Макс Далин

Интервью

Этот компакт-диск в поцарапанной коробке, наскоро подписанный черным маркером «Интервью с Эльфлауэром Кин'Рэу, художником», я нашел в рабочем столе своего предшественника, когда выгребал из ящиков всякий хлам. Диск завалился в щель; я обнаружил его только потому, что вытащил ящики совсем: неряха-предшественник оставил в них крошки, обертки от жевательной резинки и прочую дрянь — я хотел всё это вытряхнуть… так вот. Диск. Мне еще показалось изрядно странным, что это интервью так и не было опубликовано в нашем журнале; все-таки, Кин'Рэу не последняя фигура в бомонде, культовый художник — причем, не просто любимый толпой, а, действительно, очень талантливый. Половина его комиксов экранизирована, по второй половине сделаны анимационные сериалы… Стиль у этого Кин'Рэу ни на кого не похож, анатомия, пропорции, динамика у персонажей — достоверные на диво, живые; сюжеты своеобразные, всегда очень эмоциональные и логичные, что вообще-то для комиксов не характерно. И в истории он разбирается вполне неплохо: костюмы, антураж, речь — так точно и чудесно стилизованы, что даже специалисты не цепляются к частностям. Но главное — удивительная графическая манера, для каждого комикса своя. Сам я считал Кин'Рэу единственным современным художником такого сорта, чьи комиксы не стыдно покупать и рассматривать, уже выйдя из детского возраста. Сам я некоторое время их даже коллекционировал. Особенно мил был комикс о парнишке, потерявшем свою девочку во время Огненных Лет, мировой войны — сделано тонко и строго, вроде, совершенно не сентиментально, а почему-то слезы наворачиваются… этакая сдержанная боль.

И вот, увидев диск с его именем, я подумал так: если в этой коробке, действительно, интервью, а не фотки с корпоративной вечеринки, то его обязательно надо пустить в следующий же номер. Кин'Рэу — совершенно не тусовщик, о нем нигде ничего не слышно — поклонники номер с интервью будут из рук рвать. Я даже выругал того парня, который работал тут до меня, разиней… Разве что Кин'Рэу вдруг передумал и запретил публикацию материала; вообще-то, похоже на него. У очень талантливых людей бывают приступы мизантропии.

Да хоть бы этот баран-интервьюер записал на коробке телефон или е-мейл своего героя!

Я запустил компакт. На нем оказались два файла — звуковая дорожка и фотография. И эта фотография поразила меня, даже, можно сказать, шокировала — это слово употребляют сейчас к месту и не к месту, но в данном случае оно вполне соответствует испытанному чувству. Я не ожидал такого эффекта.

Я решил, что это фотография Кин'Рэу — но изображенный на ней совершенно не ассоциировался с художниками комиксов, а я видал их достаточно. Он оказался намного моложе, чем я ожидал — выглядел лет на двадцать, максимум — и он, черт побери, выбрал себе не ту работёнку! Он мог бы купаться в деньгах, уйдя в шоу-бизнес! Я в жизни не видел настолько красивых людей. Это лицо вызывало страстное желание смотреть и смотреть — не так, как все эти киношные секс-символы, без малейшей тени пошлости, женственности, сальности, скорее, как картина средневекового художника: чистое лицо, умное, правильное и… как бы сказать? Он казался очень спокойным, но в его темно-серых глазах и в уголках губ что-то такое тлело… как пламя под пеплом. Всепонимание — под легкой мальчишечьей улыбкой.

Чара какая-то, гипноз. Образ с фотографии восхищал меня на уровне ниже разума, скорее, животное во мне, чем человека.

В этом странно признаваться, но я с наслаждением подумал, что, возможно, мне придется говорить с ним по телефону или увидеться, чтобы обсудить детали публикации. Будь Кин'Рэу женщиной, я, вероятно, влюбился бы насмерть; в том его виде, который есть, мне всего-навсего ужасно захотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Просто так, за удовольствие рассматривать эту фотографию.

Я забыл, что он всего-навсего художник. Передо мной был лик демона или божества, взирающего на людей дружелюбно и с любопытством.

Мне потребовалось серьёзное волевое усилие, чтобы запустить проигрыватель. Я смотрел в это удивительное лицо, юное, безмятежное и очаровательное, и слышал его голос — ниже, чем представлялось, теплый, нежный, проникавший до дна души — я пребывал в каком-то странном трансе. В смысл слов, когда голос звучит музыкой, вникнуть непросто, но когда я вник…

Мне вдруг стало очень интересно, куда пропал парень, работавший за моим столом. И я понял, почему это интервью не опубликовали. У моего коллеги, очевидно, не хватило смелости выложить такую бомбу в Сеть… или он не успел. Но я — сумасшедший, я выкладываю.

Вот всё: на фотографии — Эльфлауэр Кин'Рэу, это, как я понял, его настоящее имя. А голос вы можете прослушать. Не исключаю, что это в равной мере способно спасти вашу жизнь или погубить ее. Понимаю, что некоторые из вас кинутся разыскивать сородичей Кин'Рэу — с разными целями, от секса до убийства или самоубийства — и никакие предупреждения вас не остановят. Но, как бы то ни было, вы должны знать.

Мы, конечно, всего-навсего голые обезьяны в каменных джунглях… но, может быть, в нас, наконец, возьмет верх тот самый, любимый Эльфлауэром, здравый смысл?

* * *

…что с диктофоном?

В современной технике есть что-то трогательное, мне кажется. Она так по-человечески не надёжна… Не совсем сдох? Работает? Вот и хорошо.

На чем мы остановились? Если не ошибаюсь, ты спросил, как дошел я до жизни такой, да? Ну так вот, я до нее не доходил. Я в нее родился, так же, как и ты. Только я родился вампиром, а ты — человеком.

Я хотел бы тебя попросить: забудь этот бред про бродячих мертвецов, ладно? Уже не Темные века, пора чуточку разгрузить мозги от идиотских суеверий. Ты, друг мой, разговариваешь с вполне живым. Не таким, как ты, но я, уверяю тебя, точно не привидение, не превращаюсь в летучую мышь и не прохожу через стены. Видишь, вот. Существо во плоти.

И глупо было бы устраивать тебе комедию или клоунаду. Я уже давно вышел из того возраста, когда подростки выпендриваются.

Возраст? Триста сорок один год. Это совершенно нормальный возраст, я даже не старый по нашим меркам. Мы долго живем. Вернее, мы просто вообще не умираем естественной смертью. Право, жаль, что ты не можешь спросить Дью, в смысле, профессора Дьюхарта Шерли, он бы отлично тебе объяснил, почему. Он дивно умел объяснять простыми словами очень непростые вещи. А я лекций по биологии никогда не читал, потому боюсь запутаться в жаргоне и всяческих биологических сложностях, которые тебе совсем ни к чему. И твоим читателям ни к чему, правда? Они же любят про паранормальные явления?

Хорошо, хорошо. Вкратце и по-дилетантски. Видишь ли, у нас совершенно потрясающая память клеток. Мы все время восстанавливаемся. До созревания, то есть, лет до тридцати, организм еще меняется, растет потому что, а потом все, перестает меняться навсегда, только бесконечно регулирует сам себя в тонких частностях. Ты знаешь, наверное: шрам — это сбой регенерации, морщина — это сбой роста соединительной ткани, не говоря уже о всяких старческих болезнях износа тела и прочих маразмах. У моих сородичей такого не бывает. Ресурс постоянно возобновляется, причем возобновляется без изъянов, что характерно. Вдобавок — стремительная регенерация, раз в пятьдесят быстрее, чем у прочих живых существ, плюс выносливость. Мы, разумеется, устроены попроще, чем люди — твердой пищей не питаемся, а для того, чтобы усвоить кровь, кишечник почти не нужен — зато куда эффективнее. Другой человеческий профессор-биолог, Дилан Эгг, во время оно, когда рассматривал нашу ДНК, верещал от восторга: «Восхитительно, они — просто живой вечный двигатель!» Это он покушался геропротектор делать из нашей крови, видишь ли. Эликсир бессмертия искал для стада, а себе, вероятно, уже памятник нерукотворный воздвигал. Ученый… Объем памяти потрясающий, аналитические способности — тоже, а обычный здравый смысл отсутствует напрочь. Не додумался до совершенно примитивной вещи: у стада же инстинкт, оно же не размножаться не может. Дай ему возможность жить подольше — оно так расплодится, что само себя жрать начнет. Вообще-то человечество и так само себя жрет, но будет хуже.

Хорошо, что у него вовремя сердечко скисло. Я уже совсем собирался его выследить и убить. Только убить, разумеется, а не выпить. Нужен он мне в качестве пищи с его подагрой и геморроем! Я никак не мог принять его теорию. Когда мало людей — это плохо, слов нет, охотиться сложно и накладки бывают всякие разные… но когда много — все гораздо хуже. Ты ведь, вероятно, и сам понимаешь: толпа в ярости — хуже землетрясения. Люди вообще добыча опасная, я их хорошо знаю, нахлебался. Трусливая добыча, совсем простая — но опасная. А скажи им — обижаются. Твоим сородичам, дружище, всю вашу историю хочется думать о себе, как о хозяевах мира — но тут уж мы никогда не мешали. Пусть думают. Здоровей будут.

Что дальше? Так-таки настоящей биографии хочешь?

Ты все-таки очень забавный. Зачем твоим читателям эта скучища? Это же было давным-давно, кому может быть интересно? Твое поколение ведь старых книжек не читает, старых картинок не смотрит, ему бы что-нибудь свеженькое и попроще, чтобы случайно мозги не перетрудить… Ну — ладно, если хочешь. Как там положено у людей?

Допустим так. Я родился триста с небольшим лет назад, в руинах баронского замка на севере Каита, в милом местечке под названием Золотой Лес. Это там, где сейчас громадный автомобильный завод, фирма «Ураган», рекламный слоган «Домчишься быстрее ветра!». Никакого леса, конечно, уже и в помине, тоже зарождается мегаполис — но тогда были совершенно дикие, прекрасные места. Матушка, Исабель, Прекрасная Смерть, до меня жила среди людей, тут у вас, в Хэчвурте — паршивенький, грязный, но уже довольно крупный был городишко — мной рисковать побоялась, покинула город, охотиться ходила за тридцать миль. Очень осторожничала, чтобы никто из людей наше жилище не выследил. Своего отца, его звали Мэланор, Черный Ветер, я никогда не видел. Мы одиночки, никогда стадом не живем — только мать с потомством, да и то лишь пока потомство учится добывать пропитание. Я оказался способным ребенком, рано начал — оставил ее, когда еще двадцати не исполнилось. Неловко, знаешь ли, было сидеть у матушки на шее, вынуждать ее убивать за двоих. Хотел себе доказать, что и сам справлюсь, а матушка меня поощряла. У нас совершенно здоровые инстинкты. Нас очень немного. Мы размножаемся очень редко. И охотничьи угодья делятся четко — никогда не пересекаются, иначе не избежать склок и сведения счетов, а оскорблять себе подобных мы не выносим.

Мы себе подобных глубоко уважаем на расстоянии. А любовь — миг краткий и сладкий, ведь Она приходит к Нему на охотничью территорию, вдвоем можно нарушить равновесие в человеческом стаде, вызвать что-нибудь отвратительное… волей-неволей поспешишь. Неделя любви за сто лет жизни — это, наверное, маловато, но в целом мир устроен очень хорошо. Человеческое нытье, что кругом сплошная помойка, клубок несправедливостей и прочий ужас — гадость и глупость, хоть стадо и называет это философией. Человеческая цивилизация всегда стояла на вранье, люди до сих пор сами себе врут, стараясь только, чтобы было красиво, а мы всегда считали, что красивее всего искренность и понимание сути вещей. Здравомыслие, короче говоря.

Но с людьми общаемся. Почему — нет? Тебе же интересно? Ну вот, другим тоже бывает интересно. Матушка всегда мне говорила: среди людей попадаются особи разумные и даже способные что-то создать, на таких лучше не пытаться охотиться. Во-первых, еды и без них много, а во-вторых, можешь попасть в беду. Я все матушкины советы до сих пор помню; она меня добру учила.

К моему рождению матушка моя уже не молоденькая была, годков семисот, и еще застала времена, когда люди строили для нас храмы, как для богов, и жертвы приносили. Человеческая история это изрядно исказила, но она все искажает. На самом деле время тогда было спокойное, и все шло своим путем. Это потом уже люди выдумали себе такого бога, который мог быть самым могущественным, самым сильным, самым прекрасным и самым благим, потому что его не было и никто из людей его в глаза не видел. Вот тут-то у них и случилась эта философская неувязочка. Бог-то, который создавал мир, дико хороший, а мир, по их мнению, получился жутко плохой — так не мог же такой всеведущий бог так проколоться. Разумеется, им хотелось чем-то уравновесить это дело — и люди свалили все беды на нас, бесов, демонов, чертей, ночных кровопийц, слуг дьявола, а дьяволом они назвали антибога и дружно стали в него верить, проклинать, поносить, но бояться.

Не то, чтобы в стаде что-то сильно изменилось, но люди почему-то решили, будто дикость кончилась и наступила цивилизация. Ну, может быть, их же цивилизация, им виднее. Но от дикости остались красивые легенды, и ваши, и наши: были, мол, Великие Леса, были селения, а кровопийцы, боги сумерек, бродили вокруг, ожидая, когда кто-нибудь отобьется от стада. Это выглядело замечательно: человек вечером входит в лес, идет, кругом — прекрасный нетронутый мир, чистый еще, целомудренный, сильный — и вдруг из чащи появляется один из нас, охотник, другого пола, как правило…

Ты уже сам ощутил, как это бывает. Олень смотрит в глаза леопарду — и у него редко-редко хватает здравого смысла убежать. Чтобы убежать, олень должен быть очень здоров, умен и силен, идеален — а такие из безопасного места в наши сумерки в одиночку не выходят.

Но все это лирика. К тому же, я всего этого и не видел — мамины сказки тебя, я думаю, не слишком интересуют? Так о чем мы начали?

Ага. Детей у матушки до меня было двое. Мою старшую сестричку, еще в храмовые времена, съели люди, жрецы. Идиоты верили, что если съесть тело бога, то сам будешь жить вечно. Суеверная придурь; передохли, конечно, как и все прочие, в свой срок, хотя в «съесть кусок бога» некоторая часть человечества до сих пор истово верит, несмотря на замену мяса суррогатами. Старшего братца, всего-то лет за сто до моего рождения, сожгли как дьявольское отродье — он был на тот момент совсем молоденький, попался глупо, из любопытства. Так что во мне матушка воспитывала осторожность и снова осторожность, чувствовала, что детей у нее больше не будет, нянчилась со мной всерьез, очень хорошо учила, много рассказывала о людях, чтобы я проникся. С детства помню, к примеру, жуткую историю про одного из наших в подземелье дворца человеческого владыки. Матушка рассказывала, как люди его распяли на стальных крюках, тело начало восстанавливаться — и железо вросло в живое мясо. Он там жил ужасно долго, мучаясь от голода и невыносимой боли, пока кто-то из людей не побрезговал запахом от больной плоти и не приказал его сжечь. Куда хуже человеческих страшных рассказок про наказание от их доброго бога на том якобы свете, правда? Люди нас называют безжалостными тварями, но в плане безжалостности дадут фору кому угодно. Мы просто питаемся, им доставляет удовольствие чужая боль как таковая. Боль жертвы, я хочу сказать — потому что добычей такое назвать сложно. Люди, конечно, очень спокойно могут друг друга жрать, но обычно им хочется всего-навсего замучить и бросить. Исключительно развлечения ради.

Меня лично боль добычи никогда не развлекала. Ужас — да. Смешно же, как они суетятся, верещат и болтают всякий бред. Опять же — кровь с эндорфинами вкусная вещь, но и с адреналином иногда тоже очень ничего. Встряхивает. Так что я, бывало, на заре туманной юности пугал добычу до невозможности. Потом одна у меня умерла от инфаркта и оставила меня голодным — трупной кровью мы, понятное дело, предпочитаем не питаться — и я перестал гонять людей до кондрашки. Тем более лишней боли никогда не причинял. От нее вкус особенно не меняется, а настроение у меня портится.

Я же понимаю, что такое — больно. Не хуже, чем они.

Никаких богов мы, конечно, себе не выдумываем. Дью как-то мне сказал, что идея бога — это понятие о духовности сугубо у стайных животных, а мы не стайные. Смешно, но знаешь, я люблю говорить «мы», когда речь идет о принципах всех моих сородичей вместе, а видел этих самых сородичей раз тридцать за всю жизнь — и только. Это «мы» означает всего лишь, что я не один такой. Есть другие. То есть — что у меня может быть потомство.

Это душу греет. Душа у нас есть. Не бессмертная, но тяжело смертная. Люди боятся смерти — любой из нас боится не столько смерти, сколько боли. В смерти ничего принципиально страшного нет, а вот боль — это плохо. Особенно, если ты беспомощен, а боль кто-нибудь причиняет. И если это долго. Бессильная ярость — самое гадкое состояние из всех возможных…

Но мы уклонились от темы.

Моя первая роль среди людей — ученик художника. Я с раннего детства люблю рисовать и хорошо получается, поэтому с самого начала присмотрел себе толкового человека, чтобы взять его в учителя. Кроме шуток. Художник в том городе, куда я ушел из матушкиных охотничьих угодий — в Хэчвурте, да — жил прекрасный. Мэтр Бонифатио, если помнишь… да знаю я, что ты ни разу не знаток. Был бы ты знаток — не в таком журналишке бы работал… Поясню. Фрески в Величайшем Соборе Святого Духа он писал, это, кажется, в школе проходят. Вспомнил? Правильно, «Моление о чистоте» тоже его. И «Загробный Судия». Ну ты просто молодец. Я думал, ты в этом вообще никак… Кстати, маленького демона в «Загробном Судии» — помнишь, там такой хамского вида гаденыш в железной короне и черной хламиде, который расселся у ног Вседержителя и грешников рассматривает? — он писал с меня в молодости. Симпатичным я был ребенком, а?

Ха-ха, кончай льстить. Впрочем, я знаю, ты и вправду так видишь. Бонифатио тоже… как бы сказать… впечатлился, когда мы познакомились.

Я его заочно давно знал. По фрескам. Он очень мне нравился: человек креативный и слегка сумасшедший, таких немного. Матушка меня учила, живя с людьми, заниматься вещами внешне безобидными; я так и решил пойти к мэтру Бонифатио наниматься в подмастерья, только боялся, что он меня выгонит. Вот еще. Я тогда себе цены не знал по молодости лет.

Он меня увидел — чуть глазами не сожрал. «Потрясающе, — говорит, — потрясающе. Слушай, парень, ты не хочешь мне попозировать, а? Ну, это ничего страшного, это значит — посидеть тихонько, пока я буду рисовать. Я тебе заплачу — серебрушку за час. Ну как?» Я говорю: «Мэтр, рисуйте даром, но можно я у вас учиться буду», — а он обрадовался, как маленький, сказал, что такую модель уже несколько лет ищет, и пообещал меня устроить, поить-кормить, учить — но чтобы я ему позировал в обязательном порядке. «Такой, — говорит, — своеобразной внешности я в жизни не видал. Есть в этом что-то удивительное все-таки…»

Кормежка-питье от него мне конечно были ни к чему, вот комнатушка в его доме, на чердаке над мастерской, пришлась кстати. Я, правда, там почти не жил, все время ошивался внизу, где мэтр писал. А он, пока не сделал десяток эскизов, меня учить так и не начал. Страшно увлекался новизной — а тут ему попался ну очень, все-таки, необычный типаж.

Имя я ему сгоряча ляпнул настоящее — Эльфлауэр, Лунный Цветок. Потом уже спохватился, что людей так не зовут, и другим уже назывался простенько, но своего учителя поправлять не стал. Не так уж и надолго, в сущности.

В общем, Бонифатио меня приютил, а я скоро прижился и стал за ним потихоньку наблюдать. В стране мой мэтр на тот момент был лучший художник, без вариантов. От заказов отбиться не мог, от короля присылали, бывало, но на большие деньги никогда не льстился, а любил работать для церкви. Верующий был до полного самозабвения; когда углублялся в очередной мистический сюжет, то писал с перерывами на помолиться, а поесть забывал, если не потеребить и не напомнить. Я его жалел, напоминал, а он смеялся: «Я, — говорил, — дружок, — пощусь. Так Небо ближе»… Редкостный человек, в общем, не такой, как большинство в стаде. Я любил смотреть, как он работает, часами мог наблюдать, а он говорил, что я у него завелся, как кот, и что я — талантливый лентяй. И еще — что я идеальная модель, потому что бесконечно могу сидеть или лежать в удобной позе, неподвижно: я ведь выслеживать и выжидать приспособлен. Хорошо было. Я совершенно спокойно мог ходить на охоту, а к нему возвращаться отдыхать. Он за мной не следил и ни в чем меня не подозревал, но, вот смех-то, говорил, что видок у меня бесовский. Милый, но бесовский. Искусительный. И мэтр, глядя на меня, будто догадывался о чем-то.

А потом стал демона с меня писать. «Ты, — говорил, — потрясающе смотришь на людей — так и дворянин посовестится. Ты, сынок, бесстыжий, как кошка, и такой же храбрый». Я не спорил.

Я, конечно, чуял, что от него пахнет совсем нехорошо, смертью пахнет, грядущей почечной недостаточностью. Огорчался; на тот момент человеческая медицина была дурной лженаукой, а нашей и вовсе не было — не слишком мои родичи в ней нуждаются — так я понятия не имел, чем ему помочь. Досадовал. Мне у Бонифатио очень уютно жилось, а он собирался умереть вот-вот, хотя и не имел об этом ни малейшего понятия — ужасно жалко.

Никто из людей о нем толком не заботился; сначала у него жила толстая кривая тетка, которая прибиралась и готовила, но толку от нее все равно было маловато. Эта скотина больше пялилась на меня, чем помогала ему — все норовила дотронуться, когда я прохожу, и что забавно, пахла при этом довольно вкусно. Через полгода она мне хуже тоски надоела и я ее… того. Не подумай, не дома. Выследил, когда она вечером пошла к приятельнице на другой конец города — сплетничать. На дороге попался якобы случайно — она обрадовалась, попросила проводить. Ну я и проводил — до ближайшего укромного места на набережной Канала. Она не сопротивлялась. Они вообще не чувствуют укуса, если правильно взяться.

Ее так никогда и не нашли. Она по Каналу куда-то уплыла, так что Бонифатио не узнал ничего дурного. Только слегка расстроился, что она никого не предупредила. Решил, что сбежала с самцом из солдат; многие ваши самки так делают. Прости, в смысле, человеческие женщины.

Но Бонифатио к женщинам ровно дышал — а вернее, у него сил не было. Он вырисовывал из себя всю энергию, которой располагал, работал тяжелее, чем в поле. Закончив одну картину или начиная вторую, молился или ходил по святым местам, вдохновлялся. Так что через месяц эту свою экономку забыл с концами.

Я ему сам еду покупал. Вернее, добывал. Сам, разумеется, никогда не пробовал ту дрянь, которую он любил — корм для стада. Люди же, хоть и корчат из себя хищников иногда, на самом деле падальщики, а это глубоко другая категория. Разумеется, я на базар ходить не слишком любил: там дохлятина продается. Убивают утром, днем продают, а жрут только вечером, когда от мяса уже несет полным букетом. А мясные обрезки, а всякие потроха, которые они покупают за грош! Да стаду нравится все с гнильцой и душком — рыба эта мерзкая, молоко скисшее, сыр заплесневевший… Меня от этого запаха всегда мутило; старался только из жалости к мэтру… Да, я помню, вы еще траву едите, к траве я нормально отношусь, но не как к пище — мне ее усвоить нечем. А мэтр траву не слишком часто употреблял; ему нравилась мертвечина, да еще и прокопченная над огнем. Я ее заворачивал в бумагу или тряпку, чтобы не нюхать, пока домой несу.

Бонифатио меня учил обращаться с деньгами. «Удивительно, — говорил сначала, — ты такой умненький мальчик, и красивый, с лицом, с руками как у аристократа — а не понимаешь вещей, которые каждому бродяжке очевидны». Потом мы с ним это чуточку пообсуждали — и мэтр сделал вывод, как припечатал: «Ты, сынок, не дурачок, ты только совершенно аморален. Уму не постижимо, как такое вообще возможно». Он мне все пытался донести, что красть нельзя. А я ему — что отдавать деньги за то, что я могу свободно взять и так, мне не интересно. Не жалко, просто неинтересно. Это же очень смешно: утащить у какого-нибудь болвана кусок с лотка, спрятать, а потом невинно любоваться, как он разоряется. Я, как все наши, двигаюсь при желании очень быстро, быстрее, чем человеческий взгляд может уследить, и всех этих стадных коллизий вроде страха и вины, которые часто выдают вора, конечно, испытывать не могу. В чем я виноват? Кого мне бояться? И меня никто никогда не подозревал.

Мэтр бился-бился, и в конце концов взял с меня слово, что я не стану ничего чужого брать без спроса. Чтобы я просил у него денег, если мне что-нибудь понадобится. Заставил поклясться именем бога. Я поклялся, конечно, и перестал ему рассказывать про свои приключения: понимал, что он серьезно относится ко всем этим словам — и не хотел расстраивать.

А когда за людьми следил — видел, что Бонифатио своих сородичей переоценивает и идеализирует. Они сами воровали почем зря, а те, кто голодным тварям объедков жалел, по мне, гораздо хуже воров. Мне на голодных смотреть тяжело, и чуять запах голода нестерпимо — у своих ли, у людей ли, у других ли животных, все равно. Голод — это, в моих понятиях, очень плохо. Я у таких, кто обожрался, а другим не давал, иногда изрядно воровал в юности, еду или деньги — а потом кормил всяких бедолаг и развлекался тем, как у них запах меняется. Но это — когда сам был сыт и благодушен, ясное дело.

Еще мне нравились всякие вещицы и тряпки. Я до сих пор люблю стильные тряпки, это пунктик многих наших, ничего не поделаешь. Бархат и атлас приятны на ощупь; верхнюю одежду приходилось покупать, тогда краденое на тебе еще легко опознавалось, но шелковые рубашки я воровал только так, а на них иногда надевал грубейшую куртейку из недубленой кожи — наслаждался контрастом и еще одним забавным чувством, очень характерным для моих юных сородичей. Оно, я думаю, вызывается некоторым внешним сходством между нами и людьми.

Это чувство можно описать примерно так: как смешно, что стадо видит совсем не то, что ты есть. Волк притворился пастушьей шавкой и бродит среди овец, а те знать ничего не знают. Тихий восторг… Ну да это детские игры.

Так что я приходил в мастерскую утром, приносил корма, который был мэтру по вкусу, а мэтр говорил: «Спасибо, что позаботился о завтраке, бродяга… К девкам шлялся, паршивец? Любят тебя девки, красавчик?»

Я к девкам шлялся. В то время мне молодые красивые женщины ужасно нравились. Я за ними тоже мог наблюдать без конца, они мне казались разными и роскошными, как цветы, а от запаха меня шатало. За ними даже охотиться особенно не приходилось. Я быстро научился с ними договариваться. Делать очарованный и печальный вид, вздыхать, смотреть снизу вверх. Говорить «я никогда не видел такой красоты», «ты — единственная», «я бы хотел написать твой портрет, чтобы наши потомки узнали о нетленной прелести нашего времени»… Тела старался прятать, чтобы горожане не слишком полошились. Меня восхищало, что еда так мило выглядит.

На мужчин охотиться гораздо труднее. Я долго учился отличать настоящую добычу от всех остальных. Через некоторое время понял: хороший обед, независимо от пола и от твоих намерений, хочет тебя заполучить. Лучше — тайно. Хотя, если навсегда, то тайной можно и пожертвовать.

Матушка говорила, что куда легче убивать тех, кто тебе сексуально полярен — в детстве, когда я с молока на кровь перешел, она, помнится, меня только мужчинами кормила. Иногда, правда, младенцами — их, конечно, донести значительно легче, чем мужчину заманить, но пищи всего-ничего, а достать довольно тяжело да не так уж и вкусно, откровенно говоря. Они вкусные, когда высок уровень гормонов в крови, а у детеныша какие там еще гормоны! Так что, в основном, она мне приводила мужчин и сама обычно кормилась мужчинами. Но мне советовала женщин, потому что мы устроены довольно определенным образом. Мы выглядим, как приманка. А добыча ведется на инстинкт, усиленный страхом — из страха получается такая любовь, что только держись. Вот как они своих правителей любят — а уж человеческие правители убивают никак не меньше, чем мой средний сородич, но совершенно демонстративно и куда изощреннее… Мне вообще ужасно претит то, что стадо может жрать друг друга, как крысы с голодухи. Одно хорошо — вроде бы они не все такие.

В общем, обычно я убивал женщин. Я тогда любил ходить в квартал, где жили проститутки, там я их поить и научился… Ну да, сам я тоже пробовал человеческое вино, а что такого? Сидишь с добычей, пьешь, болтаешь всякий вздор — она хохочет, глазки у нее светятся, полна эндрофинами до краешка и пахнет все лучше и лучше. Ну подливаешь ей, подливаешь… Перед тем, как задремать, она иногда еще и расстегнется. Кровь у нее тогда на вкус совершенно великолепная, со второго литра тебе тоже делается весело — если пить сразу, то алкоголь еще не успевает ферментироваться… хотя, я и слов-то таких не знал тогда. Было забавно их поить. Это потом уже мой собственный обмен веществ устоялся, от привкуса алкоголя стало неприятно. Но иногда — отчего бы и нет.

Только не спирт. Впрочем, на старых пьяниц я никогда не охотился. Разве что — когда прошла эпидемия красной чумы, и этот ваш Хэчвурт вымер почти сплошь. Тогда пришлось… уцелел этот пропойца почему-то, и я его выпил, с голоду. Потом было не отплеваться и не отмыться, чувствуешь себя так, будто пропитался тухлятиной, мутит, отвратительное ощущение. Больше я никогда таких не трогал. Да и зачем нам старая мразь, когда вокруг молодая потенциальная добыча ходит табунами?

Женщинам, кстати, как я тогда заметил, ужасно нравилось, когда я к ним прикасался. Они совсем уж таяли, лезли прямо на клыки — бери голыми руками, разве что мне было не особенно приятно глядеть, как они катаются и вопят, будто кошки в марте. Людей такие вещи цепляют за инстинкт, но меня-то — нет, я только ради эндрофинов старался. Они мне сами подробно объяснили, где у них чувствительные места; странное было ощущение, что-то среднее между удовольствием и брезгливостью.

Кое-где они приятные на ощупь, а кое-где… гм-м… мягко говоря, довольно сомнительные. Мне их физиологию инстинкт никак не украшал. Но возиться все равно стоило, потому что они становились вкусными на диво. Это как люди говорят: не разбив скорлупу, не приготовишь яичницу.

Первого мужчину я убил из любопытства. Епископ к моему мэтру ходил, договариваться о реставрации каких-то старинных росписей в храме — так этот епископ на меня смотрел, как настоящая добыча, в транс входил, еле слышал, что Бонифатио говорит. Я здорово удивился; я глазам не поверил — еще не знал, что у людей встречаются такие экземпляры. Решил проверить: походил у него перед носом туда-сюда, поулыбался, сел напротив — убедился. Запах от него пошел совершенно недвусмысленный; человек в таких случаях сам себя чувствует охотником.

Ясно, мэтру-то, из-за увлеченности живописью и религией, никогда бы и в голову не пришло, что у епископа на уме, но мои глаза и обоняние еще никогда не подводили. Правда, эта животина уже старовата была на мой вкус, но так занятно пахла и так чудно себя вела, что глупо было не попробовать.

И я вечерком к нему пришел. Подкараулил, когда он возвращается домой с церковной службы, и попытался повилять хвостом, как перед женщинами. Только текст чуточку изменил, в меру своей фантазии, скудной по молодости. «Я почему-то все время о вас думаю», «у вас такое интересное лицо» — ну и «мне бы так хотелось вас нарисовать», это уж как всем, это всегда работало и до сих пор работает.

Сама охота оказалась на порядок гаже, чем на женщин, потому что епископ порывался меня сам руками хватать, довольно грубо, причем, и совершенно бесцеремонно. Но до кондиции дошел куда быстрее, а на вкус был — сущий праздник, от выплеска гормонов только не вскипел, я после него несколько часов ходил веселенький. И учел этот опыт на всякий случай. В общем и целом, мне понравилось. В этом светила опасность какая-то, риск — вроде как не на газель охотишься, а на вепря, который — тварь сильная и бесстрашная, при неудаче может чувствительно ранить и все такое.

Епископ, правда, много шума наделал своей смертью. О происках дьявола орали на каждом углу. Будь я поопытнее, пырнул бы его ножом в шею и выпил бы аккуратненько, но я от его запаха сам завелся, и он меня так удобно прижал — буквально выдержки не хватило удержаться от укуса. И разговоры, конечно, сводились к вампиру. Вот Зло как таковое отомстило слуге божьему. Горожане боялись вечерами на улицу выползать. Девки на каждого пропойцу косились — но не на меня. Я голодный не ходил. Тем более, что из-за девок они так не истериковали. То есть, теперь, если труп находили, рассматривали повнимательнее, но, если бы не мой эксперимент с епископом, не особо нервничали бы.

Через неделю они объявили, что поймали дьявола. Этого пойманного потом сожгли на рыночной площади, я ходил смотреть. Обычный человек. Сумасшедший, наверное, а может, обычный дурак, не знаю. Меня это совершенно не тронуло. Нормальные разборки внутри стада.

Вот мой мэтр начал болеть вскоре после — это было плохо. Я так огорчался. Он хорошо учил, руку мне поставил навсегда, в анатомии разбирался, как ас… Общаться с Бонифатио было приятно на редкость… никогда он меня не дёргал, не боялся, не задавал дурацких вопросов и слюни не пускал; я спокойно жил рядом, рисовал, слушал, как он Писание читает, грелся… Знаешь, я мэтру, бедняге, даже свою кровь пару раз в вино подмешал — из-за того старого поверья, думал, он поживет подольше. Но ему только на недельку полегчало, а потом он просто умер и всё.

Под конец Бонифатио со мной говорил так мило… Что я — его маленький товарищ, надежда, что я, де, имею руку-сердце-глаз такие, как надо, разве только благочестия не хватает. Что возвышенные предметы у меня выходят приземлённо, зато в низких, де, сквозит истинная благодать. Что я ему в последние годы был вместо сына — и все такое… Перед самой смертью проговорился. «Я, дружочек, — шептал, в жару уже, — знаю, что у тебя иномирная сущность. Ты живешь у меня уже пятнадцать лет — и все мальчик, все юный, лицо как у невинного отрока, только глаза бесовские… Даже если ты выходец из преисподней и послан во искушение — я-то от тебя никакого зла не видел… Вот сейчас, когда я лежу колодой и никто не пришел воды подать и простыню сменить — будь ты истинным бесом, давно бы вернулся в ад, а не сидел бы с умирающим… Давай помолимся за мою бедную душу!» Я помолился. Истово. Хорошо понимал, что мэтру сейчас до невозможности хочется думать, что со мной все в порядке. А он прослезился и говорит: «Надеюсь, что за твою заботу Вседержитель тебя простит, только покайся». Я пообещал покаяться. Я бы ему сейчас что угодно пообещал, я даже за священником сбегал, чтобы он не боялся умирать. Надо сказать, что Бонифатио особенно и не боялся: верил, что уйдет в другой мир, где будет писать Вседержителя с натуры. Дорого бы я дал, чтобы тоже верить! Любил его, да…

Ладно, не веришь — и не надо.

А потом моего мэтра закопали в землю, и дом отошел гильдии художников — что-то он там, оказывается, напортачил с завещанием. Я тогда в бюрократии стада ничего не смыслил и не понимал, что такое «юриспруденция» — так вот объяснили раз навсегда. В мое жилище приперлись какие-то бесцеремонные животные, ходили, пялились на картины, мебель руками хватали — а один, тварь красномордая, попросил, чтобы я ему чердак показал, и облапал меня на лестнице так, что и епископу далеко. Разило от него при этом, как от козла, который учуял козу и уже нацелился.

Я его убил на чердаке, спустился, не торопясь, сказал его дружкам в гостиной, что ему вид из окна понравился, собрал свои этюды, пару рубашек — и ушел.

К вечеру меня уже искали по всему городу, как выходца из преисподней. Солдаты-жандармы-добровольцы из горожан посмелее рыскали повсюду, высунув язык — с факелами, пистолетами, саблями и священными реликвиями. Считалось, что меня можно убить святой водой и что я испугаюсь благословленного изображения — вот же идиоты, право! Я мэтру помогал эти самые изображения доводить до ума, когда приходило много заказов, а за святой водой, бывало, сам в храм ходил — там старый священник меня знал и наливал.

Я в одночасье стал таким пугалом, что любо-дорого. Придется, думаю, пока все не уляжется, жить по чердакам и подвалам, впроголодь, на улицу особенно не высовываться, а то и вовсе перебраться в другой город, где никого из наших нет. Так бы и сделал, если бы не одна женщина.

Она жила поблизости от художника, видела меня иногда. Звалась Мелиссой. Не старая еще, но уже не первой молодости. Тогда люди жили лет до сорока пяти — пятидесяти, и тридцать лет для человеческой женщины года считались серьезные. Вдова. И выглядела ничего. Чистенькая такая, мягкая, розовая, волосы с рыжинкой. Я ее не трогал и вообще по соседству никого не трогал, чтобы нервничать не начали. Наевшийся лев просто так антилоп не пугает. Пусть себе пасутся.

Никогда не замечал, чтобы она интересно пахла. Так себе букет, как все женщины. Когда уходил голодный на охоту, она уже спать ложилась, а когда возвращался сытый — ее запах мне уже совсем не казался чем-то выдающимся. Тем более, что она обливалась фиалковой водой. Но общался я с ней очень любезно, потому что она для моего мэтра Бонифатио молока отливала.

И вот вечером, у городских ворот мы с ней вдруг встречаемся. Она меня узнала, хотя я надел плащ с капюшоном, и только что за шиворот не схватила. Я решил, что она вообразила себя воином божьим, и сейчас заорет, но убивать мне было совершенно не в жилу в тот момент, потому что везде люди толпились; ну, думаю, сейчас будет драка.

А она мне говорит, воркующим таким голоском, с придыханием:

— Эльфлауэр, тебе, бедняжка, из-за этой злой напраслины жить сейчас негде?

Я растерялся.

— Да, — говорю.

Она меня чуть ли не грудью к стене прижала.

— Это ведь неправда, что ты вампир? — говорит.

— Да, — говорю. — В смысле — неправда, конечно, — а что прикажешь отвечать?

— Ужасно, — говорит, — ужасно. Пойдем пока ко мне, а потом что-нибудь придумается. Я постараюсь заменить тебе мать, бедный ягненочек.

Бедный рысёночек, думаю, дорогая овца. Ну хорошо, пойдем, я голоден. И киваю.

Стражник ей:

— Госпожа, все в порядке?

А она:

— Да, уважаемый. Вот, встретила племянника, — и улыбается.

Пришли к ней. Она на стол вытащила кучу человеческого корма, травы всякой и жареного мяса — мне даже дурно стало. Запах жареного мяса очень не люблю, ассоциируется со смертью, с костром, в общем, жутко противно. Так что, как всегда, взял бокал с вином, сижу, отпиваю по крохотному глоточку. А она придвинулась чуть ли не вплотную, дышит мне в висок, и вдруг говорит:

— Я догадывалась, что ты — дитя Князя Преисподней, Эльфлауэр. Теперь я убедилась окончательно — ты ведь не ешь, потому что питаешься кровью?

Я чуть вино не выплюнул. Посмотрел на нее, думал, она меня заманила, чтобы сдать жандармам или инквизиции — а она уже готова. Глазки масляные и пахнет вполне хорошим ужином.

— Правда, — спрашивает, — что убитый вампиром обретает вечную жизнь по ту сторону смерти?

Я немного растерялся, сразу не сообразил, как ответить, хотя знал, что в стаде бытует такое поверье. А потом подумал — пусть верит. Пригодится.

— Да, — говорю. А от нее несет жаром — люди и вообще-то теплее нас градусов на пять или шесть. Мне всю жизнь кто-нибудь из добычи говорил, что у меня руки холодные, как у мертвеца, но это капризы обмена веществ. А соседке, видимо, представилось, что я и вправду ходячий мертвец из этих дурацких баек. Глаза у нее сделались, как блюдца, а зрачки — с королевский золотой червонец.

— Ты самое прекрасное создание на свете, — говорит. — Ах, Эльфлауэр, испей меня — и давай разделим Вечность!

Ничего себе, думаю. Ах, ты, нахалка. Другие, все-таки, на время хотели меня заиметь, а этой навсегда понадобилось. Пока мир не взорвется. Круто.

Я хотел ее сразу убить, чтобы наказать за нахальство. Но потом подумал, что мне жить негде, а уходить из города — значит мыкаться по стране в поисках брошенных охотничьих угодий. Подумал и решил: ладно, буду ей пока подыгрывать, а там посмотрим.

— О, — говорю, — Мелисса, мое сокровище, мой бесценный друг, я не могу ввергнуть твою чистую душу в бездну адову! — и делаю страдающе-очарованную мину. — Ты не знаешь — там холод и мгла. Тебе придется пройти через смерть и бродить со мной во мраке, питаясь кровью. Я не вынесу вида твоих страданий!

Она прослезилась.

— Ах, Эльфлауэр, — говорит, — ты так благороден! Это так прекрасно! Но я прошу тебя, мой темный ангел, попробуй это принять. Я буду твоей хранительницей, ни одна живая душа не узнает о том, что ты получил приют под моей крышей — а когда мы окончательно поймем друг друга, ты сделаешь меня своей вечной возлюбленной.

Я сидел, слушал и поражался. Меня так впервые в жизни решили прибрать к рукам. До сих пор я думал, что предел — это епископ, но его я все-таки спровоцировал, а тут никаких провокаций, чистая, ничем не замутненная жадность, помноженная на инстинкт и еще усиленная страхом.

Но пахла она, надо сказать, прекрасно. В ней не кровь текла, а отменный коктейль из адреналина с эндорфинами, а я уже с неделю не охотился. Не то, что был нестерпимо голоден, конечно, но кушать уже здорово хотелось, я сидел и сглатывал. Только одно останавливало: жить все-таки привык уютно, чтобы сидеть у камина, спать на мягком и рисовать при хорошем свете. И я сдержался.

И согласился.

Я прожил у нее целый месяц, сравнительно неплохо. Она похудела от чувств, глаза у нее увеличились и светились по-кошачьи, а от ее аромата я ходил, пошатываясь. Сам просил ее фиалковой водой побрызгаться. Мои случайные девки, которыми я осторожно, от случая к случаю, питался, вообще в счет не шли. К концу этого месяца я стал похож на пса, которого кормят овсяной бурдой, а рядом всегда лежит свежий кусок мяса с мозговой костью. Так что я, наверное, тоже отощал и ходил с горящими глазами.

Мелисса думала, что я в нее безумно влюблен — и кто бы это оспорил? Она даже дневник вела, как я потом узнал. «Он готов пожертвовать для меня всем и считает меня своей Единственной». Почерк с гадкими манерными завитушками.

Я за этот месяц написал ее портрет. Удачно. В то время в стаде было очень модно рисовать всевозможную шикарную пищу: фрукты, окорока, рыбу, пироги какие-нибудь — так я вполне и отличился по тогдашней моде. По этому портрету и у людей слюни текли, помнится. Когда тобой движет страсть, работа получается хорошо.

Но однажды ночью, когда погода стояла скверная, гроза с ливнем, и на улицах, в особенности — на тех, где моя добыча паслась, набралось грязи по колено, я остался дома. И Мелисса пришла ко мне в комнату. Я спал в отличной комнатушке на чердаке, так, чтобы в непредвиденном случае выбраться на крышу и смыться. А она вдруг пришла ко мне на чердак, и говорит:

— Прости, мой жестокий ангел, я больше не могу ждать. Я пришла, чтобы отдать тебе все, что смогу. Любовь уничтожила во мне добродетель.

Она пахла так, что мне жмуриться хотелось, как коту на сливки, и чуть ли не облизываться. Видимо, у меня это на лице отразилось изрядно, потому что она подобралась вплотную, облапала меня гаже некуда и бормочет:

— Ах, мой ледяной господин, я вижу, ты тоже меня хочешь…

Ну я ж не железный! Хотел, конечно. Она не пила ни капли спиртного, но умерла совершенно счастливой, а я даже часик подремал, перед тем, как уйти. Я очень хорошо согрелся, а она была на редкость вкусная. И я понял, по какому рецепту их лучше всего готовить.

С тех пор я где и как только не жил.

Сначала все было очень хорошо. Спокойно. Стадо, в общем и целом, тоже жило спокойно, разве что случались у них войнушки или, вот, чума. Но в принципе все шло как надо.

Я за стадом наблюдал, чтобы не выделяться. У них же это очень важно: тряпки, волосы, манера говорить. Я все время немного поправлял речь, чтобы говорить, как у людей принято именно в данный момент, а то мне как-то добыча сказала: «Ах, милый, «пленительно» — такое архаичное словечко!» Я рисовал, поменьше лепил, чуточку стихи писал. Увлекся физикой, но начало было слишком забавное, чтобы быть серьёзным. Очень любил музыку, но сам не освоил толком. Играю технично, но это дело тренировки — к живописи у меня талант, а к музыке нет. Одно время общался с милым человеком, он великолепно играл на флейте под фортепиано. Этот парень, флейтист, ко мне в замок приходил поболтать о том, о сем, и позаниматься музыкой — я тогда уже богат был и умел это все хорошенько оформить. Чтобы не шляться с места на место, жил в двух имениях по очереди; в каждом представлялся собственным сыном. Ну так вот, в одном замке я и принимал человека, пока у него не случился приступ идиотизма и он не полез ко мне руки целовать.

До сих пор иногда жалею. Он меня взбесил, я клыки показал, а флейтист, дурак, повел себя, как самая правильная пища: ужаснулся, восхитился и начал меня умолять, чтобы я его не гнал. Сам не понимаю, как это я его убил… случайно. Кажется, хотел успокоить, но от него слишком уж приятно пахло. Потом мне его здорово не хватало, когда музыки хотелось.

Иногда у меня бывали женщины надолго. Обычно месяца хватало, реже — двух. Я их научился выдерживать, как вино: чтобы она знала, трепетала, восхищалась и хотела меня заполучить со страшной силой. Порой попадались отличные экземпляры. Я себе сделал портретную галерею под девизом «Мои лучшие трофеи». Люди так головы над камином вешают, но я считал, что головы — это глупо и отвратительно. Я вообще брезгую мертвечиной.

Эти картины потом частью где-то потерялись, частью их растащили. Самая известная висит в Музее Живописи — «Дама с маргаритками»; удачная была добыча и очень вкусная, хоть и глупая.

Человеческая жизнь, между тем, начала странно ускоряться. В человеческом стаде завелись забавные механические игрушки; я даже немного поувлекался техникой. Кино мне нравилось, радио. Паровые двигатели сначала, потом — двигатели внутреннего сгорания. Любопытно. Физику вспомнил. Войнушки, правда, становились все серьезнее и серьезнее; меня по временам начинали в политику тащить с немыслимой силой. Вот еще. Стану я заниматься их стадными разборками! Разве что газеты читал. Они придумывали такие способы друг друга убивать, что мне иногда становилось очень противно.

А потом все как завертелось! В стране случился путч, он вызвал в моем стаде раскол и началась гражданская война. От стрельбы я не мог спать, а охотиться стало тяжело. Однажды ночью меня остановил патруль, а когда я попытался вежливо смыться, они начали стрелять. Это оказалось ужасно больно, мне первый раз сделали так больно; я провозился, наверное, час, пока вытащил пулю. Они меня взбесили. Я некоторое время охотился только на их сторонников, пока их противники не расстреляли меня тоже, а потом еще кололи штыком для верности. Я питался чистым адреналином, в них было больше адреналина, чем крови, я ходил злой и полупьяный. Потом одни победили других и появился диктатор. Его прихвостни валили трупы во рвы кучами, убивали средь бела дня, это было гораздо хуже, чем чума. Я берегся, как мог, но меня все-таки расстреляли еще разок, а перед этим целую неделю продержали взаперти с бедной добычей, одуревшей от ужаса. Смешно, но я даже не пытался убивать соседей по клетке. Они были такие жалкие, а воняло вокруг так гнусно — болью, смертью, гниющими ранами — что мне оказалось легче поголодать, чем там питаться.

Они хотели меня отлупить, как какую-нибудь несчастную скотину — сапогами по ребрам, представляешь? Ну, это им не удалось, по крайней мере. Одного я убил и выпил, второму шею свернул — вот тут-то они и решили, что расстрелять меня дешевле обойдется. Я целую ночь пролежал под кучей гниющих трупов, пока не улучил минутку удрать. В то время я возненавидел людей со страшной силой. Все мои игрушки с их женщинами на тот момент кончились. Я нападал из-за угла, как волк, и убивал, кого придется. Здорово помогало то, что они из принципа перестали верить в вампиров и вообще боролись с суевериями со страшной силой, а за мои охотничьи подвиги всё время кого-нибудь расстреливали, как террориста.

Я перестал их понимать. Люди совсем взбесились. Здравого смысла ни у кого не осталось. Они теперь говорили не на том языке, на котором всегда, а придумали какой-то бред, невразумительный совершенно. Помешались на документах, все время останавливали и проверяли, и жить без документов не в подвале или на чердаке вообще не представлялось возможным. А документы стало совсем не легко раздобыть, еле извернулся. Меня мутило от адреналина, ужасно хотелось какой-нибудь милой историйки, но женщины тоже одурели и вели себя невменяемо. Одна, когда я с ней мило заговорил, заверещала: «Что вам от меня надо? Я работаю в секретном секторе!», — вторая хотела, чтобы я, прежде чем с ней общаться, вступил в какую-то стадную организацию… В шпионаже меня обвиняли, в государственной измене, еще в каких-то глупостях — это женщины-то! Меня спрашивали, почему я не работаю на заводе, меня обвиняли в живописи и музыке, как в преступлении, а когда я их пил, они разили адреналином. Застарелым таким, прогорклым страхом.

Это общая паранойя какая-то была. Я все время нервничал, я не хотел, чтобы меня заперли и причиняли боль, я осторожничал. Одичал и озлился. Я за прежние времена привык, что у меня всегда находился собеседник из стада, в котором светил спокойный разум, а теперь мне и поговорить-то было не с кем. Я смотрел кино, а там показывали какую-то лихую муть без малейшего смысла. И по радио тоже говорили бессмысленные вещи; только одно и выхватывалось — что очередного какого-то общего врага надо вздернуть, как бешеную собаку.

Потом стадо дружно помешалось на солдатах, и я завел себе военную форму. Офицерскую. И капельку, года два или три буквально, пожил более-менее приятно. Надо было охотиться по-новому, и я выучил новые формулировки: «Ты ведь будешь меня ждать?» и «Я готов умереть за наше прекрасное будущее». А старая реплика «Ты — единственная» актуальности не потеряла. Это — формула на века. Они даже давали рисовать себя в планшете.

В то время они совсем перестали тискаться, хотя запах заметно менялся. Это мне страшно нравилось. Я говорил: «Ты такая восхитительно сдержанная! Я так уважаю твое целомудрие!» — и мне иногда удавалось хлебнуть крови с эндрофинами. Я начал думать, что все потихоньку налаживается, но моя идиллия вдруг прекратилась и все.

Мировая война началась.

Тебе еще не скучно все это слушать? Даже нет? Мне уже надоело рассказывать… Знаешь, это было такое поганое время — я поганее никогда не видел. Они понастроили столько всяких мерзких штуковин, чтобы убивать все живое! Когда город первый раз бомбили, я в подвале сидел, закрывал уши, дергался от взрывов и думал, что совершенно не вовремя родился. Кому это надо? Стадо же скоро на корню само себя уничтожит! Все же к этому идет! Они же уничтожают все, что шевелится! Ничего себе — барашки…

Теперь все люди для меня поделились на своих и врагов. Свои хотели меня изловить и отправить на убой, а враги хотели убить просто и незатейливо. У меня впервые в жизни было занятное чувство, что теперь добыча за мной охотится — их же много, а я один. Плоховато льву, когда на него стадо буйволов понеслось!

Мне стало страшно. Я даже захотел повидаться с кем-нибудь из своих. Я отправился в Нюльит, город, где охотилась моя матушка. Она далеко жила, и я ее с детства не видел.

Дорога получилась та еще. Самолеты, несущие бомбы, проходили волнами, а там, куда они эти бомбы сбрасывали, оставалась выжженная пустыня, из которой торчала арматура. Везде шли военные колонны танков и броневых машин, везли орудия и людей стадами гнали сражаться. Я старался не показываться им на глаза, но в меня все равно разок стреляли из пистолета, как в дезертира. Повезло — только поцарапали.

Я долго пробирался лесом, который люди напичкали всяким убивающим железом, потом видел, как закапывают полный ров трупов. В одном сожженном поселке трупы висели на деревьях. У обочины шоссе обгорелый мертвяк был примотан колючей проволокой к осветительной мачте. Это уже не говоря о тех, кого пулей достало. В общем, я только поражался, как они друг друга… Кругом так воняло мертвечиной и пеплом, что я охотиться не мог, шел голодный, но все равно мутило.

Я еще только подходил к городу, когда почувствовал что-то очень нехорошее. У меня все внутри взбунтовалось, первый раз такое ощутил. Понял, что нельзя туда — и все. К лицу будто паутинка прилипла невидимая, но липкая — и скинуть ее нельзя, а в крови, в нервах, в мышцах ощутимо выворачивается что-то.

Я уже потом узнал, что это радиация.

Не осталось там больше ни кусочка города. Руины, пепел, грязь радиоактивная. Я с холма на это смотрел и пытался уложить в голове, как это люди ухитрились угробить столько всего сразу. Я понял, что матушку уже никогда не увижу. Что она умерла — а это было трудно осознать. И еще я понял, что супероружие, о котором до войны столько писали в газетах — это вовсе не выдумка, хотя все эти хвастливые бредни звучали обычным человеческим враньем. И еще — что у врагов такая дрянь тоже есть.

Я бродил по развалинам и пытался унюхать хоть что-то живое, но отовсюду несло только смертью. Я не мог себе представить того, что обрушилось на матушкин несчастный город — от этого ужаса асфальт, песок и бетон превратились в стекло, стены сложились, как дощечки, из которых строят домики человеческие дети, а сталь потекла смолой, висели остывшие капли… Только на окраинах люди еще агонизировали среди развалин — и умирающие, и трупы выглядели жалко и гадко. Что-то, чего я не видел, поотрывало им конечности, выдавило глаза, сожгло волосы и кожу, содрало мясо до костей… я не мог тут кормиться, хотя остатки несчастного стада не подумали бы сопротивляться. Я сочувствовал им, да, стаду сочувствовал — потому что такой смерти никто не заслужил… только помочь было нечем, да и что мог бы сделать вампир… А потом мне стало очень нехорошо. Я понял, что почему-то болен, и ужасно удивился, потому что никогда не болел и думал, что мы вообще не болеем. Я понял, что заболел от того, чем они разрушили город, и решил убираться оттуда подобру-поздорову. Но убраться оказалось очень непросто.

Я чуть ли не ползком выбрался из пораженной зоны. Худо было, очень-очень худо. Изо рта потекла кровь, я почти ничего не видел, мои собственные волосы тоже выдирались пучками… Оставалось только подчиниться инстинкту, а инстинкт велел спрятаться и спать. Я нашел в скалах, заросших лесом, пещеру поглубже, кое-как там устроился и заснул. Засыпая, я думал, что, может быть, сюда тоже сбросят эту дрянь, и я умру во сне, но этого не случилось.

Мне понадобилось несколько лет, чтобы восстановиться полностью. Когда я проснулся, эта поганая война уже кончилась. Я поверить не мог. Мне было так удивительно, что где-то еще существует жизнь… я уже насчет людей никаких иллюзий не питал.

После войны все закрутилось еще быстрее. Космос, высокие технологии… Города росли, как на дрожжах, стадо размножилось до чрезвычайности, и охотиться снова стало легко, по старой формуле. Я заинтересовался биологией и биохимией, книжки теперь писали такие интересные — не оторвешься. Рисовал, что-то увлекся книжной графикой, издал несколько графических романов — успешненько. Один — про человека, который из того времени попадает в позапрошлый век, ха-ха! Критика потом все восхищалась, как у меня все достоверно и реалистично прорисовано. Второй — про человека, который потерял возлюбленную на войне. Забавно, как люди впечатлились. Большое издательство комиксов заключило со мной контракт, киностудия порывалась купить сюжет для фильма… Теперь мне стоило сказать добыче, что я, мол, автор «Разлученных» или, скажем, «Нелепой истории», как эндорфины уже и готовы. Короче, смешное наступило время. Толпа интересных ученых, все время открытия делаются, полный простор для воображения — а человечество на ученых плюет и до дрожи в коленках восхищается шоуменами и всякой забавной ерундой.

Я ж в мегаполисе встретил любовь свою первую и до сей поры единственную! Ехал в подземке, учуял запах… ах, какой аромат! Не добыча какая-то там, благоухало настоящей женщиной! Я этот запах помню с детства, так матушка пахла. Запах, равного которому нет, прекраснейший на свете. Я бы за ним куда угодно пошел, хоть в радиоактивный город, хоть в ад.

Я ее вынюхивал, как пес. В мегаполисе всегда все воняло, отовсюду дуло бензиновым перегаром, электричеством, химией всякой… у людей мода пошла мазать себя вонючей дрянью, чтобы собственный запах отбить, так всеми этими духами-дезодорантами-освежителями так шмонило, что в жаркий день над городом висел настоящий смрад. А я так боялся потерять Ее аромат…

Только напрасно. Она-то меня тоже унюхала, пошла навстречу. Я ее в толпе увидел, как звезду в темноте. Абсолютная красота. Черная роза, кудри антрацитного цвета, укрывают фигурку мерцающим плащом, глаза — темные топазы, яркий рот, тело рыси и невесомая походка — а вокруг, королевским шлейфом, потрясающее благоухание, как от садов эдемских.

И этот идеал, это совершенство, мне молвит:

— Великолепный боец, неужели мне не кажется? Знаешь, я еще никогда мужчин не видела…

Она была совсем молоденькая, родилась уже после войны, ребенок еще. Пятидесяти лет не исполнилось. Я даже смутился, подумал, не слишком ли она для любви молода. А вдруг ей роды повредят? Ведь еще не женщина, а сгущенный лунный свет и волна ночного мрака. И говорю:

— Малышка, скажи, ты точно уверена, что готова любить?

Она только рассмеялась. Женщина. Женщины все понимают лучше мужчин, у них удесятеренное чутье и чувство ответственности за себя и за потомство. Больше я сомневаться не посмел.

Мириам. Летняя Ночь. Я ее любил у себя в пентхаусе, у наших ног светился мегаполис, громадные мерцающие соты. Я ее любил пять восхитительных ночей, а на шестую она тихо ушла, когда я заснул. Ее увел древний инстинкт — моя любовь поняла, что уже ждет ребенка, и ушла охотиться за двоих. Триста лет ее ждал, триста лет искал — на неделю, чтобы потом, скорее всего, не встретиться больше никогда.

Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться.

На момент знакомства со мной Мириам танцевала эротические танцы в ночном клубе. Я еще подумал — отличное место работы. Там каждую ночь такая толпа собиралось, и весь этот сброд так рвался быть добычей, что она всегда могла спокойно выбрать себе повкуснее. При её красоте и безобидном облике стадо долго не сообразит заподозрить её в убийствах — а когда люди всё же начнут что-то подозревать, она легко поменяет место охоты. Я подумал, моя подруга очень предусмотрительна, найдет, как малыша прокормить. Она хихикала, что мне не стоит беспокоиться — у нее были здоровые инстинкты.

Меня сильно волновало, что мы живем с ней в одном городе. Я даже думал — может, в этом городе теперь и еще кто-нибудь из сородичей живет, город-то огромный, можно не встречаться десятилетиями… Нет, я совсем не рвался защищать территорию; тут пищи хватало, с избытком. Стадо так разрослось, что они все время убивали друг друга от тесноты. Дешёвые газеты, таблоиды, все время писали, как какой-нибудь очередной ненормальный десяток-другой людей топором порубил, или удушил, или отравил — а перед этим еще как-нибудь помучил. Теперь они ужасно много вопили о сексе, везде продавались фильмы, где весь смысл в сексе, но каком-нибудь этаком, необычными способами. Я только хихикал про себя, мол, на что только человек не готов ради удовольствия — а смеяться, в сущности, не стоило. Они ради удовольствия что-то слишком любили кого-нибудь замучить или убить. Фильмы об этом тоже снимали сплошь и рядом.

Раньше это тоже водилось, нет слов, но не в таких масштабах. Жизнь у стада стала спокойнее и сытее, и управляли им с помощью новомодных штук, называемых СМИ, эффективнее, чем в прежние времена, но сама добыча как таковая взбесилась совершенно. Люди начали выделываться так, как и во время Огненных Лет не водилось.

Тогда все-таки стадо избавлялось от врагов или от тех, кого врагами считало. Ну — ошибалось, но в то параноидальное время с них и взять было нечего: они здраво мыслить не могли. Но сейчас-то, вроде бы, пришла пора соображать здраво — а здравомыслие давало странные сбои.

Я это хорошо оценил. Однажды я охотился, и ко мне вдруг подвалил мужчина, от которого уже на расстоянии мощно несло адреналином и эндорфинами вместе, и начал мило разговаривать. Я сперва слегка удивился, а потом вдруг сообразил, что он хвостом виляет по моей охотничьей схеме! Знаешь, по большей части человеческий разум совсем примитивный. Приемы рассчитываются на раз — вопрос только в том, зачем они человеку-то нужны. Я знал, что их инстинкт, который частенько сбоит, к кому угодно может тянуть, но тут чуял такую смесь злости, и страха, и возбуждения, что не мог не сообразить — ничего он меня не клеит.

Он меня убить хочет. Убить меня! Причина? Он ещё не знал, что я вампир. Он же — не инквизитор, не солдат, не полицейский. Зачем ему меня убивать?

Ну мог ли я с ним не пойти? Любопытно же. У меня игривое такое настроение было, я ему поддакивал, тоже хвостом повиливал, улыбался, говорил самые милые вещи, какие только смог сымпровизировать сходу. А этот тип потихоньку начинал пахнуть не хуже тщательно приготовленного, оригинально так… Я думал, что выдалась удачная охота.

Мы с ним поехали на окраину города, в этакий отдельный коттеджик с гаражом. В этот гараж он меня и пригласил — сказал, что у него женщина дома. Уловка, шитая белыми нитками, я бы нашел повод получше, если бы мне надо было тело спрятать. Обламывать его показалось глупо — я стал такого дурака валять, что ухихикался в глубине души. Ну на все согласная добыча.

Этот гад пнул меня в спину, когда открыл дверь в гараж. Я еще разок ему подыграл — только что не растянулся на полу для его удовольствия. Он запер дверь и включил свет. О-го-го там у него было помещение! В гаражах держат автомобили — а у него там был форменный застенок инквизиции из подручных материалов, с цепями, всякими железками и прочими забавными штуками. Мертвечиной разило так, что я еле дышал. До тошноты. А человек запер дверь и потом, этак поигрывая ножом, сообщил:

— Ну вот что, красавчик, ты попал. Я — виртуоз смерти, так что мы с тобой сегодня здорово развлечемся. И не надейся, что выйдешь отсюда живым — я вас, извращенцев, живыми не выпускаю.

Я думаю — вот же анекдот! Как я попал-то удачно! Удивительно, какой в его крови коктейль был роскошный! Облизнуться захотелось — я и облизнулся.

— Нервничаешь? — спрашивает. Хотя сам, очевидно, нервничает со страшной силой.

— Что ты, — говорю, — дружище. Как можно. Я, дорогой, тоже думаю, что мы сегодня изрядно развлечемся. Только ты слегка ошибся. Это, видишь ли, я — виртуоз смерти. Поэтому убивать мы будем тебя.

Он захохотал и ринулся на меня. Крупный был, однако, кое-чего не учел: буйвол тоже тварь крупная, но небольшого леопарда в одиночку атаковать не рискует без крайней нужды. Я гораздо сильнее, быстрее, и опыта у меня уже не занимать — заламывать всяких разных. Во время гражданской войны меня пятеро немелких удержать не могли.

Я от него сперва побегал. Он все-таки был обычный горожанин, скоренько начал выдыхаться. Вот тогда мы и порезвились. Я его зафиксировал теми самыми цепями, а потом ходил, его барахло рассматривал и предполагал, как оно может использоваться. И клыки показал. Он много чего понял — через некоторое время обливался потом и скулил, он, похоже, это хорошо себе представлял — а я сидел на драном диванчике в старых кровавых пятнах, чистил ногти его ножиком и беседовал о тех, кого он тут под полом закопал…

Разумеется, я этими его штуковинами пачкаться не стал. Всего-навсего выпил его коктейльчик — но не сразу, как обычно, а не торопясь, в три захода. Он крупный был, а мне, чтобы насытиться, нужно крови литра три-четыре. Обычно тянешь сразу, чтобы добыча умерла быстрее, не дергалась и не мучилась, а в процессе нажимаешь на всякие интересные нервы, чтобы чувствительность ослабить — но не в данном случае. Под конец уже чистый адреналин шел, да еще с интересными примесями.

Потом я ключик у него из кармашка вынул, дверь отпер и удалился. А его так и оставил на цепях, с тремя красивыми прокусами на горле. Очень хотелось пошутить, написать кровью на стеночке «Привет дилетанту смерти от виртуоза смерти», но подумал, что не стоит совсем уж ребячиться.

Это мой первый маньяк был. Я никогда не думал, что сумасшедшие такие вкусные. Потом, в веселом расположении духа и когда везло, любил их выслеживать. Постепенно узнал, где они ошиваются и чем отличаются. Про меня в дешёвых газетах много писали. Называли «Убийцей убийц», очень впечатлялись. А я привык, что стадные власти мной либо не интересуются, либо не верят в меня, и не особо осторожничал.

Да если даже, думаю, бывало, они, паче чаянья, меня и выследят — чем это грозит? Запереть себя в клетку я больше не дам. Ну, стрелять будут — но опять же, я уже не буду стоять и ждать, когда они меня продырявят. Я могу очень быстро двигаться. А если и оцарапают — не велика беда. В крайнем случае, на некоторое время свалю из этого города в другой и как-нибудь все устроится. Стадо по-прежнему морочится на документах, но теперь это стало просто и легко, только каналы знать надо.

Хотя я, конечно, блюл территориальные традиции, и любил Хэчвурт, и было приятно жить неподалеку от Мириам, надеясь снова встретиться, и нравилось сотрудничать с издательством. Тогда как раз вошли в моду истории про моих сородичей, муть, конечно, голубая, страшная и слезливая, да еще и суеверная — но я все равно начал шикарный сериал «Крик в темноте», из чистого принципа. Там речь шла про вампира, очень, конечно, такого мистичного, встающего из гроба — и про то, как он дружит с человеком. Я этот комикс посвятил своему учителю, мэтру Бонифатио, о котором изрядно скучал иногда, но герой у меня был композитор, страшно религиозный. И они с вампиром иногда там вели забавные беседы про мораль, чего, по-настоящему, у меня, конечно, не было никогда, а потом композитор влюбляется в женщину, которую вампир прикинул в добычу. Ну и у него всякие там душевные коллизии, вроде того, сдать ли товарища инквизиторам из страха за подругу — все такое. Сентиментально вышло, но симпатично. Композитора я рисовал с того маленького флейтиста, которого жалел потом, а вампира облизал, как смог, сделал ему одежду совсем не той эпохи, а примодерненную, широченный плащ, высоченные ботфорты, вороные кудри чуть ли не до задницы, медальный профиль и мрачный шарм. И клыки длиной с мизинец, которые не втягиваются в челюсть после еды, а постоянно его украшают, как барса. В общем, с моими сородичами этот герой и рядом не лежал. Это называлось «фэнтази».

Я очень веселился, когда рисовал. Только закончить не успел. Жалко.

Самое весёлое, я ж сразу заметил, что за мной следят. Мне только в голову не пришло, что это кто-то из стадных охранников. Я думал, что он — очередной маньяк.

Во-первых, мне было не привыкать стать замечать, что добыча первая начала меня преследовать. Такое на моей памяти и с женщинами, и с мужчинами бывало. А во-вторых, запах-то от него шел самый, что ни на есть, характерный: адреналиново-эндорфиновый коктейль. Я таких пачками пил.

Поэтому я и не думал прятаться или удирать. С чего бы? Я привык к тому, что не царское это дело. Я никого не боюсь. Это меня должны бояться. Если я не погиб во время мировой войны, во время атомных бомбардировок, то что мне сейчас-то может грозить? В общем, несколько их недооценил.

Ну и вот, когда ощутил, что этот мальчик — молоденький был, милый, кстати — уже дозрел до кондиции, я подошёл поболтать, а он меня немедленно пригласил прокатиться. И то, что он меня за город позвал, к себе в уединенное местечко, тоже отзывало маньяком. Я пошёл, даже с удовольствием.

А дальше там чистая хрестоматия была: дом, гараж. В гараже удобно, его мыть легко; из маньяков каждый третий норовит тебя в гараж зазвать. Чудно показалось, что оттуда пахнет живыми людьми. Я подумал, что он собирается развлечься вместе с приятелем: совершенно типичный стоял душок, адреналина, пота, страха, злости — ну и плюс человеческой гаражной техники. Я даже решил, что у меня нынче отменная закуска выдалась — одного убью сразу, чтобы второй впечатлился, а второго — после уютной беседы за бокалом кровушки. Так и вошёл, конечно.

А тот, кто был внутри, меня встретил. Если бы пулей — это пустяки, как я понимаю. Но он был хорошо подготовлен.

Огнемётом. Струей напалма.

Я инстинктивно прикрыл лицо — но это слабо помогло. Все равно, везде был огонь, я вдохнул огонь, вокруг был огонь, некуда было деться от огня! Мне было так больно — я понятия не имел, что мне может быть настолько больно! И никак не сбить пламя. И уже хочется умереть поскорее, потому что невозможно долго это терпеть. А меня вдруг окатывают чем-то, отчего пламя спадается, но делается еще больнее — и я падаю на пол и сворачиваюсь в комок, но мне больно прикасаться к полу, мне больно прикасаться к самому себе, мне больно везде, мне хочется орать, но я не могу, потому что я сжег легкие и гортань…

Люди меня хватают за руки и за ноги и защелкивают металлические браслеты, соединенные цепочками — я еще успеваю понять, что могу порвать эти цепочки, как нитки, но не стану дергаться, потому что запястья сгорели до кости, а лодыжки целее, но тоже обгорели — и мне дико больно от того, что они меня тормошат, а от боли у меня путаются мысли.

Они потом меня тащили волоком к закрытому автомобилю какой-то стадной службы; я слышал, как тот парнишка, с которым мы сюда приехали, который меня подставил, говорит кому-то:

— Кошмар какой! Ты прав, Оли, они — не люди, люди так не могут. Смотри — эта тварь еще трепыхается!

А Оли, которого я не видел, отвечает:

— Это что! На нём это всё зарастет, если не дожечь его до конца. Этот паразит — всем паразитам паразит, его так просто не прикончишь!

И еще кто-то, кого я не видел, сказал:

— Смотрите, парни, вы давали подписку. Мы с вами избавим человечество от этого ужаса, но город должен спать спокойно.

А машина уже в пути, ее трясет, я валяюсь на полу, мне больно, жутко больно, я хочу орать, но хриплю, они пинают меня ногами, я хочу умереть прямо сейчас же — и не умираю, не умираю, не умираю… Мой бедный разум — как свеча, вспыхивает-гаснет, вспыхивает-гаснет, и я его умоляю погаснуть совсем, но понимаю, что этого не будет…

Брр-р! Я понимаю, что волноваться от собственных воспоминаний смешно, но, честно говоря, смешно сейчас, когда все уже в порядке. Тогда мне было не до смеха. Долго.

У нас — чудовищная память клеток. Чтобы убить такого, как я, его надо разрезать на мелкие кусочки, взорвать гранатой, сжечь дотла, растворить в кислоте. Если бы скотам хотелось, они сожгли бы меня напалмом. Они не стали. Мне придется мучиться ужасно долго.

Тогда я вспомнил матушкины рассказы про одного нашего сородича в подземелье дворца. Люди обожают кого-нибудь мучить. Они тащатся от чужой боли. Они мучают животных, друг друга — я для них совершенно идеальный вариант.

При желании меня можно мучить годами.

Странно, право, но я уже потом узнал, какой там запах. У меня сгорела слизистая оболочка ноздрей вместе с нервными клетками, это было чуть ли не хуже, чем потеря зрения. Я вижу обонянием не меньше, чем глазами, глаза у меня для света, обоняние для темноты — и для психологических экзерсисов. Поведение добычи можно очень хорошо понимать и предсказывать по гормональному фону.

Ну, конечно, случаются проколы — но это дело опыта.

У меня остались только слух и осязание — от которых легче не становилось. Я тогда предпочел бы, чтобы осязания у меня не было совсем. Сквозь дикую боль я чувствовал, как люди сдирают с меня обгорелые тряпки вместе с клочьями кожи, как фиксируют меня на какой-то жесткой плоской поверхности. Руки и ноги в нескольких местах — холодными и широкими металлическими кольцами, поперек туловища — металлическими обручами. Я понял, что они меня боятся до невозможности, даже сейчас, когда я совсем не боец.

Когда-то я видел в документальном фильме, как стадо буйволов валяло в пыли, пинало и перекидывало рогами мертвого львенка. Но мне было совершенно не до шикарных аналогий. Я дышал обугленными клочьями легких, почти не дышал — каждый вдох был пыткой, кислорода в тканях едва хватало для питания мозга. У меня из-под обгоревших век текли слезы, жгли сгоревшее лицо, как струйки кислоты. Меня так основательно прикрутили к этому — столу или могильной плите — что я не мог даже положения сменить. Правда, спина сравнительно уцелела, но все равно было больно, больно, больно!

Они ходили вокруг и что-то делали со мной. Они воткнули иглу в вену у меня на бедре — им моя кровь понадобилась! Хватали меня руками. Тыкали какими-то странными штуками. Приклеили электроды к вискам:

— Смотри, Лонни, какая амплитуда! Мозг полностью активен, не угодно ли?

А Лонни смеялся, но нервно:

— Оно размышляет, как бы отвязаться и тебя сожрать!

И еще кто-то рядом сказал:

— Ему нужен укол обезболивающего.

Лонни и тот, кто обсуждал электрическую активность моего мозга дружно прыснули, и Лонни сказал:

— Доктор Дью, если вы думаете, что оно может издохнуть от болевого шока…

Дью осведомился — холодно:

— Лонни, вы хоть представляете себе ощущения от девяностапроцентного ожога?

А Лонни:

— Ой, доктор, это же не люди! Какая разница…

И Дью:

— Разница? Вот именно, в данном случае, очень невелика. Вы знаете, что количество нервных клеток, ответственных за тактильную чувствительность, у этих существ значительно превышает человеческое? Он должен очень страдать.

Тот, другой, сказал:

— Эта тварь убила столько людей, что я лично даже рад всем этим ее страданиям. Может, она почувствует, чего стоит на этом свете. За все надо платить.

А Дью:

— Я бы не стал подходить к существам, не являющимся людьми, с человеческими мерками. И в последние десять минут я всерьез усомнился в вашей профессиональной пригодности в качестве ксенобиолога. Возможно, мне стоило бы переговорить с координатором проекта.

Тогда они заткнулись и снова воткнули иглу мне в вену, теперь под колено. Я почувствовал, как в меня течет что-то чужое; дурная это была жидкость, но от нее боль стала отдаляться, отдаляться — и я заснул.

Я не выношу стадных наркотиков. Это обман, грязный подлог, люди всегда приходят в дурацкий восторг, если им удается ощутить что-то необычненькое, даже если потом они отупеют и подохнут — но я не выношу даже следа этой дряни в крови. И, тем не менее, в этой ситуации я простил Дью то, что он заставил этих гадов накачать меня наркотиками.

Я отдохнул от боли и начал потихоньку восстанавливаться. Ожоги залечиваются тяжелее всех прочих травм, но тоже залечиваются.

Они держали меня прикованным к столу в лаборатории. Их интересовал биологический материал, пробы тканей, пробы крови — они меня кололи и резали по живому, а потом смотрели, как у меня закрываются раны; потом вырезали мою почку и пронаблюдали, как я ее регенерирую. Я уже хорошо знал все, что им интересно: я биологию любил, и себя порассматривал в тонких частностях, и людей, и посравнивал — но им же и в голову не приходило меня о чем-то спрашивать. Я слышал их болтовню между собой. Они называли нас «паразитами на человеческой цивилизации». Ну да. А леопард паразитирует на обезьяньей стае. Они считали, что наш разум — «имитация». Забавно. Если возможна имитация разума, то что ж они себе-то хоть намека на мозги не сымитируют? Но им я этого, понятно, не говорил.

Я молчал. Мне все время было больно. Дью долго не приходил, а остальные были только рады ткнуть меня поощутимее. У меня за несколько дней неподвижности все тело затекло и начались такие судороги в плечах, шее и пояснице, что слезы наворачивались. Я очень хотел поесть — на восстановление ушло слишком много энергии — но они, похоже, забыли, что живых существ, даже паразитов, нужно кормить.

А самое ужасное — я чуял тонкий выветрившийся запах своих сородичей. Мне даже казалось, что я сквозь эту отвратительную хлорку, спирт и прочую дрянь различаю еле-еле заметный запах женщины. Какой-то нашей женщины, над которой здесь измывались, как надо мной. И я их ненавидел с такой силой, что сам удивлялся. Никогда раньше настолько всерьез их не принимал.

Когда Дью объявился и устроил им разнос, я почти обрадовался. Я его впервые увидел, глаза восстановились быстрее, чем кожа — с удовольствием смотрел, как он бесится. Сам не хотел унижаться, но мило было, что кто-то выразил похожие эмоции.

Он говорил:

— Вы рассчитываете на объективные результаты, изучая истощенное существо?

А гадёныш с тонкими усиками поджимал губы и цедил:

— Доктор Дью, они не подыхают от голода. Им можно вообще жрать не давать — вы же знаете.

А Дью:

— Послушайте, Хопп, какова ваша конечная цель? Вас интересует новая форма жизни, с которой мы столкнулись, или вы пытаетесь свести с этим существом некие счеты за все страждущее человечество?

И Хопп снова цедил сквозь зубы:

— Вы же знаете, доктор Дью, есть мнение, хоть вы к нему и не прислушиваетесь, что вампиры все равно должны быть уничтожены по окончании эксперимента. Так какая разница, будет ли этот монстр сыт и доволен?

А Дью отвечал надменно:

— Я пока не буду спорить с позицией профессора Гелла. Для меня очевидно только, что лично вы — антропоцентрист, а потому ваша способность общаться с другими живыми существами стремится к нулю.

Хопп говорил:

— Люди — лучшее, что есть в мире.

А Дью возражал:

— Это спорно.

В общем, он переругался со всеми, кто тут работал, но мне в конце концов дали еды. Если можно так сказать. Они принесли старую холодную свиную кровь в какой-то пластиковой емкости с носиком, и дали мне пить. Меня корёжило от отвращения. Я был очень голоден, но не настолько, чтобы кидаться на это мерзкое хлёбово. Вот только Дью стоял рядом и смотрел так гордо, будто его осчастливил сомнительный факт моей кормежки — исключительно поэтому я попробовал. Назло его недоброжелателям.

Я выпил несколько глотков, и меня тут же вырвало. Я не мог таким питаться. Я отвернулся. А Хопп радостно заверещал:

— Вот они, ваши благие намерения, доктор Дью!

Дью ничего не сказал, только обтер с меня кровь салфеткой. Когда он до меня дотрагивался, меня не бесило: он меня не лапал и не стремился причинить боль. Спокойно, с простыми практическими целями. Я даже не дёрнулся.

Хопп потом попал мне иглой в вену с четвертого раза, с миной и запахом абсолютного маньяка — я их много перевидал, это ни с чем не перепутаешь. А потом уволок препарат и больше в тот день не появился. Вечер наступал; они, в основном, работали часов до шести-семи пополудни. Я думал, меня пока оставили в покое, уже тихо в коридорах за дверью становилось — как вдруг услыхал, что открывается дверь.

И пахнет Дью, свежей раной и кровью.

Настоящей человеческой кровью, вполне тёплой — причём, кровью Дью. Я подумал, что галлюцинирую.

Он подошёл. Зеленоватый с лица, левое запястье заклеено пластырем, в правой руке — аптечный пластиковый стаканчик объемом с четверть литра, наполненный кровью. И говорит:

— Ты меня понимаешь, правда? Хочешь пить?

Это смешно, конечно, было до невозможности, что человек с мной говорил, как с собакой или кошкой, но Дью, похоже, вообще не слишком хорошо себе представлял, что мы такое. Коллеги ничего толком не рассказали. Я ему улыбнулся, как сумел — восстанавливающиеся мышцы лица не хотели слушаться.

— Да, — говорю. — Ещё как.

Он поразился:

— Ты говоришь?!

А я:

— Кровь стынет.

Он мне протянул эту мензурочку, и я ее осушил одним глотком. Ну что тут можно сказать? Не то, что обед — на четверть обеда не тянет. Кроха, у меня все внутри свело, как еще хотелось. Но я в жизни не видел, чтобы человек дал мне крови просто так.

Не за вечную жизнь, не за мое тело. Не в сексуальном зашоре. Потому, что я голоден, а ему это неприятно.

Мне захотелось сделать ему что-нибудь хорошее. Я вспомнил своего мэтра. Только к нему из всех людей чувствовал что-то сходное — но Бонифатио-то не знал, что я вампир, а Дью знает! Я поразился и сказал:

— Дью, хочешь, я расскажу тебе о нашей физиологии? Я знаю больше, чем твои болваны.

Его, по-моему, ужасно смутило, что я назвал его по имени и что предлагаю квалифицированный разговор. Его вид и его запах выражали примерно следующее: «Совсем ты не то, что я думал». Но, если для меня стакан крови — это мало, то для него — вполне достаточно. Дью был довольно-таки тщедушным созданием — белобрысым и худым, без мускулов, можно сказать, да еще и полуслепым — очки носил. За суетой периодически забывал поесть, как я потом узнал. Короче говоря, не тот объект, чтобы спокойно дать вампиру выпить своей крови. Он сделал шаг, его повело, он плюхнулся на стул и говорит:

— Это очень интересно, я с удовольствием послушаю… только вот выпью водички…

— Лучше, — говорю, — красного вина и кусочек полусырого мяса. А потом приходи. Я подожду.

Потом Дью целую неделю приходил каждый вечер. Разговаривать.

Он мне приносил свежую человеческую кровь в пластиковых пакетах. Мало, холодную, но сравнительно годную в пищу. Рассказал, что крутит шашни с лаборанткой, которая имеет доступ к донорской крови. Это меня смешило, но я пил — помогало восстанавливаться. У доноров кровь совершенно никакая на вкус, они во время сдачи спокойные, им скучно. Только пару раз чуть-чуть отдавала адреналином — видимо, донор был новенький и побаивался процедуры. Я Дью рассказал, как это чувствую, он очень интересовался.

Я давно не болтал много, отвык — но ему о себе достаточно наговорил. Он долго пытался представить себе наш образ жизни — похоже, у него получилось. Данные по физиологии записывал — сверять с экспериментальными. Я не спорил.

Дью очень удивлялся, что по мне биологический возраст не определить. Когда я ему назвал год рождения, он долго не верил. Потом уже, когда мы разговаривали о памяти клеток и усиленной регенерации, Дью сообразил, что биологический возраст-то у меня нулевой — я вроде как целиком обновляюсь постоянно, а после тяжелых травм — в особенности.

Он мне рассказал, что кости наших предков — ископаемых кровососущих приматов — человеческие археологи недавно нашли. Но ни одно семейство этого вида не выжило, кроме нас самих. Так что, очевидно, наша безумная регенерация — последний козырь эволюции, чтобы нас сохранить. Вероятно, для контроля за численностью стада сиречь человеческой популяции. Не знала вот мать-природа, что упомянутое стадо и атомные бомбы не слишком сокращают!

Когда Дью узнал, что я комиксы рисую — поразился, а когда я рассказал, под какими именами мои картины по музеям и частным коллекциям развешаны — аж привстал.

— Да ты, — говорит, — если это правда, создавал человеческую культуру! То-то многие критики считают, что твои комиксы слишком хороши для такого низкого жанра…

— Почему, — говорю, — низкий? Я отношусь к комиксам точно так же, как к тем картинам. Мне нравится это делать, приятно. И людям, я замечаю, тоже нравится… И вообще — что значит «создавал человеческую культуру»? Культура у нас с вами вроде как общая. Кто знает, что еще мои сородичи сделали? Мы ведь связи друг с другом, можно сказать, не поддерживаем.

Он на этот счет здорово задумался. А я говорю, самым милым тоном:

— Мне так порисовать хочется, Дью. Вообще — подвигаться. Зачем меня держать, как бабочку на булавке? Мне от этого нездоровится.

Дью замялся, огорчился, отвернулся, говорит в стенку:

— Если я тебя отпущу, ты ведь не согласишься снова лечь?

— Конечно, — говорю. — А ты бы согласился?

— Так вот, меня и выгонят отсюда за это, — говорит. — Потерпи, я попытаюсь их уговорить.

А что мне оставалось, кроме терпения? Я иногда здорово злился на него, иногда надеялся, хоть и не особенно верил, что он мне поможет. Но, как я не злился, никогда не воспринимал его как еду. Мне было изрядно обидно, что я давлюсь холодной кровью из пластика, а вокруг рассекает добыча — но уж Дью я добычей не считал.

Порой хочется поговорить. А найти собеседника в стаде чрезвычайно мало шансов.

Когда процесс восстановления тканей пошел в нормальном темпе, мертвая кожа с меня сдиралась лоскутами, а то, что вычищалось изнутри, приходилось выблевывать. Дью, когда персонал лаборатории расползался по домам, приходил меня мыть — я совершенно не ожидал такого от человека. Когда он всовывал салфетку под мои кандалы, я нюхом чуял, как ему хочется их снять, но стадо ему не спустит. Я злился, конечно — но не до ненависти.

Ждал и терпел. Пока терпение не лопнуло.

С помощью Дью я через пару недель восстановился полностью — и стал замечать, что люди на меня глазеют совершенно по-хамски. Хопп. Этот все время старался причинить мне боль. Он предложил описать мою реакцию на электрошок, а когда Дью написал протест, собрался колоть меня какой-то обездвиживающей дрянью. И пожирал меня глазами, а несло от него такой добычей, что любо-дорого. А еще один из руководителей этого поганого проекта, профессор Гелл, тот самый, который хотел, чтобы меня уничтожили, когда закончат издеваться. Этот на мое тело имел виды. И как-то раз заявился вечером, как раз перед визитом Дью. Его, по-моему, в известность не ставили, он решил, что никто из людей мешать не будет.

Вот когда я перепугался до тоски. Когда Гелл начал меня хватать и объяснил, зачем, собственно, приперся. Я вдруг осознал, что совершенно беспомощен, и что ему ничего не помешает сделать-таки то, на что все остальные совершенно напрасно рассчитывали. Мне казалось, я умру от бессильной ярости и унижения. Я так ждал Дью — ты бы знал… Никогда и ничего так не ждал.

Но мне повезло. Гелл, когда увлекся особенно, наклонился — а у меня хоть и ломило все кости и судороги мучили, но позвоночник гнулся, как надо. Я только чуть-чуть промахнулся, укусил в плечо, а не в шею. Но он заорал, как резаный, а Дью, похоже, услышал издалека. Потому что я сам услышал, как он бежит по коридору, и дверь он, судя по звуку, распахнул ногой.

И рявкнул:

— Профессор Гелл, что это значит?!

А у Гелла была одна забота — от меня отцепиться. Он верещал и лупил меня свободной рукой, но все слабее, потому что я постепенно смыкал клыки, и до артерии уже оставалось всего-ничего. Вкус у него был отменный, особенно после этой донорской крови и полуголодного существования.

Дью меня тронул за щеку и говорит:

— Эльфлауэр, пожалуйста, отпусти этого идиота. Я тебя очень прошу. Ты отпустишь его, а я — тебя. Идет?

Не уверен, что поверил ему на тот момент. Люди все время врут. Но мне хотелось как-то показать, что я оценил его возню со мной. Я заставил себя разжать зубы — и этот урод Гелл плюхнулся на пол, в полуобморочном состоянии, забрызгивая кровью все вокруг, одной рукой пытаясь зажать место укуса, другой — пытаясь застегнуться. Дью сунул флакон с нашатырем ему под нос, а он заорал фальцетом:

— Эта тварь напала на меня! Вы видели, Дью?! Если бы не вы, он бы мне кость перегрыз! Я думаю, его уже можно уничтожить — должны же нам доставить новый биологический материал?!

А Дью говорит:

— Гелл, срочно покиньте помещение. Когда я сниму фиксаторы, вампир, скорее всего, попытается вас добить.

Гелл уронил моток бинта.

— Как?! Снимите?! Вы с ума сошли!! Вас-то он точно убьет! Вы, Дью, сумасшедший и фанатик!

А Дью усмехнулся, вытащил из ящика стола ключ и говорит:

— С вампиром легче договориться, чем с некоторыми людьми. Убирайтесь отсюда. Мне за вас стыдно.

Гелл засупонился кое-как и вывалился в коридор. А Дью смотрел, как я облизываюсь.

— Ай да дракон, — говорит. — Страшный! Я отпущу тебя, Эльфлауэр, только, пожалуйста, не пытайся удрать из здания, ладно? Иначе не только тебя будут искать, чтобы убить, но и начнут активно уничтожать других вампиров, понимаешь?

И мне как-то не сказалось, что нет мне никакого дела до других. Потому что мне временами мерещился запах женщины. Я не мог быть виноват в том, что дружки Гелла убьют женщину. Я кивнул.

Тогда Дью отомкнул замки и подал мне руку. Я думал, что сяду без его помощи, но все-таки… подал ему свою руку все-таки. И сел рядом с человеком, которого можно было убить двумя движениями, но не хотелось. Смешно, но совершенно не хотелось. А Дью сказал:

— Я принес тебе кое-какую одежду.

Хорошие тряпки принес, кстати. Не свои обноски, а новый костюм — по последней стадной моде. Это я тоже оценил, догадался, что он меня оскорбить не хочет. Я оделся, и мы довольно мило поговорили. Правда, я все время думал, что мог бы убить его и уйти… но он пахнул как-то… слишком знакомо, что ли. Моей собственностью. Моим личным человеком. Вероятно, потому, что я его пил, знал вкус его крови — а он при этом был еще жив.

И я относительно легко удержался. К тому же я изрядно хлебнул крови Гелла. Даже через шерстяной рукав и рубашку, которая была там внизу надета, я хорошо прочувствовал, как это было горячо и вкусно.

Дью позвал меня к себе в кабинет. Я пошел; тогда и рассмотрел, какое громадное здание и как все тщательно охраняется. Все двери под паролем; все окна с небьющимися стеклами — мне пришлось бы потрудиться, чтобы отсюда выломаться. Время от времени до меня доносился запах наших, далекий и слабый. Я спросил Дью, где они, но он не захотел мне рассказать и показать, а я не стал настаивать.

Я решил, что еще увижу.

После стола спать на лайковом диване в кабинете у Дью мне показалось очень уютно. И он сам не ушел, а притулился в кресле, с ногами на табурете. Дью многие вещи понимал. Что я люблю комфорт. Что я замечаю его претензии мне понравиться и помочь. И что его жизнь отлично охраняет спокойное отношение ко мне — вроде того, что все будет отлично, если он не начнет меня бояться, трогать или еще как-то посягать.

Тогда, у Дью в кабинете, мне казалось, что все постепенно начинает налаживаться. Ха, не тут-то было! Среди ночи в его кабинет вломились охранники с огнеметами и держали меня на мушке, пока Дью не выволокли в коридор. А потом закрыли дверь и заперли ее на лазерный замок. До решения моей дальнейшей участи.

Они не сожгли меня исключительно потому, что Дью вещал им с нечеловеческой силой о моей уникальности, как биологического материала, и о моей редкостной способности выходить с людьми на контакт. Он был отличный психолог, по-моему — умел выводить безупречные формулы для каждой группы особей. Но больше его способности мне ничем не помогли; я сидел в его кабинете, читал книгу из его библиотеки и злился на себя. Думал, что остаться в плену ради какого-то там человека мог только последний дурак.

Я тогда думал, конечно, что не стоило убивать Дью, но надо было уйти — а здравый смысл подсказывал, что серьезная война с хорошо осведомленными людьми могла оказаться совсем не таким веселым развлечением, как кажется. Я не хотел, чтобы меня сожгли. И я не хотел, чтобы жгли моих сородичей.

Меня бесило то, что стадо называет прогрессом. Тысячи лет все было правильно. С тех самых пор, когда они строили в лесу хижины из бревен, а мы бродили вокруг этих хижин, как волки вокруг стада оленей, все шло совершенно закономерно. В нормальном природном режиме. И если стадо убивало кого-то из нас — неудачника, бедолагу, не приспособленного к борьбе за существование — это выглядело жестокой справедливостью. Но сейчас-то?

Стадо готово прибрать к рукам все, что мы им дали за эти тысячи лет нашего совместного развития — а потом от нас избавиться?!

Тогда, сидя в кабинете у Дью, я очень хорошо осознал: мы не можем воевать, как люди. Мы не умеем убивать без нужды, без счета и меры. С людьми можно воевать только по принципу «стадо против стада», но мы не стадные существа. Нам, вероятно, придется искать компромиссы и приспосабливаться — а расквитаться можно будет потом. Не со всем стадом гуртом, но с отвратительнейшими его представителями.

Я решил стать дипломатом вампиров среди людей, хоть это и могло бы показаться унизительным. Кто бы сравнился с моими сородичами, когда нужно затаиться и ждать?

Поэтому, когда примерно через сутки пришел совершенно замученный Дью с дурацким экскортом из огнеметчиков, я был покладистый и общительный до нереальности. Он сказал с заупокойной миной:

— Эльфлауэр, прости, я сделал все, что смог, но пока не убедил их, что тебе можно тут остаться. Пойдешь со мной?

А я только улыбнулся:

— Конечно. Ведь ты же не дашь им замучить меня до смерти?

Видел бы ты его мину! Как его терзала необходимость приглашать меня в клетку! Он понял, понял, что я — разумное существо. Его душа не терпела насилия; разрывался, бедняга, между стадом и мной. Я его пожалел. Стадо-то ему — свое, а я?

Я шел рядом с ним, а вокруг — охрана. И все встречные люди шарахались в стороны, распространяя дивный адреналиновый запах. Пока я шел до места, полностью отыгрался за все унижения — ах, как они меня боялись, когда я не прикручен намертво к столу! Под прицелом огнеметов — и то боялись до нервной трясучки. Я чувствовал, как их условные хвостики поджимаются и подрагивают: я — их ужас, тень из мрака, тихая смерть. По-моему, это было правильно и хорошо.

После таких впечатлений я даже легко вошел в клетку. В подвале. В виварии. Двойная решетка из стальных брусьев толщиной в два пальца. Пустая каморка пять на пять шагов. Без окон. По внутренней решетке можно пропускать электрический ток. Отлично, а?

Дью вместе со мной туда вошел и сидел рядом на полу часа три. Мы болтали о человеческой глупости и трусости, а потом плавно перешли на всякие физиологические частности. И когда он уходил, обещал оборудовать эту камеру, чтобы мне было удобно, насколько возможно.

Я слышал, как он на всех орал. Когда он заходил, припахивал адреналином — но это было следствие злости, а не страха: он на сотрудников злился. Заставил поставить ко мне в конуру самую шикарную тахту, какая только обнаружилась в ближайшем мебельном салоне — знал или догадывался, что я ее на предмет новизны обнюхаю и, возможно, побрезгую спать на подстилке добычи. Сам приволок этюдник, бумагу, тушь с перьями, краски… Я сказал, что свет плохой — он их заставил лампы поменять. Книги таскал. Видеопроигрыватель. Каждый день — донорскую кровь, и еще раз пять — свою. Сотрудники его считали совершенно чокнутым.

А мне после всех этих событий совершенно не в жилу стало дорисовывать начатую добрую сказочку. Я начал рисовать мрачнющий сюжет про того, другого, пятьсот лет назад — которого прибили к дворцовой стене. Я его хорошо прорисовал, так вжился в образ, что давило под сердцем. Его грезы, самые лучезарные, о свободе, любви, ночном ветре, быстром движении, охоте — и его реальность. Людей, тварей мерзких, которые приходят поиздеваться, мрак, затхлость, боль, боль…

Совершенно не рассчитывал, что это будут читать и рассматривать люди, поэтому никаких скидок на стадо не делал. Его нарисовал настоящим вампиром, не фэнтезюшным. Прекрасным — как только смог. И как его лицо меняется от этой пытки, день ото дня. И нашу тихую гордость — никто из хищников на вопящее стадо внимания не обращает. И закончил все это костром. Всю силу эмоций вложил, всю душу. Назвал «Последний рассвет».

У Дью взгляд повлажнел, когда он увидел. Он этот комикс перефотографировал и носил показывать своим коллегам, чтобы они поняли. Ну так они и поняли, но иначе, чем Дью рассчитывал. Так, что мы — твари беспринципные, даже с железяками, вросшими в тело, наслаждаемся мыслями об убийствах людей — и хоть нам кол на голове теши.

Дью даже порывался комикс в издательство отослать, но начальство быстро это дело окоротило: антивампирская программа была изрядно засекречена. Любимый город может спать спокойно.

Он думал, что я сильно огорчусь. Он думал, что для меня, как для людей, вся эта суета имеет какое-то значение. Будто я рисовал не для того, чтобы кое-что разложить у себя в голове, а для человеческого восхищения! Да плевать я хотел на восхищение или невосхищение стада!

Но Дью сказал:

— Дать тебе руку, Эльфлауэр?

— Чью? — говорю. Улыбаюсь.

— Мою, — отвечает. — Если не будешь прокусывать вену. Ты мог бы немного…

— Дурак ты, — говорю. — Я не мог бы немного. Думаешь, сейчас, когда я постоянно голоден, у меня хватит выдержки остановиться? Да если даже захочу, буду думать «еще немножко» да «еще капельку» — а ты тихонько подохнешь и сказочке конец. Не стану. Если хочешь меня угостить, пригласи сюда какого-нибудь своего куратора, которого не жалко.

Посмеялись. А потом он сказал:

— Глупо спрашивать, плохо ли тебе здесь. Да?

— Глупо, — говорю. — Ты же меня ни за что не выпустишь.

Он отвёл глаза. Некоторое время молчал и мучительно что-то обдумывал. Потом сказал, печально:

— Ты ведь не сможешь не охотиться, бедный мой дракон… Для тебя это естественно — охотиться. А для твоей добычи это — смерти, смерти и смерти. Ты многих убьёшь прежде, чем убьют тебя — а я хочу, чтобы вы все пожили подольше. И ты, и люди.

Я улыбнулся и сказал:

— Конечно, ты прав, Дью. Каждый думает о своей родне, как я могу злиться…

— Я пытаюсь думать обо всех, — сказал Дью. — Для человека ты — ночной кошмар, но мне хочется, чтобы и ты прожил подольше, Эльфлауэр.

Тяжело поверить, но его слова были чистой правдой. Такой уж он уродился — ему хотелось сделать мир лучше. Не получилось, конечно, но намерения всё равно милые.

А я тогда представлял собой сплошную бесконечную скорбь по свободе. Я вовсе ничего не играл и не притворялся. Вот потому-то Дью и выпустил меня в конце концов из этой клетки, сам, впервые, улучив момент без всяких вышибал с огнеметами. Очередной раз — на свой страх и риск. Конечно, институтский комплекс тоже был мне клеткой, хоть и более просторной — но некоторая слабенькая смутная иллюзия свободы всё же брезжила.

И я уж позаботился показать всем недоброжелателям моего сердечного друга-человека, насколько моя свобода безопасна.

Потом мы вели совместные исследования. Я всегда интересовался биологией. Я знаю, что был Дьюхарду в работе идеальным партнером. Мы вместе изучали физиологию и психологию вампиров, а я лично изучал экстремальные реакции людей и их защитные системы. Раньше у меня никогда не было доступа к информационным сетям такого уровня и средствам защиты такого класса. Теперь доступ появился, и Дью невинно радовался, что у меня прорезался интерес к информационным технологиям.

А я хакерствовал помаленьку. И в рамках эксперимента учился некоторым вещам, которые могли бы мне пригодиться в обозримом будущем. Меня очень интересовали все возможные городские коммуникации — от канализации до электрических сетей. Схемы наводили на забавные мысли насчет самонадеянности стада и того, как просто взять людей за горло, что-нибудь чуточку поменяв в их обожаемых игрушках.

Без игрушек-то они были вполне такие же, как в хижинах. Только энергии и силенок поменьше, да еще и разучились выживать самостоятельно. Уже даже не добыча, а обычный корм. Из них элементарно делалась домашняя скотина. Их можно было бы разводить, как свиней — они бы даже не заметили, если взяться умеючи… да ими, собственно, и питались их собственные лидеры, только не так непосредственно, как мои родичи — высасывая у них время, энергию и деньги вместо крови — поэтому всех всё устраивало.

Вот когда я по-настоящему понял, что такое СМИ и зачем они нужны. Я вдруг осознал, что мы вполне можем снова стать богами. И стадо опять построит храмы и будет приносить жертвы, потому что его страх никуда не делся, а самостоятельности сильно поубавилось.

Любопытно, думал я тогда, много среди моих сородичей найдется желающих стать пастухами? Ведь хлопотно и неинтересно, хоть и выгодно… Мне потом случалось разговаривать кое с кем из своих о политике: для всех политика — штука скучная. Умники стада по этим разговорам делают вывод, что мы глупее людей; по-настоящему разумный Дью и кое-кто из этологов считали, что у нас мозги по-другому заточены. Политика нужна для управления стадом — нам-то, нестадным, она зачем, а?

Короче говоря, с меня было по уши довольно приятного сознанья — но действовать в этом направлении я и пальцем не шевельнул бы. Тем более, что высокие технологии и медицина привлекали меня сами по себе. Я люблю загадки.

Я окончательно поселился в лаборатории у Дью. За время нашей совместной работы он получил новый научный титул — и мой новоиспеченный профессор домой из института почти не уходил, спал на раскладушке в уголке. Я забрал себе его диван. Не то, чтобы очень удобно по нынешним временам, но вызывало у меня ностальгию по мэтру Бонифатио, я на неудобства не жаловался. Тем более, что Дью заботился обо мне — чтобы мне в этом рабстве уж особенно худо не было.

Он даже говорил, почти как Бонифатио: «Ты, зверюга, настоящее сокровище — креативно мыслящий биокомпьютер с сумасшедшим быстродействием!» Кажется, он догадался, что я несколько падок на лесть — ну и чесал меня за ушами, фигурально выражаясь, при любой возможности. Но буквально — никогда не хватал руками, хотя иногда ему, похоже, очень хотелось. Я вызываю у людей — даже у лучших из них — лютые, тяжело поддающиеся контролю приступы умиления.

Зато он постоянно разговаривал со мной о жизни. Очень забавно.

Сперва я питался донорской кровью, а Дью думал, что это решает все вопросы. Я пил эту холодную гадость и помалкивал — из чистой благодарности — пока он торжественно не сказал: «Вот видишь, можно жить без убийств, правда?»

— Можно, — говорю. — Уныло, полуголодно, тошнотворно — но можно.

Он опечалился.

— Я понимаю, что это нелепый вопрос… Но тебе, хищнику, никогда не было жаль людей?

— Мне жаль тебя, — говорю. — Разве ты не заметил? И потом, вы, люди, тоже убиваете для еды. Тебе бывает жаль то живьё, которое ты ешь?

— Я не убиваю, — возразил он и слегка смутился.

— Ну да. Ты покупаешь мертвое мясо в магазине. Но ведь оно когда-то было живое, ему тоже, я полагаю, жить хотелось… тебя это не смущает?

Он не мог не начать спорить:

— Все-таки, животные — существа бессознательные…

— Во-первых, большинство людей — тоже, — говорю. — Ты ведь не о разуме говоришь — об уникальности, о неповторимости, о том, что жертве больно, страшно, жить хочется… Думаешь, корове не больно и жить не хочется? И она не понимает, что такое смерть? Знаешь, она, быть может, не понимает, что такое молекулярный синтез или синхрофазотрон, но уж, что такое смерть, понимают все. Я — хищник, да. Принципиальной разницы между человеком и коровой не вижу, разве что от коровьей крови меня тошнит. И мне бывает жаль и тех, и других — поэтому я выбираю из стада тех, кого не жалко, или тех, на кого интересно охотиться.

Дью промолчал и уткнулся в микроскоп. И я дожимать не стал. А на следующий день он принес мне поросенка. Живого поросенка.

Я смотрел на него и не мог решить, смеяться мне или беситься. А Дью сказал:

— Живая добыча для тебя.

Я посмотрел на эту маленькую свинью, от которой воняло свиньей — такую розовую, с толстой волосатой шкурой — посмотрел на Дью, растерянного, с какой-то болезненной гримасой — и улыбнулся.

— Дью, — говорю, — уноси тварь обратно. Мы с тобой обойдемся без убийств.

Он так вздохнул, будто у него гора с плеч свалилась. Ему не хотелось, чтобы я убил при нем. Он был чистоплюй и трус. Он не выжил бы в мире без цивилизации.

И я больше никогда не заговаривал при нем о том, что меня не устраивает еда. Из жалости.

В его лаборатории я проработал год или чуть больше. Было интересно. Мы вместе создали ту отменную вакцину против вируса Н-342д, которая срабатывает в девяноста четырех процентах случаев — и Дью получил Премию Мира за победу над Н-лихорадкой. Я, кроме того, нарисовал два комикса. Ты, наверное, помнишь тот хулиганский анимационный сериал о сумасшедших генных инженерах, которые скрещивали муху с арбузом, чтобы семечки при еде разлетались в разные стороны, а вывели летающие арбузы-убийцы? С мушиными хоботками, которыми высасывали мозг через глаза? Извращение с черным юмором — надо было куда-то деть тоску и поквитаться с людьми, хотя бы на бумаге. Кое-кого из героев я смахнул прямо с натуры; когда мульт вышел на экраны, Хопп прибежал поорать под дверь лаборатории — прыгал там, бесновался, брызгал слюной, но через стекло было ни звука не слышно: этакая обезумевшая лягушка в аквариуме. Я его похоже нарисовал. Меня это приключение здорово позабавило.

Но я, разумеется, ждал удобного случая смыться. Дью во мне души не чаял, и я к нему привык, что ли… любил, можно сказать… поэтому рассчитывал, что уйду не раньше, чем он умрет — ему было под сорок, я думал, что лет тридцать как-нибудь тут промучаюсь. Иногда этот человек меня бесил отменно, но как только думалось о чем-нибудь не вегетарианском, так сразу вспоминалось, как он заставляет своих людей сделать мне укол обезболивающего и как отмывает меня от гноя и блевотины. И как протягивает мне стакан с собственной кровью — просто так. Из благодарности я был готов очень много стерпеть, хоть и понимал, что мой сердечный друг-человек меня использует.

Я только пытался узнать у него о других моих сородичах. Но Дью молчал, хоть убей — я думаю, это было условием работы со мной. Мне не доверяли. Я был волком, которого сколько не корми, он все в лес глядит — и когда Дью открывал дверь, охранник с огнеметом всегда держал меня на прицеле. И если какую-нибудь нашу работу публиковали, то она, естественно, подписывалась именем Дью, а я был персонажем несуществующим.

Дью это серьезно мучило; он считал, что это бесчестно. Воровство, видишь ли, интеллектуальной собственности. Он, как и Бонифатио, страшно щепетильничал в отношении моральных норм стада — и я так ему никогда и не объяснил, что работаю вовсе не ради «славы», «известности» или «денег». Мне забавно рыться в геноме или проводить сложные химические опыты — но после того, как результат получен и я порадовался, вся эта ерунда перестает меня интересовать.

Так он удивлялся, что я картинки забываю, где попало, или дарю без всякого материального профита. Не верил, что мне интереснее рисовать, чем продать или показать всем и прославиться. Человек…

Всё это глупо… Я бы свой банковский счет, с которого мне покупали тряпки и книги, отдал радостно за три минуты ночи на крыше небоскреба… Я хотел подышать настоящим воздухом, ветром; я хотел лежать на бетоне, смотреть на луну и слушать звуки ночи. И охотиться хотел. Очень хотел. Безнадежно. А Дью орал на своё начальство, чтобы нам позволили ночью посидеть на крыше нашего корпуса — а они со скрипом великим позволяли четверть часа под прицелом огнемётчиков… и звёзд было не видно из-за прожекторов на соседней крыше.

Но Дью смотрел на меня, как в тот день, когда заставил своих подчинённых впервые дать мне поесть — и я сидел рядом с ним, вынюхивал тонкие запахи ночи, перебиваемые вонью горючки, радовался малому… Этот человек научил-таки меня радоваться малому…

И вот однажды ночью мы с Дью спали в лаборатории, как всегда — и вдруг я услыхал, как открывается дверь. Натурально, я немедленно проснулся и увидел троих в камуфляжной форме без шевронов, с неизменными огнеметами, а с ними — каких-то незнакомых в штатском, без институтских бейджей. Чужих.

Дью спросил спросонья:

— Что вам надо и как вы здесь оказались без специального допуска?

А один из штатских, с мордой как у бульдога, показал ему удостоверение с фотографией и голограммой какой-то и сказал:

— Профессор Шерли, мы пришли за вампиром. Насчет него получено особое распоряжение.

Дью вспыхнул и выпалил:

— Вампир — мой объект, я с ним работаю, это согласовано с органами безопасности! Вы не имеете права, я буду писать в министерство!

А бульдог хмыкнул и сказал, медленно, как умственно отсталому:

— Вы, профессор Шерли, видели код на пропуске? Вы не только отдадите свой объект, вы еще подпишете бумагу о неразглашении и навсегда забудете, кого тут видели. И о вампирах навсегда забудете. С сегодняшнего дня их не существует даже в качестве объекта секретных исследований. И спорить не советую.

От него очень скверно пахло. Скрытой холодной злобой. Дью испугался за меня, а я хорошо понял, что бояться надо за него. Я даже сказал:

— И вправду, Дью, не надо с ними спорить. С тобой хорошо работалось, но раз уж так вышло…

А его замкнуло.

— Не позволю я им тебя использовать! — завопил он, сжав кулаки. Казался себе страшным, вероятно. — Ты — разумное существо! Хватит уже вивисекций!

Он, хоть и успел надеть очки, не видел, конечно, как напарник бульдога вытаскивал пистолет — не обратил внимания. А я видел. Я, как в старые добрые Огненные Года, выкрутил его руку с оружием, а шею с наслаждением прокусил и даже успел сделать пару быстрых глотков.

И отшвырнул его в сторону, на бульдога. А Дью закрыл собой от пуль — успел подумать, что от них мне будет всего лишь больно, а ему — смертельно. У меня только не было времени прикинуть убойную силу этих армейских пистолетов: пули прошли меня навылет, вырвав куски спины и костей — а Дью их вполне хватило и на излете.

Он еще успел сказать:

— Эльфлауэр, за что они нас? Разве так можно? — и умер.

Я сидел на полу и держал его труп, мои раны уже начали затягиваться, а военные стояли вокруг с огнеметами, но не торопились жечь меня заживо.

Бульдог спокойно спросил меня, даже не глядя на своего напарника, который зажимал шею намокшим комом марли:

— Ты наигрался? Теперь пойдешь?

— Ты напрасно его убил, — сказал я.

— Это ты его убил, — сказал бульдог. — И это для тебя совершенно естественно, правда? Ну ладно, пошли, если не хочешь сгореть вместе с этой аптекой.

Я положил Дью на пол и вышел. Вояки с огнеметами проводили меня по пустым и темным институтским коридорам до бронированного автомобиля. Ни одного охранника, кроме спящего на вахте, я не увидел. А потом меня заперли в фургоне, как в стальном гробу, и увезли далеко за город.

Я мог отслеживать маршрут только по толчкам и поворотам. Даже условных окошек не было, только щели для вентиляции; но из них сквозь бензиновый смрад тянуло близким лесом. Я слегка приободрился.

Меня выпустили из фургона на территории военной базы.

Я видел такие места только в кино, но догадался. Была ночь, были слепящие прожектора, бетонное покрытие, вышки, забор, колючая проволока. Бетонные кубы строений. Огнёметчики, которые проводили меня за бульдогом. Укушенный куда-то делся; не знаю, остался он жить или умер — мне все равно.

В коридорах, по которым меня вели, пахло особой породой — сторожевыми людьми. Тяжелый, густой запах стада без самок, их ног, пота, адреналина, усталости, прелых тряпок, резины, железа… Эту вонь я не люблю. Она означает большое количество любителей причинять боль живым существам — не ради еды, а просто так. Скопление опасной добычи.

Но, как меня не нервировала эта обстановка, я был привычно полуголоден и думал, что хорошо бы перекусить кем-нибудь теплым. К примеру, бульдогом. Но любой его огнёметчик тоже сойдет.

Сдерживался только потому, что не хотел их провоцировать. Не хотел больше гореть. Решил ждать удобного случая.

Бульдог открыл передо мной дверь. Я вошел.

За дверью оказался обширный кабинет, с рабочим столом, компьютером на нем и множеством какой-то пестрой шелухи на стенах — карты, диаграммы, фотографии, газетные вырезки, приколотые булавками с флажком на конце… Большая часть этих вырезок когда-то была частью бульварных газетенок; я заметил заголовок из таблоида: «Серийный убийца пил кровь своих жертв».

Хозяин этого кабинета собирал информацию о нас.

Сам хозяин, небольшой и немолодой серенький человечек в сером штатском костюме, бесцветный, с запахом альфы стада, неожиданно искренне улыбнулся и сказал мне:

— Рад тебя видеть. Меня зовут Дерек. Полковник Дерек. Будем работать вместе, малыш.

— Я тебе не малыш, — говорю. — И работать с тобой не намерен. У меня была другая работа.

— Не стоит нервничать, сынок, — сказал Дерек. — Я слыхал, что у тебя хороший интеллект и что ты легко общаешься с людьми — так пользуйся. Здешние медики, конечно, могут, им только дай, и на запчасти тебя разобрать, чтобы посмотреть, как это ты ухитряешься резво бегать с пулями в легких и позвоночнике — но мне бы очень не хотелось портить такое совершенство. Я надеюсь, что смогу отпустить тебя на свободу.

Мне стало смешно. Дью не мог, а этот, чьё дело — защищать стадо от опасностей, сможет. На волю. В пампасы. Убивать его подзащитных. Ага.

— Ты врешь, — говорю. — Причем — неумело и глупо.

Но у него глаза загорелись фанатичным огоньком. Он смотрел на меня нежно, очень нежно; я понял, что ему хочется меня потрогать, но не как похотливым стадным тварям, а так, как ласкают пса бойцовой породы или оглаживают приклад любимого оружия. От него не пахло случкой. Я его восхищал — но иначе, очень и очень своеобразно.

— Малыш, — сказал тем временем Дерек прочувствованно, — я говорю правду. Ученые держали тебя в клетке, а я… это будет то-о-оненькая цепочка, ниточка, ты и не заметишь. И никаких сидений взаперти. И кормиться ты сможешь вкусно — как привык. И врать мне совершенно ни к чему — да ты и сам убедишься.

— Надо же, — говорю. — Я, дурак, решил, что это место принадлежит Министерству Обороны, а это Миссия Призрения Несчастных Вампиров… и за что же мне такая благодать?

— Малыш, — сказал Дерек страстно, — от тебя потребуется только одно: мы будем выбирать для тебя пищу. Договорились?

— Делаете из меня солдата? — спросил я, не веря своим ушам.

— Да, сынок, да, — он говорил уже совсем как с волкодавом, у него руки тянулись меня погладить. — Ты, золотце, непревзойденный солдат. Никакой шагистики не будет, не беспокойся. Дисциплины — самая малость… не так я глуп, чтобы пытаться дрессировать кошку хлыстом. Тебе и напрягаться не надо, чтобы стать отличным солдатом. Просто прислушивайся к своим друзьям — и все.

— Хорошо, — говорю. — Одно условие. Я голоден. Хочу выпить вот этого, — и показал ему на бульдога.

Ох, ты бы видел, какое у этого урода было выражение лица! Вытянутая обвисшая морда! Но он молчал, а его начальник спросил:

— Обязательно его?

— Да, — говорю. — Он стрелял в меня, у меня еще болят дыры от пуль. Я не могу работать с его союзниками. Если его не будет, тогда обещаю полный мир, любовь и взаимопонимание.

Дерек ухмыльнулся, показав десны, и кивнул.

— Давай, сынок. Ты у нас уникален, а таких, как он, за пучок — пятачок. Простую вещь без стрельбы сделать не мог… идиот…

Весело было: бульдог рвал пистолет из кобуры под мышкой, умолял и ругался, а Дерек наблюдал с каменным лицом, как я убиваю его подчиненного. А мне так хотелось убить этого гада, что я устроил это представление, со вкусом, кроваво… я на бульдоге отыгрывался за всех людей мучивших и унижавших меня, когда я был совершенно беспомощен. И я отомстил ему за Дью — чему-то внутри меня было плохо от того, что Дью умер безвременно и насильственно. Когда я допил эту сволочь, мне стало тепло и спокойно — впервые за тот поганый год.

Дерек сказал:

— Ну вот и умница. Видишь, малыш, я готов идти на любые уступки. Теперь твоя очередь уступать. Мы ведь будем друзьями, правда?

— Нет, — говорю. — Я с пищей не дружу. Но подчинюсь, — и облизался.

Он расхохотался, хлопнув себя по бедрам:

— Шутник! Ну, давай, пойдем, закончим с формальностями — и я все тебе покажу.

Я пошел за ним со странным чувством. Он меня не боялся; не притворялся, что не боится, а вправду не боялся. Если Дью мирился с тем, что я вампир, из-за того, что я приносил ему пользу, то Дерек считал моей главной пользой именно то, что я вампир.

На самом деле, надо отдать ему должное, он знал, понимал, что делать, чтобы вамиру было… скажем, почти приятно с ним общаться. Я впервые видел человека, который страстно любил в моих сородичах их естественное поведение, их природу. Дерек готов был потакать и льстить мне, но за всем этим сюсюком я ощущал жестокую силу.

Он был больше всех знакомых мне людей похож на одного из нас. Я думаю, он сильно жалел, что родился человеком. Встреться я с ним раньше, при других обстоятельствах — многое пошло бы иначе.

В отлично оборудованной лаборатории два военных врача надрезали кожу у меня под левой лопаткой и всунули в разрез крохотный передатчик. С батарейку-таблетку от наручных часов. Через десять минут разрез закрылся, а я оказался пристегнутым на ту самую то-о-оненькую цепочку, о которой говорил Дерек — его операторы могли наблюдать все мои передвижения.

Я сильно подозревал, что у этой штуковины есть еще какие-нибудь гнусные функции, но проверять пока не рвался. Пока все было неплохо. Меня устроили очень хорошо — этакий номер люкс с ванной — и почти ничем не сдерживали. Я мог ходить по территории базы без конвоя. Дерек дельно считал, что я не буду нападать на кого попало, подожду — я и ждал, как повернутся события.

Я не знаток военных игр стада, но думаю, что база принадлежала какому-то весьма особому подразделению с очень особыми полномочиями. Дерек был хозяином жизни и смерти своих людей, а я казался себе той самой осью, вокруг которой всё тут и вращалось… Впрочем, иногда мне мерещился далёкий, еле заметный след запаха моих сородичей — возможно, я был не первым вампиром Дерека.

Ничего более определённого мне так и не удалось узнать.

Солдаты реагировали на меня по-разному, потому что обо мне известили не всех. Те, кто знал, что я вампир — «Проект «Ночная Тень» собственной персоной — боялись. Старались не шарахаться, но боялись до судорог: думаю, им рассказали о моих возможностях подробно. Те, кого не посвятили, хотя я ходил в камуфляжной куртке с бейджиком «Ночная Тень», реагировали, как правильная добыча — лезли с разговорами, стоило улыбнуться, а вывихнутых в смысле случки тут было куда больше, чем в городе. Я мог бы убивать десятками; меня останавливала только осторожность — за мной наблюдали.

Сейчас мне кажется, что неосведомлённые солдаты, по замыслу Дерека, исполняли роль приманки — на них он проверял мою лояльность. Я интуитивно чувствовал подвох; я был очень лоялен, а поймать меня на лжи ещё не удавалось ни одному человеку.

Я прожил на базе две недели — довольно насыщенное время. Дерек выполнил обещание — меня учили быть солдатом. Инструкторы, не глядя на меня, выдавали вороха полезной информации в темпе пулемётной очереди; меня учили водить вертолёт, пользоваться для засад вентиляционными шахтами и канализационными люками, взламывать замки и компьютерные пароли… Это было очень весело — они учили меня быть супервампиром, охотником в каменных джунглях на полубожественном уровне, а я слушал, проникался и восхищался ситуацией. Впервые в моей жизни еда сама объясняла мне, как её лучше готовить! И радовалась — радовалась, представляешь? — тому, как быстро я всё это схватываю!

Они учили меня стрелять, ха! Оказалось вполне забавно; инструктор по стрельбе причитал, что я — гений, что у меня вообще нет нервов, зато удивительный глазомер. Этот убогий на голову был готов облизать смазку со своей снайперской винтовки от большой любви — я ему очень нравился, поскольку нашел с его любимой игрушкой общий язык. Он не знал, что я не человек. Он даже порывался показать мне огнемёт — но этот предмет я не смог взять в руки. Меня начинало тошнить от одного запаха горючки: сразу вспоминалась дикая боль, слепота, беспомощность… Я-то знал, что нервы у меня есть… хотя и не торопился посвящать людей в курс дела.

Через пару дней я напомнил Дереку, что он обещал еды — и он лично проводил меня в какой-то тщательно охраняемый бункер. В четырёх метрах ниже поверхности земли, в маленьких камерах тут держали людей — каких-то бесноватых в форме без нашивок. Дерек отцепил мой бейдж и впустил меня в камеру, как змею в террариум, где сидит мышь; мне не нравилось, что за мной закрыли дверь, но чутьё подсказывало — выпустят. Я не для убийств пойманных врагов им нужен.

В углах у потолка я заметил телекамеры: Дерек собирался смотреть, как змея разделается с мышью. А саму мышь он представил усталым небритым человеком, от которого за версту несло страхом. Небритый сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и встал мне навстречу

— Кто ты, брат? — спросил он хрипло. Говорил, как приезжие из южных провинций, смягчая согласные. Тут я впервые вспомнил о сварах стада на южной границе.

Этот южанин обманулся. На мне была такая же форма без знаков отличия, как и на нём.

— Пленник здесь, как и ты, — сказал я. Правду.

— Ты — здешний, — сказал он. — Тут боролся за свободу, брат?

В том, как этот несчастный принимал меня за своего, было что-то трогательное. Я кивнул.

— Здесь — блок смертников, — сказал он.

Что я мог ответить?

— Я знаю.

Он взглянул больными глазами:

— Ты еще совсем мальчик… храбрый мальчик…

Я подумал — его тело разорвут пулями. Это больно и страшно. Ему уже сейчас больно и страшно ждать. Человеческое стадо снова убивает друг друга. Интересно, скольких своих сородичей убил этот, небритый? За что?

— Не стоит бояться неизбежных вещей, — сказал я. — Не надо. И не переживай из-за меня.

Южанин всхлипнул и прижал меня к себе. И я обнял его, пережимая сонную артерию. Осторожно отключил. Мне не хотелось причинять ему боль. Он умер уже после того, как потерял сознание, а мне было как-то…

Грустно? Не знаю. Не понимаю. Странно. Его кровь — коктейль с адреналином — оказалась совсем неплохой на вкус, но пить было как-то…

Я решил, это потому, что он — не добыча, а жертва. Мне неприятно, когда люди выбирают мне еду. Должно быть приятно, льстить — вот, никуда не надо бегать, возьми и выпей — но почему-то не польстило.

Когда я выходил из камеры, Дерек сказал:

— Невкусно, малыш?

Я пожал плечами. Надо было что-то сказать, и я сказал:

— Не люблю привкус страха. От него кровь портится.

Почему-то это Дерека рассмешило. Он явственно сдержался, чтобы не похлопать меня по спине — молодец, что сдержался. Мне хотелось его убить. Просто так — я был сыт.

— Привыкай, сынок, — сказал Дерек, отсмеявшись. — Будешь выполнять задание — скорее всего, будешь пить, в основном, такое.

Я кивнул. Я уже начинал о чем-то таком догадываться… Погоди, говорить дальше или не надо? Мне кажется, ты не сможешь это опубликовать, если я продолжу.

Ну, как хочешь. Слушай.

Они сделали мне документы Анка, который еще недавно считался Южным Каитом. На моей памяти Анк становился отдельным государством раза три, а потом правителей Каита это начинало бесить и они развязывали очередную войну, чтобы уложить Анк на лопатки и забрать его земли себе. Перед Огненными Годами Анк очередной раз отвоевал независимость; во время Мировой войны его раскатали в щебень, и Каит взял его почти без боя. Потом началась долгая политическая грызня, которая мало меня занимала. Честно говоря, я даже не помню точную дату, когда Анк отсоединился снова.

Теперь Каит, выждав некоторое время, опять решил прибрать его к рукам.

Если бы меня хоть немного интересовали стадные борения и бодания, я почитал бы газеты — взглянуть, как стадо мотивирует очередную бойню. Ну, знаешь — древние традиции, свобода, память предков, посягновения на святыни… Но я не забавляюсь такими вещами. Любая война идет за пастбища, корм и горючку для стада. Все прочее — человеческое враньё.

На данный момент войска Каита границу не переходили — что-то им мешало. Вожаки стад из разных земель договаривались между собой о неких условных нормах приличия; лидеры Каита не хотели выглядеть особенно агрессивно в глазах соседей.

Впрочем, ты все это знаешь лучше меня. Вся эта политика — суета стада — шита белыми нитками. Люди не могут заявить прямо, что им нужны нефть, газ и территории — им нужно долго и изощренно описывать вымышленные цели, вроде восстановления неких идеалов и оздоровления обстановки.

Они искали повод не только обстреливать города Анка через границу или бомбить их с самолетов, но и ввести в него войска. Поводом должен был стать я… или, точнее, проект «Ночная Тень».

Разумеется, стадо Анка тоже не отличалось покладистостью. Военные преступники, которыми меня кормили во время инструктажа, организовывали диверсии и сеяли панику на территории Каита… Надо сказать: «Нашей общей родины», — да? Война как война. Стадо на стадо — пластают мясо тоннами, договориться нельзя. Жители Анка и… надо сказать: «Наши соотечественники», да? — ты ведь знаешь, как они друг к другу относятся. Ты ведь называешь южан «лёлики шепелявые»? А они наших сограждан зовут «трупоедами» — и это еще не самое сильное словцо.

Мне объяснили, что я должен сделать.

В столице Анка расположилось несколько дипломатических миссий из разных мест, а главное — офис Союза Справедливых, этой стадной организации, которая держит нейтралитет в любых войнах, собирает корм для голодных, лекарства для увечных — и никогда не успевает никуда толком, потому что бед всегда слишком много. Это были мои объекты.

— В сущности, ты можешь убивать кого угодно, малыш, — говорил Дерек, объясняя задачу. — Пусти им кровь, бросай трупы на видных местах, самое лучшее — если будешь убивать детей…

— Обычно я детей не убиваю, — говорю. — Они невкусные.

— Сынок, это тебе не ресторан, — ухмыльнулся Дерек. — Я предлагаю детей. Будет время — увечь тела. Но это — баловство. Главное — послы и справедливцы. Развлекайся с ними, как хочешь, только не прячь. Оставляй там, где сразу найдут. Пару раз напиши где-нибудь на стенке рядом «Убирайтесь вон!» — на их поганом жаргоне, конечно, и лучше — кровью. Если попадется девка из медицинской миссии — придумай с ней что-нибудь красивое. Раздень, выколи глаза, отрежь голову… Ну, чему я тебя учу, солнышко! Ты и так знаешь, верно?

Я слушал и понимал, как они собираются это использовать. Хозяева Дерека решили взять в сторонники весь человеческий мир с помощью СМИ. Они знают, что вампир может сеять ужас — и решили заставить меня сеять ужас с пользой, чтобы любая агрессивная выходка выглядела на моём фоне справедливым возмездием. Наблюдать за их игрушками мне было противно, но я молчал. Мне слишком хотелось на волю.

Мне показывали подробные карты — чтобы я хорошо запомнил, где что находится, и видеофильмы с экскурсиями по городу — чтобы я сразу почувствовал себя как дома. Мы не особенно любим путешествовать — привязаны к своим охотничьим угодьям; я смотрел и думал: а если встретится кто-то из местных жителей моей породы? Что я ему скажу?

Языкового барьера, разумеется, не существует. Я за свою жизнь общался с разными людьми и на разных языках. Но знание слов мне не поможет — как я объясню своему сородичу грязную охоту на его территории?

Дерек еще долго объяснял мне задачу. Я не стал ничего уточнять, решив, что буду действовать по обстановке.

Дерек и его люди были вполне уверены во мне, считая меня мирным и лояльным — для них я за время контакта стал ручной змеей, которую они кормили крысами. Разумеется, в террариуме змея ест то, что дают, но я ни одной минуты не думал, что и на свободе буду точно выполнять идиотские человеческие инструкции. Их иллюзии казались мне смешными — но авторы иллюзий воспринимали всё серьёзно. Честно считали, что приручили меня.

Ну-ну. Допустим, люди Дерека кормили меня и не держали взаперти, рассчитывая, что я это оценю. Но даже благодарность вовсе не означала для меня, что объект благодарности может мне приказывать — а никому из них я не мог быть благодарным.

Они хотели использовать меня в своих жалких целях. За что благодарить? Чем они поступились?

К тому же, на базе я стал замечать, что вечерами отчаянно скучаю по Дью. Мне хотелось с ним поболтать — о любых пустяках, до которых он был охоч. Я вспоминал, как мило он выходил из себя, когда я его дразнил, и как он вступался за человеческий род — и чем больше вспоминал, тем яростнее злился на Дерека и его подчиненных. В институте, несмотря на холодную донорскую кровь и дурацкие меры безопасности, мне было в чем-то лучше, чем на военной базе. Интереснее. Здесь мне приходилось возиться с человеческим оружием, которое я не люблю, и слушать занятные лекции о том, что я мог бы узнать и сам — но не находилось времени порисовать или почитать монографии по генетике и новейшим биологическим теориям.

У всего этого был один профит — скорая свобода. Я ждал и ждал. Мои сородичи — мастера засад.

Меня сбросили с самолета с парашютом.

Это очень неприятно, знаешь ли. Я не доверяю человеческой технике; я не представляю, что станется с моим телом, если парашют не раскроется — а вдруг я разобьюсь вдребезги, так, что не смогу полностью восстановиться, и буду умирать много месяцев в диких мучениях? А даже если и восстановлюсь — я не хотел больше мучиться… мне хватило одного раза.

Когда мне объясняли всевозможные технические подробности парашютных прыжков, я думал, что люди мило развлекают меня интересными историями теоретических знаний ради. Но всерьез — я совершенно такого не хотел.

Дерек уговаривал меня на парашют, как иной человек уговаривает кота запрыгнуть в транспортировочную клетку. Сюсюкал и называл меня «сынком» и «храбрым мальчиком». Я долго упирался; в конце концов, заставил себя думать, что это путь к свободе. Полетели.

Знаешь, откровенно говоря, я не люблю даже автобусов. У них слишком большая скорость, это противоестественно, а люди очень небрежны. Я видел, как эти железки с живьём внутри слетали с дороги, врезались в стены и в другие машины — и внутри оказывалось кровавое желе с осколками костей. Какая мерзость, в сущности! Моим сородичам такого не надо.

Обычно я хожу пешком. Хожу быстро, могу пройти много, свою охотничью территорию обхожу по периметру за два дня, даже сейчас, когда Хэчвурт изрядно разросся. Зачем играть в рискованные стадные игры, которые могут причинить сильную боль на ровном месте, без всякой выгоды?

В самолете я страдал. Очень неприятно. При взлете, от перепадов давления, в ушах и под челюстью делается скверно, мутит — и отвратительно сознавать, что под этой консервной банкой, в которую тебя запихнули, вообще нет опоры. Я сидел и думал, что Дью не потащил бы меня в самолет, скажи я, что это совершенно мне не нравится — а Дерек, бешеная скотина, плюет на все, кроме успеха своего дурацкого плана.

Но прыжок — это гораздо хуже полета.

Когда они открыли люк, я подумал, что им не удастся вышвырнуть меня отсюда ни за что. Я не птица, чтобы летать, и не человек, чтобы рваться сломать себе шею. Ночной ветер выл и казался плотным, как вода под большим напором; внизу была мутная темнота — чужая. Я вцепился в края люка — сомневаюсь, что человек мог бы разжать мои пальцы, не переломав — и укусил первого, кто до меня дотронулся.

Вкус его крови меня приободрил. А этот идиот начал истерически орать, что я трус и подонок, срываю их операцию, предатель — и размахивать пистолетом.

Дерек его окоротил, пообещал трибунал — и снова принялся уговаривать меня. Малыш, солнышко, это быстро, безопасно, легко, парашют раскроется сам, только падай, как на тренировках и не забудь спрятать купол, не волнуйся, всем страшно в первый раз — в таком духе. В конце концов, мне стало так смешно и противно, что я справился с нервами и шагнул туда, в гудящие черные небеса.

Падать было отвратительно, но когда раскрывшийся купол рванул меня вверх, я сразу успокоился. Дальше было уже совсем легко — люди научили меня правильно приземляться, надо отдать им должное. Парашют я свернул в тугой узел, сунул в расщелину под корнями дерева и забросал ветками и листвой — они меня сбросили в окрестностях столицы Анка, в перелесок.

До города я дошел к утру.

Столица, Анклейн, выглядела вовсе не так, как в тех видеофильмах. Их сняли до войны.

Я шел по городу и видел разрушенные здания, огороженные флажками, окна без стекол, забитые фанерой… От знаменитого Южного базара, который в фильме размещался на роскошной площади в павильонах-фонариках, с громадным фонтаном в центре остался громадный пыльный пустырь и люди, стоя у пирамид из обшарпанных ящиков, продавали друг другу какое-то жалкое барахло. У входа в подземку стоял указатель «бомбоубежище». Но при всём этом стадо более или менее спокойно ходило по улицам и занималось своими делами.

Город был битком набит военными патрулями; паспорт у меня спрашивали дважды за час — но люди Дерека подделали мои документы хорошо, а выглядел я безобидно. По паспорту меня звали Эри Арконе, художник-анималист. По идиотской легенде я приехал из уездного городка Анка порисовать в здешний зоопарк, где все еще уцелели несколько уникальных рептилий из Великих Топей, вымерших в других местах. В легенду верили — она звучала нелепо до правдоподобия, а моя внешность ей вполне соответствовала.

Зоопарк находился в квартале от миссии Союза Справедливых. И мне, действительно, хотелось там порисовать — я читал в Сети, что в Анклейне лучший в мире террариум. При мне не было этюдника, но был планшет и цветные карандаши.

Солдаты из патрулей мне улыбались. Они думали — я наивный штатский, мне ничего, кроме гигантских рогатых жаб и синих крокодилов не интересно. Я улыбался в ответ и чувствовал что-то очень странное.

— А вы не трус, Эри, — говорил молодой офицер, одетый с иголочки и за версту пахнущий застарелой усталостью. — Кто в такое время рисует зверей?

— Я иллюстрирую детскую книжку про эру рептилий, — отвечал я. — Война или нет — какая разница тем, кто будет ее рассматривать?

И он широко, приветливо улыбнулся, возвращая мне паспорт. А я вдруг с удивлением осознал, что этого убивать не хочу. Голоден. Но не хочу и всё.

Ближе к полудню стало очень жарко. От пыли было нечем дышать — и мне очень захотелось домой, в Хэчвурт, где свежо, прохладно и моросит дождь. В общем и целом, мне не нравилось жить на юге… Но хуже того — я отчетливо понимал, что не хочу убивать.

Я стоял под деревом в каком-то скверике, смотрел, как в песке копошатся человеческие детёныши — и осознавал своё откровенное нежелание даже пальцем шевельнуть, чтобы добыть кого-нибудь из них. Я думал, что отвык от свободы, что сейчас осмотрюсь и опомнюсь — и всё пойдёт, как раньше, но внутри меня завелась какая-то… заноза. Бацилла.

Ко мне подошло существо, едва достающее головёнкой мне до пояса, маленькая человеческая самочка с пучками мягких волос, от которой ещё пахло не секреторным коктейлем, а молоком, и сказала:

— Дядя, а что у тебя в тетрадке? Задачки?

Я присел на корточки, раскрыл планшет и нарисовал ей в блокноте мышь с веером и в большой широкополой шляпе. Малявка пронзительно завизжала и запрыгала, ко мне подковыляли ещё детёныши, я решил, что начинаю охотиться, и нарисовал рядом с мышью ежа в тёмных пляжных очках и с тростью.

— Им жарко, — говорю. — Надо сделать дождь, да?

И всё это живьё завопило, что — да, надо. Я нарисовал слоника, как их рисуют в мультфильмах — и струю воды у него из хобота. Мелюзга визжала и хлопала в ладошки, а я думал, что если их не трогать, они могут ещё пожить десяток-другой лет. Запах молока, ещё чего-то сладковатого и детского пота раздражал меня. Я вырвал страницы с рисунками из блокнота и отдал их самочке с пучками.

А она обхватила меня ручонками раньше, чем я успел отстраниться:

— Спасибо, дядя! Приходи ещё!

Я отцепил её, как кошку — ладошки горячие и липкие, крохотные цепкие пальчики. Какая-то взрослая особь разлетелась, сияя улыбкой:

— Вы так славно умеете общаться с детьми… спасибо вам… Хета, не приставай к дяде!

Я покивал и ушёл. Удрал. Ушёл в зоопарк, рисовать синего крокодила, полосатых щекастых ящериц и гигантскую рогатую жабу. Рисовал и думал, что это я тут делаю.

Я был голоден. Мне хотелось, чтобы меня кто-нибудь покормил. Пусть — донорской кровью, всё равно. Мне отчётливо не хотелось убивать, а тем более — детёнышей. Даже думать об убийстве человеческого молодняка было неприятно.

Я стоял перед террариумом и смеялся. За год общения с Дью я принял его образ мысли — мне хотелось, чтобы пищу приготовил кто-то другой. Меня больше не радовало наблюдение за тем, как люди умирают. Я не мог отделаться от воспоминаний, я всё время думал о Дью, о том, как он умер на полу, совершенно бесполезно истекая кровью, а мне и в голову не пришло допить его — ведь ему было бы всё равно…

Ему — да. А мне — нет.

Мне его не хватало. Потому что его убили. А если я убью кого-нибудь, кого будет не хватать другим? Спроси, какое мне дело до людей, которые живут совсем пустяк, несколько десятков лет? До моей естественной пищи?

Ага. Я сам не понимаю, какое.

Уже вечерело, зоопарк закрывался, когда я вышел на улицу снова. Вот тут и проявился Дерек.

Они врезали мне под лопатку электрическим разрядом. Напомнили о себе.

От неожиданности я дернулся и схватился за бок. И девица, проходящая мимо, сделала шаг ко мне и спросила: «Тебе плохо? Сердце?»

— Спасибо, — говорю. — Нет, всё в порядке. Так, прихватило что-то… может, невралгия.

Её вопрос привел меня в ярость — потому что мне было больно. Я подумал, что сейчас убью её… и меня остановила очень простая и забавная мысль.

Дерек уже имел дело с вампирами. Он кое-что о нас знает. Испытывая боль, мы раздражаемся, а в раздражении можем атаковать первого встречного. Это — провокация. Он пытается заставить меня действовать.

И я убью человека, который меня пожалел. Посреди улицы, быстро и грязно, и брошу труп прямо тут, потому что мне придется убегать.

Я не сделал всего этого именно потому, что этого от меня хотел Дерек. А девка спросила:

— Вам всё ещё больно? Вы на меня так смотрите…

От неё повеяло… вкусненько запахло, в общем. Хорошей едой. Я ей понравился — а у меня все внутренности скрутило от противоречивых чувств. Я подумал, как бы это было чудесно, вкусно, по-старому… и я подумал, что дурища после моего ужина умрёт.

Это было смешно и глупо. Я убивал их десятками — и совершенно не задумывался, а тут вот… Я ощутил нечто вроде презрения к себе и запустил старый сценарий.

— Ты — единственная, — сказал я и улыбнулся. — Знаешь, мне хочется тебя нарисовать. Я художник, видишь ли. Мне будет очень приятно, если ты мне попозируешь.

И всё. Она улыбнулась в ответ, я сказал ещё кое-что, дальше уже можно было спокойно продолжать по накатанной колее, но меня по-прежнему что-то останавливало.

Девка бы пошла со мной куда угодно, а я пошёл с ней в кафе. Купил ей мороженое и нарисовал её — плохо, при очень скверном свете, при тусклой лампочке «для создания уюта». Она пахла едой и ела еду, а я был голоден и устал; я слушал её болтовню, смотрел на её восхищённое личико — и мне было тоскливо.

— Мне кажется, что тебе нужна помощь, — сказала она в конце концов.

— Ты всем помогаешь, или только тем, кто тебе симпатичен? — спросил я.

— Моя работа — всем помогать, — сообщила она. — Я — медсестра из Союза Справедливых, тут миссия за углом… а ты не хочешь поужинать?

— Хочу, — говорю. — Тобой.

Она захихикала, замахнулась на меня ложечкой. Я сидел и злился на неё. Как можно быть такой дурой — рассказывать всё первому встречному диверсанту? Мало вас убивают, стадо?

— Мне нужна помощь, — говорю. — Правда. Ты мне поможешь?

— Если намекаешь на постель, — хихикает, — то не сегодня. Я не такая.

Попыталась обмануть моё обоняние. Чем дольше мы сидели, тем она приятнее пахла; она была блондинка, и как все блондинки, источала нежный, молочный, карамельный запах. Она раскрылась совсем — и я решился.

— Мне нужна медицинская помощь… но в городе я чужой. Ты ведь не боишься крови?

— Нет…

— Вот и славно, — говорю. — Мы пойдём к тебе, и ты… сделаешь одну вещь. Это — как разрезать нарыв. А я обещаю больше не намекать на постель.

Она одновременно рассмеялась и нахмурилась.

— Даже жаль… ну хорошо, пойдём, — и дальше всё было по моему классическому охотничьему сценарию, с одной-единственной крохотной разницей.

Я не собирался убивать эту девицу, даже если очень проголодаюсь.

Её звали Каримэ. Она радовалась, что я иду с ней, потому что фонари горели не подряд, и было темно. По дороге она болтала; рассказала, что здешняя, что закончила медицинский колледж, что рвётся помогать людям. Заглядывала мне в лицо — хотела понравиться.

Мы пришли в её квартирку — две крохотных комнатушки, кухонька, мизерная, как шкаф, и ванная комната в одном чулане с сортиром. Квартирка пропиталась запахом ванили, духов и её тела; мне опять отчаянно захотелось есть. Я подумал, что Дерек совершенно намеренно не предложил мне убить очередного смертника перед полётом — мой голод тоже работает на него — и взял себя в руки.

Каримэ дёрнулась готовить какую-то еду, но я её остановил. Мне нужен был острый нож.

Скальпеля в логове этой разгильдяйки не оказалось; кухонные ножи были до того тупы, что ими, по грубому выражению инструктора по рукопашному бою, можно было разрезать только тёплое дерьмо. Пришлось выбрать один, поприличнее, и привести его в порядок. Каримэ смотрела на меня с некоторой оторопью, как будто начала что-то понимать — а может, решила, что я хочу её зарезать.

Тогда я задрал рубаху и показал ей. Взял её руку и дал нащупать.

В первый момент она вообще не поняла:

— Эри, что с тобой? Ты ужасно холодный! Послушай, ты холодный, как покойник — ты же болен!

— Я совершенно здоров, — говорю. — Это фокусы метаболизма. Смотри внимательно.

У неё расширились зрачки.

— Что это?

— «Жучок». Вживлённое следящее устройство. Если хочешь мне помочь, ты его вырежешь.

Она опять заглянула мне в глаза.

— Эри, кто ты?

Я улыбнулся.

— Диверсант. Мне полагается тебя выпотрошить и бросить твою потрошённую тушку у входа в ваше человеколюбивое заведение. Написав над тушкой кровью, взятой из твоей артерии, что-нибудь вроде «миссионеры — дерьмо». И если ты не избавишь меня от этой штуки, мне придётся-таки это сделать.

Она потыкала меня пальцем в спину. И пролепетала:

— Я не верю.

Вот оно. Самка из стада. Она легко поверила, что она единственная, и что я влюблён с первого взгляда, как все эти существа, но любые попытки предупредить или попросить о помощи по-настоящему отталкиваются от сознания, как вода от жира.

— Каримэ, — сказал я, — эту штуковину всунули в меня плохие люди. Она причиняет мне боль. Помоги мне от неё избавиться, пожалуйста.

— Тебе будет больно, — сообщила она.

Я глубоко вдохнул и нежно вспомнил Дью. И испытал такой приступ острой ненависти к Дереку и его людям, что успокоился.

— Милая, — сказал я, — мне будет больно, если ты этого не сделаешь.

Она резала меня долго, и это вправду было мучительно. Я не знаю, чем она занималась в своей медицинской миссии — может, ставила градусники или выносила за хворыми горшки, но сделать глубокий разрез на живом существе ей было страшно, а выковыривала передатчик она нестерпимо медленно. И всё время лепетала что-то успокаивающее, пока я не рявкнул, что мне это мешает.

Не столько мешало, сколько напоминало сюсюкающего Дерека. Бесило.

Но разглядывая эту окровавленную пуговицу на своей ладони, я Каримэ всё простил. Как бы там ни было, она оказалась первой человеческой женщиной, оказавшей мне услугу иначе, чем предоставив собственную кровь на обед. Правда, я не был уверен, что ею двигало бескорыстие — она все ещё считала меня самцом своей породы, а как самец человека я казался ей отличной добычей.

И нечего она заранее не приготовила. Сперва вытащила передатчик, а уже потом сунулась доставать перекись водорода и йод. Обернулась ко мне с тампоном и увидела, что рана уже на треть закрылась и кровь не течёт. И уронила бутылку перекиси на пол.

— Господь Великий! Как это? Этого не может быть!

В ответ я показал ей клыки. Она села. Я открыл форточку и швырнул передатчик за окно.

— Каримэ, — сказал я, — запомни. Если какой-то милый парень называет тебя единственной при первой встрече, обещает звёзды небесные, улыбается и болтает, а руки у него холодные, как у мертвеца — беги. Он хочет тебя убить, выпить кровь. Он не человек. Как я.

Её глаза стали влажными, а взгляд — напряженным, как у загнанного животного.

— Ты меня убьешь? Если ты не человек, то кто?

— Каримэ, — сказал я, — знаешь, я очень устал. Я голоден и поспать хочу. Я посплю у тебя и уйду. Хорошо?

Она ошалело покивала.

— Вот здесь, на диване. Хорошо?

Она снова покивала. Я сбросил ботинки и устроился на её диванчике, насквозь пропитанном запахом духов и Каримэ. Я неважно чувствовал себя от голода, но заснул быстро. Сквозь сон мне показалось, что хозяйка ушла из комнаты — но мне было странным образом все равно. Я отчего-то утратил чувство реальности и обычную осторожность. Я не думал о будущем — хотелось спать, и всё.

Меня разбудил глухой удар, от которого дрогнула земля.

Ночной темноты в окнах — как не бывало, хотя ночь едва перевалила за середину. За окном факелом полыхала лавчонка с пристроенным кафе, и дым от неё валил столбом, чернее, чем ночное небо. Из открытой форточки пахнуло палёным — и сразу вздёрнуло мои нервы.

Едва открыв глаза, я понял, что в квартирке — один, а моя приятельница Каримэ сбежала. И ещё понял, что нужно убираться отсюда как можно скорее, оставаться в четырёх стенах опасно. Я — не единственный диверсант в этом городе; кроме меня, тут есть поджигатель.

Мерзкая тварь, убивающая огнём. Ненавижу — кого бы она не убивала.

Я выскочил на улицу. Около горящего кафе уже работали люди; подъехали машины спасателей, на огонь выдували белую пену, он спадался. Вокруг, как ни странно, оказалось довольно много бездельников, которые смотрели на пожар и ничего не боялись — военные пытались их разогнать.

В этой кормушке, вероятно, почти никого не было, а может, те, кто был, успели выскочить. Белых автомобилей, увозящих людей лечить, нигде поблизости я не увидал.

У меня очередной раз спросили документы. Я очередной раз показал паспорт и сказал, что ночевал у случайной подружки. И тут грохнуло снова.

Не спрашивай меня, с чего это мне занадобилось к месту второго взрыва. Не знаю. Было как-то…

Я думал, Каримэ убежала рассказывать обо мне военным, но они ей не поверили. Каримэ помогла мне избавиться от передатчика, но на этом наши добрые отношения и закончились — она не придумала, где я мог бы раздобыть еды, не прокусывая никому глотку. Я был очень голоден и мне не дали выспаться. Я смотрел на людей вокруг, думал, что сейчас очень удачный момент для охоты — и не хотел убивать.

Люди воруют еду друг у друга; кроме того, они могут воровать деньги, на которые обменивается еда и прочее. Я мог украсть еду только вместе с жизнью. Больше ничего на тот момент мне и в голову не пришло — я пребывал в полном душевном разброде.

И я побежал туда, куда побежали люди — как всегда следовал за стадом… скорее, в растерянности, чем решившись на какие-то действия.

Я думаю, что в подвале дома взорвали одну из тех штуковин, которые мне показывал инструктор Дерека — а от неё взорвался и газ. В том месте, где сработала эта машинка, дом горел насквозь, как картонный — а его жители, вероятно, умерли во сне, не успев сообразить, что произошло. У тех, кто жил справа и слева от эпицентра, виделся призрачный шанс выжить, но в жарком безветрии южной ночи огонь расползался слишком быстро.

Машины спасателей подъезжали, завывая сиренами, и рваный свет пламени смешивался с вспышками синих маячков; это мельтешение света и тени мешало всматриваться — но я всё-таки некстати увидел человека на балконе шестого этажа.

Тёмную фигурку освещал только огонь, вырывающийся из окон слева и снизу. Мне кажется, люди её не видели. Наверное, она кричала — но все кричали и выли сирены. Спасатели пытались эвакуировать тех, кто ещё мог выскочить, внизу была страшная суматоха; человечек на балконе был одним из прочих — и незаметнее прочих.

Я подумал, что ему надо прыгать вниз, где растут декоративные кусты — может, упав в кусты, он и не переломает рук и ног — но этот дурак на балконе медлил и ждал, когда до него доберётся помощь.

Не доберётся.

Я подумал, что сейчас увижу, как человек поджарится заживо. Огонь, огонь в глаза… мне стало так плохо, что надо было немедленно удирать, не смотреть — но нельзя было удрать, потому что человек всё равно будет гореть, и я никуда это не дену.

Всего один из сотен, тысяч и миллионов. Ядерные бомбы, сброшенные на Нюльит, где сгорела моя матушка и многие, многие люди… Обугленные трупы, примотанные к опорам линии электропередач колючей проволокой… мои сородичи, сожженные на кострах и сожженные струёй напалма… Тебе хочется, чтобы остановили, прекратили, прохлады — или, хотя бы, отсутствия боли — но ведь никто не слышит…

И я совершил самый идиотский поступок в своей жизни.

Я закричал человеку на балконе: «Прыгай вниз! Прыгай вниз!» — но он не услышал или побоялся прыгать. И тогда я решил, что поднимусь наверх и столкну его сам.

Дичайшая блажь.

Подняться, цепляясь за всевозможные выступающие детали балконов — для меня не составило бы труда, но все эти трубы и решётки оказались горячими и продолжали нагреваться. Я подумал, что действовать нужно как можно быстрее; снизу меня заметили только этаже на четвертом — и закричали: «Сумасшедший! Возвращайся!» Из окон тянуло, как из печи. Я ускорился, насколько смог — мне было дико страшно и как-то… странно. Будто я был виноват в этом пожаре, в этих людях, зажарившихся живьём просто так, ни для чего, ради амбиций таких, как Дерек. Будто я мог вернуть Бонифатио, вернуть Дью и вернуть в этот обезумевший мир хоть каплю здравого смысла.

Будто я виноват в том, что я есть.

Я подтянулся и махнул через чугунную решётку балкона. И увидел, что человек — молодая женщина с детёнышем. С очень маленьким, ещё совсем бессмысленным детёнышем, в том возрасте, когда они едят только молоко.

Она не прыгала, потому что убила бы своего детёныша.

— Надо вниз, — сказал я.

Девка расстегнула ремешки, на которых детёныш удерживался у её груди, и стала совать его мне в руки, всхлипывая и бормоча:

— Только ты скорей! Скорей!

Она хотела, чтобы я унёс отсюда это создание, которое ещё ровно ничего не понимает, а на себя махнула рукой. И я понял, что не собираюсь сталкивать её вниз.

— Привяжи его к себе, — сказал я. — А сама — держись.

Она перевесила младенца за спину — он тут же пронзительно завопил — и я закинул на свою шею её сцепленные руки.

— Разожмёшь пальцы — разобьётесь оба, — сказал я.

Кажется, она поняла. И я стал спускаться.

Она была довольно тяжёлой, но я рассчитан на то, чтобы, в случае необходимости, спрятать на дереве труп взрослого человеческого мужчины. Серьёзную проблему составлял огонь, а не вес людей и не координация движений. Дом полыхал факелом; пламя вырывалось из окон, все металлические решётки и трубы раскалились — и я цеплялся за горячее, чувствуя, как мои ладони едва не прикипают к железу. Самым умным было бы плюнуть на всё и прыгнуть вниз — и я убил бы девку с её младенцем, чья мизерная жизнь была ей дороже собственной.

Но я до такой степени не хотел убивать её или её потомство, что скулил от ожогов, как животное, но карабкался дальше, ускоряя и ускоряя движения. Спрыгнул вниз, когда уже был уверен, что удержусь на ногах. Кажется, со второго этажа.

Девка рыдала и целовала меня — отвратительный обычай стада, но у меня не было сил отмахнуться. Она обслюнявила меня, как щенок, её детёныш орал, а я стоял, протянув руки ладонями вверх, и чувствовал только боль и тошнотворный запах горелого — мои волосы и одежда, кажется, тлели, а лицом я всё ещё чувствовал жар, и кожа саднила от её поцелуев.

Люди, стоявшие вокруг, дотрагивались до меня и рассказывали, как я хорош, пока маленькая старая женщина, сильно пахнущая аптечной химией и одетая в комбинезон медика, не растолкала всех и не взяла меня за локоть.

— Милый, — сказала она, — пойдём-ка, я взгляну на твои бедные руки. Ты сжёг их глубже, чем думают все эти обалдуи.

— Не надо меня трогать, — сказал я. — Это пройдёт.

— Конечно, пройдёт, — сказала старуха. — Потом.

В её голосе было нечто, заставляющее повиноваться людей — и я, почему-то, пошёл к микроавтобусу медицинской миссии Союза Справедливых.

Потом я сидел в микроавтобусе, с марлей, пропитанной эфирным маслом, на ладонях, ждал, когда восстановится моя сожжённая кожа, и наблюдал, как старуха — её называли Мать Нази — командует медиками.

Медики штопали искалеченных людей; Нази вела себя с ними, как альфа — да, судя по всему, и была тут альфой, но совершенно необычной породы. Её интуиция — интуиция старой самки, вырастившей потомство — работала безошибочно и точно: старуха чуяла, что в каждом случае важнее всего — и командовала другими людьми мягко, как детёнышами, но совершенно непререкаемо.

Не поверишь, но и я почуял в ней альфу. Мне хотелось ей доверять — поэтому я и сидел, не уходил, точно зная, что старуха моментально учует подвох, проследив темп восстановления моих рук.

До сих пор человеческие женщины не вызывали у меня таких чувств: я сам ощущал себя детёнышем. Что-то неуловимое роднило Нази с моей матушкой… Возможно, дело в том, что она была стара и умна… Не знаю.

Микроавтобус старухи покинул пожар последним. Её люди оказывали первую помощь, вытаскивая умирающих — а другие увозили выживших в больницы, а умерших — в морги. Команда Нази повезла в больницу обгоревшую женщину — последнюю, кого сумели вытащить полуживой — а я так и остался сидеть на полу в уголке салона, рядом с аппаратом для искусственной вентиляции лёгких, и никто меня не выставил.

Уже потом, в больничном дворе, когда носилки вытащили из машины, старуха наклонилась ко мне и сказала:

— Отчего это у меня такое чувство, что тебе некуда идти, герой?

— Оттого, что мне некуда идти, — говорю.

Я стащил с ладоней её повязки. Ожоги восстанавливаются куда медленнее, чем другие раны, но мои руки всё равно выглядели не так, как Нази могла ожидать.

— Ух! — сказала она, посмотрев. — Ты же нарушаешь весь мировой порядок! Меня не обманешь, я видела ожоги второй степени, как минимум… Так что же ты такое, красавец?

— Вампир-неудачник, — сказал я. Я понял, когда люди говорят, что «нечего терять». — Я ужасно голоден, Мать Нази, я голоден уже больше недели, я могу попросить у тебя еды?

Она улыбнулась всем сухоньким тёмным личиком.

— Вампирам не предлагают булочек, да?

— Ага, — говорю. — Я — довольно узко специализированный хищник; питаюсь кровью людей — и только так. Мать Нази, где мне достать крови, никого не убив?

Кажется, она мне не поверила до конца — если вообще поверила хоть чуть-чуть. Она улыбнулась снисходительной улыбкой старой самки детёнышу, открыла автоклав и достала запечатанный пакетик с донорской кровью — наверное, проверить, что будет.

А я прокусил пластик, как человеческую плоть. Выпил эту кровь — холодную донорскую кровь, вкус которой сразу напомнил мне о Дью до тоски — и сказал:

— Мать Нази, я — довольно квалифицированный биолог, разбираюсь в фармакологии и биохимии… тебе не нужны кадры, работающие за еду? За эту отраву?

— Что ж ты пьёшь её, если это отрава? — спросила Нази растерянно.

— Не отрава течёт в твоих артериях, — сказал я. — Чтобы её достать, тебя надо убить. Как ты думаешь, вампиру может наскучить убивать за триста лет?

— Не знаю, — сказала Нази. — Людям, которые живут убийствами, это, как правило, не наскучивает. Видимо, не успевает.

Тогда я взял её за руку и потёрся щекой о её кожу, довольно-таки холодную, увядшую и сухую, с пятнами йода и печёночными крапинками. Впервые — только потому что хотелось дотронуться до человека.

— Не говори обо мне никому, — сказал я. — Люди считают меня оружием; те, кто знает, что я такое — порываются использовать… а я не хочу убивать даже для еды. Я хочу только рисовать, Мать Нази. Я могу помогать тебе лечить, если тебе это надо. Но я больше не стану участвовать в играх стада, для которых надо кого-нибудь жечь. Помоги мне.

Нази молчала и гладила меня по голове. Тогда я рассказал ей о Дью — и кажется, она поняла.

— Оставайся, — сказала она тихо. — Как я могу сообщить о тебе, если в нынешние времена совести не дождёшься и от людей… тебе жаль людей, нелюдь?

— Вы называете моих сородичей паразитами на человечестве, — сказал я. — Может, в чём-то вы и правы… но ваше человечество паразитирует само на себе. Я не хочу подражать худшим из стада — вот и всё.

— Думаешь, у тебя есть душа? — спросила Нази.

— Есть, — сказал я. — Ожоги уже затянулись совсем, сейчас болит только она.

Нази только кивнула, больше ни о чём не стала расспрашивать.

Я проработал в медицинской миссии Союза Справедливых четыре года, пока Нази не умерла от инфаркта. Это было не самое худшее время в моей жизни.

Нази родилась за Океаном, в Республике Хануш. В молодости она была подающим серьёзные надежды хирургом, но потом ей, как и Дью, показалось, что бед и зла в мире многовато. Она вступила в Союз Справедливых и стала ездить по самым неудачливым местам мира, обучаясь всему, что может пригодиться в катастрофе, на войне или в других дрянных случаях. К своим шестидесяти годам Нази стала редкостным врачом-травматологом самого широкого профиля — и её команда верила в её сверхъестественные способности.

В команде Нази я был помесью спасателя и ассистента. Мне неожиданно понравилось так работать — было интересно и вызывало что-то вроде азарта: удастся вытащить хоть кого-нибудь на этот раз или нет. Медики со спасателями из Союза Справедливых на меня надышаться не могли — я успевал обшарить упавший и горящий самолёт до взрыва, вытаскивал людей из-под завалов и определял по запаху концентрацию ядовитого газа лучше, чем химические анализаторы. Меня забавляло использование для справедливцев той информации, которую мне выдали вояки Дерека, чтобы я их убивал.

Но самое забавное заключалось в том, что спасатели Нази через некоторое время знали, что я вампир. Поголовно.

Они меня абсолютно не боялись и не спешили никому сообщать. Нази намекнула, что военные имеют на меня виды — и команда решила, что шиш с маслом военные получат. К тому же, частенько мне приходилось вытаскивать и справедливцев, случись им ошибиться — так что теперь люди были мне благодарны.

А из благодарности они меня кормили.

Моя роскошная жизнь с дорогими человеческими игрушками закончилась, когда я получил струю напалма в лицо. Никакого шика в мотании по всему свету, конечно, не было — но люди Нази разбивались в лепёшку, чтобы я не чувствовал себя погано. В частности — они давали мне крови. Я был достаточно сыт, чтобы владеть собой, и довольно быстро научился выпивать из одного человека не больше стакана, чтобы тот потом мог спокойно восстановиться.

С лёгкой руки Винса, моего нового приятеля, спасателя и громадного человеческого мужчины, способного приподнять завалившийся набок автомобиль, это называлось «донорство в пользу Эри» — для них я был Эри Арконе. Винс считал, что кормить меня забавно и небесполезно для здоровья, если взяться умеючи. Нази составила график — но некоторые девицы были не прочь его нарушить: им парадоксальным образом нравилось, когда я ими питался. Люди ухитряются найти сексуальные удовольствия в вещах, ничего общего с сексом не имеющих — девицы играли со мной в «ночной кошмар в старинном замке», а от этой игры таяли и млели. Я привык и не раздражался, когда люди тискали меня. У нас постепенно образовался забавный союз существ разных видов, в высшей степени терпимых друг к другу.

Когда же Нази узнала, что я довольно легко ставлю диагнозы по вкусу крови, меня стали использовать с утроенной интенсивностью. Я всё время был занят, у меня не оставалось времени на тоску… Тогда мне хотелось быть человеком, представляешь? Я всё время жил среди людей. Я сам изображал человека, научившись даже чувствовать от этого удовольствие.

Я много разговаривал… мне в то время нравились люди. Общество справедливцев отчасти заменило мне Дью… хотя, честно говоря, я многое отдал бы за то, чтобы поговорить именно с ним.

Когда находилось время, я рисовал. Из-за мыслей о Дью я нарисовал историю в память о нём… ты, наверное, видел мультфильм «Снисходителен к злу»? Ну так вот, Проф — это и есть Дью, фактически его портрет. Я рисовал Профа в разных ситуациях и вспоминал, как Дью улыбался, как сердился, как огорчался… как у него очки сползали на кончик носа, как в раздумье он себе чёлку приглаживал сверху вниз… Ну да, Ядовитый Народ — это и есть вампиры, именно. Я вполне намеренно их нарисовал нелюдями, почти монстрами — но с выразительными мордами, чтобы изобразить их чувства — чтобы было видно, что есть у них чувства. Так что — Гхек — это я, увы, увы… злая карикатура на себя самого…

Ты ревел, когда Профа расстреляли люди Капитана Эшли? Тогда у меня получилось то, чего я добивался. Я хотел, чтобы вы ревели. Я завидовал людям, мне хотелось уметь плакать о потерях — я замечал, что от таких слёз вам легчает. Я хотел, чтобы вы оплакали моего Дью… раз уж я сам не могу.

Впервые очень хотел издать этот комикс. Впервые рисовал именно для того, чтобы люди увидели. Вспоминал, как Дью пытался пристроить тот, старый комикс, с умирающим вампиром — а ведь то было совершенно неважно. А это — важно.

Потому что стаду было бы гораздо легче жить, если бы в нём почаще рождались такие люди… может, оно бы перестало быть стадом… Ну… это дурная философия. От людей нахватался.

Я тогда часто переезжал с места на место вместе с миссией — много видел, не только людей. У меня были две наших женщины в разных местах; обе считали, что я псих — но везучий. Я даже не пытался что-то им объяснять, но и такого полёта сердечного, как с Мириам в моём любимом Хэчвурте, больше не было. Я занимался любовью — и давал подругам уйти или уходил сам. Одна из моих подруг… Нет, не скажу. Разве что — тебе наверняка случалось видеть её на экране. И по нашим, и по человеческим меркам она прекрасна… но мы не сошлись душами.

Ещё несколько раз я разговаривал с сородичами. Забавно: я заметил, что охотились только самые юные — мои уцелевшие ровесники, как и я сам, изощрялись, находя способы не привлекать к себе внимания. Трепач, одетый с ног до головы в чёрный шёлк, носивший на шее серебряный амулет, изображающий ворона на перекрестье меча, утверждал, что человеческие девицы готовы становиться в очередь за «поцелуем настоящего вампира»; другой, в коже и заклёпках, рассказал, что нынче в стаде множество голов готово лезть из кожи вон ради того, кто будет командовать и причинять боль — у него были форменные рабы, по уши счастливые собственным положением и готовые вывернуться наизнанку ради его улыбки. Оба этих клоуна смотрели на мир весело и вовсе не были склонны к рефлексиям; впрочем, в Огненные Года они жили на нейтральных территориях, а потому не имели по-настоящему тяжелого опыта. Меня эти разговоры позабавили — и только.

Однажды, впрочем, мне случилось побеседовать с очень милым парнем — старше меня лет на тридцать, казавшимся красивым и спокойным — работавшем в засекреченном почтовом ящике, где разрабатывалось биологическое оружие. Мы проговорили целую ночь.

Его звали Наурлин. И от него я узнал, что на вампире может остаться шрам — глубокий рубец начинался у него на виске и уходил под светлые волосы. Последствие выстрела в голову. В упор. Кроме шрама остались периодические головные боли, провалы в памяти и приступы немотивированной ярости — хотя при последних я не присутствовал, Наурлин печально рассказал, как ему тяжело владеть собой в такие моменты.

Его тоже исследовали. И тоже расстреливали. И тоже использовали. И он, ненавидя людей, считал работу, нацеленную на их уничтожение, достойным смыслом жизни.

Я рассказал ему, что думал об использовании СМИ ради власти над стадом. Наурлин немедленно возразил, что жаждать власти такого рода может только представитель стада — и добиваются этого, вылизывая других людей с головы до ног. Легче пойти на компромисс — точно зная, что дело твоих рук будет стоить изрядной части поголовья смерти в муках, а кого убить ради пищи — всегда можно найти.

Я рассказал о Дью и Матери Нази, о людях, которые вели себя, как мои друзья. Он слушал с напряжённой улыбкой, сказав под конец, что вся эта история смахивает на одну из стадных агиток в пользу нравственности и веры в бога. Носиться с пищей, как с писаной торбой, вдобавок, считая её равной себе — может, и романтично, но нелепо.

Я сидел рядом с ним, мы касались друг друга, и я явственно понимал, что он вскоре будет убит. И мне, как Дью, хотелось до острой боли, чтобы Наурлин жил и чтобы жили те, кого его работа обрекает на гибель — при том, что для этого нельзя сделать, ровным счётом, ничего.

Утром я ушёл с его территории, как велел инстинкт — жалея, что я не человек. Может, человек мог бы ему помочь. В некоторых людях, именно в силу их стадных связей, есть странная сила притяжения — они могут создавать общность, тяжело описуемое чувство увеличения твоих возможностей за счет человеческой готовности прийти на помощь…

Я так не могу. Я могу только рисовать.

Я не оставил бы спасателей Матери Нази, даже когда она умерла. Я уютно чувствовал себя в их обществе, мне нравился Винс, я окончательно привык к девицам-фельдшерам и операционным сёстрам — а они привыкли ко мне. Я даже начал считать миссию собственным домом… большая ошибка.

Мать Нази сменил новый травматолог, доктор Лайн. Очень верующий.

Я раньше не общался с верующими плотно, если только не считать милого мэтра Бонифатио. От Дью слышал, что современные верующие — милые люди, стремящиеся творить добро, поэтому не ждал ничего дурного. Мои друзья-люди тоже не ждали проблем — именно поэтому и болтали со мной так же непринуждённо, как раньше. Лайн очень быстро узнал и о «донорстве в пользу Эри», и о некоторых других наших секретах.

И устроил грандиозный скандал.

Сперва пытался мягко внушать подчинённым, что я — потустороннее существо, родственник того самого дьявола, о котором сказано в книгах, считаемых Лайном священными, а потому меня должно уничтожить. Справедливцы стали спорить, а Лайн — орать и давить: я чуял запах его нестерпимого страха, более сильного, чем злоба. Девицы, обожавшие меня, пытались рассказывать о пользе, которую я приношу людям и лично им, Винс напирал на мою квалификацию спасателя и врача, но Лайн поклялся дать знать органам безопасности — и никакие доводы моих друзей-людей его не убедили.

Мне пришлось сбежать. Я чувствовал себя, как изгнанник — с документами на имя Эри Арконе даже не рискнул вернуться в Хэчвурт: меня могли затормозить на границе, если военные ещё считали меня живым. Пришлось снова раздобывать фальшивку, менять имя, мыкаться где и как попало…

Даже рассказывать не хочу, какими путями возвращался на родину и чем питался по дороге. Скажу только, что добычу не убивал — за четыре года отлично научился питаться не насмерть. Зато и привык к спокойной жизни, к тому, что есть, с кем поболтать — и заметил, что одиночество угнетает меня.

В Хэчвурт я добрался только после войны. На тот момент у меня был настоящий паспорт Каита на настоящее имя — такой сентиментальный стих на меня нашёл — и я вполне официально снял угол и на некоторое время устроился на работу. Как человек — фармацевтом в небольшую фирмочку, производящую лекарства. Ушёл оттуда, когда продал несколько комиксов… в частности, «Снисходителен к злу» — и потом написал сценарий для мультфильма. Сейчас только рисую… хватило нескольких лет для известности. Восстановил себе роскошную квартиру, красивые тряпки и прочую мишуру, которая делает жизнь удобной. И питаюсь, совсем как в юности, девицами разной степени непотребности.

Не как «художник Кин'Рэу» — как «настоящий вампир», ха… Я тоже завёл себе чёрный костюм, плащ и широкополую шляпу; всякие побрякушки, типа серебряных воронов на мечах и прочих дешёвых символов нечистой силы, не ношу, конечно, но нашёл в какой-то антикварной лавчонке тяжёлый перстень с тёмным рубином — чуть постарше меня. Ношу, как фамильную реликвию. Обычно этого антуража хватает для приятного вечера с угощением; правда, многие девки ждут секса — но им приходится довольствоваться ужином в ресторане. Логично же — платить ужином за ужин, правда?

У меня даже есть с полдюжины постоянных подружек, готовых сорваться на встречу, стоит снять телефонную трубку. Им льстят шрамы от укусов, они кажутся себе храбрыми и крутыми — и в высшей степени популярны среди современных любителей нечистой силы… Они, к слову, поголовно выписывают твой журнал — это интервью их здорово порадует… Всё это мило, но они — дуры…

Однажды я дрался из-за девицы, представляешь? С каким-то её ошалелым поклонником и компанией его приятелей. Он орал на всю улицу, что я устраиваю дешёвый балаган, изображаю из себя демона, а сам — молокосос убогий… пришлось показать ему, что питаюсь я вовсе не молоком — но, скорее, шутя. Ему хватило одного укуса, плюс — я вывихнул запястье его дружку с ножом, а этот болван даже не дал вправить вывих. В стародавние времена я убил бы всех… сейчас думаю, что у них есть право жить, как им любо. Оставим стаду его коронное право жрать себя без посторонней помощи…

От политиков, военных и силовых структур я стараюсь держаться как можно дальше. Ни одному человеку, заточенному под насилие над себе подобными, я слова не скажу. Если мне вдруг кажется, что за мной следят — немедленно пропадаю из виду. Лучше жить на чердаке, чем быть чьим-то оружием.

Однако, я устал болтать… оказывается, тяжело говорить одному. Знаешь, мне так хотелось бы найти собеседника! Только настоящего — и я стал бы заниматься любым человеческим делом за одну возможность от души поговорить о чём-нибудь интересном. Но среди моих знакомых биологов нет ни одного похожего на Дью, а среди врачей я напрасно ищу подобие Матери Нази. Наверное, стоит подождать…

Выключай… Что?

Нет, дружище, журналистика — это всё-таки, не для меня.

© Copyright Далин Максим Андреевич, 05/07/2011.

Content

Макс Далин
Интервью