Владимир Сорокин

23 000

Мясо клубится

Апельсин по-прежнему лежал под буфетом.

Мальчик лег на пол, засунул под буфет руку и потянулся к апельсину. Но рука не доставала. Пальцы нащупали пыль и высохшую вишневую косточку.

– Котыпес! – сердито пробормотал мальчик в подбуфетную темноту.

Отбросил косточку и погрозил апельсину кулаком. Приподнялся на коленках. Посидел, ковыряя в носу. Встал, огляделся. На столешнице буфета рядом с сахарницей, бутылкой кетчупа и банкой растворимого кофе лежала забытая мамой розово-серебристая пудреница. Мальчик взял ее, повертел, открыл. Из круглого зеркальца на мальчика глянул белобрысый мальчик с большими, слегка выпученными светло-синими глазами, большими оттопыренными ушами, маленьким приплюснутым носом и маленьким, всегда мокрым и вопросительно открытым ртом олигофрена.

– С добрым утром, Микки Рурк, – произнес мальчик, закрыл пудреницу и положил. Выдвинул ящик буфета. В ящике лежали столовые приборы. Мальчик взял ложку, лег на пол и попытался ложкой достать апельсин. Не получилось.

– Я тебя арестакну, чечен! – прорычал мальчик в пыльный линолеум и застучал ложкой под буфетом. – Комон! Комон! Комон!

Недосягаемый апельсин лежал в полумраке.

Мальчик сел. Посмотрел на ложку. Стукнул ею по буфету. Встал и слегка задел головой о выдвинутый ящик.

– М-м-м! Котыпес… – Он недовольно потер голову, кинул ложку в ящик.

Взял столовый нож. Повертел в руках. Сравнил с ложкой:

– Ты такой же котыпес.

Бросил нож в ящик. Задвинул ящик. Подошел к электрической плите. Над ней на стене висели: дуршлаг, двузубая вилка, шумовка, половник и скалка. Мальчик остановил взгляд на скалке:

– Вот!

Он поднялся на цыпочках, потянулся к скалке. И с трудом коснулся пальцами ее шершавого деревянного конца. Скалка закачалась. Мальчик посмотрел на нее. Потом подвинул стул к плите, влез на него. Выпрямился. Взялся рукой за скалку. Но до ее верха с дырочкой и веревкой по-прежнему было не близко.

– Сейчас, котыпес… – Не отпуская скалку, мальчик поднял левую босую ногу и поставил ее на конфорку плиты.

Подергал скалку. Но короткое веревочное кольцо не хотело сниматься с деревянного штырька. Пыхтя, мальчик стал подтягивать правую ногу. Это было неудобно. Он ухватился за скалку сильнее, помогая правой ноге:

– Апгрейд, толстая…

Оттолкнулся ногой от стула, резко встал на плиту, закачался, балансируя, и обеими руками ухватился за скалку. Веревочное кольцо натянулось. И соскочило со штырька. Мальчик пукнул. И со скалкой в руках стал падать навзничь.

– Оп-ля… – Его мягко подхватили чьи-то сильные руки.

И тут же поставили на стул.

Мальчик повернул назад голову. Там стоял незнакомый мужчина.

– Миша-Миша… – укоризненно покачал он головой. – Разве можно так?

Мужчина был высокий, широкоплечий, с загорелым добродушным лицом. Изумрудно-голубые глаза его смотрели приветливо. Сильные руки осторожно поддерживали мальчика. От этих рук приятно пахло.

– Решил каскадером стать? – спросил мужчина и широко улыбнулся крепкими белыми зубами.

– Не-а… – настороженно буркнул мальчик, сжимая в руках скалку.

Мужчина снял его со стула и поставил на пол. Присел рядом. Улыбающееся лицо мужчины оказалось напротив лица мальчика. На скуле у мужчины был небольшой шрам. Коротко подстриженные рыжеватые волосы топорщились ежиком.

– Если ты хочешь достать из-под буфета апельсин, то это лучше сделать не скалкой, а шваброй. Знаешь, почему?

– Не-а. – Мальчик исподлобья смотрел на незнакомца своими прозрачно-синими большими глазами.

– Потому что скалкой твоя бабушка раскатывает тесто для пирожков. А шваброй мама протирает пол. Ты же любишь пирожки с яйцом?

– Ага. И тефтели люблю.

– Вот и пусть скалка пирожки катает.

Мужчина вытянул скалку из рук мальчика и повесил ее на место.

– А апельсин твой мы сейчас достанем.

Незнакомец уверенно вышел из кухни, открыл дверь в туалет, взял швабру и вернулся с ней в кухню. Наклонившись к самому полу, он легко выкатил апельсин из-под буфета. Ополоснул его в мойке, вытер кухонным полотенцем и протянул мальчику:

– Ешь, Миша. И одевайся. Тебя мама ждет.

– А где она? – спросил мальчик.

– У тети Веры. На Пятницкой. Помнишь тетю Веру? Которая тебе динозавра подарила?

– Да.

– Того динозавра я купил. В «Детском мире».

– А вы… кто?

– Я муж тети Веры. Михаил Палыч. – Мужчина протянул большую ладонь. – Будем знакомы, тезка!

Мальчик протянул ему руку. Сильные загорелые пальцы бережно сомкнулись вокруг кисти мальчика.

За окном залаяли собаки. Мужчина подошел к окну, глянул за занавеску.

Мальчик стал чистить апельсин.

– Ты одеваешься сам или мама помогает? – спросил мужчина, глядя в окно.

– Сам.

– Правильно. – Мужчина задернул занавеску. – Я в шесть лет тоже сам одевался. И уже умел на велосипеде кататься. У тебя есть велосипед?

– Угу. На даче, у бабушки. Но там восьмерку Толик сделал. Он плюется. – Мальчик ковырял апельсин.

– Толик? – спросил мужчина.

– Велосипед. А Толик не плюется. Он к Мохначу через забор лазает. И все у них ворует.

Мужчина вдохнул и выдохнул:

– Знаешь что, Миша, давай я тебе апельсин почищу. А ты пока пойди оденься.

– А мы что, к тете Вере на дачу поедем?

– Точно так. – Мужчина забрал у мальчика апельсин. – Так что давай время терять не будем. Купаться надо. Жарища вон такая… Да и в пробках стоять не хочется. Давай, давай, Мишань!

Мальчик побежал в спальню. В прихожей возле входной двери стоял большой синий чемодан.

– А это ваш чемодан? – крикнул мальчик.

– Мой, – отозвался мужчина.

– А там чего?

– Ничего! – засмеялся мужчина. – Одевайся, каскадер!

Мальчик вошел в спальню.

Снял со спинки стула шорты и стал надевать их. Но увидел лежащего на подушке и полуприкрытого одеялом плюшевого динозавра. Рядом с динозавром лежал кусочек льда. От тающего льда на подушке расплывалось пятно.

– Ах ты, толстый лед! – Путаясь в шортах, мальчик подбежал к кровати и сбросил лед на пол. – Ты описался, лед! Апгрейд, апгрейд!

Мальчик натянул шорты, надел рубашку и сандалии. Потом поднял кусочек льда и побежал с ним на кухню:

– Лед описался!

На кухне мужчина сидел на стуле и с улыбкой смотрел на вбегающего мальчика. Рядом на столе лежал неочищенный апельсин. Мальчик кинул лед в мойку. Мужчина приподнялся со стула:

– Оделся? Молодец.

Он достал мобильник, набрал номер:

– Да.

Спрятал мобильный в карман:

– Нам пора, Миша.

– А апельсин? – Задрав голову, мальчик посмотрел на него.

– Потом. Все потом… – Мужчина достал из кармана крохотный газовый баллончик, стремительно зажал себе нос рукой и прыснул на мальчика из баллончика.

Мальчик тряхнул головой, зажмурился. Отвернулся, закрывая руками лицо. Всхрапнул. И побежал из кухни. В коридоре его ноги подкосились, и он стал падать. На руки вошедшего в дверь другого мужчины. Который подхватил мальчика и сразу понес в спальню. Из кухни, все еще зажимая нос, заспешил мужчина, пришедший раньше. Они склонились над мальчиком. Первый мужчина был повыше ростом. Братья Света звали его Дор. Второго, пышноволосого блондина с маленькой русой бородкой, звали Ясто. У обоих были сильные, загорелые и мускулистые руки. Эти руки проворно заработали: достали маленький шприц с коричневатой жидкостью, сделали мальчику быстрый укол в плечо, раздели его догола, натянули памперс.

Дор принес синий чемодан, открыл. В чемодане лежало верблюжье одеяло. Мальчика бережно завернули в одеяло, оставив лицо. И положили в чемодан. Ясто осторожно приподнял веко мальчика. Голубой, прозрачный по краям глаз задумчиво и неподвижно глянул на них.

– Спит, – пробормотал Ясто.

– Те двое внизу? – прошептал Дор.

– Да.

– Лифт?

– По-прежнему.

– Тогда ты понесешь.

– Я.

Они взяли безвольные, побледневшие руки мальчика и на минуту замерли, прикрыв глаза. Затем, очнувшись, закрыли чемодан. Ясто мягко поднял чемодан, поднес к двери. Поставил. Приоткрыв дверь, они замерли, прислушиваясь. На лестнице было тихо. Дор и Ясто глянули в изумрудно-голубые и серовато-синие глаза друг друга. И стремительно обнялись, со взаимной яростной силой прижались грудью. Из губ их вырвались слабые утробные звуки, сильные руки стиснулись, напряглись, замерли. Головы их задрожали. Сердца заговорили.

– Дор… – прохрипел Ясто.

– Ясто… – выдохнул Дор.

Они застонали и резко оттолкнулись, отстранились.

И мгновенно пришли в себя. Успокоились. Вдохнули. И плавно выдохнули.

Дор шагнул за дверь. И стал спускаться по лестнице: лифт не работал. Чуть погодя Ясто с чемоданом в руке двинулся за ним. Дор неспешно бежал вниз по ступенькам, легко неся свое сильное, пластичное тело.

Между первым и вторым этажами этого шестнадцатиэтажного панельного дома периодически ночевал бомж Валера Соплеух. Последнюю ночь он провел на лестничной клетке со своей подругой Зульфией. Только что она разбудила Соплеуха, требуя пива. Стоя на коленях и хрипло бранясь, Соплеух шарил по грязным карманам, выгребая мелочь, оставшуюся со вчерашнего дня. Услышав, что кто-то спускается сверху, Соплеух поднял голову и привычно затянул:

– Земляки, подайте бывшему водолазу на утоление жажды!

Спускаясь к ним по лестнице, Дор сунул руку в карман. Бомжи увидели его.

– Землячок, не будь жлобом, я же тоже… – заговорил Соплеух, но не закончил фразу: Дор стремительно и со страшной силой ударил его кастетом в голову. Раздался треск черепа. Зульфия отшатнулась, открыв беззубый рот. Дор шагнул к ней и ударил ее в переносицу. Голова ее сильно стукнулась об исписанную граффити стену. Соплеух беззвучно повалился на пол. Дор перешагнул через него, обернув кастет носовым платком, убрал в карман, двинулся дальше вниз. Ясто спускался не так быстро, осторожно неся чемодан. Проходя между лежащими на полу бомжами и косясь на дергающиеся и подплывающие мочой ноги Зульфии, он инстинктивно поднял синий чемодан повыше, спустился на первый этаж, миновал лифт с доской объявлений и вышел во двор, зацепившись левой рукой за стальной заусенец на косяке входной двери.

Во дворе было жарко и солнечно. У подъезда стояли пыльные «Жигули». За рулем сидел лысоватый голубоглазый блондин в серой майке и смотрел на трех бездомных собак, настороженно рычащих на него. Как только собаки увидели Ясто, они зарычали сильнее и отошли подальше от машины. Ясто положил чемодан на заднее сиденье, сел рядом с водителем. «Жигули» тронулись, стали выезжать из двора.

– Всё? – спросил водитель.

– Всё, – ответил Ясто.

– Собаки… – пробормотал водитель.

– Чуют нас, да? – нервно улыбнулся Ясто.

– Я не знал этого раньше.

– Ты молод сердцем, Мохо. – Ясто поднес к губам оцарапанную руку и отсосал выступившую каплю крови.

«Жигули» выехали на улицу Островитянова. И сразу за ними пристроился массивный темно-синий внедорожник «Линкольн-Навигатор». За рулем сидел худощавый Ирэ, рядом с ним – Дор.

– Где? – произнес Ирэ.

– Они решат сами, – Дор в изнеможении сжал ладонями свое мужественное лицо.

«Жигули» свернули на Профсоюзную, проехали немного и остановились. Внедорожник остановился рядом. Дор выбежал, открыл заднюю дверь. Ясто, выйдя из «Жигулей», передал ему чемодан. Дор положил чемодан на заднее сиденье, сел рядом, Ясто снаружи захлопнул дверь внедорожника. «Линкольн-Навигатор» сразу тронулся, резко вырулил из-за «Жигулей». Вслед за ним тронулся черный «Мерседес S 500» с затемненными стеклами и с синим милицейским номером. В нем сидели Обу, Трыв и Мэрог, в форме офицеров милиции. Обу приложил к уху мобильник:

– Я.

– Иду, – ответил по своему мобильнику Ирэ, пропуская «Мерседес» вперед. Дор открыл наборный замок синего чемодана, приподнял крышку. Мальчик спал в одеяле. Лицо его слегка порозовело. Дор взял руку мальчика. Она была прохладной и безвольной. Он склонился над мальчиком, приложил его руку к своей груди и на мгновение закрыл глаза.

Внезапно в правом ряду столкнулись две машины, и одна из них задела внедорожник. «Линкольн» тряхнуло, он завилял. Дор обхватил руками чемодан, удерживая на сиденье.

– А-а-а! – прорычал Ирэ, роняя мобильник и удерживая руль.

– Не останавливайся! – глянул назад Дор.

– Кто они?

– Мясо, мясо… – успокоил его Дор, глядя на остановившиеся машины. – Простая авария.

Внедорожник понесся вперед. Поврежденное заднее крыло у него торчало. На светофоре он остановился рядом с «Мерседесом». Дор открыл дверь и передал чемодан Мэрог, который уложил его рядом с собой на заднем сиденье. «Мерседес» рванулся с места на красный свет. Мэрог открыл чемодан, глянул на спящего мальчика. Закрыл свои каштаново-голубые глаза. Лицо его сразу словно окаменело.

Свернули на МКАД.

Внезапно «Мерседес» качнуло. И слабо застучало спущенное колесо.

Обу стал выруливать вправо и встал на обочине. «Мерседес» накренился на правую сторону.

Сидящие в машине напряженно переглянулись. Мэрог закрыл чемодан, вынул из спортивной сумки пистолет с глушителем. Трыв достал из-под сиденья короткоствольный автомат, снял с предохранителя.

Обу выглянул в окно:

– Оба колеса справа. Это не случайность.

– Есть два запасных? – спросил Мэрог.

– Есть, слава Свету, – ответил Обу и забрал автомат у Трыв. – Меняй колеса.

И сразу же связался с Дор:

– Мы стоим. Два колеса спустило. Это не случайно. Нужны братья.

– Я иду, – ответил Дор.

– Нет! Это опасно. У тебя торчит крыло.

– Это не страшно.

– Ты притянешь мясо.

– Я верю сердцу, Обу. Я иду к вам.

– Дор, нам нужны братья! Мясо клубится. Я ведаю.

– Я зову Щит.

– Это опасно! Мясо чувствует их. Нам нужны просто братья!

– Я зову их.

Трыв вышел, принялся менять первое колесо. Внедорожник с торчащим крылом проехал мимо и остановился в десяти метрах. Обу опустил темное стекло. К «Мерседесу» подъехала белая «Тойота» ДПС с мигалкой. Из нее вышел полноватый лейтенант с одутловато-недовольным лицом, незажженной сигаретой в пухлой руке, козырнул:

– Здорово живете!

Продолжая крутить домкрат, Трыв поднял голову:

– Здоров.

– Оба сразу? Дела! Как говорится, и на мерина бывает проруха. Помочь?

– Помоги, коль не торопишься. – Мэрог ответил вместо Трыв, опуская темное стекло и держа пистолет наготове. – А то я руку вчера ошпарил, а у старлея Варенникова (он кивнул на Обу) грыжа левого яйца от половой натуги!

Обу, Мэрог и Трыв рассмеялись.

– Бывает и такое в нашем трудном деле… – усмехнулся лейтенант и нервно зевнул, захлопал по карманам. – Сейчас, парни, подсобим. Помочь своим – святое дело… Блин, куда же я ее… как всегда в машине…

Он обернулся:

– Леха, кинь огня!

Дверь «Тойоты» открылась, из нее выпрыгнул сержант ДПС с «калашниковым». В руке у лейтенанта щелкнул, раскрываясь, узкий нож.

– На! – в секунду покрасневший от волнения лейтенант метил в шею, а всадил лезвие в плечо увернувшегося Трыв, но тут же меткая пуля, выпущенная Мэрог из окна «Мерседеса», прошила полноватому лейтенанту голову. Сержант открыл шквальный огонь. Пули задели Трыв, срикошетили от бронированного «Мерседеса». Дор, открыв багажную дверь внедорожника, дал длинную очередь по «Тойоте». Брызнуло лобовое стекло, прошитый пулями лейтенант повалился. Из вильнувшего серебристого джипа высунулся «калашников» со снаряженным подствольником. Подствольник выстрелил по синему внедорожнику. Взрыв разнес машину, отшвырнул отбегающего Дор. Опустив стекло задней двери, Обу дал длинную очередь по джипу. Джип врезался в «Газель», из его разлетающихся окон стали стрелять. Несколько машин в левом ряду автотрассы столкнулись, одна загорелась. Обу, Мэрог из окон «Мерседеса» и поднявшийся на дороге Дор открыли стрельбу по джипу. Молоковоз на большой скорости стал тормозить, объезжая загоревшиеся машины, но шальная пуля попала в горло водителю. Молоковоз вильнул вправо и врезался в черный «Мерседес». Желтая цистерна с синей надписью «Молоко» стала сминаться и треснула. Молоко хлынуло в кабину «Мерседеса» через открытые окна. Захлебываясь молоком, Обу и Мэрог стали вытаскивать из машины чемодан с мальчиком. Обу был ранен в шею и стремительно терял силы. Молоко моментально заполнило машину, Мэрог нащупал ручку задней двери, открыл и вместе с чемоданом вывалился на дорогу. Обу захлебнулся молоком и остался в машине. Молоко хлестало на асфальт из открытой задней двери «Мерседеса». Мэрог схватил чемодан, присел, оглядываясь. Движение на МКАД прекратилось. Две машины и взорванный внедорожник горели. В серебристом джипе никто не подавал признаков жизни. От горящего внедорожника к Мэрог шел, пошатываясь, Дор. Он был сильно покалечен взрывом и делал свои последние шаги по земле, сжимая правой рукой автомат, а левой придерживая кишки, готовые вывалиться из разорванного живота. Окровавленное и обожженное лицо его было неузнаваемо.

– Собери Круг Силы… – прохрипел Дор и рухнул.

Его кровь смешалась с молоком.

Мэрог вздрогнул всем телом, скрипнул зубами, подхватил автомат, выпавший из окровавленной руки Дор, поднял чемодан, перемахнул металлический бортик ограждения и, разбрызгивая молочные капли, кинулся в кювет, а из него по траве и кустам – к маячащим неподалеку многоэтажкам Теплого Стана.

Из стоящих машин высунулись осмелевшие люди:

– Вон, вон он!

– Задержите его, мужчины!

– Ты куда, сука, а ну стой!

– Какой ужас!

– Никита, звони в милицию!

– Так он же сам – мент! Оборотень, блядь!

– Держи гада!

– Да здесь же пост ГАИ – рукой подать!

– Они слышали стрельбу, уже едут, наверно!

Многие звонили по мобильным телефонам.

Мэрог пробежал через кусты, миновал гаражи и оказался на улице Генерала Тюленева. В этот воскресный день улица была полупустой, редкие машины проезжали по ней. Прохожих тоже было мало. В основном они не шли, а стояли, прислушиваясь к происходящему на Кольцевой. Встав за серебристым гаражом-«ракушкой», Мэрог поставил чемодан на землю, вытер мокрое от молока лицо и огляделся. Три женщины у подъезда дома оживленно переговаривались, пытаясь сквозь деревья и кусты разглядеть то, что творится на Окружной. Группа подростков выскочила из другого подъезда и побежала в ту сторону. Там послышался глухой взрыв – видимо, взорвался бензобак горящей машины. Проезжающая мимо зеленая «Дэу-Нексия» остановилась. Худощавый, хмурый и сутулый водитель с сигаретой в губах вышел, приподнялся на цыпочках и посмотрел в сторону Кольцевой.

– Чего там за херня? – громко спросил он у улицы.

– Террористы, – ответил Мэрог, выглядывая из-за «ракушки», и навел на мужчину автомат. – Застыл на месте.

Мужчина хмуро посмотрел на Мэрог. И на его сочащиеся молоком милицейские погоны.

Мэрог поднял левой рукой чемодан, подошел к машине:

– Открыл заднюю дверь.

При ходьбе молоко громко хлюпало в его полуботинках. Мужчина хмуро-напряженно смотрел на облитого с головы до ног и сочащегося молоком Мэрог.

– До одного считаю. – Короткое дуло ткнулось в худощавый живот мужчины.

Мужчина очнулся. И открыл заднюю дверь.

– Садись за руль. Только медленно.

Дуло уперлось в худую спину. Мужчина стал садиться за руль. Со стороны МКАД послышались сирены милицейских машин. Мэрог положил чемодан на заднее сиденье, подождал, пока мужчина сядет за руль, и сам сел сзади, рядом с чемоданом.

– Вперед. – Мэрог просунул ствол автомата между передними сиденьями.

Мужчина взялся за рычаг переключения передач. Из дула выкатилась молочная капля. И упала на костлявый кулак водителя. Кулак включил первую передачу. Машина тронулась.

– Быстрее, – приказал Мэрог.

Сутулый водитель прибавил ходу.

Мэрог вынул у него изо рта дымящуюся сигарету и выбросил в окно. Машина доехала до развилки дороги.

– Направо, – скомандовал Мэрог.

«Нексия» свернула на улицу Теплый Стан. Мэрог приоткрыл чемодан: мальчик все так же спал в одеяле. Мэрог закрыл чемодан, сунул руку в левый мокрый карман брюк. Карман был пуст – мобильник остался в машине.

– Дай твой мобильный, – приказал он водителю.

Мужчина вынул телефон из нагрудного кармана безрукавки, не оборачиваясь, передал назад. Мэрог взял, стал набирать номер.

– Там у меня… денег нет, – произнес водитель.

Мэрог бросил мобильник себе под ноги. Доехали до новой развилки.

– Направо, – скомандовал Мэрог.

Поехали по улице Академика Виноградова. В небе послышался стрекот вертолета. Мэрог открыл свое окно, высунул голову, глянул вверх: вертолет парил неподалеку. Тополиный пух зацепился за ресницы сине-карего глаза Мэрог. Он стер тополиный пух рукой, огляделся по сторонам. Улица кончалась, упираясь в тупик. Слева по ходу стояли многоэтажки, справа зеленел лесопарк.

– Налево. К дому, – приказал Мэрог.

Сутулый свернул.

– Запарковался.

«Нексия» подъехала к дому и встала рядом с другими машинами.

– Заглушил мотор.

Сутулый заглушил двигатель. Мэрог стал закрывать свое окно:

– Закрыл окно.

Мужчина исполнил.

– Теперь снимай с себя одежду.

– Что?

– Рубашку, джинсы. Только плавно, понял?

Мужчина снял рубашку. Под ней оказалось худое бледное тело с вытатуированным на плече якорем. Мэрог забрал рубашку. Извиваясь на сиденье, мужчина стянул шорты. Мэрог забрал их. Мужчина покосился назад. На висках и носу у него выступил пот.

– Посмотрел вперед.

Сутулый посмотрел вперед на заставленный машинами и ракушками двор. Мэрог сильно ударил его кулаком в шею. Голова с редкими, плохо подстриженными волосами дернулась назад, зубы мужчины лязгнули. Он повалился головой на сиденье рядом. Мэрог стянул с себя мокрые рубашку и брюки, надел рубашку сутулого. Она была мала и сильно обтянула мускулистый торс Мэрог. Шорты тоже были тесноваты. Мэрог нашел кнопку, открывающую багажник, открыл. Вышел, порылся в багажнике, достал большой пластиковый пакет. В кабине положил автомат в пакет. Взял чемодан в одну руку, пакет с автоматом в другую и неспешно двинулся к домам. Неожиданно в затылок его с силой ударился пролетающий голубь. Мэрог присел. Голубь упал на асфальт и забился, разгоняя крыльями клочья тополиного пуха. Оглянувшись на голубя, Мэрог ускорил шаг. Обойдя две многоэтажки, он направился к подъезду третьей, нажал первую попавшуюся кнопку.

– Кто там? – спросил голос.

– Пустите рекламу положить, – ответил Мэрог.

Железная дверь запищала, он вошел и двинулся вверх по лестнице. Миновав три этажа, остановился. Опустил чемодан. Глянул в приоткрытое окно лестничной площадки: во дворе было спокойно. Издали доносились вой сирен и стрекот вертолета. Мэрог закрыл глаза и прижал лоб к недавно вымытому стеклу. Губы его раскрылись. Он сосредоточенно замер, перестав дышать. Сердце его заговорило.

Наверху послышались шаркающие шаги.

Мэрог открыл глаза. Стукнула крышка мусоропровода. И женский голос что-то недовольно забормотал. Звякнули бутылки.

Мэрог вдохнул. Подхватил чемодан и быстро побежал наверх по лестнице. Между четвертым и пятым этажами полноватая женщина в розовом халате возилась со сломанной крышкой мусоропровода.

– Вот свиньи-то, а… – бормотала она, закрывая и открывая крышку.

Ствол автомата уперся ей в бок.

– Ай! – взвизгнула она и зло обернулась.

– Застыла на месте.

Женщина открыла рот, но увидев автомат, смолкла. И сразу сильно побледнела. Полные ненакрашенные губы ее побелели.

– Чего… – попятилась она.

– Кто дома?

– Мама… и… это… дочка.

– Пошла назад.

– У нас денег… только полторы тысячи…

– Мне не нужны деньги. – Он подтолкнул ее.

– А чего… что нужно? – пятилась она.

– Спрятаться на час. Будешь правильно вести себя – никого не трону. Заорешь – положу всех.

Женщина пошла к приоткрытой двери. Вошла в двухкомнатную квартиру. Громко звучали голоса из телевизора. На кухне жарили курицу. Мэрог поставил чемодан в прихожей, захлопнул дверь. Женщина пошла в большую комнату. Выключила телевизор. Что-то произнесла шепотом. Мэрог заглянул в комнату: женщина стояла с десятилетней девочкой, прижав ее к себе.

– Все в ванную, – приказал Мэрог. – Посидите там, пока я не уйду.

Женщина и девочка попятились из комнаты. Девочка с любопытством глядела на Мэрог.

– Я маме скажу… слышит плохо… – пробормотала женщина.

– Скажи. Только быстро.

Женщина с девочкой пошли на кухню. Мэрог двинулся следом. На кухне полноватая и низкорослая старуха жарила на сковороде куриные грудки. Женщина подошла и выключила электроплиту.

– Ты чего? – громко удивилась старуха.

– Мама, к нам пришли с оружием! – прокричала ей в ухо женщина.

Старуха обернулась. Мэрог стоял в дверном проеме с автоматом. Старуха уставилась на него.

– Мы посидим в ванной, пока он не уйдет! – прокричала женщина в ухо старухе.

Держа в коротких руках вилку и нечистое кухонное полотенце, старуха смотрела на Мэрог. Он распахнул дверь в ванную комнату, зажег свет:

– Быстро!

– Мама, пойдем быстро! – прокричала женщина, подтолкнув старуху.

С вилки упала капля куриного жира.

Таращась на незнакомца и не выпуская из рук вилку и полотенце, старуха вошла в ванную. Следом вошли мать и дочь.

– А вы из Чечни? – спросила девочка.

– Нет, – ответил Мэрог. – Где инструмент?

– Какой? – спросила женщина.

– Слесарный.

– А у нас… и нет… здесь, в стенном шкафу, что-то осталось.

Мэрог закрыл за ними дверь, пошарил в стенном шкафу, нашел молоток и пару гвоздей. Положив автомат на зашарканный паркет, он быстро забил гвоздями дверь ванной.

Девочка заплакала.

Мать стала ее успокаивать. Потом заплакала сама.

– Ему чего? Чего ему надо? Они что – взрывают? – громко спрашивала старуха.

Мэрог поднял чемодан, перенес в большую комнату. Смахнул со стола вазу с букетом ромашек, стопку женских журналов и аппарат для измерения кровяного давления. Поставил чемодан на стол. Открыл. Мальчик спал ничком в одеяле. Мэрог осторожно перевернул его на спину. Не обратив внимания на лицо спящего, внимательно разглядел его грудь. Кончиками пальцев провел по ключицам и коснулся грудины. Пальцы Мэрог замерли. И задрожали. Он весь вздрогнул, отшатнулся от мальчика. Упал на колени. Его вырвало на ковер.

Быстро вытерев рот, он вдохнул, выдохнул. Встал. Нашел телефон, снял трубку, набрал номер:

– Я один.

– Он с тобой? – спросил голос.

– Да. Академика Виноградова. В самом конце.

– Жди.

Мэрог положил трубку. Облегченно вздохнул, подошел к окну, выглянул. Во дворе и на улице все было тихо и спокойно. Солнце припекало, тополиный пух парил в воздухе, редкие прохожие неторопливо шли. Проехал «Фольксваген» и два велосипедиста.

Мэрог нервно зевнул, вытер свои мокрые волосы занавеской. Вернулся к чемодану. Снова приблизился к мальчику, но, скрипнув зубами, застонал, отшатнулся, ударил кулаком по спинке стула. Спинка треснула и разлетелась. Потирая руку, Мэрог прошел на кухню. В ванной тихо всхлипывали и подвывали женщины. Брезгливо покосившись на сковороду с жареной курятиной, Мэрог взял со стола-тумбы помидор и яблоко. Глядя в окно, стал попеременно откусывать и есть. По улице Академика Виноградова медленно поехал широкий шестиколесный тягач. На его площадке стоял гусеничный экскаватор оранжевого цвета с огромным ковшом. Тягач с большим трудом двигался, едва не задевая припаркованные машины. В лесопарке послышался нарастающий рев дизельных двигателей. Два мощных бульдозера, ломая молодые деревья и калеча старые, выползли из лесного массива на улицу и поехали навстречу тягачу. Вслед за ними, страшно буксуя, треща кустарником, стал выезжать подъемный кран с телескопической стрелой. Мэрог резко перестал жевать. Отшвырнул недоеденные помидор и яблоко. Через двор к подъезду пятились задом две бетономешалки. Миксеры их крутились. Еще одна бетономешалка выехала из-за угла соседнего дома, стала поворачивать на улицу и встала перед наползающим бульдозером. Бульдозерист, высунувшись из кабины, что-то крикнул водителю бетономешалки. Тот заглушил мотор, вылез, спрыгнул на землю, закурил и улыбчиво глянул на бульдозер. Бульдозерист тоже вылез, подошел:

– Ты откуда?

– Я с шестого, – ответил улыбчивый парень.

– Ну? – непонимающе сощурился бульдозерист. – Чего ты вперся? Как я в поворот впишусь?

– Не парься, зёма. Там еще до хера чего едет!

– А нам куда?

– Хохряков все скажет. Давай покурим.

– Да чего мне Хохряков… у меня еще три ходки! – раздраженно почесался водитель бетономешалки.

– Начальству виднее! – с улыбкой зевнул другой.

– Умники, бля… – вздохнул водитель, беря сигарету.

Из-за угла соседнего дома во двор въехал грузовик. В кузове сидели рабочие в желтых робах с лопатами. Грузовик остановился.

– Давайте, ребята, быстро, быстро! – раздался голос.

Рабочие попрыгали из кузова и тут же с остервенением стали рыть землю двора лопатами. Две женщины с детскими колясками недоумевающе уставились на них. Из кабины грузовика вылез толстый коротышка с бензопилой, семеня короткими ногами, завел ее, подбежал к липе и впился ревущим зубчатым полотном в ствол. Посыпались опилки.

– Вот так, ёптеть… – пробормотал коротышка и надсадно закричал: – Бобров, Егорыч, надрубайте!

Двое с топорами подбежали к другим липам и умело затюкали по стволам.

– Они деревья рубят! – ужаснулась женщина с коляской.

– Эй, вы чего делаете? – крикнула ее подруга.

Не отвечая, рабочие продолжали. Раскрылось окно на втором этаже, высунулась старушка. Вслед за ней высунулся жующий, голый по пояс мужчина:

– Чего это они?

– Я говорила – наши гады гараж отстоят! – уверенно отчеканила старушка.

Во двор въехали два крытых фургона. Из кузовов не спеша полезли таджики с ломами. Поплевав на руки и нехотя переговариваясь, они взялись за ломы и принялись долбить асфальт. Из леса на улицу выехали две асфальтодробилки, их стальные наконечники впились в асфальт. В доме жильцы стали выглядывать в открытые окна. Подпиленная липа качнулась и рухнула, макушкой снеся качели детской площадки. Жильцы дома негодующе закричали. Коротышка с подвывающей пилой подбежал к старому тополю и принялся яростно пилить его. Оранжевый экскаватор пополз со станины, задевая переполненные мусорные контейнеры. Они опрокинулись, мусор высыпался на улицу. К бетономешалкам подрулил носатый и крайне недовольный старик на стареньком «БМВ», скомандовал:

– Сливайте там, где стоите!

Водители, матерясь, полезли в кабины. Телескопическая стрела крана стала раздвигаться. Между двумя «ракушками», обдирая их, задом протиснулась «Газель» с длинным кузовом. В кузове стояла стальная корзина с десятью азербайджанцами в красных касках и рабочих спецовках. Кран подхватил корзину и стал быстро поднимать. Корзина раскачивалась, азербайджанцы покрикивали на крановщика. Бетон потек из вращающихся миксеров на площадку перед домом. Ползущий экскаватор зацепил две машины, запели сигнализации. Старый тополь качнулся, громко затрещал и стал медленно рушиться, цепляясь ветками за провода, деревья и балконы. Макушка его сильно ударила по застекленному балкону квартиры, в которой оказался Мэрог. Рамы треснули, посыпались стекла. Из открытых окон раздались крики.

Глядя на все происходящее вокруг дома, Мэрог побледнел. Метнулся к чемодану, закрыл его, схватил, подбежал к входной двери, открыл и тут же захлопнул: по лестнице вниз бежали негодующие жильцы. В дверь позвонили. Мэрог замер. Потом застучали. И женский голос забормотал:

– Нина Васильевна, вам балкон разбили! Нина Васильевна!

Снова стали звонить в дверь.

Мэрог на цыпочках, с чемоданом в руке прошел на кухню, осторожно посмотрел в окно. Внизу под грохот асфальтодробилок растущая толпа соседей перебранивалась с водителями техники, кто-то пытался лезть к ним в кабины; выливающийся из миксеров бетон полз к дому, в него вляпывались людские ноги; таджики долбили ломами, землекопы копали, коротышка пилил следующий тополь, злобно выкрикивая что-то. Мэрог всмотрелся: лицо коротышки раскраснелось, голова тряслась, на губах выступила пена. Женщина в синем халате с серебристыми драконами подбежала к нему, вцепилась обеими руками в рыжеватые, ершистые волосы и потянула его от тополя. Коротышка уперся, сопротивляясь, пила в его руках взревела. Он дернулся всем телом, размахнулся и резко полоснул пилой женщину по лицу. Вскрикнув, женщина схватилась за лицо и осела на землю. Толпа ахнула. Коротышка, бормоча и втягивая голову в плечи, дико посмотрел на женщину. Всхлипнул. Мужчины из толпы с криками кинулись к нему. И вдруг тот самый носатый и крайне недовольный старик, приехавший на пыльном «БМВ», вложил пальцы в рот и свистнул неожиданно так сильно, что свист этот перекрыл рев механизмов и крики толпы. Толпа вздрогнула и на секунду оцепенела. Даже кинувшиеся к коротышке мужчины остановились. Как по команде перестали крошить асфальт машины. Все уставились на старика. Он же явно не рассчитал своих сил: сильнейший свист оказался разрушительным для его сухопарого тела. Из большого носа старика брызнула кровь, глаза его закатились, он поднял кверху худую руку, сжал костлявый кулак, всхрапел, зашатался и рухнул навзничь. И сразу же с яростными криками землекопы и таджики кинулись на жильцов дома. Ломы и лопаты замелькали над толпой, раздались крики покалеченных. Ковш экскаватора, сокрушив балкон на втором этаже, с размаху врезался в окно, погрузился в квартиру, зачерпнул со скрежетом и хрустом, вылез и высыпал обломки домашней утвари на газон перед домом. Асфальтодробилки подползли к дому, приставили стальные наконечники к стенам и стали с грохотом крушить их. Из соседнего двора подползла красная пожарная машина, из пожарной пушки по окнам дома ударила струя воды. Пожарные в касках сноровисто раскатывали брандспойты. Таджики и землекопы, сокрушив и разметав толпу, с окровавленными ломами и лопатами ворвались в подъезд. Одновременно азербайджанцы электропилами вспарывали крышу.

Мэрог вздрогнул всем телом, облизал пересохшие губы. В дверь зазвонили и замолотили кулаками.

– Нина! Ниночка! Нина! Спасите! – вопил женский голос.

Мэрог схватил автомат, распахнул дверь. За дверью толпились три женщины. Они, воя и причитая, полезли в дверь. Мэрог дал по ним очередь в упор. Клочья мяса полетели на лестничную площадку, женщины попадали. Схватив левой рукой чемодан, Мэрог пробежал по их агонизирующим телам, кинулся наверх. Сверху по лестнице бежали соседи. У некоторых в руках были топоры и ножи. Мэрог стал расстреливать их, поднимаясь выше, расчищая себе дорогу. Грохот, скрежет и крики стояли в доме. Стены тряслись. Мэрог поднялся на несколько пролетов и увидел четверых азербайджанцев с пистолетами, проникнувших в дом с крыши. Они открыли по нему огонь. Уворачиваясь, он дал последнюю длинную очередь. Азербайджанцы с криками и стонами повалились, но за ними лезли другие. Раздались выстрелы, пуля попала Мэрог в шею. Он бросил пустой автомат, зажал рану и с чемоданом кинулся вниз. Еще одна пуля впилась ему в бок. Постанывая, он бежал вниз. Азербайджанцы не отставали. Нижние этажи дома сильно сотрясались, трещины змеились по стенам, вода, пущенная пожарными, била в окна, оставшиеся в живых жильцы визжали. Мэрог глянул вниз – толпа таджиков с ломами в руках поднималась со второго этажа.

– Канед![1] – закричали они, увидав его. Обхватив чемодан обеими руками, он кинулся в первую попавшуюся распахнутую дверь квартиры и замер: перед ним возник ковш экскаватора, загребающий квартиру. Мэрог прижал чемодан к груди. Ковш со скрежетом надвигался. В нем крошились сервант с посудой, трещали книжные полки, лопалась кожа дивана, мягко взорвался телевизор. Громадные зубья ковша приближались. Мэрог попятился, кинулся назад. Но потные темнолицые таджики были уже совсем рядом.

Ломом ударили по голове. Мэрог упал, выпустил чемодан. Десяток смуглых рук вцепились в синий чемодан. Мэрог из последних сил боролся с этими руками. Не обращая на него внимания, таджики раскрыли чемодан, вытряхнули мальчика на пол. Мэрог цеплялся, цеплялся, цеплялся окровавленными руками.

– That’s him, fucking bastard! – раздался женский голос, и сквозь засаленных таджиков потянулась, потянулась, потянулась красивая рука с маленьким позолоченным браунингом, приложила дуло к бледно-розовой, беззащитной груди спящего мальчика, нажала курок.

– Не-е-е-е-т!!! – дико закричал Мэрог, рванулся и впился зубами в чью-то вонючую ногу в стоптанной кроссовке.

– Саг![2] – прорычали сверху, и острый конец лома с хрустом вошел Мэрог в висок.

Мэрог открыл глаза.

«Мерседес» по-прежнему ехал по МКАД.

И мальчик по-прежнему спал рядом с Мэрог в открытом чемодане. Мэрог с тяжелым стоном выдохнул, встряхнулся, склонился и прижался головой к телу мальчика.

– Что с тобой? – оглянулся с переднего сиденья Трыв. – Вижу: твое сердце неспокойно.

– Я теряю границу между мирами, – ответил Мэрог. – Мясные сны наползают.

– Это естественно, брат Мэрог. Мясные сны наползают, когда мясо клубится.

– Мясо давит по всем мирам, – вставил Обу, выезжая на левую полосу. – Твое сердце молодо, Мэрог. Положи себя на Лед. И мясные сны отвалятся.

Внезапно «Мерседес» качнуло. И слабо застучало спущенное колесо.

Обу стал выруливать вправо и встал на обочине.

Сидящие в машине напряженно переглянулись. Мэрог закрыл чемодан, вынул из спортивной сумки пистолет с глушителем. Трыв достал из-под сиденья короткоствольный автомат, снял с предохранителя.

Обу выглянул в окно:

– Оба колеса справа. Это не случайность.

– Есть два запасных? – спросил Мэрог.

– Есть, слава Свету, – ответил Обу и забрал автомат у Трыв. – Меняй колеса.

И сразу же связался с Дор:

– Мы стоим. Два колеса спустило. Это не похоже на случайность. Нужны братья.

– Я иду, – ответил Дор.

– Нет! Это опасно. У тебя торчит крыло.

– Это не страшно.

– Ты притянешь мясо.

– Я верю сердцу, Обу. Я иду к вам.

– Дор, нам нужны братья! Мясо клубится. Я ведаю.

– Я зову щит.

– Это опасно! Мясо чувствует их. Нам нужны просто братья!

– Я зову их.

Трыв вышел, принялся менять переднее колесо. Внедорожник с торчащим крылом проехал мимо и остановился в десяти метрах. Обу опустил темное стекло. К «Мерседесу» подъехала белая «Тойота» ДПС с мигалкой. Из нее вышел полноватый лейтенант с одутловато-недовольным лицом, незажженной сигаретой в пухлой руке, козырнул:

– Здорово живете!

Продолжая крутить домкрат, Трыв поднял голову:

– Здоров.

– Оба сразу? Дела! Как говорится, и на мерина бывает проруха. Помочь?

– Обойдемся, лейтенант, своими силами. – Мэрог ответил вместо Трыв, опуская свое темное стекло и держа пистолет наготове. – Этих сил у нас теперь – хоть жопой ешь!

Обу, Мэрог и Трыв рассмеялись.

– Это точно… – усмехнулся лейтенант и нервно зевнул, захлопал по карманам. – Блин, куда же я ее… как всегда в машине…

Он обернулся, чтобы крикнуть напарнику, но Мэрог высунул в окно руку с зажигалкой, щелкнул:

– Землячок.

– Ага… – лейтенант наклонился, прикурил. – Спасибо. Ну ладно, бывайте.

– Бывай.

Лейтенант, попыхивая сигаретой, сел в «Тойоту», и она уехала.

Мэрог прикрыл глаза и облегченно выдохнул:

– Надо положить себя на Лед.

– Лед – наш престол. Он дает равновесие. А Свет дает силу.

– Свет дает силу, – повторил Мэрог и снова прикрыл глаза.

Трыв поменял колеса.

«Мерседес» поехал дальше. Мэрог снова открыл чемодан и осторожно взял руку спящего мальчика:

– Мясо сильно. Но у его сил есть пределы.

– Мясо опасно, брат Мэрог. Но у него нет престола, – произнес Обу.

– Мясо только алчет и клубится, – добавил Трыв, протирая руки влажной салфеткой.

– Потому что чует близкую гибель, – добавил Мэрог, бережно сжимая безвольные, прохладные пальцы мальчика.

«Мерседес» свернул на Киевское шоссе в сторону аэропорта Внуково.

Малый Круг надежды

Сердце мое чувствует присутствие братьев.

И я покидаю свой сон. Который постоянно вижу последние годы. Сон, помогающий мне спать на планете Земля. Сияющий сон мой. Сон, который всегда со мной:

Мы наконец вместе, все, все, все до единого, мы приближаемся к Месту, оно уже совсем близко, я вижу его, оно выплывает из тумана, оно неминуемо, оно так желанно и неизбежно, что я боюсь потерять сознание в последний момент и держусь, держусь, держусь за братьев и сестер, руки мои обнимают их, я в их толпе, в родной толпе, я прижимаюсь к ним, я трогаю их тела, которые совсем скоро растворятся в Свете, растворятся вместе со мной, растворятся навсегда, я вглядываюсь в лица, в родные лица, окружавшие меня все эти десятилетия, помогавшие идти к нашей цели, я слушаю биение их сердец, последние удары этих мясных моторов, прятавших Свет, присущий нам, Свет, которым скоро станем мы все, Свет Изначальный, Свет, не давший нам погибнуть на страшной планете Земля, Свет, который совсем, совсем, совсем рядом.

Рука брата Мохо трогает мое лицо. Я узнаю и вспоминаю. И просыпаюсь телом. Открываю глаза. Брат Мохо и сестра Тбо стоят в изголовье моего ложа. Они взволнованы. И я сразу понимаю – почему. Им не надо произносить убогих земных слов: сердца их лучатся радостью. Я слушаю их сердца. И понимаю, какая это радость. Сердце мое трепещет ожиданием. Оно гораздо старше и сильнее сердец братьев. Но не потеряло способность невинно трепетать ожиданием. Сердце мое дрожит. Совсем как тогда, в Альпах, куда я попала девочкой. Грудь моя кровоточила. Ледяной молот потряс ее. И разбудил юное сердце. А старик Бро коснулся моего сердца. Так, что оно затрепетало сладким ожиданием Света.

Я шевелю пальцами. И поднимаю свои худые руки. Протягиваю их братьям. Дрожат мои руки. Склонясь, Мохо и Тбо берут мои ладони. Кладут себе на грудь.

Сердце мое приветствует их сердца.

Мохо и Тбо снимают одеяло с тела моего. Из горных трав, продлевающих жизнь плоти, соткано оно. Старое тело мое встречается с воздухом Земли. Горек этот воздух и разрушителен.

Входят братья Мэф и Пор, помогающие мне каждое утро. Тела их молоды и мускулисты. Дышат они силой и покоем. Мощные руки братьев подхватывают тело мое. Измождено оно земною жизнью. Иссушено сердечным веданием. Испито страданиями от отсутствия Дара Поиска. Дара, которым обладали только Бро и Фер. Дара, позволяющего найти всех сразу. Дара, который так и не открылся мне одной за эти шестьдесят лет. Которого я так мучительно жаждала всю свою настоящую жизнь. О котором постоянно молило сердце. О котором ревел мозг. О котором кипела кровь. О котором гудели кости.

Руки братьев несут меня в просторный каменный зал. Голубая раковина ждет меня. Братья бережно кладут немощное тело мое в теплую раковину. Парным коровьим молоком наполняется она. Бурлит молоко и пенится. Глотает мое тело. В зале звучат голоса братьев. Каждый из них тихо говорил что-то. И каждого из них помнит мое сердце. Десятки, сотни голосов сплелись в невидимый рой под мраморным куполом. Они всегда со мной. Я слушаю их. Голоса звенят. С этой музыки начинается каждое утро мое.

Я закрываю глаза.

И повисаю в пространстве.

И вижу сердцем всех наших.

В эту секунду их 21 368.

Вместе со мной – 21 369.

В мире мясных машин обретаются оставшиеся 1631. Их голосов не слышно в хоре. Я не вижу их сердец. Они еще ждут пробуждения. Ждут встречи с ледяным молотом. Ждут нас.

Быстро отдав мне свое тепло, парное молоко уходит из раковины. Мэф и Пор поднимают меня. Оборачивают простыней, сотканной из отборного льна. Сажают на два синих камня. Пальцы братьев помогают слабому телу моему избавиться от переработанной пищи Земли. Затем они обмывают меня под ледяной струей горной воды. Кристальная струя взбадривает. Память о спокойных льдах гор хранит она.

И я начинаю жить.

Мэф и Пор переносят меня в гардеробную. Я сажусь на теплый мрамор. Выбираю платье на сегодняшний день. Разные оттенки у платьев моих – от бледно-голубого до темно-синего. Но у всех платьев покрой один и тот же.

Знаю сердцем, что сегодняшний день особенный. Выбираю шелковое платье чистейшей голубизны. Сестра Вихе бирюзовым гребнем расчесывает мои редкие и совершенно седые волосы. Сестры Нюз и П растирают тело мое кунжутным маслом. Опершись на руки сестер, встаю я. И платье облекает меня. Сестры берут меня под руки. Ведут в небольшую круглую комнату. Из пурпурного камня гор вырублена она. Здесь капает вода и стоит чаша с чаем из таежных трав. Дают силу они старому телу моему. По утрам нахожусь я в этой комнате 23 минуты. Пригубливая чай маленькими глотками, отпускаю сердце. И сосредоточиваюсь умом. Сфера пурпурная заставляла меня вспомнить беспощадный мир Земли. Язык мясных машин вспоминаю я, их нравы и желания. Всплывает их угрюмый мир во мне. Готовит меня к борьбе дальнейшей.

После сферы пурпурной приступаю я к делам.

Но сегодняшний день особенный. И особенное дело надвигается. Мир мясных машин не интересует меня. Иду я в зал Трапезы. Просторный он, белый. Окна открыты. Шум прибоя доносится с берега. Бьется неподалеку Океан, нами созданный. Рокот его напоминает о Великой Ошибке. Посреди Трапезной большой круглый стол из камня сиреневого. Средний Круг помещается за столом. 230 братьев и сестер.

Я сажусь за стол. Фрукты и овощи лежат здесь. Каждое утро садятся за стол все братья и сестры, живущие со мной в Доме на острове. Сегодня они тоже здесь. Я вижу их сердца.

Га, Норо, Рат, Мохо, Тбо, Мэф, Пор, Вихе, Нюз, П, Шэ, Форум, Дас, Руч, Би, О, Ву, Сам, Он, Ут, Зе и Югом сидят со мной. Но не для того, чтобы начать трапезу, как обычно. Они хотят сообщить мне что-то очень важное. Они знают то, о чем сладко догадывается мое сердце. О чем я мучительно грезила последние годы. Что нарастало предчувствием. Что билось в сердце световой волной. И чего так жаждали все мы.

В зале Трапезы нами принято говорить только на земном языке. Дабы сердца наши были спокойны во время поглощения пищи. Но это утро мы не помним о еде. Брат Га, мой главный помощник в доме, нарушает тишину:

– Храм, он уже с братьями.

– Я ведаю, – отвечаю я, сердце сдерживая.

– Мясо клубится, – вздрагивает сестра Шэ. – Мясо противится Братству.

– Я ведаю.

– Мясо порождает трудности, – смотрит прямо Форум.

– Я ведаю, – отзываюсь я, справляясь со сполохом сердечным.

– Братство борется за него, – говорит брат Ву. – Он на пути к нам.

– Я ведаю.

– Щит прикрывает его.

– Я ведаю.

– Если Свет раздвинет мясо, сегодня к вечеру он будет здесь, – говорит сестра Зе.

Не в силах она сдерживаться. Вспыхивает сердцем.

– Я знаю! – отвечаю я, воспламеняясь ответно.

Сильное сердце мое вспыхивает. Нарушает оно строгий порядок Дома. Мы говорим сердцами. Мы слишком долго ждали. И столько раз ожидание не сбывалось. Но и в этот раз сердца всех обитателей Дома только верят. А я – знаю! Потому что я хотела! Я ужасно хотела знать, что на этот раз все сбудется, все встанет на места, все сложится, все сойдется, совпадет, сольется воедино: приоткроется мясная завеса, обретутся оставшиеся и затерянные, замкнется Великий Круг. И просияют сердца. И распадутся мышечные волокна. И треснут кости. И распылится мозг. И оборвется цепь страданий. И Свет рассеет по Вселенной атомную пыль.

Сердце не ведало иного прежде.

Сердце не ведает иного теперь.

Сердце говорит о главном.

Мы замираем за круглым столом.

Сердца наши пылают.

Заветные слова лучатся. Текут Светом Изначальным. В доме нас теперь ровно 23. Малый Круг. Самый Малый. Есть Средний (230) и Большой (2300), составляемые Братством по судьбоносным мгновениям. Это Круги Поддержки. И Решений. Но сегодня, в день ожидания, есть Малый Круг. Это Круг Надежды. Ибо восемь раз мы ждали. Восемь раз надеялись. Восемь раз верили. И надежде не суждено было сбыться. Страшный мир Земли восемь раз отнимал у нас Самую Главную Надежду.

Сегодня мы надеемся в девятый раз. Малым Кругом Надежды. Составив его, мы знаем, что еще шесть Малых Кругов образованы Братством в эти минуты. Далеко они отсюда. Океан разделяет нас. В разных странах соединились шесть Малых Кругов. Братья чувствуют нас. Сердца их горят надеждой. Я вижу сердцем все эти Круги. Каждый из них.

Я говорю с ними.

Наш Круг говорит с ними.

48 земных минут.

Сердца наши успокаиваются. Руки разжимаются. Я открываю рот и полной грудью вдыхаю горький воздух Океана. Воздух нашей Великой Ошибки. Которая требует исправления.

Братья и сестры смотрят на меня.

Сердца их вслушиваются.

– Мы должны быть готовы, – шепчу я.

Сердца понимают.

Сердца трех

На одиннадцатом километре Киевского шоссе «Мерседес», за рулем которого сидел Обу, на большой скорости стали обгонять черный «Геландеваген» с включенным синим проблесковым сигналом и следующий за ним джип охраны.

Обу, Трыв и Мэрог радостно вскрикнули.

– Это Уф! – застонал и вспыхнул Мэрог. – Слава Свету! Щит с нами!

– Свет с нами! – произнесли Трыв и Обу.

– Свет с нами! – радостно повторил Обу, направляя «Мерседес» вслед за джипом.

Кортеж из трех черных машин понесся дальше.

Свернули на Внуково, затем к аэродрому, миновали главный терминал и подъехали к терминалу частных самолетов. «Геландеваген» остановился, задняя дверь его приоткрылась. И сразу же Мэрог вышел из «Мерседеса» с синим чемоданом в руках, осторожно передал чемодан в «Геландеваген». Его жадно приняли две пары рук. Одни руки он не мог не узнать – решительные, белые, с золотистыми волосиками на широких запястьях и небольшими розовыми ногтями.

– Уф! – выдохнул Мэрог, и сердце его вспыхнуло восторгом.

Но чемодан исчез в недрах «Геландевагена», дверь с затемненным окном закрылась, машина подъехала к шлагбауму терминала. Провожая ее восторженным взглядом, Мэрог приложил руки к груди. Губы его задрожали, ноги подкосились. Он упал на колени:

– Уф…

Обу и Трыв выскочили из «Мерседеса», подбежали, стали поднимать Мэрог. Подошел милиционер, прохаживающийся возле терминала:

– Что случилось?

Обу и Трыв подняли Мэрог на ноги.

– Сердце, – ответил Обу милиционеру.

– Уф… – произнес Мэрог и со стоном втянул в себя воздух.

Обу и Трыв повели его, пошатывающегося, к машине.

– Работы до хрена, вот и схватило… – болезненно скривил губы Обу, минуя уставившегося милиционера.

– Ну… давайте я дежурного врача вызову? – Милиционер вынул рацию из кармашка.

– Спасибо, земляк, у нас все есть, – ответил Трыв.

Они усадили Мэрог в «Мерседес», Обу развернул машину и стал отъезжать.

После короткой проверки документов «Геландеваген» миновал шлагбаум и выехал на аэродром. За ним проследовал джип охраны. Подъехав к небольшому реактивному самолету, машины остановились. Охрана вышла, обступила «Геландеваген». Из него вышли Уф и Борк. Уф нес кейс, Борк чемодан. Один из охранников потянулся к чемодану, но Борк качнул головой:

– Не надо, я сам.

Уф пожал руку начальнику охраны, тот пожелал счастливого пути. Люк самолета открылся, спустили трап. Красивая голубоглазая стюардесса в голубой униформе и голубых перчатках показалась в люке и тепло улыбнулась. Уф первым поднялся по ступенькам, пожал руку стюардессе, прошел в салон, кинул кейс на кресло. Борк следом внес чемодан, поставил в салоне. Из кабины вышли двое пилотов, поприветствовали Уф, доложили о готовности к полету. Пилоты не были братьями Света. Уф перебросился с ними парой формальных фраз, и они скрылись в кабине. Стюардесса, сестра Но, заперла дверь салона. Борк и Уф положили чемодан на стол, открыли. Мальчик спал. Борк сильно побледнел, вздрогнул, вспыхнул. Губы его задрожали, он опустился на колени подле чемодана, вцепился руками в ковер, схватил, сжал, ломая ногти. Из груди его вырвался стон. Сестра Но, увидев мальчика, закрыла лицо тонкими пальцами.

Уф хранил спокойствие. Его могучее сердце, совершившее много подвигов во имя Света, было послушно ему. Осторожно развернув мальчика, он уложил его поудобнее, сел в кресло, положил руку на вздрагивающую белобрысую голову Борк. И быстро помог сердцем. Щеки Борк порозовели, глаза прикрылись, голова бессильно свесилась на грудь.

– Свет с нами, – произнес Уф, прикрывая свои маленькие белесые ресницы.

– Свет… Свет… с… – чуть слышно пролепетал Борк и со стоном повалился навзничь.

Стряхнув оцепенение, Но склонилась над Борк.

– Его сердце устало ждать, – произнес Уф.

– Помоги, – попросила Но. – Я не справлюсь.

Уф приблизился, взял Борк за одну руку, Но – за другую. Сердца их помогли сердцу Борк. Он открыл глаза. Его подняли, посадили в кресло.

– Свет скоро избавит тебя от тела. – Уф коснулся кончиками пальцев бледного, покрывшегося испариной лица Борк.

Борк непрерывно смотрел на мальчика. Отстранив руку Уф, захотел встать. Но Уф удержал его:

– Положи себя на Лед.

Борк со стоном закрыл глаза. Но, вздрагивая всем телом, взяла Уф за руку и держалась за нее, как за якорь, непрерывно косясь на спящего в чемодане мальчика.

– Держитесь в себе, – сказал Уф.

И почувствовал приближающиеся сильные сердца, глянул в иллюминатор: к самолету подрулил черный «Мерседес-600» с правительственным номером в сопровождении милицейской «Ауди».

– Братья! Слава Свету! – Но прижала руку Уф к груди, встала и кинулась к выходу.

Вскоре в салон вошли братья Одо и Ефеп. Большой, полный, седовласый, синеглазый и длиннобородый Одо был облачен в темно-лиловую рясу. На груди у него висели крест и панагия митрополита, пухлая белая рука сжимала посох. Невысокий Ефеп, с коротким ежиком седоватых волос на подвижной голове, белыми усами, мутно-голубыми глазами и небольшой бородкой, был одет в светло-серый костюм с трехцветным значком депутата Государственной думы РФ на лацкане.

Закрыв за ними дверь салона, Но встала у двери.

Войдя, братья остановились. Глаза их тоже остановились. На спящем в чемодане мальчике. Одо отдал посох Но и, не спуская с мальчика глаз, медленно присел на пол перед чемоданом, шурша рясой. Ефеп стоял неподвижно. Слегка выкаченные глаза его смотрели не мигая.

Уф шагнул к ним. Протянул руки.

Ефеп протянул свои. Одо медленно поднял свои могучие длани. Руки трех братьев соединились над спящим, образуя круг. Братья закрыли глаза.

Борк в кресле и Но с посохом у двери замерли.

Через пару минут легкая дрожь пробежала по плечам братьев. И руки их разжались.

– Да! – тяжелым басом произнес Одо, открывая глаза.

– Да… – прошептал Ефеп, облегченно выдохнув.

– Да, – четко произнес Уф.

Борк всхлипнул и зажал себе рот, скорчась от радости в кресле. Бросив посох, сестра Но кинулась к Борк, дрожа обняла его.

Одо, Ефеп и Уф не обратили на них внимания.

– Я был уверен. Но не совсем, – проговорил Уф.

– Даже Храм не видит спящие сердца, – пробормотал Ефеп, быстро моргая.

– Храм ведает, но не видит, – пророкотал Одо. – Лишь Большой Круг способен видеть.

– Только если спящее мясо будет в центре Большого Круга, – возразил Ефеп.

– Спящему мясу уже не нужен Большой Круг, – резко выдохнул Уф.

– Спящее мясо здесь, – пробасил Одо, поднимая посох с пола, вставая с колен и привычно оглаживая бороду.

– Мясо проснется. – Ефеп осторожно приблизил свое лицо к мальчику.

– Мясо станет Светом! – тряхнул седой гривой Одо.

Борк и Но рыдали.

– Положите себя на Лед! – пророкотал Одо, стукнув в пол посохом.

Борк и Но смолкли, всхлипывая.

– Брат, мы сердцем завидуем тебе. – Ефеп взял Уф за руку. – Ты летишь с ним.

– Ты увидишь Храм. Ты поможешь встрече! – подхватил Одо.

– Ты замкнешь Великий Круг! – Ефеп крепко сжал руку Уф.

– Вам нельзя лететь со мной, – произнес Уф, поддерживая сердцем.

– Мы знаем, – ответил Одо.

– Мы знаем, – успокоился и успокоил Уф Ефеп.

– Я тоже знаю это, – мучительно улыбнулся Уф, и рыжеватые маленькие ресницы его сомкнулись. – Ваше место здесь. Мясо клубится.

– Мы сдержим! – уверенно пророкотал Одо.

Мальчик застонал во сне. Все, кроме Уф, насторожились.

– Ему спать еще четыре часа, – сказал Уф. – Пора, братья.

Одо и Ефеп кратко вспыхнули:

– Уф! Но! Борк!

– Одо! Ефеп! – ответно вспыхнули остающиеся.

Ефеп вышел первым из салона. Одо кинул тяжкий взгляд на спящего, погасил сердечный сполох, стукнул посохом в пол и вышел, яростно шелестя рясой.

Борк, Уф и Но сняли с мальчика памперс, одели его в синие шорты и голубую майку с большой алой клубникой на груди. Положили спать в кресло.

Уф нажал кнопку вызова пилота. В дверь салона деликатно постучали. Сестра Но открыла. Вошел худощавый, стройный, черноволосый, кареглазый и чернобровый пилот. Уф пожал ему руку. Пилот покосился на спящего мальчика, быстро перевел взгляд на Уф:

– Мы готовы?

– Да, – кивнул Уф.

– Я зову пограничников. – Пилот вышел.

Вскоре к самолету подрулила зеленая «Лада» погранслужбы. На борт поднялись молодой лейтенант и среднего возраста капитан, стали проверять паспорта и багаж. Мальчик был вписан в паспорт Уф как его сын.

– Нагонялся в футбол, поди? – с улыбкой покосился лейтенант на спящего мальчика, ставя в паспорте штамп «вылет».

– Если бы! – грустно покачал головой Уф, забирая паспорт. – Компьютерные игры. И оторвать невозможно.

– В шесть лет? Здорово! – Лейтенант одобрительно покачал головой.

– И куда все катится с этими компьютерами? – заискивающе заглянул в глаза Уф круглолицый таможенник.

– На тот Свет, – серьезно ответил Уф.

Борк и Но сладко вздрогнули сердцем. Таможенник как-то потух и заскучал, кивнул и направился к выходу.

– Счастливого пути, – улыбнулся лейтенант.

– Счастливо оставаться, – ответил Уф.

Офицеры вышли. Люк закрыли. Двигатели самолета загудели, он стал выруливать на взлетную полосу.

– Когда он проснется, мы будем лететь. – Уф пристегнул ремнем мальчика, сел в кресло рядом и пристегнулся сам. – Нужна будет еще небольшая доза. Но не глубокий сон. Там тоже граница.

– Я подберу нужное, – ответила Но.

Самолет взлетел.

Уф глянул в иллюминатор на удаляющуюся страну Льда и облегченно откинул свою крепкую рыжеволосую голову на чистый и белый подголовник кресла:

– Gloria Luci![3]

Арсенал

7 июля в 4.57 по местному времени товарный поезд Усть-Илимск – Санкт-Петербург – Хельсинки пересек границу Финляндии и стал тормозить в таможенном пакгаузе. Косой луч только что взошедшего солнца заскользил по двум голубым, сцепленным вместе тепловозам и восемнадцати серовато-белым вагонам-рефрижераторам с огромной голубой надписью «ЛЁД». Как только состав остановился, к тепловозам подошли младший лейтенант таможенной службы и двое полицейских с овчаркой. Голубая дверца второго тепловоза открылась, и по стальной лестнице спустился высокий стройный блондин в светло-синем летнем костюме и бело-голубом галстуке с серебристой заколкой фирмы «ЛЁД». В руке он держал голубой кейс.

– Хювяа хуомента![4] – бодро произнес блондин и улыбнулся.

– Топрое утро, – не очень бодро ответил низенький остроносый таможенник с редкими усиками.

Блондин протянул ему паспорт, тот быстро нашел печать с отметкой о пересечении границы, вернул паспорт, повернулся и засеменил к белому зданию таможни. Блондин размашисто двинулся рядом, полицейские остались возле поезда.

– Судя по запаху гари, у вас тоже засушливое лето? – заговорил блондин на отличном финском.

– Да. Но это горят ваши торфяники, – неохотно ответил таможенник.

Они вошли в здание, поднялись на второй этаж. Сопровождающий открыл дверь в небольшой кабинет. Блондин вошел, таможенник закрыл за ним дверь, оставшись в коридоре. За столом сидел полноватый и лысоватый капитан таможенной службы, пил кофе и перебирал бумаги.

– Здравствуйте, господин Лаппонен.

– Николай! Здравствуй! – Капитан улыбнулся, подавая пухлую крепкую руку. – Что-то давно мы с тобой не виделись!

– Два последних поезда были днем. Принимал господин Тырса. – Блондин пожал протянутую руку.

– Да, да, да… – Капитан с улыбкой смотрел на блондина. – Ты всегда бодрый, подтянутый. Приятно смотреть.

– Спасибо. – Блондин щелкнул замком кейса, открыл, протянул папку с документами.

Лаппонен взял их, надел узкие очки в тонкой золотой оправе, пролистал:

– Как всегда, восемнадцать?

– Восемнадцать.

Блондин вынул из кейса маленький ледяной молот, длиной с мизинец, с кусочком горного хрусталя вместо льда и положил на документы.

– Это что такое? – поднял брови Лаппонен.

– Фирме «ЛЁД» в этом году исполняется десять лет.

– А-а-а! – Лаппонен взял сувенир. – А я уж подумал – ты мне взятку хочешь дать!

Они рассмеялись.

– Десять лет! – Лаппонен вертел крошечный молот. – Время несется, как Шумахер. А мы стоим на месте. И таращимся. Ладно, пошли глянем…

Он встал, взял папку:

– Теперь каждый вагон досматривают. И я обязан присутствовать. Такие времена, сам знаешь.

– Знаю.

– Закон есть закон.

– Закон делает нас людьми, – произнес блондин.

Лаппонен посерьезнел, вздохнул:

– Хорошо ты сказал, Николай. Если бы все русские это понимали.

Они подошли к поезду. Началась процедура таможенного досмотра. В каждом вагоне-рефрижераторе лежал лед, напиленный одинаковыми метровыми кубами. Последний вагон был заполнен лишь на одну треть.

– В Сибири не хватило льда? – усмехнулся Лаппонен, ставя печать на накладную.

– Не успели с погрузкой. – Блондин забрал документы, убрал в кейс.

Лаппонен протянул руку:

– Счастливого пути, Николай.

– Счастливо оставаться, господин Лаппонен, – пожал ее блондин.

Таможенники пошли к зданию, блондин – к голове поезда. Дойдя, поднялся на тепловоз по лестнице, закрыл за собой дверь. Впереди поезда загорелся зеленый свет, состав тронулся и пополз. Блондин открыл дверь салона. Отделанный в стиле хай-тек, с сиренево-серой мягкой мебелью, прозрачной барной стойкой и четырьмя маленькими спальными купе, салон был деликатно подсвечен мягким голубоватым светом. В кресле дремал второй машинист, за стойкой позвякивала посудой рослая блондинка-проводница.

– Все. – Блондин сел в кресло, положил кейс на стеклянную полку.

– Как долго теперь… – Потянулся, просыпаясь, рыжеволосый машинист.

– Новые времена у мясных. – Блондин снял пиджак, повесил на вешалку, зевнул. – Мир, дай мне…

– Серого чая, – подхватила проводница, косясь темно-синими глазами.

– Точно. И добавь к этому четыре сливы.

Проводница исполнила, принесла на подносе, подала:

– Ты совсем не спал, Лаву.

– Сон со мной, – ответил он и надкусил сливу.

Проводница села рядом с ним, положила ему голову на колени и сразу заснула.

Лаву съел сливы, выпил сероватый настой. И закрыл глаза. Второй машинист последовал его примеру.

Поезд набрал скорость и пошел по лесистой местности.

Через 48 минут он затормозил, свернул с главной магистрали и медленно пополз через густой еловый лес. Вскоре впереди в лесу обозначился пологий холм и большие серебристые ворота с голубой надписью «ЛЁД». Поезд подошел к воротам и дал сигнал. Ворота стали раздвигаться.

Спящие в салоне проснулись.

– Слава Свету, – произнес Лаву.

Проводница и второй машинист сжали его руки.

Состав проехал ворота. Сразу за ними начинался тоннель, уходящий под землю. Въехали в темный тоннель. Но ненадолго: впереди прорезался свет, по обе стороны стали наплывать узкие платформы, матово засияли голубым и белым гладкие стены.

И поезд остановился.

Сразу же к нему подошла многочисленная охрана в голубой униформе и подъехали на автопогрузчиках рабочие в белых комбинезонах и касках. Лаву, с кейсом в руке, первым сошел на платформу и, не обращая ни на кого внимания, быстрым шагом направился к стеклянному лифту в середине платформы. На ходу вынул электронный ключ, приложил к трехгранной выемке. Двери лифта бесшумно раздвинулись, Лаву вошел. Двери закрылись, лифт тронулся наверх. И быстро остановился. Лаву вышел и оказался у массивной стальной двери с видеокамерами и трехгранной выемкой для электронного ключа. Он приложил ключ. Двери разошлись, открывая большой светлый, голубовато-зеленый и совершенно пустой зал с огромной мозаичной эмблемой фирмы «ЛЁД» во весь пол: два скрещенных ледяных молота под алым, пылающим огнем сердцем. На сердце стоял седовласый худощавый старик в белом, с белой, аккуратно подстриженной бородой. Желтовато-синие глаза внимательно смотрели на Лаву. Лаву поставил кейс на мраморный пол:

– Шуа!

– Лаву!

Они подошли друг к другу и обнялись. Старик был гораздо мудрее сердцем. Поэтому, зная, какой далекий путь проделал Лаву, он сдержал свое сердце, позволив ему лишь короткую и мягкую вспышку – братское приветствие.

Лаву облегченно замер в объятиях старика: сердце Шуа всегда дарило неземной покой.

Старик первым разжал объятия, морщинистой, но твердой рукой коснулся лица Лаву и произнес по-английски, с американским выговором:

– Свет с нами.

– Свет в твоем сердце, брат Шуа, – очнулся Лаву.

Старик в упор вглядывался в красивое молодое лицо Лаву, словно видел его впервые. Он сохранил способность радоваться встрече с каждым братом, как в первый раз, словно открывая заново родное сердце. Это давало старику огромную силу. Шуа видел сердцем дальше и глубже многих братьев Света.

– Ты устал после дороги, – продолжал Шуа, беря Лаву за руку. – Пойдем.

Лаву шагнул, но обернулся, глянул на оставленный на полу голубой кейс. Он стоял прямо на одном из огромных ледяных молотов мозаики, совпадая цветом со льдом и почти полностью исчезая из-за такого совпадения.

– Теперь это уже не нужно, – улыбнулся Шуа. – Никому не нужно.

Они вышли из зала и сразу же оказались в апартаментах Шуа. Здесь все было просто и функционально, но во всех комнатах присутствовал камень холодных оттенков. Шуа провел брата в комнату Покоя. Лаву встретили братья Кдо и Ай, приветствовали сердечным объятием, раздели, натерли маслами, уложили в ванну с травяным настоем и удалились. Шуа подал чашу с ягодным чаем.

– Я еще не верю. – Лежа в ванне из лабрадора, Лаву сделал глоток из чаши, откинулся на каменный выступ. – Сердце ведает, но разум не хочет верить.

– Твой разум иногда сильнее сердца, – произнес старик.

– Да. И меня огорчает это.

– Не огорчайся. Твой мозг много сделал для братства.

– Слава Свету.

– Слава Свету, – повторил старик.

В комнате повисла тишина. Лаву сделал еще глоток, облизал губы:

– Что мне делать теперь?

– Сегодня ты полетишь к Храм. Ей необходима помощь. Твоему сердцу это тоже поможет.

Лаву ничего не ответил. Молча и неспешно пил чай. Все это время старик неподвижно сидел поодаль. Наконец Лаву поставил пустую чашу на широкий край ванны, встал и вышел из зеленоватой воды. Старик подал ему длинный халат, помог надеть. Они перешли в трапезную. Здесь горели шесть больших свечей и стоял круглый стол с фруктами. Шуа взял гроздь темно-синего винограда, Лаву – персик. Они стали молча есть, пока не насытились.

– Почему Храм зовет меня? – спросил Лаву.

– Она встречает, – ответил Шуа.

Сердце Лаву встрепенулось. И поняло. Он задрожал.

– Ей нужен Круг, – еле слышно произнесли губы Лаву.

– Ей нужен сильный Круг, – отозвался Шуа. – Круг тех, кто знает Лед. Теперь ты будешь с ней. До конца.

– Но ты сильней меня сердцем. Почему ты не с ней?

– Я не могу оставить Арсенал. Я держу его сердцем.

Лаву понял.

Желто-синие глаза Шуа смотрели неотрывно. Его сердце помогло Лаву вспомнить Храм. Он видел ее дважды. Но только раз говорил с ней сердцем. Это сердце потрясло Лаву. Оно ведало без преград.

– Когда я вылетаю? – спросил он.

– Через четыре с половиной часа.

Лаву унял дрожь пальцев, вдохнул и выдохнул:

– Могу я в последний раз увидеть Арсенал?

– Конечно. Мы обязаны побывать там.

– Сейчас. Сию минуту!

– Нет, брат Лаву. Сию минуту твоему сердцу требуется глубокий сон в моей спальне. Ты возбужден. И теряешь равновесие. В Арсенал входят только сильные сердцем.

– Согласен, – произнес Лаву, помедлив.

– Я разбужу тебя, когда нужно.

Через два часа десять минут они вошли в лифт. Лаву отдохнул на просторной кровати Шуа, устланной белым мхом, и выглядел бодрым и спокойным. На нем был все тот же летний светло-синий костюм и свежая белая сорочка. Лифт поехал вниз. И когда остановился, у дверей возникли рослые охранники-китайцы с автоматами. Миновав их, Шуа приложил свою ладонь к светящемуся квадрату. Дверь поползла в сторону. Они вошли в большой светлый цех Распила и Обточки. Здесь трудилось несколько десятков молодых китайских рабочих. Проворные руки их, приняв ползущий по конвейеру метровый куб Льда, распиливали его на нужное число частей, обтачивали эти части, высверливали в них впадину, шлифовали и отправляли готовые наконечники ледяных молотов дальше по конвейеру – в цех Сборки. Шуа и Лаву двинулись между рядами трудящихся. Китайцы, не обращая на них внимания, напряженно и ловко делали свое дело. Быстрые руки их мелькали, стараясь, чтобы Лед не успел подтаять: за каждую каплю полагалось суровое взыскание. Шуа и Лаву медленно прошли цех насквозь. За ним располагался цех Кожи. Все те же молодые китайцы нарезали из шкур животных, умерших своей смертью, узкие полоски и клали их на ленту конвейера, ползущую дальше, в цех Рукоятей, где из дубовых сучьев выстругивались рукояти нужной толщины и длины. Два брата Света миновали и этот цех и вошли в главный – Сборочный. Он был самый большим из всех четырех. Войдя в него, Лаву остановился, закрыл глаза. Шуа осторожно взял его за плечи, помог сердцем. Лаву открыл глаза.

В цехе пятьдесят четыре китайца собирали ледяные молоты. Здесь было прохладно, китайцы работали в белых перчатках, шапках-ушанках и синих ватниках. Стены и потолок были расписаны в стиле традиционной китайской пейзажной живописи. С потолка вместе с холодным воздухом лилась спокойная китайская музыка. Готовые ледяные молоты по стеклянному конвейеру уходили вертикально вниз. Лаву подошел к конвейеру и остановился. Глаза его неотрывно следили за плывущими вниз молотами, сердце приветствовало и провожало каждый. Шуа понимал состояние Лаву. Искусственный свет, неотличимый от дневного, поблескивал на отполированных молотах, искрился на выгибах, затекал во впадины. Ледяные молоты медленно и неуклонно плыли вниз.

– Сила Льда… – произнесли побледневшие губы Лаву.

– Пребудет с нами… – Шуа сзади сжал его локти.

Лаву не мог оторваться от завораживающего зрелища уплывающих вниз молотов. Сердце его вспыхнуло.

Но Шуа поддерживал: сильные руки старика качнули Лаву, сердце направило, губы шепнули:

– Вниз!

Они подошли к двери лифта. Он повез их еще ниже. И снова встретила охрана с автоматами: глаза китайцев смотрели безучастно. Открывать самую нижнюю дверь Шуа пришлось не только ладонью: луч просканировал роговицу его глаз, чувствительные датчики вслушались в голос:

– Брат Шуа, хранитель Арсенала.

Стальные врата полуметровой толщины бесшумно растворились. И сразу же за ними возникла новая команда охраны, во всем белом, в противогазовых масках, с белыми автоматами в белых руках, сторожащие последнюю дверь – небольшую, круглую, из сверхпрочной стали. Паролем этого дня было китайское слово:

– Сяншуго![5]

Услышав пароль, охрана расступилась, отвернулась. Шуа расстегнул пуговицу рубашки, вытянул платиновый ключ, всегда висящий на его шее, вставил в неприметное отверстие, повернул. Пропели невидимые ледяные колокола, массивная дверь пошла внутрь и влево. Шуа и Лаву шагнули в проем. Снова прозвенел лед: дверь встала на место.

Перед вошедшими раскинулся Арсенал Братства Света.

Громадное подземелье, узкое, но бесконечно длинное, хранило сотни тысяч ледяных молотов, лежащих ровными рядами в подсвеченных стеклянных сотах. Невысокий сводчатый потолок нависал над спящим Арсеналом Братства. Беломраморные плиты пола хранили идеальную чистоту. Ряды стеклянных ячеек были подернуты инеем: постоянный холод хранил драгоценный Лед. Здесь не было людей: лишь два робота-челнока, словно неусыпные муравьи, скользили по монорельсу над спящими молотами, следя и оберегая их ледяной покой. А чуть поодаль стеклянный конвейер бесшумно пополнял Арсенал: только что изготовленные быстрыми китайскими руками, новые молоты вплывали сверху непрерывным, грозно посверкивающим потоком и вливались в ряды спящего оружия.

Лаву сделал шаг, другой, третий. Шуа стоял на месте, сердцем отпустив Лаву.

– Лед… – произнесли губы Лаву.

Пальцы его коснулись стеклянных сот. И вздрогнули. Лаву вздрогнул сердцем.

Шуа подошел сзади.

– Льда больше нет там, – проговорил Лаву. – Сегодня я сопровождал последний поезд.

– Теперь Лед только здесь, – спокойно ответил Шуа, не помогая сердцем.

– Только здесь… – произнес Лаву.

– Только здесь, – твердо повторил Шуа.

Сердце Лаву боролось. Но Шуа упорно не помогал.

Лаву опустился на пол. Выдохнул. И после долгой паузы произнес:

– Мне трудно.

Шуа подошел:

– Тебе трудно поверить. И понять.

– Да.

– Положи себя на Лед.

– Я стараюсь. Хотя Льда там больше нет. Мне… трудно.

Голос Лаву задрожал.

– Лед здесь. – Руки Шуа опустились на плечи Лаву. – И он пребудет с нами до самого конца. И его хватит на всех. Я знаю. И ты тоже, брат Лаву, должен знать это.

Лаву сидел неподвижно, упершись взглядом в мраморные плиты пола.

– Ты должен знать это, – повторил Шуа, не помогая сердцем.

И сердце Лаву справилось само:

– Я знаю.

Он легко встал. Сердце его успокоилось.

– Кто сделает последний молот? – спокойно спросил он.

– Он уже изготовлен.

– Кем?

– Мною. Мы спустились сюда за ним.

Лаву понял.

Шуа коснулся синей кнопки одной из сот. Стеклянный экран отошел в сторону. Шуа взял ледяной молот, быстро приложил его к своей груди, моментально вспыхнул сердцем, протянул молот Лаву:

– Ты знаешь, кого он должен разбудить.

Лаву взял молот. Приложил его к своей груди, вспыхнул:

– Я знаю.

– Ты не только знаешь, – уверенно произнес Шуа, помогая.

– Я… знаю… – напряженно произнес Лаву.

И вдруг радостно улыбнулся:

– Я ведаю!

Шуа с силой обнял его. Ледяной молот коснулся лица Лаву. Лаву сжал древко молота. И вскрикнул. Его бледно-голубые глаза моментально наполнились слезами: сердце его ведало.

– Пойдем. Я буду провожать тебя, – произнес Шуа.

Горн

Храм сидела на пирсе в своем золотом кресле и смотрела в океан. Так она всегда встречала.

К концу дня северо-западный ветер не стих, и волны, разбиваясь и захлестывая пристань, ползли по розовому мрамору к креслу Храм, лизали ее босые, худые и слабые ноги. Бледно-голубые, почти выцветшие, но по-прежнему большие и ясные глаза Храм неотрывно смотрели туда, где скрывшийся за палевыми облаками солнечный диск коснулся океана. Рядом с Храм сидели братья Мэф и Пор, подставив свои мускулистые и загорелые тела влажному ветру. Другие братья и сестры ждали в доме, каждый на своем месте.

Сердце Храм вздрогнуло.

– Уже здесь! – прошептали ее губы.

И опершись костлявыми руками о гладкие золотые подлокотники, она стала приподниматься. Мэф и Пор вскочили, подхватили ее.

– Уже! – повторила она и радостно, по-детски улыбнулась, обнажив старые, пожелтевшие зубы.

Мэф и Пор вгляделись в океанский горизонт: он был по-прежнему пуст. Но сердце Храм не могло ошибиться: прошла минута, другая, третья, и левее мутного, тонущего солнечного диска возникла точка.

Ее сразу заметили из дома: раздались радостные вскрики.

– Мясо не удержало! – Худые пальцы Храм сжали широкие запястья братьев.

От дома по нисходящей лестнице бежали на пирс братья и сестры.

Белый катер приближался.

Храм двинулась к нему, но впереди ее босых и мокрых ног был край пирса. Братья удержали ее. Тело ее вздрагивало, сердце пылало.

– Уже здесь! – старчески взвизгнула Храм и забилась в руках братьев.

Худое тело ее извивалось, пена выступила на морщинистых губах. Подбежали братья и сестры, обняли, припали к ногам.

– Положи себя на Лед! – помог сердцем Га.

Тут же стали помогать другие, сдерживая собственный вой и рыдания. Но сердце Храм не хотело ложиться на Лед: скрюченные пальцы впивались в руки и лица братьев, тщедушное тело билось и извивалось, пена летела изо рта вместе с хриплым воем:

– Зде-е-е-есь! Зде-е-е-е-есь!!!

Впервые за долгие десятилетия непрерывного, ежеминутного ожидания сердце самой старшей и самой сильной сестры братства не справлялось с достигнутым. Сердце терялось. Могучее и мудрое, оно вдруг стало совсем юным и неопытным, словно только вчера удар ледяного молота разбудил его. Сердце Храм бессильно трепетало.

Братство почувствовало это.

Храм подняли на руки, обступили, прижались телами. Сердца обступивших вспыхивали. Храм извивалась. Десятки рук подняли ее к небу с проблесками первых звезд.

– Положи себя на Лед! – говорили губы и сердца.

Храм извивалась.

И словно дошедшая от приближающегося катера большая волна перевалила край пристани и белой соленой пеной окатила толпу борющихся за растерявшееся сердце. Храм затихла, провалившись в глубокий обморок. Пор бережно взял ее на свои могучие руки. Сердце Храм легло на Лед, дав ей покой.

Катер приближался.

Все смотрели на него.

Остроносый, белый, он мощно рассекал волны. Сделал полукруг и причалил к пристани. На палубе стоял Уф со спящим мальчиком на руках. Стоящие на пирсе вздрогнули, сдерживая крики. Катер тяжело покачивался на волнах. Бросили конец, пришвартовали, проложили трап.

Уф с мальчиком на руках сошел на пирс. Вслед за ним сошли Лаву с металлическим кофром и Борк.

Братья и сестры молча расступились. Уф сделал несколько шагов по мокрому мрамору. Лицо его было напряжено и неподвижно, словно маска. Но серо-синеватые глаза сияли. И он как мог сдерживал свое могучее сердце. Все почувствовали это. И тоже сдержали свои сердца. Уф увидел бесчувственную Храм на руках у Пор.

– Что с ней? – спросил он.

– Она ждала, – ответил Пор.

У ф понял.

– Пойдемте в дом, – произнес он и первым пошел вверх по лестнице.

За ним двинулся Пор. Остальные тронулись следом. Ветер с океана дул им в спины, теребил одежду, трепал длинные белые волосы бесчувственной Храм.

Уф с мальчиком на руках вошел в дом, миновал малую террасу, агатовый коридор и оказался в зале Пробуждения. Круглый, зеленовато-голубой, просторный, он служил местом для сердечного разговора. И в этом же зале пробуждали сердца новообретенных, открывали им путь к Свету Изначальному. Высокие узкие окна были открыты, круглый полупрозрачный купол нависал над залом.

Уф осторожно положил мальчика в центр небесно-синего мозаичного круга. Отошел и опустился на пол. Братья и сестры молча расселись по краю круга. Пор опустил Храм на прохладный пол рядом с Уф, и тот бережно принял в свои руки беловолосую голову мудрой сердцем.

В зале наступила тишина.

Только слышался океанский прибой да сонно перекликались пеликаны на побережье, готовясь к ночи.

– Откройте небо, – приказал Уф.

Полупрозрачный купол бесшумно раздвинулся. Над головами сидящих в круге распростерлось вечернее небо с молодым месяцем, подсвеченное оранжево-розовым на западе. Солнце зашло. С каждой минутой звезды проблескивали сильней. Полумрак наполнил зал. Фигуры сидящих застыли. Темнота спускалась с темно-синего неба. И лица братьев и сестер тонули в ней.

Наступила ночь.

Храм зашевелилась. Ее слабый стон раздался в зале. Уф осторожно приподнял ее голову. Губы Храм раскрылись в темноте:

– Он… здесь. С нами…

– Да, – тихо ответил Уф и бережно повторил ей сердцем.

Храм пришла в себя. Ей помогли сесть. Отвели с лица длинные волосы. И она узрела спящего мальчика.

– Он скоро проснется, – сказал Уф.

– Я знаю, – прошептали ее губы.

Все снова замерли.

Над открытым потолком зала пролетела ночная птица.

Мальчик пошевелился.

По темным фигурам сидящих в круге пробежала дрожь. Но Храм уже овладела своим сильным сердцем. Сердце повиновалось. Она знала, что делать. И ведала, что делать это надо быстро.

Мальчик поднял голову. Затем неуверенно приподнялся с мраморного пола, сел. Его слегка покачивало. Он повертел головой. Слабо позвал:

– Мам.

Сидящие в круге замерли.

– Ма-а-ам! – позвал мальчик громче.

И снова лег на пол.

Храм сжала руку Уф:

– Возьми его на грудь. Прикрой. Упрись.

У ф понял. Сорвал с себя рубашку. Подошел к мальчику, взял его сзади под мышки, поднял и прижал спиной к своей груди.

– Мам. Мама! – позвал мальчик и захныкал.

– Молот! – громко потребовала Храм, приподнимаясь.

Лаву поставил кофр к ее ногам. Это был стандартный кофр-холодильник Братства, вмещающий семь ледяных молотов. Щелкнув замком, Лаву раскрыл его. Синий свет осветил внутренность кофра и лицо Храм. В кофре лежал, морозно дымясь, один-единственный молот. Молот Шуа. И сразу же вперед выступили трое неизменных молотобойцев Дома на острове: Дас, Ву и Ут. Их опытные руки раздробили сотни ледяных молотов, разбудив десятки сердец. Но Храм качнула головой:

– Нет. Вы убьете его. Я ведаю.

Мальчик хныкал на груди Уф. По кругу прошел ропот: кто ударит? Темные фигуры братьев беспокойно зашевелились: если не могут опытные молотобойцы, то кто сможет? В темноте оживились сестры:

– Храм, я смогу!

– Храм, дай мне молот!

– Храм, мои руки сделают!

Но Храм качала головой:

– Нет.

Все зашумели:

– Кто ударит?

Мальчик хныкал. Уф стоял молча.

Храм наклонилась и взяла молот.

Все стихли.

Держа молот в руках, согнувшись, она двинулась к центру круга. Изможденное, худое тело ее плохо слушалось. Пошатываясь и оступаясь, с трудом перетаскивая костлявые ноги, она добрела до Уф. Увидев ее, освещенную синим светом раскрытого кофра, мальчик замолчал. Встав перед ним, Храм выпрямилась. Хриплое дыхание вырывалось из ее рта. Она сжала рукоять молота. Молот дрожал в ее руках, поблескивая в темноте.

Мальчик неотрывно смотрел на Храм. Она смотрела ему в глаза. Молот подрагивал в ее руках. Медленно она стала отводить его назад, размахиваясь. Сидящие в круге замерли, направив сердца.

Уф закрыл глаза, готовясь.

Молот описал полукруг и ударил в грудь мальчика. И тут же вылетел из рук Храм, упал на каменный пол, раскалываясь на посверкивающие в темноте голубые куски. Храм со стоном повалилась к ногам Уф. Мальчик вскрикнул и потерял сознание. Сестры кинулись к нему. Уф держал, не открывая глаз. Руки сестер коснулись тела мальчика:

– Говори сердцем!

– Говори сердцем!

– Говори сердцем!

Сердце мальчика молчало.

Уф открыл глаза. Сильное сердце его, перестав быть наковальней, ожило. Оно сзади поддержало настойчивые сердца сестер:

– Говори сердцем!

Голые ноги мальчика дернулись. Все замерли.

– Горн! Горн! Горн! – заговорило пробудившееся сердце.

Уф вскрикнул и, изнемогая сердцем, стал падать навзничь. Его подхватили, положили на пол. Мальчика взяли на руки, понесли бегом вниз по золотисто-голубым лестницам, в тихие и уютные покои Новообретенных. Братья и сестры кинулись туда.

Зал Пробуждения опустел.

Лишь на мозаичном полу остались лежать Уф и Храм. Да по-прежнему источал синий свет распахнутый кофр. Храм первая пришла в себя. Приподнявшись на руках, почувствовала Уф. Затем увидела его. Подползла, легла рядом, обняла худыми руками, мягко торкнула сердцем. Лежа на спине, Уф вздрогнул, пошевелился и втянул в себя влажный ночной воздух.

– Горн… – выдохнули его губы.

– Горн, – повторила Храм.

Их сердца произнесли новое имя.

– Я верил. Но не ведал, – произнес Уф.

– Я не верила. Но ведала, – отозвалась Храм.

Над ними в ночном небе сверкнула падающая звезда.

Уф протянул руку, поднял лежащий неподалеку кусочек Льда, сжал пальцами, положил себе на грудь. Пальцы Храм раздвинули его кулак, коснулись Льда. Руки их вместе сжали кусочек Льда.

– Лед сделал, – произнес Уф.

– Это сделал ты, – отозвалась Храм. – Ты смог. Ты заставил всех поверить. Всех, кроме меня…

– Я верил. Потому что я хотел. Очень хотел.

– Твое сердце знало, что доживем. Что увидим.

– Оно не знало. Но я верил Свету. Свету в моем сердце.

– В твоем мудром сердце.

– Свет помог нам.

– Свет помог нам, – повторила Храм.

– Наш Свет.

– Наш Свет…

Сердца их сияли.

Звезды сияли над ними.

Большой Круг

Мэрог управлял железной машиной. Я сидел рядом с ним. Обу, Трыв и Ясто сидели сзади. Мэрог вел железную машину через главный город страны Льда. Часы этого города показывали 18.35. Улицы города были заполнены множеством железных машин. Везущих мясных машин. Которые после рабочего дня направлялись из центра города в свои каменные дома. Где их ждали их близкие мясные машины. Где ждало счастье тела.

Мы ехали из центра города по улице, названной местными мясными машинами в честь одной мясной машины, очень известной в этой стране. Восемьдесят восемь земных лет назад эта мясная машина при помощи своих соратников свергла династию мясных машин, более трехсот лет управлявшую страной Льда, и установила свою власть. Основанную на равенстве всех мясных машин перед новым законом. По которому все мясные машины страны Льда должны были жить одной семьей. И трудиться на благо этой семьи ради счастья тел всех мясных машин страны Льда. Семьдесят четыре года мясные машины страны Льда жили по этому закону. А потом перестали жить по нему. Потому что между мясными машинами не могло быть братства. И они не могли долго чувствовать себя одной семьей и радоваться счастью чужих тел. Каждая мясная машина хотела прежде всего счастья своему телу. Ради счастья тела мясные машины могли обмануть, ограбить и убить. Поэтому они не могли долго жить в мире. Мясные машины постоянно соревновались, враждовали, притесняли и обворовывали друг друга. Одни страны нападали на другие. Мясные машины постоянно вооружались, изготовляя оружие все более совершенное. И постоянно убивали друг друга из-за счастья тела. Счастье тела было главной целью мясных машин. А счастье тела наступало тогда, когда телу мясной машины было приятно и удобно существовать. Жизнь ради счастья собственного тела – вот главный закон всех мясных машин на планете Земля.

Медленно продвигаясь в потоке железных машин, мы доехали до площади, названной местными мясными машинами в честь одной мясной машины, сорок три земных года назад совершившей полет на железной машине в околоземное пространство. В те годы страна Льда очень гордилась этим полетом. Потому что мясные машины этой страны смогли изготовить железную машину, способную на такой полет. Правители этой страны хотели показать другим странам мощь своей страны. Чтобы другие страны уважали и боялись страну Льда. На этой площади стояло железное изваяние мясной машины, совершившей тот полет. Это было сделано для того, чтобы местные мясные машины помнили ту мясную машину. Которой уже давно не было в живых.

С этой площади мы свернули направо. И поехали по улице, названной в честь мясной машины, бывшей одним из правителей страны Льда несколько десятков земных лет тому назад. На этой улице железных машин было меньше. Они обгоняли нас, сидящие в них мясные машины торопились поскорее попасть домой и получить долгожданное счастье тела. Мы проехали мимо каменного здания, на верху которого были четыре позолоченных железных прута, соединенных вместе. Окна в здании были приоткрыты. И из него доносилось пение мясных машин. Они пели о любви к небесному существу, которое, по их убеждению, создало Землю, их и все сущее на Земле. Молясь этому существу и его сыну, пришедшему на Землю, чтобы научить мясные машины жить по-братски, они надеялись, что после смерти им обеспечат новое тело и вечное счастье этого тела. Я видел их склоненные головы в окне. Молясь, они не подозревали, кто проезжает мимо них в обыкновенной железной машине.

Мы свернули налево и оказались у большого здания, в котором умные мясные машины передавали свои знания молодым мясным машинам. Из зданий подобного рода в стране Льда оно было самым большим. Оно стояло на холме и возвышалось над главным городом страны Льда. Мы проехали мимо этого здания. Из его дверей выходили сотни молодых мясных машин. Целый день они сидели за столами, слушая умных мясных машин или читая тысячи букв на бумаге. Эти молодые мясные машины готовились к будущей жизни. Они учились строить железные машины и здания, совершать вычисления, производить комбинации веществ, запускать железные машины в околоземное пространство, писать буквы на бумаге, находить в Земле камни и металлы, покорять чужие страны, обманывать и убивать других мясных машин.

Миновав это большое здание, мы свернули налево и оказались на площади. Здесь стояло много железных машин и ходили мясные. Посередине площади мясные машины продавали пищу. Это были плоды, овощи, трупы и куски трупов различных животных. Спешащие домой мясные машины покупали свою пищу. Чтобы дома приготовить из нее свою сложную еду. Некоторые мясные машины здесь же пили перебродивший сок зерен и втягивали в себя дым тлеющих листьев. Это доставляло их телам удовольствие.

Толпа мясных машин двигалась в сторону невысокого здания и входила в его двери. Это был вход в подземелье. Там сотни железных машин, движущихся по стальным путям, развозили мясные машины в разные концы города. Оставив нашу железную машину неподалеку, мы направились к входу в подземелье. Толпа мясных машин обступила нас. Вместе с этой толпой мы спустились под землю, заплатив деньги на входе. Толпа мясных машин клубилась своими желаниями. В ней были уставшие мясные машины, стремящиеся в свои дома, где их ждали близкие мясные машины, теплая и сложная еда, постели и стеклянный ящик, в котором двигались и говорили тени мясных машин. Были мясные машины, напившиеся перебродившего сока плодов или зерен, что сделало их бодрее и оживленнее других; они громко болтали и смеялись, чувствуя временное счастье тел. Толпа мясных машин, надевших на головы и повязавшие вокруг шей одинакового цвета ткань, громко выкрикивала одни и те же слова; эти мясные машины ехали в специальное место, где десятки тысяч мясных машин напряженно следили, как двадцать мясных машин на травяном поле катают и перебрасывают ногами упругий шар; в зависимости от движения этого шара мясные машины радостно кричали, плакали или дрались друг с другом. Группа молодых мясных машин, напившихся перебродившего сока зерен, ехала в специальный дом, где в темноте показывают на белой стене тени мясных машин; молодые мясные машины бурно обсуждали эти тени, сравнивая и выясняя, какая из теней лучше; молодые мясные машины стремились походить на эти тени.

Подъехала длинная железная машина, двери ее открылись. Толпа мясных машин устремилась к дверям. Из них стала выходить другая толпа. Мясные машины толкались: одни стремились выйти, другие – войти. Мы протиснулись в дверь. Она закрылась за нами. И железная машина тронулась. Внутри сидели и стояли мясные машины. Вошедшие стремились как можно скорее сесть на освободившиеся места, чтобы их телам было удобнее. Сидящие мясные машины дремали или перелистывали пачки бумаги, покрытые буквами. Читая буквы, они складывали их в слова, которые вызывали в головах у мясных машин различные фантазии. Эти фантазии отвлекали мясных машин от повседневных забот. Как и перебродивший сок плодов или зерен, буквы на бумаге доставляли телам мясных машин временное удовольствие. Расталкивая толпу, по железной машине шла мясная машина без ноги, опираясь на две деревянные палки. Жалобным голосом она просила денег, чтобы на них купить еду. Некоторые мясные машины давали безногой мясной машине немного денег, но большинство притворялись, что не слышат ее жалобного голоса.

Вскоре железная машина остановилась. Мы вышли, протиснулись сквозь толпу мясных машин. И сразу почувствовали наших. Их было много в толпе. Они двигались в одном направлении. Мы пошли с ними. Наши шли через толпу, которая стремилась к выходу. Мясные машины напирали, толкались, стараясь опередить друг друга. Мы шли против их движения. В противоположном конце подземного помещения была желтая дверь с надписью на языке страны Льда. Надпись предупреждала, что в желтую дверь могут пройти только мясные машины, работающие в подземном помещении. В эту дверь время от времени входили наши. Мы тоже вошли в нее. Прямо за дверью сидел брат Тиз в форме мясных машин, следящих за порядком. Он пропускал только наших. Мы вошли. И спустились при помощи механизма еще глубже под землю. Там начиналось подземное убежище. Мясные машины вырыли его на случай большой войны. В этом убежище должны были помещаться несколько десятков тысяч мясных машин. И спокойно жить под землей в течение нескольких месяцев. Девять лет назад Братство сумело завладеть убежищем. Мясную машину, отвечающую за убежище перед правительством страны Льда, уничтожили. Ее место занял брат Ма.

Железная машина доставила нас в центр убежища. Здесь Братством был построен большой круглый зал. Когда я вошел, сердце мое затрепетало: в зале собралось уже много наших. Они проникли сюда разными путями: некоторые, как мы, через подземелье мясных машин, некоторые прямо сверху. Вновь прибывшие братья всё входили и входили. Сердце мое сияло ожиданием. Братья и сестры стояли рядом в полном молчании. Нам не надо было разговаривать на языке мясных машин: сердца наши ждали другого разговора. Я смотрел на наших. Здесь были мощные сердцем, такие как Уф, Одо, Стам, Ефеп и Ц. Были и молодые, не так давно разбуженные ледяным молотом. Сердца наши готовились. Наконец машина объявила, что в зале собрались ровно 2300 братьев и сестер. Остальные братья и сестры не вошли в зал, оставшись за дверьми. Сестра Ц вспыхнула сильным сердцем: сигнал! На гладком полу зала высветились по кругу 2300 голубых пятен. Каждый из нас встал на свое пятно. Мы образовали Большой Круг. Подняли руки. И соединили их.

Я почувствовал сердца.

Мы были готовы.

Но вдруг одно сердце выпало. И я сразу вздрогнул: Большой Круг не замкнут! Мы разжали руки. Брат Длу рухнул на пол. Что-то произошло с его телом: он потерял сознание или умер. Его быстро вынесли. В зал вошла сестра Йукед. И встала на место брата Длу. Большой Круг замкнулся. Руки наши снова соединились. Глаза закрылись. Сердца вспыхнули.

Мы увидели брата Горн.

Он просиял в центре Круга.

Мы заговорили с ним.

Я очнулся от прикосновений рук и языков братьев Обу и Ясто. Они гладили и лизали мне лицо. Сердца их были сильнее. Я открыл глаза. В зале шло движение: братья и сестры покидали его. Нам предстояло выйти тем же путем. Мы покинули зал, сели на железную машину. Вместе с другими братьями и сестрами она довезла нас до места выхода из подземелья. Пройдя мимо брата Тиз, мы вышли за желтую дверь. И оказались в толпе мясных машин. Их часы показывали 7.28. Мясные машины спешили на работу. Большинству из них не хотелось этого. Они клубились угрюмым недовольством. Толпа молча двигалась от входа к железным машинам, развозящим их по назначению. Мы двинулись через эту толпу. Мясные машины стремились вниз, мы же двигались наверх. Они молча толкали нас. Пройдя сквозь толпу, мы вышли на воздух. Здесь тоже было много мясных машин. Они шли к подземелью, которое глотало их тела. Многие на ходу жадно втягивали в себя дым тлеющих листьев.

Миновав толпу, мы пошли по улице, названной по имени мясной машины, пытавшейся увидеть смысл и гармонию в мире Земли. Постепенно мы дошли до площади, где вчера оставили нашу железную машину. Купив у мясных машин фруктов, мы съели их. Сели в нашу железную машину.

И поехали на поиск братьев и сестер Света.

Утро Горн

Горн проснулся от нежных прикосновений. Мягкие руки гладили его лицо и тело. Он лежал на широком ложе, усыпанном лепестками голубых роз. Над головой его раскинулся тропический сад с пальмами, магнолиями и тигровыми деревьями. В саду громко перекликались птицы, порхали большие разноцветные бабочки. Солнце уже встало, и зыбкие тени дрожали на белом теле мальчика, спящего на спине, и на смуглых телах двух девочек, лежащих по обе стороны от него.

Горн поднял голову. Девочки тут же сели на ложе. Это были тринадцатилетние близнецы Ак и Скеэ, обретенные Братством двадцать шесть месяцев назад в Крыму и обладающие не по-детски сильными и умными сердцами. Ночью их доставили сюда на остров с Цейлона, где они встречали и покоили новообретенных в Малом Южном Доме. На девочках были одинаковые трусики из сине-золотистого бисера, соски их загорелых грудей скрывали крупные сапфиры, выточенные в форме восьмигранных наконечников. Волосы у каждой из девочек были заплетены в 23 длинные косички и покрыты золотой пылью. В косичках сверкали драгоценные камни всевозможных сине-голубых оттенков. Шеи, запястья и лодыжки близнецов были стянуты золотыми ожерельями с вкраплениями бриллиантов и бирюзы. Смуглые стройные тела девочек благоухали кокосовым маслом.

Горн заворочался и застонал. Девочки бережно помогли ему сесть. Мальчик глянул на окружающий его красочный мир, уставился на девочек.

– Доброе утро, брат наш, – произнесли близнецы одновременно.

Мальчик смотрел на них, открыв свой маленький олигофренический рот. Он был в легких трусиках, сотканных из высокогорных трав. На груди у него белел широкий пластырь. Близнецы улыбнулись ему, держа за плечи. На нижней губе у Горн выступила капля слюны, сорвалась, тягуче потянулась вниз. Скеэ пальцами отерла ему рот:

– Ты не хочешь больше спать?

– Не-а, – произнес он, глядя на Скеэ.

Потом перевел взгляд на Ак.

– Мы твои сестры, – произнесли близнецы одновременно.

– Не-а, – неподвижно смотрел Горн.

– Мы твои сестры, – снова повторили близнецы.

– Когда? – облизал мокрые губы Горн.

– Сейчас, – ответила Скеэ.

– У тебя очень много братьев и сестер. Просто раньше ты не знал об этом. – Ак взяла его руку. – Меня зовут Ак.

– А меня Скеэ. – Скеэ взяла другую руку мальчика.

– А вы… где?

– Мы здесь. С тобой. Навсегда.

Мальчик вертел головой, глядя по сторонам. Большая черно-желтая бабочка спланировала сверху и села на голубые лепестки роз между ног мальчика. Он уставился на бабочку. Бабочка сидела, покачивая крыльями.

– Полосатая… – пробормотал мальчик и облизал мокрые губы. – Большая? Такая?

Близнецы держали его за руки.

– А где все? – спросил Горн, не спуская светло-синих глаз с покачивающихся крыльев бабочки. – Мама где? И тетя Вера? Придут?

– Сейчас мы тебе все расскажем, – произнесла Ак. – Только обними нас покрепче.

– Как? – Мальчик завороженно смотрел на крылья бабочки, пуская слюну.

– Вот так. – Близнецы взяли его руки, нырнули под них золотыми головами, прижались к мальчику.

Руки их обвили его белое тело, смуглые тела прижались, губы прикоснулись к его ушам:

– Здравствуй, брат наш Горн!

Сердца близнецов встрепенулись. И плавно взяли сердце Горн.

Мальчик вздрогнул лицом и передернул бровями. Короткие русые волосы на его голове зашевелились.

– Котыпес… – произнесли его губы.

Он пукнул. По его телу пробежали четыре волны мелкой дрожи, остановившиеся глаза наполнились влагой. Две птицы, перекликающиеся неподалеку в ветвях сакуры, смолкли.

Мальчик перестал дрожать. Замер. И его моча зажурчала между ног.

Прижавшиеся к нему близнецы словно окаменели. Мальчик вздрагивал, не моргая и не шевелясь. И писал под себя. Моча тихо струилась на белое шелковое ложе, усыпанное голубыми лепестками. Лужица между ног разрасталась, ползла по шелковой ткани. Голубые лепестки, всплывая, шевелились. Моча дотянулась до бабочки. Лепесток, на котором она сидела, всплыл и качнулся. И бабочка вспорхнула.

Ак, Горн и Скеэ застыли на 42 минуты.

Наконец сердца близнецов смолкли.

Близнецы вздрогнули, губы их раскрылись и жадно, со стоном и всхлипом втянули теплый, влажный и ароматный воздух тропиков. Руки близнецов разжались, они рухнули навзничь на ложе, сбивая лепестки роз. Мальчик остался сидеть, неподвижно глядя перед собой. Лежа навзничь на лепестках роз, близнецы жадно и радостно дышали. Голоса двух птиц снова ожили в ветвях.

Горн моргнул. И пошевелил пальцами правой ноги. Мокрые губы его дрогнули, язык зашевелился во рту.

– А м-м-м… а… м-м-м… а дай… – произнес Горн и нашел глазами близнецов.

Они дышали, восторженно глядя на него. Из их глаз потекли слезы.

– Дай, дай… – замычал Горн, и руки его потянулись к близнецам.

Ак и Скеэ взяли его за руки.

– Дай, дай, дай… – мычал Горн, хватая их и пуская слюни.

Близнецы с трудом приподнялись, обняли Горн. Теперь они, уставшие сердцем, опирались на мальчика. Он же сильно захотел их сердца.

– Дай, дай, дай! – захныкал он, цепляясь за плечи и головы покачивающихся близнецов.

Они же беззвучно плакали, обвивая его уставшими руками. Сердца их изнемогли, встретившись с сердцем Горн: сердце подобной мощи еще не попадалось им. Даже могучее сердце Храм уступало этому совсем еще маленькому сердцу, источающему потрясающую силу.

– Дай, дай, дай!! – заревел Горн, и лицо его исказилось мучительной гримасой.

Близнецы снова заговорили с ним.

Горн замер. Глаза его остекленели. Слюна обильно потекла из открытого рта.

Прошло еще 38 минут.

Близнецы дернулись и со стоном повалились на ложе.

Горн зашевелился. Лицо его пылало. Руки мелко дрожали. Из открытого пересохшего рта вырывалось прерывистое горячее дыхание.

– И… дай, и дай, и дай! – замычал он.

Близнецы лежали чуть дыша.

– И дай! И дай! И дай! И дай! – заревел Горн.

Ак с трудом оторвала свою позолоченную голову от ложа. Скеэ судорожно дышала как рыба, выброшенная на берег. Подняться она была не в силах.

– И дай! И дай! И дай! – Горн ревел, багровея щеками.

Руки его вцепились в золотые волосы Скеэ, затрясли ее:

– И дай! И дай! И дай!! И дай!!!

Обступающий ложе лес зашевелился. Все братья и сестры Океанского Дома были здесь с самого начала поддержки. Спрятавшись за широкими листьями и толстыми стволами, они следили за первым разговором. Сейчас сердца их беспокоились.

– Нужно помочь им. Подставить! – заговорил Уф, приближаясь к ложу.

– Они не удержат! – взвизгнула Шэ.

– Он сильнее! – вскрикнул Дас.

– Они рушатся! – прорычал Борк.

– И дай! И дай! И да-а-а-ай!!! – ревел во весь голос Горн и рвал волосы бесчувственной Скеэ.

Листва окружающего леса зашевелилась. Десятки рук сквозь листву потянулись к ревущему Горн. Но он ничего не замечал, продолжая реветь, тряся голову Скеэ, разбрызгивая слезы и слюни. Пробудившееся сердце его жаждало.

– Я упрусь! – выдвинулся вперед Уф.

– Нет!! – взвизгнула Храм, останавливая всех. – Он жаждет их! Первых! Ты погасишь! Они должны! Поможем им! Станем опорой! Все под них!

Десятки рук подняли Ак и Скеэ, прижали к мальчику. Горн жадно обхватил их, замер. Храм прижалась к спине Ак, Уф – к спине Скеэ. Скеэ открыла глаза.

– Говорите! – приказали сердца обступивших.

И близнецы снова заговорили с Горном.

Братья и сестры поддерживали их. Уф прижимал Скеэ к мальчику, Храм, не в силах это сделать слабыми руками, прижалась сама к загорелой спине Ак. Мэф и Пор поддерживали Храм сзади. Шэ, Борк, Нюз и П держали Уф. Остальные обступили ложе, протянув вперед руки и положив головы на ложе. Сердца их обстояли и поддерживали.

Прошли 23 минуты.

Сердца Ак и Скеэ смолкли. Близнецы были без чувств. Руки братьев подхватили их, положили. Из их ушей и ноздрей потекла кровь.

Застывший Горн вздрогнул. И все почувствовали, как впервые просияло его сердце. Оно наполнилось. И обрело первый покой.

Горн пошевелился. И увидел окружающих его. Все молча смотрели на него. Он оперся руками о ложе, встал на колени. Затем приподнялся и выпрямился. Взгляд его выкаченных глаз стал внимательным и осмысленным. Глаза словно полиняли за эту ночь, став более прозрачными. Синева в них побледнела, стянувшись к зрачкам. Глаза скользили по окружающему миру. Теперь мальчик видел его по-другому: еще не как Горн, но уже не как Миша Терехов.

Мир обступал мальчика. Этот мир теперь был новым. И еще не до конца понятным. Сам по себе он не притягивал. Но что-то в нем было очень желанное. Что-то притягивало и томило. Оно было вкраплено в мир.

Горн повел глазами. Он смутно различил.

Между листьев, неба, ветвей, бабочек, травы и ложа с голубыми лепестками замерли те, кто смотрел на него. И в них было оно. Очень желанное. Что сильнее мира. Без чего уже невозможно жить.

Горн пошел, пошатываясь, на край ложа. Братья и сестры замерли, вглядываясь в него и вслушиваясь. Дойдя до них, Горн протянул руку. И коснулся лица. Это была сестра Шэ. Он стал трогать ее лицо. Сердце Шэ замерло. Рядом с Шэ у ложа застыл присевший Га. Горн коснулся его лица другой рукой.

Никто из братьев и сестер не проронил ни звука.

Птицы покинули тигровое дерево, раскинувшееся над ложем.

Раскрытые губы Горн шевельнулись:

– Боль… шие? Та… кие?

Все замерли, созерцая новообретенное сердце. Мощное сердце. Которого так долго и сильно ждали. Каждое движение Горн вызывало восторг у братьев и сестер. Они словно боялись спугнуть только что проснувшееся сердце.

Горн потрогал лица Шэ и Га. Перевел взгляд на Би, Ут и Форум, подошел и стал трогать их:

– Мно… го? То… же? Та… кие?

Рядом с Форум стояла на коленях Храм. Горн протянул к ней руку. Их глаза встретились. Но Горн уже не смотрел в глаза. Он смутно пытался видеть сердцем. Храм чувствовала это.

– Та… кая? Мо… я?

– Твоя! Сердцем! – произнесла Храм не только губами.

Взяла руки Горн и положила себе на худую, старую грудь:

– Твоя! Сердцем!

Горн замер. Сердце его вспыхнуло предчувствием. Оно начинало ведать. Руки обвились вокруг тонкой морщинистой шеи Храм. Он прижался к ней.

Оцепеневшие братья и сестры зашевелились. Руки их потянулись к Храм и Горн. Сердца просияли.

– Мо… я. Серд… цем, – произнес Горн.

– Сердцем! – прошептала Храм.

– Серд… цем, – повторил Горн.

И понял.

Сердце его замерло. В нем пробудилось прошлое. Теперь оно было отдельно. И оно встало ужасом над проснувшимся сердцем.

Дрожь прошла по телу Горн. Оно сильно дернулось и стало изгибаться назад. Маленький рот его широко раскрылся и выпустил глубокий стон.

Храм сразу поняла, что это.

И все поняли.

Кольцо рук Горн разжалось, голова его запрокинулась. И он упал навзничь на подставленные ладони братьев и сестер. Рыдание сотрясло его.

Храм в сладостном изнеможении закрыла глаза.

Сердечный плач охватил Горн. Он рыдал, суча ногами и царапая пальцами свою белую грудь. Голова его запрокинулась назад, слезы и слюни полетели на лица помогающих.

– Слава Свету! – произнесла Храм, радостно сжимая себя за костистые локти.

Десятки рук подняли рыдающего Горн и понесли по каменистой тропинке к Дому. Плач его раздавался в диком тропическом лесу. Птицы и животные настороженно вслушивались, перекликались в листве, нагретой полуденным солнцем.

У опустевшего ложа остались только Храм и Уф: она сидела на каменистой площадке, сжав себя за локти и положив голову на шелковый угол ложа. Он замер возле угла наискосок. Их разделяло ложе, усыпанное смятыми лепестками голубых роз, подплывших мочой Горн.

Сердца их устало молчали. Это была та самая опьяняющая усталость обретения. Да и какого обретения! Храм и Уф понимали, какого.

– Он сильнее, чем я ждала, – произнесла Храм, проведя щекой по прохладному шелку.

– Гораздо сильнее, – откликнулся Уф.

– Он будет самым сильным.

– Он уже самый сильный.

Порыв ветра с океана качнул кроны деревьев, пошевелил длинные белые волосы Храм.

Голубые лепестки падали с ложа на камень.

– Мы удержали, – произнес Уф.

– Свет помог, – еле слышно шепнула Храм в гладкий угол ложа.

С дерева на ложе упал большой бронзово-синий жук. Лениво заворочался на спине, силясь перевернуться. Черные блестящие лапки его стали комкать лепестки роз.

– Теперь все ляжет на тебя, – сказал Уф.

– Я готова. Я ждала этого всю жизнь, – подняла голову Храм.

– Он обопрется на тебя. Только на тебя. Меня не будет с тобой.

– Я подставлюсь. И удержу.

– Мы поможем Большим Кругом.

– Сначала нужен Средний. И не один.

– Они уже собираются.

– Надо, чтобы у меня была опора.

– Она уже есть, Храм. Мы под тобой.

Уф встал.

– Ты возвращаешься, – поняла Храм.

– Я должен.

– Я знаю. Ты нужен там. Мясо клубится. Ты сдержишь мясо.

– Я сдержу мясо. И сохраню братьев.

Он отвернулся и пошел по каменистой тропинке.

– Храни… – шепнули старческие губы Храм.

Ольга Дробот

Тостер пропищал, и две поджаренные гренки выпрыгнули из него. Наполнив большой стакан ананасовым соком пополам со льдом, Ольга пошла к тостеру.

«Папа и мама», – безотчетно подумала она, отпивая из стакана и выкладывая гренки на тарелку.

Но сразу громко запретила себе императивной фразой:

– Begone![6]

Психолог оказался прав: «меч, отсекающий тяжелое прошлое». Сначала Ольга не верила. Но через полгода после того дня «меч» стал работать и помогать. Он отсекал призраки родителей, виртуально возникающие в любой паре вещей или существ – в стоящих туфлях, в целующихся голубях, в каменных фигурах у корпоративных ворот, в Адаме и Еве, в поднятых президентом двух пальцах, в золотых сережках, в числе 69, в двухтомнике Эдгара По, в спаривающихся мухах, наконец в трехлетнем отсутствии башен-близнецов, которые тогда еще стояли и были видны всем троим из южного окна лофта. Теперь же Ольга смотрела со своего шестого этажа на Манхэттен одна. Да и не на место, где три года назад торчали башни WTC, а на смешные водонапорные баки на крышах соседних домов, всегда напоминающие ей марсиан c обложки романа Уэллса «Война миров». Романа, который любил ее отец. А она так и не прочитала…

– Олечка ха-а-арошая! – произнес попугай в стоящей у окна клетке.

Она вспомнила о нем, о престарелом Фиме, подошла, насыпала корма, добавила воды в поилку, отрезала от яблока кусочек, всунула между прутьями клетки. Фима стал клевать зажатый яблочный кусочек своим страшным клювом, косясь на Ольгу.

«Он тоже помнит…» – подумала она.

И тут же взмахнула невидимым мечом, отсекая:

– Begone!

Фима прожевал, показывая толстый язык, и произнес:

– Don’t wor-r-ry!

– Be happy! – кивнула Ольга и рассмеялась.

Пора начинать день.

Ольга намазала гренки солоноватым козьим сыром «Шавру», положила на каждую по три кружка нарезанного огурца, прикрыла двумя листьями салата, на салат шлепнула индюшачьей ветчины, на ветчину – кружки помидоров, соединила гренки в толстый тост и, впившись в него зубами, прихватив стакан, подсела к компьютеру. Запив ледяным соком прожеванный кусок тоста, ударила по клавише. Монитор ожил, мужской бас нараспев приветствовал:

– Hi, O-о-lg-а-a!

– Привет-салют, – ответила Ольга по-русски.

Глянула почту: четыре письма. Одно – с работы (напоминали, что после отпуска, 16-го Ольге надо быть с контрактом на поставки мрамора в Филадельфии). Другое – от Лизы, из Чикаго (в шестой раз клялась, что приедет «поесть, попить и попиздеть по-русски»). Третье – от Питера, сослуживца отца (приглашал в этот уик-энд на гриль-парти).

«Все хочет меня с кем-то познакомить, чудак! – усмехнулась Ольга, вспоминая простодушного толстяка Питера, любителя немецкого пива, фри-джаза и пикников. – Нет, Питер, в субботу я уже буду далеко отсюда…»

А четвертое…

– Yep! – Ольга радостно стукнула босой ногой по полу.

Здравствуйте, Ольга.

Вчера почти до утра просидел на сайте. Новости есть. Во-первых, я списался наконец с неуловимым Майклом Лэрдом. И он мне ответил! Он действительно уже два года является координатором Общества. Я переслал ему и Ваше письмо, с историей Вашего похищения, с фотографиями Вас и Ваших покойных родителей. Теперь мы с Вами в банке данных сайта. Скоро у нас появится много друзей. Штаб-квартира Общества находится в Гуанчжоу (Южный Китай). Майкл советовал нам прилететь для более обстоятельного разговора, так как он не очень доверяет электронной почте. И в Гуанчжоу у него есть что показать нам. С визами Общество поможет, у них есть стандартное приглашение, с гостиницей тоже. Приглашаемым нужно только купить билеты. В связи с этим я подумал – а не совместить ли наше путешествие в Израиль с посещением Гуанчжоу? В конце концов, из Израиля до Китая поближе, чем из Гётеборга и Нью-Йорка! Это во-первых. А во-вторых, мы сразу убьем двух зайцев и сэкономим время. И честно говоря, мне надоело все эти месяцы жить домыслами и догадками. Хочется двигаться, хочется что-то делать.

Жду ответа с нетерпением,

Ваш Бьорн Вассберг.

Ольга радостно хлопнула в ладоши и, забыв про сандвич, застучала по клавиатуре:

Бьорн Вассберг, привет!

Ваша идея замечательна и очень нравится мне. Я уверена, что информация, которую мы получим в Тель-Авиве, будет очень важной и многое прояснит в нашей истории. После этого мы могли бы полететь в Китай и встретиться с Лэрдом. Это будет круто! Мне тоже надоело ждать и гадать на кофейной гуще. Пора что-то делать! Тем более что мой отпуск позволяет мне быть пока свободной. Я жду от Вас приглашения и сразу иду в китайское посольство. Насчет Тель-Авива – все в порядке, я забронировала два номера в гостинице «Прима Астор» на наши фамилии. Она на самом берегу моря, я там уже останавливалась. Как только получите визу и купите билет – сообщите мне. Я бы хотела встретиться в аэропорту. Мой пароль для встречи: «Odin v pole voin». Жду Ваш!

До встречи!

Ольга.

Вечером, когда Ольга вернулась из парка с велосипедной прогулки, ее ждал ответ Бьорна. В нем было приглашение в Гуанчжоу и пароль: «Krдftskivan».

– Что-то по-шведски… – усмехнулась Ольга и кинулась к телефонному справочнику, отыскала адрес китайского представительства в Нью-Йорке.

– Завтра, завтра! – Она распечатала приглашение, нашла две свои фотографии, вложила все в свой синий американский паспорт.

Сделала себе большой кофе с молоком, подсела к компьютеру. И набрала адрес: www.icehammervictims.org. На мониторе возникла картинка: голые по пояс девушка и парень зажимают ладонями друг другу раны в центре груди. Сверху надпись: «Официальный сайт Общества жертв ледяного молота». Внизу традиционные окна: «История Общества», «Новости», «Персоналии», «Фотогалерея», «Личные истории», «Публикации», «Версии», «Присоединяйтесь к нам!» Ольга зашла в «Личные истории». Пробежала по хорошо знакомым текстам – она уже давно их все прочитала. В конце нашла три новых:

Стефани Треглоун, 14 лет, Ньюкасл, Австралия

За неделю до рождественских каникул к нам в школу приехали две женщины, помощницы режиссера, которые сказали, что они набирают девочек для массовки римейка известного фильма Питера Уира «Пикник у Висячей скалы». Этот фильм в Австралии знают все – мои родители всегда его смотрели, даже когда я была еще маленькой, у нас дома есть кассета и DVD. Мы были с родителями и у скалы Мэседон, там, где произошли те трагические события 14 февраля 1900 года, когда старший класс женской Эпплъярдской школы отправился в День святого Валентина к той самой скале на пикник и три девочки бесследно исчезли. Все девочки нашего класса очень хотели сняться в этом фильме. Эти помощницы режиссера, Дебора и Элен, сказали, что режиссером римейка будет Дэвид Линч, что сейчас идет кастинг и что Линч выбирает на роли девочек совсем неизвестных школьниц, так что очень может быть, что кто-то из нас может сыграть в фильме полноценную роль, со словами. Из нашего класса отобрали трех девочек, меня в том числе, а из школы – еще семерых. Все мы были голубоглазые и светловолосые. Когда меня выбрали, я очень обрадовалась! Мне очень нравится одна из девушек в фильме Уира – Миранда. Она такая красивая, нежная, как ангел! У нее удивительные голубые глаза, прелестные белокурые волосы. И очень жаль, что она практически не стала голливудской звездой, сыграла потом только в «Безумном Максе», и все. Элен и Дебора сказали, что после Рождества нам нужно будет поехать в Сидней, где встретятся все отобранные, и Линч сам выберет из нас тех, кого надо. Нам оплатили проезд. И с нами поехала миссис Халле, мама Сюзи Халле. Мы приехали в Сидней и к 12.00 пошли в оперный театр на набережной. Это огромное здание, я там была девочкой дважды – на опере «Пер Гюнт» и на балете «Жизель». Нас проводили в один из залов, и весь этот зал, 1500 мест, был заполнен школьницами! И все они были голубоглазые и светловолосые! Я такого никогда не видела! И среди них были многие, похожие на Миранду. Конечно, я сразу поняла, что меня никогда не отберут – ведь в зале столько красивых девочек! Мы ждали Линча. Но вместо него на сцену поднялись трое – такой толстоватый парень, пожилая дама и лысый худой мужчина, очень серьезный. И пожилая дама нам сказала, что Линч очень занят, поэтому выбор сделают они – его помощники. А сама эта дама представилась как автор сценария фильма. И эти трое сели в кресла посередине сцены и попросили, чтобы девочки подходили к ним парами, по очереди. И девочки стали подходить. И эти трое внимательно смотрели каждую пару, а потом просили подойти, и пожилая дама каждой девочке клала руку на грудь, там, где шея начинается. И так продолжалось почти четыре часа. И за это время из полутора тысяч отобрали всего 36. В том числе и меня. Затем они записали мои координаты и сказали, что со мной свяжутся по электронной почте. И я радостная вернулась домой. Я была на седьмом небе! Из всей нашей школы выбрали только меня! Я стала ждать вестей. Но день шел за днем, и никто не писал мне. Надо было ждать. Родители и друзья по школе успокаивали – кино быстро не делается, подожди. И я ждала. Но ужасный случай помешал мне стать актрисой. Когда я возвращалась из школы и переходила Мэйн-стрит, остановилась машина, и женщина, сидящая за рулем, спросила про дорогу на Сеснок. Я сказала – прямо и на светофоре направо. Она засмеялась, показала на уши: не слышу! Я подошла к ней, повторила. Последнее, что запомнила, у женщины в руке был брелок в форме маленького мушкетерского пистолета. Очнулась я уже в больнице. У меня очень болела грудь и шея. Грудь была вся забинтована, там была рана. Потом мне сказали, что меня нашли на шоссе. Меня сбила машина, когда я разговаривала с этой женщиной. А женщина исчезла.

«Мда, Стефани, актрисой ты не стала… – грустно усмехнулась Ольга, – И Дэвид Линч вряд ли теперь снимет этот римейк…»

– Фимочка ха-а-ароший! – выкрикнул попугай.

– Лучше всех, – кивнула Ольга.

И принялась за вторую историю:

Джамиля Сабитова, 38 лет, Темиртау, Казахстан

Я 4 года проработала на нашем городском рынке. У нас с моим мужем, Таймуразом Сабитовым, был свой ларек «Бешбармак». В ларьке мы готовили горячую еду для торговцев на рынке. Мы делали бешбармак, плов, баурсаки и лагман. И все торговцы были всегда довольны, потому что мы с мужем хорошо готовили. И дирекция рынка была довольна. 4 апреля 2005 года я работала в ларьке со своей сестрой Тамарой, так как мой муж уехал в Караганду покупать кухонный гарнитур. Тамара младше меня на 7 лет и всегда помогала мне, когда муж был занят. В тот день мы, как всегда, с утра все сварили и приготовили, а к 13.00 открыли ларек и стали обслуживать. К нам подходили торговцы, брали еду и уходили с ней по своим местам. Нас очень любили на рынке, потому что я и Тамара – очень красивые. Наша мама – русская, а папа – казах. Мама у нас – блондинка, глаза у нее темно-синие, очень красивые. И что самое главное – у нас с Тамарой тоже такие же глаза и такие же светлые волосы. А от папы – нос, губы и черные брови. И все всегда шутили, что мы – мамины дочки. В Казахстане мало людей с голубыми глазами, и блондинок тоже мало. Поэтому с нами всегда заигрывали мужчины, когда покупали еду, говорили разные веселые слова. И в тот день к ларьку подошел один мужчина. Он был не местный, я его прежде никогда не видела. Он был высокий, стройный блондин с голубыми глазами, красивый, хорошо одетый, видно, что богач. Он спросил, вкусный ли наш плов. Мы сказали – попробуйте, все хвалят. Он взял чашку плова, попробовал немного риса. И сказал – очень вкусно, наверно, потому что вы такие красавицы. И стал нам говорить разные слова о нашей красоте. Я спросила, что он купил на рынке. Он сказал, что просто зашел посмотреть на рынок его друга, Тофика Халилова. А это был хозяин рынка, очень богатый человек. И мужчина сказал, что доволен рынком, особенно если на нем работают такие красавицы, как мы. И очень весело шутил с нами. Тамара спросила, чем он занимается, он ответил, что у него бизнес в Алма-Ате, два ресторана, и что он приехал в Караганду по делам и заехал в Темиртау к старому другу Тофику. И спросил – что мы вечером делаем? Мы ответили – моем, убираем посуду, идем домой к мужьям и детям. Тогда он предложил пойти с ним к Тофику на плов. Мы отказались, сказали, что мужья нас вечером не отпустят и у нас много дел. Тогда он предложил пойти с ним в ресторан сейчас. И очень весело шутил с нами. И мы с Тамарой смеялись, потому что он был очень веселый. Он говорил, что надо иногда отдыхать от жен и мужей, чтобы сильнее их любить. И все уговаривал нас поехать с ним. И мы сказали – хорошо, только на час. Он сказал – хорошо, выбирайте ресторан. Тамара говорит – «Жулдыз» Это самый дорогой ресторан в Темиртау. Он говорит – нет проблем. Тогда мы заперли ларек и пошли с ним. И когда вышли с рынка, он подошел к своей машине, очень дорогой, новой совсем и красивой. И открыл заднюю дверь – садитесь, девушки. Мы сели, он сел за руль, поехали, включил он музыку. И тут вдруг поднялась перегородка в машине, и мы как бы за стеклом от него. И что-то кислое в воздухе – и я потеряла сознание. Очнулась я на земле. Подняла голову – ночь кругом, под лицом песок, где-то собака воет. Хотела сесть – и сразу грудь заболела, будто кто-то ударил сильно. Присмотрелась – где-то на пустыре, за городом я. И вижу – Тамара рядом лежит. Я ее тронула, а она не двигается. Мертвая. Так я до утра возле нее и просидела. Плакала и сидела. Сил не было идти. А утром ехали рабочие по шоссе из Сарани, заметили нас, подобрали. Вызвали мужа, отвезли в больницу – у меня вся грудь отбита, синяк сплошной. А у Тамары еще сильнее – разбито все, грудина перебита, ребра сломанные сквозь кожу торчат, я видеть не могла. Месяц в больнице пролежала, пока грудь заживала. Потом в милиции сказали – маньяк.

– Мда… простая история… – произнесла Ольга. – В «Жулдыз» он вас с сестрой так и не сводил… Конечно, маньяк, Джамиля. Маньяк. Который перелетает из Ньй-Йорка в Сидней, из Сиднея в Караганду. А потом… во, в Цюрих! Богато живет этот маньяк…

Томас Урбан, 52 года, Цюрих, Швейцария

Три года назад я попал в автомобильную катастрофу и на время почти совсем потерял ближнюю память. Я забыл, как зовут мою жену, не верил, что у меня есть дочь, не знал, что я архитектор, и т. д. Зато дальняя память, наоборот, обострилась так сильно, что стали всплывать события из раннего детства, отрочества, те, которые я не помнил никогда. Например, я вспомнил со всеми подробностями, как в семье праздновали мое пятилетие, кто был у нас, что ели, что говорили, что мне подарили. Вспоминал и многое другое. За те полгода, что я провел в клинике, я многое вспомнил. Словно мне показали фильм про меня. Среди множества эпизодов из детства и юности всплыл один, очень странный. Я до сих пор не могу дать ему здравого объяснения. Летом 1972 года, когда мне исполнилось 15 лет, старшая сестра, Мириам, купила мне билет на концерт группы «Led Zeppelin», которая давала концерт в Цюрихе на Халленстадионе. Эту группу я тогда знал очень мало, но о ней уже много писали в молодежных журналах, она быстро становилась супергруппой. Сестра купила мне дорогой билет, я оказался прямо перед сценой. Концерт был замечательный, я впервые увидел этих великих музыкантов, увидел совсем близко Роберта Планта, услышал его великолепный голос. Концерт произвел на меня огромное впечатление. До этого я был только на концертах групп «The Who» и «Chicago». Но «Led Zeppelin» оказался на голову выше тех групп. Особенно мне понравился Роберт Плант – высокий, стройный, с золотистой копной волос, с голубыми глазами и с «золотым» голосом. Когда концерт закончился, публика неистовала. Мы выбежали на площадь перед стадионом и скандировали «Led Zepp! Led Zepp!». И тут я увидел двух девушек, очень красивых, кудрявых блондинок, держащих плакат «Фан-клуб Роберта Планта». Вокруг них толпилась молодежь. Я тоже подошел. Рядом с плакатом стоял стол, сидела третья кудрявая блондинка и записывала фанов в клуб Планта. На плакате я прочитал условие: длинные светлые волосы, голубые глаза. Я как раз подходил! Мои волосы в то лето были почти до плеч, я подражал Джорджу Харрисону. Девушки записали мой адрес и телефон, сказали, что позвонят. И я, довольный, отправился домой. Дома я разбил свою копилку, пошел и купил два диска «Led Zeppelin». И слушал их непрерывно. А через несколько дней мне позвонили и сказали, что клуб фанов Роберта Планта проводит свою первую встречу. Я сел на свой велосипед и к 16.00 поехал по указанному адресу, в богатый район Цюрихберг на Хадлаубштрассе. Там стояла большая старая вилла, увитая диким виноградом, на воротах висели плакат «Led Zeppelin» и большой портрет Роберта Планта. Я оставил велосипед у ограды, позвонил в калитку, представился. Меня впустили, я вошел в эту виллу. Это был старый, богато обставленный особняк. И в нем нон-стопом звучала «Whole lotta love»! Это было так странно, в этой старомодной обстановке, среди викторианской мебели – и музыка «Led Zeppelin»! Одна из тех самых кудрявых блондинок встретила меня в прихожей и проводила в просторную гостиную. Там уже сидели человек тридцать молодых людей: светловолосые и голубоглазые девушки и парни. В основном это были мои ровесники, но были и постарше. На столе стояли безалкогольные напитки, лежали сигареты, чипсы. Мы сперва слушали музыку. Потом стали переговариваться, знакомиться. За это время подходили другие блондины и блондинки. Постепенно весь зал заполнился, музыка прекратилась. И к нам вышла женщина ослепительной красоты – высокая, статная, с бронзовой кожей, с золотистыми волосами, с правильным аристократическим лицом и глубоко-синими глазами. Она была во всем синем, в синих перчатках, даже туфли и украшения на ней были синие. Встав посередине зала, она заговорила с нами. Но не на швейцарском диалекте, а чисто, по-немецки. Она сказала, что Роберт Плант – упавший с неба ангел, затерявшийся среди людей, что он поет на языке небесных сфер, что, слушая его голос, мы все станем свободнее и добрее, что мы поймем, что такое небесная любовь, что сегодня мы начинаем наше общение, что музыка «Led Zeppelin» поможет нам стать красивыми внешне и внутренне. Ее грудной, спокойный голос завораживал, мы не отрываясь смотрели на нее. Она же взяла плоскую синюю коробку с изображением золотистого падающего ангела, открыла ее и протянула нам. В коробке лежали маленькие шоколадные фигурки этого же ангела в золотистой фольге. «Причаститесь музыке небесных сфер!» – с улыбкой сказала она. И в ту же секунду мощно и пронзительно запел Роберт Плант: «Baby, I’m gonna leave you». Мы все стали брать шоколадки из коробки, разворачивать золотистую фольгу и есть. Это был хороший швейцарский шоколад. Я съел свою шоколадку. И через несколько минут потерял сознание. Очнулся я ночью лежащим на мостовой. Меня тормошили двое полицейских. Это было в центре, возле бара «Одеон», где пьют студенты. Рядом валялся мой исковерканный велосипед. Голова кружилась, меня тошнило. И жутко болела грудь. Она была вся разбита. И полицейские сказали мне, что, вероятно, меня сбила машина. Вызвали родителей, меня отвезли в клинику. В моей крови нашли алкоголь. Потом я впал в лихорадочное состояние, подскочила температура. На грудь наложили повязку, вкололи мне снотворное. В клинике я провел две недели. В середине грудной кости у меня осталась выбоинка. Она у меня до сих пор. Как я ни рассказывал тогда родителям про клуб фанов Роберта Планта, как ни доказывал, что я был на вилле, они не верили. Они были уверены, что я напился с друзьями в каком-то баре, поехал на велосипеде и пьяный попал под машину. Потом я съездил на Хадлаубштрассе, позвонил в калитку той самой виллы. Мне открыла горничная. Естественно, никакого клуба в этой вилле никогда не было, имя Планта горничная слышала впервые. На вилле жила семья хасидов, о которых я уже позже, много лет спустя, узнал, что они – крупнейшие в Швейцарии торговцы алмазами. Ровесники и друзья тоже ничего не знали про этот клуб. Однажды в трамвае я встретил девушку, бывшую тогда на вилле. Я узнал ее. Но она с улыбкой сказала, что никогда не была там. И все это забылось как странный сон. До тех пор, пока я не попал в аварию и не потерял ближнюю память. И тут я вспомнил, вспомнил все, что было после того, как я съел ту самую проклятую шоколадку! Я тогда сполз с кресла на ковер. Но не заснул, а просто обездвижился. Я не мог пошевелить пальцем. Но был в сознании, слышал все и видел возле своего носа красно-серый узор ковра. И я слышал, что происходит с другими – они или застывали в креслах, или валились на пол. Потом я услышал, как вошли несколько мужчин. Послышалась какая-то молчаливая возня. Потом меня подхватили под руки и поволокли вниз, по ступеням. Я оказался в подвале. Затем меня подняли, приковали к стене. И рядом были прикованы какой-то парень и девушка. Сильные руки сняли с меня рубашку, и я увидел, как открыли продолговатый кофр. В нем лежали три странных молота, наконечники которых, как мне вначале показалось, были стеклянные. Какой-то мускулистый белобрысый мужчина взял такой молот, размахнулся и со всего маху ударил прикованного парня в грудь. И сразу к парню подошла та самая дама в синем, прижалась к груди. Потом отпрянула. И мужчина снова ударил. Она опять приникла. И сказала: «Пустой орех». Парня отстегнули от стены, поволокли прочь. Мужчина взял другой молот и точно так же стал бить в грудь девушку. Дама в синем приникала к ее груди, словно вслушиваясь. Мужчина бил так сильно, что молот стал крошиться, полетели куски. И снова дама сказала: «Пустой орех». Девушку отстегнули, а когда поволокли, я заметил, что изо рта у нее идет кровь, а ноги бьются в конвульсиях. Одновременно приволокли еще двух, стали пристегивать к стене. А ко мне подошел мужчина с молотом, размахнулся и со всей силы ударил меня в середину груди. Удар был такой силы, что от наконечника молота брызнули осколки. От боли у меня все поплыло перед глазами. Но я по-прежнему не мог пошевелиться. Дама в синем прижалась ухом к моей груди, послушала, отпрянула. Он снова ударил. У меня все плыло перед глазами. Опять приблизилась та красавица, синей перчаткой стерла с моей груди осколки от молота, и я понял, что наконечник не стеклянный, а ледяной! Она прижалась ухом к груди. Я стал терять сознание. Последнее, что я услышал: «Пустой орех». Потом все было, как и было – бар «Одеон», полиция, алкоголь в крови, разбитая грудь… Эта история всплыла в моей памяти год назад. Я сразу записал ее, чтобы не забыть. Выйдя из клиники, я, помня ту забитую насмерть девушку, пошел в библиотеку и поднял подшивку цюрихских газет за лето 1972 года. И обнаружил поразительное! Оказывается, тем летом в Цюрихе пропали бесследно четыре девушки и двое юношей. Их фотографии публиковались. Все они были светловолосыми и синеглазыми! В то же лето в Цюрихе попали под машины в состоянии алкогольного и наркотического опьянения 48 молодых людей. И у всех у них была травмирована грудная клетка! Шеф цюрихской полиции в своем интервью в «Нойе Цюрихер цайтунг» заявил, что такого массового попадания молодежи под машины за его двадцатилетнюю практику не было никогда. С трудом я разыскал трех из тех 48-ми, моих ровесников, пострадавших тем летом. У всех у них были русые волосы (двое уже поседели) и голубые глаза! И у всех была сильно разбита грудь. Один даже показал мне шрам в центре грудины. И все они были на том концерте «Led Zeppelin»! И все трое потом, как и я, записались в «Фаны Роберта Планта». Но ни на какой вилле они не были. А к моим рассказам о подвале, где из нас вышибали дух ледяным молотом, отнеслись, мягко говоря, скептически. Мои попытки контакта с владельцами виллы также успехом не увенчались. Мои домашние вообще считают, что все это мне пригрезилось, когда я потерял ближнюю память. Мой врач уверен, что это временные аберрации при потере памяти. Бог им судья… Когда же я принялся шарить по Интернету, интересуясь похищением людей, и наконец наткнулся на ваш сайт, я просто закричал от радости! Я прочитал столько свидетельств! Стольких людей похищали и били ледяным молотом, забивали до смерти! Значит, я не сумасшедший! Значит, все это было! Кто это делал? Зачем? Кто эти мерзавцы? Как бы я хотел узнать это!!

– Я тоже… – произнесла Ольга. – Очень хотела бы.

Она встала, потянулась, глянула в окно. Смеркалось. В Нью-Йорк вползал душный июльский вечер, зажигались огни. А здесь, в Нохо, как и всегда, в любую погоду, было классно. Ольга вытянула из пачки сигарету, подошла к северному окну, выходящему на Ист Виллидж, закурила. Итак, сегодня она прочитала еще три истории. Всего на сайте их было более четырехсот. Многие она помнила, мысленно возвращаясь к ним. Эти рассказы теперь стали для Ольги главной книгой жизни, сваями, уходящими в зыбкий, ненадежный окружающий мир, отнявший у нее родителей. На эти сваи она опиралась. Они не давали ей опустить руки, впасть в депрессию. Имена потерпевших от ледяного молота она знала и произносила, как имена братьев и сестер: Мари Колдефи, Эдвард Феллер, Козима Илиши, Барбара Стачинска, Николай и Наташа Зотовы, Йозас Норманис, Сабина Бауермайстер, Злата Боянова, Ник Соломон, Рут Джонс, Бьорн Вассберг. Все они прошли через пытку льдом. Все корчились, кашляли кровью, теряли сознание от тяжких ударов. Все потом мучительно возвращались к жизни, вскрикивали от боли, вдыхая воздух разбитой грудью. Все тщетно пытались найти сочувствие у окружающих, доказать, что все случившееся – чистая правда. И все натолкнулись на стену непонимания, как на тот самый лед…

Теперь к ним прибавились еще эти трое.

«Они что-то колют всем, чтобы отбить память. – Ольга курила, глядя в окно. – Но не на всех это действует. Или не успевают вколоть? Или… думают, что человек уже мертв? А я была живой. И Бьорн. И Барбара. И Сабина…»

Попугай в своей клетке кашлянул, распушил перья. И тихо произнес по-русски:

– Паровоз.

Ольга загасила окурок, подошла к Фиме. Слову «паровоз» попугая научил покойный отец.

– Нет, Фимочка, не паровоз. А самолет. И судя по всему – довольно скоро… – Ольга просунула в клетку палец, почесала попугаю розовый коготь. – А тебя опять Аманте отдам. Скучать будешь?

– Паровоз! – ответил попугай.

Храм и Горн

Горн очнулся на вторые сутки.

Сердце его выплакало печаль шести лет земной жизни. Маленькое тело изнемогло. Лицо похудело и осунулось. И повзрослело. Теперь он уже не мальчик-олигофрен, несомый бессмысленной земной жизнью, а светоносный Горн. Теперь он готов к подвигу во имя Света. Он начинает свой новый путь. Великий путь. Все это время я неотступно была рядом. Я отстранялась от его сердца, когда оно плакало. Сидела и смотрела. И берегла его. Теперь, когда сердце его очистилось от прошлого, я могу приблизиться.

Горн ждет.

Я кладу пальцы на его веки. Глаза его открываются. И смотрят на меня. Это глаза брата. Самого важного для нас. И я должна ввести его в Братство. Сердце его успокоилось. Оно готово внимать.

И я заговариваю с ним.

Сердце Горн открыто. Оно хочет. Оно потрясает меня своей силой. Новой силой. Силой, которую ждали мы все. Я помогаю ему.

Я поставила сердце свое щитом светоносным между Горн и миром. Старое тело мое стало тенью от щита сияющего. Тень тела моего заслоняет мир: еще не время! Мир Земли лежит за моей сутулой спиной. Круглый, непостоянный, самопожирающий и опасный мир Земли гудит за моей спиной. Спина моя – широкая тень. Чистое сердце Горн не должно видеть мир: еще не время! Оно не готово прикоснуться к миру Земли. К беспощадному миру. Который пожирает себя. Который клубится яростью самоуничтожения. Дрожащие руки мои заслоняют континенты. Костлявые пальцы расходятся в стороны, скрывают города. Мясные машины клубятся под морщинистыми ладонями. Деревни и поселки, дороги и механизмы теснятся за моими дряблыми бедрами, сохранившими шрамы от пыток. Плечи мои скрывают тяжкий порядок армий земных. Голова заслоняет страны Севера, где мы нашли столько наших. Яростный мир мясных машин накрываю я тенью тела своего, обратив сияющее сердце к желанному брату.

Я обороняю Горн.

Я оберегаю Горн.

Я храню Горн.

Я кормлю Горн.

Сердце Горн раскрывается стремительно. Оно течет сиянием желания. Оно требует. Рост его быстр. Никто из Братства не быстр сердцем так, как Горн. Никто не прорастает Светом так стремительно. Мы радуемся. Мы сияем и ликуем. Сердца наши, обстоящие новообретенного, сияют радостью Света. И ликование Света наполняет Братство восторгом: мы поверили! Горн заставил нас уверовать в Исполнение. То, о чем грезили сердца, о чем говорили в Больших и Малых Кругах, о чем стонали во сне, о чем шептали умирая, – приблизилось! И Горн приблизил это.

Мы бережем его сердце и тело.

Каждое утро руки мои будят тело Горн. А сердце мое будит его молодое и сильное сердце. Сестры берут Горн на руки и несут в комнату Омовений. Чистейшей водой, настоянной на цветах и травах, омывают сестры тело его. Шелковистыми тканями отирают. Умащивают маслами. Одевают в одежду. Из растений, росших в горах, соткана она. Сестры поят Горн чаем из таежных трав, дающих покой и силу. Протягивают плоды тропических деревьев.

Горн поглощает плоды.

Тело его растет.

Но сердце растет гораздо быстрее.

Сердце крепнет. Оно питается Светом. Учится первым словам сердечного языка. Сосет слова из наших сердец. В сердце Горн нарастает неизмеримая сила Света. И даже мое сильное и опытное сердце с трудом сдерживает этот натиск. Горн желает объять все сразу. Но не может вместить. Он яростно жаждет. Мне суждено утолять жажду сердца его. И я делаю это с великой осторожностью, чтобы не навредить ему. И Братству. Ибо понимаю, кто для нас Горн. Это понимают братья и сестры на всех континентах. Там сияют сердца. Там соединяются руки. И составляются Круги. Малые, Средние, Большие. Они вспыхивают во мраке жизни земной, посылая нам Свет сердечный. Мы принимаем его. Он укрепляет наши сердца. Мы делимся Светом с Горн.

Я охраняю Горн.

Я сохраняю Горн.

Я наполняю Горн.

Я держу Горн.

И Свет в сердце его нарастает и расширяется.

Сердце Горн постепенно заполняется Светом. Но познание мира Земли я отодвигаю от Горн: еще рано! Не время! Только окрепнув сердцем, должен он прикоснуться к миру. Который мы создали. И в котором мы заблудились. Только полное сердце сможет увидеть мир. И понять суть его.

Я готовлю сердце Горн к главному.

Бьорн и Ольга

Очень высокий блондин в лимонно-желтой майке и белых шортах размашисто шел через толпу, громко везя за собой красный чемодан.

«А вот и он. Ну и дылда!» – Ольга быстро допила свой грейпфрутовый сок и положила на стойку бара шесть шекелей.

Блондин подошел. Сдержанно улыбнулся. На фотографии из электронной почты его подбородок казался Ольге более тяжелым, а шея менее спортивной. На курносом носу блондина вперемешку с веснушками выступили капельки пота.

– Odin v pole voin, – старательно проговорил он пароль глубоким грудным голосом.

– Krдftskivan, – произнесла отзыв Ольга, слезая с высокого металлического стула.

Ее невысокие каблуки коснулись пола.

«На две с половиной головы выше меня…» – отметила она, протягивая свою маленькую руку. – Hi, Bjorn.

– Hi, Olga! – Он улыбнулся шире.

Ольга с силой сжала его огромную влажную ладонь своей маленькой рукой.

– I didn’t expect you be so tall[7]. – Она прочитала надпись на его желтой груди «Krдftskivan», изгибающуюся вокруг красного рака.

– 201, – честно ответил он. – And where’s your red hair?[8]

– Sometimes you need to change something about yourself[9]. – Ольга надела черные очки, вскинула лямку тяжелой сумки на плечо. – Well, let’s go?

Швед говорил на своем типичном скандинавском английском, Ольга – на своем приобретенном американском.

Не замечая ее увесистой сумки, он закрутил головой:

– А где же…

– Идите за мной. – Ольга решительно двинулась к выходу. – Что такое «Krдftskivan»?

– Праздник раков. – Бьорн в два своих шага догнал ее, треща чемоданом.

– Это когда их едят?

Бьорн с улыбкой кивнул и добавил:

– А ваш пароль я уже перевел с русского. Вернее – мне помогли перевести.

– Прекрасно! – тряхнула головой Ольга. – Теперь вам известен мой жизненный принцип.

Вышли на сухой и горячий июльский воздух. Сели в такси. Ольга не очень быстро произнесла на иврите адрес в районе Петах-Тиква.

– Сделаем, – по-русски ответил водитель и улыбнулся Ольге в зеркало.

Не удивившись, она достала сигареты:

– Можно курить в машине?

– Так мы ш не в Америке! – шире улыбнулся водитель. – Курите на здоровье, затягивайтесь глубже.

– Спасибо. – Она закурила.

– Он из России? – спросил Бьорн.

– Да. – Ольга открыла окно, несмотря на включенный кондишен, подставила лицо теплому ветру.

– Здесь многие из России. – Бьорн покачал своей белобрысой головой на длинной и крепкой шее.

– Да. – Ольга стряхнула пепел в воздух. – Здесь многие из России.

До Петах-Тиквы ехали молча. Быстро промчавшись по холмистому, залитому солнцем пейзажу, машина въехала в пыльный, знойный Тель-Авив. Попетляв по улицам, водитель затормозил возле необычно длинного дома.

Бьорн пытался заплатить, но Ольга опередила его, сунув водителю бумажку в пятьдесят шекелей.

– Вы феминистка? – спросил Бьорн, вынимая свое большое тело из машины.

– Уже нет. – Ольга глянула на бело-розовый трехэтажный дом, растянувшийся на полквартала.

Она подошла к маленькому крыльцу из ракушечника. На двери висел большой латунный номер «167». Ольга позвонила. Довольно быстро ей открыла красивая женщина лет пятидесяти.

– Ольга Дробот? – приветливо спросила она по-русски, с еврейским выговором.

– Да. Здравствуйте. – Ольга сняла черные очки.

– Я – Дина. Проходите.

– Hi, I’m Bjorn, – закивал головой швед.

Они вошли в небольшую прихожую.

– Вы голодны? – спросила женщина. – Только честно!

– Спасибо, Дина, мы сыты. – Ольга опустила сумку на пол. – Нам хотелось бы побыстрее сделать то, ради чего мы здесь. Если это возможно, конечно.

Дина вздохнула:

– Именно сейчас это возможно. Пока он не заснул.

– Отлично.

– Пойдемте за мной. – Дина стала подниматься по лестнице.

Ольга и Бьорн двинулись следом. В доме было прохладно, и где-то наверху поскуливала запертая собака. На втором этаже Дина подвела их к двери, открыла, заглянула в комнату. И движением красивой руки пригласила войти. Ольга и Бьорн вошли в комнату. Это была небольшая спальня для одного человека. Жалюзи на окне были слегка прикрыты. На узкой кровати под стеганым одеялом лежал худощавый старик в сиреневой пижаме. Руки его покоились поверх одеяла, на груди стояла пустая чашка. Он тяжело и громко дышал, чашка двигалась в такт дыханию. Завидя вошедших, он взял чашку и переставил со своей груди на прикроватную тумбочку.

– Папа, это они, – сказала Дина.

– Я догадался, – произнес старик. – И я бы таки очень хотел, чтобы вам хватило получаса. А то я опять засыпаю. Это болезнь, такая хорошая, даже очень хорошая болезнь. Перманентный сон. Ну и не самая плохая болезнь, правда, Диночка?

Дина кивнула:

– Я уже повторяла миллион раз: я тебе завидую, папа.

– Завидуй! – усмехнулся старик, обнажая красивые вставные зубы. – И принеси им нашего лучшего в мире морковного сока.

– Как бы я жила без твоей подсказки, папа! – тряхнула головой Дина, выходя.

– Садитесь, мы для вас уже приготовили стулья, – заворочался старик, облокачиваясь спиной на две сложенные подушки. – И давайте таки сразу к делу.

Гости сели, Ольга достала маленький диктофон.

– Давид Лейбович, мы не будем вас долго мучить, но поверьте, это очень… – заговорила Ольга, но старик перебил ее:

– Не надо лишних слов, умоляю. За последние шестьдесят лет я рассказывал про это раз триста восемьдесят шесть. Если сегодня будет триста восемьдесят седьмой, у меня таки не свихнется язык. Тем более если об этом просят близкие друзья Доры. Вы таки готовы?

– Да, – ответила Ольга.

Ничего не понимающий Бьорн сидел, выпрямив спину и положив загорелые кулаки на свои белые колени. Появилась Дина с двумя высокими стаканами со свежим морковным соком, обернутыми салфетками, протянула гостям.

– Н у, бикицер[10], – заговорил старик, держась за край стеганого одеяла, как за поручень. – Как я попал в лагерь, не суть важно. Я был в двух лагерях, в Белоруссии и Польше, а потом – уже туда. Короче, туда я попал весной 44-го, мне накануне исполнилось таки семнадцать лет. Н у, что это было за место и что там творили, вы знаете, вам не надо рассказывать. Когда наш эшелон туда заехал, мы таки вылезли из вагона, нас сразу построили, осмотрели и отобрали из всего эшелона двадцать восемь человек. Меня в том числе. И все мы были похожи только тем, что, во-первых, были евреями, как и все в эшелоне, и во-вторых – у всех у нас были светлые или рыжие волосы и синие глаза. Это сейчас я седой, мутноглазый, лежу таки параллельно горизонту, а тогда я был стройный красавец, блондинистый и голубоглазый. Я конечно же не понял, куда и почему нас отобрали. Да и никто из двадцати восьми тоже не понял, а чего понимать, нечего было понимать. Там везде пахло горелым человеком и все время летел пепел, вот что надо было понимать. Короче, нас провели через санобработку, а потом отвели в барак. И в этом бараке я увидел только голубоглазых и светловолосых евреев. Всего было два таких барака: мужской и женский. И все – голубоглазые и светлые. Было много рыжих. Это было как-то странно, даже хотелось смеяться. И была масса разговоров и догадок по этому поводу, многие мрачно шутили, что из нас сейчас будут таки делать настоящих арийцев и отправят на Восточный фронт воевать за фюрера. Некоторые говорили, что на нас будут ставить опыты. Но с нами ничего не делали. Опыты ставили на других. И в крематорий шли другие, из других бараков. Короче, прошло шесть месяцев. Пеплом мы таки и не стали. И за это время оба барака почти переполнились: с каждым эшелоном к нам добавляли таки и добавляли голубоглазых евреев – пять, десять или больше человек. А иногда – ни одного. Потом фронт подступил, немцы заволновались, печи работали на всю катушку. Но нас по-прежнему не трогали. И вот в октябре, это было точно 11-го числа, нам скомандовали «раус!». Мы вышли из двух своих бараков, нас осмотрели. И отобрали тех, кто прятался у нас и был черноглазым. Или кареглазым. Или зеленоглазым. Были и такие. Мы их прятали. Их отделили от нас. Потом нас погрузили в огромный эшелон. И он выехал из лагеря. И пошел на запад. Мы не знали, что думать, но все-таки были рады, что покинули то проклятое место. Там пахло только смертью. Мы были уверены, что нас везут в Германию. Но поезд прошел всего часа два и остановился. И нам скомандовали вылезти. И мы таки вылезли. Эшелон стоял в чистом поле. И совсем рядом был огромный песчаный карьер. Это был такой громадный овраг, яма песчаная. И охрана из эшелона встала по краям этого карьера. И нам приказали спуститься в карьер. Ну, все мы поняли, что ни в какую Германию мы таки уже не доедем, а просто нас кончат здесь. Мы в лагере знали, что русские сильно наступают. Значит, немцы торопятся с нами покончить. И мы пошли в этот карьер. А что делать? Бежать некуда – поле вокруг. Нас было тысячи две. Не меньше. Мы спустились в этот карьер. И нам скомандовали сесть. Мы сели. И молились. Потому что понимали – сейчас начнут стрелять из пулеметов. Но никто не стрелял по нам. Мы сидим и ждем. И охрана с автоматами стоит по краям карьера. И вдруг наверху, откуда мы спустились, появились эсэсовцы с двумя чемоданами. Они открыли эти чемоданы и вынули оттуда двух стариков. Это были даже не старики, а что-то таки совсем непонятное, я подумал сперва, что это подростки из нашего лагеря, очень худые, кожа да кости. Но потом я увидел, что это старик и старуха. Они были невероятно худые, худее нас, и все какие-то белые, словно их держали в подземелье. Их волосы были белые как снег и очень длинные. Эсэсовцы посадили их на руки, как детей. И спустили к нам. И эти старик со старухой, сидя на руках у эсэсовцев, уставились на нас. У них были очень странные лица, не злые и не добрые, а какие-то непонятные, словно они уже умерли давно и им на все плевать. Я таких лиц никогда не видел. Даже в лагере у доходяг были другие лица. А эти лица были таки очень необычные. И у этих двух были тоже голубые глаза. Они смотрели. Но тоже так, будто сквозь нас. Знаете, бывает, когда человек задумается и вперится невидящим взглядом. Вот такие были у них глаза. Они смотрели на нас и что-то бормотали совсем не слышно. И эсэсовцы стали забирать кое-кого из нас: одного там, другую здесь. Это длилось и длилось. А потом взяли парня, который сидел не очень далеко от меня. Это был Мойша з Кракова. Я с ним познакомился в лагере и даже немного таки дружил. Он был старше меня. До войны он работал продавцом в галантерейном магазине. У него, как и у меня, убили всю семью. Он был сильно верующим и говорил, что если Бог оставит ему жизнь, он станет ребе. Этот Мойша з Кракова всегда носил с собой бумажку, такую вощеную серую бумажку, в которую раньше до войны заворачивали селедку. Целый день она была с ним скомканная. А вечером, когда объявляли отбой и барак запирали, он ложился на нары и расправлял эту бумажку на ладони. Ему дал ее один ребе в гетто и сказал, что вот бумажка, это ты сам, жизнь за день комкает тебя, превращает в комочек, а вечером ты расправляешься, забываешь мир и снова предстаешь перед Богом во всей своей правде. На ночь он всегда расправлял бумажку и клал ее под голову. И эта бумажка помогала ему. Так вот, когда его вытаскивали из нашей толпы, эти старик со старухой как-то очень заволновались. Их прямо-таки стало корчить и ломать, они затряслись. И я тогда подумал, что у них эпилепсия. И всего из нас взяли человек тридцать. Их повели к поезду, посадили в вагон. И унесли этих тощих эпилептиков. И главный скомандовал охране, охрана пошла к эшелону. А мы стали молиться, потому что поняли, что сейчас нас расстреляют. Я опустил голову, смотрел в песок и молился. Я видел в песке муравья, смотрел на этого муравья и молился, молился. Я сам был как муравей, но хуже муравья, потому что муравей будет таки жить, а меня сейчас расстреляют! И вдруг услышал, как паровоз свистнул и потянул состав. И они таки поехали. Поехали, поехали, поехали. И все! Нет эшелона. Нет эсэсовцев. Мы сидим в карьере. А вокруг – пустое поле. Никто ничего не понял. Ну, мы встали, выползли из карьера. И пошли. Бежать сил не было. Брели в разные стороны. Я брел с тремя, они все были з Варшавы, и мне повезло, потому что мы все-таки были голубоглазые и светловолосые, а поляки, они хоть и антисемиты, но таки приняли нас… это самое… они, это было… азохен вэй… там были таки… и добрые и мерзавцы… ту пани звали Веслава, а отец ее был без руки… и они… и они… но… не только… как обычно…

Старик зевнул и моментально захрапел.

– Все. – Стоящая у двери Дина подошла к старику, поправила одеяло.

Он очень громко храпел, открыв рот. Голова его тряслась на подушке. Запертая наверху собака, услышав его храп, заскулила сильнее.

Ольга убрала диктофон, встала. Не понимающий по-русски Бьорн тоже встал.

– Скажите, Дина, из этих двух тысяч кто-нибудь выжил?

– Да. – Дина забрала у гостей пустые стаканы. – В Израиле он встретил двоих. Лет пятнадцать тому назад. Но где они сейчас – не знаю.

– А он пытался узнать – что все это было? Зачем их отбирали в эти два барака, везли, а потом отпустили?

– Да, да… – забормотала Дина, – конечно, пытался… Извините, мне надо выйти с собакой.

Она открыла дверь и побежала наверх по узкой деревянной лестнице. Где-то наверху открылась дверь, и молодой женский голос гневно произнес:

– Эйн гвулёт ле эгоцентриют шелхах![11]

– Ат ло роа ше бау элейну?[12] – ответила Дина, отперла собаку. – Пошли, Файфер.

Собака оказалась большим черно-шелковистым мастифом. На толстом поводке Дина повела его вниз по лестнице. Ольга и Бьорн тоже спустились вниз.

– И что же выяснил ваш отец? – спросила Ольга, поднимая свою сумку.

– Он выяснил… – Дина отперла дверь, и собака, дернув за поводок, буквально вырвала ее из прихожей на улицу.

– Амод! Льяди![13] – закричала Дина, борясь с собакой.

Ольга и Бьорн со своими вещами вышли на улицу. Солнце пекло.

– И что же он выяснил? – Ольга опустила сумку на белый и горячий тротуар, сощурилась от слепящего солнца.

– Что голубоглазых евреев отбирали по личному приказу начальника лагеря.

– Для чего?

– Письменного обоснования не было… – Собака уносила Дину вниз по улице. – В общем, это какой-то немецкий бред…

– А об этом писали?

– Что?

Люкарня в мансарде открылась, высунулась кудрявая девушка, громко крикнула:

– Има шели энохит![14]

И захлопнула люкарню. Дина махнула рукой, борясь с хрипящей собакой.

– Об этом писали? В газетах? Или где-то? – крикнула Ольга Дине.

– Что?

– Об этом писали?!

– Да… но никто не понял… ах, ты…

– Что?

– Никто так и не понял – что это было… и… и… льяди! льяди!.. и зачем это было нужно! – крикнула, балансируя, Дина и скрылась за поворотом.

Ольга оглянулась на дом. Даже на улице было слышен громкий храп старика.

– Что она сказала? – спросил Бьорн.

Ольга вздохнула, надела черные очки.

– Что она сказала? – снова спросил Бьорн.

– Что жизнь невозможно повернуть назад… – пробормотала Ольга по-русски, замечая впереди такси. – Ладно, поехали в отель.

В машине Ольге стало холодно от кондиционера, Бьорн расспрашивал ее, она вздыхала, бормоча «после, все после».

Забронированный ею через Интернет отель «Прима Астор» находился метрах в ста от моря. Ольга заметила, что море гладкое и спокойное. Они разместились на одном этаже, в маленьких одноместных номерах. Приняв душ, переодевшись в льняную блузку и полосатые шорты, Ольга пригласила Бьорна к себе, усадила его на единственный стул, сама уселась на кровати и перевела ему записанный на диктофон монолог старика. Швед выслушал его молча и напряженно, держа кулаки на коленях. Потом зашевелил большими ногами и длинными руками, оттопырил нижнюю губу и глубокомысленно произнес:

– Это похоже на правду. Мы должны серьезно задуматься.

– Крепко сказано! – иронично кивнула Ольга, доставая сигарету из пачки и закуривая.

– Вам кажется, что я слишком… – начал он, но Ольга перебила его:

– Мне уже ничего не кажется. – Она потерла переносицу. – Знаешь, Бьорн, я, во-первых, не люблю жару, а во-вторых, у меня джет-лег.

– У меня есть таблетки. Я уже принял.

– Отлично. Тогда ты пойдешь к себе и часа на полтора серьезно задумаешься. А я посплю. Оkay?

– Okay. – Он встал, виновато улыбнулся и вышел.

Ольга докурила, задернула зеленую штору, разобрала постель, разделась догола и легла, накрывшись простыней. Кондишен тихо урчал над дверью.

«Сонная болезнь… – подумала Ольга, водя ладонью по прохладной и свежей простыне. – А ведь это лучше, чем бессонная болезнь…»

Она тронула рукой свой живот. Тело устало за последние сутки.

«Два барака. Два барака… – Пальцы коснулись пупка, поползли выше. – Два барака в чистом поле… ни надежды и ни горя… Господи, зачем я сюда приехала…»

Пальцы тронули шрам на груди, небольшую впадину в грудной кости.

«Бумажка. Из-под селедки. Это хорошо. Надо бы и мне завести такую. И на ночь расправлять… Жизнь комкает…»

Она заснула. Ей приснился Тод Белью, топ-менеджер из отдела элитных кухонь, голый и невероятно худой. Он ходил по залу с железной палкой и, бормоча что-то на иврите, стучал по кухонным гарнитурам, пробуя их на прочность.

Ольга проснулась от телефонного звонка. Открыла глаза. В номере было по-вечернему сумрачно. Звонил телефон на тумбочке у кровати. Она сняла трубку:

– Да.

– Это Бьорн. Ольга, уже 20.07.

– Господи… всё, встаю.

Она приняла душ, привела себя в порядок. И через пять минут постучала в дверь Бьорна. Вскоре они сидели в небольшом ресторанчике неподалеку от отеля. Бьорн заказал себе местного пива и баранину на ребрах. Ольга взяла тост с курицей, воды и кофе. Есть ей не очень хотелось.

– Ну, ты задумался серьезно? – спросила она, гася сигарету в глиняной пепельнице.

– Да. Мне кажется, что это те же люди, что похитили нас и наших родных.

– Значит, они были и до войны?

– Да.

– А что это за изможденные старик со старухой?

– Не знаю. Возможно, это их руководители. – Он отхлебнул пива.

Ольга посмотрела на полоску пены, оставшуюся над его верхней губой. Он заметил, приложил к губам салфетку:

– Наверно, это как-то связано с фашизмом.

– Как?

– Не знаю. Но и те тогда, и мы сейчас – голубоглазые и светловолосые. А у фашистов была идея нордической расы.

– Белокурая бестия?

– Да. Белокурая бестия.

– Но в бараках были евреи. Фашисты ненавидели нас, уничтожали. И я тоже еврейка. И мои родители тоже были евреями.

Бьорн вздохнул:

– Это странно. Но все равно, Ольга, мне кажется, это как-то связано с фашизмом.

Ольга закурила новую сигарету.

– Не знаю… Нас с родителями похитили трое голубоглазых. Один был блондин, это точно, а двое, по-моему, крашеные. Потом, когда они били меня этим ледяным молотком, то говорили одно и то же: говори сердцем. До тех пор, пока я не отключилась. При чем здесь фашизм?

– Не знаю. Интуиция.

Ольга усмехнулась.

– Это смешно, понимаю. Но пока интуиция – единственное, что у нас есть. Больше нет ничего.

– Интуиция! – зло фыркнула Ольга. – Средь бела дня какие-то уроды похищают людей, забивают их до смерти. Исчезают. Никто не знает, кто они! Полиция называет цифры ежегодно пропадающих людей. Статистика! Это нормально?

– Это ненормально. Когда я рассказал про все в полиции, мне долго не верили. Молот изо льда! «Говори сердцем…» Они долго переглядывались, думали, что я чокнутый.

– Мне тоже не верили… Потом провели экспертизу ранений. У меня и у… (она запнулась) у папы и мамы. У них грудины были совершенно разбиты. А у меня только ребро и выбит кусочек кости. Когда меня нашли, рядом была лужа. Лед, которым нас били, растаял.

– А я сперва подумал, что это стекло. Он в первый раз ударил не очень сильно. Потом, когда молот треснул, я понял – это лед. И тоже осталась лужа. Не только воды.

Он посмотрел на свою огромную ладонь, сжал ее в кулак и разжал:

– Там была не только вода. У брата горлом пошла кровь. Кровь… много крови. И моей тоже.

Они замолчали.

В этот момент полноватый официант принес большое блюдо с жареной бараниной и поставил перед Бьорном. Ольга глянула на шипящее, сочащееся мясо. Подняла глаза на официанта:

– У вас есть русская водка?

– Конечно! – улыбнулся официант. – Две порции?

– Принесите… – задумалась она, – бутылку.

Официант кивнул, не удивившись, и вернулся с запотевшей бутылкой «Столичной» и двумя стаканчиками. Ольга молча разлила водку в стаканчики, взяла свой. Бьорн протянул пальцы, и стаканчик исчез в его длани.

Ольга скосила глаза на соседний столик. Там сидели трое смуглых пожилых евреев и неторопливо ужинали.

– Всего четыре месяца прошло, а я… не могу поверить, – произнесла Ольга. – Все это… сон какой-то. Очень муторный. Очень… очень… Ненавижу!

И выпила залпом водку.

Бьорн вздохнул:

– А я уже поверил. Когда брата похоронили, я пришел в его комнату. Там был дневник, я никогда не читал его. Я сломал замочек, открыл дневник. Он записал в тот день: «Сегодня в Гётеборге опять мое любимое небо, цвета синего корунда. Значит, будет удачный день». После этого я поверил, что Томаса больше нет. Нет моего младшего брата.

Он вздохнул и выпил свою водку.

– Синий корунд… что это? Камень?

– Да. Брат учился на геологическом. Он хорошо знал камни. Он говорил, что у меня глаза похожи на александрит, а у него на аквамарин.

– А мне мама говорила, что у меня глаза – берлинская лазурь плюс немного изумрудной зелени.

– Она была художником?

– Нет, просто реставратором. Но давно. Еще до эмиграции.

Ольга наполнила стаканчики. Посмотрела на неловкие руки Бьорна и впервые за вечер улыбнулась:

– Ты очень большой. Брат был таким же?

– На два сантиметра выше. И в баскетбол играл лучше меня. На улице нас звали «фонарными столбами».

Ольга с улыбкой смотрела на него:

– Как это по-шведски?

– Фонарный столб? Lyktstolpen.

– Ликтстольпен… – повторила Ольга.

Выпитая на голодный желудок водка быстро опьянила ее.

– Давай за них. За… наших. Только чокаться не надо.

Они выпили. Но Ольга выпила быстрее.

– Все русские девушки так быстро пьют? – спросил Бьорн, переводя дыхание.

– Не все. Избранные. Ешь, пока горячее.

Она взяла с его тарелки баранье ребро, вцепилась в сочное мясо зубами.

– Что ж ты меня не спросишь о моей версии?

– Какая твоя версия?

– Мне кажется, что фирма «LЁD» знает, кто нас бил молотом.

– Не знает.

– Ты видел их приставку, пробовал ее?

– Да, конечно. Кто ее не пробовал…

– Но там же тоже лед! Там ледяной наконечник, который стучит тебе в грудь. И ты испытываешь какую-то грусть, потом появляется какой-то круг людей, и тебе становится очень хорошо с ними.

– Это просто компьютерная игра нового поколения. Безусловно, сенсор-приставку изобрела корпорация «LЁD», они же породили миф о тунгусском льде, который якобы вызывает необычные ощущения у людей, когда им стучат в грудную клетку. Они якобы добывали этот лед, везли его из тундры, все наконечники только из этого льда… Но это миф. Лед есть лед. Упавший с неба или замерзший на земле – он одинаков. И что бы ни говорили их «ученые», миф о льде тунгусского метеорита – лишь повод подороже продать свой продукт. Об этом было много написано. Серьезные ученые подняли их на смех. Это даже обсуждать не интересно… На своей приставке «LЁD» сделал миллиарды. И зачем им еще похищать людей и лупить ледяными молотами?

– Но кто-то использует их идею! – выкрикнула Ольга так громко, что сидящие за соседними столиками оглянулись.

– А может быть, наоборот?

– Что – наоборот?

– Может быть, «LЁD» использует чужой метод?

– Стучать льдом в грудь до смерти?

– Да.

– И что же это за метод?

– Пока не знаю. Что-то из древних культов. Может, у кельтов, например, или у якутов был такой обряд. Может, это делали шаманы. Хотя ни в Интернете, ни в нашей университетской библиотеке я такого ритуала не нашел.

– Кто же это?! Сатанисты?

– Не похоже. Скорее – фашисты.

– И как это связано с фашизмом?

– Как-то связано. Уверен. Немецкие фашисты использовали древнюю мифологию. Кстати, у них была своя теория космоса. Я нашел это в Интернете. По их мнению, весь окружающий нас космос состоит изо льда. И только горячая воля человека может растопить в этом льду пространство для жизни.

– А какого хера они лупят этим льдом в грудь?!

– Не знаю. Может, чтобы проверить волю человека? Способна ли она растопить лед?

– Бред! И ради этого они идут на убийство?!

– Ну, многие тайные общества легко идут на убийство ради своих целей. Которые нормальным людям кажутся бредом.

Ольга кинула на тарелку баранье ребро:

– Кто, кто они?

– Мы здесь для того, чтобы ответить на этот вопрос.

– Кто, кто убил моих родителей?! – Ольга стукнула кулаком по столу, задев свой стаканчик, он упал на пол и разбился.

– Слушай, я чего-то… совсем пьяная… – Она качнула головой. – Поехали в отель.

– Хорошо. – Бьорн поднял свою баскетбольную руку, подзывая официанта.

В отеле Ольга упала на постель. Бьорн стоял возле, почти касаясь головой потолка. Он явно не знал, что делать.

– Кто убил моих родителей? – снова спросила Ольга.

– Тот же, кто убил моего брата, – ответил Бьорн.

Ольга шлепнула себя по щекам, пьяно усмехнулась:

– Слушай. Я опьянела с двух рюмок. Я пьяная в хлам!

– Ты просто устала от всего.

– Да. Я устала от всего. Когда у нас самолет?

– В 5.20.

– Ужас… Разбудишь меня?

– Конечно. Спокойной ночи, Ольга. – Он качнулся и шагнул к двери.

– Погоди.

Бьорн остановился. Ольга смотрела на него. Он смотрел на нее.

– Ты думаешь, тот парень из Гуанчжоу что-то знает?

– Ну, иначе бы он не позвал нас.

Ольга кивнула. Приподнялась и села на кровати.

– Покажи мне твой шрам, – произнесла она.

Он снял свою желтую майку с красным раком. Ольга встала, пошатываясь подошла. На груди у Бьорна было два лиловых шрама. Ольгины пьяные глаза покачивались на уровне этих шрамов. Бьорн смотрел на нее сверху. Ольга сняла с себя блузку:

– А у меня один.

Между небольших грудей с большими коричневыми сосками белел шрам в форме скобки с небольшим углублением в кости.

– Они мне выбили кусочек кости. – Ольга подняла голову и глянула Бьорну в глаза. – Красиво?

– Да, – тихо ответил он.

Они молча стояли друг против друга.

– Напомни, как тебя звали на улице? – спросила Ольга, покачиваясь и вцепившись обеими руками в свой белый ремень.

– Lyktstolpen.

– Ликтcтольпен! – рассмеялась она. – Что ты сейчас хочешь, Ликтcтольпен?

Бьорн внимательно посмотрел на нее:

– Я хочу… разбудить тебя в 4.00.

– Конечно. – Она отшатнулась, пропуская его, оперлась о стену, водя по ней рукой. – Bon nuit, Ликтcтольпен.

– Bon nuit, Olga.

Наклонившись, Бьорн вышел и осторожно притворил за собой дверь. Ольга оттолкнулась от стены, зашла в крошечную ванную комнату, открыла воду в раковине. Увидела себя в круглом зеркале:

– Спокойной ночи, сирота.

И брызнула водой на зеркало.

Над миром

Я просыпаюсь позже сердца моего. Оно спит совсем недолго. Оно бодрствует во сне. Ибо ведает, что Исполнение близко.

Сердце мое будит тело мое.

Я встаю, привожу в порядок старое тело мое. И направляюсь к Горн. Он спит на своем белом ложе. Я бужу его тело. А потом, когда руки сестер омоют его тело и разотрут маслами, бужу сердце Горн. Оно просыпается. Я обожаю это мгновение.

Сегодня сердце его просыпается особенно прекрасно. Сила и ясность сияют в нем. Сегодня Горн готов увидеть мир.

Сегодня я покажу ему мир.

Мир нашей Великой Ошибки. Которую нам предстоит исправить.

Горн сидит в Трапезной. Я подаю ему фрукты. Он поглощает их. Он не спрашивает меня о деревьях, на которых выросли фрукты. Его не интересует форма этих плодов. Он просто ест их. Мудрость сердца пребывает с ним. Он уже не мальчик из города мясных машин. Он наш самый дорогой брат.

Губы его липкие от плодов Земли. Я вытираю его губы. Я наливаю ему воды. Он пьет ее. Мы выходим с ним из Дома. Он смотрит на мир, окружающий нас. Он смотрит сквозь этот мир. Сердце его уже умеет это. Оно готово увидеть суть мира.

Сегодня я покажу Горну то, что он должен знать. Я беру его за руку. Мы идем на берег. Океан, сотворенный нами миллиарды лет назад, плещется у наших ног. Братья и сестры стоят позади нас. Они смотрят в небо. Там появляется точка. Она приближается и растет. Это белая машина, умеющая летать по небу и садиться на воду. Она садится на океан. Она ждет нас. Я веду Горн на маленькую машину, умеющую плыть по поверхности воды. Эта машина везет нас по воде к летающей белой машине. Горн стоит, держась за мою руку. Он смотрит. И не задает вопросов. Сердце его предчувствует. Но я не касаюсь его сердца своим. Я готовлюсь.

Доплыв до летающей машины, мы садимся в нее. Дверь ее закрывается. Машина взлетает с поверхности океана. Она поднимается выше и выше. И летит по воздуху. Горн смотрит в окно. Он видит наш остров, наш Дом. Видит братьев и сестер, стоящих на берегу. Братья и сестры удаляются от нас. Сердце Горн вспыхивает: впервые братья и сестры отдаляются от него. Сердце его трепещет. Оно не хочет расставаться с другими сердцами. Оно не хочет терять. Я стою рядом и смотрю. Но не помогаю: Горн сам должен справиться. Он может.

Глаза его наполняются слезами: он теряет братьев. Они уменьшаются. Превращаются в точки. Самое дорогое в этом мире исчезает. Горн вскрикивает. Рука его отпускает мою руку. Он кидается к окну. Лицо его упирается в стекло. Слезы брызжут из глаз.

– Дай! Да-а-а-ай! – кричит он в стекло.

Но самые дорогие исчезают: наш остров уже стал точкой. Она еле различима на поверхности океана. Она тонет в океане. Который создали мы. Который создал Горн.

– Дай! Да-а-а-й! Да-а-а-ай!!! – бьется Горн.

Я стою напряженно. И не помогаю.

– Дай! Дай! Да-а-а-ай!!! – ревет его тело.

– Дай! – ревет его мозг.

Но сердце пока молчит.

Остров исчезает в океане. Ужас охватывает Горн. Тело его цепенеет. Лицо прижимается к стеклу. Застывает. Мозг его осознает: океан поглотил родных.

Я замираю.

И замирают братья и сестры внизу.

Мы ждем.

Мы верим.

Мы хотим.

И сердце Горн вспыхивает! Оно тянется к родным сердцам! Оно видит их! Они живы. И океан не поглотил их. Горн видит всех на острове! И я вижу, что он их видит!

Я бросаюсь к нему. Обнимаю сзади. Помогаю и направляю.

Он цепенеет от открывшегося ему: оказывается, братья и сестры рядом. Глаза не видят их, но сердце видит. Каждого! Горн смотрит их. И я мягко помогаю ему.

И мы ВПЕРВЫЕ смотрим вместе. И я понимаю, что все исполнится. И мы с ним сделаем наше Великое Дело. И я смотрю его сердцем, словно впервые. И он смотрит, чувствуя меня. И братья и сестры снизу видят нас.

Железная машина несет нас по воздуху. Мы с Горн летим над океаном. Я обнимаю Горн. Я помогаю ему. С тех пор как сердце его проснулось, оно очень быстро учится. Оно уже многое умеет. Но сейчас оно открыло для себя новое: можно видеть очень далеко. И можно видеть братьев и сестер даже за горизонтом. А вместе с моим сердцем можно увидеть ВСЕХ СРАЗУ!

Но для этого нужно подготовиться.

Чтобы увидеть ВСЕХ НАШИХ, нужно знать и понимать мир, в котором они оказались. Нужно уметь положить мир на ладонь. Как яблоко, которое ты, Горн, съедаешь каждое утро. Ибо только когда мир станет для тебя не больше яблока, ты сможешь сделать Великое Дело.

Я поддерживаю тебя, Горн.

Я покажу тебе мир.

Горн понимает. Он хочет понять мир. Но не может сам просить меня. Сердцем я иду ему навстречу. Сердце мое берет его сердце. Мы смотрим вместе. Мир под нами. Семь раз я должна смотреть на мир вместе с Горн. И этого достаточно ему, чтобы понять то, что лежит под нами. Семь взглядов на мир достаточны. Мы смотрим.

ВЗГЛЯД ПЕРВЫЙ: неподвижное совершеннее подвижного, лед совершеннее воды, окаменевшие растения совершеннее живых, отсутствие движения совершеннее самого движения, тишина совершеннее звука, отсутствие действия совершеннее самого действия, покой – это высшее совершенство.

ВЗГЛЯД ВТОРОЙ: в основе совершенного мира лежит покой и целостность, неразделенность и единообразие, мир совершенный не должен меняться и развиваться, так как любое развитие нарушает целостность, ведет к потерям и изменениям, покой и целостность не нуждаются в развитии, отсутствие развития предопределяет вечность, а вечность совершеннее всех миров.

ВЗГЛЯД ТРЕТИЙ: простота мира свидетельствует о его совершенстве; чем проще мир, тем менее он подвержен изменениям, тем больше он приближен к вечности, сложноустроенные миры непостоянны и недолговечны, они быстро самоуничтожаются, нарушая мировой покой и мировую гармонию неизменности.

ВЗГЛЯД ЧЕТВЕРТЫЙ: камни совершеннее растений, растения совершеннее животных, животные совершеннее людей, люди же самые несовершенные существа на созданной нами Земле.

ВЗГЛЯД ПЯТЫЙ: несовершенство людей порождает их беспокойство, беспокойство способствует неустойчивости, неустойчивость ведет к стремлению воспроизводства, воспроизводство стимулирует войны, войны заставляют людей размножаться, человек зависим от продолжения рода, он не свободен, он не сам по себе, его нельзя рассматривать вне череды предыдущих поколений.

ВЗГЛЯД ШЕСТОЙ: неустойчивость человека распространяется на животных и растений, заставляя их уничтожать друг друга и размножаться, размножаться и уничтожать, что усиливает неустойчивость мира Земли.

ВЗГЛЯД СЕДЬМОЙ: неустойчивый мир Земли распространяет вокруг себя пагубные волны неустойчивости, порождает неустойчивость Вселенной, нарушает ее изначальное совершенство, Вселенная рушится от крошечной Земли, ставшей центром распада.

Горн увидел мир.

Он видит его.

И он понимает его. Ладони Горн прижаты к стеклу. Я беру его ладонь. Мир ложится на нее, как яблоко. Теперь мир неподвижен. Его можно спокойно разглядывать. Он никуда не денется от Горн и Храм.

Горн счастлив. Сердце его дышит силой.

Он понимает, что может.

И я в восторге закрываю глаза.

Цинцзю

«Боинг-747» рейсом Иерусалим – Гонконг приземлился в 9.30. В 11.36 Ольга и Бьорн пересекли границу материкового Китая и сели на поезд. В 12.40 вселились в отель «Гуанчжоу» в центре Гуанчжоу. А в 13.00 встретились в вестибюле отеля возле двухметрового шара из дымчатого стекла, обвитого двумя золотистыми драконами.

– У меня почему-то номер для некурящих. – Ольга спрятала свой пластиковый ключ-карту в бумажник.

– Можно поменять. – Бьорн резко повернулся к бело-золотистой стойке, за которой маячили четыре девушки в униформах цвета слоновой кости.

– Да ладно. После. – Ольга придержала Бьорна за ремешок от видеокамеры. – Здесь-то хоть можно курить? А, вон пепельница…

Они подошли к массивным креслам из блестящей, шоколадного цвета кожи, сели. Ольга закурила:

– Ты бывал в Китае? Ой, извини! Я уже дважды спрашивала…

– В Пекине, девять лет назад, – с улыбкой повторил Бьорн.

– Мда… – Она глянула на улицу за стеклянными дверьми. – Здесь погрязней, чем в Гонконге. Или не очень?

– Я пока не заметил.

– Слушай, а этот парень давно здесь?

– Понятия не имею. Я знаю только, что он англичанин. И что с ним все это случилось в Эдинбурге семь месяцев назад. И что у него была клиническая смерть.

– Круто… Хотя я тоже надолго отрубилась. Даже какой-то сон видела: что-то про пожар. Будто загорелась моя старая детская комната, а вместе с ней мои тапочки и мои ноги. И ногти на ногах стали плавиться… Наверно, потому, что в том подвале было довольно холодно.

Стеклянные двери бесшумно разъехались, в вестибюль быстро вошел среднего роста блондин. На нем были светлые шорты и светлая рубашка с пальмами. За спиной у него висела широкополая панама.

– Бьорн Вассберг? – спросил блондин, подходя. – Я Майкл Лэрд. Как поживаете?

– Здравствуйте, мистер Лэрд. Бьорн. А это – Ольга Дробот.

– Привет, Майкл. – Ольга первой подала руку блондину.

На вид ему было за сорок, хотя выглядел он моложаво. Его узкое лицо с острым подбородком, впалыми щеками и слегка горбатым носом было приветливым и волевым. Темно-синие, почти черные глаза смотрели умно и открыто.

– Вы только что с поезда? Устали? Духоту нормально переносите? – быстро спросил он.

– В июле в Нью-Йорке не легче, – ответила Ольга.

– Вы американка?

– Уже пятнадцать лет.

– Прекрасно. Я всего один раз был в Америке. И очень давно.

– Я тоже, – вставил Бьорн.

– Товарищи по несчастью, – подытожила Ольга.

Они рассмеялись.

– Вы голодны? – спросил Майкл.

– Я – да! – Ольга шлепнула себя по бедрам.

– Прекрасно. Я знаю отличный ресторан. – Майкл надел панаму. – Поехали?

Они вышли из отеля, взяли такси. Майкл быстро сказал адрес по-китайски. И очень молодой, коротко подстриженный и аккуратно одетый таксист, отгороженный от пассажиров никелированной решеткой, повез их через душное, залитое палящим солнцем Гуанчжоу.

– Вы знаете китайский? – спросила Ольга.

– Разговорный. Немного. За три месяца можно научиться. С иероглифами гораздо хуже, – ответил Майкл.

Такси обогнала группа китайцев на не очень новых мопедах и мотоциклах, удирающих от полицейской машины. Все они были в мотоциклетных шлемах, линялых рабочих комбинезонах и шлепанцах. Таксист сказал что-то резкое и щелкнул языком. Мопедисты, нещадно газуя, кинулись в переулки, полиция свернула за ними.

– Что-то случилось? – спросила Ольга.

– Обычное дело. – Майкл покосился в не очень чистое окно. – Частные извозчики. Конкуренты таксистам. Это запрещено, полиция регулярно проводит облавы.

– Это дешевле?

– Конечно. – Майкл усмехнулся. – Был забавный случай с одной знакомой англичанкой. Она изучает китайский в местном университете. Поздно вечером, после студенческой попойки, села к такому мото, договорилась о цене, называет адрес. И вдруг – полиция: ага, частный извоз. Ну, девушка решила помочь мото: это, говорит, никакой не частный извозчик, а мой китайский бойфренд. Мы с ним едем в ецзунхуй[15]. Полицейские – в хохот. Она не понимает почему. И тут этот китайский бойфренд в шлеме поворачивает к ней свое лицо, полицейский светит фонариком: пожилой и беззубый крестьянин!

Бьорн и Ольга засмеялись. Майкл улыбался кончиками красивых губ.

Доехали, Бьорн заплатил, вышли. Большое стеклянное здание ресторана украшали красные фонари и разноцветные бумажные гирлянды. У входа стояли в две шеренги восемь девушек в красных платьях. Как только Ольга, Бьорн и Майкл подошли, девушки громко пропели «Хуаньин гуанлинь!»[16] и поклонились.

Ресторан начинался со зверинца: в аквариумах, сетках и клетках плавала, шевелилась и просто обреченно сидела съедобная живность. Здесь были всевозможные рыбы, черепахи, змеи, жуки-плавунцы, личинки шелкопряда, куры, крысы, кролики, кошки и даже грустная собака с всклокоченной шерстью и затравленным взглядом.

– И что, все можно есть? – спросила Ольга. – Кошки! Ужас…

– У них есть фирменное блюдо: «Борьба тигра с драконом». Смесь из жареного мяса кошки и змеи, – пояснил Майкл.

– Кошмар… – поморщилась Ольга. – Нет, я буду просто рыбу.

– Я тоже, – косился по сторонам Бьорн.

Подошла девушка с малиновыми губами, в сером жакетике, черной юбке, в белых перчатках и с блокнотиком. После недолгого совещания Майкл заказал для всех сашими из половины лобстера и остальную часть, обжаренную с имбирем и молодым бамбуком, суп вантан и карпа без костей. Девушка, записав заказ в блокнотик, убежала на кухню. Ее коллега с такими же малиновыми губами повела гостей в зал. Было обеденное время, и ресторан был полон. Здесь обедали состоятельные китайцы. Посреди зала в окружении высоких и мощных кондиционеров стоял красно-золотой иероглиф «счастье».

– Нам лучше уединиться, – предложил Майкл, и Ольга с Бьорном кивнули.

Вскоре они сидели в маленьком отдельном кабинете за круглым столом с прозрачным подвижным кругом. Две официантки обтерли им руки теплыми салфетками, поставили на круг воду со льдом, зеленый чай, плошки с орешками и овощной закуской. Когда девушки удалились, Майкл произнес:

– Пожалуйста, покажите грудь.

Не удивившись такой просьбе, Бьорн и Ольга задрали свои майки. Майкл посмотрел, потом расстегнул свою шелковую рубашку с пальмами. В центре загорелой груди у него проступали три небольших лилово-белых шрама.

– Они ударили вас трижды? – спросил Бьорн.

– Я помню два удара. Потом я потерял сознание, – ответил Майкл, разламывая деревянные палочки и ловко беря ими орех.

– Где это случилось? – спросила Ольга.

– В Эдинбурге.

– Вас похитили?

– Да. После работы. Какая-то дама попросила помочь открыть ей багажную дверь у джипа. Как только я открыл, меня втянули внутрь, прижали маску. Очнулся в каком-то доме, распятый на стене.

– Один? – спросила Ольга.

– Нет, там были еще парень с девушкой. Тоже блондины. Их забили до смерти, как мне кажется. Во всяком случае – я не думаю, что они выжили после таких ударов.

– А потом?

– Потом я очнулся глубокой ночью в порту. Несмотря на разбитую грудь, мне было очень хорошо. Я лежал в луже возле паба и смотрел на звезды. Кроме этих звезд мне ничего не надо было… Полиция подобрала меня. И в крови у меня нашли героин. Естественно, весь мой рассказ про голубоглазых похитителей с ледяным молотом вызвал у полицейских улыбку. А потом мне стало очень плохо. Реаниматорам пришлось потрудиться.

– Героин… – Ольга рассеянно взяла орех. – У меня в крови нашли обыкновенный алкоголь.

– А нас с братом просто бросили в реку. Но он тогда был уже мертв… – произнес Бьорн.

– Вы писали мне об этом, – вздохнул Майкл.

Официантки принесли сашими и суп.

– Так быстро… – удивилась Ольга.

– Китайский стиль, – улыбнулся Майкл и предложил: – Может, немного холодного саке?

– В Китае тоже пьют саке? – Ольга с треском разломила свои палочки.

– Здесь сейчас мода на все японское. Коль мы заказали сашими, можно выпить и саке.

– А как по-китайски «саке»?

– Цинцзю.

– Цинцзю… – произнесла Ольга.

– Цинцзю, – повторил Бьорн.

– Цинцзю! – сказал Майкл официанткам, они кивнули и вышли.

Ольга посмотрела на нежно-розоватое сашими из лобстера, выложенное тонким слоем на большой тарелке, вздохнула и бросила палочки на стол:

– Что-то мне… ничего не лезет. Послушай, Майкл. Ты знаешь – кто они? Кто эти уроды? Кто бил нас льдом? Кто убил моих родителей и брата Бьорна?

Майкл прожевал орех, положил палочки, вытер губы салфеткой. И твердо произнес:

– Знаю.

– Кто?! – почти вскрикнула Ольга.

Майкл сцепил перед собой руки:

– Ольга, это большая и могущественная организация.

– Она имеет отношение к концерну «LЁD»? – спросил Бьорн.

– Самое непосредственное.

Ольга и Бьорн переглянулись.

– Зачем они это делают? – спросила Ольга.

– Они ищут своих.

– Что значит – своих?

– Братьев Света.

– Кто такие братья Света?

– Это 23 000 лучей Света Изначального, породившие Вселенную со всеми звездами и планетами и ошибочно воплотившиеся потом в живых существ на планете Земля и развившиеся в людей. Братьев Света 23 000. Они разбросаны по миру. И жаждут снова стать лучами Света Изначального. Для этого им нужно найти друг друга, встать в круг и заговорить сердцем. Как только это произойдет, Земля исчезнет, а они вновь станут лучами Света.

За столом возникла долгая пауза.

– Значит, это просто секта? – спросила Ольга.

– Можно так назвать, – согласился Майкл, отпивая зеленый чай.

– А при чем здесь лед? – спросил Бьорн.

– Лед Тунгусского метеорита будит спящие сердца братьев. Если им ударить в грудную кость, Свет, дремлющий в сердце, просыпается.

– Но… приставка «LЁD» работает так же! Они тоже долбят в грудь маленьким ледяным наконечником, а пользователи испытывают кайф. И это тот же самый лед Тунгусского метеорита, как они говорят в своей рекламе. Но там речь не идет о каком-то братстве и о Свете Изначальном.

– Лед, используемый в приставке, не имеет никакого отношения к тунгусскому метеориту. Это обыкновенная замороженная вода.

– Но зачем тогда им приставка?

– Приставка создана концерном «LЁD» для нескольких целей.

– Зачем?

– Ну, во-первых, это большие деньги и возможность легализоваться. Во-вторых, если полиция сталкивается со случаями похищения голубоглазых блондинов и простукивания их ледяными молотами, они полагают, что это просто бред не вполне нормальных пользователей приставки. Приставка – это ширма братьев Света. За ней можно многое спрятать.

Вошел официант с тремя белыми кувшинчиками саке, наполнил три белых стаканчика, поставил перед сидящими и вышел. Ольга и Бьорн сидели, глядя на Майкла и пытаясь осознать только что сказанное им.

Бьорн первым нарушил молчание:

– На вашем сайте я ознакомился почти с тридцатью историями людей, похищенных этими ублюдками. Неужели полицию и спецслужбы это до сих пор не интересует? Они всех нас считают наркоманами или сумасшедшими фанатами компьютерных игр?

– В мире исчезают не только голубоглазые блондины. Исчезновение людей – дело вполне обычное. Интересуются ли спецслужбы концерном «LЁD»? Конечно. Но я и мои друзья ведем свое расследование. Теперь у нас достаточно средств. Когда со мной случилось все это, я, как и вы, стал ломиться во все двери и искать исполнителей. Я их не нашел. Но зато встретил таких же жертв, как и я. С такими же шрамами на грудной кости. И они знали, кто все это делает.

– Как они узнали?

– Это долгий разговор, Ольга. Первые частные расследования начались еще в 60-х. Потом люди со шрамами на груди стали объединяться. А сообща можно многое узнать. Теперь нас уже сто восемьдесят девять.

– Сто восемьдесят девять?! – воскликнула Ольга.

– Сто восемьдесят девять. Вместе с вами, – улыбнулся Майкл.

– И… где они?

– Здесь.

– Все?

– Да.

– А почему… в Гуанчжоу? – спросил Бьорн.

– Потому что здесь логово Братства. Они здесь. Поэтому и мы должны быть здесь. – Лицо Майкла стало жестким, губы сурово поджались. – Если мы хотим победить, хотим возмездия, мы должны быть здесь.

Он взял свой стаканчик с охлажденным саке. Помолчал, гоняя желваки по худым и жестким скулам, и произнес:

– Ольга и Бьорн. С вашим приездом нас стало больше.

Бьорн взял свой стаканчик. Ольга, помедлив, свой. Ей явно нравилась эта неожиданная суровость Майкла. Он протянул к ним свой стаканчик:

– За нас. И против них.

Бьорн и Ольга чокнулись. И выпили.

Майкл посмотрел на них и поставил полный стаканчик на стол. Ольга и Бьорн вопросительно смотрели на него. Он облегченно вздохнул, сцепил руки. И произнес:

– Извините, я забыл предупредить: братья Света не употребляют алкоголь.

Ольга секунду смотрела в его черно-синие глаза, затем вскрикнула и дернулась из-за стола к двери. Но ноги ее подкосились, голова бессильно наклонилась и тело повалилось на пол. Бьорн резко встал во весь свой рост, опрокинув стул, но через мгновение покачнулся и стал падать. Майкл схватил его за ремень на шортах, не дав упасть навзничь, дернул на себя. Бьорн обрушился на стол, лицом в суп, грудью на блюдо с сашими. Ручища его схватила запястье Майкла, но тщетно – Майкл смахнул эту могучую и уже бессильную длань с своего запястья, толкнул Бьорна в плечо. Бьорн сполз со стола на пол, круша посуду.

Майкл вытянул из стопки красную салфетку и стал неторопливо отирать брызги супа со своего лица и рубашки.

В двери возник официант, принесший саке. Мельком глянув на лежащих, спросил:

– Как обычно?

– Как обычно, – ответил Майкл, беря палочками орех.

Друзья дохлых сук

Ольга открыла глаза. Она лежала на нижних пластиковых нарах в двухместной камере без окон. Матовый плафон под потолком горел дневным светом. В стальной двери поблескивал глазок. Из ребристого вентиляционного кружка над дверью тек прохладный воздух.

Ольга пошевелилась. Тело было ватным, словно не ее. Она поднесла ладонь к глазам. Сжала кулак и разжала. И заметила, что на ней не ее одежда: серые полотняные штаны и такая же куртка. На ногах белые носки. Ольга села на нарах. Ноги в новых белых носках коснулись ровного бетонного пола. Она заметила черные тапочки рядом с нарами. Встала на пол. Глянула на верхние нары: никого. Облизала пересохшие губы. Сильно захотелось пить. И она сразу вспомнила: Бьорн, ресторан, сашими из лобстера. И черно-синие решительные глаза.

– Лэ… Лэрд, – сипло произнесла она и снова облизала губы.

Качнула тяжелой, непослушной головой:

– Лэрд. Майкл… Саке.

Дверь открылась. Вошел китаец в синей униформе, с белой дубинкой в руке. Отступив в сторону, сделал знак головой: на выход.

Ольга хмуро посмотрела на него и на светло-зеленый коридор за дверью.

– Я хочу пить, – произнесла она.

Китаец повторил жест. И шлепнул дубинкой по своей ладони. Ольга надела тапочки и вышла из камеры. И сразу же на пути ее возник второй китаец, копия первого.

«Братья, что ли?» – хмуро подумала Ольга.

Дверь за спиной Ольги закрыли, заперли на ключ. Второй китаец жестом приказал идти за ним. Ольга пошла, с трудом переставляя ватные, плохо повинующиеся ноги. Тапочки шаркали по полу. Коридор тянулся недолго. И уперся в дверь с кодовым замком. Китаец набрал код. Дверь отворилась. И не успела Ольга опомниться, как близнецы-охранники быстро втолкнули ее в просторное помещение. Дверь захлопнулась.

В первую секунду Ольге показалось, что она попала на мясокомбинат: десятки людей в серых спецовках и фартуках возились с какими-то небольшими тушами, похожими на бараньи, снимая их с крюков движущегося конвейера, сдирая шкуры, надрезая и распластывая. Некоторые работали в респираторах. В помещении было светло, хотя окон, как и в камере, не было. Негромко играла легкая музыка. И несмотря на мощную вентиляцию, попахивало дохлятиной.

Ольга шагнула вперед.

На нее мельком посмотрели несколько человек. Все они были европейцами. И все светловолосыми. Она приблизилась к медленно движущейся ленте конвейера. На стальных крюках висели мертвые собаки. Которых она сперва приняла за баранов.

К Ольге подошел невысокий сутулый блондин в очках, с хрящеватым носом и сильно оттопыренными ушами. Мутно-синие глаза его спокойно смотрели сквозь круглые толстые линзы.

– Новенькая? – спросил он.

– Где я? – Ольга заметила маленький белый номер у него на плече серой спецовки: 77.

Скосила глаза на свое левое плечо. Там тоже стоял номер. В камере она не заметила его.

– 189, – прочитал вслух очкарик и показал костистым пальцем в дальний конец помещения. – Ты вон с тем высоким парнем? Американка?

Ольга увидела Бьорна, снимающего с крюка мертвую собаку. Он махнул ей ручищей в резиновой перчатке, отложил инструмент и двинулся к ней по проходу. Короткий брезентовый фартук был ему явно мал. Бьорн в нем выглядел нелепо. И именно этот короткий фартук, подбрасываемый здоровенными коленями Бьорна, вдруг по-настоящему разбудил Ольгу. Глаза ее наполнились слезами, она бросилась Бьорну на грудь и разрыдалась. Бьорн неловко обнял ее, стараясь не касаться резиновыми перчатками, испачканными в собачьей крови.

– Ладно, поговорим позже. – Очкарик мягко похлопал Ольгу по вздрагивающей спине, глянул на большие часы на стене. – Скоро обед. Пусть она пока с тобой побудет.

Бьорн кивнул. Очкарик успокаивающе показал ладонь камере наблюдения и отошел. Ольга всхлипывала, уткнувшись лицом в солнечное сплетение Бьорна. Его спецовка пропахла по́том и мертвечиной. Работающие сочувственно поглядывали на обнявшихся.

Успокоившись, Ольга вытерла глаза рукавом своей спецовки.

– Ты проспала двое суток. – Бьорн смотрел на нее сверху.

На скуле у него был небольшой синяк.

– Они били тебя? – Ольга потрогала синяк.

– Нет. Это об стол. Когда падал. Ты в порядке?

– Очень! – Ольга зло посмотрела по сторонам. – Что это?

– Пойдем, я тебе все расскажу.

– Что они все делают? – Она увидела кровь на его перчатках. – Мерзость какая… Это что – собачий мясокомбинат?

– Почти. Я здесь со вчерашнего вечера.

– Почему?

– Проснулся раньше. Бессонница… – попытался пошутить он и покосился на камеру наблюдения. – Пошли ко мне. Здесь весьма болезненные штрафные санкции за простой.

Он провел Ольгу к своему рабочему месту. На его металлическом столе лежал труп собаки – беспородной, черно-рыжей, со старыми, сточившимися и пожелтевшими клыками, отвислыми сосками и полуприкрытыми остекленевшими глазами. Судя по инею, выступившему на свалявшейся шерсти и когтях собаки, она была слегка заморожена. Слабый запах псины и дохлятины шел от нее. Кожа собаки была надрезана на лапах и на животе. Это сделал коренастый белобрысый парень за соседним столом. Так он надреза́л каждый труп. Бьорн взял специальный электронож и стал старательно и не очень ловко обдирать собаку. Дохлятиной запахло сильнее.

– Фу… – отвернулась Ольга.

– Вон респиратор, – показал Бьорн.

Ольга сняла респиратор с крючка, надела:

– А ты?

– Пока не надо, – мотнул головой Бьорн. – Так говорить легче.

– Где мы? – промычала Ольга сквозь новенький китайский респиратор.

– Не знаю. Говорят, что под Глыбой.

– Подо «Льдом»?

– Да.

– Кто говорит?

– Те, которые здесь.

– Они кто?

– Такие же, как и мы.

– Их тоже… простукивали?

– Да. И они тоже в свое время зашли на сайт этого Майкла. А дальше – все, как у нас. Приехали сюда бороться со злом. В общем, не только мы с тобой оказались идиотами…

– А почему… – Ольга смотрела на собачью кожу, с треском слезающую с ноги трупа, – ты… то есть… они… почему, почему, почему это?!

– Что? Почему мы здесь? Это вопрос не ко мне.

– Почему это? Зачем эта гадость?!

– Зачем обдираем собак? Потому что из их кожи вон в том конце цеха женщины нарезают ремешки. Которыми потом где-то привязывают лед к рукояти. Так получается ледяной молот.

– Откуда ты это знаешь?

– Ну, я же провел ночь среди товарищей по несчастью.

– А… а почему я так долго спала? – Ольга сняла респиратор, который мешал ей говорить.

– Ты уже спрашивала, – серьезно ответил Бьорн. – Вот что, надевай перчатки и помогай мне.

– Я не буду делать это дерьмо!

– Они бьют током. И не дают есть. И пить.

– Да, – вспомнила она, – я пить хочу.

– Там в углу – питьевая установка.

Ольга посмотрела на камеру наблюдения.

– И что теперь? – негодующе спросила она. – Подонки! Мне же послезавтра надо быть с контрактом в Филадельфии! Меня уволят!

Бьорн горько усмехнулся:

– По-моему, нас уже уволили. Из числа живых.

Ольга внимательно посмотрела на него.

– Что нам делать? – спросила она.

– Обдирать собак, – серьезно ответил он. – И не делать резких движений.

– Что? – гневно прищурилась она. – Резких движений?! Да я их уничтожу, этих гадов!

Она показала кулак вращающейся камере наблюдения и громко выкрикнула:

– Fuck you!

Камера мгновенно уставилась на Ольгу. Работающие замерли. Наверху, на небольшом выступающем из стены балконе, бесшумно открылась дверь. Из нее вышел китаец в униформе. Скрестив руки на груди, уставился на Ольгу. Две боковые двери тоже открылись. В них возникли охранники.

Губы Ольги задрожали от гнева. Но Бьорн руками в перчатках, испачканных собачьей кровью, схватил ее запястья:

– Ольга!

Мертвая холодная кровь заставила ее оцепенеть.

– Ольга.

Она перевела взгляд на Бьорна. Но губы ее по-прежнему кривились ненавистью.

– Убить нас им ничего не стоит, – произнес Бьорн. – Пойми это.

Она сверлила Бьорна взглядом.

– И еще пойми: все это серьезно.

Она посмотрела на китайцев. Те неподвижно уставились на нее. Бьорн бережно вытер ей запястья бумажной тряпкой. И стал надевать новые перчатки на ее руки:

– Иди попей. И возвращайся ко мне.

Крепыш, делающий надрезы на трупах, сочувственно подмигнул Ольге и Бьорну. Снял с крюка очередной труп и шмякнул его на стол перед Ольгой. Это была сука с клочковатой серо-бурой шерстью. Ольга посмотрела на ее заиндевевшие соски. Перевела взгляд на конвейер. На крюках висели только суки.

– А почему… они все суки? – рассеянно спросила она.

– Никто не знает. – Сняв респиратор и отерев рукавом пот с веснушчатого лба, крепыш с полуусмешкой смотрел на Ольгу. – Даже старожилы.

Видно было, что Ольга понравилась ему. Она же, обмякнув, смотрела на заиндевевшие собачьи соски, в то время как Бьорн натягивал перчатки на ее безвольные руки.

– Знаешь, как мы зовем друг друга? – усмехался крепыш.

– Нет, – пробормотала Ольга.

– Друзья дохлых сук.

Видеть всех

Великая ночь наступила.

Земля заснула. Мясные машины обездвижились до рассвета. Они спят и видят свои мясные сны. Но не спит Братство Света. Долго ждало Братство эту ночь. Долго шло к этому часу – целый век земной. Братья и сестры Света шли к этому. Приближали Великий Час. Боролись и мучились. Гибли и возрождались. Страдали и превозмогали. Добивались и преодолевали. Вырывали у мясного мира братьев и сестер. Защищали и лелеяли новообретенных.

Железные птицы взлетают в ночной воздух. Они служат Братству. Они поднимают Храм и Горн в ночной воздух. На главной железной машине поднимаются в воздух Храм и Горн. Эта машина поможет им. Она создана ради этой ночи. Ее создавали только для этой ночи. Для первого и последнего полета. Чтобы она помогла Храм и Горн. Все выше поднимается летающая машина. Все дальше от нее Земля. Все дальше видно с летающей машины. Другие летающие машины летят рядом, охраняют.

Храм и Горн сидят, обнявшись, в стеклянной сфере. Нагие тела их. Глаза закрыты. Груди их вместе. Руки сцеплены. Сердца готовы.

Стеклянная сфера летит над спящей Землей.

Храм и Горн в силе. Они могут.

Братство тоже готово. По всей Земле собраны Круги Света. Большие и малые. В разных странах. Неподвижно замерли тысячи братьев и сестер. Закрыты глаза их. Готовы сердца. Они ждут.

Храм и Горн парят над миром.

Ночь помогает им. Ибо ночью, только ночью неподвижны все мясные машины. Все они на своих местах. Всех их видно.

Земля лежит на ладонях Храм и Горн. Они держат ее, как яблоко. Они готовы.

Летающая машина поднялась совсем высоко. Это – предел ее. Настало мгновение Начала.

Сердца Храм и Горн осторожно просияли.

И сразу ответно просияли Круги Света на Земле, внизу. Дают они силу Храм и Горн. Подставляют опору. Хранят и держат.

Сильнее сияют сердца Храм и Горн. Набирают мощь Света. Готовятся. Парит железная машина над миром мясных машин. Механизмы ее готовы сослужить Братству последнюю службу. Они наготове. Они зависят от Храм и Горн. Ждет команды железная голова летающей машины. Чтобы запомнить тех, кого увидят Храм и Горн. Чтобы помочь найти. Братья контролируют сложные механизмы летающей машины. Братья замерли.

Замерло Братство Света Изначального.

Все теперь в сердцах Храм и Горн.

Все зависит от них.

Все лежит на них.

Секунда.

Другая…

Третья…

ВСПЫХНУЛИ СЕРДЦА!

Свершилось!

Храм и Горн увидели.

Сердца их видят ВСЕХ.

Всех 23 000. Вместе с Храм и Горн 23 000 братьев и сестер на планете Земля.

Всех братьев и сестер, всех до единого видят Храм и Горн. Тех, что на Земле, – 22 437. Тех, кто сейчас в воздухе, – 563.

Сияют сердца Храм и Горн. Дрожат их тела в стеклянной сфере. Трудно телам выдерживать мощь Света. Разорвет тела мясные на 23 000 кусков, распадутся они от Мощи Изначальной. Не выдержат Силы Света Неземного. Но ответно сияют Круги Света на Земле. Братья и сестры стоят. Сдерживают щитом. Помогают опорой. Подставляются.

Ожили сложные механизмы летающей машины. Заработала ее железная голова. Получает она команды от Храм и Горн. Исходят они от тел обнявшихся Храм и Горн. Текут в голову летающей машины. Видит машина вместе с Храм и Горн. Но не сердечным видением, а своим, железным. Видит всех, кого видят Храм и Горн. Определяет место, запоминает, узнает через машины Земли имена спящих братьев. Текут новые имена в голову железной машины. Стекаются мерцающими вспышками. Собираются в порядок. Передаются в сотни других железных машин, служащих Братству. Запоминают машины новые имена, узнают новые адреса, находят земные пути к обретенным братья и сестрам.

Летит железная машина по ночному небу, догоняет ночь. Летит на запад. В ночи надо ей облететь всю Землю, за ночью успеть. Пока спят все братья и сестры. Пока неподвижны. Пока видны. Пока спят миллионы мясных машин. Пока обездвижены миллионы железных машин. Пока можно различать.

Сияют два сердца наверху, сияют тысячи сердец внизу.

Видят Храм и Горн.

Видят ВСЕХ.

И узнают каждого.

Работает голова летающей машины. Запоминает. На запад летит машина. Страны мясных машин проплывают под ней. И вспыхивают огненными точками сердца спящих братьев и сестер. Те, кто остался в яростном и беспощадном мире Земли. Чьи сердца спят. Кого предстоит еще спасти, вырвать из мяса земной жизни. Возвратить в мир Вечного Света. Обрести для Великого Преображения. Для Великой Победы. Для Великого Возвращения к Свету Изначальному.

Летит железная машина по ночному небу. Облетает Землю с востока на запад. Спешит за ночью. Несет по небу стеклянную сферу. Спит Земля мясных машин. И не ведает, что ждет ее.

Отбой

Тысяча сто восьмой ремешок, вырезанный напарницей Ольги из собачьей шкуры грубыми коваными ножницами, скользнул по металлическому столу. Ольга поймала его, прижала левой рукой к ребристому выступу, а правой, сжимающей кованый нож, стала счищать с кожи черную слипшуюся шерсть. Напарница, голубоглазая, широкоплечая норвежка Кристина, покосилась на стенные часы:

– Уже без пяти.

Ольге не хотелось смотреть на часы: за неделю работы в «собачьем цехе» она потеряла чувство времени. Время в ее голове то растягивалось и ползло, как улитка, по каменным перилам маминого дома в Ньюарке, то мчалось, как электричка, из Ньюарка в Нью-Йорк, где Ольга сперва отучилась четыре года на экономическом факультете в NYU[17], потом там же закончила бизнес-школу, потом поселилась в Нохо, в маленьком лофте рядом с этим же университетом, уютном лофте с двумя окнами, южным и северным, лофте на шестом этаже, лофте, где были книги, статуэтки, безделушки, арабские и еврейские картинки папы, фонотека мамы, большой плюшевый тигр, с которым она спала, и попугай Фима, говорящий слово «пар-р-равоз», которое она больше никогда, никогда, никогда не услышит…

– Begone!

Очистив ремешок, она смахнула шерсть в пакет, а готовый ремешок положила в прозрачную коробку. Каждая такая коробка вмещала пятьсот ремешков. За день они с напарницей должны были наполнить две таких коробки. Уже два дня Ольга и Кристина работали с перевыполнением нормы, за что им полагался бонус. Закончив резать ремешки, Кристина сложила собачью шкуру в специальный мешок и принялась протирать тряпкой ножницы, заскорузлые от собачьей крови. Ольга, запечатав прозрачную коробку с ремешками, подошла к стене, нажала кнопку. Открылась белая ниша. Ольга поставила в нее коробку, снова нажала кнопку. Ниша закрылась. Вернувшись к рабочему месту, Ольга сняла брезентовый фартук, повесила на вешалку рядом со столом, взяла бумажную тряпку, брызнула дезинфицирующим спреем на металлический стол и стала протирать его.

Прозвучал переливчатый сигнал окончания рабочего дня.

Ольга глянула в другой конец цеха: Бьорн протирал свой стол, переговариваясь с соседом. Оба улыбались.

«Хватает сил на юмор…» – вздохнула Ольга и бросила тряпку в мусорный контейнер.

Кристина убрала ножницы и нож в железный ящик стола, встала и, снимая перчатки, со стоном облегчения потянулась:

– Пресвятая Дева… конец!

– Конец тухлому делу… – пробормотала Ольга, швыряя в контейнер свои перчатки.

– День прошел, и слава Богу, – устало улыбнулась им полноватая датская крестьянка с роскошной русой косой, работающая за соседним столом.

– Да, да… – зевнула ее напарница, мужеподобная грубоватая полька. – Хоть бы завтра весь их чертов лед таять, таять!

– Ты про фирму или про лед? – спросила Ольга, массируя себе шею.

– Про то и про то! – ответила полька на своем корявом английском.

Они устало рассмеялись. И побрели в женскую душевую. Мужчины, переговариваясь, брели в свою. Охранники выпустили оба потока в коридор, открыли двери душевой, запустили внутрь, заперли. В «собачьем цехе» работали 189 человек. Женщин было больше – 104. Как объяснила Ольге старожилка бункера, австралийка Салли, это потому, что женщины после ударов ледяного молота выживают чаще мужчин. У Салли был номер 8. Она провела в бункере четыре года и была старостой женской половины. Главным у мужчин был сутулый очкарик Хорст, похищенный Братством еще в Восточном Берлине. В бункер он попал шесть лет назад. По его словам, тогда здесь работали девять человек.

Ольга нашла свой крючок с номером 189, последний в длинной раздевалке, сняла с себя пропахшую псиной одежду, стянула носки и трусики и по теплому кафелю в толпе голых женщин вошла в душевую. Здесь стоял легкий парок, и десять очередей толпились к десяти душам. Под ними мылись по очереди. Ольга встала за маленькой, невзрачной девушкой с всклокоченными темно-русыми волосами. Девушка стояла, отрешенно вперясь мутно-голубыми, слегка выпученными глазами в затылок стоящей перед ней женщины, с хохотом что-то рассказывающей на непонятном языке двум другим женщинам.

«Албанский? Молдавский? – устало думала Ольга. – Неужели их трое? Русских женщин здесь совсем нет. Американок – девять. Немок – четырнадцать. Француженок, кажется, десять. Шведок – вообще двадцать пять. Даже норвежек и то восемь, кажется… А из евреек я одна. Такие, значит, русские и еврейки слабые женщины? Разучились выживать? Странно это…»

Зато в мужской половине было семеро русских. И все в общем симпатичные мужики. Один – бывший спортсмен, другой – повар, третий – профессиональный вор, четвертый – какой-то функционер. И все неунывающие. Ольга вспомнила их с теплотой: ей нравилось после душа за ужином сидеть с этими ребятами и говорить на забытом языке детства.

– Дождик, дождик, кап-кап-кап… – пробормотала она по-русски и нервно облизала губы: очень хотелось закурить. Но сделать это можно было только в бункере.

– Ты американка? – необычно глухим голосом спросила ее женщина, стоящая сзади.

– Что, похожа? – Ольга обернулась и увидела смуглую стройную женщину лет сорока пяти с чудовищно изуродованной грудиной.

Замысловатая бело-лиловая впадина зияла на месте грудной кости, правой груди не было, сломанная в двух местах и криво сросшаяся ключица изгибалась полукругом. При этом женщина была по-настоящему красивой: стройная статная фигура, индейские скулы, светло-каштановые волосы с золотистым отливом и темно-синие, глубоко посаженные глаза.

– Вау! Ну и досталось тебе… – Ольга уставилась на впадину.

– Девятнадцать ударов, – глухо произнесла женщина.

Она часто дышала, раздувая узкие ноздри. Впадина двигалась в такт дыханию, словно тоже вдыхала влажный пар душевой.

– Лиз Каннеган, Мемфис, – протянула женщина смуглую руку.

– Ольга Дробот, Нью-Йорк. – Ольга пожала руку.

– Ольга? Ты полька?

– Русская еврейка.

– Ты совсем новенькая?

– Ну, уже не совсем. Неделя. А ты?

– Шестой месяц.

– Круто. Привыкла? – Ольга поглядывала на двигающуюся впадину, края которой покрылись капельками пота.

– Люди ко всему привыкают. – Глаза Лиз смотрели спокойно. – Играешь с нашими?

– Да. А ты?

– А я со шведами, – слегка улыбнулась Лиз. – Приходи к нам в шведский угол. У нас хорошо.

– У американцев тоже неплохо. – Ольга встала под освободившейся душ, вспомнив, что она ни разу не видела Лиз в американском углу. – Я как-нибудь приду. Спасибо.

Горячая вода приятно объяла тело. Ольга застонала от удовольствия, задрав голову и подставив лицо под душ. Но мыться надо было быстро. Окатившись, она наклонила голову под пластиковый краник, нажала на рычажок. На голову выползла серебристая сопля шампуня. Ольга выдавила вторую на ладонь, размазала шампунь по промежности, в подмышках и по груди. И, повернувшись к очереди, ловя струю спиной, стала мылить голову. Моясь под душем в первые дни, она всегда смотрела в стену, отвернувшись от очереди, не желая даже взглядом делить с кем-либо это кратковременное удовольствие. Теперь ей нравилось разглядывать стоящих голых женщин. Все они ждали. И в этом ожидании было что-то беспомощное и невыразимо близкое, родное. У всех на груди были отметины, все попробовали ледяной молот, все выжили, всех заманили сюда, под «Лед», и все были такими же, как и она. Отчуждение первых дней прошло. Ольга перестала стесняться и дичиться. Она уже привыкла.

Ольга подставила намыленную голову под душ, смыла пену с волос. Подставила бедро и стала мыть его ладонями.

– Собачья шерсть не проросла еще? – спросила Лиз, и стоящие в соседней очереди норвежки рассмеялись.

– Скорее сучьи соски прорастут, – усмехнулась Ольга, моя промежность и взглянув на единственный аккуратный сосок Лиз. – Вот только кого кормить?

– Как кого – китайцев! – хохотнула норвежка.

– На них на всех не хватит молока, – спокойно возразила Лиз.

Все расхохотались. В этом хохоте был свой комфорт, своя свобода. Свое забвение. Ольге было приятно стоять под струйками теплой воды и слушать этот хохот. Он позволял на секунду забыть обо всем. Она закрыла глаза.

– Детка, побыстрей! – крикнули из очереди.

Ольга очнулась. Пора было уступать место естественного забвения. Она вышла из воды, встряхнулась и направилась к выходу. Чешка шлепнула ее по заду и присвистнула. Кристина подмигнула и ткнула пальцем в мокрый живот. Ольга, смеясь, на ходу показала им кулак. Выйдя из душевой в раздевалку, она сняла со своего крючка тонкое, но чистое полотенце, вытерла голову, потом вытерлась сама. Оставив серую рабочую одежду на верхнем крючке, с нижнего сняла «домашнюю», песочного цвета пижаму с тем же номером 189 на плече, облачилась в нее. Из нагрудного кармашка вынула короткую расческу, расчесала свои крашеные волосы, глядя в круглое зеркальце, приделанное между крючками. Отметила, что родная рыжина уже сильно заметна у корней волос. Сунув носки и трусики в карман, надела тапочки и через сквозную дверь вошла в столовую.

Просторная, спокойного салатового тона столовая вмещала всех заключенных бункера. Здесь пахло вареными овощами и играла все та же легкая симфоническая музыка. Мужчины и женщины, выходящие из душевых, становились в общую очередь к раздаточной стойке. Ольга поискала Бьорна в толпе, но не нашла: наверно, он еще мылся. Зато сразу заметила русских, оживленно переговаривающихся в очереди. Она подошла к ним.

– А вот и стахановка! – засмеялся высокий Сергей с белозубой улыбкой и копной темно-желтых волос.

– Что такое стахановка? – спросила Ольга.

– Это работница, которая круто план перевыполняет, – пояснил полноватый Леша с пухлым детским лицом и неистово синими глазами.

– Забыла русский в своей Америке? – усмехался невзрачный худощавый Борис. – Проходи, становись вперед.

– Я не все слова помню. – Ольга встала в очередь впереди них.

– Ну и правильно… – сумрачно почесал небритую щеку неулыбчивый Игорь. – В русском столько разной хуйни…

– Ты, лошина, только Россию мне не оскорбляй! – грозно-шутливо толкнул его кулаком в живот приземистый огненно-рыжий Петр. – Завалю, бля, сто пудов!

– Отвали, Азазелло… – ответно пихнул его Игорь.

– Господа, не ссорьтесь. Мы на вражеской территории! – притворно-официальным голосом прорычал Сергей, и они устало рассмеялись.

Ольга с улыбкой поглядывала на них. Эти русские здесь, в бункере, напомнили ей о детстве на окраине Москвы. Вместе с их словами и шутками всплывал мир первой памяти: серые панельные дома, грязные сугробы у подъездов, детский сад с пальмой в кадке и песнями о Чебурашке и Ленине, торопливая полуистеричная мать, упрямый, дико талантливый и очень громкий отец, больной дедушка, пианино «Красный октябрь», ангина и елка на Новый год, соседский кот Баюн, первый класс советской школы, второй, третий, игра в резиночку на переменах. И – эмиграция.

Потом уже начиналась просто – память.

Первой же памятью здесь, в бункере, Ольга почему-то дорожила больше. С ней, далекой и сумрачной, с этими сугробами, котами и ангинами было приятней и теплее засыпать.

Очередь подошла. Двое китайцев в белых халатах поставили перед Ольгой поднос со стандартным набором еды: овощной суп, вареное яйцо с майонезом, рис, салат из капусты, два кусочка холодной рыбы в томатном соусе, желе со взбитыми сливками, стакан апельсинового сока. Взяв поднос, Ольга подошла к третьему китайцу, стоящему между двумя большими противнями с горячим. В левом была рыба, в правом куриные окорочка. Ольга выбрала рыбу и с подносом в руках пошла к русскому столу. За ним уже сидели трое. Но тут ее окликнули с американского стола. Высокий златокудрый парень, чем-то похожий на Бьорна, привстал и делал ей зазывающие знаки рукой. Но с русского стола ей тоже активно замахали. Ольга остановилась в нерешительности, не зная, что предпочесть – забытый, смутно узнаваемый, но трогательный русский мир или близкий, понятный и надежный американский.

– Мисс, не соблаговолите ли вы разделить со мной сию скромную трапезу? – раздался рядом старческий голос со странным акцентом.

Ольга опустила глаза и увидела старика, в одиночестве сидящего за столом. Все столы здесь были двухместные, большинство их сдвигалось вместе, образуя национальные компании. Одиночек практически не оставалось. Этого старика она раньше не замечала.

– Поверьте, я не смею настаивать. Если у вас есть другие предпочтения, смело следуйте им. Но я был бы чрезвычайно тронут даже вашим кратковременным присутствием за этим убогим столом.

Он говорил на идеальном и ужасно старомодном английском. Но акцент свидетельствовал, что старик не был англичанином. Ольга поставила поднос на его стол и села напротив.

– Прекрасно. Благодарю вас. – Дрожащей рукой старик поднес к своим узким бесцветным губам салфетку, вытер их, привстал. – Позвольте представиться – Эрнст Вольф.

– Ольга Дробот. – Она протянула ему руку над едой.

Старик коснулся губами ее руки. Плешивая голова его подрагивала.

– Изменила нам с немчурой! – язвительно засмеялись за русским столом.

– Вы немец? – спросила Ольга.

– Да.

– Почему вы не сидите за немецким столом? Ваших здесь так много…

– Две причины, любезная мисс Дробот. Во-первых, за пятьдесят восемь лет заключения я понял, что одиночество – это дар свыше. Во-вторых, с моими нынешними соотечественниками мне просто не о чем говорить. Общих тем нет.

– Думаете, со мной они появятся? – Ольга преломила булочку.

– Вы мне напомнили одну женщину. Очень дорогую мне. Давным-давно.

– И только поэтому вы… – Ольга стала накалывать вилкой кусочек рыбы, но вдруг осознала, что́ он сказал ей. – Как?! Пятьдесят восемь лет? Вы здесь пятьдесят восемь лет?

– Ну, не здесь, – улыбнулся он, обнажая старые вставные челюсти. – А вообще у них. У братьев Света.

Вилка выскользнула из руки Ольги:

– Пятьдесят восемь?!

– Пятьдесят восемь, любезная мисс Дробот.

Она смотрела на него. Лицо старика было спокойным и отрешенным. Бледно-голубые глаза смотрели внимательно. Белки вокруг них были с сильной желтизной. Судя по правильным чертам его морщинистого, нездорово желтого, покрытого частыми пигментными пятнами лица, в молодости он был красивым человеком.

– Когда же это случилось?

– В 1946 году, 21 октября. На вилле моего отца Себастиана Вольфа.

– Они вас простучали?

– Да. И убедились, что я ein taube Nuss. Пустой орех.

– И что потом?

– А потом я благополучно стал рабом Братства. Хотя, собственно, был им и до простукивания.

– Они вас использовали еще раньше? Каким образом?

– Самым непосредственным. Детей вообще очень легко использовать, досточтимая мисс Дробот.

– Не понимаю.

– Мой отец, Себастиан Вольф, был одним из видных членов Братства. А мы жили с ним. В один прекрасный день он решил простучать меня. И мою сестру. Она погибла, а я выжил. До этого он использовал нас как необходимые декорации. И маму тоже. Но она погибла раньше…

– А… сколько вам было, когда вас простучали?

– Семнадцать лет.

Ольга посмотрела на вилку с наколотым кусочком рыбы, взяла ее, поднесла ко рту. И снова бросила на поднос.

– Не хочется есть. – Старик понимающе закивал желтой головой. – Мне тоже. Здесь перед отбоем у всех плохой аппетит. Зато утром все голодны как звери! Причина вполне объективная!

Он рассмеялся.

В его смехе было что-то по-детски беспомощное.

«Одиночество – дар свыше…» – вспомнила Ольга.

– Что было с вашим отцом? – спросила она, разглядывая дрожащие руки старика.

– Последний раз я видел отца, когда он крушил мне ребра. На сестре он, признаться, устал. И со мной был не очень точен: ребро сломалось и задело печень. Но я выжил. Хотя с тех пор лицо мое желто, как у китайца. Поверьте, мисс Дробот, в первые дни пребывания здесь они принимали меня за своего! Я дружу с китайцами.

Он отщипнул кусочек курицы и отправил в рот. Вставные челюсти его еле слышно заклацали. Он жевал так, словно совершал тяжелую работу. Редкие белые волосы на его желтой голове дрожали.

– Скажите, почему они вас и… нас не убили? Ведь это так просто. Содержать вас и прятать пятьдесят восемь лет! Зачем? Да и нас тоже…

Вольф дожевал, вытер губы салфеткой.

– Видите ли, мисс Дробот, когда человека убивают, а потом сжигают, от него все равно что-то остается. Пепел, например. И не только. Что-то посущественней пепла. Покидая наш мир не по своей воле, человек образует в нем дыру. Потому что его вырывают отсюда насильственно, как зуб. Это закон метафизики жизни. А дыра – заметная вещь, досточтимая мисс Дробот. Ее видно. Она долго зарастает. И ее чувствуют другие люди. Если же человек продолжает жить, он никакой дыры не оставляет. Поэтому спрятать человека гораздо проще и выгодней. С метафизической точки зрения, конечно.

Ольга задумалась. И поняла.

– Убивали пустышек, как они нас называют, только в России. В сталинское время, когда был Большой террор, и позже, когда террор был Маленький. Там Братство не опасалось за метафизические дыры после смерти отдельных личностей.

– Почему?

– Потому что Россия – это единая метафизическая дыра.

– Правда? Когда я там жила, я ее не заметила.

– И слава Богу!

– Почему?

– Если б вы ее заметили, мисс Дробот, у вас было бы совсем другое выражение лица. И поверьте, я не пригласил бы вас присесть за мой стол.

Ольга внимательно посмотрела на него. Рассмеялась и хлопнула в ладоши. Старик довольно захихикал.

– Ешьте, ешьте, мисс Дробот. Впереди долгая ночь.

Ольга принялась есть. Старик взял свою порцию желе и поставил на Ольгин поднос:

– И не спорьте!

Его рука и желе дрожали в такт.

– Danke, Herr Wolf, – сказала Ольга.

– О, пожалюйста! – произнес старик по-русски и рассмеялся, клацая челюстями.

Не торопясь Ольга съела половину своего обеда. Вытерла губы бумажной салфеткой и бросила ее в недоеденный суп.

– Осмелюсь спросить, кто вы по профессии, мисс Дробот?

– Менеджер. А вы? Ах, да… извините.

– Ваш вопрос вполне корректен. За время моего тюремного романа с Братством я сидел в семи местах. В четырех из них были очень приличные библиотеки. Благодаря им я освоил три профессии: переводчика с английского (я перевел для себя лично три романа Диккенса), картографа и – не поверите, мисс Дробот, – морского навигатора, то бишь лоцмана.

– Cool!

– Круто! Люблю это американское слово.

Старик тоже завершил свою трапезу.

– Скажите, а нас могут выпустить отсюда? Когда-нибудь? – спросила Ольга.

– Зачем? – Бесцветные брови старика изогнулись, желтые морщины побежали по большому лбу.

– Нас… не выпустят?

– Мисс Дробот, вы слишком молоды. Поэтому задаете такие вопросы.

Ольга подавленно замолчала.

– Успокойтесь. И перестаньте тешить себя иллюзиями. Наша с вами жизнь теперь делится на две части: первую и вторую. И от этого нам никуда не деться. Поэтому нужно постараться, чтобы вторая часть стала интересней первой. Это трудно. Но вполне возможно. У меня, например, это получилось. Да и, согласитесь, Братство сильно помогает нам в этом. Местные условия несравнимы с обычными тюрьмами. При всей беспощадности братья Света по отношению к нам, пустышкам, чрезвычайно гуманны. Они хорошо знают слабости и нужды мясных машин.

– Мясных машин? Это кто?

– Это мы с вами. – Старик приподнялся, взял свой поднос. – Так что выше голову, мисс Дробот.

Улыбнувшись, он побрел к окну приема использованной посуды. Поднос сильно трясся в его руках. Ольга осталась сидеть за столом. Слова старика заставили ее оцепенеть.

«Две жизни. До и после… – думала она, вращая пустой стакан с потеками апельсинового сока. – И что, теперь – навсегда? Шкуры скоблить? И ждать отбоя? На лоцмана учиться… Бред! Нет, это невозможно! Ни за что! Я лучше повешусь в туалете. А чего, после отбоя… Не пойду во «вратарскую». Родителей они угробили, Дэвид оказался козлом… Что меня держит? Ребенка не смогла родить. Дважды… Для чего живу? Для кого? Для попугая Фимы? Здесь и вообще – что меня держит? Чего терять? Лоцман, лоцман, куда теперь нам плыть?.. Baby, саn you find twice the way to fucking paradise? Я тоже не могу найти… Повешусь. Сегодня же. Ночью. Сто пудов, как говорит Петр…»

Она закрыла глаза.

Знакомая большая рука коснулась ее спины.

– Бьорн! – произнесла она, не открывая глаз.

– Почему русские так быстро моются и едят? – Бьорн навис над Ольгой колокольней, пахнущей дешевым шампунем и чистым бельем.

– Я вообще-то еврейка. – Ольга открыла глаза.

Лицо Бьорна было довольным. Щеки его порозовели после душа.

«Дико позитивный человек. – Ольга с завистью смотрела на него снизу вверх. – Просто ходячий комплекс полноценности. Здоровое питание в детстве… хорошие молочные продукты у них в Швеции…»

– Просто хотел с тобой пообедать, – честно признался он.

– Скажи, у тебя бывают депрессии? – Ольга встала, взяла свой поднос с остатками еды.

– Иногда бывают. – Он забрал у нее поднос. – Но я умею с ними бороться.

– Научи меня.

– Тут нет баскетбольной площадки. Только хоккейная! – Улыбнувшись ей, Бьорн размашисто зашагал с подносом.

Ольга двинулась следом.

– Интересно, здесь бывали бунты?

– Ты уже спрашивала. Нет, коллективных не было.

– Ты уже говорил… – нервно зевнула она. – Ну что, пошли?

– Мне еще поесть нужно.

Она сжала и разжала кулаки.

– Хочешь, будем вместе сегодня? – спросил он, замерев с подносом у окна приемника.

– Я не против… А в каком углу?

– Можно у нас, в шведском.

– Меня уже туда сегодня звали!

– А что, у нас крепкий круг. – Он поставил поднос в окно.

– Давай попробуем… – Ольга снова нервно зевнула, вздрогнула. – Я бледная?

Он наклонился:

– Слегка. Хочется?

– Нет! Совсем нет.

– Чем сейчас займешься?

– Не знаю… пойду почитаю чего-нибудь.

– Я приду в библиотеку.

– О’кей.

Ольга вышла из столовой в коридор, зашла в большой и чистый туалет. Помочившись на противно теплом японском унитазе, она вымыла руки, разглядывая себя в зеркало. Рядом чистила зубы румынка, высокая красивая модель.

– Странный привкус сегодня у курицы. – Румынка сплюнула воду. – Явно они что-то подмешивают нам.

– Я ела рыбу. – Ольга потрогала и разгладила морщинку возле глаза.

– Какой-то металлический привкус. – Румынка посмотрела на свои зубы. – Что это такое? Свинец? А вдруг ртуть? И зубы темнеют. Металл какой-то… Ты не почувствовала?

– Я ела рыбу, – повторила Ольга и вышла из туалета.

Пройдя по коридору, она попала в жилой бокс. Здесь было очень просторно и свежо от кондиционированного воздуха. Приглушенный свет освещал ряды двухэтажных кроватей, тумбочки, полки с личными вещами. Мужскую и женскую половины разделял небольшой проход без дверей. Стены и потолок в мужской половине были зеленовато-серыми, в женской – розовато-серыми. Обитатели бункера называли мужскую половину «Гараж», а женскую «Ветчина». Десятки свободных кроватей в «Гараже» и в «Ветчине» ждали новых хозяев.

Ольга прошла к своему месту, достала из тумбочки пачку суперлегких китайских сигарет, крем для рук, закурила, выдавила и, растирая крем, с наслаждением кинулась на свою кровать:

– O, my God…

Сверху свесилась златокудрая голова ирландки Мэрил:

– Ольга, у тебя есть прокладки?

– Да.

– Я забыла заказать. Дашь?

– Возьми в тумбочке.

– Лень спускаться, – усмехнулась ирландка.

– А мне лень вставать. – Ольга выпустила в нее струю дыма.

Мэрил слезла, открыла тумбочку, взяла.

– Я видела, ты с этим желтым немцем обедала.

– Да. Он меня пригласил на званый ужин.

– Понравилась?

– Наверно… Забавный старик.

– Говорят, что он их старый стукач.

– А что, нам есть что скрывать?

– Ну… – Мэрил пожала плечами, приспуская штаны и вставляя прокладку. – Многие хотят свалить отсюда.

– Что-то незаметно. – Ольга с наслаждением курила, разглядывая пластиковый низ верхней кровати, на котором она в первый же вечер нацарапала маникюрными ножницами «Fuck off, Ice!»

– Ты новенькая. Поэтому тебе кажется, что все здесь довольны. Все здесь только и мечтают, как бы дождаться отбоя и встать на ворота.

Куря, Ольга задрала ногу и с удовольствием взяла себя за гладкую пятку:

– Мэрил, у меня нет ни сил, ни желания с тобой спорить.

– Значит, я права! – Мэрил шлепнула Ольгу по ступне.

«Ветчина» постепенно наполнялась женщинами. Зазвучали разговоры, запахло дешевой китайской парфюмерией. Кто лег спать, кто сел играть в карты, кто отправился в «Гараж». Зашли мужчины «попить воды». Это был единственный напиток, разрешенный в жилом боксе; в каждом отделении стояли автоматические поилки с иероглифом «вода», наполняющие пластиковые стаканчики ледяной или горячей водой. Воду в бункере пили бесконечно, большими и малыми компаниями, «пропуская стаканчик» попарно и в одиночку. Пленники «Льда» уважали воду и иероглиф, ее обозначающий. На воду приглашали, ею отмечали дни рождения и праздники, ею поминали умерших.

Выкурив подряд две сигареты, Ольга минут сорок дремала под женские разговоры и стрекот ножниц: неподалеку одна литовка стригла другую. Как только стрекот прекратился, Ольга открыла глаза, глянула на настенные часы: половина седьмого. Потянувшись, она встала с кровати, выпила стаканчик ледяной воды и отправилась в библиотеку. В бункере не было ни телевизора, ни просто экрана с видеоплейером. Даже радио не полагалось иметь обитателям бункера. Газет и журналов также сюда не приносили никогда. Зато библиотека была вполне приличная. Пройдя по коридору, Ольга открыла дверь с изображением развернутой книги и оказалась в длинном светлом зале со стеллажами и десятком столов. На стеллажах стояли книги, за столами сидели и читали человек пятнадцать. Выносить книги из библиотеки было запрещено.

Ольга подошла к стеллажам.

В основном здесь стояли книги на английском языке. Попадались немецкие, французские и итальянские издания. Попытавшись ради интереса найти что-то на почти полностью забытом книжном русском, Ольга обнаружила только полное собрание сочинений Льва Толстого. Проведя несколько часов в библиотеке, она поняла ее жесткий принцип: на стеллажах стояла только художественная литература. Книг по технике, медицине, философии, истории, культуре, географии, точным и прикладным наукам не было вовсе. Также не было газет, журналов и периодических изданий. Полностью отсутствовали справочники. Не было поэзии. Зато стояло много словарей. Бо́льшую часть подземной библиотеки занимала мировая классика в переводах на английский язык и представленная здесь многочисленными собраниями сочинений. Авторы бульварных и детективных романов были также многотомны и минимум тридцатилетней давности. Современная литература в библиотеке полностью отсутствовала. Книги-одиночки практически не встречались.

Ольга медленно двинулась вдоль стеллажей. Вчера она начала читать «Дар» Набокова, но быстро заскучала и взяла «Убийство в Восточном экспрессе» Агаты Кристи. Читать про обаятельного Пуаро было комфортно, но на шестьдесят второй странице в бункере прозвучал «отбой». Сейчас же возвращаться снова в «Восточный экспресс» ей почему-то не захотелось. Она остановилась возле полок под буквой «Ф». Флобер? В университете она прочитала «Мадам Бовари». Это было в начале мая, когда все цвело. Образ решительной и страстной женщины, горстями поедающей мышьяк, слился с запахом цветущих нарциссов. В памяти осталось странное привкусие, которого сейчас совсем не хотелось. Фолкнер? «Медведя», которого любили ее родители, она так и не дочитала до конца. Фейхтвангер будил в памяти что-то скучно-немецкое. Франс? Она не знала такого писателя. Филдинг? Опять, наверно, англичанин. Фицджеральд! «Ночь нежна» был одним из ее любимых девичьих романов. Она вытянула наугад третий том собрания сочинений Фицджеральда, открыла в середине. Рассказ назывался «Алмаз величиной с отель «Ритц». Ольга его не знала. Села за ближайший стол и погрузилась в чтение. Читала Ольга быстро. В рассказе прелестным языком любимого с юности Фицджеральда описывалась Алмазная гора, поросшая густым лесом, которую случайно нашел скупой и властный человек. Он поселился на ее склоне. Фантастическое сокровище сделало его чудовищем. Он возомнил себя равным Богу, выстроил на горе чудесный замок. С ним в его фантастическом замке жили две очаровательные дочери – Жасмин и Кисмин – и покорная, похожая на бессловесное растение жена. Ольга представила Алмазную гору, покрытую лесом.

«Алмаз похож на лед… – подумала она. – Но алмаз не тает… Ледяная гора. И мы живем под ней…»

Она подняла голову и посмотрела в потолок. На нем горели маленькие лампы.

– Фицджеральд? Скучно! – Женщина, сидящая сзади, бесцеремонно заглянула ей в книгу. – Сироп с говном!

Ольга оглянулась.

Женщина была некрасивой, с всклокоченными рыжими волосами. Бледно-голубые выцветшие глаза смотрели цепко и зло. Маленькие губы нервно подрагивали. Над этими губами росли белесые усики. Ольга ее раньше не видела.

– Вот что почитай! – Женщина показала Ольге книгу с комичным изображением солдата на обложке.

«Приключения бравого солдата Швейка», – прочитала Ольга.

– Знаешь? – настырно смотрела женщина.

– Я не люблю солдатский юмор… – отвернулась Ольга.

– Дура! Это самый здоровый юмор! – зло вскрикнула женщина.

– Дорис, оставь ее в покое, – посоветовала полная, розовощекая итальянка, сидящая рядом с рыжей.

– Идиоты! Что они читают! – тряслась от злобы рыжая.

Ольга продолжала читать, не обращая внимания. Рыжая вяло перебранивалась с итальянкой. И вдруг, выкрикнув «fuck you!», плюнула в нее. Итальянка дала ей оплеуху. Рыжая стала бить ее книгой. Они сцепились. Крик рыжей перешел в истерический, надрывный визг. Соседка отмахивалась от нее, сидящие сзади вскочили и пытались разнять их. Остальные посетители библиотеки заулюлюкали и засвистели. В дверь стремительно вбежали двое китайцев охранников, схватили воющую рыжую и выволокли из библиотеки под улюлюканье остальных.

Все произошло так быстро, что Ольга лишь покачала головой и рассмеялась:

– Бред!

– Ведьма рыжая… – бормотала итальянка, разглядывая оцарапанную руку.

– Она не в себе? – спросила Ольга. – Кто она? Я ее здесь не видела.

– Она из Южной Африки. Ее выпускают периодически, – вздохнула женщина. – Ее и еще двух психов. Зачем они их здесь держат? Отправили бы наверх, в нормальную психушку…

– В китайскую? – засмеялся бритоголовый француз с татуированными руками. – А ты туда не хочешь?

– Господа, не забывайте про то, что написано на стене, – пробрюзжал седой старичок исландец с блаженно-васильковыми глазками.

На белой стене висела черная надпись KEEP SILENCE!

Сидящие с книгами смолкли. Ольга снова погрузилась в горьковато-трогательный мир Фицджеральда. Когда правительственная авиация разбомбила дворец хозяина Алмазной горы, когда сам он навсегда затих под алмазными обломками, а его прелестные дочери стали нищими сиротами, глаза Ольги наполнились слезами. Она читала:

– Я люблю стирать, – сказала Жасмин. – Я всегда сама себе стирала носовые платки. Теперь я буду стирать белье и содержать вас обоих.

– Все как сон, – вздохнула Кисмин, глядя на звезды. – Как странно быть здесь в одном-единственном платье! Здесь, под звездами! Я раньше совсем не замечала звезд! Считала их громадными алмазами, принадлежащими кому-то. Теперь же они пугают меня… Мне кажется, что все прежнее было сном. Вся моя юность – сон…

– Юность всегда сон, – спокойно произнес Джон. – Особая форма безумия.

Ольга содрогнулась, сдерживая рыдания, закрыла лицо руками. Слезы брызнули сквозь пальцы, и она по-детски разревелась.

– Потерпи, детка, сорок две минуты осталось. – Татуированный хлопнул по столу «Шпионом, который любил меня». – Суки, не могли сделать отбой в восемь!

– Потише, Штамп, – проговорил рослый серб, отрываясь от Чейза и косясь на камеру слежения. – У нас все нормально. Мы всем довольны.

– Я до… мой хочу-у-у-у… – рыдала Ольга. – У меня там попу-у-угай…

Ей стало ужасно сладко и горько почувствовать себя крошечной и беззащитной под этой ледяной горой.

Маленькая миловидная американка Кэли подсела к Ольге, обняла за плечи:

– Милая, ну потерпи. Уже скоро.

– Нет, в библиотеке еще хуже ждать… – приподнялся сумрачный светлобородый немец, подошел к стеллажам и поставил том Сименона на прежнее место. – Салли, пошли водички попьем.

Староста «Ветчины» Салли, похожая на Мартину Навратилову, махнула ему рукой, не отрываясь от «Фиесты». За немцем побрел татуированный. И тихий, болезненно худой эстонец, медленно читавший по-немецки Томаса Манна.

– У мужиков нервы сдают. – Кэли достала платок, стала вытирать Ольге слезы. – Спокойней, детка. Твой дом теперь здесь. И мы тебя все любим. Мы – твоя семья…

– Твои братья и сестры, – пробормотала итальянка, листая брошенного рыжей «Швейка». – А это правда весело?

– Классная книжка, – отозвался очкастый венгр.

Ольга всхлипывала.

В библиотеку вошел Бьорн.

– Что случилось? – подошел он к заплаканной Ольге. – Тебя побили?

– Нет, просто взгрустнулось, – Кэли гладила Ольгу.

– Побили меня! – засмеялась итальянка и вдруг нарочито громко запела мужским басом.

Кэли расхохоталась, захлопала в ладоши. Салли присвистнула, не отрываясь от «Фиесты». Старичок с васильковыми глазками заткнул пальцами уши. Бьорн сел рядом с Ольгой:

– С тобой все в порядке?

– Слишком… – Ольга захлопнула обмоченную слезами книгу.

– Фицджеральд, – прочитал имя автора Бьорн. – Слышал о нем. Это он был алкоголиком?

– Да.

– Многие американские писатели – алкоголики.

– Да, да… – слабо бормотала Ольга.

Бьорн в упор смотрел на Ольгу. В объятиях Кэли она сидела отрешенно.

– У тебя сегодня бонус? – тихо спросил Бьорн.

– Наверно…

– У меня тоже.

Кэли навострила уши.

– Так ты придешь к нам? – Бьорн разглядывал ее ухо.

– Наверно…

– Эй, big boy, бонус не только у тебя. – Кэли из-за головы Ольги кольнула Бьорна быстрым сине-желтым взглядом. – Ольга, ты ведь уже была с нами. У нас в углу так все крепко. Такие мощные ребята! Тебе же вчера понравилось?

– Ольга, у нас круче, – заговорил Бьорн. – Шведский угол самый крутой.

– При мне такую чушь не говори! – воскликнула итальянка. – Шведский угол! Потратишь бонус зря. Приходи к нам. Мы с французами слились. И с нами албанцы, румыны и три македонца. Греки тоже хотят примкнуть. Это будет самый крутой угол!

– Не слушай ее, Ольга. Ты же наша, ты знаешь, американцы самые крутые! Не только наверху.

– Наши круче! Гораздо круче! – не унималась итальянка.

– Ольга, тебя ведь уже приглашали в шведский угол, – нервно улыбался Бьорн.

– Не ходи, потеряешь бонус зря! – не унималась Кэли.

– Заткнитесь! – Салли захлопнула книгу и с размаху ударила ею по столу. – Захотели в карцер?!

– Есть общее правило ожидания отбоя, господа! – затрясся от негодования старичок.

– Мы все здесь в равных условиях, черт возьми! – воскликнул конопатый швед с ежиком белых волос.

– Ольга, делай правильный выбор!

– Думай, Ольга!

– Замолчали все! – хлопнула в ладоши Салли. – Читаем!

И снова раскрыла «Фиесту».

Кэли встала, поставила «Хоббита» на полку и вышла, чертыхаясь. Бьорн тяжело вздохнул, косясь на телекамеру. Ольга повернулась к нему.

– Невыносимо… – прошептал он, вытирая пот с бледного лица.

– Двенадцать минут.

– Иногда время как резиновое, – пробормотал он. – Тянется, тянется…

– А потом – рвется.

– Да. Потом рвется.

Ольга вздохнула, встала:

– Ладно. Пойду выпью воды.

– Хорошая идея! – нервно усмехнулся Бьорн.

Ольга поставила на полку Фицджеральда и пошла в «Ветчину». Бьорн поплелся за ней. В «Ветчине» чувствовалось общее напряжение: женщины сидели на кроватях, каждая в своей компании, разговоры стихли. У всех в руках были стаканчики с водой. Возле автопоилки на полу сидели француженки. Обнявшись, сплелись руками, прижались русыми головами. Ольга подошла, переступив через чьи-то ноги, вытянула из автопоилки пластиковый стаканчик, поставила в нишу, нажала синюю кнопку. Полилась холодная вода. Француженка с роскошной гривой мелких золотистых кудряшек подняла некрасивое, прыщавое и длинноносое лицо, вперилась в Ольгу большими серо-синими глазами. Ольга взяла наполнившийся стаканчик, поднесла к губам, отпила немного. Холодная вода успокаивала.

– Хочешь с нами? – спросила француженка.

Ольга отрицательно качнула головой. И пошла к своей кровати.

«Просто не надо смотреть на часы…» – уговаривала она себя.

Села на одеяло. Отпила. И глянула на часы: без четырех минут. Вошли Салли, итальянка и две украинки. Ольга пила воду маленькими глоточками.

«Юность – всегда сон…» – вспомнила она, глядя в пластиковый стакан.

– Минута! – произнесла Салли.

И сразу все ожили и зашевелились. Побросав свои вещи, взяв стаканчики с водой, женщины пошли в коридор.

«Ну вот. Восьмой раз…» – подумала Ольга, смешиваясь с толпой и стараясь не расплескать воду.

В коридоре все смешались – мужчины и женщины. Толпа подошла к большой двери матового стекла. Дверь светилась голубым. Разговоры и бормотание стихли, толпа напряженно замерла. Все узники бункера стояли у двери с пластиковыми стаканчиками, наполненными водой. Прозвучал переливчатый сигнал, дверь открылась. Толпа стала медленно и напряженно втискиваться в небольшое проходное помещение, освещенное голубоватым светом. В стене напротив двери виднелись пять окошек. Возле окошек неподвижно застыли двое охранников с дубинками. Узники сразу же выстроились в пять очередей. Стоя тесно, прижимались друг к другу, но старались не толкаться, чтобы не пролить воду. Прижавшись к спине какой-то прихрамывающей украинке, Ольга бережно держала стаканчик у своей груди, накрыв сверху ладонью. Сердце ее сильно билось. Его удары прочистили голову от хаотичных мыслей. Ольга смотрела только вперед, двигаясь к голубоватому окошку. Кто-то коротко вскрикивал, кто-то толкался. Но спокойствие толпы подавляло нервных одиночек. Толпа ползла к окошкам. Каждый получал свое и сразу же выходил из голубой комнаты.

Наконец подошла очередь Ольги. Склонившись к окошку, она приложила выступ на своем ошейнике к металлической пластине. Пропищал сигнал, и из окошка выкатились две прозрачные таблетки с оттиснутым «ICE». Ольга схватила их и сразу же проглотила, запив водой. Кинула стаканчик в контейнер и вышла из «вратарской», как прозвали это голубое помещение. Сердце ее билось все сильнее.

«Сразу пойду к шведам…» – подумала она.

Сзади послышался шум, взвизги и крики: кто-то пытался отнять у кого-то таблетку.

«Начинается…» – Ольга прошла по коридору, свернула в «Ветчину». Там уже образовывались группы, рассаживались, готовясь к путешествию. Но шведского угла здесь не было.

«Шведы сегодня в “Гараже”!» – догадалась Ольга.

Ее стали ловить за руки француженки и гречанки, румынки и украинки, бормотать, уговаривать. Альбинос-исландец кинулся ей под ноги, схватил за колени, зашептал по-исландски, бодаясь потным от желания лбом. Из его истеричного шепота со слюной вываливалось лишь одно понятное слово:

– Бонус!

Заткнув уши, Ольга бросилась в «Гараж». И сразу заметила шведский угол: человек десять уже сидели на полу, готовясь. Она подошла, пробормотала что-то, протянула дрожащую руку, рухнула на колени, стала трогать сидящих. Ее ждали, ее приветствовали радостно, трогая такими же дрожащими руками, расступались, тянули. Глаза, голубые и синие, бледно-небесные и глубоко-морские, смотрели в упор, лучась и поблескивая, обещая разделенную на всех радость. Трепеща, она втиснулась, влилась, взялась за влажные от волнения руки, чувствуя, как нарастает сердечная волна, как распирает грудь, как кружится голова, как стучит кровь в висках. Сила шведского угла потрясала.

«Вот оно… уже!» – Она сладко закрыла глаза.

Подходили новые, только что проглотившие свою порцию счастья, садились, прижимались тесно, брались за руки крепко, неразрывной цепью сладкого предчувствия. Появилась Лиз, коснулась, укоренилась, укрепляя собой угол радости, дрожа красивыми губами. Возникли среброкудрый грек и огненно-рыжий израильтянин, плечистый небесноокий швед с обезображенным лицом и розовощекая, бритая наголо американка. У всех были бонусы. Все жаждали счастья.

«Лучшие здесь!» – радостно пульсировала Ольгина кровь.

И – наступал миг полета. Вцепившись в товарищей по радости, она закрыла глаза. Но провалиться в прелестное и радостное не дали – холодные чужие руки выхватывают из угла:

– Преступница! Она сожрала Лед!

Сильные руки тянут, волокут по коридору. Она же чувствует каждой клеткой, как в животе тают, тают, тают, тают две льдинки, две божественные, неповторимые, дающие радость неземную. О, лишь бы они успели растаять! Еще несколько мгновений! Тайте, тайте, тайте быстрее, родные мои, тело мое хочет вас, тело мое плачет от желания, тело мое сосет вас и стонет…

– Раскройте ей рот!

Беспощадные лица, холодные глаза, жесткие руки в резиновых перчатках. Разжимают зубы, вставляют стальную распорку, рот раскрывается больно, против воли.

– Зонд! – Пластиковая змея лезет в горло, ползет по пищеводу, раздвигает и не дает дышать.

Бьется тело, извивается в руках, но держат крепко, крепко, крепко, и там, в желудке, проворная змея всасывает милые, нежные, родные и желанные льдинки, не дав им раствориться, и нечем уже, нечем уже дышать, дышать, дышать…

Ольга вскрикнула.

И проснулась.

– Что с тобой? – лежащая рядом Лиз положила ей руку на грудь. – Ты вся мокрая…

Ольга скинула тонкое махровое одеяло, приподняла голову, села и свесила ноги с койки:

– Фу, какая чушь приснилась…

В «Ветчине» был полумрак. Электронные часы показывали 3.47. Женщины спали. Ольга вытерла ладонью мокрое от пота лицо:

– Бред…

– Что такое, рыбка? – Лиз обняла ее сзади. – Принести тебе водички?

Ольга полусонно рассмеялась, тряхнула головой:

– Мне приснилось, что нас тут кормят какими-то ледяными наркотиками… таблетки какие-то прозрачные… и я так сильно хочу, так жажду… а у меня их отнимают…

– Здесь снится много ледяного. Это нормально… – Лиз гладила ее. – Мне тут сначала снилось, что я маленькая, как букашка, и что я вмерзла в лед. Навсегда. И навеки в этом льду…

– Да… и еще… библиотека!

– Какая библиотека?

– Будто здесь у нас есть библиотека.

– Отлично. Я хочу в твой сон.

– И какие-то коллективные трипы с этой таблеткой… шведский угол…

– Шведский угол сегодня вечером выиграл у наших в мини-футбол.

– Господи, здесь же спортзал, а не библиотека… – Ольга мотала головой. – И мужчины живут отдельно… бред!

– Обойдемся и без мужчин. – Лиз поцеловала Ольгу между лопаток, слезла с койки.

Подойдя к автопоилке, наполнила стаканчик водой, отпила, вернулась, протянула Ольге:

– Попей.

Ольга отпила ледяной воды.

– Странно… мне ни разу здесь дом не снился.

– Мне тоже. – Лиз обняла ее.

– Но это… очень странно!

– Нет, милая, это не странно.

– Почему?

– Потому что наш дом здесь. И другого не будет. – Лиз зевнула, прижалась к Ольге.

Засыпая и вспоминая свой странный сон, Ольга почувствовала плечом впадину в груди Лиз.

«Бонус… бонус… ледяной… бред… бонус здесь – это же просто плитка швейцарского шоколада. Шоколадка… шоколадка… в виде птички… в виде моего Фимы. Фимочка ха-а-роший. Фимочка лучше всех…»

Последние

Руки братьев будят мое тело. Будят тело Горн. Мы на нашем острове. В нашем Доме. На нашем ложе. Мы лежим рядом. Теперь, после Великой Ночи, наши тела похожи. Много сил отдали они Последнему Поиску. Они очень стары. Так стары, что уже не могут двигаться. Руки братьев открывают нам глаза, поднимают веки. Нас берут на руки с ложа, омывают, кормят и лелеют. Теперь надо оберегать наши тела. Чтобы Свет не покинул их. Но не только наши тела: надо беречь тела всех братьев и сестер Света. Всех 23 000. Теперь каждое тело особенно дорого. Ибо близко Преображение. Недолго осталось ждать.

Накормив нас питательными жидкостями, братья опускают тела наши в мраморную ванну. Парным молоком буйволиц наполнена она. Помогает это поддерживать силы в телах наших. Рядом лица наши. Вижу близко я лицо Горн. Он мальчик по законам мясного мира. Но сильно постарело лицо его за ту ночь. Постарело и тело Горн. Теперь он такой же, как и я.

Горн смотрит на меня.

Мы не в силах говорить на языке Земли – губы наши не могут двигаться.

Но сердца говорят.

Сегодня Братство должно обрести трех последних из 23 000. Но трудные эти последние. Трудно будет обрести их, вырвать из мясного мира. Подвижны они. Один из них движется по Земле, убивает одних мясных машин, скрывается от других. Другой живет в Земле, он работал в месте, где мясные машины делали яростные яды, и отравился ими, и изменился телом, и стал рыть землю, и скрываться от мясных машин. Третья просто любит прыгать и бежать куда хочется.

Ноадуноп

За 6 месяцев и 13 дней японского существования я наконец понял, на что похож Токио с птичьего полета:

– Нью-Йорк после атомной бомбардировки.

Я шепчу это на родном голландском в стакан с «Личи», усмехаясь своему открытию. И перевожу взгляд на город суши и когяру, погружающийся в сумерки. Круто сидеть на 61-м этаже, потягивать любимый коктейль и смотреть. На Восточную Столицу. Сквозь пятисантиметровое стекло. Трогая пальцем лед в стакане.

Через минуту делаю поправку:

– Не самая удачная бомбардировка.

Это правда: в однородной массе пеньков небоскребов, как бы оставшихся после атомного взрыва, высятся редкие стоэтажные башни-одиночки. Глядя на них, вспоминаю рев Годзиллы, уничтожающей Восточную Столицу в старом японском блокбастере. Я сочувствую этим гордым одиночкам. Чокаюсь со стеклом за их стойкость в ожидании очередного мегаземлетрясения. Которого ждут в Токио уже 70 лет. Глаза не в силах оторваться от города. Я с детства любил долго смотреть. И слава Богу. Этот опыт сильно помог в моей непростой профессии. После того грека в Лондоне я стал еще более наблюдательным. Я умею жить глазами. Темнеет здесь всегда стремительно. Уже зажигаются огни улиц. А на западе – розово-оранжевое марево от скрывшегося солнца. Еще минут пять – и стемнеет. Этого времени вполне хватает, чтобы вспомнить, кто ты и зачем. Я доволен собой и окружающим. Пока – все в цвет. Я хорошо вписался в этот мегаполис. На очередные полгода. Они ищут меня в Европе и Америке. Но у меня уже два года узкие глаза, совсем другой нос и немного другие губы. И я брею голову, как монах. Бывшие сослуживцы по Корпусу ни за что не узнали бы меня. Однополчане по Балканам – тоже. Только по татуировкам. Классно, что на Земле есть Азия, куда можно заползти и раствориться. Уже три человека сказали мне, что я – вылитый монгол. Кайфово! Я – монгол. Периодически совершающий набеги. Потомок Чингисхана. Грек дался мне просто даром – две пули в печень, контрольный в голову, как в кино. При полной беспомощности охраны. Но месяц кропотливой подготовки был по-настоящему тяжел. Всегда угнетает невозможность глубокого сна во время дела. От этого я реально устаю. Японские массажистки прилично поработали над моим худощавым, но мускулистым телом. А две когяру с Шибуя за три совместные ночи окончательно вернули меня к жизни. Что ж, я не железный Брюс Уиллис из «Die hard!». И слава моему маленькому персональному богу…

Токио зажегся. Красиво, ничего не скажешь. В этом баре я бываю каждый раз перед делом. Третий раз. Уже новая традиция. Вернее – половина традиции. Другая половина ждет меня у бронзовой собачки. Пора расплатиться и двигать вниз, в город, на Шинжуку. Там – Мисато-сан. Новенькая. Надо еще успеть что-то купить ей…

Расплачиваюсь, иду к лифту. Стальная кабина плавно возвращает меня с неба на землю. Почему-то в этом лифте всегда пахнет дыней. Ловлю такси, еду на Шинжуку. Пробки. Час пик. Но это недалеко. Когда подъезжаю, Шинжуку уже ночной – горит, как рождественская елка. У меня остается семь минут до встречи. Понимаю, что девочка будет ждать, но все равно тороплюсь. Я ответственный человек во всем. Забегаю в «Isetan», покупаю ей мой стандартный набор для когяру: CD Шины Ринго, DVD «Титаника», Покемона с утыканным шипами хвостиком и коробку швейцарских шоколадок. Это бьет безотказно. Как мой любимый «Глок-18» с глушителем.

Мисато стоит возле бронзовой собаки Ачико, которая все еще ждет своего хозяина, умершего от сердечного приступа. Японцы поставили собаке памятник. Они сентиментальны. И инфантильны. Слава Богу, среди японцев у меня еще не было клиентов. Да и среди китайцев. Среди арабов – двое. Один грек. Плюс – австралиец. Остальные – европейцы. Хотя нет – еще двое русских, в 98-м. Русских непонятно к кому отнести – к Европе или к Азии. Русские – они просто русские. Те русские оказались камнями преткновения. Они дались большой кровью. На них я засветился больше всего. Пришлось многое менять. В себе и вокруг…

Мисато одета, как и вчера, – розовый топ до пупка, коротенькая юбка из голубой кожи, ноги в белых, крупной сетки колготках, на ногах – белые платформы с желтыми застежками-покемонами. Еще один покемон прицепился к ее широкому лакированному поясу. И совсем маленький желтенький покемончик болтается на ее перламутровом мобильнике. Волосы у Мисато красно-желтого отттенка. На огромных накладных ногтях – снежинки и звездочки. Веки накрашены перламутром, губы – ярко-розовые, с блестками. Лицом она невыразительна. Но фигурка – вполне. И рост для местных – превосходный: 168. Типичная когяру: ко — молодая, гяру — girl. Эта мода, tropical girl style, пошла резко года четыре назад. Сейчас их теснят кислотные в бесформенных робах и негритянских шерстяных шапках. Но Мисато подражает своей старшей сестре, когяру первой волны. Get wild & be sexy – их девиз. Меня он вполне устраивает.

– Hi, John, how are you? – Мисато обнажает свои кривые молодые зубы с брекетом.

– Комбова, Мисато-сан, – улыбаюсь я ответно.

Она старается говорить по-английски (очень плохо), я – по-японски (еще хуже). Беру ее влажную руку. Толкаясь в толпе, мы выходим на Шинжуку-дори. Бредем, болтаем. Мисато стучит своим платформами. Походка у японских женщин ужасная. Большинство из них косолапы. Как объяснила проститутка из Саппоро, это последствия тысячелетнего сидения на коленях.

Пупок у Мисато без пирсинга, это понятно: она десятиклассница, пока это нельзя. В семье и школе здесь круто прессуют. Отсюда – такой яркий, отпадный прикид. Компенсация школьно-семейной рутины. По вечерам Мисато – когяру, утром – школьница в синей униформе и белых гетрах. Она бодро бредет, тюкая платформами. Я предлагаю место, где можно кинуть кости. Она на все согласна. Завести роман с европейцем здесь престижно. Хотя я для нее – наполовину монгол. И специалист по грузоперевозкам. У меня даже визитка есть.

Я веду ее в знакомое место. Здесь за 50 долларов с рыла можно есть и пить два часа. Нам с Мисато хватило бы и часа. Беру себе пива, а ей – полусладкий коктейль с рисовой водкой шоджу – любимый напитком когяру. Мы набираем суши, сашими, куриных шашлычков, клешней крабов, мраморного мяса. Официант зажигает газовую горелку под воком с водой в центре нашего стола: здесь все варят себе персональный суп из чего хотят. Кидаем клешни в кипящую воду, едим суши и пьем. Мисато весело. Она хохочет, откидываясь. Я тискаю ее, хватаю за коленки. Мисато шлепает меня по лбу салфеткой в целлофане. Мы пьем за встречу на Шибуя. Там – Мекка когяру. Их улей. Там их тысячи тысяч.

– Почему ты меня выбирать? – спрашивает Мисато.

– Ты не похожа на других когяру, – вру я.

Она хохочет, отпивает мутно-белый коктейль. Ей престижно тусоваться с иностранцем. Заглатывая суши, она рассказывает про летнюю поездку в Италию всем классом. Она видела папу римского. И ела тирамису. Который там готовят «лучше, чем в Токио». Ей понравились итальянцы. Я рассказываю про футбол, как студентом ездил «болеть» за «Манчестер-Юнайтед» (для всех я учился в Англии), как дрался с итальянцами и попал на месяц в тюрьму. Она хохочет. Суши-сашими съедены, мы ждем, когда сварятся крабы. Пауза. И тут я достаю из рюкзака пакетик от «Isetan»:

– Это тебе.

Она сразу превращается из когяру в школьницу. Движения становятся угловатыми. Она сутулится, копошится в пакете с открытым ртом. Разве что слюна не течет с этих посеребренных губ.

– Кавай! Сугой![18] – пропевает она, прикрывает рот ладошкой и издает удивленное рычание. – Э-э-э!

Потягивая некрепкое японское пиво, я даю ей возможность насладиться презентом. Когда она забывается, я сразу хочу ее. Сладкая девка. Японки, конечно, на любителя. Алекс их терпеть не может, Грегори тоже не в восторге. Понравилось только Сержу Лабоцки. Хотя китаянки ему нравятся больше. Конечно, местные женщины – вечные школьницы. Они угловаты и застенчивы. Европейцев это часто ломает. А меня – наоборот, вставляет. Я люблю японских школьниц. Даже если им под сорок. Да и выбора нет: заводить роман с белой бабой здесь – смерти подобно. Я должен быть свободным во всем. И в любой момент сбросить хвост. А иногда – и шкуру…

Крабы готовы. Мисато, возбужденная подарком и шоджу, палочками тащит их из вока. А я закладываю в вок мясо, тефтели на шпажках и грибы. Мы едим крабов, кромсая клешни ножницами, макая белоснежное мясо в соус. Мисато щебечет про Америку, где она не была, но куда очень хочет. Ведь я же американец. У меня действительно неплохой американский выговор. Рассказываю ей про Большой каньон, про Лос-Анджелес и Майами. Ресторан наполняется. Служащие с портфелями и мобильниками. Они спешат шумно расслабиться после самоотверженного труда. Чтобы завтра снова встать в шесть, пилить на электричке часа полтора. И положить жизнь за фирму по производству кондиционеров. Для меня это – ад. Лучше раз в два месяца кого-нибудь убивать, чем каждый день ходить на службу…

Мисато опьянела. Сварившееся мраморное мясо в нее уже не лезет. Пора. Я слегка захмелел. Наелся вкуснятины. И хочу вставить десятикласснице. Беру ее за бока, вывожу. Расплачиваюсь на выходе. Она хохочет, заплетается ногами, теряет платформу. Находит. Снова хохочет. Мы вываливаемся из ресторана. На улице, как всегда – душно и шумно. Сентябрь. Но духота все еще не слабая. «Рабе Хотеру», а по-нашему – «Love Hotel» в двух шагах. К себе в однокомнатный уют я не поведу ни одну бабу. Никогда. Даже если Грегори мне заплатит стандартные 20 000…

Плачу, получаю ключи. Мы поднимаемся на лифте на третий этаж, идем по коридору. У меня уже стоит. После хорошей еды и приятной выпивки всегда хорошая эрекция. Мисато на своем ломаном английском спрашивает, ревнивая ли у меня жена. Я ведь служащий, отец семейства. Говорю, что у нас свободный взгляд на брак.

– Как ей в Японии? – спрашивает Мисато.

– Нравится. Но скучает по Нью-Йорку.

– Э-э-э, – искренне кивает она.

Я открываю дверь, зажигаю свет. Комнатушка с большой кроватью. Как всегда. И ничего другого здесь никогда не будет. Включаю ночник, тушу верхний свет. Толкаю Мисато. Она, как кукла, со смехом валится на кровать. Пока она, хихикая, лежит на спине, я раздеваюсь. Она смотрит на меня, как на слона в зоопарке. Сбрасываю с нее платформы, стягиваю сетки-колготки. Под шелковыми трусиками у Мисато черная, слегка подстриженная пипка. Свежая, как устрица. У японок пипки всегда пахнут морем. Развожу ее ноги, лижу. Она слабо хнычет. Ввожу ей язык во влагалище, одновременно сгибая ее ноги в коленях. На коленях привычные синяки – дома она тоже ползает на татами. Как и все девочки. Она хнычет. Кажется, что ей все это не нравится. Но – надо. Дядя хочет. Мы возимся так пару минут. Потом дядя натягивает на свой член презерватив. Плюет на руку, смазывает слюной свой рог. И пристраивается к Мисато.

Я вхожу в нее медленно, плавными толчками. Она все так же хнычет. Я вставляю ей на полную. Она всхлипывает. Смотрит в сторону. Лицо ее искажено гримасой. Я трахаю ее. Она стонет и хнычет. В постели японки одинаково беспомощны. Не то что китаянки. Или таиландки.

– Сугой… сугой… – хнычет Мисато.

Она сосет свой палец с накладным ногтем. Я переворачиваю ее на бок. Ложусь рядом. Прижимаюсь к ее прыщеватой попе, тискаю маленькую грудь. Пипка у нее узкая, молодая. Это подгоняет финал. Я торможу. Чтобы не кончить, думаю о деле. О завтрашнем вылете. О старом тайнике в Боснии. Где до сих пор спят в смазке три «глока», две «беретты», «калашников» и два ящика патронов. О мертвом греке. О домике на Гоа, который я куплю. Когда завяжу. И выйду на пенсию.

Японки не умеют сосать. Это – национальная черта. Не умеют, потому что не любят. Мисато пытается, как и вчера. Получается плохо.

– Убери зубы, – советую я.

Она убирает. И давится моим рогом. За это я ставлю ее раком. Член толкается в ее маленькую матку, словно просится назад. Она стонет и хнычет в плоскую подушку. Спина у нее нежная и белая. Такой белой кожи в Европе нет. А уж в Америке…

Подступает. Пора. Выхожу из нее, сдираю презерватив. Хватаю ее за голову, прижимаю к кровати. Хватаю свой рог. Несколько судорожных движений кулаком – и я кончаю в ухо Мисато. Она непонимающе замирает. Ухо ее наполняется моей спермой. Сквозь сперму проблескивает скромная сережка-звездочка. Придерживая голову Мисато, я любуюсь ее ухом, полным меня. Потом наклоняюсь, целую ее в висок.

– Э-э-э… – испуганно лепечет она.

Но быстро привыкнув, улыбается:

– Э-э-э…

По ней видно, что никто никогда не проделывал с ней такого. Теперь ее ухо потеряло невинность. И хорошо. Легче будет жить. Для нее – сюрприз, а для меня – новая традиция. Теперь перед делом я должен кончить в ухо когяру. Иначе удачи не будет.

ВЕНА. 8.35

Объект вышел из подъезда. Мы с Грегори в машине. Грегори заводит мотор, мы трогаемся. Нужно проехать по Гэртнергассе и на углу с Унгаргассе встретить объект. Я держу «Глок-18» с глушителем наготове. Улица почти пуста. Нас обгоняет велосипедист. И еще один. Проезжаем мимо цветочницы. Мимо кондитерской. В Вене вкусные эклеры. Объект выходит из-за угла. Бежевый плащ, бежевая шляпа. В руке кожаная папка цвета абрикоса. Он всегда ходит пешком до конторы. Я давлю на кнопку. Темное стекло опускается. Высовываю руку с пистолетом в окно машины. Раз, два, три. Все в голову. Слышу, как стекло очков летит брызгами на мостовую. Объект падает, теряет папку. И шляпу. И очки. И судя по всему – волю к жизни. Я закрываю окно. Грегори сворачивает на Унгаргассе. И дает полный газ.

МЮНХЕН. 10. 56

Серж лихо домчал меня из Вены на своем «Ягуаре». Он – во всем профи. В отличие от меня. Молча прощаемся, я вхожу в здание аэропорта. Оно большое и пустое. Наверно, день такой. Ищу свой рейс. Стокгольм. 11.40. Прекрасно. Есть время выпить бокал мюнхенского пива. Обожаю их пшеничное нефильтрованное. Получаю билет, оформляюсь. Прохожу сквозь магнит. Прохожу пасс-контроль. Вопросов нет. Вхожу в зал ожидания. И сразу – к бару:

– Ein Weissbier, bitte.

Рослый и загорелый бармен наливает, ставит отстояться. Я присаживаюсь к стойке. Рядом – благообразный старик в шляпе с пером. Баварец. Закуриваю. Все прошло нормально. И рука не подвела. И «Глок-18» молодцом. И Грегори правильно ехал. Он классно чувствует меня. Шесть лет мы работаем вместе. И пока только два прокола: швейцарец и русские. Ничего. Бывает гораздо хуже. Пиво передо мной. Жадно – первый глоток сквозь пену. Отлично. Вкус этого пива не меняется. Такое же, как в 84-м. Тогда я, прыщавый, первый раз приехал из смирного Роттердама в Мюнхен. «Аякс» – «Бавария». 2:1. Битва титанов. Мне тогда чуть не сломали нос в «Хоффбройхаузе». Как идиоты, мы приперлись туда после матча попить пивка… До армии я был крутым болельщиком. А сейчас – все равно, кто у кого выигрывает. Сейчас – моя игра. Я бью мой пенальти. Время от времени. И пока – забиваю…

Старик просит у меня огня. Даю зажигалку. Он роняет ее на пол. Поднимаю, помогаю прикурить. Руки у него ходят ходуном. Седой голубоглазый ариец. Наверно, воевал и кричал «Зиг хайль!». Старики беспомощны как дети. Мне тоже это предстоит. У этого, наверно, большая семья. Будет что-нибудь когда-нибудь и у меня. Не все же в уши когяру кончать. Допиваю, иду в самолет. Вокруг – все в норме. В салоне довольно пустовато. Видимо, в понедельник в Швецию баварцы не рвутся. Шведское пиво никакое. Получу бабки, дерну там чешского «Праздроя». Пристегиваюсь. Вытягиваю из сетки впереди стоящего кресла кем-то уже читанный «Auto, Motor und Sport». Листаю. Интересно: немцы признали «Mini Cooper» лучшим автомобилем года. Никогда всерьез не относился к этой машине. Во-первых, она – дамская. Во-вторых, слабосильная. Как немцы после Второй мировой… Наш полковник говорил, что лучшие немцы в ХХ веке остались в земле… он прав, наверное… о лучших голландцах вообще лучше помолчать… я – лучший голландец. Летучий голландец… А, вот что: есть «Cooper S» – 165 сил. Не слабо. Это уже интересно. Так. ABS. DSC. EBS. ASC+T. Нормально. Биксеновые фары. Шесть подушек безопасности. Куда столько? Одну – для половых органов, что ли? Датчик парковки. Датчик дождя. Дождя… Значит, сразу включаются дворники… а дождь… дождь может литься… или ливень… как в Гоа… когда сети уже развесили… а девка с плейером уже пошла… пошла за дайкири и виляла попой… и скамейка из тика… мокрая… мокрая, дура пролила… пролила мой стакан…

Журнал валится у меня из рук. А сам я кренюсь вправо, в проход. Пол с зеленой ковровой дорожкой плывет перед глазами. Ноги и красные туфли стюардессы:

– Что с вами? Вам плохо?

Руки мои чугунные и неподвижные. Пытаюсь открыть рот. Вижу, как тянется моя слюна. И капает на красный туфель. Справа в ухо – старческий голос, по-немецки:

– Марк! Что с тобой? Господи, ему опять плохо. Я же говорил – лучше посидеть дома… Фройляйн, нам нужно на выход…

– Вы летите вместе?

– Да, да! У него опять обморок. Помогите мне…

Рука старика отстегивает меня. И она совсем не дрожит.

Открываю глаза. Просторная комната. Окна зашторены. Высокий потолок. Я голый, распят на стене. Руки прикручены. Сталью и резиной. Ноги зафиксированы. Напротив сидят двое. Один из них – тот самый старик в баре. Другой – молодой, рослый. Перед ними – продолговатый металлический кофр. Что в нем – можно гадать. Бензопила? Влип. И сразу, похоже, влип серьезно. В голове – пустота и покой. Вспоминаю. Меня развели как лоха. Этот старый козел что-то подсыпал мне в пиво, когда я нагнулся за зажигалкой. Очень просто. Напрягаю мышцы. Пробую свои силы. Старик встает, подходит. Подходит совсем близко. Я вижу его лицо перед собой. Оно мужественно, морщинисто, с легким загаром. Темно-голубые глаза внимательно смотрят из-под наплывших век. Взгляд его ничего не выражает.

– Как ты, Хуго? – спрашивает он по-английски.

Опа! Знает мое настоящее имя. Для всех – Хуго ванн Баар погиб в Хорватии. И наспех похоронен под Вуковаром. Что он еще знает?

– Всё, – отвечает старик. – Мы все о тебе знаем. Что ты киллер. И только что убил в Вене человека. И летел в Стокгольм, чтобы получить деньги. 20 000 евро. Это твое настоящее. Мы знаем и прошлое. Знаем, например, что мальчиком ты ненавидел отчима и однажды насыпал сахару в бензобак его мотоцикла, чтобы тот разбился. Но отчим не разбился, а выпорол тебя мухобойкой. Мухобойкой из серого пластика. Знаем, что ты боялся ежей. Знаем, как звали твою первую девчонку. Элис. У вас с ней случилось все в лесу, у залива. Ты тогда слишком поспешил. В пятнадцать лет это бывает.

Старик замолчал. И отошел от меня. Кто они? Откуда они это знают? Мать? Она умерла от рака в 94-м. И она не знала про Элис. Про Элис… знали только я и Элис. Кто им рассказал? Элис? Она сто лет в Америке. А про отчима? Мать не могла рассказать. Кто они?

– Мы твои братья, Хуго, – заговорил старик. – Сейчас мы тебя разбудим. И ты станешь совсем другим. Твоя жизнь начнется заново. А чтобы тебе было легче пробуждаться, вспомни тот сон, что ты видел мальчиком на ферме Заелманов. Сон про синее яблоко. Про синее яблоко. Про си-не-е яблоко. Вспоминай, Хуго ван Баар.

И я тут же вспомнил. Этот сон! Я же забыл его навсегда. Навеки! Самый сильный сон. Который потряс меня. Мне было лет семь. Мать еще жила с отцом. И мы как-то поехали на ферму Заелманов. У них были коровы и овцы. И две собаки – Рекс и Виски. И двое детей – Мария и Ханс. С детьми и с собаками мы играли целый день. И я заигрался так, что налетел грудью на старую сеялку, ржавевшую в лопухах. Да так сильно, что чуть не потерял сознание от удара. Железная сеялка рассекла мне грудь до крови. Рассечение было неслабое, и Заелман повез нас с мамой в Ассен, чтобы там сделали правильную перевязку. В клинике меня положили на стол, сделали в грудь обезболивающий укол, зашили кожу и наложили повязку. А когда Заелман вез нас обратно, я задремал. И мне приснилось, что мы возвращаемся из клиники к Заелманам, едем на их старом красном джипе, и все так реально, ощутимо, как наяву, Заелман ведет машину, мама сидит сзади со мной, я положил голову ей на колени, ветер в окно, все запахи, машина тормозит, я поднимаю голову и вижу – и мама и Заелман спят, спят непробудно, я выхожу из машины, вижу дом Заелманов, вхожу и понимаю, что в доме все спят, и люди и собаки, а вне дома спят коровы и овцы, и вообще все вокруг меня – спят, спят, спят, стоит мертвая тишина, и я лишь один бодрствую, один могу ходить и смотреть, трогать все, я вхожу в гостиную, там в креслах спят Мария и Ханс, и вдруг я вижу на столе – синее яблоко, я подхожу, беру его и понимаю, что оно ледяное, очень холодное, но мне очень приятно держать его в руке, и я прикладываю его к груди, которая ноет и саднит, и становится так хорошо, свежо и просторно, что я начинаю рыдать от восторга, потому что бывает же так хорошо, так ужасно хорошо, и я понимаю, что пока синее яблоко со мной, мне будет хорошо, но также понимаю, что оно ледяное и тает, и когда растает, то больше никогда уже не будет хорошо, и я держу яблоко, но оно тает и капает, и с каждой каплей я теряю хорошее, теряю навсегда, и я рыдаю так, как никогда в жизни не рыдал, и просыпаюсь, потому что мама будит меня, чтобы я не обрыдался во сне, а я уже рыдаю, потому что этот чудесный сон уходит и больше его не будет НИКОГДА…

– Ну вот, вспомнил! – усмехнулся старик и кивнул рослому парню. – Приступай.

Парень открыл продолговатый кофр. В нем лежала заиндевелая палка с прикрученным куском льда. Ледяной молот. Я задергался изо всех сил, зарычал. Но крепления сдержали. Парень взял этот молот, подошел, размахнулся и изо всех сил ударил меня в грудь. Стало больно. И перехватило дыхание. И защемило в груди так, что я оцепенел. Он ударил еще и еще. И еще. Я потерял сознание. И очнулся от того, что мое сердце произнесло:

– Ноадуноп!

Ми

Земля тайно вспотеет, когда ее попросишь, а то как. Она добрая, когда помолишься правильно, по-тихому. Попросишь сапом тайно: Маманя Сыра Земля, расступися. И поцалуешь, как сын, в Лик, в Грудь и в Плечи, в Лоно, где возсырие главное. И дождать надобно, посапеть в себя тайным сапом. Лбом упрись и домаливай: Маманя Сыра Земля, расступися ноне. И ето так вот и будет. И тогда она вспотеет и взбухнет по-мягкому. Так-то во. И как пот Земли проступит, проступит, проступит сродно и обредно, благодари: Маманя Сыра Земля, благодарю тебя ноне и вовеки за то, что ты была, есть и будешь. Во как надобно, а то как. И руки в нее вставляй по-тихому, не вспугни, не насильничай, не лукавь, не дави торопило, не пихай неторопь блядскую, поверховую. Мать Сыра Земля торопила блядского не уважает, а то как. И ето медленно верши, с покоем, и делай все правильно, хорошо. Чтобы тихий пот Земли не сошел, чтобы усошь не воротилась. Вставил руки, влегкую понатужился, упрись, чтобы стало хорошо. И первое раздвиго делай помалу, помалу, сиротко, как дитя без мамо. Как бы неумело, потно, робея, а то как. Чтобы не обиделась. Чтобы не срыгнула. Чтобы приняла и пожалела, а то как. Чтобы впустила тайно. Раздвиго первое верши до конца, до упора хорошего, верного. Чтобы ощутила твое естество пресное. Чтобы приняла возсырием. А как примет – тогда делай раздвиго второе, во как. Уже по-мощному, как взрослый, как махот. Чтобы силу оценила. Тогда впустит тебя, и ето все хорошо буде. И как махот сможешь жить в ней, как в доме, как в пазухе хорошей и большой, теплой, а то как. И лучше любого дома, потому как теплее и честнее так-то во. И поверхового здеся ничего не надобно и в помыслах. И покойно душе, и телу опора. И как раздвиго второе завершишь хорошо – ныряй в Землю и плыви махотом. Куда тебе надобно, туда и плыви, обмылком крохотным, сальным. Земля тебя своим салом нутряным слабко смажет, и плыви. Хочешь – вглубь, где токмо Земля. Хочешь – вповерх, где корневища да каменья, во как надобно. А хочешь – в пустые места, в обстатие лишнее. Когда я сподобился махотом в Землю уйтить от мира блядского, лживого, поверхового, я поперву глубь уважал и ето делал все как надобно, во как. В глуби от мира блядского салом Земли заслониться просто, убоисто. Глубь всего тебя заслонит и оборонит, накроет и обогреет, душу прочистит хорошо и тело укрепит так, что все и ето в покое навеки. В глуби все хорошо вершить – и сон, и молитву, и сальную механику. Но глубь не накормит – пищи телесной нет в ней, а то как. Поэтому в глуби долго пребывать не надобно, во как. Искать надобно нужное, твое. Тело пищи требует. А душа – молитвы. Матушка Сыра Земля дает пищу хорошую и хорошо питает. Но вповерх пища, под корневищами, под травою и деревьями сладкими и очень даже. И ето под блядским миром, поверховым. Отлежишься в глуби, наберешься покоя хорошего – и ползи махотом наверх правильно, а то как. Там коренья сладкие, там луковицы травяные, там твари живые, в Земле правильно обретающиеся. Я поперву любил кротов улавливать да кровь их сосать невторопь, во как. В кротовой крови сила на раздвиго Земли имеется правильная, как дело. Но ежели токмо ты их невторопь высосешь, по-тихому. Кроты кровью дела мощны. Ибо род их издавна в Земле плавает правильно, махотами малыми по путям. Я давил кротов по их норам, разрывал ходы. Тайные лежбища кротиные сокрушал хорошим напуском, в замок, в ужлебие. Чтобы сильным быть. Чтобы махотить Землю. Чтобы уметь в Земле быть правильным и хорошим. Червие доставал-вытягивал из-под пашен поверховых, блядей питающих, мокриц и улиток из-под прели лесной выковыривал, жуков улавливал, так-то во. Корни сладких трав тянул вниз, правильно, зубами тер. И ето луковицы жевал невторопь, правильно, молясь и благодарствуя за пищу хорошо. В травяных корнях сила и соки важныя, крутые, породистые, обтяжные. И ета сила на раздвиго и прорыво, на проплыво и прорубо в корнях трав имеется вона сколько и верно, а то как. Сила правильная. Корни с червями и кротами дружат, силу им свою отдают млеком и кровию волевой, а как же. Питают их плоть тайно, мамечинно, облупно. А я со всеми подружился крепко хорошо, кто плоть мою напитает по-тайному, круто и хлопко, кто кости рук укрепит, отделение даст от блядского поверхового мира, чтобы не нашли яркие гады. Все мне друзья, кто махотить помогают. Все мне враги, кто махотить мешают. По первом времени глубь Земли хорошая меня тянула неотступно, потребно. Я в глубь уныривал надолго, сопатился, упирался. Тайно сопатился, утробно. Раздвиго делал убохом. Там землица сильная, сальная, плотяная. За время первое я в глуби мощи набирал, насасывал носом, корабил, тянул сок Земли, крепил мощь духа и плоти натробно. Отлежался я в глубинах, за салом Матушки Земли отрычал, очистился от блядской плесени, от памяти ярких гадов. Навсегда проклял мир блядский, поверховый, а то как же. Понял суть Земли клобой, вечным потрием. Земли, что держит Небо и Звезды и Верхний Мир, и двуногих, и четвероногих, и шестиногих, и многоногих. И ето все правильно, как опора вечная, кубовая. Подпирает Матушка Земля и держит. Осознал возселицей и потрохом усвоил правила жизни в Матушке Земле хорошие, мощные, крепкобастые. Но понял не скоро, что надобно было не токмо вглубь опресную Земли нырять, но и о хорошем Тайном думать мощно, гробасто. Надобно было искать лежное укрывище. Обособленное. Отделенное от всего другого, мачижного. Ползал-плавал я сопатно под пашнями и под лесами. Махотил там, где рыхлее. И ето оплывал правильной стороною блядские города, каменные по-верховья, углыбища тайные, а то как. Крепил мощь плотскую червием, да кротом, броздко, невторопь. Разрыво и прорыво делал грозно, убоисто, со стоном правильным, сальным. Так вот ворочал камни подземные, разгребал корневища дельно, тягом, а не рывом. Испражнял из себя переваренные дары Земли с благодарностью, с молитвою тихою, нутряною. И махотил дальше, дальше, дальше, а то как. И ето не вглубь, а под корнями, вповерх. Сочно и просто, по-сальному. А то и слышал шум блядского мира, поганого, яркого. И там шаги двуногих гадов полварских теребили и беспокоили дух мой, утробили. Буравили тело мое их голоса, кропоты и стуки. А и страх и гной душевный выл и шел сверху, тек убоисто от блядских городов поверховых, шел донно широким веером погибели, а то как. И там извивались двуногие натужно, опасно и ярко. Вершили лживые миры макранные, долбинные, сомнительные. Напрягались во зле яркие блядские гады и искушали себе подобных неустанно и сочно во лжи. Сотрясали борно и строили просно, крушили смрадно и поглощали жадно. Сосали силу друг друга поколенно, отрывно, с лютой беспощадностью, второпях, а то как. И блядская дрожь шла от прорывных городов, и тело мое нерудно трепетало под корневищами, а то как. Чуял я хорошо, стадно массы двуногих яркоблядские, как копытят они своими погаными ногами Лик Матушки Земли Сырой, во как. Как мучают ее разбежно, терзают обрыдно, долбят и сотрясают тайно и явно. Как воют от ярости блядского нутра. Как строят надсадно блядский мир поверховый. Огибал я города. Оплывал поселки. Прокладывал пути вкруг блядских множеств. Махотил по-мелкому, под корневищами. Просил и молил слезно Матушку Сырую Землю о податливости. И расступалась она, потея тайно, для меня, для одного, для любимого, для тихого. Пропускала меня и скрозь топи подземные и меж каменьев. Руки мои окрепли от прорыво. Мощь руки обрели вечную, проставую. И не было им ни преграды, ни препятствия. Трещали корни дубов, сходили каменья со своих мест, рушились рудники, двигалась Земля отпуском, тягом. Помогала мне Матушка Сырая обрести уединенное, найти тайное место для покоя и молитвы, а то как. Потела и расступалась плоть ее, пропуская меня, беспрепятственного, меня устремленного, меня куропатого. Чуял я благодатную плоть Матушки Сырой Земли. Слизывал тайный подземный пот ее языком дрожащим, плакал от истомы сокрушения препятствий, кропалил и морбатил, салом подземным обтирался. Утробным стоном благодарил ее за податливость, выл в нее от радости сопричастия. Втягивал носом. Ревел утробою без блядских слов. Верил я Земле Сырой. Любил ее сильнее себя. Надеялся на нее грозно. Раздвиго правил опредно, боргатил. Напарывался на подземелья блядских, поверховых. Гд е живут они или вершат свои дела тайные, страшные естеству тихому, уединенному. Огибал те подземелья, сторонился, сворачивал. Махотил по Земле дальше и дальше. Плыл глыбко и мелко. Вмахотился в место, где блядские хоронят тела умерших своих. Раздвиго делал, махотил промеж лежащих в Плоти Земли. Блядским разложением дышали тела их. Гниение и смрад исходили от них, блядский гной сочился. А Земля все терпела, все глотала смиренно, пролежно, а то как. Страх гнул меня от трогания блядских останков. Блядская жизнь поверховая спала в телах этих, борботила и хворачила, напоминала об ужасе блядских дел и творений поверховых. Воем выл я, целовал комья родные, втирался глубже, салился оберегно и сопатил морхватно. Искал я свое. Напарывался на подземные углубия блядские, где творили они тайное обро. Где создавали и борботили то, чем убивали друг друга. Страх и трепет мурмозил меня, понуждал салиться и потеть, а то как. Токмо салом Земли Матушки обтирался я, оберего делал, во как. Блядские ямы болью дышали, урхотили, хотели. Но обмахотивал я хотение блядское, плыл к своему, хорошему. Плыл и плыл по Земле. И пробуровил опресно путь правильный. И вышел в пределы пустые, огромные. Там бляди поверховые вынимали из Матушки Земли нужное себе. Долго дробили они и внедрялись, долго отнимали и запренили, долго терзали Матушку второпь, по-блядскому. Повынули обложие Матушкино, повысосали потрох нажитой, поделали все по-блядскому, мречно. И ушли, пустоты оставив. Вошел я в те пустоты Матушки, распрямился, а то как. Понял, что надобно и чего не надобно. И нашел себе место тайное, нажитое. Основал укрывище тихое. Те пустоты, блядями повысосанные, я наполню молитвою Матушке Сырой Земле, а то как. Мне в пустотах легче Великую молитву творить, а в телесах земных – Малую, во как. Потому как ежели Великую творить – надобно от Земли отделяться, а Малую можно стерно и отропно творить сопаткой, напрямок. Не махотил я в пустотах, а токмо молился и упирался малоподвижно, громоздко. Знал, что вершу. Понимал возселие, понимал и курбатие. Свивался кольцом махотным, дабы телом Землю чуять и трогать, дабы молиться всем своим мясом, оржавно, а то как. Принимал Землю до конца. И был счастлив нутряно и махотно. И так бы жить вечно, до самого предела Сырого, но расступилась Земля. Проникли верхние бляди. Рушат покой. Слепят светом поверховым. Ловят сетью. Вяжут и тащат, сокрабко, яростно. Борюсь с ними, борюсь руками мощными, силу от махотия набравшими. Калечу блядей и рву сети. Но пеленают блядским железом. Снуют настойчиво, слипко. Наваливаются плотно. Рвусь и реву. Молюсь Матушке Сырой Земле. Но нет помощи – оторвали от подземного сала, отняли от нутра, от возсырия. Растягивают жестоким железом, дабы не шевелился. Обездвижили хитро, по-блядски. Говорят промеж себя на языке блядском, мне уже непонятном. Сотрясают пределы Земли мерзкими звуками. Обстоят лукавою силой, а то как. Готовят хитрое, страшное, непонятное. Молюсь и напрягаюсь. Вынимают из короба стального, блядскоделанного, молот с ледяной плюхой. Бьют плюхой ледяной мне в грудь оттяжно и хлопко. Бьют сильно и пробно. Бьют сречно и порватно. Бьют грузно и убойно. И говорит им мое сердце:

– Ми!

Рикуош

Прыгать хорошо… лучше всего на свете… прыгаешь и все забыла… через лавку прыгнула и забыла… и нет больше лавки… арара… через канаву прыгнула и нет больше канавы… через ногу эрики прыгнула и эрика потом уехала в мастонд и вышла замуж за автомеханика… через кролика прыгнула и его анна приготовила в белом вине… прыг прыг прыг… пинк хиллс пинк хиллс арара… кавадратный человек торчит в баре с утра… и идет идет по миру кавадратный человек… через кавадратного человека трудно прыгать… потому что он пьет только бурбон… прыгать и прыгать и прыгать арара… я великая прыгунья всех стран и континентов… когда родилась был смерч в пинк хиллс… я бы перепрыгнула через смерч… но он был не у нас а в терриаква и мастонде… арара… а у нас был только ветер и погнуло водосток и собачью будку шмякнуло о сарай… прыг прыг прыг пинк хиллс… а мастонду досталось… прыгать очень хорошо и очень полезно для здоровья… когда прыгаешь летишь и забываешь… ара-ра… а когда приземляешься то стоишь и вспоминаешь через кого ты перепрыгнула… через пинк хиллс я завтра прыгну… а через кавадратного человека из бара не буду… и идет идет по миру кавадратный человек… эрика норма джозеф арара… а кто еще… собака фидель он любит сырые кости… когда он грызет кость я прыгаю через него… ой как разбегаться хорошо… ветер вползает в платье… хорошо лететь и лететь… летишь когда и себя любишь… и арара… пинк хиллс не разрушило… кейт уговаривала маму поехать в город… арара и арара… сэм хван кореец разводил цыплят для фрайд чикен… я перепрыгнула через него… когда летишь то шею хорошо закинуть и ара-ра… чтобы хрустела шея… и хорошо пердеть когда летишь… а когда приземляешься пердеть не нужно никто не поймет зачем… и сморкаться можно когда прыгаешь… и чихать… и арара… а можно одновременно пердеть, сморкаться и чихать и потеть… но опаснее всего чихать потому что надо закрыть глаза и арара… а с закрытыми глазами я никогда не прыгаю… потому что неинтересно… и идет идет по миру кавадратный человек… арара и арара… это моя любимая песня про кавадратного человека из бара… прыгать дальше и больше и мотать головой и арара… попробовать каждый раз не сломается… фидель любил вытаскивать носовые платки из карманов и арара… прыжок бывает разный… я великая прыгунья всех стран и континентов… арара… лошади лучше собак… а собаки лучше кошек… через собак хорошо прыгать… они же тебя не видят… над собакой летишь и свистишь и арара… фидель фидель фидель… а он тебя не видит… и смотрит по сторонам… прыг прыг прыг… пинк хиллс пинк хиллс… и арара… я пауков не люблю… через паука прыгать страшно… но необходимо… над пауком очень долго летишь… летишь летишь и арара… а над змеей летишь быстро… потому что змеи лучше пауков… а крысы лучше змей… через крысу летишь быстро… ара-ра… а она нюхает и не понимает где ты… а прыгать через кошек еще лучше… кошка тоже не понимает где ты… но когда перепрыгнешь через кошку она все поймет… и ара-ра… а собака никогда не поймет что через нее перепрыгнули… через пинк хиллс я перепрыгнула сегодня… и надо прыгать дальше… дальше… через шоссе к заливу… там где корабли… и мыс с памятником погибшим кораблям… там арара и арара… через камни хорошо прыгать потому что они молчат… трудно прыгать через бензозаправку где работает эрика с бигудями… там просто ара-ра… когда через бензозаправку прыгаю пахнет не бензином а говном… это говно не эрики а ее мужа стивена… через ферму коллинзов прыгнуть и забыть… через поилку для коров… и через трактор перепрыгнуть и забыть… и арара и арара… а главное перепрыгнуть через дурацких джона и сигурда… перепрыгнула и забыла… и арара… приземлилась и вспомнила… прыгать хорошо с разбега… правильный разбег чтобы не увидел кавадратный человек… все идет идет по миру кавадратный человек… через школу я перепрыгнула и кричала и плевала… там арара… школа плохое место… там прыгают только на уроках физкультуры… и плохо прыгают потому что не любят прыгать и не понимают… они не понимают что прыгать это очень здорово… это же арара… я прыгала через учителей… я прыгала через учеников… и через парту прыгала левую сбоку… я прыгала через математику и физику… прыгала через рисование… арара… я прыгала через 186… а через пение не прыгала потому что пение как ветер… а через ветер прыгнуть нельзя… я великая прыгунья всех стран и континентов… арара… я перепрыгнула через кавадратного человека и больше не боюсь его… если я через что перепрыгну я больше этого не боюсь… прыгать хорошо и сразу без разбега… тогда арара… надо держать в себе воздух чтобы он не порвал грудь… держишь держишь воздух пока летишь… приземлишься и арара… выпустишь воздух из себя а он уже пахнет по другому… он уже арара… он уже послепрыжковый и никому не нужен… скорее выдыхай послепрыжковый воздух и разбегайся разбегайся разбегайся… чтобы арара… надо всегда выбрать правильно и быстро через кого прыгать… вот сейчас я арара… и прыгаю через прачечную и там всегда арара… и внутри тепло и мокро… а я приземляюсь и потею как арара… я люблю потеть как арара… но не когда лечу а когда приземляюсь… а зевать я люблю когда лечу и глотаю ветер и арара… кавадратный человек после того как я через него перепрыгнула стал маленьким как кавадрат в туалете на полу… от этого арара… а от зеленого кавадрата пахнет бурбоном стошнилым… а я прыгаю через 45 % на стекле супермаркета… и арара… я перепрыгнула 45 %… и уже ничем не пахнет и зевать не хочется… когда что-то перепрыгиваешь все сразу начинает пахнуть арара… и собой… или не собой а другим… когда я прыгаю через фонарный столб он пахнет чизбургером… а когда прыгаю через макдональдс в мастонде он пахнет мотоциклом мартина… а через арара мотоцикл мартина я еще не прыгала… зато я прыгала через спиртовой завод в терриакве… и там пахло арара… и травой слюной и стульями из бара… и я пердела много над заводом и хохотала… и теперь я разбегаюсь разбегаюсь разбегаюсь… и арара… и прыгаю через железнодорожную станцию… и пахнет замком от сарая и бабушкой которая давно лежит в земле возле старой каменной ограды… я великая прыгунья всех стран и континентов… я арара… прыгаю и прыгаю… но не всегда можно прыгать… надо ждать пока поешь… потому что прыгать с едой трудно… еда она сама арара… она хочет прыгать через тарелку в рот и в кишки а через кишки прыгает какашкой в туалет… а в туалете арара… это только кавадратный человек уже не прыгает и никогда не прыгнет в туалет… потому что кавадраты арара… они не прыгают а спят и смотрят… я прыгнула в город арара… я тут не была никогда… город похож на бар в мастонде… и на арара… через людей в городе прыгать просто… они все вместе и неподвижные как арара… разбегаться не надо и примериваться… я великая прыгунья всех стран и континентов… прыгаю арара через машины… пахнут они людьми… потом людей и словами… машины быстрые но я же арара… и прыгать умею через быстрое… если я через мотоцикл мартина прыгала я и через машины могу… нюхать люблю в полете то что подо мной… арара арара… плевать вниз и кричать хорошо… когда прыгаешь ничего не страшно… прыгать надо далеко и высоко… тогда будет счастье всем… прыгаю через киоск газетный… прыгаю через окурок… прыгаю через говно собачье… прыгаю через кинотеатр со шреком-2… прыгаю через трамвай… прыгаю арара… через банкомат… прыгаю через кафе… и вдруг женщина в голубом говорит мне прыгни через меня софи… я останавливаюсь… вы меня знаете арара… она говорит тебе все знают ты же великая прыгунья всех стран и континентов… прыгни прыгни через меня… и она наклоняется… как в школе… я разбегаюсь прыгаю арара… и ладошки прилипают к ее спине… а потом арара и мне что-то делают… и я уже не могу больше прыгать… я могу только быть в подвале на стене… и звать маму… а потом арара… мне бьют в грудь чем-то холодным… и арара я слышу как сердце говорит:

– Рикуош.

Программа «Преображение»

14.57. Гуанчжоу. Офис корпорации «LЁD»

Огромный бело-голубой кабинет директора корпорации. За столом, откинувшись в кресле светло-синей кожи, сидел худощавый лысоватый Рим. Сухощавое загорелое лицо его было неподвижно. Сине-зеленые глаза неотрывно смотрели на кусок Льда, парящий в стеклянной сфере под потолком – все, что осталось от упавшей на Землю Глыбы. Рим ждал, сдерживая дыхание. Сердце его готовилось.

Минули три долгие минуты.

Дверь из бронированного молочного стекла бесшумно раздвинулась. В кабинет вошли Шуа, Уф, Атрии и Сцэфог. Рим встал, стряхнул оцепенение, двинулся к ним навстречу. Вошедшие братья остановились в двух шагах от Рим: они берегли сердца. Рим понимал это. Надо было беречь энергию сердец и не растрачивать ее на братские приветствия. Рим замер. Перед ним стояли четверо Мощных. Каждый из них отвечал за братьев в своей части Земли. Каждый был Щитом своего континента. Шуа, бывший хранитель Арсенала, теперь, после смерти Допоб, прикрывал братьев и сестер Америки, Уф – России, Атрии – Европы, Сцэфог – Австралии и Океании.

Вошедшие братья поняли, что все готово.

Рим подошел к лифту, нажал кнопку. Все вошли в лифт. Он двинулся наверх. Там, под самой крышей серебристо-голубого небоскреба, братьев ждал тайный зал. В который еще никто из них не входил.

Лифт остановился. Дверь открылась. Братья вошли в небольшой сводчатый зал, отделанный сиреневым мрамором. Посередине зала возвышался круглый стол из небесно-синего лазурита. В центре стола сиял золотом небольшой круг.

Братья молча сели за стол.

Несколько минут они сидели, готовя сердца. Затем Шуа заговорил:

– Вы ведаете, что Братство обрело трех последних. Поиск завершен.

Легкий трепет прошел по сидящим. Конечно, они ведали. Но держали себя, не давая радости вывести сердца из равновесия.

– Настало время Последнего Подвига. Мы должны решить все. И устранить то, что мешает.

– Мешает только мясо, – произнес Уф. – Оно клубится, чуя свою гибель.

– Братство должно защитить себя, – отозвался Рим. – Мы сможем.

– Мы сможем! – произнесли все.

– Мясо рассчитывает на трещину, – заговорил Атрии. – Сдвинем Щиты!

– Сдвинем Щиты! – произнесли все и подтвердили мощью сердечной.

– Корабли покинули стоянки, – проговорил Сцэфог. – Они будут в пути шесть суток.

– За это время последние новообретенные очистятся плачем, – заключил Шуа.

– Восемнадцать слабых, – произнес Уф. – Я ведаю.

– Их может стать больше, – поправил Шуа. – Мясо каждого станет противиться. Но нужно отсечь страх.

– Из слабых четверо мерцают, – продолжал Уф. – Они могут уйти. Тогда придется ждать, пока они воплотятся.

– Нужна поддержка Мощных, – произнес Атрии. – С нами нет Храм и Горн, они на Острове.

– Их сердца устали, – заключил Уф.

– Они многое отдали Последнему Поиску, – ответил Шуа.

– Они поддержат как могут, – произнес Рим.

– Нужен Круг Мощных, – заключил Сцэфог.

– Нужен Круг Мощных! – произнесли все.

Сердца их заговорили. Им отозвались сотни Мощных по всей Земле. Сердца Храм и Горн тоже отозвались.

Прошло 44 минуты.

Круг Мощных просиял: ГОТОВЫ!

Дальние сердца погасли.

Когда сидящие за столом успокоились, Рим произнес:

– Пора!

Все пятеро сняли со своих шей тонкие золотые цепочки. На каждой цепочке висел маленький золотой стержень. Каждый взял свой стержень. Пять рук со стержнями протянулись к золотому кругу в центре стола. В кругу виднелись пять еле заметных отверстий. Руки братьев вставили стержни в отверстия, замерли.

В зале зазвучал прерывистый сигнал:

1, 2, 3, 4, 5.

Братья надавили на стержни. Стержни погрузились в круг. Круг стал плавно выдвигаться из стола. Золотой цилиндр поднялся над столом. Остановился. Над ним вспыхнула голограмма, эмблема корпорации «LЁD»: светящееся сердце в окружении двух ледяных молотов. Ледяные молоты исчезли, осталось лишь сияющее сердце. Женский голос произнес:

– Программа «Поиск» завершена. Программа «Преображение» запущена.

Сидящие за столом вскрикнули. Руки их сцепились. Сердца вспыхнули. Каждый из пяти знал, что такое программа «Преображение». Все они принимали участие в ее разработке, каждый ведал в ней своим, каждый вложил в нее свой свет и земной ум. Все ждали ее, шли к ней, жаждали и терпели сердцем. Все старались дожить до нее. Но сейчас каждый просто почувствовал ее сердцем. Сердца Рим, Шуа, Уф, Атрии и Сцэфог почувствовали сигнал, пошедший из серебристо-голубого небоскреба по всем направлениям планеты Земля:

– Преображение!

Каждый из 23 000 должен принять этот сигнал. Он должен дойти, достать каждого брата, каждую сестру. Должен коснуться их всех. В тысячах мобильных телефонах проступает слово «Преображение» на десятках языках, тысячи факсов печатают на бумаге это слово, на тысячах мониторах вспыхивает оно, молодые губы братьев прошепчут его беспомощным старикам и грудным младенцам, чьи сердца уже готовы:

– Преображение!

Десять рук сцеплены воедино, пять сердец пылают Радостью Предвкушения Главного События Братства. Сияет сердце над золотым цилиндром. Летит сигнал во все стороны Земли:

– Преображение!

А за сотни километров отсюда, в Доме на Острове медленно приоткрылись глаза Храм и Горн: уставшие сердца их возрадовались своей, тихой радостью…

Ключ

Утром в среду, вырезая 121-й ремешок, Ольга поранила себе палец, и бригадир Хорст перевел ее к старикам. Усевшись за стол в углу цеха, она стала сортировать вырезанные ремешки, складывая их в пластиковые коробки. Рядом с Ольгой сидела пожилая румынка, не говорящая по-английски; напротив – седой, трясущийся исландец, а рядом с ним – тот самый немец, Эрнст Вольф. С ним Ольга несколько раз обедала и ужинала, он был ей интересен. Когда Ольга с забинтованным пальцем оказалась в «стариковском» углу, Вольф улыбнулся ей и подмигнул как старой приятельнице. За месяц, как ей показалось, лицо его еще больше пожелтело и высохло, но держался он неизменно бодро, во всем оставаясь хладнокровным и рассудительным. Он постоянно шутил с ней на своем старомодном, выученном в заключении английском. Ольге чем-то нравился этот старик, хотя она, как и покойные родители, недолюбливала немцев. Но от Вольфа шел какой-то завораживающий покой. Его невозмутимость и обстоятельность успокаивали Ольгу, заражали ее уверенностью, которой так не хватало здесь, в бункере. За едой Вольф много порассказал ей. Она знала все о нем и почти все о Братстве Света. И самым удивительным для Ольги было то, что Вольф верил в миссию Братства, верил в 23 000, верил, что, собравшись однажды вместе, братья Света поставят точку в истории Земли и человечества. Сперва Ольга злобно смеялась над стариком, потом спорила до хрипоты. А потом – всерьез задумалась.

– Вы не понимаете, дорогая моя, насколько наша планета уникальна, – говорил ей Вольф. – Поверьте, во Вселенной нет и не было ничего подобного. Все рассуждения о братьях по разуму, о новых формах жизни на других планетах – чушь собачья. На миллиарде миллиардов планет нет и не может быть никакой жизни. Земля одна во Вселенной, она уникум. А Homo sapiens – уникум вдвойне, втройне. А если это так, то Землю надо рассматривать как аномалию, как странную планету, как лакуну в теле Вселенной.

– А может – как чудо? – возражала Ольга.

– Чудо, Ольга, это и есть аномалия. А любая аномалия во Вселенной – нарушение равновесия, разрушение порядка. Прямую можно провести через две точки, через три, через 33. А через одну точку прямую проводить нет смысла. Потому что одна точка – это всего лишь точка. Это не путь. Это не закономерность. Поэтому мы с вами, как и вся наша планета, – ошибка Вселенной. И у нас нет будущего.

– Значит, вы хотите, чтобы Земля исчезла?

– Я не против, учитывая мой возраст и мое нынешнее положение.

– И вы на стороне Братства?

– О нет, Ольга. Я не на стороне Братства.

– Почему же? Ведь, по-вашему, они стремятся исправить ошибку Вселенной.

– И они очень постараются это сделать, поверьте. Но я не на их стороне.

– Почему?

– Потому что я не умею говорить сердцем. Это во-первых. А во-вторых, они мне физиологически противны. В общем… – улыбнулся он, – считайте, что старик Вольф им просто завидует!

После этого разговора Ольга и задумалась всерьез. Лежа ночью на своей койке, она размышляла под тихое журчание кондиционера и под сопение и храп женщин:

«А вдруг это правда? Что мы вообще знаем о нашем мире? Что Земля круглая? Что после зимы обязательно наступит весна? Что человек произошел от обезьяны? Что мы умнее животных? В школе и университете мне говорили, что Вселенная бесконечна, что все произошло от Большого взрыва, от вспышки… Что-то вспыхнуло – и образовались звезды, планеты. Все верят в это. А что было до? Пустота? Почему? А кто создал Пустоту? Откуда она? Сама собой появилась? Люди верят в то, о чем лишь могут договориться… Тысячу лет назад они верили, что Земля – центр Вселенной. А еще раньше – что Земля стоит на четырех слонах… Если это Братство верит в то, что́ они хотят сделать, если они тратят на это огромные деньги, совершают преступления, похищают и убивают людей, если такая мощная корпорация всерьез занимается этим – значит, очень может быть, что все это – не бред убогих сектантов, а чистая правда. И люди действительно делятся на избранных, способных говорить сердцем, и остальной мусор. А эти избранные когда-нибудь станут лучами света, и Земля исчезнет. И мы все погибнем, как дураки…»

Ольга пыталась делиться своими мыслями с соседями по проклятому бункеру. Бьорн слушал ее внимательно, потом в свойственной ему занудливой манере опровергал опасения Ольги относительно гибели Земли. Он был уверен, что похищение людей, игры со Льдом и все сопутствующее этому – лишь вершина айсберга корпорации «LЁD», возглавляемой мощной группой интернациональных преступников, рвущихся к власти в Китае. Бьорн утверждал, что «LЁD» занимается секретными опытами, связанными с генной инженерией. Цель этих опытов – создание новой расы, стоящей на принципиально новых моральных принципах, элиты, способной возглавить такую мощную страну, как Китай, и добиться мирового господства.

– Китаю при его технологическом рывке для мирового господства не хватает только одного – новой идеологии, – убежденно говорил Бьорн, – новой не только для Китая, но и для человечества в целом.

Ольга слушала этого двухметрового выпускника физико-математического факультета, выросшего в семье шведских математиков, боготворившего теоретическую физику, хранящего дома портреты Бора, Гейзенберга и Эйнштейна, доверяющего только формулам и технологиям, мечтающего о карьере большого ученого, но по воле не зависящего от формул случая оказавшегося здесь, в бункере, где его заставили обдирать дохлых собак, и… не верила ему. Бьорн был слишком прямолинеен в своей логике, он рассуждал слишком правильно. В то время как все произошедшее с ним как бы не имело логики, было неправильным, ускользающим от логического анализа.

Но Бьорн упорно стоял на своем.

Любые рассуждения о Братстве Света он отметал сразу, не давая Ольге даже закончить свою мысль.

– Ольга, я с детства верил только в то, что подчиняется законам физики. Свет – это направленный поток фотонов. Написать формулу?

Ольга уставала от споров с ним. Ей казалось, что она натыкается на стену, которую ничем невозможно сдвинуть хотя бы на сантиметр.

– Меня учили верить только в то, что можно потрогать или осмыслить логически. То, что я не понимаю, – для меня не существует! – говорил он.

Его родители были убежденными атеистами, левонастроенной шведской научной элитой. В бурном 68-м отец примкнул к шведским маоистам, ходил в университет на лекции в желтой повязке с иероглифом «самокритика» и красной книжечкой Великого Кормчего.

Покойные родители Ольги тоже были атеистами. Они тоже учили Ольгу верить в то, что можно понять и потрогать.

– То, что не участвует в процессе товарообмена, просто не существует, – любил повторял профессор, читающий Ольге в университете курс макроэкономики.

Ольга никогда не верила ни в Бога, ни во что-то сверхъестественное. Но как еврейка она верила в судьбу. Хотя и с судьбой было не так все просто.

– Судьба ведет по-своему, – говорила мать. – Надо чувствовать свою судьбу, верить в нее, не спугнуть ее.

Отец тоже что-то бормотал по поводу «силы рока». Но в целом вопрос оставался темным.

«Те миллионы евреев, что погибли в концлагерях, тоже верили в судьбу, верили в Бога, – думала Ольга. – Ну и что? Судьба отвернулась от них, Бог не помог. Значит, надо верить только в свои силы и надеяться только на себя».

Теперь же, став жертвой непонятного Братства, потеряв родителей и оказавшись в зловещем бункере, Ольга потеряла веру в себя. За два последних месяца она поняла: есть что-то, что больше ее, сильнее ее воли.

Но – что? Судьба?

Бьорн не помог Ольге ответить на этот вопрос.

Старик Вольф с полуулыбкой говорил страшные вещи, в которые не хотелось верить. От спокойных рассуждений Вольфа веяло неизбежной смертью и небытием. Ольга пыталась обсуждать все это с другими обитателями бункера. Лиз, иногда дарящая Ольге ласки по ночам, была уверена, что люди, похитившие ее и нанесшие ей увечье ледяным молотом, и люди, держащие ее теперь в бункере, не связаны друг с другом. Просто пресловутый Майкл Лэрд, заманивший всех сюда, в Гуанчжоу, использовал информацию из полицейских источников и организовал сайт для пострадавших от неведомой секты, чтобы продать их всех в рабство.

– Но кому понадобились ремешки из шкур мертвых собак? – возражала Ольга.

– Рыбка, в сегодняшнем мире все продается, – отвечала Лиз. – Уверена, китайцы используют эти ремешки в медицинских целях. И продают задорого состоятельным европейцам.

– Но почему нельзя открыто обдирать дохлятину? В Китае уйма дешевой рабочей силы! Похищать иностранцев, чтобы потом содержать, кормить, прятать – и заставлять их обдирать собак! Бред! – негодовала Ольга.

– Ольга, очень может быть, что эти собаки – не совсем простые… – многозначительно говорила Лиз.

– Они что – говорящие? – язвила Ольга.

– Многие из наших уверены, что собаки чем-то заражены. Или облучены.

– Лиз, некоторые люди здесь сидят более года. Почему они ничем не заболели?

– Может, у нас у всех уже лейкемия. Вот у двух румынок потемнели зубы. У многих проблемы с менструацией, с пищеварением… Мужчины потихоньку сходят с ума…

– Это все от изоляции! От нехватки витаминов! У лейкемии вполне определенные симптомы.

– Эти собаки не простые, поверь, – настаивала Лиз.

Ольга чувствовала, что Лиз утягивает ее в свой бред. Но другие «друзья дохлых сук» были не лучше. В своих мнениях по поводу происходящего они разделились на три группы. Первые утверждали, что все это – безумие мощной корпорации, в поисках власти над людьми пытающейся объединить древние культы с новейшими технологиями, вторые – что это каким-то образом связано с запрещенными опытами по клонированию людей, и третьи – что на обитателях бункера испытывают новое психотронное оружие. Особняком стояли русские, как всегда, «абсолютно точно знающие все».

– Это просто у кого-то из олигархов поехала крыша, – говорил Ольге грубоватый Петр. – Насмотрелся кино, начитался хуйни. В мире достаточно отморозков; включи MTV – каких там только уродов не показывают! Но отморозков с деньгами не так уж и много: ну, Бен Ладен, а кто еще?! Вот еще один и возник. И я тебе, Оль, руку на отсечение дам – этот отморозок наш, русский! Сто пудов! Он оттягивается в свой кайф! И все! И никаких тут тайн нет! А может – группа отморозков!

– Обнюхались гады, вот и тащатся… – вторил ему Леша.

– Потом, Китай рядом, договориться легко, – качал головой малоразговорчивый Игорь.

– Но корпорация «LЁD» не принадлежит русским, – возражала Ольга.

– Всё покупается! – тряс рыжей шевелюрой Петр. – Все вывески, все бренды!

– Мир давно уже сошел с ума, ты не понимаешь? – спрашивал Борис.

Ольга понимала это. 11 сентября у себя в Нохо, в Нью-Йорке ей действительно показалось, что мир сошел с ума. Во время катастрофы она стояла у своего южного окна и смотрела, как горят башни-близнецы. Когда же они рухнули и Манхэттен заволокло беспросветной тучей дыма и бетонной пыли, земля слегка качнулась под ногами. И вместе с ней качнулась уверенность в том, что есть в жизни нечто неподвижное, незыблемое, постоянное, позитивное, на что люди раньше всегда спокойно опирались, – семья, карьера, любовь, дети, творчество, деньги, наконец. На всем этом веками стояли люди. Теперь же все как-то трескалось, рушилось, ползло под ногами. Погибли родители. Но и этого мало. Еще этот бункер с дохлыми собаками! Кошмарный фильм какой-то…

Глядя в бодро-злобное лицо Петра, увлеченно рассказывающего ей про «международных отморозков», Ольга едва сдерживала слезы: ужас был в том, что это вполне могло быть! После 11 сентября, после ударов ледяного молота в грудь, после гибели родных, после сайта www.icehammervictims.org, после похищения, после бункера, после запаха дохлятины и тысяч вырезанных собачьих ремешков – все, все, все могло быть!

– Мир резко изменился, Ольга, – как-то за обедом сказал ей Вольф. – В нем появилось нечто агоническое, вам не кажется?

– Вы думаете, что это… из-за Братства?

– Абсолютно, – улыбался старик. – Предчувствуя свою гибель, наш мир производит неадекватные движения. Он дергается. В XIX веке такого не было. А двадцатый век? Две мировые войны, атомная бомба, Аушвиц, коммунизм, разделение мира на красный и западный… Человечество как-то задергалось в двадцатом веке, а? Возьмите любую область, науку, искусство: клонирование овечки, современное искусство, кино, современная массовая музыка – это конвульсии. Перед приближающейся кончиной мир сходит с ума.

– Откуда вы здесь знаете… современную массовую музыку?

– Сверху, Ольга, все сверху! – шире растянул желтую улыбку старик. – Каждый, кто сюда попадает, сообщает что-то новенькое. У меня вполне адекватная картина мира. Тенденция человечества к помешательству очевидна. Завтра сюда попадет голубоглазый юноша с разбитой грудиной, который поведает нам, что наверху уже едят на завтрак грудных младенцев, а президентов выбирают по размеру члена. И я не удивлюсь. Новые нравы, мисс Дробот, в преддверии конца!

Наполнив пластиковую коробку ремешками, Ольга запечатала ее клейкой лентой, поставила на тележку, подняла глаза и встретилась взглядом с Вольфом. Улыбнувшись, он подмигнул ей, словно прочитал ее мысли.

– Вы чем-то озабочены, мисс Дробот? – спросил старик, расправляя ремешок на столе своей чуть подрагивающей, пожелтевшей рукой в прозрачной резиновой перчатке.

– Вы знаете – чем.

– Бросьте ломать голову. Все будет, как и должно быть. Потерпите немного – и все закончится. А чем – вы знаете. Терпение, дитя мое.

Спокойно-насмешливый тон старика уже стал раздражать Ольгу.

– «Терпению нас учат мудрецы, седые, престарелые отцы; легко терпеть тому, кому осталось совсем немного, чтоб отдать концы!» – продекламировала она.

Вольф рассмеялся:

– Прекрасно! Кто это?

– Это папина пародия на Омара Хайяма. Мой отец был переводчиком арабской поэзии.

– Полностью согласен с вашим покойным папой. – Вольф неспешно опустил ремешок в коробку. – Осталось действительно совсем немного… Но терпение, Ольга, это то, что делает нас разумными людьми. Вы можете перестать быть разумным человеком и кинуться на охранников. Или зарезать меня ножом для обдирания наших милых собачек. Или просто вспороть себе сонную артерию во-о-он теми ножницами. Выбор между здравомыслием и безумием есть всегда.

– По-вашему, самоубийство – безумие?

– Не то что безумие, а запретный ход. Ну, как в шахматах, взять и пойти королем за край доски. Король должен играть на доске. А человек должен жить.

– А если невыносимо жить?

– Жить в любом случае невыносимо. А поэтому – нужно!

– А если – бессмысленная жизнь?

– Жизнь во многом бессмысленна.

– А болезнь… боль, страдание? Рак, например?

– У вас рак, мисс Дробот?

– Нет пока! – ответила Ольга и горько усмехнулась.

– А у меня – да. Поздравьте! – улыбался старик.

Ольга молча уставилась на него.

– Вчера. На медосмотре. Рак печени, как и ожидалось, – кивнул головой старик.

Вчера в бункере был обязательный ежемесячный медосмотр, цель которого – выявление серьезно больных. Как правило, судьба их решалась быстро – через несколько дней их навсегда уводили охранники. На бункеровском жаргоне это называлось «вознесением». Ольга была свидетельницей трех таких «вознесений» – забрали сошедшего с ума ирландца, вскрывшую себе вены венгерку и канадца с тяжелой формой астмы.

– Собственно, мисс Дробот, я подозревал, что так и случится, – продолжал Вольф, невозмутимо расправляя очередной ремешок. – Полвека тому назад мой папаша промахнулся и стукнул меня ледяным молотом по верхнему отделу печени. Признаться, сильно стукнул.

– И они… вам уже объявили точно?

– Диагноз налицо. Пора возноситься.

– А… когда? – спросила Ольга и спохватилась. – Простите, господин Вольф, мою глупость…

– Вполне корректный вопрос, – усмехнулся старик. – Сегодня, перед отбоем. Как старожилу они предложили отсрочку в две недели. Но я отказался.

Ольга понимающе кивнула. И вдруг остро почувствовала, что ей будет сильно не хватать старика Вольфа.

– В связи с моим сегодняшним «вознесением» позвольте пригласить вас на прощальный ужин? Так сказать, последняя трапеза…

– Конечно.

– Ну и прекрасно. За ужином и поговорим.

Вольф опустил глаза и занялся своей неторопливой работой.

«Рак… – подумала Ольга, косясь на его руки в резиновых перчатках. – Завтра его уже не будет. А я останусь здесь. Гнить заживо…»

За ужином Вольф не сказал Ольге ничего нового. Она же говорила много, расспрашивала его, по-прежнему пытаясь понять и осмыслить произошедшее с ней. Вольф говорил мало, повторяя сказанное давно, отмалчивался, подолгу жуя неприхотливую еду, смакуя кусочки рыбы и овощей, словно прощаясь с ними. Закончив есть, он помолчал, отпил остывший зеленый чай и заговорил:

– Ольга, сегодня ночью мне кое-что вспомнилось. По правде говоря, я и не забывал этого никогда. Но вам я про это еще не рассказывал. Вы помните, я говорил, что вырос на вилле отца, видного члена Братства. На этой вилле часто собирались братья. И вот однажды, когда они собрались, я подсмотрел за ними. Собственно, они особенно и не скрывались… В тот вечер их было довольно много, человек пятьдесят. В главном гостевом зале дома они все разделись по пояс, сели в круг, взялись за руки. И застыли. Собственно, отец и братья делали так раньше, они обнимались голыми и застывали надолго. И по-моему, они даже переставали дышать. Мне, мальчику, это было видеть как-то страшновато. Но потом я привык. И когда они составили этот круг, взялись за руки, закрыли глаза и замерли, я стоял на лестнице второго этажа и видел это. Прислуга в доме тоже была своя, и повар, и садовник, и трое охранников, и обе гувернантки тоже сидели в круге. В доме оставался только я и сестра, спавшая у себя в комнате. Раньше, подглядывая за обнимающимся с кем-то отцом, я прятался. Теперь же я вдруг понял, что мне не от кого прятаться – никто меня не заметит! И я спустился со второго этажа вниз. Двери зала были заперты изнутри. Но я прошел на веранду, открыл узкое окошко и пролез в зал. Шторы были задернуты. Горел лишь камин, люстра была погашена. И вот я вошел. И встал в зале. Пятьдесят обнаженных по пояс мужчин и женщин с закрытыми глазами сидели, взявшись за руки. Они были совершенно неподвижны, словно каменные. Огонь камина освещал их тела. Я постоял, а потом пошел вокруг них, рассматривая каждого. Это было так странно! Я знал, что отец ведет странную жизнь, что вокруг нас с сестрой происходит что-то очень странное, даже страшное. Отец был очень холоден со мной, мы практически не разговаривали ни о чем, кроме моих обязанностей. Я больше общался с гувернерами, но они тоже были какими-то странными, словно все время думали о другом и притворялись, даже когда шутили и смеялись. Отдушиной для меня была школа. Там я веселился, дружил, играл, там все было интересно, даже скучные для всех уроки математики меня радовали. Но дома я был практически одинок. После странной гибели матери, попавшей в Берлине под машин у, единственным близким человеком оставалась моя сестра. Но Рената была еще маленьким ребенком, с ней можно было только играть. Вот так я жил. Короче, когда я пошел по этому кругу застывших людей, мне сначала стало не по себе. Эти люди словно умерли. Но я знал, что они были живы! И страх во мне неожиданно сменился злостью. Мне стало так горько, так тошнотворно, так неприятно от того, что они делают! Я понял, что они что-то нарушают, причем что-то очень важное! Но я не понимал – что. Я просто затрясся от злости и заплакал от бессилия. Неожиданное чувство! Плача, я побежал по кругу и стал бить и шлепать этих людей по спинам, чтобы они очнулись, проснулись. Но они по-прежнему сидели неподвижно. Я пробежал весь круг. И мне стало очень страшно. Страх буквально сдавил меня, сжал, бросил на пол. Я зарыдал в голос. Мой плач разносился по залу. Я рыдал и слушал свой голос. Рядом неподвижно сидели живые мертвецы. Наконец я обессилел, перестал рыдать. И лежал на ковре, всхлипывая. Никогда я не чувствовал большего одиночества, чем в те минуты. Этого я не забуду никогда. И вот, лежа на ковре, сквозь просыхающие слезы я вдруг заметил, что в камин всунута кочерга. Загнутый конец ее лежал в углях, светясь красным. И вдруг, неожиданно для себя, я встаю, беру эту кочергу, подхожу к своему отцу и приставляю раскаленный конец кочерги к его спине. Кожа на спине отца зашипела. И запахло горелым, потянулся такой сизый дымок. Но отец даже не шелохнулся. И этот дымок, этот запах горелой плоти, это шипение в абсолютной тишине как-то успокоили меня. Я что-то понял. Я понял, что эти люди в круге – не люди. А я, моя сестра, ученики в школе, прохожие на улице – люди. Это открытие окончательно успокоило меня. Я подошел к камину и повесил кочергу на ее обычное место. Затем снова пролез в окно, поднялся к себе и заснул. Спал я глубоко и спокойно. А утром мы, как обычно, завтракали с отцом и сестренкой. Отец был вегетарианцем и ел только фрукты, овощи, проросшее зерно. За завтраком он вел себя как обычно. Я понял, что он даже не заметил ожога на спине. И в нашей семье все пошло по-старому. До поры до времени… Вот такая история, мисс Дробот.

Вольф замолчал и медленно, причмокивая, допил свой холодный чай.

Ольга сидела молча, под впечатлением от услышанного. Заплаканный мальчик с раскаленной кочергой стоял у нее перед глазами. Старик приподнялся со стула, протянул ей свою желтую руку:

– Дорогая мисс Дробот, я вам желаю удачи.

Ольга поняла, что он прощается. После такого долгого и задушевного рассказа это было довольно неожиданно. Она протянула Вольфу руку, собираясь сказать, чтобы он не торопился прощаться, но вдруг что-то почувствовала в руке старика. Он вложил в ее ладонь бумажку.

– Мистер Вольф… – произнесла Ольга, но он перебил.

– Всего вам доброго, мисс Дробот.

Старик повернулся и пошел в «Гараж». Но не успел он войти в коридор, ведущий на мужскую половину, как белая дверь с надписью «Security» открылась, перед стариком возникли двое китайцев в униформах. Один из них показал дубинкой на дверь. Старик покорно шагнул к светлому проему. Остановился. Оглянулся. Нашел глазами Ольгу. И посмотрел. Он не улыбался, как обычно, не подмигивал. Лицо его было спокойным и серьезным. Ольга вскочила, подняла руку, замахала ему.

Охранники подхватили старика под руки, втащили внутрь. Белая дверь закрылась.

У Ольги на глаза навернулись слезы. Зажав бумажку в руке, она пошла в «Ветчину», легла на свою кровать и разрыдалась в подушку. Ее пытались успокаивать, она отмахивалась. Наплакавшись, она быстро задремала. И проснулась от нежных прикосновений: Лиз осторожно целовала ее в шею. Ольга открыла глаза. В «Ветчине» было темно. Электронные часы показывали 23.12.

– Что с тобой? – спросила Лиз. – Ты спишь одетой. Устала?

– Да… – пробормотала Ольга, садясь на кровати.

– Попить хочешь?

– Хочу. – Ольга хотела провести ладонью по лицу, но почувствовала в кулаке бумажку.

Вспомнила Вольфа, его рассказ, белую дверь… Сжала кулак с бумажкой сильнее. Лиз вернулась с пластиковым стаканчиком, протянула. Ольга отпила. Ледяная вода приятно освежила.

– Пойдем ко мне? – шепотом предложила Лиз. – Розмари ушла к своей шотландке, теперь у нас с тобой просторное ложе…

– Знаешь, Лиз, я чего-то устала, – ответила Ольга, ставя стакан на полку и слезая с кровати.

– А я тебя взбодрю, киса. – Лиз нежно взяла Ольгу за грудь. – Ты пальчик поранила? Пальчик у кисы болит? Дай поцелую пальчик…

– Лиз, давай не сегодня.

– Что, месячные?

– Нет. Просто я реально устала и спать хочу.

– Точно? – Лиз обняла Ольгу за талию.

– Абсолютно! – усмехнулась Ольга и зевнула.

– Ну, ладно. Тогда спи, зайка… – Лиз поцеловала Ольгу в щеку, повернулась, пошла к себе.

Раздеваясь, Ольга смотрела ей вслед. С Лиз у Ольги ничего не было, кроме нежности. Это случилось как-то само собой, но инициативу проявила Лиз. У нее до Ольги были женщины. У Ольги же до Лиз в университете была сильная влюбленность в преподавательницу современной истории по имени Леонора, высокую, полную, добродушную и очень спокойную женщину. Ольга влюбилась неожиданно и сильно. До этого у нее был парень, сделавший ее женщиной, роман с которым длился почти год и благополучно сошел на нет. Потом был еще один парень, совсем недолго. Но в Леонору Ольга влюбилась сильно. Кончилось это крахом – Леонора не поняла и не приняла. Ольга перестала ходить к ней на лекции, но историю все-таки сдала… В университете Ольга так больше никого и не встретила. Потом за шесть лет у нее было два романа. Последний мужчина ей очень нравился, но он был женат и сделал выбор в пользу семьи. А после… после был только ледяной молот.

Подождав, пока Лиз уляжется, Ольга пошла в туалет. После отбоя это было единственное освещаемое место. Она вошла, ополоснула лицо, покосилась на камеры наблюдения: одна в левом углу, другая в правом. Шесть кабин, открытых сверху, чтобы все было видно. Какую выбрать? В какой можно укрыться от камер? Полоща рот, поняла – в четвертой от входа. Низ там точно не виден…

Ольга вошла в четвертую кабину, стянула трусики, села на унитаз. Поднатужилась, выдавила струйку мочи. И потихоньку разжала кулак. На ладони лежала тонкая полупрозрачная калька, исписанная бисерным почерком. Ольга осторожно развернула ее, стала разбирать микроскопический почерк Вольфа:

Не обращаюсь к Вам по имени по причине безопасности.

Из наших продолжительных бесед Вы, как человек искренний и импульсивный, сделали, вероятно, поспешный вывод о моем мизантропическом цинизме и ренегатстве. Смею уверить Вас, дитя мое, что это не так. К счастью, после всего случившегося со мной я не стал мизантропом. Даже сейчас, на краю жизни, я все еще ощущаю себя тем мальчиком с раскаленной кочергой в руке, тщетно пытающимся оживить полулюдей. Но оживить их нельзя, ибо они – враги всему живому. Я всю жизнь ненавидел своего отца и его Братство. И продолжаю ненавидеть теперь, в ожидании насильственной смерти от рук братьев Света. Увы, дитя мое, умереть от рака мне не дадут! Я человек терпеливый и стоически отношусь к смерти. Но мне вовсе не хочется, чтобы по воле 23 000 живых мертвецов погибли Вы. А вместе с Вами – и вся Земля с ее обитателями. Признаться, Вы мне нравитесь – как мыслящий тростник и как женщина. Посему я даю Вам шанс отстоять жизнь Вашу и пяти миллиардов Homo sapiens. Шанс этот крайне мал, но теоретически возможен. Я поведал Вам историю с кочергой не случайно. Как человек наблюдательный, Вы должны понять мою идею. Концом Земли будет Главный Круг, в который соберется все Братство, все 23 000. Не знаю, где этому уготовано произойти, в каком уголке нашей планеты расположена стартовая площадка детей Света, но уверен в одном – никого из простых смертных там, в момент старта, не будет. Там будут лишь братья и сестры моего теперь уже покойного отца, так и не давшего нам с сестрою отцовского тепла. Когда последний Круг их соберется, когда они возьмутся за руки, заговорят на своем языке в ожидании старта, они перестанут что-либо слышать и чувствовать, как и тогда те, в каминном зале нашего дома. В это время Вы вольны делать с ними все, что захотите. Главное – найти стартовую площадку. Это – стратегия. Теперь – о тактике. Уверен, что Вы читаете мое предсмертное послание в туалете. Более чем уверен, что Вы, человек быстрого еврейского ума, легко нашли единственно безопасную кабину для чтения – четвертую от входа. Если сейчас Вы опустите правую руку вниз и ощупаете край унитаза, то найдете там ключ. Это ключ от двери, расположенной в коридоре между «Ветчиной» и «Гаражом», из которой, как Вы помните, раз в неделю выходят уборщик и уборщица, дабы привести в порядок наше, простите, теперь уже – Ваше временное жилище. За этой дверью – подсобное помещение, проще говоря, алтарь подземных хранителей чистоты. Помещение это, насколько мне известно, соединено с комнатой охраны, где постоянно дежурят двое. Ночью, насколько мне известно, эти двое – единственные охранники бункера. Четверо других, дежурящих днем наверху в цехе, на ночь покидают бункер.

Желаю Вам удачи!

Не подписываюсь по причине все той же безопасности.

P.S. Простите, что для возможного спасения Земли пришлось посидеть на Вашем унитазе. Кстати, не забудьте спустить туда это письмо.

Ольга сложила записку, опустила вниз правую руку, ощупала край унитаза. Под ним жевательной резинкой был прилеплен ключ. Она взяла ключ, зажала в кулаке. Сердце ее забилось: вот! С зажатыми в левом кулаке письмом, в правом – ключом. Ольга замерла. Возможность побега потрясла ее.

«Можно! Значит – можно! Можно пробовать!» – забилось в ее голове.

– Нужно… – прошептала она.

Жизнь снова обретала смысл, тело мгновенно наполнилось энергией.

«Надо все продумать. А с кем я побегу? Одной невозможно… С кем? Кому довериться? Подумай, сирота!»

Она вздрогнула. Осторожно разжала кулак, глянула на ключ. Он был самодельный, выпиленный из узкой стальной пластинки.

Пора было возвращаться в «Ветчину». Оставалось лишь спустить письмо Вольфа в унитаз. Делать этого ей очень не хотелось. Она вспомнила старика, до последнего строившего из себя неунывающего циника, вспомнила его рассказ про мальчика с кочергой, тщетно пытающегося вернуть своего отца к жизни, и слезы навернулись ей на глаза. Старик Вольф был страшно одиноким человеком. С самого детства.

– Тепло… отца… – произнесла она и всхлипнула.

Скомкала письмо, бросила в унитаз. Встала и нажала спуск.

Прощай, страна Льда!

В большой бронированной машине мы подъехали к зданию, где в этот вечер собирались известные мясные машины главного города страны Льда. Брат Обу сидел за рулем нашей машины. Я сидел рядом с ним. Сзади сидел брат Уф. Вслед за нашей машиной остановилась бронированная машина охраны. В ней с оружием в карманах сидели братья Мэрог, Трыв, Дор и Борк. Я вышел из машины, открыл заднюю дверь. Брат Уф вышел из машины. Братья Мэрог, Трыв, Дор и Борк быстро вышли из своей машины и обступили брата Уф. Брат Уф вошел в здание. Я и Мэрог проследовали за ним. Остальные братья остались снаружи. В прихожей части здания стояла охрана и висели изображения, ценимые собравшимися здесь мясными машинами: лохматый зверь, любящий спать зимой, изображенный на фоне контуров страны Льда; лысая мясная машина с усами и бородой, 88 лет назад устроившая переворот в стране Льда; скрещенные железный молот и железный инструмент для срезания спелых колосьев; спелый плод на фоне флага страны Льда; хищная птица с двумя головами. Мы прошли мимо охраны и стали подниматься по лестнице. На лестнице стояли мясные машины с устройствами, позволяющими сохранять и размножать изображения лиц. Они сразу навели эти устройства на лицо Уф и принялись активно сохранять и размножать его изображение. Еще несколько мясных машин стали задавать Уф различные вопросы, связанные с собранием мясных машин и с будущим страны Льда. Уф отрицательно качал головой, а мы с Мэрог отпихивали от него громко галдящих мясных машин. Поднявшись по лестнице, Уф вошел в большой зал, полный мясных машин. В противоположном конце зала стояло деревянное возвышение для выступления мясных машин, над возвышением на стене висело большое слово ПРИМИРЕНИЕ, а под ним два слова поменьше – СПОЁМ ВМЕСТЕ! Когда мы вошли в зал, на возвышении стояла пожилая, маленькая, но широкая и сильная мясная машина и говорила о том, что всем мясным машинам, живущим в главном городе страны Льда, давно пора помириться и не враждовать, так как вражда только вредит стране Льда, у которой и так много трудностей. Эта мясная машина напомнила, что здесь собрались мясные машины, разные по своим желаниям и пристрастиям, но сегодня день примирения, и примирение это должно произойти через песни, которые любят петь мясные машины страны Льда. По словам выступающей мясной машины, эти песни помогали жить мясным машинам страны Льда, их пели деды и прадеды стоящих здесь, эти песни помогали в трудные годы, когда мясные машины страны Льда воевали с мясными машинами страны Порядка и победили. В завершение своего выступления коренастая мясная машина запела про главный город страны Льда, про свет в окнах домов, про домашний уют мясных машин, про звон металлических предметов, которые мясные машины издавна подвешивали на высокие здания, чтобы звонить в них, когда всем нужно собраться и молиться. Уф пошел по залу. Я и Мэрог следовали за ним. Мясные машины оборачивались, смотрели на Уф. Некоторые здоровались, некоторые злобно отворачивались. Уф нашел в толпе брата Ефеп. Тот стоял в окружении семнадцати наших братьев и трех сестер, работавших все время с Ефеп в собрании мясных машин, отвечающем за законы, по которым живут мясные машины. Ефеп и остальные братья были готовы покинуть сегодняшнее собрание мясных машин по команде Уф. Мы подошли к ним. Уф был сдержан. Он не мог позволить себе радоваться. Подойдя к Ефеп, он сделал знак: пора! Сердце Ефеп вспыхнуло. Но он понял, что нельзя уйти сразу всем. Он дал команду братьям. И они стали постепенно покидать зал. Другие стояли и делали вид, что поют или слушают выступающих. На возвышение взошла рослая мясная машина со злым и решительным лицом и заговорила о том, что пора примириться, чтобы окончательно покончить с внутренними врагами страны Льда, которые мешают мясным машинам этой страны стать счастливыми. Затем эта мясная машина запела песню времен войны страны Льда и страны Порядка, о том, что мясные машины страны Льда не дрогнут в бою за свою страну. Большинство стоящих в зале мясных машин подпевали, некоторые свистели в знак протеста. Наши братья потихоньку покидали зал. Уф стоял и беседовал с разными мясными машинами, которые подходили к нему. Когда песня окончилась, на возвышение поднялась мясная машина с усами и заговорила о том, что примириться всем мясным машинам страны Льда можно только после того, как будет закопана в землю кожа лысой мясной машины, 88 лет тому назад устроившей переворот в стране Льда, которая до сих пор лежит в каменном доме на главной площади главного города страны Льда. Многие мясные машины хлопали руками в знак одобрения, другие свистели в знак протеста. Тогда усатая мясная машина сказала, что сегодня песня должна примирить всех, и тонким голосом запела про мохнатое насекомое, летящее на цветок, и про дочь мясных машин, не имеющих постоянного дома, которая ночью спешит к другой мясной машине, чтобы в темноте делать друг другу приятное. Большинство мясных машин в зале стали подпевать усатой мясной машине, некоторые даже стали приплясывать, а усатая мясная машина пела и плакала. Но не успела песня завершиться, как на возвышение взобралась рослая и упитанная мясная машина и громко сказала, что закапывать кожу лысой мясной машины в землю – преступление, что мясные машины страны Льда десятилетиями любили лысую мясную машину, совершившую переворот и сделавшую так много хорошего для страны Льда, что кожа лысой мясной машины должна вечно лежать на главной площади страны Льда, чтобы маленькие мясные машины приходили в дом к этой коже и украшали ее цветами. Потом эта упитанная мясная машина запела о мясной машине, которая однажды уехала далеко от своего дома на четвероногом животном, не нашла дорогу назад и медленно замерзла. В этот момент Уф дал знак уходить. И все мы, вместе с братом Ефеп, направились к выходу. Когда мы шли через толпу поющих мясных машин, некоторые из них злобно говорили вслед брату Уф, что он не любит песен страны Льда. Но Уф молча шел через толпу. И сердце его радовалось. И я понял, что мы больше никогда не увидим этих мясных машин, не услышим их странных песен. Мы вышли наружу и расселись по нашим железным машинам. Брат Ефеп и другие братья и сестры расселись по своим железным машинам. Наши железные машины поехали по направлению от центра главного города страны Льда. Через некоторое время мы въехали туда, где садились и взлетали железные машины, способные летать. Нас ждала большая белая летающая машина. Это была последняя, одиннадцатая летающая машина, вывозящая из страны Льда оставшихся братьев. Десять таких машин уже улетели, полные наших братьев и сестер. Мы стали входить по лестнице в эту машину, и Уф шел последним. Он решил последним покинуть страну Льда. Его мощное сердце завершало все то, что случилось в этой стране с братьями Света. У двери он остановился, и сердце его вспыхнуло. Сидящие в летающей машине почувствовали причину вспышки сердца Уф. Его могучее сердце радовалось и прощалось. Оно радовалось, что братья Света все до последнего покинули страну Льда, что он, Уф, дожил до этого мига, что совсем недолго осталось до Великого Преображения. Но сердце Уф также и прощалось со Льдом, которому суждено было упасть именно в этой большой стране, со Льдом, благодаря которому рассеянное Братство собралось воедино, со Льдом, которого больше нет. Десятки тысяч ледяных молотов были разбиты о груди мясных машин в этой стране, многие братья и сестры погибли, собирая Братство, многие из них воплотились в тех, кто сидел сейчас в белой летающей машине. Сердце Уф радовалось и прощалось. И вместе с ним радовались и прощались наши сердца. Бросив последний взгляд на землю страны Льда, Уф отвернулся от нее и вошел в машину. Мы закрыли за ним дверь. Внутри летающей машины сидели самые мощные сердцем братья и сестры страны Льда. С ними были их помощники, такие как я и Мэрог, как Трыв и Борк. Сердца сидящих в летающей машине возликовали, приветствуя могучее сердце Уф. Все мы знали, сколько сделал Уф для Братства, чувствовали его Щит, хранили и берегли его могучее сердце. Клубящееся мясо постоянно пыталось расправиться с Уф, поглотить его, раздавить и уничтожить. Но Уф был мудр сердцем – он ускользнул и от пуль и от ярости Мяса, умело сталкивая лбами влиятельных мясных машин, направляя их слепую ярость друг на друга, к выгоде Братства. Уф помог Братству завладеть колоссальным богатством в стране Льда, сделал так, что миллионы мясных машин постоянно и практически даром работали на Братство, приближая Час Великого Преображения. Летающая машина загудела и стала взлетать. Ее вели тоже наши братья, мясных не было здесь. Десятки рук потянулись к Уф, десятки сердец сияли для него. Он шел мимо сидящих и касался каждого, кто был здесь, касался своей рукой и своим сильным сердцем. Летающая машина оторвалась от земли. Наши сердца вспыхнули. Все поняли, что Великий Исход из страны Льда завершен. Все знали, что десятки таких же летающих машин уносят братьев Света из десятков других стран. Чтобы всем встретиться в Великом Последнем Круге.

Наверх!

Ольга проснулась ранним утром от смутного шума: где-то вдали галдели люди, а просыпаться ужасно не хотелось. С трудом она открыла глаза. В «Ветчине» все двигались, суетились, спрыгивали с кроватей, бежали в коридор. А там, где-то далеко в коридоре, глухо раздался выстрел, другой. Потом – сдавленный крик. Ольга, в трусах и майке, спрыгнула с кровати, глянула на часы: 4.16. Разжала кулак: ключ! Ключа в кулаке не было. Вспомнила: она же за обедом отдала его русским, все им рассказала в надежде, что они возьмут ее с собой в побег. Доверилась решительным русским парням…

– Что стряслось? – спросила Мэрил, свешиваясь с верхней койки.

– Кого-то замочили! – выкрикнула полуголая Салли, спеша в коридор.

«Обманули! Побежали без меня!» – поняла Ольга и в бессилии ударила кулаком по кровати.

Вместе с другими женщинами она выбежала в коридор. Там, перед открытой дверью подсобки, толпилось почти все население бункера. И все лезли в дверь, чертыхаясь и толкаясь. Мужчины были вооружены чем попало – отвинченными от стульев ножками, кусками тумбочек и полок. По ним было ясно – русские предупредили многих о побеге, «Гараж» был готов к нему. «Ветчина» тоже не отставала – женщины лезли в дверь, толкались, вскрикивали; у некоторых в руках Ольга заметила маникюрные ножницы, предметы или обломки предметов, отломанные от чего-то.

«Словно от пожара бегут!» – мелькнуло в голове Ольги.

В толпе были и молодые и пожилые; непричесанная старуха украинка яростно пихалась, сжимая в руках почему-то свернутое жгутом мокрое полотенце и крича:

– Тикай, хлопци! Тикай, шмакадавы!

Так и не поняв, что это значит, Ольга кинулась вперед и ввинтилась в толпу. Протолкнувшись в полутемную подсобку, полную «друзей дохлых сук», рвущихся дальше, она краем глаза заметила слева дверь в хорошо освещенную комнату охраны. Там на полу лежали двое китайцев охранников в униформах с разбитыми головами и лицами. Рядом с ними торчали голые ноги кого-то из русских, тоже лежащего на полу, кажется, толстяка Леши; одна из этих безволосых, гладких ног в белых нестираных носках конвульсивно подрагивала. И тут же Ольга почувствовала запах крови, прорвавшийся сквозь всеобщий запах недавно проснувшихся тел.

«Началось!» – с восторженным страхом подумала Ольга.

В подсобке была мясорубка: кто визжал, кто ругался, кто изо всех сил упирался руками в бледно-голубые стены; трещала и рвалась чья-то ночная одежда, хрустели под ногами швабры, душераздирающе кричала упавшая на пол женщина.

– О, my God… – отчаянно всхлипнул мужской голос. Ольга поняла, что ее сейчас раздавят. Рядом раздались проклятия и мольбы на разных языках.

– Мамочка! – взмолилась Ольга, упираясь лицом в широкий потный затылок веснушчатого весельчака-шведа.

Голова шведа мелко затряслась от дикого усилия, в его теле что-то крякнуло, он выпустил газы; сзади взвыли, навалились, поднаперли – и вместе со шведом, вместе с горбоносой француженкой и длинноволосой немкой Ольга вылетела в широкий коридор и упала. Сзади на нее сразу повалился какой-то юноша, взвизгнул и полез по Ольге, как по дереву. Визжа и царапаясь, Ольга, в свою очередь, стала карабкаться по мускулистому шведу.

– Oh… salauds, putain! – выругалась полузадавленная француженка.

– А-а-а-а! No! No!!! – взвыл кто-то.

Швед рычал под Ольгой, юноша визжал, ползя по ее спине. Она подтянула ноги, зарычала, изо всех сил оттолкнулась и выбралась из мешанины тел. Пошатываясь, вскочила на ноги, вместе со всеми побежала по коридору. Коридор был длинный, хорошо освещенный и достаточно широкий, шире, чем в бункере. В нем попадались редкие двери: на одной – красный крест, на другой – изображение собачьей головы, на третьей – цифра 7.

Ольга бежала по коридору, шлепая босыми ногами по теплому пластику пола. Рядом бежали другие, сталкиваясь и чертыхаясь. Впереди коридор раздваивался, там уже в замешательстве толпились, лихорадочно решая, куда бежать. Кто-то пробормотал слово «лифт», махнув направо, многие побежали туда, а Ольга вдруг заметила на полу редкие капли крови. Они вели налево.

«Русские! – мелькнуло в голове. – Раненый! В него стреляла охрана…»

Почему-то она была уверена, что русские знают, куда бежать. Она кинулась налево. Такой же коридор, но без дверей, тянулся недолго и снова раздваивался. Кто-то бежал за Ольгой, кто-то впереди. Красные капли снова повели налево, Ольга свернула и столкнулась с группой бывших узников, избивающих двух китаянок в белых халатах. Те даже не сопротивлялись. Рядом с ними на полу лежали опрокинутые тележки с чашками, термосами и какими-то пластиковыми банками.

– Лифты здесь! – раздался впереди крик Сергея. – Сюда!

Через спины, руки и лица Ольга увидела в конце коридора три стальные кабины большого лифта. На дверях кабин виднелось одинаковое изображение – красное сердце в окружении двух ледяных молотов. Бросив бездыханных китаянок, все побежали к кабинам. Одним из первых бежал, прихрамывая, Сергей с захваченным пистолетом в руках. Ольга кинулась туда же. Но вдруг двери кабин открылись, в них показались охранники с автоматами наизготовку. Передние из них уже стояли на коленях, чтобы не мешать стрелять задним. Что-то выкрикнули по-китайски, и автоматные очереди слились в один продолжительный залп. Ольга замерла, видя, как пули буквально скосили бегущих перед ней. Светловолосые полуодетые люди, прошитые пулями, валились на пол. Пули свистели вокруг, рикошетили от стен, доносили с собой до Ольги крохотные капли крови и кусочки тел, но сами пока не попадали в Ольгу.

«Вот и все… – мелькнуло в голове. – Сейчас и мне достанется…»

Холодея от ужаса, Ольга кинулась вправо, ежесекундно всем телом ожидая свою пулю. Справа была распахнута дверь, из которой, вероятно, на свое несчастье, и выехали с тележками две китаянки. Изнемогая, оступаясь и падая, Ольга вцепилась рукой в косяк, оттолкнулась ногами от пола, понимая, что не успеет – слишком густо свистели пули вокруг. Но сзади кто-то с силой пнул ее коленом, вталкивая в дверь, и сам влетел следом, сбил с ног.

Ольга покатилась по гладкому полу.

Дверь громко захлопнулась. И сразу стало почти тихо. Только слышно было, как за дверью черноволосые люди с раскосыми глазами продолжают убивать голубоглазых и светловолосых. Ольга вскочила на четвереньки, оглянулась. У двери во весь свой богатырский рост стоял Бьорн. Бледный, с полуоткрытым от ужаса ртом, он упирался спиной в дверь.

– Ликтстольпен! – истерично хохотнула Ольга, вскакивая. – Мамочка… мама… мамуля…

Бьорн оглянулся по сторонам:

– Лифт! Еще лифт!

Ольга тоже огляделась. Они оказались в большом помещении, как она поняла, смежном с их «собачьим» цехом. Здесь стояли длинные металлические столы, низкие металлические шкафы, большой стеклянный шкаф, а в нем – метровая собачья голова из пластика. Собака радостно вываливала из пластикового рта алый язык. Внизу на шкафу лепились красно-золотые иероглифы с восклицательным знаком. А чуть поодаль, в стенном углублении, виднелась квадратная дверь большого грузового лифта.

– Туда! – крикнула Ольга, бросаясь к лифту.

Бьорн, как сомнамбула, оттолкнулся от двери и бросился следом, в два прыжка обгоняя Ольгу. Его ручища, забрызганная чьей-то кровью, с размаху вдавила черную кнопку вызова лифта. И тут же толстые двери стали послушно раздвигаться, словно только и ждали ладони Бьорна. Лифт был вместительный.

– Чудо! – выдохнула Ольга и прыгнула в лифт, опережая Бьорна.

Что-то пробормотав по-шведски, он вскочил следом. Слева в панели торчали две кнопки – красная сверху, черная – пониже. Справа во всю стену висел плакат с изображением все той же веселой собаки с вывалившимся языком; только помимо восклицающих иероглифов рядом с собакой стояла небольшая, но очень счастливая китайская семья, улыбающийся глава которой держал в вытянутой руке какой-то флакон.

Ольга надавила на красную кнопку.

Лифт плавно пошел наверх.

Глаза Бьорна и Ольги встретились.

– Ликтстольпен… – снова повторила Ольга, прикрыла свой рот ладонью и истерично затрясла головой.

В глазах ее сверкнули слезы.

Бьорн неловко взял ее за плечи.

– Ты знал? – спросила она.

– Не совсем… – пробормотал он. – Русские сказали только американцам и немцам.

– Свиньи! – всхлипнула Ольга. – Это я отдала им ключ. А они даже не предупредили меня…

– Русский анархизм… Братья… как это… Карманазовы, да? – попытался пошутить Бьорн.

– Карамазовы, Ликтстольпен… – пробормотала Ольга, осматриваясь в лифте.

Кабина скоро остановилась. Двери открылись. Перед Бьорном и Ольгой распахнулось полуосвещенное, но довольно просторное помещение, напоминающее цех фармацевтического завода. Тут стояли ряды столов со стульями, вдоль стен выстроились стеллажи и металлические шкафы, висел громадный портрет все той же собаки в окружении уже двух семейств, в восторге тянущих к ней флаконы, и… Ольга увидела окно с предрассветным небом и бледной полной луной. Небо было настоящее, луна за ним – тоже. Это вызвало у Ольги новый слезоточивый спазм:

– Бьорн! Мы наверху!

Бьорн, не слушая ее, двинулся в глубь цеха. Цех был пуст. Бьорн подошел к большому стальному шкафу с широкой дверью. Потянул дверь за ручку. Она открылась. Внутри оказался холодильник, заваленный охлажденными… собачьими ногами. Каждая нога была ободрана. Подбежала Ольга. Они молча уставились на кучу собачьих ног. Вероятно, из этих ног и делали в этом цехе нечто, чему так радовались отцы китайских семейств…

«Сучья лапа»… – вдруг вспомнила Ольга забытое русское ругательство.

Бьорн захлопнул холодильник. Ольга побежала к двери цеха, дернула за ручку: заперто. Снова подбежала к окну: третий этаж. Невысоко. Но окна глухие.

– Как выбраться? – Она шлепнула по стеклу, за которым таяла луна, уступая место солнцу.

Бьорн сдвинул в сторону дверь высокого стеллажа. Открылись полки, заставленные картонными ящиками с изображением собаки. Один ящик был не запечатан. Из него торчали те же самые флаконы.

– Лифт идет только вниз… А где у них туалет? – Бьорн вертел головой.

– Ты хочешь? – нервно усмехнулась Ольга.

Он увидел четыре узкие двери в углу. Подбежал, стал открывать, заглядывать. За двумя дверьми оказались туалеты, третья была завалена пачками этикеток для флаконов, а в четвертой стояли швабры, лестница-стремянка и пластиковые ведра.

– Ничего! – Бьорн зло захлопнул дверь. Но вдруг замер, глянул наверх: над этой дверью по потолку проходила широкая серебристая труба воздуховода, раздваивающаяся на середине и заканчивающаяся двумя широкими раструбами-воздухозаборниками.

– Постой-ка… – Бьорн распахнул дверь, подхватил стремянку, поставил, влез и со всего маху ударил своим кулачищем по трубе.

Воздуховод, сделанный из тонкого серебристого металла, прогнулся под кулаком Бьорна.

– Вау! – Ольга хлопнула себя по бедрам. – Поняла! Все поняла!

Она схватила одну из швабр, отсоединила рукоятку, кинула Бьорну:

– Давай!

Бьорн, промяв трубу тремя богатырскими ударами, вставил палку в щель между сегментами, нажал и легко раздвинул колена трубы. Ухнув железом, свободная часть трубы повисла и закачалась над головой Ольги. А в основном патрубке открылась большая круглая дыра, уводящая в стену.

– У тебя клаустрофобии нет? – спросил Бьорн, спрыгивая со стремянки.

– Не знаю… У меня боязнь высоты была.

– Тут… невысоко.

Он подхватил Ольгу, поднял как пушинку, поставил на стремянку, подсадил – и она влезла в трубу.

– Как там? – спросил он, оглядываясь на окна.

– Темно! – отозвалась Ольга из трубы. – Лезь за мной!

Она осторожно поползла вперед.

Бьорн влез по стремянке и скользнул в трубу вслед за Ольгой. Труба зашаталась на подвесных кронштейнах, но они выдержали. Ольга ползла первой. Труба была широкой и теплой. Воздух по ней не шел, – вероятно, его отсасывали из цеха только во время работы. В трубе было душновато. А впереди пока было темно. Ольга осторожно ползла. Бьорн полз за ней.

– Темнота… но надо, надо, – боязливо бормотала Ольга, успокаивая себя. – Ликтстольпен… надо было тебе полезть первым… ты же Ликтстольпен, а значит… у тебя… у тебя – лампочка в голове…

– Что? – громко прошептал Бьорн.

– Пока – ничего! – ответила она.

Он ободряюще коснулся ее щиколотки.

Ольга проползла метров пятнадцать, свернула налево и уперлась в мелкую решетку, сквозь которую пробивался неяркий свет. Она осторожно приблизила свое лицо к решетке. Сквозь нее был виден большой зал, уставленный высокими деревянными ящиками, приготовленными к отгрузке. На ящиках была оттиснута все та же собачья голова. Посреди зала стояли два автопогрузчика.

«Ящики, а в них – коробки, а в них – бутылочки… – автоматически думала Ольга, разглядывая зал, – а в бутылочках – сок. Сок из сучьих лапок… прекрасно…»

Бьорн подполз сзади, его руки коснулись ног Ольги.

– Что там? – шепнул он.

– Склад.

– Люди есть?

– Нет. Надо выломать решетку.

– Тогда придется поменяться местами, – заворочался он.

Ольга попятилась назад. Бьорн стал пролезать мимо нее. Они сильно прижались друг к другу. Теплый металл окружал их. Массивный подбородок Бьорна уперся в Ольгину грудь. Его большое тело ворочалось, силясь пролезть под Ольгой.

«Застрянем!» – панически подумала Ольга и стала извиваться на Бьорне:

– Давай, Ликтстольпен… давай!

Бьорн тяжело ворочался, сотрясая трубу. Ольга застонала и, извиваясь червяком, с трудом проползла по Бьорну. Он подтянулся к решетке, уперся в нее руками, напрягая мышцы. В зале послышались голоса. Бьорн замер. Говорили по-китайски. Ольга тоже услышала, замерла в ногах у Бьорна. Он разглядел двух китайцев в оранжевой рабочей одежде. Переговариваясь, они вошли в зал и встали возле автопогрузчиков. Поговорив, один китаец ушел. Другой стал обходить зал, осматриваясь.

«Ищет нас, – думал Бьорн. – А может – просто смотрит?»

Китаец осмотрел зал, влез в автопогрузчик, завел его, подъехал к ящику, подцепил и повез из зала. Одновременно с этим в трубе мягко загудело и сквозь решетку на лицо Бьорна пошел воздух: воздухопровод заработал.

«Включили», – подумал Бьорн.

– Оп-ля… Рано у них рабочий день начинается… – прошептала Ольга.

Воздух тек, обдувая разгоряченные тела лежащих в трубе. Автопогрузчик вернулся пустым, поднял новый ящик и уехал.

«Нужно подождать, пока он уберет еще семь ящиков и окажется подо мной, – думал Бьорн. – Потом выломать решетку, спрыгнуть и напасть на него…»

Ольга тронула Бьорна за руку. Он сжал ее руку и поднял палец: ждать! Она кивнула, ответно сжала его запястье. Прижавшись лицом к решетке, Бьорн следил за автопогрузчиком. Тот ползал, неспешно увозя ящик за ящиком. Первый. Второй. Третий. Четвертый. Высадить тонкую, держащуюся на четырех зажимах решетку несложно. Нужно просто подождать. Пятый ящик. Шестой. Бьорн приготовился, уперев ладони в решетку. Ольга, почувствовав, что́ он задумал, напряглась, осторожно подтянула ноги. Выжидая последние секунды, Бьорн прикрыл глаза.

Вдруг послышались голоса. Быстрая китайская речь. Он открыл глаза: в зал вбежали охранники в синем с автоматами в руках, тот самый рабочий в оранжевом и светловолосый европеец в светлом костюме. Он что-то скомандовал по-китайски… и Бьорн узнал его. Это был Майкл Лэрд.

– О, черт… – прошептал Бьорн.

– Что там? – прошептала Ольга.

– Все плохо… – еле слышно ответил Бьорн по-шведски, касаясь решетки губами. – Очень, очень плохо…

– Что? – теребила его за ногу Ольга.

Лэрд поднял свое внимательное лицо. Холодный взгляд его уперся в решетку. Усмешка растянула красивые губы. Он указал пальцем на трубу.

Бьорн запоздало отпрянул от решетки. Но было поздно: внизу забегали, загалдели на чужом языке. Бьорн попятился, заворочался, пихая Ольгу ножищами:

– Назад! Назад!

– Что? Куда? – Ольга барахталась в трубе.

– Назад, назад! – Он стал отпихивать ее ногами.

Ольга попятилась. Внизу залязгали, что-то поставили раз-другой. Бьорн пятился, пятился, пихая Ольгу, раскачивая трубу:

– Быстро, быстрей!!

Вдруг внизу взревело, зажужжало. И четыре толстых и длинных сверла, проткнув металл трубы, как бумагу, впились в тела Бьорна и Ольги. Ольга дико завопила: одно сверло впилось ей в колено, другое – легко прошло сквозь ладонь. Третье сверло вошло Бьорну в живот, четвертое скользнуло вдоль бедра, срезая кожу. Бьорн зарычал, отбиваясь, Ольга вопила не переставая. Тела их задергались в трубе. Пятое сверло вонзилось Бьорну в грудь, шестое – в ногу, седьмое и восьмое стали сверлить плечо и подбородок Ольги. Вопли Ольги захлебнулись. Выли сверла, глубже проникая в плоть. Кровь хлестала из дергающихся тел, заполняя трубу.

– Братья Света не пьют саке!!! – загремел по трубе голос Майкла Лэрда.

Бьорн вздрогнул.

И открыл глаза.

Внизу автопогрузчик подъехал к восьмому ящику. Бьорн уперся в решетку, нажал. Затрещали шурупы. Автопогрузчик подцепил ящик. Бьорн изо всех сил нажал на решетку. Три шурупа вылетели из своих гнезд, решетка сорвалась, затрепетала на единственном шурупе. Бьорн оттолкнулся ногами от Ольги, вывалился из трубы и упал грудью на крышу автопогрузчика. Взревев от боли, цепляясь за крышу, спрыгнул на пол. Китаец, управляющий автопогрузчиком, открыв рот, уставился на свалившегося с потолка белобрысого детину. Руки его выпустили рычаги, потянулись к притороченному к поясу баллончику с парализующим газом, но не успели: белесый кулак, размером с голову китайца, ударил по узкоглазому лицу. Удар буквально вышиб грузчика из кабины. Хромая, Бьорн кинулся к упавшему, замахнулся, но не ударил: грузчик лежал без движения с удивленно полуоткрытым ртом. Бьорн распрямился:

– Ольга!

Она высунулась из трубы.

– Прыгай!

Ольга неловко перевалилась через край, не удержалась и с визгом упала вниз, на руки Бьорна. Он подхватил, опустил, бережно поставил на ноги, как куклу. Она глянула на лежащего на полу грузчика. У того из носа сочилась кровь.

– Это… ты его?

Бьорн кивнул, захромал к двери.

– Что с тобой? – побежала за ним Ольга.

– Задел колено… ничего…

– Ты умеешь драться?

– Нет. Брат умел…

Дверь находилась рядом с пакгаузом. Они заглянули в пакгауз. Там, в глубине, возле ящиков копошились трое китайцев. И звучало местное утреннее радио. Ольга осторожно приоткрыла дверь: пустой коридор.

– Нам нужно на первый этаж. – Бьорн шагнул в коридор. – Где-то есть лестница.

– Или лифт… – пробормотала Ольга.

Они двинулись по коридору, который свернул вправо, раздвоился. Они остановились на распутье. Справа на стене краснели иероглиф и стрелка.

– Туда! – решила Ольга и побежала направо.

Бьорн захромал следом. Впереди послышались голоса. Беглецы бросились назад и побежали налево от развилки. К счастью, коридор снова свернул налево. И… уперся во все тот же пакгауз с открытыми воротами. Там по-прежнему звучало радио, грузили ящики. Но за углом, справа у ворот, Ольга заметила небольшую дверь лифта. Глазами указала Бьорну. Тот молча показал большой палец.

Подождав, пока рабочие отвернутся к своим ящикам, кинулись к лифту. Нажали кнопку. Лифт пошел сверху: высветилась цифра 14. В пакгаузе раздался крик. И сразу же затараторили по-китайски. Китайцы, похоже, обнаружили своего нокаутированного товарища.

– Черт… – пробормотал Бьорн.

Ольга прижалась щекой к стальной двери лифта:

– Давай, давай, милый…

8,7,6…

Голоса рабочих приближались. Они шли к воротам.

Бьорн и Ольга застыли.

5,4,3,2…

За углом показались двое озабоченно переговаривающихся китайцев.

Лифт остановился. Двери разошлись. В узком лифте стояли… двое китайцев. Но не в оранжевом, а в белом. Китайцы в оранжевом заметили Бьорна и Ольгу, вскрикнули. Китайцы в белом уставились, не понимая. Бьорн вломился в лифт, замахал кулаками. Ольга втиснулась, стала искать кнопки. Сзади, крича, бежали китайцы в оранжевом. Ольга ткнула в какую-то кнопку, дверь стала закрываться. Бьорн дубасил белых китайцев, оранжевые китайцы подбежали к лифту, вцепились Ольге в майку. Взвизгнув, Ольга отпихнулась локтем, майка затрещала, Ольга лягнула наугад ногой, майка разорвалась, дверь закрылась, лифт пошел наверх. Бьорн продолжал дубасить белых китайцев так, что лифт ходил ходуном, Ольга просунула свой кулачок под мышку Бьорну и пару раз ткнула во что-то. Китайцы отбивались молча, Бьорн рычал.

«Кинг-Конг!» – мелькнуло в голове у Ольги.

Раздался удар, другой, третий. И оба китайца осели на пол. Бьорн глянул на кнопки, тяжело дыша. Выражение его лица было совсем диким, не похожим на прежнее. Щека была чем-то оцарапана, капля крови дрожала на ней.

– Где? Куда? – бормотал он, пытаясь понять направление движения лифта.

– Наверх… – Дрожащим пальцем Ольга смахнула каплю крови с его щеки.

Нервная дрожь вдруг пробежала по спине Ольги. Ее стало трясти, зубы застучали во рту.

– Пятый, шестой… черт!.. куда он едет?! – Бьорн нажал на кнопку.

Лифт продолжал движение.

Ольгу трясло. Стоя в разодранной майке, она сжала себя за локти.

– Что? – глянул на нее недовольный Бьорн.

– Н-ниче-го… – простучали ее зубы. – Мурашки…

Бьорн снова нажал. Лифт не останавливался.

9, 10, 11, 12…

Сидящий в углу китаец икнул и вяло зашевелился.

13, 14. Лифт остановился. Дверь открылась. Перед ними распахнулся просторный холл с дверями лифтов. Широкое окно освещало его. За окном вставшее солнце освещало просыпающийся Гуанчжоу. Бьорн и Ольга покинули лифт, Бьорн нажал на нижнюю кнопку, отправляя бесчувственных белых китайцев вниз, к оранжевым. Лифт уехал. В холле было пять лифтов – четверо небольших, на одном из которых и приехали беглецы, и один большой, особенный, с эмблемой на серебристо-голубоватых дверях: два ледяных молота вокруг алого сердца. Больше никаких дверей не было.

– Вниз, вниз! – Ольга метнулась к одному из маленьких лифтов. Но он тихо загудел, над дверью замелькали цифры: 1, 2, 3…

Лифт шел наверх.

Бьорн подошел к другому. Тот тоже поехал наверх. И третий – тоже. Три лифта спешили подняться.

– Это за нами, – понял Бьорн, глядя на мелькающие цифры этажей.

Ольга нажала на широкую кнопку большого лифта. Он открылся – вместительный, суперсовременный, в серебристо-голубых зеркалах. Они вошли в лифт. На панели виднелись только две кнопки – синяя и красная. Бьорн нажал красную – лифт не шелохнулся. Нажал синюю – двери сдвинулись, кабина плавно поехала наверх.

– Наверх! Зачем опять наверх?! – Ольга зло ударила кулаком по панели.

Бессильно пожав могучими плечами, Бьорн стоял, тупо глядя на кнопки. Цифрового окошка в кабине не было. Лифт все ехал и ехал. Наконец остановился. Двери раскрылись. Ольга и Бьорн оцепенели: прямо перед лифтом стоял Майкл Лэрд с каким-то седым, но моложавым стариком. Вокруг них застыли четверо рослых блондинов.

– Слава Свету! – с улыбкой произнес Лэрд. – Я был уверен, что вы справитесь.

Ольга и Бьорн оторопело смотрели на него. Бьорн первым пришел в себя, рука его вдавила красную кнопку. Но лифт не шелохнулся.

– Назад дороги нет! – Бесстрастная улыбка Лэрда разошлась сильнее.

Один из рослых блондинов поднял руку с длинноствольным пистолетом. Быстро и бесшумно выстрелил дважды. Схватившись за грудь, Бьорн и Ольга упали на серебристый пол кабины. Блондины вытащили их из лифта, положили на зеленовато-синий ковер к ногам Лэрда и старика.

– Двое, – произнес Лэрд. – Ты ведал, Шуа.

– Нет, Ев, я не ведал. Просто Братству сейчас нужны двое недобитков.

– Только двое, – согласно кивнул Лэрд и вздрогнул. – Сила Света приручает мясо.

– Сила Света раздвигает мясо. И приближает Вечность, брат Ев, – тихо произнес старик.

Лэрд задрожал. Лицо его вмиг стало беспомощным.

– Вечность! – произнесли побледневшие губы. – Вечность Света!

Старик взял его за руку, сжал.

– Положи себя на Лед, – произнес он суровым, но спокойным голосом.

Треть мясных суток

16 октября 2005 года в 18.35 из порта Гонконга вышел громадный двенадцатипалубный бело-голубой паром с изображением пылающего сердца на массивной рубке. На борту парома находились 2490 братьев Света. Все они были обретены Братством в стране Льда и в течение двух суток собирались на судне. Восемь таких же кораблей были уже в пути. Но не потому, что братья и сестры из страны Льда оказались самыми неорганизованными, – просто Гонконг был всего в ста шестидесяти милях от места Преображения. Другие паромы с братьями из других стран следовали к тайному месту своими путями.

Погода благоприятствовала Братству: в Гонконге стояла мягкая и теплая осень, вечернее солнце подсвечивало высокие перистые облака; бриз, к вечеру сменивший направление, несильно дул на море. Паром дал четыре прощальных гудка, вышел из бухты и взял курс на юго-запад. Расположившись на этом огромном судне, братья и сестры Света хранили спокойствие. Вся команда парома состояла из братьев Света.

В просторной кают-компании парома собрались 29 Мощных, прикрывавших Братство в стране Льда. Здесь были Уф, Одо, Стам, Ефеп, Ц, Ма, Борк, Ну, Амии и другие. Все они сидели в удобных креслах, расположенных четырехугольником. Образование Кругов и разговор сердцем на корабле были категорически запрещены: Братство берегло энергию сердец для Великого Преображения. И лишь двое из 29 – Храм и Горн – не восседали в креслах, а покоились в ваннах из толстого стекла. Ослабевшие и состарившиеся тела их были погружены в молоко высокогорных яков, смешанное со спермой молодых мясных машин. Только их лица, изможденные Великой Работой и испещренные бесчисленными морщинами, виднелись над белой поверхностью.

В кают-компании стояла абсолютная тишина. Каждый из присутствующих готовил себя, понимая, что до Великого Преображения осталось не более девяти часов.

Когда корабль вышел в открытое море и береговые огни пропали, веки Храм дрогнули. Сразу же двое неизменных помощников Храм – Тбо и Мэф приблизились и стали осторожно поднимать ей веки. Глаза Храм открылись. Тбо нажала кнопку в изголовье ванны – сразу выдвинулся тонкий полупрозрачный микрофон, замер возле морщинистых губ Храм. Бледно-голубые глаза Храм обвели собравшихся. Губы с трудом пошевелились, разошлись. Храм глубоко вдохнула. Выпустила воздух из губ. И произнесла:

– Слава Свету.

Ее слабый, еле различимый шепот, усиленный динамиками, поплыл по кают-компании.

– Слава Свету! – ответили собравшиеся.

Никто не осмелился ответить сердцем великой сестре. Каждый понимал важность происходящего. Каждый берег себя и ее. Храм тоже берегла свое могучее сердце для Последнего Разговора. Поэтому сейчас братья говорили на языке мясных машин.

– Здесь все?

– Все, Храм, – подтвердила Ц.

– Запрещаю себе ведать, поэтому спрашиваю вас на чуждом языке.

– Мы понимаем тебя, Храм, – ответил Одо.

– Я хочу дожить, – шептала Храм.

– Ты доживешь, – уверенно произнес Уф. – И все мы доживем.

– Сколько осталось ждать?

– Треть мясных суток, – ответил Геняхно, командующий движением корабля.

– Много ли слабых?

– Сто сорок шесть, – ответил Борк. – На нашем корабле – шестнадцать.

– Есть ли очень слабые?

– Есть, Храм. Братья Орийп, Дло, Юц и сестра Сан.

– Все ли сделано для поддержки?

– Все, Храм.

Храм замолчала, шевеля губами. Глаза ее полуприкрылись. Прошло несколько долгих минут. Храм снова втянула в себя воздух, зашептала:

– Сколько совсем малых?

– Двое.

– Какие они?

– Брату Хожети – два месяца, брату Моон – четыре недели.

– Им нужна внешняя поддержка.

– Мы позаботились о ней.

– Кто поддержит их в Круге?

– Двое недобитков.

Храм задумалась. Осторожно облизала губы.

– Где они? – спросила она свистящим шепотом.

– Здесь, на корабле, – ответил Уф.

– Я хочу видеть их.

Уф кивнул четырем братьям, они вошли в лифт, отправились вниз и через некоторое время вернулись, неся спящих Бьорна и Ольгу. Их положили на ковер в центр кают-компании.

Храм остановила свой взгляд на них:

– Когда они проснутся?

– Через четыре часа, – ответил брат Ев.

– Вы уверены, что они помогут нам?

– Мы уверены, Храм, – ответил за всех Уф.

– Будут ли в Круге еще недобитки, кроме этих?

– Нет, только двое.

Храм задумалась. Потом произнесла:

– Разбудите Горн. Мы хотим посмотреть этих двух.

Тбо и Мэф положили свои руки на голову Горн. И вскоре он открыл глаза. Храм подождала, пока Горн окончательно проснулся и пришел в себя. И осторожно тронула его сердце. Сердце Горн отозвалось. Небольшое тело его, погруженное в ванну, вздрогнуло. Слегка выпученные глаза уставились на двух спящих.

Храм и Горн заговорили сердцем.

Они смотрели лежащих на полу Бьорна и Ольгу. Это продолжалось 27 минут. Затем сердца их смолкли. Горн зевнул, вздрогнул, колебля молочную поверхность вокруг его седой головы, и снова погрузился в сон.

Храм осторожно выдохнула и вдохнула.

– Воды! – попросила она.

Тбо поднесла к ее губам фарфоровый поильник с теплой ключевой водой, подслащенной медом диких алтайских пчел. Храм сделала два маленьких глотка, перевела дух. Глотнула еще. Тбо осторожно промокнула ее старческие губы.

– Мы видели этих двух, – произнесла Храм. – Они помогут Кругу. Оставьте их здесь.

Все облегченно зашевелились.

– Брат Ев не зря собирал недобитых, – заговорил Стам. – Он ведал.

– Недобитые – прослойка между нами и мясными, – зазвучал усиленный динамиками шепот Храм. – Только они способны оказать последнюю внешнюю помощь.

– Потому что в них есть тоска по Свету, – кивнула Ц.

– Хотя они не знают о ней! – тряхнул густой бородой Одо.

– Да, они не знают о ней, – произнесла Храм. – Поэтому они помогут нам.

– Эти двое были лучшими из всех недобитков, собранных братом Ев, – сообщил Уф. – Когда им дали возможность бежать, они сами поднялись наверх, к Престолу.

– Я знаю… – тихо прошептала Храм и прикрыла глаза.

К Свету

Ольга очнулась от неловких прикосновений. Только один человек мог так неуклюже гладить лицо и голову. Она открыла глаза. Бьорн, склонившись над ней, гладил ее своими ручищами. Из-за широкой, похожей на лопату ладони Бьорна она с трудом разглядела отделанный светлым деревом потолок с матовыми светильниками.

– Как ты? – спросил Бьорн.

Она пошевелилась, подтянула ноги, села:

– Ничего…

Бьорн поддерживал ее за плечи. Ольга глянула вокруг: широкий зал с низким потолком, круглые темные окна. Вокруг в креслах сидят блондины и блондинки. Стоят две прозрачные ванны, наполненные чем-то белым. Молоком? Из молока выглядывают лица спящей… или мертвой? старухи и какого-то лилипута. Блондины молча смотрят на Ольгу. Она вспомнила все. И поняла.

– Братья Света… – произнесли ее губы.

– Братья Света… – кивнул Бьорн.

– Братья Света! – произнесла сестра Ц.

– Я думала, они нас убили… – пробормотала Ольга.

Бьорн напряженно молчал, озираясь по сторонам.

Вдруг сестра Ц встала, подошла к ним, опустилась на колени и взяла руку Бьорна и руку Ольги в свои маленькие, но сильные руки.

– Не бойтесь нас, – спокойно произнесла она.

Ольга и Бьорн в упор посмотрели на Ц.

– Мы с вами. А вы с нами, – произнесла Ц.

Темно-синие глаза ее с еле заметным карим ореолом сияли предвкушением чего-то очень важного, что не помещалось в ней. Бьорн первым почувствовал это. Ему стало не по себе.

– Где мы? – спросила Ольга.

– На корабле.

– На… каком? – спросил Бьорн, теряя самообладание.

– Который плывет к счастью.

Ольга уже пришла в себя, вспомнила «Ветчину», дохлых сук, побег и ловушку наверху небоскреба. Освободив свою руку, она со вздохом отвела взгляд от Ц, собираясь сказать что-то вяло-ироничное, но вдруг мгновенно почувствовала, что Ц говорит правду. И замерла, удивившись самой себе.

– К какому… счастью? – напряженно пробормотал Бьорн.

– К… вашему? – выдавила из себя Ольга, начиная дрожать.

– Не бывает нашего и вашего счастья! – Ц снова взяла руку Ольги. – Счастье всегда одно. Одно на всех.

И вдруг все сидящие в креслах встали со своих мест, подошли, опустились на колени, протянули руки, коснулись Бьорна и Ольги.

– Счастье всегда одно! – повторила Ц и добавила: – Счастье – это Свет!

– Счастье – это Свет! – произнесли окружающие.

Бьорн и Ольга задрожали.

– Мы все шли к Свету, – продолжала Ц. – И вы, и мы. Но мы знали, куда и к чему идем, вы же не знали этого. Но чувствовали. Вы неосознанно тянулись к Свету тысячи лет. Хотели его. Придумывали себе богов. Молились Создателю. Надеялись, что он воскресит вас из мертвых. Но не знали, что Создатели – рядом с вами. Вы не ведали Пути. Мы указали вам Путь. И теперь мы и вы – на этом Пути. И назад уже нет дороги. И осталось пройти совсем немного…

Последние слова Ц произнесла с дрожью, сдерживая свое сердце. Собравшиеся тоже вздрогнули. Приступ дрожи охватил Бьорна и Ольгу. Их затрясло так, что застучали зубы. Руки братьев Света обняли их тела.

– Вы будете с нами в этот Последний Час, – говорила Ц, сжимая холодеющие пальцы Бьорна и Ольги. – Вы поможете нам. Чтобы настало Счастье. Чтобы настал Свет.

– Чтобы настал Свет! – произнесли окружающие.

Слезы брызнули из глаз Бьорна и Ольги. Они разрыдались. И впервые за эти месяцы мытарств им вдруг стало очень хорошо. Так хорошо, как бывает только в детстве, когда рядом родные, которые любят, защищают и берегут тебя. Обливаясь слезами, они стали целовать руки братьев и сестер Света, забыв свое прошлое, забыв мучения и опасения, забыв страдание и ожидание, забыв страшную жизнь последних месяцев. Руки братьев и сестер были рядом. Братьев и сестер, которые вели их к Счастью, к Свету.

– Мы с вами, – повторяла Ц. – Вы с нами…

Ольга и Бьорн плакали: братья и сестры были с ними!

Одиночество кончилось. Кончилось навсегда! И все оказалось так просто! Просто, как Свет. Ведь он воссияет для всех! И больше не надо ничего. Только дойти вместе со всеми к Счастью. К Свету…

23 000

Прошло время.

Бьорн и Ольга сидели в центре кают-компании в окружении братьев и сестер Света. Слезы постепенно ушли, дрожь оставила тела. Пришел покой. Пришло чувство родства и сопричастности Великому. Бьорну и Ольге было так хорошо и спокойно, что они боялись спугнуть это новое чувство, упавшее на них внезапно, как звезда.

Они ждали вместе со всеми.

Вскоре все почувствовали легкую дрожь судна: огромный паром сбавил ход и после плавного маневра встал.

– Пора! – произнес Уф.

И все зашевелились. И то Великое, к чему шло Братство все эти 77 лет, с того момента, когда брат Бро нашел Лед, отозвалось в каждом из братьев Света. Храм и Горн очнулись и зашевелились в своих ваннах. Их вынули, обтерли, завернули в теплые ткани, понесли. Мощные сердцем стали покидать кают-компанию. Храм и Горн отправили вниз на лифте, остальные стали спускаться по лестницам. Бьорн и Ольга следовали за ними. Нижняя палуба была переполнена. Братья и сестры стояли в ожидании, пропуская вперед старых и малых. Ольга и Бьорн оказались в толпе. Но сестра Ц была рядом, ее руки ободряюще прикасались к телам Бьорна и Ольги.

Исход из парома на берег занял почти полтора часа. Настало время, и босые ступни Ольги и Бьорна прошли по широкому трапу и ступили на бетонный дебаркадер. Узкой, подсвеченной прожекторами полосой он тянулся в море от острова. Еще восемь таких дебаркадеров бетонными лучами расходились от круглого по форме острова, купленного Братством восемь лет назад и обустроенного для Великого Преображения. Взявшись за руки, Бьорн и Ольга шли в потоке братьев и сестер Света, хранивших абсолютное молчание. Лишь шуршала одежда да несильный ночной прибой шумел по краям мола. Ночное небо с искрами звезд раскинулось над идущими. Теплый ночной ветерок обдувал их. Ольга глянула влево – там, вдалеке, светился такой же большой белый паром, причаливший к точно такому же дебаркадеру. По нему, освещенному прожекторами, шли непрерывным потоком братья и сестры Света. Шли к острову. Бьорн глянул направо: там вдали тоже стоял белый корабль, тоже дебаркадер, тоже поток идущих. Сладкая дрожь прошла по телам Бьорна и Ольги. Они почувствовали, что совсем скоро случится самое Таинственное, самое Великое и Радостное. И ждать осталось совсем недолго. Дрожь предвкушения овладела ими. И словно почувствовав это, следующая за ними сестра Ц положила ладони им на спины. От этих ладоней шел покой. Ладони успокаивали и направляли.

– Спешить больше некуда! – шепнула Ц.

Бьорн и Ольга поняли.

Дебаркадер тянулся к острову. Ночной остров наплывал, приближался. Дебаркадер постепенно переходил в мост, который медленно поднимался, расширяясь. Почти круглый десятикилометровый остров ранее представлял собой невысокую гору, торчащую из моря. Братство срезало гору, оставив лишь ее основание. Мощный мост, подпираемый бетонными столбами, вел к этому выровненному основанию. Девять мостов вели Братство к острову, к Последней Стоянке. 23 000 молча шли к последней цели. Прожектора освещали мосты. Но сам остров лежал впереди в темноте. Ольга и Бьорн двигались в толпе, про себя отмеряя шаги. Рядом шли взрослые и дети, старики и подростки, мужчины и женщины. Везли коляски с престарелыми и больными, несли маленьких детей. Все шли молча. Шорох одежды и шум шагов слились в единый непрерывный звук, опьяняющий Бьорна и Ольги. Им по-прежнему было очень хорошо. Они шли со своими родными. И родных было так много!

Наконец мост коснулся острова. Бьорн и Ольга ступили на землю острова, покрытую белым мрамором. Весь остров представлял собой идеально ровную площадку, выстеленную белейшим, лучшим мрамором Земли. Едва ноги братьев Света ступили на этот мрамор, ожили спрятанные в нем датчики, и по гигантскому Кругу зажглись неярким голубым светом 23 000 небольших светильников, вделанных в мрамор. Каждый светильник – место в Круге. 23 000 мест в Последнем, Главном Круге Братства. По толпе прибывших на остров из страны Льда пошло шевеление: все принялись раздеваться, сбрасывать ненужную одежду мясных машин. Раздевшись донага, каждый шел к Кругу, вставал на свое место, указанное светильником. Бьорн и Ольга стали раздеваться. Им было так хорошо и спокойно, что совсем не хотелось говорить: слова были бессильны выразить то, что наполнило их сердца за эти последние часы. Едва они разделись, знакомые маленькие ладони коснулись их спин. Они обернулись. Рядом стояла нагая Ц, а с ней – нагие сестры-близнецы Ак и Скеэ. Каждая из них прижимала к груди младенца. Это были самые малые братья из 23 000 – двухмесячный Хожети и четырехнедельный Моон. Без слов сестры протянули младенцев Ольге и Бьорну. И без единого слова те приняли беззащитные и беспомощные тела братьев. У младенцев были разбиты грудки, Братство обрело их совсем недавно – в них вселился Свет ушедших стариков: девяностолетнего брата Эжор и восьмидесятитрехлетней сестры Март. Младенцы спали, тяжело, с хрипом дыша во сне.

– Вы должны держать их в Круге, – прошептала Ц. – Никто из наших не может это сделать, потому что должен быть на своем месте. Это и есть ваша Великая Помощь Братству.

– Мы сделаем все! – прошептали губы Ольги.

– Мы поможем! – прошептал Бьорн, бережно держа Хожети на своей груди.

Ц повернулась и растворилась в толпе ищущих свои места. Хотя ни у кого не было никаких номеров и персональных мест – в Последнем Круге каждый вставал туда, куда привели его босые ноги. По девяти мостам с девяти кораблей, приплывших из девяти портов мира, братья Света спешили в Круг. Толпа нагих тел шевелилась, распределяясь по Кругу. Все больше и больше братьев и сестер занимало свои места. Каждый, кто вставал на светильник, сразу становился освещенным неярким голубоватым светом. Все больше и больше таких светящихся в темноте фигур возникало в Круге. И Великий Круг постепенно образовывался.

Бьорн и Ольга двинулись к Кругу, прижимая к груди тяжело дышащих младенцев. Честь Великой Помощи выпала им. Они понимали это каждой клеточкой тела. Нужно было помочь Братству, поддержать самых малых в Великом Круге, не дать им уйти из жизни раньше, чем Круг заговорит на языке Света. С величайшей осторожностью Бьорн и Ольга передвигались в море обнаженных тел. Теплые младенцы тяжело сопели у них на руках. Круг строился.

Под южным ночным небом с неяркими звездами и узким серпом месяца возникали, строились одна к другой светящиеся обнаженные фигуры, сплачивались, образуя Великий Последний Круг Братства. Старые садились или вставали на колени, протягивая трясущиеся руки близстоящим. Руки их сразу подхватывали молодые и сильные, держали, давая силу и надежду. Малолетние нагие дети вставали на кружки светильников и, освещенные голубоватым светом, тянули тонкие руки к стоящим рядом взрослым. Храм посадили между Уф и Шуа, Горн – между Стам и Атрии. Руки Мощных взяли исхудавшие, обтянутые дряблой кожей руки тех, которые однажды увидели все Братство, помогли собрать его. Седобородый сильный Одо сжимал руки пятилетних Самсп и Фоу, мудрый Сцэфог держал двенадцатилетнего Бти и восьмидесятилетнюю Шма, неистовый Лаву взялся за руки с близнецами Ак и Скеэ. Мэрог стоял рядом с Обу, Борк – с Рим, Мохо – с Урал, Диар – с Ирэ и Ром, Мэр – с Харо и Ип, Экос – с Ар.

Бьорн и Ольга осторожно шли по Кругу, минуя стоящих и сидящих.

«Он такой маленький и беззащитный… сердце его бьется в хрупкой, раненой груди… он дышит тяжело… донести, донести его до места… согреть грудью и своим теплом… оборонить своим дыханием…» – билось в висках Ольги.

«Помочь, помочь всем, чем могу… будь спокоен, крошечный брат мой… я помогу тебе… мое тело, мое тепло, моя воля помогут тебе… я поддержу и сохраню тебя… я сильный, я смогу… моя кровь, мои мышцы, мои кости послужат опорой… обопрись на них… обопрись…» – вспыхивало в мозгу Бьорна.

Они шли и шли по Кругу.

И вдруг впереди поднялись руки: сюда! Это звали их. Бьорн и Ольга подошли. Сестра Ц стояла возле двух пустых мест. Рядом в Круге стояли Ев и Ауб. Вместе с сестрой Ц они хранили места для Бьорна и Ольги.

– Становитесь с нами! – прошептала Ц.

Она слегка дрожала.

Бьорн встал по левую руку от Ц, Ольга – по правую. Голубоватый свет потек снизу на обнаженные тела Бьорна и Ольги. Они застыли на своих местах, держа младенцев.

«Хорошо и спокойно… правильно и неизбежно… верно и бесповоротно…» – билось в висках Ольги.

«Помочь и защитить… исполнить и выдержать… начать и завершить…» – билось в висках Бьорна.

Круг собирался. Голая полуосвещенная толпа рассеивалась, исчезала, растворялась в Круге. Стройный, правильный Круг поглощал хаотичную толпу. Хаос ищущих тел сменялся покоем обретения места: освещенные голубым фигуры замирали, становясь неподвижными. Все меньше и меньше оставалось ищущих.

Бьорн и Ольга стояли на своих местах, держа на груди самых малых и завороженно глядя на голубоватый Круг, уходящий вдаль острова, стягивающийся к ночному горизонту в еле различимую голубую нитку и снова плавно возвращающийся, встающий рядом неподвижными фигурами братьев и сестер.

Время словно сжалось: каждое мгновение могло стать последним.

Уже рядом не осталось ищущих. Уже справа все было ровно и чисто. Лишь слева бегали одинокие, ищущие места тела. Но вот и слева все улеглось, распределилось, успокоилось. Сверкнули чьи-то спины вдали, мелькнули тени на мраморе. И все стихло, обездвижилось.

Бьорн и Ольга замерли.

Прошли ужасно долгие минуты.

И все СОВСЕМ стихло.

Круг замкнулся.

Абсолютная тишина повисла над островом. Даже прибой не был слышен здесь. Теплый ночной ветерок стих.

Бьорн и Ольга застыли. Тела их словно окаменели в голубоватом свете. Они перестали дышать. Ибо услышали Землю. Она замерла в ожидании. Круг собрался. Земля лежала во все стороны от Круга. Звезды сияли над Кругом.

Все было готово.

И вдруг раздался прерывистый шепот сестры Ц:

– Поверните их. Сердцем к центру Круга…

Бьорн и Ольга вздрогнули, очнулись. Поняли, чего хотят от них. В Круге все стояли и сидели, обратясь к центру. Лишь двое малых спали, прижавшись лицами к Бьорну и Ольге, отвернувшись от Круга. Ольга и Бьорн бережно повернули их, прижали нежные спинки младенцев к груди.

И сразу же протянулись руки – слева и справа. Но не для того, чтобы сомкнуться с руками Бьорна и Ольги. Руки Ц, Ев и Ауб осторожно сжали крошечные пальцы младенцев. А руки Бьорна и Ольги нужны были, чтобы держать малых.

Великий и Последний Круг готов был.

И пошла по нему волна невидимая, мощная, необратимая: 23 000 сердец, сдерживающие, смиряющие себя все эти последние дни и ночи, отпустили себя.

И заговорил Великий и Последний Круг.

И заговорили в последний раз все 23 000.

Бьорн и Ольга снова оцепенели. Восторженный ужас объял их. Они почувствовали, что Круг заговорил.

Говорили сердца Храм и Горн, Уф и Одо, Шуа и Ефеп, Стам и Атрии. Говорили в последний раз сердца Ак, Скеэ, Борк, Рим, Мохо, Урал, Экос, Ар. И крохотные, совсем еще неопытные сердца Хожети и Моон тоже говорили. Их маленькие тела затрепетали в руках Бьорна и Ольги, невидимая волна шла через них.

И наполнился Круг Словами Света.

И потекли по Кругу заветные Слова.

И вершили Слова свой приговор.

И исправляли Великую Ошибку Света.

И говорили братья и сестры на языке Света.

И говорили двадцать три раза.

И произнесли они последнее, двадцать третье Слово.

И вздрогнула Земля.

Бог

Свет ослепил Ольгу.

Она зажмурилась. И снова открыла глаза: восходящее солнце сияло на горизонте.

Ольга с трудом подняла голову: она лежала на спине. Пошевелилась. Каждое движение – трудное, тяжкое, словно после долгих лет каторжной работы. В голове – тяжело и пусто… Она оперлась ладонями о прохладный камень. Жмурясь от бьющего в глаза солнца, стала приподниматься. Вдруг замерла: на груди у нее лежал младенец. Он был мертв. Ольга уставилась на него, ничего не понимая. Младенец лежал у нее между грудей. Восходящее солнце освещало его посиневшее тельце. На его крошечной груди темнела засохшая кровь и виднелся большой синяк. Ольга смотрела на младенца. Он был холодный. И напоминал восковую куклу. На голове у младенца были светлые редкие волосики. Утренний ветерок пошевелил их.

Ольга оторвала свой взгляд от мертвого ребенка и обратила его вокруг. Голая, она лежала на белом мраморе, тянущемся до самого горизонта с восходящим солнцем. А рядом… лежали братья и сестры Света. Лежали навзничь, неподвижно.

Ольга сняла ребенка со своей груди, положила на мрамор. Двигаться было чудовищно трудно, все тело болело. Ольга встала на колени, подтянула ноги. Приподнялась.

Весь огромный Круг, в котором ночью стояло Братство, теперь покоился на мраморе. Русоволосые мужчины и женщины лежали навзничь, раскинув руки. Их ряд плавно, по параболе уходил вдаль, к горизонту с восходящим солнцем и, описав громадный круг, снова возвращался к Ольге. Первыми в этом круге лежащих навзничь были молодой мужчина и женщина средних лет с короткими рыжими волосами. Та самая, что направляла вчера, говорила, как встать и что делать… Теперь она неподвижно покоилась на мраморе. Рот женщины был открыт, на лице застыло выражение судороги и страдания, глаза были полуоткрыты. Пошатываясь, Ольга наклонилась, взяла руку женщины. Рука была холодной. Ольга положила свои пальцы на шею женщины. Пальцы нащупали безжизненную, остывшую плоть. Женщина была мертва. Полуприкрытые глаза ее уставились в чистое голубое небо.

Ольга перевела взгляд вправо. Там лежал молодой мужчина. Она узнала его: Майкл Лэрд. Тот самый, кто встретил их в Гуанчжоу, кто говорил о Братстве, кто напоил усыпляющим саке. Тот, кто встретил у лифта, наверху небоскреба.

Теперь он, голый, валялся на мраморе, раскинув руки. Темно-синие глаза его были открыты. Ольга потрогала руку Лэрда: холодная, безжизненная. Выражение лица его было жалким.

Ольга распрямилась со стоном. Сделала шаг, другой, третий.

Рядом с Лэрдом лежала рослая блондинка. Пальцы ее сжимали руку Лэрда. Ольга подошла, потрогала ее шею: мертва. Другой рукой женщина держала руку старика. Голова того запрокинулась, острый кадык торчал сквозь дряблую кожу, беззубый рот приоткрылся, выцветшие голубые глаза напряженно уставились в небо. Старик тоже был мертв. И его соседка, девочка-подросток, тоже была мертва и тоже смотрела в голубое небо.

Оступаясь и пошатываясь, Ольга двинулась вдоль Круга.

Все братья и сестры лежали навзничь, раскинув руки или сжимая руки соседа.

Ольга подходила, трогала их тела. Пальцы находили только мертвую, остывшую плоть. Пройдя пару десятков шагов, Ольга остановилась. И поняла, что в этом громадном круге нет живых.

Окончательно вернулась память: усыпление выстрелом, паром, братья, исход, нагая толпа, восторг и завороженность, ожидание величайшего чуда, голубой круг, младенец на груди, Бьорн.

Бьорн!

Она огляделась. Кругом лежали мертвецы. Ольга открыла рот, пошевелила сухим, онемевшим языком. Язык еле ворочался.

– Бь…орн… – с величайшим трудом произнесла она и пошла назад, к своему месту в круге.

Оно было сразу заметно – просвет в ровном ряду мертвецов, единственное нарушение порядка. Бьорн лежал рядом с той самой рыжеволосой женщиной: большой, голый, с длинными и сильными ногами. Левая рука его откинулась вверх, правая прикрывала тельце мертвого ребенка, покоящегося у него на груди. Глаза Бьорна были закрыты. Зато синие глаза младенца уставились вверх, крошечный рот был вопросительно полуоткрыт.

– Ты…ыы… – Ольга опустилась на колени, подползла к Бьорну, взяла за руку.

Рука была прохладная.

– Ты…ыы… – хрипела, заикаясь, она. – Ты…ыы, ты…

Он лежал неподвижно, словно престол для мертвого младенца, вопросительно глядящего в небо.

– Эт…тто… – шептала Ольга. – Тыы…ыы…

Вялой, непослушной рукой она стала бить его по плечу.

Швед не шевелился.

– Ты…

Бьорн продолжал лежать без движения.

Всхлипывая и трясясь, она подняла его веко. Знакомый голубой глаз был под ним. И этот глаз вздрогнул. Веко выскользнуло из-под пальца, закрылось. Открылось. И Бьорн заморгал.

Застонав бессильно, Ольга обняла его. Но объятию мешало что-то холодное. Она с трудом выпихнула труп ребенка из-под руки Бьорна. Окоченевшее тельце беспомощно упало ничком на мрамор, стукнувшись безжизненной маленькой головкой.

Ольга хрипела и дрожала на груди у пробуждающегося Бьорна, трогая его ослабевшими руками. Он шевелился, стонал, подтягивая ноги. Наконец он увидел ее. Стал раскрывать рот с пересохшими губами, силясь сказать что-то. Но из губ вырвалось слабое шипение.

– Х-х-а? – прошептал он и стал пробовать приподняться.

Но Ольга дрожала, обняв его и прижимая к мрамору.

– Чт. оо? – Он ворочался под ней.

С трудом отстранившись, она взяла его голову и стала поднимать.

Он сел.

– Это… – Трясущейся рукой она указала на лежащих рядом.

Он перевел свой взгляд на круг мертвых. Долго смотрел, силясь понять. Голова его вздрагивала и покачивалась. Потом осторожно встал. Взошедшее солнце осветило его большую, ссутулившуюся фигуру. Пошатнувшись, он шагнул. Ольга обняла его. Они встали, подпирая друг друга. Бьорн шагнул. Остановился. Снова шагнул. И медленно пошел по кругу мертвых. Ольга двинулась за ним. Бьорн шел, шатаясь, вглядываясь в лежащих. Миновал нескольких, остановился, подошел к какой-то женщине. Наклонился. Ее искаженное гримасой недоумения лицо уставилось в небо. Остекленевшим взглядом покойная укоряла небо за свою гибель и за гибель Великого Братства. Бьорн стоял, раскачиваясь, не в силах оторваться от взгляда этих навсегда обиженных и остекленевших светло-синих глаз. Ольга подошла к нему, обняла, прижалась. Вместе они долго смотрели на мертвых братьев Света.

– О…ни… – прохрипел Бьорн.

– Они… – прошептала Ольга.

Он отошел в сторону и опустился на мрамор. Ольга опустилась рядом. Они долго сидели молча, опустив головы.

Солнце встало, набрало силу, припекло.

Белоснежное мраморное плато острова засверкало под его лучами.

Бьорн пошевелился, поднял голову и встал на колени.

– Это… – заговорил Бьорн, дрожа и заикаясь. – Это.

– Что? – прошептала Ольга.

– Все.

– Что?

– Ну… все это… – Он шлепнул ладонью по мрамору, по плечу Ольги, по своей ноге, – …вот это все… сделано. Это сделано. Крепко. Очень. И они… разбились. Разбились об это. Все разбились.

Он вдруг замер, дрожа от волнения. Ольга тоже замерла, перестав дышать.

– А это. Это все… сделано… – он перевел дух, – для нас.

Ольга не дышала, опершись о мрамор.

– Для нас, – тверже произнес Бьорн.

И вдруг бессильно улыбнулся.

– Для нас! – повторил он.

– Для нас… – как эхо повторила Ольга.

Бьорн в упор смотрел ей в глаза.

– И все это сделано Богом, – произнес он.

– Богом? – осторожно спросила Ольга.

– Богом, – произнес он.

– Богом… – отозвалась Ольга.

– Богом! – уверенно сказал он.

– Богом, – дрожа, выдохнула Ольга.

– Богом! – громко сказал он.

– Богом! – кивнула Ольга.

– Богом! – громче произнес он.

– Богом! – закивала головой Ольга.

– Богом! – выкрикнул он.

– Богом… – прошептала она.

Они замерли, глядя в глаза друг другу.

– Я хочу говорить с Богом, – сказал Бьорн.

– Я тоже, – произнесла Ольга.

– Мне нужно… нужно сказать Богу. Много всего. Нужно говорить с Ним. – Бьорн напряженно думал. – Но как это сделать?

Ольга молчала.

– Как это сделать? – спросил Бьорн.

– Нам надо вернуться к людям. И спросить у них.

– Что?

– Как говорят с Богом. Тогда ты сможешь сказать ему все. И я тоже смогу.

Они замолчали.

Слабый морской ветер скользил по их нагим телам.

Бьорн встал с колен, глянул на широкий, заваленный одеждой мост и на громадный бело-голубой паром, по-прежнему высящийся у мола, словно айсберг. Пылающее сердце алело на его рубке. Но оно напомнило Бьорну не о братстве света, а о Мире Людей. Бьорн протянул руку Ольге:

– Идем!

Ольга встала, дала ему свою руку. И они пошли, ступая босыми ногами по нагретому солнцем мрамору.

Примечания

1

Держи его! (тадж.)

2

Собака! (тадж.)

3

Слава Свету! (лат.)

4

Доброе утро! (финск.)

5

Желудь (кит.).

6

Изыди! (англ.)

7

Не знала, что вы такой высокий.

8

А где же ваши красные волосы?

9

Иногда нужно что-то менять в себе.

10

К делу (идиш).

11

Твой эгоизм не имеет границ! (иврит)

12

К нам пришли, ты разве не видишь? (иврит)

13

Стоять! Рядом! (иврит)

14

Моя мать эгоистка! (иврит)

15

Ночной клуб (кит.)

16

Добро пожаловать! (кит.)

17

New York University.

18

Мило! Круто! (японск.)

Content

Владимир Сорокин
23 000

Мясо клубится

Малый Круг надежды

Сердца трех

Арсенал

Горн

Большой Круг

Утро Горн

Ольга Дробот

Храм и Горн

Бьорн и Ольга

Над миром

Цинцзю

Друзья дохлых сук

Видеть всех

Отбой

Последние

Ноадуноп

Ми

Рикуош

Программа «Преображение»

Ключ

Прощай, страна Льда!

Наверх!

Треть мясных суток

К Свету

23 000

Бог

Примечания