Петр Киле

ЭСТЕТИКА РЕНЕССАНСА

[Статьи и эссе]

Воспоминания в Летнем саду

Мы видим Решетку Летнего сада с внутренней стороны; она идет вдоль Невы, от Лебяжьей  канавки до Фонтанки, где в углу стоит Летний дворец Петра I.

Другая ограда Летнего сада, невысокая, с маскаронами, идет вдоль Мойки, ответляющейся от Фонтанки и смыкающейся с Лебяжьим каналом, как правильнее будет называть, - таким образом, Летний сад - остров, что создает особое ощущение уединения среди высоких вековых деревьев, знакомое мне, вынесенное из раннего детства, когда вступить на остров всегда было интересно, словно в неведомое делаешь шаг. А здесь под сенью листвы, на фоне коры вековых деревьев статуи, безмолвно-выразительные, полные потаенной в мраморе жизни и грации.

За Мойкой Михайловский (Инженерный) замок... Входим мы в Летний сад здесь, огибаем Карпиев пруд, единственный сохранившийся со времен Петра I, и открывается главная аллея с перспективой до Решетки вдали... Вид осенью.

Я не помню первого посещения Летнего сада, но это произошло, думаю, осенью вскоре после моего приезда в Ленинград, поскольку я поселился в общежитии за три дома от Невского проспекта, а в конце улицы - Большой Конюшенной - река Мойка, перейдя которую, можно выйти к Неве или по Миллионной выйти на Марсово поле, за которым прямо вдали деревья Летнего сада, а справа - Михайловского сада, докуда от общежития было и вовсе близко, и мы там играли в волейбол, там Михайловский дворец (Русский Музей) просматривался с тыльной стороны.

Если выйти из Михайловского сада в сторону Инженерного замка, то, перейдя Мойку здесь, можно было попасть в Летний сад. Таким образом, еще школьником я прожил три года в самом центре Петербурга, в двух остановках автобуса от Летнего сада. Затем на три десятилетия, хотя я буду жить буквально в двух шагах от Таврического сада, именно Летний сад станет постоянным местом моих прогулок, то есть я обыкновенно приходил сюда с книгой и читал, вольно или невольно наблюдая жизнь в «ее мимолетных мелочах».

Здесь будут как нельзя кстати и исторические воспоминания. Как Петербург, как Петергоф, Летний сад - создание Петра I. Он сам выбрал место и для Летнего сада, был автором первого плана, в осуществлении которого принимали участие архитекторы И.Матвеев, Д.Трезини, Ж.-Б.Леблон, А.Шлютер, М.Земцов, садовники Я.Роозен, И.Сурьмин и немало талантливых мастеров и строителей, оставшихся неизвестными.

Первоначально Летний сад состоял из трех садов: на месте Инженерного замка и Михайловского сада были оранжереи и погреба для хранения припасов и заморских вин; пространство нынешнего Летнего сада прорезывал поперечный канал, разделявший Невскую часть от второго сада - «огорода» с плодовыми деревьями и кустами, с теплицей и оранжереей.

Невская часть, или парадная, была разбита как регулярный парк с геометрически правильной планировкой. Здесь появились первые фонтаны в России и первые мраморные изваяния. Фонтаны были во всех уголках сада, одноструйные и многоструйные, отделанные белым мрамором или пудожским камнем. Вода - любимая стихия Петра I и в виде моря, и каналов, и как игра струй фонтанов, стихия, которую человек подчиняет своей воле творца.

Карпиев пруд, что при входе со стороны Мойки и Михайловского замка, при Петре имел многоструйный фонтан посередине. Были вырыты и другие пруды, в которых разводили лебедей, гусей, уток, а также карпов и серебристых окуней. Были голубятни и птичники с редкими певчими птицами. Был и зверинец для животных из заморских стран.

Был создан лабиринт из сложной системы дорожек среди кустов, с углублениями-нишами, где бил фонтан, их было 32, и каждый фонтан был украшен персонажами басен Эзопа, отлитыми из свинца (по рисункам М.Земцова, как и проект лабиринта).

Кроме всех подобных затей, в Летнем саду был сооружен грот, внутренные стены которого были покрыты морскими и речными раковинами, разноцветными камнями и толченым стеклом. В центральном зале - фонтан с Нептуном и водяной орган, воспроизводивший приглушенные звуки моря под напором воды; в боковых залах - мраморные скульптуры, на стенах - лепные барельефы.

В Летнем саду был установлен и огромный Готторпский глобус, подарок из Германии, со звездным небом во внутренней сфере, затем перенесенный в Кунсткамеру.

Помимо этих чудес, посетителей Летнего сада уже в первые годы его создания поражало обилие мраморных скульптур, доставленных морем из Венеции и Рима. Все «затеи» царя имели временный, учебно-развлекательный для населения города характер, но идея Летнего сада изначально обладала для Петра и его сподвижников совершенно особым значением, пока будет строиться город на Неве. У нас до сих пор не отдают отчета в том.

Карпиев пруд, Летний дворец и скульптуры в большинстве своем сохранились из эпохи Петра I. Выбор скульптур и бюстов не был случайным, многие сделаны итальянскими ваятелями начала XVIII века по прямому заказу представителей царя, знатоков искусства Саввы Рагузинского, Юрия Кологривова и Петра Беклемишева. Они хорошо знали вкусы и интересы царя вообще и конкретно в связи с идеей и планом Летнего сада.

Поэтому имеет смысл взглянуть на собрание скульптур и бюстов в Летнем саду с точки зрения миросозерцания Петра I, его познаний в мифологии, истории и искусстве, что он творчески воплотил в создании Летнего сада, Петергофа и Петербурга. Многие и поныне думают, что это приобщения, заимствования и работа иностранных архитекторов.

Петр I не стремился к тому, чего не понимал, не делал того, чего не умел делать, он все осваивал практически, своим умом, познаниями, как строить корабли, здания, закладывать сад, строить город, создать новую породу людей, проявляя универсализм гениальных мастеров Ренессанса.

Приезжие архитекторы и мастера лишь воплощали его мысль и волю, подпадая под воздействие ренессансного импульса эпохи преобразований, что отнюдь не прерывается со смертью Петра, ибо эпоха Возрождения в России только-только взошла, устремляясь по восходящей линии. И заря ее просияла в Летнем саду.

Выделяются по тематике три группы скульптур и бюстов:  аллегорические, мифологические и исторические. То, что Петр I прежде всего обращает внимание к истории и мифологии Древнего Рима, к римской классике, с чего зачиналась и эпоха Возрождения в Италии, это естественно.

По истории это бюсты римских императоров, бюсты жен римских императоров, или просто бюсты «Римлянка», «Женщина в серой драпировке», «Юноша в лавровом венке», «Старик в берете», «Женщина в восточном уборе» - это соприкосновение с историей и с жизнью Рима, что интересно для Петра, и он думает, что это будет интересно всем в России.

Петр I по всем своим устремлениям просветитель - еще задолго до появления просветителей во Франции, такова сущность и природа ренессансной личности.

Лабиринт с баснями Эзопа, грот, Готторпский глобус, кадки с южными растениями в оранжерее, которые летом выносились в сад, многие диковины, которые потом оказались в Кунсткамере, - все носило, если угодно, характер уроков ликбеза.

И мифологию Петр воспринимает именно как римскую, что тоже исторически естественно, мы видим статуи «Беллона», «Церера», «Помона», «Вертумн», а также «Немезида», «Нимфа», «Нимфа воздуха», «Эвтерпа», «Талия» (из древнегреческой мифологии). Следует заметить, Петр I особо выделяет Минерву из римской мифологии, богиню мудрости, покровительницу наук и ремесел.

Кроме «Минервы» в саду, мы видим барельеф над входом в Летний дворец Петра I «Минерва, окруженная трофеями». Это не все. В нижнем вестибюле - дубовое резное панно «Минерва». В кабинете Петра I плафон «Триумф Минервы». И это не все. В спальне Екатерины I шпалера «Минерва».

Близость к римской истории и мифологии, а также библейская мифология, предопределяют интерес Петра I к аллегорическим изображениям, тем более что они могут нести актуальное, животрепещущее содержание. Это «Слава», «Архитектура», «Мореплавание», скульптурная группа «Мир и Изобилие», венчающая победу в Северной войне.

Вполне актуальны и другие аллегорические изображения в мраморе: «Искренность» и «Истина», «Аврора», «Закат», «Ночь», «Милосердие», «Сладострастие», «Красота», «Юноша», а также бюсты «Внимание», «Страдание», «Смех», «Ирония», «День», «Изобилие».

Летний сад в его первоначальном виде - это как Сады Медичи во Флоренции. Он сыграл, теперь становится ясно, удивительную, уникальную роль в формировании нового миросозерцания у русского народа из строителей  и жителей уже в первые десятилетия Петербурга, прежде всего, разумеется, из дворянского сословия, купечества и разночинного городского населения.

С Грецией связаны скульптурные группы «Сатир и вакханка», «Амур и Психея», статуи «Нимфа», «Нимфа воздуха», «Эвтерпа», «Талия», бюсты Александра Македонского, Демокрита и статуя Венеры, которая сразу оттеснила все другие скульптуры, даже Минерву, поскольку Петр I уже отдавал отчет всецело, откуда пришло Возрождение в Италии и в других странах.

В Летнем саду, где происходили ассамблеи и всевозможные празднества, устраивается нечто невиданное на Руси: чествование мраморного изваяния обнаженной женщины, языческой богини любви и красоты, белой дьяволицы, по представлениям христиан. Празднество воспроизведено в статьях «Венера Таврическая» [Литературно-художественный альманах «Феномен», № 4 Октябрь - Декабрь 2007 г. (http://www.renclassic.ru/Ru/Phenomenon/630/)] и «Эпоха Петра Великого» [Ренессанс в России. Книга эссе (http://www.renclassic.ru/Ru/35/, http://lib.rus.ec/b/421839)].

После смерти Петра постепенно Летний сад приходит в запустение. Там, где ныне Михайловский замок, был выстроен Франческо Растрелли Летний дворец императрицы Елизаветы Петровны, который был разрушен Павлом для возведения его замка. Статуя Венеры находилась в Летнем саду до середины XVIII века. С возведением Таврического дворца и сада, первоначально как подарок Екатерины II светлейшему князю Потемкину, со средоточением там произведений искусства, Венеру перевезли туда, что, возможно, спасло ее от новой угрозы гибели.

В 1777 году сильное наводнение с ураганным ветром нанесло большой урон Летнему саду: была разрушена фонтанная система, пострадали грот и значительное число скульптур. Вместо восстановительных работ, были засыпаны «гаванец» у Летнего дворца, поперечный канал и Овальный пруд, разрушен грот, разобраны галереи, беседки, птичники. Трудно сказать, какая судьба ожидала Летний сад, если бы не сооружение ограды со стороны Невы, начатое в 1770 году и завершенное в 1784 году.

Решетка Летнего сада, считают, по проекту архитектора Ю.М.Фельтена, который спроектировал гранитное оформление петербургских набережных, изготовленная тульскими кузнецами и каменотесами села Путилова, высокая, ажурная, прозрачная для вод Невы и неба над городом с золотым шпилем Петропавловского собора явилась венцом создания Петра I. Летний сад обрел уникальное оформление.

Ограда со стороны набережной реки Мойки, с изображением головы Медузы Горгоны на щитах, была отлита в 1827 году на Александровском заводе в Петербурге по проекту архитектора Л.И.Шарлеманя. На месте грота К.И.Росси выстроил павильон «Кофейный домик» (1826 г.). Статуя «Аполлон» в Летнем саду находится с 1830 года. Это копия итальянского скульптора П.Трискорни (1820 г.) с римского оригинала I в. из музея Ватикана. Это и есть Аполлон Бельведерский. Первоначально он был помещен в одной из ниш Михайловского замка.

Летний сад с Летним дворцом Петра I, который не занимает центрального положения, не был задуман изначально как царская резиденция, по примеру резиденций королей Европы. Он был создан в большей степени как общественный сад, где происходили приемы, ассамблеи, балы-маскарады и празднества. Уже в XVIII веке он превратился в городской сад для «прилично одетой публики».

Пушкин, привезенный в Петербург в 1811 году для поступления в Царскосельский Лицей, первым делом отправился на прогулку в Летний сад, где встретил подростка, которого тоже  определяли в Лицей, это был Пущин, «мой первый друг, мой друг бесценный...»

Впоследствии Пушкин расскажет с улыбкой о воспитании его героя Евгения Онегина в детстве, что заключало в итоге: «и в Летний сад гулять водил». Онегин, как юные поколения в дворянских семьях, не сознавая, впитывал с восприимчивостью детской души ту особую атмосферу, созданную впервые в России в Летнем саду, затем распространившуюся в Петергофе, в Царском Селе и в Петербурге вплоть до Москвы и других городов России, до дворянских гнезд, героическую и пленительную атмосферу эпохи Возрождения в России.

Пушкин жил всегда неподалеку от Летнего сада - и на Мойке, и на набережной Кутузова, и на Пантелеймоновской улице, в двух последних случаях (по времени первых) совсем близко. Обычно приводят слова Пушкина из его письма жене: «...Летний сад мой огород. Я вставши от сна иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. Я в нем дома». Поэт говорит «мой огород», помня об «огороде» Петра I, где взошли, если витиевато выразиться, цветы русской поэзии и культуры. Конечно, Пушкин «в нем дома».

Вероятно, впервые в яви мраморные изваяния полуобнаженных женщин я увидел в Летнем саду, но этого не помню, Летний сад просто вошел в мою жизнь, как и город, чудесное воплощение устремлений Петра I. Это была данность, как небо и солнце, но и небо и солнце в прекрасном городе светят иначе, ни туманов, ни дождей не помню, какие болота, Боже! Самое чудесное - явление Ренессанса в России - не заметили, не осознали до сих пор!

Летний сад закрывается на реставрацию, с какими-то планами реконструкции, вплоть до оранжереи... Но идея Сада, как она прояснилась исторически, с сохранением лишь скульптур, предполагает, что ничего из первоначальных затей, вплоть до оранжерей, не нужно. Деревья и кусты, аллеи - все это требует обновления на будущие времена, а статуи - реставрации или замены на мраморные копии, хотя это по нынешним временам безумно дорого...

Пруды с рыбами или аквариумы, что будет в духе затей Петра на современный лад, и фонтаны, фонтаны с прекрасной отделкой могут быть воссозданы... Сад должен остаться открытым, как уже третье столетие, для  молодых мам и бабушек с детишками, местом свиданий и встреч все новых поколений... Вряд ли имеет смысл что-то восстанавливать из времен Петра I, вплоть до канала с причалом у Летнего дворца.

_______________________

© Петр Киле 2007 г.

[Литературно-художественный альманах «Феномен», № 4 Октябрь - Декабрь 2007 г. (http://www.renclassic.ru/Ru/Phenomenon/652/659/)]

_______________________

Северное Возрождение и Россия

(Заметки на полях)

Эпоха Возрождения, Ренессанс как понятие и ярчайшее представление - это прежде всего и по преимуществу Италия и даже ее отдельные города Флоренция, Венеция, Рим. Италия явилась страной классического Ренессанса, как некогда Афины - классической древности. Что касается других стран Европы, даже Франции и Испании, непосредственных соседей Италии, ренессансные явления в жизни и искусстве проявились там, по разным причинам, далеко не в полной мере и весьма специфически, что бросается в глаза, стоит нам выйти за пределы Аппенинского полуострова. Или раскрыть Универсальную энциклопедию для юношества «Искусство» (М., 2002 г.), прекрасное во всех отношениях издание.

О Возрождении в Нидерландах там объявляется без обиняков: «Выгодное географическое положение и блестящее развитие художественных ремесел к началу XV в. позволило Нидерландам синтезировать ренессансные эстетические завоевания Италии, Франции и Германии с мощным воздействием самобытной демократической культуры, с ее характерной для народного мировосприятия жанровой непосредственностью и поэтизацией скромного повседневного быта».

Если бы также, без предубеждений, отнестись к России и к русскому искусству! Между тем развитие городов и торговли в Нидерландах в самом деле создали, как во Флоренции и особенно в Венеции, условия для расцвета мысли и искусств, осознанных как Ренессанс.

В основе Ренессанса - гуманизм и красота, с созданием классического искусства и стиля. То, что мы видим в творчестве Ян ван Эйка, это скорее проторенессанс, чем синтез ренессансных эстетических завоеваний Италии, но Франции и Германии, можно сказать, что особенно относится к творчеству Рогира ван дер Вейдена, Иеронима Босха и Питера Брейгеля. Это весьма специфическое мировосприятие и искусство, сохранившие тесные узы связи с христианством и народным творчеством, без обращения к классической древности как к первоистокам.

«Воз сена» и «Сад земных наслаждений» Босха - удивительные и в высшей степени самобытные картины, по цветовой гамме, как «Св. Мария Магдалина» ван дер Вейдена, отдают Востоком. Это миниатюры в книгах, вырастающие до станковой живописи. Это готика в живописи.

Ренессанс в Италии достиг классических вершин в архитектуре и живописи именно с преодолением готики, чего не произошло ни в Германии, ни во Франции.

О Питере Брейгеле, творчество которого воспринимается как «блистательная страница европейской культуры Возрождения», в энциклопедии сказано: «В 1552 г. Брейгель побывал в Италии, но остался чужд антропоцентрической философии итальянских мастеров». То есть чужд гуманизму. Что делать, сами художники Возрождения в Италии по эту пору впадали в разочарования и мистицизм, что мы находим в творчестве нидерландского художника. Утро, полдень Ренессанса, блистательные явления европейской культуры, клонились к ночи, с усилением трагического миросозерцания, что видят в картине Брейгеля «Слепые».

Если Ренессанс - это гуманизм, личностно-материальная эстетика, с утверждением красоты, как у древних, то в Нидерландах мы находим нечто совсем иное: приземленная готика в живописи у Босха превращается в приземленное барокко у Брейгеля. По сути, это Ренессанс невызревший и впавший в мистицизм. Классическая живопись в Голландии и

Фландрии появится позже в творчестве Рембрандта и Рубенса.

О Возрождении в Германии в энциклопедии сказано: «Сложное развитие духовной культуры Германии связано с катастрофически напряженной социальной жизнью этого периода. Идеи Реформации наложили мистический отпечаток на развитие светских жизнеутверждающих тенденций ренессансного искусства Германии».

И здесь о ренессанском искусстве говорить особо не приходится, кроме творчества двух-трех художников, и в первую очередь Альбрехта Дюрера. Готика и Реформация, как бы к ним ни относиться, явления, противоположные к Ренессансу. О жизни и творчестве Дюрера мы поговорим отдельно. Он представитель Высокого Ренессанса.

О Возрождении во Франции в энциклопедии для юношества сказано: «Франция - сердце великой готической традиции, в недрах которой уже в XIII столетии мир средневековых представлений столкнулся с потребностью более просветленного и реалистически-чувственного эстетического освоения бытия. Победа ренессансных идей, образов и форм разрешилась ко второй половине XV в., когда Франция стала единым государством со светской аристократической ориентацией художественной жизни».

Меня удивляют эти фанфары в отношении Франции, какие с большим основанием могли бы прозвучать в отношении России, как мы увидим. Готика во Франции не была преодолена классической традицией, как в Италии в эпоху Возрождения. Жан Фуке, один из крупнейших миниатюристов и родоначальник ренессансных тенденций в станковой живописи, Жан Гужон, воссоздавший красоту античных статуй во Франции, Жан Клуэ, автор «Портрета Франциска I» - это все и это Ренессанс? Впрочем, ренессансные идеи и создания из Италии легко распространялись по всей Франции, разумеется, прежде всего среди знати.

Возрождение в Испании и в Англии, известно, связано в большей мере с театром, о чем поговорим отдельно.

Ренессансные явления коснулись и отдельных восточноевропейских стран, как Польша и Чехия, но как бы не были допущены в средневековую Русь «нераденьем наших предков», как выразился царь Петр I в речи при спуске корабля «Шлиссельбург» 28 сентября 1714 года. Он еще тогда заявил на весь мир: «Теперь пришла наша череда». Но его не услышали... В энциклопедии для юношества читаем:

«Новое время начало свой отсчет в России почти с вековым опозданием. Ей предстояло за 100 лет пройти путь, этапы которого в Европе назвали Ренессанс, барокко, классицизм. Петровские реформы, открытие Московского университета в 1755 г., основание Петербургской академии художеств, широкие международные контакты - все это способствовало качественному изменению искусства: архитектура, живопись, скульптура обрели права на светскость».

Знаете, это смехотворно и позорно. В европейских странах всюду разглядели Ренессанс, даже там, где его нет, а в России, видите ли, «Новое время начало свой отсчет... почти с вековым опозданием». Однако осознают, что переход от Средневековья к Новому времени - один из признаков такого явления, как Ренессанс. Россия и перешла в свои исторические сроки с началом реформ Петра к Новому времени, с появлением светского искусства, другого признака такого явления, как Ренессанс.

«Ей предстояло за 100 лет пройти путь, этапы которого в Европе назвали Ренессанс, барокко, классицизм». Это в Европе. Но в отношении России не хотят говорить о Ренессансе, хотя ясно, что с началом преобразований царя-реформатора Россия вступила в эпоху Возрождения, запаздывая по отношению к Англии на столетие, как она запаздывала по сравнению с Италией.

Мы видим, эпоху Ренессанса блистательно и полномасштабно пережила лишь одна Италия, все другие европейские страны лишь частично под знаком итальянского Возрождения, в силу различных условий, и весьма специфически.

Поэтому нас не должно смущать, что ренессансная эпоха в России взошла позже, чем в странах Европы, и она развивалась под знаком века Просвещения в Европе, идеи которого, кстати,  были заложены в программу петровских преобразований - еще до просветителей - и соответствовали гуманизму итальянского Возрождения. Недаром царь Петр устроил в Летнем саду празднество в честь античной гостьи Венеры (Таврической). А у нас славянофилы и западники по их односторонности увидели лишь заимствования и приобщения, мол, «барокко, классицизм», так и не осознав ренессансных явлений русской истории и русского искусства. В принципе, заимствования и приобщения - это естественный процесс в развитии цивилизаций и культур, но к ним дело не сводится, исторические процессы в разных странах протекают по-своему, как это мы видели в странах Европы, и в свои исторические сроки.

То, что Ренессанс завершается барокко, пронизанного мистицизмом, что Европа преодолевала обращением к классицизму, вовсе не означает, что Россия должна была заимствовать и приобщаться к этим художественным направлениям, как и поныне считают историки искусства.

Барокко и классицизм - две стороны классического стиля Ренессанса, они проступали у многих художников эпохи в том или ином виде, лишь у высших представителей Высокого Возрождения мы находим классику, как у древних. Закатные явления в умонастроении и в искусстве проявились в барокко, с преодолением его мистицизма через классицизм, то есть с новым обращением к первоистокам, к классической древности. Это Европа пережила после Ренессанса этапы развития: барокко, классицизм, неоклассицизм в иных странах, романтизм, - в то время, как Россия пережила в свои исторические сроки Ренессанс.

Но, самое удивительное, в силу особых исторических условий, в каких дали себя знать ренессансные явления в Российском государстве, эпоха Ренессанса в России была всеобъемлющей, не в пример, как в других европейских странах, о чем шла речь выше, и даже по сравнению с Италией.

Как?! Даже для меня откровение в том, но все это имеет объяснение, - Ренессанс в России вызрел и развился в особых условиях, что следует рассмотреть здесь вкратце (заинтересованных лиц отсылаю к моей книге «Ренессанс в России», опубликованной пока лишь на сайте). Суть не в отсталости России, как считали, с необходимостью приобщения к европейской цивилизации и культуре, это чисто внешний взгляд, а в исторических сроках, когда Россия подошла к черте, отделяющей Средние века от Нового времени, в полном соответствии с ее внутренним развитием.

Здесь уникальная особенность, как в России зачинались ренессансные явления - от царя-реформатора, который отодвинул церковь, то есть само средневековое мировосприятие, с обращением к первоистокам европейской цивилизации и культуры - к классической древности... К ней-то Россия припала непосредственно, что прояснится в эпоху Пушкина совершенно.

Один из основных признаков Ренессанса, кроме упомянутых, это формирование национального языка и развитие национальной литературы, как мы наблюдаем и в Италии, и в Англии, а в России - от Ломоносова и Державина до Льва Толстого и Чехова, с явлением русской классической литературы, одного из самых необходимых признаков Ренессанса. Вы все будете твердить о заимствованиях и приобщении?

Ренессанс - это городская культура, особые периоды ее расцвета. Недаром мы говорим Золотой век Афин, Золотой век Флоренции или Венеции. Есть все основания говорить о Золотом веке Санкт-Петербурга.

_______________________

© Петр Киле 2007 г.

[Литературно-художественный альманах «Феномен», № 1 Январь-март 2007 года (http://www.renclassic.ru/Ru/Phenomenon/68/511/)]

_______________________

Русский портрет второй половины XVIII века.

Русская живопись второй половины XVIII века - совершенно новое явление, независимое от западноевропейских веяний в живописи от классицизма до романтизма, это ранний ренессансный реализм, ренессансная классика, что становится особенно очевидным, когда высокая классика как в живописи, в архитектуре, так и в литературе не замедлит явиться в первой половине XIX века.

Всему этому есть объяснение. Поскольку художник обратил взор от лика Спаса и богоматери к лику человека - самая характерная черта ренессансного миросозерцания и искусства, то естественно ведущим жанром, в течение XVIII века почти единственным, становится портрет и высшие художественные достижения связаны с ним.

Человек во всей его трепетной жизненности - вот что одно волнует и занимает художника, то как образец гражданских добродетелей, то сам по себе, самоценна личность человека, она достойна всяческого уважения, внимания и восхищения. Эта человечность чувств и самосознания личности проступает уже у Матвеева в «Автопортрете с женой» и становится отличительной чертой русского портрета в творчестве Ф.С.Рокотова, Д.Г.Левицкого и В.Л.Боровиковского.

Ф.С.Рокотов (1735 или 1736 - 1808) родился в Воронцове под Москвой, где находилась усадьба князя П.И.Репнина, в шести километрах от Калужской заставы; происходил он, видимо, из крестьян, но по всему рано проявил выдающиеся способности к рисованию и получил возможность овладеть ремеслом живописца еще в Москве.

Первое известие о молодом художнике исследователи находят в письме М.В.Ломоносова от 27 сентября 1757 года И.И.Шувалову, куратору Московского университета и основателю Академии художеств в Петербурге. В это время Рокотов оказывается в Петербурге, он автор «Портрета неизвестного» («1757 Году Марта 15 дня» - подпись художника), ему поручают писать портрет великого князя Петра Федоровича (1758), с чем он прекрасно справляется.

Между тем «по словесному приказанию» И.И.Шувалова Рокотова зачисляют в Академию художеств в 1760 году, очевидно, не столько для обучения, сколько для чина, поскольку уже в апреле 1762 года ему присваивается звание адъюнкта с жалованьем «по триста рублионов» за портрет теперь уже императора Петра III.

Вместе с Рокотовым в Академию художеств были приняты Антон Лосенко и Иван Ерменев, Федот Шубин, Василий Баженов и Иван Старов, будущие известные живописцы, скульптор и архитекторы. Художественное образование в России обрело устойчивое русло, и это случилось при императрице Елизавете Петровне.

Гибель Петра III и восшествие на престол Екатерины II не отразились на судьбе Рокотова. Ему было поручено исполнить коронационный портрет новой императрицы. Сохранился небольшой этюд с натуры с точной датой: «писан» в 1763 году, месяц май 20 дня. Парадный портрет был закончен к июлю и, очевидно, понравился императрице, он неоднократно повторялся художником и другими, и тогда же Рокотов писал портреты братьев Орловых, возведенных в графское достоинство.

Рокотов становится, что называется, модным художником. В 1765 году Рокотову присваивается звание академика, правда, не за портреты, за картину «Венера и Амур», видимо, требовалась сюжетная композиция, «история», пусть и мифологическая. На вершине успеха и карьеры Рокотов покидает столицу  - около 1766 или 67 года он оказывается в Москве, куда его, вероятно, давно тянуло - подальше от академической службы и парадных портретов. Именно в Москве Рокотов становится уникальным художником, может быть, поэтому вскоре забытым почти на целое столетие.

Его портреты находились в частных собраниях или висели в домах, где нередко уже не помнили и не знали, кто на них изображен. В 1892 году Павел Михайлович Третьяков приобрел «Портрет А.М.Римского-Корсакова» малоизвестного художника. В 1907 году Совет галереи приобрел «Портрет поэта В.И.Майкова». Лишь после Октябрьской революции с потоком полотен из частных собраний в государственные музеи Рокотов был вновь открыт знатоками и публикой.

В Москве Рокотов несомненно нашел более подходящую для него среду. Московская интеллигенция составляла своего рода фронду официальному Петербургу, но не в приверженности к старине, как было недавно, еще при Петре II, а к новым формам жизни, уже ни в чем не отставая от культурных веяний эпохи, чему несомненно способствовало основание Московского университета. Рокотов оказался в просвещенной, благожелательной к нему, художнику из крепостных, среде, в которой модели как бы сами склоняли его к созданию камерного портрета и даже интимного.

«Портрет неизвестной в розовом платье», написанный в 1770-х годах, особенно примечателен. Открытость человека к другому и миру предполагает интимность, затаенное внимание и интерес, возможно, где-то снисходительность, улыбку про себя, а то задор и веселость, порыв, исполненный благородства, - и эта открытость, доверие к другому человеку и к миру в целом - свойства юности, молодости особенно в эпохи, когда новые идеалы добра, красоты, человечности витают в воздухе, как дуновения весны.

Мне хорошо знакома с раннего детства эта атмосфера доброжелательства и открытости, внимания и интереса до улыбки и смеха, я имею в виду, конечно, прежде всего молодых женщин и юных девушек, которые, выказывая даже случайное, мимолетное внимание в ответ на мой затаенный интерес к ним представали передо мной на миг в лучшем виде - обаяния юности, женственности и красоты. Эта атмосфера новой жизни, столь сходная с весной, и ее я тотчас уловил в залах Русского музея, где висят картины Рокотова, Левицкого, Боровиковского, еще школьником при моих первых соприкосновениях с миром искусства.

Теперь я знаю, в чем тут дело: Ренессанс, как было в эпоху Возрождения в Италии, начинается с предчувствия и осознания новой жизни, что впервые зафиксировал Данте в "Vita nouva" и что легло в основу миросозерацния гуманистов и художников, с обращением к античности и к человеку, каков он есть, вне религиозной рефлексии.

И подобная атмосфера зародилась в России впервые, может быть, еще в пору детства Петра, и его игры с "потешными", учение и труды были овеяны этим предчувствием и ощущением новой жизни. Недаром Петр, построив корабль, спустив его на воду, призывал художников запечатлеть его на бумаге, холсте или на меди, чтобы отпечатать гравюры. Также и с городом, пока он рос, также и с людьми.

Ренессанс - это культура, ее сотворение, изучение природы и природы человека через анатомию и искусство портрета. До сих пор отношение человека к другому опосредовалось Богом, присутствием сакрального, теперь сам человек опосредует это отношение к другому и миру, что и есть гуманизм в самом общем и непосредственном виде. Человек предстает перед самим собой - через другого, словно глядясь в зеркало, в нашем случае, художник. Новизна этой ситуации - один из феноменов новой жизни, Ренессанса.

И это мы видим, ощущаем, чувствуем в портретах Рокотова, который при этом виртуозно владеет кистью и обладает неповторимым чувством цвета. Это редкий мастер даже в ряду величайших художников эпохи Возрождения в Италии.

«Портрет неизвестной в голубом платье с желтой отделкой». (1760-е годы.) Это Ренессанс! Чистейшее воплощение эстетики Ренессанса, что удавалось немногим из старых мастеров. Здесь все чудесно - и красота модели, и ее платье, и мастерство художника, который писал в несколько слоев, слой за слоем давая высохнуть краскам, и они светились изнутри, создавая впечатление игры света и легкости исполнения. По свидетельству поэта Н.Е.Струйского, Рокотов писал «почти играя».

Имя молодой женщины неизвестно. Среди старинных портретов можно и не заметить ничего особенного. Но облик модели художника светел и совершенно индивидуален, можно сказать даже, национален, перед нами именно русская женщина и, ясно, русская женщина эпохи Возрождения. И художник под стать ей. У нее артистически продуманный наряд, что Рокотов воспроизводит с блеском, как Моцарт, играя кистью и красками. А плечи молодой женщины с легким поворотом, грудь - под покровом изящных складок отделки платья чувствуются, как в яви.

Великолепны и мужские портреты Рокотова. «Портрет А.М.Римского-Корсакова» (Конец 1760-х годов.) Художник не просто схватывает облик модели, у него живой облик явлен во всей новизне его впечатления и самой жизни, как по весне бывает, при этом и прическа, и кафтан с тонкими штрихами отделки - все ново также, а новизна создает ощущение легкости. Это молодость модели и поразительное мастерство художника, который играючи владеет кистью гения.

«Портрет графа А.И.Воронцова». (Около 1765 года.) Здесь еще яснее проступает отличительное свойство портретов Рокотова - это артистизм, присущий как художнику, так и его моделям. В отношении созданий Рафаэля говорят о «грации», она несомненно присутствует и у Рокотова. О графе А.И.Воронцове нам известно, как о крестном отце Пушкина в будущем. Это значит, Пушкин в детстве мог видеть портрет его крестного отца в юности и даже его автора.

«Портрет В.И.Майкова» (Между 1775 и 1778 годами). Известно, Василий Иванович Майков служил в Семеновском полку, и карьера военного для него была естественна, как и сочинение стихов, ведь так начинал и Державин. Но молодой офицер или поэт проявил «леность» и вышел в отставку в 1761 году. Он поселился в Москве, откуда и был, вероятно, родом и, по его словам, «жаром собственным влеком спознался я со Аполлоном и музам сделался знаком». В 1763 году он издал героико-комическую поэму «Игрок ломбера». Он писал басни, сатиры, его трагедии шли на сцене.

Поэма «Елисей, или Раздраженный Вакх» (1769-1771) Майкова высоко оценивалась современниками и вызывало восхищение впоследствии у Пушкина задорной веселостью и соленой шуткой. Между тем, будучи и в отставке, Майков получил чин бригадира, с правом носить темно-зеленый кафтан с красным воротником и лацканами, украшенными бригадирским шитьем, в чем и написал Рокотов поэта в зените его славы.

«Портрет Н.Е.Струйского» (1772). Это еще один поэт из круга семейств, в которых Рокотова, очевидно, ценили. Николай Еремеевич служил в Преображенском полку; выйдя в отставку в 1771 году, он жил в своем имении Рузаевка Пензенской губернии. Он завел собственную типографию, чтобы печатать на дорогой бумаге свои стихи, и, говорят, с такой же решительностью наказывал крестьян в зале искусств под названием «Парнас», где висели портреты Рокотова, которого высоко почитал поэт, обращался к нему в стихах и прозе как к другу.

«Портрет А.П.Струйской» (1772). Дисгармония в облике мужа проступает в облике его жены сосредоточенной гармонией. Можно ничего не знать об этой женщине, художник запечатлел ее образ с пленительной полнотой, это воплощение грации и женской красоты. Приглушенное драгоценное сияние платья на словно устало опущенных плечах. В больших глазах с выпуклыми зрачками нет открытости, словно внутренняя завеса опущена, с пеленою слез, угаданных художником.

У поэта Струйского был биограф князь И.М.Долгорукий. Он писал: «Влюбляясь в стихотворения собственно свои издавал их денно и ночно». Об Александре Петровне Струйской он писал: «Я признаюсь, что мало женщин знаю таких, о коих обязан я бы был говорить с таким чувством усердия и признательности, как о ней». Видно, и Рокотов выделял Струйскую, вся гамма его чувств словно обволакивает серьезное лицо молодой прекрасной женщины.

«Портрет неизвестного в треуголке» (Начало 1770-х годов). Он висел в доме Струйских.  Это молодой человек или молодая женщина в маскарадном костюме, поскольку в рентгеновских лучах проступает женский портрет, то есть высокая прическа, серьги, декольтированное платье, при этом лицо остается без изменений. Здесь тайна, а скорее всего просто игра в маскарад художника и его друзей.

Исследователи, не решаясь упоминать о барокко или классицизме в отношении Рокотова, заговорили о рококо с его театральной игрой со зрителем, любовью к переодеваниям, к маскарадности, будто эти свойства присущи лишь рококо. Нет, это в головах исследователей, усвоивших художественные направления в западноевропейском искусстве, рококо. У Рокотова со всей ясностью проступает эстетика Ренессанса, как в Италии в эпоху Возрождения, в которой элемент театрализации присутствовал изначально, как и в преобразованиях Петра I с его любовью к празднествам, шутовству и маскарадности.

«Портрет неизвестной в розовом платье» (1770-е годы). (См. выше.) Еще один шедевр русского художника пытаются свести к рококо, заодно с «очаровательными дурнушками» Левицкого. С воспитанницами Смольного института ясно, там театр и игра в театр у трона, но опять-таки не рококо. На портрете Рокотова молодая женщина с тонким лицом, с острым подбородком, с которым гармонирует выступающий нос, - тонкие губы тронуты улыбкой, в темных очах тоже мелькает улыбка, - во всем ее облике легкость юности и грация.

Во всей нескончаемой веренице мадонн и прекрасных женских портретов эпохи Возрождения в Италии трудно найти столь живой, как в яви, женщины. Портреты Леонардо да Винчи и Рафаэля слишком выписаны; с большей свободой писали Джорджоне и Тициан. Рокотов обладает еще большей свободой, и это касается и его миросозерцания, всецело светского.

Живопись, усовершенствуясь в своих приемах, достигла уже такого уровня, что портрет воссоздает личность во всей ее сокровенной сущности и вместе с тем ее время, поскольку между ними существует прямая связь. Вот почему каждый портрет Рокотова или Боровиковского - это личность и эпоха.

Но особенно знаменательно в этом плане творчество Дмитрия Григорьевича Левицкого (1735-1822). Родился он на Украине в семье священника, который вместе с тем был известным гравером. Учился он в Петербурге у А.П.Антропова с 1758 по 1762 год и в его команде занимался украшением Триумфальных ворот, выстроенных в Москве по случаю коронации императрицы Екатерины II.

В 1770 году на большой академической выставке зрители увидели несколько портретов работы Левицкого, принесших ему известность и признание. Его избирают академиком, а затем он становится руководителем портретного класса Академии художеств.

Левицкий, очевидно, был связан с литературно-художественным кружком Н.А.Львова, архитектора, поэта, музыканта, рисовальщика и гравера, собирателя русских народных песен, переводчика, исследователя природных богатств России, почитателя Жан-Жака Руссо. Такая разносторонность интересов и занятий никогда не возникает случайно, это эпоха Петра I и Ломоносова продолжается, но уже в условиях, когда идеи века Просвещения вошли, можно сказать, в быт и миросозерцание русских людей.

В кружке Львова, возможно, обрел познания и среду для развития своего поэтического дара Г.Р.Державин, делая между тем головокружительную карьеру от солдата до статс-секретаря Екатерины II.

"Идеалы бурного века Просвещения, его критический дух и глубокий гуманизм, его призывы к разумному и справедливому социальному устройству волновали и увлекали всех членов этого содружества", - пишет исследователь творчества Левицкого Н.Воронина. Левицкий был знаком и с Н.И.Новиковым, русским просветителем, который занимался активной книгоиздательской деятельностью, пока Екатерина II, испугавшись огня, с которым играла, не посадила его в Шлиссельбургскую крепость.

Судьба художника тоже складывалась непросто после его ухода из Академии в 1788 году по состоянию здоровья. Это был мужественный поступок, а может быть, вынужденный; пенсия одному из лучших русских художников своего времени была назначена ничтожная - 200 рублей в год, он не был приглашен заседать в Совете Академии. Ему даже не выплатили своевременно денег за портрет императрицы в рост, посланный на остров Мальта. А ведь отношением двора определялась в те времена судьба художника - заказов все меньше, семья большая, прямо нищета, а зрение все ухудшается.

В 1807 году Академия художеств "в рассуждении того, что г-н Левицкий... хотя и получает от Академии пенсию, но... весьма малую... а по своему искусству и долговременному в живописном художестве упражнении может и ныне полезен быть своими советами и опытностью" определяет художника в члены Совета, "что сообразно будет и летам его, и званию, и приобретенной им прежде славе".

Почти 20 лет - смерть Екатерины II, восшествие на престол Павла I и его гибель, восшествие Александра I - понадобилось, чтобы хотя бы вспомнили о приобретенной ранее славе художника. Но слепота надвигалась, последние годы жизни художник не мог работать. Он умер 4 апреля 1822 года, похоронен на Смоленском кладбище.

Но о горестной судьбе художника мы не помним, перед нами "галерея замечательных портретов, исполненных поэтической прелести, жизнелюбия и силы, - пишет исследователь. - Образы их говорят об остроте восприятия художником действительности, о большой, искренней привязанности его к реальной, земной красоте и, безусловно, свидетельствуют о принятии им главного положения общеевропейского просвещения, утверждавшего внесословную ценность человека, его достоинство и величие".

Вот так. Доброжелательный исследователь жизни и творчества художника постулирует его приверженность к идеям просветителей, с чем можно бы и согласиться, и ими определяет содержание и блеск его живописи.

Просветительская философия прекрасна, но она нормативна, это скорее этика, и она могла быть близка Левицкому, но при живом, непосредственном восприятии его портретов, к чему они сами побуждают зрителя, естественнее говорить об эстетике художника, а именно "о большой, искренней привязанности его к реальной, земной красоте", что, безусловно, свидетельствует об отличительных особенностях эстетики Возрождения вообще и в России в частности.

Возрожденчество, обращение от сакрального к земной и человеческой красоте и мощи, теоретически не оформленное в России, но заложенное в программе преобразований Петра Великого, естественно подхватывает идеи просветителей, впервые заявленные, кстати, в эпоху Возрождения.

Гуманизм - то же просветительство, только с обращением к первоистокам, эстетически насыщенное, таков гуманизм Пушкина. Живопись Левицкого далека от правил и канонов классицизма, она исчезает, перед нами сама жизнь, самое ценное в ней - человек, каков он ни есть.

Весьма знаменательно, что в первом же из известных работ Левицкого, "Портрете А.Ф.Кокоринова" (1769-1770), мы видим архитектора, строителя здания Академии художеств и ее ректора. "Кокоринов стоит у отделанного бронзой, темного лакированного бюро, на котором лежат чертежи здания Академии художеств, книги, бумаги, - пишет исследователь. - На Кокоринове светло-коричневый, густо шитый золотым позументом мундир, поверх него - шелковый кафтан, опущенный легким коричневым мехом".

Крупная фигура, крупное лицо - энергия и сила лишь угадываются, а жест руки в сторону чертежей на столе и выражение глаз выказывают затаенную усталость или грусть. И парадный портрет с выработанными приемами и необходимыми аксессуарами выявляет личность во всей ее жизненной непосредственности.

И рядом "Портрет Н.А.Сеземова" (1770), "села Выжигина поселянин", гласит надпись на обороте холста. Бородатый, дородный, в длинном, на меху, кафтане, подпоясанный ниже выступающего живота, мужик? Это крепостной графа П.Б.Шереметева, откупщик, наживший огромное состояние, то есть купец новой формации. Он пожертовал двадцать тысяч рублей в пользу Московского Воспитательного дома, и по этому случаю был заказан Левицкому его портрет, парадный, но с темным фоном, без особых аксессуаров, лишь бумага на опущенной руке, а другая рука показывает на нее, бумага с планом Воспитательного дома, с изображением младенца и с текстом из Священного писания.

Это знамение времени. Два портрета, два героя - уже их соседство уникально, но оно характерно именно для ренессансной эпохи.

И тут же "Портрет П.А.Демидова" (1773), знаменитого горнозаводчика. Он стоит у стола на террасе, опершись локтем левой руки о лейку; у основания колонн, за которыми виден вдали Воспитательный дом, горшки с растениями, - их-то хозяин, видимо, поливал, выйдя утром, одетый, но в халате и ночном колпаке. Атласная одежда, алая и серебристая, сверкает.

Это уже не купец, а промышленник новой формации, основавший на свои средства в здании Воспитательного дома коммерческое училище.

И тут же "Портрет Д. Дидро" (1773). Философ по настоятельному приглашению Екатерины II посетил Россию в 1773-1774 годах. Голова без парика, с остатками волос на затылке, чистый покатый лоб; голова не откинута и все же впечатление, что Дидро смотрит не просто в сторону, а в высоту, то есть дает себя знать, видимо, внутренняя устремленность мысли вдаль.

Три портрета всего - и целая эпоха преобразований Петра Великого на новом этапе общественного развития встает воочию.

А сколько еще - портреты М.А.Дьяковой, Н.А.Львова, Н.И.Новикова, великого князя Александра Павловича в десятилетнем возрасте и серия портретов смолянок в театральных костюмах и позах. И аллегорическая картина "Екатерина II - законодательница", сюжет которой разработал Н.А.Львов, а Г.Р.Державин откликнулся на нее одой "Видение мурзы".

Целая эпоха, исполненная поэзии, жизни, гражданских чувств и мыслей, - и в ней, как молния прорезывает небосклон, ощущается указующий перст Петра.

Гению, как бы ни складывалась его судьба, в главном ему сопутствует удача, Фортуна, как говаривали встарь, покровительствует ему. Левицкий без затей, непосредственно, в лицах воссоздал эпоху с торжеством человечности и жизни, вопреки ее трагическим коллизиям, и свершил он это так по-пушкински непринужденно, что удается лишь гениальному художнику.

В.Л.Боровиковский (1757 -1825) - младший современник Рокотова и Левицкого и принадлежит в большей степени к началу XIX, когда в России, сметая все «измы», привнесенные теоретиками из стран Европы, вызревает классический стиль, как некогда в Афинах и Италии в эпоху Возрождения.

Боровиковский родился на Украине, обучался иконописи, но время еще на родине повернуло его, надо думать, к живописи. В 1788 году он приехал в Петербург и попал в круг Н.А.Львова, в котором вызрели Державин и Левицкий как поэт и художник, не укладываясь в рамки, какие придумывали для них исследователи, ни в барокко, ни в классицизм.

А вот что заготовили для Боровиковского. «Портрет М.И.Лопухиной (1797, ГТГ) принадлежит к той поре, когда наряду с господством классицизма утверждается сентиментализм. Внимание к оттенкам индивидуального темперамента, культ уединенно-частного существования выступают как своеобразная реакция на нормативность общественного по своей природе классицизма. Естественная непринужденность сквозит в артистически-небрежном жесте Лопухиной, капризно-своенравном наклоне головы, своевольном изгибе мягких губ, мечтательной рассеянности взгляда».

Все это смехотворно. И кем утверждается «сентиментализм» - художником или молодой женщиной, которая отнюдь не кажется ни своенравной, ни кокетливой, ни меланхоличной. Она весьма серьезна, она задумалась, ей просто уже надоело позировать, для нее это повинность. Но как модель для художника уникальна. Это прообраз красоты, которой будет отмечена наступающая эпоха высокой классики. Об этом говорит и удивительный фон, темный с одной стороны, с открывающимся небом - с другой, с далью или с видом в окно, как в портретах Леонардо да Винчи.

Фон отдает вечностью, а облик юной женщины поразительной новизной, как по весне. Здесь та же эстетика Ренессанса, как у Леонардо да Винчи или Рафаэля, только с красотой, очень нам близкой, родной. Но это и есть гуманизм, который прояснится, проймет нас как «лелеющая душу гуманность» поэзии Пушкина.

_______________________

© Петр Киле, 2007 г

_______________________

Пушкин и античность

Заметки на полях.

Запрос, который повторился, «Пушкин и античность» меня обрадовал, поскольку тема эта наиважнейшая для восприятия творчества Пушкина, в особенности его лирики. В статье «А.С.Пушкин» в книге эссе «Ренессанс в России» я выделяю именно эту тему, что поисковики не преминули отметить, как я убедился, сделав тот же запрос и увидев среди первых статей и свою. При этом сразу прояснивается картина, так сказать, с историей вопроса.

Всем давно казалось доказанным, что Пушкин приобщился к античности через посредство французских переводов XVIII века и французских писателей и поэтов, что ныне уже не представляется столь бесспорным. Это была обычная инерция мысли исследователей, которые зарождение и развитие новой русской литературы сводили к приобщению к европейским образцам и заимствованиям в виду отсталости России, тем самым проглядевших самобытные явления русской жизни и русского искусства, а именно ренессансные в ее исторические сроки.

Тема «Пушкин и античность» затрагивает самую сердцевину этих явлений, а именно Ренессанса в России.

В статье «Античность в творчестве Пушкина» Д.П.Якубович в  восприятии лирики Пушкина подходит к той грани, на острие которой я заговорил о Пушкине как о ренессансном явлении, при этом столь исключительном, что ничего подобного не было в странах Европы и в эпоху Возрождения, и в Новое время.

Прежде всего не мешает раз и навсегда уяснить, что знание иностранных языков, с переходом знати в России на французский язык, - это не свидетельство отсталости и не просто просвещения (все это есть, но этим не исчерпывается), а сугубо ренессансное явление, что наблюдалось и в странах Европы в эпоху Возрождения.

Автор статьи приводит высказывание Я.Грота: «Из положительных знаний, отражающихся в лицейских стихотворениях Пушкина, замечательно его знакомство с греческим и римским миром. Еще в родительском доме, до поступления в лицей, он прочел в переводе Битобе всю Илиаду и Одиссею. Впрочем, свои познания в мифологии он почерпнул не из одного чтения французских поэтов, но и из книг, специально посвященных этому предмету. Без сомнения и Кошанский, объясняя на своих уроках поэтические произведения древних, присовокуплял к тому толкования из истории литературы и мифологии. В 1817 г. Кошанский издал учебник в двух томах под заглавием "Ручная книга древней классической словесности, содержащая археологию, обозрение классических авторов, мифологию и древности греческие и римские". Это перевод сочинения Эшенбурга с некоторыми дополнениями переводчика. Но прежде издания этой книги Кошанский уже пользовался ею при своем преподавании. Таким образом нам становится ясным, почему Пушкин еще в Лицее так любил заимствовать из древнего мира образы и сюжеты для своих стихотворений».

В последней фразе - обычное недомыслие «любил заимствовать» хорошо еще «из древнего мира образы и сюжеты для своих стихотворений», а не у французских поэтов. Нет именно объяснения, почему возник такой интерес к античности в России, что произошло еще в эпоху Петра Великого, еще до всяких переводов с французского.

Автор статьи раскрывает содержание «Ручной книги...»: «Руководство охватывало как греческую, так и римскую словесность и состояло из следующих отделов: «Археология», «Обозрение классических авторов», «Мифология», «Древности». Это был, таким образом, компендиум, по которому можно было серьезно ознакомиться с античностью во всех ея важнейших проявлениях. Особо следует подчеркнуть, что в конце каждого раздела давалась полная для своего времени библиография предмета на разных языках, в том числе и исходящая от самого Кошанского библиография русских переводов древних писателей. Прекрасно владея предметом, Кошанский в то же время подавал лицеистам античность под углом зрения историко-литературных аналогий: «остается желать, когда наш Август… дарует мир вселенной, и златой век России» (стр. V). Столь излюбленная впоследствии аналогия между Александром I — победителем и просвещенным монархом — и Августом, таким образом, впервые преподносилась Пушкину еще лицейским наставником, а собственная литературная эпоха уже тогда рассматривалась как ожидаемый золотой век русской литературы».

Николай Федорович Кошанский (1782-1831), как замечает автор статьи, «особенно в обстановке Царского Села, сыграл большую роль во вкусах лицеистов». Еще в 1811 году он издал книгу, которую, вполне возможно, Пушкин взял с собой, уезжая в ссылку на юг. Это «Цветы греческой поэзии, изданные Николаем Кошанским, доктором философии, надворным советником и профессором российской и латинской словесности при императорском Царско-Сельском Лицее, М., 1811».

Автор приводит разъяснения Кошанского из изданных им книг, по которым видно, что язык Пушкина, который мы принимаем как образцовый для эпохи наравне с языком Карамзина, был присущ одному из наставников юного поэта, да с элементами, побуждающими к высоким устремлениям.

Одна из мыслей Кошанского: «Самая приятная часть древностей мифология; она дает жизнь и душу поэзии и живописи» - не могла не запасть в душу Пушкина и его товарищей по Лицею.

По свидетельству автора статьи: «Помимо раздела мифологии, особенный интерес в курсе Эшенбурга-Кошанского представляли для лицеистов характеристики древних литератур и отдельных писателей. Многое навсегда входило в представления об античности именно из этого источника. О греческих писателях здесь говорилось, что они «достигли неизъяснимой, им только одним свойственной прелести, равно очаровательной во всех их прочих произведениях…» «где такое обилие слов; такое счастливое сочинение и состав выражений; такой вкус и изящество в выборе и расположении оборотов; наконец, такое чрезвычайно приятное согласие звуков в стихах и прозе» (стр. 223).

Лицеистам должны были запоминаться характеристики Анакреонта: «Лирический певец любви и вина», замечательный «по лирическим красотам, по резвой веселости и по их живой откровенной прелести» (стр. 248). Эта характеристика и этот эпитет «резвый» не случайно повторяются Пушкиным в его «Гробе Анакреона» (1815):

Резвый наш Анакреон,

Красотой очарованный,

Нежно гимны ей поет,

Виноградом увенчанный…

В руководстве Пушкин также находил беглые характеристики Сафо, Пиндара, Мосха, Биона, Афинея, Эпиктета («раб Эпафродита»), Саллюстия. Тиртей был охарактеризован здесь так: «Сей Поэт-герой умел воспламенять в высочайшей степени дух мужества и славы своими элегическими стихами и военными песнями, исполненными высоких чувств героизма и любви к Отечеству».

Несомненно лицеистов более интересовали римские писатели, особенно поэты, и в первоначальных представлениях о них сыграли свою роль и сведения «руководства», небезинтересные с этой точки зрения. О Тибулле было сказано, что он «занимает первое место в числе римских элегических поэтов. Он умел соединить нежность чувствований с самым благородным и истинным образом выражений…»

На этом фоне понятны заявления юного Пушкина:

В пещерах Геликона

Я некогда рожден,

Во имя Аполлона

Тибуллом окрещен…»

Забывают вот еще о чем те, кто толкует о посредстве французских переводов и поэтов... Мифы Древней Греции, независимо от языка, на каком получал о них представление юный поэт, на французском, на русском, даже латинском, заключали в себе поэзию древнего мира, поэзию Гомера, то есть первоисточника, когда значение всякого посредства уже не имеет значения. У меня нет сомнений, что Пушкин еще в раннем детстве в Москве, до Лицея, проникся поэзией древнегреческой мифологии, поэзией Гомера, пусть в переводе Битобе, на французском языке, который он знал как родной наравне с русским. Это тот случай, когда язык не имеет значения, важна поэзия первоисточника, восприимчивость к ней души юного поэта.

Автор статьи делает в высшей степени важное замечание: «Говоря о лицейской поре, нельзя миновать и еще одного круга повседневных реальных впечатлений Пушкина, настойчиво обращавших его внимание к древней мифологии. Это — окружение Царского Села, значение которого в этом смысле еще не учтено до сих пор.

Царское Село широко встречало лицеистов образами древнего мира, конкретными воплощениями книжной мифологии в пластическом искусстве. Царское Село, конечно, было живой школой мифологии, всякий день окружавшей лицеистов: бюсты и статуи садов, дворцов, лестниц, галереи, всe, даже в условности своей, говорило на каждом шагу о древнем мире и создавало трудно представимую сейчас во всей полноте атмосферу домашности и привычности по отношению к его образам. Беллона, Минерва — были привычные лики, глядевшие на лицеиста не только со страниц книг, но и с перекрестков аллей, с «антиков», расставленных между кленами, дубами и липами, где происходили ежедневные прогулки из года в год. Даже на потолках, на сводах дворца и самой церкви, где ангелы были больше подобны купидонам, теснились мифологические существа, с арок и наоконников глядели лепные маски. Кариатиды поддерживали Растреллиев дворец: мраморные девушки в шлемах, работы итальянских мастеров, стояли у колонн. Геркулес с палицей и Флора с венком возвышались близ озера».

Что говорить о Камероновой галерее, с бюстами знаменитых греков и римлян, о живописи в залах... В стране гипербореев был воссоздан древне-юный мир, чему положил начало Петр I своими преобразованиями, ренессансными по сути, и что воспел в своих одах еще Ломоносов, открывший лирику Анакреонта без французских посредников.

Увлечение Пушкина Парни, а затем Шенье хорошо известно, как и Байроном, но это не было ученичеством, а скорее сотворчеством, с непосредственным обращением к первоистокам европейской цивилизации и культуры.

Автор статьи замечает: «По поводу стихотворения « Дориде» Пушкин дает адрес не к Шенье, а к античности (помета его в рукописи: «Подражание древним или как хотите»). И в обеих «Доридах» — шестистишии и девятистишии — у Пушкина впервые появляются чисто греческая пластика, напоминающая о спокойной скульптуре и строгой живописи, афористические стихи («Я верю: я любим; для сердца нужно верить» или: «…желаний томный жар, стыдливость робкая, харит бесценный дар, нарядов и речей приятная небрежность»). Пушкин сразу же нашел точность определений, похожих на уверенные удары резца по мрамору, передающие в нем самые тончайшие оттенки. Самая мелодика рифмующих двустиший, построенных на полутонах, на эвфонии слов, на упоминании неназванных имен — «и ласковых имен младенческая нежность» или: «и имя чуждое уста мои шептали» — всe это свидетельствует о новой эстетике, которая в эту пору стала окрашивать для Пушкина античность и, что важнее, не только античность, но и лирику самого Пушкина».

Прекрасный и точный анализ антологических стихотворений Пушкина, когда вопрос о подражании Парни или Шенье отпадает, но речь о подражании древним, о чем говорили архитекторы, художники, скульпторы эпохи Возрождения в Италии, как и о подражании природе.

Автор статьи говорит о новой эстетике, непосредственно связанной с классической древностью, что и есть эстетика Ренессанса даже там, где она соприкасается с библейской мифологией в творчестве Микеланджело и Рафаэля. При этом греческая пластика в лирике Пушкина проступает непосредственно, что в живописи Рафаэля воспринимается как грация, если точнее по значению в духе эпохи, как благодатная грация.

Становится ясно, Пушкин в условиях ренессансной эпохи в России, восходящей к зениту, и в исключительной обстановке Царского Села вырос как бы непосредственно из классической древности. Поэтому его век стал Золотым веком русской поэзии и культуры.

Пушкин - Рафаэль в поэзии; такого поэта, чистого классика в Новое время, не было нигде в мире, кроме России. Классическая древность входила в его миросозерцание, как русская старина, как библейские легенды или поэтические мотивы Корана, как воспоминания детства и юности, словом, как «золотая мера вещей - красота», что лежит в основе эстетики Ренессанса, или ренессансной классики.

_______________________

© Петр Киле, 2007 г

_______________________

Золотой век Санкт-Петербурга

(в иллюстрациях).

Понятие Золотого века русской поэзии и культуры связано напрямую с основанием города на Неве, с утверждением Российского государства у Балтийского моря в результате победоносной войны со Швецией и с празднествами Петра Великого в честь русского оружия и античной гостьи Венеры (Таврической), с явлением в миросозерцании русских поэтов и художников богов Греции.

Царь-реформатор знал, что делал, но ни славянофилы, ни западники  - и их современные последователи - до сих пор не разобрались в истоках и последствиях жизнетворчества Петра Великого, ренессансных в своей основе.. Говорят лишь о заимствованиях и приобщении, об отставании...

Можно заметить, эпоха Возрождения в собственном смысле слова была лишь в Италии, а в Германии, в Испании, во Франции, в Нидерландах и в Англии лишь частично, когда впору говорить о заимствованиях и приобщении, что отнюдь не снимает всплесков ренессансных явлений в отдельных странах и в отдельных видах искусства.

Закат эпохи Возрождения наиболее ярко просиял в Англии рубежа XVI-XVII веков в расцвете драматического искусства, высшим представителем которого выступил Уильям Шекспир. Что же удивительного в том, что Российское государство, молодое в отношении европейских государств, вступило в эпоху Ренессанса к концу XVII - к началу XVIII века? Увидели лишь заимствования и приобщения, увидели лишь жестокости царя, за коими проглядели ренессансные явления в русской истории и в русском искусстве.

И все это сегодня повторяют вновь и вновь, впадая в самоуничиженье и юродство, как царевич Алексей, который из своей лени и ничтожества, не мог вынести гения своего отца, воистину ренессансного мастера во всех сферах жизнедеятельности и творчества.

Как бы то ни было, город был заложен у моря, и это определило его предназначение - открытие не окна в Европу, это всего лишь метафора, столь крохотная связь с европейскими странами давно существовала, а открытие мира в его прошлом и настоящем, вплоть до Древней Греции, в чем вполне отдавали отчет царь Петр, его сподвижники и мастера из иноземцев, - строить корабли, новый город на пустынной земле у моря - это всегда начинание из ряда вон выходящее, что поднимает дух народа, несмотря на тяготы и лишения.

А у нас и поныне твердят о болотах, не ведая о целях и задачах, какие решала блистательно и Венеция, основанная на воде.

Город быстро оформился в основных доминантах, как Флоренция в XV веке, или Венеция, или Рим в эпоху Возрождения, - какие там заимствования и приобщения к стилям в Западной Европе, - ренессансная эпоха в России европейское барокко, чем завершается эпоха Возрождения в Италии и в Испании, полное смятенья и мистицизма, превращает в стиль возвышенный и праздничный, поскольку жизнь и развитие искусства идут по восходящей линии, через классицизм, как было и в эпоху Возрождения в Италии, к высокой классике - в архитектуре Росси, в поэзии Пушкин, в живописи Кипренский, Карл Брюллов, Александр Иванов, в музыке Глинка...

Как ни странно, Санкт-Петербург со дня основания не воспринимался русской общественностью в подлинном свете. Даже в эпоху, которую мы ныне воспринимаем как пушкинскую, как Золотой век русской поэзии и культуры, город внушал мыслящей части населения Российской империи неприязнь, неприятие, страх, нежели радость. Это была официальная столица империи, все в мундирах - чиновники и военные, даже студенты.

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зелено-бледный,

Скука, холод и гранит -

Всё же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.

Лишь в поэме «Медный всадник» Пушкин, бросая на город на Неве исторический взгляд, воскликнет:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла...

У нас забывают или просто не ведают, что такое восприятие Петербурга, впервые запечатленное у Пушкина, было ново и для него, и станет откровением для художников «Мира искусства» на рубеже XIX-XX веков. Вместо Петербурга Гоголя, Некрасова, Достоевского, мы впервые увидим поэтические силуэты города в графике Остроумовой-Лебедевой и Добужинского.

Здесь имеет смысл привести картины Ореста Кипренского, Карла Брюллова, Александра Иванова без разъяснений, за которыми можно обратиться к статьям, посвященным им.

Но лишь после революции, с превращением царских дворцов в музеи, сокровищницы искусства, и город на Неве, переименованный с началом Первой мировой войны в Петроград, а после смерти вождя революции в Ленинград, да с перемещением ранее столицы в Москву, предстал впервые во всей ничем более незамутненной красоте высокой классики, в чем проступал и новый гуманизм, выработанный классической русской литературой.

И на его долю выпало еще одно испытание - блокада Ленинграда фашистскими варварами, ярчайшая страница героизма, столь характерная для ренессансных эпох.

Пора осознать величие и смысл такого удивительного явления, как Ренессанс вообще и Русский Ренессанс в особенности. Это высокая и трагическая история, каковыми были все величайшие эпохи расцвета искусства и мысли, как в Древней Греции, в странах Азии и Европы в свое время. Осознать это - значит испытать катарсис, с прояснением русской национальной идеи, представление о которой ныне утрачено, между тем под ее знаком явилась на мировой арене новая Россия, все возраставшая в своем могуществе последние три столетия.

Если отрешиться от европоцентризма, заведомо односторонней и узкой точки зрения на ход мировой истории, станет ясно, что именно Российское государство с началом преобразований Петра Великого все чаще оказывало решающее воздействие на мировые события, с разгромом армий Карла XII, Наполеона, фашистской Германии, не говоря о воздействии Русской революции на распад колониальной системы, на утверждение демократии в XX веке, пусть всячески извращенной пропагандистскими клише различных систем.

300-летие Санкт-Петербурга стало мировым событием, но мало кто, даже из устроителей юбилейных торжеств, осознал вполне: почему? Весь мир отмечал три века Русского Ренессанса, полным и прекрасным воплощением которого строился и стал Санкт-Петербург. Правда, в условиях его заката, как в 1913 году отмечали 300-летие династии Романовых. Отсюда скорее ностальгия и грусть, чем гордость и вдохновение.

К сожалению, публика имеет весьма смутное представление, что такое Ренессанс, а специалисты не всегда способны к переоценке установившихся взглядов на события русской истории и русского искусства, разве кроме перемены плюсов на минусы или наоборот, чем ныне заняты все. Время крайне неблагоприятно для подлинного осознания ренессансных явлений русской истории и русского искусства. Но это необходимо, ибо стереотипы западников и их современных последователей уже привели к распаду СССР, а стереотипы славянофилов и их современных последователей, независимо от благих целей, не смогут остановить распад РФ, а скорее спровоцируют, ведь недаром либеральные СМИ так возлюбили религиозную тематику - батюшки в средневековых одеяниях сделались постоянными персонажами в теленовостях.

Нужны свободные умы, необходим целостный, всеобъемлющий взгляд на события истории и явления искусства за последние три века в России, чтобы воссоздать величественную картину Русского Ренессанса, что просматривается в одах Ломоносова и Державина, вчитайтесь снова , в лирике Батюшкова и Пушкина...

Русская революция и строительство нового мира, ныне всячески оклеветанные, названные переворотом и утопией, сведенные к сталинским лагерям, - антиисторизм бросается в глаза, - это и есть самая суть Ренессанса, то есть проявления гуманизма эпохи Возрождения, как он проступил еще в эпоху расцвета искусства и мысли в Афинах, с зарождением демократии, в V веке до н.э., и в Италии в XV-XVI вв., с выдвижением человеческой личности в центр мира, вместо богов или Бога, с открытием новых континентов и нового строения Вселенной, с порывами создать новую породу людей, как мечтал еще Петр Великий, с освоением Космоса...  Это величайшие порывы человеческого духа, без коих у человечества нет будущего.

У России нет другого пути, кроме той, на которую она вступила в начале XVIII века, с блистательными победами в войнах и величайшими достижениями в сфере искусства, образования, науки и техники, что изумляло, потрясало, пугало, радовало весь мир и что может стать откровением для новых поколений россиян, униженных распадом великого государства.

Как ни грустно, так заканчивались все ренессансные эпохи, начиная с Золотого века Афин или Флоренции. Мы воочию наблюдаем кровавый закат Русского Ренессанса, неизбежный конец всех великих эпох в истории человечества, как за весной ослепительной, всепобедной, с грозами и бурей, приходит осень, скудная, разрушительная, как смерть.

Но возвышенная красота достижений мысли и искусства ренессансных эпох остается сиять в вечности. И это не утопия, а реальность человеческого бытия в сфере культуры.

Эта статья, первоначально набросанная как эссе актуального содержания, ныне снабженная иллюстрациями, предполагает дополнения общего и частного характера. Идея Золотого века Санкт-Петербурга нова и вместе с тем воспринимается естественно в ряду понятий Золотого века Афин или Золотого века Флоренции, только требует разработки и разъяснений.

Самое существенное в понятиях Золотого века Афин и Флоренции - это не просто расцвет искусств и мысли, а зарождение классического стиля, формирование эстетики классики и их возрождение через два тысячелетия, с преодолением средневековой эстетики и идеологии, пусть не повсюду и не всецело. Эстетика Ренессанса, с утверждением гуманизма, формируется в ее классической форме прежде всего во Флоренции, с ее развитием в Риме и Венеции.

Эстетика Ренессанса изначально заключает в себе черты классицизма и барокко, что проступало уже в эстетике Древнего Рима; классицизм - это ориентация на греко-римскую классику, но в условиях господства христианской религии и библейской мифологии, что видоизменяет классицизм до барокко или готики, - такова тенденция развития искусства в эпоху Возрождения в Италии, с утверждением классического стиля лишь у высших представителей Ренессанса.

Эта тенденция развития искусства в эпоху Возрождения в других странах Европы проступает лишь частично, с различными видоизменениями, когда именно барокко или готика становится эстетикой Ренессанса. В России мы наблюдаем как бы обратный процесс - от барокко к классицизму, что исследователи связывали с новоевропейскими направлениями в искусстве, включая сентиментализм, романтизм, реализм, исходя из двух посылок.

Во-первых, это отсталость России и отсюда необходимость приобщения к европейской цивилизации и культуре, что утверждалось и оспаривалось западниками и славянофилами, однако всеми воспринималось как истина. Во-вторых, это синхронность исторических процессов в странах Европы и в России, что и вовсе спорно, хотя бы если толковать об отсталости России.

Словом, исходные посылки, на основании которых оценивались история и развитие искусства в России были изначально несостоятельны. В XV - XVI веках в России еще не вызрели условия для тех же ренессансных явлений, как в Италии, даже как в Польше, православие оказалось не готово, как католицизм, к культурной революции, охватившей страны Европы. О синхронизации исторических процессов в России и в странах Европы не приходится говорить. Просто Россия в свои исторические сроки подошла к черте, разделяющей Средние века от Нового времени, с началом грандиозных преобразований Петра I, ренессансных, как ныне прояснивается с полной очевидностью.

К началу XVIII века классицизм и барокко в европейских странах отделились от эстетики Ренессанса как самостоятельные художественные направления, с видоизменениями в разных видах искусства и жанрах. То, что строительство Санкт-Петербурга начинается с барокко, имеет свои объяснения. Барокко - последний отголосок Ренессанса в Италии, вместе с тем стиль, более близкий к древнерусской архитектуре, чем новоевропейский классицизм, что сразу постиг Доменико Трезини, приехав в Москву, прежде чем узнал об основании нового города у Балтийского моря.

Ясно, что той же ориентации придерживался царь Петр, при этом барокко был придан сразу светский характер, ни тени смятенья и мистицизма, даже в сооружении Петропавловского собора. Таким образом, русское барокко изначально утверждается как эстетика Возрождения, возвышенная и праздничная. Это не только эстетика, но и идеология Возрождения в России. Религия и церковь сохраняют свое значение, но без диктата и догмы, а как вера и обряд. Так было и в эпоху Возрождения в Италии.

Преобразования Петра - это начало культурной революции в России, что и есть самая суть Ренессанса, в условиях которой был естественен переход к классицизму, но не к новоевропейскому, как решили, а к другой ипостаси ренессансной эстетики, с непосредственным обращением к античности, когда древнегреческая мифология становится определяющим компонентом миросозерцания культурной части общества, как было в эпоху Возрождения в Италии.

Именно античность, а не новоевропейский классицизм или романтизм, которые так и не укоренились в новой русской литературе, а в архитектуре и живописи лишь частично, и определяет блистательное развитие русской поэзии, архитектуры, живописи, музыки, прикладного искусства в первой половине XIX века в России, с формированием единого стиля эпохи, классического стиля, как в Золотой век Афин или в Золотой век Флоренции.

Ведь ничего подобного в это время в странах Западной Европы не было, кроме разновидностей классицизма и неоклассицизма, сентиментализма, романтизма или стиля «ампир», реализма, к которым поныне приобщают русских поэтов, архитекторов и художников, творивших в условиях Ренессанса в России.

Русское барокко и русский классицизм (в архитектуре) - это эстетика Ренессанса, ренессансная классика, что и воплощает Санкт-Петербург в яви и что мы узнаем в лирике Батюшкова, Пушкина, Дельвига, Лермонтова, Фета, Тютчева, в живописи Кипренского, Карла Брюллова и Александра Иванова...

В эпоху, когда на Западе искусство развивалось под знаком романтизма, с проявлениями его и в России, именно в России ренессансная классика достигает вершин, как в Высокое Возрождение в Италии. Вообще Ренессанс не просто классическая, а романтико-классическая эпоха, с обращением к античности и обозрением всей мировой культуры и созданием классического искусства по форме, а по содержанию нередко сугубо романтическому. Ренессанс - это высший синтез человеческой мысли и культуры во всех их проявлениях, но на классической основе.

Мы видели, как исследователи, приобщая к новоевропейским художественным направлениям русских художников, путались между классицизмом и романтизмом, между тем Орест Кипренский никакой не романтик, а классик, как Батюшков и Пушкин, которые романтическое содержание эпохи претворяют в классическую форму, как Рафаэль. И также Карл Брюллов никакой не классицист, а классик ярчайшей красочности, как Тициан. И Александр Иванов не романтик и не классицист, а классик с его открытием природы в ее первозданности и библейской мифологии наравне с древнегреческой, то есть мифа как такового.

«Библейские эскизы» Иванова, как и «Богоматерь с младенцем» Кипренского, воспринимаются в русле библейских историй художников эпохи Возрождения в Италии с их осовремениванием до портретов персонажей из современников, то есть миф воспроизводится как сиюминутная и вечно текущая жизнь. Такова эстетика Ренессанса вообще и русских художников в частности. И русский пейзаж зарождается в русле этой эстетики в творчестве Сильвестра Щедрина, волей его судьбы в Италии, природа которой им была воспринята как эстетика жизни и бытия.

Исследователи априори принимают С.Ф.Щедрина (1791 - 1830) за романтика, поскольку классицистом его уже нельзя выдать, но при этом им приходится постоянно оговариваться. К картине «Новый Рим. Замок св. Ангела» (1823 - 1825, варианты в ГРМ и ГТГ), находя в ней то, чего нет, типичного романтического противопоставления далекого - близкого, великого и будничного, старого и нового, пишут: «Однако оно лишено у Щедрина той тенденциозной, конфликтной аффектации, которая свойственна, например, пейзажам К.-Д.Фридриха, и представлено естественно и ненавязчиво, как гармоническая слитность, единство прошлого и настоящего, поэзии и правды».

Ничего от романтизма, классическая эстетика, как она проявилась и в творчестве Пушкина. Исследователь сознает это, но никак не может оторваться от романтизма. «Своеобразие Щедрина в том, что искомый романтиками, постоянно отодвигаемый в бесконечность и заведомо недостижимый идеал он нашел овеществленным в образах итальянской природы».

Пейзажи Щедрина, эти жемчужины, мировые шедевры русского искусства, и нельзя рассматривать в русле романтизма, или классицизма, как и творчество Кипренского, Карла Брюллова и Александра Иванова. Перед нами ренессансная классика. При этом следует заметить, при всем южном великолепии и богатстве историческими воспоминаниями природы Италии, здесь главное - именно эстетика русских художников, которые очень скоро откроют и природу России, ибо исходят от натуры, а не догм классицизма или грез романтизма, как доныне исследователи.

Пейзажи Щедрина с постоянными повторениями одних и тех же видов (успех был велик) тем исключительны, что он не копию делал, а всякий раз наново писал с натуры. Он не искал «заведомо недостижимый идеал» романтиков, чтобы найти его «овеществленным в образах итальянской природы». Он искал натуру, чем-то пленительную для него, и нашел бы ее и в России, если бы не ранняя смерть. Но русский пейзаж, как и портрет, неуловимо окутанный атмосферой эпохи Возрождения в Италии, хотя это была еще не осознанная атмосфера Ренессанса в России, был создан и сразу достиг классического совершенства.

Приведу высказывание другого исследователя, которая (это женщина) тоже исходит в оценке творчества родоначальника русского пейзажа от романтизма. «Щедрин отверг холодную рассудочность и сухость классицизма, но сохранил классическую ясность стиля и эллинское радостное и светлое отношение к природе. Он не принял романтического бунтарства и бури страстей, но как истинный романтик поставил вдохновение и «жизнь сердца» выше холодной игры ума. Щедрин не внес в свои картины социальных обличений, но его вдохновляли природа и жизнь, он правдиво писал то, что видел, - прекрасную солнечную южную природу и беспечную непринужденность итальянских бедняков. «Дурные погоды» и дурные страсти лежали вне интересов Щедрина, жизнь в его картинах прекрасна и радостна.

В творчестве Сильвестра Щедрина сильнее, чем у кого-либо из русских пейзажистов, проявилось светлое пушкинское начало - неомраченность, внутренняя свобода и поэтическая ясность отношения к миру».

Если убрать оглядки на романтизм, к которому и Пушкин мало имеет отношения, то становится ясно, что речь исследователь ведет об эстетике как художника, так и поэта, о классической эстетике, эстетике Ренессанса, а именно эстетике Ренессанса в России с новым гуманизмом, что придает русскому пейзажу с его расцветом во второй половине XIX века совершенно уникальный строй и тон.

К идее Золотого века Санкт-Петербурга имеет самое непосредственное отношение еще одна сфера жизни и искусства, радикально преображенная в эпоху Возрождения в России, это декоративно-прикладное искусство, включая вдохновенное ремесло народных умельцев, внесшее в самый быт и образ жизни всю новизну воистину ренессансного интерьера - от царских дворцов и аристократии до дворянских усадеб. Но этой теме придется посвятить отдельную статью.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Русская живопись середины XIX века

(Передвижники).

Разгром восстания декабристов, с казнью пятерых и ссылкой на каторгу более ста двадцати, обозначил начало конца дворянского периода русской истории и русского искусства, что произошло на гребне высших достижений русской культуры, в ее золотой

век, когда впервые дала о себе знать феодальная, феодально-церковная реакция, исходящая от царской власти, идеология которой обрела формулу «самодержавие, православие, народность», по сути, в ней была воссоздана идеология средневековой Руси, с отрицанием ренессансных явлений русской жизни с начала преобразований Петра I.

Вот почему подвергся гонениям Пушкин, уникальный поэт, за вольнолюбивые мотивы в стихах и за одну строчку в частном письме «об афеизме», и до конца жизни он должен был творить под неусыпным взором не просто цензуры, а царя-цензора. Николай I также установил непосредственный надзор за творчеством Карла Брюллова, Михаила Глинки, а затем и Лермонтова, не говоря об общей цензуре, довлевшей над всеми проявлениями свободной мысли. Пребывая в подобных условиях, трудно было осознать ренессансность явлений в русском искусстве, что отразилось в развитии общественной мысли 40 - 70-х годов, придавленной и истерзанной, как плетью, цензурой.

Но стоит бросить более широкий, всеобъемлющий взгляд на явления русской жизни и искусства середины XIX века, становится ясно, что ренессансный импульс, породивший Золотой век русской поэзии и культуры, не исчез, а обнаруживает себя в новой среде, а именно разночинной интеллигенции и купечества как городская культура, что характерно вообще для ренессансных эпох в странах Западной Европы и Востока.

Происходит демократизация искусства, что проступает уже в творчестве Пушкина. Если в первых поэмах и в романе «Евгений Онегин» поэт обращается к своему кругу дворянской интеллигенции, то в «Повестях Белкина», в «Капитанской дочке», в «Пиковой даме», в «Медном всаднике» адресат его - мелкопоместная или разночинная интеллигенция, чему следует сразу Гоголь, затем Достоевский, Герцен, Тургенев, Островский и даже Лев Толстой.

.

А это все середина  XIX века, отмеченная небывалым в России развитием журналистики, пусть под спудом жесточайшей цензуры, которая преследовала крамольные мысли, но отступала даже перед «Ревизором» и «Мертвыми душами» Гоголя, то есть перед всеми чисто художественными созданиями русских писателей - от повестей и романов Тургенева, Гончарова, Достоевского, Льва Толстого.

От стенаний Чаадаева и раннего Белинского, мол, у нас нет литературы, не прошло и двух десятилетий, как в России сформировалась классическая проза, которой зачитывались с удивлением на Западе уже в XIX веке и которая питала развитие мировой литературы в XX веке.

Но осознать, что это ренессансное явление, мешала несвобода и та же феодальная реакция, исходившая от царской власти, несвобода мысли у западников, славянофилов и революционеров, по разным причинам. Также мало были осознаны и достижения русской живописи середины  XIX века, ренессансные по своей природе.

А исследователи и поныне твердят о «демократическом реализме», о «критическом реализме» или просто о реализме и романтизме, о художественных направлениях на Западе, не замечая, что в России и романтизм, и реализм иной природы, то есть романтизм выступает как миросозерцание и содержание, а реализм - как классическая форма, то есть как ренессансная классика. Разумеется, это только у высших представителей, как было и в эпоху Возрождения в Италии. Романтиками и реалистами оставались лишь второстепенные писатели и художники, а гениальные писатели и художники, преодолевая юношеский романтизм, вырастали в ренессансных классиков.

.

Новый момент в развитии русской живописи с демократизацией ее содержания проступает уже в творчестве Сильвестра Щедрина, которого можно считать зачинателем русского пейзажа, несмотря на то, что на большинстве его картин мы видим уголки Италии, полуденного края, как в стихах и южных поэмах Пушкина. Пейзажи Щедрина населены городским людом, самым незатейливым, написанным всегда, как природа, с натуры. Такой же эстетики придерживался и Александр Иванов. Натура - это альфа и омега эстетики Ренессанса.

В России все впервые, как в эпоху Возрождения в Италии, зарождается и портрет, и пейзаж, и жанровая картина, разумеется, с учетом достижений европейского искусства, но в первую очередь эпохи Возрождения. Русские художники, не мудруствуя лукаво, безошибочным художническим инстинктом тянулись именно к высшим достижениям эпохи Возрождения в Италии, сознавая, что они творят то же только в России.

Жанровая картина тоже, как и пейзаж, впервые написана русскими художниками в Италии, это так называемый итальянский жанр Ореста Кипренского, Карла Брюллова и лругих, что неудивительно, Италия была школой для всех европейских художников и в особенности русских художников, где они припадали непосредственно к первоистокам, возрожденным в эпоху Ренессанса.

Смена поколений в живописи произошла с некоторой паузой, когда мы видим Тропинина, Венецианова, Федотова в отдельности, с явлением вскоре целой плеяды художников, - после бунта выпусников Академии художеств во главе с Крамским, с организацией Артели художников, - объединившихся в Товарищество передвижных художественных выставок в 1870 году.

Передвижники, несмотря на всенародное признание, особенно в советскую эпоху, мало у нас поняты из-за приверженности одних исследователей к «реализму», а других - к неприятию его, по разным соображениям. При этом само понятие реализма можно было с легкостью относить лишь к второстепенным художникам, а по отношению к первостепенным - искали определения «поэтический», «настроение», «фантастический». Само понятие «реализма», как некогда «классицизма» в литературе и в живописи как «академизм», превращалось в ярлык, для одних положительный, для других отрицательный, что опять-таки применялось по преимуществу к второстепенным художникам.

Первостепенные - Перов, Крамской, Ге, Верещагин, Саврасов, Васильев, Шишкин, Айвазовский, Репин - обладали той полнотой собственного стиля, что говорить о реализме не имело смысла. Между тем они придерживались в основе своей одной и той же эстетики, что их объединяло при всех индивидуальных особенностях. И этой же эстетики придерживался П.М.Третьяков, совершенно новая фигура в художественной жизни России. Он был не просто собирателем произведений искусства и заказчиком, как цари и вельможи, а общественным деятелем, гуманистом новой формации, что он доказал созданием Галереи русского искусства.

Какова же эстетика художников, объединившихся в Товарищество передвижных художественных выставок? По целям, какие они ставили перед искусством, с организацией выставок, кроме Петербурга и Москвы, и по другим городам России, по тематике их работ, становится ясно: это эстетика нового гуманизма, то есть та же, что и в литературе, с утверждением достоинства человека и в особенности творческой личности, - многие портреты выдающихся писателей, композиторов, артистов и художников были написаны по прямому заказу Третьякова.

Утверждение достоинства человека и прежде всего творческой личности - это альфа и омега эстетики Ренессанса; вместе с тем и открытие природы, что осуществляет художник через пейзаж, который в России обретает совершенно новое качество, как и портрет.

Задушевность и даже интимность русского портрета, как он возник изначально у первых русских художников, теперь мы обнаруживаем и в русском пейзаже, в котором природа во всей ее незатейливости или величии словно приоткрывает свою душу, озаряя своим то тусклым, то дивным сиянием мироздание и жизнь человека.

Крамской Иван Николаевич (1837 - 1887) родился в бедной мещанской семье. Мы в нем узнаем тип разночинца от Белинского до Чехова, который начинает свою жизнь канцеляристом-переписчиком, со смутной тягой к творчеству, и вот он устраивается подмастерьем у иконописца, находит более современное занятие - ретушера у странствующего фотографа, с прояснением призвания, а в способностях не было недостатка, и вот он в стенах Академии художеств (1857 - 1863) в годы, когда в России - с поражением в Крымской войне и отменой крепостного права - впервые сложилась было революционная ситуация, и освободительное движение с тех пор будет лишь нарастать, оказывая прямое или подспудное влияние на развитие общественной мысли и искусства.

Выпускники Академии художеств 1863 года во главе с Крамским (лучшие, допущенные к участию в конкурсе на большую золотую медаль) заявили о праве учеников самим выбирать сюжеты для дипломной работы, отказываясь от общей для всех темы, - это был бунт, «бунт четырнадцати», - и, не получив согласия начальства, покинули ее. Крамской организовал Артель художников, которая явилась прообразом более широкого объединения петербургских и московских художников - Товарищества передвижных художественных выставок (1870 - 1923).

Крамской выступил и как художественный критик в унисон со Стасовым, проповедуя «тенденциозность», то есть умение испытывать «любовь и ненависть» к действительности, вполне в духе времени и эстетики Некрасова и Чернышевского. Активная гражданская позиция предполагала идеалы гордой творческой личности, что проступает в автопортрете 1867 года, и свое кредо художник воплощает в целой галерее портретов знаменитых писателей, поэтов, художников и общественных деятелей, коими пореформленная эпоха была исключительно богата.

Портреты Л. Н. Толстого (1873), П. М. Третьякова (1876); Н. А. Некрасова (1877-1878), М. Е. Салтыкова-Щедрина (1879); И. И. Шишкина (1880); поэта и мыслителя В. С. Соловьева (1885) предельно просты и лаконичны по исполнению, без всякого фона, в этом плане даже скудно и однообразно, - крупный план, как в кинематографе, только личность без тени идеализации.

Портреты издателя Суворина, художника Куинджи, Грибоедова, вероятно, по прижизненным изображениям, а также парадные портреты Александра III и императрицы Марии Федоровны, исполненные блеска...

«Христос в пустыне» (1872) - это тоже портрет, только с пейзажем, с погружением в мифологические времена из настоящего, с раздумьями и исканиями современного человека, можно сказать, самого художника. Исследователи пишут о реформе религиозной картины, как у Н.Н.Ге, когда библейские персонажи и события трактуются как исторические, что на поверхности.

Но здесь, куда важнее, проступает та же эстетика, к примеру, как у Сандро Боттичелли в его картине «Поклонение волхвов», казалось бы, сугубо религиозной, что однако представляет групповой портрет семейства Медичи с автопортретом художника. Здесь отличительная особенность эстетики Ренессанса, когда миф и жизнь в ее настоящем сливаются, и этой же эстетики придерживаются Александр Иванов, Ге и Крамской как ренессансные художники.

Крамской как портретист демонстрирует, казалось бы, сугубо реалистический подход к модели, но его не оставляет ощущение тайны личности, жизни и смерти, что находит свое выражение в картинах-символах «Лунная ночь» с портретом Е.А.Третьяковой (1880), «Неутешное горе» (1884).

Тайна-символ присутствует в «Букете цветов», в «Женщине с зонтиком», в «Неизвестной» (1883), в незнакомке с ее красотой и достоинством личности, которую можно принять за воплощение нового поколения, вступавшего в жизнь в 80-е годы XIX века, чтобы заблистать вскоре несколькими плеядами знаменитых писателей, поэтов, художников, артистов и актрис, архитекторов и театральных деятелей. И «Женский портрет», в котором мы видим молодую женщину, полную жизни,  с артистической красотой и грацией.

Русский пейзаж в творчестве А.К.Саврасова (1830 - 1897) после продолжительных поисков в русле европейского романтизма и как-то вдруг у Ф.А. Васильева (1850 - 1873), у И.И.Шишкина (1832 - 1898), у И.К.Айвазовского (1817 - 1900), у А.И.Куинджи (1842? - 1910), достигает вершин живописного мастерства, с открытием не просто природы в ее незатейливости или величии, а природы, пронизанной миросозерцанием художника, не просто его особым настроением, как у романтиков, а чувством народным, когда пейзаж воспринимается как портрет родной земли, малой или большой Родины.

Лирика или эпика русского пейзажа совершенно исключительны, и его нельзя рассматривать в русле романтизма или реализма, тем более западноевропейского, здесь проступает родная красота, природа, проникнутая новым гуманизмом, то есть миросозерцанием и эстетикой Ренессанса в России. Вот в чем исключительность русского пейзажа, это ренессансное явление, в котором романтическое содержание в восприятии природы обретает классическую форму, как в поэзии Пушкина или в прозе Льва Толстого. А у нас говорят все больше о романтизме и в лучшем случае о «классическом пейзаже нового типа». А время романтизма еще наступит - в начале XX века.

Творчество Н.Н.Ге (1831 - 1894) тоже не укладывается в расхожие представления о передвижниках. Ге родился в Воронеже, детство и юность провел на Украине. Шестнадцати лет он поступает в Киевский университет (на математическое отделение философского факультета), через год он приезжает в столицу и продолжает недолго обучение в Петербургском университете, рядом с Академией художеств, куда и переходит, определившись с призванием, в 1850 году.

По окончании Академии художеств Ге жил и работал в Риме и Флоренции (1858-1869), ориентируясь на творчество Карла Брюллова и Александра Иванова и, как последний, вдохновляясь идеями А.И.Герцена. Первой своей «самостоятельной картиной» Ге считал «Тайную вечерю» (1861-1863), которая отличалась новизной и композиции, и трактовки евангельских образов и, может быть, именно поэтому прозвучавшей, с ее темой отступничества, актуально в России, с расколом в политической оппозиции тех лет. Иуда, казначей общины, предает Христа, выбрав путь наживы, а ведь это и есть путь европейской цивилизации, что прояснивается совершенно с развитием капитализма в России и что Гоголь и Достоевский называли «беспорядком».

В те же годы Ге создает портрет А.И.Герцена, который исследователи называют «рембрандтовским»; густая светотень и острота взгляда персонажа свидетельствует о драме идей.

По возвращении в Россию Ге принимает участие в организации Товарищества передвижных художественных выставок (вместе с Г.Г.Мясоедовым). На первой выставке была представлена его картина «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе» (1871). Содержание ее интерпретируют по-разному. Говорят о «борьбе идей и воли», о «драме царя-преобразователя», о «трагическом конфликте не только двух персонажей, но и двух антагонистических эпох русской истории». А тема та же, что и в картине «Тайная вечеря», тема отступничества и предательства.

Картины Ге на библейские и исторические темы насыщены эмоциональной остротой восприятия и переживания событий и лиц, максимально приближенных к зрителю, -  дистанции нет, все происходит в яви и сейчас. Перед нами не религиозная или не историческая картина в обычном плане, а актуально современная по своему поэтическому и психологическому содержанию картина на сцене бытия, в полном соответствии с эстетикой Ренессанса.

Таковы же картины «Пушкин в Михайловском» (1875) или «Что есть истина?» (1890), сколь ни различны они по тематике и исполнению, с переходом художника к эскизно-экспрессивной форме письма, усиленной до предела в картине «Голгофа» (1893). Крестный путь Христа проступает из глубин тысячелетий как арест и казнь всех гонимых властью.

«Портрет Л.Н.Толстого за письменным столом» (1884) - это шедевр художника, достойный автора «Войны и мира».

Айвазовский И.К. (1817 - 1900) родился в Феодосии в семье армянского предпринимателя, учился в гимназии в Симферополе, в 1833 году был принят в Академию художеств, которую закончил в 1839 году. Еще в ученических работах молодой художник находит особую форму воссоздания воздуха и воды морской стихии, что станет отличительной особенностью его картин. Первая картина Айвазовского, показанная на академической выставке в 1835 году, имела необыкновенное название «Этюд воздуха над морем».

По окончании Академии художеств Айвазовский уезжает в Италию, как водилось, для усовершенствования, но мастерство русского художника столь очевидно, что вскоре в Риме и в Париже проходят выставки его картин с большим успехом. По возвращении в Россию европейски известный художник был направлен в Главный морской штаб, что характерно для Николая I, впрочем, это отвечало, возможно, интересам Айвазовского: он отправляется в плавание, становится свидетелем ряда военных операций, создает картины с батальными сценами, как «Чесменский бой» (1848).

Айвазовский, несомненно, - непревзойденный мастер-маринист, он воссоздает живую стихию моря на грани чуда и тайны, а все потому, что море для него воплощение красоты, как и небо, могучей, величавой, грозной, это красота природы, как леса для Шишкина, красота мироздания. Здесь не просто романтизм или реализм, а русская ренессансная классика.

Картина «Девятый вал» (1850), воссоздающая роковое событие, удивительна по красоте воды, основе жизни на Земле, как луч света, что действует на зрителя, захваченного ужасным зрелищем кораблекрушения, как катарсис. Такова эстетика классики, что проступает и в картине Карла Брюллова «Последний день Помпеи».

У нас умеют недооценивать гениев. Пишут: «Айвазовский оставил след в истории не только, как талантливый живописец, но и меценат». Айвазовский - гениальный живописец-маринист. Да он такой один во всей мировой живописи. Как Шишкин один. Как Левитан. К Айвазовскому слово «меценат» не подходит. Русский интеллигент - это гуманист и не только по эстетике, но и по этике. Таковым был и Куинджи, ученик Айвазовского.

Шишкин Иван Иванович (1832 - 1898) родился в Елабуге Вятской губернии в семье купца, учился с двенадцати лет в гимназии в Казани, но, не закончив ее, поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве, а затем (с 1857 г.) продолжал обучение в Академии художеств в Петербурге, усердно рисуя и набрасывая этюды с натуры в окрестностях столицы и на острове Валааме и получая малые и большую серебряные медали, малую золотую и, наконец, большую золотую медаль в 1860 году, с правом на поездку за границу в качестве пенсионера Академии художеств.

Шишкин отправился не в Италию, а в Мюнхен, затем перебрался в Цюрих, посетил Женеву и поселился в Дюссельдорфе, обучаясь всему, в чем ощущал необходимость, в частности, технике гравирования крепкою водкой. Помимо живописи, Шишкин много занимается рисунками пером, вообще он удивительный рисовальщик, как мастера эпохи Возрождения. Рисунки русского художника уже тогда попали в Дюссельдорфский музей.

По возвращении в Россию в 1866 году Шишкин постоянно предпринимает путешествия по стране, открывая ее природу для себя и для зрителей, со тщательным изучением «анатомии» деревьев и леса, основу красоты родной природы. Он также занимается гравированием крепкою водкой, в Петербурге с 1870 года существовал кружок аквафортистов. Рисунки и офорты - это особая форма изучения натуры, что впервые проявили художники эпохи Возрождения от Леонардо да Винчи до Альбрехта Дюрера, и особый вид искусства, по поэтике своей, можно сказать, классического.

Это объясняет, почему художник при огромном успехе его живописных пейзажей постоянно занимался одноцветными рисунками и офортами. Между тем картины и рисунки Шишкина столь многочисленны, что говорит о продуктивности гения.

Васильев Федор Александрович (1850-1873) прожил короткую жизнь, но успел внести свою лепту в расцвет русского пейзажа. Он родился в семье мелкого почтамтского чиновника в Петербурге; двенадцати лет он уже работал на Главпочтамте за три рубля жалованья в месяц. Проявив способности к рисованию, он поступил в рисовальную школу Общества поощрения художеств, где вскоре его заметили И.Н. Крамской, И.И. Шишкин, а с И.Е.Репиным он предпримет в 1870 году поездку по Волге. Написанные в это время картины: «Оттепель», «Вид на Волге» и «Зимний пейзаж» принесли молодому художнику известность.

Между тем у него обнаружилась чахотка. Зачисленный вольноопределяющимся учеником Академии художеств и получив даже звание художника 1-й степени с условием выдержать экзамен из научного курса, Васильев был вынужден уехать в Крым Общество поощрения художеств выделило средства как для лечения, так и усовершенствования. Васильев написал две картины «Болото» и «Крымский вид», отмеченные премией Общества поощрения художеств в 1872 году. Кроме болезни, жизнь молодого художника в последние годы и дни была омрачена безуспешными хлопотами о документах об его рождении, определяющих общественное положение (он считался или был незаконнорожденным).

Картины, какие успел написать, казалось бы, начинающий художник, отмечены печатью гения.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Абрамцевский кружок

Исторические воспоминания

Абрамцево под Москвой - одна из помещичьих усадеб, в которых, с начала преобразований Петра I, помимо обеих столиц и городов России, стали возникать очаги культуры, сохраняя  прямые связи с народной жизнью. В этом отношении история Абрамцева уникальна даже наряду с Михайловским и Ясной Поляной.

Помещичья усадьба в Абрамкове, как деревня называлась в XVIII веке, возникла в своем первоначальном виде при Федоре Ивановиче Головине, из рода знаменитых сподвижников Петра Великого, но сам особо, казалось бы, ничем не примечательного. В 1705 году он попал в ученики в школу математико-навигационных наук, возможно, просто обучался грамоте, а было ему уже 30 лет, потому что в 1712 году был отправлен в навигаторскую школу в Ревеле, откуда вышел в гардемарины, а при увольнении в отставку в 52 года ему было присвоено звание унтер-лейтенанта флота.

Но это был человек  эпохи Петра: он, выйдя в отставку, деятельно занимался устройством усадьбы почти полвека, дожив чуть ли не до 100 лет. После смерти Головина усадьба его переходила к разным хозяевам, пока ее не приобрели Аксаковы в 1843 году, и здесь начинается новая история Абрамцева, напрямую связанная с развитием русской литературы в 40-60-е годы, как и Ясная Поляна той эпохи. Но у нас ныне на примете Абрамцево при Савве Ивановиче Мамонтове, приобретшем подмосковную усадьбу у Аксаковых в 1870 году.

Это уже новая веха в истории России: опустевшие или хиреющие дворянские гнезда переходят в руки людей новой формации - купцов и промышленников, каковым был Савва Иванович Мамонтов, который при этом обучался в юности пению в Италии, с увлечением постигая все виды искусства, что отнюдь не помешало ему из купцов выйти в промышленники. А затем, уже после женитьбы и приобретения Абрамцева, Савва Иванович, познакомившись в Италии со скульптором М.М.Антокольским, неожиданно обнаруживает способности к ваянию, как позже Шаляпин в кругу Мамонтова.

«Он один из самых прелестных людей с артистической натурой, - писал Антокольский. - Он - прост, добр, очень любит музыку и очень недурно сам поет. Приехавши в Рим, он вдруг начал лепить, - успех оказался необыкновенный! <...> Вот вам и новый скульптор!!! <...> Надежды на него очень большие. Его зовут Савва Иванович Мамонтов».

Вокруг Мамонтова, чему способствовала и деятельность семьи, прежде всего его жены Елизаветы Григорьевны, прекрасной пианистки, которая открыла в Абрамцеве лечебницу, школу, с открытием позже столярной и гончарной мастерских, самым естественным образом складывается круг русских художников, которые после пребывания в Италии или в Париже, словно откликаясь на призыв Саввы Ивановича, потянулись в Россию и именно в Москву, с новым открытием первопрестольной и русской природы.

А призыв Мамонтова звучал так: «Мало знать, надо чувствовать привлекательность родной красоты! Надо во всей глубине переживать и показывать в картинах поэзию родной жизни и родных людей».

Это носилось в воздухе 70-80-х годов XIX века. Такова была атмосфера эпохи, столь же нравственная, сколь и поэтическая, что мы ныне узнаем в пейзажах Левитана, в портретах Серова, в картинах Репина, Поленова, Васнецовых, Нестерова, Коровина, Врубеля.

Когда исследователи говорят об Абрамцевском кружке, не обходятся без аналогий. Упоминают барбизонцев Руссо, Дюпре, Добиньи, которые писали пейзажи вокруг французской деревни Барбизон в 30-60-е годы XIX века. Простые и милые виды незатейливой природы, которые мне всегда чрезвычайно нравились, вероятно, как верующим иконки.

Говоря об универсализме, что проявили художники Абрамцевского кружка, с их участием и в постановках Частной оперы,  во главе с Мамонтовым, который, помимо всего, был драматургом и режиссером, исследователи упоминают - по аналогии - художников эпохи Возрождения.

Аналогия, с одной стороны, с барбизонцами, с другой - с титанами эпохи Возрождения. Казалось бы, противоречие? Но оно легко снимается, если осознать наконец, что Абрамцевский художественный кружок - это ренессансное явление, новая московская школа русских художников, как еще ранее сформировалась петербургская школа, более ориентированная не на Европу, как считали и поныне считают, а на античность, разумеется, с учетом опыта европейских школ, особенно эпохи Возрождения.

Абрамцевский кружок формируется вокруг сознательного поиска «национальной ноты» (Врубель), что Серов обозначает как «отрадное», Мамонтов - как «родная красота», с тем возрастает интерес к русской старине и к русской природе, что не исключает восприимчивости к античности, ко всем явлениям мировой культуры, в полном соответствии с универсализмом ренессансных художников, в данном случае, русских художников вне всяких аналогий.

Искусство обретает самодовлеющее значение, оно входит в жизнь, в быт, сама жизнь становится искусством. Это сугубо ренессансное явление, что Савва Мамонтов обнаруживал вокруг себя всюду в Италии, как и Серов, вынесший чувство отрадного из восприятия жизни ренессансных художников. В разлуке с женой, - Елизавета Григорьевна подолгу жила в Италии из-за болезни детей, - Савва Иванович писал ей из России: «Житье-бытье в Риме теперь мне будет казаться каким-то апофеозом... как лучший мир».

И вот этот лучший мир Мамонтов решил сотворить в содружестве с художниками, а затем и с музыкантами, певцами, композиторами, в России. И сотворил.

Картины художников Абрамцевского кружка и всех, кто так или иначе соприкасался с ними, включая в итоге и представителей «Мира искусства», - это есть высшая сфера бытия, родная, интимная, высокая, как и создания Пушкина или Рафаэля, ренессансная классика, переданная в вечность.

Только эта ренессансная классика настоена на русской природе и русской истории, как высшие достижения Ренессанса в Италии с обращением к первоистокам, к греко-римской классике, что в других европейских странах приобретает свои специфические формы развития, когда эстетикой Ренессанса в Испании и в Англии оказывается барокко, а в Германии, во Франции и Нидерландах дает себя знать готика.

Как ни удивительно, Россия, вступившая в эпоху Возрождения с начала преобразований Петра Великого, в контакте прежде всего с Северной Европой, со всякого рода заимствованиями, чисто внешними, к примеру, в фасонах одежды, оказывается близкой именно к Италии, стране классического Ренессанса, в зарождении живописи, с преодолением византийского стиля, в формировании русского языка, в большей степени чисто народного, как итальянский в эпоху Данте и Петрарки, с обращением непосредственно к античности, что дало уникальный феномен: барокко и классицизм, уже разъединившиеся стороны ренессансной эстетики в европейских странах, сыграли роль эстетики Ренессанса в России, с достижениями ренессансной классики в Золотой век Санкт-Петербурга.

Что существует петербургская школа живописи, архитектуры и других видов искусства, нет сомнений, проблема лишь в периодизации; теперь становится ясно, что существовала и московская школа, впервые всесторонне заявившая о себе в достижениях художников Абрамцевского кружка.

Пейзаж - нечто привычное для современного зрителя, а пейзажи Саврасова, Васильева, Левитана, Шишкина - нечто хрестоматийное, примелькавшееся с детства, но следует отдавать отчет в том, что пейзаж, как и портрет, - открытие эпохи Возрождения, в полном соответствии с новым миросозерцанием, отличным от чисто средневекового, с открытием человека и природы как в философском, научном, так и эстетическом, сугубо поэтическом отношениях.

Достаточно сравнить Мадонну с младенцем в иконописи и Мадонну с младенцем у Леонардо да Винчи или Рафаэля... Мы видим либо окна с дальними видами под высоким небо, либо Мадонну с младенцем посреди природы, не говоря о портретах, когда феномен пейзажа проступает отчетливо, неся в себе некий сакральный или символический смысл.

Пейзаж и возникает впервые как жанр, заключая в себе высокое поэтическое значение природы и вообще жизни, как и портрет, с утверждением достоинства человека, - это все именно ренессансные явления, не узнанные до сих пор как таковые в отношении русского портрета  и русского пейзажа XVIII -  начала XX веков, о чем уже шла речь в книге эссе «Ренессанс в России» (2002 г.).

Но теперь, с расширением обзора ренессансных эпох, включая классическую древность, в «Опытах», для меня самого прояснивается многое в эстетике эпохи Возрождения и в России. В том, как русские художники потянулись из Италии и Парижа в Россию, в Москву, с объединением в свободное творческое содружество вокруг знатока искусств и мецената, баснословно талантливой личности Мамонтова, не было поворота от Европы или античности к русской старине, а было  проявлением универсализма интересов и талантов, с «национальной нотой», что естественно.

Поэтому эстетика русских художников, даже тех, кто, казалось бы, замкнулся в пределах Руси и Древней Руси до былинных времен, обнаруживает основные черты эстетики Ренессанса в Италии.

Картина Виктора Васнецова «Богатыри» (1881-1898) по своему поэтическому смыслу, то есть в плане эстетики и поэтики, сходна с «Давидом» Микеланджело. Здесь проступает та же перспектива, когда былинные или библейские времена и персонажи являются воочию перед современниками художника, как и сказать иначе, как живые, преодолев время и пространство и даже материальность воплощения (холст, краски или мрамор).

Такова эстетика Ренессанса и ее совершенное воплощение на холсте или в мраморе. В иные эпохи такой эффект недостижим, да у художников иные цели и задачи. Ренессансный художник воспроизводит «историю» из греческой или библейской мифологии, при этом приближая ее персонажей до своего времени, нередко окружая их своими современниками.

Мы стоим рядом с богатырями Васнецова. Временной дистанции между нами нет. Нам хорошо. Веет высоким, отрадным и героическим и от богатырей, и от лошадей, и от пейзажа.

Такова же и «Аленушка», девушка из сказки, проступившая воочию у пруда в лесу. Эстетика Ренессанса многомерна, сближает и сливает времена и эпохи, она символична и вместе с тем всегда телесно-материальна.

А вот «Портрет В.С.Мамонтовой» (1896) Васнецова. Перед нами повзрослевшая «Девочка с персиками»(1887) Серова. По первому впечатлению отдает сказкой, может быть, из-за темного с массой зеленой листвы фона; девушка в нарядном, светло-розовом платье, держит внизу пальцами ветку дуба или клена, глаза ее серьезны и даже строги. В контрастах темного и светло-розового ощущается тайна, как в «Весне» Боттичелли.

А если взглянуть на пейзаж «Речка Воря» (1880) Поленова, можно подумать, мы видим проступившую в чаще леса хозяйку тех мест, нимфу или наяду.

А если взглянуть теперь на «Девочку с персиками», такое впечатление, словно мы не просто вошли в дом, а вернулись из эпохи Возрождения в наше время, в дни нашей весны.

О творчестве других художников Абрамцевского кружка будет сказано отдельно либо см. статью «Эстетика отрадного» в книге эссе «Ренессанс в России» - о Серове и Врубеле, о которых тоже следует, вероятно, написать отдельные статьи, как и о первейших гениях эпохи Возрождения в Италии.

_______________________

© Петр Киле, 2007 г.

_______________________

Русская частная опера

Исторические воспоминания

Савва Иванович Мамонтов и художники, составившие Абрамцевский кружок, изначательно имели интерес к музыке и театру в полном соответствии с универсализмом устремлений ренессансной эпохи. Поначалу в доме Мамонтова в Москве и в Абрамцеве устраивали, кроме игры на рояле и пения, домашние спектакли и настоящие любительские спектакли, чем повсеместно увлекались в России с 80-х годов XIX века.

Это была глубоко артистическая эпоха, чему начало положили преобразования Петра Великого, его ассамблеи, его празднества, с возникновением очагов культуры в помещичьих усадьбах, не говоря о городах, с зарождением новой русской литературы, живописи, музыки, архитектуры и театра, с расцветом поэзии и искусств до высокой классики. Теперь ясно, это были не иное что, как ренессансные явления русской жизни и искусства, с культом не просто человека, а доброго человека, то есть добра и правды для всех, независимо от сословной принадлежности.

Это был новый гуманизм, вызревший в классической русской лирике и классической русской прозе, подхваченный в музыке и в живописи и разработанный, не без противоречивых крайностей, в литературной критике 40-70-х годов XIX века. Таким образом, новый гуманизм - явление прежде всего сугубо поэтическое,  это «лелеющая душу гуманность» поэзии Пушкина, музыки Глинки, театра Островского, словом, явление эстетическое, в котором присутствует и моральное требование гармонии и меры, то есть свободы и справедливости.

Поэтому новый гуманизм смыкается с эстетикой отрадного, что воплощает в себе Серов как личность и всем своим творчеством, как Пушкин, как Мамонтов, как вообще русское искусство и лучшие его представители. Это видно у всех художников Абрамцевского кружка и это же проступает в новых для них видах искусства - в музыке и театре, во что они вносят живопись, достигая синтеза искусств, в котором доминирует человеческий голос. Как некогда во Флоренции, в России рождается заново опера, русская опера.

Русская частная опера (или Московская частная опера), как и Абрамцевский художественный кружок, не просто затея промышленника и мецената, а явление новаторское по своим достижениям и эстетике, эстетике Ренессанса в России. Савва Иванович Мамонтов, будучи всесторонне одаренной личностью, берет на себя, говоря современным языком, роль мецената, продюсера и режиссера. При этом он находит опору у русской живописи и русской музыки, новой и вместе с тем сугубо классической, как сложилась к этому времени классическая русская лирика и классическая русская проза.

Не сознавать отныне, что это ренессансные явления в русской жизни и в русском искусстве, не имеет права ни один историк культуры, ни один искусствовед.

Русская частная опера открылась 9 января 1885 года спектаклем «Русалка» Даргомыжского, с декорациями В.М.Васнецова, И.И.Левитана, К.А.Коровина. В постановках Мамонтова именно художники будут воплощать единство художественно-сценического ансамбля, что подхватит Московский Художественный театр, и это неудивительно, ведь К.С.Станиславский с юности был близок к Частной опере.

В первый период - с 1885 по 1887 г. - в репертуаре Русской частной оперы преобладали иностранная опера и итальянские певцы, и это начинание могло бы вовсе заглохнуть, если бы в связи с Всероссийской промышленно-художественной выставкой в Нижнем Новгороде в 1896 году Мамонтов не возобновил постановки Частной оперы, с переходом к пропаганде отечественного репертуара, с привлечением Федора Ивановича Шаляпина, начинающего на сцене Мариинского театра баса.

Из воспоминаний Шаляпина известно, как неуютно себя чувствовал на столичной сцене артист, подвизавшийся в провинциальных антрепризах без школы и образования. Но его уже высмотрел Мамонтов, будучи в Петербурге, на сцене Панаевского театра в «Демоне» Рубинштейна в роли Гудала и попросил И.Я Соколова (баритон), который уже подписал контракт на летний сезон в Нижнем Новгороде, привезти с собой Шаляпина, который и не знал, что будет делать летом.

Федор Иванович неожиданно для себя оказался на Волге, где он вырос, в кругу Саввы Ивановича Мамонтова и художников Абрамцевского кружка. Мамонтов арендовал городской театр, собрал труппу, оркестр, хор; из Москвы было перевезено все театральное имущество: уникальные декорации, костюмы, бутафория. Он обратил особенное внимание на Шаляпина и им-то занялся, имея в виду предложить ему вступить в труппу Частной оперы.

О становлении певца-артиста в Частной опере Мамонтова оставил в высшей степени знаменательные воспоминания его племянник Платон Николаевич Мамонтов. «Репертуар молодого артиста не был обширен: Сусанин, Мефистофель, Гудал, Гремин, Мельник - вот и все, что знал молодой Шаляпин, начиная свою службу на сцене Частной оперы». Одно замечание Мамонтова: «Федор Иванович, ведь Сусанин не был боярин!» подвигло Шаляпина постепенно освободиться от всякой напыщенности и величавости, с тем и голос зазвучал изумительно. «Драматизм исполнения Шаляпина трогал до слез».

«Спев 14 и 15 мая Сусанина Шаляпин 18-го пел Мефистофеля в «Фаусте» с одной оркестровой репетиции, без каких-либо указаний или поправок Саввы Ивановича. Он хотел видеть, что может Шаляпин дать самостоятельно в этой партии, сценически и вокально более трудной, чем партия Сусанина.

Савва Иванович был удивлен, увидав в Мефистофеле развязного молодого человека, певшего чуть ли не вполголоса, как-то про себя. Все арии были пропеты неуверенно, холодно, еле слышно. Сценически же исполнение было прямо смешно, не к месту, особенно в сцене у церкви, вызвало у публики даже смех».

Мамонтов назначил уроки по роли Мефистофеля, с мизансценами, сам выходил на сцену, показывал, пел, Шаляпин все схватывал на лету. «Уже к концу летнего сезона Шаляпин под руководством Саввы Ивановича дал нового Мефистофеля. В оригинальном костюме, сделанном по эскизам В.Д.Поленова, Шаляпин покорял всех без разбора слушателей и зрителей своим вокальным и сценическим образом».

«Партия Мельника в «Русалке», показанной в «васнецовской» постановке, была отделана Шаляпиным еще тщательнее». В летнем сезоне Частной оперы в Нижнем Новгороде за три месяца молодой певец выступил тридцать пять раз, проведя по одиннадцати спектаклей «Фауста» и «Жизни за царя» и десять - «Русалки». Это были первые ступени высшей школы, в которой сформировался окончательно Шаляпин с его гениальной восприимчивостью ко всем граням искусства.

По возвращении в Петербург Шаляпин заколебался: оставить Мариинский театр, заплатив неустойку, ради Частной оперы, которая завтра может прекратить свое существование? И в императорские театры доступ себе закрыть? Сомнения были резонны.

Между тем Савва Иванович, заметив склонность Шаляпина к прима-балерине итальянской труппы Иоле Торнаги, оставил ее в Москве; он воспользовался ее поездкой в Петербург и прикомандировал с нею своего помощника, поручив им привезти «Федора» во что бы то ни стало, принять любую цифру гонорара, с уплатой неустойки. Мамонтов - редчайший случай! - умел как бы ненароком устраивать судьбы первейших гениев. В атмосфере Частной оперы Врубель нашел свое счастье. Так же случилось и с Шаляпиным.

На сцене Русской частной оперы были впервые показаны оперы Н.А.Римского-Корсакова - «Садко», «Моцарт и Сальери», «Боярыня Вера Шелога», «Царская невеста», «Сказка о царе Салтане», «Кащей бессмертный», были наново поставлены «Псковитянка» и «Снегурочка», а также оперы М.П.Мусоргского «Борис Годунов» и «Хованщина» и А.Н.Серова «Юдифь». С 1896 года по 1899 год - до ухода Шаляпина в Большой театр и ареста Мамонтова - это годы расцвета Русской частной оперы, с сформированием новой эстетики, что подхватит Московский Художественный театр, с деятельностью которого связывают революцию в театре.

Явление Шаляпина как певца, артиста и личности исключительно, о чем следует сказать отдельно. О новизне в исполнении роли Ивана Сусанина в «отечественной героико-трагической опере», как определял жанр своего создания Глинка, Шаляпин в те же годы сказал: «Революция свершилась. На самой высокой баррикаде стоял костромской мужик Сусанин в настоящих лаптях». Это была та же мысль о революции в мировом театре, что зачиналось в Абрамцевском художественном кружке и в Частной опере Мамонтова, с высшими достижениями русского театра драмы, оперы и балета в начале XX века, что будет иметь всемирное значение.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Валентин Серов

I

О жизни и творчестве Валентина Серова (1865-1911) я уже писал и в книге эссе «Ренессанс в России» с обоснованием эстетики отрадного, эстетики Русского Ренессанса, и в альманахе «Феномен» в рубрике описание одной картины, а именно о «Портрете княгини З.Н.Юсуповой», что вызвало живейший интерес у  посетителей. Еще бы! И княгиня, и автор ее портрета - явления исключительные. Валентин Серов также - один из основных действующих лиц трагедии «Утро дней».

Между тем запросы о картинах Серова в различных вариациях продолжают поступать и чаще, чем о ком-либо из русских художников. Поскольку в книге эссе «Ренессанс в России» я не мог касаться творчества отдельных художников, как и писателей, достаточно полно, мне важно было лишь выявить, слегка наметить ренессансную линию развития русского искусства, до сих пор не осознанную исследователями, то теперь в русле Опытов по эстетике ренессансных эпох, включая классическую древность, становится ясно, необходимы отдельные статьи и о знаменитых русских художниках, поэтах, писателях и композиторах, слава которых в течение XX века только росла - в условиях распада искусства и мысли.

Судьба, жизнь и творчество Валентина Серова при всей внешней ясности и простоте, что соответствовало его характеру, если вдуматься, знаменательны в высшей степени, в чем проступают ренессансные явления русской жизни и русской культуры XIX - начала XX веков, до сих пор не вполне осознанные как таковые.

Ниже мы видим автопортрет художника в юности.

Тоша (и Антон), как звали Серова в детстве и юности, родился в семье известного композитора и музыкального критика Александра Николаевича Серова (1820-1871), младшего современника Михаила Глинки, с которого начинается новая русская музыка как ренессансное явление в то же время, как взошли классическая русская лирика и классическая русская проза.

Жене музыканта, когда родился Тоша, было 19 лет, мужу 45, - Валентина Семеновна Серова (1846—1924), урожденная Бергман, она родилась в крещеной еврейской семье в Москве, в это время еще училась в Петербургской консерватории. Она ученица Антона Рубинштейна, прекрасная пианистка, автор, как ее муж, нескольких опер.

Тоша рос в атмосфере музыки и искусства; у Серовых бывал Антокольский, известный скульптор, и был принят молодой художник, ученик Академии художеств Репин. Это несомненно самая счастливая пора из детства Тоши закончилась внезапно: шести лет он лишился отца и с тех пор практически рос вне своей семьи, - Валентина Семеновна была захвачена своим призванием, училась композиции одно время в Париже, она станет первой женщиной-композитором в России и общественной деятельницей, что было в духе времени.

Тоша рос в родственных семьях, а то и в пансионе за границей, время от времени у матери, как в Париже в 1874 году, когда Валентина Семеновна брала уроки по композиции. Тоше было шесть лет, когда она обратила внимание на его рисунки, теперь, в девять лет, рисунки Тоши оценил Антокольский и посоветовал его матери найти ему учителя из русских художников. В эту пору в Париже проходил стажировку от Академии художеств Репин, которого Валентина Семеновна хорошо знала.

Девяти лет в Париже, в центре художественного мира в ту эпоху, юный Серов вполне осознал, что он будет художником. Детская восприимчивость приобрела целенаправленный характер, что чрезвычайно важно для раннего созревания гения.

Между тем Тоше пора было пойти в гимназию, куда его готовили в Москве, и случилось так, что лето 1875 года Валентина Семеновна с сыном гостила у Мамонтовых в Абрамцеве. Надо полагать, музыка, а именно опера, свела Серовых и Мамонтовых, а Тоша, не ведая еще о том, оказался в семье, в которой  к нему будут относиться как к родному, в центре зарождающегося в эти годы Абрамцевского художественного кружка, куда потянется и Репин из Парижа,  юный ученик и его молодой учитель встретятся вновь в Москве, лето 1879 года проведут вместе в Абрамцеве, а летом 1880 года предпримут поездку в Крым, на Днепр по местам бывшей Запорожской Сечи, побывают в Одессе и в Киеве.

По возвращении с юга Серов подает прошение в правление императорской Академии художеств в Петербурге о зачислении в вольнослушатели, на что он имел право лишь в 16 лет, а ему было 15. Благодаря ходатайству Репина, Серова принимают в вольнослушатели, а также допускают его в частную мастерскую Чистякова, у которого учился сам Репин. Серов объявил матери, у которой была своя семья, что отныне он будет жить сам по себе и за свой счет. Через два года, в 1882 году, Серов станет учеником Академии художеств.

Но не Академия художеств с ее казенщиной определила годы учения Серова, а, можно прямо сказать, Абрамцевский художественный кружок и круг из родственной семьи Симоновичей.

Родная сестра Валентины Семеновны Аделаида Семеновна вышла замуж за врача и педагога Якова Мироновича Симоновича и сама стала педагогом, организатором первых детских садов в России. Врач и женщина-педагог - это не просто профессии в России XIX века, это нравственный выбор и призвание русской интеллигенции, гуманистической по своим устремлениям.

В семье Симоновичей было пять дочерей и два сына, естественно, и Тоша нередко жил в семье родной тети; с тринадцатилетнего возраста росла у них сирота Ольга Федоровна Трубникова, дочь умершей от чахотки пациентки Якова Мироновича.

«Здесь, в этой семье, - писала Валентина Семеновна о сыне, - довоспитался он, дорос и считал ее, эту семью, своим нравственным термометром».

Серов привел своих друзей Дервиза и Врубеля, с которыми учился вместе в Академии художеств, в дом Симоновичей. «Тут и рисовали, и пели, и лепили, и играли на рояле, устраивали шарады, живые картины - веселились от души», - писала старшая дочь Серовых Ольга Валентиновна Серова по воспоминаниям своих родителей. Вскоре составились пары: Дервиз и Надежда Яковлевна, Серов и Ольга Федоровна, Врубель и Мария Яковлевна.

Врубель в 1884 году уехал в Киев, получив приглашение принять участие в реставрационных работах в Кирилловской церкви XII века. Он там буквально бедствовал и думать о женитьбе не мог. Из друзей имел состояние лишь Дервиз Владимир Дмитриевич, да он был значительно старше, он первым женился (в 1885 году), приобрел в Тверской губернии, в шестнадцати верстах от Твери, имение Домотканово, где и поселился, превратив его в культурный очаг для всей округи.

Выбор места подсказан Серовым; он любил Домотканово, где бывал с 1886 года до последнего года жизни.

В марте 1886 года Серов подаст прошение о предоставлении ему отпуска до первого сентября, ссылаясь на то, что он еще совсем не оправился от болезни, но будет попросту отчислен с резолюцией ректора Шамшина: «До совершенного выздоровления из списка учеников исключить и вид вытребовать».

Бюрократическая казуистика могла дорого обойтись Серову, вплоть до солдатчины, ибо «вид вытребовать» означало лишение льготы по воинской повинности. Вероятно, начальство ведало об умонастроении Серова, которому в Академии многое не нравилось, и он заявлял о своем желании ее бросить. Как Врубель, как Дервиз.

История любви Серова и Ольги Трубниковой при всей чистоте, искренности и силе натур, что прояснится вполне лишь впоследствии, весьма драматична: вечно в разлуке, с письмами, которые постоянно запаздывали, с сомнениями и с новыми объяснениями.

Петербургский климат для здоровья Ольги, мать которой умерла от чахотки, нашли вредным, и ее вместе с Машей Симонович отправили на юг в январе 1885 года, думали, до осени, но разлука длилась год за годом; в сентябре 1885 года Серов сорвался в Одессу, не взяв вида на отпуск, что было вменено ему в вину при отчислении. Поехал с Серовым в Одессу и Врубель, вероятно, из-за Марии Яковлевны.

Ольга Федоровна поселилась в Одессе и давала уроки детям в одной семье, ясно, она стремилась к самостоятельности, тем более что Якова Мироновича уже не было в живых (он умер в 1883 году), а у Симоновичей большого достатка никогда не было.

Она жила письмами от Тоши, которые приходили из Петербурга, из Москвы, из Абрамцева, из Мюнхена и снова из Москвы: «Дорогая моя, милая, Лёлюшка, прости, голубка моя, что я такой негодяй и не писал тебе так долго. <...>  Пишу тебе потому, что ужасно захотелось видеть, обнять, поцеловать, прижать к себе, приласкать твое дорогое маленькое личико. А я все живу в Москве и в Питер не еду я, пожалуй, в этом году совсем не поеду. Уж очень мне в Академию не хочется». (Январь-март 1886 года.)

И вот письмо (май 1887 года) из Венеции. Вчера опера Верди «Отелло», сегодня в дождливый день поели устриц и во избежание холеры выпили коньяку...

«Лёля милая, дорогая девочка, я люблю, очень люблю тебя. А какая славная опера «Отелло», какая страстная, кровавая. Ты любишь меня, а? Знаешь, я тебя часто, очень часто вспоминаю. Какая здесь живопись, архитектура, хотя собственно от живописи ждал большего, но все-таки хорошо, очень хорошо. Хотел писать тебе вечерком, но сегодня какой-то дождливый северный день - мы сидим дома (ты знаешь, кто это мы? Нас четверо: Остроухов, двое Мамонтовых, славные юноши).

Если путешествие будет идти таким же порядком, как до сих пор - то ничего лучшего не знаю. Холера - она прошла, положительно ее больше нет. Прости, прости, моя милая, хорошая. Вот-с как, написал я свой плафон, надоел он мне до некоторой степени. Деньги за него получил, и вот я кучу. Езжу по Италии, славно.

Целую тебя, моя дорогая. А все-таки другую не буду любить так, как тебя, моя, моя хорошая. Да, да, ведь ты моя. Ох, прости меня, но я люблю тебя. У меня совершенный дурман в голове, но я уверен, что все, что делалось воображением и рукой художника - все, все делалось почти в пьяном настроении, оттого они и хороши эти мастера XVI века Ренессанса. Легко им жилось, беззаботно. Я хочу таким быть - беззаботным; в нынешнем веке пишут все тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного и буду писать только отрадное. Жаль, сегодня погода дрянь, приятно здесь развалиться в гондоле и ездить по каналам и созерцать дворцы дожей.

Прощай, целую тебя без конца.

Твой без конца В.Серов».

Упоминаемый плафон «Феб лучезарный» был написан по заказу тульских помещиков Селезневых. Серов получил за него 1000 рублей, большие деньги для молодого художника. Поездка по Италии, погружение в атмосферу эпохи Ренессанса в Венеции, можно сказать, перевернули его миросозерцание светлой стороной наружу, хотя внешне он остался таким же, каким рано сформировался как личность: Всегда задумчивый, хмурый и суровый, он вместе с тем проявлял редкую живость и веселость нрава.

По возвращении из Италии  он встречает Марию Яковлевну Симонович в Москве, приехавшую с юга, где осталась Ольга Федоровна, и с кузиной приезжает в Абрамцево, где тотчас принимается писать портрет Веры Мамонтовой, если не за завершение начатого еще ранней весной, есть упоминание в письме Валентины Семеновны Маше Симонович о почти законченном портрете «девочки Мамонтовой». Предполагают, что речь о Параше Мамонтовой, которая была старше своей двоюродной сестры Веры Мамонтовой на два года. Серов писал Парашу неоднократно, как и других Мамонтовых из кузин и кузенов. Вряд ли Валентина Семеновна под «девочкой Мамонтовой» имела в виду не дочь Саввы Ивановича, а его брата.

«Девочка с персиками» (1887) - первая программная вещь Серова, с полным осознанием своей эстетики, эстетики отрадного. В начале работы или при завершении присутствовала Мария Яковлевна Симонович, которую в Абрамцеве называют «скульпторкой». Не странно ли? А летом 1888 года в Домотканове Серов создает другую программную вещь - «Девушку, освещенную солнцем».

История создания «Девушки, освещенной солнцем» воссоздана моделью молодого художника. Мария Яковлевна писала в «Воспоминаниях о Серове»: «Сеансы происходили по утрам и после обеда - по целым дням, я с удовольствием позировала знаменитому художнику, каким мы тогда его считали, правда, еще не признанному в обществе, но давно уже признанному у нас в семье».

«Он все писал, а я все сидела. Часы, дни, недели летели, вот уже начался третий месяц позирования... Да, я просидела три месяца... и почти без перерыва...

В начале четвертого месяца вдруг я почувствовала нетерпение. Я знала, что он выполнил ту задачу, которую себе назначил, больше сказать ничего не мог, и я со спокойной совестью сбежала, именно сбежала, в Петербург, под предлогом своих занятий по скульптуре в школе Штиглица.

Когда я собралась уезжать в Петербург, Серов подарил мне три рубля на дорогу. Эта сумма представляла для него нечто, а мне она очень пригодилась. Он, как многие художники того времени, страдал вечным безденежьем».

«Девушка, освещенная солнцем» впервые экспонировалась на периодической выставке в Москве в Обществе любителей художеств. Ни критики, ни публика не сумели воспринять сияющую свежесть не просто красок, а бликов света, вспыхивающих в воздухе у поверхности холста, что превращает портрет в живую модель.

К счастью, среди немногих, кто высоко оценил картину Серова в то время, были И.С.Остроухов и П.М.Третьяков, который еще до открытия выставки приобрел ее.

Еще до открытия периодической выставки в Обществе любителей художеств был устроен конкурс, на который Серов отдал портрет Веры Мамонтовой и пейзаж. В конкурсе участвовали Левитан и Коровин, для Серова вопросом чести был получить приз за портрет, что и случилось. Премия - в 200 рублей, как подарок к свадьбе. И признание!

В январе 1889 года Серов женился, свадьба была в Петербурге, куда наконец вернулась Ольга Федоровна и где Серов занимался оформлением оперы отца «Юдифь» к двадцатипятилетию ее первой постановки.

Годы учения и странствий завершились как нельзя лучше. Осенью 1890 года Серовы поселились в Москве.

II

Серов, небольшого роста, плотного сложения, был легок и изящен в движениях, смолоду в домашних спектаклях в Абрамцеве или в Москве изумительно плясал, играя роль танцовщицы, а мог предельно комично сыграть слугу, любил шутку и бывал весел в кругу друзей, прежде всего Коровина и Шаляпина или мирискусников, но при этом всегда молчалив, угрюм и даже суров с виду, невзирая на лица, ни тени искательства, но именно он каким-то чудом, не обошлось первоначально без поддержки Репина, был привлечен к писанию портрета императора Александра III еще в 1891 году.

14 июня 1894 года в Борках Харьковской губернии происходило освящение церкви и часовни, возведенных в связи со спасением царской семьи при железнодорожной катастрофе в 1888 году. Серову  был заказан групповой портрет «Александр III с семьей», с которым он должен был приехать в Борки; картину экспонировали в отдельном павильоне, где он снова встретился с императором и членами его семьи, которые, найдя, что работа не совсем закончена, воздержались от похвалы, но царское окружение и именитое дворянство выражали всяческое одобрение, тем более народ, который крестился перед картиной, как перед иконой.

С тех пор Серов постоянно пишет представителей императорской фамилии и высшей знати, но не становится ни в малейшей степени придворным художником, как Крачковский, который зарабатывал тридцать и больше тысяч в год. Это удивительно, как модному художнику готовы люди платить сколько угодно, ну, как Сальери, а Моцарт или Серов почти что бедствуют.

Серов не повышал размеры гонорара, в частности, ради свободы, да и всякая работа имела для него чисто творческий интерес, но когда он спохватывался, выходили недоразумения. Так, до сих пор задаются вопросом, почему Серов не написал портрета Льва Толстого, тем более что он писал портрет его жены. К сожалению, портрет не понравился Софье Андреевне и особенно то, что художник, вместо уговоренных 600, запросил 800 рублей. Возможно, дополнительные 200 нужны были Серову позарез, а первоначальную цену сам занизил. Софья Андреевна возмутилась и заплатила 600. После этого она, верно, и думать не хотела о том, чтобы заказать портрет мужа Серову.

В 1896 году Серов, как Репин и другие художники, по заказу Академии художеств писал акварелью коронационные торжества  в Москве для художественного альбома, поднесенного новому царю. Тогда же, в дни, когда князь и княгиня Юсуповы принимали в своем подмосковном имении Николая II и высшую знать, Серов приезжает в Архангельское с портретом Александра III, новым, посмертным, очевидно, по заказу князя Юсупова.

Серов в письме жене даже описывает Архангелькое: «старое екатерининское поместье, холодно-роскошное», словно впервые там. И далее: «Портрет понравился. Княгиня пришла, славная княгиня, ее все хвалят очень, да и правда, в ней есть что-то тонкое, хорошее. Она заявила, что мой портрет покойного царя вообще лучший из всех его портретов, я говорю, ну это потому, что остальные уж очень плохи - смеется, кажется, она вообще понимающая».

Затем Николай II закажет Серову портрет отца в форме датского полка на фоне одного из дворцов в Дании, и художник проведет две недели в Копенгагене.

Серов писал портрет Николая II также неоднократно, и это приближение к трону никак не сказалось в его отношении к модели. Оставаясь самим собой, он внушал к себе доверие. Выполняя заказ - портрет Николая  II в форме шотландского полка, который отбудет в Англию, Серов предложил царю написать его в тужурке, домашний, для подарка императрице, - повод для художника снять всякий официальный флер. Царь согласился.

Работа шла одновременно над двумя портретами. Царь приходил в тужурке и, вместо того чтобы переодеться в форму шотландского полка, садился за стол в тужурке, важно было только, чтобы царица их не застала за новой затеей, пусть подарок для нее будет сюрпризом. Александра Федоровна все-таки застала мужа в тужурке, но нашлось объяснение: «этот маленький портрет делается в помощь тому» (из письма Серова жене), шотландскому, который нравился царице, а художнику совсем нет.

В ходе этих сеансов в Царском Селе, причем к поезду, когда приезжал художник, подавали придворный экипаж, Серов однажды заговорил о Савве Ивановиче Мамонтове, которого, с обвинениями в растратах, посадили в тюрьму, - царь успел распорядиться уже, чтоб его перевели под домашний арест. В другой раз Серов заговорил о журнале «Мир искусства», который оказался без помощи Мамонтова, царь поручил министру финансов Витте найти возможность помочь журналу, который просуществовал до войны с Японией и отставки Витте.

С «Портретом Николая II в тужурке» связаны три происшествия, можно сказать, три исторических анекдота. Александра Федоровна, которая в юности училась живописи, нашла портрет неоконченным и стала показывать, где надо подправить; Серов молча протянул палитру  императрице, государь рассмеялся, та покраснела вся, топнула ногой и удалилась. Царь побежал за нею, воротился; он не снизошел до упреков, он был очень воспитанный человек.

Серов забрал портрет, чтобы заключить в раму, и с ним забрел в помещение редакции журнала «Мир искусства», - в комнате с длинным столом никого не было; он развернул холст и навесил на спинку кресла, при этом руки царя, казалось, лежат на столе, и встал в сторонку; входит Бакст, видит царя за столом и ретируется в испуге; далее - Бенуа, Дягилев и другие члены редакции и гости, здесь были и Мережковские, - все выказали вполне себя при первой догадке: «Он?!»

В дни революции солдаты в Эрмитаже накинулись на изображение царя, проткнули глаза штыками, - холст, говорят, не подлежит реставрации. Удивительно, Серов сделал копию со своего портрета царя, возможно, опасаясь, что его подправят по желанию государыни, если не она сама, но иная судьба его ожидала. Таким образом, сохранилось авторское повторение «Портрета Николая II в тужурке», несомненно одного из шедевров Серова.

В декабре 1901 года Серову (через Дягилева) предложили исполнить очередной портрет царя. Он ответил телеграммой: «В этом доме я больше не работаю». Говорят, это беспрецедентный случай. Для Серова вполне естественный: он не видел больше творческого интереса в работе в этом Доме.

Именно в это время, когда вызрел разрыв художника с царской семьей, Серов создает «Портрет княгини З.Н.Юсуповой» (1900-1902 гг.), чему посвящена статья «В.Серов. «Портрет З.Н.Юсуповой». Описание одной картины» (Альманах «Феномен» № 2), привлекшая внимание посетителей.

В 1903 году Серов снова был в Архангельском. Княгиня встретила художника словами: «А вы не видали еще, что я сделала с вашим подарком?» и вынесла из своего кабинета большую раму со вставленной фотографией с портрета государя в тужурке. Действительно, года два назад Серов подарил Зинаиде Николаевне фотографию с портрета Николая II, вероятно, она проявила интерес, но не ожидал, что  она покажет ее царю, и на ней появится его подпись («собственной его имп. вел. рукой»), и ее вставят в раму. Серов объявил: «Я подавлен...».

И тут выяснилось, что он напишет княгиню еще раз, а также ее мужа и сыновей, с тем ему придется провести лето в Архангельском в то время, как его семья из Москвы перебралась в Ино, неподалеку от Петербурга, где Серовы строили дачу. Также выяснилось, что в семье Юсуповых не очень довольны портретом княгини, написанным ранее. Зинаида Николаевна уверяла, что портрет Серова «лучше всех, т.е. голова, но что остальное все очень не хорошо». Фон не нравился, даже думали вырезать овал. К счастью, не решились. Возможно, Серов без лишних слов произнес «хм», чуткая княгиня все поняла.

Разногласия возникли и по поводу куртки князя Феликса Юсупова младшего. Зинаида Николаевна хотела видеть сына в голубой венгерке, что «прямо ужасно, - как писал Серов в письме жене, - если ее написать, то тут же может стошнить». На известном портрете юного князя мы видим в двубортной штатской куртке темно-серого цвета с приглушенным сиреневым оттенком. Ничего не прибавить, не убавить.

Князь Ф.Ф.Юсупов старший изображен в белом кителе на великолепном арабском жеребце. Тоже ничего не прибавить, не убавить. Серов любил писать лошадей. О портрете Н.Ф.Юсупова, старшего сына, я ничего не знаю. Ему было не досуг позировать, да, похоже, Серов не успел его распознать, а жаль. Через несколько лет (1908) он погиб на дуэли.

Новый портрет княгини был набросан пастелью и углем. «Смех княгини немножко вышел, - писал Серов жене. - Пожалуй, удачнее всех князь на лошади, может быть, потому, что не так старался - это бывает». Портрет княгини пастелью и углем не сохранился. Со слов князя Ф.Ф.Юсупова младшего, Серов работал над его портретом, с перерывами, около двух лет. «Портрет мой понравился самому художнику, - писал он, - так как Серов сказал мне о нем: «Когда я смотрю на ваш портрет, то мне кажется, что он «благоухает».

Мария Яковлевна Симонович, уехав в Париж для занятий скульптурой, вышла замуж за русского врача (эмигранта) Львова. В 1895 году она приезжала в Россию. Серов снова писал с нее. Это «Портрет М.Я.Львовой». Перед нами молодая, чуть торжествующая, может быть, над художником дама. Мария Яковлевна прожила долгую жизнь, но в ней всегда узнавали глаза «Девушки, освещенной солнцем». Однажды во Франции у нее объявился даже старый поклонник, который в юности был влюблен в нее на портрете Серова, висевший в Третьяковке. «Те же глаза!» - говорил он.

Случилось в 1903 году Серову тяжко заболеть, и тогда обнаружилось, что он не только широко известен как художник, но любим и ценим как высокая личность с совершенно отчетливой гражданской позицией, что он проявит особенно ярко в годы первой русской революции. Приезжая часто в Петербург, Серов обыкновенно останавливался у В.В.Матэ, квартира которого находилась при Академии художеств. В воскресенье 9 января 1905 года он видел в окна, как войска набросились на шествие рабочих с семьями, с портретами царя в сторону Николаевского моста, далеко от Зимнего дворца. Впечатлительный художник испытал огромное потрясение, как, впрочем, все русское общество, о чем ныне не хотят знать. Именно в среде мирискусников был создан сатирический журнал «Жупел».

В эти беспокойные годы войны с Японией и первой русской революции Серов создал немалое число портретов, в частности, Лескова, Леонида Андреева, Максима Горького, Ермоловой... Работа художника над портретом Генриетты Леопольдовны Гиршман (1885 - 1970), жены известного московского коллекционера В.О.Гиршмана, воспроизведена в «Моих воспоминаниях о В.А.Серове» моделью, словно заговорившей вдруг для нас спустя жизнь.

«Родилась я в Петербурге 30 мая 1885 года, девичья моя фамилия - Леон. Наша семья была очень культурная, живая, интересующаяся всем. Мать моя закончила консерваторию в Берлине по классу рояля. Отец, занимавшийся экспортом зерна, всегда находил время, чтобы интересоваться музыкой, живописью, чем увлекал и нас (нас было шесть человек детей)». Семья Леона жила в одном доме с семьей Бенуа, давно вошедшей в историю русской культуры. Мы сразу оказываемся в особой атмосфере эпохи, ныне осознанной нами как ренессансной.

Восемнадцати лет Генриетта Леопольдовна вышла замуж за В.О.Гиршмана, московского фабриканта, который был старше ее на восемнадцать лет, и продолжала серьезно заниматься живописью, пением и роялем. В.О.Гиршман хорошо знал Серова. Во время болезни Серова Гиршман навещал его в больнице, а когда он выздоровел, «муж немедленно заказал ему мой портрет». Работа над портретом продолжалась долго, с перерывами из-за беременности молодой женщины, отъезда Гиршманов за границу или в деревню, куда Серов приезжал погостить, поскольку он явно и весьма подружился с моделью, кажется, впервые. И тому были основания.

Позже Серова писал Г.Л.Гиршман Сомов; вот как он отзывается о ней в письме к сестре от 9 марта 1910 года: «Замечательно милая женщина Генриетта Леопольдовна; чем больше ее видишь, тем больше ее ценишь, простой, правдивой, доброжелательной, не гордой и что совсем странно при ее красоте совсем не занята собой, никогда о себе не говорит. Но по-моему она несчастлива. Ну, по-божески жаль!»

Поначалу была закончена акварель; ее перевел художник на большой холст, подготовленный для масляной живописи, а картон с акварелью разорвал и бросил в камин. Узнав, что случилось, коллекционер вытащил куски картона из камина и спрятал (в Париже восстановили портрет, о чем Серову не сказали). «Переведенный на холст очень удачный рисунок не удовлетворил Валентина Александровича, и он решил начать все сначала и искать другую позу».

Между тем Генриетта Леопольдовна стала активнее участвовать в собирательстве мужа, правда, нередко принимая сторону Серова, если В.О.Гиршману удавалось перехватить что-то ценное для Третьяковской галереи. Так случилось с «Дамой в голубом» К.А.Сомова. «Весной 1906 года Серов окончательно установил позу для нового портрета и сделал первый эскиз. После возвращения из Парижа в ноябре я начала позировать регулярно»

«Думаю, что цветовая гамма портрета не совсем случайна. Стены моей комнаты были затянуты серым холстом (Серов очень любил серый цвет) и на нем желтая карельская береза, зеркала, хрусталь создавали гармонию. Поэтому я была в черном платье с белым горностаем и оттого кожа на моем лице сероватая. Один только мазок красный - это подушка для булавок на туалете».

Осенью 1907 года на выставке «Союза русских художников» портрет Г.Л.Гиршман наряду с портретами Л.Н.Андреева и Н.С.Познякова и с картиной «Петр I» впервые экспонировалась. «Помню, как с обычной для него иронической улыбкой он благодарил меня за долготерпение - работа над портретом продолжалась полтора года - и указал на сюрприз: в глубине портрета, в зеркале, он написал свой уменьшенный автопортрет!»

В 1907 году Серов и Бакст совершили давно взлелеянное путешествие в Грецию. Вскоре начались Русские сезоны в Париже, о чем следует, как и о «Мире искусства», сказать отдельно. Работы Серова на мифологические и исторические темы удивительны, отличаясь особой достоверностью высокой классики, что присуще и портретам современников, но далеко не всеми это воспринимается. Здесь я имею в виду прежде всего картины «Похищение Европы» (1910), «Петр I» (1907) и «А.С.Пушкин на садовой скамейке» (1899). Царь и поэт словно написаны художником с натуры. Или здесь редкий случай конгениальности.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

М Х Т

Исторические воспоминания

Однажды в Москве (22 июня 1897 года) в ресторане «Славянский базар» встретились два человека и, как известно, проговорили 18 часов. Один из них - известный драматург и критик Владимир Иванович Немирович-Данченко (1858-1943), который руководил также драматической школой Московского Филармонического общества; другой - великовозрастный (и по росту) актер-любитель, организатор театральной труппы Общества искусства и литературы Константин Сергеевич Станиславский (1863-1938). Речь шла о создании нового театра.

«Программа начинающегося дела была революционна, - как пишет Станиславский в воспоминаниях «Моя жизнь в искусстве»,  - Мы протестовали и против старой манеры игры, и против театральности, и против ложного пафоса, декламации, и против актерского наигрыша, и против дурных условностей постановки, декораций, и против премьерства, которое портило ансамбль, и против всего строя спектаклей, и против ничтожного репертуара тогдашних театров».

В общем виде такая задача возникает всегда, но надо иметь в виду, что сама эпоха была исключительно театральна: театром увлекались все и даже в большей мере любительством, а некоторые столь основательно, как Савва Иванович Мамонтов и его круг художников, с созданием Русской Частной оперы, или Константин Сергеевич Алексеев из почтенной купеческой семьи, который с отроческих лет только бегал по Москве, а летом по ее окрестностям, в поисках случая принять участие в каком-нибудь спектакле, устроенном любителями, и, надо думать, первые серьезные спектакли, с удивительными декорациями, написанными первоклассными, да просто гениальными художниками, в которых выступил будущий великий актер и режиссер, давались в доме Саввы Мамонтова в Москве или в Абрамцеве (в 25 верстах от Любимовки, имения Алексеевых). И первые спектакли Московского Художественного Общедоступного театра в 1898 году прошли в то время, когда на сцене Частной оперы заблистал Шаляпин с его гением певца и драматического актера. Новая эстетика театра вырабатывалась всей русской жизнью и всеми видами искусства.

«Прежде всего, естественно, надо было создать административный и финансовый механизм сложного театрального аппарата». Здесь, как и с инициативой создания театра, выступил Немирович-Данченко. «Наравне с художественной работой ему пришлось заняться этой скучной, неблагодарной, но чрезвычайно важной частью организующегося дела», пишет Станиславский. Он же выступил «в роли обновителя театра с его литературной стороны».

«Владимир Иванович начал с Чехова, которого он высоко ценил как писателя и любил как друга». Здесь сразу возникли два обстоятельства. После «провала» «Чайки» на премьере на сцене Александринского театра Чехов не хотел и слышать о новой постановке. Немирович-Данченко выбрал трагедию графа А.К.Толстого «Царь Федор» на открытие театра. Но для настоящего успеха необходима новая пьеса, современная по содержанию. Владимир Иванович уверовал, что именно «Чайка» нужна им, и Чехов уступил.

«Но тут перед Владимиром Ивановичем встало новое препятствие: немногие в то время понимали пьесу Чехова, - пишет Станиславский, - которая представляется нам теперь такой простой. Казалось, что она и не сценична, и монотонна, и скучна. В первую очередь Владимир Иванович стал убеждать меня, который, как и другие, после первого прочтения «Чайки» нашел ее странной. Мои тогдашние литературные идеалы продолжали оставаться довольно примитивными. В течение многих вечеров Владимир Иванович объяснял мне прелесть произведения Чехова... Пока В.И.Немирович-Данченко говорил о «Чайке», пьеса мне нравилась. Но лишь только я оставался с книгой и текстом в руках один, я снова скучал. А между тем мне предстояло писать мизансцену и делать планировку, так как в то время я был более других знаком с подобного рода подготовительной режиссерской работой».

Для этой работы Станиславский уединился от всех.

«К моему удивлению, работа казалась мне легкой: я видел, чувствовал пьесу». А репетиции шли в Пушкино под Москвой, а затем уже в Москве. «Наконец я получил сообщение о том, что и сам Чехов, который был на репетиции «Чайки» в Москве, одобрил мою работу. Из этого же письма я узнал и о том, что Чехов интересуется нашим театром и предсказывает ему большую будущность. «Кажется, он нас полюбил», - писали мне из Москвы».

14 октября 1898 года состоялось открытие Московского Художественного Общедоступного театра постановкой трагедии «Царь Федор».

«Первая серия спектаклей, типичных для начального этапа нашей художественной деятельности, шла по линии историко-бытовой. К этому типу относятся постановки: «Царь Федор», «Смерть Грозного», «Шейлок», «Антигона», «Геншель», «Власть тьмы», «Юлий Цезарь» и другие».

«Историко-бытовая линия имела большой успех. О нас заговорили в прессе, в обществе. При этом нас, однажды и навсегда, объявили театром быта, натуралистических и музейных подробностей и внешней постановки...

На самом деле наш театр всегда был иным, чем о нем думали и думают многие. Он возник и существует ради высших задач в искусстве. Историко-бытовая линия была лишь начальной, переходной стадией на пути нашего развития и создалась в силу различных причин...

Зародившись от зерна щепкинских традиций, наш театр всегда признавал первенствующее место на сцене - за артистом...

Когда в распоряжении театра был талантливый художник, гвоздем спектакля становились его костюмы и декорации. Поскольку в театре были режиссеры, - их выдумки создавали успех, ошеломляя зрителей роскошью и новизной постановки и в то же время закрывая собой ошибки и неопытность артистов. Под прикрытием режиссеров и художников, незаметно для всех, мы давали возможность вырабатываться актерам, формироваться труппе».

«Линия фантастики захватывает новую серию постановок театра. Сюда я отношу «Снегурочку», в дальнейшем - «Синюю птицу».

Фантастика на сцене - мое давнишнее увлечение. Я готов ставить пьесу ради нее. Это - весело, красиво, забавно: это - мой отдых, моя шутка, которая изредка необходима артисту... Для меня фантастика нечто вроде стакана пенящегося шампанского».

«Продолжая отзываться на новое, мы отдали дань господствовавшему в то время в литературе символизму и импрессионизму. В.И.Немирович-Данченко разжег в нас если не увлечение Ибсеном, то интерес к нему, и в течение многих лет ставил его пьесы: «Эдда Габлер», «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», «Привидения», «Бранд», «Росмерсхольм», «Пер Гюнт». На мою долю выпала постановка лишь двух пьес Ибсена: «Враг народа» («Доктор Штокман») и «Дикая утка», которые также готовились под литературным наблюдением Владимира Ивановича.

Но символизм оказался нам - актерам - не по силам».

«Еще одна серия наших постановок и работ шла по лннии интуиции и чувства. К этой серии я бы причислил все пьесы Чехова, некоторые Гауптмана, отчасти «Горе от ума», пьесы Тургенева, инсценировки Достоевского и другие.

Первой постановкой из этой серии была пьеса А.П.Чехова - «Чайка».

«Я не берусь описывать спектакли чеховских пьес, - признается Станиславский, - так как это невозможно. Их прелесть в том, что не передается словами, а скрыто под ними или в паузах, или во взглядах актеров, в излучении их внутреннего чувства. При этом оживают и мертвые предметы на сцене, и звуки, и декорации, и образы, создаваемые артистами, и самое настроение пьесы и всего спектакля. Все дело здесь в творческой интуиции и артистическом чувстве.

Линия интуиции и чувства подсказана мне Чеховым».

«Он - особенный. И эта его особенность является нашим главным вкладом в драматическое искусство».

«Чехов - неисчерпаем, потому что, несмотря на обыденщину, которую он будто бы всегда изображает, он говорит всегда, в своем основном, духовном лейтмотиве, не о случайном, не о частном, а о Человеческом с большой буквы.

Вот почему и мечта его о будущей жизни на земле - не маленькая, не мещанская, не узкая, а, напротив, - широкая, большая, идеальная, которая, вероятно, так и останется несбыточной, к которой надо стремиться, но осуществления которой нельзя достигнуть.

Чеховские мечты о будущей жизни говорят о высокой культуре духа, о Мировой Душе, о том Человеке, которому нужны не «три аршина земли», а весь земной шар, о новой прекрасной жизни, для создания которой нам надо еще двести, триста, тысячу лет работать, трудиться в поте лица, страдать.

Все это из области вечного, к которому нельзя относиться без волнения».

Здесь мы естественно из истории Московского Художественного театра переходим к эстетике, хотя Станиславский не выделяет ее, к новой эстетике театра, что воспринимали как революцию в театре и что определило развитие мирового театра в XX веке.

«Чехов лучше всех доказал, что сценическое действие надо понимать во внутреннем смысле и что на нем одном, очищенном от всего псевдосценического, можно строить и основывать драматические произведения в театре. В то время как внешнее действие на сцене забавляет, развлекает или волнует нервы, внутреннее заражает, захватывает нашу душу и владеет ею. Конечно, еще лучше, если оба, то есть и внутреннее и внешнее действия, тесно слитые вместе, имеются налицо. От этого произведение лишь выигрывает в полноте и сценичности. Но все-таки - внутреннее действие должно стоять на первом месте. Вот почему ошибаются те, кто играет в пьесах Чехова самую их фабулу, скользя по поверхности, наигрывая внешние образы ролей, а не создавая внутренние образы и внутреннюю жизнь. У Чехова интересен склад души его людей.

Ошибаются те, кто вообще в пьесах Чехова стараются играть, представлять. В его пьесах надо быть, то есть жить, существовать, идя по глубоко заложенной внутри главной душевной артерии. Тут Чехов силен самыми разнообразными, часто бессознательными приемами воздействия. Местами - он импрессионист, в других местах - символист, где нужно - реалист, иногда даже чуть ли не натуралист».

«Чтобы играть Чехова, надо, прежде всего, докопаться до его золотоносной руды, отдаться во власть отличающему его чувству правды, чарам его обаяния, поверить всему, - и тогда, вместе с поэтом, идти по душевной линии его произведения к потайным дверям собственного художественного сверхсознания. Там, в этих таинственных душевных мастерских, создается «чеховское настроение» - тот сосуд, в котором хранятся все невидимые, часто не поддающиеся осознанию богатства и ценности чеховской души».

«Если историко-бытовая линия привела нас к внешнему реализму, то линия интуиции и чувства направила нас к внутреннему реализму. От него мы естественно, сами собой пришли к тому органическому творчеству, таинственные процессы которого протекают в области артистического сверхсознания».

Эстетика театра не просто была обновлена какими-то приемами и средствами - усилением роли режиссера или художника, правдой исторических деталей или поэтических образов от символизма до фантастики, а вернулась к первоистокам как театра, так и бытия. Это была общая линия развития русского театра драмы, оперы и балета на рубеже XIX-XX веков, что вскоре стало откровением для Европы и всего мира. Только эта новая эстетика театра за всевозможными приемами и изысками не была осознана как ренессансная, хотя воспринималась как революция в театре.

То, что Станиславский называет историко-бытовой линией, разумеется, прежде всего и по преимуществу по отношению к историческим драмам, смыкается с линиями символизма и фантастики и с линией интуиции и чувства, независимо от жанров, в особенной игре актеров со всеми аксессуарами сценического действия, когда им должно не казаться, а быть, не играть, а жить на сцене - в истории, в сказке, поэтической реальности, по сути, на сцене бытия, как у трагиков классической древности или эпохи Возрождения в Испании или в Англии, но только без ходуль театральности, а просто, как в жизни, да в жизни современной, просиявшей, как бывает на закате, вечностью.

Свои воспоминания Станиславский писал, точнее, диктовал в США, но не в эмиграции, а во время гастролей Московского Художественного театра в 20-е годы XX века, и там же впервые были изданы на английском языке под названием «My life in art».

«Чтобы разобраться в материале, прежде всего я разделю работу театра на три периода: первый - начиная с основания театра, то есть с 1898 года, до революции 1905 года; второй период - от 1906 года до Октябрьской революции; третий период - от Октябрьской революции до наших дней».

Художественный театр всегда был в гуще современной жизни и особенно в первый период исканий и становления, в чем решающую роль сыграли пьесы Чехова и пьесы Горького - в полном соответствии с революционной эпохой. Новый театр, помимо чисто художественных задач, какие решали Станиславский, Немирович-Данченко и артисты, явился глашатаем революции, то есть выражением порывов к свободе и утверждением достоинства человека.

Эстетика Ренессанса и новый гуманизм - вот новое слово, что нашло горячий отклик как у русской публики, так и зарубежной. Но это не было осознано в полной мере и тогда, а сегодня - еще менее. Ренессансная эстетика основана на самой жизни во всей ее трепетной красоте, сиюминутной и вечной, поскольку она погружена в историю или миф, то есть в вечность. Разумеется, это идеал, идеал классического искусства, который просиял в высших достижениях русского театра рубежа столетий.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Левитан. Муки бытия и красота природы

Пейзажи Саврасова, Шишкина, Левитана входят в нашу жизнь с раннего детства, как и стихи русских поэтов, хрестоматийные, определяя наше восприятие природы и исторической жизни России. Впрочем, примелькавшиеся репродукции и стихи из учебников не привлекают нашего внимания впоследствии как нечто школьное. Не знаю, как другие из пишущих, из тех, кто посвятил себя искусству, я в разные годы снова и снова и как бы заново открывал для себя и живопись, и лирику русских художников и поэтов, возвращаясь к ним из странствий по странам и столетиям, разумеется, в сфере искусства всех времен и народов. Это было возвращение в родной мир, грустный, величественный, пронизанный чудесной поэзией и красотой.

В этом мире сформировался мальчик из еврейской семьи Левитан, как и Чехов, они сверстники. Нелегко им пришлось в начале жизни, особенно Левитану. Он родился в Ковенской губернии в семье железнодорожного служащего, которого тянуло к более интеллигентной профессии, к преподаванию французского и немецкого языков, с тем однажды он уехал в Москву. Найдя уроки, он вызвал семью в Москву, что несомненно определило будущность его детей.

13-ти лет Исаак Левитан поступает, вслед за старшим братом, в Училище живописи, ваяния и зодчества. Ему было 15, когда умерла мать, и 17, когда умер отец. Два брата и две сестры остались совершенно одни, без всяких средств к существованию. Вскоре семья распалась. Сестры поступили на службу. Иссак был предоставлен самому себе, так ему было легче выносить нищету и бездомность, ночуя у знакомых или оставаясь, спрятавшись, на ночь в опустелом здании Училища.

В Училище Иссак познакомился с Николаем Чеховым. Семья Чеховых переехала в Москву в 1875 году, в Таганроге остался Антон Чехов один до окончания гимназии, перебиваясь уроками; не голодал, как Левитан, но униженный обедами у знакомых из-за внутренней гордости, что он запомнит на всю жизнь.

Между тем успехи в живописи у Левитана проявлялись все отчетливее, и начальство поощряло его. В 1879 году Левитан написал картину «Осенний день. Сокольники», с которой, еще будучи учеником, он вошел в историю русской живописи. На II ученической выставке она была замечена П.М.Третьяковым и приобретена (январь 1880 года) для его галереи. М.В.Нестеров, он учился в Училище живописи в одно время с Левитаном, в своих воспоминаниях сообщает, что одинокую женскую фигурку, столь оживляющую осенний пейзаж своей грацией и изяществом, написал Николай Чехов.

В том же 1879 году по окончании гимназии Антон Чехов приехал в Москву и поступил учиться на медицинский факультет Университета, хотя еще гимназистом пробовал писать, да сразу пьесы. Очевидно, с этого времени Левитан знаком и с Антоном Чеховым, который начал писать свои юморески - ради заработка, ведь на его попечении оказалась вся семья: родители, сестра Мария и брат Николай.

В 1880-1883 гг Левитан из-за выселения евреев из Москвы живет в Останкине, по ту пору сельской местности в окрестностях первопрестольной, что, впрочем, вполне соответствует его любви к природе. В 1883 году Левитан окончил курс наук в Училище, а с окончанием Училища дело затянется до его выхода в 1885 году с дипломом неклассного художника. Между тем еще с 1884 года он принимает участие в Передвижных выставках.

С 1885 года сохранились письма Левитана к Чехову. Они очень выразительны, несмотря на лаконизм и постоянные жалобы художника на свое состояние, с переменчивостью настроения, что вообще свойственно гениям. В гениальности Левитана не приходится сомневаться, как и Чехова. К сожалению, письма Чехова к Левитану не сохранились. Нам известны лишь отзывы Чехова о Левитане в письмах к другим адресатам. И все же именно письма Левитана и отзывы Чехова дают лучше всяких воспоминаний подлинное представление о художнике, жизнь которого и в лучшие его годы с возрастающим признанием, относительным достатком, успехом у женщин была исполнена тоской до отчаяния, вплоть до попыток самоубийства.

Я сделаю выписки из писем с краткими, где кстати, комментариями. Это будет похоже на записки или исповедь Левитана перед Чеховым, с прояснением его личности и эстетики.

Москва 23 июня 1885: «Дорогой Антон Павлович! Москва - ад, а люди в ней - черти!!! Лежу в постели пятый день. У меня катаральная лихорадка, по определению доктора Королевича (не Бовы), которая обещает продержать меня в постели еще неделю или две. Вообще, мне нескоро удастся урваться к Вам, и об этом я страшно горюю. Напишите мне, здоровы ли все у Вас и как Вы поживаете в Вашем милом Бабкине?»

Ялта 24 марта 1886: «Дорогой Антон Павлович, черт возьми, как хорошо здесь! Представьте себе теперь яркую зелень, голубое небо, да еще какое небо! Вчера вечером я взобрался на скалу и с вершины взглянул на море, и знаете ли что, - я заплакал, и заплакал навзрыд; вот где вечная красота и вот где человек чувствует свое полнейшее ничтожество!»

Алупка 29 апреля 1886: «Теперь я поселился в Алупке. Ялта мне чрезвычайно надоела, общества нет, т.е. знакомых, да и природа здесь только вначале поражает, а после становится ужасно скучно и очень хочется на север.

Передайте Шехтелю... И пусть не беспокоится, - я север люблю теперь больше, чем когда-либо, я только теперь понял его...»

Чехов в письме к Шехтелю, Бабкино 8 июня 1886: «У нас великолепно: птицы поют, Левитан изображает чеченца, трава пахнет. Николай пьет... В природе столько воздуха и экспрессии, что нет сил описать... Каждый сучок кричит и просится, чтобы его написал... Левитан, держащий в Бабкине ссудную кассу...» (Имеется в виду, что у художника завелись деньги, - южные этюды его раскупались).

Чехов в письме к Сахаровой, Бабкино 28 июля 1886: «Со мной живет Левитан, привезший из Крыма массу (штук 50) замечательных (по мнению знатоков) эскизов. Талант его растет не по дням, а по часам».

Чехов в письме к Киселевой, Москва 21 сентября 1886: «Едва я кончил письмо, как звякнул звонок и... я увидел гениального Левитана. Жульническая шапочка, франтовской костюм, истощенный вид... Был он 2 раза на «Аиде», раз на «Русалке», заказал рамы, почти продал этюды... Говорит, что тоска, тоска и тоска...

- Бог знает, что дал бы, только побывать бы денька 2 в Бабкине! - восклицает он, вероятно, забыв, как он ныл в последние дни».

Первые впечатления от Волги, да еще в дождь и ветер, принесли разочарование и тоску, и все же... Весна 1887: «...Но что же делать, я не могу быть хоть немного счастлив, покоен, ну, словом, не понимаю себя вне живописи. Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью.

Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором - пускай! Они - благоразумие... Но это мое прозрение для меня источник глубоких страданий. Может ли быть что трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну, видеть бога во всем и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения...»

В 1888, 1889, 1890 годах Левитан совершит вторую, третью, четвертую поездку на Волгу вместе с С.П.Кувшинниковой - с созданием его лучших волжских пейзажей.

Париж 10 марта 1890: «Впечатлений чертова куча! Чудесного масса в искусстве здесь, но также и масса крайне психопатического, что несомненно должно было появиться от этой крайней пресыщенности, что чувствуется во всем.

Старые мастера трогательны до слез. Вот где величие духа!

Сам Париж крайне красивый, но черт его знает, - к нему надо привыкнуть, а то как-то дико все.

Женщины здесь сплошное недоумение - недоделанные или слишком переделанные..., но что-то не категорическое».

Чехов в письме к М.П.Чеховой, Иркутск 6 июня 1890: «Итак, горы и Енисей - это первое оригинальное и новое, встреченное мною в Сибири. И горы, и Енисей подарили меня такими ощущениями, которые сторицею вознаградили меня за все пережитые кувырколлегии и которые заставили меня обругать Левитана болваном за то, что он имел глупость не поехать со мной».

Чехов в письме к М.П.Чеховой, Петербург 16 марта 1891: «Был я на Передвижной выставке. Левитан празднует именины своей великолепной музы. Его картина («Тихая обитель») производит фурор».

Чехов в письме к М.П.Чеховой, Рим 1 апреля 1891: «Мне странно, что Левитану не понравилась Италия. Это очаровательная страна. Если бы я был одиноким художником и имел деньги, то жил бы здесь зимою. Ведь Италия, не говоря уже о природе ее и тепле, единственная страна, где убеждаешься, что искусство в самом деле есть царь всего, а такое убеждение дает бодрость».

Чехов в письме к М.П.Чеховой, Париж 21 апреля 1891: «Был на картинной выставке (Salon) и половины не видел благодаря близорукости. Кстати сказать, русские художники гораздо серьезнее французских. В сранении со здешними пейзажистами, которых я видел вчера, Левитан король».

Затишье 29 мая 1891: «Пишу тебе из того очаровательного уголка земли, где все, начиная с воздуха и кончая, прости господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею - божественной Ликой!

Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, волканического брюнета, и приедет только туда, где я. Больно тебе все это читать, но из любви к правде я не мог этого скрыть».

Затишье июнь 1891: «С переменой погоды стало здесь интересней, явились довольно интересные мотивы. В предыдущие мрачные дни, когда охотно сиделось дома, я внимательно прочел еще раз твои «Пестрые рассказы» и «В сумерках», и ты поразил меня как пейзажист. Я не говорю о массе очень интересных мыслей, но пейзажи в них - это верх совершенства, например, в рассказе «Счастье» картины степи, курганов, овец поразительны.

Я вчера прочел этот рассказ вслух Софье Петровне и Лике, и они обе были в восторге. Замечаешь, какой я великодушный, читаю твои рассказы Лике и восторгаюсь! Вот где настоящая добродетель!»

Из письма к П.М.Третьякову от 13 мая 1892: «Глубокоуважаемый Павел Михайлович! Не подумайте, что я забыл Вашу просьбу и мое собственное сознание исправить воду в моем «У омута». Я не решался переписывать его до той поры, пока не проверю этот мотив с натурою. Теперь напишу несколько этюдов воды и в конце мая приеду в Москву и начну переделывать картину. Если картина не покрыта еще лаком, то соблаговолите не покрывать ее до поправки».

Из письма к А.М.Васнецову из Ниццы от 9 апреля 1894: «Воображаю, какая прелесть теперь у нас на Руси - реки разлились, оживает все... Нет лучше страны, чем Россия! Только в России может быть настоящий пейзажист.

Здесь тоже хорошо, но бог с ней».

Чехов в письме к Суворину, Москва 19 января 1895: «Был я у Левитана в мастерской. Это лучший русский пейзажист, но, представьте, уже нет молодости. Пишет уже не молодо, а бравурно. Я думаю, что его истаскали бабы... Эти милые создания дают любовь, а берут у мужчины немного: только молодость. Пейзаж невозможно писать без пафоса, без восторга...»

Горка 23 июня 1895: «Дорогой Антон Павлович! Ради бога, если только возможно, приезжай ко мне хоть на несколько дней. Мне ужасно тяжело, как никогда. Приехал бы сам к тебе, но совершенно сил нет».

Из письма к А.П.Ланговому становится ясно, в чем дело. Горка 13 июля 1895: «Вам я могу, как своему доктору и доброму знакомому, сказать всю правду, зная, что дальше это не пойдет. Меланхолия дошла у меня до того, что я стрелялся, остался жив, но вот уже месяц как доктор ездит ко мне промывать рану и ставить тампоны. Вот до чего дошел Ваш покорный слуга! Хожу с забинтованной головой, изредка мучительная боль головы доводит до отчаяния. Все-таки с каждым днем мне делается лучше. Думаю попытаться работать».

Чехов приезжал к Левитану.

Горка 27 июля 1895: «Не знаю, почему, но те несколько дней, проведенных тобою у меня, были для меня самыми покойными днями за это лето.

Как ты, что делаешь? Здесь тебя почти полюбили и ждут, как обещал».

Финляндия, Сердоболь. Июль 1896: «Видишь, мой дорогой Антон Павлович, куда занесла меня нелегкая!

Бродил на днях по горам; скалы совершенно сглаженные, ни одной угловатой формы. Как известно, они сглажены ледниковым периодом, - значит, многими веками, тысячелетиями, и поневоле я задумался над этим. Века, смысл этого слова ведь просто трагичен; века - это есть нечто, в котором потонули миллиарды людей, и потонут еще, и еще, и без конца; какой ужас, какое горе! Мысль эта старая, и болезнь эта старая, но тем не менее у меня трещит череп от нее! Тщетность, ненужность всего очевидна!

Прощай, будь здоров и весел, если можешь, - я не могу. Видно, агасферовское проклятие тяготеет и надо мною, но так и должно быть - я тоже семит».

Чехов в письме к Шехтелю, Мелихово 7 марта 1897: «Я выслушал (в Москве) Левитана: дело плохо. Сердце у него не стучит, а дует. Вместо звука тук-тук слышится пф-тук. Это называется в медицине - «шум с первым временем».

Саврасов А.К. умер 26 сентября 1897 года. На смерть учителя Левитан откликнулся статьей, опубликованной в газете «Русские ведомости» 4 октября 1897 года. Он писал: «С Саврасова появилась лирика в живописи пейзажа и безграничная любовь к своей родной земле.

И в самом деле, посмотрите на лучшие из его картин, например, «Грачи прилетели»; какой ее сюжет? - окраина захолустного городка, старая церковь, покосившийся забор, поле, тающий снег и на первом плане несколько березок, на которых уселись прилетевшие грачи, - и только. Какая простота! Но за этой простотой вы чувствуете мягкую, хорошую душу художника, которому все это дорого и близко его сердцу. Возьмите вы его же другую картину - «Могила на Волге». Широкая, уходящая вдаль, могучая река с нависшей над ней тучею; впереди одинокий крест и облетевшая березка - вот и все; но в этой простоте целый мир высокой поэзии».

Подсолнечное 23 июня 1898: «Вернулся из-за границы, и тотчас же переехал в деревню. Живу я здесь в великолепном месте: на берегу очень высокого громадного озера; кругом меня леса, а в озере кишит рыба, даже бывают и крокодилы (это для тебя, я думаю, заманчиво?!)

Хотелось повидать тебя, твоих, но я вернулся из-за границы совсем дохлым, почему и не поехал в Мелихово».

Чехов навестит Левитана в Подсолнечном, имении Олениных. Очевидно, «очень высокое громадное озеро» и есть «Озеро» Левитана.

Москва 8 января 1899: «Только что вернулся из театра, где давали «Чайку».

Вероятно, тебе писали, как идет и поставлена твоя пьеса. Скажу одно: я только ее понял теперь. В чтении она была не особенно глубока для меня. Здесь же отлично... любовно поставленная, обработанная до мельчайших подробностей, она производит дивное впечатление. Как бы тебе сказать, я не совсем еще очухался, но сознаю одно: я пережил высокохудожественные минуты, смотря на «Чайку»... От нее веет той грустью, которой  веет от жизни, когда всматриваешься в нее. Хорошо, очень хорошо!»

Чехов в письме к Книппер, Ялта 2 января 1900: «У нас Левитан. На моем камине он изобразил лунную ночь во время сенокоса. Луг, копны, вдали лес, надо всем царит луна».

Москва 7 февраля 1900: «Пребывание мое в Крыму удивительно восстановило меня - до сих пор работаю этим зарядом.

Серьезно, как здоровье, лучше? ...Познакомился с Андреевой, дивною исполнительницей Кетт в «Одиноких» - восхитительна и тебя ненавидит. Я безумно влюбился.

Ну, голубчик, дружески жму Вашу талантливую длань, сумевшую испортить такую уйму бумаги!

Целую Ваш гениальный лоб.

Величайший пейзажист во вселенной. Что, взял?»

Что еще можно добавить здесь, кроме картин художника, которые, впрочем, всем известны, как сама природа России, вековечная и возникающая вновь и вновь в ее величественной и тишайшей красоте.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

"Мир искусства"

Исторические воспоминания

На рубеже XIX - XX веков в России, в условиях смены поколений в передвижничестве и новых веяний в искусстве, связанных с зарождающимся модерном, с оформлением Абрамцевского кружка художников и Русской частной оперы Саввы Мамонтова, а затем Московского Художественного театра, именно Москва занимает ведущее положение в развитии русского искусства, вне официальной государственной политики и идеологии, как было с начала преобразований Петра I, со строительством новой столицы, с ее золотым веком, ныне нами осознанном как Ренессанс в России.

Москва вовсе не выступает как антипод Санкт-Петербурга при всегдашнем соперничестве обеих столиц, но лишь обнаруживает в большей степени коренные особенности русской культуры, тоже преображенной эпохой Возрождения в России, кстати, вне антитез западничества и славянофильства, понятий чисто теоретических и отчасти психологических, поскольку развитие русской жизни и искусства шло в едином русле освободительного движения (в широком смысле слова).

Проявления частной инициативы, вопреки официозу, - вот что ныне характерно. Уже передвижничество было проявлением частной инициативы художников. Это было объединением сформировавшихся художников, но уже Абрамцевский кружок во главе с Мамонтовым становится как бы школой для молодых художников. В этом отношении «Мир искусства» как журнал и одноименное объединение имеет свою историю, столь удивительную, с предысторией, связанной с группой гимназистов из родственных семей.

При этом случилось так, что один любитель изящного, романтик чистой воды, словно вышедший из новелл или романа Гофмана, а зачитывался он им по-немецки, поскольку рос в семье, в которой скрестились корни из Италии, Франции и Германии, Шура Бенуа, запустивши ранее занятия в казенной гимназии, а затем в известной гимназии Мая, был оставлен на второй год в выпускном классе, да с другом его Валечкой Нувелем, и тут их догнал Дима Философов, друг которого Костя Сомов бросил гимназию, как выяснится, чтобы поступить в Академию художеств, - таким-то образом возник круг друзей, с присоединением еще двух гимназистов, которые решили создать Общество самообразования, вполне в духе времени, хотя не без иронии.

Интересы у гимназистов были чисто художественные: живопись, музыка, театр. Однако по окончании гимназии с грехом пополам, Бенуа уже 20 лет, борода обозначилась, - все трое - Бенуа, Дима, Нувель, а также Скалон и Калин, с присоединением к ним Сережи Дягилева, кузена Философова, поступили на юридический факультет Петербургского университета. В это время в кружок друзей изящного приняли Левушку Бакста, ученика Академии художеств, а к Дягилеву лишь приглядывались. Время от времени Шура Бенуа стал видеть на улице солдатика, который норовил избежать с ним встречи.

Это был Костя Сомов, который решил не откладывать службу в армии до окончания Академии художеств и стал совмещать службу и учение, в чем тоже явно не имел успехов, как и в гимназии. Пребывая в таком состоянии, Сомов, разумеется, избегал встреч с Бенуа, который стал студентом, то есть обрел свободу, так они это понимали, а учились и в университете спустя рукава. Шура Бенуа буквально гонялся за солдатиком, как за зайцем, поскольку тот убегал, а затем из чувства жалости стал проявлять внимание, заходил к Сомовым. И с Левушкой Бакстом он подружился скорее из сочувствия, поскольку не было у него пока никаких оснований верить, что они - и Сомов, и Бакст - станут настоящими художниками.

Но круг сложился. Был принят и Сережа Дягилев, приехавший из Перми, провинциал, мечтавший стать певцом, по крайней мере, по родству с Димой Философовым. Друзья деятельно изучали живопись, посещали театры, а больше всячески веселились в гостях, у кого бы из них ни собрались. Между тем произошло знаменательное событие, поначалу для одного Шуры Бенуа. Премьера «Спящей красавицы» Чайковского - это еще в начале 1890 года, еще до окончания гимназии, а в конце года две премьеры - «Князя Игоря» Бородина и «Пиковой дамы» Чайковского.

Бенуа впервые открыл русскую музыку. Он не пропускал ни одного спектакля еще гимназистом, а студентом тем более. Он привлек всех членов своего кружка к постижению музыки Чайковского с клавиром в руках, при этом многие из них могли проигрывать на рояле. Особенно очаровала Бенуа «Пиковая дама», ее музыка оказалась созвучной музыкальной атмосфере Санкт-Петербурга, что он лишь смутно ощущал до этого. С музыкой Чайковского пришло открытие Петербурга. Это умонастроение было ново, но оно-то станет основой эстетики «Мира искусства».

Но лучше открыть «Мои воспоминания» Александра Бенуа, впервые изданные у нас в 1980 году и тогда же мною прочитанные, при этом я делал выписки, поскольку изучал эпоху рубежа столетий во всех подробностях, да и два больших тома мемуаров художника и историка искусств были принесены из библиотеки. Эти выписки с примечаниями тогда и теперь, сдается мне, в данном случае самый подходящий материал - в жанре заметок на полях. Но это лучше выделить в отдельную статью, а здесь необходимо в общих чертах воспроизвести историю возникновения «Мира искусства», по сути, историю сформирования молодых художников, с прояснением эстетики мирискусников, которые отвращались от передвижничества, но смыкались с отдельными художниками из Абрамцевского кружка, более того, в них-то находя опору.

«Поворот в отношении русской музыки» у Бенуа начинается с его увлечения «Спящей красавицей», по его признанию: «от моего полного ее неведения (и даже какого-то презрения) это увлечение меня привело к восторженному поклонению». Такое предвзятое отношение к русской музыке в то время было распространено довольно широко, что сказалось и на генеральной репетиции, на которой присутствовала публика из истых театралов, критиков, включая государя (Александра  III). Большинству собравшихся музыка Чайковского «показалась «мало мелодичной», слишком сложной и сумбурной, а главное не танцевальной. Ходил даже слух, будто артисты отказывались под нее танцевать, до того она представлялась им непонятной».

«Рассказывали даже, что сидевший в первом ряду кресел (а не в своей боковой ложе) государь не удостоил Чайковского ни единым словом, что он повернулся спиной к Всеволожскому (тогдашнему директору императорских театров) и сразу по окончании балета отправился к выходу». Такое неодобрение царя должно было привести к отставке директора и снятию балета с афиши. На генеральной репецитии присутствовал один из братьев Бенуа, поэтому Шура не отправился на премьеру, не ожидая ничего хорошего. Но на утренник на новогодних каникулах он все же пришел с Димой Философовым.

«И что же, я должен сознаться, что это первое впечатление от «Спящей», если и не было для меня каким-то откровением, то все же я покинул театр с таким чувством, точно я побывал на очень грандиозном пиру». Теперь он не пропускал ни одного спектакля.

«И уже на втором спектакле не зрелище, не танцы, не спектакль, не исполнители меня пленили, а покорила меня музыка, нечто бесконечно близкое, родное, нечто, что я бы назвал своей музыкой. Словом, я влюбился в музыку Чайковского...». Вот так-то.

Далее Бенуа делает замечание, которое существенно важно для понимания эстетики мирискусников, в чем не было и для них ясности. «Кроме того, «Спящей» присуща еще одна черта (ее же я нахожу в «Пиковой даме» и в «Щелкунчике») - это то, что когда-то было нами окрещено уродливым словом «эпошистость» и что, не найдя другого выражения, мы затем называли не менее уродливым словом «пассеизм». Петр Ильич несомненно принадлежал к натурам, для которых прошлое-минувшее не окончательно и навсегда исчезло, а что продолжает как-то жить, сплетаясь с текущей действительностью. Такая черта представляется ценнейшим даром, чем-то вроде благодати; этот дар расширяет рамки жизни и благодаря ему и самое «жало» смерти не представляется столь грозным».

Это не просто способность погружения в прошлые века, любовь к  XVIII веку как во Франции, так и в России у Бенуа, что ценили мирискусники, а черта, присущая музыке Чайковского в равной мере, как и эстетике Ренессанса в Италии, как мы находили, черта, в которой смыкались библейские времена и настоящее, как в мадонне с младенцем, что представлял также просто портрет молодой женщины.

Историческая действительность, воссозданная в «Спящей красавице», приурочена к детству будущего короля Людовика XIV и погружена вместе с тем в сказки Шарля Перро, перед нами миф, что и есть жизнь, по античной эстетике и эстетике Ренессанса, - у Чайковского по эстетике Ренессанса в России. И именно этой эстетики придерживались Бенуа, Сомов, Бакст, правда, если у Чайковского классика, то у мирискусников романтическое миросозерцание рубежа столетий довлеет, с пристрастием к театру, эротике как  XVIII века, так и Востока в тысячелетиях.

«Восхищение «Спящей красавицей» вернуло меня вообще к балету, к которому я было охладел, и этим загоревшимся увлечением я заразил всех моих друзей, постепенно ставших «настоящими балетоманами». Тем самым создалось одно из главных условий того, что через несколько лет подвинуло нас самих на деятельность в той же области, а эта деятельность доставила нам мировой успех».

На премьере оперы Чайковского «Пиковая дама» мы видим уже всех друзей Бенуа. «Рядом со мной сидел Валечка, поближе к оркестру Дима Философов и Сережа Дягилев, за нами оба Сомовы, где-то обретался Митя Пыпин и Пафка Коребут».

Восприятие новой оперы Чайковского публикой и особенно критикой, даже семьи Бенуа и его друзей, было далеко не восторженное. Скорее звучали придирки или снисходительное одобрение, вместо благодарности.

«Что же касается меня, - писал Александр Бенуа в «Моих воспоминаниях», - то в мой восторг от «Пиковой дамы» входило именно такое чувство благодарности. Через эти звуки мне действительно как-то приоткрылось многое из того таинственного, что я чувствовал вокруг себя. Теперь вдруг вплотную придвинулось прошлое Петербурга. До моего увлечения «Пиковой» я как-то не вполне сознавал своей душевной связи с моим родным городом; я не знал, что в нем таится столько для меня самого трогательного и драгоценного. Я безотчетно упивался прелестью Петербурга, его своеобразной романтикой, но в то же время многое мне не нравилось, а иное даже оскорбляло мой вкус своей суровостью и «казенщиной». Теперь же я через свое увлечение «Пиковой дамой» прозрел. Эта опера сделала то, что непосредственно окружающее получило новый смысл. Я всюду находил ту пленительную поэтичность, о присутствии которой я прежде только догадывался».

Миросозерцание Бенуа и его друзей, включая Льва Бакста, который смолоду, будучи старше их на несколько лет, любил оперу и драму, а балет находил чем-то предосудительным, вполне определилось, с открытием Петербурга и его окрестностей - Петергофа и Царского Села, в которых сохранялась еще атмосфера XVIII века.

Это увлечение мирискусников прошлым находили странным и даже чем-то предосудительным, признаком декаданса. Это в самом деле отдавало романтическим пристрастием, между тем было открытием русской культуры, как культуры Франции или Италии вплоть до античности, постижением достижений Ренессанса в России без осознания пока как таковых. А что же такое Петергоф, в котором, по словам Бенуа, Петр I воплотил свою душу, если не ренессансное явление? А что же такое музыка Чайковского?!

С окончанием университета пути друзей могли разойтись. Да, отчасти так и произошло. Александр Бенуа, поступив на службу к княгине Тенишевой М.К, известной меценатке,. в качестве собирателя ее коллекции, поселился в Париже, Валечка (Вальтер) Нувель служил в министерстве императорского двора, лишь Сергей Дягилев, оставив пение и мечты о композиторстве, лихорадочно искал поле деятельности, с устройством двух небольших выставок, как окончательно созрела идея издания журнала «Мир искусства», с устройством первой выставки работ русских и финляндских художников.

Почему «и финляндских»? Просто у Дягилева не было еще возможностей привлечь европейских художников. Но это уже было выражением одной из основных идей журнала и будущего объединения «Мир искусства», о чем Бенуа пишет так: «Мы горели желанием послужить всеми нашими силами родине, но при этом одним из главных средств такого служения мы считали сближение и объединение русского искусства с общеевропейским, или, точнее, с общемировым».

Выставка русских и финляндских художников была устроена в начале 1898 года в зале Музея барона Штиглица. Она была организована Сергеем Дягилевым с размахом: и без того роскошный зал был украшен оранжерейными растениями и цветами (дело было зимой), а на открытие была приглашена царская фамилия: кроме великих князей, прибыли две императрицы и Николай II, что общественности не понравилось. Но еще больше не понравилась сама выставка.

Благое желание открыть для мира молодое русское искусство обернулось смехом, поношениями публики и прессы, вплоть до карикатур. Будущих мирискусников сразу прозвали «декадентами». Всеобщей мишенью стало декоративное панно Врубеля «Утро». Не понравилось и то, что это произведение куплено княгиней Тенишевой.

На страницах сатирического журнала «Шут» появилась карикатура: «На ней была изображена сама наша шедрая, благожелательная меценатка Мария Клавдиевна Тенишева в виде омерзительной бабы-торговки, а перед ней стоял Дягилев, представленный каким-то прощелыгой (о нем упорно держался слух, что он - «промотавшийся авантюрист», ищущий всюду возможности поживиться на чужой счет), и вот этот оборванец предлагал бабе изношенную зеленую тряпку, которая и должна была представлять панно Врубеля...»

Подпись гласила: «Брось, бабка, торговаться: одеало - в рубель... Ведь я его не на свалке выгреб, а в больнице у Фрея  выудил».

Досталось и Сомову при первом появлении на выставках его картин. «На почетном месте среди ряда его акварелей Дягилев повесил одно из самых «душистых» его произведений - «Радугу», которая тогда же сразу поступила в Гельсингфорский музей (финны увезли. - П.К.). Но за исключением тесного круга более чутких людей, никто не понял всего, что было искреннего и тонкого в этих фантазиях или в этих отражениях простой действительности, зато всяким придиркам к каким-либо погрешностям в рисунке, в перспективе, не было конца, и сразу по городу распространилась молва, что этот «новоявленный декадент» не только «не умеет ни писать, ни рисовать, но что он при этом и шарлатан, и обманщик».

И все же дело было сделано. Княгиня Тенишева и Савва Иванович Мамонтов (здесь наверняка не обошлось без участия Серова) поверили в группу молодых художников во главе с Дягилевым и взялись субсидировать издание журнала «Мир искусства», что отметили в дни выставки банкетом в особняке Тенишевых на Английской набережной.

В те же дни было открытие Русского музея в Михайловском дворце.

Еще осенью 1897 года Дягилев писал Бенуа в Париж: «Я весь в проектах - один грандиознее другого. Теперь проектирую этот журнал, в котором думаю объединить всю нашу художественную жизнь, т. е. в иллюстрациях помещать истинную живопись, в статьях говорить откровенно, что думаю, наконец, примкнуть к журналу новую, развивающуюся в Москве и в Финляндии отрасль художественной промышленности. Словом, я вижу будущее через увеличительное стекло. Но для этого мне нужна помощь и, конечно, к кому же мне обратиться, как не к тебе? Впрочем, в тебе я уверен, как в себе, не правда ли?.. Костя уже обещал помощь обложкой и афишей».

Закончив хлопоты с выставкой, Дягилев вплотную взялся за первый номер журнала «Мир искусства», который вышел осенью 1898 года, с выходными данными 1899 года. Он вызвал еще больший шум, чем выставка. Установка мирискусников на чистое искусство, свободное от идеологических пристрастий, разумеется, передвижничества и академизма, казалась заведомо ущербной, что находили и в картинах молодых художников. Аналогичные явления происходили и в архитектуре, и в поэзии, и в театре, что воспринимали как декаденство и что получило определение Русского модерна.

Княгиня Тенишева не выдержала (у нее были и другие причины для разочарования, в частности, отказ Бенуа служить у нее - в связи с получением наследства после смерти отца) и отказалась от своей финансовой поддержки журнала. В это время подвергся аресту Савва Мамонтов по обвинению в хищениях средств компании. «Мир искусства» оказался перед угрозой закрытия. Известно, как Серов, который писал портрет государя в это время, обычно молчаливый, заговорил об участи Саввы Мамонтова, а затем и журнала, Николай II распорядился, чтобы Мамонтова выпустили из тюрьмы под домашний арест, пока идет суд, и выделили 10000 рублей «Миру искусства».

Нашлись и другие меценаты; но с отставкой с поста министра финансов Витте как противника авантюры на Дальнем Востоке и с началом войны с Японией, «Мир искусства» оказался без помощи от казны и прекратил свое существование в 1904 году. И с выставками объединения «Мир искусства» стало дело захлебываться после воистину грандиозного деяния Дягилева по организации Историко-художественной выставки русских портретов в Таврическом дворце в 1905 году. Но мирискусники к этому времени уже вполне освоились в новой сфере творчества - в театре и прежде всего в балете. В императорских театрах не нашлось места лишь Дягилеву, который, известно, как вышел из положения.

«Мир искусства» выходил до 1901 года - 1 раз в 2 недели, затем - ежемесячно.     Это был литературно-художественный иллюстрированный журнал самого широкого содержания, что предопределило его судьбу. Говорят о популяризации русского искусства XVIII - начала XIX века, о пропаганде образцов народного творчества и изделий кустарных промыслов, в чем проявлялись эстетика мирискусников и интересы меценатов

Как известно, журнал широко знакомил читателя с современной русской и зарубежной художественной жизнью (статьи и заметки А.Н.Бенуа, И.Э.Грабаря, С.П.Дягилева, В. В. Кандинского, отрывки из соч. Р. Мутера и Ю. Мейера-Грефе, обзоры иностранных изданий, воспроизведения выставочных экспозиций, репродукции современной русской и западно-европейской живописи и графики).

Это соответствовало основным устремлениям друзей из кружка Бенуа - достижения развития русского искусства в едином русле с европейским и общемировым искусством, исходя из мысли о нашей отсталости, что однако обнаружит нечто неожиданное: развитие русской классической литературы, музыки и живописи обернется революцией в театре в мировом масштабе и что ныне мы осознаем как ренессансное явление.

Кроме того, на страницах «Мира искусства» публиковались литературно-критические статьи В.Я.Брюсова и Андрея Белого, в которых сформулировалась эстетика русского символизма. Но больше всего места занимали религиозно-философские сочинения Д. С. Мережковского, З. Н. Гиппиус, Н. М. Минского, Л. Шестова, В. В. Розанова, что вообще-то весьма странно для чисто художественного издания. Дело в том, что Дмитрий Философов познакомился втайне от друзей с Мережковскими (и даже сблизился с ними впоследствии), у которых однажды застали его Бенуа и Нувель, это еще студентами, проявляя интерес, кроме искусства и современной литературы, к религиозно-философским вопросам, да не вообще, а в плане обновления церкви, что занимало мыслителей и художников еще в Золотой век Флоренции.

Таким образом, мирискусники оказались в числе основателей Религиозно-философского общества. Издателем или главным редактором журнала «Мир искусства» был Дягилев, но всем в редакции (и как завредакции, и секретарь, и редактор) заправлял Философов, он-то и отдавал предпочтение религиозно-мистическим и национально-мессианским устремлениям литераторов, что вступало в противоречие вообще с искусством и с западничеством художников, даже с их открытием русского искусства XVIII - начала XIX века, то есть ренессансных явлений русской культуры, пусть еще не осмысленных как таковые. В 1903 году группа Философов - Мережковский покинула «Мир искусства» и основала свой журнал «Новый путь» (1903 - 1904). С началом войны с Японией «Мир искусства», лишившись поддержки казны, прекратил свое существование.

В оформлении журнала «Мир искусства» принимали участие молодые художники: К. А. Сомов, Л. С. Бакст, Е. Е. Лансере и др, которые в это время и сформировались; нет сомнения, его высокое полиграфическое качество, наравне с репродукциями лучших произведений искусства, способствовало достижению одной из главных целей объединения «Мир искусства» - утверждения красоты как в жизни, так и в искусстве.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Художники "Мира искусства"

1

Художники «Мира искусства», журнала и объединения, - это прежде всего Александр Бенуа (1870 - 1960), историк искусства и критик, график и живописец, издатель и театральный художник, также Лев Бакст (1866 - 1924), график и живописец, театральный художник, и Константин Сомов (1869 - 1939), - основатели журнала во главе с Сергеем Дягилевым (1872 - 1929) и Дмитрием Философовым (1872 - 1940) при решающей поддержке меценатов княгини М.К.Тенишевой и С.И.Мамонтова.

К ним примыкают Евгений Лансере, М.Добужинский, А.Остроумова-Лебедева, Зинаида Серебрякова и другие художники как сотрудники журнала или участники выставок объединения «Мир искусства». Хотя Серов был старше Бакста всего на год, в Академию художеств он поступил пятнадцати лет в 1880 году (Бакст - в 1883 году), а в 1885 году был отчислен из-за пропусков по состоянию здоровья, уже в 90-е годы он сформировался как исключительный художник, можно сказать, как предтеча будущих мирискусников, только без их романтических пристрастий к XVIII веку и к эротике. Поэтому неудивительно, что Серов, вышедший из Абрамцевского кружка, был своим среди художников «Мира искусства» и даже входил в выставочный комитет объединения «Мир искусства».

Александра Бенуа называют «одним из авторов современного образа книги», что в равной степени относится как к художникам Баксту и Сомову, так и редактору-издателю Дягилеву. Недаром князь С.М.Волконский, директор императорских театров в 1899 - 1901 годы, в своих воспоминаниях пишет: «Первый номер дягилевского «Ежегодника» («Ежегодника императорских театров») - это эра в русском книжном деле».

Александра Бенуа называют также «представителем русского модерна», что требует уточнений и в отношении Льва Бакста, и Константина Сомова, и Лансере, и Серебряковой и других известных художников, не говоря о Михаиле Врубеле и Валентине Серове, поскольку стиль модерн, имея общие признаки как умонастроение эпохи, проявляется по-разному в разных видах искусства и жанрах и у художников, а у кого-то мы находим нечто иное.

Еще студентом юридического факультета Петербургского университета Александр Бенуа написал главу о русском искусстве для третьего тома «Истории живописи в XIX веке» Р. Мутера, вышедшего в 1894 году. Принимая прямое участие в издании журнала «Мир искусства», Бенуа выступает как редактор-издатель особого журнала ( по сути, альбома) «Художественные сокровища России» (от «Общества поощрения художеств»). Это были открытия произведений искусства во всех видах, о которых даже специалисты имели лишь смутное представление.

В 1901 и в 1902 гг. в двух выпусках выходит книга «Русская живопись в  XIX веке» Александра Бенуа, затем следуют серийные издания «Русская школа живописи» и «История живописи всех времен и народов» (1910 - 1917) и также  «Путеводитель по картинной галерее Эрмитажа» (1911). После Октябрьской революции Бенуа заведовал Картинной галереей Эрмитажа, где разработал и успешно осуществил новый план общей экспозиции музея.

С 1926 года Бенуа жил в Париже, где и прежде любил жить, где в 1924 году умер Бакст, и где поселился и Константин Сомов в 1923 году. В мае 1939 года Бенуа написал нечто вроде некролога (в русле его воспоминаний) о Сомове. Здесь имеет смысл привести ряд отрывков из этой статьи, в которой прослеживается формирование молодых художников.

«В первые два года пребывания Сомова в Академии я почти с ним не встречался, и тогда даже казалось, что наша разлука стала окончательной, но затем постепенно он снова стал втягиваться в наш кружок, храня, впрочем, на собраниях друзей почти абсолютное молчание. Даже о своих работах в Академии он не любил говорить, а если отвечал на вопросы, прямо поставленные, то в самом минорном тоне - он, де, сознает, что он бездарен, он, де, ни на что в дальнейшем не рассчитывает. Как раз в 1890 году значительным шагом к новому нашему сближению послужило то, что я стал бывать у него, тогда как раньше я ни разу к нему не заходил, несмотря на то, что Сомовы уже несколько лет как жили в собственном доме, стоявшем на том же Екатерингофском проспекте, на который одной своей стороной выходил и наш прародительский дом.

Сомовская семья мне необычайно понравилась, и я сразу стал себя чувствовать там, как дома. Мать Кости - Надежда Константиновна (урожденная Лобанова) - была сама простота, сама ласка, само гостеприимство, сама искренность. Очаровательны были и сестра Кости и его брат, великий шутник - толстяк Саша. Но не лишен был своеобразной прелести и их несколько суровый, несколько угрюмый отец - Андрей Иванович.

Что же касается знаменитой коллекции рисунков А.И.Сомова, то хотя и она была составлена на очень скромные средства и тоже благодаря оказиям, однако она действительно представляла исключительный интерес для историка русской живописи и немалый даже для историка европейской живописи вообще. Достаточно указать, что одних рисунков и акварелей Кипренского, Брюллова и Федотова у Андрея Ивановича были целые серии. Их было тоже так много, что «старик» охотно их дарил людям, чем-либо заслужившим его благоволение. Так и мне, студенту, в поощрение моих коллекционерских наклонностей Андрей Иванович в какую-то добрую минуту вырезал из большого путевого альбома Кипренского несколько листов с превосходными набросками пером.

Особенно память его была полна анекдотами о Карле Брюллове, которого он в молодости видел собственными глазами. Любуясь каким-либо великолепнейшим эскизом автора «Помпеи» и слушая то, что обладатель передавал нам о пресловутых авантюрах мастера, прошлое русской художественной жизни восставало перед воображением с необыкновенной живостью. То же происходило, когда Сомов рассказывал в подробностях про Федотова. Если вспомнить при этом, сколько есть федотовского в творчестве нашего Константина Сомова, то именно такому проникновенному знакомству с искусством Федотова, знакомству, начавшемуся в самом еще детстве, придется приписать многие пленительные и самые милые черты его творчества.

Но и в Академии художеств Сомов пробыл недаром. Даже за тот период, когда там хозяйничали рутинеры-профессора, он приобрел очень много для себя полезного в смысле владения красками и кистями. Однако самым главным своей художественной культуры Сомов был все же обязан той среде, в которой он вырос. Андрей Иванович сам порисовывал, но то были очень беспомощные пейзажики, над которыми собственные его дети, в его же присутствии, потешались, на что «злой старик» не обижался, что, между прочим, открывало в нем какие-то залежи благодушия. Но эти любительские упражнения папаши могли повлиять на художественное развитие Кости. Напротив, глубокая культурность старика Сомова создавала ту самую атмосферу, которой дышалось в сомовском доме. Не забудем при этом, что Андрей Иванович, кроме того, был в эти годы почти полновластным хозяином-хранителем одного из самых чудесных музеев в мире и что картинная галерея Эрмитажа была для Сомовых чем-то «удивительно близким», чем-то таким, в чем и Костя, и Саша, и Анюта чувствовали себя, как дома, о чем они говорили в том тоне, в каком говорят люди о каком-либо семейном имуществе.

Уютные вечера у Сомовых протекали в разглядывании коллекций, в беседах, преимущественно происходивших в кабинете отца или в столовой за чайным столом, уставленным всякими вкусными вещами, на которые была мастерица Надежда Константиновна. Иногда кто-нибудь из нас играл на рояле, иногда мы слушали пение Кости, специально учившегося пению и обладавшего приятным голосом. Но только в те годы (до 1895 года) Костя никогда не вводил друзей в свою комнату — не то конфузясь тем, что она была очень тесной и невзрачной, не то потому, что он тщательно скрывал свои работы и никогда о них не говорил.

Костя совершенно искренне продолжал считать, что он избрал художественное поприще по какому-то недоразумению, по слабости, уступая убеждениям отца, но странным образом в эти же годы среди его академических товарищей стало укрепляться мнение, что Сомов необычайно талантлив, что он один из тех учеников Репина, который подает большие надежды. Как-то побывал я тогда, по приглашению Кости, на выставке ученических работ академистов, и хотя Сомов был представлен всего двумя-тремя этюдами натурщиков, хоть выбор позы и весь стиль этих упражнений был самый официально банальный, эти этюды все же выделялись среди прочих, и выделялись они не каким-либо блеском или шиком (чем любили щеголять те из его товарищей, которые готовились «поразить мир»), а чем-то скромно сосредоточенным и каким-то особенным вниманием к предмету. Это внимание сказывалось в передаче нежнейших оттенков тела, причем этюды эти при всем разнообразии красок были прекрасно «выдержаны в тоне». Особым же отличием этих «актов» Сомова от соседствующих с ними работ была именно какая-то их культурность — необычайная колористическая звучность и в то же время то своеобразное изящество, которое свидетельствовало не только о чем-то благоприобретенном, но и о чем-то внутреннем, о личной и необычайной одаренности.

Я, во всяком случае, именно тогда поверил в Сомова, убедился в том, что он был прав, поступая в Академию и избрав художественный путь. С этого же момента я постепенно превращаюсь в поклонника Сомова, и именно на мою долю выпадает честь как-то одобрять друга, оказывать ему известную поддержку в его стремлении выбиться на большой простор, лучше осознать себя и окончательно расстаться с разными сомнениями. Одновременно происходило какое-то особое созревание вообще всех взглядов Сомова - музыкальных, литературных и художественных. В музыке увлечение итальянской оперой уступает место увлечению русской оперой, Вагнером, Шубертом, итальянцами и немцами XVIII века; в литературе наиболее характерным является наш культ Э.-Т.-А. Гофмана и Достоевского, Бальзака и Т. Готье; в живописи мы изменяем нашим старым образцам - типичным парижским и мюнхенским академикам и салонным любимцам, и их заменяют художники, подлинно сильные и поэтичные: барбизонцы, Милле, английские прерафаэлиты, Тёрнер, Бёклин, Менцель; из русских - Серов, Левитан, Федотов, А. Иванов (любопытно, что вплоть до 1899 года мы никакого понятия не имели о Врубеле) и среди стариков Тициан, Гольбейн, Рембрандт, Хальс, голландские пейзажисты XVIII века, Пуссен и Ватто. Совершенно особенное впечатление (впечатление, находящееся в какой-то духовной связи с нашим культом Гофмана и Достоевского) в это время производят на нас обоих, но в особенности на Сомова, Обри Бердслей и Т. Гейне. Увлечение первым (и отчасти его приятелем Кондером) помогает даже Сомову выработать свой «графический стиль», свой художественный «почерк».

Чем-то вроде окончательной завершающей школы для нас обоих (ибо в это время мы были буквально неразлучны, виделись каждодневно, и Сомов жил с нами в одной даче) оказались те два лета 1895 и 1896 годов, которые мы провели вместе, ежедневно и ежечасно общались на работе с натуры, причем очень любопытна была та «зависть», которую каждый из нас испытывал по отношению к другому.

Костя завидовал быстроте моей работы, тому, что мне сравнительно легко давался рисунок, что я с увлеченностью распоряжался акварельной техникой, бывшей у нас в родительском доме чем-то вроде семейной профессии. Напротив, предметом зависти в работе Кости над натурой была для меня самая его медлительность, почти даже кропотливость, то, что он мог так биться над какой-либо деталью, и что ему с таким трудом, давался общий эффект. Сам он в этих чертах все еще продолжал видеть доказательства своей «бездарности». Но можно ли было говорить о бездарности, когда видел результаты этих «усилий» и когда я действительно испытывал укоры (абсолютно не злобивой) зависти от того, что Косте удавалось беспримерным образом передать тот или иной эффект неба, тот или иной тон листвы, травы, деревянных построек или лица, тела, одежды. Писали мы и зарисовывали тогда все - и лица друзей и знакомых, и целые фигуры, и самые скромные уголки, и «панорамы» с широкими горизонтами.

В то лето 1896 года, проведенное нами в Мартышкино, под Ораниенбаумом, Сомов не только написал и нарисовал ряд превосходных этюдов, но и начал создавать те свои потешные исторические сюжетики сентиментально-мечтательного оттенка, благодаря которым он затем всего более прославился у широкой публики и благодаря которым выработалось какое-то представление о «сомовском жанре». Зародился, однако, этот «жанр» вовсе не как таковой, вовсе не как попытка отмежевать себе особую область, а как-то сам собой и почти случайно, в виде какого-то отдохновения от более трудных задач.

О, божественное время творчества для себя и в то же время сознание своего постепенного и неуклонного созревания! У нас не было никаких честолюбивых замыслов, мы даже не рассчитывали на то, что наше искусство будет нас питать, но эта полная бескорыстность давала нам удивительную окрыленность, удивительную свободу, позволяла нам постоянно разнообразить задачи, и это без малейшей торопешки, без малейшей заботы о том, чтобы «иметь успех». И уж наверно Сомов никак не думал, что те самые акварельные этюды или те самые фантазии, которые являлись тогда «обыденной продукцией» и даже чем-то вроде баловства, будут со временем драгоценностями, из-за которых будут спорить музеи и коллекционеры. О, счастливое, счастливое время...

То абсолютно счастливое время первых лет нашего художественного творчества, творчества, совершенно свободного и бескорыстного, творчества, главным образом, для себя и заключавшегося, в сущности, в каких-то «душевных излияниях», - это время продлилось и после того, как значительная часть нашей компании переселилась в Париж. Восстановилось же вполне наше «мартышкинское» сожительство с Сомовым с осени 1897 года, когда он, вслед за нами, за Е. Лансере, за Л. Бакстом и супругами Обер, прибыл в Париж и поселился в том же доме на rue Delember, куда и мы с недавних пор переехали. Сомов снял во дворе невзрачную, тесноватую мастерскую, неудобную уже потому, что целыми днями в ней слышался назойливый шум рядом работавшей органной фабрики. Но нетребовательный Сомов мирился со своими неудобствами, находя стократное за то вознаграждение во всем том, что давал ему Париж, - в особенности его спектакли (в то время славившиеся на весь мир в качестве образцовых), его концерты, его выставки, его действительно богатейшие музеи.

Нередко всей компанией мы совершали пикники по окрестностям и особенно часто мы ездили в Версаль, что тешило одновременно как наши «исторические симпатии», так и нашу любовь к природе. Однако тем временем, что я эти свои версальские впечатления стал тогда же «перерабатывать» в своего рода «исторические фантазии», образовавшие постепенно серию «прогулок Людовика XIV», в искусстве Сомова, кроме нескольких непосредственных и восхитительных этюдов, никак это его восхищение Версалем и другими «сценариумами» французского прошлого не отразилось.

Напротив, именно тогда в нем с какой-то особой остротой проснулась ностальгия по родным местам, по родному прошлому, и лучшее, кроме двух-трех портретов, и самое значительное, что им сделано в Париже в смысле «сюжетов измышленных», были гуаши или небольшие масляные картины, на которых с чудесной убедительностью восставала жизнь русских дедушек и бабушек. Самая природа, окружавшая его персонажи, самые здания, служившие им обиталищем, не имели ничего общего с природой и бытом Франции, а являлись тем самым, что пленило его в России на нашем чахлом и бледном севере, вернее, в чем он сам вырос и что он полюбил своей первой любовью. Блеклые белые ночи, неожиданная яркость зелени на фоне темных туч, ясные, но прохладные вечера среди березок и сирени, соснового леса - все это теперь восставало в его памяти с удивительной отчетливостью и точностью. И все это окутывалось подлинной поэтичностью, вернее, эта поэтичность, жившая в Сомове, поэтичность характерно русского привкуса, это «чувство родины» как бы определяло и диктовало самый выбор тем.

Сначала являлась непреодолимая охота представить какой-то милый майский или июньский вечер, какой-то жаркий полдень и надвигающуюся откуда-то грозу, а то и серый день с ветром, нагибающим тонкие вербы и покрывающим зыбью темные воды пруда, а затем в уже возникшую такую обстановку, в это место действия являлись соответствующие и еще более подчеркивающие данное настроение господа и дамы, праздные гуляки или любовные парочки - причем, однако, отличительной чертой Сомова было то, что эти фигурки совершенно «роднились» с окружающим, а самое это окружающее оставалось настоящим «содержанием» его картины - тем, что и составляет неувядаемую его красоту.

Я потому так долго останавливаюсь на этих «предварительных» годах сомовской художественной жизни, что именно они не только предопределили все остальное, но и потому, что в произведениях тех не знавших славы лет продолжает и до сих пор жить ни с чем несравнимая ароматичность. Именно в те годы возник русский художник Сомов, он стал чем-то таким, чему суждено остаться в истории русского искусства. Творения его составляют особую и необычную пленительную область — какой-то отмежеванный замкнутый мир, быть может, не столь уж значительный по своему духовному содержанию, зато чарующий в предельной степени.

Немало в этих первых его произведениях формального косноязычья, того самого, что продолжало его самого мучить, в чем он видел свидетельство своей пресловутой «бездарности», того самого, что он с особенным рвением старался в себе искоренить (до чего Сомову хотелось обладать свободой и непогрешимостью старых мастеров!). В конце концов это очень относительное и по-своему прелестное косноязычие ему и удалось побороть главным образом посредством упорной и разнообразной работы с натуры. Но вот, по мере приобретения большей и большей маэстрии, Сомову реже и реже удавалось возвращаться к тому, что в работах первых десяти-пятнадцати лет его творчества было чисто вдохновенного.

Когда только еще возникал сомовский жанр, то «жанр» этот, повторяю, не являлся как таковой; своим существованием он обязан только неисповедимым прихотям фантазии или воспоминаниям о чем-то самом дорогом и самом трогательном. В дальнейшем же произошло то, что происходит почти со всеми художниками; прихоть и фантазии стали складываться в некую систему, «косноязычный лепет» переходит в уверенную «грамотность», а искусство, самое главное в искусстве при этом страдает. Все чаще там, где царит восторг вдохновения, водворяется холод расчета, механика навыка и в зависимости от этого вырабатывается манерность, прием. «Жанр становится именно жанром» - чем-то слишком осознанным и слишком «наперед известным».

Этот процесс выразился в сомовском искусстве, однако менее всего он выразился в портретах (смерть застала Сомова за работой над портретом графини З<убовой>, который, будучи почти законченным, должен быть причислен к самым совершенным его произведениям) или иных реалистических изображениях видимости.

Первые же портреты Сомова потому и останутся в полном смысле классическими, что они абсолютно непосредственны. Самое мастерство их, соперничающее с мастерством величайших портретистов, было тогда каким-то даже полуосознанным. Рукой Сомова водило не привычное умение, не выправка, а исключительное желание передать все совершенно так, каким оно было перед его глазами. В ряду этих первых портретов портрет его отца и матери - неоспоримые шедевры. Не говоря уже о том, что из них на нас глядят совершенно живые люди, что на полотне, как в зеркале, отразились черты их и вся их повадка, вся их «манера быть», в них светится и душа этих с бесконечной нежностью любимых Костей людей. Мне кажется, что, глядя на них, даже те, кто ничего не будет знать о том, кто была эта, так ласково поглядывающая старушка и этот строгий старик, все же будут входить в полный душевный контакт с ними; они будут до самого сердца тронуты слегка меланхоличной улыбкой Надежды Константиновны, тогда как чуть брезгливое выражение лица Андрея Ивановича будет их «держать на дистанции», не препятствуя, однако, беседе, а, в конце концов, и созданию совершенно специфической атмосферы уюта.

Отца Сомов изобразил овеянным той специфической прохладой, которая так очаровывала в знойные дни в наших милых деревянных убогеньких дачах, и это уже одно отнимает у старика Сомова то, что в нем было чуть суховато-чиновнического, а также и долю той дворянской спеси, которая жила в этом дальнем потомке татарских царевичей. Сила жизни в этом портрете такова, что если долго в него всматриваться, то начинает мерещиться, точно слышишь запах сигары в руках Андрея Ивановича, смешивающийся с запахом резеды и гелиотропа, крадущегося из залитого солнцем сада. Вот-вот Андрей Иванович встанет, еще более выпрямится и пойдет своим чуть чопорным шагом на террасу, где ждет его скромный, но удивительно вкусный, типично летний обед. И тут же потянутся занимательные, полные воспоминаний, разговоры, тут же начнут его дети над ним подтрунивать (таков был обычай у Сомовых), тут же Надежда Константиновна зальется своим тихим смехом или станет во второй или третий раз потчевать идеальным пирогом собственного изготовления.

Многим моим здешним читателям, особенно среди эмигрантской молодежи, имя Константина Сомова, пожалуй, ничего не говорит - тем более, что за пятнадцать лет своей жизни в Париже он всего один раз выставлял, да и то эта выставка, в очень скромной галерейке, прошла незамеченной. Впрочем, у нашей молодежи даже имена Репина, Серова, Сурикова, а то и Брюллова и Иванова вызывают лишь самые смутные представления. Гораздо им ближе и известнее Дюфи, Пикассо, Шагал, Матисс. Чистосердечно русские молодые люди думают, что все, «там оставленное», все, о чем они иногда слышат от своих родителей и «старых друзей папы и мамы», что все это — незначительная, немножко даже смешная провинциальщина, которой уже следовало бы стыдиться. В частности, Сомов для них нечто «ужасно старомодное», к тому же un peu surfait — нечто, что могло претендовать на значение в условиях русской «доморощенности», но здесь, в «столице мира», где горят очаги настоящей художественности, не может претендовать на какое-либо значение. Мне же кажется, что это совсем не так, и когда я это утверждаю, то силу убежденности я черпаю отчасти и в том, какое волнение вызывало творчество Сомова и до чего оно меня поражало своей несомненной подлинностью, и это тогда, когда и мне Париж был уже издавна знаком - и знаком в бесконечно большей степени, нежели он знаком для нынешних граждан Монпарнасса и Монмартра.

Пусть даже область сомовского творчества и ограничена, пусть она «ничего не открывает нового», «не расширяет нашего познания», «не занята решением неразрешимых проблем» и «не основывает нового эстетического учения», пусть она от начала до конца есть нечто заключенное в себя и нечто скромное, в ней, однако, живет та черта, которая останется более ценной, нежели все новшество, все «порывы к недосягаемому», все, чем нас теперь закармливают до полного пресыщения и от чего моментами хочется бежать без оглядки. Основная черта этого «скромного» искусства есть бесспорная его вдохновенность - истинная «милость божья». И надо думать, что когда все то марево, весь тот кошмар лжи, что сейчас наводнили царство искусства, будут изжиты, когда вся свистопляска современных архигениев так надоест, что уже никому не захочется глядеть на все их выкрутасы, то изголодавшихся по искренности людей потянет именно к искусству скромному, но абсолютно подлинному.

За примерами подобных «возвращений» не далеко ходить - ими полна история искусства. Люди одинаково нуждаются, как в велеречивом самообмане, так и в этих реакциях, в этих поворотах к правде, в этих «cures de verite'». И вот тогда среди очень немногих избранных и Сомов займет наверняка подобающее ему место ценнейшего для всех художника — к тому же художника, в котором чарующее русское начало чудесным образом сплетено с общечеловеческим. Поэзия Сомова окажется для всех понятной, близкой и дорогой, подобно тому, как постепенно познается всем миром общечеловеческая ценность Пушкина и Чайковского».

В творчестве Бенуа-художника смыкались две темы: Петербург XVIII - начала XIX века, в большей мере Петергоф, и Версаль. В двух версальских сериях (1897, 1905 - 1906), в композициях «Парад при Павле I» (1907), «Выход Екатерины II в Царскосельском дворце» (1907) художник воспроизводит не исторические сцены, а именно минувшее, как на сцене театра. Также он поступает, зарисовывая акварелью, виды Петергофа. Это не снимки, а воссоздание поэзии давно минувшей эпохи, сохраненной архитектурой и чередой фонтанов и вновь возникающей в сиянии неба в серебристых облаках или на закате над морем.

Мы узнаем здесь ту же эстетику, что выработал Сомов на глазах Бенуа. Это не модерн с его волнистой линией, с причудливой и прихотливой игрой красок, с ее экзотикой и эротикой, а поэзия минувшего, которая не исчезает, а восходит, как в музыке Чайковского, как в лирике Пушкина, как в живописи Рокотова и Кипренского, как в мадоннах Рафаэля. Это эстетика Ренессанса.

Бенуа оформил оперу Р.Вагнера «Гибель богов» на сцене Мариинского театра и вслед за тем исполнил эскизы декораций к балету Н.Н.Черепнина «Павильон Армиды» (1903), либретто которого сочинил сам. Затем он примет активное участие в «Русских сезонах» в Париже.

Но именно Лев Бакст становится самым знаменитым из театральных художников своего времени, что никак не предвещала, казалось, его судьба. Учась в Академии художеств не очень успешно, он постоянно подрабатывал иллюстратором детских книг и журналов, поскольку надо было содержать после смерти отца мать, двух сестер и брата. Знакомство с Альбертом Бенуа, известным акварелистом, дало ему возможность освоить технику акварели и завести покровителей среди знати. В 1893 году он получает заказ на картину о прибытии в Париж главы русской эскадры адмирала Авелана, что позволяет ему жить во Франции шесть лет, совершая поездки в Испанию, в Северную Африку, с возвращениями в Россию. Между тем с началом издания «Мира искусства» Бакст становится одним из основных художников журнала

Как пишут, Бакст внес волнистую линию модерна и почти восточное пристрастие к плоскостному рисунку и ярким краскам в мир садов, архитектурных перспектив и развевающихся драпировок, излюбленный художниками, близких «Миру искусства».

Бакст создал множество графических и живописных портретов известных писателей и художников - Ф. Малявина (1899), В. Розанова (1901), Андрея Белого (1905), З. Гиппиус (1906) и др.

Именно Бакст стал ведущим художником «Русских сезонов» и «Русского балета С. Дягилева» и создал декорации и костюмы к таким балетным спектаклям как «Клеопатра» (1909), «Шехерезада» и «Карнавал» (1910), «Нарцисс» (1911), «Дафнис и Хлоя» (1912) и др., поражавшие, как пишут, зрителей своей фантазией, сказочной роскошью, утонченной изысканностью костюмов, новыми и смелыми сочетаниями красок.

В отличие от Бенуа и Бакста, Сомов, несмотря на любовь к театру и явную театральность образов и сцен на его картинах, не сделался, как его друзья, театральным художником. Он принимал участие в оформлении журнала «Мир искусства», а также периодического издания «Художественные сокровища России» (1901 - 1907), издававшегося под редакцией Бенуа, создал иллюстрации к «Графу Нулину» А. Пушкина (1899), повестям Н. Гоголя «Нос» и «Невский проспект», нарисовал обложки поэтических сборников К Бальмонта «Жар-птица. Свирель славянина», В. Иванова «Cor Ardens», титульный лист книги А. Блока «Театр».

Сомов, как писал Бенуа, создал свой особый поэтический жанр в пейзаже, портрете, как и в театральных фантазиях. Кроме графики, он работал в области мелкой пластики, создавая изысканные фарфоровые композиции: «Граф Нулин» (1899), «Влюбленные» (1905) и др.

Работы Сомова экспонировались на выставках «Мира искусства», Союза русских художников, персональной выставке в Петербурге (1903), берлинском «Secession», парижском «Salon d'Automne» (1906). В те годы он обрел известность не только в России, но и в Европе.

Сообщали летом 2007 года: на русских торгах аукционного дома Christie`s картина К.Сомова «Радуга» ушла с молотка за 3 миллиона 300 тысяч фунтов стерлингов (почти 6,5 млн долларов США). Только о какой из картин с изображением радуги идет речь, трудно понять, поскольку на разных сайтах по этому поводу приводят, что кому вздумается. Бенуа предугадал непреходящую ценность поэзии Сомова в красках.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Дягилев и Русский Ренессанс.

«Мир искусства» и «Русские сезоны» в Париже - две темы, хотя и взаимосвязанные, имеют и весьма существенное различие и значение, в чем у нас не отдают отчета даже серьезные исследователи.

«Объединение «Мир искусства» представляло собой не случайное явление в отечественном искусстве, а исторически обусловленное. Таким, например, было мнение И.Э.Грабаря: «Если бы не было Дягилева <...>, искусство этого порядка должно было неизбежно появиться». (И.Зильберштейн)

Разумеется, тем более что Дягилев не был ни художником, ни композитором, ни танцовщиком и хореографом. Между тем значение Дягилева в издании журнала «Мир искусства», в устройстве выставок объединения «Мир искусства», не говоря о «Русских сезонах» в Париже трудно переоценить. В отличие от его друзей во главе с Бенуа, не просто молодых, а лишь начинающих по ту пору художников, Дягилев имел деятельную волю, а главное, идею, что он называет «заветами».

«Касаясь вопроса о преемственности художественной культуры, - пишет И.Зильбертштейн, - Дягилев говорил в 1906 году: «Все настоящее и будущее русского пластического искусства ... будет так или иначе питаться теми же заветами, которые «Мир искусства» восприял от внимательного изучения великих русских мастеров со времен Петра».

Дягилев говорит не просто о «преемственности», а об эстетике русской живописи со времен Петра, что он открыл наравне с Бенуа, изучая в архивах творчество Левицкого и собирая старинные работы для Историко-художественной выставки русских портретов в Таврическом дворце.

«А.Н. Бенуа писал, что все, сделанное мирискусниками, «вовсе не значило», что они «порывали со всем прошлым». Напротив, утверждал Бенуа, самое ядро «Мира искусства» «стояло за возобновление многих, как технических, так и идейных традиций русского и международного искусства». И далее: «...мы считали себя в значительной степени представителями тех же исканий и тех же творческих методов, которые ценили и в портретистах XVIII века, и в Кипренском, и в Венецианове, и в Федотове, а также и в выдающихся мастерах непосредственно предшествующего нам поколения — в Крамском, Репине, Сурикове».

Мирискусники открыли нечто существенно важное в русском искусстве XVIII - XIX веков, что Дягилев называет «заветами», как Мережковский писал о «заветах» Пушкина.

«Для преодоления хаоса и полнейшего произвола, царивших тогда в суждениях прессы, Дягилев призывал соотносить произведения современных художников с вечно прекрасными достижениями эпохи Возрождения. «Надо подняться на высоту Флоренции, чтобы затем судить все нынешнее искусство», - заявлял он. Дягилев подчеркивал большое значение художественной критики, утверждая, что она по своей природе «самостоятельное художественное творчество».

Серьезнейший исследователь русского искусства И.Зильберштейн не увидел здесь особого характера эстетической позиции Дягилева, которая роднит его с художниками и теоретиками искусства эпохи Возрождения в Италии, что вполне прояснивается в ходе «Русских сезонов» в Париже.

Знаменитые «Ballets Russes» - это венец мечтаний и поэтических постижений романтиков с берегов Невы во главе с Бенуа, но осуществленных в жизни и на сцене Дягилевым, который сумел оценить и показать миру неведомые даже для русских высочайшие достижения русского искусства за последние два столетия. Первыми итогами на этом пути была грандиозная Историко-художественная выставка русских портретов, прошедшая в тревожные и знаменательные дни революции 1905 года в Таврическом дворце. Выставка стала откровением прежде всего для самих устроителей, и у них явилась идея показать эти сокровища миру, ибо они достойны восхищения и поклонения, как все великое и нетленное в мире искусства.

Воспользуемся снова мемуарами Бенуа, ибо живые свидетельства всегда самоценны, как сама минувшая эпоха. «Русские сезоны» в Париже начинаются выставкой русского искусства в 1906 году, устроенной Дягилевым при ближайшем участии Бенуа и Бакста при Salon d`Automne  в залах  Grand Palas.

«О размерах выставки достаточно свидетельствует то, что она занимала четыре огромных зала и целый ряд небольших: на ней красовалось немало первейших шедевров русской живописи XVIII в. и первой половины XIX в., и в большом изобилии были представлены наиболее видные современные художники.

Идея такой выставки возникла под впечатлением знаменитой выставки в Таврическом дворце, и тогда нам всем особенно захотелось показать то, чем мы были вправе гордиться, не одним нашим соотечественникам, а «всему миру».

«Лишний раз тогда проявился творческий и организаторский дар Сергея Дягилева. Не имея на родине никакого официального положения, ... Сережа добился того, что сам государь не только разрешил повезти в чужие края лучшие картины и скульптуры русской школы из дворцов и музеев, но и принял на себя расходы по этой грандиозной затее. При этом достойно внимания то (о чем, кажется, я уже упоминал), что Николай II лично невзлюбил Дягилева и ни в какой личный контакт не входил. Зато весьма благосклонно и сочувственно относился к Сереже «малый» двор, иначе говоря, в. к. Владимир Александрович и его супруга в. к. Мария Павловна».

«Декорировкой выставки заведовал Бакст». С точки зрения Бенуа иконы на фоне золотой парчи (по мысли Дягилева) казались «тусклыми и грязными», да на них не обратили внимания ни критики, ни публика (мода на них придет позже).

«Зато очень удачно получилась та узкая зала, в которой Бакст повторил идею, уже использованную в Таврическом дворце, где среди гигантского колонного зала он устроил род зимнего сада. И здесь в Grand Palas среди трельяжей и боскетов были расположены чудесные бюсты Шубина, пейзажи Сильвестра Щедрина, и здесь же на центральном месте был водружен громадный коронационный портрет Павла I, писанный Боровиковским - несомненный шедевр мастера, в котором художник сумел придать неприглядной фигуре безумного императора что-то мистически жуткое.

Недалеко от Павла висели и шедевры Левицкого - вся «компания» смолянок. После многолетнего пребывания на стенах петергофского Большого дворца это был первый выезд аристократических барышень в свет - и в какой свет - прямо в самый центр Парижа.

Успех как раз им выдался исключительный - так же, как и бесподобному портрету Дидро кисти того же Левицкого, специально доставленному из Женевского музея...

Немалый успех выдался и современным русским художникам, тогда в первый раз представленным в Париже в такой полноте и с таким тонким подбором. Общее впечатление от них (начиная с исполинского панно Врубеля «Микула Селянинович») было удивительной свежести и бодрости. Особенно поражали своей правдой, поэзией и тонкостью красочных отношений пейзажи Левитана, мощно характерные портреты Серова, полные щемящей печали большие северные панно К.Коровина, изящная затейливость и очаровательная поэтичность фантазий К.Сомова (и его же чудесные портреты) и многое, многое другое. И я не могу пожаловаться, - добавляет Бенуа. - Большинство выставленных мной вещей нашло себе любителей...»

«Каталог насчитывал свыше 700 предметов; среди них было 36 икон, 23 избранных произведений Левицкого, 6 Рокотова, 20 Боровиковского, 9 Кипренского, 14 Венецианова, 6 Сильвестра Щедрина, 12 Карла Брюллова, 18 Левитана, 19 Серова, 33 Сомова, 9 И.Грабаря, 12 Малявина, 10 Юона, 10 К.Коровина, 31 Бакста и 23 пишущего эти строки Александра Бенуа.

Одни эти цифры говорят о значительности всего собранного. К этому надо еще прибавить, что в помещении выставки было устроено несколько концертов русской камерной музыки, как бы предвещавших ту несравненно более значительную манифестацию русской музыки, которой Дягилев угостил Париж всего через несколько месяцев после нашей выставки, - весной следующего, 1907 г.»

О влиянии Дягилева на музыкальную сторону «Русских сезонов» говорит Ирина Вершинина, кандидат искусствоведения: «В отборе произведений для «Русских исторических концертов» или в компановке оперно-балетных программ «Русских сезонов» сказывались вкус и чутье талантливого устроителя выставок, знающего толк в законах художественной экспозиции. Наконец, в непосредственной работе с музыкальным текстом оперных и балетных партитур (а такое бывало не раз) ощущалась рука профессионала и навыки опытного редактора.

Но главное, что давало единое направление всем видам его деятельности, – это удивительная способность выявлять и инициировать те элементы в творчестве композиторов, которые указывали на некую художественную перспективу, на новые пути, свидетельствовали об искусстве, которое – независимо от даты своего рождения – живет и развивается в сегодняшнем контексте культуры. Потому-то из русских классиков Дягилев выделял Мусоргского, а из числа современных композиторов – Стравинского, для которого, по его словам, существовала «только истина сегодняшнего дня» и насущная потребность «служить ей с полным сознанием».

Между тем эта «истина сегодняшнего дня» всплывала из глубин веков, сказок и мифов, как портрет молодой женщины у Рафаэля представлял Мадонну с младенцем. Дягилев, как и весь круг художников «Мира искусства» с их вниманием к прошлому, придерживался именно эстетики Ренессанса, в чем и заключалась новизна русского искусства для парижан. Как русская живопись XVIII - начала XX веков, так и новая русская музыка XIX -  начала XX века, представленная на «Русских исторических концертах» 1908 года, обладали чертами классики, не осознанной именно как ренессансной классики, но это чувствовалось и приводило парижан в восторг. Что им «Борис Годунов»?

«Премьера оперы 20 мая 1908 г. прошла с огромным успехом. Ее называли шедевром и находили ей аналогию лишь в созданиях Шекспира. «Борис Годунов», как писала газета «Либерте» на другой день после премьеры, «обладает такой же (как у Шекспира. – И.В.) интенсивностью изображения прошлого, всеобъемлющим универсализмом, реализмом, насыщенностью, глубиной, волнующей беспощадностью чувств, живописностью и тем же единством трагического и комического, той же высшей человечностью». Русские артисты показали себя достойными этой музыки. Шаляпин потрясал трагической мощью и поразительным реализмом игры и в сцене смерти, и особенно в сцене с курантами, от которой зрителям становилось жутко: некоторые вставали с мест, стараясь разглядеть в глубине сцены бредовые видения, на которые указывал Шаляпин – Борис».

Критики недаром упоминают Шекспира, подчеркивая черты его эстетики, ренессансной, как у Мусоргского, что гениально угадал Дягилев и гениально разыграл Шаляпин.

«Величие Шаляпина заключается как раз в его искусстве трагического певца и в чудесном слиянии его пения с его игрой», – писал Поль Дюка. Ему вторил Луи Шнейдер в «Театр»: «Шаляпин выше любых похвал как певец и выше похвал как актер. Он равновелик в этом единстве». «Поразительна художественная простота интерпретации, – отмечал на страницах «Фигаро» Робер Брюссель. – Самые патетические и напряженные сцены становились совершенно естественными – столько убеждающей правды было в его передаче». Остальные солисты почти не уступали Шаляпину. Особенно хорош был Д.Смирнов в роли Самозванца – молодой, еще малоизвестный в России обладатель изумительно красивого по тембру тенора.

Огромный энтузиазм у публики и у критики вызвали массовые сцены. «Русские хористы потрясли нас силой исполнения, чистотой интонации, гибкостью и точностью передачи. Они так же великолепно играют, как и поют», – писал Пьер Лало в «Тамп». «Каждый из хористов или фигурантов – это актер, и актер замечательный, – развивал ту же мысль рецензент «Матен». – У каждого своя роль, тщательно изученная и входящая в общую картину, замечательно созданную постановщиками».

Это русский театр, в котором уже произошла революция, явил себя миру.

«Если оперные спектакли «Русских сезонов», - продолжает Ирина Вершинина, - преследовали цель открыть глаза Европе на неподражаемую самобытность и самоценность русской классической оперы, представить ее как неотъемлемую часть мировой музыкальной культуры, показать, что кроме «Тристана» Вагнера есть еще «Борис» и «Хованщина», то балетные спектакли претендовали на нечто большее. По замыслу Дягилева, они должны были явить миру новый музыкальный театр, которого еще не знали ни в России, ни в Европе».

Исследователь говорит о «русской классической опере», об ее неподражаемой самобытности и самоценности» и о том, что Дягилев стремился «представить ее как неотъемлемую часть мировой музыкальной культуры», но не задается вопросом, откуда взялась вдруг «русская классическая опера», как новая  русская музыка, как русская лирика, как русская классическая проза. А стоит вдуматься, становится ясно, это ренессансные явления в русском искусстве, заключающие в себе опыт европейской оперы, но самобытные и самоценные как высшие проявления национального духа, поэтому удивительные и для Запада. Дягилев несомненно это сознавал, призывая мыслить на высоте Флоренции, разумеется, на высоте Золотого века Флоренции, и именно эстетику русского искусства XVIII - XIX веков он называет «заветами». И это в русле мыслей Мережковского о «заветах» Пушкина, которым изменили его ближайшие последователи от Гоголя до Льва Толстого с обращением, то есть поворотом от эстетики классики к моральной рефлексии и религии.

Еще удивительнее, чем явление классической оперы в России, это русский балет, казалось бы, прямое заимствование и приобщение к европейским образцам, к чему постоянно и поныне сводят развитие русского искусства с начала преобразований Петра Великого.

Прежде всего следует заметить, что зарождение и развитие видов искусства и жанров в череде столетий и тысячелетий носит интернациональный, общечеловеческий  характер, независимо от специфических особенностей Востока и Запада и народов мира. Достижения одних народов становятся достоянием других, что особенно наглядно прослеживается в развитии европейской цивилизации и культруы с первоистоками в классической древности, с эпохой Возрождения в странах Западной Европы и с эпохой Возрождения в России в ее исторические сроки. Заимствования и приобщения - естественный процесс развития человеческой культуры, но новые всплески в ее развитии, как в ренессансные эпохи, дают удивительные всходы высокой классики.

Это увидел в русской живописи, музыке, опере и в русском балете Дягилев и представил Западу, чтобы открылись глаза не только у европейцев, но и у нас на русское классическое искусство, явление ренессансное по большому счету. И это особенно ясно выразилось в русском балете.

«Исследователь пишет: «После «Русского сезона» 1910 года Дягилев попытался так определить «сущность и тайну» нового балетного спектакля: «Мы хотели найти такое искусство, посредством которого вся сложность жизни, все чувства и страсти выражались бы помимо слов и понятий не рассудочно, а стихийно, наглядно, бесспорно». «Тайна нашего балета заключается в ритме, – вторил ему Бакст. – Мы нашли возможным передать не чувства и страсти, как это делает драма, и не форму, как это делает живопись, а самый ритм чувств и форм. Наши танцы, и декорации, и костюмы – все это так захватывает, потому что отражает самое неуловимое и сокровенное – ритм жизни».

Дягилев и Бакст, как и Бенуа, сознавали совершенно, что их страстное увлечение музыкой, живописью, оперой и балетом, при этом всестороннее и глубоко профессиональное, обрело свою квинтэссенцию не просто в балете, а именно в русском балете, классическом балете в его высшем развитии, с внесением нового ритма в пластику танца, благодаря новациям Фокина, в стихии прежде всего русской музыки, в новой сценической сфере, воссозданной первоклассными художниками.

Это были не отдельные спектакли - «Павильон Армиды», «Клеопатра» и т.д., оформленные и исполненные более или менее удачно, а постановки, помимо места действия и темы, имеющие в своей основе актуальное миросозерцание эпохи, когда минувшие, мифологические времена, античность, Восток, Европа, вся поэзия и эротика сказок оживали в настоящем через музыку, живопись и новую пластику танца, создавая ощущение сиюминутности, самоценности жизни и вечности.

Ничего подобного на европейских сценах в это время не было и не могло быть. Здесь оживала эстетика ренессансных художников от Сандро Боттичелли до Рафаэля Санти в живописи, да еще в музыке и пластике танца, в сотворчестве гениальных композиторов, художников, танцовщиков и танцовщиц с уникальным кордебалетом. Русский балет в антрепризе Дягилева потому ошеломил Париж, что это была вершина в развитии мирового балета, ренессансное явление, которое будет вспыхивать новыми звездами в течение всего XX века.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Русская женщина эпохи Возрождения.

Участились запросы «Русские женщины. Ренессанс», «Русские женщины эпохи Возрождения» - в различных вариациях. Видимо, они связаны со статьей «Женщина эпохи Возрождения», разумеется, в странах Западной Европы, с обращением в конце и к России. Поскольку о Ренессансе в России все еще ничего не ведают историки, искусствоведы, культурологи и издатели, судя по их молчанию, то, по крайней мере, студенты уже весьма активно просматривают книгу эссе «Ренессанс в России» и другие мои статьи, посвященные эпохе Возрождения в России, с ее открытием и всесторонним обоснованием, что, видимо, и побуждает их ставить вопрос и о русских женщинах эпохи Возрождения.

Мы отмечали отличительные особенности женщины эпохи Возрождения: это знатность, красота и образованность, - что выделяет достойную восхищения и уважения личность женщины наравне с выдающимися умами эпохи. Эти особенности предполагают особенную сферу, чему начало положил царь Петр ассамблеями, воссозданием императорского двора и высшего света, в условиях которых отныне формируется цвет нации. Эти условия, как прояснивается теперь, были ренессансными. Русская женщина вышла из терема, по сути, из средневековой замкнутости, семейной и религиозной, в свет, что коснулось прежде всего, разумеется, высшей знати и дворянства.

Нет сомнения, первой русской женщиной ренессансного типа явилась младшая дочь Петра Елизавета Петровна. Ее старшая сестра Анна, выданная замуж за голштинского герцога, оказалась вне русской культуры, что роковым образом отразилось на ее сыне Петре II. Его не готовили к русскому трону, о чем несомненно задумывалась цесаревна Елизавета, но ею скорее пренебрегали и даже побаивались - ее ослепительной красоты и честолюбивого характера.

Знатность и красота, что говорить, исключительные, а как обстояло с образованностью? Вряд ли ее образованием особо занимались, да и необыкновенная живость характера и красота отвлекали ее от книг, но эти же свойства предполагали ум, что несомненно. Недаром, вступив на трон, она оказалась полным и блистательным воплощением русского барокко в жизни, в ее мироощущении и в стиле эпохи и в искусстве, ведь все творения Франческо Растрелли, даже самый процесс творчества архитектора.оценивались императрицей в высшей степени плодотворно, словно она была конгениальна ему, как в сфере поэзии - Ломоносову. Сказать иначе, императрица Елизавета была не просто заказчицей или предметом поэзии, а Музой как архитектора, так и поэта. Случай редчайший, а ситуация сугубо ренессансная.

При этом Елизавета Петровна была набожна, что вполне в духе барокко в Италии или Испании, что в России в условиях Ренессанса проявлялось лучезарно и празднично - во красоте русского барокко, то есть ренессансной классики. Поэтому набожность не помеха, а дополнительный стимул к просвещению в духе культурной революции, начатой преобразованиями Петра. Недаром именно в царствование Елизаветы Петровны закладываются основы новой русской литературы, русской грамматики и литературного языка, а это ведь сугубо ренессансные явления, наряду с открытием Московского университета и Академии художеств.

Примечательно и то, что с восшествием на престол Елизаветы Петровны немецкое влияние при дворе заметно ослабло, да и немецкий язык не был особо в ходу, а Франция задавала тон в Европе, и французский язык, французcкая мода и культура проникают в Россию, в чем несомненно сказался интуитивный или сознательный выбор императрицы, воспитанной если не с детства, то с ранней юности на парижских нарядах. Россия установила прямую связь с первейшими умами эпохи Просвещения. Елизавета Петровна заказывает Вольтеру написать историю Петра. Во дворце, в светских гостиных и в дворянских усадьбах русские заговаривают по-французски, читают книги на французском языке.

Немецкая принцесса Августа Фредерика Анхальт Цербтская, в будущем великая княгиня Екатерина Алексеевна и императрица Екатерина II, привезенная в Россию в жены наследника русского престола, интересуется историей и философией и находит здесь книги Монтескье. В это время в доме своего дяди канцлера Воронцова М.И. росла юная графиня Воронцова Екатерина Романовна, которую учили четырем иностранным языкам (французскому, немецкому, английскому и итальянскому), которыми она будет владеть свободно, а также музыке, танцам и рисованию. Она с детства любила и много читала и не какие-то детские книжки, где их было взять?

«Любимыми моими авторами были Бейль, Монтескье, Вольтер и Буало», - писала она впоследствии в «Записках», видимо, первых и в высшей степени знаменательных воспоминаниях русской женщины. Императрица Елизавета Петровна и великий князь Петр Федорович были крестной матерью и крестным отцом графини Воронцовой, которая, лишившись матери двух лет, с четырех лет росла у дяди и воспитывалась вместе с его дочерью.

«Шувалов, фаворит императрицы Елизаветы... выписывал из Франции все вновь появившиеся книги. Он оказывал особенное внимание иностранцам; от них он узнал о моей любви к чтению; ему были переданы и некоторые высказанные мною мысли и замечания, которые ему так понравились, что он предложил снабжать меня всеми литературными новинками... Никогда драгоценное ожерелье не доставляло мне больше наслаждения, чем эти книги».

Прослышала о юной графине, столь любящей чтение, и великая княгиня Екатерина Алексеевна. «Я смело могу утверждать, что кроме меня и великой княгини в то время не было женщин, занимавшихся серьезным чтением. Мы почувствовали взаимное влечение друг к другу, а очарование, исходившее от нее, в особенности когда она хотела привлечь к себе кого-нибудь, было слишком могущественно, чтобы подросток, которому не было и пятнадцати лет, мог ему противиться, и я навсегда отдала ей свое сердце; однако она имела в нем сильного соперника в лице князя Дашкова, с которым я была обручена; но вскоре и он проникся моим образом мыслей, и между ними исчезло всякое соперничество».

Две Екатерины, казалось бы, две книжницы, но с деятельной душой и волей, с восшествием на престол Петра III с его нелепой ориентацией на прусского короля и комическими повадками деспота затевают заговор у трона и совершают государственный переворот 1762 года, что именуют сами и в Европе революцией.

У Екатерины Алексеевны выбора не было: самой взойти на трон, или быть заключенной в монастырь, и прегрешения были для такого исхода; княгиня Дашкова, все еще юная, хотя уже мать двух детей, безумно любящая мужа красавца-великана, а сама была скорее нехороша собой, но блистала умом и познаниями, не ведая еще до конца о том, что все нити заговора находятся в руках великой княгини и императрицы, сама, лихорадочно изучая истории всех революций и дворцовых переворотов, принимает активное участие в подготовке переворота и в свершении его.

Она выступила против крестного отца и своей сестры Елизаветы, на которой хотел жениться император Петр III, она заботилась лишь об интересах России, по ее словам. Она хотела видеть на троне просвещенного монарха, пусть иноземку по крови, - в этом она была последовательна и в историческом плане права. Императрица Екатерина II продолжала, по сути, политику императрицы Елизаветы и осуществляла программу преобразований Петра I, философски обоснованную энциклопедистами.

Княгиня Дашкова как участница переворота получила всеевропейскую известность; назначенная первой статс-дамой императорского двора, она скорее тяготилась этой должностью, вскоре умер ее муж, и она подолгу путешествует по странам Европы, встречается с Дидро и с Вольтером, с которыми затеяла переписку императрица Екатерина II, даже поселяется в Англии, чтобы дать европейское образование сыну.

Княгиня Дашкова по ее возвращении в Россию вновь привлекает внимание императрицы, можно подумать, из-за ее сына князя Дашкова, который не мог не приглянуться ей, да она была его крестной матерью. Молодой князь Дашков невольно становится одной из карт в игре светлейшего князя Потемкина у трона с возможными кандидатами в фавориты императрицы, вереница которых удивительна и скандальна вообще и особенно в России, но вполне в русле ренессансных явлений, пусть с обратным знаком, весьма характерных для эпохи Возрождения в странах Западной Европы.

Но любовные страсти одно, а куда важнее положение дел в Академии наук, где чиновники погрязли в хищениях, и Екатерина II находит уникальное решение - назначить собеседницу великих умов Европы директором Академии наук - и не ошибается. Так начинается активная литературная и научная деятельность княгини Дашковой, с поддержкой Державина с его одой «К Фелице», что предопределило его карьеру  как сановника и поэта.

Словом, как императрица Екатерина II, так и княгиня Дашкова, мы видим, - два ярчайших типа ренессансных женщин, каких и в Европе можно сосчитать по пальцам одной руки. Из женщин вне придворного круга можно выделить Марию Алексеевну Дьякову, портрет которой оставил нам Левицкий. Была она дочерью обер-прокурора Сената, была прекрасной певицей; могла бы выступать на профессиональной сцене, что не было еще в ходу.

В нее влюбился Николай Александрович Львов, молодой человек, в глазах обер-прокурора ничем не примечательный, поэт, в будущем известный архитектор; влюбленные решаются на тайное венчание и продолжают жить врозь три года, пока Львов, человек всесторонних интересов, не будет замечен при дворе, и обер-прокурор сдается, но как объявить о тайном венчании? Или венчаться во второй раз явно? Новелла эпохи Возрождения, только в России, да в самой жизни.

Известно, именно в кружке друзей Львова и Левицкий, и Державин обрели среду, в высшей степени благоприятную для развития художника и поэта. Когда Державин, преуспевший не без неудач как сановник и поэт, решил обзавестись своим домом, именно Львов построит его. Дом сохранился, в нем относительно недавно открыт музей поэта.

Далее можно было бы проследить судьбы смолянок и не только тех, чьи портреты в театральных костюмах и позах создал Левицкий, ибо Смольный монастырь, в котором Франческо Растрелли воплотил празднично яркое миросозерцание императрицы Елизаветы Петровны, с открытием в нем института благородных девиц при Екатерине II, конечно же, явление сугубо ренессансное. Здесь достаточно вспомнить блестящую собеседницу Жуковского и Пушкина Александру Осиповну Россет.

Век Александра, шире эпоха Пушкина, Глинки, Брюллова и Лермонтова - необыкновенно богаты блестящими светскими дамами, просто перечислять не имеет смысла, но назвать одну из них, еще совсем юной замеченной императором Александром I, воспетой Пушкиным, здесь следует, это Анна Петровна Керн. Судьба ее складывалась драматически, но она сумела обрести любовь и выработать счастье - уже вне света, по сути, вне дворянского сословия, в новой сфере демократической интеллигенции, которая проповедовала новый гуманизм.

Новый гуманизм - это эстетика и этика классической русской литературы, развитие которой - от лирики и прозы Пушкина, повестей и романов Гоголя, Льва Толстого, Тургенева до Чехова - шло очень быстро, в течение жизни двух-трех поколений, с формированием новой личности и прежде всего личности русских женщин, более цельных и нравственно высоких по сравнению с мужчинами, впадающими в рефлексию. В жизнь входят «тургеневские барышни», одни уходят в революцию, другие заняты жизнетворчеством, и здесь мы видим плеяду русских женщин, родивших и воспитавших поколение 80-х годов XIX века, поколение гениальных художников, поэтов, артистов, революционеров, которые и определяют развитие русской культуры, да и ход мировой истории в XX веке.

Из актрис прежде всего приходит на ум Мария Николаевна Ермолова, образ которой уже на склоне лет запечатлел Серов, когда красота и женское обаяние сменились, как и сказать иначе, гражданственностью и величием высокой личности. Или Вера Федоровна Комиссаржевская, кумир молодых поколений?

Или Мария Федоровна Андреева, по мужу Желябужская, генеральша, увлекавшаяся театром и игрой на любительской сцене, и взошедшая вместе со Станиславским на профессиональную сцену Московского Общедоступного Художественного Театра и в то же время, неведомо ни для кого, словно и для самой себя, вступившая на путь профессионального революционера, что выйдет наружу в дни событий первой русской революции в Москве в декабре 1905 года.

Ее красоту и игру отмечал Лев Николаевич Толстой, да в пору, когда он выступил против искусства. Она была самая красивая из актрис МХТа, по сути, ведущая, но события революции отразились на ее взаимоотношениях со Станиславским, который не понимал, как фойе театра можно превращать в лазарет для раненых (в ходе вооруженного восстания), да актрисе, вместе с Максимом Горьким, с которым она связала свою судьбу, необходимо было покинуть Москву, а затем и Россию.

Эпоха рубежа столетий богата исключительными женщинами. Ныне на слуху Николай Гумилев; его именуют «поэт и воин», на нем отметина великой трагической эпохи, но, по правде, какой он поэт, скорее стихотворец, как и воин (и путешественник) скорее на ребяческом уровне. Так и с женщинами он поступал; поэзия высокой женственности и любви оказывалась для него недосягаемой, и он отступал, бросаясь в случайные авантюры.

Я отнюдь не порицаю его, просто таков он был. Но его выделяют из сонма поэтов Серебряного века две женщины - Анна Ахматова и Лариса Рейснер. Последняя была по складу характера и таланту под стать Гумилеву, ее тоже выделила революция, вознесла, поэтому ныне на нее всячески клевещут, как восхваляют «поэта и воина». О красоте Ларисы Рейснер сохранились восторженные отзывы; правда, фотографии не дают соответствующего представления.

Об Анне Ахматовой ныне много пишут, создают изваяния в виде образа мученицы, но это вне ее лирики и ее судьбы как поэта, пик которой приходится на 1913 год, как она сама невольно отмечает. Гениальность и красота у женщины, видимо, тесно взаимосвязаны; как вянет красота, так гаснет гениальность. Но пора высшего взлета была. Для женщины, особенно поэта, помимо красоты, важна в высшей степени любовь.

Для Ахматовой, как и античной Сафо, любовь - сосредоточие жизни, красоты и творчества, любовь - все. Но где взять мужчин, чтоб хоть один из них выступил сосредоточием всей жизни и мироздания в целом? Ни Гумилев, ни Модильяни, ни другие не потянули, и трагизм этого состояния Анна Ахматова пережила в пике ее молодости, пропела в стихах ее первых книжек столь обнаженно и ярко, с предчувствием конца, что вся дальнейшая жизнь стала воспоминанием, к чему она напряженно по ночам долгие годы прислушивалась в «Поэме без героя».

«Мама одевалась просто, она не любила «тряпок», как другие дамы, и удивлялась, когда ее приятельницы тратили столько времени на туалеты. У мамы было одно парадное платье темно-красного бархата. Когда она надевала это платье, мы знали, что это торжественный случай», - это из воспоминаний Александры Коллонтай, урожденной Домонтович.

«Отец рассказывал, что если кто-либо из рода Домонтович приезжал в псковский монастырь, то монахи звонили в его честь во все колокола, и я в детстве очень хотела попасть в Псков, чтобы в мою честь звонили колокола». (Там хранились мощь святого Довмонта и его победительный меч. Князь Довмонт Псковский (XIII век), принявший монашество, был признан церковью святым Тимофеем Псковским.) Между тем один из дедов Шуры Домонтович был финн, простой крестьянин, босиком пришедший в Петербург и сколотивший себе состояние на поставках леса. Мама напоминала ей: «Твой дедушка был простой крестьянин... Ты этого никогда не забывай» (так она учила «с уважением относиться к прислуге»)

«Когда я говорю о 80-х годах, я невольно вспоминаю большую гостиную в квартире родителей. Три высоких окна, между ними зеркала, а на их подставках тяжелые бронзовые канделябры. Мебель голубого плюща, тяжелая, добротная. В углу изразцовая печь. Налево от гостиной кабинет отца, направо - столовая...»

«Я любила учебу и очень хотела с успехом сдать экзамены. У меня было радостное чувство. Вот я, Шура Домонтович, стою на пороге настоящей жизни. Еще несколько шагов, и я буду взрослая молодая девушка...» (Аттестат зрелости даст ей возможность стать учительницей, и она мечтала уехать «в глухую деревню, далеко от Петербурга, далеко от родных и друзей», просвещать крестьянство, «как героиня романов тех годов». Можно подумать, Шура Домонтович росла в советское время.

Это тот же портрет, что «Девушка, освещенная солнцем», или «Девочка с персиками»... Какое особенное время! Серов уловил самый дух того времени и юности. Но Шура Домонтович вскоре вышла замуж, откуда у нее фамилия Коллонтай. При крещении она была записана случайно мальчиком, что выяснилось, когда выходила замуж. И все же в этом анекдоте - как ни странно! - был какой-то смысл. Коллонтай - женственно-прекрасная, все же в чем-то имела мужской нрав; уж совсем точно, Коллонтай - это лорд Байрон в юбке, и характер, и судьба - одни и те же (не буквально, конечно; о характере Байрона должно судить по его письмам и дневникам, а не по легенде.)

Неудивительно, что Коллонтай ушла в революцию, при этом она активно выступала в революционном и женском движении не только в России, но и в странах Европы. А после Октябрьской революции она стала послом Советского Союза, владея языками, обладая умом и обаянием женской красоты. Ее называют Валькирией революции, ныне много на нее клевещут, но она сотворила себя, свою личность в полном соответствии с великой эпохой.

Несомненно здесь следует вспомнить и о княгине Зинаиде Николаевне Юсуповой, образ которой запечатлел Серов с восхищением, или о другой Зинаиде Николаевне, поэтессе Гиппиус, с ее красотой, талантом и с сознанием, что она родилась мужчиной, только с женским телом, или о Зинаиде Евгеньевне Серебряковой, племяннице Александра Бенуа, которая слегка выправила в условиях распада форм искусства искания и достижения мирискусников, воссоздав классическую традицию, с ее обрашением к натуре, вплоть до обнаженного женского тела, и к детству и юности, к лучезарному цвету жизни, вопреки скудным условиям существования в годы войн и революций.

В 1924 году Серебрякова уехала в Париж, оставив в России своих четверых детей, думала ненадолго, думала подзаработать там, но ничего из этого не выходило, она продолжала работать плодотворно, затем двое детей к ней приехали, затем началась война, - для нее путь в Россию никогда не был закрыт, но она умерла на чужбине. Если всего этого не знать, можно подумать, Зинаида Серебрякова не покидала Россию, разве только для поездки в Африку, ее живопись в большей мере, чем кого-либо из художников ее времени, предстает как советское искусство - с сельскими видами и крестьянами (еще до революции), с его достоверностью без всякого излома и с доверием к миру детей и театра.

Из Парижа она писала дочери Татьяне, начинающей художнице: «Не падай духом и рисуй, моя любимая, как можешь, не думай ни о чем, а лишь бы быть ближе к тому, что видишь. Если не будет «мастерства», а просто, даже «наивно», это все равно ценно... а потом, кто знает, когда-нибудь «придет» и «мастерство»!

К тому же, у кого оно сейчас есть? Если сравнивать настоящее время, беспомощное (во всем) в искусстве, с прежними веками, то ведь все никуда не годится, а все-таки мы продолжаем рисовать...»  Как видим, Серебрякова противостояла всевозможным изыскам модернизма вполне в русле развития советского искусства, и ныне мы видим в ее наивно-свежей и чистой живописи начало и венец русского искусства XX века.

Ее искусство серьезно, весело и красочно, как комедии 30-50-х годов. Ее живопись театральна без изломов мирискусников, близка к природе, наивна и свежа, как весна и юность, и блещет красотой, в чем я узнаю свое мировосприятие и мироощущение, присущее советской эпохе, вопреки войне и скудным условиям быта, когда природа и человеческая красота во всех ее проявлениях особенно ценны, то есть бесценны, как сама жизнь.

Как в живописи Серебряковой, лучезарно и пленительно сияла классическая традиция в балете новой эпохи, романтической по своим устремлениям, - Галина Уланова, Наталья Дудинская, Майя Плисецкая, Екатерина Максимова, - если вдуматься, здесь та же эстетика, наивно-трепетная, драматическая и песенно-веселая, что и в фильмах 30-80-х годов XX века, в полном соответствии с умонастроением советской эпохи. Это самое драгоценное и вечное, что мы узнаем в героинях Любови Орловой, Марины Ладыниной, Целиковской, всех мне не назвать, в ряду которых я вижу и моих учительниц, и задушевную красоту русских женщин, как с портретов Рокотова, что я вынес из жизни и поныне узнаю как родные и давно знакомые лица при случайных встречах на берегах Невы.

_______________________

© Петр Киле, апрель 2008 г.

_______________________

Русский театр эпохи Возрождения.

Во второй половине XIX века в России завершается дворянский период русской истории, с выходом на авансцену разночинной интеллигенции и купечества, представителей городской культуры, ориентированных на просвещение народа, на свободу и достоинство личности, - ситуация по всем своим признакам ренессансная, даже революционная, с запоздалым и половинчатым освобождением крестьян сверху от крепостной зависимости, с усилением феодальной реакции, охранительных мер царского правительства в отношении идеологии «самодержавие, православие, народность», рецидива средневекового мировоззрения.

Ситуация крайне сложная, драматическая, но именно в этих условиях формируется русский театр как ренессансное явление, о чем речь шла в книге «Ренессанс в России», в статье «Русский театр», посвященной творчеству А.Н.Островского. Истоки русского театра, как и музыки, в народной песне, общей основе вообще театрального искусства, как было и в пору зарождения театра в античности, и в эпоху Возрождения, особенно наглядно в Испании, при этом в России во второй половине XIX века на развитие театра уже оказывали самое непосредственное влияние новая русская музыка, лирика и проза, и живопись, осознанные уже тогда как классика, а ныне - как ренессансная классика.

Все это предопределяет, вопреки политической реакции, блистательный расцвет русского театра на рубеже XIX-XX веков, что называют революцией в театре исследователи, не сознавая, что это высокий всплеск Ренессанса. Суть не просто в новых формах, как в развитии европейского театра в ту эпоху, мы в России видим формирование новой эстетики театра в соответствии - не с исканиями в Европе, что, впрочем, тоже естественно учитывается, а в полном соответствии с новым гуманизмом, выработанным классической русской литературой и литературной критикой.

Как носительница нового гуманизма и сформировалась русская интеллигенция, явление ренессансное и именно эпохи Возрождения в России. Новый гуманизм в отличие от гуманизма эпохи Возрождения в странах Западной Европы, выдвигая человека, вместо Бога, в центр мира, проповедует не индивидуализм, а сострадание и сочувствие народу, из-за крепостного права пребывавшему в рабстве, отсюда и острое неприятие всех форм угнетения и принижения достоинства человека, независимо от его сословной принадлежности.

Но эта повышенная моральная рефлексия у интеллигенции сочетается с культом красоты и знания. Новая эстетика театра, можно даже говорить о поэтике, проступающая уже у Островского, и составляет новизну драматургии Чехова, непреходящую новизну классики. Да, да, ренессансной классики, именно поэтому столь близкой и понятной в мире. В статье «А.П.Чехов» в книге «Ренессанс в России» речь шла о становлении личности писателя и его эстетики, ренессансной по основным параметрам, с культом человеческого тела, ума, таланта и свободы, что окрашено красотой и юмором.

Примечательно, Чехов пишет первую свою пьесу, которая известна как «Пьеса без названия» еще студентом в одно время с первыми юмористическими рассказами; можно подумать, что именно с театром он хотел связать свою судьбу, а рассказы писал для заработка. Пьеса вышла громоздкой, в Малом театре ею не заинтересовались, но интерес к театру не пропал. Лет через пять была написана драма «Иванов». Первые постановки пьесы получили противоречивые оценки, как будет и с другими пьесами Чехова, поскольку в них была новизна, и поныне плохо понятая.

От юмористических рассказов Чехов спонтанно приходит к новелле и повести классического типа, как у Пушкина и Лермонтова, и к драме, в которой его персонажи, переходя на сцену, обретают плоть и кровь, поэзия искусства и поэзия жизни сливаются, что и есть венец ренессансной классики.

В письме к Суворину Чехов писал: «Я не сумел написать пьесу. Конечно, жаль. Иванов и Львов представляются моему воображению живыми людьми. Говорю вам по совести, искренно, эти люди родились в моей голове не из морской пены, не из предвзятых идей, не из «умственности», не случайно. Они результат наблюдения и изучения жизни. Они стоят в моем мозгу, и я чувствую, что я не солгал ни на один сантиметр и не перемудрил ни на одну йоту. Если же они на бумаге вышли неживыми и неясными, то виноваты не они, а мое неуменье передавать свои мысли. Значит, рано мне еще за пьесы браться».

Чехов говорит об эстетике, которая у него вполне вызрела, об эстетике, которая чужда и символизму, и модерну, хотя обнаруживает присущие им черты, но без тени предвзятости. Умонастроение эпохи, декаданс, модерн и символика - это сиюминутные явления как в общественной жизни, так и в искусстве, общие как для Европы, так и России. Чехов говорит о наблюдении и изучении жизни, с воссозданием персонажей как живых людей, что единственно для него важно, между тем как символизм и модерн проповедуют известные приемы и средства, нашедшие применение в поэзии, отчасти в театре и особенно выразительно в архитектуре.

Через семь лет после «Иванова» Чехов создает «Чайку» (1895-1896 гг.), которую переделывает несколько раз, постоянно впадая в сомнения. Но эстетика, или поэтика, пьесы ему была ясна с самого начала. В письме к Суворину, 21 октября 1895 года, он писал: «Пишу ее не без удовольствия, хотя страшно вру против условий сцены. Комедия, три женских роли, шесть мужских, четыре акта, пейзаж (вид на озеро); много разговоров о литературе, мало действия, пять пудов любви».

Известно, на премьере «Чайка» на сцене Александринского театра 17 октября 1896 года успеха не имела, а Чехов принял за полный провал и покинул столицу. На репетициях одна Комиссаржевская, по словам автора, играла «изумительно», но и она на первом представлении была явно не в себе. Правда, на последующих спектаклях «Чайка» имела все больший и больший успех. Ее стали широко ставить в провинциальных театрах. И все же Чехов долго не решался на новую постановку «Чайки» - теперь на сцене нового театра в Москве, но именно с «Чайки» по-настоящему начинается история Московского Художественного театра, явления столь же ренессансного, как и Русская частная опера Мамонтова.

Казалось бы, Чехов в начале пьесы берет обыкновенный случай с устройством домашнего спектакля в деревне, на даче, - увлечение театром в ту эпоху было повсеместно, - а пьеса написана одним из действующих лиц, она явно символистского толка, играет главную и единственную роль девушка из соседнего имения за озером, но сцена домашнего театра устроена так, что при открытии занавеса возникает реальный вид на озеро, с реальной луной, - пейзаж, как при изображении Мадонны с младенцем у Леонардо или Рафаэля, пейзаж современный, какой видит художник в окно. Миф (в пьесе символистская сказка) и жизнь в настоящем смыкаются, что создает особый эффект восприятия действительности в ее сиюминутности и вечности, один из основных принципов эстетики Ренессанса.

В представлении сразу возникают особенная атмосфера и перспектива, вплоть до сроков, когда на Земле живая жизнь во всех ее формах исчезнет и останется лишь дух, воплощение всех душ земных, - это погружение в миф, как в древнегреческом театре, вместе с тем перед нами сцена, театр в театре с реальным пейзажем, и сама жизнь, как воспринимала публика игру актеров на сцене по пьесе Чехова «Чайка». На сцене МХТ эта жизненность происходящего на сцене стала основным из принципов новой эстетики театра. Только эта жизненность была не с улицы, не из быта, а пропущена через миф и театральность, по сути, она выступала как квинтэссенция культуры.

После «Чайки» Чехов приступает к обработке комедии «Леший», написанной в 1889 году и признанной «несценичной» членами Театрально-литературного комитета в Петербурге, теперь названной «Дядя Ваня» с определением жанра как «Сцены из деревенской жизни...». После публикации в сборнике «Пьесы» «Дядю Ваню» подхватили, как и «Чайку», провинциальные театры, и она шла с большим успехом, что было неожиданностью для Чехова.

М.А.Горький писал Чехову из Нижнего Новгорода, как понимающая писателя публика относится к его пьесам «Говорят, например, что «Дядя Ваня» и «Чайка» - новый род драматического искусства, в котором реализм возвышается до одухотворенного и глубоко продуманного символа. Я нахожу, что это очень верно говорят. Слушая Вашу пьесу, думал я о жизни, принесенной в жертву идолу, о вторжении красоты в нищенскую жизнь людей и о многом другом, коренном и важном. Другие драмы не отвлекают человека от реальностей до философских обобщений - Ваши делают это».

Казалось бы, какая символика в «Дяде Ване», даже в той мере, как в «Чайке»? Горький судит скорее, исходя из опытов символизма, из эстетики, в которой символы продумываются, у Чехова, как и у Пушкина, символы возникают сами собой, поскольку сама жизнь, как и природа, символична, что проступает в мифе, в восприятии действительности как эстетической действительности. Чехов не символами играет, он воспринимает жизнь во всех ее проявлениях, во всей конкретике быта - в ее текущей повседневности и вместе с тем в ее перспективе... Бытовая сторона жизни, конкретное содержание пьес Чехова, подспудно или явно пронизана высокими порывами и устремлениями, не просто романтическими, ожиданиями и озарениями не из сферы должного, а сущего - в соответствии с умонастроением эпохи.

Казалось бы, Соня всего лишь пересказывает мысли Астрова, а масштаб его мысли и тон отдают восторженными инвективами мыслителей эпохи Возрождения: «Он говорит, что леса украшают землю, что они учат человека понимать прекрасное и внушают ему величавое настроение. Леса смягчают суровый климат. В странах, где мягкий климат, меньше тратится сил на борьбу с природой, и потому там мягче и нежнее человек; там люди красивы, гибки, легко возбудимы, речь их изящна, движения грациозны. У них процветают науки и искусства, философия их не мрачна, отношения к женщине полны изящного благородства...»

Здесь и утопизм воззрений мыслителей Ренессанса, и высочайшие достижения художников - прошлое, настоящее и будущее проступают, - вот ориентиры и перспективы Чехова. Или известнейшие слова Астрова: «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Это ведь из кредо мыслителей и художников эпохи Возрождения, но в России эстетика смыкается с новым гуманизмом. Астров продолжает: «Она прекрасна, спора нет, но... ведь она только ест, спит, гуляет, чарует всех нас своею красотой - и больше ничего. У нее нет никаких обязанностей, на нее работают другие... Ведь так? А праздная жизнь не может быть чистою».

А Елена Андреевна скажет про Астрова: «Не в лесе и не в медицине дело... Милая моя, пойми, это талант! А ты знаешь, что значит талант? Смелость, свободная голова, широкий размах... Посадит деревцо и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уже мерещится ему счастье человечества. Такие люди редки, их нужно любить...»

Пьеса «Три сестры» (1900) тоже вся пронизана мотивами нового гуманизма и устремлениями интеллигенции. Ирина, младшая из сестер, в начале пьесы именинница, она говорит Чебутыкину: «Скажите мне, отчего я сегодня так счастлива? Точно я на парусах, надо мной широкое голубое небо и носятся большие белые птицы. Отчего это? Отчего?»

Ведь можно подумать, что это она радуется своим именинам, а старик обращается к ней: «Птица моя белая...», нет, девушке открылось нечто большее: «Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить. Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге... Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается... о, как это ужасно!»

Это революция, громадный скачок в будущее. Ирина, вчерашняя гимназистка, она получила такое воспитание и образование, знает четыре иностранных языка, отказывается решительно от прежнего образа жизни женщин, это даже не мечты и борьба за эмансипацию женщин, что принимало по всему миру весьма причудливые формы, она прямо проповедует столь для нас знакомую идеологию из недавнего прошлого, а барон Тузенбах, поручик, подхватывает ее порывы: «Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь двадцать пять - тридцать лет работать будет уже каждый человек. Каждый!»

Действительно, в XX веке, после двух мировых войн, не только в СССР, но и в странах Запада, все работали, и женщины из привилегированных слоев общества, находя в этом форму самоутверждения личности, а прорыв был совершен в России, и революция в театре была лишь отражением культурной и социальной революции, изменившей мир.

Что говорить о пьесе «Вишневый сад» (1903), она вся пронизана мотивами прощания с прошлым и предчувствием новой жизни. Именно драматургия Чехова предопределила расцвет Московского Художественного театра и вообще драматического театра в России на рубеже XIX-XX веков, как музыка, оперы Римского-Корсакова - Частной оперы Мамонтова, в которой впервые проявился гениальный дар Шаляпина, певца и артиста мирового масштаба, что станет ясно с началом знаменитых Русских сезонов в Париже, когда русская опера и русский балет предстанут как вершинные явления в развитии мирового искусства.

Исследователи русского искусства, выделяя явления декаданса и символизма, относительно недавно заговорили о модерне и теперь все сводят к нему, как ранее - к барокко или классицизму, к романтизму или реализму и т.п., к художественным направлениям в развитии европейского искусства, проглядев при этом самые существенные особенности в зарождении и развитии новой русской литературы, новой русской архитектуры, новой русской музыки, русской живописи и русского театра, ныне нами осознанные как ренессансные.

Театральные реформы на Западе связаны с осознанием кризиса театра и  с понятиями «витализм», «историзм», но в России эти понятия претерпевают изменения, поскольку исходное - не кризис театра, а сама жизнь с ее противоречивыми тенденциями, что воспроизводится в литературе, в живописи и в драме во всей остроте неприятия зла и косности и утверждения нового гуманизма. Исследователи связывают модерн с «утопическими представлениями о судьбе человечества» и с устремлениями «эстетическими средствами эту судьбу исправить, даже сформировать». Суть не в утопизме, да и какой же утопизм архитектурные достижения модерна?

Казалось бы, в театре спектакли рождаются и умирают. Но есть эпохи, когда воздействие театра на публику непосредственно, как и публики на театр, когда жизнь и сцена зеркально отражены и воздействуют друг на друга могущественно. Здесь уже не «витализм», не приемы и средства воздействия на публику, а нечто большее. Не «вещизм», не «историзм» мейнингенцев, не прошедшее, а настоящее - даже при изображении исторических или легендарных эпох. Настоящее, как сама жизнь в ее сиюминутности, в которой вместе с тем проступает прошлое или будущее, бытовые сцены превращаются в сцены бытия.

Спектакль развертывается как «картина жизни», актеры не играют, а живут в ней, как в настоящей жизни, во что вовлечены и зрители, не просто проявляя сочувствие к персонажам, а сопереживая с артистами, проживая с ними жизни уже не на бытовом уровне, а на сцене бытия; происходит преображение не только на сценической площадке, но и в самой жизни, в мировосприятии и мироощущении зрителей. Русский театр рубежа столетий был не просто зрелищем, более или менее удачно разыгранным, с использованием тех или иных приемов и средств, а кафедрой и трибуной, с которых выступали под личиной персонажей знаменитые артисты и актрисы, властители дум.

Жизненность, правда жизни, утверждение жизни на сцене могли бы еще более приземлить бытовую сторону пьес Чехова, если бы «картина жизни» не воссоздавалась именно и сугубо эстетическими приемами и средствами, с культом красоты, в чем узнают панэстетизм модерна, но тут модерн - лишь причудливый проблеск панэстетизма эпохи Возрождения и классической традиции. И апология жизни - это один из основных принципов эстетики Ренессанса.

С модерном связывают и принцип театрализации жизни, при этом следует заметить, тут речь может идти в большей мере лишь о русском модерне. Но принцип театрализации - тоже один из основных принципов эстетики Ренессанса. И этот принцип дает о себе знать в России не на рубеже XIX-XX веков, а с начала преобразований Петра I, от празднеств и ассамблей до придворных балов и маскарадов, да и празднично-пышная архитектура русского барокко и русского классицизма, ныне осознанная нами как ренессансная классика, что же это такое, как не изумительные декорации, внесенные в природу или преобразившие древние города эпохи Возрождения?

Театрализация сказывается и на развитии живописи эпохи Возрождения, что мы наблюдаем и в России. Даже жанровая картина передвижников чаще насквозь театральна. И знаменитые пейзажи русских художников заключают в себе каким-то чудом умонастроение как художника, так и эпохи. На рубеже XIX-XX веков увлечение театром становится в России всеобщим. Из этого увлечения театром в Абрамцевском кружке художников формируется Частная опера Мамонтова, а декорации и костюмы пишут гениальные художники. Из этой среды и вышел Станиславский как актер и будущий режиссер.

Много говорят о синтезе в отношении модерна, мотиве, с которым носились в ту эпоху и писатели, и мыслители, - как об «утопии синтеза». В исканиях «соборности» Вяч. Иванова или «нового религиозного сознания» Д. Мережковского действительно проступал утопизм. Но лучшие архитекторы модерна достигали синтеза в своей сфере. Синтез искусств осуществлялся и в драматическом театре, и в русской опере, и в русском балете. При этом драматурги, композиторы, режиссеры, актрисы, певцы, балерины, танцовщики и художники - я не называю имен, они у всех на слуху - все гениальны! Несколько созвездий первейших гениев! Такого не было и в эпоху Пушкина.

Театральная жизнь смыкалась с общественной жизнью непосредственно, более того, и с освободительным движением, вообще, Россия в начале XX века представляла из себя сцену, на которой разыгрывались события всемирно-исторического значения, это были действа, в которых проступали прошлое, настоящее и будущее человечества.

_______________________

© Петр Киле, Июнь 2008 года.

_______________________

Русский модерн

В серии "Былой Петербург" издательством "Пушкинского фонда" в 2004 году выпущена книга И.А.Муравьевой "Век модерна". Поначалу я подумал, что это искусствоведческая работа, но это скорее исторические зарисовки различных сторон столичной жизни, что тоже интересно. При этом у автора заинтересованный и объективный взгляд на события истории и явления искусства, без идеологических пристрастий советской эпохи и нынешнего времени. Видимо, мы приходим к более уравновешенному и всестороннему восприятию нашей истории, что бесконечно важно, когда все вокруг рушится - и великое государство, возраставшее в своем могуществе три столетия, и его культура, - в условиях распада лишь целостная и беспристрастная оценка прошлого может стать опорой для нации и послужить своего рода катарсисом.

Жизнь столичной аристократии и царской фамилии, с балами, охотой, спортивными увлечениями, жизнь купечества и художественной интеллигенции, жизнь официантов и прислуги до городского дна, до ночлежек, - все воспроизводится автором лаконично и точно на основе документов эпохи и мемуарной литературы. Мы узнаем, когда и у кого появились первые автомобили, когда пошли трамваи, когда Невский проспект осветился электрическими фонарями... Можно подумать, именно технический прогресс вызвал к жизни новый стиль, получивший название модерн, точнее - русский модерн. И в самом деле модерн называли стилем "эпохи промышленного капитализма". Но это скорее оглядка на Запад, где модерн явился всего лишь очередной сменой моды, скажем, на те же женские шляпки.

В России было иначе. Кто бы поверил, если бы я сказал, что одним из зачинателей модерна был Чехов, как Шехтель среди московских архитекторов, как Врубель среди художников? Это означает, что русский модерн, лишь внешне в каких-то проявлениях схожий с европейским, зародился в России сам по себе, органически, без заимствований, в условиях смены дворянства разночинной интеллигенцией, которая выступила новой культуросозидающей силой с 60-80-х годов XIX века и заявила о себе во весь голос во всех сферах русской жизни уже к началу XX века.

Абрамцевский кружок, МХТ, "Мир искусства" - это все звенья одной линии развития русской жизни и русского искусства. Говорят, интеллигенция - чисто русское явление. Интеллигент, какой ни есть, носитель культуры, это гуманист новой формации. Таков Чехов, из крестьян и купцов, сознательно выбравший профессию врача и нежданно обнаруживший в себе талант писателя, да еще какой. Гениальный новеллист и драматург! Это сугубо ренессансное явление, что у нас еще мало сознают.

Русский модерн, отчетливо проступивший в архитектуре и в живописи, наибольшее влияние на умонастроение общества обретает через театр. Уже писалось неоднократно о том, что на рубеже XIX - XX веков в театре разразилась революция с центром в России, как позже разразится и социальная революция, это звенья одной спирали развития русской истории и культуры. Россия становится ведущей в мировой истории театра. Запад именно в это время открыл русскую классическую литературу и черпал из нее вдохновение в течение всего XX века, столь разрушительного для всех форм искусства и мысли. Это известно, но не понято по существу.

Русский модерн - это прежде всего панэстетизм, но в отличие от эстетизма романтиков, тех же поэтов серебряного века, всеобъемлющий, жизнестроительный, с приближением искусства к жизни, а в искусстве с поклонением красоте культ жизни. Именно таков панэстетизм греков и художников эпохи Возрождения в странах Европы и в России в XVIII и в первой трети XIX века.

Панэстетизм в дворянской культуре кажется естественным, хотя лишь в эпоху Пушкина он проступает как явление, объемлющее все сферы искусства и быта, когда и становится очевидно единство в стиле целой эпохи. Панэстетизм не отрицает этику, но вносит и в понятия морали меру. Отсюда порыв к лучшему устройству мира, что выразилось в России в ее золотой век в выступлении декабристов, по сути, дворянской интеллигенции. Жестокое подавление восстания и всякого вольномыслия в дальнейшем завершается ничем не оправданным поражением в Крымской войне. Далее - "революция сверху" - половинчатое освобождение крестьян, которое лишь усилило противоречия общественной жизни.

Но именно в этих условиях и сформировалась разночинная интеллигенция, которая проповедовала новый гуманизм, выработанный русской классической литературой от Пушкина до Чехова. Мы видели лишь борьбу партий, между тем это были ренессансные явления русской жизни и русского искусства, что снова - к рубежу XIX - XX веков - сформировалось в умонастроение, в котором довлеет панэстетизм. Только его проповедует как кредо не дворянство, а третий класс, в России еще не вполне сформировавшийся и обнаруживающий себя как интеллигенция, те же купцы, выходящие в промышленники и банкиры, или в архитекторы-домовладельцы, или в театральные деятели. Сходные явления мы наблюдаем во Флоренции во времена Лоренцо Медичи.

Русский модерн, в отличие от модерна на Западе, оказыается куда более глубоким явлением, чем просто смена модных поветрий. Это ренессансные явления русской жизни дали снова всплек, как в золотой век русской культуры, только теперь с новыми доминантами. Говорят об обычном для стиля модерн союзе натурности и условной декоративности, забывая, что то же самое относится всецело к эстетике Возрождения. Пора осознать, почему Россия в условиях все возрастающих социальных противоречий становится в центр мирового развития и не только театра.

Исследователи замечают, что модерн, быстро оформившийся как стиль, при этом охвативший все виды и жанры искусства, самый быт купечества, интеллигенции и аристократии, и царской семьи, и умонастроение общества в целом, скоро повернулся к классике, что особенно характерно для Петербурга. Говорят, мол, сам облик классического Петербурга оказал влияние, наравне со статьями Александра Бенуа...

Дело ведь в том, что панэстетизм, какие бы формы ни обретал, не может не тяготеть к классике. В России такой поворот к классицизму был в XVIII веке. Казалось, это случилось в одночасье, с восшествием на престол Екатерины II, - поворот от русского барокко эпохи Петра I и императрицы Елизаветы Петровны. У нас, по обыкновению, все объясняют заимствованиями и приобщениями. Но все предстает в новом свете, если осознать наконец, что реформами Петра I Россия - позже, чем в странах Европы, но в свой срок исторического развития, - вступила в эпоху Возрождения.

Эстетика Возрождения - это классицизм и барокко в их нерасчлененности в начале и в пике взлета, с выделением барокко в конце, на закате, поэтому охваченное смятеньем и мистицизмом, что затем преодолевалось в странах Европы неоднократным возвращением к классицизму и неоклассицизму. Но Россия в XVIII веке в условиях Ренессанса, нами еще не осознанного, приобщалась не к барокко заката и не к неоклассицизму в странах Европы, а осуществляла в формах жизни и искусства эстетику Возрождения в ее восходящей перспективе, в которой и проявления барокко праздничны, ни тени смятенья и мистицизма, и проявления классицизма возвышенно масштабны. Таким образом, как русское барокко, так и русский классицизм, обнаруживая общие истоки в античности, выступили в России эстетикой Возрождения.

И такую же задачу решал русский модерн на новом историческом витке развития. На первый взгляд искания и устремления художников Абрамцевского кружка, МХТ, "Мира искусства" весьма различны, но это по содержанию и видам искусства, а по эстетике - это и есть русский модерн с его панэстетизмом - не вообще, а в сугубо человеческом, глубоко интимнои плане, с ностальгией по родной красоте и красоте прошлого, того же XVIII века как во Франции, так и в России.

Врубель, помимо своей воли, выступил наиболее ярким и полным представителем модерна, проявив при этом универсализм художников эпохи Возрождения в Европе. Его "Жемчужина", с одной стороны, и "Богатырь", с другой; майолика и книжная графика; его "Демон" на горных высях... Как это все разительно отличается от живописи Серова, который воплощал и "витальность" и "натурность" модерна как в жизни, так и в театре, того же МХТ, как и Чехов, вместе с тем и поворот его к классике. Его портреты княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой и князя Феликса Юсупова - в исторической перспективе это ясно - высшие достижения русского модерна в последние дни, когда живописные формы исказятся до гротексных изломов и пятен.

Серов недаром был своим среди мирискусников с их интересом к XVIII веку, его работы темперой "Петр I" и "Петр II и Елизавета Петровна на охоте" вполне в духе и эпохи, и картин Бенуа и Лансере. Даже "Купальня маркизы"(1906) Бенуа с женской головкой, выступающей из воды, неизвестно о чем, становится более понятной, если вспомнить, что один критик, далекий от высшего света, княгиню Юсупову в портрете Серова называет не иначе, как маркизой нашего времени. Нечто интимное, потаенное и запредельное влечет поэтов, художников, архитекторов, театр и публику, ну, и философов, которые все сделались религиозными мыслителями. И это настроение усиливается в связи с русско-японской войной.

Журнал "Мир искусства", лишившись поддержки Мамонтова, обвиненного в растратах, даже посаженного в тюрьму, - суд оправдал его, но широчайшей его деятельности был положен конец, - нашел помощь у царя, благодаря Серову, который, правда, не поладил с Александрой Федоровной и отказался больше работать в этом Доме, но именно в разгар войны, то есть череды поражений, а Витте лишился должности министра финансов как противник войны с Японией, Николай II, видимо, просто забыл о субсидиях "Миру искусства", не до того. "Мир искусства", по сути, убила несчастная, бессмысленная война. Не помогла даже уникальная "Историческая выставка портретов" в Таврическом дворце, организованная Дягилевым. Впервые в России были собраны портреты известнейших и никому неведомых лиц за последние два века. Почему портреты? Да, именно русский портрет явил Ренессанс в живописи, с обращением от сакрального к земному, от лика Спаса и богоматери к человеку, в чем сущность Возрождения как в Италии, так и в России. Но Дягилев, сам истинный тип человека эпохи Возрождения как в его достоинствах, так и недостатках, увидел в устроенной им выставке лишь подведение итогов, конец дворянской культуры. Это было справедливо. Тем более что на улицах бушевала революция.

Одна из последних глав I тома книги "Век модерна" - "Из петербургской хроники. 9 января 1905 года. Кровавое воскресенье." - производит очень сильное впечатление. Кажется, для многих сегодня эти страницы о ничем не оправданной, бессмысленной жестокости войск, открывших стрельбу в разных частях города по рабочим и их семьям, шедших к царю-батюшке на поклон с его портретами и иконами, да просто по толпе горожан в Александровском саду, по мальчишкам на деревьях, по прохожим на улицах, станет жутким откровением. Стрельба и избиения прохожих на улицах продолжались на другой и на третий день. Что случилось? Отчего столь невероятная, наглая, хамская жестокость?

Затем, II том книги, который, казалось, будет еще более интересным, читается уже без особого внимания. После кровавого воскресенья покушения на премьера и министра внутренних дел Столыпина, его смерть уже не представляются существенно важным событием, да, легко забыть, ведь там погибли безымянные, их не счесть даже, отцы, матери, маленькие дети. Между тем при Столыпине, с отменой Думой смертной казни, были введены военно-полевые суды, то есть без суда и следствия просто вешали всех нарушителей порядка, не террористов, о них и речи нет, крестьян за малейшие провинности, даже за копну сена. Впрочем, агент полиции, стреляющий в упор, в присутствии царя, в его министра в театре, это тоже ничем необъяснимая дичь. Если бы не убили Столыпина, все равно его чуть ли не в те же дни убрал бы с политической арены сам царь, как и графа Витте. Николай II с трудом выносил умных людей.

Первая русская революция и жесточайшее ее подавление в Москве, нам сегодня это трудно представить, произвели на интеллигенцию восторженное, тревожное и ошеломляющее впечатление. Настроение смятенья и мистики сгущается в интеллигентских и аристократических кругах и особенно густо в царской семье. Это явление тоже характерно для ренессансных эпох, в которых феодальная реакция дает себя знать. Здесь уже упоминалось барокко, которым завершается эпоха Возрождения в странах Европы, особенно отчетливо в Испании, а в Англии и вовсе пуританской революцией, с казнью короля.

Нечто сходное происходит и в России. Мы не лучше и не хуже других народов, только мы в иные исторические сроки, чем в странах Европы и Азии, пережили коренной перелом в миросозерцании, с переходом от Средневековья к Новому времени, от сакрального к человеческому, вплоть до атеизма. Правда, уже мыслители и художники эпохи Возрождения после свободы духа и вольномыслия на склоне лет впадали в смятенье и мистицизм, вновь обращались, а иные, как, к примеру, Сандро Боттичелли, забрасывали кисть. В России этот феномен мы знаем по духовной эволюции Гоголя, да и Льва Толстого, величайших ренессансных художников по веселью и жизнелюбию.

Но то же самое продемонстрировали наши религиозные мыслители начала XX века, которые даже объявили о "русском ренессансе", одни имея в виду обращение и философскую разработку вопросов веры и церкви, другие - культуру, но под знаком религии. Как бы ни оценивать искания русских писателей и религиозных мыслителей, это был отказ от борьбы за лучшее мироустройство во имя спасения души где-то в запредельных сферах. Впрочем, это всего лишь вечный утопизм всякой религии.

Умонастроение эпохи, выразившееся в русском модерне, размывается и распадается. Моральная рефлексия, а богоискательство - это всего лишь моральная рефлексия, симптом разлада, губительна для художественного творчества, особенно для творчества с культом красоты и жизни. 1910 - год смерти Врубеля, Льва Толстого и Комиссаржевской - называют годом смерти театрального модерна. А причину видят в каких-то будущих событиях вопреки всякой логике и здравому смыслу. И, вероятно, оценивая эти будущие события, как утопизм, говорят, что идеи русского модерна оказались утопическими.

Стремление к красоте и к жизни во красоте - нечто утопическое у романтиков и часто у юности, это так. Но ренессансные эпохи тем и отличаются от череды других столетий, что они оставляют после себя прекрасные города и здания, великое искусство, высокую поэзию, что не назовешь утопией, это вечно живое в столетиях и тысячелетиях. Так, мы входим в классический Петербург с целыми улицами и кварталами, застроенными дворцами и просто доходными домами в стиле модерн, создающими особенный колорит городу на Неве, делая его старинным и странно современным, как и графика Остроумовой-Лебедевой и Добужинского, которой изящно оформлена книга "Век модерна". Петербург, о болотах и наводнениях которого говорилось столь много, исключителен и неповторим, потому что воплощает именно ренессансные явления русской жизни и русского искусства в чистом виде.

Утопия ли это? Русский модерн в своей целостности как эстетика, этика, идеология ставил и решал именно жизнестроительные задачи, с привнесением красоты в жизнь. Не говоря о веренице диковинных зданий в стиле модерн по Каменноостровскому проспекту, на Петроградской стороне, на Васильевском острове и в других местах, даже на Невском, и театральные постановки - в тех же операх с Шаляпиным в заглавной роли, балетах с Анной Павловой, Фокиным, Карсавиной, Нижинским, пробуждали чувство чудесного, как и живопись, и поэзия Серебряного века.

"Русские сезоны" в Париже, позже и в Лондоне, - это русский модерн под покровом классики, в чем и была новизна для европейцев. Запад открывал русскую музыку, балет, классическую литературу, проявляя особый интерес к России, - об этом ныне мало кто ведает, - из-за событий уже первой русской революции, с ее мировым резонансом. Социальный катаклизм такого масштаба не получил разрешения, что было чревато новыми потрясениями.

Любопытна и знаменательна судьба Григория Елисеева, память о котором хранит его магазин на Невском проспекте, построенный в стиле модерн, казалось, вызывающе - против Аничкова дворца, зданий Александринского театра и Публичной библиотеки, но время все примирило. Григорий Елисеев с уходом его брата всецело в благотворительность остался один во главе огромной торговой империи. В 1910 году он получил потомственное дворянство, что в порядке вещей и именно для ренессансных эпох. Три сына Елисеева, получив высшее образование, уклонились от торговых дел, один стал хирургом, второй - юристом, третий - востоковедом. Это тоже знамение времени. Отец лишил их материальной поддержки, что вряд ли их опечалило. Иное горе ожидало их. Григорий Елисеев, разумеется, страстная натура, бурный характер, воистину возрожденческий тип, влюбился в жену известного ювелира, предложил жене отступное, надо думать, большие деньги. Мария Андреевна, натура, вероятно, тоже исключительная, - богата та эпоха исключительными женщинами, - не захотела обменивать свою любовь на деньги, она предпочла уйти из жизни. Прямо шекспировский сюжет из русской жизни. Сыновья окончательно порвали с отцом и отказались от наследства. Это могло быть только в России и в то время. Григорий Елисеев, обвенчавшись со своей возлюбленной, уехал навсегда за границу. Это случилось в 1914 году.

Россия, а с нею и русские люди, оказались на перепутье еще до войны, все это ощущали с тревогой, с предчувствием неминуемых бедствий. Источник этих бедствий был известен - анахронизм, затеявший позорную русско-японскую войну и учинивший кровавое воскресенье. Русское общество, воспитанное на классической литературе, всеми идеями русского модерна, в особенности театра, радикально изменилось, кроме царя с его властью, видите ли, от Бога, и церкви, отлучившей от себя Льва Толстого и всячески препятствовавшей празднованию 80-летия великого писателя.

Если бы царь поделился частью своей власти с Думой, конституционная монархия, возможно, стала бы благом для России. Но, вместо этого, Николай II вляпался в новую войну. Впрочем, и ответственное правительство, как это прояснилось в 1917 году, вляпалось бы в войну еще в 1914. Мировые противоречия капитала требовали передела сфер влияния, и Россия, как и в театре, оказалась в центре мирового развития. И здесь свершилась революция.

Как бы ее ни оценивать, особенно теперь, с распадом СССР, революция - это венец русского модерна и его крах, каков характер переломных эпох в истории человечества.

Книга И.А.Муравьевой "Век модерна" по богатству содержания приоткрывает и в других сферах - науки, книгоиздания ренессансные явления русской жизни.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Русское искусство начала XX века

(Модерн)

Модерн (под различными названиями: «ар нуво» в Бельгии и Франции, «сецессион» в Австро-Венгрии, «югендштиль» в Германии, «стиль либерти» в Италии, «модерн стайл» в Великобритании, «стиль Тиффани» в США, «стиль модерн» в России ) проявился как общеевропейское явление особенно отчетливо в архитектуре, в прикладном искусстве и моде. Основная идея нового художественного движения - сотворение прекрасного, которого нет или мало в действительности, что ведет к искусству для искусства, к эстетству, либо к преобразованию окружающей жизни красотой.

Эпоха модерна в России, казалось бы, синхронная с явлениями искусства в развитых странах Европы и в США, имела свои особенности, каковые обретали решающее значение в отдельных видах искусства и как умонастроение у различных слоев общества. Модерн в архитектуре в России - это первый буржуазный стиль, даже в большей мере купеческий, явление, впервые наблюдаемое в странах Западной Европы в эпоху Возрождения и вполне вызревшее в России на рубеже XIX-XX столетий.

Модерн на новом историческом этапе как бы повторяет развитие новой русской архитектуры от барокко, с обращением к древнерусской архитектуре, до классицизма, с преодолением романтизма достигшей высоты ренессансной классики в Золотой век русской культуры. Внедрение искусства в жизнь, преобразование среды обитания человека по законам красоты в России носит чисто ренессансный характер.

Если устремления отдельных художников объединения «Мир искусства» можно принять за чистый эстетизм, то Серов, Левитан, Серебрякова основывают свое творчество на природе, выявляя ее красоту, как и в жизни человека. Этой же эстетики придерживался Чехов. Недаром ведущим архитектором русского модерна явился Ф.О.Шехтель (1859-1926), выпускник Училища живописи, ваяния и зодчества, как и Левитан, с которыми в одни годы сформировался студент медицинского факультета Московского университета как писатель. И такими созвездиями полна та эпоха. Шехтель строил частные особняки, - хрестоматийный пример: особняк С.П.Рябушинского в Москве (1900-19002), со всем его внутренним убранством, - доходные дома, здания торговых фирм, вокзалов, театров, кинематографов.

Модерн в Москве проявляет себя и как неорусский стиль, - фасад Третьяковской галереи по проекту В.М.Васнецова (1900-1905), - в том же плане можно воспринимать сооружение Шехтеля - Ярославский вокзал (1902-1904), или Казанский вокзал по проекту А.В.Щусева (1913-1926).

В Петербурге следовало ожидать поворота модерна к неоклассицизму, что распространится и на Москву. Здание Азовско-Донского банка по проекту Ф,И.Лидваля (1907-1909) производит впечатление итальянского палаццо эпохи Возрождения, в этом плане почти буквально был задуман и выстроен особняк Г.А.Тарасова в Москве на Спиридоновке (1912) архитектором И.В.Жолтовским.

Модерн как умонастроение различных слоев общества напрямую отразился в развитии театра, что в России впервые наблюдается именно в среде купечества, то есть интеллигенции из купечества. Если в архитектуре Рябушинские выступали заказчиками особняков, то в развитии театра приняли самое непосредственное участие Савва Мамонтов и Алексеев из купцов как художники-творцы, что говорит о ренессансности этого явления, чего не было в Европе уже и в помине. В том же и причина революции в театре, что связывают с МХТ.

Модерн как умонастроение художественной интеллигенции, что заключало в себе особое настроение утонченной поэзии и грусти в восприятии природы и явлений искусства (мирискусники), вплоть до болезненной меланхолии (Борисов-Мусатов) или высших устремлений (Врубель) критика и публика воспринимала как декаданс, кто с критикой, кто с узнаванием своего мироощущения. Мария Германова, актриса из молодого поколения артистов МХТ, писала в воспоминаниях, как она дорожила, осознанно культивировала то настроение, соответственно и образ жизни, что называли декадентством: «С окончанием гимназии я свободней и смелей отдавалась влиянию современности, стала тем, что теперь называют «модерн», а тогда определяли «декаденткой». Увлекалась я очень этим декадентством».

А имелось в виду выделение своего Я, своей индивидуальности: «В погоне за настроением я бродила одна по залитым лунным светом дорожкам, мимо статуй и благоухающих цветов. Я вбирала в себя красоту настроения, нахватывала целые запасы его, как верблюд, и любовалась и тем, как я иду, и тем, что я в белом платье, и тем, как переживаю я этот час... Во вкусе, в направлении совершился переворот».

Мы помним, творчество Михаила Врубеля отвергалось его современниками как декаденство, что вообще распространялось на молодых художников, включая даже Валентина Серова. А исследователи и поныне задаются вопросом в отношении живописи Врубеля, относя к модерну, это декаданс или ренессанс?

Модерн - это панэстетизм, отголосок Золотого века русской культуры, дворянского периода ее развития, с ощущением его конца, - о чем заявил Дягилев на устроенной им грандиозной выставке исторических портретов в Таврическом дворце в 1905 году, - с зарождением и развитием демократической и буржуазной культуры, соотношение между которыми в России совершенно иное, чем в странах Западной Европы.

Российское государство с запоздалой отменой крепостного права только-только вступило на капиталистический путь развития, и дворянской элите противостояла не буржуазия, а крестьянство и разночинная интеллигенция, воспитанная на русской классической литературе, которая, формируясь в течение XIX века, была поэзией, философией и религией эпохи Возрождения в России.

Новый гуманизм, в отличие от гуманизма эпохи Возрождения в Италии, не был элитарным, основанным на индивидуализме. В его основе - с осознанием достоинства личности прежде всего сочувствие народу из-за его крепостного состояния. Его свобода и образование - путеводная звезда русской интеллигенции со времен восстания декабристов. Развитие общественной жизни, которая всячески подавлялась феодально-церковной реакцией, все более обретает характер освободительного движения, во что вовлекается, кроме крестьянства, к концу XIX века и рабочий класс, который в странах Европы уже породил широкое социал-демократическое движение.

Европа, а с нею и Россия, была чревата революцией. Но после Коммуны 1871 года власти в европейских странах привлекли на свою сторону вождей социал-демократических партий. В рабочем движении произошел раскол, что отразилось и в революционном движении в России, с появлением меньшевиков и большевиков, последовательных борцов за свободу всего трудового народа. Социал-демократические партии в странах Европы пошли на услужение капиталу, как ныне в России так называемая «Единая Россия», и они-то выступили идеологами нового передела мира, с развязыванием Первой мировой войны.

Между тем в России уже коронационные торжества в связи с восшествием на престол Николая II были омрачены Ходынкой, что было воспринято всеми как дурное предзнаменование. Дальше - больше. Русско-японская война, совершенно бессмысленная для России и пагубная, как предсказывал С.Ю. Витте, министр финансов, зачинатель промышленного развития Российского государства на рубеже столетий. Николай II удалил его с поста всевластного министра финансов, назначив председателем кабинета министров, который не имел прерогатив власти, присвоенных царем, и он «вляпался в войну с Японией», как выразился граф Витте. Далее - 9 января 1905 года, первая русская революция...

Умонастроение общества окрашивается величайшей тревогой за судьбу отечества, с одной стороны, и отступничеством от идей революции в виду ее поражения, с поворотом от нового гуманизма к Богу и индивидуализму, что ныне у нас выдают за «культурный», «духовный», «религиозный ренессанс», с подачи Бердяева, который в сути Русского Ренессанса-то и не разобрался.

Модерн в России не только эстетика особняков нуворишей и доходных домов, здесь деньги делали деньги в русле капиталистического развития; модерн - и эстетика театра, с революцией в театре (МХТ), с театром (Комиссаржевская) и драматургией (Чехов, Горький, Андреев), что стало рупором освободительных идей, как и графика в период первой русской революции, когда препоны цензуры были отброшены. С 1905 по 1907 год выходила масса сатирических журналов - около трехсот восьмидесяти наименований.

Громадное большинство художников открыто выступило на стороне народа, даже из круга мирискусников, не говоря о Валентине Серове, который видел в окна Академии художеств атаку кавалерии и стрельбу солдат по толпе рабочих с семьями. Графика 10-х годов свидетельствует наглядно о зарождении демократического искусства в России с эстетическими и моральными параметрами, каковые вскоре станут восприниматься как советские.

Самое удивительное, революция коснулась непосредственно и балета, который исторически развивался в России под эгидой министерства двора, с Театральным училищем, в котором воспитанницы и воспитанники обучались с 10 лет на полном государственном обеспечении, с дальнейшим распределением и социальным обеспечением, ничего подобного в мире не было, островок социализма в русле программы преобразований Петра I. После Кровавого воскресенья 9 января 1905 года, с началом волнений в стране, заволновалась и балетная труппа Мариинского театра: на общем собрании по инициативе танцовщика, который учился к тому же в Петербургском университете, были приняты требования к администрации, явно немыслимые в императорском театре оперы и балета, - автономия и т.п.

Была выбрана делегация, которая должна была вручить эти требования директору императорских театров Теляковскому. Разумеется, в число делегатов попали самые активные на собрании, среди них из первых Анна Павлова, Михаил Фокин, Тамара Карсавина, самые талантливые из молодежи. Узнав о волнениях в театре, министр двора граф Фредерикс потребовал от артистов подписки о лояльности. Все подписали, кроме делегатов, которые уже никого не представляли. Но из делегатов подписал Сергей Легат, возможно, по настоянию своего брата, тоже танцовщика, и счел себя предателем по отношению к своим друзьям. В ночь он начал бредить, а «утром его нашли с перерезанной бритвой горлом» (Тамара Карсавина).

Игрою случая, бунтовщики попали под амнистию в связи с объявлением свобод царским манифестом 17 октября 1905 года. У Теляковского хватило ума не только не преследовать даже чисто административно, но всячески помочь «бунтовщикам» свершить революцию в мировом балете. Роль Дягилева как уникального антрепренера неоценима, но и без него Фокин с Анной Павловой и Тамарой Карсавиной открыли бы миру русский балет в его звездные часы.

Балет зародился в Италии, но в России утвердилась в большей мере французская школа, которая блистала в эпоху романтизма, а затем восторжествовал в нем классицизм, что и определило понятие классического балета, в частности, русского классического балета, последней представительницей которого выступила Матильда Кшесинская. Но эпоха модерна - романтическая эпоха - вновь побудила классический балет окунуться в стихию романтизма, благодаря исканиям мирискусников, с прорывом к высокой классике, что и стало откровением для Европы и что сохранялось в советском балете наравне со школой мирового значения. Русский классический балет - совершенно самобытное явление, хотя он взял лучшее у французской и итальянской школ, и его основное отличие, как ни удивительно, это особый, присущий только русской школе, темперамент. Ренессансная пассионарность, если угодно.

Модерн в живописи оказался в высшей степени плодотворен именно как умонастроение, с обновлением выразительных средств, разумеется, прежде всего у гениальных художников, как Левитан, Серов, Врубель, а в литературе - Чехов, который стоит на стыке классики и модерна. Художники объединения «Мир искусства», порывая с передвижничеством, представляют модерн в его самый поэтический период, затем наступает быстрая смена «измов» в живописи и литературе.

Модернизм дробит течения в искусстве, но, независимо от ломки форм и игры с цветом, отчетливо выделяется творчество тех художников, которые не уходят в эксперименты, как авангардисты, а сохряняют кровную связь с природой и с жизнью народа, те же представители «Бубнового валета», которые по сути зачинают советское искусство еще до революции, как и Репин с его эпохальной картиной «Заседание Государственного Совета», и Петров-Водкин с его мадоннами и «Купанием красного коня», и Малявин с его «Вихрем», и Серебрякова с ее крестьянской темой и женской и детской чистоты и красоты, и Юон с пейзажами, полными света.

Товарищество передвижных художественных выставок и объединение «Мир искусства» воспринимались многими как антиподы, но это верно лишь исторически, в плане же эстетики и, стало быть, содержания, здесь сказывались скорее особенности развития московской и петербургской школы живописи, с существованием двух центров обучения: Академии художеств и Московского училища живописи, ваяния и зодчества, между которыми были и связь, и различия. В 1903 году учреждается новое выставочное объединение «Союз русских художников». На его выставках принимают участие Врубель, Борисов-Мусатов, Серов, которых мирискусники принимали за своих, а затем и они присоединяются, но ядро «Союза русских художников» составляли выпускники Московского училища живописи, ваяния и зодчества, которые, владея всеми новациями европейской живописи, не покидали почву русской национальной школы.

К.Ф.Юон. Мартовское солнце. 1915. Удивительное впечатление производит эта картина даже рядом с «Мартом» Левитана. Казалось бы, обычный зимний день с ясным небом, вместе с тем отдает сказкой и былиной, как в воспоминаниях о прошлом, представшем в яви, как в вечности. А если вспомнить, что это одна из зим суровых военных лет, становится ясно, что это не просто воспоминание, а образ Родины в тяжелые, грозовые годы. В том же плане воспринимается лейтмотив картины А.А.Рылова «Зеленый шум» (1904), или «Вихрь» Ф.А.Малявина (1906), праздничное веселье разгорается как пожар, как стихия крестьянского бунта.

В 1907 году в Москве состоялась выставка группы молодых художников, закончивших недавно Училище живописи, ваяния и зодчества, под названием «Голубая роза». Это была единственная выставка, но ее участники вошли в историю русского искусства. На картинах «Мираж в степи» (1912) П.В.Кузнецова, «Финиковая пальма. Египет» (1911) М.С.Сарьяна впервые возникает, как это ни удивительно, многоцветье советского искусства. Представители «Голубой розы» преображение действительности связали с театром, а именно с символическим театром. Н.И.Сапунов, С.Ю.Судейкин принимали участие в постановках пьес М.Метерлинка, Ибсена, Блока.

В 1910-1911 гг. оформилась новая группа художников под названием «Бубновый валет». Она отвергла стилизм «Мира искусства», всякую мистику в настроениях и символизм «Голубой розы». Ставилась задача преодоления импрессионизма во всех его модификациях и возвращения живописи к предмету, как в народном творчестве. Критиками утверждалось, что художники «Бубнового валета» «искали вдохновения в фольклоре, в лубке, в домотканой пестряди, самодельных набойках, в пряниках архангельского изделия, в ремесленном примитиве вывесок с кренделями, сахарными головками и бутафорскими дынями...»

От Сезанна к Матиссу и к кубизму и обратно шли И.И.Машков, П.П.Кончаловский, Р.Р.Фальк, А.В.Лентулов, М.Ф.Ларионов, Н.С.Гончарова, не отрываясь от предметности, как В.В.Кандинский и К.С.Малевич, теоретики и практики абстракционизма в России. Мировое искусство оказалось в трущобах модернизма. В 1912 году К.С.Петров-Водкин создает картину «Купание красного коня», смысл и значение которого сам художник вполне осознает после Октябрьской революции. Четко проступает эстетика древнерусской живописи, то есть иконописи, здесь и лубок, и сказка, вместе с тем конь и юноша-отрок при всей его внутренней сосредоточенности реальны, полны жизни, хотя место действия отнюдь не берег озера, а скорее сцена с полотном декорации, или арена цирка. А цвета коня и юноши звучат, как музыка. Как торжество новой жизни.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

"Русский религиозный ренессанс"

В статье «Русский Ренессанс в сети интернета» я уже касался высказываний Николая Бердяева о «русском культурном ренессансе» начала XX века, что привлекает внимание современных исследователей, в частности, из-за сходства духовной ситуации в России в начале и в конце истекшего столетия.

Но сходство это лишь кажущееся, и оно проявляется в весьма узких пределах. Новое обращение к религии, к мистике, к религиозной философии малой части интеллигенции лишь условно можно назвать «русским культурным ренессансом», тем более что Николай Бердяев под «культурным ренессансом» имеет в виду по сути именно обращение после отрицания или равнодушия к религиозной вере, феномен, хорошо известный по эпохе Возрождения в Италии, обращение Пико делла Мирандолы или Сандро Боттичелли под влиянием проповедей Савонаролы, к примеру. Достижения мысли и искусства как ренессансные явления, или как «культурный ренессанс», остались в веках. Что же осталось от переживаний Сандро, вплоть до отказа от его удивительных созданий, или самоистязания плоти Пико до смертного конца? Ничего более разлетевшего дыма от костра, на котором сгорели заживо Савонарола и два его сподвижника.

Николай Бердяев не рассматривает «русский культурный ренессанс» всесторонне, с расцветом архитектуры (модерн), живописи, русского театра, балета и музыки, что поразило Европу, он остается в кругу религиозных переживаний и мистики, как Мережковский, Розанов, Вяч. Иванов, Флоренский и другие, при этом у каждого из них были свои представления и интуиции. Николай Бердяев не решается это назвать «религиозным ренессансом», разве что еще «духовным ренессансом», но смысл тот же, если под «культурным ренессансом» не иметь в виду, как и следует, расцвет искусств и мысли, при этом мысли деятельной, вплоть до революции в театре и социальной революции.

Теперь ясно: это и был Русский Ренессанс, серебряный век после золотого, в котором феодально-церковная реакция проступила еще в эпоху Пушкина и Лермонтова после восстания декабристов и казни пятерых,  с трагической судьбой поэтов, и с тех пор она лишь усиливалась, вплоть до кровавого воскресенья 9 января 1905 года, расстрела мирной демонстрации рабочих и их семей с иконами и портретами царя.

У громадного большинства населения Российского государства была поколеблена вера в божественность царской власти, с тем ослабла и сама вера. Поиск основ веры – вот что называет Бердяев «русским культурным ренессансом», не только не решаясь говорить о «религиозном ренессансе», а прямо утверждая, что «религиозного ренессанса» в начале XX века не было – в статье «Русский культурный ренессанс и журнал «Путь», написанной в эмиграции в 1935 году.

«Сейчас можно определенно сказать, - пишет Н. Бердяев, - что начало XX века ознаменовалось у нас ренессансом духовной культуры, ренессансом философским и литературно-эстетическим, обострением религиозной и мистической чувствительности. Никогда еще русская культура не достигала такой утонченности, как в то время. Вряд ли можно сказать, что у нас был религиозный ренессанс. Для этого не было достаточно сильной религиозной воли, преображающей жизнь, и не было участия в движении более широких народных слоев. Это было все-таки движение культурной элиты, оторванной не только от процессов, происходивших в народной массе, но и от процессов, происходивших в широких кругах интеллигенции».

Да, это было «движение культурной элиты» в самом небольшом числе, можно сосчитать по пальцам, литераторы, священники, поэты, которые друг друга плохо слушали и мало читали, а носились со своими переживаниями и идеями, в которых можно выделить два плодоносных пласта: это неприятие церковной ортодоксии и практики и соответственно стремление к обновлению веры, что мы наблюдаем впервые в эпоху Возрождения в странах Европы, - здесь область, связанная с христианством, при этом самые утонченные переходили из православия в католичество, - и шире – платонизм: вера, природа и культура находили опору в античной традиции, что тоже было в высшей степени характерно для исканий и учений мыслителей эпохи Возрождения.

Все это – характерные признаки Ренессанса в России, с новым поворотом к панэстетизму Золотого века русской культуры на рубеже XIX-XX веков, с расцветом искусств, но уже с явными элементами декаданса, что всегда сопровождается с обращением, или просто погружением в мистику, охватившей «культурную элиту» вплоть до царского двора. Называть эту повышенную утонченность душевных движений и интуиций «духовным» или «культурным ренессансом» можно лишь условно. Здесь как раз сфера феодально-церковной реакции, рецидив средневекового мироощущения, то есть отрицание ренессансных явлений русской жизни.

Эпоха в высшей степени противоречива, но основной ее вектор – это порыв в грядущее, пусть оно воспринимается в апокалиптических тонах. Николай Бердяев в книге «Самопознание», подводя итоги своим исканиям от марксизма до идеализма и религии, дает интересные оценки наших религиозных мыслителей, в частности, о. Павла Флоренского. Приведу довольно длинную выписку, поскольку здесь вообще об исканиях и озарениях всех религиозных мыслителей эпохи Возрождения как в странах Европы, так и в России.

«С П. Флоренским у нас было изначально взаимное отталкивание, слишком разные мы были люди, враждебно разные. Если от Мережковского меня отталкивала двойственность, переходящая в двусмысленность, отсутствие волевого выбора, злоупотребление литературными схемами, то от Флоренского отталкивал его магизм, первоощущение заколдованности мира, вызывающее не восстание, а пассивное мление, отсутствие темы о свободе, слабое чувство Христа, его стилизация и упадочность, которую он ввел в русскую религиозную философию.

Во Флоренском меня поражало моральное равнодушие, замена этических оценок оценками эстетическими. Флоренский был утонченный реакционер. Подлинной традиционности в нем не было. Об его книге «Столп и утверждение истины», книге блестящей, имевшей большой успех и влияние в некоторых кругах, я написал статью под названием «Стилизованное православие». За эту статью на меня очень нападали. В книге Флоренского чувствовалась меланхолия осени, падающих осенних листьев.

Флоренский был универсальный человек, он талантливый математик, физик, филолог, оккультист, поэт, богослов, философ… Чувствовалась при большой одаренности большая слабость, бессильная борьба с сомнением, искусственная и стилизованная защита консервативного православия, лиризм, парализующий энергию, преобладание стихии религиозного мления… В своей книге он борется с самим собой, сводит счеты с собственной стихийной натурой. Он как-то сказал в минуту откровенности, что борется с собственной безграничной дионисической стихией.

Во Флоренском было что-то соблазняющее и прельщающее. В этом он походил на В. Иванова… Он был своеобразным платоником и по-своему интерпретировал Платона. Платоновские идеи приобретали у него почти сексуальный характер. Его богословствование было эротическое. Это было ново в России… От Флоренского пошла и софиология, хотя он не разработал и не развил ее так, как потом С. Булгаков. Творческая инициатива во многом принадлежала Флоренскому. Но центральной фигурой православного возрождения начала XX века был С. Булгаков».

Флоренский действительно был всеобъемлющей личностью ренессансного типа. Он напоминает мне Николая Кузанского. В характеристике Флоренского Бердяев раскрывает искания русских религиозных мыслителей, что представляет лишь одну из сторон умонастроения эпохи, при этом самую далекую от жизнестроительных идей и творений русского модерна во всех видах искусства и революционного движения интеллигенции и народных масс, что и есть Ренессанс в его собственном значении.

В конце XX века в России в условиях распада СССР и всех основ жизни возникает сходная духовная ситуация, охватившая теперь и «культурную элиту», и народные массы, со всеобщим обращением, что многие воспринимают как «русский религиозный ренессанс». Но так ли это? И что это значит?

Да это же умонастроение заката эпохи Возрождения  в странах Европы, что выразил во всей трагической глубине Шекспир в его драмах, с проблесками ренессансного жизнелюбия и веселья в комедиях! Именно с предчувствием конца связано новое обращение к религии как в начале, так и на исходе XX века, на этот раз охватившее и интеллигенцию, и народные массы, кстати, по своему образованию и культуре, благодаря культурной революции в СССР, ничем не отличающейся от «культурной элиты», или партийно-номенклатурной, взявшей на себя роль Герострата.

Сегодня мы видим возрождение церкви, от которой отвернулись не только интеллигенция, но и крестьянство в начале XX века, что спровоцировала в громадной степени сама верховная власть. С этим связано и разрушение церквей или использование зданий не по прямому назначению, что ныне записывают в преступления Советской власти, наравне со сталинскими лагерями, коим нет оправдания. С закрытием церквей дело обстоит иначе. Как и с атеизмом. Это умонастроение эпохи в условиях культурной революции, охватившей все слои населения и все народы, было ренессансным явлением, как бы это ни оценивали сегодня новоявленные ревнители духовности и веры, среди которых, кстати сказать, больше всего уголовников и нуворишей, составивших состояние, невзирая на средства.

Это умонастроение, когда религия и церковь не относятся к чему-то актуальному, давно охватило благополучные страны Запада. Там пришли с опозданием к тому же, что Россия, благодаря Октябрьской революции, ныне всячески оклеветанной; там церкви не разрушают, если здания не рушатся от времени, а сдают в аренду для дискотек и т.п. У нас поспешно восстанавливают церкви, возводят часовенки всюду, как новоделы нувориши, идет по сути прежде всего захват земель.

Церковь во все века заботилась об этом пуще, чем о спасении души мирян. Но в этих условиях в России снова появились беспризорники, признак разрухи, как во время войны. А духовенство на экранах ТВ является в парче и золоте. Оно уже требует, чтобы в школах преподавали Закон Божий, как в классических гимназиях, что породит лишь новую волну нигилистов в России. Это «религиозный ренессанс»? Нет, возрождение духовности, веры, церкви – это то же воздействие пропаганды, как и рынка, и свободы во всем, со всепоглощающими явлениями, как коррупция и проституция. Иллюзий здесь не должно быть. Завтра часовенки из-за отсутствия верующих превратят в дискотеки.

«Религиозный ренессанс» - оксюморон. Язык выявляет подлинный смысл явления. Средневековое миросозерцание кануло в лету. Если мы сегодня наблюдаем возрождение церкви и религии, это обратное движение от Ренессанса, с размежеванием по этническим и конфессиональным признакам, что порождает отнюдь не духовность, а вражду, террор и войны, что было общим явлением в истории человечества и в Средние века, когда народы, казалось, всецело верили в бога, кого бы они ни имели в виду.

_______________________

© Петр Киле, Сентябрь 2008 года.

_______________________

Русская культура XVIII - XX веков.

Набросав по какому-то наитию статью «О русской культуре и русской нации», я вдруг понял, что затронул наиважнейшую ныне тему, отдающую в душе каждого из нас тревогой и тоской. До сих я рассматривал развитие русского искусства с эпохи преобразований Петра Великого - с новой точки зрения, с обнаружением ренессансных явлений в истории Российского государства, не узнанных из-за односторонностей славянофильства и западничества. Явилась мысль о необходимости отдельной статьи о русской культуре, как она сформировалась в условиях Ренессанса в России, хотя в основе культуры лежит именно искусство во всех его видах, с его формами и содержанием, о чем уже шла речь, и я буду ограничиваться в иных местах ссылками.

Однажды, чтобы получить представление, что же изучают студенты по культурологии, я взял в руки учебное пособие «Культурология: экзаменационные ответы для студентов вузов». Авторы - Кармин А.С., Гусева Е.А.

Поначалу мне даже интересно было читать, столь - чисто теоретически - все разложено по полочкам, схематизация знания, ничего для чувств. Культура под знаком семиотики, не эстетики. Чистая наука. А ведь культура во всех ее проявлениях - это воспитание чувств. Всякое соприкосновение с нею, даже на лекциях по культурологии, должно сопровождаться эстетическим переживанием.

Иначе - это мертвое знание, ни уму, ни сердцу. И все же общее представление получаешь, разумеется, весьма условное, приблизительное, нередко спорное. Наконец то, что должно быть особенно интересно: «52. Основные этапы развития и исторические особенности русской культуры». - на трех страничках. Понятно, тезисно, в виде краткого конспекта.

Поскольку авторы выхватывают общие места из прежних и нынешних высказываний философов и политологов, придется на них остановиться. Стереотип «СССР - империя», да с Российской империей, а в подтексте - «империя зла», «тоталитаризм», «самодержавие» и т.п., - владеет ныне всеми политологами и культурологами.

Видите ли, с падением Византии в XV веке, греза монахов: «Москва - третий Рим», становится имперской идеологией Российского государства.

«Эта имперская идеология сыграла большую роль в российской истории. Она вдохновляла завоевательные устремления русского царизма. Под ее влиянием все силы тратились на овладение, охрану и освоение громадных территорий и на обеспечение экономического прогресса, а на культурное развитие народа их уже не оставалось».

Вот видите, какая Россия! Между тем Российское государство развивалось изначально, как любое другое из европейских стран, в первую очередь Испания, Португалия, Франция, Англия, Дания, Германия - с теми же имперскими устремлениями и мессианскими грезами отдельных королей.

«Целостность обширной страны держалась на централизованной самодержавной власти, а не на единстве культуры. Это определяло особое значение государственности в истории и слабое внимание власти к развитию культуры».

Такова же история европейских стран в различные периоды истории. Однако звучит критика только в отношении России.

«На почве имперской идеологии возникло мессианское сознание - представление о данном от Бога великом предназначении России в истории человечества. Мессианские представления в нравственно-гуманистическом ключе развивались в славянофильстве XIX в., явственные отзвуки мессианства были слышны и в советской пропаганде».

Вот где собака зарыта. Все еще воюют с СССР, заодно и с Российской империей. Кричат устами российских культурологов, с подачи Запада: «Смиритесь! Лучше Богу молитесь!» О мессианских грезах толковать нечего. Кто о них знал? Определяющую роль в развитии русской культуры в XIX веке «в нравственно-гуманистическом ключе», то есть в устремлениях к свободе народа против царизма, сыграла великая русская литература от Пушкина до Чехова, вопреки «слабому вниманию власти к развитию культуры».

Славянофильство, как и западничество, оставалось на обочине освободительного движения, которым были охвачены  все классы и слои населения Российского государства в условиях гнета феодальной реакции, исходившей от царизма со времени выступления декабристов.

И далее в тезисах лишь стереотипы мышления, а стереотипы всегда далеки от истины.

«Прорубив окно в Европу», Петр I положил начало приобщению России к мировой культуре. Россия пришла в движение. «Искры», родившиеся от столкновения русской культуры с культурой Западной Европы, пробудили ее богатые потенции. Мощным рывком она всего за одно столетие вышла на передовые позиции в мире».

Эта картина вполне прояснивается в книге «Ренессанс в России».

«Однако низам населения страны новая культура оставалась чуждой. Народ продолжал жить старыми верованиями и обычаями, просвещение его не коснулось. Возник разрыв между старой и новой культурой. Такова была цена, которую заплатила Россия за крутой поворот своего исторического пути и выход из культурной изоляции».

Вместо анализа, все те же счеты, видите ли, цена велика... Между тем это общие явления развития культур привилегированных классов и народных низов. Народ жил старыми верованиями и обычаями и после принятия христианства на Руси, и в эпоху преобразований Петра I и ренессансных явлений русской жизни. При этом если «Россия пришла в движение», и народ пришел в движение, выдвигая Ломоносовых.

«Культура не выдержала создавшегося на этом повороте внутреннего напряжения и «разошлась по швам», которые до того соединяли ее различные обличья - народное и господское, деревенское и городское, религиозное и светское».

Это средневековая культура «разошлась по швам», что происходило в эпоху Возрождения и в странах Западной Европы,  и в России в ее исторические сроки.

«Старый, допетровский тип культуры сохранил свое народное, «почвенное» бытие, отторгнул чуждые иноземные новшества и застыл в почти не меняющихся формах русской этнической культуры. А русская национальная культура, освоив плоды европейской науки, искусства, философии, в течение XVIII - XIX вв. приняла форму господской, городской, светской, «просвещенной» культуры».

Несливающаяся смесь славянофильских иллюзий и западнического самоуничижения! Народ не отторг якобы чуждые ему новшества, он строил города и помещичьи усадьбы, выделяя из своей среды умельцев, мастеров, музыкантов, художников, архитекторов. Что же касается этнической культуры, как показывает мировая история, это величина почти постоянная у всех народов и народностей в течение столетий и даже тысячелетий.

А вот «русская национальная культура» - понятие в высшей степени знаменательное. Только можете ли представить, чтобы итальянцы, французы, немцы или американцы национальную культуру своей страны считали заемной? Хотя культуры народов и целых цивилизаций никогда не обходятся без заимствований. Культура по природе своей - открытая система, независимо от самоизоляции стран и народов в отдельные периоды своей истории.

Если бы русская культура всего лишь освоила «плоды европейской науки, искусства, философии», как думают славянофилы и западники и их современные последователи, она бы не стала «русской национальной культурой». А она стала таковой на основе развития городов и роста городского населения, с развитием образования и светского искусства - в условиях Ренессанса в России, как было и в странах Европы и Востока. Авторы не сознают, что, называя русскую национальную культуру «просвещенной» культурой, утверждают нечто неожиданное для них: русская национальная культура развилась как ренессансная культура, как и в странах Европы в эпоху Возрождения. И это они подтверждают.

«В XIX и в начале XX в. Россия дала миру творческие шедевры в самых различных областях - живописи, литературе, музыке, архитектуре, науке, общественной мысли, философии».

Сознание высочайших достижений русского искусства все более овладевает умами исследователей, но до сих пор не воспринимаются ими как ренессансные явления.

«Но трагический разрыв между неграмотными народными массами и культурной элитой оставался незаживающей раной российского общества. Октябрьская революция 1917 года была подготовлена не только экономическим, но и культурным расколом между его «верхами» и «низами».

Разрыв между народными массами и культурной элитой существовал всегда и всюду, и это воспринималось как естественное и даже необходимое явление. Но в России в условиях Ренессанса формируется новый гуманизм, с которым и возникает представление о «трагическом разрыве» и усиливается освободительное движение, во что вовлекается и народ. В этом плане «культурного раскола» не было: выбор был один. Новый гуманизм совпал с нравственным выбором народа. Источник феодальной реакции, первопричина «трагического разрыва», был уничтожен.

«В ходе строительства социализма в СССР произошла культурная революция».

Она была продолжением культурной революции, зачинателем которой был царь Петр. О дальнейших событиях мы поговорим в итоге. Мне важно было заметить, что даже в тезисах культурологов, вопреки стереотипам их мышления, проступают ренессансные явления новой русской культуры, не узнанные ими как таковые.

Преобразования Петра I, не понятые ни славянофилами, ни западниками, потому были успешны, что он решал назревшие проблемы развития страны с переходом в ее исторические сроки от Средннх веков к Новому времени, с отказом от средневекового миросозерцания, с обращением к первоистокам европейской цивилизации и культуры, как в странах Западной Европы в эпоху Возрождения. У нас увидели лишь заимствования и приобщения. Чисто внешний взгляд, да еще с точки зрения монаха, которого оставили на обочине столбовой дороги развития человеческой цивилизации и культуры.

В России, случилось так и тому есть объяснения, зачинателями Ренессанса выступили не поэты и мыслители, гуманисты, и художники, как в Италии, находя поддержку у власти, вплоть до папского двора, а царь-реформатор с его ближайшим кругом от отпрысков бояр до денщиков, с обучением всякого из всех слоев общества ремеслам и художествам и с привлечением в том же плане мастеровых из европейских стран.

При этом Петр I  сам учился всему, проявляя универсализм ренессансных мастеров. Волей царя и мастера он воссоздал в России те условия, какие вызревали в Италии в течение XIII - XIV веков, Проторенессанса, в кратчайшие сроки, с началом строительства кораблей и новой столицы, с открытием школ, с подготовкой мастеровых, художников, архитекторов, с тем Россия уже в первую четверть XVIII века вступает по всем признакам и приметам в эпоху Раннего Возрождения, с зарождением светского искусства.

Еще четверть века - в царствование императрицы Елизаветы Петровны - вполне оформляется новая идеология, отличная от средневековой, это русское барокко, пышное и праздничное в архитектуре, это и новый образ жизни дворянского сословия, с реформой русского языка, до сих пор сугубо разговорного, как итальянский язык во время Данте и Петрарки, с выбором московского наречия как литературного русского языка, с зарождением новой русской литературы, - это явления ренессансные в Италии, а в России - нет, лишь заимствования и приобщения? См. «Русское барокко» и «Гений Возрождения».

Воцарение Екатерины II ознаменовано утверждением классицизма в архитектуре, вместо русского барокко, по сути, другой ипостаси эстетики Ренессанса, что прояснивается с полной очевидностью, когда русский классицизм в творчестве Карла Росси достигает вершин ренессансной классики в первой трети XIX века, что мы наблюдаем и в развитии живописи, новой русской музыки, литературы, с непосредственным обращением к классической древности, с расцветом русской культуры, что мы рассматривали в статье «Золотой век Санкт-Петербурга (в иллюстрациях)».

Разумеется, новая русская культура развивалась изначально как аристократическая, дворянская, городская, светская, с формированием интеллигенции, дворянской, купеческой и разночинной по сословным признакам и просветительской и художественной по устремлениям. Новая культура зарождается именно как городская и светская культура, с распространением ее вплоть до помещичьих усадеб, в обустройстве которых принимают участие крестьяне, выделяя из своей среды, кроме землепашцев, строителей, ремесленников, музыкантов, художников и т.п. Таким образом, народ, сохраняя стародавние верования и обычаи, сказки и песни, отнюдь не остается в стороне от жизни в помещичьих усадьбах, а составляет естественный, как и природа, фон, что служит основой для развития новой русской музыки и литературы.

Все это хорошо нам знакомо и по роману Пушкина «Евгений Онегин», и по биографии и музыке Михаила Глинки, по жизни и творчеству Льва Толстого, прежде всего по романам «Война и мир» и «Анна Каренина», не осознанных лишь как величайшие ренессансные явления.

Развитие новой русской литературы от Ломоносова до Чехова ознаменовано не только созданием уникального литературного языка, но и с утверждением русского языка как общенационального в Российской империи. Это коснулось, разумеется, прежде всего привилегированных слоев населения. Ведь знать всех народов Российской империи получала образование в столице или подвизалась на службе у трона, как князья Юсуповы.

Русская культура в условиях Ренессанса выделяла и вбирала в себя представителей всех народов и народностей Российской империи. Таким-то образом шел процесс формирования русской нации из разных народов и этнических групп. Этническая культура как русских, так и других народов и народностей, сохранялась прежде всего в деревне, но в городах с различным конгломератом этносов развивалась единая русская национальная культура, пусть и в соседстве с другими культурами и языками.

Таким образом, развитие новой культуры в России связано непосредственно и с формированием русской нации, в которой мы видим представителей почти всех народов и народностей Российской империи. Единая нация возникает как государственное и культурное явление. Русская нация этнически многообразна, впрочем, как и любая другая, итальянская, испанская, французская, английская или американская, только в отличие от последних она еще не осознала себя единой.

Тому были причины. В Российской империи многие народы, как и крестьяне, находились в подневольном состоянии; в СССР, вместо деления страны на губернии, образованы были республики в полном соответствии с советской демократией, что прозвали «тоталитаризмом», теперь ясно, с какой целью. А ведь укоренились было понятия «советские люди», «советский народ», в чем проступала та же русская нация, носительница русской культуры. Поэтому распад СССР стал катастрофой для всех союзных республик и РФ, пусть это не осознается еще до конца в пылу устремлений к независимости и т.п.

У маленьких республик и культура теперь предстает в малом виде, по сути, как этническая, что имеет лишь этнографический интерес, как танцы раскрашенных африканцев для туристов. При этом и история этих республик обретает усеченный вид, с переменой знаков с плюса на минус, все сводится к угнетению от царизма и гонениям при Советской власти, а великая история Российского государства за последние три столетия вычеркивается, с величайшими достижениями русского искусства. Утратить связь с великим, значит, впасть в ничтожество.

Как ни печально, эта общая ситуация на постсоветском культурном пространстве проступает и в пределах РФ, поскольку она основана на антисоветизме, по сути, антируссизме. Все народы и народности потянулись к этнической культуре, с подчеркиванием своей конфессиональной принадлежности. Как бы к этому ни относиться, это возврат в далекое прошлое, к элементам средневековой культуры.

И это не обошлось без антисоветской пропаганды, цель которой, конечно же, не культура, а чистоган. В историческом плане это феодальная реакция на Ренессанс в России. Подобная феодальная реакция, с сожжением на костре Джордано Бруно, прокатилась и по странам Западной Европы на закате эпохи Возрождения. Но такой возврат в Средневековье в Европе был уже невыносим, с тем и выступает эпоха Просвещения.

Новая русская культура сформировалась в течение XVIII - XX веков именно как ренессансная. Программа преобразований Петра I по своим результатам, что бесконечно важнее, чем устремления гуманистов, предвосхищала все основные идеи просветителей, что недаром подхватила Екатерина II, разумеется, весьма непоследовательно, с окончательным закрепощением крестьян ради вольности и процветания дворянского сословия, опоры ее самодержавно-личной власти.

Петр I отодвинул церковь в сторону, сохраняя веру и обряд богослужений; при Елизавете Петровне вполне оформляется новая идеология Российского государства, это русское барокко как эстетика и образ жизни и мышления от императорского двора до помещичьих усадеб, что вполне сохраняется и при Екатерине II, несмотря на то, что в архитектуре утверждается классицизм, поскольку и в образе жизни дворян, и в поэзии, что демонстрирует Державин, всецело господствует барокко, смыкаясь в сфере миросозерцания с классицизмом, то есть с обращением к классической древности, и с просветительством, даже с вольтерьянством в обиходе.

Придворная жизнь и жизнь богатейших фамилий в России все более напоминает эпоху Возрождения в Италии, с меценатством императрицы, вельмож и разбогатевших купцов из крестьян, соответственно и роскошь, и нравы.  Дети получают классическое образование; знание древних и новых языков, с переходом в светском обиходе на французский язык, не было понято как ренессансное явление, наравне с переводческой деятельностью, обретшей всеобъемлющий характер в СССР.

Идеология Русского Ренессанса, проступающая отчетливо уже в программе преобразований Петра I, изначально просветительской, смыкается с идеями века Просвещения в Европе, а затем и с идеями Великой французской революции, поскольку они соответствуют интересам всех слоев населения Российской империи, кроме царизма.

Россия не только выходит на мировую арену, она определяет ход мировой истории; это она кладет конец эпохе наполеоновских войн, как позже - конец Первой и Второй мировым войнам. Россия оказывается в эпицентре всех мировых событий, начиная с Отечественной войны 1812 года, с атмосферой эпохи, пронизанной гражданственностью, героизмом, культом красоты и античной мифологией, как в век Перикла в Афинах. Даже в Италии XIV - XV веков классическая древность не проступала столь непосредственно, как в России, с зарождением и блистательным развитием классической русской лирики и прозы, живописи, архитектуры и музыки.

Подавление выступления декабристов, - Николай I не ведал, что творил, - стало началом конца дворянского периода русской истории и культуры, и впервые возникает резкий разрыв между идеологией царизма в виде формулы «самодержавие, православие, народность» и идеями нового гуманизма, взлелеянного ренессансными явлениями русской жизни и русского искусства, в первую очередь великой русской литературой от Пушкина до Чехова.

Отныне уже не цари - от Петра I до Александра I - определяют поступательное развитие русской истории и культуры, а идеология Русского Ренессанса, носителем которой выступают уже не дворяне, те же декабристы, а крестьянство с его мечтой о воле и земле, купечество, из тех же крестьян, и разночинная интеллигенция, независимо от этнической и конфессиональной принадлежности: порыв к образованию и к свободе объединяет народы и народности Российской империи, с формированием русской национальной культуры, «просвещенной», блистательной по достижениям в сфере искусства,  носительницей которой выступает русская нация.

Это молодая, этнически многообразная, в массе своей не очень цивилизованная нация, еще не осознавшая своего единства, без самосознания носительницы ренессансной культуры и нового гуманизма. Так всегда и бывает, даже в наиинтеллигентной среде, молодость бьет через край, фонтанирует жизнерадостностью и красноречием. О том оставил свидетельство Александр Бенуа в рассказе о русских артистах, участниках знаменитых Русских сезонов в Париже, которые громогласно разговаривали и перекликались в номерах отеля, а окна настежь, или шли гурьбой в сторону театра, «громогласно беседуя», производя на парижан впечатление «дикарей».

Между тем... «Оказалось, что русские спектакли нужны были не только для нас, для удовлетворения какой-то «национальной гордости», а что они нужны были для всех, для «общей культуры», что утверждали сами французы. С «культурой» на уровне быта и моды решалось просто: «Те из наших дам и девиц, у кого было больше собственных денег, те сразу обзавелись новыми шляпочками и летними костюмами, и иных из них, только что выглядевших провинциалками, теперь можно было и впрямь принять за парижанок».

Именно эта молодость русской нации проявилась в Русском модерне, в трех революциях и в героическом строительстве нового мира, с разгромом фашизма, прорывом в Космос, вопреки всем тяготам, гонениям и т.п. Советская культура развивалась как русская культура с ее достижениями в дворянский и отчасти буржуазный период истории Российского государства, в русле преобразований, начатых царем-реформатором, с культурной революцией, охватившей все народы и народности СССР, а цель та же - общее благо.

Русская национальная идея обрела социалистическую окраску. В ней проступала вера, только без религиозной мистики. Атеизм в СССР, как бы к нему ни относиться, - это венец ренессансного вольномыслия и утверждения достоинства человека, с выдвижением его, вместо Бога, в центр мира. Переводческая деятельность еще в первые годы Советской власти получает невиданный размах; школьным образованием вскоре охвачены все дети, даже народностей, не имевших письменности, и это образование классическое, всеобъемлющее, какого не было и нет нигде в мире. Неудивительно, программы составлялись поколением интеллигенции из начала XX века, с их гуманистическими устремлениями и всесторонней образованностью.

Октябрьская революция не прервала хода народной жизни, как и преобразования Петра I, по представлениям славянофилов, а придала ей невиданный динамизм, вопреки тяготам войн и гонений. Эмиграция части дворян и интеллигенции, о чем ныне много говорят, не имела какого-либо существенного значения для хода народной жизни и развития русской культуры в новых условиях, какие возникли еще задолго до революции.

Дягилев, устроив грандиозную выставку исторических портретов в Таврическом дворце в разгар первой русской революции, сделал, казалось бы, странное заявление о конце быта в старинных дворянских усадьбах, о конце дворянской культуры. Культура в России, даже в царской семье, приобрела буржуазный характер, что отвергалось демократической интеллигенцией изначально.

Именно демократическая интеллигенция, - а это громадное большинство русской интеллигенции 10-20 годов XX века, в эмиграцию же отправилась горстка, - явилась носительницей новой культуры, новой лишь по политическим лозунгам, в основе которой была русская культура во всем ее богатстве. Это советская культура, реальное воплощение нового гуманизма, выработанного русской классической литературой. Лишь на рубеже XX - XXI веков Россию постигла та катастрофа, которой она сумела избежать в начале XX века, с распадом великого государства, с разрушением единого культурного пространства, - и ради чего?

Торжества кучки олигархов и демагогов? Ради «свободы» и «демократии» по американским стандартам, как ныне в Ираке? Приближение НАТО к границам усеченной РФ говорит о том, что холодная война не кончилась, поскольку она была и есть выражение имперских амбиций США, в чем обвиняли СССР, заодно с Российской империей. Не пора ли отбросить пропагандистские клише антисоветизма и антируссизма и обрести ясное представление об идеологии Русского Ренессанса, о ренессансной русской культуре, с самосознанием русской нации, этнически и конфессионально многообразной и единой?

Осознание единства нации - это обретение своей истории и культуры в ее высших достижениях, обретение национальной идеи. Еще в советскую эпоху я знал ее определение, название, имя. Это Россия. Это больше, чем название страны, как, к примеру, Америка, под которой подразумевают США. Россия, как слово в песне, поэтически заключает в себе все: и безмерные пространства земли и неба, и великую историю, и культуру, пронизанную новым гуманизмом. Здесь все поэзия.

_______________________

© Петр Киле, март 2008 года

_______________________

Александр Скрябин (1872-1915).

Новая русская музыка, сформировавшаяся сразу как классическая от Глинки до Чайковского, ныне ясно - в условиях Ренессанса в России, на рубеже XIX-XX столетий объяла Космос и жизнь человечества в творчестве Александра Николаевича Скрябина, гения музыки, как Моцарт, и уникального поэта-мыслителя в звуках.

Судьба Скрябина складывалась счастливо, несмотря на драматические обстоятельства вокруг него и в его жизни, и нам еще следует уяснить почему. Его отец Н.А.Скрябин (1849-1914) происходил из старинного дворянского рода, любил музыку, играл на фортепиано и, будучи еще студентом Московского университета, стало быть, по большой любви, женился в 1870 году на Л.П.Щетининой, дочери директора фарфорового завода, которая годом раньше блестяще закончила Петербургскую консерваторию и начала успешно концертировать по городам России. Она продолжала выступать почти вплоть до рождения сына: последний концерт в Саратове 20 декабря, откуда пианистка с мужем уехала в Москву, где 25 декабря 1871 года (6 января 1872 года по новому стилю) через два часа после приезда, обессиленная простудой, родила благополучно сына, но сама так и не оправилась, через несколько месяцев в Австрийском Тироле скончалась от скоротечной чахотки.

Сестра отца Любовь Александровна (1852-1941) заменила Шуриньке мать. Мальчик рос в семье отца, который, закончив юридический факультет Московского университета, чтобы выбрать карьеру дипломата, поступил в институт восточных языков, впоследствии служил в министерстве иностранных дел, дипломатом в Турции. Шуринька рос всесторонне одаренным ребенком, особенно в музыке у него рано проявились дар к импровизации и феноменальная память. Десяти лет Саша Скрябин начал брать уроки фортепианной игры и поступил, выдержав запросто конкурс, во Второй московский кадетский корпус. Но он жил не в интернате, а в квартире своего дяди Владимира Александровича, служившего воспитателем в кадетском корпусе.

Музыкальная одаренность юного кадета была столь несомненна, что Сергей Иванович Танеев (1856-1915), только что избранный директором Московской консерватории, посоветовал Саше Скрябину брать уроки фортепианной игры у Н.С.Зверева, в пансионе которого жили и учились многие пианисты, в том числе в то время С.В.Рахманинов. Кадета привозили в пансион «раза три в неделю», где он радовал своей игрой учителя и своих товарищей. Можно подумать, его привозили из Консерватории, где кстати с ним занимался теорией композиции сам директор. Отзыв Чайковского, учеником которого был Танеев, лучше всего говорит о нем: «Без преувеличения можно сказать, что в нравственном отношении эта личность есть безусловное совершенство».

В 1888 году, еще не закончив кадетского корпуса, что случится годом позже, Саша Скрябин поступает в Московскую консерваторию, он был принят в класс фортепиано В.И.Сафонова (1852-1918), пианиста и дирижера с мировым именем, а по композиции продолжал быть учеником Танеева. Все складывалось естественно и как нельзя лучше. Игра юного пианиста, отличалась, помимо техники и темперамента, особой поэтичностью, что проступало и в его этюдах и прелюдиях. Юношеское нетерпение подвигло музыканта на разучивание сложнейших вещей, что обернулось бедой: он «переиграл» правую руку. Эта травма, как физическая, так и нравственная, внесла постоянный драматизм в жизнь и творчество пианиста и композитора.

В 1892 году, в 20 лет, Александр Скрябин окончил Московскую консерваторию по классу фортепиано В.И.Сафонова с золотой медалью; по композиции могло бы быть то же самое, если бы не стечение обстоятельств: из класса Танеева, вероятно, на старших курсах так надо было, он перешел в класс А.С.Аренского (1861-1906), ведшего курс свободного сочинения. Рахманинов и Скрябин обратились к Аренскому с просьбой разрешить им держать выпускной экзамен ближайшей осенью, проблемы здесь для них не было, они уже выступали как композиторы в концертах в Москве. Рахманинову было разрешено, а Скрябину отказано, да в резкой форме. Первый выглядел высокого роста молодым человеком, второй еще совершенно мальчиком, который к тому же не проявлял почтения ни к старшим, ни к чинам.

По свидетельству современника: «...Скрябин тогда имел, на первый взгляд, вид мальчика, но в глазах у него была уже спокойная уверенность почти взрослого человека. У него было симпатичное лицо, в разговоре почти постоянно оживлявшееся неопределенно ласковой улыбкой, иногда принимавшей вид иронической усмешки. Все что он говорил носило на себе отпечаток такой серьезной трезвости суждений, которая совсем не гармонировала с его полудетской внешностью, его маленькой, почти детской фигуркой. В разговоре он всегда смотрел прямо в глаза собеседнику, и в этом спокойном, ясном взгляде чувствовалось, что он как будто внутренне взвешивает человека, с которым разговаривает, отнюдь не преклоняясь перед старшинством лет или какой-либо авторитетностью данного лица».

К этому можно добавить из воспоминаний Любови Александровны, которая и воспитала племянника с пеленок: «Для А.Н. не существовали высокопоставленные лица. Он вообще любил людей, ценил их по достоинству и таланту, не взирая на звание и происхождение». Такое воспитание получали дети в лучших семьях в России в ту эпоху, в полном соответствии с новым гуманизмом. Скрябин предпочел остаться без второго, композиторского диплома. В том же 1892 году вышли в свет первые сочинения молодого композитора, некоторые написаны до консерватории, поныне привлекательные для выдающихся пианистов мира. В это время обостряется болезненное состояние «переигранной» руки, и по совету врачей для укрепления общего здоровья Скрябин едет на кумысолечение в Самару и в Крым для морского купания, что сказывается благотворно и на состоянии руки.

Скрябин, по своему обыкновению, делает на листке одну из записей, кои выдают в нем не просто вдумчивого человека, а мыслителя:  «Чтобы стать оптимистом в настоящем значении этого слова, нужно испытать отчаяние и победить его». Это вывод из пережитого и программа Первой сонаты, законченной в 1893 году, это и девиз, который в более развернутой записи обретает богоборческий характер: «Кто б ни был ты, который наглумился надо мной, который ввергнул меня в темницу, восхитил, чтобы разочаровать, дал, чтобы взять, обласкал, чтобы замучить, - я прощаю тебя и не ропщу на тебя. Я все-таки жив, все-таки люблю жизнь, люблю людей, люблю еще больше, люблю за то, что и они через тебя страдают (поплатились).

Я иду возвестить им мою победу над тобой и над собой, иду сказать, чтобы они на тебя не надеялись и ничего не ожидали от жизни, кроме того, что сами могут себе создать. Благодарю тебя за все ужасы твоих испытаний, ты дал мне познать мою бесконечную силу, мое безграничное могущество, мою непобедимость, ты подарил мне торжество.

Иду сказать им, что они сильны и могучи, что горевать не о чем, что утраты нет! Чтобы они не боялись отчаяния, которое одно может породить настоящее торжество. Силен и могуч тот, кто испытал отчаяние и победил его».

Как ни удивительно, это же кредо возрожденчества, что проступает впервые в жизни и творчестве Данте, Леонардо да Винчи, Микеланджело и что легко проследить у русских поэтов и художников. Человек вступает в диалог с Богом на равных. Здесь кстати вспомнить, Скрябин был влюблен, что случилось в год окончания Консерватории. Барышне (Н.В.Секериной (1877-1962) было всего пятнадцать лет, но влюбленные уже объяснились, и когда это вскрылось, Скрябин без обиняков заявил ее матери: «...Между нами давно решено, что мы жених и невеста». В семье Секериных не приняли жениха всерьез и по сути отказали от дома, что повело лишь к тайной переписке и к тайным встречам. Письма Скрябина - это высокая романтическая проза. В 1895 году у Секериных окончательно было решено, что Скрябин, скромно зарабатывающий себе на жизнь музыкой и весьма слабого здоровья, не жених для красавицы Наташи, с чем, похоже, она согласилась. Словом, первая юношеская любовь, чистая, романтическая, прошла, как обыкновенно бывает. Вряд ли Скрябин особо отчаивался: им пренебрегли, он обрел свободу. Осенью 1895 года он закончил большой цикл прелюдий для фортепиано и Вторую сонату, над которой по нескольку дней «работал как сумашедший» (из письма к Беляеву М.П.)

Беляев Митрофан Петрович (1836-1904), один из крупнейших лесопромышленников, сыграл великую роль в истории русской музыки и, можно сказать, исключительную в судьбе Скрябина. Еще в 80-е годы он проводил конкурсы и выплачивал премии из своих средств, затем учредил «Глинкинские премии», в 1885 году основал музыкальное издательство, которое печатало сочинения русских авторов (в лейпцигской нотопечатне Рэдера), и организовал «Русские симфонические концерты». В кружке Беляева задавали тон Римский-Корсаков, Глазунов и Лядов. Известно, это В.И.Сафонов горячо рекомендовал Беляеву Скрябина и опубликовать его ранние произведения для российской и европейской публики. Именно Беляев всех лучше оценил талант молодого композитора и окружил его своей заботой, вплоть до лечения поврежденной руки в Германии весной 1895 года. А в конце года - после разрыва с невестой Скрябин выразил желание выступить с концертами в Париже - Беляев выехал снова вместе с ним за границу, чтобы организовать первую концертную поездку по Европе «звезды первой величины», по определению Римского-Корсакова.

Первые концерты Скрябина в Париже, Брюсселе, Берлине, Амстердаме, Гааге, Кёльне и снова в Париже проходили все с большим успехом. Обозреватель «Свободной критики» Эжен Жорж писал о первом парижском концерте, пророчески, среди разноголосицы мнений, предугадывая особенности творчества русского композитора: «Скрябин дал в зале Эрар один из самых замечательных концертов, которые нам довелось слышать за последнее время. Это - исключительная личность, композитор столь же превосходный, как и пианист, столь же высокий интеллект, как и философ; весь - порыв и священное пламя... После концерта он любезно играл сверх программы по просьбе публики».

В Париже Скрябин встретил русскую девушку, о которой ничего не известно, кроме ее инициалов - М.К.Ф. и «блестящей внешности», и влюбился. Говорят: «Она сделалась невестой Скрябина, но вскоре они разошлись...» Барышня, «очень интересная и образованная», жила у родных в Париже, возможно, ее родители воспротивились ее браку с композитором, и она перестала отвечать на его письма уже из России. Митрофан Петрович был посвящен в «тайну М.К.Ф.» и как-то помог молодому человеку преодолечь еще одну неудачу с женитьбой. Возможно, Скрябин понял, что он как бедный дворянин и музыкант выпал из той среды, в которой столь значимо, кроме родовитости, состояние и немалое.

Он оглянулся в своей артистической среде, и тут оказалось, что у него в поклонницах нет недостатка. Вера Ивановна Исакович (1875-1920) из Нижнего Новгорода в 1897 году окончила Московскую консерваторию с золотой медалью. Скрябин познакомился с нею в семье профессора Консерватории П.Ю.Шлецера (1848-1898), они успели подружиться между двумя его неудачами с женитьбой, о чем он делился с нею с присущей ему искренностью в переживаниях. Вера Ивановна, проявляя сочувствие, как Дездемона, могла полюбить, если сама по себе не была влюблена в восходящую звезду. Свадьба была в Нижнем Новгороде, откуда новобрачные уехали в Крым, где Скрябин закончил Вторую сонату, в которой звучит гимн красоте моря и величию человека. В январе 1898 года в Париже вновь состоялся авторский концерт, в котором исполнителями были Скрябин и его жена Вера Ивановна Скрябина. Присутствовала ли в зале М.К.Ф., неизвестно. Какая бы у нее ни была жизнь, безвестной канула в небытие.

Наступает время симфоний и сонат, кроме мелких фортепианных пьес, чудесных музыкальных жемчужин Скрябина. Остановимся на Третьей симфонии, названной автором дерзновенно «Божественная поэма», разумеется, по прямой аналогии с «Божественной Комедией» Данте в ее чисто поэтическом и световом восприятии, а также в философском, с преодолением средневекового миросозерцания поэта. У симфонии есть программа, обозначенная в названиях, многое проясняющих в ее музыкальном содержании. Но есть и тексты, записанные композитором позже или кем-то, с его объяснений. Программа «Божественной поэмы» представляет собой «развитие человеческого духа, который, оторвавшись от прошлого, полного верований и тайн, предолевает и ниспровергает это прошлое и, пройдя через пантеизм, приходит к упоительному и радостному утверждению своей свободы и единства Вселенной (божественного Я)».

Поначалу звучит «тема самоутверждения» духа и начинается часть I «Борьба»: «Это внутренняя борьба между человеком-рабом, созданного им самим  бога, и могучим свободным человеком, человеком-богом». Дух приходит к торжеству: «Я есмь!», с тем он впадает в мечты.

Часть II «Наслаждения»: «Человек отдается радостям чувственного мира. Наслаждения опьяняют его, он поглощен ими. Его личность расстворяется в природе. И тогда-то из глубины его существования поднимается сознание возвышенного, которое помогает ему преодолеть пассивное состояние».

Часть III «Божественная игра»: «Дух, освобожденный, наконец, от всех уз, связывающих его с прошлым, исполненным покорности перед высшей силой, дух, производящий Вселенную одной лишь властью творческой воли и сознающий себя единым в этой Вселенной, отдается возвышенной радости свободной деятельности - «божественной игре».

Звучит вселенская музыка, что передает Данте в своей поэме игрою света, все более усиливающейся по чистоте и яркости от Чистилища к высшим сферам Рая. Уже у итальянского поэта проступает «тема самоутверждения» человеческого духа, что станет откровением для мыслителей и художников эпохи Возрождения в Италии. Из всех наслаждений жизни человек выделяет Любовь и созерцание прекрасного, с чем он переходит к творчеству, к созиданию искусства, как титаны эпохи Возрождения.

Программа Скрябина к «Божественной поэме» раскрывает непосредственно в музыкальных темах и образах симфонии его эстетику и философию, о ренессансности которых нетрудно было догадаться. В последующих созданиях - в «Поэме экстаза» и в «Прометее» - основные темы творчества композитора получают впечатляющее развитие, с участием Хора.

См. также поэму Симфония света.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Музыка Ренессанса.

В статьях «Новая русская музыка» (начало) и «Новая русская музыка» (продолжение), входящих в  книгу «Ренессанс в России» (2002), было рассмотрено зарождение профессионального музыкального искусства в России от Глинки до Чайковского, в основе которого лежала русская песня, с освоением и развитием музыкальных форм европейских стран. При этом эстетика первых русских композиторов была осознана впервые как ренессансная.

Вообще музыка - особый вид искусства. Если литература, живопись, театр, архитектура, мода и т.п. доминируют в действительности как внешняя среда обитания и духовная сторона жизни, а музыка звучит, казалось бы, как сопровождение, лишь для немногих - как всеобъемлющий вид искусства, то ее роль и значение в ренессансные эпохи  обретают основополагающий характер, о чем достаточно свидетельств из классической древности и эпохи Возрождения в Италии, но это больше по трактатам.

У нас же есть возможность слушать музыку Ренессанса в России непосредственно и знать, что она стала всемирной. Почему? Да потому, что Ренессанс - всегда всемирное явление, определяющее этапы (итоги и перспективы) в развитии человеческой цивилизации и культуры. Правда, смысл и значение ренессансных явлений в истории стран и народов осмысливаются и утверждаются далеко не сразу, о чем и идет речь на страницах сайта Эпоха Возрождения.

На рубеже XIX-XX веков в России определяющее воздействие на умонастроение общества оказывали литература и театр, а также живопись и архитектура, с выработкой стиля модерн, но в исторической перспективе, как ни удивительно, именно музыка предстает ведущим видом из всех искусств, что предопределяет ее блистательное развитие в течение почти всего XX столетия, несмотря на трагические коллизии века. Вообще трагическое миросозерцание для музыки не помеха, а скорее ее стихия, хаос космического и социального бытия, что преодолевается гармонией, присущей как природе, так и человеческой душе.

Если в итальянском Ренессансе ведущими видами были и остались пластические искусства, в испанском и английском - театр, то в России архитектура, живопись уступают классической прозе в XIX веке, а с ее завершением - музыке, которая из классико-романтической становится ренессансной, с достижением новых вершин мирового развития.

Если зарождение и развитие новой русской литературы, живописи, архитетуры в XVIII веке у нас были склонны объяснять заимствованиями, то в течение XIX века русская литература формируется не просто как классическая, а ренессансная, с утверждением нового гуманизма, и становится ведущей в мире и сохраняет это положение в условиях модернистских исканий в мировом искусстве XX века. И этому торжеству русской классической прозы сопутствовала музыка.

На рубеже XIX-XX веков в театр приходят не только гениальные художники, но и гениальные музыканты. Именно в этих условиях классический балет в России (классический в смысле академический) из придворного зрелища и для непритязательной публики получает импульсы к расцвету от музыки Чайковского, Римского-Корсакова и нового поколения музыкантов, что организовывает и блестяще демонстрирует Дягилев в Русских сезонах в Париже.

С тех пор Русский балет становится мировым явлением, и это положение он будет сохранять в течение всего XX века, благодаря классической школе танца в России и, разумеется, прежде всего музыке, доминирующей в мире помимо пресловутого железного занавеса, о чем еще будет речь.

А пока мы у истоков того ренессансного всплеска в развитии русской музыки, можно сказать, второй «могучей кучки», представители которой сформировались на рубеже столетий в условиях ренессансных явлений русской жизни и русского искусства, пусть не осознанных в то время как таковые. Но именно в ренессансные эпохи, неведомо как, появляются плеяды гениальных поэтов, художников и музыкантов. О Скрябине см. статью «Александр Скрябин (1872-1915)».

Гениально одаренный ребенок под заботой родной тети, заменившей ему мать, пианистку, умершую вскоре после родов, получает целенаправленное воспитание, с учетом его желаний: хотя ясно, что он будет музыкантом, он пожелал поступить в Кадетский корпус, а заодно он ездит в пансион И.С.Зверева на уроки игры на фортепиано, где учится в это время Сергей Рахманинов, тоже гениально одаренный, и они оба еще совсем юными поступают в Московскую консерваторию и заканчивают блестяще в возрасте гимназистов.

Сергей Васильевич Рахманинов (1873-1843) родился в имении Онег Новгородской губернии, то есть вырос, как и Глинка, в атмосфере дворянской усадьбы. 12-ти лет он попадает в пансион И.С.Зверева, который совершенно безвозмездно заботился о нескольких учениках и учил игре на фортепиано, удивительный педагог-энтузиаст, коими необыкновенно богата та эпоха, ренессансная по всем устремлениям интеллигенции, вопреки политической реакции.

Ведь педагогическая жилка оказалась и у тети Скрябина, у барышни, которая, закончив Курсы, взяла на себя всецело воспитание племянника трех лет. Удивительная педагогическая жилка оказалась и у матери С.С.Прокофьева, о чем он сам пишет в автобиографических записках. Еще более удивительными педагогами были выдающиеся музыканты и композиторы, начиная от Римского-Корсакова. Был пансионером Зверева и А.И.Зилоти, у которого будет учиться в консерватории как пианист Рахманинов.

Из воспоминаний Рахманинова о Звереве: «Этот строгий учитель совершенно преображался по воскресеньям. Его дом с полудня и до вечера был открыт для крупнейших представителей московского музыкального мира. Заходили Чайковский, Танеев, Аренский, Сафонов, Зилоти, а также профессора университета, юристы, актеры, и время проходило в беседах и музицировании. Для нас, мальчиков, самым восхитительным в этих воскресеньях было то, что Зверев не разрешал кому бы то ни было из присутствующих музыкантов прикасаться к роялю, разве только для разъяснения своих критических высказываний. Единственными исполнителями бывали мы. Наше импровизированное исполнение доставляло Звереву величайшую радость. Независимо от того, как мы играли, его суждение всегда бывало одинаковым: «Отлично! Прекрасно! Превосходно!»

Педагог предопределял оценку крупнейших музыкантов, зная, как окрыляет учеников их восхищение, а строг же он бывал на уроках. Здесь царил культ Чайковского, и Рахманинову посчастливилось: знаменитый композитор, которому понравилась его дипломная работа  опера «Алеко», предложил поставить ее на сцене Большого театра в один вечер с его двухактной «Иолантой», и сделал все, чтобы публика на премьере поддержала молодого композитора.

Все складывалось слишком хорошо. Рахманинов закончил Первую симфонию. Она исполнялась в Петербурге 15 марта 1897 года под управлением Глазунова и не имела успеха. Рахманинову казалось, что именитый композитор и дирижер не принимал никакого душевного участия в исполнении его музыки. Во всяком случае, провала не вынес и буквально заболел и года три вообще не мог писать музыку. К счастью, в это время привлек к дирижированию Рахманинова Савва Мамонтов в его Частной опере, и он оказался в особой атмосфере театра, где вызревал стремительно гений Шаляпина.

Полная пауза в творчестве наступит еще раз и продлится 10 лет - в связи с отъездом после революции за границу. Как пианист и дирижер Рахманинов будет пользоваться мировой славой, но это же будет отвлекать его от музыки, зарождающейся в его душе, словно вне России он не мог ее слышать (из головы, где возникали как бы сами собой мелодии, как он говорил). К счастью, взлеты еще будут. Такие перепады состояния говорят о тончайшей душевной организации, что соответствует и музыке Рахманинова, совершенно иной, чем музыка Скрябина, мощная, вселенская, призывная, но тоже несомненно гениальной, даже по сравнению с лиризмом Чайковского, неповторимой, хотя вся исходит от русской природы, без прямой изобразительности и мелодичности, но в прозрачных звуках, как в стихах Пушкина.

Двух гениальных пианистов и композиторов в одни годы в одной стране много, да в пору жизни Чайковского, Римского-Корсакова, Глазунова, Ядова, Танеева, может быть, поэтому провидением было предназначено Скрябину объять Космос и социальный Космос в все возрастающих противоречиях и унестись в его дали, а Рахманинову - прожить еще целую жизнь на чужбине, не слыша звуков русского леса и вод, даже приобретя имение в Швейцарии у озера, с непрерывными выступлениями по всему миру как пианист и дирижер, с музыкой Русского Ренессанса.

К поколению Скрябина и Рахманинова ведь принадлежит Игорь Федорович Стравинский (1882-1971), их младший современник. Он родился в Ораниенбауме и с ранних лет слышал «пение баб из соседней деревни», как пишет в «Хронике моей жизни». Когда он напевал эти песни, взрослые хвалили его слух, и это запомнилось, потому что с этого момента он «почувствовал себя музыкантом».

Рос он в семье оперного певца, и в доме постоянно звучала музыка. Несмотря на явную одаренность одного из сыновей, музыкальным его образованием не занимались, поскольку отец не желал ему музыкальной карьеры, а направит его на юридический факультет Петербургского университета. И все же, когда Игорю исполнилось девять лет, родители пригласили ему учительницу музыки, очевидно, для общего воспитания.

И тут сразу сказался гениальный дар: «Я очень быстро научился читать ноты и так много разбирал, что у меня  явилось желание импровизировать... Кроме импровизаций и упражнений на фортепиано, я находил огромное удовольствие в чтении с листа оперных партитур, из которых состояла библиотека моего отца... Приблизительно тогда же услышал я и... оперу Глинки «Руслан и Людмила». Это был торжественный спектакль в честь пятидесятилетия этого произведения. Мой отец выступал в роли Фарлафа, одной из лучших в его репертуаре.

Вечер этот мне очень памятен. И не только потому, что я был в восторге от музыки, - а она меня буквально сводила с ума, - но и потому, что мне посчастливилось увидеть в фойе Петра Ильича Чайковского, кумира русской публики, которого я никогда до этого не встречал и которого мне не суждено было больше увидеть».

Такого рода события и переживания и определяют призвание и судьбу художника и его эпоху. И Стравинский отдавал в этом отчет: «С этого дня, должно быть, и началась моя сознательная жизнь как артиста и музыканта». Ему было 10 лет. Вынужденный, по желанию отца, поступить в Университет, Стравинский лишь в 20 лет приступает к систематическим занятиям музыкой, но не в Консерватории, а у Римского-Корсакова на дому, что будет продолжаться пять лет, до смерти композитора. По технике композиции и оркестровке Стравинский достиг совершенства, по признанию Прокофьева, который вырабатывал ее на свой лад уже по окончании Консерватории.

Следуя сложившейся традиции - Глинка, Чайковский, Мусоргский, Римский-Корсаков, - Стравинский непосредственно обращается к русской песне и сказке, но музыка его самым неожиданным образом предстает как новаторская, предопределяя модернистские искания XX века. В дальнейшей судьбе Стравинского решающую роль сыграл Дягилев, предложивший начинающему композитору написать музыку балета «Жар-птица» для сезона «Русских балетов» в Париже весною 1910 года. Как известно, затем последовал балет «Петрушка». Успех был головокружительный. А в чем причина?

Среди сопутствующих причин (новаторство Фокина, гениальность артистов балета, вообще постановок) можно указать на одну - не просто на музыку, казалось бы, на сказочную тему или чисто балаганную, а исполненную жизни, с энергией жизни через край, что я всегда отмечаю как свойство ренессансной эстетики. Это же отмечает Н.Я.Мясковский в отзыве на балет Стравинского «Петрушка»: «А «Петрушка» - это сама жизнь: вся музыка его полна такого задора, свежести, остроумия, такого здорового неподкупного веселья, такой безудержной удали, что все эти нарочитые пошлости, тривиальности, этот постоянный фон гармоники не только не отталкивает, но, напротив, еще более увлекают, точно вы сами в снежно-солнечный сверкающий масленичный день, со всем пылом молодой свежей крови втесались в праздничную, веселую, хохочущую толпу и слились с нею в непрерывное ликующее целое».

Стравинский с 1910 года жил в Швейцарии, Франции, США. В 1962 году приезжал в СССР. Он писал: «Я всю жизнь по-русски говорю, по-русски думаю... Может быть, в моей музыке это не сразу видно, но это заложено в ней, это в ее скрытой природе». Он мог бы жить в России, как не покинули ее после революции Мясковский или Глиэр, или из новых поколений, о которых еще будет речь. Преемственность в развитии русской музыки сохранилась, что лучше всего показывает удивительная судьба пианиста и композитора С.С.Прокофьева, очевидно, первейшего гения музыки всего XX века в мире и именно музыки Ренессанса, включая эпоху европейского Возрождения, как она впервые прозвучала в балете «Ромео и Джульетта» в России в 1940 году.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Кто из русских композиторов был вундеркиндом?

Классический пример вундеркинда - это юный Моцарт, который в возрасте шести-восьми лет вместе со своей старшей сестрой и отцом выступал на концертах по всей Европе, играя на клавире или скрипке соло; исполнял он сочинения известных композиторов и свои собственные, или импровизировал на заданные тут же темы.

Был вундеркиндом и Ференц Лист. В XIX веке на вундеркиндов вообще была мода. Но обыкновенно из них не выходили сколько-нибудь выдающиеся музыканты. Моцарт и Лист, таким образом, были исключениями. Мода на вундеркиндов не коснулась России, где музыкальное образование получали дети из дворянских семей наравне с общим, да еще одаренных детей из крестьян обучали игре на музыкальных инструментах, составляя  целые оркестры из крепостных. И звучала русская песня, на которой выросли первые русские композиторы, начиная с Глинки.

Он-то явился родоначальником новой русской музыки. По воспоминаниям Михаила Ивановича видно, что он точно был вундеркиндом, только в условиях России и дворянского быта не востребованным, как Моцарт или Лист для профессиональных выступлений на концертах, - ни в детстве, ни позже, когда он как пианист мог прославиться, прежде чем как композитор, на всю Европу. Да и композитором он стал как бы поневоле, исключительно благодаря уникальной гениальности, соответствующей его эпохе, ныне нами осознанной, ренессансной, в ее классический день.

Здесь кстати привести высказывание П.И.Чайковского о Глинке: «Небывалое, изумительное явление в сфере искусства... Глинка вдруг одним шагом стал наряду (да! наряду!) с Моцартом, с Бетховеном и с кем угодно. Это можно без всякого преувеличения сказать про человека, создавшего «Славься»... И ведь образца не было никакого; антецедентов нет ни у Моцарта, ни у Глюка, ни у кого из мастеров. Поразительно, удивительно!.. Да! Глинка настоящий творческий гений!»

Вундеркиндом рос и Чайковский, только что без выступлений на концертах, то есть без публичной славы и барыша еще в детстве, зато с ранними озарениями и безошибочными ориентирами в сфере искусства. Ведь Чайковский - это Пушкин в музыке.

Вундеркиндом (не по-немецки, а именно по-русски) был и Скрябин, при этом с раннего детства всесторонне одаренный, особенно, разумеется, в музыке. Я упоминаю здесь первых из пришедших на ум русских композиторов, о которых обычно никто не говорит как о вундеркиндах. Это слово всплывает лишь в отношении Сергея Прокофьева (1891-1953). Он родился в селе Сонцовка, недалеко от Юзовки (Донецка), в имении помещика, у которого в качестве управляющего много лет служил его отец.

Сергей Алексеевич Прокофьев, сын мелкого промышленника, закончил Московский университет и Петровско-Разумовскую сельскохозяйственную академию. Женившись на девушке-бесприданнице, закончившей гимназию с золотой медалью, Сергей Алексеевич уехал с нею на юг, приняв предложение помещика Сонцова управлять его имением. Это было смелое решение, оправданное, как станет ясно, целями, какие ставили перед собою молодые поколения в ту эпоху.

Жена управляющего преподавала в сельской школе, возможно, ими открытой. В зимние месяцы поездки в Москву и Петербург с посещениями театров, с приобретением книг. Сын напишет впоследствии о родителях, которых горячо любил: «Такие понятия, как «просвещение», «прогресс», «наука», «культура», почитались у родителей выше всего и воспринимались как Просвещение, Прогресс, Наука, Культура - с заглавной буквы». Это такая была эпоха.

«Мать любила музыку, отец музыку уважал», - напишет в «Автобиографии» Прокофьев. Вечером, когда маленького сына укладывали спать, он не засыпал, а «лежал и слушал, как где-то вдалеке, за несколько комнат, звучала соната Бетховена». Мария Григорьевна играла подолгу и днем, а сын не бегал уже, а садился в кресло и слушал все подряд. При этом, как вскоре выяснится, он все запоминал и знал, когда какую вещь играет мать.

И вот у ребенка потянулись пальцы к клавишам. Мать не останавливает его или не уступает ему свое место. «Мать, занятая экзерсисами в среднем регистре, иной раз отводила в мое пользование две верхние октавы, по которым я выстукивал свои детские эксперименты. Довольно варварский ансамбль на первый взгляд, но расчет матери оказался правильным, и вскоре дитё стало подсаживаться к роялю самостоятельно, пытаясь что-то подобрать. Мать обладала педагогической жилкой».

«Между тем я подобрал пьеску, которая приняла вполне приемлемую форму. Эту пьеску я играл несколько раз. Мать решила записать ее, что, впрочем, далось не без труда, ибо дело было новое». «Мне было пять лет и несколько месяцев. Процесс записывания произвел впечатление, и вскоре после того я овладел им в какой-то мере». Теперь можно было приступить к сочинению собственной оперы. Она неоднократно ставилась и даже была переплетена в красное с золотом в Петербурге тетей Таней: «Великан» опера в 3 действиях сочинения Сереженьки Прокофьева».

Позже она будет показана Танееву в Москве, а по его совету для систематических занятий музыкой Сережи в Сонцовку на летние месяцы будет приглашен Глиэр, который только что окончил Московскую консерваторию с золотой медалью и, конечно, нуждался в уроках. Ученику 11 лет, учителю 28, который будет принимать участие во всех спектаклях, какие ставил его ученик, воспринимая их больше, чем игру.

Глиер следующим летом с увлечением работает вместе с учеником над третьей оперой Сережи Прокофьева - «Пир во время чумы». Теперь Сережа вместе с матерью бывает в Москве, с посещением концертов и спектаклей, показывает Танееву семь песенок, так назывались небольшие пьески, число которых росло из года в год, и симфонию, - с этими вещами вундеркинд мог бы выступить и на сцене, но это никому не приходило в голову. Среди крупных форм появляются и «мелкотушки» - романсы на стихи Лермонтова и Пушкина.

В 1904 году зимой Мария Григорьевна с сыном приезжает в Петербург с мыслью поселиться в столице, чтобы дать Сереже систематическое образование. Она встретилась с Глазуновым, чтобы он-то давал уроки ее сыну, но Александр Константинович убедил ее, что Сереже надо поступать в консерваторию: «Именно в консерватории талант его получит полное развитие, и есть все шансы, что из него выйдет настоящий артист».

Осенью 1904 года тринадцатилетний Сережа Прокофьев пришел на экзамен, главный экзамен по специальной теории, с двумя папками (в одной - все сочинения этого года, в другой - сочинения других годов), еще снаружи переплетенная тетрадь (не уложилась в папку) с двадцатью песенками.

«Меня спросил Римский-Корсаков:

- Это - ваши сочинения?

- Да, - отвечал я».

Затем он сыграл на рояле сонату Моцарта, при этом Римский-Корсаков открывал разные страницы... Со слухом тоже тотчас выяснилось - абсолютный. Приемная комиссия во главе с директором пожелала ознакомиться с сочинениями. Под списком сочинений, чему засмеялся Римский-Корсаков, лежала партитура «Ундины». Ее он передал комиссии. Было сказано, чтоб он сыграл «Ундину», да и пел.

« - Ну как же будет он петь! - сказал Римский-Корсаков.

- Нет, он поет свои сочинения очень хорошо, - сказал Глазунов, которому я зимой пел «Пир во время чумы».

Я стал играть по черновику. Рядом стоял Римский-Корсаков и перевертывал мне страницы».

Экзаменующихся было человек двадцать, среди них один уже имел детей, и мальчик, выросший на степном приволье и мире музыки, вундеркинд по ранней гениальности и характеру, решительный, дерзкий, жизнерадостный, как Моцарт, как Пушкин, и таким останется до конца жизни, один из ярчайших представителей Ренессанса в музыке.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Сергей Прокофьев. Взлет

О детстве Сергея Прокофьева (1891-1953) см. эссе «Кто из русских композиторов был вундеркиндом?»

Начало XX века в России, что ныне называют Серебряным веком и эпохой модерна, а кто-то «религиозным, или культурным ренессансом»,  в исторической перспективе предстает Золотым веком русской музыки, величайший взлет которой не прервала Октябрьская революция, а дала новые импульсы к ее развитию, с приобщением широких народных масс к классической музыке, равно и к классической литературе всех времен и народов.

Понятие Серебряного века первоначально было связано с поэзией, модерна - с архитектурой, живописью и театром, «духовного ренессанса» - с богоискательством, и все эти явления претерпели большие перемены еще до революции. В литературе, с явными признаками завершения классической эпохи, проступили, кроме символизма, под знаком которого развивалась лирика и проза (тех же поэтов) Серебряного века, два направления, которые и задавали тон эпохе: это демократическая литература (М.Горький, Л.Андреев, И.Бунин) и бульварная литература (М.Арцыбашев, А.Вербицкая, Л.Чарская).

Идеи идеализма, религии культивировались отдельными писателями, публицистами и философами в кругу тех же поэтов Серебряного века, что смыкалось с мистикой, заполонившей высший свет, двор и царскую семью. С революцией всякая бульварщина и мистика рассеялись, как при восходе солнца. Молодое поколение поэтов (Есенин, Маяковский, Пастернак, Цветаева и др.), выросшее в условиях революционной эпохи, при всей сложности их восприятия событий Октябрьской революции выступило зачинателями советской литературы.

Также было и в живописи, и в архитектуре с переходом от модерна особняков и доходных домов к конструктивизму, с сооружением зданий, несущих общественные функции. Музыка сразу зазвучала для народных масс. Глазунов как был директором Консерватории при царе, так им оставался при Советской власти, а профессорами - Мясковский, Глиэр. Из нового поколения студентов был Дмитрий Шостакович, о котором заботился все тот же Глазунов.

Студенческие годы Сергея Прокофьева проходят при ослепительном взлете двух новых звезд первой величины - Скрябина и Рахманинова, и это в то время, когда все ярче разгораются уже как бы привычные звезды - Глазунова, Лядова и прежде всего Римского-Корсакова. Нет ничего важнее для юношеской восприимчивости и вызревания таланта эти непосредственные контакты с творчеством живых, ныне, сейчас творящих бесценные шедевры музыкантов.

В Мариинском театре (февраль 1907 года) идут репетиции новой оперы Римского-Корсакова «Сказания о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Прокофьев делает все, чтобы попасть на генеральную репетицию, а затем с галерки слушает снова и снова с дорогих мест вместе с приехавшим отцом, следя по партитуре, заранее предвкушая фрагменты, вызывающие особый восторг.

И еще одна черта, характерная для эпохи, - это потребность в творческом общении. В Консерватории появился новый студент - военный инженер Николай Яковлевич Мясковский. Статный, красивый поручик двадцати пяти лет, который не мог не обратить внимания на студента пятнадцати лет, выглядевшего «щеночком», по выражению самого Прокофьева, но весьма задиристым. Казалось бы, противоположности во всем. Однако завязывается настоящая дружба - на всю жизнь.

На каникулах они обмениваются письмами и также в дальнейшем при всякой разлуке, во время войны Мясковский писал с фронта, Прокофьев, выехав после революции за границу, - не в эмиграцию, как Рахманинов, а завоевать мир, - писал в Россию. Говорят, содержание любого из четырехсот пятидесяти с лишним писем - музыка. Нередко звучала критика, суровая, резкая, но и радость высказывалась прямо. Переписка композиторов, обладавших недюжинным литературным даром, издана.

В 1909 году Прокофьев сдал экзамен по классу сочинения, представив Шестую фортепианную сонату и новый вариант финальной сцены из «Пира во время чумы». И тут выяснилось, как далеко разошлись вкусы преподавателей и выпусника. Экзаменаторы, особенно Лядов, возмутились, но были вынуждены выдать диплом и звание «свободного художника». Прокофьев не оставил Консерваторию, а продолжал обучение как пианист. Музыку его могли не принимать, а как пианист он будет выступать в любом случае. Он выучится и на дирижера, чтобы выступать со своей музыкой, если другие не станут ее играть.

В 1910 году умер Сергей Алексеевич, и Сонцовка, чужое имение, становится воспоминанием. Отныне Сергей Прокофьев сам должен заботиться о себе и о матери. Энергии через край, но что делать, если издательства отказываются печатать его сочинения, а известные дирижеры - исполнять? Когда же Прокофьев сам выступает с исполнением своих вещей, публика с возмущением покидает зал. Его музыка и манера исполнения слишком уж непривычны.

О Втором фортепианном концерте, при исполнении которого в Павловске автором публика устроила скандал, Мясковский писал: «По-моему, это классический концерт по ясности форм, сжатости мысли и определенности, выпуклости изложения. Темы превосходные... Когда я вчера ночью Ваш концерт читал (уже лежа), я все время бесновался от восторга, вскакивал, кричал, и, вероятно, если бы имел соседей, сочтен был бы за сумашедшего. Вы просто ангел!»

Весной 1914 года Прокофьев оканчивает Консерваторию по классам дирижирования и фортепиано с триумфом. На экзамене он исполнил Первый фортепианный концерт, выступал с намерением выйти победителем. Комиссия заседала долго, на этот раз был возмущен Глазунов. И все же первым из пианистов был признан Прокофьев, а призом был рояль фабрики Шредера (такова была премия имени А.Г.Рубинштейна). Имя Прокофьева становится популярным в музыкальном мире: его произведения печатают, его приглашают выступать. Летом 1914 года в Лондоне он знакомится с Дягилевым, который делает все, чтобы привлечь молодого композитора к сотрудничеству.

С началом войны Мясковский на фронте; Прокофьев как единственный сын у матери-вдовы освобожден от призыва, но после Февральской революции при правительстве Керенского его чуть не отправили на фронт. Вмешался кстати М.Горький. Вообще музыка Прокофьева была воспринята современниками как музыка революции. Маяковский говорил: «Воспринимаю сейчас музыку только Прокофьева - вот раздались первые звуки и - ворвалась жизнь, нет формы искусства, а жизнь - стремительный поток с гор или такой ливень, что выскочишь под него и закричишь - ах, как хорошо! еще, еще!»

Летом 1917 года Прокофьев уезжает на Кавказ, где лечилась его мать. В Кисловодске он дает авторские концерты, встречается с Шаляпиным, завершает ряд сочинений, казалось бы, хорошо, но в России революция ширится, а на Дону мятеж Каледина, и Мария Григорьевна чувствует себя вынужденной беженкой. Наконец, с охранной грамотой Совета рабочих депутатов Кисловодска Прокофьев с матерью возвращается через Москву в Питер, где выступает в трех авторских концертах. При поддержке Луначарского Прокофьев с матерью уезжает через Сибирь и Японию в США.

Америка встретила Прокофьева настороженно, как, впрочем, было и в России, прежде всего как композитора, а как пианиста, тем более если бы он играл Рахманинова и Скрябина, могла бы всячески приветствовать, то есть эксплуатировать бесконечными турне по провинциальным городкам. Музыку Прокофьева называли «большевистской».

Прокофьев бродил по огромному парку в центре Нью-Йорка, «с холодным бешенством думал о прекрасных американских оркестрах, которым нет дела до моей музыки... Я слишком рано сюда попал: дитё (Америка) еще не доросло до новой музыки. Вернуться домой? Но через какие ворота? Россия со всех сторон обложена белыми фронтами, да и кому лестно вернуться на щите!»

В апреле 1920 года Прокофьев уехал в Париж, где возобновил сотрудничество с Дягилевым, что завершается через год премьерой «Сказки про шута, семерых шутов перешутившего» в антрепризе Дягилева. В Париже оценили музыку балета как «открытие Прокофьева». Это был успех, который отзовется и в Америке. Между тем, уединившись в местечке Рошле в Бретани, Прокофьев работает над Третьим фортепианным концертом, основные темы которого были написаны в России. Считают, что это одно из крупнейших достижений во всей мировой пианистической литературе.

В Америке возобновляют договор на постановку оперы «Любовь к трем апельсинам», премьера которой 30 декабря 1921 года в Чикаго прошла успешно, а в Нью-Йорке последовала неудача. Прокофьев возвращается в Европу и поселяется в Германии с намерением дописать новую оперу «Огненный ангел» по роману Валерия Брюсова. В это время Прокофьев женился на испанской певице Лине Кодина (сценический псевдоним - Лина Льюбера). Она выступала с исполнением вокальных произведений Прокофьева, родила двух сыновей.

Осенью 1923 года Прокофьев с семьей поселяется в Париже, где в то время сосредоточилась художественная элита со всего света. Неугомонный Сергей Дягилев заказывает Прокофьеву балет о Советской России. «Я не верил своим ушам. Для меня как бы открывалось окно на воздух, тот свежий воздух, о котором говорил Луначарский», писал композитор. Дягилев назвал балет «Стальной скок»: «Балет имеет два акта: период ломки старого быта, его деформация и энтузиазм революционеров на фоне разложения старого и пафос организованного и внутренне и внешне труда».

В январе 1927 года Прокофьев после десятилетней разлуки приехал в Советскую Россию, где музыка его постоянно звучала; он совершил поездку по стране со встречами и концертами. На одном из вечеров юный Давид Ойстрах играл скерцо из Скрипичного концерта, очевидно, очень волновался. Как он вспоминал, Прокофьев не вынес: «Сделав большой шаг к эстраде, он тут же, не обращая внимания на шум и возбуждение публики, попросил пианиста уступить ему место и, обратившись ко мне со словами: «Молодой человек, вы играете совсем не так, как нужно», начал показывать и объяснять мне характер своей музыки. Скандал был полный...»

Скандала-то не было, а был дан мастер-класс. Одно из выступлений знаменитого композитора в Одессе слушал двенадцатилетний школьник Святослав Рихтер. Прокофьев заметил двадцатилетнего Дмитрия Шостаковича. Это была юная поросль на музыкальной ниве.

Премьера балета «Стальной скок» состоялась в Париже 7 мая 1927 года на сцене театра Сары Бернар. На премьере, очевидно, и на репетициях, присутствовали Равель, Стравинский, Пикассо. Это естественно. А вот на спектакле в Лондоне присутствовали члены королевской семьи. О постановке балета в Нью-Йорке, в театре Метрополитен, писал композитор: «Интересно было увидеть, как огромный красный флаг взвился на сцене этого самого буржуазного из буржуазных театров».

Критики провозгласили Прокофьева «апостолом большевизма», «красным композитором». Это было не отрицание, а признание. Прокофьевы предприняли турне по городам США: композитор и пианист исполнял свои сочинения и аккомпанировал Лине Льюбере, она пела романсы русских композиторов. Америка покорилась гению.

«Еще стоит жить на свете, пока сочиняется такая музыка!» - писал Мясковский Прокофьеву в апреле 1928 года в полном восторге от «Огненного ангела». Постановка оперы планировалась в Берлине, но она не состоялась. «Вообразите, - писал Прокофьев Мясковскому в августе 1928 года, - что выбранный на него материал совершенно неожиданно улегся в форму четырехчастной симфонии!» Это Третья симфония с широчайшим содержанием и накалом чувств, трагическая по звучанию и глубоко человечная. Словом, на основе средневекового содержания романа Валерия Брюсова композитор создал ренессансное произведение.

Весной 1929 года Прокофьев создает балет «Блудный сын», разумеется, по инициативе Дягилева. Премьера «Блудного сына» прошла успешно. Через два месяца Дягилев неожиданно скончался в Венеции, так и не решившись вернуться на Родину. Прокофьев снова побывает в СССР и совершит гастрольную поездку по городам США.

«В Вашем творчестве, - писал Мясковский, - словно появился элемент оглядки, что особенно бросается в глаза в концовках новейших Ваших сочинений, в частности в сонатинах, где я иногда чувствую нарочитость».

Прокофьев сознавал, в чем дело. «Я должен снова вжиться в атмосферу родной земли. Я должен снова видеть настоящие зимы и весну, вспыхивающую мгновенно. В ушах моих должна звучать русская речь, я должен говорить с людьми моей плоти и крови, чтобы они вернули мне то, чего мне здесь недостает: свои песни, мои песни. Здесь я лишаюсь сил. Мне грозит опасность погибнуть от академизма. Да, друг мой, я возвращаюсь...» - говорил он своему парижскому другу Сержу Морё.

Казалось бы, многое или все изменится в жизни Прокофьева с возвращением в СССР, если судить по нынешним представлениям о 30-40-х годах, сведенным к сталинским репрессиям. Между тем композитор и пианист, обретший мировое признание, окунулся в России в атмосферу культурной революции, в условиях которой его творчество достигает новых вершин, как это ни удивительно, вершин классического искусства. Новатор оказывается классиком, разумеется, это не академическая, а ренессансная классика, которая естественно смыкается с эстетикой Шекспира (балет «Ромео и Джульетта») и Льва Толстого (опера «Война и мир»), неся в себе живое дыхание новой эпохи.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Музыка Ренессанса

(продолжение)

Прежде чем приступить к завершающей части эссе о жизни и творчестве Сергея Прокофьева, уместно здесь сказать и о композиторах, которые были его современниками и в годы революции сохранили преемственность в развитии русской музыки и музыкального образования. Это прежде всего, разумеется, вслед за Римским-Корсаковым, Александр Константинович Глазунов (1865-1936).

Из воспоминаний Римского-Корсакова: «Давая уроки элементарной теории его матери Елене Павловне Глазуновой, я стал заниматься и с юным Сашей. Это был милый мальчик с прекрасными глазами, весьма неуклюже игравший на фортепиано... Элементарная теория и сольфеджио оказались для него излишними, так как слух у него был превосходный... Он мне постоянно показывал свои импровизации и записанные отрывки или небольшие пьески... Музыкальное развитие его шло не по дням, а по часам. С самого начала уроков наши отношения с Сашей (14-15 лет) из знакомства и отношений учителя к ученику стали мало-помалу переходить в дружбу, несмотря на разницу в летах».

Саша Глазунов 16-ти лет окончил свою Первую симфонию, которую посвятил своему учителю. Она была тогда же (1882 г.) исполнена во втором концерте Бесплатной музыкальной школы под управлением Балакирева. Римский-Корсаков писал: «То был поистине великий праздник для всех нас, петербургских деятелей молодой русской школы. Юная по вдохновению, но уже зрелая по технике и форме симфония имела большой успех. Стасов шумел и гудел вовсю. Публика была поражена, когда перед нею на вызовы предстал автор в гимназической форме... Со стороны критиков не обошлось без шипения. Были и карикатуры с изображением Глазунова в виде грудного ребенка. Плелись сплетни, уверявшие, что симфония написана не им, а заказана богатыми родителями «известно кому» и т.д. в таком же роде».

Из воспоминаний А.Хессина (знавшего Глазунова с юности, это портрет композитора в развитии): «В нем было чарующее сочетание чего-то детски-милого, скромного, сдержанного и застенчивого с сильным, мужественным, здоровым и молодым. Его угловатая, неуклюжая, толстая фигура носила тем не менее отпечаток какой-то особой благовоспитанности и мягкости.

В его выразительных глазах светилась глубокая мысль, доброта, честность и порядочность. Александр Константинович не отличался многословием, и когда он говорил, то выражался как-то неловко, неумело, с неуместными остановками, запинками, но это отнюдь не мешало ему в торжественных случаях говорить «речи» и «спичи» и думать (о чем он сам мне говорил), что он не лишен некоторых ораторских способностей. Нередко он обращался ко мне с вопросом: «Ведь, кажется, я недурно сказал речь?»

Из воспоминаний М.Гнесина становится ясно, как органически, под стать мощи человека, Глазунов воспринимал мироздание в целом: «Самые различные его художественные помыслы на протяжении всей жизни питались от этого основного чувства: не упоительно ли устроена природа - мощная, вся в движении и одновременно как бы неподвижная, и какие могучие пласты в пространстве и во времени! И моря, и горы, и долины, и времена года! И как широко распространилась Родина на равнине! И над нею мириады звезд!..

Глазунов любил, подобно учителю своему Римскому-Корсакову, изучать звездное небо - обладал даже телескопом и наблюдал восхождение светил!..

Сложное сплетение мотивов или пути сталкивающихся движущих сил увлекали Глазунова и в истории. И Кремль, с его величием, и Стенька Разин - с поэзией свободы и раздолья, и контрасты покоя и движения в западном средневековье - все это вызывало творческое воодушевление у Глазунова и порождало к жизни выдающиеся сочинения».

В событиях революции 1905 года, когда консерваторское начальство стало преследовать студентов, на их сторону встали Римский-Корсаков, Глазунов, Лядов и другие и покинули в знак протеста Консерваторию. Властям пришлось отступить, профессора вернулись, а директором Петербургской консерватори стал Глазунов, обнаружив в себе недюжинный общественный темперамент. «Этот расцвет в проявлениях личности, - как пишет М.Гнесии, - мог поразить каждого, кто знал этого художника с юных его лет».

И события революции 1917 года Глазунов воспринял естественно и оставался директором Консерватории еще вторые 11 лет, до 1928 года. И творчество композитора соответствует его колоссальной личности и великой эпохе. Здесь я приведу лишь одно из высказываний Б.Асафьева: «Период, с которого творчество Глазунова вступает в полосу яркого расцвета и самобытности, приходится на середину 90-х годов (четвертая, пятая и шестая симфонии и балет «Раймонда»). В шестой симфонии (первая часть) в его музыку даже приходит страстный патетический характер...

Выдающимися сочинениями являются последующие симфонии - седьмая (пасторальная) и монументальная восьмая. Это наиболее стилистически уравновешенные, цельные и стройные среди всех симфоний Глазунова... Показательны финалы почти всех его симфоний... В них... бьется пульс многолюдных сборищ, слышатся праздничные ликования и развертываются величавые шествия».

Нет никакого сомнения, это музыка Революции, классическая по стилю и полная жизни, то есть ренессансная по эстетике. Музыка Ренессанса.

Николай Яковлевич Мясковский (1881-1950) уже промелькнул перед нами в форме поручика, поступившего в Консерваторию в 25 лет и вскоре подружившегося с юным Прокофьевым. Это был тип офицера, знакомый нам по пьесе Чехова «Три сестры». Ему было девять лет, когда умерла мать; у него было три сестры и брат, и тетя, сестра отца, заменила им мать. Это была умная и добрая женщина, музыкально одаренная, хорошо пела, «но ее тяжелая нервная болезнь, - как писали впоследствии сестры Мясковского, - наложила на весь наш обиход унылый отпечаток, что, пожалуй, не могло не отразиться на наших характерах».

Родившись в Варшаве, по условиям службы отца Мясковский оказался в Оренбурге, затем в Казани. Тетя Еликонида Константиновна пела в хоре Мариинского театра; она стала обучать племянника игре на фортепиано. Вслед за старшим братом, рано умершим, Мясковский 12-ти лет был помещен в Нижегородский кадетский корпус, где не было условий для систематических занятий музыкой, как у юного Скрябина.

К счастью, отец был назначен преподавателем Военно-инженерной академии в Петербурге, и Мясковский был переведен во Второй кадетский корпус, где были уроки фортепианной игры. Разумеется, этого было мало, и отец по просьбе сына пригласил учителя музыки (для занятий в выходные дни и на каникулах). Обучившись игре на скрипке, Мясковский был принят в симфонический оркестр корпуса. И тут он почувствовал потребность самому сочинять музыку для оркестра.

По окончании кадетского корпуса Мясковский как один из лучших воспитанников был принят в Военно-инженерное училище, хотя уже заговаривал с отцом о своем призвании музыканта. Яков Константинович не спорил с сыном и не настаивал, предоставляя лишь выгоды профессии военного инженера и возможность совмещения службы и музыки, приводя пример Бородина или Кюи. Мясковский в силу внутренней дисциплины все же закончил училище, соответственно нужно было отслужить какое-то время, чтобы выйти в отставку.

Словом, он повторил судьбу Римского-Корсакова. Уезжая в Москву, Мясковский написал письмо Римскому-Корсакову с просьбой посоветовать, к кому бы там он мог обратиться. Римский-Корсаков направил молодого военного инженера к Танееву, а тот свел его с Глиэром, как год назад юного Сережу Прокофьева. Занятия с Глиэром с января по май 1903 года по курсу гармонии избавили Мясковского от уныния и депрессии, когда он буквально решал вопрос: «Быть или не быть?», и его состояние стало вызывать тревогу у отца и всех его товарищей, с которыми он переписывался. Кстати, по хлопотам отца генерала Мясковского его сына перевели в 18-й саперный батальон под Петербургом. Мясковский воспользовался этим и втайне от военного начальства поступил в Консерваторию летом 1906 года.

Мясковский смолоду увлекался поэзией, писал романсы на стихи Баратынского и особенно много на стихи Зинаиды.Гиппиус, хотя вроде бы не был в восторге от них. В одном из писем звучит весьма странное признание, как был написан романс «Кровь» - «после долгих усилий понять Зинины стишки». Тем не менее романсы на стихи Гиппиус Мясковский опубликовал даже за свой счет и впервые именно из них прозвучали на «Вечере современной музыки» 31 декабря 1908 года. В тот же вечер состоялся и дебют Прокофьева, который писал Мясковскому (он не присутствовал из-за болезни), что романс «Кровь» был исполнен прекрасно: «Я прямо слушал с наслаждением».

Интерес Мясковского к поэзии символистов говорит об его умонастроении, что скажется и в Первой симфонии и других созданиях тех лет. Композитор начинал как романтик. Прокофьев предложил Мясковскому показать их симфонии Глазунову. Александр Константинович похвалил Мясковского и в виде поощрения назначил ему стипендию из своих гонораров, уходивших у него целиком на благотворительные цели.

«Не получи я этой стипендии, консерваторию пришлось бы бросить, так как 250 рублей на обучение взять было негде», - писал Мясковский. Несмотря на успех, перепады умонастроения были резки, но, приходя в себя, он снова брался за романтические вещи, в частности, за сказку Эдгара По «Молчание». Поэзия, философия, мистика - все в духе символизма и исканий эпохи. «Во всей пьесе, - писал Мясковский Прокофьеву, - не будет ни одной светлой ноты - Мрак и Ужас». Нечто вроде вставной пьески в «Чайке» Чехова.

В 1911 году в 30 лет Мясковский закончил Консерваторию. В переписке с В.Держановским, издателем журнала «Музыка», Мясковский незаметно для себя и совершенно безвозмездно отдается свободной музыкально-критической деятельности. За три года (1911-1914) в журнале было напечатано 114 статей и заметок Мясковского. Держановский писал: «Вы не только блистательный композитор, но и блистательный критик-художник. Можете топорщиться, сколько Вам  влезет, но это так, и кругом я слышу подтверждение этому».

Мясковский едва ли не первым из русских критиков осознает значение Чайковского рядом с Бетховеном, а в ответ тем критикам, которые занимались сопоставлением Скрябина и Бетховена, разумеется, не в пользу русского композитора, называл его «гениальным искателем новых путей», который «при помощи совершенно нового, небывалого языка открывает пред нами такие необычайные, еще не могущие даже быть осознанными эмонациональные перспективы, такие высоты духовного просветления, что вырастает в наших глазах до явления всемирной значительности, в сравнении с которым Бетховен кажется величиной, имеющей почти местное значение».

«Я Вами доволен, - писал Прокофьев другу. - Вы вообще становитесь популярностью... Мариинский театр слушается Вас и ставит цикл корсаковских опер...» Держановский носится идеей сделать Мясковского со-редактором, со-владельцем журнала «Музыка», но в это время начинается Первая мировая война, и Мясковский оказывается на фронте. Деля тяготы войны с солдатами, Мясковский то и дело восклицает: «Пока глупцы царствуют и управляют, умные люди должны молчать» (Перефразировка четырехстишия Микеланджело). Или: «К черту войну всякую!» Или: «Вообще я, кажется, привезу с войны кое-какой характер (если только привезу самого себя) - становлюсь жесток, холоден, тверже в мыслях».

Между тем он приходит в сомнение, имеет ли он право пользоваться услугами денщика. Отец, старый генерал, отвечает: «Будь прежде всего человеком и не унижай личности». Революция в России уже свершилась. Мировая война лишь усугубила страдания народа. Мясковский и после революции продолжает служить - в Морском Генеральном штабе и вместе с Советским правительством переезжает в Москву.

В часы ночных дежурств в Штабе он записывает музыку - за три месяца - с 20 декабря 1917 по 5 апреля 1918 года - он создает две симфонии - Четвертую и Пятую. «Война сильно обогатила запас моих внутренних и внешних впечатлений и вместе с тем почему-то повлияла на некоторое просветление моих музыкальных мыслей», писал композитор, по сути, переходя незаметно для себя от романтизма к классике.

Пятая симфония - первая мажорная симфония Мясковского, ре мажор Римский-Корсаков и Скрябин связывали с ярко-желтыми, золотистыми, солнечными красками. Пятая симфония, впервые исполненная 18 августа 1920 года в Москве, вскоре зазвучала по всему миру.

Из Нью-Йорка 5 января 1926 года писал Прокофьев: «Исполнение Вашей симфонии было превосходно. Зал набит, многие «именитые» музыканты (Сигети, Зилоти, Казелла, Ваш покорный слуга) слушали Вас стоя. Стоковский был на высоте, дирижировал наизусть... У публики симфония имела успех... Критики - для первого исполнения новой вещи в Нью-Йорке - тоже очень недурны: про меня пишут хуже. Сигети, который присутствовал на исполнении в Филадельфии, говорит, что там был такой же успех».

Это была музыка новой эпохи, непосредственно связанная с русской классической традицией. Музыка Ренессанса.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

О русской философии (XVIII-XX вв.)

Под названием «Русская философия (XVIII-XX вв.)» всплыл в Интернете учебный материал, интересный для меня по предмету, но с весьма существенными недостатками, даже по набору, с массой опечаток и пробелов. Поэтому я не мог воспроизвести статью на сайте целиком ради исторической справки и критики. Автор или авторы статьи (они не указаны) несомненно из нынешних либеральных историков, по сути, из западников, которые ценят и славянофилов, с отрицанием революционной демократии и марксизма (сталинизма). В последние десятилетия – это общее место: обращение к религии, идеализму, мистике в сочетании с частной собственностью и с рынком.

Но именно с этой точки зрения – западничества и славянофильства и современного либерализма – русская история и культура предстают в кривом зеркале предубеждений и невежества Запада в отношении России, с тем у нас проглядели величайшую эпоху зарождения и стремительного развития новой русской литературы, живописи, архитектуры, музыки, театра – как явления Ренессанса.

Соответственно и русская философия XVIII-XX столетий предстает в ином свете. Следует также иметь в виду, что понятие «философия эпохи Возрождения», как и в странах Европы, не совпадает с понятием «философия Ренессанса». Среди массы философских направлений и течений переломной эпохи естественно выделяются новые, прежде всего гуманистические, материалистические, научные, определившие развитие светского искусства, образования и науки, формирование миросозерцания Нового времени, в отличие от средневековья.

Эти явления, хорошо известные по эпохе Возрождения в странах Западной Европы, мы наблюдаем воочию и в России с начала преобразований царя-реформатора, но оценивались они поверхностно и превратно равно западниками и славянофилами – отсталостью и заимствованиями, между тем в России, как и в Италии, из разговорного народного, московского наречия, а там тосканского, сформировались литературный язык и национальная литература, с зарождением светского искусства, с формированием классического стиля.

В Италии XIV-XVI веков – это Ренессанс, а в России XVIII-XX веков – нет? Одни и те же черты развития национальных культур в Италии и в других европейских странах и в России, с формированием русской нации, - это не Ренессанс?

Приведу ряд выписок из «Русской философии (XVIII-XX вв.)» как образчики нынешних изысканий. «Реформы Петра I кардинально изменяют политический и культурный облик России. Вместо средневекового православного государства Московского возникает во многом уже светская Российская империя. Усиливается секуляризация. Россия изучает социальные, научные и технические достижения Европы. Постепенно изменяется и философия. Наряду с традиционным философствующим богословием появляется философия нового типа, ориентированная не па Библию и догматы церкви, а на науку и светскую культуру».

Действительно все так. Но нет осознания нового состояния… Средневековое православное государство Московское явилось в мире светской Российской империей! Что это? Русь перешла черту, разделяющую Средневековье от Нового времени, - это один из основных признаков эпохи Возрождения в странах Европы, а в России это что, не то же самое?

«Усиливается секуляризация» - это самая характерная черта эпохи Возрождения. И это в России даже в большей степени, чем в Италии и странах Европы в эпоху Возрождения, где еще сохранялось безраздельное господство церкви и инквизиции.

«Россия изучает социальные, научные и технические достижения Европы». Думают, это из-за отсталости. Вся Европа эпохи Возрождения занималась тем же, изучением греческой премудрости, религий, философий и наук Востока. Это ренессансная открытость миру и всем культурам. Поэтому эпоха Возрождения богата гениями. В странах Европы – да. В России также: Петр Великий – это же всеобъемлющий ренессансный гений, титан из титанов, какого не было в странах Европы. И более привычный для эпохи Возрождения гений – Михайло Ломоносов.

Еще выписка: «Важную роль в формировании новой культуры и философии сыграют «Ученая дружина Петра I», выпускник Славянской академии М.В. Ломоносов и Московский университет (основан в 1755 г.).

Кружок «Ученая дружина Петра I», организованный Феофаном Прокоповичем, объединил идеологов дворянства, горячих сторонников новой философии и науки В.Н. Татищева (1686— 1750), А.Д. Кантемира (1708—1744), а также А.М. Черкасского и И.Ю. Трубецкого».

Далее о воззрениях Феофана Прокоповича для нас интересны тем, что это представления и взгляды Петра I и мыслителей эпохи Возрождения в странах Европы.

«Прокопович воспринял европейский деизм. Бог сотворил мир и установил законы. Они ограничивают его действия, и он не вмешивается в природные дела. Чудес нет — все доступно познанию. Науке следует доверять больше, чем Библии. Но Библию Прокопович не отвергает, он говорит, что ее нужно понимать аллегорически. Прогрессивными были и его социальные взгляды. Во-первых, он вводит в общественную мысль понятие «общая польза», которое, по его замыслу, должно регулировать отношения между государством и его подданными, между различными классами и сословиями. Во-вторых, он отстаивает идею сильной монархической власти. Церковь не должна быть государством в государстве.

Василия Татищева по праву считают наиболее крупным мыслителем «Ученой дружины». Дворянин по происхождению, он долго служил в армии. Позже занимал высокие административные посты и занимался государственными делами.

Философия для Татищева — наука наук, в которой сосредоточено все истинное знание. Большое внимание он уделяет антропологии. Он отказывается от платоновского трехчастного деления души, считая ее нераздельной и бессмертной. Вся познавательная деятельность человека связана с душой. Татищев одним из первых в России обстоятельно изучает процесс познания. В социальной философии он был сторонником теорий общественного договора и естественного права. Общественное развитие Татищев связывал с действием экономических факторов, а также с влиянием науки и просвещения. Лучший государственный строй для России, по его мнению, — монархический.

Самая значительная фигура в науке этого периода — выдающийся мыслитель, учепый-эпциклопедист, просветитель М.В. Ломоносов. Специально философией он не занимался. Главный его интерес находился в сфере естественных паук. Тем не менее его размышления и выводы нередко выходили в область чисто философских проблем, решать которые ему помогали трезвый научный разум и врожденная интуиция.

Ломоносов — основоположник материалистической традиции в русской философии. Придерживался деизма, в котором Богу отводились лишь функции Творца и Перводвигателя Вселенной. Дальнейшее ее развитие подчиняется естественным законам. Поэтому Ломоносов разделяет популярную на Западе теорию двух истин: научной и религиозной, так как сферы науки и религии не совпадают. При этом он резко критиковал церковников за невежество, требовал, чтобы они не вмешивались в науку и не смели «ругать науки в проповедях».

Основа философских и научных воззрений Ломоносова — атомно-молекулярная гипотеза, опираясь на которую, он разрабатывает учение о материи и движении. Ученый дает определение материи: «то, из чего состоит тело и от чего зависит его сущность», — или: материя «есть протяженное, непроницаемое, делимое на нечувствительные части». Однако как метафизический материалист он еще отождествляет материю с веществом, которое, в его понимании, состоит из элементов и корпускул (группировок элементов). Движение он делит на внешнее (макротела) и внутреннее (элементы).

Большое достижение Ломоносова — открытие закона сохранения материи и движения. Одним из первых он начал развивать идею изменчивости природы, в частности, применил принцип историзма к изучению планеты и ее недр.

В гносеологии большое значение Ломоносов придавал опыту, но не противопоставлял его теории. Стремился преодолеть крайности эмпиризма и рационализма. Науки подразделял по степени теоретического обобщения материала.

В астрономии развивал гелиоцентрическую систему и признавал существование в космосе множества обитаемых миров».

Все это в общем верно, хотя звучит по-школярски.

Ломоносов – гений Возрождения. Такого разностороннего гения и в эпоху Возрождения в странах Европы не сыскать. А пишут: «Специально философией он не занимался». Ломоносов проявил себя как ренессансный гений во всех областях человеческого знания – в естествознании, языкознании, поэзии, - это и была философия Возрождения, с непосредственным обращением к античности, первоистокам европейской культуры.

Кажется, имеет смысл делать выписки, чтобы оттенить, насколько узко авторы (это образчик подхода и других) воспринимают историю русской культуры.

«У Ломоносова доминировала онтологическая проблематика. Во второй половине XVIII в., в период становления российской философии как теоретической науки, интересы мыслителей смещаются в сторону социально-политических и гносеологических проблем. Наиболее значительные фигуры здесь: Н.И. Новиков, Д.Т. Фонвизин, Я.П. Козельский, Д.С. Аничков, СЕ. Десницкий. В их работах начинает звучать критика крепостного строя и самодержавия. Однако наиболее радикально эти идеи выразил А.Н. Радищев (1749-1802).

В философии Радищев противоречив. У него переплетаются материалистические и религиозные представления. Хотя здесь проглядывает стремление преодолеть крайности. Онтология Радищева — материалистическая, антропология же (учение о душе) — неоднозначна. С одной стороны, деятельность души он связывает с чисто телесными функциями. С другой — указывает на обратное влияние души на тело и склоняется к признанию духовного бессмертия.

В социальной философии Александр Николаевич бескомпромиссен и последователен. Его «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790) — мина замедленного действия, но большой разрушительной силы, заложенная под фундамент монархического абсолютизма и крепостничества. Критикует он их со всех возможных точек зрения — моральной, политической и экономической — и в конечном счете, первым среди русских философов Нового времени, выдвигает идею народной революции и республиканской власти. Будущее общество видится ему свободным, справедливым объединением людей, в котором отсутствует эксплуатация.

Таким образом, Радищев явился идейным мостом между дворянским просвещением и дворянской революционностью, которая захватила умы просвещенных офицеров после Отечественной войны 1812 г. Деятельность декабристов (П.И. Пестель, МА Фонвизин, И.Д. Якушкип, М.С. Лунин и др.) — теоретическое развитие и попытка практического воплощения идей Радищева».

«В 1823 г. в Москве образовался первый философский кружок — «Общество любомудрия» (В.Ф. Одоевский, Д.В. Веневитинов, А.Н. Кошелев, И.В. и П.В. Киреевские и др.), в котором объединились поклонники немецкой философии.

Итак, итогом второго периода развития русской мысли явилось становление самостоятельной, оригинальной, многоликой русской философии как теоретической науки».

Вывод сомнительный. Во-первых, философия как «теоретическая наука», с моей точки зрения, бесконечно далека от жизни, та же схоластика, метафизика, догматика типа «научного коммунизма» и мистика, которые по сути выступают против жизнестроительных идей эстетики и философии Возрождения.

Во-вторых, историками русской философии пропущена по невежеству или пристрастия к «теоретической науке» русская классическая литература, эстетика и философия которой пронизывала жизнь общества и определяла ход истории, особенно интенсивно и наглядно в XIX-XX веках.

Пропущены также самые непосредственные представления и взгляды нескольких поколений русских людей и представителей других народов России, их миросозерцание и образ жизни, совершенно новые, что в архитектуре Санкт-Петербурга от Петра до Елизаветы Петровны получило определение – «русское барокко», при Екатерине II – «русский классицизм», а это среда обитания, совершенно новая, и эстетика и философия.

Следует знать, барокко – это философия и эстетика Ренессанса в Испании и в Англии. Что же удивительного в том, что оно проступило и в России и как эстетика, и как миросозерцание, и как образ жизни – именно в условиях Ренессанса! Иными словами, в условиях культурной революции, что и есть Ренессанс.

Барокко и классицизм взаимосвязаны, это две ипостаси эстетики Ренессанса, связанные со средневековьем (христианством) и античностью, с возрождением классического стиля. Ренессансной классики достигают лишь первейшие гении в Италии, а у большинства художников, особенно на закате эпохи Возрождения проступает барокко, мистически окрашенное.

Классицизм по определению связан с античностью. От барокко Петра, Трезини, Растрелли, Елизаветы Петровны, Ломоносова и Державина через классицизм в архитектуре Карла Росси, с непосредственным обращением к классической древности, и в России проступает ренессансная классика в творчестве первейших гениев поэзии, живописи, архитектуры, музыки, а вскоре и прозы в XIX веке.

Но у нас по-прежнему толкуют о влияниях.

«В начале XIX в. русская философия находилась под большим влиянием французского Просвещения, немецкого идеализма и учения Платона. Со временем в ней оформились несколько крупных школ и традиций. Все они тяготели к одному из двух полюсов: «философии тотальности» (т.е. целостности, или коллективизма) и «философии индивидуальности». Главные проблемные поля этого периода: ценностная проблематика (противостояние альтруизма и эгоизма), столкновение онтологических систем (противостояние материализма и религиозно-идеалистической философии), проблема познания (противостояние веры и знания, религии и науки), проблемы социальной деятельности (противостояние революционности и консерватизма)».

Вся эта проблематика именно эпохи Возрождения, как было и в странах Европы.

«Развитие философии после восстания декабристов происходит на фоне николаевской реакции, явившейся ответом на революционные выступления дворянства. Царский режим пытается опереться на идеологию «православие, самодержавие, народность», принципы которой сформулировал граф С.С. Уваров в 1832 г. Параллельно формируется революционно-демократическая идеология. Важнейшей политико-экономической проблемой, от решения которой зависело направление дальнейшего развития страны и ее идейный облик, была проблема крепостничества. Вокруг нее развернулись не только политические, но и философские дискуссии. К концу 30-х годов общественная мысль поляризуется на два течения — западников и славянофилов. Значительную роль в этом сыграл П.Я. Чаадаев.

Философское наследие Петра Яковлевича Чаадаева (1794—1856), одного из уцелевших приверженцев декабристских идей, невелико. Оно состоит из восьми «Философических писем» (1829—1831). Однако в них было поставлено множество весьма острых проблем.

Большое влияние па Чаадаева оказала философия Шеллинга, с которым он познакомился за границей. Философию Гегеля он невзлюбил и называл ее «спекулятивной». Предметом острых споров явились социальные идеи Чаадаева. В своих первых письмах он не только раскритиковал самодержавно-крепостнический строй в России и предстал убежденным западником, но и дошел до сомнений в возможности исторической перспективы для России. Главная мысль тут: Россия должна учиться у Запада. Последовала незамедлительная реакция властей — Чаадаева объявили сумасшедшим и посадили под домашний арест.

Позже он смягчил свою позицию, разбавив радикальное западничество некоей долей славянофильства. В русской духовной культуре, в отличие от западного католицизма, Чаадаев начал усматривать большую прогрессивную силу».

А если вспомнить, что оппонентом Чаадаева был Пушкин, не к его ли творчеству мы должны обратиться здесь, чтобы уяснить позитивные стороны русской философии эпохи Возрождения, с формированием нового гуманизма у Пушкина, как у Петрарки в Италии?

Творчество Пушкина как ренессансного гения не было понято современниками – его же друзьями, тем же Чаадаевым, да и литературными критиками, тем более его недругами и прежде всего Николаем I, объявившим себя цензором поэта. Папам Рима, какие бы они ни были, такое не приходило в голову: они умели ценить гений Браманте, Рафаэля, Микеланджело.

Трагическая судьба Пушкина не объединила русских людей. Формирующаяся нация, вместо того чтобы сконсолидироваться вокруг лучших умов, с осознанием ренессансных явлений русской жизни и искусства, усомнилась в себе и впала в рефлексию. Именно рефлексия, «пленной мысли раздраженье», родила братьев-близнецов – славянофилов и западников.

«В 30—40-е годы остро встает проблема исторического пути России. Какие ориентиры она должна выбрать в своем дальнейшем развитии, куда и как двигаться? В решении этого вопроса оформились две позиции: западничество и славянофильство. Их явное или скрытое противоборство продолжалось в течение всего периода XIX и XX веков.

Западники видели в буржуазной Европе идеал, к которому, по их мнению, должна была стремиться Россия.

Западники (Т.Н. Грановский, М.А. Бакунин, А.И. Герцен, Н.П. Огарев, В.Г. Белинский и др.) указывали на экономическое, политическое и культурное отставание России от передовых стран Европы.

Цивилизованная буржуазная Европа казалась им идеалом, к которому должна стремиться застойная Россия. Причины ее отсталости они видели в господстве религиозных институтов, крепостничестве и монархизме. Из философов особо ценили Гегеля, однако тяготели к атеизму, материализму и индивидуализму.

Западники в целом справедливо критиковали негативные явления российской действительности, но они пе смогли рассмотреть достоинства русской национальной культуры и осознать оборотную сторону западной цивилизации с ее нарастающей бездуховностью, бездушием, культом наживы и личного процветания.

Славянофилы (Н.В. Киреевский, А.С. Хомяков, братья Аксаковы, Ю.Ф. Самарин и др.) делали ставку на русскую самобытную культуру. Их философские воззрения тяготели к полюсу «тотальности». Православие они считали духовной основой российского общества, монархию — наилучшей формой правления, крестьянскую общину — экономическим и нравственным фундаментом русской жизни. Ключевое понятие их философии — «соборность». Соборность зиждилась на духовной общности (в церкви, семье, государстве и т.д.) и предполагала взаимодействие деятельности человека и божественного вмешательства. Контакты с Западом славянофилы не исключали, но полагали, что политически, экономически и духовно западные социальные модели для России разрушительны.

Разумеется, позиция славянофилов не была лишена определенных слабостей. Они идеализировали прошлое страны, не понимали консервативности монархизма и церкви, колебались в своем отношении к крепостничеству».

Следует заметить, что влияние западников и славянофилов в течение XIX – начала XX  века на общество было незначительно, а определяющее значение имела классическая литература и новый гуманизм. Эти братья возникали лишь в кризисные времена: между двух революций, с обращением части интеллигенции к религии, что назовут «духовным ренессансом», и в конце XX века со всеобщим обращением. Только современные западники и славянофилы оказались полностью в плену либерализма, что привело отнюдь не к возрождению, а к величайшей разрухе. А это и есть закатные явления эпохи Возрождения в России, каковые в странах Европы были более кровавыми, с торжеством инквизиции и началом религиозных войн.

«В 60—70-е гг. XIX века появляется новая волна славянофильства, именуемая почвенничеством (Ап.А. Григорьев, Н.Н. Страхов, Н.Я. Данилевский, К.Н. Леонтьев, Ф.М. Достоевский).

Философия почвенников, как и славянофилов, тяготеет к полюсу «тотальности». Консерватизм и идеализм — ее важнейшие характерные черты. Ее идейный оппонент — философия революционного демократизма (Чернышевский и Добролюбов), которая отличалась материализмом и индивидуализмом.

Почвенники объединенными усилиями создают целостную мировоззренческую систему, где органично соединились философия и наука (Страхов), этика (Достоевский), социология, история и политика (Данилевский, Леонтьев), эстетика и литературная критика (Григорьев).

Н.Н. Страхов (1828—1896) выдвигает лозунг: развитие России на собственной почве, — пытаясь ограничить тлетворное влияние Запада на российскую культуру. В книге «Мир как целое» он обосновывает философский идеализм и критикует материализм. Там он касается почти всех основных философских проблем от онтологии до логики. Главная философская идея — мир представляет собой гармоничное, органическое целое. Все существа и явления в нем представляют иерархию низших и высших состояний. Высшее состояние (субстанция) — Бог. В мире существуют две субстанции — материальная и духовная.

Русский ученый, публицист и общественный деятель Н.Я. Данилевский (1822—1855) разрабатывает теорию «культурно-исторических типов». В пей отвергается идея единого исторического развития общества. Существуют отдельные культурно-исторические типы, говорит Данилевский. Всего их 10 (китайский, индийский, греческий, римский и т.д.). Славянский тип только нарождается. Критерий оценки и отбора типов — вклад нации в культуру по четырем направлениям — религия, политика, экономика и собственно культура.

Писатель Ф.М. Достоевский (1821 — 1881) в своих произведениях сосредоточивается па изучении человеческой души в ее социальном и этико-религиозном измерениях. Его работы наполнены противоречиями: он хочет верить в человека, но не верит, так как считает себя «реалистом». Достоевский — тонкий психолог. Он чутко подмечает все движения души и как бы «выворачивает» ее наизнанку перед взором читателя. Его книги — картина оборотной стороны человеческой души — мрачной и греховной.

После сибирской каторги Достоевский отказывается от идей социализма, поскольку социализм, основанный на атеизме, — путь внешнего устроения общества. Это тупик.

Подлинное улучшение жизни, убеждает писатель, возможно только через внутреннее, духовное самосовершенствование человека.

Эта важная мысль, к которой позже придет и JI.H. Толстой, к сожалению, останется в дальнейшем невостребованной (?!). Творцы масштабных социально-политических преобразований позабудут об отдельном человеке. Неудивительно, что построенный ими тоталитарный социализм (?!) окажется бездушным и как следствие — нежизнеспособным (?!). Урок для новых социальных реформаторов — внутреннее совершенствование человека и внешнее преобразование общества есть две неразрывные стороны единого процесса улучшения жизни».

Это какое-то школярство, а не философия. Набор пропагандистских клише антисоветизма, который послужил идеологией криминальной контрреволюции в России.

«Религиозная философия в России всегда пользовалась большим влиянием (?!), за исключением периода советской истории. Ее развитие в XIX в. имело несколько этапов. Сначала на идеях русского православия и монархизма появились славянофилы. Их сменили почвенники, которых называют эпигонами славянофильства. Почвенники породили религиозное реформаторство XIX в. (Достоевский и Толстой). Его закономерным итогом явилась волна богоискательства — течения в религиозной философии, которое было направлено на переосмысление важнейших религиозных истин. Нередко их трактовка совершенно не совпадала с догматами церковной идеологии.

Этап богоискательства, именуемый иногда «русским духовным Ренессансом», начинается примерно в конце XIX в. и закапчивается в начале XX в. В этот период происходит новая поляризация русской мысли: с одной стороны, религиозная философия, устремленная к духовным исканиям; с другой — материалисты, последователи Фейербаха и Маркса, устремленные к революции. Наиболее значительные религиозные философы этого этапа: JI.H. Толстой, Н.Ф. Федоров, B.C. Соловьев, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, C.JI. Франк, Н.О. Лосский, Л.И. Шестов , П.А. Флоренский и др.

В 60—70-е годы XIX в. углубляется кризис официальной церковной идеологии. Церковь стремится укрепить свое влияние. Появляется сборник «Православно-догматическое богословие» (1856 г., митрополит Макарий). В ответ нарастает волна религиозного реформаторства, представленного двумя течениями — почвенничеством и толстовством.

Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой (1828—1910) выдвигает идею создания новой практической религии, основанной на учении Христа, очищенной от церковности…. Философскую опору учении Христа он находит в раннем очищенном от церковных догматов христианстве и мистики, восточных религиях и в учениях Руссо, Шопенгауэра, Фейербаха, Торо.

Центральный вопрос в философии Толстого, который он ставит в своей «Исповеди» (1879), — это вопрос о смысле жизни. Как решают его люди светского круга? Одни живут в неведении, не видят зла и бессмысленности жизни. Другие идут по стопам Эпикура: зная о бессмысленности жизни, не думают об этом, а стремятся получить от нее все наслаждения. Третьи решают проблему самоубийством. Четвертые, зная о никчемности существования, ни па что не решаются и плывут по течению. Однако все эти решения не удовлетворяют запросам разума и оставляют вопрос о смысле жизни открытым.

Толстой приходит к выводу (который далеко не бесспорен), что разум не способен решить этот вопрос. Только неразумная, иррациональная вера снимает проблему смысла бытия и вдохновляет человека к жизни во имя искания Бога. Эти искания приводят человека к идее самосовершенствования, братской любви к другим людям и обретению надындивидуального бессмертия, когда индивидуальное сознание сливается с сознанием других людей, которое и является проявлением абсолютной сущности Бога.

Чем же принципиально отличается религия Толстого от церковного Православия? Во-первых, он воспринимает Христа не как Бога, которому «надобно молиться», а как духовного человека, утвердившего высшие этические заповеди, которым необходимо следовать. Главная из них — учение любви и его практическое применение в непротивлении злу насилием. Церковь, убежден Толстой, несет ответственность за то, что люди не поняли этого учения. Это во-вторых. В-третьих, церковь за метафизикой забыла этику Нового Завета. А они неразрывны. Именно поэтому она благословляла рабство и несправедливости властей. И, наконец, в-четвертых, Толстой призывает обратиться к раннему христианству. При этом Толстой не отрывал его от других религий и учений, восточных в частности, считая, что во всех них в равной степени выражены общечеловеческие нравственные принципы. Церковь отреагировала на духовное реформаторство Толстого агрессивно и неконструктивно. В 1901 г. граф Лев Толстой был отлучен от Православной церкви.

Важный аспект учения Толстого — отказ от современной ему цивилизации, культуры и государственности. Светская культура, говорит писатель, забыла благо парода и «оторвалась от добра». Цивилизация портит человека. А государство — это «злодеи, ограбившие народ». Как противостоять этому? Только через непротивление злу насилием — в данном случае это означает неучастие человека в делах государства и изолированную жизнь в братских общинах, руководствующихся заповедями Христа».

Это все в русле исканий религиозных мыслителей эпохи Возрождения в Италии… А лучше бы обратиться к художественному творчеству Льва Толстого, к вершинным явлениям Ренессанса в России и всей мировой культуры.

Для европейского Ренессанса неоплатонизм – философская основа гуманизма, и обращение к нему Владимира Соловьева знаменательно…

«Крупнейший русский религиозный философ XIX в. — Владимир Сергеевич Соловьев (1853—1900) — сын известного историка С.М. Соловьева. Он создает свою «философию всеединства», где пытается систематизировать и обобщить достижения различных русских и зарубежных философских школ. В его учении присутствуют все главные философские дисциплины — от онтологии до эстетики, за что его сравнивали с Платоном, Оригеном и Кантом.

Онтология. Исходная идея онтологии Соловьева — Абсолют (сущее), который есть Ничто и вместе с тем Все. Это есть Бог, понимаемый пантеистически. Он порождает природный мир — бытие, через которое познает сам себя. При этом в Абсолюте выделяются два состояния (начала) — абсолютное безусловное единство и потенциальное бытие, т.е. «первая материя», порождающая множественность природных форм. Это второе состояние («второе абсолютное», или «душа мира») уже не является всеединством. В нем — потенция единичности и материальности мира.

Мир — это видоизменение Абсолюта, где он развивается по восходящей линии от низших ступеней к высшим. Цель развития — достижение Абсолютного «всеединства». Соловьев не отрывает Бога от мира, а пантеистически растворяет Его в мире. Бога он понимает как «космический разум» или «особую организующую силу, действующую в мире». Кроме того, у Соловьева отсутствует доктрина одномоментного сотворения Богом мира и человека, вместо которой развивается религиозно окрашенная идея эволюции. Все это совершенно расходилось с доктриной церкви.

Важное место в системе Соловьева занимает понятие «София» — символ вечной божественной идеи и мудрости. Это понятие он заимствует у неоплатоников, но придает ему своеобразный смысл. София — «душа мира», выступающая связующим звеном между Высшим началом и его порождениями. Она объединяет Бога, природу и человека.

Интересна и антропология Владимира Сергеевича. «Душа мира» впервые осознает себя только в человеке. Следовательно, Божественное Начало обретает себя в природном мире благодаря человеку. «Окружность Божества» «есть человечество». Однако «богоравность» человека существует не изначально, а достигается через преодоление греховности и духовное восхождение. Тогда греховный человек становится совершенным Богочеловеком, объединяющим в себе природное и божественное начала…»

Далее – пробелы, выпала, очевидно, эпоха трех революций…

«Период с начала 30-х годов до 1953 г. — самый мрачный и тяжелый в советской философии. В 1938 г. выходит сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)», который тут же канонизируется. Философская мысль задыхается в тисках идеологии. В науку и философию пролезают малообразованные, но крикливые люди, способности которых порой ограничиваются ловким попугайским повторением марксистской фразеологии. То и дело устраиваются массовые травли ученых и научных школ.

Подлинная философская мысль с трудом сохраняется только в истории философии, где деятельность новых псевдофилософов была ограничена их скудными познаниями. Основные направления работы в этой области — история материализма, диалектики и утопического социализма. Переводятся и издаются работы античных философов, французских и английских материалистов, классиков философии Нового времени, немецкого идеализма».

В СССР в условиях культурной революции переводилась вся мировая классика по литературе, философии, драматургии… Школьное образование было основано на русской классической литературе, с изучением мировой истории, особенно истории Древней Греции и Рима, это было классическое образование, какого не было нигде в мире, в наши дни в РФ порушенное.

Пока подведем итоги.

Теперь я вижу, что само понятие «русская философия» предельно узко, очевидно, так исторически сложилось, и это особенно ясно в отношении эпохи Возрождения, лишь стоит поставить вопрос в этом плане.

Философская мысль эпохи Возрождения изначально не замыкается в национальные и исторические рамки отдельных народов и стран, наоборот, выходит за их пределы вплоть до классической древности и Востока (вплоть до Мусульманского Ренессанса). Так что итальянская, испанская, немецкая, французская, английская философии Нового времени зарождаются с обращением к общим первоистокам, помимо библейской, к классической древности, с явлением в миросозерцании мыслителей, поэтов и художников богов Греции и Рима.

Это принципиально важно и известно, но только не в отношении русской истории и культуры, которую находят, с одной стороны, заемной, с другой – самобытной, между тем и здесь происходили те же явления, как в странах Европы в эпоху Возрождения.

Национальные философии зарождались в эпоху Возрождения, но сформировались позже, в Новое время, с самоопределением наций. Ренессанс – интернациональное явление, что проявляется в истории отдельных стран в свои исторические сроки, что видно по Италии и сопредельных стран, примыкавших к ней с отставанием на столетия, с присоединениям к ним России в XVIII веке.

Философской основой гуманизма выступает в известной мере богословие, обогащенное греческой премудростью, и неоплатонизм. Философская мысль пробуждается как эстетическая, с выделением личности уже не Бога, а человека, который выдвигается в центр мира, можно сказать, природы, с осознанием ее явлений как красоты. Изображение богоматери теперь воспринимается не только как икона, но и как  портрет молодой женщины, эстетика иконописи переодолевается, с возрождением классического стиля.

Эти явления происходили в Италии, с преодолением эстетики иконописи, романского стиля и готики, в стране классического Ренессанса. Подобные явления происходили и в России с началом преобразований Петра I, с зарождением светского искусства, ибо художник обращается от лика Спаса к человеку, создает его портрет, так зарождается русский портрет, а в строительстве новой столицы формируется русское барокко, и это не просто стиль в архитектуре, а новое миросозерцание русских людей, с явлением в их умах богов Рима… В эпоху императрицы Елизаветы Петровны барокко становится и образом жизни дворянского сословия.

Если с воцарением императрицы Екатерины II классицизм в архитектуре заступит барокко, в миросозерцании и образе жизни дворянского сословия сохраняется то же барокко, что особенно ярко проступит в поэзии Державина.

Таким образом, русское барокко и русский классицизм выступают не только как эстетика нового русского искусства, но и как философия, глубоко укорененная в быте и образе жизни дворянского сословия, с меценатством царей, вельмож и купцов, как было в странах Европы в эпоху Возрождения. В России еще не узнанные как ренессансные явления.

Философия Ренессанса в России – это не какие-то теоретические построения богословов и просветителей, того же Прокоповича, а позже Новикова или Радищева, она обогащена античностью, как было в странах Европы в эпоху Возрождения, и воззрениями европейского Просвещения, с тем миросозерцание новых поколений русских людей было пронизано греческой мифологией непосредственно, что и предопределило стремительное и блистательное развитие новой русской литературы, архитектуры, живописи и музыки именно как классической.

Античность присутствует в творчестве русских поэтов более непосредственно, чем даже у итальянских , у того же Данте и Петрарки, которые находились в большей степени под влиянием церкви и библейской мифологии. Русская лирика пронизана античным миросозерцанием, что несомненно предопределило и вытеснение Бога, с торжеством атеизма в советскую эпоху, что было грандиозным прорывом к свободе человека, к утверждению его достоинства, равным к выходу человека в Космос.

То, что ныне в условиях заката и упадка, атеизм третируется, это не меняет сути исторического прорыва, что свершила Россия в условиях Ренессанса.

Философия и эстетика Ренессанса в России не получили сколько-нибудь отчетливой разработки в качестве теоретических дисциплин, но поэзия, музыка, классическая проза, театр постоянно обнаруживают их сокровенные глубины, красоту и гуманизм.

К счастью, классика не устаревает, наоборот, с годами, столетиями она становится драгоценнее, живее, как природа. Не марксизм-ленинизм, как думают, был философией советской эпохи, а русская классическая литература, вобравшая в себя все человеческие, эстетические, нравственные достижения мировой культуры.

Марксизм-ленинизм был всего лишь идеологией правящей элиты, погрязшей в догматизме и отринувшей ее в интересах личных, с предательством интересов общих. Случилось самое худшее, нечто небывалое: не просто государственный переворот,  реставрация, а криминальная контрреволюция. Ее апологетами оказались западники и славянофилы, проповедующие по сути современный либерализм, в тисках которого пребывает в стагнации человеческая цивилизация, то есть в состоянии одной из животных популяций, культивирующей закон джунглей.

Философию Ренессанса в России следует еще осознать и осмыслить во всей полноте, с ее первоистоками в античности, как и у европейского Возрождения, здесь мало собственно русской философии, которая сама по себе остается набором учений из сферы «теоретической науки», погруженной в мистику, остававшейся на обочине истории, - надо явить воочию то, что лежит в основе расцвета русского искусства и культуры XVIII-XX веков.

Сформулировать основные ее положения и черты – это значит объяснить явление Ренессанса в России, его достижения… Это и будет философия нового гуманизма, лишь с утверждением которого возможно возрождение РФ.

_______________________

© Петр Киле

_______________________

Content

Петр Киле
ЭСТЕТИКА РЕНЕССАНСА

Воспоминания в Летнем саду

Северное Возрождение и Россия (Заметки на полях)

Русский портрет второй половины XVIII века.

Пушкин и античность Заметки на полях.

Золотой век Санкт-Петербурга (в иллюстрациях).

Русская живопись середины XIX века (Передвижники).

Абрамцевский кружок Исторические воспоминания

Русская частная опера Исторические воспоминания

Валентин Серов

М Х Т Исторические воспоминания

Левитан. Муки бытия и красота природы

"Мир искусства" Исторические воспоминания

Художники "Мира искусства"

Дягилев и Русский Ренессанс.

Русская женщина эпохи Возрождения.

Русский театр эпохи Возрождения.

Русский модерн

Русское искусство начала XX века (Модерн)

"Русский религиозный ренессанс"

Русская культура XVIII - XX веков.

Александр Скрябин (1872-1915).

Музыка Ренессанса.

Кто из русских композиторов был вундеркиндом?

Сергей Прокофьев. Взлет

Музыка Ренессанса (продолжение)

О русской философии (XVIII-XX вв.)