мокрыми, но он не чувствовал холода, а моросящий дождик не мешал и не раздражал Михаила — он был свободен, и с каждым шагом все глубже и глубже погружался в это пьянящее, сродни наркотическому возбуждению состояние свободы. Остановился на Аничковом мосту, прямо под одним из рвущих узду коней, хорошо различимом в свете уличных фонарей Невского — блестел асфальт, редкие машины взрывали его тучами мелких брызг, искрящихся и сверкавших мгновенными вспышками на фоне черной полосы реки, зияющей узким провалом между ярко освещенных фасадов домов-дворцов. Он перешел Невский под мигающим желтым глазом светофора и начал спускаться вниз, снова в темноту набережной. Он шел, как хозяин по собственному большому и уютному дому, чувствуя себя в полной безопасности, предвкушая хорошую выпивку и веселую ночь, это был его город, и он пришел сюда, чтобы брать у этого города все, что заблагорассудится.

Перед черной на фоне темно-фиолетового неба стеной Летнего сада свернул на Пестеля и слегка замедлил шаг — вдруг захотелось оттянуть появление у Виталия, еще прогуляться, подышать чудесным воздухом свободы, ведь завтра уже начнутся дела, начнется суета. Виталик — парень деловой, времени зря не теряет, отдыха не будет, это точно. Но это и здорово. Одеться нужно, привести себя в порядок, а потом… Машину нужно хорошую купить, зря, что ли, права дома валяются! Бабу хорошую нужно, квартиру — все в его руках, все будет! Он прошел мимо кинотеатра «Спартак», вспомнил, как ходил сюда с отцом — большим, красивым, в толстом черном пальто. По утрам, сделав гимнастику, он долго фыркал в ванной, потом выходил к столу в трусах, и Миша завидовал сильно развитым грудным мышцам, которые надувались и шевелились, когда отец двигал руками, брал вилку, чашку, папиросу… Сейчас у него торчат ребра и ключицы, смотреть противно, тьфу. Войдя во двор дома, где жил Виталий с родителями, Михаил понял, что родителей сегодня дома явно нет: свет горел в одной только комнате, из открытого окна которой неслись тихие звуки саксофона — Виталий берег покой соседей и никогда по вечерам не слушал громкую музыку, а слушал он ее, сколько Михаил его знал, всегда. Джаз был одной из самых сильных страстей Виталия, и он тратил бешеные деньги на то, чтобы достать новые заграничные пластинки.

Дверь открыл сам Виталий; он стал выше ростом, похудел и носил странную прическу — длинные волосы ровно подстриженной челкой падали до середины лба, наполовину прикрывали уши и пышной копной, напоминавшей аккуратную скирду сена, возвышались над теменем. Он был одет в белый свитер с высоким горлом, упирающимся в подбородок, и узкие короткие черные брючки.

— Ну, здорово, старик! — Виталий обнял его за плечи, проникновенно глядя прямо в глаза. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! О, каким ты кирпичом выглядишь! Извини, ты не виноват, я понимаю. Так, старик, ходить нельзя. Мы тебя приоденем! Давай проходи, старик, проходи. Девочки, пришел мой лучший друг — прямо из наших славных вооруженных сил пришел. Не снимай ботинки, не снимай, будем как приличные люди.

Михаил вошел в комнату Виталия и увидел трех девушек, удивительно похожих друг на друга — все с челочками, все светленькие, в коротких, почти одинаковых платьицах.

— А где же все? — спросил он, повернувшись к Виталию, закрывавшему дверь в коридор. — Ты говорил, все собрались.

— А это и есть все. Что тебе не нравится? Посидим спокойно, старик, поговорим. Это Ася, это Энни, это Джейн. Женя по-нашему.

— Вилли, представил бы друга, — сказала Ася.

— Михаил. — Кашин неловко потоптался по ковру — он неуютно чувствовал себя в мокрых тупоносых черных ботинках и дурацких своих брюках. Под ложечкой сладко засосало, ему ужасно нравилось, как выглядели эти девчонки, как вел себя Виталий — Вилли то есть. Похожих персонажей он видел в армии в журнале «Крокодил» — стиляги. Вот здорово!

— Садись, старик, отдыхай. — Виталий-Вилли взял со стола красивую фигурную бутылку с красной жидкостью и налил в четыре маленькие рюмочки. — Ликеру выпьешь?

— А водки нет? — спросил Михаил. — Замерз я, пока шел, — извиняясь, посмотрел он на девушек.

— Есть, есть, все у нас есть. Джейн, возьми в баре водку для фронтовика!

Музыка смолкла, и Виталий встал, чтобы поменять пластинку.

— Видел аппарат? «Грюндиг»! А на это посмотри! — В дальнем углу комнаты стояли два объемистых ящика, которые Михаил не заметил при входе. — Магнитофоны — фирма!

— А зачем два-то тебе?

— Старик, это же живые деньги! Я пласты пишу, ленты продаю — знаешь, с каким свистом разлетаются. Правда, дело подсудное, но где наша не пропадала, а?

— Так ты теперь на музыку перешел?

— Ну, не только, Миша, не только. На одной музыке далеко не уедешь. Ну, о делах завтра поговорим. И для тебя работка найдется. Я тебя так ждал! Одни лохи вокруг, порядочных людей днем с огнем не найдешь! Ты, надеюсь, у меня остаешься?

— Ну, если удобно… Домой надо только позвонить.

— Позвони, позвони. Герлы вот тебя развлекут, скучать не будешь. Эх, Майк, — можно, я тебя буду так называть? — Майк, такие дела закрутим, ты чего!.. Весь Невский будет наш!

На водку Виталий оказался слаб — уже через полчаса, когда Михаил еще только расслабился, почувствовал себя спокойно, в своей тарелке, перестал комплексовать и нашел нужные интонации, слова и темы разговоров с девчонками, Виталий размяк, стал слезлив, обнял Энни (ее звали Аней, как выяснил Михаил) и принялся жаловаться ей на свою паскудную жизнь, хотя, чего в ней было такого паскудного, Михаил никак не мог понять. Все есть у человека, чего же ему еще надо?

— Чуваки, думаете, мне деньги нужны? На хрен мне эти деньги! — уже кричал Виталик. — В Штаты хочу! Вот где нормальная жизнь. Не могу с этим быдлом больше жить, не могу! Миша, давай в Штаты рванем? Женимся на американках, уедем… А, не выйдет ничего, все равно… У-у-у, скучно мне, скучно…

Через минуту, впрочем, он уже забыл о своих горестях, вскочил, схватил с полки пластинку и кинул ее Михаилу на колени.

— Смотри. Вот люди! Битлы! Настоящие! Я за этот пласт денег заплатил больше, чем ты в армии за два года проел! Только этим и спасаюсь. Ты грамотный? — неожиданно спросил он у Михаила.

— В каком смысле?

— Ну, язык знаешь? Инглиш?

— Не-а…

— Надо, надо, старик. Просто необходимо. Я тебе учебник дам, учись. Неграмотным в наше время быть нельзя. — Он встал, поставил битлов на проигрыватель, снова бухнулся в кресло и стал тихонько подвывать чистым голосам Леннона и Маккартни.

— Стоп! — вдруг снова заорал он, прервав пение. — Миша, я тебе хочу сделать подарок. — Он быстро выскочил в соседнюю комнату и вернулся с прозрачным полиэтиленовым пакетом, в котором виднелось что-то мягкое синего цвета. — Примерь. Если не подойдут, посмотрим другой размер, у меня есть… — Он сунул пакет Михаилу. — Носи на здоровье!

Сорвав мягкую, приятную на ощупь пленку, Миша понял, что у него в руках настоящие джинсы. Вот это да! Джинсы он видел опять же в «Крокодиле», на журнальных фотографиях из мира «чистогана и наживы», и пару раз на улице. Но на улице встреченные им пару лет назад два молодых человека были не в таких штанах — он понял сейчас, что те были не настоящими, а это было настоящим — темно-синим, тяжелым, жестким, толстым… Такие штаны, кажется, можно носить всю жизнь, и сносу им не будет…

— Ха-ха, — веселился Виталий, — ты их дома в угол поставь — стоять будут! Давай надевай!

…Миша вышел из соседней комнаты и неуверенно спросил компанию, молча и с интересом рассматривавшую его:

— Ну, как?

— Ребята, вот это чувак! До чего клевый! — восторженно пропела Энни.

— То, что надо, старичок, — значительно прокомментировал Виталий. — Теперь ты выглядишь по полной схеме.

Михаил и сам ощущал себя другим человеком, джинсы были словно военная форма на втором году службы — движения стали уверенными, широкими, жесты законченными. Он развалился на диване, закинув ногу на ногу, с рюмкой в руке. Виталий танцевал с Энни, к Михаилу же подсела Джейн — высокая, худая, со скучающим лицом. Она пила наравне с ним, а когда он стал клевать носом, увела в соседнюю комнату, пихнула в кровать и сама легла рядом.

Когда он проснулся утром, ее рядом не было. Он вышел в коридор и вспомнил, что забыл позвонить домой. Сейчас звонить было бессмысленно — родители уже давно должны были уйти на свой завод. В коридоре появился Виталий в халате, заспанный, нечесаный.

— Ну, как отдохнув? — Глаза его хитро заблестели. — Похмелиться хочешь.

— Да нет, Виталий, спасибо. А где Джейн?

— Понравилась, да? В институт поехала. Она учится у нас, студентка. Ты ей тоже понравился.

— Слушай, я домой заскочу, надо вещи разобрать, денег взять. Потом заеду, поговорим. Ты вчера что-то про дела начинал…

— Давай, давай, я посплю пока еще немножко. Приходи обязательно, я сегодня дома.

На улице Михаил подошел к автомату с газированной водой, нащупал в кармане трехкопеечную монету и получил за нее стакан ледяной, вкуснейшей газировки. Медленно глотая ее и полоща рот, приятно покалываемый пузырьками газа, он услышал за спиной глухой голос: «У, пижон, бездельник». Обернувшись, он увидел удаляющуюся сутулую фигуру, поразительно со спины напоминавшую его отца, — местами седоватые короткие редеющие волосы, узкие плечи, стоптанные ботинки, полетевший на асфальт окурок «Беломора»… «Интересно, а Джейн приедет к Виталию сегодня? В любом случае скорей домой, а потом снова туда — в настоящую, цветную, объемную жизнь. Здесь, в этом картонном мире, делать нечего». Михаил встряхнул головой и бодро, широкими шагами двинулся по Фонтанке.

XV

— Алексей, а ты что, ждал дома кого-то другого? — Юрий Владимирович Валинский сидел на кухне напротив сына на маленькой табуреточке. Катерина варила кофе. Перед Юрием Владимировичем стояла бутылка дорогого коньяка, которую он не открывал, а медленно крутил вокруг оси, постукивая донышком по столу. — Чего звонил-то?

— Да мало ли что, пап. Думал — может, воры залезли. Время такое.

— Пуганый ты какой-то стал. Ничего у тебя не случилось? С лицом-то что?

— С лицом, пап, ерунда. Ничего не случилось, все в порядке. Приятель вот умер у нас, и настроение паршивое.

— А кто? Я знаю?

— Да нет, наверное, не знаешь. Толик Машков.

Юрий Владимирович помолчал, потом открыл коньяк и разлил его по рюмкам.

— Нет, не помню. Ну, все равно помянем, ребята. Берегите себя.

Выпив, отец сказал:

— Леша, я ненадолго совсем заехал, завтра вечером в Москву лечу, тебе ничего не нужно? Денег, может быть?

Алексей задумался, потом спросил:

— Пап, а как у тебя вообще сейчас дела? В смысле финансов?

— Сейчас, тьфу-тьфу-тьфу, хорошо. А после выборов что будет, не знаю. У нас же все так — нет этой самой, как она называется, уверенности в завтрашнем дне. А что? Ты не стесняйся, говори.

— Понимаешь, я в Америку должен ехать — помнишь, у меня американец жил? Так вот, виза выездная скоро заканчивается, и вообще, с работой сейчас такая ситуация, что удобно ехать по всем статьям. В этой связи, папа, — Алексей начал говорить торжественно и медленно, — хотел бы я у тебя попросить взаймы… — он помедлил, — штуку.

— Штуку? Это серьезно. Взаймы не взаймы, это ты брось. Если часть какую-то отдашь потом, когда я разорюсь, то и нормально. Просто с наличкой сейчас проблема. Я завтра днем буду на фирме, если налик будет, я тебе дам. До завтра потерпишь?

— Папа, что там до завтра! Мне же в принципе это нужно, в перспективе. Конечно, давай завтра решим. Я буду весь день дома, так что еще и в Москву тебя провожу. Заранее тебе огромное спасибо, пап. А то у меня, честно говоря, на билет даже не хватает.

— Леш, ладно, не переживай, найду я тебе завтра деньги. Не бери в голову.

Гимназиста хоронили в среду на Богословском. Неожиданно похолодало, и, когда провожавшие вышли из маленькой церквушки после отпевания, их руки, державшие гроб, мгновенно заледенели — гроб несли Алексей, Иван Давидович и незнакомые им одноклассники Гимназиста. Народу было немного — несколько дальних родственников, несколько школьных приятелей. Людмилу Алексеевну придерживал за плечи Сережа, на которого Алексей старался не смотреть, родственники вели еле передвигавшую ноги бабушку Толика. Приехал Гена с незнакомой, потрясающе красивой светловолосой девушкой — это было вполне в его стиле: девушки менялись у него со страшной скоростью, и каждую он, казалось, любил первой юношеской, восторженной любовью.

До могилы идти было довольно далеко — по главной аллее, потом направо, потом еще один поворот на совсем маленькую тропинку между памятниками и крестами. Алексей еще утром не мог представить себе, как все это будет происходить, а оказалось, что все шло как-то странно по-будничному: скрипел гравий под ногами, идущие за гробом наступали в грязь и по привычке мельком бросали взгляды на испачканные ботинки, холодный ветер качал кроны деревьев, залезал за воротник. Алексей ежился, курил, пока открывали гроб. Гимназист был уже не Гимназист, ничего похожего на беспечного Толика в этом белом восковом чем-то — статуе, муляже, черт его знает чем. Внешние черты вроде бы те же, но какой же это Гимназист? Он тронул губами холодную плоскость лба, положил руку на край гроба, и доски показались ему более живыми, чем то, что он сейчас поцеловал. Отойдя в сторону, Алексей смотрел, как провожавшие прощаются с его другом. Сережа не стал целовать Толика, лишь прикоснулся к его груди длинными пальцами, и Алексей облегченно вздохнул — ему почему-то не хотелось, чтобы Сережа целовал Гимназиста, он даже боялся увидеть это. Взялись за привычное, каждодневное дело могильщики — спокойно, тихо переговариваясь между собой, пробросили под гробом ремни, коротко отстучали молотками и быстро, очень быстро опустили Толика в свежевырытую яму. Алексей взял комок липкой глины и, подойдя к краю могилы, выпустил его из рук. Мягкий стук — один, другой, третий — последнее прощание кончилось так же скоро, как сегодня происходило все.

Людмила Алексеевна не плакала — уже было нечем. Она тихо предложила всем помянуть сына — родственники уже разложили на лавочке, вкопанной рядом, бутерброды, огурчики, яблоки и расставили несколько бутылок водки и пластмассовые стаканчики.

— Мы пойдем в автобус, ребята, приходите потом. Только бутылки обязательно выбросите. Нельзя с кладбища ничего уносить… — Сережа взял Людмилу Алексеевну под локоть и, сопровождаемая двоюродной сестрой, ее мужем, ведущим бабушку, и еще двумя-тремя приехавшими из других городов друзьями, она пошла по тропинке.

В квартире на Большой Пушкарской собрались уже все: женщины, которые готовили, приехали еще несколько человек, не имевших возможности быть на похоронах, соседи по лестнице. Сдвинуты были столы, заняты у тех же соседей стулья, и, как это всегда бывает, после первого получаса молчания начались разговоры, становившиеся все громче и разобщенней, образовались за столом маленькие группки, обсуждающие свои, отдельные темы, кто-то выходил покурить, кто-то просто фланировал по вместительной квартире, женщины начали уносить грязную посуду и менять блюда, мужчины доставали из холодильника и с балкона гроздья водочных бутылок.

— Ну что, Гена, как дела? — спросил Алексей, щурясь от табачного дыма, — они сидели на маленьком диванчике в коридоре. Катерина помогала на кухне, рядом с Геной, уютно поджав ноги, пристроилась его новая красавица.

— Да как-как? Никак. Ничего, к сожалению, не меняется. Надоело мне, если честно, знакомых хоронить, устал я. Каждый год, а бывает, что и не по одному разу. Вот такие дела. А ты как?

— А я хочу все-таки докопаться, что с Толиком случилось. Темная история, очень темная.

— Почему так думаешь?

— Да не было у него причин для такого шага. Я же с ним общался очень плотно. У нас дела были совместные, я его знал хорошо. Не было у него никаких неприятностей.

— Алексей, ты меня, конечно, извини, я его не так хорошо, наверное, знал, но он же молодой совсем был. А молодые — психика неустойчивая у них, время сейчас сумасшедшее, все возможно. Бывало же, что юноша или там девушка на концерт приходят, музыку слушают, а потом идут домой и вены себе режут. Бывало. Сколько процессов судебных на Западе по этому поводу. У нас-то все это на тормозах спускают пока.

— Нет, я постараюсь все-таки выяснить.

— У кого, если не секрет? Такие вещи уже ни у кого не выяснишь, в том-то и печаль. Кстати, познакомься — это Лена.

Лена протянула Алексею руку.

— Алексей, — представился он красавице.

— Я слышал, ты в Штаты едешь? — спросил Гена после короткого молчания.

— Одолжил деньги у отца и вчера вечером билет купил. Через две недели улечу к чертовой матери отсюда.

— Вернешься?

— Куда ж я денусь. Конечно, вернусь. Отдохну немного от этого всего и вернусь.

— А зря. Оставался бы там. Я на твоем месте уже давно отсюда свалил бы. Мне-то там без работы — тоска, я же только на гитаре играть могу, больше ничего не умею, да и, собственно, не хочу, что важнее. А в Нью-Йорке больше двадцати тысяч уличных музыкантов работает, и все — профи, и каждый второй лучше меня играет. Там как рулетка: повезет — выиграешь, не повезет — будь ты хоть Ростропович, всю жизнь в Таймс-сквере у фонтана на дудочке продуешь за несколько баксов в день. И это в лучшем случае. А так — в метро где-нибудь, на вонючей какой-нибудь станции. Я же был там, видел все это. А тебе и карты в руки. Заработал бы денег, снял квартиру хорошую, недорогую, в Бруклине где-нибудь.

— Вы что, сговорились все? Я за три дня от троих разных людей одно и то же слышу. Что меня все так отсюда выпихнуть хотят?

— Значит, Алексей, хороший вы человек, раз вас все спасти стремятся, — ответила неожиданно Лена.

— А меня не от чего спасать, не надо спасать, мне здесь очень даже хорошо. — Алексей начинал раздражаться. Действительно, третий день одно и то же.

— Ну-ну, не горячись. Нравится и нравится. О вкусах не спорят. Хочешь, ко мне потом поедем? Катерину свою возьмешь, у меня можете переночевать. Музыку послушаем, у меня фильмы новые есть, как ты? — Гена посмотрел вопросительно.

— Посмотрим. С Катькой поговорю.

— Ну что, Алексей, какие новости? — Алексей вздрогнул от неожиданности — над ним возвышался стоящий чуть сбоку Сережа с папиросой в руке. «Как он так тихо всегда подходит», — пронеслась мысль, но, не желая показывать смущение, он постарался ответить максимально равнодушно:

— Да никаких, в общем-то.

— Ну ладно, не буду вам мешать. — Сережа медленно повернулся и пошел на кухню.

— Что это за тип? — спросил Гена, смотря вслед высокой нескладной фигуре.

— Кагебешник. Приятель мамы Толика. Я с ним тут познакомился пару дней назад. Это он похороны организовал.

— То-то я смотрю, рожа противная. Сколько они мне крови попортили в восьмидесятые. Спасибо, не посадили еще. Видишь, Ленка, какие монстры! Извини, Алексей, не знаю, в каких ты с ним отношениях…

— Ни в каких, — буркнул Леша.

— Ну, тем лучше. Так вот — видишь, Ленка…

— А то я их никогда не видела, — равнодушно ответила Лена.

— А ты-то каким макаром, Лена?

— Потом как-нибудь расскажу. Это отдельная история. И вовсе там на самом деле не все монстры. Очень даже интеллигентные люди. Ну, этот-то персонаж просто невысокого полета птица, сразу видно. Функционер. Творческих решений не принимает. А те, кто действительно дело делает, те — орлы…

— Знаю, знаю, — начал было снова Гена, но Лена его перебила:

— Гена, ну что ты знаешь? Кто тебя прихватывал, за что? За рок-н-ролл? Думаешь, серьезные люди этим занимались? Вот такие же, как этот, — шушера мелкая.

— Ну, может быть. Я себя не считаю, впрочем, великим государственным преступником.

— На самом деле ты глубоко заблуждаешься, Геночка. Ты и есть государственный преступник. Тебе же наплевать на это государство, ты к нему равнодушен. По крайней мере, был равнодушен, когда тебя забирали в КГБ. Тебя же совершенно не волновало вообще ничего ни во внутренней, как говорится, ни во внешней ихней политике. Ведь так?

— Ну, разумеется. У меня свои дела были. И есть. Что мне эти козлы, на хрен они мне нужны? Что я, урод, чтобы рассуждать сейчас, какого гада выбирать — правого или левого. Что одни мерзавцы, что другие. А тогда, раньше, вообще полным мудаком нужно было быть, чтобы всерьез этих уголовников воспринимать. Даже не уголовников — сумасшедших. Особенно комсомольцев этих ебнутых…

— …Этих мудаков, безмозглых, оболваненных недорослей, — продолжал он и у себя дома, куда все-таки поехали и Лена, и Алексей с Катей уже глубокой ночью, после того как помогли прибрать квартиру, перемыли всю посуду, посидели еще на кухне с Людмилой Алексеевной и, как с неизбежным злом, с Сережей, купили еще выпить на улице и добрались на частнике до Купчино. — У них удивительным образом в мозгах, вернее, что там вместо них, срослись эти шизофренические ленинские идеалы и здоровый, подлый карьеризм. Они же нас искренне ненавидели — не ради карьеры и повышения зарплаты за нами гонялись, били в туалетах, в своих опорных пунктах. Как били-то! За зарплату так не бьют. С таким кайфом, так зверели. Искренне ненавидели.

— Да знаю я это все. Я же сама хиппи была раньше. И меня забирали, — Лена улыбнулась, — может, поменьше, чем тебя, но навидалась этих ублюдков. Ну, с нами-то, с женщинами, проще — нас так не бьют. С нами разговор один — сами понимаете. Один подонок изнасиловал-таки.

Алексей, Катерина и Гена выпучили глаза.

— Ну а ты? Как же так… Ты-то что-нибудь сделала? В прокуратуру там или еще куда?..

— Зачем? Я это дело перетерпела. Как говорится, «если вас насилуют, расслабьтесь и попробуйте получить удовольствие». Ну, удовольствия я никакого не почувствовала от этого гада, но не умерла, во всяком случае. Вычислила, где он живет, года четыре повременила, а когда перестройка началась и он в гору пошел, как и все они пошли — в коммерцию, в депутаты, в президенты… Суки, — неожиданно сказала Лена. — Ну да, — словно бы опомнившись, продолжала она, — пошел он, значит, в гору. Офис свой у него образовался, квартиру себе купил — раньше-то в коммуналке терся с женой несчастной своей, я за ним долго наблюдала, все видела. Молодой ленинец, хрен моржовый. — Лена говорила спокойно, и ругательства звучали диссонансом в неспешном ее повествовании. — Ну, я долго думала, что бы с ним учинить, а потом, знаете, время шло, злость поутихла, я плюнула на все, машину ему сожгла ночью, да и на этом закончила.

— Как это, — изумился Алексей, — сожгла? Сама сожгла? Ну, ты даешь! А что ты сделала?

— Мину замедленного действия ему сунула в багажник. Багажник открыть — штука нехитрая, ребята знакомые помогли. А мину я сама сделала.

— Что, серьезно?

— А что такого? Это народ неграмотный, телевизор смотрит и думает, что все эти мины и прочее — тайна за семью печатями. А дело-то проще пареной репы. У меня в школе по химии одни пятерки были. Да если бы и не пятерки — все равно это несложно. Просто надо любознательность проявить и не лениться. Ну, аккуратность еще нужна.

— А расскажи, как это делается? — Алексей придвинулся поближе.

— Да миллион есть способов. Я самый простой использовала. Берешь трубку железную, заделываешь ее с двух концов. С одной стороны дырку оставляешь. Внутрь — хлорат калия и сахарный песок. В дырку пузырек вставляешь, горлышком вниз. В пузырьке серная кислота, а пробка из плотной бумаги, просто скручиваешь бумагу потуже и все. Положил, и гуляй себе. Кислота бумагу проест, попадет внутрь, и все это дело рванет. Горит потом за милую душу. — Лена подняла руки вверх и потянулась. — Да.

— Да, Гена, ну и друзья у тебя, — сказала Катерина. — Бомбисты какие-то. А ты — главный Достоевский из мертвого дома.

— Ха, я — государственный преступник. Помнишь, ты говорила, Ленка? Это кто же из нас государственный преступник?

— Да я такая же, как ты. Понимаешь, это государство, оно все может переварить — уголовщину, хамство, тупость, ложь. Оно не может простить только тех, кто его не принимает. Как Бродский. Его же именно за это ненавидели — он их всерьез не принимал, вот они и исходили на говно от злости. Таких людей, если они сильные, ведь никакая тюрьма не исправит. Оно, государство то есть, не может вынести, если у человека в мозгах что-то есть, большее что-то, чем у них. А комсомольцы, которые тебя били, просто подсознательно тебе завидовали и злились, что им-то никогда не стать свободными людьми — ни пороху не хватит, ни ума. До конца дней своих будут перед начальством соплями умываться.

— Ну, ты человек, — восхищенно проговорил Алексей. — Надо же. Слушай, Гена, где ты такую женщину нашел?

— Это она меня нашла…

Когда застолье на дне рождения Лены (он так и не узнал, сколько ей исполнилось лет) подошло к концу и Андрей Вадимович с Надей ушли (Андрей Вадимович оказался на редкость милым пожилым человеком, беседовал с Леной о кинематографе, о джазе, о том, как она провела лето, был учтив, предупредителен и тонок, смотрелся прямо как персонаж из «Белой гвардии», которую Гена очень любил), было уже очень поздно, и Лена просто сказала: «Гена, если хочешь, можешь ночевать у меня». Гена молча подошел к ней, положил руки на плечи — она стояла спокойно и смотрела на него — и поцеловал ее в губы. Почувствовав, что Лена ему отвечает, он прижал ее к себе, но она мягко высвободилась, взяла его за руку и повела на кухню.

— Гена, мы с тобой люди взрослые, ты человек умный, хороший, так вот, слушай меня. Ты ляжешь вот на этот диванчик, — она показала рукой на диван, стоящий у окна вместительной кухни, — и тихонечко поспишь. А я — в комнате. Договорились? Я очень устала, ты — тоже, судя по твоим рассказам сегодняшним. Так что спокойно спим. А дальше время покажет. Договорились?

Гена уже давно не испытывал ничего похожего — слово «любовь» он воспринимал как что-то отстраненное, литературное, правда, это касалось только любви к женщине, любовь вообще он принимал и любил многих людей, но с женщинами последние годы все было проще: да — да, нет — нет, и до свидания… Сейчас же его охватывало странное, забытое состояние полета, нежности, ему стало невероятно хорошо и не возникло обиды на то, что они не будут сегодня вместе спать. Значит, так надо.

— Хорошо, Лена. Ты меня утром разбуди пораньше. — Он снова поцеловал ее.

— Там кофе на столе, сваришь, если захочешь. Ну, пока. Спокойной ночи.

Он проснулся от грохота за стеной. Ничего не соображая еще, открыл глаза и увидел прямо перед собой стоящий на табуретке будильник, показывающий девять утра. Словно в подтверждение правильности и точности хода, будильник немедленно зазвонил. Гена шлепнул по нему рукой и понял, что грохот за стеной — это музыка. Джими Хендрикс — «Crosstown traffic» — ломовая совершенно вещь.

— Доброе утро! — В дверях кухни появилась Лена — босиком, в одной только длинной белой футболке. — Завтракать будешь?

— Обязательно.

Они пили кофе, закусывали остатками вчерашнего банкета — копченой колбасой, ветчиной, пирожными. Кофе Лена подала в двух здоровенных кружках — в каждой, если сравнивать с уличными кофейнями, вмещалось порций по пять.

— Ну что, Лена, какие планы? — спросил осторожно Гена. Ему не хотелось уходить, и он не мог найти предлог, чтобы остаться.

— Ты, Геночка, поезжай-ка домой. Если верить твоим вчерашним рассказам, тебе нужно немножко в себя прийти. А я прибираться буду.

— Давай я тебе помогу…

— Нет, Гена, я не люблю скопом работать, суета одна. Я уж сама.

— Ну, мы увидимся как-то?

— Конечно. Хочешь, вечером приезжай. Я буду рада тебя видеть.

Вечером Гена, конечно же, приехал и остался. И на этот раз они спали вместе.

Алексей смотрел на своих друзей, уставших за этот трудный и грустный день, притихших — ну какая там Америка, разве он сможет променять их на что-то? — ничего нет важнее и нужнее этих людей, этой жизни, ужасной, конечно, но такой родной и любимой, изученной от доски до доски, с множеством отдельных миров, построенных им и его друзьями. Вот мир Гены: полки с кассетами и лазерными дисками, несколько гитар, портреты любимых музыкантов по стенам, книги. У него — другой мир: оружие, лес, земля, воздух, солнце, Катерина… Такого ни в какой Америке ему не построить, так же как и Гене, — затоскуют они мгновенно, начнется эта самая ностальгия. Не тоска по березкам и соснам — их можно любить и в Штатах, и в Канаде, и где угодно, — а отрыв от построенного лично, с любовью и нежностью мира, маленького, но своего, который, в отличие от других вещей, невозможно перенести никуда, он включает в себя великое множество элементов, каждый из которых является неотъемлемой его частью, и, если один из них исчезает, вся система мгновенно рушится, и на ее месте приходится выстраивать новую, начиная с нуля.

В мягком свете настольной лампы, во вкусном табачном дыму, распространяемом трубкой, которую дома курил Гена, набивая ее дорогим редким табаком, в становившихся все более короткими и редкими фразах, которыми перебрасывались четверо друзей, теперь они стали еще ближе друг другу. И Лена — человек в компании новый — чувствовала себя своей, словно много лет знала и смешного этого гусара Лешку, и слегка высокомерную Катерину, и Геночку — мудрого, но изображавшего из себя необремененного ничем подростка. И не было сейчас здесь места обычной злости, въевшейся в душу каждого российского гражданина. Они были вместе, они были живы, они любили друг друга, что еще могло иметь значение? «Все будет хорошо, — думал Алексей. — Все будет…»

Часть вторая

I

Роберт блаженствовал. Глаза открывать не хотелось — приятное тепло, совершенно непохожее на тепло от батарей центрального отопления, ставшего для Роберта привычным, разливалось по его поношенному, несвежему телу, которое, впрочем, казалось помолодевшим. Роберт закинул руки за голову и сладко потянулся. Левая рука, наткнувшись на препятствие («Стена», — подумал Роберт), замерла, а правая рухнула в пустоту, свесившись вниз. «Это еще что?» — удивился он. Привыкнув спать исключительно на полу, Роберт был озадачен, найдя себя на вагонной верхней полке — ничего другого в голову не приходило. Как было ни лень, глаза все-таки пришлось открывать — неизвестности Роберт не любил.

Он находился в маленькой, метров десять квадратных, комнатке, по двум стенам которой шли двухъярусные нары, пустующие, кроме его «шконки». Узенькое мутное окно почти под самым потолком, светилось серым блеклым светом, лампочка без абажура не горела. Осторожно стянув с себя бурое суконное одеяло, Роберт приподнялся и свесил ноги со своих нар. На противоположной от окна стене он увидел низкую дверь, которая, к его удивлению, — Роберт ни секунды не сомневался, что он за что-то арестован (уж больно помещение походило на камеру) — была широко распахнута.

Осторожно опустившись на пол, он понял, что лежал в носках — еще одна новость. Ботинки стояли рядом, и, натянув их на ноги, Роберт медленно выглянул в проем двери. Небольшой коридор со стенами, выкрашенными типовым подвальным зеленоватым цветом, одним своим концом упирался в тупик с таким же узеньким оконцем наверху. Противоположного же конца видно не было — коридорчик сворачивал под прямым углом. Напротив камеры Роберта была еще одна дверь, запертая на большой висячий замок. Роберт дошел до поворота и увидел, что помещение, где он находился, не такое уж и маленькое — за поворотом коридор оказался длинным и снова куда-то сворачивал. Дверей на этот раз было много и по обе стороны. Некоторые из них были открыты, и Роберт услышал невнятные голоса, несущиеся с разных сторон и сливающиеся в общее монотонное жужжание. «Хуже не будет», подумал он, хотя, впрочем, пока жаловаться было особенно не на что.

Роберт двинулся по коридору и, поравнявшись с первой из открытых дверей, осторожно заглянул внутрь. В небольшой комнатке за письменным столом, на котором не было ничего, кроме старенького телефонного аппарата, сидели друг напротив друга два молодых, лет двадцати, человека. Одетые в неброские дешевые костюмы, они были похожи, как родные братья, — одинаковые короткие стрижки, широкие плечи, большие кисти рук, которыми они одинаково подпирали одинаковые квадратные подбородки. Они синхронно повернули головы и уставились на Роберта.

Он вдруг почему-то почувствовал расположение к этим одинаковым парням. Кого-то они ему напоминали, кого-то хорошо знакомого и близкого. В их глазах не было ни теплоты, ни участия, зато была уверенность, внутренняя сила и равнодушие. Равнодушие, в первую очередь, к себе. И вдруг он вспомнил.

Вспомнил, как давным-давно, так, что трудно даже сказать, во сне ли это было, наяву ли, просыпался в своей квартире от обжигающей, выламывающей зубы то ли сухости, то ли просто какого-то космоса, наполняющего рот и оттуда пробиравшегося в самый мозг по носоглотке, через гортань, через сосочки языка. Единственная мысль — ни в коем случае не шевелиться, не двигаться, чтобы голова не развалилась окончательно. Но, удивляясь сам себе, Роберт медленно начинал подниматься, опираясь на дрожащие руки, — приказ телу давал не мозг, полностью заполненный болью, а что-то в груди, рядом с сердцем, о котором он тогда не думал — оно еще не болело. Приказ шел откуда-то из-под диафрагмы, из глубины живота, где зарождалось что-то вроде страха, неосознанного еще, но настолько сильного, что ему подчинялась и голова, и обессиленное тело, которое само по себе вставало и шло, передвигая негнущиеся (идиоты эти со своей зарядкой, надо же, кто только придумал эту глупость?) ноги в ванную. Чужой, именно чужой — Роберт видел ее со стороны — рукой откручивало кран и зачерпывало горсть ледяной воды. Повинуясь этому же приказу, открывался рот, разлепляя, кажется, уже навек слипшиеся горячие губы, и проглатывал обжигающую живую, стремящуюся вылиться, просочившись между корявыми, неуклюжими пальцами, массу. И мгновенно приходило избавление. Глаза открывались, вернее, будучи и раньше открытыми, просто фокусировались и начинали различать окружающие предметы — едва видимые в остатках утреннего света, проникающего через дверной проем сзади. Разум включался внезапно, и Роберт, став наконец единым целым, брел в коридор и включал свет. Вернувшись в ванную, он видел эти предметы уже во всей их наглой, вызывающей примитивности — облезлая деревянная полочка справа, привинченная шурупами к стене, покрытой своими руками когда-то белым кафелем, на полочке — лысеющий рыжий помазок с жесткой, словно седеющей щетиной и остатками вчерашнего мыла, белая, с коричневой полоской грязи посредине ручки зубная щетка, годившаяся дедушке помазку в старшие сестры, круглая мятая бумажная коробочка с меловыми комками зубного порошка и кажущийся среди этих анахронизмов чужим и нелепым, сверкающий металлическими округлыми боками бритвенный станок, подаренный Роберту на прошлое 23 февраля в профкоме. Но старички явно не терпели этого наглеца и уже, кажется, сломили его — покрытый ржавчиной краешек лезвия, так контрастировавший с напускной красотой станка, красноречиво это подтверждал — буроватые полоски по обеим сторонам прямоугольной гордой головки прибора были его первой уступкой ветеранам, а дальше будет больше…

Роберт нащупывал на раковине крохотный, с острыми краями кусочек мыла (бля, сегодня же куплю новое), совал его под струю холодной воды (до помазка ли сейчас) и начинал тереть им наждачные крупнозернистые щеки. Именно в этот момент он первый раз за день смотрел на себя в зеркало — маленький прямоугольник, эпоксидкой приклеенный над раковиной, с отбитым нижним правым уголком, забрызганный мельчайшими белыми капельками, вылетающими изо рта Роберта при чистке его крупных ровных желтых зубов, много удивительных лиц повидавший на своем длинном и нудном веку.

Первое, что видел Роберт, посмотрев в зеркало, были его глаза. Широко расставленные, большие, серые, с красными прожилками на белках — красивые, в общем, глаза. Они по определению не могли быть близорукими — предназначенные судьбой для слежения за крутящейся заготовкой, за стружкой, выползающей из-под резца, легко читающие мелкие деления на шкале штангенциркуля. Глаза закаленные, не слезящиеся от едкого дыма «Беломорканала» или автомобильной гари. Глаза настоящего мужчины. Мужика. Они мгновенно узнавали среди окружающих таких же настоящих мужиков, и сейчас Роберт узнал взгляд сидящих за столом парней — свои, точно, свои. Настоящие. Вспомнился вдруг еврейчик во дворе на Пушкинской — его слезящиеся маслины, в которых хрен чего прочитаешь, не поймешь, о чем он думает, поганец. А эти — нет. Все ясно с ними. Если злятся, то злятся, если смеются, то сразу видно, что нож в спину не воткнут.

— Выспались? — спросил у Роберта один из близнецов.

— Ну-у-у, — неопределенно протянул тот, не зная, что его ожидает дальше, но страха неопределенности не чувствуя — ребята с такими глазами не продадут.

— Идите поешьте — прямо по коридору до конца, последняя дверь.

— Спасибо. — Роберт хотел было сказать «браток», но решил пока с этим повременить. Повернувшись, он пошел в указанном направлении. Точно следуя предписанному маршруту, Роберт дошел до конца коридора, открыл дверь и оказался в помещении, чем-то напоминающем маленькое кафе — несколько столиков, прорубленное в стене окошечко раздачи, какие-то картинки по стенам, на столиках солонки, все чистенько, строго, вот только кассы не было.

— Кто такой будешь? — пробасил голос из окошечка. Говорившего видно не было, и Роберт ответил безличному собеседнику:

— Да меня вот послали…

— Ха-ха, послали. Правильно послали. Чего надо?

— Поесть, сказали, можно…

— Ну, иди сюда. Иди, иди, не боись. — Голос за стенкой не выказывал агрессии, и Роберт робко подошел к раздаче. Оттуда выглянуло лицо, нет, даже не лицо, а словно вылепленный из теста и слегка подрумяненный колобок, с той только разницей, что колобок — он как бы по определению должен быть небольшой, а этот шар, шарище был такого размера, что почти заслонял амбразуру в стене. — Кашу будешь?

— Кашу буду.

— У Сергея Степановича-то был? Я вижу, ты тут человек новый, на, держи, Петя меня зовут, — без остановки вываливал круглые увесистые слова колобок Гаргантюа.

— У кого? — Роберт принял у Пети тарелку с гречневой кашей, блестевшей от обильной порции масла, яркий золотистый шмат которого лежал посредине коричневой горки и на глазах таял, растекался в пару, поднимавшемся от тарелки.

— А, понятно. Ну ладно, ешь пока, чай вот возьми. Тебе потом покажут, куда пройти. Да не боись, не боись. Не съедят. — Петя хмыкнул и исчез из окошечка.

Поев и слегка опьянев от горячего — редко он так завтракал последние месяцы, Роберт неуверенно взял пустую тарелку и стакан, ища глазами, куда бы их отнести.

— Да оставь, оставь, — послышался голос Пети.

«Вот так. Он за мной, значит, следил, — подумал Роберт с внезапной злобой. — Да что за черт? Где я, в конце концов?!»

— Иди обратно, все тебе расскажут. Не в тюрьме ты. Не понравится, пойдешь домой. Или где ты там обитаешь. Короче, иди давай.

Роберт отправился обратно по коридору и, дойдя до двери комнаты близнецов, затоптался на месте — дверь была по-прежнему открыта, молодые люди так же сидели у телефона. Услышав шаги Роберта, они повернули головы, и он снова увидел знакомые взгляды. «Ничего, ничего страшного. Все будет нормально. Где наша не пропадала!» — Роберт остановился наконец окончательно и внятно, по крайней мере так ему хотелось, произнес:

— Поел.

— Поели, вот и хорошо. — Первый близнец привстал и протянул ему руку. — Филипп. Проходите, проходите, давайте знакомиться.

— Роберт Карлович. — Роберт прошел к столу и пожал теплую, крепкую руку Филиппа. Та же процедура повторилась и со вторым юношей, назвавшимся Митей.

— Эх, Роберт Карлович, Роберт Карлович! Вы хоть помните, как здесь оказались?

Роберт посмотрел Мите прямо в глаза — он верил ему, нельзя было не верить. И обманывать его было бессмысленно — уж Митя-то явно лучше знал о вчерашних приключениях Роберта.

— Не помню. — Голос Роберта не выказывал ни смущения, ни раскаяния — в нем слышалось даже что-то вроде гордости.

— Это мы вас сюда притащили. Если бы мы вас не взяли, то быть бы вам в милиции. А поскольку денег у вас нет, побили бы вас просто да и выкинули снова на улицу. А там, что бы с вами сталось, одному Богу ведомо. Так-то вот. Следить нужно за собой, Роберт Карлович.

— Закурить не дадите?

— Закурить дадим, но советуем бросить. Просто так, по знакомству. Вредно это вам. — Андрей протянул Роберту пачку «Мальборо». — Курите. — Митя щелкнул зажигалкой.

— Значит, так, — продолжал Филипп. — Я сейчас схожу к Сергею Степановичу, узнаю, как и что, а потом вы, Роберт Карлович, с ним поговорите. Может быть, поможем вам. Пропадете же.

— Вот такие дела, Виталий Всеволодович, — закончил Андрей. Они сидели дома у Лебедева — он, Андрей и Компьютерный. — А мы-то, дураки, старались, коврик ему пластиком мазали, взрыватели ставили, а тут приехала машина, бах-бах — и в дамки. Кто такие — хрен их разберет.

— Да, ребята, задали вы мне задачу. — Лебедев хмурился. — Значит, говоришь, сказали, что я сам их знаю?

— Так точно, ваше благородие.

— Ну ладно, ладно, не до шуток сейчас. Знают они меня… Ты-то не веселись особенно. Раз меня знают, значит, и на тебя тоже, если что, выйдут. Да, собственно, и вышли уже. Ты сам на них, вернее, вышел. Ладно. Поезжайте по домам, я буду думать. Надо с этим разобраться. Во всем этом есть только один хороший момент — с Ильгизом все закончилось. Нет худа без добра.

Но думать Лебедеву долго не пришлось. Через полтора часа он уже сидел на даче Якова Михайловича в кабинете и ждал пояснений, зачем же тот так срочно его вызвал. Яков Михайлович ходил по комнате и молчал. Молчал и Лебедев, не желая опережать события. Наконец Яков Михайлович сел за письменный стол, пошелестел бумагами, передвинул с места на место тяжелую, зеленого стекла чернильницу — пустую, стоявшую для украшения широкого, похожего на аэродром стола, и тихо сказал:

— Ну, рассказывай.

— О чем, Яков Михайлович?

— Подумай. — Хозяин говорил так же тихо, но, хорошо зная его, Лебедев понял, что тот сейчас взорвется. Так и вышло. — Что, гаденыш?! — Глаза Лебедева сверкнули и тут же погасли, но Яков Михайлович это заметил. — Ну, ты еще позыркай, позыркай. Давай еще разок — га-де-ныш. Нравится? Нет? Ну, Виталик, выкладывай, что у тебя было с Ильгизом! Все выкладывай, с самого начала. И моли Бога, чтобы на этот раз тебе выкрутиться. Мы с тобой сколько уже работаем? Лет тридцать, да? Так вот, гаденыш, я с тобой даже связываться не буду. Твои же дружки тебя на части разорвут. Стоит мне пальцем пошевелить. Не зыркай, не зыркай, не страшно. Конченый ты человек, Виталик. Да и человек ли вообще? Я-то, по крайней мере, честно свою работу делал. Всю жизнь. Да, такая работа собачья, но раз уж я за нее взялся, то…

— И сейчас тоже, Яков Михайлович? — не выдержал Лебедев. — И выборы ваши — тоже честно? И денежки мои для ваших депутатов, и квартирки через меня для этих идиотов, и войско ваше подпольное — тоже честно?

— Слушай, дружок. — Яков Михайлович внезапно успокоился, встал и подошел к Лебедеву. — Виталий, ты что, совсем дурак? Не верю. Был бы дурак, столько бы не прожил при твоей-то работе. Что ты несешь? Ты что, не понимаешь, насколько у нас с тобой разные весовые категории? Мы с тобой столько лет валандаемся, даже не «мы», а я, лично я тебя из дерьма вытащил, жизнь тебе спас, можно сказать. Какую-никакую, а жизнь. Ты что, недоволен? Я твои слова, конечно, мог бы расценить как угрозу, в этом случае сегодняшний день стал бы для тебя последним. Но я этого делать не стану. Я буду считать это эмоциональным срывом от нервного перенапряжения, в котором ты, видимо, находился несколько последних дней. Или часов, что, как мне кажется, ближе к истине. Короче говоря, Виталий, не будем ссориться, это нам ни к чему. А ты мне расскажешь все, что было у тебя с Ильгизом. И пожалуйста, не утаивай ничего. Я же тебя знаю, для тебя деньги всегда были превыше всего и с денег здесь ведь все и началось, так ведь? Что вы с ним торговали? Чем ты его завлек, а? Это очень важно, Виталий, очень. А мне ты можешь верить — раз уж я тебя раньше не сдал, какой смысл теперь, на старости лет? Ну, не нервничай, не нервничай, — Яков Михайлович похлопал по плечу размякшего Лебедева, — не тушуйся. Давай по порядку — что ты ему предложил?

— Оружие. — Голос Лебедева был тих и бесцветен, он почти не шевелил губами, словно чревовещал.

— Оружие. Так, хорошо. И все?

— И золото.

— Все?

— Все.

— Ну, вот видишь, как просто. Как ты его нашел?

Лебедев что-то невнятно пробубнил.

— Что, что? Говори громче, здесь нет никого.

— Я говорю, это же моя работа, Яков Михайлович.

— А, ну да, я и запамятовал. Ну, а чего же ты его так грубо убрал?

— Я его пальцем не тронул, Яков Михайлович.

— Виталий, Виталий, ты же такими делами никогда не занимался, что тебе, делать больше нечего? Куда ты полез? Кто же еще, если не ты? Я же знал, что у тебя с ним что-то есть, специально тебе сказал, что мы его берем, а на следующий день — бац! — и нет Ильгиза. Я не верю в совпадения, Виталий, да еще в такие. Ну, все уже сказал, давай до конца.

— Яков Михайлович, — Лебедев встал, — Богом клянусь! — Яков Михайлович поморщился. — Не знаю я, кто это сделал, не знаю. Вам бы сказал. Не знаю…

Яков Михайлович внимательно смотрел на Виталия. Он действительно знал Лебедева тридцать лет.

Вернее, это Виталий думал, что тридцать, на самом деле Яков Михайлович заочно познакомился с ним еще раньше, когда следил за валютными махинациями и спекуляцией так называемыми предметами культа, которыми занималась преступная группа, возглавляемая молодым, наглым и дерзким Виталиком — Вилли, как он тогда себя называл. Вторым человеком в группе был некий Кашин. Остальные пять человек являлись грубой рабочей силой и не представляли из себя никакой ценности для органов. Этих-то пятерых и посадил тогда молодой офицер КГБ Яков Михайлович Сумской. Виталий же с Кашиным остались на свободе в качестве ценнейших осведомителей, сделавших Якову Михайловичу всю его дальнейшую карьеру, давших ему возможность построить эту дачу, обеспечить себя, своих детей и внуков и быть всегда на хорошем счету у начальства. Причем Кашин об этом вообще не подозревал. Все знал один Виталий. Миша Кашин же работал, что называется, на чистом глазу, засылался Лебедевым в те компании, где ему не доверяли, а потом Виталий благополучно сдавал всех и вся, а Яков Михайлович своими средствами обеспечивал Кашину безупречную репутацию в глазах подельников. Правда, Миша Кашин, став уже Михаилом Петровичем, начал попивать, причем приставка «по» быстро отпала, и он принялся просто пить с такой страшной силой, что Яков Михайлович стал подумывать, а не убрать ли его совсем, от греха подальше, но Лебедев отговорил его. И то правда — мозгов у Михаила Петровича оставалось все меньше и меньше, компании становились все хуже и хуже, и реальной опасности он из себя уже не представлял. Они оставили его в покое, а Лебедев даже выкупил кашинскую однокомнатную квартиру, которую тот умудрился пропить. Не то чтобы в буквальном смысле, но чуть было не лишился ее, попав в лапы спекулянтов недвижимостью, которые предложили поменять квартиру на комнату с фантастической доплатой. Кашин к тому времени уже вообще ничего не соображал и радостно заключил сделку. Все оказалось, конечно же, чистой липой, и бомжевать бы сейчас Михаилу Петровичу в лучшем случае, а в худшем — вообще не жить, если бы Лебедев случайно не позвонил ему — просто так, в приступе ностальгии, и не узнал о его новом коммерческом предприятии. Квартиру он спас, но общаться с Кашиным перестал, решив, что это последний шаг, который он предпринимает для спасения бывшего друга и теперь с него хватит. Правда, был еще нюансик.

— Ну хорошо, с первой частью мы разобрались. Теперь давай перейдем ко второй — что за оружие и что за золото?

— Ох… — Лебедев тяжело вздохнул. — Я, понимаете, даже не знаю, как сказать. Стыдно. Я же сначала сам не очень верил…

— Так ты что, Ильгиза кинуть хотел? Вот уж не верю, Виталий, не верю. Вовек бы тебе потом с ними не разобраться было. Одно дело — убрать незаметно, а кинуть живого человека — ой-ой-ой, с твоей осторожностью…

— Да тут все вместе. Понимаете, когда я кашинскую квартиру выкупил, он мне рассказал…

— Кто — Кашин? Да ты чего, Виталий, давай серьезно говорить…

— Да я и говорю серьезно. Кашин, когда трезвый, не врет. Особенно мне. И особенно в той ситуации. Понимаете… — Лебедев вдруг из респектабельного пятидесятилетнего мужчины превратился снова в двадцатилетнего Вилли, пойманного на мелочи и трясущегося от страха, от неизбежности наказания, неведомого и поэтому страшного. — Понимаете, Яков Михайлович, это даже смешно, — он хмыкнул, — как в детстве, когда читаешь истории о кладах. Миша ведь у меня ездил один последнее время. Ну, по деревням. Я занимался делами в городе, а он водитель был из нас самый лучший, да и с головой все в порядке. Сначала-то мы вместе мотались, а потом я подумал — что тратить, как это говорилось тогда, человеко-часы… Ну и отправлял его одного…

— Ну, давай, давай, ближе к делу, — подбодрил запинающегося Виталия Яков Михайлович.

— Так вот это самое дело и есть. После истории с квартирой он мне позвонил, вызвал к себе. Я приехал, а он говорит: Виталий, мол, спасибо, я тебе все деньги верну и еще заработаешь, мы же друзья, мол… ну, пьяная сентиментальность у него… Хотя он трезвый был тогда, но нервы-то все равно ни к черту… Так вот, говорит, в одну деревеньку приехал он лет двадцать назад, у старушки остановился какой-то на окраине. Старуха сумасшедшая совершенно. Святым духом питается, говорит. Смотрел он на нее, смотрел, ну, пару досок взял — дешевка, новодел, но хоть что-то. Собрался уже было дальше ехать — наводки у нас были, да интересно ему стало, чем же бабка живет — никто к ней не ходил, не работала она нигде. Да там и работы-то — либо собственное хозяйство нужно было иметь, либо лесопилка километрах в трех — куда ей… Один раз увидел, как бабка консервы ест. Посмотрел — консервы немецкие, с войны еще. А она ест, и хоть бы что. Короче говоря, выяснил он, что бабка в лес ходит, где-то затаривается. Пошел за ней в лес. Она — в болото. Он за ней полез, но бесполезно. Бабка по каким-то своим вешкам шла, он их не увидел, не прошел. Ну, стал у нее жить, ждать следующего захода. Бабка-то вроде и не понимала, что Мишка у нее живет, — ей все равно было. Еда у него кончилась, а уезжать боялся — мог пропустить бабкин выход на болото. Дотерпел, говорит, еле-еле. Пошел за ней, прямо за спиной. Потом, говорит, злился, что сразу так не сделал; пока шли, бабке даже вроде весело было, что не одна она — сыночком его называла. Сыночек, говорит, сейчас кушать будем, сейчас я тебе покушать дам… Короче говоря, в грязи по уши, добрел он за ней до немецких блиндажей. Вот, Яков Михайлович, в двух словах — все.

— Что — все? Все, все… Ты что, хочешь сказать, что там золотые горы? Молочные реки? Ты что, в детство впал? Рано, Виталий, для маразма, рано.

— Яков Михайлович, я Мишке в этом смысле верю. Он так врать не будет. Оружие там законсервированное лежит. Оружие и золото. Бабка-то консервы из ящиков таскала, а Мишка говорит, как посмотрел, чуть в обморок не упал…

— Да, ну и истории ты мне рассказываешь, Виталик. Не ожидал. Серьезный человек, ай-ай-ай…

— Яков Михайлович, хотите — верьте, не хотите… Я вам все, как на духу.

— Ну, допустим. И что же ты думаешь, двадцать лет сокровища Флинта в лесу лежат под Ленинградом, тьфу, под Петербургом, и никто ничего? Один Кашин такой умный?

— Понимаете, я до последней минуты сомневался. А теперь вот думаю, что да, Лежат. Мы-то с Мишкой поездили по области, там такие места есть — ни в какую тайгу мотаться не надо. Словно нога человека не ступала. Совершенно неосвоенные места — глухомань. А в том, что там что-то есть, я теперь больше чем уверен.

— Это отчего же?

— Понимаете, я туда своих людей отправил, ну, так, налегке, осмотреться, приметы Мишкины сверить. Ну и наткнулись они на конкурента. В том самом месте, про которое Кашин рассказывал. Тоже спец. Не просто так в лесу гулял. Профессионал. Одного моего человека застрелил, второго ранил и ушел. Сейчас ищем его. Так что есть там что-то, а Кашин говорил, что есть столько, что при наличии мозгов на всю оставшуюся жизнь хватит. Вот такие дела. Я под это дело и с Ильгизом думал поторговать. Он человек левый, концов никаких, я бы всегда отмазался.

— Ну, это еще как сказать. От кого бы отмазался, а от кого бы и нет. Тут меня больше волнует, кто там еще в лесу ошивается. Как это — застрелил? Кто такой? Видели же его?

— Говорят, мальчишка, лет двадцать пять. Ищем, я уже информацию кое-какую собрал, найдем, Яков Михайлович, найдем, Питер — город маленький.

— Виталий, если ты врешь, пеняй на себя. Мне сейчас только не хватало таких проблем. А если не врешь, мы с тобой благополучно расстанемся ко всеобщему, я думаю, удовольствию. Хотя и привык я к тебе за эти годы, ох, привык. — Яков Михайлович снова похлопал Лебедева по плечу. — Как ты без меня-то будешь? Пропадешь ведь. Привык небось под опекой находиться, расслабился, а?

— Яков Михайлович, если все так, как говорил Кашин, можно будет дальше и не суетиться. Годы-то уже какие — можно и на покой.

— Покой нам только снится, Виталий. А следопыт этот мне нужен немедленно. Сделай все, чтобы он предстал пред мои очи. Понятно?

— Понятно, Яков Михайлович.

II

Алексей довез Катю на такси до самого дома — рано или поздно, но ей нужно было возвращаться, тем более, что, как она сказала, да и сам Алексей это видел, чувствовала она себя неважно.

— Поеду я домой, Алеша, полежу, полечусь, вечерком созвонимся и завтра увидимся, — сказала она ему.

— А что с тобой, Катя?

— Ну, Алеша, это чисто женские дела, — она улыбнулась, — не волнуйся, пожалуйста, ничего страшного нет.

Они поднялись на пятый этаж, и Алексей поцеловал ее.

— Ну, давай лечись. Завтра чтобы была как огурчик. Я же уезжаю через три дня.

— Конечно, Алеша, не грусти. Звони вечером. Все, пока.

Дверь за Катей мягко закрылась, и Алексей медленно пешком стал спускаться по лестнице. Ему нужно было съездить на работу и оформить отпуск — с этим проблем никаких не было, и он снова впал в состояние отрешенности, в состояние, которое охватило его тогда, на «Горьковской», перед встречей с бравыми светотехниками. Он вышел из подъезда и пошел вперед, не глядя по сторонам, не обратив внимания, как с лавочки, стоящей у парадного, поднялась высокая фигура в плаще.

— Алексей!

Он удивленно обернулся и почувствовал, что его начало тошнить. К нему приближался Сергей Андреевич — как-то странно пошатываясь, путаясь в полах длинного старомодного плаща, покачивая головой при каждом широком нетвердом шаге. «Когда же это кончится? Господи! Да что ему надо?»

— Алексей, подожди минуточку, — своим войлочным голосом кричал Сергей Андреевич, но крик у него получался тихим, как бывает при сильной простуде, когда горло отказывается подчиняться желанию поговорить, крикнуть, даже кашлянуть.

— Давай прогуляемся немного. Ой, извини, здравствуй! — Он протянул Алексею руку.

— Здравствуйте, Сергей Андреевич, но, простите, я спешу.

«Откуда же он узнал, что мы сюда поедем?» — почти с ужасом думал Алексей. Он перебирал мелочь в кармане куртки, шаркал ботинками по асфальту, сжимал пальцы в кулаки, пытаясь определить — реальность ли все это или опять дурной сон.

— Алексей… — Сергей Андреевич пошел рядом с ним, противно прижимаясь боком к плечу Алексея и пытаясь заглянуть ему в лицо. Иногда он задевал его за ногу своей острой коленкой и едва не наступал на ноги. Вдруг Алексей понял, что кагебешник Сережа совершенно пьян — от него несло сивухой, как бывает либо от большого количества пива, либо от плохой, дешевой водки. «Что это гебист всякую дрянь пьет?» — машинально подумал он и обрадовался — эта мысль хоть немного отвлекла его от тупого ужаса, который обволакивал его в присутствии этого странного неприятного человека.

— Алексей, я вот что хочу тебе сказать… — продолжал он, — я выпил, да, ну и что? Могу я раз в жизни выпить? Ты мне так нравишься… — Алексей при этом инстинктивно отстранился от нависающего над ним Сережи.

— И Толик мне нравился. Но я же не виноват, что он так… Нелепо все. Противно. — Он остановился и взял Алексея за рукав. — Алеша, да не вырывайся ты, Господи, да не бойся ты меня, я сам себя боюсь.

— Слушай, друг…

Алексей разозлился по-настоящему. Этот тип портил ему все — и прощание с городом, которое Алексей запланировал на сегодня: сходить на Петропавловку, оттуда прогуляться через Дворцовую на Невский, а дальше куда ноги понесут. Он мял, как прочитанную газету, все его мысли о Катьке, — то, что чувство, испытываемое им по отношению к этой женщине, называлось любовью, он теперь не сомневался, после того как он увидел Катины глаза, наполненные непонятной ему болью, ее серое лицо, внезапно изменившее цвет с обычного золотисто-розового на какой-то страшный, он понял, что действительно любит ее. А этот тип — он словно убивает все вокруг себя, высушивает, гипнотизирует все живое, кажется, даже небо темнеет, мир утрачивает краски, тоска смертная заползает в душу от его взгляда…

— Слушай, друг, а пошел-ка ты… — Алексей грубо выругался, глядя прямо в болото Сережиных глаз.

— Алеша, я так и думал, что ты будешь ругаться, — вяло как-то выдавил из себя поскучневший Сережа. — Я специально за тобой следил, мне нужно тебе сказать…

— Что, непонятно? — Алексей двинулся на Сергея Андреевича, готовясь ударить, разбить, смять это лицо, преследовавшее его без конца. — Непонятно, да?

— Постой, постой, — Сергей Андреевич протянул вперед обе руки, отстраняя от себя Алексея, — выслушай меня. Меня никто давно уже не слушал…

«Еще бы», — подумал Алексей.

— Алексей, только слушай внимательно и ничего не предпринимай. Потом можешь делать все, что сочтешь нужным. Мне все равно. Мне вообще все равно. — Он вдруг улыбнулся. — Ты знаешь, как это страшно, когда ВСЕ РАВНО?

Он вдруг сжался, словно спрятался в панцирь, взгляд его уперся в землю, и он заговорил монотонным голосом, как школьник, отвечающий у доски вызубренный дома досконально, но постылый и непонятный урок:

— Алеша, я знаю, ты уезжаешь. Будь осторожен. Я знаю все. Ну, может быть, почти все. Дома тебе появляться сейчас опасно. На работе тоже. У друзей тоже. Они тебя ищут. И они тебя найдут. Я тебе говорю это, потому что я — один из них. Просто жить мне, видимо, осталось недолго, да нет, нет, я здоров. Мне просто надоело все. Смертельно надоело. Вся жизнь — псу под хвост. А они тебя найдут. Я же тебя всегда нахожу, если мне нужно, — видишь? А их много, и они тоже не дураки. Скрывайся. Скрывайся и здесь, и в Америке, если долетишь, конечно. Я тебя не пугаю, ты же взрослый, сильный парень. Придумай что-нибудь. Я сказал все. Теперь делай как знаешь. Но я не хочу, чтобы еще и ты… — Он повернулся и шатаясь двинулся прочь. Алексей стоял и смотрел вслед нелепой длинной фигуре, которая шла не разбирая дороги, наступая в лужи и запинаясь о поребрики, подскальзываясь на чем-то, что для любого другого не было бы препятствием.

Алексей поверил Сереже. Поверил сразу, с первых его слов, и слушал до конца, ни о чем не переспрашивая и не перебивая. Что тут еще спрашивать? Все ясно. Прощай, Катерина. Надо ложиться на такое дно, о котором он даже и не думал раньше. Куда вот только?

Он повернулся и быстрыми шагами пошел к проспекту — нужно ловить машину, в дороге что-нибудь придумается — и тут же услышал за спиной топот и тяжелое дыхание. «Ну вот, началось». Он резко крутанулся на месте, принимая боевую стойку. Сергей Андреевич, растрепанный, красный, с развевающимися полами плаща сделал еще два шага и остановился перед Алексеем:

— Это я, я, не беспокойся. Я хочу, чтобы ты знал все. Вообще все. Толик — это из-за меня. Он сидел у нас на крючке по кокаину. Когда тебя стали, искать, начали поднимать архивы. Толик был связан с трофейщиками. Я поехал к нему, и он дал мне все адреса, всех кого он знал. И тебя. Он плакал, Алеша, плакал и писал. Это я виноват. Все. — Он снова повернулся и пошел от Алексея, теперь уже медленно, ссутулившись, словно ожидая удара сзади.

Алексей посмотрел вокруг. Газон, небо, дома, маленький садик с детскими качелями — все было черно-белым. Почувствовав на щеках слезы, он сжал кулаки и пошел к проспекту.

— Вы должны подняться с колен. Как вы можете спокойно терпеть всю эту сволочь, разворовывающую Россию, — неужели вам на это наплевать? Вы начните с себя — вы, именно вы и есть эта самая Россия, вы, рабочий человек, всю жизнь положивший на то, чтобы людям было что есть и было что пить, вы, каждый божий день в поте лица своего добывающий свой хлеб, — вы лишены всего: у вас отняли работу, у вас нет семьи, наконец, у вас отобрали последнее, что у вас было: то, на что каждый человек имеет право, — жилье. Вы, которые работали всю свою жизнь, вы лишены всего, а сытая сволочь, которая в жизни своей пальцем не пошевелила, чтобы хоть видимость какого-то труда изобразить, — посмотрите — они все на иномарках. Это они теперь в вашей квартире живут, жируют, ездят за границу, не вылезают из ресторанов, эта камарилья воров и бандитов, эти несколько тысяч человек присвоили себе богатства всей нашей страны, все, что заработали и вы в том числе, Роберт Карлович. Неужели вы будете это терпеть? Как хотите — вы можете снова вернуться в свой подвал и оттуда смотреть, как жирует сытая сволочь, напившись вашей крови. А можете помочь тем, кто хочет все это изменить, кто действительно болеет за Россию душой, кто даже сейчас, в это тяжелое время, не сложил руки, не поддался отчаянию, а продолжает верить, продолжает бороться и победит, обязательно победит. Подумайте, Роберт Карлович, это очень серьезно.

Сергей Степанович — крепкий, среднего возраста мужик, именно мужик, простой, с открытым, честным лицом, с большими рабочими руками, с глубокими складками, прорезающими толстую дубленую кожу щек, — был одет в строгий темный просторный костюм, в белую рубашку с неброским галстуком. На толстом пальце сияло узкое обручальное кольцо, волосы, седеющие на висках, Сергей Степанович носил короткие — ежиком и впечатление на собеседника производил самое благоприятное. Роберт сидел напротив него через письменный стол и внимательно слушал.

— Все это так, да-а… — протянул он, когда Сергей Степанович сделал паузу. — Сволочи они, конечно. Ну а мне-то что делать? Один черт, подыхать. Вы вот живете, у вас и квартира есть…

— Комната, — перебил его Сергей Степанович, — в коммуналке. С женой и дочерью. А я мастером на Кировском сколько лет оттарабанил.

— Ну ладно, у вас — комната, а у меня — вообще ни хрена.

— А вы видите, где находитесь? Все своими руками сделано. Помещение выбили у этой мэрии буржуйской: не посмели отказать — уже маленькая победа. Здесь такой бомжатник был… — Сергей Степанович искоса взглянул на Роберта. — Да, бомжатник, — повторил он. — Сами отремонтировали, привели в божеский вид, столовую сделали, сантехнику, все! Зарегистрировали как военно-патриотический клуб. Пусть только сунутся! Так что, если хотите, Роберт Карлович, работайте с нами, в обиде не будете, это я вам обещаю. — Он замолчал и забарабанил пальцами по столу.

— Знаешь, дружище, — тоже помолчав немного, сказал Роберт, — меня агитировать не надо. Уж агитировали, хватит. Сыт по горло. За кашу спасибо, а я пойду, пожалуй… — Он начал подниматься со стула. — Извините за беспокойство…

— Сядь. — Голос Сергея Степановича стал жестким. — Сядь. Ты что, не понимаешь, что ли? Я же тебе помочь хочу. Ты ж мужик. Мужи-ик! Ты хоть знаешь, что сейчас происходит, или совсем мозги пропил? Совсем совесть рабочую потерял? Выборы в Государственную Думу — ты про это хоть слышал? Нет? A-а, насрать тебе? Так вот из-за таких, как ты, мы страну и просрали! Имей в виду — на этих выборах победим мы. Это однозначно. И это только начало. В этой стране все будет по-нашему. Потому что это наша страна. Не этих, которые за американские шмотки и машины готовы все отдать — и землю, и лес, и воздух, и душу продадут, мать-отца не пожалеют, нет, эта страна — наша. И тем, кто был против нас, не поздоровится, это я тоже тебе обещаю. Так что подумай, подумай хорошенько, Роберт Карлович. Хочешь вернуть себе все, что у тебя было, или хочешь дальше вот так по помойкам шляться, а потом, когда мы придем, думаешь, на блюдечке тебе все преподнесем? Ни хрена! Все получат те, кто этого заслужит. Борьбой, трудом, может быть, кровью. Это для нас время испытаний, и здесь компромиссов быть не может. Решай, Роберт, ты же рабочий человек, ты же свой, едрен-батон…

— Ну, хорошо. А что я должен буду делать?

— Ты ничего не должен. Ты будешь делать то, что тебе совесть твоя повелит. У нас работы пруд пруди.

— А жить где?

— Пристроим. Пока, первое время, здесь можешь ночевать. Комфорта маловато, конечно, но все лучше, чем в парадняке. Да, вот еще что. Про бухло забудь. Пока. Потом еще выпьем с тобой, Роберт, будет у нас еще праздник. А сейчас, друг, перетерпи. Тебе же на пользу пойдет. Потом еще спасибо скажешь. Договорились?

— Посмотрим. Так что делать-то?

— Пойдешь сейчас с Филиппом в наш комиссионный, возьмешь одежду поприличней. Нижнее потом сам себе купишь, когда заработаешь, этого у нас нет. Потом можешь взять газеты и иди на Невский, туда, откуда тебя вчера притащили пьяного. Встанешь и будешь торговать. Деньги принесешь сюда. Десять процентов — твои. Договорились?

— Попробуем.

Роберт снова отправился в кабинет близнецов, где его уже ждал оповещенный по телефону Филипп. Они поднялись на второй этаж, Филипп попросил Роберта немного обождать, сказав, что их магазин сейчас закрыт и ему нужно сходить за ключами, и оставил Роберта в пустом коридоре. Прослонявшись в одиночестве минут двадцать, он остановился у одной из закрытых дверей, откуда доносился четкий, размеренный голос, внятно читавший что-то вроде лекции. Роберт прислушался.

— …в форме латинской «V» при жесткой позиции запястья и пальцев. Удар вызывает временную слепоту и потерю сознания. Нос — сильно травмировать или даже убить противника вы можете, нанеся удар по переносице ребром ладони сбоку. Так же эффективен удар снизу тыльной стороной кисти. Этот удар может быть смертельным, так как приводит к проникновению носовой кости в мозг. Ну и, конечно же, висок. Сплетение нервов и артерий здесь расположено чрезвычайно близко к кожному покрову, и достаточно сильный удар вызывает мгновенную смерть. Если вы не хотите убить противника, бейте слабее — он получит лишь сотрясение мозга.

«Ну и дела, — Роберт застыл на месте, — это что же такое?..»

— Прямо под носом, в месте соединения носового хряща с верхней челюстью, находится густая сеть нервов. Вы можете схватить противника большим и указательным пальцами за верхнюю губу, и он будет полностью в вашей власти. Если вы хотите, чтобы он потерял сознание, нанесите сильный удар ребром ладони снизу по верхней губе.

Роберту вдруг стало интересно. Он представил себе еврейчика с Пушкинской, вспомнил его снисходительный взгляд, равнодушие, с которым тот позволил Роберту собрать пустые бутылки, и представил себе, как он хватает жиденка за верхнюю губу и приводит сюда, к Сергею Степановичу, а потом…

— …от спинного мозга отходит нервный ствол, который располагается очень близко под кожей в области почек. Прямой удар вторыми фалангами пальцев может привести к летальному исходу…

«Вот так, прямой удар фалангами, — Роберт согнул пальцы, подчиняясь указаниям невидимого учителя, — вот так, и прямой удар, на, на, сволочь, на!..»

— Роберт Карлович, вы что это? — Подошедший сзади Филипп весело смотрел на Роберта, тыкающего кулаком в воздух. — A-а, лекцию нашу слушаете? Ну, это пока не для вас. Тут у нас специально подобранные кадры — молодежь, энтузиасты.

— А для чего вам это все?

— А вы что, думаете, нам защищаться не от кого? На демонстрациях нас знаете как гоняют? Гоняли, вернее… Теперь-то не будут уже. Еще кто кого погоняет. — Филипп продолжал улыбаться. — Впрочем, если захотите потом, сможете присоединиться. Ребята просто изучают необходимые знания по самообороне — это в любом случае в жизни пригодится. Ну, пойдемте?

В небольшой комнатке с длинным прилавком, заваленным кучами поношенных вещей, Роберт выбрал себе почти новые джинсы и, к удивлению своему, нашел старенькую, но вполне крепкую кожаную черную куртку.

— А это можно взять? — спросил он у Филиппа, поднимая куртку в воздух.

— Да берите, конечно. Нужно же вам выглядеть пристойно.

В соседней комнате Филипп вручил Роберту пухлую пачку газет и сказал:

— Идите, Роберт Карлович, к Гостиному, там увидите наших — узнаете, я надеюсь. Спросите Нину Сергеевну, скажете, что от нас. Она вам все объяснит. Сами почитайте заодно. А вечерком ждем здесь, поужинаем, чайку попьем, поговорим. Ну, с Богом!

Нужно было в любом случае попасть домой: там было все — деньги, загранпаспорт, билет, вещи… Да черт с ними, с вещами, вот документы и деньги являлись необходимым и достаточным условием для дальнейшего существования. «Интересно, а про Катьку они знают? Сережа-то знает, вопрос в том, рассказал он им про нее или нет? Если рассказал, то это — все. Если нет, еще можно повертеться». Он позвонил из автомата на работу и услышал то, чего ждал, хотя втайне надеялся, что этого не произойдет: «Леха? Ты где? Не можешь приехать? А тебя тут спрашивали. Да какой-то мужик приходил, искал тебя…» Спрашивали. А дома, наверное, уже ждут. Вот черт!

Он шел по Загородному проспекту, который никогда не любил — узкие тротуары не вмещали непрерывного, густого в любое время дня людского потока, пешеходы задевали друг друга локтями, толкались, петляли, обходя медленно идущих впереди, и отскакивали от обгоняющих. В нескольких сантиметрах от людей проплывали металлические громады троллейбусов, неслись машины, путь постоянно преграждали короткие плотные стихийные очереди у бананово-помидорных развалов, хлопали двери магазинов, занимающих сплошной стеклянной лентой все первые этажи Загородного, выбрасывали на тротуар покупателей, которые тут же натыкались на прохожих. Здесь всегда было шумно, душно, неуютно и суетливо. Стоило чуть притормозить, как кто-то обязательно толкал в спину, ускорить же шаг было невозможно из-за колыхающихся впереди в едином ритме спин.

Опасность была повсюду. Алексей понимал это и готовил себя к неожиданному ее проявлению: она могла выскочить из внезапно затормозившей рядом машины, выстрелить из глухого, зияющего чернотой подъезда, случайно затесавшегося между сверкающими дверями магазинов, могла подойти сзади и хлопнуть по плечу рукой, казалось бы, обыкновенного прохожего, могла выскочить из-за угла бритоголовым молодцом — воздух стал плотным, и Алексей чувствовал его упругое сопротивление, шаги давались с трудом, словно в лицо ему дул шквальный ветер. «Стоп, хватит психовать. Нужно быть трезвым, нужно успокоиться и все-таки что-то придумать». Он сунул руку в карман за сигаретами и нащупал рядом с пачкой смятую, мягкую, истертую до ворсистости бумажку. Вытащив ее, он прочитал — «Игнат» — и семь цифр телефонного номера. Алексей вошел в метро — он и не заметил, как уже поравнялся с «Пушкинской», — купил несколько жетонов и направился в здание вокзала к телефонным будкам.

Игнат был дома, в своем, как он говорил, «отстойнике». Алексей, впрочем, так и предполагал: после торжеств по случаю окончания халтуры Игнат нигде больше и не мог находиться — отлеживался, отмокал в ванной, приводил себя в порядок для того, чтобы предстать перед своей семьей в лучшем виде.

«Леха? Проблемы? Приезжай. Давай, через полчаса я тебя встречаю на выходе с эскалатора в Озерках». — И Игнат повесил трубку.

Он бежал вниз по ребристым, едва заметно пружинящим под ногами ступенькам эскалатора, задевал локтем стоящих справа пассажиров — он никогда не понимал, почему они стоят, не идут, неужели они никуда не спешат?

Алексей чувствовал, что восприятие его обострилось до невероятности, скользя рукой по резиновому поручню, он различал участки, которые имели более высокую температуру — совсем чуть-чуть, — минуту назад чья-то рука задержалась на мгновение в этом месте и оставила частичку своего тепла, которое вот-вот уже смешается с гулким, с низким содержанием кислорода воздухом метро, но он успел прикоснуться к этому теплому пятнышку, принял чье-то тепло на себя. Алексей отчетливо слышал обрывки фраз, которыми перебрасывались пассажиры, — редкие слова, большинство людей понуро молчали, глядя в спину стоящего впереди: «…сдала, слава Бо… ждет… Собчак пошел в гору, потому…»

Он вдруг испугался внезапного удара сзади — при той скорости, с которой он несся вниз, достаточно было легкого толчка, чтобы ноги оторвались от ступеней и тело вылетело бы снарядом, ломаясь и скручиваясь в немыслимые узлы на крутых выступах ступеней. «Чушь, не может этого быть», — говорил он себе, но страх не проходил. Мраморный зал станции «Пушкинская» успокоил его — сколько раз он ездил здесь, это было родное, знакомое до последней урны, до любой царапины на стене, до каждого блика ламп на мраморе колонн место. Он особенно любил уезжать отсюда ночью, на последней электричке, едва успев проскочить на станцию в тот момент, когда служительница уже закрывала входные двери и милиционер подозрительно косился на бегущего молодого человека, — он проходил по светлому, пустому, гулкому залу, долго, минут семь иногда ждал поезда, садился в вагон, где дремала парочка полуночных гуляк, вытягивал в проходе ноги и принимался мечтать. Здесь ему никто не мешал, здесь не могло быть никаких дел, не нужно было уже ни о чем думать. Он уже ни от чего не зависел — ни от чего, кроме поезда, который вез его как хотел — притормаживал, снова ускорял движение, иногда останавливался в темном тоннеле и стоял пару минут, — здесь он переставал контролировать себя, окружающее и всю ситуацию в целом, здесь он отдыхал.

Алексей покачивался вместе со стиснувшей его со всех сторон толпой, высасывающей, кажется, уже последний воздух из раскаленного вагона, с грохотом катившего по мертвой трубе, высверленной, выдолбленной глубоко под землей. Он вспомнил, как один знакомый трофейщик-метростроевец рассказывал ему, что до сих пор все эти огромные подземные ходы вырубаются отбойными молотками… Быстрым потоком горячего густого киселя вывалила толпа на «Техноложке» и вынесла его с собой — один из тысяч, миллионов сгустков в бурой, безмолвной массе.

Он пересел на другую ветку, и снова его сдавили, задышали в затылок, и если прежде он относился ко всему этому с юмором или просто читал, скрючившись в самой неудобной позе, повиснув на одной руке и едва ли не поджав ноги в тисках толпы, то теперь все раздражало его, не терпелось скорее доехать, а это, как он знал очень хорошо, самое опасное в любой дороге. Пока воспринимаешь дорогу как должное — не сетуешь на случайные задержки, на неудобства, на неприятных попутчиков, плохую еду или непогоду, — она послушна, она старается быть незаметной, тихой и спокойно приводит к конечному пункту. Но стоит обидеть ее досадливым замечанием, нетерпением, начать брюзжать и жаловаться, выглядывать в окно, пытаясь разглядеть впереди километровые столбы и считать их, загибая пальцы, как дорога начинает растягиваться, плутать, тормозить тебя на каждом полустанке в самый неподходящий момент. Она-то подсовывает путнику пирожок, от которого расстраивается желудок, то выдыхает в лицо выхлопные газы, вызывающие изматывающую головную боль, и весь путь превращается в сплошное мучение.

Еле дотерпев до заветных «Озерков», Алексей, весь в поту, сжав зубы, прошел последнее испытание — эскалатор наверх и, сойдя со ступенек, плавно сложившихся и исчезнувших под каменным полом, тут же увидел Игната. Он разглядывал видеокассеты, выставленные на продажу в ларьке, и был совершенно не похож на того громилу, каким выглядел при их первой встрече на «Горьковской». Игнат был одет в просторный дорогой костюм, причесан, чисто выбрит и трезв — это было видно даже издалека. Заметив, что с эскалатора начала появляться очередная порция пассажиров, Игнат обернулся и увидел Алексея.

— Привет, Леха. Ну, пошли ко мне, там поговорим. Только учти, пить не будем. Оттяг закончился, началась жизнь. Договорились?

— Не до питья тут, Игнат.

Сомнений у Звягина больше не было. Это — он. Молодец все-таки Виталий. Шустро информацию добывает. Если бы еще был порядочным человеком — цены бы ему не было. Но эти-то, эти… Господи! Хоть и нет тебя и не было никогда, но если бы ты был, презрением бы сердце твое преисполнилось — эти мышки безмозглые, беспомощные, беззащитные, как младенцы, как цыплята инкубаторские, одинаковые, хоть и кажутся разными, выбалтывают все, не спросили даже у Звягина кто да что. Пришел в театр — где Валинский? — сотрясение мозга у Валинского, побили Валинского, дома Валинский…

Ну, дома так дома. Поедем домой. Сев в такси и доехав до метро «Купчино», Звягин расплатился и пошел пешком искать дом трофейщика по адресу, данному ему Лебедевым. Он сильно хромал — растяжение хоть и пустяковая штука, но крайне болезненная и тягомотная. Ныло раненое плечо, но в жизни Звягина бывало и похуже. Оружия у него с собой не было — не мальчишка же он, чтобы рисковать и попусту таскать по городу пистолет. То, что для этого паренька хватит его рук, пусть даже одна из них ранена, — это совершенно очевидно. На зоне его многому научили. И зэки, и менты. Тем более, что убивать парня не нужно — Звягин должен был отвезти трофейщика на Васильевский, в квартиру, где томился ожиданием решения своей судьбы Михаил Петрович, и устроить им очную ставку. А потом уже разберемся, кому что…

Он был совершенно спокоен. С этим молокососом разобраться не представляло сложностей — то, что произошло в лесу, было чистой случайностью, везением для этого паренька, бешеным везением. Звягин же видел его полные страха глаза — это не боец, так, играет в солдатиков мальчик. Не понимает только, что в его возрасте солдатики уже начинают отвечать за свои поступки. Александр Евгеньевич изначально решил в данном случае действовать по обстановке, руководствуясь исключительно интуицией, которая до сих пор еще ни разу его не подводила.

Вот и нужный дом, Звягин поднялся на пятый этаж и взглядом быстро выхватил нужный номер квартиры. На площадке было пусто — это уже хорошо. Ни о чем не думая, Звягин позвонил. Если откроет юный трофейщик, это будет лучше всего. Если кто-то другой, он найдет что сказать. Но и после второго, и третьего звонка дверь не открывали. Тогда Александр Евгеньевич достал из внутреннего кармана длинную, причудливо изогнутую стальную проволочку и зашуршал ею в извилистой щели простенького французского замка. Надо сказать, что замок этот произвел на Звянига благоприятное впечатление, — он любил эти замки, открывающиеся просто, без суеты и лишнего шума, замки, как бы символизирующие некое джентльменское соглашение между вором и хозяином; «ну что ж, не повезло», — говорил хозяин; «повезло», — говорит вор и с оттенком благодарности покидает квартиру. В случае французского замка хозяин, как считал Звягин, не должен сильно расстраиваться, обнаружив, что его обворовали, — сам же оставил дверь практически открытой. А вот владельцев железных дверей Звягин презирал, считая это прямым издевательством. Хваленые «сейфовые» замки он тоже в большинстве случаев открывал без проблем, но это требовало немного больше времени, усилий и размышлений. «Какого черта, — ругался он про себя. — Что они дурака валяют, результат-то все равно тот же, что и с французским замком, зачем же мучить человека…» Находились еще умники, которые, оставляя надолго квартиру без хозяина, прилаживали в прихожей арбалет, стреляющий на уровне груди при незапланированном открывании двери. Это было совсем нехорошо, правда, Звягин сам с этим не сталкивался, но был готов и к таким мерзким сюрпризам. Ну, еще были собаки. Железный однажды, заливая прихожую и лестничную площадку собственной кровью, на его глазах разорвал пасть немецкой овчарке, хорошо выдрессированной, — она не подавала признаков жизни, пока они открывали эту поганую железную дверь, а бросилась молча, только где-то внутри у нее противно урчало. Они тогда еле ушли, а Железный потом два месяца лечился — присланный Лебедевым молодой доктор, который пользовал теперь и самого Звягина, залечивал Коле опасно прокушенное почти до кости предплечье.

Он вошел в квартиру, тихо прикрыл за собой дверь, включил в прихожей свет и осмотрелся. Небогато живет трофейщик… Звягин прошел в гостиную, миновав стандартную вешалку с длинным узким зеркалом, ступил на ковер, осмотрел стенку «Гранит», типичный для среднего достатка людей набор мягкой мебели, журнальный столик со стоящими на нем пустыми бутылками и рюмками, заглянул во вторую комнату — ага! Это, вероятно, его кабинет. Главенствовал в комнате письменный стол, старинный, по-настоящему хороший, единственный предмет мебели трофейщика, который представлял из себя какую-то ценность, — стол с широкой и длинной столешницей, в отличие от беспорядка гостиной, идеально убранный. В строгом порядке лежали на нем пачка писчей бумаги, карандаши, шариковые ручки, фломастеры, шесть выдвижных ящиков были заперты на ключ. Тут же стоял и телефон с определителем номера. Звягин набрал номер Лебедева. Трубку тотчас сняли — Виталий словно ждал его звонка.

— Алло!

— Виталий, привет, это я. Я в гостях у нашего друга. Запиши на всякий случай номер, с которого я звоню.

— Ты нашел его? — быстро спросил Лебедев.

— Да нашел, нашел, я же говорил тебе, что найду. Вот сижу у него на квартире, жду, когда придет дружок мой.

— Саша, уходи из квартиры, ничего там не трогай, не следи.

— Что так?

— Саша, это не телефонный разговор. В двух словах — твое личное дело стало теперь общественным. И более чем. Так что молодец, что нашел. — Звягин хмыкнул. — Поезжай либо домой, либо ко мне, как хочешь. Я сегодня весь день дома. За нашим другом поедете с Колей. Тут не должно быть осечек, дело крайне важное.

— Ладно, Виталий, я еду к тебе, заинтриговал ты меня. Жди. — Звягин положил трубку.

На другом конце провода Виталий Всеволодович несколько секунд послушал короткие гудки, потом нажал несколько кнопок, занеся в память аппарата телефонный номер, с которого звонил Звягин, и включил автоответчик. Затем встал и заходил по комнате. Он был одет по-домашнему, в добротный спортивный костюм, серый с красными лампасами, мягкие тапочки скрадывали шаги, дубовый паркет не издавал ни малейшего скрипа — все было так хорошо, так хорошо… Уютный дом, Антон, преданный ему до самоотречения, — Лебедев даже не понимал за что. Он раньше много раз задавался этим вопросом, потом бросил. «Буду принимать все, как есть», — решил он. Антон делал его по-настоящему счастливым, и этого было для Лебедева достаточно. Не хотелось думать о приближающейся старости, о грядущем бессилии — он чувствовал себя вполне еще молодым и абсолютно здоровым человеком и наслаждался бы жизнью вполне, если бы не этот мальчишка, который спутал ему карты, внес в душу так нелюбимую Лебедевым суету, смятение, да и с Ильгизом какая-то чушь. Нет покоя, нет, как ни крути!

Словно в подтверждение его мыслей во дворе за окном завыла сирена. Этот звук Лебедев узнал мгновенно — завывала, закручивала водоворотом стон-рев его машина. Сигнализация сработала — отключить ее, не зная всех хитростей, который навешал на его «ауди» Компьютерный, было вряд ли под силу рядовому угонщику. Да и нерядовому тоже, по крайней мере Компьютерный его в этом долго уверял. Лебедев выглянул в окно — машина стояла на месте, и рядом с ней никого не было видно. Взяв с подоконника пульт дистанционного управления сигнализацией, Лебедев понажимал на кнопки, но безрезультатно — вой не смолкал.

— Антоша! — раздраженно закричал Виталий Всеволодович. — Черт! Антон!

— Да, Виталий Всеволодович. — В дверях появился белокурый красавец, как всегда по пояс обнаженный, — он любил ходить дома без одежды и ходил бы вообще голым, но Лебедев мягко запретил ему это, хотя и сам был не прочь любоваться круглыми грудными мышцами и мощными бедрами петербургского Адониса. Но мало ли кто придет — ведь Антон не успеет одеться, он такой копуша…

— Антоша, дорогой, не сочти за труд, возьми ключи и спустись, пожалуйста, посмотри, что там с машиной… Я уже больше не могу — то одно, то другое. Сделай, пожалуйста, будь другом.

— Конечно, я сейчас.

Антон исчез, потом появился уже в легком свитере, взял лежавшие на тумбочке у двери ключи от машины и вышел в прихожую. Он слышал, как Антон открывает два хитрых замка-засова на входной двери, а потом произошло что-то странное — вместо звука захлопывающейся двери он услышал тупой удар, и в прихожей что-то упало. Там началась какая-то возня, и Лебедев, сообразив, в чем дело, бросился к письменному столу, где в верхнем ящике лежал пистолет и рядышком разрешение на ношение оружия, — выдавил он его все-таки из Якова Михайловича в свое время, мотивируя это опасностью своей деятельности, — но не успел.

В комнату вошли двое — один, молодой, лет двадцати двух, совсем мальчишка, но здоровый, черт, видимо, серьезно собой занимается, в спортивном костюме, кроссовках, с бритым затылком; «пробойник», — подумал Лебедев. Он хорошо знал этих ребят, несчастных по-своему. Бандиты рангом повыше в случае проколов сдавали этих юношей органам пачками, на их место тут же приходили новые — даже своеобразная очередь существовала. Не определившиеся еще в жизни, но физически очень хорошо развитые, они шли за призрачными большими деньгами, которые, как им казалось, придут к ним без особого труда. Но это были иллюзии. Трудиться нужно было много, и в конце концов, когда начинало пахнуть жареным, они оказывались крайними.

Второй — постарше, явно уже за тридцать, был гораздо опасней; Лебедев разбирался в таких вещах. С молодым бы и Антон справился — как-никак, а каратэ он знал, не сказать, чтобы в совершенстве, но уж всяко выше среднего. Этот же, с аккуратной прической, в хорошем костюме, скрывающем крепкую сухую фигуру, мог запросто пристрелить — это было ясно по глазам, по неторопливой уверенности каждого жеста. Нет, все-таки больше по глазам. У Звягина такие же глаза…

— Спокойно, спокойно, стоять! — приказал молодой.

— Ну, здравствуй, Виталик. Здравствуй, Вилли, дорогой. — Виталий Всеволодович похолодел. В комнату как-то лениво вошел Джек — Женька, его коллега тридцатилетней давности. Именно Джек находил фирмачей, которые покупали у них иконы, именно он сводил Лебедева и Кашина с нужными людьми, и именно его Лебедев сдал Якову Михайловичу первого. Сначала Лебедев отслеживал его — после выхода из тюрьмы Джек не проявился, связался с ворами, снова сел, а потом вовсе пропал из виду, — и вот появился. Ждать от него можно было чего угодно — Лебедев понимал, что за эти годы Джек мог узнать про него все. Ну, может быть, и не все, но, сопоставив некоторые факты, он мог вычислить, благодаря кому он первый раз сел. Нужно не подавать виду, пусть он делает первый ход.

— Женя?.. Слушай, тебя совершенно не узнать. Столько лет прошло, — сказал Лебедев как можно спокойнее. — Ты теперь что, всегда с охраной ходишь? Проходи, проходи, садись, рассказывай…

— Да, Виталик, я теперь всегда с охраной, — сказал Джек скучным голосом. — Жизнь такая, Виталик, что приходится с охраной ходить. — Он крякнул и повалился в мягкое кресло у окна. — Лучше ты, Виталик, расскажи, как живешь, чем занимаешься. Вспоминаешь ли старых друзей? Парни, сообразите кофейку на кухне. Кофе-то есть у тебя? — посмотрел он на Лебедева.

— Есть, есть. На полочке там, на верхней…

— Ну, так чем живешь?

— Да как тебе сказать… Консультации, деловые советы, кручусь, верчусь…

— Неплохие деньги тебе за деловые советы платят, Виталик. — Джек оглядел комнату.

Лебедев почувствовал легкое презрение и брезгливость к старому приятелю. Господи, каким он был — всегда, по собственному его выражению, «закованный в джинсуру», — это в те-то годы! Тогда «джинсура» эта самая стояла круче, чем сейчас костюмы, пошитые лично Славой Зайцевым… Стильный был парень Джек, ничего не скажешь. Девчонки к нему так и липли, а он их Лебедеву и Кашину передавал — не справлялся один. И это несмотря на его маленький рост и морду кирпичом. Обаяние какое-то в нем было, магнетизм какой-то. А теперь остался только маленький рост. Джек развалился в кресле — в дешевеньком сереньком плаще, из которого выглядывали лацканы кургузого пиджачка, в коротковатых мятых брючках, в ботинках скороходовских, за сотню, наверное, купленных где-нибудь в Военторге… Ну нет, на этот маскарад Лебедева не купишь. Маскируется, сволочь! Нет, не так прост Женечка, как хочет выглядеть.

— Ну, а ты-то как, Женя? Почему так долго не появлялся? Что делал?

— А то ты не знаешь? — Джек внимательно посмотрел Лебедеву в глаза.

— Ну, знал бы, не спрашивал.

— Да в торговле я подвизаюсь. На Апрахе в основном. Работа чистая, законная, налоги платим, население обеспечиваем товарами легкой промышленности.

— Нравится?

— Нравится, нравится. Знакомства всякие завожу. С национальными меньшинствами дружен стал. — Он принял чашку кофе у вошедшего бритоголового. Лебедеву кофе не предложили, а он сам спрашивать не стал.

— Да, о чем это я, — продолжал Джек после небольшой паузы, во время которой он сделал несколько глотков, — о национальных меньшинствах. Интересные ребята попадаются. Вот, например, один такой был — Ильгиз. Не слыхал?

Лебедев давно гордился своим здоровьем и тем, что, в отличие от большинства ровесников, до сих пор не знал вкуса валидола, но сейчас сердце прыгнуло вверх, а опускаться не захотело — затрепыхалось под горлом, задрожало, не зная, что делать дальше и как работать на новом месте. Стало не хватать воздуха, и Виталий Всеволодович постарался незаметно втянуть, вдохнуть побольше, поглубже, но ничего не получалось.

— Да, Ильгиз. Вроде хороший мужик, а на ерунде попался. У нас же рынок вещевой — шмотки, джинсы, то, се, — а он наркотики задумал торговать. Представляешь? Я, когда узнал, просто обалдел. А потом слухи дошли, что большую партию оружия берет на продажу, — ну что ты будешь делать? Уж не знаю, чем бы все кончилось, да он вдруг взял и помер. Представляешь?

Лебедев молчал. Все силы сейчас уходили на то, чтобы вернуть сердце на подобающее ему место. Он почти не слушал Джека, уже поняв все: и кто прикончил Ильгиза, и что сейчас будут от него требовать, и чем это ему грозит. Придется выбирать между Джеком и Яковом Михайловичем. А тут двух мнений быть не может — от Джека надо избавляться. Если, конечно, он первый не избавится от Лебедева.

— Ты чего побледнел, Виталик? Нехорошо?

— Все в порядке.

— Ну вот и славно, что все в порядке. Тогда можно и к делу перейти. В общем, так, дорогой. То, что ты стучал тогда, это, можешь считать, за давностью лет я тебе простил. Может, оно и к лучшему. Я из-за тебя многому научился. Сволочь ты, конечно, и гад, но не убивать же тебя… Мы сделаем проще. Хочешь реабилитироваться — отдашь мне то, что должен Ильгизу. Не отдашь — я даже тебя пальцем не трону. Просто расскажу кое-что нашим старым общим друзьям, тем, кто еще не в курсе про твои художества, — они тебя живого на части разорвут. Ну, а если не получится, я уж тогда помогу. Ведь друзьям надо помогать, а? Виталик?

— Где Антон? — хрипло спросил Лебедев.

— Телохранитель твой? В коридоре лежит. Да живой, живой, не дергайся. Буду я из-за говна мараться… Ну ладно, я пошел. Дружкам своим, что меня выследить пытались на дороге, привет передавай и скажи, чтобы больше не лезли. Один раз я их простил, второго не будет. Я тебя через несколько дней навещу, постарайся уж, Виталик, товар приготовить, очень тебя прошу. Мы люди торговые, для нас дело — в первую очередь. Пошли, парни.

Лебедев наконец вернул сердце на прежнее место, и на него напал какой-то столбняк — он не слышал, как захлопнулась дверь за Джеком и его свитой, сидел неподвижно, глядя в одну точку прямо перед собой без единой мысли в голове. В коридоре что-то звякнуло, и этот звук привел Виталия Всеволодовича в чувство. «Что со мной? — подумал он удивленно. — Что это я распсиховался из-за этого подонка? Мразь, торгаш комиссионный, челночникам своим пусть указывает, что им делать. Раздавлю мерзавца! Он еще мне угрожает. Да кто он такой? С бандитами связался, Ильгиза шлепнул — так для этого много ума не надо. Раздавлю!» Ярость захватывала Лебедева, ему стало ужасно стыдно за то, что он вдруг так перетрусил, но это ничего, это просто нервы. Много лет он представлял себе встречу с Джеком — зря на самом деле. Нагнал сам на себя мраку — вот и не выдержали нервы. Ничего, ничего, Виталий, мы еще покажем всем. Этот гаденыш сам признался, что Ильгиза грохнул, вот я его еще разик полковнику и отдам. И все дела. Апраха! Подумаешь, большое дело! А полковник на эту самую Апраху вместо Джека потом своего человечка сунет. Вот так, ко всеобщему удовольствию…

В прихожей снова что-то звякнуло. «Антон!» — вспомнил Лебедев и бросился в прихожую. Антон лежал на полу лицом вниз, из-под головы его растекалась по паркету небольшая красная лужица. Руки Антона были завернуты за спину и скованы наручниками. Ключа от них, разумеется, не было.

— Антоша! Что это с тобой?

— У-у-у, — промычал поверженный Адонис, возя головой по кровавой луже.

— Сейчас, милый, сейчас, потерпи… — Лебедев осторожно взял его за плечи и перевернул на спину. В центре лба у Антона наливался клюквенным цветом здоровенный кровоподтек. «Дубинкой, наверное, ударили», — оценил травму искушенный в таких делах Лебедев. Нос и губы были разбиты и сильно кровоточили.

— Ничего страшного, Антоша, ничего, сейчас я все сделаю. — Он стал приподнимать своего юного друга, но тот громко застонал.

— Руки, руки, Виталий Всеволодович… Снимите наручники, затянули, гады, больно… — пришепетывая и сглатывая кровь, выдавил из себя Антон.

Лебедев осторожно потрогал наручники. Да, ключ нужен, черт возьми, вот сволочи… У Виталия Всеволодовича не было дома никаких отмычек, да и пользоваться ими он не умел — не опускался никогда до черной работы, являясь всегда лишь мозговым центром любого предприятия.

— Сейчас, сейчас, Антоша. — Он беспомощно ковырял замок наручников, ощупывал его пальцами, понимая, что не справиться ему самому с этой проклятой железкой.

В дверь позвонили. «Звягин!» — вспомнил Виталий Всеволодович и бросился открывать дверь.

— Что случилось, Виталий? — хмурясь и не поздоровавшись, быстро спросил вошедший — это действительно был Звягин, — окинув взглядом прихожую.

— Саша, сейчас все расскажу. Нужно наручники снять с Антона — можешь?

— Плевое дело. Пусти-ка. — Звягин порылся в карманах пиджака, достал какие-то проволочки, присел, поковырялся в наручниках, Антон громко охнул и развел в стороны освободившиеся затекшие мускулистые руки.

— Спасибо вам.

— Не за что. Так что произошло?

— Пойдем в комнату. В общем, так, — начал Виталий Всеволодович, когда они вошли в кабинет, — конкуренты у нас появились. Или даже, скорее, не конкуренты, а просто рэкет.

— Рэкет? У нас? Ты в своем уме? Кто же эти мудаки?

— Да смешно сказать. Торговая мафия с Апраксина.

— Что предъявляют?

— Ничего не предъявляют. — Лебедев кривил душой, но не рассказывать же Саше про всех, кого он сдал КГБ. — Ничего, просто не нравлюсь я им. Чушь какую-то несут.

— Что хотят?

— Вот в этом-то и проблема, Саша. Если бы хотели денег — это понятно. А хотят они то, что мы в лесу ищем. Понял?

— Вот тебе и на! Уже весь город про это знает?

— Я и сам думаю, кто настучал. Ильгиза нет — если только кто-то из его окружения? Это в принципе возможно — они же торчат все, мало ли что наболтать могли. Или кто-то из нас.

— Ну, это ты брось. Может, мальчишка этот?

— Да, мальчишка, мальчишка… Мальчишку нужно брать срочно. Брать и колоть по полной схеме — с Петровичем очную ставку, все связи, кто его туда навел, карты, если есть, а есть наверняка, вообще все, что знает. Так что без лишнего шума, тихо бери Железного, и придется вам в машине подежурить, подождать нашего трофейщика. В него все упирается, с него, мерзавца, все началось.

— Да не психуй ты, Виталий. Разберемся. А с торгашами-то этими что делать будем? Кто этим займется?

— С торгашами? — Лебедев прищурился. — С торгашами уж я сам все улажу. Обидели они меня сильно. И парня моего. — Лебедев кивнул по направлению прихожей. — Так что «страшная месть» с моей стороны гарантирована.

— Ну-ну, — покачал головой Звягин. — Как скажешь. Смотри только, осторожней. Не вляпайся в дерьмо — это все мелкая сошка, но уж очень их много.

— Много-то много, да мелкие мне не нужны. Тот, что приходил, не мелкий. Если с ним разобраться, другие не сунутся. Антон! — крикнул он. — Ты жив?

— Все нормально, Виталий Всеволодович. — Он стоял в дверях, потирая руки. — Кофе хотите?

— Мне — с лимоном, — сказал Звягин.

Ill

— Вот, Игнат, такие дела. Домой попасть нужно обязательно, а как — не знаю. Может, и не ждут меня там, а может, и ждут.

— Так проверить нужно. Давай я проверю. Съездим вместе, я поднимусь, а ты, скажем, из автомата позвонишь.

— Ну нет, Игнат. Ты здесь ни при чем, зачем я буду тебя подставлять. Я с ними сам должен разобраться. Столько дров наломал, ты, Игнат, даже себе не представляешь… Ты, если сможешь и время у тебя есть, проследи за Катей, чтобы с ней ничего не случилось. А то я пропал так неожиданно — мало ли что она подумает. А вдруг эти гады и на нее уже вышли, это же любимая тема, как в кино, — девушку в заложники… Помоги, а, Игнат?

— Леха, о чем ты говоришь! Знаешь что? Давай я ее сюда заберу. Меня-то они точно не знают. Леха, да ты что, — он хлопнул Алексея по плечу, — ты что, ревновать, что ли, надумал? Чего погрустнел-то? Не сходи с ума. Все будет чинно-благородно. Ты мне веришь?

— Да, конечно, Игнат, конечно. Давай забирай ее от греха подальше.

— Ну, тогда тронулись, Леха. Времени терять нельзя. Ты поел? — Игнат кивнул на кухонный стол, уставленный открытыми консервными банками с паштетом, сардинами и тушенкой.

— Да не хочется, Игнат. Аппетита нет. Поехали.

— Подожди. — Игнат отрезал здоровенный ломоть хлеба, намазал маслом, навалил сверху мясного паштета и протянул Алексею. — Давай быстро ешь. Нам предстоят великие дела!

— Спасибо. — Алексей запихнул в рот огромный бутерброд почти целиком, спеша закончить с трапезой побыстрее и начать действовать.

— Как ты думаешь домой попасть? — спросил Игнат, когда они вышли на улицу.

— Ничего пока не думаю. Приеду, осмотрюсь, а там как Бог даст.

— В Бога веришь? — серьезно спросил Игнат, скосив глаза на Алексея.

— Нет, Игнат, не верю.

— Вот и я не верю.

Когда Алексей вышел из метро «Купчино», на улице было уже совсем темно. «Это и к лучшему», — подумал он. Планов никаких по дороге так и не родилось, хотя Алексей и надеялся на это — обычно он быстро принимал решения, интуиция подсказывала ему нужные ходы, которые в большинстве своем оказывались верными.

Но сейчас он не знал, что будет делать, и шел по пустынным темным широким улицам Купчина — в очередной раз он порадовался, что живет здесь, а не в тесных лабиринтах центра. В Купчине же видно далеко, и от углов зданий можно держаться на приличном расстоянии — хоть немного можно себя обезопасить от нежелательных и неожиданных встреч.

Перед его домом простиралась большая травяная площадка — вернее сказать, маленькое незастроенное поле, — метров сто разделяло здесь девятиэтажные, стоящие параллельно дома. Сто метров зеленой подстриженной травы, исчерченной тропинками, образовавшимися стихийно — одна направлялась по диагонали прямоугольного газона, две другие, дугообразные, соединяли корпуса, тем самым экономя гражданам время. Алексей вышел к своему дому с дальней стороны зеленого прямоугольника и, сбавив шаг, быстро осмотрел пространство перед подъездом. На дорожке, идущей вдоль дома, стояло несколько машин, все они были Алексею знакомы уже много лет: соседский «Москвич», две «девятки», «Запорожец» тетки из соседней парадной. Людей видно не было, и ничего подозрительного он не заметил, но что-то внутри говорило ему: «Не ходи туда, не ходи, не ходи…»

Он постоял на месте, выкурил сигарету — никто не проходил мимо его подъезда, свет в окнах не горел. «Ну, это-то понятно. Если они там, то не дураки же светиться на весь двор…» Он медленно пошел к дому, обходя газон. По-прежнему вокруг все было тихо, но появилась уверенность, что через несколько секунд он увидит своих врагов. Откуда она взялась, непонятно — ничто вокруг не предвещало, казалось бы, неожиданной встречи, неоткуда было взяться этим бандитам. Однако взялись.

Почувствовав на левом плече чью-то руку, он успел подумать: «Умеют маскироваться, гады. Да, не один я такой умный». Не поворачиваясь, он правой рукой схватил кисть, лежавшую на его плече — «Какая здоровенная…», — крепко сжал и только тогда резко крутанулся влево, подняв локоть и одновременно падая на колени. По идее он должен был сломать нападавшему руку в локтевом суставе, но тот оказался словно выкованным из железа. Алексей наткнулся на его предплечье, поняв сразу, что эту металлическую балку таким способом ему не переломить. Но все же он свалил нападавшего с ног, потянув его за собой вниз. Огромная туша повалилась на асфальт, не издав не единого звука.

Алексей выпустил массивную тяжелую кисть и сделал кувырок назад, вставая на ноги. Нападавший тоже уже успел подняться и шел на Алексея как-то растерянно — видимо, не ожидал такого отпора. «Эх, Братец, была не была». — Алексей быстро шагнул вперед, занося руку для широкого, размашистого удара, но, не закончив движения, мыском сапога врезал по подъему ноги идущего на него великана. Тот охнул и дернулся, словно от удара током. «Попал», — удовлетворенно отметил Алексей. Голова была холодной и чистой, как на занятиях каратэ — он не видел ничего, кроме глаз противника. Смотреть нужно всегда в глаза. Все это он обдумывал меньше секунды, не опустив еще на асфальт ногу. Решения приходили быстро. Он, так и не коснувшись ботинком асфальта, нанес еще один удар — в солнечное сплетение, — великан снова пропустил его и как-то сжался, стал ниже ростом. И еще удар, той же ногой — в пах. Великан падал — только кряхтел, и в глазах его не было ни боли, ни удивления и уж совсем не было страха.

И вдруг Алексей понял, что сил у него не хватит свалить этого борова, что тот, принимая все его удары как должное, подождет, пока он выдохнется, а потом возьмет за шкирку и придушит одной рукой. Вспомнился любимый писатель Эдичка Лимонов — Алексей, как в одном из рассказов Эдички, сцепил кисти рук в замок и снизу вверх изо всей силы нанес удар великану под левое ухо. Того качнуло в сторону, и тут, продолжая смотреть на Алексея, великан улыбнулся. Страшно как-то улыбнулся, запредельно. Алексей еще прокручивал с космической скоростью варианты нападения, как вдруг мир зазвенел громыхающим телефонным вибрирующим звоном и улыбающийся великан поехал куда-то вверх. Алексей попытался было задрать голову, чтобы проследить за его исчезновением в темных небесах, но широко открытые его глаза видели только сплошной черный фон, в котором исчез и великан, и дома вокруг, и газон…

— Слушай, а умеет драться наш трофейщик, — обратился к продолжавшему улыбаться Железному Звягин. — Как считаешь?

— Саша, знаешь, больно бьется, сука. Я с ним на дело бы пошел. Лихой парень.

— Не знаю, не знаю. Не думаю. Ладно, хватит рассуждать, давай подгони машину. — Звягин поднял лежащего на асфальте Алексея и, обхватив его одной рукой, поволок тихонько по мостовой, словно пьяного. — Давай быстрее, Коля.

— Куда едем? — спросил Железный, когда они погрузили Алексея на заднее сиденье, предварительно сцепив ему кисти рук наручниками.

— На Васильевский, к Петровичу. Разбираться будем. — Он взял трубку радиотелефона. — Алло, Виталий? Все в порядке, везем нашего приятеля на Васильевский. Будешь? Хорошо. Ждем.

— Антоша! Антоша, поехали-ка со мной съездим. Нужно с одним парнем поговорить, порасспросить его как следует. Поедешь?

— Конечно, поеду.

— Ну собирайся тогда. Через полчасика выезжаем.

Настроение у Лебедева к вечеру заметно улучшилось. Он поговорил по телефону с полковником, в сжатой форме обрисовал ему ситуацию с Джеком, не называя имен, но Яков Михайлович все понял, и Лебедеву по его голосу показалось, что полковник остался доволен тем, что Лебедев держит его в курсе событий да еще обращается за помощью. «Не бзди, — сказал он по телефону. — Своих людей не дергай, я это сделаю по-своему. Совмещу, так сказать, приятное с полезным». Лебедев не понял, что Яков Михайлович имел в виду, но на душе у него полегчало — если полковник сказал, значит, сделает. В этом можно быть уверенным, тем более, что сейчас Лебедев ему снова нужен, ведь только через него полковник сможет получить то, о чем они говорили в его последний приезд на дачу. Теперь вот парня нашли. Сейчас, глядишь, и выясним, что он знает и откуда, и с Кашиным наконец закончим волынку, думал Лебедев, переодеваясь и засовывая в шкаф спортивный домашний костюм. Вошел Антон в кожаных узких штанах и кожаной же черной куртке, надетой на голое тело.

— Застегнись, — бросил ему Лебедев.

Антон послушно застегнулся, ухмыльнувшись при этом.

— Все, едем.

— Ну, поздравляю с первым рабочим днем! — Сергей Степанович протянул Роберту руку и крепко сжал его ладонь в своей. — Как потрудился?

— Нормально. Деньги вот…

— Хорошо. — Сергей Степанович, не считая, взял пачку бумажек и бросил в ящик стола. — Иди, Роберт, поешь, потом зайдешь ко мне, определимся, что дальше делать. Вообще-то, нравится тебе у нас? Лучше, чем по помойкам-то болтаться?

— Слушайте, Степаныч, я не от хорошей жизни по помойкам… Хватит, может, а? Я тебе кто, Степаныч? — Роберт незаметно для себя перешел на «ты». — Ты что мне, отец родной? Благодетель?..

— Ну ладно, ладно, извини. Не горячись. Иди поешь, говорю. У меня тут дельце одно возникло, сейчас мы его уладим, а потом и с тобой займемся. Да, пойдешь в столовую, загляни по дороге к Филиппу, скажи, пусть срочно ко мне зайдет.

Когда Филипп вошел в его кабинет, Сергей Степанович Медведев сидел за столом. Добродушие слетело с его лица, и он смотрел на Филиппа холодным суровым взглядом, который, впрочем, был Филиппу хорошо знаком.

— Проходи, садись, — прогудел Медведев. — Дело есть. Как там твои бойцы?

— Тренируются.

— Есть надежные парни?

— Кое-кто есть. Те, что с самого начала со мной работают.

— В общем, так. Наехали на нужного человека бандюганы. Надо разобраться. Дело очень серьезное. Звонил Яков Михайлович, лично просил помочь.

— Яков Михайлович? А что же он по своим каналам не разберется?

— Много вопросов задаешь, Филя. Значит, нельзя по его каналам. Дело тонкое, щекотливое.

— А что за хороший человек?

— Хороший. Это тот, который квартиры нам делает. Понял? Так что в наших интересах, чтобы от него отвалили. Усек?

— Ну, усек. Так что делать-то? Разобраться — это понятие растяжимое, и потом, мои ребята — не вышибалы. Им объяснить надо что и как, а самое главное — зачем.

— Ну вот ты и подумай. Исходные даю — оптовые торгаши с Апраксина. Все с криминальным прошлым и настоящим. Хотят снять с человека большие деньги. Вот в целом вся картина.

— С Апраксина? Вы понимаете, что это война?

— Филя, а может быть, это то, что нам нужно, а? Именно война с криминалами.

— А потянем?

— Думаю, потянем. Начнем сами, потом, Бог даст, ОМОН поможет. А потом видно будет. Умные люди всегда смогут между собой договориться. Прецедент нам нужен, понимаешь? А это как раз тот случай, когда общественность нас поддержит.

— Ох, опасное это дело, Сергей Степанович, очень опасное.

— Боишься?

— Если честно, то боюсь. Но это ничего не значит. Глаза боятся — руки делают. Сколько нужно человек?

— Чем больше, тем лучше.

— Ну что ж. — Филипп встал. — Когда начинать и с кем конкретно разбираться?

— Подготовь людей и жди указаний, — хмуро сказал Медведев, словно внезапно утратив интерес к беседе.

— Все понял. Я могу идти?

— Иди.

Медведев остался в кабинете один. «Началось, — думал он. — Наконец-то началось. Скоро все узнают, кто в городе настоящий хозяин. Всех ублюдков уничтожим». Мышцы Сергея Степановича напряглись, адреналин бушевал в крови, кулаки сжимались и разжимались, мрачное веселье овладевало всем его существом. «Сколько деньжищ награбили за несколько лет, сколько домов понастроили… Все наше будет. Миллионы за нами пойдут. Вся страна поднимется. Сейчас мы сделаем первый шаг, искру пустим. Как там у Ленина, в „Искре“ — возгорится пламя! Он-то не смог до конца довести. Юрист хренов — учился, учился, а так ни одного уголовного дела и не выиграл. Нет, мы покажем всем, как надо со страной управляться. Начнем, а там посмотрим, кто у руля встанет. У кого сила, тот и встанет. И побольше умных людей вокруг нужно собрать. Умных и безжалостных. Как Роберт. Интересный мужик — не похож на бомжа совершенно. Он еще себя покажет, это точно. Задиристый, собака! Нужно с ним поаккуратнее, если вольется к нам, много дел с ним можно натворить. Много».

В дверь постучали.

— Входите! — очнувшись, громко сказал-крикнул Медведев.

В кабинет осторожно, боком, неуклюже вошел Роберт.

— A-а, это ты. Я как раз о тебе сейчас думал. Присаживайся. Ну, рассказывай, как день прошел.

— Так вы же спрашивали уже. Нормально прошел. Поторговал газетами вашими, поговорил там…

— Сам-то почитал?

— Да почитал, почитал. Ладно, Сергей Степанович, слушай, что скажу. Я к тебе не нанимался. Денег дали — на том спасибо, а я пойду-ка водочки выпью. Душа горит, не могу терпеть.

— Да сиди ты, сиди. — Медведев встал, подошел к серванту напротив письменного стола и, открыв дверцу бара, достал оттуда бутылку «Белого орла» и два тонких стакана. — Запивать будешь?

— Буду, ежели есть чем.

Медведев открыл две бутылки «Пепси», разлил водку по стаканам и пододвинул один из них Роберту.

— Ну, будем.

— Слушай, ты, по-моему, так и не понял, что происходит. Это же новая жизнь начинается. — Медведев развалился на стуле и закурил «Мальборо». — То, что не удалось коммунистам построить, сделаем мы. Понимаешь? А начнем с экспроприации экспроприаторов. Передел собственности, сечешь, Роберт?

Роберт молча слушал, вертя в руке пустой стакан.

— Квартиру тебе сделаем, зарплату будешь получать — что, не нравится?

— Красиво говоришь, Степаныч, да слабо верится, честно говоря. Эти новые уже такую силу набрали. Как ты со своими пятнадцатью молодцами да с тетками, которых я у Гостиного видел, все это собираешься свалить?

— А кто тебе сказал, что у меня пятнадцать молодцов?

— Ну а сколько здесь, — Роберт обвел рукой кабинет, — сколько в этом домике помещается?

— Роберт, те, кто здесь, — это всего лишь катализатор. Детонатор, который взорвет всю страну. Мы рассчитываем на пролетариат, на тех, кто на Кировском, на Металлическом, — это же тысячи и тысячи. Они вот за нами и пойдут. Люди не могут годами без зарплаты работать, им детей кормить нечем, они же все ненавидят эту власть. Что она им дала? Бананы, которые не купить? Машины, на которые они только смотрят издали? Порнуху по телевизору, от которой дети развращаются с ранних лет? Мы же за социальную справедливость. Кто не работает — тот не ест! Каждому — по труду! — Медведев распалялся, краснел, Роберт смотрел на него с легким удивлением. «А может, действительно все вернется? Только эти уже окажутся наверху. И я с ними, — думал он. — Чем черт не шутит? Кто ожидал от этих демократов — когда они пиздели, все только посмеивались. А они — бац! — и в дамки. Почему бы Степанычу не попробовать? А если заводы встанут — куда им всем деваться? Главное, чтобы заводы поддержали, — тогда все. Все наше будет».

— Ладно, скажу тебе больше. Сейчас начинаются наконец реальные дела. Начинаем борьбу с преступностью. С ларечной мафией. Хочешь поучаствовать?

— А как поучаствовать?

— Понимаешь, рэкетиры на наших людей руку поднимают. А мы ответим не судами и статейками газетными, мы по-нашему, по-рабочему — в морду гадам, в морду! Люди у нас есть — хочешь, присоединяйся, если не боишься.

— Ничего я не боюсь. Я их голыми руками душить буду, сук рваных.

— Молодец! — Медведев разлил водку по стаканам. — Молодец, Роберт. Ты мне сразу понравился. Я же вижу человека — не простой ты бомж, вижу в тебе рабочую косточку, настоящий стержень. А то, что на улице оказался, — мало ли что в жизни бывает. Ты не обижайся на меня, Роберт, я человек прямой, что думаю, то и говорю. И не стал бы я с тобой сидеть, если бы не уважал тебя, как своего, как работягу…

— Степаныч, — кривя рот и глубоко дыша после полустакана водки, морщась, сказал Роберт, — Степаныч, можешь мне верить, не подведу. Мы с тобой горы своротим. Я тебе как родному говорю — не подведу. Давай-ка еще маханем. А закусочки нету?

Медведев снял телефонную трубку.

— Филя? Слушай, пусть кто-нибудь в магазин сгоняет. Ты потом подтягивайся, посидим, побазарим. Пусть чего пожрать возьмут, ну и ее, матушки, парочку. Давай подходи, надо нервное напряжение снять. Мы с Робертом тут сидим. Да. Ждем.

Они гуляли весь день, заходили в кафе, сидели в Летнем саду, кружили по дугообразным улицам Петроградской и под вечер добрели до Невского.

— Ты не устала? — спросил Гена, ноги у которого уже начали ныть довольно ощутимо.

— Не очень. До меня дойдем пешком? Я ненавижу троллейбусы.

— А метро?

— Тоже ненавижу. Ты не обращал внимания, когда в метро бежишь по эскалатору вниз, а перед тобой тоже кто-то бежит, так этот кто-то, не добежав ступенек двадцать до конца, вдруг тормозит и останавливается. Как будто уже прибежал. И я, как дура, тоже стою и тупо жду, когда лестница доедет до низа. Бред!

— А такси?

— Терпеть не могу. Особенно мерзко, когда шофер начинает тебе свои истории рассказывать. Сидишь, поддакиваешь, а он тебе грузит, грузит что-то, чушь какую-то, совершенно ненужную. Ни подумать, ни расслабиться…

— Да, это я знаю. Особенно когда с инструментом куда-нибудь едешь, вообще беда. Начинают спрашивать, в какой группе играешь, сколько зарабатываешь. Или говорить, что я, мол, в детстве тоже играл… Им все кажется, что это игрушки.

— А еще я ненавижу, когда на улице прохожие толкаются. Как будто не обойти — локтями, сумками цепляют, прут напролом…

— А я ненавижу женщин в общественном транспорте. Мужчины куда ловчей — встанут, зацепятся за поручень и висят на нем. А женщины из стороны в сторону мотаются, пыхтят, распихивают всех.

— А я рестораны ненавижу… Чем богаче ресторан, тем мерзее. Мерзостней то есть. И публика уродливее. Не поесть туда ходят, а повыдрючиваться друг перед другом, у кого денег больше.

— А я очереди ненавижу. Уже лет пять в очередях не стою. Если вижу, что больше пяти человек у кассы, просто в другой магазин иду. Единственное необходимое зло — это железнодорожные билеты. Но я в этих случаях в семь утра встаю, первым иду к открытию касс — есть шанс, что очереди не будет.

— А еще я ненавижу телевидение. Все мысли из людей высасывает, все чувства. Только инстинкты оставляет. Посмотрит семейная чета сначала сериал, потом «Угадай мелодию», потом «Время», потом какой-нибудь мудацкий фильм, пожрет, и в койку. Потрахаются, похрапят, и на работу. Придут домой, а там опять сериал.

— А я политику ненавижу. Вернее, политиков. Все уроды, все за деньги готовы сто атомных бомб взорвать.

— А я ненавижу, когда на сцене поют под фонограмму. Выйдут на сцену и ходят по ней взад-вперед. Называются — певцы.

— А я публику ненавижу, которая на эти концерты ходит. Полные мудаки.

— А я ненавижу китайские компакт-диски.

— А я — плацкартные вагоны.

— Ага, еще когда в вагонах мужики и тетки переодеваются в старые тренировочные…

— Точно! А еще бардов ненавижу. Бардовщину бесполую, с тихой печалью…

— Тихой, светлой!

— …светлой печалью в глазах…

— А я балет ненавижу…

— А я — оперу…

— А я…

Они уже хохотали в голос. Гена забыл про боль в ногах и шел, смешно подпрыгивая при каждом новом — «ненавижу». Так они поравнялись с Гостиным двором.

— Смотри, Ленка, все еще стоят.

Возле входа в метро и дальше, к Думе, стояли разрозненные кучки людей в темной одежде, с бородами, в шляпах и кепках, с пачками газет и листовок в руках. Высокий крепкий старикан в одной из кучек, седой, с длинными буденновскими усами, держал в руках большое красное знамя на длинном древке. Лица у всех были суровые или просто серьезные, никто не шутил, не смеялся. Они занимались, видимо, делом чрезвычайной важности и ответственности, тут было не до шуток.

— Слушай, а чего они всегда такие смурные? — спросил Гена. — Ты не задумывалась?

— А чего тут думать — все понятно. Родину спасают.

— Да, я тоже так думаю. Спасают. От нас с тобой.

— Ну да, точно. Что меня больше всего раздражает, это их одежда. Смотри — толпа вокруг вся разноцветная, а они все в черном. Как один. Это у них что — траур по Советскому Союзу, что ли?

— Геночка, да у них и в Советском Союзе всегда такой же траур был. Закомплексованные они, зажатые. Боятся ярких красок.

— Да уж.

Лена была одета в те же кожаные шорты и широкую майку, на этот раз красную, которая еле-еле прикрывала ей грудь. Под злобными взглядами суровых газетчиков они пошли дальше в сторону Адмиралтейства.

— Как их твой наряд зацепил, — заметил Гена. — Коррида просто — на твою майку рогами своими так и поводят, глазами сверкают, зубами скрежещут…

— Ну, они ведь тоже люди, — усмехнулась Лена.

Когда они наконец дошли до дома, где жила Лена, оба уже чувствовали усталость от двенадцатичасовой прогулки. Войдя в квартиру, Лена стянула с себя майку, оставшись в одних шортах, сбросила кроссовки и повалилась на тахту.

— Пять минут отдыха. Ох, замучил ты меня, Гена, давно я столько не ходила.

— Я тоже. — Гена плюхнулся рядом с ней и положил руку на ее маленькую холодную грудь. — Класс! Отлично денек провели. Слушай, — он вскочил, — я есть хочу! Что там у тебя на кухне?

— О-о-ой, иди сам посмотри, я пошевелиться не могу.

Через десять минут Гена принес на подносе кофе и кучу бутербродов с сыром — больше ничего у Лены не оказалось. Они ужинали лежа, первые минуты молчали, набив рты и прихлебывая горячий кофе.

— Смешной парень этот ваш Леша, — сказала Лена, прожевав наконец бутерброд. — Спокойный вроде, а лихость в нем чувствуется внутренняя, удаль такая молодецкая.

— Чего это ты вспомнила?

— Да так. Мы-то с тобой — уставшие циники, в сущности. А он еще непуганый, молодой, красивый. Жалко, если-обломает его жизнь.

— Говорил я ему — оставался бы в Штатах, скажи, Ленка, правильно ведь?

— Да правильно, конечно. Загнется он здесь. Или в бизнес уйдет — станет скучным, женится, начнет дачи себе строить, с друзьями рассуждать, какой цемент крепче, какая краска лучше… Тоска.

— Слушай, Лен, а расскажи, как ты хиппи была. Я тебя не встречал тогда, а тусовался-то во всех местах.

— Не обращал внимания, наверное. А вообще, я больше по стране ездила, в городе долго не сидела. В Москве жила некоторое время, в Таллине, в Риге. Зимой в Азию моталась, где потеплее. А в ГБ меня начали таскать, когда дружок мой уехал. Кстати, тоже в Америку. Женился, фиктивно, конечно, и уехал. Повезло ему — тогда с этим сложно было, да ты и сам знаешь.

— Да уж помню, как же…

— Ну вот и начали — как да что… А потом, видимо, менты указание получили, на улице стали прихватывать без конца, знаешь, как в анекдоте — то сидишь не так, то свистишь не так… Ну, я и затаилась. А Коля мне до сих пор пластинки шлет…

— А родители у тебя, прости, живы?

— Да живы, конечно. Просто у нас квартира большая была, мы ее разменяли — вот комната мне выделена. Я же девушка взрослая. — Лена улыбнулась.

— А ты-то в Штаты не собираешься, к Коле своему?

— Как же, конечно, собираюсь. Но ты не бойся, Гена, я на месяцок съезжу да и вернусь. Так что не успеешь соскучиться.

— Ну, слава Богу. А я-то уж разволновался, разнервничался, распсиховался… — Лена не дала ему договорить, обняв и повалив на тахту.

IV

Алексей очнулся оттого, что почувствовал холод. Открыв глаза, он понял, что в лицо ему кто-то плеснул холодной водой. Прямо перед ним была стена, оклеенная зелеными выцветшими обоями. Алексей понял, что сидит на стуле, и попробовал встать, но оказалось, что ноги его привязаны к ножкам, а руки схвачены за спинкой стула. Голова сильно болела, особенно затылок, и было сложно повернуть ее и посмотреть, что же происходит за спиной, — там слышались шаги, возня, шорохи и чье-то дыхание, но те, кто был в комнате, молчали, только ходили, что-то переставляли с места на место, покашливали, сопели.

Он услышал звук открывающейся входной двери и наконец голоса.

— На месте? — спросил отчетливый, уверенный в себе интеллигентный баритон.

— Ждем тебя, Виталий, не дождемся. Пацан все никак не очухается. Петрович на кухне сидит, — ответил ему хриплый, простецкий, скомканный басок.

— Саша здесь?

— Тоже на кухне, чай пьет.

— Ну, пойдемте, посмотрим на нашего гостя.

В комнату вошли несколько человек.

— Поверните его. Что это вы с ним сделали?

— Подрался парень немного, пришлось успокоить, — пробасил знакомый уже голос.

Чьи-то мощные руки взялись за спинку стула и легко повернули его вместе с привязанным Алексеем на 180 градусов. Теперь он разглядел всех. Лысого Сашу Алексей узнал сразу, остальные были незнакомы — кроме великана, который стоял, опершись на косяк двери и скрестив руки на груди. Рядом находился средних лет Мужчина приличной наружности и хорошо одетый — костюм баксов четыреста стоит, машинально оценил Алексей. На подоконнике сидел молодой белокурый атлет, весь в коже с ног до головы. Что-то было в нем отталкивающее в его нарочитой, книжной красоте, во влажных глазах, которыми он, не отрываясь, смотрел на Алексея, в его глубоком, тяжелом дыхании.

— Петрович, заходи, — крикнул, повернув голову к двери, великан. Человек в дорогом костюме чуть посторонился и пропустил входившего на зов потасканного, морщинистого мужичка — пиджак висел на нем, как на вешалке, съезжая с узких плеч, брюки болтались на тощих ногах, на лбу выступили капельки пота.

— Ну, Миша, что ты можешь нам поведать о сем молодом человеке? — спросил главный. Алексей сразу понял, что этот, в костюме, здесь хозяин, остальные — шестерки, кроме, пожалуй, Саши, — это вообще темная лошадка.

— В первый раз его вижу, — пробурчал мужичонка, исподлобья разглядывая Алексея. — Делать мне, Виталий, что ли, больше нечего, как с молодняком возиться…

— Да, дел у тебя в последнее время действительно невпроворот было, — усмехнулся тот, кого называли Виталием, главный. — Сейчас-то хоть оправился немного после своих «дел»? Голова-то начала соображать? Понимаешь, насколько все серьезно?

— Эх, Виталий… — Мужичонка глубоко вздохнул. — Я же тебе говорил — я налево не работаю. Мы с тобой договорились, и я свое слово держу. А этого парня знать не знаю, ведать не ведаю.

— Да? Ну ладно, ступай, Миша, на кухню, попей еще чайку, а мы вот у него, — Виталий показал на привязанного к стулу Алексея, — порасспросим пока, что да как.

— Ну, что с тобой делать, гаденыш? — Тихим ровным голосом спросил лысый Саша, когда мужичонка скрылся за дверью. — Виталий, что делать с ним будем? Ты что? — лысый снова обратился к Алексею. — Что ты наделал, мальчик? Ты понимаешь? Какого человека ты укокошил? В Бога веришь?

Алексей молчал. Что ему сказать? Как отсюда выбраться? Он почти не слушал лысого, пытаясь проанализировать свое состояние. Удивляло то, что страха не было совершенно. Только боль в затылке и желание как-то выпутаться. Он словно не воспринимал все происходящее всерьез, скорее, как сон, когда знаешь, что в любую минуту можешь проснуться и обнаружить себя дома, в своей постели, потянуться, отбросить одеяло, сварить кофе, залезть под душ…

— Что задумался? — Лысый шагнул к нему. — Сейчас заговоришь, юноша…

— Стой, Саша. Нельзя его уродовать. Он еще кое-кому нужен. Так, милый друг. — Теперь говорил Виталий. — Сейчас ты нам расскажешь, как ты оказался в лесу, что ты там искал и почему ты искал именно в этих местах. Скажешь, откуда у тебя информация. Говори лучше сразу, потому что потом все равно расскажешь, но перед этим тебе будет очень больно. Очень.

— Ничего не знаю, — пробормотал Алексей, желая потянуть время. Он не очень понимал, чего от него хотят. Что искал? Да ничего конкретно он не искал — что попалось, то и забрал бы. — Никого не знаю. И этого не знаю. Книги читаю. Знаю, что там бои были большие. Вот и смотрел, чего есть.

Лысый, стоящий уже рядом с ним, взял его за волосы и поднял голову так, что глаза Алексея смотрели прямо в потолок.

— Ну, сейчас будешь говорить правду. Кто тебя туда навел?

— Никто…

Лысый быстро, коротко ударил его в солнечное сплетение, не отпуская волосы. Алексею показалось, что позвоночник его сейчас лопнет, — дыхание исчезло, все тело потянуло судорогой вниз, но лысый крепко держал его голову лицом вверх, и Алексей как-то сжался внутри, мышцы живота и спины страшно напряглись, стремясь сжать, сложить спину пополам…

— Кто навел?! — Еще один удар в то же место, и Алексей почувствовал, что теряет сознание.

Лысый отпустил его голову, и он мгновенно свернулся улиткой, уперев подбородок в грудь, съежился, насколько позволяли веревки. Отдышавшись, он поднял голову и посмотрел на окружающих его бандитов. Нет, это не простые бандиты, что-то говорило ему, что тут дела посерьезней. Кое-кому он еще нужен — вспомнил он слова Виталия. Кому это, интересно? Ладно, по крайней мере, сейчас не убьют, не покалечат, — время еще есть, может, как-нибудь и удастся ему выбраться. Еще один день прошел — послезавтра его самолет в Штаты. Они, похоже, не в курсе. Только бы попасть домой — и бежать, бежать за границу, мир большой, есть где спрятаться, а потом обдумаем, как с ними рассчитаться. То, что надо это сделать, Алексей принимал для себя без всяких сомнений — смерть Толика, в которой он себя считал косвенно виновным, висела на его совести, и он понимал, что готов пожертвовать очень многим, только бы наказать этих гадов…

Он смотрел на их лица. Господи, как он их ненавидел! Это они, те, что сейчас стояли перед его глазами, разрушали его мир, и не только его, а мир Катерины, Гены… Он внезапно понял, кому из них он еще нужен — да КГБ, конечно! Ведь нашли-то его с подачи Сережи. Это они потихоньку, медленно, но верно прививают всему обществу свои законы, свой волчий образ жизни. Дети теперь играют на улице в бандитов, молодые бизнесмены хвастаются друг перед другом не своими деловыми качествами, а своей «крышей». О них пишут книги и снимают фильмы, они сидят в дорогих ресторанах, ездят на хороших машинах… Они ничего не производят, ничего не создают, однако чувствуют себя полноправными хозяевами в мире, который создан совершенно другими людьми и для других людей. Они чужды обычным маленьким радостям и горестям, основное их занятие, из-за которого они считают себя чуть ли не благодетелями, — охрана тех, кто что-то делает на самом деле. Охрана от кого? Да они охраняют добропорядочных граждан от самих себя, то есть друг от друга. Один бандит берет деньги за то, чтобы их не потребовал другой бандит — возможно, его приятель. А приятель, в свою очередь, берет деньги с другого гражданина, чтобы обезопасить его от первого. Так, полюбовно договорившись, они и существуют. Именно существуют, потому что жизнью это можно назвать с большой натяжкой. Они не ведают покоя, они всегда в напряжении, опасности грозят им со всех сторон: от конкурирующих коллег, от органов внутренних дел, в конце концов, от передозировки… Зачем им такая жизнь, не знает никто, даже они сами. Привычка — великая сила.

Но эти не были обычными, рядовыми бандитами. В том, что они связаны с КГБ, у Алексея уже не было никаких сомнений. Да, против этих трудно найти силу, которая была бы в состоянии с ними Покончить. Они работают на государство. В конечном итоге. Сначала, естественно, на себя. А государство время от времени закрывает глаза на их деятельность. А время от времени — поощряет. Когда ему это нужно. Вот главное зло — те люди, из-за которых все население не верит, что можно добиться чего-то в жизни, руководствуясь законами и Конституцией, вот они — отечественные «крестные отцы».

Ни хрена он для них делать не станет. Пусть хоть здесь обломают свои зубы. Он им удовольствия победы не доставит. Алексей стиснул зубы. «Все, игра в солдатиков стала реальностью, — вернулась давешняя мысль, — да еще какой реальностью». Ну что ж, надо держаться до конца, а то как он потом, зная все про Толика и про этих гадов, сможет спокойно гулять с Катериной, смотреть в глаза ей, Ленке, не побоявшейся отомстить высокопоставленному подонку, пойдя на чистую уголовщину, матери Толика — они же все, особенно Катька, считают его сильным и честным… Вот и подвернулся случай проверить свои силу и честность. Вот оно — ОТК для его души…

— Саша, — услышал Алексей голос Виталия. — Саша, подожди. К битью он, по-моему, привык. Пойдемте, господа хорошие, покурим на кухне, с Петровичем поговорим, подумаем, как нам дальше жить, а Антоша с молодым человеком пока побеседует.

— Ладно, — мрачно отреагировал лысый. — Все равно, дружок, мы с тобой потом отдельно побалакаем. Должок за тобой. — Он повернулся и вместе со всеми вышел из комнаты.

Антон продолжал сидеть на подоконнике, разглядывая пленника. «Что за номера? — подумал Алексей, почувствовав холодок в области желудка. — Что это за тип?»

Словно в ответ на его мысли, Антон поднялся с подоконника, потянулся и медленно стащил с себя черную кожаную куртку. «Фигура прямо как у профессионального культа, — отметил Алексей. — Следит за собой парень». Антон, полуголый, играя грудными мышцами подошел к стулу с привязанным к нему Алексеем и присел перед ним на корточки, продолжая смотреть пленнику в глаза. «Что ему надо? Да это же пидор в чистом виде…»

— Как тебя зовут? — низким, чувственным, прерывающимся голосом спросил Антон.

Алексей отвел взгляд в сторону, уперся глазами в темное окно и промолчал.

— Не хочешь говорить? А зря. Мы могли бы с тобой подружиться. Я хороший друг. Очень хороший. Верный. Ну, так как?

Ночь за окном молчала — шум машин, редких в этот час в широком, прямоугольном дворе, густо заросшем тополями, рассаженными во всех больших городах в сталинские времена: тополя, деревья быстрорастущие, должны были в считанные годы превратить асфальтово-каменные пространства в города-сады. Что в принципе и произошло — в Москве побольше, в Ленинграде поменьше, но каждую весну тысячи граждан теперь задыхались и чихали от аллергии, вызванной проникающим всюду — в транспорт, в магазины, в квартиры — неуловимым тополиным пухом. Когда Алексей был еще Алешей — маленьким шустрым хорошистом, любимцем учителей, которые прощали ему беготню по коридорам и мелкие потасовки с одноклассниками за его активность на уроках, эрудицию и остроумие, — он с приятелями любил поджигать белые островки, шевелящиеся от малейшего даже не ветерка, а незаметного движения воздуха. Словно живые, дышащие, они вспыхивали, и огонь тут же становился невидимым, куда-то исчезал. Алексей завороженно смотрел, как расползается этот невидимый огонь черными язвами по белым пушистым горкам, пытался иногда остановить, затоптать его, сохранить оставшийся пух, но это не удавалось ему никогда.

— Эй, ты чего задумался, — вернул его к действительности густой, масляный голос Антона. — Какой-то ты неласковый…

Алексей, не отрывая глаз от окна, сквозь зубы бросил:

— Пошел ты.

— Фу, фу, как грубо… Ты такой замечательный, чего же ты грубишь?.. Ты меня не знаешь совсем. Давай, дружочек, познакомимся. — Он положил ладони Алексею на колени. — Ну, так как тебя зовут?

«Плюнуть ему в морду, что ли? — думал Алексей. — Да нет, это уже как в кино будет… как актеры говорят — наигрыш…» Вдруг он почувствовал, что Антон положил ему на колени свою голову. «Ну вот, началось!» Кудрявый плечистый Антон терся носом о его бедра, подбираясь повыше — к животу, потом начал целовать их — дальше, дальше… Алексей молча терпел — а что делать?.. Антон со стоном оторвался от его ног и начал вытаскивать рубашку из-за пояса джинсов Алексея. Руки его дрожали, он не мог расстегнуть пуговицы, дергал в стороны, потом вдруг снова застонал и рванул изо всех сил. Пуговицы со стуком запрыгали по полу.

— Убью тебя, урода, — тихо сказал Алексей.

— Вот, заговорил, уже хорошо. Многие так начинали, а заканчивалось все отлично. Так что посмотрим, посмотрим, как дело у нас пойдет… — Он наклонился, и Алексей взвыл от неожиданной острой боли — Антон сильно укусил его за грудь, прямо за сосок, и откинулся назад. Алексей скосил глаза вниз — крови, слава Богу, не было. Он знал, как долго и болезненно заживают укусы, — человек его, правда, еще ни разу не кусал, а вот собаки — бывало… А это в принципе одно и то же…

— Не кричи, не кричи, это же не больно, это же на самом деле приятно… Тебе надо поучиться чувствовать настоящий кайф. — И он снова наклонился к груди Алексея.

На этот раз тот терпел боль молча, сжимая кулаки и вспоминая царя Соломона о том, что все проходит. Представлял себя сидящим в кресле у зубного врача — куда как больно, и кажется, что время останавливается и что никогда вонзающаяся прямо в мозг бормашина не прекратит свой ужасный дробный вой. Но он наконец прекращается, и какая эйфория наступает потом, когда выходишь на улицу, когда закуриваешь первую сигарету и не можешь сдержать улыбки.

Антон вдруг прервал свои занятия, полез в карман и достал оттуда длинный кусок рыболовной лески со скользящей петлей на конце. Глаза его затуманились совсем, лицо покрылось румянцем, он тяжело дышал, поглаживал себя по широкой груди. Одной рукой он обхватил Алексея за спину, а второй стал расстегивать молнию на его джинсах. «Ну все, конец», — Алексей качнулся в сторону и вместе со стулом грохнулся на пол, освободившись наконец от липких рук Антона и его лески, назначение которой он понял очень быстро. Больно ударившись об пол плечом, он почувствовал одновременно, что веревки, стягивающие ему руки за спинкой стула, ослабли — то ли спинка расшаталась при падении, то ли те, кто вязал узлы, не рассчитывали на такие перегрузки.

— Ага, поиграем, поиграем! — заурчал Антон, подползая к лежащему на полу пленнику.

Оттолкнувшись от пола руками, которые уже обрели определенную свободу, Алексей крутанулся к стене так, чтобы ножки стула прижались к ней. Нападавший неуклюже и тяжело навалился на него сверху, но Алексей только этого и ждал — он завертелся в ослабевших веревках и подтолкнул всем телом горячую тушу, уже ничего не понимающую, обуреваемую диким желанием. Антон перекатился к стене, и одна из ножек стула треснула под его тяжестью. Изо всей силы рванув ногой, Алексей оторвал ее от стула — теперь она была привязана к его освободившейся левой ноге. Антон возился на нем, дышал и хрипел в уши, лез обеими руками между его ног, но сейчас уже не было времени и смысла обращать на это внимание — оттолкнувшись освободившейся ногой от стены, Алексей снова крутанулся на полу, сбросив с себя обезумевшего маньяка, вскинул ногу и сверху вниз, пяткой грохнул его по голове, попав чуть ниже правого уха.

— И-и-и… — взвыл лежащий на полу Антон, схватился судорожно за голову руками и замер.

— Браво, браво! — донеслось со стороны двери. — Хорошая работа. Где практиковался? — Виталий смотрел на Алексея, возившегося на полу, в ослабевших веревочных петлях. Он, похоже, все это время наблюдал за ходом поединка, и по его лицу нельзя было определить, на чьей он стороне. — Коля, — крикнул Виталий, обернувшись, — развяжи парня. Первое действие окончено. Поговорим спокойно.

Алексей стоял на просторной кухне. За столом, уставленным чашками с кофе, пепельницами, вазочками с сухарями и конфетами сидели все остальные: у стеночки — помятый мужичонка Петрович, как понял Алексей, командир банды Виталий, прямоугольный гигант, с которым он дрался возле своего дома, — Коля и самый жуткий из всех — лысый Саша. Он и держал речь, сопровождаемую одобрительными кивками Виталия.

— Вот так, голуби, — обращался он одновременно к Петровичу и Алексею, но не смотрел на них, сосредоточив взгляд на столбике пепла, выраставшем на конце его сигареты, — в лес мы завтра едем все вместе. И вы нас проводите туда, куда нам всем нужно попасть. Ты, парень, — он быстро полоснул Алексея ледяным взглядом и снова уперся глазами в кончик сигареты, — ты не расслабляйся, про должок помни. Я так думаю, что в жизни тебе от него не отмыться. Так что еще будем думать, что с тобой делать. Да, помнится мне, у тебя планшет был тогда в лесу. Карты нам нужны — все, что у тебя есть. Они у тебя дома?

— Нет. — Алексей быстро соображал: если завтра поедем в лес, это самый главный шанс от них оторваться. Они-то не профессионалы в лесных делах — сейчас он это понимал, вспоминая их экипировку при первой встрече и то, что лезли они явно наугад, не зная точно куда. — Нет, не дома. У друга.

— Значит, придется съездить к другу.

— Ну, я не знаю, дома ли он… И вообще, зачем его в это дело втаскивать — он-то ни при чем…

— Никто его никуда втаскивать не собирается. Еще только друзей твоих нам не хватало. Позвонишь, скажешь, чтобы вынес планшет на улицу, и заберешь. Будешь проявлять самодеятельность, придется тебя пристрелить. И моли Бога, чтобы он сейчас был дома! Давай звони.

— И ты, Петрович, поедешь, — продолжал лысый. — На месте разберемся. Надоели вы мне, уроды. Никаких дел с вами нормально не сделать… — Он стряхнул наконец пепел, взял чашку и стал — медленно тянуть кофе, давая понять, что высказал все свои пожелания.

— Ну что замер? — спросил Алексея Виталий. — Сказали же тебе — звони.

Алексей не успел поднять трубку телефона, стоящего на холодильнике, как сработал рефлекс — правая рука его взлетела локтем вверх, блокируя прямой удар ворвавшегося на кухню растрепанного Антона. В следующий миг, так же рефлекторно он выбросил вперед колено, встретившее печень нападавшего. Третьим движением — апперкотом в подбородок — Антон был второй раз за вечер повержен на пол. Тисками сзади сжали Алексея руки гиганта Коли, полностью лишив возможности не то что продолжать битву, а вообще шевелиться.

— Вот бы кого тебе в телохранители, — хмыкнул лысый, обращаясь к Виталию. — Да, к сожалению, не наш он человек. А жаль на самом деле.

— Разберемся. — Виталий казался совершенно равнодушным к продолжению драки. Антон, лежа на полу, вдруг заплакал. — Перестань, — брезгливо обронил Виталий. — Будь мужчиной. А ты звони, звони.

Но снова Алексею пришлось положить взятую трубку — на этот раз замурлыкал музыкальный звонок входной двери. Лысый мгновенно подобрался, быстро, бесшумно, мягким кошачьим движением встал из-за стола и отошел к окну, выглянув из него на улицу сбоку, так, чтобы снаружи его не было видно.

— Там ничего, — шепотом констатировал он. — Коля, открой. — И сунул руку в карман.

Коля встряхнул руками, хукнул в сторону, как делают некоторые, выпив стакан водки, и направился в прихожую. Лысый так же бесшумно пошел за ним, не вынимая руки из кармана.

— Откройте, свои, — послышался из-за двери приглушенный голос.

— Это Андрей, — с заметным облегчением громко сказал напрягшийся было Виталий. — Открывайте.

— В комнату, быстро, — услышал Алексей голос лысого, — быстро, быстро, на диван. — Голос стал глуше, переместившись в комнату. Лысый внезапно появился на кухне. — Виталий, пойдем туда. — Лицо его не предвещало ничего хорошего. — Пошли, пошли. — Он почти приказывал. Алексей и Петрович остались на кухне под присмотром Коли. — Ты звони, звони, — буркнул тот. — Это не твои дела, не прислушивайся…

— Нет, звонить только при мне. Пусть подождет, — послышался из комнаты крик Виталия.

На диване в комнате лежал Компьютерный. Лицо его было совершенно белым, рукой он зажимал бок, сквозь пальцы сочилась кровь, пачкая покрывало.

— Бинт, где, черт, здесь бинт?! — Лысый шарил в тумбочке и ящиках письменного стола. — Петрович, — заорал он, — а ну, быстро сюда! Бинт есть в этом доме?

— А черт его знает, — пробурчал вошедший на зов Кашин.

— Полотенце чистое есть? Йод есть? — Он плюнул на пол и кинулся в ванную.

— Что случилось, Андрюша? — спросил Лебедев.

— На Сенной его подрезали. Мы поехали на рынок — осмотреться, как и что. Ну, походили, никого подозрительного не нашли — так, шваль одна. Потом пошли на площадь — там ведь те же люди работают, и в толпе у ларьков его и подрезали. Кто — поди найди. Профи. Я его до машины довел, никто даже не заметил, что ножом пырнули. Предупреждают, гады. Хотели бы убить — убили бы, это точно. А они просто подрезали. Но надо что-то делать — кровотечение сильное. Ну, ничего, разберемся… Главное, сейчас Компьютерного вылечить.

— Так, началось. — Виталий быстро вышел на кухню и взял телефонную трубку. — Алло! Ваня! Слава Богу, ты дома. Слушай, срочное дело, сейчас за тобой заедут. Нет, Ваня, это срочно. Нет, никаких «но». Все, жди.

— Коля, быстро лети за Иваном Давидовичем, — сказал он Железному, оборвав разговор с Ваней. — Пулей, туда и назад. Давай, давай, поехал. — Голос его задрожал от злости.

Алексей, услышав имя своего друга, оцепенел и перестал понимать происходящее. Ваня?! Каким образом он связан с этими бандитами? Что за бред? Не может быть, это просто совпадение, дикая насмешка, игра судьбы… Но через полчаса, на протяжении которых он выкурил с десяток беломорин из пачки, брошенной на стол Петровичем, хлопнула входная дверь, и Алексей увидел, как мимо кухни из прихожей в комнату прошел Ваня Ревич, держа в руке свой рабочий чемоданчик. Алексей не верил своим глазам, но это был действительно Ваня. Да, правильно говорил Игнат: Питер — город маленький…

— Ну что же, — услышал он голос Виталия, который снова появился на кухне. — Теперь все-таки давай-ка позвоним твоему приятелю.

«Раз Ваня с ними, то я его вроде бы и не подставлю», — подумал Алексей.

— Не надо звонить. Здесь он.

— Не понял.

— Ну, здесь он, в той комнате. Ваня Ревич.

— Вы что — знакомы? — Лебедев сел на табурет напротив Алексея.

— Знакомы.

— И давно?

— Давно.

— Ну-ка, расскажи.

— А что рассказывать-то? Ну, со школы еще. Я у него планшет и забыл, напились тогда, я и уехал. — Алексей начал потихоньку строить из себя этакого простачка — напились, забыл, не знаю, простите, дяденьки…

— Хорошая компания у нас собирается, — сказал Лебедев, помолчав с минуту. — Да… Ну что же, придется Ване еще раз сегодня прокатиться…

— Привет, Ваня. — Алексей смотрел за спину Лебедева. Там в дверях стоял Иван Давидович, круглыми глазами взирая на сидящую за столом компанию.

— Леша? Ты? А-а-а… — Он посмотрел на повернувшегося к нему Лебедева.

— Как там потерпевший? — спокойно спросил Виталий Всеволодович, прищуриваясь.

— А? Кто? Ну да, я перевязал, продезинфицировал, порез неглубокий, ничего страшного, должен полежать с недельку…

— Что, приятеля встретил?

— Да… Не ожидал, признаться…

— А что так? У нас вот с другом твоим общие интересы есть. Ванечка, — Лебедев встал, — тут такая ситуация… Короче говоря, я очень волнуюсь за больного, так что, не обессудь, придется тебе здесь переночевать.

— Но Виталий Всеволодович, я как-то…

— Надо, Ваня, надо. — Голос Лебедева не оставлял возможности возражать.

Иван Давидович затоптался на месте, шагнул назад и уперся спиной в грудь Коли. Вздохнув, Иван Давидович опустился на свободный табурет у стола и полез в карман за сигаретой.

— Алексей, скажи Ване, что у вас сегодня еще одно маленькое дельце…

— Да, Вань, планшет мой у тебя еще?

— Да, Леша, все забываю тебе подкинуть…

— Так вот, — вмешался Лебедев. — Сейчас нужно будет съездить и забрать. Вы готовы?

Алексей молча кивнул.

— Ну, вот и хорошо. С вами поедут Коля и Саша. Вернетесь — сразу отдыхайте. Завтра у вас трудный день.

— В каком смысле? — спросил вставший уже и повернувшийся к прихожей Иван Давидович.

— Да, забыл сказать. Завтра, Ванечка, нужно будет за город съездить. Вот и друг твой с нами поедет, в хорошей компании прокатитесь, погуляете в лесу, и назад. А потом, Ваня, будет у тебя отпуск. Я обещаю. Ты меня очень выручишь. Так что отдыхайте, завтра на природу…

Они сидели на кухне втроем — Ваня, Алексей и Петрович, казалось, задремавший, свесивший лысеющую голову на грудь. В комнате, где лежал раненый, тихо переговаривались гигант Коля и Андрей — лысый и Виталий уехали по домам.

— Ну что, Ваня, удивляешься? — впервые за вечер обратился Алексей к своему другу связно, до этого они лишь перекидывались общими фразами и междометиями. — Не ожидал меня здесь встретить? Я тоже тебя не ожидал.

— Алексей, в чем дело, расскажи, — тихо проговорил Иван Давидович. — Ты давно с ними знаком? Ты знаешь, что это за люди?

— Догадываюсь. Я, Ваня, не из их компании. Я тут как бы пленник.

— Постой, постой, ты тогда ко мне приехал избитый, с планшетом, невменяемый совершенно — не от них ли, случаем?

— От них, от них.

— Слушай, а ты случайно… Нет, боюсь даже спрашивать…

— Давай-давай, не бойся. Другого надо бояться.

— Это не ты в Сашу этого стрелял, в лысого?

— Я. — Алексей внимательно смотрел на Ивана Давидовича. — А ты откуда знаешь?

Ваня вздохнул и поднял глаза к потолку.

— А я его лечил…

— А с чего это ты его лечил?

— Понимаешь, Виталий Всеволодович — друг моего отца. Я его с детства знаю. Он нашей семье много помогал…

— А кто он вообще такой?

— Да черт его знает! Отец говорил, что хороший человек, они очень близки были. Кстати, когда в Штаты поедешь, письмо ему передашь? Он в Нью-Йорке сейчас живет. Может, остановишься у него…

— Ну да, если доеду после завтрашней прогулки.

Иван Давидович замолчал, смотря на Алексея молящими, широко раскрытыми глазами, потом тихо спросил:

— Леша, ты что, серьезно? Ты думаешь, с нами что-то сделают? Я же Виталия Всеволодовича тысячу лет знаю…

— Плохо знаешь. Я вот не тысячу, а пару дней всего, ну, не пару — чуть больше, да и то заочно, а лучше тебя знаю уже, что это за компания. Ваня, я же тогда, перед приездом к тебе, в лесу одного из них убил… А этого, лысого, стрелял, да промахнулся со страху, — шепотом, наклонившись к Ваниному лицу, сказал Алексей.

— Да-а-а… И что, думаешь, с нами будет?

— Не знаю, Ваня, не знаю. Попали мы крепко.

— А зачем вообще в этот лес ехать? Что им там нужно?

— Как я понял, то же самое, что и мне было нужно. Только они что-то знают, что-то конкретное, очень важное, чего я не знаю. У меня была только общая информация о том, что в этих местах шли жестокие бои, большое количество техники, войск, много людей без вести пропало. Потом бои переместились на другое направление, а что конкретно происходило в этих местах, похоже, никто толком сейчас не знает. Очень темная история — информации никакой ни в архивах, ни в книгах исторических, — я горы материала поднял, ничего конкретного. Тысячи людей, сотни единиц техники — куда-то все подевалось, исчезло… А те, кто что-то знал, — одни поумирали, другие молчат. Я не мистик, но иногда кажется, что там какой-то российский вариант Бермудского треугольника. На самом деле, места там тухлые — болота, а где их нет — чаща непролазная. Думаю, просто обе стороны там завязли, не готовы были к таким условиям, специально никто не обучался в ленинградских джунглях воевать, и сгинули они в большинстве своем.

— Да ты что? У нас в области такие места есть?

— Завтра увидишь. Вернее, сегодня уже. Ваня, — он опять перешел на шепот, — надо думать, как нам выбираться из этого дерьма.

— Ох, ребята, сложное это дело. — Петрович, оказывается, не спал. — А ты что, действительно наобум туда полез? — спросил он у Алексея. — Талант, значит, у тебя. Надо же вычислить…

— А вы что, знаете, что там?

— Ничего я не знаю. Ничего не видел, ничего не слышал. Понятно? А выбираться вам, ребятки, нужно. Не хочу пугать, но убьют они вас. Так что думайте, пока время есть. Это вам не шуточки. — Он снова закрыл глаза и откинулся на табуретке, облокотившись спиной на стену.

Ребята замолчали, на этот раз надолго. За окном вставал вялый, медленный осенний рассвет. Алексей понимал, что с минуты на минуту нужно будет выезжать: путь не близкий, да и там, на месте, нужно еще поискать. Что поискать — он не знал, но чувствовал, как в нем просыпается привычный, любимый им азарт кладоискателя. Однако сегодня он смешивался с тяжелыми предчувствиями беды, с ожидающей их с Ваней неизвестностью, со страхом.

— Ваня, — шепнул он в самое ухо приятеля так, чтобы не слышал даже сидящий рядом Петрович. — Ваня, не бойся ничего, не паникуй, — успокаивал он ставшего к утру совершенно бледным, с сероватым оттенком на щеках Ивана Давидовича, — паника — это смерть. Смотри все время на меня и слушай только меня. И делай как я. Нам, думаю, сегодня побегать придется. Главное, от них оторваться, а там разберемся. Есть же справедливость в этом мире. Должна быть, во всяком случае. Не психуй. Все будет нормально.

На кухню вышел Андрей, зажег газ, поставил чайник, посмотрел на банку с остатками кофе и нашел на полке пачку чая.

— Просыпайтесь, парни, пора двигаться. Через двадцать минут выходим. — Он наполнил круто заваренным чаем два стакана и, оставив чайник на кухне, унес их в комнату.

Алексей разлил чай по чашкам, сыпанул всем по две ложки сахара.

— Ваня, давай подкрепляйся. Когда ужинать сегодня будем, неизвестно.

Замурлыкал дверной звонок.

— Ну что, голуби, готовы? — услышали они голос лысого Саши. — Пошли. Самое время. Еще заправиться надо по дороге.

Он вошел на кухню, молча окинул взглядом троих пленников, замерших с чашками на весу, так же молча вышел. Алексей быстро проглотил горячий чай, встал и сделал несколько приседаний.

— Все. Соберись, Ваня. Попал ты, конечно, как кур во щи. Ну, ничего, ничего. Пошли.

V

Виталий Всеволодович в лес не поехал. Не его это дело. Его дело — принять товар или, по крайней мере, список того, что имеется в наличии. А таскают все пусть Коля с Андреем. Звягин был гарантом того, что ничего не уйдет налево, — в этих вопросах лучше Саши надсмотрщика было не найти. Он и жив был до сих пор потому лишь, что никогда не обманывал тех, на кого работал, а Лебедев был не первым его — нет, не хозяином — хозяев у Звягина не было никогда, но партнером, может быть, старшим партнером. Ранним утром ему позвонил Медведев, разбудив, но с приятной новостью — квартиру Лебедева поставили на охрану. «Кто этим занимается?» — спросил Лебедев. «Не волнуйтесь, Виталий Всеволодович, это такие ребята, на которых можно рассчитывать. Не бандиты, не ОМОН — наши люди. Все гарантировано».

— Антон! Просыпайся, — крикнул Лебедев, входя в гостиную, где на диване спал побитый и униженный красавец. Вчера, после рыдания на кухне, он стыдливо спрятался в ванной и просидел там до самого ухода Лебедева. — Вставай, герой, давай завтракать. Нам предстоят трудные дни, но я надеюсь, что потом последует небольшое вознаграждение за труды. Давай, давай! — Виталий Всеволодович сдернул одеяло с голого Антона, который сразу сжался в комочек от холода, — форточки Лебедев не закрывал на ночь даже зимой.

— Вы меня извините за вчерашнее… — начал он тихим голосом, отводя глаза от взгляда Лебедева.

— Да за что? Что этот парень тебя уделал? Так просто повезло ему. Ничего, не расстраивайся, бывает и не такое. Что у нас там на кухне?

Они ели яичницу с жареным беконом, зеленью и острым соусом «Чили», когда зазвонил телефон.

— Виталий? Слушай, ты что, меня не понял? Кого там твои молодцы вчера искали на рынке? Не меня случайно? Ну, я надеюсь, ты уже усек, что нашли-таки? Причем даже сами не заметили, как нашли. Будет им и тебе наука на будущее. Вообще-то, не ожидал я от тебя такой прыти, мы же с тобой вроде бы договорились. Кстати, как там наши дела?

— Джек, я не понимаю, о чем ты говоришь, — очень естественно разыграл удивление Лебедев. — Какие молодцы? На каком рынке? Я вообще вчера из дома не выходил, у меня своих дел невпроворот. А товар будет сегодня, ты приезжай в любое время, посидим, коньячку выпьем. Не знаю точно, когда привезут, но сегодня обещали. По крайней мере, образцы. Так что давай, если хочешь, подтягивайся по старой памяти. У нас ведь есть о чем поговорить, молодость вспомнить… А, Джек?

— Хорошо. Ты когда дома?

— Я весь день сижу — жду товар. Когда хочешь, тогда и приезжай.

— Ну ладно, только учти, Виталий, без шуток!

— Да что ты, в самом деле! Сказано же — все в порядке.

Лебедев повесил трубку и потер ладони.

— Антон! Принеси-ка коньячку!

— Как, с утра?

— А мы сегодня никуда не поедем. Дома будем сидеть и отдыхать. Рюмочка коньяка еще никому не вредила. Давай, давай. — Он хлопнул Антона ладонью по ягодице. — Шевелись, каратист!

Он снова вернулся к телефону.

— Алло! Сергей Степанович? А кто это? Роберт? Какой Роберт? Послушайте, Сергея Степановича попрошу! A-а, спасибо, спасибо. Передайте ему, что мне позвонили. Да, Лебедев. Всего доброго. — Виталий Всеволодович повесил трубку и снова улыбнулся, еще шире, чем несколько минут назад, за яичницей. — Машина пущена, Антон, машина пущена!

— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил Антон, оторвавшись на мгновение от мытья посуды.

— Я имею в виду, что и на твоей улице сегодня будет праздник. Помнишь, те уроды, которые к нам в квартиру ворвались — торгаши эти несчастные? Которые тебя наручниками сковали?

— Да уж как не помнить…

— Хм, — Лебедев посмотрел на друга с оттенком жалости, — что-то последнее время не везет тебе… Ну да, так вот, сегодня с ними будет разборка по всем статьям. Объяснят им, как к приличным людям в дом вламываться. Ну и мы с ними, может быть, побеседуем. Хочешь?

— Хочу, — буркнул Антон.

Роберт не успел повесить трубку, как в кабинет вошел Сергей Степанович — свежий, розовощекий, потный, в синем спортивном костюме, только что закончив утреннюю пробежку. Следов вчерашнего веселья на лице Сергея Степановича совершенно не было заметно, в отличие от лица Роберта — припухшего, зеленовато-серого, с пожелтевшими белками глаз. Однако он честно встал в семь утра, как вчера договаривались они с Медведевым, и сел рядом с телефоном в его кабинете. Должен был звонить тот самый «хороший человек», которому грозил бандитский «наезд», и Роберт был поставлен на связь с ним.

— Встряхнись, встряхнись, Роберт. Сейчас быстренько позавтракаем, и за дело. Сегодня у нас большой день. — Он кинул на стол перед Робертом пачку «Примы», которую тот попросил его купить во время пробежки. — Вообще-то, не курил бы ты с утра, ну да ладно. Хозяин — барин.

— Звонил Лебедев, сказал, что ему…

— Звонили? Отлично!

Медведев выскочил из кабинета. Роберт вышел следом за ним в коридор и увидел, как Сергей Степанович быстро вошел к Андрею, который тоже встал ни свет ни заря. Через секунду Медведев снова появился в коридоре, лицо его было серьезно, движения приобрели армейскую скупую точность.

— Так, быстро, пойдем перекусим. Времени очень мало.

Когда они садились в машину, принадлежащую Медведеву («Прибедняется он все-таки, — мелькнула мысль у Роберта, — коммуналка, бедность…»), Сергей Степанович сказал:

— Если получится сегодня, Роберт, то получится и потом. Попробуем всю эту поганую лавочку прикрыть. Не зря же ребята учились…

Что имел в виду Медведев под «поганой лавочкой», так и осталось для Роберта в тайне — то ли корпорацию этих торгашей-рэкетиров, то ли всю существующую власть. Одной рукой держа руль, уверенно и легко «подрезая» чужие машины, обгоняя и выезжая на встречную полосу, на трамвайные рельсы, Медведев поднял трубку радиотелефона.

— Андрей? Все на местах? Хорошо, ждите сигнала.

Они выехали на Миллионную — Халтурина, как по старой привычке именовал ее про себя Роберт, остановились. Из дверей Института культуры выскакивали, выпархивали стайки совсем молоденьких девушек, девочек, в коротких юбочках, джинсах в обтяжку, шортиках. Они сразу же закуривали, пачкая фильтры дорогих американских сигарет яркой помадой, густыми мазками наложенной на их губы. «Прошмандовки», — подумал Роберт с неожиданной злостью, но оторвать от них взгляд не мог, да и не хотел. Они ставили ноги на ступени крыльца, вертели круглыми обтянутыми джинсовыми попками, сверкали блестящими черными чулками, громко хохотали, не обращая внимания на прохожих, роняли окурки, затаптывая их каблучками, хватали за рукава выходивших из здания знакомых парней и строили им глазки, кокетливо поводя головками…

— Что, нравится молодое поколение? — усмехнувшись, спросил Медведев.

— У-у-у, мокрощелки, взял бы да засадил им всем как следует, в мое время таких… Бляди все какие-то. Что это за молодое поколение — не работают, жопами только вертят…

— Так это ж студентки, Роберт.

— Студентки. Чему их там учат? Задницы свои выставлять всему свету?

— Ну ладно, ладно. Засадишь еще, не волнуйся. Какие твои годы. Ты в другую сторону смотри — вот на этот двор. — Медведев показал рукой, куда нужно смотреть Роберту. — Вот наш пост.

— А долго ждать?

— А этого я тебе сказать не могу. Сколько будет нужно, столько будем ждать. Я не знаю, когда эти мафиози приедут. Обещались.

— Степаныч, а мне-то что делать нужно будет?

— Сиди в машине и наблюдай. Никуда тебе пока лезть не надо. Для этого у нас специалисты есть. Каждый должен заниматься своим делом. Не кури. И так дышать нечем, — остановил он Роберта, полезшего за своей «Примой».

Антон сидел на высоком табурете у окна, наблюдая за происходящим во дворе.

— Виталий Всеволодович! — вдруг заорал он. — Приехали!

Лебедев, держа в руке портативную рацию, подбежал к окну. Из обшарпанных «Жигулей» («Маскируется, гад», — подумал он) вылезал Джек и двое его провожатых — те же, что и при первом визите Джека к Лебедеву.

— Сергей, давай, — быстро скомандовал Лебедев в рацию. — Двое охранников — в спортивном костюме один, второй в пиджаке. Главный — маленький, в кепочке. Вперед. — Он положил рацию на подоконник и в этот момент увидел, как во двор въехал серый «мерседес», но встал не у его подъезда, а прямо рядом с аркой, ведущей на Миллионную. Из этой машины никто не вышел, а затемненные стекла не позволяли разглядеть, сколько человек находится внутри.

Медведев, услышав по своей рации голос Лебедева, весь подобрался и словно забыл о существовании сидевшего рядом Роберта, начавшего было бесконечную историю о своей рабочей счастливой прежней жизни. Переключив аппарат, он сказал-крикнул:

— Андрей, вперед! Один — спортсмен, второй — в костюме, третий, главный, — маленький в кепке. Быстрее, они в парадном!

Роберт заметил, что на последних словах Медведева белый рафик, стоявший за кустами перед зданием напротив Северо-Западного заочного политехнического института, рванул с места, пронесся сотню метров по Миллионной и, свистя тормозами, завернул в нужный двор. — Ну, сейчас будет дело! — тихо, но как-то очень веско произнес Медведев, вытирая со лба выступившие капельки пота.

Лебедев увидел влетевший во двор рафик, который резко затормозил у его подъезда. Из открывшейся дверцы автомашины высыпалось человек десять высоких парней, одетых в традиционный и привычный уже для глаза любого петербуржца пятнистый камуфляж, в котором щеголяют и грузчики, развозящие по бесчисленным уличным ларям пиво, и рыболовы, и охотники, и частные охранники, и ОМОН, и все кому не лень. В руках бегущих к подъезду парней были резиновые дубинки, двигались они уверенно, трое остались на улице, остальные исчезли за дверями парадного. Лебедев подошел к двери, в которую позвонили уже второй раз, но открывать не торопился.

— Кто там? — спросил он ровным голосом.

— Да я это, я, — услышал он голос Джека. — Открывай давай, не бойся.

— Стоять! — раздался на лестнице гулкий громкий голос.

— Ну, Виталий, пожалеешь, гад. — Это были последние слова Джека, которые услышал Лебедев.

По лестнице наверх бежали трое в пятнистых костюмах. Остальные рассредоточились по площадкам, встав у окон во двор, страхуя от возможного подкрепления. Как только нападавшие появились в начале последнего лестничного пролета, отделяющего их от Джека с компанией, тот сказал своим подручным:

— Это не ОМОН.

За длительную свою криминальную карьеру он научился с одного взгляда отличать работников органов внутренних дел от множества тех, которые, что называется, под них «косили» — в основном это были охранники разных мастей и калибров. Правда, среди них тоже попадались профессионалы, прошедшие Афган, Приднестровье, да мало ли что еще. Доморощенных кик-боксеров и каратистов, не бывавших в настоящем деле и не подставлявших себя под пули, Джек не особенно опасался.

— Стоять, — опять заорали снизу. Бойцы в камуфляже приближались. В руке высокого, аккуратного, одетого, как и в прошлый раз, в строгий дорогой костюм коллеги Джека невесть откуда появился пистолет. Длинный глушитель сделал выстрел практически неслышным — круглое, мягкое пуканье совершенно растворилось в топоте сапог по лестнице.

Парень, бежавший наверх первым, выронил дубинку и клюнул носом в обшарпанные древние ступеньки.

Джек, однако, недооценил противника. По всем статьям, после того, как одного из них подстрелили, бегущие на них молодцы должны были хоть на миг стушеваться, испугаться, пусть хоть на долю секунды, но потерять контроль над собой. Этого не случилось. Тот, который был ближе к перилам, метнулся к стене, второй, наоборот, занял место первого. Так, зигзагообразно, уклоняясь от второго выстрела, они влетели на площадку. Один из них, махнув коротко дубинкой, выбил пистолет из рук Шприца, как звали среди своих человека в костюме. Парень в спортивном костюме — Кость, — падая на бетонный пол, подсек ударившего, и тот рухнул на спину, грохнувшись головой о перила. Джек быстро наступил лежащему бойцу на горло и вытянул руку с ножом в направлении третьего нападавшего.

— Смотри, сзади, — крикнул Шприц, поднимая пистолет, по счастливой для него случайности не скатившийся по ступенькам вниз, а валяющийся у дверей квартиры Лебедева. Сверху бежали еще двое — видимо, до поры сидевшие в засаде на площадке перед чердаком. Кость отлетел к стене от удара сапогом в подбородок, но Шприц, успевший перехватить пистолет поудобней, выстрелил еще раз, попав в плечо не успевшему опустить ногу камуфляжнику, и того откинуло к противоположной стене. Второй же пронесся лавиной вниз и сбил с ног Джека, упав на него и прижав к полу. Он не успел схватить его за руку, в которой был нож, и Джек снизу коротко ткнул в живот сжимающего его парня, который тут же обмяк и ослабил руки. Джек спихнул его с себя, одновременно вставая на ноги и не выпуская ножа. Кость, видимо, без сознания валялся в углу лестничной площадки, а Шприц сцепился с последним из еще способных передвигаться нападавших. Раненный в плечо, его собрат возился на полу, не представляя реальной опасности, двое были либо мертвы, либо тяжело ранены. Джек бросился на помощь Шприцу, повернувшись к лестнице спиной и не заметив, как снизу ринулись еще трое — он не успел ударить ножом молодчика, сжавшего в огромных своих руках Шприца, как в глазах его взорвалась новогодняя хлопушка, разбрызгивая по всей площадке цветное конфетти, — один из влетевших по лестнице бойцов ударил его по голове резиновой дубинкой.

Он пришел в себя только на площадке нижнего этажа, когда его уже волокли, заломив за спину руки. Превозмогая боль, он оглянулся, насколько позволяло согнутое пополам тело, и увидел, что Шприца и Кость тащат таким же образом.

«Ну, братаны, выручайте», — подумал Джек. Братаны не подвели. Дверцы «мерседеса», стоящего метрах в тридцати от рафика, к которому тащили пленников, распахнулись и оттуда что-то грохнуло и блеснуло. И почти одновременно с этим задок рафика уже с настоящим грохотом, оглушительным, лопающимся, переходящим в скрежет рвущегося металла, с клацаньем бьющегося стекла разнесло дымным, черным взрывом. Шофер, одетый не в камуфляж, а в обычный дешевенький серенький костюмчик, оглушенный, вывалился из открытой дверцы на асфальт. Джек успел заметить, как падали осколки выбитых взрывной волной стекол первых двух этажей, но сам, присев от неожиданного взрыва, не растерялся — он в принципе только этого и ждал. Левой ногой, пяткой, Джек изо всей силы пнул в основание стопы одного из ведущих парней. Ошеломленный взрывом провожатый, почувствовав резкую боль, ослабил хватку, и этого Джеку было достаточно. Он крутанулся в сторону второго, сжимавшего другую руку конвоира и сжатыми пальцами ударил его в горло. Из «мерседеса» дробно застучала автоматная очередь, еще больше корежащая горящий рафик и положившая на землю высыпавших на улицу парней в камуфляже. Джек ударом ноги в пах свалил бугая, приседавшего и защищающего себя от выстрелов, выставляя перед собой бледного от злости Шприца, вместе они подхватили под руки Кость, который был до сих пор без сознания, и побежали к своим «Жигулям». Стрельба из «мерседеса» не прекращалась, не давая подняться с земли пятнистым бойцам.

Они ввалились в салон под градом выстрелов. Джек, пытаясь не паниковать, старался действовать спокойно, понимая, что через минуту может нагрянуть настоящий ОМОН — очень уж много шуму в самом центре города они наделали. Руки дрожали, он не мог попасть ключом зажигания в щель. Шприц выхватил ключ из его трясущихся пальцев, вставил его с первого раза. Машина завелась с полоборота — Джек всегда следил за ней, пренебрегая только «экстерьером», для него было в этом смысле чем хуже, тем лучше. Маскировка… Они выехали на Миллионную и, не превышая скорости, свернули на Кировский мост — нужно было выбираться из города, исчезнуть на время после такого шухера. «Мерседес» быстро оторвался от машины Джека, свернув на Куйбышева. «На Ржевку погонит, — подумал Джек, — и правильно. Надо разделиться, а „мерс“ вообще до поры спрятать — столько народу их видело, теперь уж точно искать будут… Ну, а Виталий — гад… Ничего, устрою я ему веселую жизнь!»

Виталий Всеволодович угрюмо наблюдал из окна за битвой, развернувшейся во дворе. Отпрянув к стене при взрыве рафика и автоматных очередях, он снова выглянул на улицу, услышав звук отъезжающих машин. Проводив их мрачным взглядом, он сел в кресло, чувствуя себя полностью опустошенным и разбитым. Все провалилось. Теперь с Джеком уже не поиграешь. Его совершенно выбило из колеи то, что банда Женьки оказалась настолько крутой. Компьютерного подрезали в самом людном месте, в центре города побоище устроили, да и разборка с Ильгизом чего стоит…

Зазвонил телефон. Господи, кто там еще? Лебедев не хотел снимать трубку, но аппарат продолжал трезвонить, и Виталий Всеволодович все-таки решил узнать, кто его беспокоит. Это оказался Яков Михайлович.

— Виталик? Ну, приезжай ко мне, поговорим. Как, кстати, твои дела?

— Яков Михайлович, боюсь, прямо сейчас я выехать не смогу. С сердцем у меня что-то неладное. Все ужасно, Яков Михайлович, все ужасно…

— Виталик, не будь идиотом. Я все знаю.

— Что вы знаете?

— Все, что ты видел из окна. И знаю даже, как ты спрятался за занавеску, когда… Ну, короче, приезжай, это не телефонный разговор.

Услышав короткие гудки, Лебедев поймал себя на том, что в первый раз в жизни ему захотелось покончить с собой. Желание было мгновенным и настолько сильным, что он даже испугался. Впервые он не контролировал ситуацию, впервые он был фигурой в чужой партии, не знал следующих ходов, не понимал смысла предыдущих, не ведал, дождется ли он окончания игры, или его принесут в жертву ради красивой победной комбинации, которую он, впрочем, никогда не увидит и не оценит. Он почувствовал, что страшно устал за последнее время, что ему неинтересно дальше принимать участие в этой чужой, не знакомой ему игре. Даже в те далекие дни, когда происходила их первая «дуэль» с Яковом Михайловичем, когда он выкручивался, изворачивался, скользил по самому краю пропасти в кабинете на Литейном, даже тогда он был игроком, а не пешкой. Нынешнее же положение дел не устраивало Лебедева настолько, что он просто не знал, что ему делать. Может быть, действительно он закончился? Закончился как игрок, как победитель, как личность? Другие личности пришли ему на смену? Оборвать все это разом, не тянуть дальше волынку? Что его может ждать? Месть Джека, а эти уроды ведь не брезгуют ничем — могут бить, пытать, издеваться как угодно. Одно дело он мальчонку того поучил малость, другое дело сам — взрослый человек, авторитет… Зачем ему дальше вот так пресмыкаться перед полковником, который, отпустив в свое время поводок, дал ему погулять, пожировать всласть, а теперь вот показал, кто настоящий хозяин, показал, что на самом деле Лебедев для него — просто пацан сопливый, которого даже не обязательно посвящать в свои планы. А планы-то касаются не чего-то там, а его собственной шкуры. А это его обращение — «Виталик…»

Он тяжело вздохнул и стал переодеваться для поездки. Вошел Антон.

— Куда вы, Виталий Всеволодович? Опасно! Да и милиция сейчас нагрянет — что мне говорить?

— Никто сюда не нагрянет, — зло буркнул Лебедев. — А придут — мы вообще здесь ни при чем. Скажешь, ничего не знаю, ничего не видел, ничего не слышал. Мылся в ванной. Понятно?

— Понятно…

— Все, я поехал.

— Когда вас ждать?

И тут, что случалось с ним редко — раз примерно в год, — Лебедев грубо и смачно выругался матом.

— Не знаю. Не знаю я, когда тебе меня ждать. Ни хуя не знаю! — повторил он ругательство и вышел, хлопнув дверью.

Ваня проспал почти всю дорогу. Они ехали на двух машинах — впереди Андрей на своих потрепанных «Жигулях» в паре с Петровичем, а за ними гнал Коля. Рядом с ним на переднем сиденье находился Алексей, за ним, глядя в затылок, — Алексей просто физически ощущал его — лысый Саша и Иван Давидович. Машины уже давно завернули с шоссе на проселок, потом углубились в лес по каким-то узеньким дорожкам, тихонько ползли, огибая деревья, которые здесь росли редко, двигались уже со скоростью пешехода. Ваня проснулся от тряски, протирал глаза и оглядывался, придерживая рукой свой рабочий чемоданчик, который Лебедев, уходя, посоветовал ему взять с собой — «лес, глухомань, мало ли что может случиться…»

Наконец машины остановились.

— Ну, вылезай, паренек, — услышал Алексей сзади голос лысого, — пойдем.

Он узнал эти места сразу — машины стояли на краю оврага, заросшего густым кустарником. Сейчас нужно спуститься вниз, немного пройти вперед по ложбине, и можно выйти прямо на ту поляну, где все и началось. До его тайника довольно далеко, но направление Алексей помнил прекрасно — жаль, что автомат разобран. Но что там разобран, добраться бы до него…

Они подошли к машине Андрея.

— Ну, Петрович, веди. Сусанин! — хмыкнул Коля.

Петрович с Андреем начали осторожно спускаться вниз, петляя между колючими разросшимися кустами, спотыкаясь о кочки и корни, скрытые высокой густой травой. Андрей иногда поддерживал Петровича под локоть, помогая ему удержаться на ногах, когда спуск оказывался особенно крутым. За ними шли Алексей и Иван Давидович. Лицо у Вани было совершенно потерянное, он косился на Алексея, ожидая каких-то команд, о которых они говорили на кухне, и внутренне содрогался от ужаса, предвкушая бег сквозь чащу, погоню, стрельбу… А может быть, ничего и не будет, может, Братец все выдумывает, фантазия у него разыгралась непомерно, детективов начитался, фильмов американских насмотрелся? Ваня вспомнил простреленное плечо лысого — нет, похоже, книги и фильмы здесь ни при чем. Снова вернувшись на несколько дней назад; увидел он перед собой разбитое грязное лицо Братца — да, вероятно, прав Алексей. «Ну хорошо, допустим, нам удастся бежать. А дальше-то что? Ведь кто-кто, а Виталий-то Всеволодович его знает как облупленного. Уж не убивать ли их всех собрался Братец? Да нет, как это так — убивать… А Петрович этот — кто он такой? И что он говорил — „убьют они вас“.» Иван Давидович решил не думать ни о чем — будь что будет.

Лысый Саша и Коля шагали у них за спинами, рядом, не отставая ни на шаг. Коля пыхтел, под его ногами громко лопались сухие сучья, он загребал носками ботинок землю, мощными руками раздвигал ветки, норовившие заехать прямо в лицо, создавая вокруг себя излишне много шума. К Алексею возвращалась его обычная уверенность, он начинал чувствовать себя на своей территории и с каждым шагом становился все спокойнее, тело наливалось прежней силой — ночью на кухне он был совершенно разбит и просто бодрился, стараясь не показывать свою слабость лысому с компанией и Ване, и так до последнего предела испуганному.

Привычная упругость земли, свежесть воздуха, шелест листьев, запах древесной коры, касания веток — теплых, живых, мудрых — возвращали его к жизни, приводили в себя. Впервые после исповеди кагебешника Саши он вполне увидел окружающее в красках — до этого момента словно мутная пелена стояла у него перед глазами, пелена, которую все время хотелось стереть. С утра, вернее, еще с середины ночи он не выкурил ни одной сигареты — папиросы Петровича быстро закончились, не стрелять же было ему у этих бандитов… Легкие его были чисты — разумеется, не кристально чисты, но посвежей, чем обычно. Алексей заметил уже через несколько минут, что эти мужики в лесу ходить не умеют. В городе он готов был признать их превосходство, но здесь — это уж дудки! Он видел, как самый молодой и, видимо, шустрый из банды, Андрей, идущий чуть впереди, придерживающий совсем уж расслабленного Петровича, сам шагал, хоть и не спотыкаясь, но очень осторожно, пристально глядя себе под ноги и, казалось, весь был сосредоточен на том, чтобы не оступиться. Сзади слышался временами сдавленный матерок Коли — Алексей, раздвигая плечами упругие крепкие ветки, не придерживал их руками, вернее, лишь делал вид, что тормозил их выпрямляющееся движение, и они хлестали по идущим за ним лысому и Коле. Лысый был вообще не боец сейчас в лесу — он хромал, иногда, как бы случайно, наклоняясь, чтобы не задеть за крупные сучья, Алексей оглядывался и в эти мгновения видел, что лицо лысого посерело, покрылось мелкими капельками пота, он потирал раненое плечо и хромал уже не скрывая, как было в городе, своей временной неполноценности.

В принципе Алексей мог бежать прямо сейчас — они углублялись в чащу, казавшуюся вовсе непролазной; Петрович временами останавливался и секунд тридцать вертел головой, видимо, вспоминая давно позабытое направление. Но однако ему все время удавалось выйти на тропку, еле прослеживаемую в густых зарослях, стоящих стеной уже не только впереди, а со всех сторон и даже сверху. Но непролазной чаща была лишь для тех, кто не знал ее маленьких и больших секретов и слабых мест в этой внешне абсолютной обороне.

Да, он хоть сейчас мог бы устроить соревнования по бегу с этими городскими бандитами. Но, с одной стороны, Иван Давидович — не бросать же его вот так, а с другой — в нем просыпался знакомый азарт, ему уже почти нестерпимо хотелось узнать, куда же они идут, из-за чего вся эта буча началась, что же они ищут в лесу с таким упорством, за что убивают людей? Да нет, как это бежать — оставить все как есть, оставить этих гадов безнаказанными? Алексей уже был почти уверен в превосходстве на своей территории, ловил себя на этой мысли и пытался охладить восторг предстоящей битвы: не надо себя переоценивать, нельзя давать волю злости, они тоже не дураки, их много, и здоровые они все — в этом-то у него уже были случаи убедиться…

Они не вышли на ту поляну, где Алексей копал в злосчастный день, а свернули в другую сторону, и Петрович полез уже без всяких тропинок сквозь плотную стену переплетенных ветвей.

— Петрович, ты куда нас завел? Может, опять перепутал чего?

— Ничего я не перепутал, — задыхаясь, с трудом проговорил Кашин. — Сколько лет прошло — тут же не ходил, наверное, никто, заросло все, черт. — Он путался в траве, повисая на гибких кустах, но продирался, однако, потихоньку вперед. Неожиданно под ногами захлюпала вода. Лето было сухое, дождей давно уже не выпадало на питерскую землю, но здесь, куда почти не проникал яркий дневной свет, среди тесноты черных стволов, покрытых светлой, серо-зеленой плесенью, на земле, заваленной гниющими сучьями, разложившимися прошлогодними листьями, превратившимися в бурую липкую кашу, стояли черные, с бензиновыми радужными разводами глубокие лужи.

Ваня шел рядом, молчал, лицо его было печально. Он проваливался в лужи, попадал ногами в переплетения корней, и Алексей в буквальном смысле вытаскивал его, схватив под мышки, и Иван Давидович, машинально бормоча слова благодарности, тут же проваливался снова.

— Петрович, далеко еще? — крикнул сзади лысый Саша.

— Да все уже, сейчас выйдем на место. А тут подсохло, — хлюпая по щиколотки в воде, сказал Петрович, — раньше вообще не пройти было…

— Ну, все так все, — со вздохом прокомментировал лысый.

Интуиция выручала Алексея довольно часто, и он ей доверял. Будучи человеком неверующим, он полностью отрицал всякую возможность существования какого-то там ангела-хранителя и прочих духов или сил, имеющих сверхъестественное происхождение, считая, что его интуиция — это просто внимание, помноженное на опыт исследователя и авантюриста. Сейчас он ощутил сильнейший толчок — внутренний, незаметный внешне, но настолько реальный, что даже дыхание перехватило. Интонация лысого выдала его с головой — видимо, усталость и боль ослабили его контроль над собой, — раньше он был для Алексея тайной за семью печатями. Услышав же последние, сказанные лысым слова, он понял все — мгновенно сопоставил его взгляды, фразы и жесты в адрес Алексея еще в городе, короткие замечания по дороге сюда и, главное, последнее высказывание. Он понял, что сейчас его будут убивать. Точнее, не «будут убивать» долго, мучительно и больно, а просто оборвут тоненькую ниточку, на которой была подвешена его жизнь со вчерашнего вечера. Тянуть они не станут — у них сегодня масса дел. А то, что сказал главный, Виталий, мол, он «еще кое-кому нужен», так для лысого это, понятно, не указ. Очевидно, что он не просто исполнитель, как, к примеру, болван Коля или хитрый и шустрый Андрей, не на зарплате сидит у Виталия, а, что называется, дольщик. Участвует, вероятно, в прибылях. А исполнение поручений, подобных последнему — захвату Алексея, — просто хобби для него, вот что страшно. Торчит он от этого. Наверняка мог бы уже просто дома сидеть и по телефону Колями да Андреями командовать, так нет, тянет его на живое дело, нравится ему убивать.

И, конечно, Алексея он так просто не отпустит. С главным потом разберется, скажет, как в кино говорят — «попытка, мол, к бегству…» Ну, пожурит его главный, но ведь ни хрена не сделает за смерть молодого трофейщика — он ценный кадр, и лишаться такого зверя ни один нормальный, если можно вообще считать их всех нормальными, главарь не станет. По своей воле, конечно, не станет.

Так, ну хорошо, а с Ваней-то что делать? А ничего — пришел ответ. Тут выбор только один — Ваня должен остаться с ними. Его-то не убьют, указаний на этот счет им явно не поступало, а личных обид у них на него тоже нет — он же их лечит, гадов… А то, что он будет молчать, это и дураку ясно — настолько запуган, что уже вообще ничего не соображает. Он скорее удавится, чем хоть словечко скажет об этой лесной прогулке… Но все равно надо его отбивать. Нельзя, чтобы Иван Давидович завяз в этой банде, но если они вернутся в Питер вместе, то все — он принадлежит им со всеми потрохами до конца дней своих.

Лысый еще только полез за пистолетом, когда; послушный своей интуиции — а слушаться ее нужно не раздумывая и не анализируя особенно, иначе это просто потеряет смысл — Алексей, монотонно и тихо говоря Ване: «Стой на месте, не дергайся», «рыбкой», вытянув руки вперед, словно человек-амфибия в одноименном фильме, нырнул в узкий просвет, мерцающий в сплошной стене ветвей. Он пролетел через низкий, густой кустик, сделал кувырок вперед, едва коснувшись руками земли, не останавливая движения, встал на ноги, тут же упал в сторону и несколько раз перекатился, меняя направление, снова встал и снова прыгнул вперед, опять покатился, еще раз повторил всю эту схему и только тогда услышал за спиной глухие выстрелы из пистолета с глушителем. Опыт не подвел его — пули ломали ветки метрах в десяти правей от того места, где он находился. Туда же, судя по звукам, ломанулся Коля. Со страшным треском, словно танк, он пер напролом сквозь чащу, но Алексей знал, что это не представляет особенной опасности — страшней было бы, займись его преследованием худой, юркий и спортивный Андрей, но он, по счастью, стерег Петровича, которому бандиты, видимо, тоже не слишком доверяли, а терять его уж точно было нельзя — он один знал, куда им нужно идти.

Сейчас главное — не стоять на месте, все время двигаться. И по возможности бесшумно. Уже после первой серии кувырков и прыжков одежда Алексея была изорвана, руки и лицо в крови, но он пока не обращал на это внимания — все потом, когда доберется до своего тайника, там есть и аптечка, и автомат. А с автоматом в лесу он еще повоюет…

— Коля, иди сюда, — крикнул лысый. — Никуда он не убежит. Не бросит дружка своего. Эй! — снова закричал он, обращаясь к темному переплетению ветвей, когда из них вылез исцарапанный Коля. — Эй! Побегай пока, а когда надоест, можешь вернуться, забрать своего приятеля. Только, боюсь, за раз все кусочки не унесешь. Ну, до встречи! Петрович, — он повернулся к Кашину, — ну, чего застыл? Пошли дальше, времени мало.

— Саша, ты чего, — только теперь подал голос Андрей, до этого придерживающий Петровича, а теперь удивленно глядя на лысого. — Виталий же сказал, чтобы мы его к делу начали пристраивать. Шустрый парень, способный, а ты…

— Разберемся. Ты-то что переживаешь? — Звягин глянул, словно воткнул две ледяные иголки в глаза Андрея. — Я здесь командир. И с Виталием договорюсь.

— Ну-ну. — Андрей отвернулся.

— Понукай еще, — тихо буркнул Звягин. — Пошли.

VI

— Что ты смурной такой, Виталий? — Яков Михайлович помешивал серебряной ложечкой крепкий чай, бросив в стакан четыре куска колотого сахара. — Глюкозы организм требует, вредно это, а никуда не денешься, думаю много. — Он усмехнулся. — Угощайся, Виталик. — Лебедева передернуло. Снова он за свое — какой я ему «Виталик»!

— Спасибо, Яков Михайлович, не хочется что-то.

— Ну-ну, не психуй. Все идет отлично. Даже лучше, чем я предполагал.

— Что такого, отличного? — спросил Лебедев. Обычно он не задавал здесь вопросов, но сейчас ему было все равно.

— Что отлично? Да все. Кстати, помнишь, я тебя спрашивал насчет квартиры для нашего человечка? Как там дела?

— Все в порядке, есть для него квартира. На озере Долгом. Оформляем сейчас. Скоро въедет ваш приятель.

— А ты чего грубишь, Виталик? Что это с тобой?

Лебедев угрюмо молчал.

— Слушай, дружочек, ты хоть на шаг дальше своего носа что-нибудь видишь? Или ты боишься, что тебя эти торгаши достанут? Не ссы, не достанут. Ты — мой человек, тебе этого мало, что ли? Ты хоть понимаешь, чем мы сейчас занимаемся?

— Понимаю, только не понимаю, при чем здесь я. Ну, пройдут ваши люди в Думу, я-то почему должен за это помирать? Неужели нельзя как-то договориться? Меня же убьют, Яков Михайлович, убьют!

— Что ты, как баба, нюни распустил? Смотреть противно. С этими торгашами я мог покончить еще утром. Помнишь, я тебе по телефону сказал, что все уже знаю. Получше тебя знаю. Там, во дворе, были мои люди, на этот раз просто наблюдатели. Все вышло абсолютно правильно. Жалко, конечно, этих парней, которых грохнули, но за их смерть воздастся, это наш главный козырь. Мы теперь, Виталий, будем действовать с тобой открыто, хватит тебе в подполье сидеть, хотя бы и с деньгами. Ты что, не хочешь нормальной жизни? Ну, я-то старик уже, я уже пожил, а тебе же еще можно так порезвиться, как ты и не предполагаешь! Я тебя не буду посвящать во все нюансы, только знай, что никто тебе ничего плохого не сделает. Следующее задание получишь позже, а сейчас скажи-ка, где этот твой мальчишка-трофейщик? И как вообще ваши лесные дела?

— Сегодня все выяснится. Мальчишку взяли, сегодня должны образцы товара привезти.

— Ну, что мальчишку взяли, я знаю. — Лебедев удивленно посмотрел на полковника. — Да, знаю, знаю. Не без нашего участия ты его взял, Виталик. А почему ко мне его не привез?

— Привезу, привезу.

— Вот, привези, уж будь любезен.

Лебедев ехал домой, когда уже темнело. Разговор с полковником его не успокоил, наоборот, появилось раздражение, которое, наложившись на утреннюю апатию, сделало его самочувствие уже совершенно невыносимым. Он обгонял машины на шоссе, пролетал на красный свет, по счастью, не встретив по пути притаившихся за столбами или деревьями гаишников, — неизвестно, чем бы закончилась его встреча с представителями власти сейчас, когда Лебедев пребывал в таком состоянии.

Уже на Кировском мосту, подъезжая к дому, Лебедев внезапно решил: «Бежать! Все бросить и исчезнуть!» А что? Совсем расслабился он за последние годы, а возраст — пятьдесят — для мужика разве это возраст? Силенок хватит еще на многое… Да, бежать!

Начать новую жизнь. Пусть эти энтузиасты ковыряются в своей гнилой стране, где никому, никому нельзя верить, где все продано уже не один раз и хозяина не найдешь — так он замаскировался, где даже сейчас, когда официально можно все, настоящее богатство приходится скрывать, как скрывал его гражданин Корей-ко. Скрывать от налоговой полиции, хотя что она может сделать умному человеку?! А вот то, что от друзей своих приходится скрывать, совсем гадко. Да и друзей-то здесь настоящих не заведешь, вымерло это понятие совсем. Нет, бежать, бежать! Сначала — в Москву, сегодня же, поездом, чтобы не осталось никаких следов в компьютерах аэропорта. Полковник не хватится его, до утра уж точно. А, черт! Поздно уже для поездов, последний — в два с чем-то, и уродливый он какой-то. Ненавидел Лебедев эти поезда с воняющими туалетами, с пассажирами, экономящими на белье, с хамами-проводниками, весело хлопающими дверьми тамбуров и продающими водку ночным неугомонным алкашам. На машине, что ли, поехать? Это была идея. Часов за десять он спокойно доберется до первопрестольной, а дорога успокоит его, будет время подумать, все взвесить, спланировать дальнейшие ходы. Да и незаметнее это. Безопаснее. Да, но если на машине, все равно только утром. Не идиот же он на иномарке гнать ночью по трассе на Москву — хоть и может себя защитить, и оружие имеется, но там тоже не дураки по ночам дежурят. Грохнуть могут за милую душу. За его «ауди» это запросто. Там, на трассе, у них с этим делом хорошо все налажено. И трейлеры бомбят, и машины отбирают у частников, иногда в живых оставляют хозяев, иногда — нет. А он же еще и деньги повезет — нет уж, нужно выезжать на рассвете.

Отлично — в Москву, а оттуда — куда угодно. Главное — быстро, чтобы не успели очухаться, хватиться его, начать искать, — тогда не скроешься. А так с его-то связями и деньгами он послезавтра улетит — куда? — да хоть в Берлин. Поживет у Марка — чудесная квартира у него на Мартинлютерштрассе, на углу Кеннеди-плац. Центр города, а тихо, спокойно, как в Питере во дворах Петроградской стороны. И дома почти такие же… А там и в Штаты можно махнуть — друзей в Нью-Йорке у него больше, чем здесь. Дело нужно наладить, а потом купить дом где-нибудь в Западной Вирджинии и там подышать на старости лет наконец спокойно, он это заслужил. Хватит в гангстеров играть, так и жизнь пройдет, не заметишь.

Дома он кивнул Антону, уже собиравшемуся ложиться спать, махнул рукой — все в порядке, мол, достал из сейфа чемоданчик с наличностью, предназначенный полковнику, достал все свои деньги. Открыл тонкий, с кодовым замком кейс с документами, проверил, все ли на месте. Носильных вещей никаких с собой брать не стал — лишняя обуза. Все, что ему будет нужно, купит хоть в Москве, хоть в Берлине. Денег, которые находились у Лебедева в Швейцарии, вполне хватит и на носки, и на трусы да останется еще, глядишь, и на домик в Вирджинии. Хотелось верить, что всезнающий полковник не был в курсе его иностранных финансовых дел. Дай-то Бог.

Собравшись уже совсем, он посмотрел на телефон. Звонить Звягину или нет? Что у них там, в лесу? С одной стороны, все это уже казалось Лебедеву неинтересным и ненужным — он уже вступил для себя в другую жизнь, с новыми знакомыми и делами. Все, что его связывало с этим городом, он старался отбросить, забыть отягощавшие его проблемы, избавиться даже от воспоминаний обо всем этом, в частности, и о Звягине, с которым работал уже почти десять лет, и все эти годы испытывал при его появлении легкий и непонятный страх. От этого типа чего угодно можно было ожидать. Хоть и ближе других был он для Лебедева, знал больше и делал соответственно своей информированности тоже больше других. Лебедев поручал ему дела самые ответственные, самые грязные. «Черт с ним, позвоню, — подумал Лебедев. — Меньше подозрений будет. Пусть все идет, как решили: нужно позвонить — позвонил, все дела перенес на завтра. А завтра — пусть поломают головы, где он, куда пропал? Жив или нет?»

— Алло. — Он услышал голос Тани, и, как всегда, внутри, внизу живота, у него сначала пробежал холодок, а потом тело стало наполняться сладкой тяжестью, сердце застучало в ушах, пальцы начали мелко дрожать. — Алло, — повторила Таня, — кто говорит?

— Танечка, это я, — бодро и по-деловому, стараясь, как всегда в разговоре с ней, не выдать своих чувств, начал Лебедев. — Скажи, пожалуйста, Саша дома?

— Нет еще. Я уже волнуюсь.

— Нет, нет, не волнуйся. Он должен вот-вот быть. — Вдруг его буквально пронзила сверкающая, холодная и отвергающая самим своим появлением всякие сомнения мысль. — Слушай, мы сегодня с ним должны встретиться, так, может быть, я заеду, подожду его?

— Давай, Виталий, если нужно, то конечно. Чайку попьем.

— Ну все, я выезжаю.

— Здравствуй, проходи. — Таня была в джинсах и тонком сером свитере, он старался на нее не смотреть, чтобы не выдать себя, не показать ей своего волнения, своего сумасшедшего желания. Дома, посмотрев на телефон, он вдруг понял, что не может вот так уехать навсегда, не увидев ее еще раз, не попрощавшись, не поцеловав на прощание…

— Проходи на кухню, я чай поставила. — Она улыбнулась. — А ты, наверное, зря приехал.

— Почему это — зря? — Лебедев сел на стул за кухонным столом, облокотился на спинку и в первый раз открыто посмотрел ей в глаза.

— Саша звонил, он в Ольгино, сказал, что будет, вероятно, утром. Какие-то у них там проблемы.

— Вечно у них так… — Виталия совершенно не тронуло это сообщение о проблемах. Раньше бы он разволновался, но сейчас, находясь уже по другую сторону стены, отделявшей его от всей этой питерской возни, он чувствовал себя совершенно счастливым. Не нужно больше думать, как извернуться с полковником, не нужно больше бояться Джека — завтра, когда Звягин сюда приедет, он будет уже где-нибудь в районе Валдая.

Он смотрел, как Таня разливает чай, ее тело двигалось непрерывно, когда она протягивала руку над столом, легкая волна бежала от плечей по груди и животу, уходила вниз, разделяясь надвое на бедрах. Она садилась на стул, и шла обратная волна — от ягодиц к шее, поднимая подбородок чуть-чуть, совсем незаметно для неискушенного наблюдателя, но Лебедев был настолько очарован этим непрерывным перемещением плоти, что сначала даже не расслышал, как Таня начала говорить:

— Что-то вы замыслили, Виталий, с этим лесом не то. Чувствую я, не к добру это. Не ваше дело по кустам лазить. Ну, понятно, клад ищете. Как дети малые… Занимались бы своим делом — вы же городские люди. Нечего вам в лесу этом ловить. Сашу вот ранили. Сейчас — тоже проблемы, говорит. Ну, что это такое? Угощайся, Виталий. — Она пододвинула ему большую, шуршащую разорванной фольгой шоколадку.

Лебедев не отрываясь смотрел ей в глаза. Вот и появилась у него возможность отомстить за все его страхи, за все то постоянно тяготившее его неудобство, которое он испытывал в присутствии Звягина, за его вечный непокой, за косые взгляды на Антона — еще бы, после зоны как он может еще относиться к таким, как Антоша… Жлоб. Подонок. Это была возможность отплатить и за вечную зависимость от Саши — ну где еще Лебедеву было найти такого хладнокровного и, главное, умного исполнителя, таких другие специально десятилетиями выращивают, готовят чуть ли не с пеленок. В этом смысле, конечно, Звягин был для него просто подарком. А Таня… Как он все это время боялся к ней подступиться, боялся даже посмотреть лишний раз, взять за руку. Он знал, Таня прекрасно чувствует то, что испытывает к ней Лебедев, гнал от себя эту мысль, говорил себе — все, не мальчик уже, прежде всего работа, но не слишком-то получалось изгнать из мыслей Таню. Убил бы его Звягин, если бы у них с Таней что-либо возникло, точно бы убил. Не посмотрел бы на субординацию. Это же жлоб совдеповский, «мужчинский мужчина», для него, убийцы из убийц, какие-то условности домостроевские дороже собственной жизни. Чересчур уж он щепетилен, ревнив, обидчив, злопамятен. Ну, ничего. Это все уже в прошлом. Поищи меня, Саша, поищи. Силенок у тебя много, но у Лебедева побольше будет. И ума чуточку побольше. И хитрости.

Он перехватил Танину руку над столом и потянул к себе.

— Ты что, Виталий? — Она искренне удивилась. — Осторожно!

Лебедев уже не мог остановиться. Впервые в жизни он понял, что значит «отказали тормоза». Все напряжение последних дней, и в особенности последних часов, закипело в нем, словно шампанское в закупоренной бутылке, положенной в духовку. Он ощущал страшное давление во всем теле — в груди, в голове, в задрожавших руках, — его что-то распирало, требовало выхода, и он дал этот выход накопившейся в нем темной силе.

Он рванул Таню на себя зло и сильно, одновременно вставая и пятясь назад. Женщина упала грудью на стол, прямо на чайные, захрустевшие под ее телом чашки, вскрикнула от боли, проехалась животом по битому фарфору, увлекаемая рукой Лебедева, и попыталась было зацепиться за край стола, но безуспешно. Легкий кухонный столик качнулся, Лебедев еще раз дернул ее за руку, и Таня головой вниз рухнула на пол, едва успев выставить перед лицом свободную руку. Падая, она перекатилась на спину, и Лебедев, не давая ей опомниться, полез за пояс Таниных джинсов, вытащил свитер и резко задрал его, вывернув и натянув Тане на голову и руки. Таня не кричала, она еще не успела опомниться, но, когда Лебедев сорвал с ее груди тонкий, прозрачный белый лифчик, как-то дико зашипела:

— Ты что, гад, делаешь? Отпусти, сволочь!..

— Ах, сволочь? — Лебедев с размаху ударил ее по закрытой свитером щеке. — Я сволочь? Я? — Он бил еще, наотмашь, с двух сторон, подтягивал свитер повыше, чтобы не видеть Таниного лица — боялся, что под ее взглядом может обмякнуть и ненависть останется в нем, а нужно было ее выплеснуть из себя всю, до конца, до последней капельки, чтобы не мешала она дальше жить и думать, а думать теперь ему нужно было много, гораздо больше, чем прежде. — Кто вас, Сашу твоего, из дерьма вытащил, кто? А ты, ты даже не смотрела на меня, когда я по тебе с ума сходил! Все эти годы! Я бы для тебя все сделал, все! Что тебе этот урод? На кой хрен он тебе? Жлоб, жлоб, жлоб! — Он хлестал ее по щекам изо всех сил, усталость не приходила, наоборот, Лебедев как-то с каждым ударом свежел, взбадривался, проходила апатия, одолевшая его с утра, он словно молодел. — Н-н-н-на! — нанес он последний удар уже кулаком, и Таня затихла, потеряв, по всей вероятности, сознание, — рука у Лебедева была тяжелая.

Он рванул молнию на ее джинсах и стащил их вместе с трусиками с длинных, желанных им много лет Таниных ног. С урчанием навалился сверху и вошел, вонзился глубоко, сразу до конца в ее словно уснувшее тело. Таня дернулась от боли, застонала, очнувшись, путаясь руками в свитере, попыталась спихнуть с себя горячее тело, но Виталий Всеволодович своей большой круглой головой ударил ее и прижал к полу шевелящийся серый шерстяной комок. Лебедев не знал, сколько раз он кончил. Не знал, сколько времени все это продолжалось, — ему казалось, что бесконечно долго. Таня была неподвижна, двигался только один он. И откуда столько сил взялось? Он доводил себя до полного изнеможения, падал на ее грудь, лежал, отдыхая, несколько минут, и снова начинал двигаться, сначала медленно и осторожно, набирая силы, потом быстрее, быстрее, и снова мир начинал кружиться вокруг в сумасшедшем калейдоскопе, снова он чувствовал, что растворяется в собственном поту, и воздух, с жадностью всасываемый им через широко открытый рот, казался густым, как хорошее домашнее виноградное вино, и Танино обмякшее под его тяжестью тело тоже плавало в пахучем, остром поту, и руки ее, ослабнув, упали за голову, волосы выбились из-под свитера, до сих пор скрывавшего ее лицо, а Лебедев все взлетал над ней и падал вниз, выжимая из себя последние капли, последнее раздражение и страх, обновляясь, успокаиваясь, словно сдирая с себя какую-то противную, жесткую коросту…

Наконец он поднялся на руках над сломанным, смятым телом, осторожно стащил с Тани свитер: «Не задохнулась ли?» — подумал опасливо. Таня не задохнулась. Лицо ее было красным, волосы слиплись от пота, глаза закрыты, Таня тяжело вдыхала горячий воздух. Лебедев только сейчас понял, что все это время на плите кипел, свистел и булькал чайник, пуская по диагонали вверх толстую струю пара.

— Танечка, любимая… Поедем со мной, — забормотал Лебедев, не зная, что ему делать дальше.

— Уходи, — еле слышно прошептала она.

— Поедем со мной, — снова проговорил Лебедев тоже шепотом.

Таня повернула голову набок, не открывая глаз. Нужно было уходить. Он отомстил. Отомстил всем. Теперь пути назад нет, это точно. Он смотрел на женщину, почти пожилую уже — сейчас он понял, как она постарела за годы их знакомства, — растрепанную, уставшую. Что с ней теперь делать? Конечно, она все расскажет Звягину. А не расскажет, так он сам поймет. Умный, черт. Вон у нее какие синяки под глазами. И ссадины. Посуда вся перебита. Вдруг он увидел, что его ладони в крови. «Это еще что?» — испуганно вздрогнул Виталий Всеволодович. Переводя взгляд пониже, он понял, что кровь это не его, а Танина — живот ее был в глубоких, еще сочащихся длинных порезах. «Это когда я ее по столу протащил», — сообразил Виталий Всеволодович. Взглянув на свою рубашку, он покачал головой. Пока он возился на Танином изрезанном фарфоровыми осколками теле, светлая дорогая рубашка стала похожа на палитру художника, всем остальным цветам предпочитающего различные оттенки красного.

Он уже пришел в себя. Спокойно встал, прошел в ванную и тщательно вымыл руки, ополоснул лицо, вытерся, причесался. Заглянул в кухню — Таня лежала на прежнем месте не двигаясь. Тогда он вошел в спальню, открыл шкаф и выбрал себе среди вещей Звягина белый джемпер с высоким горлом. Сверху надел пиджак, свой, который он снял, садясь за чай, взял оба чемоданчика — с деньгами и документами, которые он не рискнул оставить в машине.

— Таня, последний раз спрашиваю — поедешь со мной? — Не услышав из кухни ответа, открыл дверь на лестницу и, в последний раз повернувшись, крикнул в молчаливую квартиру:

— Счастливо тебе. Не обижайся. Прости меня.

Холодный утренний воздух заставил его слегка задрожать. «Вот и хорошо. Не засну за рулем по крайней мере». Лебедев решил не думать о том, что сейчас произошло. Все, там все кончено. Началась новая, свободная жизнь. «Сейчас нужно заправиться — на выезде из города, и вперед. Уже пора». Он ехал по пустынным утренним улицам, лицо его было серьезно, руки крепко сжимали руль, он наконец снова чувствовал себя хозяином положения. Все в его руках. Теперь он никому не даст собой вертеть. Никому.

…Если бежать к тайнику — далеко, а следовательно, долго, он их потеряет. Найти, конечно, можно — столько они вокруг себя шуму создают, следов оставляют, но время будет потеряно, они могут уже возвращаться от конечного пункта, а он должен, обязан увидеть, из-за чего все это закрутилось. Идти за ними без оружия тоже не очень-то приятно. Это только в кино Рэмбо остренькими сучками мог взвод солдат порубать, здесь не кино, здесь дела посерьезней. Ване они ничего не сделают, он был в этом уверен. Им нужен свой врач, а Ваня уже достаточно много знает, чтобы понимать, что если он не будет молчать, то не проживет и дня. Уж кто-кто, а Иван Давидович — человек умнейший и опасливый. Сто очков всем своим друзьям даст в этом смысле.

Нет, нужно идти к машинам. Достать из тайника автомат и ждать их там. Он должен рассчитаться за все. Должен принять бой. Алексей полежал немного, слушая, как удаляются шаги бандитов, стихает треск сучьев и шелест раздвигаемых ими ветвей, дальше и дальше уходят голоса, смолкнув наконец совсем. Обратно на тропу он решил не выходить: этот лысый — хитрая тварь, он мог и в засаде кого-нибудь оставить. Нет уж, придется поднапрячься — Алексей медленно, сначала ползком, потом поднявшись во весь рост, осторожно стал прокладывать себе путь назад, протискиваясь через совсем уже плотную, сплошную живую изгородь. Иногда ему казалось, что вот сейчас он застрянет навек, что стволы и ветви черных деревьев не пожелают его пропустить. Сейчас он действительно понял, что они мало того, что живые, но, скорее всего, еще и мыслящие существа, — не захотят, чтобы он и дальше нарушал их покой. Вот сейчас они еще на сантиметр сомкнутся, прижмутся друг к другу чуть-чуть покрепче, придвинутся поближе — и все, пропал Алексей. Ни вперед, ни назад пути уже не будет. И не то что пути, а вообще возможности пошевелиться. «Что за паника?» — зло спросил он себя. Он же у себя дома! «В чем дело? — спросил он шепотом, остановившись на мгновение. — Это я. Я — свой». Это был чисто психологический трюк, самогипноз. Алексей, хоть и считал лес мыслящим существом, был глубоко убежден, что человеку никогда не найти с ним общего языка, — это даже дальше, чем инопланетяне какие-нибудь, это абсолютно другая… цивилизация? Культура? Нет здесь ни цивилизации, ни культуры, это — другое. Но трюк сработал. Или действительно лес услышал его слова и понял их? Но, как бы там ни было, он стал протискиваться дальше, и дело пошло легче, скорость его движения увеличилась — лес открывал ему дорогу. Или просто чаща кончилась? Главное — скорее добраться до тайника. Но сначала нужно было выйти к машинам — там он легче мог сориентироваться.

Алексей старался двигаться параллельно тропе, но все равно пришлось уйти далеко в сторону — попадались места вовсе непролазные, неожиданные овраги сбивали с прямого пути, и он вышел из чащи метрах в пятистах от нужного места. Здесь было уже редколесье, и местность просматривалась довольно хорошо. Оглядываясь по сторонам, он осторожно стал пробираться туда, где должны были стоять машины, стараясь ступать бесшумно и временами останавливаясь, прислонившись к дереву, замирал и слушал, нет ли вокруг подозрительных тресков или шелеста. Все было тихо, и он уже видел вдалеке две машины, уже можно было подойти к ним и спустить, скажем, шины или еще что-нибудь сделать, но он решил еще раз подстраховаться. Лег на живот, выбрав удобное для обзора место, и поставил себе цель — не шевелиться минут двадцать, береженого Бог бережет, мало ли что они напридумывали…

И уже спустя несколько мгновений он понял, что поступил единственно правильным образом. Все его приключения, пойди он прямо к машинам, могли бы уже закончиться: ближайший к Колиным «Жигулям» куст зашевелился и из-за него появился сам хозяин авто — великан неторопливо застегивал ширинку, обводя взглядом окрестности. По-видимому, оставшись довольным увиденным, он потянулся, широко раскинув толстые руки, и сел на травку спиной к машинам, а лицом аккурат к лежащему Алексею. «Вот дьявол!» Коля сидел на земле, уставившись прищуренными глазами прямо на него. Черт, он ведь наверняка вооружен. Да и бегает, должно быть, хорошо. Не жирный он боров — Алексей в таких вещах разбирался, определял силу противника по его фигуре достаточно точно — просто здоровый, накачанный. Многие люди заблуждаются, думая, что толстяки не могут быстро бегать. Как бы не так! Знавал Алексей одного вратаря хоккейной команды, такой же примерно комплекции был, как этот Коля. Однажды колоду карт разорвал пополам на глазах у Алексея. На спор. На бутылку водки спорили всего-то навсего. А потом как-то раз Алексей увидел этого своего знакомого, бегущего к закрывающему уже двери автобусу. Страшное это было зрелище. Со скоростью спринтера стодвадцатикилограммовая туша неслась по тротуару, чудом не сметая прохожих, — они, казалось, сами разлетались в стороны от поднятого бегущим вратарем вихря… Да, толстяк толстяку рознь. Лучше не рисковать. Да и что бегать — деревья здесь росли редко, довольно далеко одно от другого — спокойно мог его Коля пристрелить.

Алексей лежал не двигаясь. Коля не видел его, но любое движение могло выдать, сфокусировать взгляд бандита и тогда… что? смерть или жизнь? — пойди сейчас угадай! Одна оставалась надежда — что Коля либо изменит свою диспозицию, либо уснет. Алексей решил ждать — больше пока ничего на ум не приходило.

Они были мокрыми уже почти до пояса — по дороге несколько раз приходилось брести через глубокие рвы, заполненные водой, хлюпать по неподсыхающей в сумраке леса грязи. Мох под ногами, словно губка, при нажатии на него выпрыскивал из себя вонючую темную воду.

— Хорошо еще, что лето сухое было. Иначе хрен бы так быстро прошли, — виновато бормотал Петрович под злыми взглядами Звягина и Андрея.

Колю Звягин отправил к машинам сразу, лишь только смолкли шорохи свалившего в лес пацана. Стрелял он, скорее, для порядка, понимал, что шансов попасть у него крайне мало, так, на всякий случай дал понять, что шутки шутить не намерен. А доктор после выстрелов и вовсе скис.

— Ну все, пришли, — сказал Петрович, отряхивая грязь с пиджачка, что, впрочем, было делом бесполезным и бессмысленным — пиджак был испорчен бесповоротно и окончательно.

— Ну и где сокровища? — спросил Андрей, пытаясь бодриться, что получалось у него неважно, — он, всегда тщательно следивший за своим внешним видом, сейчас немногим отличался от Петровича: его спортивный костюм был в ядовитых черно-зеленых пятнах, руки грязные, грязь заползла даже на лицо, и он размазывал ее, утирая пот. — Где, Петрович?

Перед ними на пригорочке, единственном сухом месте в округе, торчал наполовину ушедший под землю ДОТ — обычный, привычный для любого жителя Петербурга от мала до велика. Такие или почти такие есть и на Пулковских высотах, и в Купчине, в огромном количестве — на проспекте Гагарина, например, у кинотеатра «Планета», на Ленинском проспекте, вдоль всех железных дорог в черте города. Зимой они превращаются в ледяные горки, и дети радостно скатываются с них, летом они порастают травой, на которой лежат загорающие.

— Да вот. — Петрович показал на толстую, чуть приоткрытую железную дверь. Открыть ее не было никакой возможности — ручка находилась всего в сантиметрах десяти выше травы, покрывавшей холмик.

— Копать надо… — Петрович потоптался на месте.

Андрей протянул ему короткую саперную лопатку.

— Так копай, чего мнешься? Устанешь — Ваня тебя сменит. Поможешь, Иван Давидович?

— Да…

Через полчаса совершенно обессиленный Петрович уронил лопатку и сел на траву.

— Все… Можно лезть.

— Слушай, а что там может поместиться? — спросил Андрей, выбрасывая окурок.

— Лезть не надо, — повторил Петрович. — Все там должно быть.

Звягин посмотрел на Андрея.

— Ну что, попробуй, ты помоложе будешь…

— Давай, Петрович, первый, я за тобой. — Андрей похлопал по плечу сидящего Кашина. — Давай-давай, времени нет. Нам возвращаться еще…

Петрович неловко присел, примерился к узкому отверстию, надавил плечом на дверь, которая сдвинулась всего на несколько сантиметров, и ползком полез в темную щель.

— Фонари-то есть у вас? Ни хрена же там не видать…

— Есть, есть, все у нас есть. — Когда ноги Кашина исчезли из виду, Андрей, достав из кармана фонарик, быстро лег на живот и аккуратно, точными змеиными движениями, пару раз изогнувшись, скользнул в дверной проем ДОТа. Лысый с Иваном Давидовичем остались на небольшой полянке. Судя по всему, лысый никуда лезть не собирался, и Иван Давидович боялся даже смотреть на него. Тот же, в свою очередь, разглядывал Ваню с каким-то странным интересом.

— Ну что, доктор, как дела? — спросил он после недолгого молчания.

Ваня пожал плечами.

— Не дрейфь, доктор, ничего тебе никто не сделает. Ты — наш человек. Все в порядке. А дружка своего забудь. Нет его больше. Понял?

Ваня, хоть и не понял, что имеет в виду лысый, кивнул. Как так — нет? Он уже убежал…

— Далеко не убежит приятель твой. Я даже гнаться за ним не стал — зачем? Сам придет. А может быть, и уже пришел. — Звягин неожиданно обхватил Ваню сзади за горло и приставил ствол пистолета к его щеке. — Эй! — крикнул он в сторону леса. — Эй, ты здесь? Выходи, а то я дружку твоему мозги на землю выпущу! Слышишь меня? — Еще немного подержав бледного от страха Ивана Давидовича, он отпустил его, сказав с полуулыбкой: — Шучу, шучу. Нет его здесь. Я так думаю, побег он машины наши курочить. Ладно, не будем о грустном. Закуришь? — Он протянул Ване сигарету. — Сам-то я редко курю, давно бросил, так, иногда балуюсь.

Андрей, протиснувшись в темноту ДОТа, тут же включил карманный фонарик — мощный, он сильным лучом высветил лицо Петровича, казавшееся страшным от падающих теней. Глубокие провалы под глазами в этом освещении выглядели совсем уже покойницкими, резкие носогубные складки приобрели жуткие очертания, шевелился темный провал рта, луч света отражался блестящими точками в белках глаз.

— Ну, показывай, где тут что…

Они стояли в полный рост — дверное отверстие находилось почти на уровне их голов. ДОТ, представляющий собой цельный бетонный куб, врос в землю, опустившись почти на метр, и Андрей, пролезая сюда, чуть не упал головой вниз. Здесь было холодно, пахло железом, и, к удивлению Андрея, совершенно не было запаха гнили, разлагающейся органики — только сладковатый привкус легкой, невидимой цементной пыли, поднятой их ногами. Андрей поводил фонариком — помещение небольшое, квадратное, почти пустое. Прямо над полом, на уровне коленей, находились какие-то трубы, выходившие из одной стены и исчезающие в другой. Находились они, вероятно, изначально ниже поверхности земли. В углу громоздились несколько железных ящиков, еще одна труба торчала из потолка. «Вентиляция, — подумал Андрей, — только размонтированная… А вот эти трубы над полом…»

— Петрович! Ну что? Куда ты нас притащил? — Тут Андрей вдруг понял, что казалось ему странным здесь с самого начала. В ДОТе не было амбразуры.

— Да сейчас, сейчас. Это тамбур. Вход вот здесь. — Он начал отодвигать от стены ящики. — Черт, тут, похоже, с тех пор так никого и не было… Посвети-ка. Слушай, точно. Это я как завалил в последний раз, когда тут был, так все и лежит. Ну и дела! Не верится даже.

Андрей направил луч фонарика на Петровича и увидел, что, когда последний ящик, похожий больше на шкафчик для одежды, которые обычно стоят в раздевалках заводов и фабрик, в детских садах или спортивных комплексах, был отвален от стены, то за ним обнаружилась низенькая железная дверца без ручки.

— Сам склад внизу, — сказал Петрович. — А это, видимо, запасной выход, замаскированный. А где главный вход — я не знаю. Вернее, изнутри видел, но он так законсервирован, заварен, забит — хрен откроешь. А где он на поверхность выходит — не искал. Мне и этого хватало. Помоги-ка. — Петрович поднял с пола обрезок металлической трубы со сплющенным концом и засунул в щель, образованную неплотно прикрытой дверцей и стеной. — Пошли!

Они спустились по ступенькам узкого прохода, спиралью опускающегося метров на пять под землю. Андрей высветил еще одну дверь впереди, в которую упиралась лестница, — эта дверь была открыта. За ней тянулся длинный коридор, по стенам змеились изолированные кабели, как в тоннелях метро, в разные стороны уходили отводы — коридорчики поуже.

— Я здесь полазил, — говорил Кашин, осторожно ступая в светлом пятне от фонарика. Под ногами хрустело битое стекло, невесть откуда взявшееся — окон тут не было и быть не могло, — звенели какие-то железки. — Там пустые комнаты. Для обслуги, наверное, или еще для чего. Вот здесь, — он показал на коридорчик пошире, — электростанция. Машинное отделение и все такое. Целый город построили, жить можно долго. Там еще скважины есть забитые, артезианский колодец, как я понял. Так что и вода тебе, и свет, и тепло. Единственное, что электростанции топливо нужно, но тут запас большой… Вот, пришли. — Коридор заканчивался очередной дверью, тоже открытой.

За ней находился длинный зал, луч фонарика был слишком мал, чтобы Андрей мог оценить размеры помещения, его высоту и длину, но, по крайней мере, противоположной стены он не видел. Ровными рядами стояли металлические стеллажи, заполненные одинаковыми ящиками. Некоторые из них были деревянными, некоторые — железными.

— Тут до хрена всего, — сказал Кашин. — Здесь — бумаги. — Он махнул рукой на один из стеллажей. — Там — жрачка. Вполне, кстати, годная. Я сам ел.

— Ну, мало ли что ты ел… — пробормотал пораженный Андрей.

Он понимал, что они напали на настоящую золотую жилу. Но работа предстояла большая, и финансовые вложения требовались очень серьезные. Через ту дыру, в которую они сюда влезли, и думать нечего что-то вынести. Надо расконсервировать главный вход, обеспечить транспорт, людей, да еще держать все дело в полной секретности… Да, работка. Но в случае удачи — хватит до конца их дней для спокойной, обеспеченной жизни.

— Слушай, ты сам-то столько лет про это знал, почему не воспользовался?

— Как так не воспользовался? Пару карабинов продал, еще кое-что по мелочам. Тут же одному не справиться — сам видишь. Целая команда нужна… — Он шел вдоль стеллажей, дотрагивался до холодных металлических боков контейнеров, ящичков с патронами, круглых блинов противотанковых мин, ящиков с консервами. — Да, это настоящее богатство. Не консервы, конечно. Все остальное.

— А ты все тут осмотрел? Только оружие?

— Конечно, не все. Где тут все осмотришь? Неизвестно, что там понапихано. Дальше еще один зальчик есть, поменьше. («А что в нем — тебе и не снилось!» — добавил мысленно Петрович, припомнив тусклый блеск золотых слитков.)

— Ладно, пошли назад. Тут нам все равно сейчас делать нечего. — Андрей еще раз окинул взглядом помещение. — А есть открытые, откуда ты карабины брал? Дай-ка один.

Петрович исчез в темноте, позвякал железом и вернулся в круг света с блестящим черным карабином в руках — новеньким, сверкающим, словно игрушечном.

— Ага. — Андрей взял оружие. — Ну, выбираемся.

— Что скажешь? — спросил Звягин у Андрея, как только они выползли на поверхность.

Андрей бросил Звягину карабин.

— Вот, посмотри. Надо возвращаться. Дома все обсудим. Нормально, в общем.

— Точно?

— Ну я говорю, все нормально.

— Тогда пошли, ребятки.

Они снова углубились в чащу, путь был уже знакомым, и они двигались быстрее, чем прежде. Андрей шел впереди, Звягин замыкал шествие. Когда они поравнялись с особенно глубокой балочкой, затопленной водой, Звягин крикнул:

— Андрюша, подойди-ка, чего скажу.

Андрей пропустил вперед Ивана Давидовича и Петровича, шагнул к Звягину.

— Андрей, там действительно все хорошо?

— Саша, более чем хорошо. Там просто завались всего. Но много трудностей. Хотя, с другой стороны, своя ноша не тянет…

— Ты патроны к карабину не взял?

— Есть малость. — Андрей достал из кармана горсть патронов. — Проверить-то надо, что за инструмент.

— Вот сейчас и проверим. — И пока Андрей соображал, что Звягин имеет в виду, тот достал из-за пазухи пистолет — рука скользнула во внутренний карман, не остановившись ни на миг, появилась обратно уже с пистолетом, выпрямилась, целясь вперед — Андрей проследил направление ствола, — и палец Звягина нажал на курок.

Петрович, понуро шагавший через лужи, резко вскинул плечи наверх, прогнулся в спине, сложился пополам и, тихо воя, ткнулся лицом в жидкую грязь, выламываясь, словно в эпилептическом припадке. Иван Давидович, бредущий рядом, присел, обернувшись на Звягина с Андреем, и смотрел на них с ужасом в глазах, потеряв всякую нить мыслей, не соображая ничего, видя перед собой только черную дырочку пистолетного ствола и — боковым зрением — корчащегося рядом Кашина.

— Ты чего? — спросил ошарашенно Андрей.

— Указание руководства, Андрюша. Мне-то что. Мне Петрович ничего плохого не сделал. Но работа есть работа. Так ведь?

— Ну, тогда ладно.

— Ты зарядил? — спокойно продолжал Звягин, кивнув на карабин.

— Да.

— Дай-ка сюда. — Звягин левой рукой подхватил оружие, поданное ему Андреем, взвесил его и посмотрел на так и не выпрямившегося Ивана Давидовича. — Доктор, лови! — Он опустил руку с карабином вниз, качнул его назад, неловко размахиваясь раненой рукой, и кинул его в сторону Вани.

Вместо того чтобы поймать брошенный ему предмет, Ваня дернулся, закрыл лицо руками, и карабин, задев прикладом его лоб (Ваня тут же прикрыл ушибленное место ладонью), плюхнулся в грязь.

— Ну что же ты такой неловкий, доктор! Подними-ка и вытри как следует! Лопух. — Звягин презрительно сощурился.

Ваня, чувствуя себя словно во сне, медленно нагнулся, поднял грязный карабин и, не зная, чем бы его вытереть, стал шарить по карманам. Найдя наконец носовой платок, он стал неловко ковырять им в затворе, размазывал грязь по стволу и прикладу. С перепугу чистка не удавалась, он только равномерно распределил черную жижу по всей поверхности, подсушил, растирая, и карабин стал выглядеть заслуженным, много раз побывавшем в деле старичком.

— Да-а-а… — протянул Андрей. — Молодец, хорошо чистишь. Осторожней ковыряйся, он же заряжен! Ну, парень, ты даешь!

— Ты закончил? — спросил Звягин.

— Да, вроде, — тихо промолвил Иван Давидович.

— Тогда давай помоги нам. Добей старика Петровича. Видишь, мучается. Ты же доктор. Так вот и избавь его от мук телесных. Все равно он уже не жилец. Давай, давай, возвращаться пора. Не тяни время.

«Черта», — завертелось у Вани в голове. Именно это слово — не «конец», не что-нибудь еще, что в подобных случаях приходит на ум. Но подобное — похожее, а разве может быть что-то похожее на этот ужас? Как это говорят военные — «час икс». Да, час этот наступает рано или поздно для каждого. И у каждого по-разному, по-своему. Ничего похожего быть не может — сколько людей, столько разных этих самых «иксов». Но от этого не легче. Черта. Он дошел до черты. Ее нужно либо перешагнуть, либо повернуть назад. А если повернешь — время тут же остановится, и останешься навсегда, до самой смерти, может быть, в этом «часе икс». И страшно будет по-черному, до слез и одиноких истерик. И будешь тяжело, каждую секунду завидовать тем, кто нашел в себе силы и мужество переступить эту черту, выйти из «часа икс», прожить его и освободиться.

А что же Братец? Убежал? Нет, не может этого быть. Братца Ваня знал очень хорошо. Вполне вероятно, что он сейчас сидит где-то здесь, в кустах, и ждет его, Ваниных, действий. Братец поможет, выручит, это точно. Как все-таки страшно…

— Затвор-то, затвор… — услышал он как сквозь вату голос Андрея.

Иван Давидович посмотрел исподлобья на них — лысый с пистолетом в руке сделал шаг вперед, загородив собой на узкой тропинке молодого нетерпеливого напарника.

— Не спеши, не спеши, в первый раз у всех не сразу получается. Вот так, передернул, теперь давай вылечи больного старичка… — Если сейчас поддаться, то все. Тогда действительно конец. Навсегда он будет привязан к этому быдлу. И придется лишиться всех друзей — Иван Давидович скрипнул зубами — и всегда быть начеку, готовым к какому-нибудь выезду, к криминалу. И так уже Виталий Всеволодович стал им распоряжаться как собственностью. Деньги… Деньги он и сам сможет заработать. Нет, ни хрена! На помощь, Братец!

— А-а-а!!! — заорал он, чтобы отогнать звуком страх, и вскинул карабин. Он увидел расширенные от искреннего удивления глаза лысого. — «Не ожидал, гад, совсем меня за труса держит, сволочь». — И нажал на курок, подняв ствол уже на уровень груди. Твердыми пробками мгновенно забило уши, и выстрела Иван Давидович не услышал. Но его так долбануло прикладом в солнечное сплетение, что он на миг задохнулся, попятившись назад.

Его удивило и мгновенно обрадовало, что упали почти одновременно оба бандита. Лысый — чуть раньше грохнулся на бок, не выпуская из руки пистолета. Андрей, схватившись за живот, медленно осел на землю, постоял на четвереньках и как-то не упал, а прилег на бок. Лысый стал медленно, с гримасой боли на лице подниматься. Тут Иван Давидович понял, что ранил он только Андрея — лысый, видимо, опытный в таких делах человек, просто ушел от выстрела, неуклюжего и непрофессионального, упал за долю секунды до того, как пуля покинула ствол, открыв ей путь к Андрею, не ожидавшему ничего страшного от запуганного еврейчика.

Весь истерический задор Ивана Давидовича вылетел, как он физически это почувствовал, вместе с этой злосчастной пулей. Опять пришел страх. Он понял, что лысый цел и невредим, что сейчас его очередь стрелять, и он-то уж не промахнется, уложит на месте. Ваня очень живо представил себе, как пуля входит, ломает ребра, осколки их рвут ткани, пуля движется дальше, сверля огненную дыру в его теле, как она выходит из спины, вырвав большой кусок плоти под лопаткой…

Он размахнулся и швырнул карабин в лысого. Тому опять пришлось упасть, чтобы избежать удара в лицо, и Ваня, выиграв несколько секунд, повернулся и бросился бежать настолько быстро, насколько позволяли заросли. Лысый хромает, думал он, вряд ли догонит, а вот машины надо обогнуть, там его встретит Коля, от которого уже не убежишь. Миновав чащу и выбежав, задыхаясь, на более разреженный участок, почти к тому месту, где надо было подниматься наверх по склону оврага, он изменил направление и пошел по ложбине, посматривая вверх — туда, где должны находиться автомобили бандитов и стерегущий их Коля.

Алексей отползал очень долго — по сантиметру, всем телом, даже сам не понимая, чем он отталкивается от земли, — как-то вздрагивал весь целиком и сдвигался чуть-чуть назад. Коля продолжал пятиться в его сторону, сидя без движения, но, по счастью, не замечал этого черепашье-рачьего перемещения. Наконец, когда Алексей убедился, что отполз достаточно далеко, чтобы ускорить движение, он привстал на четвереньки, еще несколько метров назад проделал в такой позе и, когда мелкие кустики уже окончательно скрыли от него место стоянки, выпрямился и легко побежал, разминая затекшие ноги.

Сегодня он положит, возможно, конец всей этой истории. Хватит! А тогда со спокойной совестью в Штаты или же в могилу, как судьба обернется. Нет, неправильно. Как он сам себя покажет. Не верил он в судьбу, как не верил и в Бога. Все зависит только от него самого. Автомат был на месте — а где же ему еще быть? Какой грибник забредет сюда, в глухомань, заплесневелую и мрачную, а если и забредет, то уж точно не станет ледниковые камни переворачивать. Он осмотрел оружие — все было, как всегда, в полном порядке. Аккуратно замаскировав тайник, он встал во весь рост, держа в одной руке автомат, готовый к бою, с полным боекомплектом, в другой — нож, который также хранил в тайнике. Это был не единственный его нож — остальные три хранились дома. Он очень любил их, как, впрочем, и вообще оружие. Ножи делали для него друзья с Кировского завода, не бесплатно, конечно, — деньги он платил за них немалые.

Было еще светло, но он видел, как небо приобретало неживой оттенок. Последние минуты оно еще кажется светло-голубым, а потом быстро-быстро начнет сперва бледнеть, словно отдавая остававшиеся в нем крупицы жизни, и обвиснет мертвым бесцветным пологом, опустится ниже, и весь мир превратится в декорацию закончившегося спектакля.

Впервые в жизни он сознательно шел в настоящий бой. Нельзя же считать боем всякие разборки с недругами, должниками или уличными хулиганами — это-то случалось неоднократно, и не всегда он побеждал, но там даже до больницы дело ни разу не доходило… Сейчас другое дело. С этими бандитами все может кончиться не больницей, а дном, если оно есть, любого близлежащего болота. Раньше он лишь оборонялся или убегал от них, теперь перешел в наступление. Страшно, конечно. Но выхода нет. Даже если задавить в себе мочения и укоры совести за смерть Толика, косвенным виновником которой Алексей уже привык себя считать, даже если плюнуть на то, что эти подонки уже двадцать раз заслужили смертный приговор, то Ваню-то все равно отбить нужно. Не может же он вот так сбежать из лесу и драпануть в Америку, плюнув на того, кого называл своим другом. Зная, с кем он остался один на один. Хитрый Иван Давидович, смешной, образованный, умный, как черт, но такой беспомощный, когда дело доходит до подобных ситуаций. Вот кому в Штаты нужно ехать, а не Алексею. Ну что он — поболтается там, ну на мотоцикле погоняет по сабвэям туда-сюда, ну трахнет пару американок, купит Катерине какую-нибудь фигню и вернется. А Иван Давидович бы там развернулся вовсю. Что-то с ним сейчас творится?

Звягин не стал стрелять вслед убегавшему Ване. Он упал на раненое плечо и задохнулся от режущей боли, разрывавшей руку почти до самой кисти. Что творят, суки, думал он, поднимаясь на ноги. Молодежь, интеллигенция… Вот так глупо двоих его подельников уложили да и его самого чуть в могилу не отправили! Что творится! Нет, надо с ними кончать. Что бы там Виталий ни говорил — нужен ему, мол, этот трофейщик, этот доктор, — что он, других не найдет, нормальных, не таких психов?

— Саша! Помоги! — просипел лежащий на тропе Андрей. — Больно. — Он вдруг заговорил равнодушно, рублеными фразами. — Спина. Почему-то болит. Спина. Позвоночник колет.

«Не жилец», — подумал Звягин, всмотревшись в быстро сереющее лицо Андрея, в его осунувшиеся, опавшие щеки, в тени под глазами. Он медленно двинулся к напарнику.

Глаза Андрея неожиданно расширились.

— Саша, ты что? Что ты хочешь?

— Сейчас, Андрюша, сейчас, — тихо говорил Звягин, обходя его сбоку, — сейчас помогу.

Он встал так, чтобы Андрей его не видел, поднял пистолет и, не раздумывая и не особенно целясь — что тут целиться? — выстрелил ему в затылок. Вот так. Теперь только он знает, где тайник. Ну, пускай теперь Виталий попробует диктовать ему условия. Стоп! Как это — один? А доктор? Они же дружки с Виталием! Нет, не уйдет доктор, ничего он Виталию не расскажет.

— Ну, прощай, Петрович. — Он посмотрел на Кашина, мелко дрожащего, пытавшегося отползти зачем-то в кусты, но обессилевшего, — проползти ему удалось с полметра, не больше. Он хрипел, таращил глаза, шевелил руками, изо рта показалась кровь и тоненькой струйкой потекла косо по щеке.

— Видишь, Петрович, никому у нас верить нельзя. Один был у нас доктор, специально для такого случая, и тот сбежал. Не выполнил, гаденыш, клятву Гиппократа. Бывай, старик. — Он перешагнул через Кашина и уже не оглядываясь пошел вперед, к машинам.

Алексей решил не возвращаться назад, а встретить бандитов на выезде из леса, возле проселочной дороги. В том, что они будут возвращаться прежним маршрутом, он не сомневался — других путей они не знали. Да и были ли другие пути в этой чаще? Вряд ли. До проселка от тайника было значительно ближе, и он надеялся опередить лысого с компанией, обустроить себе засаду, подготовить на всякий случай ходы для отступления.

Он выбрал место на небольшом пригорке, откуда открывался хороший обзор во все стороны, залег в кустах и стал слушать, не зарычат ли в лесу продирающиеся сквозь заросли машины. Земля была теплой, кисти рук покалывали сухие, светло-желтые травинки, ровно и привычно шумел лес, небо медленно гасло. Алексея начинало клонить в сон после ужасной ночи и тяжелого дня. Он временами задремывал, оставляя включенной лишь маленькую часть сознания, сосредоточивая ее на звуках леса, погружался в мягкий, приятный полусон. Ему казалось, что он лежит у себя в Купчине, в чистом поле, что сейчас утро и ему предстоит еще куча дел, но надо немного полежать, набраться сил у земли, как обычно делал он перед большим и трудным днем, если дело, конечно, происходило летом. Интересно, какая земля в Америке? Наверняка другая. Как же может быть иначе? Там все должно быть другим — и земля в первую очередь. Нужно будет обязательно где-нибудь там уйти подальше и целый день пролежать вот так, чтобы понять, что же там за земля, что она ему расскажет — уж этот-то язык он поймет без труда. И по оружейным магазинам надо пошататься: что у них там почем прикинуть, посмотреть просто, через границу-то он все равно оружие не попрет — не дурак же совсем… Генке пластинок каких-нибудь привезти, Катерине что-нибудь. Как она, интересно, с Игнатом там?

Раздавшийся неподалеку громкий треск вернул его к действительности. Алексей напрягся, коротко и резко встряхнул головой, прогоняя остатки грез, быстро протер кулаком глаза и стал вглядываться в чащу, туда, откуда слышался хруст ломаемых веток. Кусты на опушке заходили волнами, раздвинулись, сверкнув на секунду чернотой лесных внутренностей, и из них вывалился на траву Иван Давидович, оборванный, с кровью на лице, с руками по локоть черными от грязи — видимо, много раз падал он по дороге. Алексею даже издалека было слышно, как он всхлипывал, постанывал, икал и что-то бормотал. Упав на землю, Иван Давидович пополз вперед, не имея сил подняться на ноги. Всхлипывание перешло в протяжный тихий вой, он цеплялся руками за траву, подтягивался чуть-чуть и полз, сантиметр за сантиметром выбираясь на открытое пространство.

Алексей колебался: выскочить и подбежать к нему было опасно — из леса могла появиться погоня, и тогда беда. На открытом месте их обоих положат очень быстро, тут и автомат не поможет. Но и оставлять его так тоже было нельзя. Нужно что-то делать. «Черт, придется рассекречиваться», — подумал с досадой Алексей и крикнул:

— Ваня! Ваня-я!!!

Иван Давидович замер на месте, завертел головой по сторонам.

— Эй, — крикнул еще раз Алексей, плюнув уже на всякую осторожность, — я здесь!

Ваня увидел его наконец и на четвереньках, неуклюже бросился к нему, стал карабкаться на холмик. «Быстрей, быстрей, тюфяк, — приговаривал Алексей. — Быстрее же…»

Метрах в пятидесяти за ползущим Ваней как-то очень тихо, неожиданно, почти нереально из леса выехали белые «Жигули» и сразу же замерли. Дверцы распахнулись, и из них с разных сторон показались громадный Коля и лысый с пистолетом в руке.

— Ложись, Ваня, ложись! — заорал Алексей.

Иван Давидович продолжал ползти на четвереньках, не понимая или не слыша его слов. Лысый медленно поднимал пистолет и целился внимательно, наверняка. Алексей понимал, глядя на него, что лысый не промахнется — чувствовались в его движениях сноровка, опыт.

— Ложись! — еще раз заорал Алексей и дал короткую очередь поверх Вани. Тот кляксой растекся по земле, прикрыв голову руками, и в этот момент лысый выстрелил. Чуть выше Ваниной головы взлетело облачко пыли. В животе у Алексея стало горячо, им вдруг овладел азарт, редко посещавший его, но любимый им азарт, когда исчезает страх. Перед глазами только противник, и на него надо идти, не взирая ни на что, не чувствуя боли встречных ударов, — вперед, только вперед! Он знал, что это состояние крайне опасно, на тренировках его учили всегда контролировать ситуацию, быть холодным и трезвым, взвешивать свои силы, но иногда этот азарт битвы все-таки пересиливал осторожность и профессионализм.

Он встал во весь рост, поднял автомат к плечу, прицелился и, выпустив длинную Очередь в лысого и его громилу, пошел вперед, навстречу бандитам. «Как на дуэли», — мелькнула мысль. Единственная — других мыслей не было. Когда он поравнялся с лежащим без движения Ваней, в него стреляли уже оба — Коля опустился на одно колено, и рука, вытянутая вперед, вздрагивала от отдачи пистолета, лысый стрелял стоя, с двух рук. Вылетело боковое стекло в их машине, и сразу за этим Коля, резко откинув голову назад, рухнул навзничь, выронив пистолет. «Попал! — Алексея захлестнула волна теплой радости. — Попал! Есть один!» Он увидел, как лысый юркнул в машину, она тронулась и, убыстряя движение, понеслась прочь. Алексей дал еще очередь вслед и опустил автомат.

Победа! Он их победил. Лысый ушел, но пусть попробует сунуться — Алексей был теперь уверен в себе. После перестрелки пропал почти мистический страх перед этим ужасным лысым Сашей — струсил он, убежал с поля боя. Все. Он проиграл, морально проиграл, а это главное в любой драке.

— Ты цел? — спросил он, наклонившись над Ваней.

— Вроде цел.

— Надо двигать к городу, поздно уже. До станции далеко. Хоть бы на последнюю электричку успеть.

— Лешка, я идти совсем не могу, ноги не идут. Надо посидеть немного.

— Вань, ты что, хочешь в лесу заночевать? Мне-то ничего, а ты замерзнешь. Идти надо. Хотя, может быть, есть смысл задержаться здесь еще…

VII

— Бойцы! — Медведев ходил вдоль школьной, коричневой, в меловых пятнах доски, как учитель на уроке. Это и было похоже на урок — за столами, стоящими в три ряда, сидели ученики — плечистые, одетые в камуфляжную форму, молодые, похожие друг на друга стриженые парни. Они не горбились, сидели прямо, руки у всех лежали на чистых столешницах без обычных ученических корявых надписей и следов от пробы ножей, бритв, просто царапин, со скуки оставляемых повсюду, куда только может дотянуться рука, пока нудный учитель излагает ненужные факты о пестиках, тычинках или параллаксе и интегралах.

Глаза этих учеников, явно уже миновавших школьный возраст, были устремлены на Медведева, полны внимания и ожидания приказа. Любой учитель мог только позавидовать их дисциплине и аккуратности.

— Бойцы! — повторил преподаватель тише, уже доверительно, по-домашнему, опустил на мгновение глаза к полу и снова вскинул голову так, что стал виден влажный блеск наворачивающихся на глаза слез. — Погибли наши товарищи. Сегодня в первом бою мы потеряли их. Вечная им память.

По молчаливой команде Медведева бойцы быстро встали, словно взлетели над столами, почти бесшумно, только зашелестела свободная пятнистая одежда.

— Садитесь, — сказал Медведев. — Садитесь. Товарищи, — голос его окреп, снова налился железом, зазвенел большим, толстостенным колоколом, — дорогие мои ребята, — он играл голосом, понижая его, смягчая и снова взлетая на патетическую ноту, — я понимаю и разделяю ваше, нет, наше общее горе. Я думаю поступить следующим образом. Мы отомстим за них, это безусловно. И мы отомстим за наших братьев еще до того, как они будут похоронены. — Медведев сделал паузу. — Я хочу говорить откровенно. Ребята, сейчас еще не поздно уйти. Мы не осудим тех, кто не чувствует в себе сил для борьбы. У многих из вас есть свои семьи, есть жены и дети, и рисковать их благополучием может, конечно же, далеко не каждый. Я предлагаю вам подумать. Если вы хотите уйти, уходите сейчас, потому что настал момент решить — будете ли вы до конца с нами или уйдете от нас навсегда. Сегодня каждому из вас предстоит сделать свой окончательный выбор. Выбор, который будет закреплен кровью наших братьев. Повторяю, никто вас не осудит, каким бы ни было ваше решение. Мы — солдаты. По крайней мере, так себя называем. Так что времени на размышление я вам даю одну минуту. Если есть в вас хоть капля сомнения в справедливости дела, которое мы делаем, хоть капля страха перед этой мразью, с которой мы боремся и будем бороться до последнего нашего вздоха, — уходите. Время пошло.

Он повернулся лицом к классной доске, смотря на наручные часы. Он не боялся, что кто-то из его подопечных покинет класс: они приходили к нему озлобленные, разочарованные, некоторые из них не умели ничего, кроме как воевать, — молодые мальчишки, сразу после школы оказавшиеся в Афгане, в Чечне, раненые, понюхавшие пороху. Правда, именно таких здесь было немного. Большинство воевавших в так называемых «горячих точках» грубо посылали Медведева подальше, как только он начинал излагать им свою программу. Но некоторые оставались. Самые озлобленные, обиженные, разочарованные, не желающие или не умеющие приспособиться к новой, непонятной жизни. И он был в них уверен.

Минута прошла, он обернулся и увидел несколько десятков глаз, смотрящих прямо на него.

— Спасибо вам, ребята. Спасибо. Я не ждал другого. Я верил и верю в вас. И вот что я хочу вам сказать. При всем том ужасе, который творит нынешняя власть, в ее структурах осталось еще очень много порядочных людей, профессионалов, которые хотят работать честно, любят свою работу и не желают с ней расставаться из-за кучки мерзавцев, стоящих у власти. И у нас есть контакт с этими людьми. Я предлагаю, вернее, спрашиваю вашего мнения — хотите сотрудничать с ними? Эту сволочь бандитскую мы можем осилить лишь всем миром, сообща. Кто желает высказаться?

Один из учеников молодцевато вскочил, гаркнув: «Я!»

— Говори, Денис, — узнал парня Медведев. Он старался помнить всех своих бойцов по именам, считая, что подобное отношение должно располагать к нему его подопечных.

— Командир, мы сами справимся. То, что произошло сегодня, — урок для всех нас. Нам нужно оружие. С дубинкой против пистолета много не навоюешь, командир.

— Денис, выйди сюда, — пригласил его Медведев. — Филипп, — обратился он к сидящему за передним столом своему помощнику, одному из тех самых братьев-близнецов. — Объясни Денису, что не оружие важно, а умение им владеть. Денис, дай Андрею твою дубинку. Филипп, а ты дай ему пистолет.

— Есть, Сергей Степанович!

— Ну, Денис, покажи, как ты будешь работать с противником, имея в руках пистолет.

Денис еще только начал поднимать ствол на спокойно стоящего, холодно улыбающегося Филиппа, видя пред собой его глаза, как почувствовал сильный, но безболезненный толчок в бедро и сразу после этого понял, что нога ему больше не повинуется. Глаза Филиппа вдруг пропали — перед Денисом было пустое пространство, он качнулся вперед, так и не успев поднять пистолет, и град ударов обрушился на него: по колену здоровой ноги, по ребрам, в солнечное сплетение и последний, погасивший сознание, по голове, повыше лба.

Класс завороженно наблюдал, как дубинка вдруг исчезла, пропала из рук Филиппа, превратившись в прозрачный, серый круг, как сам Филипп, присев резко на одной ноге, другой подсек Дениса и мягко, красиво провел быстро вращающейся дубинкой вдоль его падающего тела.

— Филя, ты что?! — прикрикнул испуганно Медведев. — Ты что его так…

— Ничего, ничего, командир, сейчас очнется. Я ему не попал в жизненно важные точки. Так, оглушил немного.

Денис зашевелился на полу, неуверенно поднялся на ноги, держась руками за голову, и снова чуть не упал, перенеся тяжесть тела на парализованную ударом, пришедшимся в нервный центр, ногу.

— Вот, ребята, видите, что можно сделать дубинкой, — покачал головой Медведев и похлопал по плечу бледного Дениса. — Как ты? Ничего? Ну, иди, садись на место. Спасибо, Филипп, сядь тоже. Короче говоря, план такой. Начинаем наступление по всем фронтам. Сейчас нас поддержит и общественность, и пресса, и черт в ступе. После того, что случилось. Всему городу стало Очевидно, что бандитизм уже перехлестывает через край и бороться с ним надо самыми жестокими средствами. И самое главное — нас будут поддерживать органы внутренних дел, вернее, те честные люди, которые там еще остались. Так что с этой стороны у нас будет все чисто. Конкретные задачи вы узнаете завтра, а сегодня — всем отдыхать.

— Пойдем в баньку, Роберт, — сказал Медведев, когда в классе остались только они с Робертом и Филипп, являвшийся, видимо, еще и медведевским телохранителем.

Роберт неопределенно пожал плечами.

— Ты чего такой кислый? Испугался, что ли, сегодня? Я сам испугался, но нужно себя контролировать.

— Ладно, поехали, — буркнул Роберт, — чего му-му ковырять.

После парилки и неглубокого, выложенного голубым рифленым кафелем бассейна — Роберт и не помнил, когда в последний раз вот так, красный, распаренный, бултыхался в прохладной зеленоватой воде, — они сели в маленькой комнатке на деревянные скамьи, стоящие за квадратным коричневым столом без скатерти.

— Василий, — благостно обратился к вошедшему банщику размягченный, добродушный Медведев, — Василий, нам три куренка сделай, водочки, зелени какой, пивка принеси, идет?

— Сейчас все будет. Отдыхайте. — Василий с улыбкой вышел в свои банные кулуары.

— Ну что, ребята, — пятью минутами позже заговорил Медведев, разрывая зубами кусок жареного цыпленка. — Как самочувствие?

— Гарно, — с набитым ртом еле-еле выдавил Роберт.

— Порядок, Сергей Степанович. — Филипп ел аккуратно, вилкой расчленяя нежное мясо, запивал пивом прямо из бутылки, долго перекатывал во рту темный «Портер», глотал с коротким резким звуком, жмурился от удовольствия.

— Роберт, как ты, осваиваешься? Работу тебе скоро поменяем, на газетах — это временно. Ты другого полета птица, я вижу. Перспективы у нас гигантские…

— Да я уж сегодня увидел, Степаныч, ваши перспективы, — отрывая от губ пивную бутылку, ответил Роберт. — Пацанов положили ни за что ни про что…

— А ты бы как действовал? У тебя что, стратегический план есть? Поделись. — Медведев откинулся на спинку скамьи, белая простыня, окутывавшая его, распахнулась, обнажив круглые, мощные грудные мышцы, поросшие черными густыми волосами.

— Нет у меня плана. Просто с бандюгами так просто не разобраться. Я-то, пока бомжевал, такого навидался…

— Так в этом-то и разница между нами, что у тебя плана нет, а у нас есть. И что так просто с ними не справиться, мы тоже знаем. Я же говорил, что нам нужно сотрудничать с официальными структурами. Мы и сотрудничаем. А то, что случилось, должно настроить общественность, привлечь ее на нашу сторону. Вот казаки давно сообразили. Ты в Доме книги был? А, ну да, какой тебе Дом книги… Так казаки Давно уже его охраняют. Это только один пример. И мы должны внедриться в официальные структуры, получить и заслужить определенный статус, чтобы большинство простых людей нас поддерживало. Люди — это же огромная сила! С казаками-то нам не очень по пути — они с демократами дружат, а мы демократов этих самых сметем к чертям собачьим.

— Погоди, Степаныч, ты что, знал заранее, что так случится? Что ребят положишь, знал?

— Ну, как тебе сказать, Роберт? Что будут такие жертвы, мы даже и не предполагали. Думали, подерутся да разъедутся. А оружие ребятам давать рано — разрешения у них нет, это же уголовное дело.

— Ну, Степаныч, ты и сука! — сказал Роберт беззлобно, улыбаясь, скаля зубы. В голосе его слышалось едва ли не восхищение. — Ну ты Геббельс просто какой-то!

— Куда мне до Геббельса… А вот теперь будем работать с органами — там и оружие будет, и все, что надо. Увидишь, Роберт, как сейчас дело пойдет. Наливай, Филя.

— За нашу победу, — Медведев поднял граненый стакан, — чокнемся, братья!

Роберт, быстро пьянея после парилки от жирной пищи и крепкой, настоящей водки, вкус которой он почти уже забыл, с силой треснул свой стакан о два других.

Сергей Андреевич Замето вторые сутки мотался по городу без всякой цели. Домой зашел лишь вчера ненадолго, выпил кофе, который его не взбодрил, лег было подремать, но сон не шел — с закрытыми глазами пролежал часа два, потом снова вынесло его на улицу. Ему ничего не хотелось, он бродил совершенно бесцельно, забредал в попадающиеся распивочные, количество которых увеличивалось в городе с каждым месяцем, — стоячие, с длинными столами, где наливали за умеренную цену плохой коньяк, разбавленную водку или пиво. Он выпивал и шел дальше, сам не зная куда.

Коренным его желанием перед началом этой сумасшедшей прогулки было оглянуться на свою жизнь, вспомнить все хорошее и плохое, побыть хоть несколько часов вне системы, наедине с собой, без поставленных перед ним задач.

Но подумать о жизни никак не получалось. Мысли дробились на мельчайшие осколки, которые, сверкнув раз, тут же терялись, исчезали… Детство было уже покрыто совершенным туманом, от него остались какие-то общие места, школьные парты, здание школы, квартира на втором этаже старого дома, стоящего и по сей день на улице Петра Лаврова. Но дом этот стал совершенно чужим — он ниже стал, окна его сузились, подъезд сжался, крутые лестницы оказались по прошествии времени пологими, а марши — короткими. Непохож он был на тот огромный, с гигантскими коммуналками ковчег, где, как смутно вспоминал Сергей Андреевич, каждый знал каждого и все, казалось ему тогда, дружили. Он не помнил лиц этих бесчисленных соседей, как не помнил и лиц одноклассников — ни одного из них он бы сейчас не узнал.

Да он и себя самого не помнил маленьким. Ему казалось, что он всегда был таким. И мысли, и чувства с самого рождения в нем сидели мелкие, конкретные, черно-белые. Именно так — черно-белые, лишенные красок, которые накладывает на самые будничные дела фантазия.

Женщины, редкие в его жизни, тоже были какими-то бесцветными, встречи с ними были быстрыми, суетными, иногда ленивыми. Лежа в постели с какой-нибудь из них, он продолжал думать о делах, о завтрашних обязанностях и проблемах. Зачем он впрягся в эту беду, он не задумывался, вернее, старался не задумываться. Не принесла ему эта ублюдочная работа ни денег, ни славы, ни власти, которой обладали другие, более удачливые его коллеги. А Замето так и оставался сереньким, незаметным, нестрашным даже для своих жертв существом, тенью, которая мелькнет на стене и исчезнет навсегда.

Почему он рассказал про Толика этому Леше, он тоже слабо осознавал. Просто захотел, и все тут. Это плохо. Это значит, что дал сбой его профессионализм, единственное, чем он мог гордиться и из-за чего его терпели на службе. Он не участвовал в общих пьянках, не рассказывал анекдотов, не занимался коммерцией — не интересен был Сергей Андреевич для сослуживцев, последние годы идущих в гору прямо на глазах. Над ним посмеивались, им брезговали, старались просто не замечать. Женщины, с которыми он работал, холодными глазами поглядывали на его посыпанный перхотью немодный, скучный пиджак, на бесформенные брюки, которые не то что не подчеркивали, а даже и не подразумевали под собой никаких мужских горячих и индивидуальных достоинств. И сослуживицы относились к Сергею Андреевичу как к механизму, аккуратному, исполнительному, не требующему ремонта, как к части интерьера, привычной до такой степени, что на нее уже и не обращаешь внимания.

Однажды он перечитал дома гоголевскую «Шинель» и вдруг позавидовал герою повести. Как же — у Акакия Акакиевича была мечта. Была цель. Были у него минуты, он их прожил и успел посмаковать, минуты счастья, когда достиг Акакий Акакиевич Башмачкин своей цели. То, что потом пришла беда, — дело десятое, за все приходится платить, но Сергей Андреевич вдруг понял, что он бы мог заплатить любую цену за то, чтобы и у него была такая цель, которой можно посвятить всю жизнь. Достигнуть — об этом и мечтать не обязательно, хотя бы иметь.

Неинтересно ему было жить, неинтересно. Не марки же собирать, в конце концов. Мимо проходили люди, у каждого из них была хоть какая-то цель — написать книгу, построить дачу, купить радиотелефон, защитить диссертацию, в конце концов, трахнуть идущую чуть впереди незнакомую девушку в обтягивающих маленькую попку джинсах.

Он зашел в кафе и выпил еще одну рюмку коньяка. Да, попки… Он посмотрел на соседний столик. Там как раз сидели две такие попки — лет по двадцать каждой, в боевой раскраске, в спецодежде, готовые к бою. Одна — в черных узких джинсиках, другая — в коротенькой юбочке, словно резиновой, еле-еле прикрывающей ягодицы. Сергей Андреевич поймал взгляд попки, которая была в джинсах, и вдруг подмигнул ей, как ему казалось, игриво. Попка вытаращила на него накрашенные глаза, секунду оценивала Сергея Андреевича, потом покрутила пальчиком с длинным красным ногтем у виска и отвернулась к подружке.

Он вышел на улицу Некрасова, пошатываясь, забыв уже о попках, которые проводили его насмешливыми взглядами. На выходе из кафе до него донеслось слово, сорвавшееся с губ одной из них чуть громче, чем следовало: «Маньяк…» А, пошли они! Что бы он стал делать, если бы даже и познакомился? Желания возиться с ними у него не было никакого: к себе тащить — лень, суетно, нужно будет бегать на кухню, варить кофе, разговаривать о чем-то, а о чем? Что он мог рассказать? А если взять бутылку, напьются, начнут дурачиться, смеяться — это тоже лишнее.

Он шел мимо Некрасовского рынка, продираясь сквозь густую толпу торгующих всякой дрянью оборванцев, они совали ему под нос мутные старые рюмки, ношеные ботинки, серые от древности, пахнущие нафталином пальто немыслимых фасонов, которые никогда и не были модными. Есть такая одежда — немодная по определению. Ее никто никогда не покупает, но во всякое время эту одежду зачем-то изготовляют. Для таких вот, наверное, торговцев, чтобы им было чем себя занять.

— Мужик, добавь две тонны, — услышал он сиплый голос сбоку.

— Послушайте… — Он посмотрел на маленького мужичка в старом пиджаке и грязных джинсах, явно чужих, найденных где-нибудь на помойке. — Послушайте, давайте с вами выпьем, — предложил ему в ответ Сергей Андреевич. — Мне тоже неважно. — Он смотрел на мужичка — лицо в красных прожилках, сплошной сетью покрывающих небритые щеки, на кончике носа висит невысыхающая сопля, веки мелко дрожат, руки не ведают покоя, то он засунет их в карманы, то начинает чесать запястья, шевелит пальцами, поглаживает затылок… «Нервы сгорели у бедняги», — подумал Замето.

— У меня кореш тут, — бодро отрапортовал мужичонка, — плох совсем. Помочь надо.

— Я сейчас куплю. Что взять? — Он посмотрел на витрину ларька.

— Да водочки, конечно.

Замето стал выбирать. «Черная смерть», «Петр Великий», «Россия», нет, «Россия» — это гадость…

— Да не туда смотришь, вот она, — мужичонка ткнул пальцем на нижнюю полку витрины, — вот…

Сергей Андреевич увидел поллитровую зеленую бутылку с этикеткой, на которой честно было написано «Крепкий напиток. Лимонный».

— Это что? — спросил он у своего нового знакомого.

— Она, родная, водочка. Пять четыреста всего. Мы только ее и берем.

Сергей Андреевич купил бутылку «крепкого напитка» и пошел следом за сопливым мужичком в дальний конец рынка, за арбузные развалы и горы коричневых картофельных мешков, на заплеванный, замусоренный пятачок асфальта у проволочного забора. Второй мужичок, ожидавший их прихода, был одет в спортивный костюм и домашние тапочки. Он был совершенно синего цвета, такого, что Сергей Андреевич даже сначала испугался: одутловатые щеки блестели какой-то трупной слизью, пористый нос цветом чуть посветлей щек жил отдельной от всего лица жизнью — морщился, подрагивал, словно вынюхивал выпивку.

— Петр Сергеевич, я уже тут как тут! — поспешно информировал его мужичок в пиджаке. — Вот товарищ нас выручил. Давай, давай ружье скорее, человеку тоже плохо.

Синий мужик достал из-за спины граненый стакан и протянул товарищу. Сорвав зубами в мгновение ока пробку-бескозырку, тот быстро наполнил стакан до половины и протянул Сергею Андреевичу.

— Ну, давайте, с Богом. — Глаза его жадно смотрели на водку, тяжелыми густыми волнами ходившую в стакане. — Скоренько, скоренько!

Сергей Андреевич опрокинул жидкость в рот и не задохнулся, как ожидал, а сморщился, всем телом вздрогнул от едкого, проникающего не только в рот, в пищевод, в желудок, а, кажется, и в самые кости, в позвоночник, во все ткани тела, разъедающего и растворяющего их вкуса то ли ацетона, то ли еще какого-то растворителя, правда, с едва заметным привкусом лимонной эссенции.

Судорогой свело губы, и он, еще не успев вытереть слезы, почувствовал, как из его руки вырвали стакан, и увидел сразу, без малейшей паузы, словно все проделывалось в одно движение, — пиджачный гражданин налил, протянул, отдал, синий принял, опрокинул и проглотил не поморщившись, прикрыл глаза, поставил стакан на землю и глубоко вздохнул:

— У-ф-ф!

Сергей Андреевич повернулся и, не сказав ни слова, пошел прочь. Он сразу забыл об этих беднягах, конченных совершенно.

А он? Он-то сам — не конченный ли человек? И как давно? С какого момента? Нужно определить этот момент, вернуться к нему и начать снова с того же перекрестка, но попробовать пойти по другой дороге. Та, по которой пошел в свое время он, никуда его не привела. Значит, нужно выбрать другую.

Он шел, автоматически переставляя ноги, аккуратно останавливался при красном свете светофора, не осознавая этого, чисто рефлекторно. Вышел на набережную Невы и вдруг почувствовал, что смертельно хочет спать. Вместе с этим желанием пришло и спокойствие, смешанное с просыпающейся уверенностью, что все образуется и он найдет тот исходный пункт, к которому нужно вернуться, и все будет хорошо. Жизнь не кончается, он еще покажет себя, приоденется, начнет зарабатывать, снова станет много читать — раньше это было любимым его занятием, — ходить в театр, познакомится с хорошей женщиной…

Он шел по Кировскому мосту со стороны Петропавловки. На пляже еще играли в волейбол последние, самые преданные солнцу, арьергард армии загорающих. Вдоль стены бродили малочисленные группы туристов. Сергей Андреевич остановился и посмотрел вниз, на черную, всегда неспокойную воду Невы, закручивавшуюся под мостом в водовороты. Эти взбухающие круги он помнил еще с раннего детства, они были в числе тех немногих вещей, которые остались в его памяти с тех далеких дней. Маленького Сережу притягивали эти стоящие среди несущейся массы воды толстые блины, он удивлялся, как это им удается сопротивляться бешеному, мощному течению реки.

— Простите, который час, не подскажете?

— Что? — Сергей Андреевич обладал удивительно хорошим слухом и переспросил не оттого, что не расслышал вопрос, а просто сознание его было настолько сейчас далеко от действительности, что смысл простого обращения не дошел до него сразу.

— Что вы сказали? — Он поднял глаза и повернул голову, желая увидеть спрашивающего. И сразу же узнал его. Нет, он никогда не встречался с этим молодым человеком, но принадлежность его к ведомству, в котором сам работал много лет, определил сразу. «Что ему нужно? Что ИМ нужно», — успел подумать он, быстро возвращаясь к реальности, и почувствовал, как сзади кто-то схватил его за ноги, под колени, одновременно толкая к перилам.

Сергей Андреевич падал вниз очень долго. Яркое, белое, ослепительное небо мелькнуло перед его глазами несколько раз, сменяясь чернотой воды, которая вроде бы и не приближалась. «Говорят, что падающие с большой высоты умирают еще в полете от разрыва сердца, — думал он. — Врут, оказывается». Он не умирал, в глазах мелькали арки моста, сверкнул мгновенной вспышкой шпиль Петропавловской крепости, а вода все еще была далеко. «Нужно будет плыть по течению, вынесет на стрелку».

Двое молодых людей совершенно обычного городского вида, в футболках, дешевых джинсах и китайских кроссовках прыгнули в подъехавшую «Волгу», которая тормознула лишь на секунду для того, чтобы принять их в свое теплое нутро, и не видели, как тело Сергея Андреевича, несколько раз перекувырнувшись, безвольной и тряпичной куклой, плашмя, лицом вниз шлепнулось на твердую неровную поверхность воды, уйдя головой в глубину, один раз перевернулось, показав ноги с задранными до колен штанинами, и исчезло.

Яков Михайлович положил телефонную трубку. Быстро управились ребята, даром, что не профессионалы. Среди этих бойцов-патриотов и вправду есть надежные кадры, вполне надежные. Ну а Замето поделом получил. Рассопливился слишком, размяк, а этого делать нельзя, особенно сейчас. Это в брежневские времена можно было расслабляться, в отпуск уходить, а сейчас — нет, сейчас ухо востро, чутье не терять… Хорошо, что за Замето подслеживали патриотики эти, а то, глядишь, наломал бы дров… Ну ладно, Замето свое дело сделал, и будет. Вечная память. Яков Михайлович не считал себя человеком злым. Работа есть работа. Замето знал, на что шел, полезный был мужик, пока не сломался. А тут уж ничего не поделаешь.

— Я не пойду туда больше, — мотал головой Иван Давидович, — не могу, Леша.

— Ваня, да пойми ты, это единственное дело, которое мы с тобой можем сделать, чтобы как-то их наказать. Ты же по городу не будешь за ними гоняться, и я не буду. Сделаем, потом я уеду, а тебе так и так нужно будет прятаться. Круто прятаться. В любом случае. Они же тебя в покое не оставят, ты понимаешь?

— Я все понимаю, Леша, но идти туда не могу.

— Ванечка, слушай, скоро совсем стемнеет, пошли. Ты же мужчина. Я тебе приказываю. Поднимайся и пойдем, я тебе помогу. Это нужно сделать, нужно, Ваня!

— Там же этот… в которого я стрелял.

— Ничего страшного. Ты же попал в него?

— Попал.

— Ну, вот видишь, значит, он не опасен. — Алексей совсем не был в этом уверен, но Ваня и так паниковал, нужно было его хоть как-то успокоить. — Ничего нам покойники не сделают. Ты что, Ваня, трупов мало видел? Уж побольше, наверное, чем я.

— Да, побольше. Но это совсем другое дело.

— Никакой разницы, Вань. Мертвый, он и есть мертвый, и нечего его бояться. Так ты внутрь не заходил?

— Нет, я же говорю — только Андрей с Петровичем. Андрей довольный вылез.

— Ну, подъем, Ваня!

Ивану Давидовичу казалось, что они стоят на месте. Ноги его поочередно механически поднимались и опускались, он шагал вперед вслед за Алексеем, иногда подсказывая ему, куда нужно свернуть, но ощущение было такое, словно они ни на метр не приближались к конечному пункту. Темнело очень быстро, тропинка была еще отчетливо видна, но Алексей знал, что сейчас последний всплеск дневного, уходящего за горизонт света, агония, после которой навалится лесная беспросветная темнота, и уже бесполезно будет искать в этой чаще дорогу, нужно будет замереть на месте до рассвета, иначе можно так сбиться с пути, что потом целый день придется выбираться, а можно и вообще сгинуть — провалиться в какую-нибудь яму с концами…

— Ванечка, быстрей, быстрей, — приговаривал Алексей, не чувствуя усталости, его подхлестывало нервное перевозбуждение, и он осознавал, что реакция организма скоро должна наступить — обрушится сон, апатия, справиться с которыми после всего, чего они натерпелись за последние двое суток, вряд ли удастся.

— Стой, Леша. Вот здесь где-то они должны быть, — опасливо проговорил Ваня. — Осторожней…

— Замри! — так же тихо скомандовал Алексей. — Я сам посмотрю. Где это было?

— Да прямо на тропинке.

Алексей осторожно стал пробираться вперед, стараясь двигаться по возможности бесшумно. Темнело стремительно. Он знал, что осталось всего несколько минут, а потом — все.

Тропинка в этом месте была чуть пошире, и Алексей вдруг увидел метрах в десяти перед собой темную массу, лежащую на земле, не то смятый куст, не то ком тряпья — свет гас очень быстро, и контуры того, что лежало на тропе, были нечеткими, расплывались, смешивались с окружающими ветками, бугорками и пнями.

— Эй! — Спина Алексея мгновенно покрылась потом, ему стало холодно, ноги сделались ватными. Это продолжалось не больше секунды, и он смог справиться с накатившей на него волной душного, липкого страха, сковывающего движения и останавливающего мысли. Хриплый, еле слышный, неживой голос сбоку и снизу, из темной глубины леса повторил: — Эй!

— Кто здесь? — спросил Алексей как можно уверенней, но негромко.

— Парень? Ты? Это я, Петрович! Парень, они ушли? — Он еле говорил, слышно было, что Петрович задыхается.

— Ты где, Петрович?

— Парень, там Андрей, у него фонарь в кармане…

— Сейчас! — Алексей двинулся к темной массе на тропе. Это действительно был Андрей. Он лежал на траве, одна рука была подвернута под живот, другая вытянута вдоль тела. «Мертв», — подумал Алексей. Да, молодой бандит действительно был мертв. Наклонившись над ним, Алексей разглядел черную дыру в затылке, мокрую, залитую кровью землю под головой.

Он пошарил по карманам покойника и сразу же нащупал тяжелый металлический цилиндр: «Фонарь!» Он включил его, направив назад, туда, где должен был находиться Иван Давидович.

— Ваня! Иди сюда! Не бойся! — Алексей услышал треск сучьев, и в пятне света появился Иван Давидович. Закрывая лицо руками, он неуклюже спотыкался, вслепую пробираясь к Алексею.

— Парни, парни!.. — звал Петрович из кустов. — Они ушли? Скажите, ушли?

— Ушли, ушли. Сейчас я вам помогу. — Алексей пошел на затухающий голос Петровича.

— Нет, не надо, кончаюсь я. Все. Ты иди туда, там много, очень много… — Он задохнулся и замолк на некоторое время. — Очень много. Факел сделай, солярка там… Очень много. Берегись Виталия… Помолись за меня. — Он умолк.

Алексей наконец добрался до умирающего. Петрович умудрился заползти довольно глубоко в кусты, и, когда Алексей посветил ему в лицо, открытые глаза его уже не сморгнули от яркого света.

— Пойдем, Ваня, немного еще осталось, пойдем!

Иван Давидович уже не перечил. Он шел за Алексеем как во сне, не обращая внимания на встречающиеся ямы, падал, вставал, стараясь не упустить из виду пятно света от фонарика впереди. Алексей двигался интуитивно, надеясь, что его опыт и везение выведут их к нужному месту.

VIII

Звягина охватывала то дикая злоба, ненависть к этому мальчишке, влезающему постоянно в его дела, разрушающему его планы, пацану, который не понимает сам, во что ввязался, то откровенное ликование. Он заехал в Ольгино, ему хотелось побыть одному и все спокойно обдумать. Сейчас даже Таня помешала бы ему собраться с мыслями — так много вариантов вертелось в его голове, так много путей, и нужно было выбрать один, правильный, чтобы в очередной раз не обмануться в напарниках, не быть на вторых ролях — хватит уже холопствовать, старость на носу, негоже в его годы бегать, как мальчишке. Нет, хватит! А для Виталия есть у него один сюрприз, о котором тот и не догадывается. То-то удивится Виталий Всеволодович, отец родной. Гордится, что, мол, из дерьма Звягина вытащил, а на самом деле не так уж он и вытащил. Не захотел бы Звягин с ним работать — поискал бы он себе надежного напарника! В наше время надежного человека найти — проблема.

Да, но ведь ясно и то, что это дело ему одному не потянуть, тут и думать нечего. А вот знает обо всем теперь только он один. Ну, доктор — хрен с ним, доктор — проблема дней, даже часов. Нужны люди. Много людей, техника, связи, каналы сбыта — тут на самодеятельности далеко не уедешь. Не тот ли это случай, когда можно поработать с Бамом? Очень опасно, но, может быть, если по-хорошему договориться, а потом быстро свалить, то все обойдется? Нет, здесь не должно быть никаких «если». Бам не тот человек, с которым можно работать на «если бы да кабы», он убирает сразу, не раздумывает. Взять бы сразу с него деньги, а с товаром сам пускай разбирается — это реально. Деньги он найдет — кто же, как не он, может сразу дать наличными. Но бежать нужно будет немедленно, а деньги совать в карман уже по пути — Бам такой человек, что на ходу подметки… А может, и его попробовать грохнуть — вот это интересно будет. Пока разберутся, кто да за что — многие зуб на Бама имеют. Хотя как-то сами поумирали все те, кто начинал даже думать о разборках с Бамом. Он сварил себе кофе, позвонил Тане, предупредил, что задерживается, и снова стал думать о Баме. Звягин никогда его не видел, впрочем, может быть, и видел — по телевизору, где-нибудь в президиуме какого-нибудь съезда. Но кто же знает, который из одинаковых серых вождей, вождишек, помощников вождей — Бам, о котором ходили в бандитских кругах легенды. В частности, его кличка объяснялась тем, что в брежневские тихие времена он был среди авторов проекта знаменитой магистрали и, как ему свойственно, тихой сапой так развернул это дело, что превратил строительство фактически в свою вотчину, аккуратно получая оброк и понастроив себе там особняков. Впрочем, это, вероятно, уже были чистые россказни — зачем Баму особняки в такой дыре? Хотя Байкал — место чистое и для отдыха приятное…

Звягин давно интересовался его деятельностью, пытался найти выходы на этого загадочного человека — он чувствовал, что в команде такого воротилы он сможет развернуться по-настоящему, во всю силу, проявить себя и использовать все свои знания и жизненный опыт. Он рожден для больших дел, а не для возни с уличными хулиганами и вшивыми ворами.

Но его самого быстро нашли. Молодой человек подсел однажды к нему за столик в кафе, куда Звягин забежал перекусить, и, глядя в чашку кофе, тихо и монотонно, как бы про себя, но так, чтобы сосед услышал, выложил всю биографию Звягина вплоть до кличек сокамерников. Ошеломлен был тогда Александр Евгеньевич так, что молчал и боялся поднять глаза на скромного юношу. Потом все-таки спросил: «Ты кто?»

— Не ищите на пустом месте, Александр Евгеньевич, целее будете, — вежливо ответил юноша. — Вот вам моя визитная карточка, позвоните, скажите, что вы ошиблись номером и повесьте трубку. Вас найдут. Всего вам доброго, удачи и, самое главное, здоровья.

Звягин был достаточно умен для того, чтобы прекратить поиски Бама. Номер телефона он запомнил, визитку выбросил, а звонить не стал. Что он мог предложить тогда? Себя? За каким чертом Баму мог понадобиться человек с его репутацией? Мог, конечно, понадобиться — на какую-нибудь сомнительную разовую акцию с последующим мгновенным и безвозвратным исчезновением. Нет уж, спасибо! Он еще хочет пожить.

Но то, чем он обладал сейчас, наверняка придется Баму по душе. Да любому придется. Оружие — универсальная валюта, так же как и наркотики.

Он поехал домой. Сегодня началась новая глава его жизни — как всегда, она может оказаться последней, а может, и нет. Как повезет. Он уже столько раз ходил по краю, по самой кромке, отделяющей жизнь от небытия, что относился к этому достаточно спокойно. Да и сегодня мог уже лежать в этом лесу, прошитый пулями трофейщика, как Коля, которому просто не повезло. С такого расстояния из ППШ трудно вести прицельный огонь. Да и парень практики большой не имеет — откуда? Теоретически подкован, но что до стрельбы — это вряд ли. Случайно Колю зацепил, а мог бы и его.

Когда он подъехал к своему дому, на улице уже светало. В окне кухни горел свет. «Неужели она так и не ложилась, — подумал удивленно Звягин, — ну и хорошо. Сейчас позавтракаем вместе, потом нужно будет позвонить и начинать действовать».

— Таня! — крикнул он, войдя в квартиру. — Я приехал. Принимай, подавай на стол, есть хочу до невозможности.

Не услышав ответа, Звягин прошел на кухню и остановился в дверях.

Таня сидела за столом перед полной пепельницей окурков. Левая половина лица у нее была сплошь красно-синей и распухла так, что глаз почти закрылся набухшим вишневым веком. На полу и на столе лежали осколки разбитых чашек, валялись чайные ложечки, вилки, рассыпанный сахарный песок весело поблескивал в свете лампы.

— Кто? — спросил Звягин ровным голосом. — Таня, кто? Что они с тобой сделали?

— Саша, сядь пожалуйста. — Он сел на табурет. — Это был Виталий.

— Так, Виталий… — Звягин встал, подошел к Тане, осторожно пощупал ее голову, посмотрел в глаза. — Ты как? Все в порядке?

— Да, в порядке. Если это можно считать в порядке, то да. — Из ее глаз впервые за ночь закапали слезы. — Саша, он сильный такой… Я ничего не могла сделать…

— Ничего, ничего, успокойся. Танечка, не надо плакать. С головой все нормально? Сотрясения нет?

— Да с головой-то все… нормально… — Она уткнулась лицом ему в грудь. — Саша-а-а…

— Ты можешь немного побыть одна? Таня! Послушай меня! Я сейчас отлучусь ненадолго, вернусь очень быстро.

— Куда ты?

— Куда-куда… Найду этого гада.

— Саша, ну ты подумай, вряд ли он отсюда домой поехал. — Вот за это он больше всего ее любил — за способность не терять рассудок ни при каких обстоятельствах, всегда следить за ходом событий. — Что-то он новенькое задумал, это точно. Прискакал среди ночи, на меня накинулся — что-то здесь не то.

— Ничего, найдется, я его из-под земли достану. Ты мне веришь?

— Сашенька, я верю тебе.

— Ну вот и хорошо, — сказал Звягин. — Вернее, ничего хорошего. Жди меня, Таня, я скоро.

Он прошел в комнату, достал из письменного стола свой любимец, револьвер «Чартер» — короткоствольное, мощное оружие 38-го калибра, сунул в карман. Второй пистолет, с которым он был в лесу, лежал в машине, под сиденьем. С этим гадом надо держать ухо востро — Виталий при всей своей внешней интеллигентности и чопорности мужик здоровый, опытный и беспощадный. Звягин, в отличие от многих других, общавшихся с Виталием Всеволодовичем, знал его с этой стороны достаточно хорошо.

— Саша… — Таня вышла из кухни в прихожую. — Саша, я боюсь. Приезжай скорее.

— Нечего уже бояться. Все кончилось. Я скоро. — Он вышел на лестницу со спокойным лицом, но лишь только за ним захлопнулась дверь, сжал кулаки и тихо завыл. Ну, Виталий, все, закончена совместная деятельность! Жить тебе осталось совсем недолго. Это, может быть, и к лучшему — сама собой решилась проблема, теперь все принадлежит ему одному, никакие обязательства теперь его не связывают с подонком Лебедевым. Надо же! Как же он решился на такое?

Звягин вел машину осторожно — всегда, когда шел на очередную операцию, он старался избежать досадных случайностей: задержек ГАИ за нарушение дурацких правил движения, автомобильных пробок. Конечно, вряд ли Лебедев сейчас спит дома, но в любом случае нужно с чего-то начать. По крайней мере удостовериться, что его там нет.

День вступал в свои права, машин было много, пешеходы спешили куда-то — Звягин не совсем понимал, куда могут люди идти в такую рань. Если верить средствам массовой информации — а он по многолетней привычке, оставшейся с прошлой, дотюремной жизни, каждый день читал свежие газеты, — все заводы, фабрики, все предприятия легкой, тяжелой, пищевой и непищевой промышленности стояли, работники их, вернее, бывшие работники, а ныне нищие, сидели дома без куска хлеба, страдали страшными болезнями, на лечение которых у них не было средств, их неграмотные, голодные дети, по социальному происхождению и финансовой несостоятельности родителей лишенные полноценного начального, среднего и высшего образования, волчьими стаями рыскали по грязным, разрушенным улицам, наводя на редких прохожих ужас, убивая и грабя их на каждом шагу, добытые же неправедным способом деньги тратили на компьютерные игры, обучающие жестокости и новым, ранее никому не ведомым способам насилия. И вообще, на улицу решались выходить лишь бандиты, проститутки и озлобленные отсутствием кайфа наркоманы, являющиеся хозяевами современной России.

Ничего подобного Звягин не наблюдал и удивлялся, как публика в большинстве своем принимает этот бред за чистую монету и серьезно обсуждает часами газетные сплетни о криминальной революции, о «России, которую они потеряли», о грядущем со дня на день окончательном развале страны. А все было наоборот: граждане по утрам спешили на работу, толпы прохожих, еще несколько лет назад серо-черных в основном тонов, теперь сверкали радужными расцветками одежд самых немыслимых фасонов. Они ели пирожки, бананы, мороженое, смеялись, целовались, жестикулировали и громко переговаривались. Трудно было поверить, что все они бандиты или проститутки.

Звягин прекрасно понимал, кому нужны все эти разговоры о повальной бедности и страшных унижениях простого народа. О бандитском беспределе и коррупции в верхах. Кому-то выгодно раздувать всю эту истерию, выгодно пудрить мозги людям, которые только ловят первые глотки свободы, только примеряют на себя новую одежду, еще не выбрав покрой по вкусу, только принюхиваются к новым запахам. Быстро, пока еще не привыкли к этому, все нужно отобрать, спрятать снова за крепкими стенами и выдавать особо отличившимся в гомеопатических дозах в качестве поощрения и приобщения. Гениальное изобретение — поощрять людей не солидными деньгами, не какими-то особыми, невероятными вещами, требующими затрат труда, финансов или фантазии, а лишить их всего, что необходимо иметь нормальному современному человеку: например туалетной бумаги или электрических лампочек, не говоря уже о таких изысках, как приличные носки или возможность съездить на недельку в соседнюю страну, и микроскопическими порциями подкармливать тех, кто будет за это добывать уголь, варить сталь и строить дворцы хозяевам.

Да, грядут перемены, что-то должно произойти. И Бам очень даже может пригодиться в этом случае. Все эти байки о власти бандитов в стране Звягин знал очень хорошо и знал также, что это всего лишь байки. А власть как была в руках таких, как Бам, так им и принадлежит до сих пор. И будет принадлежать. И кто вовремя не успеет пойти с ними в ногу, тот будет сметен мгновенно. Он знал и то, что все так называемые бандитские группировки власть может накрыть и ликвидировать в течение суток. Все, которые не будут ей нужны. И необходимо владеть информацией и оказаться по одну сторону баррикады с Бамами, иначе никакие заслуги и никакие таланты и способности не будут приняты в расчет — раздавят, как дождевого червя на проезжей части, и не заметят.

Звягин не стал заезжать во двор Лебедева, оставил машину на улице, развернувшись радиатором к Марсову полю, — в случае спешки там можно было выбирать путь в трех направлениях, через мост на Петроградскую или по обе стороны поля, куда светофор позволит. Он достал из-под сиденья пистолет с глушителем, засунув на его место револьвер — две «волыны», как он иногда называл оружие, могли пригодиться в случае осложнений. Лебедев явно имел какие-то обширные планы и мог оказать самое лихое супротивление.

Поднявшись по лестнице, Звягин постоял несколько секунд перед дверью квартиры Лебедева, отсчитывая от девятки до нуля — старый, еще со школьной скамьи любимый способ сосредоточиться, — и нажал на кнопку звонка. Через толстую железную, спецзаказную дверь не проникал ни один звук из квартиры.

Звягин достал пистолет из кармана и держал его в опущенной руке так, чтобы он не бросился сразу в глаза открывавшему, но и так, чтобы воспользоваться оружием можно было мгновенно.

За дверью тихо звякнуло, кто-то открывал сложные замки, выпуклый глазок оставался темным — он был сработан таким образом, что с площадки нельзя было определить, смотрит кто-то в него из квартиры или нет. Звягин, придав лицу спокойное, приветливое выражение, уставился прямо в черный кружок линзы, зная, что его сейчас разглядывает подозрительный глаз, вот только знать бы еще чей. «Александр Евгеньевич?» — послышался из квартиры голос Антона. «A-а, пидор юный, — подумал Звягин, — вот и хорошо».

— Да, я, я это. Открывай.

Дверь поехала на него, и в открывшемся узком проеме показалась блестящая от пота полуобнаженная фигура красавца телохранителя — он делал утреннюю зарядку с гантелями. Антон раскраснелся, глубоко дышал, массировал одной рукой грудные мышцы, в другой сжимал гантелю. Звягин сделал быстрый, маленький шажок в сторону, чтобы оказаться прямо напротив узкой щели, образованной полуоткрытой дверью и стеной, и рука его мгновенно взлетела вверх, упершись длинным стволом пистолета с глушителем в горло Антона. Тот от неожиданности разжал ладонь, сжимавшую гантелю, и она с тяжелым стуком грохнулась на пол. Звягин резко надавил пистолетом на кадык, и красавчик атлет, глухо сглотнув, попятился в прихожую. Звягин, продолжая давить стволом ему на горло, прошел за ним, захлопнув за собой дверь. Еще раз сильно ткнув Антона в горло, так что тот повалился на диван в гостиной, Звягин быстро спросил:

— Где Виталий?

— Не знаю, — хрипло ответил красавец. — Что вам надо? Вы что, с ума… — Он не договорил. Звягин выстрелил ему в лоб, и Антон, с удивлением, застывшим в округлившихся глазах, медленно повалился на бок, заливая кровью из аккуратной черной дырочки между бровей белый плед, покрывающий диван.

Звягин сразу почувствовал себя легче. Чуть отпустила тяжелая ненависть, давившая свинцовой плитой на грудь с той самой секунды, когда он увидел разбитое лицо Тани. Частично рассчитался, можно сказать. Теперь самое главное — найти этого гада. Ну и к Баму двигать. Он посмотрел на телефон, стоявший на столике у окна. Да вот, собственно, можно и позвонить. Звягин вытянул из кармана носовой платок, обернул им трубку, прежде чем поднять, и, только убедившись в том, что отпечатков его пальцев не останется на блестящей пластмассе, набрал номер, впечатанный в его память накрепко.

— Алло! — услышал он чей-то резкий, четкий мужской голос.

— Извините, я ошибся номером, — внятно и медленно проговорил Звягин.

— Не вешайте трубку, — сказал ему невидимый собеседник.

Звягин немного подождал — в трубке слышались шорохи, шаги, невнятное бормотание, потом тот же голос сказал, даже не сказал, а приказал тоном, не терпящим возражений и дальнейших вопросов.

— Будьте через полчаса на углу набережной Фонтанки и улицы Чайковского.

Иван Давидович проснулся от холода. Он и во сне мерз, все время старался натянуть на себя одеяло, но оно почему-то было коротким, и, стоило ему прикрыть уши, как через минуту начинали мерзнуть ноги, поддувало откуда-то в левый бок ледяным сквозняком. Нужно было встать и закрыть окно, но сил не было совершенно, и Иван Давидович продолжал ворочаться, пытаясь создать для себя более или менее терпимый микроклимат, сворачивался калачиком, поджимал ноги и подносил ладони, сжатые в кулаки ко рту, согревая их дыханием, но все было напрасно. Наконец он разрешил сонному сознанию выбраться из мягких пещер грез и заставил себя открыть глаза.

Мгновенно все вспомнилось, и стало ясно, отчего он мерз всю ночь. Иван Давидович лежал на траве, накрытый какими-то зелеными тряпками. Под головой у него вместо подушки находился свернутый кусок брезента. Солнце уже встало, и Иван Давидович видел деревья, стоящие вокруг плотной стеной, вовсе не страшные, как показалось ему вчера, а наоборот, красивые, мощные, спокойные, живые.

— Леша! — крикнул Иван Давидович и удивился, насколько легко слова выскочили из горла. Не было обычной в последние годы утренней хрипоты, покашливания — ночь в лесу под открытым небом хоть и подморозила Ивана Давидовича, но зато прочистила легкие и гортань, забитые городскими миазмами и табачной гарью.

— Алексей! — снова крикнул Иван Давидович, пытаясь подняться. Это удалось ему с некоторым трудом — тело совершенно затекло, ноги и руки выламывала давно забытая острая боль в мышцах, не страшная, иногда даже приятная, здоровая боль, возникающая при выделении молочной кислоты, реакция застоявшихся в безделье мускулов на непривычно большую нагрузку.

— Тише ты, — услышал он ответный голос Алексея, — тише, Вань. Сейчас пойдем. — Братец говорил тихо, почти шептал. Ваня чуть повернул голову и увидел его — Алексей был почти неразличим на фоне деревьев. Он сидел вытянув ноги и привалившись спиной к черному толстому стволу, руки, лицо, одежда его были совершенно такого же цвета, как кора дерева неведомой Ване породы. Братец сидел совершенно неподвижно и, произнося слова, почти не открывал рта, словно чревовещатель. — Устал я, Ваня, сейчас отдохну чуть-чуть и двинем. Нужно сматываться отсюда.

— Что с тобой? — Иван Давидович сбросил остатки сна и внимательно смотрел на друга. — Тебе помочь? С тобой все в порядке?

— Все нормально, Вань, просто сил нет никаких. Я же всю ночь там ползал. Фонарик сел, но я нашел солярку, бензин, еще дрянь какую-то, факел сделал… Там тряпок старых до черта, все слежались, не разорвать… Помоги подняться, Вань.

Иван Давидович протянул руку и помог Алексею встать.

— А что там, Леша?

— Там, Ваня, то, о чем я всю жизнь мечтал. Оружие, боеприпасы, документы, форма. Искал-искал, нашел — и все к черту!

— Слушай, а зачем тебе это все было надо? Такая каша заварилась — зачем?

— Ну, Ваня, это долгий разговор. Пошли отсюда скорее, в город надо. Мне же в Америку завтра лететь, не верится даже. Добраться бы только до самолета. А тебе, Ваня, линять надо. Прятаться. Все так круто заварилось, в покое не оставят. Меня вот вычислили элементарно. Этот лысый — зверь, будет мстить до конца. Это сразу видно.

— Так что же делать, Леша? Может, заявить?

— Ну да, и заодно заяви, как ты их лечил — сколько лет? Два, три? Пять? Ножевые и пулевые?

— Да, всякое было. Абстиненцию снимал, алкогольную, наркотическую, были и ножевые, и пулевые… Вот черт!

— А мне заявить, как я оружие копаю, как этого лысого подстрелил и дружка его заодно укокошил.

Нам с тобой, Ваня, до самой смерти не отмыться будет. Еще на нас же все и повесят, а сами чистенькими выйдут. Толик с наркотой был завязан, тоже на нас спихнут. Торговали, мол. У тебя откуда квартира отдельная? И свидетелей найдут, и покупателей. И ничего не докажешь. Мне вообще очень странно, почему в этой истории до сих пор менты не фигурируют, — столько уже наворочено, неужели все этим гадам с рук сходит или у них действительно все куплено? Ты об этом думал? Бегаем, стреляем, в плен нас берут, пидор какой-то меня пытать собирался, и все тихо! Шито-крыто. Я точно знаю, что они с органами завязаны, свои люди у них там есть.

— Откуда ты знаешь?

— Ну какая разница! Знаю, и все. Надо как-то повернуть, чтобы им самим было невыгодно на нас все валить. А как это сделать, я не знаю. Может быть, само собой все получится…

— Как это «само собой»?

— Ну, я им здесь маленький сюрпризик приготовил. Может быть, сработает.

— Какой сюрпризик?

— Как тебе сказать… В общем, попробовал заминировать всю эту мутотень.

— Ты что? Обалдел? А если туда кто-нибудь другой полезет? Люди же…

— Ваня, ну кто туда еще полезет? Столько лет никто не лез, а теперь вот полезет. А эти — что, люди? Ты вспомни, как они в тебя стреляли, люди эти. Если сработает, то здесь все разнесет, всех их накроет, тогда и у нас шанс появится дальше спокойно пожить. А сейчас пока такого шанса нет. Все, давай сюда тряпки. — Он кивнул на куски брезента, служившие ночью Ване одеялом. — Нужно это спрятать, они не должны видеть, что мы здесь были. Давай сюда. — Вместе они собрали брезент в охапки, и Ваня, двинувший было ко входу в подземелье, вздрогнул от крика Братца. — Стой, идиот! Куда ты лезешь, стой на месте! — Ваня замер, не выпуская брезента из рук. — Тихонечко назад, Ваня, тихонечко… Вот так, молодец… Пошли отсюда, от греха подальше, это все в лесу засунем куда-нибудь. — Алексей медленно побрел в чащу. — Ваня, двигай ногами, нам далеко идти до электрички…

— Тебе хоть умыться надо, куда тебе в таком виде в электричку.

— Да? Ну, по пути найдем лужу какую-нибудь почище… Пошли, Ваня, а то я упаду сейчас. Деньги есть у тебя с собой на билеты? Надо нам сейчас до дома без эксцессов лишних добраться.

— На билеты хватит.

По дороге Алексей ополоснул лицо и руки, но с одеждой было сложнее — похоже, она уже не поддавалась восстановлению, особенно в таких походно-полевых условиях.

— Ладно, черт с ним, кому какое дело! Сейчас и не такие персонажи по городу гуляют.

К станции электрички Алексей подходил уже словно во сне, почти ничего не видя сквозь полузакрытые глаза. Иван Давидович же, наоборот, как-то воспрял, шагал довольно бодро и тащил шатающегося Братца за собой. В вагоне электрички, которая по счастью — иначе Алексей заснул бы на перронной скамье — подошла почти сразу, они плюхнулись на жесткое, выкрашенное грязно-вишневой краской сиденье.

— Поспи пока, — посоветовал Иван Давидович, — ехать далеко.

Но сон у Алексея куда-то подевался — еще на станции он с трудом не позволял векам сомкнуться, а сейчас им овладело возбуждение, которое бывает при большом недосыпе, что-то вроде второго дыхания, и теперь он чувствовал себя довольно бодро, словно чуть-чуть под хмельком.

— Домой нам сейчас нельзя, Ваня, поедем-ка в Озерки к одному моему приятелю. Там и Катерина должна быть сейчас, если, конечно, все нормально.

— А что с Катей-то? — спросил испуганно Иван Давидович.

— Да знаешь, я ее на всякий случай доверил Игнату, ну, в Озерках который, а то мало ли что — в заложники ее загребут, нам же ее не отбить будет, это же не кино со Шварценеггером или со Сталлоне. Так что, думаю, все в порядке. — Он замолчал ненадолго, а потом вдруг начал говорить, развивая тему, на которой останавливался еще ранним утром, и Ваня уже успел про нее забыть.

— Оружие, спрашиваешь? — Иван Давидович сначала было удивился, он ничего такого не спрашивал, но дальнейшие слова Алексея напомнили ему собственные утренние вопросы. — Оружие, да… А ты не задумывался никогда, почему люди марки собирают? Или спичечные этикетки? Ну, история — это понятно, древность, то-се. На самом деле ерунда это. Есть архивы, где вся эта история хранится профессионалами, классифицируется и изучается. — Алексея понесло, слова лились непрерывным потоком, он иногда путался. Иван Давидович слушал внимательно, поправляя иногда приятеля. Ему вдруг стало действительно интересно — Алексей не часто при нем говорил серьезно, все больше хохмил. Его так и воспринимали в их компании — легкий человек, весельчак, бодрячок…

— Эти собиратели, может быть, одни из самых счастливых людей на свете. Понимаешь, они нашли себе игру, которая стала их жизнью, они изолировали себя от всего остального, от негативных вещей. Их на службе начальство покроет, а они придут домой, шкаф откроют, альбомчики свои достанут и тащатся… У них есть цель в жизни, смысл. У тебя вот есть цель в жизни?

— Ну, по большому счету, — Иван Давидович помедлил, — по большому счету — нет, — сказал он неожиданно для себя. Еще секунду назад, слушая последние слова Братца, он был уверен, что ответит утвердительно, конечно, есть у него цель, как и у всякого нормального человека, конкретная цель… — Нет, Алеша, знаешь, вроде бы нет у меня никакой цели. Разве что жить спокойно. Вот и все, если по-честному.

— Вот я так и думал. Ни у кого ее нет, это же элементарная истина. Вернее, так же как у тебя и у меня, цель — жить. Кому-то — спокойно, кому-то — бурно. И все. И в этом заключаются остальные как бы подцели, которые многие считают главными — счастье детей, родителей, мир на земле, богатая страна, все, о чем говорят каждый день. А на самом деле просто жить хочется хорошо. Вот так. Бога-то нет, ты же это понимаешь? — неожиданно спросил Алексей.

— А при чем тут Бог? — удивленно переспросил Иван Давидович.

— Ну, как при чем? При том, что есть один только человек, на семьдесят или на сколько там, на девяносто процентов состоящий из воды, а в остальном — тоже из всякой органики. Тварь дрожащая, одним словом, как незабвенный Федор Михайлович говаривал. Вернее, писывал. Кстати, еще тот персонаж…

— В смысле — Раскольников?

— В смысле — Достоевский.

— A-а, да-да. Он бы сейчас такого наворотил — небу жарко стало.

— Вот-вот. Это называется русская литературная традиция, пропитанная христианским духом. Коммунистическая партия у нас сейчас тоже пропитана христианским духом — священники с партийными обнимаются, целуются, партийные им храмы отстраивают, которые в свое время повзрывали, а попы их благословляют. Комедия просто, клоунада какая-то. Да, о чем мы начали? О коллекционерах. Вот верующие — это самые большие, самые фанатичные коллекционеры. Они коллекционируют свою веру, символы, способы защиты от действительности. Понимаешь, о чем я?

— С трудом. При чем здесь коллекционеры?

— Ну, я же говорю: коллекция — это буфер между реальностью и человеком. А у верующих это особенно сильно развито, особенно мощный этот буфер. У них же есть ответы на все вопросы, все природные и социальные явления они могут объяснить, для них вообще нет проблем. Бог дал, Бог взял, так Богу угодно. Вся ответственность снимается с них таким образом. Ну а те, кто не маньячит, кто попроще — мы то есть, просто коллекционеры, — мы так уж не зарубаемся на этом деле, но кайф оно приносит огромный. Генку вот возьми — он же зарабатывает неплохо, а все бабки на пластинки тратит. Он их все наизусть знает, а все равно покупает — ему на них смотреть приятно. Знаю, сам такой. Я же оружие собираю не для того, чтобы из него стрелять, хотя и пострелять люблю. Любил. — Алексей чуть запнулся. — Да, любил. А оружие — это такая вещь, столько в нем разных смыслов заключено… С одной стороны, это как бы и орудие убийства, противоестественная вещь, ненормальная, да? А с другой — ну, разве в конце двадцатого века винтовку можно называть серьезным оружием? Атомная бомба уже устаревает. Как ты, Ванечка, к химическому оружию относишься или к бактериологическому? Вот современное оружие, настоящее, действенное. А климатическое? Раз — и затопили город-другой, а то и страну небольшую. Вот Питер затопить несложно, если покумекать как следует. Я уж не говорю о телевидении — это всем оружиям оружие, граждане еще слабо себе представляют его возможности и то, что оно с ними может сотворить. Вернее, уже творит. А все огнестрельное и холодное — это оружие каменного века. На самом деле принцип-то остался тот же — метание снарядов в противника. Камни это или куски свинца — какая разница? Результат-то один. Здесь прогресс идет не в сторону принципиальных изменений, а в сторону увеличения личного комфорта, вместо тяжелого камня маленькая пулька, и руками опять же махать не надо, напрягаться — спустил курок, и все. Оружие вообще всегда было, есть и будет, пока люди вообще существуют. Так почему бы его не собирать — классные штуки. Образцы технического совершенства своего времени. Все лучшее из достижений механики и вообще науки всегда в первую очередь направлялось на конструирование и производство оружия. И опять же вещь не совсем бесполезная. Как почтовые марки, например.

— Ну, марки, это, положим, деньги. Хотя оружие тоже…

— Да, оружие тоже деньги, но оно самоценно, это вещь в себе, а стоимость марок искусственная, просто люди как-то договариваются между собой: это — дорого, это — дешево… Все условно, как условна и ценность, скажем, одежды — одни джинсы стоят триста тонн, другие — сто пятьдесят. А вся разница в названии фирмы. Мода. А оружие имеет некоторую абсолютную ценность. Не только оно, еще ряд других вещей, но их крайне мало на фоне всего, что мы покупаем. Все эти новые модели видео, аудио, обои какие-нибудь сумасшедшие, мебель — это же игрушки для взрослых, у которых нет своей индивидуальной игры, как у меня или, скажем, у Генки, и они хватаются за все подряд. — Алексей широко зевнул. — Ладно, Ваня, замучил я тебя. Давай-ка я посплю немного.

— Слушай, Алеша, — тихо спросил Иван Давидович, — а тот автомат, что ты в лесу прячешь? Куда ты его подевал ночью? Извини, конечно, если это твоя тайна…

— Автомат я там внизу оставил, где все оружие. Я, Ваня, с этим покончил. Надеюсь, что покончил. Нет у меня больше автоматов, ничего я про них не знаю и знать не хочу. Все, я сплю.

IX

В районе улицы Чайковского набережная Фонтанки всегда совершенно пустынна. Знаменитая своими транспортными пробками магистраль, по которой выкачивался из города по одной стороне и вливался по другой бесконечный поток грузовых автомобилей, трейлеров, фургонов, легковушек, начиналась чуть дальше от Невы, а здесь Фонтанка была тиха и безлюдна, лишь гуляющие напротив в Летнем саду парочки оживляли пейзаж, истинно петербургский, в отличие от ленинградского, который начинался за Аничковым мостом — дымный, шумный, суетливый и грохочущий пейзаж большого промышленного города. Звягин понаблюдал минут пять из Летнего сада за местом, где была назначена ему встреча. Ничего подозрительного он не заметил. Даже если бы что-то и было — человек, машина, — все равно нужно идти. Здесь задний ход давать нельзя. Не те это люди — подчиненные Бама. Могут неправильно понять, могут и обидеться. За две минуты до назначенного срока он перешел через Фонтанку по мостику, за полминуты вышел на угол улицы Чайковского, спустя ровно тридцать секунд — он следил по своим наручным часам — из-за забора, ограждавшего ремонтируемую часть улицы, вышел молодой человек, тот самый, который беседовал когда-то со Звягиным в кафе, приветливо улыбнулся и, протягивая руку для приветственного пожатия, сказал:

— Ну, здравствуйте, здравствуйте, Александр Евгеньевич. Мы вас, признаться, заждались. Вы, конечно, временем располагаете?

Звягин внутренне напрягся. Молодой человек говорил спокойно, по-деловому, без подвоха, почти совсем без подвоха… Почти. Звягин своим звериным, выработанным в тюрьме, в бегах, в нищете и голоде, в погонях за своими жертвами чутьем уловил фальшь, почувствовал хорошо скрываемую, но отчетливую нотку издевки в последних словах доверенного лица Бама. «Временем располагаете?» — честный, открытый взгляд, а сам уже чувствует себя полным хозяином времени Александра Евгеньевича, и неважно уже, что тот ответит — мол, тороплюсь, — все равно он сделает то, что ему прикажет этот молодой и безобидный, с виду хиловатый даже человек. Да и так ли уж он молод? Звягин видел много людей из этой категории — нестареющих, без седины в волосах и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят — «вечных юношей», которые выглядели таковыми почти до самой смерти. Кстати, как они умирали, он не видел ни разу, хотя повидал в жизни всякого. Примерный возраст этих людей можно было определить лишь пристально, при хорошем освещении вглядываясь им в лица, отмечая густую сеть тоненьких морщинок вокруг глаз, дряблость кожи под подбородком, залысины на висках, незаметные на первый взгляд. Знал он и то, что среди них попадаются крайне жестокие личности — то ли комплекс неполноценности в них бушует, то ли еще что-то, но бывают среди них просто звери, с такими вот улыбающимися, холодненькими глазками творящие самые лютые дела.

Чего можно ждать от этого? Звягин знал, что ждать можно чего угодно. Можно пули в лоб от снайпера, который сейчас держит его на мушке, сидя на каком-нибудь чердаке. Можно через три минуты после расставания смертельного хруста собственных ребер под колесами случайно вылетевшего из-за угла грузовика. А может быть, не сейчас, вечером, завтра…

— Располагаю, — ответил Звягин. — Конечно, располагаю, я же вам сам позвонил.

— Ну, тогда поедем. — Безо всякого сигнала в узком проходе между забором и тротуаром появились вишневые «Жигули». — Прошу вас. — Посыльный сделал рукой приглашающий жест.

В машине, кроме них и шофера, никого не было. «Не боятся меня, — подумал Звягин. — А чего им бояться, куда денусь? Сам влез в это дело, теперь вперед. Пан или пропал».

— Вы не голодны, Александр Евгеньевич? — спросил молодой человек со своей обычной улыбочкой.

— Нет.

— А я вот, признаться, страшно есть хочу. Может быть, подождете меня, я перекушу быстренько? В машине посидите или со мной зайдете? Пойдемте, Александр Евгеньевич, раз время терпит, кофейку горяченького, крепенького… Бутербродик… — Молодой человек уже начинал резвиться. — У меня тут просто еще одна встреча в кафе, товарищ с нами поедет, по пути ему. Пойдемте, у нас секретов никаких нет…

Машина переехала через Кировский мост и свернула у площади направо — в сторону Посадских улиц, подъехала к застекленной стене дорогого хорошего кафе рядом с цветочным магазином, и провожатый еще раз обратился к Звягину:

— Ну, так как насчет кофейку?

«Издевается, подонок, холуй хозяйский, чувствует свою силу. Ну, ничего. Сейчас сила у него, а завтра — поглядим». Звягин решил не принимать обиду близко к сердцу — чего, действительно, от этого молодца ждать, шестерка, она и есть шестерка. Еще перед ним пресмыкаться будет, очень даже может такое быть.

— Ну ладно, пошли.

Они вошли в кафе. Провожатый Звягина, не останавливаясь, пошагал прямо к бару, у стойки которого спиной ко входу сидели несколько человек. Звягин был готов, как ему казалось, ко всему, но сейчас, идя за веселым молодым человеком, который, несмотря на свои бесконечные обращения и предложения, так ему и не представился, почувствовал, как пол зашатался у него под ногами. За стойкой, полуобернувшись к залу, сидела Таня — разбитые глаза ее скрывали большие темные очки, она была одета в строгий черный костюм, аккуратно причесана и совсем не походила на ту растрепанную, заплаканную, милую и робкую женщину, с которой он простился утром у себя на кухне.

— Добрый день, — провожатый Звягина громко приветствовал Таню еще издали. — А вот и мы!

Таня повернула голову. Зеркальные очки не давали возможности проследить за ее взглядом, но во всяком случае удивления на ее лице не было. У Звягина наступило то редкое в последние годы состояние, когда он перестал понимать происходящее. «Сейчас перекусим быстренько и поедем», — говорил провожатый, но Таня хозяйским тоном, который даже не вызвал у Звягина удивления — он и так был ошеломлен сверх всякой меры, — ответила: «Нет, никаких трапез. Поехали сразу…»

То, что происходит сейчас, — это, конечно, психологическая атака, не случайно же они здесь встретились. А то, что Таня с ними, — вот действительно сюрприз! Интересно, как давно она им стучала на него?

Это и был первый вопрос, с которым он обратился к ней в машине:

— Танечка, и давно ты на меня стучишь?

Она сняла очки и посмотрела прямо в глаза Звягину — глаза, в которых только она могла прочитать нормальные, человеческие чувства. Сейчас Саша, Александр Евгеньевич, глянул на нее своим обычным, пустым и непроницаемым взглядом.

— Я не стучала на тебя, Саша, не волнуйся. Это же работа моя. Я и до тебя работала, и с тобой, и не собираюсь бросать. Мне нравится то, чем я занимаюсь. Успокоился, не смотри ты на меня зверем, Саша, все нормально. Поговорим потом, ты все поймешь.

— Хорошо, Танечка, поговорим. — Он отвернулся и стал смотреть в окно.

Машина ехала уже почти по лесной дороге, впрочем, довольно разъезженной и ухоженной — видимо, движение было здесь довольно интенсивным. Не вела эта дорога к местам загородных народных гуляний, как в каком-нибудь Солнечном или в Курорте, не валялись на ней смятые, даже с виду липкие бумажки от мороженого, бутылочные пробки, окурки и прочая дрянь. Пока Звягин размышлял, куда же эта дорога ведет, машина остановилась у высоких деревянных ворот, от которых тянулся в обе стороны такой же непроницаемый забор, поверх которого виднелся последний этаж добротного, но без внешней помпезности и ненужной роскоши дома.

Внутри дом тоже не сверкал мишурой модных дорогих штучек вроде подвесных потолков, стеклянных столиков, стодолларовых дверных ручек, производимых, видимо, специально для ублажения дикого вкуса скороспелых русских миллионеров. Но Звягин сразу отдал должное мощному дубовому паркету, не удушенному ковролином, крепкой мебели из хороших пород дерева, общей рациональности и одновременно уюту обстановки — здесь хозяева обосновались давно, со вкусом, с любовью, без суеты, и, как видно, надолго. В доме стояла полная тишина. Они прошли коридором, по обе стороны которого располагались комнаты с настежь распахнутыми дверями, и оказались на застекленной веранде. Звягин наконец увидел Хозяина.

Он сразу понял статус этого пожилого человечка с брюшком, обтянутым спортивным костюмом, попивающего чаек из небольшой тонкой чашки и дружелюбно глядящего на вошедших. Обмануть Александра Евгеньевича в таких вещах было невозможно — конечно, этот добрячок-толстячок и есть Хозяин, тот самый Бам, о котором ходит столько россказней и слухов. Вот так. Один, без телохранителей… Вдруг Звягин понял, что совсем он не один, что дом на самом деле полон людей, каждый из которых занимает свое определенное, конкретное место и не показывается на глаза в ненужное время ненужным людям. Здесь не потащишь из кармана пистолет — неизвестно откуда вылетит натренированный на приговоренных к высшей мере зэках, используемых в качестве «кукол» для постановки смертельных ударов особым бойцам, телохранитель и переломит ему одним движением позвоночник. Обманчиво это одиночество, Хозяин рисковать не будет, годы не те, да и не был бы он Хозяином, если бы допускал хоть чуть-чуть легкомыслия.

Он смотрел на Звягина, прихлебывая чай, молчание затягивалось — Хозяин не здоровался, Таня и посыльный стояли чуть позади Александра Евгеньевича, не двигаясь, ожидая команды или приглашения. Наконец толстячок, кажется, удовлетворил свое любопытство и закончил внешний осмотр Звягина. Он поставил чашку на стол, посмотрел в окно и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Оставьте нас одних.

Звягин услышал, как за его спиной двое — конвоиров? провожатых? — вышли с веранды и прикрыли за собой дверь.

— Располагайтесь, Александр Евгеньевич, разговор у нас будет долгий, минут на пятнадцать. — Толстячок быстро метнул на Звягина остренький, колючий взгляд, именно метнул — вылетели из его глаз два коротких лучика-дротика и, впившись в Звягина, кольнули его, а глаза толстячка снова притухли, стали обычными полуприкрытыми усталыми глазами пожилого мудрого человека, Звягин сел на маленький диванчик рядом с креслом, в котором развалился толстячок.

— Искали меня, Александр Евгеньевич?

— Не знаю. Я хотел встретиться с человеком, которого в народе зовут Бам.

— Хм, Бам. А зачем он вам?

— Предложение есть.

— Предложение или просьба? К таким людям обычно с просьбой обращаются.

— Предложение.

Толстячок помолчал. Потом снова поднял взгляд на Звягина.

— Меня зовут Яков Михайлович. Приятно познакомиться.

— Меня вы, судя по всему, знаете…

— Конечно. И я даже знаю в общих чертах, что у вас за предложение ко мне.

— Откуда вы… — начал Звягин, но осекся. Если уж и Таня у них работает, то почему бы Якову Михайловичу не быть в курсе его дел. — Ну, и что вы думаете по поводу того, что я хотел вам предложить?

— Вы же умный человек, Александр Евгеньевич. Если бы меня это не интересовало, вы бы здесь не сидели.

Звягин слушал Якова Михайловича. По всему теперь он должен высказать свои пожелания. Так и вышло. После очередной короткой паузы толстячок снова заговорил:

— Понимаете ли, в чем проблема. Виталий был мне должен. И то, что вы можете предложить, было мне положено в качестве погашения долга. Вы с ним были в одной команде. Были, — подчеркнул он. — Да.

Так вот. Вы явно склоняете меня к непредвиденным расходам. У меня есть альтернативный вариант, и думаю, он вас должен удовлетворить.

— И какой же?

— Вы будете работать на меня. Условия хорошие, в накладе не останетесь. Виталий, по крайней мере, при всей его жадности, был доволен. Что вы удивляетесь? Да, Виталий на меня работал, он вам разве не говорил? Нет? Молодец, хоть в чем-то честным оказался. А что касается Танечки — она тоже не в курсе была, что Виталий со мной в теплых отношениях. А он соответственно про нее ничего не знал, так же как и вы. Представляете, как мне крутиться приходится? И так во всем.

— Разделяй и властвуй?

— Да какое там «властвуй», это все иллюзии. В этой стране кто властвует, скажите, пожалуйста, образованный вы человек? Кто?

— Думаю, что вы.

— Никто в нашей стране не властвует, ни-кто. Ладно, оставим философию с социологией, нужно нам ехать с вами в лес, покажете, где что лежит, прикинем, то-се… Завтра поедем.

— Транспорт нужен, люди. — Звягин понимал, что предложение Бама не подлежит обсуждению — либо он его принимает, либо его убирают. Работать на этого партийного деятеля он, конечно, не собирался, планы у него были совершенно иные, но пока нужно было соглашаться. Потом он исчезнет, и не найдет его никакой Бам, никакой КГБ.

— Да, если вы, Александр Евгеньевич, думаете потом свалить по-тихому, то напрасно. Лучше сразу выбросьте из головы эту дурь. От нас не убежишь. Вот вы все говорите — Бам, Бам. От Бама-то убежать можно было бы, если бы он существовал, этот самый Бам. А ведь его в природе-то и нет вовсе. Это некий собирательный образ, наша шуточка, мистификация. Поэтому я и сказал вам, что в нашей стране конкретно никто не властвует, есть некое количество людей, которое то увеличивается, то уменьшается, большая часть из них и не знает всех своих подельников, деньги делятся анонимно, через третьих, десятых, двадцатых лиц, найти их, вернее, нас, вычислить и поймать за руку практически невозможно и спрятаться от нас невозможно, поскольку мы везде. Если не в любом, то в большинстве, скажем, ЖЭКов, отделов кадров, паспортных столов — повсюду сидят наши маленькие Бамы. И вся эта борьба коммунистов с демократами — просто ширма, верхний срез реальности, на самом-то деле мы не боремся за победу, поскольку мы уже победили и сейчас лишь укрепляем свои позиции. Что там про сталинские времена говорят, мол, каждый третий — стукач! Сейчас к тому идет, что каждый первый будет так называемым стукачом, а попросту говоря, нашим работником. Причем сам даже не будет об этом подозревать. Это просто будет образ жизни, неафишированный, для всех одинаковый. Вот так-то. А вы вдруг решите сбежать. Да куда бежать, скажите на милость? Некуда! Вот Виталий решил убежать. Ну, скатертью дорога! Как он, интересно, думает спрятаться? Я, например, знаю, что сейчас он на своей машине едет в сторону Москвы. Так вот оставайтесь с нами, Александр Евгеньевич, у нас и с дружком своим бывшим посчитаетесь за обиду страшную. Сами-то ведь вы его не разыщете. Хоть и связи у вас, но он тоже не лыком шит, согласитесь? Ну ладно, будем считать, что мы договорились. Верно? — Звягин молча кивнул головой. Посмотрим, посмотрим, как дело пойдет. — Ну вот и хорошо. А теперь вас с товарищем капитаном, — он сделал паузу, — с товарищем капитаном вас отвезут домой, отдыхайте, вы ведь устали за ночь, так ведь? Вот-вот, приходите в норму, а завтра посмотрим, что у вас и у Виталия за подарочек для меня был приготовлен. Я вас больше не задерживаю. — Тон Якова Михайловича на последней фразе изменился, стал протокольно сухим, канцелярским.

В коридоре его ждала Таня.

— Это ты товарищ капитан? — спросил Звягин, не глядя на нее.

— Я.

— Очень приятно. Ну, нам велено домой ехать.

— Сашенька, не будь ты таким, ничего не случилось. Вернее, случилось, и я рада, что мы теперь совсем вместе. Мне так трудно было все эти годы…

Провожатого на этот раз в машине не было. Бессловесный, безликий, неопределенного возраста шофер домчал их до самого дома. За пятьдесят минут езды ни Звягин, ни Таня не произнесли ни слова.

X

В первой половине дня на Дворцовой площади было спокойно. Как обычно, группки туристов обходили стороной нескольких фотографов-кооператоров, переминающихся под белыми широкими зонтиками с ноги на ногу. Те щелкали затворами и заставляли улыбаться смущающиеся парочки, прибывшие с культурной программой из провинции в последние дни лета и желавшие оставить память о посещении колыбели трех революций. Спокойным, уверенным шагом пересекали площадь иностранцы, по лицам которых было видно, что они здесь далеко не в первый раз и их уже не удивишь матрешками и деревянными Горбачевым, Сталинами и Ленинами, которые словно в почетном карауле стояли строем на столиках продавцов. Ближе к зданию Генерального штаба торчали из асфальта несколько столбов с баскетбольными корзинами, и петербургские отроки с азартом предавались любимому развлечению чернокожего населения Нью-Йорка и других крупных американских городов — стритболу. Шлепая тяжелым мячом по асфальту площади, они, казалось, были полностью поглощены игрой и не обращали на прохожих никакого внимания, но была в их движениях некая рисовка. Милиционеры лениво прогуливались парочками, посматривали по сторонам, работы для них не было — тишь да гладь была на Дворцовой.

Бахнула пушка на Петропавловке. Юные баскетболисты, утомившись, расселись на асфальте с бутылками пепси. Фотографы уже подсчитали утреннюю выручку — несмотря на кажущееся отсутствие ажиотажа вокруг их импровизированных ателье, доход эта работа продолжала приносить немалый.

Неожиданно внимание милиционера было привлечено небольшими группками людей, как-то незаметно появившихся на площади. Люди подходили с разных сторон по одному, по двое, ничем не выделяясь из обычной массы гуляющих, но возле Александрийского столба встречались друг с другом, останавливались, в руках у них появлялись пачки газет с жирными черными заголовками, слышались возбужденные голоса. Их становилось все больше и больше, скоро вокруг постамента гудела уже довольно большая толпа, в которой преобладал, несмотря на жару, черный цвет одежды и неподходящая к сезону тяжесть громоздких пиджаков и фланелевых рубашек — широких, толстых, ликвидирующих своим покроем все признаки половой принадлежности носящего их. Там и сям неожиданно проявлялись зеленые пятна камуфляжных костюмов и наконец взлетело над толпой первое красное знамя.

Милиционеры издали посматривали на толпящихся у колонны угрюмых людей и ничего не предпринимали — не было никаких указаний сверху о грядущем несанкционированном (или санкционированном?) митинге, причем о несанкционированных становилось обычно известно и раньше, и подробней, и указания на их счет бывали всегда конкретней и ясней. Некоторые из них разгонялись, еще не успев начаться, другие же, как в свое время митинг «Памяти», наоборот, охранялись от неожиданных выпадов со стороны космополитически настроенного большинства.

Толпа продолжала прибывать, над головами собравшихся маячило уже несколько флагов — красных и черных. Качались транспаранты с белыми буквами на черном фоне, складывающимися в слова «Долой», «Прекратить» и «Позор», зазвенел глухо железный мегафонный голос. Со стороны Миллионной выехали на площадь и замерли, не открывая дверей, два автобуса с видневшимися за незанавешенными, как обычно, окнами крепкими фигурами омоновцев в полной боевой экипировке.

Роберт стоял прямо напротив Сергея Степановича, держащего в руках мегафон и вещающего в толпу. Речи эти Роберт за короткое время общения с ним уже успел выучить наизусть. Впрочем, с большинством положений, излагаемых новым своим начальником, он был совершенно согласен. Убивать надо всю эту сволочь, вешать бандитов и банкиров и делить их имущество между обездоленными честными гражданами.

— Товарищи! Вчера погибли наши братья! Погибли, защищая честь и достоинство советского человека, пали в бою с бандитами, которые даже накануне выборов не стараются хотя бы замаскировать свою деятельность, разрушающую Отечество. Они совсем обнаглели, они стреляют в нас среди бела дня в центре города и спокойно уходят. И власти допускают этот беспредел, власти с ними заодно, им выгодно такое положение вещей. Россия находится на краю гибели, и только мы можем спасти ее. Пришло время решительных мер, смелых действий, пришла пора забыть о своем личном благополучии, пожертвовать им во имя блага всего нашего народа. Это не пустые слова. Тот, кто сейчас сделает свой выбор, встанет на борьбу за правое дело, сможет потом без угрызений совести смотреть в глаза своим детям, жить с гордо поднятой головой, тот поможет сделать нашу державу такой, какой она была прежде, во все века, — грозной и могущественной. Государством людей труда, где народ будет снова жить счастливо и богато!

— Пойдемте, Роберт, нам пора ехать, — тронул его за локоть подошедший незаметно Филипп. — Все готово.

Они пробрались сквозь толпу к омоновским автобусам и влезли в раскрытую переднюю дверцу одного из них. В автобусе не было свободных мест, Роберт узнал двоих-троих молодых парней из тех, кто участвовал в операции на Миллионной, остальные были незнакомы, в военно-патриотическом центре он их не встречал. Похоже, это были настоящие омоновцы.

— Значит, так, — сказал один из них, по-видимому, командир, хотя никаких значков различия на его форме не было, — вы, — махнул он рукой на Роберта, Филиппа и их парней, — сидите в автобусе. Один, ну, к примеру, ты, — он выбрал одного из патриотов покрепче, — пойдешь с нами. В драку не ввязываться, мы сами разберемся. Просто покажете тех, кого узнаете. Все поняли?

— Поняли, — ответил Филипп.

— Вот так. Ваши политические игры нас не интересуют. Наше дело — бандитов поймать. И агитацию тут мне не разводить!

Филипп опустил глаза.

Автобусы остановились неподалеку от Сенной площади — на канале Грибоедова за магазином «Океан».

— Пошли! — приказал командир, и омоновцы мягко и быстро словно вылились из салона на улицу. Боец Медведева, выбранный командиром, замешкался, уронил на пол свою дубинку и выскочил последним. Роберт слышал, как командир зло произнес: — Быстрей, патриот, штаны не потеряй…

— Пойдем покурим, — предложил Филипп.

Они встали возле автобуса, закурили.

— Эти воины еще пока не осознали, на чьей стороне им нужно воевать, просто приказ им спустили сверху, они и работают. Ну, ничего. Мы им объясним, что к чему. Потом. Это же только начало…

— Смотри, — шепотом перебил его Роберт, — ни черта себе, они ничего не боятся!

На углу Садовой и Сенной площади стоял знакомый «мерседес» с открытой дверцей.

— Вот эта машина, на которой они удрали.

— Ты не путаешь? — тихо спросил Андрей. — Таких «мерсов» сейчас по городу немеряно ездит.

— Нет, номер другой, а машина та же — заднее стекло с трещиной. Не могли сменить, что ли?

— Да им просто по фигу такие мелочи. — Филипп медленно пошел в сторону машины. Пройдя мимо открытой дверцы, он отчетливо ощутил крепкий, сладкий запах анаши, прущий из салона. Он не видел, кто сидел в «мерседесе», не поворачивал голову к автомобилю, боясь привлечь к себе внимание. Вернувшись к стоящему на углу Роберту, он сказал: — В любом случае их можно брать. Наркота имеется, этого уже достаточно для задержания.

Неподалеку омоновцы, распределившись, выходили в торгующие разной снедью ларьки и спустя минуту в окошечках появлялись картонные таблички с надписями «Закрыто», «Перерыв», «Не стучать». Несколько бойцов, в том числе и командир, стояли на улице, рассредоточившись вдоль торговых рядов и контролируя пространство вокруг. Роберт, продолжавший наблюдать за «мерседесом», хотел было сказать Филиппу, что надо что-то делать, звать омоновцев, но увидел, как из «Океана» вышел главарь — тот самый, низенького роста бандит, пожилой, в кепочке, который руководил налетом на Миллионной и который под прикрытием этого самого «мерса» удрал с поля битвы. Мужичок в кепочке лениво шел к машине, всего один раз взглянув в сторону ларьков и, как показалось со стороны, никак не отреагировав на вооруженных омоновцев. И тут Роберт совершил ошибку.

Он непроизвольно рванулся к главарю, даже не сделал шага, а просто дернулся вперед, но коротышка, непонятно как, заметил это движение. Он шел так же не спеша, но в руке его быстро — так что Роберт даже не понял откуда — появился пистолет, не просто появился, а уже смотрел черной дырой ствола ему в лицо, потом дернулся вверх, и Роберт услышал противный, гасящий сознание визг рядом с правым ухом. Перед глазами все поплыло, но он усилием воли и сгустком ненависти, плотно сидевшим в груди, единственным, что он продолжал чувствовать в своем замеревшем от ужаса теле, удержался на ногах и не потерял сознание. Коротышка главарь вдруг как-то волнообразно изогнулся, потом еще раз, выронил пистолет и грохнулся на землю лицом вниз. «Мерседес» тихо зарычал двигателем, дверца его захлопнулась, и он рванул ходом прямо на Роберта. Но проехав метра три, снова остановился, и тут Роберт посмотрел туда, где раньше находился Филипп. Молодого наставника рядом не было, и Роберт удивился — куда же он подевался, сбежал, что ли? Нет, не сбежал. После того как пуля коротышки просвистела возле головы Роберта, стрелял из пистолета Филипп, встав на одно колено, с двух рук прицельно всаживая пули в заднее стекло «мерседеса».

Подлетевший омоновец оттолкнул плечом Роберта так, что он покатился на асфальт, и ударом ноги выбил пистолет из рук Филиппа. Другой навалился на него сверху, заламывая ему руки за спину. «Тише, парни, — говорил спокойно Филипп, уже лежа на асфальте, — в кармане посмотрите удостоверение. Командира позовите…»

— Сейчас я тебе позову, сука, — ругнулся первый, а второй, засунув руку во внутренний карман пиджака Филиппа, вытащил оттуда красную книжечку, открыл ее, посмотрел и сказал без интонаций раскаяния, спокойно, по-деловому:

— Извините, товарищ майор. Кто же знал? Вы не представились…

— Ничего, ребята, ничего. Помогите подняться, помяли вы меня, черти…

Обратно ехали в другом автобусе, где, кроме них, сидели трое медведевских бойцов, надобность в которых у омоновцев уже отпала — они опознали двоих, сидевших в «мерседесе». В ларьках же никого подозрительного и ничего противозаконного обнаружено не было — похватали нескольких лиц так называемой «кавказской национальности» и отвезли для выяснения их личностей в участок. Филипп, Роберт и ребята должны были вернуться на Дворцовую, где еще продолжался митинг, распланированный устроителями до самого вечера. Роберт посматривал на Филиппа, испытывая сильнейшее желание заговорить, но не знал, с чего начать, и ерзал на сиденье. Филипп же молчал, смотрел в окно и казался совершенно равнодушным. Не скажешь, что он двадцать минут назад палил с колена из револьвера. Роберт успел заметить, что это был именно револьвер, причем не русского производства — толстый, с коротким стволом, таких Роберт еще не видел. И ведь не просто палил, а укокошил бандита.

Его охватывал какой-то давно забытый восторг. Такой, который в незапамятные времена он испытывал после двух стаканов хорошей водки на трибуне стадиона, видя, как в ворота киевского — «Динамо», которое он почему-то не уважал, влетает трудный, но уверенным ударом посланный мяч. Он в общем порыве вскакивал, взлетал, возносился над скамейкой, над трибуной, над стадионом и городом, орал «Го-о-ол!!!», и больше ничего в такие моменты для него не существовало. Это был высокий экстаз, секунды настоящего счастья.

Он ощущал себя полностью защищенным. Увидев удостоверение Филиппа, Роберт окончательно поверил в то, что сила на стороне Медведева, на их стороне сила и правда. Как он с этими бандитами — раз, и готово! Вот так и надо. И никто вокруг словечка не сказал. Он чувствовал уверенность в себе, его распирала сила, требовавшая выхода. Наконец началось то, о чем он мечтал холодными ночами в подворотнях, собирая пустые бутылки и клянча деньги у весело ржущих, хорошо одетых молодцов. Они их сейчас быстро прищучат, всем достанется, никто не уйдет, расчет получат за все. И за то, что квартиры его лишили, и за патлы свои, и за джинсы, и за голые жопы баб по телевизору, за распущенность свою, за «мерседесы» ворованные, за кабаки, где набивают брюхо в то время, когда простой народ голодает, за все! Мордой в говно, в Сибирь, в Воркуту гадов, лес валить до конца их поганых дней, расстреливать на улице так же, как Андрей сегодня, — без всякого суда, без волокиты, сразу пулю в лоб, и никаких разбирательств. Чем больше, тем лучше.

— Филипп, а я и не знал, что ты… что вы…

— Да? Странно. Я бы сразу догадался. — Филипп улыбнулся. — А ты как думал? Что, просто так все — и клуб, и занятия, и демонстрация? Мы вместе! Патриоты всей страны едины. Понял?

Митинг на Дворцовой действительно еще продолжался, никто не собирался его разгонять, мегафон скрипел уже не медведевским голосом — по очереди выливали из него на головы слушающих свое наболевшее мужчины и женщины, лишившиеся при нынешней власти работы, жилья, денег, лишившиеся покоя и стабильного пособия, которое государство исправно выплачивало им долгие годы, требуя взамен лишь подчинения, безоговорочного и полного.

— Ну, нам здесь делать нечего, — сказал Филипп. — Подожди минутку, я пару слов скажу кому надо и двинемся домой. Мы заслужили сегодня хороший отдых. — И Филипп исчез в толпе.

Роберт стоял, не понимая, почему все эти люди, собравшиеся на площади, тратят время на пустые разговоры, почему они не идут прямо сейчас крушить эту сволочную мэрию? Ведь можно же, можно, он сам в этом сегодня убедился!

— Уроды, — услышал он вдруг за спиной чей-то голос.

Кто это? Кто посмел?! Роберт быстро обернулся и увидел парочку, проходившую мимо, рядом с самой кромкой толпы, где стоял Роберт, бросившую ругательство просто так, походя, не затруднившись даже остановиться и послушать, о чем говорят ораторы. Словно плюнули они мимоходом Роберту в лицо и тут же забыли о нем, как о мусоре, валяющемся на асфальте, не воспринимая все происходящее всерьез. Вдруг он узнал их, вернее, его — патлатого низенького подонка. Это же тот самый гаденыш, который с другом-жиденком пил ночью на Пушкинской, всем своим видом показывая, как он Роберта, бедного, голодного, трясущегося от перманентного похмелья, презирает. Сученок, и здесь он ведет себя так же. На красное знамя ему плевать, на Роберта плевать, на этих женщин несчастных в толпе плевать, на Родину, на Россию, на все плевать!

Рядом с патлатым мерзавцем на этот раз шла какая-то откровенная блядь — тонкие ноги, голые до самой задницы, еле прикрытой кожаными шортами-трусами, грудь свободно и нагло болтается под широченной майкой, вся почти черная от загара — видно, целыми днями на пляже, сука, валяется, на работу уж точно не ходит. И эта сволочь патлатая — идет не спеша, вольготно, хозяином себя на площади чувствует. А сейчас не он здесь хозяин, сегодня на Дворцовой честные люди собрались, и не место здесь такой падали!

Роберт рванулся к уходящей парочке, волна ненависти буквально хлестнула его по глазам. Он схватил волосатика за плечо, резко развернул лицом к себе и, когда тот, от неожиданности покачнувшись и еще не обретя равновесия, посмотрел Роберту в глаза — противно, прищурившись, нагло, — Роберт, широко размахнувшись, как в былые времена, изо всей силы квадратным своим кулаком саданул мерзавца в переносицу. Не успевший обрести при резком повороте точку опоры патлатый от удара грохнулся спиной на асфальт, и Роберт с удовлетворением услышал, как звонко щелкнул о мостовую его затылок.

— Сука! Блядь!!! Коммунист сраный!!! Мразь!!! — заорала голоногая подружка. — Убью, Сволочь!!!

— Что? Что, прошмандовка? — Роберт удивленно поднял брови и пошел на нее. — Да я тебя сейчас, мандавошка… — Он запнулся, потерял дыхание, и острая боль заставила его согнуться пополам, присесть и прервать монолог — длинная нога в кроссовке угодила ему аккурат в детородный орган. — Ах ты… ах ты… — Роберт выдавливал из себя слова с трудом, пытаясь одновременно выпрямиться. Он понял, что сейчас точно убьет эту мерзавку, но она опередила его, ударив еще раз ногой в живот, а потом набросилась и впилась длинными ногтями в перекошенное от боли лицо Роберта. Оторвав руки от паха, ставшего невероятно тяжелым и полным тупой боли, он пытался отбросить девку от себя, но она словно прилипла к нему, крича во весь голос что-то невнятное, полосовала до крови, он чувствовал это, его щеки, лоб, шею — все, что могли достать ее острые, словно кошачьи, когти.

Он зажмурился, но боль внезапно прекратилась. Снова открыв глаза, Роберт увидел, что два милиционера тащат растрепанную, брыкающуюся девку к желто-синему «газику», еще двое волокут срубленного Робертовым ударом волосатого туда же. Его тоже кто-то схватил сзади за плечо и потянул на себя. Роберт быстро обернулся, готовый принять бой, но увидел Филиппа.

— Ты что, совсем сбрендил, — шипел он и втаскивал Роберта в толпу, — совсем охуел мужик. Давай, быстро за мной, бегом! — Они проталкивались между горячими, возбужденными телами митингующих, некоторые из стоящих узнавали Филиппа, что-то у него спрашивали, но он не отвечал, иногда мимоходом кивая головой в ответ на приветствия, и тянул за собой Роберта на противоположную сторону площади.

— Что с тобой, старик? — спросил Филипп, наконец улыбнувшись, когда они вышли на Миллионную. — Что ты на людей кидаешься? Команды не было.

— Понимаешь, — Роберт снова перешел с Филиппом на «ты», — я этого сученка знаю. Паразит поганый. Мы же именно таких душить должны, они же гадят нам… А девку его ты видел? Клейма негде ставить.

— Да ладно тебе, забудь ты об этом. Моли только Бога, чтобы с парнем ничего не случилось, — они же все умные стали, в прокуратуру побежит, заявление накатает. Нам это пока ни к чему. И запомни еще раз, постарайся усвоить — наша сила в дисциплине. Только так. То, что я делаю, это не порыв души, а работа, распланированная и известная командирам. А самодеятельности никакой быть не должно. Понял, дед?

— Есть! — Роберт ухмыльнулся в ответ. — Какие будут указания?

— Домой едем, я же говорил — сегодня отдыхаем. А ты чуть всю малину не обосрал. Рисковый ты мужик, Роберт!

— А как же! На том стоим!

— А что Лешка там им устроил? — спросил Игнат после долгого рассказа Ивана Давидовича.

Они сидели на кухне, Алексей спал в соседней комнате, Катерина мыла посуду, а Игнат с Ваней допивали водку, по настоянию Алексея купленную по дороге, и думали сообща, как им все-таки выпутаться из создавшегося положения.

— Да вроде, говорит, заминировал вход.

— Серьезно?! Ну, дает Лешка! Слушай, это же меняет все дело. Они туда полезут — и хряк!.. И тут либо мы навсегда от них освободимся, либо они нас до самой смерти искать будут. Ну и дела, наворотил парень… Он ведь завтра улетает?

— Должен завтра, у него же дома все документы, надо к нему заезжать. А там они нас тепленькими и загребут. Уж наверняка квартиру Лешкину пасут. Да и мою заодно.

— Да, и твою заодно. Мою вот, думаю, еще не просекли. Связался я с вами на старости лет. Давай, Ваня, наливай.

Иван Давидович чувствовал себя неловко — действительно, он-то с этими бандюгами долго крутился, теперь вот расплачивается, Алексей сам залез, а Игнат — тот вообще ни при чем.

— Да не тушуйся, Ваня, наливай! Ты меня прости, но мне даже интересно все это. Так ват живешь-живешь, рутина сплошная, а тут настоящее дело. Жутковато, конечно, но что уж там… Надо выкручиваться. Верно, Катерина?

Катя молчала. Она крайне странно себя чувствовала все то время, что находилась в этой квартире. Это непреходящее ощущение очага, которого у нее не было даже дома, не говоря уж о бесчисленных местах, где ей приходилось ночевать. Она не могла себе объяснить почему. Может быть, оттого, что не звонил без конца телефон, не зазывали ее на бесконечные пьянки друзья, которым она не могла отказать. Игнат же вызывал у нее странное чувство, и она старалась побольше думать об Алексее. Но все, что у нее с ним было, казалось игрой, чувства ее к Братцу — она снова стала про себя называть его Братцем — казались ей скорее материнскими, чем теми, которые должна испытывать невеста к жениху. Он был веселым большим ребенком, несерьезным, и даже эта чудовищная история, в которую он влип, вряд ли разрешится без вмешательства взрослых. А взрослым был Игнат. Даже непонятно, в чем это выражалось, — он говорил те же слова, что и все ее знакомые, рассказывал такие же анекдоты, но чувствовалась в нем какая-то основательность, надежность, сила.

— Да, надо ехать к Лехе домой, ничего не поделаешь, — сказал Игнат. — Ну ладно, утро вечера мудренее, придумаем что-нибудь.

— Да, вот еще что. — Ваня поставил пустую рюмку на стол, — Леша по дороге говорил, что хочет отвальную устроить. Тебе-то он забыл сказать, сразу уснул. Игнат, как ты думаешь, если у тебя собраться, ничего? Человек пять-шесть? А?

Игнат помолчал.

— А ребята надежные? Свои?

— Ты что имеешь в виду?

— Да так… Ладно, давай созывай. Когда вы хотите собраться?

— Ну, не знаю. Завтра ему ехать — самолет ночью… Сейчас вроде поздновато?

— Ничего не поздновато, — ответил Игнат. — Давай звони, созывай, посидим, а утром вместе поедем к Лехе домой. Если что — пусть будут свидетели. Я не думаю, что они воспользуются официальными способами, чтобы вас задерживать. Раз начали с бандитами, так и будут продолжать. Им же проще. А толпой поедем — глядишь, и отобьемся. Детство это, конечно, но что делать.

Но нашли они только Юраню. Ни Гены, ни Ленки дома не было. Сколько Катя ни обзванивала их общих знакомых, никто не мог сказать, где находится эта безумная пара. «Безумная, действительно безумная, — думала Катя. — Молодые влюбленные, обоим уже за тридцатник, а как дети радуются… Везет ведь».

Приехавший довольно быстро художник был вообще не в курсе происходящего. Ему не стали объяснять все подробности — Игнат предпочитал лишний раз не распространяться на сомнительные темы, а Ваня просто уже не мог еще раз прогонять в памяти все кошмары предыдущих суток. Просто сказали, что у Алексея неприятности с бандитами и ему надо побыстрее сматываться — по возможности незаметно.

— У меня в комитете есть знакомые, — говорил Игнат. — Я навел вчера справки по трофейным делам. Есть там отдел специальный, который ими занимается. Ничего, говорят, в последнее время экстраординарного не случалось, никаких особых дел не заводили. Текучка обычная. Так что здесь явно чей-то личный интерес присутствует. Короче говоря, делу официального хода не давали.

— Это хорошо? — спросила Катя.

— С одной стороны, хорошо, с другой — могут просто грохнуть, и концов не найдешь. Тебе, Иван Давидович, дорогой, тоже надо сваливать. Есть куда?

— Ну, разве что в Москву. Вот с работой — проблема, надо же договариваться как-то.

— У тебя с жизнью проблема, ради этого можно, наверное, работой пожертвовать? Как думаешь?

— Мужики, а действительно так все серьезно? — спросил Юраня.

— Дальше некуда. Так что, Ванечка, давай рви когти. И чем меньше ты об этом будешь распространяться, тем лучше. Здоровее будешь.

— Смотрите, какого-то пидора кокнули, — сказала Катя, смотрящая последний выпуск новостей по маленькому черно-белому телевизору, стоящему у Игната на кухне.

«… Сегодня следственной бригадой, прибывшей на место происшествия по вызову соседей, был обнаружен труп молодого человека, убитого выстрелом в голову. По предметам, найденным в квартире, можно сделать вывод, что молодой человек принадлежал к так называемым сексуальным меньшинствам. Хозяина квартиры — доктора наук Виталия Всеволодовича Лебедева — дома не было, на данный момент его местонахождение неизвестно. Объявлен розыск. Есть предположение, что Лебедев похищен одной из преступных группировок нашего города…»

— Ну и дела, — прокомментировал Иван Давидович. — Он еще и доктор наук… А этого пидора мы с Алексеем видели. Так, значит началось!

— Да началось-то уже давно. Это они, похоже, между собой разбираются. Дележ начался. А то, что эта информация пошла в эфир, тоже о чем-то говорит. Этого самого доктора наук они засвечивают, показывая, что он вычеркнут из их компании, им уже не нужен. Нате вам доктора Лебедева, ешьте его с потрохами! Розыск объявлен. Так что, Ваня, может быть, и рано, но можно тебя поздравить — одним твоим врагом вроде бы стало меньше.

— Дай-то Бог.

— Мужики… — В дверях показался Алексей, с опухшими глазами и грязным лицом — он не смог даже толком помыться, а сразу, только успев поздороваться с Игнатом и обнять Катерину, рухнул на диван и заснул. — Ребята…

— Ты что, уже выспался? — перебил его Игнат. — Ты как себя чувствуешь?

— Ребята, я никуда не поеду, не могу. Вместе будем с этой бандой разбираться.

— Это ты брось. — Игнат достал с полки буфета еще одну рюмку. — Выпей вот водочки и брось дурные мысли. Поедешь в свою Америку, как миленький. Тебе же лучше будет. А мы уж как-нибудь здесь перекантуемся.

— Да, Алексей, все будет в порядке. Ты — в Штаты, Ванька в Москву свалит, мы здесь вообще ни при чем. Вернетесь, когда все уляжется, — поддержал Игната Юраня. — Выпьем за твою поездку, чтобы лететь тебе было мягко и быстро.

Алексей сел на выдвинутую Игнатом табуретку.

— Вы думаете, это когда-нибудь уляжется?

— Все проходит, Леха, все. Не нами сказано, — улыбнулся Игнат. — Выпьем!

— Ничего, ребята, не проходит. Что вы такое говорите? Все остается с нами. Чувствую, что никогда мне теперь от этого не избавиться, всю жизнь буду связан этой веревкой…

— Леша, мы в этой стране все чем-нибудь повязаны, не психуй. Нам с утра еще к тебе ехать.

— Зачем? Ах да. Вот черт — так нас же и заметут там как миленьких!

— Отобьемся, — прислонившись спиной к батарее, пробасил Юраня.

— Ваня. — Игнат посмотрел на Ивана Давидовича. — Ваня, смотри, может быть, тебе не стоит завтра с нами ехать? Посидите с Катериной здесь?

— Вот еще! Я-то уж обязательно поеду. Как это без меня? — возмутилась Катя. Она уже опьянела, раскраснелась, заметно повеселела. — Без меня вы вообще пропадете!

— Ладно, ладно. А Ваньке все-таки лучше остаться.

— Да что вы, ребята, я и в лесу был, и всего уже нахлебался. Чем больше нас будет, тем лучше. Поеду я с вами.

Только под утро Катя дозвонилась до Ленки. На кухне говорить было уже трудно — сидевшие за столом приятели старались перекричать друг друга, количество пустых бутылок под столом постоянно увеличивалось. Алексей все время просил добавить — он вдруг стал одержим мыслью, что детям и пьяным везет и завтра, если они поедут к нему домой в подпитии, все само собой образуется. Игнат только качал головой, пил наравне со всеми, но держался крепко, голос старался не повышать и по возможности контролировал свое состояние, понимая, что с утра ему придется командовать расслабившимися друзьями. Он их именно так и классифицировал для себя — друзья. Нравились они ему — Лешка, словно бы сам Игнат несколько лет назад, еще не остепенившийся, неженатый, не связанный семьей, авантюрист, Юраня — ближе уже к Игнату нынешнему, степенному, обстоятельному, сильному и в некотором смысле мудрому. По крайней мере, Игнату иногда казалось, что он действительно мудр. Правда, такое случалось лишь под воздействием определенных алкогольных доз, а в обычном состоянии он становился не в меру скромен, тих и стеснителен, компенсируя тем самым приступы пьяной мудрости.

Катя вынесла телефон в прихожую:

— Алло! Ленка? Это Катерина! Где вы бродите? Давайте быстро к нам. Мосты развели? Да уже свели давно! — Она замолчала, слушая Ленку. После долгой паузы сказала: — Понятно, ужас какой-то. Запиши наш телефон. — Она продиктовала номер, сказав «целую», повесила трубку и вернулась на кухню.

— Ребята, — громко сказала она, стараясь, чтобы ее услышали в общем шуме. — Ребята, да послушайте меня! Генка в больнице, его коммунисты на улице избили.

— Что-что? Какие такие коммунисты? Что ты несешь? — Игнат недоуменно поднял брови. — Как это?

— А вот так. На Дворцовой они с Ленкой гуляли, на них какой-то мудак накинулся, у них там митинг был или вроде того. Гена что-то ляпнул, на него и набросились. Ленка тоже ввязалась, и их обоих в ментовку забрали. У Генки сотрясение мозга, его сначала на Пионерскую отвезли, в травму для алкашей…

— Он что, пьяный был?

— Да нет, в том то и дело, что не пьяный. Просто подняли его на Дворцовой — без сознания лежал, ну и к алкашам сразу. Штраф выписали. А потом Ленка уже приехала, когда ее из ментовки отпустили, вытащила его оттуда, штраф заплатила. А за что, спрашивается? Ну вот, поехали они домой, а Гене по дороге совсем плохо стало, она его в Куйбышевскую сдала, сразу положили — тяжелое сотрясение. Она только что домой приехала, днем опять к нему пойдет.

— Вместе пойдем! — крикнул Алексей.

— Не трепыхайся. — Игнат оборвал его уже чуть досадливо. Пора было останавливаться. По опыту Игнат знал, что еще полчаса выпивки с такой интенсивностью, и Алексей уже никуда не поедет, рухнет прямо здесь. Молодой ведь еще, да и устал, как собака. Сейчас его еще нервы держат, а как расслабится — не поднимешь ничем. Пусть лучше в самолете отсыпается.

— Слушайте, господа, — начал Алексей, — что это такое происходит? Будет нам покой когда-нибудь или нет?! Что ж мы всю жизнь как между, простите за банальность, молотом и наковальней? Со всех сторон давят — там бандиты, тут коммунисты. Этим-то что надо? Им уж помирать пора, а они все куда-то наверх лезут. То, что они все сумасшедшие, — понятно, но почему их тогда не объявят вне закона, почему они митинги свои в центре города устраивают, почему людей избивают? Почему они не могут просто жить, свою судьбу устраивать, почему они только судьбы мира способны решать, а со своей не могут разобраться, перекладывают неудачи, вызванные собственной тупостью, на других, винят всех, кроме себя?

— Да ладно тебе, не горячись. Вот именно — подумай о себе сейчас. Нам, между прочим, скоро выезжать. Катя, поставь-ка кофейку, — приказал по-хозяйски Игнат.

Они выехали на такси втроем — Игнат, Алексей и Юраня. Ивана Давидовича, который сам начал к утру клевать носом, но все пытался уговорить их взять его с собой, почти насильно вытолкали в спальню и уложили на диван. Катерину тоже пришлось некоторое время уговаривать. В конце концов она осталась дома с поручением сидеть на телефоне.

— Игнат, а помнишь, как мы вот здесь познакомились? — спросил Алексей, когда они проезжали мимо «Горьковской».

— А то! Хотя на самом деле смутно. Я потом все помню, а как знакомились — не очень. Хорош я был.

— Что праздновали-то, ребята? — спросил водитель.

— Да уж, попраздновали. Друг вот у нас в Америку сегодня улетает.

— Ишь ты! Насовсем?

— Да нет, зачем мне насовсем, — вяло ответил Алексей. Не хотелось ему беседовать с водилой — он собирался рассматривать улицы города, как тогда, с Катериной, попрощаться с ними еще раз, спокойно подумать… Он вообще не любил эти полуобязательные разговоры в такси.

— В гости? — Водитель явно желал продолжения разговора, а беседа об Америке — тема для российских разговоров нескончаемая.

— В гости, — коротко ответил Алексей.

— Нехуй там делать, — неожиданно подвел резюме водитель.

— Отчего же? — удивился такой безапелляционности Юраня.

— Ну а что? Что там делать? Конкретно? Кому ты там нужен?

— Зато здесь нужен всем, — помрачнев, сказал Алексей.

— Ладно, не заводись. — Игнат легонько ткнул его локтем в бок.

— Раньше они бздели, носа не показывали, — разговорился шофер, — а теперь вот мы к ним на поклон. Горбатый все начал, сука…

Алексею сделалось скучно. Сколько раз он уже слышал эти глубокомысленные высказывания, комментарии ко внешней и внутренней политике родного государства. «Раньше…» Что было раньше, он помнил хорошо. Алексей перестал слушать водилу, продолжавшего неожиданно злобный монолог о Горбатом, о том, как он лишил народ водки, — все в этих разговорах в конечном итоге сводилось к водке — и стал смотреть в окно машины на просыпающийся город. Когда он еще увидит Петербург?

«Ельцин — убийца» — вернула его к действительности надпись на одном из бесконечных, переходящих один в другой бетонных заборов Витебского проспекта. Не лень же было выводить эти огромные буквы, специально тащиться сюда, в безлюдное, не нужное никому место, где, кроме заборов, не было ничего, где не ходил никакой общественный транспорт, переть пехом от станции электрички и рисовать бессмысленный, злобный лозунг.

— Лешка! Ты что, заснул? — услышал он голос Игната. — Что молчишь? Давай думать, как будем действовать.

— Игнат, помнишь анекдот про обезьяну и человека — «что тут думать, трясти надо!». Вот и будем трясти. А как еще?

Алкоголь все-таки оказал действие, которое предполагал Алексей. Страха не было, он сидел совершенно спокойно на мягком сиденье «Волги», которая уже приближалась к купчинским высоткам.

— Командир, здесь останови, — скомандовал он, когда до его дома оставалось метров двести.

— Ну и где? — спросил Игнат, когда пустое такси скрывалось за углом.

— Вот мой дом, — Алексей махнул рукой. — Вон подъезд. — Он назвал номер квартиры.

— Короче, так. Вы стоите здесь, я иду. Давай ключи. Если ровно через пять минут я не выйду, что-нибудь придумывайте. Если я не вышел, значит, они там. Ну и действуйте по обстановке. Поняли?

— Игнат, я с тобой пойду. Это не дело, что ты там один с ними…

— Один, двое — не играет роли. Главное, выяснить, там они или нет. Что вы думаете, мне моя шкура не дорога? Я уж постараюсь, чтобы меня не грохнули. Все. Как дверь открывать?

Алексей объяснил, как воспользоваться ключами, Игнат взял у него связку и, бросив: «Я не прощаюсь», — быстро двинулся к парадной. Игнат шел спокойно, не торопясь, засунув руки в карманы, подфутболил ногой бумажный комок, валявшийся на тропинке, ведущей к подъезду, подошел к самому дому и, не обернувшись и не помедлив ни секунды, исчез в темном прямоугольнике парадного.

— Ребята, закурить не будет? — услышал Алексей голос сзади.

XI

Звягин продолжал молчать и когда они с Таней вошли в квартиру, и когда она попросила его помочь прибраться на кухне — не отвечал на ее вопросительные взгляды, избегал прикосновений, столкновений с этой женщиной.

— Ты сам решил прибраться? Ну ладно, не буду тебя мучить. Когда захочешь — поговорим.

Звягин не отвечал. Таня, стоя в дверях, тихо продолжила:

— Саша, милый, ну ничего же не случилось. Слушай, я так боялась — думала, что ты меня сразу убьешь, как только мы придем…

— Я тебя не собираюсь убивать, Таня, на этот счет можешь не беспокоиться. — Он впервые за последние несколько часов посмотрел ей в глаза. — Не бойся. У меня другие дела.

— Ну ладно тебе, Саша, не дуйся…

Он, покряхтывая от боли в плече, подметал пол, вытирал тряпкой кухонный стол, расставлял оставшуюся непобитой посуду в буфете, ставил чайник и все думал о том, как же ему быть дальше с этой женщиной. Вот положеньице на старости лет! Бросать жалко, а как жить с капитаном КГБ, который изучил его, может быть, лучше, чем он сам, Звягин не знал. На самом деле ему надо было думать о другом, и, решив, что пока неопределенность отношений будет работать в его пользу, он ровным голосом спросил у Тани:

— Тебе с сахаром или без? — Александр Евгеньевич варил кофе.

— Сашенька, положи, любимый, положи. Ну не надо сердиться. Думаешь, мне легко после всего этого? — Она снова вспомнила Лебедева и поморщилась. — После этого гада…

— Ну ладно, садись, пей кофе.

— А ты что, спать не собираешься?

— Куда там спать, утро уже. У тебя что, товарищ капитан, работы сегодня нет?

— Есть.

— Ах вот как! Ну, я уж не буду спрашивать, тайна, поди.

— Да нет, не тайна. Я, Саша, сегодня поеду побеседую с тем пареньком, которого ты отлавливал.

— Ты?

— Так надо, Саша. Это же не я решаю.

— Ну хорошо. А я что решаю?

— А ты завтра поедешь с полковником в лес забирать ваш клад.

— Завтра?

— Ну, я точно не знаю, они будут звонить. Так что сиди на телефоне.

Да, вот она, новая жизнь. Звягин встал, потянулся, поморщился от боли в плече.

— Ну ладно. Я пошел в душ. Удачи вам, товарищ капитан!

Алексей мгновенно напрягся и резко повернулся на голос. Краем глаза он увидел, как Юраня быстро вынул руки из карманов и расставил ноги пошире, подавшись правым боком чуть назад.

— Ух, парни, вы чего пугаете? — спросил потертого вида мужичок в тренировочных штанах, тапочках на босу ногу и застиранной футболке. — Извиняюсь, только покурить хотел стрельнуть. — Гражданин с мятым, зеленоватого цвета лицом был не на шутку напуган реакцией на свою просьбу.

— Закурить? — Юраня снова полез в карман и вытащил пачку «Беломора». — На, держи.

— Вы что такие дерганые? — спросил мужичок, закурив и быстро успокоившись. — Ждете, что ли, кого?

— Никого не ждем, ступай своей дорогой, дружище, — посоветовал ему Юраня.

— Да, злой народ стал, — констатировал потертый. — Злой. А то похмелили бы человека? Может — пивка сообразим?

— Давай вали отсюда, кому сказано?

— Да-а… — протянул мужичок. — Странные вы люди. — Он уже не боялся нападения, как несколько секунд назад, когда Алексей с Юраней, стояли напротив него в боевых стойках. — Не пойму я вас. Ну, бывайте. Спасибо за курево.

— Вот халявщик, — хмуро сказал Юраня, когда мужичок нетвердой походкой пошел от них прочь. — Так весь день будет бродить, пока не нажрется к вечеру. — Он взглянул в сторону парадного. — Во! Игнат!

Игнат стоял у подъезда и махал им рукой.

— Пошли, — коротко сказал он, когда друзья подошли поближе.

— Все в порядке? — спросил Юраня.

— Пойдем, пойдем, в порядке. — Игнат был невесел. — Увидите сами.

Когда они вошли в квартиру, Алексей присвистнул, а Юраня сочувственно похлопал его по плечу.

Алексей словно увидел застывший кадр из забывающейся уже передачи «600 секунд». Квартира была просто разгромлена. Не ограблена, не обыскана: все более или менее ценные предметы — видеомагнитофон, телефонный аппарат, телевизор, музыкальный центр — были растерзаны, разбиты, зияли черными внутренностями с разорванными сосудами, красными, зелеными и синими проводками, на которых болтались блоки. Трубка телефона была аккуратно отрезана, пластмассовый его корпус покрывала частая сеть трещин. Пол комнаты устилала серебряная блестящая пыль, в которую превратился кинескоп телевизора. Мягкая мебель была вспорота, стенки шкафов исполосованы ножом. Пол кухни был засыпан мукой, рисом и разукрашен яркими кровавыми пятнами кетчупа. Стены тоже представляли из себя зрелище малопривлекательное — они были похожи на огромные куски пиццы, густо приправленной разного рода специями.

— Это как же понимать? — спросил Игнат, ни к кому не обращаясь. — Я такого даже не предполагал. Такой постановки вопроса. Леха, ты с кем связался? Это же только гопники так поступают. А я-то думал, серьезные люди…

— Это так понимать, что вы бегите в магазин, а я приберусь пока. — Алексей не казался даже удивленным. Все-таки ночной алкоголь сделал хотя бы одно доброе дело. — Постойте-ка, — повернулся он к друзьям, хотя те и не собирались уходить. Он быстро прошел в свою комнату и дернул ящик письменного стола. Стол, как и вся деревянная мебель, был исцарапан чем-то острым, но старые, крепкие ящики с хорошими замками оставались закрытыми.

Алексей отпер замок ящика. Все было на месте — деньги, билет, загранпаспорт… Быстро рассовав все это по карманам, он вернулся к Игнату с Юраней, бесцельно бродящим взад-вперед в гостиной.

— Все на месте, господа. Ничего не пропало.

— Очень интересно, — ответил Игнат. — Ну, так что ты думаешь?

— Я же сказал — идите в магазин. Продолжим отвальную.

— А ты что, один здесь останешься? Пошли уж вместе, — заметил Юраня.

— Мужики, да ни хрена со мной не будет. Хотели бы убить — убили. Вы же видите, что для них двери не помеха. И ничего не помеха. Так что будьте спокойны. Возвращайтесь поскорей, надо похмелиться да собираться потихоньку. Может быть, успеем к Генке в больницу заскочить.

— Твоя правда, пожалуй. Пошли, Юраня, быстренько сгоняем.

— Деньги возьмите, — протянул им тонкую пачку Алексей. — Мне теперь деревянные долго не понадобятся.

— Тебе теперь любые понадобятся, — отстранил Юраня его руку. — Вернешься, мебель будешь покупать. Есть у нас деньги. Все, не горюй, скоро придем.

Алексей проводил их до двери, затем вернулся в гостиную и вздохнул. В таком виде, конечно, оставлять квартиру нельзя, хоть чуть-чуть нужно прибрать, отцу записку написать, чтобы его инфаркт не хватил, если вдруг приедет без него. Он пошел на кухню за веником, но только успел сгрести на полу первую кучу мусора на совок, как в прихожей раздался звонок. «Быстренько они обернулись», — подумал Алексей, открывая дверь.

На площадке, однако же, не оказалось ни Юрани, ни Игната, а стояла красивая высокая женщина средних лет.

— Здравствуйте. Вы — Валинский? Алексей?

— Да, я Валинский. А вы кто будете?

— Можно пройти? Мне хотелось бы с вами поговорить.

— Пожалуйста. Только у меня не прибрано.

Женщина прошла в гостиную, не выказав никакого удивления разгромом, по крайней мере, внешне по ней это было незаметно. Смахнув со стула клочки рваной бумаги и какой-то еще мусор, она аккуратно присела, закинув ногу на ногу и сложив руки на коленях. Алексей остановился напротив и, разглядывая гостью, стал ждать, что же она скажет. Женщина не торопилась начинать разговор. Устроившись поудобнее, она быстро осмотрелась вокруг, покачала головой и взглянула на Алексея.

— Я вас слушаю, — наконец не выдержал молчания хозяин.

— Вы только не волнуйтесь, Алеша. Я к вам ненадолго.

— А я и не волнуюсь. Мне, может быть, даже приятно. Как говорится — «ранний визит неизвестной дамы…»

— Да, — словно не слушая Алексея, проговорила гостья. — Как они тут напакостили, Алеша, — она посмотрела на хозяина, — эти бандиты задержаны. Все в порядке. Я здесь для того, чтобы тебе это сообщить. Мы хотели тебя вызвать к себе, но решили, что раз уж ты сегодня улетаешь, — она сделала паузу, — то не будем тебя дергать. Тем более, что твоя невиновность не вызывает ни у кого никаких сомнений. Конечно, твои лесные приключения заслуживают того, чтобы серьезно с тобой побеседовать, но, думаю, мы это отложим до твоего возвращения. Ты согласен?

Он лихорадочно думал. Ночной алкоголь сейчас, скорее, мешал, чем помогал, — мысли путались, сосредоточиться на чем-то одном было сложно, возникали одновременно несколько предположений о дальнейшем развитии событий, и каждое из них требовало внимательного анализа. Кто все-таки эта красавица, а главное, что она знает, а что нет?

— Знаете, — решил он бросить пробный камень, — я не совсем понимаю такую постановку вопроса — виновен, невиновен… В чем это я невиновен?

— Алеша, я не ожидала от тебя такого! Как это — в чем? Ну, скажем, в хранении и торговле оружием для начала. Если тебе мало, я могу продолжить. Хочешь?

— Да, пожалуйста. Очень интересно.

— В убийстве при разборках в лесу одного молодого человека по кличке Фьючерс. Что вы с ним не поделили, Алеша? И зачем ты с бандитами связался? Дружил бы лучше со своим другом Гимназистом. Отучил бы его от наркотиков, которые его в могилу свели. Продолжать?

Алексей молчал. Он чувствовал, что говорившая спокойным, ровным и приятным голосом женщина с каждым словом словно заколачивает ему в череп толстые гвозди.

— Ну, возможно, хотя этот вопрос еще тщательно не изучался, ты мог быть причастен к убийству так называемого авторитета по имени Ильгиз. Знал ты такого? Молчишь? Не знал, по глазам вижу. Но это еще доказать нужно. Далее — ты последний, кто видел живым сотрудника Сергея Андреевича Замето. Он встретился с тобой, а потом его выловили из Невы. А вдруг здесь какая-то связь? Мы тебя в этом, в убийстве то есть, конечно, не обвиняем, но следствию ты бы очень мог помочь. Ну и еще всякое, убийство, например, молодого человека с ярко выраженными гомосексуальными наклонностями по имени Антон, — ты же его знал? Знал. В общем, много тем для бесед, Алексей. Но, повторяю, мы уверены, что ты во всем этом невиновен. — Она помолчала. — Пока уверены. Ты должен понять, Алеша, как мы тебе доверяем. Так что лети спокойно в свою Америку, возвращайся, и тогда поговорим, а главное, не порти себе отдых всякими ужасами. Ничего с тобой не будет. Время теперь другое, к людям отношение изменилось, невиновного никто не накажет.

— Я так понимаю, — тихо, не глядя на женщину, проговорил Алексей, — что за такую любезность я вам буду что-то должен? Вы меня что, банально выражаясь, вербуете?

— Банально выражаясь, вербуем. А если по-человечески говорить, то скорее приглашаем на работу. Я же сказала уже — времена изменились, а ты, Алексей, и товарищи твои, по-моему, не изменились. Ваше представление о том, что происходит вокруг, базируется на книгах и телевизоре, да, впрочем, это у всех так. А изменились не названия организаций, как вам кажется. Изменилась сама работа, цели изменились, способы, отношения внутри коллектива. Ты и не представляешь даже, что у нас сейчас делается, чем мы занимаемся. Алеша, не сталинские теперь времена и не брежневские даже. Нам самим интересно стало работать. Трудно, но интересно. Нужность свою мы осознаем, понимаешь, не партийную нужность, глупость эту, а чувствуем и видим, как реально людям помогаем. Тут, Алеша, долгий разговор предстоит, ты сразу во все это не поверишь.

— Знаете, у меня такое чувство, что и не сразу тоже не поверю.

— Это обманчивое чувство. Чтобы составить мнение о предмете, нужно его узнать для начала. Вот я и предлагаю тебе узнать побольше о нашей работе.

— Можно вопрос?

— Конечно.

— А зачем я вам нужен? Что, других нет?

— Я же говорила тебе — времена изменились. И слава Богу — не шлют нам больше по комсомольским путевкам долбо… ломов, — с натугой закончила она слово. — Отсеиваются случайные люди, остаются профессионалы. Или энтузиасты. Замето вот был профессионал, я — энтузиаст. Думаю, — закончила она монолог, — что тебе было бы интересно попробовать поработать у нас. Перспектива есть, вот что главное. И скучать не будешь.

— А я и так не скучаю.

— Да уж я вижу. Ладно, Алеша, мне пора идти, тебе тоже нужно делами заняться, друзья твои сейчас придут, да и собираться… Ну, проводи меня. — Она встала и протянула Алексею тонкую белую ладонь с длинными аккуратными пальцами. Алексей, помедлив, пожал ее, почувствовав тепло мягкой нежной руки, и волна возбуждения неожиданно прокатилась от живота до самого горла, так что ему пришлось сглотнуть вынесенную этой волной слюну.

Она заметила это движение, эту мгновенную судорогу, сжавшую горло Алексея, и чуть-чуть, самым краешком губ улыбнулась, вздрогнули ресницы, сверкнули глаза. Он отметил эту вспышку, тут же исчезнувшую без следа.

— До встречи, Алеша. Подумайте. — Она снова перешла с ним на «вы».

Он тихо прикрыл за ней дверь, пошел на кухню, набрал в кружку холодной воды и залпом выпил. Ладно, посмотрим, какая там у них работа. Деваться-то все равно некуда. А эта женщина — королева просто…

— Какие у тебя соседи симпатичные, — пророкотал Юраня через три минуты, когда друзья вернулись из магазина. — Что это за царевна-лебедь? Познакомишь? Замужем? — Он выставлял на кухонный стол коньяк, выкладывал салями, консервы, фрукты, пиво, сигареты.

— Это не соседка, парни. — Алексей ходил по кухне взад-вперед. — Не соседка.

— Ну-ка, ну-ка. — Игнат насторожился. — Все продолжается?

— Еще как продолжается. Эта милая дама меня вербовала на службу в КГБ. Или в ФСБ, какая разница.

— Эта вот красивая дамочка тебя вербовала? А ты что? — спросил Юраня.

— Подожди, серьезно, Леха, а ты что сказал? И что по поводу всего этого погрома?

— Ну, она сказала, что погромщиков они поймали, всех бандитов изолировали, что я могу жить спокойно, но дала понять: если я к ним не приду, то они на меня десяток-другой убийств понавешают. Вот так-то. А говорила так ласково, в глаза смотрела, у нас, говорит, работать интересно, все теперь по-другому стало…

— Ну, так что ты сказал-то ей?

— Ничего не сказал. Руку пожал на прощанье.

Игнат наполнил рюмки.

— Ну, Алексей, не бзди. Не ты первый, не ты последний. Новая жизнь для тебя начинается. Может, тебе и понравится. Стукачом ты не будешь, это понятно, да и они не дураки, в сексоты тебя вряд ли заделают. От них увильнуть-то не так просто, понимаешь?

— Ну, я попробую. Попытка не пытка, не правда ли, товарищ Берия? — ответил Алексей старой шуткой.

И тут почти сразу, как ему показалось, наступил вечер. По крайней мере, Алексей пришел в себя, когда солнце за окном уже торчало узким сегментом из-за крыши соседнего дома.

— Ребята? Я что, спал, что ли? — спросил он у Игната с Юраней, все так же сидевших за столом.

— Ну, ты даешь! Какое там, спал! Ты что, на автопилоте все это время находился?

— Похоже на то.

Память Алексея начала проявляться, словно лист фотобумаги в ванночке, но проявляться как-то дискретно — выбрасывала отдельные куски, оставляя между ними незаполненные событиями промежутки, так что неясной оставалась общая последовательность. Самыми отчетливыми были моменты, когда Алексей порывался вскочить и ехать к Катерине или к Гене, причем было это несколько раз. Так, по крайней мере, ему сейчас казалось. То, что Юраня и Игнат еще несколько раз ходили в магазин, он тоже вспомнил, и это подтвердилось количеством разнокалиберных бутылок, стоящих на столе и под столом.

— Слушайте, надо же ехать к Катерине, я не попрощался!

— Никуда не надо ехать, ты с ней говорил раз двадцать по телефону, — успокоил его Игнат.

— Да? — растерянно спросил Алексей.

— Да, да. Мы с ней встречаемся на «Московской» и едем в аэропорт.

— А мы что делать будем до аэропорта?

— Иди в душ и собирайся, — посоветовал Игнат. — А мы с Юраней все-таки приберем тут немного.

Время стремительно сжималось. Алексею, когда он стоял под теплыми струйками в ванной, трезвея и взбадриваясь, казалось, что еще можно успеть сделать массу дел, поговорить с кучей знакомых и друзей, поужинать с Катериной в ресторане. Он уже представлял себе маршрут: сначала в Пулково-I, в кабак, оттуда в международный аэропорт, торжественное прощание и сладкий сон в самолете. Но все оказалось не так, произошло как-то скомкано, быстро. Только он успел выйти из ванной, как Игнат заорал на него:

— Ты что там, уснул? Хватай вещи, Катька нас уже должна ждать!

Что хватать? Он сунул в сумку несколько пар носков, трусы, засунул щетку с пастой, бритву, свитер… Что же еще? Деньги в кармане, документы тоже, билет… Черт, подарков никаких нет! Ну ладно, что-нибудь, может быть, в аэропорту удастся купить, а сейчас надо срочно гнать к Катерине.

Они сидели на газоне за площадью Победы — Юраня, Игнат, Катерина, Иван Давидович и Алексей.

Пиво заканчивалось, да и пора было уже ехать в аэропорт.

— Ну, ребята, езжайте ко мне, — сказал Игнат, обращаясь к компании, — мы с Катериной Лешку проводим до трапа. Вернее, до таможни. Давайте дуйте домой, мы скоро приедем.

Иван Давидович с Юраней, словно зомби, покачиваясь, подошли к Алексею и пожали по очереди его руку, обняли, расцеловали, похлопали по спине, молча повернулись и зашагали к метро.

— Во, парни, гвозди бы делать из этих людей, — сказала Катя.

— Класс. В Штатах таких, наверное, нет. — Алексей обнял ее, притянул к себе. — Будешь скучать?

— Фу, Леша, что за пошлости ты гонишь напоследок? Хочешь, чтобы я тебя разлюбила?

Алексей вдруг засуетился, ему стало казаться, что он опаздывает, свист Игната подхлестнул его, Алексей оторвался от Катиных губ поспешно, так что заметил в ее глазах удивление, схватил ее за руку и потащил к машине, которую тормознул их друг, пока они целовались на газоне. Он столько всего хотел сказать и ей, и Игнату, но не успевал ничего, не мог собраться с духом, найти нужные слова.

Увидев длинную очередь перед таможней, он обрадовался — вот еще много времени, сейчас они по-человечески попрощаются, поговорят, но внезапно обнаружил себя прямо перед контрольным пунктом.

— Проходите, проходите!

Он, заталкиваемый уже в узкий проход, повернулся и в последний раз посмотрел на Катю, на Игната, хотел еще что-то им сказать, как вдруг увидел еще одну пару глаз, пристально наблюдавших за ним. Взгляд мелькнул в толпе всего один раз, лишь на миг встретились с ним зрачки Алексея. Он даже не разглядел лица и фигуры человека, исчезнувшего в гуще провожающих, но понял, что это был он. Лысый. Алексей мог бы поклясться на чем угодно, что он не ошибся. Он ощущал на себе этот взгляд и пока болтался в зале ожидания между деревянных мощных скамеек, и поднимаясь по трапу самолета, и развалившись на сиденье у иллюминатора, — ощущал до тех пор, пока не пришел сон.

XII

Звягин стоял рядом с Яковом Михайловичем — на этот раз тот был в форме — на знакомой уже полянке метрах в двадцати перед входом в бункер. Невдалеке, ближе к полуоткрытой двери, ведущей в подземелье, толпилось десятка полтора парней в камуфляже, приехавших сюда вместе с ними на грузовике. Командовал ими молодой человек, назвавшийся Филиппом, и его не то адъютант, не то шестерка — пожилой, пропитого вида мужичок, сохранивший свою бомжовость, несмотря даже на сравнительно приличную одежду.

— Яков Михайлович, — Звягин повернулся к полковнику, — знаете ли, этот парень… Ну, который сегодня улетел…

— Да, слушаю. Что парень? Что-нибудь еще отмочил? Мы же им занимаемся. Да, кстати, Лебедева нашли. Но не берем пока, хотим выяснить, что у него за связи в Москве. Так что парень?

— Я думаю, он здесь был без нас. Этот гаденыш хитрый и с оружием обращаться умеет. И знал, что мы здесь будем. Я бы на вашем месте туда лез с опаской. Он что угодно мог там наворотить.

Яков Михайлович покачал головой. Потом громко крикнул:

— Филипп! Поди сюда!

Роберт уже второй день находился в состоянии душевного подъема. Жизнь для него снова обрела смысл, все ему удавалось, начиная с маленькой мести волосатому парню на площади и со вчерашнего погрома в квартире какого-то спекулянта, куда его откомандировал Филипп со строгим указанием ничего не выносить. Роберт порезвился там вволю, выместил на этой буржуйской квартире зло, копившееся в нем годами. После того как он увидел, с какой легкостью Филипп пристрелил бандита на Сенной и как ему самому сошло с рук избиение на Дворцовой, он окончательно почувствовал себя под чьей-то мощнейшей защитой, и иногда ему даже казалось, что защищает его втихую само государство, в котором, видно, сохранились все те принципы и законы, на которых Роберт вырос и воспитывался. Грабь награбленное, кто не работает, тот не ест — он чувствовал, что правда на его стороне, и страха не было. Он крушил мебель и разбивал аппаратуру с удовольствием, освобождая энергию, бушевавшую в нем. И сейчас тоже знал, что вызвали его сюда не просто так, он уже командовал парнями в форме, передавал им указания Филиппа, следил за посадкой в грузовики, сверял по списку взятый с собой инвентарь — в общем, был не последним человеком в этой маленькой экспедиции.

Сейчас он увидел, как Филипп подошел к этому толстому типу начальственного вида, который Роберту сразу не понравился, и к его лысому, совсем уж противному напарнику и, о чем-то с ним переговорив, помахал ему рукой.

— Роберт, — обратился к нему Филипп, когда он подошел к этой троице, демонстративно не глядя на толстого и лысого, а слушая только своего непосредственного командира. — Роберт, эти парни все молодые, горячие, мало у них опыта, а там внизу ценные вещи, то-се… Я тебя попрошу — ступай туда первым, ничего опасного там нет. Вот Александр Евгеньевич позавчера туда уже лазил, так что проконтролируй ситуацию. Парни пойдут за тобой. Приказ понятен? — полушутливо закончил он.

— Есть! — улыбнувшись, ответил Роберт. Действительно, что эти сопляки наворотят, неизвестно. А он-то мужик с опытом, с ухваткой.

— Ну-ка, посторонись, — скомандовал он, подойдя к низкой, ушедшей в землю, но открытой так, что можно было пролезть внутрь, дверце. — Ты и ты, — он ткнул пальцами в двух парней поздоровее, — за мной, остальные — ждите здесь сигнала. Ясно?

— Ясно, — нестройно ответило воинство Медведева.

Роберт ползком пролез в темноту подземелья, руки его внезапно потеряли опору, и он свалился с полуметровой высоты на бетонный пол. Падая, он почувствовал, что нога его зацепилась за какую-то проволоку и на секунду зависла в воздухе. Странно, но в подземелье было совсем не темно. Наоборот, свет был настолько ярким, что Роберт хотел даже зажмурить глаза, но почему-то никак не мог. Вдруг вместо грязного пола, который он ожидал увидеть, валясь вниз, перед глазами его предстала картина, приведшая его в полное изумление. Нога, зацепившаяся за проволоку, отделилась от тела и полетела вверх, к дверце, за которой почему-то не было дневного света, а стояла сплошная чернота. В помещении же, где находился Роберт, яркость все усиливалась, глазам вдруг стало невыносимо больно, он хотел прикрыть их руками, но боль вдруг от глаз, словно мазком широкой малярной кисти, прошлась по всему телу, въелась внутрь и стала крутить кишечник, ломать позвоночник, выплескиваться с кровью из носа, рта, ушей, из разломов локтевых суставов. «Мама!» — неожиданно для себя хотел было крикнуть Роберт, но уже не смог.

Двоих здоровяков, стоявших рядом со входом, отшвырнуло взрывной волной, остальные попадали на землю сами. Находившиеся дальше всех от блиндажа Филипп, Яков Михайлович и Звягин лишь чуть присели, когда под землей гулко грохнуло, из проема вылетели клубы дыма, пыли и затряслись, задрожали кустики, росшие на крыше подземного строения.

— Все, что ли? — сам у себя спросил Звягин. — Хиловато.

— А ты чего ждал? — со злобой спросил Яков Михайлович.

— Да так. Он мог ведь вообще всю систему заминировать. Мозгов, видно, не хватило. Или пожадничал. А тебе мужика этого не жалко? — спросил он, посмотрев на Филиппа.

— Этого? Туда ему и дорога. Мы его сначала хотели к серьезным делам привлечь, а он раздухарился. Неуемный просто какой-то. Надо было его окоротить. Ну вот сам себя и окоротил. Уже окончательно.

— Да, компания у нас, однако, — констатировал Яков Михайлович. — Но работать все равно нужно.

— И будем работать, Яков Михайлович, — улыбнулся Филипп. — Главное, друг друга держаться. Правильно я говорю? — Он посмотрел на Звягина.

— Исключительно справедливо вы это заметили, особенно после командировки вашего товарища. — Звягин кивнул в сторону блиндажа.

— Эй, парни! Теперь можно лезть, — скомандовал Филипп. — Теперь там уже все взорвалось, что должно было взорваться. За мной! — Он вытащил из кармана фонарь и пошел к двери.

— Лихой парень, — сказал полковник, глядя ему в спину. — А вы как думаете?

— Я думаю, — отвечал Звягин, — я думаю, что мы сработаемся.

Алексей сидел на высоком круглом табурете у стойки бара, представлявшей собой прямоугольник, внутри которого сновали бармены — быстро, но с вежливым достоинством. Эль Алексею не понравился, и, выпив бокал, он попросил на ломаном английском какого-нибудь светлого пива. Здесь, в Шенноне, самолет заправлялся и пассажирам предстояло провести у стойки, соблазнительно сверкавшей бутылками сортов, наверное, ста, около часа. Примерно половина пассажиров крепилась, экономя валюту, остальные обложили периметр стойки и кто впервые, как Алексей, дегустировали напитки, а кто уже привычно заказывал любимые сорта, болтал с барменами о погоде, о ценах, о футболе.

— Ты первый раз в Штаты? — услышал Алексей вопрос, обращенный к нему. Повернув голову, он увидел парня, сидящего рядом тоже с бокалом в руке.

— Первый.

— Насовсем или как?

— Или как.

— А я насовсем. — Парень отхлебнул из бокала. — Достала меня Россия. Страшно стало жить.

— А что же такого у тебя страшного случилось? — спросил Алексей, вдруг улыбнувшись.

— Да так, вообще… Все страшно. Лица одни чего стоят.

— Ну, не знаю. Нормальные лица. Мне нравятся. Так что я — или как. Люблю я родину. — Он улыбнулся еще шире. — Очень люблю. Интересно мне там, понял?

— Куда уж интересней… Нет уж, я лучше спокойно в цивилизованной стране доживу.

Алексей отвернулся и замолчал. Он увидел свой лес. Он шел по знакомому маршруту, на этот раз не ища ничего, просто так шел — это был первый после зимнего перерыва обычный его весенний тренировочный поход. Он очень любил это время, когда листья уже распустились, а в темных местах, низинах, под кустами еще лежат сахарно-белые внутри, а снаружи обуглившиеся кучи снега. Под ногами хлюпала вода. Он с детства любил вот так ходить — в сапогах по лужам. Это было время, когда дни удлинялись все заметнее. Завтрашний день обещал больше, чем сегодняшний, а про послезавтрашний и говорить нечего. Столько можно было всего успеть! Первый марш-бросок он всегда делал небольшой, домой возвращался не поздно. Так и сейчас — он вернется и поедет сразу к Катерине, прямо в сапогах, пахнущий лесом, и, может быть, сможет уговорить ее на следующий раз составить ему компанию в походе…

— Нет, парень, уж я-то точно вернусь, — сказал он, вновь поворачиваясь к собеседнику, но увидел, что табурет рядом был уже пуст.

Примечания

1

Цилиндрические жестяные коробки для хранения пленки. (Прим. автора.)

Content

Алексей Рыбин
ТРОФЕЙЩИК

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Часть вторая

I

II

Ill

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Примечания