Оливер Лорен

Алекс

Лорен Оливер - Алекс

Позвольте мне рассказать вам кое-что о смерти: это не так страшно, как все говорят. Это просто возвращение к жизни, которое приносит боль.

Я был вновь ребенком из Род-Айленда, бегущим по Галерее прямо по направлению к океану. Галереей мы звали долгую крытую аллею, тянущуюся от бухты до самой старой площади, где все еще можно было обнаружить невзорвавшиеся бомбы, вмурованные в кирпичную кладку. Среди нас ходили слухи, что если наступишь на одну из них – взорвешься. Один мальчишка, Зэро, поспорил, что я не смогу этого сделать, и я наступил, лишь бы он отстал от меня. Ничего не произошло. И все же, я не стал бы такого повторять.

Никогда нельзя быть уверенным. В следующий раз все могло взлететь на воздух.

Галерея была переполнена кирпичными, вмонтированными в здание магазинами, которые, должно быть, сотни лет назад угождали вкусам любого туриста, отдыхающего, любой семьи. В витринах не было окон. Возможно, они были выбиты выстрелами, но ,скорее всего, просто разбиты после блицкрига, когда любой, кто выжил, занимался мародерством, чтобы добыть пропитание. Там были, по порядку: «Мороженое Лик эн Свирл», «Пицца от Бенджамина»,  галерея игровых автоматов, магазин подарков, «Футболки и многое другое», «Мороженое у Фрэнни». Машины, изготавливающие мороженое, растащили на металлолом, но печь в пиццерии Бенджамина все еще стояла – огромная, как автомобиль, и иногда мы просовывали головы внутрь нее, вдыхая и представляя себе запах свежей выпечки.

Еще там были две картинные галереи, и, забавная штука, но большинство картин все еще висело на стенах. Раму от картины не используешь в качестве лопаты, а холст в качестве одеяла; нет смысла красть произведения искусства, после блицкрига их некому продать, их не за что купить. Там были фотографии туристов из Прошлого, одетых в яркие футболки и сандалии на ремешках и поедающих вафельные рожки мороженого, густо усыпанного разноцветным наполнителем; там были картины, изображающие пляж в пору рассвета, в сумерках, ночью, в дождь и в снег. Я помню одну картину: широкую, чистую линию неба и океан, тянущийся до самого горизонта, и песок, усеянный ракушками, крабами, русалочьими кошельками и обрывками водорослей. Парень и девушка стоят в четырех футах друг от друга, но не смотрят друг на друга и не узнают друг друга; просто стоят и смотрят на воду.

Мне всегда нравилась эта картина. Мне нравилось думать, что они хранят какой-то секрет.

Поэтому когда я умер и превратился в того ребенка, я снова вернулся туда, к Галерее – ко всему, что было до Портленда и перехода на север, всему, что было до нее. Все магазинчики были отремонтированы, и сотни людей стояли, прижав ладони к оконным стеклам витрин, наблюдая за тем, как я бегу. Они все что-то кричали мне, но я не мог их слышать. Стекло было слишком толстым. Все, что я мог видеть – это призрачный туман их дыхания на стекле, и ладони – широкие и бледные, как у мертвецов.

Чем дольше я бежал, тем более далеким казался мне океан, и тем меньшим становился я сам, до тех пор, пока не стал размером с пылинку. До тех пор, пока я не стал размером с мысль. Я знал, что все будет в порядке, как только я достигну океана, но аллея все продолжала расти: огромная, полная теней и людей, продолжающих тихо звать меня из-за оконных витрин.

Вдруг пришла волна и, толкнув меня в спину, швырнула к каменной стене, и я снова стал большим. Мое тело взорвалось извне, словно я умер, наступил на ту бомбу, и рассыпался на десять тысяч осколков.

Все горело. Даже мои глаза, когда я пытался их открыть.

- Поверить не могу, – были первые слова, которые я услышал. – Должно быть, наверху кто-то приглядывает за ним.

Затем чьи-то еще: - Никто не приглядывает за этим ничтожеством.

Я снова был жив.

* * * *

Однажды, когда мне было двенадцать, я спалил один дом дотла.

Там никто не жил. Вот почему я выбрал именно его. Это была обычная полуразвалившаяся белая ферма, окруженная десятками угловатых огрузлых построек и амбаров, как оленьи экскременты, сваленные в кучу у подножья большого холма. Я не знал, что случилось с семьей, которая жила здесь, но мне нравилось представлять, что они собрались и ушли в Дебри, беспрепятственно достигнув границ еще до того момента, как новые правила ворвались в жизнь, до того момента, как людей стали бросать за решетку за несогласие.

Домик стоял совсем близко к границам, всего в пятидесяти футах от ограды. Вот почему я выбрал именно его.

Я начинал с мелких вещей – спичечных коробков, бумажек; затем были кипы листов, аккуратно сложенные в мусорный ящик; затем маленький запертый на замок деревянный сарай на Роузмонт Авеню. Сидя на скамье в Презампскот парке, я смотрел, как пожарные тушат его, слышал, как ревут сирены, все громче и громче. Я смотрел, как вокруг собираются соседи, до тех пор, пока их не стало так много, что они закрыли мне весь обзор. Я попробовал встать. Но не смог. Мои ноги онемели. Окоченели, превратились в камень. Поэтому я продолжал сидеть, сидеть до тех пор, пока толпа не поредела, и я смог увидеть, что от сарая не осталось ничего, кроме груды обуглившихся деревяшек, металла и расплавившегося пластика: кучки игрушек, сплавившихся в одно целое.

Все произошло из-за маленькой искры. Из-за маленького щелчка зажигалки в моей руке.

Я не смог остановиться.

Следующим был дом. Это произошло летом, в шесть часов вечера. Я решил, что если кто-нибудь вдруг учуял бы запах дыма, он мог бы подумать, что кто-то делает барбекю, и в этом случае у меня была бы уйма времени, чтобы убраться оттуда. Я взял тряпки, пропитанные керосином, и зажигалку, которую когда-то стащил со стола в кабинете директора моей школы: желтого цвета, со смайликами.

Я сразу же понял, что это было ошибкой. Дом занялся в считанные секунды. Пламя просто…поглотило его. Дым закрыл солнце, и воздух стал плавиться от жара. Запах стоял ужасный. Должно быть, в доме были дохлые животные, мыши и еноты. Я даже не подумал проверить.

Но хуже всего был шум. Он был громче, гораздо громче, чем я ожидал. Я слышал, как древесина трескается, раскалывается на части, слышал, как каждая щепка трещит и лопается, превращаясь в пепел. Будто дом заходился от крика. Но странное дело – когда крыша рухнула, она рухнула беззвучно. Или я уже просто был не в состоянии слышать; мои легкие были полны дыма, и моя голова раскалывалась, и я бежал так быстро, как только мог. Я вызвал пожарных, позвонив из старой телефонной будки и изменив голос. Я не стал дожидаться их приезда.

Им удалось спасти амбар, по крайней мере. Я обнаружил это потом. Даже ходил туда на пару вечеринок, годы спустя, в те ночи, когда больше не мог выносить всего этого: притворства, секретов, сидения без дела и ожидания новых указаний.

Однажды я даже увидел ее там.

Но каждый раз, возвращаясь мыслями к тому времени, я не мог не вспоминать огонь – и то, как он быстро покрывал небо; звук дома, звук чего-то, превращающегося в ничто.

Вот на что было похоже мое пробуждение в Крипте. Больше не мертвец. Но без нее.

Словно сгорающий заживо.

Мне нечего рассказать о месяцах пребывания там. Попробуйте себе представить, затем вообразите кое-что похуже, и, наконец, бросьте эту затею, потому что вы не сможете понять.

Вы думаете, что хотите узнать, но на самом деле это не так.

Никто не думал, что я выживу, поэтому для охранников это было чем-то вроде игры: посмотреть, сколько еще я протяну. Один парень, Роман, был хуже всех. Настоящий урод – полные губы, глаза стеклянные, как у мороженой рыбы из магазина – и злой как черт. Ему нравилось тушить сигареты о мой язык. Резать лезвиями внутреннюю сторону моих век. Каждый раз, моргая, я ощущал такую боль, словно мои глаза взрывались. Я лежал ночами без сна, представляя, как мои руки сжимаются вокруг его горла, как я медленно его убиваю.

Видите? Я же говорил. Вы не хотите узнать.

Однако самым худшим было место, в которое они меня кинули. Старая камера, где однажды я уже был с Линой, когда мы стояли и смотрели на слова, выгравированные на камне.  Точнее, одно-единственное слово  – любовь. Повсюду.

Они залатали дыру в стене, укрепили ее и поставили стальную решетку. Но я до сих пор мог чувствовать свежий воздух и запах дождя, слышать отдаленный звук ревущей внизу реки. Мог видеть, как деревья покорно сгибаются под тяжестью укрывшего их снега, мог попробовать на вкус сосульки, висящие на внешней стороне решетки.

Это было пыткой – иметь возможность видеть, чувствовать и слышать, и при этом быть заключенным в клетку. Словно стоять с другой стороны ограждения, всего в паре шагов от свободы, зная, что никогда не сможешь пересечь эту границу.

Да. Что-то вроде этого.

Я шел на поправку – каким-то чудесным образом, сам того не желая и не осознавая, даже не пытаясь ничего делать. Моя кожа срослась, запаяв пулю, застрявшую где-то между двух ребер. Лихорадка спала, и мне перестали мерещиться видения каждый раз, когда я закрывал глаза: люди с темными дырами вместо ртов, загорающиеся здания, небеса, наполненные кровью и смогом. Мое сердце все еще билось, и маленькая, отдаленная часть меня была рада этому.

Потихоньку, постепенно, я возвращался в свое тело. Однажды я смог встать. Неделей позже, я смог пройтись по камере, шатаясь и наталкиваясь на стены, словно пьяный.

Меня били за это – за то, что мои раны так быстро исцелялись. После этого я стал двигаться лишь по ночам, в темноте, когда охранникам было лень совершать даже редкие проверки, когда они спали или напивались, или играли в карты, вместо того, чтобы совершать обход.

Я не размышлял о побеге. Я не думал о ней. Все это пришло позже. Я не думал вообще ни о чем. Была только воля, заставлявшая кровь течь по моим венам, принуждавшая мое сердце работать, а мои ноги – пробовать ходить снова и снова.

Когда я предавался воспоминаниям, я думал о детстве. Я думал о хоумстиде, стоящем на берегу Род- Айленда; задолго до того как я поменялся хоумстидами с другими и оказался в Мэйне: думал про аллею и запах морского отлива, и обо всех этих кирпичных стенах, покрытых слоями птичьего помета, твердого, как распыленная соль. Я вспоминал лодки, которые сооружал из бревен и металлолома этот парень Флик, и первый раз, когда он взял меня с собой на рыбалку – я тогда поймал свою первую форель: помню розовый цвет ее брюшка, помню ее чудесный вкус, будто бы я в жизни не ел ничего лучше.  Я вспомнил Брента, парня моего возраста, которого я считал братом, и то, как выглядел его палец, когда он порезался о колючую проволоку: отекший и почерневший, как дождевая туча; вспомнил, как он кричал, когда ему пришлось отрезать палец, чтобы предотвратить распространение инфекции. Вспомнил Дирка и Мэл, и Тоади: все они погибли, как я узнал позже, при выполнении какой-то тайной миссии в Зомбилэнде. Вспомнил Карра из Мэйна, который рассказал мне все о сопротивлении и помог зазубрить факты из моей новой жизни, когда пришло мое время пересекать границу.

И я вспоминал свою первую ночь в Портленде, как неудобно мне было спать на кровати, и как, переместившись на пол, я сразу же заснул, прижавшись щекой к ковру. Все было в диковинку: супермаркеты, сплошь набитые продуктами, которых я никогда прежде не видел, и мусорные контейнеры, полные вещей, которыми все еще можно было пользоваться; и правила, правила для всего: как есть, как сидеть, как разговаривать, даже как мочиться и подтираться.

В своих мыслях я снова возвращался к жизни – постепенно, не спеша. Давая отсрочку.

Потому что я знал, рано или поздно, я доберусь до нее.

Охранники со временем потеряли ко мне всякий интерес.

В тишине и темноте я становился сильнее.

* * * *

В конце концов, она пришла. Появилась внезапно, совсем как в тот день – когда, выйдя в солнечное сияние, она прыгала и смеялась, запрокинув назад голову, так что ее длинный хвост слегка касался пояса ее джинсов.

После того дня я больше не мог думать ни о чем другом. Родинка на внутреннем сгибе ее правого локтя, как маленькое чернильное пятно. То, как она кусала ногти, когда нервничала. Ее глаза, глубокие, как надежда. Ее живот, бледный и мягкий, такой прекрасный, и маленькая темная впадинка ее пупка.

Я практически сходил с ума. Я знал, что она считает меня мертвым. Что случилось с ней после того, как она пересекла границу? Удалось ли ей выжить? Ведь у нее не было ничего, ни орудий, ни еды, ни представления о том, куда идти. Я представлял ее: слабую и потерянную. Я представлял ее мертвой. Это вполне могло быть правдой.

Я говорил себе, что если она жива, ей придется двигаться дальше, она забудет меня, она снова будет счастлива. Я говорил себе, что это то, чего я хотел бы для нее.

Я знал, что больше никогда ее не увижу.

Но надежда теплилась, несмотря на то, что я изо всех сил пытался ее уничтожить. Совсем как эти огненные муравьи, которых полным-полно в Портленде. Неважно, как быстро ты их давишь, их всегда становится все больше и больше, они бегут нескончаемым потоком, стойким, преумножающимся.

Может быть, говорила надежда. Может быть.

Забавно, как время лечит. Как та пуля, застрявшая в моих ребрах. Она там, я знаю, что она там, но я едва ощущаю что-либо.

Только когда идет дождь. И иногда, когда я окунаюсь в воспоминания.

* * * *

Невозможное случилось в январе, в одну из безликих зимних ночей, холодную, черную и долгую, как все остальные.

Первый взрыв пробудил меня ото сна. За ним последовали еще два, приглушенные нижними слоями каменной кладки, напоминающие громыхание дальнего поезда. Сигнализация начала вопить, но столь же стремительно умолкла.

И мигом погасли все огни.

Человеческие крики. Звук шагов, эхом отдающийся в коридорах. Заключенные начали барабанить по стенам и дверям камер, и темнота наполнилась криками.

В тот же момент я понял: должно быть, это борцы за свободу. Я чувствовал это; то же ощущение в кончиках пальцев, что и тогда, если я должен был выполнить задание, например, забрать у скупщика краденое, и вдруг что-то шло не так – или коп под прикрытием околачивался поблизости, или не удавалось выйти на связь. Тогда мне приходилось, опустив голову, двигаться дальше и перегруппировываться.

Позже я обнаружил, что в нижних камерах одновременно распахнулось несколько сотен дверей. Неполадки в системе. Несколько сотен заключенных попыталось сбежать, и лишь дюжине это удалось, пока полиция и регуляторы не появились и не начали стрельбу.

Наша дверь оставалась закрытой на засов, закрытой намертво.

Я бил по ней до хруста в костяшках пальцев. Я кричал до тех пор, пока у меня не пересохло в горле. Мы все кричали. Все мы, из Отделения №6, забытые, оставленные здесь гнить. Минуты, прошедшие с тех пор, как погас свет, казались вечностью.

- Выпустите меня! - кричал я снова и снова. – Выпустите меня, я один из вас.

И вдруг – о чудо – маленький конус света от фонарика, мечущийся по полу коридора, и отзвук быстрых шагов. Я признаю: я попросил, чтобы меня выпустили первым. Я не очень горжусь этим. Я провел пять месяцев в этой адской дыре, и побег был лишь в одном шаге от двери. Дни, годы минули, прежде чем моя дверь открылась.

Но она открылась. Открылась.

Я узнал парня, державшего ключи. Я знал, что его зовут Кайл, хотя, сомневаюсь, что это было его настоящее имя. Я видел его на одном или двух из собраний сопротивления. Мне он никогда не нравился. Он всегда носил плотные, с пуговицами на воротнике рубашки и тугие брюки, и выглядел так, будто белье врезается ему между ягодиц.

Но в тот раз он был одет по-другому. Он был весь в черном, в лыжной маске, сдвинутой назад так, чтобы было видно лицо. Клянусь, в тот момент я готов был расцеловать его.

- Давай, давай!

Хаос. Ад. Вспышка, сопровождающая включение аварийных огней, освещающих все вокруг при помощи стробов: заключенных, хватающих друг друга в попытке выбраться через дверь, и охранников, размахивающих дубинками или стреляющих наугад прямо в толпу, в надежде остановить ее. Тела, лежащие в коридорах, и кровь, размазанная по линолеуму, кровь, запятнавшая стены.

За все время моего пребывания в Крипте я узнал, что в подвале рядом с прачечной есть служебный вход. К тому времени, как я добрался до первого этажа, копы уже заполнили помещение, все в защитных снаряжениях и масках, делающих их похожими на жуков.

Вопль стоял жуткий. Не было даже малейшей возможности услышать то, что кричали полицейские. Я увидел, как в пяти футах от меня женщина, одетая в больничный халат и хлопчатобумажные тапочки, с помощью ручки нанесла удар в шею одному из копов. Молодец, - подумал я.

Как я уже сказал: я не очень горжусь этим.

Я услышал отрывистый хлопок, шипение, и как что-то рикошетом отскочило от пола в коридоре. Почувствовал сильное жжение в глазах и горле и понял: полицейские пустили слезоточивый газ, и если я не выберусь сейчас, то уже никогда не смогу выбраться. Я добрался до бельепровода, дыша через грязную ткань своего рукава. Я отталкивал людей со своего пути, если они мешали мне. Не обращая на них внимания.

Вы должны меня понять. Я думал не столько о себе, сколько о ней.

Это был большой риск, но у меня не было выбора. Я забрался в спускной желоб для грязного белья, узкий, как гроб, и спустился по нему. Четыре долгих секунды в кромешной тьме и, наконец, – свободное падение. Я слышал, как эхо моего собственного дыхания раздавалось в металлическом желобе.

Наконец, я очутился внизу, приземлившись прямо на гору из простыней и наволочек, от которых несло потом и кровью и чем-то еще, даже страшно подумать, чем. Но я был в безопасности, и ничего себе не сломал. В помещении было темно и пусто, старые стиральные машины стояли без движения. Как и во всех прачечных, воздух там был сырой и влажный, словно гигантский язык.

Где-то наверху все еще слышались крики и звуки выстрелов, они усиливались и искажались, проходя сквозь металлический спуск бельепровода. Это было похоже на конец света.

Но это был не конец.

Выбежать из прачечной, завернуть за угол – и все. Служебный вход должен был находиться под сигнализацией, но я знал, что сотрудники отрубили ее, чтобы иметь возможность выбегать на перекур.

Итак: оставалось ринуться на свободу, прямо в бурный темный поток реки Презампскот. Прямо на волю.

Для меня, это было только начало.

Как я любил ее?

Я расскажу сейчас.

Веснушки на ее носу, как тени маленьких пятнышек; то, как она закусывала нижнюю губу в моменты раздумий, то, как раскачивался при ходьбе ее хвостик, и то, как она выглядела, когда бежала – словно была рождена для этого. То, как идеально она умещалась на моей груди; ее запах, прикосновения ее губ и кожи, всегда теплых и мягких. И ее улыбка. Она улыбалась, будто знала какую-то тайну.

То, как она придумывала новые слова, когда мы играли в Скрабл. Хайдум (запрещенная музыка). Грофп (еда из ресторанчика). Квоу (звук, который издает маленький утенок). То, как однажды она через отрыжку проговорила весь алфавит, и я так сильно смеялся, что у меня чуть газировка из носа не полилась.

И то, как она смотрела на меня каждый раз: словно я мог уберечь ее от всего зла этого мира.

Это был мой секрет: на самом деле это она сберегла меня.

Я не сразу нашел старый хоумстид. На его поиски ушел практически весь день. Я пересек реку и оказался в незнакомой мне части Дебрей, без единого знака, чтобы указать мне путь. Я знал, что мне нужно двигаться на юго-восток, и поэтому двигался вдоль периметра города, ни на миг не упуская его из виду. Стоял жуткий мороз, но солнце светило ярко, и лед, покрывавший ветки деревьев, отступал. У меня не было куртки, но я не чувствовал холода.

Я был свободен.

Где-то в округе должны были находиться борцы за свободу, беглые заключенные из Крипты. Но лес застыл без движения, безмолвный и пустой. Иногда я замечал тени, мелькающие среди деревьев, но когда я оборачивался, то видел, что это всего лишь олень, убегающий в испуге, или енот, двигающийся, съежившись, в сторону подлесья. Позже я узнал, что Инцидент в Портленде осуществила маленькая, хорошо натренированная группа – всего из шести человек. Четверо из них были пойманы, подверглись пыткам и были казнены как террористы.

Наконец, я набрел на старый хоумстид, когда уже совсем стемнело, и я двигался по освещаемому луной лесу, надламывая ветки, чтобы отметить свой путь; чтобы удостовериться, что я не хожу кругами. Я почувствовал запах дыма и двинулся в его сторону. Выйдя из леса, я очутился в длинном узком переулке, где Грэндпа, Джонс, Кейтлин и Карр когда-то соорудили магазинчик из заплатанных палаток и передвижных тентов там, где стояли старые трейлеры. Казалось, минула целая вечность с тех пор, как мы с Линой лежали в одном из них на постели; я ощущал ее дыхание, щекотавшее мне подбородок, и обнимал ее, пока она спала, чувствуя, как ее сердце бьется в такт с моим.

Минула целая вечность. Все изменилось.

Хоумстид был разрушен.

Здесь случился пожар, это было заметно сразу. Растущие вокруг деревья торчали голыми, короткими, толстыми обрубками, как пальцы, указывающие в небо, словно обвиняя его в чем-то. Все выглядело как после взрыва бомбы: куски искореженного металла и пластмассы, битое стекло, усеявшие травяной покров. Лишь несколько трейлеров остались целыми и невредимыми. Их стенки почернели от дыма. Одна стена была разрушена до основания, и можно было заметить обуглившуюся мебель и другую утварь – остались лишь бугорчатые кучи чего-то, что прежде могло быть кроватью или столом.

Мой прежний дом, где я лежал рядом с Линой, слушая ее размеренное дыхание, желая, чтобы эта ночь не кончалась, чтобы мы могли остаться  здесь, вдвоем, навсегда – был полностью разгромлен. Бац. И все, что осталось от него – это листы металла и бетонные обломки каменного фундамента.

Возможно, мне следовало понять это тогда. Возможно, мне следовало принять это за знак.

Но я не принял.

- Не двигайся!

Я почувствовал, как ружье уперлось мне в спину. Я восстановил силы, но мои рефлексы были по-прежнему ослаблены. Я даже не услышал, как этот парень подошел ко мне.

- Я друг, – сказал я.

- Докажи!

Медленно развернувшись, я поднял руки. Я увидел парня, стоящего передо мной: дико худого и ужасно высокого, похожего на огромного кузнечика, с прищуренным взглядом, будто бы он плохо видел, но просто не смог отыскать себе пару очков в Дебрях. Он стоял, облизывая свои обветрившиеся губы. Его взгляд метнулся к фальшивому процедурному шраму на моей шее.

- Вот, смотри, - я закатал рукав, показав ему запястье, где был вытатуирован мой номер заключенного Крипты.

Тогда он расслабился и опустил ружье.

- Извини, - сказал он.  – Остальные должны были бы уже вернуться. Я беспокоился, что…

Внезапно его глаза загорелись, словно до него только сейчас дошел смысл собственных слов.

- Сработало, - произнес он, – Сработало. Бомбы…?

- Взорвались.

- Многим удалось выбраться?

Я покачал головой.

Он снова облизнул губы.

- Меня зовут Роджерс, - он представился. – Давай, присядь. Нужно развести огонь.

Роджерс рассказал мне о том, что произошло, пока я был в заточении: о массовой зачистке хоумстидов, простирающихся от Портленда вплоть до Бостона и Нью-Хэмпшира. Для тех жителей Зомбилэнда, кто начал верить в существование Изгоев, и в то, что их становится все больше, власти устроили настоящее военное шоу – с самолетами, бомбами, оборонительными сооружениями.

- Что случилось с теми, кто жил в хоумстидах? - спросил его я.

Я думал о Лине. Конечно. Я постоянно думал о ней. - Они спаслись?

- Не все. – Роджерс не мог усидеть на месте. Он все время ходил, топтался на месте, вставал и снова садился. - Но большинству удалось выбраться. По крайней мере, это то, что я слышал. Они двинулись на юг, чтобы выполнить какую-то работенку для Р.

Мы говорили часами напролет. В конце концов, к нам начали присоединяться другие: бывшие пленники, которым удалось сбежать в Дебри, и двое борцов за свободу, разработавших план по освобождению Крипты. По мере того, как темнота сгущалась, они появлялись среди деревьев, медленно приближаясь к бивачному костру нашего лагеря; внезапно выходили из темноты, бледные, словно пришедшие из другого мира. Что ж, в каком-то смысле так и было.

Кайл, любитель тугих брюк, так никогда и не вернулся. И тогда мне стало плохо, очень плохо.

Я так и не поблагодарил его.

Нам пришлось двинуться дальше. За все содеянное нас ожидало возмездие. Нас ожидали воздушные налеты и наземные атаки. Роджерс рассказал, что в Дебрях мы больше не были в безопасности, не так, как раньше.

Мы условились поспать пару часов, а затем снова тронуться в путь. Я предложил двигаться на юг. Это то место, куда сбежали уцелевшие – куда сбежала Лина, если, конечно, она была жива. Я не знал как, но я собирался найти ее.

Мы были маленькой, жалкой группкой: кучка тощих, грязных осужденных, горстка тренированных бойцов и женщина, сбежавшая из психбольницы. Но вскоре она покинула нас. Точнее, нас покинули двое. Один парень, Грэг, попал в Крипту, будучи пятнадцатилетним подростком, за распространение материалов, возмущающих общественный порядок – он раздавал листовки на подпольный концерт. Должно быть, ему было около сорока к моменту нашего похода; он был худой, как шпала, с глазами, как у жука, и дорожкой волос, растущих на спине.

Он ждал, когда охранники принесут нам еду и воду. Он ждал, когда нам дадут разрешение помыться, поспать, и когда включат освещение. Однажды утром я проснулся и увидел, что он ушел. Должно быть, вернулся в Крипту. Настолько он привык к ней.

Роджерс разбудил нас всех еще до рассвета. Мы разбили лагерь в одном из оставшихся трейлеров. Он был надежно укрыт от ветра, несмотря на то, что одна из его стен напрочь отсутствовала. На мгновение, – проснувшись и почувствовав, что одеяло и вся моя одежда покрылись ледяной коркой, ощутив в горле саднящий аромат потухшего костра, услышав тихое пение птиц, – я решил, что вижу прекрасный сон.

Раньше я думал, что никогда больше не увижу неба. Нет ничего, абсолютно ничего невозможного, если ты можешь видеть небеса.

Они напали раньше, чем мы предполагали.

Время было полуденное, когда мы услышали их. В тот же момент я осознал, что они явно не были подготовлены к атаке – слишком много шума наделали, пробираясь к нам.

– Ты, – Роджер ткнул в меня пальцем. – Туда.

Он кивком указал на маленькую дорожную насыпь; на ее верхушке находились руины дома. – Всем разделиться. Рассредоточиться по периметру. Дадим им пройти мимо.

Тем не менее, он сунул пистолет мне в руку, один из тех, что у нас были.

Прошло столько времени с тех пор, как я держал в руках оружие. Я надеялся, что вспомню, как нужно стрелять.

Листва захрустела под моими ногами, когда я взбежал на холмик. День был чистый, морозный, дыхание обжигало мои легкие. В обветшалом доме стоял жуткий гниющий запах нестиранного белья. Я толкнул дверь вперед и, очутившись в темноте, присел на корточки, оставив небольшую щель в двери, чтобы иметь какой-то обзор.

- Какого черта ты делаешь?

Голос заставил меня обернуться, едва не свалившись.  Говорящий оказался немытым мужчиной, в лохмотьях, с длинными спутанными волосами до плеч.

- Все в порядке, - я попытался его успокоить, но он прервал меня.

- Убирайся! – он схватил меня за рубашку. От него несло помойкой, а ногти на руках были длинными и острыми, точно у хищной птицы. – Убирайся отсюда, слышишь? Это мой дом. Пошел отсюда!

Он орал все громче и громче. А зомби были совсем близко – в любую секунду они могли нас засечь.

- Вы не понимаете, - я снова попытался объяснить ему. – Вам грозит опасность. Нам всем.

Но теперь он не кричал: он ревел. Все его слова смешались, слились в один протяжный вой:

- Убирайсяубирайсяубирайся!

Я толкнул его на пол, зажав ему рот ладонью, но было слишком поздно. Снаружи доносились голоса и хрустящий звук сухих листьев. Когда я отвлекся, мужчина с силой укусил меня за руку.

- Убирайсяубирайсяубирайся! – он начал вопить в ту же секунду, когда я отдернул руку. – Убирайсяубирайсяуби…

И лишь первая очередь выстрелов заставила его замолчать.

Я скатился с него как раз вовремя и сразу бросился на пол, прикрыв голову руками. Меня обдало дождем из древесных щепок и штукатурки, когда стену изрешетило градом пуль. Где-то вдалеке послышались новые выстрелы. Они нас обнаружили.

Дверь со скрипом открылась. Пучок солнечных лучей наполнил комнату. Я лежал тихо, не шевелясь и едва дыша, прислушиваясь к их разговору.

- Этот мертв. – Половицы скрипнули; что-то скользнуло в угол комнаты.

- Что насчет второго?

- Не шевелится.

Я затаил дыхание, приказывая телу не шевелиться, не смея даже дернуться. Если мое сердце и билось, то я не ощущал его ударов. Время снизило свой темп, растягивая секунды, как сахарный сироп.

Я убивал лишь раз в своей жизни, когда мне было десять, незадолго до моего переезда в Портленд. Старик Хикс, так мы звали его. Шестидесятилетний, самый старый из тех, кто жил в ту пору в Дебрях; еле ковылявший из-за артрита, прикованный к постели, ослепший, испытывавший мучительную боль изо дня в день. Он умолял нас убить его.

- Когда кобыла совсем плоха, ты делаешь ей одолжение, пристрелив ее. Позвольте мне умереть. – Он часто повторял. – Ради всего святого, позвольте мне умереть.

Мне пришлось сделать это. Я знал, что смогу. Я знал, что был готов к этому.

- Ага, – один из мужчин встал надо мной. Пнул носком ботинка мне прямо между ребер, затем присел рядом на корточки. Я чувствовал, как его пальцы скользят по моей шее в поисках пульса. – Как по мне, так и этот то…

Я перевернулся, захватил локтем его шею, потянул его на себя, и мы вместе рухнули на пол, в то время как второй регулятор взвел курок и дважды выстрелил. Меткий. Первый, которого я использовал, как живой щит, получил две пули в грудь. На долю секунды стрелок замер в нерешительности, осознав, что он только что убил своего напарника; и в тот же миг я спихнул с себя его тело, прицелился и нажал на курок.

Я убил его с первого выстрела.

Это так же просто, как прокатиться на велосипеде. Вдруг я подумал о Лине, о том, как она мчалась на своем велосипеде вниз к морю: расставив ноги, заливаясь смехом, когда шины ее велосипеда увязли в песке. Я поднялся и обыскал тела, проверяя, есть ли у них деньги, документы, оружие.

Иногда люди совершают ужасные вещи из самых лучших побуждений.

(vk.com/deliriumrussia)

- Твой самый ужасный поступок?

Мы лежали на одеяле на заднем дворе дома номер 37 по Брукс-стрит, как и в любой другой день того лета. Лина лежала на боку, положив ладонь под щеку, распустив волосы. Такая красивая.

- Мой самый ужасный поступок… – Я сделал вид, что задумался. Потом, обхватив ее за талию, усадил себе на колени, пока она, визжа и смеясь, умоляла меня перестать щекотать ее. – Это то, что я подумываю сделать сейчас.

Рассмеявшись, Лина оттолкнула меня:

- Я серьезно, - произнесла она, положив ладонь мне на грудь.

На ней был топ на лямках, из-под которых выглядывали бретельки ее бюстгальтера – бледно-розового цвета, такого же, как коралл или морская ракушка. Я протянул руку и пробежался пальцем по изящному изгибу ее ключиц, моей любимой части ее тела, прекрасной, как силуэт маленьких крыльев.

- Ты должен мне ответить, - настояла она. И я почти ответил. Я чуть было не рассказал ей все. Я хотел, чтобы она сказала мне, что все хорошо, что она по-прежнему любит меня, что никогда не уйдет. Но она просто нагнулась ко мне, примкнув своими губами к моим; ее волосы, свесившись вперед, легонько коснулись моей груди, и когда она выпрямилась, ее медовые глаза засияли. – Я хочу узнать все твои темные страшные секреты.

- Все? Уверена?

- Ага-а.

- Ты снилась мне прошлой ночью.

В ее глазах заиграла улыбка. – Хороший был сон?

- Иди ко мне, - ответил я. – Сейчас покажу.

Я повалил ее на одеяло, прижавшись к ней всем телом.

- Ты жульничаешь! – Лина рассмеялась. Ее волосы веером были разбросаны по одеялу. – Ты так и не ответил.

- Мне нечего ответить, - сказал я, целуя ее. – Я просто ангел.

Я просто лжец.

Даже тогда я врал. Она заслуживала ангела, а я просто хотел им быть для нее.

В Крипте, часто сидя без сна, я размышлял над тем, о чем должен был ей рассказать; я составлял список того, в чем признаюсь ей, если когда-нибудь увижу снова – например, в убийстве старика Хикса, как я тогда трясся от ужаса, и Флику пришлось держать меня за руки, чтобы они не дрожали. Обо всех сведениях, которые я передавал изгоям, находясь в Портленде, кодированных сообщениях и сигналах – обо всех сведениях, которые использовались неизвестно как и неизвестно для чего. Я признался бы ей в каждой лжи, которую говорил и которую вынужден был сказать. О тех случаях, когда я говорил, что мне не страшно, но был жутко напуган.

И в этих последних прегрешениях: убийстве двух регуляторов.

И еще одного, попавшегося мне на пути.

Потому что когда я расправился с теми двумя, а затем вышел из полуразрушенного дома, чтобы оценить повреждения, я заметил кого-то знакомого: Роман, охранник из Крипты, лежал на груде листьев, а из его груди торчала рукоятка ножа; его рубашка была насквозь пропитана кровью. Но он был жив. Дыхание булькающим звуком раздавалось в его глотке.

- Помоги..мне, - произнес он, задыхаясь. Взгляд его вперился в небо, а глаза закатывались в агонии, дикие, как у больного животного. И я вспомнил слова старика Хикса: «Когда кобыла совсем плоха, ты делаешь ей одолжение, пристрелив ее».

И я сделал это. Я помог ему. Ведь он и так умирал, медленно. Я выстрелил ему в голову, чтобы все быстрее закончилось.

Прости меня, Лина.

Мы потеряли троих в той битве, но оставшиеся из нас отправились дальше. Мы двигались медленно, зигзагообразными путями. Каждый раз, слыша о населенном хоумстиде, мы старались разведать о нем. Роджерсу нравилось находиться в компании людей, собирать информацию, иметь возможность пообщаться с другими борцами за свободу, пополнить запасы оружия, обмениваться товарами. Я же думал только об одном. Каждый раз, когда мы приближались к какому-то лагерю, надежда поднималась во мне с новой силой. Может быть, в этом…может, на этот раз…может, я найду ее здесь. Но чем больше мы удалялись от Портленда, тем больше я волновался. Бесполезно, мне не найти Лину. Я даже не смогу узнать, жива она или нет.

Когда мы добрались до Коннектикута, весна начинала потихоньку вступать в свои права. Леса стряхивали с себя остатки морозной зимы. Лед, сковавший реки, начинал таять. Из-под земли пробивались первые ростки травы и цветов. Удача была на нашей стороне. Погода устоялась; нам удалось подстрелить несколько зайцев и парочку уток. Мы не голодали.

В конце концов, я решил сделать перерыв в своих поисках. Разбив лагерь, мы обосновались в здании старого торгового центра; с разбитыми витринами его низеньких магазинов и выцветшими вывесками парикмахерских или кафетериев и салонов красоты, это место напоминало мне Галерею. Там мы столкнулись с одним торговцем – он направлялся в противоположную сторону, на север Канады. Он остался в нашем лагере на ночь, и вечером, когда мы все собрались у костра, он развернул толстое шерстяное одеяло, в котором носил свои товары для продажи, и высыпал их на землю. Кофе, табак, папиросная бумага, маленькие щипцы, упаковка антибиотиков, иглы для шитья и булавки, две пары очков. (И хотя ни те, ни другие не подошли ему, Роджерс обменял одну пару на нож. Все же лучше, чем ничего.)

И тогда я увидел его. Маленькое бирюзовое колечко на серебряной цепочке, утонувшее в куче разнообразных украшений, годившихся разве что на металлолом. Я тут же узнал его. Лина постоянно носила его как подвеску. Мне приходилось снимать с нее цепочку, чтобы покрыть поцелуями ее шею и ключицы. Я помогал ей справиться с маленькой застежкой, и она смеялась, потому что мне не сразу это удавалось.

Я медленно потянулся к кольцу, будто оно было живое и могло выскочить из моих рук.

- Где ты нашел это? – спросил я у торговца, стараясь сохранять спокойствие в голосе. Бирюзовый камень согревал мне ладонь, словно в нем сохранилась частичка ее тепла.

- Красота, правда? – он хорошо знал свое дело: словоохотливый и красноречивый, парень, знавший, как выживать. – Серебро высшей пробы, бирюза. Должно быть, стоит целое состояние там, на другой стороне. Сорок-пятьдесят баксов, если наличными. Сколько ты дашь за него?

- Я не покупаю, - ответил я. Но я хотел бы. – Просто хотел узнать, где ты его взял.

- Оно не краденое.

- Где? – снова спросил я.

- Одна девчонка отдала мне его, - произнес он – и я перестал дышать.

- Как она выглядела? – Большие глаза цвета кленового сиропа. Мягкие каштановые волосы. Совершенство.

- Черные волосы, - сказал торговец. Нет. Не она. – На вид слегка за двадцать. Имя такое забавное – Птица. Нет, Рэйвен. Она проходила здесь, кстати говоря. Отправилась на юг с целой толпой людей.

Он подмигнул и, понизив голос, произнес: - Обменяла эту цепочку и нож на тест. Ну, вы понимаете, о чем я.

Но я больше не слушал его. Мне не было дела до этой девчонки, Рэйвен, или как там ее звали – но я знал, что она могла снять эту цепочку с Лины. Я знал, что это могло означать: Лина мертва. Но также это могло значить, что ей удалось выжить, что она присоединилась к хоумстидерам, двигавшимся на юг. Должно быть, Лина продала свою цепочку этой Рэйвен, потому что нуждалась в чем-то.

Мне оставалось только надеяться.

- Где она была? – я поднялся. Уже давно стемнело, но я больше не мог ждать. Это был первый – и единственный – ключ к поиску Лины.

- Большой склад, сразу за пределами Уайт Плэйнс. Их там была целая группа, две-три дюжины человек. – Он нахмурился. – Точно не будешь покупать?

Я все еще сжимал в руках цепочку.

- Точно, - ответил я, осторожно положив ее обратно на груду украшений. Я не хотел оставлять ее, но все, что у меня было – это пистолет, который мне дал Роджерс, и нож, который я стащил у убитого регулятора вместе с парочкой удостоверений. Мне нечем было платить.

Роджерс выяснил, что мы прошли десять миль к западу от Бристоля, штат Коннектикут; это означало, по грубым подсчетам, что нам оставалось миль сто до Нью-Йорка, и примерно семьдесят до Уайт Плэйнс. Я мог пройти тридцать миль за день, если местность позволяла, не останавливаясь на ночевку дольше, чем на пару часов.

Я должен был попытаться. Хотя я понятия не имел, куда держала путь Рэйвен и ее люди, и Лина – если она была с ними. Все это время я просил, умолял подать мне знак о том, что она жива, указать мне путь, по которому искать ее, – и мне указали.

Скажу вам кое-что о вере: она помогает.

Роджерс выдал мне рюкзак с фонариком, брезентовую палатку, чтобы я мог переночевать, и столько еды, сколько он мог дать. Он сказал, что это безумие – выдвигаться в путь сейчас, ночью, в кромешной тьме, да еще и одному. И он был прав. Это было безумием. Амор делириа нервоза. Самая смертоносная из всех смертоносных сущностей.

Иногда я думаю: а что, если они были правы все это время, все эти люди с другой стороны, из Зомбилэнда? Может, было бы лучше, если бы мы не любили. Если бы мы не теряли. Если бы наши сердца не растаптывали в прах, не разбивали вдребезги; если бы нам не приходилось латать их, ставить заплаты снова и снова, пытаясь прикрыть наши раны, до тех пор, пока мы бы не стали похожими на Франкенштейнов – монстров, покрытых швами, перебинтованных старым тряпьем.

Если бы мы могли просто плыть по течению, падать, как снег.

Таков и есть Зомбилэнд: занесенный снегом, холодный и спокойный. Как мир после снежной бури, умиротворенный, молчаливый, укутанный тишиной и абсолютно бездвижный. Во всем этом есть своя определенная красота.

Может, было бы лучше, если бы мы ничего не чувствовали.

Но разве может кто-то, кто однажды видел лето – изобилие зелени, небо, точно освещенное электричеством, яркие брызги рассвета, буйство цветов  и теплый аромат меда, витающий в воздухе – выбрать зиму?

Content

Оливер Лорен Алекс